Пыль в доме

Глава 1. Прелюдия, часть первая

Из автобуса я почти вывалился, провожаемый равнодушными взглядами оставшихся пассажиров. Эти люди, впрочем, как и водитель, да и я сам, давно утратили любую волю к жизни, что было вполне очевидно – конец августа в Висконсине тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года был очень жарким. Стоило моим ногам оказаться на гравии, как автобус тут же газанул с места, обдав меня выхлопными газами. Воздух, залетающий в форточки на скорости в шестьдесят пять миль в час, был единственным спасением для несчастных, некоторым из которых предстояло вариться в собственном поту аж до самого Миннеаполиса.

Пришлось зверски прищуриться и поднести ладонь ко лбу, чтобы разглядеть окрестности, одновременно удерживая постоянно выступающий на лбу пот. Передо мной под лучами объявившего человечеству войну солнца плавились несколько зданий, выстроенных вдоль трассы девяносто четыре. Паршивый мотель, выглядящий как самый паршивый из мотелей, двухэтажная вытянутая унылина, заправка с магазинчиком, к которой не хотелось приближаться из опасения, что сейчас произойдет подрыв хранящегося там топлива, да приземистое одноэтажное заведение, неожиданно солидное на фоне своих безобразных соседей. Бар «Развилка».

Место, обещающее тень, холодный напиток, возможность смыть с лица соль. Выжить.

Туда я и направился на максимально возможной скорости. Если сверху долбит висконсийский полдень, а ты одет в черную водолазку, джинсы и носишь на башке не менее черную бандану – шанс схватить солнечный удар чересчур велик. Это был не тот шанс, что мне нужен.

Внутри заведения царила полутьма, стояла куча ветхих столов и стульев, пожилой мужик в майке и подштанниках вяло протирал шваброй пол, а в воздухе висел неистребимый запах табака и пролитого виски. Мощный, настоявшийся, оглушающий… и совершенно несерьезный по сравнению с жарой снаружи. Здесь не было прохладно, было терпимо, хоть и душно, но мне было уже все равно. Убравшись из-под палящих ослепляющих лучей, я встал между стойкой и столами, пытаясь приспособить глаза к местному слабому освещению.

- Коктейль «Божья благодать», пацан, - проскрипел бармен, распрямляясь и упирая руки в древко швабры, - Мы еще закрыты, но я продам тебе коктейль за пять баксов.

- Интересно…, - выдавил я из горла жалкий сип, - Что это?

Дорого, так-то. Особенно для жалкой забегаловки на краю нигде.

- Графин, - узловатый палец указал в пустой стеклянный сосуд литра на два, стоящий на стойке, - Я закину туда две банки колы из холодильника, подсыплю льда, долью водой. А еще дам тебе ключ от служебной душевой. На пять минут. Это и есть коктейль «Божья…

- Продано! – каркнул я, надвигаясь на старика как мумия его давно почившей жены, решившей взыскать все надуманные долги.

Старый пират ухмыльнулся так, как будто и не сомневался в своей рекламной компании. Еще бы, я чувствую себя как выжатый лимон!

- Пять минут, пацан, - зайдя за стойку, он выложил на неё небольшой ключ, показав мне, куда идти.

Мне пришлось приложить чудовищное волевое усилие, чтобы не проторчать в крохотном душе все время просто так, лишь подставив рожу под текущие сверху струи, а, всё-таки, помывшись, но когда вернулся, сев за стойку, и оторвал свои губы от второй части коктейля, то почувствовал, как жизнь возвращается в тело и сознание. Много жизни. Много-много жизни, свидетельствующей о том, что в бар вваливался всё-таки полутруп, а не полноценный человек.

Бармен продолжал возить тряпкой по полу, не мешая мне приходить в себя. Я пил свой коктейль, уже не взахлеб, рассматривая своё отражение в мутном зеркале за стойкой. Там, из красномордого чучела с языком на перевес, постепенно проступал мой нормальный облик.

Итак, позвольте представиться. Марк Хауген, восемнадцать лет. Метр девяносто, блондин, короткая прическа, зеленые глаза. В предках отметилось множество скандинавов с крепкими, как железные гвозди, генами, так что мне от них пришло всё, кроме знаменитого носа-картошки. Нормальный у меня нос. Впрочем, моя внешность – это первые и последние хорошие новости, при этом они, можно сказать, в прошлом.

Три месяца назад я был выпускником старшей школы в Милуоки. Нормальным обычным парнем, уже распланировавшим себе всё будущее вплоть до двадцати пяти лет. Хотел стать юристом, уважаемым членом общества, имел всё необходимое, чтобы осуществить задуманное. Три месяца назад.

Сегодня в три ночи я прыгнул в «грейхаунд» на вокзале в Милуоки, продрых четыре из девяти часов пути, а остальные пять жарился с остальными пассажирами под солнцем, чтобы сойти посередине Нигде, с одеждой, пропитанной потом, чуть не получить солнечный удар, а затем на последнем издыхании быть спасенным «Божьей благодатью». Всё, что у меня есть – это то, что на мне, кожаная сумка-почтальонка с документами, которые должны быть у любого молодого американца, да немного денег. Вам интересно, как я тут оказался, на обочине трассы И-94?

- И как же ты тут оказался, парень? – зашедший за стойку, пожилой мужчина забрал у меня опустевший графин, но остался на месте, с прищуром рассматривая мою личность, - Выкинули из автобуса? Ну, как бы, другого варианта нет. Нужно уметь выбирать себе друзей.

- Мне бы не помешала небольшая помощь, - подумав, отозвался я.

- Не проблема, сынок, хотя и сам мог бы догадаться, - усмехнулся бармен, - Идешь на заправку, покупаешь у старины Пита любую сраную бейсболку за тридцать центов. Снимаешь эту черную херню с башки и тела, надеваешь кепку и встаешь «голосовать». Здесь народ добрый, тебя подхватят в момент!

Забавно, но этот мужик был кристально прав в своих выводах и предположениях. Исключительно прав. Иных причин оказаться здесь и сейчас у меня и быть не могло… за исключением одного настолько фантастического предположения, что оно не могло прийти в голову даже этому опытному джентльмену, оттрубившему за стойкой долгое время. На трассе, хочу заметить, на самой И-94, главной транспортной артерии Висконсина.

- Нет, сэр, вы не поняли, - улыбнулся я, - Мне нужно в Хейзелвуд.

- Тебе нужно… в Хейзелвуд…? – медленно переспросил меня старик спустя до-олгую паузу.

- Да, именно туда, сэр.

Что удивительного? Всё. Если вы родились в приличном месте, вроде Нью-Йорка и говорите «глубинка», подразумевая замшелую деревенскую пастораль Соединенных Штатов, то подразумеваете нечто вроде Висконсина, Милуоки. Шестьсот с мелочью тысяч населения, народ выливает на прически по флакону лака, увидеть парня или девчонку на улицах без «валкмана» на поясе нереальнее, чем встретить тигра, а бисера на шмотках приехавшей в город деревенщины столько, что хватит на всех свиней планеты. Проще говоря, это уже хреновое место для белого восемнадцатилетнего парня с неплохим образованием и правами.

А Хейзелвуд находится в полутысяче километрах от Милуоки. Это место можно было поэтично назвать как «тут живут драконы», но на самом деле, если не приукрашивать, то это место, куда драконы боятся летать срать.

Это не просто глубинка. Бар называется «Развилка», так что я сейчас на развилке, где одна из дорог ведет в Миннеаполис, а вторая – в тупик цивилизации, скрытый в самом замшелом углу американского континента. Туда не ходят автобусы, не летают самолеты, даже гребаные еноты и койоты не прибегают со стороны. Это последнее, кроме полюсов, место на планете, куда может стремиться человек.

- В моих правилах не задавать лишние вопросы, парень, но, знаешь, я повидал всякое. На твоем месте сидели байкеры, морпехи, ветераны, шлюхи, одетые как на бал и приличные девочки, одетые так, как постеснялись бы шлюхи. Адвокаты, бухгалтера, налоговые инспекторы, а один раз даже один рыжий засратый бомж, уверявший, что он король Норвегии. Но тут точно никогда не сидел одетый как на похороны белый пацан со всего лишь небольшой сумкой, утверждающий, что хочет посетить наш славный городок. Так что, окажи мне услугу, объясни, зачем такому как ты – в Хейзелвуд? Порадуй старика.

- Моё лицо, сэр, лучшее объяснение.

Мужик был опытным, этого не отнять. Обычно мне дают больше двадцати из-за роста и черт лица, но тот сходу назвал меня «пацаном». Действительно, мне всего восемнадцать лет и четыре месяца. Однако, бармен был слегка подслеповат, так что ему пришлось сощуриться, придвинувшись ко мне через стойку. Я честно и прямо глядел на него в ответ, не подавая виду, что учуял нехилый перегар.

Долго это не продлилось.

- Иисусе, я знаю эту рожу! Ты же копия нашего чертова Хаугена, малыш!

А вот и одна маленькая разгадка тайны, ради чего я жарился в автобусе несколько часов, чтобы оказаться в самой заднице мира. Видите ли, меня здесь сделали, причем один из производителей весьма известен на весь округ Полк. Настолько известен, что оживившийся бармен, плеснувший во вновь врученный мне графин воды со льдом, вышел из своего заведения, оставив мутного парня в черной бандане на хозяйстве. Через десяток минут он вернулся, таща на прицепе мутную, вялую и похмельную личность лет двадцати-тридцати, заросшую и грязную как сатана.

- У сына Пита меняют на тачке колеса, - невнятно пояснил бармен, - Так что тебя отвезет Микки. За это я ему прощу часть счета. Удержишься на мотоцикле? Да куда ты денешься. И забери свои пять баксов. Меня народ заплюет, если узнает, что я у парня Эрика взял деньги за…

- Нет, сэр, - встал я со стула, поправляя сумку, - Если заберу, то останусь «парнем Эрика». Такого добра мне не надо, тем более что вы меня дважды выручили. Спасибо вам.

- Красава! – прохрипел человекообразный Микки, хлопнув меня по плечу и обдав далеко не приятными запахами, - Мужик!

Если бы в моем желудке болталось что-то существеннее съеденного еще в Милуоки бургера – оно бы оказалось на Микки в тот же момент. Сомневаюсь, что это бы его испортило еще сильнее.

- «Соберись, тряпка!», - рычит на меня внутренний голос, вынуждая сглотнуть и повиноваться. Дело ведь говорит, иначе какой я мужик.

За эту мысль пришлось цепляться довольно долго, пока указанный персонаж вез меня в Хейзелвуд на мотоцикле, так что мне пришлось и цепляться за него, и продолжать познавать богатый мир запахов этого Микки, позиционировавшего себя как байкера. Но я был не в претензии. Двадцать пять миль от магистрали до города под таким солнцем? В черных шмотках?

Я бы сдох. На третьей миле.

Городок сам по себе устроился чрезвычайно удобно. Отгородился излучиной реки от внешнего мира, прижался «задом» к холмистым лесам, испещренным карстовыми пещерами, завел несколько доходных производств, перерабатывающих продукцию местных фермеров, а затем сказал всему остальному миру отвалить. Так и застыл во времени, варясь в собственном соку, тихий, сонный, покрытый зеленью, не имеющий ни до кого дела. Еще бы, тут даже фермерской молодежи негде было пошалить, разъезжая с громкой музыкой или стреляя в воздух. Два моста и одна железнодорожная переправа – всё, что соединяет Хейзелвуд с миром.

Сидя за спиной Микки, я практически ничего не узнавал из того, что встречалось по пути. Ну, а что мог запомнить двенадцатилетний пацан, уехавший отсюда около шести лет назад? Мало. Единственное, что сразу вспыхнуло в голове, было узнаванием, когда грязный похмельный байкер свернул на главный проспект городка. Сердце местного сонного царства. Да, тут я бывал частенько…

- Спасибо, - поблагодарил я сделавшего доброе дело водителя, - Буду должен.

- Не за что! Бывай, я сваливаю! Не хочу пересекаться тут… с некоторыми! – щербато улыбнулся мне Микки напоследок, а потом действительно очень быстро уехал, оглядываясь по сторонам.

Я остался на проспекте города. Старая мостовая, двух- и трехэтажные домики, несколько старых скамеек, сваренных из чугуна чуть ли не в прошлом веке, шелестящие листвой орешники, как раз и давшие название городу. Людей нет. Какой дурак выйдет на это пекло? Даже вездесущие местные вороны попрятались.

Надо брать пример с умных существ.

Мэрия, старое и крепкое трехэтажное здание, ласково дохнула мне в лицо кондиционированным воздухом, когда я зашёл внутрь. Тут было настолько хорошо, что тянуло тут же остаться жить или, по крайней мере, снять ботинки. Общество, в виде не-слишком-то-миленькой, но молоденькой девушки, засевшей на ресепшене со всем удобством, тоже присутствовало.

- Здравствуйте, - улыбнулся я, глядя в испуганно расширившиеся, но тщательно подведенные глазки выведенной из равновесия мисс, - Разрешите позвонить от вас?

Вообще я довольно милый, по мнению некоторых бывших одноклассниц, но сейчас? Бандана – опасность, глухая черная водолазка – безумие, черный деним штанов – экзотика, незнакомая рожа посреди города – невозможное. Однако, улыбка у меня вроде хорошая, из-за появляющейся ямочки на правой щеке. Говорили, что действует обезоруживающе.

- П-пожалуйста! – проблеяла нимфа с ярко-красными губами, судорожно тыкая пальчиком в дисковый телефон, стоящий у неё на столе, - А к-куда?

- Вы же сейчас всё сами услышите? – попытался я стать еще лучезарнее, и уже нависая над телефоном.

Номер, что я набирал, был единственным четким воспоминанием об этом городе, что у меня осталось с детства. Слишком часто его приходилось набирать, слава богу, что лишь по одному поводу. Тому, который и сейчас был актуален.

- «Полицейский участок Хейзелвуда, говорит помощник шерифа Морган Ти Лафайет!», - раздался в трубке довольно молодой и какой-то весь мягкий голос.

- Здравствуйте, - проявил вежливость я, - Необходимо срочно отыскать Эрика Хаугена и сообщить ему, что его сын, Марк Хауген, сейчас ожидает в мэрии.

- «Пха!», - поперхнулись из трубки. Похожий звук вырвался из девушки на ресепшене, которая уставилась на меня, как на восьмое чудо света. Не удержался от того, чтобы ей подмигнуть, хотя этого, конечно, делать не стоило. Флирт дело хорошее, но вот такие вот особы, у которых полно свободного времени, обычно воспринимают его быстро, мощно, и чересчур близко к сердцу.

Девушка попыталась красиво закатить глаза, вместо этого лишь скорчила странную рожицу и опустила голову, преувеличенно внимательно принявшись рассматривать свои яркие ногти. Её уши предательски загорелись.

- «Вашим вопросом занимаются, ожидайте!», - охрипшим голосом поведала мне трубка, после чего её повесили.

Вот и всё. Вот так я раньше и находил отца, когда он был нужен… дома.

Только я успел сесть на скамью ожидания, которых здесь было аж две штуки, как пожирающая меня взглядом девушка неуверенно сказала, поднимаясь:

- Нужно сообщить мисс Прентис…?!

- Гм, - осуждающе посмотрел сидящий я на неё, - Отвлекать мисс Прентис по таким мелочам? Не стои…

- Позвольте мне самой решать, мистер Хауген…, - на сцене появилось новое лицо, вышедшее из своего кабинета, - …являетесь ли вы мелочью или нет.

Беверли Прентис или «Бев» для очень ограниченного круга лиц. Высокая, костистая, угловатая, с прической-пружинкой, намертво залитой лаком. Лет шестидесяти, плюс-минус. Очки в толстой роговой оправе, юбка-карандаш строго ниже колена, блузка с кружевным воротничком, жакет в тон юбке. Чулки телесного цвета, туфли-лодочки на низком каблуке. Всегда. Должность – клерк при мэрии, уже около тридцати пяти лет. Фактическое положение в обществе…

…бог.

В городе нет синих чулков, они моментально выцветают от зависти в зоне поражения мисс Прентис. Тем не менее, она – самое важное лицо в Хейзелвуде. Пережила кучу мэров, помощников мэров, секретарей и прочего наносного хлама в её ведомстве. Без её ведома не решается ни один вопрос, её боятся, обожают и ненавидят. Мэр Хогг, старый пескарь, если еще и пыхтит в кресле мэра, то только из-за того, что мисс Прентис нужен кто-то, кто будет бегать туда, куда нужно, пожимать руки и передавать указания. Как и прочие мэры.

Откуда я это помню, раз покидал это волшебное место двенадцатилетним ребенком? Ну… у меня тоже есть пара тайн в загашнике.

А вот вскакиваю с места при виде повелительницы всего и вся я от чистого уважения. Железная леди.

- Мисс Прентис, мэм.

- Мистер Хауген! – подойдя на комфортное для себя расстояние, женщина неторопливо оглядывает меня, слегка морщится и выдает вердикт, - Вы выглядите как странный и несомненно опасный хулиган! Этому есть оправдание?

- Обстоятельства и необходимость, - ответ вырывается быстро, неторопливо и с долей уважения, которую я не могу скрыть, - Я бы предпочел выглядеть как обычный парень. Думаю, отец вам потом все расскажет.

- Посмотрим! - рублено отвечает женщина, отворачиваясь и направляясь в свой кабинет, - Что же, ждите своего отца. И передайте ему, мистер Хауген, что если его сегодня где-то заметят без вашего общества, то я устрою его заднице такую обструкцию, что она будет течь, пока Господь не приберет его к себе! Я ясно выразилась?

- Да, мисс! – сказал я закрывающейся двери с облегченной улыбкой, падая назад на скамейку под взглядом ошарашенной девчонки, аж раскрывшей от удивления напомаженный ротик.

Программа-минимум выполнена. Хейзелвуд принял назад своего утерянного ребенка. Теперь от отца всё зависит намного меньше.

Где-то через сорок минут я услышал приближение отца. Я, девочка на ресепшене, мисс Прентис, наверняка сам мэр в кабинете, а еще половина города, кое-кто в аду и в раю. Ну, потому что, когда ревёт продырявленный глушак на «шеви» третьего поколения К-20, он ревёт как мамонт, которого жрут заживо. На этом монстре стоит движок «V-8» почти на семь литров, который жрёт бензин так, как будто он сделан для танка, но и мощи, при этом, столько же. Добавьте момент, что батя на этом древнем монстре выскочил на брусчатку проспекта, по которой не ездят вообще – и получите полную картину происходящего, вместе с дребезжащими стеклами, дрожащей девочкой и моими стучащими зубами.

Он ворвался в мэрию так, как будто бы мисс Прентис должна была уже догрызать тут мою левую ногу, не меньше. Едва успевший встать я оторопел от, казалось бы, привычного с рождения зрелища. Отец, высоченный, сухой, с выгоревшими волосами, почти бронзовой от загара кожей и куда более блеклыми, чем мои, глазами, был… таким же.

Точно таким же, как я его запомнил. В этом его трижды проклятом джинсовом комбинезоне, покрытом слоями разного не отстирывающегося дерьма, с инструментами на поясе, в майке, давно потерявшей человеческий вид и право на то, чтобы стать тряпкой… А еще запах. Он дал по голове сразу. Эрик Хауген никогда не пах человеком. Может быть, на своей свадьбе, но я тогда еще сидел у него в яйцах, так что нет, запаха отца я никогда не чувствовал. Мокрая ржавчина, вот с чем всегда ассоциировался у меня человек, от входа метнувшийся ко мне, и сдавивший меня в объятиях.

- Сын!

- От-тец…, - прохрипел я, не зная, то ли обнимать в ответ, то ли начинать сражаться за собственную живучесть. Сраный «шевролет» моего предка никогда не был оснащен такой штукой, как гидроусилитель, поэтому вращать руль этой сволочи могли бы только цирковые силачи… или те, кто силен достаточно, чтобы побороться с медведем. Теперь в роли последнего был я.

Мне не нравилось.

- Как ты?! Что ты?! Где Марта?!! – прекратив меня ломать, отец схватился железными клещами пальцев одной руки за плечо, а второй потянулся к моей бандане, - Что…

Его руку я успел поймать, перехватив, как только та легла на мою голову. Конечно, удержать силой бы не вышло, но остановить движение – я остановил… напрягшись.

- Это – дома, - с нажимом, глядя в блеклые зеленые глаза раскрасневшегося предка, проговорил я, - Давай всё – дома?

Он растерялся, ослабил хватку. Было видно, что человек разогнавшись на порыве, жестко тормозит, пытаясь осознать какие-то детали и, одновременно с этим, продолжить инерцию, но у Эрика это не получалось. Возможно, тут бы вышла маленькая неприятность, реши он всё-таки сорвать с меня бандану, но вместо этого вышла очень крупная, насыщенная и отзывающаяся на имя «мисс Прентис». Под её ледяным тоном мы вылетели из мэрии как два нашкодивших школьника, попрыгав в старый, ржавый, продолжающий рычать мотором «шеви».

- Если ты не переехал, то нам тут две минуты, - уронил я, потирая пострадавшие ребра, - А там можно орать сколько угодно. Я тебя тоже обниму… если ты мне ничего не сломал…

- Марк…, - тяжело выдавил отец, но тут же, собравшись, состроил каменную рожу, коротко кивнув, — Значит, домой. Где твои вещи? Забыл их?

- Всё при мне, - показал я на свою плоскую кожаную сумку, а затем, повинуясь наитию, добавил, - И нет, я не проездом. Я вернулся.

Эти слова для Хаугена-старшего стали как удар совковой лопаты по лицу. Короткий, прямой, но скорее отрезвляющий, чем болезненный. Намек на то, что сыну есть что ему рассказать. Наедине.

- Едем домой, - скорее для себя, чем для меня, пробормотал мужчина, трогаясь с места.

Эх отец, знал бы ты, о чем и о ком я собираюсь умолчать…

Глава 2. Прелюдия, часть вторая

Выйдя из кашлянувшей заглушенным мотором машины, я бросил лишь один взгляд на дом, в котором вырос, а затем перевел его, уже порядком потрясенный, на вышедшего наружу отца.

- …серьезно?

- Быстро в дом, Марк! – прошипел воровато оглядывающийся предок, - Нам нужно время!

Я лишь тяжело вздохнул, шагая за Эриком Хаугеном в наше родовое гнездо. Да уж, пленка на окнах? В конце августа? Да еще и с клочьями прошлогодних пленок? О-о…, я представляю, что увижу дальше!

Сам дом был шикарен, как и прочие дома на Милл-роуд. Не внешне, тут двухэтажным классическим «четыре квадрата» никого не удивишь, но это было капитальное могучее жилище, купленное моим прадедом в начале века. Никакой фанеры и тонких стен, это Висконсин, тут зимы бывают почти русскими, так что кирпич, заливной бетон, надежность, крепость и мощь. Две тысячи с хвостиком футов жилых помещений и не меньше, а то и больше, служебных, включая огромный подвал. Да, мы тут фундаменты домов делаем поглубже. Столовая, кухня, гостиная, передняя в виде зала – одинокий Эрик Хауген жил в капитальном доме, способном вместить большую дружную семью… после того, как его маленькая и не-такая-уж-дружная бросила инспектора одного, свалив в Милуоки.

Новую он не заводил.

Войдя внутрь, я только обреченно вздохнул, увидев то, что и предполагал. Сложно ошибаться в человеке, которого ты знаешь хорошо, но иногда так хочется…

- Ты сюда приходил только ночевать…, - проходя вслед за отцом в зал, буркнул я, - Думаю, если поискать, то обнаружу свои детские тапочки, которые забыла взять мать. Под очень толстым слоем пыли...?

- Давай ты начнешь говорить о более важных вещах, а? – нервно обернулся смутившийся отец, глядя на меня одновременно с вызовом и стыдом.

- Сперва сделаю это.

Я его обнял, крепко. Смутил этим еще сильнее, напряг занывшие ребра, но обнял. Эрик Хауген этого абсолютно не заслуживал от меня сегодняшнего, но тот двенадцатилетний мальчишка, которого забрали от отца, требовал этих объятий. Даже несмотря на весь этот затхлый запах ржавого влажного железа.

Отпустив отца, я прошёл к небольшому бару, открыл его, вынул наиболее чистый, а значит, его личный, стакан, початую бутылку виски, а затем принес это всё назад, вручив ему.

- Мисс Прентис пообещала разодрать тебе задницу на британский флаг, если ты сегодня куда-то отправишься работать, - пояснил я свои действия, - Позади неё сидела девчонка, а у этой девчонки рядом стоял телефон. Сейчас весь город, затаив дыхание, ждёт, что ты облажаешься. А теперь, не буду тебя больше мучить. Приступим.

Мы сели в кресла у камина. Отец в своё, грязное, продавленное, но лишенное порядочного слоя пыли, ну а мне пришлось измазаться, заняв более целое.

Помолчали с минуту, пока отец пригублял виски.

Затем я начал.

- Видимо, уверения матери, что она иногда с тобой связывается, были ложью?

- Я не видел вас и не слышал ничего о вас с тех пор, как вы покинули город, - тяжело проговорил Эрик Хауген, допивая залпом то, что плеснул себе ранее.

- Понятно, - кивнул я, - Думаю, ты понимаешь, что мелкий парень, знающий о том, как сложно застать тебя дома или у телефона, верил той, кому обязан был верить.

- Ты очень… взрослый, - неожиданно отметил предок, наливая себе вторую порцию куда круче первой.

- Я начну с главного, - качнул я головой, принимая сказанное им за комплимент, - Четыре месяца назад мне стукнуло восемнадцать, а через месяц я пошёл на выпускной бал. Оценки покажу, стыдиться там нечего. Суть в другом, пап. Возвращаясь с бала, ночью, я шёл домой между двух стадвадцатипятифутовых высоток на двенадцать этажей каждая. С неба капнуло несколько капель дождя, а затем… затем в меня ударила молния.

Бледно-зеленые глаза отца расширились, а пальцы стиснули стакан с бухлом.

- Ч-что…? – пробормотал он.

- Молния, - повторил я, - Огромная чертова молния ударила между двух высоток, угодив мне точно по кумполу. Одежду просто разорвало в клочья, но об этом я узнал, уже лежа в больнице. Выжил, как понимаешь.

Так и было, за исключением того, что ничего не помню. Иду, причем довольно печальный, потому что меня отбрила одна весьма интересная девчонка, соблазнившаяся на покатушки с другим типом. У него была тачка. Иду, значит… затем свет выключается, а включается лишь на больничной койке. Белый потолок, запахи, крахмал халатов, вот это вот всё.

- Она мне не позвонила…, - прошептал Эрик, вновь выхлебывая содержимое стакана как воду.

Глянув на него пристальнее, я понял, что человек в продавленном кресле достиг точки. Сейчас он будет орать. Может быть, не на меня, а вообще, но свалившийся на голову отпрыск выдал слишком серьезный повод, пробивший ржавую броню инспектора по водоканалу. Сквозь дырку выглянул бывший муж и отец, которому сейчас было очень некомфортно.

- Хлещешь «Свит Ривер» семилетней выдержки как воду, - покачал я головой, беря свою сумку, раскрывая её и начиная кое-что искать, - Тебя бы не оправдал ни один суд присяжных. Линчевание. Немедленное. Возможно, даже перед Белым Домом.

Короткая гордая усмешка человека, пьющего крайне редкий виски, производимый только для местных и не экспортируемый никуда, сменяется недоуменной гримасой, пока отец глядит на клочок бумаги, что я ему протягиваю.

- Что это?

- Телефон центрального госпиталя Милуоки, - недоумение в глазах Эрика Хаугена не спешит развеиваться, поэтому добавляю, - К тебе на голову свалился сын, которому всего восемнадцать лет. Парни любят приукрасить, а то и соврать. Позвони, расспроси их сам. Я в госпитале за три месяца стал не менее известен, чем ты здесь.

В доме, разумеется, есть телефон. Хауген-старший занимает его минут на двадцать. Я в это время сижу в кресле, ностальгируя, с места не двигаюсь. Не то чтобы не насиделся за сегодня, но пока еще есть шанс просто отряхнуться, если встану, а вот садиться заново – это уже измазаться гарантированно. Пыли в доме… море.

Наконец, он возвращается с видом человека, нуждающегося в еще одном стакане виски. В полном. Не могу его винить, потому что, если мне не изменяет память, а она мне теперь не изменяет вообще, сейчас была смена Хелены Суарес, а эта милейшая особа очень эмоциональна… так что там, где Марк был слегка язвителен, но чуток, медицинская сестра Суарес отхлестала моего отца огромным пыльным мешком по щекам, одновременно пройдясь по моей матери с ног до головы.

Потому что, видите ли, моя мать, Марта Хауген, лишь один раз посетила ударенного молнией сына в госпитале. На третий день. После своего визита она исчезла, перестав отвечать на звонки, а когда в нашу квартиру постучали вызванные медслужбами полицейские, то выяснили, что мать съехала, оплатив арендодателю услуги по выбрасыванию всего мусора, включая мои личные вещи. Почти все, за исключением документов, то есть прав, свидетельства о рождении и прочих милых мелочей, составляющих облик молодого американца. И пятисот восемнадцати долларов. Всё это мне передаст в бумажном пакете незнакомая молодая женщина, вызвавшая меня со стойки администратора лечебницы. Передаст из машины, просто протянув пакет из окна, а затем уедет, пока я буду глупо хлопать ресницами.

Согласитесь, такую историю должен рассказывать моему отцу кто угодно, но не его внезапно появившийся сын? Благослови вас Господь, сестра Суарес! И да, я знаю, что она рассказала отцу именно это, потому что эта прекрасная женщина клялась Богородицей устроить моему старику выговор!

Глядя в совершенно пустые глаза рухнувшего в кресло человека, я готовился нанести последний удар. Главный. Основной. Тот, ради чего всё было мной заранее режиссировано и осуществлено. Все диалоги, все воздействия, все инициативы. Я вёл за руку Эрика Хаугена к этому моменту. Вёл не потому, что питаю какие-то зловещие планы, либо собираюсь угробить своего старика новостями, а потому, что сейчас, именно здесь и сейчас, пробита ржавая броня инспектора водоканала города Хейзелвуд. Сейчас сквозь эту дыру наружу пялится человек, а не легендарная незаменимая функция города, его фигура. Паршивый, ужасный, но отец. Отсутствующий муж.

…просто человек, который в шоке от новостей. Считавший, что его бывшая жена и сын где-то живут счастливо своими жизнями, которым он перестал мешать.

Я хочу поставить фингал этому человеку.

- Она… бросила тебя? – наконец, прошептал отец. Его взгляд стал чуточку осмысленным.

- Я не знаю, бросила ли, - спокойно соврал я, - Знаю, что я вышел из госпиталя, сел на «грейхаунд», и вот мы с тобой разговариваем. Зато я знаю, почему сюда приехал. Сейчас я тебе покажу.

Бросила. Еще как бросила. Пятьсот восемнадцать долларов, странная же сумма? Немалая, но какая-то некруглая, да? Так вот, это были мои чертовы деньги, я их сам заработал, готовясь к колледжу. Ровно пятьсот восемнадцать долларов. Мне просто выдали всё, что и так являлось моим, а затем исчезли, вместе со всем остальным. Даже внесенный платеж в юридический колледж был отозван. Но зачем это рассказывать отцу сейчас? Позже, оно не горит. Сейчас я снимаю с головы бандану, являя напрягшемуся Хаугену…

…ничего. Не совсем ничего, конечно, но с ракурса сидящего человека он видит только мою очень коротенькую стрижку.

Держись за поручни, Эрик Хауген, сейчас ты прокатишься на чертовом колесе, потому что твой сынок взялся за водолазку. И вот когда я её содрал…

- Святый боже Иисусе!!

Он отшатнулся так, что чуть не улетел с креслом на пол. Я, слегка улыбаясь, смотрел на него. Самая позитивная черта Эрика Хаугена? Абсолютная предсказуемость.

Ужас. Отвращение. Неприятие. Шок осознания. Понимание. Стыд, заставляющий уши вспыхнуть. Рывок с кресла и вновь ощущение стальных пальцев на моих плечах, пока предок сверлит взглядом то, что открылось его глазам.

- Ау, - говорю я, и продолжаю спокойным тоном, — Это называется «фигуры Лихтенберга». Отметины от молнии, ничего особенного. Кроме того, что они должны были полностью пройти в течение трех-четырех недель, пока я валялся в госпитале. Однако, эта красота решила остаться со мной на всю жизнь.

Моё тело исчерчено сотнями ветвящихся черных линий, напоминающих крохотные молнии. Белая скандинавская кожа, доставшаяся от родителей, расчерчена угольно-черными «трещинами», проходящими везде. Они заканчиваются спереди на горле, доходят до запястий, до ступней, но всё остальное тело, за исключением ладоней, ступней, лица и паха? Всё. И спереди это просто выглядит так, как будто я потрескавшийся фарфоровый манекен, разве что ребра «выделены» черным. Сзади также помечен весь позвоночник, лопатки, ребра. Круглые такие черные пятна, как будто я яйцо, из которого захотел вылупиться черный брат из Гарлема, но ему не хватило сил. В молнии было слишком мало рэпа.

Хотя, знаете? Плевать на Гарлем, берем Гаити. Слишком черные линии.

- Я приехал в Хейзелвуд, потому что больше не смогу нормально жить нигде, - говорю я спокойным тоном, снимая штаны и позволяя отцу рассмотреть всё, за исключением задницы, прикрытой трусами, - Людям не объяснишь, что это такое, они будут думать, что я забит татуировками. Хотел стать адвокатом, собирался в колледж… но, думаю, сам понимаешь. Кто-нибудь увидит хотя бы край, тут же пойдут слухи, любой карьере конец. Я не смогу скрывать такое всю жизнь.

- Это… навсегда? Это нельзя вылечить? – пробормотал Хауген-старший, обходя меня по четвертому разу.

- Нет. Повторю – это не настоящие «фигуры Лихтенберга», пап. Это уже моя кожа. Пигмент. На мне ставили опыты, вот здесь, на руке и на ноге. Вырезали, облучали, кололи меланин, просвечивали рентгеном. Это уже всё, часть меня.

Самое жуткое и неприятное, что все эти художества на мне абсолютно симметричны. Я из себя представляю гребаное произведение искусства, работу татуировщика на миллионы баксов, хотя ни один мастер иглы в мире не способен выдать настолько тонкие линии. А эта красота ставит крест очень на многом. Люди, знаете ли, не любят забитых. Они видят в них дно общества. Изгоев, уголовников, неформалов, прочий сброд. Стать уважаемым человеком с таким телом – нереально. Когда волосы отрастут достаточно, то это всё можно будет спрятать, но… оно всё равно вылезет наружу, рано или поздно.

Чтобы общество приняло настолько помеченного человека, его должна закрывать очень густая и очень длинная тень. Например, самого Эрика Хаугена, одного из трех столпов Хейзелвуда.

- Ты мой сын! Это твой дом! - наконец, прозвучали те слова, которых я ждал, вместе с еще одними костедробильными объятиями, - Я плохой… ужасный отец, но сделаю для тебя всё, что могу!

- Тогда не убивай! – прохрипел я, слабо шлепая вновь расчувствовавшегося старика по плечу, - Я жить… приехал!

- Но к доку Саммерсу отправимся завтра с утра!

- Не ври!

- Что?!?

- До завтра… тебя не хватит!

Лучшая сцена между отцом и сыном Хаугенами за всю историю их жизни, знаменует новую веху для меня. Стартовые условия в виде огромного добротного дома, из которого я завтра уже начну выбивать всё дерьмо, репутации отца, которая заткнет любой рот, четырехсот пятидесяти долларов, потому что мой больной на голову старик беден как церковная мышь, невзирая на то, что пьет виски, который мог бы продаваться по штуке баксов за бутылку.

Неплохое начало. Отличный разговор в условиях быстро заканчивающегося времени. Приближается буря, это чувствуем мы оба, поэтому слегка успокоившийся старик, высмоливший сигарету и получивший первый пинок от принятого алкоголя, проводит границы. Освежает старые, стирая с них пыль, пока я напяливаю шмотки обратно.

- Правила ты знаешь, - говорит Эрик, расхаживая со второй дымящейся сигаретой, зажатой между пальцев, - Мой кабинет, спальня, подвал – запретные зоны. Они всегда закрыты. Телефон я вынесу в коридор. Подвал закрыт, со стариной Пирлессом ты не справишься, а вещи в стирку я смогу покидать, даже если буду валиться с ног от усталости. Из гаража ничего не выкидывать без моего ведома. Всё остальное – считай хозяином себя.

- Если я загляну в холодильник, то смогу тебя ударить? – вызываю я еще одну улыбку этого человека.

- Я дам сдачи, Марк.

- Так нечестн…

Дикий стук в дверь прерывает наш почти-веселый разговор. Буря, которую ничто не предвещало кроме чувств двух совершенно разных людей, не видевших друг друга целых пять лет, стояла на пороге.

- Эрик-да-простит-тебя-Господь-Хауген! – высокий сильный женский голос выдал вопль, от которого, наверное, каждую третью ворону на аллее посетил инфаркт, - Открывай немедленно, иначе Богом клянусь, что сотворю с тобой такое, что все ангелы! Все! Как один! Побрезгуют притронуться к твоей ржавой душонке даже самой длинной палкой!!!

Вот он, момент истины, почти такой же важный, как первый. Еще одна проверка Хейзелвуда. Её будет пройти сложнее.

- Я возьму этого дракона на себя! - подмигиваю я слегка сбледнувшему отцу, стоящему с сигаретой на месте недавней пьянки.

После чего иду к двери, чтобы распахнуть её перед носом невысокой полненькой женщины, готовой вести Крестовый поход на грешную землю инспектора водоканала.

- Ой! – полненькое, покрытое редкими веснушками, лицо расплывается, а губы немедленно начинают дрожать, - Ма-арк…

- Тетя Кейтлин! – широко улыбаюсь я, бросаясь на нашу соседку с объятиями и одновременно полностью перекрывая ей возможность увидеть Хаугена-старшего.

Кейтлин Бреннан, наша соседка, жена Кевина Бреннана, владельца скобяного магазина, и, возможно, единственная причина, почему я вырос более-менее адекватным человеком. Называть её «второй матерью»? Пожалуй, да. В доме этих ирландцев я провёл чуть ли не больше времени, чем в родном, к тому же именно на мне Кейтлин и тренировалась в ожидании своих будущих дочурок.

- Марк! Дорогой! Как ты вырос, какой ты худой, как… а это что?! Татуировки?!! – тетя Кейт обладает тонким чутьем, но чересчур проворна в суждениях. Быстро, резко, моментально взрываясь и переходя в атаку по площадям.

В этот момент меня уже держат за ухо, но на помощь рыцарю уже приехал танк.

- Не ори на парня, Кейт, это не татуировки! – хрипит нависший над нами Эрик Хауген, — Это медицина.

Предельно тупо, но очень оперативно, что моментально переключает миссис Бреннан из так и не получившего крови режима «умри всё живое», в обычную бурную тетушку.

- Ты болен, мальчик мой?! – меня теперь наклоняют, начиная пристальнее рассматривать черные линии.

Личное пространство? Не про тетю Кейт, когда дело касается меня.

- Кейт, это ожоги от электричества, они уже заживают! – вновь неловко бурчит отец.

- Ох! Ужас! Кошмар! Вы обязаны нам все рассказать за ужином! – миссис соседка перестает удерживать меня в наклоне.

Вердикт оглашен, присяжные распущены, ужину – быть. Но тест почти пройден. Точнее, за начало я получаю твердую «десятку», а это именно начало, потому что Кейтлин Бреннан – здесь. А это значит, что мы с отцом порабощены, обречены и будем немедленно конвоированы в нормальный дом из этого «пропахшего ржавчиной склепа», поэтому:

- Эрик! Немедленно в душ и немедленно надень на себя хоть что-то приличное! И даже думать не смей, что я отойду от входа, пока ты приводишь себя в человеческий вид! Вы идёте к нам, точка! Прямо сейчас!

- Сначала Прентис, теперь ты! – беззлобно забурчал отец, поспешно удаляясь, - Да я, вообще-то, свободный мужчина!

- Ты тупой мужлан, который последние пять лет крутил гайки, да ползал там, где ломают шею даже горные козлы! – гаркнула в ответ ирландка, зачем-то обнимая меня за талию так, как будто бы я мог убежать, - К тебе приехал сын, а я чую только запах курева, пыли и выпивки! Ты хоть спросил его, когда он последний раз что-то ел! Марк, милый, ты когда последний раз кушал?

- В Милуоки. Бургер, - расчетливо подбросил я дровишек в топку соседки.

Всё. Теперь дракон видит добычу в виде Эрика Хаугена, обращая на меня чуть меньше внимания, но, при этом, привыкает заново. С каждым маленьким шагом Марк возвращается в Хейзелвуд. Исчерченный черным, повзрослевший, самостоятельный и зрелый, но всё тот же Марк Хауген.

Именно это мне и нужно внушить всем. Именно поэтому я засыпаю тетю Кейт кучей вопросов по мужу, по её дочерям, по… всему, что придёт на ум. Ирландка охотно отвечает, временами издавая вглубь дома угрожающие вопли, призванные дисциплинировать моего отца, а я, слушая ответы, отмечаю очередные вехи «внедрения». Миссис Бреннан с радостью рассказывает, мудро не спрашивая ни о чем. Она всё спросит за обеденным столом в своем доме. Всё.

…вообще всё.

Сначала, правда, будет несколько саркастичных замечаний, которыми я с ней обменяюсь при виде отца, «одетого как человек». Это добавит нервозности и так полностью выбитому из колеи инспектору, но привычная обреченность, выработанная им за годы общения с семейством Бреннан, уже не даст Эрику соскочить с крючка. Мы оба будем утащены в большой, теплый, наполненный домашними запахами дом ирландцев.

Первой меня встретит Финола, одна из дочерей-близняшек тети Кейт и дяди Кевина. Шестнадцатилетняя рыжеволосая красотка, щеголяющая по дому в одной из отцовских клетчатых рубашек, моя подруга детства. Довольно тихая девочка в прошлом, она не изменила себе и сейчас, узнав меня сходу, прямо, как и её мать. Подбежала, обняла, улыбалась, помолчала. Старая добрая Финола, правда, здорово похорошевшая и обзаведшаяся женскими формами, но оставшаяся такой же тихой.

Нора и её отец пришли чуть позже, одновременно, когда Кейтлин уже наводила дым коромыслом. Видимо, вторая дочь помогала Кевину с лавкой, так что шум в доме, генерируемый лишь матерью семейства, хлопочущей на кухне, поднялся на порядок, когда вернувшийся домой ирландец и его дочь обнаружили, кто именно сидит у них в гостях. Под приветственные крики Норы мои кости и ребра попытался доломать в объятиях крепкий ирландский тип сорока с хвостиком лет. У него не вышло, но это явно никого не расстроило.

Момент для некоторого расстройства настал, когда после теплого сытного ужина пришла пора показать художество, возникшее на моем теле. Это был тонкий момент, полный неприятных рисков. Закатав рукава повыше, я показал присутствующим свою помеченную молнией кожу. За Кевина особо не боялся, ирландец, несмотря на прозаичную роль хозяина магазина скобяных товаров, имел бурную молодость и богатый опыт, а вот его жена могла отреагировать чересчур резко. Тетя Кейт всегда была набожной.

Однако, тонко оказалось в другом месте. Нора. Веселая шебутная Нора, общительная дочь семейства Бреннан, та самая, которая с час назад расцеловала меня в обе щеки, а затем чуть не похоронила всех присутствующих под своей трескотней, именно она шарахнулась от Марка Хаугена, как от прокаженного. Не с отвращением, это уж мы смогли понять, но точно с полным неприятием вида этих тонких черных «трещинок» на коже. В то время, как её тихая «странная» сестра, наоборот, чуть ли не начала меня раздевать, чтобы рассмотреть «это красивое» получше, сама Нора, буркнув что-то себе под нос, ретировалась в свою комнату, и мы её больше за этот вечер не увидели.

Но и этот неловкий момент обернулся на пользу, потому что именно реакция девушки позволила отцу и матери семейства объединиться, убеждая её, а заодно и себя, в том, что в показанной мной картине нет ничего «такого уж и странного». Это была ложь, конечно, но нужная и окружающим, и мне.

Нору проводили взглядами, и атмосфера за столом будто взяла паузу — прежде чем снова стать теплой и домашней. Бреннаны-старшие вовсю наседали на отца, на правах старых друзей заметив ту же брешь в его броне, что и я, а мы с Финолой больше молчали и улыбались, пока Эрик Хауген страдал, то бурча на едкие комментарии ирландца, утверждающего, что я сбегу из дома при первой возможности, то дергаясь от уколов тети Кейт, которая, как оказалось, периодически заносила ему нормальной еды. Затем наступила моя очередь быть «растерзанным», Бреннаны насели на меня, пытаясь вытрясти всё, что со мной сталось за эти пять лет. Финола вела себя тихо, мило и задумчиво, внимательно слушая, о чем мы говорим. Она еще в детстве была той еще молчуньей, но всегда верно держалась за нашими с Норой спинами, когда мы что-то выдумывали.

О матери и о жизни с ней я многозначительно умолчал, но зато рассказал про свое житье-бытье в Милуоки. Ирландцы поохали, узнав сколько школ я сменил, а вот отец нахмурился, явно заметив, что я не договариваю и поставив себе зарубку расспросить, на будущее.

Позже, вечером, Эрик и Кевин удалились полировать впечатления виски, табаком и неспешными разговорами, а я был безальтернативно запихан в гостевую комнату семейства Бреннан, лишен всей одежды вплоть до трусов, которую у меня отняли на стирку, а затем ультимативно проинструктирован спать «сколько влезет и еще столько же!». Выслушав через дверь приглушенные крики матери на дочь, желавшую посмотреть на голого Марка, я покачал головой и лег в чистую, мягкую, совершенно не казенную постель, проваливаясь в сон с удовлетворенной мыслью:

Всё идет по плану.

Глава 3. Ангел внутри

- Твой сын – самый здоровый парень во всем округе Полк, Хауген. Это официальное заявление! – крепкая короткопалая ладонь дока Саммерса хлопнула по стопке бумажных папок, - С кожей всё в полном порядке, но она такой останется навсегда, я прочел, что с тобой делали, парень. Смирись, это даже не страшно. В остальном ты здоров как бык! Я бы поклялся на библии, но не держу её в кабинете.

- Ты пять минут назад бормотал что-то про торпокретинирование…, - неуверенно пробормотал отец, скрестив руки на груди. На его лице читалось облегчение.

- Топографическое картирование! – гаркнул ему в ответ главврач нашего госпиталя, - Да, рассматривал то, что прислали по факсу из Милуоки! Затем проверил зрачки парня, его тонус, рефлексы, всё, что нужно. Все идеально! Повышенная активность мозга говорит лишь о том, что у него светлая голова, которую он использует, в отличие от целой кучи другого народа! Попробуй взять с него пример, торпографический ты кретинатор! Выметайтесь-ка оба из моего кабинета! Здоровым людям здесь делать нечего!

Если бы кто-то кому-то в Хейзелвуде сказал, что Эрик Хауген отдал личным делам более трех часов, то болтуна подняли бы на смех. На меня отец потратил уже почти сутки, разбудив с утра у Бреннанов и потащив обследоваться. Теперь, когда мы снова сидели в его монстроподобном «шеви», спуская с холма под рёв мотора, я вовсю пользовался закрывающимся окном времени… наличия отца.

- Чем собираешься заняться? – поинтересовался он, когда мы только отъезжали.

- Сперва домом, затем шмотками, - рассуждал я, глядя на кладбище у католической церкви впереди, - Немного приоденусь, чуть-чуть примелькаюсь в городе. Дня три, думаю, уйдет. Потом попробую подыскать какую-нибудь работу, на первое время. Нужно устаканить мысли в голове, узнать город, понять, чем хочу заниматься.

- Звучит как план, - кивнул отец, а затем, затормозив, повернулся ко мне, спросив с абсолютно серьезным видом, - Правила помнишь?

- Твой кабинет, спаль…

- Не эти правила, Марк. Городские.

- Только про то, что на восток не ходить, - моргнул я, - Ты мне говорил…

- Ты был маленьким, было рано. Теперь расскажу все. Поверь, это очень серьезно.

Еще бы. К востоку от Хейзелвуда лежат обросшие лесом холмы, издырявленные узкими доломитовыми карстами. Это место – одна смертельная ловушка. Никто не ходит на восток. Там тебя может убить один-единственный неверный шаг.

- Следующее правило, - отец был очень серьезен, - Ты знаешь, это старый город, здесь все свои. Много своих чудаков. Ну, как наша соседка слева, миссис Торнвуд, если помнишь...

Я кивнул. Помню её, конечно. Очень милая старушка, знала множество историй, от которых дух захватывало. Жаль только, что далеко не всегда у неё было время на нас, шалопаев.

- …поэтому, Марк, если видишь что-то странное, ты не орёшь, не пишешь в газеты, не звонишь в мэрию, а ведешь себя как взрослый человек – игнорируешь, улыбаешься, здороваешься. Не замечаешь, если надо. Проблем у нас тут нет, твой приезд только будут обсуждать до Рождества… и мне не нужно, чтобы полгорода смеялось надо мной и моим сыном, если ты устроишь сцену, скажем, с пастором Нойзом…

О, гм. Да. Пастор Нойз. Незабвенный пастор Нойз.

- Он еще на коне?! – удивился я, содрогнувшись.

- Живее всех живых, - кивнул отец, снова переключаясь на строгий режим, - Ты меня услышал. Но! На всякий случай, Марк. Мало ли что. Если ты видишь или слышишь что-то хреновое – ты зовёшь шерифа, понял? Ше-ри-фа. Ван Дорн разберется со всем. Всегда разбирается.

Насчет странностей отец не шутил, их тут было достаточно. Мелких, бытовых, крупных, всяких. Все трое упомянутых людей, то есть пастор, шериф и наша соседка слева, миссис Мэри Торнвуд, все обладали ну очень отличительными от нормального человека чертами. Причем, самой нормальной была именно соседка, которая «всего-навсего» …

- Подожди-подожди, миссис Торнвуд до сих пор бегает?!

- Ей девяносто пять, и она всё еще бегает на свои пробежки! – с нескрываемой гордостью откликнулся отец, вновь тронувший машину с места, - Бессмертная леди, не иначе.

О-бал-деть…

Вот о чем я говорю. Странности. А остальные двое… Эх. Нет никого страшнее для мальчишки, чем пастор Нойз. Нет. Ни живых, ни мертвых, ни придуманных.

На этом моменте отец посчитал свои функции целиком выполненными и, когда мы подъезжали к дому, за рулем сидел уже инспектор Хауген, пребывающий мыслями где-то совсем не здесь. Я только вышел из машины, как он тут же уехал по делам. Всё, сказка закончилась, наступают трудовые будни, подумал я, глядя на ржавый зад уезжающего «шеви». Теперь контакты с отцом будут только по вечерам, и только тогда, когда он не валится с ног от усталости. Такова суть семейства Хаугенов, сколько себя помню.

Но! ...мне наконец-то выдалась возможность побыть одному.

Задний двор нашего дома был запущен и тосклив, кусты сердито топорщились порослью так, что гаража почти не было видно, но пара скамеек, сколоченных еще моим дедом, держались. Одна из них и приняла моё седалище. Поковырявшись в полупустой пачке сигарет, найденных дома, я выудил одну из них, прикурил со спички, а затем неглубоко затянулся. Потянуло кашлянуть, но сдержался. Курю редко… точнее, не курил вообще, пока не попал в госпиталь Милуоки. А там…

Кожа, исчерченная черным, — это, конечно, странность. Вполне подходящая для такого места как Хейзелвуд, если спросите меня, но на ней все не заканчивается. Скорее начинается. Молния, невозможная мощная яркая молния, ударившая меня в месте, в которое ни одна посланница небес не смогла бы проникнуть, подарила мне не только эту раскраску. Она еще дала мне абсолютную память. Та самая «повышенная активность мозга», о которой говорил док Саммерс. Об этом я, конечно, врачам говорить не стал. Понял этот момент не сразу, хотя, что там говорить. Понял про свою память не я, понял он.

Тот, кого занесло в мою тыкву вместе с этим разрядом.

- «Как ты там, Михаил?», - интересуюсь я мысленно, делая еще одну затяжку, - «Можешь вылезать, мы одни».

- «Ты еще спроси, как у меня дела…», - не сразу, но раздается недовольное бурчание, - «Привыкай жить с тишиной в голове, Марк. Я занимаюсь нашими делами, а ты живи. Местные далеко не так просты, как ты себе думаешь, мелкий. Да и отец твой не идиот. Походит, успокоится, начнет вспоминать, поймет, что ты слишком взрослый. Еще не хватало, чтобы ты от меня больше подхватил, а потом спалился. Сам, всё сам»

- «Да я соскучился по тебе!», - ни грамма не тушуясь, выдаю я фразу, которую нормальный мужик не скажет никому. Вслух. Но самому себе ведь можно?

Ведь он – это я.

- «Размечтался, мелкий говнюк!», - прилетает мне саркастическая мысль, - «Тебе до меня еще далеко! Но мы над этим работаем…»

Михаил Волин, так зовут этого ворчуна. Да, в моей стриженной башке сидит натуральный русский, проклятый комми, причем не простой, а из будущего! Правда, комми из него такой, что даже из вороны бы лучше получился, но шутить над ним это не мешает. А еще этот хрен, которому как бы не пятьдесят лет – писатель! Ну, бывший писатель. Не шибко хороший, но далеко не дерьмо. По его собственным словам.

Когда мы оба проснулись на больничной койке в одном теле, то чуть не сдохли. Мозги у меня плавились от такого дела, как сыр на сковородке. Каким чудом уцелели — до сих пор непонятно, но сумели… разграничиться, что ли? Да, именно так. Не совсем, кое-что постоянно «просачивается» от него ко мне, но Михаил большую часть времени строго контролирует процесс, чтобы шло нужное, а не какая-нибудь хрень.

Почему я хорошо отношусь к дряхлому, вредному, противному, коммунистическому русскому, который сидит у меня в голове, ехидничает и обзывается? Наверное потому, что у нас душа на двоих, мы видим друг друга насквозь, со всеми чувствами, эмоциями и прочей дребеденью, а еще потому, что он меня не… подавил. Мог бы запросто похоронить Марка под своими воспоминаниями и прочим багажом, я бы тупо растворился к чертовой матери, но он не стал. Оставил мне мою жизнь, оставил всё, а сам засел сычом где-то там в подсознании и наблюдает, следит за тем, что просачивается на мою сторону, заботится, советует…

- «И ты мне за это должен, засранец. Не забыл, что именно?», - я чувствую его насмешку так, что мои губы сами растягиваются в улыбке.

- «Не забыл».

- «Очень хорошо. Потому что я не шутил. Попробуешь меня прокатить с этим обещанием – я волью тебе в мозги столько отборной порнографии, что у тебя на местных девчонок в жизни не встанет!»

- «Да пошёл ты!»

- «Хотя Финола хороша…», - неожиданно в голосе Михаила слышатся одобрительные нотки.

- «Почему именно она?», - недоуменно моргаю я, - «Они же с Норой близняшки?»

- «Да не внешностью, дурила!», - сердито бурчит мне русский в ответ, - «Хотя там тоже все неплохо. Нора эта… её слишком легко купить. Не деньгами. Потом поймешь чем. А вот Финолу купить вообще нельзя. Такие девочки выбирают душой. Хотя, тебе об этом лучше не думать. Поднимай задницу, Геракл сушеный. Эти авгиевы конюшни сами себя не вычистят»

Короткий диалог поднимает настроение в небесные дали, но там оно держится только пока я не докуриваю, не встаю, и не поднимаюсь в свою комнату, открывая дверь, которая была закрыта целых пять лет. Здесь старина Марк садится на русские горки и катится от облаков в самую преисподнюю. Темную, затхлую, пыльную и старую.

Мне понадобится много моющего средства. И тряпок. И терпения. И сдержанности, чтобы не накинуться на Хаугена-старшего, когда тот вернется. Отец попросту не заходил в комнаты все пять лет! Разве что пленку на окна вешал!

Ну, тут есть и плюс. По крайней мере, моя собственная кровать, слава Хаугенам полноценная, а не детская, еще закрыта одеялом и простыней. Матрас нужно только проветрить и выбить.

Открыть окна, вытащить матрас, стараясь не запачкаться, оценить фронт работ по своей комнате, прикинуть время дня, силы, расстояние, что надо пройти. Принять всё во внимание, начать действовать!

«Глаза боятся – а руки делают».

Вперед, за моющими средствами!

Михаил скрывается ото всех, включая меня, не просто так. Он уже прочитал всю мою память, которая теперь работает как часы, сделал выводы, провел исследования насчет нас с ним. Говоря постороннему человеку «привет!» - ты только здороваешься. Наш же внутренний диалог передает массу информации, большие «пакеты», как выражается мой сосед по черепу. Большие, жирные, информационные пакеты. Каждый раз, когда Михаил ко мне обращается, мой мозг принимает не то, что понимает сам, как сознание восемнадцатилетнего парня, а то, что понимает старый русский писатель! Например, научив меня этой поговорке, он передал немалый объем собственного опыта решения сложных и трудных дел.

Так что, если я не хочу стать страннее странного настолько, что отец и жители города отправят меня в дурку за странность, я пока должен поменьше общаться со своим внутренним русским. Он контролирует непроизвольные утечки информации, а когда что-то говорит, то его мыслеобразы вливаются в меня полноводной рекой. Например, когда он там, «У развилки», рявкнул на меня, обалдевшего от амбре, источаемого Микки, то я не просто «собрался, тряпка!», а перенял часть его жизненного опыта подобных ситуаций. Это был мощнейший пинок прямо в душу, позволивший мне собраться… нет, заставивший меня собраться так, как я попросту не умел до этого окрика.

Вот и сейчас.

«Старый» Марк, вернись он сюда, шёл бы сейчас по улицам с раззявленной варежкой, выглядя как последний турист. Я же, в своем черном одеянии, топал спокойно и неторопливо, как старожил, вежливо кивая пялящимся прохожим, видящим нечто небывалое. Наша аллея буков на Милл-роуд, с её вечными воронами, поворот, еще один, и вот я на главной улице, топаю к универсаму «Джонсон», удерживая в голове всю доступную наличность. Ей нужно распоряжаться хирургически точно, высчитывая каждый цент. В бытие сыном своего отца есть и очень солидный минус – денег мне от Хаугена-старшего не видать даже на общие расходы. Просто потому, что их нет.

Никогда.

Поэтому в универмаге я покупаю лишь самое необходимое – чистящие средства, пяток металлических тёрок, да три двухлитровые бутылки «Доктор Пеппер». Еда? Какая еда? Нет, пока буду давиться тем, что лежит в холодильнике и на кухне мистера Хаугена. Там стратегические запасы макарон с сыром, консервированных спагетти, тушенки и супа в банках. Плюс замороженная пицца в морозильнике, но меня не оставляют смутные сомнения, что я её уже видел. Пять лет назад.

- У тебя кто-то умер, принцесса? – кассирша, эдакая крепкая тетушка лет сорока, бросила на меня ехидный взгляд, «пробивая» пластиковые емкости с чистящим средством.

- Я вернусь, - с похоронным видом пообещал я ей, тыча пальцем в ёмкости, - За добавкой.

- Ты решил помыть весь город…? – ухмыльнувшись ярко-накрашенным ртом, тетка вдруг остановила свой процесс, а потом командным тоном сообщила, - А ну-ка, парень, вали вон в тот отдел, возьми быстро там очки, маску и несколько пар перчаток! А то вернешься не сюда, а в больницу!

Точно, как я не подумал. Это же ядреная химия!

Очередь из пары женщин за мной ни грамма не возмутилась задержке, начав вместо этого зубоскалить с продавщицей, одновременно оценивая меня и мои стати на предмет того, что да, жалко было бы, если бы такой себе всё пожёг от неопытности. Притащив нужное, я поблагодарил женщину еще раз, попутно сняв с держака у кассы белую бейсболку с эмблемой «Варщиков Милуоки». Вот и замена чересчур мрачной бандане, которая и превращает меня в рыцаря печального образа.

Домой иду уже быстрее, жарко, а дела не ждут. В кладовке оказывается куча старых вещей отца, так что вскоре, одетый в ветхое тряпье, в маске и перчатках, я атакую беспорядок в собственной комнате. Мою, скребу, вычищаю грязь, набившуюся между половиц паркета. Устраиваю сквозняк, чтобы подсохла влага, жду, выбивая дурь из матраса на заднем дворе. Духота и жара совсем не помогают, но мне надо где-то спать.

- Эй, молодой человек! – меня окликает тетя Кейт, подошедшая к забору, - У меня тут две здоровые молоденькие кобылки! Прислать их тебе в помощь? Если ты, конечно, будешь джентльменом и не станешь пялиться на задницы моих дочерей!

- Спасибо, мэм! – встаю, проявляя молодцеватость, которой совсем не чувствую, - Но это внутреннее дело Хаугенов, я обязан сделать это сам!

- Марк…, - улыбаются мне в ответ, - Какой ты взрослый стал. Ладно, как скажешь…

- А кроме этого, я не хочу вам врать, тетя Кейт! Я бы пялился!

- Так, а вот сейчас что ты имел в виду?!! – моментально, хоть и в шутку, заводится ирландка, - Ну-ка, ну-ка?!! Неужели… неужели бы стал пялиться…? Ма-аарк! Бесстыдник! Я же тебя с ними в одном тазу мыла! Они тебе как сестры должны быть!

- Финола хотела вчера посмотреть на меня голого! – отбиваюсь я с широкой ухмылкой, — Вот с какими я мыслями после этого спал?!

- Да что ты будешь делать!

Шутливая перебранка восстанавливает силы куда лучше пассивного сидения на лавочке. Повеселить домохозяйку, знающую, что её дочери растут красавицами, сплошное удовольствие, тем более что я действительно не могу воспринимать сестер Бреннан как… женщин. Ну не после того, как вы все детство бегаете, деретесь, задумываете проказы и подлизываетесь хором к той самой тете Кейт, чтобы она напекла пирогов. Однако, нельзя сказать, что я совсем уж искренен. Здесь, в доме, полно работы, Нора ко мне относится холодно, а сама Финола… своеобразный человек. Помощи от неё будет немного, а вот попыток раздеть меня и рассмотреть получше – да, такое вполне может быть!

Нет уж, сам. Всё сам.

Меня хватает на полную уборку своей комнаты, ванную, коридор и первичную обработку гостевой спальни, после чего пространство второго этажа заканчивается, как и все оставшиеся силы. Кое-как, волоча ноги, добрался до кухни, слил в кастрюлю пару банок супа, поставил подогреваться.

Тогда как раз и вернулся отец. Уставший, потный, с грязными руками, но, как и всегда, пахнущий только ржавым железом. Кивнув, поднялся наверх и, видимо, пока переодевался и принимал душ, оценил мои дневные труды. Чуть позже оценил и горячий суп, смягчившись лицом так, что я даже кое-что заподозрил.

- Только не говори, что раньше ты его не разогревал…

- Марк, ты хочешь ударить меня ложкой по лицу?

- Ты мне скажи.

- Я тебе говорил, что ты похож на твою мать?

- Мне весь город говорит, что я вылитая копия тебя, пап.

- Это всего лишь внешность. Она тоже часто хотела меня ударить ложкой.

- И её бы оправдал любой суд присяжных.

- Твоего старика уже не исправить, Марк, - устало вздохнул отец.

- Я знаю, - кивнул я спокойно, - Поэтому не собираюсь быть тебе болью в заднице и зудеть над ухом. Попрошу об одной штуке только. Потрать десять минут, собери свои старые шмотки и отдай мне. Не те, что покупала мать, ты крупнее меня, а из молодости. Мне сейчас пригодилась бы одежда.

Это он, конечно, сделает без вопросов и причитаний о том, как ему могло бы дорого то или иное. Так я стану обладателем небольшого, но весьма капитального вороха одежды, включая, почему-то, отменный кожаный дастер, просто бомбическую куртку-пилот и парочку отменных денимовых комбезов с толстыми кожаными нашлепками на коленях и рукавах. После чего предок уйдет к себе отдыхать, а я, свалив обретенное богатство на стул, рухну спать.

Следующий день будет куда круче, потому что воспылавший ненавистью к пыли и грязи Марк Хауген совершит трудовой подвиг невиданных им самим масштабов. В новый сон я уйду с твердой уверенностью, что все социалисты мира гордились бы таким трудолюбием. Первый этаж будет сиять блеском и чистотой, мне даже хватит выгоревшего задора, чтобы вползти на морально-волевых наверх, доделать последнюю комнату, а затем, спустившись, воплотить в жизнь ужин в виде отваренных спагетти, перемешанных с тушенкой. Триумф победы силы воли над бренным телом будет иметь один маленький подлый секрет, но я о нем никому не скажу.

Всё дело в «Докторе Пеппере». Мой внутренний русский обожает этот напиток.

Нет, неверно. Его обожаем теперь мы. Достаточно одного стакана этого прохладного чуда, чтобы меня изнутри продирало блаженством, смывающим моральную усталость дочиста!

Мои усилия будут иметь дополнительный и неожиданный результат. Когда Марк Хауген проснется на следующий день, причем как бы не аж в девять утра, то, спустившись по чистой лестнице в чистый зал, он с недоумением обнаружит там отца, праздно попивающего кофе в своем кресле. Тот, заметив уставившегося на него сына, ухмыльнется, отсалютовав кружкой.

- Доброе утро. Позавтракай, а потом, будь добр, свали куда-нибудь. До вечера. Лучше даже до темноты.

- Ты выгоняешь меня из дому? – сонно удивлюсь я.

- Что-то вроде того, - кивнет мне отец, - Из-за твоей уборки я теперь не могу нормально смотреть на свои комнаты. Решил тоже убраться. Так что, не просто делай завтрак, а еще и объясняй, как ты тут всё отдраил!

Глава 4. В свободном поиске

Когда тебя вышвыривает из дому смущенный отец – ты выматываешься без лишних вопросов и, тем более, без тупых предложений помочь своему старику. Будь я сам по себе, может быть, что-нибудь да вякнул бы, но усмешка писателя в моей голове сразу же принесла понимание. Старым коням не нужны свидетели, когда они роются в своей загаженной конюшне. Им нужно одолеть дракона наедине, а затем сделать вид, что ничего, собственно, и не было.

Встав у дороги возле дома, я вздохнул, любуясь на аллею. Жара стоит еще та, а водолазка на мне намекает, что через полчаса уже взмокну. Тем не менее, бежать на речку, чтобы провести день, загорая и расслабляясь, идея так себе. Вполне можно…

- КАРР!!! – меня отвлекли от планирования.

- Да что ты говоришь! – возмущенный девичий голос принадлежал Финоле.

- Кар! Кар!

- Врешь мне в глаза!

На заборе у Бреннанов сидела ворона, ни грамма не смущенная наличием Финолы, стоящей вплотную к птице. Наоборот, она подпрыгивала, каркая девушке чуть ли не в лицо. Та ей отвечала, тоже не находя в ситуации ничего особого. В целом, это было похоже на скандал двух подружек, проводящийся наполовину на понятном мне языке. Причем, каждая была уверена в своей правоте.

- Врешь!

- Кар!

- Юные леди не должны так выражаться! – с фальшивой строгостью заметил я… вороне, подходя чуть поближе.

Финола прыснула, а ворона каким-то образом приобрела польщенный вид, распушив перья на груди. Длилось это «перемирие» лишь пару секунд и, когда я понял, что они продолжат, то тут же вклинился еще вопросом:

- А в чем проблема, дамы?

«Дамы» отреагировали неожиданно скованно. Молодая ирландка спрятала руки за спиной, а ворона улетела, поднявшись на крону ближайшего дерева.

- Это секрет! – объявила Финола, уставившись на меня.

Она, как обычно, щеголяла в отцовской рубашке, скрывающей под собой вполне приличные шорты и майку так, что создавалось впечатление, что кроме рубахи на девушке ничего нет. Раньше, когда такая «одежда» доходила до колен, не любящая мерзнуть Бреннан носила её как папаху, чтобы были свободны руки, а теперь получалось даже слегка эротично. Более чем миленькая девушка.

И совершенно не смущается, когда я её пристально рассматриваю. Наверное, потому что занята тем же самым при свете дня.

- Куда-то идешь? – ворона определенно зарядила мою соседку повышенной энергичностью.

- Отец убирается, - ткнул я большим пальцем в сторону дома, - Велел не мешаться под ногами. Иду гулять.

- Угу… Подожди. Я с тобой, - приняв решение, девушка убежала в дом, не интересуясь моим мнением.

Я, сунув руки в карманы, принялся выглядывать ворону. Желания отказываться от такого подарка судьбы не было совершенно. Чужак тут, всё-таки, привлекает слишком много внимания, а мне совсем не хочется схлестнуться на пустом месте с каким-нибудь агрессивным фермером, решившим поиграть в защитника Хейзелвуда.

Финола не заставила себя долго ждать, выбравшись назад минут через пять. Просторные джинсовые шорты до колен, кроссовки, цветастая майка и легкая драная джинсовка без рукавов, завешанная таким количеством разнообразных значков, что была похожа на кольчугу… или, как минимум, на веский повод всем воронам аллеи собраться вместе и унести ирландку к себе в гнездо.

За последнее сравнение я был легонько стукнут в бок, что и опознал как сигнал отправляться в путь. Забрав у девушки тяжелую матерчатую сумку, набитую какими-то инструментами, я без единого слова понял о первом пункте нашего путешествия. Даже, кажется, вспомнил, куда нам идти.

Шли неспешно и молча. Финола никогда не была любительницей поболтать, а мне казалось пошлым спрашивать у соседки банальные вещи, вроде того, как там в школе, завела ли она себе новых друзей и всё такое прочее. Да и просто приятно было в кои-то веки идти неспешно по Милл-роуд, посматривая по сторонам. Вездесущие вороны каркали над головой, копошились в траве у вязов, да и вообще, создавали благостную сонную картинку. Спешить не было никакого смысла. Будь сегодня другой день, кроме выходного, я точно бы поддал газу, чтобы оббежать большую часть мест, где могла быть открыта вакансия для молодого парня, но фишки легли иначе.

Магазин «Скобы и гвозди», встречавший тех, кто заходит на Фронт-стрит с севера, был вотчиной Бреннанов задолго до моего рождения. Несмотря на набирающую силу жару, сам владелец лавки вовсю возился в своём царстве железа, увлеченно куроча на верстаке в пристройке какой-то небольшой мотор. Приняв у меня сумку, ирландец, ни разу не задумавшись, тут же накидал нам обоим заданий, припахав помогать с магазином. Финола унеслась протирать полки, а мне доверили переставить ящики в пристройке, чем я и воспользовался, заведя разговор с Кевином по интересующей меня теме.

- Марк, сынок, я рад, что ты не теряешь времени зря, но хороших новостей от меня не услышишь…, - проворчал ирландец, не отрываясь от мотора, - …в городе есть несколько молодых очкариков, готовых продать душу за непыльную работенку на Фронт-стрит, но они сейчас подрабатывают в других местах. Всё занято. Это маленький город, Марк.

- Да я вроде не неженка, мистер Бреннан, - хмыкнул я, с некоторой натугой ворочая ящики, полные гвоздей и шурупов, - Не найду ничего тут, потащу свою задницу к фермерам. Картофель, яблоки, фасоль. Сейчас как раз все поспевает. Но это сезонная работа, а мне бы хотелось что-нибудь для мозгов и на постоянной основе.

- А, то есть ты с дальним прицелом спрашивал…, - с куда большим уважением заметил хозяин магазина, - Это да, сезонной тебе до ноября хватит, тут рук всегда не хватает. Поспрашиваю, но у самого-то к чему душа лежит?

- Автомастерская…

Ирландец, опустив руки на верстак, задрал голову, шумно выдохнул, а затем, повернувшись ко мне, осведомился серьезным тоном, требуя подтверждения, что я вот прямо-таки уверен, что у меня именно к этому большой интерес. Я тут же ответил, что нет, просто, на мой взгляд, это и честная работа, и кое-какой полезный опыт…

- Нет, ты просто вляпаешься! – буркнул хозяин магазина, поворачиваясь ко мне, - В долги, в одолжения, в каждого придурка наших мест, которому не будет хватать баксов на починку его драндулета. Тебе будут вылизывать поначалу задницу, а потом считать сволочью за то, что будешь требовать отдать долги. Обычный парень бы сдюжил, на принципах или как, но ты, с твоими отметинами…

Отговорив меня от карьеры автомеханика, ирландец, проверив, чем занята Финола, вернулся ко мне, встав нос к носу, а затем, держа вид одновременно хитрый и строгий, жестким голосом спросил:

- А теперь скажи-ка мне, Хауген-младший, как мне относиться к тому, что ты сюда заглянул с моей дочкой, а, резкий ты наш автомеханик?

Сосед определенно валял дурака, но это вовсе не значило, что в его вопросе нет серьезной подоплеки. Всё-таки, меня не было пять лет, а приехал я из центра разврата этого штата, из крупнейшего города, почти мегаполиса! Вопрос был существенный.

…но кто сказал, что валять дурака позволено только ему?

- Сэр, мистер Бреннан, сэр! – выпучил я глаза, подражая стереотипу о курсантах, тянущихся перед сержантом, - Вы же знаете, что окно моей спальни выходит прямо на окна комнат ваших дочерей?!

Такого мужик точно не ожидал, тут же закашлявшись и пуча глаза в ответ. Я продолжал тянуться, а вот сам Кевин, поразмыслив над тем, что услышал, почесал затылок, искоса на меня взглянув.

- То есть так, да? – он даже слегка приуныл, поняв, что мой намек чересчур целомудренный… на вкус даже притязательного родителя, - Кейт вряд ли будет в восторге.

- Я приехал позавчера и ищу работу! – мне пришлось натуральным образом возмутиться, - Что за инсинуации!

- У нас две дочери, Хауген, и мы живем в Хейзелвуде!

- Это делает из меня подозреваемого или перспективного?!

- Ты мне ответь, Хауген!

- Вы это о чем? – появившаяся Финола моментально прервала суровый мужской разговор, заставив нас опасливо переглянуться.

- Да так, ни о чем, - скосил глаза сдувшийся ирландец, - Ребята, холодненького?

Выходили мы из «Скоб и гвоздей», разжившись ледяным лимонадом. С ним и засели на ближайшей лавочке Фронт-стрит. Наслаждаясь напитком, я неспешно думал о том, что Бреннан, рыжий и хитрый, явно навел суету, волнуясь за будущее Финолы. Сидящая рядом со мной рыжая девчонка слишком тихая, всегда на своей волне, поэтому с её личной жизнью вполне могут появиться неожиданные или неприятные вопросы. Поставить сразу на темную, но подконтрольную, лошадку – вполне в стиле моего соседа.

- Марк?

- М?

- А… у тебя в Милуоки была девушка?

- Нет, - отвечаю легко и не задумываясь между глотками реально вкусной газировки. Неожиданная мысль заставляет горько признаться вслух, - Надо было соврать, что были аж три! Одна носила мой рюкзак с книгами, вторая делала домашку, а третья…

Гм, а что третья?

- А что третья? – с отчетливым любопытством спрашивает юная ирландка.

- Ну… не знаю, - сдаюсь я, - Была сестрой самого крутого чувака в школе и меня за это все уважали?

- Не круто, - морщится рыжая, явно только что подавившая отрыжку, отчего углекислый газ прошёл носом, - Совсем… не круто.

- Ну, значит хорошо, что я такой честный, - улыбаюсь я. С другой стороны улицы на свет медленно выходит здоровая кудлатая псина, начиная меня с подозрением рассматривать и нюхая при этом воздух.

Покидав пустые бутылки в мусорку, мы неторопливо пошли дальше по главной улице города, преследуемые держащейся на расстоянии, но проявляющей ко мне интерес псиной. Финола шла, задумавшись о чем-то своем, но вскоре наморщила лобик, потянув меня за рукав.

- Ты бы мне соврал? – грустно спросила она меня, строя щенячьи глазки.

- Если бы это было смешно. Нам обоим, - серьезно подтвердил я, пряча улыбку, - Иначе врать смысла нет.

В детстве мы почти всегда играли втроем. Я был силовой поддержкой и тем, с кем отпускают девчонок, Нора была нашим министром по связям с общественностью и путеводной звездой, а Финола осуществляла прикрытие тылов. Она была верной молчаливой спутницей, прикрывающей наши спины во всех приключениях. Ну… в основном стойко отмалчивающейся, когда мы представали перед взыскующим взглядом миссис Бреннан, но хей, любая поддержка - бесценна. Особенно безоговорочная.

Фронт-стрит долго не продержалась под нашими молодыми ногами, как и собака-преследователь, решившая, что её интерес не стоит прожарки под августовским солнцем. Проводив взглядами старушку, греющуюся на адском пекле, мы с подругой нырнули в тень возле супера, куда я притащил пару купленных здесь же пломбиров. Усвоив мороженое, я решил, что мы достаточно отдохнули после лавки Кевина, поэтому можно переходить к более плотному изучению Хейзелвуда.

Это было… жарко. Городок на двадцать тысяч жителей не мог похвастать размерами, но и двенадцатилетний пацан, когда-то покинувший это место, также не мог претендовать на то, что прекрасно помнит каждую улицу. Пройтись нужно было везде. Показать себя возле церквей, подняться к школе, затем к госпиталю, не взбираясь на холм, войти в городе обратно мимо кладбища Святого Луки по Вишневому переулку, вновь выйти на север Фронт-стрит, к жилым домам, дойти до железной дороги и особняка Вествью, прячущегося за деревьями, а там уже спускаться вдоль реки, пыхтя и обливаясь потом, до самой вискикурни.

План, таящийся в глубине зеленых глаз Финолы, был для меня очевиднее августовской жары. «Марк, жарка, водолазка, река». Я обязан был поддаться искушению и залезть в воду! Это же Финола Бреннан, проверенная временем и жизнью подруга, которая никому и ни за что не расколется о том, что видела Марка Хаугена почти голым! Она кремень! В её присутствии более чем можно поддаться соблазну!

Что тут скажешь, она была совершенно права в своих ожиданиях, но мои мозги уже были «прокачаны» знаниями и опытом взрослого мужика, так что жару я превозмогал безо всяких соблазнов. Меня интересовала вискикурня Заводского тупика. То самое место, откуда мой старик получает свое баснословно дорогое и качественное виски. Севернее от вискикурни был бар «У Жака», где я мог бы узнать больше, но заглядывать туда с девушкой-подростком было бы глупым поступком.

Увы, предмет моих чаяний номер один на достойную профессию, то есть сама вискикурня, оказался закрыт. Воскресенье.

- Не хочешь искупаться? – невинно-хитрая рыжатина умудрилась предложить это настолько ровным тоном, что я восхитился сдержанностью подростка.

- Финола, мы выросли…, - глубокомысленно сообщил я спутнице офигительную новость.

- И что? – не поняла она.

- На тебе нет купальника.

Было забавным наблюдать за этим веснушчатым личиком. Юная ирландка, захваченная собственным любопытством, не предположила, что предложение купаться прозвучит как совместное. Краснеть ей было уже некуда, и так жара стояла несусветная, поэтому Финола, буркнув что-то нелицеприятное о моих умственных способностях, попыталась превозмочь смущение на голой силе воли, а затем, молча, пихнула меня двумя руками в спину. Раз, еще раз, еще…

- Куда ты меня пихаешь?

- Мне домой надо! – меня решили бросить.

Я послушно начал шагать, оглядываясь на продолжающую пихать меня подругу. Выражение лица ребенка, у которого отняли конфетку, усугубляемое с каждым шагом. Ценность «конфетки» росла не по дням, а по часам, грозя обвалить Уолл-стрит и стать новым экономическим кризисом.

- …неужели ты так хотела жадно попялиться на обнаженное тело парня?

- Грр!

Расклад был ясен – мне не забудут совершенно непростительной прозорливости и хамского отношения к сложным ирландским чувствам. Не то чтобы это было большой проблемой, но и удовлетворить любопытство подруги вполне было можно. Просто воспользоваться случаем. Когда еще выдастся другой день со свободным временем?

- Ладно уж, идём…

Ну а что? На мне вполне пристойные черные трусы. Сойдут за плавки.

Бороться с искушением Финола не стала, а радостно ему поддалась, тут же заулыбавшись. Спустившись с девушкой к реке по довольно крутому берегу, мы спрятались в кустах, где я и начал разоблачаться, чуть не померев в процессе от облегчения, принесенного речной прохладой раскаленному телу. Отогнав тут же кинувшуюся рассматривать меня девчонку, полез в воду, предупредив, что сначала смою пот.

Заплыв выдался просто волшебным, вода была необыкновенно приятна для истерзанного жарой тела. В голове чудесным образом прояснилось до такой степени, что я понял, каким ослом являюсь. Ринуться на поиски работы, не озаботившись для начала всем спектром одежды, способным прикрыть мою кожу? Совершенная глупость. Нужны майки, запасные водолазки, может, даже, какая-то дрянь вроде «лонг тома» … Рабочий комбинезон с укрепленными вставками на коленях. Все это нужно купить, тряхнуть мошной по полной, иначе окажусь в куда более неприятной ситуации, чем плотно одетый в такую жару.

О! Магазины же работают, а у меня тут бесплатная женщина сидит, которая и поможет подобрать гардероб. Она, конечно, маленькая, зато прекрасно разбирается в рабочих шмотках (воруя их у отца), а еще с ней можно расплатиться собственным телом… Так, стоп, русский, ты чему меня учишь?!

Выбравшись на берег, я отдался вдумчивому изучению себя Финолой, гоняя её от чересчур пристального вглядывания туда, куда не надо, зато позволив рассматривать спину и руки, сколько ей душе угодно. Тело и душа всеми фибрами настаивали на еще одном заплыве, так что я, сидя на земле, просто млел, одновременно планируя дальнейший день. Даже надвигающиеся траты не могли поколебать моего хорошего настроя!

Однако, судьбе было угодно призвать того, кто в Хейзелвуде способен поколебать вообще всё, что угодно.

- Что здесь за разврат происходит?! – гневно грянуло у нас за спинами, отчего Финола, взвизгнув, едва не скатилась в воду, пойманная мной за талию. Это, кстати, было единственным, что удержало меня от прыжка туда же, - Иисусе милостивый, что с твоим телом?!!

Худое черное тело, облаченное в черную же сутану. Лысая небольшая голова, приплюснутый широкий нос, слегка выпученные глаза, вселявшие ужас и трепет в поколения хейзелвудцев. Острая белая бородка, почти закрывающая небольшой белый воротничок. Рост. Феноменально высокий рост, почти достигающий двух метров и тридцати сантиметров. Чистый и громкий голос, проникающий, казалось, тебе в самые потроха.

Чудовище.

Первая из причин не возвращаться в этот город никому и никогда. Страх и ужас всех грешников города, кошмар, преследующий их детей. Обличающий, неостановимый, неумолимый и несокрушимый.

Чарльз Зингерманн, известный всем и каждому как Пастор Нойз.

Сейчас этот монстр, кажущийся в десять раз страшнее из-за того, что стоит выше нас, пялился на меня, как на исчадие ада, дополнительно приходя в гнев из-за Финолы, мало того, что прячущейся за мной, так еще и пытающейся вцепиться в мои мокрые трусы!

Наверное, с его точки зрения, я выглядел страшнее, чем то, что этот человек видит в зеркале. Голова молодого человека на теле, сплошь исчерченном ломаными линиями, да еще и с темными отметинами по грудине и ребрам. Зрелище то еще, я прекрасно знаю, что похож на оголтелого нацика с терминальным поражением мозга, решившего до кучи начать служить Сатане. Однако, здесь не я – монстр…

- Бреннан! Отойди от этого типа! – рыкнул чернокожий, отважно делая шаг по направлению ко мне.

Было страшновато, кишки крутило детскими воспоминаниями, но опыт взрослого человека, частично внедренный в мою голову, требовал симметричного ответа.

- Финола! Прыгай в воду и уплывай! – гаркнул в ответ я, сжимая кулаки, - Задержу этого маньяка!!

Девушка даже не подумала следовать этому совету, на что я, впрочем, и не надеялся.

- Это… это я – маньяк?! – тут же смутился и опешил чересчур длинный старик, едва не поскользнувшись на склоне, - Я?!! Ты кто…

- Пастор Нойз, это вы, что ли…? – перебил я его, показательно прищуриваясь, отчего невероятно возмущенный и удивленный духовный отец города всё-таки не удержал равновесие, начиная валиться вниз. Не дав ему замочить сутану, остановил падение, удержав длиннющее тело ногами и за плечо, а затем еще и добил словесно, - Не признал вас сразу! Извините!

Старик был удивительно легким для человека его размеров, можно сказать, сухим. Да и сам по себе напоминал огромного страшного паука с длиннющими конечностями, чем с успехом пользовался всю жизнь, что на проповедях, что для тирании жителей города. Поднимать такую человекоподобную конструкцию было совершенно новым для меня опытом, но тут еще и подруга помогла, придержав главу баптистской церкви так, чтобы он смог обрести утраченное равновесие…

…и, конечно же, узнать мою рожу.

- Хауген! – обличительно гаркнул Нойз, тут же утыкая палец мне в грудь, - Марк Хауген! Ты татуирован как сам дьявол!!

- У вас вообще вся кожа черная! – ответно наехал я на пастора, возвышающегося надо мной больше, чем на голову.

- Да как ты смеешь!! – глубина чувств, охвативших святого отца, явно приближалась к критической отметке, как и громкость его голоса, - Нечестивец!

- Это не татуировки, это его молния ударила! – выдала из-за моей спины подруга, обламывая набравшему воздуха в грудь священнику речь, и заодно прерывая мой сеанс психотерапии.

Ну вот, взяла и всё испортила. А я уже почти увидел в громогласном пасторе обычного, просто очень высокого, человека, научившегося пользоваться своим внушительным внешним видом. Почти.

Пастор Нойз много лет прожил в городе, большую часть из которых провел как глава баптистской церкви. Он не ждал прихожан там, а предпочитал околачиваться по Фронт-стрит, обличая всех подряд в разных проступках… и был в этом удивительно прозорлив. Достаточно, чтобы вес его слова был значителен для большинства горожан. Если он кого называл прелюбодеем, пьяницей или вором, то это всегда являлось правдой, которую оставалось только доказать. Жутковатая способность, особо хорошо работавшая на детворе, то есть нас.

Сейчас она взяла и проявилась, вынудив бешено раздувающего ноздри человека внезапно успокоиться.

- Гм, - опустив руки, пастор Нойз моргнул, глядя на меня, - Не чернила? И вы не…

- Мы – не…, - вздохнул я, легонько щелкая фыркнувшую Финолу по вздёрнутому носику, - Мы совсем не. Просто лучше так, чем она будет сидеть с биноклем и подглядывать за мной, пока переодеваюсь в своей комнате.

- Марк!! – Бреннан-младшая зарделась как маков цвет.

Высоченный священник быстро успокаивался. Протянув свою жуткую лапищу, напоминающую гигантского паука, пастор Нойз аккуратно провел пальцами по моему плечу, рассмотрел черные полосы на ребрах, опустил взгляд на ноги… шумно выдохнул, а затем совершенно нормальным голосом спросил:

- Расскажешь, Марк?

Переглянувшись с осмелевшей Финолой, я пожал плечами:

- Конечно. Только подождете, пока еще разок искупнусь?

В итоге это оказалось совсем нескучное и не непродуктивное воскресенье, которое, правда, запомнилось мне как «День, в который не стоило говорить отцу, что пастор Нойз застукал меня без штанов в кустах с Финолой Бреннан»

Глава 5. Бумажная крыса

Два месяца пролетели практически незаметно. Вот конец августа, погрязший в удушливой жаре, а вот благословенный прохладный ноябрь, с самого начала укутавший весь город плотными влажными туманами. Как так вышло? Вопрос может задать лишь тот, кто никогда не ходил на тяжелую физическую работу.

Не мой случай, как понимаете.

Пропускать самую горячую пору в уборке урожая стал бы только полный идиот. Не являясь таковым, я отдался местным фермерам, готовым устраивать аукцион за любую пару рабочих рук, благо, что благодаря отцу, точно знал, к кому идти и сколько просить. Моё лицо и фамилия волей-неволей служили лучшей визитной карточкой из возможных, так что всё, что мне оставалось делать – так это договариваться с работодателями, да прятать свою кожу от их любопытствующих взглядов. Это было несложно. Работа – лучший фундамент для того, чтобы устаканиться в новой жизни. Она берет твое лишнее время, превращая его в деньги. Не нужно метаться, чувствовать себя подвешенным в воздухе, совершать лишние телодвижения. Работа определяет тебе цену, та - дает возможность иначе взглянуть на время.

Поэтому я пахал как лошадь, успевая еще и посматривать по сторонам, стремясь научиться чему-нибудь полезному. Абсолютная память оказалась воистину жуткой штукой, позволяя мне моментально обучаться каждой штуке, которую мне показывали или рассказывали хозяева ферм и ранчо. Где-то надо было знать, как ведет себя местный пёс, где быть аккуратным со своевольным трактором, а где-то очень деликатно отнестись к старым заслуженным яблоням, дающим удивительно вкусные плоды. У меня всё получалось.

Однако, хорошее рано или поздно заканчивается. Второго ноября я проснулся в своей спальне очень даже безработным Марком Хаугеном. Окрепшим, с хорошим загаром, куда более подкованным в жизни Хейзелвуда, даже имеющим определенное количество долларов за душой, но…

- Полная задница, - сообщил я потолку, открыв глаза и полежав так с минуту.

Полная. Работы нет. В смысле той, которая бы меня устраивала. Можно было легко устроиться поденщиком на многочисленные фермы у города, и я был более, чем уверен, что за полгода стану специалистом самого широкого профиля, за чье внимание будут бороться… но это бы меня точно «спалило» перед окружающими, склонными даже хромую козу соседа обсуждать неделями. Автомастерская, как и предупреждал Бреннан, оказалась преддверием в ад – туда периодически совались мутные типы с шоссе, плюс всё было чрезвычайно заточено на не менее мутный бартер. Практически все сомнительные личности с округи паслись около ремонта автомобилей. Не то общество для молодого перспективного человека.

В остальном всё было еще хуже, самую многообещающую вакансию удерживал живущий в трейлере позади полицейского участка Морган Ти Лафайет по прозвищу «Пухлый Ти». Мужик был одним из помощников шерифа, выполнял всю бумажную работу, но держали его, как я понял, скорее из жалости. Будь я сволочью, то обязательно бы что-нибудь придумал, чтобы занять его место, но… нет. Не мой вариант. Да и служение закону в таком местечке как Хейзелвуд – это вечная кровавая борьба с самим собой за поиск смысла в жизни.

- Мы поступим умнее, - сообщил я потолку, - Воспользуемся репутационным кредитом. В любом случае, терять-то нечего.

Как говорится, что знают двое – знает и свинья. В случае местных реалий знает еще и бог. Обращаться к нему через пастора Нойза нет никакого смысла, несмотря на то что тогда у реки мы расстались очень даже хорошими знакомыми, а встречаясь после этого эпизода в редких моих вылазках в город, вполне мирно друг с другом здоровались. Однако, эту пожилую чернокожую каланчу никогда не интересовало мирское, только грехи паствы… а следовательно, Иисус не был мне помощником в деле поиска работы. Зато вот его наместник на земле…

Для начала, правда, требовалось проснуться, привести себя в порядок, позавтракать и выйти в люди.

- «Сейчас ты уже не сын Хаугена, а «ловкий малый Марк», о котором судачат в барах», - пока я разогревал бобы, решил показать себя Михаил, - «Тут уже не будут смотреть на твоего отца, если ты проявишь свой интерес. У тебя есть репутация»

- Она была бы наглухо порченной, если бы пастор Нойз не оказался нормальным мужиком…, - сонно проворчал я, наполняя тарелку и садясь за стол, - …но я был к нему предвзят. Имел право!

В обмен на мою историю, вовсе не такую интересную, какую я мог рассказать, старик, играющий роль городского пугала для плохишей, поведал свою, коротко, конечно же. Никому из нас не хотелось тогда уходить от речной прохлады, вот и посидели… гм, узнали много нового. Тридцать лет назад этот длинный чернокожий был продавцом оружия в Южной Америке, пока не уверовал со страшной силой, придя в лоно баптистской церкви. Однако, сила веры никак не влияет на розыскные листы Интерпола (это понял я из его недомолвок), так что наш святой отец пришёл жить свою лучшую праведную жизнь в место, где его точно не найдут.

И вот мы здесь.

- «Я, кстати, чего показался, парень», - мой внутренний русский, редко когда всплывающий из глубин разума, действительно не делал этого просто так, - «Готовься к тому, что скоро мы с тобой, в каком-то смысле, расстанемся…»

- Чего?! – только сунувший полную ложку в рот, я плюнул бобами на чистую скатерть.

Этого не могло быть, потому что не могло вообще! Мы вместе! Он в моей голове, мы обмениваемся мыс…

- «Вот именно, Марк», - в «голосе» писателя были мягкая ирония и чуть-чуть насмешки, - «Я блокировал себя от тебя, чтобы не засирать тебе голову своими бесполезными воспоминаниями, помнишь? Но я не смог бы блокировать и тебя от себя, дружище. Видишь, как ты охренел? А мы практически не общались эти два месяца, трудяга ты наш. Словами. Так что расслабь булки, мы не расстаемся, просто я органично и тихо становлюсь частью тебя. Ты просто избавишься от голоса в голове…»

Понимание, как всегда, было куда круче смысла сказанных им слов. Волин, попавший в мою голову с ударом молнии, мог просто похоронить мелкого американского пацана под своими воспоминаниями, раздавить его. Я был слишком незначителен по объёму памяти рядом с этим человеком, прожившим довольно долгую и интересную жизнь. Хуже того, он был писателем, он ежедневно работал головой над персонажами, сюжетами, целыми мирами. Всё это осталось в его памяти. Он мог подавить меня, получить новую жизнь в молодом теле.

Вместо этого он самоизолировался, стал дозированно «скармливать» моему мозгу информацию. Выделять собственный жизненный опыт, пользуясь моей абсолютной памятью, сцеживать из него необходимое и важное, а затем передавать мне. Однако, это с его стороны. С моей… всё было иначе. Каждая моя мысль, каждое действие, каждая сорванная мозоль – всё это шло русскому, постепенно меняя уже его. Процесс, так или иначе, обязан был завершиться, писатель просто поменял его полярность и контролировал поток… стирая части себя.

- Зачем? Срань господня, зачем?! – я нашёл в себе силы, чтобы начать сердито жрать, но делал это лишь потому, что впереди был целый день, который не имело смысла проводить с пустым желудком.

Взрослое решение, да.

- «Не тупи. Мы так и так общаемся на подсознательном уровне», - хмыкнул человек в моей голове, - «Несмотря на весь мой контроль, что-то постоянно просачивается. Ты уже любишь Доктор Пеппер не меньше меня, еще не понял? А помнишь, как ты решил подшутить над пастором Нойзом со своими наездами? Мужика чуть инсульт не грохнул, когда он уловил подтекст твоих слов! А Эрик? Ты знал, Марк, ты знал, что ты выхватишь от него королевских лещей за то, что поставишь фразу о Финоле и пасторе таким образом, но ты не мог удержаться. Это уже моя особенность, я всегда не мог удержаться от красного словца. Поэтому сиди, ешь и думай. У меня не было другого выбора, но он мне, особо-то, и не нужен»

Всё, что говорил Михаил, было совершенной правдой. С каждым его словом в меня вливался целый пакет информации, делая картину о двух людях в одном черепе все точнее и четче. Мы сливались. Мы бы слились в ста процентов случаев из ста. Мы сольемся так, как решил он. Решил в мою пользу.

- Мог бы дать мне лучше подготовиться..., - бессильно проворчал я, уже зная, что не мог. Коварный гад подарил мне два месяца покоя, чтобы я, напрягая задницу на чужих полях и в коровниках, обрел хоть какой-то контроль над своей жизнью. Пока я потел и нюхал навоз, он продолжал работать над моей башкой… потея и нюхая навоз. Он уставал, он чувствовал мои саднящие ноги после целого дня работы, он задыхался вместе со мной под излишками одежды, которой я прикрывал тело от чужих взглядов, и… работал, буквально отрезая от себя куски и стирая их в прах… чтобы не загромождать своей чертовски бесполезной памятью мои мозги.

- …мудак.

- «Знаешь, мне всегда нравилось одно американское выражение, Марк. Я просто тащился с него. Балдел и торчал каждый раз, когда его слышу. Ты сейчас буквально исполняешь мою мечту и позволяешь самому его использовать! Эй, Марк! Наплачь мне реку!», - подколол меня развеселившийся русский, - «А если не выходит, то поднимай свою задницу и тащи её по делам! Найди себе работу, неудачник! Заставь обоих папочек тобой гордиться!»

Слова воспламенили мою жопу как шутиху, так что я, разразившись ругательствами, далеко не сразу понял, что этот гад так хорошо замаскировал ими. Всего лишь вскочил, ругаясь по-черному, наскоро оделся, да выбежал из дому, вовсю злопыхая эмоциями. Мне было чертовски… обидно и одиноко? Наверное, да. А понимание, что выхода ни у кого из нас никогда не было, выводило из себя целиком и полностью. Как будто Волин всё решил за меня, а не…

Черт… побери…

Сложно злиться на того, чьи мысли и намерения для тебя открытая книга, пусть даже ты не можешь её читать из-за того, что на глазах выступили слезы. Михаил Волин - лучшее событие в моей жизни, единственный близкий человек. Мы буквально обмениваемся мыслями и чувствами…

…и это тоже мне вредит. За два месяца, пусть и работая, я даже с отцом совсем немного общался. Пару раз посидели с Финолой, зашел к соседке, видел пастора, но на этом всё. Мыслей с кем-то еще познакомиться не было. «Зачем? Я же не один». Эх, Михаил.

Я просидел на лавке в сквере час с небольшим, приводя мысли и чувства в порядок. Писатель молчал, а мне не хотелось вслушиваться в это молчание чересчур сильно. Я знал, что он прав во всем, что делает всё, что должен, даже говорит в самое нужное время, но хотелось еще немного поупиваться своей чистой детской обидой.

И не вышло.

- Всё, хватит! – встав со скамейки, я спугнул белку, спустившуюся по стволу дерева на разведку, - Пора идти.

Через десять минут я стоял в мэрии, перед кабинетом мисс Прентис, купаясь в боязливом восхищении её помощницы, которой я сообщил, что пришёл к всемогущей женщине «посоветоваться». С точки зрения девушки, восседавшей в фойе, это меня, наверное, ставило на уровень тех легендарных персон, которые способны хлопнуть по плечу Рузвельта, либо вытащить сигару из нагрудного кармана Черчилля. В целом, это было не совсем лестное мнение, потому что являющийся перед очи секретаря мэрии безработный юноша – действительно претендует на лавры героя или… на колпак дурака.

- Мистер Хауген-младший, - поприветствовала меня ровно сидящая за своим извечным, заваленным бумагами, столом женщина, впиваясь в меня безразличным, но предельно внимательным взглядом, - Не могу даже предположить, что заставило вас сюда явиться лично и без приглашения. В мое рабочее время.

- У вас всегда рабочее время, мисс Прентис, - вежливо ответил я, продолжая стоять у дверей, чем показывая готовность выйти, если мое присутствие здесь сейчас совсем неуместно.

- Вы собираетесь тратить его дальше? – она подняла одну бровь, холодея тоном еще сильнее.

- Разумеется, - недоуменно моргнул я, - Иначе зачем же я сюда пришёл?

Раздражение, горечь и тоска здорово поубавили мою обычную осторожность. Подобное могло сработать в обе стороны, и точно бы сработало в ненужную, если бы я до этого целых два месяца не провел на полях, что сидящей за столом женщине было безусловно известно.

- Что же, присаживайтесь, мистер Хауген, - помедлив, кивнула архидева Хейзелвуда, указывая на кресло посетителя перед столом, - Чем могу быть полезна?

Усевшись, я прямо посмотрел на женщину, держащую в руках всю полноту власти над городом.

- Я пришёл задать именно этот вопрос, мисс Прентис, - слова лились свободно и легко, сдерживаться не хотелось, - Видите ли, в чем вопрос… Я собираюсь жить в этом городе. Работать, обзавестись семьей, затем, как и полагается всем порядочным людям, скончаться. До этого момента я подрабатывал на сезонном сборе урожая, он закончен, так что теперь мне нужно искать постоянную работу. Этот вопрос я, без сомнения, могу решить сам, но с вашей помощью, я бы мог решить его с пользой для города.

- И что вы подразумеваете под помощью, молодой человек? – мне вновь была продемонстрирована поднятая бровь.

- Только совет, - теперь уже холод зазвучал в моих словах, - Не более. У меня есть козырь в рукаве, мисс Прентис. Отличная, просто превосходная, память. Такой актив сложно реализовать в городе без консультации с кем-то, вроде вас.

Женщина откинулась на спинку своего стула, её взгляд слегка помутнел.

- Восемнадцатилетний Хауген входит ко мне с утра…, - пробормотала она, - Он звенит яйцами, он знает такие слова как «актив», «реализовать» и «консультация» … Вот прямо не знаю, что и делать…

- Проверьте меня и прогоните, - пожал я плечами, тыча большим пальцем себе за спину, туда, где стоял книжный шкаф в кабинете.

- Наглеете, молодой человек…, - глаза Беверли Прентис сощурились за её очками, - Больше, чем это разумно. Впрочем, давайте сперва определимся, на пустом ли месте вы это делаете. Принесите мне вон красную папку с цифрой «три», с верхней полки.

Я не наглел, а просто был не в настроении. Тут всё можно было сделать мягче, тише, с большей выгодой для себя, но чертов Волин вышиб меня из седла. В моей башке сейчас крутилась тысяча и одна мысль, больше половины из которых не имели никакого отношения к мозгам Марка Хаугена, и вот эта вот эмоционально-рациональная каша забивала мне все рецепторы, низводя посещение первого лица в нашем государстве до перепалки в лавке старьевщика. Ну, почти, то есть близко.

Это же настроение вынудило меня целиком зачитывать по памяти прочитанные листы, называемые мисс Прентис в произвольном порядке. Она сразу поставила все фишки на зеро, достав из папки какие-то бухгалтерские записи, в которых я ничего не понимал, а теперь гоняла меня по ним, иногда называя страницы, а иногда даже требуя просто обозначить запись вслух, только по одной дате. Долго это не заняло, минут пять от силы, в два раза меньше, чем я потратил на чтение материала.

- Феноменально, - одобрительно кивнула секретарь мэрии, - Подите вон, мистер Хауген.

- Спасибо за уделенное мне время, мисс Прентис, - улыбнулся я, выметаясь из кабинета.

Проверка на адекватность и зрелость не менее важна, чем выдающиеся способности. Я сам предложил ей выгнать меня после проверки.

На этом, увы, моя удача кончилась. Я не смог покинуть здание, столкнувшись на выходе с обширным животом мэра Хогга, тут же утащившего меня к себе, на второй этаж. Там я стал жертвой этого ментального растлителя. Толстый старик, отчаянно мающийся дурью большую часть своего трудового дня, хотел что-то невнятное от моего отца, причем хотел достаточно сильно, чтобы попытаться улучшить отношения с его сыном. Еще бы он знал как. Пропахшая нафталином болтовня о славных годах, когда доблестные американцы героически выиграли Вторую Мировую ради всего мира и бесплатно – было совершенно не тем, чем можно впечатлить парня с памятью полувекового русского в голове. Вот настроить против себя – это запросто.

Впрочем, что я хочу? Это же американцы. Нация свободы. Кого надо свободы и от чего надо свободы. Интересно, а если я задушу этого толстяка с помощью стоящего у кресла флага – это сочтут отягчающим или смягчающим эпизодом в обвинении?

Спасла меня (или Хогга?) та же самая мисс Прентис, явившаяся в кабинет «шефа» ангелом возмездия. Изъяв мое совершенно несопротивляющееся тело, она увлекла его в кафе неподалеку, где заказала нам обоим эспрессо, а себе еще и пирожных. Выпив треть чашки в тишине (я сам не возражал, наслаждаясь безхогговым пространством), женщина посверлила меня взглядом, а затем, вздохнув, подвинула к себе блюдечко с пирожным:

- Твой отец, Марк, очень простой человек, - сообщила она, - Но ты не он. Ему сорок шесть, тебе восемнадцать, но ты… не он. Выкладывай свои карты на стол. Покажи мне, почему я должна с разбега воспринять серьезно тебя сейчас, а не, скажем, лет через шесть. Вот прямо сейчас. Вперед, ковбой.

- Я могу принести пользу городу, - не стал строить из себя девочку я, - Но не собираюсь пахать на него без оглядки как мой отец или вы. Если брать что-то среднее между вами, маньяками, и мэром Хоггом, то получится именно моё место. Согласен ждать, согласен довольствоваться малым, зарабатывать репутацию и всё такое, но не вижу смысла идти наниматься на заправку, в автомастерскую или поденщиком по фермам. Это не даст ничего. Вы, мисс Прентис, и только вы, можете подсказать, куда податься парню с моими амбициями и желаниями…

- Парню, Хауген…, - по-свойски отбрила она меня, впрочем, с вполне задумчивым видом, - Тупому мелкому парню, возгордившемуся невесть…

- Проверьте меня и прогоните, если провалюсь.

- Ты понимаешь, что только что заслужил минимум два удара ложкой по лбу и позорное изгнание с глаз моих?

- Мы, Хаугены, обречены заслуживать удары ложкой по лбу. Спросите моего отца. Он заслужил миллионы таких ударов.

- Бьешь ниже пояса, мальчик? Решил намекнуть на своего старика? – мисс Прентис подобралась, а на её лице мелькнула тень скучающего разочарования.

- Нет, просто вижу, что у вас что-то есть на уме. Вы приняли решение еще до того, как забрали меня из потных ручек Хогга, а сейчас просто проверяете на вшивость.

- Не только…, - почти «склевавшая» пирожное женщина прищурилась, - Еще я пытаюсь понять, почему ты такой взрослый. Слишком взрослый, мальчик. Слишком проницательный. Тут не сделаешь скидки на хорошую память.

- Надо же было как-то вас заинтересовать, - вздохнул я, с тихим звоном ставя пустую чашку на блюдечко, - Либо идти ва-банк, либо завтра идти кидать подмерзлое коровье говно на ранчо Тайлеров.

- Ты искушаешь меня потянуть с ответом до Рождества…

Настало время для последнего рывка.

- Мисс Прентис…, - со всем возможным уважением и честностью, я посмотрел в глаза этой женщины, державшей город в своем стальном кулачке всю свою жизнь, - Вы и так заставите меня рыдать как маленькую сучку, чисто из принципа. Вы прогоните меня через пять кругов ада, минимум, просто потому что восседаете в центре девятого. Я к этому готов, потому что в этом пути будет смысл. В дерьме у Тайлеров смысла нет и не будет.

Мы еще немного пободались взглядами, после чего секретарь мэрии допила свой кофе, со стуком вернув чашку на стол.

- Ладно, Марк, - сказала она, допустив что-то вроде намека на улыбку, - Твоя взяла. Я ставлю тебе «Эй» с плюсом за подачу себя, как кандидата. Приходи завтра к десяти. Я посмотрю, что можно сделать… чтобы ты к вечеру рыдал в голос, жалея, что не бросаешь коровье дерьмо у Тайлеров.