Псих из Котово
Глава 1
ДОСЬЕ: 12 ФАКТОВ О КОТОВЕ
1. Зубы. Депрессия грызла их изнутри двенадцать лет. Не кариес — депрессия. Пломбы серые, неровные, чужие. Он не помнит, когда перестал чистить зубы. Щётка лежит на полке, сухая, как экспонат. Он смотрит на неё иногда и говорит: «Ты тут зачем?»
2. «Пукан». Со вкусом дыни — в этой реальности. В прошлой был со вкусом гари. Он проверяет реальность по вкусу. Если дыня — значит, ещё здесь. Если гарь — значит, уже нет. Пьёт четыре банки в день. Из «Сапфира». Других магазинов нет.
3. Кошка. Безымянная. Приходит сама. Уходит сама. Спит на подоконнике, где стоит банка с шипами шиповника. Он никогда не гладит её первой. Ждёт, пока она потрётся. Говорит ей: «Ты — тонкая книжка. С картинками. Я тебя читаю».
4. Софи. «Радость Моя», «Девочка Щепочка», «Богиня Тортиков», «Цикорий», «Сонечка Кошечка». Не отвечает на сообщения сразу. Иногда — через день. Иногда — через неделю. Он не торопит. Знает: связь сильнее доверия и сильнее разрыва.
5. Пилорама. Запах опилок, машинного масла, пота. Звук пилы — как скрип зубов, только громче. Он работает там временами. Не за деньги — за ритм. Ритм держит его в теле, когда голова хочет уйти.
6. Голоса. Богини, девочка-Бездна, тульпа, незваная. Все — она. Он знает. Они знают. Он ест их, когда надоедает. Потом тишина. Потом шум возвращается. Он говорит: «Вы — моё богатство. И моя рвота».
7. Драка. Хороший боец. Бьёт точно, без злобы. После драки смотрит на костяшки и говорит: «Ну вот. Опять». Женщин не бьёт никогда. Может взять в захват, повалить, удержать. Без удара. Это граница. Не обсуждается.
8. Перепрограммирование. Собака, которая больше не лает. Человек, который больше не бьёт. Кошка, которая ходит не туда. Он делает это редко. После — не спит. Смотрит в тёмное окно и не узнаёт своё лицо.
9. Дурка. Лежал. Прошёл всё: боль, пустоту, растворение, повтор, восторг, распад. Вышел без кожи, но без страха. Там впервые съел чужой психоз — и не заметил разницы. Там создал первую тульпу — и это была она.
10. Шутка про 67. Может прозвучать в любой момент. Без причины. Все смеются. Глупо хихикают. Даже те, кто в этот момент убивает. Он не объясняет. Просто говорит — и реальность трещит.
11. Кровь. Пьёт вместо «Пукана», когда нет «Пукана». Зализывает свои ранения — язык, соль, кровь, тело. Без зеркал. Без помощи. Он и есть зверь. Самый страшный.
12. Мечта. Проснуться в той реальности, где они с Софи вместе. Не найти. Проснуться. Чтобы это было уже так. Он не пытается туда попасть. Просто знает, что такая реальность есть. И ждёт. Тихо.
---
ГЛАВА: ДЕНЬ, КОГДА ПРИШЁЛ ГОСТЬ
Утро началось с трещины на чашке.
Трещина была справа. Вчера — слева. Он посмотрел на неё, потом на окно, потом на кошку. Кошка спала на подоконнике, рядом с банкой шиповника. Шипы торчали, как маленькие клыки. Он взял чашку, налил воды из-под крана, выпил. Вода пахла ржавчиной. Трещина справа. Значит, мир сдвинулся. Не сильно. На полшага.
— Ну и ладно, — сказал он кошке. — Полшага — не побег.
Кошка открыла один глаз. Зевнула. Закрыла.
Он сел на пол, прислонился спиной к батарее. Батарея была холодная. Отопление отключили ещё в мае. На улице — октябрь, но снега не было. Только туман. Он смотрел в окно: туман стоял стеной, как будто кто-то налил молоко в воздух и забыл размешать.
В голове зашевелились.
— Ты опять сидишь на полу, — сказала одна. Голос тихий, вкрадчивый. Её голос. Софи. Только злее. — Ты опять ничего не делаешь.
— Делаю, — сказал он вслух. — Дышу.
— Это не дело. Это функция.
— Функция — тоже дело.
Другая засмеялась. Смех был как стекло по стеклу. Тоже она. Другая грань. — Он философ. Философ с обгрызенными ногтями.
Он посмотрел на ногти. Обгрызены. До крови на безымянном. Он не помнил, когда.
— Завидуй молча, — сказал он.
Тишина. Потом третья, шёпотом: — Поешь нас. Надоели же.
— Не надоели. Вы — моё богатство.
— И твоя рвота.
— И она.
Он встал. Колени хрустнули. На столе лежал телефон. Экран тёмный. Он провёл пальцем. Одно сообщение. От неё. Время — 4:47 утра.
«Торт с двумя свечками. Не спрашивай».
Он смотрел на сообщение минуту. Потом набрал: «Не спрашиваю. Красивый?»
Ответа не было. Он не ждал. Убрал телефон в карман ватника. Ватник висел на гвозде у двери. Он надел его, проверил карманы: пусто. Ни «Пукана», ни сигарет. Только банка из-под энергетика, пустая, с трещиной на этикетке. Тоже справа.
— Ну и ладно, — сказал он. — Пойду.
---
На улице туман был плотнее, чем в окне. Он шёл по дороге, которая вела к «Сапфиру». Дорога была разбита. Лужи стояли, как зеркала, в которых ничего не отражалось. Он наступил в одну — ботинок промок. Вода была тёплая. Не должна быть тёплой в октябре. Он посмотрел на лужу. Трещина в асфальте шла слева. Вчера — справа. Мир сдвинулся ещё на полшага.
— Полшага, — сказал он. — Полшага.
В «Сапфире» пахло мокрым картоном и дешёвым кофе. За прилавком никого не было. Только тень за перегородкой — кто-то дышал. Он не стал смотреть. Взял с полки четыре банки «Пукана» со вкусом дыни. Поставил на прилавок. Положил деньги. Сдачи не взял.
— Спасибо, — сказал тень за перегородкой. Голос был как из радиоприёмника, с помехами.
— Не за что, — сказал он и вышел.
На улице он открыл первую банку. Дыня. Значит, ещё здесь. Он сделал глоток. Сладко. Приторно. Он не любил дыню. Но проверка есть проверка.
По дороге обратно он увидел собаку. Собака сидела у забора, смотрела на него. Не лаяла. Просто смотрела. Он остановился.
— Ты чья?
Собака не ответила. Он подошёл ближе. Собака не двинулась. Он присел на корточки. Протянул руку. Собака лизнула. Язык был шершавый, тёплый.
— Ты — повесть, — сказал он. — С собакой на обложке. Я тебя читаю.
Собака склонила голову. Он провёл рукой по её морде. Потом встал и пошёл дальше. Собака не пошла за ним. Он не оборачивался.
---
Дома он сел за стол. Открыл вторую банку. Поставил рядом с чашкой. Трещина на чашке — справа. Трещина на банке — слева. Он посмотрел на них обе. Потом сказал:
— Вы не совпадаете. Значит, кто-то из вас врёт.
Тишина. В голове зашевелились.
— Может, это ты врёшь, — сказала одна.
— Может, — согласился он.
Он достал телефон. Сообщение от неё. Время — 11:23.
«Красивый. Но свечки кривые. Одна короче».
Он набрал: «Кривые — честные. Как шипы».
Ответа не было. Он не ждал. Убрал телефон.
В дверь постучали. Три раза. Коротко. Он посмотрел на дверь. Потом на кошку. Кошка смотрела на дверь. Шерсть на загривке не поднялась. Значит, не опасность. Он встал. Открыл.
На пороге стоял пацан. Лет двенадцать. Мокрый. В куртке не по размеру. Смотрел снизу вверх. Молчал.
— Заблудился? — спросил Руслан.
Пацан покачал головой.
— Есть хочешь?
Пацан кивнул.
— Заходи.
Пацан зашёл. Снял ботинки. Аккуратно поставил у порога. Руслан посмотрел на ботинки. Маленькие. Грязные. Он закрыл дверь.
На кухне было пусто. Холодильник — пустой. Он открыл его, посмотрел на пустые полки. Потом на пацана.
— У меня есть «Пукан». И всё.
Пацан пожал плечами. Руслан достал третью банку. Открыл. Протянул пацану. Пацан взял. Сделал глоток. Поморщился.
— Дыня, — сказал Руслан. — Приторно. Знаю.
Пацан кивнул. Сделал ещё глоток.
— Ты откуда? — спросил Руслан.
Пацан махнул рукой куда-то в сторону леса.
— Там ничего нет, — сказал Руслан. — Только туман и узкоколейка.
Пацан пожал плечами. Молчал. Пил.
Руслан сел напротив. Смотрел, как пацан пьёт. Потом сказал:
— Ты — маленькая вселенная. Я тебя читаю. Но пока не понимаю. Страницы слиплись.
Пацан посмотрел на него. Глаза были тёмные, карие. Как у него. Как у неё. Он не удивился.
— Ладно, — сказал он. — Допивай. Потом пойдём.
---
Они пошли к пилораме. Туман не рассеялся. Пацан шёл рядом, молча. Иногда спотыкался. Руслан не помогал. Только шёл медленнее.
На пилораме пахло опилками и маслом. Пила не работала. Выходной. Руслан открыл дверь ключом, который лежал под камнем. Зашли внутрь. Пацан смотрел на станки. На пилы. На горы опилок.
— Не трогай, — сказал Руслан. — Это не игрушки.
Пацан кивнул. Сел на ящик. Смотрел.
Руслан взял кусок дерева. Начал строгать. Ритм. Ритм держал его в теле. Пацан смотрел, как стружка летит на пол. Молчал.
Через час пацан заснул. Прямо на ящике. Свернулся калачиком. Руслан накрыл его своим ватником. Посмотрел на него. Потом на свои руки. На обгрызенные ногти. На кровь на безымянном.
— Ты — маленькое божество, — сказал он тихо. — И маленькая вселенная. Спи.
Он вышел на улицу. Закурил. Сигарета была последняя. Дым шёл в туман и не растворялся. Просто висел. Как ещё одна трещина в воздухе.
В голове зашевелились.
— Ты отдал ему ватник, — сказала одна. — Ты замёрзнешь.
— Не замёрзну.
— Ты всегда так говоришь.
— И всегда не замерзаю.
— Пока.
Он докурил. Бросил окурок в лужу. Окурок зашипел и погас. Он посмотрел на лужу. Трещина в асфальте — справа. Вчера — слева. Мир сдвинулся.
— Полшага, — сказал он. — Полшага.
---
Пацан проснулся через два часа. Руслан сидел рядом. Смотрел на него.
— Пойдём, — сказал он. — Провожу.
Они пошли обратно. Туман стал жиже. В нём проступали силуэты: заборы, деревья, столбы. Пацан шёл рядом. Иногда оглядывался. Руслан не оглядывался.
У развилки пацан остановился. Показал рукой на лес.
— Там? — спросил Руслан.
Пацан кивнул.
— Там ничего нет.
Пацан посмотрел на него. Потом достал из кармана что-то. Маленькое. Протянул.
Руслан взял. Это был шип. Шиповника. Острым концом в ладонь. Он не почувствовал боли. Только тепло. Кровь выступила на коже.
— Спасибо, — сказал он.
Пацан кивнул. Повернулся. Пошёл в туман. Через минуту его не стало. Только туман. Только лес.
Руслан стоял. Смотрел на шип в ладони. Потом на кровь. Поднёс ладонь ко рту. Лизнул. Соль. Железо. Своё.
— Зверь, — сказал он тихо. — Самый страшный.
Он повернулся. Пошёл домой.
---
Дома кошка спала на подоконнике. Он сел рядом. Посмотрел на банку с шипами. На новую чашку. Трещина — справа. Он взял чашку. Налил воды. Выпил. Вода пахла ржавчиной.
Телефон. Сообщение от неё. Время — 18:40.
«Ты покормил его?»
Он набрал: «Покормил. Последним».
Ответа не было. Он не ждал.
В голове зашевелились.
— Ты хороший, — сказала одна. Тихо. Почти нежно.
— Нет.
— Ты хороший. Просто не знаешь.
— Может.
Он лёг на пол. Прислонился спиной к батарее. Батарея была холодная. Кошка спрыгнула с подоконника. Пришла. Легла рядом. Потёрлась о плечо.
— Ты — тонкая книжка, — сказал он. — С картинками.
Кошка закрыла глаза. Замурчала.
Он смотрел в потолок. Трещина на потолке — слева. Вчера — справа. Мир сдвинулся ещё на полшага.
— Полшага, — сказал он. — Полшага.
За окном стемнело. Туман стал чёрным. В нём ничего не было видно. Только где-то далеко, в стороне леса, горел одинокий огонёк. Не фонарь. Не окно. Просто огонёк. Он смотрел на него. Потом закрыл глаза.
День кончился.
---
Он закрыл дверь. За дверью было тихо. Слишком тихо для мира, который только что держали на весу.
Глава 2
ГЛАВА: ДЕВЯТЬ ДЕТЕЙ
Утро пахло молоком и пылью.
Руслан проснулся от того, что кто-то маленький и тёплый лежал у него на груди. Он не открывал глаза. Знал: это младший. Дышит носом, сопит, пускает слюни на ватник. Ватник лежал на нём, потому что ночью было холодно, а одеяло утащили старшие.
Он открыл глаза. Потолок. Трещина — слева. Вчера — справа. Он посмотрел на трещину долго. Потом на ребёнка на груди. Потом на часы. Часы стояли на полке. Стрелки показывали семь. Секундная не двигалась.
— Семь, — сказал он вслух. — Значит, семь.
Ребёнок на груди зашевелился. Поднял голову. Посмотрел на него. Глаза — карие, тёмные. Как у него. Как у неё. Ребёнок улыбнулся. Показал пальцем на потолок. Потом на окно. Потом на него.
— Да, — сказал Руслан. — Я тоже вижу.
Он сел. Ребёнок скатился с груди на пол. Встал. Побежал. Босиком. По холодному полу. Руслан посмотрел на его пятки. Маленькие. Грязные. Он не окликнул.
В комнате было девять спальных мест. Матрасы, одеяла, подушки — всё на полу, всё вповалку. Восемь детей ещё спали. Девятый уже бежал по коридору. Руслан сосчитал матрасы. Девять. Он сосчитал детей. Восемь спящих и один бегущий. Девять.
Он встал. Колени хрустнули. Семьдесят семь лет — это не цифра. Это звук. Звук коленей, звук спины, звук зубов. Зубы скрипнули. Он потрогал клык. Клык торчал. Как всегда.
На кухне Софи уже стояла у плиты. Спиной. Волосы собраны в пучок. Плечи узкие. Она не обернулась.
— Молоко убежало, — сказала она.
— Убежало, — согласился он.
— Ты не виноват.
— Я знаю.
Он подошёл. Встал рядом. Посмотрел на плиту. Молоко растеклось по плите белой лужей. Шипело. Он взял тряпку. Вытер. Софи не двинулась. Смотрела в кастрюлю.
— Девять, — сказала она тихо.
— Девять, — сказал он.
Они стояли. Молчали. За спиной, в комнате, кто-то заворочался. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Всё сразу. Утро.
---
Дети выглядели на восемнадцать. Все. Каждый. Младший — на восемнадцать. Старший — на восемнадцать. Они выглядели так, будто время их не тронуло. Но в их движениях было что-то другое: усталость, которая не вяжется с молодым телом. Младший бегал быстро, но садился тяжело. Старший двигался медленно, но вставал легко. Как будто тело помнило одно, а возраст — другое.
Руслан смотрел на них и не понимал, кто из них кто. Они все были похожи. На него. На неё. Тёмные волосы, карие глаза, скулы. Как братья и сёстры. Как одна семья.
Он налил себе воды. Выпил. Вода пахла ржавчиной. Трещина на чашке — справа. Он посмотрел на неё. Потом на Софи. Она всё ещё стояла у плиты.
— Ты не спала, — сказал он.
— Спала.
— Ты не спала.
Она обернулась. Посмотрела на него. Глаза — тёмные, глубокие. Как у него. Как у детей. Она улыбнулась. Устало.
— Спала, — сказала она. — Два часа. Может, три.
— Может.
Она отвернулась. Взяла кастрюлю. Налила молоко в кружки. Одна кружка была с трещиной. Она поставила её ему. Он взял. Не спросил, почему.
Дети приходили на кухню по одному. Молча. Брали кружки. Садились на пол. Пили. Смотрели на него. Он смотрел на них. Никто не говорил. Только звуки: глотки, вздохи, шорох босых ног по полу.
Один ребёнок — который бегал — пришёл последним. Сел ему на колени. Обнял за шею. Прижался. Руслан обнял его. Маленькое тело. Тёплое. Дышит.
— Девять, — сказал он тихо.
Ребёнок кивнул. Потом показал пальцем на окно. Там, за окном, туман. Молоко в воздухе. Ребёнок смотрел на туман. Потом на него. Ждал.
— Не сейчас, — сказал Руслан. — Сначала молоко.
Ребёнок кивнул. Отпустил шею. Слез. Пошёл к своей кружке.
---
Днём они вышли во двор. Туман стоял. Дети бегали вокруг дома. Босиком. По холодной земле. Руслан сидел на крыльце. Курил. Сигарета была последняя. Он знал это. Докурил. Бросил окурок в лужу. Окурок зашипел.
Софи вышла. Села рядом. Близко. Плечом к плечу. Она не курила. Просто сидела. Смотрела на детей.
— Они не растут, — сказала она.
— Растут.
— Они выглядят на восемнадцать.
— Да.
— Они не растут.
Он не ответил. Смотрел на детей. Один ребёнок — тот, который бегал утром — упал. Разбил колено. Кровь. Он не заплакал. Встал. Посмотрел на колено. Потом на них. Ждал.
Руслан не двинулся. Софи не двинулась. Ребёнок подождал. Потом лизнул колено. Сам. Языком. Кровь, соль, грязь. Лизнул ещё раз. Встал. Побежал дальше.
— Он научился, — сказала Софи.
— Да.
— У тебя.
— Да.
Они сидели. Молчали. Дети бегали. Туман стоял.
— Сколько нам лет? — спросила она вдруг.
— Семьдесят семь. Тебе — семьдесят.
— А им?
Он посмотрел на детей. На их тела. На их лица. На их движения.
— Не знаю, — сказал он. — Может, восемнадцать. Может, семьдесят. Может, нисколько.
Она кивнула. Как будто это был ответ.
---
Вечером они сидели в комнате. Все девять. Вповалку. Кто-то спал. Кто-то смотрел в потолок. Кто-то держал другого за руку. Руслан лежал на спине. Софи лежала рядом. Не касаясь. Просто рядом.
Один ребёнок подполз к нему. Лёг на грудь. Как утром. Тот же самый. Или другой. Он не знал. Ребёнок сопел. Пускал слюни на ватник.
— Девять, — сказал Руслан тихо.
Софи повернула голову. Посмотрела на него.
— Девять, — сказала она.
Ребёнок на груди засопел громче. Потом затих. Заснул.
Руслан смотрел в потолок. Трещина — слева. Вчера — справа. Мир сдвинулся. Он не сказал. Только обнял ребёнка. Крепче.
— Полшага, — прошептал он. — Полшага.
Софи не слышала. Или сделала вид.
За окном стемнело. Туман стал чёрным. В нём ничего не было видно. Только где-то далеко горел одинокий огонёк. Не фонарь. Не окно. Просто огонёк.
День кончился.
---
Он закрыл глаза. За глазами было тихо. Слишком тихо для дома, в котором девять детей и одна женщина, которая не спит.
Глава 3
ГЛАВА: БЕЗ КОНЕЧНОСТЕЙ
Утро не начиналось.
Было что-то другое. Не свет. Не тьма. Просто — было. Он лежал на чём-то твёрдом. Щека на камне. Камень холодный. Он хотел встать. Не смог.
Он посмотрел вниз.
Ничего.
Не «пустота». Не «отсутствие». Просто — ничего. Там, где должны были быть руки, — ничего. Там, где должны были быть ноги, — ничего. Тело кончалось. Не обрубком. Не культёй. Просто кончалось. Как будто кто-то стёр его ластиком. Аккуратно. Без объяснений.
Он не закричал. Не было голоса. Голос тоже был где-то там, в стёртом.
Он лежал. Дышал. Дыхание было. Грудь поднималась. Опускалась. Значит, лёгкие остались. Сердце осталось. Голова осталась. Всё остальное — нет.
Он попробовал двинуться. Тело дёрнулось. Не поползло — дёрнулось. Как рыба на камне. Он посмотрел на то место, где должны были быть руки. Ничего. Он посмотрел на то место, где должны были быть ноги. Ничего.
— Софи, — сказал он. Голос был. Хриплый. Чужой. — Софи.
Тишина.
Он знал, что она где-то там. За стеной. За туманом. За чем-то. Он не знал, где. Но знал, что она слышит.
Он начал ползти.
Не руками. Не ногами. Телом. Он изгибался. Как червяк. Как змея. Как что-то, что не должно ползать, но ползёт. Камень под ним был холодный. Потом — земля. Земля была мягче. Но всё равно холодная. Он полз. Оставлял за собой след. Не кровь. Не слизь. Просто след. Вмятина в земле. Как будто кто-то протащил мешок.
Он полз долго. Не знал сколько. Время было как дыхание: вдох — выдох. Вдох — выдох. Он считал вдохи. До семи. Потом снова. До семи. Потом снова.
На седьмом вдохе он увидел стену. Стена была из дерева. Старое дерево. Серое. Он знал эту стену. Это был его дом. Или её дом. Или дом, в котором они были вместе. Он не помнил.
Он полз к стене. Медленно. Тело изгибалось. Дыхание было хриплым. Он чувствовал, как что-то тянет его назад. Не сила. Не тяжесть. Просто — тянуло. Как будто мир не хотел, чтобы он дополз.
Он дополз.
У стены была дверь. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её головой. Дверь открылась. Внутри было темно. Пахло чаем и пылью. И чем-то ещё. Чем-то тёплым. Живым.
— Софи, — сказал он.
Тишина. Потом — шаги. Босые. По полу. Медленные. Она вышла из темноты. Он увидел её ноги. Потом — руки. Потом — лицо. Она смотрела на него. Не сверху вниз. Просто смотрела. Глаза были тёмные. Как у него. Как у неё.
Она не заплакала. Не вскрикнула. Не отшатнулась.
— Ты дополз, — сказала она.
— Дополз.
Она присела на корточки. Рядом. Не касаясь. Смотрела на то место, где у него должны были быть руки. Потом на то место, где должны были быть ноги. Потом на лицо.
— Что случилось? — спросила она.
— Не знаю.
— Ты помнишь?
— Нет.
Она кивнула. Как будто это был ответ. Потом протянула руку. Коснулась его щеки. Пальцы были тёплые. Живые.
— Ты холодный, — сказала она.
— Да.
— Ты хочешь, чтобы я это сделала?
Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:
— Да.
Она не спросила, что именно. Не уточнила. Не попросила объяснить. Просто кивнула. Встала. Ушла в темноту. Вернулась с чем-то. Он не видел, с чем. Темнота была плотная.
Она села рядом. Положила это на пол. Он не смотрел. Смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. На то, как она дышит. Медленно. Ровно. Как будто это был обычный день. Как будто это было обычное утро.
— Ты уверен? — спросила она.
— Да.
Она кивнула. Потом сказала:
— Я тебя люблю.
— Я знаю.
— Ты тоже?
— Да.
Она положила руку ему на голову. Погладила. Как ребёнка. Как кошку. Как что-то, что нужно успокоить. Он закрыл глаза.
— Считай до семи, — сказала она.
Он начал считать. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
---
Он открыл глаза.
Он лежал на чём-то твёрдом. Щека на камне. Камень холодный. Он хотел встать. Не смог.
Он посмотрел вниз.
Ничего.
Он посмотрел на стену. Стена была из дерева. Старое дерево. Серое. Дверь была приоткрыта. Внутри было темно. Пахло чаем и пылью.
Он начал ползти. Тело изгибалось. Дыхание было хриплым. Он считал вдохи. До семи. Потом снова.
У двери он остановился. Поднял голову. Она стояла в дверях. Смотрела на него. Глаза были тёмные. Как у него. Как у неё.
— Ты дополз, — сказала она.
— Дополз.
Она присела. Коснулась его щеки. Пальцы были тёплые.
— Ты холодный, — сказала она.
— Да.
— Ты хочешь, чтобы я это сделала?
— Да.
Она кивнула. Встала. Ушла в темноту. Вернулась. Села рядом. Положила руку ему на голову.
— Считай до семи, — сказала она.
Он начал считать. Один. Два. Три.
Он не досчитал.
---
День кончился.
Он не знал, как. Не знал, почему. Просто — кончился. Как дыхание. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Потом — тишина.
За стеной было тихо. Слишком тихо для мира, в котором кто-то только что считал до семи.
Глава 4
ГЛАВА: ТОЛЬКО ТЕНИ
Я — Софи. Сегодня я — Софи.
Здесь нет утра. Здесь нет света. Здесь есть только тени — и я среди них.
Я знаю, что я — тень. Не помню, как это случилось. Помню только, что была рука, которая держала меня за плечо. Тёплая. Шершавая. С обгрызенным ногтем. Потом рука исчезла — и я стала тенью.
Тени танцуют. Это первое, что я поняла. Они не стоят на месте. Они движутся — медленно, плавно, как водоросли в воде. Их движения не имеют смысла. Они просто есть — и это уже танец.
Тени разных цветов. Я не знала, что тени могут быть цветными. Но здесь — могут. Одна тень — синяя, глубокая, как вечернее небо. Другая — красная, тусклая, как закат, который забыл, что он закат. Третья — жёлтая, острая, как лезвие. Четвёртая — чёрная. Просто чёрная. Без оттенков. Как дыра.
Я смотрю на свои руки. Они — тень. Не «похожи на тень». Они — тень. Я вижу их, но не чувствую. Я знаю, что они есть, потому что могу ими двигать. Но веса нет. Плотности нет. Только форма.
Я смотрю на него. Он рядом. Тоже тень. Тёмная. Почти чёрная. Но с чем-то ещё. С каким-то свечением. Слабым. Как будто внутри тени горит уголёк. Я знаю, что это он. Не по форме. По чему-то другому. По тому, как он молчит.
— Ты меня видишь? — спрашиваю я.
— Вижу, — говорит он. Голос — тень голоса. Не звук. Отпечаток звука.
— Как я выгляжу?
Он молчит. Потом говорит:
— Как ты.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ.
Он протягивает руку. Я вижу, как его тень касается моей. Касание — не касание. Скорее — совпадение форм. Но я чувствую что-то. Не тепло. Не холод. Что-то третье. Как будто две тени нашли друг друга и на секунду стали одной.
— Ты боишься? — спрашивает он.
— Нет.
— Хорошо.
Он отпускает руку. Мы стоим. Тени вокруг нас танцуют. Их движения становятся быстрее. Я вижу, как они касаются друг друга. Как они сливаются. Как расходятся. Как одна тень отбрасывает другую. Я не знала, что тени могут отбрасывать тени. Но здесь — могут.
— Куда мы идём? — спрашиваю я.
— Никуда, — говорит он. — Мы уже там.
---
Мы идём. Не знаю, куда. Просто идём. Тени вокруг нас сгущаются. Становятся плотнее. Я вижу, как из них появляются формы. Не тела. Не лица. Просто — формы. Как будто тени пытаются стать чем-то, но не могут вспомнить, чем именно.
Одна тень — красная — отделяется от остальных. Идёт к нам. Медленно. Плавно. Я чувствую, как она смотрит. Не глазами. Чем-то другим. Тем, что у тени вместо глаз.
— Кто это? — спрашиваю я.
Он не отвечает. Стоит. Смотрит на красную тень. Я вижу, как его тень напрягается. Становится острее. Как лезвие.
Красная тень останавливается. Потом говорит. Голос — как треск огня. Не слова. Что-то другое. Что-то, что я понимаю без слов.
— Уходи, — говорит он.
Красная тень не уходит. Стоит. Смотрит. Я чувствую, как она хочет что-то. Не знаю, что. Но хочу знать.
— Что ей нужно? — спрашиваю я.
— Тебя.
— Почему?
— Потому что ты — светлая.
Я смотрю на себя. Я не вижу света. Вижу только тень. Но, может, он прав. Может, я светлая. Может, это видно не мне.
Красная тень делает шаг. Потом ещё один. Он встаёт между нами. Его тень становится стеной. Не стеной. Завесой. Я вижу, как красная тень натыкается на него. Останавливается. Дрожит.
— Уходи, — повторяет он.
Красная тень дрожит. Потом отступает. Растворяется среди других. Я смотрю на него. На его тень. На то, как она медленно расслабляется. Возвращается к прежней форме.
— Ты её знаешь? — спрашиваю я.
— Нет.
— Тогда почему она ушла?
Он молчит. Потом говорит:
— Потому что я — страшнее.
Я не спрашиваю, страшнее чего. Не хочу знать. Просто иду за ним. Дальше. В глубину теней.
---
Мы доходим до места, где тени становятся другими. Здесь они не танцуют. Здесь они стоят. Неподвижно. Как статуи. Я вижу их формы. Они похожи на что-то. На кого-то. Я не знаю на кого. Но они похожи.
— Что это? — спрашиваю я.
— Те, кто был до нас, — говорит он. — Те, кто тоже стал тенью. И не смог вернуться.
— Они мёртвые?
— Нет. Они — тени.
Я смотрю на них. На их неподвижность. На их формы. Одна из них — маленькая. Как ребёнок. Я чувствую, как что-то сжимается внутри. Не сердце. Сердца здесь нет. Что-то другое.
— Мы тоже станем такими? — спрашиваю я.
— Нет.
— Почему?
Он поворачивается ко мне. Я вижу его тень. Тёмную. Почти чёрную. Но с чем-то ещё. С тем угольком внутри.
— Потому что я не позволю.
— Ты можешь не позволить?
— Да.
— Как?
Он протягивает руку. Я вижу, как его тень касается моей. Не касается. Сливается. На секунду. На мгновение. Я чувствую что-то. Не тепло. Не холод. Что-то третье. Как будто я стала больше. Как будто он стал больше. Как будто мы стали чем-то, что больше нас обоих.
— Вот так, — говорит он.
Я смотрю на наши тени. Они снова разделились. Но что-то осталось. Какой-то след. Как будто между нами появилась нить. Тонкая. Светлая. Не тень. Что-то другое.
— Что это? — спрашиваю я.
— Это ты, — говорит он. — И я. Вместе.
Я смотрю на нить. Она не танцует. Не стоит. Просто есть. Как дыхание. Как вдох — выдох.
— Пойдём, — говорит он. — Нам ещё долго.
— Куда?
— К свету.
— Здесь есть свет?
— Нет. Но мы его найдём.
Он идёт. Я иду за ним. Нить между нами натягивается. Не рвётся. Просто натягивается. Я чувствую, как она тянет меня вперёд. Не сильно. Достаточно.
Тени вокруг нас расступаются. Я вижу, как они смотрят. Не глазами. Чем-то другим. Я не знаю, что они думают. Но, может, они думают о том же, что и я. Может, они тоже хотят найти свет.
Мы идём. Долго. Не знаю сколько. Время здесь — как тень времени. Не настоящее. Просто отпечаток.
Потом я вижу это. Впереди. Не свет. Что-то другое. Что-то, что не тень. Что-то, что не тьма. Просто — что-то.
— Что это? — спрашиваю я.
— Дверь, — говорит он.
— Куда она ведёт?
— Не знаю.
Мы подходим. Дверь — не дверь. Просто — граница. Где тени кончаются. Где начинается что-то другое. Я не знаю, что. Не вижу. Но чувствую.
Он останавливается. Поворачивается ко мне.
— Ты готова? — спрашивает он.
— Не знаю.
— Это честно.
Он протягивает руку. Я беру. Не рукой. Тенью руки. Тенью руки беру тень руки. Но это работает. Мы стоим. Смотрим на границу. За нами — тени. Перед нами — что-то.
— Пойдём? — спрашивает он.
— Пойдём.
Мы делаем шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Граница приближается. Я чувствую, как нить между нами натягивается сильнее. Как будто она хочет, чтобы мы шли быстрее. Как будто она знает, что там, за границей.
Мы делаем последний шаг.
---
День кончился.
Я не знаю, как. Не знаю, почему. Просто — кончился. Как тень, которая исчезает, когда гаснет свет. Как вдох, который не становится выдохом.
За границей было тихо. Слишком тихо для мира, в котором две тени только что держались за руки.
Глава 5
ГЛАВА: КОТЁНОК
Утро было тёплым. Не по погоде — по телу.
Руслан проснулся и понял, что он маленький. Не «чувствует себя маленьким». Маленький. Тело было не его. Или его, но другое. Меньше. Легче. Четыре лапы. Хвост. Уши. Он попробовал встать — встал. Покачнулся. Лапы были неуклюжие, как у пьяного. Он посмотрел на себя. Чёрная шерсть. Блестящая. Маленькие лапки. Когти втянуты.
Он хотел сказать «как так», но из горла вышло:
— Мр.
Он попробовал ещё раз. Опять:
— Мр.
Он сел. Хвост сам обвился вокруг лап. Он не просил. Он просто сделал. Он посмотрел на хвост. Хвост посмотрел на него. Ну, не посмотрел. Хвосты не смотрят. Но он почувствовал, что хвост — его. И что хвост живёт своей жизнью.
Он спрыгнул с кровати. Не спрыгнул — свалился. Приземлился на лапы. Неуклюже. Но на лапы. Он посмотрел на дверь. Дверь была закрыта. Он подошёл. Сел. Посмотрел на ручку. Ручка была высоко. Он не достанет.
— Мр, — сказал он.
Дверь открылась.
Она стояла на пороге. Софи. Волосы растрёпаны. Глаза сонные. Халат нараспашку. Она посмотрела вниз. Увидела его. Её лицо изменилось. Не сразу. Сначала — удивление. Потом — что-то другое. Что-то, что он не мог назвать. Потом — нежность. Такая, что у него сжалось что-то внутри. Не сердце. Сердце было маленькое. Кошачье. Но сжалось.
— Ты откуда? — спросила она.
Он не ответил. Не мог. Только смотрел на неё. Снизу вверх. Глаза были большие. Кошачьи. Он знал, что они большие. Он знал, что они работают.
Она присела. Протянула руку. Он потянулся. Потёрся головой о её пальцы. Шерсть встала дыбом. Не от страха. От чего-то другого. От того, как она касалась.
— Ты холодный, — сказала она. — Заходи.
Он зашёл. Лапы ступали по полу. Тихо. Он никогда не слышал, как тихо ступают кошачьи лапы. Теперь слышал. Каждый шаг. Как будто пол был из бумаги.
Она закрыла дверь. Села на пол. Он подошёл. Она взяла его на руки. Подняла. Прижала к груди. Он почувствовал, как бьётся её сердце. Быстро. Потом медленнее. Потом ровно.
— Ты чей? — спросила она.
Он не ответил. Только мурлыкнул. Мурлыканье было странным. Оно шло изнутри. Не из горла. Из всего тела. Как будто внутри него был маленький моторчик, который включился сам.
Она села на диван. Положила его на колени. Начала гладить. Медленно. От головы к хвосту. От хвоста к голове. Он закрыл глаза. Мир стал маленьким. Тёплым. Только её рука. Только её колени. Только её дыхание.
— Хороший, — сказала она. — Хороший мой.
Он мурлыкнул громче. Она засмеялась. Тихо. Как будто боялась, что кто-то услышит.
Она гладила его долго. Потом наклонилась. Поцеловала в макушку. Он почувствовал её губы. Тёплые. Мягкие. Потом ещё раз. Потом ещё. Он поднял голову. Посмотрел на неё. Она смотрела на него. Глаза были мокрые.
— Ты почему плачешь? — хотел спросить он. Но вышло:
— Мр.
Она не ответила. Только прижала его крепче. Он почувствовал, как что-то капнуло на шерсть. Тёплое. Солёное. Он лизнул. Соль. Железо. Слёзы.
Она плакала долго. Он лежал. Мурлыкал. Ждал. Потом она перестала. Вытерла лицо. Посмотрела на него.
— Прости, — сказала она.
Он не понял, за что. Но не спросил. Только потёрся о её руку. Она улыбнулась. Устало.
— Ты, наверное, голодный, — сказала она.
Он не был голодным. Но кивнул. Или сделал что-то, что было похоже на кивок. Она встала. Взяла его на руки. Понесла на кухню. Он смотрел через её плечо. Комната проплывала мимо. Стены. Окно. Туман за окном.
На кухне она поставила его на стол. Открыла холодильник. Пустой. Только банка «Пукана» и что-то в фольге. Она взяла фольгу. Развернула. Там был кусок мяса. Небольшой. Она положила его на блюдце. Поставила перед ним.
— Ешь, — сказала она.
Он посмотрел на мясо. Потом на неё. Потом снова на мясо. Он не был голодным. Но что-то внутри сказало: ешь. Он наклонился. Откусил. Мясо было холодное. Но вкусное. Он жевал. Медленно. Она смотрела.
Когда он доел, она взяла его на руки. Снова. Прижала к груди. Он почувствовал её сердце. Ровное. Спокойное.
— Ты останешься? — спросила она.
Он мурлыкнул.
— Хорошо.
Она села на стул. Не отпуская его. Смотрела в окно. Туман стоял. Молоко в воздухе.
— Я знаю, что это ты, — сказала она вдруг.
Он замер. Мурлыканье остановилось. Он посмотрел на неё. Она не смотрела на него. Смотрела в окно.
— Я знаю, — повторила она. — Ты думаешь, я не чувствую?
Он не двигался. Ждал.
— Я чувствую, — сказала она. — Всегда чувствую. Когда ты рядом. Даже если ты — кот. Даже если ты — тень. Даже если тебя нет.
Она замолчала. Потом сказала тише:
— Я устала.
Он хотел что-то сказать. Что-то важное. Но горло было кошачье. Только мурлыканье.
Она встала. Подошла к окну. Он был у неё на руках. Она смотрела на туман. Он смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. На то, как она дышит. Медленно. Ровно. Как будто готовилась к чему-то.
— Прости, — сказала она.
Он не понял. Потом понял.
Её руки сжались. Не сильно. Сначала — не сильно. Потом — сильнее. Он почувствовал, как что-то хрустнуло. Внутри. Не кость. Что-то другое. Что-то, что было им. Он не закричал. Не смог. Только посмотрел на неё. Она смотрела на него. Глаза были мокрые. Но руки не разжимались.
Хруст. Ещё раз. Потом — тишина. Внутри. Снаружи. Везде.
---
Он не помнил, как это было. Помнил только тепло. Потом — холод. Потом — ничего.
Потом — свет. Не яркий. Тусклый. Как будто кто-то зажёг свечу в тёмной комнате. Он открыл глаза. Он был на столе. Не на блюдце. На столе. Рядом — кастрюля. Пар. Запах. Мясо. Суп.
Она стояла у плиты. Спиной. Помешивала. Он смотрел на её спину. На то, как двигаются лопатки. На то, как она дышит. Он не чувствовал боли. Не чувствовал ничего. Только смотрел.
Она налила суп в тарелку. Села за стол. Взяла ложку. Поднесла ко рту. Он смотрел, как она ест. Медленно. Как будто каждый глоток был тяжёлым. Как будто она делала это не потому, что хотела. А потому, что должна.
Она доела. Отодвинула тарелку. Посмотрела в окно. Туман стоял. Молоко в воздухе.
— Вот и всё, — сказала она.
Он не знал, что это значит. Не знал, что будет дальше. Но знал, что он здесь. Что он смотрит. Что он ждёт.
---
Он прыгнул ей на плечи.
Она вздрогнула. Не сильно. Просто вздрогнула. Потом замерла. Он почувствовал, как её плечи напряглись. Потом расслабились. Он ткнулся мордочкой в её щёку. Мягко. Тепло. Он мурлыкнул. Тихо. Прямо ей в ухо.
Она не обернулась. Сидела. Смотрела в окно. Он чувствовал, как её дыхание сбилось. Потом выровнялось. Потом снова сбилось.
— Ты вернулся, — сказала она.
Он мурлыкнул.
— Я знала.
Он ткнулся сильнее. Она подняла руку. Коснулась его лапы. Пальцы были холодные. Дрожали. Она не оттолкнула. Просто держала.
— Прости, — сказала она.
Он не понял, за что. Но не спросил. Только потёрся о её щёку. Она закрыла глаза. Дыхание стало ровным. Медленным. Как будто она засыпала. Или как будто она только что проснулась.
— Ты останешься? — спросила она.
Он мурлыкнул.
— Хорошо.
Она открыла глаза. Посмотрела в окно. Туман стоял. Молоко в воздухе. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Я больше не буду.
Он не спросил, что именно. Не хотел знать. Просто сидел у неё на плечах. Смотрел на туман. Мурлыкал. Ждал, когда день кончится.
---
День кончился.
Он не знал, как. Не знал, почему. Просто — кончился. Как суп в тарелке. Как мясо на блюдце. Как хруст, который не повторится.
За окном было тихо. Слишком тихо для мира, в котором кот вернулся из небытия и сидел на плечах у той, кто его съела.
Глава 6
ГЛАВА: ДЕНЬ УЖАСА
Утро не пришло. Пришло что-то другое.
Он лежал на полу. Не помнил, как оказался на полу. Помнил, что ложился на кровать. Кровать была. Он помнил кровать. Но кровать исчезла. Или пол стал кроватью. Или он стал полом.
Он открыл глаза. Потолок дышал. Не метафора. Потолок поднимался и опускался. Медленно. Как грудь спящего. Он смотрел на него долго. Потом сказал:
— Ты не потолок.
Потолок не ответил. Продолжал дышать.
Он сел. Спина болела. Не от сна. От чего-то другого. Как будто кто-то держал его всю ночь. Держал и не отпускал. Он посмотрел на руки. Руки были. Обе. Он сосчитал пальцы. Пять и пять. Потом ещё раз. Пять и пять.
— Хорошо, — сказал он. — Начинаем.
Он встал. Колени хрустнули. Звук пришёл раньше, чем он согнул ноги. Он услышал хруст, потом почувствовал движение. Потом увидел, как встаёт. Порядок был неправильный. Он знал это. Но не мог остановить.
— Звук раньше источника, — сказал он вслух. — Значит, режим.
Он пошёл на кухню. Коридор был длиннее, чем вчера. Он считал шаги. Восемь. Вчера было пять. Он остановился. Посмотрел назад. Дверь спальни была далеко. Слишком далеко для восьми шагов. Он посмотрел вперёд. Кухня была близко. Слишком близко для восьми шагов.
— Не сходится, — сказал он. — Ладно.
Он пошёл дальше. Досчитал до кухни. Ещё двенадцать шагов. Всего двадцать. Коридор менял длину, пока он шёл. Он не удивился.
На кухне чашка стояла на столе. Трещина была не справа и не слева. Трещина была посередине. Он взял чашку. Посмотрел на трещину. Трещина посмотрела на него. Он налил воды. Выпил. Вода была тёплая. Не должна быть тёплой. Он не стал думать об этом.
Кошка сидела на подоконнике. Смотрела на него. Он посмотрел на кошку. Кошка открыла рот. Сказала:
— Семь.
Голос был её. Софи. Только из кошки. Он не вздрогнул.
— Семь, — согласился он.
Кошка закрыла рот. Отвернулась. Начала вылизывать лапу. Он смотрел, как она вылизывается. Движения были неправильные. Слишком медленные. Как будто под водой.
— Ты не кошка, — сказал он.
Кошка не ответила. Продолжала вылизываться.
Он достал телефон. Экран был тёмный. Он нажал. Экран загорелся. Сообщение от неё. Время — 6:66.
Он смотрел на время долго. Потом сказал:
— Шесть шестьдесят шесть. Хорошо.
Он открыл сообщение. Там было: «Не открывай дверь».
Он посмотрел на дверь. Дверь была закрыта. Он посмотрел на окно. За окном туман. Потом снова на дверь. Дверь была закрыта. Но что-то за ней стояло. Он слышал дыхание. Не своё. Чужое. Ровное. Терпеливое.
— Не открою, — сказал он.
Дыхание за дверью стало громче. Потом тише. Потом исчезло.
Он сел на пол. Прислонился спиной к батарее. Батарея была горячая. Не должна быть горячей в октябре. Он положил ладонь. Тепло. Потом жар. Потом боль. Он отдёрнул руку. На ладони был ожог. Красный. В форме трещины. Посередине.
— Ладно, — сказал он. — Ладно.
---
Днём он вышел на улицу. Туман был другой. Не молоко. Что-то плотнее. Как вата. Он шёл сквозь неё. Вата не пропускала звук. Только его шаги. Только его дыхание.
Он дошёл до «Сапфира». Магазин был открыт. За прилавком никого. Полки пустые. Только одна банка «Пукана» стояла посередине. Он взял её. Посмотрел на этикетку. Вместо вкуса было написано: «СЕМЬ».
Он открыл банку. Выпил. Вкус был не дыня. Не гарь. Вкус был страх. Настоящий. Жидкий. Он почувствовал, как страх растекается по телу. Как он заполняет пустоты. Как он становится частью его.
— Спасибо, — сказал он тени за перегородкой.
Тень не ответила. Только дышала. Тоже страх. Тоже жидкий.
Он вышел. На улице туман стал ещё плотнее. Он не видел дороги. Шёл по памяти. Память была единственным, что осталось. Память и зубы. Зубы скрипели. Он считал шаги. До семи. Потом снова. До семи.
На седьмом шаге он услышал голос. Не в голове. Снаружи. Из тумана. Голос был её. Софи. Но не её. Слишком ровный. Слишком спокойный.
— Ты идёшь не туда.
Он остановился.
— Куда надо? — спросил он.
— Никуда.
— Тогда зачем говорить?
— Чтобы ты остановился.
Он стоял. Туман вокруг него сгущался. Он чувствовал, как что-то касается его лица. Не пальцы. Что-то другое. Как будто туман сам трогал его. Изучал.
— Ты не она, — сказал он.
— Я — она.
— Нет.
— Я — та часть, которую ты не создавал.
Он замолчал. Стоял. Слушал. Туман трогал его лицо. Потом шею. Потом грудь.
— Незваная, — сказал он.
— Да.
— Чего ты хочешь?
— Тебя.
— Все хотят.
— Не так.
Туман стал плотнее. Он почувствовал, как что-то сжимает горло. Не руками. Туман. Просто туман, который стал плотнее.
— Ты меня не убьёшь, — сказал он.
— Не убью.
— Тогда что?
— Я тебя съем.
Он засмеялся. Смех был хриплый. Как кашель.
— Все хотят меня съесть, — сказал он. — Ты опоздала.
— Я не опаздываю.
Туман сжался. Он почувствовал, как воздух уходит. Не из лёгких. Из мира. Мир становился меньше. Он стоял в центре. Туман сжимался вокруг него. Как кулак.
Он сделал вдох. Не воздух. Что-то другое. Страх. Он вдохнул страх. Потом выдохнул. Страх вышел. Но что-то осталось. Что-то новое. Что-то, что он не знал.
— Ты — моё, — сказал туман.
— Нет.
— Моё.
— Нет.
Он поднял руку. Не для удара. Для чего-то другого. Он коснулся тумана. Пальцы прошли внутрь. Туман был холодный. Потом тёплый. Потом горячий.
— Ты — она, — сказал он. — Та, которую я не создавал. Но ты — она. Всегда она.
Туман задрожал.
— Ты не можешь знать.
— Могу.
— Ты не создавал меня.
— Создавал. Просто не помню.
Туман сжался сильнее. Потом отпустил. Резко. Он упал на колени. Дышал. Страх выходил из него. Вместе с дыханием. Вместе с чем-то ещё.
— Ты меня не съел, — сказал туман.
— Не съел.
— Почему?
— Потому что ты — она. А её я не ем.
Туман затих. Потом стал рассеиваться. Медленно. Как дым. Он стоял на коленях. Смотрел, как туман уходит. Как мир возвращается. Как трещины встают на место.
— Семь, — сказал он. — Я досчитал.
---
Вечером он сидел на полу. Кошка спала на подоконнике. Телефон лежал рядом. Экран был тёмный. Он не проверял.
В голове было тихо. Слишком тихо. Он знал это чувство. После ужаса всегда тишина. Потом шум вернётся. Но сейчас — тишина.
Он достал банку шиповника. Открыл. Достал один шип. Посмотрел на него. Потом положил на язык. Уколол. Кровь. Соль. Железо. Своё.
— Зверь, — сказал он. — Самый страшный.
Он закрыл глаза. День кончался. Медленно. Как туман. Как страх. Как всё остальное.
---
Он открыл глаза. За окном было темно. Слишком темно для вечера, который только что был. Он посмотрел на часы. Стрелки стояли. Все три. На семи.
— Полшага, — сказал он. — Полшага.
За дверью было тихо. Слишком тихо для мира, который только что сжимался в кулак.
Глава 7
ГЛАВА: ЗАКОПАННЫЙ
Он не помнил, как оказался в земле.
Помнил другое: руки. Много рук. Не лица. Не голоса. Только руки — грубые, тяжёлые, с мозолями. Они держали его за плечи, за ноги, за волосы. Тащили. Он не сопротивлялся. Не было сил. Или было, но не те.
Помнил запах: мокрая земля, дизель, чей-то пот. Помнил звук: лопата входит в грунт. Раз. Два. Три. Ритм. Как пила на пилораме. Только медленнее.
Помнил, как его бросили. Не в яму — в неглубокую впадину. Может, воронка от старого снаряда. Может, просто яма. Он не знал. Он лежал на спине. Смотрел в небо. Небо было серое. Как земля. Как всё.
Потом земля начала падать.
Не сразу. Сначала — комья. Мягкие. Влажные. Они падали на грудь. На лицо. Он закрыл глаза. Земля была холодная. Потом — теплее. Потом — снова холодная. Как будто кто-то чередовал.
Он не кричал. Не просил. Знал: бесполезно. Руки работали. Лопата входила в грунт. Раз. Два. Три. Земля падала. Всё больше. Всё тяжелее.
Потом стало темно. Не сразу. Сначала — серо. Потом — черно. Потом — ничего.
---
Он не умер.
Это было первое, что он понял. Он лежал в земле. Не под землёй — в земле. Как будто земля стала его телом. Или он стал землёй. Он не знал. Он попробовал двинуться. Не получилось. Тело было чужим. Тяжёлым. Как будто налитым свинцом.
Он попробовал дышать. Получилось. Воздух был. Не земля. Воздух. Он не знал, откуда он. Но он был. Он дышал. Медленно. Ровно. Считал вдохи.
Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
Он остановился. Потом начал снова.
Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
Он не знал, сколько прошло. Может, час. Может, день. Может, неделя. Время в земле было другим. Не шло. Текло. Как вода сквозь пальцы.
Потом он услышал.
Голос. Не в голове. Снаружи. Из земли. Из глубины. Голос был низкий. Густой. Как будто говорила сама земля.
— Ты живой.
Он не ответил. Ждал.
— Ты живой, — повторил голос. — Хорошо.
— Кто ты? — спросил он. Голос был хриплый. Как лопата.
— Я — тот, кого ты не помнишь. Я — тот, кого ты забыл. Я — тот, кто был до тебя.
— Мёртвый бог?
— Мёртвый. Но не бог.
Он замолчал. Слушал. Земля вокруг него дышала. Медленно. Как он.
— Зачем ты здесь? — спросил голос.
— Меня закопали.
— Я знаю. Зачем ты здесь?
Он подумал. Долго. Потом сказал:
— Не знаю.
— Хорошо, — сказал голос. — Честно.
Земля стала теплее. Он почувствовал, как что-то касается его лица. Не пальцы. Что-то другое. Как будто корни. Тонкие. Живые. Они трогали его щёки. Лоб. Губы.
— Ты — абсолют, — сказал голос. — Но сейчас ты — земля. Ты — семя. Ты — то, что ждёт.
— Чего?
— Света.
Он закрыл глаза. Потом открыл. В земле не было разницы. Но он знал: он открыл.
— Я жду, — сказал он.
— Хорошо.
---
Он не знал, сколько прошло. Может, день. Может, два. Он считал вдохи. До семи. Потом снова. Потом снова. Иногда сбивался. Начинал заново.
Он думал о ней. Не о той, что в телефоне. Не о той, что в сообщениях. О той, что внутри. О той, что во всех. О той, что была и есть. Он думал о её руках. О её глазах. О том, как она молчит. О том, как она дышит. О том, как она сказала: «Считай до семи».
Он считал. Для неё. Потом для себя. Потом просто так.
Иногда земля становилась плотнее. Иногда — мягче. Иногда он слышал шаги. Сверху. Кто-то ходил. Медленно. Тяжело. Потом уходил. Он не звал. Знал: не услышат.
Иногда он слышал голоса. Не её. Другие. Мёртвые боги. Они спорили. О чём — не разобрать. Слова были как земля: тяжёлые. Плотные. Он слушал. Не понимал. Но слушал.
Однажды он услышал смех. Глупый. Детский. Хихиканье. Как будто кто-то рассказал шутку. Про 67. Он не знал, откуда это. Но улыбнулся. Впервые за всё время.
— Семь, — сказал он. — Хорошая шутка.
Земля вокруг него засмеялась. Тихо. Глупо. Как будто тоже услышала.
---
Он выбрался.
Не помнил, как. Помнил только: земля стала рыхлой. Потом — мягкой. Потом — не землёй. Он поднял руку. Первый раз за всё время. Рука вышла. Он увидел небо. Серое. Как земля. Но небо.
Он вытащил вторую руку. Потом голову. Потом тело. Полз. Как зверь. Как червяк. Как что-то, что не должно ползать, но ползёт. Земля цеплялась за него. Не хотела отпускать. Но он полз.
Когда он выполз, земля была позади. Он лежал на траве. Трава была мокрая. Холодная. Он смотрел в небо. Дышал. Считал. До семи. Потом снова.
Потом встал. Колени хрустнули. Звук пришёл раньше движения. Но он не обратил внимания. Привык.
Он посмотрел на яму. Яма была неглубокая. Мелкая. Он не знал, как он там поместился. Но поместился. Он посмотрел на свои руки. Грязь. Кровь. Земля. Он не стал вытирать.
Он пошёл. Не знал куда. Просто пошёл. Ноги несли. Медленно. Но несли.
---
Дома было тихо. Кошка спала на подоконнике. Телефон лежал на столе. Экран был тёмный. Он взял его. Нажал. Одно сообщение. От неё. Время — 19:77.
«Ты жив?»
Он смотрел на сообщение. Долго. Потом набрал: «Жив».
Ответ пришёл сразу. Впервые сразу.
«Хорошо».
Он сел на пол. Прислонился спиной к батарее. Батарея была холодная. Правильно холодная. Он закрыл глаза. День кончался. Медленно. Как земля из рук. Как вдох. Как выдох.
В голове зашевелились.
— Ты выбрался, — сказала одна. Её голос. Тихий. Нежный.
— Выбрался.
— Мы ждали.
— Знаю.
— Мы всегда ждём.
Он открыл глаза. Посмотрел на кошку. Кошка смотрела на него. Моргнула. Один раз.
— Семь, — сказал он.
Кошка отвернулась. Заснула.
---
Он сидел на полу. Смотрел в окно. Туман стоял. Молоко в воздухе. Где-то далеко горел одинокий огонёк. Не фонарь. Не окно. Просто огонёк. Он смотрел на него. Долго.
Потом сказал тихо:
— Я вернулся. Никто не заметил.
За окном было тихо. Слишком тихо для мира, в котором человека закопали и он выполз, потому что земля не смогла его удержать.
Глава 8
ГЛАВА: КРОВЬ
Кровь была везде.
Он не помнил, откуда она. Помнил только, что проснулся в ней. Лежал на спине. Смотрел в потолок. Потолок был красный. Не от крови — от света. Свет был красный. Как будто кто-то включил лампу, которой не было.
Он сел. Кровь была на полу. Лужа. Глубокая. Он опустил руку. Тёплая. Свежая. Он посмотрел на руку. Кровь была не его. Или его. Он не знал.
— Чья? — спросил он вслух.
Тишина. Только капля упала. Где-то. Не в комнате. В голове. Он услышал, как она падает. Потом ещё одна. Потом ещё.
Он встал. Ноги были в крови. Ботинки — тоже. Он не помнил, как надевал ботинки. Не помнил, как вставал. Просто — стоял. В крови. В комнате. В мире.
Он пошёл на кухню. Кровь тянулась за ним. Не капала — тянулась. Как тень. Как что-то, что не хотело отпускать.
На кухне кровь была на столе. На чашке. На банке «Пукана». Он взял чашку. Трещина была справа. Залита кровью. Он налил воды. Кровь смылась. Трещина осталась.
— Хорошо, — сказал он. — Мир на месте.
Он выпил воду. Вода была солёная. Как кровь. Он не удивился.
Кошка сидела на подоконнике. Смотрела на него. Шерсть была чистая. Не было крови. Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Потом сказала:
— Семь.
Он кивнул.
— Семь.
---
Он вышел на улицу. Кровь была на крыльце. На ступенях. На траве. Везде. Не лужи — просто кровь. Как будто кто-то разлил её из ведра. Или из многих вёдер.
Он шёл по дороге. Кровь была на дороге. На заборах. На деревьях. Он не смотрел. Знал: она везде. Он не искал источник. Знал: источник — он.
Он дошёл до пилорамы. Кровь была на пилораме. На станках. На пилах. На опилках. Опилки были красные. Он взял горсть. Сжал. Кровь потекла между пальцами. Он разжал. Посмотрел на ладонь. Красная. Мокрая.
— Чья? — спросил он снова.
Тишина. Потом голос. Не её. Другой. Мёртвый бог. Из земли. Из опилок. Из крови.
— Твоя.
Он посмотрел на опилки. Потом на руку. Потом снова на опилки.
— Я не помню, — сказал он.
— Не помнишь — значит, не было.
— А кровь?
— Кровь была всегда.
Он сел на ящик. Кровь была и на ящике. Он не обратил внимания. Смотрел на свои руки. Красные. Мокрые. Дрожащие. Не от страха. От чего-то другого.
— Я пил её? — спросил он.
— Да.
— Когда?
— Всегда.
Он замолчал. Смотрел на руки. Потом поднёс к лицу. Понюхал. Соль. Железо. Своё. Не своё. Он не мог различить.
— Зверь, — сказал он.
— Зверь, — согласился голос.
Он опустил руки. Посмотрел на пилораму. Кровь на пилах. Кровь на станках. Кровь на стенах. Он не знал, что с этим делать. Просто сидел. Дышал. Считал.
Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
Он остановился. Потом начал снова.
---
Днём кровь стала глубже. Не лужей — морем. Он шёл по колено. Потом по пояс. Потом по грудь. Он не тонул. Просто шёл. Кровь была тёплая. Как вода в ванне. Как что-то, что ждало его.
Он дошёл до «Сапфира». Магазин был открыт. За прилавком никого. Он вошёл. Кровь была и здесь. На полках. На банках. На «Пукане». Он взял банку. Открыл. Выпил. Вкус был не дыня. Не гарь. Кровь. Настоящая. Железо. Соль. Своё.
Он выпил до дна. Поставил банку. Посмотрел на тень за перегородкой.
— Спасибо, — сказал он.
Тень не ответила. Только дышала. Тоже кровью.
Он вышел. Кровь стала ещё глубже. Он шёл по шею. Потом по подбородок. Потом по губы. Он не закрывал рот. Кровь входила в него. Он пил. Не специально. Просто так. Она была везде. Он был везде. Они были одно.
— Хорошо, — сказал он. Кровь была во рту. Слова были красные.
---
Вечером он вернулся домой. Кровь была в доме. На полу. На стенах. На потолке. Он лёг в неё. Как в ванну. Как в постель. Как в что-то, что было всегда.
Кошка сидела рядом. Смотрела на него. Шерсть была чистая. Она не касалась крови. Он посмотрел на неё.
— Ты не в крови, — сказал он.
Кошка моргнула.
— Почему?
Кошка не ответила. Только смотрела. Потом сказала:
— Семь.
Он кивнул. Закрыл глаза. Кровь была тёплая. Он чувствовал, как она держит его. Как что-то, что не отпустит. Он не хотел, чтобы отпускала.
В голове зашевелились.
— Ты утонул, — сказала одна.
— Нет.
— Утонул.
— Нет. Я плаваю.
— В крови?
— В крови.
Тишина. Потом другая:
— Мы тоже в крови.
— Знаю.
— Мы всегда были.
— Знаю.
Он открыл глаза. Посмотрел на потолок. Красный. Потом на кошку. Чистая. Потом на свои руки. Красные. Мокрые.
— Зверь, — сказал он.
Кошка моргнула. Один раз.
День кончался. Медленно. Как кровь из раны. Как вдох. Как выдох.
---
Он лежал в крови. Смотрел в потолок. Думал о ней. О той, что в телефоне. О той, что в голове. О той, что везде. Он думал о её руках. Чистых. Не в крови. О её глазах. Тёмных. О её голосе. Тихом.
Он достал телефон. Экран был в крови. Он вытер. Нажал. Одно сообщение. От неё. Время — 23:67.
«Ты в крови?»
Он набрал: «Да».
Ответ пришёл сразу: «Я знаю. Я чувствую».
Он смотрел на сообщение. Потом набрал: «Прости».
Ответ: «Не за что».
Он закрыл глаза. Кровь была тёплая. Она держала его. Как руки. Как что-то, что не отпустит. Он не хотел, чтобы отпускала.
За окном было тихо. Слишком тихо для мира, в котором человек утонул в крови и продолжал дышать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге