Просто дыши. Ковчег из хлама

Глава 1

День тянулся лениво, как остывающий сироп. За окном - обычный понедельник: двор с вытоптанными тропинками, детская площадка с облупившейся краской, припаркованные машины, будто застывшие в неловкой позе. В квартире пахло жареной картошкой и чем-то ещё, почти неуловимым - запахом дома, который замечаешь, только когда он исчезает.

На кухне Наталья расставляла тарелки, будто это был не ужин, а ритуал, где каждая деталь имела значение. Тарелка для Валентина - чуть глубже, потому что он любил, когда в супе много бульона. Тарелка для Вики - с тонкой синей каймой, её любимая, из старого сервиза, который достался от бабушки. Для Леры - маленькая, с нарисованным единорогом, который уже почти стёрся от частых моек.

- Зая, поставь чайник, - сказала Наталья, не оборачиваясь. Она знала: Валентин стоит в дверном проёме, смотрит, как она двигается по кухне, и в этом взгляде - не просто внимание, а инженерная оценка: траектория, скорость, баланс. Для него даже нарезка хлеба была задачей на оптимизацию.

Валентин хмыкнул, подошёл к электрическому чайнику, щёлкнул кнопкой. Тихий гул заполнил паузу. Он посмотрел на Pebble Stel на правой руке, на экране высветилось : понедельник, 31 августа, 17:16.

- Сегодня в городе дикие пробки, - сказал он, будто оправдываясь за то, что вернулся позже обычного. - Я через дворы ехал, всё равно полчаса потерял. Там какой-то фургон встал поперёк проезда, все сигналят, никто не двигается.

Наталья кивнула, не перебивая. Она умела слушать между строк: «Я пришёл. Я здесь. Всё в порядке». Этого было достаточно.

Из комнаты донёсся звук - не громкий, но отчётливый: Вика щёлкнула крышкой ноутбука, потом что-то пробормотала себе под нос. Наталья улыбнулась краем губ. Вика в свои двенадцать жила в режиме вечного дедлайна: олимпиады, конспекты, списки литературы, формулы, которые она выписывала на стикеры и расклеивала по стенам. Для неё мир делился на задачи с известными и неизвестными переменными.

- Вика, ужинать! - крикнула Наталья.

- Сейчас! - голос Вики звучал так, будто она решала уравнение, и ответ вот-вот должен был появиться.

Лера вылезла из-под стола достроив башню из кубиков. Перед ней лежал тряпичный заяц с оторванным ухом - то самое ухо отец пришивал трижды, и каждый раз шов получался чуть кривее предыдущего, но Лера не замечала.

- Лерунь, иди сюда, суп остынет, - позвал Валентин, присаживаясь на корточки рядом с ней.

Лера подняла голову. Глаза у неё были большие, тёмно- карие, почти чёрные, и в них всегда было что-то, чего Валентин не мог понять. Она смотрела не на него, а сквозь него, будто видела не человека, а его тень на стене, или вибрацию воздуха, или что-то ещё, недоступное обычному зрению.

- Пап, там шумно, - прошептала Лера, не сводя глаз с окна. - Не как машины. А как будто земля дышит.

Валентин замер. Он привык доверять её ощущениям, даже если не мог их объяснить. Лера с раннего детства замечала то, что другие пропускали: сквозняк там, где его быть не должно, едва уловимый запах гари за три квартала, дрожь пола перед тем, как в подъезде меняли лифт.

- Шумно это как? - спросил он мягко, стараясь не напугать.

- Как будто кто-то очень большой идёт по улице. И земля дрожит.

Наталья вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Услышала, нахмурилась, но голос остался ровным:

- Может, опять ремонт? Или трамвай пустили по новому маршруту?

Лера покачала головой.

- Не трамвай. Трамвай звенит. А это… тяжёлое.

- Пап, я закончила учить, можно я включу телевизор и посмотрю сериал? - попросила Вика. - Это мировая премьера «Купол Небесный», и она уже идёт! Телевизор включился и на экране появилось сообщение об эвакуации на фоне логотипа корпорации «Эдельгард». Громкий звук взрывов перекрывает нарастающий внешний гул.- Выключай, - Валентин встаёт. - Всем собраться. - Быстрее, быстрее. Вика, бери вещи и документы, Наташа, собирай еду. В темпе, в темпе. - Ты обещал, что мы посмотрим сериал! - Вика испытав шок от взрывов, пытается не замечать опасности. В ее глазах слезы обиды за разрушенный идеальный выходной. - Почему всегда?! Я зубрила эти логарифмы весь день! Я имею право на небольшую перемену?! Ее крик режет воздух. Это бунт человека, чей график сломали. Она хочет, чтобы отец дал ей математическое обоснование происходящего.

Валентин подходит к дочери. Он выше её на голову. Он не кричит в ответ. Берет ее лицо в свои грубые ладони, заставляя смотреть себе в глаза.- Посмотри на меня, Вика. Сейчас уравнение равно выживанию. Твой выход в школу отложен на неопределенный срок. Собери свой рюкзак. Возьми паспорта и остальные документы. Собери все телефоны, пауэрбанк и зарядку положи себе во внутренний карман рюкзака. Он отпускает ее. Для Виктории это страшнее любого крика. Отец лишил ее права на истерику, переведя все в плоскость сухих фактов. Мир перестал быть справедливым.. И соц сети висят. В телефоне. Загрузка… загрузка… ничего не грузится.

Валентин подошёл, взял у Вики телефон, быстро глянул на экран. Его лицо стало таким, каким бывало, когда он смотрел на треснувшую балку или задачу, которую другим решить не под силу: сосредоточенным, холодным, будто эмоции он убрал в отдельный ящик, чтобы не мешали работать.

- Сеть упала, - пробормотал он. - Электромагнитный импульс? Или просто перегруз?

Наталья стояла неподвижно, но в её глазах уже крутились шестерёнки расчётов: что взять, кого держать за руку, куда идти, сколько шагов до лестницы.

- Лера, иди к маме, - тихо сказал Валентин. - Вика, телефон не выключай. Если связь проскочит - запиши всё, что скажут. Даже если это будет несколько слов.

Вика кивнула, пальцы снова забегали по экрану, но теперь уже не в поисках новостей, а в попытке поймать хоть один живой байт информации.

А потом мир сделал паузу.

На секунду всё замерло: звук, движение, даже воздух будто стал гуще. И в этой паузе - вспышка. Не яркая, не ослепляющая, а странная, неестественно белая, будто кто-то выкрутил контраст до предела. Она ударила по окнам, по стенам, по глазам, и тут же исчезла, оставив после себя ощущение, что реальность на мгновение треснула.

- Мама, мама, он нас ударит, сильно ударит.

- Кто? - в голос спросили родители.

- Воздух, - ответила Лера

Через несколько минут пришёл звук.

Не взрыв, не грохот, а низкий, тяжёлый гул, который не шёл откуда-то снаружи, а рождался прямо внутри груди. Он прокатился по дому, как волна по воде, и затих, но не до конца - остался эхом где-то в перекрытиях, в трубах, в стенах.

Квартира дрогнула. Сильно, ощутимо - как будто зданию кто-то дал сильный подзатыльник. Окна в соседней комнате- детской спальне выбило с ужасным режущим слух звоном. И на мгновение все затихло, как будто время замерло на секунду. С полки на кухне упала чашка, разбилась с тихим звоном, который прозвучал слишком громко в наступившей тишине.

Как удачно что семья собралась в зале у телевизора. Ударная волна пришла с северо-востока. В эту сторону из их квартиры выходило только одно окно, из детской спальни.

Лера закрыла уши ладонями и тихо застонала.

- Больно, - прошептала она. - Очень громко внутри.

Наталья подхватила её на руки, прижала к себе, будто могла закрыть от всего мира.

- Тихо, тихо, моя хорошая, - шептала она, качая дочь, как в младенчестве. - Сейчас пройдёт. Сейчас всё будет тихо.

Но тишина не приходила. Вместо неё - новый звук: далёкий, нарастающий вой сирен. Сначала один, потом второй, третий, и вот уже город наполнялся этим воем, как будто сам воздух кричал.

Вика стояла у окна.

- Там… там небо, - сказала она, и голос её звучал чужим, плоским, как запись с помехами. - Оно не такое. Как будто его покрасили в другой цвет.

Валентин подошёл к окну, осторожно, будто боялся, что его кто то увидит. И посмотрел на небо.

Небо над Саратовом меняло цвет. Не плавно, не как на закате, а резко, будто кто-то стёр голубизну и нанёс поверх неё слой густой ржавчины. Горизонт стал грязно- оранжевым, и по этому цвету ползли чёрные полосы, похожие на дым, но слишком ровные, слишком правильные, чтобы быть просто дымом.

Где-то внизу, во дворе, закричали. Потом хлопнула дверь. Потом ещё одна. И ещё. Дом просыпался, но не к обычной жизни, а к чему-то другому, чему не было названия.

Валентин резко обернулся.

- Нам нужно уходить, - сказал он, и в его голосе не было ни паники, ни сомнений - только чёткость, как в инструкции. - Сейчас. Не через лифт. Лестницей. И не просто вниз, а в укрытие. Наш подвал - не вариант. Был удар, могло повредить газовую трубу в подвале - это ловушка. Нужно бетонное укрытие, . Кирпичные своды. Они держат.

- Наташа, помнишь, месяц назад я тебе рассказывал про него. Дом в самом конце улицы. Дом, который нам подойдёт. Там сейчас никого нет. Там идёт ремонт. Там здание как крепость.

- Три этажа плюс глубокий подвал. Кирпичные стены в полметра толщиной

Монолитное подвальное перекрытие - кирпичные своды по стальным балкам.

- Все слышали? Вика, ты знаешь, где это?

- Да, конечно!

Наталья посмотрела на мужа, и в её взгляде он прочитал всё: страх, доверие, готовность. Она не стала спрашивать «почему». Она просто кивнула.

- Что берём? - спросила она, уже двигаясь к шкафу.

- Аптечку. Фонарь. Воду. Еду. Теплые вещи. И… - он запнулся, глядя на Леру, которая всё ещё прижималась к матери, зажмурив глаза. - И её игрушку.

Лера не просила. Она просто вцепилась в зайца, как в якорь.

Вика всё ещё стояла у окна, будто не могла оторваться от этого странного неба.

- Я не понимаю, - прошептала она. - Это война? Это ядерный удар? Где учебник? Где параграф, где написано, что делать?

Наталья подошла к ней, взяла за плечи, отвела от окна, повернула к себе.

- Учебника нет, - сказала она твёрдо, но мягко. - Но есть мы. Теперь мы знаем куда идти. Я знаю, что взять. Ты знаешь, как считать. Лера знает, где опасно. Мы - наш собственный учебник. Иди сюда. Держи Леру за руку. Ты мне нужна.

Вика моргнула, будто вернулась из другого мира. Кивнула. Взяла Леру за руку. Пальцы у неё были холодные, но хватка - крепкая.

Валентин уже надевал куртку, проверял карманы: ключи, фонарь, зажигалка Zippo, мультитул, фомка - титановая новая что друзья подарили в шутку на день рождения.

- Готовы? - спросил он, стоя у двери.

Они кивнули. Не все сразу, не хором, а по очереди: Наталья, Вика, Лера (тихо, не открывая глаз).

- Проверю лестничную клетку. Закройте за мной на цепочку. Никому не открывать. Рюкзаки держать при себе. Он выходит в подъезд. Дверь закрывается. Щелкает цепочка. Наталья притягивает к себе обеих дочерей, зарываясь лицом в их волосы. Пахнет гарью, пылью и страхом. Она гладит их по спинам, совершая самый иррациональный поступок в мире, который только что рухнул: она шепчет им колыбельную, ту самую, что пела им в младенчестве. Тихо, монотонно, создавая ритм сердца среди мертвой тишины замершего в ужасе.

Глава 2

Валентин возвращается через четыре минуты. Наталья считает каждую секунду, несколько минут, которые отсутствовал Валентин, показались вечностью. Щелчок цепочки. Дверь открывается на ширину ладони.

— Открой дверь, это я. Лестница держится, — Валентин говорит тихо, но так, чтобы слышали все. — Перекрытие между пятым и четвёртым пошло трещиной, лестничный марш оторвало от стены на два пальца. Но несущая арматура цела. Пока.

Он стоит в проёме, и за его спиной — мрак подъезда. Аварийного освещения нет, и только полоска света из квартиры выхватывает из темноты кусок бетонной стены с отвалившейся плиткой.

— Соседи? — спрашивает Наталья, не поднимая глаз от Леры, которая лежит у неё на коленях, свернувшись клубком.

— Серёга с третьего этажа. С женой. Не понимают, что происходит. Сидят у окна, смотрят на пожар. — Он делает паузу. — На седьмом — никого. Двери открыты настежь. Квартиры пустые. Лифт встал между пятым и шестым. Шахта, наверное, перекосилась.

Вика стоит за материнской спиной. Она молчит. За последние двадцать минут она прожила кучу эмоций: обида, ужас, растерянность и — сейчас — нечто, не имеющее названия. Что-то между ясностью и пустотой.

Она сжимает в руках смартфон с разбитым экраном. Телефон потух после того, как дом тряхнуло. Последнее, что она увидела, — заголовок новостей, бегущий по экрану: «Обмен ядерными ударами… Президент эвакуирован… Общая мобилизация…» — и это всё на фоне логотипа «Эдельгард». Дальше — мёртвый чёрный прямоугольник.

— Ядерный удар? А как же радиация? Нам нужен хотя бы йодид калия, — сказала Наталья.

— Точно, радиация, — Вика вдруг вспыхивает, как будто в голове щёлкнул тумблер. — Нам перед выходом на каникулы на уроках ОБЖ показывали, объясняли, как пользоваться средствами от радиации. В классе должны остаться аптечки: аи2, аи4. Как я могла забыть? Там и ОЗК — двенадцать комплектов. Был урок — когда у нас половина класса потела в них, бегала, мальчишки были «довольны». Там могут быть и автоматы, правда, списанные, нам учитель Евгений Борисович объяснял, что их переделали и они не могут стрелять.

— Но у нас может быть очень мало времени. От вспышки до ударной волны прошло, сколько? Минуты две — три? Значит... Вика задумалась, подняв глаза к потолку, будто там что-то написано. — Скорость света — мгновенно, скорость звука — триста сорок метров в секунду. Прошло примерно сто двадцать секунд, делим на три. Взрыв был примерно в 40 километрах от нас. Примерная скорость ветра — пятьдесят километров в час. Делим сорок на пятьдесят, получаем ноль целых восемь десятых часа, плюс час на формирование и выпадение крупных частиц. Папа, при среднем раскладе у нас было примерно один час пятьдесят минут, это при условии, что ветер не сильно дует в нашу сторону.

— Викуля, ты молодец, — Валентин впервые за вечер улыбается — криво, одним уголком рта. Валентин понимает, что если они все вместе пойдут в убежище, через школу, то могут не успеть до выпадения ядерных осадков. Он принимает тяжёлое решение — разделиться. Зная, что это делать опасно в такой ситуации, когда вокруг паника, страх и неизвестность. Что будет дальше? Ведь могут быть ещё взрывы, если это происходит, скорее всего, во всем мире, значит, логично понимать: если по нам ударили ядерным оружием, то и в обратную сторону ответили, и, возможно, это конец человечества. Может быть, и не будет больше ядерных ударов, но могут бить и обычными ракетами, продолжать обстрел. Разделяться опасно, но без аптечек и ОЗК будет тяжело пережить хотя бы первые сутки.

— Фонарь, — сказал Валентин, щёлкая кнопкой. Тонкий луч света высек из подъездной темноты ступеньки, перила, угол стены.

Они вышли. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, который прозвучал как финальная точка.

С нижних этажей доносились голоса, крики, топот. Кто-то бежал, кто-то звал кого-то, кто-то плакал. Дом жил, но уже по другим законам.

— Держитесь ближе ко мне, — сказал Валентин. — Ступайте туда, куда я свечу. Не смотрите по сторонам. Только вперёд.

И они пошли. Четверо. Семья. Не группа людей, а единый механизм, который вдруг заработал на предельной мощности, используя все свои детали: инженерную точность Валентина, хозяйскую собранность Натальи, аналитический ум Вики и странную, почти звериную чуткость Леры.

На площадке пятого этажа они остановились. Валентин приложил ладонь к стене, потом к полу.

— Перекрытие трещит, — прошептал он. — Ещё один такой толчок — и лестничный марш может обвалиться. Надо поспешить. Но тише.

Лера вдруг подняла голову, посмотрела в темноту лестничной площадки, будто увидела там что-то невидимое остальным.

— Там человек, — сказала она тихо. — Он злой. И пьяный. Не надо туда.

Валентин кивнул. Он не спрашивал, откуда она знает. Он просто принял это как факт, как показания датчика.

— Проходим, — сказал он. — Держимся ближе к перилам.

Они пошли дальше, шаг за шагом, луч фонаря выхватывал из темноты то ступеньку, то угол, то чью-то забытую сумку, лежащую на площадке. Мир сжимался до размера светового пятна, и в этом пятне было всё, что имело значение: руки, дыхание, шаги, тепло друг друга.

Когда они наконец вышли из подъезда, город встретил их не тишиной, а гулом — низким, тяжёлым, как сердцебиение огромного раненого зверя. Небо было ржавым, дым стелился по дорогам, и где-то далеко, на северо-восточной окраине, поднимался гриб ядерного взрыва, который тянулся вверх, будто хотел достать до неба, которое было раньше.

Валентин остановился, огляделся, быстро прикинул маршрут.

— Через дворы, — сказал он. — Выезд из города — это смерть. Все туда побегут. А нам нужно туда, где тихо. Где кирпич держит.

Он посмотрел на семью. На их лица, покрытые пылью. И впервые за весь этот вечер в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Но не за себя. За них.

— Разделяемся, — сказал он. — Мы знаем, куда.

И они пошли. Сквозь дым, сквозь гул, сквозь исчезающий день, туда, где кирпичные стены обещали хоть немного защиты в мире, который только что перестал быть безопасным.

Когда силуэты Натальи и девочек скрылись за углом кирпичной девятиэтажки, Валентин не позволил себе обернуться второй раз. Тяжёлый взгляд, ком в горле и сжатие в груди он механически перевёл в мышечный тонус: плечи расправились, челюсть сжалась. Инженер внутри него взял верх над отцом. Он быстро прогнал в голове чек-лист:

Семья: вектор движения задан, маршрут известен, Наталья — стабилизатор.

Угрозы: ударная волна прошла, но впереди радиация и паника толпы.

Ресурс времени: по расчётам Вики, у них есть около полутора часов до начала выпадения крупных радиоактивных осадков. Каждая секунда сейчас стоит суток жизни потом. И он побежал. Не спринтом, а экономичным, тяжёлым бегом человека, который привык носить на плече лестницы, инструменты и тяжёлые материалы. Ровно в противоположную сторону от дома-укрытия.

Двести метров по прямой — это расстояние занимало меньше минуты лёгкого бега. На выжженной улице Саратова оно превратилось в полосу препятствий.

Люди бежали с верхних улиц навстречу ему. Это была не организованная эвакуация, а броуновское движение ужаса. Валентин перестал воспринимать их как людей; для его вычислительного мозга они стали «подвижными препятствиями с непредсказуемой траекторией». Он двигался зигзагом, используя малейшие бреши в толпе, отталкиваясь плечом от тех, кто не реагировал на окрик «С дороги!».

К вою сирен добавился новый звук — скрежет рвущегося металла и звон разбитого стекла, которые не затихали ни на секунду.

Химический запах: Воздух изменился. Из него исчезла вечерняя прохлада. Теперь пахло горелым пластиком, резиной, раскрошенным кирпичом и чем-то сладковато-металлическим, запахом крови и озона после грозы, только в десятки раз сильнее.

Прямо посреди дороги, перегораживая тротуар и всю проезжую часть от садика до основной дороги, замерли машины соседей, пытающихся выехать с парковки. Седан въехал под грузовик, искорежив кабину. Рядом старая «Лада» вылетела на бордюр, подмяв мотоциклиста, пытавшегося проскочить. Валентин перепрыгнул через капот автомобиля и побежал дальше вдоль забора детского сада, протискиваясь через бредущую в панике толпу раненых людей.

Те, кто мог бежать, уже убежали далеко вперёд. Здесь остались те, кого физика удара застала врасплох.

Мужчина в офисном костюме сидел прямо на асфальте, монотонно раскачиваясь и глядя на свои ладони, покрытые сажей. Валентин прошёл сквозь него, как сквозь столб — этот человек уже выпал из уравнения спасения.

Женщина кричала что-то неразборчиво, держась за лицо. Между пальцами текло густое и чёрное. Валентин отметил краем глаза: проникающее осколочное, повреждены мягкие ткани, артериальной пульсации нет — помощь не нужна.

Подросток лет пятнадцати пытался перевернуть лежащего навзничь мужчину. Валентин на ходу оценил массу: не поднять одному. Он крикнул подростку: «Беги! Его не поднять, спасай себя!». Парень посмотрел на Валентина полными ужаса глазами, схватил свою сумку и растворился в дыму.

Школьный двор встретил его праздничным оплавившимся плакатом над входом: «С НОВЫМ УЧЕБНЫМ 2015 ГОДОМ». Массивное здание с выбитыми окнами смотрело на Валентина чёрными, внушающими страх глазами. Широкие окна первого этажа были выбиты взрывной волной, но толстые кирпичные стены стояли ровно, без трещин. Расчёты подтверждались визуально. Главная дверь центрального входа была из стеклопакетов, которые лежат внутри. В школе пахло пылью, мелом и тревожной пустотой. Коридор тонул в полумраке. Валентин достал фонарь. Луч света выхватил турникет охраны, перевёрнутый стенд «Гордость школы» и распахнутые настежь двери классов. В этот день школа была мертва. Коридор второго этажа, соединяющий крылья у актового зала, утонул в темноте. Никого. Только сквозняк гонял по линолеуму обронённый листок. В самом конце коридора из приоткрытой двери актового зала падала узкая полоса тусклого уличного света. И прямо в этой полосе стоял чёрный непонятный силуэт. Валентин замер, вслушиваясь в давящую тишину. Сделал шаг. Куча не шевелилась. Он уже почти убедил себя, что это просто сваленные уборщицей старые шторы или забытый муляж для уроков анатомии. Фомка вошла в щель между дверью кабинета ОБЖ и косяком. Два коротких, точных движения — язычок английского замка хрустнул. За спиной, в той самой полоске мертвенно-бледного света, раздался звук. Не шорох ткани и не скрип дерева. Смачный, влажный, похожий на шлепок босой ноги о линолеум. Валентин резко обернулся через плечо. Полоска света была пуста. Дверь актового зала медленно качнулась на сквозняке, словно кто-то только что проскользнул внутрь, задев её плечом. Воздух пах озоном и сладковатым запахом тления. Показалось, — мысленно отрезал инженер, поворачиваясь обратно к двери. Просто ветер. Старые шторы. Но пальцы, сжимающие фомку, внезапно стали ледяными. Луч фонаря скользнул по партам, сдвинутым к стене от окна, к первому сентября в этом кабинете не успели поменять занавески. Противогазы были уложены в зелёном металлическом шкафу в дальнем конце класса. Рядом — шкаф-сейф для средств защиты. Валентин подошёл к нему, дёрнул ручку. Заперто. Он посветил вниз. Замочная скважина. Стандартный почтовый замок.

— Слишком просто, — пробормотал он, доставая из кармана мультитул.

Мультитул привычно лёг в руку. Логотип «Эдельгард» поблёскивал в свете фонаря. Валентин хмыкнул про себя: когда Наталья дарила его, он слегка подшутил над «корпоративным шиком». «Зачем мне бренд, если мне нужен инструмент?» — говорил он. А она только улыбнулась:

— Потому что у них стандарты выше, чем у обычных заводов.

Тогда он не задумывался, что за этим логотипом — целая параллельная инфраструктура: свои военные, своя полиция, свои медики. Казалось, что это просто ещё одна большая компания, которая хочет быть везде.

Сейчас, когда замок щёлкал под тонкой отвёрткой, он впервые был благодарен этой «вездесущности». Качество, выверенное до миллиметра. Металл, который не крошится. И гравировка, которая не стирается.

Дужка отошла. Валентин убрал мультитул и на секунду замер, прислушиваясь к тишине коридора. Теперь он понимал: иногда «просто подарок» оказывается самым точным расчётом.

Внутри шкафа, уложенные плотными рядами, лежали индивидуальные аптечки АИ2 (две штуки) и новые АИ4 (три штуки) в промасленной бумаге, стопки респираторов и двенадцать комплектов ОЗК — тяжёлых прорезиненных костюмов, сложенных так идеально, словно Евгений Борисович очень переживал за них. Рядом, завёрнутые в брезент, стояли учебные автоматы АКМ — макеты со спиленными бойками, но Валентину сейчас нужны были не пули, а ремни, пряжки и прочная сталь. Он начал выгребать содержимое, рассовывая тяжёлую резину и пластик по двум найденным здесь же вещмешкам.

Он подхватил вещмешки и сразу оценил вес: плотная резина ОЗК тянула вниз, как мокрый бетон. «Тяжело, но не в такой ситуации», — пробормотал он, застёгивая пряжку. Аптечки он рассовал по карманам, чтобы они не гремели. Каждый лишний звук сейчас был лишним риском.

За окном кабинета, выходящим во внутренний двор, небо стало ещё темнее. Время, которое подарила им Вика своим хладнокровным расчётом, начало стремительно таять.

Валентин взглянул на часы, экран привычно загорелся и показал время.

— Они уже должны быть на месте, пожалуйста, будьте там.

Путь Натальи, Вики и Леры

Как только кирпичная девятиэтажка скрыла Валентина из виду, Наталья механически перехватила руку Леры повыше — за запястье, а не за ладонь, чтобы ребёнок не вырвался в панике. Картина, открывшаяся им на перекрёстке, заставила её замереть на полсекунды. Это была классическая «мёртвая пробка», но с поправкой на конец света. Пять полос асфальта превратились в кладбище искорёженного металла. Машины стояли под невозможными углами: одна легковушка въехала под бампер фуры, перегородив тротуар; автобус лежал на боку. Между дорогами когда-то был островок безопасности, но трава на нём почернела и дымилась от жара вспышки. Линия электропередач, разделявшая потоки, частично оборвалась. Провода змеями лежали на чернеющей траве. Воздух пах озоном и жжёной изоляцией. На противоположной стороне дороги зиял чернотой разбитых витрин продуктовый магазин. Оттуда доносился гул — там хозяйничала толпа. Люди, потерявшие человеческий облик, тащили ящики с консервами прямо по стеклам, дрались у касс, вырывая друг у друга бутылки с водой. Приближаться к ним было равносильно самоубийству.

Наталья оценила геометрию пространства. Идти вдоль магазина нельзя — мародёры выплеснутся на дорогу. Выходить на проезжую часть опасно — машины стоят плотно.

— Идем через кольцо и потом между домами, — тихо сказала она девочкам. — Держим частный сектор справа и девятиэтажки слева. Там мёртвая зона, туда никто не полезет.

Это был самый опасный путь. Частный сектор горел — огонь поглощал старые деревянные заборы, дачные домики во дворах. С другой стороны нависали серые панели девятиэтажек, готовые сложиться как карточный домик после прихода ударной волны. Но именно этот узкий коридор давал визуальное прикрытие.

Для Вики мир перестал быть набором обид и превратился в систему координат. Она шла чуть впереди матери, сканируя пространство взглядом аналитика.

Канализационные люки. Ударная волна могла сорвать крышки. Наступишь — провалишься в кипяток или ловушку из мусора, битого кирпича и арматуры.

Мародёры. Угол обзора ограничен дымом. Она схватила мать за рукав куртки, останавливая.

Лера физически страдала от этого перехода. Для неё дорога была не препятствием, а живым организмом, который корчился в агонии.

Каждый треск сгоревшего дерева в частном секторе отдавался у неё в зубах острой болью.

Запах гари царапал нёбо.

Когда они проходили мимо перевёрнутого автобуса, Лера вдруг резко дёрнула мать назад. Из выхлопной трубы автобуса вытекало топливо, пропитывая землю. Девочка почувствовала это химическое изменение почвы кожей ещё до того, как запах бензина долетел до носа Натальи.

— Там дышать больно, — прошептала она, указывая на чёрный ручеёк. Они обошли его по большой дуге, ступая прямо по горячим углям сгоревшей травы.

Старые саратовские дачи пылали сильно и быстро. Заборы из штакетника превратились в сплошную стену огня. Жар опалил лица. Вика натянула ворот водолазки на нос, защищая лёгкие. Наталья закашлялась, глаза начали слезиться.

— Пригнитесь! — скомандовала Вика. — Дым поднимается вверх. Закройте рот тканью.

Они шли пригнувшись, почти бегом. Справа ревело пламя, слева угрожающе скрипели балконы панельных домов — некоторые бетонные плиты облицовки уже оторвались и висели на арматуре, готовясь рухнуть вниз. В какой-то момент из-за угла горящего дома выскочила собака. Дворняга с обгоревшей шерстью, с одной стороны она была обгоревшая больше, шерсть покрывала морду оплавленной коркой, один глаз побелел. Она не лаяла — просто смотрела на них жёлтым глазом, и из пасти капала слюна. Животное сошло с ума от боли и страха. Вика инстинктивно заслонила собой Леру. Наталья подняла кусок арматуры. Лера дёрнула руку мамы:

— Мама, она страшная, но не тронет нас.

Лера дёрнула Наталью за рукав, так сильно, что мать чуть не упала.

— Быстрее, бежим! — прошептала девочка, прижимая руку к виску.

Наталья не стала спорить. Она просто рванула детей в сторону, спотыкаясь о вспученную землю.

И тут сверху, с балкона панельного дома, сорвалась бетонная плита. Она рухнула с оглушительным грохотом ровно туда, где они стояли секунду назад. Пыль взметнулась стеной, забивая горло.

Вика, отряхнувшись, обернулась к Лере, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не страх, а уважение к тому, что нельзя измерить линейкой.

Собака глухо зарычала, прижавшись к земле. Семья сделала шаг в сторону, обходя зверя по широкой дуге, и он остался сторожить своё пепелище.

Наталья взяла детей за руки и обернулась туда, где был её муж, отец их прекрасных дочерей. Лера вцепилась в своего зайца.

— Мам, он знает, что делает. Он нас догонит, — сказала Вика. И они продолжили движение.

Когда они миновали последний горящий забор, шум толпы и треск пламени остались позади. Перед ними открылся пустырь — полоса развороченной земли шириной метров тридцать, отделяющая частный сектор от массива девятиэтажек. Земля здесь была вспучена. Воздух стал чище, хотя небо над головой оставалось цвета запекшейся крови.

— Почти пришли, — выдохнула Наталья, переводя дух. Лёгкие горели, руки дрожали от адреналина, но мозг фиксировал главное: девочки целы. Вика посмотрела на механические часы, подаренные ей за победу в олимпиаде (стекло покрылось сеткой трещин, но часы работали).

— Семь минут, — констатировала она. — Средняя скорость — три километра в час с учётом препятствий. Мы укладываемся в график выпадения осадков. Впереди возвышался массив трёхэтажного кирпичного дома. Его стены, покрытые копотью, казались единственным внушающим уверенность объектом в этом умирающем мире. Дом-укрытие стоял молчаливый, тёмный и обещающий защиту своими полуметровыми стенами.

Наталья обняла детей.

— Мы пришли, мы на месте.

**Обратный путь**

Валентин застегнул последний вещмешок и глянул на часы. От вспышки прошло чуть больше получаса. Небо за окном кабинета ОБЖ стало цвета мокрого асфальта — не тёмного, а какого-то неправильно-серого, будто краска смешалась и не высохла. Времени оставалось всё меньше.

Он закинул оба вещмешка на плечи — левое привычно приняло тяжесть, правое просело, ремень врезался в ключицу. Автомат, завёрнутый в брезент, примотал к правому мешку ремнём, вытянутым из того же шкафа. Для человека, который знает, что искать, — очевидно. Для случайного — просто груз.

Фонарь выключил. Улица давала достаточно света — не солнечного, а больного, ржавого зарева, которое отражалось от стен и асфальта.

Выходя из школы, он снова почувствовал тот запах. Сладковатый, с металлической ноткой. Валентин стиснул зубы и прибавил шаг.

Школьный двор он пересёк быстро. На асфальте у забора лежал разбитый телефон с треснувшим экраном. Чей-то. Валентин не остановился.

Выйдя на улицу, он сразу увидел того подростка — пятнадцатилетнего, которому кричал «Беги!». Парень сидел у забора детского сада, прислонившись спиной к облезлому металлу. Сумка лежала рядом. Он не плакал, не звал на помощь — просто сидел и смотрел перед собой остекленевшим взглядом.

Дальше — мужчина в деловом костюме. Тот, который сидел на асфальте и раскачивался. Теперь он не качался. Он замер — сидя в той же позе, но положив лицо на руки, упёртые в колени. Не как живой человек, который затаился, а как манекен, которого поставили и забыли. Валентин не слышал дыхания мужчины, когда проходил рядом. Не слышал сердцебиения — а у живого человека на выдохе чуть вздрагивает грудная клетка. У этого — нет.

Валентин ускорил шаг.

Третий — тот, которого подросток пытался перевернуть. Неподъёмный мужчина. Тогда он лежал навзничь, раскинув руки. Теперь он лежал на боку, подтянув колени к груди, обхватив себя руками. Сжался в тугой клубок, как от острой, скручивающей боли. Пальцы, сжатые в кулаки, побелели — или посерели, в этом свете было не разобрать.

Валентин не стал рассматривать. Он отметил факт, привычно уложив его в ящик «на потом»: сейчас он не может им помочь.

Запах — общий знаменатель. Запах, который не был запахом горелого пластика или крови. Что-то другое.

Позже. Сейчас — семья.

Через минуту он вышел к дорогу, которую несколько минут назад прошла Наталья с девочками.

Мёртвая пробка: одна легковушка съехала с тротуара и теперь лежала почти горизонтально, упёршись крышей в столб. Автобус, который обходила его семья, никуда не делся — лежал на боку, как дохлый кит, выброшенный на берег. Из выхлопной трубы всё ещё вытекало топливо — тонкая чёрная лента, ползущая по асфальту в сторону канализационного люка. Лера была права: здесь дышать больно. Запах бензина бил в ноздри.

Продуктовый магазин на противоположной стороне разграбили окончательно. Витрины — выбиты, внутри — разгром, но толпа схлынула. Двое или трое копошились внутри, но на улицу уже не выходили.

Частный сектор слева горел сильнее, чем когда здесь проходила Наталья. Жар чувствовался даже отсюда, в пятидесяти метрах. Дым поднялся выше, стелился по верхним этажам панельных девятиэтажек, превращая небо в грязно-жёлтую мглу.

«Наташа шла здесь с детьми», — подумал Валентин, и на секунду дыхание сбилось. Потом — восстановилось. Они прошли. Они на месте.

Не доходя метров пятнадцати до перевёрнутого автобуса, он услышал голоса.

Три мужских голоса — негромких, но не шёпотом. Разговор жёсткий, с паузами, какие бывают у людей, которые привыкли выслеживать, а не разговаривать.

Валентин замедлил шаг.

Трое. У автобуса. Двое — в камуфляже, не военном, а охотничьем. Третий — в тёмной куртке, ниже среднего роста, коренастый, с короткой шеей и руками, которые казались длиннее, чем должны быть. Главарь — это было видно по тому, как стоял: чуть впереди, чуть боком, так, чтобы видеть всё вокруг.

На поясе у одного — нож в ножнах. У второго — обрезок арматуры, обмотанный изолентой на конце, чтобы не скользила рука. У главаря — ничего. Но он и так был опаснее всех.

Валентин понял, что они заметили его раньше, чем он заметил их. Главарь смотрел в его сторону — не прямо, а чуть сбоку, как смотрят на добычу, которую не хотят спугнуть.

Валентин быстро прикинул варианты. Назад — нельзя. Время. Вперёд.

Он пошёл сбоку, не меняя темпа. Спокойно, ровно, как человек, который идёт по своим делам и не видит проблемы. Инженерный расчёт был прост: показать, что он не испугался, но и не ищет драки. Нейтралитет через язык тела.

— Эй, мужик! — окликнул главарь. — Стоять.

Валентин остановился в семи метрах от них. Между ним и автобусом — лужа разлитого топлива, тёмная, переливающаяся бензиновым блеском. Воздух над ней дрожал.

— Куда собрался? — главарь кивнул на вещмешки. — Тяжело тащишь.

— Домой, — сказал Валентин ровно. — Семья ждёт.

— Семья, — повторил главарь, будто пробуя слово на вкус. — Это хорошо. Семья — это важно. — Он сплюнул. — А вот барахлишко у тебя — явно не для семьи. Автоматик у тебя там, что ли?

Двое других слегка сместились — в стороны и полушагом вперёд, как волки, заходящие с флангов.

— Учебный хлам, он мне нужен, — ответил Валентин. — Мне некогда.

Он сделал полшага в сторону, пытаясь обойти их по дуге, но тот, что с арматурой, протянул руку в сторону Валентина, будто инспектор ГАИ останавливает машину.

— Это мы решим, что тебе нужно, а что нет, — сказал главарь. — Стоять, я сказал. Стоять и не дёргаться. Рюкзаки снимай. Клади на землю. И автоматик разворачивай, покажи, что там.

Валентин не двинулся.

— Я сказал — мне некогда, — повторил он, и голос стал тише, что было хуже крика. — Давайте разойдёмся мирно. Обстановка не располагает к спорам, меня ждут. Не надо усложнять.

Главарь усмехнулся, не открывая рта.

— Мужик, ты один. Нас — трое. Ты тащишь два тяжёлых мешка и автомат. Мы — охотники, мы всю жизнь брали то, что хотели. Ты не торгуйся. Ты отдаёшь. Вопрос только — отдаёшь спокойно или после...

Тот, что с ножом, достал клинок. Не угрожающе, привычно. Как достают телефон из кармана.

Валентин не ответил. Он смотрел не на них. Он смотрел на бензиновую лужу между собой и автобусом. Топливо стекало из выхлопной трубы, растекалось по асфальту широкой полосой — к тому месту, где стояли мародёры. Их ботинки — тяжёлые, кожаные, с рифлёной подошвой — стояли в ней. Они не обращали на это внимания.

Левая рука — в кармане куртки. Большой и указательный пальцы нащупали зажигалку «Zippo», подаренную тестем лет десять назад, к которой он привык, как к ключам. Не курил — просто носил. Инструмент, который всегда может пригодиться.

Он рассчитал. Семь метров до них. Бензиновая лужа — от автобуса до их ног, сплошной дорожкой. Вспышка бензина на открытой поверхности — мгновенная. Пламя пойдёт по топливу, как по фитилю. Они не успеют отскочить. Загорится обувь, штаны, куртки — синтетика вспыхнёт мгновенно.

А потом пламя дойдёт до бака.

— Ладно, — сказал Валентин. — Берите.

Он стянул лямки, опустил вещмешок на землю. Правый — с автоматом — придержал.

Главарь кивнул.

— Вот так. И второй.

Валентин опустил второй мешок, отвязал автомат. Выпрямился.

— Всё? — спросил он.

— Автоматик, — сказал главарь и протянул руку. — Давай.

Валентин протянул автомат одной рукой. Он посмотрел главарю в глаза — спокойно, без вызова, без страха. Как смотрят на деталь, которую нужно заменить, но руки пока заняты.

— Вы берёте всё. Я разворачиваю автомат и ухожу. Договорились?

Главарь почти кивнул — и в этот момент Валентин щёлкнул зажигалкой. Он бросил зажигалку вниз, себе под ноги, на край бензиновой лужи. А автомат бросил главарю. Пламя вспыхнуло мгновенно, оранжево-синей вспышкой, которая побежала по асфальту, как живая змея, быстрее, чем кто-либо из них успел понять, что произошло.

— Какого х...

Пламя достигло ботинок того, что с ножом, в первую очередь — он стоял ближе всех к автобусу. Штаны вспыхнули с тихим хлопком, как бумага. Он закричал — не от боли, а от ужаса, который предшествует боли, — и начал бить по ногам руками, только подливая масла.

Второй — с арматурой — отшатнулся, но лужа была шире, чем он мог преодолеть этим движением. Бензин пропитал подошвы, и когда пламя дотянулось, он заорал и бросился в сторону, прямо к горящему частному сектору, туда, где и без того полыхало.

Главарь не закричал. Он отпрыгнул назад — быстро, звериным прыжком, — но капли горящего бензина, стрелявшие с ботинок первого, попали на куртку, и она занялась почти бесшумно. Он сорвал её одним движением, остался в тёмной майке, глядя на Валентина с чем-то, что было не злостью, а недоумением: как так вышло, что добыча оказалась хищником.

Потом пламя дошло до бензобака.

Валентин не видел момента взрыва — он развернулся, схватив вещмешки левой рукой, и побежал в ту же секунду, как бросил зажигалку. Но он услышал: сперва — тяжкий, басовитый «бум», от которого заложило уши и содрогнулся асфальт, потом — металлический лязг и визг рвущейся обшивки, потом — ещё один, тише, и треск пламени, которое нашло новую пищу.

Осколок нашёл Валентина на восьмом шаге. Не пуля, не шрапнель — рваный кусок обшивки автобуса, алюминиевый, с острым краем, размером с ладонь. Он вошёл в левый бок, ниже рёбер, как тупой нож в тесто. Боль пришла не сразу — сперва толчок, как от удара кулаком, потом — мокрый жар, и только через два шага мозг расшифровал сигнал: пробит. Рана. Кровотечение.

Второй осколок — поменьше, железный, рваный — чиркнул по правому предплечью, вскрывая куртку и кожу. Неглубоко, но кровь хлынула сразу, тёмной пульсирующей волной.

Валентин не остановился. Не оглянулся. Он бежал, и в боку горело, и рука пульсировала, и груз стал как будто в разы тяжелее.

За спиной — крики. Голоса. Один — длинный, переходящий в булькающий. Второй — отдаляющийся, захлёбывающийся. Третьего не было слышно.

«Он жив», — подумал Валентин о главаре.

Но Валентин не стал останавливаться. Он бежал к своим.

Адреналин — кредит, который тело выдаёт без процентов на три минуты, а потом требует возврата с комиссией.

Первые шаги после взрыва — лёгкие. Валентин перекинул оба вещмешка на левое плечо, стиснув зубы от рвущей боли в боку. Правую руку прижал к корпусу, зажимая порез ладонью — кровь была горячей и скользкой, куртка набухала. Он не смотрел на рану. Смотреть — значит терять секунды на панику, паника — трата времени, времени которого у них оставалось мало.

Сто метров до дома. Бок горел уже не тупо, а остро, конкретно, как будто осколок всё ещё сидел внутри и нагревался с каждой секундой. Рукав правой руки насквозь промок, кровь капала с кончиков пальцев, оставляя на асфальте тёмные точки. Левая рука держала ремни обоих вещмешков мёртвой хваткой — разжать — значит потерять груз, а груз — это жизнь его семьи.

«Аптечки. В левом кармане», — мысль пришла не как озарение, а как строчка из техдокументации: чёткая, пронумерованная, без эмоций.

Он перешёл на шаг. Не остановился — а именно перешёл на быстрый шаг, чтобы руки могли работать. Пальцы правой, раненой, но ещё слушающейся руки нырнули в левый нагрудный карман куртки. Оранжевый пластик, потёртый, с советской звёздочкой. аи2. Он раскрыл футляр одной рукой, зубами вскрыл упаковку. Внутри — пеналы, блистеры, и в первом гнезде — шприц-тюбик с бесцветным колпачком. Промедол.

Зубами сорвал колпачок. Не остановился, не сбавлял шаг — шёл, прижимая вещмешки к боку, чтобы не раскачивались. Прижал шприц-тюбик к левому бедру, чуть выше колена, прямо через джинсы, и нажал. Игла вошла с тихим, едва заметным щелчком. Укол.

Вынул. Шприц-тюбик полетел в сторону, в придорожную пыль, которая уже становилась серой от пепла.

Боль не ушла. Но отступила на шаг, как собака, которой показали палку. Он знал, что скоро она отойдёт дальше.

Валентин нашёл ритм — короткий, частый, экономичный: не размашистый бег, а семенящий, при котором корпус меньше сотрясается. Шаг, выдох, шаг, выдох. Боль стала фоном, как гул трансформаторной будки, к которой привыкаешь через минуту.

Пятьдесят метров. Жар бил в правую щёку, и Валентин отвернулся, прикрывая лицо, — чувство, будто ресницы скручиваются от жара. Дым ел глаза. Он дышал через ткань куртки, прижатую к носу правой, раненой рукой. Левая держала ремни вещмешков мёртвой хваткой.

Подошвы грохотали по асфальту, и каждый удар отдавался в боку, в плече, в челюсти. Валентин чувствовал, как куртка на левом боку намокает — не от пота. Тёплое, липкое, текущее вниз, к поясу. Он не смотрел. Позже. Сейчас — семья.

Правая рука онемела до запястья. Кровь пропитала рукав и капала, оставляя на асфальте тёмные точки, которые тут же поглощала пыль и гарь. Валентин перехватил рукав куртки зубами, закрутил ткань на предплечье — импровизированный жгут. Не идеально, но давление чуть ослабило поток.

Он увидел дом.

Кирпичный, трёхэтажный, в конце улицы — тёмный, молчаливый, с выбитыми стёклами верхних окон. Ремонтные леса на фасаде покосились, но стены стояли ровно. Полметра кирпича. Своды в подвале держали. Дом обещал защиту. И тут Валентин услышал. Не крик, не голос — шаги. Тихие, быстрые, из-за угла дома.

Лера выбежала из-за угла, держа зайца за уши. Она бежала к нему — не улыбаясь, не плача, с лицом, на котором был только страх, но не за себя.

— Папа! — крикнула она. — Папа, ты ранен!

Валентин посмотрел вниз, на бок. Куртка была тёмной от крови.

Он упал на одно колено. Вещмешки соскользнули с плеча, ударились о землю с глухим тяжёлым стуком. Левая рука — единственная, которая ещё слушалась — подхватила Леру, прижала к себе. Лера вцепилась в его куртку, и Валентин почувствовал, как она вздрогнула всем телом, как будто прикоснулась к оголённому проводу.

— Ты ранен, — прошептала она не вопросом, а фактом. — Здесь. И здесь. — Её маленькая ладонь легла ему на бок, потом на предплечье. Она не нажала, не тронула — просто положила, как датчик на поверхность.

— Царапина, — сказал Валентин. Голос был хриплым, и он не смог его выровнять.

— Нет, — сказала Лера. — Не царапина.

Из-за угла дома показалась Наталья. Она бежала, прижимая к себе рюкзак, а за ней — Вика, с бледным, собранным лицом.

Наталья увидела кровь — и на секунду остановилась. Одна секунда. В этой секунде она потеряла всё: покой, воздух, землю под ногами. Подбежала, сбросив рюкзак, упала рядом с ним на колени, и её руки — руки, которые качали колыбель и нарезали хлеб, — стали руками полевого хирурга: расстегнула куртку, оценила рану одним взглядом, прижала ладонь с бинтом к боку.

— Вика, аптечка! Из рюкзака, карман боковой, бинт, антисептик, быстро!

Вика уже стояла рядом, протягивая бинт и флакон. Руки у неё не дрожали. Лицо — белое, но руки — твёрдые.

— Вика, — сказал он. — Сколько у нас времени до осадков?

Вика посмотрела на часы. Она считала в уме — быстро, привычно, как таблицу умножения.

— Время ещё есть, — Валентин кивнул. — Хватит, чтобы забаррикадироваться как надо. Не на скорую руку, а по-настоящему.

Он поднялся, медленно, опираясь на свою жену. Бок потянул, но терпимо.

Они собрали весь груз, который чуть не стоил им жизней. И прошли до укрытия, обещающего им выживание в этом мрачном, сломанном мире.

Спустившись в подвал, Наташа незамедлительно начала перевязывать раны Валентина. Потом выложила все аптечки из карманов куртки Валентина. Три штуки аи4 и две штуки аи2. Быстро прочитала инструкцию, разделила всем всё нужное количество препаратов и скомандовала всем принять.

Валентин зажёг тактический фонарь. Луч ударил в стену: серый бетон, гладкий, без трещин. Пятьдесят сантиметров монолитного железобетона. Это была их главная защита. Каждая порция бетона забирала половину гамма-фотонов, и до них доходило то, что уже не убьёт. Но главное было — не пустить внутрь то, что летит по воздуху.

Валентин провёл лучом по стенам, вдоль одной стены лежали листы фанеры. Он с Натальей прошёл по всем остальным комнатам. Одна комната была заперта навесным замком. Для Валентина это сейчас могло стать проблемой.

— Наташа, нужна твоя помощь. Нам нужно сорвать этот замок.

Опираясь здоровой рукой о стену, Валентин поднял свою фомку, вставил её в дужку замка, и вдвоём с Наташей сдернули замок. Бок отозвался на резкое движение резким тупым ударом, но он стиснул зубы и толкнул дверь. Там оказалась кладовка строителей. Инструмент, генератор, цемент, штукатурные смеси, несколько мешков гашеной извести, рулон гидроизоляции, несколько упаковок утеплителя, даже половина мешка угля для мангала и, как вишенка на торте, на самой верхней полке стоял старый магнитофон Philips AZ2045. Валентин выдохнул. Из такой кучи хлама и инструментов они сделают подвал герметичнее подводной лодки. Подвал был отличный: перегородки из пеноблока, монолитная плита перекрытия, почти готовый санузел, электрощиток. Новый дом 2015 года, построенный на совесть. Но из этой совести торчало несколько дыр, через которые могла прийти смерть.

— Слушайте внимательно, — сказал он, и голос снова стал инструкцией. — Пыль проникает везде. Любая щель, любой зазор, любая трещина — это заражение. Нам нужно заделать всё: две двери (уличную и ту, что ведёт в дом), три вентканала, фоновую трубу, вводы коммуникаций. Семь точек. Наташа — ты собираешь всё, что найдёшь: плёнка, мешки, брезент. Вика — вода. Все ёмкости заполнить, пока водопровод ещё работает. Неизвестно, когда отключится.

— А я? — спросила Лера. Она сидела в углу, обняв зайца, и смотрела на отца снизу вверх.

— Ты — слушаешь, — сказал Валентин. — Если почувствуешь что-то — говори. Любой звук, любой запах, любое изменение. Ты наш прибор.

Лера кивнула, но не улыбнулась. Она сидела тихо, обняв зайца, и её взгляд был направлен не на отца, не на мать, а куда-то в стену, сквозь неё, как будто видела то, что кирпич заслонял от остальных.

Бок ныл, но промедол держал.

Наталья нашла брезент в строительном мусоре, плёнку — всё шло в ход, заделывались щели под дверью. Вика наполняла бутылки, вёдра и пластиковый чан, который строители собирались использовать для замешивания штукатурного раствора; кран с водой был проведён временной трубой в подвал. Кран ещё работал, но давление падало. Она наполнила три найденных ведра, две пятилитровые бутылки из-под воды, кастрюлю, которую нашла в подсобке, и пластиковый чан, который предназначался для штукатурного раствора.

Они работали минут двадцать. Валентин и Наталья уже затянули вентиляционные трубы целлофаном в три слоя, заделали вытяжку, приложили целлофан к стене, обклеили скотчем и газовым пистолетом прибили по кругу рейками. Только Валентин собрался проверить вентиляционную трубу, когда Лера встала.

Она не вскрикнула, не побледнела — просто встала, очень медленно, и повернулась к стене, которая выходила на улицу. Лера обняла своего зайца и сжала его крепко-крепко.

— Папа, — сказала она. Голос был ровным, без паники, и от этого — страшнее крика. — Стой.

Валентин обернулся.

— Что?

— Очень жжётся, повсюду, горячо, очень горячо.

Валентин посмотрел на Наталью. Наталья смотрела на Леру. Вика замерла с ведром.

— Они идут.

Валентин бросил пистолет.

Он метнулся к двери. Засов, тяжёлый, чугунный, толкнул вниз. Дверь не была до конца загерметизирована, но времени не осталось.

— К стене, — скомандовал он. — К внутренней стене. Не к двери. К дальней стене. Сейчас. Вика, Лера, Наташа — садимся в круг, держитесь друг за друга.

Наталья прижала к себе обеих дочерей, усадила их у внутренней стены. Вика обхватила Леру, прижала голову к плечу. Наталья накрыла их курткой, собой, всем, что было. Валентин, расправившись с дверью за секунды, подбежал к семье и обнял всех, словно у него появились огромные крылья.

И тут пришёл звук.

Не издалека, как первый взрыв. Сразу. Откуда-то сверху, с неба, — вой, который не был воем сирены, а был воем воздуха, который разрывал на части. Высокий, нарастающий, как сирена, но в тысячу раз громче, и в нём не было ритма — только нарастание, бесконечное нарастание, которое давило на уши и на грудь, и казалось, что воздух стал твёрдым.

И удар. Бах.

Стены содрогнулись. Потолок дрогнул, и с него посыпалась пыль — мелкая, серая, как мука. Стальные балки загудели низким, басовитым гулом, как струны гигантской гитары. Пол качнулся — не сильно, но ощутимо, как палуба под ногами. Луч фонаря, лежащего рядом с семьёй, превратившейся в монолитный шар, судорожно заморгал и погас.

Валентин прижался к стене. Бок взвыл с такой силой, что в глазах засверкали вспышки. Он чувствовал, как здание принимает удар, как кирпич гасит его. Здание работало. Инженер, который его строил, думал не о красоте — о том, чтобы держало крепко.

Потом — ещё удар. Тише, но длиннее. Не хлопок, а гул — тяжёлый, раскатистый, как будто небо било огромной кувалдой по наковальне. И ещё — дальше, глуше. И ещё. И ещё.

Лера не стонала. Она вздрагивала при каждом взрыве, словно иголки впивались в её кожу.

— Это ядерные? — прошептала Вика. Голос был чужим, тонким, как у девочки, которая задаёт вопрос, на который не хочет получить ответ. — Ещё бомбы? Они бросают ещё?

Валентин молчал. Он не знал. Он не мог это объяснить, но инженерный мозг уже сопоставлял: первый взрыв, пауза, потом ударная волна. Эти — удар, удар, удар. Он не знал, ядерные это или нет, и это его пугало больше, чем сами взрывы.

— Не знаю, — сказал он наконец. Честно. Без инженерного анализа, без формулы. Просто — не знаю.

Наталья прижала детей сильнее. Куртка, тело, руки — всё, что было между ними и миром снаружи.

Взрывы стихли. Не сразу — последний, самый далёкий, прокатился гулом и растворился в тишине, которая была тяжелее звука. Потом — ничего. Только пыль, оседающая в луче фонаря, который снова загорелся после прихода тишины. Как снег в фонарном свете. И стук — тихий, мелкий, непрерывный — наверное, осадки на крыше.

Лера подняла голову. Лицо было серым, под глазами — тени, как синяки. Но глаза мелькнули жёлтым, блестящим, как золото, цветом, и зрачок на секунду судорожно дёрнулся, сузившись, как кошачий.

— Прошли, — сказала она. — Пока прошли. Но воздух снаружи… плохой. Очень плохой. Горячий. Жжётся, как тогда, но сильнее.

Валентин кивнул. Он, пошатываясь, подошёл к двери, проверил — держит. Засов не сорвало, петли не выгнуло. Щели — не расширились. Он медленно, еле-еле, опираясь на стены, обошёл подвал, проверяя стены, потолок, стыки. Всё — на месте. Трещин не появилось.

Он пошёл к жене и детям. Наталья сидела у стены на деревянном поддоне, накрытом остатками целлофана и брезента. Вика — с одной стороны, прижавшись к маме. Лера — на коленях у матери, свернувшись клубком с другой стороны.

Тишина. Только стук осадков. Только дыхание четверых. Только тепло друг друга в подвале, который держал.

Валентин хотел сказать хоть слово, хоть что-то, чтобы дать понять, что всё закончилось, что всё под контролем, но язык стал чужим и непослушным. Мир сузился до узкой полоски света между веками, она становилась всё тоньше, будто реальность сжимала его в тесном кулаке. А потом эта полоска лопнула, и его потянуло вниз, в тёмную, густую пустоту — тяжёлую, как остывающий гудрон, липкую, не дающую ни вдохнуть, ни вырваться. Он ещё чувствовал, как чьи-то руки хватают его, не дают упасть, слышал, как Вика кричит «Папа!», а Лера шепчет «Папа, не уходи!», — но звуки таяли, растворяясь в этой вязкой тьме. И наконец наступила тишина — ровная, глухая, будто сама пустота закрыла ему уши и глаза своими плотными огромными ладонями.

Глава 3

Сознание возвращалось не вспышкой, а тяжёлым, вязким подъёмом со дна колодца.

Первым делом Валентин почувствовал тяжесть на левом боку. Вторым — запах сырой пыли и медицинских бинтов.

Боль была тупой, пульсирующей, но терпимой.

Свет от последнего не севшего телефона падал на лицо Натальи. Она сидела у стены, привалившись спиной к кирпичам, и спала сидя, сжимая в руке телефон.

Валентин пошевелился, попытался сесть.

Рядом тут же шевельнулась тень.

— Тише, пап, — голос Вики звучал непривычно, жутким шёпотом. — Ты потерял много крови, устал до предела и принял Промедол — неудивительно, что ты потерял сознание.

Она присела рядом, протягивая ему бутылку с чуть сладковатой тёплой водой.

— Пей не спеша.

Лера поднялась с колен матери и улыбнулась, увидев в тусклом свете телефонного фонарика, что папа пришёл в себя.

Валентин сделал глоток. По горлу прокатилась смягчающая волна.

Он оглядел подвал. Семья выглядела призраками: лица серые от цементной пыли, волосы взъерошены. Но они были живы.

Стены держали.

— Сколько же я проспал? — прохрипел он.

— Шестнадцать часов, — ответила Вика без запинки.

Она больше не плакала по пропущенному сериалу. Из её глаз исчезла подростковая обида, осталась только пугающая взрослая сосредоточенность.

— После того как ты потерял сознание, наступила тишина. Идеальная, мёртвая тишина. Ни сирен, ни гула моторов, ни пугающих хлопков взрывов. Как будто мы остались одни во всём мире.

Вика достала из кармана рулетку. Обычную жёлтую строительную.

— Я сходила с ума от ожидания, пап, и мерила подвал. Чтобы мозг работал, — Вика говорила тихо и быстро, боясь, что если остановится, не успеет рассказать. — Двенадцать на двенадцать, высота два восемьдесят. Четыреста три кубометра. Минус стены, материалы, мебель — эффективный объём, возьмём с запасом. Триста.

Валентин моргнул.

Потолок плыл.

Цифры повисли где-то над ним, прозрачные, как дым, и исчезали, как сон, который пытаешься вспомнить, но он медленно уплывает из памяти, всё дальше и дальше.

— Нас четверо. Мы дышим — и воздух кончается, нам его хватит на семьдесят два часа.

— Но не это самое страшное, папа. Углекислый газ. Мы его выдыхаем, и он накапливается.

Она сглотнула.

— Полтора кубометра в сутки. Я считала. Если мы будем лежать и почти не двигаться, до действительно опасной концентрации может пройти несколько дней. Но первые признаки начнутся раньше.

Валентин смотрел на неё. Дочь. Двенадцать лет. Считает дни до их смерти.

Вика вдруг шагнула ближе и схватила его за руку, пальцы у неё были ледяные.

— Папа, это до смерти. Но ясно думать мы сможем совсем недолго. Уже сейчас в воздухе поднимается уровень углекислого газа.

— Через восемь часов мы начнём терять ясность. Снаружи радиация, внутри скоро нечем будет дышать.

Её глаза стали блестеть, собираясь пустить слезу из-за ощущения безысходности.

— Мы перестанем понимать простые вещи.

Она замолчала, боясь произнести самое страшное, но всё-таки вытолкнула из себя:

— А через двое суток мы даже не вспомним, зачем надо что-то делать. Мы просто захотим лечь и уснуть. И не проснуться.

Она сжала его руку крепче, голос дрогнул:

— У нас есть около восьми часов, папа. Мы должны что-то придумать. Если мы ничего не придумаем сейчас, мы уже не придумаем никогда.

Валентин закрыл глаза.

В голове гудело.

Восемь часов.

Не недель. Не дней.

Часы.

— Доченька, я понял, — хрипло сказал он.

Хотя понимал пока только одно: дочь стоит перед ним и держится из последних сил.

— Я понял. Мы что-нибудь придумаем.

— Знаешь, что самое странное? — тихо продолжила Вика. — Я помню всё. Не то, что учила для олимпиад, а вообще всё. Текст книги, которую мама читала нам вслух месяц назад, слово в слово. Номер телефона твоей старой бригады, хотя ты его удалил. Формулу сопротивления бетона на сжатие из справочника восьмидесятого года, который лежит в твоём шкафу.

Она коснулась виска.

— Мозг стал работать иначе. Словно кто-то разогнал процессор, но забыл поставить охлаждение. Мне иногда больно думать.

Лера повернулась к отцу.

Её тёмные глаза блеснули в темноте жёлтым кошачьим блеском.

— Воздух на улице всё ещё колючий, — сказала она шёпотом. — Он царапается. Даже сквозь стену.

— Радиация? — подумал Валентин.

Первые сутки выходить нельзя. Категорически.

Валентин оттолкнулся здоровой рукой от пола.

Мир качнулся и пошёл чёрными пятнами. Он стиснул зубы, переждал вспышку боли и всё-таки встал.

Наталья тут же оказалась рядом, подставляя плечо.

— Куда собрался? — спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Работать, — отрезал он. — Времени осталось совсем мало. Если мы ничего не придумаем, мы задохнёмся.

Валентин тяжело опёрся о стену.

Бок тянуло. Правая рука, как отбитая тяжёлой кувалдой. Порез на предплечье оказался не слишком глубоким, мышцы были повреждены, но кости остались целы.

— Фонарь экономь, — бросила Наталья Вике.

Та послушно выключила свет, погрузив их в абсолютный мрак.

Валентин зажёг свой мощный тактический фонарь. Узкий луч ударил в стену.

Он проводил лучом по всему помещению. С трудом передвигаясь, прошёл ещё раз по всем комнатам, собирая информацию о находящемся в подвале хламе, который должен спасти им жизнь.

В дальней комнате подвала, где строители складывали остатки строительного материала перед началом чистовой отделки, куча досок, мешки с сухой смесью, обрезки пластиковых труб вентиляции, рулон гидроизоляции и утеплителя.

— Нам нужен приток кислорода, — сказал Валентин, направляясь к углу.

Он нагнулся, чтобы поднять доску и отложить её в сторону, но бок напомнил о себе, пронзив резкой ослепляющей болью.

«Боже, как больно», — подумал Валентин. Но быстро взял себя в руки, стиснув зубы.

— У нас совсем нет времени. Я не могу подвести семью.

— У нас есть генератор, тепло и возможность заряжать фонари.

Но инженерский мозг тут же нарисовал схему смерти. Включить генератор в закрытом помещении — самоубийство. Угарный газ убьёт нас за полчаса.

— Три вытяжки, — пробормотал Валентин, водя лучом по потолку. — Одна находилась в ближней комнате, стандартная пластиковая труба, уходящая в перекрытие. Вторая — в дальней комнате. И третья в санузле. Все замурованы при попадании в подвал.

Валентин встал перед вытяжкой. Голова плыла, мысли путались.

— Наташа. Мешки. Плотные. Там ещё мешок с углём для мангала стоит, его тоже.

— Вика. Пятилитровка. Хомуты. Проволока. Что найдёшь. Сделаем фильтр.

Вика практически не задумываясь ответила:

— Папа, пропускная способность фильтра будет очень мала.

Валентин задумался на секунду.

— Да, — согласился он, быстро нарисовав в голове чертёж. — И, более того, мы не сможем его подсоединить, не запустив радиацию. Как только мы снимем заглушку, поток воздуха вместе с радиоактивной пылью хлынет к нам в помещение. Значит, надо думать. Какие ещё есть варианты?

Валентин выпрямился, насколько позволял бок.

— Нам не нужно открывать приток. Нам нужно продержаться на том воздухе, что есть.

Вика моргнула.

— Не открывать?

— Нет. Открыть приток — значит впустить воздух снаружи. Даже с фильтром. Фильтр из подручных материалов не задержит всё. Стекловата и уголь — это механический фильтр, он ловит аэрозольную пыль, но не гарантирует сто процентов. При высоком уровне загрязнения мы получим дозу. Мы не высовываемся. Ждём.

— Тогда углекислый газ — это главная угроза, — Вика заговорила быстрее, боясь потерять мысль. — Не радиация. Воздух у нас есть. Уменьшить выделение.

— Уменьшить выделение углекислого газа — минимизировать активность. Лежать. Не разговаривать и не двигаться лишний раз, — Валентин загибал пальцы на неповреждённой руке. — Но это пассивная мера, — сказал Валентин.

— Нужно убрать углекислый газ из уравнения, — пробормотала Вика себе под нос. Но Валентин её услышал.

— Викуля, ты гений! — воскликнул Валентин и подорвался к Вике, чтобы обнять её. Но рана в боку напомнила ему, что так делать не надо. Он тихо подошёл и поцеловал её в макушку.

Валентин посветил лучом на дверной проём дальней комнаты, где были стройматериалы. Мешки с сухой смесью, рулон утеплителя, обрезки труб.

— Наташа, я видел там два мешка гашёной извести!

Наталья подошла, наклонилась, прочитала.

— «Цемент М500». «Штукатурная смесь». Ага, вот этот, известь гашёная. Для отделочных работ. Два мешка по десять кило.

— Гашёная известь. Ca(OH)₂. Она реагирует с углекислым газом. Образует карбонат кальция и воду. Это химическое удаление углекислого газа. Один килограмм извести может поглотить примерно ноль целых три десятых кубометра углекислого газа.

Вика схватила карандаш.

— Двадцать кило — шесть кубометров. Это почти четверо суток для четверых.

— Именно, — Валентин кивнул. — Нужно разложить на большой площади. На кусках фанеры, расстеленных на полу. Тонким слоем — максимум поверхности, максимум реакции. И поставить вентилятор, чтобы воздух циркулировал над известью. Вентилятор я снял в санузле с вытяжки перед герметизацией. Наташа, принеси из кладовки строителей шуруповёрт в жёлтом кейсе. Он стоит сбоку от стеллажа.

Наташа принесла жёлтый кейс DeWalt.

— Вот там за кейсом стоял ещё аккумулятор, я так думаю, это от него, — сказала чуть шёпотом Наталья.

Валентин взял аккумулятор в руку, оглядел его.

— Да, это от него. Строители молодцы, не жалели денег на инструмент, — Валентин прочитал на этикетке. — Пять ампер-часов.

Он открыл кейс: полный набор. Шуруповёрт и два аккумулятора по два ампер-часа.

— С лёгким вентилятором примерно ампер тратит. Если крутить по десять минут каждый час, то-о-о...

— То, — перехватила Вика. — Это одна шестая часа... — Она быстро начала бормотать. — Почти сутки. — Её взгляд скользнул к запасному аккумулятору. — Это на пять ампер-часов, соответственно. — Вика закатила глаза и тут же выдала: — Возьмём с запасом, на двадцать девять циклов. В общей сложности, если крутить по десять минут, почти на пятьдесят два часа.

Валентин скомандовал:

— Отлично, расчёты и теория понятны, приступим к практике.

Только нужно сначала надеть ОЗК, перчатки и противогазы, иначе можно получить химические ожоги. Наталья и Вика надели перчатки, противогазы и плащи от ОЗК, потом приступили к обеспечению своего будущего выживания.

Они высыпали содержимое на четыре листа фанеры, расставленные в проходе между комнатами — там, где воздух циркулировал лучше всего, — и разровняли тонким слоем.

Слегка увлажнили из пульверизатора, собранного из пластиковой бутылки и иголки от шприца, который Наташа нашла в аптечке.

Лера стояла рядом с Валентином у дальней комнаты и смотрела, как белый порошок ложится на фанеру. Её тёмные глаза блестели в свете фонаря.

— Мам, а это правда поможет? — спросила она тихо.

— Да, это поможет, — ответила Наталья.

И это была правда.

Пока Наталья и Вика рассыпали известь, Валентин быстро просверлил центр вентилятора, взял болт с гайкой, вставил его в просверленное отверстие, затянул гайкой, закрепил его в патроне шуруповёрта и установил инструмент так, чтобы сам шуруповёрт вращал лопасти.

Проверил.

Всё работало так, как было задумано.

Воздух пошёл по убежищу.

— Десять минут, — сказала Вика.

— Десять минут, — повторил Валентин. — Потом включаем снова короткими циклами.

Он сел на ведро и смотрел, как его семья работает.

Бок горел, но мысли начали просветляться. Наталья следила за его состоянием, меняла повязку и не давала ему вставать без необходимости.

Он считал.

Воздух: примерно триста эффективных кубометров.

Четыре человека, минимум активности — полтора кубометра углекислого газа в сутки.

Известь: двадцать килограммов, шесть кубометров поглощения. Реакция пойдёт не идеально — не лаборатория, не идеальные условия. Реально свяжут четыре — пять с половиной кубометров за трое суток.

— Генератор, — сказал он.

Вика посмотрела на него.

— Генератор потребляет кислород и выделяет угарный газ. В герметичном помещении это яд. Мы его не включаем.

— Совсем? — Наталья нахмурилась.

— Совсем. Потом, если нужно будет зарядить фонари и приёмник, будем решать отдельно. Но только при безопасном отводе выхлопа. Сейчас не включаем.

Наталья посмотрела на него.

— Валя, тебе нужно лежать.

— Нужно, — согласился он.

Он снова посмотрел на известь и на самодельный вентилятор.

— Но сначала нужно проверить, как это будет работать.

— Пап, — сказала Вика.

Она посмотрела на него, и в её голосе звучала не детская тревога, а взрослая серьёзность.

— Это сработает?

Валентин посмотрел на неё.

Потом на Наталью, которая стояла у стены, прижав к себе Леру.

Потом на разложенную известь, на вентилятор, на заклеенные двери и вентканалы.

— Это должно сработать на семьдесят два часа, — сказал он. — Если известь не подведёт. Если герметизация выдержит. Если мы будем экономить силы.

Из темноты донеслось тихое:

— Мам… Я хочу кушать.

У Валентина аж перехватило дыхание.

— Потерпи, солнышко, — Наталья взяла дочерей за руки. — Идёмте, теперь можно поесть. У нас есть всё, что нужно.

Они быстро перекусили запасами, которые успели собрать перед эвакуацией.

Валентин выключил фонарь.

Темнота сомкнулась, мягкая и абсолютная.

Вентилятор тихо гудел, гоняя воздух над известью. Где-то в темноте ровно дышала Наталья. Чуть дальше — мелко и часто — Лера.

Вика лежала рядом с ним, и он чувствовал, как она считает.

Не дни.

Не часы.

Каждый вдох.

Он закрыл глаза.

Воздух шёл в лёгкие — спёртый, тёплый, пахнущий известью и пылью.

Живые.

Первые сутки не кончались.

В темноте время перестало двигаться. Оно отмечалось короткими включениями фонаря, глотками воды и короткими запусками шуруповёрта.

Каждые два часа Вика проверяла заклеенные стыки. Подносила к ним тонкую полоску полиэтилена и следила, шевелится ли она от сквозняка.

Наталья проверяла повязку Валентина, давала ему лекарства и следила за температурой.

Кровь почти остановилась. Края раны не расходились. Температура не поднималась. Лекарства и покой делали своё дело.

Валентин почти не вставал.

Он должен был сохранить силы.

К концу первых суток на поверхности извести появилась белая корка.

Вика включила фонарь, надела перчатки и осторожно разбила её. Под коркой показался рыхлый влажный слой.

— Реакция идёт, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Валентин.

Голос у него был слабее, чем раньше, но сознание оставалось ясным.

На вторые сутки шуруповёрт начал работать неровно.

Батарея ещё держала, но обороты падали. Вика заметила это первой. Она выключила инструмент и прислушалась.

— Он садится.

— Тогда сокращаем циклы.

— Если сократим, воздух будет хуже перемешиваться.

— Если не сократим, останемся без шуруповёрта.

Вика посмотрела на него.

Валентин поднял голову.

— Пять минут каждый час, — сказал он. — Известь разбиваем. Очень осторожно.

— А если этого будет мало?

— Тогда будем обмахивать известь картоном.

На сорок девятом часу Валентин включил приёмник от аккумулятора для шуруповёрта.

Только на несколько минут.

В динамике шёл треск. Потом из шума проступил мужской голос. Он произнёс несколько слов, назвал цифры и снова исчез.

Вика смогла услышать только две цифры: три и два. Остальные слова нельзя было разобрать.

— Что он сказал? — спросила Наталья.

— Не знаю.

— Может, повторят?

— Может быть.

Валентин выключил приёмник.

Энергия была на вес золота. Теперь они даже не знали, что происходило снаружи. Только понимали, что там по-прежнему не было слышно жизни.

Ни машин.

Ни голосов.

Ни работающих двигателей.

На третьи сутки они почти перестали разговаривать.

Воздух стал тяжёлым. После сна болела голова. Движения давались медленно. Мысли иногда возвращались с задержкой.

Известь темнела и сбивалась в комки. Вика несколько раз меняла положение фанеры, чтобы поток воздуха проходил над всеми участками. Последние часы шуруповёрт работал по пять минут, после чего они вручную обмахивали известь кусками картона.

Это было медленно.

Утомительно.

Но система продолжала работать.

Лекарства помогали Валентину восстанавливаться. Наталья не позволяла ему вставать без необходимости, но к концу третьих суток он уже мог свободно передвигаться по подвалу. Бок всё ещё болел, но рука почти прошла.

На семьдесят первом часу Вика включила фонарь.

Луч упал на заклеенную дверь. Полосы скотча потемнели от времени, пароизоляция местами собралась мелкими складками. За дверью не было слышно ничего.

Она посмотрела на механические часы.

— Пятьдесят две минуты.

Лера лежала рядом с Натальей и смотрела в потолок.

— Воздух больше не царапается, — сказала Лера.

Наталья подняла голову.

— Что?

— Воздух. Он больше не колючий.

Вика проверила стыки, потом подошла к фанере. На поверхности извести образовалась плотная серая корка. Вика осторожно раскрошила её.

Последние минуты тянулись медленно.

Никто не спал.

Наталья держала Валентина за руку. Лера прижималась к её плечу. Вика сидела рядом с дверью и смотрела на стрелки.

Когда прошли последние минуты, часы тихо щёлкнули.

Вика включила фонарь.

— Семьдесят два часа, — сказала она.

Валентин попытался подняться.

Бок потянуло, но теперь было уже терпимо. Наталья хотела подойти, однако он остановил её движением руки.

— Нормально, — сказал он. — Я сам.

Валентин сделал вдох и посмотрел на дверь.

— Сначала подготовимся, — сказал он. — Нужно сделать шлюз, чтобы при выходе к нам не затянуло с улицы пыль и радиацию.

Они быстро соорудили заслон из фанеры и целлофана в прихожей у лестницы, которая вела в дом.

— ОЗК, противогазы, перчатки. Открывать будем медленно.

— Я пойду проверю, что там.

Валентин подошёл к двери и взялся за край первого слоя скотча.

За тонким пластиком находился новый мир, в котором им теперь придётся учиться выживать.

Наталья посмотрела на него.

— Ты уверен, что сможешь?

Он снова сделал вдох. В тишине подвала через противогаз это звучало страшно.

— Смогу.

Стены выдержали.

Теперь им предстояло узнать, что стало за ними.