Прошлое стучится в дверь

ПРОЛОГ

Заходя в квартиру, успеваю подумать, что это чистой воды безумие.

Сева за мной, я слышу его приглушённый голос.

– Алиса…

Сбрасываю с себя шубку, скидываю шарф.

– Ну вот, теперь можешь показать мне свой рисунок, – говорю я, а голос странно тонок и дрожит от волнения.

Чтобы хоть как-то прийти в себя, иду в кухню, достаю початую бутылку красного вина. Беру бокалы.

– Нет, – говорит Сева, – не надо.

Спиной чувствую жар его взгляда. Пожимаю плечами и улыбаюсь ему через плечо. Меня бьёт дрожь.

Он тихо подошёл сзади и положил открытый альбом на стол.

Сквозь преломлённую призму стекла я увидела своё изображение. На нём играют красные блики. Да, это и в самом деле я. Сижу в позе античной сивиллы, грудь обнажена, а выражение глаз такое, что впору краской стыда заливаться. Интересно, он один это приметил или я у всех художников такой сладострастной получилась?

– Как всегда, безупречная работа, – сказала я, поднося бокал к губам.

– Нет, это ты безупречна…

Его дыхание ласкает мочку моего уха. Это неприкрытая лесть, но мне приятно. Вино сладковато-терпкой струйкой стекает по горлу, проникая, согревая всё внутри.

– Алис… Там, в мастерской… я не мог отвести от тебя взгляд.

Голос Севы совсем поменялся. Весь он был точно пропитан чувственностью.

Я втянула носом воздух.

Говори, говори со мною, милый мой мальчик… Как давно я не слышала ничего подобного в свой адрес. Оливер был всегда так немногословен… К чёрту! К чему эти ненужные воспоминания о нём…

Говори же мне всякий глупый, но такой красивый бред…

– Я думаю о тебе всё время… Это какое-то наваждение.

Он больше не говорит, нет… Его руки опустились на плечи, пальцы побежали по изгибу шеи… Сева дразнил меня, изводил своими лёгкими, невесомыми прикосновениями. Когда же его губы коснулись и замерли на тонкой жилке, где, как сумасшедший, бился пульс, я судорожно вздохнула и не смогла сдержать стон.

Все преграды, тщательно возводимые моим рассудком с тех самых пор, как он поцеловал меня в машине, все крепости, все неприступные бастионы рухнули в этот самый момент… Как нелепо было отрицать, что того поцелуя мне было непростительно, жестоко мало. Как капля прохладной воды на губах в раскалённом зное пустыне – усилит жажду, но не утолит её никогда.

Что сталось с нами обоими? Остались ли мы? Или это уже не мы, а лишь два существа, не помнящих себя, не видящих ничего вокруг…

Его глаза… Я была вся в них… Вся без остатка... Они стали почти тёмно-карими, такими пронзительно-глубокими, такими влекущими. В них светилось столько обещаний, столько соблазнов...

На ходу скидывая с себя одежду, путаясь в ней, мы, вновь и вновь искали руки друг друга, губы друг друга… И всё пили, пили эту страсть до головокружения, до забвения… С какой-то поспешностью, словно кто-то вот-вот должен был прийти и отобрать у нас то волшебное чувство, которое владело нами, заставляло быть свободными от всех условностей, заставляло быть его рабами, его служителями…

Он опустился передо мной на колени, его руки и губы были теперь везде… На мне, во мне… И он, стоя так, будто бы поклонялся, молился какому-то божеству…

Мои пальцы запутались в его волосах…

И только шёпот острых ощущений между нами.

ГЛАВА 1

Осень, 1990 год

Двери распахнулись настежь, выпуская на улицу шумную ораву школьников. Свобода. Наконец-то.

Я стремительно сбежала с крыльца, выносимая вперёд безудержной толпой. Ещё один день позади. Ещё один скучный, унылый день. Такой же, как и все остальные. Хотя нет, сегодня же вторник, а значит, и того хуже.

Не успеешь как следует проснуться по пути до здания школы, как первым уроком – бац! – физкультура. И какой идиот это придумал? Все носятся, толкаются, кричат. Ещё бы – тут напряжение мозгов совсем не требуется. Вот радость-то!

Зато вторым уроком – математика. Орущее, взлохмаченное стадо молоденьких слонопотамов врывается в класс, норовя одновременно пролезть в узкие двери мерзко-коричневого цвета, глядя на которые лично мне хочется просто застрелиться.

Задача:

Дано: 45 минут тоски и методичного царапанья мела по деревянной доске.

Найти: количество времени, в течение которого мозг впадёт в глубокий анабиоз.

Я знаю ответ с точностью до секунды – мне хватает шести минут двадцати пяти секунд.

Хорошо, что под партой спрятан любовный роман, который я втихаря стащила у мамы. Выяснение отношений между Джессикой и Кристофером дали мне возможность не уснуть. Правда, за невыполненную домашнюю работу препод поставил точечку в журнал. Это у него любимое занятие – уже все клетки на странице в точечках. Классная возмущается, а ему и дела нет.

Своим математическим мозгом он вывел не менее математическую формулу – набираешь себе определённое количество жирных точек за урок – вот и оценка готова. Можно даже к доске не идти, а гоняет он часто – что есть, то есть.

В такие моменты нет ничего лучше, чем прикинуться мёртвым опоссумом. Двоечники в моём классе так и поступают. Если в их летальный исход всё-таки не верят, они маскируются под глухо-слепо-немых и сползают под самые задние парты, пытаясь применить эффект невидимости.

Увы, я так сделать не могу, потому что сижу за второй партой в первом ряду прямо под носом у преподавателя.

Из класса выхожу – точно узник из тюрьмы, всё остальное кажется уже более мирным: русский язык, литература. Сосед по парте, Серёжка, беззастенчиво списывал диктант. К концу одиннадцатого класса точно заработает себе косоглазие. Наша классная всё время грозится нас рассадить в целях воспитательной работы, но ей сейчас не до этого. Всем известно, что у неё роман с учителем по рисованию. Кстати, у него и был последний урок.

Когда мы вошли, вокруг него стайкой вились старшеклассницы, обсуждали декорации для предстоящего концерта самодеятельности. По моим губам скользнула усмешка. Вот это мужик так мужик! Никакой книжный Кристофер ему и в подмётки не годится! Высокий, подтянутый, волосы русые, до плеч, слегка вьющиеся на концах. Правда, имя у него совсем неподходящее – Апполинарий Карлович.

Господи, о чём только думали его родители, нарекая так своё любимое чадо? Да если бы они только знали, какой замечательный экземпляр человеческой породы из него вырастет, то назвали бы его Апполон, не иначе.

Рисование я люблю. Особенно уроки на свободную тему. Но сегодня Апполинарий попросил нас нарисовать натюрморт – кочан капусты, морковь, несколько луковиц и листик чахлого салата на широком блюде – просто овощной набор какой-то!

Совсем не интересно, хотя наш мистер «Предел девичьих мечтаний» говорит, что такие рисунки просто необходимы, чтобы научиться реалистично передавать цвет, форму и материал, из которого сделаны предметы. В старших классах мы будем рисовать портрет. Держу пари, в его шкафу уже пылятся штук сто его собственных портретов, нарисованных восторженными старшеклассницами.

Капуста у меня вышла какая-то кривая, лук тоже подкачал, краска слилась и потекла – это окончательно испортило мне настроение. Не день, а сплошное разочарование!

Апполинарий Карлович невозмутимо ходил среди леса воздвигнутых мольбертов.

– Вова, твоя обнажённая леди совсем не похожа на капусту,– прожурчал он, даже глазом не моргнув. Апполинарий всегда выражался учтиво и никогда не повышал голоса.

Вовка Сибирцев покрылся пунцовой краской и стал похож на спелый помидор. Класс дружно зашёлся в хохоте.

– Ничего не выходит, – пожаловалась я, когда учитель подошёл ко мне.

– Разве? – он приподнял бровь и улыбнулся. Будь я старше, тут же свалилась бы со стула в беспамятстве. – По-моему, всё хорошо, Алиса.

Он осушил кисточку и убрал излишек краски с моего не в меру оранжевого лука, потом слегка подправил зелёным кособокий кочан.

– Спасибо, – сказала я и снова принялась за работу.

Он поставил мне «четыре».

– Это потому, что вы мне помогли? – спросила я, бессознательно ловя взгляд голубых глаз.

– Не только. Просто я знаю, что ты можешь лучше, намного лучше. – Мужчина помедлил. – Тебе ведь нравится рисовать, Алиса?

Я утвердительно кивнула.

Апполинарий Карлович тепло улыбнулся.

– Старайся, быть может, из тебя получится неплохой художник.

Попрощавшись, я выскочила за дверь. Художник – это в нашем-то захолустье?! Апполоша что, совсем умом тронулся?

С трудом выбравшись из толпы ребят, которые в спешке хватали одежду у дежурных раздевалки, я накинула куртку, взяла рюкзак и была такова.

Здание школы – трёхэтажное, с тёмно-зелёным бордюром осталось позади. Я торопливо шла через стадион. Под ногами хлюпала земля. Был конец октября: солнце пряталось за набегающие облака.

Я обернулась – с крыльца медленно сошли одноклассницы, посередине – как всегда, Светка, вроде как признанная королева нашего класса. С ней я мало общалась теперь. С ней и свитой её приближённых, было дело, поссорилась, когда мы ставили спектакль про Федота Стрельца для родителей в середине этого года. И всё потому, что это я должна была играть невесту главного героя, а она стала нянькой при лысеющем вздорном царе.

Я перешла дорогу и по тротуару направилась прямо к дому. Каждое дерево, куст и даже камень мне были знакомы с самого детства. Сколько раз хожено по этой дороге и сколько ещё предстоит пройти! Я мысленно подсчитала годы – ещё шесть лет. Целая вечность. Целая вечность однообразия.

ГЛАВА 2

Дома никого не оказалось, впрочем, как я и рассчитывала. В дверях меня встретил только чёрный кот Мефисто – любимец семьи. Вообще-то его звали Мефистофель, но он, несмотря на такое дьявольское имя, был сама доброта, да к тому же порядочный лентяй. Я его тайком оставила в деревне у бабушки два года назад, и родителям не оставалось ничего иного, как взять котёнка домой. Теперь бабушка жила в нашем городке, она продала дом после смерти дедушки и переехала в квартиру в новом доме. Мне было жаль: каждое лето я обычно проводила в деревне с младшей двоюродной сестрой. Своих родных у меня не было. Я росла единственным ребёнком в семье – милым и эгоистичным.

Поставив роман на полку, я улыбнулась. Моя мать была бы крайне возмущена тем, что я увлекаюсь подобным чтивом. Ведь мне всего десять лет.

Я поела и включила телевизор, оттягивая тот момент, когда придётся сесть за уроки.

В пять пришёл папа, в шесть – мама. Потом в гости зашла бабушка. Я прилежно сидела за письменным столом и делала упражнение по русскому. Мефисто развалился на учебниках и щурил большие зелёные глаза под лампой. Помощник…

В следующей жизни я решила стать котом.

Часы мелодично пробили восемь вечера, когда в коридоре раздался телефонный звонок. Мама взяла трубку, но из-за закрытой двери я мало что слышала. После того, как трубка опустилась на рычаг, мама возвестила на всю квартиру:

– Оля родила сына!

Вот и приехали…

Я услышала, как в соседней комнате забегала бабушка. Оля – дочь бабушкиной подруги, ей было двадцать лет, и этим летом она вышла замуж. И наши семьи были очень близки, дружили крепко, будто родственники.

Мама влетела в комнату точно вихрь, за ней поспевала бабушка.

– Алиса, ты что, не слышала? – удивлённо спросила мама.

– Отчего же? – Я попыталась изогнуть бровь, как на уроке делал Апполинарий Карлович, и напустила на себя невозмутимость. – Ты сказала об этом так, словно родился принц. Думаю, все соседи уже в курсе, вплоть до пятого этажа.

– Ты не рада? – возмутилась бабушка.

Я посмотрела на неё и улыбнулась про себя: если бы не поздний час, она была бы уже на полпути к больнице. Маленькая, пухленькая, она, тем не менее, в свои года сохраняла бодрость духа и расторопность, свойственную деревенским жителям.

Была ли я рада? Трудно сказать. Скорее, я не чувствовала ничего особенного. В чьей-то семье пополнение – ну и что с того?

Для приличия я улыбнулась и заверила всех, что ужа-а-асно рада, чуть ли не больше всех вместе взятых родственников.

– Завтра пойдём их навестить.

Я с трудом подавила желание возвести глаза к потолку. Отвертеться не получится: номер с мёртвым опоссумом срабатывает только на учителях, мою мать не проведёшь. Даже если бы мне удалось благополучно провалиться сквозь землю, она бы и оттуда меня достала.

Ладно, хоть какое-то разнообразие – после школы придётся топать в больницу. Я с завистью глянула на своего кота – его явка необязательна. Видимо, он это прекрасно понял, так как широко зевнул и погрузился в спокойный кошачий сон.

ГЛАВА 3

Мы стояли под окнами родильного отделения. Собрались все. В первую очередь, конечно, Олин муж – Виктор. Светится гордостью и нахальством. Молодой самоуверенный милиционер. Наверняка теперь считает себя состоявшимся мужчиной, раз у него родился сын. Рядом с ним были его родители, родители Ольги, ну и наше семейство.

Мы ждали уже полчаса, и, наконец, в окне показалась парочка, о которой теперь минимум три года будут говорить в третьем лице. Ольга переступила тот рубеж, когда теряла свою индивидуальность и начинала по всем пунктам проходить под значением «мы».

Её лицо за стеклом окна было бледным, осунувшимся и землисто-серым. В вытянутых вверх руках она держала маленький, накрепко спеленатый свёрток. Лицо младенца – морщинистое и красное, как переваренная сосиска – выражало глубокую младенческую муку. Казалось, ещё секунда – и он разразится душераздирающим плачем.

Я обрадовалась, что мы этого не услышим. Господи, надо же было затевать столько шума из-за орущего кусочка человеческой плоти.

– На меня похож, – сказал Виктор, ещё больше раздуваясь от гордости.

«Ага, как же! Совсем одно лицо – ты такой же сморщенный, без бровей и во рту у тебя ни одного зуба. Прелесть как похож!» – злорадно подумала я.

Честно говоря, это бесцельное стояние под окном мне уже порядком поднадоело, да и ноги замёрзли.

– Да, точно похож! – вторила худосочная мамаша Виктора. – Оля молодец, угодила тебе!

Я чуть не упала от таких слов. Господи, они хоть её лицо видели или совсем ослепли от радости?! Даже в десять лет я понимала, что это просто дикость – так говорить. Как будто речь шла о новом галстуке на день рождения.

Я пожалела Олю. Если у меня будет такой муж, то я точно предпочту одиночество.

– Вы уже выбрали имя? – спросила моя мать.

– Я решил назвать его Всеволод, – отозвался Виктор.

– А Оля согласится? – не выдержала я.

Мужчина смерил меня презрительным взглядом, словно я вовсе не стоила даже секунды его драгоценного внимания.

– Не сомневаюсь, – снизошёл он до ответа.

Я ещё раз взглянула в окно. Ребёнок открыл глаза – они были небесно-голубые, как и у всех недавно родившихся детей.

Да… Нелегко тебе придётся, малыш.

***

Через две недели Олю выписали, и скоро мама собралась к ней в гости. Меня она потащила с собой. По пути мы зашли в детский магазин и купили распашонку с весёлыми оранжевыми медвежатами и жёлтую резиновую утку – специально от меня.

В однокомнатной квартирке пахло едой и сохнущими пелёнками. Оля стрелой металась от плиты с борщом к мерно жужжащей стиральной машине. Приглушённо работал телевизор. Виктор лежал на диване, закинув полусогнутую в колене ногу на другую. Сева спал в деревянной кроватке с реечными стенками.

Да здравствует семейная жизнь!

– Привет! – поздоровались мы.

– Привет, – Оля устало откинула выбившуюся прядь обесцвеченных волос со лба. – Проходите.

– Здрасьте, – протянул новоявленный папаша и даже соизволил встать с дивана. – Не ждали вас.

Интересно, а кого он ждал – принцессу Диану, что ли?

– Мы звонили, предупреждали, – сказала моя мать и отчего-то в её голосе послышались оправдательные нотки. Олиного мужа она тоже не очень жаловала.

Я вспомнила первую встречу с ним. Бабушка пригласила всех на обед. Тогда он показался мне вполне симпатичным и весёлым.

Всё стремительно стало меняться сразу же после их свадьбы: его истинная натура открылась с совсем нелицеприятной стороны. Впрочем, было уже поздно что-либо менять – Оля ждала ребёнка, разводиться не собиралась, делать аборт – тем более. Вот и получилось всё так – долгожданный первенец мирно посапывал в кроватке, муж с полным правом лежал на диване, а ей оставалось, что и многим другим женщинам, таким же слабо-вольным, как она, стирать, убирать, готовить, следить за ребёнком.

– Мы принесли Севе подарки, – сказала мама, чтобы как-то разрядить обстановку и прервать молчание, царившее в комнате, пока Оля была на кухне.

– Интересно, – выдавил Виктор и подошёл к младенцу, – Эй, сынок, слышал?

Видимо, сынок и вправду услышал, потому как проснулся и, увидев склонившееся над ним лицо с трёхдневной щетиной, зашёлся громким плачем.

Виктор резко отпрянул. Из кухни выбежала Ольга.

– И чего он разорался? – искренне удивился мужчина. – Успокой, – сказал он с таким видом, словно жена вовсе не для этого пришла.

Она взяла мальчика на руки и принялась укачивать. А он всё продолжал плакать, разрывался надрывно и взахлёб, словно бы скорбел над всеми бедами этого мира.

– Сколько можно! Совсем нет покоя от всего этого! – выкрикнул Виктор и, спешно натянув ботинки и кожанку, выскочил за дверь.

Оля тихо вздохнула и попыталась улыбнуться:

– Витя теперь мало спит – Всеволод не даёт. Вот и стал нервным, ему сейчас нелегко, – попыталась оправдать Оля мужа и его поведение.

– А тебе разве легко? – возмутилась мама.

– Я жена и мать теперь – это моя обязанность, – кротко отозвалась Оля.

Сева затих почти сразу, как Виктор ушёл – вот уж воистину ирония судьбы!

– Чаю хотите? – спросила Оля, укладывая сына в кроватку.

Я отрицательно покачала головой. Мама пошла с племянницей в кухню, где не-которое время спустя зазвенели чашки и полились разговоры.

Мне оставалось тихо сидеть на краешке кресла. Взяла пульт и выключила громкость телевизора. Покосилась на кровать, где лежал Всеволод, потом встала и подошла поближе. Мальчик изменился, утратив ярко-красную окраску, лицо разгладилось.

Ребёнок неожиданно открыл глаза и вперил в меня удивлённый взгляд.

Я моргнула, брови взметнулись вверх.

Глаза у него были удивительные. Голубой цвет исчез рано, а вместо него чёрные зрачки окружала светло-янтарная радужка.

«Не спишь?» – мысленно спросила я.

«А сама разве не видишь? Не сплю, конечно», – невозмутимо отозвался Всеволод, не открывая рта. По крайней мере, у него был очень красноречивый взгляд. Мне так казалось.

– Почему? – произнесла уже шёпотом.

«Не хочется».

– Испугался?

«Кого? Того мужика? Кто это, кстати?»

– Твой отец.

«Да? Мне больше нравится та, что всегда приходит, когда я плачу».

– Орать ты мастер! Это точно! – хмыкнула я.

Диалог с грудным младенцем смахивал на идиотизм, но мне нравилось это занятие. К тому же он всё так же заворожённо продолжал смотреть на меня.

«Я же ребёнок. Мне положено».

– Неужели?

«А ты не знаешь? Вроде большая уже».

Я улыбнулась и тут вспомнила про жёлтую утку.

– У меня есть подарок для тебя, малыш, – снова сказала вслух.

При слове «подарок» Сева прищурил левый глаз, словно говоря: «Ну, давай посмотрим, что ты там принесла, большая девочка».

Утка ему понравилась. При виде неё глаза мальчика стали в два раза больше.

В комнату пришли мама и Оля.

– Что ты делаешь, Алиса? – с улыбкой спросила Ольга.

– Общаюсь с твоим сыном, – ответила я. – Он очень интересный собеседник.

Взрослые рассмеялись.

Мы ещё немного посидели, разговаривая о пустяках, а когда собрались уходить, я ещё раз взглянула на Всеволода. Всё это время он делал вид, что спит. Его глаза в обрамлении тёмных ресниц опять устремились на меня.

«Ещё придешь?» – был вопрос.

«А ты хочешь?»

«Хочу».

«Тогда приду, конечно. Пока, малыш».

Виктор так и не появился. Пришёл он только под вечер.

***

Сева пошёл, когда ему было одиннадцать месяцев, заговорил в полтора года. Утку он назвал Фруша. Таскал её с собой постоянно. Я всегда потом удивлялась, как долго она у него прожила.

Он рос чудным ребёнком, после полугода прекратил устраивать затяжные истерики и стал очень спокойным. Все замечали его янтарные глаза и не могли взять в толк, в кого они такие уродились. Виктор даже предположил, что это совсем не его ребёнок. Но его мать быстро поставила его на место. После нескольких скандалов Ольга совсем было собралась от него уйти, но родственники её уговорили остаться. Лучшей жены для своего сына, у которого рыльце было в пушку, мать Виктора не могла и желать. Она прекрасно осознавала, что больше ни одна дурочка не захочет связаться с ним.

Оля была тихой домашней девочкой, не говорила слова поперёк, вела хозяйство, воспитывала сына – так что лучше и быть не могло. Какую цену платила сама Ольга за призрачную семейную идиллию, знала только она сама.

Несколько раз я видела Севу вместе с отцом, он смешно шагал маленькими ножками по тротуару и смотрел на мир широко распахнутыми удивлёнными глазами.

ГЛАВА 4

За углом сарая, где хранились школьные лыжи, было неофициальное место для общей курилки. Парни и девчонки собирались стайками – те, что помладше, торопливо делали несколько затяжек, нервно оглядываясь по сторонам. Учителя караулили учеников, точно каждый из них в прошлой жизни был Цербером в Аиде – в ход шли все надлежащие меры по воспитательной работе: замечания в дневник, вызов родителей в школу и штрафные работы.

Сегодня мне было паршиво – я решила бросить танцевальный кружок. Вчера было воскресенье, первые майские деньки, в Доме культуры устроили концерт в честь Дня Победы. Мы, восьмиклассники, тоже должны были выступить с несколькими номерами. Все и выступили, кроме меня. Мой партнёр, Женька Виноградов, просто-напросто не явился в назначенный час.

Верх безответственности.

Столько репетиций, столько потраченного времени – и всё зря!

Ребята побежали на сцену, а я принялась вылезать из костюма. Чуть не разревелась от обиды! Нет уж, больше я к себе такого наплевательского отношения не позволю. Просто уйду. Без меня обойдутся. Не думаю, что моё отсутствие вообще кого-нибудь заденет. К тому же у меня теперь появилось новое занятие – я начала ходить в изостудию в Доме творчества. Там царил Апполинарий Карлович собственной персоной. Он вёл занятия в свободное от уроков время.

Так вот, в танцевальный кружок – больше ни ногой.

Девчонки стояли за сараем. В последнее время бегали они туда чаще обычного. Кто-то и вправду начал курить, некоторые просто баловались, стремясь попасть в группу избранных. Взяв в руки сигарету, ты официально становился старше. Впрочем, интерес вхождения в группу был один и до банальности обычен – мальчики.

О, всё в этом мире в конечном итоге сводится к завоеванию мужского внимания. Повзрослев, я отчётливо это поняла. У меня появилось ещё одно излюбленное занятие – наблюдать и анализировать. Анализировать и наблюдать. Это превратилось в забавную игру. Не было ничего лучше, чем тайком потешаться над своими одноклассницами. Как только они видели приближающегося старшеклассника, тут же нажимали у себя в мозгу кнопочку «Стоп», и мысленный процесс мгновенно прекращался.

Они как по команде сбивались в кучку, начинали громко говорить, а смех их переходил на неестественно высокие ноты и вот-вот грозился перейти в писк. Выглядели они хуже квохчущих кур. После того, как предмет их пристального внимания проходил мимо по коридору, они дружно прыскали со смеху и начинали перешёптываться, отчего бедный парень тут же краснел, жутко терялся и удалялся из их поля зрения на сверхзвуковой скорости. Адекватно вели себя только одиннадцатиклассники – попросту не замечали этих малолетних балбесок.

Наша распрекрасная – будь она не ладна – королева Светка тоже была сегодня за сараем с лыжами. Рядом выпускали дым две её подружки – Машка и Олеся. Машка была ещё ничего – немного полновата, рыжая и в конопушках, зато Олеська – ну чисто стервоза. Угольно-чёрные волосы всегда стянуты в тугой хвост на затылке, и кажется, что от этого её и без того выпуклые карие глаза вот-вот выпрыгнут из орбит. Ну ничего, если что, их задержат квадратные стёкла очков в стальной серебристой оправе.

Они пришли сюда неслучайно. Их внимание сконцентрировалось на парне по имени Марк Волынский, который тоже был тут. Он являлся предметом всеобщего любопытства. Перевёлся недавно в десятый класс из другой школы. Говорили, за поведение, которое хуже некуда. Впрочем, ему можно было простить всё что угодно, а поведение – уж тем более.

Марк был красив просто до неприличия. Чего только стоили его большие зелёные глаза под широкими, точно выписанными кистью, бровями, выразительные губы и очаровательная улыбка. Добавьте к этому светлые непокорные вихры и высокий, уже в свои шестнадцать лет рост – и получите портрет совершенства, о котором вздыхали по углам все девчонки от тринадцати до семнадцати.

– Алиска, привет! Ты что тут делаешь?

Подруга Дашка удивлённо вытаращила на меня глаза.

– Курить пришла, – буркнула я. – Сигарета есть?

– Ну, есть… А ты не шутишь

– Нет.

Даша протянула мне сигарету.

– И давно ты?

– Только что,– сказала я, подожгла и втянула дым.

Во рту сразу стало мерзко, будто сигарету я просто разжевала. От дыма заслезились глаза.

– Эй, полегче…

Дашка постучала мне по спине, когда я зашлась в приступе кашля.

– Смотрите-ка, – елейно пропела Светка, – пай-девочка учится курить.

У меня аж зубы свело от злости.

– А мамочка знает?

– Ещё слово – и узнает твоя, – прошипела я.

– Змея! – Она с ненавистью сверкнула глазами.

– Вот именно.

И откуда это взялось? Публичного оскорбления мне точно не простят. Наверняка объявят бойкот. Ну и пусть. Тоже мне, дон Корлеоне в юбке. Я сделала ещё одну попытку затянуться. Всё так же гадко.

Неожиданно началась суета, все побросали сигареты и кинулись в рассыпную. Учителя устроили облаву. Я оторопела и снова закашлялась. Чья-то рука принялась сильно колошматить меня по спине.

Когда я открыла глаза, вокруг никого не было. Наш физик сцапал-таки нескольких ребят, и они понуро побрели за ним в здание школы. Девчонок как ветром сдуло, я стояла с сигаретой в руках, а напротив столпом грозного правосудия возвышалась фигура завуча.

– Добрый день, Зинаида Владимировна. Какая приятная встреча, – сказал насмешливо голос позади меня.

Я ошарашено обернулась и наткнулась на пронзительный взгляд зелёных глаз.

Это был Волынский.

А мне в этот момент захотелось провалиться сквозь землю.

***

Завуча в школе нарекли «Совой». Зинаида Владимировна в своих больших круглых очках с толстыми линзами и причёской на голове «а-ля гнездо» и вправду напоминала эту птицу. Вот только мудрой её никак назвать было нельзя. Все знали, что у неё присутствовала страсть к раздуванию из мухи слона. Она ратовала целиком за порядок и дисциплину, но против правды, которая шла в разрез с её точкой зрения.

– Потоцкая, уж от тебя я такого не ожидала!

Я смиренно молчала. Возразить мне было нечего, сколько ни отпирайся, а факты налицо.

Допрос в кабинете завуча.

Действующие лица: Зинаида Павловна, Сова.

Алиса Потоцкая, обвиняемая.

Марк Волынский (ждёт участи в коридоре, на сцене появится после «Сцены первой»).

Сцена первая

Сова: Я вынуждена сообщить твоим родителям.

На лице Алисы отражается неподдельный ужас.

Алиса: Но... Я не…

Сова (строгим голосом): Хочешь сказать, что совсем не курила? А сигарета?

Сова извлекает из ящика злополучную белую палочку, набитую табаком. Ей не достаёт полиэтиленового пакета, чтобы стало ещё больше похоже на улику.

Алиса: Не пишите родителям, прошу.

Сова: Все так говорят, а потом мы застаём их за курением снова. Ладно, я тебя там видела в первый раз, так что…

Обвиняемая Потоцкая с повинной головой ожидает приговор.

Сова (продолжая): Будешь сегодня мыть кабинет химии. Дежуришь сегодня?

Алиса: Нет.

Сова: Тем более. Свободна.

Обвиняемая быстро уходит, из-за двери слышен крик: «Волынский!»

Конец «Сцены первой»

Занавес.

«Ну, красавчик, теперь твоя очередь отдуваться»,– подумала я с кислой миной на лице.

Кабинет химии – хуже просто не придумаешь! Там вечно царит беспорядок. С учениками моей школы что-то случается, когда они входят в этот кабинет. Здесь самый последний двоечник непременно начинает считать себя великим учёным. Менделеев открыл свою таблицу во сне? Подумаешь! Мы сейчас за сорок пять минут урока изобретём новый химический элемент или смастерим бомбу из подручных материалов – это нам раз плюнуть!

Уже изобрели. Спасибо большое. После этого химичка весь следующий день заикалась и на полгода лишилась бровей.

Но выбора у меня не было. Не уберу кабинет – завуч настучит родителям, а ведь это же совсем не правда! Вернее, правда, конечно, вот только её версия будет в корне отличаться от моей.

После уроков я взяла ключ у вахтёра и поплелась в злополучный кабинет. Там произошёл маленький апокалипсис, иначе никак не назвать – на полу бумажки, копоть и какая-то липкая дрянь, словно разлили сладкий чай. Большую зелёную доску и за сто лет не отмыть – не иначе дело рук злостного мелового вредителя.

Я испустила громкий стон и принялась поднимать стулья на парты. Когда с этим было покончено, пошла за водой. Предстоящее мытьё доски вселяло в меня тихий ужас. Хорошо, что ведро назад тащить недалеко: кабинет на первом этаже.

– Привет, Золушка! Куда путь держишь?

Я резко обернулась, вода в ведре предательски качнулась и лужицей растеклась по линолеуму.

– Не твоё дело, – огрызнулась в ответ. Видеть беспечную физиономию Волынского было тем более обидно. Наверняка Сова ему ничего не сделала.

– Давай помогу, – не отставал он.

А что? Пускай, раз предложил.

– Помоги, – уже более миролюбиво ответила ему.

– Куда нести?

– В кабинет химии.

Он покачал головой – светлая чёлка упала на глаза. Марк легко взял ведро и зашагал впереди. Открыв дверь, театрально поклонился:

– Золушки – вперёд.

Обалдеть, какой галантный…

Парень поставил ведро и присвистнул.

– Похоже, кто-то устроил здесь большой бара-бум.

Ещё и наблюдательный. Ну просто мечта!

– Хм… – неопределённо проговорила я, из чего он, видимо, сделал вывод, что его остроумие не было оценено по достоинству.

– Значит, вот какое наказание устроила тебе Сова?

– Да, – коротко отозвалась я.

– Старая мегера, – он сел на парту, свесив длинные ноги.

– Спасибо за помощь, конечно, но я хочу закончить побыстрее, а ты меня отвлекаешь.

Брови Марка поползли вверх.

– Правда? Чем же? – Его улыбка как мощность в двести ватт.

– Болтовнёй, – отрезала я.

– Болтовнёй?

– А ты думал своей несравненной красотой, что ли? – не удержалась я от ехидства.

Какую-то долю секунды он молча смотрел на меня, а потом разразился звонким смехом.

– Отлично, детка, так держать! – проговорил он, немного успокоившись.

Меня это разозлило.

– Я знаю только одну детку, и ей сейчас чуть больше трёх лет – это сын наших друзей, Всеволод.

– Ну вот, я почти знаком с твоими близкими, а твоего имени до сих пор не знаю.

– Алиса, – сказала я, чувствуя, как щёки начинает заливать предательский румянец, в ответ на его улыбку.

– А я Марк.

– Знаю, – выпалила я и чуть не прикусила себе язык от досады, но было уже поздно.

– Откуда?

Я решила отомстить Светке и как ни в чём не бывало пропела:

– Королева моего класса положила на тебя глаз. Только и слышно от неё – Марк – то, Марк – сё…

– Королева класса? Как это?

Я пожала плечами.

– Самая популярная девчонка. Хорошистка и любимица учителей.

– Понятно…

Парень окунул тряпку в ведро, отжал и принялся вытирать доску.

– Что это ты делаешь? – оторопело спросила я, будто только что подцепила вирус глупости.

– А на что похоже то, что я делаю? – Волынский весело подмигнул.

Подмигнул…

– Вроде как моешь доску.

– Точно, Золушка. Прямо в точку.

– Зачем тебе это?

– Хочу помочь. Сова наверняка думает, что ты тут будешь до ночи сидеть. Пусть подавится.

– Злыдня,– сказала я, пряча улыбку.

– Какой есть.

– А что она тебе сделала? – не удержалась от вопроса, подметая пол.

– Мне? – Марк был удивлён. Он помахал в воздухе мокрой тряпкой словно платочком, поёрзал носком туфли по полу с оскорблённым видом и, возведя зелёные очи к потолку, проговорил, комично хлопая ресницами: – Я? Курить?! Да никогда в жизни, Зинаида Владимировна! Да чтоб мне навсегда прирасти к полу вашего кабинета! Нет, не то чтобы мне ваше общество не нравилось… Напротив, я вас очень люблю… Вернее, люблю ваш предмет... Или нет... Вас я всё-таки люблю больше…

К концу этого спектакля я уже покатывалась со смеху. Этому блондинчику сошло бы с рук даже убийство Кеннеди.

– Знаешь, талант пропадает, – заверила я его.

– Думаешь?

– Точно говорю.

Он принёс ещё воды и взялся за швабру.

– У тебя что, дома дел нет?

– Сегодня особо нет.

– А девушка?

– Она должна относиться к списку дел?

Волынский прижал швабру к себе, точно танцевал с ней. А может, просто представил на её месте свою подружку?

– Не знаю, – я пожала плечами. – Тогда к какому списку?

– К списку развлечений, – уверенно изрёк он.

Кто бы сомневался. Для него всё было легко. Даже всеобщее обожание.

– А твоя подружка в курсе, что ты так думаешь?

Он хмыкнул:

– Которая из них?

ГЛАВА 5

Домой я летела как на крыльях. Болтать с Марком Волынским оказалось на редкость легко и весело. Если бы всё это видела Светка, то просто позеленела бы от злости! И я тотчас широко улыбнулась, представляя её вытянутое лицо.

Спустя несколько дней мы столкнулись с ним в дверях изостудии – он пытался удержать в руках несколько листов ватмана большого формата и одновременно закрыть дверь, повернув ручку.

– Привет! – поздоровалась я, поднимая прозрачную папку с чертежами на миллиметровке, которая выпала у него из подмышки.

– А… Золушка. Здорово!

– Что ты тут делаешь? – с любопытством спросила, протягивая ему папку.

– Спасибо, – с благодарностью улыбнулся он.

Моё сердце скакнуло ближе к горлу.

– Хожу к Апполинарию на занятия, – ответил Марк на мой вопрос.

– Ты? – У меня глаза полезли на лоб.

– Удивлена?

– Не то слово, – вынуждена была признать я. – Все считают, что ты…

– Оболтус?

Казалось, это его нисколько не смутило.

– Вроде того.

– Не вздумай проболтаться, – заговорщицки прошептал он, – не хочу портить свою репутацию.

– Ладно.

– Как ваша королева? Всё ещё сходит по мне с ума?

Я притворно вздохнула:

– Тебе-то что, мистер Привлекательность? У неё разве есть шанс?

– Может, через пару лет. Кто знает, – произнёс он, и я не смогла сдержать смех.

– Невозможно. Ты, скорее, застрелишься.

– Считаешь, что так хорошо знаешь меня?

Я смутилась.

– Нет. Но я знаю её. Вам не по пути. Она редкостная стерва.

Волынский задумался.

– Звучит заманчиво.

Я сморщила нос и кинула взгляд на часы – занятия шли вот уже десять минут.

– Мне надо бежать.

Марк кивнул.

– Так ты тоже здесь время проводишь?

– А то.

– Точно никому не скажешь?

С чего это он так беспокоится?

– Чтоб у меня нос отсох и уши отвалились!

– Не-е-ет, – протянул он, – так дело не пойдёт. Ты мне нравишься такой. В полном комплекте.

Парень легонько дёрнул меня за нос и спустился с крыльца, оставив меня в со-стоянии соляного столба.

Я? Нравлюсь ему такой?

Так продолжилось наше знакомство. От Апполинария я узнала, что Марк ходит к нему уже второй год подряд, и его рисунки всегда висели на выставочном стенде. Только он их никогда не подписывал. Они всегда отличались от других. Он видел предметы иначе, словно бы через призму кривого зеркала или разбитого витража. Брызжущие краски, льющиеся цвета… Другой мир, фасмантагоричный, ирреальный. Но в живописи он всегда придерживался установленных рамок. На натюрмортах ваза оставалась вазой, а на деревенском пейзаже над полями не летали фантастические феи.

– Твой друг очень талантлив, – заметил как-то наш признанный бог рисования.

– Он мне не друг,– возразила я, но через год уже думала иначе.

ГЛАВА 6

– Сдал!

Марк бежал через весь коридор ко мне, размахивая папкой. Я с облегчением вздохнула и радостно улыбнулась. Сегодня у него был последний экзамен. Физика.

Одноклассники с недоумением смотрели ему вслед. Они всё никак не могли взять в толк, что нас с ним связывает.

– Бедная девочка влюбилась в тебя? – с усмешкой спрашивали одни.

– Твоя сестра? – недоумевали другие.

– Друзья? Да быть того не может! – отмахивались третьи.

Для всех девчонок с восьмого по одиннадцатый класс я стала врагом номер один. А про Светку и говорить нечего – она бесилась больше всех. Проиграть старшекласснице было одно, но мне – совсем другое. Мы же одного возраста. Нет, Волынского она не любила, просто её гордость была глубоко уязвлена – она не получила того, чего хотела. Просто кто-то осмелился проигнорировать её великую значимость на этой планете.

Марк замер.

– Четыре, – выдохнул он.

– Молодец.

Я видела его в костюме впервые, ведь обычно мы встречались или созванивались уже после его экзаменов. Свои, за девятый класс, я сдала раньше.

Как можно было стать ещё более привлекательным, чем он был, я просто не понимала. Тем не менее, это было так.

– Увидимся вечером? – неожиданно спросил он.

– Разве вы не идёте праздновать в бар?

Это уже вошло у нас в привычку – отвечать вопросом на вопрос.

– Мне надо тебе кое-что сказать,– посерьёзнев, сообщил он.

Я насторожилась:

– Важное?

– Важное, Золушка. Можешь надеть каблуки, – поддразнил он, глядя на мои старые кроссовки, джинсы и топ.

– Размечтался,– отпарировала я, размышляя над тем, что же он задумал.

– Давай в восемь на обычном месте? – предложил Марк.

– Хорошо, – помедлила, а потом выпалила: – Это касается нас?

В знакомых глазах вспыхнули искры и разлились теплом, которое окутало меня с головы до ног.

– Это касается всего.

«Ты в него не влюблена. Ты в него не влюблена…

А отчего тогда сердце так стучит? Ты же вот-вот им подавишься.

Потому, что опаздываю. Приходится идти быстро.

Зачем тогда нацепила эти ужасные каблуки? Разве не ради него?

Просто захотелось посмотреть на его реакцию.

Какую ещё реакцию? Ту, что ниже пояса?

Ну всё, хватит».

Этот разговор со своим собственным «я» начал выводить меня из себя. Проблема была в том, что я никак не могла заткнуть свой внутренний голос.

Выглядела я хорошо, но чувствовала себя глупо. На мне был лёгкий бежевый сарафан и босоножки в тон. Волосы не стала забирать в хвост, а позволила им струиться по плечам. Минимум косметики. В общем, ничего особенного.

«Я оделась не ради него. Я не влюблена… Не влюблена», – кажется, я хотела впечатать это убеждение как можно глубже в свой мозг с каждым шагом и звуком каблуков по асфальту.

Под «обычным местом» Марк подразумевал две пары качелей чуть поодаль площадки для детски игр. Мы часто коротали там время после школьных занятий или вечерами, когда находили свободное время.

Он уже ждал меня там. Вечернее солнце, медленно уходя за горизонт, высветило золотом всё вокруг, на траву ложились густые тёмно-лиловые тени.

Волынский встал с качелей и теперь невозмутимо стоял, засунув руки в карманы брюк, и беззастенчиво разглядывал меня.

– Отлично выглядишь, – сказал он, и по его взгляду было понятно, что не соврал.

– Спасибо.

– Вот уж не ожидал… Думал, такое зрелище мне светит только во сне. – В глазах Волынского плясали озорные смешинки.

– Не думаю, что хочу стать героиней твоих кошмаров.

Я села на качели, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом.

– А с чего ты взяла, что именно кошмаров? Быть может, я имел в виду совсем иное.

– Ты вроде бы хотел мне что-то сказать, – поспешила я сменить тему разговора. – Ты ведь для этого позвал меня.

Марк сел на соседние качели. Они были ему явно маловаты.

Обычно мы не показывались тут в дневное время, потому как сердобольные мамаши, как по часам выгуливающие своих детей, превращались в настоящих фурий, когда видели, что на качелях сидит хоть кто-то, чей возраст превышает десять лет.

– Да, позвал. Сбежал с вечеринки, – он улыбнулся.

– Мог бы и завтра сказать, – делая безразличный вид, произнесла я. – Сегодня бы веселился. Окончил школу, как-никак.

Марк неопределённо махнул рукой.

– Оно того не стоит. Я…

– Подожди-ка…

Я прервала его, увидев, как Ольга идёт по тротуару. Всеволод колесил рядом на велосипеде. На нём была белая футболка с изображением Тигры. С недавних пор он бредил Винни-Пухом и его друзьями.

Я приветливо помахала им.

– Алиса! – крикнул Сева, бросил свой велосипед и подбежал ко мне.

– Привет, малыш.

Я села рядом с ним на корточки, а он протянул ко мне руки и обнял за шею.

– Тише, Всеволод, – мягко поправила сына Оля, подходя.

Я скорчила уморительную гримасу, но Сева, поняв меня, засмеялся.

– Никогда не слушай, слышишь? – заговорщицки прошептала я ему на ухо, словно бы доверяя большой секрет. – Как дела? – поинтересовалась уже у Оли.

Она похудела. Казалось, на лице остались только большие глаза. Севе исполнилось уже четыре года, он ходил в детский сад, но сейчас цвело лето, и забот у Оли явно прибавилось. Последнее время Виктор ездил по командировкам, а потому она подолгу оставалась одна.

– Нормально, – ответила та.

– А ты кто такой? – Всеволод давно высвободился из моих объятий и теперь переключил своё внимание на Марка.

– Меня зовут Марк, – ответил Волынский. Требовательный тон ребёнка его забавлял. – Мы с Алисой друзья.

– Друзья? – переспросил Всеволод, и я увидела, как недоверчиво сузились его глаза.

– Друзья, – подтвердила я и кивнула.

– Ты её не обижаешь?

Марк послал ему одну из самых обворожительных улыбок из своего арсенала, однако на Севу это не произвело ровным счётом никакого впечатления.

– Нет конечно. Конечно. А с чего ты взял?

– У меня в группе друзья обижают друг друга. Иногда даже дерутся и игрушками не хотят делиться, – ответил ребёнок.

Брови Волынского взлетели вверх.

– Это очень плохо, дружок. Но я никогда не сделал и не сделаю твоей подруге ничего дурного. Ты мне веришь?

Какое-то время Всеволод молчал, обдумывая сказанное Волынским. Потом медленно кивнул, видимо, решив, что этот большой дядя всё-таки достоин его доверия.

– Ладно. Ты же мне расскажешь, если он поступит плохо? – Янтарные глаза смотрели на меня и словно бы говорили: «Если так случится, то этому блондину несдобровать».

Я улыбнулась – ну и воображение у меня!

Оля краем глаза тоже поглядывала на Марка. Я сразу поняла, что о нашей встрече будет доложено по адресу. Но меня это нисколько не смущало – родители знали про Волынского. Мама относилась к нему настороженно, но встреч не запрещала.

– Нам пора, – сказала Ольга. – Идём, сынок. Бабушка ждёт.

«Та-а-ак, – тотчас подумалось мне. – Наверняка пришла мать Виктора – учить Олю жизни, или у неё сегодня другая цель? Сын опять вляпался в историю, а она будет всячески его выгораживать?»

Сколько ещё пройдёт времени, прежде чем она одумается и перестанет спасать то, что уже давно мёртво? Её брак трещал по швам уже в ту пору, когда только Сева родился. С чего она взяла, что её дорогой муж вдруг одумается?

Нет, на свете, несомненно, случаются чудеса. Но не такого глобального масштаба.

– Ты придёшь в гости? – Сева тянул время. Свидание со старой, вечно причитающей каргой было ему не в радость. Я это точно знала.

– Приду, – твёрдо заверила его.

– Когда?

Ну что за настырный ребёнок! Ему всегда надо было всё точно знать.

Я задумалась.

– На следующей неделе. Скажем, в четверг. Тебя устроит, мой маленький Тигра?

– Угу.

– Всеволод! – уже настойчивее повторила Оля. – Идём.

Малыш помахал нам на прощание и залез на свой велосипед.

– Вот это фрукт! – Волынский в притворном ужасе вытаращил глаза. – Десять тысяч вопросов в минуту! Как ты с ним справляешься?

– Ему нравится всё новое.

– Не всё, – он покачал головой. – От меня он был не в восторге. Видала, какой он мне допрос учинил!

Я снова приземлилась на качели.

– Сейчас этим займусь и я.

– Семейная черта?

– Не сомневайся.

Марк принялся медленно закручиваться. Железные цепи качели заплетались в подобие косички и жалобно скрипели.

– Спорим, малыш меня ревнует?

Я хохотнула:

– Спятил! Ему всего четыре!

– Что с того?

– С того, что это невозможно. И вообще, Марк, хватит мне зубы заговаривать. Выкладывай, что там у тебя стряслось.

Он стал серьёзен и позволил качелям раскрутиться назад.

– Я уезжаю, – просто сказал он.

Сердце в груди ёкнуло и остановилось при этих словах.

– Куда?

– В Петербург. Поступать в университет.

Я всегда знала, что рано или поздно этот момент наступит, но постоянно гнала от себя эту мысль. Он говорил о своём будущем редко и всегда неохотно. Я даже думала, тешила себя надеждой, что он останется здесь, найдёт работу и будет… А вот что будет – этого я не знала, вернее, не давала себе об этом мечтать.

– Ясно. – Мне потребовалась вся своя воля, чтобы голос не задрожал. – В какой университет?

– Думаю, подам документы в несколько. Хочу пойти по художественному профилю.

Вот так новость! Впрочем, чего я ожидала? Наверняка Апполинарий и подал ему такую идею.

– Это будет трудно.

– Знаю. Но я готовился.

Ах вот как!

Мне захотелось закричать от злости.

Готовился.

Вынашивал эту идею.

Жил ей.

Дышал ей.

А мне даже не удосужился сказать.

Тоже мне друг!

Предатель!

– Почему ничего не сказал? – я не смогла скрыть негодования. – Я думала – мы друзья!

– Так и есть, – растерянно произнёс Марк, не ожидавший такой вспышки. – Просто я решил никому не говорить, пока всё окончательно не решу.

– Решил? – я вскочила с качелей. Меня душили слёзы гнева и разочарования. Неужели я так и не смогла заслужить его доверия?!

– Решил, – подтвердил он.

– Отлично! – выпалила я. – Скатертью дорожка!

И сорвалась с места. Но он оказался быстрее меня. Дурацкие каблуки!

Марк развернул меня к себе и сильно сжал мои руки чуть выше локтей.

– Я думал, ты поймёшь, – сказал он, осуждающе глядя мне в глаза.

Грудь от дыхания вздымалась часто. Мне хотелось скорее спрятаться от его глаз. Хотелось убежать. Хотелось остаться.

– Нет, ты так не думал, – сквозь зубы прошипела я. – Ты вообще думать не способен! Иначе бы понял, что я умею хранить секреты, и твоё молчание меня… меня… – Я терялась в мыслях, от возмущения и не могла подобрать слов.

– Что? – вдруг тихо прошептал он и ослабил хватку.

Я даже не сделала попытки отойти. Он был так близко. Ближе, чем когда-либо.

– Обидит? – подсказал он.

Я стремительно теряла ход своих мыслей и просто выдохнула:

– Да…

Выдохнула прямо в его полуоткрытые губы, которые спустя мгновение накрыли мои.

Это длилось секунду?

Это длилось вечность?

Или всё-таки чуть дольше?

Его дыхание пахло мятной жвачкой, губы были тёплыми, нежными и одновременно требовательными. Я закрыла глаза и с упоением ответила на его поцелуй.

Через мгновение всё исчезло.

Волынский отшатнулся от меня, точно от прокажённой. И тотчас появилось резкое чувство разочарования и потери.

Он нервно провёл ладонью по лицу. Его пальцы слегка дрожали.

– Прости… – он сделал шаг назад. – Я не должен был…

– Всё в порядке, – попыталась убедить его я.

Он нервно улыбнулся:

– Глупо всё вышло.

– Точно.

Я никак не могла выдавить из себя больше пары ничего не значащих слов.

– Извини, что не сказал про Петербург.

Какой, к чёрту, Петербург! Ты только что целовал меня! Ничего не хочешь сказать по этому поводу?

– Ладно. Когда ты уезжаешь?

– Завтра.

Марк опустил глаза.

Завтра…

Всё слишком быстро происходит. Мне казалось, что машина, под названием «Жизнь» вдруг сорвалась с тормозов и несётся на бешеной скорости, не сбавляя оборотов, а я… Я оказалась на обочине дороги, и уже ничего от меня не зависит, я никак не могу помешать тому, что должно случиться.

– Надолго?

Он развёл руками:

– Как повезёт. Если поступлю, то ещё приеду за вещами.

– А если нет?

– Всё равно приеду за вещами. Здесь я не останусь, – твёрдо сказал Марк.

С чего ты решила, глупая дурочка, что можешь тут его удержать? У него нет причин оставаться.

– Прийти тебя проводить? – Мой голос не выражал никаких эмоций.

Плакать можно будет потом. Оказавшись дома, закрывшись в комнате. Ночью под одеялом. Но не здесь. Не сейчас.

– Если хочешь.

Я кивнула. Продолжать дальнейший разговор у меня не было сил.

– Мне надо домой, – соврала ему. – Обещала сегодня быть пораньше.

Марк понял, что я говорю неправду. Он слишком хорошо успел меня выучить: слишком лёгким предмет для него.

– Ясно.

Слова падали как тяжёлые камни и утопали в недоговорённости.

– Тогда до завтра? – В его голосе послышалась нотка надежды.

– До завтра.

Я должна была уходить прямо сейчас. Ну же, ноги, разворачивайтесь и топайте к дому!

– Алиса…

– А?

Я будто бы видела его впервые. Где та уверенность, то нахальство, что всегда исходили от Марка Волынского, покорителя сердец? Где он сейчас настоящий? Привычный.

– Если бы я мог, то остался.

Хорошо, сделаю вид, что поверила. Сыграем по твоим правилам.

– Конечно. – «Теперь уходи», – шептал внутренний голос. На сей раз я его послушалась.

И пошла.

***

Он ждал до последнего. Она так и не пришла.

Волынский со вздохом закинул за плечи рюкзак и залез в старенький жёлтый автобус. Он завёлся с подозрительным тарахтением и тронулся с места. Марк надеялся, что этот неуклюжий агрегат всё-таки довезёт его до ближайшей железнодорожной станции и не развалится по дороге.

Всё верно. А чего он, собственно, ожидал?

Как он мог вчера так сглупить? Как мог поцеловать Алису? Господи, да он же её сто лет знает! Она не какая-то там случайная знакомая на вечер. Она его друг. Один из немногих преданных друзей. Ну и пусть, что девчонка.

Но с той самой минуты, как она появилась на площадке в этом летнем сарафанчике, Марк ни о чём другом не мог думать. Проклятая физиология!

Волынский вспомнил их первую встречу – тогда ей здорово влетело от завуча. А ему хоть бы что. Сова прямо растаяла у себя в кабинете, растеклась, как просроченное желе, едва ему стоило пустить в ход своё обаяние.

Марка всегда удивляло, какое впечатление он производит на женщин практически всех возрастов. Года в три он этого не осознавал и всё недоумевал, почему его всё время норовят потискать за щёчки и угостить сладким. Его это жутко раздражало.

В семь лет он научился извлекать из этого обожания пользу без зазрения совести, а уж когда минул подростковый период, так и вовсе начал воспринимать подобное отношение как должное.

Первый поцелуй случился у него ещё в детском саду, и к тринадцати годам он уже считал себя профи в этом деле.

Летом, после которого молодой Волынский должен был пойти в девятый класс, он познакомился с Настей. Она была его соседкой по даче.

Семнадцать лет. Копна медных волос и веснушчатые щёки. Стройное гибкое тело в коротких маечках и обтягивающих едко-салатовых шортах.

О, то лето он запомнил на всю жизнь. Долго ещё потом тёмными промозглыми осенними ночами вспоминал её ненасытные поцелуи, шёпот горячих губ, требующих не прекращать, и податливое тело.

Потом были многие: брюнетки, блондинки – натуральные и не очень. Ботанички и полные пофигистки. Младше, старше…

Но Алиса… Алиса – это другое.

Такая хрупкая и милая, понуро идущая с ведром воды по школьному коридору. Её светло-русые волосы тогда были заплетены в косу, которая спускалась почти до талии. Он решил помочь и просто донести воду до кабинета. Но всё изменилось, стоило ему услышать: «Ты меня отвлекаешь. Спасибо за помощь». В переводе на другой, менее официальный язык, это значило: «Катись отсюда, парень, твоя улыбка меня не впечатляет».

Собственно, она потом так примерно и сказала.

Маленькая пигалица с острым язычком.

Она его рассмешила. И заинтересовала.

Заинтересовала не как объект для завоевания, а как просто человек.

Может, он бы забыл о ней, но потом они встретились возле изостудии. В тот день он вышел оттуда окрылённый еле видимой, но такой притягательной мечтой. Апполинарий Карлович посмотрел его наиболее удачные работы и сказал, что место ему не здесь, в этом маленьком городке. Он, Марк Волынский, может рассчитывать на нечто большее. Наставник произнёс заветное слов «университет». Ещё никто в его жизни за целых семнадцать лет не воспринимал его всерьёз, никто не интересовался, что он чувствует и о чём думает. Его мечты были лишь его мечтами. Его рассуждения всегда оставались при нём.

А потом появилась и Алиса. Как и Аполлинарий, который воспринял его как взрослого, вполне самостоятельного человека, она просто приняла со всеми достоинствами и недостатками. И самое главное – верила безраздельно. И у него никогда не возникало даже мысли солгать ей.

Так почему же теперь он утаил от неё самое важное решение в своей жизни?

Он провёл много бессонных ночей, размышляя о том, стоит ли говорить ей о своих планах. Волынский понимал, что она увлечена им чуть больше, чем хочет это показать. В таких вещах он не ошибался. Марк не хотел её расстраивать раньше времени и всё тянул. До последнего дня.

Каждый раз что-то неизменно мешало ему. В решающий момент он вспоминал, что эта мечта была только его. Никому о ней не заикался. Может, боялся сглазить.

Его мать после работы мало что волновало, кроме очередной порции спиртного. На выходные она и вовсе пропадала. Моталась где-то с такими же запойными подругами, как и она сама. Приструнить её было некому: отец их давно оставил.

Вот и получалось, что надежды его были только на свой талант, голову и обаяние, а больше ничего и не было. Денег для платного обучения было взять негде.

А если так, то только надежда поступить на бюджетное отделение или идти в армию. А это пустое дело. Особым патриотизмом Волынский никогда не отличался, да и выполнять чужие приказы было не по нраву.

Вот он и готовился день и ночь. Из всех экзаменов только по физике у него вышла четыре и то потому, что препод злостный на него зуб имел – дочку его Волынский оставил без всяких сожалений.

Он мог понять Алису, но всё равно расстроился больше, даже чем сам ожидал, когда она не пришла на остановку, чтобы его проводить.

Сам виноват. Нечего было поддаваться соблазну… Но ведь он был так велик…

Теперь он даже радовался, что так скоро уехал, а то не знал бы как в глаза ей смотреть.

Время… время… Оно всё стерпит. Алиса об этом скоро забудет. И он забудет тоже. Теперь нужно думать только о поступлении.

ГЛАВА 7

– Ты грустная, – сказал Всеволод, катая машинку по полу.

– Правда? – Я очнулась от забытья. – Тебе показалось, малыш.

– Я что ду… – Он сосредоточился, вспоминая новое слово. – Дурачок? Не вижу разве?

Я покачала головой. Хороший детсад. Прогресс на лицо. Схватывает всё на лету без разбора.

– Ты совсем не дурачок, милый, – поспешила отговорить его от этой мысли. – Напротив, очень смышлёный малыш. Я не грущу, поверь.

Эх, Алиса, Алиса… Детям врать нехорошо… Только что тут поделаешь? Скоро неделя, как Марк уехал, и от него ни слуху, ни духу. Мог бы позвонить. Я скучала по нему, не хватало наших прогулок и разговоров. Его самого не хватало.

Его поцелуй был мимолётным, он для Волынского ничего не мог значить, а я всё не могла забыть. Целовалась я впервые.

Вот именно. Просто это было в первый раз, а так… ничего особенного.

Совсем ничегошеньки.

Почему я тогда не пошла его проводить? Ведь уже из дому вышла, пошла по знакомой дороге, да только вот свернула с полпути. Я не знала, как себя вести. Тогда ещё не знала. Мысли в смятении носились в голове как взбесившиеся пчёлы.

А знаю ли теперь?

Теперь думается, что лучше всё забыть, будто ничего и не было. Приснилось – и дело с концом. А сны ничего общего с реальностью не имеют. Марк всё равно уедет скоро очень надолго, может, совсем не вернётся. Зачем мне грезить о том, чего никогда не будет?

Сева настойчиво подёргал меня за рукав – я опять про него забыла.

– Посмотрим мультик? – с надеждой на милость спросила я.

Он всегда меня прощал и, просияв в ответ озорной улыбкой, в которой не хватало двух недавно выпавших зубов, сказал:

– Давай.

– Какой?

Мальчик деловито подбоченился и с важностью заявил:

– А-то не знаешь.

Я рассмеялась. «Как хорошо быть беспечным ребёнком», – в который уже раз подумалось мне.

– Хорошо, мой принц. Для тебя – всё что угодно,– проговорила своему маленькому другу и достала с полки кассету со «Спящей красавицей».

Тигра Севе уже наскучил: теперь он хотел стать Принцем Филиппом.

ГЛАВА 8

От музыки и выпитого вина начала болеть голова. Я стояла возле входа в небольшой ресторанчик, вдыхая тёплый вечерний воздух начала июля. Мой класс праздновал выпускной. Изредка посматривая в полутёмный зал, думала о том, что в сентябре увижу немногих. Почти половина ребят покидали школьную скамью, чтобы перейти в другие учебные заведения и разъехаться по близлежащим городам.

Я не испытывала по этому поводу никакого особого сожаления или тоски – в последнее время с одноклассниками я общалась мало. С той поры, как у всех на виду Волынский дал понять, что мы дружны, некоторые из девчонок стали питать ко мне неприязнь, не слишком умело скрытую за разного рода шуточками и саркастическими замечаниями.

На улицу выпорхнула разноцветная группка моих одноклассниц, с которыми я сохранила дружеские отношения. Они все были веселы и прелестны в лёгких летних платьях и костюмах. Мы оживлённо заговорили о планах на лето, о ждущих нас впереди двух долгих годах учёбы… Ещё мало кто всерьёз задумывался о своём будущем, об экзаменах, техникумах, университетах. Никто из нас не знал, где найдёт себя, какую выберет профессию. Все эти вещи казались ещё слишком далёкими, ведь у нас впереди вполне достаточно времени.

Увлечённая разговором, я не заметила подошедшую сзади фигуру. Я поняла, что что-то не так, лишь в тот момент, когда вся компания разом притихла. Обернувшись, увидела перед собой Марка. Волынский стоял на расстоянии вытянутой руки, и для меня его появление стало полнейшей неожиданностью.

Прошли чуть больше двух недель с тех пор, как он уехал в Санкт-Петербург, даже ни разу не позвонив.

– Привет, – сказал он, не делая попытки подойти ближе.

– Привет, – откликнулась я, зная, что никого другого он тут знать не может.

Старалась сохранить спокойное выражение лица, хотя радость от его возвращения накрыла меня тёплой волной.

– Ты вернулся, – ляпнула, словно бы ещё не веря, что он действительно здесь.

– Я же не мог пропустить твой выпускной.

По моим губам скользнула улыбка – выходит, Волынский не забыл-таки об этом. Всё во мне ликовало, к тому же в дверях очень кстати появилась Светка, разодетая в розовый шёлк, и мне доставило огромное удовольствие видеть её перекошенное лицо. К Марку-то она до сих пор дышала неровно.

Я шагнула ему навстречу. Он подмигнул собравшимся и сказал, одаривая их своей неизменной улыбкой:

– Отлично выглядите, девочки! Просто высший класс!

В ответ прозвучал хор взволнованных сбивчивых «спасибо». Что и говорить, Марк умел произвести впечатление на слабый пол одной лишь своей улыбкой.

– Когда ты вернулся? – спросила я, когда мы завернули за угол, скрываясь от любопытных глаз и ушей.

– Вчера вечером, – он слегка коснулся моей руки. – Ты очень красивая, Алиса.

Марк окинул меня взглядом. Платье цвета лаванды с открытыми плечами, воротником-полочкой и длиной до середины колена произвело на него впечатление.

Я смутилась. Получать комплименты было делом для меня непривычным. Чтобы как-то скрыть своё замешательство, сразу забросала его вопросами:

– Как ты? Что видел? Где был? Расскажи мне обо всём скорее.

– Скорее не получится,– смеясь, отозвался Марк. – Однако главная новость такова – вступительные экзамены я сдал и с сентября зачислен в Академию театрального искусства.

Конечно же, мне не удалось сдержать восторженного визга. Вся обида на Марка прошла, едва я чуть-чуть поостыла, поэтому теперь совершенно ни к чему скрывать свои чувства. А его, напротив, искренне забавляли моё рвение и горячность.

– Может, лучше завтра? – спросил он. – У тебя же как-никак выпускной.

Я отмахнулась:

– В том-то и дело, что больше «никак». Скучно. Большая часть вечера уже прошла.

– По своему опыту знаю, что со второй половины как раз и начинается самое интересное, – усмехнулся он.

– Не для меня, – фыркнув, заверила его.

– Странная ты, – Волынский задумчиво смотрел на меня сверху вниз.

– Возможно, – согласилась я. Стоит ли ему объяснять, что вся посредственность коллективных праздников у меня уже давно в печёнках сидит? Вся эта канитель и вечная увеселительная программа, когда тебя помимо воли тащат участвовать в дурацких конкурсах, вызывали во мне глубокое чувство пренебрежения ещё с начальной школы.

Мы уходили всё дальше и дальше от ресторана, занятые разговором, и незаметно для себя оказались на знакомой площадке с качелями. Воспоминания о поцелуе я поспешно прогнала от себя прочь. Мы сели рядом друг с другом на качели, и Марк принялся рассказывать мне о том, как приехал в город, как жил у знакомого парня в маленькой съёмной комнатушке в коммунальной квартире возле Василеостровского; как едва не провалил последний экзамен, но в комиссии были в основном женщины, и ему опять повезло.

Днями они гуляли по Питеру, ходили в музеи и парки, а вечером отправлялись в кинотеатр или ближайший клуб. Эта ночная жизнь настолько захватила моё воображение, что я невольно вздыхала, думая о том, что в свете ночных огней можно познакомиться с кем угодно, встретить таких интересных людей! Эта другая сторона Петербурга манила, захватывала и не хотела отпускать, оттого мне ещё сильнее, очень хотелось увидеть всё своими глазами.

– Когда ты теперь уедешь? – спросила его, когда небо приобрело серый цвет белой ночи.

– Скоро. Думаю, через неделю, – отозвался Марк, и я поняла, что и он сам уже давно был там, в чужом городе, всем своим телом и душой… Его теперь ничем не удержать.

– Хочу до начала учебного года подыскать себе работу. На стипендию особо не разгуляешься.

Мне сделалось грустно: теперь мы долго не увидимся. Неизвестно, приедет ли Марк вообще, даже на каникулы. Я понимала его, но не могла свыкнуться с мыслью, что следующие два года в школе проведу без него. Да и не только в школе. Как отвыкнуть от совместных прогулок, от разговоров, от него самого? Как не думать, не ждать, не мечтать?

Как сделать так, чтобы время прошло быстрее? Как научиться не считать дни до встречи или очередного телефонного звонка? Как сделать так, чтобы он даже в Санкт-Петербурге, уносимый водоворотом новых впечатлений, помнил обо мне? Потому что уж я-то точно буду помнить, буду ждать непонятно чего, пусть это и кажется глупым.

Марк сидел передо мной с таким видом, точно у него за спиной выросли крылья, а мои в этот самый момент кто-то подрезал безжалостной рукой. Но я не могла не радоваться за него, не могла не смотреть на него, не могла не скрывать свою печаль за улыбкой.

Сжала руку Волынского в безотчётном порыве, даже не представляя себе, как же трудно мне будет его отпустить.

***

Первый день осени ничем особенным не отличался. Пожалуй, только тем, что для меня этот День знаний был последним в школе, а для Севы – первым.

С утра небо заволокло сплошной серой пеленой, я опаздывала и выбежала за дверь, закалывая на ходу бант. Господи, кому в голову пришло продолжать традицию надевать на девчонок старую коричневую форму, которая никогда особой красотой не отличалась? Что это? Ностальгия по Советскому Союзу? Так вот пусть родители её и носят, раз приспичило вспоминать молодость! Держу пари, в городах подобным идиотизмом не страдают.

Да и что мне за радость, скажите на милость, носить форму, которая осталась от троюродной сестры моего деда и с тех пор передаётся по наследству с почестями, достойными лишь фамильных драгоценностей? Как могу я влезть в этот раритет, который мне на два размера мал? Я в ней даже нагнуться по-человечески не могу. Ах да, чуть не забыла: фартук. Обязательно белый и накрахмаленный. Так, что аж похрустывает. Извели на него годичный запас крахмала в доме, что равносильно нескольким вполне приличным вёдрам среднестатистической русской картошки сорта «синеглазка».

Букет стандартный: охапка астр, завядшие за ночь флоксы и пучок какой-то декоративной травы, называемый «ёлочка».

«Все равны как на подбор» – это про нас, выпускников.

Принимайте. Оптом дешевле.

За год я успела стать порядочным циником. Ну и что с того? Не так скучно жить.

Обычно полный состав родителей на «первое» бывал только у первоклашек и у выпускников. Подтягивались ровным строем к началу линейки и стояли по окружности стадиона.

Уже издали я услышала знакомую мелодию, которая успела порядком набить мне оскомину за одиннадцать лет. Это та песня, где автор стихов почему-то решил, что «школьные годы чудесные». Наивный. Наверное, получил домашнее образование.

Мой класс уже полностью собрался под табличкой с надписью «11 А».

– Чего опаздываешь? – вместо приветствия накинулся на меня Серёжка.

Классная нас так и не рассадила, она забыла про это в тот же час, когда выскочила замуж за приезжего офицера. Апполинарий так и остался холостым. Ну и правильно, он и так был женат на своём таланте.

– Проспала, – коротко ответила ему.

– Понятно, а то я уже испугался, что мне придётся одному искать себе первоклашку.

Вот ещё один апогей школьного идиотизма. Выпускники всегда брали за руку первоклашек и вели их в школу. Помнится, взрослые дядя с тётей, схватившие меня за руку и впихнувшие мне на добровольно-принудительных основах книжку «Огневушка-Поскакушка», особого восторга у меня не вызвали. Было страшно: все суетились, галдели и толкались, а мы, бедные испуганные первоклашки, как вещи на распродаже – хватают, не глядя, и давай бежать.

Эти воспоминания вихрем пронеслись в моей голове, а пары уже двинулись по почётному кругу стадиона. Начал накрапывать мелкий дождь. Светка заныла, что у неё сейчас потечёт тушь.

Севу я увидела сразу же. Он стоял в стороне и никому не давал руки, когда другие хотели его вести в школу. В сером костюмчике и с огромным букетом, который он едва мог сжимать одной ладошкой, этот мальчишка был очень милым. Мой Принц Филипп подрос и теперь говорил, что он Супермен. Неплохой выбор, надо сказать. К отечественным мультикам он любовью не проникся, видимо, дало знать моё пагубное влияние. Оля ругалась, конечно…

На линейку она тоже пришла и выглядела довольно хорошо. Я заметила её округлившийся животик. Бог весть откуда Оля взяла в себе силы и развелась с Виктором полтора года назад после того, как застала в доме любовницу. В их же кровати.

Впрочем, времени она зря не теряла и вскоре снова была названа женой. Ребёнка она ждала от второго мужа. Мужчина он был неплохой, да и к Севе относился спокойно. Но не более того.

Завидев меня, мальчик оживился и расплылся в широкой улыбке. Он уже всем успел рассказать, что в школу его поведёт только тётя Алиса и никто другой. У них же договорённость!

– Пойдём, малыш, – сказала я и взяла его за одну руку, а Серёжа – за другую.

– Алиса!

Глянула вниз. Светлые брови мальчика сошлись на переносице.

– Не называй меня больше так, особенно при ребятах. Я уже большой.

А ведь и правда. И как я могла забыть! В его годы меня просто выводило из себя то, что все ко мне относились как к маленькой.

– Хорошо, – твёрдо сказала я. – Больше не буду.

И он удовлетворённо кивнул, скрываясь вместе с нами за дверями школы.

ГЛАВА 9

Утомительное занятие, надо признать, это дежурство: на переменах следишь за порядком и успокаиваешь не в меру расшалившихся учеников младших классов, делаешь менее дружелюбные предупреждения старшим, потом убираешь мусор в коридорах. Успокаивало то, что это была последняя неделя моего дежурства в школе, потом всё – баста!

Я шла по пустому коридору второго этажа. Наводить порядок было проще всего во время уроков: никто не мешал. Обычно именно второй этаж больше всех пребывал в хаосе и бардаке – там находились кабинеты начальной школы.

Одинокая фигура сидела на подоконнике.

Сейчас кто-то у меня получит!

Я уже было открыла рот, чтобы согнать наглеца, но к своему удивлению увидела Севу. Он сидел, болтая в воздухе ногами, что-то усердно выводил в тетрадке и даже не сразу заметил меня.

– Ты что тут делаешь? – спросила, тщетно пытаясь предать голосу хоть каплю строгости.

– Сижу, – отозвался он и поглядел на меня как на умалишённую, вроде как говоря: «Сама не видишь что ли?»

– Вот именно. А ну, давай быстро слезай с подоконника!

Сева скорчил недовольную мину.

– Всё равно никто не видит.

– А как же я? – справедливо возмутилась я.

– А ты не расскажешь, – уверенно произнёс он.

Смотри-ка, какой стал умный!

– Ты уверен? – грозно спросила его, желая преподать ему урок.

Мальчик устремил на меня взгляд несчастного щенка.

– Вообще-то не совсем.

– Точно. Давай, слезай, – скомандовала, напустив на себя грозный вид.

Сева с тяжёлым вздохом закрыл тетрадь и спрыгнул вниз.

– Довольна теперь?

– Вполне.

Его характер менялся на глазах. Ещё совсем недавно он был тихим, покладистым ребёнком, но теперь нередко перечил и говорил без умолку. Ольга с ним еле справлялась.

– Пойдём лучше в спортзале посидим, – уже миролюбиво предложила я, – там сейчас нет занятий.

Он кивнул и пошёл со мной рядом.

Спортзал находился здесь же, на втором этаже. Не слишком большой, с разметкой на полу для игры в баскетбол и канатами разных видов, которые можно было выдвинуть по специальному желобу в потолке. Они всегда внушали мне тихий ужас. Физкультуру я не любила.

Вдоль стен стояли скамейки.

– Так что ты делал в коридоре? – повторила свой вопрос.

– С урока выгнали.

– За что?

Сева полез в рюкзак и извлёк оттуда уже изрядно помятую тетрадку:

– За это.

Вообще-то это была тетрадь по русскому языку, но мой племянник использовал её исключительно по своему усмотрению.

Там, где не плясали в разные стороны предложения, выведенные нетвёрдой детской рукой, примостились полосатые кошки, рыжие собаки, деревья, сине-красная фигура Супермена… Всё, что он видел, всё, что представлял.

Виновником же его изгнания на сей раз послужил аккуратный маленький домик с синими ставнями. Красовался он посередине последней страницы поверх упражнения правописания.

– Места больше нигде не было, – прокомментировал он.

– Ага. Жаль, что учительница этого не поняла, – с лёгким сарказмом заметила я.

– Тебе нравится?

Я улыбнулась:

– Хороший рисунок.

– При чём тут рисунок! – обиделся он. – Я про дом спрашиваю!

– Отличный дом, – на полном серьёзе заверила я. Сева меня просто поражал. – Я бы пожила в таком.

– Правда?

– Да.

Он задумался и вдруг заявил:

– Потом построю его для тебя.

– Большое спасибо. Только тебе придётся для этого много учиться и не пропускать уроки, – давала наставления, а сама с отвращением слушала себя. Как занудная взрослая тётка!

– Можно подумать, это так трудно, – презрительно фыркнул мальчишка.

– Представь себе. Это тебе не куличики в песочнице лепить, Всеволод, великий архитектор.

– Кто я? – не понял он.

– Архитектор – тот, кто проектирует дома. Проще говоря, придумывает их. Как они будут выглядеть, что будет находиться внутри, а что – возле входа. Ты придумал, что будет в твоём доме?

– Ещё нет. Я подумаю, – серьёзно кивнул он.

Я взглянула на рисунок.

– А самое главное во всём этом знаешь что?

– Что? – Глаза превратились в огромные янтарные блюдца. Маленький непоседа заёрзал на месте от нетерпения.

– Идея. Она у тебя вот тут. – Я дотронулась до его лба, приподняв ладонью светлую прямую чёлку. Сейчас он был похож на ангельского бесёнка. – Приходит внезапно, но ты точно знаешь, что это она и есть.

– Сама приходит?

– Ну… Может, и не сама, – я позволила себе немного пофантазировать. – Думаю, её приносит Фея Идей.

– Самая настоящая, взаправдашняя Фея? – недоверчиво спросил Сева. Он привык мне верить, но тут явно чувствовал какой-то подвох.

– Да. Фея больших и маленьких идей. Знаешь что, давай договоримся: я подарю тебе альбом, где поселятся все твои новые идеи, а ты больше не будешь рисовать в тетрадках.

– Идёт, – согласился Сева.

Через три дня он принёс мне готовый план строительства своего нарисованного дома. Мальчик нарисовал две комнаты, кухню, прихожую, а ещё несколько будок и домиков для своих рыжих собак и полосатых кошек – им же тоже надо было где-то жить.

ГЛАВА 10

Решение ехать в Петербург после окончания школы созрело уже давно, а после не-продолжительного визита Волынского оно укрепилось ещё больше. Марк пробыл в нашем сонном городке лишь неделю, но и этого за глаза хватило, чтобы навсегда и бесповоротно изменить ход моих мыслей и обозначить мечты. Я до сих пор смутно представляла себе, чем же хочу заняться в своей жизни, какую профессию избрать, вечерами, перелистывая справочники для поступающих в вузы, я думала не о том, кем быть, а лишь о том, чтобы навсегда уехать. Уехать не куда-нибудь, а именно в Санкт-Петербург. Это желание было столь сильным, что почти сжигало меня целиком.

Бывало, я не могла уснуть по ночам и всё мечтала о чём-то, что было трудно выразить словами. Петербург превращался для меня в место, где было всё равно на кого учиться, лишь бы просто быть там, в этом городе – дышать его воздухом, ходить по тихим улицам и шумным проспектам и искать… Всё время искать в толпе одно лишь лицо, которое станет роднее и ближе всех в мире. Одно лишь лицо, которое позволит мне избавиться от навязчивой идеи под именем «Марк Волынский».

Мы встретились с ним только один раз, после того, как он приехал после двух лет отсутствия. Сидели на скамейке, каким-то чудом сохранившейся в старом заброшенном парке и всё не могли наговориться. Его глаза, возбуждённо горевшие в то время, как он с увлечением рассказывал мне о своей учёбе, о новых людях и новых впечатлениях, и с искренней дружеской теплотой смотревшие на меня, задачу мне отнюдь не облегчали. Моё сердце предательски начинало биться и едва ли не выпрыгивать из груди, стоило лишь ему взглянуть на меня. Напрасно я пыталась втолковать в свою глупую голову, что влюбляться в Волынского – напрасная трата времени, сил и эмоций, хотя последние просто переполняли меня, готовые вот-вот выплеснуться через край.

Когда он сел на автобус, чтобы тот отвёз его до железнодорожной станции, я вздохнула едва ли не с облегчением. Пришло время вновь взяться за ум и подумать о чём-нибудь более приземлённом и насущном, нежели бесплотные мечты о Марке. Но сердце – главный предатель рациональных мыслей, и в нём, где-то в самом дальнем уголке, поселилась неумирающая надежда о том, что в Петербурге мы непременно встретимся.

…Все воспоминания о северной столице в тетрадке в сорок восемь листов. Это было главное хранилище моей памяти. Кто в семнадцать лет не вёл дневник, доверяя самые потаённые мысли бумаге? Все мои чувства, все эмоции, воплощённые в слова, покоились на этих белых листах в клеточку. Они были едва ли не самыми ценными моими сокровищами.

Сначала пришёл май, за ним – июнь со своими заботами, со сдачей школьных экзаменов и выпускным вечером вслед за ними. Много было сказано напутственных речей, в основном ожидаемых и избитых. Говорят, для каждого они особенные. Но разве это так? Сам выпускной превращается в формальность. Многие девчонки из моего и параллельных классов, плакали – мне же было совсем не до слёз. Разве что от радости, но никак не от грусти. Цинично? Пусть так, но последние годы в школе были сущим кошмаром, и проливать по ним солёные реки не входило в мои планы.

Буквально через неделю я вместе с матерью уехала в Петербург.

Это была любовь с первого взгляда. Никакие рассказы Волынского не могли передать ни красоты, ни атмосферы. То чувство новизны навсегда осталось со мной. Я ходила как потерянная, мало думала об учёбе, о поступлении. Мы давно определились в выборе, подали документы. Что оставалось делать? Только взирать, только любоваться, только впитывать впечатления и ночами всё писать и писать, стараясь не упустить ни мгновения, ни одной прожитой минутки. Мы жили у маминой подруги где-то в районе Ломоносовской, и я каждый день видела из окна квартиры, как курсируют катера по Неве.

Поступить оказалось не так уж и легко. Я избрала для себя психологию, но университет оказался мне не по зубам. Во-первых, знаний недоставало, во-вторых, такие специальности были, как правило, платными. Поэтому ограничились колледжем с педагогическим уклоном.

Было ли это моей мечтой? Определённо – нет, но утешало уже то, что ни при сдаче вступительных экзаменов, ни при дальнейшем обучении в программе не было ненавистной математики, да и вообще точных наук.

Марк знал, что я в Петербурге. Знал и потому приехал, и мне оставалось только диву даваться, как он со всей своей умопомрачительной харизмой смог завоевать доверие моей матери. За всё то время, что мы были с ним знакомы, она ни разу не попрекнула меня, не читала нотаций на тему «будь осторожна» и вела себя подозрительно покладисто. Когда Волынский заявился на порог с подробным планом, куда собирается меня везти и во сколько клятвенно обещает вернуть, она согласилась без разговоров. Просто чудеса!

А он повёз меня в Летний сад – его любимое место в этом городе, которое для меня стало таким же спустя время. Уставая от суеты, от толчеи, от вечной спешки ты приходишь отдыхать душой именно сюда. Вдруг в центре Петербурга нисходит покой, и ты просто наслаждаешься им. Так говорил Волынский, а я пока была не в состоянии понять этой простой истины потому, что мне слишком надоел покой во всех его видах.

Он рассказывал обо всём: о своей работе, по большей части ночной, так как работал барменом, о том, куда мне нужно будет непременно сходить, что посмотреть, когда я сюда перееду. Он был очень оживлён, радовался за меня, как прежде я за него, и всё время повторял, что поверить не может в то, что я здесь.

Я тоже не могла. Но это было действительно так. И когда две недели пролетели и надо было садиться в поезд, я и не думала скрывать своего разочарования. Время до сентября казалось мне годами, а не месяцами, которые будут тянуться бесконечно.

ГЛАВА 11

Я медленно поднималась по ступенькам лестницы, которая вела на четвёртый этаж, где находилась Ольгина квартира. Можно было по пальцам пересчитать те разы, когда я бывала у неё одна. Обычно мои посещения были за компанию с матерью или бабушкой, но сегодня я сознательно отказалась от их общества. Мне нужно было попрощаться с единственным человеком в этой квартире, который значил для меня больше, чем все остальные – с Севой.

У него недавно родилась сестра Ксения, и её я видела только раз. Это была крупная розовощёкая девочка с сильными лёгкими и не менее сильным голосом. Я едва не оглохла от её требовательного ора, когда мы приходили навестить Ольгу после выписки из больницы. В тот момент я вспоминала новорожденного Севу и то, как его отец пренебрегал им. Сестре мальчика повезло больше: отец не мог на неё надышаться. Мне было совсем не трудно представить каково сейчас Севе быть семилетним ребёнком в семье, где для Ольги мир с некоторых пор начал вертеться вокруг своего нового существования. А новым для неё стало едва ли не всё: новый муж и новый ребёнок. Странно думать, но понятие «старый», больше подходящее для вещей, прочно ассоциировалось у меня с Севой. После рождения Ксении он, по сути, стал «старым» ребёнком, который только одним своим видом заставлял Ольгу вспоминать о прошлой жизни с Виктором, о которой она предпочла бы вообще забыть.

Погружённая в свои мысли, я не услышала, как наверху хлопнула дверь и кто-то кубарем скатился с лестницы. Маленький юркий вихрь, наделав порядочно шума, едва не сбил меня с ног.

– Эй! – возмущённо воскликнула я, поднимая глаза на нарушителя лестничного спокойствия.

– Алиса!

– Сева! – Я попыталась сделать рассерженное лицо. – Осторожнее надо быть.

– Прости, – мальчик виновато потупился. Он стоял на три ступеньки выше меня, держа в руках футбольный мяч, но на его лице не было ни тени улыбки. Янтарные глаза воззрились почти вровень с моим взглядом и напоминали собой застывшие льдинки солнечного света.

– Что случилось? – спросила его.

– Ничего, – ответил он и опустил глаза. Врать он ещё только учился.

– Будь по-твоему, – я пожала плечами. – Куда ты идёшь?

Он хмыкнул и вскинул голову. По этому жесту можно было прочесть ход его мыслей. Он выражался в следующих риторических вопросах: «Ты что же, совсем того? Мяча в моих руках не видишь?»

– Играть с мальчишками в футбол, – тем не менее пояснил он, смотря на меня как на умственно отсталую.

– Ясно, – проговорила я, чувствуя себя не совсем уютно.

– Ты пришла к моей маме?

– Нет. Я пришла к тебе.

Моё заявление заставило его вскинуть две полоски светлых бровей.

– Ко мне? – протянул мальчишка.

– Именно, – отозвалась твёрдо. – Почему тебя это так удивляет?

– В прошлый раз даже не сказала, что уезжаешь, а сегодня сама пришла…

Господи, что я слышу? Не иначе как фраза задетого мужчины? Но нет, Сева всего лишь мальчик, недавно закончивший первый класс.

– Да, пришла. – Я почувствовала себя виноватой, но теперь мне хотя бы стала понятна причина его хмурого поведения. – Ты обиделся?

– Вот ещё, – пробубнил он себе под нос.

– Ты тогда гостил у бабушки в деревне, неужели не помнишь?

– Помню, – кивнул Сева.

– Мне нужно было срочно ехать, мой хороший, но я просила твою маму, чтобы она сказала тебе, что я скоро вернусь и обязательно приду к тебе.

– Она просто сказала, что ты уехала. – В его голосе больше не было слышно осуждающих ноток. Теперь ребёнок был растерян – он не знал, на кого стоит обижаться больше: на мать, которая не сказала ему о том, что я не навсегда уезжаю, или на нерадивую подругу, которая сама не сказала ему об этом.

– Но теперь я здесь, – я улыбнулась. – Пойдём на улицу, мне надоело стоять в подъезде.

Во дворе к Севе кинулись мальчишки, но увидев, что он вышел не один, замерли в нерешительности.

– Это моя подруга Алиса, – сказал Сева, и я в первый раз услышала слово «подруга» из его уст.

– Здравствуйте! – наперебой начали кричать мальчики, которых было человек пять. Отчего когда к тебе обращаются на «вы» дети, начинаешь вдруг чувствовать себя совсем взрослой, хотя сама только закончила школу?

– Привет! – улыбаясь, откликнулась я.

– Севка, идёшь гулять?

– Будем играть в футбол?

– Ты скоро?

Поток вопросов обрушился на него со всех сторон – шум, гам, беготня. Добро пожаловать в маленький мир Севы, Алиса Игоревна!

– Я сейчас, – сказал мальчик и отдал друзьям мяч, хлопнувшийся о землю, и ребятня помчалась к импровизированному полю во дворе.

– Вижу, ты тут весело проводишь время, – сказала я, провожая детей глазами.

– Когда как, – его худые плечи дрогнули в едва заметном пожатии.

– Как твоя сестрёнка?

Сева скривился:

– Плачет почти всё время. Не люблю я её. – В его голосе отчетливо слышалось раздражение.

– Думаю, скоро ты изменишь своё отношение к ней, – попыталась я сказать как можно непринуждённее.

– Почему?

– Ну… Она всё же твоя сестра. – Мои слова прозвучали как-то не совсем убедительно. Быть может, оттого, что я сама не была уверена в том, что любовь должна приходить лишь по той простой причине, что человек, появившийся в твоей жизни, назвал себя родственником.

– Почти, – поправил он безо всяких эмоций.

– Почти, – согласилась я, думая о том, что воспитатель из меня никудышный. Наверняка другой взрослый принялся бы рьяно убеждать мальчика в том, что так говорить не положено. Сестра она и есть сестра, родная кровь и всё такое прочее. Но я не была другим взрослым, я – это я. Той, которая всегда старалась говорить Севе правду. Ложь, сказанную мною, он презирал даже в свои ранние годы.

– Ты сказала, что пришла ко мне. Зачем? – Мальчик выжидательно посмотрел на меня.

Я села на скамейку перед подъездом. Он молча уселся рядом, свесив ноги.

– Хотела сказать, что мне опять уезжать.

– Это обязательно? – тихо прошептал он.

– Боюсь, что да. Я теперь буду учиться в другом городе, Сева. Приеду только зимой.

– Зимой? – Для него время до зимы казалось очень долгим. – А что за город? Он далеко?

– Далеко. Нужно ехать на поезде. Называется Санкт-Петербург.

– А на выходные ты приезжать разве не сможешь?

– Нет, – коротко ответила я.

Сева печально посмотрел на меня.

– Долго ты будешь там?

Долго ли я буду там? Вот уж действительно прав был тот, кто утверждал то, что дети задают самые прямые, каверзные вопросы. Я не знала, что ему ответить. Два года как минимум, потом учёба в университете, если всё пойдёт хорошо, а дальше… Надо ли говорить сейчас Севе то, что я могу однажды совсем не вернуться? Ни зимой, ни летом? Вообще никогда…

Я не стала врать. Какой в этом прок?

– Долго.

Это моё «долго» равнялось для него сейчас чуть ли не всей жизни. «Долго» значило прожить время, которое зимой тянется мучительно медленно за партой, а летом так же мучительно у его бабушки в деревне, куда его собирались теперь отправлять каждый год.

– Ты можешь совсем не уезжать, Алиса?

Он не сказал: « Не уезжай, Алисе», как обычно поступают все дети. Не плакал, хотя глаза у него и так были на мокром месте, просто сидел рядом и с какой-то обречённостью принятия обстоятельств смотрел на меня.

– Нет, Сева, я не могу.

Мне не хотелось говорить сейчас о том, что я просто тут задохнусь, что не выдержу пустоты и какой-то мелочной, ничего не значащей жизни здесь. Что поезд, увозящий меня в Петербург, едва ли не единственный шанс совсем не потерять себя в этой рутине ежедневно повторяющихся одинаковых дней. Я отчаянно тосковала по той новой жизни, которая ждала меня за поворотом дороги, и, как бы ни тяжело было сейчас прощаться со всем привычным, ожидание самостоятельной жизни было всё же сильнее. Севе всё это показалось бы странным, но я отчего-то знала, что когда-нибудь он поймёт.

– Когда ты уезжаешь?

– Через неделю.

– Но ты ведь ещё придёшь? – Его взгляд просил лишь о том, чтобы я сказала «да».

Я сказала и, прощаясь, думала о том, как всё же хорошо быть ребёнком, живущим лишь в данный момент.

ГЛАВА 12

Зима ,1999 год

В актовом зале университета не было свободных мест. Среди учащихся, преподавателей и приглашённых гостей сидела и я, почти у самой сцены, во втором ряду, и с волнением наблюдала за разворачивающимся сюжетом – любительской постановкой «Веер Леди Уиндермир».

В роли Маргарет блистала моя подруга Юлька: поистине прелестная, покорившая всех живостью своей игры.

Наступил конец декабря, и вопреки новогоднему представлению учащиеся-энтузиасты, занимающиеся в театральном кружке нашего колледжа, решили выдать зрителям этот спектакль, напрочь пренебрегая всеми устоявшимися традициями. Впрочем, руководство ввели в курс дела, и оно и нисколько не возражало.

Комедия и впрямь хороша, но дело даже не в этом. Для меня, как и для Юльки, главная особенность этой премьеры заключалась в том, что это была совместная постановка старших курсов нашего колледжа и педагогического университета, а главная героиня училась только на втором курсе. Вещь неслыханная. Но талант победил всё.

Подготовка к этому событию, можно сказать, прошла через все наши два года обучения. Два года… Они пронеслись так стремительно быстро, что я едва успела осознать этот факт. Уже через три дня все разъезжались на зимние каникулы, а впереди нас ждала весенняя сессия и выпускные экзамены.

Домой я не собиралась – вместо этого должна была сесть в поезд вместе Юлей и отправиться к ней в гости. Празднование Нового года в кругу семьи – вещь, конечно, замечательная, но смена обстановки на сей раз привлекала меня больше. За это время мы должны были принять окончательное решение по поводу дальнейшей учебы. Однако, кажется, всё и так уже было решено. Заочное отделение на факультете психологии. Четыре года. Я боялась даже себе это представить. Утешало только одно – мой Петербург оставался со мной. Покидать его я не собиралась ни за какие коврижки.

Лорд Дарлингтон, выпускник пятого курса, меж тем играл роль:

– Вы знаете, мне кажется, хорошие люди приносят много вреда в жизни… И главный вред в том, что они придают такое огромное значение дурному. Бессмысленно делить людей на хороших и дурных. Люди бывают либо очаровательны, либо скучны. Я предпочитаю очаровательных, а вы, леди Уиндермир, хотите вы того или нет, к ним принадлежите.

Моя Юлька, сверкнув глазами, отвечала с большим возмущением:

– Лорд Дарлингтон! Опять? – Потом она изящно встала. – Сидите, сидите, я хочу только поправить букет… – И пошла к столу.

Всё разыграно как по нотам. Воспоминания о том, как это начиналось, вызывали во мне двойственные чувства. В своих стремлениях подруга была беспощадна…

…Год моего поступления – девяносто восьмой. Человечество сумело во второй раз потопить «Титаник», вернее, это сделал один человек, Джеймс Кэмерон, и именно поэтому весь остальной мир сошёл с ума.

Я приехала в Санкт-Петербург с большими надеждами и не менее амбициозными мечтами, и жизнь, разумеется, сделала поворот на сто восемьдесят градусов в одно мгновение. Невозможно было не думать о том, что Марк тоже в городе, и наша встреча, само собой, состоялась.

Петербург всё так же поражал своей красотой и опять обрушился на голову, но теперь уже гораздо мягче. Я едва успела уладить все вопросы по поводу своего заселения в общежитие, едва успела внести свои вещи в комнату, как в дверь влетело некое яркое, чрезвычайно возбуждённое существо. Существо это было Юлькой. В своей розовой кофточке и белых брючках, обтягивающих длиннющие стройные ноги, она шествовала впереди процессии её помощников, точно какая-то царица. Конечно, носильщики вовсе не были её собственностью. Эта честь выпала на долю мальчикам-первокурсникам, зачисленным, как и мы, в этом году.

Чемоданов у неё было три. Естественно, ей не составило труда прикинуться беспомощной девушкой. Впрочем, в физическом смысле так оно и было – она никогда не поднимала ничего тяжелее семи килограммов, – но никак не в моральном плане, в чём мне вскоре пришлось убедиться на собственном опыте.

Она, эта яркая бабочка, приземлилась на голый матрац ещё не застеленной кровати, улыбнулась премило, пропев «Спасибо, мальчики. Жду вас в гости!», и принялась болтать ногами, разглядывая пустые невзрачные стены грязно-жёлтого цвета. И тут, наконец, заметила меня.

– Привет, – сказала девушка, вперив в меня изучающий взгляд своих карих глаз. – Тебя как зовут?

– Привет, – отозвалась я. – Алиса. А тебя?

– Юля, – представилась она с достоинством повелительницы, но в следующее мгновение уже совершенно непринуждённо произнесла:

– Можно просто Юлька. Ты моя соседка?

– Видимо, – ответила ей с большой долей сомнения. Я всё ещё не знала, хорошо это или плохо.

– Стены как в психушке, – хмыкнула Юля. – Ну чисто «жёлтый дом».

– Сразу приучают к особенностям будущей профессии, – сказала я с сарказмом.

Её красиво очерченные брови изогнулись, и она покатилась со смеху.

– Точно говоришь!

Девушка подскочила к окну, разглядывая урбанистический пейзаж. Он был так себе. Сплошная застройка, среди которой сиротливо зеленела заплатка газона.

– Надо всё здесь переделать, – решительно заявила она. – Стены совершенно ужасны. Поклеим их обоями, непременно голубыми.

– Почему? – спросила я, слегка опешив от её натиска.

– Мне нравится этот цвет. К тому же, голубой визуально расширяет пространство, – со знанием дела сказала она. – Ты против?

– Нет, – я пожала плечами.– Совсем нет.

– Вот и ладушки, – Юля ещё раз огляделась. – Повешу плакаты с Лео прямо над своей кроватью, а один – на шкаф.

Шкафов было два, и, судя по количеству её чемоданов, Юлька собиралась оккупировать его целиком.

– Точно, – сказала она, кивнув самой себе. – Решено. Тебе нравится Лео?

Ох, ну кому в ту пору не нравился Лео? Хотя нет, не так выразилась. Кто в тот момент не любил его или не ненавидел лютой ненавистью?

Tertium non datur. Третьего не дано. Смазливой мордашки молодого Ди Каприо не было разве что на туалетной бумаге, уж простите за сравнение.

Я принадлежа к числу любящих. Стоило мне только ответить утвердительно на её вопрос, как меня тут же причислили к единомышленникам этой девушки, прибывшей в город на Неве из Архангельска.

Позже к нам подселили Кристину, и мы создали свой собственный триумвират. Юлька говорила, что мы три мушкетера, но вскоре появилось четвёртое лиц, и, как ни прозаично, но им оказался Волынский.

После того, как Юлька узнала, что в колледже есть театральный кружок, она потеряла всякий покой. Грёзы о славе Примадонны не давали ей спать по ночам, и у неё на это были все основания. В школе Юля не пропускала ни одной постановки, ни одного концерта. Но в театральный коллектив колледжа было не так-то легко попасть. Точнее, попасть в него было можно, но главных ролей ей бы ни за что не дали, а она представляла себя только в этом амплуа.

Юлька долго думала и решила пройти на прослушивание с ролью леди Макбет. Проблема была в том, что вероломного злодея было не сыскать. Она всех своих друзей мужского пола перебрала, пробовала репетировать с ними, но все они не годились – слишком инфантильные и недостаточно харизматичные. Их словам никто не верил.

В одну из наших редких встреч с Волынским я пожаловалась на то, что ещё немного – и я точно сойду с ума. Я клялась, и то была сущая правда, что знаю теперь трагедию Шекспира от корки до корки и могу декламировать её часами. Марк в ответ только посмеивался – его забавляла моя горячность.

Мы не утратили общих интересов, не утратили нашей дружбы, хоть это и давалось мне с большим трудом. Его заполучить я и не надеялась больше. Просто-напросто запретила себе даже думать об этом. Он говорил, что я изменилась, приобрела лёгкий городской налёт самомнения и едва уловимый специфический говор. Про него я вообще помалкивала. Он был здесь уже три года, и от него прежнего мало что осталось.

Нет, внешне он был всё тот же: весёлый и невозмутимый, – но циничность, сарказм и чувство пренебрежения, смешанное с нетерпимостью к откровенно неумным людям расцвели буйным цветом. Вместе с тем он стал намного утончённее, собраннее и, чего уж греха таить, ещё более привлекательным. И раз уж речь зашла о театре и, в частности, о литературе, то в тот период он у меня ассоциировался с Евгением Онегиным. Но это было только тогда. Позже эта невинная параллель уступила своё место более тёмной, более жестокой, но всё такой же обворожительной параллели с Дорианом Греем. Правда, намного позже…

– Твоя подруга хотя бы хорошенькая? – по своему обыкновению спросил Марк, терпеливо выслушав все мои жалобы.

– У тебя что, синдром старой коровы проснулся? – не без ехидства спросила я в свою очередь.

– Да нет. Просто леди Макбет всегда вызывала во мне образ властной, сильной женщины, не лишённой своей аристократичной красоты. Но в ней определённо должно быть что-то от ведьмы.

– Про ведьму это ты попал в самую точку, – рассмеялась я. – Можешь даже не сомневаться. Все женщины такие. А Юлька – мастер перевоплощений. Хочешь, приходи на репетицию…

Сказала и тут же забыла. Как оказалось, зря.

В тот день Юлька при полном облачении стояла на сцене, уповая на то, что это была одна из последних репетиций. Рядом с ней в тени кулисы дожидался не слишком впечатляющий Макбет в лице какого-то второкурсника.

Я изнывала со скуки, сидя с краю на одном из рядов подальше от сцены. В который раз слушать этот диалог было выше моих сил, поэтому я втихаря листала журнал.

– То, что свалило их, меня взбодрило;

Их погасив, зажгло меня. Чу! Тише!

То крикнул сыч, зловещий сторож ночи,

Сулящий людям вечный сон. Он – там.

Раскрыта дверь, и сытый храп холопов

Трунит над службой. Сбитень мой таков,

Что смерть и жизнь о них готовы спорить,

Мертвы они иль живы.

Макбет-второкурсник за сценой произнёс:

– Кто там? Эй!

Юлька вновь заговорила:

– А вдруг они проснулись – и не вышло?

Нам страшен неуспех. Чу! Их кинжалы

Я положила на виду. Не будь он

Во сне похож на моего отца,

Я бы сама всё кончила.

…Я могла не поднимать глаз, зная, что сейчас выйдет Макбет.

– Мой муж!

И в этот момент из глубины зала донеслось:

– Я сделал всё. Ты не слыхала шума?

Прямо по проходу шёл Волынский, но разве это был он? Учёба в Академии давала ему преимущество, и потому он был облачён в плащ, на плечи ему падала грива иссиня-чёрных волос парика, а шаги гулким эхом раздавались в пустом зале от каблуков высоких сапог. Волынский никогда не мог отказать себе в возможности эффектного появления, конечно, если только она была к месту.

Лицо у Юльки-Леди Макбет вытянулось так, словно Волынский пришёл на пару с Шекспиром, но она быстро взяла себя в руки и продолжила свою реплику по тексту.

Марк легко запрыгнул на сцену, обезоруживающе улыбнулся горе-Макбету, и тот с явным облегчением ретировался.

– Там один расхохотался

Во сне, другой вскричал: «Убийцы!»

Оба они проснулись. Я стоял и слушал.

Они прочли молитву и опять забылись сном…

Волынский говорил и его голос звучал даже в самых отдалённых уголках зала.

Откуда он знал текст? Выучил? Это вряд ли… Он был загружен учёбой. Скорее всего, память просто сохранила бессмертные строки – вопрос в том, когда он сам учил их? В школе «Макбета» не проходили.

После того, как они закончили, раздалось несколько аплодисментов. Это уборщицы, которые наводили порядок, застыли со своими швабрами, да кто-то из ротозеев заглянул в приоткрытые двери зала.

– Да чтоб меня! – вырвалось у «Леди Макбет» – Это то, что нужно! Вы кто?

– Позвольте представиться, Марк Волынский, мадам, – он склонился в изящном поклоне, глаза его искрились смехом.

– Ох… – вырвалось у Юльки.

– Да, обычно такова основная реакция женской половины человечества на этого субъекта, – не удержалась я от замечания, подходя ближе и глядя на них снизу вверх. – Я думала, что ты благополучно избежишь этой участи. – В моём голосе едва заметно сквозила нотка ревности, но только я это знала.

– А я, по-твоему, не женщина, что ли? – притворно возмутилась Юлька.

– Перестань, ты знаешь, что я имею в виду.

– Да, – она повернулась к Марку. – Наслышана о тебе. Я Юля, кстати. И, честное слово, ты отличный Макбет! Думаю, в этой сцене ты станешь прекрасным дополнением ко мне.

Марк расхохотался. Это ему понравилось, и я знала почему. Юлька не сказала ни слова о его внешности. Она её полностью проигнорировала. Моя подруга оценила Волынского по своей собственной шкале, мерилом которой вовсе не являлась телесная оболочка. И по этой самой шкале он являлся всего лишь приложением. Марк был рамкой, в которой ей виделся свой собственный талант. Он был призван обрамлять, а вовсе не затмевать.

– Но я ещё не дал своего согласия, – ответил он, успокоившись.

– Разве?– удивилась Юля. – Зачем бы тогда ты вообще приходил сюда, да ещё и при полном параде?

– Алиса, вы стоите друг друга! – воскликнул Марк.

Само собой, с таким Макбетом её взяли в театральный коллектив с распростёртыми объятиями. Все сидели на прослушивании, открыв рты, а я внутренне торжествовала и в тайне гордилась тем, что первокурсники могут переплюнуть старшие курсы. После того, как эта парочка отыграла положенную сцену, Марк раскланялся, но заявил в конце, что декорации, которые он видел за кулисами, просто отвратны и явно сделаны бездарностью.

За такую прямоту наглеца едва не прогнали взашей, но его спасло присутствие директора нашего колледжа.

– А вы, молодой человек, можете лучше? – спросил он.

– Разумеется, – ответил Волынский без всякого бахвальства, потому что так оно и было на самом деле.

Этот эпизод не имел бы такого существенного значения, если бы в последствие не повлиял на дипломную работу Волынского и всю его дальнейшую карьеру.

Юльке доставались роли второго плана, но это было только до конца первого курса. Как только начался сентябрь, директор собрал всю театральную группу вместе и сказал, что решено ставить полноценный спектакль вместе с группой Педагогического университета. Это было действительно большим событием.

После долгих споров и предложений выбор пал на «Веер Леди Уиндермир». По-считали, что комедия произведёт большее впечатление, чем трагедия. Волынский, как человек со стороны, участвовать в самом спектакле не мог, но сокрушаться по этому поводу не собирался. Вместо этого он заключил договор с директором на прохождение своей практики. Марк сделал декорации, которые вполне могли бы затмить сам спектакль.

И сейчас, в день премьеры, он тоже был в зале. Сидел рядом со мной и наслаждался произведённым эффектом. Изредка я кидала взгляд на его профиль в полутьме. Он то был серьезён, то улыбался курьёзам, происходившим на сцене. Юлька чудесная актриса, и комедийные моменты удавались ей особенно. Мне хотелось продлить эти минуты как можно дольше, заставить время остановиться, однако два часа пронеслись как один миг, и, когда опустился занавес, я подумала о том, что ещё один этап завершён.

– Браво! – воскликнул Марк, импульсивно вскакивая с места, а вслед его крику уже неслись оглушительные аплодисменты…

Выпускной прошёл на славу. Мы гуляли по городу всю ночь, и к утру я просто не чувствовала ног.

Вот и всё. Прощай, колледж, здравствуй, университет.

Ближе к вечеру следующего дня я встретилась с Марком. Мы сидели в уютном маленьком кафе недалеко от его дома.

– Как прошло? – спросил он, затягиваясь сигаретой.

– Твое появление произвело маленький взрыв в прелестных женских головках моих сокурсниц, – сказала я, делая большой глоток кофе. Большую часть дня мы с Юлькой и Кристиной просто проспали.

– Неужели? – Он сделал вид, что удивлнён.

– Все решили, что ты всё-таки мой парень, – хмыкнула я.

– Надеюсь, ты их разубедила, – помрачнев, произнёс Марк.

– Разумеется, – солгала я, глядя в глаза Волынскому.

Стоило ли ему объяснять, что за два года так никто и не смог достаточно сильно привлечь моего внимания? Нет, такому он вряд ли сможет поверить.

– Хорошая девочка.

– А ты как? – решила скорее сменить тему разговора.

Волынскому недавно стукнуло двадцать один, через год он заканчивал Академию по специальности художник-сценограф. Говорил, что совсем разочаровался в женщинах. На прошлой неделе расстался с очередной своей пассией, сказал, что мозгами не вышла. Господи, какие мозги! Я видела эту девушку лишь однажды – живое воплощение обложки «Плейбоя» – кто в здравом уме откажется от такой? Выходит, есть такой человек – и в данный момент он сидел напротив меня.

– Собираюсь летом поработать.

– Где?

– Отец моего приятеля недавно купил дом за городом. Он хочет, чтобы я оформил комнату его дочери.

– Отличные у тебя друзья… – протянула я.

– Разные.

В последнее время это стало его любимым словом. Разные друзья, разные связи, разные дела, женщины. И ничего постоянного. Совсем ничего. Только стремление к конечной цели, которую он до сих пор не озвучил.

Я молчала в нерешительности. Мысль пришла внезапно, но как отреагирует на неё Марк?

– Слушай…

Набрала в лёгкие побольше воздуха.

По губам Волынского скользнула односторонняя полуулыбка.

– Хочешь что-то сказать? Я весь внимание, детка. – Он автоматически включил обаяние. Этого ничто не могло изменить.

– Ты же будешь там всё лето

Марк кивнул:

– Безвылазно.

– А можно будет устроить, чтобы я пожила там с тобой какое-то время? – неуверенно спросила я.

– Со мной? – Его чётко очерченные брови поползли вверх.

– Да ты не беспокойся, – поспешила успокоить его я.– Я не стану мешать, буду приезжать только вечером.

Казалось, он удивился ещё больше.

– А где, скажи на милость, ты будешь пропадать днями напролёт? – В его голосе отчётливо послышались строгие нотки.

– Через две недели у меня вступительные экзамены в университете, надо подыскать квартиру, работу… Много дел предстоит.

– Я думал, ты уедешь домой, а приезжать будешь только на время сессии.

В немом удивлении я уставилась на него.

– Ты в своём уме, Волынский?! – воскликнула я, как всегда в такие волнительные моменты называя его по фамилии. – Что я там забыла? В нашем захолустье мне делать нечего. Туда я не вернусь. Как ты вообще мог такое подумать! Видимо, совсем меня не знаешь!

– Во-первых, не торопись с выводами, – спокойно заметил он, – во-вторых, перестань так кричать: на нас уже люди смотрят. – Марк усмехнулся. – Наверняка выглядим со стороны как парочка влюблённых идиотов, которые что-то не поделили.

– Не знаю как насчёт влюблённости, – возразила я, – но один из нас явно тянет на титул «полного идиота», и скажу по секрету, что это не я.

Волынский тихо присвистнул, явно поражённый словесной шпилькой в свой адрес.

– Милая, да ты, оказывается, стерва.

– Помнится, тебе нравились такие, – не преминула снова поддеть его я.

– Точно подмечено, именно «нравились». Прошедшее время.

– Вот и отлично, – я попыталась скрыть откуда-то взявшееся разочарование. – Так что ты скажешь?

Волынский задумался. Он не упомянул о том, что хозяин дома улетал на три месяца в Европу и должен был вернуться лишь в начале сентября. До этого времени в доме никто появляться не будет, и Марку предоставлялась полная свобода действий. У хозяина имелось только одно условие – не устраивать вечеринок. Этого он делать и не собирался: если что, всегда можно сходить в клуб.

Алисе он искренне хотел помочь, но три месяца с ней под одной крышей… Впрочем, в доме, как понял Марк, много комнат, да и всё своё время он намерен проводить за работой. Ладно, в конце концов, они уже сто лет знают друг друга, да и юношеская влюблённость давно прошла. А если кто-нибудь спросит, что это за посторонняя девушка в доме, он всегда сможет ответить, что это его помощница, одногруппница, к примеру.

Таким образом, согласовав все вопросы со своей совестью, Волынский ответил:

– Ладно. Почему бы и нет!

– Спасибо!

Я едва не кинулась ему на шею от радости, но вовремя вспомнила, что мы сидим в кафе.

– А где этот дом находится?

– В посёлке Лисий Нос, недалеко от Кронштадта, – пояснил он. – Я переезжаю туда через неделю, надо уладить кое-какие дела в городе.

– Отлично. Я как раз успею съехать с общаги.

– А твоя мать в курсе таких грандиозных планов? – спросил Марк, допивая бокал пива.

– Почти, – уклончиво отозвалась я. – Сегодня скажу ей о том, что буду жить у тебя.

– Не очень хорошая идея, – он покачал головой.

– Почему? Ты мой друг. Она тебе доверяет.

Волынский хмыкнул:

– Ладно, как знаешь.

– Значит, договорились?

– Угу. – Парень смотрел на меня зелёными глазами шелудивого кота, но я никак не могла понять, о чём он думает.

– Слышишь, Золушка, ты хоть готовить умеешь?

Я откинулась на спинку стула.

– Суп из пачки, макароны, подгоревшие котлеты – всё как полагается.

– Да у тебя талант! – со смехом заявил он.

– Стараюсь.

– Ладно. Мне пора бежать, – неожиданно опомнился Волынский. – Обещал заказчику переслать ему ещё несколько эскизов до вечера.

– Ну, давай, – кивнула я.

Марк достал кошелёк, оставил деньги за заказ и поднялся со стула. На прощание он чмокнул меня в щёку и был таков.

Я лениво наблюдала из окна, как он перебегает дорогу – стройная фигура в пиджаке песочного цвета, светлых брюках и с повязанным вокруг шеи лёгким шарфом в бело-зелёную полоску. Городской мальчик. Талантливый мальчик. Мальчик, который никогда не станет моим. Я давно оставила подобные мысли, свыклась с ними и запрятала в самый дальний угол самого пыльного чулана своего сознания. С меня было довольно, что мы друзья, иначе я бы уже давно исчезла с горизонта его жизни, как все эти красотки, которых Марк никогда не любил. Это было совсем не по мне. В жизни Волынского я намеревалась остаться надолго.

Стрелки часов двигались к пяти. Будни. Город замер, изнемогая от душной жары. Я достала из сумки телефон и набрала Юлькин номер.

ГЛАВА 13

Дом в Лисьем Носу оказался двухэтажным строением из белого кирпича. Он был ещё не обжит, да и по сути своей дол-жен был исполнять роль загородной дачи, нежели постоянного жилья. Мы с Марком могли о таком только мечтать.

Участок, на котором стоял дом, был небольшим, всего соток шесть, огорода не держали, и всю площадь занимали зелёные насаждения и деревья, которые никто не собирался вырубать. Территорию обнесли забором, а что ещё привлекло – эта усадьба находилась в конце улицы, выходящей на автостраду, так что шум машин едва долетал до этого тихого уголка.

Мать восприняла мою идею без особого энтузиазма. Ей хотелось видеть меня летом возле себя, но я смогла ей втолковать, что это будет лишь напрасной тратой времени.

Моё отношение к дому кардинально поменялось. Действительно, только теряя в какой-то мере то, что имеем, мы начинаем по-настоящему это ценить. Кто бы мог предположить, что уже спустя месяц после того, как началась моя учёба в колледже, я буду тосковать и по своему прежнему укладу, и по любимым местам, и по родителям? Жизнь в общежитии многому учит нас, но кажется порой, что уж лучше бы не учила. Только тогда начинают посещать мысли о том, как хорошо было бы вновь устроиться под крылом в уюте и тепле и не заботится о себе самой ежедневно. Но такова плата за самостоятельность – ничего с этим поделать нельзя.

Мы быстро распаковали вещи, сбегали в ближайший магазин, и, пока Марк ходил осматривать будущий результат своего труда, я занялась приготовлением нехитрого обеда.

Солнце стояло высоко, пели птицы, шаги Волынского раздавались наверху… И что с того, что это лишь временное пристанище, что из своего в этом доме у нас разве что одежда, полотенца, да зубные щётки? Впереди лето, впереди снова борьба, но сейчас, обжигая руки ледяной водой из-под крана, я мыла овощи для салата и чувствовала себя абсолютно счастливой.

А ещё Юлька позвала на ночную вылазку, и в этот раз в клубе было как-то по-особенному полно народу. Веселье набирало обороты. Девчонки потянулись к бару. На сцене в крохотных блестящих шортах и топе выгибалась стриптизерша, хотя мы ожидали совсем другой программы. Нам не повезло, мужской стриптиз сегодня ночью опять отменялся. Ну, разве что в несколько ином контексте – в привате.

Я заказала себе коктейль, а мои подружки хищными глазами высматривали жертву, каждая – по своим зубам.

Отстранённым взглядом скользнула по толпе – в цветных огнях светомузыки люди дёргались на танцполе, напоминая безвольных марионеток.

– Пойдем, что ли, – протянула Юлька.

– Пойдём, – согласилась я, понимая, что остальных ждать бессмысленно. Они ещё как минимум час будут сидеть в баре, доходя до нужной кондиции.

Музыка играла заводная, ритмы кружили, не давали стоять на месте, в толпе потных тел отключался мозг, не хотелось ни о чём думать.

Пришли подруги, принесли ещё коктейлей. Девочки были не одни – уже успели подцепить каких-то парней. Их было четверо. Впрочем, как и нас. Двоих к рукам прибрали Кристина и Вика, но, в общем-то, их имена тут же вылетели у меня из головы. Мы с Юлькой переглянулись. Двое других явно предназначались нам.

– Давайте знакомиться,– сказал крашеный блондин с родинкой над губой. – Я – Лёша.

– Корсак? – хохотнула Юлька, тут же вспоминая героя «Гардемаринов». У этого парня даже родинка была как по заказу.

– Нет. И не моряк, – ответил он, соображая, о чём речь.

– Не имеет значения,– успокоила подружка.

– А это – Максим.

– А что, сам он с посторонними не разговаривает? – По моему лицу скользнула улыбка.

– Разговаривает, если посторонние назовут свои имена, – сказал Максим, оглядывая меня с головы до ног.

– Меня зовут Алиса, – последовала его примеру парня с каштановыми волосами, в полумраке казавшимися почти чёрными, и голубыми глазами. Неплохой экземпляр на вечер.

– Я – Юля, – сказала подружка и, ухватив Лёшу за руку, потащила танцевать.

– Идём. – Я не успела опомниться, а Максим уже увлёк меня на танцпол.

Он рассказал, что они пришли сюда праздновать День рождения Андрея. Андрея… Вроде, смутно помнилось, это тот парень, которого застолбила Кристина. Все они были из разных городов и учились на последнем курсе Военмеха. А вот о себе мне не хотелось рассказывать, говорила в основном общими фразами. К чему откровения?.. Утром мы спустимся в метро, и каждый поедет в свою сторону.

Около четырёх часов ко мне, пританцовывая, подошла и Юлька и прокричала в ухо:

– Парни собираются в другой клуб, предлагают ехать с ними.

– Что им тут не сидится? – проворчала я. Честно говоря, ехать никуда не хотелось.

– А я знаю? – пожала она плечами. – Так ты едешь?

– А ты?

– Куда все – туда и я. Не одной же тут до утра киснуть, – заключила подруга. – К тому же, вместе пришли – вместе и уходить.

– Ладно, поедем, – сдалась я.

Парни приехали на машине, но всем в ней было не уместиться. Пришлось ловить ещё одну. На улице было пустынно, стрелки часов перевалили за полпятого утра.

Мы расселись парочками. На заднем сиденье Андрей лапал Кристинку, а я все настырные ухаживания своего кавалера резко пресекала.

У Максима зазвонил мобильный. Из соседней машины ему сообщили, что в клуб они не едут, а чтобы скоротать время до утра, завернут в офис к Виталику. Это был ещё один «безымянный» молодой человек.

Я решила, что дело не чисто.

Машины кружили по центру города, потом пересекли мост, свернули на Петроградку. От выпитого клонило в сон. Я вспомнила, что так и не позвонила Марку. Ну и пусть! В конце концов, я не обязана отчитываться перед ним за каждый свой шаг.

Мы затормозили возле какого-то здания – в каком районе оно находилось, я плохо понимала, да и сама местность не вызывала чётких ассоциаций.

Внутри тускло горели лампочки ночного освещения. Пахло пластиком и офисной пылью. Молодой охранник, протирая глаза, открыл дверь. Он поздоровался с Виталиком и впустил нас в помещение какой-то фирмы.

– Мой отец тут директор, – пояснил он и плюхнулся на кожаный диван.

Мне было глубоко плевать на это. Я увидела, как Вика и Кристинка исчезли из поля зрения вместе с парнями.

Юлька уже засыпала рядом на диване, склонив голову на плечо своему «Корсаку». За соседней стеной слышались приглушённые стоны.

Мне вдруг стало смешно. И вместе с тем гадко.

Что я тут делаю?

Зачем всё это?

Захотела взрослой жизни?

Совсем некстати проснулся внутренний голос: «Получай. Это выглядит именно так. Можешь тоже присоединиться к товарищам за стеной. Максим тебе посодействует, и на один долбаный комплекс, который всё чаще донимает тебя, станет меньше».

Я не совсем вежливо попросила голос заткнуться.

До открытия метро осталось полчаса. Я решила, что с меня хватит. Пора было топать отсюда. Приехать домой и залезть в душ, чтобы избавиться от запаха сигарет, который въелся во всё тело, и смыть с себя препаршивое ощущение, что я стала похожа на потаскушку.

Сначала растолкала Юльку. Она открыла глаза и уставилась на меня затуманенным взглядом.

– Мы уходим, – голосом, не терпящим возражений, заявила я.

Она кивнула и нехотя поднялась: ей нужно было вечером на поезд. Лёша и Максим вызвались проводить нас до метро.

– Думаю, ваши подружки потом сами разберутся, – с ухмылкой произнёс Максим.

– Это точно, – ответила я, и мы пошли.

По Петербургу растекался золотисто-розовый утренний свет. Я молча любовалась рукотворной и природной красотой, открывшейся моему взору. Мне особенно нравились такие моменты, когда весь город только начинал просыпаться, а на его улицах не было ни машин, ни людей. Только тишина и одинокие крики чает над Невой.

В голове к этому времени наконец-то прояснилось, и у станции «Горьковская» мы простились, обменявшись телефонами, но я точно знала, что никому из них не позвоню никогда.

С Юлькой договорилась встретиться на вокзале, а сама поехала отсыпаться, и, когда приехала в Лисий Нос, было уже восемь утра. Сонливость прошла, но по всему телу разливалась приятная усталость – одна из тех, после которой стоит только голове коснуться подушки, и тут же проваливаешься в глубокий сон.

Марк сидел на кухне в старых голубых джинсах и босиком. Волосы в беспорядке. Перед ним стояла чашка холодного кофе и пепельница с горкой окурков. Судя по всему, спать он не ложился.

– Привет, – тихо сказала я.

Волынский кинул на меня такой взгляд, что захотелось провалиться под землю и остаться там лет на сто.

– Где ты была всю ночь? – прорычал он и двинулся ко мне.

– В клубе, – пролепетала я, думая, что он сожрёт меня с потрохами.

– Какого чёрта не сказала?! – он схватил меня за плечи, и начал трясти что есть силы. – Я тебе не мог дозвониться!

– У меня села батарея.

– Ты ведёшь себя безответственно, Алиса.

Его поведение меня возмутило и разозлило. Кто он такой, чтобы отчитывать меня?

– Не твоё дело! Можно подумать, ты беспокоился! – выпалила я, с силой скидывая его руки со своих предплечий. На них остались красные следы.

Марк поморщился и пожалел о том, что не смог контролировать свою силу.

– Я ночь из-за этого не спал, дурья твоя башка! – прокричал он.

– Почему? – тупо спросила я.

– Потому что мне не всё равно! Откуда мне знать, в какую переделку ты могла попасть?!

– Не говори глупостей, – отмахнулась я, чувствуя, как становится тепло при мысли, что моя судьба ему не совсем безразлична.

Он опешил.

– Я говорю глупости? Это город, деточка, здесь может случиться всё что угодно.

– Не читай мне мораль!

– Твоя мать мне голову оторвёт, если с тобой что-нибудь случится!

– Ах, вот в чём дело! – едко заметила я. – Ты просто боишься за свою блондинистую голову! – Меня понесло, и я уже не могла остановиться. – Ты бесчувственный чурбан, Волынский! Ты прав: это город! И мне очень жаль, что сегодня я не тр*хнулась в клубе с первым попавшимся парнем! Тогда бы я могла послать тебя с наставлениями куда подальше, и ты не стал бы тратить на меня своё драгоценное время!

Я выбежала из кухни, оставив его в состоянии ступора, и с оглушительным ударом захлопнула за собой дверь ванной.

ГЛАВА 14

Я проспала до трёх часов дня, потом быстренько перекусила, собралась и поехала на Московский вокзал. С Марком мы не пересекались, он работал в детской и носа от-туда не показывал.

Шаг окунул меня в суетливое море людей, вокзалы вызывали во мне неоднозначное чувство: мне чаще приходилось провожать, нежели уезжать самой.

На перроне встретилась с Юлькой, и выглядела она не лучше меня.

– Сяду в поезд и завалюсь спать, – сказала она, зевая.

– Интересно, как там девчонки?

– В порядке, – усмехнулась она. – Вика мне звонила. Они обиделись, что мы ушли без них.

– Ничего себе! – возмутилась я. – А что же нам было делать?

Юля заговорщицки подмигнула.

– То же, что и они, полагаю.

– Нет уж, спасибо, – засмеялась я. Подали состав на Архангельск, и мы с вещами двинулись в вагон. – Значит, увидимся в конце августа? – крепко обнимая, спросила подругу.

– Да. Не скучай!

– Постараюсь.

Когда проводница начала выгонять провожающих из вагона, я вышла на перрон и наблюдала, как Юлька махала мне рукой за стеклом. Поезд выпустил пар и медленно тронулся в путь, а мне на обратной дороге пришлось мириться со своей совестью. Марк в этой ситуации был совершенно прав: я повела себя как глупая истеричка.

Почему мне всегда хочется старательно отогнать от себя мысль о том, что Волынский беспокоится обо мне, думает, переживает?

Может, всё дело в том, что я сама думаю о нём чаще, чем хотелось бы? С тех пор, как я переехала в дом, меня не оставляет чувство непонятного беспокойства, присутствие Марка ощущалось мной всюду, даже когда его не было поблизости. Впервые я задумалась над тем, что провести в его компании летние месяцы было не столь уж блестящей идеей. Моя башня спокойствия, возведённая со школьной скамьи во всём, что касалось Волынского, дала трещину и пошатнулась. Долго ли она сможет выстоять?

Осталось продержаться ещё около полутора месяцев. Но удержаться от чего? Мы виделись не так часто, как это могло показаться. Он сутками пропадал у себя в комнате, обдумывая новые идеи, или претворял их в жизнь в будущей детской.

Пока я предавалась размышлениям, автобус затормозил возле остановки, впустив меня на улицу. По пути как раз виднелся магазин – вот и решение. Да, моя вина перед Волынским, несомненно, существует. А чем ещё можно задобрить рассерженного мужчину, как ни вкусной едой?

И вот, с намерением зарыть топор войны я зашла в дом.

В комнате пахло высыхающей краской. Помещение было ещё пусто, но его стены уже оживляли рисунки Марка. Он едва закончил работу над фоном. По задумкам, это должна была быть волшебная страна, где цвели прекрасные растения, жили фантастические существа и с цветка на цветок порхали изящные феи. Предполагалась, что пятилетия дочь хозяина дома должна была просто сойти с ума от радости при виде такой красоты.

Марк наносил последние мазки фиолетовой краски на листья какого-то причудливого растения.

– Привет, – поздоровалась с ним и сделала несколько шагов навстречу.

Он обернулся, поднялся с корточек и медленно выпрямился.

– Привет, – сдержанно произнёс он.

Как ни старалась я сохранить серьёзность, всё же не могла удержаться от смеха. Волынский был весь перемазан краской, на щеках остались жёлтые полоски, а на носу красовалось зелёное пятно.

– В чём дело? – удивлённо спросил Марк. Вообще-то он ожидал несколько иной реакции на свой сердитый, как ему казалось, голос.

У него сегодня и так из-за этой вздорной девчонки всё валится из рук. Её утренний выпад застал его врасплох, можно сказать, раздавил своей неожиданностью, а она после всего сказанного преспокойно пошла в свою комнату и уснула. Гулёна. Её за порог-то одну выпускать нельзя, а она по клубам шатается!

Волынский нахмурился. Рассуждает сейчас как старый трухлявый пень, из которого уже опилки сыплются. Ведь сам же он не прочь повеселиться. С чего он взял, что Алиса в свои годы будет сидеть под замком?

– Ты выглядишь просто волшебно, – услышал он, возвращаясь к реальности.

– Правда?

– Неведомая зверушка Марк Волынский – весь в полоску и в пятнышках.

– А-а-а,– протянул парень и тут же опомнился. – Что ты тут делаешь?

– Пришла сказать, что мне ужасно стыдно за своё поведение сегодня утром. Ты был прав, а я – нет.

– Неужели? – Он изогнул одну бровь.

– Да, – призналась, покраснев. – Я вела себя глупо.

Марк подошёл ко мне.

– Я не должен был на тебя кричать. Просто пойми одну вещь: ты мне очень дорога, и я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Вот и всё, – вкрадчиво произнёс он. – Просто позвони в следующий раз.

Я улыбнулась.

– Значит, снова друзья?

– Разумеется, – Волынский, как и раньше, слегка дёрнул меня за кончик носа.

– Я приготовила ужин.

– Звучит подозрительно, – по-доброму поддел он.

– Поедим на веранде? – предложила, мирно подмигнув. – Вечер тёплый.

– Хорошо, – кивнул он. – Я только умоюсь.

Марк сложил кисти, закрыл краски, пропустил меня вперёд и вышел из комнаты, погасив свет.

***

– Надо же, даже не пригорело, – сказал Волынский, уплетая куриное филе под соусом за обе щёки.

– Повезло, – отозвалась я.

Мы сидели на ступенях веранды и слушали, как потихоньку затихает всё вокруг. На траве лежали глубокие тени, цветы закрыли бутоны; засыпая, пели цикады.

– Где ты была сегодня? – спросил он, проглатывая очередной кусок.

– Провожала Юльку домой. Приедет только в конце августа.

– А ты сама не хочешь поехать к родным?

Я задумалась.

– К родным – да, но не более. Там меня ничего, кроме них, там не держит.

– А друзья?

– Уехали по разным городам, а те, кто остался – не друзья вовсе. Я привыкла к Петербургу.

Он кивнул:

– Я тоже.

Несколько минут прошли в молчании.

Я вспоминала дом, родителей, школу. Все это теперь, спустя два года, казалось таким далёким и чужим. Словно бы это вовсе была не я, и жизнь была не моя. Я подумала об Севе – ему сейчас столько же лет, сколько было мне, когда он родился. Как быстро прошло время! Целых десять лет. Его сестре – около трех, но о ней я почти никогда не вспоминала, эта девочка росла не на моих глазах, я совсем не знала её.

– Алиса… – тихо позвал Марк.

– Что? – очнулась я.

– Можно вопрос?

Его нерешительность меня позабавила.

– Валяй, – с лёгкостью согласилась я.

– Парень у тебя есть?

– Нет, – призналась честно. – В колледже был. Вернее, я бы сказала, что это было только одно название от парня. Мы недолго встречались.

– Ты с ним спала? – напрямую спросил Марк.

У меня перехватило дыхание. С каких это пор его беспокоит моя личная жизнь?

– И где твоя тактичность, Волынский?! – я сделала оскорблённое лицо.

– Извини, – стушевался он.– Просто ты сегодня сказала… Я решил…

– Я ещё ни с кем не спала, если ты об этом.

Марк поставил пустую тарелку на пол веранды.

– Тебе же девятнадцать лет, – поразился он.

– Спасибо, что напомнил, а то я уже слишком стара, чтобы держать в голове такие вещи, – съязвила я.

– Но почему?

– Что – почему? Не спала – и всё! – отрезала я. – Разве я виновата, что никого подходящего не нашлось, а единственный достойный кандидат по иронии судьбы – мой лучший друг!

Убейся головой о стену, Потоцкая. Прямо здесь и сейчас. Или в следующий раз просто прикуси себе язык.

Волынский смутился:

– Ты серьёзно?

Я рассмеялась как можно беспечнее.

– Нет конечно. Мы же в Питере. Ты давно перестал быть первым парнем на деревне. Здесь вашей братии – как рыбы в океане.

Волынский заметно расслабился, что не могло меня не порадовать.

– Спасибо за ужин, – сказал он.

– Не за что.

– Съездим завтра в Кронштадт? – предложил Марк. – Отпразднуем примирение.

– С удовольствием, – согласилась я, улыбнувшись.

И весь следующий день мы гуляли по городу, что на острове Котлин: ходили на при-стань, где пришвартованные стояли корабли. Их серо-стальные корпуса матово блестели на солнце. От белизны маяка резало глаза: на небе не было ни облачка, только синяя высь до самого горизонта, которая потом сливалась с водной гладью. Мы побродили по площади, возле которой громадой высился Морской собор, зашли в парк, сделали пару снимков, потом перекусили в местной забегаловке. День прошёл замечательно.

После душа я забралась под одеяло, мысленно благословляя того, кто придумал кровать, но перед сном решила немного почитать. Открыла книгу, краем уха прислушиваясь к тому, как льётся в душе вода.

ГЛАВА 15

Марк вышел из под тёплых струй, обмотав вокруг бёдер махровое полотенце. Как приятно ступать босыми ногами по деревянному полу! Ему нравился этот дом, и всякий раз, когда он думал об этом, не давала покоя мысль о том, что такой он вряд ли когда-нибудь сможет себе позволить. Волынский прошёл мимо комнаты Алисы. В ней горел свет.

Он тихонько приоткрыл дверь, чтобы пожелать девушке спокойной ночи.

Она лежала на кровати, откинув одеяло. Её глаза были закрыты. Мягко горел прикроватный светильник, на полу лежала раскрытая книга, обложкой вверх. Волынский тихо проник в комнату и поднял упавшую книгу. Это был «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. По лицу Марка скользнула улыбка, он стоял и смотрел на Алису – её светлые волосы разметались по подушке.

Осторожно убрал прядь, упавшую ей на лицо. Не удержался и провёл кончиком пальца по её щеке. Кожа была мягкой и прохладной, и он подумал о том, что сам сейчас похож на Грея, который борется с искушением, но никак не может ему противостоять.

Алиса зашевелилась во сне, тонкая бретелька её сорочки сползла с плеча… Нужно убираться отсюда, пока он не натворил глупостей.

Волынский отвернулся и положил книгу на тумбочку и…

– Марк… – Её рука слегка коснулась его ладони.

– Я думал, ты уже спишь, – растерянно прошептал он.

– Задремала.

Её взгляд пробежал по его телу, остановился на лице.

– Твоя книга упала, – сказал он.

– Моя книга? – сперва не поняла она. – Ах, да… Сколько времени? – спросила она.

– Поздно, – коротко ответил Марк.

Он улыбнулся и наклонился, чтобы погасить светильник. В тоже время лёгкие руки взлетели и обвили его шею, а губы стремительно завладели его губами.

Это было похоже на настоящую пытку, томительную сладкую пытку, которой он покорился всего на пару секунд, но и этого хватило, чтобы заставить его кровь стремительно нестись по венам вспыхнувшим пламенем.

– Алиса, нет… Я не могу… Мы не можем…

Он с трудом заставил себя оторваться от трепещущих губ. Мысли разбегались и никак не хотели становиться в ровный логический ряд.

– Почему? – спросила она, и её доверчивые глаза устремились ему прямо в душу. – Я тебе совсем не нравлюсь?

– Отчего же… Очень даже нравишься, просто дело не в этом…

– Знаю, – кивнула она, – ты думаешь, что нашей дружбе придёт конец. Прости… – Она усмехнулась. – Наверное, я выгляжу сейчас как дура, а уж чувствую себя точно именно так.

– Вовсе нет, – Марк улыбнулся и присел на край кровати.

– Просто я вдруг подумала, что лучше пусть это будешь ты, чем какой-то случайный парень на одной из вечеринок.

Он долго смотрел на неё, задумавшись, борясь со своей собственной совестью и снедавшим его желанием обладать ею прямо здесь и сейчас. В том, что она говорила, действительно был смысл, и он вовсе не хотел, чтобы всё для неё началось именно так, как она говорила. Ничего хорошего в этом не было. Но они всё же были друзьями…

Марк нежно взял Алису за подбородок.

– Ты уверена, что хочешь этого?

Меньше всего он желал причинить ей боль

Она молча кивнула, и он увидел, как её щёки заливает румянец, как она, несмотря на стеснение, спокойно смотрит прямо в глаза.

Он коснулся её губ осторожно, будто впервые, воскрешая в памяти тот давний поцелуй возле качелей. Они оба стали другими, но вкус её губ Марк хранил где-то внутри себя всё это время – он остался прежним.

– Возможно, утром мы пожалеем о том, что случится…

Но она лишь улыбнулась и сказала:

– До утра ещё далеко…

ГЛАВА 16

Его начало терзать чувство сожаления едва ли не сразу. Как только Алиса уснула, Марк тихо поднялся с кровати, которая была явно узка для двоих, и, притворив дверь, вышел в полутёмный коридор.

Ночь была тёплой, и он, стоя на крыльце, затянулся сигаретой, наслаждаясь лёгким прикосновением ветра к обнажённому, разгорячённому телу.

Господи, зачем он это сделал? Зачем позволил эмоциям возобладать над ясным разумом? Ему следовало включить голову и отключить всё остальное, но вышло как раз наоборот…

Алиса… Милая, нежная… Как скрипка поёт в умелых руках, так и она со всем пылом откликалась на каждое его прикосновение, на едва уловимый трепет, на самый тихий шёпот, на самый сладкий стон… Он наслаждался ею, упивался близостью до самозабвения.

Марк мечтал подарить, открыть ей этот мир чувственных наслаждений и самому стать её проводником. Ему было мучительно наблюдать за её лицом, лишь на миг исказившегося от боли, а потом… Потом он взял её бережно, медленно, сдерживая вихрь закруживших его эмоций… Он забыл себя в её объятиях… и престал думать… Да, он не думал, чёрт его возьми!

Волынский едва слышно выругался от злости на себя самого, ему хотелось стукнуться головой о перила, но это вряд ли бы помогло… Раньше надо было соображать.

Алиса.

Она всегда была ему другом. Как он мог всё разрушить? Как мог поставить желание обладать её телом превыше их отношений? Разве ему было мало её понимания, её участия, её заботы о нём, пусть и неумелой?

Да, ему было мало… Надо было признать. Волынский всё никак не мог избавиться от навязчивой мысли о том, что он на самом деле хотел быть её первым мужчиной, всегда хотел. Он жаждал научить всему, видеть, как раскрывается её истинная сущность, до сей поры ещё спавшая, как трепещет её тело и как потом она сама с азартом и упоением ученика, освоившего все уроки, будет возвращать ему ласки сторицей. Ему хотелось видеть в её глазах не только удивление и восторг, ему хотелось быть заворожённым расширившимися зрачками, потемневшими от шалой страсти.

Марк с досадой поморщился, чувствуя, как на него вновь накатывает волна вожделения.

«Ты чёртов идиот, Волынский… Совершенно чокнутый!» – выговаривал он себя, зная, что искушение слишком сильно, что он сделает всё как задумал, но, однако же, не зная, как посмотрит Алисе в глаза на рассвете…

***

Я медленно выплывала из утренней дрёмы… Какая истома во всём теле… Какой чудесный, какой восхитительный был сон этой ночью… Мне снилось, что я и Марк… Стоп.

Это был не сон.

Как на пружинах, подпрыгнула на кровати. Солнце заливало всё вокруг радостным светом. Я протёрла глаза, пригладила растрепавшиеся волосы… Боже мой… Я соблазнила Волынского… Или это он меня соблазнил? Впрочем, не всё ли равно? По лицу ползла глупейшая улыбка совершенного счастья… Мне хотелось смеяться, хотелось скорее увидеть его… Хотелось делать миллион дел одновременно. Я знала, что на это у меня с лихвой хватит и сил, и энергии.

Мозг просыпался медленно, но всё же просыпался. Нахлынули воспоминания: одно ярче другого… и тело тут же отозвалось на них. Заныло каждой своей клеточкой. Оно требовало ещё… Однако…

Я откинулась назад на подушки.

Волынский наверняка уже в детской, так зачем сломя голову мчаться к нему, хотя меня так и распирали эмоции. Какое же, право слово, у меня к нему странное чувство… Мне хотелось ему всё-всё рассказать о своих переживаниях, как лучшей подружке, хотелось его спросить о многом, но… что-то останавливало меня. Это что-то было моей влюблённостью к нему. Марк теперь был любовником и другом одновременно. Как вести себя – с другом я знала, как вести себя с любовником – не имела никакого понятия.

Лёжа в кровати, всё ещё хранившей его запах, я прислушивалась к собственным ощущениям.

Так… Вывод номер один: значение первого раза слишком преувеличено. Уж и не знаю, где все понабрались этого книжного бреда, только вот о неземном блаженстве и речи не идёт. Я бы даже сказала, что большее удовольствие получаешь до, а вовсе не во время или после….

Вывод номер два: мир остался стоять на месте. Небо не обрушилось на голову, солнце не взорвалось. Отчего всегда казалось прежде, что после этого всё меняется, что начнёшь по-иному смотреть на вещи? Вот и следующий вывод напрашивается сам собой – нечего было в юности зачитываться дешёвыми любовными романами.

Ну и наконец… Никаких особых изменений в своём теле ни внутри, ни снаружи я не замечала и не ощущала. Господи, сколько же возни вокруг этого вопроса придумали сами же люди, а на поверку…На поверку… всё точно не могло быть так. А как же тогда? Это ещё предстояло выяснить…

Дружба и секс – вот два связующих звена, способных удержать людей вместе. Кажется, что этого достаточно. По крайней мере, для одного из них. Дружба, если она искренна, никогда не причинит страданий и боли разлуки после расставания. Дружба обладает одним весомым преимуществом перед любовью – дружба умеет выживать. Мы любим много раз, но дружим всерьёз лишь однажды.

Да, наша дружба с Волынским продолжилась совместными усилиями, и я ни за что не призналась бы ему, что влюблена в него без памяти. Я знала все его привычки наперечёт, и совсем не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – едва лишь заикнусь об этом, как Марк тут же сбежит. Ответственность пугала его, как страшный монстр в тёмной комнате пугает несмышлёного ребёнка – безотчётно, до самой настоящей паники. Тогда я сказала ему с усмешкой: «Уж не хочешь ли ты сказать, что это всё? Ради этого вся шумиха?»

Он улыбнулся краешком чувственных губ, окинул пристальным взглядом с головы до ног… Очень медленно… Так, что каждая часть моего тела вспыхивала под этим взглядом. Марк ответил: «Разумеется, нет, Золушка. Это только начало… Я покажу тебе всё».

После этого мир больше никогда не был для меня прежним… После этих слов я напрочь позабыла обо всём глупом вздоре, терзавшем меня поутру.

И было замечательно и до, и во время, и после… Всё в совокупности, всё отдельно и всё вперемешку…

Волынский стал мне мучительно необходим, но об этом приходилось молчать, как о самой страшной тайне. Самой охраняемой тайне моего сердца. Любить Волынского можно было только так – притворяясь, что совсем не любишь его, что для тебя всё это лишь игра, увлекательные уроки, которые он с самозабвением давал.

Счастливая пытка – видеть его рядом, быть с ним рядом, говорить, чувствовать, желать, думать едва ли не в унисон, но всё время покрывать свои истинные чувства прозрачной вуалью притворной беспечности, приправленной ноткой циничности и изрядной долей лёгкости… Невыносимой лёгкости бытия….

Он был мне нужен. Нужны его глаза с лукавой смешинкой в глубине, его улыбка, наши беседы. Наши прогулки. Наши дни. Наши ночи. Нет, я бы ни за что не позволила Марку раствориться в толпе, исчезнуть из моей жизни.

В этом доме мы создали хрупкую иллюзию некой идиллии и забывали хоть на день, хоть на час, что так не может быть всегда. Наши отношения были похожи на лето, в котором мы жили: когда оно начинается и солнце заливает всё вокруг благодатными лучами, когда просыпается природа – и буйство красок после долгой, холодной зимы ослепляет, пленяет и радует, кажется, что это никогда не кончится, потому что такого просто не может быть.

Но мы, хоть и поддались этому очарованию, оба слишком реалисты в душе, чтобы мечтать о вечном лете наших чувств. Мы, хоть и не говорили об этом вслух, никогда не забывали о том, что август подходит к концу.

Ночи с ним превратились в откровения. Доверие к Волынскому было поистине безгранично, и я могла делать то, что никогда не подумала бы делать. Он уводил меня на край пропасти и в самый последний момент протягивал руку, не давая упасть. Я словно заново открыла саму себя. Я могла быть с ним кем угодно и под тысячей масок знала, что путь, по которому он ведёт меня, и светел, и мрачен до ужаса одновременно, но он неминуемо ведёт к наслаждению, граничащему с болью…

ГЛАВА 17

Как ни хотелось продлить летние дни, но и они закончились, а вместе с ними пришёл логический конец нашему короткому, но такому яркому роману. Марк закончил детскую, а уже через три дня вернулись хозяева. Их маленькая дочка пришла от сказочного мира в полный восторг.

Юлька приехала за несколько дней до начала установочной сессии. Мы выбрали одну специальность и теперь, как и прежде, должны были учиться психологии вместе. Целых четыре года.

Она с воодушевлением, свойственным всем молодым особам на пороге новых впечатлений, въехала в однокомнатную квартирку, в которой я жила уже с начала сентября. Наше общее жилище имело скромную меблировку. Кухня крохотная, но жилая комната достаточно просторная, со стареньким диваном, креслом с потёртой обивкой, неуклюжим, совершенно уродливым шкафом времён Советского Союза и очень красивым маленьким столиком. На обратной стороне столешницы мы даже смогли разобрать едва видную дату его изготовления – одна тысяча девятьсот десятый год. Настоящий раритет и наша маленькая гордость.

Больше всего нам нравились окна – большие и высокие, выходившие на солнечную сторону. Летом в квартире стояла удушающая жара, а вот на зиму приходилось старательно заклеивать все щели, потому что дуло из них неимоверно. Широкий подоконник надолго стал своеобразной лежанкой.

Цветы я любила, но только не ухаживать за ними, потому Юлька взяла эту обязанность на себя, завела пальму и фикус, которые мы поставили в кадках по обе стороны окна. Выносить помещение без каких либо признаков проявления жизни – будь то растения или животные – Юля не могла. За всё время, пока мы жили с ней вместе, у нас было штук пять хомяков, две декоративные крысы и одна морская свинка. Кошку нам держать запрещалось, что одинаково сильно огорчало нас обеих.

Я помню так, как будто это было только вчера: Волынский возлежит на подоконнике, свесив свои длинные ноги с видом арабского шейха, его красивая скульптурная голова откинута на подушку, и он декламирует Блока, мешая его то с Пастернаком, то с Байроном…

Незаметно прошло три года, и за это время много воды утекло. Мы продолжали учиться, начиная заранее паниковать в преддверии сдачи дипломов. Марк уже давно работал… Мы с Юлькой тоже, но отнюдь не по специальности.

У Волынского появилась привычка исчезать внезапно и надолго, а потом вдруг так же неожиданно появляться вновь. Когда это происходило, наш мир начинал крутиться вокруг него, словно он был центром маленькой Вселенной.

Его часто кидало из стороны в сторону. Молодой мужчина то всерьёз увлекался джазом, то бросал его; признавал классиков Ренессанса, но относился к ним с долей иронии и холодка, считая изображения слишком уж идеальными. Его пленяли шокирующие образы импрессионизма. Он обожал Модильяни, Пикассо, Дали. Волынский ценил необычную, преломлённую действительность этих полотен. Яркое, смелое проявление подсознания разжигало его интерес и подстёгивало собственное воображение. Часами рассматривая ту или иную работу в оригинале или её копию, Марк после начинал толковать её значение. Он прочёл много книг об этом течении искусства, пустившее свои корни и буйно зацветшее вседозволенностью в начале двадцатых годов двадцатого века.

Настоящим увлечением, страстью, сохранившейся на всю жизнь, для нас всех стал театр. Мы не особо любили балет, но всё остальное посещали с завидной регулярностью. Не беда, что в большинстве случаев у нас были билеты на самые дешёвые места – мы радовались каждому спектаклю, опере, мюзиклу так же, как дети конфетам.

Юлька за эту привязанность к театральному искусству отдала свою душу Марку со всеми потрохами. Она сама таким образом компенсировала свою неудовлетворённую страсть и талант, который так и остался в пределах стен любительского театрального кружка.

Надо ли говорить о том, что Марк производил настоящий всплеск гормонов у юных нимфеток театрального мира. Ещё с тех самых пор, как учился в Академии, он завёл нужные знакомства, чтобы беспрепятственно проникать в театральное закулисье. Мне казалось, он отчаянно мечтает узреть свою единственную музу, которая могла бы стать для него тем, чем Гала стала для Дали, а Жанна Эбютерн – для Модильяни. Но поиски ни к чему не приводили, а череда стройных барышень проходила через его жизнь прекрасной, но давно обезличенной, постной чередой, отчего мне было его искренне жаль.

Из отдельных черт этих женщин он рисовал в воображении свой портрет совершенства. На его свободное плавание в море очаровательных улыбок и прекрасных тел я смотрела сквозь пальцы. И не могла иначе. Мои чувства всё никак не хотели умирать, мучительно продолжая сосуществовать с полным безразличием Марка, вызванного его незнанием. Я отчаянно, до боли тосковала по нему. Тосковала и духовно, и физически. Это было истинной мукой – быть с ним рядом, но не иметь даже возможности коснуться. Вновь ощутить его губы на своих губах, прижаться к его телу.

О, он хорошо меня воспитал, хорошо научил. Настолько хорошо, что никто другой не мог с ним сравниться. Временами меня ломало как истинного наркомана, но вся беда была в том, что свою дозу счастья я не могла ни купить, ни украсть. Мне её мог подарить только Марк, но он дарил его кому угодно, только не мне. Он словно бы навсегда избрал тактику поведения, расставив все приоритеты, поставив нашу дружбу во главу угла. Он стал скрытен и не вдавался в подробности того, где бывал и, в особенности, что делал, словно бы старался уберечь наши отношения от тёмной, порочной стороны своего существования…

От отчаяния, которое накатывало на меня периодами, я, как и он, кидалась с головой в авантюры, но они длились недолго, оставляя после себя лишь терпкую горечь разочарований и усиливающейся тоски.

За возможность быть с ним рядом я платила своим измученным, глупым сердцем, а он даже не подозревал.

Да, ему я обязана прежде всего своим блестящим умением лгать и скрывать истинные чувства. Он – точно линия, прочерченная… нет, скорее, процарапанная через полотно моей жизни…

Боже мой, как мне порой хотелось не знать его «никогда»! Тогда всё было бы во сто раз легче… Не было бы этого извечного сравнения Марка со всеми и жгучего разочарования от разбитых надежд.

Волынский, возведённый на пьедестал со всеми своими недостатками и пороками, со всеми своими достоинствами, упорно отрицал это. Юлька только качала головой с полным чувством безнадёжного смирения, видя, как я мечусь по квартире за час до его прихода; как потом моё лицо застывает в знакомой маске «свойского парня», друга, с которым можно поболтать, выпить пару бокалов вина и не беспокоиться о том, как ты выглядишь и что говоришь.

Наши вечера в этой квартире остались самыми светлыми воспоминаниями студенческих лет. Мы втроём, иногда с несколькими общими приглашёнными друзьями устраивали импровизированные пикники на полу на расстеленном покрывале, вечера при свечах с ароматом египетского табака, коллективные просмотры фильмов модного арт-хауса. Иногда казалось, что он обитает у нас безвылазно, хотя сам снимал квартиру. Но это было не так. Ночевать он никогда не оставался. Быть может, всего пару раз, когда, засидевшись едва ли не до рассвета, уже не было причин ехать к себе домой, а впереди ещё один выходной и никуда не надо ни нам, ни ему… И можно спать так долго, как только пожелаешь.

Я ненавидела себя за то, что просыпалась раньше, и в тишине, где слышалось только наше общее мерное дыхание, подперев голову рукой, лежала на диване и смотрела, как спит Волынский на полу рядом с диваном. Просто смотрела, любуясь каждой его чертой, и сердце подпрыгивало в панике всякий раз, когда он шевелился. Мне казалось, что он сейчас откроет глаза и увидит меня. Это было просто немыслимо, словно бы он вдруг застал меня за совершением преступления.

Так уж вышло, что за это время я ни разу не была дома. Сказать по правде, я не была там уже пять лет. Родители сами выбирались ко мне – для них эти поездки стали сменой обстановки, своеобразной отдушиной. Они приезжали, когда я оставалась одна. Юлька домой ездила с завидной регулярностью, отправляясь туда как в Крестовый поход – с решимостью и повиновением высших сил в лице своей матери, которая всё никак не могла привыкнуть к тому, что её ребёнок уже вырос и живёт самостоятельной жизнью.

Я никогда не забывала про Севу. Посылала ему подарки на Новый год и дни рождения, а иногда и просто так. Письма от него приходили стабильно: одно-два в полгода. Про его сестру я тоже помнила, но совершенно иначе. Она была для меня эфемерным, почти несуществующим созданием, растущим на фотографиях.

Старалась помимо игрушек, пока Сева был ещё ребёнком, присылать ему интересные книги, какие-то мальчишеские безделушки. Он хотел стать архитектором и, насколько я могла судить по его письмам и рассказам домочадцев, своему намерению не изменил, занимался у Апполинария постоянно.

Удивительно странными выглядели наши душевные отношения с этим мальчиком на фоне моей разгульной юности. Они давали мне ощущение тихого покоя и избавляли от мук совести, когда думалось, что я совсем не принимаю участия в жизни своей семьи.

ГЛАВА 18

Зима в Петербург пришла неохотно, почти весь декабрь с неба сыпалась промозглая дождевая пыль, смешанная со снегом. Люди топтали ногами слякотно-грязный песок. Казалось, Новый год пройдёт под стук дождя за тёмными окнами, однако всего за неделю до конца декабря зима вспомнила о Северной Пальмире и о своём долгом отсутствии сполна.

В предпраздничной агонии носился весь город. Среди этой одуревшей толпы, увы, пришлось оказаться и мне. В срочном порядке закупая подарки для родственников, друзей и коллег, я чуть не сошла с ума. Благо, отдуваться пришлось не одной, а вместе с Юлькой.

– Ещё одна авторучка для мужа подруги, ещё одна овощерезка для этой самой подруги и ошейник для их собаки – и клянусь, Алиса, тебе придётся посадить меня на этот самый ошейник, потому как я собственноручно порежу тебя на куски в овощерезке и воткну ручку тебе в глаз!

– Юль, ты что, «Факультет» на ночь смотрела?! – воскликнула я в притворном ужасе.

– Мне уже которую ночь снятся наши набеги на магазины, – проворчала Юля, – просыпаюсь в холодном поту. Клянусь, Потоцкая, в следующем году ты меня никаким калачом не заманишь участвовать в этой предпраздничной суете.

– Разумеется, – согласилась я, не моргнув глазом. Таким грозным заявлениям я давно потеряла счёт.

– Какие планы на новогоднюю ночь? – спросила подружка.

В ответ лишь пожала плечами. На данном этапе у меня никого не было, да я и не особо жаждала каких-то отношений: в кои-то веки спокойно и комфортно в своём одиночестве. Я устроилась на работу в частную клинику, пока только помощником психолога, но будущие перспективы грели собственные амбиции, хоть я и стала замечать за собой некоторые сомнения в том, что психология – это именно моё ремесло.

Весной предстоял диплом, и от такой перспективы волосы на голове начинали шевелиться от ужаса. На самом деле мы собирались отметить праздник в общей компании, быть может, в клубе или у друзей.

Юлька закатила ярко накрашенные глаза к небу, с которого начинал сыпаться мелкий снежок.

– Мой хочет поехать за город на дачу, где соберётся вся его родня. Чувствую, это добром не кончится.

Под словом «мой» Юля имела в виду своего молодого человека – Диму, с которым она познакомилась полгода назад. Их отношения развивались удивительно гармонично. Кареглазый двадцатисемилетний шатен пришёлся всем ко двору. Он проявлял замечательную способность к дипломатии, мог поддержать любой разговор. Мягкий, уступчивый с виду, Дмитрий держал Юльку под строгим наблюдением, иногда и в ежовых рукавицах, что было ей весьма полезно с её переменчивым, вздорным характером.

– Почему? – удивлённо спросила я.

Подруга вздохнула:

– Скука одна, да и только. Знакомства с родителями только для полного счастья и не хватало!

Я покачала головой. Как знать, может, именно этого и не хватало, но я не стала озвучивать свою мысль.

Мы дошли до метро, неся в руках шелестящие пакеты.

– Как Марк?

От неожиданности я резко вскинула голову.

– Не знаю. Давно его не видела, – ответила я. – Почему ты спрашиваешь?

– Слышала, что их компания устраивает грандиозную вечеринку. Вроде даже заказали банкетный зал в каком-то отеле.

– И что?

– Как думаешь, тебя пригласит?

Я как можно безразличнее пожала плечами.

– Вряд ли.

– Жаль, – протянула Юлька,– Говорят, они собираются провести маскарад.

– Увидеть Волынского в костюме какого-нибудь заштатного Робин Гуда совсем не входит в мои планы, – фыркнула я.

– Ему больше подойдёт образ прекрасного принца, – озорно подмигнула Юля.

– Ты что, старушка, совсем умом тронулась?! – расхохоталась я. – Ты не хуже меня знаешь, каков он на самом деле.

Юля понимающе улыбнулась.

– Марк красив, в этом ему не откажешь, – сказала она очевидную истину, а я задумалась: не единожды у меня с ним возникал один и тот же ассоциативный образ.

– Прекрасный принц с тёмной душой, – проговорила я. – Дориан Грей – вот он кто.

– Такой же порочный?

– Не без этого.

Юлька нахмурила брови.

– По-моему, ты слегка сгущаешь краски.

Я лишь молча пожала плечами, думая о своём. Но оказалось, что подруга как в воду глядела: приглашение от Волынского последовало буквально на следующий же день. Причём для нас обеих. Юльке пришлось отказаться: Диму она оценила дороже карнавала, – правда, она с восторгом заявила, что поможет мне с выбором подходящего наряда. Кажется, роль ведьмы придётся весьма кстати… По крайней мере, я бы с радостью превратила Марка во что-нибудь малопривлекательное. Может, тогда бы перестала на него так бурно реагировать.

До новогоднего праздника оставалось четыре дня. Юлька взяла меня в оборот, и на это время я исчезла в ворохе шёлка, атласа, бархата и шифона, а к концу второго дня уже прокляла всё, включая даже то, что меня угораздило родиться женщиной. В глазах рябило от страз и стекляруса, ноги заплетались от беготни, и казалось, что даже ресницы вот-вот отвалятся, если моя подружка нанесёт ещё хоть один слой туши, подбирая для меня макияж.

В общем, твёрдо решила следующий Новый год встретить на дрейфующей льдине вместе с пингвинами. Думаю, им будет всё равно, какого цвета у меня наряд и сочетается ли серьга в моём правом ухе с туфлей на левой ноге.

В конце концов, мои мытарства с выбором образа закончились, и такси затормозило возле гостиницы «Пулковская». Факт одиночества и абсолютного единоличного прибытия меня нисколько не угнетал. Образ украшало длинное приталенное платье глубокого синего цвета с открытыми плечами. Лицо скрывала бархатная полумаска.

С неба сыпался лёгкий снежок, и я шла почти на носочках, чтобы ненароком не растянуться на обледенелой дорожке. Похоже, дела у дизайнерского агентства, в котором работал Марк второй год подряд, шли в гору, раз они решили всем составом погулять на широкую ногу.

Всё кругом заливал тёплый свет, в зеркалах отражались фигуры приглашённых гостей. Кого здесь только не было: короли и дамы, шуты и феи, мимо проскользнули две девушки-ангелочка. Мужчины пялились на них так, что их вряд ли одолевали благочестивые мысли, а о святости они и думать забыли. Вечер только начинался, но веселье уже в полном разгаре: играла музыка, искрилось шампанское в бокалах… А вот Волынского нигде не было видно.

До Нового года оставался ровно час. Мне стало душно, и я, прихватив с собой бокал шампанского, вышла на балюстраду, чтобы немного прийти в себя. Вечеринка грозила затянуться до самого утра – что ж, гулять так гулять!

Сквозь тронутое изморозью стекло мерцали огни, было людно, повсюду слышались голоса и смех. Подходило время салюта, как вдруг…

– Маскарад! Ложных образов парад. Маскарад…

Тёплое дыхание едва заметно коснулось шеи.

Я медленно обернулась, уже зная, кто только что пропел мне на ухо эту песню из «Призрака Оперы».

– Спрячь лицо, чтоб тебя не узнавали, – закончила я.

– Привет.

– Привет, Марк, – выдохнула я.

Он, как и многие мужчины, был облачён в смокинг, но единственное, что отличало его от остальных – красная роза в бутоньерке.

– Отлично выглядишь. Кто ты?

Волынский окинул меня взглядом с головы до ног. Его глаза под чёрной полумаской сияли. Моё лицо пылало. От шампанского и духоты. Не больше.

– Спасибо. Леди в синем, наверное. А ты?

Он усмехнулся:

– Мужчина в чёрном, полагаю.

– Юля решила, что ты будешь прекрасным принцем, – улыбнулась я. Ему очень шёл смокинг.

На лице Марка отразилось удивление.

– Жаль, что она не пришла.

– Да, – согласилась я, – она была бы в восторге.

– Если честно, я бы предпочёл быть Питером Пеном, – вдруг заявил он, и на этот раз пришла моя пора удивляться:

– Ты не хотел взрослеть?

– Не хотел и не хочу.

– Наверное, это многое объясняет.

Волынский приблизился на шаг и с заговорщицким видом произнёс:

– Хотелось бы надеяться. Это снимает с меня всякого рода ответственность.

В этом не было причин сомневаться. На ответственность у него всегда была аллергия в ярко выраженной форме.

На мгновение повисло молчание.

– Я рад, что ты пришла.

– Мне здесь нравится. Отличный вечер. Волшебный.

– Тогда почему ты здесь одна?

– Вышла немного подышать. Кстати, как ты узнал меня?

В ответ мелькнула улыбка.

– Я всегда узнаю тебя.

Моё сердце ухнуло куда-то вниз.

– Это не есть хорошо, – сказала я.

– Почему?

Я опустила глаза:

– От тебя трудно скрыться.

Марк поднял руку и медленно стянул с моего лица маску. Я стояла не шелохнувшись, не в силах даже возразить.

– Так ты именно этого и хотела? Скрыться здесь ото всех?

Полутьма скрыла смущение на моём лице.

– Нет,– возразила я. – Мне кажется, этого хотел ты.

Волынский едва заметно прищурился:

– Может, и так. Ты всегда была проницательна, Алиса. По крайней мере, в отношении меня.

Пальцы Марка коснулись моей щеки, очертили линию скул, задержались на подбородке, словно ударив током. Что он делает? Неужели забыл про кредо нашей дружбы?

Да, прошу тебя, Марк, забудь, забудь про него хоть на миг…

Нужно было что-то сказать, но во рту предательски пересохло. Я втянула в себя воздух и облизала пересохшие губы. Лицо Волынского уже совсем близко, так близко, что даже темнота не могла скрыть вспыхнувший огонь в глубине его глаз.

За окном кто-то запустил фейерверк, и его резкий хлопок заставил нас одновременно вздрогнуть. Он отпрянул и, словно ожёгшись, одёрнул руку от моего лица.

– Скоро полночь. – Тон его голоса был совершенно спокоен. Он надел на меня полумаску. – Надо идти, если мы не хотим пропустить наступление Нового года.

Мне следовало поблагодарить случай за то, что Марк вовремя опомнился, не поцеловал меня, но отчего тогда я никак не могла избавиться от сожаления неосуществлённого намерения? И когда пришла в зал пришла чуть позже Волынского, то тут же увидела его среди общих знакомых. Наши глаза встретились в тот самый момент, когда звук бьющих курантов наполнил зал, оповещая всех о наступлении Нового года. Отовсюду посыпалось конфетти, цветные бумажные ленты, серпантин… Звенели фужеры, все поздравляли друг друга, смеялись. Я потеряла Волынского в толпе, но это не имело ровным счётом никакого значения, потому что я он меня в лютом случае найдёт.

Он всегда меня находил.

ГЛАВА 19

Марк уверенно вёл меня в танце. Музыка плавно текла и, казалось, проходила сквозь тело, заставляя обостряться все чувства, ощущать её каждым нервом. Наши пальцы переплелись, я старалась скрыть в своих дрожь, старалась даже не смотреть на него.

– Алиса…

Подняла на него глаза, чувствуя себя загнанной в угол. Его рука скользила по моей спине.

– Расслабься. Я тебя не съем.

– Очень сомневаюсь, – хмыкнула в ответ.

– Разве я не внушаю доверия?

Он-то внушал. Вот только я не могла доверять себе самой, когда дело касалось Марка Волынского. Разумеется, признаться в этом было равносильно самоубийству.

– Будем считать, что внушаешь, – с трудом выдавила я.

– Спасибо. Ты очень добра.

В его глазах плясали смешинки. Он меня подначивал и явно находил в этом удовольствие. Потом какое-то время молчал и просто смотрел на меня, и в этом молчании музыка вдруг стала почти оглушающей, а может, исчезла совсем, и я не слышала ничего, кроме звука своего отчаянно бьющегося сердца. В груди уже щемило сожаление, что вообще приняла это приглашение.

– Шампанского? – Марк стоял рядом и протягивал мне фужер, когда музыка стихла.

– Спасибо, – не помня себя и чувствуя жар по телу, приняла из его рук бокал.

– С Новым годом, – тихо сказал он.

– С Новым годом. – Я залпом осушила стеклянный бокал.

– Ого! – Марк удивлённо вскинул брови. – Ты, видно, решила сегодня повеселиться на славу?

– Разве не для того я здесь, собственно говоря? – отшутилась я.

– Только не так быстро, а то пропустишь самое интересное.

– Что именно? – Я не стала уточнять, что самое интересное здесь для меня – это его собственная персона.

– Продолжение банкета, всякие конкурсы…

Отмахнувшись, фыркнула.

– Переживу. Смотреть, как дурачатся большие дети навеселе, мне не особо хочется.

Затем взяла ещё один фужер с подноса проходящего мимо официанта. Сервис здесь всё-таки просто выше всяких похвал. Такое я видела только в кино, пожалуй.

– Я хотел с тобой поговорить вообще-то, – начал Марк, и мне явно не почудились ни его смущённое лицо, ни его дрогнувший голос.

– Звучит не слишком обнадёживающе. У тебя что-то стряслось? – с нескрываемым волнением задала вопрос, принимая, что мы давно не виделись, а Волынский был знаком с приключениями не понаслышке.

– Ничего страшного, – улыбнулся он. – По крайней мере, ничего из ряда вон выходящего, что стоило бы твоей паники.

– Ты что-то утаиваешь, – я посмотрела на него пристальным взглядом.

– Может, немного, – Волынский отвёл глаза. – Идём отсюда.

Он, как это бывало прежде, вдруг подал мне руку. Вдвоём мы вышли из зала. Марк провёл меня по коридору, пригласив в лифт.

– Куда мы едем? – спросила его. Голова шла кругом: шампанское на голодный желудок дало о себе знать, ведь на вечере ни один кусок пищи не лез в горло.

– Я снял номер в этой гостинице, как и многие из приглашённых. После ночных торжеств не хочется никуда ехать, да и не в том все будут состоянии, сама понимаешь.

– Понимаю, – кивнула я, выходя из лифта вслед за ним.

– Если хочешь, я оставлю тебе ключ, – сказал он, прикрывая за нами дверь.

Номер оказался небольшим, но очень уютным, в оформлении которого доминировали синие и голубые тона.

– А как же ты?

Он непринуждённо пожал плечами:

– Устроюсь на полу возле кровати. Мне не привыкать, – улыбнулся Марк. – Помнишь, как раньше?

– Да, – смущённо отозвалась я. – Только теперь всё по-другому.

Странное дело: прошло не более года с тех пор, как Волынский ушёл с головой в работу, перестал оставаться у нас, а мне уже казалось, что всё это происходило не с нами.

Марк молча кивнул и сделал шаг ко мне.

– Ты тоже другая, Алиса, – сказал он, и взгляд зелёных глаз был пристальным и изучающим.

– Вовсе нет, – улыбнулась я, но вышло как-то нервно. Во мне мало что изменилось, разве что причёска.

– Я должен был сказать раньше… Выглядишь сегодня просто потрясающе.

Нет, Марк, нет… Разве ты забыл, что я не только твой друг, но и женщина? Что я тоже могу терять голову от комплиментов? Даже сказанных тобой, мастером подобных ухищрений. Особенно тобой.

– Ты просто не привык видеть меня в том, что не имеет штанин.

– Не привык.

Я вдруг поняла, что Волынский стоит совсем рядом со мной, что я могу без труда коснуться его, могу даже уловить запах его туалетной воды и лосьона после бритья.

– Мне тебя не хватало, – прошептал он.

Я встретила его взгляд с решимостью, с которой обречённые кидаются в омут.

– Я тоже скучала. Ты не приходишь больше, совсем забыл наш маленький кружок.

Он смутился:

– У меня было много дел. Прости.

В тишине можно слышать, как текут и исчезают секунды. В тишине можно видеть невысказанные желания в глубине глаз, смотрящих на тебя. Если бы я не увидела прежнего огня, вдруг полыхнувшего в зелёной глубине, если бы он только остановил меня… Но он не остановил.

Я рванулась к нему всем своим сердцем, всем своим телом, которое так стосковалось по нему, что больше не было сил терпеть. Четыре года добровольного истязания, четыре года сдерживаемых эмоций вдруг вырвались на свободу, и я в безотчётном порыве снова, как прежде целовала его, обнимала его, не помня себя от страсти, потоком уносившего прочь от спасительной бухты разума.

– Алиса… Я не должен… Я же себе обещал… – слова Волынского в промежутках между поцелуями несвязны, однако в них не было протеста, скорее, стон неизбежности, которая вновь не просто толкнула, а буквально швырнула нас в объятия друг друга.

– Я хочу, чтобы ты любил меня… Всего один раз, пожалуйста…

Я знала, что пожалею, что буду корить себя за то, что прошу, за то, что вымаливаю у него ту долю чувств, которой он всегда лишал меня вполне сознательно. Теперь я это знала наверняка.

Сколько раз хотел он обладать мною, как и я им? Сколько раз хотел вернуть свои уроки? Марк знал, как и я, что нам не нужны ни слова, ни объяснения… Наши тела всегда сами знали, что им надо и как им надо. Была ли у него хоть раз такая девушка, о теле которой он знал всё, которая сама знала его тело как своё собственное? У меня точно не было такого.

Он поддался, и, как случилось в первый раз с нами, никто не знал толком, кто кого сейчас соблазняет… Но это было совсем не важно. Важно лишь то, что я вновь могла к нему прикасаться без всяких запретов, могла его целовать, как только хотела и где только хотела. И видит Бог, желала его всего, от макушки до пят…

Сердце стучало, как паровой молот.

Его тело изменилось. Тогда мне казалось, что лучше быть уже не могло. Но я ошиблась. В свои двадцать пять Волынский был теперь настоящим мужчиной: полностью сформированным, окрепшим, таким удивительно пропорционально сложенным. Он всегда был красив, и теперь, утопая в мягкой гриве его светлых волос, чувствуя такую волнующую тяжесть его тела, я не могла даже представить, как могла быть с кем-то другим кроме него. Как могла так долго жить без тепла его рук, без их чутких прикосновений… Только теперь, балансируя где-то между небом и землёй, я смогла в полной мере представить всю масштабность своей тоски по нему.

В конечном итоге всё возвратилось на круги своя. Всё повторилось снова и снова.

– Кажется, ты хотел о чём-то поговорить, до того, как нас отвлекло более приятное занятие.

Я сидела на краешке кровати, натягивая на вытянутую ногу чулок.

Волынский накинул рубашку, но застёгивать её не спешил. Его светлые волосы были ещё слегка влажными после душа.

– Если ты и дальше будешь компрометировать меня своим видом, то мы здесь задержимся до утра, – сказал он, глядя на меня своими яркими глазами. По губам скользнула плотоядная полуулыбка, на которую моё тело отозвалось мгновенно.

Против такой перспективы я отнюдь не возражала. В платье влезала как можно медленнее, зная, что он следит за каждым моим движением.

Марк подошёл сзади и аккуратно застегнул молнию на спине. Не удержавшись, коснулся губами открытого плеча.

– Марк…

– М-м-м?..

– Говори, – потребовала я, зная, что таким образом, он просто тянет время. Полуобернувшись, встретила его взгляд. Он был на удивление серьёзен.

– Я уезжаю, Алиса, – без обиняков сказал он.

– Куда? – только и спросила я, чувствуя, как сердце сковывает привычный холод пустоты. Даже сейчас, хотя он всё ещё был рядом, я не могла избавиться от внезапно накатившего ощущения покинутости.

– В Италию. Если более точно, то в Рим.

– Ничего себе! Надолго? Это по работе, да? Фирма отправляет?

– Нет, не фирма. Я вообще-то увольняюсь…

Я нахмурила брови.

– А если поподробнее?

– Есть один проект, к которому меня хотят привлечь как сценографа. Ставят один эпатажный спектакль и его финансируют несколько весьма влиятельных и отнюдь не бедных меценатов.

– Контракт?

– Что-то вроде.

Я ушам своим не верила. Вмиг позабыв всю свою грусть, кинулась его обнимать.

– Это же просто замечательно, Марк! Поздравляю! Наконец-то ты получишь то, к чему всегда стремился.

– Да…

– Когда ты едешь?

– Через неделю.

Как скоро… У меня не получилось скрыть своего разочарования. Радость за него и чувство неизбежной разлуки слились в душе в причудливый сладко-горький коктейль.

– Это ещё не всё, – добавил Волынский.

Я смотрела на него и никак не могла взять в толк, отчего он так внешне спокоен, если не сказать подавлен. При таком удачном стечении обстоятельств меньшее, что он должен делать сейчас, – это прыгать до потолка. И я вместе с ним. Потому что как ни был хорош Санкт-Петербург, Рим всё же стоит посмотреть каждому, прикоснуться к истории Древнего мира…

– Слушаю.

Обычно Волынский был более красноречив, теперь же приходилось буквально вытягивать из него каждую фразу едва ли не под пыткой.

– Я женюсь.

Сперва показалось, что я просто ослышалась – так невероятно прозвучали его слова.

– Что-о-о?

– Женюсь, – снова повторил он.

Мои губы тронула неуверенная улыбка.

– Ты, верно, шутишь, Волынский?

– Отнюдь. Я вполне серьёзно. Её зовут Мария Тропинина, может быть, ты её помнишь… Кажется, вы встречались.

Я напрягла память. Смутный образ тоненькой, бледной девушки со смазанными чертами лица всплыл среди воспоминаний.

– Он похожа на моль, – с пренебрежительностью фыркнула, напрочь утратив чувство такта.

– Это не так, – слабо возразил он.

– Да неужели? – с сарказмом заметила я. – Отчего именно она, Марк? Только не говори, что влюблён.

– Я и не собираюсь. Её отец в числе тех меценатов. Помимо всего прочего, у него своя галерея в Риме и в дальнейшем он, как хозяин, хочет приобрести у меня несколько нынешних и будущих работ.

Теперь всё встало на свои места. В этом был весь Марк: уж если что задумал, непременно воплотит это в жизнь. Значит, вот как… Он решил положить свою свободу на алтарь карьеры в искусстве, И меня это не могла не покоробить.

– Отличные перспективы. – Мои губы дрогнули в презрительной усмешке. – Мои поздравления.

Марк поморщился.

– Алиса, не надо. Я понимаю, как всё это выглядит со стороны, но…

– Это не выглядит, Марк, – жёстко прервала я. – Это так и есть.

Его глаза предупреждающе сверкнули.

– Не тебе меня судить, Алиса, – приглушённо сказал он, пристально глядя на меня. – Я поступаю так, как считаю нужным.

– Разумеется, – хмыкнула я. – Тогда где же твоя Мария сейчас? Где твоя Золотая антилопа? Разве не с ней ты должен быть? Какого чёрта ты сейчас здесь со мной, ведь мне же нечего тебе предложить! Или это компенсация за мальчишник?

Я была зла на него необычайно. Нет ничего хуже женщины, которая чувствует себя преданной, и оттого на душе сделалось настолько гадко, словно он только что просто использовал меня.

– Господи… Не пытайся всё свалить на меня, дорогая, – процедил он сквозь зубы. – Тебе не хуже меня известно, что мы оба хотели этого одинаково сильно. Не нас, а наши тела тянет друг к другу с непреодолимой силой, потому что только мы знаем, что нужно каждому. Признай, это просто секс. Вот и всё.

Я даже не пыталась скрыть разочарования от того, что он мыслит так узко.

– Железная логика, – сказала с ледяным спокойствием. – Охренеть можно.

– Сколько времени я буду должен отдать работе, прежде чем начну получать хоть какой-то результат? Мне нравится то, что я делаю, другого не хочу, но это только с виду так кажется, что дорога молодым везде открыта. А я действительно могу попробовать себя не только в дизайне, но и в живописи, – говорил Марк. В его зелёных глазах появился фанатичный огонёк, они светились необычайной решимостью. – Почему ты так реагируешь на мою женитьбу, Алиса? Разве этот поступок выглядит так уж аморально?

– Просто я знаю тебя, Волынский. Брак и ты – понятия взаимоисключающие.

– Быть может, недостаточно знаешь. Вполне возможно, что тебе просто хочется так думать.

– Брось, – отмахнулась я. Он и сам не верил в правдивость своих слов. – Признай, что ты женишься не на Марии, а на галерее её отца!

И тут он просто взбесился. Я видела это по его прищуренным глазам, по сжатой челюсти, по напряжению тела.

– Не пытайся выставить меня большим материалистом, чем я есть на самом деле. Отца я ей не выбирал.

– Да ты бы на неё не взглянул даже при других обстоятельствах. Мало у тебя, что ли, было красоток? Что-то я не заметила, чтобы ты так же рьяно рвался под венец!

Мы стояли друг напротив друга, как двое смертельных врагов, готовых вцепиться в глотку противника при первом же удобном случае. Наша битва давно началась, и оружие выбрали страшное – словесные шпильки сыпались градом, а удары незримым кинжалом взаимных упрёков были остры и метко достигали цели.

– Скажи мне, разве бы ты поступила иначе? – неожиданно спросил Марк. – Только говори правду, Алиса. Будь у тебя выбор между жизнью обычной и жизнью с человеком, который предлагает тебе реализацию всех твоих желаний – тайных и явных?

– Мы не обо мне сейчас речь ведём.

– А всё же? – не унимался он. – Скажи. Мне можешь не врать – в этом нет смысла.

Я не хотела об этом думать, но Волынский буравил меня взглядом, заставляя заглянуть в самые потаённые уголки души, вытащить из темноты на свет амбиции и желания. И чем больше я размышляла об этом, тем гаже мне становилось. Потому что я понимала, что я такая же, как и он, и ничем не отличаюсь в этом от него самого.

– Хорошо, – наконец произнесла я. – Пусть ты прав. Но… Как же тогда любовь?

– Любовь? – Марк презрительно усмехнулся. – Вся любовь, которую я знал, рассыпалась в прах, как истлевший саван, не выдержав испытания временем.

– Видимо, мы говорим о разной любви.

– Я не живу надеждой встретить миф, который может просто никогда не прийти по одной простой причине: его просто нет в природе. Я думаю о сегодняшнем дне и о тех возможностях, которые он мне открывает.

Он ни черта не понимал, мой самый милый, любимый эгоист… Моя любовь к нему уже сама по себе была из ряда фантастики. По крайней мере, других слов для обозначения своих чувств, я не находила.

– О моём отъезде знают лишь несколько человек, – сказал он уже более спокойным тоном. – Я не мог не сказать тебе и просто уехать, ничего не объяснив. Знаю, что тебе не в радость выслушивать всё это, но ты всё же мой друг…

Я сделала глубокий вдох. Его хлебом не корми, дай только возможность прикрыться нашей дружбой. А что, если я прямо сейчас скажу ему, что уже сыта этой дружбой по горло? Что мне от него надо гораздо больше? Но нет… Это было бесполезно. Более того, это грозило разрушением всего. Марк сбежит. И сбежит не куда-нибудь, а в Италию, потому что от неё он ни за что не откажется.

Я вдруг почувствовала себя жутко уставшей. Я и в самом деле устала бороться с его амбициями, с его упрямством, с его непробиваемым цинизмом, с пренебрежением к чувствам… Хотя, о чём это я? Разве этот его урок я пропустила? Нет… И именно поэтому я понимала его, знала все мотивы, что движут им. Он был расчётлив, его разум цепко держал все возможные варианты. Он давно всё просчитал. Поэтому я просто сказала:

– Да, я твой друг, Марк, но если бы ты знал, как тяжело это даётся…

В его глазах я увидела печаль, смешанную с такой пронзительной нежностью, что буквально утонула в ней. Сердце предательски защемило, а горло сдавил спазм. Я понятия не имела, о чём он думает, хотя сам прекрасно понимал, что всё не так уж просто между нами. Сожаление в его глазах читалось ясно, но ещё мгновение – и всё исчезло.

– Я знаю. В этом можешь не сомневаться.

Я понимала, что на этом всё. Была поставлена последняя точка в нашем рассказе. Невидимая глазу, но от этого не мене ощутимая. Она значила одно – что бы ни было в прошлом, этого больше не повторится. Ко всем его прикосновениям, ко всем моим восторгам, ко всем его ласкам, ко всем моим надеждам можно было смело присоединять слово «никогда».

– Только не продешеви, – сказала с грустной иронией напоследок, – а то мне будет как-то не по себе из-за осознания того, что и я смогла бы купить тебя с потрохами.

И закрыла за собой дверь. В голове осталась лишь одна истина – никогда больше.

ГЛАВА 20

В квартире царил кавардак: разбросанная по полу одежда, пустые бокалы с остатками красного вина…

С трудом разлепив сонные веки, я с безразличием взирала на этот антихудожественный и далеко не творческий беспорядок. Стрелки часов застыли на двух часах дня, что заставило в прямом смысле опешить. Солнце настойчиво пробивалось сквозь тяжёлые бордовые шторы, в воздухе всё ещё витал аромат табака. Так… Вчера курила кальян, пила… С кем? Кажется, его звали Слава. Мы познакомились в баре, потом поехали ко мне, потом… Боже…

Я протяжно застонала вслух, обхватив голову руками. Она просто раскалывалась. Кое-как заставила подняться тело, распластавшееся среди смятых простыней и идти в ванную. Отражение было ужасным. Лицо помято, разводы туши темнеют под красными глазами с припухшими веками. Электрический свет так резок, что от него ещё больше болит голова. Зато от присутствия Славы не осталось и следа. Вообще, всё произошедшее казалось не более чем сюрреалистическим смешением символов с любимых полотен Волынского.

Волынский… Чёрт его возьми! Это всё из-за него. Из-за него… Я никак не могла свыкнуться с мыслью, что он потерян, и даже само его присутствие отнято у меня какой-то там невзрачной девицей. От этой мысли захотелось реветь. Но проблема была в том, что, безутешно сокрушаясь о своих попранных чувствах, я уже давно выплакала все свои слёзы. Теперь не было смысла притворяться вечерами. Я была одна. Юлька съехала к Диме. Всё у них было отлично, и я мысленно, а иногда и наяву держала скрещенными пальцы за верную подругу. Дай-то Бог…

Прошло уже более полугода со времени отъезда Марка. Эти семь месяцев стали для меня подобны всем семи кругам Дантовского Ада. Всё, что происходило, было омерзительным. Мой внутренний Дориан Грей, воспитанный Волынским, взлелеянный особенным самомнением и эгоизмом, очнулся от долгой спячки и принялся за старое, многократно увеличив свои аппетиты.

Полученный диплом не вызвал ровным счётом никаких эмоций: ни положительных, ни отрицательных, лишь спал груз лихорадочного напряжения последних месяцев интенсивной подготовки.

Я работала, как и прежде, всю неделю была занята повседневной рутиной. Заботы в клинике позволяли роскошь забвения. Но на выходных у меня просто-напросто сносило крышу – ни больше, ни меньше. Я развлекалась напропалую. Но ничто не помогало избавиться от чувства полной бессмысленности существования, от неизбывной тоски. В конце концов, даже и это надоело.

Юля меня не узнавала, да я и сама с трудом воспринимала себя, потерявшись во всей этой канители.

Вчера опять звонил Волынский. Он взял себе привычку делать звонки каждые две недели, давая понять, что не забывает меня. Какое утешение…

Его голос был так близок, он ласкал слух, заставлял вибрировать каждый нерв. Марк рассказывал о последних новостях, о своей поездке в Венецию. Я слушала его, ужасно ревновала и ужасно скучала, но маска жизнерадостности намертво приклеилась к лицу, и он верил ей безраздельно. Нашу последнюю ссору мы не обсуждали, его свадьбу – тоже, и оба старательно делали вид, что между нами ничего не произошло. Наш спектакль двух актёров носил название «Всё по-прежнему хорошо».

После его вечернего звонка я молча собралась и поехала в клуб, пустила всё на самотёк.

У Вячеслава были светлые волосы и чувственные губы. Юлька сказала бы, что это синдром. Фатальный типаж. Я и сама это прекрасно знала, но выносить одиночество в этот вечер, было выше моих душевных сил. Объятия наши горячи и порывисты, но корка льда, сковавшая сердце, слишком прочна, чтобы её растопить.

И вот теперь я стояла под душем, включённым на максимум, и позволяла почти обжигающим струям хлестать тело. Потом протопала на кухню, выпила растворимый кофе, щурясь под лучами солнца, светившего из окна. На десерт была таблетка обезболивающего, которую я достала из кармана сумочки.

На глаза попался прямоугольный конверт. Это же письмо от Севы. Вчера утром я достала его из ящика и машинально запихала на самое дно, а потом забыла о нём на весь рабочий день.

Сева не любил телефонные разговоры и предпочитал писать, неоднократно заверяя, что так ему легче выражаться. Слова ровным строем маршировали по бумаге, но он редко исписывал больше трёх-пяти листов. Разорвав конверт, я вчитывалась в строки, на-писанные синей пастой. Почерк его со временем менялся. Буквы становились всё более поспешными и писались с меньшей аккуратностью. Его письмо не содержало никаких особо примечательных новостей. Парень сетовал на то, что дома ужасно скучно, что друзья разъехались на лето. Мать с отчимом отправились к родственникам в Вологодскую область, оставив на него сестру.

Я мысленно прикинула, что ей, должно быть, около семи. Бедный мой мальчик! Какая мука для подростка – прозябать дома с младшей сестрой.

Мне захотелось его увидеть. Фото он никогда не слал. Я сидела и вспоминала ту жизнь, которая была до моего переезда в Петербург. Как размеренно, спокойно и безмятежно было моё существование. Теперь же, оглядываясь назад, думала о том, как не хватает мне этого покоя.

Письмо заканчивалось то ли просьбой, то ли надеждой, что я всё-таки приеду.

А что? Меня вдруг осенило. Быть может, это как раз то, что мне необходимо. Отпуск свой я ещё не отгуляла, никаких особенных планов на него пока не строила. Время подходящее. Хватит с меня Волынского, он надоел мне до зелёных чертей! Я больше не хотела о нём плакать и сокрушаться о потере того, что, по сути, никогда не было моим. Мне хотелось отдохнуть морально от города, от его вечной суеты, хотелось тягучего, сонного покоя, чтобы восстановить нервы, а то они совсем расшатались. Да, решено: я еду домой.

Это событие произошло в конце июля. Сонный мир вокруг меня окутывал, дарил ощущение забытого покоя и безопасности. Мне необходимо было прийти в себя. Привести мысли в порядок, расчистить чердак, захламлённый воспоминаниями. Отдохнуть от всего и вся.

Я зашла в родную квартиру, одновременно узнавая и не узнавая её. Моё отсутствие здесь насчитывало шесть лет. Шесть долгих лет, которые, тем не менее, пронеслись как один миг.

Из моей комнаты исчез старенький письменный стол с надписями, накарябанными от скуки или по иным причинам, и шифоньер с антресолями – теперь это была родительская спальня. Мама всё переделала по своему вкусу, но я её ничуть в этом не упрекала, просто почувствовала здесь себя ещё более чужой, чем прежде. Приехала, значит, искать знакомый мир, а он мне больше не принадлежит... Грусть сдавила сердце.

– Что ты собираешься делать теперь? – спросила мама, когда все вещи давно были разобраны, эмоции улеглись, и мы сидели за чашкой вечернего чая на кухне.

Обычно она держалась особняком, не встревала в мои дела, придерживаясь принципа, что мне лучше знать, как поступить в своей жизни.

– Отдохну здесь немного, потом вернусь в Петербург, буду работать, – неопределённо пожала плечами. – Там видно будет.

– Мы уж думали, что ты скоро выйдешь замуж.

Я не удержалась и громко фыркнула от возмущения.

– Мама, да ты что, в самом деле! По-моему, уже давно пора понять, что замужество и я – вещи несовместимые! Слава богу, у меня перед глазами было немало примеров того, почему не стоит связываться с браком!

– Хочешь в конечном итоге остаться одна?

– Не такой уж плохой удел, – усмехнулась я.

– Ты заблуждаешься.

Я передёрнула плечами:

– По крайней мере, буду избавлена от мужа-идиота, считающего себя центром всего мироздания. Кстати, как там поживает Ольга? – тут же вспомнила о друзьях нашей семья.

– Хорошо, – констатировала мама, – я ей говорила, что ты приедешь.

– Угу.

Мы ещё немного поболтали, а потом я пошла спать – о себе дала знать усталость после поездки. Но, к своей досаде, я долго ворочалась без сна. Было непривычно лежать в чужой постели и слушать тишину за окном вместо гула ночного города.

Чем была моя любовь к Волынскому? Была ли она любовью? А если нет, то как выглядит настоящая любовь, или она давно стала мифом? Разменным словом, которым люди бросались при каждом удобном случае?

Я люблю тебя… Люблю твои глаза, твой голос…

Люблю пирожное «Наполеон», свою старую футболку и носки с Микки Маусом… Бред какой-то.

Нужно было о многом подумать, но в голове царила пуста. Мозг ушёл в отпуск, не подав предварительного заявления, а потому, мучаясь без сна в душной постели, я вспоминала прошлое.

Где та девочка, что раньше мечтала здесь, строила замки из бесплотных надежд, грустила, смеялась и плакала? Этой девочки больше нет. Она ушла навсегда. Я иногда отчаянно тоскую по ней, зову в полуночной тиши, срывая голос до хрипоты, но она больше никогда не придёт. Я теперь это точно знаю. Ей на смену пришла циничная, слегка холодная молодая особа, скрывающая своё истинное лицо за чередой меняющихся масок. Для каждого случая – своя. Всегда разная. Их стало так много, что своего лица у этой особы почти не осталось, она стала забывать его и скоро забудет совсем. Просто в один прекрасный день очередная маска намертво приклеится к настоящему лицу, и его будет уже не спасти…

…Меня разбудила заливистая трель звонка.

Господи, кто этот садист?!

Я посмотрела одним глазом на будильник – почти двенадцать дня. Ничего себе! Давно пора вставать.

Свесила ноги с кровати и попыталась отыскать тапочки. Один был на месте, а другой, как всегда, бесследно пропал. В конце концов, я обнаружила его далеко под кроватью.

– Ма, кто пришёл? – крикнула я, натягивая халат.

Чья-то голова робко просунулась в дверной проём – вихры непокорных светло-русых волос, два янтарных глаза и вспыхнувшая юным очарованием улыбка.

– Привет, Алиса!

– Сева! – воскликнула я и подскочила с кровати как на пружинах.

– Можно мне войти? – неуверенно спросил юноша, явно смущённый моим взлохмаченным после сна видом.

– Конечно! – сказала поспешно и без раздумий кинулась его обнимать. – Как ты вырос!

Я удивлённо посмотрела на него. Подросток быстро опомнился от моих неожиданных объятий и теперь улыбался мне, как и прежде, – открыто и лучезарно.

Севе почти четырнадцать лет, шесть из которых я совсем не видела его, а потому в моей памяти он всё ещё оставался восьмилетним мальчишкой, несмотря на нашу скудную переписку. Так что для меня он вырос стремительно быстро – в эту самую минуту. Милый мальчуган исчез, и вместо него на меня смотрел ещё нескладный юноша со слишком длинными руками и ногами, немного сутулый, угловатый, но полный всё того же задора.

– Давно не виделись, – улыбнулся Сева. – Как ты?

Его голос уже начал ломаться. Сева становился взрослым, неумолимо напоминая всем своим видом, что для меня время летит слишком быстро, отчего я неожиданно почувствовала себя значительно старше. Не на семнадцать, как бывало раньше, а на все свои двадцать четыре.

– По-разному, – уклончиво ответила я. – Меня больше интересует, какие у вас тут новости.

– Отчего-то я в этом не сомневался. – Его глаза лукаво зажглись, и я поняла, что он оставался одним из немногих людей здесь, которого я действительно была рада видеть.

– Как учёба? – строго спросила его.

– Только давай не будем… – страдальчески протянул Сева. – Сейчас же каникулы – не надо портить мне настроение. Надолго ты здесь?

– Недели на две. Может, подольше. Как карты лягут.

– Покатаемся вместе на велосипедах? – неожиданно предложил он. – Я хочу послушать про Петербург.

– Ладно,– подумав, согласилась я, решив, что это хороший способ развеяться. К тому же мне хотелось привыкнуть к новому Севе, узнать, как он теперь живёт, о чём мечтает. – Когда?

– Завтра. Давай пораньше, а то, боюсь, сестрица увяжется следом, – юноша смешно сморщил нос.

– В девять? – уточнила я.

– Ага.

– Я буду готова, – тотчас заверила его.

Юноша кивнул, и я проводила его до двери.

– Я рад, что ты приехала, – заключил Сева, прежде чем умчался по своим делам.

В задумчивости закрывая за ним дверь, услышала голос мамы:

– Я думала, ты его не узнаешь, – сказала она, стоя за моей спиной.

По моим губам скользнула улыбка.

– Его невозможно не узнать. – Разве могла я забыть эти янтарные глаза, будто бы заполненные солнечным светом?

– Несносный мальчишка, – заявила мать, – совсем с ним сладу не стало. Оля никак не может на него повлиять.

«И слава богу», – подумалось мне.

– Чаю хочешь?

– Лучше какао, – я приземлилась на табурет. – А что не так с Севой?

– Переходный возраст.

Мама поставила передо мной большую чашку.

– По-моему, это естественно, – заметила я.

– Оля хочет, чтобы он закончил девятый класс, пошёл в училище и получил профессию.

– Что? – Я резко стукнула чашкой по столу.

Мать недовольно поморщилась:

– Оле лучше знать, всё-таки он её сын.

– Сева плохо учится? – предположила я. Обычно так было принято: не можешь нормально доучиться – идёшь в ПТУ.

– Нет, вроде бы хорошо.

– Тогда, простите, какого… – От возмущения у меня пропали все дипломатические выражения. – Его хоть об этом спросили?

– Думаю, сами разберутся. Его образование в университете они не потянут. К тому же подрастает Ксюша.

Ах, вот оно что! До меня наконец-то дошло. Сева фактически жил в чужой для него семье. Разумеется, что муж Ольги в первую очередь печётся о своей дочери, а она сама опять безропотно идёт на чужом поводу. Как была размазнёй, так и осталась.

Я ничего не стала на это отвечать, но твёрдо решила завтра поговорить с Севой.

ГЛАВА 21

Утром, встретившись с ним у подъезда, я оседлала велосипед, который папа накануне привёз из гаража.

– Только не смейся, если я свалюсь на первом же повороте, – предупредила парнишку, – сто лет не каталась.

– Не волнуйся, всё получится! – подбодрил он.

Я кинула на него быстрый взгляд: футболка с короткими рукавами цвета песка здорово оттеняла его глаза, на ногах – старые кроссовки, на бёдрах – шорты, на багажнике закреплён альбом. Я с удивлением обнаружила, что он не утратил свою страсть к рисованию, и мне стало интересно узнать, каких успехов он добился за это время.

Мы дружно закрутили педали к выезду из городка. День обещал быть жарким. Небо выгорело на солнце и приобрело линялый голубой оттенок. Мы ехали вдоль знакомых каждому из нас улиц, старательно объезжая колдобины и ямки на потрескавшемся асфальте.

Сева гнал велосипед впереди. За мостом через речку свернули на пыльную дорогу и покатили в сторону бывших колхозных полей, за которыми раскинулась деревня. Она была основана ещё лет сто назад, а то и больше. Всюду стояли двухэтажные дома из бревенчатых срубов, потемневших от времени. Некоторые избы были настолько старыми, что весь первый этаж у них практически врос в землю, и стоящему рядом человеку окна доходили до пояса.

Мы слезли с велосипедов, я сделала несколько снимков, а Сева принялся за наброски. Он уверенно проводил линию за линией, и это напомнило мне о Волынском. Он тоже молниеносно переносил всё, что видел на бумагу без видимого труда. Мне же всегда приходилось прилагать для этого усилия.

В деревне мы пробыли часа три, колесили по округам не спеша, чтобы не тревожить размеренный быт жителей. Пару раз чуть не задавили чьих-то кур, которые стайкой разбрелись по дорожке. Сева настойчиво позвенел в звонок, и птицы с возмущённым кудахтаньем разбежались по сторонам. Потом нам перегородило дорогу стадо чёрно-белых коров, и пришлось долго дожидаться, пока пастух прогонит их через деревянный мост, который вёл на другой берег тихой речушки.

В полях стрекотали кузнечики, летали бабочки и мошкара. В траве буйно росли лиловые колокольчики, белели ромашки, жёлтыми бархатистыми шляпками тянулись к солнцу одуванчики, вдалеке паслись козы и коровы. Моё разгорячённое лицо обдувал лёгкий ветерок, я вдыхала всей грудью такой знакомый аромат травы, листвы и горьковато-сладкий запах северного лета. Здесь я почувствовала себя опять дома, действительно дома, и от этого пришёл долгожданный покой. По лицу медленно ползла улыбка. Сева в это время нарвал полевых цветов и принёс их мне.

– Спасибо. Предлагаю где-нибудь приземлиться и перекусить, – сказала я.

– Я знаю отличное место неподалёку, – оживился парень.

Мы проехали ещё немного и оказались на небольшой полянке, в стороне от протоптанной дорожки через поле. Там особнячком росло несколько сосен. Странно, что люди не успели облюбовать это место для отдыха.

Я расстелила взятое из дома покрывало под деревьями, и мы устроили небольшой пикничок. Во время еды рассказывала Севе о Питере, а он травил школьные байки. Мне было с ним очень легко, несмотря на нашу разницу в возрасте, и даже то, что мы так долго не виделись, не стало помехой. Я начала привыкать к этому новому Севе – разговорчивому, импульсивному, где-то излишне прямолинейному, но одновременно настороженному, серьёзному и очень ранимому, хотя он отчаянно пытался это скрыть за внешней бравадой.

– Ты учишься у Апполинария Карловича? – спросила, глядя, как он снова принялся что-то выводить на бумаге.

– Точно, – подтвердил парень мою догадку. – Лучше него никого нет.

И с этим нельзя не согласиться.

– Можно взглянуть на твои рисунки?

Он молча протянул мне альбом.

– Здесь только то, что я успел зарисовать сегодня, остальные дома, – пояснил Сева. – Фея Идей иногда прилетает ко мне, – смущённо проговорил он, получив от меня улыбку. Сева всё ещё помнил, за что я была ему очень благодарна.

Рисунки и в самом деле оказались хороши на редкость – очень реалистичны, точны в деталях, но при этом не мёртвые. Так бывает иногда – смотришь на работу и не чувствуешь в ней ничего, хотя с первого взгляда она кажется идеальной. В рисунках Севы прослеживалась душа: в них слышались деревенские звуки, пение птиц, шёпот листвы и солнечный свет.

– Очень красиво, – похвалила я. – У меня самой редко так выходило.

– Ты рисовала? – спросил он, стараясь справиться со смущением, вызванным моей похвалой.

– Когда-то. Ходила в студию к Апполинарию, как и ты сейчас.

– Это просто увлечение, – попытался отмахнуться Сева. – Друзья меня не понимают.

– Просто они не умеют рисовать так, как ты.

– Всё равно от этого умения никакой существенной пользы, – с досадой обронил он.

– Никогда не смей так говорить! – прикрикнула я. – Один мой друг построил себе карьеру благодаря своему таланту.

– Правда? И что с ним теперь? – слегка презрительно спросил Сева, явно ожидая услышать, что этот некто влачит жалкое существование.

Я и сама толком не знала, как теперь живётся Марку, но, видно, всё не так уж плохо, раз он всё ещё в Риме.

– Работает в Италии.

– Неужели? – В янтарных глазах вспыхнули искры.

– Именно так, – подтвердила я, тщательно скрывая тень тоски во взгляде. – Послушай, Сева, я понимаю, что не имею права вмешиваться, но мне стало известно кое-что… – предпочла сменить тему разговора.

– Например? – парень насторожился. Тон у меня был непоколебимый.

– Например, то, что твоя мать подумывает о том, чтобы ты ушёл из школы после девятого класса.

Сева не стал лукавить, а просто посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Это не она подумывает, а я.

– То есть как? – опешила я и даже отложила в сторону венок, который плела из цветов, сорванных Севой.

Он медлил с ответом, видимо, эту тему он редко с кем обсуждал, а может, не обсуждал вовсе, держа все свои мысли при себе.

– Я хочу поскорее уехать от них, – наконец произнёс юноша, – прежде чем окончательно превращусь в обузу.

Мой бедный мальчик! Каким уязвимым он выглядел сейчас, как растерян был в эту минуту. Его лицо оставалось непроницаемым, но я хорошо его понимала. Даже с высоты моих лет всё видится в ином свете. Однако как я могла судить о чём-либо, если даже не имела понятия о том, как он жил последние шесть лет?

– И ты думаешь, это лучший выход? – мягко спросила его.

– По крайней мере, я получу профессию, а не потрачу зря два года в школе, где новому всё равно не научат.

– Какую, к чёрту, профессию! Штукатура-моляра?! – я впервые позволила себе кричать на Всеволода. – Ты в своем уме, Сева!

– А что ещё мне остаётся? – в свою очередь взвился он.– Закончить школу, чтобы потом сразу идти в армию?

– Тебя и так заберут, будь уверен, – скривилась я. – Только вот там за себя постоять надо будет.

– Зато я смогу уехать отсюда, – отбил он. – Как ты.

В нём я отчётливо узнавала себя: то же стремление увидеть больше, нежели предлагает родной городок, желание узнать новых людей и новую жизнь. Этот огонь разгорался внутри него подобно пожару, и, как и я, он ничего не мог с ним поделать. Ему становилось тесно в рамках условностей его семьи, он презирал постоянный круговорот одинаковых дней и изнывал от своей беспомощности.

– Почему ты не хочешь закончить школу и поступить в университет?

– У моей семьи нет на это средств. Они копят на учёбу сестре.

– Ей только семь лет! – опешила я.

– Кто знает, что произойдёт, когда она вырастет. Так отчим говорит.

В который раз я поразилась, что Сева живёт среди людей, чей умственный коэффициент, судя по всему, равнялся минус единице.

– Ты уже думал над тем, кем хочешь стать?

Сева усмехнулся уголком рта.

– Вообще-то я всё ещё хочу построить дом с голубыми ставнями.

Я вспомнила его детский рисунок на тетрадном листе и как он пообещал, что это будет дом для меня.

– Тогда тебе точно надо продолжать учиться. С твоими задатками, ты вполне сможешь поступить бесплатно.

Юноша недоверчиво покачал головой, словно стараясь отогнать от себя затаённые мысли, которые вдруг вырвались на свободу и теперь бились в его голове, словно запертые птицы в стремлении обрести свободу.

А я с запозданием подумала о том, имею ли право говорить ему подобные вещи, баламутить воду в тихом пруду его жизни, поднимать на поверхность ил сомнений и призрачных надежд? Впрочем, я рассуждала о вполне реальных вещах. Мальчик не мог провести в этом богом забытом городке всю свою жизнь. Только не Сева. Если я смогу хоть как-то повлиять на его нынешнею точку зрения, то сделаю это, не сомневаясь ни минуты.

– Глупо всё это, – сказал он, глядя куда-то сквозь меня.

– Знаешь… – Мой голос заставил его очнуться. – За время своей учёбы, я отчётливо поняла только одну вещь – когда ты выбираешь себе специальность, нужно следовать голосу сердца, а не идти на поводу здравого смысла своих родителей.

Сева улыбнулся одной из тех улыбок, когда на его щеках появлялись озорные ямочки.

– Не зря тебя считают сумасбродкой.

– Я расцениваю это как комплимент.

Венок наконец-то был закончен, и я надела его на голову. Над нами безмятежно светило солнце, но с запада ползла большая грозовая туча. Её иссиня-чёрные края приближались стремительно быстро.

– Скоро пойдёт дождь, – указала я пальцем на небо, вставая. – Давай-ка собираться.

Сева тихо присвистнул.

– До дома мы точно не успеем.

– Зато до моей дачи тут рукой подать, – тут же нашла я решение.

У моей семьи и вправду был домик в небольшом дачном посёлке, который находился на месте старого известнякового карьера. Лет двадцать назад туда привезли землю, и люди начали обустраивать участки.

Мы сели на велосипеды и с поспешностью закрутили педали – туча двигалась следом за нами.

С каменистого обрыва спустились осторожно: ноги то и дело скользили по мелким камням, и они россыпью катились вниз в застоявшийся ручей, через который был проложен хлипкий мостик.

Ещё какое-то время мы ехали по периметру посёлка, потом свернули на улицу.

Стало совсем темно. Послышался рокот грома. На пыльную дорогу упало несколько крупных капель, а уже через мгновение на нас обрушился поток низвергаемой с небес воды.

Стрелой мы влетели за калитку, я нащупала ключ, спрятанный в желобе для воды, и открыла дверь. По полу растекалась равномерная лужица: на нас не было ни единой сухой вещи.

– Нужно убрать велосипеды в гараж, – проговорила я, выжимая волосы.

– Я поставлю. – Сева шагнул под хлещущие струи. Небо прорезала яркая вспышка молнии.

– Ключ от замка под крышей! – крикнула я, надеясь, что отец не изменил своим привычкам, и зашла в дом – ни в комнате, ни в кухне всё осталось по-прежнему. И тут же вспомнилось, как целыми днями играла в Барби у себя в комнате на втором этаже.

Пришёл Сева. Его била мелкая дрожь.

– Сейчас достану полотенца.

Парень с интересом оглядывался по сторонам, пока я рылась в тумбочке. На моей даче он никогда раньше не был.

Из полки выудила полотенца, мамину кофту и широкую юбку для себя, и отцовские старые шорты и футболку – для него. Мы переоделись – я в комнате, он – на кухне. Когда Сева вышел, я глянула на него и прыснула со смеху. Одежда была ему велика и висела на нём мешком, но он не стал обижаться и только сказал:

– И у тебя видок что надо!

Одежду развесили возле печки. Летом её не топили: дом за день прогревался настолько, что в нём стояло одуряющее пекло, и без открытых настежь дверей было просто не выжить. Сейчас же, после освежающего природного душа, нам было тепло и уютно.

Глядя в окно, я наблюдала как капли, скатываясь по стеклу, бежали потом по нему косыми ручейками. Молния разрезала небо, и оно раскололось надвое громким раскатом грома, заставив меня вздрогнуть.

– Боишься грозы?

Голос Севы за моей спиной прозвучал неожиданно, хотя он произнёс эти слова почти шёпотом.

– Немного, – ответила я, глядя на него. Его волосы торчали в стороны, после того как он вытер их полотенцем, и мне бессознательно захотелось пригладить их рукой.

– Вдвоём не страшно,– уверенно заявил юноша.

В тишине тикали часы – стрелка подползала к семи вечера. Дождь яростно барабанил по стёклам и прекращать явно не собирался.

– Думаю, тебе следует позвонить матери, сказать, что задержишься.

– Судя по всему, до утра, – хохотнул он.

Мысленно я признала, что он прав. Не было никакого смысла в сумерках возвращаться домой по скользкой и грязной дороге. К тому же одежда будет ещё долго сохнуть.

После того, как этот вопрос был улажен с домочадцами, мы по-шли в кухню и поставили чайник, а я вознесла молитву к небу, чтобы во время грозы не закоротило розетку.

Сева с блаженным видом сидел на табуретке и по-кошачьи щурил глаза.

– Почему ты не замужем?

Вопрос был столь неожиданным, что я едва не выронила чашку из рук.

– А почему у тебя нет девушки? – в ответ я решила так же застать его врасплох.

– Ты так в этом уверена?

Ну и кто здесь после этого наивное дитя? Уж точно не Сева.

– Теперь – нет.

Это становилось интересным.

– Кто же она?

– Мой вопрос задан первым, – попытался уклониться он.

– У меня право по старшинству, – не моргнув глазом, отбила я.

– Нечестно! – возмутился парень.

– Как знаешь… – притворно-равнодушно заметила я.

– Её зовут Марианна, она учится в параллельном классе, – со вздохом раскрыл он секрет.

– Красивое имя, – сказала я.

– Так что же ты? – Сева выжидательно смотрел на меня.

– Не думаю, что я готова к замужеству. Послушай, я открою тебе один секрет… – Я помедлила. Сева наклонился корпусом вперёд. – Меня мало кто способен долго выносить.

– С тобой невозможно разговаривать о серьёзных вещах, – фыркнул он.

– Вот видишь! – рассмеялась я. – Что я тебе говорила!

Мы допили чай, поговорили о пустяках и решили лечь спать. Под звуки утихающего дождя дремота завладевала нами, заставляла слипаться глаза, расслабиться уставшим мышцам после велопрогулки.

Сева растянулся на кресле, а я легла на диван и, уже почти засыпая, услышала:

– Хорошо, что всё так вышло, Алиса.

Он ей солгал. Вернее, сказал лишь часть правды. Почему-то Севе хотелось думать именно так. Быть лгуном в глазах Алисы ему не хотелось.

Наступило утро, но она ещё крепко спала, положив голову на согнутую в локте руку. Солнечный луч медленно крался вдоль её тела. Юноша проснулся рано, вышел на дышащую свежестью улицу, походил по участку и снова вернулся в дом. Будить девушку он не собирался, а просто взял в руки карандаш и тихо уселся на кресле напротив неё, по-турецки скрестив ноги.

Марианна действительно существовала, перешла в девятый класс, но его девушкой не была. У него вообще ещё не было девушки. Но Марианна ему нравилась – её тёмные длинные волосы и голубые глаза заставляли его ладони потеть, а мозг – стремительно тупеть. Весьма неприятное чувство, надо сказать. Сева всегда с трудом мог произнести в её присутствии несколько слов.

С Алисой всё было значительно проще: её он знал с детства, и, что самое главное, она никогда не относилась к нему как к несмышлёному ребёнку. Сева радовался тому, что она смогла хоть ненадолго приехать. Вчера они провели вместе замечательный день и даже то, что им пришлось остаться ночевать на даче, вызвало у него только положительные эмоции.

Ему совсем не хотелось возвращаться назад в свою крошечную комнату, куда с трудом могли поместиться кровать и письменный стол. С той поры, как родилась Ксюша, одну из комнат квартиры пришлось поделить надвое, чтобы у каждого из них был свой уголок. Если бы у Севы появился брат, всё было бы проще, но мать родила девочку. Ксения росла очень шумным ребёнком, постоянно требующим к себе всеобщего внимания, и порой ему очень хотелось оказаться как можно дальше от семьи.

Отца Тёма помнил только по старым фотографиям. После развода он уехал на заработки куда-то на север, вроде бы обзавёлся новой семьёй. Родня матери не хотела о нём ничего знать, как и она сама.

Лет с семи Сева был фактически предоставлен самому себе. Взрослые бдительно следили, чтобы он посещал школу, не гулял поздно и учил уроки, но на что-то большее их уже не хватало. Порой парню казалось, что он начинал тихо ненавидеть сестру только за то, что она поглощает всё внимание матери. На отчима ему было плевать: близки они так и не стали.

Алиса пошевелилась, но глаза не открыла. В утреннем свете она была особенно хороша: никакой косметики на лице, светлые волосы облаком обрамляют овальное лицо. Сева жалел, о том, что не может найти общего языка с девчонками своего возраста так же легко, как находил его с ней. Её слова заронили в его душу первые семена сомнения. Теперь Сева не был настроен так решительно на то, чтобы бросить учёбу. В конце концов, какой-то её друг смог добиться успеха, так почему бы и ему не попробовать?

– Эй…

Он оторвался от рисунка и посмотрел в сторону дивана. Алиса проснулась и теперь лежала с открытыми глазами. Интересно, давно она наблюдает за ним?

– Привет! – Сева расплылся в улыбке.

– Привет. Давно ты встал? – спросила она, скрывая зевок за ладошкой.

– Не очень.

– Что ты делаешь?

– Перевожу бумагу, – усмехнулся он и захлопнул альбом. – Хочешь чаю?

– Хочу, – согласилась она.

Сева спрыгнул с кресла и протопал на кухню. Пока он заваривал чай, Алиса успела переодеться в одежду, которая уже успела высохнуть.

Через маленькую щель, которая была между кладкой печи и стенкой, он случайно увидел, как она сняла с себя нелепую юбку и кофту и осталась в одной комбинации. В лицо бросилась краска, но он никак не мог отвести взгляд. Движения девушки были плавными и неторопливыми, когда она подняла руки, чтобы надеть на себя футболку, он отчётливо видел каждый изгиб её тела.

– Как там мой чай? – крикнула она, влезая в шорты-капри.

Сева моргнул и отвернулся, втягивая в себя воздух.

– Остывает, – сказал он. – «И я вместе с ним».

– Заедем к тебе, – заявила Алиса, входя в кухню. – Я хочу поговорить с твоей матерью.

– О чём? – настороженно спросил он. Обычно разговоры с родителями имели свойство заканчиваться неприятными вещами.

– О многом. Ей пора перестать прятать голову в песок.

После таких слов он забеспокоился ещё больше:

– Не знаю, что ты там задумала, но прошу лишь об одном – не наломай дров, – счёл нужным предупредить он.

Алиса ничего не ответила, посчитав, что не стоит Севе знать о том, что именно этим она и собирается заняться.

ГЛАВА 22

После развода Ольги я бывала в квартире её нового мужа всего пару раз. Там мало что изменилось, разве что из одной комнаты сделали две. Сева про это даже словом не обмолвился. Оля была дома, она вышла нам навстречу в коридор, за ней выбежала маленькая девчушка и замерла на месте, глядя на меня, как кролик на удава. У неё были рыжеватые брови и почти невидимые ресницы, волосы торчали в стороны из двух жиденьких хвостиков.

– С приездом! – Как ни странно, Ольга была рада меня видеть. Она слегка раздалась вширь, покрасила волосы в платиновый цвет и сделала короткую стрижку. – Как провели день?

– Отлично, – за меня ответил Сева.

– Ты кто? – Голос Ксюши требовательно-визгливой ноткой замер где-то в районе потолка.

– А тебя не учили прежде здороваться? – мрачно заметил Сева.

В ответ она показала ему язык.

– Я Алиса, – сказала я наглому созданию.

– Понятно, – равнодушно протянула она и снова переключила своё внимание на брата. – Почему не взял меня с собой? Ты плохой! Плохой!

Сева присел рядом с ней на корточки и вкрадчиво произнёс, разделяя каждое слово:

– Будешь себя и дальше так вести, я тебе покажу насколько я действительно плохой.

При этом в его глазах промелькнул такой дьявольский огонёк, что я решила – сестрица вот-вот должна будет свалиться в обморок. Мне даже стало её немного жаль.

– Сева, не пугай сестру! – вмешалась Оля. – Проходи, расскажешь, как там городская жизнь.

И почему всем непременно хочется это знать?..

– На самом деле я пришла, чтобы поговорить с тобой.

– Со мной? – Оля удивилась. – О чём?

Я поймала настороженный взгляд Севы, когда он повёл Ксюшу в детскую. Мы прошли в комнату.

– Это правда, что Сева решил бросить школу после девятого класса? – с места в карьер начала я.

– Он думал об этом, но мы ещё не всё обсудили, – растерянно произнесла она.

– Нечего тут обсуждать, – решительно заявила я. – Ты должна отговорить его от этой нелепой идеи.

– Я?

– Кажется, из нас двоих именно ты его мать, – не удержалась я от сарказма.

– Пусть сам решает.

Мне стало казаться, что куда проще договориться с Камероном, чтобы он снял второй «Титаник» с хэппи-эндом.

– Он намеревается учиться в ПТУ, а потом идти в армию! – воскликнула я, наивно полагая, что она может быть не в курсе.

– Ничего страшного, – преспокойно заявила Ольга. – Все через это проходят, и его отец, кстати, тоже отслужил положенные два года.

– Видимо, там он лишился последних мозгов, если они вообще у него когда-либо были!

Ольгино лицо начало покрываться бордовыми пятнами.

– Замолчи! – прошипела она. – Не тебе говорить о чужих мужьях и детях! Ни того, ни другого у тебя нет!

Я задохнулась.

– Не кричи на неё! – в комнату ворвался Сева, громко хлопнув дверью.

Я с досады поморщилась. Ему тут было не место. Всё пошло гораздо хуже, чем я ожидала.

– Сева, уйди, пожалуйста, – как можно спокойнее попросила я.

– Нет, пусть останется и послушает, как подружка Алиса опускает его отца! – взвилась Ольга.

– Мне и так хорошо известно, что он никудышный отец и отвратительный муж, раз ты развелась с ним, и он после этого совсем исчез из нашей жизни, – в сердцах выпалил юноша. – Не думаю, что Алиса откроет мне что-то новое!

– Спелись, – выдохнула Оля, продолжая раздражаться. – Что она тебе наговорила? Рассказывала сказочки про прекрасную питерскую жизнь?

– Это лучше, чем слушать здешнее постоянное нытьё!

Оля замахнулась, намереваясь влепить ему пощёчину, но я успела встать между ними.

– Не смей, – выдавила, вставая на защиту Севы. В этот момент я с удивлением и ужасом поняла, что ради этого мальчика способна на всё. Даже сделать врагом близкого, пусть и не родного по крови человека.

Она как будто очнулась. Опустила руку и устало присела на диван.

– Чего ты хочешь? – спросила Ольга, глядя на меня.

– Мне жаль, что я сказала такое, – повинилась я, стараясь вернуть её былое расположение. – Просто я волнуюсь за Севу.

– Ты думаешь, мне безразлична его судьба? – спросила она, и мне захотелось поверить, что ей действительно было не всё равно.

– Нет, вовсе нет. Поэтому я и пришла. – Я перевела дух и сказала: – Я хочу, чтобы Сева поехал в Петербург.

– Что? – кажется, они воскликнули это одновременно.

Мне некогда было объяснять всё Севе, я смотрела прямо на Ольгу и пыталась достучаться до неё.

– Ненадолго. Скажем, на осенних каникулах. Пусть посмотрит город, отдохнёт, увидит, что может предложить ему эта жизнь…

– Чтоб потом он вернулся и сожалел о том, что у него этого нет?

– Чтобы он вернулся и сделал всё от него зависящее, чтобы у него это появилось. Я хочу, чтобы он не бросал школу или… – Я помедлила. – Или оставил её, но уже сознательно.

– Не вижу особого смысла, – Ольга с сомнением покачала головой.

– Послушай меня. Послушай меня всего один раз, – я попыталась вложить в эти слова всю силу своего убеждения. – Когда он потом закончит одиннадцатый класс… Если он закончит одиннадцатый класс и захочет продолжить учёбу, я хочу, чтобы ты его отпустила, куда бы он ни решил поехать, пусть попытается. Дай ему этот шанс. Это всё, что я прошу.

– Мечты мало куда приводят, – голос её прозвучал бесцветно.

– Но всё же приводят иногда.

Несколько томительных секунд прошли в ожидании.

– Я подумаю, – наконец сказала Ольга, не ответив ни «да», ни «нет».

– Но мама… – Сева попытался возразить, но она его осекла:

– Иди к себе. Потом поговорим.

Его лицо одновременно выражало нетерпение и ожидание того, что я оспорю решение матери. Но я даже не посмотрела в его сторону.

– Почему ты делаешь это? – спросила Ольга, когда за Севой захлопнулась дверь.

– Я не хочу, чтобы однажды утром он проснулся дряхлым стариком, которому нечего будет вспомнить.

– С чего ты взяла, что так оно и случится? Быть может, его место здесь.

– Ты правда в это веришь? – прямо спросила я.

Она тяжело вздохнула:

– Пыталась верить вплоть до сегодняшнего дня. Но когда я увидела, как загорелись его глаза при слове «Петербург», то моей уверенности поубавилось.

– Ему всё равно придётся уехать, рано или поздно, – я говорила прописные истины, но мне нужен был её ответ. – Пусть даже ты не хочешь отпускать его от себя.

Ольга пристально посмотрела на меня и вдруг изрекла:

– Быть может, это ты не хочешь, Алиса? Ведь если Сева будет учиться в Петербурге, ты сможешь держать его в поле зрения.

Я отрицательно покачала головой, напрочь отметая глупое предположение.

– Нет, ты не права. Город большой, а в надзиратели я не нанимаюсь.

– Ты всегда любила его больше всех остальных, уж и не знаю почему, – задумчиво проговорила Ольга, – и когда я вижу, как меняется мой сын под твоим влиянием, Алиса, мне становится действительно страшно.

Неприятно ёкнуло сердце, и всего лишь на миг меня будто бы обдало холодом с головы до ног. В этот момент мне показалось, что я стала завершающим звеном, запускающим некий механизм. Я толкала Севу на другой путь и в этом была какая-то предрешённость. К добру или к худу, но события принимали уже совсем иной оборот.

ГЛАВА 23

Я встречала Севу на Ладожском вокзале, который открыли чуть больше двух лет назад. На календаре первые числа ноября – пора осенних каникул в школе. Как мы и договорились с Ольгой, он приехал в Санкт-Петербург, но всего лишь на три дня. Внутренне я затаила надежду, что это короткое время изменит в жизни Севы многое, и, занятая своими мыслями, его чуть не проглядела.

Он легко шагнул с подножки вагона на перрон.

– Здравствуй, Алиса. – Улыбка осветила юное лицо.

– Привет.

На нём были тёмные джинсы и короткая куртка с капюшоном синего цвета. Светлые волосы трепал осенний ветер. С плеча свисал рюкзак.

– Как доехал?

Подросток смерил меня лукавым, с прищуром взглядом, и его ответ был лаконичен:

– Хорошо.

Мы поднялись на эскалаторе в здание вокзала, в то время как Сева озирался по сторонам, стараясь ничего не упустить. От окон в виде больших иллюминаторов он пришёл в совершенный восторг. То ли ещё будет.

Потом вышли на стоянку позади вокзала, где припаркована моя машина. Серебристо-серый старенький «Ниссан» я купила в начале осени – родители помогли с кредитом, а на права я сдала чуть меньше года назад.

Дорогу знала хорошо, поэтому за рулём чувствовала себя уверенно, но на дальние расстояния ещё побаивалась выезжать: как-никак водила в Петербурге я только третий месяц и практики особой ещё не набралась.

– Машина? – хмыкнул парень. – А мы не разобьёмся?

В его голосе прозвучало сомнение, но глаза смеялись. О моей покупке он уже был наслышан от домашних.

– Типун тебе на язык, Сева, – откликнулась я возмущённо. – Давай, кидай рюкзак на заднее сиденье – и поехали.

Он сел рядом со мной, и машина тронулась с места. До дома езды минут пятнадцать, ничего примечательного по дороге не встречалось, но Сева всё равно всё время смотрел в окно.

– Как дома? – спросила, когда мы уже сидели в комнате после позднего ужина и пили чай.

– Как всегда, – он пожал плечами. – Слякотно, скучно невыносимо, школа достала… В общем, как обычно.

– А твоя мать?

– Что – моя мать? – Уголок его губ дёрнулся в усмешке. – Надавала кучу бесполезных напутственных советов, точно я уезжаю на сто лет, не меньше. Твердила, чтобы я не слишком-то обольщался и не поддавался твоему влиянию.

Интересно… Выходит, Ольга до сих пор мне не доверяет. Но как же она не может понять, что я желаю Севе только добра? Что я не позволю ни себе, ни кому бы то ни было навредить ему?

– Ты тоже так думаешь? – осторожно спросила я, глядя Севе прямо в глаза. Они были удивительно хороши – два золотисто-прозрачных озерца в обрамлении густой тени ресниц.

– Я думаю, перемены всегда к лучшему, и я очень рад, что сейчас нахожусь здесь. – Его улыбка смела последние остатки моих сомнений. – Жду не дождусь завтрашнего дня, чтобы посмотреть город. Ты ведь устроишь мне экскурсию?

Перед воодушевлением Севы и его ярко горящими нетерпением глазами невозможно было устоять.

– Ну конечно, мой хороший, ну конечно.

Три дня пролетели как один миг. Я взяла на работе отгулы и всё это время посвятила Севе. Гуляя с ним по роскошным залам и анфиладам дворцовых комнат, поднимаясь на колоннаду Исаакиевского собора, продуваемую всеми ветрами, я словно бы заново переживала те забытые эмоции радости, то чувство восхищения и восторга от красоты города, который давно стал для меня родным.

Про его главную мечту я тоже не забыла, ведь он приехал именно за этим. Просто приятно провести каникулы, посмотреть на город, мать ему бы не позволила. Она и так считала эту идею нашей общей блажью, от которой не будет толка. А потому мы в обязательном порядке посетили несколько наиболее значимых университетов, набрали кучу разных брошюр и листовок с информацией о вступительных экзаменах, сроках подачи документов и условиях конкурса для поступления на бюджетную основу. Конечно, многое может поменяться за два года, но он уже сейчас должен быть во всеоружии и знать, чего следует ожидать от себя, чтобы не попасть впросак.

Сейчас, в этот последний день перед его отъездом, мы сидели на скамейке в Лётном саду и ели мороженое. День выдался на редкость тёплым, землю покрывал сплошной ковёр из опавших кленовых листьев. Они горели на солнце красно-жёлтым огнём, и я даже подумала о том, что надо бы собрать букетик домой.

Статуи ещё не закрыли на зиму в этой части сада, хотя работы уже начались. Мы сидели в самом конце, почти возле ограды, выходившей на Дворцовую набережную. Это место я любила более всех прочих, что чуть дальше памятника Крылову, рядом с бюстом Александра Македонского.

– Ну, что ты скажешь теперь про нашу авантюру, Сева?– спросила лукаво. – Она была не напрасной?

Он посмотрел на меня, широко раскрыв глаза.

– Разумеется, нет. Тысячу раз нет, – с пылом ответил парень.

Всё это время с его лица не сходила счастливая улыбка. Он был полон впечатлений, и ему всё время хотелось ещё. Три дня – только чтобы раздразнить аппетит. Я хотела, чтобы он вернулся, хотела, чтобы жажда этого желания не давала ему покоя, заставляя делать всё от него зависящее, чтобы в следующий раз целенаправленно приехать, поступить и остаться.

– Каковы теперь твои планы? Ты не передумал?

Хотя вместе со всеми радужными надеждами в его душе появились и сомнения, ещё больше, чем прежде. Здания университетов уже сами по себе давили своей фундаментальностью, своей значимостью. Он едва коснулся этот мира, увидел толпы студентов, снующих по коридорам в промежутках между парами, понял, как много надо знать и уметь, чтобы попасть в этот круг. У Севы не было иной возможности, как использовать только свои собственные знания, привилегия платного обучения была закрыта для него.

– Нет, не передумал, а только ещё больше понял, что хочу учиться здесь. Думаю, что мне всё-таки придётся походить на дополнительные занятия по алгебре и геометрии, – сказал он, поразмыслив. – У меня «пять» за прошлый год, но это ничего не значит теперь.

– Точно, – кивнула я, – а «четвёрки» по русскому языку должно хватить.

– С рисунками мне поможет Апполинарий, а черчение и так для меня раз плюнуть, – оптимистично закончил он.

– Надеюсь, что твоя работа будет и твоим призванием, ведь это в жизни было едва ли не самое главное, ибо ходить на нелюбимую работу равносильно каждодневной пытке.

Уже сейчас я чувствовала в нём тот внутренний стержень, который выдержит все испытания и не даст ему сломаться, чтобы ни ждало впереди.

– Я все думал, в какой город лучше всего ехать поступать. Размышлял о Вологде, об Архангельске, даже о Москве, но Петербург – это нечто особенное.

– Чтобы так говорить, тебе нужно как минимум побывать во всех перечисленных городах, иначе как ты можешь сравнивать?

– О, это совсем ни к чему, – заверил Сева, и я не могла не улыбнуться в ответ на его импульсивность. Как удивительно в нём сосуществовала эта твёрдость, где-то даже упрямство и наивность, желание в порыве радости обнять весь мир целиком.

– Скажи, – сказал он, – разве у тебя не было подобного чувства, когда ты приехала сюда? Тебе не казалось, что только в Петербурге твоё место? Ты не думала о том, что с этим городом тебя будут связывать самые светлые воспоминания?

«И самые печальные», – добавила я про себя, но вслух сказала:

– Отчего же? Не знаю, как насчёт воспоминаний, но то, что мне здесь было комфортно с первого же дня, несомненно.

– Вот и я о том же! Как хорошо, что ты можешь меня понять, Алиса!

Он говорил как страстно влюблённый, весь во власти своего объекта желания, движимый лишь одной мыслью – после неизбежной разлуки вновь увидеть дорогой сердцу образ. Но ведь, по сути, так оно и было на самом деле.

– Что ж, здесь достаточно возможностей, есть из чего выбирать.

Мы ещё какое-то время сидели на скамье, пока ноги не начали замерзать, потом поднялись и медленно побрели вдоль дорожек. Изредка, я нагибалась, чтобы поднять приглянувшийся листок. Сева тоже не отставал.

– Как думаешь, что будет дальше, – вдруг спросил он, – лет так через десять?

Его вопрос застал меня врасплох. От удивления я даже остановилась. Мне потребовалось время, чтобы ответить.

– Станешь знаменитым архитектором, – сказала с долей беззаботности в голосе, – будешь строить хорошие дома.

Сева рассмеялся.

– Знаменитым не буду, но хорошим – надеюсь. Но это обо мне. А ты?

Я задумалась. Десять лет – большой срок, невозможно предположить, что будет с тобой через год, а он говорит о десяти. Но если обернуться назад – это не так уж много. Скоро ровно столько, как я закончила школу, а казалось, событие случилось вчера.

– Может, кто-нибудь не побоится и возьмёт меня в жены, – ответила я. – Надеюсь, я всё ещё буду здесь.

– У меня идея, – неожиданно сказал Сева, хотя чему, собственно, удивляться – идеи на то и идеи, чтобы вспыхивать в голове подобно озарению. – Давай встретимся через десять лет вот в этот самый день, как сегодня.

– Четвёртого ноября? – усмехнулась я.

– Угу, – кивнул Сева, и его взгляд был на сей раз совершенно серьёзен.

– Где именно?

– Да вот хоть в Летнем саду, он-то уж точно будет на своём прежнем месте.

– Хорошо, – кивнула, легко соглашаясь, – даже если вдруг оба будем в тот момент не в Петербурге?

– Конечно.

– Только бы не забыть.

Его идея вдруг начала нравиться мне всё больше. Нет, совершенно невозможно не любить этот ребёнка.

– Я не забуду, – сказал он и добавил, протянув мне пышный букет осенних листьев: – И ты тоже.

ГЛАВА 24

Весна, 2006 год

Машина упорно не желала трогаться с места. Я в тщетной попытке ещё раз нажала на педаль. Мой «Ниссан» урчал, фырчал, как недовольный котёнок, потом чихал и глох.

Вот и всё, приплыли. Вернее, приехали. Я мысленно плюнула, чертыхнулась и в кой-то веки пожалела, что родилась не парнем. Уж в чем-чем, а в умении обращаться с техникой им не откажешь.

На часах девять утра. Приём у меня в десять. Если не потороплюсь, то наверняка опоздаю. С тоской взглянув на свои каблуки, я схватила папку с документами и вылезла из машины. Благо, что заглохла она во дворе. Интересно, как долго её будут ремонтировать, а главное – во сколько мне это обойдётся?

До остановки минут пять ходьбы, но уже через пару десятков секунд стало очевидно, что мои шпильки не предназначены для спринтерского забега. Нет ничего более глупого, чем вид женщины, бегущей на каблуках. Я уже давно посылала по матери того, кто выдумал ходить на работу в костюме и туфлях.

Очередь на маршрутку была длиной с Великую Китайскую стену, не меньше. Пока я влезла в салон, часы предательски показывали двадцать минут десятого.

В Петербурге начиналось рабочее утро. На всех парах я влетела в вестибюль станции Ладожская. Жетона у меня, естественно, не оказалось. Перед кассами змейкой тянулись две очереди. Я сдержала обречённый вздох. Пахло поездами, удушливой сыростью, пылью и большим скоплением людей.

Ступив на эскалатор, побежала. Прощайте мои набойки! Где-то посередине левой свободной стороны движущейся лестницы мне пришлось затормозить, как и ещё паре бежавших вслед за мной людей. Какая-то бабуся с дребезжащей тележкой, на которую был водружён большой мешок, стояла поперек прохода и никак не хотела отодвигаться. При этом, она что-то яростно бубнила себе под нос и смотрела на нас, словно Цербер, которому, в лучшем случае, мы должны свои никчёмные души.

Господи, найдётся в мире хоть один человек, который объяснит мне, глупой и нерадивой, отчего у нас в метро по утрам так много пожилых с котомками, корзинками, тележками?! Что, бога ради, там можно возить, особенно по утрам? Человеку в старости положено отдыхать, а не носиться по метрополитену с авоськами! Вы когда-нибудь видели утром в метро милую старушку, которая мирно себе идёт и никуда не спешит? Лично я – нет. Сплошь одни мегеры и ведьмы попадаются. Наверное, каждое утро на шабаш ездят.

Ехать нужно было до Площади Восстания, и одного взгляда на часы достаточно, чтобы понять – я уже опоздала.

Из метро меня вынесла толпа. Ну и видок! Костюм помят, туфли в пыли, причёска разлетелась. Я не нытик, просто очень обидно, когда утром пытаешься привести себя в порядок, а потом все твои героические труды пропадают даром.

Мне уже пора было нестись галопом. Увы, но хватало едва на… чахлую рысь. Зазвонил мобильный, который на ходу попыталась достать из сумки. Глаза выхватили зелёный свет светофора. Рука наконец-то нащупала разрывающуюся трубку.

– Алло!

Какой-то парень толкнул меня. Неприятно кольнуло в плече. От неожиданности я выронила телефон, и он смачно треснулся об асфальт.

На этом моё терпение лопнуло. Я разразилась отборной бранью. Всё ещё продолжая чертыхаться, нагнулась за телефоном, и удивительное дело – он не раскололся, только лишь слетела задняя панель и вылетела батарея.

А рядом кто-то крикнул. Я подняла голову и увидела мчащийся прямо на меня автомобиль.

Всё произошло в считанные секунды. Визг тормозов, удар, падение и темнота…

А потом, не знаю, через какое время, жутко болела голова. Наверное, от этого я и очнулась.

Звуки возвращались постепенно. Они наплывали волнообразно. Сперва я услышала шелест шин проезжающих машин, потом гомон толпы…

Открыла глаза. Свет солнца скрывала вереница облаков. Я лежала на чём-то мягком и первое, что увидела, было небо. Потом глаза наткнулись на лица зевак: у кого встревоженные, у кого любопытные. Я пошевелила головой – вроде цела. Только вот от боли сейчас треснет, наверное.

– Лежите спокойно, – мягко, но в то же время настойчиво, приказал чей-то голос. – Разойдитесь. Тут не на что смотреть. Всё в порядке.

В порядке, как же! Я было попыталась усмехнуться, но опять дала о себе знать головная боль.

– О-о-о, чё-о-орт… – простонала я.

– Признаться, меня по-разному называли, но вот чёртом быть ещё не приходилось, – сказал всё тот же глубокий голос. В нём отчётливо слышался иностранный акцент.

Пошутил, нечего сказать!

– Вы в порядке?

Этот мужчина идиот?! Судя по всему, его машина меня и сбила.

– Я по вашей милости чуть Богу душу не отдала! А вы мне говорите о каком-то порядке! Совсем, что ли, свихнулись!

Я попыталась подняться, но этот ненормальный меня удержал. Его лицо склонилось прямо к моему, закрыв солнце.

– Попробуйте пошевелить ногами и руками. У вас может быть перелом. И не крутите головой. Судя по всему, у вас небольшое сотрясение мозга.

Приподнявшись, я смогла теперь как следует его рассмотреть. У него были дымчатые серые глаза, выразительное лицо с ярко очерченными скулами и чуть длинноватый нос. Тёмно-русые волосы аккуратно подстрижены до средней длины и волной опускались на шею, несколько отдельных прядей упали на лоб.

– Это у вас сотрясение мозга, – не удержалась я. – Или дальтонизм. Вы ехали на зёленый.

– Уже горел красный, – попытался оправдаться незнакомец.

Переломов, к счастью не обнаружилось. Я подняла голову, которая, кстати, лежала на его кожаной куртке, и села. Перед глазами всё поплыло.

– У вас идёт кровь, – он промокнул ранку на лбу носовым платком.

– Спасибо. Всё нормально.

– Вас нужно отвезти в больницу.

Напоминание о больнице заставило меня вспомнить о другом.

Я же опоздала!

– Да, здесь недалеко. Меня ждут пациенты.

Я вскочила на ноги, но они тут же подкосились.

Он успел меня подхватить.

– Вы сами пациент. Идёмте, я отвезу вас.

– Я себя паршиво чувствую, конечно, но не умираю. Так что можете продолжить своё хобби.

– Какое хобби? – удивлённо спросил мужчина. Я подумала, что он, скорее всего, из Европы.

– Сбивать людей. По утрам этого особенно хочется.

– Вы говорите бред. Вам точно надо к врачу, – он настойчиво вёл меня к автомобилю.

Всё ли в порядке с моими глазами? Чёрный «Ягуар» купе, чтоб мне провалиться!

– Мне надо на работу…

– Трудоголики долго не живут. – Он-таки запихал меня в машину, и я перестала сопротивляться.

Мне действительно было нехорошо. Кровь со лба тонкой струйкой снова потекла по щеке.

– Да, их истребляют такие, как вы. Признайтесь, именно этим вы и занимаетесь. Неудивительно, что экономика в упадке.

Мужчина молча посмотрел на меня, достал аптечку и протянул бинт, смоченный в каком-то растворе.

– Это чтобы кровь не текла.

До меня вдруг дошло.

– Вы врач, верно?

– Да. И мне, правда, очень неприятно, что так получилось. Я должен…

– Извиниться?

– Не только. Мы едем в больницу, где я работаю. Я осмотрю вас. Надо сделать томографию.

– Уфф…

Мой телефон умер. Отдал свою мобильную душу в телефонный рай.

– Вы не могли бы одолжить мне свой телефон?

– Конечно.

Я сменила сим-карты и дозвонилась до секретаря. Ох, и причитаний же было! После долгих заверений, что у меня целы все кости, с чувством выполненного долга откинулась на сиденье, прикрыв глаза.

– Только не спите, – предупредил он, делая поворот на дороге.

– Какой уж тут сон, – хмыкнула я и уставилась в окно.

ГЛАВА 25

Ему нужно было к ней прикоснуться, чтобы понять, спит она или нет. Если да, то это нехорошо. Оставалось надеяться, что сотрясения мозга действительно нет.

Ну и утро! Долгожданный выходной, а он снова на работе. Эта девушка, такая хрупкая с виду, но такая колючая! Другая бы на её месте устроила истерику, пригрозила судом. Знавал он таких особ. Причём немало. А эта пустила в ход сарказм! Никакой паники, только тонкие словесные иглы точно летели в цель. Её глаза так и метали молнии. Были они у неё, как он успел заметить, пронзительно голубые.

Её причёска совсем развалилась, заколка перестала сдерживать большинство прядей медового оттенка. У неё были красивые губы, а в уголке правого глаза находилась маленькая аккуратная родинка. На виске алел след от запёкшейся крови… Мужчина поморщился. С ним подобного не случалось. Он всегда аккуратно водил. Но она так неожиданно возникла прямо на пути. Этот дурацкий её мобильный…

Он легонько тронул незнакомку за плечо:

– Мы приехали.

Девушка подскочила как от удара током. В какой-то момент она пристально смотрела на него, будто стараясь восстановить в памяти всё произошедшее.

Он помог ей выбраться из салона. Вместе они поднялись по ступеням крыльца и вошли внутрь.

Он зашёл в приёмную. Молодая медсестра оторвалась от заполнения карт.

– Доктор Кэслер, вы здесь откуда?

– Дела, – коротко бросил он. Надел халат и взял другой для своей случайной попутчицы, вернее даже сказать, жертвы, и вышел в коридор.

Молодая женщина была бледна как кусок сахара. Странно, в машине она казалась ему вполне пришедшей в норму.

– Пойдёмте, – он протянул ей халат.

– Спасибо, – коротко поблагодарила она и с этого момента не произнесла больше ни слова.

Через полчаса она сидела у него в кабинете. На рану пришлось наложить несколько маленьких швов. Девушка озиралась по сторонам с видом любопытного ребёнка.

– Завтра заберёте результаты томографии, но могу сказать почти наверняка, что сотрясения мозга у вас нет. В течение дня ещё может кружиться голова, не более.

– Значит, трепанация не понадобится? – Щёки её заметно порозовели. Выглядела она уже гораздо лучше.

– Нет, – он усмехнулся, – а вот лоб ещё немного поболит.

– И синяк на колене будет, – добавила она.

Кэслер нахмурился и поднялся из-за стола.

– Дайте взглянуть.

– Пустяки, – попыталась отмахнуться она.

– Если вы ударились чуть ниже, то существует вероятность того, что может вытечь межкостная прослойка.

Она смотрела на него сверху вниз, пока его руки методично осматривали колено.

– То есть кости будут тереться друг о друга и этим причинять боль при ходьбе – я вас правильно поняла?

– Да. Хотя эту проблему можно решить операционным путём.

Пока он говорил всё это, его ладони продолжали лежать поверх её колена.

– Но мне это не грозит.

– Верно, – он слегка смутился и убрал руки.

– Что ж, доктор, спасибо вам за оказанную помощь.

Он ещё раз осмотрел ранку на лбу и заклеил её кусочком пластыря.

– Меня зовут Эмиль.

– Алиса.

Он усмехнулся.

– Жаль, что наше знакомство состоялось при столь неприятных обстоятельствах.

– Переживём, – улыбнулась она. – Откуда в питерской больнице врач-иностранец?

Он не переставал удивляться. Никаких криков, претензий. Совсем ничего.

– Я работаю в России уже около трёх лет.

– Тогда понятно, почему вы отлично говорите по-русски.

– Спасибо. – Уголки его губ поднялись вверх.

Девушка встала.

– Могу я что-нибудь сделать для вас? – поспешно сказал Эмиль.

– Вы и так достаточно сделали, – она дотронулась кончиками пальцев до пластыря.

– Может, кофе?

Она отрицательно покачала головой:

– Больницы выводят меня из равновесия. Обычно я стараюсь обходить их за версту. Извините.

– Я понимаю.

Они вышли в коридор. Девушка, слегка прихрамывая, сняла заколку, и на плечи ей хлынули светлые пряди волос. Он изо всех сил старался придумать причину, чтобы задержать её хоть на минуту.

– Если что…

В её глазах промелькнуло странное выражение.

– Всё в порядке, доктор Кэслер.

– Просто я чувствую себя виноватым, Алиса.

Девушка улыбнулась:

– Я заеду завтра.

– Только не ждите очередь на приём. Проходите так.

Она снова улыбнулась:

– Надеюсь, меня не убьют за это в коридоре.

– Нет конечно.

– От наших людей можно ожидать чего угодно. Вы должны были это уже понять.

– Ваша правда.

Он был совершенно очарован её глазами.

– До свидания.

– До свидания, – выдохнул Эмиль с долей сожаления, провожая её фигуру глазами, когда она удалялась по коридору.

ГЛАВА 26

Я взяла отгул на работе и весь остаток дня провела дома: лежала на диване, читала Экзюпери и старалась не думать о том, что для меня всё могло кончиться гораздо хуже. Если бы не мгновенная реакция этого врача, лежать бы мне сейчас бездыханной под белой простынкой с синеньким личиком в компании таких же недвижимых тел.

Никому из знакомых я, естественно, ничего не сказала – зачем зря людей волновать.

И, как ни хотелось мне возвращаться в больницу, однако на следующий же день всё-таки пришлось. Необходимо было забрать результаты томографии, которые, как обещал доктор Кэслер, должны были быть готовы.

Я быстро прошла по коридору и, мучаясь внутренне угрызениями совести перед людьми, терпеливо ждущими своей очереди на приём, постучала в дверь кабинета и, услышав нетерпеливое «Войдите!», шмыгнула за дверь. Эмиль сидел за столом и что-то писал в толстой карте пациента. Женщина лет сорока в гипсе на правой руке тихо сидела рядом на стуле.

Мужчина поднял голову.

– Здравствуйте, – сказал он и слегка улыбнулся уголком рта.

– Здравствуйте. – К его акценту я привыкала долю секунды.

Эмиль был собран и полностью сосредоточен на своей работе. Едва кинув на меня взгляд, он принялся давать рекомендации своей пациентке. Меня поразил его мягкий, терпеливый тон и полное отсутствие снобизма. С первого взгляда становилось ясно, что он отличный специалист, и я опять поразилась тому, почему он приехал работать в Россию. Разве в Европе мало клиник, где можно заняться частной практикой?

Пока размышляла о том, что подвигло его на такой поступок, женщина с гипсом попрощалась и тихо прикрыла за собой дверь.

– Что же вы стоите? – Эмиль с лёгким удивлением приподнял брови. – Садитесь, пожалуйста.

– Я всего на минутку, – попыталась возразить, однако сделала несколько шагов вперёд по направлению к его столу. – Вы сказали, что результаты будут готовы.

– Да, – кивнул он. – Садитесь же. Я не кусаюсь. – Он хмыкнул и в тот же момент улыбнулся, обнажая ряд ровных зубов.

– Быть может, кусаюсь как раз я. – Мне отчего-то никак не удавалось настроиться с ним на волну общения врач-пациент.

– Неужели? – В серых глазах вспыхнули две искорки.

– Как знать! После вчерашнего удара головой всё может быть.

– А если серьёзно? – Эмиль испытующе посмотрел на меня. – Как вы себя чувствуете?

– Это вы мне скажите.

Он выдвинул ящик стола и достал оттуда папку со снимком.

– Всё в норме, никаких осложнений.

– Значит, так оно и есть, – кивнула я, внутренне вздохнув с облегчением.

– Алиса, мне в самом деле жаль, что всё так вышло.

Его покаянный вид меня позабавил.

– Не стоит, – как можно убедительнее произнесла я. – Я сама виновата. Надо быть более внимательной.

– Точно.

– Спасибо вам, доктор Кэслер. – Я смотрела на мужчину и думала о том, что надо бы уже откланяться и завершить знакомство, начавшееся с неприятностей. – Мне пора.

Он поднялся.

– Если вы думаете, что я вас так легко отпущу, то заблуждаетесь.

От неожиданности я совсем растерялась, всё моё красноречие куда-то пропало.

– Но ведь, как выяснилось, я совершенно здорова, а вас ещё ждут пациенты.

–Да, – он вздохнул. – К сожалению, рабочий день ещё только начался.

Я вскинула на него глаза. Доктор Кэслер явно не собирался ставить точку в нашем разговоре на фразе «приятно было познакомиться».

– Я жду вас в субботу на чашечку кофе.

Каюсь, ваша честь. Я действительно признаю себя виновной в усиливающемся интересе к Эмилю Кэслеру. Ну и что с того? К тому же, это не я, а он приглашает меня.

– И где же вы меня будете ждать? – Никак не могла избавиться от глупой улыбки, медленно растекающейся по губам.

– Это мы обсудим позже. Ах да! – спохватился он. – Я ведь не знаю вашего номера телефона.

По тому, как снова сверкнули его глаза, я поняла, что дело было вовсе не в его забывчивости.

– И часто вы, доктор, просите номера телефонов у девушек, которые кидаются вам под колёса?

Он развел руками:

– Вы не поверите, но это в первый раз.

Его искренней улыбке трудно было противостоять. Я достала из сумки блокнотик, написала номер и протянула ему вырванный листочек.

– Для дальнейших консультаций, – сказала напоследок.

– Непременно.

– До свидания, доктор Кэслер, – взялась за ручку двери.

– Эмиль, – поправил он.

Я кивнула.

– Эмиль…

– До встречи.

На моём лице снова заиграла улыбка. Выходя из кабинета, я подумала о том, что ещё никогда посещение больницы не доставляло мне столько положительных эмоций.

…Собираясь на встречу с Эмилем, я не могла не испытывать волнения. Это было несколько странно даже для меня. Впрочем, если учесть, что уже год с лишним я не ходила на свидания, подобная реакция была вполне объяснима.

Так. Стоп. Кто тут вообще говорит о свидании? Эта встреча – лишь попытка загладить свою вину, не боле того.

Перерыв весь гардероб, остановила свой выбор на тонком белом вязаном свитере с рукавами на три четверти и джинсах, подчёркивающих стройность ног. Одеваться по-особому не было повода. К тому же, у меня создалось впечатление, что Эмиль не тот человек, который положительно отнесётся к пусканию пыли в глаза. В который раз я напомнила себе, что это только чашка кофе с доктором Кэслером. Чертовски привлекательным доктором Кэслером… Я никак не могла с точной уверенностью определить, что же мне в нём так симпатично. То ли то, как он улыбается уголком своих чётко очерченных губ, то ли его глаза, отражающие внутреннее спокойствие и ум, то ли всё сразу.

Решив зря не забивать себе голову вздорными мыслями, подкрасила губы, добавив последний штрих в макияж, заправила джинсы в сапоги, накинула плащ и выскочила за дверь.

Ехала я на метро. Машина всё ещё пребывала в ремонте. После душной подземки было так приятно выйти на воздух, в котором уже вовсю чувствовалось дурманящее дыхание весны. На Петроградке сновали машины, темнота вечера была расцвечена разноцветными огнями. Найдя вывеску, я отворила дверь. Мелодично звякнул колокольчик, возвещая о моём приходе.

Это было уютное маленькое кафе с барной стойкой. Приглушённо играла музыка, и меня окутало мягкое журчание голосов.

Окинув взглядом зал, я без труда отыскала Эмиля. Он тоже заметил меня и приветливо махнул рукой, поднимаясь с высокой табуретки возле бара. И стоило мне лишь взглянуть на него, как я едва не застонала вслух. Господи, ну почему я не надела пресловутое коктейльное платье, которое сиротливо висит в шкафу, дожидаясь подходящего случая?! В чёрном костюме и голубой рубашке с расстёгнутым воротом Кэслер был просто великолепен.

– Добрый вечер, – сказал он, подходя ближе.

– Здравствуйте, Эмиль, – выдохнула я. От звука его голоса мурашки бежали вдоль позвоночника.

– Как официально, – хмыкнул мужчина, улыбнувшись. Да, его улыбка мне определённо нравилась. – Слава богу, вы не у меня на приёме, Алиса. Расслабьтесь. Больно не будет. Обещаю.

В серых глазах вспыхнули лукавые искорки.

Мне немедленно захотелось узнать, что ещё он может пообещать? И если больно не будет, то, простите, доктор Кэслер, моё любопытство: что же тогда будет?

– Поверю на свой страх и риск, – откликнулась я, принимая его шутливый тон.

Мы прошли к столику, и Кэслер помог снять мне плащ, повесив на вешалку-треног, стоявшую неподалёку. Подоспевший официант принял заказ.

– Как ваши дела? – спросил Эмиль, глядя на меня.

Его глаза… Это именно они вызывали во мне такое смешение эмоций. Нечто среднее между отчаянно колотившимся сердцем и щемящей тоской по чему-то несбыточному. Его глаза излучали рассеянный свет, каким-то непостижимым образом отражавшемся на всём его лице.

– Хорошо, – сказала, чувствуя, что размышления уводят меня от нити разговора и пауза вот-вот должна затянуться. – А если вы про это, – я приподняла чёлку, открывая часть лба. На нём алел шрам с аккуратно наложенными стежками, – то и подавно.

Мужчина слегка наклонился вперёд. Взгляд стал внимательным и сосредоточенным. Я уловила ненавязчивый тёплый аромат от «Dior».

– Действительно. – Морщинка, прорезавшая лоб, разгладилась. – Жду вас на неделе, снимем швы.

– Вы всегда так о своих пациентах печётесь? – усмехнулась я.

– Это называется «индивидуальный подход». Он только для тех, кто вызывает мой неподдельный интерес.

– Больше похоже на характеристику образца в лаборатории.

Ну вот опять. С ним удивительно сразу пропадает ощущение скованности, и, каким бы серьёзным Кэслер сейчас не выглядел, настроиться на деловой лад никак не удавалось. Да и с какой стати?

– Об образце можно узнать хоть что-то. К нему прилагаются документы. О вас же я не знаю практически ничего.

– Ко мне документы тоже прилагаются, – уверила я его.– А что вы хотите знать, Эмиль?

Я нырнула в его глаза с головой.

– Я буду слишком прямолинеен, если скажу «всё»?

Мои брови поползли вверх.

– Вы будете слишком самоуверенны, – тотчас ответила, послав ему улыбку. Он был достаточно умён для того, чтобы не воспринять эти слова всерьёз.

Кэслер рассмеялся:

– Пусть так. Это меня не смущает.

Ещё бы! Судя по всему, его вообще мало что могло смутить. Он был само спокойствие и нравился мне всё больше. И дело было вовсе не в улыбке и глазах, не в его непринуждённой манере держаться, не в волнах надёжности, которые так и исходили от него. Дело было во всём этом в совокупности. А всё – это уже чересчур. Всё – это уже опасно. Всё – это почти совершенство. Но на совершенство только смотрят глазами. Оно выставлено в музеях под толстыми стёклами и спрятано в хранилищах под замками. К совершенству нельзя прикоснуться, вдохнуть его аромат, ощутить тепло, исходящее от него… Но с Эмилем можно было и первое, и второе, и третье… Он был слишком хорош, чтобы просто быть. А тем более правдой.

И тем не менее он сидел сейчас рядом, слушал меня, кивал и задавал вопросы. Задавал тактично, точно бы исподволь доходя до сути, но не переступая некую грань, которую он чувствовал интуитивно. Я с наслаждением позволила времени медленно течь сквозь этот вечер, сквозь огни за окнами, всем своим естеством погружаясь в расслабленное спокойствие.

Меня подкупала его прямота, его стремление всегда честно отвечать на поставленные вопросы. А мне ещё о многом хотелось его спросить, но время позднее. Как я ни желала, но стрелки часов невозможно было повернуть вспять. Мы вышли на улицу. Вечер кутался в прохладу, хотя на календаре стояли последние числа мая.

– Хороший вечер, – заключил Эмиль.

– Хороший.

Я посмотрела на него, потом на его машину и снова на него, и в который раз подумала с сомнением: «А по зубам ли вы мне, доктор Кэслер?»

Его чёрный «Ягуар» – само воплощение красоты. Невольно хотелось дотронуться до блестящей поверхности корпуса, провести ладонью по капоту, точно погладить. Как будто машина была живым существом.

– Отчего ты так смотришь? –мужчина вопросительно выгнул брови и открыл дверь. – Я не собираюсь больше тебя сбивать, – улыбнулся он виновато.

– Такой машиной не грех, – хмыкнула я.

– Глупости, – нахмурился Эмиль. – Никакая машина того не стоит. К тому же она уже достаточно старая.

– Неужели? – удобнее устроилась на сиденье рядом с ним. – Выглядит как новая.

Что и говорить, в машинах я разбиралась как свинья в апельсинах, а то и ещё хуже.

– Шестьдесят первый год выпуска. У неё своя история.

– Правда?

Надо признать, оказавшись в его автомобиле во второй раз, я испытала совершенно противоположные чувства. Ещё бы, когда я очутилась под колёсами, мне было совершенно наплевать, чьи колёса это были, пусть хоть от старого «Запорожца». Его тачка, по-иному и не скажешь, вызвала только приступ раздражения. Всем своим видом она явно подтверждала неписаный закон дорог – если ты на шикарном авто, то можно сбивать пешеходов почем зря. Сами виноваты – зачем чинить препятствия и мешать движению своими раздражающими хождениями по переходу?

– Когда я только приехал, то жил на Василеостровском. У меня был сосед по лестничной клетке, которому эта машина и принадлежала. Ему было уже глубоко за шестьдесят, и в своей жизни он испробовал множество профессий, но в основном занимался коммерцией и вкладами. Ещё в пору Советского Союза этому проныре удалось каким-то об-разом уехать в Англию и осесть. Он жил там долго, но в конце девяностых вернулся в родной город и привёз с собой машину. Он сам купил её с рук лет пятнадцать назад, и она напоминала ему об Англии. Да, только напоминала, потому что по состоянию здоровья мой сосед ездить сам уже не мог: зрение подводило.

– И он тебе её продал.

– Да… – По лицу Кэслера скользнула тень улыбки воспоминаний. – После долгих уговоров. Вид у неё был не тот, что теперь. Пришлось изрядно повозиться. Я на ней начал ездить только через год после того, как купил. Потребовалось время, чтобы её смогли довести до ума в мастерской, а мне – оплатить ремонт.

– Результат того стоит. Она просто великолепна.

– Классика. Все детали оригинальные. Чистокровный англичанин до последнего винтика, не в пример мне.

– Не в пример тебе? – удивилась я.

В его серых глазах зажёгся огонек.

– О… Это уже другая история. Приберегу её для следующего раза. – Он повернул ключ зажигания. Мотор сразу зарычал.

– Договорились.

Кэслер ехал быстро, но осторожно, и не успела я опомниться, как он уже заворачивал к моему подъезду.

– Ещё раз спасибо за вечер, – проговорил Эмиль, и мне захотелось смотреть в его дымчатые глаза бесконечно.

– До вторника.

– До вторника, – машинально повторила, сгорая от желания его поцеловать.

А утром того самого дня я, как по часам, сидела в кабинете Эмиля, и он маленькими ножницами аккуратно снимал швы и удалял остатки ниток пинцетом. Во время процедуры доктор был сосредоточен и молчалив.

Это была его основная черта характера – никто и ничто не могло отвлекать его от работы. Едва ли можно было в такие моменты заметить хоть проблеск улыбки на его лице, которое, казалось, застывало подобно ледяной маске. Но глаза его всегда оставались живыми, излучая своё туманное сияние.

– Готово, – Кэслер обработал ватным тампоном красноватый рубец и заклеил его пластырем.

– Спасибо, доктор Кэслер, – поблагодарила я.

Его глаза вспыхнули, и уже через мгновение он улыбался вместе со мной. Приступ сосредоточенной мерзлоты миновал.

– Не за что. Таких бесконфликтных пациенток, как ты, ещё поискать.

Он медленно отвёл чёлку с моего лба. Руки у него были теплые, пальцы сильными, на редкость аккуратной формы. Руки хирурга – как руки музыканта, то есть ничего лишнего, только гармония.

– Почаще выезжай на дорогу.

– Не смешно, – нахмурился он.

– Прости, – я покаянно склонила голову. – Ты не хочешь вернуться? Я имею в виду в Англию? – спросила, и отчего-то от этой мысли сожаление охватило сердце.

– Хочу. Вернусь непременно, но пока не время. Мне нравится работать в Петербурге.

Честно говоря, я не желала знать, когда придёт это время, зато интересовалась другим.

– Я хочу услышать историю, – попросила я.

– Какую? – Мужчина выглядел растерянным.

– Ту, что ты так и не рассказал, когда мы возвращались после… после… – Я все пыталась подобрать подходящее слово.

– После ужина? – подсказал он, явно догадавшись, что говорить «свидание» я не хо-тела.

– Именно.

– Расскажу потом.

– Почему не сейчас? – Своей настойчивостью сама себе напоминала требовательного ребёнка.

– Потому что хочу видеть тебя в пятницу.

– Это похоже на шантаж, – рассмеялась я.

– Пусть так.

– Эмиль, ну пожалуйста, расскажи! Обещаю, что мы увидимся в пятницу, даже если у тебя иссякнут все истории и ты будешь просто молчать.

Ох, что-то я переборщила. Кажется, теперь ни за что не удастся притворяться, что я к нему равнодушна. Да и надо ли?

Кэслер тихо рассмеялся.

– Ладно, – сдался он. – На самом деле никакой тайны тут нет. Когда я говорил о том, что я не чистокровный англичанин, то просто имел в виду то, что мои предки не всегда жили в Британии. Моя бабушка была русской, её звали Елена.

– Неудивительно теперь, почему ты так хорошо говоришь по-русски.

– Дело не в этом, а в том, как она встретилась с моим дедом. В моей семье иначе как перстом Судьбы это событие не называют.

– Что же в нём особенного? – спросила я, хотя считала на самом деле, что каждая встреча, какой бы она ни была, носила на себе признаки предопределения.

– Они встретились в сорок пятом, когда союзники и Красная Армия вошли в Берлин. Представляешь, они прошли всю войну. Она, двадцатилетняя девочка, ушедшая на фронт медсестрой, и он, на семь лет старше неё, участвовавший в Битве за Англию и ещё в десятках других сражений. Мой дед, Джереми, был сапёром. Такая служба, что мороз по коже, по крайней мере у меня. Как он дожил – просто уму непостижимо. Так вот, Берлин, капитуляция Вермахта и взятие Рейхстага. Всё это он благополучно пропустил, потому что подорвался на мине.

– Ох! – вырвалось у меня.

– Ирония Судьбы. Ранение не смертельное, но в госпиталь он угодил. А госпиталь был походный, который базировался неподалёку от места взрыва.

– И там была твоя бабушка…

– Совершенно верно. Госпиталь оказался русский – так они и познакомились. Самое удивительное во всём этом, что он не знал ни слова по-русски, а она – по-английски. Они общались на немецком, потому что каждый за долгое время войны смог выучить худо-бедно язык вражеской стороны. После того, как дед оправился, они уехали в Англию. Бабушке пришлось сделать новые документы, поддельные, конечно, только чтобы её выпустили из страны. Отношения между Англией и Советским Союзом всегда были напряжёнными, даже несмотря на то, что они были союзниками в войне.

– Я понимаю. Но ведь её родные знали, где она?

– Да, знали, но никому не говорили, пока не прошло время. Все остальные считали, что моя бабушка без вести пропала.

Я задумалась.

–Как, должно быть, им было тяжело притворяться…

– Лучше притворяться, чем знать, что твоя дочь действительно погибла, – заметил Эмиль.

– Это точно.

– Они поженились и всю жизнь прожили в Дэнвоншире, у них было трое детей – две девочки и мальчик – мой отец.

А я улыбнулась и подумала о том, что в моей семье всё обошлось без таких приключений. Моей бабушке было пять, когда началась война, она взрослела, встретила деда и растила своих детей уже в мирное время.

– Хорошая история, – сказала и, помолчав, добавила: – Они ещё живы?

Эмиль отрицательно покачал головой, на его лицо набежала тень.

– Дед умер, когда мне было десять, а бабушки не стало совсем недавно, три года назад. Мы были с ней очень близки, это она не давала мне забыть о своих корнях, она научила меня любить Россию, учила языку. Я знаю, что она любила меня больше всех остальных своих внуков. Мой отец был поздним ребёнком, долгожданным мальчиком, и потому отношение к нему и его детям стало особенным.

Эмиль говорил тихо, его глаза заволокла дымка воспоминаний, и мне делалось немного не по себе оттого, что я вызвала его на откровенность, но вместе с тем чувство теплоты наполняло сердце. Я была рада, что он смог доверься мне. Сам его вид в этот момент и голос, звучащий с едва уловимой ноткой печали, безошибочно дали понять одну важную деталь его биографии.

– Ты ведь один в семье, да?

– Да.

Я кивнула. Чувство собственного одиночества, прошедшее сквозь жизнь, запрятанное где-то на уровне подсознания, не позволило мне ошибиться. Я знала, что значит быть единственным ребёнком в семье, знал это и Эмиль. Казалось, я приблизилась к нему ещё на один крошечный шаг. Почувствовал ли это он?

– Когда она умерла, я долго этого не мог осознать, мне всё думалось, что она просто уехала и вот-вот вернётся. Именно тогда я понял, что хочу в Россию, хочу понять… Как это говорят иностранцы?.. Загадочную русскую душу, да… Именно так.

Наши глаза встретились.

– И как успехи?

Улыбка тронула чёткую линию его губ.

– Кажется, я только в начале пути.

ГЛАВА 27

Вечер пятницы мы провели вместе. Гуляли в центре, но, избегая суеты и толчеи Невского проспекта, свернули во дворы, откуда окольными путями вышли на Дворцовую. Александровский сад встретил тенистой прохладой. Удивительно потеплело, и это несмотря на то, что ещё пару дней назад впору было натягивать свитер и куртку.

Я шла рядом с Эмилем, который на сей раз был одет менее консервативно, и я исподтишка его всё время разглядывала. Он был в светлых джинсах и белой рубашке-поло, лёгкий пиджак перекинут через плечо, непринужденно поддерживаемый за петлю двумя пальцами.

Я уже давно не испытывала такого всплеска эмоций по отношению к мужчине. Более того, мне хотелось это испытывать. Замерзшее сердце слишком долго спало в мерзлоте одиночества. Я надеялась, что эта весна, а главное – этот человек, шедший рядом, смогут общими усилиями его растопить.

– Я приехал в Санкт-Петербург ранней весной, – рассказывал Кэслер. – Здесь было так же серо, сыро и безрадостно, как и в Лондоне в это время года.

– Я неравнодушна к Лондону. Тяготею к нему ещё со школьной скамьи, когда нам настойчиво вдалбливали: The United Kingdom of Great Britain and Northern Ireland.

Эмиль рассмеялся.

– Ты никогда не была там?

– Нет, – призналась я. – Надеюсь побывать, во всяком случае.

– Он тебе понравится, – заверил мужчина.

– Ты вот так запросто смог оставить всё?

– Не так чтобы запросто. Я взял отпуск, потому что к тому времени уже давно жил в Лондоне и работал в больнице. Из Дэнвоншира я переехал как только поступил в университет. Я планировал провести здесь месяц – так и случилось, но за это время многое изменилось. Вернувшись, я не пробыл в Лондоне и двух месяцев, собрал вещи, уволился и отправился в полную неизвестность. Моя семья была в шоке, но что они могли поделать?

Я усмехнулась.

– Да, ты был уже большой мальчик.

– Точно. Я думал остаться в Петербурге на год, не больше, но вот уже скоро три, а я всё ещё здесь. Просто не могу отпустить этот город. Как бы тебе объяснить… Как подобрать подходящее слово?

– Засосало, – только и сказала я.

Кэслер остановился и в упор посмотрел на меня.

– Верно. – В этот момент он осознал, что мне ничего объяснять не надо, что я и так его прекрасно понимаю.

Кто мог сказать, сколько нас было таких, покорённых? Тех, кого засосали эти призрачные болота, на которых стоял прекрасный город, воспетый великими людьми?

На улице шло представление, уличные клоуны жонглировали разноцветными шариками и заставляли собачку плясать.

– Я не люблю цирк, – поморщилась я. – Жалко животных.

– Значит, свидание в цирке отменяется, – в глазах Эмиля плясали смешинки.

– Да уж… Боюсь, мы уже вышли из этого возраста.

– Чтобы устраивать свидания? – Он даже не думал скрывать улыбку.

– Не слишком ли поздно спохватились, доктор Кэслер?

– На настоящее свидание я тебя ещё не приглашал, – заметил он.

Мне тут же захотелось знать, что в его понимании значит «настоящее свидание».

– А что тогда это?

– Это… пролог.

Мы зашли в небольшое уютное кафе, одно из тех, что ютятся на Невском с обеих сторон. Эмиль оказывал на меня прямо-таки гипнотическое влияние. Его глаза в полумраке были как два искрящихся колодца, у которых не было дна. Его голос, приглушённый, но сильный, ненавязчиво звучал в тишине. И от Кэслера было совершенно невозможно оторвать взгляд.

Он довёз меня до дома, и, сидя в его машине, я произнесла, забывая о всяких условностях:

– Могу я арендовать тебя завтра на весь день и всю ночь?

Брови Эмиля слегка приподнялись, по губам скользнула потаённая улыбка.

– Звучит многообещающе.

Я это и сама прекрасно знала, но к большему пока не была готова, и ни на что такое не намекала. Видит бог, я хотела его тело так же страстно, как и знания о нём самом. Я желала знать помимо этого ещё кучу всевозможных вещей: что он любит есть, что делает, когда не нужно ехать на работу, как он отдыхает и где… Что видел, как пришёл в медицину. Как понял, что его призвание – быть хирургом. Какие он фильмы смотрит, какую музыку слушает, как выглядит, когда спит. Просто спит. Как спокойно вздымается во сне его грудь, как трепещут ресницы, едва только утренний свет заглянет в окно, и серые глаза распахнутся навстречу новому дню. Я хотела это увидеть. Но знать, понять его внутренний мир было куда интереснее и важнее, чем познать его физически.

И потому я ответила, немного всё же лукаво, стараясь скрыть охватившее меня смятение:

– В этом нет никакой подоплёки. Серьёзно.

– Я стараюсь верить. – Глаза англичанина смеялись.

– Давно не гуляла до утра. Признаться, я скучаю по тихому, сонному городу. Наверное, таким я видела его в последний раз в студенческие годы.

– Тогда нужно как можно скорее исправить это досадное недоразумение.

– Я думала, ты не согласишься.

– Почему?

– Слишком банально.

– Не банальнее, чем пригласить тебя в ресторан.

Он прекрасно всё понимал. В конечном итоге, что бы мы ни думали, что бы ни говорили, чтобы в действительности из себя ни представляли, всё закончится в постели. Но я надеялась, что наше едва завязавшееся знакомство не сведётся только к этому.

– Так значит, настоящее свидание? – спросил мужчина.

– Настоящее. И это я тебя приглашаю.

– Спокойной ночи, Алиса, – тихо сказал он и не сделал ни малейшей попытки поцеловать меня.

– Доброй ночи, Эмиль .

Его имя я произнесла едва заметно медленнее, пытаясь прислушаться к тому, как звучит оно в моих устах. Мне понравилось. Дело не в том, что оно было каким-то необычным, вовсе нет. Разве что для России. Просто всегда питала определённую слабость к иностранным именам, пусть даже к таким прозаичным, как Джон.

Я наклонилась вперёд, не в силах побороть желание хоть на миг к нему прикоснуться. Губы ощутили гладкую, тёплую поверхность его щеки, почувствовала едва уловимый аромат лосьона после бритья. Как раз такой, какой мне нравился, – приятная свежесть, ненавязчивая…

Я закрыла глаза. Меня тянуло к нему с неимоверной силой.

Какой вкус у его губ? Становятся ли они мягкими, податливыми – эти губы с упрямым изгибом? Куда ложатся его руки при поцелуе? Опускаются ли они на затылок, поддерживая голову партнёра, обхватывают ли плечи или, может быть, скользят по спине? Или он целует самым бережным, самым проникновенным поцелуем, беря лицо в ладони?

Довольно.

Этот момент длился всего ничего, но на сегодня и его более чем достаточно.

Мужчина улыбнулся очень открыто, совсем по-мальчишески, и эта улыбка стёрла всякие следы серьёзности и отстранённости, которые всегда были свойственны его лицу.

– До завтра, – попрощался Эмиль, и я вышла из машины.

Проводить меня до квартиры он не предлагал, а я сама не просила, потому что знала совершенно точно – стоит ему только ступить за порог, как я от себя его больше не отпущу.

Кэслер дождался, когда я включу свет, просигналил один раз, и только тогда его «Ягуар» медленно вырулил со двора.

ГЛАВА 28

– Нет, этого просто не может быть! – Мои глаза с удивлением, больше смешанным с недоверием, смотрели на Эмиля.

Мы стояли, облокотившись о гранитный парапет набережной, и глядели, как вечернее солнце пляшет на розовых стенах Аничкова дворца. Последний час мы развлекались в подобие игры «Скажи, что ты никогда не делал».

Всё началось с весьма прозаического и постыдного для меня факта, что я никогда не смотрела «Крёстного отца» и с его «никогда не любил Мадонну».

Мой возглас относился к последнему заявлению Кэслера, что он ни разу за всё то время, пока жил в Санкт-Петербурге, не катался на прогулочном катере по Неве.

– Это правда, – на полном серьёзе сказал мужчина, разводя руками и покаянно свесив голову на бок.

– Боишься воды? – спросила, потому что другой резонной причины просто не находила.

– Нет. Как-то так само вышло. Смешно, да?

– Не то слово. – Я ему просто диву давалась. И мои глаза тут же зажглись. – Тогда вот тебе моё следующее «никогда»: я никогда не позволю тебе упустить этот шанс. Пошли сейчас же за билетами.

– Что?

– Что слышал, – веселилась от души, видя растерянное выражение на его лице. Сейчас Кэслер выглядел просто премило.

Протянула ему руку и сделала несколько шагов в сторону будочки, прямо возле моста, где продавали билеты на разные экскурсии. Он поддался и последовал за мной.

– Идём же, – повторила я.– Тебе понравится.

Мужчина с сомнением окинул лёгкие судёнышки, покачивающиеся на неспешных речных волнах. Вода с мягким стуком ударялась о металлические борта. Тем не менее он купил два билета на ночную прогулку. Судно отчаливало через полчаса. К крошечной пристани уже начали подтягиваться желающие совершить это небольшое водное путешествие.

Мы не стали спускаться вниз на крытую палубу, а остались сидеть на корме, на которой рядами были выставлены стулья. Эмиль сказал, что это полное несоблюдение техники безопасности – стоит только чему-то произойти, как мы тут же окажемся за бортом, а я ответила, что этот вопрос вряд ли кого-то здесь особенно волнует, окрестила его «занудой» и опустилась на стул.

Стоял конец мая, воздух прогрелся теплом, но от воды тянуло прохладой. Всем пассажирам выдали пледы – кому-то – чёрные с синей полосой, больше похожие на шерстяные тонкие одеяла; кому-то – красные с выбитым рисунком по краям.

Пока все собрались, прошло добрых пятнадцать минут. Наконец швартовые были отданы, катер затарахтел мотором, вспенил воду позади кормы, и нос пошёл вперёд, разрезая темнеющую гладь воды.

Разумеется, Эмилю доводилось кататься по Темзе, даже по Сене, но его это совершенно не оправдывало в моих глазах.

Мимо величественно проплывали дома, дворцы XVIII-XIX веков, постройки советских лет и здания новостроек – всё смешалось в причудливый каменный рисунок, причём удивительно гармоничный и разнообразный. Зажглись фонари, и их мягкое золотисто-оранжевое сияние разлилось по улицам. Подсветка переливалась зелёными, белыми, жёлтыми цветами, подчёркивая всю красоту и изящество строгих форм классицизма или витиеватую, похожую на застывшее безе, лепнину барокко.

С воды город представал, точно возведённый на пьедестал. Привычные виды Петербурга обретали свою особенную прелесть. Мы плыли по узким каналам, и особый восторг у приезжих вызывали моменты, когда катер проходил под очередным из многих мостов, соединявших берега. Становилось темно, свод едва ли не касался голов, и кто-то непременно вскрикивал погромче, чтобы звучное эхо, возносясь вверх, замирало где-то в каменной кладке.

– Ты только посмотри! – неожиданно воскликнул Эмиль.

Я подняла глаза и криво усмехнулась, не зная, какие чувства во мне больше преобладают: удивление, смех или испуг. Какой-то парень, явно навеселе, перелез через перила и, зацепившись за маленький выступ, висел на обратной стороне. Вопреки всем ожиданиям, падать он не спешил. На самом мосту стояли люди и приветливо махали руками.

– Он просто сумасшедший! – возмутился Эмиль, качая головой.

– Ты хирург, а не психиатр. Не делай поспешных выводов, – усмехнулась в ответ.

– Это и так понятно, – откликнулся Кэслер.

А мы всё плыли и плыли… И пока Эмиль сидел рядом, я составляла на него досье в своей голове.

Что могла я сказать о нём теперь, кроме того, что его зовут Эмиль Джордж Кэслер и у него удивительная история семьи?

Его отец, Джордж, был адвокатом, а мать – музицирующим бухгалтером. Блестящий хирург уже в свои тридцать два года, казалось, имел только один существенный недостаток: от своей русской бабки он не перенял ни капли любви к классической музыке. Фортепиано как инструмент его совершенно не интересовало. Думаю, что его отец женился на девушке с музыкальным образованием потому, что был глубоко привязан к таланту своей матери. Все попытки женской половины семейства Кэслер приучить его к прекрасному, потерпели полный крах. Кажется, они немного успокоились, только когда их ненаглядное чадо избрало медицину.

Он слушал джаз, немного блюз, любил «Scorpions» и некоторые песни Брайана Адамса, но просто терпеть не мог оперу, оперетту и балет. Я как могла пыталась скрыть своё разочарование, памятуя о чудесных вечерах юности. Современные художники были вообще вне его понимания.

На работе Эмиль думал только о работе и ни о чём другом. Даже сейчас, зная его недостаточно хорошо, я поражалась тому самообладанию, той собранности, с какой он всегда входил в кабинет. С его лица пропадало всякое проявление посторонних эмоций. Со стороны Кэслер казался замкнутым, надменным, на его выразительном лице нет-нет, да и проскальзывало выражение полнейшей отчуждённости и самолюбования.

Я признавала, что меня в нём прежде всего привлекают те черты, которых напрочь был лишён Волынский. И все остальные, с кем меня когда-либо сталкивала судьба или собственная глупость. Марк был легкомыслен, как вольный ветер. Эмиль был как неприступная скала. Первый никогда не признавал ответственности, второй же являлся прекрасным образчиком надёжности. Марк терпеть не мог костюмов, а если уж надевал, то ворот рубашки был постоянно расстёгнут. Он говорил, что галстук на шее олицетворяет собой аркан или удавку. В нём он чувствовал себя пойманным и приручённым.

От того, как выглядел Кэслер в костюмах, я готова была умереть на месте, потом воскреснуть, испустить протяжный стон вожделения и снова умереть.

Привлекательность Эмиля существовала в его противоположности. В ней же заключалась и его сила. Сила его обаяния, сила его характера и сила воздействия на меня.

Развели мосты, и кто бы что ни говорил, как бы ни возмущались скептики, это было поистине красивое и романтичное зрелище. Огни отражались и плясали на тёмной воде. Позади нашего катера маленьким флотом двигались другие катера и лодочки, казалось, это целый кортеж сопровождает нас. Дворцовый мост взмыл над Невой и точно две разорванные арки разрезали купол небес. Я позабыла про фотоаппарат. Хотела только смотреть, не отвлекаясь на беспорядочное щёлканье камерой.

Катер вернулся к той же пристани возле Аничкова дворца, и мы пошли пешком в сторону площади.

Начался дождь. Тёплый, но сильный. Ни у меня, ни у Эмиля зонта при себе не было, поэтому мы стремглав кинулись спасаться от потоков низвергающейся воды и укрылись под аркой Эрмитажного моста, что перекинулся через Зимнюю канавку. Вокруг толпились люди, так же, как и мы, застигнутые врасплох истинно петербургской погодой.

Мокрые пряди волос прилипли ко лбу Эмиля, по лицу дорожками стекала дождевая вода. Держу пари, вид у меня был такой же, но разве это имело хоть какое-то значение?

Он улыбался, и в глазах плясали тысячи искр. Они были такими же серебристыми, как и капли на его щеках. Он опирался ладонями о каменную кладку, отгораживая меня от толпы и я, точно взятая в плен, окружённая им, поняла в эту самую минуту, что это окончательная капитуляция. Сердце билось предательски часто, и от этой мысли я не могла не улыбаться ему в ответ.

Его поцелуй пах дождём, пах благородной изысканностью его парфюма и каким-то одному ему свойственному ароматом. Это был удивительный контраст – ощущать тепло его губ и холод камня за спиной.

Кругом шла голова. Его руки сомкнулись на моей спине, и я прильнула к нему всем телом…

Это была ночь, полная очарования. Даже потом, спустя много времени, я вспоминала о ней с трепетным волнением, потому что больше никогда и ни с кем не было у меня ночи прекраснее, чем эта. Потом дождь стих, и, чтобы не уснуть, мы пили обжигающий эспрессо в круглосуточном кафе. Сумеречная летняя ночь потемнела небом в три часа, а в четыре опять стало светать.

Забывая о сне, я думала о том, что есть влюблённость, любовь, одержимость, в конце концов. Была ли я влюблена в Эмиля? Определённо – да, однако же слово, да и понятие в частности, казалось слишком бледным, слишком затёртым. Юношеским. Оно датировалось тем временем, когда в моей жизни присутствовал Марк, но всё, что было связано с ним, было настолько давно или казалось таковым, что уже терялось в глубинах памяти.

Любовь? О нет… Для этого я ещё слишком мало знала его. Но было ли время вообще важно для любви? Должна ли была она вызреть, как плод на ветке, налиться соком и цветом постепенно и однажды упасть прямо в руки готовой? В моём случае – упасть на голову, как пресловутое яблоко упало на Ньютона. Только тогда бы до меня дошло. Но вот что я могла сказать наверняка: это было наваждением. Эмиль сам стал для меня наваждением. Я всё смотрела на него, и у меня отчётливо возникало желание ущипнуть себя, лишь бы понять, что это всё не сон.

Идеализировала ли я его? Несомненно. Ошибалась ли я? Тоже верно. Я знала, что не стоит строить замки из песка, не стоит рисовать его приукрашенный портрет, но ничего не могла с собой поделать. Я хотела, чтобы этот мужчина остался со мной чуть дольше, чем на пару вечеров… Намного дольше.

…Светало. На Дворцовой гасили фонари, и сама площадь мерцала под рассеянным светом от прошедшего дождя. Старик, сидя на складном стульчике возле Александровской колонны, играл на саксофоне. Вокруг него, прямо на брусчатке, сидела молодёжь. Несколько пар стояло поодаль. Они слушали, как летит над площадью, отражаясь от стен главного штаба и Эрмитажа, тягучая, плачущая мелодия, оставляющая в душе светлую грусть. Это была «Summertime» Джорджа Гершвина.

Мы тоже подошли. Эмиль взял меня за руку, притянул к себе. Я уткнулась носом в его плечо. Было удивительно тихо в спавшем городе, только музыка плыла …

– Summertime, and the living is easy.

Fish are jumping and the cotton is high, – тихо напевал он, медленно покачиваясь со мной в такт мелодии.

Я улыбалась. Закрывая глаза, слушала его голос… Мне было так спокойно с ним.

– Your daddy is rich, and your momma is good looking.

So hush little baby, don't you cry?

Взошло солнце и накрыло город.

Мой Петербург… Я любила его таким – умытым дождём, с солнечным утренним румянцем и ветром с Невы. Ради того, чтобы встречать эти рассветы, можно было переживать долгие зимы и осеннее серое небо… Ради этих минут, когда стоишь на Дворцовом мосту и смотришь, как огненный шар висит в воздухе. Всё вокруг было погружено в золотистую дымку и казалось пейзажем с эффектом сепии – я сделала несколько снимков. Разве могут они надоесть?..

Эмиль жил на Петроградской стороне, недалеко от Площади Ленина, и мы просто пошли пешком. Метро должно было открыться только через полтора часа.

Квартира, которую он снимал, была однокомнатной, но гораздо больше моей. В комнате и кухне, почти сравнимых по площади, – по два окна, выходивших во двор. Прямо под окнами стоял его «Ягуар». Он жил в этой квартире давно, и она имела вполне обжитой вид.

Он любил технику – это было видно сразу. На столе стоял беленький «Макинтош» последней модели, музыкальный центр, на стене висел большой телевизор.

В кухне нашли своё пристанище холодильник да микроволновка. Плита идеально, почти стерильно чиста. Было видно, что на ней давно никто не готовил. Это и понятно – Кэслер сутками пропадал на работе, да и к чему заморачиваться с едой, если вполне можно было перекусить в ближайшем бистро. Его полная занятость объясняла и отсутствие стиральной машины. Он просто-напросто сдавал все свои вещи в прачечную. Неудивительно, что его рубашки были всегда белоснежны, словно только что из магазина.

– Есть хочешь? – спросил он.

Я повернулась, отвлекаясь от созерцания фотографий, развешанных по стенам. В этом мы были с ним похожи. В моём жилище фото были везде, только с одним существенным отличием: на его фото я могла увидеть Лондон, Париж, Мальту и даже Австралию. На своих – пейзажи родной северной природы, Вологду, Петербург… То, что давно казалось обыденным.

– Нет, – мягко улыбнулась. Впрочем, последние сутки я улыбалась как глупая, да и с чего бы ни улыбаться, в самом деле? – А вот спать ужасно хочу.

– Да уж… Я и забыл, когда последний раз гулял ночь напролёт. – Он подошёл ко мне. Руки сомкнулись на талии. – Это было здорово. Спасибо.

– Тебе спасибо. – Как же это замечательно: смотреть на него снизу вверх. – Знаешь, я только сейчас поняла, что никогда не смотрела развод мостов с мужчиной. Только с подругами.

Это действительно было так. Да и много ли было этих самых мужчин в моей жизни? Не слишком. Я не могла не вспомнить о Волынском. Он говорил, что это так скучно и избито, что не стоит и затевать.

– Теперь я знаю ещё одно твоё «никогда».

– Точно.

Я сама поцеловала его. К хорошему быстро привыкаешь. В данном случае – слишком быстро. Всё, что касалось Эмиля, мчалось со скоростью поезда, слетевшего с тормозов.

Он ещё возился на кухне, а я, подобрав под себя уставшие ноги, прилегла на кровать, дожидаясь его. Сквозь дрёму, почувствовала, как он накрыл меня сверху пледом, а сам устроился на другой стороне кровати, и это тоже не могло не вызвать очередную улыбку на моём лице.

…Проснулась в его объятиях. Он обнимал меня сзади, перекинув руку через мою талию. Шторы были закрыты, а потому солнце не проникало в комнату. Я даже не могла предположить, который сейчас час.

Лицо Эмиля было близко-близко. Я смотрела на него, не отрываясь, боясь спугнуть мгновение. Во сне черты его лица разгладились, тело расслабилось. Дышал он глубоко и спокойно.

Будить его совсем не хотелось, и я как можно более аккуратно выскользнула из постели, на цыпочках прокравшись в ванную.

Ну вот. Это снова случилось. И этому никак не помешать. Я влюблена. Готова положить своё сердце на жертвенный алтарь. Растерзают ли его? Втопчут ли в грязь? Выкинут за ненадобностью? Или бережно возьмут, отогреют и сохранят? Я не знала. Любовь – всегда риск. И не всегда оправданный. Кто бы что там ни говорил. Я мечтала призвать на помощь весь свой разум, но это было уже невозможно. С его согласия или же без него, но это чувство уже вело меня своей собственной дорогой.

Может, у доктора Кэслера и не было запасов в холодильнике, но кофе уж точно водился. Да вознесётся хвала тому, кто изобрёл кофеварку.

Я взяла на себя смелость и немного похозяйничала, и уже совсем скоро дразнящий аромат летал по всей квартире.

– Доброе утро, – Эмиль стоял в дверном проёме. – Вернее, – он кинул взгляд на часы, приглаживая растрёпанные волосы, – день.

– У нас в России когда встал, тогда и утро, – поправила его, вспоминая слова известного сатирика.

– Я шёл на запах, – улыбнулся мужчина, подходя ближе.

– Да неужели? И как? Ничего?

Его улыбка хитрая-прехитрая.

– Сейчас проверим…

Он встал позади, наклонил голову и втянул в себя воздух. Спиной я ощущала твёрдую поверхность его грудной клетки. Рукой он отвёл волосы с моей шеи, накрутил одну прядь на палец…

Я закрыла глаза и вцепилась ладонями в край стола, стараясь унять дрожь. Ноги предательски подкосились, а Кэслер всё продолжал… Его губы скользили вдоль линии шеи всё выше и выше, к мочке уха.

– Эмиль … – выдохнула, потому что понимала – если они дальше будет продолжать в том же духе, то из кухни мы не выйдем.

– Ты пахнешь лавандой, – прошептал он, едва касаясь моего уха. От его дыхания по всему моему телу прокатилась волна дрожи.

– Кофе остынет…

– Кофе?.. – Кэслер целовал мою скулу, приближаясь к губам.– Ах, да… кофе….

Его поцелуи лишали меня воли. Лишали всего того разумного, что во мне ещё оставалось, но противиться им было совершенно невозможно.

– Доктор Кэслер, если вы не прекратите сию же секунду, за последствия я не отвечаю…

Он отпрянул, брови взлетели вверх.

– Вот как? Тогда я подам в суд за домогательства.

– За такие речи можно и поплатиться, – предупредила я.

– Чем именно?

– Отречением от утренне-дневного кофе.

– О нет! Всё что угодно, но только не это! – в притворном ужасе воскликнул он.

– Всё что угодно? Не слишком ли смелое заявление?

– Это оттого, что я ещё толком не проснулся.

– Тогда вот тебе животворящий напиток, – улыбнулась я и поставила перед ним на стол кружку с дымящимся кофе.

– Как насчёт ужина сегодня вечером?

– Я бы с удовольствием.

– Куда?

– Предоставляю выбор тебе. Только никаких суши!

– Ладно, – улыбнулся он поспешности моего возгласа.

Когда с нашим поздним завтраком было покончено и я уже застёгивала босоножки, стоя возле двери, Эмиль схватился за ключи.

– Я тебя отвезу.

– Не стоит, – запротестовала я.– Я на метро.

– Точно?

– Точно, – я взяла сумку. – К твоему «Ягуару» быстро привыкаешь.

– Это плохо?

– Для моего старенького «Ниссана» – несомненно.

– А для тебя? – Взгляд его был выжидательным.

– А для меня… Тем более. – Я коснулась его губ. – До скорого! – И выскочила за дверь.

ГЛАВА 29

Когда раздался звонок в дверь, я вскочила как ошпаренная. Это точно был Эмиль. Рокот его автомобиля невозможно было спутать ни с чьим другим. Да и не паслись в моём дворе подобные железные кони. На мне всё ещё было накинуто шёлковое кимоно, купленное где-то на распродаже, и уж точно не из Японии, но выбора не оставалось, открывать дверь всё равно было нужно.

Бог ты мой! Я когда-нибудь избавлюсь от привычки так откровенно на него пялиться? Он принёс мне розу. Одну-единственную, с бархатистыми лепестками глубокого бордового цвета.

– Привет, – выдохнула с замиранием сердца.

– Привет.

– Как я понимаю, одежда парадно-выходная?

Кэслер окинул меня оценивающим взглядом:

– Ты и так отлично выглядишь.

Мои щёки залил румянец, и это не ускользнуло от его внимательных глаз.

– Проходи. Я пока найду вазу.

Мне было интересно, что Эмиль думает о моём пристанище, но по его лицу невозможно было что-либо прочесть. Он едва вошёл в комнату и остановился на пороге, оглядываясь вокруг. С розой в руках я стояла и смотрела на Кэслера. Дверной проём окаймлял его силуэт, точно рама картину. Такую строгую, такую элегантную, такую великолепную картину. Он улыбнулся, тотчас заставив меня прийти в себя.

Лёгкая вазочка со скошенным горлом стояла на самой верхней полке, и я поднялась на цыпочки, чтобы её достать.

– Давай лучше я, – предложил Эмиль и легко снял её с полки.

– Спасибо.

Надо было поставить цветок в воду, а я всё не могла оторвать от мужчины глаз. Кэслер действовал на меня как удав на кролика.

– Галстук криво завязан, – сказала я невпопад, отводя взгляд от его лица.

– Правда? Я торопился.

Я начала развязывать шёлковый узел. Руки предательски дрожали. Я пропустила атласный материал сквозь пальцы, и его приятная прохлада обожгла мои горячие руки, затем медленно подняла голову и встретилась с ним глазами. Они снова светились тем дымчатым светом, который заставлял сердце трепетать от возбуждения. Я приподнялась на цыпочки, притянула его к себе за развязанный галстук и поцеловала эти твёрдые губы, которые были на удивление нежными…

Надо ли говорить, что в тот вечер мы так никуда и не пошли?

Я не собираюсь вдаваться в рафинированный романтизм о том, что я лежала в тишине, слушая лишь как успокаивается наше общее дыхание – моё и Эмиля; не стану говорить и о том, как было хорошо – всё равно бесполезно: словарный запас всегда скуден в подобных случаях. Я знала в тот момент только одну простую вещь. Я лежала рядом с ним в моей постели и тихо охреневала. Кроме этого слова никакого другого на ум не приходило. Мне отчётливо казалось, что что-то случилось с этим миром, что где-то там, наверху, планеты поменялись местами или солнце вдруг замёрзло, погасло или просто-напросто испарилось, потому что такого не могло произойти со мной. Потому что рядом был мужчина, каких в жизни нет, а есть только в рекламе HUGO BOSS. И я могла дотронуться до него, я могла говорить с ним, видеть его улыбку, видеть его глаза, смеяться с ним вместе, чувствовать его рядом и познавать его тело.

Я же говорю: ОХРЕНЕТЬ.

Я боялась даже пошевелиться, переполненная эмоциями и воспоминаниями. Переполненная им самим. Вкус его требовательных поцелуев до сих пор горел на моих губах. Я прокручивала воспоминание одно за другим, как кадры кинофильма.

Мягкий электрический свет с потолка. Шуршание простыней, волнение, упоение от одной лишь мысли о том, что ещё мгновение – и он мой.

Пуговицы на рубашке Эмиля, расстёгнутые одна за другой, ощущение его тела под пальцами, кожа горячая, как нагретый атлас, мягкие пряди волос и пульс, бьющийся на шее с бешеной скоростью.

Он улыбался чарующей улыбкой, и я, отдаваясь во власть наслаждения, была в его объятиях, целовала его, обнимала.

Наклонив голову к самому уху, заставляя вздрагивать от едва уловимого дыхания, шептал как в полусне: «Открой глаза, Алиса, открой глаза». И я открывала. Ныряла в эти серые озёра с головой бесчисленное множество раз. Они, затуманенные желанием, были полны падающих звёзд.

Снова и снова всё продолжалось, и не было конца и края этой пытке, на сбитых простынях меня самой не осталось, я погибла, разлетелась на тысячи кусочков, даже не силясь их потом собрать.

– Алиса…

Я очнулась, перевернулась на бок и встретилась взглядом с Эмилем.

– Да? – потянулась в истоме и прижалась к нему.

– Я всё ещё рассчитываю на ужин.

Он был сейчас совершенно другой, с растрёпанными волосами и улыбкой, притаившейся в уголках губ.

– Неужели?

– Я правда голодный, – сказал Кэслер и виновато, и смущённо одновременно.

– Ладно. Признаю: вина полностью на мне, – рассмеялась я.

– Вина? – мужчина приподнял брови.

– Это же я тебя соблазнила, и мы остались без ужина. Закажем?

– Пожалуй, – он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на меня.

– Недалеко есть русский ресторанчик. Я позвоню.

Я встала, посмотрев на Эмиля через плечо. Я знала, что он не сводит с меня глаз.

– Сколько ждать?

– Минут двадцать, – повела плечами, позволив волосам рассыпаться по спине.

Наблюдать за ним было сплошным удовольствием. Я видела, как с выразительного лица Кэслера медленно сползает всякое осмысленное выражение. Всё его внимание поглощала родинка на мой левой груди. Глаза снова загорелись и с нескрываемым вожделением скользили по изгибам моего тела.

– Ужин может немного подождать, я думаю, – с трудом выдавил Кэслер.

– Вот как? – хмыкнула я, чувствуя, как собственное тело начинает предавать меня.

– Иди сюда, – тихо позвал Эмиль, и мне оставалось сделать только один крошечный шаг.

ГЛАВА 30

Лето, 2007

Меня разбудил поцелуй. Губы едва уловимо коснулись щеки, потом спустились ниже, очертили линию подбородка и продолжили свой медленный путь по изгибу шеи. Я улыбнулась сквозь сон и открыла глаза, встретившись с дымчато-серым взглядом Эмиля.

– Привет, – промурлыкала, целуя его в плечо.

Утро ещё раннее, и вылезать из постели совсем не хотелось. Сквозь органзу в окно светило яркое летнее солнце.

– Привет, – ответил он, потягиваясь. – Как спала?

– Недолго, но хорошо. Впрочем, как и ты, – хмыкнув. лукаво улыбнулась ему.

– Справедливо.

– Ещё бы!

– Как насчёт кофе? – он приподнялся на локте.

– Кухня прямо по коридору.

– Эй! – Кэслер удивлённо вскинул брови. – Я не сказал, что буду его готовить.

– Зачем тебе говорить, когда я и так знаю, что ты это сделаешь, – подначила я, улыбаясь.

– Уверена? – мужчина всё ещё лежал рядом, оперев голову на руку, в его глазах плясали смешинки.

– Абсолютно, – кивнула и добавила: – Если я как следует попрошу.

– М-м-м, – протянул он, – звучит заманчиво.

Я поцеловала его в ответ.

– Ладно, – выдохнул Эмиль, – уговорила.

Он поднялся и протопал босыми ногами на кухню, а я блаженно подумала, что у меня ещё есть несколько минут, чтобы не показывать носа из-под одеяла. Но тут настойчиво зазвонил телефон, затраты меня мысленно чертыхнуться: кому придёт в голову звонить чуть свет в воскресенье? Не глядя, я нашарила «мобилу» на столике.

– Алло! – Мой голос прозвучал хрипло, будто в горле застрял кусок наждачной бумаги.

– Алиса? Алиса, это ты? – услышала я мужской голос.

– С утра ещё была ею, – отозвалась, бросив взгляд на незнакомый номер.

– Здравствуй. Это Сева.

– Сева? – Я подскочила на месте, сразу проснувшись. – Что-то случилось? – всполошилась тут же, забыв поздороваться.

– Ну… – Он помедлил. – Вообще-то я сейчас на вокзале и…

– О Боже… – вслух простонала я, чувствуя себя полной идиоткой. Как я могла забыть, что он приезжает в Петербург! Впрочем, вспоминая о чудесных выходных, проведённых с Эмилем, неудивительно, что у меня напрочь отшибло память.

– Прости, мой хороший, я должна была тебя встретить…

– Да всё в порядке! – бодро отозвался парень. – Твоё предложение по-прежнему остаётся в силе?

– Да, конечно, – поспешно заверила его, помня о том, что предложила ему пожить у меня, пока он будет сдавать вступительные экзамены.

– Тогда я буду где-то через час.

– Сам дорогу найдёшь?

Только после того как в трубке послышался приглушённый смешок, я поняла всю глупость своего вопроса.

– Не беспокойся, я уже достаточно взрослый, самостоятельный мальчик.

– Почаще напоминай старой подруге об этом, – рассмеялась я.

Мою шутки Сева не поддержал.

– До скорого, – попрощался он.

– Пока.

Я задумчиво вертела телефон в руке…

– Кто тут назвал себя старой? – спросил Эмиль, заставляя вспомнить о своём присутствии. Он стоял в дверном проёме с чашкой в руке.

– Мой очень юный друг приезжает сегодня, – сказала я, свешивая ноги с кровати, одновременно накидывая на себя лёгкий атласный халат. – Он будет здесь через час.

Эмиль вздохнул:

– Прощай прекрасное утро.

– Извини, что не сказала раньше, – я виновато подняла на него глаза. – Я совсем забыла.

– Мне придётся уйти?

Сева не знал о существовании Эмиля в моей жизни, по крайней мере, я так думала. Разумеется, так или иначе их придётся познакомить, но не сегодня.

– Да, Эмиль, – произнесла с сожалением.

– Долго он будет у тебя?

– Недели две.

Кэслер улыбнулся.

– Значит, свидания переносятся на мою территорию, – заключил он, следуя за мной на кухню.

Я вздохнула с облегчением. Эмиль всё понял и ни капли не сердится.

– Выходит, что так.

– Отлично! Надо будет поблагодарить парнишку за то, что я наконец-то смогу вытащить тебя из берлоги. Кстати, как его зовут?

– Сева,– ответила я. – Всеволод.

– Надеюсь, мы успеем принять душ до его прихода? – Губы дрогнули в улыбке.

– Мистер Кэслер, если сначала вы позволите выпить мне чашку кофе, даю слово, в душ отнесу вас сама, – пообещала, садясь за стол.

– Это будет интересно, – хохотнул он и поставил передо мной чашку ароматного чёрного напитка.

…К тому времени, как я услышала звонок домофона, Эмиль уже уехал, взяв с меня слово поужинать с ним завтра, а я успела высушить волосы, натянуть домашнюю майку-борцовку и шорты – окна в квартире выходили на солнечную сторону, и было ужасно жарко уже с утра.

Я открыла дверь и застыла на месте от удивления.

Как он сказал – взрослый самостоятельный мальчик?

Сева оделся в тёмно-синюю рубашку-поло, которая оттеняла слегка загоревшее лицо, на лоб, едва касаясь широких бровей, небрежно падала чёлка светло-русых волос. Удивительные янтарные глаза, казалось, вобравшие в себя весь солнечный свет, распахнулись мне навстречу, и улыбка озарила лицо, обозначив две очаровательные ямочки на щеках. Он вдруг ясно напомнил мне юного Леонарда Уайтинга в роли Ромео из бессмертного фильма Франко Дзеферелли. Сходство просто удивительное.

– Ты так и будешь держать меня в дверях или всё-таки позволишь войти? – насмешливо спросил Сева.

– Конечно, – выходя из ступора, ответила я, пропуская его в квартиру и закрывая дверь.

– Здравствуй. – Парень замер в нерешительности, не зная, как стоит вести себя сейчас.

– Привет. – Теперь уже мне приходилось смотреть на него снизу вверх. – Рада тебя видеть, малыш.

Он лишь улыбнулся, ничего не сказав на это, поставил спортивную сумку на пол, снял рюкзак с плеча и молча обнял меня.

Было удивительно странно и вместе с тем непривычно ощутить его ладони на своей спине, вдохнуть его запах – пусть только на краткий миг. Мне казалось, Сева всегда меняется слишком быстро, и я просто не успеваю за ним.

– Как ты? – спросил он, отстраняясь.

– Отлично, – бодро откликнулась я и порадовалась, что это было действительно так. – А ты? Хорошо доехал?

– Бабулька-соседка всю дорогу рассказывала про свою жизнь. Готов поспорить, что её мемуары по размеру были бы равны Советскому энциклопедическому словарю, – хмыкнул Сева, скидывая кеды. – Она выглядела так, будто ещё помнила Ленина. Притом при жизни.

– Синдром попутчика, – понимающе кивнула я, – ничего не поделаешь.

– Да, обычно в таких ситуациях больше всего боишься показаться невежливым.

– А мне всегда нравилось слушать чужие истории жизни.

– Если при этом попутчики сами не лезут в твою душу, – возразил Сева, осматриваясь по сторонам.

– Хорошо устроилась, – заключил он, пробегая взглядом по комнате. – Миленько, хоть и места маловато.

– Спасибо, – улыбнулась я, думая о том, долго ли мне опять придётся привыкать к нему новому и перестать, наконец, удивляться, что он стал взрослым.

– Ты уверена, что я не буду тебя стеснять? – в его голосе прозвучало сомнение.

– Если бы это было действительно так, я не стала бы тебя приглашать, – ответила я. – Что нового дома? Как прошли твои экзамены и выпускной? – лукаво поинтересовалась следом.

– Слишком много вопросов для одного раза! – засмеялся Сева, приподнимая руки в притворном ужасе. – Я всё расскажу тебе по порядку, но сначала хотелось бы принять душ. В поезде было ужасно душно.

Я кивнула:

– Договорились. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо, – поблагодарил он.

Я наблюдала за тем, как он нагнулся, открыл сумку, извлёк оттуда полотенце и кое-какую одежду. Его движения были размеренны и неторопливы. Сева освоился моментально и вёл себя совершенно непринуждённо, так, словно был тут всегда.

– Я быстро. Надеюсь, ты не умрёшь от нетерпения всё поскорее узнать? – в его глазах вспыхнул насмешливый огонёк.

– Постараюсь, – отозвалась, с трудом сохраняя серьёзность, впрочем, на данный момент в ней не было никакой необходимости.

Сева скрылся за дверью в ванной, а я пошла на кухню заново ставить чайник и делать бутерброды, краем уха прислушиваясь к звуку льющейся воды.