Пришедший

Глава 1

Холод впился первым. Не просто холод, а тысячи игл под кожей, будто тело собрали из осколков льда и ртути. Воздух загустел хлоркой — едкой, аптечной, но под ней шевелилось что-то иное. Сладковатая вонь гниющих лилий, будто кто-то закопал букет в мокрую землю и забыл. Звуки пробивались сквозь вату в ушах: стук каблуков, мерный, как метроном, и глухой скрежет — сталь о сталь, словно где-то точили нож или вскрывали клетку.

Веки оказались свинцовыми. Когда удалось приподнять их на сантиметр, мир расплылся в серой акварели. Потолок, испещренный трещинами, напоминал карту забытого города. Тусклый свет лампы-паука ползал по штукатурке, отбрасывая тени, слишком длинные для этого помещения. На краю зрения маячил силуэт в белом халате. Не человек — манекен: слишком плавно двигался, слишком бесшумно. Лицо сливалось с белизной ткани, лишь очки блестели, как лужицы нефти.

Пальцы дрогнули, пытаясь сжать в кулак. Тело не слушалось, будто кости налились свинцом из тех самых трещин на потолке. Губы ощутили соленый привкус крови — или это хлорка разъедала кожу? В горле застрял комок, пахнущий ржавыми гвоздями и увядшими розами.

Тень в белом наклонилась. Из складок халата брызнул серебристый инструмент — скальпель? Зеркальце? — и в его отражении мелькнуло что-то знакомое. Мое лицо? Чужое? Слишком бледное, с синими прожилками на висках, словно вены заполнили чернилами.

Лампа захрипела, мигнула, и на мгновение в трещинах потолка заплясали тени — тонкие, как паутина, шепчущие на языке, которого нет в учебниках лингвистики.

Силуэт дернулся, будто его дёрнули за невидимые нити. Медбрат отпрянул, швырнув на пол металлический поднос — тот загремел, как пустая канистра по бетону.

— Нет-нет-нет... — его голос треснул, словно старый восковой цилиндр. — Ты же был мёртв. Констатация... протокол...

Он вцепился в моё запястье, пальцы липкие от дезинфектора, ледяные щупальца, ползущие по коже. Его дыхание пахло мятными таблетками и адреналином — сладковатая горечь паники.

— Не может быть... — бормотал он, прижимая два кончика к моей руке, будто пытался вдавить пульс обратно в небытие.

Память прошлого хозяина тела всплыла обрывками: морг, тиканье часов на запястье патологоанатома, шелест бумаг с печатью «Летальный исход». Родная речь звучала чуждо, как эхо из колодца.

Медбрат вдруг замер. Его зрачки расширились, отражая тусклый свет лампы — и меня в них, бледного, с синими прожилками под кожей, словно карта подземных рек.

— Нет... — прошипел он, отдергивая руку, но было поздно.

Я уже начертал руну «Источник» — не на коже, а в пространстве между импульсами нейронов. Невидимо. Неосязаемо. Лишь энергия сочилась сквозь пальцы, как тёплая смола, наполняя сосуды. Он ничего не заметил — для него это был лишь спазм мышц, дрожь трупа, который забыл замёрзнуть.

— Вы... — он пятился к двери, спотыкаясь о собственную тень, — вы должны быть...

— Должен? — хрип вырвался из горла, обрастая металлическими обертонами. — Мёртвые не должны. Они могут.

Его страх висел в воздухе, густой, как формалин. Я втягивал его лёгкими, чувствуя, как руна перерабатывает трепет в силу: капля пота на его виске — искра в моих венах, судорожный вздох — уголь для печи восстановления.

Он рванул ручку двери, но та не поддалась — запор щёлкнул, словно насмехаясь. В трещинах на стене зашептали. Не ему — мне. На языке, который он бы принял за бред умирающего мозга.

Медбрат бился о дверь, как мотылёк о стекло. Его карточка дрожала в пальцах, оставляя жирные отпечатки на сенсоре. Щёлк. Свет из коридора ворвался полосой, разрезая полумрак морга. Белый халат мелькнул и исчез, оставив после себя запах пота и сломанных правил.

Я остался лежать. Холод стола въедался в спину, повторяя контуры позвоночника — будто металл хотел отлить копию моих новых костей.

Значит, сработало. Мысли ползли вязко, как сироп сквозь ржавое сито. «Плач Феникса» — ритуал, начертанный на собственной душе в порыве скуки. Ирония: пепел, из которого я восстал, оказался телом щуплого подростка. Владимир Демидов. Четырнадцать лет. Сирота. Смерть от пневмонии — тело, сдавленное в тисках собственных лёгких.

Попытка поднять руку обернулась дрожью в суставах. Мышцы вибрировали, как расстроенные струны. Немощное создание. В прошлой жизни я разрывал горла демонов. Теперь же...

Скрип. Голова повернулась на дюйм вправо, позвонки скрежетали песком. На стене — календарь с оторванными листами. Декабрь. Снег за окном, должно быть, покрыл город саваном.

Ничего.

Руна «Источник» пульсировала где-то в межрёберном пространстве, невидимая, как червоточина в яблоке. Энергия сочилась по капиллярам, восстанавливая нити мускулов. Медбрат, глупец, даже не понял, что его страх стал удобрением для этого сада.

Скоро. Веки сомкнулись. Внутри, под рёбрами, уже шевелилось тепло — угрожающее, обещающее.

Время смазалось, как акварель под дождём. Сознание провалилось в чёрный ил, а вынырнуло — в белизну. Слепящую, стерильную, с мерцанием люминесцентных ламп вместо звёзд.

Память Владимира шевельнулась, как подопытный кролик под шприцем: больничная палата. Окно затянуто морозным узором — будто призрак выдохнул на стекло. Кровать, прикованная к полу болтами. И они — врачи. Стая в белых халатах, перешёптывающаяся над папками.

Самый старый присел на край постели. Пружины взвизгнули. Его лицо — пергаментная карта с реками морщин.

— С пробуждением, — голос скрипел, как несмазанная катушка магнитофона. — Вы либо воскресли, либо... — он хмыкнул, поправляя очки с толстыми линзами, — ...мы ошиблись. Трупное окоченение, видите ли, началось. Но теперь вы здесь.

Здесь. Капельницы свисали с стоек, как стеклянные пиявки. Датчики на груди жалились тихими бипами. В углу — тележка с инструментами. Скальпели сверкали, подмигивая.

— Вам трудно говорить, — продолжил старик, — но мы...

Его перебил шелест халатов. Интерны ринулись к койке. Одна — девочка с косичкой и стетоскопом — прижала холодный диск к моей груди. Её пальцы дрожали. Страх. Сладкий, терпкий, как перезрелая слива.

Руна «Источник» вспыхнула в моём сознании — невидимая, как укус паука в темноте. Энергия потекла по нитям её тревоги, впитываясь в сосуды, которых в этом теле никогда не было. Я лепил их из праха, клетка за клеткой, пока Владимир спал в гробу.

— Давление в норме, — прошептала она, даже не зная, что её дыхание теперь мой хлеб. Каждый её испуг — уголь в топку.

Старик что-то бормотал про «уникальный случай», но слова тонули в гуле аппаратов. Его коллеги тыкали в планшеты, фиксируя чудо. Никто не заметил, как трещинки на потолке поползли, складываясь в руну «Слух».

— Спасибо, — хрипло выдавил я, глядя, как девчонка краснеет от неловкости. Её рука коснулась моего плеча — новый канал.

Два носителя. Больничный халат натирал кожу. Каждое движение отзывалось болью, будто мышцы рвались, как старые шторы. Но под рёбрами уже клокотало тепло.

— Отдыхайте, — сказал старик, уходя. Интерны потянулись за ним, как птенцы. Девушка обернулась на пороге — наши взгляды скрестились. В её зрачках мелькнуло что-то... знакомое? Нет. Просто руна шепнула ей: Бойся.

Дверь захлопнулась. Я закрыл глаза, чувствуя, как страх из соседних палат струится ко мне по проводам. Где-то плачет ребёнок. Где-то стонет старик. Где-то медсестра роняет шприц, услышав шёпот из вентиляции.

Скоро. Руны множились в подсознании, как плесень на хлебе. «Источник», «Слух», «Жажда». Тело Владимира дрожало, но уже не от слабости — от напряжения струн, которые я натягивал между реальностью и бездной.

За окном завыл ветер. Снег прилипал к стёклам, пытаясь залепить дыру в этом аквариуме безумия.

Иннокентий Степанович застал меня у окна. За стеклом висел зимний вечер — сизый, как дым из трубы крематория. Фонари зажигались один за другим, прокалывая темноту жёлтыми кинжалами. Снег на подоконнике искрился, словно толчёное стекло.

Старик прикрыл дверь, и палата наполнилась тиканьем часов. Его халат пах формалином и чёрным чаем.

— Иннокентий Степанович, — я не отрывал взгляда от улицы, где тень от церковного шпиля ползла по сугробам, — я чувствую себя просто восхитительно. Не могли бы вы меня выписать наконец? А то ещё один такой день вашей больницы — и я стану пациентом уже психиатрической лечебницы.

Он пошевелил седыми усами. В уголках губ заплелась ухмылка — старая, как трещины в больничных стенах.

— А я как раз с этим и пришёл, Владимир. Вы уже достаточно поправились, чтобы вернуться в свой детдом. Ну... — он щёлкнул шариковой ручкой, будто отмеряя паузу, — раз в месяц вам придётся приходить к нам для проверки. Очень неоднозначен ваш случай.

В его голосе зазвучала дробь метронома. Глаза, мутные, как оконца в подвале, скользнули по моим рукам. Я сжал пальцы, чувствуя, как под кожей шевелится руна «Источник» — девятнадцать нитей страха тянулись к ней из коридоров.

— Очень мало паттернов того, что у вас действительно была клиническая смерть, — продолжил он, — и всё больше похоже, что вы вернулись из мёртвых. Хотя здравая логика подсказывает, что это невозможно. Но... — он швырнул папку на тумбочку, и пыль взметнулась серебряной вуалью, — мы с этим разберёмся со временем.

За окном прокричала ворона. Я повернулся, и трещина на потолке за его спиной дрогнула, складываясь в контур руны «Молчание».

— Директор вашего детского дома уже подписала все бумаги, — буркнул он, направляясь к выходу. — Ждёт на первом этаже.

Дверь захлопнулась. Я потрогал стекло — холодное, как крышка гроба. Где-то внизу, у парадного входа, стояла женщина в пальто цвета мокрого асфальта. Её тень извивалась на снегу, слишком длинная.

Вещи? Моё имущество уместилось в пластиковый пакет: рваные джинсы, свитер с катышками, носки, пахнущие плесенью. Одежда детдомовца — униформа отверженного. Сменив больничный халат на этот костюм нищего, я спустился по лестнице.

Элиза Фейн, директор детдома №7, бросилась ко мне, раскинув руки, будто ловила мяч. Её духи — дешёвый жасмин — ударили в нос.

— Владимир, дорогой мой! — она впилась в меня объятием, словно хотела проверить, не кукла ли я. — Я так рада, что ты в порядке! Уж думала...

Я стоял, как столб, глядя поверх её плеча. В зеркале лифта отражалось моё лицо — бледное, с синими прожилками под глазами. Руны «Источника» на первых носителях начали гаснуть. Их страх растворялся, как чернила в воде, а вместе с ним уходила энергия. Девятнадцать временных меток — и все они теперь отсыхали, как листья в октябре. Но они успели сделать своё дело: в астральном теле, там, где у обычных людей пустота, теперь дрожало крошечное ядро. От него тянулись нити-каналы, тоньше паутины, — пути для магии, которые я выжег в этом хрупком теле.

— ...страшное случилось! — закончила она, отстранившись. На её лацкане блестела брошь-совёнок — подарок от выпускника, наверное.

Машина Элизы пахла собачьей шерстью и чесночными чипсами. Я уткнулся лбом в стекло, пока город проплывал за окном, как сон наяву.

Небоскрёбы впивались в чёрное небо стальными клыками. Рекламные голограммы — розовые медузы, плывущие над улицами. Где-то между ними мелькали огни фейских кабаре, зелёные, как гнилой фосфор. Технологии и магия сплелись здесь в уродливый гибрид: эльфы с айфонами, тролли в костюмах от Армани.

— Когда-то это место звалось Новосибирском, — вдруг сказала Элиза, поворачивая к мосту. — Теперь — Кристалсити. Анклав под протекторатом Атлантиды.

Я молчал. В голове Владимира всплывали обрывки уроков истории: 120 лет назад маги вышли из тени, разорвав Вуаль. Земля затрещала по швам. Атлантида всплыла — не остров, а континент-призрак, заточенный в пузырь вне времени. И все те, кого люди считали сказками, вернулись.

Но для меня это... обыденность.

Фонари за окном растянулись в золотые нити. Где-то в переулке гаргулья с каменными крыльями курила, прислонившись к стене. Её сигарета тлела алым, как глаз демона.

Руна «Источник» дрогнула — ещё один носитель отключился. Интерн из палаты №4 перестал бояться. Его связь с ядром оборвалась, словно перегоревшая лампочка. Осталось восемнадцать.

— Скоро приедем, — Элиза включила радио. Там пели о любви эльфа и андроида.

Я закрыл глаза, чувствуя, как энергия из ядра растекается по каналам — тонким, как трещины на старом стекле. Временные руны умирали, но их работа была сделана: ядро, даже размером с горошину, уже пульсировало, впитывая страх новых носителей.

Элиза болтала без умолку. Её слова висели в воздухе, как паутина: «Дети плакали», «Скорая приехала за три минуты», «Мы молились». Я кивал, глядя, как её рука тянется к моей голове. Прикосновение — липкое, как варенье на ложке.

Руна «Источник» вспыхнула в её подсознании. Невидимо. Неощутимо. Но я сразу понял: директор детдома — кладезь тревог. Страх проверок, ненависть к бумажной волоките, отчаяние от бессилия помочь детям. Всё это хлынуло в ядро, как нефть в двигатель.

Остаток пути я смотрел в окно.

Кристалсити был хищником, притаившимся под шкурой цивилизации. Дождь стекал по стёклам, превращая неоновые вывески в кровавые подтёки. Реклама магических артефактов мерцала синим — «Ловцы снов от эльфийских мастеров!», «Дроны-гарпии для доставки!». На перекрёстке тролль в плаще из голограмм торговал чёрными рынками данных, его рога обмотаны проводами.

Здесь каждый кирпич дышал контрастом. Небоскрёбы из чёрного стекла отражали трущобы, где в лужах бензина плавали огни фейри — мелкие вредители, светящиеся, как радиоактивные мухи. На крыше соседнего здания дракон в костюме-тройке курил сигару. Дым клубился вокруг него, сливаясь с облаками, а глаза светились жёлтым — два прожектора в тумане.

Машина проехала мимо парка, где голограммные деревья сбрасывали листья-пиксели. Дети-хоббиты гоняли мяч, который взрывался радугой при каждом ударе. А рядом, в аллее, эльфийка в кожаном плаще выбивала долги из гнома. Её кинжал блестел, как язык хамелеона.

На мосту через реку Смердящую (так её называли ещё до Перелома) висели клетки с осуждёнными духами-полтергейстами. Их полупрозрачные тела бились о прутья, а голоса визжали из динамиков: «Срок истекает через 30 дней!».

Элиза свернула в район, где дома лепились друг к другу, словно пьяные. Фонари тут были редкими гостями — их заменяли светляки в банках, прибитых к стенам. В подворотне орк чинил мотоцикл, ворча на гоблина-навигатора. Искры от сварочного аппарата падали в лужу, шипя, как змеи.

— Вот и наш дом, — Элиза указала на здание, похожее на гниющую шахматную ладью. Решётки на окнах ржавели узорами, а над входом висела вывеска: «Детдом №7. Светлое будущее — сегодня!»

Я вышел, чувствуя, как страх Элизы — густой, как дёготь — питает ядро. Каналы в астральном теле звенели, как струны. Где-то вдали завыла сирена: то ли скорая, то ли полиция магических аномалий.

Город обнажил клыки. Мне это нравилось.

Запах ударил в ноздри первым — смесь дезинфектора, подгоревшей каши и мокрой штукатурки. Детский гам висел в воздухе густым роем: визги, смех, топот босых пяток по линолеуму. Я прошёл мимо общей комнаты, где стая малышей гоняла мяч-голограмму, оставлявший за собой шлейф искр.

Спальня встретила меня полумраком. Шторы с выцветшими медведями едва сдерживали дневной свет. Моя кровать — железная койка у стены с трещиной в форме молнии. Прикроватная тумбочка скрипнула, как старая ведьма, когда я выдвинул ящик. Блокнот Владимира лежал под стопкой карандашных набросков: горные пики, где силуэты драконов парили над облаками — так их изображали в учебниках. Суровые, древние, чуждые городам. Вырвал листы — бумага шуршала, словно шептала проклятия.

Тумбочка захлопнулась. В дверном проёме застыли трое: два мальчишки лет десяти и девочка с косичками, вцепившаяся в плюшевого тролля.

— Во-о-лодька... — протянул рыжий, ковыряя дыру на локте свитера. — Ты... правда живой?

Девочка толкнула его, зашипев: — Говорила же, его колдун оживил! Вон, синие жилки на шее — это метки некроманта!

— Дура, — фыркнул второй, щурясь на мои руки, — он просто в больнице был. У меня дядя тоже так...

— А у твоего дяди кожа как у трупа? — девочка тыкнула пальцем в моё запястье, где синеватые вены проступали слишком явно.

Я прищурился, но промолчал. Пусть болтают.

— В общаге мультик начинается! — крикнул кто-то из коридора. Дети рванули прочь, толкаясь локтями.

Общая комната пахла попкорном из микроволновки и пылью. Телевизор — реликтовый ящик с выпуклым экраном — показывал мультфильм про дракона-детектива. Дети сидели на полу, обняв колени. Я пристроился у стены, где обои отклеивались, как шкура змеи.

Экран мигал, окрашивая лица в синеву. На экране дракон, больше похожий на ящера из легенд, летел над горами, его чешуя отливала бронзой. Внизу копошились гномы-шахтёры. Анахронизм, конечно — в реальности драконы не опускались до людей с времён Разлома.

План.

Сила. Тело Владимира — хлипкая лодчонка. Надо качать мышцы, бегать по руинам промзон, где не светят фонари.

Магия. Руны «Источник» гаснут, но ядро уже есть. Нужны новые носители — те, чей страх глубже детдомовских слёз.

Питание. Паёк здесь — макароны с плёнкой и компот из сухофруктов. Но в городе есть чёрные рынки, где продают мясо гарпий.

На экране дракон выжег пламенем пещеру с гоблинами. Дети взвизгнули. Я потрогал запястье — под кожей пульсировала нить канала. Где-то в здании Элиза ругалась с поварихой. Её страх — горький, как полынь — сочился в ядро.

Скоро. За окном завыл ветер, гоняя по двору обёртки от энергетиков. Тень от вывески «Светлое будущее» ползла по стене, цепляясь за меня когтями.

Тишина после отбоя была липкой, как смола. Я ждал, пока дыхание детей станет ровным, пока тени под кроватями перестанут шевелиться. Блокнотный лист, испещрённый печатью-кругом, зашелестел под пальцами. Вложил в символ крупицу магии — крохотную, как блошиное сердце — и сунул под койку.

Писк раздался через четыре минуты. Крыса, жирная, с блестящей шкуркой, металась по углу, приманенная печатью. Схватил её за хвост — тёплый, чешуйчатый, бьющийся в конвульсиях.

Коридор встретил скрипом половиц. Ветер гулял в щелях рам, выстукивая марш на стёклах. Окно в конце, с отсыревшей рамой, поддалось с третьего толчка. Ночной воздух впился в лёгкие — колючий, пропитанный запахом ржавых бочек и мокрого картона.

Задний двор детдома был свалкой воспоминаний: стулья с проваленными сиденьями, комоды, изъеденные грибком, куски шифера, торчащие из сугробов, как надгробия. Выдрал из груды пару досок — сухих, несмотря на снег.

Котельная ютилась в сарае с проваленной крышей. Спичка чиркнула, бросив оранжевый блик на кирпичи. Пламя, жадное, лижущее щепу, разгоралось медленно. Расчистил снег сапогом, сложил костёр пирамидой. Бумага из блокнота занялась с хриплым вздохом.

Нож. Забыл. Проклятие застряло в горле.

Окно скрипнуло, пропуская обратно. Кухня пахла прогорклым маслом. Ножи висели на магните — тупые, зазубренные. Выдернул самый мелкий, с рукоятью, обмотанной изолентой.

Крыса лежала на снегу, уже остывая. Лезвие вошло в брюхо с хрустом разрезаемого пергамента. Кишки — тёплые, скользкие — вывалились клубком. Проволока, найденная в куче хлама, вонзилась в тушку, как шпага в вампира.

Дым костра вился сизыми змеями. Жир капал на угли, шипя проклятиями. Запах горелой шерсти смешивался со сладковатым дымком — голод превращал даже это в пиршество.

Мясо оказалось жёстким, волокнистым, с привкусом помоек. Но белок. Энергия.

Где-то за спиной скрипнула дверь. Я замер, чувствуя, как руна «Источник» на Элизе дрожит — она в здании, не спит.

Скоро, — подумал я, раздавливая угли сапогом. Но пока — крысы, проволока и тихий бунт против макарон с плесенью.

Звонок на завтрак прозвенел, как надтреснутый колокольчик. Дети потянулись в столовую цепочкой — кто-то шаркая тапками, кто-то волоча плюшевого тролля за ногу. Воздух пропитался запахом пригоревшего молока и прогорклого масла.

Столы, покрытые клеёнкой с пузырями от кипятка, напоминали операционные столы. Миски с кашей стояли ровными рядами, их поверхность покрылась плёнкой, как лужи после дождя. Девочка с косичками, та самая «некромант», тыкала ложкой в комок: — Смотри, он шевелится! — прошипела она соседу, тыча в серую массу. — Тут личинки!

— Не личинки, — фыркнул рыжий, выковыривая из каши чёрный уголёк. — Это горелая крупа. Опять повариха телевизор смотрела вместо плиты.

Младшие, не понимая трагедии, лепили из манки фигурки. Один малыш слепил дракончика, тыкнув ему глазки изюмом. «Крылья» из хлопьев тут же обвисли.

Элиза Фейн стояла у двери, скрестив руки. Её взгляд метался между окном кухни, где повариха курила в форточке, и столом, где я медленно жевал. После завтрака Элиза хлопнула в ладоши — звук сухой, как удар костей. — Сегодня у нас генеральная уборка! — объявила она, и дети застонали хором.

— Полы, окна, книжные полки. Группа А — коридор, группа Б — классная комната.

Кто-то бросил мокрую тряпку в рыжего. Кто-то заныл: «Опять мы?!». Я получил ведро с водой, пахнущей химическим ожогом, и тряпку, которая когда-то была футболкой.

Хлорка въедалась в кожу, оставляя пальцы красными и шершавыми. Мы драили полы на коленях, как кающиеся грешники. Вода в ведре быстро превратилась в жижу из пыли, волос и крошек от завтрака.

— Глянь, — толкнул меня рыжий, указывая на пятно под шкафом. — Там в прошлый раз таракан сдох. Не трогай — это наш талисман.

Девочка с косичками, вытирая подоконник, шептала заклинания из мультиков: — Абракадабра, пусть грязь исчезнет! — Плюнула на стекло, оставив новый развод.

В углу, за стопкой учебников, нашлась мертвая мышь. Малыш лет пяти тыкал в неё шваброй, припевая: — Спокойной ночи, киска! Завтра будешь в миске!

Элиза прошлась по коридору, щёлкая каблуками. Её лицо было непроницаемо, но в уголках глаз читалось раздражение — то ли от грязи, то ли от постоянных жалоб поставщиков.

Солнце, бледное как больничный свет, пробивалось через шторы. Дети разбрелись: кто-то клеил модель голодрайгера из пачек от сока, кто-то дрался подушками в спальне.

Я устроился на койке, блокнот на коленях. Карандаш скользил по бумаге, заполняя страницы символами и схемами, смысл которых был ясен только мне. Рисунки Владимира — наивные драконы и звездолёты — теперь соседствовали с геометрическими узорами, похожими на карты забытых мест.

Трещины на потолке гудели. Монотонный, низкий звук, словно далёкий разговор сквозь толщу воды. Никто, кроме меня, не обращал на это внимания. Дети смеялись, воспитатели перекликались в коридоре, а трещины пели свою песню на языке, которого нет в лингвистических учебниках.

Где-то за стеной закаркала ворона. Я прикрыл глаза, слушая гул. Скоро, — казалось, шептал он. Скоро.

Глава 2

После обеда — макароны с комочками, напоминавшими засохший клей — нас выпустили на «прогулку». Дети рванули к ржавым качелям, я же свернул за угол, где трещина в заборе вела прямиком в город.

Кристалсити дышал контрастами. Неоновые спирали казино резали глаза, а под ногами на асфальте мерцали рунические граффити, нацарапанные когтями фейри. Я растворился в толпе: офисные эльфы с голограммами вместо портфелей, тролли-грузчики, от которых пахло смазкой и потом, люди с пустыми глазами, заложниками кредитов.

Пальцы сжались в кулак. Энергия клокотала под кожей, выжигая вены синевой. Руна «Источник» — невидимый шип, вонзаемый в ауру.

У ларька с шаурмой, где орк-продавец орал на клиента, я «случайно» задел плечом пьяного гнома. Мизинец дрогнул — невидимая нить вплелась в его ярость, как игла в нерв. Гнев, густой как дёготь, хлынул в ядро.

Возле станции метро менеджер в мятом костюме матерился в телефон. Проходя мимо, я позволил энергии коснуться его виска. Стресс — кислый, липкий — присоединился к потоку.

Девятнадцатый носитель: девчонка-подросток с розовыми дредами, рыдавшая у хостела. Её отчаяние обожгло, как кипяток. Я лишь провёл рукой по стене, и руна прилипла к её тени.

Энергия гудела под рёбрами, заставляя зубы стучать в такт невидимому метроному. Я свернул в переулок, где неон уступал место плесени, а из вентиляции сочился дымок с запахом серы.

И увидел его.

Вывеска висела криво, будто её повесили во время землетрясения: «Кузня Грорна. Ремонт артефактов. Вход со двора». Стрелка тыкала в подвал, заваленный ящиками с ржавыми шестернями.

Странно. Гномы любят блеск — хромированные цеха в бизнес-кварталах, витрины с артефактами под стеклом. А этот зарылся в землю, как крот-отшельник. Из-под двери сочился дым с примесью... жареного лука?

Я спустился по ступеням, облепленным жевательной резинкой. Дверь, обитая медью, дрожала от ударов молота.

Почему здесь? Беженец? Беглец? Еретик?

Но гномы не прячутся просто так.

Дверь не поддавалась — толстое дубовое полотно с железными заклёпками. Стучал, пока костяшки не заныли, но ответом был лишь глухой звон наковальни изнутри. Отступив, заметил слева кнопку звонка — крохотную, засиженную мухами. Нажал дважды. Звонок хрипло взвыл, как перегруженный трансформатор.

Дверь приоткрылась на цепь. В щели мелькнул глаз, красный от жара кузни, а следом — морда, обсыпанная сажей, будто гном купался в угле.

— Чего тебе, шкет? — гаркнул он, сжимая молот с узором из переплетённых шестерён. — А ну испарился, пока цел!

Дверь рванулась закрыться. Я упёрся плечом в косяк.

— Здравствуйте, — голос звучал спокойно, будто я зашёл за хлебом. — Просто любопытно: дворфы обычно любят показуху, а вы тут в подвале, как крыса в канализации. Необычно.

Гном распахнул дверь. Его тело, обтянутое кожей, напоминавшей кору дуба, было сплошным бугром мускулов.

— Оскорбляешь? — он шагнул вперёд, молот занесён. — Сейчас выбью из тебя дурь!

Я не отступил. В его глазах горела только ярость — ни страха, ни сомнений.

— Денег нет, — сказал я, доставая листок. На нём красовалась пентаграмма: пятиконечная звезда, вписанная в круг с мелкими треугольниками по периметру. В центре — руна «Гончая», переплетённая с антимагическими символами. — Но могу предложить кое-что ценнее.

Гном замер. Его взгляд упал на схему.

— Э... — он протянул руку, но я отдернул листок.

— Призыв гончей из адарского пламени. Двухметровый волк с шерстью из чёрного огня. Глаза — белые сферы, пожирающие магию. — пальцы провели по руне. — Антимагические символы здесь... — я ткнул в треугольники, — ...растворяют любые защиты.

Гном скрипнул зубами.

— Где ты это спёр, крысёныш? — он рванулся вперёд, но я отпрыгнул.

— Интеллектуальная собственность, — ухмыльнулся я, пряча листок. — Владимир Демидов, детдом №7. Придётся меня убить, чтобы её забрать. Или... поторговаться.

Молот опустился. Гном выдохнул, и пламя в горне за его спиной вспыхнуло ярче, окрасив стену в багровое.

Гном буравил меня взглядом, словно пытался найти трещину в броне. Наконец фыркнул, махнул рукой и скрылся в подвале, бросив через плечо: — Тащи свою жопу за мной.

Холл встретил нас арсеналом дешёвого ширпотреба: кривые кинжалы с тусклыми рунами, щиты с трещинами, замазанными краской. Всё это пылилось, как свидетельство отчаяния.

Две двери. За первой — кузня. Даже через толстую дверь било жаром, а из-под порога сочился алый свет, будто там горела сама преисподняя.

Кабинет оказался контрастом: стол из морёного дуба, кресло гнома — потёртый кожанный монстр. Я сел напротив, пальцы впились в холодную кожу подлокотников.

Гном развалился в кресле, его пальцы, толстые как болты, барабанили по дубовому столу. Глаза, прищуренные в щели, изучали меня без злобы — словно кузнец оценивает редкую руду.

— Серьёзный разговор с детдомовцем, — проворчал он, плюхнувшись в кресло. — Ну давай, чем ты там потрясти собрался?

Я положил на стол листок с пентаграммой: звезда в круге, треугольники по краям.

— Призыв адарской гончей. Антимагия в структуре. — пальцем обвёл символы. — Ваши клиенты оценят.

Гном фыркнул, вытянув из стола детектор магии — медный диск с треснувшим циферблатом. Поднёс к схеме. Стрелка дёрнулась и упала.

— Чистая работа... — он прищурился. — Где своровал?

Не отвечая, я достал два чистых листка. На первом начертил пентаграмму с переплетёнными ромбами — руна «Безмолвие» в центре. На втором — спираль с клиньями, увенчанную символом «Щит».

— Создал, — протянул листки. — Блокировка детекторов и защита от прослушки.

Гном взял схемы, его пальцы дрогнули. В глазах, как угольки в пепле, вспыхнул интерес.

— Тёмный маг... — прошипел он. — Учитель был?

— Учитель — голод, — улыбнулся я. — Детдом учит многому.

Он задумался, вертя листки. В кузне за стеной завыл ветер, будто сам город ждал решения.

— 50% с продаж, — рявкнул гном. — И если схемы бракованные — вернусь за твоей шкурой.

— Договорились.

Мы пожали руки, и я ушел из кузни.

Город мерцал неоновыми огнями, как гигантская игровая площадка для взрослых. Я свернул в переулок, и передо мной вырос «Дом Страхов» — аттракцион, где люди платили за право дрожать от искусственных ужасов. Очередь из посетителей вилась вокруг здания: подростки смеялись, притворяясь храбрецами, парочки цеплялись друг за друга, готовые вскрикнуть от внезапного прыжка «призрака».

Страх. Он висел здесь, как прокисший парфюм — дешёвый, нарочитый, но обильный. Каждый крик из-за чёрных штор, каждый нервный смешок перед входом... Всё это было энергией, которую можно собрать.

Я отошёл к боковой стене, скрытой тенью от рекламного голограма с летающим скелетом. Пальцы дрожали, выводя пентаграмму: звезда с крючковатыми лучами, окружённая цепями-окружностями. Антимагические символы по краям — чтобы фильтровать «шум» фальшивых эмоций. Когда последняя линия замкнулась, я почувствовал, как энергия хлынула в ядро — сладкая, как яд, несмотря на свою искусственность.

Кинотеатр под открытым небом оказался ловушкой иного рода. На экране герой-голограмма терял любимую, а зрители, укутанные в пледики, всхлипывали, сжимая стаканы с вином. Горе. Не страх, но столь же сильное. Пентаграмма здесь потребовала другой геометрии — спирали, воронкой втягивающие печаль.

Отель для свиданий... Место, где ярость и ревность прятались за шторами с сердечками. Пара на парковке орала друг на друга, швыряя ключи от машины. Я начертил последнюю схему на стене, пока они не заметили. Энергия ударила в грудь, как кувалда, заставив прислониться к кирпичам.

Дорога обратно в детдом плыла перед глазами. Ноги подкашивались, будто я тащил мешки с песком. В ушах звенело, а на языке стоял привкус железа — признак перегруза.

Кровать встретила меня как старая подруга. Я рухнул на неё, чувствуя, как пентаграммы города шепчутся меж собой, перекачивая страх, гнев, тоску.

Полумрак комнаты дрожал в такт пульсации ядра — теперь размером с мячик для гольфа. Я сидел в позе лотоса, игнорируя вой ветра за окном. Энергия от трёх пентаграмм — «Дом Страхов», кинотеатр, отель — лилась в астральное тело, как три чёрных притока в реку. Каждый вдох направлял её по каналам, расширяя их, сплетая новые нити. Внутри груди горела сеть из синих прожилок, но боли не было — только холодная тяжесть, будто в меня влили ртуть.

К полуночи поток из отеля усилился: чьи-то крики за стеной, звон разбитой бутылки. Я поймал волну и вплёл её в канал к правой руке — тот засветился ярче, став прочнее.

Ужин пропустил, но схема отработана. Вырвал листок, начертал три руны:

Приманка — спираль, манящая запахом гнилой еды, Оцепенение — квадрат с крючьями по углам, Смерть — треугольник, перечёркнутый вертикальной чертой.

Крыса пришла через десять минут. Ткнулась мордой в листок — руны вспыхнули фиолетовым. Задние лапы подкосились, тело обмякло. Треугольник едва заметно блеснул — мгновенная смерть.

На кухне стащил банку со специями: паприка, что-то острое с надписью на иностранном языке. Вылез через окно в подсобку, где ржавые вёдра хранили запахи десятилетий.

Разделал тушку у мусорных контейнеров: шкура сошла чулком, внутренности — в помойку. Мясо, посыпанное специями, нанизал на проволоку. Огонь костра лизал его, превращая в угольно-чёрные полоски с красными прожилками.

Первый кусок — хрустящий, с привкусом дыма и перца. Не шедевр, но уже не дерьмо.

Ядро дрогнуло, вбирая остатки энергии из отеля. Где-то на третьем этаже детдома плакал новичок — его страх, тонкий и сладкий, коснулся меня.

***

Звонок вырвал меня из сна, как крюк рыбу из воды. В столовой, за столом с выщербленными краями, я машинально потянулся к ложке слева от тарелки — привычка Владимира. Каша, холодная и комковатая, пахла затхлостью. Лера, девочка с косичками, толкнула меня: — Ты как зомби... Её голос совпал с обрывком памяти: Владимир делился с ней хлебом. Теперь это моя память — чужая, но въевшаяся в сознание, как пятно на стене.

Классная комната. Парты, исцарапанные ножами. Воспитательница, женщина с лицом, напоминающим смятую бумагу, монотонно читала лекцию о «благодарности Атлантиде». Я переводил взгляд с доски на блокнот. Владимир когда-то рисовал здесь драконов. Теперь под слоем новых записей проступали его каракули — призраки под льдом. Я рисовал в блокноте, пока её голос превращался в фоновый шум.

— Демидов! — она хлопнула линейкой по столу. — Повтори, что такое «добродетель»?

— Иллюзия, чтобы рабы не бунтовали, — ответил я. В классе засмеялись. Её щёки покраснели, как томаты в адском саду.

Обед. Суп. Вода, два плавающих кружка лука. Я вылил его в трещину под окном, где плесень уже цвела ядовитым ковром. Живот урчал, но это не имело значения.

Наконец время прогулки. Бордели Кристалсити прятались за неприметными дверями. Пять точек. В каждой — на задней стене, в тени мусорных баков, я выводил пентаграммы поглощения. Звезды с изогнутыми лучами, окружённые символами-присосками. Похоть — густая, маслянистая — стекала в ядро, наполняя его тягучим жаром. Клиенты, шептавшиеся у входов, даже не подозревали, что их вожделение становится топливом.

Дальше рынок. Мясные ряды. Торговец-тролль, с окровавленным фартуком, рубил тушу кабана. Руна «Отвлечение» на его ножке его ларька — три переплетённых кольца — затуманила взгляд. Два куска мяса, 6 кг, исчезли под плащом. Его крик «Где мой товар?!» прозвучал уже поздно.

Вернулся в срок. В комнате, под кроватью, мясо завернул в газету. Лера заглянула в дверь: — Ты... странный сегодня. — Не выспался, — ответил я, а её беспокойство — слабое, как тень — коснулось ядра. Но это не в счёт.

Пентаграммы работают. Похоть сильнее, чем я думал. Ядро, размером с грецкий орех, пульсировало в такт далёким стонам из борделей.

Тени в спальне сгущались, как чернила в воде. Я лежал, притворяясь спящим, пока энергия от пентаграмм борделей перетекала по каналам. Ядро, теперь размером с кулак, пульсировало холодным огнём. Скоро самозаряд.

Когда дыхание детей и воспитателей слилось в монотонный хор, я поднялся. Руны «Безмолвия» — переплетённые кольца — и «Сна» — треугольники с закруглёнными вершинами — легли на двери воспитательской. Их сон стал глубже, чем пропасть под городом.

На кухне, в свете уличного фонаря, разделал мясо. Нож, стащенный вчера, скользил по жилам, как по глине. Специи — перец, тмин, что-то острое с размытой этикеткой — смешались с дымом от костра за окном. Жир шипел на проволоке, превращаясь в хрустящую корочку.

Потом разбудил всех детей — лёгкие щипки за плечи, шёпот: «Вставайте». Лера потёрла глаза, Петька чуть не закричал, но я прикрыл ему рот ладонью: — Тише. На кухню.

Они шли, как сомнамбулы, пока не увидели мясо. Витька ахнул: — Это... это ж...

— Украл, — перебил я, разламывая кусок. Дымный аромат заполнил комнату. — Ешьте, пока не остыло.

Они набросились, словно стая шакалов. Лера, жуя, выдохнула: — А если тебя поймают?

— Не поймают, — я кивнул на дверь, где руны мерцали, как светляки в смоге. — Буду приносить иногда. Если не сдохну от вашего чавканья.

Петька, с куском в каждой руке, захихикал: — Ты как вор-призрак из голофильмов!

— Призраки не готовят стейки, — фыркнул я, но уголок губы дрогнул.

Витька облизнул пальцы, оставив блестящий след: — Шеф... а завтра тоже будет?

— Если не проснётесь до рассвета — нет.

Они зашушукались, прятали объедки под рубахи. Лера задержалась последней: — Ты... раньше таким не был.

— Сон смешал мозги, — буркнул я, гася свечу.

***

Следующие дни текли, как грязная вода в сточной канаве. Завтраки с комковатой кашей, уроки с дребезжащим голосом воспитательницы, обеды с луковым супом — всё это стало фоном для моих ночных вылазок. Мясо, украденное на рынке, дети прятали под матрасами, как сокровища. Лера даже начала улыбаться, а Петька перестал вздрагивать от каждого скрипа двери.

Сегодня, после обеда, я выскользнул из детдома раньше обычного. В кармане — только блокнот с новыми схемами. Пришло время требовать свою долю.

Кузница Грорна встретила гулом молота из подвала. Я нажал на кнопку звонка, и через минуту дверь открыл парень в замасленном фартуке, с лицом, будто вырубленным топором.

— Ты ещё кто? — буркнул он, разглядывая мою поношенную робу.

— Владимир.

— Да ну нафиг, — он фыркнул, отступая. — Шеф ждёт. Не ори тут, а то клиентов распугаешь.

Кабинет Грорна пах медью, маслом и перегоревшими рунами. Он сидел за столом из чёрного дерева, вертя в руках шестерёнку с гравировкой в виде змеи, пожирающей хвост. На стене висел детектор магии — медный диск с треснувшим стеклом.

— Дверь, сопляк, существует для стука, — не поднимая глаз, проворчал гном.

— А твои клиенты существуют для моих схем, — я уселся в кресло, кожух которого треснул, выпуская пружину. — Где мои 50%?

Он швырнул шестерёнку в ящик, достал бутыль с мутной жидкостью. Отпил, сморщился:

— Твои каракули еле продались. Магнат из верхнего города чуть не сжёг мой склад, когда его защита рухнула.

— Значит, гончая сработала, — я наклонился вперёд. — Золото.

Гном заскрежетал зубами, но выдвинул ящик стола. Мешочек с монетами упал на дерево с глухим стуком.

— 40%. И благодари, что я не вышвырнул тебя к чёртовой матери.

— 50%, как договаривались. — я не потянулся за мешком. — Или в следующий раз твои клиенты узнают, что их «уникальные артефакты» собраны из мусора.

Молот в подвале ударил в такт паузе. Гном выдохнул, швырнув мешок через стол:

— 45%, и ты учишься не тыкать носом в мои дела.

— Договорились.

Монеты звенели, как колокольчики, когда я пересчитывал их. Гном наблюдал, его пальцы сжимали край стола.

— Антимагия значит? — спросил он внезапно.

— Не только... — я провёл пальцем по воздуху, оставляя синеватый след — проекцию пентаграммы. — А если добавить второй контур...

— Не умничай, — перебил он, но в его глазах мелькнул интерес. — Приноси новые схемы. И научись стучать.

Воздух нижнего города был густым от запаха жареного жира, перегара и лжи. Я вышел из кузницы Грорна, перекинув артефактную сумку через плечо. Ткань, грубая на ощупь, едва заметно вибрировала — внутри неё пространство изгибалось, готовое вместить вдвое больше, чем кажется. Одна монета... Дорого для тряпки, чтоб тебя дворф.

Рынок кишел, как раненый зверь. Орчихи-мясницы рубили туши, брызги крови смешивались с грязью под ногами. Эльфы-контрабандисты шептались в тени палаток, их пальцы мелькали, пряча флаконы с чёрным ирисом. Я прошёл мимо, останавливаясь у лотков: — Мясо. Зерно. Фрукты. Всё, что не гнилое.

Продавцы косились на мою робу, но звон золота усмирял их. Сумка наполнялась быстро: окорок, мешок риса, яблоки с восковым блеском. Вес исчезал, будто товары были нарисованы на пергаменте.

Между палатками, под предлогом выбора товара, я начертил три пентаграммы на гнилых досках стен. Рынок был идеальной чашей для сбора эманаций: здесь жадность покупателей, обман торговцев, разочарование тех, кому не хватило монет. Энергия потянулась к символам, как грязь в слив.

Перед детдомом свернул за угол, и зашел на задний двор к груде старой мебели. Диваны с проваленными пружинами, комоды с вырванными ящиками — идеальное укрытие. Дождался отбоя и только потом вошел в здание.

В спальне дети уже ждали, ёрзая на койках. Лера первая заметила меня: — Опять ничего? — её голос дрогнул.

— На кухню. Тихо.

Они шли на цыпочках, как мыши. Когда я вытащил окорок, Витька ахнул: — Это... Это ж целая свинья!

— Тише, — я бросил ему яблоко. — Хочешь, чтобы все воспитатели пришли?

Петька, с рисом за щекой, зашептал: — Ты их... убил, да? За еду?

— Убил? Я кто по-твоему? — фыркнул я, разламывая хлеб. — Я купил все это. Ешь давай.

Лера жевала медленно, её глаза не отрывались от меня: — А сумка... она волшебная?

— Нет. Просто сумка.

— Врешь, — она улыбнулась впервые за неделю.

О следующим дне нечего даже рассказывать. Дождался прогулки и сразу пошёл к гному. Зайди в его кабинет, снова без стука, сразу положил на стол пять листков с разными заклинаниями. На этот раз я не стал чертить схемы заклинаний, а сделал из листков блокнота одноразовые свитки. Осталось только активировать и все готово.

Кабинет Грорна пах гарью и маслом, как всегда. Я вошёл, не стуча, и швырнул на стол пять свёртков — бумага пожелтевшая, обожжённая по краям, перевязанная чёрными нитями.

— Новый товар. — сказал я, усаживаясь в кресло, которое в этот раз скрипнуло громче. — Для тех, кто любит рисковать крупно.

Гном, не отрываясь от разобранного детектора магии, протянул руку, схватил первый свиток. Развернул, пробежался глазами по символам:

— «Теневой плащ». «Разрыв цепи». «Безмолвие смерти»... — он поднял взгляд, бровь поползла вверх. — Сопляк, ты хочешь устроить переворот в нижнем городе?

— Хочу, чтобы твои клиенты платили впятеро больше. — я положил ноги на стол, смахнув шестерёнки на пол. — Эти заклинания не для мелких воришек. Первый — маскировка под тень на час. Второй — взлом любых магических замков. Третий — тихая смерть в радиусе десяти метров.

Гном захохотал, но звук получился сухим, как треск ломающейся кости.

— Впятеро? Да они скорее наёмника наймут, чем отдадут столько за бумажки!

— Клиенты из синдикатов заплатят. — я ткнул пальцем в свиток. — А если не согласятся... — пауза, чтобы гном ощутил вес слов, — ...я дам тебе сколько угодно таких свитков. Бесплатно. Но я думаю они поймут, что дешевле купить, чем хоронить своих.

Он вытащил из ящика кристалл-анализатор, приложил к символам. Фиолетовые искры заплясали по граням, а детектор на стене завизжал, будто его резали ножом. Гном выругался на гортанном наречии, но в его глазах вспыхнул азарт.

— «Безмолвие смерти»... — он провёл толстым пальцем по руне, оставив сальный след. — Это ж уровень архимага.

— Уровень нужды, — поправил я. — Цена — впятеро. А если твои покупатели заартачатся — я завалю тебя свитками. Даром. Пусть хоть весь город в трупах утонет.

Молот в подвале ударил, и стол дрогнул. Гном бросил кристалл обратно в ящик, уставившись на меня, будто пытался разгадать шахматную ловушку.

— 50% с продаж. — выдавил он.

— 60%. Или я найду посредника, который оценит их по достоинству.

— Чёртов шантажист... — он плюнул под стол, но кивнул. — 55%. И если из-за твоих «подарков» мой склад взорвут — я соберу твои кости в слиток.

— Договорились. — я встал, поправив плащ. — Кстати, нити на свитках ядовиты. Не облизывай пальцы.

Его борода дёрнулась, будто в ней завелась живность.

— Убирайся, пока я не передумал.

На выходе я услышал, как он зовёт подмастерье: — Громи! Неси чёрный каталог клиентам. Скажи — появился эксклюзив.

***

Воздух среднего города обжёг лёгкие — не смрадом, а навязчивой чистотой. Мостовые здесь мыли каждое утро, смывая даже тень грязи. Дома вздымались вверх шпилями с голографическими гербами, окна светились мягким золотом, а в воздухе висели рекламные проекции: «Магические лифты!», «Аура-очистители для вашего дома!».

Я шёл, прижимаясь к стенам, будто тень, вырвавшаяся из подземелья. Прохожие — эльфы в шелковых мантиях, люди с тростями-артефактами — обходили меня стороной. Моя роба, пропитанная запахом нижнего города, была здесь клеймом.

«Средний уровень». Ловушка для тех, кто хочет забыть, из чего вырос.

У фонтана с хрустальными нимфами я остановился. Вода пела, а на скамейках сидели матери с детьми, кормили голубей заклинанием «Вечная крошка». Один ребёнок заплакал — нянька-голем тут же впрыснула ему в рот каплю зелий. Счастье за монету.

Здесь страхи были другими. Не голод и боль, а страх упасть вниз, потерять блестящую мишуру. Я провёл рукой по стене кафе, оставляя под облицовкой пентаграмму-присоску. Пусть впитывает этот сладкий яд — тревогу благополучия.

На перекрёстке патруль стражей в латах с рунической насечкой. Один метнул взгляд в мою сторону и скривился.

Рынок среднего уровня оказался клеткой с золочёными прутьями. Торговцы улыбались, демонстрируя товары: — Амулеты верности! Гарантия от измен! — Зеркала, показывающие вашу лучшую версию!

Я купил яблоко — слишком идеальное, без единой вмятины. Укусил — мякоть оказалась безвкусной, как вата. Выбросил в урну, где оно тут же исчезло, поглощённое чистильным заклятьем.

Возле банка с колоннами из белого мрамора начертил вторую пентаграмму. Сквозь витрину видел, как маг в костюме подписывает контракт, его пальцы дрожат — страх банкротства. Энергия потекла гуще.

Возвращаясь в детдом, я поймал себя на мысли:

Средний уровень — это нижний, присыпанный блёстками. Но гниль пахнет одинаково.

Детдом встретил меня вонью канализации. Лера ждала у окна: — Где ты был?

— В сказке, — ответил я, доставая из сумки шоколадные конфеты, купленные в среднем городе. — Но там слишком много света.

Она взяла конфету, развернула фольгу, как священный свиток.

Глава 3

Тени спёрли воздух из спальни, когда последний стон затих за тонкой перегородкой. Дети уснули, втянутые в сон, как в болотную трясину. Выскочив в подсобку, я уселся на голый пол, спиной к стене.

Медитация началась с привычного ритуала — капля за каплей, я загонял рассеянную магию в искусственное ядро, эту жалкую поделку из страхов и украденных эмоций. И тут — удар.

Холодный нож вонзился под рёбра, выворачивая кишки в ледяной воде. Старое ядро, слепленное на скорую руку, треснуло с хрустом разрываемого пергамента. Трещины поползли по астральному телу, выжигая каналы кислотной болью.

Взрыв.

Очнулся в луже собственной желчи. Тело билось в конвульсиях, пальцы впились в пол до крови. Но под рёбрами... Там теперь горело нечто иное. Сфера из тьмы, плотной как ночь перед казнью, заключённая в идеальный круг. Фиолетовые молнии лизали её границы, выплёскивая волну энергии, что разом расправила каналы — как бурный поток русло реки.

Я поднял дрожащую руку. Без формул, без рун — лишь мысль — и потолок озарился сполохами лилового пламени. Оно плясало, отбрасывая тени, которые цеплялись за стены когтями.

— Наконец-то, — хриплый смешок сорвался с губ, смешавшись с запахом рвоты и озона.

Старое ядро было костылём. Это — меч. Грязный, ржавый, но меч.

За окном занялась заря, окрашивая трущобы в цвет синяка. Где-то в городе завыли сирены, но здесь, в вонючей подсобке детдома, я впервые за эту жизнь улыбнулся по-настоящему.

До уровня прошлой жизни — когда я стирал города в порошок мизинцем — ещё световых лет. Но теперь я мог позволить себе роскошь не копаться в чужих страхах, как крыса в помойке.

Неделя растворилась в цикле повторяющихся действий. Утренняя каша с комками напоминала жеваную бумагу, уроки превращались в фоновый гул, прерываемый щелчками линейки по столу. По четвергам — уборка: мы драили полы тряпками, от которых пальцы краснели и шелушились.

На рынке нижнего города я отрабатывал руны. Палец вывел "Слепоту" на прилавке мясника — три перекрученные спирали, вспыхнувшие ржавым свечением. Торговец заморгал, будто в глаза ему бросили горсть пепла. Уже не из нужды, а по привычке — окорок исчез в сумке с искажённым пространством.

Кузница Грорна встретила грохотом молота по наковальне. Дворф швырнул кошель с четырьмястами золотыми, бросив оценивающий взгляд на новые свитки: — Опять суёшь свои пентаграммные ребусы? В прошлый раз из-за твоего «Вихря» клиент чуть квартал не снес. — Зато теперь его враги дышат пеплом, — бросил я, не отвлекаясь от пересчета монет. — Или ты предпочитаешь продавать гоблинские подделки? Грорн хрипло рассмеялся, вертя свиток с пентаграммой «Разрыва»: — Слушай, щенок. Если из-за этих каракуль у меня появятся нежданные гости... — Тогда ты используешь эти самые свитки на нежданных гостях. — перебил я, указывая на схему в его руке. — Это заклинание выжжет душу высшего демона за три секунды.

Вечером я лежал на койке, слушая скрип пружин. Мысли цеплялись за трещины потолка, складываясь в причудливые узоры карт неизвестных континентов. Элиза Фейн маячила в памяти — стопка квитанций в дрожащих руках, потёртые рукава пальто. Она выбивала льготы как боксёр грушу, но её старания тонули в болоте бюрократии. Мне хотелось ей помочь, в том числе и за ее искреннее переживание за своих воспитанников.

Вчера я снова сходил в средний город. В библиотеку. Пальцы скользили по учебнику с золотым тиснением. "Магические единицы для начинающих". 1 МЭ = искра огня. 300 МЭ = пентаграмма пламени. Глупость, вывернутая наизнанку цифрами. В прошлой жизни я выжигал города, не считая потраченной энергии. Хотя никакой уважающий себя маг и не тратил ни на крупицу больше, чем нужно.

Четыре дня спустя я снова переступил порог кузни Грорна, пара свитков оттягивали карман. Бумага теперь была плотной, с прожилками серебристого мха — редкий сорт, добытый через подпольных алхимиков. Чернила пахли морозной полынью и гарью, их состав включал пепел феникса и пыль звёздного склепа — ингредиенты, которые детдомовцу пришлось выторговать через гнома.

Мастерская гудела, как разбуженный улей. Грорн стоял у горна, его молот обрушивался на клинок, высекая снопы искр. Тень от наковальни ложилась на стену зубчатым узором, будто гигантская челюсть. — Старый, сегодняшний товар перевернёт твой прайс-лист, — крик перекрыл грохот, заставив дворфа обернуться. Он прищурился, словно пытался разглядеть подвох в моих словах: — И с чего это? — спросил он, не выпуская из рук раскалённую заготовку. — Неужели прорезался дар предвидения, шкет? — Дар дороже. — выложил на верстак два свитка, перевязанных жилами василиска. — Эксклюзив. Демоническая магия разрушения.

Грорн швырнул клинок в бочку с маслом. Шипение пара смешалось с его хриплым смешком: — Опять принёс адский супчик? Вчера банда из Чёрных Долин выкупила всю партию «Молний». Говорят, твари в Ущелье Стен теперь ночуют со светильниками. — Мастерство не пропьешь, как говорится. — пальцы провели по пергаменту, активируя руну «Молчание». Звуки кузни растворились, оставив лишь глухой гул. — «Сердце Абаддона». Разрывает связь между материей и духом. Клиенты будут довольны.

Дворф развернул свиток, его борода задымилась от исходящего от схемы жара. Линии пентаграммы пульсировали, как вены на шее загнанного зверя. — Пятьсот золотых за штуку, — добавил я, наблюдая, как его глаза подсчитывают потенциальную прибыль. — И ключ от квартиры 7 этажа в этом здании. Ты же говорил, там свободно.

Грорн хмыкнул, доставая из-под стола железный ящик. Монеты зазвенели, падая на верстак, словно град по броне. — Триста за пару. И не ной, что мало — с жильём помогу. — он швырнул ключ, покрытый ржавыми рунами. — Только предупреждаю, предыдущий жилец говорил, стены там... шепчут.

Ключ впился в ладонь. Верхний этаж означал больше, чем крышу над головой — точку опоры в городе, где каждый метр пространства будет моим. Сунул золото в кошелек и за пазуху, ощущая тяжесть металла. — Завтра принесу «Бездну». Для полного стирания следов.

Грорн уже вернулся к клинку, его молот выбил ритм, похожий на издевку. Но в уголке рта дрогнула тень уважения — или просто попала искра от горна.

Возвращение в детдом встретило меня скрипом двери-инвалида. Подсобка, заваленная сломанными игрушками и ржавыми вёдрами, пахла пылью веков и прокисшими надеждами. Свет от прорехи в потолке падал рваным пятном на коробку с надписью «Владимир Д.» — всё, что осталось от прежнего хозяина тела. Пространственная сумка раззевала рот, жадно глотая содержимое: блокнот с рунами, замаскированными под детские каракули; нож с клинком, пахнущим непонятно чем; свёрток с инструментами для свитков. Даже треснувшую кружку с рисунком дракона забрал — угли ностальгии всё ещё тлели в груди.

Коридор до кабинета директрисы пролегал мимо спален. Ступни вязли в линолеуме, пузырившемся от сырости. За очередной дверью всхлипнула Лера — её сонный стон прополз по спине холодным слизняком. Но я лишь сжал ключ от новой квартиры, чувствуя, как ржавые грани впиваются в ладонь.

Кабинет Элизы Фейн дышал затхлостью несбывшихся надежд. Бюджетные отчёты на столе лежали ровным надгробием, а её пальцы, обвитые серебряным колечком-оберегом, дрожали над пачкой квитанций.

— Госпожа Фейн. — мешок упал на бумаги с глухим звоном, будто гробовая крышка. 3254 золотых, 2040 серебряных, 70 медных — каждая монета пахла дымом чужой боли. — Извините за наличку. Электронный кошелёк... не по возрасту.

Её глаза расширились, отражая блеск металла. Рука потянулась к сумке, но замерла, будто боялась ожога: — Что? Откуда?.. — голос треснул, как лёд на луже. — Володенька, что ты натворил?

— Всё легально. — пальцы провели по краю стола, оставляя следы инея — руна «Забвение» для будущих проверок. — Сегодня съезжаю. Но детдом... — взгляд скользнул по трещине на потолке, где плесень складывалась в карту Нижнего города, — ...пусть тут пахнет свежей краской, а не отчаянием.

Она вскочила, опрокинув стул. Серёжки-колокольчики зазвенели паническим перезвоном: — Ты не можешь просто... документы... полиция...

— Оформите меня как беглеца. — уже в дверном проёме обернулся, ловя в воздухе запах её духов — дешёвый жасмин, смешанный со слезами. — Так будет проще вам. И им.

На пороге задержался, бросив последний взгляд на коридор. Тень от вывески «Светлое будущее» ползла по стене, цепляясь за меня когтями. Но сумка на плече тянула вперёд — туда, где стены новой квартиры ждали.

Дождь бил в лицо, как тысячи крошечных кинжалов, а неон над мостом мерцал сквозь водяную пелену, словно подмигивающие демоны. Свернул в подворотню, где тролль с сигарой в зубах копошился в ящиках с надписью «Табак & Хаос». Его ларёк пах горелой резиной и аммиаком.

— «Адское дыхание», — бросил монету на прилавок, покрытый пятнами неизвестного происхождения. Тролль хрипло засмеялся, швырнув пачку, обёрнутую в пергамент с кровавой печатью. Пять медяков за упаковку. Дешевле, чем стоит жизнь ожидал.

На набережной Смердящей реки остановился, разминая пачку. Щелчок пальцев и над большим пальцем зажглось черное маленькое черное пламя — кончик сигареты вспыхнул, как глаза голодного духа. Первая затяжка обожгла лёгкие, дым смешался с туманом, превратившись в клубящийся череп. Вкус горелой травы, но до чего же приятно.

Внизу, в чёрной воде, полтергейсты в клетках выли на частотах, от которых зубы скрипели. Бросил окурок в реку — его тут же проглотила тень с щупальцами. Отлично. Теперь эта тварь будет кашлять никотином.

Повернул к своему дому, минуя забегаловку «Драконьи Кишки». В витрине тролль-повар вспарывал живот кабану, брызги крови застывали на стекле руническими узорами. Завтра, может, куплю стейк.

Лестница в моём новом логове была узкой. На третьем этаже эльфийка барыжила наркотой. У ее двери кричал гоблин: «Это не дурь, это дерьмо!». Провёл руной «Успокоения» по стене — он замер, уставившись в пустоту.

Дверь в квартиру №7 приняла меня скрипом. Внутри пахло плесенью. Щелчок пальцев — и пентаграмма «Очищения» вспорола тьму, спалив паутину в углах. Идеально. Пауки здесь всё равно не платят аренду.

Подошёл к окну. Город внизу извивался, как раненый зверь. Где-то там Элиза Фейн пересчитывает монеты, Лера спит, придушивая плюшевого тролля, а Грорн, наверное, уже продал два «Сердца Абаддона» банде из Бездны.

Завтра куплю холодильник. Наполню его чем-то… обычным. Яйцами. Молоком. Или головой того стража, что слишком громко спрашивал документы.

В кармане завибрировал допотопный телефон — сигнал от Грорна. Вынул его, разглядывая экран. «Срочный заказ. Принц фейри из Верхнего города. Цена — 3000 зототых».

Прикурил вторую сигарету. Дым выдохнул в трещину на потолке, где тени шептались на языке древних.

Обычный вечер. Обычный город. Завтра всё начнётся снова.

Но пока — я просто смотрю, как дождь смывает с Кристалсити его грим. В конце концов, даже демонам нужно иногда мыться.

Дверь скрипнула, будто предупреждая: «Здесь не ждут гостей». Первая комната — та, что побольше, — встретила меня запахом пыли. Стены, покрытые трещинами, складывались в узоры, похожие на незавершённые пентаграммы. Потолок провисал, как брюхо упитанного тролля, а под ногами скрипели доски, хранящие отпечатки чьих-то сапог. Следы прежнего жильца?

У окна — подоконник, изъеденный плесенью. Вид открывался на крыши Нижнего города: ржавые трубы, дымящие как курильщики с тридцатилетним стажем, и реклама борделя «Алые Гарпии», мигающая розовым неоном. Поставил сумку на пол, и пыль взметнулась, закрутившись в танце с солнечным лучом, пробившимся сквозь грязь на стекле.

Вторая комната оказалась спальней. Вернее, каморкой с кроватью-гробом. Пружины торчали, как рёбра скелета, а матрас пах мочой. Идеально. Завтра спалю это и закажу кровать из чёрного дуба.

Кухня — уголок с плитой, покрытой копотью, и раковиной, где засохший кран напоминал кричащий рот. Открыл шкаф: паук размером с кулак мирно доедал мотылька.

Но главное — стены. Они шептались. Не на языке людей или демонов, а на том самом, древнем, что звучал как скрежет зубов. Приложил ладонь к штукатурке: вибрации, будто под кожей бьётся сердце города.

Распахнул окно. Воздух ворвался, смешав запах гари из кузницы Грорна с кислотным дождём. Где-то внизу орк ругался с гоблином из-за парковки, их голоса резали слух, как тупой нож.

Вернулся в гостиную, достал из сумки треснувшую кружку с драконом. Поставил на подоконник. Первая вещь. Скоро их будет больше.

Руна «Очищения» на потолке вспыхнула синим, спалив паутину. Тень от кружки легла на стену, превратив дракона в крылатую тварь с когтями во всю комнату.

Завтра начну. Сегодня…

Прилёг на пол, ощущая холод досок сквозь плащ. Шёпот стен нарастал, сливаясь с гулом города.

Проснулся от гула вентиляции — стены вибрировали, словно город готовился к чьему-то рождению или смерти. Часы на запястье показывали три ночи. Щёлкнул пальцами: чёрный огонёк, размером с булавочную головку, вспыхнул над большим пальцем. Прикурил сигарету. Время для бизнеса.

Кузница Грорна встретила меня рёвом плавильных печей. Дворф сидел в своём подвальном кабинете, разбирая древний арбалет с руническими обмотками.

— Что, ночные кошмары? — хрипло бросил он, даже не подняв головы. — Твои клиенты слишком скучны для кошмаров, — швырнул на уселся в кресло. — Принц Ильдарин. Что он хочет?

Грорн отложил арбалет, его глаза сузились: — Его высочество… — он произнёс титул с язвительным придыханием, — …заказал нечто особенное. Заклинание, которого нет.

Достал сигарету, зажёг её. Дым заплелся в кольца, повторяя узор на потолке. — Особенное? Как «убить всех сразу» или «воскресить мёртвую империю»? — Хуже, — гном вытащил из стола пергамент с печатью фейри — серебряный дракон, пожирающий собственный хвост. — Ему нужно заклинание, которое… стирает память. Не о событии. О человеке. Чтобы жертва забыла, что кто-то вообще существует. Навсегда.

Пальцы сжали сигарету. Пепел упал на схему, оставив пятно, похожее на дыру в пергаменте. Стереть себя из чьей-то жизни. Не смерть. Не предательство. Пустота. — Для чего? — Его высочество женится на дочери лорда Астаса. Но есть… препятствие. Некто, кого нельзя убить. Можно только сделать так, чтобы невеста забыла о его существовании.

Грорн протянул портрет: девушка-фейри с глазами цвета зимнего неба. На обороте — имя: «Лиратресс». — Её брат-близнец. Он против союза. И слишком влиятелен, чтобы исчезнуть физически, — добавил гном.

Чёрный огонёк зажёг вторую сигарету. Не убийство. Хуже. Убить душу, оставив тело. Сделать так, чтобы родная сестра смотрела сквозь тебя, как сквозь воздух. — Цена? — Три тысячи золотых монет. Половина — сейчас, — он швырнул на стол кошель. — Остальное — после подтверждения эффекта.

Поднял кошель. Золото звенело, как смех сумасшедшего. — Материалы: слеза ангела-отступника, песок из часовни Забвения, кровь родственника цели. — Кровь… родственника? — Грорн поперхнулся. — Чтобы заклинание прицепилось к связи. Слуги его высочества доставят образец сами. – затянулся я. – А еще эти три тысячи покроют только расходники, так что проси 8000.

Встал, пряча кошель за пояс. Гном провёл рукой по бороде, будто счищая невидимую паутину: — Я ведь думал откажешься. Ты понимаешь, что собираешься создать? Это же… — Инструмент, — перебил я, гася сигарету о схему принца. — Люди платят за то, чтобы их боялись. Фейри — за то, чтобы их боялись забыть.

На выходе обернулся. Грорн снова копался в арбалете, но его руки дрожали.

Начну с песка Забвения.

Вышел на улицу. Дождь закончился, оставив лужи, в которых тонули звёзды. Достал сигарету, щёлкнул пальцами. Чёрный огонёк отразился в воде.

Интересно, сколько золота стоит чья-то память?

Поднявшись в квартиру, щёлкнул пальцами. Без жестов, без слов — лишь мысленный приказ. Воздух затрещал, будто рвётся ткань реальности. Десять пентаграмм вспыхнули одновременно:

«Щит Безмолвия» — вплелась в стены, заставив кирпичи сомкнуться плотнее.«Очищение Прахом» — поползла по потолку, выжигая плесень в чёрный дым.«Кандалы Тлена» — легла на пол, превратив доски в монолит, пахнущий обсидианом.Остальные — мелочи: отпугивание крыс, нейтрализацию запахов, блокировку шумов. Теперь даже крик здесь умрёт, не долетев до стен.

Перешёл в меньшую комнату. Поднял ладонь — чёрное пламя, холодное как космос, вырвалось из центральной пентаграммы. Оно лизало стены, поглощая пыль, паутину, следы прежних жильцов. Даже пепла не осталось — пустота.

Пол дрогнул. Из чёрной пентаграммы, созданной мною на полу, вырвались бордовые молнии. Разлом зиял, как рана, а из него выползло... оно. Демон ростом с ребёнка, с телом, покрытым шрамами-рунами. Глаза зашиты грубой нитью, зато рот — от уха до уха, с зубами, как иглы дикобраза.

— Давно меня не звали в этот вонючий мир, — его голос скрипел, будто ржавые шестерни. Повернул слепую морду ко мне, улыбка стала ещё шире. — Приветствую, Темнейший. Я чувствую твой запах... даже под этой жалкой оболочкой.

Он знает. Знает, что я не Владимир. Знает имя, которое я оставил в пепле прошлой жизни.

— Адский торговец, — кивнул я, доставая кошель. — Мне нужны ингредиенты: корень мандрогоры, выросший на могиле лжеца; три кристалла из слёз гарпии; и... — пауза, чтобы демон наклонился ближе, — ...язык ненависти и песок забвения.

Демон захихикал, слюна капала на пол, оставляя дымящиеся пятна: — Цена? — Пятьдесят золотых. — бросил кошель ему под ноги. — И возможность унести один грех из этого места.

Он поднял монеты, швырнул их в рот, перемалывая зубами с хрустом костей. Золото — валюта демонов. Каждая монета – капля энергии для их эволюции.

— Грех? — демон облизнул губы, на которых выступила кровь от острых зубов. — Возьми зависть Элизы Фейн. Она мешает ей спать.

Демон, перемалывая последнюю золотую монету, наклонил голову в почтительном поклоне. Его ухмылка смягчилась, став почти деловой:

— Песок Забвения из часовни... Да, Темнейший. Мои братья не рискуют приближаться к таким местам, но для тебя — исключение. — Он выплюнул на пол слиток чёрного золота, который тут же испарился, оставив запах серы.

Я взял банку с серебристым песком, уже чувствуя лёгкую вибрацию демонической энергии внутри. Слабое проклятие, попытка слежки. Но пусть думает, что я не заметил.

— Твоё рвение оценено, — кивнул я, подбрасывая демону дополнительную монету.

Демон растаял, словно дым от дешёвой сигареты, оставив на полу только заказ: кристаллы слёз гарпий, корень мандрогоры, свёрток с языком ненависти. Банку с песком Забвения швырнул в сумку. Остальное разбросал по комнате, будто разметал карты перед крупной игрой. Сам уселся в центр, спиной к стене, где трещина в штукатурке напоминала кривую ухмылку.

«Цикл Вечной Кузни» — ритуал не для слабых. В прошлой жизни его использовали, чтобы выковать из магов титанов. Не взрыв силы, не озарение. Медленная, мучительная прокачка источника и каналов, будто точильный камень для клинка. Старшие магистры выдерживали 40 минут. Архимаги — 2,5 часа. Я же… Посмотрим, на что хватит щуплого тела сироты.

Воздух затрещал, как перегруженная электросеть. Сотни пентаграмм размером с ладонь вспыхнули в темноте — чёрные, с позолотой в сполохах. Они сплелись в трёхмерную паутину, где каждая линия была математически выверенна.

Мышцы свело судорогой, кости заныли, как перед грозой. Кровь из носа капнула на пол, оставив пятно в форме сломанной звезды.

Сознание рвали на части. Каждая пентаграмма — отдельная задача, а автор сама суть магии.

«Цикл» не требовал грубой силы — только глубина понимания. Как сейф, который открывается не кувалдой, а тихим щелчком нужной комбинации. Я копался в законах магии, как вор в чужих карманах.

Минуты ползли. 10… 20… 40… Где-то к часу тело начало дрожать, как мотор на пределе оборотов. Сознание металось, цепляясь за обрывки логики:

Если перевернуть третью пентаграмму по оси Иггдрасиля, давление снизится на 7%…Корень шипит — значит, пора вплести в сеть очередную соединительную линию… 4 МЕ должно хватить…К двум часам комната поплыла. Пентаграммы плясали в глазах, складываясь в лица тех, кого я когда-то знал.

2 часа 17 минут. Вырубился.

Очнулся на полу. Пентаграммы погасли. В сумке песок Забвения всё так же мерцал. Провёл рукой по лицу — пальцы дрожали, но где-то внутри уже горела искра. Не сила. Возможность.

Вышел из подъезда, прикидывая маршрут. Мебель для халупы требовала срочного заказа — спать на голом полу надоело ещё вчера. Направляясь к рынку, свернул в транзитный тоннель, где антигравитационные платформы гудели, как разъярённые шершни. Полуэльф в жёлтом жилете с логотипом «Арканус-Логистик» бросил взгляд на мою нагрудную печать клиента:

— Договор №45-Б? Ждите грузовик к 18:00. — Его гибридные глаза мерцали холодным синим — признак чипа корпоративного контроля.

Рынок… те же витрины с голографическими ценниками, те же менеджеры, заученно улыбающиеся у выставочных образцов. Проекции аристократических гербов на рекламных щитах.

Как там дела с принцем у гнома?

В кузне Грорна пахло перегаром. Гном, не отрываясь от голограммы с отчётами, швырнул на стол кожаную барсетку:

— Твои 5000 и ингредиенты. — Открыл барсетку и обнаружил ампулу с лунной кровью и аккуратные столбики монет. — Принц прислал курьера. Ждёт результат к рассвету.

— Пускай ждет, кто же ему запретит, он же принц.

Гном хмыкнул, указывая на печать с гербом Лунного Двора на ящике с ингредиентами в углу. Даже здесь, в подполье, фейри держали нити через посредников.

На обратном пути зашёл в «МакМаджик». Кассирша с тусклыми от чипа глазами протянула сэндвич:

Откусил. На вкус — серая безысходность с нотами стабилизаторов.

Грузовик с мебелью пришёл ровно в 18:00. Грузчики в корпоративных комбинезонах молча расставили всю мебель, встроив защитные и косметические руны в стены, пол и потолок. Один из них, полуэльф с шрамом вместо левого уха, кивнул на прощание.

Остаток вечерa провёл за черчением пентаграммы. Заказ, напоминающий о том, что даже в цивилизованном аду есть свои правила. Иерархия. Договоры.

Глава 4

Когда вычисления опостылели, выкурил последнюю сигарету и пошел спать. Заснул в объятиях качественного матраца и одеяла, не чета тому, что было.

Проснулся с рассветом, когда свет из щели в шторах начал резать глаза, как тупой нож. Заказал доставку и пошел умываться. После вчерашнего косметического ремонта, находится в этой квартире одно удовольствие. Дрон уже ждал у окна — чёрная капля с голографической печатью службы доставки. Открыл створку, впустив запах гари и перегоревшей магии. Контейнер с едой оказался тёплым — омлет синтетический, кофе с ароматом пластмассы. Перекусил на ходу, чувствуя, как искусственные белки оседают в желудке тяжёлым комом.

Комната поменьше теперь дышала иначе. Стены, испещрённые свежими пентаграммами, пульсировали синевой — «Щит Молчания», «Цепь Отражений», «Кандалы Хаоса». Каждый символ вписан в воздух энергией, вытянутой из ядра. Даже пыль здесь замерла, боясь нарушить геометрию линий.

Кейс на столе щёлкнул, открывшись на отпечаток пальца. Внутри — пузырёк с жидкостью цвета лунного света. Слеза ангела-отступника. Дрожь пробежала по спине — такие вещи пахли невинностью, смешанной с предательством. Рядом — ампула с кровью Лиратресс. Тёмная, почти чёрная.

Достал из пространственной сумки банку с песком Забвения. Стекло ёмкости обжигал пальцы, напоминая о демоне-торговце и его ухмылке. "Не благодари", — будто шептали ржавые буквы на крышке.

Сигарета оказалась во рту прежде, чем я понял, что уже окончательно подсел на это дерьмо. Развернул пергамент, испещрённый расчётами. Цифры сплетались в узоры, формулы перетекали в руны, руны — в контуры будущей пентаграммы.

За окном завыл ветер, ударив в стёкла градом. Где-то в городе сработала сирена — то ли авария, то ли очередной прорыв из Бездны. Неважно.

Сейчас главное — точность.

Провел над ампулой пальцем, вытягивая нить крови. Капля повисла в воздухе, превратившись в алый кристалл. Рядом — слеза ангела, мерцающая, как слепое око. Песок Забвения зашипел, выстраиваясь в спираль.

А теперь начнем! Базовая структура: Три концентрических круга, пересечённых спиралью Фибоначчи. Внутри — семиугольник с точками-узлами, соответствующими звёздам созвездия Хранителя.

Активация линий:

Внешний круг (10 МЕ): чертится кровью мага, смешанной с песком забвения.

Спираль (15 МЕ): энергия подаётся импульсами, синхронизированными с сердцебиением.

Семиугольник (20 МЕ): каждая вершина соединяется с узлом слезой ангела-отступника.

Вчерашними расчетами вывел несколько формул.

(МЕ) общие = ((МЕ)материалов × α) + ((МЕ) пентаграммы × β) + γ × (t / T),

где:

α = 1.5 (множитель ритуальной сложности),

β = 0.8 (поправка на точность линий),

γ = 10 (временной коэффициент: t — текущее время в секундах, T — длительность в секундах).

Если запас энергии мага ≥ 12725 МЕ — заклинание сработает. Если нет — обратная волна деформирует пространство, и пользователь выжжет себе все маго-каналы в теле.

На этом можно и закончить. Весьма элегантно.

Взгляд на часы подсказал что прошел час. Стоит сразу спуститься к Грорну и передать свиток с новым заклинанием.

Часы на запястье, купленные на барахолке у гоблина, лениво показывали пять минут до полудня. Свиток лежал передо мной, обтянутый кожей виверны — материал достаточно качественный для таких работ. Внутри — «Пустота Воспоминаний». Так я решил назвать это заклинание. Пальцы дрогнули, едва коснувшись свёртка. Что это за ерунда? С каких это пор я стал таким сентиментальным? — мелькнула мысль. Скорее всего, отголоски старого хозяина тела.

***

Кузница Грорна, как всегда, встретила меня гулом работающих печей. Воздух в помещении был затхлым и обжигающе горячим. Под потолком качались незавершённые артефакты — гибриды магии и механики, похожие на кошмары инженера-пьяницы. Гном стоял за прилавком, его аккуратные косички бороды контрастировали с лицом, изрезанным сетью едва заметных шрамов.

— Ты опоздал, — бросил он, не поворачиваясь. — Принц уже слал своих подручных. Угрожал, что если сегодня не получит…

— И что он сделает? Будет штурмовать мою двушку? — перебил я, швырнув свиток на прилавок.

Кожаный свёрток развернулся сам, обнажив запечатлённое внутри заклинание — сплетение рун, похожее на паутину из чёрного шёлка. Гном обернулся, его глаза сузились до щёлочек. Идиотская привычка. Он поднял свиток специальными щипцами кузнеца, словно боялся, что свёрток укусит его за палец.

— И как это проверить?

— Передай принцу, чтобы он активировал его на своей невесте. Кровь родственника — в нашем случае самой невесты — взята не просто так. Это заклинание завязано исключительно на неё.

Гном хмыкнул и махнул рукой:

— Если это не сработает, мы с тобой оба в глубокой жопе. Ты же это понимаешь?

Он набрал номер на коммуникаторе, прорычал пару фраз на дворфийском, а через минуту в кузницу постучали. Подмастерье открыл дверь, и в помещение вошёл фейри в синем мундире с гербом Лунного Двора. Его глаза, холодные как ледники, скользнули по мне, будто оценивая стоимость моего скелета на чёрном рынке.

— Вот, — Грорн протянул свёрток. — Передай его высочеству. И скажи, что я передаю свои искренние извинения за опоздание. Качественная работа требует времени.

Фейри взял свиток двумя пальцами, словно это кусок гнилого мяса, и исчез в дверном проёме, не удостоив ответом. Гном провёл рукой по бороде, его глаза на миг встретились с моими:

— Надеюсь, ты не переоценил свои силы, щенок.

— Лучше надейтесь, что принц, в случае неудачи, не скинул всю вину на нас. — буркнул я, поправляя сумку.

На улице солнце било в глаза, словно пыталось выжечь остатки ночи из моих зрачков. Свиток в руках фейри уже плыл к дворцу, а я шёл обратно в свою квартиру.

Пока поднимался по лестнице, наконец созрел на то, чтобы установить себе персональный чип. Ступени скрипели под ногами, а в кармане золотые монеты глухо позванивали. Как средневековый купец. Недавно в кузнице у Грорна я познакомился с интересным типом — тёмным эльфом. Достал допотопный телефон, пробитый царапинами и набрал номер.

Пару гудков — и в трубке прокряхтел низкий голос: — Слушаю, кто это? — Это Владимир. Мы познакомились у Грорна. Хотел воспользоваться твоими услугами. — Ааа, тот самый шкет, — эльф хрипло рассмеялся. — Подъезжай по адресу, который я тебе скину. И пока не приехал, скажи: какой ID предпочитаешь? Чипы, линзы? — Линзы. Будут в самый раз. — Отлично. Тогда жду.

Спустя минуту на экране телефона всплыли координаты — заброшенные цеха промышленной зоны. Воздух там пропитался запахом ржавчины и машинного масла ещё до того, как я свернул с трассы.

***

К моему приезду всё было готово. В полуразрушенном здании с выбитыми стёклами меня встретил тот самый эльф — Лафей. Высокий, с кожей цвета ночного неба и глазами, светящимися тусклым фиолетовым. Провёл через лабиринт коридоров, заваленных обгоревшими ящиками, в кабинет, который больше напоминал логово техноманьяка: провода свисали со стен, голограммы мигали над столом, а в углу гудел сервер, обмотанный изолентой.

— Вот твой ID, — он швырнул на стол коробочку размером со смартфон. — Тут и кошелёк, и все детали, которые должны быть у полноценного гражданина. — Последние слова он произнёс с ядовитой иронией. — Со всеми заморочками законодательства, которыми мне пришлось заниматься, чтобы оформить это всё… С тебя 40 000 кредитов.

Я молча вывалил на стол четыреста золотых монет. Металл зазвенел, покатившись между папками с печатями «Совершенно секретно».

— Благодарю, Лафей. — Не благодари. Если накроют — я тебя не знаю.

Всё ещё не верилось, что теперь моя жизнь — это цифры в системе. Зато монеты перестанут греметь.

***

Дома, развернув коробку, обнаружил пару линз в футляре-капсуле. Вставил их — зрение на миг поплыло, а затем в углу поля зрения всплыли голограммы: Баланс: 0 К. Лафей не обманул — чип был чист.

Теперь можно перевести золото в кредиты.

За окном завыл ветер, гоняя по улице обрывки газет с лицом принца фейри.

Неплохо. Теперь я не просто дитя трущоб. Я — налогоплательщик.

***

Два месяца проползли, как улитка по ржавой трубе. Банды с Чёрного рынка, Синдикатские курьеры, охотники в пропылённых плащах — все они закупались у Грорна. Гном исправно передавал мою долю с продаж, а в углу комнаты пылился пустой сундук — всё нажитое давно превратилось в цифры.

Лафей, наконец-то оформил линзы «по-белому». Взятки, разумеется, взял из моего же кошелька. Теперь в системе я значился сиротой, приписанным к тётке-призраку из глухой провинции. Патрули сканировали чип, дроны жужжали над головой, но линзы лишь мигали зелёным — легально, скучно, безлико.

***

Мне начали сниться странные сны. Они приходили каждую ночь. Обрывки из другой жизни:

Руки, разрывающие небо. Голос, глухой, как удар гроба о землю: — Ты должен был исчезнуть…

Просыпался с привкусом железа на языке.

***

Лера забегала ко мне каждую неделю — то за книгой, то за помощью с поломанной игрушкой. Я сам начал наведываться в детдом, будто случайно. Элиза принимала переводы с поклоном, дети облепляли, как голодные воробьи, а Лера тыкала в экран телевизора:

— Смотри, у принцессы платье — как наш годовой бюджет на еду!

После таких визитов я переводил ещё пять тысяч. Элиза покупала фрукты — не синтетическую бурду. Петька объедался до сыпи, Витька прятал апельсины под подушку, а Лера читала вслух про драконов, игнорируя мир за окном.

***

Утром в углу зрения всплыло уведомление: +25,000 K. Грорн перевёл долю с продаж последней партии свитков. За окном пролетел дрон, его сенсоры скользнули по мне, как по стене. Линзы мигнули зелёным, подтверждая транзакцию.

Всё чисто.

Пока что.

***

Приподнявшись на кровати, я моргнул дважды — линзы отреагировали мгновенно, активировав голографический проектор на стене. Излучатель зашипел, выплевывая новости в синеватом свечении. Утренний выпуск: причёсанные ведущие, статистика преступности, реклама магических курсов. Ничего интересного. Пока не промелькнула строка: «Район Лунных Садов закрыт для посещения до конца месяца».

— Хи-хи, — фыркнул я, откидываясь на подушку. — Чистейшие воплощения тьмы, а прикидываются светочами.

Белокожие, светловолосые, глаза как замороженные озёра. В прошлой жизни я видел, как их «благородные» предки вырезали целые деревни ради ритуалов под луной. А теперь они строят из себя благодетелей, раздавая кредиты сиротам.

Голограмма переключилась на кадры закрытого района. Стражи в серебряных доспехах по периметру. Лера бы сказала: «Смотри, их плащи дороже нашего годового пайка».

— Выключить, — пробормотал я, и проектор погас.

***

Сны в последнее время превратились в проклятие. Каждую ночь как будто выворачивают мозг:

Тёмный зал. Я стою на коленях. Чей-то голос режет сознание: — Ты должен был исчезнуть… — Я исчез! — Ты — ошибка.

Просыпался с ощущением, будто меня пропустили через мясорубку. Линзы показывали время — 5:47 утра. Раньше будильника.

***

Лера заявилась днём, таща под мышкой сломанного плюшевого дракона.

— Володь, почини! — сунула игрушку мне в руки. — Он больше не рычит.

— Может, он просто простудился? — поёрничал я, но уже копался в швах, находя оборванный проводок.

Она уселась на подоконник, болтая ногами:

— Элиза говорит, ты опять перевёл деньги. Спасибо, конечно, но… не надорвись.

— Не волнуйся, — фыркнул я, вправляя микрочип дракону в пасть. — Мне эти кредиты девать некуда.

Дракон дёрнулся, выпустив хриплое «Р-р-р!». Лера рассмеялась, а я поймал себя на мысли, что смех детей их детдома— единственное, что здесь не пахнет фальшью.

***

Вечером Грорн прислал уведомление: +30,000 K за партию свитков. Линзы мигнули зелёным, подтверждая перевод. За окном, в промзоне, завыли сирены — то ли авария, то ли очередная разборка.

Я закрыл глаза, готовясь к новой ночи битв с призраками прошлого.

«Ну покажись уже целиком, чёрт бы тебя побрал», — подумал я, обращаясь к снам.

На следующий день я зашёл в кузницу. Всё тот же подвал с пропахшим металлом воздухом, те же кривые стеллажи, уставленные полуготовыми артефактами. Из нового — лишь подмастерье, корявый парнишка лет двадцати, загородивший мне путь.

— Мастера нет! — он растопырил руки, будто пытался закрыть собой дверь в кабинет. — Уехал. Надолго.

Я остановился, изучая его. Парень ёрзал, пальцы сжимались в кулаки, но взгляд бегал по сторонам. Видимо, считал, что его возраст и мышцы напугают щуплого четырнадцатилетку. Смешно.

— Сдвинься, — буркнул я, шагнув вперёд.

Он попытался схватить меня за плечо, но я ловко увернулся, прижав его руку к стене.

— Ты же знаешь, кто я, — прошипел я, глядя, как он бледнеет. — И знаешь, что будет.

Парень отпрянул, будто обжёгся. Я прошёл мимо, толкнув дверь в кабинет.

Грорн сидел за столом, его борода, обычно аккуратно заплетённая, висела растрёпанными прядями. Лицо — серое, как пепел.

— Что-то происходит, старый? — спросил я, упираясь ладонями в стол.

Гном дёрнулся, будто его ударило током.

— Ничего! — рявкнул он, избегая взгляда. — Уйди. Ты меня не знаешь, я тебя — тоже. Считай, что договоров не было.

Я присвистнул. Страх витал в воздухе гуще дыма из горна.

— Может, всё-таки расскажешь, что случилось? — нарочито спокойно переспросил я.

— Просто уйди, шкет. Ради нашего общего блага.

— Чёрт с тобой, старик. Ваш народ как был камнем, так им и останется. — Развернулся к выходу. — Сегодня вечером освобожу квартиру. Всё равно собирался переехать в Верхний город. Уже и жильё снял на год.

Грорн не ответил. Лишь борода дёрнулась, будто он пытался что-то сказать, но передумал.

***

На улице ветер нёс с промзоны запах гари. Линзы высветили в углу зрения уведомление: Перевод: 50,000 K.

Ну хоть мою долю не зажал.

Верхний город. Чистые улицы, эльфы в шёлковых мантиях, фейри с их фальшивыми улыбками.

Я пнул банку из-под энергетика, закатившуюся под ноги.

Верхний город!

Небо здесь никогда не было по-настоящему тёмным. Неоновые спирали дворцов резали ночь на лоскуты, окрашивая туман в ядовито-розовый, мерцающий синий. Улицы вымощены чёрным мрамором, отполированным до зеркального блеска, — в них тонули отражения парящих лимузинов с хрустальными фарами на магической тяге. Каждый фасад — остекленевший шип, пронзающий облака, каждый балкон — позолоченная клетка для птиц, чьи песни синтезировали голографические колонки.

Магия здесь не плескалась, как в Нижнем городе. Она сочилась — из портативных аромаламп, источающих запах снежных лилий; из драгоценных камней в ожерельях фейри; из платьев, сотканных из теней, которые обвивали тела, как вторую кожу.

Эльфы в плащах из жидкого серебра курили у входа в клубы, где вход охраняли орки-швейцары с глазами-рубинами. Их смех звенел фальшью, как разбитое стекло. В витринах бутиков манекены-иллюзии повторяли ваши жесты. Даже дождь здесь был искусственным — капли, подсвеченные фиолетовым, падали ровными рядами, не смея коснуться причёсок прохожих.

Казино «Лунный Шёпот» вздымалось, как храм забытого бога. Внутри — столы из чёрного дерева, где раздавали карты с руническими кодами. Шампанское лилось рекой. На верхних этажах, за дверями из матового стекла, фейри-магнаты заключали сделки, обменивая души на акции.

А ещё здесь были сады. Не те, что пахнут землёй и жизнью. Сады Верхнего города — это лабиринты из хрустальных деревьев, где вместо листьев звенели бриллиантовые осколки. Фонтаны били не водой, а жидким светом, застывающим в воздухе стихами из запретных поэм.

Но если присмотреться — под позолотой сквозила ржавчина. Зеркальный мрамор хранил царапины от каблуков тех, кто когда-то пал в погоне за статусом. Големы-слуги замирали на миг дольше положенного, их глаза тускнели, будто вспоминая что-то. Шёпот за спиной, когда проходишь мимо витрин.

Роскошь здесь была не фоном — ловушкой. Каждый блеск требовал платы, каждый светильник отбрасывал тень слишком идеальной формы. Воздух, пропитанный амброй и амбициями, казался густым, как сироп, — сладким, но удушающим.

А ночью, когда неон гас на мгновение, город обнажал клыки. Зеркала показывали не лица, а пустоту. Шёлковые мантии обвисали, обнажая провода вместо мышц. И даже фонтаны из света застывали, будто задумываясь.

На окраине Верхнего Кристалл-Сити нашел здание своей новой квартиры.

Здание врезалось в небо стеклянным клинком, его фасад мерцал голограммами сменяющихся узоров — то мраморные прожилки, то всполохи северного сияния. Лифт, обшитый кожей экзотических зверей, поднял меня на сотый этаж беззвучно, будто плывя сквозь вакуум. Дверь открылась по отпечатку чипа, и холодный воздух с ароматом ледяных цветов ударил в лицо.

Идеальность здесь была выставлена напоказ, как драгоценность под стеклом. Стены — перламутровые панели, реагирующие на прикосновение: провёл рукой — поплыли абстракции в золотых тонах. Пол — чёрный оникс, в котором отражались звёзды голографического неба под потолком. Мебель, выросшая из пола будто кристаллы: диван-волна из застывшего дыма, стол-плато с жидким серебром внутри. Даже воздух здесь фильтровали на молекулярном уровне — ни пылинки, ни случайного запаха.

Но главное — окна. Панорамные, от пола до потолка. Весь Верхний город лежал внизу, как игрушечный: неоновые реки, башни-кинжалы, сады из хрусталя.

Я бросил сумку на пол. Оникс дрогнул, запустив волну звёзд к стенам. Встроенный голос-помощник заверещал сладковато:

— Добро пожаловать, господин Демидов. Желаете настроить биометрию для…

— Выключись.

Тишина.

Прошёлся по комнатам. Кухня с самонастраивающимися плитами. Спальня с кроватью, парящей в антигравитационном поле. Ванная, где помимо воды еще и ультразвуковые потоки, смывающие грязь звуком.

Идеально. Стерильно. Мёртво.

В углу гостиной, замаскированный под декоративную панель, я нашёл сейф. Чип в линзах распознал его — наследство прошлого жильца. Внутри: коллекция винных бутылок с голограммами созвездий и записка.

«Добро пожаловать в клетку. Не обожрись блеском»

Я рассмеялся. Даже здесь, на сотом этаже, кто-то оставил напоминание: идеал — всего лишь дорогая иллюзия.

Вынул из сумки единственное, что взял из старой квартиры — треснувшую кружку с драконом. Поставил её на стол с жидким серебром.

Дракон, облупленный и кривой, теперь сиял в отражении ониксового пола.

Идеально.

***

Прошло три месяца. Я стал завсегдатаем элитного клуба в восточной части Верхнего города. Наткнулся на него случайно, во время вечерней прогулки — слишком уж сильным был след тёмной магии, струившийся из-под дверей. Здание напоминало гнилой зуб среди стеклянных небоскрёбов.

Охранник у входа напоминал гибрид мопса и горы. Двухметровый, с лысой головой и лицом, будто вылепленным из глины слепым скульптором. Его глаза — черные блюдца— сузились, когда я подошёл.

— Слишком ребёнок, — прорычал он, голос будто поднимался из канализационной трубы. — Не проходишь.

— А других вариантов для входа нет? Ну, кроме как повзрослеть? — спросил я, делая вид, что разглядываю ноготь.

— Только если хозяин разрешит.

— Понял. Пока.

Я развернулся и потопал обратно.

Он дружелюбно помахал рукой — жест, от которого захотелось вымыть лицо кислотой.

На следующий вечер я вернулся. В руках — лист пергамента, испещрённый заклинанием «Прикосновение Госпожи». На поверхности — банальные руны удачи и защиты, но под ними, в переплетении линий, пряталась смерть. Заклинание, способное отправить душу прямиком в чертоги Госпожи Смерти.

— Передай своему хозяину, — протянул пергамент.

Охранник взял лист пальцами, толстыми как сосиски, едва не порвав хрупкую бумагу. Он фыркнул, сунул пергамент за пояс и кивнул.

Я развернулся и ушёл, не оглядываясь. Если хозяин клуба — действительно искусный маг, он распознает ребус. Если нет — мне тут делать нечего.

Видя охранника сомнений оставалось немного. Твари, подобные ему, чуяли силу за версту. И его дружелюбное помахивание вслед было красноречивее любых слов.

На следующий день у окна моей квартиры приземлился ворон. Чёрный, как провал в реальности, с клювом, блестящим словно обсидиан. В пасти он держал бежевый конверт, перевязанный шёлковой лентой цвета старой крови. Птица уставилась на меня пустыми глазами, пока я вытаскивал послание, затем взмахнула крыльями и исчезла, превратившись в черный дым.

Конверт пахнул ладаном и железом. Внутри — лист плотной бумаги с неровными краями, будто вырванный из древнего фолианта. Текст был выведен чернилами, будто бы каллиграфом:

«Уважаемый Владимир! Приглашаю вас принять участие в качестве моего почётного гостя на сегодняшнем вечере в кабаре-клубе «Вавилон». Мероприятие начнётся в 21:30. С уважением, Свартвейг.»

Имя звучало, как скрип веток в мёртвом лесу. Интересно… Разгадал ребус? Или пригласил потому, что не смог? А может, ему стало любопытно, зачем четырнадцатилетний пацан суёт пергаменты его хранителю? В голове вертелись версии, но всё оказалось примитивнее.

Свартвейг оказался древнее мха на могильных плитах. Его имя не значилось в архивах, не упоминалось в учебниках — оно существовало ещё до того, как люди придумали письменность. Когда я спросил, как он узнал кто я, маг лишь усмехнулся:

— Я спросил у Тьмы. Она шепчет, если задать правильный вопрос.

Его голос звучал так, будто сквозь него говорили тысячи исчезнувших цивилизаций. Руки, обтянутые кожей с татуировками-рунами, медленно водили по воздуху, оставляя следы, которые светились секунду и рассыпались. Я ждал подвоха, намёка на ритуал, но Свартвейг лишь поднял бокал с жидкостью, похожей на ртуть:

— Не прикидывайся что удивлён?

Думал, такое под силу только аристократам фейри или князьям темных эльфов. Тьма старше всех рас. Её не нужно заклинать — её нужно слышать. Но не ожидал встретить в этом мире человека способного на такое.

В углу комнаты тени шевелились, принимая формы то ли зверей, то ли лиц. Охранник-мопс стоял у двери, жуя что-то, что хрустело подозрительно похоже на кости.

— А теперь скажи, Владимир Демидов, — маг наклонился вперёд, его глаза стали абсолютно чёрными, — зачем тебе играть в эти детские ребусы, когда ты сам — ходячая аномалия?

Глава 5

Свартвейг замер, его бокал с ртутной жидкостью завис в воздухе. Пустые глаза сузились, будто пытались измерить глубину моего любопытства.

— Ты… серьёзно? — его голос впервые дрогнул, смешав в себе удивление и едва уловимый восторг. — Всё это — лишь из-за детского зуда в душе?

— Просто я ещё не разучился удивляться.

Он рассмеялся. Звук напоминал треск старых книг, разрываемых на части.

— Любопытство существ, живущих тысячелетия, и детей, не проживших и века… Оно одинаково слепо и даже прекрасно.

Свартвейг не видел во мне ребёнка. Не видел и угрозы. Его взгляд скользил по мне, как по зеркалу, в котором отражался равный — не силой, но знанием. Да, моё тело было юным, магия — каплей в море его возможностей, но он знал. Знал, что за этой оболочкой скрывается нечто… древнее.

Так я стал постоянным VIP-клиентом.

В одни из вечеров я спросил про сбыт боевых заклинаний у него в клубе. Старик был не против.

— Но учти, — Свартвейг наклонился вперёд, и его дыхание запахло могильным холодом, — такие игрушки, как для принца фейри, здесь не приветствуются. — Если ты не в курсе, он сам облажался, — пожал плечами он. —Стереть память о брате-близнеце? Легко. Но он перепутал руны активации…

Маг усмехнулся. Его тени ожили.

— И теперь их квартал закрыт три месяца, — продолжил я. — Ищут дыру в реальности, не подозревая, что её создал их же наследник?

— Поэтично, — Свартвейг отпил из бокала. — Но напоминаю: мои гости ценят тишину. Не превращай «Вавилон» в эпицентр их глупостей.

Он встал, его плащ из теней растворился, оставив лишь запах ладана. Охранник-мопс у двери хрустнул очередной костью.

***

Теперь заказы ждали в чёрной шкатулке за барной стойкой. Бармен, существо с рогами и руками в шрамах, лишь кивал, когда я забирал пергаменты. Иногда среди них попадались любопытные. Я выбирал те, что пахли вызовом. Остальные сжигал.

***

А в квартале фейри всё ещё горели аварийные маячки. Они искали пропавшего, не зная, что он теперь — лишь пустота в памяти мира.

Ирония, — думал я, поправляя линзы. — Даже исчезнув, он стал интереснее, чем был при жизни.

Переодевшись в премиальный костюм, я направился к выходу из квартиры. Дверная ручка ледяным шипом впилась в ладонь, заставив замереть на пороге. За толстым металлом — дыхание. Три пары. Одно ровное, выверенное, как тиканье метронома. Второе — шум ветра в рощах, слишком чистое для этих стен. Третье... Третье шелестело по краю сознания.

Распахнул дверь раньше, чем пальцы незваных гостей коснулись звонка.

Азиат в очках с квадратными стеклами стоял так, словно его вбили в пол гвоздями. За спиной — высший эльф и девушка-дроу.

— Господин Демидов? — Голос у азиата оказался глуховатым, будто доносился через слой ваты. — Я — агент Наката. Эти двое — мои спутники. Нам требуется ваше время.

— Сожалею агент На-ка-та, но я очень спешу. Сегодня в «Вавилоне» особое представление и мне бы не хотелось его пропустить.

— Вы слишком юны для таких мест, не находите? — произнес Наката, поправляя очки. Линзы вспыхнули голубым. Детектор магии.

— В трущобах возраст меряют не годами. Там даже крысы к полугоду получают седину.

— Всё равно настаиваю. Обещаю — после беседы мы доставим вас прямиком к порогу Свартвейга.

— Пять минут. — пропустил я гостей.

Гостиная встретила нас густым запахом табака. Я указал на широкий диван, сам устроившись напротив в кресле. Агенты расселись как на экзамене: Наката — посередине, эльф и дроу по бокам, словно молчаливая охрана.

— Владимир Демидов, — начал Наката, снимая очки. — Вам знакомо заклинание «Пустота воспоминаний»?

Я зажёг сигарету, позволив дыму затянуть паузу:

— А должно?

— Учитывая, что вы его создатель, предполагали, что, хотя бы слышали о нём. — Он положил на стол проектор голограмм: свиток с моим клеймом — дракон, кусающий собственный хвост. — Три месяца назад сын лорда Астаса исчез. Не просто умер. Его… вырезали из реальности. Сестра-близнец его не помнит. Она кормит голубей на площади, где он сидел, и не понимает, почему покупает два стаканчика нектара.

Он щёлкнул пальцем по голограмме. Кадры сменились: трущобы, чёрный рынок, моя квартира в Нижнем городе. На последнем кадре чётко виднелся свиток. Он приблизил фрагмент голограммы: мой свиток с клеймом в виде дракона, найденный в покоях лорда.

— Ваши творения. «Вихрь костей», «Слепота Хаоса», «Пламя Скорпиона»… Все незарегистрированные, все в руках банд Нижнего города.

Я затянулся, наблюдая, как дым клубится вокруг изображения.

— А теперь добавим к коллекции «Пустоту воспоминаний». — продолжил Наката. — Ваши боевые заклинания убили больше людей, чем чума в прошлом веке.

— И что? — Я уже достал новую сигарету.

— Заклинание высшего круга тёмной школы, — продолжил Наката. — Незарегистрированное. Неучтённое. А его автор — четырнадцатилетний житель трущоб. — Он бросил на стол досье с моим фото из детдома. — Ни обучения, ни подтверждённого источника магии. Ничего.

— Так я арестован?

— Уже один лишь факт того, что в Империи Атлантида, где все заклинания Тёмной школы находятся под строгим государственным контролем, кто-то разрабатывает и снабжает банды незарегистрированными боевыми заклинаниями, является поводом для нескольких пожизненных сроков… И как будто этого мало — вы создаёте заклинание уровня архимага, и оно использовано там, где этого меньше всего хотелось бы.

Агент бросил на стол визитку с логотипом в виде стилизованной совы. — Завтра. Полдень. Кабинет 707. Явка обязательна. — Он встал, поправив идеальные складки на костюме. — Иначе вместо меня приедет штурмовой отряд. Не опаздывайте.

Дверь захлопнулась. А обещали подбросить к «Вавилону».

Визитка с адресом бизнес-центра упал в карман.

Рикша ждала внизу, её полированные колёса пожирали отражения неоновых вывесок. Я вскинул руку, и чёрное пламя на кончике пальца опалило воздух, поджигая сигарету. Эфирный двигатель взвыл, рванув сквозь толпу.

Двери «Вавилона» распахнулись ровно в момент моего подхода. Кивнул Фальку — тому самому хранителю Свартвейга. Насколько я понял, он был воплощённым даром от самой Госпожи Тьмы. Как-нибудь разузнаю, чем старик ухитрился её задобрить.

Здание клуба напоминает дворец из платины и ночных огней. Фасад украшен неоновой вывеской с завитками ар-деко, а массивные бронзовые двери охраняет Фальк в безупречном фраке. Внутри — взрыв золота, чёрного мрамора и бархата. Стены декорированы геометрическими фресками, отливают перламутром, а под куполом с хрустальной люстрой в форме полной луны кружатся блики от сотен свечей. Кресла из крокодиловой кожи, столики с инкрустацией слоновой кости, шторы из шёлка высотой в сотни метров.

Воздух пропитан ароматом сигар, духов и апельсиновой цедры. На сцене — джаз-бэнд с саксофонистом и дива в платье с пайетками, чей голос проникает в самое сердце. И не удивительно, ведь она сирена. В углах зала, в полумраке, вспыхивают страстные диалоги и заключаются сделки.

Каждую ночь "Вавилон" превращается в театр сюрреализма. Кабаре-ревю с танцовщицами в костюмах из перьев и светящихся кристаллов, акробаты под куполом, огненные перформансы в окружении фонтанов шампанского. В полночь гаснет свет, и начинается "Танец Феникса" — шоу с голограммами и живыми исполнителями, где стирается грань между реальностью и фантазией.

Мраморный бар протянулся на 20 метров, за ним бармен в подтяжках и нарукавниках творит магию: коньяк, разлитый ещё до падения Вавилонской башни, с лёгким послевкусием пепла и звёздной пыли. Коктейли с золотыми хлопьями и льдом, выточенным из вековых глыб Ледяного моря.

Попасть в "Вавилон" можно только через рекомендации одного из постоянных посетителей клуба. Членский взнос сравним с бюджетом небольшого государства, но это лишь фильтр для тех, кто не готов платить за мираж. Здесь нет папарацци, нет счётчиков на вине — есть только вечность момента, застывшего в блеске золота и джаза.

Здесь собираются те, для кого ночь — единственное истинное время. Вампиры в костюмах от Gucci Arcanum, сшитых из шёлка. Дроу, облачённые в платья Balenciaga Mana из ткани, мерцающей как застывшая магическая энергия. Оборотни в пиджаках Dolce & Gabbana Charm с подкладкой из шерсти лунных волков прячут звериный блеск в глазах, но их запонки в форме амулетов выдают истинную суть.

В углах, за столами из чёрного дерева, личи в плащах Prada Rune. Падшие ангелы в костюмах Saint Laurent Enigma. Суккубы в платьях Chanel Mystique, расшитых астральными узорами, танцуют под ритмы джаза.

Подойдя к барной стойке, кивнул бармену — тот, не дожидаясь слов, выдвинул чёрный лакированный ящик с резьбой в виде спиралей. Внутри лежали листки печатями клиентов. Перебирая их нашел, кое-что интересное. Заказ от жены магната. «Выявить измену. Без последствий. 2 000 000 К.» Скучно. Но деньги пахли сладко.

На втором этаже, в своей ложе, утонул в кресле из кожи. Салфетка с гербом «Вавилона» — золотой башней — легла передо мной. Кончик пальца вспыхнул синевой, выводя в воздухе линии: базовый круг, спираль преломления, треугольник с двойным контуром. Пентаграмма зависла, мерцая, как паутина из звёздной пыли. Обычная детекция лжи, только в масштабах брачного договора. Время — пять минут. Смешно. Для такой ерунды даже пентаграмму рисовать не нужно — хватило бы руны «Истина» на салфетке. Но клиенты из Верхнего обожают театральность.

Тени зашевелились. Знакомый запах — ладан и мороз — выдал его раньше, чем прозвучал голос:

— Я присяду?

Свартвейг стоял у бархатного шнура, отделявшего мою ложу от общего зала. Его плащ из теней струился по полу, цепляясь за узоры ковра.

— Знаешь, насколько странно, когда хозяин заведения спрашивает разрешения в своём же царстве? — махнул рукой к противоположному креслу, растворяя пентаграмму. — В твоём клубе даже мухи спрашивают разрешения сесть на труп.

В его глазах отразились огни хрустальной люстры — но не золотые, а чёрные, как провалы в реальности.

— Ко мне сегодня приходили... гости. — вытащил из кармана визитку с совой. — Японец в очках. С ним — высший эльф с лицом ледяной статуи и дроу, от которой пахло проклятым железом.

Свартвейг не шевельнулся, но воздух вокруг вдруг стал гуще.

— Лунный Ковен, — произнёс он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Не агенты. Жнецы. Те, кто вырезает сорняки до того, как те прорастут.

Орден Атлантиды. Миф, который даже фейри рассказывали шёпотом. Хранители баланса, стиравшие целые династии ради «стабильности». Если бы они существовали, конечно.

— Байки нянек из Нижнего, — фыркнул я, но голос прозвучал чуть хриплее обычного.

Свартвейг наклонился вперёд. Его тени поползли по столу, обвивая моё запястье холодными щупальцами.

— Они старше Вуали. Старше Атлантиды. Их основали те, кто помнит, как магия лилась реками, а не сочилась из трещин. — Он провёл пальцем по воздуху — Ты наследил в Кристалсити, Владимир. Даже не зная об этом. А Лунный Ковен — дворники империи. Вычищают всё, что угрожает их идеальному асфальту.

Я откинулся на спинку кресла, снова создал пентаграмму для жены магната наблюдая, как геометрия заклинания отражается в его зрачках-безднах. Что бы не случилось, а деньги лишними не будут.

— Думаешь не выкручусь… Хотя я же несовершеннолетний, может и отбрехаюсь, просто невинные увлечения ребенка — неуверенно произнес я, больше для себя самого.

— О? — Свартвейг щёлкнул пальцами. — Тогда объясни, почему твои «невинные» свитки оставляют кровавые следы на мостовых Верхнего? — Он указал на мою грудь. —Ты ходишь по тонкому льду, а под ним — не вода. Канализация, где кишат их крысы-инквизиторы. Они погубили очень много темных Эймон Черный.

Зал внизу взорвался аплодисментами. Дива-сирена запела финальный аккорд, её голос пронзил воздух, как лезвие. Я впился в него взором, в котором пульсировала тьма. В того, кто только что назвал мое истинное имя. Два мрака сошлись меж нами: мой — выкованный веками молчания, его — дымчатый, зыбкий, как дыхание духов. Воздух загустел, будто само время замедлило ход, опасаясь нашего поединка.

Он пытался удержать контакт, но мои глаза были порталом, отражающими вечность. В них заплясали отсветы забытых созвездий, шепот черных дыр, терпкий привкус пустоты межмирий… Свартвейг дрогнул. И тогда он первым опустил веки, сломавшись под тяжестью этого немого поединка.

— Пусть стучатся, — бросил я, разминая запястье, от которого всё ещё веяло холодом. — Тебя это не коснется, обещаю.

Свартвейг усмехнулся. — Ты прожёг реальность до костей, мальчик. Такие шрамы не замазать. Именно поэтому они тебя и боятся.

Закончив заказ, я швырнул салфетку с дымящейся пентаграммой на барный столик — спирали и узлы ещё пульсировали синевой, прожигая лаковую поверхность. Сирена выводила рулады ещё час, её голос резал сознание. Не моё. Вызвал такси — ржавая карета с гоблином за рулём, от которой пахло бензином. Если смертные затеяли игру — пусть учатся новым правилам.

***

Комната для тренировок встретила гулом запертой энергии. Два на два метра — клетка, сплетённая из линий силы. Стены, пол, потолок — всё покрыто паутиной пентаграмм. Каждая — идеальный алгоритм: спирали Фибоначчи, пересекающиеся под углом 72 градуса, узлы-резонаторы на стыках золотого сечения. «Цикл Вечной Кузни» ждал, холодный и ненасытный.

Тело помнило боль прошлых циклов: мышцы рвались, кости трещали, сознание расползалось на квантовые осколки. Сегодняшний результат — 3:43:15. Новый рекорд.

Этой ночью сны снова пришли ко мне, принося обрывки воспоминаний — фрагменты последних дней моей прошлой жизни. Всё по-прежнему окутано туманом, но я начинаю улавливать отдельные детали.

На следующий день я проснулся ближе к одиннадцати. Ещё не успел поднять голову с подушки, а сигарета уже тлела между губ — зажжённая с пальца, новая привычка. Кофе — чёрный — встряхнул меня лучше любого будильника. По адресу с визитки я вызвал такси. Указанный пункт значился как очередной бизнес-центр — «Вершина-21», стеклянный исполин с хромированными арками и сияющими рекламами, завёрнутыми в иллюзорную обёртку респектабельности. Однако за фасадом скрывался «Лунный Ковен» — орден, о котором в этом мире рассказывают древние мифы. Фойе встретило тишиной, словно воздух здесь фильтровали не только от пыли, но и от шума. Высокие потолки с хрустальными панелями, где застыли заколдованные отблески лунного света, отражались в полированной плитке, будто здесь день и ночь сливались в одном дыхании. На стенах мягко мерцали проекционные картины — сдержанные, без излишеств, но каждый кадр был написан кем-то, кто явно знал, как манипулировать вниманием. У ресепшена — голографическая стойка из прозрачного кварц-пластика, плавно подсвеченная изнутри. За ней сидела девушка: идеальный корпоративный аватар — гладко зачёсанные волосы, строгий костюм из тканей, переливающихся при движении, и лицо, отточенное до мягкой нейтральности. Я показал ей визитку, добавив, что меня пригласил агент Наката в 707-й кабинет. Она просканировала визитку быстрым движением пальца, выдала мне одноразовый пропуск — серебристую карту с клеймом логотипа консалтинговой фирмы, — и жестом указала в сторону лифтов. Всё было выверено до мелочей, до последнего «ничего необычного». Но за гладкой поверхностью этого здания скрывалось нечто древнее и хорошо замаскированное.

Кабинет 707 оказался просторным конференц-залом — приглушённый свет, стол из чёрного стекла, стены, покрытые звукоизоляцией и голографическими обоями, медленно переливающимися в тонах холодного-лазурного цветов. Воздух был чистым, как после грозы — работали фильтры. Меня уже ждали. Агент Наката сидел на своём месте, всё в тех же очках с прямоугольными линзами. Рядом стояли двое, знакомые по вчерашнему вечеру: высокий эльф и дроу с лицом без единой эмоции. Помимо них в зале были ещё двое. Один — человек европейской внешности, на вид около пятидесяти, в безупречном тёмном костюме, явно сшитом по индивидуальному заказу. Другой — ещё один высший, вероятно, из числа тех, чьи родословные тянутся к Первым Указам.

— Ух ты, меня ждёте? — бодро бросил я, входя с широкой, дружелюбной улыбкой. — Можете больше не ждать, вот он я.

Высокий эльф кивнул почти незаметно. — Присаживайтесь, господин Демидов. Нам с вами предстоит серьёзный разговор.

Возраст эльфов невозможно было определить по внешности, но глаза у этого были... древние. Не просто старые — спокойные, знавшие слишком многое. Я не стал изображать наигранную вежливость — просто занял ближайшее свободное кресло, откидываясь на спинку.

— Начнём с того, — продолжил эльф, сложив пальцы перед собой, — что наказание вы всё же понесёте. Несмотря на ваш возраст. Создание боевых заклинаний, которые заполнили арсеналы городских банд — не то, что мы можем позволить даже четырнадцатилетнему юнцу. Это не шалость. Это преступление.

— Мне уже пятнадцать, сегодня ДР, — я уставился эльфу прямо в глаза. Пока всё шло предсказуемо. Если бы они хотели меня арестовать — сделали бы это ещё вчера, не приглашали бы в конференц-зал под видом деловой встречи. Тем временем эльф продолжил, его голос звучал холодно и чётко, как отбивающий такт метроном:

— Меня зовут Эйарис Тьел’Ванар. Я заместитель начальника Департамента расследований. Название нашего ведомства мы пока предпочитаем оставить неизвестным, скажу лишь одно: в Атлантиде нет власти выше нашей. Даже у Императора.

Я усмехнулся, чуть наклонив голову вбок: — От Лунного Ковена я другого и не ожидал, — перебил я, давая понять, что знаю, кто они на самом деле. Эльф чуть замер. Взгляд у него на долю секунды потерял концентрацию.

— Хм… — только и выдал он. — Что ж. Раз вы знаете, с кем имеете дело, вы должны понимать, насколько опасной стала ваша ситуация. Он слегка подался вперёд, сплетая длинные пальцы в замок. — Одно дело — боевые заклинания, попавшие к уличным бандам. Это уже серьёзно, но всё ещё в юрисдикции городских стражей. Но совсем другое — то, что вы являетесь создателем заклинания «Пустота воспоминаний». Последние слова повисли в воздухе, как капля чёрных чернил в стакане воды — размываясь, растекаясь, отравляя всё вокруг.

— После тщательного анализа наши специалисты пришли к выводу, что «Пустота воспоминаний» была использована с целью стереть само существование сына лорда Астаса из памяти его сестры-близнеца. — Он сделал короткую паузу, будто давая словам осесть во мне. — Однако, похоже, тот, кто применял заклинание, допустил фатальную ошибку. Эффект вышел за пределы задуманного. Юноша исчез не только из воспоминаний… Он исчез физически. Из этого мира. Не осталось даже отголосков, только воспоминания, и то — не у всех. Его сестра, например, не помнит даже того что он существовал. В помещении стало ощутимо тише, как будто даже воздух сдержал дыхание. — И вот тут начинается самое интересное, — продолжил эльф, не сводя с меня взгляда. — Мы, конечно, хотели бы узнать, кто именно применил это заклинание. Но уважаемые аристократы Фейри отказываются идти нам навстречу. Они заявляют, что разберутся с этим сами… по своим законам. Он подался вперёд, голос стал ниже: — Мы, в свою очередь, решили, что прежде чем прибегнуть к силовому вмешательству, стоит попробовать иной путь. Возможно, вы, господин Демидов, поможете нам получить необходимые ответы… до того, как начнётся что-то куда менее дипломатичное.

— То есть, — протянул я, глядя ему прямо в глаза, — я должен нарушить собственные принципы, плюнуть на корпоративную этику, выдать вам то, что, по всем нормам, защищено моим правом, — и всё это лишь для того, чтобы в любом случае получить по шее? Я правильно всё понял?

— Всё верно, — кивнул Эйарис, ни капли не смутившись. Будто мы обсуждали условия сделки на поставку принтеров.

— Могу только посочувствовать вашему ведомству… и, в частности, вашему департаменту, — сказал я, слегка приподняв бровь. — Если все ваши переговоры проходят в таком ключе, то дипломат из вас, мягко говоря, так себе.

— Ни о какой дипломатии речи не идёт, господин Демидов, — голос Эйариса стал жёстким, как будто обнажилось лезвие под шелковыми словами. — Вы — злостный нарушитель законов и принципов Империи. На вашем счёту сотни жертв и разрушения в разных частях города. Он сделал шаг вперёд, и свет голографических лам углубил тени на его лице. — Более того, взявшись за то злополучное заклинание, вы, сами того не понимая, стали частью игры масштаба, который вы даже представить себе не можете.

Я чуть наклонил голову, полуулыбнувшись. — Вы серьёзно недооцениваете моё воображение, — спокойно возразил я.

Эйарис помолчал. Его лицо оставалось неподвижным, как у статуи, но в глазах проскользнуло что-то… тревожное. Не раздражение, не злость — именно тревога. Он посмотрел на последнего участника, чье имя я не знал, и тот кивнули.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Раз вы уже знаете, кто мы, и не собираетесь строить из себя испуганного подростка… Значит, пора рассказать кое-что, чего вы, как мы понимаем, не знали.

Он сделал лёгкое движение рукой — и между нами в воздухе материализовалась голографическая проекция. Смазанные, искажённые кадры. Камера наблюдения? Или что-то иное?

На экране — улица в Верхнем Городе. Мгновение — и пространство в центре кадра начинает складываться внутрь себя, как будто кто-то потянул реальность за внутреннюю подкладку. Люди исчезают. Свет гаснет. Камера умирает.

— Это было две недели назад. За полтора километра от места, где было использовано ваше заклинание. Мы не связали эти события сразу… пока не провели глубокий анализ.

Он щёлкнул пальцами — и появилось другое изображение. Архаичные руны, выжженные в асфальте. Не магия светлых. И даже не темная.

— Наши аналитики… и я сам… считаем, что кто-то воспользовался эффектом вашего заклинания как дверцей. Точнее, как замочной скважиной. Чтобы пробиться сквозь ткань мира и впустить нечто извне.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которому предстоит услышать то, что лучше было бы не знать.

— Мы подозреваем, что кто-то призвал Апокриф в наш мир.

Тишина упала мгновенно. Даже дроу, всё это время стоявшая как статуя, сжала губы в тонкую линию.

— Вам это название ничего не говорит. Пока. Но поверьте: все живое предпочло бы, чтобы он остался мифом. — Эйарис сделал паузу, давая словам отразиться в воздухе. Но тишина, что повисла после упоминания, была не просто тягучей — она была пропитана невыносимой тяжестью. Как будто сам воздух в комнате стал плотнее, как если бы до сих пор мы все находились под защитой какого-то магического барьера, а теперь он начал трещать по швам.

— Апокриф — это не просто имя, господин Демидов, — продолжил Эйарис, словно пытаясь стереть страх, который, казалось, проник в его голос. — Это сила. Сущность, оставшаяся от начала времен, когда миры только начали сжиматься и раздвигаться, когда время ещё не было тем, чем его сделали наши предки. Он был изгнан, запечатан, но не уничтожен. И, кажется, кто-то решил, что пришло время его вернуть.

— Неужели вы верите в эти сказки? — я не смог удержаться. Голос мой звучал ровно, но внутри что-то дернулось, что-то пыталось вырваться наружу.

— Это не сказки, — ответил он, наконец в его голосе пробился тот ледяной оттенок, который я не мог игнорировать. — На ваше заклинание откликнулась не просто магия. Мы уверены, что это не случайность. Кто-то использовал вас, господин Демидов, как инструмент для открытия этого портала. И если мы не выясним, кто и зачем это сделал, последствия могут быть катастрофическими. Не только для города. Для всего мира.

Я почувствовал, как напряжение нарастает. Слова звучат все серьёзней, а атмосфера сгущается. Всё это… могло быть игрой, но я не верил в такую простую ложь. Моя интуиция подсказывала, что то, что скрывалось за этими пустыми словами, намного сложнее.

И вот тогда — как по сигналу — Наката, который до этого молчал, выступил вперёд. Его голос был утомлённым, но решительным.

— Мы предлагаем вам сделку, господин Демидов. Вы становитесь внешним консультантом, помогаете нам раскрыть, что произошло на самом деле, и кто стоит за этим. Взамен мы гарантируем вам безопасность и помощь на время расследования. Не скажу, что получите полное прощение ваших проступков… но будет все же полегче.

Я задумался на мгновение. Позиция была неудобной, но, если я останусь в стороне, если просто уйду и буду пытаться найти свои ответы, ничего не выйдет. А тут тайный орден с огромным количеством ресурсов придется как раз кстати.

— Хорошо, — произнёс я наконец, поднимаясь с места. — Консультант на время расследования. Но если я ввязываюсь в это, то буду на своей стороне. Не на вашей, и уж тем более не на их. Я хочу узнать, кто открыл этот портал, и какие цели они преследуют. Все, что стоит за этим, должно выйти на поверхность.

Эйарис кивнул, не произнося ни слова. Он не был доволен. Но, похоже, у него не было другого выбора. Он знал, что мне нельзя доверять, но и без меня они не справятся.

— Поймите, — проговорил он тихо, — мы все находимся в тени того, что было пробуждено. И если вы действительно хотите знать, что скрывается за этим, вы должны быть готовы к последствиям.

Я смотрел на них всех — Эйариса, высшего, дроу и на того самого человека, что молчал до этого — и внутри меня что-то хищно зашевелилось. Моя роль была теперь не просто наблюдателем. Я стал частью этого мира. Игра только начиналась.

Глава 6

Квартира встретила меня зеркальной тишиной.

Не той, что успокаивает. Той, в которой слышишь, как дышит бетон. Как пульсирует в стенах остаточное эхо чужих жизней.

Я закрыл за собой дверь. Замок щёлкнул так, будто отрезал меня от всего. Снаружи остался Верхний город, его светящиеся фасады. Внутри — только я и отражения.

Подошёл к окну. Глянул вниз.

Кристалсити сиял. Но всё это сияние — как надгробие из неона. В нём не было тепла.

Тело подростка требовало сна. Но сознание оставалось бодрым. Оно было полным. Перегруженным. В памяти — столько всего, что я знал. И что ещё не готов был осознать.

Я шагнул в центр комнаты и сел на пол.

Голова гудела. Не от усталости — от переполненности. От того, что был столько информации, столько тайн, которые нужно было разгадать. Я чувствовал, как магия вокруг меня живёт, дышит, тянет меня к себе. Как будто вся эта мощь была чем-то близким.

Я поднял руку, и в воздухе проступила пентаграмма.

Не нужно было усилий. Лишь мысль, и вот она уже была, как растянутый щит, почти невидимый. Ещё одну. И ещё. Каждая — с разными геометриями. Окружности. Линии, пересекающиеся в странных точках. Я ощущал, как магия буквально течёт в воздухе. И как она отзывается на мой зов.

Все это было не сложным, но по-настоящему красивым. Энергия пульсировала в каждой линии, словно магия была живым существом, а я — его хозяином.

Пентаграммы не рассеялись. Они встали вокруг меня, подобно невидимым вратам, готовым к действию. И этой ночью действовать придется много, но не мне, а моим печатям.

Я задал целые алгоритмы действий с определенными последовательностями. Вроде все.

Память была пустой. Тот день, который я не помнил…

Почему я не знал, что должно было произойти?

В этом не было тревоги. Это было просто любопытство.

Что происходило в тот последний момент? Почему ничего не сохранилось в памяти? Как я оказался здесь?

Не было ни страха, ни сожалений. Только странное чувство отсутствия.

Я развернулся и подошёл к зеркалу.

Отражение — подросток. Черные волосы, черные глаза, отдающие синевой. Тот же. Взгляд — не изменился. Такие же глаза, такие же усталые. Пустые в своей бессмертности.

Ответы, возможно, были где-то рядом.

Может даже в архиве Лунного Ковена.

Может, не ответы, а хотя бы следы. Лишь зацепки.

Что-то скрытое, что я должен был увидеть. Это могло быть важным. А может, нет.

И это было любопытно.

Я улегся на кровать. И хотя тело не требовало отдыха, я знал, что мне нужно будет поспать. Завтра — начнётся что-то новое.

Тишина, как всегда, ответила мне.

Я лежал, слушая, как в комнате пульсирует тишина. Она не была мёртвой, нет. Она была живой, плотной, как тонкая мембрана, которую стоит просто коснуться, и она разорвётся. Пентаграммы, которые я выстроил, всё ещё работали.

С каждым моментом, с каждой минутой, которую я проводил в этом теле, в этом мире, я всё глубже ощущал, как я становлюсь её частью. Это не было осознанием какого-то великого предназначения. Это было просто… я любил магию. И мне хотелось знать её больше. Это чувство было почти физическим. Оно пульсировало в жилах, отзывалось в клетках моего тела.

Магия не была для меня инструментом. Это был язык. Язык, который я пытался понять. Я не нуждался в силе ради силы. Нет, сила была лишь следствием. Я хотел узнать, как устроено всё. Я хотел видеть магию не как средство, а как структуру, как нечто фундаментальное, из чего состоит этот мир и все его грани.

Именно поэтому архив Ордена Лунного Ковена становился всё более важным.

Подозреваю, что там скрыты вещи, которые могли бы пролить свет на многие аспекты, что ускользали от меня. Если не сами ответы, то хотя бы следы. Пути, ведущие в сторону истин. Возможно, даже те, что позволяли понять, как устроена магия на самых высоких уровнях.

Ничто не предвещало бурю, но я знал: как только я начну искать ответы, эти ответы начнут искать меня.

Мне нужно было попасть в архив. Туда, где хранилась информация. Туда, где мне могли бы предложить ключи, которые откроют новые горизонты.

Всё остальное — за пределами моего внимания.

***

Утро в Верхнем городе начиналось без солнца. Золотой купол климата имитировал рассвет, но даже свет здесь был синтетическим, как улыбки на лицах прохожих.

Я спустился в холл — высокий, зеркальный, до невозможности чистый. Каждая поверхность — ловушка для отражений. Камеры не шевелились, но я знал, что они видят. И что передают куда-то не в городскую систему наблюдения.

Я вышел на улицу, на уровень девятого моста — те, кто не мог позволить себе жить выше, даже не знали о его существовании. Мост шёл параллельно ветке магистрали, скрытой в световом тоннеле. Здесь, за витринами фальшивых галерей, был один нужный мне вход.

Старая дверь без опознавательных знаков. Ни табличек, ни интерфейсов доступа. Только ручка. Механическая. Архаика среди техно-магического лоска.

Я потянул её.

Внутри — пустота. Не физическая. Концептуальная. Помещение не хотело быть замеченным. Я это чувствовал. Кто-то вложил в это место слишком много сил.

Ковен.

Я вошёл. Дверь за мной закрылась беззвучно.

Коридор был длинным, но шаги не отдавались эхом. Поглощающие стены.

В конце — стойка. Дроу. Девушка. Молодая на вид, но её глаза смотрели так, будто видели войну, магическую и личную.

— Добро пожаловать, — проговорила она вежливо, но без улыбки.

Маска. Ковен всегда носит маски. Даже когда думает, что нет свидетелей.

— У меня встреча, — произнёс я спокойно. — Сейран Тар. Консультант по редким архивным запросам.

Имя было ложью.

Вчерашние пентаграммы были простыми. Относительно.

Слежение по остаточным следам ауры — старая техника, почти примитивная, если сравнивать с тем, чем я пользовался раньше. Но даже она сработала. В местах, где я вчера разговаривал с агентами Лунного Ковена — с Накатой, Эйарисом, девушкой-дроу и тем молчаливым типом, который кивнул один раз за всю встречу — остались энергетические шлейфы. Они пришли сюда после нашего разговора и ушли пару часов назад.

Дроу молча коснулась панели. Взгляд её задержался на мне дольше, чем следовало. Что-то в ней колебалось, будто она узнаёт, но не может вспомнить откуда.

— Ваш этаж — двадцать третий. Комната 2313. Вас проводят.

Из-за угла вышел мужчина. Тёмная кожа, неестественно гладкая, как у гомункулов. Без запаха. Без выражения. Только шаги — чёткие, ритмичные, как метроном.

Я пошёл за ним.

Пока лифт поднимался, я чувствовал, как каждая секунда тянется, как магия в стенах реагирует на моё присутствие. Не агрессивно. Но с интересом.

Здание — артефакт, меняющий своё расположение по всему Кристалсити. Каждый день оно меняет не только своё местоположение, но и внешний вид. Вчера это здание называлось «Инициатива Аркенс», а позавчера — ничем, просто пустое, с табличкой о ремонте подземных коммуникаций.

Пройти систему охраны мне помогло маленькое заклинание-проклятие, наложенное на стажера из ИТ-отдела. Он даже не заметил, как в тот момент, который он не помнил, в базе сотрудников появился… Сейран Тар. И вот к этому «Сейрану Тару» меня якобы и пригласили.

Поднявшись на третий этаж, я направился в комнату 2313, как и сказала девушка на стойке. Поддельную личность я записал в одном из архивов. Это будет интересно. Потому что если Ковен что-то хранит, то это не ради контроля. Они боятся.

А я — нет.»

Комната 2313 встретила меня холодным взглядом серых стен и едва заметным гудением проводов. Архивы. Хранилище, место силы для тех, кто умеет учиться. Я прошёл дальше, к серверу, не сомневаясь, что все знания оцифрованы и хранятся именно в этом компьютере. Как минимум те, что находятся в этом здании. Я успел скопировать три-четыре файла, прежде чем двери за моей спиной разъехались, впуская тех, кто мне был хорошо знаком.

Агент Наката, высший эльф и девчонка-дроу. Кто бы сомневался?

— Мистер Демидов, попробуйте объясниться так, чтобы нам не пришлось убивать вас прямо на месте, — потребовал японец.

— А вы поверите, если я скажу, что занимаюсь непосредственно тем расследованием, о котором мы говорили вчера? — ответил я.

— Нет, — коротко бросил он, и в его руках материализовался гримуар.

Что же, такую реакцию следовало ожидать.

— Апокриф, или, как его называют, "истинные», «первые», «первенцы Хорса». Существа, якобы появившиеся в самом начале времён. Они существуют в четырёх измерениях. Сущности чистейшего хаоса. Их изолировали от нашей реальности «Боги», но завеса, охранявшая их, планомерно истощалась все это время. И продолжает это делать. Полагаю, моё заклинание пропустило одного из них сюда. Но этого бы не случилось, не будь исполнитель полным кретином… — Я выдал всё, что успел узнать ещё вчера. Нужно же было как-то объяснить своё вторжение в этот особо охраняемый и тщательно скрываемый объект Ордена.

Моя фраза повисла в воздухе, но, кажется, не вызвала в них особого интереса. Агент Наката лишь слегка приподнял бровь, и его взгляд стал еще более острым, как будто он пытался проникнуть в самую суть моих слов.

Обложка гримуара была черной, как сама тьма, и при свете тусклого лампового освещения в комнате казалась почти живой, как будто у неё была своя собственная тень.

Артефакт, старинный и очень мощный. На его обложке выбивалась руна, которая не могла быть случайной. Я не мог точно сказать, что это за символ, но в нем скрывалась сила, способная разрушать реальности.

— Это не то, что вам кажется, — я попытался мягко, но уверенно. — Я просто не смог ждать распоряжений, и как ответственный гражданин, привлеченный к расследованию, решил проявить инициативу. — нагло заливал я, стоя самое искреннее и безобидное лицо, на которое способен.

Мой взгляд скользнул по каждому из них. Я знал, что эти люди не доверяют мне. Знаю, что из всех возможных вариантов их интересует только один — контроль.

— Расследование, — Наката повторил это слово, словно прощупывая его на вкус. — И поэтому я встречаюсь с тобой на сверхсекретном объекте ордена? Тебя, преступника рецидивиста? Ты арестован. Скажи спасибо, что не казнен на месте.

— Следы ведут к Ордену, — сказал я.

Наката посмотрел на меня и спокойно положил гримуар обратно. Он поднял взгляд и кивнул своим спутникам.

— Всё будет зависеть от того, насколько ты убедителен, Демидов. — Его голос стал ещё холоднее. — Если ты прав, нам будет нужно встретиться с тобой позже. Но если нет…

Он не закончил фразу, но я знал, что не нужно было этого делать.

Дроу слегка качнула головой, не скрывая любопытства, и, видимо, для неё это было больше игрой, чем чем-то серьёзным. Но в её глазах всё-таки что-то блеснуло. Эльф же оставался молчаливым, словно не доверяя ни мне, ни ситуации, в которой мы все оказались.

Меня конвоировали.

Комната, куда меня отвели, была не похожа на остальные в этом здании.

Ни панелей, ни голограмм. Ни намёка на интерфейс. Ни зеркал.

Атмосфера намеренно аскетичная — всё, чтобы нельзя было использовать отражения, световые изгибы или ментальные зацепки. Комната была мёртвой.

Информационно мёртвой.

Меня усадили за стол.

Трое — Наката, дроу, эльф — расположились полукольцом, но не сели.

Они были стеной. Стеной с глазами и мрачной решимостью.

Вскоре пришли ещё двое. Тот самый молчаливый с конференц-зала — худой, с почти прозрачной кожей, глаза — как запаянные омуты. И Эйарис. Его шаги были выверены, будто он вступал в это пространство не по нужде, а по праву.

— Мистер Демидов, — начал Наката, но не сел. — По законам Империи Атлантиды, проникновение на закрытые объекты ордена, особенно с целью хищения информации, приравнивается к шпионажу и влечёт за собой полное стирание личности.

— Хотите стереть? — я облокотился на стол. — Придётся сначала её осознать.

— Не начинай, — перебил Эйарис, его голос звучал, как обнажённый клинок. — Расскажи, как ты вошёл. И главное — зачем.

— Я сказал потомку самураев, — я откинулся назад. — Намекал вчера в конференц-зале.

— Этого недостаточно, — проговорил молчаливый, голос которого оказался неожиданно низким. — Мы живём в эпоху перманентных искажений.

— Достаточно ли будет вот этого? — я отправил запрос на передачу файла. Все кто находился в этой комнате получили его.

Один из файлов, которые я успел стащить.

— Это лог-фрагмент. Прямая запись из серверной.

Неизвестный вошел в контакт с магическим ядром системы и оставил шлейф из нестабильных сигнатур. Код — не из нашего измерения. Я сопоставил его с сигнатурами с места преступления, в том числе с использованием Талмунда Йеркена. Совпадение — 87%.

— Я дал вам цифры. Дал опору.

Молчание. Даже дроу, та, что обычно держалась насмешливо, теперь смотрела с явным вниманием.

Эйарис сделал шаг вперёд, поднял руку. Его зрачки сузились, он почти зашептал.

— Это невозможно. Если бы сигнатура действительно была апокрифической — наша защита...

— ...не сработала, — закончил я. — Потому что в самой системе была закладка. Преднамеренная. Уязвимость, замаскированная под технический артефакт управления допуском. Это не внешний взлом. Это внутреннее вмешательство.

— Ты хочешь сказать… — Наката шагнул ближе, глаза его вспыхнули почти инфракрасным.

— В вашем Ордене предатель, — я сказал спокойно. — Кто-то, кто имеет высокий уровень допуска и достаточно ума. Я вошёл в систему через временный путь, созданный им. Я просто воспользовался тропинкой, проложенной другим. И наткнулся на... на то, что должно было остаться вне нашего мира.

— Хватит, — Эйарис резко остановил всех. — Это слишком громко звучит. Мы не верим тебе.

— Вы не обязаны. Но данные вашей же базы говорят сами за себя.

В них — энергетические отпечатки, не подделываемые сигнатуры, и трассировка маршрута доступа, уводящая вглубь вашего же распределителя. Можете проверить.

— И что ты хочешь взамен? — прошептала дроу.

— Ничего. Я не шантажирую. Я предупреждаю. Если завеса прорвана, вам нужно действовать. А не устраивать внутренние чистки. — Я наклонился ближе. — Я хочу только одно. Доступ. К архивам.

Эйарис сжал губы. Молчаливый посмотрел на Накату. Тот не моргнул.

— Мы проверим. Всё. Каждую строку. Каждую сигнатуру. — Наката не угрожал. Он констатировал. — Если ты соврал — тебя ждет «Гробница».

Я кивнул.

— Если я прав — вы мне должны.

Если нет — мне уже всё равно.

Пришли несколько сотрудников с оборудованием. Они копошились окола 10 минут, а потом зазвучал сигнал — один короткий импульс. Кристалл на приборе, похожем на натольную игру, окрасился в зелёное.

Скан завершён. Совпадение подтверждено.

— Мы поднимем тревогу, — сказал молчаливый. — И тебе придётся работать с нами.

— Я и не прекращал, — прошептал я.

Дроу усмехнулась. В её взгляде было чуть-чуть признания. Эйарис отвернулся.

***

Лифт консалтингового центра медленно опускался вниз, как будто знал — ниже уже не станет. Напротив меня стоял Наката — сдержанный, молчаливый, одетый в неброский серый плащ с акцентами корпоративной защиты. Рядом — дроу. Её красные глаза не отрывались от меня. А за её спиной —высший эльф. Бледный, почти прозрачный, с лицом без возраста. Волосы, как стекло, спадающие на плечи.

— Итак, — начал Наката, пока двери ещё не открылись. — Это Аэрис, — он показал на дроу. — Сломала позвоночник некроманту в тринадцать лет. И выжила в Долине Пустых.

Аэрис коротко кивнула, но глаза не дрогнули. Ни злобы, ни признания. Только наблюдение.

— А это Эйлориан, — Наката указал на высшего. — Мы зовём его просто Лори. Никогда не улыбается.

Лифт издал тонкий металлический звук, словно его скребли изнутри, и двери распахнулись. Холодный воздух ночного Кристалсити ударил в лицо. Сумерки окутывали улицы, и где-то вдалеке звучал флейтовый перебор — квартал фейри жил по своим законам.

Дом жертвы стоял на пересечении двух узких улиц, будто прятался от чужих глаз. Пластик, металл, древесина, вплетённая в техноорганику — типичный лоск фейри. Но внутри было тихо. Слишком.

Аэрис, как всегда, сохранял видимость безучастности. Лори, спокойный и сдержанный, его взгляд был холоден, как и всегда. Он не оборачивался к нам, но что-то в его тени говорило, что он не так уж равнодушен к тому, что происходит.

— Это и есть место? — спросил я.

— Да, — ответил Наката.

Я чувствовал, как магия в этом месте тянет меня к себе, как если бы сама реальность пыталась вырваться из своего привычного состояния. — Остатки магии есть, но они слабые. Следы исчезнувшего едва ли ощутимы.

— Заклинание, которое я создал… — сказал я, пытаясь объяснить, хотя мне это тоже казалось странным. — Все пошло не по плану. Вместо памяти исчез сам фейри. Оно должно было просто стереть его память у его сестры, а не вычеркнуть самого из этой реальности. Но кто-то использовал мое творение, использовал ошибку как шанс, чтобы впустить Апокриф.

— И что дальше? — спросил эльф.

— А дальше, мы находим и уничтожаем Апокриф. Идем по домам. А вы снимаете с меня обвинения, за то, что я такой молодец. И вообще юный гений, подающий большие надежды для всего магического сообщества — бросил я. Надоело. Просто покажу, что умею и уничтожу тварь.

— Что ты соб… — Наката не успел закончить фразу.

Не было ни слов, ни жестов. Пентаграммы начинали заполнять пространство, и за считанные секунды они встали передо мной, словно меняя саму реальность, которую я воспринимал.

За две секунды я создал сложнейшую систему пентаграмм. Моя магия наполнила пространство, и я почувствовал, как мир открылся мне.

— Он здесь, — сказал я, не в силах скрыть азарт в голосе. — Он прячется, но я найду его.

Тишина растянулась, как натянутый канат. Айреан смотрел на пентаграмму, его лицо было более выразительным, чем когда-либо.

— Одно дело, когда пятнадцатилетка создает заклинания, — заметил он, чуть кивая в мою сторону своим коллегам. — пусть и боевые и высшей сложности, да даже без учителя и обучения, но на бумаге. Со всем этим я уже давно смирился… Но что это, мать вашу такое? КАК?

— Не это главное, — ответил я, хотя в его словах было что-то большее. Это было не просто удивление. Это был расчет. «Нам нужно остановить его. Пока он не повзрослел.» — Главное, что я соединяю эту точку с убежищем твари.

Найти тварь в четвертом измерении не составило труда. Пентаграммы наложились друг на друга, прямо передо мной. Раскрылся темный провал.

Я кивнул и шагнул в темную пустоту, не думая больше о чем. Опостылели игры в песочнице. Угрозы магов средней руки с их «Гробницей». Подумаешь тюрьма для магов. Мне всего лишь нужны архивы ордена. Не получилось по мягкому, зато получится по легкому, как только они увидят во мне того, с кем даже им придется считаться.

Агент Наката:

Я стоял и смотрел, как пентаграммы, заполнившие пространство, начали искривлять воздух. И когда они взяли своё место, когда я почувствовал, как реальность меняется на глазах, я не мог поверить в то, что происходило. Это было слишком. Я пытался найти объяснение, но оно убегало от меня.

Взгляд зацепился за главный элемент системы. Эта сложность... Он создал систему, которая в нормальных условиях не могла бы быть собрана без сотен лет обучения и огромного опыта.

Я не мог оторвать глаз. Легко было представить эту магию, исполненную архимагистрами, достигших таких высот за более чем три века жизни. Но в этот момент, среди нас стоял тот, кто на равных с ними играл с магией, которой я сам не мог бы научиться за всю свою жизнь. Демидов... Наш мир насчитывает четырех старых архимагистров… И вот теперь пятый, пятнадцатилетний мальчишка.

Стараясь сохранять спокойствие, я перевел взгляд на Лори и Аэрис. Эльф, впервые на моей памяти, забыл о своей маске невозмутимости. Он что-то орал. Но в целом наши мысли сходились.

Через мгновение, портал, открытый с такой легкостью, вдруг начал закрываться. Демидов шагнул в пустоту. Ушёл, оставив нас. Лишь в пустоте я почувствовал всю тяжесть происходящего. Страшно было, я никогда не видел ничего подобного.

Я не мог стоять и просто смотреть. Должен был что-то сделать. Я. Мгновенно набрал код и послал отчёт:

— Это Наката. Я на месте происшествия. Несанкционированное заклинание, созданное субъектом Демидовым, привело к червоточине в неизвестность. Текущее положение: подозреваемый Демидов использует магию на уровне, превышающем возможности большинства магов. Система пентаграмм, которую он создал, не имеет аналогов в текущей магической практике. Прямую трансляцию с места происшествия я активирую. Отправляю записи.

Я подождал, пока включится запись, а затем, не в силах скрыть недоумение, проговорил:

— Я никогда не видел такого. Он… он не просто обладает знаниями, он создает магию, как если бы это была детская игрушка.

Прошло 20 секунд. Я смотрел на пустой пол, в том месте только что стоял Демидов. Это было почти невозможно осмыслить.

И вот, как по волшебству, портал открылся. Демидов вернулся.

Он шагал уверенно, словно он ничего не было. Только его одежда была порванной, почти в клочья. Но лицо... Он был цел. Здоров, как никогда.

В руках он держал нечто странное, чью-то голову, размером с половину его тела. Это было… ужасающе. Существо выглядело неестественно. Лишь взгляд на эту чересчур большую, чуждую голову заставлял холодок пробежать по спине.

Демидов не смотрел на нас. Он просто бросил взгляд в мою сторону и проговорил, как будто это не стоило того, чтобы тратить на это больше слов.

— Дело сделано. Можем по домам.

Я не знал, что и думать. Он стоял передо мной, спокойный, не обращая внимания на то, что только что сделал. Он был словно живой кошмар, который только что стал явью.

«Это не может быть по-настоящему, это невозможно…» — только и мог думать я.

В нём не было ни тревоги, ни волнения. Он просто знал, что сделал, и был готов уйти. Просто так.

Но я… Я стоял и понимал, что в этот момент всё изменилось. Он больше не отыгрывает никаких ролей.

Глава 7

Седьмой этаж здания "Консалтинговая фирма дяди Джу", Верхний Город.

Снаружи — зеркальные панели, вывеска с аляповатым логотипом и девизом "Мы знаем, как сделать лучше". Внутри — усиленная защита, скрытые охранные руны и охранники.

Офис, где никогда не бывали клиенты. Потолок гасит звуки, стены покрыты вязью защитных заклинаний. В центре — круглый стол, за которым сидят пятеро.

На стенах — голограммы. На них видны линии пентаграмм, выписанные в воздухе с такой точностью, будто чертил не человек, а сама Вселенная. Больше сотни. Слой за слоем. Настолько черные, что словно поглощают даже тень. Они накладываются друг на друга. Из разрыва в пространстве, выходит мальчик. Владимир Демидов. Пятнадцать лет. До недавнего — подозреваемый по делам о запрещённой магии.

— Он человек, — первым нарушает тишину Эайрис. Его голос отдает сталью, но в нём звучит неуверенность. — И он архимагистр… Я бы сказал, это невозможно. Такого не было за последние четыре тысячи лет… но, ко всему прочему, он ещё и ребёнок.

— И он уничтожил апокрифа, — спокойно добавил Наката. Его голос, в отличие от лица, был живым. — Один. Без жертв. Без катастроф. Пострадала только его собственная одежда. В буквальном смысле.

— Он также прекрасно осознаёт, — заговорил глава департамента, глубоким голосом, как будто слова сами выбирали, стоит ли им выходить наружу, — что нам нечего ему противопоставить. Единственное, что потребовал — доступ во все архивы.

Наступает тишина. Только мягкое гудение от проектора, и голограмма, где мальчик поднимает взгляд. Этот взгляд не пятнадцатилетнего.

Наката медленно откидывается на спинку кресла. Руки на столе, пальцы постукивают по поверхности, отмеряя невидимый ритм.

Он долго смотрит на проекцию. Потом, без эмоций, говорит:

— Единственный вопрос: не решит ли он однажды выступить против нас?

Эйлориан хмыкнул, эльфийская насмешка дрогнула в уголке губ.

— Тогда и вопроса не будет, — бросил он. — Тогда будет конец.

— Не ему, — вставила дроу. — Нам.

Глава департамента медленно опустил взгляд на стол. Пальцы его сцеплены в замок.

— Время покажет, — тихо произнёс глава департамента.

***

Клуб «Вавилон», как всегда, встречал меня с распростертыми объятиями. Шоу, огни, ритм, который вбивался в грудную клетку, как пульс под амфетамином. Здесь всегда есть на что посмотреть. Сватвейг разрабатывает развлекательную программу на месяц вперёд, и делает это с педантичной жестокостью мага. Так что с того момента, как двери клуба открываются, до их закрытия веселье здесь не прекращается ни на секунду. Даже если кто-то умирает — его смерть тут превращают в часть спектакля.

Мы с ним сидели за столом. Я — с сигаретой. Он — с виски, без льда, как всегда. Глядели друг на друга. Уже минут двадцать. Ни одного слова. Только дым, стакан и взгляд.

— Может, расскажешь? — первым не выдержал он.

— А нечего рассказывать, — ответил я, не отрывая взгляда. — Попробовал сыграть в послушного мальчика. В ответ — угроза тюрьмы и поводок на шею. Им, видимо, казалось, что у меня есть какой-то внешний источник заклинаний. И, скорее всего, они хотели его прибрать к рукам. А потом я вспылил... и убил Апокрифа… Хитрый был. Но не смог сопоставить уровень сил. Вместо того чтобы сбежать — решил напасть. Ошибся. Ну, и всё.

— Дамммм… делов ты, конечно, наделал, — протянул он, отпивая. — А ты в курсе, что в руководстве Ордена есть четверо магов, чья сила сопоставима с твоей?

— Это ты к чему?

— Это, дорогой мой друг, я к тому, что, если ты вдруг решишь, что у тебя карт-бланш на свинство по отношению к Ордену — тебе быстро обломают твои рожки. Один на один с кем-то из них — может, и потянешь. Но не с четырьмя сразу.

— Вот тут я с тобой согласен, — я затянулся, медленно выпустил дым и добавил: — Пока что с четырьмя я не справлюсь.

Он поперхнулся, откашлялся, будто в горло попала угроза.

— Пока что… — передразнил меня он, уже усмехаясь. — Вот поэтому, Демидов, ты и нравишься мне. Ты — катастрофа, но хотя бы честная.

— Не прибедняйся, старик, — сказал я, стряхивая пепел. — Я прекрасно знаю, на что ты способен. Не каждому человеку Госпожа готова предоставить свои дары. Единственное, что меня удивляет — как о тебе до сих пор не прознал Орден?

Он рассмеялся — громко, с хрипотцой, откидываясь в кресле, как будто я рассказал анекдот, хотя смеялся он лишь для формы. Глаза его на мгновение остекленели, стали холодными и внимательными.

— А как им обо мне узнать, если всё, что я делаю последние тысяча пятьсот лет, — развлекаю тёмных, — усмехнулся он, но в голосе уже не было лёгкости.

Я кивнул, вглядываясь в голографический танец теней на сцене. За нашими спинами магия клубилась под потолком, но до нас не доходила. Мы сидели в центре тишины, в коконе уважения и страха.

— Идущий путём Тьмы… — проговорил я задумчиво. — Поэтичное имя.

— Не более чем Темнейший, — отозвался он спокойно. — Маркетинг. Громкое имя — это половина власти, если не больше.

Он говорил это, будто между делом, но за словами пряталась сдержанная гордость. Он знал цену своему имени, и цену тем, кто пытался его произнести в злобе и не доживал до окончания фразы.

— Нам с тобой нечего делить, Эймон Чёрный.

Я кивнул. Медленно. Со вкусом.

— Тут ты прав, Сватвейг Опустошитель. Тут ты прав, Брат.

На последнем слове он замер. Но через мгновение он расслабился. Рука с виски замерла в воздухе, затем плавно опустилась. Он снова стал похож на радушного старика — с доброй улыбкой и глазами, в которых когда-то отражались пожары трёх континентов.

— Рад, что ты понимаешь, — сказал он тихо.

И в этом "рад" слышался целый век одиночества.

В слово «Брат» я вложил не просто признание. Я вложил древний ритуал. Настолько древний, что в те времена слово было не просто звуком, а законом. Воплощением самой сущности есстества, нерушимой клятвой, скреплённой не бумагой, не кровью — но смыслом. Тогда каждое произнесённое слово имело вес. Физический вес. Вес, от которого гнулись колени и ломались судьбы.

И Сватвейг знал это.

Мне было бы оскорбительно, не знай он. Он принял. Принял моё братание. А это — не просто намерение. Любой из нас, кто предаст другого, — лишится большей части своей силы. Навсегда.

Он поднял стакан. В движении его не было ни грамма сомнения.

— Тебе всегда будет место у меня, Темнейший, — произнёс он, отсалютовав стаканом.

Я молча наполнил другой. Огонь виски заиграл в полутени.

— Тебе всегда будет помощь от меня, Опустошитель, — сказал я, протягивая свой тост. Мы скрестили взгляды. Выпили. Одновременно.

Ритуал был завершён.

И воздух сгустился. Кратко. Почти незаметно. Как будто сама магия на мгновение остановилась, чтобы запомнить этот миг. Чтобы не забыть.

Сватвейг откинулся назад, хмыкнул, и снова стал тем добродушным стариком, каким привык притворяться.

— Единственное, что меня сейчас беспокоит — это то, что несовершеннолетний курит и пьёт в моем заведении, — усмехнулся он, указывая на мой бокал.

Я пожал плечами и поставил стекло на мрамор стола.

— Только тело, Сваргейт. Молодо только оно, — ответил я. И взгляд мой был куда старше стен этого клуба.

***

Позже, в своей квартире, я сидел в полумраке, щёлкая пультом, пока из колонок не зазвучал взволнованный голос диктора. На экране — прямой эфир. Место, где я вчера убил Апокрифа.

Картинка дёргалась, дрон явно снимал издали, спасаясь от возможного вмешательства стражей фейри. Эти ребята не церемонились: если беспилотник подлетал слишком близко, его сбивали официально, с аплодисментами. Тот случай, когда выстрел из магического арбалета — вполне легитимный акт правопорядка.

— Это невероятно, — вещал диктор с фальшивым надрывом в голосе. — Вчера мы получили анонимную информацию о том, что на этом самом месте кто-то прошёл в разлом — и вернулся! А сегодня... сегодня мы наблюдаем это своими глазами.

На кадрах было видно: разлом всё ещё активен. Его контур пульсировал пентаграммами — моими, естественно. Чёрными, как беззвёздная ночь.

Я откинулся в кресле, прикурил.

Одноразовый «пульт» я передал ему сам. Юноше. Любопытный, худой как игла, с глазами на пол-лица. Он просил ещё один день — чтобы изучить остатки карманного измерения Апокрифа. Я не мог отказать. В нём было что-то настоящее — та самая жажда знаний, ради которой можно и в пасть дракону шагнуть. Или в пасть архидемона, что, в общем, одно и то же.

Я заранее заложил в конструкт заряд на одну повторную активацию. Подарок.

И теперь, на экране, разлом снова дышал.

Сначала показалась рука. Потом вторая — с посохом, который мерцал и менял форму при каждом движении. Как будто не мог определиться, что он такое: клинок? Гроза? Символ?

Я прищурился.

Посох Апокрифа.

Разумеется, он его нашёл. Тот артефакт существовал сразу в четырёх измерениях.

Из разлома появился он. Сын лорда Астаса. Гордый, как положено аристократу. Злой, как положено тому, кто слишком многое увидел. Его взгляд мог бы резать стекло. Аристо окружили его тут же — свита, подданные, отец. Театральная сцена во плоти.

— Вы это видите? Вы это видите?! — визжал репортёр, забыв, что его слышит весь Верхний Город.

Не долго визжал.

Сын лорда вскинул руку, и дрон, засбоив, оборвал трансляцию. Чёрный экран.

Я усмехнулся, стряхнул пепел в чашку.

— Забавный парень, — сказал я вслух.

В их квартале теперь будет жарко. Особенно для принца.

***

Штаб Ордена Лунного Ковена. Карманное измерение.

Наката сидел в своем кабинете и смотрел повтор трансляции из квартала фейри.

- Да чтоб тебя демидов. Ну почему сразу его не вытащил? - причитал он. - теперь переделывать все отчёты. А ведь мы закончили их пол часа назад.

То же время, несколькими этажами выше.

Каменные стены кабинета слегка пульсировали от встроенных магических плетений. Пространство не знало ветра, времени или внешних шумов — только тишина, хранящая тайны.

Глава ордена сидел за длинным столом, вытесанным из единого куска обсидиана. Перед ним — трое: эльф с серебристыми волосами, мрачный дроу в закрытом плаще и женщина-эльф с лицом как у фарфоровой статуи — безэмоциональная, но проницательная.

На голографической проекции вновь и вновь воспроизводилась запись: разлом, пентаграммы, юноша, выхлдящий из него с головой Апокрифа. А потом — сегодняшняя трансляция, завершившаяся черной вспышкой, когда фейри сбил дрон.

— И что думаете по субъекту, имея новые вводные? — голос Главы был ровен, как линия рассечения. — Всё ещё полагаете, что "щенку просто повезло"?

Эльф слева моргнул и медленно кивнул:

— Это уже не похоже на простое везение. Он чувствует магию иначе. Не как инструмент. Как часть себя.

— Я же говорил с самого начала, — вмешался дроу, облокотившись на локоть. — Слишком много совпадений для случайности. По моим данным всё началось полгода назад. Тогда он ещё числился просто мальчиком из детдома №7 в Нижнем. Нелюдимый, молчаливый, без признаков магического дара. А потом — клиническая смерть и через несколько недель — новые, незарегистрированные заклинания в руках у уличных банд.

— Становление этого юноши, конечно, весьма... любопытно, — протянула женщина, не отводя взгляда от проекции. — Но сейчас главный вопрос: что нам делать?

Глава ордена не ответил сразу. Он смотрел на стоп-кадр, на котором Демидов стоял с вытянутой рукой, держащей голову Апокрифа.

— Мы наблюдали архимагистров. Мы теряли архимагистров. Но ни один из них не был... человеком, — произнёс он наконец. — И тем более ребёнком.

Молчание снова легло, плотное и вязкое.

— Надо выработать протокол. С нуля, — сказал эльф. — У нас нет категорий, чтобы описать это. Угроза? Союзник? Уравнитель?

— Или новая неизвестная переменная, — произнёс Глава. — У нас нет власти над ним. Но у него пока нет желания воевать с нами.

— Пока, — добавила женщина. — А что будет потом?

Он не ответил. Просто взглянул на запись, где пентаграммы тянулись к разлому, словно корни в пустоту.

— Мы будем смотреть. И ждать.

***

Утро. Проснулся от мерзкого звука дверного звонка. Кто-то явно стремился укоротить свою жизнь, если осмелился тревожить меня в такую рань. Поднялся с кровати, дошёл до двери. Открыл — моргнул пару раз, а потом попытался тут же её закрыть, но рука гостя придержала створку.

— Мистер Демидов, вам письмо, — быстро выпалил агент Ордена.

— Эх... А ведь день мог быть таким хорошим, — пробормотал я, принимая конверт.

В гостиной распечатал. Бумага плотная, чёрный сургуч. Приглашение. Прямо от Главы Ордена. Ну вот только этого мне сейчас не хватало — старики, трясущиеся за свою власть, с высокими моральными стандартами и вечной подозрительностью. Худший вид стариков, если спросите меня.

Но лучше разобраться сразу. Как с пластырем — резко сорвать.

Умылся. Спустился в ресторан на первом этаже — война войной, а завтрак по расписанию. Потом вышел на улицу, вызвал такси линзы и уже через двадцать минут был у здания с вывеской «Консалтинговая фирма дяди Джу».

Едва я переступил порог, ко мне подошёл мужчина лет тридцати и без лишних слов проводил к лифту. Дверь открылась по ключу. Захлопнулась. А открылась — уже в другом здании. В другой реальности. В карманном измерении Ордена.

Меня провели в зал с куполообразным потолком и витиеватыми линиями пентаграмм, врезанных в мраморный пол. Всё вокруг дышало статусом и страхом перемен. За полукруглым столом, выточенным из единого блока чёрного обсидиана, сидели четверо. Пятый — стоял у окна, глядя в пустоту за проекцией города.

Молчание было их первым языком. И, по всей видимости, любимым.

— Владимир Демидов, — наконец произнёс Глава, всё ещё не оборачиваясь. — Мы тебя вызывали.

Я пожал плечами.

— Я пришёл.

— Сам пришёл бы ты вряд ли, — прокомментировал Наката, слегка скривив губы. — Учитывая твоё пренебрежение к протоколам.

— А вы бы предпочли, чтобы я записался через секретаря? Или заказал приём за месяц? — я сделал шаг вперёд, не скрывая сарказма. — Вам повезло, что я вообще читаю бумажную почту.

— У нас не принято говорить тоном выше того, на котором начат разговор, — вмешался высший эльф. Его голос был холодным, как лёд. — Мы уважаем силу. Но ещё больше мы уважаем порядок. Сейчас ты — фактор нестабильности.

— Я уничтожил Апокрифа, предупредил вас об утечке, и, между прочим, не потребовал ни одного бонуса к зарплате. Где вы тут увидели нестабильность?

— В твоём поведении, — вмешался дроу. — Ты действуешь, как автономный фактор. Без согласований. Без гарантий.

Тишина повисла снова, как клинок над горлом.

— Ты хочешь получить доступ к архивам, — произнёс наконец глава. — Полный. Без ограничений. Почему?

— Потому что мне нужно знать, что за дрянь способствует тому, чтобы Апокрифы пробивались сквозь ткань реальности. Потому, что в следующий раз вы уже не успеете собрать Совет.

— Ты не один такой, — сдержанно сказал глава ордена. — В Ордене есть другие. Сильные.

— Есть – согласился я.

Наката шумно выдохнул.

— Хватит делать вид, что у вас есть выбор, — я расправил плечи. — Разрешите мне работать. Или мешайте — и наблюдайте, как этот мир разваливается.

Долгое молчание. Только свет пульсировал в гравированных линиях пола.

— Доступ будет, — сказал Глава. — Но ты получаешь его под наблюдением. Один из наших будет рядом всегда.

Я усмехнулся.

— Хорошо. Надеюсь, вы выберете кого-то с чувством юмора.

— Мы выберем того, кто переживёт первую неделю.

— Договорились.

Глава развернулся и взглянул мне прямо в глаза. Где-то я его видел. Но вся та сила, которую он сдерживал… Да уж, я не скоро смогу с ним потягаться, даже один на один. Мощный старик.

— Надеюсь я в тебе не разочаруюсь мальчик — проговорил он.

— Я постараюсь…— и тут я ка-а-ак вспомнил, где я его видел, что конец вразы закончил с округленными от удивления глазами — Ваше Величество.

Император Империи Атландита и есть Глава Ордена? Да чтоб меня.

***

Карманное измерение. Архивы Ордена.

Архив находился глубоко под штабом, в самом ядре карманного измерения. Здесь не было стен — вместо них плескались слои застывшей магии, переливавшиеся в полумраке, будто дыхание чего-то древнего. Стеллажи, уходящие в бесконечность, хранили не просто знания — они удерживали истину, которую давно следовало забыть. Запретные тома, заклятые свитки, капсулы памяти, артефакты, что дышат — всё это медленно, лениво наблюдало за мной, как зверь, привыкший ждать.

Рядом со мной шёл куратор. Высший эльф, холодный как пустота между звёздами. Он был молчалив, и в этом мы с ним сошлись.

— Назови ключевые параметры запроса, — наконец сказал он, когда мы достигли центра Зала Сплетения. — Я не позволю тебе просто бродить.

— Всё, что касается Апокрифов. Их связи с внешними измерениями.

Эльф кивнул и провёл ладонью по кругу на полу. Пентаграмма активировалась, рассыпаясь тысячей лучей. Пол под нами вздрогнул, и воздух сгустился. Из темноты выплыл сферический контейнер с голографической матрицей — доступ к архиву на уровне Совета.

— Учти, — сказал он, не глядя на меня. — Некоторые записи могут повлиять на разум. Фильтрация частична. Если начнёшь терять себя — я отключу поток.

— Если я начну терять себя, ты этого даже не заметишь, — ответил я, поднимая ладонь. И пентаграммы загорелись сами.

Матрица взвыла, как будто ощутила чуждую ей руку. Но она подчинилась.

Первый файл открылся — плёнка времени закрутилась, вспыхнули изображения. Передо мной возникло нечто — существо, составленное из символов, пустот, древнейших слогов. Оно не двигалось, но присутствовало. Имя стерлось из хроник, осталась лишь сигнатура — магический след, идентичный тому, что я чувствовал, когда убивал Апокрифа.

— Вот ты где… — прошептал я.

Файл сменился. Вторая запись. Экспедиция мага Дариэля Ван’Кора в запечатанное измерение. 1437 год по счёту Империи. Маг исчез, но до этого успел передать фрагмент: «Они — не разрушители. Они — редакторы. Они вырезают из ткани мира, как скальпель. Не убивают. Вычеркивают. Мы забываем даже то, что забыли».

Третья запись. Кто-то пытался их имитировать. Искусственно воспроизвести воздействие Апокрифа. Кровь, слёзы, души — искажённый ритуал. Отголосок того, что я сам сделал в заклинании для принца фейри.

«Пустота воспоминаний».

Я смотрел на следующую запись.

На ней был какой-то темный маг.

Он создавал нечто. Заклинание. Точнее — формулу разрыва.

За спиной — силуэт, собранный из искажённых символов.

И он ему… не мешал.

Он наблюдал.

И всё внутри меня замерло.

— Запиши это, — произнёс я. — Моя следующая цель — не просто узнать. Мне нужно понять, где я пересёкся с ними.

В этот момент одна из ламп погасла. Архив вздрогнул.

***

Квартира. Верхний город. Ночь.

Я вернулся, как всегда, один. Плеснул в чашку кофе — чёрного, как сама безнадёжность, и сел на край кровати. Вдох, дым сигареты — горечь. Второй вдох — уже спокойствие. Я вытащил из кармана артефакт с архивными данными. Время вскрывать правду.

Самый крупный файл оказался летописью. Орден оказался… старше, чем я думал.

Ме-со-по-та-мия.

Я проговорил это про себя, растягивая слоги, как будто от этого они станут понятнее.

Именно с этого места начинается хронология. Но даже по формулировке было ясно: летопись начинается там, где им уже пришлось начать записывать. Не там, где они начались. Возможно, Орден и был той силой, что сплела первые государства. Или теми, кто натянул границы на кожу мира и назвал это цивилизацией.

Всю ночь я перелистывал эти файлы.

Кофе остывал, сигареты гасли, а в голове складывалась картина. Кривая, как лицо демона после экзорцизма, но цельная.

Апокрифы были мне не так уж и важны — их описание было, скорее, фоном. Но только в этих файлах, связанных с ними, шла речь о внешних измерениях. А вот это уже — то что нужно.

Если сложить всё, что я вытащил: когда-то, очень давно, тёмная школа магии считалась равной прочим. Одна из дисциплин. Ничего более.

Но потом — как всегда — пришли светлые. Не как маги. Как бюрократы. Началось с догмы:

Тьма — это плохо.

Без пояснений. Без философии. Просто — потому что.

Заклинания тёмной школы стали вносить в государственные реестры. Магов — маркировать. У каждого мага — чип. Чип отслеживает, когда ты творишь магию. И если ты используешь что-то из тёмного — система оценивает, насколько это было "оправдано".

И если не было оправдано…

Ну, дальше всё по стандарту: лишение лицензии, надзор, тюрьма. Или исчезновение, если ты был слишком талантлив.

Теперь я понимал, за что брал такие деньги Лафей.

Он не просто оформил мои линзы "по-белому". Он вырезал из системы саму идею контроля.

Мои заклинания не фиксируются. Не анализируются.

Я — тень без отпечатка.

Стоило это больше, чем я ему заплатил. Я перевёл ему ещё пять тысяч кредитов.

С пометкой: "На чай. От старого знакомого."

Плевать, сколько стоит свобода.

Если она настоящая — за неё не жалко отдать всё.

Глава 8

Принц Ильдарин Мириэль — сидел в резном кресле в своих покоях. Стены вокруг будто светились изнутри, но этот мягкий свет раздражал: он напоминал ему, насколько всё вышло из-под контроля.

Произошедшее не просто не вписывалось в его планы — оно разрушало их до основания. Он хотел лишь одного: чтобы его невеста, юная Лиратресс, забыла о существовании своего брата. Полностью. Без остатка. Чтобы он исчез из её сердца и памяти, как будто никогда не существовал.

Советник его отца — почтенный магистр Иалларис, служивший Короне уже более тысячелетия — заверил, что знает способ. Что он способен направить заклинание "Пустота Воспоминаний" так, чтобы оно сработало именно так, как нужно. Ильдарин доверился. Разумеется. Кто бы не доверился Иалларису? Он был рядом при коронации трёх поколений.

Но всё пошло не по плану. Лиратресс не просто забыла брата. Мир забыл его. Сама ткань реальности, как казалось, перестала признавать его существование. Это было не стирание — это было вычёркивание.

А затем он явился обратно. Дариус. Сын лорда Астаса, якобы стёртый. Живой. Настоящий.

Ильдарин сжал подлокотники кресла, пытаясь подавить вспышку злобы.

— Почему он вернулся? — прошипел он. — Мало мне проблем с отцом… и с самим Астасом…

В этот момент в дверь раздался стук.

— Входите, — выкрикнул он, не оборачиваясь.

Дверь отворилась, и на пороге возник дворецкий, вечно бледный старик с лицом, вытянутым в форме вопроса.

— Простите, Ваше Высочество… к вам пришли гости. Они проигнорировали мои доводы о вашей занятости. Сейчас они в гостевом зале.

Ильдарин медленно повернул голову.

— Кто у нас такой наглый? — буркнул он, но дворецкий понял это как вопрос.

— Лорд Астас… и его сын, — ровно отчитался слуга.

У Принца пересохло в горле. Он не ответил. Холодный пот проступил по спине, как инстинктивный ответ организма на надвигающийся кошмар. Единственное желание — исчезнуть. Раствориться, как исчез сын лорда.

— Его Величество уже там, — продолжил, не замечая напряжения, дворецкий. — Он не может понять причин такого визита. Попросил немедленно доставить вас.

Теперь стало совсем плохо.

Принц вошёл в гостевую комнату, как в зал суда.

На диванах, у круглого стола из мерцающего кристалла, уже сидели трое. Его отец — Король Фейри, вечно молчаливый, в венце из живого серебра. Лорд Астас — суровый, как закат над выжженной пустошью. И Дариус. Жертва. Тень, которую не должно было быть.

Он сидел, удобно развалившись, и пил чай с выражением победителя. Глаза его были направлены прямо в душу Ильдарина. Улыбка — слишком спокойная, слишком знающая.

— Теперь все в сборе, — произнёс Король, глядя не на сына, а на лорда. — Может, теперь ты объяснишь, лорд Астас?

Голос у него был ленивым, но это была леность удава, свернувшегося на ветке.

— Только моё любопытство, — продолжил он, — удерживает меня от того, чтобы немедленно наказать вас обоих за столь дерзкое вторжение. Вы не просто вошли без предупреждения — вы потребовали встречи со мной и с моим сыном.

Тишина.

Ильдарин чувствовал, как кровь уходит из лица. Всё, что оставалось — слушать. Или — начинать лгать.

Королевская гостиная будто сжалась в узел. Даже воздух в ней перестал двигаться.

Ильдарин побледнел. Его пальцы невольно дрогнули, но он не проронил ни слова.

— Что же, Ваше Величество, — произнёс юноша, отставив чашку, — если отец не против, я бы взял слово.

Он повернул голову к лорду Астасу. Тот лишь коротко кивнул, будто подталкивая сына к чему-то давно обговорённому.

— Я, Дариус, сын Астаса Сумеречного, — его голос был твёрдым, отточенным, как заклинание перед произнесением, — клянусь своей силой и душой, что в моём недавнем исчезновении виноват твой сын, принц Ильдарин.

Король не изменился в лице. Но в его глазах, полусонных, вспыхнул интерес.

— Ты заявляешь о прямой вине Наследника Короны в собственном исчезновении? — тихо произнёс он, скорее для уточнения, чем с упрёком.

— Именно так. Он использовал магию, запрещённую к применению на членах высших Домов. Неизвестное заклинание. Но… не так, как оно должно работать. Он изменил его. Так мне сказал человек спасший меня.

— Ложь! — выплюнул Ильдарин, поднимаясь. — Это… абсурд! У тебя нет доказательств! Ты же исчез!

— И всё же вернулся. — Дариус не поднял голоса. Его взгляд был полон уверенности.

Он поднял левую руку. в ладони лежал кристалл. Он дрожал, как живое пламя, и внутри неё клокотала нечто чуждое.

— Это остаток заклинания. Я вытянул его из собственной плоти, когда вернулся. Печать несёт твою магическую сигнатуру, принц Ильдарин.

Тишина в комнате стала густой, вязкой. Король поднял руку, по всему залу прошла волна подавления. Кто-то, возможно, почувствовал, как отключаются артефакты и подавляются личные заклинания.

— Значит, ты утверждаешь, что мой сын использовал заклятий стирания, причём создал его, чтобы уничтожить память… а итогом получилось вычеркнуть из самого мира живого фейри.

— Именно это я утверждаю, — спокойно ответил Дариус.

Король снова посмотрел на Ильдарин.

— И ты, мой сын, можешь это опровергнуть?

Ильдарин медленно поднял взгляд. Его губы дрожали, но взгляд стал жёстким. Он словно собирался с силами, чтобы сказать правду. Или — ложь, которая прозвучит убедительно.

— Меня подставили, — процедил он. — Советник… Иалларис. Он дал мне свиток. Он утверждал, что это просто усиление. Он заверил, что ничего опасного там нет. Я не знал, что он связан…

Он замолчал. Слишком поздно.

— Что, сын? — тихо спросил Король. — Закончи мысль?

Ильдарин ничего не ответил.

— Тогда скажу я, — вмешался Дариус. — Иалларис поспособствовал прорыву Апокрифа. Тому, кто ищет брешь в реальности. Я видел… их. Там, куда ты отправил меня.

Слово "Апокрифы" повисло в воздухе, как яд.

И впервые за весь разговор, Король Фейри действительно нахмурился.

— Что ж… Это вопрос, требующий решения. Дариус, какое наказание ты хотел бы для моего сына? Учти — казни не будет. Всё-таки ты жив.

— Ваше Величество, я пришёл не за местью. Я хочу понять. Почему он это сделал? Почему решил стереть меня из памяти моей сестры? Я требую, чтобы он поклялся силой и душой, говоря правду. Если причина окажется достойной — я просто встану и уйду. Но заклинание всё равно придётся снять. Мы с ней близнецы. Я помню её, помню нас, но она — нет. А если так продолжится, ей станет только хуже.

Король медленно кивнул.

— Что ж, сын. Тебе предстоит дать клятву… и назвать причину. — Его голос был спокоен, но тяжесть в нём не оставляла сомнений: это был не совет, а приказ.

— Я, Ильдарин, принц фейри Северных Ночей, клянусь своей силой и душой: я стёр Дариуса, сына Астаса Сумеречного, из памяти его сестры и своей невесты… исключительно потому, что люблю её и хочу быть рядом. Тот, кто был против — это он, Дариус… — Принц скривился, схватившись за грудь, — Я просто… хотел, чтобы она была моей. Не знаю, любовь это или жажда заполучить то, что другим недоступно. Но клянусь — это всё, что мной двигало, — быстро проговорил он, пока клятва не вцепилась в его плоть.

— Теперь сними заклинание, — потребовал Дариус, глядя прямо в глаза.

— Я… не знаю как, — прохрипел Ильдарин, тяжело дыша.

— Что значит не знаешь? Откуда у тебя вообще это заклинание?

— Советник... Он предложил мне обратиться к одному гному. Через него передавались особые заказы. Гном работал с каким-то сильным магом, чьё имя не называлось. Советник уверял, что это надёжно.

— Тогда закажи у этого гнома обратное заклинание. В чём проблема? — с нажимом спросил Дариус.

— Думаешь, я не пытался? — Ильдарин опустил голову. — Гном говорит, что больше не сотрудничает с тем магом. И… отказывается даже обсуждать тему.

— Раз так, дай мне адрес этого гнома, и я разберусь с этим сам.

— У меня его нет. С ним работал советник.

— Все равно сам разберусь. Отец, теперь ты видишь почему я был против этой помолвки? Я не хочу, чтобы моя сестра выходила за тщедушного, взбалмошного… ну ты понял — выплюнул Дариус, совсем забыв про присутствие короля.

— Да как ты смеешь — пришел в себя принц, — Ты хоть представляешь о ком сейчас…

— Замолчи сын — спокойно произнес Король, — Ты теперь не в том положении — Астас мой добрый друг… Брат мой… Я недоглядел, признаю, мы все исправим, обещаю. Дариус, твоей семье с тобой повезло, как и нашему народу. Я надеюсь, в будущем вы поладите с моим старшим сыном Клаэрмоном. Как и я с твоим отцом. Можешь быть

***

Позже. Кабинет короля фейри.

— Ты меня сильно разочаровал, сын. — Голос короля был тихим, но в нём звенело ледяное раздражение. — Астас — мой первый союзник среди нашего народа. Мой друг. Брат, если угодно. Всё, чем мы владеем… всё, что имеешь ты — это заслуга не только моей воли, но и его верности. А ты всё поставил под удар.

Он прошёлся по комнате, хрустя суставами пальцев.

— Не будь твой старший брат так увлечён драконами… Впрочем, неважно. Я вызову его обратно во дворец. Надеялся, что каждый из вас получит своё: он — учёную степень по драконологии, ты — корону. Но, видимо, придётся на практике объяснить, что не все желания исполняются. Особенно у членов королевской семьи.

Король вздохнул, будто устал за эти минуты больше, чем за последние годы.

— А перед Астасом… мне придётся извиниться лично. Я должен был доглядеть.

— Не стоит, отец. Я сам… сам извинюсь, — пробормотал Ильдарин, не поднимая глаз.

— Тебе следовало сделать это с самого начала. А теперь — уже поздно. Сиди здесь, щенок. И не смей высовываться за пределы дворца.

Король остановился у окна. Но сейчас он смотрел не в него — он смотрел сквозь это. Вглубь.

— Ты думаешь, я не понимал, что ты чувствуешь к Лиратресс? — произнёс он после паузы. — Я знал. Но не знал, что ты выберешь не путь доблести, а путь обхода. Закулисье, интриги… Ты не знаешь главное: магия, что ломает ткань реальности, ломает и того, кто ею пользуется.

Он обернулся. В его глазах впервые за долгое время читалась боль. Настоящая.

— Когда ты родился, я хотел для тебя лучшего. Не только власти. Я хотел, чтобы ты стал тем, кем я не смог стать: справедливым, уважаемым… мудрым. Но сейчас… ты жалок. Ты стал паяцем, спрятавшим злобу под жеманством, страх под высокомерием.

Ильдарин стоял молча. Всё его тело было словно налито свинцом. Каждый упрёк отца вонзался как клинок, но он не защищался. Не мог. Он сам знал, что натворил.

— Советник Иалларис исчез, — продолжил Король, мягко, но с тяжестью в голосе. — Как змея, оставившая кожу. А значит, ты водил нас всех за нос не только по своей глупости, но и по его приказу. Или... по сделке. Ты связался с силами, о которых даже я не хочу знать слишком много.

Король подошёл к сыну вплотную. Теперь они были на расстоянии дыхания.

— Ты хотел Лиратресс? Теперь у тебя не будет ни её, ни её доверия, ни моего. Ты будешь жить. Но как принц… без влияния, без доверия, без власти. Твоя магия будет ограничена печатью. И если ты нарушишь границы, которые я установил — ты исчезнешь. Как исчез Дариус. Только навсегда.

Он положил руку на грудь сына — и из-под пальцев вспыхнул знак, клеймо. Энергия кольцом замкнулась, лишая Ильдарина доступа к высоким потокам. Ритуал подавления. Его знали только трое: сам король, Верховная Чаровница рода Фар-Эль и… Иалларис. Которого больше нет.

— А теперь уходи. И подумай, что ты мог бы построить, если бы не пытался всё украсть.

Ильдарин не ответил. Он поклонился, криво, рвано, и ушёл, не глядя ни на отца, ни на корону, ни на свет за окнами.

Он вышел, тяжело хлопнув дверью. Тень на лице отца была тенью прошлого доверия, которое рассыпалось в прах.

***

Через несколько кварталов от дворца.

На крыше особняка, глядя на закатный свет, Дариус набирал номер. Цифры набирались сами — пальцы помнили.

— Привет. Это Дариус. Мы встречались… дома у Апокрифа. — Он усмехнулся своей же шутке.

— А, тот пацан. — Голос на том конце звучал лениво, но цепко. — Примерно догадываюсь, зачем звонишь. Сегодня в девять. Клуб "Вавилон". У барной стойки спроси меня.

Линия оборвалась.

Ветер скользнул по краю плаща, как чужая рука — осторожно, почти извиняясь за прикосновение. Дариус стоял, всматриваясь в закат, будто в поисках ответов, которых уже давно не существовало.

«Клуб "Вавилон"…» — прошептал он, как будто пробовал слово на вкус. Оно звучало опасно.

С крыши он спустился беззвучно — тень среди теней. Узкие коридоры встретили его привычным холодом. Он уже повернул к своей комнате, когда дверь в гостиную отворилась, и вышла она. Лиратресс.

Он замер. На одну секунду. Время хрустнуло где-то под подошвой.

Её глаза прошли мимо, не задержавшись, не узнав.

Взгляд Дариуса потемнел — в нем было всё: горечь, тоска, и капля той нежности, что выживает даже в самых разрушенных сердцах.

— Ничего, сестрёнка… Скоро я всё исправлю, — прошептал он с теплом, которое почти могло быть надеждой. — Скоро ты снова меня увидишь. И вспомнишь.

Он исчез за поворотом, оставив за собой только лёгкий запах благовоний. Лиратресс же, не заметив ни слова, ни взгляда, прошла в свои покои — тихо, как сны, что стираются с рассветом.

Отец рассказал ей о брате. О падшем принце. О забытом имени. Но память её была пуста, как старый черновик.

«Главное, что помолвку расторгли», думала она.

***

20:30 часов того же дня.

Двигатель магокара зарычал глухо, будто зверь, проснувшийся в клетке. Взмах рукой — и грависфера активировалась, потянув корпус вверх на пару сантиметров. Бледно-фиолетовое свечение лёгким ореолом обвело корпус машины, отбрасывая миражи света на мокрый асфальт. Дариус не спешил. Он знал: ночь не любит суеты.

Кристалсити простирался перед ним — огромный, холодный, вечно недосыпающий. Башни Верхнего Города сверкали стеклом и неоном, как клыки хищника, а внизу, в щелях между ними, дышали ядом окраины. Воздух был пропитан дождём, гарью и отголосками чужих мыслей.

Он провёл пальцем по панели. Музыка — старая, электронно-джазовая, с нотами фейрийской печали — зазвучала из скрытых динамиков. Гравипуть открылся плавным изгибом в никуда. Дариус нажал вперёд — и магокар, словно тень, рванул с места.

Огни улиц скользили по лобовому стеклу, отражаясь в его глазах. Рекламные голограммы шептали на всех известных языках, но он их не слышал. Его мысли были дальше — в памяти, которую пока не вернуть. В голосе сестры, обращающейся не к нему.

На одном из перекрёстков он сбавил ход — внизу, на уровне улицы, пьяный сатир ругался с автоматическим такси. Где-то мигнула вспышка — возможно, камера наблюдения, возможно, чей-то последний шанс.

Дариус не оборачивался. Ночь принимала его как часть себя. Как быструю тень без имени.

Он направлялся в «Вавилон» — клуб, где воспоминания можно было обменять на удовольствие. Там кое-кто ждал. Или делал вид, что ждал. Возможно, именно после этой встречи сестра снова взглянет на него — и вспомнит.

А пока — рёв двигателя, скользящий свет улиц и сердце, стучащее в такт с городом. Кристалсити не прощал ошибок. Но иногда давал шанс тем, кто научился быть тенью в его венах.

Магокар подкатил к клубу, и весь мир перед глазами Дариуса сжался до единственного фокуса — массивных дверей «Вавилона», которые мерцали в свете неона. Очередь, как извивающаяся змея, тянулась далеко назад, людей было столько, что можно было легко потеряться в этом потоке. Высокие шляпы, глиттерные платье, вычурные костюмы, техно-магические аксессуары. Привычный беспорядок Кристалсити, усыпанный светом и жаждой.

Дариус выскользнул из магокара, плавно поправив плащ, но вдруг его взгляд упал на фигуру у входа.

Фальк. Этот человек (или то, что от им прикидывалось) стоял, как всегда, в полном молчании. Его невыразительное лицо, скрытое в темных тенях, оставалось неподвижным, будто вырезано из камня. И как бы Дариус ни пытался этого избежать, в груди невольно закрался холодный ужас.

Почему? Почему именно этот человек, с его холодной, непроницаемой аурой, внезапно заставил сердце Дариуса биться чаще? В его присутствии было нечто большее, чем просто сила. Это была не просто угроза — это было нечто… на уровне существования. «Даже тот Апокриф, не справился бы с ним.» — подумал он. Это ощущение было непередаваемым, как бы он не пытался рационализировать, оно не поддавалось логике.

Дариус замедлил шаг, оглядывая очередь, будто вдруг осознал, что она стала меркнуть, чёрной массой. Он остановился прямо перед входом, не думая о том, что обходит очередь, а затем поднял глаза и встретился взглядом с Фальком. Тот словно зная, что Дариус будет здесь, в этот момент, молчаливо кивнул, давая пройти.

Грудь Дариуса сжалась, но он всё же сделал шаг вперёд. Дариус едва заметил, как Фальк отодвинулся в сторону. Молча, как всегда, как старый камень, в котором заложена древняя тень.

Дариус пробирался сквозь клуб, словно сквозь дым сновидения. «Вавилон» гудел — чёрно-фиолетовый свет плавал между телами, музыка вибрировала в груди, воздух был насыщен духами, потом и лёгкой магией. Всё это выглядело как пиршество декаданса, и он чувствовал себя чужим — но не слабым.

Он добрался до барной стойки, лакированной, как гроб аристократа. За ней стоял бармен – человек с кибернетическим протезом руки. Он полировал бокал, даже не глядя на клиента.

— Я ищу Владимира Демидова, — сказал Дариус. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Бармен не удивился. Только кивнул, как будто уже знал, кто и зачем.

— Второй этаж, VIP комната №7, — сказал он. — Поднимайся по внутренней лестнице, слева от сцены.

Дариус поблагодарил — в духе этого места это значило кивнуть — и пошёл. Лестница, в отличие от остального клуба, была тёмной и без музыки. Только мерцающие линии рунической подсветки вдоль перил. Чем выше он поднимался, тем плотнее ощущалась тишина.

Дверь с номером 7 оказалась металлической, тёмно-синей, с бронзовым вензелем. Он не успел постучать.

— О, пришёл, — раздался голос изнутри. — Заходи, не стесняйся.

Он открыл дверь.

Комната была просторной, но лишённой роскоши. Стены из тёмного стекла, мягкий свет панелей над потолком. Кожаный диван, стол из черного обсидиана, расставленные бутылки. А у окна — он.

Владимир Демидов.

На нём — чёрный костюм-тройка, безупречный крой. Он сидел, закинув ногу на ногу, с сигаретой в зубах, дым которой складывался в замысловатые узоры. На столе — тонкая стопка чипов кредитов, а на руке часы-коммутатор, излучающие мягкий бело-зелёный свет. Напротив него — дроу. Тот тоже был в костюме.

— Как видишь, я не люблю откладывать на потом, — усмехнулся Владимир. Его глаза — чёрные, внимательные, абсолютно трезвые — оценивающе скользнули по лицу Дариуса. — Заходи. Вечер только начинается.

Дроу беззвучно передал ещё один перевод, и цифры на экране часов увеличились. После этого он также беззвучно встал и ушел. Владимир кивнул — без пафоса, как человек, который с детства знает цену власти.

А затем — убрал сигарету и посмотрел Дариусу прямо в глаза.

— Ну что, поговорим?

Он снял часы-коммутатор, бросил их на стол рядом с чипами и наклонился вперёд.

— Садись. Не бойся. В этом месте бояться нечего.

Дариус сел, осторожно, как будто под ним могла сработать мина. Он не сводил глаз с Демидова.

— Знаешь… — начал он, — когда я шёл сюда, я думал, что ты будешь другим.

— Без костюма? Без дроу, передающих мне деньги? — Владимир хмыкнул. — Ты не первый, кто так думает. Но, знаешь… в этом городе уже давно никто не удивляется чудовищам. Особенно тем, кто умеет говорить вежливо и не пачкает руки лично.

Он подался вперёд.

— Но ты не за этим пришёл. — Он взял один из чипов, щёлкнул им между пальцами. — Значит, слушаю. Что тебе нужно? Или, точнее… что ты хочешь получить, а чего боишься потерять?

На этих словах тень от окна чуть шевельнулась. Дариус заметил это боковым зрением — возможно, иллюзия, возможно, охрана. А возможно, этот мальчик просто не оставался один никогда.

Воздух в комнате сгустился, как будто пространство само замерло в ожидании его ответа.

***

Я знал, чего он захочет, ещё до того, как он вошёл. Дариус всегда играл по понятным правилам — идеалист, с лицом героя и руками, трясущимися от чувства вины. Он думал, что пришёл подготовленным. Наверняка репетировал свою речь. Забавно.

Но тут я не скрывал ауру. Эта VIP-комната дышала моей силой. Тени на стенах шевелились, как будто слушали. А может, и правда слушали. Я никогда не спрашивал их.

— Хочу, чтобы сестра меня видела и помнила, — выпалил он. Сразу. Без вступлений, без прелюдий. Смело. Или отчаянно.

— Не проблема. Двадцать тысяч кредитов, — ответил я, не меняя интонации.

Он на миг растерялся. Зрачки расфокусировались, А через пару секунд мой коммутатор мягко завибрировал — перевод прошёл.

Вот теперь мы можем говорить.

— Для начала, — сказал я, откинувшись на спинку кресла, — стоит прояснить одну деталь. «Пустота воспоминаний» — моё творение.

Он застыл. Моргнул. Будто слова ударили его по лбу.

— Тогда почему ты... — он захлебнулся, голос пошёл выше — нервный, неуверенный. — Почему просишь оплату? Ты же сам виноват! Ты и должен всё исправить!

— Нет, нет, нет, ваше сиятельство, — мягко протянул я. — Я не виноват. Я выполнял заказ. Заказ Принца. Он захотел — я исполнил. И получил оплату. Теперь пришли вы. С другим запросом. За него — другая цена. Всё честно. Магия — это не про справедливость. Это про эквивалентный обмен.

Я замолчал, нажал на кнопку вызова. Через пару мгновений в дверь постучали.

— Два ведра льда и бутылку виски, — бросил я официанту, даже не повернув головы. Тот склонился и исчез в темноту коридора, будто его и не было.

Я вернулся взглядом к Дариусу. Он сидел, сжав кулаки, будто хотел встать, разбить, закричать. Но не мог. Энергия комнаты держала его крепче любых оков.

— Как только всё принесут, — сказал я, — начнём.

Глава 9

Совсем скоро заказ принесли. Официант вынырнул из темноты, как будто вырос из тени, и так же бесшумно исчез, едва оставив на столе два ведра льда и бутылку виски.

Я откинулся на спинку кресла и кивнул Дариусу.

— Ложись. Закрой глаза. Когда скажу — действуй строго по инструкции.

— По какой инструкции? — голос дрогнул, пошёл вверх, — ты ничего не давал!

— Успокойся, — произнёс я спокойно. — Инструкции будут по ходу. Главное — слушай меня и не думай.

Он повиновался — как и ожидалось. Но стоило ему улечься, как я понял: всё будет чуть грязнее, чем я предполагал.

— Сними верх. Не хочу запачкать дорогую ткань. И ложись на стол — мебель портить тоже не в моих интересах.

Он медлил, но в итоге стянул верхнюю одежду, неуклюже устроился на столешнице. Ноги свисали, а тело казалось слишком длинным для этого столика.

Я открыл виски, неспеша, как будто это часть ритуала, и начал поливать его тело. Тёплая жидкость стекала по коже. Он хотел что-то сказать, но я поднял палец.

— Молчи.

Он замер. Хорошо, когда клиент понимает с полуслова.

Я активировал пентаграммы. Две — на тыльной стороне ладоней. Ещё две — на коленях. И три — парили над головой, как венец из черноты и света.

— Сейчас начнётся процесс. С этого момента ты не двигаешься. Не говоришь. Не открываешь глаз. Тебя будет бросать. Ты увидишь то, чего нет, и то, что есть — не узнаешь. Не верь никому. Не слушай никого. Слушай только мой голос. И даже его — только если я говорю прямо.

Я почувствовал, как он напрягся. Ладони сжались. Сердце застучало быстрее. Ничего. Даже отмена собственного заклинания — это не «откат». Это — выдёргивание когтей из души. Аккуратно, но до крови.

Я начал.

Пентаграммы налились тьмой. Магия завибрировала в воздухе, пропитывая комнату. Его тело дернулось в судороге, словно кто-то потянул за невидимую нить внутри него. "Пустота воспоминаний" начала разваливаться. Тьма, хранившая его образ вне восприятия сестры, втягивалась в пентаграммы, как потоки кипящего яда.

Он начал сдавленно стонать. Дёргаться. Гореть изнутри.

Я взял ведро льда, без церемоний перевернул его содержимое прямо ему на лицо. Хрустальный звон, треск и приглушённый вдох. Голова скрылась под изморозью. Он не шелохнулся — слушался. Молодец.

Так я и сидел следующие пятнадцать минут. Следил. Контролировал. Напитывал пентаграммы. Обливал Дариуса виски. Наслаивал слои.

Когда всё закончилось, тело фейри, некогда белоснежное, было красным, как будто его только что сварили живьём. Кожа парила. Сердце било с перебоями.

Я вытер руки салфеткой.

— Поздравляю. Ты теперь снова жив для своей сестры.

— Пока не чувствую... — он не договорил. Зрачки дёрнулись. Вызов. По линзам.

Я не стал мешать. Скорее всего, она уже написала. Вспомнила.

— Можешь дописать и идти домой, — сказал я, собирая свои вещи по карманам.

Остановился у двери. Оглянулся. Он лежал в оцепенении, как будто боялся дышать, чтобы не спугнуть чудо.

Я вышел. Нужно было ещё заглянуть в архив Лунного Ковена.

Свернул в неприметный переулок. Таких в Кристалсити полно — всегда пахнут плесенью, заброшенными планами и чьими-то остатками. Идеальное место.

Пальцы коснулись кольца. Резкий всплеск — пространство дрогнуло, как пружина, и я шагнул внутрь.

Архив Ордена встретил тишиной и запахом старой магии. Мраморный зал без окон, вечно затянутый полумраком. Сопровождающий дежурил тут всегда — один из тех, чьё имя никто не называет, чтобы не портить воздух.

— Что нужно сегодня? Предыдущие документы дали результат?

— Дали, — кивнул я, проходя мимо. — Но говорить об этом рано. Данных пока мало. Начнём?

— Начнём.

Я снова погрузился в сердце архива. Здесь хранилась не информация — здесь хранилась плоть истины, распиленная на байты и заклинания. Искал в секции иных измерений. Потом — в папках, касающихся опыта за гранью смерти: что видят, что приносят обратно, можно ли это использовать.

Информации — с гулькин хвост. Но и этого хватило, чтобы зацепиться.

Собрал всё. Добавил к этому лог-файлы с серверов Ордена. Весь трафик, все точки доступа, которые могли указать на предателя.

Пора.

Без пользы меня никто долго терпеть не будет. А если я выведу крота, — появится причина оставить меня в игре.

Когда собрал всё, что было нужно, вернулся в квартиру. Домой. Если этот бетонный улей можно было так назвать. Кинул файлы на голографический проектор, выдохнул и принялся за работу.

Начал с логов.

***

04:00 утра. Город спал, а я — нет.

Из тысячи записей — семь потекли ядом по экрану. Семь точек доступа, которые пахли не тем, чем должны были. Что-то в них было... слишком чисто. Как будто кто-то пытался стереть след, но оставил тень от него.

Каждое подключение — со своей сигнатурой. Они оставляют их как люди запах. Решил: проверю на месте. Лично.

Снова кольцо.

Снова портал.

На этот раз — к агенту Накате. Он был в своём отделе, уютно устроившись на рабочем месте, и в этот момент хлебал лапшу из какой-то ядовито-жёлтой миски. Запах у неё был такой, будто это не еда, а оружие массового поражения.

Я появился без предупреждения. Он поперхнулся.

— Ешьте осторожнее, агент. А то Орден может потерять ценного сотрудника, — поздоровался я, словно вошёл с газетой под мышкой, а не через проклятый портал.

— Кхм-кхм… фто ты тут… Дэмытоф, — прокашлялся он, потянувшись за салфеткой.

— Мне нужно посетить семь мест в разных штабах Ордена: номера 2, 5, 6, 7, 13, 15 и 19. Либо сегодня найдём предателя, либо хотя бы покажем, что кто-то работает.

Он с недовольным вздохом отодвинул лапшу, нацепил кольцо. То самое — с его гримуаром. Не носит его постоянно. Видимо, слишком мощный артефакт для обычных прогулок. Или слишком опасный.

— Ну что ж. Давай сразу, — сказал он не вопросом.

А я и не возражал. Именно этого я и хотел.

Всю ночь и ещё пару часов после рассвета мы шли по следу. Семь точек…

Первые две оказались банальными: сотрудники накосячили и решили подтереть следы. Уровень мастерства на уровне первокурсника, который случайно вызвал огненного элементаля в архив. Третья — интереснее. Кто-то использовал данные ордена, чтобы прижать одного политика. Личное, грязное, но не предательство. Четвёртая — системный сбой. Странный. Его стоило бы расследовать. Но кому, если все боятся даже шёпотом признаться в ошибке?

И вот она — пятая. Пустая. Тишина здесь звенела слишком чисто.

Пустота — это тоже улика.

— С вашего позволения, агент, я бы начал. Хочу посмотреть, что здесь происходило. Надеюсь, вы не против? — сказал я, уже чертя первую пентаграмму.

— Хорошо, Демидов. Начинай, — кивнул он, встав чуть в сторону.

Запустил Темную летопись. Сложная техника. Требует тишины, как оперный певец перед высоким "ля".

Даже неживое хранит эхо — полустёртые фрагменты, пересыпанные в пыль времени. Я открыл их.

Пентаграмма загорелась, и в центре возникло чёрное пламя. Из него — силуэт. Узкий. Чересчур изящный для человека, слишком низкий для эльфа. Походка... будто танец, с жестами, словно их оттачивали перед зеркалом вечность.

— Фейри, — заключил я. Просто. Сухо. Как диагноз.

— Уверен? — спросил Наката, глядя на мерцающий контур.

Я не ответил — создал вторую пентаграмму, усилил чёткость.

Картинка посыпалась артефактами, как стекло под ногами. Лицо — искажено, как в кривом зеркале. Одежда — абсурдный пазл. Но что-то уже можно было выцепить.

— Узнаёшь? — спросил я, не поворачивая головы.

— Нет, не узнаю. Но я уже отправил снимки. Работаем над фотороботом. Скоро узнаем, кто это был, — сказал он и убрал палец от очков. Значит, активировал отправку.

На этом моя часть работы была закончена.

Я вернулся к себе — в одиночество, которое пахло чернилами и тихо гудящим фильтрами воздушной очистки.

Начал с самого интересного — с клинической смерти. Древние Атланты, как оказалось, были далеко не простыми ребятами. Их магия рвала логику в клочья и шептала: "всё возможно".

Я нашёл пару ритуалов, способных восстановить воспоминания последнего дня моей прежней жизни. День, после которого я исчез. Решил не откладывать.

Ничего особенного: вызвал знакомого демона-торговца, с ним у нас деловые отношения. Купил ингредиенты, расставил их вокруг кровати в нужном порядке, в нужные точки, на нужной глубине символизма. Наложил пару пентаграмм на себя — защиту и якорь. Лёг.

Раз уж я перестал играть в поймальчика и показал свою силу тем, кто правит этим миром — нет смысла прятаться.

Сон был яркий.

Я стоял на башне из черепов. Внизу — бесконечные орды нежити, двигающиеся по моему приказу. Мы шли в крипту тёмного бога. Помню, сколько крови он выпил. Хватит. Пора было закончить.

Рядом со мной из ниоткуда появилась она.

Прекрасная женщина, одежда которой была соткана из самой тьмы. Вуаль скрывала лицо, но не величие.

Я знал, кто она.

— Приветствую Длань Госпожи Смерти, — склонился я.— Чем обязан такой чести?

— Моя Госпожа будет свидетельствовать твоё вознесение, — сказала она. — Госпожа Тьма предложила твою кандидатуру.

— Я не совсем понимаю…

Я не успел закончить фразу. Мир дрогнул. Я уже стоял на коленях в тёмном зале.Связанный. Смирённый. Почти.

— Темнейший, ты должен покинуть этот мир, — голос эхом отразился от сводов. — Ты стал слишком могущественным. Этот мир не выдержит тебя. У тебя есть выбор: вознестись или… мне придётся забрать тебя в вечные чертоги Госпожи. Другого выхода нет. И не будет.

Я улыбнулся. — Быть божеством, конечно, заманчиво… но скучно. Если наши Госпожи согласны, я бы предпочёл прожить ещё одну жизнь. В мире, который сможет выдержать меня. И, возможно… изменится под меня. Но что поделать, возносится я не хочу. Давай убей меня Длань.

— Будь по-твоему, Темнейший, — голос стал мягче. — Твоё имя навечно отпечатается в этом мире. Ты сделал для него многое. До конца времён люди будут помнить. Слагать легенды. О человеке, превзошедшем богов.

— Ещё встретимся, Длань.

Проснулся вечером.

Комната была тёмной, как и всё, что приходит после откровения. Вокруг кровати — вонючие горстки пыли, некогда бывшие ингредиентами для ритуала. Теперь просто мусор. Тлеющая память о магии, которая уже отработала.

Чёрт.

Я ожидал чего-то… эпичного. Предательства. Подстава. Тот, кому я доверился, вонзает нож в спину. Или магический взрыв, что уносит всё живое на десятки миль. Ну или хотя бы немного драматизма.

А получил? Меня просто… выпилили.

Как ребёнка, который вырос из своей кроватки. Не потому, что сломал мир. А потому, что стал ему тесен. И его перенесли — в другую песочницу, побольше. Чтобы не мешал остальным.

Плевать.

Главное — я выбрал сам. Моя воля. Мой выбор. И если бы пришлось пройти через это снова — я бы выбрал то же.

Быть богом? Забавно звучит. Но скука, она не про звания. Божественная магия — это не магия вовсе. Это каприз. Захотел — и случилось. Никаких теорий. Никаких поисков. Просто воля и исполнение. Без преград. Без смысла.

А мне нужна не сила. Мне нужен смысл. Я не ищу власть — я ищу интерес.

Забавно, как всё складывается. Теперь ясно, почему именно этот мир. Не случайность. Никогда не было случайностей. Если даже Апокриф смог прорваться сюда только через моё заклинание — значит, грани реальности здесь истончены до прозрачности. Мир трещит, но не ломается. Он гибкий. Податливый.

Такой мир может выдержать даже моё полное становление. А значит — пора расти.

В прошлом мире я правил империей. Звучит красиво, да?

На деле — сплошной документооборот, приёмы, казна, налоги, визирь-идиот и перманентная угроза переворота. Власть не даёт свободы. Она её душит.

А здесь? Здесь — другое.

Нужно что-то… более личное. Более острое. Идея пришла быстро — как раз в тот момент, когда я сметал остатки пыли с пола и жевал протухшее вдохновение.

Открою школу.

Полноценную школу тёмной магии.

Без глянцевых витрин, без идиотских присяг на свет, без цензуры и ложной морали. Только магия. Настоящая. Сложная. Опасная. Такая, которая изменяет тебя навсегда. Я дам им то, чего никто не дал — понимание.

Но, если хочу, чтобы это жило — нужен статус. Нужна крыша. Нужно, чтобы ни одна имперская собака не могла сунуться без риска умереть от одного взгляда.

Клуб «Вавилон» был наполнен дымом, полутенью и философией на грани цинизма. Старик Свартвейг, темный, переживший больше империй, чем успел сменить мантии, потягивал свой травяной ром, пока ты выкладывал план.

Он, конечно, сразу начал ворчать. Старый волк. Говорит прямо, но слушает внимательно. У него взгляд такой — как будто он уже знает, как всё закончится, просто хочет, чтобы ты сам к этому дошёл. Сам сделал вывод. Или ошибся. В этом — стиль Свартвейга.

– Очень сомнительное предприятие, друг мой, – выдал он с порога. – Ты же знаешь, как на тёмных смотрят в Атлантиде. Заклинания в реестре, каждый каст под микроскопом. Даже пернуть с пентаграммой — и уже на допросе.

Он отхлебнул и крякнул. Я затушил сигарету.

– Приятно конечно, что ты радеешь за нашу братию…

Я слушал молча. Он продолжал:

– Если бы ты сказал «Канада» — я бы дал тебе контакты. Если бы сказал «Россия» — я бы пошёл с тобой. Но ты говоришь: Атлантида. А тут тьма под замком. Потому что сто лет назад некоторые личности решили, что могут подчинить мир с помощью легионов демонов. И что? Подчинили? Сначала да, вся Австралия была в их власти. Жертвоприношения, ритуалы. Хотели призвать в этот мир одного из князей преисподней. Но все сильнейшие маги всех стран объединились. И все. Нет больше материка «Австралия». А вот те темные прокляли всех, кто хотя бы умеет чертить чёрным.

Я вздохнул, сжал кулаки.

– Я всё понимаю, – сказал я. – Но не может же кучка второсортных идиотов испортить судьбу всей школы магии.

Он ухмыльнулся, глаза прищурились.

– В теории — нет. В реальности — все говорит об обратном. И ты знаешь, как я ненавижу соглашаться с реальностью. Но она вот такая.

Я замолчал. Рядом заиграл джаз. Кто-то заказал виски.

– Всё равно что-нибудь придумаю, – произнёс я. – Если так всё оставить — тёмная школа вымрет. Детей с тёмным источником заставляют подстраиваться, перекраивают магическое ядро, ломают их. А ведь «без света нет тьмы, и без тьмы нет света» — это не просто красивая мантра. Это аксиома. Это равновесие.

Старик на секунду посмотрел серьёзно. Улыбка исчезла.

– И ты хочешь это равновесие восстановить?

– Нет, – я покачал головой. – Я хочу построить его заново. Чтобы оно не дестабилизировало грань реальности. А то простого заклинания хватает, чтобы сюда заползали твари на вроде Апокрифов.

***

Предателем оказался не просто высокопоставленным членом Ордена. Он был фейри, личным советником самого короля. А потом... исчез. Без следа. Что-то мне подсказывало — он не случайно впустил Апокрифа. Впрочем, подтверждений не требовалось: после того как я указал на предателя, меня пригласили на аудиенцию к главе Ордена.

— Благодарю тебя за работу, Владимир, — произнёс он. — Но скажи честно... ты и дальше намерен распространять тёмную магию среди граждан? Мы в курсе твоих дел в клубе Свартвейга.

— О, нет, ваше величество, — ухмыльнулся я. — Я придумал себе новую должность. Открываю академию тёмной магии. Буду учить детишек.

Лица присутствующих вытянулись. Кто-то скривился. Император сдержанно вздохнул.

— Хм… неожиданно. Я уже было обрадовался, что ты завязал с подпольной торговлей, но теперь даже не знаю, что хуже…

— Что вас так тревожит?

— Начнём с главного, — голос императора стал жёстче. — Лично ты — сильнейший тёмный маг, которого мне доводилось видеть. И ты продолжаешь расти. Меня беспокоит мысль, что именно ты займёшься обучением. Во-вторых, у нас уже есть Имперская академия. Там преподают тёмную магию в рамках закона.

— Закон? — усмехнулся я. — Закон кастрирует тьму. Делает из неё декоративную тень. А я хочу вернуть ей голос.

— И в чём же, по-твоему, это выражается? — спросил император, а по совместительству и глава Ордена.

— Во всём, — отозвался я спокойно. — От неуклюжего начертания простейших заклинаний, на которые уходит по десять минут, до полной дискриминации тех, кто родился с тёмным источником. Неужели вас до сих пор пугает тот старый случай с демонологами? Да, группа идиотов устроила балаган сто лет назад, но теперь вы платите за их ошибки всей школой. Если это продолжится, вы потеряете тёмную магию. Совсем. А вместе с ней — и светлую. Баланс уйдёт. Это не мои фантазии — в ваших архивах всё это уже записано. Просто вы не читаете собственные книги.

Император помолчал, взвешивая сказанное. Затем, словно неожиданно осенённый мыслью, произнёс:

— Это стоит проверки. В твоих словах есть зерно… Почему бы тебе не преподавать тёмную магию в Имперской академии? Если то, что ты говоришь — правда, я, как император, дам тебе разрешение. Преподавать сможешь, как сочтёшь нужным. С одним условием: студенты должны будут принести клятву верности Империи.

— Никаких клятв, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Верность нельзя требовать — её нужно заслужить. Я не против сотрудничества, но не по принуждению. Права тёмных сейчас — пустой звук. И пока это так, я не позволю ставить кандалы на тех, кто ко мне придёт.

Император выдержал мой взгляд.

— Я не собираюсь учить психопатов. Я обеспечу вам специалистов с академическими знаниями. И если у них на это будет желание они будут служить вам. А если нет, будут заниматься тем что им нравится. А государственные механизмы империи будут работать с ними. Также, как и со светлыми. Не нарушаешь закон молодец, нарушаешь садишься в тюрьму.

— Договорились.

***

Имперская Университет Магии. Столица Атлантиды. Утро, как всегда, безоблачно и фальшиво. Новая точка переноса в моем кольце.

Здание возвышалось, как замороженный момент великой войны. Бетонная готика с неоновыми прожилками. Стены, облитые иллюзиями мрамора, вибрировали от магического фона — сотни, а может, тысячи источников пульсировали внутри. Я ощущал это кожей, дыханием, костным мозгом. Это место было живым. И, как всё живое в этом городе, — на цепи.

Перед входом стояла фигура в идеально выглаженном фраке. Эльф. Высший. Холодный взгляд скользнул по мне, как скальпель по коже.

— Владимир Демидов, — произнёс он. — Добро пожаловать в Университет. Не опаздывайте на собрание. Здесь не любят тех, кто не следует протоколу.

— А я не люблю протокол. Но взаимное терпение творит чудеса, — ответил я, проходя мимо.

Внутри было стерильно, как в операционной. Коридоры светились мягким золотым светом, мана-прожекторы адаптировались под источник каждого входящего — ученики с огненной природой получали чуть теплее оттенки, те, кто владел водной — прохладные. А я? Я был тьмой. Свет не знал, как реагировать. И мерцал неровно.

На стенах — голографические панели с изречениями основателей:

"Знание без опыта — угроза."

"Истинная магия служит Империи."

Университет был не просто школой. Это была лаборатория, тюрьма и храм, собранные в одном. Здесь из детей лепили магов.

Аудитории — сферические, многослойные. Одновременно преподавались заклинания, история, этика магии. Прозрачные стены позволяли видеть занятия сразу в нескольких измерениях. Один профессор обучал начертанию рун, двигая пальцами быстрее, чем автоматика успевала регистрировать, в соседнем зале студент практиковал молнию — и тут же получал удар током за ошибку. Ошибка — это не минус балл. Это травма.

Я прошёл в западное крыло. Там — лаборатории Теней. Блок Тёмной Магии. Полуподвальное помещение. Никакой архитектурной роскоши, никакого света. Лишь тусклый синий флюоресцент над входом и табличка:

"Сектор 7. Ограниченный доступ. Работы с источниками класса V."

Они запихнули всё тёмное — сюда. В подвал. Как всегда.

Я улыбнулся.

— Что ж. Я дома.

Конференц-зал.

Комната напоминала операционный театр — ярусами поднимались кресла, но посередине стоял не стол, а чёрный обсидиановый круг, врезанный в пол.

В зале уже сидели трое. Все преподаватели. Все — со своими тараканами, как полагается.

Первый — женщина в тёмно-синем халате с серебряным шевроном. Высший маг Света, профессор Вальгис. Она смотрела на меня, как хирург на опухоль: с интересом и желанием отрезать. Все бы ничего, но не такого ожидаешь от декана.

Второй — типичный «выживший»: некромант, седой, вечно уставший, с глазами, как выгоревший пепел. Имя — Слуон. Наката рассказывал, что он раньше работал в Управлении Погребения. С тех пор как разучился спать — начал преподавать.

Третий — молодой, полузверь. Полуоборотень, полуистерик. Талант к малефицизму. Преподаёт технику быстрого сотворения пентаграмм. Имя — Эллак.

– Демидов, – начала Вальгис с улыбкой, в которой я услышал три проклятия и одну угрозу, – нам сказали, что вы... вдохновитель. Альтернатива. Мятежник с лицензией. Преподавать будете?

– Да. И не только, – ответил я. – Планирую научить ваших студентов тому, что вы вырезаете из учебников. Магии, которую боятся. Магии, которая не просит разрешения. Магии, которую нельзя отключить простым приказом сверху.

– Звучит как начало катастрофы, – тихо заметил Слуон. – А значит, будет интересно.

Император уже утвердил мою кафедру. Против их воли. А значит — мы работаем.

***

Позже. Первая лекция.

Я вхожу в класс.

Передо мной — пятнадцать студентов. Некоторые — испуганы. Некоторые — злые. Некоторые — пустые. У 5 — тёмный источник. У всех, кроме одного — попытки перевоспитания. Сломанные, но не добитые. Именно такие и становятся сильными.

Я молча встаю к доске. На ней ничего. Я поднимаю руку — и воздух начинает вибрировать. Пентаграмма рождается из пустоты. Без рун. Без мелков. Без клише.

– Это — магия без костылей. Без инструкций. Без редакции Империи. Это — то, чем вы могли бы владеть, если перестанете бояться своей природы.

Я оборачиваюсь.

– Здесь вас не будут учить свету. Здесь вас не заставят говорить "да" вместо "почему". Здесь, в этом подвале, начинается единственная свободная кафедра магии в Империи.

– А вы кто? – спрашивает девочка на первом ряду. Фейри. Маленькая, с глазами прожжённого генерала.

– Владимир Демидов. Архимагистр темной магии и ваш новый преподаватель.

Пауза.

– А если мы не хотим быть теми, кем нас считают? – звучит с заднего ряда.

Я смотрю на него.

– Тогда вы сами решите, кто вы есть. Я лишь дам вам инструменты.

Пентаграмма в воздухе вспыхивает чёрным.

– А дальше — ваш выбор.

Глава 10

На третий этаж башни, выданной Университетом для "научной деятельности", солнце добиралось только к полудню — и то из вежливости. Остальное время здесь царила полутьма, под которую хорошо ложились тихие голоса, скрип пергамента и запах тления.

Я преподавал тёмную магию уже третий месяц.

Не так, как это делается здесь обычно — с печатями, страхом и заглушками на каждую формулу. Я преподавал по-настоящему. Со смыслом. С последствиями.

Первые пару недель они шарахались от слова "эссенция страха". Теперь — спорили о её плотности, как о консистенции масла. Рост был. У некоторых — пугающий.

— Итак, — сказал я, проходя вдоль стола, — назовите три устойчивые формы эфирных следов, оставляемых при разрыве артефактного уровня. Кто первый?

Молчание.

Потом, как всегда, подала голос Сарен — дочь амбасадора из Зелёного Консорциума. Скулы острые, язык ещё острее. Фейри, что с нее взять…

— Волна инверсии, кольцо пульсации и остаточное эхо.

Я кивнул.

— Почему ты это знаешь?

— Я перечитывала дело о расслоении в Дезайро. Там оставили след именно такого типа.

Я не показывал, но взгляд невольно задержался на её лице. Умная девочка. Очень. И, возможно, слишком наблюдательная.

Прошло уже два дня, как часть музея исчезла. Не обвалилась. Не была похищена. Просто перестала существовать — будто её вырезали из ткани мира, оставив зазор размером в три улицы.

Орден раскололся на комиссии, комитеты и рабочие группы. Меня — формально — держали в стороне. Формально. А неформально — я знал, что след привёл к кому-то из внутреннего круга.

***

В тот день, после занятий, я остался один в аудитории.

Пыль оседала на старые пергаменты. Через полупрозрачный купол сквозило закатное золото, и всё вокруг будто стекало в одно — в тишину, в лёгкое пульсирующее свечение магических узоров, что я начертил на потолке.

Сеть из 111 пентаграмм. Удерживающая. Анализирующая. Отражающая. Незаметная для тех, кто не знает, что искать.

Она уже два месяца собирала остатки эфира и стягивала их в один узор.

И наконец — дала сигнал.

Я увидел его в центре, как крошечную спираль из чёрного и фиолетового, вращающуюся вопреки законам магии. След, оставленный тем, кто перенёс Жезл через разлом.

Я всмотрелся. И понял.

Это не просто эфир.

Это отпечаток чужой воли. Прямой, выверенный, и до отвращения знакомый.

Два дня назад.

…отголоски. Эхо того, что было. Как порез на коже — даже если кровь вытерта, рана ещё не закрылась.

Пентаграммы зажглись серым светом. Пульсирующий, будто дыхание мертвеца. В воздухе запахло холодом и медью. Пространство сжалось — неживое начинало говорить.

Видение вспыхнуло внезапно — как удар в висок.

Комната осталась на месте, но всё в ней дрогнуло. Слои реальности разошлись, как рваная ткань, и я увидел... момент.

Кто-то стоял здесь. Лицо — размытое. Умело скрыто. Но я уловил структуру магии — не эльфийская, не людская. Гибрид. Умный. Очень. Прямо скажем, слишком умный, чтобы случайно оставить даже след. Но один элемент — один глупый, гордый элемент остался.

Сигнатура заклинания была чуть смещена. Угол наложения рун — на полградуса не по протоколу. Только один из живых магов, допущенных в этот сектор, использует именно такую технику. Потому что у него искривлённый канал в правой ладони — был случай, травма.

Я знал, кто это.

— Наката, — тихо позвал я, не оборачиваясь.

— Да?

— Подними архив дел по агенту Айреану. Срочно.

Он подошёл ближе. Не удивился. Слишком давно работал в Ковене, чтобы удивляться словам в полумраке.

— Ты уверен?

— Уверен, — сказал я. — Это не он. Это его тело. Но не его воля.

— Апокриф? — шёпот, как сквозняк в катакомбах.

— Или кто-то хуже. Кто-то, кто уже не просто снаружи. Кто-то, кто начал говорить изнутри.

Он выругался. Очень по-человечески.

— И что теперь?

Я поднял взгляд. Пентаграммы начали гаснуть — одна за другой.

— Теперь, агент Наката, мы начинаем охоту.

Пальцы закончили круг, и пентаграмма запульсировала, как сердце зверя в ловушке. Воздух сгустился, стянулся к центру рисунка, и над полом возникла вязкая тень. Она дёргалась, искажалась, будто вспоминала себя.

— Летопись начинает воспроизведение, — сказал я тихо, больше для себя.

Тени сплелись в силуэт. Высокая фигура. Худая. Лицо — расплывчатое, но движения… Знакомые. Изящные, выверенные. Привычка оглядываться через плечо, как будто за ним всегда кто-то есть. Или был.

— Узнаёшь? — спросил я, не оборачиваясь.

Наката подошёл ближе, щурясь.

— Проклятье… Айреан?

Я молча кивнул.

Силуэт исчез так же внезапно, как и появился. Запись закончилась.

— Он же… — начал Наката, но замолчал. Поджал губы. В голосе не было гнева — только опустошение.

— Айреан. Слишком аккуратно. Слишком чисто. И слишком умно, чтобы быть просто ошибкой. Думаю, он либо играет свою игру, либо работает на кого-то, кто её затеял.

Наката выдохнул, потянулся к своему кольцу, активируя внутреннюю связь.

— Не стоит, — остановил я. — Если он крот — он почувствует.

Он опустил руку.

— Что ты предлагаешь?

— Доверить мне это. Я вхожу в игру — открыто. От твоего имени. Говоришь, что поручил мне расследование. Это даст мне свободу. А ты… останешься в тени. Если Айреан начнёт шевелиться — я это увижу.

Наката смотрел долго. Потом коротко кивнул.

— У тебя есть трое суток. Потом я обязан доложить начальству.

— Мне хватит. Или я сгорю, или сожгу что-то ценное. В любом случае будет красиво.

Я убрал пентаграмму. Следы закрыл самыми простыми техниками — будто здесь ничего и не было. Летопись исчезла, как и должна.

Пора выходить на новый уровень игры.

Пора встречаться с предателем.

Я покинул аудиторию ближе к ночи. Башня замерла — мёртвый камень, хранящий память, которую никто не просил помнить. Шаги отдавались гулко. Я не прятался — просто знал: никто здесь не ищет встречи. И те, кто должен был искать — знали, где я буду.

Я двинулся на Восточное крыло. Шестой этаж. Преподавательские лаборатории, давно опечатанные. Одно помещение — номер 611 — не числилось на планах последние тридцать лет. Формально — заблокировано. Фактически — вновь активировано три дня назад. Источник энергии не зарегистрирован. Это значило одно: кто-то умел обводить систему. Или стоял выше неё.

Я знал только одного, кто мог сделать это без шума. Айреан.

Дверь была — как и ожидалось — запечатана. Но не для меня. Я провёл пальцами по краю косяка, почувствовал тонкую вибрацию рунной решётки. Самодельная, но не грубая. Привязка к эфиру через шовную структуру — будто кто-то сшивал ткани разных школ магии, как кожу на ране.

Я начал с чистого пентаграммного ключа. Без резких жестов. Всё — мыслью, чтобы не разбудить охранные триггеры. Через две секунды раздался мягкий щелчок. Я вошёл.

Темнота встретила меня как старого друга. Пыль была — но только в углах. Центр комнаты — недавно зачищен. Пьедестал, импровизированный алтарь, и над ним — жезл. Обломок дерева, впитавший эфир настолько плотно, что казался живым. Над ним висела метка.

Я коснулся воздуха — осторожно. Магия отозвалась сразу: вспышка символа. Тройной круг. И внутри — надпись:

"Хочешь знать — иди сам. Один."

Дотронулся до жезла. Пространство выгнулось — и исчезло.

Я оказался в Переходе.

Слой между слоями. Не портал. Не иллюзия. Это — щель между реальностями, где действуют чужие правила, и каждый шаг — торг с законами причинности.

Под ногами — стеклянная тропа. Вокруг — пустота. Она не давила, не пугала. Она смотрела. Без глаз. Без нужды в объяснении.

Я шёл.

С каждым шагом шум в голове усиливался. Не голоса. Фон. Как будто мысли всего мира собирались здесь, и каждый хотел быть услышан, но никто не умел кричать.

В конце тропы стоял человек.

Высокий. В чёрном. Лицо закрыто. Но походка, поворот головы — я знал его.

Айреан.

Он не говорил, пока я не подошёл ближе.

— Ты быстро, — сказал он.

Я молчал. Слова были бы пусты. Здесь — только суть имела вес.

— Почему ты позвал меня?

Он чуть склонил голову.

— Потому что ты единственный, кто понял, что я ушёл не туда.

— Ты ушёл далеко, — ответил я. — Это не переход. Это… что-то глубже.

Айреан поднял руку. Пространство за его спиной колыхнулось. Вспыхнул силуэт — город, но не наш. Башни росли вниз. Небо пульсировало. И тени шли по улицам, как кровь по венам.

— Это не другой мир, — сказал он. — Это отражение нашего. Искажение. Кто-то начал подмену. Сначала — через магию. Потом — через нас.

Я сделал шаг ближе.

— Кто?

— Не знаю. Я пришёл сюда искать ответ. Нашёл… зеркало. Оно смотрит в тебя. Оно вспоминает тебя. Оно хочет, чтобы ты стал частью.

— Зачем?

— Потому что ты — единственный, кого оно боится.

Я замер.

— Почему?

— Потому что ты не вписываешься. Ни в пророчества, ни в структуры, ни в уравнения. Ты — сбой. Искра, зажжённая не тем, кто писал сценарий. И оно не может тебя предсказать.

Он шагнул ко мне ближе. Голос стал тише.

— Но скоро оно выйдет в наш мир. Не как вторжение. Как… замена. Люди не заметят. Они забудут, кто они. Заменят реальность на реплику. Ты — можешь быть якорем. Но только если узнаешь, кем ты был в самом начале.

— Что ты хочешь?

Айреан протянул мне предмет — осколок зеркала. Не стекло — кристаллизованный эфир. Внутри — дрожащая руна. Живая. Почти сознательная.

— Это путь. Но за него ты заплатишь. Частью себя. Тем, что ты забыл, когда вернулся.

— И что я потеряю?

— Самое страшное, — ответил он, — это не то, что ты забудешь. А то, что вспомнишь.

Я взял осколок.

И мир начал рушиться.

***

Возвращение не было мгновенным.

Это не падение и не полёт. Это — вскрытие собственной памяти, как старого письма без адреса. Когда я открыл глаза, я был всё ещё в той самой комнате 611, в академии. Пыльная, мёртвая, как будто ничего не происходило.

Осколок всё ещё был в моей руке. Тепло исчезло. Руна внутри замерла, словно прикинулась мёртвой.

Я спрятал его — не в карман, а в кожаный футляр под сердечником — щель между тканью и плотью, предназначенная для временных артефактов. Чужие не заметят. Сканеры не увидят. Даже я сам — не почувствую, если не захочу.

Я встал. Пространство вокруг дрожало, как после жара — остаточный след пребывания в Переходе. Его чувствовали только те, кто хоть раз входил туда осознанно. Мои пальцы слегка дрожали. Словно тело ещё не вернулось до конца.

Айреан исчез.

Но я знал: он всё ещё наблюдает. Не из окна. Не из мира. А из самого искажения. Он не ушёл. Он — за гранью. Я же остался здесь. И теперь — знал больше, чем следовало.

Я вышел в коридор.

Никого. Тишина была слишком правильной. Магия подавления — явно артефактного типа. У кого-то было время подготовить этот этаж к нашему разговору. Это был не вызов. Это было… уважение. И — предупреждение. Айреан не хотел свидетелей. И сделал так, чтобы их не было.

Я прошёл по лестнице вниз, не включая свет. С каждым пройденным этажом возвращалась тяжесть реальности — шум системы, магические токи, слабое присутствие стражей Ордена. В этом было что-то утешительное: нормальность, которую можно обмануть.

Когда я вернулся в квартиру, уже рассвело. Небо не было ясным — мутные облака нависали над Кристалсити, как воспоминания, которые нельзя развидеть.

Я снял куртку, разложил инструменты, налил воды. Всё — по привычке. Но руки продолжали работать, как будто я всё ещё не здесь.

Осколок пульсировал.

Он звал. Но не давлением — любопытством. Он хотел, чтобы я начал смотреть внутрь. Не в себя. В то, что скрыто в основании моего возвращения. Не ритуал. Не тело. А сам момент разрыва.

Я сел в кресло, глядя в окно.

В городе просыпалась жизнь. Люди, машины, магические кареты, светящиеся дроны… никто не знал, что над ними — трещина. И никто не знал, что один человек, мальчик с чужой душой и невозможной магией, держит в руках кривое зеркало, глядя в которое можно узнать всё. Или потерять остатки себя.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгое время позволил себе страх.

Не перед Апокрифами. Не перед Орденом. Не перед смертью.

А перед тем, что если Айреан был прав, то весь наш мир — это просто чья-то черновая копия.

И кто-то уже в пути, чтобы её переписать.

Тайна, которую Айреан оставил мне… или вложил насильно.

Он не объяснил ничего. Только показал. Заставил увидеть.

***

К вечеру я понял, что не могу больше откладывать. Руна в осколке молчала, но не бездействовала. Она адаптировалась. Настраивалась на моё магическое поле, словно хотела стать частью моего ядра. Если я позволю — оно изменится. Если не позволю… будет хуже.

Я чертил круг. Точнее их было пять, каждая вложена в другую, как капканы из стекла. На мгновение пространство задрожало, как в ответ, но ничего не произошло. Значит, блокировка — не внешняя. Она внутри артефакта.

Достал осколок.

Он выглядел как сгусток спёкшейся крови, затвердевший в форме сломанного кристалла. Но в нём светилась тонкая, живая сеть рун — то появляясь, то исчезая, как сны на грани пробуждения.

Я направил поток. Осторожно. Вошёл.

Руна раскрылась.

И я увидел… память.

***

Песок. Белый, как соль. И бескрайнее море за гранью горизонта. Тишина.

В этом мире не было звуков, только вибрации. Но я понимал всё.

Существо стояло на берегу. Не человек. Не фейри. Оно — архетип. Что-то до формы. До структуры. Как мысль до языка.

И оно говорило:

"Ты слеп. Потому что веришь, что ты — один."

Следующий фрагмент — разрушенный город, будто отражение Кристалсити, но размытое, будто голограмма. Башни без окон. Лица людей — пустые. Их тени не совпадали с телами.

"В каждом отражении — предательство. А в каждом зеркале — ложь."

Руна горела всё сильнее. Я чувствовал, как она врастает в мою сущность, и мне приходилось контролировать ядро, чтобы не дать ей захватить больше, чем позволено.

Последняя сцена: Айреан. Он стоял в круге, нарисованном магией крови. Его взгляд был спокоен.

"Если ты дошёл до этого момента — ты стал больше, чем человек. Но меньше, чем реальность."

И потом — тьма.

***

Я открыл глаза.

Осколок рассыпался прахом в моих пальцах.

На ладони осталась новая метка. Не просто руна. Печать Согласия. Символ того, кто заключил контракт. Или… принял предложение.

Айреан не дал мне выбора.

Он предложил путь, зная, что я пойду по нему.

Не из страха. Не из желания власти.

А потому что я не могу не знать.

Офис Накаты. Поздняя ночь.

Окно в кабинете выходило на верхние ярусы Кристалсити — багрово-пурпурное небо застряло в фазе электрического заката. Над горизонтом висела полупрозрачная вуаль эфира: изнанка приближалась.

Я вошёл без стука. Наката даже не поднял глаз. Только указал на стул напротив.

— Закрой, — тихо.

Я закрыл дверь. Магия по краям стекла соединилась в полосу — подавление звука. Он включил всё, что у него было.

— Айреан исчез. Уже третьи сутки, — сказал он, наконец. — Лично вычистил доступы. Сжёг резервные ключи. Стер себя из всех активных протоколов. Ушёл… намеренно. Не как жертва.

Я молчал. Он продолжил:

— Он знал, что ты идёшь по следу. Дал тебе войти в комнату. Дал — но не остановил. Это выглядит как план, Демидов. Не паника, не побег. Подготовка.

— Или жертва, — предположил я.

Наката посмотрел прямо. В глазах — бессонница и беспокойство.

— Нет. Он не герой. Он рационалист. Всё, что он делает, — в пользу чего-то. Вопрос в том, чего.

Я кивнул, откинувшись в кресле.

— Он проник в слои изнанки. Вероятно, напрямую. Возможно, через зеркало. Он был первым, кто начал наблюдать за Апокрифами. А теперь стал частью того, что они несут.

— Или их противовесом, — добавил Наката. — Есть теория: чтобы закрыть брешь, нужно понять, как они думают. Как они дышат. Айреан был… фанатично методичен. Он мог пойти внутрь, чтобы найти ключ.

Я посмотрел в окно. Эфир дрожал. То была не погода — это пространство сжималось.

— Вчера я видел, как мальчик во дворе поднял мёртвого воробья. Случайно. Без слов. Только мыслью. Уровень насыщения эфиром зашкаливает.

— Границы тоньше, — подтвердил Наката. — Всё чаще происходят «отголоски». Места, где время отстаёт. Где магия начинает себя повторять. Это не вторжение. Это проникновение. Как плесень. Без формы. Без цели. Просто присутствие.

Он встал, подошёл к стене, на которой висела карта Кристалсити — не физическая, а магическая, переплетённая линиями пересечений. Некоторые зоны уже светились жёлтым и красным.

— Если мы не найдём способ стабилизировать швы, город развалится за месяц. А потом — весь слой. Реальность потечёт. Люди не заметят сразу. Только когда сны начнут повторяться. Когда зеркала будут отражать не их.

Наката покачал головой.

— Это выше наших ресурсов. У Ордена нет ни технологий, ни артефактов такого уровня. Все архивы либо уничтожены, либо закрыты до нас.

Я достал из внутреннего кармана обугленный фрагмент — остаток Апокрифа. Его пентаграмма. След, ведущий вглубь.

— У меня есть начало. И этого, — я покрутил обломок между пальцами, — достаточно. Не нужно ни артефактов, ни лабораторий, ни советов из сорока седобородых идиотов. Настоящий маг не зависим от реквизита. Он сам — артефакт. Всё остальное — костыли для тех, кто забыл, как чувствовать потоки напрямую.

Наката повернулся. Его губы дёрнулись — не то усмешка, не то горечь.

— У нас не все могут чертить пентаграммы взглядом, Демидов.

— Не могут — и не пытаются. Им бы только выклянчить у Архива ещё один кристалл или запустить очередной полуразваленный техномагический сканер. Великие мастера эфира, которые не в состоянии прочесть три уровня наложения без справочной таблицы.

Я поднялся из кресла.

— Мне нужно место, где эфир не рвёт структуру. Где можно углубиться без внешнего шума. Всё остальное я сделаю сам.

Наката медленно кивнул.

— Есть одно. Сектор D-12. Резервное магохранилище под бывшей Академией Инверсии. Всё давно выведено, но осталась структура. Подвал стоит на краю ослабленной зоны. Это риск… но шанс есть.

— Тогда я ухожу туда. Сегодня.

— Один?

— Как и всегда.

Наката задержал взгляд.

— Если найдёшь Айреана — не убивай. Даже если он не он. Нам нужен хотя бы один, кто знает, как это всё устроено. Даже если его придётся сдерживать, как бомбу.

Я подошёл к двери, задержался на полпути.

— Наката. Я ищу знания. И силу, а не сражений. — Помолчал. — Но если он выбрал сторону Зазеркалья… я это пойму. По глазам.

И вышел. За спиной осталась карта, которую Наката больше не мог читать. И магический Орден, который давно перестал быть магическим.

Ночь. Клуб Свартвейга.

Я шёл сквозь город, погружённый в свою ложную стабильность. Сквозь витрины, полные светящихся артефактов, бесполезных игрушек для тех, кто забыл, что магия — это не нажим кнопки. А воля. Намерение. И цена.

Сектор D-12… Да, там, может быть, тишина. Может быть. Но слишком много «если». Слишком много следов Ордена, даже если их отмывали годами. Мне нужно было место, где никто не ждёт, никто не слушает, где тени не будут докладывать вышестоящим.

Мне нужен был Свартвейг.

Его клуб не был публичным местом. Не был местом вовсе. Его существование знал только тот, кто должен был знать.

Фальк кивнул.

Свартвейг сидел у барной стойки — спиной к залу, лицом к бутылке с жидкостью, напоминающей кровь. На его лице не было удивления, когда я подошёл.

— Ты опаздываешь, — сказал он спокойно. — Хоть я тебя и не звал.

— Я не опаздываю. Я прихожу ровно тогда, когда готов к следующему ходу.

Он усмехнулся. Его глаза — два чернильных сгустка — скользнули по мне, как будто сверяли с архивом, который не принадлежал этой реальности.

— Значит, ты решил не идти туда, куда велел Орден?

— Я не подчинён Ордену. Они боятся меня больше, чем доверяют. А доверие сейчас — роскошь. Мне нужно место. На одну ночь. Сильная крыша. Толстые стены. И никого больше.

Он налил мне из своей бутылки — не спрашивая. Напиток не был алкоголем. Он был… чем-то иным. Я выпил. Свартвейг посмотрел на меня, чуть склонив голову.

— Ты собираешься углубиться?

— Глубже, чем позволено. Мне нужно докопаться до корня. Не к истоку магии — к тому, что её искажает. К зерну Зазеркалья.

Он закрыл глаза, будто слушал не меня, а что-то за моей спиной. Потом кивнул.

— Можешь взять крышу. Но предупрежу: в час между третьим и четвёртым пульсами эфир здесь дрожит. Всё, что ты вызовешь, услышат. Не здесь — там.

— Я и хочу, чтобы они услышали.

— Тогда ты идиот.

— Возможно.

Я положил на стойку жетон. Серебро, обожжённое с одной стороны, выгравированное из старого кулона Лунного Ковена. Свартвейг коснулся его пальцем.

— Ты знаешь, что это значит?

— Это значит, что на эту ночь я действую не как агент Ордена или гражданин Кристалсити, а как Архимагистр. И мне не нужны разрешения.

Он кивнул и убрал жетон. Снова налил.

— У крыши будет один свидетель. Только один. Я. Просто чтобы потом рассказать легенду.

— Только убедись, что легенда будет рассказана после.

Мы выпили молча. Где-то внизу пульсировала музыка, которой не существовало. Только воспоминание о звуке. Мир трещал по швам, и я собирался дёрнуть его за края.

Глава 11

Наконец-то. Эта тягучая, бесконечная нить ожидания, навязанных разговоров, чужих интриг и косых взглядов — всё это наконец подходило к концу. Я собирался сам поставить точку. Разорвать этот трещащий шов между мирами, перечеркнуть затхлые схемы самозваных стратегов, что мнят себя архитекторами реальности, и — как и хотел — уйти вглубь. Исследовать границы тьмы, а не ходить по кругу среди фонарей.

Крыша «Вавилона» встретила нас глухим ветром и звуком далёкого города, который снизу казался почти живым. Я вышел первым. Следом за мной — Свартвейг. Старик, да. Но он был моим названным братом. А это значило больше, чем кровь. Я не доверял никому в этом городе. Кроме него. Ему можно было поверить — хотя бы потому, что он не пытался нравиться.

— Какой план, Темнейший? — хрипло спросил он, доставая толстую сигару из кармана плаща.

Я помолчал, вдыхая прохладу над ночным Кристалсити, а затем сделал короткую затяжку сигареты — просто, чтобы ощутить вкус настоящего.

— План простой, — сказал я, выдыхая дым. — Закрыть разрыв. Раз и навсегда. Заработать достаточно, чтобы больше не отвлекаться на выживание. И — заниматься тем, ради чего я здесь. Магией. Настоящей.

Он кивнул, прищурившись.

— Звучит просто. А сможешь ли — навсегда?

Я усмехнулся.

— Вполне.

Свартвейг зарычал себе под нос — то ли смех, то ли кашель.

— Наконец-то, — прохрипел он, — увижу, как Темнейший творит магию. Не эту жалкую имитацию из учебников, а настоящую.

Последние дни были рваными, как старое знамя после шторма. События обрушивались, одно за другим, без пауз. Я устал. До костей. Не физически — глубже. Устал от ролей, от стен, от чужих глаз. Хотелось просто закрыть глаза, почувствовать магию — не как оружие, не как защиту, а как дыхание. Как смысл.

Я прошёл к краю крыши. Город гудел внизу, как огромная рана. А в небе — сквозь слои облаков — уже начинала дрожать та самая тень, которую никто не хотел замечать.

— Начинаем, — сказал я.

Я снял пиджак, повесив его на поручень, будто это был всего лишь спектакль, и он — лишь костюм. Закатал рукава рубашки до локтей. Ощутил, как воздух меняется: становится плотнее, напряженнее, будто сама реальность затаила дыхание.

Руки раскинул в стороны. Сделал последнюю затяжку — медленно, как перед прыжком в бездну, — и выплюнул сигарету в сторону. Она описала тусклую дугу, исчезая за краем крыши.

И тогда я заговорил.

Не шёпотом и не выкриком. Словом. Словом, которое древнее самого слова.

Каждый звук отзывался в воздухе, вибрацией, словно удар в колокол. Магия поднималась изнутри — не из символов, не из записей, не из тех жалких рун, что чертят по линейке ученики. Это была магия чистая, сырая. Слово как нож. Слово как гвоздь в небо.

Воздух вспыхнул первыми линиями — пентаграммы вырастали в воздухе, сами по себе, как будто всегда были здесь, просто я дал им разрешение проявиться. Черно-багровый свет — живой, почти пульсирующий — прорезал тьму крыши. Каждая из фигур тянулась ввысь, соединяясь в сложную пространственную структуру.

Я двигался между ними, не касаясь — лишь направляя волю.

— Amnur. Vek’tar. Ar’khall… — произнёс я, и в этот момент первая линия вонзилась в небо. Оно затрещало.

Разрыв — чернильная трещина на звёздной ткани — содрогнулся. Слово за словом, пентаграмма за пентаграммой, я сшивал его — будто зашивал плоть, что сама противилась заживлению. Ткань мира стонала, но поддавалась.

Эфир заколебался, как от удара в колокол, и я рванул следующую нить. Швы сходились. Свет вокруг пульсировал рвано, больно. Некоторые бы не выдержали — но я стоял, центр этого шторма.

Магия древних не нуждалась в формуле. Только в носителе. Только в голосе. В воле.

И я говорил.

— T’ael. Marrion. Sor’veth…

Каждое слово — как клей. Каждая пентаграмма — как игла. Они шли рядами, концентрическими кругами, прорезая реальность и стягивая края зияющей раны. Зазеркалье пыталось вырваться. Один из швов рванул — и в ответ я вогнал в него пентаграмму-жало, выжег в ткани стабилизирующий узор.

Свартвейг стоял позади, молча. Он был умён — не мешал. Не шевелился. Даже не дышал.

Последние слова вышли уже почти на пределе:

— Vel’ar. Dusketh. Nihil.

И всё застыло. Ветер прекратился. Даже шум города стал далеким, как будто я стоял уже не на крыше, а в другом слое бытия. Над головой — гладкое, ровное небо. Ни трещин, ни шрамов. Разрыв был сшит. Прочно.

Я выдохнул.

Магия стихла, отступая внутрь, как прилив.

Кожа на руках горела. На ладонях выступили бледные символы — не ожоги, не руны, а отпечатки слов. Они исчезнут к утру.

Я достал осколок — ту самую затаённую иглу, вонзившуюся в ткань реальности. Он уже трещал по швам, рассыпаясь на пыль древнего эха. Улыбнулся.

Его изнанка не выдержит. Скоро схлопнется. А значит, этому ископаемому придётся выйти. Лицом к лицу. Без теней, без посредников, без иллюзий.

Вспышка — справа. Я едва успел вскинуть руку, создавая пылающий барьер из чёрного огня, но Свартвейг опередил. Пламя не коснулось нас — он втянул его, стерев в забвении, как мелкую помарку на полях воспоминаний.

— Мы ожидали гостей? — хрипло спросил он, не глядя на меня, словно рассматривая пустоту, из которой пришло проклятие.

— Одного, — ответил я, расплываясь в широкой, звериной ухмылке. — Главного дирижёра этого оркестра из гниющих скрипок.

Пространство впереди пошло трещинами, как под тонким льдом. Разошлось, завизжало, и из его нутра вышел Айреан. Или то, что от него осталось. Его оболочка ещё хранила форму, но глаза... глаза уже были иными. Пустыми. Слишком прямыми.

— Как ты посмел?! — взорвался он, голос дрожал, ломался, как голос человека, которого больше нет. — Ты, червь. Ты не должен был... Это за гранью твоего понимания. Это нельзя понять. Даже видеть нельзя.

— Значит, не удалось мне помешать? — я медленно сделал шаг вперёд. — Обиделся?

Он содрогнулся. Чужое существо в теле старого агента.

— Я устраню тебя. И всё верну. Открою разрыв заново. Его голод — вечен. А ты — ошибка. Иллюзия, которую я сейчас сотру.

— Разнесёшь хоть черепицу с этой крыши — пожалеешь, — тихо, без лишних эмоций сказал Свартвейг. Его взгляд стал стеклянным, ровным.

— Не понадобится, — выдохнул Айреан, сжимая кулаки. По его руке стекала темнота — как чернила, вытекающие из треснувшего сосуда.

— Это я не тебе, — добавил старик, кивнув в мою сторону. — Это ему. Ты даже поцарапать не сможешь.

Я сделал шаг — пентаграмма ожила под ногами, стальная, идеально вычерченная. За ней вторая. Третья. Воздух дрожал, как перед бурей.

— Прекрати, пока можешь, — тихо сказал я. — Иначе мне придётся объяснять тебе структуру боли. На всех её слоях.

Айреан молчал. Только искривлённое лицо и пальцы, дрожащие от силы, которую он не понимал.

Старик закурил новую сигару.

— Будет шоу?

— Обязательно, — ответил я, — если он не вспомнит, кем был... прежде чем стал никем.

Айреан рванулся вперёд, но пентаграммы уже пели вибрацией, частотой, знакомой только тем, кто знает, как звучит сама ткань мира, когда её начинают шить заново.

Я поднял руку, и под нашими ногами вспыхнула одна — единая — пентаграмма. Она не пылала, не горела, не сверкала — она текла. Как ртуть. Как жидкое зеркало. Как сон, вспоминаемый в обратную сторону. Контуры мерцали быстрее мысли. Этой структуры раньше не существовало.

— Что ты творишь?! — рявкнул Айреан, под его кожей начали вздуваться тени.

— Покажу, — ответил я спокойно.

Мир вывернулся. Пространство сложилось, будто страницы закрывающейся книги — и раз! Всё исчезло.

Мы стояли в другом месте.

Под ногами — чёрное стекло, отражающее не тела, а мысли. Над головой — вывернутое небо, медленно пульсирующее, словно оно дышит. Гравитация была, но её происхождение казалось личным. Этот мир не просто подчинялся мне — он был мной. Местом, где я — первозданный архитектор.

Свартвейг кашлянул и поправил шляпу.

— Ты точно не наркоман, парень?

Айреан оглядывался, застыв.

— Что это? Где мы?

— Добро пожаловать в… "Келарий", — сказал я, делая шаг вперёд. — Моё первое карманное измерение. Только что придумал. Только что построил. Прямо во время вашей перепалки.

— Ты... врёшь.

— Я был в твоём искажении, Айреан, помнишь? — я смотрел ему в глаза. — Видел его. Уловил структуру. Переделал её. Убрал хаос. Вплёл порядок. И создал это. Решил, что клуб лучше не трогать.

Тишина длилась секунду. Айреан застыл, а потом...

Завизжало.

Не он. То, что жило внутри него.

Его тело выгнулось, из глаз полилась дымная тьма, как рвущаяся паровая струя, и следом из него вырвалось нечто.

Ростом с человека, но с удлинёнными, искривлёнными конечностями. Кожа — как потрескавшийся металл, сочащийся янтарной кровью. Лицо — словно разбитая театральная маска, под которой кишит черно-белый рой. Из спины торчали не крылья, а ошибки формы — фрагменты, как будто от другого существа, перепутавшие своё местоположение. Одно плечо шевелилось в такт чужим сердцебиениям.

— Мы — не ты. Мы — помним всё. — оно не говорило, оно давило словами прямо в разум, как перчаткой из шипов.

— Значит, ты теперь вне оболочки, — кивнул я. — Приятно познакомиться, Тварь.

Я сжал кулак, и в ту же секунду в небе вспыхнула шестерёнчатая пентаграмма — боевой паттерн Эндроса, усиленный рунной гиперструктурой. Из неё вырвались ленты тьмы, которые я направил прямо в чудовище, словно кнуты, охотящиеся за душой.

Оно прыгнуло, раскрыв себя в прыжке, как цветок из безумия. Я отразил его рывок контр-взрывом, который выстрелил в землю и взметнул нас обоих вверх.

В полёте я начертил сразу три пентаграммы, и окружил себя барьером, отражающим и время, и форму. Внизу Свартвейг просто наблюдал. Курил. Как будто не происходило ничего нового.

— Надеюсь, ты знаешь, как убивать несуществующее, — крикнул он снизу.

— Нет. Но сейчас разберусь, — улыбнулся я и погрузился в бой.

Тварь рванула по воздуху, и мир вокруг неё зашипел. Воздух треснул. Даже в этом месте, подчинённом мне, она искажала структуру. Пентаграммы начали мигать, будто сам Келарий колебался от её присутствия.

— Интересно… — пробормотал я, резко дернув рукой вбок.

Пентаграмма изменилась — из сферы под ногами врезались вверх семь клинков тьмы, изломанных, как отзеркаленные в кривом стекле. Они ударили по порождению сразу, стремительно, как падающие звёзды.

Оно скривилось в воздухе, подломилось… но не развалилось. Вместо этого его тело вывернулось, и из груди выстрелил хлыст из боли — не из материи, а из состояния. Он врезался в мой щит, и я почувствовал, как ощущение вины пронзило мои мысли.

— …умно, — прохрипел я. — Манипулируешь даже восприятием. Я стряхнул чужие чувства с разума, активируя спиральный фокус в левой руке.

На ладони расплылся символ — шрам-руна, выкованная ещё до моего возвращения. Я ткнул ею в сторону существа, и от руки вверх сорвался шип разрушения — пентаграмма в форме раковины, из которой вырвался сгусток обратной энтропии. То, что не просто ломает, а развязывает — как петлю на шее из материи.

Существо рухнуло вниз. Его крик напоминал одновременно рев и аплодисменты, как будто тысячи голосов спорили, что чувствовать.

Я рухнул за ним, прямо сверху, и чертил воздух пальцем — каждая линия оставляла след в пространстве. Магия высекалась мыслью, но форма требовала осознанного движения.

— Бинеры — раз, — я провёл горизонтальную дугу, обернув ею тварь. — Контр-ось — два, — вертикальная, вонзившаяся, как игла в сердце. — Печать Скара — три.

Все три пентаграммы сомкнулись, и зажали существо в грависферу — миниатюрный водоворот, где границы времени и плотности сливаются.

Оно затрепетало, начало рваться наружу, выкручивая себя изнутри. Из его пасти вылезла вторая — детская. С глазами, полными ненависти и любопытства.

— МЫ ВСЁ РАВНО ПРОНИКЛИ. — НЕ ТЫ НАС УДЕРЖИВАЕШЬ. — ЭТО МЫ — ПОЗВОЛЯЕМ.

— И вы слишком много болтаете, — усмехнулся я и сбросил на них пентаграмму грави-молота, способную раздавить даже идею, не то что плоть.

Взрыв. Молчащий и глухой. Свет изломался и поглотился.

На секунду было тихо. Даже Свартвейг перестал курить.

Но затем — взрыв тени. Существо, хоть и сбитое, разорванное, восстановилось, пусть и не полностью. Одна нога висела обрывком, вместо лица — раскрывшийся в стороны венец, как у кошмара с коронацией.

Я снова был в воздухе. Вокруг меня — десятки пентаграмм, вращающиеся, искривлённые, как кольца атома, которые собирались в боевую структуру третьего порядка.

— Ладно, — выдохнул я, — покажи, что умеешь, изнаночный.

Тварь снова рванула на меня сквозь пространство. И мы врезались друг в друга, каждый — с собственным кошмаром на поводке.

Оно ударило. Пространство, между нами, не сократилось — оно исчезло, и тварь оказалась прямо передо мной. Ловко. Быстро. Почти достойно.

Я инстинктивно среагировал — не оттолкнулся, не уклонился. Я расплеснул пустоту.

Из моего плеча, как из фонтанирующей раны, вырвался клин света — чёрного, плотного, будто нефть пропитала вакуум. Он не бил, не резал — он уничтожал форму. Волна прошла сквозь тварь, словно пробила её насквозь... но вместо крови из неё посыпались осколки памяти. Маленькие образы, которые кто-то когда-то забыл.

— Интересно, — пробормотал я, глядя, как она рассыпает чужие воспоминания вместо плоти. — Ты даже не живое, а... отражённое.

Оно зашипело. Из грудной клетки вырвался клок реальности — словно оно вывернуло наружу кусок другого мира. Из клочка торчала лестница, дверь, скелет крысы — всё это обрушилось, ударив меня, и на долю секунды я почувствовал чужую детскую комнату. Плач. Влажный пол.

Я разорвал момент.

Один взмах руки — и из кончиков пальцев сорвались три черных сигила, врезавшихся в структуру времени, как нож в гнилую древесину. Всколыхнулась волна. Всё замерло.

— Твоя очередь, — прошептал я. Пентаграмма вывернулась наружу из моего позвоночника — вытянулась, словно живая, и врезалась под тварь.

Она взвыла — теперь без звука, в чистой агонии. Началось искажение. Её форма начала осыпаться в форме пепла, но пепел взлетал и возвращался назад — будто сама реальность пыталась собрать её обратно.

Я чертил вторую пентаграмму — рушение кода, древнюю. Та, которой пользовались, чтобы выжигать имена демонов из ткани бытия.

— Именем несказанного, именем безымянного, именем того, кого нет, — начал я.

Пурпурная трещина вскрылась под ногами существа. Она пошатнулась. Рванулась ко мне — прямо в грудь, тянулась когтями, в которых дрожала живая ненависть.

Я дал ей ударить.

Позволил впиться.

Но в этот момент из меня уже вырвался контр-контур — как гвоздь из небытия, он вонзился ей в бок.

— Не знал, да? — усмехнулся я сквозь боль. — Я тоже, но только что понял, что могу питаться такими, как ты.

И впитал. Впитал её разрушение, её силу, её чужую суть, обращая её в топливо для новой пентаграммы. На миг весь мир окрасился в багрово-чёрное. Ветер исчез. Все стало тихо.

Только я. Только она. И круг, черченный кровью в воздухе.

Существо рванулось прочь, но я стянул его обратно. Как паук, играющий с изуродованной добычей.

— Хочешь свободы? — хрипло выдохнул я. — Ты её получишь. Только сперва... распадись.

И чертил дальше. Каждый символ — проклятие. Каждая линия — смерть. И всё больше пурпурного света сливалось в моей ладони, превращаясь в жало забвения.

Вестник апокрифов взвыл.

Не горло — вся его суть завизжала, искажая пространство. Под ним с треском обрушивалась ткань карманного измерения — даже воздух здесь не выдерживал присутствия того, что не должно было быть.

Он рванулся в последний раз — уже не атакой, а отчаянием. Ослепительная чернота рванулась из его тела во всех направлениях, превращая всё в пульсирующую агонию. Это был выплеск чужого Закона, крика и мрака, слов без грамматики, боли без причины.

Но я уже закончил.

— Достаточно.

Один шаг вперёд. Пентаграмма над моей головой раскрылась в финальную форму — антипечать, не для заключения, а для аннигиляции.

Я протянул руку — и заговорил.

— Именем разрушения, что не требует формы. Именем пепла, что не знает света. Именем безликого, что был до слова… Я отзываю тебя, Вестник. Ты не был. Ты не есть. Ты не будешь.

Символы вокруг меня дрогнули и сгорели в воздухе. Цвет ушёл. Тени исчезли. Всё, что осталось, — чёрная точка в центре пентаграммы, куда стянулась вся суть существа. Оно не умерло. Оно перестало.

Никакого крика. Никакой вспышки. Просто — отсутствие.

Где был Вестник, теперь не было ничего. Даже тишины. Я закрыл ладонь, и точка исчезла.

На несколько секунд мы просто стояли. Свартвейг курил — с руками, дрожащими лишь едва-едва. Айреан сидел, тяжело дыша, в себя возвращалась его прежняя оболочка — и глаза были полны ужаса. Не перед монстром. Передо мной.

Я вытер рот тыльной стороной ладони.

— Так, — хрипло выдохнул я. — Теперь можно обратно. Этот карман себя долго не удержит.

Один щелчок пальцами. Пространство за моей спиной разошлось мягким кругом.

Карманное измерение не просто исчезло — схлопнулось, как гнилая ткань под пламенем. Одним резким глухим щелчком всё вокруг стало вновь реальным.

Я стоял на крыше клуба, как будто никуда и не уходил. Только воздух вокруг всё ещё дрожал — отголосками того, что не должно было быть.

Внизу уже выли сирены. Знакомый вой.

Орден прибыл. Маскировка — стандартная. Машины полиции, спецотряд в броне, дроны с черными линзами. Громкоговоритель орал голосом Накаты:

— Всем оставаться на местах! Свартвейг, вы обязаны предоставить доступ согласно протоколу! Повторяю...

На входе стоял Фальк — неподвижный, как камень. Как и всегда.

Он не отвечал. Только смотрел.

Айреан с трудом стоял рядом со мной, опираясь на колено. Его взгляд был тусклым, но ясным — Вестник ушёл. Осталась только усталость и осознание. Свартвейг вытащил сигару, чиркнул зажигалкой, но не поднёс.

— Орден, значит… — проговорил он. — Опаздывают даже с магией предсказания. Стареют.

Я кивнул. Глядя вниз, на окружённый клуб.

— А вот и занавес.

Я шёл, шатаясь, по ступеням вниз. На плече — тяжёлое, почти безжизненное тело Айреана. Внутри — пустота. Та, что приходит после слишком большой магии и слишком явного разрушения.

Дверь клуба распахнулась передо мной сама — магия Свартвейга чувствовала своих. Воздух снаружи резал лёгкие, пахнул гарью, озоном и тревогой.

У подножия уже собралась процессия. Люди, маскирующиеся под полицию, окружили квартал. И посреди всей этой театральной постановки стоял Наката — скомканный костюм, зажатый в кулаке жетон Ордена, глаза полны подозрения.

— Демидов! — рявкнул он, увидев меня. — Где он? Где это... существо?

Я скинул Айреана прямо к его ногам.

— Здесь. Вышел, как просили. — Я потянулся, будто скинул с плеч рюкзак, а не тело элитного мага. — Всё кончено. Вестник мёртв. Разрыв закрыт. А если хочешь деталей — подождёшь, пока твой начальник снова научится говорить без пены у рта.

— Что ты сделал с ним? — нахмурился Наката.

— Спас. — Я ухмыльнулся. — И не нужно благодарностей. Все обязательства выполнил. Теперь, — я повернулся на каблуке, — иду туда, где мне действительно рады. В «Вавилон». Напиваться.

Я не оборачивался. Пусть разбираются сами.

***

Позже. Внутри "Вавилона"

Полумрак, сигаретный дым, что-то вроде блюза с налётом скрежета в динамиках. Бармен чистит бокалы, которые никто не просил. Я сидел за углом в кресле с обивкой из чёрной кожи и смотрел, как Свартвейг медленно пьёт тёмный ром, словно пытается выкурить им призраков из собственной памяти.

— Ты ведь знал, что он несёт в себе Вестника, да? — спросил я.

— Догадывался. — Старик пожал плечами. — У меня есть дар, но не дар ясновидения.

— Тогда зачем пустил меня на крышу?

— Потому что, если бы ты не справился, всё равно было бы поздно. А если бы я запретил — ты бы пошёл сам, через стены и кровь. — Он прищурился. — Такие, как ты, не спрашивают. Просто делают.

— А что?

— Выбор. — Он указал пальцем в бокал. — Магия — это то, куда ты идёшь, даже когда знаешь, что не вернёшься. Она не любит трусов и не терпит покорности. Настоящая сила всегда идёт через разрушение.

Я молча кивнул. В его словах было что-то из старой школы. Глубокое. Грязное. Честное.

Он поставил бокал и усмехнулся:

— Кстати, раз уж ты сегодня спас город и ещё не сгорел дотла, у меня есть знакомец. Дворф. Имя — Хамзат. Держит бордель для... эээ... низкоросликов.

— Чего?

— Странное имя для гнома…

— Какое есть. У него наполеоновский комплекс и безумные идеи. Но голова варит. Говорит, что есть одно дело. По его рассказу думаю справится только архимагистр. И поверь мне, скучно тебе точно не будет.

— Хамзат, бордель, наполеоновский комплекс, опасное дело. — Я почесал затылок. — Звучит как начало самой отвратительной пьесы в моей жизни.

— Или лучшей. — Свартвейг подмигнул. — Зависит от того, насколько ты пьян к тому моменту.

Глава 12

Бордель Хамзата — здание, которое не кричит о себе, но заставляет запомнить. Он расположен в старом квартале Нижнего Города, там, где камень давно потерял цвет, а воздух пахнет сыростью, кровью и пролитым временем. Снаружи — трёхэтажное строение из чёрного кирпича, потемневшего не от копоти, а от историй, что жили внутри.

Фасад не украшен неоном — вместо этого узкие окна, заколоченные изнутри металлическими жалюзи, мерцают тусклым красным светом, будто здание дышит изнутри. Над входом — вывеска, выполненная из матового стекла, подсвеченная изнутри лиловым свечением. На ней — не название, а символ: изогнутая змея, кусающая себя за хвост. Для тех, кто знает — этого достаточно.

Порог стерся от шагов, а по косякам двери расползлись крошечные руны, выжженные в древесине — почти незаметные, если не знаешь, куда смотреть. Они не защищают. Они — напоминание: здесь правила чужие.

У входа — двое. Охранники, которых не назовёшь просто наёмниками. Один — киборг с гладким, как чёрное зеркало, лицом, на котором не отражается ни звука, ни света. Второй — существо, в котором что-то смутно-человеческое ещё тлеет, но взгляд уже смотрит сквозь время. Они не останавливают — если ты пришёл сюда, значит, сам выбрал.

И над всем этим — еле уловимый гул, как будто здание вибрирует на частоте, которую не ловит обычный слух. Как будто внутри играет музыка, которую помнят только души.

Внутри борделя Хамзата ночь не заканчивается никогда. Здесь время течёт в другом ритме — в такт медленным ударам сердца города, в такт дыханию тех, кто забыл, зачем пришёл.

Первый зал — приёмный. Пол устлан ковром, который когда-то был алым, но теперь потемнел от лет и следов. Свет приглушён: не лампы, а магические шары, плавающие под потолком, отбрасывают на стены мягкие тени — живые, будто наблюдают. Воздух тяжёлый, пряный, с запахом благовоний, пота и желания. Он сразу оседает на коже, как шелк, и с каждой секундой утягивает глубже.

За стойкой — девушка с глазами, которые невозможно запомнить. В её взгляде нет времени, нет пола, нет чувств. Только расчёт и вежливость, натянутая, как струна. Перед ней — книга, связанная кожей. Не бумажной. Пальцем она чертит по ней имена, которых ты не услышишь, пока не заплатишь.

Коридоры уходят вглубь, как сосуды в теле живого существа. Каждый — со своей атмосферой. Один зал — красный, с бархатными стенами и низким звуком лютни, играющей сама по себе. Другой — ледяной, с зеркалами от пола до потолка, где отражения не всегда совпадают с тем, кто вошёл. Есть и третий — темный, почти чёрный, где свет заменяет фосфорное свечение татуировок на телах.

Служители борделя — не просто люди. Некоторые — изменённые: биомодифицированные красавцы и красавицы, которые могут менять лица. Другие — иллюзии, столь убедительные, что даже маг не сразу поймёт. Есть и те, кто не притворяется — существ, у которых глаза светятся изнутри, и чьи прикосновения оставляют не след, а воспоминание.

В глубине — кабинет Хамзата. Вход туда закрыт тяжелой дверью, украшенной гравировкой в виде пылающего сердца, пронзённого иглой. За ней — другие правила. Договоры, клятвы, сделки. Всё, что происходит там, никогда не покидает эти стены. Но если ты выйдешь — уже не таким, каким вошёл.

Бордель Хамзата — не место. Это ритуал. Это исповедь. Это проклятие, за которое платят добровольно.

Я вошёл в кабинет без спроса — никто и не попытался меня остановить. Постучал. Тишина. Постучал снова, сильнее. Потом ещё — кулак отбивал ритм, будто требовал: «Открой, или я сам».

Ответа не последовало.

Я выдохнул, сжал ладонь — и черное пламя рвануло вперёд, выламывая дверь вместе с куском стены. По коридору прокатился хор криков — испуганных, пьяных и в основном не трезвых.

— Да успокойтесь вы, — раздался раздражённый голос из глубины комнаты. — Накиньте что-нибудь и марш наверх, в мой кабинет. У меня встреча деловая. Потом продолжим. — Гном говорил, натягивая штаны на ходу, будто это была его утренняя рутина.

Я прикурил сигарету от черного язычка пламени, всё ещё пляшущего на остатках стены. Горело оно без дыма, но с характером.

— Малой, ты кто вообще? — буркнул гном, щурясь и хищно ухмыляясь. Пара его зубов сверкала бриллиантами. — И почему я не должен тебя пустить на мясо за такую дерзость?

— Во-первых, я стучал. Несколько раз. Во-вторых, я от Свартвейга. Он сказал, у тебя интересная проблема.

— А, так это ты его брат? — усмехнулся он, и тут же расхохотался. — Слушай, у вас разница в возрасте как между мной и динозаврами. Может, ты ему внук, а не брат?

Он поржал над своей шуткой, громко и по-хозяйски. Потом махнул рукой:

— Ладно, садись. И сигарету потуши. Несовершеннолетним у меня курить нельзя, даже в борделе.

— Смешно, — хмыкнул я. — Но сигарету оставлю. Привычка. Так что у тебя за проблема, если помочь могу только я?

Он перестал смеяться. Вгляделся — не в лицо, а вглубь, будто искал подвох.

— Серьёзно? Ты действительно побратим того викинга? А я думал, он так шутит. Не шутит? — Он ещё пару секунд размышлял, потом понял: не шутка. Тяжело вздохнул, встал и направился к комоду у стены.

Рылся там с ворчанием секунд пятнадцать, пока не вытащил увесистую бутыль с мутной серой жидкостью. Два литра, если не больше.

— Так, сначала — накидаться. Без этого я о делах не говорю. — И, не дожидаясь моего ответа, приложился к горлышку. — Тебе бы тоже налил, но ты, сам понимаешь… не возраст. А я — не Свартвейг, я моральных уродов не воспитываю.

Он пил, а я смотрел. И чем больше он глотал, тем яснее становилось: проблема у него и правда серьёзная.

— Фух… Хорошо! — выдохнул гном, шумно вытирая губы тыльной стороной ладони. — Это тебе не ваши сопливые коньячки и вискарики. Это — гномий самогон. Один глоток — и даже дракон в штопор уйдёт!

Он потряс бутылкой, словно демонстрируя боевую реликвию.

— Ладно, шкет, слушай, тут такое дело… Нет, подожди, надо ещё.

Он приложился к бутыли снова — с таким отчаянием, будто пытался утопить в ней память. Пол-литра улетело, будто и не было.

— Гном, выкладывай уже, — сказал я, выпуская сизый дым. — У меня, знаешь ли, график. И хватит уже бухать, ты мне не на похоронах.

— Что, неужели ты из тех зожников, у которых от запаха спиртного сердце ёкает? — захохотал он, уже откровенно пьяный.

— Хуже, — хмыкнул я. — Я из тех, кто присоединяется, если кто-то пьёт вкусно. А это уже проблема.

— Детский алкоголизм — это действительно трагедия, — с деланным ужасом выдохнул он.

— Не совсем. Трагедия будет, когда я напьюсь. У Кристалсити она будет. Общегородская.

— Заинтриговал, малой… — буркнул он и вытащил из ящика мутный стакан. Пыльный. Без дна, кажется. — Давай так. Сначала бухнём — потом дело. И не спорь. Кто не умеет пить как гном — тот не разрулит мою проблему. А я, на минуточку, предлагаю тебе за это семьсот пятьдесят миллионов кредитов.

— Сколько?! — я не сдержался. В голосе проскочило удивление, почти уважение.

— Семьсот. Пятьдесят. Миллионов, — повторил он, словно диктор с биржи, и ухмыльнулся. — Наёмники у нас нынче дорогие. Или ты думал, бордель в трущобах — это бизнес для бедных?

— И откуда у тебя такие деньги? На борделе в этой дыре, неужели прямо настолько поднимаешь?

— А это, как говорится, не твоё собачье дело, — хмыкнул он. — Ну так что?.. — Он плеснул в стакан мутную серую жижу, похожую на растворенный асфальт. — Будем?

***

Я проснулся на полу. Один ботинок стоял у двери. Второй — плавал в унитазе. В руке — кольцо. Похоже, не моё. Вторая рука не шевелилась вообще.

Голова была как музей — эхо, пустота и экспонаты боли. Я медленно сел, разлепляя веки, как промокшие марки. В нос ударил запах… копчёного металла и гномьей горечи. Значит, жив. Уже хорошо.

Память возвращалась по кускам. Куски были разного калибра.

Первый: я, босиком, бегу по ночному переулку. Рядом — гном, заряженный как минотавр на кокаине. Позади — отряд спецназа, вооружённый до зубов, но бегущий прочь. Кто-то из них кричал в рацию: — «Они не люди! Говорю вам, это не люди!» Кажется, я смеялся. Или рычал. Или и то, и другое.

Второй фрагмент: мы с гномом стоим перед вербовочным центром армии Атлантиды. Пьяные в ноль, с флагом, обмотанным вокруг плеч. Подписываем добровольное согласие. Я где-то даже прокричал: — «Вперёд за принца с жабрами!» Нас сразу же отправили на спецзадание. Заминировать вражеские пути снабжения. Через час — две базы врага сложили оружие и начали кричать, что сдаются. — «Пожалуйста, только уберите от нас этих двоих!» Через полчаса после этого нас уволили. Формулировка: "крайне негуманное отношение к врагу, не соответствующее Женевской хартии, здравому смыслу и понятию человечности".

Третий фрагмент: мы в казино. Гном на столе. Он в одних носках. Играет на аккордеоне, которого у него точно не было. Я танцую с наёмницей из Гильдии Теней, а потом мы спорим, кто из нас — призрак. В итоге оба выигрываем. В качестве приза кто-то вручает нам настоящую подлодку.

Четвёртый: мы на той самой подлодке. Прямо посреди городского фонтана. Я руковожу запуском торпеды в скульптурную группу «Нимфы мира». Потом полиция. Потом переговоры. Гном требовал амнистию, десять литров самогона и официальное извинение от муниципалитета. Муниципалитет пошёл на всё. Похоже, мы снова победили.

Пятый: Гном спорит с уличными хрономагами… один из них в плаще, расшитом минутами… — Пять минут в долг, говорю! Мы же свои! — Ты — пьющий временной паразит, — отвечает маг, и гном бросается на него с криком: — "Ты часы с душой проститутки!"

Пятый: мы в мэрии. Почему-то в роли приглашённых лекторов по гражданской обороне. Гном рисует на доске план захвата здания налоговой. Я аплодирую. Зал — полон школьников. Потом вызвали родителей. Потом вызвали антимагов. Гном требовал защиту свободы слова и пиццу. Пиццу принесли. Антимагов — нет. Видимо, снова прокатило.

Я потёр лицо и выдохнул. Где-то рядом храпел Хамзат. В одной руке он держал топор. В другой — бутылку. На его груди была медаль. На медали — надпись: «За особые заслуги перед психиатрией».

— Понедельник, мать его, — прошептал я.

И пошёл искать кофе. Или совесть. Что найду первым.

Задание гнома было интересным.

Хамзата шантажируют. Не угрозами, не деньгами — ритуальной печатью, вырезанной из его настоящего имени. Его истинное имя (а значит, душа) частично захвачено через труп, выкопанный с тайного захоронения, где он когда-то провёл запрещённый ритуал. Кто-то нашёл тело, активировал руны, и теперь гном каждую ночь чувствует, как что-то вытаскивает из него воспоминания, силу и волю.

— Это не просто проклятие. Это крючок. Меня забрасывают. Как наживку. И если не вытащишь — я не просто сдохну. Я раскрою столько грязи, что Кристалсити месяц будет вытирать себя от последствий.

***

Император Атлантиды сидел в своём кабинете — просторной комнате с высокими арочными окнами, откуда открывался вид на пульсирующий магический купол столицы. В полумраке мягкого янтарного света древних светильников его лицо казалось одновременно и строгим, и усталым. Перед ним лежал свиток — отчет о вчерашних чрезвычайных событиях, собранный личной гвардией.

— Демидов... — тихо пробормотал император, развернув свиток и начал читать.

«…В 03:17 поступил сигнал тревоги с военного склада. Группа, предположительно состоящая из Демидова и гнома, была замечена в состоянии сильного алкогольного опьянения, пытавшаяся проникнуть в охраняемый арсенал. По информации очевидцев, Демидов, с неистовым блеском в глазах, вел себя как безумец, требуя «сдать оружие» в обмен на обещание пения старинных песен. Спецназ пытался задержать их, но оба — несмотря на пьяное состояние — проявили поразительную ловкость и мужество, что привело к задержке и хаосу. Позже их видели в центре города, где они…»

Император нахмурился, сжимая свиток в руках. Он прочитал ещё несколько абзацев, где описывались похождения Демидова и гнома: самовольное захватывание административных зданий, спонтанные митинги, вымогательства с угрозами и, наконец, бессмысленное, но впечатляющее разрушение нескольких памятников в центре.

Губы императора сжались в тонкую линию. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями.

— Что за безумие творится в наших стенах? — проговорил он громко, почти в ярости. — Демидов — не просто бунтарь, он — угроза всему, что мы строим! Его пьяные выходки ставят под удар всю империю.

Секретарь, стоявший у двери, осторожно подошёл с другим свитком.

— Ваше Величество, но они захватили две базы врага в полном составе, выявили коррупционеров среди руководства спецназа и вскрыли тайник контрабандистов в статуе...

Император поднёс руку, заставляя замолчать:

— Чёрт возьми… У меня есть только одна мысль: если он не прекратит эту череду безумств, мы будем вынуждены действовать без оглядки на его заслуги. Ни одна шутка, ни одна пьяная шалость не смогут поставить под угрозу безопасность Атлантиды.

Он поднялся, сжав кулаки, и посмотрел в окно, где медленно светало над величественным городом.

— Свяжи меня с Владимиром. Немедленно.

Экран на стене дрогнул и загорелся бледным светом. Через секунду в воздухе перед Императором дрожала проекция мальчишки — взъерошенные волосы, пустой взгляд. Фон — квартира, напоминающая поле боя после вечеринки диверсантов.

— Владимир... — начал он, стараясь держать голос ровным. — Может, ты объяснишь мне, что, вчера происходило?

— Вашество, — отозвался он с невинной вежливостью, — я, признаться, сам слегка удивлён. Всё произошло внезапно. Мы с господином Хамзатом обсуждали философские вопросы — мир, война, контракты... и как-то… завертелось.

— Ты несовершеннолетний, — Император склонился ближе, опираясь руками на стол. — Ты напился. Ты вломился на стратегический объект с самодельной катапультой. Ты, Владимир, отправил заявку на вступление в наш флот. Ты был принят. Через сто семь минут — уволен. По запросу командира дивизии, который до сих пор прячется под столом и отказывается говорить.

Он мягко пожал плечами, почти с извиняющейся улыбкой.

— Все события требуют контекста, Вашество. К тому же — я же старался. Снабжение врага было прервано, никто не пострадал, кроме нервов… и, возможно, репутации скульптурной группы «Нимфы мира».

Император закрыл глаза.

— Ты требовал у полиции политическое убежище. На подводной лодке. Посреди фонтана. С боевыми торпедами наготове. Список обвинений занял двенадцать страниц, Владимир. Их пришлось сжечь, потому что бумага начала плакать.

Он чуть опустил взгляд, изображая раскаяние.

— Честно говоря, мне самому не по себе, Вашество. Но, возможно, это… воспитательная недоработка? Я ведь гражданин Атлантиды. По сути — ваша ответственность.

Император прикусил язык и выпучил глаза. Не потому, что не было, что сказать. А потому, что все слова в этот момент были матерными.

— Владимир, если ты ещё раз выпьешь — даже случайно, даже безалкогольное шампанское — я спущу тебя в самую тёмную бездну океана. Лично. И оставлю там, чтобы ты подумал о своём поведении.

Он кивнул, невозмутимо.

— Принято, Вашество. Впредь — только трезвость. И стратегическая осмотрительность.

Связь оборвалась. Император остался в тишине, глядя в затухавший свет экрана.

— Мне срочно нужен отпуск. Или новое государство, где таких, как он, не бывает.

***

Квартира в Верхнем городе пахла пеплом и дорогим кондиционированным воздухом. Не роскошь – статусная необходимость. Я сидел на подоконнике, спиной к мерцающему неоновому океану Кристалсити, что раскинулся далеко внизу, за бронированным стеклом. Из окна открывался прекрасный вид: небоскребы-иглы, пронзающие смог, летающие авто, роившиеся как светлячки в предрассветной мгле, и где-то внизу, в самом основании этого гигантского слоеного пирога, терялся Нижний город с его сырыми камнями и вечным полумраком. Туда, где притаился бордель Хамзата и кузница Грорна недалеко от Детсада №7.

Между пальцами тлела сигарета. Не обычная – тонкая папироса с фильтром из темного дерева. Я затянулся, наблюдая, как призрачное сияние окутывает мою руку. Голова гудела похмельем, отдаваясь эхом вчерашнего безумия. Медаль гнома «За особые заслуги перед психиатрией» лежала на столе, рядом с чьим-то забытым бриллиантовым зубом. Сувениры.

Семьсот пятьдесят миллионов... Цифра все еще отдавалась звоном в пустоте черепа. Не деньги манили. Нет. Манил сам факт их существования, как манят правила сложной игры. Мир вокруг – гигантская, извращенно прекрасная песочница. Смесь архаичного камня и хромированного будущего, магии, текущей по жилам города вместо крови, и технологий, подмигивающих руническими символами. Кристалсити. Атлантида. Весь этот шарик – огромная игровая доска, где пешками ходили корпорации, императоры, магические гильдии и уличные банды. И я, теперь уже Владимир Демидов, только что доказал, что могу вломиться в любую клетку на этой доске, перевернуть стол и заставить всех играть по своим, внезапно придуманным правилам.

Выпустил струйку искристого дыма, наблюдая, как она извивается, пытаясь сложиться в рунический знак, но рассыпается в прах. Какова моя роль?

Злодей? Соблазнительно. Расплавить купол Верхнего города кислотным дождем из артефактных облаков? Обрушить биржи магических кристаллов одной хорошо поставленной шуткой? Устроить такой хаос, чтобы даже хрономаги схватились за головы, пытаясь распутать временную петлю? Легко. Почти... предсказуемо. Слишком прямолинейно. Злодеи обычно зациклены на власти или разрушении. Скучно.

Герой? Спасать сирых и убогих? Защищать Империю Атлантиды от... от кого? От себя самого? От гномов вроде Хамзата, чьи "проблемы" могли испепелить пол-континента? Героям нужны принципы, светлые идеалы. У меня же внутри – только любопытная, холодная пустота и азарт. Император уже предупредил насчет "темной бездны". Играть в спасителя – значит надеть еще более тесную клетку, чем эта квартира. Надоест через пять минут.

Трикстер. Вот это... ближе. Хаос как самоцель. Смеяться, пока рушатся устои. Подкидывать "интересные проблемы" всем подряд – от Императора до уличного воришки. Как вчера. Заявка во флот, торпеда в нимф, лекция по захвату налоговой... Чистый, беспримесный абсурд. Вечный карнавал на костях здравого смысла. Роль почти родная. Но... станет ли она когда-нибудь предсказуемой? Не превратится ли мой собственный хаос в рутину для окружающих? "А, это опять Демидов буянит, ну да ладно, переживем". Нет, это недопустимо.

Глаза Владимира скользнули по горизонту, где маячили остроконечные шпили Имперской резиденции в Кристалсити. Основать свое государство. Абсурдная мысль? В этом мире – менее абсурдная, чем кажется. Где-нибудь на границе Окраин, в Зоне Отчуждения, пропитанной древней магией и кибер-мусором. Собрать таких же отщепенцев, безумцев и гениев без тормозов. Написать свои, абсолютно идиотские, но работающие законы. Государство-перформанс, государство-провокация. Хамзат был бы министром финансов... или развлечений. Семьсот пятьдесят миллионов – неплохой стартовый капитал. А Император... Императору пришлось бы либо смириться с новым игроком на поле, либо попытаться раздавить. И то, и другое сулило массу веселья.

Я улыбнулся. Уголки губ дрогнули в привычной, чуть усталой гримасе. Выбор? Докурил папиросу, раздавив бычок в пепельнице, сделанной из черепа какого-то мелкого демона. Искры погасли с тихим шипением.

Выбора не было. Не было единой роли. Весь этот мир – мое игровое поле. Сегодня я мог быть трикстером, устраивающим ад в Нижнем городе из-за шантажа против гнома. Завтра – злодеем, обрушивающим фондовый рынок просто потому, что скучно. Послезавтра – "освободителем" какой-нибудь забытой богом колонии на краю карты, создавая свое карликовое королевство абсурда. А потом, глядишь, и героем притворится, чтобы спасти того же Императора от чего-то по-настоящему жуткого... исключительно ради драмы и чтобы посмотреть на его лицо.

Главное – не дать игре наскучить. Не позволить правилам, даже своим собственным, стать клеткой. Держать всех в тонусе, включая самого себя. Империя, корпорации, маги, гномы с их миллионами и проклятиями – все они были фигурами на доске. Или, может, я был фигурой на их? Неважно. Пока игра шла, и она была интересна мне.

Спрыгнул с подоконника, костяшки пальцев белели от напряжения. Похмелье отступало. Предстояло разобраться с гномьей душой, вытащенной на крючок из могилы. Проблема Хамзата была интересной головоломкой, щелкающей по зубам. А там... а там видно будет. Может, взорвать что-нибудь большое и красивое. Может, основать город-утопию для психов. Может, потребовать у Императора титул Шута Империи со всеми вытекающими привилегиями.

Я потянулся к комоду, где среди хаотичного набора артефактов, патронов и сомнительных конфет лежала новая пачка "драконьих" сигарет. Мир был огромен, хаотичен и безумно интересен. А у меня было лишь одно правило: не дать этому безумию наскучить. Себе в первую очередь.

Я прикурил новую сигарету. В окне отразилось мое лицо – бледное, с темными кругами под глазами, но с искоркой абсолютно безумной, ненасытной жизни. Внизу, в своем каменном чреве, Кристалсити продолжал пульсировать, дышать, грешить и мечтать. Прекрасная песочница.

- Начнем с гнома, – пробормотал я, выпуская клубок дыма в стерильный воздух квартиры. – А там... посмотрим, во что поиграем завтра. - Вариантов было море. И я намеревался попробовать все.

Конец первой книги!