Прель и полынь

Глава 1

Ночь. Я лежу и смотрю на небо, но глаз уже не различает отдельных звёзд — они сплавились в одну густую, дышащую белизну. Под шеей — жёсткий завиток скошенной травы, который мы не заметили, когда расстилали плед. Он пахнет прелью и полынью, и я чувствую этот запах так близко, будто жую сено. Каждый раз, когда я чуть поворачиваю голову, длинный, выбеленный солнцем овсюг упирается мне прямо в висок. Когда шевелюсь, он не ломается, а скрипит — кротко, противно, как-то по-мышиному. Этот звук остается у меня в ухе, даже когда я замираю.

От земли тянет сыростью. Плед под спиной — старая байковая простыня — уже порядком поизносился, и я чувствую спиной каждую травинку. А вот там, где моя рука лежит в твоей — сухо и горячо. Твои ногти чуть впиваются мне в запястье, когда ты вздрагиваешь от редкого щебета ночной птицы. Я не вижу тебя — только край твоей щеки, когда падающая звезда на секунду высвечивает скулу, — но кажется сейчас мне достаточного одного этого телесного соприкосновения и ощущения присутствия.

Ветер приходит снизу, из лога, где каждую весну течет неслышная речка из талой воды. Он пахнет холодным камнем и чем-то кислым — может, сырой глиной? Этот ветер забирается мне под футболку у живота, и я чувствую его ночную свежесть, от которой волоски на руках встают дыбом, и этот холодок резче оттеняет жар там, где наши бедра почти соприкасаются.

Где-то внизу, у подножия холма, недавно прошел трактор. Его мотор давно стих, но воздух все еще дрожит — тонко, на грани слышимого. И в эту дрожь вплетается твоё дыхание: редкое, глубокое, как у ныряльщика, который не знает, когда вынырнет в следующий раз.

Ты тогда спросила — днём, вполголоса, почти в стену, чтобы не видеть моих глаз, — не потеряют ли такие мгновения ценность, если перестанут быть редкими. И я уже не помню, что ответил тебе, уловив намёк о том, что тебя терзают сомнения о взаимности наших чувств. Должно быть как-то засмущался и отшутился. Но сейчас я ощущаю такую ясность, какую нельзя сравнить с трезвостью или опьянением, а скорее с небывалой концентрацией и честностью к самому себе.

Мне кажется, они — эти мгновения — не потеряют ценность. Потеряют остроту, да — ту болезненную, сладкую невозможность всеми силами удержать это ощущение, от которого щиплет в носу. Но ценность — это ведь не только про редкость. Ценность — это про выбор. Ты можешь каждую ночь водить пальцем по моей ладони, и каждый раз это будет драгоценно, если ты присутствуешь здесь полностью. Если не прокручиваешь в голове завтрашний список дел. Если не зеваешь от усталости, а выбираешь меня каждым миллиметром своей кожи.

И даже если это станет привычкой — привычкой быть счастливым, — плохая ли это привычка? Ценность не уменьшится, просто перестанет так громко кричать. Она будет звучать тихо, как твой выдох в моё плечо, когда ты засыпаешь, всё ещё держа меня за руку.

Знаешь, чего я боюсь на самом деле? Не того, что привыкну. А того, что однажды решу, что уже всё понял про тебя. Что перестану удивляться тому, как ты вздрагиваешь. Вот тогда мы и рассыплемся. Но не потому, что ночей стало много. А потому, что я перестал в них «быть».

Сейчас я здесь. Весь, целиком. От позвонков, которым сыро от пледа, до кончиков волос, которые шевелит этот дурацкий ветер. И пока я чувствую твоё дыхание у своей шеи — я не потеряю ничего. Даже если мы так пролежим десять тысяч ночей подряд.

***

Десять тысяч ночей обернулись пятью эпизодами, когда мы с Дианой тайком сбегали по ночам от наших бабушек и дедушек проводя летние каникулы в деревне, которую мы почему-то всегда называли дачей. И каждая такая встреча казалась невероятным приключением: от возможности быть пойманным, до непередаваемой открытости и таинства общения, какое, кажется, может быть только между двумя одинокими сердцами где-то под луной.

Трактор, который тогда стих вдали, теперь оставил здесь две параллельные колеи — они вросли в землю, затвердели, и пырей пробивается сквозь них соломенным ёжиком. Пледа нет. Есть только жёсткая, выгоревшая стерня — скошенная так коротко, что земля видна проплешинами.

Ветер всё так же идёт снизу, из лога. Но теперь он пахнет не холодным камнем и сырой глиной — а горелой травой и дальней дорогой. Кто-то жёг костёр у речки. Может быть, вчера. Может быть, сегодня утром.

Я поднимаю глаза к небу, но не вижу той россыпи звёзд, что была тем августом. То ли небо затянуто тучами, то ли это у меня эти звёзды больше не складываются в одну густую белизну. Только редкие, далёкие, колючие точки. Как те пять ночей — каждая сама по себе, и между ними пустота, которую никак не заполнить.

Я вспоминаю: ты тогда не ответила мне про десять тысяч ночей. Только улыбнулась — той улыбкой, которая не про «да» и не про «нет», а про «посмотрим». И я принял это за согласие. Потому что хотел принять.

Зато ты сказала другое. Уже под утро, когда мы крались назад — по мокрой от росы траве босиком. Сказала не оборачиваясь: «Ты запомнишь только первую ночь. Остальные сольются в одну». Я усмехнулся тогда. Подумал: кокетство, ночная усталость, желание говорить загадками. Теперь я сижу здесь, на том же холме — спустя годы, — и понимаю: ты не кокетничала. Ты видела дальше. Может быть, всегда видела.

Та первая ночь, все те разговоры — они не стёрлись. Нет. Они просто перестали быть моими. Остались где-то в другом человеке, которого я уже совсем забыл. А мне остались — только детали вырванные из контекста. Зато сохранилось то, что было после. После того как родители перестали посылать нас на дачу. После того как наше лето кончилось — настоящее, по-юношески беззаботное, в котором мы были главными и единственными. После того как мы окончательно повзрослели, разъехались и перестали писать друг другу…

Не помню, зачем я пришёл сюда, какая мысль заставила меня вернуться к этому месту… Наверное, просто хотелось отвлечься. Но сейчас, я стою на холме и ловлю себя на том, что вслушиваюсь в темноту. Жду звука двигателя трактора. Даже не звука — дрожи. Той, на грани слышимого, которая когда-то сплеталась с её дыханием. Хотя и знаю, что тот самый трактор стоит в пятистах метрах от меня уже наполовину вросший в землю…

Я хотел бы задержаться в этом месте ещё, будь оно таким же, как в моих воспоминаниях, но сейчас оно наводит на меня только тоску и мысли сбивающие с толку.

Иду обратно по тропинке. И вдруг — нелепая, острая мысль: а если бы ты сейчас пришла? Замираю. Нет. К чему эти мысли? Должно быть у тебя теперь другая походка, другое дыхание. И тот "миллиметр кожи", которым ты когда-то выбирала меня — вслепую, в темноте, — давно выбран кем-то другим. Или никем. Какая разница?

Я решаю не оглядываться. Идти дальше, в темноту, где дорога сама ляжет под ноги. Но ладонь — предательница — всё ещё иногда потирает шею. Вредная привычка ждать тот самый единственный выдох в плечо. Выдох, которого уже не будет. И зная это — всё равно ждать.

Это, наверное, и есть та самая цена. Не за десять тысяч ночей. А за ту одну, которую я всё-таки запомнил навсегда.