Правое полушарие

ПРОЛОГ

Трое в «обезьяннике» или Теория большого провала

Запах здесь был концентрированной квинтэссенцией безнадежности. Он не витал в воздухе, а въедался в поры, в волосы, в самую душу: стойкая смесь застарелого пота, махорочного дыма, прелой соломы, которой уже год как не было на полу, и ещё чего-то неуловимого, тоскливого, липкого, от чего под ложечкой появлялся противный холодок. Металлическая дверь с зарешеченным глазком, похожим на мутный, подозрительный глаз, отделяла этот мир от другого, где сейчас, в июле 1993 года, вовсю светило московское солнце, а женщины в разноцветных лосинах, купленных у спекулянтов на «Горбушке», мечтали о бананах. Здесь, в «обезьяннике» московского отделения милиции, лето пахло только так: въедливой духотой, нервной дрожью, надеждой на скорую ментовскую баланду и липким, как этот пот, страхом перед этапом.

Духота была невыносимой, воздух спертым и тяжелым, и, казалось, даже лампочка под высоким потолком горела вполнакала, сдаваясь этому спертому воздуху.

На деревянных нарах, идущих вдоль облупленной стены, исписанной корявыми признаниями вроде «Колян — лох» и «Ира, я вернусь, если не посадят», сидели, привалившись друг к другу плечами, трое. Взрослые, битые жизнью люди. Те, кто покруче — опытные блатные, собранные по камерам посерьёзнее, — на них даже не смотрели. Здесь, в предбаннике, держали мелкую сошку, неудачников, ночных бабочек и тех, кому ещё не придумали статью.

Лера сидела, обхватив колени руками. Она смотрела перед собой абсолютно пусто, словно её зрачки, когда-то васильковые, а теперь выцветшие до серости, смотрели не на стену с её убогими надписями, а внутрь собственного черепа, где, как в пустой квартире, гуляло эхо.

Двадцать три года. Целая жизнь позади и, возможно, ни одного дня впереди. От той девчонки, что когда-то бегала по школьному двору с косичками, не осталось и следа. Косички сменила крашеная хной челка, глаза обведены дешёвой, поплывшей от духоты подводкой, под глазами синие полумесяцы. На ней была хорошая кофточка, польская, из комиссионки, но верхняя пуговица безвозвратно оторвана, и Лера машинально держала её рукой, прикрывая не столько пуговицу, сколько саму себя от чужих взглядов.

Лера снова и снова прокручивала в голове плёнку жизни. Вот она, восемнадцатилетняя, первокурсница, встречает его — студента Литинститута, красавца с гитарой и глазами цвета майской листвы. Он читал ей Блока, говорил, что она Прекрасная Дама, а потом взял у её отца деньги, накопленные на кооперативную квартиру, и исчез в неизвестном направлении вместе с какой-то диссиденткой, уехавшей в Израиль. «Уехавшей», как же! Сбежавшей от таких же лохов, как он сам. После того фиаско Лера усвоила простую, как три копейки, истину: мужчины существа примитивные, хотят только одного, а платят за это деньгами. Иногда щедро, а чаще мелочью, что ещё обиднее. Профессия, которую она выбрала потом, была, как ей казалось, честнее многих других: никаких иллюзий, товар-деньги-товар.

Но сейчас, в этой вони и духоте, иллюзии, словно нарывы, всё же прорывались: а если бы тогда, с тем поэтом, всё сложилось иначе? Если бы она не пошла по рукам, не научилась фальшиво улыбаться чужим дядькам за валюту, не стала бы… этой? Может, сидела бы сейчас не здесь, а в уютной квартире, пила чай и слушала дождь?

— Эй, Лерка, — шепнул парень справа, толкнув её локтем. — Не кисни. Прорвемся. Я чувствую.

Макс. Двадцать два года, щеголеватый даже здесь, в несвежей, когда-то белой рубашке с закатанными рукавами. Волосы зачесаны назад и набриолинены, хотя бриолин давно выдохся, и волосы падали на лоб сальными, но всё ещё картинными прядями. Макс не мог сидеть на месте: ёрзал, нервно покусывал ноготь, разглядывал потолок, словно ища там пути отхода. Пальцы правой руки, лежащей на колене, нервно перебирали воображаемые купюры — привычка, выработанная годами опасной, но прибыльной фарцовки. Он делал отличные кредитные карты, «американки», которые проходили даже в «Берёзках» для иностранцев. Своих клиентов Макс находил среди интуристов, угощал их коньяком в баре гостиницы «Националь», а потом, когда они теряли бдительность, тихо уводил бумажники. До вчерашнего дня всё шло как по маслу. Вчера кто-то его сдал. Кто-то из своих.

В голове у Макса, вместо молитв, крутились цифры: курсы валют, сумма упущенной выгоды, проценты. Доллары, марки, йены: он чувствовал запах денег так же остро, как сейчас запах пота в камере. Но где-то там, глубоко под слоем цинизма и холодного расчёта, жил другой Макс. Тот, что в детстве рисовал акварелью подмосковные леса и мечтал увидеть Париж с Монмартромвживую, а не через стекло обменника. Тот Макс тайком писал по ночам странные, сюрреалистические картины, которые никогда никому не показывал. Тот Макс верил, что однажды всё изменится. Верил до сих пор, хоть и прятал эту веру глубоко, как фальшивую купюру в голенище сапога.

Слева от Леры, скорчившись в комок, сидела Аня. Тощая, злая, взъерошенная, как воробей, попавший под ливень. Двадцать два года, но выглядела она на все тридцать пять: иссушенная постоянным недосыпом, крепким кофе и злостью на весь белый свет. Очки в тонкой металлической оправе, которые она то и дело поправляла, сползли на нос, но она их не поправляла: смотрела поверх заляпанных стёкол на железную дверь, и взгляд у неё был волчий, затравленный и в то же время оценивающий, как у сапёра, который понял, что ошибся проводом. Аня была хакером — в те годы профессия редкая, почти экзотическая, стоящая в одном ряду с космонавтом или балериной. Только вот космонавтов не ловили. Аня проникала в закрытые базы данных, воровала информацию для коммерческих структур, взламывала банковские счета. Делала это не столько ради денег, сколько ради азарта: пьянящего чувства полёта, ощущения, что она умнее всех этих лохов в погонах и дурацких пиджаках.

Сейчас лохи в погонах её всё-таки поймали. Взяли прямо на рабочем месте, в арендованном подвале, где стояли три списанных компьютера, опутанных проводами, как щупальцами спрута. Успела ли она стереть файлы? Кажется, да. Она нажала «delete» за секунду до того, как дверь выбили ногой. Но всё равно было страшно. Не ментов она боялась, а тех, кто заказывал «работу». Если они узнают, что её взяли, — уберут. Быстро и без лишних вопросов, чтобы не заговорила.

Аня вспоминала, как впервые взломала систему. Ей было тринадцать, и она сидела в школьном компьютерном классе, где стояли допотопные «Электроника» с зелёными мониторами. Учительница, пожилая женщина, понятия не имела, как работает эта машина. А Аня вдруг поняла. Интуитивно, словно кто-то нашёптывал ей команды на ухо. Она поняла, что может заставить эту груду железа делать то, чего не могут другие. Это было чувство полёта, почти оргазма. С тех пор она гонялась за этим чувством, как наркоман за дозой. И каждый раз, когда код подчинялся, она чувствовала это снова. А сейчас Аня сидела в вони и ждала, когда откроется дверь. И от этого ожидания тошнота подступала к горлу.

Дверь лязгнула. Металлический звук резанул по ушам острее ножа. В проёме, подсвеченный тусклым светом коридора, возник дежурный: красномордый, с пышными усами, в мятом кителе, который, казалось, помнит ещё высадку союзников в Нормандии.

— Гражданка Ковалевская! Соболев! Воронцова! На выход! С вещами, — рявкнул дежурный так, будто объявлял ядерную тревогу.

Лера вздрогнула, будто очнулась от летаргического сна. Макс вскочил мгновенно, как подброшенный пружиной, на ходу одёргивая рубашку и пытаясь пальцами пригладить сальные пряди. Аня поднялась медленно, с каким-то обречённым достоинством, не глядя ни на кого. Её вещи? У неё не было вещей.

Коридор. Лампы дневного света гудели, как раненые шмели, и мертвенно мигали, отбрасывая синеватые, больничные тени на стены, обитые дешёвым дерматином. Дежурный вёл их куда-то вглубь отделения, мимо кабинетов с непонятными табличками, мимо скамейки, на которой, свесив голову на грудь, дремал мужик в полосатой тельняшке, источая перегар.

— Заходите, — кивнул дежурный на обшарпанную дверь с табличкой «Начальник отделения».

Кабинет начальника. Массивный стол из красного дерева, которое, впрочем, было обычной советской фанерой, портрет президента на стене, чёрно-белый, строгий, пепельница, полная окурков «Примы». За столом, развалившись в продавленном кресле, восседал Георгий Петрович, подполковник, лет пятидесяти, с тяжёлым, как удар дубиной, взглядом и мясистым носом, украшенным сеточкой лопнувших сосудов. Он крутил в толстых пальцах авторучку, глядя на вошедших с выражением сытого удава, которому подсунули трёх худосочных кроликов.

Трое вошли. Встали перед столом, как провинившиеся школьники перед директором.

— Садитесь, — кивнул подполковник на три шатких стула у стены. — Разговор есть, не протокольный.

Голос у него был усталый, прокуренный, с хрипотцой. Смотрел он на них без обычной ментовской злобы, даже с каким-то странным любопытством, словно на редких экспонаты в кунсткамере.

— Короче, такая петрушка, — начал Георгий Петрович, не спеша закуривая новую папиросу от окурка старой. — Сидеть вам, ребятки, если по-честному, светит. И не на один год. Тебе, — он ткнул папиросой в Макса, — за подделку кредиток и валютные махинации — до пяти лет. Тебе, красавица, — кивок в сторону Леры, — за занятие проституцией в форме промысла и связи с иностранцами, кои мы можем квалифицировать как шпионаж, ежели захотим. А тебе, учёная, — взгляд на Аню, — за компьютерное хулиганство и кражу информации в особо крупных размерах — тоже не сахар, года три-четыре обеспечено.

Макс открыл рот, чтобы вставить слово, но подполковник поднял руку, останавливая его жестом уставшего от жизни дирижёра.

— Молчать! Я не договорил. Есть вариант. Один вариант. У нас тут намечается… научный эксперимент. Добровольный, как членские взносы в партию. Учёные ищут людей… ну, скажем так, с трудной судьбой и нестандартным типом мышления. Для перевоспитания. Поживёте немного в другом режиме, а потом — свободны, как птицы. Никаких судимостей, все чисто. Но условие железобетонное — подписка о добровольном согласии. И никаких претензий потом. Ни к кому. Никогда.

В комнате повисла тишина, которую было слышно. Лера, побледневшая ещё больше, переглянулась с Максом. Аня нахмурилась, её острый, как скальпель, ум уже лихорадочно работал, перебирая варианты.

— Что за эксперимент? — спросила она резко, без тени страха в голосе. — Подробности.

— Не твоего ума дело, — отрезал подполковник, но тут же смягчился под её пронизывающим взглядом. — Ладно, не кипятись. Наукой занимаются. Институт какой-то мозговой. Ну, там, мозги вам перепрограммируют, чтобы вы хорошими стали. Типа зомби, но добровольно. — Он усмехнулся собственной шутке. — Или вы предпочитаете этап в камеру к уголовникам? Там, девушка, — он перевёл тяжёлый взгляд на Леру, — с такими данными, как у вас, долго не задерживаются. Быстро объяснят, кто в доме хозяин. И не только объяснят.

Лера побледнела так, что даже её дешёвая помада показалась яркой на этом фоне. Макс сжал кулаки так, что побелели костяшки. Аня смотрела волком, но в её голове уже выстраивалась математическая модель побега.

— Что подписывать? — спросил Макс, беря инициативу в свои руки.

Через час они снова сидели в «обезьяннике», но уже с новым, пугающим ощущением, что жизнь сделала крутой, непредсказуемый поворот, и дороги назад нет. В руках у каждого была мокрая от пота ладоней копия подписки «о добровольном участии в нейро-корректирующем эксперименте и отсутствии материальных и моральных претензий».

Лерадрожала всем телом : «Лишь бы не на органы. Лишь бы живой остаться. Господи, только бы выжить». Мысль о том, что её могут превратить в овощ, была страшнее тюрьмы.

Макс думал: «Если это лохотрон и меня хотят использовать как подопытного кролика, я оттуда выберусь и всех порешаю. Я, блин, Макс Соболев, меня голыми руками не возьмёшь». Но где-то в уголке сознания шевелился червячок надежды: «А вдруг? Вдруг это реальный шанс?»

Аняпыталась сообразить : «Перепрограммирование мозга. Чушь собачья, от лукавого. Но если там серьёзные компьютеры и научная база… может, это даже интересно. По крайней мере, лучше, чем вонять здесь и ждать, пока тебя изнасилуют уголовницы или закажут киллеры».

За окном камеры, сквозь мутное, зарешечённое стекло, пробивался скудный вечерний свет. Где-то во дворе, из распахнутого окна жилого дома, гремела музыка. Высоцкого крутили на полную катушку. «И помяните вы мои слова, не к ночи будь помянуты…»

Лето 1993 года догорало в зное и тревоге. И никто из троих, сидящих в духоте «обезьянника», не знал, что догорает вместе с ним их прежняя, пусть и никчёмная, но своя, понятная жизнь. Впереди была неизвестность.

ГЛАВА 1

Визит элегантной дамы или 150 долларов за чудо

Георгий Петрович допивал уже третью кружку чая, когда в дверь настойчиво постучали. Чай был жидкий, цвета светлой мочи, заваренный ещё с утра, но кипяток добавлял иллюзию бодрости, а два куска сахара — столь необходимые калории. Подполковник страдал язвой желудка, и врачи категорически запрещали ему острое, жирное и спиртное. Он, конечно, нарушал все запреты с завидной регулярностью, но по утрам, перед заступлением на службу, пил только этот безвкусный чай, заедая его сухими галетами, которые противно крошились в усы.

— Войдите! — крикнул он, не поднимая головы от утренней сводки происшествий.

Сводка, как и всегда в последнее время, была хреновая. За прошедшую ночь — три разбоя, два убийства на бытовой почве, одна перестрелка прямо на танцплощадке в парке Горького. Уголовный розыск работал на износ, но преступность росла, как тесто на дрожжах в хлебопекарне. Кавказцы, новые русские, отмороженные бандиты, рэкетиры: всех не переловишь, всех не перестреляешь. А тут ещё и начальство из Главка требует показатели раскрываемости, а показатели эти взять неоткуда, разве что из воздуха высосать.

Дверь открылась, и Георгий Петрович, наконец, поднял глаза.

В кабинет, слегка покачивая бёдрами, вошла женщина. И от одного её вида у подполковника непроизвольно одёрнулся китель изахотелось пригладить остатки волос надо лбом. Лет тридцать пять — тридцать семь, стройная, как берёзка, одетая дорого и с безупречным вкусом — по тем временам такой тёмно-синий пиджак с широкими, как плечи атланта, плечами и юбка чуть ниже колена могли стоить его месячной зарплаты. Туфли на невысоком, но изящном каблуке, волосы уложены в строгую, но чертовски элегантную причёску, на шее нитка жемчуга, настоящего, не советского. Лицо тонкое, интеллигентное, с высокими скулами и серыми глазами, которые смотрели на него внимательно и спокойно, без тени обычной для посетительниц робости или подобострастия. От неё пахло французскими духами: сложно, дорого и чуждо этому прокуренному кабинету.

Георгий Петрович, забыв о язве, машинально затушил папиросу.

— Вы ко мне? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал официально и сурово, но где-то в подсознании уже мелькнула шальная мысль: «Вот это женщина! Не чета моей Зинаиде с её вечными котлетами и претензиями…»

— К вам, Георгий Петрович, — женщина говорила тихо, но отчётливо, как профессор на лекции, без тени сомнения или стеснения. — Меня зовут Елена Дмитриевна. Я руководитель группы учёных из НПО «Мозг». У меня к вам деловое предложение.

— Присаживайтесь, — кивнул подполковник на стул для посетителей. — Чайку не желаете? У меня, правда, заварка жидковата…

— Нет, благодарю вас, — она грациозно опустилась на стул, положив на колени небольшую, но явно очень дорогую кожаную сумку. Георгий Петрович отметил, что руки у неё ухоженные, пальцы длинные, музыкальные, без единого кольца.

— Слушаю вас, Елена… Дмитриевна, — сказал он, отодвигая сводку в сторону и принимая максимально деловой вид.

— Дело в следующем, — начала Елена Дмитриевна без лишних предисловий. — Наш институт занимается проблемами нейропсихологии и коррекции девиантного поведения. Мы разработали уникальный метод глубинной коррекции личности, который позволяет… перепрограммировать правонарушителей. Без тюрем, без колоний, без какого-либо физического или психологического насилия. Естественным путём.

Георгий Петрович усмехнулся в усы. Перепрограммирование. Очередные шарлатаны, проходимцы от науки, которые хотят срубить лёгких бабок на ментовской беде. Он таких насмотрелся — и экстрасенсов, и кодировщиков от алкоголизма.

— И как же это чудо происходит? — спросил он с плохо скрываемой иронией.

— Мы погружаем человека в его собственное прошлое, — спокойно объяснила женщина, не обращая внимания на его тон. — В тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, например. В самое начало Перестройки. Мы даём ему возможность прожить жизнь заново, сохранив при этом все знания о том, что произойдёт в стране и в мире после этого. Чтобы он мог, осознанно, выбрать другой, более достойный путь.

Подполковник перестал улыбаться. Он смотрел на эту холёную женщину и пытался понять: она сумасшедшая, разыгрывает его или это какая-то новая форма мошенничества?

— То есть вы хотите сказать… — подполковник тщательно подбирал слова, боясь ляпнуть глупость. — Вы хотите отправить преступников в прошлое? Соорудили машину времени?

— Технически это гораздо сложнее и интереснее, чем машина времени, — Елена Дмитриевна ничуть не смутилась. — Мы воздействуем на правое полушарие мозга, на творческие центры, отвечающие за воображение и реконструкцию событий. Мы создаём для пациента абсолютно реалистичную иллюзию прожитой жизни, которая полностью замещает его реальный, негативный опыт. Человек засыпает в 1993 году, а просыпается здесь же, в лаборатории, но с воспоминаниями о восьми годах, прожитых по-новому, более счастливо и правильно. Мы можем отследить его дальнейшую судьбу, сравнить, изменился ли он.

— Судьбу, значит, будете отслеживать? — Георгий Петрович потёр переносицу, пытаясь уложить в голове услышанное. — Послушайте, Елена Дмитриевна, я человек простой, можно сказать, рабочий, от сохи. Вы мне голову всякими материями не забивайте. Что конкретно вам от меня нужно? По-простому, по-русски.

— Мне нужны добровольцы, — женщина говорила так спокойно, будто заказывала в гастрономе докторскую колбасу. — Трое молодых людей, совершивших правонарушения, с не до конца сломленной психикой. Они должны дать подписку о добровольном участии и о том, что не будут впоследствии предъявлять нам никаких претензий.

— И всё? — подполковник не верил своим ушам. Такие просьбы он слышал впервые. Обычно просили закрыть глаза, отпустить, не шить статью. А тут — добровольцы. — А искать потом этих… перевоспитанных? Отлавливать?

— Мы найдём их сами, — Елена Дмитриевна открыла свою элегантную сумку и положила на стол перед подполковником небольшую, аккуратную пачку банкнот. — Это аванс. За организационное содействие.

Георгий Петрович уставился на пачку. Стодолларовые купюры, туго перетянутые аптечной резинкой. Сколько же их там?

Машина! Хорошая, подержанная иномарка. Или отличный кооператив в придачу к тому, что есть. Или шуба жене, о которой она пилит каждый день, и ремонт в кабинете, который он давно задумал.

Георгий Петрович сглотнул. В горле мгновенно пересохло.

— А в чём, собственно, подвох? — спросил он хрипло.

— Никакого подвоха, — улыбнулась женщина, и от её улыбки у подполковника почему-то ёкнуло сердце. — Мы просто, как это сейчас модно говорить, хотим изменить этот мир к лучшему. А вы нам в этом поможете. Это же благородно, согласитесь.

Она встала, грациозно поправила юбку.

— Я зайду к вам завтра в это же время. Приготовьте, пожалуйста, кандидатов. Любых, из вашей камеры предварительного заключения, на ваш вкус. Подписку о неразглашении и согласии я привезу с собой.

И вышла, оставив после себя лишь лёгкий, дразнящий шлейф французского парфюма и полнейшее смятение в душе Георгия Петровича.

Он долго сидел, уставившись на зелёную пачку стодолларовых купюр, которые ярким пятном выделялись на фоне казённых бумаг. Потом, словно очнувшись, торопливо убрал их в сейф, запер на два оборота ключа и налил себе остывшего чаю. Руки слегка дрожали.

«Чокнутая, — подумал Георгий Петрович, отхлебнув противный чай. — Но деньги-то настоящие, не фальшивые. Печати, водяные знаки — всё как положено. А мне сейчас на ремонт кабинета позарез нужно. Да и на шубу для Зинаиды. Да и вообще… чёрт с ними, с этими уголовниками. Хоть в космос отправляй, хоть в прошлое, лишь бы с моего участка убрались и статистику не портили».

Он достал из пачки новую папиросу, закурил, пуская дым в пожелтевший от времени потолок. За окном, как всегда, гремела музыка из чьей-то магнитолы, орали поддатые граждане, где-то на дороге взвизгнули тормоза. Обычный, привычный уху вечер в Москве 1993 года.

Георгий Петрович даже не подозревал, какую бомбу замедленного действия заложила под его размеренное, хоть и нервное, существование эта элегантная дама с серыми глазами и сумкой, полной долларов. Бомбу, которая рванёт совсем не там, где он ожидал.

ГЛАВА 2

Добровольцы, провода и ошибка, решившая всё

Лаборатория, куда Георгий Петрович привёл троих подопытных, размещалась в подвале бывшего НИИ, где когда-то, при советской власти, разрабатывали секретные системы наведения для баллистических ракет. Теперь институт стоял полумёртвый, великие умы разбежались кто в Израиль, кто в Америку, кто в кооперативы по продаже колбасы, а освободившиеся помещения сдавались в аренду кому попало. НПО «Мозг» арендовало здесь два бывших лабораторных зала и три подсобки, где раньше, наверное, хранились важные бумаги. В одном из залов, до потолка заставленном жужжащими приборами, путаницей разноцветных проводов и парой допотопных, но мощных компьютеров, и должно было произойти главное действо.

Георгий Петрович привёл свою команду ровно в десять утра, как и договаривались. Лера, Макс и Аня шли по длинному институтскому коридору, гулкому, как склеп, с облупившейся зелёной краской на стенах, мимо бесчисленных закрытых дверей, за которыми уныло гудели какие-то забытые механизмы. Пахло здесь странно: озоном, старой, въевшейся в стены пылью, и ещё чем-то резким, химическим, отчего начинало пощипывать в носу и першить в горле.

— Заходите, — подполковник толкнул тяжёлую, обитую ржавым железом дверь, и та отворилась с протяжным, замогильным скрипом.

Внутри лаборатория оказалась на удивление просторной и даже футуристичной на фоне обшарпанного коридора. В центре, под огромной, похожей на прожектор, лампой, стояли три кресла, пугающе похожие на стоматологические. Они были буквально опутаны проводами, которые тянулись к электродам — металлическим дискам на гибких штангах. Вокруг, загромождая всё пространство, громоздились высокие стойки с приборами, на которых зловеще мигали красные и зелёные лампочки, гудели трансформаторы и потрескивали конденсаторы. За массивным пультом управления, похожим на кабину космического корабля из фантастического фильма, сидела пожилая женщина в белом халате. Седые волосы, собранные в тугой пучок, на носу очки с толстыми, как донышки от бутылок, линзами.

Из боковой двери, шурша халатом, вышла Елена Дмитриевна. Сегодня, помимо белого халата, на ней было строгое, но элегантное тёмное платье, и выглядела она ещё внушительнее и загадочнее, чем в кабинете у подполковника.

— Здравствуйте, Георгий Петрович, — кивнула она подполковнику и перевела свой спокойный, изучающий взгляд на троицу. — Проходите, пожалуйста, не стесняйтесь, садитесь в кресла. Не бойтесь, это совершенно не больно. Максимум — лёгкое покалывание.

Лера села первой, мертвой хваткой вцепившись пальцами в холодные подлокотники. Макс устроился в соседнем кресле, пытаясь напустить на себя скучающий и безразличный вид, но нервно покусывал нижнюю губу и то и дело поправлял воротник рубашки. Аня же, напротив, с жадным, почти голодным любопытством оглядывала аппаратуру, её цепкий взгляд скользил по приборам, считывая названия, пытаясь понять назначение каждого блока.

— Что это за оборудование? — спросила она, кивая на главный пульт и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Никогда такого не видела.

— Магниторезонансный стимулятор глубоких структур мозга, — так же спокойно ответила Елена Дмитриевна. — Не волнуйтесь, все параметры давно рассчитаны и проверены. Это абсолютно безопасно.

Елена Дмитриевна подошла к креслам и принялась собственноручно поправлять электроды на висках у каждого, проверяя надёжность контакта. Её прохладные, пахнущие мылом пальцы касались кожи, и Лера невольно вздрагивала.

— Сейчас вы просто заснёте, — пояснила Елена Дмитриевна, закончив подготовку и отойдя к пульту. — А проснётесь через несколько часов. Но когда вы откроете глаза, в вашей памяти, словно по волшебству, появится новая жизнь. Жизнь, которую вы проживёте, начиная с 1985 года и до сегодняшнего дня. Вы будете помнить всё: школу, институт, работу, первую любовь, разочарования, победы. И вы станете другими людьми.

— А если мы не хотим становиться другими? — с вызовом спросил Макс, в его голосе прорезались фарцовщицкие нотки. — Нас кто спрашивать будет?

— Тогда зачем же вы здесь, Максим? — Елена Дмитриевна посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде читалась спокойная, незыблемая уверенность. — Вы уже всё подписали. Обратной дороги нет. Выбор был сделан там, в кабинете подполковника.

Она удовлетворённо кивнула лаборантке. Та, Зинаида Михална, начала деловито щёлкать тумблерами на пульте. Гул приборов усилился, добавились новые, высокие частоты, от которых заныли зубы.

— Расслабьтесь, — донёсся до подопытных, словно сквозь вату, голос Елены Дмитриевны. — Закройте глаза. Считайте про себя до десяти.

Лера послушно закрыла глаза. Макс ещё поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее, и затих. Аня, даже сквозь сомкнутые веки, пыталась понять по звуку, какие именно программы запускаются на компьютере.

Зинаида Михална, пожилая лаборантка, настраивала последние параметры. Она работала в этом институте более двадцати пяти лет и помнила то золотое время, когда сюда приезжали важные маршалы в сверкающих эполетах и седые академики с умными, усталыми глазами. Теперь маршалы давно умерли, академики уехали за бугор, а она, Зинаида Михална, так и осталась здесь, в сыром подвале, подключать провода к каким-то уголовникам, от которых пахло перегаром и тюрьмой.

Пальцы сами, на автоматизме, делали привычную, заученную до мелочей работу, а мысли унеслись далеко-далеко. Зинаида Михална вспоминала своё далёкое, почти забытое детство. 1965 год. Пионерский лагерь «Солнечный» в живописном Подмосковье. Она была тогда молоденькой, звонкоголосой вожатой, только-только после педучилища. Как они парились с малышами в деревенской бане, как пахло берёзовым веником, хозяйственным мылом и разгорячёнными детскими телами. Как заливисто смеялись пионерки, когда мальчишки, обжигаясь, выскакивали из парилки и с визгом ныряли в ледяную речку. Эх, молодость, золотая пора…

Она машинально перевела взгляд на старую, выцветшую фотографию, приколотую кнопкой к стене прямо над пультом. На ней был запечатлён её отряд, 1965 год, она сама в центре, с пионерским горном в руках, счастливая и беззаботная. Тёплая волна нахлынувших воспоминаний накрыла её с головой, и она, даже не глядя на экран компьютера, машинально ввела с клавиатуры не тот код, который требовался для запуска программы 1985 года, а тот, что был старательно выведен чернилами на фотографии — дата съёмки. 15 июля 1965 года.

— Готово, Елена Дмитриевна, — сказала Зинаида Михална, всё ещё витая в облаках, и даже не взглянула на контрольный экран.

Елена Дмитриевна, доверяя опытной лаборантке, нажала главный, красный тумблер.

В тот же миг ярчайшая вспышка белого света, обжигающая, как взрыв сверхновой, ударила по глазам, проникла, казалось, в самый мозг. Гул приборов мгновенно усилился до пронзительного, нечеловеческого визга, а потом резко оборвался. Наступила звенящая, абсолютная тишина, в которой было слышно лишь бешено колотящееся сердце Елены Дмитриевны.

Лера, Макс и Аня исчезли из кресел. Мгновенно. Бесследно. Электроды безжизненно повисли в воздухе, провода бессильно болтались.

Елена Дмитриевна застыла у пульта, не веря своим глазам. Она часто заморгала, думая, что это галлюцинация от яркой вспышки.

— Где они? — спросила она осипшим, чужим голосом.

Зинаида Михална перевела взгляд с пульта на экран монитора, где крупным красным шрифтом высвечивался код фатальной ошибки, и медленно, прямо на глазах, начала бледнеть, становясь похожей на собственный призрак.

— Я… я, кажется, ошиблась, батюшки светы… — прошамкала она трясущимися губами. — Я не тот год, не туда… Я перепутала…

— Какой год?! Какой код вы ввели?! — закричала Елена Дмитриевна, подбегая к пульту и впиваясь взглядом в монитор.

— 1965-й, родимый… 1965-й… — прошептала Зинаида Михална и вдруг всхлипнула, по-старушечьи, жалобно.

В лаборатории повисла мёртвая, гробовая тишина. Только равнодушно гудели трансформаторы, словно злорадно насмехаясь над человеческой глупостью, ошибкой, которая только что решила судьбы трёх человек и, возможно, изменила ход истории.

Георгий Петрович, всё это время молча стоявший у двери и с интересом наблюдавший за процедурой, шагнул вперёд, наливаясь краской гнева.

— А ну-ка, объясните мне, что здесь произошло?! — зарычал он. — Где люди, я вас спрашиваю?!

— Их больше нет, — Елена Дмитриевна говорила глухо, сдавленно, будто во сне. — Они… они отправились не в 1985-й. Они попали в 1965 год. А там… там ещё не существовало нашей лаборатории, нашей технологии. Они просто… исчезли. Растворились в пространстве и времени.

В повисшей тишине было слышно только гудение трансформаторов. Елена Дмитриевна смотрела на пустые кресла, и в её голове лихорадочно выстраивалась страшная догадка.

—Их сознание... — медленно проговорила она, словно проверяя саму себя. — Оно не могло исчезнуть. Энергия никуда не девается. Оно... перенеслось. Но не в пустоту. Оно ищет носитель. Резонанс.

—Какой ещё резонанс? — не понял Георгий Петрович.

—Биологический. Нейронный. Оно должно было найти мозг, способный принять эту информацию. Мозг ребёнка. Гибкий, пластичный, только формирующийся. Оно вселилось в тех, кто уже жил в том времени. В детей. Оно просто... заняло свободные комнаты в их головах.

Их сознание перенеслось в тела, которые существовали в том времени.

— В каком ещё времени?! — подполковник побагровел так, что, казалось, ещё немного — и его хватит удар. — Вы мне тут голову не морочьте своими сказками! Верните их обратно, немедленно!

— Я не могу, — Елена Дмитриевна обессиленно опустилась на стул, закрыв лицо руками. — Они потеряны для нас. Навсегда.

В подвале, помимо озона, теперь отчётливо пахло ещё и страхом. Липким, животным ужасом перед необратимостью содеянного. А наверху, за толщей бетона и земли, всё так же светило московское июльское солнце, и огромный город жил своей обычной, суетливой жизнью, даже не подозревая, что где-то там, в далёком и, казалось бы, навсегда ушедшем 1965 году, в пионерском лагере «Солнечный» только что материализовались трое девятилетних детей. Детей со взрослыми, испуганными глазами и невероятной памятью о будущем, которое для них теперь стало прошлым.

ГЛАВА 3

Пионерский рай или Тринадцатый подвиг Геракла

Горн запел пронзительно и звонко, врываясь в сон тонкой, вибрирующей металлической иглой, от которой, казалось, не спрятаться даже под подушкой. Макс открыл глаза и уставился в дощатый потолок, выкрашенный унылой голубой масляной краской. Краска местами облупилась пузырями, и в глубоких трещинах угадывались старые, исторические слои — сначала бежевый, потом почему-то ярко-зелёный, как молодая трава.

Он рывком сел на кровати и обалдел окончательно. Вокруг, вплотную друг к другу, стояли деревянные койки, застеленные серыми, колючими байковыми одеялами. На койках сидели и лежали мальчишки лет восьми-десяти, в одних трусах и майках-алкоголичках. Кто-то сосредоточенно чесал пятку, кто-то сонно тёр кулаками глаза, кто-то уже, не дожидаясь команды, натягивал сатиновые шорты.

— Подъём, орлы! — заорал дежурный по отряду у двери, худой конопатый пацан с огромным фингалом под глазом. — На зарядку бегом, трусцой! Кто опоздает — полы мыть будет!

Макс посмотрел на свои руки, лежащие поверх одеяла. Маленькие, худые, с обкусанными до мяса ногтями. Руки ребёнка. Настоящего, живого пацана. Он дёрнулся, попытался вскочить с койки и едва не рухнул на пол: тело слушалось из рук вон плохо, центр тяжести сместился куда-то в район пупка, а ноги были такими короткими, что казались чужими культяпками.

— Ты чего, Максим? — спросил сосед, конопатый пацан с оттопыренными, как у Чебурашки, ушами, свесив голову с соседней кровати. — Приснилось, что ли, чего страшное?

Максим. Его зовут Максим. И ему, мать его, лет девять. ДЕВЯТЬ!

В голове гудело, как в трансформаторной будке, мысли путались и натыкались друг на друга, но сквозь этот болезненный гул пробивались яркие, цветные картинки, как в калейдоскопе: компьютер, зелёные кредитки, камера предварительного заключения, пачка долларов на столе, женщина в белом халате. Воспоминания о взрослой жизни не просто висели в голове — они давили. Тяжелые, как намокшая шинель. А этот мир — дощатый потолок, серое одеяло, конопатый пацан на соседней койке — был чужим, бутафорским. Сном, в который он провалился против воли. И одновременно, параллельно — пионерский лагерь, запах хвои, речка, костёр, вожатая Галя с длинной русой косой. Две жизни накладывались друг на друга с чудовищной силой, как слайды в старом диапроекторе, и от этого наложения начинала невыносимо болеть голова.

— На зарядку, кому сказал! — снова заоралдежурный и для убедительности хлопнул дверью.

Макс кое-как натянул штаны, с трудом застегнул непослушными пальцами сандалии и вывалился на улицу вместе с толпой таких же сонных пацанов. Солнце ударило по глазам с непривычной, почти тропической силой: глаза заслезились, защипали. Воздух, пахнущий нагретой сосновой корой, смолой и речной водой, пьянил, как молодое вино. На плацу перед главным корпусом уже строились отряды. Вожатые — молодые девушки в белых, наглаженных рубашках и тёмно-синих юбках — суетливо пересчитывали детей, сверяясь со списками.

В девичьем строю, через несколько человек от Макса, стояла девочка с тёмными, туго заплетёнными косичками и огромными испуганными глазами, в которых плескался настоящий ужас. Лера. Он узнал её мгновенно, как узнают родного человека даже в толпе, даже через много лет. Те же скулы, тот же чувственный изгиб губ, только маленькие, детские, беззащитные. А рядом с ней, чуть поодаль, держалась тощая, очкастая девчонка с взлохмаченными, торчащими в разные стороны волосами, похожая на рассерженного воробья. Аня. Она смотрела на всех исподлобья, волком, точно так же, как и в камере, только сейчас этот тяжёлый, взрослый взгляд на детском лице выглядел дико, неестественно, почти пугающе.

Макс поймал взгляд Леры. Она смотрела на него с таким же ужасом и… с пониманием. С абсолютным, всеобъемлющим пониманием того, что случилось нечто необратимое.

— В отряд! Равняйсь! Смирно! — звонкий, как колокольчик, девичий голос перекрыл утренний гомон.

К отряду, чеканя шаг, подошла высокая, статная девушка лет двадцати, с тяжёлой русой косой, уложенной вокруг головы наподобие короны, и строгими, серыми, чуть навыкате глазами. Вожатая Галина. За её спиной скромно держалась другая девушка, чуть пониже, с круглым, добрым, как у колобка, лицом — Наталья Ивановна, воспитательница.

— Меня зовут Галина Сергеевна, — отчеканила вожатая, окидывая строй строгим взглядом. — Я ваша вожатая на время всей лагерной смены. Это — Наталья Ивановна, ваша воспитательница. Здесь, в лагере «Солнечный», вы проведёте три недели. Прошу вести себя примерно, не драться, не хулиганить, слушаться старших, вовремя ложиться спать и есть всю кашу без остатка, до последнего грамма. Всем всё понятно?

— Да-а-а! — нестройным, но дружным хором заорали дети.

Макс, Лера и Аня молчали, как партизаны на допросе. Они только смотрели друг на друга, и в их глазах читалось одно-единственное, выжженное калёным железом: «Ты тоже помнишь? Ты тоже там была? Ты тоже взрослый?»

После завтрака — манная каша с противными, холодными комками, ломоть серого хлеба с тонким слоем масла и сладкий, как сироп, чай — отряд повели на речку. Дети бежали вприпрыжку, галдели, смеялись, толкались. Трое же шли молча, тесной кучкой, держась вместе, словно боялись потеряться в этом чужом, враждебном времени, где всё было не так, где всё было по-другому.

—Это правда? — шепнула Лера, когда они остановились на высоком, обрывистом берегу, глядя на тёмную, быструю воду. — Мы правда… там... или здесь? Тогда... или сейчас? В каком году?

—Похоже на то, — Аня машинально поправила сползающие на нос очки, которые, чудо из чудес, тоже каким-то образом оказались с ней. — 1965 год — я на календаре в столовой увидеа.. Пионерский лагерь. Мы — дети. Это не сон. И не галлюцинация.

— А наши воспоминания? — Макс понизил голос до едва слышного шёпота, оглядываясь по сторонам. — Про девяносто третий? Про тюрьму? Про эту чокнутую лабораторию?

— Остались, — Аня посмотрела на него своим острым, пронзительным взглядом. — Никуда не делись. Значит, мы теперь уникальные люди. Мы помним будущее. Досконально знаем, что случится с этой страной через двадцать, тридцать лет. И что случится с нами.

Лера побледнела так, что веснушки на носу проступили ярче.

— Это… это же настоящий кошмар, — выдохнула она. — Мы — дети. Мы ничего не можем изменить. Мы полностью зависимы от этих… от взрослых.

— Можем, — Аня говорила тихо, но с той стальной, непоколебимой уверенностью, которая появляется у людей, знающих ответ на экзаменационный билет. — Мы теперь знаем всё. Когда начнётся перестройка, когда развалится Союз, кто станет президентом, какие акции покупать, а какие — продавать. Мы знаем, какие ошибки совершили в прошлой, первой жизни. У нас есть уникальный, единственный в мире шанс прожить жизнь заново и сделать всё иначе. Правильно.

— А если нас хватятся? — спросил Макс, прищурившись от солнца. — Те, из девяносто третьего? Милиция, учёные эти?

— Не хватятся, — Аня покачала головой. — Для них мы исчезли. Испарились. Пропали без вести. Скорее всего, они решат, что мы погибли, и закроют дело. А здесь мы будем жить. Расти, учиться, взрослеть. И к девяносто третьему году мы станем взрослыми людьми. И, может быть, даже встретим самих себя — тех, других. Или тех сумасшедших учёных.

Солнце светило по-летнему щедро, вода в речке искрилась и переливалась миллионами солнечных зайчиков, дети визжали, плескались у берега, брызгались водой. А трое стояли в стороне, на пригорке, сжимая в маленьких, детских ладонях тайну, которая была тяжелее, чем весь этот огромный, наивный, советский мир.

— Значит, договорились, — подвёл итог Макс, оглядывая своих странных товарищей по несчастью. — Никому, никогда, ни единым словом. Живём как обычные советские дети. Учимся, хулиганим в меру, не высовываемся. И ждём своего часа. Ждём девяносто третьего.

— Договорились, — кивнула Лера, и в её глазах впервые за утро мелькнуло что-то, похожее на надежду.

— Договорились, — эхом отозвалась Аня и для верности поправила очки.

Они протянули друг другу руки и крепко, по-взрослому, пожали их — трое маленьких людей с огромным, непомерным грузом чужой памяти, которым теперь предстояло прожить целую жизнь с чистого листа, зная наперёд все ответы.

На берег, всплескивая руками, выбежала запыхавшаяся вожатая Галя:

— А ну-ка, быстро в воду! Чего стоите как неродные? Максим, раздевайся, чего стесняешься, как барышня? Плавки-то есть?

Макс покраснел до самых корней волос, до кончиков ушей. В прошлой, взрослой жизни ему было двадцать два, он спал с дорогими проститутками, воровал бумажники у иностранцев и чувствовал себя хозяином жизни. А сейчас стоял в дешёвых сатиновых трусах перед девушкой, которая годилась ему уж точно в младшие сёстры, и чувствовал себя последним нашкодившим лопоухим мальчишкой.

Лера, наблюдая за этой сценой, прыснула в кулак и даже немного расслабилась. Аня демонстративно отвернулась, пряча в уголках губ предательскую улыбку.

После обеда, когда отряд выстроили на линейке, к ним подошла молоденькая вожатая с толстой русой косой и строгими, но добрыми глазами. В руках у нее был громоздкий фотоаппарат «Смена».

—Третий отряд, замрите! — скомандовала она. — Сейчас вылетит птичка!

Макс, стоящий в третьем ряду, равнодушно скользнул по ней взглядом — очередная воспитательница, каких тут десятки. Лера поправила косички, Аня насупилась и поправила сползающие очки. Щелчок затвора прозвучал сухо и буднично.

—Готово, — улыбнулась девушка. — Для истории.

Макс даже не спросил ее имени. Какое это имело значение? Пройдет тридцать лет, прежде чем он поймет, что это был за щелчок.

Жизнь в 1965 году началась. И она обещала быть… интересной.

ГЛАВА 4

Банный день или я тебя слепила из того, что было

Четверг в пионерском лагере «Солнечный» был, по сложившейся многолетней традиции, банным днём. Об этом важном событии торжественно объявили на утренней линейке, и по отряду прокатился дружный вздох: кто-то откровенно радовался, кто-то, наоборот, хмурился и начинал нервно теребить пуговицы. Макс, услышав это, казалось бы, невинное объявление, почувствовал, как у него внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Баня. Общая. С вожатыми.

— А чё такого-то? — удивился его конопатый сосед по койке Витька, увидев кислую мину Макса. — Баня — это же круто, чувак. Особенно после парной в речку сигануть. Обалденно!

— А моются-то как? — осторожно, стараясь, чтобы голос звучал буднично, поинтересовался Макс.

— Ну, как-как… — Витька пожал плечами. — Обычно. Сначала все мальчики, строем, под руководством вожатых. Потом — девочки. Вожатые помогают, шайки с водой подают, спины трут, если надо. Чтобы всё по-честному, без саботажа.

Витька говорил об этом так обыденно, с такой удивительной простотой, будто речь шла о чистке картошки или поливке грядок. Для него, выросшего в тесной коммуналке на окраине Москвы, где мылись по субботам в цинковом корыте, пионерлагерная баня была настоящим приключением, почти праздником.

Макс же, в памяти которого, как на жёстком диске, была записана взрослая жизнь мужчины, привыкшего к интимности отдельной ванны и душа, чувствовал себя так, будто его, голого, собирались выставить на всеобщее обозрение посреди Красной площади в час пик.

Время до бани, как назло, пролетело совершенно незаметно. После ужина, едва стемнело, вожатая Галя построила отряд в коридоре жилого корпуса:

— Внимание, третий отряд! Берём с собой мыло, мочалки, смену чистого белья — трусы и майки. Строимся парами. Идём в баню организованно, без отставаний. Везде и во всём слушаться меня и Наталью Ивановну. Не баловаться, не толкаться, не обливаться водой. Всем ясно?

Баня стояла на самом краю лагерной территории, вплотную к лесу. Бревенчатое, почерневшее от времени здание с высокой кирпичной трубой, из которой валил густой, пахнущий берёзовым дымом пар. Внутри, в предбаннике, было жарко, влажно и пахло берёзовым веником, хозяйственным мылом и разогретым старым деревом.

— Мальчики раздеваются налево, девочки — направо, — скомандовала Наталья Ивановна, и голос её гулко разнёсся под сводами.

Макс раздевался медленнее всех, стараясь не смотреть по сторонам и прикрываясь руками. Вокруг, совершенно не стесняясь, прыгали пацаны, на ходу стягивая майки и трусы. Кто-то из самых нетерпеливых уже голышом, с диким гиканьем, нёсся в моечную, поскальзываясь на мокром полу. Макс стянул трусы последним, покраснев до кончиков ушей, и, прикрывая руками самое сокровенное, шагнул в клубы горячего, обжигающего паром воздуха.

Моечная представляла собой длинное, вытянутое помещение с деревянными, мокрыми лавками вдоль стен и грубо сколоченными полками, на которых стояли железные шайки. На лавках чинно сидели голые мальчишки, которых по очереди поливали тёплой водой из шаек вожатые. Галя и Наталья Ивановна, в лёгких ситцевых халатах, накинутых на голое тело, уже мокрых от бесчисленных брызг, спокойно и деловито, как заправские банщицы, орудовали мочалками.

— А ну-ка, Витя, иди сюда, — позвала Галя, поманив Витьку пальцем. — Сейчас я тебе спину как следует потру, чтобы до скрипа.

Витька, довольно лыбясь во весь рот, подбежал к ней, встал, задрав руки. Галя намылила большую мочалку и принялась со знанием дела тереть ему спину с таким будничным видом, с каким обычно чистят картошку или моют пол. Витька от удовольствия аж зажмурился.

— Максим! — окликнула Наталья Ивановна, заметив его замешательство. — Иди-ка ко мне, чего ты там стоишь как неродной, весь скукожился? Не кусаюсь я.

Макс, чувствуя, как горят уши, сделал шаг вперёд, потом второй, старательно отводя глаза в сторону и рассматривая трещины в досках стены. Он чувствовал, как его намыливают большой, скользкой мочалкой, как тёплая вода стекает по спине, по ногам, и это ощущение было настолько невыносимым, что хотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, в этой проклятой бане. Взрослый мужик, вор и циник, сейчас стоял абсолютно голый перед молоденькой девушкой, и совершенно не знал, куда себя деть от стыда и неловкости.

— Экий ты у нас стеснительный, — усмехнулась Наталья Ивановна, закончив с мытьём. — Прямо как красна девица. Ладно, беги, ополаскивайся.

Макс, не чуя под собой ног, рванул к шайке с чистой водой, опрокинул её на себя с головой и облегчённо выдохнул. Кажется, пронесло.

И именно в этот самый момент, когда он, мокрый и красный, как варёный рак, стоял с закрытыми от наслаждения глазами, дверь моечной с грохотом распахнулась, и в клубах пара возникли Лера с Аней.

— Извините, Галина Сергеевна, — выпалила Лера на одном дыхании, переводя дух. — Мы полотенца забыли! Девочки нас послали, там целая куча, в предбаннике на лавке лежат. А нам без полотенец никак нельзя!

Она замерла на пороге, уставившись на Макса, который так и застыл с шайкой в руках, с водой, стекающей по животу, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, не в силах пошевелиться. Вода капала с кончика носа, а он стоял, как статуя, и смотрел на неё.

Их взгляды встретились. В Лериных глазах, расширенных от неожиданности, мелькнуло что-то — удивление, лёгкий, едва заметный смешок, а может, и что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Макс покраснел так, что, наверное, даже пятки у него на ногах приобрели малиновый оттенок.

— Ну чего встали, как вкопанные? — махнула рукой Галя, ничуть не смущаясь присутствия девчонок. — Берите свои полотенца, да поживее, и дуйте отсюда, пока сами не запарились.

Лера опомнилась первой. Схватила со скамейки огромную стопку махровых полотенец, и они с Аней, толкаясь, выскочили за дверь. Но перед тем как дверь с грохотом захлопнулась, Лера на мгновение обернулась и снова посмотрела на Макса. И в этом коротком, мимолётном взгляде уже не было ни насмешки, ни удивления. Было что-то другое, тёплое и неожиданное, отчего у Макса внутри что-то ёкнуло и сладко заныло.

— Девчонки, — фыркнул Витька, вытираясь. — Вечно они лезут, куда не просят. Смотреть противно.

Макс молча, ни на кого не глядя, натянул трусы и вышел в предбанник. Сердце бешено колотилось. Он совершенно не понимал, что это было: дикий стыд, неловкость, смущение или что-то совершенно иное, доселе неведомое. Но одно он понял совершенно точно: эту минуту, этот взгляд он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Как бы долго она ни продлилась.

Вечером, после отбоя, когда лагерь погрузился в тёплую, душистую темноту, они втроём встретились за углом спального корпуса, в густых зарослях сирени. Лера смотрела на Макса с ехидной, но доброй усмешкой:

— Ну что, Максик, помылся? Как впечатления от первого банного дня?

— Отстань, — буркнул Макс, но в голосе его уже не было обиды. — Неудобно было — жуть. Я чуть сквозь землю не провалился.

— А я смотрела на тебя и думала, — Лера мечтательно закатила глаза, — вот бы сейчас кто-нибудь из наших, из будущего, увидел тебя, Соболев. Макс Соболев, крутой фарцовщик и валютчик, гроза интуристов, стоит голый в пионерлагерной бане, красный, как рак, и прикрывается руками, как девственница на выданье. Отличный сюжет для мемуаров, правда?

— Ага, а ты бы лучше на себя со стороны посмотрела, — парировал Макс, начиная оттаивать. — В трусах с этими… как их… с мишками и бабочками.

Лера фыркнула, толкнула Аню в плечо. Та, обычно хмурая и сосредоточенная, неожиданно широко улыбнулась, обнажив крупные передние зубы. И в этой улыбке, на мгновение, промелькнуло что-то тёплое, почти детское.

— Ладно, — подвёл итог Макс. — Что было — то было. Теперь мы квиты. Живём дальше, товарищи по несчастью. И помните наш уговор — молчок.

Ночь опустилась на лагерь необычайно тёплая, звёздная, пахнущая цветущим жасмином и речной прохладой. Где-то вдалеке, за лесом, кричала ночная птица. А в палате, под низким дощатым потолком, на жёсткой койке лежал девятилетний мальчик с глазами взрослого, битого жизнью мужчины, и думал о женщине, которую встретил сегодня в бане. Он ещё не знал, не догадывался, что ...

ГЛАВА 5

Школьные годы чудесные. Тайное становится явным (1965-1972)

После пионерлагеря их, как щепки в бурном потоке, разбросало по разным городам и весям необъятной Советской страны. Лера уехала с родителями в Ленинград — город белых ночей и коммунальных квартир, Аня вернулась в Москву, в свою тесную коммуналку на окраине, а Макс — в подмосковный посёлок Красная Пахра, где его отцу, простому инженеру, наконец-то дали отдельную квартиру от завода.

Восемь лет пролетели как один миг, если смотреть на них со стороны, чужими, равнодушными глазами. Но изнутри, для троих, помнящих проклятое/счастливое будущее, каждый день тянулся невыносимо медленно, наполненный странным, ни на что не похожим чувством двойного зрения: они смотрели на мир глазами детей, но осмысливали его взрослыми, уже битыми жизнью мозгами.

Москва. Аня.

Квартира на окраине, в типовой пятиэтажке-хрущёвке. Одна комната в шестнадцать квадратных метров, где ютились она, вечно уставшая мать и вечно недовольная бабка. Отец ушёл из семьи, когда Ане было всего два года, и с тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Мать работала уборщицей в школе, бабка получала мизерную пенсию. Жили бедно, постоянно экономили на всём, но Ане, по большому счёту, было наплевать на быт. Её настоящий, подлинный мир был совсем другим.

В третьем классе учительница математики, пожилая, опытная женщина, заметила, что странная, нелюдимая девочка с вечно сползающими очками решает задачи быстрее всех в классе, причём нестандартными, какими-то своими, неведомыми способами. Вызвала для разговора мать. Мать пришла с работы, усталая, злая, пахнущая хлоркой.

— Чего вы от меня-то хотите? — спросила она, устало глядя на учительницу. — Учится — ну и слава богу, пусть учится. Денег лишних не просит.

— Понимаете, — терпеливо объясняла учительница, — у вашей девочки уникальные способности. Она, можно сказать, вундеркинд. Её нужно отдавать в специализированную школу, с математическим уклоном. Там из неё смогут сделать настоящего математика.

— А деньги на это всё где брать? — мать развела руками. — У нас денег лишних отродясь не водилось. Сами еле концы с концами сводим.

Но Аню взяли в ту школу бесплатно : по результатам городской олимпиады, где она, к всеобщему изумлению жюри, заняла первое место, хотя решала задачи не по правилам, а как-то интуитивно, словно видела правильный ответ сразу, не тратя ни секунды на промежуточные, скучные вычисления.

В новой школе, физико-математической, куда собирали одарённых детей со всей Москвы, она наконец-то нашла то, что так долго искала: компьютеры. Вернее, один-единственный компьютер — огромный, допотопный «Минск-22», занимавший собой целый зал и требовавший для работы целую бригаду инженеров. Аня могла сидеть перед этим железным монстром часами, вводя программы на перфокартах, и при этом испытывала такое ни с чем не сравнимое счастье, какое обычные дети испытывают от трёх порций мороженого или от похода в кино на любимый фильм.

— Ты ненормальная, Воронцова, — говорили одноклассницы, заглядывая в компьютерный класс. — Сидишь с этой железкой целыми днями, а мальчики на тебя даже не смотрят. Так и останешься старой девой.

Аня и не хотела, чтобы на неё смотрели какие-то глупые мальчики. Мальчики были примитивными, предсказуемыми, неинтересными. Компьютер — совсем другое дело. Он подчинялся только ей, слушался каждого её слова, каждого нажатия клавиши. Он был её миром.

Но иногда, по ночам, проваливаясь в тревожный, беспокойный сон, она видела странные, пугающие видения. Яркие вспышки света, резкий запах озона, женский голос, полный ужаса: «Код ошибки! 1965!» И просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, совершенно не понимая, откуда берутся эти странные, ни на что не похожие обрывки.

Ленинград. Лера.

Ленинград встретил Леру своим знаменитым, привычным свинцовым небом и такими же знаменитыми белыми ночами, от которых невозможно было уснуть до самого утра. Поселились они в коммунальной квартире на Петроградской стороне, в огромной, бывшей барской комнате с высоченными потолками, лепниной на потолке и облупившимся паркетом. Соседи — старая, выжившая из ума актриса, спившийся инженер с вечно красным носом, молодая шумная пара с маленьким ребёнком — жили шумно, постоянно ссорились и так же шумно мирились, и Лере пришлось быстро научиться существовать в этом вечном хаосе, не обращая ни на кого внимания.

В школе она сразу же стала первой красавицей. Уже в пятом классе мальчишки писали ей записочки с признаниями, а в седьмом толпой провожали до дома, неся её портфель. Лера принимала это как должное: она прекрасно знала, что красива, и знала, как этим даром пользоваться. Но где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке души, жила та, прежняя Лера: валютная проститутка из страшного 1993 года, которая через свою же красоту пришла к полному унижению и пустоте. И это горькое, выстраданное знание заставляло её держать дистанцию со всеми, кто пытался приблизиться.

— Ты какая-то холодная, — сказал ей однажды парень из параллельного класса, симпатичный отличник, с которым она пару раз целовалась в парке после школы. — Вроде рядом со мной, а не дотянуться до тебя. Как будто стена между нами.

Лера промолчала. Она не могла, не имела права объяснить ему, что на самом деле просто боится. Она точно знала, чем в итоге кончается доверие к мужчинам.

В четырнадцать лет она впервые в этой, новой жизни столкнулась с отвратительными домогательствами. Отчим — мать вышла замуж через год после переезда в Ленинград — стал задерживаться слишком долгими взглядами на её формирующейся фигуре, заходить в ванную, когда она там мылась, под разными нелепыми предлогами. Лера не стала жаловаться матери: та души не чаяла в своём новом муже и ни за что бы не поверила. Просто замкнулась в себе ещё больше, перестала бывать дома, пропадала в районных библиотеках и в театральном кружке при Доме пионеров.

В театральном кружке она играла. Играла самозабвенно, с какой-то взрослой, надрывной страстью, так что даже видавшие виды педагоги ахали от удивления. Но когда ей предложили после школы поступать в театральное училище, Лера наотрез отказалась. Слишком хорошо она знала, что такое сцена на самом деле, и что такое закулисье, скрытое от глаз наивных зрителей. Не хотела повторять печальную судьбу тех талантливых актрис, что заканчивали свою жизнь в постелях влиятельных режиссёров и больших начальников.

— Ты себя закапываешь в землю, Лера, — сокрушалась руководительница кружка, пожилая, мудрая женщина. — У тебя же настоящий, божий талант. Глушишь ты его в себе, не даёшь раскрыться.

Лера только молча улыбалась в ответ. Талант — это, конечно, замечательно. Но гораздо важнее просто выжить в этом жестоком мире и, главное, остаться самой собой, не сломаться, не продаться.

Подмосковье. Макс.

Посёлок городского типа, где отец получил долгожданную квартиру, назывался Красная Пахра. Двадцать минут езды на электричке от Москвы, кругом сосновый бор, чистая речка, свежий воздух. Для обычного ребёнка — настоящий рай земной. Для взрослого мужчины, запертого в детском теле, — глухая, тоскливая провинциальная ссылка.

Макс, впрочем, быстро освоился на новом месте. В школе он был заводилой и душой компании, но учился, мягко говоря, неровно — то пятёрки, то тройки, то двойки. Математика давалась ему на удивление легко, история навевала невыносимую скуку, литература нравилась, но только по настроению. Учителя постоянно жаловались родителям: способный мальчик, но ленивый, пороху не хватает.

— Ленивый? — искренне удивлялся отец, возвращаясь с работы. — Да он, вы знаете, с утра до ночи рисует. Выходит, не ленивый он вовсе.

Рисование и вправду было главной, всепоглощающей страстью Макса. Он мог часами, не отрываясь, сидеть с простым карандашом или акварельными красками, изображая на бумаге всё, что видел вокруг: сосновый лес, извилистую речку, старую, покосившуюся церковь на околице, лица соседей и одноклассников. У него был настоящий, недетский талант, который чувствовался в каждой линии, в каждом мазке. В восьмом классе его случайно увидел известный московский художник, приехавший в эти края на летний пленэр. Посмотрел работы, покачал головой и сказал отцу:

— Парня, отец, учить надо. Обязательно учить. В Суриковское училище или в Строгановку дорога. Большой толк выйдет.

— Не выйдет ничего, — вздохнул отец, разводя руками. — Денег у нас на эти училища нет ни копья. Да и куда ему, из нашей-то провинции? Засмеют там москвичи-то.

Но Макс не отчаивался. Он твёрдо знал то, чего не знали ни его отец, ни тот художник. Он знал, что скоро, совсем скоро, начнётся перестройка, появятся кооперативы, первые бешеные деньги, первые миллионы. И он будет к этому полностью готов.

А пока, чтобы не терять времени даром, он потихоньку начал фарцевать. Поначалу мелко, очень осторожно, на ощупь. Доставал через знакомых у иностранных туристов, приезжавших в Москву, модные джинсы, пластинки, жвачку — и перепродавал всё это втридорога московским и местным модникам. Риск, конечно, был, но азарт и чувство свободы перевешивали всё. Он сам зарабатывал деньги, сам принимал решения, сам строил свою, независимую ни от кого жизнь.

Отец узнал о его промысле совершенно случайно. Нашёл под кроватью большую коробку с джинсами и жвачкой.

— Это что такое? — спросил он тихо, глядя сыну прямо в глаза.

— Товар, пап, — так же тихо ответил Макс, не отводя взгляда.

Отец долго молчал, крутил в руках пачку жвачки. Потом тяжело опустился на стул, закурил папиросу.

— Ты хоть понимаешь, что за это могут посадить? В тюрьму, надолго.

— Понимаю.

— И что?

— Не посадят. Я осторожно всё делаю, пап. Не воруют у своих.

Отец ещё раз посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты, знаешь… — сказал он вдруг с какой-то странной интонацией. — Ты не мой сын. Не в том смысле, что не родной, а в том, что другой какой-то. Я в твои годы совсем о другом думал. О комсомоле, о заводе, о том, как стране помочь. А ты… торговля, барыги, жвачка эта. Откуда это в тебе, Макс?

Макс не нашёлся, что ответить. Не мог же он сказать родному отцу правду: «Я, папа, помню другую, уже прожитую жизнь, где за такие дела в тюрьме сидел, и теперь очень не хочу повторять старых ошибок, но и жить по-советски, как ты, тоже больше не могу и не хочу, потому что точно знаю — этот строй скоро рухнет к чертям собачьим».

Вместо этого он просто пожал плечами:

— Время такое, пап. Меняется всё вокруг. Надо успевать.

— Время, — отец тяжело вздохнул и затушил папиросу. — Ладно, сын. Смотри сам, ты уже взрослый. Но если менты нагрянут — я тебя не спасу, имей в виду. Отмазывать не буду.

— Я сам справлюсь, пап. Не бойся.

И справлялся. Пока что — да, справлялся.

Так они и жили все эти долгие восемь лет: в разных, далёких друг от друга городах, с разными, непохожими судьбами, но с одной, общей на всех, страшной тайной. Тайной, которая связывала их неразрывно, крепче любых родственных уз. Тайной, которой нельзя было ни с кем, никогда, ни под каким видом поделиться.

Иногда, тёмными, бессонными ночами, глядя в потолок, каждый из них думал об одном и том же: «А где сейчас те двое? Что с ними стало? Узнают ли они меня, если когда-нибудь случайно встретятся на улице?»

ГЛАВА 6

Первая любовь или Ирония судьбы (1972-1974)

Восьмой класс стал для Леры тем самым рубиконом, который делит жизнь на «до» и «после». Ей исполнилось семнадцать: страшный, опасный возраст, когда девочка уже не девочка, но ещё и не женщина. Она расцвела так буйно и ярко, что прохожие на улице оборачивались ей вслед, а мужики на стройке провожали её долгими, масляными взглядами. Высокая, тонкая, как берёзка, с тяжёлой русой косой, перекинутой через плечо, и глазами цвета июльского неба, она была удивительно похожа на тех идеальных девушек с плакатов соцреализма, только с каким-то неуловимым, щемящим привкусом запретного, недоступного, что ли.

Он появился в её жизни неожиданно, как гром среди ясного неба, в театральном кружке. Студент Литинститута, приехавший в Ленинград на каникулы к своим родственникам, случайно забрёл на репетицию, увидел её игру, её глаза и пропал. Остался до конца, а после подошёл знакомиться. Звали его Игорь. Высокий, худой, с длинными, чуть вьющимися волосами, которые он картинно откидывал со лба тонкими, музыкальными пальцами, и глазами такого чистого, прозрачно-зелёного цвета, что они напоминали майскую листву после дождя. Гитара, Блок, Пастернак, бесконечные разговоры о высоком, о вечном, о настоящем искусстве: для Леры это было как глоток свежего, чистого воздуха после долгого сидения в душном подвале. В её жизни, где отчим пялился на её ноги, а мать делала вид, что ничего не замечает, этот парень стал настоящим откровением.

Игорь заметил её сразу, с первой минуты. После репетиции он подошёл к ней, просто и естественно заговорил. О театре, о литературе, о той настоящей жизни, которую они оба так хотели прожить. Лера слушала его и чувствовала, как тает, как размягчается внутри тот ледяной панцирь, которым она успела себя окружить. Никто и никогда ещё не говорил с ней, как с равной, как с умной, интересной, глубокой женщиной, а не как с куском мяса в красивом платье.

— Ты необычная, Лера, — сказал Игорь однажды, провожая её до дома поздним ленинградским вечером. — В тебе есть глубина, стержень. Такие, как ты, становятся музами для настоящих художников.

Лера тогда, по наивности, не поняла, что это всего лишь расхожий штамп, красивая фраза, которую он говорит каждой второй девушке, в которую хочет влюбиться. Она поверила. Всем сердцем, всей своей израненной, но ещё живой душой.

Два с половиной месяца пролетели как один счастливый, бесконечный день. Они встречались в парках, в дешёвых кафешках, на набережной Невы. Игорь читал ей свои стихи и стихи запрещённых поэтов, говорил о свободе, о том, что советская власть душит настоящее искусство, о том, что однажды всё изменится, и они будут жить в другой, прекрасной стране. Лера слушала, впитывала каждое слово, любила его той первой, отчаянной любовью, которая бывает только раз в жизни. Впервые за долгие годы она позволила себе открыться, поверить, надеяться на счастье.

Всё кончилось в одно мгновение, как обрыв струны.

Лера пришла к нему в гостиницу (он жил у приятеля в студенческом общежитии) и в коридоре столкнулась с его соседом по комнате, хмурым парнем с невыспавшимся лицом.

— А Игорь уехал, — сказал тот равнодушно, даже не глядя на неё. — Вчера. В Израиль. С какой-то диссиденткой, кажется. То ли она диссидентка, то ли он — я не вникал.

— Как — уехал? — Лера почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Он же говорил… он обещал…

— Говорил, — сосед усмехнулся, глядя на неё с лёгкой жалостью. — Он много кому говорил, этот Игорь. Ты, девушка, не первая и не последняя. Такие, как он, не задерживаются.

Лера вышла на улицу, сама не помня как, села на первую попавшуюся скамейку и долго сидела, глядя в одну точку перед собой, не видя ни прохожих, ни машин, ни серого ленинградского неба. А потом встала и медленно, как во сне, побрела домой. И по дороге, сквозь пелену слёз, приняла для себя одно единственное, окончательное решение: больше никогда. Никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не верить. Никогда не открывать свою душу. Мужчины — они все, до единого, одинаковы. Им нужно только одно. И платят они за это — кто деньгами, кто пустыми обещаниями, кто красивыми стихами. Но суть всегда одна.

С того самого дня Лера стала другой. Внешне — всё та же ослепительная красавица, с той же обворожительной улыбкой для посторонних. Но внутри — намертво, навсегда поселился лёд.

Макс в это же самое время переживал свою, не менее драматичную, историю.

Она училась в параллельном классе, и звали её Светлана. Дочь первого секретаря райкома партии, неприкасаемая фигура в их маленьком посёлке. Красивая, гордая, неприступная, как скала, и от этого такая желанная, что Макс ночами не спал, ворочался с боку на бок, а днём тайком рисовал её портреты по памяти, пряча листы под матрас.

Они впервые столкнулись на школьном новогоднем вечере. Макс играл на гитаре и пел Высоцкого: хрипло, надрывно, с настоящим чувством. Света подошла к нему после выступления, когда он убирал гитару в чехол.

— У тебя талант, — сказала она просто, глядя ему прямо в глаза. — Настоящий. Я редко такое слышу.

Макс обомлел. Не от самих слов, а от того, что она, эта неприступная «принцесса», вообще снизошла до разговора с ним, обычным парнем из рабочей семьи.

Дальше были тайные, от всех скрываемые встречи, записки, переданные через верных друзей, долгие прогулки в парке и первые, неуклюжие, но от этого ещё более сладкие поцелуи. Света рассказывала ему о своей, казалось бы, идеальной жизни: о том, как ей до смерти надоело быть «дочкой начальника», как хочется простоты, обычного человеческого счастья, как отец достал своими бесконечными нотациями и планами на её будущее.

— А у меня отец простой, — сказал как-то Макс. — Инженер на заводе. Рабочая косточка.

— Ну и что? — улыбнулась Света той своей улыбкой, от которой у него подкашивались ноги. — Мне абсолютно всё равно.

Но оказалось, что не всё равно. Оказалось, что для дочки первого секретаря райкома это имеет огромное, решающее значение.

В конце учебного года, прямо перед выпускными экзаменами, её отец вызвал Макса к себе в райком. Разговор был коротким, как выстрел.

— Ты, парень, — сказал секретарь, попыхивая дорогой папиросой и даже не предлагая сесть, — с моей дочерью больше не встречайся. Ты ей не пара, уясни. У тебя образования путного нет, перспектив никаких, отец — простой рабочий, семья — из пролетариев. А ей в институт поступать, замуж выходить за достойного, перспективного человека. За такого, кто сможет обеспечить ей будущее. Понял меня?

— Понял, — ответил Макс, глядя секретарю прямо в глаза, не отводя взгляда.

Он вышел на улицу, вдохнул полной грудью майский воздух и долго шёл, не разбирая дороги, куда глаза глядят. Потом остановился, поднял голову к небу и сказал вслух, громко, чтобы слышали все:

— Ничего. Я ещё покажу всем вам. Я буду иметь всё. Деньги, власть, положение, чёртову кучу денег. И тогда вы, все, придёте ко мне сами. На коленях приползёте.

В тот день в нём, в семнадцатилетнем мальчишке, окончательно умер тот романтичный парень, что рисовал акварелью леса и мечтал о Париже. И родился кто-то другой. Жёсткий, расчётливый, циничный. Тот, кто знает цену этому миру.

Аня, в тишине московской коммуналки, влюбилась в математику.

В девятом классе в их физико-математическую школу пришёл новый учитель Сергей Иванович: молодой, чуть за тридцать, с умными, чуть усталыми глазами и тихим, спокойным голосом. Он вёл новый, только-только вводимый предмет — информатику и основы программирования. И Аня пропала окончательно и бесповоротно.

Она могла сидеть после уроков часами напролёт, разбирая с ним сложнейшие алгоритмы, программы, нестандартные задачи. Сергей Иванович откровенно удивлялся её феноменальным способностям:

— Ты, Аня, могла бы стать великим программистом, — говорил он, глядя на неё с искренним восхищением. — Таких, как ты, — единицы на всю страну. Может, даже в мире.

Аня краснела до корней волос, отводила глаза в сторону, делала вид, что поправляет очки, но внутри у неё всё пело и ликовало. Она любила его. Чисто, платонически, как умеют любить только очень умные и очень одинокие девочки в старших классах. Она прекрасно знала, что у него есть жена, маленький ребёнок, своя, отдельная от школы жизнь. Но ничего не могла с собой поделать.

Однажды, холодным февральским вечером, она осталась после уроков помогать ему разбирать старые, никому не нужные программы. Вдруг, совершенно неожиданно, он подошёл сзади и положил руку ей на плечо.

— Ты устала, Аня, — сказал Сергей Иванович тихо. — Иди уже домой, поздно.

Аня вздрогнула всем телом, как от удара током. От его прикосновения, такого простого и невинного, по всему телу прошла крупная, нервная дрожь. Она быстро, не глядя на него, собрала вещи и выбежала из класса, чуть не сбив с ног уборщицу.

Больше она никогда не оставалась после уроков наедине с Сергеем Ивановичем. А через год, когда он неожиданно уволился и уехал из Москвы куда-то в другой город, она вздохнула с огромным, невыразимым облегчением.

— Чувства — это слабость, — сказала Аня себе тогда, глядя на своё отражение в мутном зеркале школьного туалета. — Слабость, которую я не могу себе позволить. Мне нужна только сила.

ГЛАВА 7

Армия, институт и прочие испытания (1975-1980)

Макс. Армия.

Повестка из военкомата пришла ровно через месяц после того, как Максу исполнилось восемнадцать. Он даже не пытался «косить» или отмазываться — прекрасно знал, что в его положении это бесполезно, да и, если честно признаться самому себе, хотел проверить, на что он способен. Выдержит ли? Сломается или нет?

Учебка располагалась в дремучих лесах под Рязанью, в старых, ещё дореволюционных казармах, промёрзших за зиму до самого основания. Нары в два яруса, устойчивый запах портянок, махры и солдатского пота, подъём в шесть утра под дикий ор дневального. Первые три месяца он был самым низшим существом в армейской иерархии: «духом», «салагой», жалким червём, который не имеет права голоса.

— Подъём! — орал дневальный так, что, казалось, стены вибрировали.

— Отбой! — орал он же ровно в одиннадцать вечера.

В промежутках между этими двумя событиями были бесконечные марш-броски в полной выкладке, учебные стрельбы на полигоне, наряды на кухню, где нужно было чистить горы картошки, и муштра на плацу. «Деды» — солдаты второго года службы, прошедшие огонь и воду, — строили «духов» по стойке смирно, заставляли отжиматься до потери пульса за малейшую провинность, отбирали продукты из посылок, которые приходили из дома.

Макс терпел. Молча, стиснув зубы до скрежета. Где-то в самой глубине души теплилась спасительная мысль: «Это временно. Всё на свете временно. Я выживу, я справлюсь, я сильнее».

Макс быстро, чисто интуитивно, постиг неписаные законы армейской жизни. Чтобы выжить здесь, нужно быть полезным. И он стал полезным. Рисовал огромные агитационные плакаты для политзанятий, выпускал стенгазеты, которые хвалило начальство, писал портреты командиров части, за что получал внеочередные увольнения. Писал письма под диктовку тем несчастным, кто и двух слов связать не мог. Доставал через знакомых в увольнениях жуткий дефицит — сигареты, сгущёнку, спирт, — и всё это шло на «общак» для своих.

— Толковый солдат, — говорил про него старшина, попыхивая папиросой. — Из таких, Соболев, люди получаются. Не то что некоторые балбесы.

К концу второго года службы Макс стал «дедом» сам. Но не озверел, не строил из себя крутого, не издевался над молодыми — слишком хорошо помнил, каково это. Просто спокойно делал своё дело и ждал того самого заветного дня, когда придёт дембель.

Дембель грянул в мае 1976 года. Домой, в родную Красную Пахру, он вернулся совершенно другим человеком. Жёстче, взрослее, намного спокойнее и увереннее в себе.

— Ну как, отслужил, сын? — спросил отец, встречая его на пороге.

— Отслужил, пап. Всё нормально.

— А теперь что думаешь делать?

— Работать. Деньги зарабатывать. Много денег.

Отец только покачал головой, но спорить не стал. Видно было, что сына он не узнаёт, но возражать против такой уверенности не решается.

Аня. Институт.

Механико-математический факультет МГУ Аня закончила экстерном всего за три года. Преподаватели только ахали и разводили руками: таких способностей они не видели давно, может быть, никогда. Но Ане было мало этой академической науки. Её неудержимо тянуло к настоящей вычислительной технике, к большим ЭВМ, к тем железным монстрам, которые тогда называли гордым словом «электронно-вычислительные машины» и которые занимали собой целые залы, требуя для обслуживания толпы инженеров.

В двадцать лет она поступила в аспирантуру и почти сразу попала в закрытый, режимный НИИ, где разрабатывали программное обеспечение для оборонной промышленности. Туда брали только проверенных, стопроцентных, с допуском к секретным материалам. Ане оформили этот допуск всего за полгода — слишком ценный, уникальный кадр, чтобы терять.

В этом самом институте она и встретила Бориса. Тоже математик, тоже аспирант, тихий, незаметный, вечно взлохмаченный, с близорукими глазами за толстыми, как линзы, стёклами очков. Он совершенно не был похож на мужчину её мечты (да она и не знала, каким вообще должен быть мужчина её мечты). Но с ним было удивительно легко и спокойно. Он не лез в душу, не требовал никаких чувств, говорил только о работе, о математике, о программировании и это Ане безумно нравилось.

Через год они как-то незаметно, по-деловому, поженились. Мать Бориса выделила им небольшую комнату в старой коммуналке на Арбате. Жили бедно, почти впроголодь, но Ане было совершенно всё равно. Она сутками пропадала в институте, писала сложнейшие программы, внедряла их, спорила с начальством до хрипоты. Борис, возвращаясь домой, молча варил пельмени, стирал носки, мыл посуду и никогда не жаловался.

— Ты меня любишь? — спросила Аня однажды ночью, лёжа в темноте и глядя в потолок.

— Люблю, — ответил Борис, помолчав несколько секунд.

— А я не знаю, — честно призналась Аня. — Наверное, нет. Но мне с тобой почему-то очень хорошо. Спокойно.

— Значит, я буду любить за двоих, — просто ответил Борис и повернулся на бок.

Она быстро уснула, а он долго ещё лежал с открытыми глазами, слушая её дыхание и глядя в тёмный потолок коммуналки.

Лера. Жизнь без любви.

В театральный институт Лера не поступила. Провалилась на третьем, решающем туре: председатель комиссии, пожилой, грузный мужчина с масляными глазками, сказал, что внешность у неё, безусловно, яркая, а вот таланта маловато, не хватает глубины. Лера точно знала, что это неправда. Просто она не дала этому толстому члену комиссии то, чего он от нея хотел. И не дала бы никогда, даже под страхом смерти.

Она пошла на обычные курсы секретарей-машинисток. За три месяца научилась печатать вслепую, причём быстрее всех в группе, освоила стенографию, научилась отвечать на телефонные звонки вежливым, поставленным голосом. Устроилась на работу в большой НИИ, в приёмную самого директора. Сидела целыми днями за машинкой, перепечатывала бесконечные отчёты, приказы, инструкции и смертельно, до зубной боли, скучала.

Директор НИИ, пожилой, маститый академик с седой гривой и умными глазами, почти сразу положил на неё глаз. Звал к себе в кабинет под разными предлогами, угощал чаем с дорогими конфетами, расспрашивал о жизни, о планах. Лера держалась подчёркнуто холодно, но вежливо, не давая ни малейшего повода. Академик не лез, только вздыхал и время от времени выписывал ей премии к праздникам.

— Ты бы, Лерочка, замуж выходила, — говорила пожилая сослуживица, тётя Маша, из бухгалтерии. — Красивая такая, видная, а всё одна. Не дело это, ох не дело.

— Выйду, тёть Маш, — отвечала Лера с неизменной вежливой улыбкой. — Когда время моё придёт.

Время пришло через полгода самым неожиданным образом. На научной конференции она познакомилась с инженером из далёкого Новосибирска, приехавшим в командировку в Москву. Звали его Валентин, было ему уже под сорок, лысоват, скучен, предсказуем, но при деньгах: по тем временам очень прилично зарабатывал, имел собственную кооперативную квартиру и даже подержанные «Жигули». Посватался практически сразу, обещал золотые горы и безбедную жизнь. Лера подумала день, второй и согласилась.

— Зачем тебе это? — искренне удивилась подруга, с которой они иногда ходили в кино. — Он же старый, лысый и совсем некрасивый.

— Зато надёжный, — ответила Лера, глядя куда-то в сторону. — И, главное, не обидит никогда.

Валентин и правда не обижал. Он вообще никак к ней не относился: как к красивой, дорогой мебели, как к выгодному приобретению, как к престижному дополнению своего скучного интерьера. Лера очень быстро, почти сразу, поняла, что совершила чудовищную ошибку. Но деваться уже было некуда — развод в те годы осуждался, да и своего жилья у неё не было.

Она терпела. Молча, стиснув зубы. Готовила, убирала, ходила в магазины, исправно выполняла супружеский долг, глядя при этом в потолок и думая о чём-то далёком-далёком. А по ночам, когда Валентин храпел рядом, тихонько плакала в подушку, вспоминая того, первого, Игоря, его глаза цвета майской листвы, его глупые, красивые стихи. И думала с тоской: «За что мне всё это? Почему я не могу быть просто счастливой, как все нормальные люди?»

Где-то в самой глубине памяти, как обрывки старой, потрескавшейся киноплёнки, мелькали странные картинки — тюремная камера, запах пота, мужской голос: «Эй, Лерка, не кисни». Но она гнала эти видения прочь, считала их просто игрой уставшего воображения, бредом.

Три долгих, серых, тоскливых года она прожила с Валентином в Новосибирске. А потом случилась встреча, которая перевернула всю её жизнь.

ГЛАВА 8

Глухая пора или "Время собирать камни" (1980-1985)

Начало восьмидесятых вползало в огромную страну медленно и незаметно, как тяжёлый, промозглый туман с реки. Леонид Ильич Брежнев был ещё жив и формально правил, но страна уже чувствовала кожей: что-то важное, необратимое кончается. Эпоха застоя пахла пылью в промтоварных магазинах, пустыми, затянутыми марлей прилавками в гастрономах и бесконечными, унизительными очередями за самой обычной колбасой.

Лера

Развод с Валентином оказался на удивление тяжёлым и муторным делом. Он не хотел её отпускать. Не столько саму Леру, сколько нажитое имущество, которое считал исключительно своим. Квартиру пришлось делить через суд, с адвокатами, с взаимными оскорблениями. В итоге Лера получила маленькую комнатушку в огромной коммуналке на окраине Новосибирска и долгожданную, но такую пугающую свободу.

Свобода оказалась, как это часто бывает, голодной и холодной. Денег не было совершенно, приличной работы тоже. НИИ, где она тогда работала, стремительно сокращал штат. Лера попала под сокращение одной из первых: красивых, одиноких женщин не любят, особенно когда наступают тяжёлые времена.

Она мыла полы в подъездах, торговала на вещевом рынке какими-то китайскими тряпками, иногда ночевала у случайных подруг. А потом, в один из самых отчаянных дней, встретила Наталью.

Наталья была старше, опытнее, жила в фешенебельной гостинице «Интурист» и имела обширные, тщательно скрываемые связи с иностранцами. Она увидела Леру в очереди в гастрономе, подошла, заговорила, сразу оценив и внешность, и отчаянное положение.

— У тебя такая фактура, — сказала она, разглядывая Леру, как опытный товаровед. — А ты стоишь здесь за какой-то килькой в томате. Хочешь зарабатывать нормально, по-человечески? Не за рубли, а за настоящие деньги?

— Хочу, — ответила Лера, даже не задумываясь.

Так она, сама того не желая, стала валютной проституткой. Элитной, как тогда говорили, «валютной девочкой». Иностранцы, приезжавшие в Союз по делам или как туристы, платили долларами, марками, йенами. Лера за одну ночь получала столько, сколько учительница средней школы зарабатывала за целый год каторжного труда. Покупала модные шмотки в «Берёзке», о которых обычные советские женщины не могли и мечтать, ела в ресторанах, ездила на такси.

Но внутри, в душе, было абсолютно пусто. Тело работало, как хорошо отлаженный механизм, душа молчала, спрятавшись в самую глубокую нору. Лера научилась виртуозно отключаться, смотреть сквозь мужчин, не чувствовать ровным счётом ничего. Клиенты попадались разные: старые и молодые, богатые и очень богатые, вежливые и откровенно грубые. Но для неё все они были просто ходячими кошельками, кусками мяса, которые платят за доступ к её телу.

Иногда, лёжа в шикарном гостиничном номере после очередного «гостя», глядя в потолок, она думала: «А ведь я могла быть актрисой. Настоящей. Играть на сцене, чувствовать, любить, отдавать себя зрителю». Но сразу же прогоняла эти опасные мысли. Чувства, эмоции — это непозволительная роскошь, которую она не может себе позволить. Ни сейчас, ни вообще никогда.

Макс

После армии Макс, недолго думая, подался в торговлю. Устроился товароведом в крупный универмаг, быстро освоился и понял, как работают все эти хитрые, тщательно скрываемые от посторонних глаз схемы. Дефицитные товары, которые оседали на складах, можно было с огромной выгодой продавать «налево» за живые, неучтённые деньги. Товароведы, директора магазинов, продавцы — все, абсолютно все, были в доле, в этой огромной, всесоюзной паутине.

Макс вписался в эту систему быстро и органично, как рыба, брошенная в воду. За каких-то два года он заработал себе на кооперативную квартиру, на машину, на приличный, дорогой гардероб. Жизнь налаживалась, и, казалось, ничто не предвещало беды.

Но однажды система, как это часто бывает, дала сбой. Кто-то из своих, завистливый или обиженный, стукнул куда следует — в ОБХСС, грозу всех советских торговых работников.

Обыск нагрянул на рассвете, как всегда неожиданно. Макса взяли с поличным, прямо на рабочем месте: на складе обнаружили огромное количество неоприходованного, «левого» товара на баснословную по тем временам сумму. Суд, хоть и не без труда, но дал три года лишения свободы.

В колонии Макс пробыл полтора года. Вышел раньше по какой-то амнистии, объявленной в честь очередного праздника. Но эти полтора года, проведённые за колючей проволокой, изменили его кардинально, навсегда. Он увидел жизнь с самой изнанки: жестокую, кровавую, беспощадную, где человек человеку — волк, где выживает сильнейший и самый хитрый.

После освобождения Макс твёрдо решил завязать с торговлей в том виде, в каком она существовала. Нет, не с бизнесом вообще, а с глупыми, никчёмными рисками. Он понял, наконец, главное: настоящие, большие деньги делаются совсем по-другому. Не на мелком воровстве, а на знании. На точном, выверенном знании того, что случится завтра.

А он, Макс Соболев, это знал. Знал твёрдо и точно, как таблицу умножения. Знал, что через несколько лет грянет долгожданная перестройка, что разрешат кооперативы, что этот проклятый, ненавистный Союз рухнет, наконец, к чертям собачьим. И он готовился к этому дню. Днём работал грузчиком в речном порту за копейки, а ночами, тайком, рисовал. Картины его становились всё лучше, глубже, профессиональнее — масло, холст, сложные, многофигурные композиции. Иногда удавалось продать какую-нибудь работу через знакомых художников, но за сущие копейки. Но Макс не унывал. Он ждал своего часа.

Аня

В режимном НИИ, где работала Аня, начались серьёзные, почти неразрешимые проблемы. Государственных заказов становилось всё меньше, зарплату задерживали месяцами, лучшие люди увольнялись пачками. Аня держалась из последних сил: ей всё ещё было интересно. Она писала сложные программы для военных, взламывала чужие коды, находила фатальные ошибки в разработках коллег.

К хакерству, к взлому, она пришла совершенно случайно. Однажды коллега попросил помочь: забыл, дурак, пароль от собственного, важного файла. Аня открыла этот файл меньше чем за минуту. Потом обратился другой: нужен был доступ к закрытой базе данных. Открыла и ту. Потом третий, самый отчаянный, предложил деньги.

За деньги она взялась не сразу, долго сомневалась. Но когда её муж Борис потерял работу, а денег не стало хватать даже на хлеб и молоко, согласилась.

Первый заказ был смехотворно простым: взломать электронную почту конкурента одной мелкой коммерческой конторки. Аня сделала это за час, получила сто рублей. Сто рублей при её официальной зарплате в сто двадцать. Дальше, как говорится, пошло-поехало.

Она работала по ночам, когда Борис уже давно спал. Сидела за своим допотопным компьютером, вводила хитрые коды, проникала в закрытые системы, чувствуя при этом тот же самый пьянящий азарт, что и в далёком детстве, когда решала на олимпиадах нестандартные задачи. Это была игра. Увлекательная, опасная игра с системой, с государством, с тупыми дураками, которые почему-то считали себя самыми умными.

— Ты стала какая-то странная в последнее время, — заметил как-то Борис, глядя на неё поверх очков. — Уходишь в себя, молчишь, ночами не спишь.

— Работа, — коротко отвечала Аня. — Устаю просто. Ты же знаешь.

Он верил. Или делал вид, что верит, чтобы не связываться.

Аня иногда, в минуты редкой откровенности с самой собой, думала: «А что будет, если меня поймают? Что тогда?» И сразу же гнала эти мысли прочь. Не поймают. Она слишком умна, слишком осторожна для этого. Она просчитала всё на десять ходов вперёд.

Но иногда, ложась спать, она снова видела тот самый странный, изматывающий сон. Трое людей в креслах, ослепительная вспышка света, женский крик, полный ужаса: «Код ошибки! Тысяча девятьсот шестьдесят пятый!» И просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, не в силах понять — это просто ночной кошмар или обрывки какой-то другой, чужой памяти.

ГЛАВА 9

1985 год. Перелом. Занавес поднимается

Год, который изменил всё. Год, который разделил историю огромной страны на «до» и «после» с хирургической точностью.

В марте умер Черненко — очередной генсек с больными почками и безнадежным взглядом. Страна провожала его в последний путь с привычной, отработанной годами скорбью, но в воздухе уже висело что-то новое, неясное, тревожное. А в апреле на экранах телевизоров появился молодой, живой, улыбающийся Горбачев и объявил о перестройке. Страна ахнула, замерла, прильнула к экранам, совершенно не понимая, что, собственно, происходит и чем все это закончится.

Аня

В режимном НИИ, где Аня всё ещё числилась старшим научным сотрудником, началась самая настоящая паника. Военные заказы сворачивались один за другим, закрывались научные направления, людей сокращали целыми отделами, пачками, как ненужный хлам. Аня держалась из последних сил: её по-прежнему ценили как уникального, незаменимого специалиста, но платили сущие копейки, на которые невозможно было прожить.

— Надо уходить, — сказал Борис однажды вечером, глядя в пустую тарелку. — Здесь больше нечего ловить, Аня. Рыба уплыла.

— Куда уходить? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— В бизнес. В кооперативы. Время сейчас такое, — Борис оживился, в его глазах загорелся необычный, азартный огонек. — Я договорился с ребятами с физтеха. Открываем свою фирму. Будем писать софт для бухгалтерии, для заводов, для новых коммерческих структур. Это сейчас нужнее всего.

Аня посмотрела на него с искренним удивлением. Борис — вечно тихий, незаметный, забитый — и вдруг такие решительные, смелые речи.

— А что делать будем, Боря? Ты хоть представляешь, с чего начинать?

— Представляю, — уверенно кивнул он. — Вместе представляем. Ты — гениальный программист, я — неплохой математик и организатор. Не пропадем.

Аня подумала ровно одну секунду и согласилась. Через месяц они дружно уволились из родного НИИ к вящему ужасу парткома и открыли крошечную фирму с громким названием «Софт-Сервис». Денег, которые удалось наскрести, хватило ровно на два подержанных компьютера и аренду сырого подвала на окраине Москвы. Но Аня чувствовала всем своим существом: это начало большого пути. Где-то глубоко в подсознании мелькали смутные, неясные картинки: компьютер, к которому она подключена проводами, резкий запах озона, женский голос, полный ужаса. Она отмахивалась от них, как от назойливых мух. Мало ли что может присниться в эпоху перемен.

Макс

Перестройка застала Макса в тесной, захламленной мастерской, которую он снимал в углу у старого, спившегося художника в самом центре Москвы. Он писал свои картины, иногда, очень редко, продавал их заезжим иностранцам, жил бедно, почти впроголодь, но абсолютно свободно, как птица.

Известие о начале перестройки, об ускорении, о гласности он встретил с ледяным, невозмутимым спокойствием. Он ждал этого момента долгих восемь лет. Знал, что это случится. Знал даже примерные даты.

— Ты чего такой равнодушный? — удивлялся старый художник, с которым они пили дешевый портвейн на кухне. — Страна меняется, мир рушится, а ты сидишь, как сыч, в своей норе.

— Я готов, дядь Коль, — отвечал Макс, глядя в окно на серое московское небо. — Давно уже готов. Просто ждал.

И он начал с малого, как и планировал. Купил на последние, с трудом наскребенные деньги партию модных джинсов в комиссионке, продал их втридорога на рынке. Потом компьютеры, которые хлынули в страну. Потом валюта: обмен и конвертация. Деньги потекли к нему в руки сначала тоненьким, а потом всё более широким ручьем.

К концу этого судьбоносного года у Макса был уже свой кооператив, две иномарки и просторная квартира в центре Москвы, которую он оформил на подставное лицо. Но он не останавливался, не позволял себе расслабиться ни на минуту. Он знал точно: главное, самое интересное — ещё впереди. Он должен быть готов ко всему.

Лера

Валютная проституция с началом перестройки и ослаблением железного занавеса стала стремительно хиреть, как неожиданно занесенный цветок в суровом климате. Иностранцы теперь могли получать любые удовольствия совершенно легально: границы наконец-то открылись, визы стали получать проще, советские женщины, не дожидаясь клиентов, сами потянулись за границу искать счастья и богатства.

Лера почувствовала это сразу, кожей. Клиентов становилось всё меньше, платили они хуже, а конкуренция со стороны молодых, наглых и голодных девиц росла с каждым днём. Наталья, её опытная «наставница», первой почуяла, куда ветер дует, продала квартиру и уехала в Германию, выйдя замуж за пожилого, но обеспеченного немца. Лера осталась одна. Совершенно одна в огромном, равнодушном городе.

— Что делать-то думаешь, Лер? — спросила её бывшая подруга по цеху, с которой они иногда пересекались в кафе.

— Не знаю, — честно призналась Лера. — Совершенно не знаю.

Она попробовала устроиться обычной официанткой в первый попавшийся ресторан — не взяли. Сказали, что слишком красивая, будут проблемы с клиентами и с милицией. Пошла в секретарши в какую-то контору: там платили такие жалкие гроши, что смешно было вспоминать былые заработки. Сидела без денег, без работы, без малейшей надежды на лучшее.

А потом, в один из самых отчаянных дней, встретила Сергея.

Сергей был крупным, влиятельным чиновником из Моссовета, лет пятидесяти, вдовец с двумя взрослыми, уже самостоятельными детьми. Он увидел Леру в очереди в сберкассу, подошел, заговорил. Через месяц, после нескольких встреч в ресторанах и театрах, сделал официальное предложение.

Лера думала долго, мучительно. Она его не любила, даже не нравился он ей: грузный, лысоватый, с вечными мешками под усталыми глазами. Но он был надёжен, как скала. Обещал квартиру в центре, машину, полную, безбедную жизнь.

— Соглашайся, дура, — уговаривала знакомая, с которой они когда-то работали. — Такие мужики, как этот твой Сергей, на дороге не валяются. Их днём с огнём не сыщешь.

Лера согласилась.

Свадьба была тихой, скромной, почти незаметной: расписались в обычном загсе, посидели в ресторане с самыми близкими. Лера надела белое, взятое напрокат платье, улыбалась фотографу, но внутри, в самой глубине души, было абсолютно пусто, как в заброшенном доме.

Ночью, лёжа в темноте рядом с громко храпящим мужем, она смотрела в потолок и думала горькую думу: «Неужели это всё, что мне уготовано судьбой? Неужели я так и проживу всю свою жизнь — в чужих постелях, с чужими, нелюбимыми мужчинами, без настоящей любви, без простого женского счастья?»

И вдруг, совершенно неожиданно, перед её внутренним взором возникла яркая, как вспышка, картинка: пионерский лагерь. Сосны. Река. Баня, пропахшая берёзовым веником. И мальчишка, который стоял голый и красный, как варёный рак, а она смотрела на него из дверей и почему-то смеялась. И что-то тёплое, давно забытое ёкнуло внутри, отозвалось щемящей, сладкой болью.

— Макс, — прошептала она одними губами в душную темноту спальни. — Где ты сейчас, Макс?

Ответа, конечно, не было. Только мерное, тяжёлое дыхание спящего мужа.

ГЛАВА 10

Лихие девяностые. Время хищников (1989-1991)

Время набрало бешеную, немыслимую скорость, как перегруженный состав, летящий под откос. Страна стремительно катилась в пропасть или, как тогда многим казалось, в долгожданный рай, — никто толком не понимал. Деньги обесценивались на глазах, законы в стране менялись каждый день, старая власть шаталась и рушилась, как карточный домик на ветру. Кто успел — тот и съел. Кто не успел — тот опоздал навсегда.

Макс

К началу 1989 года Макс Соболев был уже не просто удачливым кооператором, а крупным, серьёзным дельцом с солидными связями. Сеть его магазинов, пунктов обмена валюты, крошечных, но своих банков разрасталась, как грибница после дождя. Он чувствовал себя в этой мутной, бурной воде перемен как рыба: ловкая, хищная, быстрая.

Ваучеры. Когда весной 1992 года объявили о начале ваучерной приватизации, Макс сразу, с первого же дня, понял: это его звёздный час, его главный шанс, упускать который нельзя ни в коем случае. Он скупал эти разноцветные бумажки у населения по дешёвке, за бесценок, вкладывал их в предприятия, в недвижимость, в акции. Люди вокруг крутили пальцем у виска и откровенно смеялись: «Дурак, отдаёт живые деньги за какие-то фантики!». А через год эти самые «фантики» стали стоить бешеных, немыслимых миллионов.

— Ты как будто знал заранее, — удивлялся старый художник дядя Коля, у которого Макс когда-то снимал угол и с которым они иногда, по старой памяти, выпивали на кухне. — Как в воду глядел, честное слово.

— Знал, дядь Коль, — усмехался Макс, наливая ему коньяк. — Просто считать умею. Голова на плечах есть.

Макс никогда, никому, ни под каким видом не рассказывал, что считает вовсе не он. Что где-то в самой глубине его подсознания, как на жёстком диске компьютера, хранятся даты и цифры, происхождение которых он сам не мог бы объяснить. Курс доллара на завтра, точная дата дефолта, имена будущих олигархов и банкротов. Откуда это? Макс не знал и не хотел знать. Он просто пользовался этим бесценным даром, как опытный игрок пользуется краплёной колодой.

К 1991 году, к моменту августовского путча, у Макса было уже практически всё. Деньги, власть, полезные знакомства. Но внутри, в самой потаённой глубине души, по-прежнему жила эта проклятая пустота. И лицо той девчонки из пионерлагеря: с тёмными косичками, васильковыми глазами и полотенцем в руках.

Аня

Кооператив Ани и Бориса «Софт-Сервис» разросся до вполне солидной, уважаемой фирмы с собственным офисом и штатом программистов. Они писали сложный софт для банков, для крупных заводов, для новых коммерческих структур, которые росли как грибы. Деньги потекли уже не ручьём, а полноводной рекой.

Но с большими деньгами, как известно, пришли и большие проблемы. Бандиты. Отмороженные ребята в малиновых пиджаках и с золотыми цепями на шеях, которые хотели «крышевать» их успешный бизнес, отжимать его, забирать себе.

— Надо платить, и всё, — сказал Борис на очередном семейном совете. — Это единственный выход, Аня. Откупиться, и дело с концом.

— Нет, — отрезала Аня жёстко, как резала хирург. — Не будет никаких выплат. Мы наймём свою охрану. Профессионалов.

Они наняли. Бывших офицеров, крепких, надёжных ребят с опытом работы в спецслужбах. Бандиты приходили, смотрели, прикидывали, уходили несолоно хлебавши. Но Аня прекрасно понимала: это временно, это затишье перед бурей.

Однажды поздним, тёмным вечером, когда она работала в офисе допоздна, в дверь требовательно, по-хозяйски, постучали. Аня открыла, ни секунды не колеблясь. На пороге стояли трое в кожаных куртках, с бритыми затылками и тяжёлыми, немигающими взглядами.

— Поговорить надо, хозяйка, — сказал главный, проходя в кабинет без приглашения.

Разговор был коротким, как автоматная очередь: или отдаёте пятьдесят процентов своего бизнеса, или завтра вашей конторы просто не будет. И вас, кстати, тоже.

— Я подумаю, — ответила Аня, глядя ему прямо в глаза.

Они ушли, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. Аня села за свой рабочий стол и долго сидела, глядя в одну точку перед собой, невидящим взглядом. Потом, словно очнувшись, сняла трубку телефона и набрала номер Бориса, который уже несколько месяцев жил на две страны.

— Надо продавать, Боря, — сказала она устало, без всяких эмоций.

— Что продавать?

— Всё. Всю фирму. Я устала. Больше не могу.

Через месяц они продали свой бизнес крупной западной компании за очень хорошие деньги. Борис сразу же купил просторную квартиру в солнечной Испании и уехал туда насовсем, забрав с собой какую-то молоденькую медсестру. Аня осталась одна в огромной, опустевшей московской квартире. С деньгами, с гулкой пустотой в душе и с одной единственной, но очень навязчивой идеей, которая уже давно зрела где-то в глубине сознания.

Лера

Жизнь с Сергеем, влиятельным чиновником, текла на удивление спокойно, размеренно и до зубной боли скучно. Он с утра уезжал на службу, она занималась хозяйством, ходила по магазинам, изредка выбиралась в театры. Денег было достаточно, даже более чем, но счастья, настоящего, щемящего, не было и в помине.

Лера начала потихоньку помогать другим. Узнала случайно, что в Москве есть какой-то полуподпольный приют для женщин, попавших в тяжёлую жизненную ситуацию. Стала ездить туда, привозить продукты, вещи, деньги. Подолгу разговаривала с теми несчастными, кто, как и она когда-то, в прошлой жизни, торговал собой. И в каждой из них, в их глазах, в их надломленных судьбах, она видела себя. Ту, прежнюю, которую, казалось, удалось похоронить навсегда.

— Зачем ты всё это делаешь? — как-то спросил Сергей, увидев, как она укладывает сумки с продуктами. — У тебя своих забот мало?

— Затем, — ответила Лера спокойно. — Затем, что я вполне могла оказаться на их месте. И была когда-то. В другой жизни.

Он, конечно, ничего не понял. Он вообще её никогда не понимал. Они были слишком разными людьми.

В августе 1991 года случился путч: танки на улицах Москвы, Белый дом, растерянные лица. Лера смотрела всё это по телевизору, закутавшись в плед, и вдруг, с ужасом, осознала, что она уже видела это. Видела во сне. Или не во сне, а в тех странных, обрывочных видениях, которые иногда посещали её по ночам.

А через полгода, холодным февральским вечером, Сергея убили. Обычное заказное убийство, каких тысячи в то время, связанное с его мутной работой, с его сомнительными связями. Лера осталась одна. Совершенно одна, но с огромной квартирой в центре, с солидным счётом в банке, с полезными связями. И с странным, пугающим чувством, что настоящая жизнь для неё только-только начинается.

ГЛАВА 11

Криминальный передел или Женщина не слабее (1991-1992)

После трагической гибели Сергея Лера погрузилась в глубокий, затяжной траур. Не потому, что она его так уж сильно любила — нет, до любви было далеко. А потому что смертельно устала. Устала терять близких, устала постоянно бояться, устала жить без всякого смысла, просто плыть по течению.

На похоронах собралось множество самых разных людей: крупные чиновники, опасные бизнесмены, милицейские чины в погонах. Все подходили, жали руку, соболезновали, а в глазах у каждого читалась одна и та же нехитрая мысль: «Ну вот, теперь ты одна осталась, слабая, беззащитная женщина. Сейчас мы тебя быстренько сожрём и не подавимся».

Но Лера не была слабой. Никогда не была. Она прошла такую школу выживания, какую не проходят ни в каких кремлёвских кабинетах.

Через месяц после похорон, когда она немного отошла от первого шока, к ней домой нагрянули люди. Вежливые, прилично одетые, в хороших, дорогих костюмах. Предложили продать бизнес, доставшийся ей от покойного мужа. По-хорошему предложили.

— Нет, — коротко ответила Лера.

Они понимающе улыбнулись и ушли. Ровно через неделю пришли другие, не такие вежливые, в кожаных куртках. Сказали прямо и без обиняков: если не продашь, будут серьёзные проблемы. Для тебя самой.

— Проблемы будут у вас, — ответила Лера так же спокойно и захлопнула дверь перед их носами.

Она наняла лучших телохранителей, каких только могла найти, лучших адвокатов, нашла влиятельных союзников среди друзей покойного мужа. Криминальная война за наследство длилась почти полгода. Были угрозы, были наезды, была стрельба. Лера выиграла. В этой жестокой, мужской игре она поставила на кон всё и не прогадала.

— Вы железная женщина, — сказал её адвокат, подписывая последние, победные бумаги.

— Нет, — покачала головой Лера. — Просто мне, понимаете, терять уже абсолютно нечего.

Макс же вёл свою, не менее жестокую, войну.

Его банк, его детище, стал лакомым куском для многих голодных, опасных хищников. Криминальные структуры одна за другой пытались наложить на него лапу, конкуренты мечтали уничтожить, стереть в порошок. Начались наезды, угрозы, поджоги его магазинов.

Однажды средь бела дня взорвали машину его ближайшего заместителя и друга, с которым они вместе когда-чинали. Заместитель погиб на месте. Макс понял окончательно и бесповоротно: это война. Война не на жизнь, а на смерть.

Он нанял лучшую, самую дорогую охрану, сам ходил с пистолетом в кармане, каждую ночь менял место ночлега, чтобы не вычислили. Но война не прекращалась ни на день.

— Сдайся, Макс, — советовали старые, проверенные друзья. — Отдай им часть, поделись, они и отстанут. Все так делают.

— Не дождутся, — упрямо твердил Макс.

Он выиграл эту войну. Переиграл всех хитростью, перекупил самых опасных, переждал в надёжном убежище. Но внутри, в душе, осталась глубокая, незаживающая рана. Друг, с которым они делили и радость, и горе, лежал в сырой земле. А Макс сидел теперь в своём шикарном кабинете, смотрел на его фотографию в траурной рамке и шептал в пустоту:

— Я отомстил за тебя, слышишь? Я всех их наказал. Но тебе-то, тебе это уже не поможет…

Аня в это же самое время отчаянно искала себя.

После продажи фирмы и отъезда Бориса в Испанию она уехала за город, подальше от людей, сняла небольшой, уютный дом в глухом лесу, жила одна, совершенно одна. Много читала, много думала, вспоминала всю свою жизнь — и ту, прежнюю, и эту, новую.

Сны стали приходить к ней гораздо чаще, чем раньше. Всё те же трое в креслах, та же ослепительная вспышка, тот же женский голос, полный ужаса. Аня начала записывать эти странные, тревожные сны в толстую тетрадь. Потом стала анализировать их. Потом — искать в них закономерности, связи, скрытый смысл.

Однажды, глухой осенней ночью, она резко проснулась с готовой, идеально выверенной формулой в голове. Формулой, которая могла изменить абсолютно всё. Перевернуть мир с ног на голову.

— Нейро-коррекция сознания, — прошептала она в темноту. — Перепрограммирование человеческого мозга. Возвращение в прошлое. Да, это оно. Это работает.

Она тут же вскочила с постели, зажгла свет и села за стол. Той же ночью, не смыкая глаз, она написала черновик теории, которой суждено было изменить жизнь множества людей.

Через месяц, полная решимости, Аня вернулась в Москву. Нашла единомышленников среди старых знакомых, арендовала просторный подвал, закупила новейшее, самое дорогое оборудование. НПО «Мозг» начало свою тайную, опасную работу.

Иногда, глядя на сложные схемы и расчёты, которые рождались в её голове, она думала с недоумением: «Откуда я всё это знаю? Откуда эти формулы, эти даты, эти сложнейшие вычисления?»

Ответа не было. Только смутная, тревожная догадка, которую она боялась даже сформулировать до конца.

ГЛАВА 12

Точка отсчёта. Осень патриархов

Осень 1992 года выдалась на редкость дождливой, промозглой, тоскливой. Москва утопала в огромных лужах, в бесконечных, злых очередях за хлебом, во всеобщей, разъедающей душу тоске.

Аня

Она, наконец, собрала свою команду. Трое учёных-энтузиастов, двое толковых техников, и старая лаборантка Зинаида Михална, которую взяли скорее из жалости, чем по необходимости: Зинаида Михална когда-то работала в том самом НИИ, где много лет назад начинала свою карьеру Аня. Оборудование закупили на остатки денег от продажи фирмы. Теория, выстраданная бессонными ночами, была полностью готова к практической реализации. Оставалось только провести решающий эксперимент.

— Нам нужны добровольцы, — сказала Аня на первом же собрании, обводя взглядом своих немногочисленных сотрудников. — Конкретные люди. Те, кто совершил преступления. Молодые, с не до конца сломленной, искалеченной психикой. Мы должны дать им шанс.

— Где же мы их возьмём, таких? — резонно спросил пожилой физик.

— В милиции, конечно, — спокойно ответила Аня. — Я лично договорюсь с кем надо.

Она пока не знала, как именно договорится. Но точно знала одно: она найдёт способ. Любой ценой.

Макс

Он сидел в своём огромном, шикарном кабинете и смотрел в панорамное окно на серое, тяжёлое московское небо. Дела шли в гору, но радости, настоящей, живой, не было. Только бесконечная усталость и всё та же проклятая, высасывающая душу пустота.

В дверь осторожно, почти неслышно, постучали.

— Войдите, — бросил Макс, не оборачиваясь.

Секретарша, молодая, красивая девушка, принесла на подносе письмо. Обычный конверт, никаких опознавательных знаков. Внутри было предложение профинансировать некий научный эксперимент. «Нейро-коррекция личности». Что-то вдруг ёкнуло, отозвалось внутри, в самой глубине. Макс перечитал короткое письмо три раза подряд, вглядываясь в каждое слово.

— Кто это прислал? — спросил он, наконец поднимая глаза.

— НПО «Мозг», Максим Григорьевич, — ответила секретарша. — Какая-то женщина, доктор Воронцова. Просила передать лично в руки.

Воронцова. Эта фамилия показалась ему смутно, до боли знакомой, хотя он никак не мог вспомнить, где и когда слышал её раньше.

— Свяжитесь с ними, — приказал Макс, протягивая письмо обратно. — Узнайте все подробности. Я подумаю над этим предложением.

Лера

Советником президента Лера стала не по своей воле. Ей просто предложили — настоятельно, почти приказным тоном. Уговорили, поставили перед фактом, долго объясняли, что это нужно для страны, для людей. Должность была скорее почётная, чем реально влиятельная, но Лера, к удивлению многих, быстро вошла в курс дел и начала потихоньку влиять на принятие важных решений.

Однажды, на одном из скучных правительственных приёмов, к ней подошёл высокий, уверенный в себе мужчина.

— Валерия Ильинична? — спросил он, слегка склонив голову. — Позвольте представиться. Максим Григорьевич Соболев. Финансист, банкир. Давно хотел с вами познакомиться.

Лера вздрогнула, как от удара током. Соболев. Макс. Максим Соболев. Кровь прилила к вискам и зашумела так, что Леру на миг оглушило.

Лера подняла глаза и посмотрела на Макса. Высокий, красивый, холёный, уверенный в себе мужчина с живыми, умными глазами. Но что-то в этих глазах, в глубине, в самой глубине, показалось ей до боли знакомым, родным, неуловимым.

— Мы с вами… раньше не встречались? — спросила Лера, чувствуя, как пересохло в горле.

— Не думаю, — ответил Макс, и в его голосе тоже послышалось лёгкое замешательство. — Но, странное дело… У меня такое чувство, будто я знаю вас всю свою жизнь. Бред, конечно.

Они проговорили тогда весь вечер, до самого закрытия приёма. О политике, о бизнесе, о жизни, о погоде. А потом Лера уехала домой, в свою огромную, пустую квартиру, и долго не могла уснуть, глядя в темноту.

— Кто же ты, Максим Соболев? — шептала она в пустоту. — Откуда ты взялся в моей жизни?

ГЛАВА 13

Идея Елены. Женщина, которая помнила всё

Аня сидела в своём кабинете допоздна, как, впрочем, сидела уже многие месяцы подряд. За окном моросил унылый осенний дождь, по стеклу, поблёскивая в тусклом свете фонарей, стекали тяжёлые, холодные капли. В комнате, заставленной приборами и стеллажами с папками, устойчиво пахло озоном от вечно работающей аппаратуры и крепким кофе, который она пила теперь литрами, почти не чувствуя вкуса.

Диссертация, официальная, скучная, давно уже лежала на столе, дожидаясь своего часа. О ней можно было не вспоминать. Но настоящая, подлинная работа Ани, та, ради которой она жила и дышала, хранилась в другой, тщательно запертой стопке. Толстая папка с надписью, выведенной от руки: «Нейро-коррекция судьбы. Теоретическое обоснование и практические методы».

Откуда пришла к ней эта безумная, фантастическая идея? Аня и сама не могла бы ответить на этот вопрос с полной уверенностью. Она помнила только ту самую странную, бессонную ночь в загородном доме, когда проснулась с готовой, идеально выверенной теорией в голове. Будто кто-то неведомый, могущественный, вложил эти знания прямо в её мозг, минуя все стадии осмысления.

Она писала сложные, заумные формулы, рисовала схемы, тщательно рассчитывала параметры. Рука сама, помимо воли, выводила на полях важные даты: 1985. 1993. 1965. Последняя дата, 1965 год, всплывала в её записях чаще других, хотя Аня совершенно не понимала, почему. Что особенного могло быть в этом далёком, почти забытом годе? Пионерское детство, школа, первые наивные мечты?

Иногда, закрывая глаза, она отчётливо, до мельчайших деталей, видела странные, яркие картинки. Пионерский лагерь. Высокие, стройные сосны. Быстрая, холодная речка. Дети в белых, наглаженных рубашках строятся на линейку. И трое среди них — мальчик и две девочки — которые смотрят на неё оттуда, из прошлого, своими недетскими, взрослыми, понимающими глазами.

— Кто вы? — шептала Аня, просыпаясь в холодном поту. — Что вам от меня нужно?

Картинки, конечно, исчезали, оставляя после себя лишь смутную, щемящую тревогу.

Она не знала, не могла знать, что эти видения — вовсе не сны. Что это — настоящая, подлинная память, спрятанная, запечатанная глубоко в подсознании, но всё ещё живая. Память о другой жизни, которую она, Аня Воронцова, уже прожила однажды. Дважды.

— Я должна это сделать, — твердила она себе, вглядываясь в своё бледное, осунувшееся отражение в тёмном окне. — Я обязана дать людям этот шанс. Шанс исправить свои ошибки. Шанс стать другими, лучшими людьми.

Она не понимала до конца, что на самом деле ищет способ переделать, перепрограммировать себя саму. Что все эти мучительные формулы, бесконечные расчёты, опасные эксперименты — лишь отчаянная попытка побороть собственных внутренних демонов. Тех демонов, о существовании которых она даже не догадывалась.

Зинаида Михална, заходя по утрам в её кабиент с очередной чашкой кофе, смотрела на неё с тихой, старческой жалостью.

— Вы бы, Елена Дмитриевна, спали побольше, — качала она головой. — На себя посмотрите — ни кровинки в лице, одни глаза остались. Так и до беды недалеко.

— Успею, Зинаида Михална, — отмахивалась Аня, не отрываясь от расчётов. — Всё успею. После смерти отосплюсь.

Она не знала, не догадывалась, что именно эта пожилая, суетливая женщина держит в своих морщинистых руках ключ к разгадке главной тайны её жизни. Что именно Зинаида Михална со своей старческой рассеянностью и бесконечными, сладкими воспоминаниями о прошлом станет тем самым случайным, непредсказуемым фактором, который изменит абсолютно всё.

ГЛАВА 14

Случайная встреча. Тот самый вальс (Зима 1992)

Благотворительный бал в легендарной гостинице «Метрополь». Москва начала девяностых ещё никогда не видела такой вызывающей, кричащей роскоши. Новые русские в смокингах от Версаче, их жёны, увешанные бриллиантами с ног до головы, шампанское «Вдова Клико» рекой, итальянская эстрада вживую. За окнами, в морозной мгле, стояли сумерки, падал редкий снег, и мёрзли нищие у метро. А здесь, в зале, сияла иллюминация, гремела музыка и кружились пары, и запах дорогих, заграничных духов мешался с запахом больших, быстрых денег.

Лера вошла в зал под руку с каким-то солидным депутатом, но быстро, под благовидным предлогом, оставила его у шведского стола и пошла одна, медленно, с достоинством разглядывая пёструю, шумную публику. Платье от самого Юдашкина, расшитое бисером, туфли на высоченной, убийственной шпильке, волосы уложены в сложную, изысканную причёску. Она выглядела настоящей королевой бала — статной, холодной, недоступной.

Макс стоял, прислонившись плечом к мраморной колонне, пил коньяк и откровенно, демонстративно скучал. Такие светские мероприятия он на дух не переносил, но обязывали деловые связи, без которых в его мире было никак не обойтись. Увидел Леру, плывущую сквозь толпу, и вдруг забыл, как дышать, как будто кто-то ударил под дых.

Лера шла сквозь расступающуюся, как море перед Моисеем, толпу. Свет многочисленных люстр падал на её открытые плечи, на тонкую шею, на прекрасное, спокойное лицо, и Макс вдруг, с какой-то пронзительной, неожиданной ясностью понял: он уже видел это лицо. Не на фотографии в журнале, не по телевизору в программе «Время». В реальной жизни. Давно. Очень, очень давно.

— Валерия? — спросил он, сам не заметив, как сделал шаг вперёд и оказался прямо перед ней.

Лера обернулась. Её взгляд скользнул по лицу Макса, задержался на глазах. И в этом взгляде тоже мелькнуло что-то неуловимо знакомое.

— Максим? — она чуть заметно улыбнулась, и от этой улыбки у него внутри всё перевернулось. — Мы, кажется, встречались на прошлом приёме у мэра…

— Да, — подтвердил он, чувствуя, как пересохло в горле. — Но, знаете, странное дело… Мне кажется… — он запнулся, не зная, как продолжить. — Чёрт, извините, глупость сейчас сморожу. Мне почему-то кажется, что я знаю вас целую вечность. Всю свою жизнь.

— Это странно, — Лера смотрела на него внимательно, изучающе. — У меня тоже… такое же чувство. Будто мы знакомы тысячу лет.

Они проговорили тогда весь этот бесконечный вечер. Сели за маленький столик в самом углу, забыв про всех остальных, про депутатов, про бизнес-партнёров, про приличия. Оказалось, что у них невероятно много общего: любовь к старому, чёрно-белому кино, к тихому джазу, к дождливой осени. Оказалось, что они думают одинаково, одинаково реагируют на одни и те же вещи, смеются одним и тем же шуткам, понимают друг друга с полуслова.

— У меня дикое чувство, — признался Макс, глядя на неё через стол. — Будто мы с вами… ну, не знаю… выросли в одном дворе. Или учились в одном классе.

— Или в пионерлагере вместе отдыхали, — машинально улыбнулась Лера и вдруг замерла, побелев, как полотно.

Пионерлагерь. Откуда это взялось? Она никогда в жизни не была ни в каких пионерлагерях. Или… была?

Макс тоже замолчал, чувствуя, как холодок пробежал по спине. В голове, как вспышка, мелькнуло яркое, цветное видение: баня, жаркий, влажный пар, запах берёзового веника и девчонка с охапкой полотенец в руках, которая смотрит на него в упор.

— Вам нехорошо? — услышал Макс встревоженный голос.

— Нет-нет, всё в порядке, — Макс тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Просто показалось. Знаете, бывает же дежавю.

Они вышли из гостиницы вместе, когда бал уже давно закончился. Ночь стояла морозная, звёздная, прозрачная, снег громко хрустел под ногами. Макс вызвался проводить. Лера, не колеблясь ни секунды, согласилась.

А потом, совершенно неожиданно для них обоих, они оказались в его огромной, холостяцкой квартире. Не потому, что они этого сознательно хотели — просто никак не могли заставить себя расстаться. Говорили, говорили без остановки, пили чай на кухне, смотрели друг на друга, не в силах отвести взгляд. И когда он, наконец, поцеловал её, это было настолько естественно и правильно, будто они делали это уже тысячу раз до этого.

Ночь пролетела как одно счастливое, бесконечное мгновение. Утром Лера проснулась, посмотрела на спящего рядом Макса и вдруг, впервые в жизни, почувствовала то, чего не чувствовала никогда: полный, абсолютный покой. Чувство дома. Чувство защищённости. Чувство, что она там, где должна быть.

— Кто ты? — прошептала она, глядя на его спокойное, расслабленное лицо. — Откуда ты взялся в моей жизни?

Он открыл глаза и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

— Я тот, кто искал тебя всю свою жизнь, Лера. И даже не знал, что ищу именно тебя.

Они расстались утром, договорившись встретиться вечером. Но оба уже чувствовали кожей: что-то в их жизни изменилось навсегда. Что-то очень важное, судьбоносное. И это новое, неизведанное чувство одновременно и пугало, и манило их.

ГЛАВА 15

ДНК-идентификация или Тайна раскрыта (Весна 1993)

В лаборатории НПО «Мозг» царило тяжёлое, гнетущее уныние. Почти полгода непрерывных, отчаянных поисков не дали ровным счётом никаких результатов. Трое подопытных, Лера, Макс и Аня (та, прежняя, первая), исчезли бесследно, растворились в пространстве и времени, как утренний туман. Компьютерное моделирование, самое мощное, какое только могли себе позволить, показывало один и тот же страшный результат: они, скорее всего, погибли, не выдержав чудовищной перегрузки перемещения.

— Надо признать поражение, Елена Дмитриевна, — устало сказал главный физик, снимая очки и протирая глаза. — Сколько можно мучить себя и людей? Их нет. Мы их не найдём.

— Нет, — отрезала Аня с той стальной, несгибаемой уверенностью, которая всегда появлялась у неё в минуты отчаяния. — Есть ещё один способ. Самый верный.

Она подошла к сейфу, набрала код и достала три заветные, запечатанные пробирки с образцами ДНК — взятыми у Леры, Макса и той, первой Ани, перед самым началом эксперимента, перед тем, как они исчезли навсегда.

— ДНК-идентификация, — пояснила она, показывая пробирки коллегам. — В Минздраве сейчас создают единую базу данных. Если они, каким-то чудом, живы и находятся где-то в нашем времени, в нашей реальности, мы их обязательно найдём.

— А если они всё-таки в другом времени? — резонно усомнился молодой техник. — Тогда что?

— Тогда не найдём, — Аня пожала плечами. — Но попытаться, согласитесь, стоит.

Через давних, проверенных знакомых в правительстве она добилась, наконец, доступа к этой секретной базе. Кропотливое сравнение заняло почти неделю.

Результат пришёл глубокой ночью, когда Аня, как обычно, сидела одна в лаборатории, окружённая приборами и схемами. Компьютер негромко пискнул, сообщая о долгожданном совпадении.

Сердце её бешено заколотилось. Аня медленно, почти с ужасом, подошла к экрану, вгляделась в появившиеся строки.

Первое совпадение: ДНК №1 (Лера Ковалевская) — с ДНК гражданки Ковалевской Валерии Ильиничны, 1956 года рождения, советника президента Российской Федерации. Совпадение — 100 процентов.

Аня замерла, не веря собственным глазам. Пальцы, лежащие на столе, задрожали мелкой, нервной дрожью.

Второе совпадение: ДНК №2 (Макс Соболев) — с ДНК гражданина Соболева Максима Григорьевича, 1956 года рождения, президента крупного банка «Столичный». Совпадение — 100 процентов.

Третье совпадение: ДНК №3 (Аня Воронцова) — с ДНК гражданки Воронцовой Елены Дмитриевны, 1956 года рождения, руководителя научно-производственного объединения «Мозг». Совпадение — 100 процентов.

Аня медленно опустилась на стул. Руки её безвольно повисли, крупная дрожь колотила всё её тело. Аня смотрела на экран и не могла, не в силах была поверить в то, что видит.

— Этого просто не может быть, — прошептала она одними губами. — Это же я. Они — это мы. Мы все — это они.

В голове, как бешеные, завертелись мысли: 1956 год рождения. Значит, в 1965-м, в том самом, странном, роковом году, им было по девять лет. Они попали в прошлое, в детские тела, прожили там целую жизнь и стали теми, кто…

— Мы, кто организовал этот безумный эксперимент, — вслух закончила Аня свою мысль. — И кто его щедро финансировал. Замкнутый круг.

Она вскочила, заметалась по комнате, как раненый зверь в клетке.

— Значит, та, прежняя Аня — это я и есть. Та девушка, хакер из вонючего обезьянника. Макс — тот фарцовщик, что подделывал кредитки. Лера — валютная проститутка. Мы всё-таки изменили свои судьбы. Стали совершенно другими людьми. И пришли именно к этому моменту. Круг, наконец, замкнулся.

Она остановилась перед большим зеркалом, висящим на стене, вгляделась в своё бледное, осунувшееся лицо. И вдруг, на одно короткое, страшное мгновение, увидела за своим отражением другое: тощую, злую, взъерошенную девчонку в огромных очках, с затравленным, волчьим взглядом.

— Здравствуй, Аня, — сказала она своему отражению. — Вот мы и встретились, наконец. Здравствуй.

Осознание

Аня не спала трое суток. Почти трое суток без сна, без еды, без отдыха. Она лихорадочно перебирала старые документы, пожелтевшие фотографии, обрывки воспоминаний. Пыталась понять, вычислить, восстановить по крупицам — когда же это началось? Когда именно её подсознание, наконец, прорвало плотину и выплеснулось наружу?

Фотография из пионерлагеря, случайно найденная в старом, пыльном альбоме Зинаиды Михалны, стала тем самым последним кусочком, который сложил, наконец, всю мозаику воедино. На выцветшем снимке — отряд, 1965 год, пионерлагерь «Солнечный». И три детских лица, которые смотрели в объектив фотоаппарата с каким-то странным, недетским, чересчур взрослым и понимающим выражением.

— Это мы, — прошептала Аня, вглядываясь в лица. — Мы были там. Все вместе, в одном лагере. Господи…

Она вызвала к себе Зинаиду Михалну.

— Помните эту фотографию? — спросила она, протягивая ей снимок.

Старая лаборантка долго, с явным удовольствием, разглядывала пожелтевшее фото.

— Как же не помнить, Елена Дмитриевна, — вздохнула она. — Лагерь «Солнечный» в Подмосковье. Я там, в те годы, вожатой работала, сразу после училища. Хорошее было время, золотое…

— А этих троих детей, — Аня ткнула пальцем в отмеченные лица, — вы их помните? Что-нибудь особенное?

Зинаида Михална прищурилась, поднесла фотографию поближе к глазам.

— Странные были дети, — сказала она после долгой паузы.

—Я их хорошо запомнила, — продолжала Зинаида Михална, водя пальцем по фотографии. — Они в первый же день какие-то... потерянные были. Не как все дети. Будто в воду опущенные. Я думала, по дому скучают. А потом ничего, освоились. Только всё время втроем держались. Своя какая-то компания.

Аня вздрогнула. Потерянные. В первые же дни. Конечно. Они не скучали по дому. Они пытались понять, в чьих телах проснулись.

— А что, Елена Дмитриевна, случилось что?

— Нет-нет, ничего, — Аня поспешно убрала фотографию в стол. — Просто интересно стало. Спасибо вам большое, Зинаида Михална, идите.

Теперь, наконец, она знала абсолютно всё. Роковая ошибка старой, рассеянной лаборантки отправила их не в 1985-й, как планировалось, а в 1965-й. Они прожили эту жизнь заново, прекрасно помня будущее. Стали совсем другими людьми. И пришли именно к этому моменту, к этой точке. Макс — крупный финансист. Лера — влиятельный политик. Она, Аня, — гениальный учёный, автор теории нейро-коррекции.

— И никто из нас, все эти годы, ничего не помнил, — прошептала Аня, глядя в окно на ночную Москву. — Память заблокировалась, спряталась глубоко в подсознание. Прорывалась только в странных, бессвязных снах, в интуитивных прозрениях, в формулах, которые я выводила, сама не понимая, откуда они берутся.

Она решительно сняла трубку телефона, набрала номер.

— Максим Григорьевич? Это Воронцова вас беспокоит. Из НПО «Мозг». Нам совершенно необходимо встретиться. Срочно. Это очень важно.

— Я сейчас очень занят, Елена Дмитриевна, — раздался в трубке уверенный голос.

— Это касается того эксперимента, который вы финансируете, — твёрдо сказала Аня. — И, что гораздо важнее, вашей собственной жизни.

Пауза в трубке затянулась на несколько бесконечных секунд.

— Хорошо, — ответил Макс наконец. — Завтра в десять утра.

—В лаборатории, — уточнила Аня.

Она позвонила Лере. Та, выслушав её сбивчивые объяснения, сразу же согласилась приехать.

Встречу назначили там, где всё, собственно, и началось — в лаборатории, в том самом мрачном подвале, откуда трое отправились в своё невероятное путешествие во времени.

Встреча в лаборатории. Правда глаза колет (Июль 1993)

Аня ждала их одна, сидя в том самом кресле и обхватив себя руками за плечи. Взгляд её был прикован к трем пустым стульям напротив. К тем самым стульям, где когда-то, в прошлой жизни, сидели трое молодых, испуганных людей. Теперь эти люди были взрослыми, успешными, влиятельными. И, как выяснилось, ничего не помнили.

Макс вошёл первым, без стука, по-хозяйски. В идеально сидящем, дорогом костюме, при галстуке, с кожаным портфелем в руке. Окинул взглядом подвал, заставленный приборами, брезгливо поморщился.

— Странное место вы выбрали для встречи, Елена Дмитриевна, — заметил он. — Прямо скажем, не очень уютное.

— Садитесь, Максим Григорьевич, — Аня указала на один из стульев. — Сейчас подойдёт ещё один человек. Очень важный для нашего разговора.

Лера появилась ровно через пять минут, как и договаривались. В строгом, элегантном костюме, с небольшой сумочкой, с охраной, которая осталась ждать у входа. Увидев Макса, сидящего на стуле, она удивлённо подняла брови.

— Максим? Вы тоже здесь?

— Я финансирую этот проект, Валерия Ильинична, — поднялся ей навстречу Макс. — А вы, если не секрет, каким образом?

— Меня пригласили как независимого наблюдателя, — уклончиво ответила Лера.

Аня подождала, пока они оба усядутся поудобнее, глубоко вздохнула и начала говорить. Говорить то, что, как ей казалось, навсегда останется страшной тайной.

— То, что я сейчас скажу, покажется вам совершеннейшим, клиническим безумием. Но это, к сожалению или к счастью, чистая правда. Я прошу вас только об одном: выслушайте меня до самого конца, не перебивая, не задавая вопросов. А потом уже делайте, что хотите.

Она рассказала им всё. Без утайки, без купюр. О безумном эксперименте, о роковой ошибке Зинаиды Михалны, о проклятом 1965 годе. О том, что они, все трое, уже прожили одну жизнь и теперь проживают вторую, став совершенно другими людьми. И о результатах ДНК-идентификации, которые не оставляют никаких сомнений.

— Вы хотите сказать… — Макс побледнел так, что стал похож на собственный призрак. — Вы утверждаете, что мы — те самые уголовники из девяносто третьего? Что я… сидел в тюрьме?

— Не в этой жизни, Максим, — Аня покачала головой. — В той, самой первой, которую вы уже не помните. А эту, вторую, вы прожили заново, с чистого листа, зная всё наперёд. И стали теми, кто вы есть сейчас.

— Бред какой-то! — Лера резко вскочила со стула. — Это просто глупый, жестокий розыгрыш. Кто вас надоумил? Кто заплатил?

— Посмотрите вот это.

Аня включила старую видеозапись, плохого качества, снятую накануне эксперимента. На экране трое молодых, совсем молодых людей — Лера, Макс и та, первая Аня, — сидели в тех самых креслах, испуганно подписывали какие-то бумаги, слушали объяснения женщины в белом халате. Лица у них были напряжённые, затравленные, почти обречённые.

Лера смотрела на экран, широко раскрыв глаза, и не верила тому, что видит. Это была она. Молодая, тощая, с пустыми, какими-то стеклянными глазами. Но черты лица те же, родные, знакомые до каждой мелочи. Только сейчас, спустя годы, они смягчились, облагородились, стали другими.

— Этого просто не может быть, — прошептала она побелевшими губами.

Макс молчал. Молчал, вцепившись руками в подлокотники кресла, и смотрел на экран не отрываясь. Смотрел на себя самого, двадцатидвухлетнего — щеголеватого, нервного, с набриолиненными, сальными волосами, с бегающим взглядом. И вдруг словно прорвало плотину.

Запах. Тот самый, неповторимый, тоскливый запах тюремной камеры. Лязг металлической двери. Чей-то голос, насмешливый и ободряющий одновременно: «Эй, Лерка, не кисни. Прорвёмся».

— Господи… — выдохнул он, закрывая лицо руками. — Я вспомнил. Я всё вспомнил, мать вашу.

Аня смотрела на них и чувствовала, как по её щекам, помимо воли, текут солёные, горячие слёзы. Слёзы облегчения и боли одновременно.

— Мы все помним, — тихо сказала она. — Где-то глубоко, в самом подсознании. Надо только суметь это оттуда достать. Суметь не побояться.

ГЛАВА 16

Шок и неверие. Долгая ночь

Трое просидели в душном, насквозь прокуренном подвале до самого утра. Аня рассказывала, показывала документы, старые фотографии, кипы распечаток. Макс и Лера слушали, перебивали, горячо спорили, снова слушали, не веря, отчаянно цепляясь за остатки здравого смысла.

— Допустим, на минуту, это всё правда, — сказал Макс, когда за окном начало светать. — Допустим, мы — те самые люди из того страшного года. Но как, каким образом мы могли забыть? Как можно забыть целую жизнь?

— Защитный механизм психики, — устало объяснила Аня. — Мозг просто блокирует слишком травматичные, тяжёлые воспоминания, чтобы дать человеку шанс выжить. А перемещение в прошлое, слияние с детским телом — это колоссальная, чудовищная травма. Мы её вытеснили, чтобы не сойти с ума. Но интуиция, знания — они остались. Поэтому я сейчас занимаюсь нейрофизиологией. Поэтому ты, Макс, — она повернулась к нему, — точно знал, когда начнётся перестройка и куда выгодно вкладывать деньги. Поэтому ты, Лера, — поворот к ней, — выбрала этот странный путь помощи другим женщинам. Наше подсознание вело нас всю жизнь. Просто мы не понимали этого.

Лера молчала, уставившись в одну точку на стене. Она вспоминала свои странные, тревожные сны. Пионерлагерь, высокие сосны, запах реки, баню, пропахшую берёзовым веником, и мальчишку с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами. Вспомнила, как впервые увидела Макса на том дурацком приёме и сердце её бешено заколотилось, будто выпрыгнуть хотело.

— Мы любим друг друга, — сказала она вдруг тихо, но твёрдо. — Не просто потому, что встретились сейчас, в этой жизни. А потому что знали друг друга всегда. С самого того проклятого лагеря.

Макс поднял на неё глаза. В них стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть.

— Я помню, — сказал он хрипло. — Тот день в бане. Ты вбежала с охапкой полотенец, а я стоял голый, красный, как рак, и мечтал только об одном — провалиться сквозь землю. А ты смотрела на меня и смеялась.

— Я не смеялась, Макс, — покачала головой Лера. — Я смотрела на тебя и почему-то запомнила на всю жизнь. Сама не знала, зачем, но запомнила.

Они обнялись, прямо на глазах у Ани, не стесняясь её, не думая ни о чём другом. А Аня смотрела на них и чувствовала странную, щемящую смесь острой радости за них и глухой, тягучей грусти за себя. Она была одна. Совсем одна. У неё никогда не было и, наверное, уже не будет такой любви.

— Что же нам теперь делать? — спросил Макс, отпуская Леру, но не выпуская её руки из своей.

— Жить дальше, — ответила Аня. — Мы уже живём, Макс. Просто теперь знаем правду. Всю правду, какой бы горькой она ни была.

— А эксперимент? — Лера посмотрела на неё внимательно. — Ты его продолжишь?

— Я обязана, — твёрдо кивнула Аня. — Это теперь моя судьба. Моя миссия в этой жизни. Давать людям, потерявшим себя, второй шанс.

— А если они не хотят этого шанса? — спросил Макс.

— Вы захотели?

Макс задумался. Вспомнил свою прошлую, первую жизнь: воровскую, пустую, никчёмную, без единого проблеска света. И эту — полную денег, власти, успеха, но и, что гораздо важнее, — полную смысла. Рисование, которое он так и не бросил. Леру

Свидетели прошлого. Чудо в погонах

Георгий Петрович жил теперь в тихом подмосковном городке, на заслуженной пенсии. Маленький, уютный домик с покосившимся забором, небольшой огородик, где он с упоением выращивал помидоры и огурцы, да редкая рыбалка на местном пруду — вот и все его теперь радости. От прежней, бурной жизни остались только смутные воспоминания да изредка, по ночам, всё ещё снились проклятые камеры, уголовники с тяжелыми взглядами и тот непередаваемый, въедливый запах махры и пота.

Звонок из Москвы застал его врасплох, ранним утром, когда он только собрался на огород поливать кабачки.

— Георгий Петрович? — раздался в трубке знакомый, спокойный женский голос. — Это Воронцова вас беспокоит. Из НПО «Мозг». Помните ещё меня?

Он помнил. Как можно было забыть ту элегантную женщину с серыми глазами, ту самую, что принесла ему тогда пачку стодолларовых купюр и трёх никому не нужных уголовников, которые потом бесследно исчезли прямо из кресел.

— Чего надо? — спросил он настороженно, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Приезжайте в Москву, Георгий Петрович, — голос в трубке звучал ровно, но настойчиво. — Дело есть. Нужно опознать кое-каких людей. Это очень важно.

Через день Георгий Петрович, волнуясь и то и дело поправляя единственный приличный галстук, стоял в той самой лаборатории, где когда-то всё и началось. Всё та же аппаратура, те же кресла, тот же запах озона и старой пыли. Только люди были другие. Двое — мужчина в дорогом, безупречном костюме и женщина в строгом, но элегантном платье смотрели на него с каким-то странным, напряжённым выражением.

— Узнаёте, Георгий Петрович? — спросила Аня, кивнув в сторону посетителей.

Подполковник вгляделся в их лица. Мужчина — холёный, уверенный, лет под сорок, с живыми, умными глазами. Женщина — красивая, статная, с той особой, породистой красотой, которая не тускнеет с годами. И вдруг словно молния ударила. Не лица, нет, — глаза. У мужчины — тот же самый нервный, чуть бегающий блеск, что у того нагловатого паренька из обезьянника, который всё время крутил в пальцах несуществующие деньги. У женщины — та же стать, тот же изгиб губ, только теперь облагороженные временем, стёршиеся, как старая, но драгоценная монета.

— Не может этого быть, — выдохнул Георгий Петрович, хватаясь за сердце. — Этого просто не может быть, я же сам видел, как они…

— Может, Георгий Петрович, — Аня кивнула, подтверждая его догадку. — Это они и есть. Лера и Макс. Те самые, что исчезли тогда у вас на глазах.

Георгий Петрович тяжело опустился на первый попавшийся стул, не сводя с них изумлённого, почти испуганного взгляда.

— Вы… вы те самые? Которые испарились? — спросил он осипшим голосом.

— Те самые, — ответил Макс, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка. — Только, как видите, не испарились, а прожили целую жизнь заново.

— И не сидели? — почему-то спросил подполковник.

— Нет, Георгий Петрович. Не сидели.

Подполковник долго молчал, переваривая услышанное. Потом, словно очнувшись, мелко и часто перекрестился.

— Простите меня, Христа ради, — сказал он вдруг, глядя на них с какой-то виноватой, жалкой улыбкой. — Я тогда… деньги ваши взял. Думал, развод какой-то, лохотрон для лохов. А вы, вона как, живые, настоящие…

— А мы живые, Георгий Петрович, — Лера улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой у подполковника, несмотря на возраст, что-то дрогнуло внутри. — И, как ни странно, благодарны вам. Если бы не вы и не ваша тогдашняя жадность, не было бы сейчас этого разговора. И нас бы, скорее всего, тоже не было.

Георгий Петрович смотрел на них и никак не мог поверить до конца. Но факты, как говорится, упрямая вещь. Те же люди, только старше, опытнее, богаче. И судьбы у них совершенно другие, не те, что были уготованы им в том, страшном, девяносто третьем.

— Чудо, — прошептал он, вытирая платком вспотевший лоб. — Настоящее, истинное чудо, господа вы мои.

— Наука, Георгий Петрович, — поправила его Аня. — Хотя, если честно, в последнее время я и сама уже перестала понимать, где заканчивается наука и начинается самое настоящее чудо.

Разговор с подполковником, или Исповедь грешника

Георгий Петрович не уехал в тот же день обратно в свой подмосковный домик. Остался в Москве, снял скромный номер в недорогой гостинице, сказал жене, что задерживается по делам. Слишком многое нужно было осмыслить, переварить, понять. В его голове никак не укладывалась вся эта безумная, фантастическая история.

Макс сам позвонил ему на следующий день и пригласил в гости. В свой особняк в престижном Серебряном Бору. Подполковник ехал туда на такси и чувствовал себя нашкодившим школьником, которого вызвали к директору. Шикарный дом, дорогая мебель, картины на стенах, от одного вида которых захватывало дух, — он шёл по комнатам и не верил своим глазам.

— Это всё ваше? — спросил он, с опаской косясь на огромную хрустальную люстру.

— Наше, Георгий Петрович, — кивнул Макс. — Моё и Леры. Садитесь, пожалуйста, чувствуйте себя как дома.

Сели в уютном кабинете, обитом деревом. Макс налил коньяк в пузатые бокалы.

— Помните, Георгий Петрович, как вы нас тогда из обезьянника забирали? — спросил он, глядя на подполковника.

— Помню, — вздохнул тот, сжимая бокал в руке. — Всю жизнь, почитай, помнить буду. И стыдно мне, ох как стыдно. Деньги взял, грешным делом. Думал, развод какой, туфта, лохотрон для доверчивых.

— А развод, между прочим, и был, — усмехнулся Макс. — Только не тот, о котором вы тогда подумали. Совсем другой.

— Простите меня, Христа ради, — подполковник поднял на него глаза, и в них стояла неподдельная мука. — Простите, если можете.

— За что прощать, Георгий Петрович? — удивился Макс. — Вы, можно сказать, дали нам путёвку в жизнь. Не будь вас тогда, не будь вашей… скажем так, меркантильности, мы бы все трое сгнили в тюрьме. Или вышли бы оттуда такими уродами, что лучше бы и не выходили. Так что не казнитесь. Всё, что ни делается, — к лучшему.

Георгий Петрович молчал, крутил в пальцах бокал, не решаясь отпить.

— Скажите, — спросил он наконец, — а вы теперь… счастливы? По-настоящему?

Макс посмотрел на Леру, которая в этот момент бесшумно вошла в кабинет и села рядом с ним на подлокотник кресла.

— Да, Георгий Петрович, — ответил он твёрдо. — Счастлив. Впервые в жизни по-настоящему счастлив.

— Странная она, жизнь, — подполковник покачал седой головой. — Я тогда, помню, только и думал, что о шубе жене, о машине, о ремонте в кабинете. А получилось-то вон как — три человеческие судьбы спас. А может, и больше, кто знает.

— Мораль тут, Георгий Петрович, — Лера подалась вперёд, — очень простая, но мудрая. Иногда самый плохой, самый грешный поступок ведёт к большому добру. А хороший, правильный — к большой беде. Не нам с вами судить, где правда, а где кривда.

— Не нам, — согласился подполковник. — Это точно, не нам.

— Давайте выпьем за то, — Макс поднял свой бокал, — что всё в этой жизни случилось именно так, как случилось. Иначе и быть не могло.

Они выпили. За окном, за толстыми стенами особняка, шумел высокий сосновый бор, светило яркое, летнее солнце. И было в этом мире, несмотря на всю его абсурдность и непредсказуемость, что-то правильное, гармоничное, настоящее.

ГЛАВА 17

Ночь воспоминаний

Они остались в лаборатории втроём, когда за окном уже давно стемнело. Аня решительно выключила верхний свет, оставив только несколько свечей, которые принесла откуда-то из подсобки. Пламя мерцало, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени, и в этом мягком, живом свете всё вокруг казалось каким-то другим, таинственным, почти сказочным.

Они сидели в тех самых креслах, где когда-то, много лет назад (или жизней?), началось их невероятное путешествие. Молчали, каждый думал о своём, и в то же время — об одном.

— Рассказывайте, — попросила Аня, нарушая затянувшееся молчание. — Что вы помните из того, первого раза? Самые яркие, самые первые воспоминания.

Макс закрыл глаза, откинув голову на подголовник кресла.

— Помню… запах, — начал он медленно, словно прислушиваясь к себе. — Странный, ни на что не похожий запах. В бане пионерлагерной. Берёзовый веник, хозяйственное мыло, горячие, мокрые доски. И ты, — он открыл глаза и посмотрел на Леру, сидящую напротив. — Ты вбегаешь с этими дурацкими полотенцами, а я стою голый, мокрый, красный, как варёный рак, и думаю только об одном: «Господи, сделай так, чтобы я провалился сквозь землю прямо сейчас, сию секунду».

Лера не выдержала и рассмеялась — звонко, заливисто, совсем по-девчоночьи.

— А я, дура, смотрела на тебя и думала: «Какой же он смешной, этот мальчишка. Взрослый мужик, наверное, лет двадцати, в детском теле, а стесняется, как красна девица на выданье».

— И ничего я не стеснялся, — буркнул Макс, но в голосе его не было обиды. — Просто неожиданно всё было. Непривычно.

— А ты, Аня, что помнишь? — спросила Лера, поворачиваясь к ней.

Аня задумалась, глядя на мерцающее пламя свечи.

— Компьютеры, — ответила она наконец. — Самый первый раз, когда я увидела в своей новой школе этот огромный, допотопный «Минск-22». Я тогда сразу, с первого взгляда, поняла, что это моё. Что я умею с ним работать, понимаю его язык, хотя никогда в жизни этому не училась. А ещё олимпиаду по математике помню. Задачи, самые сложные, решала за считанные секунды, будто видела готовый ответ ещё до того, как прочитаю условие.

— Интуиция, — кивнул Макс. — Я тоже многое знал заранее. Даты, события, курсы валют. Знал, когда начнётся эта ваша перестройка, ждал её, готовился. Откуда — понятия не имел, просто чувствовал кожей.

— А я знала, что нельзя доверять мужчинам, — тихо сказала Лера, и в голосе её послышалась горечь. — Знала с самого детства, с того самого лагеря. Все мои романы, все отношения кончались одинаково плохо, пока я не встретила тебя, Макс. Пока не встретила в этой жизни.

Они замолчали. Свечи мерцали, роняя тёплые блики на лица, на стены, на приборы. Где-то вдалеке, за толщей бетона, слышался приглушённый шум ночного города: редкие машины, далёкие голоса.

— Скажите, — Аня нарушила тишину, и голос её дрогнул. — Вы жалеете? Хотели бы вернуться в ту, самую первую жизнь, и ничего в ней не менять?

— Нет, — ответил Макс мгновенно, не задумываясь ни на секунду. — В той жизни меня, если честно, ждала только тюрьма. И пустота, хуже тюрьмы. А здесь… здесь я нашёл её.

Он протянул руку и взял Лерину ладонь в свою. Она ответила на пожатие, и в глазах её блеснули слёзы.

— А ты? — спросила Лера у Ани. — Ты жалеешь?

Аня долго молчала, глядя на огонь.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Честно — не знаю. Я одна, Лера. У меня нет никого. Ни мужа, ни детей, ни любимого человека. Может быть, в той, первой жизни, у меня было бы больше… чувств? Больше простого, человеческого счастья? Но зато здесь, в этой жизни, у меня есть дело. Великое дело. Я меняю людские судьбы. Я даю им шанс. И это… это, наверное, тоже чего-то стоит.

— Ты не одна, Аня, — твёрдо сказал Макс. — Запомни это раз и навсегда. У тебя есть мы. Теперь мы — семья. Самая настоящая, не по крови — по судьбе.

Аня улыбнулась сквозь слёзы, которые уже не пыталась скрывать.

— Спасибо вам, — прошептала она. — За эти слова. За то, что вы есть.

Они просидели так до самого рассвета. Вспоминали мельчайшие детали, сравнивали свои воспоминания, удивлялись, спорили, смеялись и снова вспоминали. А когда за окном, наконец, забрезжил серый, московский рассвет, они поняли окончательно и бесповоротно: они — семья. Самая настоящая, самая крепкая. Та, которую не разорвать ни времени, ни расстояниям, ни жизненным обстоятельствам.

Парадокс курицы и яйца

Утро застало их в маленьком, уютном кафе неподалёку от лаборатории. Они пили обжигающе горячий кофе, заедали его свежими круассанами и никак не могли наговориться. Казалось, они знают друг друга всю жизнь и одновременно только-только открывают заново.

— Я всё пытаюсь понять одну простую вещь, — сказал Макс, задумчиво размешивая сахар в чашке. — Кто, собственно, кого создал? Ты, Аня, придумала этот безумный эксперимент, чтобы спасти нас. Чтобы дать нам второй шанс. Но мы стали теми людьми, которые смогли его профинансировать и провести, только благодаря тому, что ты нас когда-то спасла и отправила в прошлое. Замкнутый круг получается.

— Классический парадокс, — кивнула Аня. — Как с курицей и яйцом. Что появилось раньше? Никто не знает, и никогда не узнает.

— А если бы не случилось той роковой ошибки? — спросила Лера. — Если бы Зинаида Михална не перепутала годы и мы попали бы в 1985-й, как планировалось изначально? Что бы тогда было?

— Не знаю, — Аня покачала головой. — Честно — не знаю. Может быть, вообще ничего не было бы. Может быть, мы прожили бы какие-то другие жизни, совсем не похожие на эти. Может быть, никогда бы не встретились.

— Значит, получается, что ошибка старой, рассеянной лаборантки — это и есть наша судьба, — задумчиво произнёс Макс. — Она отправила нас именно в 1965-й, чтобы мы прожили достаточно долго, чтобы однажды, через много лет, встретиться. И чтобы ты, Аня, успела за это время придумать свою теорию.

— А если эта теория пришла ко мне именно потому, что я помнила всё подсознательно? Если эти формулы, расчёты, даты — они оттуда, из той, первой жизни, которую мы прожили вместе?

— Тогда круг замыкается окончательно, — Лера вздохнула. — Мы все — лишь часть одного огромного, сложного механизма. И никто из нас никогда не узнает, где в этом механизме начало и где конец.

Макс посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки, которые когда-то рисовали акварелью подмосковные леса, а потом подделывали кредитки, а теперь пожимали руки президентов и ворочали миллионами.

— Знаете, о чём я думаю сейчас? — спросил он. — В той, самой первой жизни, я был никем. Фарцовщик, вор, мелкий жулик. Я подделывал документы, обманывал людей, жил одним днём. А здесь, в этой жизни, я собираю картины. Настоящие, великие, гениальные полотна. Я мог бы их украсть, мог бы купить краденые, как делают многие. Но я покупаю их честно. На деньги, которые заработал своим умом и трудом. И это, поверьте, дорогого стоит.

Он встал, подошёл к окну, за которым просыпался огромный город.

— Спасибо вам, — сказал он, не оборачиваясь. — За эту жизнь. За этот шанс. За всё.

Лера подошла к нему сзади, обняла, прижалась щекой к спине.

— Мы все должны сказать спасибо, — тихо сказала она. — Друг другу. И той сумасшедшей старухе-лаборантке, которая всё перепутала.

Аня улыбнулась, глядя на них.

— Зинаиде Михалне, — сказала она. — Она даже не представляет, что натворила своим старческим склерозом.

— Скажем, — Макс обернулся и посмотрел на неё. — Обязательно скажем. И спасибо скажем, и цветы подарим. Она это заслужила.

ГЛАВА 18

Выбор Макса. Цена счастья

После отъезда Георгия Петровича Макс долго сидел один на просторной террасе, глядя на неторопливо текущую реку. Лера не мешала ему, не подходила, не задавала вопросов — она хорошо знала эту его привычку: когда нужно принять важное решение, он уходил в себя и требовал тишины.

Думал Макс о простых, казалось бы, вещах: что делать дальше? У него была реальная возможность уничтожить лабораторию раз и навсегда. Стереть все данные, все файлы, закрыть проект, разогнать сотрудников. Никто бы ничего не узнал, тайна навсегда осталась бы только с ними тремя.

Но тогда исчез бы всякий смысл жизни Ани. Она жила этим экспериментом, дышала им, горела им. Она хотела спасать людей, давать им тот самый второй шанс, который получили они сами. Разве имел он право лишать её этого смысла?

— Ты решил? — Лера подошла неслышно, положила прохладные ладони ему на плечи.

— Да, — ответил Макс, накрывая её руки своей ладонью. — Я продолжу финансировать этот проект. Пусть Аня делает своё дело. Пусть спасает, кого может.

— А если об этом узнают? Если правда, вся правда, выплывет наружу?

— Ну и что? — Макс пожал плечами. — Пусть выплывает. Мы с тобой не сделали ничего плохого. Наоборот, мы выжили и стали людьми. Чего стыдиться?

— Тебя могут не понять, Макс. Осудят.

— Меня? — он усмехнулся. — Меня, Лера, и так никто никогда не понимал. Кроме тебя и Ани. Остальные — не в счёт.

Лера наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Ты хороший, Макс Соболев, — сказала она. — Самый лучший, самый хороший. Я тебя очень люблю.

— А я просто хочу, — ответил он, — чтобы у других, у таких же потерянных, как мы когда-то, был этот шанс. Шанс всё изменить.

Вечером Макс позвонил Ане.

— Я с тобой, — сказал он коротко. — Продолжай своё дело. Я всё профинансирую.

— Спасибо, Макс, — в голосе Ани послышались слёзы. — Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

— Представляю, Аня. Очень хорошо представляю. Мы все через это прошли. Держись.

Он положил трубку и долго ещё сидел, глядя в окно на ночной город, сверкающий тысячами огней. Где-то там, в этих огнях, кипела своя, чужая жизнь. Люди рождались, умирали, любили, ненавидели, теряли себя и находили вновь. И никто из них не знал, не догадывался, что где-то в подвальном помещении, в тишине и полумраке, трое таких же, как они, сумасшедших учёных пытаются дать им второй шанс.

— Пусть, — сказал Макс сам себе. — Пусть будет так. Так правильно.

Смысл жизни

Лера тоже сделала свой выбор. И выбор этот оказался для многих неожиданным, даже шокирующим. Она ушла из большой политики. Просто собрала вещи, написала заявление и исчезла из всех кабинетов, где ещё недавно была желанной гостьей.

— Ты с ума сошла? — накинулись на неё бывшие коллеги. — У тебя же такие перспективы! Ты могла бы стать министром, да кем угодно!

— У меня, — спокойно ответила Лера, — другие планы на эту жизнь.

Она создала благотворительный фонд помощи женщинам, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Тем самым, кто, как и она когда-то, торговал своим телом, терял себя, не видел никакого выхода.

— Зачем тебе это? — недоумевала подруга. — Денег своих, что ли, некуда девать? Сидела бы себе спокойно, наслаждалась жизнью.

— Деньги, — ответила Лера, — это вообще не главное в жизни. Главное — чтобы те, кто оказался на самом дне, знали: выход есть. Всегда есть. Надо только захотеть и протянуть руку.

Перед отъездом в свою первую длительную командировку по делам фонда она заехала на кладбище. К могиле Сергея. Долго стояла, глядя на строгий, чёрный памятник, на свежие цветы, которые кто-то уже успел положить.

— Прости меня, Сергей, — сказала она вслух, и ветер унёс её слова куда-то вдаль. — Я не любила тебя. Но ты дал мне шанс выжить и стать той, кто я есть. Спасибо тебе за это.

Ветер шевелил листья на деревьях, где-то высоко в небе пела невидимая птица. Лера постояла ещё минуту, положила на могилу белую розу и медленно пошла к выходу.

У ворот кладбища её ждал Макс. Стоял, прислонившись к капоту машины, и курил, глядя в небо.

— Поехали? — спросил он, увидев её.

— Поехали, — ответила Лера и взяла его за руку.

ГЛАВА 19

Исповедь Ани. Письмо самой себе

Аня писала отчёт об эксперименте. Долгий, подробный, до мельчайших деталей. Один — официальный, для отчётности перед спонсорами и государственными структурами. И другой — неофициальный, сокровенный, для себя самой.

«Я искала способ изменить преступников, — писала она в своём личном дневнике. — Я думала, что спасаю других, потерянных, несчастных людей. А на самом деле, как теперь понимаю, спасала себя. Ту самую девчонку, что когда-то, в другой жизни, сидела в вонючей камере и тряслась от страха. Ту, что ненавидела всех и вся, потому что не знала другого способа выжить.

Я не помнила этого. Ничего не помнила все эти долгие годы. Мозг, защищая меня, заблокировал эти страшные воспоминания. Но подсознание, тайное, тёмное, вело меня всю жизнь. Все эти безумные формулы, сложнейшие расчёты, фантастические идеи — они шли оттуда. Из той, самой первой жизни, которую я прожила и которую, оказывается, помнила всегда.

Теперь я знаю точно: главное преступление, которое может совершить человек, — это неверие. Неверие в себя, в других людей, в саму возможность счастья. Я была преступницей именно в этом смысле. А стала… не знаю. Просто человеком, который хочет помогать. Который может помогать.

Спасибо вам, Макс и Лера. За то, что вы есть у меня. За то, что нашли друг друга. За то, что я теперь не одна в этом огромном, безумном мире.

Я расскажу людям правду. Всю правду, какой бы невероятной и пугающей она ни была. Потому что правда — это единственное, что имеет в этой жизни значение. Только правда».

Аня отложила ручку, устало потёрла виски и посмотрела в окно. Там, за стеклом, крупными хлопьями падал первый снег. Чистый, белый, пушистый. Первый снег 1994 года.

— Вот иНовый год, — сказала она вслух пустой комнате. — Интересно, что он нам всем принесёт? Что принесёт мне?

Ответа не было. Только снег всё падал и падал за окном, укрывая город белым, чистым покрывалом. Но Аня почему-то знала, чувствовала сердцем: что бы ни случилось в будущем, они справятся. Вместе.

Пресс-конференция. Правда выходит наружу

Зал Центрального дома журналиста был набит битком. Телекамеры, микрофоны, софиты, бесчисленные вспышки фотокамер: всё это создавало атмосферу какой-то сумасшедшей, нервозной суеты. Трое на сцене — Макс, Лера, Аня — сидели за длинным столом, заваленным микрофонами, и смотрели в зал совершенно спокойно. По крайней мере, внешне.

— Мы собрали вас сегодня здесь, — начала Аня, и её голос, усиленный динамиками, разнёсся по огромному залу, — чтобы рассказать одну невероятную, фантастическую историю. Историю, которая, возможно, навсегда изменит ваше представление о реальности, в которой мы все живём.

Она говорила почти час. Без остановки, без запинок, чётко и ясно. О безумном эксперименте, о роковой ошибке лаборантки, о 1965 годе, о двух прожитых жизнях. Макс и Лера, когда нужно, дополняли её, показывали документы, старые фотографии, результаты ДНК-экспертизы, которые не оставляли никаких сомнений.

В зале стояла мёртвая, абсолютная тишина. А потом, когда она закончила, зал взорвался. Сотни вопросов обрушились на них со всех сторон.

— Это какой-то розыгрыш? Дешёвый пиар?

— Вы серьёзно утверждаете, что путешествовали во времени?

— Где доказательства, кроме ваших слов?

— Доказательства перед вами, — Аня обвела рукой зал, где сидели журналисты. — Мы сами — главное доказательство. Трое людей, которые помнят две совершенно разные жизни. Которые сумели изменить свою судьбу.

— А если это массовое помешательство, клинический психоз на троих?

— Тогда пусть, — Макс позволил себе лёгкую, ироничную улыбку. — Но наши биографии, поверьте, говорят сами за себя. Я, бывший уголовник, фарцовщик и валютчик, стал крупным банкиром, уважаемым человеком. Лера, проститутка из гостиницы «Интурист», стала советником президента. Аня, хакер и взломщица баз данных, стала ведущим учёным в области нейрофизиологии. Разве это не чудо?

— Чудо или преступление? — выкрикнули из зала.

— Шанс, — твёрдо ответила Лера. — Просто шанс, который мы получили и который теперь хотим дать другим. Наш эксперимент продолжается, господа. И любой, кто захочет изменить свою жизнь, может принять в нём участие. Абсолютно добровольно.

Пресс-конференция длилась более трёх часов. На следующий день все московские, да и не только московские, газеты вышли с кричащими заголовками: «Учёные заявляют о путешествиях во времени», «Известный банкир признался в криминальном прошлом», «Советник президента была валютной проституткой».

Реакция была разной, как и следовало ожидать. Кто-то верил каждому слову, кто-то откровенно смеялся, называя всё это дешёвым трюком, кто-то требовал немедленного парламентского расследования. Но главное было сделано: правда, какой бы невероятной она ни казалась, вышла наружу.

— Теперь нас точно никто не оставит в покое, — сказал Макс вечером, глядя в телевизор, где какой-то депутат с перекошенным лицом требовал их немедленного ареста.

— Ну и пусть, — ответила Аня, и в голосе её звучало спокойствие. — Мы сделали то, что должны были сделать. Остальное — не наше дело.

ГЛАВА 20

Начало новой жизни

Они сидели в той же самой лаборатории, где когда-то началось их невероятное путешествие. Втроём, как это уже вошло в привычку за последние недели. За окном шёл унылый, осенний дождь, барабанил по стеклу, стекал мутными ручьями, но внутри, в этом подвальном помещении, было тепло, уютно и как-то по-домашнему спокойно.

— Знаешь, — сказал Макс, глядя на Леру, сидящую рядом на продавленном диване, — я всё время думаю о том дне. О пионерлагере. О бане. Когда ты вбежала тогда с этими дурацкими полотенцами.

— И увидела голого, перепуганного мальчишку, — усмехнулась Лера, прижимаясь к его плечу.

— Не просто мальчишку, — поправил он. — Меня. Будущего банкира, между прочим.

— А я тогда, помню, ещё подумала: «Красивый, чертяка, хоть и красный, как рак на сковородке». И глаза у тебя были… испуганные, но красивые.

— А я подумал: «Запомню эту девчонку на всю жизнь. Обязательно запомню».

— И запомнил?

— И запомнил, — Макс кивнул. — Только не знал, что это ты. Не догадывался. До самой нашей встречи в «Метрополе». А когда увидел — сердце так и ёкнуло, будто током ударило.

Аня смотрела на них со стороны и улыбалась. В её глазах, как обычно в последнее время, поблёскивали слёзы: то ли грусти, то ли радости, она и сама не могла бы сказать точно.

— Вы такие… правильные, — сказала она тихо. — Будто сама судьба вас друг для друга создала. Ещё в том, далёком, шестьдесят пятом.

— Мы и созданы, — ответил Макс, беря Лерину руку в свою. — Судьбой. Или экспериментом. Или ошибкой старой лаборантки. Да какая, в сущности, разница?

— Разницы никакой, — Лера поднесла его руку к своим губам и поцеловала. — Главное, что мы теперь вместе. И уже никогда не расстанемся.

Они помолчали, и в этой тишине, наполненной шумом дождя, было больше правды, чем во всех их разговорах за последние дни.

— А ты, Аня? — спросил Макс, поворачиваясь к ней. — Что ты теперь будешь делать? Дальше, после всего этого?

— Работать, — ответила Аня просто. — У меня теперь есть цель. Великая цель. И есть вы. Больше мне, по большому счёту, ничего и не надо.

— Ты не одна, Аня, — Лера поднялась, подошла к ней и крепко обняла. — Запомни это, пожалуйста, навсегда. Мы теперь семья. Настоящая.

— Запомню, — прошептала Аня, уткнувшись носом в её плечо. — Обязательно запомню.

В дверь негромко, но настойчиво постучали. Вошёл молодой лаборант, чуть смущаясь, поглядывая на странную троицу.

— Елена Дмитриевна, — обратился он к Ане, — там новый доброволец пришёл. Ждёт в приёмной, как вы просили.

Аня вздохнула, выпрямилась, вытерла ладонью глаза.

— Иду, — сказала она. — Скажите, пусть подождёт пару минут.

Лаборант кивнул и исчез за дверью. Аня повернулась к своим друзьям.

— Посидите без меня? — спросила она. — Я постараюсь быстро. Просто поговорить с ним, объяснить, что к чему.

— Иди, конечно, — кивнул Макс. — Мы подождём. Нам торопиться некуда.

Аня вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. А они остались вдвоём, глядя друг на друга, слушая, как дождь барабанит по стеклу.

— Всё теперь будет хорошо, — сказала Лера.

— Знаю, — ответил Макс. — Теперь точно знаю. Потому что всё, что ни делается, — к лучшему. Даже самые дурацкие ошибки.

Новый доброволец или Замкнутый круг

Молодой парень, которого привели к Ане, сидел на стуле в приёмной, нервно теребя в руках кепку. Лет двадцать, не больше, тощий, злой, с затравленным, волчьим взглядом исподлобья. Очень похожий на Макса в его молодые, бандитские годы. Та же манера ёрзать, тот же нервный блеск в глазах.

— Заходи, — Аня кивнула ему, открывая дверь в лабораторию.

Парень вошёл, озираясь по сторонам с любопытством и опаской одновременно. Разглядывал приборы, провода, кресла.

— Садись, — указала Аня на стул.

Парень сел, но весь его вид говорил о том, что в любую секунду он готов вскочить и убежать.

— Что за эксперимент такой? — спросил он грубовато, стараясь казаться круче, чем был на самом деле. — Менты сказали: или к вам, или на зону. Я выбрал вас. Но если что не так — я сразу уйду.

— Правильно выбрал, — Аня улыбнулась, стараясь говорить как можно мягче. — Хочешь изменить свою жизнь? По-настоящему изменить?

— А кто ж не хочет? — парень пожал плечами. — Только бабки нужны, а у меня их нет.

— Здесь деньги не нужны. Здесь нужно другое. Желание.

— И что надо делать?

— Слушай внимательно.

Аня объяснила ему суть эксперимента: просто, понятно, без лишних научных терминов. Парень слушал, сначала с недоверием, потом с явным, растущим интересом.

— И что, правда можно всё начать с нуля? — спросил он, когда Аня закончила. — Всю жизнь по новой прожить?

— Можно. Но помни: ты будешь помнить эту, свою нынешнюю жизнь. Все свои ошибки, всю боль. И у тебя будет уникальный шанс выбрать другой путь. Более правильный.

Парень задумался, глядя куда-то в пол.

— А если я снова ошибусь? — спросил он тихо. — Если опять всё пойдёт не так?

— Значит, будешь пробовать снова, — ответила Аня. — И снова. И снова. До тех пор, пока не получится. Пока не станешь тем, кем хочешь стать.

Он поднял на неё глаза. В них, сквозь налёт цинизма и злости, вдруг мелькнуло что-то живое, тёплое, почти детское.

— Я согласен, — сказал он твёрдо.

Аня проводила его в главный зал, усадила в кресло. Аккуратно, с привычной ловкостью, подключила электроды. Сама села за пульт, пробежала пальцами по клавиатуре, проверяя параметры.

— Готов? — спросила она, глядя на него через стекло.

— Готов, — ответил он, и в голосе его не было страха. Только решимость.

Она нажала кнопку. Яркая, ослепительная вспышка озарила комнату. Гул усилился до визга и оборвался. Парень исчез из кресла.

Аня долго сидела неподвижно, глядя на пустое кресло, на безжизненно повисшие электроды. Потом медленно встала, подошла к окну, выходящему в тёмный, сырой двор.

За окном, где-то там, в этом огромном, безумном городе, жили Макс и Лера. У них, она знала, недавно родился ребёнок. Маленький мальчик, в котором текла кровь двух людей, прошедших через ад и сумевших выжить. Жизнь продолжалась. Несмотря ни на что.

— Круг не разорван, — сказала Аня вслух, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Он просто превратился в спираль. И мы все идём по этой спирали дальше. Вверх.

Она вернулась к пульту, перевела взгляд на старую, выцветшую фотографию, по-прежнему приколотую к стене. Пионерский лагерь «Солнечный», 1965 год. Трое детей с огромными, недетскими глазами смотрят прямо в объектив.

— Спасибо вам, — прошептала Аня. — За всё. За эту жизнь. За этот шанс.

И нажала кнопку вызова следующего добровольца.

ЭПИЛОГ

Солнечный день

Лето 2017 года. Подмосковье. То самое место, где когда-то, много лет назад, располагался пионерский лагерь «Солнечный». Теперь здесь был просто сосновый лес, полянка у реки да остатки старого, полуразрушенного фундамента, заросшего высокой травой и цветами.

Пожилые мужчина и женщина сидели на старой, рассохшейся скамейке, глядя на воду. Он — с благородной сединой в волосах, но всё ещё крепкий, подтянутый, с живыми, молодыми глазами. Она — с морщинками у глаз, но всё ещё красивая, с той же удивительной статью, что и в молодости, которая не тускнеет с годами.

Рядом, на зелёной траве, возился мальчик лет пяти, их внук. Строил из веток и шишек какой-то сложный, только ему понятный мир.

— Помнишь? — спросила Лера, кивнув на реку, на лес, на остатки фундамента.

— Помню, — ответил Макс. — Пионерлагерь был именно здесь. Точно здесь. Чуть выше по течению, помнится, был мостик.

— Баня та самая… Помнишь запах? Берёзовый веник, мыло, горячие камни…

— И ты с охапкой полотенец, — усмехнулся он.

— А ты — красный, как рак, и злой, как чёрт.

— А ты — красивая, как… даже не знаю, с чем сравнить. Как всё самое красивое на свете, вместе взятое.

Они замолчали, глядя на реку. Солнце светило ярко, по-летнему щедро, вода искрилась и переливалась, птицы заливались в сосновых кронах. Мир вокруг жил своей, отдельной, спокойной жизнью.

— Скучаешь по тому времени? — спросила Лера.

— Нет, — Макс покачал головой. — Ни капельки. Я счастлив здесь и сейчас, в эту минуту. А прошлое… оно просто было дорогой сюда. Дорогой к тебе. И я благодарен каждому его дню, каждому мгновению. Даже самым дурацким.

— Даже тюрьме? — улыбнулась она.

— Даже тюрьме, — серьёзно ответил он. — Без неё, без всего этого, не было бы меня сегодняшнего. Не было бы нас.

Лера положила голову ему на плечо, и он обнял её, прижал к себе.

— А я, — сказала она тихо, — благодарна той сумасшедшей старухе. Зинаиде Михалне. Которая всё перепутала тогда, в девяносто третьем.

— Она не ошиблась, Лера, — Макс посмотрел на неё. — Она подарила нам жизнь. Настоящую. Понимаешь? Она не ошиблась, она сделала единственно правильный выбор. Сама того не ведая.

Где-то далеко, за лесом, послышался неясный, тонкий звук. То ли горн в каком-то новом, современном лагере, то ли просто игра слуха, навеянная воспоминаниями.

— Слышишь? — Лера подняла голову, прислушиваясь.

— Слышу, — улыбнулся Макс. — Это нам привет оттуда. Из прошлого.

Внук подбежал к ним, запыхавшийся, радостный, потянул за руки.

— Деда, баба, идёмте купаться! Вода тёплая-претёплая!

— Идём, — Лера легко поднялась, поправила лёгкое летнее платье. — Идём, родной.

Макс встал следом. Они пошли к реке, держась за руки, а мальчик бежал впереди, размахивая руками и хохоча. Солнце светило им в спину, золотило воду, траву, лица. Жизнь продолжалась. Самая настоящая, единственная.

Где-то в Москве, в подвальной лаборатории, Аня снова и снова сажала в кресло очередного добровольца, давая ему шанс на новую жизнь. Где-то рождались дети, влюблялись, ссорились, мирились, расставались и находили друг друга вновь. Где-то, в пионерских лагерях, трубили горны, и пахло берёзовыми вениками в банях.

Круг не разорван. Он просто превратился в бесконечную спираль. И они идут по этой спирали вместе, держась за руки, уже навсегда.

Пять лет спустя

Зинаида Михална сидела в своей маленькой, уютной комнатке в подмосковном пансионате для ветеранов труда. Сидела у окна, грелась в лучах неяркого осеннего солнца и перебирала старые, пожелтевшие фотографии. Последние десять лет она жила здесь, на полном пансионе, оплаченном каким-то щедрым благотворительным фондом. Кто оплатил, она не знала, да и не очень интересовалась. Главное, что было тепло, сытно и никто не трогал.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, — сказала она, не оборачиваясь.

Дверь открылась, и в комнату вошли трое. Пожилыемужчина,двеженщины, красивые, ухоженные, явно богатые, и с ними молодой человек, очень похожий на мужчину, только моложе.

— Здравствуйте, Зинаида Михална, — сказала одна из женщин, подходя ближе.

Старушка прищурилась, вглядываясь в лица. И вдруг ахнула, прижав руки к груди.

— Батюшки светы… — прошептала она. — Вы… вы же те самые… из лагеря… из шестьдесят пятого… Я вас на фотографии своей узнала! А вы… вы…

— Мы те самые, с фотографии, Зинаида Михална, — улыбнулся мужчина, присаживаясь рядом на табуретку. — Макс. Помните? А это Лера. И ещёАня — вы её знаете как Елену Дмитриевну.

— А это, — Лера подвела вперёд молодого человека, — наш сын, Максим-младший. Ваш, можно сказать, крестник.

Зинаида Михална смотрела на них, и слёзы текли по её морщинистым щекам.

— Это я… я же тогда… код перепутала, — запричитала она. — Вы меня простите, Христа ради, старуху глупую! Я не со зла, я по рассеянности, по старости своей…

— Зинаида Михална, — Аня взяла её за руку. — Мы пришли не для того, чтобы упрекать вас. Мы пришли, чтобы сказать спасибо. Огромное, человеческое спасибо.

— За что? — старушка подняла на неё заплаканные глаза.

— За жизнь, — ответил Макс. — За эту жизнь. За сына. За всё. Если бы не ваша ошибка, ничего этого не было бы.

Они просидели в её комнатке до самого вечера. Пили чай с вареньем, смотрели старые фотографии, вспоминали. А когда уходили, Зинаида Михална долго стояла у окна и смотрела им вслед, крестила их спины дрожащей рукой и шептала:

— Чудо-то какое, Господи… Чудо…

Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Трое, а точнее, уже четверо, шли по дорожке пансионата к машине. Лера и Аня шли рядом, взявшись за руки.

— Знаешь, — сказала вдруг Аня, — а ведь мы так и не узнали главного. Кто же всё-таки был первым? Мы создали эксперимент или эксперимент создал нас?

— А какая разница? — ответила Лера, глядя на закат. — Главное, что мы есть. И что мы вместе.

— И что у нас есть будущее, — добавил Макс, подходя к ним.

Они остановились на минуту, глядя на догорающий закат. Где-то вдалеке, как много лет назад, послышался звук горна. То ли настоящий, то ли просто игра воображения.

— Слышите? — спросил Макс.

— Слышим, — ответили женщины одновременно.

КОНЕЦ