Право на забвение

Пролог

Ему снились светлые стены, высокие потолки, огромные открытые окна, и пустота, и шёпот, и песнь, и громкий смех, и какой-то спор — ему что-то не нравилось, и он возражал: постоянно, долго, уставая и отдыхая, чтобы вернуться к тому, на чём всё закончилось, и над ним посмеивались, его — никто, никогда, нигде — не воспринимали всерьёз, его — возможно, наверное, кажется — не особо любили и в первую очередь — именно за это, но он и сам не верил… во что-то, во что он не верил?..

Ему снилась память как понятие, деятельность и объект изучения — с одной стороны и сон как явление, структура и смежная сфера — с другой, и он учился у них, у сторон-сестёр, обеих: они были связаны, как и всё остальное, перетекали друг в друга, окрашивая, обогащая и обмениваясь, и никто не подвергал сомнению родство, не пробовал опровергнуть фундаментальное единство, спор был совсем не об этом — но тогда о чём?..

Ему снилось «простите ради всего святого», и «ты просто очень юн, а потому многого не понимаешь», и «да плюнь и не парься, кто вообще воспринимает его всерьёз», и «молодой человек, не переживайте, вы здесь вообще ни при чём», и «да все знают, что ничего не будет, это просто бла-бла» — и он тоже знал, тоже был убеждён, однако есть слова, которые просто нельзя произносить, и есть слова, найти которые было необходимо, но он не смог — не подобрал, а потому не предотвратил… что-то, что, чего он не сказал?..

Ему снилась кровь, которую он не видел, но она наверняка пролилась, смерть, которую вызвал не он, но она пришла-пришла-пришла к каждому и к ним всем, и чей-то голос, который уже не имел никакого значения, и собственные идеалы, которые оказались нелепы-наивны-никому-не-нужны-какой-от-них-толк, и собственные дела, которые были бессмысленны — все до единого, и собственная вина — конечно, он, как остальные, был виновен — в чём-то, в чём… тогда, изначально… и не в том ли заодно, теперь, что он…

Он ничего не помнит.

Наутро он, как обычно, не помнит вообще ничего — даже свои сны.

И почему-то утрата именно их кажется особенно справедливой.

***

Он идёт… хотя кого тут обманывать: он ковыляет. Еле-еле и по полу, а не через тени, как хотелось бы, вот только дальше сил не найдётся — приходится на своих стандартных двоих.

Мимо скучного натюрморта: виноград, гранат, киви без кожуры и ваза с вербенами — смелое сочетание красного с зелёным, но на этом, собственно, всё.

Мимо гротескно большого зеркала, в котором смотреть не на что тем более.

Мимо трупа девушки с короткими чёрными волосами — эта умерла от горя. Лежащий за ней — от страха; высокий, щуплый, две белые пряди на левой стороне — любимчик главы, Давон… Давон Гарелли — если не изменяет память.

А если и изменяет, то не велика беда в сравнении: семерых человек поднятая на поверхность и сконцентрированная память убила.

Двое у входа. Один на диване в гостиной: как встал, так и упал. Один у подножия лестницы. Ещё двое — только что. А значит, остался последний.

«Где же ты, “иллюзорный странник”, “сын ночи и брат забвения”, повелитель снов Арелис дер Линдра, о котором спустя считанные часы заговорят — загомонят — все: сокрушаться будут безутешно, вой встанет до небес, но давай будем честны — да плевать им всем было и будет на твою жизнь, знать они раньше не знали, что ты вообще существуешь, когда-то там основатель микроскопической школы, где учеников можно пересчитать по пальцам одной руки… ну почти.

Знать не знали и срать хотели — а теперь ты мёртв; вы все мертвы и ох, как же это чувствуется-то, а — и придётся коллективно строить серьёзное лицо, скорбеть, выражать озабоченность, рассуждать о трагичности, и очевидной недопустимости, и как же так получилось — а я ведь предупреждал тебя, хотя сам, чего уж, думал, что брежу, но почему бы соломку не подстелить; я предупреждал и предлагал вам убежище, и где же ты теперь, где…

О. А вот и ты».

Арелис дер Линдра не успел выйти из кабинета, который, между прочим — вот дурень — принципиально не запирал. Не успел, что странно — но зато успел забрать с собой… ого. Второго по значимости мнемониста, как там его звали… к этим ведь тоже, если честно, слово «значимость» применимо не особо-то, так как же…

Вспомнить не получается, и боги с ним. Пуля из терцероля чуть ниже солнечного сплетения: выстрел был дилетантским, но с близкого расстояния хватило — не жаль.

Помогать некому, спасать давно некого — он выходит, покачнувшись и чуть не поцеловав виском косяк, и бредёт дальше, и сворачивает за угол.

И видит те самые отвратительно жёлтые сапоги.

Длиннющие седые волосы до задницы — тоже те самые, как будто постричься вечно лень. Массивный серебряный перстень с головой ястреба. А вот нос — строго орлиный, так же очень, очень узнаваемый…

Он смотрит на лежащего посреди коридора Кратта.

С ножом в животе. Ещё живого. Хрипящего, как курильщик со стажем минимум в век.

Он стоит как дурак и не верит своим глазам.

Не может переварить подобную степень абсурда.

Не понимает, на кой ляд глава мнемонистов припёрся лично. Не понимает, как умудрился ничего не почувствовать. Его подводят тени, опыт, слух и в первую очередь, по традиции, реальность как она есть.

Он шагает вперёд и падает на колени, и это — последнее, что ему хотелось бы сделать, но «отмщение мира», будь оно проклято, давит всё сильнее, а Кратт здесь и ещё дышит, то есть школа ещё стоит, но ей не долго осталось, а значит их всех ждёт вторая волна; получается, что вот это, всё это — это только начало…

Он поднимает уже липкую, уже испачканную руку, прикасается к такой же и начинает считать пульс, но смысла в том очевидно мало.

Чудо в лице Адриана и компании… не успеет, нет.

Он открывает рот, сплёвывает в кровь и спрашивает только одно:

— Зачем?

Он не находит смысла, как ни старается — ни в чём вообще.

Конечно, все всё знали: выслушивали одно и то же четыре десятка лет — достаточно, чтобы перестать воспринимать всерьёз, даже если бы изначально предпосылки имелись, однако существует… весомая причина, по которой никто вот уже века не уничтожал школы целиком. Плюйся Кратт прицельно, — угрожай, например, худшими воспоминаниями только дер Линдре, ибо мочи нет терпеть страшную обиду отделения — за ним следили бы пристально; давным-давно бы намекнули, что стоит охолонуться, заткнуться и даже не помышлять, но он всегда был радикален крайне — а потому виделся исключительно клоуном с языком без костей, на которого внимание обращать — себя не уважать.

Доигнорировались и досмеялись, да — вот только… Те, кто переживут вторую волну, могут в результате позавидовать тем, у кого не получилось — проиграют все, в том числе мнемонисты, причём через считанные минуты, причём само своё существование, так зачем?

Зачем всё это?

«И ладно бы ты послал одних учеников за славой да на смерть, я бы хоть что-то понял, но ты заявился сам и лежишь теперь с ножом в животе, и отсюда вопрос: что у тебя с головой?

Ты ведь никогда не был фанатиком. Наоборот: был категорически прагматичным, жар загребал чужими руками, жаден был до убогости, любил себя непомерно и слушал, как следствие, лишь себя, так что за новости?

Что случилось в тот год? Что изменилось? Или мы с самого начала чего-то в тебе не замечали?»

И Кратт моргает, и моргает ещё раз, и перестаёт пялиться в потолок, и глаза у него — непропорционально огромные и почти чёрные, смотреть в них, признаться, всегда было несколько жутко, и отнюдь не факт, что он сейчас ими что-то видит.

Что он в принципе что-либо осознаёт.

— Моя школа… простоит… тысячелетия. И вы все… будете помнить.

Помнить. Помнить.

Кто о чём, а вшивый всё о бане — и что, ради всего святого, они теперь должны помнить?

И кого? И какие, мать их, тысячелетия?

— Твоя школа мертва. Умрёшь ты — умрёт она. Надолго. Чего ты добился.

И возможно, жизни в Кратте больше, чем кажется, ведь он умудряется засмеяться — надсадно, тихо, сорвавшись на кашель, но всё равно впечатляюще.

— Греган Всеведущий… не так уж всеведущ. Или ты уже… посмел забыть… что… один остался.

Один… стоп.

Сноходцев — семеро. Мнемонистов — шестеро.

«Второго по значимости» забрал с собой дер Линдра. Ещё одного — ребята внизу. Двоих он нашёл в спальне — лежащими в обнимку на кровати, мирными и мёртвыми, и он не уверен, что хочет знать, что там произошло и как именно.

Кратт — здесь. Итого… пять. То есть один действительно остался — какой-то, кто…

Проклятье. Позор старику, он ведь с ним несколько раз разговаривал — с тем мальчиком; нервным, постоянно неуверенным, очевидно чувствительным, не особо вписывающимся в свою братию, он ведь даже извинялся за пламенно-ядовитые речи отбитого на голову главы, что сперва было настолько же неожиданно, насколько — тогда — смешно; он бормотал, что это неправильно и так нельзя, что… тоже вызывало смех и было трогательным, как трогателен любой наивно-невинный идеализм — неудивительно, что он не поучаствовал (отказался?), не пришёл (обманул? спрятался? не знает?), не выбросил свою жизнь на ветер ради полного ничего (здоров? ранен? без сознания? при смерти?), но тогда… тогда…

— Где он? — шипит Греган «Всеведущий», который и впрямь умудрился забыть. — Где?!

Шипит и с яростью, и с горечью, и с облегчением, и с надеждой.

Шипит впустую — на мертвеца.

Воспоминание первое. «Лэй Лоу»

— «Семь шпилей скорби» Кастиды, пожалуйста.

Она смотрела с прищуром и вызовом — плюс-минус его ровесница; высокая, астеничная, хищно красивая и напряжённая — ожидавшая, видимо, что он может сказать ей что-то недоброе, и совершенно зря.

Он даже не собирался.

Он знал, как осуждали «Семь шпилей скорби», какими словами клеймили — сам их читал и ничего скандального не нашёл.

Он также откуда-то знал, что по-настоящему скандальное, истинно стоящее, нельзя купить или продать законно, пусть это и слабо относилось к городу Берту, в котором он теперь жил, и ко всей Ивра́лде, частью которой тот являлся — здесь… не было принято делать тексты запрещёнными, но он знал, что бывает иначе, совсем-совсем по-другому — до сих пор, и в нынешнем времени, вот только…

Кажется, не смог бы привести пример — где, когда и что — если бы его спросили.

Ничего нового в этом не было. Находился он в Берте. И вопрос заключался всего лишь в Шпилях.

— Конечно, секундочку.

Одиозность которых, впрочем, шла книге — и книжным магазинам — только на пользу: разбирали, как воду в пустыне и пирожки на ярмарке — вообще-то экземпляров могло и не остаться, хотя он следил, и считал, и они должны были «иметься в наличии» «в количестве трёх штук», но он… мог ошибиться и последнее, на что решился бы — доверять своей памяти… О! Нет, всё верно, ещё три штуки — слава всем богам, а то получилось бы очень неловко.

Он вышел из-за стеллажей, вернулся за прилавок, посмотрел на незнакомку-потенциальную-покупательницу и улыбнулся:

— Знаете, они ведь далеко не единственные: «Шахенбарат» Саулы, например — это Шпили Инды своего времени, и у нас они есть. Ещё «Уроки родной гавани» ле Гереньи. И «Неверие» Растра, но его сложно читать. Слог у него тяжёлый и специфичный, обращение со словом крайне свободное — существует гипотеза, что автор был… не в своём уме, и его ассоциативные ряды действительно наталкивают на эту мысль… Но как бы там ни было, книга любопытная. Тоже похожа, тоже у нас есть.

С той же формулой: немного политики, немного порнографии, немного чересчур смелых идей — и очень много обезоруживающей искренности.

Готовности говорить о том, о чём говорить не принято и вряд ли приятно, и это заслуживало уважения — вне зависимости от всего остального.

И он был честен, улыбаясь открыто и доброжелательно, но почему-то на него продолжали смотреть с прищуром и то ли сомнением, то ли недоумением, то ли раздражением, то ли…

— Ты ведь Лэй Лоу. Не так ли?

Он… и впрямь взял поносить это имя — когда ему его выдали.

— Да. Всё так.

Интересно, откуда она знала — и зачем помнила.

— И вы уже скоро закрываетесь?

М-м-м… Ну вообще-то… Откровенно-то говоря…

— Мы должны были закрыться… — он бросил взгляд на часы, чтобы проверить и быть точным, — …шестнадцать минут назад.

Она пришла почти в семь. Но не выгонять же человека — да и как будто бы ему было куда торопиться.

И она в ответ моргнула. Подняла руку, тоже посмотрела на часы, — ремешок на запястье был светло-голубым и очень широким, но разделённым-разрезанным на четыре полосы; интересный дизайн — потрясла головой и с силой провела ладонями по лицу. Снова их опустила и пробормотала:

— Проклятье. Я не рассчитала. Прошу прощения. Не хотела, да заверит Нахо́рес, что же ты не сказал. — Она снова потрясла головой, и пусть спит спокойно Нахорес, хранитель вечных истин, избранный ею бог: не о чем тут было переживать, никакой беды ведь не случилось… — Так. Давай так. Заверни мне всё, что ты перечислил, закрывайся и пойдём гулять. Если хочешь, конечно.

И он… пожалуй, не то чтобы особо хотел.

Однако нельзя сказать, что совсем не хотел, и потому причины отказаться не нашлось.

Торопиться ему, в конце концов, было всё так же некуда — и не к чему.

***

С ним, наверное, многие не согласились бы, но он назвал бы Парк Надежды красивым и теперь — в нескольких шагах, в считанных днях от зимы. Серый, как небеса в эту пору, тёмный, как вечера в эту пору, исчерченный голыми деревьями и усыпанный мёртвыми листьями — тихий, спокойный и удивительно гармоничный в своей целостности… прямо как Ребекка «Зови меня просто Бекс» Грант.

Школу она окончила в Уистедже, университет — в Олмарсе, то есть аж самой столице, и сразу после выбрала вернуться туда, где родилась — ей было, что рассказать, уверенной в себе и полной жизни.

О друзьях и знакомых: все очень разные, по-своему интересные и далеко не глупые, однако каждому — в какой-то момент времени, так или иначе — довелось побывать бестолковым, беспорядочным, безответственным и откровенно безрассудным. Об учителях и наставниках: многие вспоминались с благодарностью, к которой иногда примешивался стыд, потому как приходилось признавать её запоздалость; часть — с большим трудом и слабым раздражением, а некоторые — только с желанием забыть обратно как страшный сон. Об интересах и опыте: об историко-политической и этнической конфликтологии, что на первый взгляд казалось странным выбором специальности для той, кого в юности называли «Безумной Бекс», для любящей мороженое, вечеринки, фейерверки, барабаны и поэзию абсурдистов, для говорящей быстро, выразительно и несколько хаотично, перепрыгивая с одного на другое — но раз всё это умудрялось сложиться воедино, место могло найтись для чего угодно и удивляться не стоило.

Они неторопливо ходили по светло-серым дорожкам — Лэй слушал внимательно и с искренним интересом, иногда задавая вопросы, чтобы что-то уточнить. Он резко ощутил недостаточность этого, когда они сели на одну из серебристых скамеек под тусклым фонарём — и повисла тишина.

Бекс смотрела на него тяжело и цепко, словно бы что-то ища — он… понятия не имел, чего она ждала или хотела.

— Извини: я, наверное, не лучший собеседник.

Она вздохнула, отвела взгляд и покачала головой.

— Да нет, всё нормально. Это ты прости — я очень болтлива, знаю. Слушай. Ты не обязан отвечать — можешь послать меня с моими вопросами, но это правда? Что ты ничего не помнишь?

А. Так вот в чём было дело.

— Да. Это чистая правда.

— То есть… вообще ничего?

И строго говоря, у его состояния имелись нюансы, которые непосвящённому человеку были непонятны — а значит, следовало объяснить:

— Я сохранил все так называемые универсальные знания. То есть я умею читать, писать и считать; знаю, что Акка вращается вокруг Солнца, что стран сто двадцать девять и так далее, и так далее. Но я не помню ничего, что связано лично со мной: как меня зовут, сколько мне лет, откуда я родом, чем занимался — ничего. Врачи сказали, что это нормально — для таких, как я. То есть мой случай не уникален.

И это утешало, — он не был единственным, другие люди проходили через то же самое и в прошлом, и сейчас, и вполне справлялись, так с чего расстраиваться? — однако, увы, не помогало быть хорошим собеседником.

— Жуть. И ничего не изменилось за… получается, с марта по ноябрь… за девять месяцев? Ты ничего не вспомнил?

— Нет.

Не вспомнил, но откуда она знала?..

— Ты в курсе, что значит Лэй Лоу? — спросила Бекс неожиданно и достаточно резко. — Имя, которое тебе предложили? Как я понимаю, в полиции.

И… признаться, нет: он не был в курсе и даже никогда не задумывался.

— А у него есть значение?

Она фыркнула — как показалось, с отвращением.

— В каком-то смысле: у него есть история. Так называют неопознанных мертвецов — вот они, которые предложили. Решив, наверное, что это очень смешно, но у меня для них плохие новости — это вообще не смешно. Дурновкусие мерзкого толка и ничего больше.

И его, если подумать… совершенно это не волновало.

Он понимал, что так быть не должно; что ему, наверное, следовало чувствовать в отношении своего имени и связи с неопознанными мертвецами что угодно, кроме безразличия, но ничего другого на сердце просто не было — и интересовало его совсем иное:

— Откуда ты знаешь всё это? Про полицию — и про меня.

«Зачем держишь в памяти?»

Зачем пришла в «Страницы и странницы» под закрытие? Не только ведь — и даже, возможно, не столько — за Шпилями Кастиды.

Бекс вздохнула глубоко и, как показалось, устало — а потом запрокинула голову и ответила скорее высоковечному небу, чем ему, согласившемуся на «Лэя Лоу»:

— Я Ребекка Грант. Дочь Итана Гранта — мэра нашего чудесного Берта. И я должна была прийти к тебе раньше, как-то поговорить с тобой раньше, но весной меня вообще не было в городе, а потом… Впрочем, пустое. Оправдания. Кому они нужны.

И он лишь сейчас заметил — понял — что прежде она говорила обо всём на свете, кроме семьи, а это для людей обычно считалось — являлось? — странным; она же посмотрела на него снова — крайне пристально, очень ощутимо, несколько давяще, как ей было свойственно — и продолжила:

— У нас вообще не каждый день такое случается. Чтобы человек на площади упал без памяти, а потом выяснилось, что он буквально без памяти. И неизвестно в итоге ничего, потому как знать этого человека никто не знает и более того. На площадь он дошёл от склада пиломатериалов, а вот как он оказался там — загадка, неразгаданная по сей день. Вечером не было — с утра появился. И делать ведь теперь никто ничего не собирается — что-то мне почему-то подсказывает.

И Лэю… нечем было ей помочь.

Его сначала вежливо спрашивали, а потом откровенно допрашивали, но он правда не мог ничего рассказать — действительно искренне не знал, как, когда, почему и зачем оказался на том складе, и на самом-то деле…

Он не помнил даже тот склад и ту — Центральную — площадь. О них ему тоже стало известно только с чужих слов.

Его собственные воспоминания начинались в «Странице и странницах»: он «проснулся» в ночи; осознал, что понятия не имеет, где находится, и ничего пугающего в этом не нашёл; поднялся с кровати, прошёлся по коридору, спустился по лестнице — не узнавая ничего и продолжая абсолютно не беспокоиться; увидел множество книги, обомлел, очень обрадовался, взял первую попавшуюся под руку — и всё.

Вот таким — в обнимку с «Садами последней зимы» — его утром и нашёл господин Верс, который, как позже выяснилось, предложил дать потерявшему сознание «мальчику» отлежаться у него — в его — магазине.

Он смеялся долго, громко и заразительно — а успокоившись, спросил: «Тебя как звать, чудо?»

И лишь тогда, не сумев ответить, ещё-не-Лэй-Лоу понял, что что-то было не так.

Теперь он, видят боги, понимал всё. И сомнения, и подозрения, и проверки, и настороженность, и предвзятость — и тем не менее, тем не менее…

Он всегда был честен: за девять месяцев у него не появилось объяснений для себя-прежнего — но он чувствовал себя вправе говорить за себя-настоящего:

— Я не желаю никому зла и не хочу неприятностей. И тебе, и твоему отцу, и всему городу не о чем беспокоиться.

И больше ему предложить нечего — но неужели этого было мало?

Что ещё он должен был — и мог — сделать?

Он был готов прислушаться к Бекс — но она закатила глаза, хихикнула и протянула:

— Это отлично, но я и так догадалась — беспокоит меня совершенно другое.

И продолжила — посерьёзнев:

— Ты так ничего и не вспомнил — хорошо, ладно. Допустим. Но кто-нибудь — из полиции, из администрации — приходил к тебе, чтобы спросить, а не вспомнил ли ты что-нибудь? Чтобы проведать? Узнать, как у тебя дела — всё ли в порядке и жив ли ты вообще? Нет?

М-м-м…

— Нет.

Он, правда, не очень понимал, почему кто-то должен был его… «проведывать».

— Конечно же, нет. Кто бы сомневался. Ну значит, я спрошу: так как у тебя дела? Всё хорошо? Этот твой старик — хозяин лавки, который тебя под покровительство взял — тебя не обижает? Ты ж на него работаешь, да? Между прочим, только ты. Сколько он тебе платит — нормально? Интересно, где он, кстати, ты вроде один был… Хм.

Из всех вопросов Лэй решил выбрать самый простой:

— Господина Верса нет в городе. Он взял отпуск и уехал на два месяца.

Бекс моргнула. Помолчала. И повторила:

— Уехал на два месяца.

Повисла и затянулась пауза — ему стало неуютно, и потому он тоже повторил:

— Да, он уехал на два месяца.

Тихо-тихо прошелестел ветер. Услышался восторженный собачий лай. И, кажется, где-то недалеко треснула ветка.

Лэй почему-то почувствовал себя очень глупым.

— Так. Так. Ладно. Но он же не оставил тебя одного, тебе же кто-то помогает — кто?

М-м-м…

— Никто.

Ему… не нужна была помощь?

Он начал понимать, что перестаёт что-либо понимать, а Бекс всплеснула руками, с силой провела ими по лицу и пробормотала:

— Нахорес помилуй. И я же догадывалась, но всё равно не могу поверить. Сумасшедшие, мать их, деды — думают о чём угодно, кроме того, о чём думать следует. — Продолжая ворчать, что так нельзя и невозможно с «ними», сохраняя здравый рассудок, жить, она покопалась в сумке, достала блокнот, написала что-то размашисто и быстро, беспощадно вырвала лист и не просто отдала, а чуть ли не впечатала ему в ладонь. — Вот, держи. Это мой адрес. Если тебе что-нибудь понадобится… например, перекантоваться… потому что пришлось бежать; по любой причине — заходи. Даже если меня не будет, тебя пустят, я предупрежу. И нужно найти кого-то, кто поможет тебе с лавкой — это же счета, это поставки, а вдруг форс-мажор — кстати, проверить страховку, должна же она быть…

— В этом нет необходимости. Во-первых, господин Верс вернётся завтра.

Он уехал на два месяца два месяца назад.

— Во-вторых, я справился. Без проблем — как видишь.

Говорил Лэй резко — наверное, в принципе повёл себя грубо, её перебив — однако его терпение не было безграничным.

Он даже в свой не-первый-но-первый день был без памяти, а не без головы, и вполне мог вычесть из доходов расходы, поставить свою подпись под накладной, проверить даты истечения страховок и провести инвентаризацию — и не нужны ему были ни помощь, ни жалость, ни спасение.

Спасибо большое — оставьте себе.

Бекс снова смотрела на него пристально, с ощутимой тяжестью, но он словно бы уже привык и более того, начал подозревать, что этому её взгляду… не стоило придавать особо мрачного значения: он, вероятно, не был тем, чем казался, и не прятал за собой то, что тянуло приписать.

— Я не хотела тебя обидеть, Лэй. Извини. Я не имела в виду, что ты… какой-то недееспособный. Просто… ну… ситуация у тебя не лучшая. Скажем так. И кто-то может… захотеть воспользоваться. О тебе это ничего дурного не говорит.

Она не смягчилась ни в голосе, ни в лице — продолжила состоять из ломаных линий и острых углов, из высоких скул и обведённых чёрной тушью глаз, из короткой растрёпанной стрижки, расстёгнутого тяжёлого пальто, металлических вставок на поясе и широких серебряных колец на руках, из смеси чернильного, василькового и дымчатого в одежде и из лазури — в глазах; и во всей своей жёсткости и прямоте звучала удивительно искренне.

— Слушай, а ты… продолжаешь забывать?

А также меняла темы как перчатки — которые, возможно, не носила вообще.

— Нет, Бекс, — удержаться от улыбки Лэй не захотел и не смог. — Сейчас я забываю не больше, чем людям свойственно в норме.

Он не особо себе доверял, по возможности записывал и тщательно следил — и в своих наблюдениях заметил лишь это: не исключено, что однажды утром он проснётся, забыв, где заснул, забыв, что его назвали Лэем Лоу, забыв, что уже через подобное проходил, забыв всё снова, и тогда — опять — придётся начинать заново, но пока что он, пожалуй, беспокоился сильнее, чем следовало бы.

Он… мог что-то запамятовать — как любой человек, несовершенный по определению.

Он мог никогда не вспомнить — и почему-то эта мысль пугала его меньше, чем должна была.

— Это хорошо. Я рада. И знаешь, вот никогда не понимала, почему этот мрачняк назвали Парком Надежды. Он и летом-то с ней ассоциаций не вызывает, что уж про осень и зиму говорить.

Ей, знающей себя с раннего детства и каждую секунду, было двадцать четыре, а ему, если верить врачам — от двадцати до двадцати семи.

И его вполне устраивала расплывчатая неопределённость «Лэя Лоу», вот только он даже себе не объяснил бы, почему, и ничего хорошего здесь, наверное, не было — как не было чуда в почти ночи, среди редких тусклых фонарей, между застывших скелетами деревьев, на холодеющем с каждой минутой ветру, перед первой грядущей зимой после ставшего привычным забвения, но с другой стороны…

— А кто сказал, что надежда обязана быть светлой?

***

Ему снились роскошный дворец и уютный особняк, но ни то, ни другое почему-то не было домом.

Ему снились весенняя капель, летний зной, осенние дожди и зимний снег — время бежавшее, шедшее, остановившееся, закончившееся и остановившееся ещё раз.

Ему снились слова, которые он складывал в предложения, которые сплетались в абзацы, которые соединялись в суть: существовало явление потери памяти, называющееся амнезией, и могла она быть фиксационной, кататимной, стационарной, диссоциативной — вариантов множество, и он их знал, он её изучал, он был с ней хорошо знаком, и это было важно, вот только почему?

Ему снилась Бекс с её короткими чёрными волосами, а потом — другая с короткими чёрными волосами, которая тоже была высокой, худой, красивой и пронзительно честной, была его критиком, была товарищем, была близким другом, была утешительницей, и оптимисткой, и тоже не верившей; она была — и боги с ним, с его именем, но как звали её?

Ему снились мертвецы, которые пришли то ли просто к нему, то ли за ним, и их руки были связаны, их волосы — обрезаны, их глаза — закрыты непроницаемым чёрным, а губы — стянуты засохшим красным, но они всё равно шептали: «Помни нас», — и он заставлял себя смотреть, и слушать, и соглашаться, что должен… должен был помнить… кого именно?..

Ему снилось обещание того, кого он признавал главным, пусть и не над собой, другого: «Всё проходит, молодой человек — поверьте, и это пройдёт».

Ему снились светлые стены, высокие потолки, огромные открытые окна, и пустота, и шёпот, и песнь, и громкий смех, и какой-то спор.

Ему снились сны — и это значило, что он ещё жив.

***

Он… признаться, запамятовал, во сколько должен был вернуться господин Верс — и потому удивился, когда, только проснувшись и сварив кофе, спустился со второго этажа «Страниц и странниц» на первый и обнаружил его за прилавком.

За полтора часа до открытия. В окружении облака из сложенных кое-как бумаг.

— Доброе утро, господин Верс.

— Да-да, здравствуй, Лэй. Ты в своей прошлой жизни занимался учётом.

Лэй как-то даже и не знал, как на это среагировать.

— Я не помню, вы же знаете. Позволю себе отметить, лучше многих прочих.

И господин Верс глаза сначала поднял, а затем закатил — сложил руки в замок, опёр на них подбородок и ответил:

— А я не спрашиваю, я сообщаю. Факт реальности о тебе: ты занимался бухгалтерским учётом. Потому что всё вот это — не работа человека, который счёт-фактуру впервые увидел меньше года назад. И ладно бы счета-фактуры.

Они были очень тёмными, его глаза, и Лэю почему-то всегда было неприятно в них смотреть и одновременно невозможно — не смотреть. Как невозможно было не слушать, когда он говорил со свойственной ему харизматичной безжалостностью:

— У меня-то с памятью всё хорошо, уж прости мне мою прямоту. И я точно помню, что не рассказывал тебе о дебиторской задолженности. И уж тем более не просил отслеживать, просрочена она или нет, зачем ты этим заморочился — большой вопрос. Но ты додумался этим заморочиться.

Суть его претензий расшифровать иногда было… тяжеловато. Это тоже являлось одним из его любопытных свойств.

— Я и раньше догадывался, но теперь сомнений не осталось. Проблема в том, что этого, конечно, мало: я не могу объездить весь мир и везде расклеить объявления «Нашёлся бухгалтер двадцати с гаком лет; щуплый, зеленоглазый, растрёпанный — кстати, дошёл бы ты до парикмахерской, что ли — потерявшим просьба добраться до Ивралды, город Берт, магазин “Страницы и странницы”, улица Эйси, дом семь». Акцент твой Лиам распознать не смог и вообще сказал, что заниматься этим глупо, можно с таким же успехом на кофейной гуще погадать — спасибо, конечно, но делать-то что.

«Лиама», то есть мастера Калвера, Лэй помнил хорошо, потому что впервые столкнулся с настолько сильным интересом к своим читательским впечатлениям. «Друг-филолог», приведённый господином Версом, расспросил его буквально обо всём: что читаешь, а что при этом думаешь, а что тебе нравится, а что не нравится, а попробуй объяснить, почему, а есть ли какие-то устойчивые ассоциации с чем-либо — и он, даже немного растерявшись, в общем-то с радостью отдал все ответы, которые у него имелись.

Он и представить не мог, что кто-то, оказывается, должен был распознать его акцент.

— До федералов я, положим, доехал, но что-то мне подсказывает, что толку от них будет не больше, чем от местных. А значит, мы продолжаем топтаться на месте — извини, Лэй.

И Лэй… не очень понимал, что делать с этим извинением, потому что нужды в нём не находил — как и во всём остальном.

Его самого потеря «прошлой жизни» волновала не особо, о чём он прямо говорил много раз — так почему господин Верс упорно видел в ней какую-то проблему, которую необходимо решить, причём его силами? Почему не был готов просто ждать, и наблюдать, и оставить в покое?

Почему некоторым людям было так важно кого-то спасти?

И тем более — зачем и от чего спасать его?

— Эх. Ладно. Я своё отгулял, теперь твой черёд — чтобы я тебя за прилавком раньше, чем через две недели, не видел. И попробуй, Агдаллы ради, пообщаться с кем-то живым, а не с книгами. Ну хотя бы ради разнообразия.

Никогда ему этого напутствия не давали, и вот опять.

— Для основателя и хозяина книжного магазина осуждать чтение несколько странно, — не удержался Лэй.

Господин Верс — предсказуемо — только махнул рукой и фыркнул.

— Даже у меня — как ты метко выразился, основателя и хозяина книжного магазина — возникают вопросы к чтению, когда человек всё своё свободное время тратит только на него. Но впрочем, что хочешь, то и делай — иди уже отдыхай.

Он вздохнул, потёр пальцами виски и неожиданно пробормотал:

— Может, это всё разрешится, так сказать, с другого конца. Может, найдут тебя — кто-то же наверняка тебя ищет.

И Лэй, как часто случалось, не смог бы объяснить, почему, но он…

Он совершенно не был в этом уверен.

Воспоминание второе. Греган Майст

— Скажу тебе то же, что и остальным: я в этом альянсе не вижу никакой проблемы. Они все очень разные, и потому у них нет ни общих врагов, ни общих целей — помимо выживания, которое, замечу, выгодно всем. А гарантировать его теперь не может никто. О нём — и, пожалуй, только о нём — они договорятся, и хорошо. Меньше головной боли остальным: лично я с облегчением выдохну, зная, что за Кастилью с компанией есть кому вступиться — в случае чего.

«Разношёрстная шестёрка», конечно, вызывала вопросы, и считаться с ней, буде общая цель всё же обозначится, придётся, ну да не велика цена — далеко не худший вариант в мире, где казавшееся давно пройденным, осуждённым и потому немыслимым на проверку таковым не оказалось.

— А Кастилья — это?..

— Алехо Кастилья — ликёры.

— Ах да. Да. Угорающие по ликёрам. У них с силами и впрямь туговато, наверное, какие они вообще?.. Ой, ну не смотри на меня так: я ж не ты, чтобы всё знать и всех помнить.

Греган привычно поморщился, потому что, честное слово, как же вот это его задолбало.

— Тебе ли не знать, насколько преувеличена моя слава. Знаю я далеко не всё, а что знаю, просто записываю и периодически перечитываю. Очень рекомендую, между прочим.

— А вот здесь, Греган, ты капкан разложил и сам же в него сел — в него и в лужу. Ибо готов поспорить, что я записываю и «периодически перечитываю» больше тебя в разы.

И вообще-то… справедливо.

Навскидку Греган не назвал бы и половины имён, под которыми тут пережитое поназаписывали, пусть и в несколько ином смысле — неудобно получилось, и что оставалось, кроме как смиренно кивнуть.

— То-то же. И так вот, ликёры. Поправь меня, если я ошибаюсь, но у нас теперь будет альянс ликёров, платьев, пищевого льда, азартных игр, письменных принадлежностей и… социологии права?

— Всё верно. Как я и сказал, они все очень разные.

— Сказал он. Ну а я скажу, что сказал ты чересчур мягко. Да как они вообще объединиться-то смогли? Из каких соображений? Молчу уже про то, что пищевой лёд у нас, оказывается, не лёд, а что-то кардинально — по крайней мере, достаточно — иное. И вот какая в этом была необходимость?

Удивился Греган сильно и искренне: он, положим, «хорошо помнил», потому как недавно, в связи с новостями, переворошил свои заметки — а объективно времени прошло немало, почти тридцать лет, но всё-таки… как бы поделикатнее…

— Варла. Друг мой дорогой. Ты же сам их ратифицировал.

— Да я много кого ратифицировал — это не значит, что у меня нет вопросов.

Поди этих поэтов пойми. И особенно — первого среди равных.

— А тогда зачем ратифицировал?

Варла вздохнул и запустил руку в свою радужную кудрявую гриву, которую, казалось, растрепать сильнее было невозможно, но если кто и был способен на чудеса, то да, именно он — в принципе додумавшийся её на голове развести.

Глаза у него сегодня были почти белыми, тени — изумрудными, а подводка — золотой. Греган давно научился поменьше рассуждать о «почему?», «где логика?», «как это вообще должно сочетаться?» и прочих слишком приземлённых материях.

— Затем, что кто-то должен. Это ведь не вопрос чьих-то мнений: они, как и все им подобные из времён древних, нынешних и грядущих, просто проснулись иными. Их магический след отличался от следа собратьев — уже бывших собратьев — и их собственного накануне. И не ратифицировать… можно. Закусить удила всем миром, чтоб поспорить с волей мира, теоретически можно, кто ж запретит. Но во-первых, все мы в курсе, к чему это приводит, не так ли?

Ещё бы: началось всё с бойни Семнадцати и Семи, а закончилось — войной Восьмидесяти против всех, и никто это давнее дело не хотел ни вспоминать, ни уж тем более повторять.

— А во-вторых… брось, Греган, ты меня знаешь как облупленного. Если я смотрю в окно и вижу дождь, я предпочитаю говорить, что идёт дождь. А не делать вид, что его нет, и молчать, потому что теоретически можно, говорить ведь не заставляют — допустимая модель поведения, ясен прекрасен, но у меня как минимум профессия, которую я ценю больше жизни, предполагает ровно обратное. — Посерьёзнел он неожиданно, усмехнулся — невесело, а посмотрел — очень и очень тяжело. — Я — то, что я есть, и я стал, кем я стал: неприлично старым главой одной из величайших школ — и моё дискреционное право что ратифицировать, что не ратифицировать. Дожди идут — и я ратифицирую.

Он всегда был таким, Варла Хайенлари: безапелляционно прямым, обезоруживающе правдивым, излишни зрячим и не молчащим, а потому крайне неудобным, однако располагающим достаточно, чтобы иногда, в ночи и в сердцах, желать ему зла, но никак не смерти.

О ней — по долгу службы, которую оставил, вот только та взаимностью не ответила — думал разве что сам Греган. Потому что видел первого поэта среди равных в самый тёмный час — во всём его яростно-отчаянно-исступлённо-ненавидящем могуществе.

Планов на случай его безумия или чего-то, схожего с, имелось три — Варла об их существовании знал и, тоскливо скалясь, говорил, что «маловато будет».

И не исключено, что был прав. Что настанет день, когда Греган проклянёт его имя, день знакомства, всю ту весну, молодую и ветреную под стать тогдашним им, чрезмерный цинизм и неукротимый талант, которые заставили их стать «теми, кем они стали», и наконец собственную неосведомлённость, заслонившую спасительные тени в последний раз, однако пока что ничто не мешало сидеть в кабинете, лениво потягивать вино и то ли называться, то ли обзываться друзьями, ведь Варла оставался собой — а ещё бросил терзать свои несчастные волосы, развёл руками и улыбнулся откровенно по-мальчишески:

— Что, повторюсь, не значит, что я периодически не испытываю желания побубнеть.

Вот как это у него получалось — в сто семьдесят-то с лишним лет.

И вообще-то пищевой лёд, в отличие от многих расколов, Греган как раз понимал — и потому попробовал зайти с другой стороны:

— Послушай, но разве поэты-песенники — это что-то кардинально иное? Они даже называются поэтами-песенниками, причём испокон веку, однако их ты «иными достаточно» признаёшь — ратифицировал первым, отпустил с лёгким сердцем и не припомню, чтобы по их поводу… «бубнел», так что тебя смущает в пищевом льде?

Варла посмотрел на него с недоумением. Помолчал, что случалось с ним редко — а затем хохотнул.

— Да у тебя, Греган, сегодня прямо день самокапкана. — И ещё раз хохотнул, зараза, вот что ж ты будешь делать. — Открою тебе страшную тайну — насчёт поэтов-песенников у меня к миру вопрос ровно тот же: какая в этом была необходимость? Я её не вижу. Да, признаю, что у них своя специфика, они безусловно субъектны, но зачем — и за что, и почему — нам выпало разделиться, не понимаю и скажу даже больше. Считать их «своими» я не перестал — просто я не ревнивый собственник, упаси боги стать настолько жалким. Я их всех знаю, всех уважаю и люблю, мне с ними продолжать разговаривать и работать — по их поводу я бубнеть не буду никогда: ни лично, ни тем более публично. А вот де Гарнье, кстати, со своим отделившимся пищевым льдом на говно изошёл, помню-помню — и зачем? Ради какой великой цели — что это изменило, чем ему помогло?

И возможно, у Грегана действительно выходил какой-то день — а точнее, вечер — «самокапкана», возможно, ошибаться он стал чересчур часто и непозволительно сильно, Всеведущим же не был совершенно точно — никогда… но кое-какая густота у старой тени ещё оставалась.

Кое-что он всё же знал.

— Де Гарнье не из-за отделения как такового на говно, как ты выразился, изошёл. Само по себе оно его не обидело — дело было в ином. Он давно устал, собирался уйти аккурат тогда, а чувствовал, что время подходит, загодя, как и все — нашёл возможных преемников, годами вводил их в курс дела, готовил в соответствии с регламентом, не мне тебе объяснять. Усилий было затрачено немерено, сделано всё было грамотно: все были согласованы с Советом и Посредниками, все — с разными характерами и видениями будущего, школе Вечной Мерзлоты было, из чего выбирать… Было бы. Но так случайно — действительно случайно — совпало, что занимались они не льдом вообще, а льдом пищевым. Все. Шестеро. Буквально одна ночь стоила де Гарнье долгих лет.

Варла очевидно проникся — поёжился, тихо свистнул, и пробормотал:

— Ох. Снимаю все претензии и приношу извинения за осуждающие мысли: в таком раскладе я бы тоже на говно изошёл. — А затем, щёлкнув пальцами, продолжил веселее: — Но всё хорошо, что хорошо кончается: он же проблему решил за… ох, старость, что с памятью делаешь?.. восемь лет вроде, не так уж много. Разобрался, ушёл на покой — и где он сейчас, кстати, чем занимается?

Не восемь, а восемь с половиной, ну да это уже детали.

— У Южного полюса: делает ледяные скульптуры и кормит пингвинов.

Варла почему-то булькнул в бокал с Пианроссо, который как раз успел поднести ко рту — отставил, так и не выпив, заржал, как раненая в колено лошадь, и прохрипел:

— Ты же шутишь, да?

Что вызвало подобную реакцию, Греган, если честно, понимал не особо.

— Нет, я абсолютно серьёзен. Он делает ледяные скульптуры и кормит пингвинов, которых всегда любил, у Южного полюса, где никаких людей нет на километры вокруг. Не думаю, что он останется там до самой смерти, но ещё на годы — скорее всего. И он всегда отдыхал именно таким образом.

И никаких… непродуманных поступков по возвращению Греган от него не ждал: де Гарнье получил, что хотел, в принципе был человеком — ха-ха — холодноватым, но не злопамятным, мстительностью не отличался, даже более того, как качество её презирал, и нарушать его покой ни у кого причин не имелось, а вызвать ярость могло, пожалуй, только это.

Варла тем временем подуспокоился, то есть перестал гоготать и начал похихикивать.

— Ох, прости-прости. Я просто в цветах и красках представил картину «де Гарнье кормит пингвинов» и выглядит она абсурдно, никогда бы, признаться, не подумал. Плохо его знаю, факт, редко пересекались — что ж, пусть кормит и спит спокойно… и кстати о птичках.

Серьёзнел он всегда неожиданно, пугающе быстро и из очень загадочных ассоциаций-соображений.

— Как спишь ты, Греган? Тебе даже в молодости было нелегко: я помню, как ты посреди ночи вскакивал и улечься обратно не мог — потом, ясное дело, стало ещё тяжелее. А теперь у всех беда в большей или меньшей степени. Как ты — высыпаешься?

А. Да. Как будто «отмщения мира» самого по себе им было мало — которое по некоторым счастливчикам ударило обычной слабостью, по неудачливым чуть более — временными «болезнями средней тяжести», ну а по кому-то — комой, по кому-то — смертью, они потеряли…

Нельзя. Нельзя было думать об этом.

«Не о Дэшэне, не смей — не сейчас».

Уничтожение школы было чревато и другим: расшатыванием сферы, к которой она была привязана, и в данном случае речь шла о снах — о том, что засыпать теперь стало сложнее; чудовищные кошмары набрасывались на пустом месте и на тех, кто отродясь от них не страдал; если щадили они, то содержание всё равно оказывалось каким-то вязко-мутно-муторно-серым, убогим и тягостным, не несущим ни красоты, ни передышки, ни смысла и в особо запущенных случаях — с трудом отличимым от реальности, то есть проснувшиеся далеко не сразу осознавали, что проснулись, и эта потеря границы пугала отдельно — дополнительно и заслуженно сильно…

Спрос на успокоительные травы бил все рекорды — ну хоть кто-то, а именно Целительная Зелень, что-то выиграл. Радоваться, впрочем, не получалось даже у них.

И у Грегана как раз, что иронично, всё было в порядке — именно потому что он со всем набором проблем, в том или ином проявлении, столкнулся задолго до; как следствие, давным-давно их решил. Разобрался с зельями, дозировками, интервалами между приёмами, — и когда частить, если уж совсем плохо, можно, а когда нельзя вообще никак — собственными особенностями, вытекающими из них реакциями и наконец пределами своих сил: днями, когда толку от него не предвидится, и предотвратить не выйдет, а значит, остаётся только учитывать.

Путь этот требовал времени, проб, ошибок и новых проб — внезапная необходимость бежать по нему, сломя голову, ибо обстоятельства требуют, заслуживала сочувствия.

— Да, вполне. — Посмотрели на него устало и недоверчиво, поэтому пришлось добавить: — На сон я правда не жалуюсь, будь покоен.

Варла приподнял брови, покивал и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Слушай. Насчёт того мальчика, последнего из мнемонистов. Скажи честно — у нас есть шанс его найти?

Вопрос был отличным, но вызывал, в свою очередь, другой:

— А тебя действительно волнует его судьба?

Варла тяжело вздохнул. Замялся, помялся и негромко ответил:

— Ты удивишься, я и сам удивлён, но честно — да. Казалось бы, как и должно по-человечески, вот только я не рад. — Он вздохнул ещё раз, потёр ладони друг о дружку, приложился к бокалу и продолжил: — Знаешь, я много о той ночи думал, и вот в этом-то всё и дело. Ты мне рассказал всё, что мог — если ты правильно понимаешь, мы правильно понимаем, главная причина проста: Кратт много о себе мнил, считал, что причитающегося не получает, и в конце концов решил… заявить о себе радикально. И получается-то что? Получается, что он победил.

Он опёрся локтями о разделявший их стол, подался вперёд и уставился своими почти белыми, неестественно светлыми глазами, что было несколько жутковато — по-Краттовски, только в обратном цветовом тоне.

Убедить себя в том, что это было случайным совпадением, почему-то не выходило.

— Мы ведь будем помнить, Греган. А ещё меньше года назад никто не думал о нём и его школе в шесть человек. Всем было абсолютно плевать, его оценка, стоит отдать должное, с реальностью совпадала — а теперь все без исключения думают о мнемонистах, и говорят о мнемонистах, и если идея была «не мытьём, так катаньем», то его можно только поздравить, не так ли?

И Греган солгал бы, сказав, что сам к подобным выводам не приходил.

Солгал бы, сказав, что ему всё равно.

Солгал бы, сказав, что совершенно Кратта не понимал.

Вот только разве что-то оправдывала мерзкая, но очень человеческая рациональность, чужое безразличие на грани презрения и даже возможная победа?

Если да, то Греган Майст по совокупности далёкого прошлого, пожалуй, заслужил право убить тысячи, которое можно было реализовать прямо сейчас — однако что-то подсказывало, что не стоит. Хотя бы потому, что после неизбежной экстраполяции Греганов Майстов найдётся много — и кто после них останется?

— Допустим. И?

Варла продолжил смотреть, молча, мертвяще и не моргая — а потом усмехнулся, отвалил, то есть снова, как ни в чём ни бывало, расслабленно развалился в кресле, и беззаботно ответил:

— И ничего. Просто интересный факт для размышления.

Ну спасибо большое. Как бы тут без этой констатации справились.

— Я был бы счастлив не думать о мнемонистах, но не могу, — заявил он своим обычным доброжелательно-насмешливым тоном. — Как следствие, думаю я и об оставшемся мальчике, и с ним ведь как. Если он ничего не знал и никаким боком ни при делах, то его просто жаль. Его коллеги убили его друзей, умерли сами, в историю, положим, вошли, вот только изгадив имя школы так, что попробуй отмыться — неудивительно, что он бегает, я б тоже бегал. И орал. Сплошь нецензурно. На трёх языках. А если он что-то знал и как-то при делах…

Вот здесь Грегану стало искренне интересно, но Варла только прищурился, провёл пальцами по губам и пожал плечами.

— Да боги ему судьи, никак не я. Я лишь одного хочу: вытрясти из него — нежно, разумеется — всё, что ему известно. Почему именно так? В ночи. В феврале. На ровном месте, не предвещало ничто — как видится нам, что, конечно, неправда. Что-то последней соломинкой, сломавшей хребет верблюду, послужило — что конкретно? И когда? Какую историю рассказывал себе Кратт, чтобы закончить, как закончил? Не льщу себя надеждой, что мальчику удастся удовлетворить моё любопытство исчерпывающе, но хоть что-то он может знать — так каковы шансы его найти?

И ответил Греган честно — единственное, что мог:

— Они стремятся к нулю.

Он не оставлял попыток, но на данном этапе уже мало на что рассчитывал, а что касается пройденных… Варла даже не представлял, насколько уместно упомянул жалость.

Отца пропажа — единственного, стоит отметить — сына, казалось, не волновала вовсе, что не было уникальным явлением, но менее гадостно от распространённости не становилось, наоборот; мать же беспокоилась, и причитала, и суетилась, и скорбела, и всем своим видом и поведением напоминала курицу-наседку — то есть, говоря откровенно, поражала полнейшей безмозглостью и бестолковостью, и Греган был готов поспорить, что эти два качества её описывали в принципе, в целом и всегда.

Также у мальчика имелись школьные и университетские… знакомые — с трудом его вспоминавшие, и если удавалось вытащить что-то кроме «ну был такой», то ничего сочувственного не обнаруживалось: был замкнутым, был странным, был неряшливым, был зубрилой, необщительным, вечно с книжкой, уехавшим давно и скатертью дорога, никто не видел, не слышал, не в курсе, отстаньте, всем плевать.

Друзья же были мертвы: убиты на одной стороне и на другой — соответственно, одной стороной и другой.

И проблема заключалась не в том, что он «бегал», а в том, что и это было не точно: он действительно мог где-то прятаться, осознанно не желая быть найденным либо из страха, либо от отчаяния, либо с отвращением ко всему живому — ну а мог быть в коме. В беспамятстве, в безумии, в плену у кого-то, желающего отомстить за сноходцев, хотя за их близкими… приглядывали из разных соображений и вроде бы подозревать было некого, но за всеми не уследишь, всё не учтёшь и даже не вообразишь, вариантов имелось множество…

— Эх. Жаль. Но по крайней мере он жив.

Да. Единственный установленный факт, о котором можно было и стоило говорить: мальчик был жив, ибо ох как бы их всех корёжило, если бы это было иначе.

О его смерти они узнают первыми. Но будет уже поздно — во всех смыслах.

— Что ж, с альянсом Утренней Зари разобрались: если даже тебя, известного параноика, он не смущает, то я ратифицирую — просто потому что а почему нет, несогласные пусть шлют свои претензии миру и натуре человеческой. Пойду я: долг зовёт, время — не ждёт; думаю, ещё успеем пересечься, но если нет — с наступающим семьсот двадцать третьим тебя, Греган. От Падения Четвёртого Метеорита — да будет тот последним.

«Известный параноик», как положено, приложил руку к сердцу, склонил голову и ответил:

— Да будет тот последним.

А потом добавил:

— Давай я тебя провожу.

***

Честно говоря, Берт было бы слишком щедро назвать даже городком — городишко на тысячи эдак четыре: очень тихий, размеренный до степени улитки, благопристойный и рутинный от края до края, между которыми ходьбы часа полтора — Греган вряд ли кутался бы в плащ, торча на местном кладбище, если бы не одно «но».

Именно здесь жили и умерли Иоганн Кратт-старший и Марта Кратт, в девичестве Хайсен — здесь и закопали последнего в роду, тоже названного Иоганном ввиду недостатка фантазии.

Тогда, в конце февраля, было вполне тепло, влажно, грязно, сумрачно, в целом мерзко — погода соответствовала случаю на все сто; конец декабря же морозил удивительно знатно для Ивралды, славящейся широколиственными лесами, старыми и сильными университетами, приветливыми, но своеобразными людьми и мягким климатом.

Цветы Греган, разумеется, не принёс. Чтобы не плюнуть на могилу, приходилось прилагать определённое волевое усилие. Что он здесь надеялся найти или понять, оставалось неясным.

Зря он сюда пришёл. Даже себе не получалось ответить, зачем, однако вот в чём штука…

Они отпели Дэшэна, похоронили ван дер Ласса, развеяли прах Крисанали — потеряли людей, гораздо более значимых, достойных и любимых, чем Кратт, который никого не интересовал и никому нужен не был, но ведь сам-то он всегда считал иначе. Эта глава «истории, которую рассказывали самому себе» была на нём написана буквами размером с Ша́крал, высочайшую из мировых гор: он был выдающимся, талантливым, исключительным, занимающимся важнейшим делом, о котором другие заботились недостаточно, вот только никакие идеи, идеалы и принципы не затмевали и не заменяли «врага забвения» Иоганна Кратта-младшего.

Его школа держалась на нём, будущее всей сферы зависело от него, он не мог и не должен был, в рамках своего мировоззрения, позволить себе умереть — и тем не менее.

Судя по всему — по протяжённости кровавых следов, а точнее, её отсутствию — на самоубийство той ночью он пошёл отнюдь не метафорически: нож в свой живот Кратт воткнул сам, по-другому собрать да склеить мозаику не получалось.

И отсюда вопрос. Что за метаморфозы, которые не снились даже всем магам скопом? Каким образом банальный себялюбец превратился то ли в отчаянного, то ли в одержимого, то ли в отбитого, а возможно — в весь список сразу?

«И не ответят мёртвые, не найдёшь живого в единственном числе, никакого смысла нет морозиться на этом проклятом кладбище, так на кой ляд ты припёрся, Греган Майст? Свободного времени столько, что девать некуда, и ничего лучше выдумать не удалось?»

И вообще-то… да: нынешняя жизнь импонировала ему многим, в том числе — свободным временем, которого теперь было более чем достаточно. Именно поэтому с кладбища он свалил, — так ни на какие могилы и не плюнув, что можно было записать в достижение — но отправился не в рабочий кабинет, чтобы сведения систематизировать, не на какое-нибудь собрание-совещание-конференцию-раут, чтобы их добыть, и даже не домой — а бродить, куда пойдётся, потому что, как говорят великие, «а почему нет».

Через узкий выбеленный снегом переулок, мимо фыркающего рыжего кота, по Центральной — а также единственной в городе — площади, к парку, у которого, наверное, имелось какое-то название, но кто ж его знал. Главное, что можно было сесть, закурить, выдохнуть, никуда не торопиться, посмотреть на молодую парочку, подошедшую и примостившуюся на скамейку напротив…

Посмотреть ещё немного. Проморгаться. И понять, что ему явно нужно махнуть куда-нибудь подальше: в Убежище, на один из Островов Одиночества, хоть в соседи к де Гарнье с его пингвинами — куда угодно, лишь бы прочистить мозг от мнемонистов, потому что последний из них ему уже мерещился в каждом щуплом юноше на пути.

— …твой старик всегда был странным, если честно. «Страницы и странницы» — серьёзно? А ещё он и владелец, и продавец, и чтец, и жнец, и на дуде игрец — он же до тебя вообще один был. И магазин у него… милый, конечно, но не уверена я, что вообще прибыльный, а тогда как он существует и зачем?

Совсем уже сбрендил, «Всеведущий».

— Прибыльный, хоть и мало. Но господина Верса это не волнует, у него… другие соображения. Свои приоритеты. Он, на самом деле, очень интересный человек, а такие всегда кажутся другим странными.

И Греган… знал этот голос. Он его слышал — и даже несколько раз с обладателем разговаривал.

И волосы действительно были те — тёмно-русые, растрёпанные, длиннее, чем прежде, но те самые; глаза — крупноватые, зелёные, уставшие, умные, что всегда было заметно, тоже те самые; подбородок… Да нет. Нет.

Этого не могло быть.

Встал он резко, подошёл — так же; по здравому размышлению — зря, потому что молодёжь, замолчав и запрокинув головы, смотрела растерянно и с понятной настороженностью, а он, как последний дурак, пялился на родинку на подбородке, которую и так помнил, а вдобавок фотографии на его веку, аккурат в последние два десятилетия, достигли небывалых высот и сходства, и он этим пользовался, и снимок мальчика с какого-то уныло-официального приёма имелся, и сколько раз он его изучил — боги, не пересчитать…

Он чувствовал себя старым клоуном. Объектом насмешки судьбы, потому что столько поисков, в которых приходилось лавировать между эффективностью и необходимостью не привлекать лишнее внимание, в которых на кону стояло многое, а нити обрывались одна за другой — и он уже сдаться успел с этой иголкой в стоге сена размером с весь мир, чтобы… вот чтобы… наткнуться случайно… в грёбаном, мать его, Берте?

Родной город Кратта, вряд ли совпадение, но как, почему — как долго он здесь… а сомнений не оставалось — это и правда был он…

— Чтоб я сдох. Ве́лар Дастре́м.

Воспоминание третье. Как будто бы его нет

Он почти ответил ему, высокому пожилому мужчине в чёрном, — выросшей из ниоткуда пугающей тени, и почему из всех возможных описаний наиболее подходящим, самым правильным казалось именно это?.. — успел открыть рот, практически сказал: «Вы ошиблись», — вот только…

Он засомневался. Вдруг растерялся без какой-либо причины. Он не был уверен. Он…

Велар Дастрем, Велар Дастрем, «держи себя в руках, Велар Дастрем», «замолчи, Велар», сгинь с моих глаз, «не парься, Вел», ты ничего не знаешь, «юный Велар, приятно наконец познакомиться», не твоего ума дело, да что ты можешь выбрать, на что годишься, кому ты нужен, «что ты умеешь, Велар Дастрем», «Велар?.. Так. Дышите, молодой человек: спокойно и медленно, один-два-три-четыре-пять» — и он дышал; он знал это имя.

Слышал? Где-то вычитал? В связи с чем? Откуда?..

— Нахорес помилуй. Греган Майст. Вы-то как здесь оказались — что могло понадобиться в Берте главе всех разведок?

Он… совершенно забыл про сидящую рядом Бекс.

Которая спросила, как ударила, ведь пугающую пожилую тень неожиданно перекосило.

— Консультант. Лишь некоторых разведок. И никаким «главой всей разведок» я и на пике своего влияния не был, уверяю вас — где вы только это дурацкое прозвище услыхали. Как и обо мне в принципе — леди?..

— Грант. Ребекка Грант. Я изучала вас в университете.

«Глава всех разведок» заметно удивился и на Бекс откровенно вытаращился — он, этот Греган Майст, худой, мрачный, резко очерченный, выглядел, как и положено человеку с его званием, неважно, преувеличенным или нет, но был беззастенчиво выразителен и потому пронзительно, ошеломляюще человечен; в нём многое казалось не таким, как должно, его почти не боялись — «особенно теперь» — однако не прислушаться вовсе не рискнули бы, и он работал со Службой, хоть и очень-очень давно, а потому подходить не хотелось, но надо было, и говорить надо было, и предупредить — надо было, и…

И Лэй — нет, не Лэй… но и не Велар? — уже думал об этом.

Когда он думал об этом?

— Воистину Нахорес вас помилуй. Вы на кого учились?

Он не понимал ничего, в том числе почему Бекс вдруг будто бы обиделась.

— На академического конфликтолога. И свой диплом мне бы следовало разорвать и выбросить, если бы я о вас не слышала, посредник между Звёздами и Глубинами, между Сталью и Зеленью, арбитр Сине-красного Стола. Организатор переговоров между Ишем и Карстой, гарант меморандума Последнего Снега — вы тогда предотвратили войну, к которой годами готовились уже далеко не только Иш и Карста, настолько она казалась неизбежной. Да грош бы мне была цена, если бы я о вас не слышала и не могла в лицо узнать!

Озвученный послужной список, конечно, внушал уважение… но разве этим обычно занимаются главы разведок?

Впрочем, откуда Лэю было знать, чем… — вот только он знал; ровно то же, что и все: таких людей следует избегать, потому что они делают только хуже, они никому не помогают, они в принципе существуют не для того, чтобы кого-то спасать, и потому они — последние, кому можно довериться, но…

Когда-то он… видел в Грегане Майсте нечто иное — в связи с чем?

Боги, да где он вообще его видел?

— Так вот что теперь рассказывают. Аж в университетах. Интересно.

Говорил Греган Майст удивительно спокойно: тихо, слегка задумчиво, чуть отрешённо — последнее, правда, исчезло, когда он, пожав плечами, продолжил после короткого молчания:

— Не понимаю, впрочем, зачем. Уж не знаю, что там вам, впечатлительной молодёжи, наплели, но на самом деле меморандум Последнего Снега появился благодаря стечению обстоятельств. Я… скажем так, был знаком с Владыкой Рассвета, его светлейшеством Лехарансой — и тот считал себя мне обязанным, хотя я с этим мог бы поспорить… Но не стал, что сильно упростило разговор с Карстой, а разговор с Ишем изначально был проще. Не думаю, что одного этого хватило бы, вот в чём штука — но, как вы наверняка знаете, однажды сошла лавина. За считаные минуты убила сотни граждан обеих стран — наступил общий траур, появилась общая скорбь… представилась возможность, экстраполировав опыт, почувствовать, что принесёт война, и хорошенько подумать. И здравый смысл, о чудо, победил — положим, не без моего участия, но утверждать, что я тогда предотвратил войну — это очень сильно преувеличивать. При всём уважении.

Бекс покивала. Подумала. Прищурилась. И просто спросила:

— И вы к той лавине не имели никакого отношения?

Спросила, заставив Лэя оторопеть.

Он похолодел бы, если бы здесь и сейчас, в тёмный промозглый вечер, под стылым ветром, под падающим декабрьским снегом, ещё было куда холодеть.

Как только у неё хватило смелости — повернулся язык — спросить, а самое главное — зачем, ведь он же не признается, и в данном контексте не осудишь, потому что если существуют правды, которые раскрывать нельзя, то эта — точно из них; но представители Службы в принципе врут всегда, ибо такова их профессия и суть, и задавать им вопросы в лучшем случае бесполезно, в среднем — опасно, а в худшем — смертельно, и нынешний — очевидно последний, как каждый выдох теперь — возможно, последний, и нужно было бежать… нет: нужно было выручить Бекс, но как — отвлечь внимание, взмолиться о прощении, ударить, (заставить забыть?) — да что мог сделать Лэй Лоу, который…

…который…

тот, кто

никого

не спас

— Леди. — Он… почему-то плохо слышал, но даже так, словно через плотную пену, из-под толщи леденеющей воды, Греган Майст… просто заговорил? — Побойтесь всех богов.

Всего лишь, неловко замерев, продолжил отвечать — только прерывистыми, нервно-неверящими словами:

— Даже если предположить, что я подобный план мог придумать и был готов провернуть… не знаю, чего здесь больше, лести или оскорбления… но предположим — только каким бы образом? У меня нет власти ни над снегом, ни над ветром, ни над горами — а те, у кого она есть, там не стояли и рядом. К той лавине никто, кроме природы и судьбы, отношения не имел, уверяю вас. Да чтоб меня самого лавиной пришибло — вам это, что ли, рассказывают в ваших университетах?

И спрашивал он искренне, действительно стремясь узнать, но одновременно с тем будто желая оказаться где угодно, лишь бы не здесь, и подобное сочетание набрасывалось на него… часто: Греган Майст при всём своём могуществе, при всём влиянии, при всём положении сплошь и рядом ощущался как человек, испытывающий неловкость — и сроднившийся с ней до такой степени, что ему самому было уже всё равно, а остальные научились делать вид, что не замечают… или и впрямь не замечали; а возможно, и замечать было нечего.

«Лэй Лоу» отвратительно разбирался в людях: не видел то, что есть, и выдумывал то, чего нет — это он знал.

Это он принимал.

Кем он (когда-то был?) себя возомнил, чтобы истолковывать «главу всех разведок».

— Нет-нет, этого не рассказывают, просто существует гипотеза. Спасибо за ответ — и прошу прощения.

На что всегда можно было положиться, так это на уверенную лёгкость Бекс — и в движениях, и в решениях, и в реакциях, и в мыслях вместе с их озвучиванием:

— Так что вы здесь делаете-то? Чего хотите?

Греган Майст моргнул, после чего моргнул ещё раз. Скрестил руки на груди, перевёл взгляд сначала внутрь себя, а потом в небо над их головами, чернильное, тяжёлое и хмурое, словно отыгрывающее его отражение — снова посмотрел на Бекс и пробормотал:

— Вы даже не представляете, насколько это хороший вопрос. — Откашлялся и продолжил чуть громче и ровнее: — Могу сказать, чего я не хочу: я не желаю никому из вас зла и не собираюсь применять силу. Вам обоим нечего бояться.

Он уставился на Лэя снова. Но менее пронзительно, не так пугающе, как прежде: скорее с вниманием, а не напряжением; с осторожностью, а не ошеломлением — не ища что-то, не убеждаясь, а просто обращаясь:

— Выдохните, Велар, на вас лица нет. Всё хорошо. Не убегайте — давайте поговорим.

И вторил глазам Грегана Майста голос Ребекки Грант:

— А ты Велар? Звучит знакомо?

И «Лэю Лоу» им троим предложить было нечего, ведь…

Было ли всё хорошо?

Были или нет у него лицо?

Был он — когда-либо — Веларом?

Был он… был…

— Я не знаю. Правда. Понятия не имею.

Он снова почему-то плохо слышал, и собственные слова казались чуждыми и чужими — он также чересчур остро видел, и ослепляющим стал тонкий снег, солнечным по силе — фонарь, слишком резким — лицо Бекс и смазанно-двоящимся — её поворот обратно к Майсту.

— Не думаю, что он сможет с вами поговорить, как вам того хочется — даже если вы не ошиблись. Он ничего не помнит: его нашли в марте на Центральной площади; прозвали Лэем Лоу, потому что он даже имени своего назвать не мог, что уж говорить об остальном; и с тех пор, собственно, ничего не изменилось. Он не врёт и не шутит — и если вы можете как-то помочь, было бы здорово.

И Лэй подобной… излишне исчерпывающей прямоте был не очень-то рад — и сам бы о помощи, пожалуй, не попросил; да сколько же раз нужно было повторить, что он не нуждается ни в каком спасении, чтобы хоть кто-то наконец уяснил — и уж тем более при чём тут «глава всех разведок», у которого наверняка имелись дела поважнее, который ему ничего должен не был, который…

…прочастил длинную фразу на языке, показавшемся Лэю знакомым, но недостаточно, чтобы понять; затем протёр ладонями лицо и пробормотал уже на ивралдском:

— Да чтоб ты, Кратт, в гробу перевернулся.

Какой ещё Кратт — кто?..

«Ты просто очень юн, а потому многого не понимаешь», «держи себя в руках, Велар Дастрем», «тебе следовало бы тщательнее выбирать друзей», «Арелис? Боги милостивые, нашёл, кого слушать», «считаешь ты хорошо — вот и считай, а в философию не лезь», «да-да, ты не согласен и не одобряешь, знаю — дальше что?», «пей, Велар — твой любимый, малиновый с мёдом»…

Нельзя.

Неважно.

Не имеет значения.

— Молодые люди. Давайте так. Не исключено, что помочь я могу и поговорить всё равно надо, а холод — воистину собачий. Пойдёмте в какое-нибудь кафе, — или ресторан, на ваше усмотрение; любое общественное место, где вы будете чувствовать себя в безопасности. Отогреемся, посидим и спокойно всё обсудим — выбирайте и ведите, я, разумеется, всё оплачу.

Лэю сказать было нечего: он своё свободное время проводил в книгах, а не в кафе — и заодно не был уверен, что вообще-то хотел бы с Греганом Майстом где-то «сидеть», однако и особых причин отказываться не чувствовалось и не находилось, так что почему нет; но место пусть определяет Бекс — ей слово…

— Да-да, пойдёмте — к старикану Версу.

Во имя Нахореса, Агдаллы и всех извечных остальных.

— Бекс. Зачем?

Господин Верс под определение «общественного места» не подходил… положим, вряд ли спал, потому что являлся выраженной совой и для него время ещё «раннее» — но мог не быть дома, а если и был, то отдыхал, и разве стоило его тревожить?

— Затем, что — при всём уважении, сэр Майст — один вы с Лэем никуда не пойдёте. А если буду присутствовать я, то Верс должен точно — его всё это касается в большей мере. И с ним мы будем вполне в безопасности.

И что ж, в каком-то смысле она… была права.

Господин Верс потратил много усилий, чтобы помочь «Лэю Лоу»: привёл мастера Калвера, «доехал до федералов» — скорее всего пытался получить хоть какие-то ответы и иначе, но всё безуспешно; а теперь они пришли сами, в лице — ногами — Грегана Майста, и скрывать их, наверное, было бы неправильно.

Господин Верс действительно имел право знать — услышав, как есть: из первых уст.

— Как сочтёте нужным, леди. Мы можем привлечь и вашего отца, если вам так будет спокойнее.

Бекс неожиданно то ли фыркнула, то ли поперхнулась слюной и откашлялась — вышел звук… странноватым.

— Без него мы вполне обойдёмся. Вперёд — к Версу.

И всё бы ничего, вот только хотел ли сам Лэй — возможно, Велар; скорее всего, Велар? — знать?

Он был продавцом книг, которые любил; среди людей, которые не всегда к нему прислушивались, но в целом были доброжелательны и интересны; в городе, где жизнь текла спокойно и по кольцу, из часа в час, изо дня в почти такой же день, и обменять всё это он должен был на… что?

Кем он должен был (обратно) стать — человеком, которого искал «глава всех разведок»? А зачем — с какой стати и ради чего?

он был должен — кому-то

они являлись, и требовали, и спрашивали

как он посмел

при чём здесь Кратт?

Лэй Лоу встал и сделал шаг, а за ним, лишь немного пошатнувшись — ещё один.

Он очень удивился тому, что не упал.

***

Господин Верс и правда не спал. Даже не собирался; судя по потрёпанному халату, никого не ждал, но в целом, видимо, против гостей ничего не имел, раз дверь открыл — и он тоже откуда-то да почему-то знал Грегана Майста в лицо, и тоже вытаращился, и тоже, со смятением помянув Агдаллу, сразу обозначил его «главой всех разведок»…

В ответ на что тот лишь вздохнул. Сжал пальцами переносицу. И пробормотал:

— Как же я для всего этого стар. За порог-то пу́стите… сэр Верс? Покорнейше прошу: вечер поздний, снег — кусачий и вообще холодно — пожалейте молодёжь, если уж не меня.

«Представительница молодёжи» Бекс радостно — настолько, что скорее хотелось употребить слово «маниакально» — протараторила:

— Здравствуйте, здравствуйте, мастер Верс! А у нас тут тайны открываются — возможно, воспоминания возвращаются, уверена, вы понимаете, о чём я; как уверена, что вам стоит поприсутствовать — впустите нас, не оставляйте с важными особами наедине.

Лэй… просто промолчал. Добавить ему было нечего.

Он до сих пор не был уверен ни в чём вообще.

И господину Версу следовало отдать должное, оклемался он, как обычно, быстро: его в принципе тяжело было сбить с толку, и даже если удавалось, длилась растерянность недолго — вот и сейчас он, глубоко вдохнув, покачал головой, кашлянул, усмехнулся и с усталым весельем сказал:

— Безумная Бекс. Ничуть вы не меняетесь — и хорошо, оставайтесь собой до конца времён. Вы правы: поприсутствовать мне стоит и, разумеется, никого за порогом я не оставлю — проходите, раздевайтесь, разувайтесь, устраивайтесь в гостиной, как вам удобно.

Он посторонился — Бекс, прочастив «Большое вам спасибо!», влетела в дом первой и ураганом: понаступав самой себе на пятки, сбросила обувь; куртку не повесила, а кинула на полку, не глядя; метнула свой кожаный рюкзак в угол — оставалось лишь надеяться, что ничего хрупкого в нём не лежало — и, скрывшись за углом, была такова.

Греган Майст повёл себя степенно: поклонился, зашёл после дамы, снял перчатки и шарф, аккуратно натянул на вешалку чёрное пальто… под которым обнаружился чёрный же сюртук на чёрном жилете с выглядывающей чёрной рубашкой — интересно, а был ли «глава всех разведок» осведомлён, что существуют и другие цвета?.. — впрочем, его дело и выбор; зачем-то поклонился ещё раз и тоже исчез за поворотом.

Лэй ввалился последним. Услышал, как закрылась дверь за ним — последним. Пропустив всех, начал раздеваться — последним.

И, кажется, вздрогнул, почувствовав на своём предплечье чужую руку.

У господина Верса всегда были слишком тёмные глаза.

Они о чём-то напоминали, особенно когда он смотрел пристально, внимательно, ищуще — как теперь — и почему-то тянуло спрятаться, исчезнуть, хотя бы закрыть собственные, чтобы не видеть их, чужие; в чём не было никакого смысла, ведь страшного в них не имелось ничего: не находилось, как правило, ни злости, ни осуждения, ни презрения, ни невыполнимых ожиданий, так по какой же причине?..

— Тебе чай или коньяк?

Ему… не хотелось ни того, ни другого.

Не хотелось утруждать кого-либо, прося не предложенное.

И хотелось — наконец выбрать хоть что-нибудь.

— Чай.

Тёплый чай, судя по всему, действительно бы не помешал: Лэй скорее хрипел, нежели говорил.

Господин Верс, нахмурившись, кивнул — зачем-то терпеливо дождался, пока он всё развесит руками, к счастью, не дрожащими, но слушающимися так себе, словно с задержкой; пропустил вперёд и пошёл следом, на шаг позади, хотя вообще-то терпеть не мог «пялиться в чужие спины» — сегодня все вели себя несколько странно, немного для себя несвойственно…

Все, кроме «Лэя Лоу» — у которого никакого «себя» просто не было.

И сначала в гостиной он увидел затылок усевшейся на диван Бекс, а затем — за ним — резкий прямой силуэт Грегана Майста, который смотрел на улицу в одно из окон… объятых вьющимися, движущимися тенями.

Они, как щупальца, вытянувшись по стене, крутились вокруг рам — наползали на стёкла, задымляли края; спускались, поднимались, но не продвигались вглубь, предпочитая между: растягивались подрагивающими канатами от проёма до проёма, заливали светло-бежевое пространство живыми чернилами, выделялись ещё отчётливее, чем могли бы на чём-то тёмном, на фоне того же поздневечернего зимнего неба…

— И что, позвольте поинтересоваться, вы делаете? — удивительно спокойно поинтересовался господин Верс.

«Глава всех разведок», не оборачиваясь, ответил:

— Защищаю нас от любопытствующих глаз и ушей — что усиленных магией, что нет. Не беспокойтесь: внимания это не привлечёт, наоборот, а следов или иных последствий не останется.

И немного помолчав, неожиданно добавил:

— Я очень вовремя спохватился, конечно. Теряю хватку — но тем не менее. Лучше поздно, чем никогда.

Вот как он… вообще когда-либо работал тем, кем работал — с подобной честностью?

Господин Верс, видимо, объяснением удовлетворился: ничего больше не сказав, он пошёл направо — на кухню; скорее всего, за чаем. Лэй, с трудом оторвал взгляд от теней, которые и в движении, и в самой своей сути были гипнотическими, сел на второй диван напротив Бекс. А закончивший свои дела Греган Майст едва успел сесть с ней, хоть и на почтительном расстоянии от — тут же был атакован вопросом:

— Вы, сэр, так и не ответили: вы как оказались-то в Берте? Искали Лэя и узнали, что он здесь? А как?

Даже вопросами — во множественном числе.

И снова показалось, что он, как в старый, потёртый, привычный сердцу плащ, завернулся в чувство неловкости — провёл ладонью по лбу, грустно усмехнулся и ответил:

— Не буду вам лгать, леди: в Берте я оказался… не то чтобы случайно, но по личным причинам, никак не связанным с Лэем… Лоу? Я правильно помню названное вами имя? Хорошо, Лэй Лоу — пусть так.

На «Лэя Лоу» он посмотрел в упор. И в первую очередь — донельзя устало.

Глазами очень светлыми, бледно-зелёными, ожидаемо проницательными — они не пугали совсем, но каким-то образом, будучи совершенно не похожими на другие, тоже умудрялись… помниться.

— Я действительно вас искал. Долго, старательно — как вы догадываетесь, безуспешно. И признаюсь, положа руку на сердце — я в жизни бы, уж сколько мне её ни осталось, не додумался до Берта. Кхм. Прошу прощения за тон, говорю без желания как-либо принизить сей очаровательный город.

Лэю, признаться, дела никакого не было до чести Берта, а Бекс либо изначально не обиделась, либо приняла извинения — задумчиво хмыкнув, протянула лишь:

— Значит, судьба. Помогла вам, привела.

И Греган Майст внезапно оживился: моргнул, выпрямился до состояния проглоченной палки и повернул голову так, будто его некой загадочной магической силой притянули за зрачки.

— Вы верите в судьбу? Интересно. А как вы её понимаете?

Это… было для него важно, да — он спрашивал; не только сейчас, не у одной Бекс, его почему-то захватывали любые мысли насчёт предопределённостей, предчувствий и предназначений — всегда…

Когда?

— Скажем так: раз его искал человек вашего масштаба, я верю, что его бы нашли. Возможно, сильно позже, возможно, не лично вы — но его бы нашли, это неизбежность. А то, что нашли именно вы и именно сегодня — это судьба; ваша судьба и его, соответственно. К добру она или к худу — ещё предстоит выяснить.

Ответила Бекс легко и живо, как ей было свойственно — Греган Майст, нахмурившись, помолчал. Подумал. И начал:

— Наша судьба, хм? Допустим — но как тогда вы бы объяснили?..

И прервался, потому что вернулся господин Верс.

С широким подносом, на котором высились два чайника с… какими-то чаями, тёмно-коричневым и бордовым, три глубоких тарелки с неизвестно чем и четыре чашки, которые он учтиво расставил по гостям — в натянутой, напряжённой, неуютной тишине, абсолютно им проигнорированной.

Сел он рядом с Лэем, напротив Майста и Бекс; спокойно налил себе чая, который тёмно-коричневый; откинулся на спинку дивана и ровно спросил:

— Итак, почтеннейший Майст. Что вы знаете и чего хотите?

«Глава всех разведок» окинул его задумчивым взглядом и так же ровно ответил:

— Боюсь, вам жизни не хватит, чтобы выслушать всё то, что я знаю и чего хочу.

Бекс фыркнула и странновато откашлялась. Греган Майст продолжил смотреть на господина Верса с неясным вниманием, словно пытаясь что-то понять или вспомнить — тот в ответ выглядел не впечатлённым и будто всем лицом спрашивал: «Серьёзно?»

Лэй налил себе бордовый чай, который оказался черничным.

Чай он не любил никакой — и, скорее всего, никогда.

В одной из тарелок нашлось шоколадное печенье. Стол был таким же кофейным, как мягкий ковёр под ним. Сверху послышался тяжёлый вздох.

— Его имя — Велар Дастрем. Я уверен, что не ошибся, и прежде, чем продолжу, позвольте поинтересоваться… Вам оно — это имя — что-нибудь говорит?

И удивительной была протяжённость молчания, продолжительность их размышлений; как и сдержанное сомнение — в наконец зазвучавшем голосе Бекс:

— Я его знаю. Оно мне знакомо — это точно, где-то я его слышала, но никак не могу вспомнить, где… Хм.

— Солидарен с леди: я знаю это имя, но в связи с чем — не помню, хоть режьте.

Греган Майст закрыл глаза. Открыл их вновь. И тихо сказал:

— Он — последний из школы Вечной Памяти. Которая уничтожила школу Всесодержащих Снов и сгинула сама. Велар Дастрем, которого там не было — единственный выживший и как следствие — причина того, что вся наша братия перенесла одно «отмщения мира», а не два. Он жив и здоров — от лица всего магического сообщества я выражаю благодарность всем, кто ему помогал.

Он… действительно был серьёзен — приложил руку к сердцу и поклонился с откровенно пугающей торжественностью; и тем громче ощутился — услышался — щелчок пальцев со стороны Бекс.

— Точно! Резня сноходцев, трагедия, не виданная веками — я же изучала этот конфликт, пыталась понять… насколько возможно, вы же все настолько закрытые, что попробуй узнай хоть что-нибудь, гадать будем пятьдесят лет минимум…

Осеклась она так же резко, как начала. Посмотрела на Лэя смущённо и виновато; беззвучно, одними губами бросила «Из-ви-ни» — и он…

Он не знал, что ей сказать.

Не знал, как должен отреагировать.

Всё было хорошо, он не был… Он ни на кого не нападал.

Разве не так?

Разве не так?

— Но почему он здесь? — пробормотал господин Верс; возможно, спросил скорее у самого себя, чем кого-то другого, но ответил ему — Майст:

— Потому что Иоганн Кратт-младший, ныне почивший глава школы Вечной Памяти, родился и вырос в Берте. Здесь его дом и могила, это его город, а потеря памяти Велара — его воли дело. Забавно, что «главный враг забвения», чьей священной обязанностью было от него исцелять, в итоге не побрезговал его вызвать.

Махнув рукой, он добавил:

— Либо это было сделано кем-то другим из школы по его приказу — всё равно можно записать на его счёт, особой роли это не играет.

Бекс снова воскликнула:

— Точно! Семейство Кратт!

А господин Верс, подавшись вперёд, поставил чашку на стол, закрыл лицо руками и выругался — долго, грязно и литературно впечатляюще. Потряс головой, опустил ладони и посмотрел на Лэя — как будто бы в нём было, на что смотреть.

— В ретроспективе всё угнетающе очевидно — и вместе с тем, я не представляю, как должен был догадаться. Хотя… маги бы поняли, это к ним — к вам — нужно было обращаться, но у меня и мысли не возникло… есть знакомые, но профиль совсем иной, при чём тут деревья — но помогли бы и они…

«Глава всех разведок» снова вдруг выпрямился так, будто в него вогнали палку — моргнул дважды и выдохнул:

— А. Я вспомнил. Верс — Чарли Верс. Создатель смыслов, идеолог Кентерского общества. Честь — познакомиться с вами.

На Бекс, излучающую самодовольство, он посмотрел осторожно и одновременно с уважительным одобрением.

— Теперь я понимаю. Почему мы здесь.

И Лэю по какой-то причине стало… очень смешно.

Ну надо же: оказывается, проблемы с памятью-то имелись у всех — все без исключения здесь позабывали кучу вещей то ли важных, то ли нет, и стоило ли их ворошить — ещё большой вопрос, так почему выдающимся событием и главным предметом разговора был «Лэй Лоу» — в кругу таких-то важных птиц с дырявыми головами, да чем один отличался от другого, отстаньте — отстаньте все от Велара Дастрема!

Он… всё же хохотнул.

Обжёгся стыдом. Попросил прощения у недоумённых взглядов. И выпил чаю.

Тот был отвратителен.

Но меньше, чем сочувствие в глазах господина Верса, который, к счастью, быстро отвернулся к Майсту.

— И что теперь?

Тот в ответ, нахмурившись, медленно развёл руками:

— Видите ли… Дело в том, что сам я Велару ничем помочь не могу, тени ему нужны настолько же, насколько деревья. Но я, разумеется, знаю тех, кто может быть полезен — его собратьев больше нет, но есть практики похожие. Сферы смежные — решение найдётся, в этом я уверен.

Неожиданно подобравшись, продолжил он серьёзнее и весомее:

— Как и в том, что, прошу прощения, но я не могу притвориться, что ничего не видел, и оставить всё, как есть. На карту поставлено слишком многое и обеспокоены — слишком многие. Полагаю, вы, досточтимый Верс, понимаете.

«Досточтимый Верс» прищурился. Почему-то язвительно хмыкнул, закинул ногу на ногу, упёр локоть в колено, положил подбородок на ладонь и дал ответ тягучий и сахарный, как патока:

— О, не сомневайтесь, я всё прекрасно понимаю. Однако нам давно следовало бы прекратить разговаривать о Лэе Лоу — или Веларе Дастреме, уж как угодно — так, будто бы его здесь нет. Хотя бы этого он заслуживает — полагаю вы, уважаемый Майст, согласитесь.

От него, от этого ответа, сводило зубы — как и от заданного вопроса:

— Это тебе решать, Велар-Лэй. Отправишься ли ты на Острова разбираться со своей проблемой и если да, то на каких условиях. Твоё слово?

И какими же они показались похожими, «досточтимый Верс» и «уважаемый Майст», хотя первый был шире, а второй — выше; один был красно-сине-жёлтым, а второй — чёрным с головы до ног; хозяин и гость, «книготорговец-идеолог» и «глава всех разведок», не маг и маг — общей на двоих у них была разве что седина, да и та — в волосах разной длины.

Вот дураки — при всём почтении. Нашли, что делить.

— Отправлюсь, господин Верс. С господином Майстом — прямо сейчас.

«Лэй Лоу» — Велар Дастрем — ничего не хотел и ничего не помнил.

Но знал, что был должен.

Неизмеримо многое — и настала пора выяснить, кому.

— Хочешь я отправлюсь с тобой? Или я мог бы…

— Нет.

Он отрезал прежде, чем успел дослушать, потому что одно ему было известно наверняка: скрывалось что-то, шептало что-то — они все ошибались, упускали, откуда взялась уверенность?..

Он не желал, чтобы господин Верс это увидел.

— Вы смелый юноша, Велар — всегда таким были. Жаль, что вы сами считали — и, наверное, считаете — иначе.

«А вы, Греган Майст, никогда не имели привычки врать — а значит, снова ошибаетесь».

— Что ж. Да будет так. Но! Через неделю я хочу его увидеть.

— Мы, мастер Верс. Через неделю мы хотим его увидеть.

«А тебе-то это зачем, Безумная Бекс?»

Греган Майст встал, одёрнул свой чёрный-пречёрный сюртук, поклонился и тихо сказал:

— Я обещаю. А теперь, прошу прощения, но мне бы хотелось поторопиться — пойдёмте, Велар. Соберём ваши вещи.

Воспоминание четвёртое. Все всё понимают

Он читал книгу. Откровенно паршивую: сюжет наличествовал лишь формально, как последовательность событий, которые случались, но ни к чему не вели; декорации были беднее, чем воображение человека, всю жизнь проведшего в четырёх стенах и ни разу не попытавшегося представить, а что за ними; слог навевал скуку, темпоритм напоминал болото, протагонист лишь безвольно бездействовал, а антагонист вообще отсутствовал вместе с конфликтом, рисками и общим смыслом происходящего — он бы давно её, эту макулатуру, бросил… если бы мог.

Вот только главного персонажа звали Велар Дастрем.

Или Лэй Лоу, если кому-то так было удобнее.

Он занимал гостевую комнату в доме Грегана Майста, где из каждого окна виделся океан — и только он, потому как что ещё может окружать крошечный остров, созданный магами и подаренный — способному исчезать откуда угодно и материализовываться где угодно собрату как убежище, до которого простому человеку придётся плыть десятилетиями, а «непростому», чтобы овеществиться, требуется специальное разрешение.

Бескрайняя вода опостылела уже на второй день.

Первым с Веларом Дастремом говорил сам Греган Майст.

Сначала он спросил, комфортно ли приблуде-пребывателю, нужно ли что-то ещё, имеются ли хронические болезни или аллергии, а не соблаговолит ли «юноша» перечислить общие предпочтения в еде — и «юноша» ответил, как мог: он ни в чём не нуждался, ни от чего не страдал и ни к чему предрасположен не был, то есть ел всё… разве что не особо любил рыбу, но и с ней при необходимости справится.

«Глава всех разведок», кажется, остался не слишком удовлетворён, — как будто бы хотел услышать что-то совсем иное — но уточнять или давить не стал; лишь предупредил о желании неких «друзей» пообщаться. О чём именно, он и сам не знал — зависело, мол, от друзей.

И следующим был Якоб Лунд. «Пожалуйста, просто Якоб», который располагал к себе добрым лицом, умными глазами и мягкой полуулыбкой — и страшно раздражал клиничностью вопросов «Можете рассказать, как вы здесь оказались?», «А где вы были до этого?», «Как звали ваших коллег? Правда? Хорошо, как звали единственного вашего коллегу?», «А можете назвать столицу Ивралды?» и прочая, прочая, прочая.

«Лэй Лоу» через это уже проходил — и ничего не собирался скрывать, так почему нельзя было поинтересоваться прямо? Амнезия у него была генерализованная диссоциативная. Ретроградная, не прогрессирующая. С утратой памяти исключительно на автобиографические события. Врачи Берта уже всё выяснили и записали — так зачем лишний раз огород городить?

«Просто Якоб» вызывал у него благожелательную скуку — до тех пор, пока не склонил голову набок и не спросил: «Вы забыли и о собственной силе. Вам не представилось случая о ней узнать?»

Он был очень похож на ретривера со своим дружелюбием, бледностью и светло-золотыми волосами — а Велар Дастрем… действительно являлся магом.

О чём… забыл. Как об имени, возрасте, родине, образовании и профессии, то есть закономерно — он и не должен был помнить, но почему-то это казалось… абсурдным; глубоко неправильным и неприличным, на пустом месте неприемлемым ощущалось то, что он… и впрямь дважды ухитрился — упустить.

— Нет. Нет, Якоб. Я забыл и не знал.

Даже ему самому не понравился собственный голос, — режуще равнодушный, а потому кричаще обманчивый — да и с лицом, наверное, произошло что-то; «просто Якоб», нахмурившись и поколебавшись, положил руку ему на плечо крайне осторожно, будто сидел перед ним не человек, а мираж из тающего дыма, заиндевелой травы и вымирающих языков, и проговорил — так же:

— Не переживайте, Велар, это нормально с вашей специализацией. Все мы, когнитивисты, маги не яркие, работа с разумом салютами не сопровождается — и первое проявление неосознанно по определению, но дальше… Опытные когнитивисты не накладывают чары случайно, только намеренно — а чтобы наложить их намеренно, нужно знать, что такая возможность есть. Вы, как опытный когнитивист, из-за своего положения попали в замкнутый круг.

«Из-за положения», надо же, вот это эвфемизм; и «нормально» с его специализацией… а какова была — его специализация?

Очевидно, такая же, как у всех членов школы Вечной Памяти: тех, которые напали на школу Всесодержащих Снов; тех, кто был врагами забвения, и вёл их со дня основания поднесь — первый из таковых, самый главный из таковых, а это значит…

…из этого следовало…

при чём здесь Кратт?

Неважно.

Он просто забыл.

А никто вокруг него — из тех, с кем он общался — на неожиданные провалы в памяти не жаловался.

Он… не нападал. Ничего дурного не сделал ни в Берте, ни до, а остальное значения не имело — с чем, впрочем, согласились бы не все: у «друзей» Грегана Майста в принципе были… экзотические приоритеты.

Под стать им самим целиком — Велар-Лэй так и не разобрался, чего хотел Третий, предложивший звать себя Варлой, ведь «какая разница и что в моём случае значит имя — гораздо любопытнее, как предпочитаете называться вы».

Он… был единственным, кто задал этот вопрос. Ответить на который оказалось неожиданно тяжело; пришлось долго — о многом — подумать, прежде чем сказать: «Лэй Лоу. Пока что».

Все остальные предпочитали иное, и он понимал правдивость, принимал привычку, не желал и не собирался ни с кем спорить, вот только…

Что делает людей теми, кто они есть — ими самими — если не опыт, то есть прожитое, то есть прошлое, то есть память?

А коли так, разве существовал сейчас Велар Дастрем?

…которым интересовались, о котором столь трепетно беспокоились, потому что его смерть обошлась бы чересчур дорого — всё здесь было рациональным, закономерным, лежащим на поверхности, на расстоянии вытянутой руки; всё было гладью океана в окне, прозрачной и до одури простой — кроме ровно одного умозаключения.

С чего вдруг Велар Дастрем мог считаться живым?

Зашёл Варла почему-то в сумасшедше яркой, жёлто-красной шляпе — сев в кресло, он её снял и водрузил на колени; сплюснул локтями, когда подался вперёд, прищурился и заговорил — заговорщицки:

— Я, признаться, не могу придумать ни одной причины, которая дала бы мне право требовать от вас ответов: я, положим, уж простите нескромность, птица высокого полёта… однако совсем не той сути, и никогда она, та суть, близка мне не была. Ничего вы мне не должны, Лэй, и в своём праве будете, указав мне на дверь — но коли всё же решите уважить старика, скажите, пожалуйста… Как вы себя чувствуете?

Он… очень точно себя обозначил, назвавшись «стариком»: выглядящий лишь на сорок-пятьдесят, пластичный, грациозный, выразительный; напоминающий Бекс своей пронзительной живостью — и тем не менее.

Из его глаз, корчась, рвалась наружу древность — напряжённая, усталая и подавляюще безграничная.

А сам он был величайшим из лжецов: самым умелым, самым открытым и самым искренним — и Лэй твёрдо знал, что любил его, понятия не имея, за что; как досконально знал эту манеру речи, совершенно не представляя, откуда…

на десятой странице письма, мой дражайший друг,

я хотел описать горный луг — только небо и флоксы —

послать бы всех к матери, выпить, махнуть на юг —

на двенадцатой вспомнилась вдруг

твоя совесть — твой дар, одновре́менно — главный недуг;

на тринадцатой всплыл внешний облик,

на шестнадцатой, списком — твой внутренний круг,

на семнадцатой — сын,

на двадцатой — племянник и внук;

на тридцатой кончались чернила, и трескались звёзды, и плакала осень, и ветер выл;

как в пятнадцатом — в полночь, когда я тебя хоронил.

Странно.

При чём здесь был Алан Шлейн — при всём уважении к выдающемуся поэту.

Впрочем, неважно, как и чувствовал себя Лэй неважно — у него неожиданно разнылась голова и на несколько секунд расфокусировалось зрение — но сказал он, привычно и приличествующе, совсем иное:

— Нормально.

И Варла, помолчав, лишь тяжело вздохнул. Хлопнул по несчастной, и так помявшейся шляпе. Повёл плечами и протянул:

— Что ж, моя вина — позвольте перефразировать. Что вы чувствуете, Лэй? Какие эмоции испытываете?

И это было… ещё одним непростым вопросом.

Размышлять над которым пришлось дольше, чем того бы хотелось.

Его утомляла излишняя и незаслуженная забота; угнетали четыре стены, вода за ними и зимне-свинцовое небо — над ней; не радовали книги, которые он давно хотел прочитать, но никак не доходили руки — дошли лишь сейчас, в доме Майста, и тома даже нашлись — в его библиотеке, и разрешено было брать, что угодно, просить, о чём угодно, тревожить, когда угодно — и хватало всего…

Лэй в своём раздражении, унынии и неприкаянности не узнавал «Лэя Лоу», которым всё-таки был, который ровно вот так и жил — и ничего иного не хотел, так что его не устраивало-то — теперь?

Почему он чувствовал совсем не то, что, исходя из собственных же склонностей и закономерностей, должен был?

И никто больше самого Лэя Лоу не удивился вырвавшимся из его рта словам:

— Я хочу, чтобы всё это поскорее закончилось.

Которые не были адекватным ответом, потому что не являлись ни «чувством», ни «эмоцией», спрашивали его отнюдь не об этом — он помнил, он понимал, он, наверное, попросил бы прощения, если бы Варла не опередил его, спокойно поинтересовавшись:

— Чем?

И он снова не удержался от откровения, неожиданного в первую очередь для себя:

— Чем угодно. Лишь бы закончилось.

Он, признаться, начал терять нить разговора.

И никак не мог взять в толк, что же делало Варлу настолько… провоцирующе обезоруживающим; почему «под его взглядом» словно бы равнялось «перед богами на последнем суде», где уж точно ничего, кроме правды, какой бы неудобной — и таинственной, и скрытой, и нежданной — она ни была.

— Хм. Вы были счастливы в Берте?

Варлу, очевидно, бессвязность не смущала — более того, он ею дышал и жил: при чём здесь, спрашивается, был Берт?

И счастье Лэя Лоу хоть в Берте, хоть вне Берта, хоть вокруг пропаще-проклятого Берта?

Счастье, которое он никогда не искал, потому что, во-первых, знал, что не найдёт, а во-вторых, и распознать бы вряд ли сумел, не имея эталонного образца: что это, как ощущается, зачем нужно и что бы с ним делал тот, кто отлично обходился даже без воспоминаний; не к чему его было пристроить или приложить, ни к чему — воображая, жаждать, а следовательно:

— Нет, не был, но меня вполне устраивала моя жизнь. Она была мирной и спокойной — ничего иного я не желал.

Он по явственной причине не решился бы поручиться, однако что-то — всё, что в нём осталось — смеясь, подсказывало, что ничего иного он не желал никогда.

И не был его ответ особенным, не являлся оригинальным-выдающимся-смелым, а потому неясно, что заставило Варлу молчать так долго, а заговорить — медленно и прерывисто, будто с трудом подбирая слова; и возникло ощущение вопиющей неправильности, некой абсурдной аномалии, схожей с падением на землю небес, ведь этот человек по определению… не должен был… теряться, пытаясь… выразить мысль…

— А вы помни… Хм. Как бы сформулировать… Давайте попробуем так: как часто вы испытывали сильные эмоции — любого рода, хоть положительные, хоть отрицательные, хоть неопределённые — в то время, которое вы помните.

Ему снова пришлось задуматься. Затем несколько удивиться. И ответил он сухо — соответствуя сказанному:

— Не особо. Если вообще.

Он понятия не имел, было это нормальным, или странным, или тревожащим, или патологическим.

И в целом ему было всё равно — и тем, на контрасте, отчётливее ощущалась растерянность Варлы, который кивнул, лишь в последний момент успев придержать шляпу, встал, коротко поклонился и пробормотал:

— Благодарю за беседу, юноша — возможно, я к вам ещё зайду. Ещё побеспокою; не уверен и не обещаю, я… Мне нужно подумать — здесь есть, о чём. Светлого вам вечера.

Вечер приближался зимний, то есть холодный, долгий и непроглядно тёмный, но спасибо на добром слове — узнать бы ещё, почему от Лэя Лоу в итоге чуть ли не сбежали, не продержавшись и пятнадцати минут.

А заодно всё-таки — чего же хотели. На пару с Четвёртым: высоким, резким, чёрно-фиолетовым и вообще-то даже не представившимся.

Он — стоит отдать должное — постучался и дождался разрешения войти, а затем, походя захлопнув дверь, влетел, оказался перед самым носом, нахмурился, навис и холодно поинтересовался:

— Каково ваше общее мнение о людях и мире? Были ли они к вам справедливы?

Лэй, признаться, опешил.

У него… не имелось «общего мнения о людях и мире» и никакой «справедливости» он не ожидал: горы, воды и ветра вместе со всеми живыми к нему были равнодушны, как к любому другому — у каждого хватало забот помимо что Лэя Лоу, что Велара Дастрема, и никто ему ничего должен не был, и при чём здесь…

…он не умел располагать к себе, с чем давно смирился, но чудеса неизбежны ровно как потери, горечь и скорбь: находились те, кто, вопреки всему, заботились о нём, и беспокоились о нём, и были добры — как Бекс, как господин Верс, как… глава иной, но смежной школы, который раньше… ни в чём его не винил…

Изложить отсутствие было тяжело, но он, кажется, справился — Четвёртый его сбивчивую речь принял и двинулся дальше:

— А маги? Что вы думаете о них?

Дальше в запутанный и заросший репейником лабиринт, устройство которого осмыслению не поддавалось.

Ведь маги, тоже являвшиеся людьми… существовали. Претензий к ним Лэй Лоу не имел — как и причин в принципе о них думать; впрочем, он не имел права говорить за Велара Дастрема, чьё суждение могло быть иным — который ведь был одним из, который что-то знал и как-то наверняка относился…

Вот только где сейчас был — Велар Дастрем?

— Ничего не думаю. Они… вы… мы, полагаю, разные, как и все. Вы зачем спрашиваете?

И этот Четвёртый — на вид очень гордый, несколько пугающий, с сединой на висках, явно не молодой — открыл рот и серьёзно ответил:

— За шкафом.

После чего попрощался и был таков.

Он… пожалуй, был самым загадочным из всех — а ещё отчётливо пах грозой, и это… что-то значило: на что-то указывало, что-то важное должно было сообщить, но Лэй… не смог вспомнить, как ни старался.

Неудивительно — в отличие от неловкости Пятого, который, поздоровавшись и представившись, начал с извинений за Четвёртого.

— Рейган — не плохой человек, уверяю вас, просто замкнутый: общаться не любит — как следствие, не особо умеет. И это представителям его школы было свойственно со дня основания — не всем, разумеется, но очень многим, и почему так получается, неизвестно по сей день. Но какой бы ни была причина, они такие, какие есть — другими не будут, но зла никому не желают, а вы уж, в ответ, его не держите.

И Лэю стало очень неуютно, потому что во-первых, он и не собирался обижаться, осуждать, а уж тем более замышлять дурное, да и что бы смог сделать, если бы захотел; а во-вторых…

Пятый, Ларс Штром, при поверхностном взгляде отличался от Четвёртого разительно: был ниже, тише, улыбчивее, осторожнее, во всём — в тоне, словах и комплекции — значительно мягче; он, возможно, сошёл бы за антитезу тому, кого зачем-то пытался защитить — вот только выдавали глаза. Холодные, цепкие, острые — не был он покладистым, отнюдь не являлся уступчивым — большой ошибкой оказалось бы его недооценить, и вся его вежливость бралась исключительно из того, что он, здесь и сейчас, с Лэем Лоу, сознательно желал «поговорить по-хорошему».

— И говоря о нём — простите моё любопытство, однако я хотел бы узнать, удалось ли вам определить его школу. Насколько я понимаю, ваша амнезия затрагивает только личные воспоминания, общие знания вы сохранили — Рейган, как и я, пришёл к вам в официальном облачении. Вы можете назвать наши школы?

Острыми были и его вопросы. И подозрительно, пугающе зыбким — отсутствие ответов на них.

«Неплохой человек» Рейган был чёрно-фиолетовым и пах грозой — и это что-то значило; а Ларс Шторм носил зелёное с примесью тёмно-коричневого, и в воздухе вокруг него витала земля — и не могли они оба стать ещё явственнее, некуда больше было распахиваться, нечего и незачем демонстрировать сверх — и даже Лэй Лоу… при всём вынужденном личном невежестве должен был… что-то простое и очевидное определить…

Вот только не получалось.

Не выходило никак — и он лишь смотрел, растерянно и молча, на представившегося Ларсом Штромом; который чему-то — почему-то — кивнул, встал с кресла, подошёл к открытому окну и спросил у океана:

— Что вы знаете о магах?

И маги, как подсказывал шелестящий шёпот воды… существовали.

Кажется… в крайне малом количестве. Мизерном, если посчитать долю; совершенно несопоставимом с важностью, ведь люди не голодали благодаря им, освещали дома и ездили на поездах благодаря им, пережили четыре метеорита благодаря им, и Лэй Лоу, пусть — вроде как — ранее не встретив, как минимум о них читал, когда-то же наверняка изучал; как выяснилось, являлся одним из, и…

Его школу назвал Греган Майст. Вечная Память — он учёл, однако этот набор слов не говорил ему ничего.

Как и «Всесодержащие сны». Вместе с официальными облачениями, запахами, специальностями и яркими, очень выраженными чертами «друзей» «главы всех разведок».

— А что я должен знать? По вашему мнению. В первую очередь.

Лэю и впрямь было любопытно — и Ларс Штром, не оборачиваясь, продолжая стоять к нему спиной, вздохнул и протянул:

— Каковы последствия уничтожения магической школы?

И это… это… это…

— Удар по всем магам. — Это он знал. — Болезни: обострение уже имеющихся и новые при малейшей склонности. — Это он помнил. — Слабость и смерть. — В этом был уверен, как ни в чём другом. — Магическая и гуманитарная катастрофа.

Оскорбление, тяжелее которого нет, если убили «простые люди».

И отмщение мира — если собратья.

Лэй Лоу всё-таки, неожиданно для себя, был прекрасно осведомлён — о явлении и факте, а также о недопустимости, немыслимости, непредставимости не случавшегося веками, потому что довольно, хватит, урок усвоен, и ради чего, и больше — никогда…

У него почему-то опять затрещала голова — а Ларс Штром, внезапно повернувшись, посмотрел на него и, должно быть, увидел… совсем не то, что ожидал и хотел.

— Не стану вас больше терзать, Велар Дастрем. Прошу прощения — отдыхайте.

Что-то, вызвавшее у него беспокойство, если не испуг, потому как откланялся он откровенно суетливо: судорожно и скомканно, чуть ли не на полуслове — прямо как Третий, назвавшийся Варлой.

Который предупреждал, что, возможно, «зайдёт» ещё — и действительно зашёл.

— Скажите мне, Лэй, а вы когда-нибудь пробовали представить, какой была ваша жизнь до Берта?

И даже не присел: так и остался стоять посреди комнаты, держа в руках шляпу — на этот раз чёрную, с узором в виде обрывков жемчужной паутины.

— Нет, Варла. Не пробовал.

Лэй Лоу говорил, — пытался доказать — что о прошлой потерянной жизни не любопытствует и не жалеет слишком часто и слишком многим — он устал.

Ведь был бы толк — как будто бы хоть кто-то ему верил.

— М-м-м. Но читать вы любите — и, насколько я понимаю, в себя погружены были всегда, свойственно вам это было с ранней юности, если не с детства… И прочитанное вы представляете, не так ли? Себя на место героев ставите? И скорее всего — я, видят боги, готов побиться об заклад — вы и свои истории сочиняете, с собой в главной роли — и отличненько их видите. В голове прокручиваете в цветах и красках — я прав?

Варла… положим, был прав.

Вот только как одно было связано с другим?

И что, теперь даже его фантазии — а также частота, с которой им предавались — являлись делом магического сообщества, потому что Лэй Лоу, он же Велар Дастрем, был общественным благом весь целиком?

— Вы правы, но говорить об этом я не хочу.

«Даже с вами. При всём почтении, которое я не могу объяснить».

— Конечно, нет, — закрыв глаза, покачал головой Варла. — Тема ведь очень личная; прямо, не побоюсь этого слова, интимная — а я вам кто? Справедливо, Лэй — простите старика. Я вас оставлю. В покое — с вашего позволения.

И глядя на закрывшуюся дверь, Лэй подумал, что разозлился на пустом месте и совершенно зря: Третий совсем не желал оскорбить и просто не сумел себя остановить — он понимал… неуместность вопросов, которые… вырвались из его рта…

лучше, чем кто-либо иной

Лэй Лоу читал книгу, в которой не впечатляли ни сюжет, ни декорации, ни слог, ни протагонист — но остальным персонажам всё же следовало отдать должное: они были личностями очень и очень колоритными.

***

— Ответов мы от него не получим. Что нам ещё может быть нужно, — кроме того, чтобы он жил — не представляю. Зачем мы тратим время на это собрание?

Варла, отставив стакан с виски, — которое пил крайне редко, исключительно по особым горестным случаям, что стоит отметить и в памяти отложить — простонал и пробормотал:

— Кто-нибудь может мне объяснить, почему она не прислала хоть того же Кальвина, который способен на минимальный такт, а?

Что с одной стороны было неплохим вопросом, а с другой — жалобой, на взгляд Грегана, напрасной: прямолинейность типичных представителей школы Приручённой Молнии ему всегда импонировала.

С ними было легко иметь дело, и двигалось оно обычно быстрее, чем с кем-либо другим.

— Велар Дастрем слишком важен, чтобы ему врать. Поэтому панна «прислала» именно меня — вы, мастер Хайенлари, не сахарный, не растаете.

Лично «панна», разумеется, не явилась, и глупо бы было на это рассчитывать: лишь самого «отмщения мира» оказалось достаточно, чтобы вывести её в люди, и то ненадолго — остальному придётся обходиться без высочайшего присутствия.

Как обычно — и как, учитывая специфику «фиолетовой главы», должно.

— Во-первых, сколько можно: просто Варла, Рейган — столько лет знакомы, пусть и не друзья. Во-вторых, я не растаю от всей вашей школы скопом и разом, будьте покойны — а вот бедный мальчик, который так нам всем неописуемо важен, склада иного. Натура чувствительная, в ситуации тревожащей, с — уж прости, друг мой, но истина дороже — мрачным хмырём запертый; молчу уже о прошлом, которое он не помнит, что, возможно, к лучшему. И стоило ли добавлять ещё и вас?

Греган, усмехнувшись, промолчал, потому что обижаться на истину, которая всегда и всего дороже, было тяжёлым преступлением, претившим самой его сути — и к тому же, он не отказался бы за развитием этой очаровательной перебранки понаблюдать.

— Коллеги. Я, с вашего позволения, всё же хотел бы вернуться к одному важному тезису.

Естественно, кто бы позволил — уж точно не Штром; как хозяин дома, сидевший во главе стола. А точнее, столика, ведь на кой ляд сдался аж целый стол пятерым.

— Ты, Рейган, считаешь, что ответов мы по причине амнезии Велара Дастрема не получим. Собственно, а так ли это… глава Лунд? Вы сможете вернуть ему память? Или хотя бы подсказать, к кому из многочисленных смежников вашей школы имеет смысл обратиться?

Он же был… страшно молод для главы школы, этот несчастный Якоб Лунд.

И разумеется, абсолютно ни в чём не виноват — стыдно Грегану было чудовищно, но поделать он с собой не мог ничего.

Старался туда, напротив и влево, смотреть поменьше, ведь Якоб Лунд сменил Дэшэна — который всегда его любил, и возвышал, и не на пустом месте, что было отлично известно, и волю покойного следовало уважать, но здесь и порылась собака — в этом проклятом слове, чтоб ему было пусто, и всем им — заслуженно заодно.

Прав был Варла: иногда не помнить — к лучшему.

— Ни я, ни кто-либо иной не сможет помочь напрямую, однако самого… главу Дастрема направить труда не составит. Мы имеем дело со сторонним вмешательством: он был проклят, причём своими собратьями, это игра на его же поле — и в случае любой другой школы он снял бы это проклятие за считанные секунды. Однако забвение заставило его… прошу прощения за тавтологию… забыть, что он на это способен. Что… совершенно уникальный случай — за неуместный научный восторг также прошу прощения. Но вы — уверен, даже лучше меня — знаете, насколько легко маг может побороть собственную силу, пришедшую извне. В конечном счёте, настолько же, насколько катастрофична для него или неё собственная сила, пришедшая изнутри — классический дуализм. И достаточно лишь помочь главе Дастрему заново осознать свои способности — а это просто.

Боги всевидящие да всеведущие — точно: какой ещё Лунд, ему недавно — кажется, в позапрошлом месяце — исполнилось пятьдесят шесть, то есть хотя бы за полвека перевалил, и то хлеб.

Велару Дастрему не было и тридцати.

А уже глава школы, хочет он того или нет — по праву единственности.

И действительно абсурдным было забвение пусть не главного, но тоже врага забвения; Кратту, если подумать, наверняка пришлось очень постараться, чтобы застать мальчика врасплох, иначе подобный номер не проворачивался: уж попытку стереть воспоминания тот бы почувствовал и спящим, и пьяным, и при смерти, каким угодно — и смог бы на корню пресечь, а даже если и нет, то в теории разобраться с проклятьем от своих же — действительно плюнуть и растереть; смысла нет никакого, поэтому никто уже давно не заморачивался.

Но вот нашёлся специфический случай, когда, как говорится, есть один нюанс. Начудила школа Вечной Памяти, конечно, — во всех отношениях.

— А тогда за чем дело стало? Тем более не понимаю, по какой причине мы тратим время: что здесь вообще обсуждать.

— Видите ли. Как я сказал, вернуть главе Дастрему память можно — однако я не уверен, что это мудрое решение.

— Хм. Поясните.

Честное слово, насколько бы всё было проще, если бы Приручённая Молния присутствовала на всех совещаниях, собраниях, советах и прочих сходняках без исключения.

«Ну что, о возлюбленный Первый, сдюжишь ли теперь — пояснить?»

Они были похожи во многом, Якоб Лунд и Дэшэн Ши, и в том числе — в нежелании и так себе умении быть циниками: Дэшэн честно признавал, что говорить прямо о вещах отвратительных, аморальных, страшных и даже просто неприятных ему пришлось учиться; времени потребовалось немало, усилий — и того больше, навык в итоге появился, но лёгкость не пришла никогда.

— Я… мог бы прикрыться заботой о Веларе Дастреме, проявлять которую мне велит долг — но я не стану этого делать. Глава Дастрем, последний представитель школы Вечной Памяти, нужен нам пребывающим в здравии — физическом и психологическом. И есть основания подозревать, что второе при возвращении воспоминаний может оказаться под угрозой. Вплоть до фатального исхода — я ответил на ваш вопрос?

Неплохо. Очень неплохо, стоит отдать должное.

— Давайте без обиняков. Вы утверждаете, что если вернуть ему память, он может попытаться самоубиться?

— Я не готов что-либо утверждать. Но я не могу исключить эту вероятность.

И в целом — исчерпывающе.

— Интересно здесь то, что у главы Дастрема достаточно знаний, чтобы осознавать, что натворила его — именно его — школа. И избежать этого не вышло бы никак: даже запри мы его где-нибудь навечно, что само по себе крайне сомнительно и с этической, и с прагматической точки зрения, его личность всё равно всплыла бы наружу. Рано или поздно, так или иначе — в этом я уверен. А вот в чём не уверен, так это в том, что он, даже имея на руках все вводные, и впрямь что-либо осознаёт.

Высказался Штром метко, и сам Греган был готов поспорить, что «глава Дастрем» на своё счастье не осознаёт примерно ничего — хотя казалось бы.

— Это нормально: у нашей психики есть множество инструментов для защиты помимо забвения, а главе Дастрему есть, от чего защищаться.

— А от чего, например? На мой взгляд, вы драматизируете, коллеги. Скорее всего, его при резне не было. Его ответственность минимальна, если вообще есть — с чего бы ему защищаться, а уж тем более вешаться? Лично я опасался скорее того, что он таит обиду на других, но, кажется, он к этому не склонен. А потери переживёт, это естественная часть жизни.

Повисла тишина.

Как объяснить Рейгану, что он в упрощении дела несколько переборщил — всё-таки у любой, и самой блестящей медали есть обратная сторона — не знал и сам Греган.

Да и стоило ли в принципе — возможно, лучше аккуратно сменить тему и…

Стакан грохнул о стол очень громко. Виски в нём осталось пара капель на самом дне.

Поразительно. И когда только успел?

— Я гляжу, все здесь всё понимают: все уже определились и с фактами, и с рисками, и с возможными решениями — честь и хвала. Но я вот глупый — объясните мне, о великие знатоки голов человеческих, пару простых вещей: с чего бы Иоганн Кратт-младший, хранитель прошлого и главный враг забвения, вдруг проклял кого-то забвением? Да, у него слетела крыша, допустим — но слетела она сонаправленно его сути. Его гордыне, его жажде величия, его желанию увековечить — и даже убивали они памятью, а не её антонимом… как бы это ни могло выглядеть. Иоганн Кратт-младший ни разу. Ни разу! Не снизошёл до того, чтобы помочь кому-то забыть, когда его просили — а его просили, о, мы знаем, причём просили нередко. И он был способен, да, но эти просьбы его оскорбляли страшно — не было лучшего способа его выбесить, чем попросить о забвении, так что, по-вашему, изменилось, м-м-м?

Ну… насчёт сонаправленности сути можно было возразить: Кратт-то как минимум свою жизнь исходно ценил превыше всего, да и… А так ли уж важно, что и как именно у него между ушей изменилось?

Любопытно, несомненно — но на данном этапе, а есть ли разница?

— Это первое. Второе: кто-нибудь может мне объяснить, почему любознательный мальчик — тихий, хорошо, предпочитающий роль наблюдателя, но в ней любознательный — ни разу за почти год не заинтересовался, а кто он? Кем был, как жил, какого рожна оказался в Берте — что интересовало всех вокруг него, не так ли, Греган? Ты, его притащив, туда опять мотнулся, ты расспрашивал — ему хотели и пробовали помочь, но никуда ему эта помощь не упала, а как так? Разве был Велар Дастрем таким? Мы его плохо знаем, факт, согласен, но что-то же известно — был он таким?

Вроде как нет, что… положим, странновато, но мало ли возможных причин?

Какое они имели значение?

— К чему вы клоните, мастер Хайенлари?

— К тому, Рейган, что у меня плохое предчувствие. Мы лезем туда, куда лезть не следует, причём понятия не имея, что происходит.

И Рэйган, как ему положено, фыркнул — легко и приятно быть им.

Им, а не Греганом, который слишком хорошо знал, чего стоили предчувствия Варлы; слишком много ошибался, пренебрегая интуицией не просто поэта, а первого среди равных, слишком часто жалел и дорого заплатил, чтобы теперь смеяться, а не холодеть.

— И чего-то более сущностного мы от вас не дождёмся, не правда ли?

— Нет, не дождётесь — ешьте, что дают, или не ешьте, воля ваша. Но впрочем, и мои предчувствия здесь ни на что не влияют — при всём уважении, главы да мастера, вы чересчур о себе возомнили: что со своей памятью делать, решать мальчику, и только ему. Не нам.

Интересно, был ли он знаком с Чарли Версом — если нет, то стоило их свести.

— От самочувствия Велара Дастрема зависят жизни сотен тысяч. — Почему-то захотелось отметить, и зачем же себе отказывать. — Полагаю, что, учитывая контекст, решать всё же не «только ему».

— Пф-ф-ф. Брось, Греган: наша забота — это то, что он, живой, есть. А не то, что он есть.

Варла сидел по левую руку, смотря строго вперёд — пришлось повернуть голову, и всё равно виден был лишь профиль: разрезанная издевательской усмешкой половина лица с глубокой тенью под — сплошной чернотой заместо — глаза.

— Ведь все же всё понимают, не так ли? Мы примем его любым: убийцей, ублюдком, сумасшедшим, непроходимо тупым, с памятью или без — неважно. И если не убережём, то поделом, ибо грош нам цена — на что мы тогда вообще годимся, первые представители якобы великих школ?

И что ж. Определённая логика в этом была — как и правда.

Варла, Варла… Вечная совесть вкупе с ворохом роковых проблем.

— Я бы сказал, что спросить главу Дастрема действительно может оказаться самым простым и правильным решением.

«Ещё бы: защита его интересов всё-таки и впрямь твой долг, Якоб Лунд, и ты будешь им руководствоваться хотя бы потому, что тебе — всем вам — теперь очень стыдно, так что будешь, где возможно, возмещать».

Не исключено, что чрезмерно — но и боги с ним.

— Тогда собрание окончено? Пусть и вправду решает Дастрем. Мы будем только бесконечно взвешивать за и против, пока не надоест — а потом всё равно обратимся к нему. В данном вопросе рассудить нас больше некому — так давайте сэкономим время.

И всё, конечно, замечательно, но штука в чём.

Решать-то будет не Велар Дастрем, а «Лэй Лоу», оставшийся после Кратта — и крайне любопытно, каким образом: руководствуясь чем и на основе чего?

***

Ему снился маковый сад: колышущиеся волны от белого до пурпурного, одуряющая сладость в символе сна и его сестры — смерти; и кто-то взволнованно тянул за руку, предупреждая: «Не застревай, голова разболится — они ж ещё и зачарованные, а ты пусть и смежник, но не мы, нельзя тебе здесь долго, пойдём», — и он послушно и радостно шёл след в след…

Ему снились черничные витражи в чёрном соборе, и серебристая россыпь искусственных звёзд на потолке, заменяющем небо, и служитель Тацарде́на, которому он неловко объяснял, что сам не верит, однако его новые друзья относятся к хранителю ткани ночи с трепетом, что закономерно, и он читал заветы, читал розмыслы, изучил Слово целиком, но в своём понимании не уверен и хотел бы уточнить, если будет позволено…

Ему снилась чаша с травяным вином, которое он принял и пил, невзирая на запрет своего главы, потому что ему было любопытно, потому что он желал разобраться и потому что его и так отовсюду гнали, так с чего бы бояться изгнания — теперь; и тёплая горечь связала язык, как предупреждали, и он, кажется, начал падать — и его тело подхватили, как обещали, но его разум упал дальше: в красочный и замкнуто-бесконечный сон, где…

Ему снился Другой, властвующий, но не над ним, который, откровенно говоря, был человеком низким и щуплым; всегда удивлял своей хрупкостью, и открытостью, и оптимизмом — улыбкой в походя брошенных словах: "Нам ли, молодой человек, не знать, что ничто не исчезает бесследно. Возьмите меня: я, что бы со мной ни случилось, останусь в ваших снах и в вашей памяти, как вы — в моих".

Он, Лэй Лоу, когда-то Велар Дастрем, ничего не помнил и знал примерно столько же, однако в одном был уверен.

Как Акка вращалась вокруг Солнца, как дважды два в десятичной системе счисления равнялось четырём — так Велар Дастрем был кому-то должен.

И начать следовало с согласия вернуть память о своих обещаниях.

***

Якоб Лунд что-то там говорил про «не составит труда» — и коли согласие было сперва достигнуто, а затем получено, задача Грегана вообще была проще пареной репы: пригласить этого самого Лунда и, видимо, ждать.

Что ещё оставалось-то, спрашивается. Вот и сидел в кабинете, в который раз перебирая «всё, связанное с Краттом-младшим», хотя был бы смысл — однако тень Варлы с его вопросами и предчувствиями не давала покоя, и если предположить, — очень, конечно, вовремя, но почему бы и нет — что упустили они поголовно не мелкие детали, а нечто крайне важное, то… где? Если история была иной, если причинно-следственные связи складывались иначе — где они ошиблись, чем им это грозило — помилуйте, да что могло случиться-то, раз уж по воле судьбы, совершенно случайно нашли…

Раздавшийся крик был оглушительным даже через две стены.

Воспомина...

Он просыпается в полутьме.

Его затылок холодит каменный пол, горло царапает жажда, а в нос бьёт запах дерева и, повернув голову, видит он — лишь бесконечные ряды досок, сложенных блоками и обвитых узкими белыми верёвками, блестящими в свете из окон под потолком…

Он понятия не имеет, где находится и как «Здесь» оказался.

Но кем является, знает отлично.

Имя ему — Велар Дастрем: уроженец Ракхваны двадцати пяти лет, домой возвращаться не желающий и не собирающийся (ведь кто его там ждёт, и будет рад, и будет горд, и будет хотя бы снисходителен); по образованию — финансист, а по профессии — бухгалтер, который ничем большим не станет никогда (потому как не имелось ни склонности, ни тяги, ни интереса, что не было секретом — ни для кого); посвящённый школы Вечной Памяти и друг школы Всесодержащих Снов (и чем дальше, тем больше ему запрещали совмещать, заставляли — выбирать, но как же он мог, и почему, собственно, был обязан, и вместе с тем, зачем рубить с плеча, когда всё временно: как будто стороны, настолько близкие, в итоге не найдут общий язык) — неуклюжий, незначительный, не самый приятный в общении человек…

Ему страшно лишь секунды: пока он не понимает, что сам, в отличие от несчастной древесины, не связан — и что похитить его не могли просто потому, что он никому не нужен.

Ему становится любопытно.

Он помнит чаепитие — собственно, это последнее, что он помнит: глава Кратт собрал их всех за одним столом, что было своего рода традицией, и всё проходило привычно, всё — как обычно; он не смог бы ни обосновать, ни объяснить, ни даже обозначить, вот только…

Всегда красноречивый Каденти запинался на полуслове. Аланна смотрела в никуда пустыми глазами чаще, чем ей было свойственно. Горько усмехался Чени — будто позаимствовав чужое выражение лица, которое его уродовало. Горбился Винсент — гордец, каких поискать. Нервно тёр ладони Мин, почему-то не сводя глаз с него, Велара…

Они устали. Наверное — и немудрено: неделя действительно выдалась непростой.

Глава Кратт, приложив руку к сердцу, весомо пообещал, что завтра всё изменится — остальные, помолчав, торжественно кивнули, и Велар, признаться, не понял, почему: глава Кратт обещал легко, часто и многое, и всё оставалось, как прежде — из часа в час, изо дня в день, из месяца в месяц.

Из года — в следующий такой же год.

И потому относиться с серьёзностью было странно, но, вероятно, правила вежливости требовали — именно из-за них Велар по обыкновению принял из рук главы чай: якобы его любимый, малиновый с мёдом, но на самом деле — лишь наименее ненавистный; что-то, что он мог без труда перетерпеть и не оказаться… как там… «белой вороной в коллективе» заядлых чаёвников.

«Белой вороной в коллективе» быть… можно — но это хлопотно. Всегда невыгодно. Временами тоскливо. И по всем параметрам — материальным, моральным и мотивационным — дорого.

Это Велар усвоил ещё в Ракхване, однако так и не научился быть чем-то иным.

Он… выпил чашку до дна. Что было после — и где он теперь?

Он мог бы вернуться — как любой маг, он умел переноситься и отлично знал «свой» остров — но вместо этого выходит на улицу, осматривается, поворачивает налево и спускается вниз, к скоплению людей, намереваясь поинтересоваться, куда его занесло — урвать и унести с собой хотя бы один ответ.

(Почему? Почему он тогда просто не вернулся?)

Вечер по-зимнему холоден; он бы замёрз, если бы с самого начала, с древесного склада, не был закутан в шубу — слишком большую, явно чужую; чья и откуда взялась?

Он очень хорошо помнит тех двух господ.

Первый — пожилой, статный, серый весь, от ног до непокрытой головы; второй — средних лет, в чёрно-синем шерстяном пальто, из-под которого виднеется алый шарф; вряд ли родственник, точно не сын, и они поглощены разговором, а Велар не хочет мешать — он проходит мимо, думая, что обратится к кому-нибудь другому — и слышит:

— …я знал, что маги безумны, но чтобы снова уничтожать свои школы? И кто — когнитивисты! Как их… сейчас… мнемонисты! Занимающиеся памятью! Вот уж от кого никак не ожидал.

Он ещё не понимает.

Но смысл слов — то, во что они складываются — вполне осознаёт; разворачивается, возвращается и спрашивает:

— Простите, что вы сказали?

Спрашивает, как говорили до него и не ему: на ивралдийском, которым, без ложной скромности, владеет хорошо — и это ещё не значит, что он в Ивралде, но точно значит, что расшифровать чужую речь в корне неправильно было тяжело.

Проблем со слухом у него не имелось никогда. Головой он не ударялся: по крайней мере, боли не было и на складе — на ощупь — никаких повреждений не обнаружилось.

Скорее всего, он… просто не верит — господин помоложе и, как следствие, погорячее не упускает возможности его просветить:

— Я сказал, что маги, конечно, сумасшедшие, но урок-то давно должны были усвоить — однако, как видим, и среди сумасшедших есть свои ещё более сумасшедшие. Готовые собратьев вырезать в ночи. И самое странное, что это были когнитивисты — самые тихие и спокойные из них. С другой стороны, в тихом омуте и, как говорится, а кто лечит врача — некому, вот и недолечили.

Он замолкает, и Велар может только вторить — его лицо и глаза, должно быть, чересчур… пусты, потому что собеседник, отдышавшись после своей тирады, щурится и спрашивает:

— Неужто вы ещё не читали сегодняшний Вестник?

Перед взглядом, затмевая всё остальное, оказывается чёрная перчатка, в которой прячется рука, которая сжимает газету — которую Велар, разумеется, не читал, ведь когда бы успел.

Он к ней — за ней — тянется, и отдают её почему-то без сопротивления, и это…

Это «Бертский Вестник». От двадцать четвёртого февраля семьсот двадцать второго года после падения Четвёртого Метеорита. С заголовком…

РЕЗНЯ СНОВ И ПАМЯТИ — ОСТРОВА ПОРАЖЕНЫ ОТМЩЕНИЕМ МИРА

…на первой полосе.

И он — кажется, вроде бы — помнит, как изучал остальные строки.

Он ведь хорошо владеет ивралдийским: ужасают существительные — известно каждое, обвиняют прилагательные — известно каждое, проклинают глаголы — известен каждый…

Идут друг против друга имена собственные; в ночи, двенадцать — известно каждое.

И официально объявляют общественности лично Зофья Вилюш и Фроуд Стёре — самые великие, почти мифические, не виденные никем — десятилетиями.

А Велар Дастрем поздним утром того же дня поднимает голову и спрашивает:

— Это правда?

И господин помоложе — густые чёрные брови, искривлённые бледные губы, полные отвращения глаза — отвечает:

— Очевидно, да.

И господин постарше — приподнятые руки, задумчиво наклонённая голова — почему-то интересуется:

— Молодой человек, вы в порядке?

И начинает падать снег — наверное, один из последних.

То ли дует, то ли нет ветер. Сереет небо: точно облачное; возможно светлое, но не исключено, что тёмное, недостижимо-неподвижное — над головой.

Его горло — и веки — словно бы полны песка, что не мешает ему ответить… что-то.

Пустое, незначащее — неважно, однако повторить он не способен; его воспоминания… постепенно отказывают, но магия — пока что — ни при чём: причины естественные. Человеческие. Защитные; давно выученные — наизусть.

Он разворачивается и направляется вперёд. Уходит внутрь себя и в никуда.

Кажется, его всё громче и громче окликают, но он не оборачивается.

Он… осознаёт, что не вернул газету. Спустя несколько шагов его руки держат только пустоту — скорее всего, потерял, однако мог и выбросить.

Ему не нужно: он видит текст и так.

Он сначала не верит, как всегда — вместе со всеми остальными — не верил: глава Кратт терпеть не мог сноходцев с самого начала — был открыт и откровенен, и сыпались укоры, упрёки, угрозы — от него и его учеников все сорок лет, и ничего не менялось, ни к чему они не вели, так что могло случиться-то — когда-либо?

(Но ежели так — зачем и какими опасениями полгода назад делился с Греганом Майстом Велар Дастрем?)

(Ежели так, почему ему не потребовалось дополнительных доказательств?)

Он думает, что это невозможно, одновременно зная, что это возможно.

Он думает, что они не могли — однако они смогли.

Он идёт дальше. По красным плитам, по белому снегу — пытаясь вспомнить, где был.

Этой ночью — был ли он там, был ли он там? — и все два с лишним года: он чувствовал стыд, и несогласие, и раздражение — и возражал, за что его в свою очередь осудили, но не то чтобы всерьёз — и всё продолжалось, как прежде: понарошку…

Пока слова не превратились в дело.

Пока слова не сложились в новость — на той бумаге.

Он останавливается на площади, которую не видит — и наконец понимает.

Это возможно. Это правда. Это случилось.

Они все мертвы.

Он не чувствует ног, не открывает глаз, не слышит людей, не способен вдохнуть — он всё понимает…

И ОН НЕ МОЖЕТ НЕ МОЖЕТ НЕ МОЖЕТ НЕ МОЖЕТ

НЕ МОЖЕТ И ОТКАЗЫВАЕТСЯ

С ЭТИМ ЖИТЬ…

***

Он не помнит, как именно принял решение — он вряд ли… выбрал осознанно, хоть что-то просчитав или взвесив; оценив риски, подумав о последствиях, рассмотрев альтернативы — конечно же нет, и не стоило искать бегству обоснование, оправдание или иное определение.

Он не помнит — но знает, что сделал.

***

Он не смог жить с этим тогда.

Как будто бы что-то изменилось — теперь.