Последний довод главковерха

1

— Так как звать-то тебя? Говори, чаво молчишь?

Потому и молчу, что сам не знаю. Я покосился на любопытствующего, белевшего в предрассветном сумраке свежебинтованными ногами. Потом, в который уже раз, глянул на зажатую в руке книжку красноармейца, еще ночью извлеченную из вещевого мешка — темно, не разобрать! Шурша жидкой подстилкой из соломы под подостланным одеяльцем, слегка приподнялся на локтях, пытаясь облегчить ребра, ноющие от долгого лежания на животе. Рана на задней поверхности правой руки выше локтя обожгла болью, и следом отозвалось все рваное тело — и спина, и правая половинка ниже. Это ж надо было так неудачно попасть, чтобы и в первый день войны — но это ладно, излюбленный момент для всех попаданцев, — но подгадать в занюханный городишко на самой границе, да в одного из первых раненых в этой вселенской мясорубке… Впрочем, последнее как раз неудивительно, теперь уже ясно, что моему сознанию из астрала проще влететь в физически ущербное тело — ребенка, подростка, или сильно травмированного, как в этот раз. Вот и лежу теперь в траве возле кирпичной стены в компании несимпатичного худощавого парня.

Где-то неподалеку гремят громовые раскаты, то затихая, то усиливаясь, временами охватывая, кажется все стороны света. Потихоньку светает все же, попробую еще раз прочитать записи в моем единственном доступном удостоверении личности. Авангард Лапут… Хрень какая то. Вроде и почерк нормальный, а фамилия непонятна. Но имя? Авангард? Хорошо, что не Адольф, но… Сую документ обезноженному соседу.

— Авангард Михайлович Лапушкин. — Развеял тот все сомнения. — Эк тебя заковыристо. А мне с дому пишут, свояк сына Трактором назвал. Тож неплохо. Авангарды, Аэрофлоты, вот на заставе, где раньше служил, в Туркестане, там тоже был один такой, Энтузиаст.

Парень смачно высморкался, хорошо, не в мой документ.

— Так ты из пехоты будешь, агась. Двадцать второго года, сопляк еще, а расперло то тебя ого-го, пудиков на семь говна-то потянет. Образование три класса всего, агась. — Продолжает изучать документ бывший туркестанский пограничник. — Грамотёшки-то негусто у тебя, для Авангарда особливо, ежели по имени брать, это в сам раз Арьергарду бы подошло больше, как по-философски толком рассудить…

— Дай сюда. Самого как звать, балабол? Кто знает, сколько нам тут куковать еще, так хоть чтоб знать, кого посылать хрен копать.

— А у меня просто все, без этих вон экивоков. Назар Рябинин, сержант пограничных войск. Пограничники, брат ты мой, то тебе не пехота какая обдристанная, агась, статья уж другая, особливая! О, а вот и таратайку для нас подогнали, а ты говоришь «куковать»! — Сбился с возвышенного полета мысли Назар, завидя подкатившую обшарпанную полуторку.

— Где тут раненые до Немирува?

Точно, за нами. Вылезший из кабины дерганный водитель еще только открывал задний борт, как пара красноармейцев запрыгивает в кузов, а четверо других хватают меня за ручки, за ножки и волокут к дилижансу.

— Назвался груздем — полезай в кузов, ах-ха-ха!

И чего смешного, война началась, раненых грузят, а им хаханьки.

— Осторожней, вы! А! Аккуратней, говорю, черти небритые, не кантуйте, больно же!

— Терпи, казак, атаманом будешь! — Гогочет дюжий боец. — Принимайте недотрогу!

Меня бесцеремонно укладывают вдоль здоровенной железяки, в которой угадывается токарный, скорее всего, станок, а минуту спустя рядом устраивается Назар. Чертова повозка скрежещет коробкой передач, и наша птица-полуторка, подвывая ушатанным движком, несется от нарастающей канонады вдоль по поселковой улице, подпрыгивая на ухабах. И от этих подпрыгиваний мне сразу и очень сильно поплохело. После первых же толчков, пронзивших резкой болью все тело, у меня помутилось в голове, а через минуту я и вовсе провалился в спасительное беспамятство.

— Очухался? Экий ты нежный, чуть тряхнуло, из тебя и дух вон!

— Что? А-а-а! Где это мы? Чего стоим-то? Далеко еще ехать?

Солнце сверху нещадно пекло затылок. Неизменный грохот пушек, за бортами кузова неразборчивый говор, крики, лошадиное ржание и рокот движков.

— На вот, глотни из фляжки. Затор на дороге, грят, немец чавой-тось разбомбил. А до Немирува этого хоть и ехать недалече, да сколько простоим, никто толком не знат, я уж поспрошал тут.

— А что за Немирув такой, где это?

— Да от границы тож близенько, вот только доберемся ль мы туды отсед, одному богу ведомо, – отозвался атеист-пограничник, – а везут нас тудысь в медсанбат, так понимать надоть.

Машина качнулась, рядом с кабиной над бортом возникло озабоченное лицо водителя. Посмотрев на нас, а потом, оглядев безоблачное небо, проворчал:

— Настоимся здесь, а если еще эти вороны черные налетят? Попробую по лесу объехать, вы там смотрите.

Куда смотреть непонятно, нет, как раз все понятно, «вы там смотрите не сдохните раньше времени», видимо подразумевалось. Дверца хлопнула, движок завыл, знакомый скрежет коробки передач. Авто сворачивает на проселок, несется несколько минут, удаляясь от шоссе, затем притормаживает, сбавив скорость и, неуклюже перевалившись через мелкую канаву кювета, отчего у меня привычно уже потемнело в глазах, машина поползла между кустов и деревьев, раздвигая кабиной ветки и неуклюже подпрыгивая на выпирающих корнях. Терпеливый Назар во весь голос орал матом, я, сжав зубы, тоже проклинал про себя и водителя, и жуткий лимузин, и ведьмин лес, и все остальное, что только могло мне прийти в голову между толчками, прыжками, взлетами и падениями бренного тела. Вдруг эту идиллию нарушил резкий раскатистый звук выстрела, затем еще нескольких. Зазвенело разбитое стекло кабины, из бортовой доски вырвало тонкую щепу и пуля, выбив искру из железной бочины станка, с визгом ушла вверх. Полуторка рьяно рванула вперед, а меня так шмякнуло о борт, что я снова отключился.

Пришел в себя я в этот раз от воды, щедро льющейся на голову.

— Живой?

— Живой, вроде. Что это было?

— Диверсанты немецкие, а можа, националисты местные, кто ж их знат. Гоняли, мы их тут бывало, по лесам последни два года, да уж! Однако мотор наш откатался, радиатор пробило, станция Березай нам выходит, как грится.

— А водила где?

— За водой пошел, да вот он и воротился вже.

Над бортом появилась знакомая рожа.

— Вот воды ведро, да хлеба краюху оставлю, живите, не скучайте, попробую быстро обернуться.

— Откель ж ты тако ведро то взял погано, с него ж бензином тащит за версту!

— А где я тебе другое возьму? Пить захочешь, еще не то в глотку вольешь!

— Винтовку тож оставь!

— Ишь куда хватил, винтовку ему! Она на меня записана, нельзя мне без нее.

— Так и машина на тебя записана, тож с собой прихвати! Нагрянет к нам кто из стрелявших, как мы тут неходячие да безоружные?

— Да я далеко от них отъехал, небось не погонятся. И машину плотно в кусты загнал, рядом пройдешь, не заметишь. Пока, мужики, пошел я!

Кусты зашуршали, и наступила гнетущая тишина, оттеняемая фоновым шумом недалекого, видимо, шоссе.

— «Пройдешь рядом, не заметишь»! А следы как же? — Ворчал Назар. — Да у этого шоферюги и винтовка, небось, мухами засижена, так что стрелять из нее страшно…

Я медленно приходил в себя после недавних мучительных минут. Боль нехотя покидала битое тело, и мысли так же не спеша возвращались в опустевшую было голову.

Итак, подведем предварительные итоги переселения души, так сказать. Попал я хуже не придумаешь, и захочешь, да не сумеешь. Место и время совершенно катастрофические, а состояние моего нового тела не только не позволяет активно действовать, но и вызывает вполне обоснованные опасения за его дальнейшее существование. Проще говоря, ни сбежать, ни защищаться, а того и гляди, как бы совсем не загнуться. Перевязан я, правда, кажется, добротно и квалифицированно, и первая помощь оказана, и последующая обработка повреждений произведена. Но как пройти курс реабилитации?

— Как думаешь, не оставят нас здесь доходить? — В тему влезает Назар.

— Думаю, как раз оставят. Тут армии и фронты пропадают, а чего уж говорить о двух раненых. Да о нас и не вспомнит никто.

— Ты о чем это? Каки-таки армии да фронты, где пропадают?

Да, про армии и фронты я рановато заикнулся, в первый день войны «надежды юношей» еще не оставили.

— Вот в Польше и Франции, например.

— Да ты сравнил же хрен с пальцем! Где та Франция, и где Советский Союз? Пилсудский и Чемберлен, или товарищ Сталин! Тьфу! — Смачно плюнул за борт Назар.

Назар разошелся, убеждая меня, что Сталин голова, и что палец ему в рот класть не следует, а я, не вступая с ним в дебаты, тем более, что в целом и сам был с ним согласен, вновь углубился в размышления о своем незавидном положении. Если нас здесь забудут и бросят, то через несколько часов или дней мы окажемся в немецком тылу, а фашисты с неходячими пленными не церемонятся. Аборигены тут поголовно бандеровцы, и встреча с ними опять же не сулит ничего хорошего. Даже в самом лучшем случае, если водитель вернется с подмогой, и нас эвакуируют в тыловой госпиталь, отлежусь я там месяц, ну, два, а потом снова на фронт, с винтовкой на танки в атаку «ура»? Нет, как ни крути, надо уносить отсюда ноги. Точнее, не ноги, ноги пусть здесь остаются, как и все остальное. Сознание надо отсюда уносить, и поскорее.

Так, начинаю. Расслабляюсь. Тяжелею. Теплею. Считаю… Не получается. Пробую по новой… Снова облом. Еще раз… Нет, ни в какую. Что за хрень? Подумав, соображаю, что проблема, скорее всего, в положении «на животе». Обычно аутогеном я занимался лежа на спине, либо сидя в кресле, откинувшись. Рефлекс, привычка в психологических практиках большое дело, даже решающее. Ладно, не надо отчаиваться, все исправимо. Время есть, помучаюсь, и все получится.

А чего это Назар наш носом крутит?

— Лапушкин, ничего не чувствуешь?

— Нет. — Занятно, в кого бы ни влетел, органы чувств приводятся к состоянию прежней материальной оболочки, вот и сейчас, и нюха нет, и правый глаз видит значительно хуже левого.

— Паленым пахнет! — Назар принюхивается и все больше нервничает. — У этого шоферюги чавой-то загорело. Как бы нам здесь не поджариться, навроде карасей у поварихи!

Да, мало у нас проблем было, так вот еще получите! У Назара хоть ноги и переломаны, зато обе руки целы, а у меня действует только левая. Ему перевалиться через низкий борт пара пустяков, даже если плюхнется неловко, потом на локтях отползет. А у меня при первом же резком движении сознание отключится. С растущей тревогой слежу за Назаром.

— Как? Разгорается? Дыма вроде нет…

— А ты сам не чуешь? Принюхайся!

— Нет, ничего не чувствую. У меня нюха нет совсем. И ты ведро не трогай, чего ты заливать собрался?

Назар убрал руку от ведра, еще подергал носом и постепенно успокоился. Фу ты, черт, паникер долбанный, я уж думал…

Назар посмотрел на меня с любопытством.

— А ты чаво, точно ничего не чуешь? То-то я смотрю, спокойно лежишь.

— В каком смысле спокойно?

— Да не ворчишь на меня. — Назар расхохотался. — А я тут терпел, терпел, да и сходил под себя! А тебе вроде все равно. Сам-то как, не припират?

Я, завернув шею, насколько получалось, посмотрел на расползающееся из-под одеяльца Назара мокрое пятно. Прислушался к своим ощущениям. Пока, вроде, терпимо, но потом… Да, уж, ситуация, а куда деваться?

Остаток дня, и ночь, и следующий день, и еще одна ночь никаких изменений в наше безрадостное положение не принесли. Хлеб мы умяли в первый же день, вода тоже быстро закончилась, хотя Назар поначалу почти не прикладывался к ведру, жалуясь на невозможный запах бензина, но потом пил даже больше меня. В небе пролетали самолеты, чаще немецкие, разных размеров, большими группами, реже наши, тупорылые истребители, поштучно и тройками. Шум на недалеком шоссе то затихал, то нарастал, канонада вокруг тоже меняла громкость и направление, но, к моему удивлению, полностью не стихала, и не удалялась. Назар, то матерился, то молчал, а раз вздумал покричать, в надежде, что кто-нибудь его услышит. Я тут же попросил его заткнуться, неизвестно еще, кто услышит его вопли о помощи, и чем эта помощь обернется. Сам я снова и снова пытался оторвать сознание от тела, получалось, однако не особенно.

Вечером третьего дня я, пользуясь дремотным полусонным состоянием, опять попробовал уйти в астрал. И начало сразу обнадежило. Сознание легко воспарило над землей, резко рванув к облакам, кружась и кувыркаясь, так что я с трудом взял его под контроль, выровнял и притормозил безудержный полет, переведя в плавное парение. И при всем этом чувствовал неправильность и незавершенность происходящего. Да, я ушел, но… остался. Какой-то частью сознания висел в пространстве, и мог двигаться, замедляясь и ускоряясь. Видел мир, землю под собой и облака выше, поднимался в густой серый туман этих облаков и опускался к самой поверхности земли, разглядывая в упор травинки, покрытые пылью и вечерней росой, и букашек на них. Но при этом другая часть меня плотно застряла в теле красноармейца Авангарда Лапушкина, нипочем не желая покидать его. Я колебался, боясь уйти совсем. Если я рвану отсюда, что может произойти? Раздвоение личности и сумасшествие? Не надо мне этого. Так что, возвращаться, или… Я снова поднялся к облакам, и понесся, все дальше и дальше удаляясь от полуторки, как вдруг остановился, не в силах продвинуться дальше. И снова я попытался разобраться в своем странном состоянии. Получалось… Да хрен его знает, что получалось. Кажется, это не сознание ушло куда-то, а я просто вижу все со стороны, оставаясь в самом себе, ну, то есть в Лапушкине. Вот сейчас совершенно точно вишу над покатым холмом, заросшим поблекшей под июньским солнцем травой. Вижу дальше другой холм, но продвинутся к нему, зависнуть над ним не могу. Смотреть отсюда — пожалуйста. Зато могу двинуть сознание, или свой «верхний взгляд» назад, ближе к замершей в кустах полуторке. И в стороны тоже могу, как по окружности. И каков же радиус этой окружности? Прилично получается, километров пятнадцать, а то и все двадцать.

И что теперь, возвращение блудного фантома? Раз уж убежать не получилось. Все же прогресс сегодня, может, завтра с утреца попробую, выйдет удачней. А пока скольжу назад, к родному грузовичку, так, раз такое дело, глянем заодно на ближайший окружающий ландшафт. Ага, никаких беженцев и отступающих на шоссе нет, а есть как раз наступающие, то есть немцы. Но не густо, дорога не из стратегических, плетется на восток пешая колонна, численностью… да человек двести, пожалуй, не больше. Грузовики обгоняют, семь штук ровным счетом, ерунда. Так, а в стороне от дороги большое такое село, дольше хутора и деревеньки, довольно густо. Холмы, то покрытые лесами, где густыми, где прозрачными, а то и вовсе голые, овраги между ними разной длины, глубины и зарощенности. В смысле, заросли они кустарником и деревьями в разной степени. Недалеко от кустов, где прячется наша полуторка, в нескольких местах машут косами мужики и бабы, ребятня крутится между ними, шавки носятся. Где то уже скошено, трава подсохла и дожидается гребцов, то есть крестьян с граблями. Но они придут завтра днем, к вечеру трава набрала от росы вторичную влагу. Натюрморты идиллические и пасторальные, я бы и сам сейчас… И не скажешь, что рядом идут колонны профессиональных убийц, и прячутся, спасаясь от них в редколесье беженцы с уже разоренных ими краев.

Возвращаюсь в себя полностью. Интересно, получится ли у меня снова взглянуть на мир со стороны? Раз! Есть! И ведь даже не расслаблялся совсем. Интересно, а если еще раз? Да! Отлично! А ведь это можно как-то практически использовать, это что же получается, я теперь идеальный разведчик! Лежу себе дома на печи, как Емеля, и все обо всем знаю. Занятно! Надо посмотреть на немцев, бредущих по шоссе? Пожалуйста, сколько угодно рассматривай их усталые по вечернему времени разбойничьи рыла. Идут себе, болтают о чем то, гогочут, некоторые в шутку толкают друг друга, командиришко орет на разошедшихся… Тут у меня, кстати, недоработка, не слышу ничего, звуки зрением не воспринимаются. Но с некоторыми звуками проще, научиться бы читать по губам, и речь будет доступна. Это если по-немецки знать. Н-да, сплошные проблемы, но ерунда, через зрение человек получает от семидесяти до девяноста процентов информации, и эту информацию я могу получать безопасно для себя и незаметно для противника. Нужен номер машины, пылящей в оперативном немецком тылу? Пожалуйста, дабелъю эйч восемь два три девять три. Что везет? Блин, груз брезентом укутан, ладно, снова прокол. Зато могу время на часах водителя посмотреть, десять тридцать семь. И в штаб заглянуть, на карту, разложенную на столе посмотреть, разговоры штабников… Нет, разговоры опять же нет. Да и карты никакие не нужны, я и на местности могу все зафиксировать, где, чего и сколько. И все это на двадцать километров во все стороны света.

Стоп. Я притормозил полет своей фантазии и верхнего зрения. А что, если все это мне мерещится? Зрительные, проще говоря, галлюцинации? Проверить. Как? Совместить показания верхнего зрения со слухом. Что я вижу на шоссе? Два грузовика. Что я слышу со стороны шоссе? Звук автомобильных двигателей. Подтверждение развединформации получено? Не факт, зрительные галлюцинации могут формироваться на основании получаемых мозгом звуковых раздражителей. Услышал звук мотора и дофантазировал. Подтверждение нужно получить из других источников, желательно независимых, не связанных с собственным сознанием. Поиграю-ка я с Назаром в Брюса Всемогущего.

Толкаю здоровой рукой спящего сержанта пограничных войск.

— Рота, подъем!

— Чаво тебе, ирод? — Назар повернул ко мне заспанное лицо, протирая правый глаз кулаком.

Отворачиваюсь.

— Покажи мне пальцы руки.

— Чаво?

— Заело тебя, чаво да чаво? Руки перед собой подними, несколько пальцев согни, другие оставь прямыми. Я угадаю, сколько прямых. Нет, фигу мне показывать не надо!

Лицо Назара недоуменно вытягивается. Я поворачиваюсь в его сторону — работает! И фига, и вытянутая физиономия в наличии, все совпадает!

— Ты как узнал? А ну, повернись снова!

— Все, не надо больше.

Я, довольный, расслабляюсь. Но не Назар.

— Погодь, как это ты? Ты затылком все видишь? Как?

— Как да как! Прекращай какать, отложил уже кучу, на пятки наползает!

— Нет, ты мне скажи! Можа, ты еще чаво увидишь? Подале, вокруг, к напримеру?

— Все вижу, да смотреть там не на что. По шоссе немцы маршируют…

— Ты чаво мелешь, думай сначала, потом рот разевай! — Сразу заткнул меня политически бдительный Назар. — Каки-таки немцы, у нас на границе полная дивизия…

Пару минут помолчали, пока Назар переваривал открывшуюся реальность и пытался с ней смириться. Наконец, он решил снять с меня обвинения в пораженчестве.

— Взаправду немцы? — По тону вопрос чисто риторический. — Еще чаво видишь? Может кто нам помочь в округе?

Тут он прав, прежде, чем применять вновь открывшуюся сверхспособность на пользу родине, надо подумать, как помочь себе и выбраться из того стратегического тупика, в котором мы оказались.

— Даже и не знаю, Назар. Топчутся тут поблизости мутные типы, бандиты местные. Складик у них тут, временный, скорее всего, под кучей валежника в овражке. Винтовки туда заносили, видел. С этими бандитами нам лучше не встречаться, это понятно. На селян я как-то не особо надеюсь, даже наоборот, очень сильно опасаюсь, слишком велик риск того, что они окажутся «не той системы». Вот с беженцами дело другое, на них вполне можно рассчитывать. Правда, страшно далеки они от убитого грузовичка с двумя тяжелоранеными красноармейцами, километров пять до ближайшей группы, да оно и понятно, все норовят уйти подальше от шоссе с фрицами. То же и с нашими отступающими военными частями, фактически окруженцами. Есть они, их немало, но на данный момент недоступны, придется ждать.

— А фронт-от где?

— До него километров тридцать самое меньшее, я его толком не вижу.

— А идет он куды? В каку сторону?

— Не знаю я. Только сейчас смотреть начал, никуда пока не идет, не успел еще.

Весь вечер Назар доставал меня своими «что?», «как?», «где?», на что я неизменно отшивал его короткими «ничего!», «никак!», «нигде!». Вскоре, на мое счастье, на наш грузовичок и окружающий его мир навалилась беспросветная темнота, а утром нас ждало кардинальное изменение тактической перспективы. Ибо на недалекой полянке обнаружилась расположившаяся на ночь группа из четырех особей женского пола, и двух мужского. Правда, пока они еще спят, время раннее. Надо ждать, когда проснутся, и уже тогда… И устроились они не совсем уж рядом, не докричишься. Особенно сейчас, до спящих. И если кричать, не услышат ли раньше косцы, уже начавшие трудовой день, они тут поближе… А нет, косцам шум от шоссе должен мешать, по крайней мере, если по нему пойдет колонна техники. А беженцы в противоположной стороне, шоссейные звуки им не помеха, это можно использовать. А вот если долго ждать пробуждения беженцев, можно дождаться прихода гребцов, а их угодья как раз между нами. Значит, будить.

— Назар, просыпайся! Свистеть умеешь? Чтобы громко? — Сам я свистеть в жизни не умел.

— Ну, так.

— Давай.

— Чаво?

— Чаво. Свисти!

— Зачем это?

Вот пенек тупой на мою голову.

— Нужно. Свисти.

— Ну, уж нет! Денег не будет.

— Да какие деньги еще!

— Не буду. Сам свисти.

— Не умею я, тупая ты скотина, никогда не умел свистеть!

Напрасно я не сдержался, теперь от него ничего не добьешься. Но моральных сил нет никаких, проголодался, пить хочу, загибаюсь, немцев боюсь, и не только немцев, тут только позитив на горизонте нарисовался, и на тебе, этот баран уперся рогами. Так, успокоился. Чего я раскомандовался, просто объяснить мужику толком, всего-то делов.

— Тут беженцев семья на ночлег устроилась, сейчас уйдут, и мы одни останемся. Свисти, услышат, подойдут, помогут.

— А ты точно про беженцев знаешь? — Подозрительно щурится Назар.

— Конечно! Вчера сам задолбал меня, что да как, а сегодня вот они, а он не верит. Свисти!

Пару секунд Назар пялит на меня бессмысленный взгляд, потягивается, шмыгает носом, потом свистит, используя два грязных пальца. Получается у него свистеть, ничего.

Я закрываю глаза и верхним взглядом оцениваю достигнутый эффект. Выходит у меня это с такой простотой, как будто я просто повернул голову и взглянул в другую сторону, красота. На полянке, где расположилась беглая семейка, реагировать не спешат. А вот косари дружно остановились и закрутили головами. Вот зараза, надо ждать технику на шоссе.

Вот по дороге покатила микро колонна из двух броневичков.

— Свисти еще. Много и долго надо будет свистеть. Давай.

— Да зачем свистеть то? Надысь сам разорался, что шумлю…

— Ты что, со сна такой непонятливый? Надо. Свисти.

Заработало только на третьей серии. Толстая тетка, одетая попроще других подняла голову и немного послушав, села и растолкала спавшую рядом девчонку лет пятнадцати. В этот момент моему свистуну снова пришлось прерваться, а потом еще я потратил несколько минут, убеждая его продолжить концерт. Тетка с девчонкой уже улеглись досматривать сны, когда по дороге поехала новая порция автомобилей. На наше счастье было их много, проезжали они с небольшими промежутками чуть не полчаса. Свист снова поднял тетку, а затем, с ее помощью, и девчонку. После короткого разбирательства старшая отправила младшую на поиски источника высоких звуковых сигналов, и та уверенно двинулась в нашу сторону, ориентируясь на регулярный свист.

— Лезь в кусты, не бойся, мы здесь! — Подбодрил я подкравшуюся к кустам и вдруг оробевшую девчушку.

Назар с любопытством посмотрел на меня, соображая, с кем это я разговариваю. Голова с тонкими косичками, появившаяся над низким бортом рассеяла его недоумение.

— Красноармейцы! — Девчонка явно обрадовалась, это хорошо. — А вы что, раненые?

Радуется, а носик морщит и отворачивается, видно душок от нас идет неслабый.

— Раненые мы, товарищ девушка, помощь потребуется, как у вас с этим? — Подтвердил Назар, тоже не скрывающий радости от встречи.

— Меня Павка зовут…

— Как?!

— …Павлина, Павка. Мы тут с тетей Зиной, Мишкой и… — Затараторила девчонка. — Нас самолеты немецкие гоняли, мы…

— Ты, Паулина, веди сюда всех своих, — поспешно предложил я, не дожидаясь, пока болтушка разревется, а дело к тому шло, — посидим вместе, подумаем, как дальше быть.

— Ага, я быстро, только у нас вещей много.

— И вещи тащите, здесь же недалеко.

Девчонка рванула в обратном направлении, Назар довольный вытянулся в кузове, в ожидании благоприятного поворота своей горькой доли, а я не теряя бдительности, сопровождал взглядом нашу спасительницу. И не зря.

— Стой! Стой, Паулина!

Девушка Павка, выбравшись из кустов с нашей полуторкой, уверенно рванула в направлении, едва ли не противоположном нужному, и теперь стремительно приближалась к поляне со злобными косцами. Но, услышав мои крики, притормозила и вернулась назад.

— Забыли что-то?

— Паулина, не туда побежала. Ваша поляна в той стороне. Смотри, солнце тебе должно светить вот так, поняла?

— Ага. А то я и сама поняла, что не туда бегу.

— Вот. И ты особенно не торопись, на солнце поглядывай, и, на всякий случай, давай договоримся. Если будешь сбиваться — будем свистеть. Один раз — возьми немного влево, два раза — вправо. А услышишь частый свист — возвращайся к нам. Ну, это не понадобится. Пройдешь метров триста, можешь покричать, там уже тебя свои услышат, а не свои не услышат. Давай, иди.

На сей раз все прошло образцово-показательно, никаких поправок в направление движения Павки вносить не потребовалось, ориентируясь по солнцу, она сама по себе идеально вышла на место своего ночного лагеря.

Пока беженцы сворачивались, собирая свой нехитрый скарб, Назар предался мечтам:

— Вот сейчас придут, там чего-нибудь всяко перехватим из жрачки. Помыться бы только сначала, да с этим никак, так и придется перед людьми вонять…

— Ты особо не радуйся. С хавчиком придется подождать, я так понял, что беженцы сами голодные.

— Ну? — Сразу сник расстроенный Назар.

— Вот тебе и ну! Ты не забывай посвистывать иногда, чтобы наши спасители шли к нам прямой и верной дорогой.

— Так вы тут одни? Только два раненых красноармейца и все? Ни командиров, ни других бойцов? — Снова переспросила расфуфыренная дамочка. Вся семейка в составе Павки, дамочки, толстой тетки, крепкой седой старухи и седобородого дедка собралась у открытого заднего борта, лишь семилетний Мишка, пользуясь отвлечением взрослых на более важные дела, шустро полез в кабину.

Понять разочарование беженцев было нетрудно, они ожидали помощи и решения своих проблем, а приходится помощь оказывать и решать чужие.

— Да, мы одни, и очень хотели бы хотя бы напиться.

— У нас и самих нет воды, мы сами хотим пить. — Виновато заметила Павка. Ей, очевидно, было неловко, что взрослая часть группы не выказала энтузиазма при нашей встрече.

— Можно бы было сходить к ручью. Вот и ведро есть. — Невинно предложил я.

— Дайте мне. Я схожу. Где ручей? — Проявила инициативу толстая тетка.

— Нам бы не помешала перевязка. — Продолжил я осторожное наступление, но тут уже их светлость ушла в глухую оборону, возится с дерьмом ей было никак не с руки.

— Я не врач, и в этих делах ничего не понимаю!

— Я умею оказывать первую помощь и делать перевязки. Нас в школе учили! — Влезла Павка.

— У нас и бинтов нет!

— Можно пустить на перевязочные материалы что-то из наших вещей. У меня была блузка…

— Павлина, прекрати! Наши вещи — единственное, что у нас осталось! Мы же все бросили, все! И кто знает, как долго все это продлится, и как мы будем жить дальше! — Дамочка намеренно накручивала себя, чтобы в этой ситуации выглядеть жертвой. Впрочем, особо стараться и не нужно было, они и были жертвами. Но не на нашем фоне.

— Тетя Зина, мы же должны им помочь!

— Да? А кто поможет нам? Нам бы кто помог! У них есть командование, госпитали, тылы и склады! — Собрала все в кучу тетя Зина. — Осоавиахим, в конце концов! Это их обязанности, пусть они этим занимаются! Мы же платили взносы! Платили же!

— Тихо! — Остановил я этот сумбурный монолог, сочувственно глянув на вконец расстроенную мещанскими инстинктами родственницы Павку. — Я вас понимаю. Вы в трудном положении. Но если вы поможете нам, то мы поможем вам. Чтобы наше сосуществование было взаимовыгодным.

— И чем же вы можете нам помочь? — С некоторым презрением спросила тетя Зина.

— Продуктами. И защитой. Здесь недалеко есть склад с продовольствием и вооружением. Вы поможете нам туда добраться, и получите за это… часть найденного там имущества.

В наличии на складе бандитов продовольствия я совсем не был уверен, но если мы разживемся оружием, то будет уже неплохо.

— Совсем упарилась! — Сообщила вернувшаяся с ведром воды толстая тетка. — Достаньте там, в корзине, чашки, Зинаида Андреевна!

Все дружно потянулись к водопою. Зинаида Андреевна продолжила торг.

— Как же мы вас доставим к этому складу? Евгений Петрович в механизмах не разбирается, а машина, кажется, неисправна?

— Машина тут не причем. Нужно сделать носилки. И перенести на них меня. Туда и обратно. Назар останется здесь.

— Перенести Вас? Но Вы очень крупный мужчина! — Ужаснулась старуха. Впрочем, со старухой я погорячился. Пожилая женщина, лет шестидесяти, довольно крепкого, как я уже заметил раньше, вида. В шестьдесят лет человек, если он не особо болен, совсем не развалина. И четверть моего веса на расстояние в два километра она вполне могла перенести. Вторую четверть понесет Зинаида Андреевна, а оставшейся половиной я рассчитывал загрузить толстую тетку.

— Нет, но это невозможно, решительно невозможно! — Возмутилась дамочка.

— Евгений Петрович, Вам, как единственному дееспособному мужчине, предстоит заняться носилками. Поищите в машине топор, или, на худой конец, лопату. Лопата должна быть в машине, водителю без нее никуда, а ею тоже можно рубить. И поторопитесь, день только кажется длинным.

— Не проще ли будет перенести товарища Назара? На вид он вдвое легче Вас. — Продолжала торговаться Зинаида Андреевна.

— Не проще. Он не знает местности. Нести придется меня, настраивайтесь на тяжкий, но необходимый труд. Вам, женщина…

— Авдотья я, домработница ихняя. — Нехотя представилась толстая тетка.

— …нужно будет встать спереди, Вы пойдете одна. А Вы, Зинаида Андреевна, и Вы… — Я посмотрел на пожилую женщину.

— Глафира Николаевна.

— …да, Глафира Николаевна, возьметесь за носилки сзади вдвоем, вам будет полегче.

— Ничего ты не петришь в переносках тяжестей, товарищ Лапушкин, не снесут они тя на носилках. — Поддержал вдруг женщин деструктивной критикой молчавший до этого Назар. — Семь пудов твоей туши, да еще сами носилки — а ведь то не десять метров несть, сам давеча говорил про две версты.

Я разозлился. Да, план изначально выглядел несколько авантюрно, рассчитывать что пусть и весьма здоровая, но все же женщина Авдотья, способна пронести шестьдесят килограмм своей доли два километра было несколько наивно. Но деваться было некуда, все это я предлагал не от хорошей жизни. Глядишь, с передышками и перекурами, потихоньку, до вечера, как-нибудь может и справились бы… Но просто так все зарубить, не предложив ничего взамен?

— Волокушу нужно сделать. На волокуше тащить не в пример лехше. — О, предложение все-таки последовало. — Ты, дедуля не жердь, а хорошее деревце подруби, ветвистое. К комлю гужи привязать, и в путь!

Дедок, ворча под нос о том, что он не дровосек, и лопатой деревья рубить не приучен, свалил соразмерный дубок. Обмотки от наших с Назаром ботинок привязали к стволу. Меня, старательно отворачивая лица в сторону, стащили с кузова, и уложили на ветвистую крону, при этом я умудрился не потерять в очередной раз сознание от боли. Дамы вчетвером вцепились в обмотки и дружно рванули вперед, наверное, распространяя по округе исходящий от меня специфический запашок.

Дальше все пошло гораздо проще, чем думал я. Женщины тащили меня быстро и без особых усилий. И кантовало на волокуше мое израненное тело гораздо меньше, чем на возможных носилках. Я, цепляясь здоровой левой рукой за ветки, чтобы не сползти с волокуши, без труда сохранял ясность сознания и направлял движение в нужном направлении, избегая контакта с трудолюбивыми селянами на обрабатываемых ими сельхозугодьях. Мишка, увязавшийся с нами, был полезен уже тем, что не путался под ногами, семеня чуть в стороне. И когда, проехав полпути, я объявил привал, женщины хоть и повалились со стонами в траву, но убитыми они не выглядели, так, слегка подуставшими.

— Паулина! Дело есть. — И дождавшись, когда девчонка подсядет поближе, продолжил. — Пройдешь в ту сторону, до того дерева, там увидишь поляну с кошениной. На опушке этой поляны у косарей шалашик от дождя, там же они верхнюю одежду оставили и на дереве, на суку, чтобы собаки не достали, висит котомка с обедом на всю семью. Сами косари сейчас работают в ложке, твоя задача быстро подойти, взять сумку и вернуться.

— Украсть сумку?

Ага, вопросы морали не обойти.

— Понимаешь, Павка, мы сейчас в тылу врага. Еда и оружие для нас равноценны, без еды мы воевать не можем, как без винтовок и патронов…

— Понимаю! — Напряжение на лице Павки уступило место решимости. — А собака там есть?

— Собака есть, но мелкая. Пусть лает, смотри только, чтобы за ногу сзади не тяпнула. А если сбегаешь быстро, то хозяева ничего понять не успеют. Давай, вперед!

Кражу крестьянского обеда Павка провернула с ловкостью профессиональной воровки. Собачонка залаяла и кинулась следом, но пробежав метров пятьдесят, отстала. Добычу поделили и уничтожили тут же, не отходя далеко от места преступления. Семья косарей была большой, работники были поесть не дураки, и на каждого члена нашей шайки пришлась хорошая порция простой и здоровой деревенской пищи в виде черного хлеба, вареной картошки, вареных же яиц, соленого сала, лука, огурцов и молока из большой бутыли. Даже я, при своих габаритах, почти наелся, а женщины и мальчик просто объелись с голодухи. Однако засиживаться, несмотря на навалившуюся дремоту, было бы верхом глупости, и я подал сигнал к выступлению.

Упряжка женщин без проблем и промедления подогнала мой чудо-экипаж к самому бандитскому складу. Дамы быстро разбросали хворост.

— Винтовки малокалиберные ТОЗ-8, шесть штук! Новенькие! — Торжественно объявила Павка. — И пять трехлинейных винтовок Мосина, в грязи. Два ящика. И форма красноармейская, грязная, шинели, пилотки, каски, сапоги, ремни, портянки…

— Посмотри, что в ящиках. Патроны нужны.

— Вам бы только патроны! Еда нужна, консервы! – Воззвала к моей совести Зинаида Андреевна, пока Глафира Николаевна подзатыльниками отгоняла от винтовок шустрого Мишку.

— В этом ящике не патроны, точно. – Докладывала Павка. – Снаряды, наверное, большие, очень тяжелые. А тут патроны малокалиберные, россыпью, много, очень много! А к трехлинейкам нет ничего…

— У меня есть патрон к винтовке! Настоящий патрон к большой винтовке! Мне папа его подарил! — Гордо объявил Мишка. — Он лежит в корзине, в пенале с карандашами.

— Один патрон? Да, это нас спасет.

Наших дам проблемы с патронами волновали мало.

— Так еды совсем нет?! — На мне скрестились горящие взгляды двух аристократок и домработницы. Вопрос, впрочем, несколько утратил остроту, сами то мы пообедали, а двое голодных, оставшихся у полуторки… О них тоже следовало побеспокоиться, но это совсем не то беспокойство, когда урчит в собственном брюхе.

— Дальше есть еще один склад, там мука в мешках и тушенка в ящиках. — Нагло соврал я. — А пока нам нужна лошадь с повозкой. Здесь рядом дорога из села на шоссе к лесным деревням и хуторам. Давайте к ней, остановим колхозника и попросим уступить транспорт.

Были ли здесь вообще колхозники, я не знал, но подозревал, что бабулька, что называется «из бывших», то есть дореволюционная аристократка, и может негативно воспринять экспроприацию транспорта у какого-нибудь кулака. Чтобы не разжигать на ровном месте классовую вражду в нашем небольшом коллективе, я заранее причислил местных селян к колхозникам, хотя сам лично был уверен, что все они здесь единоличники и настоящие кулаки. Нет, может я относился к ним с заведомым предубеждением, но… хрен с ними, нам нужно средство передвижения, у нас есть винтовки, и я готов был сейчас раскулачить любого встречного, от капиталиста-миллиардера до последнего голодранца.

У дороги, как назло, никакой густой растительности, никаких удобных для засады кустиков, и деревья отстояли друг от друга на почтительном расстоянии, как будто не желая собираться в группы. Тоже единоличники, и никакого колхоза. По этой причине мы, прихватив две винтовки, остановились несколько не доходя до междеревенской магистрали, за небольшим бугорком. Прождали около часа, и судьба вознаградила нас за долгое терпение, послав из села в деревню мужика на упряжке, которого я загодя углядел верхним зрением. Мы немедленно перебрались вплотную к дороге.

— Авдотья, встанешь на обочине, — начал я инструктировать свою диверсионную группу, — как лошадь с тобой поравняется, поймаешь ее за… (как же называется эта часть лошадиной амуниции?), за повод. Мужику это не понравится, он может погнать лошадь, смотри не отпусти.

— Небось не отпущу, — пообещала домработница. Верить ей можно было, она была из тех женщин, что слона на скаку остановят, а уж если остановившаяся лошадь попытается уйти, то Авдотья просто завалит ее на дорогу.

— А вы, дамы, сядьте передо мной, так, чтобы меня не было видно с дороги. Как только Авдотья остановит лошадь, вы расходитесь в сторону, на Вас, Глафира Николаевна, Мишка, а ты, Павка, поднимаешь винтовку и берешь колхозника на прицел. И я тоже.

— Стрелять в него? — Ужаснулась девчонка.

— Нет, не нужно, — твердо заверил я, — он просто убежит.

— А если не убежит?

— Убежит. Можешь выстрелить у него над головой, но постарайся не ранить никого из своих, и не попасть в лошадь.

Я очень надеялся, что все обойдется без стрельбы, Павка была не готова стрелять морально, а я физически. С одной действующей левой рукой я не мог быстро изготовиться к стрельбе, а стрелять в упор, быстро водя стволом винтовки, да еще и вверх от земли было и вовсе нереально.

А мужик, по виду, кстати говоря, типичный кулак, в фуражке, с бородой и пузом, тем временем гнал свою лошаденку по многократно им езженной дороге, не ожидая никаких сюрпризов и в этот раз.

— Здорово, бабоньки! Чего сидим? — Игриво окликнул он незнакомых горожанок.

Тяжкая рука Авдотьи неумолимо легла на ремни, прицепленные к морде лошади, как бы они ни назывались.

— Н-но, не балуй!

Женщины, укрывавшие меня юбками, разошлись, и несчастный кулак увидел направленные на него два винтовочных ствола. То, что стволы были малокалиберных винтовок, вряд ли могло его сильно успокоить.

— Слезай с телеги и беги по дороге назад! Ну! — Грозно скомандовал я.

Мужик открыл рот, и испуганно выпучив глаза, бросал дикие взгляды то на наши винтовки, то на свою лошадь. Трусость, призывающая к бегству, боролась с жадностью, требующей вступить в борьбу за свое имущество. В душе я, сам не слишком храбрый и довольно скаредный, прекрасно его понимал, но положение не располагало к жалости. Павка, видимо вспомнив о полученных инструкциях, выстрелила над головой кулака, и его трусость отпраздновала победу над жадностью, отправив жирное тело в скоростной забег по лесной дороге.

— Ну, вот и ладненько. Забрасывайте меня на телегу, и вернемся к складу на погрузку. Только веток наломайте на подстилку, да побольше.

Телега была на резиновых колесах, но в мягкости ее хода меня бы никто не убедил.

В виде бонуса к транспортному средству мы получили полмешка овса, что меня несколько разочаровало. Мешок я углядел сразу, и надеялся найти в нем муку. Ну, нет, так нет.

— Крестьян ограбили? — Неприветливо встретил нас Евгений Петрович.

Поворчать-то можно, я и сам не видел повода для гордости в экспроприации, но как будто у нас был другой выход. Понятно, что повозка и лошадь не свалились на крестьянина с неба, а были заработаны им, куплены на деньги, вырученные от продажи того же зерна, собранного тяжелым трудом и большим потом. А если лошадь была выращена из собственного жеребенка, дела это никак не меняло, и в этом случае в животное были вложены годы труда, и не измеряемые ничем объемы внимания и ласки. Как сельский житель, я понимал это куда лучше самого Евгения Петровича.

— Не ограбили, а реквизировали, в нуждах фронта, — заступился за нас Назар, подведя законные основания под грабеж. Экспроприация, реквизиция, каких только слов не придумают, чтобы скрыть за ними смысл простого воровства. А Назар продолжал правовое просвещение:

— Сейчас по всей стране мобилизация идет, и не токмо людей мобилизуют, но и любой транспорт, мотоциклы, у кого есть, лошадей и повозки, безвозмездно, потому — война. Кажнему жертвовать приходится, кому имуществом, кому здоровьем, а кому и жизнью, как нам, можа, доведется. — Сплюнул суеверно Назар.

Мне было приятно заступничество Назара, хотя я и не жалел о случившемся, повторюсь, выбирать нам не приходилось.

— Энто все штоле? Малопульки и две мины к полковому миномету… К мосинкам нет патронов? — Добравшись, наконец, до оружия, Назар не скрывал своего разочарования. — В рот положить нечего, оружия нет, зачем ходили, вообще?

— Зато теперь ехать можем, а не в кустах лежать. И мелкашки отличное оружие, патронов к ним завались.

— Эти пукалки вообще не оружие.

— Дальность полета пули полтора километра. Сохраняет убойную силу на восемьсот метров. Нам в школе говорили. — Отстаивал я ценность привезенного арсенала.

— Только школярам на них и учиться. Давай сбираться, да выезжать ближе к фронту. А то время к обеду, а обеда третий день нетути.

— Программа на сегодня такая: отъедем подальше от шоссе, приткнемся в затерянный хуторок в лесу, там отъедимся, отмоемся и перевяжемся. Принимается? Вперед!

Крепенькая лошаденка бодро потянула по редкому лесу нашу колымагу. В ней без проблем разместилась вся наша боевая команда. Сзади, чтобы меньше смущать остальных неприятным душком, на красноармейских шинелях со склада разместились мы с Назаром. В середину свалили все вещи беженцев и трофейный хлам, включая оружие. Впереди устроились сами беженцы, причем Авдотья села за руль.

— Смотрите, рябчик, рябчик! Стреляй, Павка! — Завопил Мишка, когда серая лесная птица вспорхнула с дерева.

— Не буду я стрелять в птицу! Если бы в немца, так дело другое, а в птицу мне жалко!

Все дружно рассмеялись.

— Дай-ка мне, энто я не подумал, верный обед улетел. – Оживился раздосадованный Назар, сел на телеге и подтянул к себе винтовку. Пассажиры прекратили пустую болтовню, и внимательно всматривались в окружающие деревья в поисках возможной дичи.

— Вон, вон тетерев сидит, стой, Авдотья! — Кто бы мог подумать, что самой глазастой окажется Глафира Николаевна. Телега остановилась, Назар не спеша приложился к винтовке.

Чах! Я еще у дороги заметил, как громко стреляет мелкашка. Правда, звука выстрела «взрослой» винтовки я никогда не слышал, и сравнивать не мог, но и эта гремела прилично, хотя уши не закладывало. Большая черная птица, тяжело взмахнув крыльями, лениво снялась с ветки и полетела вглубь леса.

— Эх, мазила! — Бестактно расстроился Мишка.

— Попал. Я видел, как перо отлетело. — Возразил тоже огорченный Назар.

— Я тоже видела! — Подтвердила Павка.

— Глухарь энто был, здоровенный, что твой лось! Какой обед пропал! – Продолжал плакаться Назар.

— Направо, Авдотья, я видел примерно, где он сел, сейчас повторим. — Не отвлекаясь на сожаления, я проследил верхним взглядом полет дичи, и надеялся все же добраться до нее.

— Где то здесь, на этом дубе.

Лошадь снова остановилась, все пристально вглядывались в густую крону, пытаясь найти убежище беглеца. Вдруг наверху зашуршало, и, цепляясь за ветки, увлекая за собой мелкий мусор, пернатый лось раскрытой книгой свалился вниз.

— Ура! — Дружный победный клич потряс тишину леса. Мишка, торжествуя, легавой псиной метнулся за добычей, и через минуту, заметно напрягшись, забросил ее стрелку на телегу.

— Огромный! Тяжелый! — С восторгом приговаривал спаниель, пока Назар хладнокровно крутил глухаря в руках, отыскивая следы пули.

— Сквозное ранение. — Он показал мне грудь и спину птицы, раздвигая перья, потом бросил дичь вперед, женщинам. — А ты говоришь «оружие». Пукалка!

— У нас в Бабурино был случай, старшеклассники украли из школы мелкашки. Унесли в лес, сидят у костра, а тут к ним, на беду, вышел колхозный пастух. Ну, они его и застрелили из этих мелкашек. Чтобы он их не выдал. — Я косо глянул на Назара, предлагая ему опровергнуть упрямый факт убойности малокалиберной винтовка.

— В упор-от, можа и так. Эт как попадешь, конешна. — Проворчал Назар, не желая продолжать спор.

— Фу! Да он весь вшивый! — Завопила Зинаида Андреевна. — Выбросьте быстрее!

— Не надоть выбрасывать! — Всполошился Назар. — Дичь бывает вшивой, ништо!

— Ощиплем, кипятком ошпарим и сварим! — Подтвердила Авдотья.

— Слышь, Авангард, давай ищи ручей и правь к воде, на обед пора привалиться.

— С обедом придется подождать, Назар. Мужик, который нам лошадь подарил, привел друзей, и теперь они пошли по тележному следу.

Веселье сразу уступило место тревожной тишине.

— И многать друзей он привел?

— Всего их девятнадцать. Десять с винтовками, причем трое с мелкашками, и автоматчик. Им до нас полчаса топать, надо прибавить ходу и оторваться.

— Места дальше каки пойдуть? Река, болото, холмы — чавось там впереди-тось?

— Лес скоро кончается, степь пойдет. Ровная степь, хутора, дороги.

— Оторваться… Можа и оторваться. А ежель в степи встречь кака друга банда выйдет?

— Другая банда? Я предупрежу. Обойдем, все дела.

— А упряжь порвется, аль колесо соскочит? Лошадь захромает, одно ж, телега то не своя, кака она, кто ж знат?

— Ага. Тогда давай сядем здесь и подождем, пока они не придут. Тогда у нас ничего не сломается.

— Ну дык и сядем, токмо не туточки, а чуть подале. Эх, кабы ноги, да трехлинейка, я б и один справился!

— Один?! Это как?

— Залег бы, да стрельнул пару раз, потом перебежал подале, да еще. Враз бы у их охота скрадывать нас пропала. Однакось, и без того управимся. Подберем место удобше, да в засаду ляжем. А эт воины таки, что токмо напугай сильней, они и пятки смазали!

— Слушай, а как же вы, пограничники, нарушителей преследовали? Тебя послушать, так один хороший стрелок от целого взвода уйдет, да еще и положит при этом половину!

— Вот так и преследовали. Чаще норовили наперерез выйти, да на перехват, да самим в засаду сесть. А коды гоном гонишь, и ежели какие умники начинали отстреливаться, так тех огнем к земле прижать, и с боков охватить старались. Но всяко случалось, конешна.

— А давай мину поставим! Точнее, повесим на дереве, они проходят мимо, задевают веревочку, мина им сверху под ноги бац, и все! Нет бандитов — нет проблемы!

— Чтобы взрыватель мины встал на боевой взвод, требуется срабатывание вышибного заряда. — Лекторским тоном возвестил Назар. — А ежели ее просто на дереве подвесить, то пришибить кого она сможет, токмо свалившись вражине прямо на макушку.

— Тогда разложим у них на дороге костер, а в него мину. Они сядут погреться, она и рванет!

— Ну, ты ж прям как дите! Чагось им у костра рассиживать, коли они нас догоняют?!

— Давай разложим костер, минутное же дело! Вон и сушина как раз лежит — знак судьбы!

— Мы сейчас быстро! — Идея разложить костер и подорвать бандитов очень понравилась Мишке и Павке.

— Перестаньте вы! Эх! Дети, дети и есть… — смирился с неудачной попыткой остановить дурачество Назар, и даже стал помогать, извлекая из тяжелого ящика железную дуру.

— Стодвадцатимиллиметровая мина. В пуд весом. Да, кабы рвануло, так и воевать не надо. Жаль, что все зря. — Сокрушаясь, Назар подал оперенную сигарообразную железяку Авдотье, а та опасливо ежась, сунула мину в разгорающийся костер.

— Под самый низ надо было! И мордой в землю уткнуть! Эх! — Недовольничал Назар, глядя, как Павка с Мишкой наваливают сверху новый хворост, но лошадь уже уносила нас от опасного места.

— Идут? — Осведомился Назар, минут через десять.

— Агась. — Отозвался я, передразнивая пограничника. — Костер, кстати, потух, а они пошли дальше, не останавливаясь.

— Ну, дык… Тодысь здеся устроимся. Ты прямо туточки и заляжешь. Они по следу пойдуть, аккурат на тебя. Подпустишь на сто метров, и стрельнешь из мосинки мишкиной пулей. Небось не промажешь, колонна спереду тебе покажется как большая куча. Как они залягут, я их с фланга пощелкаю. Давайте, снимайте Авангарда с телеги, и меня везите вон к тому дереву.

— Нормально ты придумал! — Возмутился я назаровым планом. — Я лежу прямо на тележном следе, как только выстрелю, они на меня и побегут.

— Не побегут, не боись. Под пулями бегать дураков нет, залягут сразу, эт верняк, а коли побегут, так уж прочь от выстрела. — Заверил меня Назар, после чего обратился к гражданским:

— И вам мы тоже малопульки раздадим, отойдете в лес подальше и будете палить в воздух для страху. Первый раз залпом, опосля евошного выстрела, а там как зарядите. Я вас сейчас научу заряжать.

— А чего это Вы, молодой человек, меня в некомбатанты списали? У меня за плечами три войны, и пострелять мне довелось куда больше Вашего. Так что бить я буду на поражение. — Вдруг выступил с воинственным заявлением Евгений Петрович.

— И я тоже буду стрелять на поражение! — Поддержала дудулю Павка. — Нас на военной подготовке учили, на ворошиловского стрелка я недотянула, но тут не промажу!

— Я тоже буду в бандитов стрелять! — Мишка аж подпрыгивал от нетерпения.

— Никаких «на поражение»! Сказано «из глубины леса в воздух», так и стрелять! А ты, Авдотья, увезешь Мишку, встанешь в лесу в километре. И следи за ним, чтоб не убег, впрям за руку держи, он нам всю диспозицию изломать может.

Авдотья облегченно вздохнула, стрелять, хотя бы и «из глубины леса в воздух» ей совсем не хотелось. Телега, облегченная от груза моего тела, отъехала в сторону выгрузить Назара и псевдострелков на фланговой позиции, а затем ушла в лес.

Хоть мне и не нравилась мое расположение на острие будущей бандитской атаки, выбирать не приходилось. Я поерзал за деревом, которое должно было меня укрыть от недружелюбных взглядов и ответных выстрелов. Потом примерился к винтовке. Стрелять придется с левой руки, левого плеча и целясь левым глазом, поскольку правое плечо было совсем уж небоеспособным. Ничего, для одного выстрела приспособлюсь. Рядом лежала запасная заряженная малокалиберная винтовка, гарантирующая мне возможность личной обороны еще одним выстрелом, если бандиты все же, вопреки уверениям Назара попрут на меня.

В ста метрах левее меня и немного впереди, в сторону, откуда должна была появиться банда, залег сам Назар с тремя заряженными мелкашками, что должно было обеспечить в начале боя высокую скорострельность пограничника, все же заряжать однозарядную винтовку дело не быстрое.

В ста метрах за Назаром лежачей цепью устроились дедок с девчонкой и Зинаида Андреевна с Глафирой Николаевной, тоже с винтовками. Впрочем, как только бдительное око Назара перестало обращать на них внимание, занявшись обустройством собственной стрелковой позиции, Евгений Петрович и Павка, не сговариваясь, короткими перебежками подтянулись к месту будущего боя, оказавшись к тележному следу едва ли не ближе пограничника. Тут я решил, что пора пресечь все лишние шевеления.

— Минутная готовность! До уродов пятьсот метров!

— Раньше Авангарда не стрелять! — Еще раз предупредил Назар, и все замерли в тревожном ожидании.

Лес в этом месте был совершенно прозрачным, и скоро между редких деревьев уже обычным взглядом можно было заметить нестройную колонну гордых представителей древнейшей нации.

И никаких тебе разведчиков, никакого боевого охранения. Конечно, отряд и так небольшой, но пару человек вперед пустить можно и нужно было, а тут, наоборот, пять человек поотстало, и плетутся сзади. Ну и хрен с ними, не осторожничают, лезут в наглую, нашим легче.

Но, хватит рассуждать, ближе к делу. Идут гуськом, но не по струнке, конечно, правильно Назар говорил, цель широкая, не промажешь. И пуля наверняка зацепит не одного, а пару-тройку человек, что очень хорошо. Подойдут метров на сто, буду стрелять на уровне живота-таза, во всех попаданских книжках пишут, что для преследователей хуже всего не холодные трупы, а тяжелораненые. Ими я и обеспечу бандитов в достатке.

Приложился к прицелу… Вот зараза! Дистанция подходящая, но небольшой бугор передо мной мешает выстрелу, скрывая нижние части фигур. Плечи и головы видны, а все что ниже скрыто от пули. Приподняться? Я физически не сумею, да это просто глупо. Меня вдруг затрясло от внезапно расстроившихся планов, такая ерунда совершенно сбила с толку. Лежу и тупо пялюсь на приближающихся бандитов, дожидаясь пока их тела, постепенно поднимающиеся вверх, не покажутся так, как я рассчитывал. Уже отчетливо слышны их негромкие голоса, пятьдесят метров…

Бах! Хоть я и упирал приклад в здоровое плечо, отдача так потрясла все тело, что я на несколько секунд потерял не только зрение, и верхнее, и обычное, но и сознание. Ну, почти. В глазах потемнело, и в затылке мозги часто и больно закололо раскаленными иглами. Я со стоном уткнул лицо в прелые листья, а когда поднял его снова, то никого не увидел. Ага, как и предсказывал Назар, никто не шел на меня в атаку, бандиты залегли, и теперь стрелять мне не в кого, я их элементарно не вижу. Нормальную же позицию выбрал мне хренов командир. Только слушай себе, как слева, со стороны Назара со спутниками щелкают редкие выстрелы. В ответ из-за бугорка, кстати, лишь громкие стоны и вскрики. Я отпихнул бесполезную трехлинейку, и приложился к мелкашке. И вовремя!

Из-за бугра, заслоняющего мне обзор, вскочил на ноги молодой мужичок, весь какой-то всклокоченный и безумный, и бросился в мою сторону. Я, почти не целясь, выстрелил в него, и, конечно, промазал. Мужик шарахнулся от моего выстрела, выронил свою винтовку, заполошено метнулся влево от меня, в сторону Назара, но услышав выстрел и оттуда, развернулся и бросился бежать уже вправо, удаляясь от засады. Я поспешно зарядил мелкашку, но только беспомощно смотрел вслед, как он удаляется, петляя между деревьями. Чтобы еще стрелять в него, мне нужно было разворачиваться всем телом, на что я не был способен. Ну, и хрен на него, пусть себе бегает.

Я глубоко вздохнул, успокаиваясь и включая верхнее зрение. За то время, пока я страдал и стрелял, бандиты успели расползтись, покинув место боя, где на карачках, где ползком, и теперь основная группа, пригибаясь, уходила назад, по своему следу. На поляне же осталось лежать шестеро убитых и раненых, причем последних как раз сейчас Назар добивал, хладнокровно и старательно выцеливая.

— Авангард! Не уснул? Как там диспозиция? — Драл глотку бравый пограничник.

— Враг полностью разгромлен и в панике разбежался, товарищ генерал! — В тон откликнулся я. — Собрались в кучу и уходят, совсем уходят.

— Не генерал, а сержант, энто, брат, немало, не кажнему дано, и заслужить надоть! — Ворчал довольный Назар, и продолжил командовать:

— Евгений Петрович! Собрать трофеи с поля сражения! Павка! Дуй за Авдотьей, давай ее с телегой сюды, боевую тревогу отменили!

— Назар, а как мой первый выстрел? — Решил уточнить я подробности завязки боя, когда нас с ним снова загрузили в телегу, и мы продолжили путь. На передке оживленное обсуждение произошедшего боестолкновения, Евгений Петрович степенно, а Павка возбужденно делятся впечатлениями, Мишка переводит завистливый взгляд с одного на другую, женщины ахают.

— А? — Голова Назара занята совсем другим, он суетится, насколько позволяют раненые ноги, в третий раз пересчитывая трофейные винтовки и патроны к ним, перекладывает с места на место пистолет и автомат.

— Да как тебе сказать, попал ты, конешна, токмо понизу, двоих зацепил капитально, а третьего чуток. Хорошо, а на полметра выше, было б как раз. Выходит, неуд тебе по огневой подготовке, товарищ Лапушкин, не обессудь!

— Винтовка не его, и кто знает, как она пристреляна. Вполне может быть мушка сбита, никто же не проверял. — Выступил моим адвокатом повернувшийся к нам Евгений Петрович.

— Да нет, почему же, я попал, куда целил. Что для преследователей хуже — трупы, которые можно просто оставить до завершения погони, или тяжелораненые, которыми нужно заниматься немедленно, перевязывать и выносить? Поэтому я и стрелял, чтобы ранить. — Объяснял я элементарные для каждого читателя попаданческой литературы вещи.

— Эко ты завернул! А про то не подумал, что бечь-то им за нами уж и не надобно, мы и так не уходили. А раненые могут и лежа в нас стрелять! Мне ж их потом достреливать пришлось, голова садовая! Ты, в другорядь, прежде чем делать, с людьми посоветуйся, а сейчас ручей ищи, глухаря купать пора, да и нам не грех.

— С ручьем напряг, зато есть хутор. Хутор тебя устроит?

— А хутор-от какой? Ну, чагось замолчал? Вертаются бандюки, или шо?

— Нет, эти стервятники ощипанные решили привал устроить, и как раз возле нашего минированного кострища.

— Онож и понятно, тот костер как чирей на заднице, ежель где и становится, так околь него, я б и сам тожа там встал. Поджигают?

— Горит уже вовсю, там же сушняк навален… Как думаешь, рванет или нет?

— Эт бабка надвое ворожила. Уж кака судьбина у гарных хлопцев, от нее не сбежишь… Что?

Я молчал, дожидаясь, когда звук от взрыва дойдет до ушей Назара, но не особо громкий хлопок не выделялся на фоне не стихающей несколько суток канонады. Никто из беженцев на телеге, прислушивавшихся к нашей беседе, даже не вздрогнул, тем не менее, чуткий слух пограничника уловил его.

— Наша мина? Ну, как оно там?

— Наша, наша. Хорошо там все, как полагается. — Я подавил внезапный позыв к рвоте.

— Ты толком говори, чавось да как…

— Да нечего говорить, интересно, так сбегай! — Уже психанул я. — Не сидели они вокруг, а рядом стояли толпой. Двое раненых, им из-за других попало слабее, но и они не жильцы, а уж остальные… Короче, как говорил мой знакомый, рассказывая об автомобильной аварии, «мясево». — Я прикрыл рот ладонью.

— Мясево?

— Именно мясево.

— Получается, бой завершен за полным истреблением неприятеля? — Резюмировал Евгений Петрович.

— Да не совсем, там во время перестрелки один герой прямо на меня выскочил, а потом в сторону убежал… Сейчас посмотрю, где он там… А нет, тоже сидит под дубом, готовый. Видимо, я в него все же попал.

— Это не Вы, молодой человек, а я, — снял с моей души груз убийства ветеран трех войн, — как он вскочил…

— И я в него стреляла! — Оспорила принадлежность не снятого скальпа Павка.

— Будет вам, я тож в него пальнул, сам он и есть виноватый, все лежат, так и ты не прыгай, бегущим да стоящим все пули. — Подытожил Назар. — Так чегой, ты Авангард, про хутор рассказывал?

— Сейчас лес кончается, выезжаем в степь. Через километр небольшой хуторок, три жилых дома, хоз постройки, через хутор полевая дорога запад-восток, движения особого нет, так, две телеги катятся с запада.

— Что за народ на хуторе? Живет кто?

— Женщины, дети. Из мужчин двое подростков и крепкий дед. Оружия на виду нет.

— В округе посмотри, можа мужики косят где, али гребут?

— Есть такие, но это подальше, и скорее всего они с дальних хуторов, а не с нашего. Ты бы лучше, Назар, прикрыл стволы шинелькой, нечего хуторян зря оружием пугать.

— Ты не за мной следи, а за хутором и дорогой. Про эти, что ли телеги ты говорил? Мужики, что на них, не с нашего ли хутора?

Мы въезжали в хутор со стороны степи, одновременно по дороге к нему приближались упомянутые мною ранее гужевые повозки.

— Черт!

— Чавой там опять?

— У мужиков три винтовки на четверых, а в задней телеге двое связанных красноармейцев!

— Авдотья, правь к тому сараю, и останови телегу за ним! Давайте, женщины, к плетню и лечь на землю! За Мишкой смотрите!

— Назар, телеги остановились, и двое с винтовками идут сюда, к нам!

— Пусть идут, я их встречу из автомата. Павка, Евгений Петрович, давайте тожа к женщинам, неча вам здеся делать. Да не спорьте, некогда!

Я бы и сам дернул к женщинам, но выбирать не приходилось, надо было оставаться на огневой позиции. Без оружия в руках, и не собираясь стрелять.

— Назар, тридцать метров!

— Не боись, Авангард, сейчас сделаем.

Дотянувшись до длинных ремней управления, он слегка тронул лошадь, поставив ее боком к дороге, передернул затвор немецкого автомата и с головой накрылся шинелью.

— Выходят! — Просигналил я в последний раз. Бандиты не особо осторожничали, не обходили угол издалека, а прямо выскочили перед телегой. Под пули назарова автомата. Одна короткая очередь в упор, и все было кончено.

— Как там другие? — Назар сел в телеге.

— Бросили телеги посреди дороги, к дому побежали.

— Вот еще печаль, запаришься выковыривать их оттудова. Одна винтовка у них, говоришь?

— Да, и они проскочили мимо дома на поле. За копешкой присели, выглядывают.

— За копешкой? А ну-ка!

Поменяв автомат на винтовку, Назар тронул лошадь, разворачивая ее, и выехал из-за сарая назад в степь. Евгений Петрович и Павка тут же присоединились к нему, и уже не прогоняемые командиром, вооружившись винтовками, присели рядом для стрельбы с колена.

— Вон за той, с плоским верхом, еще жердь с боку привалена. — Указал я особые приметы временного убежища бандитов. — Стреляйте сквозь копну, в нижнюю часть с правой стороны.

— Эх, пулемет бы не помешал, враз бы управились. Ну, давай залпом. Целься! Огонь! — Командовал Назар.

Бах!

— Одного зацепило, в ногу, не сильно!

Уцелевший выскочил и побежал, петляя, в степь. Два выстрела грянули почти одновременно, и безрезультатно, Назар выдержал паузу, ища в метаниях беглеца систему, но и его выстрел ничего не дал, бандит благополучно добежал до небольшого овражка, и недосягаемый для пуль уходил по его дну все дальше и дальше.

— Этот ушел, давайте по раненому, у него и винтовка осталась. Метр от правого края возьмите.

Два залпа ушли впустую, но одна пуля из третьего оказалась для защитника сенной цитадели роковой, пробив низкий лоб селянина.

— Готов!

Пока Евгений Петрович собирал очередные трофеи, а женщины выползали из своего укрытия, Назар мимо бросившихся с воем к телам убитых бандитов местных баб, подогнал телегу к бандитскому обозу, сиротливо стоявшему посреди хутора.

— Чаво ж ты говорил, что пленные красноармейцы, то ж командиры. — Вполголоса упрекнул меня дезинформированный Назар.

Подоспевшие женщины с ахами и охами помогали сойти с телеги двум помятым субъектам в военной форме.

— Лейтенант Кузяев! — Козырнул один из освобожденных из лап врага командиров. Второй даже не поднял головы, как слез с телеги, так и смотрел себе под ноги, растирая кисти рук с полосами от веревок.

— Сержант Назаров! — В тон ему ответил пограничник, и на всякий случай доложил:

— Следуем к линии фронта на соединение с регулярными частями Рабоче-крестьянской Красной Армии.

— А, не навоевались еще, красные соколы! — Неожиданно зло огрызнулся на помпезное заявление Назара не представившийся напарник лейтенанта Кузяева, так, что я, открывший было рот для собственной презентации, счел за благо промолчать.

После этого странного замечания сердитый командир прошел мимо растерянной Глафиры Николаевны и исчез в воротах ближайшего двора.

— Товарищ полковник! Товарищ полковник! — Лейтенант бросился следом.

— Почему это мы «соколы»? — Спросил я у Назара, просто чтобы не молчать. — «Соколы» — это же летчики, нет?

— Мы не летчики, а они летчики. — Странно объяснил Назар. — Полковник ВВС РККА, большая шишка.

— А чего это товарищ полковник так нервничает? — Тихо поинтересовался Евгений Петрович.

— Сбитый летчик? — Предположил я, поглядывая на Назара, оставляя за ним последнее слово. — Морально сломался под грузом временных неудач?

— Похоже на то…, — неопределенно промычал Назар, и тут же громогласно распорядился:

— А не пора ли нам, товарищи, расположиться на заслуженный обед и отдых? Давно пора! Вы, бабы, тащите своих покойников в тамошний дом, — указал он местным селянкам на двор, в котором скрылись бравые авиаторы. — А мы в энтом устроимся! Авдотья, загоняй в вороты все телеги, женщины, не стесняемся, проходим, проходим и располагаемся, живея, живея!

Из облюбованного Назаром дома, временно, пока мы не покинем постой, были изгнаны хозяева, Авдотья пошла хозяйничать на кухню, а остальные наши дамы занялись моим, с Назаром, туалетом и перевязкой, пустив на бинты кулацкие занавески. Летчики присоединились к нашей компании, в том смысле, что ушли из того дома и тоже расположились в нашем дворе, причем злобный полковник забился в угол под яблоню жестко пресекая все попытки установить с ним контакт, и не подпуская к себе никого, кроме лейтенанта. Впрочем, его своеобразное поведение никого особо не напрягало, чудит мужик, ну и пусть себе чудит, вечер прошел тихо и спокойно, как в элитном санатории. До отбоя мы успели дважды подкрепиться кулинарными изысками Авдотьи, она же, между делом постирала наши бинты и грязное обмундирование, развесив потом все это на сушку. Сам я, расположившись на вынесенном из дома соломенном матрасе, весь остаток дня просто расслаблялся, время от времени докладывая Назару об окружающей обстановке, во избежание ненужных вопросов стараясь делать это втайне от летчиков.

Сама же обстановка поводов для беспокойства не давала, сбежавший от нас бандит дошел до соседнего хутора, и там остался, ждать от него сюрпризов не приходилось, поскольку этот соседний хутор в свою очередь был малолюдным, и карательная экспедиция с его стороны нам не грозила.

Ни немцев, ни бандитов, ни беженцев поблизости не наблюдалось, хуторок, затерянный в степи, с проходящим через него проселком никого не интересовал. Зато под самый вечер неподалеку в степи появилась сборная колонна из отступающих красноармейцев-окруженцев человек в сто с небольшим, и, не выходя на проселок, встала на ночлег возле соседнего, в полукилометре от нас, но говорить об этом Назару я не стал. Я был уверен, что небольшой группой под моим всевидящим направляющим оком перейти благополучно линию фронта шансов у нас гораздо больше, чем в составе крупного отряда, командование которого не факт что стало бы прислушиваться к моим разведданным. Поэтому, предоставив соседей своей судьбе, я решил сняться с ночевки завтра пораньше, и уйти от них вперед по-английски.

Что до Назара, то он посвятил остаток дня чистке и техуходу за захваченным в кровопролитных боях арсеналом, в чем ему охотно помогал лейтенант. Не знаю, о чем они при этом тихо переговаривались, меня это интересовало только в разрезе сохранения тайны моего ясновидения. Мне не хотелось, чтобы об этой моей особенности стало известно летчикам, поскольку я опасался неадекватной реакции грозного полковника, при этом ни с Назаром, ни с беженцами эту тему мы предварительно не обсуждали.

На ночь караулов было решено не выставлять, несмотря на в целом очень нервный день, к вечеру мужчинам удалось отдохнуть и даже отоспаться, Назар был уверен, что в случае чего маловероятную опасность он не проспит. Мне его рассуждения показались странными, но спорить я не стал, пограничник мужик опытный, ему виднее.

2

— Авангард! — Немилосердный толчок в бок разогнал мои нежные предрассветные сны, и заставил вскрикнуть и сжать зубы от прострелившей резкой боли.

— А-а-а! Ты что, с ума сошел!

— Недалече граната грохнула и стреляют! Глянь по-своему, как ты умеешь, чагось там всполошились!

Точно, с соседнего хутора, как раз, где остановился на ночевку разношерстный красноармейский отряд, слышалась беспорядочная стрельба, вспыхивали огоньки выстрелов и суматошно носились люди. Я бегло осмотрел окрестности, местами еще скрытые утренним туманом, но уже вполне просматриваемые в постепенно светлеющих сумерках, все вокруг было спокойно. Вернулся к беспокойному хуторку, пытаясь понять причину суеты, из дверей одного дома там выносили убитых и раненых, больше ничего разобрать было нельзя. Постепенно и там все успокоилось, и я объяснил Назару и остальным, не вовремя поднявшимся и собравшимся вокруг постояльцам хутора.

— Ничего не понятно, но уже все успокоилось.

— Ну а кто стрельбу поднял, что за люди?

— Да под вечер уже нарисовались, сборная рота, встали невдалеке. — Пришлось мне признаваться.

— Хорошо, приткнемся к ним и пойдем дале с ними.

Этого, собственно, я и хотел избежать, но спорить с Назаром не стал.

— А откуда, товарищ, вам известно о сборной роте? — Задал законный вопрос лейтенант, бросивший ради выяснения обстановки лежащего в углу двора полковника.

— А это товарищ Авангард такой особенный взгляд имеет, он все видит хоть через лес, хоть за холмами. — Простодушно объяснила Павка, видя, что мужчины замялись и медлят с ответом.

— Точно так, товарищ лейтенант, проверено не раз, и все всегда было правильно! — Подтвердил Назар слегка прибалдевшему Кузяеву.

— Понятно, — растерянно промямлил тот, — ну, раз такое дело, сейчас я с полковником посоветуюсь.

Вернувшись к поднявшемуся после ночного отдыха полковнику, он тихо начал было что-то ему втолковывать, но не успел произнести и пары фраз, как чистящий сапоги командир ВВС взорвался криком:

— А! Ну, вот и юродивые появились! Как же без них, родимых! Да делайте вы что хотите, воины блаженные!

После этого распоряжения обувная щетка полковника полетела за плетень, а сам он, вымеряя расстояние до крыльца огромными шагами, отправился в дом.

Лейтенант вернулся к нам и смущенно посмотрел на Назара. Поняв этот взгляд как вопрос, пограничник тут же предложил план действий:

— Раз нам инициатива, тады предлагаю сейчас завтракать по-бырому, грузить телеги продуктами, которые найдем на хуторе, опосля чаво выезжать на соединение с нашими бойцами в составе сборной роты.

Всех ошеломила выходка полковника, чтобы замять действиями неприятное впечатление от нее, народ засуетился и с показной веселостью засобирался. Нашу повозку, как санитарную, укомплектовали перинами и матрасами, в две вчера захваченные телеги грузили все доступное продовольствие, а хозяйственная Авдотья, успевая следить за готовящимся на кухне варевом, сгребала на них все, что плохо лежало.

Быстро употребив по назначению поданный незатейливый, но вкусный и питательный завтрак, компания разместилась, где кто сумел на грузовых экипажах, набитых нужным и ненужным хламом, картошкой россыпью, мешками с мукой и зерном, а нас с Назаром погрузили на санитарную телегу, и наш обоз тронулся в путь.

Подъехать к соседям у нас получилось раньше, чем они собрались в дорогу. Вышедший навстречу капитан, заметив полковника, идущего прямо за моей телегой, быстро подскочил к нему:

— Товарищ полковник!…

— Перестаньте паясничать, капитан! — Резко оборвал его тот, скривившись.

— …не понял?! Примете командование, товарищ полковник?

— Я?! — Ужаснулся бравый летчик. Затем вдруг, просветлев, поискал вокруг глазами, и, остановившись на мне, расхохотался:

— А вот пусть он примет командование! Вы же у нас ясновидец, товарищ Лапушкин, или как Вас там, кому и командовать, как не Вам! — И закончил зло. — Давайте, не стесняйтесь, руководите!

Резко развернувшись, пошел в сторону, обходя дом.

Смешно тебе? Ну и ладно, а сейчас я посмеюсь!

— Есть принять командование, товарищ полковник! — Несколько запоздало рявкнул я так, что на миг потемнело в глазах. — Товарищ капитан, доложите о…

О чем там обычно докладывают?

— …о численности и… вооружении подразделения!

— Подождите, но ведь это шутка была? — Растеряно посмотрел на лейтенанта-авиатора капитан.

— Шутка?! Вы, капитан, наверное, перепутали армию с цирком! Лейтенант, куда это Вы? — Не хватало еще, чтобы он вернул назад этого придурка.

— Посмотреть, как там полковник…

— Отставить! Полковнику няньки не нужны, а Вы, лейтенант, лучше проверьте готовность части к выступлению.

Охреневший от неожиданного поворота Назар молча хлопает глазами, две другие наши телеги уходят вперед.

— Товарищ капитан, у Вас есть списки личного состава части?

— Нет, товарищ… Лапушкин. — Капитан решил называть меня так, как услышал от полковника. А ответы «никак нет», «так точно» и прочие старорежимные штучки здесь еще, видимо, не восстановили. Почитать бы Уставы, чтобы знать наверняка, а то и сам не знаю, и не спросишь ни у кого. Попухну я когда-нибудь на такой вот ерунде, и на контузию не спишешь.

— Ну, так проинформируйте вкратце, что за люди, откуда и сколько, я же просил доложить, долго ждать?

Капитан вытягивается и четко рапортует:

— Товарищ командир! В хуторе сосредоточены смешанные части второго и третьего батальонов двести сорок четвертого стрелкового полка сорок первой дивизии в составе ста девяти… на вечер вчерашнего дня, бойцов и командиров…

— Вот, теперь совсем другое дело. И расслабьтесь, капитан.

— Что?

— Вольно, говорю. Что за стрельба у вас тут была под утро?

— Неустановленные диверсанты бросили две гранаты в окна избы, где ночевали командиры отряда. Задержать диверсантов не удалось, наши потери: убиты майор Хакимов и лейтенант Красносельских, тяжело ранены старший лейтенант Первощиков, лейтенанты Летов и Горяшин, кроме того ранены двое бойцов.

— Хорошо, капитан, то есть, плохо, конечно, но понятно.

Я помолчал, следя верхним взглядом за полковником, который успел обойти хутор и теперь сквозь заросли ивняка продирался к ручью.

— Что у вас с вооружением?

Капитана изрядно корежит от необычности ситуации, когда он должен докладывать странно назначенному командиром рядовому бойцу, тем не менее, он отвечает:

— Личного оружия хватает, патронов маловато, но не критично, имеются три ручных пулемета и два станковых, два ротных миномета, но без мин, около двухсот мин к батальонному миномету, но минометов нет, есть пушка «сорокапятка», снарядов восемнадцать, в том числе два бронебойных.

— По минометам, я правильно понял, у вас есть ротные, но нет мин, есть мины батальонные, но нет минометов?

— Да, все правильно.

— Это что, вредительство?

— Нет никакого вредительства, товарищ командир, — вмешивается Назар, порядочки в Красной Армии, сержант перебивает капитана, никакой субординации, — были бы у них батальонные минометы, так и мин батальонных бы не было, израсходовали бы все, минометы в обороне первое дело. А раз минометов нет, то и мины отстрелять не из чего, вот они и сохранились.

— Так и есть, товарищ командир, батальонные минометы разбиты, и мины мы поначалу вообще оставили на позициях, затем в селе конфисковали повозки и вернулись за ними.

— Ладно, разобрались. Лейтенант, — это я подошедшему летчику, — полк к выдвижению готов?

— Готов, товарищ командир! Но почему полк, тут и на роту…

— Если есть люди из двух батальонов, значит полк. Правильно, капитан?

Мне очень хочется командовать не какой-то ротой, а настоящим полком, пусть и весьма куцым.

— Не совсем, товарищ командир. У нас и знамени полкового нет, оно наверняка в другом подразделении, там же и штаб, и номер полка.

— Ничего, выйдем к своим, там разберемся, а пока мы — двести… как Вы сказали?

— Двести сорок четвертый стрелковый полк, товарищ командир!

— Вот именно! Лейтенант, вы собираетесь оставить раненых здесь?

— Да, товарищ командир, мне сказали, что они, то есть в полку, и раньше так же поступали. Тем более, среди раненых ночью есть очень тяжелый.

— Не знаю, как раньше, а сейчас всех забираем с собой, повозок хватит. Конфискуйте у селян матрасы и прочие подушки, и грузите раненых. А Вы, я вижу, выделили боевое охранение? Верните, особенно боковое, нечего по буеракам ноги ломать, пусть идут со всеми по дороге.

— По Уставу…

Летчик бравирует знанием боевого Устава пехоты, интересно, где он этого нахватался, на Халхин-Голе, Финской, или просто в кабаке с друзьями пехотинцами посидел?

— Я знаю, лейтенант, я все знаю. Командуйте выдвижение, капитан.

— А как же полковник, товарищ командир?

Кто о чем, а летчик о полковнике.

— Идите в голову колонны, товарищ лейтенант, с полковником я сам разберусь.

Да, а кстати, где он? Шарю верхним взглядом по кустам, в которые забился полковник… да вот где, наш сбитый летчик, лежит на спине, из-под запрокинутой головы лужа крови, в руке ТТ. Да, был ты лихим истребителем, или опытным бомбардировщиком, считал себя крутым героем, а приземлили разок, или раздолбали самолеты твоей части на аэродроме, и скис. А теперь кто знает, может, так оно и к лучшему…

Полк выходит на дорогу, сотня бойцов с десятком повозок вытягиваются на полкилометра. Лежа на санитарной телеге впереди колонны, куда, кроме меня и Назара поместили еще двух тяжелораненых, прокладываю маршрут движения. Километров на двадцать вперед, он выглядит беспроблемным, а дальше, как раз на пределе моей видимости, упирается в глухой болотистый лес. Отсюда мне пока не видно, есть ли в этой труднопроходимой на первый взгляд, чащобе удобные для нашего передвижения проходы, подойдем ближе, посмотрим. Если нет, придется обходить его, не плюхаться же в болоте с повозками, только вот, где обходить, с севера лесу не видно конца, а с юга, где он плавно сходит на нет, нас подпирает шоссе с интенсивным движением. Сейчас оно нам не мешает, следуя параллельно направлению нашего движения, но если обходить лес, шоссе это придется пересекать, та еще проблемка. Ладно, до леса пилить и топать больше трех часов, там видно будет.

Проходим сквозь деревеньку домов в двадцать, реквизируя походя три повозки под ругань и плач селян, бегло осматриваю дома на случай возможных подлостей со стороны бандитов, но нет, на столь крупное подразделение они напасть не решатся, могли бы обстрелять в спину, но и этого нет. Осматриваю и встречные рощицы и овраги на случай засад, мало ли, что взбредет в голову местным самостийникам, и тоже… погоди-ка!

— Товарищ! — Подзываю оказавшегося поблизости бойца, — сходи до того кустарника, пригласи сюда группу красноармейцев, что устроилась там на дневку.

Два командира и десяток бойцов, странно, почему они решили двигаться ночами, самолетов немецких мало, и летают они высоко, полностью игнорируя наше существование. Вообще, не заметно, чтобы немецкие летчики увлекались расстрелом беженцев, я сейчас о нашем участке фронта, видимо, основные бои идут в других местах, здесь авиации негусто, и она занята по основному виду работы, не отвлекаясь на развлечения. Кстати, и беженцев здесь нет, и окруженцев не особо, что и понятно, граница рядом, да и фронт недалеко, все, кто хотел уйти, пусть даже от самой границы, давно ушли в наш тыл.

Моя телега остановилась, поджидая спешащих к нам братьев по оружию, и наша слегка растянувшаяся в движении колонна постепенно подтягивается, уплотняясь за нами. Так, и кто же это к нам идет, два командира, скорее всего майор и старший лейтенант, если сравнивать с петлицами полковника, капитана и лейтенантов. Вот так вот, методом сравнительного анализа, по-другому в местных реалиях мне не разобраться. Майор уже на подходе властно крутит головой, осматривая своих будущих подчиненных, да, это тебе не полковник, этот собрался командовать, и на хрена я их выдернул, прошли бы себе мимо, и пусть бы они там лежали в тенечке.

— Майор Дергачев! Кто старший?! Капитан, доложите обстановку!

— Отставить, капитан! Командир двести сорок четвертого стрелкового полка красноармеец Лапушкин! Товарищ майор, предъявите документы!

Пободаемся немножко, прежде чем лечь под майора, понаглею слегка, а если его возьмет верх, с раненого много не спросишь. Майор удивленно смотрит на меня, потом на капитана, снова на меня, достает из нагрудного кармана командирскую книжку, забирает такую же у старшего лейтенанта и протягивает мне.

Принимаю левой рукой, помогая себе носом, раскрываю документ майора, пресловутые скрепки ржавые, да и вообще, «корочка» видала виды, на страницах масса отметок, печатей и подписей, разными почерками и чернилами, слегка расплывшихся, как полагается, от времени, придраться не к чему.

— Документы настоящие, или очень похожи на настоящие. Особиста у нас в полку нет, а я ведь, товарищ майор, не специалист, чтобы честного командира отличить от диверсанта, а говорят, что тут в округе их немало ходит. — Я внимательно смотрю на резко покрасневшее лицо майора. — Вот я и говорю, как можно понять, настоящий Вы майор Дергачев, или шпион немецкий? А может Вы фотокарточку вклеили, кровь смыли, а настоящий майор Дергачев лежит где-то в канаве с пулей в затылке?

Майор не выдерживает столь густой пурги, и хватается за кобуру, в тот же миг бойцы вокруг меня вскидывают винтовки, и слышится дружный лязг десятков затворов. Это только в голливудских фильмах актеры полчаса держат друг друга на мушке, ведя задушевные разговоры, а затем демонстративно снимают пистолеты с предохранителя. Здесь все по-простому, поднял винтовку, значит готов стрелять. Старший лейтенант рядом с майором поспешно разводит руки, приподнимая ладони до уровня плеч, и предусмотрительно отступает от своего нервного начальника на шаг в сторону. Сам майор тоже убирает руку с кобуры, пришедшие с ними бойцы, ошарашено пучат глаза, явно не понимая, что происходит.

— Отставить! — Рявкаю, едва не теряя сознание от резкого выдоха. — Вновь прибывшим бойцам занять места в колонне и приготовиться к движению. Вам, товарищ старший лейтенант, должность мы подыщем позже, пока можете быть свободными. А Вы, товарищ майор, назначаетесь начальником штаба полка. Всем все ясно? — Возвращаю майору документы.

Майору было ясно не все.

— Если Вы подозреваете во мне немецкого шпиона, как Вы можете назначить меня начальником штаба?

— А Вы немецкий шпион?

— Нет, конечно, что за ерунда!

— Так чего же Вы мне мозги полощете? Если Вы немецкий шпион, то пишите явку с повинной, и мы Вас расстреляем, каталажки, держать Вас под арестом, у меня нет и допрашивать, чтобы получить ценные сведения о шпионской сети, тоже некому. А если Вы майор Красной Армии, то приступайте к обязанностям начальника штаба полка, по ходу движения колонны знакомьтесь с личным и командным составом и… выполняйте!

Время к полудню, полк подходит к проблемному лесу, и я командую привал на обед. Еще раньше, при приближении, я рассматривал лес на предмет возможности прохода сквозь него полка, и решил, что соваться в эти сырые дебри не стоит. А обходить придется все же с юга, форсируя шоссе, набитое фрицами. Вот что им не ездится по железной дороге, как всем нормальным людям? Ладно, к лешему абстракции, давай конкретику, но это после вкусного обеда.

Да, а куда это намылилась наша Зинаида Андреевна? Остальные дамы, а именно Авдотья, Глафира Николаевна и Павка дружно впряглись в процесс приготовления пищи полку доблестных воинов, а у этой, похоже, романтическая встреча с нашим славным летчиком, лейтенантом Кузяевым. И когда только успели снюхаться, а главное, почему бы не дождаться ночи, наглеж, любовь-морковь среди бела дня, не терпится голубкам. Так-так, посмотрим, парочка слегка заглубилась в заросли и остановилась, подыскивая уютное местечко, а с этим есть проблемы, лес только у самой опушки был относительно сухим, дальше переходя в настоящее болото, местами уставленное редкими чахлыми деревцами. Попадались и сухие участки, то большей, то меньшей площади, но не рядом с местом нашей стоянки. И теперь у любовничков был неинтересный выбор, либо идти вглубь лесоболота, искать сухой островок, либо устраиваться ближе к краю, совсем уж рядом с моей санитарной телегой. Зинаида Андреевна бросая недовольные взгляды на свои франтовские туфельки, толкнула в грудь лейтенанта, заведшего ее в грязь, и пошла выбираться назад. Лейтенанта такой разворот решительно не устраивал, и он перешел в энергичное наступление.

Занятно, что сам я с самого начала проигнорировал женскую составляющую нашей подруги по несчастью. И не только потому, что ранение не способствовало этому интересу, просто с первых минут появления Зинаида Андреевна изображала из себя аристократку, для которой мы грязь под ногами. Конечно, это было вызвано стрессом от столь крутого и страшного разворота судьбы, позже, когда острота проблем снизилась, и все начало более менее утрясаться, ее поведение стало более адекватным, но первое впечатление наложило отпечаток на мое отношение к ней. Да и потом, ведь дерьмо в ее характере никуда не делось, оно только скрылось с поверхности и ушло внутрь, готовое выплеснуться вновь в нужный момент.

Хотя здесь не об этом, характер отдельно, внешность отдельно, просто тот негатив, который от нее пер поначалу, заглушил восприятие внешности. И вот теперь лейтенант, проявил к ней интерес, и я следом тоже опомнился, и обратил на нее внимание, типа, что он в ней нашел? А тут и находить ничего не надо было, все снаружи, все, что должно быть у женщины, у нее есть, а того, чего быть не должно, нет. О, а вот сейчас, благодаря усилиям Кузяева, грудь у нее точно снаружи, слегка отвисает, но не как шерстяные носки, а аккуратно и в меру, как раз, как мне нравится. Очень приятная грудь, и на вид, и судя по тому, как она ведет себя под пальцами лейтенанта, на ощупь тоже, все туго и упруго, как и полагается.

— Чавось это ты заерзал? — Ехидно поинтересовался внимательный Назар.

— Да как-то под животом неловко.

Да уж, очень неловко лежать все время на животе, особенно когда под животом никого нет, а рядом такое порно крутят.

— Эт ты спасибо скажи Глафире, что она не дала Зине твой агрегат к ноге бинтами прикрутить, сейчас бы ты не так корчился! — Точно, был такой эпизод во время вчерашней перевязки, а Назар продолжал уничтожать мое мужское достоинство. — Хотя там и прикручивать-то особенно было нечего, маловат он у тебя, особливо для такой здоровой туши, даже когда в ловких ручках ожил и пораспух, все одно маловат!

Я поискал глазами, чем бы швырнуть в шутника, и не найдя ничего подходящего с досадой отвернулся, а дожидающиеся обеда и лежащие вокруг телеги бойцы негромко, но дружно загоготали. Зинаида Андреевна в недалеких зарослях тревожно закрутила головой, пытаясь понять, не связан ли смех с интересным положением, в которое ее поставил Кузяев, однако лейтенант не позволил ей долго беспокоиться и снова заставил пригнуться и прогнуться, оперевшись руками на сухую корягу, торчащую из болотины. Сам шустрый летчик ловко пристроился сзади, и груди Зинаиды Андреевны, радуясь свободе, мерно качнулись в такт толчкам авиатора, раз, и другой, и третий. Тут вошедший в сексуальный раж бравый лейтенант впендюрил сильнее прежнего, и зря, коряга не выдержав лихого натиска подломилась, и наслаждавшаяся процессом Зинаида Андреевна с размаху, не успев даже руки подставить, плюхнулась очаровательным лицом и роскошной обнаженной грудью в грязную лужу!

— А-ха-ха-ха-ха! — Лес и степь на три километра вокруг содрогнулись от моего адского хохота.

Зинаида Андреевна быстро вывернулась из-под упавшего на нее Кузяева, и, поднимаясь на колени, а потом на ноги, оперлась на него, безжалостно втаптывая в грязь, при этом успев дать лейтенанту несколько увесистых пощечин. И это было приятно!

— Чавось ты эт взоржал, как конь перед кобылой? — Почему-то недовольно поинтересовался Назар. Как надо мной потешаться, так пожалуйста, а тут ему не нравится, вдруг я смеюсь над его важной особой. — Вспомнил чаво, людям расскажи.

В этот раз Зинаида Андреевна, судя по тому, как она сразу запахнула на груди грязную блузку, и поднимала спущенные трусики, не задирая опустившейся юбки, не сомневалась, что дьявольский смех был связан с ее артистичным падением, и более того, поняла, кто именно смеется.

— Да, вспомнил анекдот один, и как-то живо представилось. — Все еще подрагивая от смеха и боли, им вызванной, ответил я.

— Так расскажи, не томи обчество!

Красноармейцы и вправду смотрели на меня с нетерпеливым любопытством.

— Слушайте, если хотите. Как-то раз, бегут Петька и Чапаев от белых…

— Чапаев?! От белых?!

Вот, зараза, политически неграмотно получилось, Чапаев у них еще не герой анекдотов, а герой Гражданской войны, за такой юмор могут и самостоятельно морду набить, не привлекая компетентные органы.

— Нет, конечно, это были Вицин… нет, сейчас скажу, это были… ковбои, да.

— А кто такие ковбои? — Вопрос из зала.

— Ковбои? Это пастухи, американские. Угнетаемые мировым империализмом. — На всякий случай добавил я, и, наверное, зря, угнетаемые должны выглядеть положительно. Вообще, лучше бы мне заткнуться, и не разевать рот не по делу.

— Так что там пастухи?

— Бегут они по лесу от белых, э-э-э… от индейцев, то есть, они с ними воевали. Из последних сил бегут, а вечер уже, темнеет, они на полянке решили спрятаться, зарылись в мох, в опавшие листья. Прибегают индейцы, видят, нет никого, заночевали на полянке, утром ушли. Тут Петька…, ну, в смысле ковбой… его Биллом звали, вылезает и жалуется: — «На моей жопе всю ночь костер жгли!». А второй вылезает, Джон, и отвечает: — «Нашел, от чего стонать, на моей, вообще в ножички играли!»

— Почему Вы отозвали боевое охранение, товарищ командир? — Подошел ко мне после обеда начальник штаба. Молодец, майор, вникает в дела полка, пытается помочь, где видит непорядок. Но на этот вопрос я отвечать не буду, меня интересует другое.

— Хорошо, что Вы подошли, товарищ Дергачев, я как раз хотел обсудить с Вами одну проблему.

— Слушаю Вас.

— Но сначала подготовьте мне другую повозку, пусть эта останется санитарной, а новая будет штабной. — Мне не хотелось умничать перед посторонними, особенно перед Назаром, который и так поглядывал на меня с нескрываемой насмешкой, нашелся, мол, полководец. Вопрос решился за минуту, после чего мы уже только вдвоем продолжили решать стратегические вопросы.

— При движении на восток, мы, как Вы видите, уперлись в труднопроходимый лес. Обойти его мы можем с юга, но для этого придется пересечь оживленное шоссе.

— Если Вас действительно интересует мое мнение, то нам следует не ввязываться в безнадежный бой на шоссе, а идти именно через лес. Конечно, повозки придется бросить, но на них не так много нужного нам груза, запасы муки, на мой взгляд, совершенно избыточны. Жалко будет оставить, пушку, но что делать? Станковые пулеметы можно в разобранном виде перевезти на верховых лошадях. А раненых у нас немного, мы вполне сможем вынести их на руках.

Я дал выговориться майору, просто чтобы не затыкать его, и изобразить настоящее обсуждение. Сам для себя я уже решил, куда нам идти, и с майором мне хотелось обговорить не цель, а конкретные методы ее достижения.

— Хорошо, майор, мысли правильные, возможно, мы так и поступим, но давайте рассмотрим и вариант перехода шоссе. Конечно, просто так, в наглую нам проскочить не удастся, но если повредить мост на походе к лесу… У Вас есть карта?

— Нет, то есть на моей карте только пограничные районы, и мы уже вышли за ее пределы.

— Ясно, а листок бумаги у начальника штаба найдется?

— Найдется.

— Рисуйте план, и сразу вникайте. Вот лес, это в него дорога, — водил я ногтем по чистому листу, а Дергачев за моим ногтем карандашом. Здесь мостик через овраг, о котором я говорю, небольшой, деревянный, но объехать его немцам будет проблематично.

— Вы служили в этих местах, или родом отсюда?

— Не то и не другое, но местность мне хорошо знакома, не сомневайтесь. Итак, мостик, если он навернется, у немцев образуется затор, а у нас хороший шанс без проблем проскочить на ту сторону, пушка у нас есть, и шестнадцать осколочных снарядов к ней, так почему бы не попробовать?

— Из сорокапятки не особо повредишь мост, разве что настил поцарапаешь.

— Правильно, но если мы зацепим машину, особенно бензовоз, а они тут так и шныряют, то это уже совсем другое дело. Какая дальность стрельбы у сорокапятки?

— Прямой выстрел меньше километра.

— Нам не нужен прямой выстрел. Максимальная дальность какая?

— Четыре четыреста. Но если Вы собрались стрелять с закрытой позиции, нужен будет корректировщик, а у нас телефонного провода меньше километра.

— Обойдемся совсем без телефона, кабеля и корректировщика. Я хотел с Вами посоветоваться, если мы поставим пушку вот сюда, дистанция примерно километра три с половиной…

— Автомобили на мосту будет удобнее расстреливать не во фланг, а в лоб, ну или сзади.

— Чего это вдруг? Проекция машины сбоку гораздо больше, чем спереди.

— Это если бы она стояла на месте. Попасть в движущуюся машину сбоку, да еще на таком расстоянии, можно только случайно.

— Хорошо, тогда можно поставить здесь, — я показал пальцем место на плане, — до моста тоже прилично, но до шоссе километр с небольшим, это не слишком близко?

— Если мост с того места не проглядывается, тогда на выстрелы сорокапятки могут не обратить внимания, не так уж громко она и стреляет.

— Отлично, тогда так и сделаем, мы с пушкой сейчас выедем вперед, возьмем с собой верхового, как делегата связи. А Вы здесь ждите на ногах, чтобы по сигналу сразу сорваться или к шоссе, или от него, как дело пойдет.

— Погодите, с пушкой не все так просто, расчета фактически нет, ни командира, ни наводчика, только заряжающий.

Отличный у меня начштаба, во все вник, все знает, и о телефонном кабеле, и о расчете единственного артиллерийского орудия.

— Ну, подберите заряжающему в помощь пару толковых бойцов, и выезжаем.

— Узбек? — Спрашиваю я смуглого паренька, приданного артиллерийскому расчету в качестве наводчика.

— Узбек, товарищ командир! — Подтверждает радостно тот, вышагивая рядом с подпрыгивающим на кочках и выбоинах орудием. — Джалибек Алджонов!

Узбекам я симпатизирую, а узбечек просто люблю. Вот японки, китайки и прочие тайки, те мне не очень, а среднеазиатки, арабки и турчанки вполне.

— Из пушки стрелять приходилось?

— Нет, товарищ командир, только из миномета!

— А, так ты, Джалибек, минометчик?

— Командир расчета батальонного миномета Б-37!

— А с пушечным прицелом разберешься?

— Разберусь, товарищ командир, я у товарищей интересовался!

— Ну и чудненько. Так, бойцы, приехали, разворачивайте орудие в ту сторону. — Я рукой задаю направление стрельбы. — Дистанция четыре километра, примерно, осколочным, заряжай!

— Готово!

Я приложился верхним взглядом к стволу, и отследил по направлению будущий выстрел. Ну, примерно так, а точнее сейчас проверим.

— Огонь!

Бабах!

Лошади дернулись от выстрела, но правду сказал майор, грохнуло не так, чтобы очень. А снаряд упал в трехстах метрах от моста, подняв совсем небольшое облачко пыли.

— Отлично, Джалибек, давай теперь на триста метров дальше, и на двадцать левее! Огонь!

Теперь разрыв лег прямо за мостом, точно на обочине, жаль, рядом в этот момент никто не проезжал.

— Нормально, дай на два метра вправо, и ближе на тридцать! Огонь!

Блин, ведь нормально же сказал, куда поправить, ни хрена не поняли.

— Джалибек, я же тебе говорю, два вправо, тридцать ближе, а ты снаряд почти в ту же воронку положил, давай поправку, заряжай!

— Товарищ командир, два метра нельзя поправить, это рассеивание снарядов, такой прицел правильный, давайте беглый огонь, цель уничтожим!

— Хреновый из тебя наводчик, Джалибек, я читал, что из этой пушки с километра можно в форточку попасть.

— С километра можно, а с четырех нельзя, снаряд скорость теряет, рассеивание увеличивается!

— Хорошо, два метра не в счет, но тридцать по дистанции, это как?

— Это нормально, товарищ командир, представьте, что снаряд летит оттуда и упал Вам под ноги…

— Тьфу-тьфу-тьфу! Дальше?

— Второй по дистанции летит так же, но отклоняется в сторону на два метра, тогда он упадет рядом, в двух метрах.

— Правильно.

— Теперь смотрите, третий снаряд, не отклоняется в сторону, но идет выше на два метра. Тогда он упадет не на два метра дальше, а на сто, потому что летит почти параллельно земле. Так?

— Тебе бы, Джалибек, в академии преподавать, тупых студентов вроде меня учить. Хорошо, сидим, ждем.

— Чего ждем, товарищ командир?

— Когда рак на горе свиснет.

Я осматриваю шоссе рядом, никакого беспокойства от нашей пристрелки немцы не проявили, ищу бензовозы, идущие в сторону моста, есть, две колонны, небольшие, в пять и три машины, но нам как раз. И первая уже вот-вот подъедет, то, что нужно.

— Пятиминутная готовность, орлы, ждите команды!

Орлы и так уже готовы, снаряды разложены под рукой, отстрелянные гильзы убраны. Все нервно мнутся, поглядывая на меня, передний бензовоз въезжает на мост, пора.

— Беглым, огонь!

Наверное, надо было указать, сколько снарядов, но посмотрим, может еще придется поправить прицел.

Бабах!

Снаряд ложится с недолетом и в стороне.

Конопатый заряжающий, единственный уцелевший от старого расчета, как заведенный пихает в пушку один снаряд за другим, пушчонка слегка подрагивает от частых выстрелов, слежу за результатами, четвертый разворачивает настил моста перед вторым бензовозом, пятый поджигает переднюю машину, уже съехавшую с моста, девятый попадает точно во вторую, застрявшую посередине.

— Отставить!

Две машины горят, одна немного не по делу, зато вторая, там, где нужно, прямо посередине моста, дело сделано так, что лучше и быть не может.

Ждем результата, по эту сторону моста немцы постепенно уходят в лес и дальше, а поскольку встречного движения почти нет, дорога постепенно пустеет.

Отсылаю всадника к полку, народ подхватывается и полубегом несется к нам, накапливаемся в последних зарослях за сотню метров перед шоссе, хотя на нем все равно никого, и затем, не обращая внимания на показавшийся в глубине леса отдельный немецкий грузовичок, в темпе форсируем дорогу.

Еще какое-то время продвигаемся вдоль леса, не входя в него, а через километра два, когда он, наконец, приобретает достаточно удобные для продвижения свойства, становясь суше и реже, воспользовавшись лесной дорогой, продвигаемся вглубь. До вечера без всяких происшествий проходим еще километров двадцать и становимся посреди леса на ночевку.

Канонада, стихшая немного в последний день, снова становится громче. Теперь мы вплотную подобрались к условной линии фронта. Условной, потому что сплошного фронта нет, оседлавшие показавшиеся им важными магистрали части красноармейцев отбиваются от упершихся в них немцев. А рядом, по незащищаемым дорогам спокойно проходят другие фашистские колонны, выходя во фланг и в тыл нашим войскам.

Неловко скребу ложкой по дну котелка, выгребая остатки авдотьиного варева, когда по мою грешную душу является Дергачев.

— Приятного аппетита, товарищ командир!

— Спасибо! Сами поужинали?

— Да, спасибо. Судя по звукам канонады, мы рядом с фронтом?

— Пожалуй…

— Если завтра соединимся с нашими, гражданских и раненых отправим в тыл. Это я к тому, что хоть и очень удобно иметь повара из гражданских, действительно понимающего толк в хорошей пище, но потом нам придется обходиться обычной полковой кухней.

Я отодвигаю котелок и пожимаю здоровым плечом.

— Завтра будет завтра, тем более, если я отправлюсь в госпиталь, проблемы с питанием Вы будете решать без меня.

Майор молчит, с минуту разглядывая меня исподлобья, а потом выдает:

— Ходят нелепые слухи, что Вы ясновидец…

— Пока у нас есть свободное время, потратим его с пользой, набросаем план наших действий на завтра. — Гашу я в самом зародыше неприятную для меня тему.

— Неплохо бы было провести глубокую разведку на наиболее перспективных направлениях движения полка, после чего мы выберем наиболее удачный вариант.

— Разведка проведена, и я ее результатам доверяю.

— Вам не кажется, что как начальник штаба полка, я должен быть в курсе действий всех подразделений полка, в частности, разведывательных, и не только действий, но и численности, состава…

— Доставайте лист бумаги, и я ознакомлю Вас с полученными разведданными.

Пока майор, сопя от усердия, рисовал под моим руководством карту, а потом наносил на нее наши и немецкие части, недалеко от штабной телеги дважды прогулялась Зинаида Андреевна. Дамочке не терпится поговорить со мной, и разговор обещает быть интересным, думал я, указывая майору пальцем на плане месторасположение очередной батареи немецких гаубиц.

— Вот здесь штаб нашей дивизии, с соответствующими службами, готовятся к ночному отступлению.

Надо будет отогнать телегу на отшиб, чтобы никто не помешал нам, объяснение предстоит бурное.

— А этот мост охраняют наши зенитки, две семидесяти шести миллиметровые, и три тридцати семи. Все, на этом пока закруглимся, завтра с утра скорректируем карту согласно свежим данным, и тогда же окончательно решим, что и куда. А сейчас, пожалуйста, попросите бойцов перекатить мою повозку в сторону, к тем кустам. Мне здесь не уютно, а лошадь уже выпрягли, телега не тяжелая, парни справятся без труда. Вот, так, хорошо, всем спасибо, все свободны!

Зинаида Андреевна взяла изрядную паузу, и нашла на меня время, когда уже почти стемнело.

— Как Вы тут, Авангард, выздоравливаете потихоньку?

Начинает издалека, светский разговор, что ж, поддержим.

— Гораздо лучше, Зинаида Андреевна, у вас, наших женщин, легкие руки, перепеленали так, что на мне теперь как на собаке все зарастает и заживает, тьфу, как говорится, чтоб не сглазить!

— Это хорошо, приятно знать, что наши заботы не пропали даром.

Мягкая ладошка легла мне на голову, сжимаясь в твердый кулачок, попыталась вцепиться в коротко стриженые волосы, и, не преуспев в этом, жестко сжала оттопыренное ухо.

— Ну и мерзкий же Вы подлец, Авангард, — наклонившись к самому терзаемому уху, дрожащим от обиды шепотом охарактеризовала меня оскорбленная женщина, — что же теперь мне, даже под кустик присесть нельзя, так и будете за мной подглядывать, подлый Вы мерзавец?!

Накрываю ее ручку своей лапищей и осторожно, стараясь не оторвать собственное ухо, отвожу в сторону.

— Зинаида Андреевна, что за детские обвинения, я Вам что, школьник начальных классов, подглядывать за Вами?

— Скажите еще, что это не вы хохотали, когда я упала в лесу!

— Это получилось случайно…

— Случайно! — Вскрикивает возмущенно, прикрывает рот ладошкой и воровато оглядывается на готовящихся ко сну бойцов у недалеких костров.

— Разумеется, случайно, стал бы я нарочно за Вами следить! Я наблюдал за лейтенантом, когда он так странно заманеврировал к лесу, Вы же знаете, что полковник, его боевой друг, так и пропал?

— Ну…

— Вот я и подумал, вдруг лейтенант тоже решил дезертировать, забиться в чащу и отстать от полка проще простого. А тут Вы…

— И Вы решили развлечься, от скуки?!

Это она точно заметила, попробуй целыми днями валяться в повозке, никаких тебе развлечений, кроме визуальных, волком взвоешь, и это разговор я поддерживаю, чтобы немного развеяться. А он становится все более забавным, только бы не расхохотаться в неподходящий момент.

— Нет, ну что Вы, просто у Вас такие необыкновенные глаза!

— Причем тут мои глаза…, — несколько теряется Зинаида Андреевна.

— Не просто глаза, а восхитительные, волшебные глаза неописуемой и невозможной красоты, заглянув в которые навсегда забываешь о прошлом, будущем, о далеких странах и фантастических мирах, о том, кто ты, зачем и почему. — Я немного запутываюсь в комплименте, но сразу поправляюсь. — И сами Вы, Зинаида Андреевна, как загадочный изумруд, томно сверкающий в платиновой оправе, такая драгоценность, сама в себе, обладать которой…

— Я не поняла, зачем Вы мне все это говорите? — Зинаида Андреевна совершенно сбита с толку, и пытается нащупать привычную почву под ногами, — Вы что, влюблены в меня?

О, да, любовь-морковь!

— Конечно, как можно не влюбиться в такую женщину, как Вы, Зинаида Андреевна, не просто красивую, просто красивых много, но милую и очаровательную, обаяние которой…

— Но Вы же знаете, что я замужем, у меня сын, Миша, вы же его видели…

— Да причем вообще тут замужем-незамужем, вон и Карамзин сказал, «законы осуждают предмет моей любви», — вовремя вспомнил я Гоголя. — Мы удалимся под сень струй!

— Каких еще струй…

— Голубых, искрящихся пузырьками, как шампанское в бокалах!

— Что-то Вы уже совсем, Авангард, заговорились, несете полную чушь, а я, как последняя дура, уши развесила, — встряхивается Зинаида Андреевна, — пойду я, мои меня потеряли, наверно.

Топчется у телеги, вздыхая и поглядывая на меня.

— И спать давно пора, замотались сегодня, столько отмахать, хоть и не на своих двоих, на телеге, но все равно…

И не ругаться вовсе приходила ты ко мне, Зинаида Андреевна, а хотела того же, что и днем от лейтенанта, раз тогда с ним не получилось. Понял я это сразу, только что может дать страждущей физической любви женщине настолько израненный организм, как у меня, проверять не хотелось. Но надо.

— Зина…

— Что? — Откликается поспешно.

— Спи здесь, куда ты пойдешь, там у них тесно, приткнуться негде, а здесь я один на трехспальной телеге.

— Нет, ну что ты, как можно. — Опираясь руками на край, и выискивая, как проще взобраться.

— Колено сюда поставь, и переваливайся, вот и чудненько. Переверни меня на левый бок, только аккуратней, ы-ы-ы…

Какого хрена я вообще делаю, нашелся герой-любовник, пусть бы валила в свой угол.

— Больно?

— Терпимо. Подложи подушек под спину, чтобы не завалился дальше. Все, теперь снимай все с себя и лезь под одеяло.

Зина с преувеличенным спокойствием начала было стягивать блузку, как вдруг съежилась сидя и отвернула голову.

— Смотрят! Бойцы встали и смотрят сюда!

— Да наплевать, ты завтра уедешь и не увидишь никого из них никогда. Все, не боком, на спину ложись.

— Но как, ты же не сможешь… только не рукой!

— Только рукой, больше нечем. Не дергайся, лежи спокойно, мне в плечо отдает болью.

— У тебя же эта рука ранена.

— Ничего, пальцы двигаются, кисть работает, нормально все.

— Какие сегодня звезды крупные и яркие! — Зинуля прижималась щечкой к моим губам, глубоко дыша, вздыхая, а иногда вздрагивая, когда мои совсем не музыкальные пальцы задевали особо нежную струну ее женской сущности. — Закроешь глаза, с той стороны гремит, как будто гроза, а посмотришь в небо, и словно сразу ты в далеких странах и фантастических мир… ах!

— Правда, хорошо? — Вытираю мокрую руку о нежную грудь.

— Мне — да! А как с тобой, Авик, я бедром чувствую, как тебе хочется.

— А не надо бедром, почувствуй рукой. — Более интересные способы я не предлагаю, вряд ли Зиночка настолько образована в вопросах любви, а обидится, ничего не получу.

— Хи-хи-хи, — тихо рассмеялась Зинуля, — никогда не доила корову!

— Ни… чего… это не долго… я и так на грани…

— О, боже! И куда теперь все это?

— Ерунда, оботри ладошку о матрас в том углу, до утра семь раз высохнет.

— Тут не только ладошка…

— Так найди тряпку, вон подушку возьми, их здесь не считано.

Я блаженно откидываю голову, как же хорошо лежать на боку после стольких дней на животе, как я раньше не догадался время от времени менять позу.

— Слушай, ты же все знаешь, а я давно хотела спросить, что с моим мужем. Он полковник и командовал дивизией. Командует, я хотела сказать.

— Нет, точно ничего не скажу, но уверен, что все с ним хорошо, здесь же не было больших окружений, с полковником и комдивом ничего не случится. А Евгений Петрович и Глафира Николаевна, они родители мужа?

— Да.

— Из дворян?

— Да, но потом Евгений Петрович в Красной Армии воевал, в Гражданскую.

— А сама ты из крестьян? Что твои родители?

— Нет, не крестьяне, мама служила на станции, а папа рабочий.

Оно и видно аристократку в первом поколении, старики, как потомственные дворяне, ведут себя со спокойным достоинством, а эта пыжится и оттопыривает губу при каждом удобном случае, стараясь показать, что она выбилась из грязи. Да плевать, сегодня мы помогли друг другу расслабиться, а завтра разбежимся и не вспомним, не такой уж Зиночка драгоценный изумруд, если честно, внешне все при ней, но характер в женщине в разы важнее.

Словно почувствовав мое настроение, Зина подняла голову:

— Говорят, мы завтра выходим к своим. Тебя ведь в госпиталь? Ты же потом найдешь меня в Киеве, если захочешь? Ты не захочешь… Ты ведь не любишь меня, правда?

Началось, ты меня не любишь, все мужики козлы, вам только одно нужно от нас, бедных, несчастных, доверчивых женщин!

— После госпиталя у меня по расписанию война, как я тебя найду, — лениво оправдываюсь я, — а в Киеве надолго не задерживайся, не надо, немцы, они ублюдки шустрые, мало ли чего.

— В Киеве?! Но это ведь так далеко!

— Поезжай в Москву.

— А если в Харьков? У меня там сестра, мама Павлины.

— Нет, и в Харьков нельзя, в Москву.

Проснулся от толчка телеги, поднял голову, солнечное утро, незнакомый рыжий боец заставляет пятиться рыжего всхрапывающего коня между разведенных палок, привязанных к повозке. Зиночка тоже подняла всклокоченную голову, быстро огляделась и, стянув одежду под одеяло, принялась поспешно натягивать ее на себя.

— Доброе утро! А, извините, я попозже…

— Подойдите через десять минут, товарищ майор.

Придерживаю на секунду руку Зинули, чтобы еще раз, может и в последний, полюбоваться на красиво отвисшую грудь, но она сердито отмахивается и продолжает быстро облачаться.

Утренний осмотр окрестностей, так, а это что?

— Эй, парень! Ты верхом ездить умеешь?

— Умею, невелика наука!

Красноармеец поворачивается ко мне, стараясь сохранить серьезное выражение лица, но оно все равно расплывается в непристойной ухмылке.

— А без седла?

— Дык, если нужда, то и без седла.

— Нужда, парень, быстро садись на лошадь и жми в ту сторону, там штабная машина в сопровождении броневика гонит мимо нас прямо в тыл к немцам.

— Дык а куды ехать-то?

— Строго в ту сторону, два километра, там шум моторов услышишь, сориентируешься. Давай быстрее, не жуй сопли!

Боец еще раз, уже без ухмылки, взглянул на копошащуюся под одеялом за моей спиной полуголую женщину и начал поспешно выпрягать полузапряженного коня, взгромоздился на него верхом, поддал каблуками ботинок под бока и пошкандыбал в указанном мной направлении.

Зина, наконец, справилась с туалетом, соскользнула с телеги, быстро нагнулась ко мне, целуя в щеку, пожала руку, и, сдерживая слезы, побежала в сторону телеги с беженцами.

Я тяжело вздохнул, расставание тоже не доставило мне радости.

— Завтрак, товарищ командир!

Еще один незнакомец поставил передо мной котелок с дымящейся жижей и положил изрядный кусок черного хлеба.

— Мне бы умыться, боец! — Притормозил я шустрого мужичка.

— Послали бойца на разведку, товарищ командир?

— Кого, майор? А, всадника, да, надо уточнить один момент, а так никаких изменений в обстановке за ночь не произошло.

— И в каком направлении считаете нужным двинуться, какое решение Вы предлагаете?

— Подождем с этим, товарищ майор, возможно, решения за нас будут принимать другие.

Я кивнул на подъехавшую в сопровождении колесного пушечного броневика штабную машину, из которой выпрыгнул худощавый мужик явно высокого чина. Дергачев было дернулся навстречу, но тот, обгоняя сопровождающего его капитана, так шустро преодолевал разделявшее нас расстояние, что майору ничего не оставалось, как только остаться на месте, вытянуться в струнку, и, приложив руку к фуражке отрапортовать:

— Товарищ полковник! Двести сорок четвертый стрелковый полк…

Полковник небрежно махнул рукой, прерывая майора.

— Полковник Некрасов, комдив сто пятьдесят девять. Двести сорок четвертый, говорите? Из сорок первой стрелковой, если не ошибаюсь? Вы командир?

— Да, товарищ полковник, сорок первая стрелковая дивизия, я начальник штаба полка майор Дергачев, командир полка красноармеец Лапушкин! — Указал на меня майор.

— Как Вы сказали?! Красноармеец?! Что за балаган, майор?! Красноармеец, да еще и раненый, командует полком, а майор у него в начальниках штаба?! Немедленно принимайте командование полком, и с этой минуты ваш полк переходит в мое оперативное подчинение!

— Есть, принять командование полком!

— Отставить, товарищ майор! — Подаю я голос.

Полковник моментально охреневает, выпучивает на меня красные от хронического недосыпа глаза и орет:

— Что?! Что это значит, боец, ты что, отказываешься выполнять мои приказы?!

— Я готов перейти в Ваше оперативное подчинение, товарищ полковник, и выполнять разумные приказы, но отказываюсь сдать командование полком. Не Вы меня назначали на эту должность, и не Вам меня с нее снимать, я лично отвечаю за полк перед своим командованием, и эту ответственность с меня никто не снимал.

Полковник растерянно оглядывает присутствующих, задерживая взгляд на смущенном Дергачеве, потом смотрит на меня даже с каким-то интересом.

— Твое ранение не позволяет мне тебя немедленно расстрелять, хотя обстановка этого требует. Но ты, я вижу, не только ранен, но и контужен, это все объясняет, неясно только, почему майор идет на поводу у явно нездорового человека? Боитесь ответственности, майор?

— Нет, товарищ полковник, не боюсь!

— Хватит, закончили с этим театром. Какими сведениями о соседях и противнике располагаете?

Майор молча распахнул планшет с саморисованной картой, и положил его на край моей штабной телеги перед комдивом. Полковник только уничтожающе хмыкнул:

— Это что, Ваша карта, майор? Какой командир, такая и карта! Храмцов!

Капитан, сопровождавший полковника, ловко вынырнул из-за его спины и угодливо развернул рядом с нашей картой свою типографскую.

— Так, что здесь у Вас за закорючки? — Полковник водит глазами по картам, переводя взгляд с одной на другую, и обратно. — Хутор Вежа… тут Вы рисуете часть в тысячу семьсот штыков и две неполные батареи полковых пушек. Кто это может быть, как Вы думаете, Храмцов?

— Возможно, Лобанов, товарищ полковник, — неуверенно откликается капитан, — больше там никого быть не может.

— Командует частью майор, лет тридцати, кавказец, с орденом Красного знамени. — Не спрашивая разрешения, выкладываю я дополнительную информацию.

— Полк Геворкяна, и одному дьяволу известно, как его туда занесло, — мрачно делает вывод полковник, — а куда делся Лобанов? Это разве, тысячу триста штыков…

— Командир майор, шатен с глубокими залысинами, непрерывно курит «Казбек».

— Он, Лобанов. А здесь остатки артполка, эк, куда их закинуло. Девятнадцать орудий, могло быть хуже…

Храмцов, до того державший карандаш наготове и ожидавший реакции полковника, начинает быстро переносить данные с рисунка Дергачева на свою карту, и замирает, когда комдив, выпрямившись и глядя на майора спрашивает:

— А откуда эта информация, и насколько ей можно доверять?

— Информация вполне достоверна, товарищ полковник, — отвечаю я за майора, — разведка работает, не в погребе сидим.

— Могу я поговорить с командиром разведроты, или кто там у вас? — Полковник, растерявший свои части и полностью утративший управление дивизией пропускает прозрачный намек от контуженного о собственном сидении в погребе.

— Можете, через два часа, сейчас лейтенант Топорков на задании. — Опять отвечаю я, а на лице Дергачева смятение, в нашем очень неполном полку нет не только разведроты, но и разведвзвода, а лейтенанта Топоркова я только что придумал.

Полковник снова склоняется над картой, достает из кармана некогда белый платочек и протирает взмокший лоб. Понять его нерадостное настроение легко, остатки полков его дивизии, разодранные и полуокруженные немецкими клиньями, вот-вот будут полностью уничтожены двумя пехотными и моторизованной дивизиями фашистов.

— Красноармеец Лапушкин! — Надо же, запомнил фамилию. — Слушайте «разумный приказ». Ваш полк должен немедленно выступить в направлении деревни Тробы и на высоте триста двадцать семь и один занять прочную оборону. Смените там шестьсот тридцать первый стрелковый полк Лукьяненко. Установите со штабом дивизии проводную связь. Удерживать высоту любой ценой, отступление без приказа запрещаю. Ясно?

Ага, полком командую все-таки я.

— Разрешите вопрос, товарищ полковник!

— Слушаю.

— В полку нет тяжелого вооружения…

— У меня тоже нет.

— Вопросов больше не имею, товарищ полковник. Разрешите выполнять?!

Полковник морально удовлетворен моим смирением, и совестится затыканием нами стратегической дыры без должного обеспечения.

— Разживетесь чем-нибудь у Лукьяненко, там, на месте разберетесь.

У Лукьяненко мы ничем не разживемся, у него самого нет ничего лишнего, снабжать нас он не обязан и не будет.

По отъезду высокого начальства я предаюсь печальным раздумьям. Нахрена я вообще выдернул на себя этого полковника, пусть бы ехал себе, куда хотел. Уже второй раз такая петрушка, сначала с Дергачевым, теперь вот с комдивом. Мудрые учатся на чужих ошибках, умные на своих, а такие, как я, топчут одни и те же грабли с завидным упорством и предсказуемым результатом. Но это ладно, по факту, я полковника спас, и это надо было сделать, а вот зачем я вцепился в должность комполка, сам не понимаю. То есть, понимаю, что по инерции, но менее глупым мое упрямство не становится. Если раньше мое командирство было более чем оправданным, мы шли по тылам врага, и мои точные и своевременные приказы, основанные на полном знании обстановки помогали нам уворачиваться от губительных боев с более сильным противником. А теперь-то куда я полез? Вместо того чтобы спокойно ехать в госпиталь, я зубами вцепляюсь в уже не нужное мне кресло, чтобы умереть со всем полком на безымянной высоте у богами забытой деревни. А умирать придется, указанная полковником деревня и высота находятся на удобной дороге, выводящей в тыл двум недобитым частям наших войск, и на нее уже нацелился полнокровный пехотный полк, немецкий, конечно. И этот полк пройдется по нам, как по опавшим осенним листьям, и пойдет дальше, даже не замарав ног.

Жизненно необходимо придумать какой-то финт ушами, позволяющий улизнуть со смертельно опасной высоты вместе со всем полком, но так, чтобы не возбудить подозрений образцового служаки Дергачева, который о приказе знает, и не преминет объявить меня дезертиром в случае его невыполнения.

А пока горький наш полк пылит по лесной дороге к месту будущей гибели, Назар и семейка беженцев, включая незабвенную Зиночку, в самом конце колонны, а я, как водится, ее возглавляю. Лежу, уткнувшись лицом в подушку, размышляя о высоких материях, о морали и долге, и своем желании слинять. Юридически на это имею полное право, тем куском мяса, что выдран из моей задницы, наш полк неделю можно было кормить, ранение тяжелое, и до восстановления я не боец. И с точки зрения морали на это можно посмотреть под разными углами, состоит ли мой долг в том, чтобы разделить судьбу полка и честно погибнуть, или же я должен найти себе место возле крупного командира, того же комдива, к примеру, и точными разведданными помочь ему в командовании, спасая сотни и тысячи жизней. И так правильно, и этак, а с другой стороны, оба варианта ущербны, посоветоваться бы с кем, с тем же Назаром… нет, самому решать, спихнуть на другого груз ответственности не получится.

— Воздух! — Двигаемся на юго-восток, в направлении степи, лес постепенно редеет, и самолеты могут пошалить, но не в этот раз. Девятка фашистов проносится над дорогой, но довольно высоко, как и прежде игнорируя разрозненную колонну, в которой даже не успевает вспыхнуть паника. Все бомбы и пули немецких штурмовиков достаются тому самому полку Лукьяненко, сменять который мы идем, и сыплются на наши будущие позиции. Смотрю на этот ужас сначала глазами летчика из кабины самолета, а потом снизу, из стрелкового окопа, поливаемого огнем, и ежусь от озноба, несмотря на жаркое утро. Работают, мерзавцы, качественно, укладывая чушки тяжелых бомб вдоль линии стрелковых ячеек, а затем, в следующих заходах прошивая их пулеметными строчками. Достается и красноармейцам, и деревне, на краю которой отрыты окопы, когда самолеты разворачиваются, ложась на обратный курс, четыре наиболее неудачно расположенных дома горят, посылая в безоблачное небо черные столбы дыма, а из полузасыпанных окопчиков бойцы извлекают наверх десятки окровавленных изломанных тел, кому-то оказывая помощь, других просто укладывая на землю в ряд.

Полк подходит к деревне, когда бойцы Лукьяненко еще не успели разобраться с последствиями налета, пылающие дома же никто и собирается тушить. Я останавливаю людей в низине, заросшей мелким кустарником, не поднимаясь на указанную в приказе высоту, повозки с беженцами и ранеными идут дальше, с ними отправляется и майор, вручить командиру сменяемого полка приказ полковника.

Когда майор возвращается, бойцы полка вовсю машут лопатами, закапываясь в податливый песок. Майор подходит к штабной повозке, осторожно опирается пятой точкой о край телеги, и мнется, не решаясь начать разговор, а затем грустно спрашивает:

— Почему Вы решили занять оборону в низине, товарищ командир? Раз Вы взяли на себя смелость командовать полком, пусть и равным по составу неполной роте, то должны были знать основы тактики войскового подразделения в обороне? А тактика эта подразумевает наиболее выгодной оборонительную позицию, расположенную на господствующей над местностью высоте. Вы понимаете, о чем я говорю?

Вежливый майор, видит дичайшую глупость с моей стороны, но очень не хочет скандалить. И все же вынужден вправить мне мозги, не губить же людей только потому, что не хочется ссориться с самозванцем-самодуром.

— Но не в условиях господства в воздухе авиации противника. Вы же ходили в деревню, и видели, что там творится.

— Самолеты прилетают и улетают, а противник, заняв вершину холма на противоположной стороне низины, — майор указал в направлении, откуда мы пришли, и откуда теперь ждали немцев, — расставит там пулеметы, арткорректировщиков и просто не даст поднять нам головы. После чего пехота беспрепятственно спустится с холма и ворвется в наши окопы.

— Полк Лукьяненко уже уходит? Ведь наши беженцы и раненые должны отправиться с ним, у них нет проблем? — Я тоже не хочу спорить с майором и перевожу разговор с горячей темы, о беженцах можно было не спрашивать, я и так не отрывал верхнего взгляда от Зиночки, и заметил, конечно, когда она, присев за сараем по нужде, помахала мне ручкой, уверенная, что я не пропущу пикантного момента.

— Они уйдут, там все в порядке. Но мы не закончили…

— Мы закончили, товарищ майор. Еще два вопроса, Вы договорились с Лукьяненко о снарядах к сорокапятке? И что там с установлением проводной связи со штабом дивизии?

— Связи пока нет, Лукьяненко установит ее по ходу движения…

— Не понял?

— Они идут в расположение штаба, будут идти, и натянут провод.

— Так, с этим ясно. По снарядам?

— Снаряды Лукьяненко зажал, но в обмен на пушку отдал нам исправный батальонный миномет. Я согласился, снарядов у нас все равно нет, а мины имеются.

— Жаль, с пушкой было бы повеселее, обмен не равноценный, но ладно. Кстати, этот миномет ведь швыряет мины на восемьсот метров? Как Вы считаете, он достанет отсюда до вершины того холма, на котором немцы могут установить пулеметы? Мне кажется, достанет, там нет восьмисот метров…

— Это у ротного пятидесятимиллиметрового миномета дальность стрельбы восемьсот метров, а восьмидесятидвухмиллиметровый батальонный миномет может вести огонь на дистанцию до трех километров. — Консультирует меня майор. — И все-таки мне бы хотелось вернуться к вопросу…

— Не надо никуда возвращаться, майор, хотите заняться делом, проверьте маскировку вновь обустраиваемых позиций, особенно маскировку с воздуха. — Вряд ли это входило в обязанности начальника штаба, но разбираться в должностных инструкциях в столь малочисленной части было бы нелепо, майор старший офицер, через него вся работа.

— Хорошо, проверю, только если Вы игнорируете мое мнение по вопросам тактики обороны, Вам нужен другой начальник штаба.

— А вот к этому вопросу мы непременно вернемся. Но позже.

И скомандовал своему рыжему вознице, имени которого так и не удосужился узнать:

— Разворачивайся, а потом направо, вон туда, к минометчикам!

Спорил я с майором не просто так, дело в том, что пока мы добирались сюда, я все же придумал фокус, позволяющий мне увести полк от боя с немцами. Я решил связаться с полковником по телефону, поговорить на любую тему, пусть самую отвлеченную, а потом сообщить майору о новом приказе, и нашей передислокации согласно изменившейся обстановке. Конечно, такие выкрутасы дурно пахли, и могли иметь очень неприятные последствия, вплоть до трибунала и расстрела, но я лично не видел в этом ничего ужасного. Нашим уходом с позиций мы никого не подводили, немцев мы удержать не могли, так какая разница, пройдут они просто так, или по нашим трупам? Что до расплаты за дезертирство, то затеряться в существующем беспорядке не представляло проблем, я просто уведу полк в зону ответственности соседней дивизии, а через несколько дней никто и не вспомнит, где какая часть стояла и куда и почему ушла.

Поэтому меня беспокоила активность немецкой авиации, а наступление пехоты, которого я дожидаться не собирался, не волновало совершенно. Пока майор мне не сказал, что связи со штабом дивизии нет, и будет не скоро, а значит, задуманный фокус с переговорами с полковником факиру не удастся. А немцы уже вышли на ту самую дорогу, по которой мы только что пришли сюда, и до наших позиций им оставалось не больше трех километров.

В тылу наших роющихся окопов расчет из пяти минометчиков под командованием знакомого мне узбека, так удачно расстрелявшего бензовозы на мосту, ударными темпами углублял замысловатой формы котлован.

— Э-э-э, как тебя, сержант? — Забыл я имя артиллериста-минометчика.

— Старшина Джалибек Алджонов, товарищ командир! — Притормозив полет лопаты, и поставив ее к ноге, вытягивается улыбающийся смуглый парень.

— Наш ротный старшина, имеет ордена…, миномет к стрельбе готов?

— Нет, товарищ командир, огневая позиция не подготовлена к ведению огня!

Котлован был вырыт не глубже, чем по колено.

— Ну и хрен с ней, готовьте миномет к стрельбе, прямо сейчас! Дальность максимальная, направление — туда!

— Привести миномет в боевое положение! — Командует сам себе разом помрачневший Джалибек, его команда отбрасывает лопаты и устанавливает миномет по направлению моей руки. Подтаскиваются ящики, мины, вынутые из них, рядком укладываются на краю котлована.

А я рассматриваю длинную змею немецкой пехоты, ползущей по степной дороге, запыленных с самого утра солдат, командиров, шагающих несколько сбоку от основных колонн, лошадей, тянущих тяжелые повозки и пушки. Боевого охранения нет, в голой степи засаду не устроишь, а разведка, видно, раньше прошлась, кто-то же навел самолеты на Лукьяненковский полк.

Может, удастся притормозить их с помощью миномета, а за это время и связь с дивизией дадут.

— Готовы? Огонь! — Гулко бухает миномет, дергается запряженная в повозку лошадь, Джалибек выжидающе смотрит на меня.

— А где мина? Выстрел был, почему не вижу разрыва? Взрыватель испорчен?

— Мина на полном заряде летит двадцать шесть секунд, товарищ командир!

Да, вижу уже, немцы на дороге дружно задрали головы, а потом синхронно их опустили. Разрыв поднял небольшой клубок пыли и разметал степную траву, обнажив черную землю в стороне от дороги.

— Двести метров влево и восемьсот ближе!

Мне хотелось накрыть голову колонны. В небо уходит вторая мина, взрыв рядом с дорогой, один немец падает, другой согнувшись, хватается за бок, раненых укладывают на обочине, перевязывая, колонна идет, как будто так и надо.

— Тридцать метров левее, три мины!

Первая падает прямо на обочину, разметав полтора десятка фашистов, вторая неожиданно уходит метров на сто в сторону, третья еще дальше, на кудыкину гору. Впереди идущие немцы дружно ложатся на дорогу, ага, дошло до уродов, у меня не помаршируешь! Однако, хорошо, но мало, вот если бы все в кучу…

— В чем дело, Джалибек?! Первая нормально, а две вообще в сторону! Что у тебя миномет виляет, как не знаю что не скажу где?!

— Грунт слабый, миномет тонет, товарищ командир! Позиция не подготовлена к стрельбе! — Обижается Джалибек.

— Так сделай что-нибудь, чего ты ждешь! — Кто же знал, что подразумевается под готовностью позиции, я то думал, что они просто хотели зарыться поглубже от пуль и осколков.

— Две минуты, товарищ командир!

Миномет сворачивают насторону, бросают под плиту обломки ящиков, старательно трамбуя песок. Теперь назад, Джалибек восстанавливает наводку, и просит:

— Нужен пристрелочный!

— Нужен — давай!

Мина ложится прямо посреди дороги, жаль, что немцы, уже поднявшиеся на ноги во время паузы, видимо заслышав мину, снова дружно попадали на землю, но старуха зацепила косой не одного урода.

— Отлично, Джалибек, дальше десять! — И сразу после выстрела, не дожидаясь падения мины, с интервалом в пять секунд прошу еще несколько раз те же «дальше десять». Ни одна из четырех последующих мин не попадает точно на дорогу, хотя и осыпает лежащих на ней фашистов осколками, да и по дистанции мины ложатся вразнобой, где густо, где пусто.

— Да что ж ты никак точно-то попасть не можешь?!

— Естественное рассеивание, товарищ командир! На такой дистанции срединное отклонение по дальности двадцать два метра, боковое — тринадцать!

Срединное! Отклонение! Академик, его узбекскую мать! Понятно, физика не позволяет, а так бы неплохо класть мины, куда хочешь, как рукой, но нет, так нет, будем стрелять, как получается. Помогает множить жертвы среди немцев то, что грунтовка в степи не предполагает ни канав, ни насыпи, укрыться уродам негде, осколки цепляют чуть приподнятые над землей задницы и спины, дырявят закрывающие головы руки.

Переношу огонь вдоль дороги все дальше и дальше, пачками по три мину, время от времени давая поправку по сторонам. Немцы по ходу приближения разрывов заблаговременно залегают, но спасает это слабо, грунтовка усеивается редкими убитыми, и гораздо более многочисленными ранеными. Особенно же достается лошадям, бедные животные, стоя принимая осколки, выбиваются полностью, или сразу падая впереди повозок, или оставаясь биться в упряжи.

В тот момент, когда мины летят уже на предельную дальность, очередная брошенная в ствол миномета вдруг отказывается вылетать.

— Джалибек?

— Осечка, товарищ командир!

— И чего же ты встал столбом?

— По инструкции надо подождать две минуты!

— Сколько мин мы отстреляли, Джалибек?

— Расход боеприпасов сорок три мины! — Отозвался на переадресовывающий вопросительный взгляд Джалибека один из его подручных.

И тут я успокаиваюсь, все под контролем, едва не треть немецкого полка уже выбита, при этом они плотно приторможены, и неизвестно, решатся ли под таким обстрелом продолжать движение, а мин израсходовано меньше четверти.

Подходит с советом надувшийся майор, обида обидой, а за дело переживает, молодец.

— Товарищ командир, не слишком ли много мин Вы тратите на беспокоящий огонь? Когда дойдет до немецкой атаки…

— Я приму Ваш совет к сведению, товарищ майор, а Вы, пожалуйста, проверьте сектора обстрела пулеметов на левом фланге.

Дергачев уходит, надувшись еще больше, Джалибек черенком лопаты стучит по стволу миномета, и снова замирает без движения.

— Ну?

— Теперь по инструкции надо подождать одну минуту, товарищ командир!

Опять весь расчет стоит в ожидании, затем они разбирают миномет, снимая не только опорную плиту, но и отвинчивая нижнюю часть ствола, извлекают мину и снова собирают миномет.

За это время немцы на дороге только-только начали приходить в себя и поднимать головы, кое-где принялись перевязывать раненых и освобождать дорогу, сталкивая повозки с покалеченными и убитыми лошадьми на обочину.

— Пристрелочный, товарищ командир? — Спрашивает Джалибек, снова восстановивший настройки наводки.

— Подожди немного. — Я поймал кураж и почувствовал себя богом минометчиков, да я теперь их не только остановлю, они у меня все останутся на этой дороге! Пусть нормально войдут в зону поражения, а потом я за них возьмусь и причешу всех разом, какая все-таки убойная вещь, этот восьмидесятидвухмиллиметровый батальонный миномет, не зря именно на минометные обстрелы и приходится большая часть убитой пехоты на этой войне.

Дергачев бродил среди усиленно углублявшихся стрелковых ячеек, иногда оглядываясь на позицию прекратившего стрельбу минометного расчета с довольным выражением лица, хоть в чем-то ему удалось наставить на путь истинный тупого и упертого командира, возомнившего себя Наполеоном. Пехота, не замедляя земляных работ, тоже прислушивалась к внезапно замолчавшему миномету, гадая, что бы это значило. Мистике на войне отводится особая роль, и если майор твердо стоял на земле, веря в торжество материализма, то вчерашние полуграмотные крестьяне в военной форме относились к проявлениям мною сверхзнания совсем по-другому.

Немцы почему-то решили, что обстрела сегодня больше не будет, и начали организовывать временные перевязочные пункты прямо на месте, развернув несколько палаток и собирая в них и вокруг них многочисленных страждущих. А пехотная колонна тем временем успела продвинуться прилично дальше того места, где я их первоначально остановил. Пора, будем огорчать Дергачева.

Полусотни мин хватило, чтобы окончательно превратить степную грунтовку в дорогу немецкой скорби. Положить всех, конечно, все равно не получилось, поняв, что уцелеть под убийственным огнем шансов немного, подлое и трусоватое воинство бросилось наутек, широко растекаясь по степи, так, что достать их у меня не было никакой возможности. Некоторые пытались вытащить раненых товарищей…, нет, товарищей среди немцев нет, пусть будут сослуживцы, но поскольку я начал целенаправленную охоту за такими спасателями, альтруизм фашистов быстро иссяк. Потом почти все оставшиеся мины, оставив лишь небольшой неприкосновенный запас, я потратил на добивание всего, что шевелится, включая пациентов медицинских палаток, обратив особое внимание на офицеров и полувоенного вида людей, которых посчитал штабными специалистами, ловко выпрыгивавших из легковушки и автобуса. С добиванием получилось не очень, все-таки чтобы гарантировано добить фашиста, вжимающегося в землю, следовало приземлить мину ему чуть ли не прямо на спину. Как результат, вся дорога на протяжении полутора километров была покрыта сплошным слоем слабо шевелящихся окровавленных тел в изодранных мундирах.

— Товарищ майор! — Подозвал я Дергачева, в очередной раз используя начальника штаба не по назначению. — Оставьте для охраны позиций двух человек, остальных давайте со мной, и освободите повозки от поклажи, они нам понадобятся под трофеи.

— Какие трофеи?!

— Военные. Мы теперь не просто банда, мы — трофейная команда!…

— Товарищ командир, полковник! — Подбежал связист с трубкой в руке. Вот, зараза, когда он нужен, так связи нет, а когда я разгреб проблемы, так он тут как тут.

— Товарищ Лапушкин? Как ты там? Как немцы?

— Спасибо, что позвонили, товарищ полковник! — Несколько игриво начал я. — У меня все хорошо, у немцев гораздо хуже, пехотный полк противника полностью уничтожен, убито около трехсот, ранено более тысячи солдат и офицеров. — Слегка загнул я в верхнюю сторону количество трупов и будущих пленных. — Захвачено большое количество…

— Лапушкин, да ты пьян, собака! — Я отвел трубку от уха и прижал к боку, чтобы пропустить оскорбления, а когда снова поднял трубку, оттуда слышались только фоновые шумы.

— Даже не успел ему сказать, что я не пьян, а просто контужен, — пожаловался я связисту, возвращая трубку, — и с чего он взял, что я пьян, неужели почувствовал перегар в трубке?

— Вы находите это забавным? — Грустно спросил майор, видимо уставший вразумлять безнадежно больного.

— Майор, где свободные повозки, уже две минуты прошло? Поехали, время к обеду, а нам там еще неизвестно сколько плюхаться!

Рыжий водитель гнал вверх по склону холма рыжего коня, запряженного в мою повозку, временно превращенную в самоходку, ибо она везла на себе полный минометный расчет. Следом быстрым шагом шли мои бойцы, перекидываясь шутками и прибаутками, но тревожно вглядываясь в приближающуюся вершину, не высыплют ли на нее перед нами немецкие пулеметчики. Но никакой засады на ней, конечно, не оказалось, и, остановив на гребне холма повозку, я подозвал к себе майора, ошеломленно рассматривающего в бинокль раскинувшуюся перед ним степь, покрытую сотнями тел фашистов.

— Я считал, что Вы ведете беспокоящий огонь… Но как можно вести огонь на поражение с закрытой позиции, не имея корректировщиков?

— Если Вы не видели корректировщиков, то это не значит, что их не было. — Опять начал я наводить тень на плетень.

— И по какой же связи они корректировали огонь? — Ехидно поинтересовался майор. — Звонили по лаптю из-под елки? Так тут и елок-то нет!

— Товарищ майор! Полковник просит начальника штаба! — Прибежал запыхавшийся телефонист. Охренеть, носится как электровеник с катушкой кабеля за спиной. И провода откуда-то надыбал, наверное, майор выпросил у Лукьяненко.

— Да, товарищ полковник! Нет, товарищ… Нет! Возможно, потери очень велики! Собственных потерь не имеем, товарищ полковник! Уничтожили на подходе, минометным огнем! Хорошо, товарищ полковник!

Майор отдал трубку, отдуваясь после сумбурного объяснения.

— Ну что, товарищ майор, — перешел я к инструкциям, — оружие собрать, это понятно, личные вещи раненых, пленных и снятые с трупов…

— Приказ понятен, товарищ командир, мародерства не допущу!

— Напротив, майор, мародерка — святое, присвоение личных вещей противника приветствуется. Во-вторых, с ранеными осторожнее, фанатизм не исключен, а главное, они мне здесь не нужны ни в каком виде.

— Добивать раненых не дам! — Не допущу, не дам, но здесь у него лицо не в пример жестче, чем при ответе по мародерке.

— Товарищ майор, я и сам от этого не в восторге, но что Вы с ними собираетесь делать? Вывезти в наш тыл мы их не можем, не на чем, да и некогда, а они все поголовно лежачие, те, кто хоть немного держался на ногах, давно сбежали. Если же оставим их здесь, через месяц они из госпиталей вернутся на фронт, и снова будут стрелять в нас. Их здесь больше пятисот, это полноценный батальон обстрелянных солдат, фашисты Вам спасибо скажут.

— Не знаю, но добивать не позволю! — Упрямо повторил майор.

— Ладно, время идет, а народ стоит без дела, слушает, как командиры спорят. Собирайте пока трофеи, там придумаю чего-нибудь. Да, кстати, личная просьба, найдите мне сапоги.

— Зачем Вам сапоги, товарищ командир? — Удивляется майор.

— Не век же я буду на телеге ездить, а ботинки мои остались, не помню где.

— Сапоги… сапоги Лапушкину! — Со смешками пошло по бойцам.

3

Натянув на голову одеяло, чтобы солнце не напекло, я наблюдал, как по степи бродят группы наших бойцов, обирая мертвых и раненых фашистов.

А не плохо так все получилось, даже не сравнивая с самыми фатальными вариантами. Предположим, попал бы я сейчас в госпиталь, а после него куда? Только сюда, на фронт, рядовым, о том, чтобы попасть в свиту комдива, помечтать можно, но только помечтать. А на передовой от меня толку чуть, и жизней у меня не девять. Другое дело сейчас, не говоря уже о разгроме немецкого полка, что само по себе большое дело, я закрепился в качестве самостоятельного командира отдельного подразделения, и могу сам принимать решения, пусть и в определенных пределах. Может, и даже скорее всего, завтра меня попрут с должности, но пока так.

— Подъедем ближе, — прошу я возницу, раненые уже разоружены, никаких инцидентов, стрельбы, сопротивления не приключилось, фашисты дисциплинированно дали собрать оружие.

— Товарищ майор, — подзываю Дергачева, — Вы надумали, что делать с пленными?

— Нет, — майор напрягается, готовясь отстаивать свои гуманитарные принципы.

— А у меня появилась идея. Найдите немца, у которого ноги не особо убиты, дайте под зад ему ускоряющий пинок, пусть он бежит к своему начальству и сообщит им, что мы предлагаем обмен. Их раненых на батарею гаубиц и четыре пятитонных грузовика со снарядами. И пусть поспешат, пока мы пленных не расстреляли, не нервничайте, майор, последнее замечание только для ускорения процесса.

— У нас не будет водителей на эти грузовики. Да и гаубичная батарея нам не особо нужна, нам и то, что здесь на поле немчура оставила, придется большей частью уничтожить.

— Так, конечно, но я просто не знаю, что еще просить у этих уродов, самолеты нам ни к чему, да и танки тоже, а просто так отдавать несколько сотен лишь слегка покоцаных тушек тоже не хочется.

Майор отходит искать посыльного, а у меня появляется новый собеседник.

— Товарищ командир, сапоги! — Неестественно веселый боец с раскрасневшимся лицом ставит на чистую подушку прямо перед моим носом пару запылившихся сапог.

— Спасибо, конечно, но зачем ты мне их принес? — Сдерживаюсь, чтобы не наорать, парень хотел доброе дело сделать, — ты видел, какие у меня лапы, — высовываю ногу из-под одеяла, — эти сапоги мне на четыре размера малы.

— Отличные сапоги, товарищ Лапушкин, — нахваливает даритель, — если нужда, и обменять можно.

— Спасибо, — еще раз благодарю, — брось возле телеги, разберемся.

Сапоги может, и были отличными, но сейчас на залитом кровью голенище правого дырка, однако разбрасываться обувью не стоит, пригодятся, если не нашим бойцам, так в других подразделениях босые найдутся, армия большая.

Отошедшего бойца сменяют двое других, спешащих презентовать мне свою добычу сразу из трех пар сапог.

— Да вы охренели?! Чего вы их мне притащили?!

— Сам же сказал, сапоги нужны. Да ты не ругайся, Лапушкин, лучше выпей с нами, не водка, но пьется хорошо! — Один из них протягивает мне фляжку с булькающей жидкостью, очевидно тоже конфискованную у фрицев. Вопиющее нарушение субординации и воинской дисциплины, недопустимые фамильярность и панибратство! И первый тоже был явно пьян, куда только смотрят младшие командиры, а ведь у меня в микрополку кроме майора есть капитан, старший лейтенант и минимум два лейтенанта, не считая старшин и сержантов. Вот работать надо было с ними плотнее, а я даже не знаю, на какие подразделения полк разбит, роты у нас или взводы, и сколько их и кто ими командует. Это называется командир полка, ну, хорошо, самокритику я после наведу, и приму к себе строгие меры дисциплинарного характера, а какие меры принимать к этим двум раздолбаям?

— Шли бы вы отсюда, парни, пока никто не видит, — так звучит речь грозного военачальника, — а это у тебя что, шоколад?

— Закусить, Лапушкин!

— Шоколад оставьте, это дело я люблю, а сами валите быстрее!

— Часы еще возьми, отличные часы…

— Не надо мне никаких часов, отвяжитесь, черти!

— Оставь часы, и пойдем, лейтенант смотрит!

Лейтенант для них авторитет и командир, а комполка так, на солнышке позагорать вышел! Кстати, солнышко давит изрядно, никто не догадается на штабной повозке тент оборудовать. Ко мне подходят новые дарители, за ними еще и еще, все хотят уважить командира полка, своего в доску парня, особенно после принятого на грудь. Возле телеги растет гора сапог, а на ней куча часов, портсигаров, сигаретных пачек, зажигалок, пистолетов, фляжек со спиртным и прочей абсолютно не нужной мне мелочевки. Конечно, парни не отдают мне последнее, отрывая от себя, а только сливают излишки, на сотню с небольшим наших бойцов приходится более тысячи живых и мертвых поверженных врагов, есть из кого натрясти барахла. В то же время, не буду зря наговаривать, многие по доброте душевной или под воздействием алкоголя оставляли мне действительно приличные вещи, вроде десятков серебряных, и даже нескольких золотых часов и портсигаров, которые было бы приятно опустить в любой карман.

Шоколада набирается особенно много, прослышав про слабость командира, меня им буквально заваливают, и заливают фляжками со спиртным, которое я вовсе не употребляю. Мне же, по профессии имеющему отношение к деньгам, особенно нравятся темно-радужные бумажки рейхсмарок, которые бойцы себе не оставляют. Не представляя, как бы я мог их использовать, тем не менее, собираю их в пачку, решив непременно заныкать от командования, деньги есть деньги, к деньгам у меня отношение особое, трепетное.

Дисциплина среди бойцов, слоняющихся по степи, не то, чтобы совсем уж падает, но сильно прихрамывает на обе ноги. С одного конца вдруг доносится знакомый напев, прислушиваюсь и узнаю «Три танкиста». Откуда-то издалека другой народный хор отвечает «Катюшей», дает о себе знать выпитое трофейное спиртное. Я совершенно трезв, и сначала выслушиваю песенные переливы без особого желания присоединиться, но потом вспоминаю, что мне, как попаданцу, положено исполнять нечто из репертуара далекого и прекрасного будущего. Ну, надо, так надо, щас, спою. Набираю в грудь побольше воздуха и выдаю наиболее подходящее текущей тактической обстановке:

— Остались от козлика рожки да ножки!

Остались от козлика рожки да ножки!

Вот как, вот как, рожки да ножки!

Вот как, вот как, рожки да ножки!

Несмотря на некоторое всеобщее подпитие, дело сбора и сортировки трофеев все же успешно продвигается, о чем свидетельствует подошедший для доклада майор Дергачев в сопровождении специалиста по артиллерии старшины Джалибека Алджонова.

— Товарищ командир! С трофеями разобрались, — читает с бумажки, — подобрано:

— Винтовок — 1719

Пистолетов-пулеметов — 153

Пулеметов ручных — 107

Пулеметов станковых — 34

Ротных минометов — 25

Батальонных минометов — 16

Легких полевых гаубиц — 6, из них исправны 4

Тяжелых полевых гаубиц — 2, исправных нет

Противотанковых орудий 37 мм — 9, исправны 5

Противотанковых орудий 50 мм — 2, исправно одно

От всей этой математики у меня голова распухла, я взял листок и начал вникать.

— Что-то много вы винтовок насчитали, там людей на треть меньше.

— Очевидно, часть немцев сбежала без оружия, товарищ командир.

— Чудеса просто, немцы не только сбежали, но и оружие побросали. А пистолеты-пулеметы это…, а, автоматы, ясно. А пулеметы, у них же единый пулемет, какие ручные-станковые?

— Те, что без станка, считаются легкими, ручными по-нашему.

— Минометы…, ясно, на пушках какие неисправности?

— Пробиты накатники, повреждены колеса, разбиты прицелы! — Выдвинулся вперед Джалибек.

— Ладно. Трофейными патронами, снарядами и минами, мы, я полагаю, тоже обеспечены в избытке. Сколько там мин к батальонным минометам?

— Сейчас посчитаем, товарищ командир!

— Пусть, точные цифры не нужны, и так понятно, что если мы двумя сотнями мин полк разогнали, то трофейными мы целую армию вдрызг разнесем. Правильно я говорю, Джалибек!

— Непременно разнесем, товарищ командир!

А ведь я сам всегда скептически относился к возможности воевать трофейным оружием, ну никак захваченных боеприпасов не могло хватать на относительно регулярные бои, на партизанщину-то с трудом наскребешь. Но не в нашем случае, когда эффективность каждой выпущенной мины в десятки раз больше номинальной. Если так считать, то мы захватили боеприпасы целого корпуса, а то и армии, а тут уже немного другие возможности.

— Что нашли кроме оружия, там ведь был штабной автобус? Карты, документы?

— Нашли, хотя не думаю, что они представляют большую ценность, но в штаб дивизии отправить нужно, пусть разбираются. Несколько чистых карт без пометок я оставил себе, они как раз отображают местность предстоящих боевых действий. Кроме того, найден железный ящик с полковой кассой.

— И сколько там?

— Посмотрите сами, товарищ командир.

— Охренеть, две тысячи. Нищеброды долбанные, даже денег у них нет. Хорошо, пусть будут у меня, сам сдам, куда полагается.

— Полковое знамя взяли, товарищ командир!

— Вот, а мне кто-то говорил, что наш полк не настоящий, потому что знамени нет, теперь все нормально, знамя есть!

— Так это другое знамя, товарищ командир!

— Вот народ, простых шуток не понимает…

— Товарищ командир, немецкий мотоцикл под белым флагом!

— Профукали полковое знамя, пусть теперь ездят под белым! И он как раз вовремя, я репу чешу, как мы наше добро вывозить будем? Что, товарищ майор, попросим у фашиков десяток грузовиков?

— Бесполезно, товарищ командир, водителей нет. Я же сказал Вам, что и четырех водителей нам взять негде, как только Вы предложили обмен на гаубицы и грузовики, а потом еще и поспрашивал, бесполезно, кроме лейтенанта Кузяева за руль посадить некого.

Облом-с, да. Глядя на толпу мужиков, и в голову не придет, что с водителями могут быть проблемы. Но это в двадцать первом веке каждый водитель, и даже я, садившийся за руль пару раз в жизни, в случае нужды кое на что способен. А здесь народ техники боится, пехотинец обычный к пулемету не подойдет, в нашей сборной солянке можно было надеяться найти людей из танковых или механизированных частей, но вот Дергачев проверил, и нашел одного только летчика.

С подъехавшего тем временем к повозке мотоцикла с коляской сполз грузный офицер, и лениво козырнул:

— Лейтенант Гельмут Кунц, направлен командованием дивизии для ведения переговоров о выкупе пленных!

— Что скажешь, Кунц? — Соблюдать дипломатический протокол я не видел смысла. — Гаубицы везут?

Лейтенант, перед этим смотревший на майора повернулся ко мне.

— Сначала я должен объявить вам протест по поводу недостойного обращения с пленными и телами погибших. Они все ограблены, разуты, а многие без брюк.

Есть такое дело, сапоги ободрали со всех абсолютно, часть «подарили» мне, часть подготовили для вывоза, а большинство бойцов переобулось, причем брезгуя почему-то немецкими носками, использовали на портянки штанины вражеских брюк.

Услышав это заявление, майор густо покраснел и, опустив голову, искоса посмотрел на меня, мне же не было стыдно ничуть.

— Если ты еще раз заикнешься о недостойном обращении с пленными, я вспомню, как с пленными обращается немецкая армия, и прикажу расстрелять тебя с сопровождающими, как военных преступников.

— Но мы не имеем никакого отношения к вашим пленным, мы не военные преступники.

— Вся ваша армия военные преступники. Вся. Ваша. Армия. Без исключения. Давай теперь по делу.

— Командование дивизии считает невозможным передачу боевого оружия врагам рейха…

— А бросить раненых они считают возможным? За это ваш командир ордена не получит, а пинок под зад — вполне.

— Мы заплатим вам за пленных деньгами, нет, нет, советскими рублями, предлагаем пятьсот семьдесят тысяч, больше у нас просто нет.

Майор подошел ко мне вплотную, и, наклонившись, внушительно произнес:

— Нельзя брать немецкие деньги.

— Вы недослышали, майор, он предлагает советские деньги, маловато, конечно…

— Советские деньги или немецкие, это ничего не меняет. Деньги от немцев брать нельзя!

— Ерунда, — отмахнулся я от перестраховщика, — мы освобождаем наши, советские деньги из немецкой неволи. Потом сдадим их в Осоавиахим или Фонд обороны, на них построят танки или самолеты, война денег стоит, уж в этом-то я разбираюсь.

Непременно сдадим, если я не сумею наложить на них свою мохнатую лапу.

— Хорошо, лейтенант, добавьте к деньгам десять грузовиков, непременно пятитонных, и считайте, что мы договорились. И не забудьте забросить в кузов каждого грузовика по бочке бензина.

— Оружие передавать…

— Грузовики не оружие. И это условие не обсуждается. Переговоры закончены, все!

— У нас некого посадить…, — затянул было старую унылую песню Дергачев, как только немец уехал, но я оборвал его:

— Отберите самых толковых ребят, не боящихся техники, типа Джалибека, и пусть Кузяев устроит летучие курсы по вождению. Выжать сцепление, воткнуть первую передачу и пилить час на скорости двадцать километров большого ума не надо.

— Вы всерьез считаете, что можно научить…

— Я считаю, что нам надо рассортировать трофеи на то, что мы увезем, и то, что уничтожим, дайте мне еще раз Вашу бумажку. Так, винтовки и автоматы, это пять тонн…

— Все десять, плюс патроны столько же.

— Зато пулеметы весят не так много, тонны три.

— Да, три, четыре.

— Пусть так. Минометы ротные смять, мины к ним взорвать. Батальонные берем все, и мины тоже. Это грубо еще четыре тонны, правильно считаю, майор?

— В сумме пока двадцать восемь.

— Гаубицы все на слом, и снаряды к ним тоже взорвать. А пушки противотанковые по штуке, и того калибра, и этого, и снаряды все с собой. Это сколько?

— Снарядов тонн на пять.

— Итого тридцать три, плюс можно подобрать продовольствие и военную форму из обоза, добавим ободранные с пленных сапоги, на десять грузовиков как раз наберется. А пока ждем грузовики, обед организуйте, благо трофейные кухни имеются. И было бы просто чудесно, если бы кто-то нашел мне пару мешков прибрать все то барахло, что навалили мне на телегу, а то голову некуда приткнуть.

Пока обедали в ожидании немецких менял, дважды налетали самолеты, но оба раза, увидев толпы своих полуперевязанных солдат, отворачивали без обстрела и бомбежки. Наконец на горизонте появилась колонна грузовиков, семь из них остановились возле собранных в кучу раненых, а еще четыре проехали до моей телеги, из переднего вылез лейтенант переговорщик.

— Господин командующий, — обратился он ко мне, — нам, к сожалению, не удалось найти запрашиваемое Вами количество грузовиков, мы нашли только четыре автомобиля.

— А те семь машин?

— Они приехали получить раненых, как мы и договаривались. А вот и обещанные деньги.

Из кузова сбросили два увесистых мешка, а выпрыгнувший следом солдат подтащил их ко мне.

— Чудненько. Майор, все одиннадцать прибывших автомобилей находятся в Вашем распоряжении, потрудитесь организовать погрузку. И немецким водителям объясните, что они несколько дней поработают на Красную Армию, до тех пор, пока мы не найдем им замены.

— Это неслыханное вероломство! — Возмутился лейтенант, но в этот раз совесть молчала даже у честного Дергачева, немца взашей прогнали вон, а мои бойцы, с утра пьянствовавшие немецкое спиртное и нарушавшие безобразия, наконец, занялись облагораживающим физическим трудом.

Еще одна тройка немецких самолетов зашла на наших грузчиков, и снова отвернула, прошла на восток вдоль дороги, и уже у самого штаба дивизии атаковала легковушку, но возможная добыча, загодя завидев несущиеся навстречу самолеты, вовремя нырнула в рощицу. Полковник лично решил проверить результаты нашего ратного труда, и в суматохе боевого дня выбрал время для инспекционной поездки. Ну что ж, полчаса туда, столько же обратно, можно и сгонять. Но если он нагрянет сюда, у него могут возникнуть вопросы, почему мы оставляем пленных немцев. Вот, зараза, они ведь у него в любом случае возникнут, не сегодня, так потом, обделывая свои делишки, нет, в основном не в личных интересах, я как-то упустил из виду, что у меня еще и начальство имеется. И оно может посмотреть на мои художества совсем под другим углом, о чем Дергачев предупреждал меня прямым текстом.

Если бы удалось закончить погрузку раньше…, нет, все равно придется отвечать на неприятные вопросы. Нужно избежать встречи вообще, теперь я уже могу соврать майору о новом приказе, и увести полк к соседям. А полковника надо притормозить, например, разнеся мост на пути его движения, как я это уже проделывал с немцами. И на дороге подходящие мосты имеются, правда, далековато, успею я подъехать к ближайшему на дальность пушечного выстрела, или полковник проскочит его раньше? Где он, кстати? Уф-ф, кажется, сегодня встреча нам не грозит, немецкие авиаторы сделали доброе дело, согнав машину комдива с дороги, после чего она влетела в дерево, чудненько.

Что-то долго они возятся, пятьдесят тонн, больше сотни грузчиков, меньше, чем по полтонны на брата, не особо то и много. А, закончили, давно пора.

— Погрузились, товарищ майор? Молодцы, здесь все сжечь, привести в негодность, подготовить к взрыву, замки, прицелы снять и прикопать, врагу ничего не оставлять, ну, Вы и сами знаете. А теперь доставайте Вашу трофейную карту, у нас новая боевая задача. Сморите, вот то самое шоссе, которое мы вчера пересекали, буквально только что моторизованная дивизия фашистов сбила с него наш заслон и продвигается по дороге дальше. Угрожая выходом во фланги и тыл не успевающим отойти советским подразделениям. Отсюда наша задача: вернуться из степи в лес, продвинуться вот в этот район, и поставив шоссе под огневой контроль, прекратить по нему движение, отсекая прорвавшуюся передовую группировку фашистов.

Дергачев внимательно смотрит на меня, выдерживая мхатовскую паузу, затем многозначительно роняет:

— Если Вы, товарищ командир, будете вести по шоссе тот же беспокоящий огонь, и с теми же последствиями, что сегодня утром…

— Именно этим, товарищ майор, я и собираюсь заняться! Выезжайте вперед на машинах, помните, что как только вы отъедите, идеального противовоздушного прикрытия в виде раненых немцев у вас больше не будет, поэтому постарайтесь как можно быстрее добраться до кромки леса и укрыться в нем. Но дальше пока тоже не заезжайте, отброшенные от шоссе остатки наших частей отходят по лесу параллельно дороге, и могут принять ваши машины за немецкие. Дождетесь нас на повозках, по лесу поедем вместе, не спеша, там авиация не так опасна.

— Понятно, товарищ командир!

И пошел, даже про приказ, запрещающий уход с обороняемой высоты не вспомнил, а эти странные манеры военных даже меня, человека гражданского, раздражают. Развернулся и вперед, «понятно» ему, никаких «разрешите выполнять?». Черт знает что!

— А Вам, капитан, чего? — Первокомандующий капитан, тот самый, что воспринял как шутку шуточное назначение полковником ВВС меня командиром части, отослал моего возницу прочь от повозки и ждал окончания разговора с майором.

— Нужно отправить в штаб дивизии захваченные документы. Пошлите с ними меня, товарищ командир.

— Интересное заявление. И почему это я должен отправить с ними именно Вас?

— Там я буду гораздо полезнее, чем здесь. И себе, и Вам.

— И чем же именно Вы будете мне полезны?

— Например тем, что помогу превратить в деньги ту мелочь, что для Вас собрали бойцы. И еще…, — капитан сделал таинственное лицо.

— Говорите.

— Никто ведь не знает, сколько денег дали Вам фашисты за пленных, мало ли, какую сумму они назвали, Вы денег не пересчитывали и за них не расписывались, а вдруг в мешках подшивки старых газет…

— Как Ваша фамилия, капитан?

— Демченко, Александр Владимирович.

— Никаких денег никуда не сдаете, вывернетесь как-нибудь, марки меняете на рубли, все деньги мне, держите их до нашей встречи, все, что выручите за барахло, Ваше. Годится?

— Да, я согласен.

— Хорошо, капитан, пишите имена, адреса, явки, где я Вас потом отыщу, получите у майора документы, которые нужно отправить, пусть выпишет сопроводительные…

— Все оформим, как полагается, товарищ командир!

Откладываю для себя карманные золотые часы, огромные, с кулак, с громовым боем, тяжелые, как камень для гнета грибов при засолке, на цепочке толщиной с палец, и массивный, весом с кирпич, золотой же портсигар. Все остальное, кроме шоколада, выгребает Демченко.

Какой полезный человек этот капитан, и не без талантов, заметил мою склонность к стяжательству и моментально использовал. Теперь при нужде можно и в тылу неплохо устроится, задница плотно прикрыта, материально, по крайней мере. А если он имеет связи с большими людьми, и может помочь со всякими оправдательными и обосновывающими документами, то это вообще хорошо. Правда, я пока на продуктовой базе подъедаться не собираюсь, но жизнь, она штука такая, часто решает за нас.

До места добрались без приключений, лесная дорога, по которой мы двигались к шоссе, выходила на него с юга почти под прямым углом. Не доезжая семи километров, я остановил машины и приказал растолкать их под деревья и замаскировать.

— Товарищ майор, карту и Джалибека. Смотри, Джалибек, вот шоссе, вот мы, где, по-твоему, правильнее поставить тридцатисемимиллиметровую пушку, чтобы надежнее заткнуть его?

— А почему тридцатисемимиллиметровую, а не пятидесяти? У нее снаряд немного, но слабее, и по дальности то же самое.

— Зато снарядов этих у нас впятеро больше, и их, как менее ценные, будем тратить в первую очередь. Говори, эксперт, куда пушку ставить.

— Хорошо бы сюда, только это среди леса получается. Рубить много придется.

— Погоди лес рубить, Джалибек, объясни, почему сюда, и куда ты стрелять собрался.

— Вот здесь дорога изгибается, и, ведя огонь вдоль нее, мы все снаряды вытянутого эллипса рассеивания положим прямо на дорогу.

— Так, снова погоди, с эллипсом понятно, стрелять вдоль дороги удобнее, чем поперек, это как с мостом. Но тут расстояние больше пяти километров, а у тебя дальность стрельбы?..

— Семь двести. Я бумаги смотрел.

— У сорокапятки четыре четыреста, а тут калибр меньше, а дальность чуть не вдвое? Ты, Джалибек, правильно все понял?

— Правильно, товарищ командир, семь двести, а у пятидесятимиллиметровой девять четыреста. Еще, если мы поставим пушку туда, где я показал, мы сможем обстреливать шоссе и в противоположную сторону, тоже на изгибе, вдоль дороги. Но лес придется вырубать в обе стороны.

— Не проблема, ближайшие кусты метров на тридцать вырубим, а дальше пусть снаряды прокладывают себе дорогу. Осколки все равно летят в основном вперед, и расчет не заденут.

— Снаряд бризантный, назад осколки тоже летят.

— Ну, не на тридцать же метров. Запрягайте лошадей, пушку тащить и пару телег со снарядами и минами. Миномет возьмем для самообороны, на всякий случай. Десять человек сверху расчета, лес рубить. Вы, майор, стоите здесь и ждете нас, отдыхайте, больше от вас пока ничего не требуется.

— Поправку, товарищ командир? — Джалибек дал пристрелочный выстрел и ждет у заряженной пушченки моего резюме. Бригада подсобников только что расчистила сектор обстрела на восток, что оказалось гораздо проще и быстрее, чем предполагалось, и теперь в три топора, двуручную пилу и пять лопат вырубала аналогичный в противоположную сторону.

— Погоди, Джалибек, не вижу разрыва, вообще не понимаю, куда делся. Давай еще один…

— Есть?

— Не вижу, то ли снаряды не рвутся, то ли разрыв совсем маленький. Ты не бронебойными лупишь?

— Нет, товарищ командир, осколочными.

— Давай беглыми штук пять, экономить некуда, может, так разгляжу. О, нормально, вижу, все перелетало через шоссе, дай на восемьсот ближе. Хорошо, теперь на пятьдесят правее. Охренеть! Представляешь, в тентованную машину, в кузов, ужас, настоящее мясево!

— Хорошо, товарищ командир!

— Отлично, Джалибек, беглым, десяток.

Большая часть ушла чуть влево, но в пределах нормы, два зацепили осколками проезжавшие машины с мотопехотой и заблокировали дорогу. За следующие десять минут Джалибек отстрелял сто пятьдесят снарядов, разбив шесть застрявших в пробке автомобилей, положив убитыми и ранеными около сотни фашистов и полностью перекрыв движение на шоссе. Теперь огонь перенесли на запад, и после короткой пристрелки также намертво закупорили дорогу. В мешке между пробками на пятнадцатикилометровом участке шоссе застрял полный моторизованный полк, но выковырять его с лесной дороги оказалось невозможным. Даже если бы дело происходило в степи, стрелять поперек дороги было бы непрактично, большая часть снарядов ложилась бы с перелетом, или недолетом. В лесу же в такой стрельбе и вовсе не было смысла, снаряды просто рвались бы в кронах деревьев. Минометы же до шоссе не дотягивались, и я отказался от идеи подъехать с минометом ближе к дороге, немцы время от времени пытались разобрать пробки, порой нужно было ставить их на место возобновлением обстрела, и мне бы пришлось бегать между пушкой и минометом.

Со своей стороны фашисты не пытались послать карательную экспедицию по нашу душу, ограничившись попыткой обстрела леса из пехотных короткоствольных гаубиц. Однако нащупать у них наше местоположение не получалось, лес был большой, пушка наша стреляла негромко, стрельба гаубиц по огромной площади наудачу ничего не дала, ни один снаряд не упал к нам ближе, чем в ста метрах. До стоянки машин же эти недальнобойные орудия просто не дотягивались.

Таким образом, образовалась патовая ситуация, что меня сильно разочаровало, ведь направляясь сюда, я хотел полностью выбить отсеченную часть немецкой моторизованной дивизии из пушки, а если они двинут в атаку на лес, уничтожить их из миномета. Смешно, если бы мне с утра дали приказ остановить мотодивизию, и у меня бы это получилось, я бы, наверное, был вполне доволен таким результатом. А сейчас просто скучно, хочется все бросить и свалить.

Может хоть мотоциклист новости интересные привез, катил со стороны штаба, сам штаб остался за пределами моей видимости, но мотоциклист едет с той стороны, и скорее всего он посыльный, чего ему еще ездить. А где найти нас ему, или тому, кто его послал, явно подсказал капитан.

Заезжает на стоянку, говорит с майором, садятся вдвоем и едут сюда.

— Товарищ командир, Вам пакет из штаба дивизии! Прошу получить и расписаться.

— Распишитесь, товарищ майор, что я левой рукой перьевой ручкой и чернилами накарябаю, не будем задерживать посыльного. Почитаем, что тут нам…, «командиру двести сорок четвертого стрелкового полка Лапушкину А. М., прелестно, не позднее семи ноль-ноль двадцать восьмого июня, замечательно, занять прочную оборону возле д. Збари», изумительно. Посмотрите на карте, где эти Збари, майор, и проложите маршрут. До наступления темноты сосредоточимся на краю леса, по темноте выедем в степь, и никакая немецкая авиация нам не страшна. Что, майор, далеко?

— Нет, порядка сорока километров, чуть севернее штаба дивизии.

— Хорошо, торчим здесь еще два часа, и начинаем движение.

Если честно, сам не знаю, чего хочу, и возвращаться под руку комдива Некрасова не хочется, и бежать тоже, надоело метаться. Приходили мысли бросить полк с майором, и на двух подводах с людьми, что под рукой, затеряться в лесу, приходили мысли, да ушли. Хрен с ним, плыву по течению, и будь что будет.

В Збари прибываем ночью, всю дорогу я спал, и понятия об окружающей обстановке не имел. Да хоть бы и не спал, информацией не разжился, ночь, ни хрена не видно, а из местности, что я мог разглядывать вечером, мы давно выехали. Поэтому сейчас я ошалело крутил головой, пытаясь понять, где я, и зачем меня разбудили. Ответ на второй вопрос я получил немедленно.

— Товарищ командир! Комполка шестьсот тридцать один майор Лукьяненко, — загремел над ухом голос Дергачева.

Поднимаю голову, усиленно хлопая глазами, чтобы прийти в себя.

— Ну и хрена нужно от меня майору Лукьяненко, чтобы будить меня ночью?

Вытягиваю из-под подушек монументальные часы. Бом-дин-бом-бом-дин-дон! Три пятнадцать. Ночь, улица, фонарь, телега. Бессмысленный и тусклый свет от керосинового фонаря, который держит Дергачев, падает мне на лицо, чувствую себя очень неуютно, кругом темень, сам подсвечен, надеюсь, немцы достаточно далеко.

— Нужно согласовать план обороны деревни, Вашему полку отведен южный участок.

Около получаса продолжается нелепое совещание, Лукьяненко рисует на карте непонятные заштрихованные круги и стрелки, Дергачев важно кивает, прикинуть план к реальной местности невозможно из-за темноты, проверить правильность предполагаемого расположения противника тоже, нахрена все эти домыслы и ребусы с неизвестными, завтра с утра все будет абсолютно ясно. С трудом выдерживаю штабной маразм, уже около четырех расходимся и снова отрубаюсь.

Утром новая напасть, просыпаюсь самостоятельно и сразу чувствую, что кому-то херовато. Мне. Голова раскалывается, в висках стучит, на глаза давит, тошнит и позывы к рвоте, симптомы знакомые с детства, когда ребенком часто угорал, в изначальном смысле угорал, а не извращенном современном, от преждевременно закрытой печи. Отравление угарным газом, летом, на улице?

— Товарищ командир, как вы можете спать в таком дыму? — Мой безымянный возница.

А, дым, точно, обычный дым стелется по земле, несет его из-за плетня, я уж грешным делом подумал о химической атаке, на войне все же.

Сделаю небольшое отступление, напоминая об отсутствии нюха, обычно оно меня не напрягает, о существовании запахов я просто не вспоминаю. Иногда это даже и удобно, например, в тех случаях, когда другие зажимают носы, жалуясь на невыносимую вонь, я могу себе позволить насмешки и хаханьки. Но бывают случаи, когда эта особенность организма доставляет серьезные неудобства, не упоминая о таких мелочах, как невозможность почувствовать перегар, исходящий от выпившего человека. В рано закрытой бане, где дым горячий и прозрачный, я чувствую не угарный запах, а резь в глазах и горечь в горле, и только поэтому понимаю, что помывка в таком помещении может привести к проблемам. Пару раз, затопив дома печь, когда еще топил ее дровами, забывал открыть трубу, садился за компьютер в соседней комнате, и замечал неладное только тогда, когда перед глазами начинали плавать частички сажи. Поднимаешь голову — дым садится на уши, открываешь все, что можно и ложишься на пол, ожидая, когда помещения проветрятся. Поэтому, ничего удивительного в том, что я не проснулся ночью от запаха дыма.

— А откуда здесь дым, вообще, и какого лешего вы поставили сюда телегу?!

— Тут у соседа коптилка, сало готовит. А ночью ветер был в другую сторону, дыма не было, к утру переменился. Сейчас мы с бойцами телегу откатим.

Пока они устраивают мне покатушки, оценю тактическую обстановку. Поле… тели… Что за хрень, не пошло…

Попробую с расслаблением…

Облом…

Из-за головной боли, не иначе. Сейчас проведу аутоген на снятие, обычно помогало справиться. Начал. Расслабляюсь, внушаю. Нормально прошло, через десять минут должно полегчать. Где мои кремлевские куранты, немцы с атакой ждать не будут, семь десять, кошмар. Подходит Дергачев.

— Товарищ командир, есть сообщения от лейтенанта Топоркова? — Оба мы прекрасно знаем, что такого лейтенанта в природе не существует, майор ненавязчиво просит поделиться инсайдерской информацией, но делиться мне нечем.

— Лейтенант Топорков сегодня на связь не вышел, товарищ майор, и когда выйдет, не знаю, не могу сказать даже, выйдет ли вообще. То же самое и с корректировщиками, сегодня воюем без фокусов, по-простому.

Майор озадачен, но не обеспокоен.

— Хорошо, товарищ командир. Давайте, согласуем еще раз расположение нашего полка и план на бой. Предлагаю создать из трофейных минометов полную батарею в четыре ствола, и разместить ее за деревней, вот здесь. — Показывает на карте. — А стрелковые взводы усилить десятью захваченными МГ…

— Товарищ майор, Вы же видите, в каком я положении, что мне, на телеге ездить, позиции осматривать, куда лучше пулеметы воткнуть? Сегодня все на Вас, работайте, на меня не оглядывайтесь, обеспечьте меня связью с минометной батареей на случай журавля в небе, и крутитесь сами.

— Хорошо, товарищ командир, все сделаем, как полагается, не беспокойтесь!

Нет, майор не выглядел обескураженным, напротив, повеселел. Настоящий мужик, есть у него тот стержень, которого мне, сопляку безотносительно возраста, не хватает. А что нужно настоящему мужику, если, конечно, он настоящий мужик? Быть хозяином в доме, хозяином в своей жизни, хозяином самому себе. И командир настоящий, рад сам принимать решения, а не ждать указаний, и отвечать за них готов.

Дергачев не успел толком отойти от меня, как невдалеке ухнул мощный разрыв, затем еще один, еще и еще. Добавились разрывы послабее, а с окраины ухо уловило хлопки несколько другого характера, мины, скорее всего, вот как они взрываются, когда летят в нас. Взрывы тоже сместились из середины деревни на окраину, немцы поправили прицел и теперь бьют конкретно по окопам. Со стороны лукьянченковских траншей слышалась та же какофония. Посмотрел на свой суперхронометр, семь сорок пять, головные боли прошли, попробую попарить, может, еще и не придется воевать традиционно, не худо бы было разнести уродов на исходных.

Расслабляюсь, считаю, пыжусь взлететь, ничего. Сильно отвлекает разгорающийся бой, усиливающаяся канонада, женские крики неподалеку, рев пламени пожара на соседней улице. Прибегает возница, протягивает телефонную трубку.

— Связь с батареей, товарищ командир.

— Спасибо, будь под рукой, вдруг понадобишься.

Сегодня я сам как в погребе, ничего не вижу, кроме пары соседних домов, о происходящем можно только догадываться. В звуки боя вплетаются разом заговорившие пулеметы, многочисленные трофейные МГ, солидный рокот двух советских станкачей и частый треск винтовок. Немецкая пехота поднялась в атаку, не иначе. Забахала наша минометная батарея, засвистели мины над головой, Дергачев пошел с главных козырей, ничего не приберегая в рукаве. Пулеметы постепенно смолкли, скорее всего, наступающие фашики залегли, теперь их минометы и пушки будут бить конкретно по выявленным огневым точкам, на подавление, и подавят, это вопрос времени.

Так, хватит слушать концерт по заявкам, попробую еще. Расслабляюсь, считаю, пытаюсь отправить сознание в полет, бесполезно. Снова пытаюсь, то же самое. И еще пробую, нет результата.

Опять заработали пулеметы, теперь их явно меньше, только минометы бьют, как били, интересно, есть ли от них толк. И снова пулеметная пауза, вот только вопрос, немцы залегают, продвинувшись, или они откатываются назад?

По улице пробегает красноармеец с винтовкой, за ним еще двое, за домом ржет лошадь, во двор заходит возница, втягивая за ремень бьющегося коня, когда только он успел слинять, говорил же, жди рядом.

— Товарищ командир, товарищ майор сказал уходить, немцы ворвались в деревню!

У меня все внутри замирает, и вдруг чувствую вместо естественного страха холодную злость.

— Брось коня к лешему, не запрягай! Дай сюда винтовку!

— Товарищ майор сказал…

— Идите вы с товарищем майором оба! Винтовку!

Нет, не стану я бегать от немцев, не хочу, «умирай, где лежишь», и хоть одного ублюдка я собой прихвачу. Направляю ствол винтовки на ворота, пристраиваюсь больным правым плечом, так не промажу, и первому забежавшему дырку в животе устрою, а боль от отдачи меня волновать уже не будет.

Возница топчется возле меня, не решаясь бросить коня, вдруг мощный разрыв прямо напротив ворот бросает и его, и лошадь на землю, на подушку передо мной шлепается отвратительный волосатый кусок мяса, отворачиваю лицо, чтобы не стошнило, лошадь вскакивает и выносится со двора, возница без движения остается лежать рядом с телегой.

Отличный был парень, без преувеличения, настоящий герой, на таких, молча и тихо делающих свое дело, серых неприметных муравьях и держится армия, а она состоит не только из лихих летчиков, храбрых танкистов, умных артиллеристов и отчаянных разведчиков. Армия невозможна без простых коноводов, и прочих разных обозников, поваров и писарей, скромно подпирающих снизу самые основы ее существования, а я так и не узнал его имени.

Замираю в ожидании, как же тяжело морально лежать тут «без глаз», ничего не видя и гадая о развитии событий, неужели я навсегда лишился той чудесной способности, и никогда больше не воспарю над грешной землей? Нет, не нужно отчаиваться, работай, упирайся, и все будет, ведь и там, в кузове полуторки, тоже получилось не сразу. Давай, еще раз, расслабляюсь, считаю…, ну…, ну…, неужели пошло…, ура, заработало!

Хватаюсь за трубку.

— Алло! Батарея!

Тишина, обрыв на линии, и что теперь делать?

Рядом материализуется возница. Смотрю на шматок мяса, и вижу вместо куска его черепа со скальпом оторванное конское ухо.

— Вот хрена ты тут разлегся, придурок?! Связь нужна, бегом иди разбираться, или сам делай, или связистов напряги!

Есть же в армии такие, с позволения сказать, бойцы, ее настоящий и вечный позор, ни на что не способные, никуда не годные, ничего не умеющие и норовящие запороть самое простое дело. Это же из-за него сегодня у меня случился кризис ничегоневидения, если бы он нормально ночевал возле своего оружия, то есть лошади, как и полагается хорошему бойцу, то уж конечно учуял бы запах дыма, и я бы не отравился.

Пока его носят черти, оглядеться, слухи о занявших что-то немцах оказались сильно преувеличенными, их вообще поблизости нет. Большая деревня разрушена на удивление не сильно, десяток домов разбит, несколько горят, на слух все казалось гораздо страшнее. Наши окопы на южной стороне, вот где страх и ужас, уцелеть здесь трудно, а все же пара пулеметов молотит по немецкой цепи, нет, три, о, еще, четыре пулемета, и стрелки есть, дергают затворы винтовок. Нет, на первый взгляд страшно, траншеи полуобвалившиеся, и все брустверы в воронках от разрывов, но если присмотреться, народу много, копошатся, стреляют. Немцы лежат в полукилометре, густая цепь, командир поднимает солдат, короткая перебежка, залегают снова. Немного отстав от основной цепи несколько станковых МГ ведут с нашими пулеметчиками своеобразную дуэль, полосуя край деревни струями свинца. Мины нашей батареи пачками рвутся несколько в стороне и от цепи, и от пулеметов, то приближаясь к ним, то почему-то отдаляясь. Охренеть, куда смотрит Дергачев, неужели трудно было поставить наблюдателя с телефоном корректировать огонь? В немецком ближнем тылу холм, на обратной стороне две минометные батареи, дальше лес, за лесом короткоствольные пехотные гаубицы, стапятидесяти- и семидесятипятимиллиметровые, родные сестрички уничтоженных нами в прошлый раз. Впрочем, обстреливают они не только нас, но и лукьяненковский полк, а тот гораздо многочисленнее нашего огрызка, и держит оборону далеко на север за деревню. И дела у них похуже наших, если возле деревни им удается сдерживать немецкую пехоту, то дальше фашисты ворвались в траншеи и рассекли полк Лукьяненко надвое.

За деревней наша минометная батарея в четыре ствола ведет беглый огонь с уже известным мне отсутствием результата…

— Товарищ командир, связь исправили, проверьте! — Явился, хоть и запылился, хватаю трубку.

— Алло! Батарея!

— На связи, товарищ командир!

— Вижу ваши последние мины, дайте на двести ближе, одну!

Расстояние здесь небольшое, ждать долго не приходится, разрывы неправильным четырехугольником вспухли прямо за залегшей цепью. Фашисты, до того стрелявшие лежа в сторону наших окопов, разом опускают головы и вжимаются в землю.

— Пятьдесят ближе, беглым три!

Двенадцать мин, обгоняя одна другую, со свистом проносятся над деревней и сыплются на головы несчастным фрицам и гансам.

— Пятьдесят левее, беглым три!

Теперь и с этого участка никто не поднимется в атаку.

— Пятьдесят левее, беглым три!

Что-то заподозрившие фашики схватились за саперные лопатки, но поздно.

— Пятьдесят левее, пятьдесят дальше, беглым три!

Все, этот фланг атакующей цепи можно больше не принимать в расчет.

— Триста правее, одну!

Обработать другой фланг, пристрелочный залп ложится ближе, чем нужно.

— Сто дальше, одну!

Джалибек размахивает руками на батарее, очевидно переводя мои метры в цифры шкалы, наводчики крутят прицелы.

— Еще беглым три!

Бойцы в гимнастерках с темными от пота полосами на спинах разом бросают мины в раскалившиеся стволы.

— Пятьдесят правее, беглым три!

Очередная партия нациков корчится под градом осколков.

— Пятьдесят правее, пятьдесят дальше, беглым три!

Не прошло и двух минут, как цепь гитлеровцев, словно корова языком слизала, на пшеничном поле четкая ломаная полоса от пятен минных разрывов, и в этой полосе как мухи на липкой ленте десятки неподвижных и сотни слабо шевелящихся фигурок в серых мундирах. А теперь смахнуть пулеметы. Все же с немецкой стороны это наглеж, поставить в открытую станкачи в поле, нет, я понимаю, что нужна непосредственная поддержка пехоты, но сколько бы простоял наш пулемет вот так, открытый всем ветрам, минам и снарядам, если они наши пулеметы в пулеметных гнездах в траншеях давят на раз. Все же немчура работает профессиональнее наших, по крайней мере, пока.

А если о профессионализме, взять того же пулеметчика, что в нелепой каске сидит за МГ, холодными глазами выискивая цели и вгоняя в них длинные очереди. Он не злиться, не старается убить или уничтожить, козлина занят работой, обнаружить цель, навести прицел, нажать на спуск, оценить результат, повторить, перенести огонь. О, и у них заминка, оторвался от стрельбы, пролаял что-то помощнику, и, переломив пулемет, провернул его рукояткой в сторону. Помощник белой рукавицей выдернул ствол и вставил на его место новый. Так они просто ствол поменяли перегревшийся, ловко, пару секунд, и все. Сейчас я до вас доберусь, работнички.

— Левее пятьсот, дальше триста, одну!

Немного не попал, но уроды занервничали, кроме примеченного мною суперпрофи, впрочем, он и сидел подальше, в стороне относительно остальных.

— Левее сто, ближе пятьдесят, беглым три!

Два пулемета попадают под раздачу, возле третьего суета, уроды собирают вещички и сворачиваются, лишь мой наглец продолжает огонь.

— Левее сто, беглым три!

Если ты не обращал внимания на приближающиеся разрывы ложащихся все ближе мин, то уж свист подлетающих «своих» за стуком подрагивающего перед лицом работающего пулемета и подавно не услышишь. Две трехкилограммовые вестницы смерти одновременно рванули справа и слева от обреченного расчета, трое помощников суперстрелка забились на земле в агонии, а сам холодноглазый воин, нашпигованный осколками, на миг привстал, чтобы затем, навалившись на станок пулемета, рухнуть вместе с ним в небытие.

Очередь за минометными батареями, терроризирующими наши окопы.

— Связист! — Ору в трубку, встань на ноги и вытяни руку вперед! Хорошо, поворачивайся вправо, еще, еще чуть-чуть! Вот так правильно, пусть наводят по направлению руки, дистанция тысяча двести, одну!

Четыре бледнодымных-чернопыльных клубка возникают перед минной батареей немцев, но это не сбивает слаженный ритм их работы. Недолет, поправим.

— Дальше сто, беглым три!

А эти ребята не настолько увлечены процессом истребления себе подобных, чтобы не заметить приближающуюся собственную смерть. Свист падающих мин заставляет их бросится в ровики обустроенной по всем правилам военной науки минометной позиции. Двенадцать разрывов от советских коллег переворачивают один из минометов, и все. Ни один из минометчиков, укрывшихся в щелях не пострадал, мины рвутся на поверхности земли, не заглубляясь, осколки летят поверху. Для пехотинца, лежащего посреди поля хуже нет, но забившегося в окопчик минометчика можно достать только прямым попаданием. Что ж, подбросим огоньку.

— Туда же, беглым пять!

— Туда же, беглым пять!

— Туда же, беглым пять!

Свистящая и ревущая смерть танцует на позиции, у давно перевернутых минометов издырявлены стволы, разбиты прицелы, исковерканы стойки. Ни одна из разбросанных разрывами мин в котлованчике не детонирует. Зато от прямого попадания в ящики с минами в близком отнорке дыбом взметаются кубометры земли, уничтожая соседний набитый минометчиками окопчик. В еще одном точно залетевшая мина превращает в груду кровавого мяса троих. Остальным удается пережить обстрел, не давить же их до вечера, надеюсь, они навсегда запомнят прочувствованный на собственной шкуре минометный налет.

— Вправо двести, ближе сто, одну!

Возле второй батареи стоит пароконная повозка с неразгруженными минами, кучер возится с упряжью и даже незавидная судьба первой батареи не подвигает его унестись от явной опасности. Беги, дурачок, одну овечку стригут, и другая того же жди!

— Ближе пятьдесят, одну!

Есть накрытие, теперь я оттопчу вас, как петух курицу.

— Туда же, беглым пять!

Туши бедных лошадок первыми принимают в себя рои осколков от советских мин, одна мина хлопает рядом с телегой, повозка кренится, разваливаясь, ящики сыплются вниз, детонации нет. На самой позиции ожидаемый ад.

— Туда же, беглым пять!

Еще одна мина падает в обломки повозки среди ящиков, разбивая их и разбрасывая немецкие мины, детонации нет. На позиции пара трупов в окопчике, пыль, дым, чад, разгром и разорение.

— Туда же, беглым пять!

Снова попадание в то, что раньше было повозкой, наконец, приличный султан поднимается над трупами лошадей, но многие ящики и мины так и разлетаются, не сдетонировав. А на батарее можно поставить жирный размашистый крест.

Две другие батареи минометов, обстреливающие полк Лукьяненко на севере, слишком далеко, минометом не дотянуться. Но и они до нас, естественно, дотянуться не могут, единственное, что нас беспокоит сейчас, это пехотные гаубицы, увы, тоже расположенные слишком далеко. Цели для минометов есть, это пехота немцев, наступающая на позиции лукьяненковского полка, но сначала гаубицы.

— Связист, давай Джалибека!

— Слушаю, товарищ командир!

— Выкатывай тридцатисемимиллиметровое, колеса оставь на бруствере твоего котлованчика, а упоры эти длинные, которые сзади…

— Станины, товарищ командир!

— …спусти их вниз, чтобы ствол задрать повыше. Там гаубицы за лесом на обратной стороне холма, нам навесной огонь нужен.

— Понятно, товарищ командир сделаем!

Тупанул немного, не проще ли было выбить немецкого корректировщика, до него-то минометом легко бы дотянулись, ну да ладно, разнести восемь гаубиц, это хорошо.

Бойцы вкатывают пушку на нужное место, поправляю их по направлению, задирают ствол, опустив станины в яму.

— Пристрелочный!

Высматриваю место падения снарядика, на сей раз удается заметить его сразу, даю поправку, потом еще раз, и, нащупав цель, прошу бить беглым огнем. Темп стрельбы одиночной пушечки гораздо ниже, чем у минометной батареи, о кучности попаданий из-за большой дальности говорить не приходится, крошечные снарядики несут слишком слабый заряд. Заявленная цель «разнести восемь гаубиц» остается несбыточной мечтой, единственное, что нам удается после минутного обстрела, заставить батареи свернуться, а за пару минут, пока они собираются, повредить передок одного орудия и ранить лошадь. Переносим огонь на бьющие по полку Лукьяненко минометы, результат тот же, немцы прекращают огонь и собирают манатки.

Бой постепенно стихает, часть разорванного лукьяненковского полка отходит с севера в деревню, часть откатывается на восток, немцы, потерявшие две батареи минометов, и до батальона пехоты его не преследуют. В деревне тишина, если не считать ревущего пламени горящих домов и криков селян.

— Чего такой хмурый, товарищ командир? — В отличие от меня, Дергачев бодр и почти весел.

— Всегда запоминается последняя фраза. А она сегодня прозвучала невнятно, и гаубицы уцелели и две минометные батареи…

— Но ведь их подавили.

— Где же подавили, они просто ушли. Можно было их еще погонять, и снова шугануть, а толку?

— Немцы прекратили огонь, значит, батареи подавлены. — Решительно заявил майор, явно довольный собой сегодняшним, и выглядевший очень уверенно. — А что это с Вами рядом лежит, новая подруга? — Взял он с телеги винтовку, лязгнул затвором, посмотрел зачем-то внутрь, поставил к стене. Продолжил совсем другим тоном:

— Семь человек убито, больше сорока ранено, половина тяжело.

После взгляда на развороченные траншеи я ожидал еще больших потерь, хотя куда уж больших, половина микрополка выбита, теперь мне неловко называть наш взвод даже батальоном, не вспоминая о полке.

Немцы до полудня дважды отбомбились по нашим позициям, не нанеся при этом особого ущерба. Бойцы, воспользовавшись относительным спокойствием, устроили постирушки и банный день средь бела дня, майор попробовал прикрыть это безобразие, но я заверил его, что контролирую ситуацию, и так оно и было. Сам я бы тоже был совсем не прочь нормально помыться, но… А еще среди бойцов как анекдот рассказывалась история, как я взял винтовку, чтобы принять последний бой, это всем почему-то казалось очень смешным. Самому мне об этом вспоминать было неловко, но и веселого в этом я ничего не видел.

Потом случился визит высокого начальства, которого я так хотел бы избежать, особенно после последнего нашего общения по телефону, когда он обложил меня «собакой». А учитывая, что я формально считался и фактически был командиром почти несуществующего полка, полковник Некрасов был не только высоким, но и моим прямым начальником.

Уже виденная мною легковая автомашина, на сей раз без сопровождения броневика, после короткой остановки на тыловом краю деревни, возле минометной батареи, въехала прямиком в занимаемый моей повозкой двор. Дергачев, загодя мною предупрежденный, стоял рядом со мной, готовясь отдуваться вместе за все возможные грехи, полковник, как и накануне, почти подбежал к нам, не дав открыть рот майору, быстро пожал ему руку, и взялся за меня.

— Здравия желаю, товарищ командир, здоровье Вам нужно больше, чем другим!

Сегодня начал на «Вы», и странно веселый, возможно и подвыпивший для храбрости, постоянно ездит по войсковым частям днем, не опасаясь немецких самолетов. И что мне обещает эта веселость, замеченная мною еще на подъезде, в машине, пока неясно.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — Дергаю правой рукой, как отдают честь лежа, без головного убора, хрен его знает.

— Как ты, Лапушкин, в самом деле, выздоравливаешь? Не видно, чтобы ты шел на поправку. — Тон серьезный и озабоченный, хочет сплавить меня в госпиталь? Да на здоровье, во всех смыслах, командовать мне все равно больше нечем.

— Да как Вам сказать, товарищ полковник…

— Говори как есть, подробно, — Некрасов оглядывается, не найдя, куда присесть, опирается филейной частью о край повозки, закуривает «Казбек».

— У меня ведь тяжелых повреждений нет, внутренности не задеты, и кости не перебиты, мышцы порвало, это да, в подвижности ограничен, кантовать меня нежелательно, болезненно, а так я концы отдавать не собираюсь.

— Это понятно, но поправляешься ты или нет, вот в чем вопрос.

— Так только неделя прошла, товарищ полковник, хуже не стало, это точно, рука правая лучше двигается, а там, где раны глубже и шире, спина и ниже, пока рано говорить об улучшении.

Наступает тишина, полковник дышит и пышет дымом, затем выкладывает козырного туза.

— Из штаба шестого корпуса сообщили, что двести сорок четвертый полк все это время был в составе сорок первой дивизии, а ваша группа полком не является, и командующим полка Вас никто не назначал.

Майор багровеет так, что я за него пугаюсь, не знаю, интересовался ли он у бойцов обстоятельствами моего назначения, возможно и нет, после того, как его едва не арестовали за шпионаж, доверительных отношений с личным составом у него быть не могло.

— Лукьяненко ранен, мне нужен человек на его место. Кого поставить, не знаю. — Беседа неожиданно принимает доверительный и задушевный характер. — Командир ты, Лапушкин, толковый…

— Товарищ Лапушкин исключительно эффективно маневрирует минометным и артогнем, товарищ полковник, — влезает успевший выдохнуть Дергачев. — И в организации разведки непревзойденный мастер, в условиях быстро меняющейся обстановки это неоценимо. А то, что он рядовой красноармеец, так это и исправить недолго.

— Ты мне его, майор, не расхваливай, сам видел, на что он способен. Что до звания, лейтенанта внеочередного я могу дать, до только этого маловато будет. Кислицын Караваева продвигает, и в корпусе мне сразу ткнут, если я вместо Караваева лейтенанта на комполка поставлю.

Занятно, и здесь кругом блат и кумовство, ладно бы в мирное время за должности грызлись.

— Зиц-председатель нужен, товарищ полковник, — пробормотал я под нос.

— Чего? Говори громче, Лапушкин!

— Я говорю, товарищ полковник, тут нужен зиц-председатель!

— И что это значит? Поясни.

— Есть у Вас безынициативный и ограниченный, но исполнительный командир?

— Ну как не быть, такого добра в армии не переводится, — усмехнулся полковник, — верно я говорю, Храмцов?

— Чего-чего, а этого в избытке, товарищ полковник! — поддакнул адъютант.

— Вот и поставьте такого на место Лукьяненко, а от себя скажите, пляши враже, как Лапушкин скажет! Ну, и меня к нему, хоть писарем, хоть связистом.

— Эрзац-командир говоришь? — Полковник прошелся по двору. — А зачем далеко ходить, почему бы нам майора Дергачева комполка не назначить?

— Отличная кандидатура, товарищ полковник, но только если на реальную должность, а зиц-председателем такого ставить, это человека не уважать.

— Что значит, человека не уважать? Ведь вы же работаете с ним вместе, вот и дальше работайте!

— Если Вы, товарищ Лапушкин, имеете в виду те недоразумения, что между нами были, то я думаю, они уже остались в прошлом. — Обозначил свою позицию Дергачев.

— Какие еще недоразумения? Война на дворе, немец давит, а у них тут недоразумения! Решайте их в рабочем порядке! Все, приказ пришлю вечером! — Полковник принял решение. — Теперь сюда смотрите. Храмцов, карту! Ходили слухи, что дивизию отводят на переформирование, как потерявшую боеспособность. Но в корпусе переиграли, и теперь нам поставлена задача во взаимодействии с восемьдесят первой механизированной оборонять Львов. Отсюда задача вашего шестьсот тридцать первого полка: занять оборону от Сылиша исключительно до Фахова включительно. По фронту это больше пятнадцати километров, но меньше не получается, уж не взыщите. Первый батальон полка, отошедший на запад, уже собирается в Фахове, найдете его там. Как придете на место, включайте в себя все подразделения, выходящие с запада в зону вашей ответственности. Подкрепления тоже будут, обещаю. С тяжелым вооружением хуже, но неполная батарея полковушек у Лукьяненко была, и есть, снарядов подброшу, патронов тоже. Что еще… дивизионный артполк Шарова ослаблен, но он есть, в случае нужды поможем. Вопросы?

— Вопросов нет, товарищ полковник! — Дергачев втянулся в роль комполка.

— Хорошо. Одним словом, держите связь. Поехали, Храмцов.

Следующим утром наш полк, совершивший ночной переход на новые позиции, усиленно вгрызался в землю. Особой нужды я в этом не видел, поскольку был уверен, что раскатаю немцев на подходе, о чем и сказал Дергачеву, но тот только вежливо выслушал меня:

— Порядок должен быть, товарищ Лапушкин. Что же теперь, на Вас надеяться и на солнышке лежать кверху пузом, животы греть? И авианалеты Вы не отмените. Есть такая армейская примета, кто не вырыл окопы до боя, тем после боя могилы роют. Нет, конечно, если это Ваш прямой приказ…

— Да какой приказ, товарищ майор, как сказал бы комдив, давайте этот балаган с зиц-председателем закончим. Какой из меня командир полка, мы с Вами оба знаем, даже когда этот полк был с роту, все держалось на Вас, что уж теперь говорить. Занимайтесь сами и снабжением, и размещением, и организацией переходов и обороны, а мне оставьте ведомство лейтенанта Топоркова, и отдайте минометы с полковушками.

— Договорились, товарищ Лапушкин, сейчас я к Вам отправлю начштаба, обновить данные на карте, а после и с командирами батарей пообщаетесь. Если не против, все это в моем присутствии.

Вообще, он со всех сторон прав, надо закапываться, в прошлый раз мой верхний взгляд выручил только в самый последний момент. Так что мои гарантии легкой победы в этом свете немногого стоят, и мне можно было бы и поубавить спеси. И в какой-то момент вчера, уже после благополучного завершения боя, я остро переживал мою временную заурядность, и с ужасом накладывал ее на дальнейшее фронтовое будущее, понимая, что сам по себе, без этого верхнего взгляда я ноль без палочки. А потом природный безудержный оптимизм, мне присущий, взял верх и я опять впал в благодушие и самоуверенность.

— Чего тебе, ямщик? — Мой возница сегодня странно крутился около меня, ломаясь, словно девушка и явно чего-то ожидая.

— Я все хотел спросить, товарищ Лапушкин, почему мы все время отступаем?

— Потому что сейчас немец сильнее. Они заранее отмобилизовались и имеют временное преимущество перед застигнутой врасплох Красной Армией. — Дал я политически выверенный ответ, надеясь при этом, что парень не начнет меня пытать, почему это Красная Армия была застигнута врасплох и оказалась не готова к войне. Но выяснилось, что тот имел ввиду нечто другое.

— Да как же сильнее, товарищ Лапушкин, когда мы им харю разбили позавчера с утра, без наших потерь целый ихний полк ухайдакали, все поле было в трупах и раненых. А потом в лесу, я не видел, куда Вы стреляли, но сами же сказали, что мы и там немцев здорово прищучили. Да и вчера, хоть и нам досталось, но немца побили, и пройти ему не дали. А сами отступили, и в сегодняшнюю ночь, и во вчерашнюю.

— Кроме нас, ямщик, есть еще и другие полки и дивизии, мы свой рубеж держим, а нас с флангов обходят, да норовят в тыл зайти, вот нам и приходиться пятиться. И авиация немецкая лютует, — добавил я несколько не в тему, — видел, небось сам, что они вытворяют, и спросить с них за это некому.

Совершив ночной марш, наш полк несколько оторвался от передовых немецких частей, и подобраться к нашим позициям у фашиков получилось только в середине дня. Но только подобраться, и то не надолго. И грунтовка, и шоссе, ведущие на восток в полосе обороны нашего полка, были заранее взяты под огневой контроль двух минометных батарей, соединенных с моим пунктом управления огнем проводной связью. Джалибек со своим коллегой не спеша обустроили образцово-показательные котлованы с боковыми ровиками для укрытия боеприпасов и личного состава, старательно замаскировали их и при деятельном моем участии пристреляли пути подхода противника. В результате, два километра обеих дорог превратились в огневую ловушку для движущихся в походном порядке ничего не подозревающих немецких колонн.

Первыми в капкан попали оппоненты самого Джалибека. Немцы, как и полагается, пустили вперед мотоциклетный разъезд, который доехал до самых минометных позиций и был отогнан пулеметным огнем. Другие мотоциклисты бокового охранения прощупали подозрительные овражки и рощицы по сторонам шоссе. После чего пехотные колонны вошли в зону огневого поражения минометов, продвинулись по ней разрешенные два километра и были накрыты плотным минометным огнем, только в отличие от позавчерашнего дня, бил по ним не один ствол, а четыре, и мин можно было не жалеть. Поэтому Джалибек сначала прошелся по всей колонне с головы до досягаемого хвоста, положив пехоту и выбив гужевых лошадей, а затем не спеша, с чувством, толком и расстановкой причесал ее повторно, полностью списав из состава немецких сухопутных сил два полных батальона. Через час подобный сценарий с точностью до запятой повторился на грунтовке в семи километрах севернее.

Немцы ответили жесточайшими авианалетами, три девятки весь остаток дня заваливали бомбами и заливали пулеметным огнем позиции полка, окопы, деревни, в которых, по мнению немецкого командования могли размещаться наши части, взгорки, удобные для обустройства наблюдательных и командных пунктов. Не были забыты лощины и овраги, рощи и скопления кустарника, куда бы могли укрыться наши пушки и обозы. Только сами минометные батареи, вынесенные вперед относительно линии стрелковых траншей эта акция возмездия никак не задела.

Во второй половине дня три немецкие дивизии вошли в соприкосновение с нашей сто пятьдесят девятой на всем протяжении линии ее обороны, и если на участке нашего полка они были вынуждены отойти и зализывать раны, щелкая издалека зубами авианалетов, то другим полкам дивизии пришлось вступить в неравный бой всерьез. И не везде он прошел удачно для наших давно и сильно потрепанных боевых частей, так что к вечеру дивизия была сбита с занимаемых оборонительных позиций почти везде, и отброшена на пять-десять километров. Дергачев никакого приказа на отход не получил, да и обошли нас с флангов пока не сильно, поэтому полк остался на ночь на прежнем месте. И уже утром следующего дня этот приказ нашел нас, и майор нашел меня, чтобы поговорить о нем «в узком кругу ограниченных людей».

— Что я думаю об этом приказе? — Даже постановку такого вопроса было слышать странно, особенно от Дергачева. — Вообще-то, приказы не обсуждаются, а выполняются. Сказано, «сосредоточиться в районе деревни Гачки», надо сосредотачиваться, и именно в районе деревни Гачки.

— Это понятно, — терпеливо объяснял мне майор суть вопроса, — но! Предпринимать марш полка днем…, по-моему, немцы только этого и ждут, вон, с утра авиакорректировщик висит, очень им вчерашний отлуп не понравился. Бомбардировками-штурмовками по позициям они добились немногого, маскировка и обустройство ложных целей свой результат дали, но если мы сейчас выйдем на дорогу, будет совсем другой коленкор. С другой стороны в приказе нет того, чтобы «занять прочную оборону по линии такой-то, к стольки-то часам», что дает нам некоторую свободу рук.

Дергачев с надеждой посмотрел на меня, одобряю ли я такую трактовку приказа, несмотря на то, что юридически и бюрократически мое одобрение ничего не решало, и никакой ответственности с майора за правильность или неправильность его действий не снимало.

— Конечно! Да и потом, если бы у нас был приказ перейти в атаку, там промедление можно расценивать однозначно, если же мы медлим с отступлением, это совсем другое дело!

Практически возникла небольшая коллизия между буквой приказа и его духом. Дух требовал быть «в районе», буква допускала некоторые вольности по времени. Фактически, сосредоточившись там, где указано даже через год, Дергачев ничего не нарушал, но при этом подразумевалось, конечно, что он должен быть в деревне Гачки как можно быстрее. В пределах разумного. Что было разумнее, отправиться немедленно и привести на место растрепанный и деморализованный полк днем, или же дождаться ночи и привести туда же вполне боеспособное соединение, но на полсуток позже? В последние дни Некрасов совершал марши исключительно ночью, и вполне могло быть, что нечеткость приказа была допущена специально, позволяя комполка самому определить время выступления. Но вполне могло случиться и так, что размытость возникла ненамеренно, а отсутствие распоряжения о занятии обороны ничего не значило, Некрасов мог оставить полк в резерве, и заткнуть нами дыру в обороне позже, а может быть, уточняющий приказ уже ждал нас в Гачки. В любом случае, целый полк не мог слоняться, где попало, идти было нужно, вопрос, когда?

— Может, проще получить разъяснение из штаба?

— Не проще, Вы сами сказали, что штаб сменил дислокацию, проводной связи нет, посылать посыльного полдня пройдет.

Опять помолчали, думая каждый о своем. Первым выложил свои мысли майор:

— Я тут ночью подумал, раз отход не дали, а немцы с флангов обтекают, так ведь и мы флангам и тылам обходящих нас частей угрожать можем. Посидели бы днем сегодня на месте, а ночью подобрались бы ближе, и с утра такой тарарам на коммуникациях можно было устроить, что фашистам мало бы не показалось!

— Отличный план, товарищ командир!

— Нет, Лапушкин, теперь уже нет, приказ получен, и на сутки мы задерживаться никак не можем. Это я к тому рассказал, что я ночью же хотел с Некрасовым это дело согласовать, да уже тогда связи не было. И с авиацией немецкой думал, что можно сделать, уж до того они надоели, всю кровь выпили, даже собирался Вас отправить в рейд по ближайшим аэродромам.

— Так в чем же дело! — Меня и самого достала крестоносная авиация сверх всякой меры, особенно неприятно было чувствовать полное бессилие перед летающими ублюдками при том, что на земле ситуация была зеркальной, налицо была абсолютная беспомощность немецкой пехоты перед нашими минометами. — Если полк задержать на сутки нельзя, и это правильно, то отправить в рейд группу из пяти бойцов Вам никто не запрещает. А эти самолеты на аэродромах, неподвижная мишень, еще и наполненная бензином! Я этим летунам устрою!

И представив картинку горящих на аэродроме «мессеров» и «юнкерсов» я запел:

— Стабилизатор мины гудит, смерть аэродрому!

Дергачев состроил кислую рожу, действительно, как бы ни был прекрасен мой тенор, но петь Высоцкого в романе про попаданцев, это уже верх пошлости, хуже только организация в очередной раз ВИА с перепевом песен из будущего.

— Послать группу можно, только толку от этого чуть. Ну, спалите вы на одном аэродроме двадцать самолетов, на втором тридцать, что это даст? Никакого облегчения от этого никто не почувствует, у немцев этих самолетов несколько тысяч.

— Нормально Вы рассудили, товарищ командир, вот мы вчера четыре батальона уничтожили, а толку? У немцев этих батальонов несколько тысяч! А зачем бойцу в бою стрелять, завалит он пару фашистов, у Гитлера их несколько миллионов!

Если бы я не знал Дергачева, как образцового командира, стремящегося нанести фашистам максимальный ущерб всеми доступными средствами, я бы подумал, что он просто не хочет отпускать меня от себя. В самом деле, даже короткий рейд в несколько дней создаст ему серьезные проблемы, уже завтра полку придется занимать оборону и вести тяжелые бои с превосходящим и численно, и качественно врагом. А если по завершении рейда я выйду в зону ответственности другой части и останусь там? Лично я на его месте ни за что не отпустил бы от себя такого уникума.

4

— То, что вчера мы разбили четыре батальона, сорвало наступление немцев на участке обороны нашего полка, — обстоятельно отвечал майор на мои высказанные вслух возражения. — А если уничтожить авиацию противника на двух аэродромах, то немцы просто перебросят на этот участок другие самолеты, и оперативная обстановка не изменится. Но есть и другие соображения, исходя из которых, этот рейд становится особенно проблемным. Я так понял, что высоко наверху опять переиграли, и решили отказаться от обороны Львова. Более того, и наш корпус, и всю шестую армию в ближайшие дни, скорее всего, отведут далеко на восток. Дело в том, что немецкие танковые дивизии на севере совершили глубокий прорыв до Ровно и Острова, из-за чего возникла угроза окружения двух наших армий в районе образовавшегося Львовского выступа.

Смутные слухи о прорыве немецких танков действительно ходили, и в связи с этим я еще подумал: почему же нам до сих пор не приходилось сталкиваться с фашистской бронетехникой? Ведь и в кино, и в книгах постоянно одно и тоже, если немецкое наступление, так непременно танки. А тут против нас сплошная пехота, и даже мне, особо глазастому, во время регулярного слежения за немецкими дивизиями ни разу не удалось заметить чего-то серьезнее нескольких разведывательных броневичков. А они вон где все оказались, под Ровно, я в прошлой жизни читал кое-что об этих сражениях, воспоминания Попеля, и пару других книг, да, были там танковые бои, немцы сконцентрировали танки на главном направлении, не распыляя их по всем углам. Правильно сделали, конечно, но и следует признать, насколько это облегчило жизнь лично мне, моя сила в работе с закрытых позиций, а по танкам так не постреляешь, их иначе как прямой наводкой не возьмешь, а тут я никаким боком.

— Так вот, — продолжал майор свою мысль, — в связи с тем, что армия выводится из-под возможного флангового удара с севера и отводится далеко на восток, оставшись здесь, вы рискуете оказаться в глубоком немецком тылу, а рейд может затянуться на несколько недель.

— Товарищ командир, если предполагается, что полк в составе отступающей армии будет отходить, практически не соприкасаясь с немецкими войсками, то и необходимость в моем присутствии в полку отпадает. Тогда для моего использования по прямому назначению, то есть уничтожению фашистов, просто необходимо отправить меня в аэродромный рейд.

— Вот что я Вам скажу, товарищ Лапушкин. Была бы моя воля, так я бы Вас сразу и без всяких разговоров отправил в госпиталь на излечение.

— Товарищ командир, нормально все со мной! Я уже и комдиву тогда говорил, это только кажется, что все плохо, а так, кроме ограниченной подвижности, ничего страшного. Перевязать меня и бойцы смогут без проблем, а когда лежишь без движения, о ранах совершенно забываешь.

— Вот и нужно лежать без движения, в госпитале.

— Товарищ майор! — Решил я включить большого начальника. — Как фактический командир полка приказываю отправить меня в рейд по немецким тылам с целью обнаружения и уничтожения авиации противника в местах базирования!

— Ладно, ладно, раскомандовался! — Рассмеялся Дергачев, — отправить, так отправить. Сделаем так, днем сидим тихо и готовимся, вы к рейду, мы к маршу. Вечером Вы даете нам самые свежие данные по противнику, и в сумерках разбегаемся. Идет?

— Договорились. Джалибека мне дадите?

— Дам, не переживайте. Я говорил Вам, что отправил представление на него к ордену Красного Знамени, бойцов минометных расчетов к медалям, а Вас лично к ордену Красной Звезды?

— Спасибо, товарищ командир, мне ямщик говорил, не знаю, где уж он слышал.

— Хорошо. Давайте теперь посмотрим, куда ваша группа отправится, прикинем примерный маршрут, все мне спокойней за вас будет. А то Ваш засекреченный разведчик лейтенант Топорков точно указывает и батареи, и склады, и командные блиндажи, попросить уточнить, так и цвет носок немецкого комдива подскажет, а вот об аэродромах он ни разу не упоминал.

— Товарищ командир, так ведь лейтенант Топорков дальше, чем на двадцать километров в разведку не ходит, а фашики свои аэродромы подальше размещают.

— Так и я о том же. Предположим, найти их большого труда не составит, иди за самолетом, на аэродром выйдешь, не промахнешься. Это один, а следующий?

— Ну, я и пойду вдоль линии фронта, на приличной глубине, естественно. Перестали летать с одного направления, полетят с другого. Если перестанут летать совсем, «задача решена», пора возвращаться.

— Давайте серьезней, товарищ Лапушкин, войны Вам в одиночку не выиграть…

— Но ведь я же не в одиночку, мы же впятером пойдем!

— Я говорю, войны Вам в одиночку не выиграть, — не принимает моего шутливого тона Дергачев, — и все самолеты не сжечь. Не надо зарываться, обработаете три аэродрома, и хватит, сами понимаете, что после этого немцы вами плотно займутся. И охрану следующих аэродромов усилят именно от минометных диверсионных групп, выводы они быстро сделают, недооценивать врага не стоит. И для ликвидации группы силы выделят, если потребуется, хоть дивизию.

Дивизию не выделят, конечно, делать им нечего, гонять дивизией диверсионную группу. Вряд ли больше роты пошлют, да если и дивизию…, бедная дивизия! А о роте и говорить смешно. Но вслух я возражать не стал, это мне смешно, а Дергачев помрачнел, шутки кончились.

— А потом, и мин вы с собой возьмете ограниченное количество, а разжиться трофейными в немецком тылу у вас вряд ли получится.

А вот тут он прав, штабеля ящиков с минами там нас не ждут, и у аэродромной охраны, и у наших возможных преследователей минометов просто нет. И свои на самолетах нам мин не подбросят, сейчас это просто нереально, вот, зараза, действительно придется шумнуть и возвращаться. Но может там, на месте что-то придумается.

— И пойдете вы не впятером, возьмете с собой еще пятерку, с двумя пулеметами для самообороны. Миномет лучше брать немецкий, для родных мин он выдаст лучшую кучность, советских мин у нас в обрез, а вам с собой нужно не меньше пятисот. И имейте ввиду, у трофейных минометов «рука короче», и сильно, Джалибек Вам подскажет, поэтому с предельной дальностью не увлекайтесь. Еще смотрите там по местному населению, они только два года как под советской властью, поэтому осторожней…

Дергачев долго и нудно бухтел мне о космических кораблях, бороздящих большой театр, единственное же, что беспокоило меня по-настоящему, недавний форс-мажор с отказом верхнего взгляда. Было бы только с этим все тип-топ, а там мне и Черное море по колено, и Карпаты по плечо.

В этот день немцы нас не бомбили вовсе, но не зря с утра над расположением полка висел авиакорректировщик. Батарея длинноствольных дальнобойных гаубиц, расположенная далеко за пределами досягаемости наших не только минометов, но и полковых пушек сделала серию пристрелочных выстрелов, и замерла в ожидании нашей активности. Затем немцы организовали нечто вроде разведки боем, не рискуя атаковать нас крупными силами во избежание крупных же потерь, прощупать нашу оборону и вскрыть расположение ужасных минометных батарей отправили роту пехотинцев-смертников. Практической опасности они не представляли совершенно, поэтому были подпущены на расстояние кинжального пулеметного огня, прижаты этим пулеметным огнем к земле, и уже после этого добиты минометами. Ублюдок, сидящий в немецком авиакорректировщике, засек расположение батареи, гаубицы фашиков выпустили сотню-другую снарядов, как итог наша батарея лишилась одного миномета, у которого осколком продырявило ствол. И на этом боевые действия на участке обороны нашего полка завершились, благо немцам не было необходимости особо упираться, они свободно обходили фланги полка в движении на восток.

Я пытался поставить себя на место командира немецкой дивизии, озабоченную гнусную харю которого я время от времени разглядывал, чтобы войти в образ. И место этого командира завидным мне вовсе не казалось. Как я ни изощрялся в изобретении способов нашего разгрома, ничего интересного мне в голову не приходило, любая попытка активных действий вела к огромным потерям и давала нулевой результат. Единственное, что можно было сделать, так это просто ждать, когда мы уйдем сами, даже не пытаясь охватить нас плотнее и запереть в кольцо. В конце концов, я плюнул на потуги решить неразрешимую головоломку, порадовался, что я не командир немецкой дивизии, и на этом успокоился.

Видимо, мысли наши с высоким немецким чином ходили одними тропами, к вечеру фашисты глубоко охватили полк с флангов, но не потрудились перекрыть горловину мешка и превратить его в котел, случайно или намерено оставив Дергачеву свободный проход на восток. Мы подробно нанесли на карту маршрут выхода полка из полуокружения, особо выделив проблемные развилки дорог, чтобы не сбиться с пути во время ночного марша. Затем я набросал Джалибеку план прохода до ближайшей рощи, где мы должны были пересидеть ночь и утро, пропустив мимо проходящих на восток немцев. В глубоких сумерках шестьсот тридцать первый стрелковый выступил в поход на соединение с основными силами дивизии, наша же микро колонна из четырех пароконных повозок в сопровождении одиннадцати, включая меня, человек личного состава, ушла прятаться в заветный лесок.

Проснувшись утром очередного дня войны, я первым делом осмотрел дорогу, по которой ночью отступил полк, и не найдя на ней ничего, что бы указывало на ночной бой, или следов интенсивных бомбардировок, успокоился. Сегодня, впервые с начала войны не было слышно канонады, видимо, Дергачев был прав, и Красная Армия быстро отступала на восток, отрываясь от немцев, и не ведя больше оборонительных боев.

Нашей же группе бои предстояли, ибо даже обстрел издали с надеждой уйти, не дожидаясь ответа, все равно бой, нервное и физическое напряжение и риск. Поэтому плотный завтрак остатками вчерашнего полкового ужина, и… ожидание. Ожидание, пока немцы проведут разведку, сначала авиа, а затем мотоциклетную, убедятся в отходе колючего полка, затыкавшего дорогу, и соизволят очистить от своего присутствия дорогу для нас.

Сняться со стоянки самим нам получилось уже после полудня, направление, откуда летели самолеты фашиков, ни для кого секретом не являлось, я планировал за день пройти навстречу им настолько, чтобы можно было засечь аэродром, подойдя к нему на расстояние верхнего взгляда.

И вот наш небольшой обоз угонистым шагом катил на северо-запад. В этот раз я был не номинальным, а реальным командиром, все было на мне, и прокладка маршрута, и разведка, ближняя и дальняя, что было для меня обычным. Но и, кроме того, приходилось через возниц контролировать состояние лошадей, повозок и упряжи, и состояние самих бойцов, в первую очередь их ног, старшина Джалибек, отличный минометчик, в вопросах организации похода оказался еще слабее моего, попытавшись, например, несмотря на возражения моего ямщика посадить людей на и без того перегруженные повозки. Впрочем, особых проблем при нашем передвижении не возникало, где можно, мы шли по дороге, где нельзя, сворачивали в степи и перелески, огибая овраги по пологим устьям или обходя их с вершинок, краями проходили крупные села, а мелкие деревни и хутора проходили сквозь, пару раз притормозив, чтобы напоить лошадей.

В целом беззаботный характер продвижения давал мне время поразмыслить о причинах, толкнувших меня в эту экспедицию. С некоторых пор возможное попадание в госпиталь перестало меня смущать, продемонстрировав свою исключительную полезность комполка Дергачеву да и комдиву Некрасову, я перестал опасаться, что затеряюсь там, и по выписке окажусь в окопах рядовым пехотинцем. Напротив, я был уверен, что и на госпитальной койке мои командиры постараются сами не упустить меня из виду, и проконтролируют мое возвращение в свою дивизию и родной полк.

Да, в госпиталь отправиться было можно, да и в отступающем полку, на прежней роли остаться. А вместо этого я вдруг, во многом неожиданно для себя, бросился в рискованный рейд. Зачем, ведь раньше я не особо рвался громить немцев, и правильно сказал Дергачев, в одиночку войну мне не выиграть? А по-настоящему, причина была одна, и если сразу, в разговоре с майором я ее внутренне не сформулировал, а просто почувствовал интуитивно, то сейчас, на досуге разложив все по полочкам, и выразив в словах, я даже загордился собой. Просто очень уж достали меня эти птенцы Геринга именно своей наглостью и неуязвимостью, очень неприятно было, царя на земле, чувствовать свою полную беспомощность перед угрозой с неба. Мне было обидно, а мужики не прощают обид. Я был мужиком, и шел поквитаться за обиду.

Быстрое отступление советских войск могло сильно вмешаться в мои планы, ведь если фронт ушел на восток, вслед ему немцы перенесут и аэродромы. В ближайшие дни они наверняка начнут строить несколько новых гораздо восточнее, или используют для этого оставленные советские, и может получиться так, что пока я иду за ними на запад, фашисты перебросят самолеты на восток, через мою голову. Скорее всего, так и будет, нет, не скорее всего, переброска состоится неизбежно, вопрос когда, и я надеялся, что несколько дней у меня есть, и пару-тройку аэродромов я накрыть успею по старым адресам.

— Стой! — Скомандовал я своему вознице, и весь обоз встал на выезде из трехдомового хутора, через который мы проехали, не останавливаясь.

— Что случилось? — Джалибек, как старший по званию, командир минометной батареи и мой заместитель подошел ко мне выяснить причину остановки.

— Там два уродца полезли на чердак с винтовкой, наверняка собираются пошалить нам в спину. Боец, возьми МГ, дашь вон по тому слуховому оконцу длинную по моему сигналу.

— С пулеметом сподручней мне, товарищ Лапушкин! — Отменил мое распоряжение белобрысый вихрастый паренек, схватил ручник и, пристроив сошки прямо на повозку с двумя сотнями мин, широко расставил ноги, приложился к прицелу, примериваясь. — А ты, Ванек, вторым номером, ленту держи!

Вообще, можно было за время движения и узнать, кто за что отвечает, вот, например, за пулеметы. По уму, это надо было еще до выступления выяснить, и держать в голове, не смеша людей дурацкими приказами. Впрочем, бойцы хорошо знают мне цену, и, посмеиваясь над подобными проколами, в остальном шуток в отношении меня не позволяют.

— Возьми прицел выше окошка на полметра!

Черт, второй из террористов задержался на лестнице, отпустив первого с винтовкой далеко вперед. Теперь, если зацепить одного, второй уйдет, ну и ладно, нам только свою безопасность с тыла обеспечить.

— Огонь! — Не дожидаясь, пока стрелок подойдет к окошку вплотную, заляжет и увидит нацеленный на него пулемет, скомандовал я.

Очередь пуль на тридцать вгрызлась в доски фронтона, щепя их на лучины, незадачливый террорист поймал грудью и животом не меньше пяти пуль, и безжизненным мешком костей рухнул в песок потолочного перекрытия.

Хуторская ребятня, выбежавшая вслед за нами на улицу, метнулась по дворам, возле будки на цепи залился хриплым подвывающим лаем старый кудлатый кобель.

— Чудненько, отличная работа, парни, спасибо!

— И тебе спасибо, друг, отработал, как родной! — Снимая с повозки, похлопывает дырявый кожух пулемета белобрысый парень.

— Что там, Лапушкин, как оно? — Обступили меня красноармейцы жадно выпытывая подробности.

— Нормально там, смотрит, урод, стеклянными глазами в соломенную кровлю снизу, и ничего не видит. Поехали!

Бойцы весело загомонили, обсуждая мелкий боевой эпизод, обоз двинулся дальше, я некоторое время следил за напарником убитого бандита, но тот, услышав песнь трофейного пулемета, передумал подниматься на чердак.

А вот на моем горизонте нарисовалась и цель нашего путешествия. Причем поначалу я смутился, увидев рядом со взлетно-посадочной полосой всего семь самолетов, возле четырех из них, явно неисправных к тому же суетились механики. Но сразу сообразил, что рабочий день этих убийц еще не закончился, и большая часть машин просто пока не вернулась на аэродром. Итак, до места еще километров двадцать по прямой, двадцать пять по земле ногами, добираться пять часов минимум, а день к вечеру, через час, самое большее два стемнеет. Если мы завтра с утра потеряем три часа на дорогу, успеют ублюдки встать на крыло и покинуть гнездышко, или нет? Если улетят раньше, чем мы подготовимся к стрельбе… потом они, конечно, будут возвращаться, но не все разом, нет, чтобы накрыть их всех, надо бить ранним утром. Допустим, мы двинем завтра с рассветом, в четыре, подойдем в семь… нет, так можно и опоздать. Значит, сегодня идем до упора, в темноте, на ощупь, сам я ничего не увижу, заранее опишу Джалибеку особые приметы контрольных пунктов, пусть ведет.

— Давайте, ребята, поднажмем, марш-бросок часа на два, на износ, иначе не успеваем! Шевелитесь, поторапливайтесь, ночью отдохнете!

Итак, аэродром, бывший советский, брошенный. Бетонированная взлетка, с несколькими пятнами гравия, засыпанного в ямы от свежих воронок. По краям, стащенные со стоянок, обгорелые советские самолеты, впрочем, немного, пять штук. Полуразрушенная казарма, ее ремонтируют человек тридцать военнопленных, пяток охранников, две собаки. Закончили работу на сегодня, пошли по дороге в сторону лагеря, он небольшой и необорудованный, просто колючка на лугу, пулеметы без вышек. Нам не по зубам, да и не за этим мы здесь. Возвращаюсь к аэродрому, на который постепенно слетаются черные крестоносные птицы, скатываясь по бетонированным дорожкам со взлетки, и выстраиваясь в два ряда на стоянках, и сразу маскируясь. Что еще интересного, стационарные бензохранилища тоже разбомблены и чернеют страшными ямами, немцы свои самолеты заправляют с бензовозов, которые стоят тут же, накрытые камуфляжными сетками. Зенитки малые и большие, количеством до пятидесяти стволов, тоже укрытые. Оцепление и охрана, все как полагается. Столовая и палатки, по причине неготовности казармы.

Над аэродромом снова возвращающиеся самолеты, девятка тяжелых бомбардировщиков пролетела дальше, а тройка сопровождавших бомберы истребителей приземлилась на ночь. Вообще, на этом аэродроме нет бомбардировщиков, только истребители и штурмовики, так досаждавшие нам, до сорока штук, и несколько разведчиков и легких самолетиков. То, что я сумею разобраться именно со своими обидчиками, прекрасно, но жаль, что не удастся достать бомберы, ничего плохого лично мне не сделавшие, но бомбы для которых должны взрываться особенно зрелищно. Ладно, буду жечь то, что дают, не привередничая.

Сумерки густеют все больше, до аэродрома остается километров десять, еще три проходим в полной темноте, как и готовились, после чего измученные бойцы устраиваются на ночь, где кто остановился. Никакого ужина, и завтрака наутро не будет, но дело сделать должны, завтра за час доберемся до холма, из-за которого я запланировал расстрелять гнездо стервятников. При поддержке Джалибека распределяю очередность караулов, напоминаю бойцам о необходимости раннего подъема, в ответ меня в голос заверяют, что не проспят, большинство крестьяне, привыкшие подниматься летом затемно для тяжелого сельского труда.

Накладок с подъемом не произошло, похоже, раннее пробуждение далось тяжелее всех именно мне, и еще до рассвета группа, не ополоснув лиц, пошла на исходную. Уходить от аэродрома я запланировал другой дорогой, поэтому к позиции пошли все.

— Здесь! — Остановил я группу, лишние повозки отвели в сторону и привязали лошадей, Джалибек, почему-то вполголоса подгонял свой расчет, миномет вросшим пнем встал на грунт, склонившись в указанном мною направлении, мины словно сами собой развернулись в длинный рядок, тускло поблескивая округлыми бочками.

— Дальность два километра, дай первый, — тоже чуть не шепотом командую я.

Немцы ненамного отстали от нас с подъемом, и когда мы изготовились к стрельбе, на аэродроме уже вовсю кипела работа, к самолетам, и едва ли не всем одновременно, тянули топливные шланги, волокли коробки с желтыми патронами и белыми снарядами, катили на тележках черные бомбы. Пилоты не спеша выходили из столовой, потягиваясь, шутливо переругиваясь и толкаясь друг с другом, посматривали в сторону готовящихся к вылету самолетов.

Помощник Джалибека занес мину над стволом, на миг задержал ее, и словно с сожалением опустил.

Бабах!

Минометный выстрел святотатственным громом порвал тщательно оберегаемую нами рассветную тишину. Лица парней напряглись, сжатые зубы, суженые, и не только у Джалибека, глаза. Да ну вас к лешему, что за мандраж!

— Пашла, дарагая! — Заорал я, чтобы встряхнуть бойцов, следя за аэродромом в поисках места падения мины.

Хорошее место, аэродром, масса целей, техника, люди, постройки, бомбы, бензин, куда ни падет смертоносный посланец, все хорошо. Но немецкая мина из немецкого миномета не захотела вредить немецким авиаторам, хлопнувшись посередине взлетной полосы, и никого не зацепив осколками.

— Сто вправо, беглым пять! — Постараюсь закупорить взлетку, повредив в первую очередь готовые к вылету самолеты, уже выруливающие в начало полосы.

Мины гуськом лезут в ствол и наперегонки несутся к цели. Нет больше снисхождения к землякам, первые три самолета попали под серию, неприятно, когда воздух выходит из продырявленных колес шасси, беда, если из пробитых баков вытекает бензин. Прозрачное синее пламя побежало по смоченному топливом бетону, миг, и завеса алого огня охватила плоскости истребителя, другой, и столб багрового жара взметнулся к небесам, выбрасывая над собой черные клубы.

— Товарищ командир!

— А? Да! — Нет, ни течение воды, ни чужой труд не сравнятся по привлекательности со зрелищем пылающих фашистских самолетов, неудивительно, что я, зачарованный восхитительным видом забыл о своих обязанностях.

— Пятьдесят правее, беглым пять!

Гори, гори ясно, вашу немецкую шлюху-мать!

— Пятьдесят правее, беглым пять!

Чтобы не погасло, и хрен вы потушите, ублюдки!

— Сто дальше, сто левее, беглым пять!

Пройдемся по второй стоянке, там тоже есть чему гореть!

— Пятьдесят левее, беглым пять!

И оно горит, заволакивая черной полосой дыма уже половину горизонта.

— Пятьдесят левее, беглым пять!

Частая стрельба над аэродромом, трещат в огне патроны пулеметов и снарядики автоматических пушек. Подвешенная под объятым пламенем крылом штурмовика-лаптежника двухсотпятидесятикилограммовая бомба покачивается в огне, как свиная туша на вертеле, покрывая свои и без того черные бока слоем копоти. Когда же, когда?! Приникаю верхним взглядом к самому взрывателю, ища признаки нагрева, и на мгновение слепну от яркой вспышки, отшатываюсь, взлетая над аэродромом, залитым сплошным морем огня, и уворачиваясь от догоняющего меня султана мощного взрыва. Один за другим рядом возникают несколько других, потом еще и еще, рвутся черные бомбы подвешенные под черными крыльями людьми в черной форме с черными душами для черных замыслов. Земля подрагивает и качает повозку подо мной, кони бьются, норовя опрокинуть ямщика, бойцы восторженно орут, что-то доказывая друг другу, пытаясь перекричать грохот, идущий с запада. Несколько раз проношусь над аэродромом туда и обратно, наслаждаясь открывающимися с высоты зачаровывающими видами. Красота неземная!

Обходя разгромленный аэродром, наша группа пробирается на запад, бойцы то и дело оглядываются на пачкающую светлое небо завесу жирного дыма, тычут друг друга в бока и гогочут. Спешить некуда, погони за нами нет, о чем я почти жалею, хочется чего-то такого этакого. Хотел даже устроить завтрак на месте, но Джалибек убедил меня, что это уже перебор, и бойцы поддержали его, заверив, что продержатся без жрачки пару часов.

Оглядываю дали, намечая пути дальнейшего движения, и эти дали мне не нравятся. Впереди железная дорога, причем прямо на пути у нас станция, забитая вагонами, и пехотой, численностью до полка, обойти ее тоже непросто, хотя немцы пока не наладили движения, и их пехоте приходится топать к фронту на своих двоих, а не в вагонах поездов, но насыпь для тяжелогруженых повозок серьезная преграда. Дальше шоссе, это всегда проблема, хотя и решаемая, сталкивались, знаем. А вот что мне совсем не нравится, так это крупная речка, о мостах мы можем только мечтать, а переходить вброд… Вчера мы дважды форсировали речушки, сильно смахивающие на ручьи, если в одном случае все обошлось, песчаный брод оказался подходящим местом для перехода, то во второй раз пришлось повозиться. Колеса повозок вязли в густом иле, бойцы замучались, помогая лошадям вытягивать застрявшие телеги, две из них пришлось разгрузить, перенося ящики с минами на другой берег вручную. Красноармейцы промокли и извозились в грязи, что тоже не прибавило настроения, пришлось останавливаться на незапланированный отдых. А впереди речка покрупнее, и никакого удобного брода в радиусе видимости нет.

Да дело даже не в этом, наивно было бы рассчитывать на разостланные для нас ковровые дорожки, и сюда мы шли очень извилистой и непростой дорогой. Просто я все больше сомневался в самой целесообразности похода на запад, чем больше я думал, тем сильнее во мне росла уверенность в самом скором переносе немцами своих аэродромов на восток. Да, двести или триста километров для самолета не расстояние, летать, не ногами землю мерить, но все равно, это сильно увеличивает и расход бензина, и подлетное время к целям, сокращая боевые возможности, особенно истребителей. Можно упереться и еще день или два двигаться на запад, а потом окажется, что мы искали самолеты там, где нам хотелось их найти, а можно признать ошибку стратегического плана и просто пересмотреть его.

Иногда на то, чтобы признать собственную неправоту требуется больше мужества, чем на многое другое, но если изменить план необходимо, то лучше сделать сразу. Так что, возвращаться, и ждать немецкие самолеты на новых аэродромах? Пока мы возвращаемся, фронт уйдет на восток еще дальше, неделю пробродим минимум, там, глядишь, и ждать ничего не придется. Да и не совсем это ошибка, наш поход на запад, как минимум, один аэродром мы уже прихватили, а если возвращаться по другому пути, то может и еще чего подвернется. А чтобы уж совсем все было не зря, так вот перед нами станция, налетай, подешевело! И разгромить ее можно прямо сейчас, это не аэродром, ждать посадки самолетов не нужно.

Миномет, конечно, слабоват для того, чтобы разваливать вагоны, и цистерну с горючим осколки точно не продырявят, это тебе не самолетные плоскости. Но если что-то поджечь, а потом обстрелом мешать тушению и растаскиванию вагонов, то толк выйдет. А что поджигать, сейчас глянем конкретно, с разведкой проблем никаких, так, вагончики то у нас советские, имущество брошено при отступлении, а что ты хотел. Цистерны вижу сразу, шесть штук, «метанол», интересно, что это, горит или нет, с химией не дружу, погоди, метан-бутан-пропан, гореть должно, но все равно начинать не с них, не пробьют осколки цистерны, нет. Дальше, рядом с цистернами шубы, валенки, портянки, военное имущество, смеяться не надо, босиком не повоюешь, а зима неизбежна. Ага, эшелон с зерном, паровоз смотрит на запад, не исключено, что вез как раз в Германию, почему его бросили, и не угнали на восток, загадка, решать ее не буду. Состав этот гореть будет, но не сразу, идем дальше, станки, транспортеры, завод пытались эвакуировать, это тоже не то. Четыре танка на платформах, подбитых, вывезти хотели, да не получилось, бывает, и новые так же на платформах бросали, бардак никто не отменял. Пикриновая кислота, четыре вагона, странно, я думал, все кислоты жидкие, а, нет, лимонная же не жидкая тоже. Стоят на отшибе, гадость, наверное, типа серной, наплевать, и эти вагоны не интересны. И что, никаких совсем снарядов, или взрывчатки и пороха? Какая-то скучная станция, прямо хоть разворачивайся да уходи, особенно на фоне аэродрома не впечатляет. Кажется, больше сотни вагонов, а спалишь все, и похвастать нечем.

Пехоту пощелкать, так опять миномет слабоват, ни хороших перекрытий не обрушить, ни стены развалить, а в центре станции здания кирпичные, немцы там надежно укроются. Вот если бросятся тушить вагоны, тогда мы и тушению помешаем, и пехоту почистим, но вряд ли они под обстрелом полезут пожарничать.

Так, пришли, отсюда хорошо достанем.

— Взвод, на месте стой, раз, два! Завтрак, товарищи, совмещенный с обедом! Джалибек, подойди.

Пока бойцы разводят огонь и льют в котел воду с загодя размоченной в ней крупой, ввожу старшину в курс дела.

— Станция, Джалибек, ничего особо ценного там нет, но вывести из строя подвижной состав, паровозы и пути святое дело. — Джалибек поморщился, идейно правильно отреагировав на церковное выражение. — Но главное, там до полка пехоты, и если мы сунем палку в это осиное гнездо, они на нас набросятся. Собственно, этого я и хочу, поэтому предлагаю, во-первых, отогнать три подводы с лишними минами на пару километров в сторону. Во-вторых, в постройках на станции нам их не остановить, ты сам понимаешь, поэтому поставим два наших пулемета вот здесь, и если немцы за домами подберутся к нам и вывалятся в степь, совместным пулеметно-минометным огнем прижмем их к земле и уничтожим. Как?

— До домов близко, наша позиция открытая, если они подберутся за постройками, нам конец. — Озабоченно чешет лоб Джалибек.

— Что ты предлагаешь?

— Встать там, за пригорком, позиция закрытая, они нас не видят, мы их из миномета побьем.

— Я думал об этом, но оттуда мы до станции не дотянемся. Тогда так, отсюда мочим станцию, как пехота рванет в нашу сторону, подхватываемся и за пригорок, а оттуда гасим пехоту. Пулеметы можно поставить сразу на пригорок. Пойдет?

— Да, так хорошо, делаем так, товарищ Лапушкин.

— Обед, Лапушкин! — Белобрысый пулеметчик подносит котелок с сопревшим варевом и горбушку хлеба.

На станции я решил первым делом накрыть вагоны с обмундированием, надеясь, что тряпки примутся относительно легко, а от них огонь перекинется на цистерны, а там и еще чего-нибудь загорится. Разбить грузовые вагоны минами я не надеялся, и тратить невозобновимые боеприпасы на малоперспективное дело мне не хотелось. Начнется пожар, немцы забегают, тут мы их и прибьем, сколько сумеем, вот и весь план.

Попасть в вагон с валенками удалось уже пятой миной, после этого я сразу перенес огонь на немецких солдат, действительно забегавших между вагонами. Валенки разгорались вяло, немцы под минометным огнем тоже не спешили тушить пожар, и нам торопиться было некуда, я пускал три мины в минуту, наверное, это и был беспокоящий огонь. Но постепенно события ускорялись, набирая обороты, от вагона с обмундированием огонь, как я и надеялся, перекинулся на цистерны, они занялись, одна за другой, и жареным на станции запахло по-настоящему. Изредка бухающий миномет где-то за станцией немцы без внимания не оставили, но на разборки с нами выделили уже какие-то совсем смешные силы, около роты с парой станкачей. Я на миг задумался, стоит ли нам отходить перед столь малочисленными карателями, но решил, что раз на станции поджигать больше нечего, то и торчать тут смысла нет. Положив еще несколько мин возле горящих вагонов, чтобы остудить решимость пожарных тушить огонь, мы спокойно отошли к ранее облюбованному пригорку.

Я рассудил так, что роту эту мы без труда частью выбьем, частью отгоним, пошлют батальон, с ним тоже разберемся, а там видно будет, захотим, еще постреляем, надоест, снимемся и не спеша уйдем. Накрыть наступающих карателей я попытался еще среди поселковых домиков, но тут вышла неувязка, мины, падая между построек, обильно осыпали осколками стены сараев и дровяников, ничего не оставляя для немецкой пехоты. Чтобы основательно досадить карателям, следовало попадать точно в узкие улочки, а притом, что немцы не стояли на месте, сделать это было непросто. Поэтому я прекратил страдать ерундой, и остановил работу минометного расчета.

Когда же немецкая рота полностью вышла в степь, все пошло проще, несколько длинных очередей из пулеметов с пригорка заставили фашиков залечь, десятка мин хватило, чтобы задавить два станкача и пять ручников. Немцы попытались достать нас из забавных ручных минометиков, но и эти жалкие попытки были нами с легкостью и жесткостью пресечены. Мышиная возня уже заканчивалась, и меня охватило чувство досады на свою нерасчетливость, глупо было в немецком тылу, где разжиться новыми минами проблематично, тратить столько же боеприпасов на уничтожение роты, как утром на аэродром. Валить надо отсюда, который час?

Небо вдруг раскололось громом, повозка подо мной встала на дыбы и скинула меня на грешную землю, перевернулась и, рухнув на угол, развалилась, коней швырнуло на иссохшуюся траву. Но и земле не понравилось мое на нее приземление, она вздрагивала, словно пытаясь отбросить меня куда-то, тяжкий гул закладывал уши. Я с трудом вывернул голову, черный мрак заслонил только что голубые выси, тучи темной пыли неслись в небесах, высоко вверху, кружась и изящно вальсируя, пролетела вагонная колесная пара, за ней стремились косяки кирпичных обломков, досок, вязаной соломы с крыш и прочего мусора.

— Живой, командир? — Джалибек потянул меня за руку.

— А, черт, не дергай, и так больно! Что это было, Джалибек?

— Взрыв, взрыв на станции! — Джалибек указывал рукой на поднимающийся над станцией мощный гриб.

— Что там рвануло, командир? — Пулеметчик зажимал плечо, из которого торчала похожая на болт железяка. — Мне показалось, что миру надоело смотреть, как людишки истребляют друг друга, и он решил покончить со всеми разом!

Он еще и философ, впрочем, мысли о конце света посетили не только его, я тоже об этом подумал в первую секунду.

— Я сам не знаю, что там могло так шандарахнуть, нечему там было взрываться, кроме тулупов и портянок. — Не захотел я дурачить бойцов, уверяя их, что так все и было задумано.

— Ну, тулупы вряд ли, — морщась от боли, глубокомысленно заметил парень, которому уже рвали гимнастерку, накладывая бинты на развороченное плечо.

— Тулупы нет, а портянки могли, вон у Зайцева портянки одним духом человека с ног сшибают, а ежели их в печь сунуть ненароком, да поджечь, избу поминай, как звали, по бревнышку разнесет!

— Портянки — сила, вот бы десяток на Берлин сбросить, Гитлеру карачун, и войне конец сразу!

— Вот надо портяночной миной из миномета пальнуть на пробу.

— Я с таким минометом рядом не встану, это то же самое, что гранату в штаны сунуть!

— Собирайтесь, болтуны, уходим! — Оборвал я разошедшихся бойцов, и приказал широколицему бойцу. — Ты, бегом к коноводам, и подгони сюда повозку, на которой мин меньше. А вы двое, попробуйте поймать наших убежавших коней, они в том ложку остановились. Слушайте, парни, а где мой вещмешок?

Моя походная перина лежала в десяти метрах, засыпанная комьями земли, сорванными листьями и прочей дрянью.

— Зачем тебе вещмешок, Лапушкин, забудь!

— Нет, ребята, вы что, найдите, там у меня «письмо от матери, и горсть родной земли»!

И двухкилограммовый золотой портсигар, увидев который, обзавидовался бы товарищ Бендер, куда его золотому блюду до моего портсигара. Часы, время на которых я так и не успел посмотреть, и так у меня в руке.

Пока сборы, разговоры, посмотреть, что там на станции. Разоренный муравейник там, причем во многих местах все еще горящий, и повсеместно дымящийся. Вагоны с путей исчезли полностью, хотя сами рельсы сохранились почти везде, кроме тех, что были на месте с неправильной, сухой, как лимонная, кислотой. Там не было не только рельс, но и в самой насыпи зияли четыре, по числу испарившихся вагонов, соединенные между собой воронки, глубиной метров в десять и диаметром в добрую сотню метров. От пристанционных зданий остались только фундаменты, дальше шли груды битого красного кирпича, домики поселка сохранились, чем дальше от станции, тем больше, хотя слово «сохранились» к ним все равно было слабоприменимо. Все эти развалины при этом полыхали даже там, где гореть было, кажется нечему, очевидно, содержимое цистерн выбросило на станцию и поселок. И повсюду по этим развалинам и по заваленным улочкам лежали обожженные и искалеченные трупы, к сожалению, не только в немецкой форме, и кто знает, сколько их еще было погребено под руинами.

— Миномет в порядке?

— Стойки погнуло и вырвало из места крепления! — Джалибек чуть не плакал.

— А ствол не помяло, стрелять-то можно будет?

— Ствол нормальный, но стрелять никак нельзя, наводить невозможно!

Вот, зараза, чтобы я когда-то еще стрелял из миномета по вагонам с портянками! Нет, хаханьки хаханьками, а без миномета нам здесь, в немецком тылу, делать попросту нечего. Теперь все мои сомнения и рассуждения о целесообразности продолжения похода на запад, или возвращении на восток повисали в воздухе, возвращение становилось неизбежным.

Кое-как разобрались с лошадями, повозки с минами были дальше от взрыва, но животные были тоже напуганы мини апокалепсисом, одна из пар сорвалась с привязи и понесла. К счастью, повозка выдержала испытание короткой экстремальной гонкой, кони выдохлись после забега с грузом, и дали себя поймать. Хуже пришлось ловцам коней от моей разбитой повозки, перепуганные, они никак не давались в руки и носились по степи больше часа. Хорошо, что немцам было не до нас, в отсутствие миномета, у нас не было против них серьезных аргументов.

Наконец, утряся эти мелкие проблемки и укомплектовавшись еще одной повозкой на ближайшем хуторе, двинулись вдоль полотна железки на северо-восток, с тем, чтобы в удобном месте перейти ее и пройти на север. Я решил не возвращаться назад той же дорогой, поскольку путь на восток там проходил через Львов, пробиваться через город наверняка пришлось бы с боями, что группе из одиннадцати человек при двух раненых никак не улыбалось. Уйти на север, а потом уже оттуда на восток, так мне казалось удобнее еще и тем, что на севере местность лесистее, я по привычке принимал в расчет фактор авиации, хотя вряд ли немецкие асы будут зариться на такую жалкую добычу, как мы. Бойцы приняли смену направления движения на противоположное без обсуждений, решив, что она связана с повреждением миномета, и это было частично правдой.

Шесть дней поход в обратном направлении проходил без особых проблем, двигались мы параллельно немцам, и пересекать шоссе, запруженные их колоннами, нам, поэтому не приходилось. С водными преградами было больше забот, но они просто требовали дополнительного времени, сами по себе не являясь неразрешимыми.

На исходе шестого дня, впереди и немного слева по ходу нашего движения послышался знакомый, и уже подзабытый гром канонады, бойцы завертели головами, прислушиваясь, шумно комментируя новость, и поглядывали на меня, ожидая пояснений.

— Фронт близко, товарищ командир? — Несколько напряженно улыбнулся Джалибек.

— Похоже на то, но пока ничего не вижу, для меня далеко.

На ночь стрельба стихла, а утром возобновилась, но не как обычно, в семь-восемь часов, а прямо с рассветом. И если мы, как правило, не спешили по утрам с выдвижением, дни длинные, всяко наломаешь ноги, то сегодня завтрак и сборы сами собой прошли быстрее, чем обычно. Темп движения тоже непроизвольно вырос, в настроении бойцов чувствовалась нервозность. Дорогу я выбирал, не ориентируясь на орудийную стрельбу, а просто старался вести группу по более удобной местности. И выводила нас эта удобная местность немного в сторону от источника военного шума. Вскоре стало ясно, что бой ведется на узком участке фронта, а еще через час окончательно выяснилось, что никакого фронта поблизости нет, просто немцы обложили и добивали крупную группу окруженцев.

Положение напоминало то, что было с лагерем военнопленных неподалеку от аэродрома, но только напоминало. Там мы могли без особого труда разобраться с охраной военнопленных. Теоретически. Потому что давить пулеметы, расположенные рядом с колючкой, означало подвергать риску пленных. А пока мы бы гасили один пулемет из десятка, остальные занимались бы расстрелом заключенных, и к тому времени, когда с охраной лагеря было бы покончено, там уже некого бы было спасать. Поэтому, только глянув на лагерь, я отвернул верхний взгляд, и уже не смотрел в ту сторону, чтобы не бередить душу.

Здесь немцы, независимо от нашего вмешательства пытались уничтожить свои будущие жертвы. Расстояние между нападавшими и защищавшимися позволяло бить первых, не подвергая риску вторых. Одно но, там у нас был миномет, здесь у нас его не было. Кому в таком случае могла помочь группа из девяти боеспособных бойцов при двух пулеметах?

Бой проходил от нас в десяти километрах, теперь наша дальнейшая дорога уводила нас в сторону и прочь от обреченных окруженцев, я остановил обоз и подозвал старшину.

— Джалибек, в двух часах строго на север, ты сам слышишь, немецкий батальон добивает наших окруженцев. Они укрепились на территории военной части, и держатся неплохо, с оружием у них все нормально, но прорваться и пробовать не будут, масса раненых и толпа беженцев вяжут их. — Дав вводные, я в десятый раз задаю вопрос с заведомо известным ответом. — Что, из миномета стрелять никак?

Джалибек опускает глаза и отворачивается в сторону.

— Нет…, — еле слышно.

Напряженная тишина, бойцы смотрят на меня с разными чувствами, романтичные и эмоциональные с надеждой, что я найду способ помочь попавшим в беду товарищам, более циничные и лучше знающие жизнь ждали, что я не дам им вляпаться вместе со мной в эту кучу дерьма.

— Товарищ командир! А если закопать миномет наполовину, земля будет держать ствол, и стрелять можно. — Вылезает с рацпредложением пулеметчик, плечо туго перехвачено бинтами, рука подвешена, он единственный из нас раненый вследствие колоссального взрыва на станции.

— А чтобы перенести огонь, выкопать и снова закопать?

— Нет, зачем, нажать на ствол, он и сдвинется, куда надо, земля с одной стороны уплотнится, с другой щель будет, ее присыпать, и опять стрелять.

На мой дилетантский взгляд, идея рабочая, когда закапываешь столбы для забора, в свежей, не осевшей и не уплотнившейся земле их вполне можно пошатать, навалившись с одной стороны, кажется, и минометному стволу можно изменять угол наклона, правя направление стрельбы.

— Джалибек?

— Можно попробовать, товарищ командир…

Никто ни в чем не уверен, решение принимать мне, и отвечать за него, расплачиваясь своей и чужими жизнями, ведь если мы встрянем в эту, пока не касающуюся нас заварушку, уйти по-английски у нас уже не получится.

Иногда в критических ситуациях только кажется, что у нас есть выбор, я не буду разводить здесь пафосные речи, проводя аналогии с темной подворотней, набитой ублюдками, криком жертвы и неизбежным шагом мужчины навстречу ножам и прутьям арматуры.

— Эй, ямщик! Поворачивай к черту! Налево!

Батальон или полтора, а то и все два, при живом миномете такой пустяк меня бы даже не побеспокоил. Но как оно будет с этим инвалидом? Фашики обложили наших со всех сторон, но давить по-настоящему собрались только с востока, на остальных направлениях выставив небольшие заслоны. В тыл этой ударной группе мы и выходим, два километра, для немецкого, несколько менее дальнобойного по сравнению с нашим, миномета в самый раз. Устраиваемся за поросшим мелким кустарником холмиком, пулеметы для самообороны на вершинке.

Джалибек старательно закапывает минометную плиту с воткнутым в нее стволом в отрытую яму. Притаптывает землю вокруг ствола, шатает его, снова притаптывает образовавшиеся зазоры, безнадежно машет рукой, готово, делайте что хотите, а я не виноват. Я критически осматриваю результат закапывания, направление указал я сам, наклон чуть выше сорока пяти градусов, ну, тут Джалибеку виднее, у него опыт. Мины уже разложены, помощники старшины поколдовали со взрывателями, заговорив их на быстрый полет, точное приземление и безотказный взрыв.

— Огонь!

Первая пошла, главная цель поначалу, как обычно, две минометные батареи и одна полевых пехотных гаубиц. Перелет, и в сторону немного, поправим.

— Двести ближе, пятьдесят правее, одну! — Опять рутинная, и поднадоевшая работа, но результат наблюдать всегда интересно. Джалибек подседает под ствол и слегка выдавливает его вверх, смотрит оценивающе на образовавшийся зазор, притаптывает его, так же правит боковое отклонение, помощник бросает в ствол продолговатую оперенную железяку. Мина падает очень удачно, точно на край котлованчика, немцы за работой не слышали свиста подлетающей смерти, два расчета выбиты полностью, еще один ополовинен, чудненько.

— Туда же, беглым пять!

На сей раз мины падают немного в стороне от минометной позиции, но опять очень по месту, одна разрывается прямо в ровике, куда успели укрыться минометчики, минус три. С этих достаточно, при том, что минометы стоят, готовые к стрельбе, стрелять из них не кому.

— Пятьсот вправо, одну!

Джалибек толкает ствол миномета в сторону, и тут же отдергивает руки, тонкая железяка успела нагреться, обжигая кожу. Тряпку на ствол, опять толкает, придирчиво смотрит на щель, мало, помощник хватает лопату, убирает уплотнившуюся землю с боку ствола, Джалибек толкает, нормально, притаптывает, готово. Мина летит, мимо, поправка, толчок ствола, притаптывание, мина летит, приемлемо, беглым пять.

Десять минут такой маеты, немцам стрелять остаются только пулеметы, но они подождут, в нашу сторону, конечно, выдвигается спецгруппа, до роты. Идут они с самого начала по открытой местности, а это значит, что работать их можно немедленно и сразу, что решает их судьбу, и судьба эта незавидна. Даже небольшая заминка с осечкой, ожиданием и разборкой миномета немцам не в помощь, потеряв на пути следования в нашу сторону до половины убитыми и ранеными, и не добравшись к нам до половины расстояния, остатки роты поворачивают назад. Теряя на обратном пути оставшуюся половину почти полностью, редкий немец вернется из карательной экспедиции к нашему миномету.

Еще через двадцать минут интенсивного минометного обстрела немецкий комбат, сообразив, что сегодня не его день, дает приказ на общий отход. Понять его нетрудно, усиленный батальон уже потерял больше четырехсот человек, только убитыми до пятидесяти, причем особенно велики потери среди минометчиков, артиллеристов и пулеметчиков. То есть, средств усиления не осталось, да и пехота, лежащая в неглубоких — кто же знал! — окопах не может поднять головы.

Но и приказ на общий отход проще дать, чем выполнить, в принципе, я не против, только не надо собирать раненых, пусть лежат, где лежали, а уж о том, чтобы увести минометы и пушки, на которые я положил глаз с самого начала, и речи идти не может. И лошадок не трогайте, они мне особенно нужны, я лучше их порву из миномета, но вам не оставлю, да, пусть разбегаются, потом соберем хотя бы часть, и уже хорошо.

Когда наиболее удачливые из несчастных выбираются за пределы досягаемости нашего миномета, на поле боя воцаряется тишина. Нам стрелять не в кого, по нам некому, а стоны раненых нам не слышны.

— Брось его, Джалибек! — Старшина начинает выкапывать так хорошо послуживший нам миномет. — Там восемь таких же минометов, четыре точно целые, и все наши!

Джалибек колеблется, оружие, с которым столько прожито, даже пришедшее в негодность оставлять не хочется. Потом машет рукой и бросает лопату на повозку. Мин у нас тоже почти не осталось, но опять же, у немцев их столько, что не вывезти.

Выезжаем навстречу делегации встречающих из пяти человек во главе с раненым командиром, тот изображает клона нашего пулеметчика, тоже правая рука перевязана возле плеча, и висит на косынке. Именно этот мужик командует всеми окруженцами, радость от неожиданного спасения так велика, что бросив все, он поспешил навстречу, выбежав вперед на целый километр.

— Старший лейтенант Попырин!

— Командир минометного расчета старшина Джалибек Алджонов! — Смотрит на меня, предлагая представиться.

— Командир диверсионной группы шестьсот тридцать первого полка красноармеец Лапушкин!

Красноармеец и старшина, разница невелика, почему группой командую я, Попырина не смущает, его больше интересует другой вопрос.

— Боевое охранение, полагаю? А где остальные?

— Все здесь, товарищ старший лейтенант!

Обломайся, старлей, никому ты свои заботы о раненых и беженцах не спихнешь, командуй и разгребай проблемы сам. Тот, однако, не сразу принимает объективную реальность.

— Но почему немцы ушли? — Недоумевает Попырин, рассуждая вслух больше для себя. — Переоценили ваши силы, испугались?

— Джалибек такой минометчик, что кого хочешь напугает. — Вмешиваюсь я в его рассуждения. — Если сложить в кучу всех тех, кого он до смерти напугал, то целая дивизия наберется, пожалуй.

Но опытный маркетолог Попырин привык не верить рекламе, да и не до того ему. Старлей медленно возвращается с небес на землю, примеряя, как можно пристроить нас к решению своих проблем.

— Старшина, поможете моим людям собрать беглых немецких коней, также нужно осмотреть убитых и раненых немцев, разоружить их, перевязочные пакеты изъять, самих оставить как есть, кому повезет, тот выживет, кто не выжил, не судьба.

Попырин, насмотревшийся на реалии войны, созрел для жестких решений больше, чем Дергачев.

— После этого обойдете ближайшие деревни, выясните, что там слышали о немцах, но главное, реквизируете все повозки и лошадей. — Продолжает он раздавать приказы. — А раненые ваши пусть присоединяются к нашим.

— Товарищ старший лейтенант, наша группа, конечно, поможет вам, чем сумеет, но у нас свое важное задание, и в остальном мы хотели бы сохранить возможность самостоятельных действий.

Если меня положат к больным в общую палату, вряд ли кому будут интересны мои ценные сведения по дислокации встречных и поперечных немецких подразделений, и корректировать огонь минометов мне никто не позволит, а без всего этого мы просто пропадем.

— У меня в батальоне триста штыков, из них полностью здоровых пятьдесят. — Посвящает нас в свои дела Попырин, чтобы мы прониклись и помогали ему сознательно. — Лежачих больше полутора сотен, многие ранены вчера и сегодня повторно, перевязочных материалов остро не хватает. Кроме того, позавчера к нам присоединились беженцы с разбомбленных поездов, отогнанных в тупик, чтобы пропустить эшелоны с военными грузами. Это почти пятьсот человек, в основном женщин и детей, конечно, и среди них тоже много раненых после вчерашних и сегодняшних обстрелов.

До вечера мои бойцы помогали окруженцам в сборе повозок и подготовке к движению. Немцы больше не пытались досадить нам, дополнительных сил у них в этом районе не было, а наличных явно не хватало, чтобы разобраться с нами. Будущие мои действия с трудом поддавались планированию, теперь, когда у нас снова были минометы, и пополнился запас мин, мы могли сильно поактивничать на немецких коммуникациях, и причинить массу неприятностей их тылам. Более того, можно, и даже нужно было вернуться к изначальной задаче, разгрому вражеских аэродромов. Уже несколько последних дней при движении на восток над нами перестали летать немецкие самолеты, и объяснение этому могло быть только одно, фашики все-таки перебросили их ближе к фронту.

Да, способны мы были на многое, не могли же только одного, бросить во вражеском тылу толпу беззащитных, по большому счету, людей. Хочешь, не хочешь, придется сопровождать их до линии фронта, и вывести на ту сторону, опекая ненавязчиво и аккуратно, может даже незаметно. Хреновость тут в том, что командование окруженцев не примет мои советы по прокладке маршрута, и это добавит нам сложностей при движении. Как долго продлится наша миссия сопровождения, сказать было сложно, фронт был очень далек и, скорее всего, быстро отодвигался все дальше, а колонна беженцев и обоза раненых вряд ли пойдет достаточно быстро. Отсюда и мои неясные, как я уже сказал, планы, привязанные к маршруту и скорости движения окруженцев. Чтобы обеспечить их безопасность и рассеивать немцев, мешающих движению, мы приложим все силы, а получится ли при этом обижать тех фашиков, что покажутся в досягаемой близости, но при этом останутся несколько в стороне, посмотрим.

К вечеру Попырин закончил формирование колонны, и тогда же немцы подбросили мне информацию к размышлению, в виде тройки пикировщиков, прилетевших отомстить за минометный погром, и отбомбившихся по готовым к выступлению окруженцам так, что тем пришлось отложить выход до глубоких сумерек. Меня в этой бомбардировке интересовало то, что самолеты прилетали с востока, и улетели обратно на восток. И это означало, что аэродром их базирования, гори он синим пламенем, окажется поблизости от нашего пути, а мне представится прекрасный случай нанести ответный визит.

Наши повозки, моя и еще три, которые мы отстояли от изъятия Попыриным практически угрозой перестрелки, и потом набили трофейными минами, стоят далеко в стороне от лагеря окруженцев, рядом с позицией немецких минометчиков. Зачем сюда Джалибек ведет комбата, да еще в сопровождении кавалерийского старлея, сейчас узнаем.

— Отвернитесь, товарищ командир! — Джалибек принес под мышкой шахматную доску, положил ее на повозку и высыпал фигуры. Сеанс игры вслепую? С этим у меня трудно, но если буду подглядывать…

Джалибек расставляет фигуры перед моим затылком, причем в совершенно безумном беспорядке. Командиры смотрят на происходящее с любопытством и недоверием, причем Попырин больше с недоверием, а кавалерист с преобладанием любопытства.

Джалибек закончил колдовать с расстановкой фигур и выпрямился, взглядом предоставляя право первого хода Попырину.

— Какая фигура стоит на поле цэ пять, товарищ Лапушкин?

А, демонстрация сверхспособностей, как только Джалибек уговорил их выделить время на такую хрень.

— Черный слон, товарищ старший лейтенант!

— Попырин, так это же офицер! — Ловит меня на ошибке кавалерист.

— Правильно называть «слон», а офицер, это…, — пытаюсь я провести урок шахмат.

— Тихо! А на е три что?

— Белая ладья. Или турка. — Поспешно добавляю я, сейчас еще скажут, что ферзь не королева, и зачет не поставят, гроссмейстеры хреновы, Крамарова на них нет, доску на уши одеть.

— Ладно, а если так? — Шагнул к доске кавалерист.

— Товарищ кавалерийский старший лейтенант переставил черного коня с дэ шесть на эф один. Левой рукой. — На всякий случай уточнил я.

— Хорошо. Скажите, о чем мы говорили со старшим лейтенантом, когда шли сюда?

— Так нечестно, товарищ старший лейтенант, — вмешивается Джалибек, — товарищ Лапушкин только видит, а не слышит, я же сразу сказал.

— Давайте так попробуем. Не оборачивайтесь.

Комбат сдвигает в сторону шахматную доску, достает из планшета карту и разворачивает ее.

— Скажите, как называется первая деревня, через которую мы наметили пройти? — Палец Попырина упирается в карту, на которой небрежно набросаны кривые красные стрелки.

— Кольче, товарищ старший лейтенант, но маршрут выбран неудачно, мостик, по которому вы собираетесь перейти через речку, сожжен, удобная переправа есть выше по течению на три километра, дно брода гравийное, крестьяне проезжают его на груженых возах.

— Но это солидный крюк, и дороги там нет.

— Да, луговина сыровата, крестьяне ездят возле самого леса, там не топко. Но лучше обойти сожженный мост, чем встать там до утра.

— Так ты что же это, Лапушкин, и на столе у Гитлера карту можешь посмотреть? — Восхищается кавалерист.

— Нет, только километров на двадцать, не дальше. И очень прошу не рассказывать об этом остальным, ни к чему это.

— Хорошо, не будем, — отвлекается от рисования на карте Попырин, — но ведь все равно никто не поверит.

— А наши бойцы верят, — возражает довольный Джалибек, — и готовы чуть ли не молиться на Лапушкина.

— Молиться мы не будем, но спасибо скажем, если он посоветует, куда после брода отправляться.

Рискованный фокус Джалибека удался, что сильно облегчило нам всем, и моей группе, и окруженцам жизнь. Двадцать километров по прямой, двадцать семь по местности для ночного перехода было маловато, но, по крайней мере, эту часть пути мы могли проскочить, не набивая лишних шишек.

Установившееся между мною и командирами окруженцев доверие позволило прояснить некоторые вопросы. Встреченный нами батальон оказался из состава соседнего четыреста девяносто первого полка нашей дивизии. Попал он в окружение всего два дня назад, обойденный с фланга наступающими немцами, был оттеснен в лес, увяз там, и оброс беженцами, при уже известных нам обстоятельствах. Попырин также рассказал, что разрозненные части отступающей дивизии должны были собраться в районе Староконстантинова, до которого было не больше шестидесяти километров. Удержит ли город дивизия до нашего прихода, или немцам удастся занять его раньше, никто, естественно не знал, но все же какая-то определенность в нашем положении появилась.

Наша группа встроилась в общую колонну, на мою повозку загрузили дополнительно толпу сопливых детишек, и мы тронулись в путь.

Утром выяснилось, что ночью произошла небольшая накладка, в темноте не разобрались с ориентирами, и колонна сбилась с вычерченного по карте пути, уйдя в сторону. Никаких страшных последствий это не имело, кроме того, что на дневку мы остановились в лесу прямо перед селом, занятым штабом и тыловыми службами крупного немецкого соединения, по мнению Попырина, армейского корпуса. Ничего приятного в этом соседстве, я, разумеется, не видел, остановись мы в другом месте, километров за десять, штаб я все равно бы углядел, и мог бы спокойно принять решение, когда и как его давить. При этом батальон с беженцами и ранеными оставался бы далеко от места боя, не рискуя попасть под ответные карательные действия фашистов. Теперь же у нас и выбора-то особого не было, оставаться незаметными в течение дня у такой толпы вряд ли получится, и дождаться ночи, чтобы тихо увести прочь лишний народ, надеяться не стоило.

— Атаковать нечем, знали бы, так ночью можно было попробовать, шансов было бы больше, — задумчиво рассуждал Попырин.

— Товарищ старший лейтенант, да этот штаб со своей ротой охраны товарищу Лапушкину на десять минут! Наш расчет вспотеть не успеет, как мы его вычистим, скажите сами, товарищ командир!

— Кого ты собрался вычистить, чурка узкоглазая, — разозлился вдруг лейтенант с повязкой на шее, которого не было на вчерашнем представлении, и не понимавший о чем говорит Джалибек.

— Тихо! — Восстановил дисциплину Попырин, — следи за языком, Панкин.

— Правильно Джалибек говорит, — поддержал я старшину, — вычистим, не разговор, село только жалко. И немцы этого нам так не спустят, аэродром в десяти километрах, да хоть бы и дальше, вызвать их не проблема, у них это плотно схвачено. Самолеты от леса пенька горелого не оставят, слишком мал он для того, чтобы надежно спрятаться. И гаубицы огонька могут добавить при нужде, батарея стопятимиллиметровых дотянется.

— Предлагаю беженцев и раненых отправить в соседний лес. Прямо сейчас. — Панкин говорил почти спокойно, сдерживая непонятную злобу на мир. — Немцы их заметят, конечно, но если штаб атаковать, то им будет не до уходящих повозок.

— Правильно лейтенант говорит, — поддержал я и Панкина, — только уходить нужно всем, вы здесь тоже не нужны. Остаюсь я и расчет Джалибека, остальным тут делать нечего. Только помогите нам позиции устроить, я хочу встать не здесь, среди леса, а рядом, в степи, метрах в ста. Навтыкаем веток, никто и не разглядит, а будут бомбить, мимо леса, конечно, не пройдут, а вот небольшой кустик в стороне могут оставить без внимания. За дело, нечего сидеть.

Повозки с беженцами и ранеными начали отъезжать сразу, бойцы Попыринского батальона толпой моментально устроили нашу позицию, и, раскопав, все как полагается, и натаскав и установив молодые деревца, замаскировав и котлован, и окопы, и мою повозку, сгрузив меня при этом в отдельный окопчик. Паре лошадей прямо в упряжи спутали ноги, и привязали их к специально вбитому колу так капитально, чтобы вырваться они не могли ни при каких условиях. Нам сгрузили пять сотен мин, оставили пулемет и кучу добрых пожеланий, излияние которых я постарался побыстрее пресечь.

От постепенно просыпавшегося штаба движение повозок заметили, и выслали для выяснения два пулеметных мотоцикла и легкий разведывательный броневичок. Сначала я хотел вмешаться, однако появление на сцене бронетехники меня смутило, положить мину точно в открытый кузов движущейся таратайки было непростой задачей. Но люди Попырина помогли себе сами, развернув одну из захваченных немецких гаубиц, они положили два снаряда так близко к броневичку, что тот почел за благо сделать ноги, ну или колеса, если так правильнее.

Однако вмешаться нам все-таки следовало, и немедленно, но стреляя не по броневичку и мотоциклистам, а непосредственно по штабу, чтобы, как правильно сказал лейтенант Панкин, немцам сразу стало не до уходящей колонны, и чтоб у них не возникало желания выяснять, что за люди бродят возле их штаба, постреливая из пушки.

Поэтому Джалибек снял густо облиствленную ветку, накрывавшую миномет, и первая вестница беды ушла в небо. Как я сразу сказал, село было жаль, сразу было ясно, что от него после сегодняшнего утра мало что останется. Чтобы уничтожить все эти автобусы, грузовики и легковушки, мотоциклы и велосипеды, всех курьеров, связистов, писарей, картографов, инженеров, финансистов, разведчиков, химиков, медиков и еще хрен знает кого, включая роту охраны, пятисот мин еще и не хватит. А поскольку они не сидели в одной избушке, плотно набившись в нее под завязку, а широко и вольготно разошлись, разбрелись и расставились по всему селу, и за околицы, то и пристреливаться не было никакой нужды. Разве что для того, чтобы мины накрыли самые шикарные легковушки, стоящие возле самых богатых зданий, раньше других. С третьей мины желательное место приложения усилий было нащупано, и Джалибек сразу, щедрой рукой своего помощника послал в село десяток мин. Затем сместил прицел минимально в сторону и отправил еще десяток. Работа началась, и фактически это была работа по площадям, мины сносили и поджигали соломенные и тесовые крыши, сметали дощаные заборы и плетни, разворачивали стенки сараев дровяных и с крестьянской живностью. И, конечно, дырявили покрышки, кузова и бензобаки автомобилей, выбивали стекла лобовые, боковые и фар, не оставляя без внимания оконные. И радостно встречали и догоняли выбегавших из домов и разбегавшихся офицеров, солдат и чиновников. Стальная вьюга сотен и тысяч осколков мела по улицам и переулкам села, находя многочисленные и далеко не безвинные жертвы. А там, где зазубренная сталь опускалась на землю, уже поднималось зарево многочисленных пожарищ.