Последнее лето

Первый вечер

В вечерних лучах блестели золотые каёмки на чашках и блюдцах. Пузатый фарфоровый чайник стоял у окна. Над белым носиком то исчезая, то вновь появляясь на свету, танцевала прозрачная струйка дыма.

Сервиз казался до того хрупким, что страшно было трогать: самые неуклюжие руки, поднимая чашку, сосредотачивались на бережном с ней обращении. Но даже когда чашка опускалась на тонкое блюдце аккуратнейшим образом, неизменно слышался приятный короткий стук.

На чашках цвели расписные розы. Они распускались и под чашками, в центрах блюдец; придавленные, распластывались по белому фарфору, а на выпуклой стенке чайника цветы розовели будто румянец на юношеских щеках.

— Антошка наш совсем вырос, — в словах Фаины Николаевны, несмотря на сопровождавшую их улыбку, послышалась грусть.

— Вырос… Ещё как! Вымахал будь здоров! — Емельян Тимофеевич выпустил через нос густое белое облако.

Антон смущённо опустил взгляд, стаскивая из стеклянной конфетницы кусочек засахаренного мармелада.

— Вот точно тут же сидел, помнишь? Только ноги до пола не доставали, — сказала Фаина Николаевна. Наверное, в голове у неё возник рыжий мальчишка со смешной чёлкой, которому шёл тогда седьмой год.

Антон кивнул. Он и сел туда потому, что помнил. Надо же: такая глупость не забылась за десять лет. Для чего только хранится в голове?

Тётка, одной рукой подперев подбородок, другой помешивала чай. В чашке кружилась лимонная долька.

Емельян Тимофеевич курил трубку и выдыхал то носом, то приоткрывая правый уголок рта. Облака табачного дыма тянулись на улицу, к большим и настоящим братьям в темнеющем небе, но путались в кружевных занавесках и развеивались, едва вылетев из окна.

Теперь-то Антон доставал ногами до пола на любом стуле. Заметив это, поголовно каждый заключал: вырос. А вместе с тем про себя думал совсем не о стульях, а о каком-то собственном домысле, результатам наблюдений явно не соответствующем. Домыслы эти, хотя и начинались по-разному, неизбежно сводились к тому, чтобы поставить знак равенства между «вырос» и «повзрослел», и по этой причине все были ошибочны.

Вдобавок, с уменьшением расстояния от пола до ног возрастало количество обязанностей, дел и разных других сложностей, не имеющих ни алгоритма решения, ни верного ответа, вроде длиннющих уравнений, где все числа неизвестны. Совершенно идиотская зависимость. Совершенно идиотские уравнения. Кто только их составил? Для чего? Ведь такая глупость…

Когда Антон скинул с плеча сумку, тут же подхваченную Фаиной Николаевной и унесённую куда-то в коридор, сел за стол напротив окна и прикоснулся к чашке, она чуть не обжигала пальцы. Теперь расписные розы грели слабо. Чай был ещё тёплый, но грозился вот-вот остыть.

Голубой цвет неба тускнел. Закат пудрил неровный контур облаков. Солнечные лучи потихоньку сползали со стола.

Племяннику и тётке приходилось знакомиться заново.

Годы, проведëнные порознь, встали сперва неприступной стеной. Непонятно было, с какого края её обойти, и есть ли вообще у стены края. Но слово за словом пошёл разговор. Всякая фраза, порой даже не имеющая смысла, была наполнена теплотой и понемногу плавила уже совсем не такую огромную и страшную стену. В конце концов стена и вовсе растаяла, оставив после себя бледный, почти прозрачный след.

А между тем к порогу пятиэтажки подступала ночь. Чернильная тень наползала на небосвод. Солнце остывало, с ним гасли последние лучи.

Тень коварно пожирала дневной свет. Отгрызала по крошке, чтобы было не так заметно. Дни сокращались. Сперва на секунды, затем на минуты, а потом и на целые часы. И уже мерещилась издали ледяная поступь, и календарь неумолимо приближал еë, отсчитывая широкие шаги.

Конец шёл стремительным маршем. Конец тепла. Конец детства. Конец последнего беззаботного лета. Зелëная обложка, через которую просвечивает таблица умножения.

Может, что-нибудь и есть за концом, да только ни черта не видно, всë густой холодный мрак. Отделяет от него одна эта тонкая, потрëпанная обложка. Дрожит, трепещет, ещё не сорвалась, но выдержит недолго. И тогда… А что тогда? Точно ничего хорошего.

Антон тряхнул головой, разгоняя скорбные мысли. Рано для них. Даже не половина лета.

Что толку мучиться ожиданием конца, которого нельзя избежать? С неизбежным надо смиряться. Смиряться и радоваться, что конец не сегодня. А если уж случилось так, что всё-таки сегодня… Ну до этого ещё достаточно времени.

А пока заканчивался день.

На улице совсем стемнело.

Тело охватила приятная усталость, то ли от утомительной дороги, то ли от ромашкового чая. Слова становились короче, молчание между ними растягивалось. Стало клонить в сон.

Наконец тëтка закрыла окно. Емельян Тимофеевич потушил трубку, а Антон одним глотком допил холодный чай.

***

Фаина Николаевна отворила дверь — правую из трёх в коридоре. Жëлтый свет упал на ковёр и сумку Антона, выглядывающую из-за угла кровати; тронул комод с цветами и стул на колёсиках. В противоположном конце комнаты блеснул стёклами шкаф.

— Располагайся и будь как дома, — тётка на мгновение замолчала и мягко улыбнулась, — Ты и есть дома. Спокойной ночи.

Она ушла, и жёлтый свет сжался в тонкую полоску под дверью.

Антон остался один.

Лениво стянул одежду и бросил на спинку стула. В темноте прошёл по комнате. Открыл окно.

Лицо и плечи обдало приятной прохладой. Луна, белая, большая, но ещё не полная, глядела с тëмного неба прямо на него. Оперевшись локтями на подоконник, Антон глядел в ответ.

Он простоял так долго. По ощущениям — целую вечность, на деле — всего десять минут. Десять космических минут. Обычные земные ведь не бывают такими длинными.

Потом веки потяжелели. Антон оторвался от подоконника, вернулся и рухнул на кровать. Голова упала на прохладную подушку. Руки и ноги вдруг стали совершенно неподъёмными. С трудом он накрылся одеялом.

В коридоре щëлкнул свет, чьи-то тапки прошаркали по полу, скрипнула дверь и наступила тишина.

Мысли выветрились.

Антон заснул, а Луна всё глядела в открытое окно.

Из темноты выступили белые силуэты деревьев. Несколько ровных стволов. Будто берёзы, но неправильные; без чёрных пятен.

Чем больше Антон вглядывался, тем больше их появлялось. Скоро уже нельзя было и сосчитать: со всех сторон его обступало бесконечное множество стволов. Вдали неправильные берёзы истончались, становясь похожими на струйки дыма, и терялись в тумане темноты.

Седая трава зашуршала, будто её продувал ветер. Деревья не дрогнули. Тонкие ветки без листьев походили на линии белого карандаша на чёрной бумаге. С чего бы карандашным линиям дрожать?

Антон ветра не чувствовал. Он поднял взгляд. Вместо неба над ним нависало гладкое озеро мазута. По центру сияла увязшая в густой жиже Луна. Разрезая неправильное небо застывшими молниями, к ней тянулись ломаные ветки.

Луна сказала: «Обернись». Антон послушался.

Рядом зашевелился ствол, весь какой-то странный, кривой. Антон различил в нём позвоночник и длинные худые конечности. Шелест травы обратился белым шумом. Нечто высокое и тощее перестало прикидываться деревом, изогнуло бескровное тело, медленно обернулось и уставилось круглыми, горящими как красные фары глазами.

Антон оцепенел.

Недерево неуклюже подвигало отвратительно-длинными руками, сжало и разжало восковые пальцы. А потом вдруг потянулось ими к испуганным глазам Антона.

Сердце застучало в висках, разрывая белый шум. Крик застрял в груди; горло сдавило тугим ошейником. Тело стало словно чужим, не повиновалось. Ноги, облепленные хищной травой, приросли к земле.

И лишь когда пальцы почти коснулись зелёной радужки, Антон смог зажмуриться.

Всё исчезло. И худые руки, и бесконечные деревья, и фары-глаза. Только Луна отпечаталась на внутренней стороне век бледным пятном.

Первый день

Антон сел рывком, лихорадочно хватая ртом воздух. Глаза беспокойно забегали по комнате.

Комод. Письменный стол. Стеклянные цветы на люстре. Шкаф.

Никакого чёрно-белого леса. Никаких тощих тварей с красными глазами. Никаких восковых пальцев.

Он с облегчением выдохнул и упал на подушку, глядя в потолок.

Было уже совсем светло.

Ковёр за изголовьем кровати из-за двери не помещался на одной стене и немного заходил на соседнюю. Слева висела карта мира шириной приблизительно в метр. За ней — карта города втрое меньшего размера. Антон протянул руку и попытался зацепить уголок. Приклеено намертво — если отдирать, то только вместе с обоями (а то и со стеной). В подтверждение этому рядом обозначались старые следы отдирания чего-то, что раньше тоже тут висело.

Другую половину стены занимал шкаф. Стеклянные дверцы сильно отсвечивали — они располагались ровно под солнечными лучами, — но Антон всё равно разглядел плотно заставленные книгами полки.

С улицы доносились детские голоса и звонкий лай. Сетчатый тюль, тревожимый ветром, то и дело взлетал над полом. Намеренно уклонившись от окна, взгляд перекинулся на письменный стол и брошенные на стуле джинсы…

Пора бы встать. Всё равно ведь не спится.

Он поднялся на ноги, глядя на Тихий океан. Застелил кровать, обошёл её (по пути, естественно, споткнувшись о собственную сумку), сел и, натягивая джинсы, всё-таки решился посмотреть в окно. До сих пор его не покидало ощущение, словно она там и наблюдает. Но ничего неправильного на небе не оказалось: только облака и солнце. Луна осталась в том кошмаре, который кончился с наступлением утра. В свете дня страх растворился, как и положено всякому, пугающему ночью. Однако кошмар слишком хорошо отпечатался в памяти — явление для сна крайне нехарактерное и нагоняющее лёгкую жуть. Так хорошо, будто всё происходило наяву… Антон тряхнул головой. Просто сон. Чрезмерно правдоподобный, но не более.

Сквозь стены пробилась мелодия магнитофона. Мотив показался знакомым, но Антон, как ни старался, слов не разобрал.

Наугад вытянув из сумки футболку и одеваясь на ходу, он вышел в коридор.

В дверную щель из комнаты напротив просочился большой серый кот. Вильнул пушистым хвостом, предостерегающе сверкнул жëлтым глазом и с грацией, доступной только благородным, породистым котам, проследовал по коридору направо.

Музыка стала совсем внятной. Антон вошёл на кухню на строках про сны, пролетающие синею птицей. Песню он узнал, а вот кто её поёт вспомнить никак не получалось. Да и разве это важно? Наверняка какой-нибудь старый, давно забытый ансамбль.

Кухня, хотя и не могла похвастаться размером, была однако вместительной. Точнее, верно обставленной.

У окна располагался прямоугольный стол с белой скатертью. На столе лежала газета. На газете — узорчатая тень от занавесок.

Емельян Тимофеевич возился с неизвестным устройством из металлического цилиндра и трубок.

— Доброе утро, — поздоровался Антон, с любопытством оглядывая цилиндр.

— Доброе, доброе, — пропыхтел дядя, не оборачиваясь, — Там блины в холодильнике. Те, что побольше — с мясом, поменьше — с творогом.

Холодильник помещался в углу. Дверца снизу доверху была облеплена магнитами. Антон нашёл блины и сунул в микроволновку, стоявшую тут же, прямо на холодильнике, и при том находившуюся почти на уровне его лица, хотя роста Антон был не то чтобы очень значительного. Впрочем, и не маленького; повыше среднего. Однако, несмотря на забавный вид, низкий холодильник существовал вполне органической частью «верной» обстановки.

Антон поставил чайник.

Ты мне не снишься, кто ж тут виною,

Если ошибку звали любовью?

Сами назвали, сами решили,

Не понимая, что поспешили.

Песня часто играла в отцовской машине. Антон никогда в неё особенно не вникал; музыка вообще его не занимала. А сейчас вдруг, незаметно для себя, он вслушался. И строчки вдруг зазвучали странно по-новому. Странно и неприятно. Захотелось переключить.

Словно чужими стали друг другу,

И между нами, и между нами белая вьюга…

Закипел чайник, заглушая магнитофон. Одновременно запищала микроволновка.

Антон сел туда же, где вчера. Завтракая, стал рассматривать магниты на дверце холодильника. Плоские и рельефные, круглые, квадратные, овальные. Все с названиями городов. Бронзовый якорь из Севастополя. Разводной мост из Петербурга. Коломенский кремль…

Он перевёл взгляд на широкую спину тëткиного мужа в майке-тельняшке.

По обыкновению Емельян Тимофеевич дымил как пароход. В последнюю (и единственную) встречу с ним Антону было семь лет, и хотя он помнил то время смутно, образ дяди с трубкой в зубах сохранился в голове достаточно чётко. Впрочем, если даже немного и забылся, так Антон мигом его оживил — за десять лет Емельян Тимофеевич ничуть не изменился и внешне почти не постарел. Годы выдавала разве что пышная седая борода, слегка сероватая возле кожи и кипенно-белая с краю.

Кот уселся возле стола и требовательно уставился на Антона умными жёлтыми глазами. При желании он мог бы, пожалуй, и отобрать еду, но видно не позволяли манеры. Антон бросил на пол надкусанный блин с мясом и отнёс посуду в раковину.

Емельян Тимофеевич занял место у квадратного телевизора (расположенного, к слову, слишком уж близко к глазам сидящих за столом, но поставить его дальше не позволяла маленькая площадь кухни), нацепил очки и взял отложенную газету:

— Какие планы?

— Никаких, — ответил Антон, ополаскивая тарелку.

— Прогуляйся до больницы, — предложил дядя, не поднимая взгляд. — У Фани обед с часа. Вот вместе и вернётесь. Уж она придумает, чем тебя занять — она это хорошо умеет.

Антон пожал плечами. Всё равно заняться нечем.

— Ладно, — он вытер руки о полотенце и спросил, кивнув на металлический цилиндр, — А это что?

Емельян Тимофеевич оторвался от газеты и посмотрел Антону в глаза.

— Самогон. День рождения же у тебя в конце августа? Ну вот и настоится. Иначе что же это за праздник — совершеннолетие без самогона?

Антон усмехнулся и направился к выходу.

— А ключи дадите?

— От кого закрываться собрался?

— Ну… мало ли.

— У нас все свои.

Антон нахмурился. Он стоял уже у двери.

— А если чужие?

— Чужие не сунутся, — донеслось с кухни.

Антон хотел возразить, но подумал и не стал. Вряд ли Емельяна Тимофеевича переубедит то, что он скажет. Иногда спорить с людьми абсолютно бесполезно. И чем они старше, тем бесполезнее. Ещё одна идиотская зависимость.

Антон бессильно вздохнул и вышел на лестничную площадку. За ним громко захлопнулась дверь, и кто-то незнакомый обернулся на звук.

— Здрасте, — Антон оторопел. Он почему-то был убежден (в общем-то, безосновательно), что жильцов в доме мало, и вероятность встретить кого-нибудь на лестнице не велика.

Сосед удивился не меньше.

— Здорово. Чего дверьми хлопаешь?

— Случайно. Извините.

— Да ты, брат, откуда?

— Из Москвы. В гости приехал. К Фаине Николаевне, — проговорил Антон и зачем-то уточнил, — Я племянник.

— А-а, — сосед растянул губы в улыбке, — Ну, будем знакомы. Станислав.

Антон тоже представился.

Станислав был в бордовых брюках, простой белой футболке и незастёгнутой красной рубашке в клетку. Короткие пшеничные волосы торчали вихрами, в глазах блестели крошечные голубые озёрца, а в молодом лице следы беспечного юношества уже сменялись чертами сосредоточенной зрелости.

Знакомство теперь обязывало до подъезда идти вместе. Антон был не против. Он подождал, пока Станислав достанет ключ из замочной скважины и для уверенности подёргает дверную ручку, а между тем про себя отметил, что не у всех тут все свои.

— Из Москвы, говоришь, приехал. У нас, конечно, не то совсем. Наверно, скучно будет, — размышлял Станислав, шагая по ступеням и совершенно не глядя под ноги, — Тебе знаешь что надо? Познакомиться с соседским парнем. Он тут всем движем заправляет. Вы должны быть однолетки. Сколько тебе?

— Семнадцать.

— Школу закончил, да? Эх, хорошо. Завидую. Последнее лето перед институтом — самое лучшее. Его надо провести так, чтобы знаешь… Ну чтоб не жалеть потом.

— Раньше бы предупредили, — грустно улыбнулся Антон.

— А что?

— Да поздно…

— Чудной. Как же поздно, если ещё два месяца?

— Мало… — сказал Антон. Неужели Станислав не знает, с какой непозволительной скоростью они пролетят?

— Ну, брат, за два месяца Наполеон до Москвы дошёл.

— И что мне, уже домой выдвигаться?

Сосед засмеялся.

— Шутишь, а я ведь серьёзно. Я вот про что: человек творец своей реальности, понимаешь? Конечно мало. Всегда мало. Но если на этом зацикливаться, так точно ничего не успеешь. Ещё раз тебе говорю: провести лето надо так, чтобы потом не жалеть. Стремиться надо к этому. Когда стремишься, видишь в обстоятельствах возможности. Обстоятельства жизнь подкладывает, а дальше дело за тобой. Вот так как-то, — заключил Станислав с горящими глазами.

— Делать-то что?

— Ловить за хвост, что ж ещё?

Своей пламенной речью он был очень доволен.

— Ясно, — сказал Антон. — А вы оптимист.

— Творю свою реальность, — бодро подтвердил Станислав. — Да что ж ты всё «вы» да «вы»?!

— Как-то привык на «вы» к старшим… — смутился Антон.

— Какой же я старший? У меня, между прочим, последнее лето не так давно было.

— И как оно? Не жале-ешь? — Антон едва успел исправить окончание.

— Не жалею, — твёрдо заявил Станислав. — Я вообще по жизни ни о чём не жалею.

Сказав это он вдруг замолчал, о чём-то задумавшись.

Антон подождал. Потом от скуки стал считать ступени.

Вновь Станислав заговорил на девятой:

— Ты знаешь, обычное было лето.

Они остановились на втором этаже.

— Чем же оно тогда самое лучшее? — не понял Антон.

— Тем и лучшее, что такое же, как все до него, — Станислав опустил взгляд; голос его растерял недавний пыл, — Мы ведь знали, что оно последнее. И всё равно ничего грандиозного не замутили. Потому что… Потому что ни к чему. Потому что оно должно было быть обычным. Как в детстве. Если бы мы сделали что-нибудь этакое, получилось бы новое лето, а последнее тогда осталось бы в прошлом году. Нехорошо ведь так, не попрощавшись. Поэтому мы хотели обычное… Я, наверно, совсем тебя запутал. Вот ты какое хочешь?

— Необычное, — ни секунды не колеблясь ответил Антон. — Повеселиться хочу. Напоследок.

Станислав фыркнул.

— Скажешь тоже: «Напоследок», будто помирать собрался.

— Ну, ты же заговорил про прощание с детством… — замялся Антон.

— Да понял, понял, — Станислав широко улыбнулся. — Ну смотри. Жизнь тебе подкладывает обстоятельство, а ты — что?

— А я его за хвост.

— А ты в нём ищи повод для веселья, — подсказал сосед. — Ну да у тебя, брат, проблем с этим не возникнет.

На этаже разглядывать было нечего, и Антон вовсе не обратил бы на него никакого внимания, если бы не одно странное обстоятельство (очевидно, уже подложенное жизнью).

Чёрная дверь с блестящей золотой девяткой чуть повыше глазка была отворена. Не так, чтобы совсем нараспашку, но и не требовалось сильно заглядывать; даже пришлось бы намерено отводить глаза, чтобы случайно чего-нибудь не увидеть.

Антон и не собирался ни на что смотреть.

Он прошёл мимо, усмехнувшись мысли, что у некоторых тут, видно, и чужие — свои. Но уже на две ступени приблизившись к первому этажу, повинуясь то ли внезапному любопытству, то ли ещё чëрт знает чему, Антон обернулся — да так и замер.

В дверном проëме блаженно улыбалось немолодое лицо с гладко выбритым подбородком, безмятежно прикрытыми веками и светлой шевелюрой, зачёсанной назад.

Но вот в чём загвоздка: не наблюдалось туловища. Голова крепилась к длинной, очень длинной шее, похожей на вытянутого удава. Шея висела в воздухе и, уходя вглубь коридора, плавно заворачивала за угол.

При всём абсурде и, вероятно, неудобстве положения, с головой всё было в порядке.

Антон сомневался, что может похвастаться тем же.

Он не знал, как на такое реагировать. На ум приходило закричать или упасть в обморок, но ни того, ни другого не хотелось.

Лицо стало отдаляться, медленно уплывая в недра квартиры, и вскоре скрылось.

Антон проводил его взглядом.

Вот уж что действительно не велика вероятность встретить.

Как-то потерянно Антон оглянулся на Станислава, остановившегося несколькими ступенями ниже.

— Что, брат, в первый раз? — насмешливо прищурился тот.

— А это… — Антон сглотнул, поражаясь его спокойствию, — Это нормально типа?

— Для Виноградова — вроде да. Но ты лучше не повторяй. Хотя кто тебя знает, племянник, — добавил Станислав с ухмылкой, но, заметив, что Антону не очень весело, нахмурился, — Да ты будто вообще не в курсе.

Антон таращился на него не моргая.

— Не в курсе чего?

— Ну, не знаю… Как бы сказать… про вампиров там… Нет? — осторожно спросил Станислав.

— Какие вампиры? Мы точно одно и то же видели?

Станислав понял. Он раздосадованно выдохнул и облокотился на перила.

— Тяжёлый случай. Я как-то и не подумал… — пробормотал он. — Тогда даже не знаю, с чего начать. Я объяснять вообще не умею. Сейчас только запутаю. Ты лучше знаешь что? У тётки своей спроси.

Сосед развернулся и стал спускаться как ни в чём не бывало.

Антон остался на месте. Он усиленно пытался осмыслить то, что осмыслению не подлежит. Наверное, следовало быть напуганным, но от Станислава ему передалось обыденно-равнодушное настроение. Это как забеспокоиться, просто увидев беспокойство людей вокруг, только наоборот. Кричать и падать в обморок было уже поздно. Подавив желание оглянуться, Антон пошёл вниз.

Может, галлюцинации? Но Станислав ведь тоже видел. Если только и он не галлюцинация. Одна галлюцинация не стала бы удивляться другой… Нет, не то.

Больше похоже на сон. Чрезмерно правдоподобный сон. Антон зажмурился. Открыл глаза. Всё та же лестница. Тот же пшеничный затылок Станислава. Не помогло.

Значит, пока что придëтся потакать всякой чертовщине. Как ни крути, во сне надо играть по правилам сна. Потом он проснётся и забудет всё, как ночной кошмар. Или не забудет. Главное, что проснётся.

Антон догнал соседа:

— Так что там с вампирами?

— С вампирами? Да нормально всё. Просто есть они, я это имел ввиду.

— Что ещё у вас есть?

— Ну, Виноградов вот. Он такой один. Может даже в мире. Я, во всяком случае, ни о чём ему подобном никогда не слышал. Что ещё… Ведьмы.

— Ага, — Антон глуповато заулыбался, будто соглашаясь с нелепой выдумкой ребёнка, которого бесполезно убеждать в несостоятельности его фантазии, — Оборотни, да?

— Они самые. Но с местными лучше не связывайся.

— Ага, понял. А ты?

— А что я? Я человек.

— И не галлюцинация? — уточнил Антон.

Станислав посмотрел на него с недоумением.

— Да вроде нет.

Он толкнул подъездную дверь, и оба вышли на залитый солнцем двор.

— Тебе куда?

— К больнице.

— Расходимся, значит. Ну тогда давай, до скорого, — Станислав хотел уйти, но задержался, — Ты, брат, привыкай поскорее.

— К чему?

— Ну… ко всему. Веселись и не расклеивайся. Всё, бывай!

Он махнул рукой на прощание и зашагал вдоль дороги.

Пробуждение по-прежнему не наступало.

Внутри бушевали эмоции всех цветов спектра. Ни одной Антон не мог дать название, ни одна не могла побороть остальные и вырваться наружу. Всё смешалось, и в голове стояла белая пустота.

Удар пришёлся по макушке, мигом разогнав бушевание. К ногам Антона упал мяч.

Дети притихли, опасливо глядя на незнакомца: кто его знает, вдруг разозлится?

Боль от ушиба была вполне натуральная. Антон поднял мяч. Неужели и удара по голове недостаточно, чтобы проснуться?

— Извините, — подал голос чернявый мальчишка. — Мы ненарочно.

Внешность у него была внушительная: волосы взъерошены, глаз подбит, а брови будто от природы нахмурены, отчего совсем юное лицо обретало суровое выражение. В довершение даже тонкий детский голос звучал твёрдо. Очевидно, Антон имел дело с главарём.

— Верю, — он бросил чернявому мяч. — Только ненарочно можно и пришибить кого-нибудь.

— Не пришибём! — пообещал мальчик и тотчас позабыл про незнакомца.

Игра возобновилась. Антон, чтобы снова не получить по голове, поспешил убраться со двора.

Больницу он видел вчера по пути от вокзала и дорогу к ней запомнил.

Привычным жестом рука потянулась к карману джинс, но тот был пуст. Телефон остался в сумке. Антон подумал вернуться, но перед глазами тут же предстала картина того, что было на втором этаже. Мороз продрал по коже, несмотря на стоявшее на улице пекло. В одиночку он туда не поднимется. Даже за телефоном.

Солнце спряталось за большим облаком. Стало прохладнее и пасмурнее. Поднялся слабый ветер, разметав по тротуару несколько разноцветных фантиков и порванную листовку.

Пришлось вздыхать и идти так.

По полупустой дороге с гулом проносились машины. Воздух полнился голосами: окриками, смешками, обрывками разговоров. Где-то до сих пор заливался лаем неугомонный пёс.

Улица шумела, и расслышать в ней Антона было невозможно. Дыхание и топот шагов потерялись в городской суете. А по сравнению с Москвой всё равно было тихо. Будь улица московской, столица заглушила бы её также, как она сейчас Антона. Наверное, по этой причине улица и находилась не в огромном мегаполисе, а там, где её всегда слышно.

Наконец Антон вышел к белому зданию больницы. Из дверей показалась Фаина Николаевна в нежно-розовой, под цвет платью, панаме, прикрывающей каштановые локоны. Солнце выглянуло из-за пелены облаков, словно нарочно освещая для неё дорогу. Тëтка заметила Антона, и кроткая улыбка — постоянное украшение её лица, — расцвела радушием и теплотой.

— Доброе утро, — сказал Антон.

— Обед уже, а у него всё утро! — задорно упрекнула тëтка, — Ты по делу или просто так?

— Просто так. Емельян Тимофеевич сказал, дело вы мне придумаете.

— Емельян Тимофеевич больно хитёр. Будто сам не знает, что с тобой делать. Небось к соседям идти не хочет; недолюбливает он их. Ну Бог с ним, не хочет, так я тебя отведу.

Обратная дорога была такой же шумной, но теперь по тротуару стучали теткины балетки, небо прояснилось и в воздухе, среди прочих голосов, звучал один разговор ни о чём, из той болтовни, что не запоминается, но оставляет приятное послевкусие.

Ветвистые кроны деревьев плавно покачивались на ветру. Тëмные стволы перечëркивались свежими полосами побелки. В клумбах возле подъездов пестрели цветы.

Антон опомнился в подъезде.

— Фаина Николавна… — начал он нетвëрдо.

Мир был настоящий. Ну не бывает, не может быть настолько настоящих снов. Но что насчёт того, на втором этаже, — оно тоже настоящее?

Антон набрался духу:

— Правда, что вампиры есть?

Вопрос повис в сыром подъезде. Антону хотелось, чтобы он сморозил полную глупость.

— Есть, Антош. Всякое есть, — серьёзно ответила Фаина Николаевна. — Ишь ты, какой скорый. Я-то думала попозже, помягче, а он уж сам всё выведал.

— Да тут такое… — Антон потёр рукой шею, радуясь её небольшой длине, — На втором этаже дверь была открыта. Ну я и… я и посмотрел.

— Чёрт тебя дёрнул смотреть в чужие квартиры?

— Я не хотел… Это случайно вышло.

— Ну и?

— Ну и там… — Антон не то что вслух, даже в мыслях не мог описать увиденное за дверью. В надежде, что тётка сама догадается, он всем своим видом выказывал невозможность изъясниться.

— Виноградов Валентин Львович, — проницательно закончила тётка.

— Да, — выдавил Антон. Виноградов Валентин Львович. Точнее и не сказать.

— Всюду же надо сунуть нос, — проворчала Фаина Николаевна и стала подниматься.

Антон потупил взгляд.

Осведомлённость тётки не удивила его, но огорчила. Постепенно приходило осознание, что он не проснётся. Он попал в бесконечный кошмар, в котором давно живут и Фаина Николаевна, и сосед Станислав, и все остальные. Вероятно, и вправду остаётся лишь привыкнуть к этой неописуемой, необъяснимой наукой, но тем не менее существующей здесь чертовщине. Может быть, рано или поздно Антон даже начнёт говорить о ней так же буднично.

Он поднял глаза, чтобы мельком увидеть блеск золотой девятки. Дверь была уже закрыта.

— Ты не пугайся, — сказала тётка. — Это у него такая йога.

— А может, это у меня такое помешательство?

Фаина Николаевна покачала головой.

— Эх, Антоша. Непростое тут место. Пятьдесят лет назад дуб рос. Толщиной был в пять обхватов. Старый-старый: говорят, кольца на срезе сосчитать не могли. Корни глубоко запустил. Ветви широко раскинул. Ну, потом срубили: повалили ствол, обломали ветки, а корни-то не выкорчевали. И построили домики. Живут теперь в домиках все подряд. И живые, и неживые.

— И живые не против неживых?

— А куда же их? Выгонять, что ли? Сила-то, конечно, нечистая, но беды не приносит, не проказничает, ведёт себя прилично и даже доброжелательно. Отчего же быть против?

— А разве не должны неживые находиться где-нибудь… в мире мёртвых?

— Должны, да мало кто туда по доброй воле сунется. Жить все хотят, а мертвецы более всех.

На четвёртом этаже Фаина Николаевна остановилась у двери напротив собственной квартиры.

— Про вурдалаков ты спрашивал? — тётка хитро прищурила глаз, — Вот сейчас сам и убедишься, есть они, али нет, — с теми словами она нажала на кнопку звонка.

Антон криво усмехнулся.

Вурдалаки.

После того-то, на втором этаже, обычные вурдалаки? Как-то даже неоригинально.

Щёлкнул замок, дверь распахнулась и на пороге появилась женщина в длинном атласном халате вишнёвого цвета. Густые аспидно-чёрные волосы волнами лежали на пышной груди, стройная талия, словно обвита змеёй, была перевязана лентой, а тëмные, бордовые глаза блестели хищным огоньком. С виду ей было около тридцати пяти.

Оказалось, вурдалаки выглядят симпатичнее, чем называются.

— Здравствуйте, Фаина Николаевна! — приветливо улыбнулась соседка и тут же вцепилась взглядом в Антона, — Кто это с вами?

— Здравствуй, Кирочка, здравствуй, — тётка тоже разулыбалась, — Племянник приехал.

— Здрасте, Антон, — немедленно представился племянник.

— Очень приятно, Кира Рудольфовна. Можно просто Кира, — уголки её губ опустились, — А я своего сегодня ещё не видела. Сначала не спит ночами, потом дрыхнет по полдня — всë как полагается… — она обернулась и рявкнула, — Алексей!

От того, как неожиданно глубокий и мелодичный тон Киры Рудольфовны сменился раскатившимся по коридору громом, Антон вздрогнул. Если бы дома так выкрикивали его имя, он заработал бы нервный тик.

Однако это подействовало.

На зов из темноты дальней комнаты появилась тень в рваных джинсах и серой футболке. Слегка пошатываясь, к ним подошёл, судя по всему, сын Киры Рудольфовны. Слишком яркий свет слепил ему глаза. Обзор загораживали растрёпанные волосы. Точно такие же, как у Киры, разве что жëстче и немного короче. Он убрал их назад и зевнул.

Кира Рудольфовна вытолкнула его вперëд:

— Знакомься.

Парень сонно проморгался. Крик матери заставил ноги немедленно принести его сюда, видно, на одном инстинкте самосохранения, потому как голова ещё не до конца включилась. Убранные волосы сползли чёрными волнами по бокам от лица. Наконец зрение у него прояснилось, парень разглядел Антона и назвался:

— Лëха.

Антон понял быстро.

— Антоха.

Они уставились друг на друга, обрабатывая новую информацию. Затем сильные руки Киры развернули Лëху на полоборота и подтолкнули в направлении кухни.

— Иди поставь чайник. Проходи, Антон, не стесняйся, — она отступила к стене.

Свои серые кеды (среднего веса в рамках обуви) Антон поставил между лёгкими босоножками и тяжëлыми берцами.

Соседская кухня была просторнее, но в остальном от тёткиной отличалась не многим. Телевизор, пузатый и квадратный, показывал передачу про комнатные орхидеи. В центре расположился круглый стол, а один из холодильников был точь-в-точь как у Фаины Николаевны, правда, магнитов на нём висело всего около десятка.

Наличие второго холодильника Антона озадачило. Может, пара низких дешевле одного высокого?

Фаина Николаевна устроилась за столом поближе к телевизору, Кира Рудольфовна закрутилась у плиты. Антон сел рядом с Лëхой, бледное лицо которого пряталось за угольными космами; виден был один нос, прямой и длинный.

Внезапно перед ними с громким стуком опустились две тарелки пышных оладьев. Следом на столе оказались кружки с чаем и голубая банка сгущёнки. Лёха очнулся.

— А я уже… — несмело начал Антон, но не закончил, потому что Лëха толкнул его локтем и предостерегающе помотал головой. На всякий случай Антон замолчал.

Кира Рудольфовна не расслышала. Или сделала вид, что не расслышала.

В её руках был нож. Антон нервно сглотнул. Всё произошло так быстро, что он едва успел уследить за молниеносными ударами лезвия. По окружности жестяной крышки появился пунктир. Через свежую дыру Кира поддела крышку ножом и легко вскрыла банку.

Оказалось, руки у неё действительно сильные. Хорошо, что промолчал.

Соседка бросила нож в раковину и села напротив:

— Ну рассказывай, Антон, откуда приехал?

— Из Москвы.

— Надолго?

— До конца лета.

— Это хорошо. Нагуляться успеете. А потом? Институт?

— Ага. Решили на инженера. Как папа.

— На инженера это хорошо, — она постучала по столу длинными ногтями. — А мы решили отдохнуть годик.

Фаина Николаевна фыркнула.

— А что? Спешить нам некуда, время есть, — стала оправдываться Кира. — К тому же, не определился он ещё.

— Чем раньше получит образование, тем лучше. Илье тоже спешить было некуда, а он в институт сразу пошёл, — заметила тётка.

— Фаина Николавна, ну что вы их сравниваете! Лёшка с Ильёй совершенно разные…

Антон достал из чая ложку и положил в тарелку немного сгущёнки. Блины или оладьи он любил обмакивать слегка, чтобы был тонкий, полупрозрачный слой. Он покосился в тарелку Лёхи и чуть не подавился. Сгущённое молоко занимало добрую её половину; ложек десять, не меньше.

Первое время Антон ещё следил за разговором соседок, но вскоре потерял его нить — так далеко они ушли от изначальной темы. Да и ни Лёха, ни он сам больше не упоминались, потому Антон перестал слушать.

Кружки быстро опустели. В тарелке у Антона осталось немного сгущёнки; Лёхина почти блестела.

Оладьи были вкусными. Антон ни разу не пожалел, что не стал от них отказываться.

— Мам, — оживился Лëха, — Мы пойдём?

— Идите. Только возвращайтесь до темноты, а то мы за Антона переживать будем.

— Не надо переживать. Я за ним посмотрю.

— За тобой бы кто присмотрел… — вздохнула Кира. — Вытворишь что-нибудь опять — расскажу отцу!

Лёха широко раскрыл глаза от возмущения.

— Да когда я…

— Иди уже.

Он мигом ретировался с кухни. Антон тоже.

Лëха вдруг стал чрезвычайно бодрым. Сонливость, от которой завешанная волосами голова недавно чуть не падала на стол, не справляясь с силой тяжести, пропала без следа. Он заскочил в ванную, наскоро умылся и вычесал колтуны, затем вышел и достал из обувницы берцы с жëлтой строчкой по краю подошвы и шнурками того же цвета.

— Жарко будет, — предупредил Антон.

— Ничего. Красота требует жертв, — отмахнулся тот.

— А несколько пар тебе зачем? — Антон указал на тяжëлые ботинки возле босоножек.

— Так это не мои, — ухмыльнулся Лëха, — Это мамины.

Антон подумал, что он шутит. Киру Рудольфовну легко было представить в босоножках, но никак не в берцах — грубая обувь нисколько не подходила её нежной и женственной внешности.

Антон не стал уточнять, и мысль мгновенно затерялась среди прочих вопросов, которых в голове собрался уже целый рой.

Сколько ещё разного рода неживых бродит по миру?

Много среди них таких же жутких тварей вроде Виноградова?

Так ли они безобидны, как сказала тётка?

И неужели Кира Рудольфовна правда надевает те берцы? Куда?

Рой закручивался в бешеный вихрь. По мере его непрерывного роста увеличивалось давление на стенки черепной коробки. Но это было ещё полбеды: снаружи с ужасной силой напирали откуда ни возьмись свалившиеся откровения.

Если закрыться от них здравым смыслом, голова точно лопнет.

Если распахнуть для них дверь сознания, понять и принять все разом, голова, может, и выдержит, но кончится это, по меньшей мере, сумасшествием.

Сохранение рассудка предполагал лишь один план посередине двух крайностей: впускать новую реальность понемногу, через маленькую щель. И через неё же, кстати, выпускать вопросы.

Уже на лестничной клетке, когда Лëха пошёл вниз по ступеням, любопытство Антона взяло верх даже над скованностью, возникающей всякий раз с новым знакомым, и с языка слетел, конечно, самый глупый вопрос:

— А ты же, ну, вурдалак?

Лёха посмотрел через плечо очень удивлённо.

— Ну, вурдалак, — он отвернулся, но Антон успел заметить улыбку на его лице. — Только ты откуда это слово взял?

— А что?

— Ничего. Просто так не говорит никто. Лет сто уже.

— А как?

— Ну как, обычно: упыри, вампиры…

— Так упыри или вампиры?

— Если вампиры, то вампиры. Если упыри, то упыри.

— А в чём разница, если и те, и те — вурдалаки?

— Известно, в чём… Ты разве не знаешь?

— Нет…

— Значит, потом расскажу… Ну и вопросы у тебя, Тох. Будто вчера родился.

— Сегодня.

— Что сегодня? День рождения?

— Да какой, к чëрту, день рождения! — не выдержал Антон. — Я только полчаса, ну, час назад узнал про всю эту вашу… — он покрутил рукой в воздухе, пытаясь подобрать слово, — Че… Чертовщину!

Лëха остановился. Антон не успел затормозить и врезался ему в спину.

— А-а, — обернулся Лëха.

Его взлетевшие от удивления брови тут же недоверчиво нахмурились.

— Фаина Николавна тебе кто?

— Тётка.

— Родная?

— Ну да, по матери…

— И ты при этом ничего не знал?

— Ничего…

— И только сегодня она тебе про вурдалаков рассказала?

Антон кивнул.

— И ты поверил?

— Что?

Лёха вздохнул, по-дружески закинул руку на плечо Антона и неспеша зашагал с ним по лестнице, жестикулируя свободной рукой для полноты объяснения:

— Вот живёшь ты своей обычной жизнью, а тебе однажды: «Доброе утро. Кстати, соседи — вурдалаки». Или как это было?

— Примерно так и было.

— Ну вот. И ты сразу поверил?

— Вообще не до конца, но я перед этим видел… как его… Виноградова. После такого во что угодно поверишь.

— Да ладно, — у Лёхи загорелись глаза, — Целиком видел?

— Нет. Только голову и… — Антон сглотнул, — …и шею. И слава богу. Иначе я бы там на месте умер.

— Всё равно повезло, — заверил Лёха. — Я йогу пару раз целиком видел. Улёт!

Антон в ответ невнятно что-то промычал. Вроде согласился, что улёт.

— Валентин Львович, вообще, клёвый мужик. Со своими, конечно, приколами, но кто из нас не без приколов, да? В него ты, значит, поверил, когда увидел. Ну вот, я перед тобой. Теперь веришь в вампиров?

— Почти. Валентин Львович просто более… впечатляющий.

— Так тебя впечатлить надо? — Лёха растянул губы в улыбке, обнажая острые клыки. — Я могу.

— Не надо, — Антон замотал головой.

Лёха его отпустил.

— Верь быстрее. Желательно, сразу на словах. А то, видите ли, из Москвы приехал, всё-то ему надобно показывать…

Антон глянул на Лёху искоса. Профиль теперь открылся полностью: заострённое ухо с серёжкой в виде черепа, кусающего мочку, отлично придерживало волосы.

Неужели этот парень, не самый обычный, но вполне человеческий с виду, действительно вампир?

Пьëт кровь? Превращается в летучую мышь? Что там ещё… Спит в гробу? Последнее вряд ли. Хотя гроб в квартире не так уж сложно устроить. В отличие от остального.

Они миновали второй этаж и очутились в подъезде. Антон навалился плечом на тяжëлую дверь. Та пронзительно заскрипела, открываясь. Но не успел он и шагу ступить на улицу, как столкнулся с усатым лицом в милицейской фуражке.

Антон замер в растерянности. Выражение у лица было очень серьёзное.

— Остап Иваныч! — Леха вынырнул из-за спины и весело козырнул милиционеру, — Здравия желаю. Вы просто так или по делу?

Остап Иванович встретил его суровым взглядом. На Антона тоже посмотрел хмуро и подозрительно. Кашлянул. Сдвинул к переносице густые тёмно-серые брови. Сказал уклончиво:

— По делу.

И, избегая прочих расспросов, поспешил скрыться в подъезде.

Дверь захлопнулась.

Антон и Лёха переглянулись.

— Случилось что? — спросил Антон.

— Ага, случилось, — Лëха расплылся в ехидной ухмылке. Неприветливость милиционера его не обидела; напротив, развеселила ещё больше. — Тëть Наташа с третьего этажа случилась.

— Она тоже из ваших?

— А как же. Ведьма.

— Приворожила?

— Не знаю, — Лëха пожал плечами. — Может быть. А может и нет.

Солнце светило ярко. От раскалённого тротуара поднимался тёплый воздух. Рассеянный ветер лениво гонял по дороге мелкий мусор.

Улица притихла: главные производители шума попрятались от жары. Дети убежали на обед. Пёс устал лаять и наверняка завалился на бок где-нибудь в тени, высунув наружу язык.

И только Лёха и Антон куда-то шли, потому что им куда-то было нужно.

Свернули там же, где утром скрылся Станислав. За углом оказалась автобусная остановка. Они расселись под её крышей на зелёной скамье, от которой на джинсах потом останутся щепки краски.

— Ты не горишь, — заметил Антон.

Лёха снисходительно поглядел на него из-под полуприкрытых век.

— Ты тоже.

— Нет, в смысле, почему ты не горишь?

— А надо?

Антон неуверенно пожал плечами.

— Эх, Антоха, лучше бы ты вообще ничего не знал, чем всякую фигню. Ты хоть думай иногда, прежде чем спрашивать.

Но Антон был не в состоянии думать. Для раздумий нужно место. А голова набита битком.

— Как это, по-твоему, должно выглядеть? — продолжал Лёха, — Оно же противоречит всем законам физики. И биологии. И вообще. Да вурдалаки попередохли бы ещё в четырнадцатом веке! Как предлагаешь охотиться? Луна, между прочим, отражает свет от солнца, так что ночью тоже не вариант. И что теперь? Сидеть в склепах и ждать редкого идиота, который туда полезет? От идиота до идиота можно помереть с голоду. А перед этим рехнуться от одиночества. Мы же, типа, тоже биосоциальные.

— Получается, прежде чем сожрать идиота, надо с ним поболтать, — заключил Антон.

— Получается так, — кивнул Лёха. — Вот я и болтаю.

— Тень у тебя есть.

— Есть.

— Что по серебру?

— Во, — Лёха показал на серёжку-череп.

— Ясно, — сказал Антон. — Пока всё мимо. Ну в летучую мышь-то ты превращаешься?

— Конечно нет. Я же не оборотень.

Антон усмехнулся.

— Серебра не боишься, в мышь не превращаешься, на солнце не горишь… Кровь-то ты хоть пьëшь, а, вампир?

Вместо ответа послышался скрип тормозов.

Лёха забрался в салон маленького белого автобуса, поздоровался с водителем и сунул ему купюру за проезд. Водитель был невысокого роста, с лысиной на макушке и большими оттопыренными ушами. Он не глядя взял деньги и что-то неразборчиво буркнул.

Антон и Лёха сели спереди возле дверей.

— Много ваших в городе?

— Много… Много это относительно. Надо по концентрации смотреть, а не по количеству. В Москве твоей, может, столько же, но людей ведь больше, и концентрация, следовательно, низкая. Тогда здешнее «много» будет московским «мало», — Лёха почесал затылок, — Ну, если так, навскидку, — каждый пятый.

— Это высокая концентрация?

— Очень высокая. Но это по городу. А в нашем районе, может быть, даже каждый второй.

— Да ну, — усомнился Антон. — Хочешь сказать, любой, в кого пальцем ткну, окажется из ваших?

— С пятидесятипроцентной вероятностью, — уточнил Лёха, еле выговорив слово «пятидесятипроцентной».

Салон был почти пуст. Позади сидели две старушки. За ними, в самом конце автобуса — солидного вида мужчина в очках и с портфелем.

Антон поглядел на всех и в итоге кивнул на лопоухого водителя:

— Он.

Лёха сильно понизил голос:

— Оборотень.

Антон фыркнул.

— Серьёзно тебе говорю. Дядь Ваня оборотень.

— Ага, — Антон заулыбался, — Летучая мышь.

— Да какая мышь? Шакал, — зашипел Лёха, — Что ты заладил: «мышь» да «мышь»? Не бывает мышей.

Он, наверное, объяснял очевидные вещи. Невозможность обернуться мышью была для него такой же простой истиной из детства, как вращение Земли вокруг Солнца.

А сейчас Антон казался себе ребëнком, при том ребёнком весьма непонятливым. Будто его, не до конца знающего цифры, заставляют решать уравнения.

— Почему не бывает?

— Комплекция у них не та.

— Кто же решает, та комплекция или нет?

— Как кто? Природа, конечно. У кого ещё могут быть такие полномочия?

— Действительно… — пробормотал Антон.

Здорово было бы, если бы природа согласовывала свои решения с теми, кому в этих решениях, непосредственно, жить.

Антон откинулся на спинку сиденья.

Мир, казавшийся давным-давно понятным, опрокинулся вверх тормашками и повернулся к нему такой стороной, о наличии которой он даже не подозревал. Разом налетела вся нечистая свора, снесла фундамент, на котором он семнадцать лет строил миропонимание, и с издевательским хохотом подсунула новую правду: «Соблюдай теперь, будь добр, наши правила, покуда свои не научился устанавливать».

Сперва Антон был вынужден признать, что всё не сон, даже если когда-то им было. Затянувшийся сон рано или поздно становится реальностью. А реальность — это Зверь, которого нельзя приручить. Нельзя сломать, нельзя переделать и, конечно, нельзя создать. Станислав и не представляет, насколько он ошибается. Человек не творец. Человек заложник своего Зверя.

И бесполезно твердить, что Зверя нет, когда вот он: и видим, и осязаем, и хищно скалится, смеясь над тобой, идиотом. Всё равно ведь поверишь, оказавшись в пасти. Лучше уж как-нибудь заранее.

Во всяком случае, вера в Зверя — первый шаг к тому, чтобы научиться с ним существовать. Так что приходится верить. Верить в него и во все его порождения. Верить в оборотней, ведьм и вампиров. Верить наперёд во всю остальную, пока что безымянную, чертовщину. Но в первую очередь — собственным глазам.

Антон прижался лбом к замызганному стеклу.

Одинаковые улицы, дома-панельки, рекламные баннеры…

Даже с открытой форточкой было душно. Спёртый воздух проникал в голову и перемешивал мысли. Жара плавила незаданные вопросы, превращая их в бессвязный набор слов.

Салон незаметно опустел. Городские улицы сменились голой трассой.

Наконец автобус остановился.

— Наша, — Лёха вскочил с места.

От прыжка на обочину в воздух взлетела песочная пыль. Антон прищурился от слепящего солнца, сложил руку козырьком и огляделся.

Обклеенная всякой чепухой остановка одиноко стояла у дороги. По противоположной стороне тянулся длинный серый забор из профнастила. Вдаль уезжал единственный белый автобус.

За остановкой под прямым углом от трассы отходила асфальтовая дорога. Она начиналась пологим склоном и вела в лес, распростёршийся вдоль шоссе.

Ветер снова поднял пыль. Кроны зашелестели.

— Безлюдная трасса, окраина леса, — Антону пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы увидеть границу зелёной стены с небом, — И малознакомый вампир, — он перевёл глаза на Лёху.

— Как это «малознакомый»?! — обиделся Лёха, — Вон сколько ты про меня узнал!

— Я узнал, чего ты не боишься и во что не превращаешься. Это не считается.

— Ну! Про себя ты совсем ничего не рассказал.

— Было бы что рассказывать.

— Что-нибудь можно сказать про каждого. Хотя бы чего не боишься.

— Серебра, солнца…

— Я понял. Бери выше по алфавиту. Леса боишься?

— Не знаю. Не был.

— Эх, горе московское… Ладно, сейчас выясним. Пошли.

Они свернули и зашагали по асфальтовой дороге.

В тени деревьев дышать стало легче. Запахло землёй и хвоей. Палящее солнце осталось позади, и теперь лишь скупые тонкие лучи, пробираясь через сеть листьев и веток, падали точками света на траву.

Чего-то не хватало.

Антон вдруг обнаружил, что исчез шум. Постоянный городской шум, привычный настолько, что его отсутствие теперь сравнимо было с лишением части тела. Уши с жадностью ловили необыкновенную тишину. И оттого отвратительно резким, инородным показался из ниоткуда взявшийся звук двигателя.

Антон и Лёха отошли на обочину, пропуская чёрную машину. Искусственный механизм, привёзший крупицу шума оттуда, где среди однотипных жилых массивов деревья — такие же предметы искусства, созданные руками человека. Даже не верилось, что это место находится где-то неподалёку, всего в нескольких остановках.

Впрочем, и тут лес был не совсем дикий: кусты и деревья расступались на пути асфальта, а впереди уже виднелся шлагбаум, открывшийся для чёрной машины. Но как бы ни было сильно вмешательство людей, основу леса не составляла частица человеческой души, какая вкладывалась во всякое искусство; лес имел собственную душу, старше и больше любой человеческой.

Лес был выше творения. Лес был творцом.

Его душа пряталась среди травинок, съедобных и несъедобных ягод, под шляпками грибов и в кротовинах, пропитывала каждый сантиметр почвы и растворялась в очищенном от городского шума воздухе. Она окутывала тело, пускала под кожу корни, присваивала себе впервые ступившего в лесные владения. Антон чувствовал это почти физически, но не мог, да и не хотел сопротивляться.

Бесконечные зелёные заросли зажигали в нём такой восторг, который невозможно выразить словами, только искры его сверкают в глазах.

Хорошо, наверное, жить в лесу, подумал Антон. Быть, в каком-то смысле, его частью. Может, глаза Антона уже воображали это. Воображали, будто сделаны из лесных листьев, потому и видели всё вокруг настолько красивым — на родное всегда приятнее смотреть.

Антон улыбнулся некоторой детскости в этой мысли. В самом деле он весь день ощущал себя ребёнком, только-только изучающим мир, и сейчас восхищался миром так просто и искренне, как восхищаются только дети. Он поднял голову, и в глаз, видно перепутав его с травинкой, попал солнечный луч, заставив Антона зажмуриться.

Лёха молча шёл рядом. Чувствовал ли он всё то же самое? Или просто устал от вопросов и наслаждался тишиной?

Они пересекли красно-белый шлагбаум — границу посёлка. Антон обошёл по-человечески. Лёха нагнулся и пролез под стрелой.

Дорога из чёрного асфальта по-прежнему бежала вперёд, но теперь её обступали не густые кустарники, а высокие заборы. За полностью закрытыми виднелись только вторые этажи и чердаки. Ворота, сделанные из металлических прутьев, прямых или закрученных в завитки, показывали ещё гаражи и крыльца.

Дома походили один на другой, и скоро Антону наскучило их разглядывать.

Со всех сторон посёлок окружала сосновая крепость — отличная шумоизоляция. Уже и не удавалось представить, каково было раньше находиться в перманентном гуле.

Они миновали два перекрёстка. Дальше на пути асфальта встала линия домов, и дорога свернула вправо. Лёха остановился у серединного участка домовой линии.

Ворота были украшены коваными жар-птицами с расправленными крыльями и гроздьями винограда в клювах. Они обрамлялись узором из яблоневых ветвей, продолжавшимся на калитке. Лëха резко потянул её за витьеватую ручку, но калитка не подалась. Он нахмурился, потянул снова, и снова безуспешно.

— Барахлит, — сказал Лëха и, задействуя уже обе руки, с силой рванул на себя. На этот раз калитка неожиданно легко открылась, и он повалился на землю.

Петли заскрипели, будто посмеиваясь.

— Вот же сволочь, — выругался Лëха. Он поднялся и отряхнулся, после чего приглашающе махнул рукой.

Антон вошёл.

Под ногами появилась каменная дорожка, ведущая к дому, который Антон ещё не успел увидеть, засмотревшись на ворота. Теперь он поднял глаза и стал как вкопанный.

Строение из круглых белых брёвен нельзя было назвать иначе, как «теремом». На красно-коричневой крыше легонько поворачивался то вправо, то влево флюгер в виде сидящей на стреле жар-птицы. Окна украшали наличники. На террасе, огороженной резными перилами и служившей по совместительству крыльцом, располагались три плетëных стула, столик и кресло-качалка.

Позади громко захлопнулась калитка. Антон вздрогнул и решил поторопиться к «терему». Лёха его обогнал, влетел на крыльцо и распахнул дверь так бесцеремонно, словно заходил в собственный дом. Возвещая о прибытии гостей, звякнул колокольчик.

Внутреннее убранство дома было подстать внешнему виду. Стены, как и снаружи, состояли из поперечных брёвен. Пол передней покрывал большой квадратный ковёр. Возле двери возвышался деревянный шкаф, а рядом на тумбе стояла ваза с красными розами.

Воздух наполнял свежий аромат хвои.

Передняя переходила в коридор, тоже застеленный длинным ковром. По дощатому потолку через равные расстояния располагались светильники. Они не горели; днём в коридоре было достаточно света.

Примерно так Антон и представлял всегда дом охотника. Не хватало разве что ружья на стене или чучела лосиной головы.

Коридор кончился просторной гостиной. Здесь размещалась настоящая печь, белая с тонкой красной росписью. За печью, в левой половине гостиной, спиральная лестница вела на второй этаж. Тут же висел плоский телевизор, как ни странно, выглядящий весьма уместно в старинном антураже, хотя и довольно необычно расположенный, потому что кресла и диван находились не напротив него, а сбоку, в правой половине. Возле кресел стоял стол, на столе лежали игральные карты, а за столом сидели четверо, от вида которых у Антона брови поползли на лоб.

Оказалось, что Лёха вовсе не странный, а вполне себе вписывается в местный контингент. К счастью, Антон не обладал излишне выразительной мимикой.

— Салют, товарищи! — воскликнул Лëха, бессовестно прервав игру, — Позвольте представить моего нового друга: Антон… Антон, какое у тебя отчество?

— Данилович.

— А фамилия?

— Вьюгин…

Лëха кисло поморщился.

— Что? — не понял Антон.

— Фамилия у тебя просто отвратительная, — резко ответил Лёха. Антон обескураженно заморгал, не зная, шутит он или нет; Лёха продолжал с серьёзным видом, — Никакой зимы до конца осени. Ясно? Будешь просто Антон Данилович. Так вот, Антон Данилыч, знакомьтесь, — серьёзность мигом разогнала весёлая ухмылка. Лëха поочерëдно указал на сидящих (почему-то не привычно слева направо, а наоборот), — Ярослав Андреич Красносельский, Галина Сергевна Синицына, Вероника Семëнна Морозова… Да что ж такое! Просто Вероника Семëнна. И Шатун. Шатун Юрьевич, — затем вытянутую руку направил на себя, — Алексей Романыч Иволгин. С нормальной фамилией. Мультисезонной. Могу дать погонять до конца осени.

— Как же мультисезонной, если иволга улетает на зиму? — спросил Антон.

— Ты что, орнитолог? — Лёха словно в самом деле задумался. — Ну будем меняться значит. Летом мою, зимой твою…

— А нельзя обойтись как-нибудь без фамилии? И без отчества, желательно, тоже.

— Можно, — вдруг подал голос Ярослав. — Антонов у нас нет, поэтому можно.

Прозвучало это так, будто «антоны» были неким нарицательным обозначением особой части общества, вроде субкультуры.

— Круто, — больше Антон не нашёлся, что сказать.

Краем глаза он заметил, как кивнул (надо полагать, одобрительно) названный Шатун, расположившийся в большом, обитом тканью с чёрно-красным рисунком хохломы кресле. На стене за ним висел пейзаж в вычурной толстой раме, но картину просто Антон (по собственному требованию, уже даже и без отчества) не успел рассмотреть, потому что по примеру Иволгина Алексея Романовича уселся на угловой диван спиной к ней и лицом к столу и всем присутствующим.

— Привет, Антон, — Вероника Семёновна одарила его ровной белозубой улыбкой.

Другая девушка, сидевшая рядом с Вероникой на второй стороне дивана, тоже улыбнулась, но иначе, едва приподняв кончики тонких губ. Можно было подумать, что из скромности, однако она вдруг без всякого смущения посмотрела Антону прямо в глаза, и один этот её взгляд неясным образом заключал в себе приветствие, не требующее словесного выражения. Было в нём и нечто ещё, какое-то пристальное внимание. Из-за неприятного чувства, будто в голову лезут отмычкой, Антон оторвался первым.

Диван и кресла состояли из деревянной основы с повторяющимся резным узором на ножках — по всему была заметна страсть хозяина ко всякого рода резьбе. На красном диване лежали белые квадратные подушки с вышивкой, одну из которых тут же сцапал Лёха. Над диваном, за спинами девушек, находилось прямоугольное окно без штор, отчего освещённый солнцем стол накрывали их тени.

Ярослав хмыкнул:

— Добро пожаловать в Терем.

Антон не сильно удивился тому, что не первый догадался окрестить так дом. В самом деле это был настоящий Терем. Что снаружи, что изнутри.

И всё в нём казалось, вроде бы, складно, и даже современность необыкновенно сочеталась с древностью, вот только в мелочах присутствовал какой-то тонкий, необъяснимый хаос.

— По новой, — распорядился Лёха, никого не спрашивая сгрёб со стола карты и ловко начал перемешивать.

Возражать, впрочем, никто не стал.

Лёха повернулся к Антону:

— Ты в «Дурака» играть умеешь?

— Не-а.

— А во что умеешь?

— Ни во что.

— Совсем?

— Совсем.

— Эх, московский… Ладно, сейчас научу.

— Московский? — встрепенулась Вероника.

— Да ещё какой! — подхватил Лёха, — Говорит, вчера ещё ни слуху ни духу про «нашу чертовщину» (авторское выражение), утром только сказали. Вот и мучил меня всю дорогу: «Почему то? Почему это?»…

— Во-первых, не всю дорогу. Во-вторых — ну извините! Виноват я, что в Москве такого нет?! — возмутился Антон.

— Ага, нет, как же. То, что ты не видел, не значит, что нет.

— Я тут меньше, чем за день, уже вот так насмотрелся, — Антон рассёк ладонью воздух над головой, показывая запредельно высокий уровень того, насколько он насмотрелся, — А в Москве за всю жизнь ничего и ни разу не видел!

— А незнающие ни черта у себя под носом не замечают, пока их этим носом не тыкнёшь… Вот сюда смотри, — Лёха перестал мешать карты и раскрыл их на столе перед Антоном, — Четыре масти: красные сердца — это черви, ромбы — бубны, перевёрнутые чёрные сердца — пики, а это… — он показал пальцем на чёрный значок в виде трёхлистного клевера, — А это, короче, трефы. Запомнил?

— Нет.

— А надо. В начале игры случайно выбирается козырная масть. Она круче, чем все остальные. Циферки видишь?

— Вижу.

—А считать умеешь?

— Умею.

— Значит, ещё не всё потеряно. Чем больше цифра, тем старше карта. Старшая бьёт… ну, побеждает любую младшую. Главное, чтоб одной масти. Вот валет — это типа, одиннадцать, то есть он сильнее десятки, дама — двенадцать, соответственно бьёт вальта. Король, видишь, бородатый? Он ещё старше, чем дама, а туз, который с буквой «А»… не знаю, кстати, почему «А»… короче, авторитет, вот он самый главный и бьёт вообще всех. Что ещё рассказать… Прикол козырей: они могут крыть карты любой другой масти любого достоинства, то есть с любой циферкой. Или буковкой. То есть козырная шестёрка может отметелить даже туза, если он некозырной. А козырную семёрку не может: у козырей между собой те же правила старшинства действуют. Понял?

— Ну вроде бы…

— Замечательно. Ещё есть джокеры. С ними совсем легко: красный джокер бьёт любую красную карту, чёрный — любую чёрную. Даже козырной туз.

Лёха с той же ловкостью собрал разложенные карты в стопку, снова перемешал и стал раздавать по кругу, так, чтобы цифры и масти не были видны — вверх узорчатыми рубашками. Раздал и Антону.

— А можно мне пока просто посидеть, посмотреть на вас? — спросил Антон.

— Нельзя, — отрезал Лёха. — Быстрее начнёшь — быстрее научишься. Бери и никому не показывай. Кроме меня. Первый раз, так и быть, подскажу.

Антон взял в руки шесть предназначенных ему карт и сосредоточил на них всё своё внимание.

Закончив раздачу, Лёха вынул из колоды ещё одну карту, развернул и убедился, чтобы её увидели все, в особенности Антон:

— Ну, что за масть?

— Пики, кажется…

— А говоришь, не запомнил. Вот пики и будет козырь.

Он разместил пиковую даму в центре стола, накрыл её поперёк остальной колодой и громко осведомился:

— Подкидной или переводной?

— Оба. И я хожу, — Ярослав продемонстрировал козырную семёрку.

— Э, разогнался, — Лёха вытащил из своих карт шестёрку пик и коротко пояснил Антону, — Первым ходит тот, у кого на руках меньший козырь.

Он спрятал шестёрку и положил ближе к Веронике бубновую девятку. Вероника опустила рядом другую девятку, крестовую, и подвинула обе карты Гале.

— Если дурак переводной, значит, когда под тебя ходят, ты либо бьёшься, либо переводишь ход на следующего игрока картой того же достоинства, — сказал Лёха.

— Но первый кон не переводят, — добавила Галя, отодвигая девятки обратно.

Вероника со вздохом забрала одну из них и покрыла Лёхину бубновым валетом. Галя выложила валета треф.

— Теперь надо подкидывать, — продолжал Лёха. — Но только то, что уже есть на столе. Сейчас, например, можно кинуть девятку или вальта…

Он пробежал глазами сначала по своим картам, потом по картам Антона. Валет был побит трефовой дамой. Одну красную даму Лёха выбрал у себя, другую стащил у Антона и бросил перед Вероникой:

— Есть, конечно, правило, что подкидывают только соседи. Но мы им не пользуемся.

Дамы покрыли соответствующие короли.

— Последняя, — предупредила Вероника.

— В первый кон кладётся максимум пять карт, — объяснил Лёха, — Во все последующие — максимум шесть. Или меньше.

Галя достала козырную девятку.

— Заклевать меня решили, — Вероника недовольно поджала губы, но покрыла козырь пиковым валетом.

— Бито, — объявил Лёха, смёл карты, перевернул и кинул возле остальной колоды, — Теперь каждый игрок берёт, сколько не хватает, чтобы на руках карт всегда было шесть. Сначала тот, кто ходил, после него все подкидывавшие, и только потом тот, кто отбивался. Так до тех пор, пока не кончится колода. А когда колода кончится, надо стараться скорее скинуть оставшиеся карты. Везёт — выходишь из игры. Не везёт — остаёшься дураком.

— А побеждает кто? — спросил Антон, протягивая руку за недостающей картой.

— Побеждают все, кроме дурака.

— А если не получается покрыть карты на столе?

— Забираешь, что подкинули, и пропускаешь ход.

Игра продолжилась. Вероника ходила под Галю, Галя — под Ярослава, Ярослав отбиться не смог, и уже Антону пришлось отбиваться от Шатуна, а потом Лёхе — от Антона, и играл Лёха, конечно, нечестно, потому что знал все Антоновы карты…

Скоро Лёха совсем увлëкся и перестал объяснять, но Антон уже сам разобрался, что к чему, и следил не столько за игрой, сколько за игроками.

Больше всех взгляд цеплял Ярослав в кислотно-зелёной майке. Он был кудряв и конопат, рыж так ярко, что Антон, хотя тоже привык зваться рыжим, рядом с ним становился скорее русым. Ярослав сидел по-турецки на таком же, как у Шатуна, широком кресле. В ушах — сплошные чёрные тоннели, на изгибе брови торчат два маленьких шипа, под нижней губой, посередине — металлический шарик, в крыле носа — тонкое кольцо, а левую руку обвивает татуированная змея.

Антон посматривал на него украдкой.

Одно ухо проколоть — и то «не поймут». Не поймут в мыслях. Не поймут вслух. Антон даже слышал, как «непонимание» выражали посредством кулаков и грубой силы.

Правда, он всегда считал, что «не поймут» как раз такие, как Шатун.

Шатуном был назван рослый парень с «ёжиком» на голове, широкоплечий, даже мускулистый, хотя несколько сгорбленный. Однако он оказался как раз из тех, кто «понимает» — в носу Шатун носил кольцо, как бык. Сложением и грозным взглядом из-под широких бровей он тоже напоминал быка, но отчего-то прозвище «Бык» ему не шло. Зато настоящая кличка, хотя на происхождение её явно ничего не указывало, странным образом сочеталась с грубой наружностью.

Шатун был молчалив настолько, что умудрялся не разговаривать вовсе. Антону ещё показалось, что он слишком часто засматривался на Веронику. Впрочем, не засматриваться на неё было сложно.

Вероника, внешне совсем не привлекательная, рядом с остальными выглядела просто. Обычная белая футболка, джинсы, маленькие серёжки-гвоздики, лёгкий макияж, прямые светлые волосы до пояса. Но несмотря на некоторую асимметричность в лице, широкий нос и пухлые щёки — несимпатичные, на первый взгляд, черты, никто не посмел бы назвать Веронику некрасивой.

Она не стеснялась болтать, не стеснялась заливаться громким хохотом, не самым, может быть, пристойным или подобающим, но искренним, и от того очаровательным. В ней не было ни капли застенчивости. Непритворной лёгкостью в поведении и природной раскованностью Вероника, нарочно или нет, умела привлекать внимание, и вниманием этим также нескромно наслаждалась. И в глазах попавшего под её чары (а попадал под них любой без исключения), вполне обычная, лишённая естественной и искусственной яркости внешность расцветала и начинала казаться особенной.

И совершенно терялась рядом с Вероникой Галя, не обладавшая выразительностью ни во внешности, ни в поведении.

Острое лицо, прямой и длинный нос, едва заметные веснушки на светлой коже. Галя сидела, прижав к груди ноги, полностью скрытые юбкой болотного цвета; из-под подола выглядывали только босые пальцы. На узких плечах белели лямки вязаного топа. По спине струились распущенные волосы какого-то русого, уходящего в серый оттенка — цвет был настолько мутный, что даже не блестел на солнце. Слева, перед ухом, болталась тонкая косичка, перехваченная чёрной лентой.

У Гали имелось всего две детали, за которые возможно было зацепиться. Одна из них — эта нелепая лента, до того неподходящая и неуместная, что возникало желание её снять. Вторая — странная, ужасно взрослая тоска в болотных глазах, не покидавшая юное лицо даже когда Галя смеялась, всякий раз тихо и почти беззвучно.

Короче говоря, с одной стороны её заслонял Ярослав в кислотной майке, с другой — заглушала Вероника, а то единственное, что в Гале было заметно, лишь раздражало.

Антон не мог решить, что лучше: сохранить то, что хоть как-то выделяется, пусть даже раздражительно, или вовсе потеряться.

Тем временем колода на столе закончилась. Галя, Шатун и Вероника вышли из игры. Антон тоже скинул все свои карты и, что поразительно, сделал это не последним. Лёха успел собрать внушительный веер и смешно бранился каждый раз, когда пополнял его. В игре он остался один на один с Ярославом.

— Не придумывай, бито! — поторапливал Лёха.

Перед ним было пять покрытых карт, но Ярослав всё-таки выложил трефового короля. Лëха сосредоточенно уставился в веер.

Антон переводил взгляд с него на стол и обратно.

— Не было же королей… — неуверенно заметил он. — «Только то, что уже есть на столе», ведь да? А королей нет.

Лëха посмотрел на карты, победно осклабился, схватил подставного короля и швырнул в Ярослава. Ярослав недовольно цокнул языком.

— Антон, — начал он, поднимая карту с пола, — Иногда надо промолчать.

— Разве так можно? — не понял Антон.

— Под меня нельзя, но вообще, если никто не заметил, можно, — ответил Лëха.

— Или если не захотел заметить, — подчёркнуто добавил Ярослав.

Однако остаться в дураках это Лëхе не помешало.

Они сыграли снова. Потом ещё несколько раз.

Антон не переставал удивляться тому, как встретила его новая компания. Ни хорошо, ни плохо; никак. Приняла без предрассудков и возражений: мол, вот вам Антон — ну Антон, так Антон, пусть будет…

Отчего так? Оттого, что он пришёл вместе с Лëхой, был представлен его другом и одним этим заслужил расположение? Или оттого, что люди здесь не такие, как в Москве? (Точнее, не люди, хотя люди, вероятно, тоже есть, но ведь не все… а может и все… а может, все не люди… правильно ли в этом случае, то есть, в любом возможном случае, называть людьми всех? Наверное, нет… Антон почувствовал, что зашёл в тупик и что у него закипает мозг…). А может, здесь привычно, если неприметный с виду парень окажется оборотнем, вампиром, или ещё чем похлеще, и в связи с тем не принято делать поспешных выводов?

Антон был научен иначе.

Самому ему ещё в детстве повезло попасть в компанию, собранную из тех, кто просто был рядом, потому что никакие иные характеристики тогда большого значения не имели. Затем повезло не менять квартир и школ и повзрослеть внутри почти неизменного круга друзей. С возрастом круг замкнулся так, что войти в него кому-нибудь со стороны стало почти невозможно.

Антон наблюдал и другие, такие же замкнутые круги, мир в которых чётко поделился на «своих» и «чужих». Наблюдал и беспризорных новичков, снующих между кругами и тщетно пытающихся к какому-нибудь из них прибиться. Но попытки «чужих» стать «своими» редко венчались успехом.

А теперь Антон вдруг впервые в жизни должен был оказаться «чужим». Должен был, но почему-то не оказался.

Почему-то его приняли. Приняли быстро и легко. Так бывает, когда хотят обмануть, запутать в условии задачи. Антону мерещился подвох, который он никак не мог нащупать.

Среди одних лишь людей было проще. Среди людей всё ясно сразу: если выглядит, как человек, то значит и есть человек.

Или нет?

Почему бы нечисти, в самом деле, не водиться в Москве? «То, что ты не видел, не значит, что нет», — сказал Лёха. Вдруг Антон действительно не видел, не замечал, не хотел замечать? И как знать, кто из прежних знакомых тоже «из этих»...

День близился к вечеру. Из окна уже не падали солнечные лучи, а комнату заливал жёлтый электрический свет.

Антон опешил.

Из окна уже не падали солнечные лучи, а комнату заливал жёлтый электрический свет.

Никто не поднимался включить светильники. Это во-первых. А во-вторых… Антон неверяще вытаращился поверх голов девушек на пустую бревенчатую стену и беззвучно зашевелил губами. Лёха потряс его за плечо:

— Эй, ты что, припадочный?

— Где окно?! — наконец овладел голосом Антон.

Ярослав пожал плечами.

— Нету.

— Что значит «нету»?!

— Уехало, — сказала Галя.

Антон уставился уже на неё.

— Куда?

— Туда, — она подняла палец, указывая на потолок.

Антон подумал, что или над ним издеваются, или уехало не окно, а его крыша.

Он повернул голову, чтобы увидеть, как с сухим шуршанием передвигается за печью лестница. Медленно стала разворачиваться и сама печь. Картина за спиной заскользила вдоль стены, светильники из коридора перебрались в гостиную и выстроились в круг на потолке, а коридор сомкнулся, и на месте, где только что был проход, образовалась стена.

— Вот теперь по-настоящему добро пожаловать в Терем, — ухмыльнулся Лёха.

Антон смотрел на перемещения с открытым ртом. Хотя стоило ли удивляться? Чертовщина на то и чертовщина. Есть ведь вампиры и оборотни, так отчего не быть разъезжающей туда-сюда мебели и смыкающимся по собственной воле коридорам…

— Часто это так? — спросил Антон, подобрав нижнюю челюсть.

— В основном утром и вечером, — сказал Ярослав. — Иногда бывает днём. Иногда ночью. И обязательно в полнолуние.

— Ну, то есть когда угодно.

— Ну, то есть да.

— А от чего зависит?

— От всего и от ничего одновременно. Когда начнётся не угадаешь, но если что-то поехало, то за ним поедет всё остальное.

— Вообще всё?

— Вообще. Двери, шкафы, комнаты…

— А потом?

— Потом остановится. До следующего раза.

— И всё по новым местам? — продолжал недоумевать Антон.

Ярослав кивнул.

— Видите, об этом я говорил, — вставил Лëха.

— Перестань, — прервала его Вероника, — У человека мир с ног на голову перевернулся, а тут ты ещё… Вот представь себя на месте Антона. Каково это, а? Папа рассказывал, что он в первый раз даже сознание потерял.

— Не знаю, как на месте Антона, а на месте твоего папы я бы тоже потерял, — сказал Лёха. — Ладно. Приношу свои извинения.

— Опять глумишься, — безнадёжно покачала головой Вероника.

— Я бы потерял сознание на месте Ярослава, — оперевшись локтем на стол и лбом на ладонь, Антон следил за тем, как перестраивается интерьер.

— Ярослава Андреича, — съязвил Лёха.

— Что опять не так?

— Ярика, — поправил Ярослав Андреич, — Просто Ярика.

— И на его месте тоже… — вздохнул Антон. — Просыпаешься в одном доме, день проводишь в другом, засыпаешь в третьем… Никакого постоянства… Никакой стабильности… Пытка…

— Да не знаю, — Ярик почесал за ухом. — Я привык. Зато не скучно.

Антон уже понял, что скучно здесь не бывает.

Но как же светильники? Ладно брёвна — с ними… с ними тоже ничего не понятно, но что с электричеством? Если здесь и электричество работает неправильно, сердце Антона не выдержит.

— А свет? — спросил он.

— А что свет? — не понял Ярик.

А свет вдруг погас. Поскольку новое окно не приехало, они остались в кромешной темноте. На пару мгновений стихли шорохи передвижений мебели.

А потом дом с бешеной скоростью понёсся вперёд. Антон инстинктивно вскочил с места и тут же упал обратно. Его прижало к спинке дивана. Послышался грохот. В лицо полетели карты. Кто-то выругался. Что-то разбилось. В Антона въехал стол.

Гостиная будто превратилась в закрытый вагон поезда. Отовсюду трещало и скрипело. Но прежде, чем Антон успел опомниться, всё вдруг остановилось. Так же внезапно, как пришло в движение.

Стало тихо, как в гробу.

Антон глубоко дышал и не мог понять, открыты у него глаза или нет. Рядом кто-то зашевелился. Свет экрана телефона разогнал темноту. Вероника включила фонарик.

— Все живы? — спросила она. Белый луч попал Антону в глаз, и он закрылся рукой.

— Я — нет, — сказал над ухом Лёха.

— С тобой всё понятно. Ярик? Шатун? — позвала Вероника.

— Зато не скучно, — пробасил незнакомый голос. Справа от Антона возник Шатун. Он стоял на ногах и потирал загривок. — Ярик, че за фокусы?

— Понятия не имею, — Ярик поднялся с пола, держась рукой за край дивана. Поморщившись, он вытер с щеки, которую, падая, умудрился расцарапать, тонкую полоску крови.

Фонарик Вероники осветил комнату. Площадь гостиной не изменилась, но форма из прямоугольной стала квадратной. Печь отодвинулась и прижалась к стене, лестницы не было в помине, а телевизор, на удивление, остался цел и невредим, только вот висел теперь там, где раньше находился коридор. Напротив образовалась дверь.

— Делать-то теперь что? — спросил Антон.

— Что-что… выход искать. Пошли, — ответил Ярик.

Антон отпихнул от себя стол. С головы упала застрявшая в волосах пиковая дама.

Единственная дверь вела в комнату такую же тёмную, но бо́льшую по размерам. Нашлась лестница: она раскрутилась и, прямая, расположилась посередине. На деревянном полу была разлита вода. В белом свете сверкнул осколок стеклянной вазы, а Антон нечаянно наступил на алый бутон.

Здесь находилось около десятка дверей. Лёха открыл ту, что была перед лестницей, но за ней оказалась темнота. Попробовали ещё несколько — всё то же.

Антон направился к самой дальней двери, до которой еле-еле дотягивался свет. Толкнул, но открыть не смог.

— Заперто, — сказал он.

— Быть не может, — не поверил Ярик.

Шатун подошёл и налёг на дверь.

— Ну-ка…

Дверь скрипнула и под его напором отворилась. В глаза ударил непривычно яркий после темноты вечерний свет.

— Каши мало ел? — спросил Шатун, обращаясь к Антону.

— Наверное… — смутился Антон.

Ни крыльца, ни даже ступеней не было — пришлось вслед за Шатуном с порога прыгать в чёрную грязь. Кеды жалко, но что поделать?

Кругом стояли высоченные ели и сосны, до верхушек которых не доставал даже флюгер-жар-птица. Километра на два по земле тянулась широкая рытвина, на пути которой расступались деревья.

Последним выбрался Ярик.

— А почему вход не вместе с крыльцом путешествует? — спросил Антон.

— Откуда мне знать? — пробормотал Ярик. — Тут всё само по себе… Должен был вместе с крыльцом…

— Даже ветки не сломал, — Лёха стоял, уперев руки в бока, и криво ухмылялся.

— Ясно, что ветки… Зато всю траву покосил, — усмехнулся Шатун.

— Блин… — Ярик почесал затылок. Поглядел в сторону посёлка, где начиналась рытвина. Перевёл глаза на Терем. — Раньше такого не было.

Антон вскинул брови. Он-то решил, что это тоже нормально. Комнаты меняются, мебель передвигается… Если так подумать, то, что дом стоит на месте, даже страннее.

Но на любую ненормальность найдётся ещё большая ненормальность.

— Ладно, потопали, — Лёха развернулся и пошёл к посёлку.

Остальные переглянулись, пожали плечами и тоже зашагали вдоль рытвины. Не тащить же Терем обратно.

— Передвижений больше не будет? — спросил Антон.

— Не знаю… Не похоже. Он, конечно, остановился, в смысле всё замерло, но слишком… слишком хаотично. Обычно есть какая-то как бы композиция, а тут чёрт-те что: в комнате десять дверей, выход не пойми где, не по центру, ещё и без крыльца… Очень странно, — проговорил Ярик.

«Очень», — мысленно поддакнул Антон.

Рытвина оказалась довольно глубокая. Настолько, что некошеная трава почти перерастала высокого Шатуна. Земля была сырая, но не так уж сильно пачкала кеды. Солнце уже зашло за деревья и сияло из-за них как огромный и мощный фонарь.

— А я думаю, это из-за Антона, — заявил вдруг Лёха. Антон широко раскрыл глаза от изумления. — А что? Надо мной эта сволочь постоянно издевается.

— Почему он тебя не любит, это ясно, — сказал Шатун. — А Антона за что?

— Ни за что. Просто над новеньким пошутить решил, — предположил Лёха.

— Чёрт его знает, — плюнул Ярик. — Бабушка разберётся.

И после того про дом все как-то вдруг забыли. Начали болтать о чём-то отвлечённом — о чём именно, Антон не запомнил, да особенно и не слушал. Потрясения, случившиеся за день, ужасно его вымотали. Раз в десять сильнее, чем вчерашний путь из Москвы. Требовалось сесть или лечь, может быть, поглядеть в потолок или стену, и всё переварить, молча, в одиночестве и, желательно, без мыслей. Антон запомнил только, что дорога до посёлка пролетела быстро, хотя возле Терема расстояние казалось весьма внушительным, и что болтала в основном Вероника — очень уж хорошо у неё получалось болтать, — шедшая под руку с Галей. В памяти ещё запечатлелось то лёгкое удивление, когда Антон обнаружил, что вовсе не замечал Галю с игры в карты. Будто и не видел, как она шла за всеми по тёмным комнатам и выбиралась из Терема. Странно всё-таки, когда человек заметен только тем, что незаметен.

— А как же ты? — спросил Антон у Ярика, когда они были уже среди посёлочных заборов.

— У соседей перекантуюсь, — ответил Ярик.

Дальше шли впятером. Тихая Галя с чёрной лентой в волосах, не замолкающая Вероника, Шатун в синей олимпийке, длинноволосый Лёха в берцах с чудными жёлтыми шнурками и, конечно, Антон. Компания разношёрстная, но скомпановавшаяся отчего-то неплохо.

Правда, как вести себя с ними Антон до сих пор не понял. Галя слишком молчаливая, чтобы её понять. Вероника, наоборот, чересчур разговорчивая. Шатун с виду «ровный» парень, а перегородка носа проколота. Лёха… Лёха он и есть Лёха. Кто их разберёт!

Тот же самый белый автобус с дядей Ваней за рулём приехал быстро. Через пару остановок девушки, а с ними и Шатун, попрощавшись, вышли. Не считая дяди Вани, Лëха с Антоном остались в салоне одни.

— Ну, как тебе наши? — поинтересовался Лёха.

— Странные, — честно признался Антон.

— По тебе мерить, так тут все странные, — фыркнул Лёха. — Ну а если все странные, тогда никто не странный. Тогда странность — это нормальность, и все нормальные.

— А ненормальный — я.

— Ну да, — кивнул Лёха. — Ладно, с тем что странные понятно, я не об этом спрашиваю. Не понравились в итоге?

— Нет.

— «Нет» — не понравились?

— Нет, не не понравились.

— То есть понравились?

— То есть да.

— Ну так бы и сказал сразу! А то сидит мне голову морочит…

На улице стало темнеть.

Антон глядел то в лобовое стекло, то в боковое, и пришёл к выводу, что в лобовое всё-таки интереснее. Хотя что-то есть и в том, чтобы смотреть через салон в окно напротив. Обернуться Антон долго не решался, но в конце концов поглядел, на всякий случай, ещё и в заднее стекло автобуса.

— Что там? — встрепенулся Лёха.

— Ничего.

— А чего вертишься?

— Так просто. Нельзя?

— Можно, — ответил Лёха. — Ты же странный. Странным всё можно. Кайфуй, — и улыбнулся загадочно и слегка насмешливо. Будто он про Антона уже понял больше, чем Антон про него.

Может, так оно и было.

Автобус затормозил, двери открылись, и кеды вслед за берцами шагнули на остывающий асфальт.

Быстро же Антон во всё поверил! Как ребёнок в Деда Мороза. Ну что с того, что своими глазами? Дед Мороз вон тоже к детям приходит, только вот в костюме папы… То есть наоборот. Правда, в Деда Мороза и нарядиться попроще, чем… чем в Валентина Львовича, но всё же… Ну ладно в него, зачем же сразу верить в остальных! Точно как ребёнок: я Деда Мороза видел, Дед Мороз настоящий, а раз так, то и Бабай настоящий, и мышка, забирающая молочные зубы, конечно, тоже настоящая, а видеть их всех уже вовсе не обязательно — для веры хватит и впечатления от Деда Мороза…

Поднялись как раз на второй этаж. Антон глянул на золотистую девятку, но холода по спине не случилось. Может, он для того слишком устал, а может окончательно тронулся умом и решил будто то, за дверью, нормальнее его самого. Норма ведь, как оказалось, понятие очень непостоянное.

Ничего, к прошлой норме Антон приспособился, приспособится со временем и к этой. Стерпится, а там — кто знает? — может даже слюбится. Надо лишь привыкнуть к тому, чтобы ни к чему не привыкать. Как Ярик.

Словом, дверь сознания Антон открыл — не даром же реальность так усердно в неё колотила. Открыл насовсем, нараспашку.

А за дверью темнота, и в ней летающая голова на змееобразной шее.

На четвëртом этаже Антон и Лëха попрощались, и пока Лëха возился с замком, Антон просто вошёл.

Потом был ужин и чай в фарфоровых чашках.

Тётка спросила, как прошёл день. Антон пожал плечами и ответил, что нормально.

Потом луна в окне снова была большая и белая, но всё ещё неполная.

Антон подумал, хорошо, что с утра в комнате ничего не поменялось. Что всё стоит по местам и никуда не двигается.

Он лёг на кровать.

Вдруг ковёр, висевший за изголовьем, со стены пополз на потолок, вылез в окно и улетел. За ним улетели шкаф, стул, серая сумка, стеклянные цветы с люстры, одеяло, простыня и подушка. Наконец улетела и кровать, и комната, и вся пятиэтажка, и Антон остался один в черноте ночи, не зная, сверху он, снизу, или вовсе слева… Да и какая ему была разница? Когда нет системы отсчёта, всё одно: и верх, и низ, и лево, и даже право.

Как и он, снизу, слева и посередине, в темноте парила Луна. Вот куда всё улетело, понял Антон. Ну конечно, Луна — магнит. И как он раньше не догадался?

Антон вспомнил, что у него в крови есть железо. И Луна стала расти в диаметре. Зачем вспомнил? Дурак. Теперь она к нему притянется. Или он к ней — нет системы отсчёта, нет и разницы… Луна становилась всё больше и больше, приближаясь. Столкновение было неизбежно. Антон зажмурился, ожидая встречи с твёрдым белым камнем. Но поверхность Луны оказалась мягкой, как подушка…

Первая половина второго дня

Следующим утром солнце палило нещадно. Пока оно поднималось от крыш соседних домов до центра небесного купола, кипящий свет, не сдерживаемый ни тюлевыми занавесками, раздвинутыми к краям окна, ни одеялом, ещё ночью сброшенным на пол, беспрепятственно лился прямо на Антона, грозясь его сварить.

Антон чувствовал себя куском расплавленного пластилина. Склеенные веки не желали открываться. Руки и ноги прилипли к простыне, да и весь он будто сросся с кроватью.

Собрав в пластилиновый кулак все пластилиновые силы, Антон отлепился и даже смог добраться до кухни.

Емельян Тимофеевич сидел за столом на своём месте, привычном и крайне удачном, потому что свет с улицы его не касался. Возле тихо жужжал вентилятор. Пользы от его жужжания было немного, потому что мощности хватало только на то, чтобы уголок газеты в узловатых пальцах дяди трепетал, подобно флагу от лёгкого бриза. В тени под стулом серой лужицей растёкся кот.

— Доброе утро, — сонным голосом пробурчал Антон, и, как вампир, сторонясь солнечных лучей, обогнул кружевное пятно света на полу — в маленькой кухне для этого пришлось повернуться боком, — добрался до раковины и налил стакан воды. «Ничего не как вампир», — думал он, опустошая стакан. Он ведь знал теперь, что вампиры света не боятся. Быстро же они, однако, поселились в голове! Обустроились, будто были чем-то обыденным. А сутки назад Антон и не подозревал об их существовании. Всего сутки! По ощущениям, у тётки он гостил уже по меньшей мере неделю. Иногда время, как и всё, придуманное людьми, даёт сбои. День кажется неделей, а три месяца — одним днём.

— Сейчас бы в море окунуться, — замечтал Емельян Тимофеевич. Над ним поднимался дым, трубка пряталась за газетой, и выглядело это так, словно дядя испаряется от жары.

На плите (вместо которой, впрочем, можно было бы воспользоваться подоконником) в чёрной сковороде ждала остывшая глазунья с двумя круглыми желтками насыщенного, одуванчикового цвета. Разогревать её Антон не стал.

Лишь только завтрак был съеден, кто-то, кто будто специально караулил, позвонил в дверь. Конечно, очевидно, кто.

— Привет. Пошли, — без дальних предисловий сказал Лёха.

— Я никуда не пойду, — расплавленно протянул Антон, проводя рукой по лицу и опасаясь, как бы кожа не осталась на ладони. — Я умираю.

— Не ной. Это ещё не жара. Вот на следующей неделе тридцать градусов обещают.

— Я умру.

— Таким молодым? Нельзя. Придётся уговорить отца отвезти нас на речку. А сейчас пошли.

— Куда?

— С тёть Наташей познакомлю.

Услышав, что Лёха не собирается тащить его на улицу, Антон согласился.

— Помнишь, ты вчера спрашивал, почему я на солнце не горю?

— Ну.

— Вот. Ты спросил, и я задумался: а почему ты спросил? Почему?

— Не знаю. В фильмах так показывают. И вообще это такое мнение… устоявшееся.

— Вот именно! А с чего вдруг оно устоялось? Откуда взялось? Может, не такая это глупость? Может, очень-очень много лет назад действительно горели, а потом как-нибудь адаптировались? Просто я обратил внимание, что под солнцем в самом деле чувствую себя не особо комфортно. Вдруг это отголоски прошлого?

— Сегодня и мне не особо комфортно под солнцем, — зевнул Антон.

— Надо у отца спросить. Он наверняка знает. Почему я об этом раньше не думал?

У квартиры тёти Наташи пришлось ждать, и довольно долго.

— Она точно дома?

— Точно, — Лёха ещё раз нажал на кнопку звонка.

От нечего делать Антон стал осматриваться, повернулся кругом и увидел приколотый кнопками к двери напротив прозрачный файл с листом бумаги. Внутри успела скопиться серая пыль — значит, объявление висит достаточно давно. И как оно вчера осталось незамеченным? Наверное, не до того было. Антон подошёл ближе и прочитал:

«Убедительная просьба не беспокоить до неопределённого срока.

У двери не крошить, в замочную скважину не заглядывать, не в своё дело не лезть и данную бумагу не трогать, приходящую почту рвать, сжигать или уничтожать иным способом. Всякому, кто станет искать, сообщать, что Павел Андреевич скоропостижно и добросовестно скончался.

П. А. Бурый»

Написано было от руки, крупным и ровным почерком.

— «Бурый»? Это кто?

Лёха пожал плечами.

— Когда мы переехали, он тут уже висел. Причём не первый год.

— И ты не попытался выяснить, кто это?

Лёха фыркнул.

— Шутишь? Да я весь дом оббегал! Оба подъезда! Каждую квартиру, каждую! Никто не знает!!! Все как один, точно сговорились: до нас да до нас. Прикинь? Я чуть с ума не сошёл.

Антон задумался.

— Сколько же он висит?

— По моим подсчётам, лет тридцать.

— Ого. Это ты как подсчитывал?

— Не помню. Помню, что десять лет назад получилось двадцать.

Лёха тоже задумался. Стал разминать шею, как будто она затекла. Потом признался:

— Постой… Я немного соврал. Не весь дом. Во втором подъезде есть старуха, Ниныванна. К ней я тогда подходить побоялся. Честно, и сейчас боюсь. Но как раз она должна знать. Она в этом доме прям с шестьдесят второго — единственная, кто из самых первых остался. Только мне она ничего не скажет. Я для неё враг народа.

— Почему? — удивился Антон.

— Да она как услышала, что мы вампиры, тут же всю нашу семью возненавидела. Она нечисть на дух не переносит. Мало того, до неё потом каким-то образом дошло, что у меня дед — немец. И всё. С остальными она как-то примирилась, а нас до сих пор терпеть не может. И как ей объяснить, что дед в Россию переехал ещё при Петре, а в гроб лёг за двадцать лет до Первой мировой?

Тут наконец открылась дверь.

За ней, в красно-белом клетчатом фартуке и тканевом ободке, сдерживающем чёрную копну кучерявых волос, показалась тётя Наташа.

— Что за день! Всё, всё наперекосяк! — жаловалась она куда-то в сторону, где никого не было, — Где черти носят этого прохвоста?!

— Может, мы попозже зайдём? — аккуратно предложил Лёха.

— Нет! — резко ответила тётя Наташа, словно испугавшись его ухода. Она виновато улыбнулась и спокойно повторила, — Нет. Это я так. Ерунда. Заходите!

В дверной проём прямо перед лицом Антона опускалась липкая зелёная лиана. Антон обогнул её, стараясь скорее заглянуть за притолоку, чтобы увидеть, откуда начинается растение.

А начиналось оно слева в углу. Из густого заросля под потолком во все стороны расползались гибкие стебли. Особенно длинные даже пересекали поверху коридор и забирались на противоположную стену.

Антон завис, глядя на островок природы, пробравшийся в бетонные стены пятиэтажки. Как он выживает на потолке? Где берёт влагу? Как скоро полностью покроет собой стены?

Толчок в плечо отвлёк его. Антон оторвался от созерцания плюща и обнаружил на лице Лёхи кривую ухмылку.

Не к добру.

Антон опустил взгляд.

Ноги Лёхи были погружены в беспомощно раскрытые мягкие пасти двух плюшевых крокодилов.

— …что это?

— Гостевые тапочки, — Лёха заухмылялся ещё шире.

А Антон увидел, что пол в квартире тёти Наташи гораздо интереснее, чем потолок.

Розовые тапки самой хозяйки квартиры скалились кошачьими мордами. Ещё три чудовищные пары обуви расположились вдоль стены: батоны белого хлеба (довольно реалистичные); такие же, как у Лёхи, только не крокодилы, а акулы с разинутыми ртами (очень короткие акулы, скорее даже пираньи); полые резиновые рыбы с бездной ужаса в застывших резиновых глазах (на вид где-то 42-ого размера). В конце монструозного строя стояли обычные старые шлёпанцы. Они показались Антону очень симпатичными.

— Ты можешь выбрать любые, которые ты захочешь, — весело сказала тётя Наташа. — Если никакие не нравятся, у меня есть ещё. Целая коробка. Принести?

— Н-нет! Вон те нравятся, — Антон показал на шлёпанцы.

— Вон те?! — тётя Наташа посмотрела на него как на умалишённого. — Да им давно пора на помойку!

— Не пора, — протестовал Антон. Он поспешил переобуться, пока единственные тапки, похожие на тапки, не выкинули.

— Ты серьёзно? — ухмылку Лёхи как ветром сдуло.

— А ты?

— Нет, в этом и суть! Глянь какие аппетитные багеты…

— Нет.

— А как же акулы? Акулы, Тох!

— Не-а.

— Хотя бы рыбы…

— Ни за что.

— Издеваешься?

— Я издеваюсь?!

Лёха цокнул языком.

— Ты ровным счётом ничего не понимаешь в гостевых тапочках. Ни-че-го.

— Слава богу.

Отстоявший своё право на шлёпанцы Антон и удручённый этим фактом Лёха наконец были готовы отправиться на кухню, но тётя Наташа вдруг остановила их; размаха её рук хватило, чтобы полностью преградить путь, не оставив даже узкой лазейки у стены.

— Стоп! Сначала знакомь, — потребовала она.

— Антон, это — Наталья Игоревна, потомственная ведьма в третьем поколении. Наталья Игоревна, это — Антон. У тебя ведь нет больше Антонов в семье?

Антон помотал головой.

— Ага. Антон в первом поколении, — закончил Лёха.

Скоро выяснилось, что вся квартира Натальи Игоревны усажена разного рода зеленью, от скромного маленького кактуса с тремя сиреневыми цветками до высокого фикуса в напольном горшке. В воздухе витал ненавязчивый, сладкий и травянистый аромат, растения дышали жизнью и свежестью — нельзя было найти ни единого жухлого листика.

Кухня вовсе являла собой настоящие домашние джунгли. И там, в тени широких листьев, в компании вентилятора и мухи сидел на полу худой парнишка, до того бледный, что, в отличие от окружавшей его растительности, на первый взгляд не очень-то дышал жизнью. Веки, сквозь которые просвечивали синеватые вены, были прикрыты не до конца, и под серыми ресницами виднелись глазные белки. Он не шевелился. Совсем. Только волосы мышиного цвета, стриженные по уши, подрагивали от вентилятора.

Антон опешил.

— А, это Гришка, — как ни в чём не бывало сказал Лёха.

— Он живой вообще? — выговорил Антон через вставший в горле ком.

— Живой, просто чужих стесняется, — промурлыкала тётя Наташа, бросая на спинку стула клетчатый фартук, — не обращай на него внимания.

В углу напротив Гришки помещался квадратный стол. Антон устроился у стены, Лёха сел ближе к краю и положил руки на цветастую клеёнку.

На столе, остужая краснеющие от духоты щёки, неторопливо поворачивался то туда, то обратно второй вентилятор. Рядом с ним был стеклянный кувшин, до половины заполненный бледно-жёлтым лимонадом. Внутри, как озёрные кувшинки, плавали размокшие листья мяты.

Очумелая муха наматывала по кухне круги. «Ну, пошла прочь!» — отмахнулась от неё тётя Наташа и полезла в морозилку за льдом. Муха прилетела на носик кувшина и стала потирать лапки. Антон осторожно щёлкнул пальцами по стеклу. Глубокий звон спугнул муху, и она продолжила кружить и биться об стены. Похоже, с ума её сводил запах чего-то, кипящего под крышкой кастрюли на плите. Этот запах, терпкий и кисловатый, сейчас донёсся до носа Антона. Но желания биться об стены не возникло. Возможно, муха была дурная сама по себе.

Тётя Наташа поставила на стол три стакана со льдом и, несмотря на то, что кувшин выглядел довольно увесистым, легко разлила весь лимонад на троих, так мастерски, что цветастая клеёнка осталась совсем сухой.

— Браво! — зааплодировал Лёха.

Тётя Наташа сделала шутливый реверанс, но за стол не села, а открыла бирюзовую дверцу подвесного шкафчика, к которой был прибит календарь с фотографией котёнка, и начала там что-то искать.

А Антон, как ни старался обходить взглядом то место, где возле холодильника бледнел, словно часть интерьера, Гришка, не замечать его не мог. Очень хотелось верить, что он в самом деле живой, и что, когда сюда приведут пить лимонад следующего ничего не понимающего паренька, уже сам Антон не будет вот так сидеть под вентилятором и пугать своим трупным видом.

На Гришкин лоб села муха, но он и тогда не шелохнулся, чтобы её смахнуть. Впрочем, пусть лучше не двигается. Если он двинется, Антона, вероятно, хватит инфаркт.

— А что… с ним? — решился спросить Антон.

— Да фиг знает, — Лёха пожал плечами и попробовал лимонад.

Тётя Наташа плюхнула на стол небольшую сумочку пурпурного цвета с золотой молнией и затем сама плюхнулась на табуретку.

— Это его от жары разморило.

— Почему он не двигается? — в лоб задал вопрос Антон.

— Чужих стесняется, — будто по секрету шепнула тётя Наташа.

— А где вы его взяли?

— Ося откуда-то приволок.

— Случайно не с кладбища?

— Ой не знаю где он там по работе мотается. Приволок его в начале марта и говорит: вот, мол, Гришка, думали подснежник, повезли на вскрытие, а он встал и ушёл. Они его на допрос, выяснять стали, кто он и что, а он — ничего, сидит баранки жуёт. Ни родственников, ни друзей, девать его некуда. Не выбрасывать же на улицу! Я спрашиваю, как вы узнали, что его Гришкой зовут, если он молчит? А Ося говорит: никак не узнали, Потапыч придумал, ходил всё «Гришка» да «Гришка», ну и привязалось. Спрашивает, возьмёшь? А я разве откажу? Взяла, конечно. Вот он теперь и живёт у меня. Чудной, не то слово! То в шкаф спрячется, то за штору, бродит себе по квартире, на днях смотрю — столешницу грызёт… В общем, как кот. Единственное, молчаливый уж очень — кот и то разговорчивее, — но это не плохо. Я терпеть не могу, когда болтают без умолку.

— Как Антон? — встрепенулся Лёха.

Антон оскорблённо-удивлённо заморгал.

— Ну нет, — Наталья Игоревна ласково улыбнулась, — Антон совсем не болтливый.

— Да вы его просто не знаете. Он пока стесняется, как Гришка, а вчера меня замучил вопросами!

— Это называется любопытный. А вот ты болтливый.

— Я?! Болтливый?! — возмутился Лёха. — Я вообще молчал!

— Это ты пока молчал, а так я тебя знаю.

— Ну так я тоже любопытный! Мне, например, интересно, что там у вас так угрожающе булькает.

На плите в самом деле забулькало довольно угрожающе. Тётя Наташа вскочила, уменьшила огонь и подняла крышку. На всю длину окружности кастрюли надулся большой тёмно-зелёный пузырь. Тётя Наташа лопнула его ногтем.

— Что-то я напутала, точно напутала… — пробормотала она себе под нос и уже громко сказала, — это удобрение. Для цветов. Книжечка с рецептом куда-то запропастилась. Пришлось готовить по памяти.

Она опустила крышку немного боком и вернулась. Теперь из кастрюли поднимался зеленоватый пар. Муха, уже снова носившаяся по кухне, залетела наконец в облако этого пара, описала в воздухе ленивую восьмёрку и упала замертво.

Тётя Наташа тем временем расстегнула золотую молнию на пурпурной сумочке, и Антон почуял что-то неладное.

— Как обычно? — спросила она.

Лёха кивнул. Антон переводил взгляд то на него, то на Наталью Игоревну. В голову закралось подозрение, что он случайно попал на какое-то нелегальное собрание.

Тонкие пальцы тёти Наташи извлекли из сумочки пилку для ногтей и чёрный лак. Антон задышал чаще.

Лёха протянул руки и, заметив то ли озадаченный, то ли брезгливый взгляд Антона, выгнул бровь:

— Что?

Антон не мог толком ответить, «что», однако определённо было что-то не то. Кое-как он собрал слова:

— А во дворе не спросят разве?

— С меня — нет.

Антон покивал, помолчал, но не вытерпел:

— Ты же не из этих?

— Ты идиот?

— Да я просто спросил.

Повисла неловкость. Чтобы её сгладить, Антон залпом опрокинул полстакана лимонада. Всё вдруг порозовело, потом посинело, потом поплыло, а потом смешалось и погасло.

Антон очнулся.

Сперва он ощутил лицом ветерок и услышал ушами, как вращаются лопасти вентилятора. «Ну вот и всё, — подумал Антон. — Я в тени широких листьев. Пугаю своим трупным видом».

Он распахнул глаза.

Тётя Наташа стукнула стаканом по столу так, что содержимое его едва не расплескалось, и уставилась на Антона с претензией:

— Мальчик, что ж ты не сказал, что у тебя аллергия на магию?

— Я не знал, — от неожиданности стал оправдываться Антон.

— А кто будет знать? — она сделала возмущённый глоток из стакана. — Ну-ка, похлопай глазками.

Антон похлопал. Отходняк от лимонада напоминал ему первое (и последнее) похмелье после первой (и последней) серьёзной пьянки дома у…

— Улыбнись.

— Зачем?

— Улыбнись, дурень.

Антон выдавил улыбку. Лёха гоготнул.

— Ну и глупая же у тебя рожа.

— У тебя не лучше.

— Цыц. Руку подними. Правую. Левую. Обе, — командовала Наталья Игоревна. — Как зовут тебя, помнишь?

— Это проверка на инсульт?

— Говори!

— Ни-ко-лай.

— Всё в порядке, — заключил Лёха.

Антон потёр переносицу.

— Пей, — тётя Наташа подвинула к нему кружку с чаем.

— Опять???

— На этот раз без магии.

— Без?

— Без.

Антон подумал, ничему его жизнь не учит, вздохнул и выпил. В голове тотчас стало ясно, как в небе после грозы.

— Ого.

— Помогло?

— Ага.

— Аллергия на магию… Первый раз такое слышу, — проговорил Лёха, крутя в руке стакан лимонада. Ногти у него были чёрные.

Антону казалось, что свет погас всего на пару секунд, но раз лак успел засохнуть, значит, без сознания он пробыл дольше.

— Как-то не похоже на обычную аллергию. Ни сыпи никакой, ни тебе удушья, а просто — бац! — и Лёха повис на стуле, запрокинув голову и высунув язык, изображая внезапную смерть.

— У вас тут всё не то, что обычное. В лимонаде-то магия зачем? — Антон был в отчаянии, — в этом доме даже лимонад без абра-кадабры невозможно сделать?!

— Да разве ж я могла подумать, что у Фаины Николавны племянник окажется аллергиком!

— А вы откуда знаете, что я племянник Фаины Николавны?

— Секрет.

Антон метнул взгляд в сторону Лёхи. Тот вскинул руки, сдаваясь:

— Я не говорил.

— Да и не надо. Других информаторов хватает, — Наталья Игоревна вздёрнула подбородок, будто в попытке скрыть обиду за равнодушием.

— Так что магия делает в лимонаде?

— Лимонад с мятой, мята выращена на удобрениях, а без магии хорошего удобрения не сваришь.

Антон мыкнул, мол, понятно, и уставился на кружащиеся чаинки.

— А чай не на удобрениях?

— Чай со зверобоем, а зверобой магию рассеивает. И нечисть отпугивает. К слову, особенно хорош против вампиров.

Лёха поперхнулся.

— Да! По поводу нечисти, — оживился Антон. — Скажите, почему я за всю жизнь в Москве ни одной ведьмы не встретил, а как сюда приехал, так и вампиры, и оборотни, и-и ещё чего похлеще, — он заикнулся, вспомнив Виноградова, — всё сразу и в одном месте?

— Концентрация, — с видом учителя, уставшего в сотый раз объяснять на редкость несообразительному ученику простое уравнение, вздохнул Лёха.

— Да погоди ты со своей концентрацией, берётся-то она откуда? Почему здесь нечисть концентрируется, а в Москве — нет?

— Ну, для начала, кто сказал, что ты в Москве не встречал ни одной ведьмы? — прищурилась тётя Наташа. — Ещё как встречал. И не одну. И вампиров встречал, и оборотней, не сомневайся. По крайней мере на улице. Да и среди знакомых у тебя кто-нибудь отыщется, — («Я же говорил», — вставил Лёха). Наталья Игоревна продолжала, — только там никто не сознается. Там к такому не привыкли. Там, чуть что — суматоха! А мы шума не любим. Нам бы уголок потише да потемнее… Вот поэтому Москва немногим по душе приходится.

— Ну хорошо, — сказал Антон. — Но мало, что ли, тихих мест? Почему вы все в одну пятиэтажку забились?

— Нечистые всегда друг к дружке тянутся, как косточки кощеевы. Даже если им того не хочется. Есть сила сильнее нашей воли. За примером далеко ходить не надо: вот оборотни с вампирами хоть и собачатся, а всё равно вурдалаку любой оборотень милее человека…

— Не переживай, Антох, ты мне милее любого оборотня.

— Ты точно не из этих?

— …Раньше как было? Живые с одной стороны, мёртвые — с другой. А нынче всё стирается, — тётя Наташа заговаривалась и начинала отстраняться. — Чёрт знает что нынче! Мы всё ближе и ближе. Лес всё дальше… Путаница… Да и раньше была путаница… И вот снова… И…

И путаница добралась до её речи. Наталья Игоревна уставилась в одну точку, внезапно погрустнев. «Насколько раньше?» — подумал Антон.

— Извините, — позвал он, припоминая вампирские шутки с возрастом и того немца, который «жил» при Петре, «умер» перед Первой мировой и вместе с тем умудрился стать дедом Лёхи, — а сколько вам лет?

Тётя Наташа, выдернутая в настоящее, подняла брови.

— Тридцать три.

— А на самом деле?

— Тридцать три. Разве я так плохо выгляжу?

— Нет, нет-нет, что вы! Очень хорошо выглядите. Просто так говорите, будто бы…

— Всё помню? Так и есть, — она загадочно улыбнулась. — В ведьмовском роду по женской линии память, как бы, общая. В моей голове хранятся воспоминания тысячелетней давности. И, точно так же, мои воспоминания появляются у всех живых женщин нашего рода.

— Типа как по блютузу? — огорошил её Лёха.

— Да, как по блютузу, — поразмыслив, согласилась ведьма.

— Обалдеть.

— Ты не знал?

— Спросить стеснялся. Про возраст. Стоп, — он нахмурился, — зачем тогда учиться колдовать, если вам всё уже известно по наследству?

— Если бы это так работало, — вздохнула Наталья Игоревна. — Даже многовековую память настигает эрозия. Некоторые знания нужно обновлять хотя бы раз в жизнь. Не хватало ещё, чтобы молодая ведьма наворотила дел от искажённого воспоминания бабули, страдавшей шизофренией. К тому же пробуждаются воспоминания не сразу, не в детстве, а в возрасте уже достаточно сознательном. Как раз примерно в вашем.

— В нашем? — Лёха переглянулся с Антоном.

— Я не сознательный, — сказал Антон.

— Я тоже.

Тётя Наташа закатила глаза.

— Вот поэтому мальчишкам и не доверяют воспоминания. Чтобы с ними управляться, нужны мозги и подготовка. Мало того, что пробуждение — процесс сам по себе долгий, сложный и очень неприятный, так и потом во всей этой родовой памяти чёрт ногу сломит. Там ведь целые жизни. Десятки жизней. Поди отыщи во всякой чепухе, как именно прабабушка проводила заговор, чтобы он сработал правильно! Зато всякие бесполезные глупости лезут постоянно. Особенно во снах… Да… Мне сегодня снилось что-то такое… Что это было?..

Тётя Наташа начала проваливаться то ли в воспоминания, то ли в транс. Мерно рисуя ногтем указательного пальца круги на клеёнке, она забормотала куда-то в пустоту, не обращаясь ни к Лёхе, ни к Антону, словно вовсе о них позабыв:

— Озеро… Вода такая тё-омная… И всё кругами, кругами… Бабушка? Нет, далеко… И не мама… Значит, тётя… Да, точно… Круги… От чего эти круги?.. От чего…

Она сжала руку в кулак, точно в попытке себя разбудить, и нарочито бодро повернулась к Антону:

— Скажи, Антон, тебе снятся сны?

Антон похолодел.

— Редко. И-и всякий бред, — решил уточнить он, чтобы тёте Наташе стало неинтересно.

— Бред — это хорошо, — неожиданно заинтересовалась тётя Наташа. — Это очень хорошо! Знаешь, для чего нужен бред?

— Нет…

— Чтобы спрятать от тебя что-то важное. Чтобы ты подумал: «Ну и бред!» — и не разбирался. А между прочим внутри бреда всегда кроется смысл. Разгадай, распутай, копни поглубже — и отыщешь его. Это вроде головоломки. Ну-ка, что последнее снилось?

— Не помню.

Конечно, Антон помнил. Ему не хотелось, чтобы в тощем существе с глазами-фарами ведьма углядела дурное предзнаменование.

— А ты вспомни, — пристала Наталья Игоревна.

— Ну, берёзы снились…

— Что за берёзы?

— Обычные.

— А в чём же бред?

— Одна была с глазами. То есть не совсем с глазами, скорее с фарами.

— То есть, это была скорее машина?

— Нет, скорее берёза.

— А больше ничего не было?

— Луна была. И остальное всё чёрное.

— Всё? А берёзы?

— Берёзы белые.

Они уставились друг на друга и замолчали. Лёха тихо хихикнул.

— Говорю же, фигня какая-то. Ничего там не спрятано. Давайте с Лёхиными снами разбираться.

— Было бы с чем, — вид у Натальи Игоревны стал какой-то огорчённый.

— Вампирам не снятся сны, — пояснил Лёха.

— О-о… — протянул Антон. — Почему?

Лёха почесал затылок.

— Ну, вампир — это, фактически, ходячий мертвец. А спящий вампир, соответственно, лежачий, то есть обыкновенный мертвец. Труп. Трупы видят сны?

— Откуда мне знать?

— Нет, не видят.

Пока они говорили, тётя Наташа совсем поникла, опять удаляясь в дебри своего сознания.

Антон подумал, что она слегка помешанная. Впрочем, ещё бы не помешаться, когда в голове дебри! Тут с собственными тараканами фиг разберёшься, а их ещё за всеми прапрапра…прабабками донашивать. А груз воспоминаний тяжелеет с каждым поколением. Рано или поздно он станет неподъёмным. И тогда, наверное, несущие его живые ведьмы окончательно сойдут с ума, и женская линия рода прервётся.

Антона вдруг всего охватила жуткая тоска.

Чаинки осели на дно. Он поднял кружку и вновь взбаламутил их.

Губы тёти Наташи зашевелились. Едва слышно она продолжила повторять свой прежний вопрос: «От чего, от чего эти круги?»

Лёха помахал рукой перед её отрешённым лицом, пару раз щёлкнул пальцами. Наталья Игоревна не видела. Тогда Лёха легонько потряс её за плечо, и лишь от этого ведьма очнулась.

— Ох… Опять? — тётя Наташа закрыла лицо руками. — Полнолуние… Всё из-за него наперекосяк.

Она балансировала на границе между реальным миром и другим, доступным только ей одной. Иногда заваливалась, теряя равновесие, но не позволяла ни одному из миров полностью себя затянуть. Когда тот мир пытался утащить её в заросли многовековых воспоминаний, в этом мире с ней случалось оцепенение. А разговоры с самой собой во время умопомрачений были лишь рябью на поверхности озера, отголосками того, что происходило в глубине, кругами на воде.

Провожая их, тётя Наташа пообещала выкинуть старые шлёпки, чтобы в следующий раз у Антона не было выбора. С кухни послышался хлопок. Видимо, из кастрюли. Тётя Наташа ахнула и убежала.

— Всё в порядке? — громко спросил Лёха.

— Порядок! — ответил уверенный, звонкий голос Натальи Игоревны.

Нельзя было не признать, что лёгкое сумасшествие придавало ей некоторое очарование.

— А откуда вообще… вот это вот всё? — спросил Антон, не зная, как обозвать ужасающую тапочную коллекцию.

— Негласный долг каждого, чья нога ступала в эту квартиру, — произнёс Лёха так, словно собирался поведать легенду, — все самые нелепые тапки, которые только попадутся тебе на глаза, должны быть куплены и принесены на алтарь.

— Это правило?

— Это закон.

Вторая половина второго дня

Антон и Лёха стоят на четвёртой и шестой ступенях лестницы соответственно. Они провели в гостях два с половиной часа, но день пока не заканчивается. У Лёхи есть растянутая резинка для волос, которую он вращает на указательном пальце, словно обруч, и какой-то фантик в кармане. У Антона в руках и карманах ничего нет.

Необходимо придумать, чем им заняться до вечера.

Задача со звёздочкой. Вводных достаточно, вроде, а как решать — непонятно. Вот бы кто помог. Такие задачи ведь всегда решает кто-нибудь третий, который в них не участвует. Но никакого третьего не было, так что думать приходилось первому и второму.

Бывает такое молчание, которое не хочется рушить словами, а бывает такое, которое нужно поскорее чем-нибудь разрушить. На расстоянии от четвёртой до шестой ступени растянулся второй его вид.

— У меня сегодня никого до самого вечера, — озвучил свои мысли Лёха, только чтобы его прервать. — Папа на работе, мама в салоне, брат в армии, сестра в летнем лагере… Знаешь, как это, когда есть пару часов одиночества?

— Ну да, — ответил Антон. — У меня дома так каждый день. После школы и до возвращения родителей — сплошные часы одиночества.

— Не, тогда не знаешь. Как тебе объяснить? — Лёха покрутил рукой в воздухе, ловя объяснение, — это такой… выдох, что ли. Или наоборот вдох. Ну короче… Вот во всё остальное время то маме чё-нибудь надо, то мелкая чё-то орёт… Нет, я их, конечно, люблю, но хочется иногда просто отдохнуть. Ото всех. Хотя бы пару часов. Понимаешь, да?

Антон понимающе покивал. Несмотря на то, что чувство, о котором говорил Лёха, было ему незнакомо, он с лёгкостью мог себе это вообразить. Одновременно Антон угадывал, к чему Лёха так иносказательно клонит.

— Вот… Но ты не думай, что я жалуюсь. Этот год у меня и личная комната была, как Илюха свалил, и вообще всё в шоколаде. Но когда в квартире совсем никого — это другое. Можно, там, музыку врубить на всю громкость. Или можно в тишине посидеть. Да даже просто поесть одному… Наверное, ты всё-таки не понимаешь. Ну и ладно. Я тут кое о чём вспомнил. Иногда полезно говорить вслух. Вот не заговорил бы, и тогда бы не вспомнил. А так вспомнил. Короче, давно хотел дать тебе кое-что.

С учётом того, сколько длилось их знакомство, «давно» означало «вчера».

Как бы то ни было, какое-никакое занятие, по всей видимости, нашлось. Поднялись к Лёхе за «кое-чем».

— Долго думал? — спросил Антон, глядя на табличку с надписью: «ВХОД СО ДВОРА», висевшую на двери Лёхиной комнаты.

- А? Да нет. Я её вообще откуда-то стырил. Не помню даже, откуда.

Входящих в комнату встречала двухъярусная кровать слева от двери; на её верхнем этаже дремала гитара в чехле. Следом за кроватью помещался диван, а стена за ними от пола до потолка была заклеена постерами с названиями и фотографиями рок-групп. «Алиса», Nirvana, Iron Maiden, «Сектор Газа», «Кино», AC/DC... У Антона разбегались глаза. Почти всё он видел впервые.

Тут его взгляд остановился на сценках с развороченными внутренностями, ошмётками мяса на кричащих скелетах и другими мерзостями и непотребствами, висящими над кроватью и частично прикрытыми чёрным чехлом гитары. «Хорошие, наверное, сны возле такого», — подумал Антон, борясь с подкатывающей к горлу тошнотой, но спохватился: вампиры же не видят снов.

Это всё объясняет.

Или не совсем всё.

— Что за дичь? — Антон скривился.

— Cannibal Corpse? А, это Илюхино.

— Твоего брата?

— Да.

— Он псих.

— О, он хуже, чем ты думаешь. Нашёл, конечно, про что спросить из всего. С моей половины слышал хоть что-нибудь?

— А где твоя половина?

— Моя половина это всё остальное.

— Тогда это не половина.

— Неважно. Слышал, нет?

— «Кино» слышал. Папа иногда включает в машине.

— И всё?

— Ну… Я как-то музыку не особо люблю.

— Как это ты можешь не любить, если ничего толком не слушал?!

Антон пожал плечами.

— Ты когда сюда ехал, что всю дорогу без музыки делал?

— В окно смотрел… У меня и наушников-то нет.

— Мама дорогая. Ну хоть уши есть.

Оставив Антона переваривать неожиданное выражение, Лёха зарылся в ящик рабочего стола, выудил оттуда стопку кассет и похвастался:

— Отцовская коллекция. Почти раритет. Та-ак, — он разложил кассеты на столе, как пасьянс. — Начнёшь с «КиШа».

— С чего?

Лёха сложил ему в руки четыре кассеты «Короля и Шута».

— …Потом вот это, — он всучил Антону AC/DC.

— На английском?

— Ну да.

— Непонятно же ничего.

— Тут не понимать надо, а трясти башкой. Всему тебя учить.

— Так неинтересно.

— Пф, неинтересно ему, — Лёха схватил со стола «Сектор Газа» и положил сверху. — Вот тебе, значит, интересное. На десерт.

И он выпроводил Антона на лестницу. Антон не обиделся: не мог ведь он отбирать у Лёхи его «часы одиночества».

— У тебя ночь, чтобы из москвича стать человеком. И смотри, чтобы с кассетами ничего не случилось — головой за них отвечаешь, — сказал Лёха напоследок.

На слова про москвича уже можно было бы и обидеться, но Антон не стал. Зажав стопку кассет в ладони, он вошёл в тёткину квартиру.

Емельян Тимофеевич сидел на прежнем месте с газетой, как будто с ухода Антона ничего не изменилось. Дядя, похоже, крайне медленно читал. Или учил сегодняшние новости наизусть. Третьего объяснения Антон не придумал.

Судя по шуму воды, Фаина Николаевна была в ванной.

— Я возьму магнитофон? — спросил Антон.

Емельян Тимофеевич оторвался от газеты и посмотрел на него.

— Что, дружок твой подсунул тебе своей чертовни?

— Да.

Дядя вздохнул.

— Ну возьми.

Свободной рукой Антон взвалил тяжёлую, круглую магнитолу на плечо. Пронёс по коридору. Балансируя на одной ноге, второй аккуратно открыл дверь комнаты, затворил за собой локтём, и затем, согнувшись и присев в недурственном плие, опустил магнитолу на ковёр. Кассеты высыпал возле.

На глаза попался шнур зарядки, торчащий из бокового кармана сумки. Антон воткнул его в севший телефон — на чёрном экране высветился значок батарейки, — и вернулся к заключённой в пластиковые коробочки музыке. По информатике у Антона была твёрдая четвёрка, по физике даже пятёрка, но процесс записи звука никак не поддавался его пониманию. Превращение чего-то, что можно услышать, во что-то, что можно потрогать, представлялось магией. Впрочем, последние события жизни Антона развенчивали всякие сомнения в том, что это и есть самая настоящая, чистопробная магия.

Новый, «магический» способ мышления в сознании Антона постепенно диффундировал в прежний, привычный «логический». На первый взгляд их единовременное существование внутри одной головы выглядело невозможным, потому что сами эти вещи казались не просто полярными, но взаимоисключающим, и, столкнувшись, должны были бы породить тучу противоречий. Однако происходило обратное. Логика объясняла магию, магия заполняла пробелы в логике, и Антон уже не видел одно без другого. В самом ли деле мир был устроен так, как он теперь понимал, или сыграла природная склонность Антона скорее адаптироваться к изменениям в обстановке и правилах окружающей среды, но магия, со всем ей сопутствующим, верно и прочно встраивалась в парадигму его восприятия.

Лёха сказал начать с «Короля и Шута». Антон поднял кассету с чудным рисунком на обложке, вставил её в магнитофон и лёг на спину, прислонившись ухом к динамику.

Поначалу ему не понравилось. Музыка бьёт по ушам, исполнение диковатое, в комплекте текст, взятый будто не из песни, а неизвестно откуда. Но Антон дал себе слово дослушать. Ради друга. Лёха ведь ему друг?

Снова засбоило время. Антон чувствовал наличие некого срока, который необходимо выждать, чтобы началась дружба, но не мог его вычислить. Неделя? Месяц? Год? Что бы он ни предполагал, всё подходило. Икс — любое. Но неопределённый срок это уже не срок, по определению. Следовательно никакого срока нет. Что и требовалось доказать.

Значит, дело не во времени. «А в чём?» — подумал Антон. Он так давно не заводил друзей, что отвык и позабыл, как это делать.

В детстве всё было проще. Дети не вдаются в тонкости отношений, не разбирают приятелей и знакомых: для них друг всякий, кто не враг, а третьей стороны не существует.

Сложно становится тогда, когда они сами, взрослея, усложняются. Один превращается в какой-нибудь триакисоктаэдр, второй — в гекзакисикосаэдр… У подобных тел трудно отыскать общие грани. Как должны сложиться обстоятельства, чтобы они соприкоснулись!

Повзрослевшие дети начинают замечать и третью сторону, и четвёртую, и даже пятую. На месте примитивной плоскости формируется острый угол, и тот, который воображал себя другом, с удивлением узнаёт, что второй его считает не более, чем за знакомого.

Этого Антон и боялся. Подружиться с Лёхой без него. Неловко выйдет.

И ведь не спросишь! Вслух такое не проговаривается…

Заиграл второй трек. В голове Антона вдруг проскочило: «А что-то в этом есть». И чем дальше он слушал, тем больше становилось это «что-то», тем прочнее укреплялось ощущение, что оно есть. Скоро его захватило полностью.

Мысли спутались со строчками.

«То есть охотник и был зверем?..»

«Мне честно, парень, жаль тебя…»

«А, эту Лёха напел тогда у леса…»

«Как, скажи, умру я?..»

«Ага, и их, типа, убили...»

«Мальчик больше жить уже не будет…»

Воображение рисовало картинки: тонущий в болоте, дождливая ночь и труп, плывущий по реке, горящий театр…

Антон не знал, сколько прошло времени до того, как магнитола умолкла. Кассета кончилась, и вернулась тишина.

Как выведенный из транса, Антон сел, потирая ухо, и огляделся, не узнавая комнату.

Музыка — тоже магия. Ровно как и физика. В этом он теперь убедился совершенно точно.

Хорошо, что на эту магию у него аллергии нет.

В дверь постучали.

— Ужинать-то ты будешь, Антош? — спросила Фаина Николаевна из коридора.

— Сейчас.

Антон потянулся за телефоном, включил его и обнаружил две эсэмэски от мамы: вчерашняя, с пожеланием спокойной ночи, и сегодняшняя, с просьбой позвонить как будет время. Антон набрал её номер и после пары непродолжительных гудков услышал знакомое «Алло?».

— Привет, — сказал Антон.

— Привет. Как дела? — опережая его, спросила мама, хотя спрашивать о делах полагается, обычно, звонящему.

— Всё нормально. Как у тебя?

Антон хотел спросить «Как у вас?», но в последний момент подумал, что такой вопрос будет иметь сейчас совсем другой, неправильный смысл.

— Тоже.

— Что делаешь?

— Только поужинала.

— А папа что делает?

— Закрылся, над чертежами своими пыхтит. Скоро совсем спальню в кабинет переделает. Я пока в твоей комнате сплю. Ну, как там Фаина? Как тебе в гостях? Освоился?

— Освоился.

— Скучно, наверное.

— Да нет, мам. Не скучно.

Недолго поболтав о чём-то бытовом и незначительном, Антон положил трубку, оставил телефон и вышел на ужин. Не пересказывать же маме, как он катался на «живом» тереме с «неживым» другом. Антон всё-таки собирался в институт, а не в сумасшедший дом.

На тарелке дымилось горячее картофельное пюре, занимавшее добрую половину. В остальной части тарелки ютились, наползая одна на другую, две поджаристые котлеты.

— Как день прошёл? — бодро поинтересовалась Фаина Николаевна, одновременно обращаясь и к мужу, и к племяннику.

— Да что мой день, — отозвался Емельян Тимофеевич, смотря влюблёнными глазами не то на Фаину Николаевну, не то на котлеты. — Всё по-старинке.

— А у меня аллергия на магию.

Дядя и тётя глянули на Антона так, будто он между делом невзначай признался в страшном диагнозе. Емельян Тимофеевич продолжил есть.

— Где это ты её подцепил, а? Где вы шлялись? — спросил он шутя.

Фаина Николаевна нахмурились серьёзно.

— Да нигде мы не шлялись, — обиделся Антон и вкратце пересказал, как прошли посиделки у Натальи Игоревны.

— Очень странно, Антош, — выслушав, задумчиво произнесла тётка.

— Почему? — не понял Антон. Он рассуждал так: например, раз есть мандарины, то есть, в дополнение к ним, и аллергия на мандарины. Вот и магия тоже есть, также как и мандарины, и вполне логично, что в дополнение к ней, есть аллергия на магию.

— Потому что я ведьма, — сказала Фаина Николаевна.

Антон не сильно удивился — в глубине души он уже подозревал за тёткой что-то подобное. Неспроста ведь она поселилась так близко к нечисти.

— Родовая ведьма, — уточнила Фаина Николаевна. — А ты мой племянник.

— И что?

— Наташа тебе не объясняла, что значит родовая ведьма?

— И так понятно, вроде, что это значит. Я же не настолько тупой…

— Не в этом дело, — вздохнула тётя, готовясь к длинному разъяснению. — Научиться колдовать просто так, с ничего, почти невозможно. Всё равно что пришить себе новый орган и ждать, что он приживётся. Но кое-кому из людей это удалось. Их по пальцам пересчитать, но всё же они есть и до сих пор живы — такое могущество! А уже у их детей и внуков зачатки этого самого «органа магии» имеются с рождения. Поэтому тому, у кого в роду были ведьмы, выучиться колдовству значительно проще. Чем дальше поколение, чем больше кровь мешается с человеческой, тем, конечно, мельче и слабее предрасположенность к колдовству. Особенно если её не поддерживать. Теперь иной раз потомки одной ведьмы так далеки, что и не знакомы друг с другом, и даже за дальних родственников не считаются, и забывают вовсе, что в корнях у них стоит первородная ведьма, и колдуны живут не зная о том, что они колдуны.

Антон слушал, открыв рот, но позабыв о еде. Всё, что говорила тётка, вкупе с её голосом, в котором уже слышалась подступающая старость, и размеренными интонациями, было похоже на сказку.

— Ещё раз: я родовая ведьма, а ты мой племянник, — повторила Фаина Николаевна, с надеждой глядя на Антона.

— Выходит, и у мамы есть предрасположенность к магии? — поразился Антон.

Емельян Тимофеевич покачал головой, почистил ногтём золотой зуб и принялся за вторую котлету.

— Да, да, но я не о твоей маме, Антош, — устало, уже без надежды, но с какой-то мольбой в глазах сказала тётя. — Я о тебе. В тебе есть предрасположенность. И твой организм не может воспринимать магию как аллерген.

Смысл её слов в полной мере дошёл до Антона не сразу. Он приподнимал и приопускал брови, приоткрывал и прикрывал рот, и наконец, всё осознав и приняв, смог спросить:

— Что это было тогда?

Он имел в виду свой дневной обморок.

— Кто знает, — пожала плечами Фаина Николаевна. — Ты ешь. А то остынет.

Объяснение, с которым Антон успел свыкнуться, рассыпалось, и на его месте осталось неприятное, холодное и беспокойное чувство отсутствия опоры. Это как отстегнуть страховку, забравшись на отвесный склон Эльбруса. Как стоять в шатающемся автобусе зажатым со всех сторон людьми и не дотягиваться до поручней.

Озадаченный и омрачённый, Антон принялся ковырять вилкой мятую картошку.

Вернувшись в комнату после ужина и душа, Антон включил кассету на английском, распластался на полу, заняв прежнее положение, приник ухом к динамику и стал слушать.

Запись была концертная, с восторженным шумом толпы, сменяющим гитарный рёв и крики вокалиста, стоило им немного затихнуть. Антон не сразу заметил, что постукивает ногой по ковру в такт ударам барабанов. Он вдруг понял, для чего Лёха отращивал волосы.

В английском языке Антон не знал ничего, кроме «Hello, my name is Anthony, I'm seventeen years old», а даже если бы знал больше, всё равно не разобрал бы слов в истошных воплях солиста. И хотя он уловил, что суть совсем не в переводе, ему, уже избалованному «Королём и Шутом», скоро стало скучно.

Вдобавок музыка, заставлявшая голову качаться в ритм, не проникала внутрь неё; текст оставался таким же бессмысленным набором звуков, как аккорды гитары, вместе с ними отходил на второй план и не мог послужить интеллектуальной нагрузкой, вытесняющей ипохондрические мысли о непонятном обмороке. Антон видел, что эта задача нерешаемая: недоставало вводных, чтобы докопаться до причины потери сознания, и оттого сами собой начинали строиться пугающие, но неясные предположения, от которых хотелось просто отвлечься, потому как все они, в сущности, были бестолковыми.

Антон успел прослушать несколько песен — все они показались почти одинаковыми, — прежде чем прервал забугорных и схватился за «интересное» — за «Сектор Газа». То ехидство, с каким Лёха вручил ему эту кассету, интриговало Антона. Да и обложка была… многообещающая.

Первая песня прошла нормально. Вторая тоже. Чем-то даже напомнила «КиШа». На третьей Антон напрягся. На первых строчках четвёртой у него волосы на голове зашевелились. Он убавил громкость, чтобы за дверью точно ничего не слышали, и разом пожалел, что слова понятны. Вот и интеллектуальная нагрузка. Немедленно стали понятны и ехидство Лёхи, и оригинальность обложки, и вся суть бытия.

Антон слушал. Морщился, хмурился, усмехался и опять морщился, но неведомая сила не позволяла ни поставить на паузу, ни тем более выключить. Он дослушал до конца, сделал глубокий вздох и принялся за оставшиеся кассеты «Короля и Шута».

Стемнело. На небе забелело пятно Луны и мелкая россыпь брызг от неё. До глубокой ночи они с Антоном слушали магнитофон, пока один из них не заснул во втором часу.