Поединок остроумья

Акт 1: Улица Царькова. Пролог

Жар факелов опаляет покрытое испариной лицо, а пот стекает по щекам, влагой вкрадчиво облизывая их от грязи. За жаром, вне круга – густая, опасная темнота враждебно затихшей чащи. Птицы молчат, гроза бушует где-то вдалеке. В таком лесу, мрачном и неприветливом, ночи длиннее, а каждая новая тень все страшнее и больше, стоит только на нее посмотреть. Обычно, если вглядеться, они робеют и отступают, принимая знакомые очертания. Но не тут. Тут на них лучше не обращать внимания, притвориться, что не страшно...

Почему вокруг лес? Действительно ли он так ужасен, как кажется? Еловые лапы колючие и хлесткие, узловатые корни торчат из земли, а звери готовы накинуться одним резким, голодным рывком. В груди стучит, и жутко так, что сводит живот – это туда дышит смерть, склонившись, чтобы послушать, как колотится сердце.

Эхом отражается пение, но голоса поющих надрывно воют, больше похожие на полуночные визги озлобленных тварей. Песня не сулит хорошего, и слов в ней не разобрать: одна тарабарщина. Поляна живет сама собой, люди танцуют, и их формы издеваются над тобой, перетекая из одного неясного, расплывчатого образа в другой. У кого-то отрастают хвосты, чьи-то глаза блестят в темноте. Мелькает морда с проросшими чуть не до подбородка клыками. Бежать не выходит – только идти медленно-медленно, еле переставляя отчего-то чугунные ноги. Воздух уплотняется, не пуская дальше. Повсюду пляшет пламя факелов, а потом, сразу за пределами рыжего пятна света, и оно исчезает. Впереди лишь пустота, и в пустоте существа, снующие в разные стороны, обступают в плотное кольцо. Обряд продолжается. Это их лес, и им все равно, будет ли подношение на виду; важна твоя кровь. Лица касаются спутанные, длинные волосы, совсем рядом кто-то кружится. В копне грязных кудрей мелькают звериные, черные глаза, об камень под ногами бьют копыта.

___

Спасибо, что прочитали пролог! В самой книге повествование ведется от третьего лица, и мы смотрим на открывающийся мир глазами главного героя. Не бойтесь такого начала :) Если вам интересно следить за новостями о книге, приглашаю в тг-канал: Я готова к сотрудничеству за отзывы, рецензии и упоминания. Оставайтесь, в Солнцево вас ждет много жутко интересных странностей!

Глава 1

За неделю до отъезда в Солнцево Женя не чувствовал ни облегчения, ни радости. Сидел на кухне после работы и, сам того не замечая, размышлял о легкости, с которой не был пока знаком. Его кабинетная рутина почти завершилась, а оставшаяся за ним историческая колонка жизнь не отягощала. Каким-то чудом Жене не урезали зарплату, и отношения с выпускающим редактором не ухудшились. Ситуация прямиком в список мистических аномалий. Женя по всем фронтам оказался в выигрышной позиции. Коллеги решили проставляться всю неделю: купили дорогого шампанского, зачем-то включили музыку, стоило в понедельник оказаться на работе. Он выпил. Они выпили, сказали много лишних, неискренних слов. И вот, теперь Женя глядел в светящийся монитор и гадал, взорвется ли у него от боли голова. Кондиционер в офисе, по обыкновению, не работал, а открытое окно пропускало лавой затекающую за ворот жару. Женя потер глаза костяшками, откинулся на спинку стула. Она, вторя его настроению, надсадно заскрипела в ответ. Старчески потянуло в пояснице. Женя сморгнул усталость и откровенное опьянение, опять посмотрел в компьютер, видимо, надеясь встретиться там с чем-то новым. Недописанный лонгрид с перечнем славянских празднеств в завтрашний выпуск журнала пялился на него в ответ ехидно, с человеческой, живой издевкой. Воздух был затхлый, и только больше сдавливал и так крошечный кабинет. Коллеги переговаривались, бурчали, занимались своими делами. Про Женю забыли сразу, как только позволила вежливость. Никто не обращал на него ни малейшего внимания – за это он был по-настоящему благодарен.

По углам засаленные журналисты обсуждали незначительные мелочи, решали срочные вопросы и просто толкали время поближе к концу дня. За соседним столом скрюченный креветкой коллега стучал по кнопкам ноутбука, модерируя комментарии в соцсетях. Константа офиса: вечно взмыленный и что-то завершающий, но никогда ничего не успевающий, Саша. В курилке Женя делился с ним планами на будущее и карьеру; у Жени непременно в списке дел значились поиск себя и увольнение, а у Саши – пустой лист. Он был поразительно никакой: ничем не интересовался и не мог поддержать беседу ни о чем, кроме рабочего аврала. Он не читал, не смотрел кино, никуда не ходил, только за продуктами и на работу. Женя обычно наблюдал Сашу как удивительное явление, как будущее, которого нужно непременно избежать. В том, что такой исход ждет всех работников офисов, Женя был свято уверен, и потому удаленка все отчетливее маячила долгожданным призом на горизонте: становиться вторым креветкой-Сашей не хотелось.

— Ты куда? — Саша прилипал. Если Женя шел куда-нибудь, он непременно шел за ним. Хорошо, что иногда спрашивал, можно ли пойти вдвоем. Как сейчас, когда Женя поднялся, чтобы выйти подышать и, совсем не закономерно, но весьма ожидаемо, покурить. Саша смотрел на него почти жалобно, потерянным взглядом человека, которому некуда пристроить свою жизнь и свое свободное время. — Курить? С тобой можно?

Женя кивнул.

— Пойдем, да. Голову надо проветрить. Душно.

Женя мог бы остаться наедине с собой. В уличной курилке на крыше головного офиса почти всегда было приятно и тихо, а летом обдувал прохладный ветерок. Там Женя впервые созвонился с Кириллом и проговорил с ним полчаса, хотя до того момента ни с кем не обсуждал ничего по телефону дольше десяти-пятнадцати минут, в этой же курилке через пару месяцев окончательно убедился, что надо ехать. Перестал называть отъезд бегством, убедил себя попытаться не думать о Солнцево как о капитуляции. С курилкой у Жени были тесные, доверительные отношения, до которых Саша никак не дотягивал, но вечно пытался в них встроиться.

Этикет и рабочую вежливость Женя уважал больше своего комфорта, а потому, вместо того чтобы Саше отказать, он поднялся с ним по бетонной лестнице с чугунными перилами на крышу и сел на лавочку рядом с выходом. Принялся слушать. Говорили про работу. Про бесконечный круг согласования документов, про особенно надоедливых коллег, духоту в офисе, и через пять минут, когда все реплики в стиле «это точно» и «все так» закончились, Женя признал свое поражение, а потому ретировался. Саша не пошел следом. Он обладал удивительным запасом понимания, когда утомлял слишком сильно. В любой другой момент понимание с его стороны отсутствовало.

По дороге с работы до дома Женя обычно слушал музыку. Чаще всего – очень громкую, крикливую, стремящуюся заполнить как можно больше пространства в голове. Его и родители, и друзья ругали за эту привычку, но после работы больше ничего не спасало. Ритмичные биты отвлекали от боли в спине, бас выгонял непрошеные мысли о делах, оставленных на завтра. Сегодня наушники разрядились, и на Женю напала жизнь. Но разве не ее он так отчаянно хотел? Вышло символично.

Город шуршал, гремел, гудел и выл сиренами, а деревья тихо поскрипывали усталыми ветвями на еле ощутимом ветру. Погода стояла ужасная. Осязаемый воздух перед дождем неприятно навалился на столицу, и Женя спиной мог бы опереться на пухово-тяжелое, мягкое, но настойчивое покрывало летнего грозового марева. Женя остановился под козырьком магазина, завернув с большой улицы во дворы. Мир замер вместе с ним, вторя и выжидая. Ни единого листочка не дернулось, а Женя выпустил из груди огромное облако дыма, закурив. Следом за дымом хлынул ливень. По тротуару снаружи, наверное, спешили прохожие. Прикрываясь газетами и портфелями, запрыгивали в трамвай и уносились по домам, наконец-то согнанные с насиженных рабочих мест стихией: побыстрее бы успеть доехать, не попасть бы под самый водопад.

Но в безопасности дворового козырька суета отошла. Она вся была там, за стеной многоквартирного дома, нашпигованного историями под завязку, точно так, как деревенский пирог щедро набивают мясом. Спешка отступила куда-то туда, за помутневшую вуаль чужих жизней. На второй, третий, десятый план. Двор снова зазвучал. Застонал дряхлой ивой под порывами ветра, забарабанил бешеным ритмом капель по металлу качелей… Усталость сошла с Жени с жарой; ее смыло потоком воды, смыло с работой, воспоминаниями о коллегах, смыло с серым цветом офисных стен. Голоса начальников и подчиненных пытались перекричать грозу, но она их победила. В ушах завесой встал дождь. Оттарабанили по железякам качелей мелодии звонков, вспенились в лужах остатки пресных лиц, утекли в сток беспочвенные переживания о завтрашнем дне. Жене на нос капнуло с куста сирени, слегка замочив сигарету. Пронзительно без наушников загудел телефон: Кирилл.

Они поговорили немного: о том, как планируют ехать, о делах, о работе Жени. Кирилл сегодня больше слушал, и Женя становился все чище. С дождем и словами плохое ушло, и пришла пустота.

— Встретимся тогда в воскресенье утром? — примирительно, будто бы обращаясь к капитулирующей нервозности Жени, уточнил Кирилл. — Все в силе?

И затих. Словно чего-то ждал. Сидел там, на другой стороне, притаившись, и в засаде караулил, что еще Жене есть сказать.

Женя хмыкнул.

— Да куда уж я денусь. Меня дирекция на вилы поднимет, если я ничего стоящего не привезу.

— Ты не с концами уволился, что ли?

— Не-а. Ушел на удаленку.

— Вот же дебил.

— Да ладно, я загнусь в вашем Кукуево с бабусями.

Кирилл засмеялся, но как-то напряженно, надсадно. Женя решил это проигнорировать. Его голова была слишком пустой, а обсуждать что-то еще не хотелось. Он докурил влажноватую сигарету, стряхнул пепел и чуть-чуть послушал, о чем там Кирилл волновался в этот раз. Поставки дешевых безделушек для солнцевчан запаздывали, клиенты на товар из Солнцево (что это было, Кирилл никогда не уточнял, Женя не спрашивал) куда-то разбежались, а оставалась ведь всего-то неделя, нужно было поторопиться! Женя для приличия покивал в трубку, сказал пару слов. Кирилл для виду повозмущался немного. Их привычный ритуал.

— Ничего, еще объявятся, — теперь он примирялся с беспокойством Кирилла, как Кирилл – с его тревогой. — Еще же только понедельник.

— Наверное, — Кирилл переключился почти моментально. — Ладно, давай. Дуй домой. Я поеду по делам. Спишемся.

Это означало, что Кирилл объявится через некоторое время, возможно, прямо под конец рабочего дня, или позвонит в ночи, и обязательно куда-то потащит.

Ему никогда не сиделось на месте. Женя привык.

Он снова кивнул трубке, но попрощаться не успел. Кирилл сбросил. Дождь чуть успокоился, и Женя вылез из-под прикрытия козырька, поспешив домой.

Ботинки он промочил, хотя ливень за время разговора с Кириллом перестал. К плечам неприятно прилипала футболка. Из-за туч все вокруг покрылось серостью, небо занавесом темнело над домами и заворачивало их в полумрак. Женя прочавкал к двери квартиры от лифта и ввалился домой, глубоко вдыхая. Разулся. На пороге снял футболку и сразу закинул ее в стиральную машину вместе с джинсами и бельем. Кожа задышала, от открытой балконной двери потянуло свежестью и прохладой после сильного дождя. Женя постоял так, совершенно голый, некоторое время. Подумал о работе, глядя на блестящую в закатных лучах столешницу на кухне. Тревога не пришла. Он улыбнулся и закрылся в ванной. Просидев там полтора часа, отмокая в горячей воде, прижав ноги к груди и пальцами рисуя на пене, Женя не ставил будильник. И вышел весь красный и теплый, обнаружив, что на улице стемнело совсем.

В комнате было большое двустворчатое окно, потому полная темнота никогда не наступала. Светлые стены, светлые шторы. У Жени устроился условный порядок – вещи лежали на своих местах, покрывало в тон подходило обивке стула. Книги пылились на полках ровными рядами, свечи, расставленные в разных углах, никто ни разу не зажигал, и они восковыми столбами уныло высились на подоконнике, прикроватном столике, тумбочке и подиуме для телевизора. Для вида, не для выполнения своей прямой функции. Вразнобой висели картины – подаренные или где-то купленные, друг другу не подходящие, но заполняющие однотон стен. Знакомый-художник как-то прокомментировал, что это в современном стиле: разумная, чуть сентиментальная эклектика. Женя согласился.

Беспорядок нашел себе места на столе и кровати – там Женя и правда что-то делал, там теплилась жизнь. Он навалил на стол книги по истории, записные книжки, несколько ручек и карандашей, среди всего этого спящим режимом мигал ноутбук. Стул неаккуратно стоял чуть ли не в центре комнаты, в спешке отодвинутый, сбивающий стерильность пространства. Взрывом в центре всего выступала кровать – сбитые простыни, два одеяла, спутанных друг с другом. На полу у изголовья валялись подушки. Жене часто снились кошмары, и он ворочался, взбивая постельное белье, двигая на деревянной раме матрас, просыпался в поту и никогда не заправлял за собой. Давал себе поблажку: ведь все остальное протирал, мыл и ставил на свои места исправно, не пропуская ни одного предмета. Редко, правда, но какая разница?

Он постоял в дверях. Окно пропускало ночной свет города, но в углах все равно скопились тени — этих скромных попыток напугать для Жени хватало. Парням всегда ставили страх в укор, и Женя никому не рассказывал о своем ужасе перед темнотой, но боялся образов и ночных силуэтов кошмарно, отчего привычно залез под одеяло, хоть и было тепло, и скукожился под ним. Расправил одно, второе обнял. Простыни быстро пропитались запахом геля для душа.

Съемная квартира жила своей жизнью. В стенах гулял ветер, завывая сквозняком открытых окон, на кухне жужжал холодильник. Женя прикрыл глаза – в телевизоре, черным квадратом глядящем на него со стены, отражались огни фонарей, в них чудились глаза.

Поворочался. Высунул из-под одеяла одну ногу. В груди потянуло, но ничего ужасного не случилось. Женя взял телефон, полистал соцсети. Когда глаза уже закрывались, он открыл приложение для медитации и поставил на фон «звуки вселенной», как обещало описание. Женя не знал, как звучала вселенная, но решил поверить, и закрыл глаза совсем.

Наступило ничего.

В ничего с ним разговаривал человек. Женя не видел его лица, только слышал голос, будто бы через толщу воды. Что-то держало Женю как веревки, и он не мог шевельнуть даже пальцами на ногах.

— На что ты готов?

Голос, вкрадчивый и жутко громкий, басил сквозь невидимую в ничего стену. Вопрос множился, становясь гвалтом в ушах. Женя снова задергался, и человек стал ближе. Мелькнул слабый свет с потолка, открывая негармоничные черты: глаза навыкате, массивный подбородок. Копна спутанных кудрявых косм, широкие мясистые плечи. Женя не мог понять рост незнакомца: от всего отвлекала острая, неприятная улыбка пухлых, чужих на лице губ.

— Чего ты хочешь? — просипел Женя. Он дернулся еще раз, скорее принимая правила игры, чем правда пытаясь выбраться. — Отпусти меня.

— На что ты готов?

— Я не понимаю.

Вдалеке послышался вой. Когти заскребли по стеклу. Значит, это не лампа? Это свет с улицы? Женя попытался оглядеться. Голова, словно на проржавевших шарнирах, отказывалась поворачиваться.

— Выпусти меня. Мне ничего не нужно!

Незнакомец улыбнулся шире. В его руке мелькнуло острие. Нож? Серп? Женя не смог разглядеть, потому что человек оказался вплотную к нему. От него пахло осенним степным ветром, сушеной травой и чем-то приятным – то ли луговыми цветами, то ли свежеиспеченным хлебом. Женю затошнило.

— Врунишка! — голос сорвался. Он все еще звучал издалека, у Жени заложило уши. Вой слышался намного ближе. — Все ты врешь, Женя Ершов!

Женю пронзила вспышка боли. Она взорвалась лопнувшей бутылкой, пролезла внутрь, растеклась темным цветом по всему телу. Женя заскулил. Человек с большими глазами прокручивал что-то у Жени внутри и смотрел на него, дыша между лбом и носом. Дыхание его было горячим; Женя всегда думал, что смерть холодная, но сейчас она стекала испариной от чужого рта и капала горячим потом с кончика носа, а холод не приходил.

— Отпусти. Отпусти меня…

Пучеглазый цокнул языком. «Цок» эхом запрыгал в ушах.

— Рано. Слишком рано, Женечка. Ты пока ничего не понял.

Закрутилась воронка. Свет замелькал наверху, реальность накренилась вбок. Почему-то зацокали копыта, а незнакомец исчез. Женя подумал, что очень хочет спать, прикрыл глаза… И проснулся.

Конек-горбунок

То ли красоты ему все время не хватало, то ли честности от людей… А может, силы? Но острую и неприятную, ощутимую пустоту Конек чувствовал с самого начала. Наверное, у него не было ничего.

Он выслуживался и старался быть полезным. Какие-то таланты у него ведь имелись? Волшебный конь, где это видано? Или не конь, кто уж тут разберет, чем родился? Он лез на рожон, рисковал собой, чтобы понравиться. Весь его путь держался на идее, что любовь можно заслужить, что ее можно доказать и вымолить у других.

Горб от тяжеленной туши Ивана болел, неподходящие друг дружке лапы ныли от постоянного бега. Конек врал себе и в упор не замечал, что получает в ответ не любовь, что в жизни людей он всего лишь инструмент. Проще закрыть глаза и сделать вид, что все не так.

Молодой, дурной. Чудо-юдо, покоясь в море, заточенный новым образом, вздыхал. Когда лапы Конька ступали на спину, поглядывал искоса, наблюдал и слушал. Таким он Чуду и запомнился: несмышленым и наивным, почти даже добрым. Редкость среди им подобных. И это было так жаль. По-настоящему обидно.

Время шло. Царя победили, невесту забрали. Иван вышел из истории счастливым. Люди стали забывать, а сила Конька растворялась, исчезала в потоке историй, оставляя лишь его образ – кривой и нелепый, смешной до карикатур и переделок. Без своих умений, с жалкими их остатками, он был совсем безоружным… Как же так?

Конечно, кто-то помнил. Но недостаточно, и Конек тоже стал человеком, и тоже оказался в Солнцево.

Он любил безопасность, и пришел за ней, и остался, но на своих условиях, ведь существа подвижнее и сговорчивее среди них было не найти.

Человеком он вышел кривым – руки и ноги нескладно прилеплены к телу, глаза на выкате, пухлые перекошенные губы, а нижняя чуть-чуть вывалена вперед. Он смотрел как чудище, выпучив свои охристые блюдца на собеседников, и рот приоткрывал как умалишенный, пугая прохожих. Не дело это было, ох, не дело.

Последние Чудовы силы ушли на ворожбу по старой дружбе – на создание хорошей иллюзии, на умелый обман. Спутанные патлы завились в золоченые кудри, тело налилось силой, а кожа – золотистым загаром. Стянулись мышцы вокруг костей, заблестели озорным переливом глаза. Магия, может и обманчивая, породила прекрасное.

Конек благодарил. А его все больше любили, и ждали, и с трепетом пропускали вперед. Пришли и деньги, и уважение. Конек теперь никогда, ни за что не позволил бы магии пропасть.

Глава 2

Неделя пролетела незаметно. Коллеги на работе приносили безделушки и подарки на прощание, улыбались и жали Жене руки. Он доделывал последние дела и ходил курить с Сашей. Саша погрустнел. И так пресное лицо стало еще серее, опустились уголки губ.

— Уныло тут будет без тебя, — хмыкнул он в пятницу, затягиваясь и выпуская облако дыма в небо.

Женя знал таких людей, как Саша, не только на работе. Свою пустоту они закрывали привычками – носить цветастые кроссовки, много курить. Они думали, что это придавало их образу глубины, но на самом деле просто зарабатывали себе рак легких и молодились до сорока.

В офисе и правда без Жени будет уныло, и он это знал, но не стал сыпать соль на рану.

— Да ладно. Ты с комментами не соскучишься. Хейтеров меньше не станет же, а?

Саша хмыкнул и промолчал.

Зазвонил телефон. Женя посмотрел в экран и увидел там Кирилла, как и всегда. Рабочее время подходило к концу, полчаса и можно домой. Саша понимающе кивнул и вышел с крыши, Женя ответил на звонок. Кирилл сразу затараторил в трубку о плане поездки. Женя терпеливо ждал, и ему даже не было скучно. Договорились уезжать утром.

Они познакомились не так давно, и этот союз стал удивительным с самого начала. Женя с Кириллом Горбачевым подружились.

У Жени были друзья детства. Остались, точнее сказать. Те самые, с которыми он сдавал экзамены, проходил пубертат; кто-то, с кем он ездил по миру и делил первые слезы на прокуренной кухне родной окраины. Верные соратники, единственные, кому он не врал. Они видели его, бьющего нотную тетрадь об пианино до вмятины на лакированном дереве, провожали домой от громкого скандала с первой подружкой во дворе школы, приносили салат с сельдереем на утро после шумной пьянки у старшего товарища из литературного института. Орава верных друг другу, безликих в безыдейном подростковом бунте ребят. Никто из них не знал, что хотел, и не представлял, что будет потом. Они гордились тем, что не ссорились с родителями, и делали вид, что повзрослели быстрее. Их держала вместе любовь, еще не испорченная жестокой реальностью, и дружеская преданность, незнакомая взрослым. Куда только она исчезает, стоит закончить школу?..

Степень собственного одиночества Женя осознал ближе к двадцати семи годам. Только этой весной. У него, конечно, появились новые друзья с возрастом, и практически каждый, с кем он любил проводить время, пришел в его жизнь не так давно, но свою оторванность от чего-то личного и очень важного Женя чувствовал совсем не из-за того, что ему было не с кем сходить в парк, или же некому было рассказать о происходящем на работе.

Когда он учился в школе, у него был один особенный друг. Настоящий. Друга звали Миша – он был сыном двух очень талантливых, не бедных архитекторов, носил только яркую, странную одежду и постоянно смеялся. С Мишей они говорили о любой ерунде, и он всегда открыто и честно улыбался, а, если дело принимало серьезный оборот, моментально становился серьезным. Вместе с Мишей Женя закончил школу, у него отмечал Новый Год бесчисленное количество раз. У Миши были важные, немного отстраненные родители, но Женя к ним привык. А они – к нему. Отец Миши любил Женино чувство юмора; мать, вроде бы, уважала его ум, хоть там и невозможно было сказать точно, ведь ее мнение на все подряд менялось быстрее, чем Женя успевал моргать.

Много лет назад, когда еще учились в средней школе, Миша с Женей позвонили Мишиной матери, чтобы выяснить, могут ли они поспать в родительской спальне – в своей Миша затеял ремонт, и, по обыкновению, сразу вынес всю мебель, начал красить стены, устроил перестановку, и существовать в и так тесной комнате стало невозможно, а диван в гостиной не раскладывался (безвкусица, зачем ставить диван-раскладушку в гостиную, мы что, нищие мигранты, ютящиеся в коммуналке, говорила мама Миши).

Она долго мялась, никак не в силах дать ответ на простейший вопрос – можно ли поспать у нее в кровати. Женя, пусть и не хотел, мог бы остаться хоть на полу, на ковре в гостиной, но размышления Мишиной мамы так затянулись, что прерывать ее Миша побоялся: просто невежливо. Он выпытывал у нее, что не так с просьбой, добрых десять минут. Разговор получился долгий, ни к чему не ведущий, и в своей гротескности совершенно абсурдный. В итоге, собравшись с духом, мама ответила, что там постелено, пусть и совершенно чистое, только что заправленное, белье родителей. Ответа Миша не понял, и вполне справедливо поинтересовался, что не так с этим бельем. Помолчав, она пояснила: «Это как-то неправильно».

Они катались по полу, вытирали слезы, смеялись так громко, что потом, утром, выходя из подъезда, пришлось извиняться перед Мишиным соседом сверху, очень уж он мрачно на них посмотрел с облезлой зеленой лавки. Сама фраза очень уж смешной и не была, да и ситуация не делала ее достойной смеха до слез, но с Мишей всегда так происходило – вот они, вдвоем стоят друг напротив друга, но через секунду уже хохочут, схватившись за животы и не понимая, как остановиться. Поговорка прицепилась к ним надолго: стоило чему-то произойти, кто-то из них, особенно если они были рядом, обязательно говорил полушепотом: «Это как-то неправильно». Первое время они сразу начинали смеяться. Остаточный эффект шуток, придуманных с Мишей, проходил долго, иногда годами. Потом, когда выросли, стали только улыбаться друг другу, произнося заветные слова, но улыбались каждый раз, будто это был какой-то тайный, им принадлежавший обряд.

Миша уехал учиться за границу. С ним ничего не случилось, он жил хорошую, достойную жизнь, и они иногда общались. Созванивались, как-то раз Женя приехал к нему в гости, но в целом, конечно, отдалились. А «это как-то неправильно» осталось с Женей. Мише-то было проще, он больше не говорил на родном языке, а потому, наверное, не ощущал той грусти, которую постоянно чувствовал Женя. Или не поэтому... Миша вообще был более решительным, а думал и чувствовал меньше.

Но Женя натыкался на тишину и отсутствие улыбок в восемнадцать, а потом ему перевалило за двадцать, но он продолжал говорить: «Это как-то неправильно», и улыбался сам, не задумываясь, и смотрел на собеседника, но замечал только неловкую, неуместную гримасу в ответ.

Шутки никто не знал, потому что это была их шутка, их с Мишей, и в эти моменты Женя осознавал свое одиночество так болезненно-сильно, так отчаянно, что хотелось только затолкать себе в рот пенопласт, чтобы перестать говорить дурацкие слова.

Он никогда не смеялся до слез, будучи взрослым – ни с кем не говорил о чем-то, не нацепляя на себя образ, и в эти секунды, совершенно бесконтрольные, неожиданные, когда старые слова вырывались из него, вспоминал, что когда-то был ребенком, и когда-то не испытывал чувства вины, знакомясь с родителями друзей, и разговаривал о том, что ему правда интересно, а не о том, что принято обсуждать в компании. Родители Миши, пусть и именитые архитекторы, на самом деле были добрейшими людьми на свете с огромными сердцами, и, хоть и вели себя иногда странно, с интересом слушали, что Женя хотел рассказать, и приглашали его в гости, и ездили с ним на дачу. А иногда они все, собравшись на веранде, пели песни под гитару, хотя раньше Женю не звали петь такие песни… но он всегда почему-то знал слова и чувствовал бесконечную благодарность. После двадцати он возненавидел явление благодарности – ее необходимо было выказывать своим покровителям, тем, с кем удосужился познакомиться на корпоративе ради связей, друзьям, приехавшим какой-то жалкий один раз, чтобы утешить в трудную минуту (а Миша ведь приезжал постоянно, пока не переехал жить за границу, и ничего взамен не просил). Благодарность в мире взрослых оказалась обязанностью, разменной монетой, и Женя бежал от нее, как любой подающий надежды художник любой сферы искусства, потому что был выше этого и не хотел обязательств. Но тогда, в детстве, никто ему не рассказывал об обязательности благодарности, и, слушая гитарный перебор, Женя всей душой чувствовал ее, теплую и нежную, тихонько подпевая знакомым мелодиям. Его совсем не беспокоило одиночество.

А потом… Все. Оказалось, что время вот такой вот дружбы, как с Мишей, закончилось. И время общности, и время благодарности. Каждый остался с теми, кого успел заполучить в лихорадочном школьном забеге, и после цапал людей по пути к смерти неуклюже и глупо, из-за общей работы или того, что за пивом познакомились в баре.

Женя легко находил общий язык с новыми людьми. Несмотря на отстраненность и нелюбовь к своему ремеслу, на работе к нему тянулись. Дарили подарки на день рождения, смеялись над его шутками, обедали с ним за одним столом. А он не всех помнил по именам.

Может быть, это в Жене и была проблема. Может, у других людей находились близкие потом. «Потом» обозначало все, что после белой рубашки последнего звонка, весь этот бесконечный бой за место хоть где-то.

Когда Женя только переехал в большой город с концами, ему предлагали жить вместе на съемной квартире или даже въехать в чью-то, платили за него, если не было денег, уступали во многом. Женя улыбался, смеялся во весь рот, никогда не рассказывал о себе больше, чем можно было понять и так, и обладал умением ничего не говорить, не затыкаясь ни на минуту. Как и все вокруг, как и большинство сверстников его возраста. Выходит, это все же была черта его поколения, а не его собственная.

Они все непременно планировали стать известными актерами, уже заканчивали уникальные художественные проекты, писали песни о чувствах, не высказанных до этого никем (как они думали, конечно). И любили его, а он любил их… Безликих, одинаковых; серую массу, частью которой себя же и ощущал. Не дружил с ними. Любил, чувствуя в ответ снисхождение, каким фонтанировал сам.

Но появился Кирилл.

В вечер, когда они познакомились, Женя сильно напился. Возможно, это ему помогло. Праздновали годовщину свадьбы его приятеля-лингвиста. Собралась шумная, веселая компания. Лысеющие мужчины, а такими теперь становились и в двадцать пять, играли в бильярд. Девушки, всегда красивые и свежие, ведь это была компания богачей, а там других женщин не водилось, пили коктейли и бездумно резались в дурака. Приятель Жени ставил громкую, заполошную музыку, под которую кто-нибудь наверняка занимался сексом в плохо закрывающемся на щеколду туалете, а особенно пьяные танцевали в центре огромной гостиной, с ногами прыгая на кожаный диван. Богатых друзей у Жени не было. Только знакомые, как этот. Их скопилось навалом. Люди с залами, вмещающими бильярдный стол, и туалетами, где дубовые двери закрывались на красивые, но совершенно ненадежные задвижки с латунными крепежами.

Женя трогал девушку. На подобные мероприятия он приходил, чтоб познакомиться с кем-нибудь важным и полезным, но саму суть тусовок в плохо проветриваемых помещениях с неприятными личностями не жаловал. Поэтому еще и напивался.

У девушки красиво вились волосы, а кожа пахла кокосом. Ее нога была на ощупь как атлас, а ровная ляжка обжигала льдом. По своему пьяному обыкновению, Женя хотел мадмуазель согреть, чтобы не сидеть с пустыми руками. Вечер все разгонялся и разгонялся. Огни рассыпались от стекляшек диско-шара, музыка становилась громче и навязчивее. Девушка, кажется, Лида, позволила себя поцеловать. Они с Женей приткнулись у абсурдно высокого куста в кадке. Эти кусты появляются только у обеспеченных людей: настоящие пальмы в горшках, здоровенные, такой высоты, что в обычную квартиру бы просто не влезли. Но Лида чудесно об нее держалась, заталкивая Жене в рот язык, и Женя не смог слишком долго размышлять о цветах. Вечер пел о любви, беззаботности и спокойствии. У Жени наконец-то были какие-то деньги, была работа, в руки прыгала красотка. Несмотря на суть мероприятия, ничего плохого не было запланировано.

А в два часа ночи умер Вася. Никого не предупреждая, не оглашая этого своего плана. Кирилл, его, как сам представился, друг, не заплакал у трупа и не испугался, в общем чате довольно безразлично сообщив, что это, должно быть, самоубийство. Таким Женя его и запомнил: половину вечера Кирилл разливал напитки и со всеми громко болтал. Он улыбался, сочувственно трогал за запястья грустящих, подливал напитки недостаточно пьяным, обнимался с ныне погибшим Васей. Когда Вася умер, продолжил улыбаться и всех сочувственно похлопывать по плечам, а потом, пока ехала полиция, у них с Женей завязался разговор, и он предложил сматывать удочки, потому что не хотел сидеть на допросе. Женя зачем-то с ним пошел. Кирилл – сам Кирилл просил называть его «Кирюшей», и Женя пытался , правда пытался, но у него просто не умещалось в голове, как взрослый мужчина может просить, чтоб его называли Кирюшей, а потому то и дело соскакивал на привычное нормальным людям «Кирилл» – очень убедительно затирал всякую муть.

— Знаешь, надо уметь отпускать, — они сидели в баре-ресторане на следующий день. Работы не было, и Женя, вместо того чтобы гнить дома, выбрал наблюдать за Кириллом дальше. Кирилл разбросался напротив кучей дорогих вещей и блестящих украшений, потягивал цветастый коктейль на шампанском и рассматривал пузырьки, весело выпрыгивающие из стекла. — Вася жить не хотел. А зачем тогда продолжать?

Женя пожал плечами. С новыми людьми он осторожничал в суждениях, и открытость со свободой Кирилла напрягали его, пусть и совсем чуть-чуть. Но интересовали, конечно же, больше. Женя ни разу еще не встречал никого непосредственного и искреннего до глупости и грубости, а Кирилл такой и был. Умение врать мешал с детской простотой, как Женя выяснил позже.

Официант прервал их, выставляя на стол креветки, сыры, хлеб разных сортов. Женя попробовал и по-настоящему удивился: он бывал в кафе и ресторанах, не бедствовал настолько, чтоб не иметь возможности куда-то выйти поесть, но Кирилл, видимо, по-настоящему любил еду. Как гурман. Гурманов Женя еще не видел.

— Вы же дружили, так? — он вцепился в сочную креветку, глядя на Кирилла. Несмотря на неудобный, личный вопрос, Кирилл совсем не изменился в лице. — Приехали вместе, ты про него с кем-то болтал. Не помню, с кем.

Кирилл хмыкнул и тоже закинул в рот креветку, ловко щелкнув идеально ровными зубами.

— Ну, можно так сказать. Он был мой приятель.

— И что, совсем не страшно?

— Страшно? Почему страшно должно быть?

Светлые глаза Кирилла округлились. Он походил на ангела, удивленного человеческой бездушностью. Только все вышло наоборот, и удивлялся бессердечности Женя.

— Ну, он твой знакомый, умер почти при тебе. Вы ведь приехали вместе, много общались, все такое…

— И что? — Кирилл лукаво прищурился и отпил еще шампанского. Отпил, конечно, мягко сказано, он щедро хлебнул, за раз выпивая половину содержимого довольно внушительного бокала. — Он ведь мне никто.

Женя опешил, стушевался и уставился в еду. И правда, почему должно быть не все равно?

— Я не знаю. Подумал, что-то такое всегда ощущается, когда кто-то умирает.

Кирилл откинулся на мягкую спинку деревянного барного стула и посмотрел куда-то сквозь Женю, то ли на бармена, то ли еще дальше, в пространство, которое никому, кроме него, было не разглядеть. Некоторое время они с Женей сидели молча.

— Музыка хорошая там была, — в итоге сказал Кирилл, и Женя четко услышал в этих словах примерно тонну безразличия. Столь честного, что и не смог ничего возразить.

— Ага, правда. У Гриши классный вкус, — и тоже выпил шампанского, легкого, совсем не отдающего спиртом.

Пузырьки ударили в нос, сладость протекла вниз, легкая горечь задела небо, кислинка запрыгала на кончике языка. Кирилл, видя Женино замешательство, весело рассмеялся и снова позвал официанта.

Врал он, при своей открытости, как не в себя, как ребятишки лет четырех-пяти, еще не понимающие, что это плохо, со светящейся улыбкой и лучшими побуждениями. В случае с Кириллом, конечно, побуждения не так явно прослеживались. К примеру, официанту, быстро подбежавшему к столу, несчастному и серому от усталости, он соврал, что креветки получились суховатыми, и каким-то чудом выбил компенсацию в виде второй порции, еще и с фирменным соусом. Он эти креветки мог и заказать. Налички, судя по толщине кошелька, у Кирилла было достаточно. Просто не захотел. Провернул шалость ради собственного удовольствия, как и все остальное, что делал. Но тогда Женя еще в этих гранях его личности не разобрался, а потому не понял.

— Хорошие же креветки, — улыбаясь, сказал Женя, допивая третий бокал.

— В этом соль, нет? А будет еще больше хороших креветок.

Женя, понятное дело, и сам иногда подворовывал. В студенческие годы, когда денег на еду не очень хватало, а вкусного хотелось, он утаскивал из магазинов булочки и сладкое, а в наземном транспорте в столице с новомодными аппаратами для чтения карт катался всегда бесплатно все еще, в свои двадцать шесть. Но никак не комментировал это, и не обсуждал, и уж точно не выставлял напоказ перед новыми знакомыми. То ли игристое сделало свое дело, то ли эта ситуация правда выходила из ряда вон, но Женя прыснул со смеху, и чуть не отшатнулся от стола, услышав этот звук.

Давно забытый и счастливый, сейчас, конечно, пьяный, но все равно. Кирилл показал какой-то неопределенный жест руками и засмеялся тоже. Они чокнулись бокалами и выпили коктейли, сразу наполняя хрусталь чистым шампанским из бутылки в ведре со льдом.

Официант притащил еще креветок. Толстых, сочных, политых невероятно вкусно пахнущим соусом. Соус был чуть кислый, но, в основном, сладкий и густой. Кирилл прямо с подноса ухватил креветку за хвост и макнул в самую гущу, отправляя в рот, и его наглость настолько агрессивно бросилась на официанта, что он промолчал, поставил блюдо и ушел без слов. Женя хотел извиняющимся жестом кивнуть и улыбнуться, но почему-то не стал, только сам взял креветку и тоже ее съел.

Он чувствовал дыхание новой жизни у себя на лице, и ее привел Кирилл, никто другой. Ни работа, ни новые друзья не смогли, а Кирилл смог, и жадно тянул Женю навстречу к этой жизни, не спрашивая, готов ли к ней сам Женя. А Женя не мешал.

На следующей неделе после похода в бар они виделись три раза. Один раз, во вторник, Женя отдавал Кириллу солнечные очки, по пьяни забытые у Жени в сумке, и в итоге они весь вечер после работы прошлялись по центру города, в тени деревьев. В среду пошли в кино под открытым небом: Кирилл тащил с собой подружек, но красотки быстро ретировались, стоило Жене предложить сесть рядом на сеансе, и упорхнули смотреть вдвоем. Стеснялись, видимо. В субботу Жене стало неудобно, и на утренний кофе он позвал Кирилла сам. За его легкость, желание общаться и, конечно, потому что Кирилл давал Жене надежду. С ним было просто не планировать и не думать, на все вопросы он говорил любимое «почему нет» и жал плечами с обескураживающей улыбкой, а это было Жене очень-очень нужно. Для исследования, для возрождения веры в себя и для того, чтобы не застрять в кругу глупых, ограниченных людей.

Еще Кирилл умел сорить деньгами, и они у него не заканчивались. За время, пролетевшее до переезда в Солнцево, он покупал Жене странные подарки и, когда тот пытался откреститься, только качал головой и уезжал куда-нибудь на самом дорогом возможном такси. Он приглашал Женю в рестораны, пробовать вкусную, но абсурдно экзотическую еду, и, хоть Женина семья не доедала последний хлеб без соли, он совершенно не привык к такому расточительству, и, в итоге, стал звать в ответ не в порядке исключения. Непонятно, как так вышло: чтобы сравнять счет или потому, что сам приноровился к гедонистическому времяпрепровождению.

Они разговаривали все время. В переписке и по телефону, а потом и лично – о книгах, об искусстве, о культуре. Кирилл удивительно много знал об обрядах и древних одеяниях, о символике в росписях, и как-то раз полтора часа рассказывал о смысле цветочного завитка на доме, мимо которого они случайно прошли во время прогулки. Об этом Женя тоже не спросил. Ну и что, что Кирилл не выглядел как знаток фольклора? Показаться узколобым и мыслящим стереотипами не хотелось. Женя после того случая рассказал про учебу, про диплом, увлечение историей, желание написать что-то настоящее, основанное на вере людей из глубинки. Он ведь закончил исторический…

Его удивило, как легко это получилось сделать, ведь тайну он вынашивал внутри, держал спрятанной, а Кириллу разболтал на вторую неделю общения.

— Прям серьезную работу хочешь? — Кирилл снова был чуть пьяный. Он пил в ужасных количествах. Женя смотрел с удивлением и не пытался угнаться. Потому что «Кирюша» не напивался вдрызг никогда, неизменно оставаясь в сознании. — Основанную на чем?

— На интервью, на опросах… Не знаю пока. Хочу погрузиться, изучить. Мне один препод говорил: «надо выведать всю суть». Вот, хочу, у кого-то, кто хоть что-то старое помнит.

— Ой-ей, друже, так тебе ж из столицы бежать надо тогда.

Женя зачем-то кивнул.

Он еще не придумал форму, тему, цель, но идея жила в его голове, а с Кириллом оказалось очень просто делиться. Говоря с ним, ты не встречал сопротивления чужого мнения, потому что ему, в общем-то, было на всех все равно, и он слушал с ленивым, сытым довольством, как если бы человек перед ним был персонажем на экране, а не кем-то реальным, кем-то, у кого могут быть свои чувства и проблемы.

Но Женя вырос в состоятельной семье, закончил хорошую школу, учился в хорошем университете, а потому не боялся чужой невнимательности. Как говорили его родители, чем богаче ты становишься, тем меньше будет на пути осуждения, потому что с достатком приходит безразличие. Кириллу нравилось, что от него не требуют невозможного, а Женя не видел ничего плохого в том, чтобы проводить свободное время с умным, эрудированным человеком.

Он почти ничего не знал о Кирилле до разговора о Солнцево. Ни о его родителях, ни о его прошлом, ни о его отношениях или других членах его семьи. Кирилл появился из ниоткуда, и его присутствие не омрачалось стенаниями о тяжелой судьбе, и Женя, тоже весьма эгоистичный по своей натуре, этому малодушно радовался, ведь все его взрослые связи с людьми раньше распадались как раз из-за неумения сочувствовать чужой беде, такой уж он был человек. У Кирилла не было бед.

— Куда только… У меня родственники только тут, близко, да и друзья. Я никого не знаю больше.

Кирилл снова улыбнулся. Сочувственно, как будто бы Жене только что оторвало руку, и он очень страдал.

— Так один поезжай. Зачем тебе кто-то?

Женя снова кивнул.

Кириллова легкость заводила в тупик, но Женя поднял тему изучения глубинки сам, а потому просто смирился. Он плохо представлял, что конкретно ему может быть особенно важно в предстоящей работе, и пока не придумал ее вектор, но, видимо, выглядел слишком уж воодушевленным пока неопределенными планами. Кирилл в разговоре навострился. Всякий намек на пьяный угар пропал, он пялился Жене в лицо очень внимательно, и, заприметив искры решительности, сразу закинул бревен в разгорающийся огонь.

— Слушай, а что, если тебя в Солнцево отправить?

Женя не понял и поморщился, а Кирилл, пользуясь нерасторопностью, затараторил.

— Я ж родился хер знает где, вот в городе, как раз, Солнцево. У нас там жуть как странно! Язычников больше, чем христиан, на карте город не обозначен, много стариков, лес нетронутый. Там постоянно туристы из соседних городов отираются. Колоритное местечко!

Очень скоро Женя уже паковал вещи на поезд. Именно из-за исследования ему пришлось взять несколько месяцев удаленной работы в журнале, куда его занесло, и где он целыми днями сидел за столом и писал никому не интересные новости о фестивалях, мало чего общего имевших с его профилем работы. Положа руку на сердце, в офис Женя возвращаться не планировал.

После университета он пару лет поработал там же, при кафедре, и занимался исследовательской деятельностью, но платили за нее так мало, что с трудом хватало на оплату коммунальных услуг и еду, а потому он ушел. В журнале пообещали зарплату вдвое больше, и к ней прилагались релевантная колонка и оформление по Трудовому кодексу. Конечно, позже выяснилось, что темы его текстов относились к истории и фольклору постольку, поскольку, и поиском затерянных историй там было не заняться. Женя все больше, все чаще писал о региональных праздниках и ярмарках, в анонсах к которым продюсеры непременно указывали на аутентичность и подлинность опыта. Ничего аутентичного и подлинного в них, конечно, не было, и с каждым годом работы в интернет-издании Женя все сильнее ощущал гниение то ли собственной души, то ли таланта.

Он почти не думал о предложении Кирилла поехать в Солнцево. Так часто бывает с решениями, которые глубоко внутри принимаешь сразу, но сомневаешься для виду, чтобы сойти за нормального человека. А Женя этим грешил, но, если уж быть честным с собой, решил все одним днем, на грани нервного срыва стоя в курилке, созваниваясь с Кириллом в сотый раз. Как раз после этого инцидента он тут же стал собираться.

— Я так больше не могу, — он курил злобно, и, стряхивая пепел на землю, сковырнул фильтр. Чертыхнулся, выкинул сигарету и прикурил новую. — Сил нет, заебали.

На том конце провода ехидно помолчали.

— Ты все это время не можешь, и сил у тебя нет все это время.

— Иди ты.

— Я-то приду, только ты чемодан готовь. Едем?

— Куда?

— В Солнцево. Ты напишешь исследование свое, я продам, чего перекупил.

— Когда ты едешь?

— Через две недели.

— Бля, быстро слишком.

— Ну так торопись.

Женя в тот же день сказал начальству. Они немного поругались с руководителем, но так, для проформы. Женя пообещал оставить за собой колонку, просто дистанционно. Руководитель пообещал платить зарплату.

На том и разошлись. Первым делом Женя забрал все отложенные деньги – платили ему исправно и много, и он смог накопить на несколько месяцев аренды, а мама, узнав, что он уезжает, переполошилась и разом перевела ему еще немного со словами: «Брось, если ты едешь исполнить свою мечту, деньги тебе пригодятся. Мечта – дело дорогое и, чаще всего, несбыточное».

Маму Жени звали Марина, она работала юристом и закончила именитый вуз в столице. Всю молодость она провела в богемной компании с друзьями и с некоторой периодичностью сменяющимися молодыми людьми, непременно, конечно, творцами или музыкантами. Она наблюдала за угасанием гения не одного и не двух артистов, запомнила сцену старой и по-настоящему интересной, в промежутках училась, а после начались трудные времена. Она перегоняла новые, импортные товары из столицы в труднодоступные области, следила за поставками, по профессии начала работать только после, когда Женя появился на свет, и сразу же за этим разошлась с мужем, отцом Жени. Марина верила в три вещи – в деньги, неизбежность человеческого страдания и в то, что творческие и гуманитарные, ненадежные профессии убивают, потому как видела это своими глазами. Женя получился никудышным сыном по всем трем параметрам ее веры – он не интересовался заработком, вышел каким-то вечно несчастным, а после школы пошел на историка, и Марина была в ужасе, пусть ничего и не сказала. Ее неумение говорить о чувствах Женя понял только совсем взрослым, и их отношения все портились и портились, стоило ему съехать из родного дома за пару сотен километров в съемную квартиру в столице и вплотную заняться учебой и работой. Он приезжал к маме, конечно. Но боль, с которой приходилось столкнуться каждый раз, отгоняла его подальше, и вскоре он ограничил поездки до одной в полгода, а то и реже. Ему стало спокойнее, а мама так ничего и не сказала по этому поводу, потому что ни по какому поводу ничего не говорила, а он не спрашивал. Он ее очень любил. Она поддерживала его, как могла – звонками, редкими визитами в его новую, пусть и съемную, квартиру. Единственным, о чем она могла говорить с ним открыто, были финансы, и Женя лет с пятнадцати жил с ощущением, что денег у них никогда нет, но почему-то учился в хорошей школе, закончил музыкальную, ездил отдыхать и выпустился из хорошего университета. Ему всегда казалось, что денег недостаточно, что он живет впроголодь, но, отстранившись от семейных дел, он четко и ясно увидел, что все это не так, и что мама просто устала от несчастной, пошедшей наперекосяк жизни, и он сам невольно подхватывал ее обреченность, уверенность в глубочайшей, внутренней бедности, перенимая худшие привычки.

От этого и бежал, бежал так быстро, как мог, сначала занимая денег у нее же, а после, стоило встать на ноги – обеспечивая себя самостоятельно. Как только доход поднялся на отметку выше среднего, он стал переводить деньги ей – сначала за залог, который она внесла за его квартиру, потому что стоимость за первый месяц перевалила за сто пятьдесят тысяч после финального подсчета, а потом просто так, чтобы ее порадовать. Женя не знал, как можно сделать это по-другому, и ему становилось чуть спокойнее, когда он отправлял деньги так же, как делала мама, и видел, что она что-то пишет через каких-нибудь пару минут. Конечно, не о деньгах, а о том, как ей сейчас живется или о том, что у нее нового. Но Женя прекрасно понимал, что катализатором этих рассказов являются именно переводы, и не потому, что мама была жадной, а потому, что правда ценила и любила его, и так видела его заботу и беспокойство.

В Солнцево Женя повез почти все свои вещи – квартира и так пустовала, и он взял одежду на любой сезон, ноутбук, тетради для записей и много мелочевки, без которой чувствовал себя голым. Пару лет назад к нему привязался старенький и потрепанный временем алюминиевый портсигар с чеканным узором – посередине крупными буквами значилось «БАМ», и от букв к низу портсигара шла дорога. Аббревиатура магистрали. Жене нравилось это оформление вне контекста, и он радовался каждый раз, когда доставал портсигар из кармана. Точно так же к нему прилип его ежедневник, быстро ставший личным дневником. Его он купил у моря, когда ездил в отпуск, и на затертой обложке, уже плохо различимо, но виднелась любимая картина. Женя очень оберегал ее, потому что страшно боялся, что когда-нибудь кто-то прочитает, что там внутри, и непременно откажется от него, отвернется, и будет привычно, но, все равно, больно.

— Ты ведешь дневник? — как-то раз спросил Кирилл, сидя напротив него в кафе картинной галереи, куда они завалились прямо перед отъездом, чуть ли не день в день, и зависли перед тем, как пойти, попивая дорогущий кофе. Приглушенный свет почти полностью скрывал Кириллово лицо, но по интонации Женя понял, что он крайне заинтересован, и поспешил убрать блокнот в сумку. Он и достал его случайно, в поисках кошелька, чтобы расплатиться, и теперь чувствовал себя неловко, как человек, которого застали за чем-то неприличным. — Что это, колись!

— Да, веду, — он улыбнулся, стараясь сделать так, чтобы улыбка не выглядела слишком кривой.

— Покажи, интересно же.

— Нет.

Кирилл на него здорово обиделся. Ему не нравилось, когда люди что-то скрывали, и Женю удивляло его страстное желание знать, что происходит у других, при его же наплевательском отношении буквально ко всему вокруг. Ему даже казалось, что у Кирилла нет на это права, потому что сам он никогда не рассказывал, чем занимается, что у него на уме и, в целом, чем он живет. Потом, правда, Женя понял – нет ничего, что Кирилл скрывал бы умышленно. Он открыто улыбался и болтал без умолку, его личность проступала в каждом жесте, каждом слове, а прошлое и люди вокруг не волновали его настолько, чтобы об этом рассказывать. Женя сомневался, есть ли у Кирилла история, потому что он каждый новый день проживал как первый и последний.

В Солнцево они поехали на поезде – самолеты туда не летали, и городок долгое время существовал обособленно. Кирилл рассказывал, что там, далеко от центральной части страны, легко затеряться, и улыбался так хитро-прехитро, сощурившись. Разрешение на посещение Женя выбил, запросив у тамошнего мэра, отправив в правительственные органы прошение от бывшего научного руководителя, человека крайне уважаемого в исследовательском мире столицы, но и с таким весомым документом за право поехать пришлось побороться. После первого отклоненного прошения Женя сразу же отправил второе, заверенное несколькими подписями людей из культурологического общества, и только из-за него получил одобрение на свою командировку.

Кирилл, выяснив это, состроил недовольное лицо.

— Туристы к нам ездят постоянно. Ты зачем писал, вообще?

— Ну, а просто так приехать, видимо, нельзя. Изучать. Кажется, они оберегают аутентичность поселения, не знаю…

— Не слышал ничего такого. Что же, жить у нас запрещено?

Показалось, Кирилл чем-то обеспокоен. Помрачнел, глаза забегали. Что-то просчитывал.

— Видимо, да? — Женя растерялся. Думал, что Кириллу это известно. — Ты об этом не слышал?

Кирилл покачал кучерявой головой и глотнул еще кофе.

—Не-а. Но я и не помощник мэра, меня в курсе не держат.

За проведенное вместе время Женя научился различать тревожные, даже злые нотки в голосе. Но не полез. Не хочет, пусть не говорит.

— Ну, есть же закрытые города. Военные там, и все такое. Обычное дело.

Кирилл хмыкнул.

— Ну да. Да. Погнали. Не стоило тебе такой шум поднимать.

В музее они проторчали особенно долго, на каждую картину Кирилл пялился по несколько минут, и иногда рассказывал шепотом, что значит тот или иной сюжет. Несмотря на желание показаться полным болваном, знал Кирилл много. Даже слишком много для торгаша и жулика.

На полученных билетах на поезд значились гордые семьдесят пять часов. Немало, Женя никогда раньше не ездил так долго на поезде. Да и вообще, в поездах он ездил только в детстве, в лагеря у моря. Там он обгорал, безуспешно пытался интегрироваться в компании и много плавал. Море Жене нравилось. То, какой была после него кожа, как вились волосы. Морская вода Женю очень любила. Гладила локоны, аккуратно их закручивая, прогоняла подростковые прыщики и давала силу. Поезда, душные и тесные, неуместно ассоциировались у Жени только с теплым песком и соленым ветерком. А еще со старостью, потому что вместе с лагерными отрядами всегда ездили пожилые пары с внуками и одинокие старички, спешившие к родственникам «на юга».

— Ноги торчать будут, — пожаловался Женя, про себя, на самом деле, грея воспоминания о поезде и ожидая поездку намного больше, чем рассчитывал изначально. — Я постоянно скрюченный спал в детстве, вырос быстро. Подростком уже был двухметровым.

Кирилл посмотрел на Женю с удивлением. Как на дурачка.

— Так там сто лет уж как длиннее полки. Поместишься, это точно. И сейчас еще расширять хотят.

Женя не расстроился. Удивился просто, наверное. А потом, когда они, опаздывая и конечно же забегая не в свой вагон, чтоб успеть, залетели с Кириллом в тамбур, чуть не сбивая проводницу, выяснилось, что сменилось вообще все.

Во-первых, в поездах больше не воняло. Ни туалетом, ни спертым воздухом, ни маслом. Во-вторых, везде включался кондиционер. Что еще хуже, постельное белье было белое, без пятен, упакованное в отдельные пакеты. Женя разворачивал простыню и вдоволь давал себе время на то, чтоб почувствовать, как эта самая простыня его предает. Забирает с запахом свежего постельного белья и отдушки детство и радость, смеется белыми широченными краями.

— Ты че? — Кирилл со своей полкой управился в миг.

— Странно. Как будто в другой жизни последний раз на поезде добирался куда-то. Дежавю, наверное.

— А…

Кирилла это, конечно, не убедило. Но он отстал и моментально пошел искать чай. А Женя плюхнулся за стол-трансформер работать. По прикидкам Кирилла интернет должен был пропасть где-то через два часа после того, как поезд тронется, и за это время Жене нужно было успеть проверить все источники и сдать статью, написанную прошлой ночью, под редкие завывания непочиненных глушителей за окном.

На работе в последние дни Женя загордился. В оставшееся время, что он собирал вещи и закрывал незавершенные задачи, больше и больше ловил себя на том, что улыбается как-то снисходительно и вечно рассуждает о ценности исследований, и, всякий раз, замечая это, жутко злился, потому что терпеть не мог, когда люди вели себя подобным образом. Бабушка была права, отстраненно подумал он тогда, нас больше всего раздражает то, что мы никак не можем искоренить в себе. И продолжал.

Поезд не доезжал напрямую в Солнцево. Со станции, где Женя с Кириллом сходили, нужно было искать междугородний автобус, а от его остановки идти своим ходом около часа, потому что машину поймать в тех краях было практически нереально. Женя обрадовался, узнав, что придется пройтись. Кирилл это ему сообщил, вернувшись в купе с двумя кружками чая и миской сахара. В кубиках, хоть это как в детстве. Женя просиял и стал работать, а Кирилл полез смотреть расписание автобусов заранее, оставляя попутчика лелеять воспоминания, в которых он, еще мелкий, в шутку дрался за кубики сахара с товарищами по отряду.

Через минуту после отбытия в купе подсели двое парней: запыхавшиеся и вспотевшие, тоже бежали, и почти опоздали. Один повыше, темноволосый, с крючковатым, породистым носом и глазами с поволокой; второй светловолосый, в круглых очках, внимательный и молчаливый. Они поздоровались весело и непринужденно, и занялись раскидыванием вещей. Сразу видно, старые друзья. Помогали друг другу размещать сумки, легко их швыряя на багажную полку, и расселись рядом с Женей и Кириллом как по команде, почти синхронно. Готовые к разговору, конечно. Кирилл, моментально забыв про расписание автобусов, к ним прицепился. Женя не отрывался от ноутбука.

— Куда едете? — тот сосед, что с томным взглядом, уселся на койку с ногами, скрестил их, улыбнулся всем сразу и никому одновременно.

— Да до перевалочного. Далеко, поезда не ходят, куда едем, — Кирилл улыбнулся в ответ.

— Дак на этом маршруте все в даль какую-то едут. Мы вон через всю страну, на северное море. Крюком.

Кирилл покивал, достал воду и попил, предложил остальным. Женя молча покачал головой, а вот остроносый взял бутылку.

— И правда.

Женя отправил статью, Кирилл разлил откуда-то взявшуюся водку по пластиковым стаканчикам. Выяснилось, что Елисей, носатый, и Вова, очкастый, отличные собутыльники и приятные ребята. Через несколько часов они вчетвером сидели, скучившись, как бывает с пьяными людьми неопределенного возраста без цели в жизни, и пытались найти друг в друге поддержку и ответы на вечные вопросы. Впервые за долгое время Кирюша молчал. Только смотрел.

Елисей с Вовой спорили о значимости прошлого, о чувстве принадлежности и желании иметь что-то за плечами.

— Да нет важности никакой, кто там у тебя в семье был, хоть графья.

Елисей пьянел быстрее, но говорил меньше. Вова наоборот. Он взял Женю за плечо и смотрел ему прямо в глаза. Глаза у Вовы были совершенно черные, даже страшно-черные, если сравнить с соломенными волосами.

— А ты граф? — икнув, глупо переспросил Женя, и Вова засмеялся. Грустно, надрывно и почти театрально. Жене понравилось.

— Да нет, это я так. Но я связи с родом не чувствую. Ни денег, получается, от богатых и внезапно почивших дальних родственников, ни истории.

Елисей хмыкнул, закинув ногу на ногу, и пьяно покосился на Женю.

— Да ладно тебе.

Вова от него отмахнулся. Завозился на месте, похлопал себя по ногам, залез в карманы джинсовки, висевшей на крючке. Женя, из уважения к обряду любого заядлого курильщика, не мешал, только смотрел, а Кирилл, пользуясь заминкой, подлил Елисею водки, они чокнулись пластиковым шуршанием и выпили. В соседнем купе открылась дверь, послышался громогласный бас проводницы. Кирилл ловко спрятал почти допитую бутылку в пакет, все замерли, кроме Вовы. Тот все искал сигареты. Остальные сидели как школьники и ждали, пока поездной титан утихомирится и уйдет. Женя захихикал, а Елисей неожиданно подхватил. Но все обошлось, в их купе проводница ломиться не стала, и бутылка снова заняла свое почетное место на столе, в самом центре, как жест бунта.

— Ты ж бросил, — наконец-то прокомментировал друга Елисей, с осуждением поглядывая на Вову. — Сколько уже?

— Две недели. Но в хорошей компании можно.

Елисей хмыкнул и выпил. Кирилл чокнулся и с Женей тоже. Выпив, Женя достал портсигар и кивнул на выход.

— Сходим?

Вова радостно закивал, и они, низкорослый и очень высокий, говорливый и тихий, высыпались из купе, похожие на персонажей карикатуры. По памяти потянулись в противоположную сторону от той, в которую ушла проводница, и утрамбовались в межвагонное пространство. Щелкнула зажигалка. Запахло табаком. Вова привалился к надписи «не прислоняться» у значка о запрете курения и хорошенько затянулся.

— Куда едете?

— Да так, — Женя пожал плечами и закрыл своей спиной вторую «не прислоняться». — Я – исследовательскую работу еду писать.

Свое первое признание он потратил на попутчика в поезде, и понял, что не жалеет. Межвагонное пространство заморозилось во времени. Вагоны успели поставить новые, но тут ничего не менялось, и Женя устроился в этой капсуле времени, как в теплом коконе. Все скрипело и выло, пахло металлом и маслом, а теперь еще и сигаретами. Здесь поезд звучал громко, и уханье колес по рельсам с плотной завесой сигаретного дыма спрятали Женино откровение, обещая хранить. Внимательные Вовины глаза обещали то же самое.

— Что за исследование? — он чуть сощурился, блеснули стекла круглых очков. — Социальное какое-то?

Женя покачал головой и посмотрел в дверь напротив. На улице уже было темно. Поезд несся в мрачной пустоте.

— Историческое. Хочу узнать о настоящих обычаях в глубинке, с язычниками пообщаться.

— О… А зачем?

Вова не звучал насмешливо, скорее правда заинтересованно. Он наклонился чуть вперед и слушал внимательно, а пепел первым снегом ложился на грязный тамбурный пол.

— Не знаю… Мне прошлое интересно, вот и хочу. Я на историка учился. Хочу знать, что раньше было. Чем жили люди. И чем жила моя семья. Мы тоже с севера, а про него ж очень мало известно.

Вова покивал. Между ними уютно свернулась тишина. Женя все смотрел в окно, но ничего не видел. Мигнул свет, и в секунду полной темноты Жене показалось, что не существует больше ни времени, ни пространства. Вова молчал, и секунда растянулась на много-много секунд, а потом минут, часов, дней, месяцев, лет… Стало холодно, и Женя увяз в ледяной трясине, а по лицу словно бы потекла густая скользкая жижа, оставляя липкий холодный след, пахнущий водорослями и застоялой водой. Женя услышал птиц, лягушек, хруст веток под кривыми ногами неизведанного существа… Он пророс корнями в окружающий мир. Сам стал деревом, озером, каменистым берегом. Разбросался галькой, заблестел непрозрачной водой в ночи, раскинул ветви под небом, удерживая его от падения, корнями врылся в землю и ощутил, как жизни проходят через него, и как он видит все, и растет все выше, и становится все глубже. Что-то дернуло внутри.

Свет зажегся опять. Вова все так же стоял рядом.

— Думаю, ни черта ты не узнаешь, — он звучал грустно. Не ехидно, без злорадства. — Оно же все неуловимое. Вот эта вот принадлежность.

Женя покивал скорее из вежливости: не понимал, что Вова хочет сказать. Но Вова не любил не договаривать, а потому продолжил. Смешно стукнул пальцем по стеклу, а Женя замер в неожиданном страхе. Но темнота не ринулась к Вовиному пальцу, и поезд продолжал нестись в чернильном вакууме, а Вова все еще был тут, пьяный и сосредоточенный.

— У меня вот родители с ума по семейному дереву сходят, — он затянулся, пропустил дым через нос. — Я знаю, где мои предки в пятнадцатом веке срали.

Женя хмыкнул и улыбнулся. Вова был смешной, хоть и жутко потерянный.

— И что с того? — Вова пожал плечами, сам пытаясь отыскать ответ на заданный собой же вопрос. — А ничего. Хотя знаешь…

Он замер с сигаретой у губ, весь скукожился. Сначала Жене показалось, что попутчик просто слишком пьян, но, видимо, воспоминания его терзали, как бывает на мутную голову. Женя успел прикурить вторую.

— Дед у меня вот рассказывал… Мы с ним сказки придумывали, — Вова постучал по оправе в раздумьях.

— А я с бабушкой так делал…

Вова отмахнулся.

— Ну так я и понял тогда. Мне потом мать все уши прожужжала, про род, предков и все такое. А я не это помню. То есть, помню, но это ж не важно… — сигарета подошла к концу. Вова втянул в себя остатки, явно обжигая фильтром пальцы, и затушил бычок интеллигентно, об петли на щитке, чтоб не оставлять черное пятно на стене. Спрятал его между пачкой и целлофаном вокруг. — Я помню, как мне дед рассказывает сказку, и все там на севере происходит. Холод лютый, и кто-то жжет костер, и там песни поют.

Вова покивал, как в трансе. Женя внимательно на него смотрел.

— И я на всю жизнь запомнил. Даже сейчас, пьяный помню. Откуда бы этому в нашей полосе взяться? Холоду, костру, горловому пению? Все время хочу туда. Может, сам не понимаю, но хочу. А история… Она так, перед друзьями блеснуть. Пустое.

Вова хлопнул Женю по плечу. Женя задумался. Удивительно, ведь его семья тоже старыми-старыми, переплетенными корнями тянулась к самым северам. Он вспомнил – мама посмеялась, когда Женя рассказал, что едет в северные широты, и тревожно переспрашивала, чего его самого туда потянуло. Черт знает, что она подумала. Какие там ходили суеверия про тягу к родным местам?

Вова наконец-то отпустил Женино плечо.

— Передумал. Правильно делаешь, что едешь. Никто тебе лучше живых не расскажет, ищи их. Дед вот мой помер давно. Грустно, конечно. Я уже не спрошу. И не историк я ни разу.

Тамбур поскрипывал, и это вежливое металлическое бормотание спасло Вову и Женю от неловкости. Вовина речь была скомканная и нескладная, и Женя бы, будь трезвее, серьезно его не воспринял. Но пьяным всегда и все кажется очень важным, и Вовина исповедь завыла тамбурным сквозняком, запахла остаточной тухлятиной старого поезда, осела в Жене, и Женя принял ее со всей важностью и помпезностью пьяного изречения.

— Жаль деда твоего. Наверное, мог много чего рассказать. Я бы с ним поболтал.

Вова моргнул, глядя на отпечаток затушенной сигареты.

— Да все уж. Хорошо хоть, быстро умер, не мучился.

Возможно, где-то в правилах мироздания было написано про эту фразу. Что ее никак нельзя упустить, если человеку повезло умереть естественной смертью. Что каждый обязан вытолкнуть заученную глупость из себя, попытаться поверить в нее и успокоиться.

Конечно же, ничего хорошего в смерти не было. И в том, что кто-то не мучился, пожалуй, тоже. Потому что, Женя точно знал, человек переживает в первую очередь за себя, и чувство пустоты, приходящее со смертью близкого, легко убеждает, что лучше б почивший помучился подольше, но тут, под боком.

Ничего подобного Женя, разумеется, не сказал. Еще раз кивнул как игрушка-собачка в машине перед лобовым, сжал Вове предплечье и пошел внутрь, чуть склоняя голову, чтоб не удариться об низенький проем. К бычку Вовы прибавились еще два, мусорить Женя не стал.

Коридор гудел поездным механизмом, из соседних купе слышались приглушенные голоса пассажиров. Было поздно, доходил двенадцатый час ночи, но за ближайшей к тамбуру дверью тихо постанывала плохо настроенная гитара. Тьма межвагонного пространства отступила, оставляя себе видения и тени, отпуская Женю в нормальную, громкую и яркую жизнь. Он постоял немного в коридоре: то ли ждал Вову, то ли просто дал себе время. Прислушался к гитаре, бормотанию безликих соседей. Кто-то заваривал лапшу, и на весь вагон пахло химически-аппетитным «Дошираком».

Кирилл с Елисеем все пили. В их купе стоял душок водки с потом, помешанный с внезапной близостью ночного разговора, и Женя, пробравшись через бурелом хаотично торчащих пьяных ног к столику, полез открывать форточку. Она поддалась неохотно, с натужным скрипом. Рванул свежий воздух, вытесняя перегар. Склонившись над столом, упираясь руками в стекло, Женя подышал.

— Где Вову потерял? — Кирилл выглядел совершенно трезвым. Он улыбнулся, и глаза знакомо блеснули. Видимо, они с Елисеем тоже обсуждали что-то животрепещущее. Кирилл обожал слушать пьяные бредни искренних людей, а Елисей с его грустными глазами и выразительным лбом выглядел как один из таких. — Ты его проводнице скормил, что ли, чтоб разрешила покурить?

Женя усмехнулся, не в силах сдержать улыбку, и забился в угол, все равно занимая ужасно много места.

— Да придет сейчас, угомонись.

Кирилл отстал, и снова прилип к Елисею. Женя прислонился к стене, прикрыл глаза и моментально провалился в сон.

Во сне Женя убегал от чего-то, что не мог разглядеть. Оно хрипело и тяжело дышало, но отпускало Женю из раза в раз, продолжая гнаться, играя с ним как с добычей. Стучали копыта. Добычей Женя и был. Он спотыкался, прятался, но попадал в кипящую воду, варился в ней так долго и мучительно, что забывал свое имя, и расцветал кем-то новым, перерождался во что-то, чем никогда не являлся. Сон был тяжелый, долгий и нудный. Женя никак не мог очнуться.

А потом поезд остановился, и Кирилл разбудил его легким касанием к плечу. Проснуться хотелось: вынырнуть из ловушки и забыть. Глаза распахнулись благодарно. Пробудившись, Женя уже был готов к наказанию за водку, но его не последовало. Тело сжалилось. Похмелье не пришло, мир обступил вокруг чем-то ярким, летним и свежим, Женя выпил воды и стал собираться. Елисей и Вова спали на верхних полках, смешно раскидав руки и ноги, и Кирилл их сфотографировал, тут же отправляя результат своей работы им в личные сообщения. Когда он успел обменяться телефонами с соседями, Женя не заметил, но и не удивился.

— Попрощайся с цивилизацией, — радостно проскандировал Кирилл, махнул рукой спящим, закинул свой небольшой рюкзак на плечо и вылетел в коридор, оставляя за собой шлейф сладковатых и очень въедливых духов марки, которую Женя не знал. Кирилл пах прелой листвой, хвойным лесом, плавленным сахаром и чем-то неуловимо странным. Женя никогда не спрашивал, что это за парфюм, не приходило в голову. А может, потому что он воспринимался как естественный запах и очень Кириллу шел, и Женя только сейчас, на контрасте с душком поезда, уловил этот аромат. Идеально встроенный в Кириллову личность. Как и все остальное, что Кирилл на себе носил, в общем-то.

На улице у автобуса, насквозь провонявшего бензином и химозным освежителем, жара стояла такая, что через тридцать минут ожидания отправления Женю начало тошнить. И не то, чтобы в очереди на посадку все прошло гладко. На входе, наглейшим образом расталкивая бабулек с тюками и игнорируя все возмущенные взгляды, Кирилл предупредил, что легко не будет.

— Ты бы воды взял.

В этот момент надсадно заорал контролер.

— Отправление до Троицка! Отходим!

Ни громкоговорителей, ни станций для покупки билета на безымянной остановке не было, только покосившаяся деревянная касса да пара дальнобойщиков на лавках под единственным козырьком. Бабульки заторопились, но и тут Кирилл был быстрее: юркнул в автобус и махнул рукой.

— Сюда иди, забудь, не успеешь, — проорал он в копну ядовито-рыжего пучка дамы с клетчатой сумкой и скрылся в душном полумраке автобуса.

Женя каланчой торчал в очереди. На него поглядывали, но не пускали, пенсионеры с тюками выстроились плотной стеной, готовые защищать свои места. На Женю издалека пялился корпус автобуса: такой грязный, что синий цвет определялся с трудом. Под облепившей буханку грязью виднелся удивительно яркий для скромного междугороднего транспорта рисунок, контрастный и жизнерадостный: волк в кепке, с оскалом длиннющих клыков. С клыков капала слюна, и рисунок делал вид, что она стекала на колесо. Но под корпусом налип только дорожный песок. Рядом с волком, чуть подальше, совершенно не вписываясь в композицию, была нарисована полуголая женщина, такая же заляпанная комьями земли и чем-то трудноопределимым. Над ней, будто бы она держала надпись на голове, значилось: «Вираж: реально быстрые поездки». У рисунков и надписей, не боясь запачкаться, прислонился к капоту своей ласточки водитель, меланхолично курящий сигарету. Он, седой и сутулый, с квадратным подбородком и поблескивающими темными глазами, не обращал внимания на толкучку и никак не пытался помочь заходящим, только наблюдал. Жене вспомнился мем с коровой у воды и надписью «зачем». Он фыркнул, подавив смешок где-то под носом.

Через пятнадцать минут, стоя в три погибели в тесном аду, было уже не до смеха. Женя прижимался бедром к креслу, в котором с комфортом разбросался Кирилл, и наклонял голову, но затылок безуспешно бился об мягкую, неотвратимую крышу.

Кирилл беззлобно похихикал.

— Ну что, всем уступил?

Женя лягнул его коленом и попал куда-то в нерв у локтя. Кирилл начал извиваться как уж и бить Женю в ответ. Истерическая конвульсия прошла быстро – пенсионеры с осуждением поглядывали на буянящих, пришлось отложить битву на потом. Женя снова улыбнулся и сам это заметил – он давно столько не улыбался.

Но автобус утомил бы любого – он ехал ужасно медленно, кряхтел и дребезжал на ухабах. Отвратно вонял освежитель-елочка, дедок сзади, на последнем сидении, видимо начал разлагаться, и Женя дышал через раз, ртом. Кириллу, казалось, было совсем все равно. Он, болтая ногой, закинутой на колено, листал новости, периодически перезагружая интернет. Когда попадались мемы, он улыбался и пихал их Жене в лицо, и Женя кивал.

Через некоторое время связь пропала совсем. На первой остановке вышло человек десять, и почти все оставшиеся смогли сесть. По словам Кирилла, общая длительность маршрута составляла «еще много». Женя несколько раз пытался выяснить, сколько часов в этом «еще много» прячется, но четкого ответа так и не получил, и казалось, что они ехали намного дольше, чем Кирилл прогнозировал изначально. После третьей остановки Женя перестал понимать, как долго они едут, и где находятся. Автобус несколько раз поворачивал, а пейзаж за окном менялся. Одинокие остановки торчали покосившимися крышами или их отсутствием с металлическими столбами.

Вскоре салон достаточно опустел, чтобы можно было присесть и Жене. Его уже порядком укачало, и он, перестав следить за дорогой, просто устроился рядом с Кириллом. Очередная порция людей как раз вывалилась из салона. Кирилл, пододвинувшись к окну, уставился в него. Женя впритык пристроил ноги в пространство между креслами. Чемодан он затолкал под сидение, придерживая ладонью, чтоб не вывалился, и со своим ростом все время упирался коленями в потертое кресло перед собой. К их с Кириллом местам не доходил ветерок из открытого и тоскливо скрипящего люка на крыше, жара схватила автобус в тиски и сжала. Загорелый и лучезарно улыбающийся Кирилл будто бы не замечал.

Женя начал вытирать пот ладонями со лба, с него чуть не капало. К спине неприятно липла футболка.

Прошла еще одна остановка. Такая же пустынная и одинокая, как другие, и там вышло еще несколько человек. Все затекло настолько сильно, что через полчаса ног Женя не чувствовал.

— И ты каждый раз так сюда ездишь? — отчаяние в голосе скрывалось плохо, но Женя и не пытался, если быть честным. — Еще и с вещами? Ты ж торгуешь всякой хренью?

— Не-а, — Кирилл весело пожал плечами, глядя на попутчика. Ни капли сочувствия Женя в нем не заметил. — В смысле, да, торгую, но добираюсь обычно быстрее.

Женя вспыхнул.

— То есть, все это время был короткий маршрут?!

Покачав головой, Кирилл снова уткнулся в телефон. Связи все еще не было, так что Женя понятия не имел, что Кирилл хотел там увидеть.

— Для тебя – нет.

Женя настолько устал, что решил не переспрашивать. Время все тянулось, и остановок больше не попадалось. Он еще потыкал телефон, проверил, все ли сумки, включая чемодан, взял с собой, будто бы это имело какой-то смысл сейчас, и только после, машинально оглядевшись, понял, что они в автобусе одни. За исключением водителя, конечно.

— Я пока сумки смотрел, были еще остановки?

Кирилл вскинул белобрысую кудрявую башку и глупенько улыбнулся. Женя прекрасно помнил, что никаких остановок не пропускал.

— Не-а. Не было.

— Так в прошлый раз же не все вышли…

— Разве?

И снова уставился в телефон, как бы пряча его за ногой, закинутой на подлокотник сидения. Женя разблокировал свой, но связи все не было.

— Что ты там смотришь? — он нахмурился, заглядывая Кириллу через плечо, но телефона в руках не разглядел.

И вообще, одет Кирилл был в непонятную, старую одежду, похожую на балахон, плотную и некрасивую, для себя непривычную. Женя посмотрел ему в лицо, и это снова было не то, другое лицо, непривычное, простецкое, с темными глазами навыкате, по-телячьи глядящими в пустоту.

Женя моргнул, и образ рассеялся.

— Ты о чем?

Закружилась голова, Женя с шумным выдохом прислонился к подголовнику и уставился в окно через Кирилла. Быстро билось сердце, испуг подкатил неожиданно нарастающими волнами.

За грязными разводами, оставленными жирной тряпкой, проплывало поле. В ушах звенело, во рту появился металлический привкус. Колосья, должно быть, шелестели на приятном летнем ветру, но в автобусе стоял уплотненный жарой, раскаленный воздух, недвижимый ничем. Его, наверное, можно было порезать ножом и съесть как запеканку, только с нашинкованными человечками, а не с изюмом. Сердце забилось в глотке, и все это вместе вызвало кисловатую тошноту. Женя всмотрелся… Поле простиралось совершенно статичным покрывалом. Не шевелилась ни одна травинка, а автобус все мчался на невероятной скорости, словно проезжая мимо картонной декорации.

Скрипели когтями по доске металлические детали буханки. Как-то очень громко, с лаем ревел мотор. Из окон совсем не дул ветер. Женя сглотнул несуществующую слюну, и горло полоснуло болью. Зажмурившись от першения, Женя полежал некоторое время так. Открыл глаза, посмотрел в окно еще раз. Солнце светило как лампа в солярии. Все снаружи замерцало ярким белым светом. В таком же белом, как свет, платье, в поле стояла женщина. Сначала Жене показалось, что она фотографируется или смотрит что-то на просвет – ее руки были вытянуты. Но, приглядевшись, Женя четко увидел, что женщина тянет костлявые ладони к автобусу. Ржавый драндулет все несся вперед, но поле не заканчивалось, а женщина не исчезала, примагниченная к одной точке на горизонте. Она колыхалась, то становилась прозрачнее, то снова обретала телесность. Женя попытался что-то сказать, но язык потяжелел. Он и салона автобуса не видел, только приближающееся поле. Лицо женщины менялось и шло помехами, рябило и никак не могло найти себе места на ее голове. Светлые волосы, в отличие от колосьев в поле, развевались как в бурю.

— Что…

Свой голос он не узнал. Старческое скрипение, да и только.

— Мне п-лох-х…

В ушах затрещало сильнее. Автобус задергался, Жене показалось, что они летят в кювет. То ли в его голове, то ли где-то совсем рядом, послышался собачий вой. Женя попытался закрыть глаза опять, но женщина рванулась вперед, с нечеловеческой скоростью прорываясь через колосья, все еще бутафорские и замершие в пространстве. Она бежала в абсолютной тишине, в пустоте, наполненной голограммами. Ненастоящее солнце освещало ее до боли в глазах, ненастоящие колосья били по лицу, не оставляя порезов, ненастоящее платье липло к телу и одновременно струилось как дым, белое и невесомое. Она вытянула руки к Жене, и на секунду на месте, где должно было быть ее лицо, мелькнули голодные, жуткие глаза. Они ничего не выражали: белые как у слепой, покрытые мутной пленкой, как будто она пролежала в этом самом поле трупом несколько дней. Лицо одновременно молодое и старое, покрытое глубокими морщинами, вытягивалось и удлинялось. Женщина открыла рот. Женя пьяно сощурился от жары и увидел, что никакой это не рот – нет, это тоже был глаз. Все ее лицо покрылось глазами, и они моргали, с красными белками, и пялились на Женю и через него. В ее руке блеснула длинная коса, а сама фигура вдруг оказалась прямо у автобуса – огромная, выше него в несколько раз, настолько большая, что страшного лица Женя больше не видел. Только колени под полупрозрачным платьем и такие же белые, тощие ноги. Сверкнуло золото косы.

Женя закричал.

Ветерок из приоткрытого окна в крыше издевательски лизал самую макушку, еле-еле задевая волосы. Голова раскалывалась. Женя попытался вытянуть ноги и понял, что все еще упирается в сидение впереди коленями.

— Я уснул? — подташнивало. Удушливый запах освежителя настойчиво чесал ноздри.

Женя повернулся, потирая глаза, его явно лихорадило. Кирилл был бодрый – сидел все так же, глядя в окно, и развернулся с неизменной веселой улыбкой.

— Ага. Почти приехали, — посмотрел в телефон. — Через пятнадцать минут будем на месте.

Неуклюже замерла тишина, потом Горбачев принялся возиться с вещами. Бросил сумки Жене, распихал его и заставил встать, и в этот момент автобус дернулся на остановке.

— Солнцево! — прохрипел водитель.

Кирилл выпорхнул к выходу.

— Спасибо, Серег, — они с водителем пожали руки.

Женя выкатился из душного ада следом за Кириллом со своим несчастным чемоданом и несколькими сумками, запинаясь об ногу. Нога пошла дрожью и колющими волнами, Женя придержал себя за скрипучую автобусную дверь, чтобы не завалиться вперед.

На улице почти стемнело, солнце последними лучами билось из-за плешивой линии густого леса. Дорога шла вперед как раз по опушке, и в другую сторону, назад, скрываясь за поворотом в лесной чаще. Женя удивился, потому что не помнил, чтоб они ехали через лес. Но он уснул, и все списал на это. Вдалеке, с другой стороны от остановки, корчась на холме хаотичными зигзагами, высился город. Отсюда он невразумительно мигал редкими огоньками, где-то поблизости лаяла собака, и ей, против всех законов логики, природы и здравого смысла, отвечал петух. Городское мерцание тонуло в том же темном лесу. Солнцево проросло в природную дикость, но не вытесняло ее, а услужливо подставляло плечо, пытаясь быть полезным.

— Ты, кстати, кричал во сне, — хмыкнул Кирилл будничным тоном и пружинисто направился по ухабистой дороге в сторону цивилизации.

Автобус закрыл двери. Пришлось его отпустить. Серега уехал, дымя и машиной, и вонючей сигаретой.

Женя несколько секунд постоял на пятачке потрескавшегося асфальта. Попробовал пойти следом, но ноги отказались: левая нелепо болталась, он ее вообще не чувствовал. Только покалывание, и покалывание нарастало, но сам согнуть ногу Женя не мог.

— Эй! Колено затекло, погоди!

Кирилл уже маячил вдалеке. Он обернулся, подсвеченный почти что скрывшимся солнцем, и поплелся обратно.

— Стоя надо было ехать.

— Ага, конечно.

Они проторчали на остановке добрых десять минут, пока Женя ждал, когда же все вернется в норму, а Кирилл только посмеивался над ним, приплясывая с легким рюкзаком за плечами. Ему-то было попроще, роста Горбачев был низкого, и его телосложение позволяло протиснуться куда угодно без особенного дискомфорта. Не сказать, чтобы он был слишком худой или слабый, наоборот, Женя несколько раз становился свидетелем того, как Кирилл спьяну предлагал незнакомцам армрестлинг и укладывал их, не напрягаясь, или как он, накупив товара, чтобы отвезти в Солнцево, поднимал огромные тюки, не вспотев. Он и сейчас, пока передавал Жене сумки, не напрягся ни разу, хотя Женя и уместил в них все свои вещи на несколько месяцев. Женя в шутку называл Кирилла компактным другом максимально эффективного функционала, и, услышав это прозвище впервые, Кирилл искренне захохотал, запрокинув голову назад. Он умел смеяться – открыто и свободно, не заботясь о том, что подумают люди вокруг.

Ожидая и отдыхая от тисков салона автобуса, Женя кашлянул, достал сигарету, поджег. Затянулся, прислушался к себе и пошел, принюхиваясь к табаку и чистейшему, почти деревенскому воздуху. Кирилл моментально посеменил следом, чуть вернувшись назад. Иногда он ходил уверенно, а иногда начинал лебезить, любезничал и вел себя как нашкодивший ребенок.

— Ну что, как тебе?

Чуть ближе ко въезду в город, рядом с другой остановкой (загадка, почему Серега не довез сюда), столпились покосившиеся гаражи, в некоторых из них горел свет, а мужики копались в машинах; в других деды устроили голубятни. Проходя мимо особенно громоздкой постройки, Женя понял, что там живут. Пахло вареными сосисками, перцем и потом, а еще, чуть-чуть, но очень явно, алкоголизмом. Дома никого не было, но Женя успел заметить, что в гаражной стене прорубили окно.

— Весь город такой? — в голосе прозвучало столько разочарования, что Кирилл хохотнул. — Чего ты ржешь? Я не гаражи приехал изучать.

Кирилл покивал.

— Нет, конечно, это ж въезд. Нам почти час до центра идти.

— А дальше что?

— Дальше чудеса, Евгений Викторович, дальше – чудеса!

Волк

Волк устал. Шерсть мокла от пота, мышцы ныли, в пасти застрял привкус железа, а горло драло. Его спина протерлась неуклюжими ездоками, подушечки лап кровоточили от бега по потаенным мирам. Помощник смерти, проводник, животина вечно спешащих ведьм. То к нему становились благосклонными, то снова гнали взашей.

Публике, конечно, он запомнился ощетинившимся, оскаленным монстром, сколько бы ни помогал: похитителем еды, пособником черта, шарахающимся от креста. Но были времена, когда он таскал на себе людей и никогда ничего не получал в ответ. Разменная монета, удобный слуга, готовый явиться на чужой зов. Потому, наверное, и пристал к нежити банным листом. С людьми совсем было невыносимо, уж лучше туда.

Волк позабыл, с кем бегал в начале пути. Может, давным-давно, когда не нужно было выбирать сторону, с природой – она была гостеприимной и понятной. Но пришел черед, и он слишком вымотался, чтобы решать, с кем остаться

Он пах хорошо размятой глиной – гнильцой прелой листвы, мокрой землей осенней чащи. Его когти вспарывали тропы, недоступные ногам человека. Люди обращались к нему, не способные выбраться сами, жалкие, но такие же самоуверенные, как и всегда. Добрый молодец приходил к нему из раза в раз. И волк, в глубине своей совершенно не злой, а простой и понимающий, подставлял хребет. Молодец весил немало, и бежать с ним приходилось в места неприятные, страшные и темные. Но волк не возражал. Он помогал, но люди ни за что не признавали его своим. Он мог показать, что скрывает завеса, доставить туда, где живым не было места. Он выл и бежал, и слюна капала из его пасти, ведь путь каждый раз был тяжел. Ванюша все забирал, и был счастлив. Волк оставался сам с собой.

Как и любой зверь, он знал жестокость, но ту, что шла под руку с законом природы. Не нападал без причины, не делал зла, только старался выжить. Снова один, хотя для его вида это было неправильно.

Его зубов страшились веками, их использовали оберегом от сил зла. Приписывали ему дружбу со смертью…

Но еще сквозь его челюсти носили детей. И волк, его дух, его суть – тихо бормотал, порыкивал наставления, облизывая свой мокрый нос. Заклинал и терпеливо убаюкивал, держал в меховых лапах вместе с теми, кто проносили кулек. Чтобы судьба была благосклонна, и чтобы болезни обошли новорожденного стороной; чтобы он вырос и прожил хорошую жизнь. Не стал зверем, не оказался в лесу, не стер лапы в кровь. Волк никому этого не желал.

Глава 3

В единственной более-менее приличной квартире на сдачу в Солнцево не работала вытяжка, но с кухни и спальни были выходы на балконы. Их оба не ремонтировали, и держались они на старом креплении, а вокруг оборачивались металлические, проржавевшие перила. Они напомнили Жене заборчик на даче – покосившийся и весь погнутый, но с завитками и фигурными листочками. Через него несколько раз перелезали мелкие воришки, но красть у Ершовых с дачи было нечего, разве что старый, пластиковый тостер, а потому никто особенно не волновался за сохранность имущества.

Квартира на Царькова двадцать семь устало улеглась на пятом – предпоследнем – этаже. При желании, поднявшись по проржавевшей лестнице в подъезде на шестом, можно было выйти на покатую крышу. Дом стоял на краю городка. Если смотреть на восток, он соседствовал с полем, переходящим в лесополосу, а справа – с остальным Солнцево. Там были другие домики, в основном частные, но иногда и многоквартирные муравейники тоже. Главная площадь почему-то торчала под окнами, у края города, посередине там стоял инородный для этих мест, но довольно красивый и запоминающийся, фонтан. В его центре возвышалась статуя непонятной формы, что-то из давно забытого футуризма, а по причудливо изгибающимся краям фигуры стекала вода. Нерегулярно и нелогично – в жаркие дни фонтан, бывало, выключали, а в ноябре, когда дожди шли чуть не каждый день, он работал, не переставая, как спешила сообщить хозяйка квартиры.

— Душ есть, но осторожнее с горячей водой, — эта самая хозяйка, дама лет пятидесяти пяти, ходила с отсутствующим взглядом, показывая все необходимое для жизни. — Сначала давай ей протечь. Иногда бывает совсем грязная, почти коричневая. Трубы тут старые. А бывает, что кипяток вдруг течет. Поэтому не лезь, по привычке, сразу.

Женя покивал. Он приехал в Солнцево один – Кирилл быстро ретировался по делам – и показать, что тут да как, ему было некому, только арендодательница что-то быстро рассказала, и та собиралась как можно скорее отсюда уехать. Причины он не знал. Предполагал, что, возможно, это из-за отсутствия перспектив в глубинке, но ни разу до этого дня не видел, чтобы люди в таком возрасте куда-то переезжали ради новых возможностей.

Некоторое время они еще ходили по дому, хозяйка показывала, где искать средство от тараканов, куда ударить матрас на кровати, чтобы он распрямился, и дала инструкции о том, в какие часы не соваться в супермаркет. В определенное время, почти каждый день, магазин переживал нашествие людей преклонного возраста – скидки.

Женя ни с кем не познакомился в Солнцево, кроме Кирилла, но тот привез его, сводил в единственную на весь город приличную забегаловку с неплохим пивом, показал своему другу и уехал, а потому первое время Женя слонялся один – до супермаркета и обратно, закупая хлеб, местный сыр и остальное, по мелочи. Исследование не шло.

Кирилл обещал ему удивительное поселение с бесчисленным количеством диковинок для изучения, но приезд накатил на Женю хандрой. Ему ничего не хотелось, и каждый день проходил в Солнцево уныло. Он ни с кем не разговаривал, впал в кризис, и в нем Кирилл застал его, когда вернулся. Женя сразу, еще во время знакомства понял, что Кирилл не умеет сочувствовать, потому не рассказал. Кириллу постоянно нужно было куда-то бежать, где-то в области всегда горел какой-то нерешенный момент, а в соседнем доме его ждала выгодная сделка. На вопрос о том, чем же занимается по жизни, он так и не ответил напрямую, только загадочно улыбнулся, когда они сидели в баре и пили пиво.

Тогда Кирилл привел в бар приятеля – высокого, ростом примерно с самого Женю, а такое Женя видел редко. Обычно люди дышали ему примерно в плечо, а то и еще ниже. Друга звали Деян, он выглядел вежливым и спокойным, и почти все время молчал, потягивая из своей пинты. Лицо у него, с проступающими, пока скромно, но все же, морщинами, оставалось расслабленным и забетонированным уверенностью в чем-то своем, его словно ничего не волновало, но знал он, судя по всему, достаточно. Он не производил впечатление ленивого или заносчивого человека, скорее просто – оставался непотревоженным, как изваяние в музее, а его реплики – взвешенными. Пока Кирилл болтал обо всем на свете и суетился, Деян не проронил ни слова, а только слушал. Потом его начали спрашивать напрямую. Он отвечал, в отличие от Кирилла, медленно, вдумчиво, клал на невидимую чашу весов каждое слово. Пространно порассуждал, никого не задев и ничего важного не сказав, и снова затих. Его волосы, длинные для привычной прически человека такого возраста, обнимали лицо с боков, отбрасывая тени. Тонкие губы изгибались в полуулыбке.

— Нет, ты подумай, а? Вот, допустим, чем исследование поможет людям в кризис, к примеру? Или в войну? И не сказка какая-то, чтоб отвлечься, а научный трактат про славянский фольклор, а? — Кирилл выпил много, но все еще не опьянел. Его манера речи оставалась прежней. Они спорили с Женей о важности культуры, особенно в переломные периоды развития государства. Деян снова молчал. — Людям деньги помогают. Деньги и стабильность.

Кирилл обладал удивительным даром – любую мысль раскручивал так, чтобы его мнение казалось самым логичным и правильным. Еще дома, в столице, Женя от него жутко уставал. Молчать он не умел в принципе, а его размышления толкали в могилу – никто не в курсе, как надо, но он-то понимает, что тут к чему. Слушать-то других он слушал, но слышал очень и очень редко.

А еще источал самодовольство и удивительное, почти неприличное самолюбие. По правде говоря, он имел на это право, но Женя все равно раздражался, хоть и не злился. Странно, ведь обычно любые проявления явной, бескомпромиссной уверенности в себе выдергивали из него застарелую, детскую обиду, и он, снова становясь маленьким пацаном из частной школы, в которую его перевели лет в девять, будто стоял под светом софита на сцене и читал стихотворение Рембо, пока компания пацанов из параллельного класса строила ему рожи и грозила кулаками.

Мальчики растут непонятно – иногда медленно, постепенно, а иногда рывками, за лето. Женя переходил из одной школы в другую, пока мама искала ему лучшее место, и был мелким, худосочным и почти болезненно-легким. Ростом он не отличался, вымахал позже, к тому же – не умел постоять за себя. И в первой школе, и во второй ребята постарше лупили его от души, обзывали, подставляли и всячески издевались, пока Женя не научился защищаться и не вырос. Рост ему, конечно, помог. Но не сразу.

Тогда, в девять лет, он подумал, что хуже быть не может, а его жизнь, только начавшаяся, идет совсем не так, как должна идти, и что все это нечестно, и такое с детьми происходить не может. Сидел и перебирал эти мысли дома, не включая свет по вечерам и сильнее пугаясь теней. Наказывал себя, что ли? Конечно, все эти выводы сложились в нем не так стройно. Вылепить нечто осмысленное из потока юной печали тяжело, и Женя был слишком маленьким, чтобы понимать концепцию настоящей честности. Просто ощущал себя преданным чем-то большим, чем родители или учителя. Взрослые называют это судьбой или вселенной, но тогда Женя не знал. И пусть честность – вполне себе существующая материя, ее Женя понял далеко не сразу. Если понял вообще.

Время шло. Он рос, а коллектив пересобирался. Школа была достойная, и глупые, недалекие ребята там не задерживались. Все выправилось, и с тем выправилась Женина школьная жизнь. Потом Женя напишет посвящение на порванных страницах в итоге не вышедшего исследования о том, что школьные годы, пусть и со своими взлетами и падениями, запомнились ему самыми счастливыми. Он захочет пояснить, почему, и множество мелких деталей, моментов искренней радости, возникнут в его сознании – тех, что правда имели значение.

Но тогда, совсем взрослый и потерявший себя окончательно, он решит, что все это не достойно оказаться на страницах с благодарностями в важной, талантливо написанной работе, ведь там должно быть что-то такое же важное и профессиональное. Хотя, возможно, эти короткие и яркие эпизоды детской, практически нежной открытости и довольства миром были самыми стоящими мгновениями у Жени в жизни, питавшими его остатками чистой силы до конца.

Как-то так получилось, что и после вечернего похода в местный бар Женя не сразу смог влиться в размеренную и неторопливую жизнь Солнцево. Кирилл опять уехал, он остался. Только ходил в магазин, что-то уныло ел дома, читал книги, привезенные с собой, а больше ничего не делал. Писал колонку, как дома.

Иногда, проходя короткую дорогу от супермаркета, пестро и нелепо устроившегося в старом, деревянном доме, до квартиры, он осматривал район, но не видел в нем ничего выдающегося или хотя бы сколько-то интересного для изучения. Покосившиеся избы и кривые пятиэтажки не внушали доверия, и начинать «раскопки» Женя не решался. К нему вернулся уже знакомый болезненно-зеленоватый цвет лица, и все существо снова рвалось куда-то, силясь перепрыгнуть самого Женю, опередить, стать выше и быстрее, хотя он и его сознание все еще оставались одним целым. Он приехал, уверенный в своих силах. Кирилл разрекламировал Солнцево, как умел рекламировать почти что угодно, и Женя поверил ему, и жутко корил себя за это, ведь Кирилл был торгашом, совершенно не важно, кем именно он работал, и конечно, он мог нахвалить городишко, просто чтобы привезти нового, интересного знакомого с собой. Без причины, чтобы развлечься. Кириллу ничего не стоило обмануть, уйти от ответственности, подделать факты.

Улыбка не сходила с его лица, а руки постоянно искали себе дела – то он коллекционировал редкие значки, чтобы продать, то перевозил из закрытого Солнцево в столицу товары, которые нельзя было найти нигде еще. Он постоянно говорил, и, даже если когда-то его слова были правдивы, распознать, что из его речей является ложью, не представлялось возможным. Такие люди, как Кирилл, не ценят человека и человеческую жизнь, и Кирилл правда ее не ценил. Они с Женей познакомились в момент, когда Кирилл себя демонстрировал так ярко, как возможно – зубоскалил, а после не выказал ни единой крупицы сочувствия в сторону убившего себя человека, которого называл другом. Тогда Женя решил, что Кирилл ветреный, но уже потом осознал, что дело крылось намного глубже, в сути его личности. Если бы Женя верил в эзотерику, он бы решил, что с Кириллом что-то не так. То ли души у него не было, то ли карма прошлых жизней не отпускала в свободное плавание. Он на все смотрел обезличенно, его не волновали проблемы окружающих, а еще у него не было друзей. Приятелей – полно, но ни одного по-настоящему близкого человека. Никого, к кому Кирилл мог бы привести Женю в гости и сказать, что это его товарищ, так и не появилось в поле зрения за месяцы, что они общались.

Разве что Деян, но Деян… Черт знает, тоже он был странный.

И вот, уже несколько недель Женя обитал в Солнцево. До магазина и домой, сидеть в душной летней квартире без кондиционера, читать привезенное и корить себя за безделье.

В некоторые вечера он выходил почти с заходом солнца – на площади сидели пожилые люди и играли в шахматы, без перемен и выходных. Они подолгу не двигались, думая над своими ходами, и в эти секунды, когда все замирали, Женя останавливался и наблюдал. Как восковые фигуры, поплывшие и морщинистые от жары, старики сидели и смотрели в доски: черное против белого, резное дерево в руках игроков. Константа в таком же старом городе. Остаточные лучи солнца усаживались на играющих, и Женя не двигался с места, глядя, как фигуры на доли секунд превращаются в статуи. Но магия уходила, и игра продолжалась. От старческого шахматного клуба хотелось проходить подальше.

Глава 4

В какой-то из таких вечеров, когда солнце лениво и по-летнему закатывалось за горизонт, Женя планировал поход в магазин и вышел на балкон покурить. Балкон поскрипывал от ветра, от шагов, от того, что опираешься на ограждение, но Женя все равно опирался, вглядываясь в темнеющие очертания города, статичного и полумертвого в июльской духоте. Площадь опустела часов в девять, по своему обыкновению – кафе там было только одно, туда приходили разве что бабки по вечерам, и сидели с пасьянсами, пока их мужья резались в шахматы. Сначала Женя не приметил, но это непременно было на маленькие зеленые веточки с лентами. Их старики уносили с собой, и потом, прогуливаясь по городу, Женя видел, как веточки выставляют на подоконники как букеты. Никто не тратил на играх деньги, они никому не сдались.

Все проигрывали друг другу, и с украшениями в темноте уходили по домам. Темнело летом как раз часам к девяти-десяти. Фонари, по большей части, в Солнцево не работали.

Жене вечно было одиноко, и он решил, что в магазин лучше сходить, разглядывая жителей, чем в темень и одному. А потому, с купленной на рынке авоськой, сбежал вниз и пошел к продуктовому через площадь. При ближайшем рассмотрении он заметил за одним из столов Деяна. Тот сидел к дороге полубоком и лукаво улыбался, бесстыдно обыгрывая незнакомого Жене… дедушку? Дедушкой его было не назвать, если честно. Подойдя ближе, Женя приметил вытянутый профиль с острым, крючковатым носом, бледное лицо и серые, безжизненные глаза. Про таких бабушка Жени говорила «в чем только душа держится», но она была достаточно старая, чтобы себе позволить подобные выражения, и Жене так говорить запрещала. А он все равно запомнил.

Подходить к Деяну не хотелось. В баре они поговорили до смешного мало, и, хоть Деян и улыбался, и ничего плохого не сказал, Жене он показался закрытым, недружелюбным человеком. Поэтому Женя хотел пройти мимо, но Деян заметил его и радостно махнул рукой. Звать не стал – вокруг люди, все же, играли, и только вежливо указал на стул для наблюдателя, приглашая. Женя улыбнулся и помахал в ответ. Делать нечего, посему он пошел к играющим. Если бы не шахматисты, он бы сказал, что спешит, но тут отвертеться никак бы не получилось.

Стул чуть скрипнул. Дед с носом поднял взгляд на Женю и некоторое время на него смотрел. На подбородке у него росла большая, волосатая бородавка, и она тоже смотрела на Женю, даже чуть более угрожающе. Взгляд прибил Женю к стулу – дед смотрел тяжело, мрачно, его прозрачные глаза выглядывали из-под кустистых бровей и студили.

— Кто будешь, молодец? — несмотря на внешнюю дряхлость, голос у деда был звучный и острый. Вцеплялся в уши и резал лезвиями. Дед протянул руку, и Женя ее пожал. Дед представился. — Константин.

Женя тоже представился, повисло молчание.

Ладонь Константина кусалась неприятным, могильным холодом. Пальцы цепкими прутьями обхватили Женину руку, и он удивился, как у такого старого человека может быть столько сил. Константин отпустил его, но смотрел из-под бровей все еще.

— Да турист он, не наседай, — мягко проговорил Деян. Его манера речи такой Жене и запомнилась – вкрадчивой и неторопливой. Деян говорил тихо, но его было всегда очень хорошо слышно. — Как успехи?

Женя улыбнулся пошире.

— Отлично. Работа кипит!

Дед не обращал больше на Женю никакого внимания, развернулся обратно и уставился в доску. Деян же наоборот крайне пристально вглядывался в фальшивую гримасу на Женином лице. А потом хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Что же, вот и славно.

Они ушли в игру, а Женя сидел и наблюдал. Он не умел играть в шахматы. Когда-то очень давно, во времена дачи и летних каникул, он пытался научиться мастерству у бабушкиного друга. Интеллигентный старый джентльмен, как мужчина сам себя называл. Евгений Владимирович. Приходил из соседнего дачного дома, всегда убранного и чистого, с белыми скатертями и вымытыми окнами. Приносил сладости к чаю, они с бабушкой разливали заваренную в фарфоровом чайничке мяту. Сбор мяты доверяли Жене, и он с радостью бегал по участку, вырывал вкусно пахнущие листья, и к ним, конечно, находил еще земляники, мелиссы и смородины. Чай пах летом и природной сладостью, его пили горячим даже в жару, неспеша, болтали о политике, культуре и искусстве. Евгений Владимирович иногда приносил с собой кассеты, и они с бабушкой ставили неторопливый джаз. Уже потом, взрослым, Женя узнал от матери, что Евгений Владимирович делал бабушке предложение много лет назад. В тот момент все прояснилось.

После чаепитий Евгений Владимирович и учил Женю играть в шахматы. Женя делал вид, что все понимает, важно кивал, а Евгений Владимирович поддавался ему каждый раз, но уверял, что, конечно, нет, и Женя думал, что, наверное, обучение проходит успешно. На самом деле, им просто нравилось проводить время вместе, вот и играли.

Женя об этом вспомнил, слушая, как фигурки стукаются об деревянное поле, и просидел так до самого конца игры, доставая из сейфа памяти моменты спокойствия и уюта. Магазин за время игры закрылся, и никуда Женя не успевал.

Дед выиграл Деяна, и тот не стал скрывать разочарования.

— Хоть раз бы поддались, Константин Сергеевич!

Константин Сергеевич прищурился и по-старчески засмеялся – скрипуче, надсадно. Его голос терялся в этом звуке, не оставалось статности и уверенности, только дряхлость и много-много ушедших лет.

— Ты что, пятилетка, чтоб тебе поддаваться?

Деян ответил не сразу. Криво улыбнулся, и Женя заметил на его лице пробежавшую гримасу злости. Похожую на ту, что возникала иногда у Кирилла, но более темную, серьезную. Как будто Деян не в шахматы проиграл, а дом проспорил или жену. Но тень быстро сбежала. Так же быстро, как появилась, растворилась в темноте вечера, и Деян хлопнул по коленям, поднимаясь.

— Ладненько! Женя, мы тебя задержали, да?

Женя кивнул, но зачем-то еще добавил:

— Не страшно. Завтра схожу. Я в магазин шел, ничего серьезного.

Дед задвинул свой стул, поднимаясь, собрал шахматы и распрямился. Он был высокий и костлявый, с очень хорошей осанкой и острым углом плеч. На плечах висела рубашка – дорогая, шелковая, с красным узором.

— Домой я, мальчики. Завтра с утра в администрацию.

Женя улыбнулся.

— Жалобу писать будете на что-то?

Дома, в соседней квартире, у Жени жил мужичок такого же возраста, вечно катавший жалобы в администрацию. Наивность стариков забавляла Женю, но не по-злому.

— Работать, юноша. Работать.

Деян рассмеялся, глядя на сменяющееся Женино лицо.

— Константин Сергеевич у нас мэр города, — Женя почувствовал, как несвойственно покраснели уши, и обрадовался, что стало достаточно темно, чтобы этого никто не заметил. Обычно его было сложно смутить.

— Вот как, — только и выдавил из себя.

— Так что, Женя Ершов, — дед хлопнул его по плечу сильным, уверенным жестом. Рука снова обожгла Женю холодом. — Если вдруг жалобы появятся, можешь напрямую.

— Понял, — захотелось провалиться сквозь землю, но Константин Сергеевич махнул рукой и пошел прочь. — До свидания.

— Увидимся еще.

И скрылся с площади на одной из улиц.

Женя вздохнул и потер лицо ладонями. Деян все посмеивался. Достал сигарету и пошел подальше от собирающихся по домам стариков.

— Почему ты не сказал? — зашипел Женя, а Деян только хмыкнул.

— Я ж не знал, что ты стариков за старость стыдишь.

— Я хотел пошутить.

Деян кивнул и стряхнул пепел.

— Ну-ну. Пройдемся?

Женя подумал, посмотрел на время. Работу он сдал, и завтра планировал бесцельно слоняться по квартире и городу. Хотелось напустить важности, но еще, наконец, с кем-нибудь поговорить. За время в доме Женя совсем одичал.

— Давай. Куда?

Деян плавно шагнул в тень, на тротуар, и пошел вперед. Женя видел покачивающуюся точку сигареты и темный, высокий силуэт. Пошел за ним, и тоже достал сигарету.

— Не знаю. Где ты уже был?

Женя задумался. Площадь, прилегающие улицы, главная дорога через весь город… К своему стыду, он не очень-то и много всего посмотрел.

— Пока нигде особо. Пишу… предисловие.

Деян снова кивнул. Не стал ничего спрашивать или смеяться, свернул в переулок, где совсем не было фонарей.

— Картины нашего уличного художника видел?

— Нет. А надо?

Деян повернулся к Жене лицом, и затяжка рыжим светом окрасила его спокойное, флегматичное выражение.

— Тебе решать. Но сказки всегда с собой несут мифы. А тут к ним… особое отношение.

Деян улыбнулся, и Женя скопировал улыбку. Они прошли подальше, теплое свечение площади сюда почти не доходило, и летняя ночь обступила их вместе с покосившимися старыми домами.

— Так быстрее дойти. Под ноги смотри, тут кое-где асфальта и не было никогда.

Из подворотни с криками выбежали коты. Светлый и черный. Черный в ночи угадывался только по шипению, а вот светлый ярким пятном мелькал по земле. Они прокатились комком у Деяна почти по ногам и скрылись в темноте другой улочки. Из окон трехэтажного дома на улицу просачивались звуки телевизора, тяжелый запах жирной жареной еды, гавканье оставленной в одиночестве собаки. Деян свернул куда-то вбок, в эту какофонию звуков и запахов, и пропал в тени.

— Ты чего? Пойдем, — послышалось из ниоткуда. Женя прищурился, но не смог разглядеть ничего перед собой, и просто шагнул в сторону голоса.

Оказалось, дом тут заканчивался, и его отрезала от следующего улочка, настолько узкая, что Женя еле туда поместился не боком, и, пока шел, задевал плечами шершавые стены. Судя по шагам, Деян был где-то недалеко, но Женя все еще не видел его, и шел на легкое шуршание камушками. В животе неприятно потянуло. Женя совсем ничего перед собой не мог разглядеть. Впереди замелькало светлое пятно. На выходе из проулка стоял старый чугунный фонарь, и он освещал плохо, почти не давая видимости, но силуэт Деяна Женя увидел, и заторопился, потому что Гордеев ушел далеко вперед.

— Пришли. Осторожнее, тут ступенька.

И правда, на выходе из переулка была ступенька, как в горных городах в Италии, и Женя все равно об нее запнулся и чертыхнулся, а Деян посмеялся себе под нос. Он поразительно хорошо передвигался в вырвиглазной тьме, но Женя списал это на знание города. Деян был намного старше Жени, и явно прожил здесь долго. В желтом свете фонаря он указал Жене куда-то влево. Там, за поворотом, на торце дома пестрел рисунок. В нем смешивались разные цвета – коричневый, зеленый, золотой, и все они закручивались в форму дерева. Дерево раскинуло свои ветки широко и высоко – рисунок доходил до самой крыши, а корни, обозначенные ближе к фундаменту, лезли вниз, скрываясь за травой, по обыкновению захватывающей и асфальт, и бетон.

— Ого. Как граффити, только качественнее, — хмыкнул Женя и приблизился. В полутьме видно было не очень хорошо, но он рассмотрел кое-что и покивал сам себе. — У вас один такой художник?

Деян кивнул.

— Да. Живет у нас уже очень-очень давно. Я сколько себя помню, столько он тут.

— И что это за сказка? — Женя достал телефон и сделал пару фотографий со вспышкой. — Или просто настроение передает?

Деян докурил свою сигарету. Только сейчас Женя понял, что и там, в проулке, он шел с ней, но огонька Женя почему-то не вспомнил. Деян затушил окурок об стену и выбросил бычок в урну.

— Мировое дерево. Не какой-то конкретный сюжет, так, дань уважения природе. Дуб это.

Деян кивнул на рисунок и запихнул руки в карманы, покачиваясь с пятки на носок.

— У нас и свой есть. Вокруг него городская администрация построена. Огромное дерево. Сходим как-нибудь, покажу.

— А это что за здание? — Женя чуть прищурился, всматриваясь вперед.

— Дом творчества. Тут концерты проходят, фестивали. Общественные мероприятия, одним словом.

Женя «угукнул» и спрятал телефон в карман. Сюжет мирового дерева был ему знаком. Он повторялся в различных языческих верованиях, и к деревьям у всех древних людей было особое отношение. Оно варьировалось от одного дерева к другому, видоизменялось со временем, но сакральность сохранялась. Женя походил вокруг рисунка еще. Ночью смотреть на стену было неудобно, и он обернулся. Деян терпеливо стоял на месте и будто бы сканировал его взглядом, внимательным и немигающим. Сначала Женя подумал, что он тоже разглядывает рисунок, и так Деян и сделал, стоило Жене обернуться, но он заметил, что изначально внимание было приковано именно к нему. В лице Деяна, скрытом полумраком, промелькнуло что-то странное. Его выражение напоминало выражение умалишенного, таращившегося в желанную пустоту. Женя моргнул, и все ушло. Деян просто смотрел на рисунок, внимательно и все так же задумчиво.

— Мне кажется, ночь – не лучшее время, чтобы идти в тур по городу.

— Знаешь, а мне – совсем наоборот. В темноте много что видно. А рисунки, ну, они же порталы, их интересно в такое жуткое время изучать, — Деян улыбнулся, выдал свою мысль задумчиво и медленно, но спорить дальше не стал. Развернулся и молча пошел обратно в переулок. На границе, где обрывался свет, обернулся. — Пойдем. Провожу тебя до площади.

— Да. Спасибо… — стало неловко. — Мы можем еще погулять как-нибудь позже.

Деян согласно хмыкнул, и Женя двинулся за ним. Снова стены обняли их темнотой. Тут не было окон, не было звуков. Жалко трепыхающийся перебоями электричества фонарный свет быстро растворился, и они остались вдвоем. Жене казалось, что оглушительно, на всю улочку колотится сердце, и липкий страх неизбежно накатил на него, но он стиснул зубы и продолжил идти вперед. Даже шаги Деяна, слышные по дороге сюда, теперь заглохли. Женя не видел, не слышал и не мог уловить ни одного запаха. Он выбросил руку вправо, чтобы опереться на стену, но ладонь ни с чем не столкнулась и рассекла ледяной воздух. Женя отшатнулся от пустоты и прижался спиной к кирпичу соседней стены. Он попытался что-то сказать, но обнаружил, что изо рта не выходит ни звука. Впереди что-то шевельнулось, из холодной ямы сбоку повеяло неприятным, сырым ароматом разложения. Женя почувствовал пауков мурашек, в панике бегущих по загривку. Сердце забухало в ушах громче. Тьма стекалась в центр провала стены и двигалась там. Невидная, неясная материя кое-где густела и мрачнела, затвердевала и наползала. Мелькнул силуэт. Ни шороха, ни звука не раздалось, и тут Женю кто-то дернул за руку. Он бы заорал, если бы мог, но язык будто бы отнялся. Его повело вбок, а сгусток в темноте потянул его обратно… Деян вытащил его в переулок, с которого они вернулись. Там все орали истеричные коты, с большой улицы сюда доходил слабый желтый свет фонарей.

— Ты куда там завис? Заблудился по прямой? — лица Деяна Женя не увидел, но ему показалось, что по его голове кто-то ползает, и черные пиявки влезают в провалы глазниц и рта, падают на пол из носа.

— Там… — Женя сглотнул, хватаясь за стену за собой. — Там был…

— Кто там был? Мы вдвоем шли.

— Там кто-то был, — Женя всплеснул руками, и почувствовал себя идиотом. — В темноте стоял кто-то. Он там возник, и потянул за руку.

Деян двинул плечом в неопределенном жесте и, как показалось Жене, усмехнулся.

— Бомж Виталя, что ли? Он тут в этом районе ошивается часто. Безобидный, не пугайся.

— Да нет! — к своему же удивлению, Женя прикрикнул. Крик отскочил от облезлых стен, пырнул шипящих друг на друга котов. Коты наконец замолкли, даже телевизор зазвучал потише из окна на втором этаже. — Там кто-то был! Не человек.

Деян покивал, двигаясь к улице. Руки он запихнул в карманы, и шел на свет расслабленно, как только что вернувшийся из отпуска работник, заходящий в офис и дефилирующий мимо вымотанных коллег.

— Поспи сходи. Перенервничал, наверное.

Жене стало неловко, он кивнул.

— Надо. Сходим еще погулять?

Он не хотел этого спрашивать, но почему-то спросил.

— Конечно, звони.

Деян продиктовал свой номер, попрощался и пошел пешком – его внедорожник остался стоять на парковке на площади. По словам Гордеева, он перед игрой выпил пива.

Женя посмотрел вслед вытянутой фигуре, размеренно шагающей по тротуару, и поплелся в сторону дома. У него потяжелело в груди и странно болело сердце, и он ни разу не выключил экран телефона, пока ступал по шуршащему потрескавшемуся асфальту, поднимался по сыплющимся ступенькам вонючего подъезда и искал ключи. За грязным окном мигнул фонарь, и Женя чуть не уронил связку от страха, но успел перехватить в последний момент, истерично кусая губы и мысленно ругая себя за детскую фобию. Уже в квартире, осев на табурет, он отложил телефон и перевел дух. Он сразу щелкнул выключателем – свет примирительно обнял его, обещая безопасность. Шумно жужжал старый холодильник, по гостиной нарезала круги муха – видимо, Женя оставил на столе какую-то еду. Он прикрыл глаза, привалился к стене спиной. Сердце стучало так, будто он бежал на пределе возможностей минимум полчаса. Все было как обычно, но Женя все еще считал удары сердца и старался дышать через нос. Никак не уходило воспоминание о липких касаниях темного существа, и сейчас Женя ясно вспомнил остальное, чего не заметил от ужаса тогда, в моменте. Воздух запах грозой и землей, и, когда Женю схватили за запястье, это точно была чужая рука, такая же, как у него самого, хотя Женя ничего и не видел. И темнота в переулке была живая. Женя никогда такого не видел и не чувствовал. Открыв глаза в одиночестве безразличного коридора, он нырнул в ванную и включил свет. Захлопнул дверь. Заглянул в зеркало. Затем посчитал до двадцати. В тишине изолированной комнаты стало спокойнее, и он напомнил себе о мистицизме. Чем больше веришь, тем больше возникает образов, в которые можно поверить. А в темноту Женя верил по-настоящему. Сердце потихоньку успокаивалось.

Получается, шоковая терапия работала. Только вот Жене очень не хотелось, чтобы то, что он увидел в переулке, существовало на самом деле.

Кощей Бессмертный

Город под землей не знал добрых царей. Но царева ли это была вина? Ведь может быть и такое, что его жители не разделяли правителей на хороших и плохих. Отбывшие в мир духов принимали все как данность, и царь, пожалуй, оставался среди них самым несчастным и одиноким. Не принадлежащий к миру мертвых, не вхожий в мир живых.

Ни одна похищенная царевна не осталась с ним – им хотелось на свет, на волю, к молодцу, готовому спасти и утешить. А Кощей так и был одинок. И очень, очень устал.

Ничто ему не могло помочь – ни свита богатырей, ни говорящий конь, верный и честный друг. Смерть всегда маячила рядом, ни на секунду не отступала слишком далеко, не давая продохнуть. Граница стерлась – где же Бессмертный, а где смерть?

В доме, вокруг него, даже на воле, где ходили живые, Кощея вытесняли прочь. Его стремились убить. Каким бы сложным ни был способ, сколько бы условий ни было придумано.

Но еще до Кощея всем было далеко. Живым – потому что время не пришло. Мертвым – потому что им нечего было от него взять, и их путь завершился. Кощей хотел спать. Но так и не нашлось силы, способной навечно отправить его на покой.

Глава 5

Деян размеренно шагал с Женей по главной улице. Полуденный моцион во внезапный выходной. Никого не было видно – люди либо работали, либо сидели по домам. Жара пришла ужасная, душный воздух середины лета добрался и сюда, хотя переносился он, конечно, проще, чем в бетонном царстве столицы. Пройдя мимо кафе, книжного магазина и нескольких частных ларьков с поехавшими ступеньками и выцветшими вывесками, Деян свернул в арку старого дома с лепниной. Женя не смог определить период, но в колоннах было много имперского, а барельефы показались знакомыми – что-то подобное встречалось в центре, рядом с местом, откуда Женя приехал, и он сделал вывод, что дом стоит тут примерно с девятнадцатого века.

— Вот оно, — Деян указал вперед, и Женя отнял взгляд от стен. — Говорят, от него все Солнцево строилось.

Оказалось, что здание горуправы сделано в виде типичного «колодца» – стены замыкались в куб, и в его центре, на небольшой мощеной площади, бороздя каменную кладку древними корнями, рос огромный дуб. Остановившись напротив, Женя запрокинул голову. Крона дуба уходила так высоко в небо, что возвышалась над домом и обнимала его, накрывала как зонт. Там, наверху, ветки не становились тоньше. Дерево исполином стояло над маленьким Женей, боченилось и всеми силами старалось напугать, неестественно огромное и важное.

— Сколько ему лет?

Деян приблизился и любовно погладил дуб по шершавому стволу.

— Очень много, — Гордеев обернулся и подмигнул Жене. Очередной жест, выкинувший Деяна из контекста возраста. Он часто так делал – ходил, похожий на столетнего старика, а потом подмигивал или пинал мяч играющим в футбол детям, и молодился сразу лет на двадцать. Женю это почему-то смущало, как и сейчас. Он отвернулся, делая вид, что занят изучением здания горуправы. — Но он не рассказывает. Может, стесняется.

Женя поморщился и тоже подошел.

— Я серьезно. Никогда таких деревьев не видел. Оно выглядит жутко старым.

Деян снова поглядел на дерево, поднял голову, всмотрелся в крону и замер так на какое-то время, будто дуб шелестом листьев мог сообщить, как много увидел за свою жизнь, поделиться секретом, сколько лет провел здесь, следя за сменяющимся пейзажем и снисходительно подпуская к себе людей.

— Я не знаю. Возможно, даже я не так долго тут живу.

Женя непроизвольно фыркнул, шутки Деяна утомили настолько, что он перестал смущаться своей бурной реакции.

— Очевидно.

Деян только покивал.

В центре дуба зияло широкое дупло. Оно походило на рот или разорванную рану, и Женя склонился, чтобы заглянуть внутрь. Вокруг дуба пустили цепь, видимо, чтобы никто не повредил его неосторожным действием, и посмотреть в самую глубь у Жени не вышло, но он приблизился все равно – очертания «внутренностей» дуба терялись в темноте.

— У него всегда было это дупло? Выглядит неестественно.

— Всегда. Возможно, оно с ним появилось, — Женя видел, что Деяну почему-то нравится его интерес. — Никто не знает. Он просто здесь… живет. Растет.

Женя никогда не изучал биологию, но был уверен, что дупла не появляются вместе с деревьями. Деяну перечить не хотелось.

— Есть еще картины, — вознаграждая Женю за молчание и терпение, перевел тему Гордеев. — По всему городу, с разными сюжетами. Наверное, тебе может быть интересно? Одного автора. Хочешь посмотреть?

Женя ответил, что хочет. Дуб шелестел над ним и Деяном, вслушиваясь в их разговор, и именно отсюда начались прогулки.

Женя ходил за Деяном по городу – каждый день в какое-то одно место. Деян рассказывал о том, что помнил, и пересказывал чужие воспоминания, которые никак не могли быть его собственными, слишком уж давно происходили некоторые из его историй. После дуба Деян повел Женю в кафетерий «Анжелика». Там, развалившись своей пушистой тушей на всю боковую стену, на первом этаже царствовал Черный Кот. Нарисованный, конечно, живого кота по нормам СанПиНа никто бы в кафетерий не допустил. Когда Женя только его увидел, ему показалось, что глаза у кота горели нехорошим огоньком, но он не стал ничего говорить. В кафе пахло маслянистым супом и рабочими со стройки, обедавшими тут каждый день, и никакой блеск в кошачьих глазах не мог побороть аромат тухлых маек и переваренной капусты – они перетягивали внимание на себя.

Тем не менее, за стол Деян с Женей сели, да поближе к коту, напротив окна. Деян долго говорил о кошках, их нраве, старых поверьях, связанных с котами в хозяйстве. Женя мало что из этого слышал, и даже что-то записал – о переходности кошачьей сущности, о том, что черных котов раньше никто не боялся, и обо всяком другом; в кафе, в итоге, они с Деяном просидели, пока не напились пивом до икоты, и их не погнал заведующий заведением. После этого они тоже не ушли, и их пришлось выводить, еще и по одному, потому что ни Женю, ни Деяна вместе никто поднять не мог.

Таксисты вечером не приезжали – так сообщил Деян, и домой пошли пешком. Женя хотел свернуть в сторону площади, но Деян придержал его за локоть и кивнул в обратную сторону. Диалог лился бурной рекой, пьяный и сумасбродный, и Женя не заметил, как повернул не туда, куда надо. В итоге, они оказались у Деяна на пороге.

Он жил за городом – недалеко, но все равно. Дом стоял ближе к опушке густого, изумрудно-зеленого, но в темноте черного, леса. Стрекотали сверчки, вдалеке подвывали собаки. Прежде чем зайти, Деян вытер ноги о коврик, и Женя попытался сделать то же самое, но только чуть не упал носом об косяк двери. Деян поймал его и поставил на ноги. Внутри было темно.

— А где свет включается? — пробормотал Женя заплетающимся и уставшим языком, а Деян завозился в дверном проеме.

Женя прикрыл глаза – ему почудилось, что открывшийся впереди коридор существует в нигде, в кромешной тьме, и в копошении Гордеева Женя увидел скользких червей и когтистые лапы. Опять. Неприятно потянуло в районе глотки. Щелкнул выключатель, Деян рассмеялся.

— Ты чего с закрытыми глазами стоишь? — и Женя их открыл, но в смехе, ехидном, несвойственно подлом – или показалось? – он будто бы услышал, что Деян знает ответ. Просто не говорит.

— Голова закружилась, — она и правда закружилась, стоило наклониться, чтобы расшнуровать кеды.

— А… Разувайся и проходи на кухню. Отсюда сразу налево.

Женя скинул обувь, поискал глазами тапочки, но не нашел. Как выяснилось почти сразу, нужды в тапочках не было – пол в приглушенном свете блестел чистотой и благоухал то ли лавандой, то ли еще какой летней травой. Женя засмотрелся даже не на паркет, а на лакированные доски, ровно, идеально выложенные лесенкой, и пьяно пошел, увлеченный этой лесенкой, вперед, особо не глядя, куда идет. Дерево не стонало, а лишь пружинило под ногами, и Женю заворожил этот вкрадчивый, тихий звук; теперь слабо освещенный коридор позвал прохладным ночным сквозняком из открытых окон, поманил запахом ели, и Женя направился совсем в другую от кухни сторону.

Оказалось, что жилище Деяна полностью сделано из дерева. Стены, полы, потолки, вся мебель. Многие предметы украшала резьба, сложная и искусная, бережная. Диван в гостиной, гигантский и мягкий, был любовно обернут в шерстяной плед, перед ним высился кирпичный камин. Не печь, а именно камин, выложенный тоже явно вручную, с коллекционными изразцами и мелкими фигурками на полке сверху, тоже деревянными. Везде стояли торшеры, лампы, либо выключенные, либо горящие слабо-слабо (когда только их успели включить, или они и раньше были включены? Почему тогда еще пару минут назад стояла такая темень?), и пространство купалось в полумраке, негостеприимном, но с тем и уютном, как бы это ни было парадоксально. Просто этот мрак предназначался хозяину, так внимательно расставившему книги по полкам, мебель по местам, безделушки по углам, а никак не пьяным наглецам из столицы, приехавшим невежливо поводить носом в закоулках.

— Эй, заблудился? — Женя чуть не подпрыгнул. Он как раз разглядывал фигурку осла с нелепым горбом, стоявшую посередине полки над камином, когда Деян окликнул его.

Он обернулся – заставил себя сделать это спокойно, а не воровато, как жулик, проникший к чужому очагу со злым умыслом.

Деян успел переодеться – вместо летней футболки накинул длинный легкий халат, расписанный золотой нитью, вместо привычных свободных брюк надел домашние широкие штаны из удивительно мягкого, светлого материала. У себя в гостиной он походил на короля – и большой диван ему был в размер, и деревянные стулья словно бы сохраняли тепло рук. Полумрак блестел в темно-русых волосах с проседью, вплетая туда золото, и глаза, обычно охристые, прозрачные, наполнялись цветом.

— Красиво, — выронил Женя и развел руками. — Ты сам все это построил?

Деян еле уловимо дернул бровью. Ему явно не понравилось, что Женя не ответил, но пришелся по душе интерес с его стороны.

— Да. Строю его всю жизнь.

Жене показалось, что дальше должна была последовать история о семье и предках, о деле и памяти, но ее не последовало. Кирилл и Деян были противоположностями, но одинаково не имели никакого прошлого. Только расплывчатые истории о неясном «тогда».

— Ты оставляешь свет?

Деян подпоясал халат и махнул рукой, мол, пойдем со мной. Говорил он через плечо, и на своей территории приобрел манеру поведения расслабленного, во всем довольного человека. Непривычное амплуа для закрытого и сдержанного флегматика.

— Иногда. Тут все равно очень темно.

— Это точно.

Где-то справа от коридора угадывалась лестница, но в глубине дома словно и окон не сделали, и все источники света отключили, погружая пространство в полную темноту. Чем дальше Женя отдалялся от гостиной, тем хуже и расплывчатее мог ее разглядеть, и, обернувшись через пару шагов, обнаружил, что очертания мебели совсем рассыпались. Теперь Женя смотрел вокруг как через фильтр для камеры, испорченный солнечным светом, или через грязное стекло. Еще пара шагов, и очертания совсем пропали. Женя хотел окликнуть Деяна, обернулся обратно, и с удивлением нашел себя на кухне, более приветливой, но все равно не слишком освещенной, и чуть не врезался в столешницу от неожиданности. Деян стоял у плиты – там кипятился чайник, что-то скворчало на сковороде. Когда он успел поставить готовиться еду, Женя не понял, но снова не стал спрашивать. Если Кирилл не замечал, не придавал вопросам значения, Деян уворачивался и ограждался, и от его взгляда, мрачного, направленного вглубь времени и материи, недовольного нарушением покоя, Жене становилось не по себе. Деян же сам его сюда привел. И вот, жонглировал теперь радушием и тишиной.

— Поесть надо, мы столько выпили, — бросил Деян через плечо. От плиты аппетитно тянуло жареным луком, травами и, кажется, омлетом. — Я тут быстро, посиди.

Женя растерянно заметил, что Деян совсем протрезвел. Он с легкостью подбросил омлет на сковороде и перевернул его, второй рукой моментально поперчил и накрыл сковороду крышкой. Плавно вернул перец на место на высокой полке, что-то мурлыкал себе под нос, пока совершал одному себе известный обрядный танец за кружками к шкафу и с кружками обратно. Вскоре на всю кухню запáх травяной чай.

— Ну так, зачем пожаловал? — Гордеев оказался перед Женей – свежий и благоухающий, и Женя ощутил свое тело, тяжелое и хмельное, наверняка воняющее потом, и уменьшился в размерах до точки в пространстве, пьяно дрожащей и жалкой. — Почему ты в Солнцево?

Он принял горячую кружку из рук Деяна и сделал щедрый глоток. Его кружащееся и трясущееся по спирали существо немного утихомирилось. Чай вблизи дал в нос чем-то погорше, повыразительнее. Мята плясала щекоткой в горле, сладкая терпкость смородины оседала на корне языка. Женя посидел некоторое время молча, мелкими глотками отпивая прозрачный салатовый отвар. Он зачем-то все старался не бояться, не стесняться Деяна, и каждый раз проигрывал, но все равно вступал в эту неравную борьбу. Даже сейчас, казалось бы, они были в одинаковых условиях, но Деян все равно протрезвел быстрее, и выглядел бодрым, как после хорошего восьмичасового сна, и улыбался, а Женя корчился и ежился на стуле с мягкой подкладкой, и никак не мог остановить комнату, танцующую непонятное, хаотичное танго.

Стоически помолчав и сделав вид, что несправедливость его ни капли не задела, Женя отставил кружку на плетеную подставку и посмотрел Деяну в глаза.

— Мы же сто раз говорили об этом. Историю изучать, фольклор.

— А что ты знаешь об истории этих краев? И зачем она тебе?

Женя мог бы соврать – об обширных познаниях, полученных во время обучения; об интересе ко всему старому, заброшенному; об исследовательском зуде, знакомом любому энтузиасту, голодному до открытий в изученном вдоль и поперек мире… Но Деян смотрел внимательно, пригвоздив Женю к стулу своим неприятно-знающим взглядом, и соврать никак не получилось.

Женя ничего по-настоящему про историю не знал. Не представлял он и куда хочет двигаться по жизни, а его резкий переезд, отчаянный бросок в никуда, в моменте показался на чужой и полутемной кухне глупостью, прихотью человека без будущего и перспектив.

Что, в сущности, у Жени был за план? Уехать в глушь, опрашивать бабушек, живущих в покосившихся трехэтажках, о прошлом, к коему даже они, пусть и старые, не имели никакого отношения? Мифы и легенды прятались где-то дальше, где-то там, где никто уже не жил, и все, кто их помнили, либо давно ушли в мир безумия и одинокой старости, либо умерли и разложились в ничуть не магической земле. Женя мог бы ходить по улицам сам – барельеф девятнадцатого века, стиль постройки позднего Возрождения, если возрождение вообще существовало в их глубинке, краеведческий музей… Но на парах Женя либо спал, либо занимался делами, которые, в итоге, ничуть его не обогатили интеллектуально, а вместо подготовки к семинарам наживал всех тех пустых, глупых знакомых с деньгами, от которых, в итоге, ничего не получил.

Первая половина юности, всем известных двадцати, прошла; вторая подходила к концу. У Жени была целая куча амбиций, и ужасный недостаток знаний для воплощения планов. Только красивые слова.

— Не знаю, — пробормотал он с облегчением, какого никогда не ожидал от этой пугающей правды. — Я понятия не имею.

Голова потяжелела. Похмелье куда-то отступило, и теперь, вместе с янтарно-зеленым светом глаз Деяна, на Женю удивительным образом наступала темнота. Она подкралась из углов, вылезла из шкафчика со стеклом напротив стола, заскребла под стулом по ножкам и лодыжкам.

— В это я больше верю, — все еще держа в руках свою чашку, виском Деян опустился на кулак второй руки и всмотрелся в Женино лицо. — Ну, давай подумаем.

Чудо-юдо

У него не было алтаря, и не было пристанища. Он прыгал из уст в уста, питался потом над верхней губой, нервным придыханием, затравленно бегающим в надежде за что-то зацепиться взглядом. В темноте он шуршал – не чтобы выйти оттуда и напасть, а просто так, чтобы повеселиться. Он шелестел листьями деревьев, выл волком в расщелинах между камнями, пах сыростью, плесенью и скорым дождем. В ночи его было не разглядеть – он прятался за деревьями, поблескивал звездами, отскакивал от костра искрами, ненавидя тепло и презирая свет. Когда стали появляться дома, он находил новые места. Скрипучие чердаки с пыльным нагромождением коробок и провианта, каменные подвалы с холодной кладкой стен и вонючими рядами консервов, сараи с острыми вилами по углам. Люди поскальзывались на мокрых камнях в подвалах и бились головой; бывало, что в сарае они напарывались на мотыгу или острый рабочий инструмент, наточенный к работе по весне; чаще всего что-то падало на них с верхних полок чердаков. В большинстве случаев люди умирали, конечно, либо калечились, и все боялись; боялись и источали сладкий, пряный запашок ужаса, прежде чем испустить дух, лишиться конечности или ума. Они шептали его имя, когда происходило что-то странное, они обзывали его именем убогих, странных, кривых. Они нарекали его именем события, случавшиеся без всякого пояснения – потопы и молнии, войны, исчезновения и убийства. Но потом, незаметно, стали обозначать его именем и хорошее.

«Чудо!» — кричал мужчина, посевы которого всходили быстрее и обильнее, чем он предполагал зимой.

«О, чудо!» — плакали женщины, качая в руках нежданную двойню.

Все еще непонятное, взявшееся из ниоткуда, но… чудо. Благостное… Радостное.

После засухи наступали дожди, и солнце светило с небес, чтобы согреть, а ливни помогали всходам пшена, и его снова звали – чудо, чудо. Из лесов уходили грозы, и болота снова становились тропами, и дети больше не гибли, пока собирали калину и чернику – чудо, какое же чудо!

Он взметался к облакам сквозь завесу весеннего дождя, и его чешуя переливалась на солнце, под потоками холодной воды. Он оборачивался вокруг туч, стягивал их упругим телом, рушился за горизонт, обнимая фермеров и вельмож, вознаграждал их за страх и благоговение.

Чудо привязалось к богам, и их деяния, добрые или нет, стали чудесами. Шутов все называли чудаками, а в лесах по-прежнему обитала чудь, но и сходящие заморозки, и пение птиц, и запах свежеиспеченного хлеба, все это стало чудом.

Чудо сытой жизни, чистой родниковой воды, благословения древних богов. Чудо тьмы и ужаса, карающее, заставляющее бояться… Это все был он, он один. Он вился в небесах драконом, толкал добрых молодцев на подвиги жутким чудовищем. Он протягивал руку, когда наступали пожары, и все следил, следил за людьми. Он изучал их, слушал, делал то, чего они хотели, и чего боялись.

Теперь не только ледяной пот страха на спине кормил его. Его кормили улыбки и надежда, прогнозы и трепет. У него была тысяча лиц, и все они смотрели на людей в упор. Все они следили.

У Чуда завелось несколько любимчиков. Он прожил долгую, насыщенную жизнь, и за нее некоторые въедались в память, кормили более щедро, чем другие, потчевали жирно, не скупясь.

Один из них, мужская особь, замотанная в теплые меха, очень боялся темноты. Он выходил из жилища, мало похожего на дом, но уже и не из пещеры, и охотился, а потом менял нажитое на что-то другое и кормил свою огромную семью. Он не боялся соседей и больших зверей, но совсем не мог спать без огня. Чудо мучил его долгие годы. Этот человек был одним из последних, кто с таким ужасом смотрел в темноту: не с остаточным иррациональным страхом современного жителя города, а с первобытным благоговением, оцепенело, как зверь перед смертью, как олень, нелепо замирающий перед машиной. Тогда еще не было машин, и люди не изобрели электричество. Мужская особь обладала крайне скудным перечнем навыков, и ни один не мог помочь ему избавиться от муравьев под кожей, бежавших и царапающих его изнутри, стоило Чуду подышать в щели дома, поскрести веткой стену снаружи или повыть, как он любил. Мужская особь еще не назвала его, как потом назовут, много лет спустя. Нужное слово еще не появилось в лексиконе. Чудо шуршал, выл и сопел безымянный, но голодный и жестокий; умелый антрепренер, хозяин цирка на одного, без львов и фокусников. Ему не нужны были помощники, никогда не были нужны, и с мужской особью Чудо тоже справился сам. На одной из охот, в глухом лесу, замотанный все в те же шкуры, предок современного мужчины заплутал: пурга настигла его, залепила рот и глаза, сбила с ног, а лес все темнел, и сумерки безразлично наступали на мир. В лесу скрипели деревья, рычали звери… Но страшнее всего был не снежный холод, не голодные животные; страшнее всего была чернильная темень, напавшая на мужскую особь, стоило ей окоченеть от ужаса и метели. Дети наткнулись на труп, когда он успел стать совсем твердым и холодным, отыскали его в снегу, и не могли представить, как такой умелый охотник, их отец, заблудился и умер по глупой ошибке, какую не допускал никто, даже начинающие, у кого молоко на губах еще не обсохло. Чудо сыто свистел в ветвях. Он шел рука об руку с мужской особью так долго, и теперь, когда ее не стало, забрал весь страх, забрал все то поклонение, что выказывали ему на протяжении стольких лет. Он сожрал каждое чувство, выскреб клыками ночные кошмары и уважение, вцепился в мужскую особь и не отпускал, пока та не перестала дергаться. Потом он припорошил ее ветром и снегом – почти заботливо, как мать накрывает своих детей пуховым одеялом. Чудо поблагодарил мужскую особь, впустил ее ужас гулять внутри себя, внутри черного ничего, что из себя представлял, и с уважением оставил ее. Он был тираном и чудовищем, но он не был невежей. Эта первобытность, искренняя глупость и незнание мира, стали последними полными и настоящими за жизнь Чуда. Он запомнил их навсегда, ведь все, даже человеческая недалекость, имеет свойство кончаться.

К нему стали приходить с другим – за чудесами, за взрослением, за победой. Его пытались побороть, но он все возрождался, и из всех смельчаков запомнил лишь первого. Белокурого, бравого молодца, смелого и безрассудного. Он предстал перед молодцем чудищем – ведь был Чудом – но множество голов с жирным телом не напугали молодца, а лишь раззадорили. Молодец был смекалистым и умелым с мечом, и бился как лев, не оглядываясь и не прося пощады. Чудо терял головы, снова их извергал из себя, и дышал на юношу огнем, и заманивал его на тонкий мост… Ветер шелестел в ветвях подлеска, а река бурлила под мостом – пахло кисловатыми ягодами, наступающей осенью, птицы еще не собрались на юг и беззаботно щебетали в кустах и небе. Чудо знал эти места, он прожил здесь многие сотни лет, являлся людям в самой разной форме, собирал подношения… и все равно оказывался побежденным перед храбрым юношей, а через победу, через свой триумф человек приобретал опыт, восхваляя им его, Чудо. И Чудо никогда не умирал на самом деле, а только трансформировался в нечто много более важное и сильное, укрепляясь на своей земле.

А потом на земле построили города, из них выросли дороги, и после по дорогам поехали шумные машины. С машинами пришли заводы, самолеты, мир закрутился быстрее, чем планета вокруг Солнца, а люди стали умнее, и циничнее, и верили все меньше… Темнота больше не приходила. Никто не боялся. Чудо притаился, выжидая; в следующий раз он почувствовал свою мощь позже.

Как и любая рептилия, а ей он и стал – огромной, хищной рептилией, – он обладал способностью ждать. Тихо свернувшись в тени и сырости, прикрыть глаза и впасть в анабиоз. До следующего глотка веры, до нового витка человеческой слепоты. Ведь настоящая темнота, по сути, приходит только к слепым.

Глава 6

Женя слушал тишину. Дома, в столице, ее было не дождаться: постоянно дробили асфальт; кто-нибудь включал музыку в три часа ночи; ездили скорые и полицейские машины, сверкая разноцветными мигалками; тяжелые грузовики проносились под окнами, а те дребезжали стеклами, особенно в старых домах, где еще не успели сменить деревянные рамы на стеклопакеты.

Солнцево ночью вымирало, ненадолго просыпалась природа. Ненавязчивая, вежливая: сначала, перед закатом, в небе стайками летали птицы, собираясь на ночлег, попозже начинали концерт сверчки, и стрекот слышался до позднего вечера, часов до одиннадцати, но в дождливые дни не было и его. Сегодня обещали дождь. Духота снова стояла почти невыносимая, и вечером упрямо пекла тридцатиградусная жара. К девяти стало полегче, но Женя успел нагреться за день, а в квартире, конечно, никто не вешал кондиционер. Гулять с Деяном они не пошли – не хотели поджариться на потрескавшемся асфальте, хотя взяли за привычку все время куда-то ходить. На прогулках Деян внимательно выспрашивал, что Женя думает о тех или иных вещах, и показал еще пару рисунков на стенах в городе.

— И правда, как порталы, — что-то в манере рисования подбивало Женю наклониться и втемяшиться лбом в стену у каждой работы.

Деян лишь довольно улыбался, радостный тому, что Женя слушает.

Но в жару, вместо очередной, Женя весь день писал статью про летнее солнцестояние в колонку, пил воду со льдом и курил.

Когда работа закончилась, он обнаружил, что не знает, чем себя занять – они так часто и так надолго уходили гулять с Деяном, что в свободный вечер он потерялся в одиночестве. Вытер лоб, покрывшийся испариной, вышел на воздух, прикрыв балконную дверь, и присел на старый деревянный стул, такой же скрипучий, как балкон.

Через пару минут громыхнуло вдалеке. Молнии и ветер. Небо, затянутое тучами, будто бы опустилось совсем низко, пушистыми облаками трогая маленькие деревянные дома и топя верхушки тех, что посмелее подпирали небосвод. Стихия заурчала ближе; снова молнии, а затем и дождь рухнул стеной, такой плотной, что очертания города пропали во влажной темноте. Женя вдохнул, – воздух стал плотным, вкусным – не удержался и улыбнулся. Никаких примесей бензина, только летняя гроза и хвойный лес. Он закинул ногу на ногу. Может, стоило просто уехать в отпуск? Ничего не писать, дать себе время и отдохнуть?

Он наблюдал, как дождь успокаивается, прикуривая сигареты, одну за одной, и наполняя старинную хрустальную пепельницу с цветочным узором на дне. Поглаживал пальцами гравировку с аббревиатурой на портсигаре. Он часто находил холод металла спасением, канатом, перекинутым между реальным миром и чернильницей мыслей.

Через пятнадцать минут цветы пепельницы скрылись под окурками, а Женя все сидел, пока ливень не утих, сначала становясь дождем, но, совсем скоро, прекращаясь вовсе. С крыши балкона капало на козырек, теперь Солнцево звучало как гигантский ксилофон. Впервые за долгое время Женя ощутил покой. Работа не была написана, а будущее скрывалось за поворотом, но, сидя на покосившемся стуле, он смог отгородиться от всех переживаний, погружаясь в сладостно-ленивый, умиротворяющий сон наяву.

Внизу зашуршали голоса. Пусть квартира и находилась на пятом, предпоследнем этаже, соседство с площадью увеличивало слышимость в разы, и Женя с интересом навострил уши. Мимо дома шли двое. Один человек шагал широко и медленно, а второй как будто бы подпрыгивал, стараясь успеть за первым.

— Яга не давала добро, — голосок у попрыгунчика колол тоненькой иголкой. Женя не любил такие тембры, надтреснутые, высокие, почти всегда истеричные. Явно детские. — Мы в беду попадем!

Повисло молчание, шаги прекратились. Говорившие остановились рядом с домом, в тени деревьев у подъезда. Женя свесился через перила, пытаясь рассмотреть, но ни черта не увидел.

— А это не важно, — второй голос, низкий, спокойный, наоборот уходил в хрип, потому что его обладатель старался говорить шепотом. Он осадил паникера, и шепот выходил громкий, возможно, даже более громкий, чем обычный человеческий голос. — К тому же, она ничего не знает. А старику давно пора упокоиться. Он сам от своего безумия устал. К тому же, подтолкнем нашего героя…

Остаток слов потонул во дворе. В ответ зашелестело бормотание, но Женя не расслышал, что именно и кто сказал. Он весь подобрался, сигарету потушил, и, пока незнакомцы перешептывались, рванулся с балкона к входной двери, кое-как попадая стопами в разношенные, всегда зашнурованные кеды. Он успел схватить телефон и бегом пустился по подъезду, перешагивая через три, а иногда и четыре ступеньки, перепрыгивая через половину пролетов, пару раз споткнулся и нехорошо приземлился на лодыжку, чертыхнувшись. Боль пронзила нерв до колена. На первом этаже Женя затормозил, вдохнул пару раз, выравнивая пульс, и к двери подошел тихо, на цыпочках, прислушиваясь к происходящему на улице.

Кровь пульсировала в ушах, сердце колотилось в горле, он дышал, как ему казалось, так громко, что слышно было в каждой квартире подъезда, но отчаянно постарался ничего не упустить. Он всю жизнь чувствовал, будто что-то важное ускользает от его внимания, и переживал, что не найдет ничего стоящего в захолустном городке на краю страны, и его метания, растянувшиеся на несколько недель, только сейчас столкнулись с чем-то, что могло бы опровергнуть страх, преследовавший его по пятам. Женя, конечно, не поверил, что речь идет о настоящей Бабе Яге, но само упоминание пробудило в нем азарт, интерес, он чуть не приплясывал, стоя у двери в подъезд, как карикатурный персонаж, прислонившись всем лицом к щели между дверью и покосившимся железным косяком.

Голоса все еще были там. Тот, что спокойный, что-то объяснял. Женя почти ничего не слышал, и, сдавшись, потянулся ближе к разговору, приоткрывая дверь в подъезд. На входе был код, но магнитные крепления не работали, и подъезд всегда оставался открыт, и Женя этим воспользовался, но дверь скрипнула. Она вся, снизу доверху, проржавела, и петли надсадно застонали. Голоса стихли. Женя замер, вцепившись в металлическую ручку, осторожно вытянул голову в образовавшееся пространство между косяком и дверью, прислушиваясь к ночной тишине. Теперь она оглушительно наседала на него, давила, а фигуры у дерева исчезли. Улица пустовала. Женя осторожно протиснулся в проход, шагнул на дорожку и огляделся. Никого. Тьма словно сгустилась вокруг него, не пуская пройти дальше, но он упрямо сделал еще пару шагов.

А потом его ударили по затылку, и он упал, сразу же теряя сознание.

Глава 7

Тело жутко болело. Птицы уже проснулись и горланили веселые летние песни, на площади со скрипом остановился старенький автобус-буханка. Женя открыл глаза. Он сидел на балконе, в скрюченной, неудобной позе, на том же стуле. Голова лежала на перилах, поверх руки, и рука затекла настолько, что прекратилось привычное в таких случаях покалывание. Одну ногу он подтянул к груди, и ее тоже не чувствовал, но спина ныла ужасно – ее еще и продуло ночным ветром, не холодным, но назойливым. Женя пару раз моргнул, рефлекторно пощупал затылок, потому что запомнил место удара. Ощущение тупой боли было последним, что он мог воспроизвести из вчерашней ночи, но голова оказалась цела – ни шишек, ни крови.

Женю последний раз били в институте. На одной из вечеринок он познакомился с девушкой, сейчас и не смог бы вспомнить ее имя. Она училась на факультете филологии, писала диплом и была старше Жени на два года. Она много смеялась и все болтала о мелочах, а Женя думал, какая она красивая, запивая ее рассказ пойлом непонятного происхождения. Хозяин вечера, Женин знакомый культуролог, тоже выпускник, жил рядом с главным зданием института, в квартире, купленной родителями, тратил деньги как хотел, и не умел распоряжаться свободным временем, поэтому все более-менее связанные с творческой направленностью образования студенты знали, где можно провести выходные, когда не приходилось допоздна сидеть над учебниками. Он был из семьи давних знакомых Жениной родни, державшихся рядом с ними еще с тех пор, когда бабушка, дедушка, да и все другие давным-давно покинувшие мир предки Ершовых еще носили почетные титулы, вспоминали своего много лет назад почившего родственника и гордились не своими заслугами. Пока Женина семья все тяготела к сказкам и историям, как повелось от много раз «пра» дедушки Петра, знакомый-культуролог со своей семьей разглагольствовали о важности искусства и отпечатке поколений на верованиях и семейных традициях. Женя застрял где-то посередине, вот и полез в историю. Контингент на вечеринках знакомого собирался странный – умные и подающие надежды ребята из регионов смешивались с обеспеченными бездельниками, умеющими хвастаться незначительными мелочами, кто-нибудь обязательно дрался из-за пустяков, а наутро полумертвые тела лежали по всей площади огромной, дорогой квартиры, и ни вазы в углах, ни первоклассный паркет не могли скрыть истины: никто из присутствующих понятия не имел, что дальше делать с жизнью, и все они предпочитали напиться до потери памяти, чем планировать дальнейшее существование. Сколько бы у тебя ни было денег, будущее пугало.

Но девушка, с которой Женя познакомился в тот вечер, не производила впечатление напуганной. Она улыбалась открыто, и ее жесты, спокойные, плавные, излучали уверенность в себе. Она уже составила дорожную карту жизни после выпуска, как это обычно бывает с собранными, ответственными людьми – найти работу и начать учиться в магистратуре на вечернем отделении, чтобы потом написать исследовательскую статью и углубляться в изучение русского языка. Женя улыбался ей в ответ, услышав это: «Разве там осталось, что изучать?», и она не оскорбилась глупому вопросу, а разъяснила, что язык, видишь ли, конструкция подвижная, как улей пчел, и составляющие постоянно меняются. Женя все это знал, но слушал, потому что ему нравилось, как она говорила, и что ее речь, четкая и грамотная, не сбивалась, сколько бы она ни рассказывала. Ей не хотелось пощеголять знаниями, как и любому другому достойному человеку. Она просто делилась тем, что ей нравилось, и в этом было столько глубинного, ничем непоколебимого знания, что Женя наклонился, чтобы ее поцеловать, искренне считая, что, кажется, впервые за много лет влюбился.

Поцелуя не получилось – она как-то смутилась, хотя до этого ни по какому поводу не смущалась, отодвинулась от Жени, а позже к нему подошел незнакомый мужчина и начал выяснять отношения. Как началась драка Женя не то, что не помнил, но и в моменте не смог понять. Как выяснилось потом, мужчина оказался парнем той девушки, но тогда, закрываясь от его ударов и, в итоге, отвечая на них своими, Женя понятия не имел, что такого сделал, да еще и выпил, поэтому нормально поговорить не получилось. Ему разбили нос, оставили несколько гематом на ребрах, и, поскольку оба участника драки были выше остальных присутствующих и заметно больше, разнимать их полезли нескоро – оба выглядели как вспоротые мясные мешки, из открытых ран текла кровь в нескольких местах, а стол, стоявший рядом, перевернули. Женя еще и рассек себе ладонь разбившимся бокалом, и сам доставал потом осколки. Побои и раны заживали долго – пришлось ходить на перевязки, чтобы гематомы сходили получше, рука загноилась – в нее попала зараза, и ладонь пришлось зашивать. А вот лицо само затянулось, да еще и без шрамов, чему Женя был малодушно рад.

Боль в спине напомнила ему о тех днях, когда навязчивая пульсация преследовала каждое движение, шла за Женей по пятам. Время в институте… Возможно, где-то потраченное глупо, зато весело. На Жене все заживало как на собаке, он ни о чем не думал слишком долго, а жил настоящим. Как быстро все меняется…

Он разогнулся, встал со стула. Окурки горкой лежали в пепельнице, дверь на балкон поскрипывала на ветру. Пару раз моргнул, потер глаза кулаками, нащупал в кармане портсигар. Воспоминания о ночном разговоре накинулись на него, стоило прийти в себя. Он медленно прошел от балкона до входной двери. Закрыта. Обувь стояла там же, где вчера, из дома ничего не пропало. Женя подумал, что говорившие, видимо, обокрали его, но компьютер, телефон и деньги нашел на местах, и в квартире явно ничего не тронули. Попытался восстановить вчерашние события по порядку. Он сидел на балконе и курил, слушая маленький город. Думал о своем, потом послышались голоса. Не может же быть такого, что он уснул? Ощупал голову. Ни крови, ни ран, точно. Только растрепанные волосы. Пару раз наступил на подвернутую вчера лодыжку, но боль не пришла и здесь. Только спину надсадно крутило, но он просто продул ее. Ощупал поясницу – она была холодной, прикосновения принесли за собой острые уколы по нервам. Усевшись на диван, Женя внимательно осмотрел ногу. Ни припухлостей, ни синяков, он потрогал место, которое подвернул, но оно не болело и ничем не напоминало о вчерашней травме. Он снял носок, ступня тоже была в порядке. На резинке носка Женя заметил пятнышко – буро-желтого цвета, липкое, он смазал его на палец и понюхал. Пахло травами, ничего такого особенного. Наверное, заляпал соком свежих побегов, когда ходил на прогулку с Деяном в поле.

— Да что же это, — пробормотал себе под нос. — Дебил.

Остаток утра, несправедливо солнечного и тихого, Женя ходил еще более мрачный, чем две недели до этого. Его печалило, что все интересное, что могло произойти с ним, происходило во сне, и что его реальность, серая, скучная, никак не помогала найти стимул развиваться дальше. Он устал. Прокручивал в голове подробности подслушанного диалога, пытаясь вспомнить, может быть, зацепку или деталь, на которую не обратил внимание. Во сне, напоминал он себе. Это произошло во сне. Но какая-то часть его сознания отказывалась верить в сон, слишком реально он помнил голоса, слишком уж точно он мог показать, куда пришелся удар по голове.

Не сказать, чтобы в семье Жени верили в паранормальщину. Но и скептиками их назвать было сложно. Когда Женя еще ходил в детский сад, а потом и в начальную школу, летом на даче его бабушка, неожиданно добрея, придумывала с ним истории – о том, как храбрецы теряются в черных лесах, о подвигах, а иногда и о нечисти, мешавшей героям достичь своей цели. Бабушка первую половину жизни провела в северо-восточной части страны, и, пусть переехали из глубинки они с семьей давным-давно, задолго до рождения Жени, в ней осталась та хитрая, мрачноватая искорка, светившаяся в глазах и напоминавшая, что раньше их род принадлежал миру, затаенному далеко-далеко от больших домов и шумных трасс, и видел настоящий, непроходимый лес, и веками слушал пение птиц, не заглушенное гулом дорог, и каждый из них руками мог приготовить отвары, забить зверя или поставить капкан. Во время войны многие люди, жившие рядом с лесами, охотились, и Женина бабушка родилась как раз тогда, а ее отец, прадед Жени, которого Женя не застал, не пошел на фронт, – дали отсрочку из-за пятерых детей в семье – и занялся добычей пропитания. Он был умелый охотник, рыболов, знал родные края вдоль и поперек. Несмотря на ужасный кризис в стране, их семья никогда не голодала, и никто из них не испытывал фанатичной преданности государству, но преданность друг другу и земле, на которой они родились, сквозила в каждом прожитом дне и в каждом решении, и в эту преданность, конечно же, пускали корни и старые обычаи, поверья, поговорки, там спряталось что-то древнее. И, хотя с тех пор прошло совсем немного лет, теперь древнее почти совсем испарилось, оставаясь лишь в робких историях или присказках, и Женя отчаянно хватался за крупицы интересного, что видел в их семье.

Страсть Жени к истории и культуре, пожалуй, возникла оттуда, из незнакомых столичному студенту слов, из страшных сказок и громкого северо-восточного говора, оставшегося и с бабушкой, и с мамой Жени после стольких лет жизни далеко от исторической родины. Он размышлял о старых сказках, придуманных на даче, пока заваривал себе крепкий черный чай с домашней мятой, купленной пару дней назад на рынке. Пришлось ее подсушить, прицепив на старые нитки за шторный карниз. Штор в кухне на Царьково не было, и солнце в особенно жаркие дни нагревало тесное пространство до духоты, сколько бы Женя ни проветривал, как бы ни старался устроить сквозняк. На кухне открывалась дверь на балкон, и днем Женя ее держал только закрытой – чтобы горячий ветерок не задувал в квартиру, а вот вечером распахивал настежь, и спертый, жирный воздух смешивался с уличной прохладой, если Жене везло.

За кухонным столом стояли такие же стулья, что одинокий на балконе. Они скрипели и шатались, если ты садился на них недостаточно аккуратно и бережно. Женя устроился за столом с бутербродом и чаем, глядя в стену напротив. Почему-то вместо плитки хозяйка квартиры поклеила обои, и они выцвели, пожелтели, а цветы, похожие на те, что были на стенах у Жени на даче, будто бы приготовились к осени, местами затертые до желтизны, а кое-где чем-то прожженные и жухлые. На дачных обоях Женя в детстве рисовал картинки, и из цветов делал рожицы, когда выдавалась минутка, и рожицы постепенно сплетались в сюжеты, а потом, когда стал постарше, он добавлял к рожицам знакомые с уроков истории языческие атрибуты. Гостиная превратилась в большой конспект по культуре, в вольную интерпретацию семинаров по истории. Странно, но за это Женю не ругали, хотя бабушка, с которой он и проводил большую часть времени за городом, ненавидела грязь и беспорядок. А на обои почему-то закрыла глаза и изредка даже спрашивала, что значит тот или иной образ, водила пальцами по высохшим черным чернилам и слушала, как Женя рассказывал о новых существах, о которых узнал на занятиях, и объяснял, почему они танцуют в кругу или смотрят прямо на зрителя. Он был неважным художником, но за это его не ругали, пусть во всех других сферах и ожидали непременных, блистательных успехов.

Возможно, бабушка уже тогда увидела интерес Жени к мифологии и приняла его, хоть и не принимала другие увлечения. Случаются же осечки? Она, успешный профессор-физик, никогда не разделяла любви к искусству и не очень-то его понимала. Женя восхищался ее умом, стержнем, непоколебимой уверенностью в собственной правоте, она и правда знала столько, сколько Женя не мог себе представить, но ограниченность в вопросах любого толка, не включавших в себя научное поле деятельности, вводила его в замешательство, и в то время, еще плохо разбираясь в людях и в их устройстве, он так определил эту бабушкину беду для себя – невозможно интересоваться работой, а больше ничем, иначе мозг забуксует и с каждым годом будет все жестче отказываться помогать, заржавеет, и жизнь превратится в однобокую череду пресных событий, от которых никуда не получится убежать.

Он думал об этом не так осознанно, конечно, и особенно не замечал этих своих умозаключений. Но так и случилось, и, выйдя на пенсию, бабушка быстро зачахла, стала отражением себя прежней. И отражением не в зеркале, а на неспокойной глади озера в дождь, когда ветер оставляет на воде рябь, а дождь вспенивает ее, и разглядеть почти ничего нельзя. Раньше, пока преподавала физику, она ходила в костюмах, каждое утро готовилась к занятиям и вела свои лабораторные эксперименты, и Женя слышал, как ей звонили по телефону, обращаясь, неизменно, только по имени-отчеству – Людмила Геннадьевна, не подскажете то-то? Людмила Геннадьевна, а поможете вот с тем-то? Приедете сегодня на корпоратив, Людмила Геннадьевна? – будь то коллеги или студенты. Она внушала уважение, а нерадивые ученики ее боялись, потому что проверяла работы и принимала экзамены она со всей строгостью, и никакие взятки, никакие суммы не могли умалить ее внимания, и деньги она, в принципе, принимала с неохотой даже на день рождения, а о подкупе речи быть не могло. Она читала редко, и, если читала, это были незадачливые романы о любви или детективы, смотрела фильмы только по старой памяти, те, что знала с детства, не интересовалась музыкой, и, стоило работе отойти на второй план, загнулась как цветок без воды. А потом умерла.

Женя мало кому сочувствовал. Но, если и сочувствовал, делал это искренне, глубинно, так сильно, что сказать словами не мог, и ему было больно от того, как быстро и бесславно бабушка сдалась в костлявые руки старости, и старости не интересной, полной отдыха и новых впечатлений, а грустной и жестокой, когда тебе кажется, что никому ты больше не нужен, и где ты отдаляешься от жизни на невероятно далекое расстояние, растворяясь в дымке прошлого, в бесполезных метаниях и самобичевании. А потому Женя боялся обнаружить себя таким же – беспомощным, злобным и несчастным, и, чем старше становился, тем больше торопился наконец-то сделать что-то стоящее, честное и важное, что-то, что спасло бы его от угасания и старости. Он периодически вспоминал бабушку, даже в Солнцево. Несмотря на осознанное решение прекратить общаться. Ему было стыдно, что уехал, и что не заставил пойти на обследования, хотя бабушка болела. А потом так же жутко себя корил, что не приехал на похороны и не помог маме. Старался это забыть и никогда в памяти больше не доставать на свет. К сожалению, приехав в Солнцево, сидя по утрам в залитой светом кухне, он не мог мыслями не возвращаться к даче, к цветастым обоям, чаю с мятой и теплой, старой кровати с пуховым одеялом. А все это была бабушка.

В Солнцево было просто размышлять о старости – казалось, все разворачивало тебя спиной к перспективам и толкало в прошлое – и обои на кухне, и мятный настой, который продавщица с улыбочкой называла чаем, и старая мебель.

Женя опять увяз во всем в этом на некоторое время, обхватив огромную кружку ладонями и глядя в одну точку. Настенные часы протикали девять утра. Как в трансе, расстроенный сном, воспоминаниями и сбитый с толку самим собой, Женя постарался поделать повседневные дела. Он вымыл посуду, стоявшую в раковине со вчерашнего дня, разобрал электронную почту и разослал сообщения по работе заранее, загрузил охапку вещей в стирку. С его приездом в эту квартиру пространство изменилось, он все помыл, утварь рассортировал аккуратнее, что-то докупил для удобства. Конечно, хорóм не получилось, но квартирка двадцать семь задышала, расправила плечи – никакой больше пыли, и все кружевные салфетки теперь лежали чистые, а старые, советские мебельные гарнитуры блестели, отполированные до идеального состояния. Женя делал все, лишь бы не писать исследование, за которым, собственно, сюда приехал.

Потом, после стирки, он попытался вымыть пол (прибегал к данному способу борьбы с грустными чувствами и дома, а в Солнцево стал намывать древний, кое-где разваливающийся паркет еще чаще) – набрал ведро, замочил тряпку со средством, но разогнуться с пятью литрами воды не смог. В бок стрельнуло так, что из глаз брызнули слезы, и он тихо сполз по двери в ванную, жмурясь и матерясь, ухватившись за спину. Пришлось признать необходимость похода в поликлинику.

Дорога шла через весь город, Женя решил прогуляться еще раз и снова бродил по улочкам, стараясь слишком резко не двигаться, рассматривал людей и дома. Типичные для больших городов дома с высокими потолками до Солнцево почти не дошли. Единственный чинный район, стандартный практически для любого города в стране, возвышался у площади, поблизости к тому месту, где жил Женя, а главная дорога почему-то была окружена либо совсем уж старыми, деревянными домами, либо чем-то дореволюционным, но посвежее. Деревянные срубы тут не снесли, а все панельки ютились на окраинах, и было их такое ничтожное количество, что никто, даже их жители, судя по всему, о них не помнил. Чем ближе ты подходил к центру, тем чуднее становились украшения на деревянных домиках. Резные ставни, коньки, старые окна, иногда с витражами… В самом центре, недалеко от главной церкви, люди выносили столы во дворы и ставили на них самовары, а церковь, пусть и была, но смотрелась в Солнцево инородной деталью. Ее явно построили позже, и своей новизной, неуместной аккуратностью, она выделялась, отпугивала горожан, и почти никто туда не ходил. Так она и пустовала, и сегодня, проходя мимо, Женя не увидел бабушек на поздней утренней службе, хотя больше всего в Солнцево жило стариков, и такое пренебрежение религией было для Жени странным, незнакомым. В столице-то почти все пенсионеры верили, и ходили в церковь, и храмы, коих было множество, ни за что не пустовали.

Больница в Солнцево ютилась за церковью, через пару захолустных, бедных двориков. Раньше Женя там не был, только видел это место издалека, когда ходил за продуктами или встречал Деяна, чтобы прогуляться. Сейчас, дойдя, наконец, до места, он с интересом уставился на странное здание. На обычную поликлинику больница походила в последнюю очередь. Фасад был деревянный, выкрашенный в темно-зеленый цвет, а первые два нижних этажа оказались кирпичными, с огромными, резными ставнями и старинными стеклами, кое-где треснувшими. Всю кирпичную часть кто-то расписал мезенской росписью, и орнамент, как правило располагавшийся на кухонной утвари, на стене больше напоминал наскальную живопись своей простотой. Женя долгое время стоял у побеленной стены, разглядывая рисунки. Он сфотографировал некоторые, торопливо вытерев камеру, и спрятал телефон обратно в карман.

Здание выглядело бы как памятник прошлому, если бы не люди, сидевшие на лавочке около входа. Женя подошел, поздоровался с бабушками в платках, что-то тихонько обсуждавшими в ожидании, и зашел в деревянные двери. Они устало скрипнули, приветствуя пострадавшего. Запах стоял старый, вперемешку с больничным, как будто трухлявое дерево залили спиртом в пыльном помещении. Женя закашлялся, и несколько человек обернулись на него, глядя с тревогой – все они были немолодые, в пестрой и местами затертой деревенской одежде, вроде платьев в цветочек с галошами. Женя улыбнулся для проформы.

— Молодой человек, вы проходите, что в дверях стоите? Бахилы справа, — женщина средних лет с очень тугим пучком позвала его из-за стойки регистратуры.

Идея показаться врачу поблекла, Женя сразу подумал, что и не стоит оно того – в спиртовое царстве старости и боли он воткнулся со своей исполинской, здоровой фигурой инородным предметом, назойливой занозой, но было поздно: пришлось надеть бахилы и прошелестеть ими к регистратуре. Там его довольно быстро опросили, выслушали, дали талон и направили в живую очередь, в кабинет номер пятнадцать. У двери к терапевту Женя сел на деревянную лавочку, служившую зоной ожидания, и она тихо крякнула под ним, устало и грустно, и он мрачно уставился в противоположную стену. Посетителей в больнице оказалось мало, хотя Женя и думал, что тут собираются все старики Солнцево, и ждать долго не пришлось. Терапевт, угрюмый мужичок в прямоугольных очках, записал жалобы, осмотрел спину, потрогал ее в больном месте и сделал тот же вывод, что Женя сделал сам – продуло. Посоветовал пару дней не делать зарядку, отлежаться дома, носить теплую повязку на больном месте и мазать его обезболивающим утром и вечером. Из полезного, разве что, выписал на нужное обезболивающее рецепт. Женя все это принял к сведению, покивал, поблагодарил дядечку в халате и вышел на улицу с заветной бумажкой, чувствуя на себе пристальный взгляд медсестры за стойкой регистратуры.

Жизнь скребла спину. Женя пошел сюда просто так. Он и сам мог бы догадаться, что застуженное место следует помазать обезболивающим, не велика наука. Но все эти бабушки, и спирт, и нелепые скрипучие двери, они вдруг накинулись на Женю, и он глупо улыбнулся, подставляя лицо вежливым лучам солнца. Постоял так немного, подумал. Всех ли людей радует чужая старость, чужой, заканчивающийся смертью недуг? Бумажку с рецептом сунул в карман, и тут вспомнил про роспись.

Он задумчиво достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Только после опомнился, что стоит рядом с больницей, но обернувшись, к своему удивлению, заметил, что всем, даже бабулям на лавочке, все равно, и с наслаждением закурил. Настроение чуть улучшилось; запихнув руку в карман, Женя пошел вдоль стены с мезенской росписью, всматриваясь в ее очертания. Вокруг больницы плясали тонконогие, изящные лошади, переплетающиеся в узоре из звезд и черточек с маленькими, фигурными птичками. Они невпопад следовали по всему первому этажу больницы красно-черными всполохами, заходя за угол. Женя тоже зашел. За углом, на «боку» больницы, очертания менялись – лошади становились больше, а птицы массивнее, они приобретали схожие с драконьими черты, а звезды утекали в облака, нетипичные для этого вида прикладного искусства, и лились дождем на удлиненные, странные тела животных, все бежавших дальше по стене. Докурив сигарету, Женя выкинул бычок и достал телефон.

Сделал пару фотографий – неба с дождем, огромной лошади и кривой птицы, и снова повернул за рисунком, оказываясь на заднем дворе больницы. Двор спрятался здесь, окруженный жилыми постройками и высокими деревьями, знакомый своей перекошенностью. Тут стояла парочка дряхлых, видавших виды машин, в дальней части дворика кто-то из жителей соседних домов развесил сушиться белье, и сейчас оно, бликуя белыми всполохами на солнце, развевалось на слабом ветру. Здесь, вдали от любопытных глаз, птицы с росписи прекращали притворяться пернатыми и в полную силу становились драконами – они все вились в небо или падали под воду, длинноногие и многоголовые, дышали огнем и затягивали облака в тугую петлю, а перекошенные лошади, кривые и горбатые, радостно бежали рядом с ними. Женя снова сфотографировал, каждого нового ящера отдельно, чтобы потом лучше разглядеть. Ничего подобного он раньше не видел, характерные для мезенской росписи лошадки и птички принимали форму чудищ, сливающихся со стихией, и Женя присел, всматриваясь внимательнее.

— Обычно никто не замечает этот рисунок. Привыкли, наверное, — голос послышался совсем рядом, Женя дернулся, качаясь на носках, и обернулся. На лавке у служебного выхода из больницы, закинув ногу на ногу, сидел Деян и курил сигарету. Вокруг него стоял дым, еле ощутимый ветерок не успевал его разгонять – Деян затягивался много, и потом подолгу держал дым во рту, прежде чем выпустить его потоками из носа и с уголков рта. При этом он щурился, мягко улыбаясь. — Старинная штука.

Женя кивнул.

— Выглядит... нетипично. — он помолчал. — Ты не знаешь, сколько ей лет?

Деян пожал плечами и поднялся с насиженного места, зажимая сигарету между зубов. Он двигался плавно и вальяжно, никуда не торопясь, подошел к Жене и сел на корточки рядом, присматриваясь к рисунку. Волосы из-за ушей упали на щеки, по обыкновению закрывая лицо.

— Черт его знает. Столько же, сколько этому дому.

— А дому сколько?

— Не знаю. Триста? Четыреста лет?

— Быть не может. Самый старый сохранившийся деревянный дом в стране – конца восемнадцатого века.

Деян лукаво хмыкнул, затягиваясь снова. У него расширились ноздри, а он сам все смотрел в рисунок, согнувшись в три погибели. Посидев, распрямился, той же походкой прошествовал обратно и уселся на лавку. Ретировался от всезнайки. Несмотря на свой огромный рост, он сливался с декорацией, словно был частью Солнцево. Тронутое морщинами лицо никогда не выглядело старым, а сейчас он словно еще помолодел. Ровные линии челюсти и носа на летнем солнце, в сигаретной дымке, делали его похожим на вожатого в лагере – того, в кого влюблены все девочки.

— Как скажешь. Восемнадцатого, так восемнадцатого.

Женя не любил, когда с ним говорили как с ребенком, а Деян все время подтрунивал, поддевал длинным, острым ногтем, задевал, хотя ничего такого не говорил. Сегодня это как-то бросилось в глаза. Может быть, это все Жене казалось от плохого сна и испортившегося настроения? Он нахмурился.

— Я никогда не спрашивал. А какой ты врач? — в халате Деян приобретал еще бóльший авторитет. Жене почему-то и это не нравилось.

— Психиатр.

Женя поежился, поднимаясь. Голос Деяна был как всегда тихий, но от того, какой низкий – гулкий до невозможности. Он вызывал нехорошие ассоциации с проповедью, а централизованную религию Женя ненавидел почти так же, как неуместные нотации. В том, как Деян держался, было что-то покровительственное, как если бы он знал что-то о Жене или о мире в целом, чего никто другой не знал. Женя бездумно кивнул.

— Ясно. Много тут странностей, все-таки, — ему захотелось чем-то подкрепить свои слова, разграничить зоны ответственности, а Деян только кивнул, посмеиваясь, и сложил руки на груди, удерживая сигарету между зубов.

— Почему же? Что имеешь в виду?

— Да так… Те рисунки-порталы, что ты показывал, дуб, — Женя как-то беспомощно огляделся в поисках опоры и обернулся на Деяна, выцепляя малейшие изменения его выражения лица.

Но их не случилось. Деян сидел, похожий на статую, и только наблюдал сам.

— Рисунки самые обычные. А дуб тебе чем не угодил?

Женя пожал плечами, встал и отошел от больницы на пару шагов.

— Кто строит горуправу вокруг дерева? — аргумент и самому Жене показался странным. — Никогда такого не видел.

Деян улыбнулся, хлопнул в ладоши и поднялся следом.

— Ба, брат! А что же, раз не видел, такого и не бывает? — глаза у него сверкнули, как когда он говорил на кухне или у рисунка ночью. — Так это получается?

— Нет… Нет, не так! Я же не сказал, что не бывает. Просто странно, вот и все.

Кончик сигареты тлел, безразличный к нелепому положению дел. Женя посмотрел на него и достал свою пачку. Он закурил снова, хотя только-только выкинул окурок. Деян, не прекращая улыбаться, подошел поближе. Некоторое время они провели в тишине, Деян двинулся первым. Он затушил бычок о стену, но не рядом с рисунками, и бросил его в урну. Женя все стоял и смотрел вперед. О чем говорить? Странный какой-то был день.

— Что ты изучать-то будешь, все-таки? Понял? Предмет исследования у тебя какой, хотя бы? — Деян первым нарушил тишину, привалился плечом к косяку двери у заднего входа в больницу.

Женя пожал плечами. Что именно он хочет найти? Он так и не определился, хотя время шло. Ему просто хотелось запустить пальцы в прошлое и пропустить его через ладони, как воду с песком, в поиске ракушек. Конкретного плана не было. Может, ему самому хотелось стать частью почти забытой истории, а не активным участником событий в настоящем.

— Фольклор. Надеюсь найти в глубинке что-то, чего еще никто не нашел.

Деян кивнул.

— Но как можно искать что-то, о чем ты не имеешь никакого представления?

— Не знаю, — Женя стал раздражаться. В затяжку докурил, выкинул бычок следом, в ту же урну. — И представление я имею. Я ведь историк.

— Не думаешь, что быть историком для такого полного дела недостаточно?

— Надо просто знать, где смотреть.

— А ты знаешь?

Нет. Женя знал только, чего не хочет. Он не хотел топтаться на переработанных материалах и рыться в том, что уже проанализировано. Ему хотелось найти что-то свежее.

— Да, — он скривился, Деян смотрел в лицо, в упор. Сканировал светлыми, охристыми глазами, внимательно наблюдая. У Жени мурашки побежали по спине: Деян втыкал в него когти и выцарапывал что-то изнутри. — У меня есть план, я веду записи.

— Вот как.

— А что? Хочешь предложить, с чего начать?

— Нет, нисколько. Не лезу со своими правилами в чужую избу. Но я тут все знаю.

Ни за что.

— И что ты можешь рассказать?

— Много всего.

Женя посмотрел на белый халат. На плечах Деяна он висел инородной тряпкой, хоть и добавлял солидности. На халате блестел бейдж – Деян Гордеев.

— Интересная фамилия, кстати, — Женя сразу пожалел, что сказал это, но мотать время назад не умел, и потому продолжал зачем-то стоять рядом, сконфуженный, и вспоминал времена, когда так же корчился перед преподавателями на учебе.

— Обычная, по-моему.

— Звучит по-дворянски.

— Да ладно, не помню дворян с такой, Женя...?

— Ершов. Женя Ершов, ничего такого.

Деян прищурился, отталкиваясь от стены. Он явно подумал о чем-то, чего Женя не смог считать.

— Ершов, вот как?

— Да.

— Понятно. Ну что же, Женя Ершов… У меня все еще продолжается рабочий день. Но ты давай, там, не стесняйся – приходи обязательно. Еще поболтаем! Расскажу чего полезного. А то чего мы гуляем бесцельно? — Деян не пожал руки, как никогда не пожимал. Он вообще пренебрегал нормами приличия, пусть и не выглядел при этом грубым. — Бывай.

Глава 8

Спина почти перестала болеть. Автобусы так и приезжали с утра шуметь под окна на площади, Женя курил на балконе с кофе, на колени положив тетрадь. Она пополнилась заметками о церкви и старых людях, совсем не верящих в христианство. Туда же он приложил описания картин на стенах зданий. Отдельный раздел заполнил данными о доме, в котором располагалась больница, но их накопилось совсем немного.

Может, тон Деяна так возмутил Женю, может, еще что. Но он стал больше бродить по городу, прямо так, не долечившись до конца, опрашивал жителей, да результата это не приносило. Он шел мимо панельных домов на окраинах, по треснувшему асфальту, а потом – по брусчатке, мимо домов постарше. Пустота и ничего – вот, где стояло Солнцево. В интернете ни о городе, ни о больнице данных не было, и Жене стало не по себе, когда он не нашел ни единой записи в общем доступе… Зато в том же доме, где Женя снимал квартиру, жил местный историк, дедок лет восьмидесяти, судя по данным из архива. И правда, понаблюдав за соседями, Женя его обнаружил – всего скорченного и еле живого, пусть и интеллигентного. Рассказал про него Деян.

Историк обитал на этаж выше, и тоже часто курил. Женя как-то подкараулил его на балконе, и снизу попросился в гости. Старичок по имени Михаил Федорович пообещал, что сам спустится и пригласит на чай, потому что незваных гостей не любит.

Так Женя и ждал, день за днем, но теперь хотя бы с какой-то целью. Город лениво перекатывался из жаркого марева в поздне-июльскую летнюю прохладу. Бабушки обернулись в теплые шали, из автобусов выходили потные, зато на улице сидели без страха продуть и так больные почки.

Сегодня Женя смотрел в тетрадь стеклянным, ничего не видящим взглядом, и думал о своем. На столе в комнате ждал ноутбук со вкладками, и на каждой с десяток абзацев с разных сайтов о десятке разных Солнцево, но все не о том, где теперь обитал Женя. Он даже написал Кириллу с вопросом, какие у города координаты и ближайшие населенные пункты побольше. Кирилл пару дней молчал, а потом ответил лаконично: «Я ебу, что ли?»

Женя пришел в себя, когда запахло горелой кожей, а пальцы прижгло истлевшим фильтром. Чертыхнувшись, потушил сигарету во все ту же хрустальную пепельницу, и тут понял, что пахнет не от сигареты. Воняло сожженным пластиком, углями и застоявшимся дымом. Женя поднял голову, но дыма не увидел, и пошел в подъезд. Там тоже не пахло, но вот на этаж выше воняло ужасно. Женя поочередно проверил все двери, и у двери историка почувствовал эту самую вонь.

— Михал Федорович! — стук гулким эхом отскочил от крашенных в зеленый стен. Они безразлично повторили крик. — Михали Федорович, горите!

Тишина. Соседи видимо ушли на работы, а за коричневой, старой обивкой молчали. Одной рукой Женя набрал пожарным, другой продолжил стучать. Трубку взяли не сразу, и привычного автоответчика Женя не услышал.

— У аппарата, — прошкворчал старый, скрипучий голос.

— Ало! Пожарная?

— Она самая, чего надо? — выговор у старика на другом конце был деревенский, с характерными звучными «о» и «гэ».

— Царькова двадцать семь, шестой этаж, пожар!

— Прям пожар?

Женя выругался сквозь зубы, а сам попробовал толкнуть дверь плечом. Весил он немало, но дверь, видимо, открывалась наружу, и не поддалась.

— Прям пожар. Жилец пенсионер, не отвечает, в квартиру не попасть.

В трубке пошуршали еще, оператор затих. Женя побежал обратно на пятый этаж и ввалился в свою квартиру.

— Ладно, — сделал одолжение старик. — Приедем сейчас. Стремянка нужна?

— До шестого дотянется? — Женя прижал телефон к уху и сел переобуваться из домашних тапочек в кроссовки.

— Дотянется, куда денется. Едем.

Они, как и всегда, были жутко зашнурованы – от спешки Женя не стал разбираться, но, чтоб не свалиться в ответственный момент, распихал шнурки по бокам, внутрь обуви. Он снова выбежал на балкон – сверху, с этажа выше, теперь шел еле заметный дымок.

Женя потоптался, глядя на центральную улицу. Пожарной машины слышно не было.

— Сука, ну надо ж, — пробормотал сквозь зубы, зацепился за верхний балкон и встал на перила своего.

Дом был ветхий, старый, и балконы тоже потихоньку разваливались. Ржавые перила заскрипели под Женей, он понадеялся на бетонный пол соседского балкона и ухватился за него, перенося вес, прежде чем оттолкнуться ногами.

Послышался лязг – кусок ограждения полетел вниз, и скоро встретился с асфальтом. Женя повис на одной руке, второй взялся за боковую, более надежную на вид железку наверху и начал подтягиваться. Перевесившись на балкон между прутьями наполовину, он оттолкнулся, лягнув воздух ногами, и закатился на пыльный пол, пачкаясь и царапаясь об крошку когда-то налепленной декоративной плитки. Из-под балконной двери тянуло жареным пластиком.

Женя резво подскочил, поморщился – только подлеченная спина снова болела, руку, на которой висел, он ободрал, но на балконную дверь накинулся моментально, и снес ее, деревянную и жиденькую, с одного удара. Лицо омыло целлофаново-деревянной вонью. Посреди кухни стоял старый, выцветший столик, на него навалили газеты, буковые рамы от картин, бумагу; поверх гордо стоял стул. Горело все, и огонь уже перекинулся на занавески. За столом, на целом стуле такого же образца, сидел парень лет семнадцати, и наблюдал за костром. Женя тупо уставился на него. Выглядел незнакомец странно: грязная одежда, сшитая будто бы на вырост, вся в дырках и заплатках, притом карикатурных, какие бывают в театре; волосы, светлые-светлые и всклокоченные, обрамляли его миловидное, мягкое лицо, и во всполохах огня от горящего стола отдавали рыжим; почти прозрачные, настолько блеклые, глаза блестели как декоративные камушки. Посмотрев на Женю, парень улыбнулся и поднялся.

— Вот уж гостей не ожидал! — он развел руками. Голос, высокий и нервный, показался знакомым. Женя шагнул вперед, не успев придумать, какой у него план. Парень сделал шаг назад. Женя начал огибать стол, а парень двинулся в обратную сторону. Они медленно менялись местами. — Как-то ты не через дверь. Раз не открывают, значит, не ждут, не слышал?

Женя нахмурился.

— Ты кто? Что ты тут делаешь? — он рефлекторно чуть было не оперся на подпаленный стол, но быстро опомнился. — Зачем пенсионерам квартиры жжешь?

Парень засмеялся, пожимая плечами.

— Все тебе расскажи. Может, он свой дом не уважает, а?

— И что? Не жечь же его?

Парень прошел уже туда, где стоял Женя. Теперь, против света, опаляемый горящими вещами, Женя совсем не видел его лица. Парень вдруг закричал, показывая Жене за спину. Он резко обернулся. Там ничего не было.

— Ладно, удачи! — радостно крикнул незнакомец, срываясь на писк.

— Стой! Погоди, куда?! — Женя развернулся обратно, и только и успел заметить, как пацаненок бежит на балкон.

Он ринулся за ним, по дороге все-таки снося часть горящей башни. Вещи посыпались на ковер, диван, столешницу, а Женя вылетел на воздух следом за сумасшедшим. Парень к тому моменту, хорошенько разбежавшись, прыгнул через ограду вниз.

— Да стой же! — Женя кинулся вперед, пытаясь ухватить пацана за его растянутую, грязную одежду.

Он больно ударился ребрами о металл, чуть было не перелетел через решетки сам, но чудом удержался на месте. Пацан исчез.

Женя захрипел от боли, осел на пару секунд на пол, и на пробу глубоко вдохнул. В груди кольнуло, но он не дал себе подумать, упрямо встал, удерживаясь за избитый балкон, и поковылял в дом так быстро, как смог.

Когда послышались звуки сирены, Женя уже потушил занавески набранной в кастрюлю водой, предотвратил полное уничтожение дивана и заканчивал со столом. Пожарные, двое непрезентабельных мужчин за сорок с пивными животами, поднялись на стремянке с краном через балкон, залили догорающую груду мебели и спешили ретироваться под недовольным Жениным взглядом исподлобья.

— Ты куда полез, малец? — сам он вышел через дверь и спустился на первый этаж, чтобы обсудить происшествие. Мужичок постарше и пониже закурил, поглядывая на него с недоверием. — Как ты туда забрался, вообще?

Женя тоже закурил предложенный дешевый Винстон, чуть щурясь от яркого, но не такого обжигающего солнца. Руки саднило, бок все еще болел, а вся футболка промокла от разлитой воды и пота.

— По балкону. Там бы все сгорело, если бы не полез, — он смотрел на пожарника, пока второй разбирался со стремянкой и краном. — Там дым уже через дверь валил.

Мужичок с сигаретой щербато улыбнулся – зубов у него недоставало, а оставшиеся желтели и разваливались. Его потный лоб сильно нависал вперед над глазами, кустистые брови почти закрывали обзор. Женя стоял на довольно большом расстоянии, но даже с него почуял, как от пожарника несет потом и болезнью – у больных людей пот всегда пахнет по-особенному, как-то кисло и удушливо, заполняя запахом всю предложенную площадь. Подмышками, на желтеющей майке, надетой под пожарный костюм, сейчас спущенный до талии, растекались два мокрых пятна.

— Как смогли, так-бишь и приехали, — прошамкал мужик.

Женя хмыкнул и отвернулся будто бы от солнца, но на деле, конечно, чтобы больше на это убожество не смотреть. Он взялся за бок, там, где болело после удара об перила, и прощупал, что под кожей. Кольнуло, но терпимо.

— А что за странная конструкция горела, малой? — вдруг снова возник пожарник. Он докурил, и окурок выбросил на землю. — Поджог, чтоль?

Женя снова обернулся, и его губы сами сложились в презрительную дугу. Он наклонился, поднял окурок, свой потушил об асфальт и сходил до мусорки. Мужик вроде как сконфузился, но виду не подал, и даже весь как-то подобрался и вытянулся вперед, силясь грудью занять побольше места. «Малой» Женя, выше на полголовы точно, снова подошел, и пожарник сдулся.

— Да мелкий какой-то… Я зашел, а он там сидит, за столом. Светленький такой, лет шестнадцати-семнадцати, беспризорник явно. Не знаете такого?

Пожарник отрицательно покачал головой. Как раз в ту секунду его напарник махнул рукой из машины.

— Валер, погнали, все сложил! С тебя пиво!

«Валер» залебезил, торопясь.

— Да нет… Не, не слышал, малец. Тут таких много. Ты это, осторожнее будь, — он нелепо натянул на плечи костюм, махнул рукой. — Не суйся, когда не просят.

Женины брови сами полезли на лоб.

— Да куда я суюсь? Ладно, полицию вызову, наверное, — руки мужику он не пожал.

Только поблагодарил, и взлетел обратно в квартиру соседа, да уселся ждать – оставлять открытой дверь Женя счел небезопасным. Он захватил с собой телефон, и долго крутил его в руках. Звонить в полицию… Чтобы сказать что? Про парня, который здесь оказался при закрытой двери? А на шестой этаж он как попал, взлетел на крыльях? Крыльев не было, это Женя запомнил. Да и, к тому же, как объяснить, что потом мальчишка просто исчез, выпрыгнув с балкона? Вспомнив это, Женя поморщился – бок напомнил о себе. Впервые за все время он задрал футболку, чтобы посмотреть. Поперек груди, чуть пониже, ближе к ребрам, красовалась наливающаяся, массивная гематома. Она уже начала опухать, и там, где мягких тканей было побольше, приобретала нехороший, красно-лиловый цвет. Думая о парне, полиции и таинственном поджоге, Женя поплелся к холодильнику и, с трудом отодвинув дверцу примерзшей морозилки, взял пакет готовых овощей и приложил под футболкой. Прижгло моментально, что-то дернулось в груди, и Женя еле удержался, чтобы не заорать. Но полегче тоже стало быстро.

Удерживая пакет поближе, Женя опустился на подпаленный диван и уставился в обгоревший до оплавленных ножек столик. Остальное он успел убрать, но воняло все еще.

Скрипнула дверь, послышалось копошение в коридоре.

— Есть кто? Обождите, я зайду, у меня красть нечего!

Знакомый голос прозвучал на входе. Женя узнал соседа сразу. У него был мягкий, довольно тихий выговор, вежливый и немного заискивающий. Женя привстал.

— Михаил Федорович, это я! Женя, снизу сосед, — покашлял чуть-чуть, скривившись от боли. — У вас тут это, пожар.

— Как же это?.. Чему ж тут гореть? — Михаил Федорович появился в дверях. Растерянный и немного взъерошенный.

Одет он был в летние льняные брюки, мягкие замшевые слипоны и белую свободную рубашку. В руках держал летнюю шляпу от солнца, и, видимо, пока шел по коридору, второпях ее снял, не пригладив волосы у зеркала, потому они и торчали довольно забавным манером на макушке.

— Женя… Вот ты, и правда, — шляпу положил на столешницу, перед этим рассеянно прогладив поверхность от влаги и крошек. — А ты-то тут что делаешь?

Женя приблизился и протянул старику руку.

— Приятно познакомиться наконец-то нормально, — он улыбнулся и свободной ладонью обвел кухню. — Да вот… Я через балкон залез, когда загорелось, не смог достучаться. Пожарных вызвал, так они потушили, да. А дверь открыл, чтоб выйти и их проводить, вот и решил остаться и тут вас подождать, чтоб квартиру не держать открытой.

Дедушка растерянно пожал Жене руку, прошел в центр кухни и окинул ее взглядом, полным сожаления. Плечи у него немного поникли, и, все глядя на прожженный диван да догоревший стол, он снял туфли.

— Так, а что же загорелось? Вижу, стула одного нет…

— Да, стул совсем сгорел, и стол вот, и какие-то еще ваши бумаги…

Михаил Федорович встрепенулся.

— Бумаги? Какие ж бумаги-то загорелись? — он посеменил со слипонами в руках, в коридоре встал в тапочки и открыл дверь в комнату.

Там был кабинет – никакого пластика, все только деревянное, книги по стеллажам на стенах, напротив окна большой, массивный стол.

— Да неизвестно уж, сгорело. Там газеты какие-то были, выписки… — Женя стоял в дверях, пока Михаил Федорович ходил от одной полки к другой. — Стол тоже, конечно, весь сгорел. Ну, вы видели. А чего ж у вас стол был пластиковый?

Дед обернулся, глядя как бы сквозь Женю, и пожевал нижнюю губу. Потом будто бы отмахнулся, и уселся за стол, поочередно выдвигая ящики.

— Да черт с ним, со столом. У меня старый мой сломался, я его сдавал в ремонт, ножку поправить – сам уж не могу, руки не те. А тут установил пока пластиковый, с дачи, — с этими словами Михаил Федорович плотно зарылся в выдвижные отсеки, явно что-то пытаясь там отыскать. — Вот тебе раз… И правда, правда! Сожгли же…

Женя подошел поближе и заглянул через стол туда, куда смотрел дедушка. Один из ящиков был почти полностью пустой.

— Да что сожгли же?

— Не важно… Не важно уже, сынок, — дедушка вздохнул, встал из-за стола и поджал губы. — На кухню пойдем обратно теперь. Покурить хочу, да чаю поставить. Я же чаем тобя потчевать собирался, верно?

Женя кивнул в совершенной растерянности, но за дедом пошел.

— Вот и будем чай пить. Назло дурным языкам. А они ничего не получат и ничего не утаят, пусть хоть всю квартиру сожгут! Ты помяни мое слово…

На кухне Михаил Федорович засуетился с чайником, во френч-пресс насыпал ароматную заварку, выставил на столешницу, за неимением стола, варенье и печенье «Любимое».

— Вам помочь чем-нибудь?

— Да ты садись, садись, — дед махнул рукой, а сам открыл дверь на балкон и достал трубку. В нее он засыпал немного табака, все утрамбовал и чиркнул спичкой. — Хорошо хоть, и так все провоняло. Прямо тут покурить можно… Сто лет так не делал, с молодости, наверное.

Женя улыбнулся, и сам, на целом стуле, подсел поближе к стоящему у балкона.

— Ты не сиди, принеси мне лучше тетрадь. Она в кабинете, рядом с пепельницей там лежит. Найдешь?

Садись, не сиди... Чего с дедушки было взять? Пошел.

Заходить в кабинет без хозяина квартиры было странно, как совать свой нос в личную переписку, но перейти к сути хотелось больше, и Женя быстро сходил. В отсутствии Михаила Федоровича полки по стенам давили и угрожающе блестели идеально отполированными стеклами, Женя быстро выхватил перевязанную лентой тетрадку и думал уже ретироваться, когда заметил фото в деревянной рамке на подоконнике. Михаил Федорович на фотографии угадывался с трудом – еще молодой, не скрюченный старостью и явно намного более счастливый. Он стоял в окружении компании людей своего возраста, семи человек, двух девушек и пяти парней. Большинство носило очки, все они были одеты в довольно официальную для такого места, как Солнцево, одежду. Местоположение выдавала горуправа – высокий дуб, двор-колодец, на заднем плане работники в костюмах, снующие туда-сюда. На вскидку Женя дал бы этой фотографии лет сорок, может, чуть меньше, судя по качеству съемки и одежде. Михаил Федорович улыбался, аккуратно придерживая за плечо девушку с короткой стрижкой в длинном цветастом платье – она что-то ему говорила, привстав на цыпочки, но продолжала улыбаться и посматривать в камеру. В них угадывалась связь, типичная для очень близких друзей или пары. В руках девушки Женя тоже заметил толстую папку – листы, куски рисунков, торчащие с боков, зацепленная колпачком за обложку ручка. Женя оставил фотографию на месте и поспешил покинуть кабинет.

На кухне Михаил Федорович молчал с толком и расстановкой, смакуя момент, только тетрадку забрал, стоило ее принести, да уставился перед собой. Получив в руки драгоценные листы, он сильнее постарел, весь осунулся и поплыл вниз – опустились плечи, уголки губ, лицо стекло по черепу и скопилось неясной блямбой где-то в районе подбородка. Он потягивал дым через нос, глядя на свинцовое небо, снова грозовое. Женя посматривал на него и все катал в голове ком мыслей, спутавшихся из-за произошедшего. Кому понадобился старенький и протертый пластиковый стол? Что за документы сожгли? Почему его вообще сюда пригласили, и с чего Михаил Федорович поверил ему и не вызвал полицию? Куда делся весь остальной отряд исследователей, и почему Михаил Федорович не делся никуда с ними?

Но нарушать тишину не хотелось. К счастью, засвистел чайник, ему было все равно.

— Вот и вода подоспела, — будто бы даже голос Михаила Федоровича постарел, он прошелестел эти слова тихо и со скрипом, выдавая вставную челюсть или, возможно, крайнюю усталость от жизни. — Мяты тебе положить?

— Давайте, — Женя кивнул и повернулся, чтобы понаблюдать. — Спасибо.

В Михаиле Федоровиче, несмотря на дряхлую утомленность, оставалось что-то бойкое, особенно когда он сам не замечал своих действий. Как сейчас – когда он резво положил сверху на заварку мяту и залил все кипятком, не выпуская изо рта трубку. Он закусил ее зубами и ловко задвинул набок, так, что Женя моментально поверил в то, что он раньше и на кухне курил, и вообще был бунтарем. В том, что и сейчас в нем осталась эта неспокойная жилка, убеждал сожженные недоброжелателем стол и документы. Нечасто спокойным людям жгут в квартирах мебель.

— Так… Что вы хотели рассказать? — горячая кружка неуместно для июля обожгла ладони, когда Женя принял ее из старческих рук. — Вы не возражаете, если я задам пару вопросов?

Михаил Федорович сел со своим чаем на диван. Его лицо исказилось, стекла очков блеснули на солнце, скрывая выражение глаз. Женя выжидающе замер.

— Уезжай отсюда, малец, — проворчал старческий рот. — Не место тут тебе, чего приехал?

Кустистые брови сошлись на морщинистом лбе. Вторя указанию, за окном неожиданно послышался гром. Женя отпил чаю.

— Не понимаю. Вы ведь здесь занимаетесь историей, да? Я думал, вы тут родились. В архивах значитесь… Но я видел фото, когда ходил за тетрадью. Вы там с коллегами? Будто не местные.

Михаил Федорович завозился, поставил кружку на подлокотник, вцепился в тетрадь как в спасательный круг и распахнул ее на первой попавшейся странице. Оказалось, это личный дневник. Очень старый, с пожелтевшими страницами, исписанный мелким, аккуратным почерком. Узловатые пальцы стали листать – то вперед, то назад, и, чем больше Михаил Федорович пытался что-то найти, тем отчаяннее и хаотичнее становились его действия.

— Вот тут… Да где ж, — он облизывал губы, что-то бормотал себе под нос. Страницы шуршали в руках. — Да… Историей занимаюсь.

Движения прекратились, чуть дрожащий указательный палец ткнул в страницу в первой трети толстой тетради.

— Вот. Здесь. Я сюда приехал, да, — Михаил Федорович протянул тетрадь, тыкая пальцем все в то же место. — Приехал. Кто-то мне про это место рассказал… Не помню уже. И мы с компанией с факультета поехали. Каждый свою работу писать…

Женя принял тетрадь из сморщенных рук. Морщины изрыли желтоватую кожу, время наставило на нее темных пятен, попутно выдергивая волосы с головы и, видимо, пересаживая их в нос. В человеке перед Женей угадывался тот, с фотографии. В манере одеваться – сдержанно, аккуратно и красиво, в том, как он сидел; но воспоминания и опыт измучили его, рисуя сменяющие одна другую гримасы сожаления и печали. Больше всего изменились его глаза. Михаил Федорович не производил впечатление безумного при первом контакте, но сейчас, сидя на подпаленном диване с личным дневником, весь дрожащий и скрюченный памятью, он смотрел… не так. Что-то в его позе и лице выдавало глубинные, стирающие личность пробелы.

Женя разгладил листы тетради и вчитался в текст.

«Только приехали. Удачно, сейчас проходит фестиваль. День города, кажется».

И внизу подпись – 13 февраля 1984 года. А на следующей странице дополнение.

«Очень холодно – пришлось докупить теплое пальто и шерстяную шапку. Маша вчера познакомилась с интересным человеком. Мы долго говорили, и он обещал рассказать побольше интересного. Завтра идем на гуляния».

У края страницы снова дата – 15 февраля 1984 года.

Женя открыл новый разворот. Тут почерк поменялся – стал хаотичным, буквы запрыгали вразнобой. Сама страница вся была грязная, похоже, что выпачканная в земле.

«Ну и приснится же такое. Сдурел я, что ли».

Женя снова пролистнул дальше. На следующем развороте все было зачеркнуто. Пришлось пропустить, без какой-либо надежды на понимание. В некоторых местах листы порвались от того, как сильно по ним рисовали ручкой.

А потом, через пустой разворот, снова появился текст.

«Они здесь все преступники – невозможно, чтобы о таком не знала милиция. Невозможно! Язычники, помешанные на ереси. Я срочно иду в участок. Организаторы этого праздника должны сидеть в тюрьме!»

Внизу листа даты не стояло, на том месте смазало отпечаток ладони – видимо, Михаил Федорович в спешке захлопнул тетрадь. След почти затерся, но в нем все равно угадывались бордово-бурые тона.

— Что случилось? — нехороший холодок пробежал по спине. Женя вскинул голову. — Что произошло на дне города?

Михаил Федорович замотал головой.

— Все, — он начал жевать щеки, съеживаясь все сильнее и сильнее на месте. — Все там и случилось. Это из-за горбатого… И этого гиганта. Они обманули…

Женя закрыл тетрадь и положил руку на худое плечо. Сжал, приводя деда в чувства. Потер, стараясь заглянуть ему в глаза.

— Где ваши друзья, Михаил Федорович? Вы ведь не один приехали, да? С экспедицией. Где они? — губы старика затряслись. — Все в порядке, вы можете мне рассказать.

Он снова замотал головой, закачался. Женя не выпускал плечо.

— Мертвы. Все мертвы.

Возможно, Женя знал ответ до того, как старик его озвучил. Просто не мог не убедиться – и почему-то не испугался. Холодок разбежался, превращаясь в предчувствие, Женя нетерпеливо сжал пальцы на тетради и склонился ближе к Михаилу Федоровичу, стараясь заглянуть ему в лицо и поймать остекленевший взгляд.

— Откуда вы знаете? Что тогда случилось? — Женя и не заметил, что пальцы на плече побелели от того, как он стискивал еле прикрытую тканью и кожей кость.

Михаил Федорович дернулся.

— Я ходил, — он продолжал кивать. — Я ведь там был, той ночью, и я все сфотографировал… Видимо, оно тоже сгорело, сегодня… Да, сгорело…

Он облизнул губы. Снова громыхнуло, но уже ближе, запахло грозой. Ветер хлопнул открытой балконной дверью, по полу полетел оставшийся пепел.

— Вы можете рассказать, где это было? Вы помните? — Женя от волнения вскочил и сел перед историком на корточки. — Направление, сколько вы шли? Что вы увидели?

Седая голова затряслась сильнее, и сначала Женя ничего, кроме мычания, не слышал.

— Я не… Мне сказали, это неправда… Но я помню, я же не сумасшедший, — Михаил Федорович протянул руки к тетради, но Женя, пользуясь его состоянием, ее не отдал. Осветленные временем глаза уставились на Женю, и лицо, истерзанное морщинами, кривилось в гримасе печали, как бы спрашивая – ведь так, я не спятил? — Я… Я уже не знаю. Кажется, я шел к северу от города. По площади и вглубь, по тропинке, отходящей от основной дороги. Сейчас…

Михаил Федорович резко вскочил. Это движение взвилось вверх так неожиданно, что Женя чуть не упал на спину, но успел отшатнуться и бросился вслед за стариком на балкон. Тот оперся на перила и смотрел вдаль, туда, где от площади действительно отходила узкая дорога, почти сразу вступающая на территорию леса.

— Вот туда, — все еще дрожащим пальцем Михаил Федорович ткнул в сторону лесной опушки с покосившимися лавочками и местами для мангала. Солнце окрашивало верхушки деревьев в золото, небо колыхалось вечерней дымкой над блеском и скрывало что-то, что, по мнению Михаила Федоровича, пряталось в лесу. — Я долго шел, и все не сворачивал…

Женя покивал и, пока старик отвлекся, спрятал его тетрадь в карман штанов. Сбитая речь походила на бред – Женя раз сто ходил по этой тропинке и один, и с Деяном, и далеко в лес, и не очень, и никаких ужасов там не заметил. Только ветвистые корни, густые кроны и редкие вскрики незнакомых птиц.

— И где вы оказались, что там было? — он попытал счастья в последний раз, но без особой надежды. — Пойдемте, посадим вас на диван.

Михаил Федорович закивал, и развернулся, и поплелся обратно в дом.

— Там поляна у озера. На поляне все случилось, в полночь, — светлые глаза старика сами стали похожи на два больших водоема, в которых отражается летнее солнце – блестящие и недвижимые, с застоялой водой.

Женя усадил его на диван. Покивав седой головой, историк ничего не сказал, а Женя дал ему в руки кружку и сел рядом. Но Михаил Федорович замолчал совсем и как-то весь обмяк и растекся по диванным подушкам невразумительной престарелой жижей, пока пальцы, похожие на паучьи лапки, перебирали кружку с недопитым чаем.

— Михаил Федорович, — Женя осторожно коснулся его руки.

Но Михаил Федорович все продолжал смотреть куда-то в ущелье между завитками цветов на выцветших обоях, и только жевал челюстями пустоту.

— Михаил Федорович, — снова попробовал Женя, чуть сжав его запястье, но никакого эффекта не последовало.

Женя немного посидел с ним, наблюдая. Солнце тоже наблюдало и с крыши стекло в окна квартиры, жалостливо окрасило лицо в морщинах рыжим летним светом, успокаивающе погладило Михаила Федоровича по голове.

Опасаясь оставлять старика одного, Женя стащил у него трубку и вышел на балкон покурить. Солнце, не гнушаясь, обняло и его. Мимо пролетали вечерние птицы, бабушки и дедушки снова собрались поиграть в шахматы. Снова подъехал автобус. Женя снова перевел взгляд с городского копошения на лес. Он нависал над городом, темный и недвижимый. Повеяло прохладой июльского вечера, вдалеке снова громыхнуло, но дождь все не наступал.

Женя уложил солнце спать у Михаила Федоровича с балкона.

Домовой

В саду у Федотовых каждую весну расцветали яблони. За ними ухаживали дед с бабкой, с вниманием оберегая от термитов и удобряя, чтобы потом собрать медовые, спелые яблоки. Потеплевший весенний воздух разносил цветочный аромат по чужим домам, и девушки ходили у невысокого забора, принюхиваясь и с улыбкой прикрывая глаза. Яблоки спели в разное время – какие-то уже к середине лета наливались задорно-красным, какие-то ждали до поздней осени, и их приходилось вылавливать в перемерзшей траве. Их было столько, что часть всегда раздавали жителям. Где-то в июле, а потом в сентябре и ноябре выстраивались очереди к распахнутым воротам, и люди уходили, набрав плодов в ведра или загибая холщовые фартуки к телу. Стоял приятный гвалт, ребятишки кидались друг в друга яблоками и получали оплеухи от матерей.

Сторож сидел на пороге, наблюдая за идущими, готовый принимать гостей. Дома у Федотовых всегда было чисто и уютно, и все были сыты, а дети росли здоровыми. Сторожа любили и ласково называли растяпой, но он, пусть и обижался, никогда не карал всерьез, и только помогал.

Люди уходили, дивясь убранству, а сторож улыбался и забирался в свой угол у порога.

Всех приходящих он знал поименно, на несколько поколений назад. Деревня, выросшая вокруг дома Федотовых и укрепившаяся на найденной ими поляне, все равно получилась небольшая. Сосланные за неправильную веру, бежавшие от несправедливого закона; люди разные и странные, но неизбежно ищущие лучшего. Они благодарили Федотовых, кланялись в ноги, а потом привыкли и просто жили рядом, сколько бы времени ни прошло. Строили свой быт, искали мир. Сторож считал новеньких и становился свидетелем проводов тех, кто ушли. Не слишком внимательно, ведь у него была куча дел. Он помогал по дому, искал потерянные вещи, ухаживал за животными. Постоянно суетился, и в вечных хлопотах не заметил, как дом стал пустеть.

Старые поколения сменялись новыми, и в каждой новой части семьи, в каждой веточке на огромном дереве, распускалось меньше листочков. Старики умирали, а молодых не приходило. Дом опускался в почву, а яблоневый сад дряхлел. Заболели корни, за ними пошли и ветки.

В одну из зим, когда некому было завернуть деревья в тепло, а сторож от злости и отчаяния перестал топить печь, к дому пришли новые люди, одетые в уныло-зеленую форму. Они не жили здесь, и не знали, как все тут было устроено. Не слышали об общине и порядках, не видели поддержки и помощи. Зимой совсем не пахло алыми яблоками, а на форме людей яркими пятнами расползлись красные повязки. Кто-то из молодых успел сбежать.

На месте векового дерева выросла сельская школа, и сторож остался при ней, неспособный бросить любимое крыльцо.

В первый же год запахло мелом, а яблони так и умерли, освобождая место под новый сад, высаженный детьми.

Глава 9

Лес напал на Женю с прыжка, забирая от цивилизации, стоило перешагнуть в тень густой, неосвещенно-малахитовой листвы.

Сумрак сменился темнотой, горожане по обыкновению разошлись с наступлением ночи, город сам как старик приготовился ко сну, стоило солнцу исчезнуть за горизонтом. Женя быстро собрал вещи – фонарик, куртка, бутылка питьевой воды на случай, если идти придется далеко. Он все равно планировал погулять перед сном; так он говорил себе, направляясь в сторону стены ветвистых, местами узловатых и перекореженных стволов; он идет ночью в лес не потому, что заинтригован историком, а из своей на то прихоти. Он ни во что не верит. А ночью на него никто не смотрит. Во снах ему не приходят пугающие образы, сменяясь галлюцинациями во времена унылого бодрствования. И в том переулке, в густой, непроглядной темени, его не тянули в жадную пустоту.

Только погулять. Как всегда.

А ночью… Это потому, что старик говорил про ночь. Может, ночью что-то изменится?

Под ноги хитро подлезла коряга, Женя споткнулся, но не упал, и схватился за дерево – свет фонарика в свободной руке заплясал по тропинке, выхватывая то выступающие на пути корни, то силуэты кустов и деревьев, слишком уж похожие на человеческие. Женя тряхнул головой и оттолкнулся от дерева. Оно забугрилось под рукой, воспротивилось расставанию, мхом пощекотало ладонь, но Женя только двинулся дальше, не обращая внимания.

Он тут уже был, и окрестности, стоило на них посветить, оказались знакомыми. Тропинка, ухоженный в свете дня подлесок перед чащей, в которую Женя до этого в темное время суток не заходил. На еле различимом ветерку поскрипывали ветки, ночные звери копошились в елочных иголках и траве. Где-то над головой, в ветвях, протяжно вздохнула сова. Может, она что-то хотела сказать Жене, но он не слушал и упрямо шел дальше – светил в основном под ноги, чтоб не споткнуться, и за границы луча заглядывать не решался. Нет там ничего, только лес, вот и все. Спину холодило, но это от ночной лесной влаги, от временного анабиоза, и совсем не от темноты.

Тропинка становилась все извилистей и запутанней, чаще попадались ветки и корни. Пытаясь рассмотреть, точно ли не свернул с нужной дороги, Женя посветил вперед и не заметил очередного корня, торчащего из земли. Он взмахнул руками, хватаясь за пустоту, фонарик поскакал вперед, и свечение пропало то ли в траве, то ли за кочкой, а Женя приземлился на колени и больно ударился лицом о коряги. Шершавая поверхность процарапала щеку, неприятно резануло у виска. Женя вскрикнул от неожиданности и тут же схватился за лицо, теряя равновесие еще больше и падая совсем. Встрепенулись ночные птицы, захлопали крыльями, потревоженную криком тишину неприятно вскрыло их гомоном. Женя отнял руку от щеки, потрогал место ранения, убеждаясь, что не истечет кровью, и встал, но в темноте почти ничего не увидел. В карманах не обнаружилось телефона. «Выронил, что ли? Но как?» – пришлось снова согнуться и, игнорируя боль в голове, пошарить руками. Фонарика нигде не было, телефона тоже, и Женя двинулся дальше, скрючившись, обшаривая траву и иголки вокруг себя. В голове запульсировало от удара и приливающей крови, в руки неприятно втыкались еловые иголки. Чем больше Женя топал и шуршал, ломал под собой ссохшиеся веточки, тем отчетливее ему слышались шаги за своей спиной. Он замер, стискивая в руках иголки. Одна больно впилась в подушечку указательного пальца, но Женя, готовый поклясться, что секунду назад слышал кого-то за спиной, оцепенел в лесной темноте, и дышал через рот, тихо и загнанно, стоя лицом к земле. Он не замечал, что палец пульсирует от неприятной, колющей ранки, зато отлично чувствовал влажное дыхание на своей шее, и видел тень в и так темном лесу, нависающую сзади, а потому из состояния оцепенения моментально рванул вперед.

Его высокая фигура взметнулась вверх, вспарывая почву кроссовками, поломанный ссохшийся бурелом захрустел под ногами. Не разбирая дороги и не слушая больше ничего, Женя, отталкиваясь руками и ногами от внезапно взмокшей земли, мчался вперед сначала как животное, опираясь на руки как на лапы, но, стоило восстановить равновесие, побежал на ногах, не оборачиваясь назад.

Дыхание лизало его плечи и спину, влажные лоскуты тьмы липли к бедрам и икрам, словно жгутами утягивая Женю назад – куда? От страха стало почти приятно. Но он все бежал и бежал, не разбирая дороги, и чудом не расшиб лицо об ветки. Они хлестали его по щекам и лбу, горло прожигало загнанным дыханием, щеки горели огнем. Лес обступил его со всех сторон – скрипел ветвями, выл в стволах деревьев ветром, подло выставлял корни под еле поспевающие за телом ноги. Птицы теперь молчали, как назло, и Женя все громче слышал хрип над своим ухом, и боль во всем теле, и усталость…

Впереди, между деревьями, что-то светилось. Свернув с тропинки, уже несколько раз найденной и снова утерянной, Женя, огибая деревья, ринулся на свет. Возможно, это городские фонари, и он сделал круг? Или это сторожка лесника? Тело подвело, и он снова запнулся, кубарем скатываясь с пригорка вниз, к мерцанию.

Лицом Женя больно упал об землю, из груди выбило хрип, ладони содрало камнем. От обступившей со всех сторон боли он задохнулся, и, не слыша ничего, кроме шума в ушах, остался лежать, как лежал. Этот-то шум в ушах спас его – за ним не было ни дыхания, ни воя ветра, только стук сердца и пульсация крови в теле. Шевелиться Женя боялся. Мокрый и холодный лесной воздух навалился на грудь, стоило перевернуться на спину. Он тихо захныкал, панически потирая глаза.

Ни домика лесничего, ни городских огней тут не было. Падение привело Женю на поляну. Свет переливающимся коридором доставал сюда от луны, деревья отодвинулись, услужливо уступая ему место, и лениво склонились над пустым пятачком как над линзой микроскопа, с интересом заглядывая вниз. От этого яркого, неестественного лунного свечения кроны протянули ветвистые угловатые тени во все стороны, серебряный блеск отражался от озера, и отражение ударило Жене в глаза резко и остро, как ножом. Он приподнялся на локте, с трудом встал на ноги и поковылял к озеру. Чаща притихла – за спиной не дышали, темнота не хваталась за ноги. Он устало сел на корточки у самой воды. Гладь озера была недвижима и темна как чернила. В горле саднило, Женя наклонился и запустил лодочку из ладоней под воду, зачерпнул и выпил. Вода оказалась теплой. Немного пролилось на подбородок, остатки Женя проглотил или вылил на землю. На языке остался привкус железа, а руки, стоило похлопать по ногам, липли. Женя вдохнул через рот, и узнаваемый вкус крови омыл небо, пробился в нос, вызвал приступ тошноты. Отблеск сверкнул на спокойной поверхности озера, Женя моргнул и увидел, что вода не просто темная в ночи – она отдавала буро-бордовым, и, стоило отшатнуться на шаг, пошла от того места, где Женя стоял, кругами. Волны расходились от одного берега озера к другому, облизывали песчаную землю, оставались на ней багряными разводами и совсем не впитывались в почву. Тошнота взвинтилась от живота к горлу, Женя согнулся и скрючился, его вырвало черной слизью в траву под ногами. В ушах снова забарабанило сердце, подул сильный ветер. Женя проморгался, и вдруг стало жарко – стоило обернуться, как он заметил по краю поляны факелы, воткнутые в землю на высоких деревянных шестах. Эхо загудело в ветвях, послышались топот и музыка.

Женю кто-то толкнул в спину – он споткнулся, но удержался, со всех сторон закружил хоровод. Слева завыл дикий зверь, откуда-то из глубин леса ему ответил тявкающий лай. Тишина сменилась горловым пением, лес зашевелился и пустился в пляс. Женю завертели в руках. По ногам били цокающие копыта, кожу царапали когти зверей. Зубы клацнули над ухом, и тут его кто-то схватил за пояс.

Руки оказались теплыми – и Женя с удивлением заметил, что пульс в ладонях такой же, как у него самого. Чужое сердце мерно качало кровь по телу, как его собственное. Дыхание замедлилось, а пение стало тише, вежливо отступая на второй план. Запахло деревом и грозой, дымом, сырой землей. Аромат окутал Женю, и вместе с руками покачал его на прохладом воздухе. Огни факелов синим пламенем взмыли к вершинам деревьев, стараясь достать до лунного коридора, затихли птицы и люди, умолкли псы и другие животные. Фигуры как по команде сформировали туннель. Теплые руки сжали Женины бока.

— Боишься? — гулко спросил голос не снаружи, но где-то в затылке, там, где от этого звука нехорошо дернулось что-то в груди.

Женя только и смог, что рвано кивнуть головой. Тошнота прошла, страх, стоило рукам коснуться его исцарапанного тела, стал мягким как кошачьи лапы. Он чувствовал на себе взгляды – такие же липкие, как лоскуты тьмы, и видел лица – а может, вовсе это были не лица? – повернутые к нему из толпы.

Снова рванул ветер, гладь озера пошла рябью. Руки толкнули его вперед, горло прорезало адской болью. На грудь потекло теплое и вязкое, Женя скорее со стороны услышал свой хрип. Потом его обступила чистая и ледяная, прозрачная озерная вода.

Акт 2: Неблагодарность. Глава 10

Когда Женя был маленьким, бабушка водила его на танцы. Там он никак не мог найти партнершу, потому что был худосочным и низкорослым, и никто не подходил ему по комплекции – девочки растут быстрее, его ровесницы вымахали за лето перед секцией, и Женя дышал им куда-то пониже подбородка, стыдливо отводя в сторону глаза. Но он все равно ходил, хоть и приходилось танцевать с воздухом. Тренер без зазрения совести говорила ему – у тебя есть талант, Женечка, и его надо развивать, только понимаешь, ростом ты не вышел.

После Женя пошел в художественную школу. Ему нравился запах карандашей и красок, разрезанной бумаги и глины, он точно подмечал пропорции в натюрмортах и неплохо работал со светотенью в графике. Но повадился задавать вопросы о том, когда класс наконец-то перестанет рисовать горшки и перейдет к более живой практике. Несколько раз ему говорили, что нужно чуть-чуть подождать. Потом раздраженные взгляды посыпались от сверстников. Никто из них никуда не спешил, и, если кому-то не нравилось, что горшки стали неизменной частью их действительности, они готовы были потерпеть, чтобы… чтобы что-то, чтобы потом стать новыми Рембрандтами, видимо, но Женя уже в двенадцать лет отлично понимал – второго Рембрандта никогда не будет. Возможно, нос после одного из уроков ему разбили за это. А может, за неумение договориться и общаться с людьми, или за спесь, заметную в этом маленьком проекте человека с первых секунд общения. Может, за все сразу.

Но непомерное эго кулаками не сбить, и Женя вырос, как был. Убежденным, что все именно таким образом и вырастают – как есть. И ничего в этом совершенно справедливом порядке вещей не сменить. Он не закончил никакие дополнительные к школе курсы, и ни Рембрандтом, ни Нуреевым, ни в общем собой-танцором-или-художником так и не стал. Зато научился побольше молчать и побольше слушать, заглядывая в глаза. Вымахал до почти двух метров, пошел в зал и решил, что лучше правда помолчать, чтобы потом не объяснять, что имел в виду. Или чтобы никогда так и не сформировать свою личность до конца, не заинтересоваться ничем по-настоящему глубинно, и иметь возможность все бросать на полпути? С другой стороны, так ли это важно?

За столом собрались полторы калеки, и Женя чувствовал себя неловко за весь этот фарс – Кирилл еще не вернулся, а с момента приезда в Солнцево Женя не слишком много с кем познакомился. По правую руку от него сидел Деян – в свободной льняной рубашке, с привычной спокойной улыбкой на лице. Он как-то иначе уложил волосы, и эта деталь, как обычно мимолетная, что-то в нем переменила. Они с Полиной чуть склонились друг к другу и еле слышно переговаривались, чтобы не перетягивать праздник на себя.

— Люди приедут, — Полина, всегда в светлом, отстраненная и немного заторможенная, выглядела взволнованной. — Женя, ты ведь пойдешь на праздник осени?

Она вцепилась в Женино лицо своим прозрачным взглядом и не отпускала. В ней был гипнотизм, Жене до Полины незнакомый, странный и немного пугающий. Такими, как Полина, в культуре изображали умалишенных красавиц, колдующих на кишках – вдумчивыми и немногословными, с приятными и милыми чертами лица, совершенно лишними в их же мимике. Взгляд у Полины оставался голодным и сверлящим. Внимательным по-плохому. Но они продолжали общаться, и Женя даже взял ее телефон. Поэтому Полина сидела здесь. Тут больше некому было сидеть.

На вопрос Женя только пожал плечами и отпил немного вина. Колонки под потолком передали, что погода сегодня солнечная, и дождя не предвидится. Поля удовлетворенно кивнула чему-то своему. Женя о подобных выкрутасах ее никогда не спрашивал, потому что был твердо уверен – она бы все равно не ответила.

— Да… Да, я думаю. Я еще буду здесь, — планов Женя не строил. — Может, даже наряжусь. Это ж гуляния?

— Как иначе, — Деян хмыкнул с прищуром и хлопнул Женю по плечу. Но руки не убрал, и длинные паучьи пальцы сжали Женю в неясном жесте. — Такое пропускать нельзя. С костюмом я помогу, есть у меня тут знакомая портниха. Она так-то у всех, в общем-то, знакомая. Чуть не единственная, кто шить в городе умеет. Что будет, как помрет, не знаем.

Смешок Деяна камнем упал в бездонный колодец тишины. Женя кашлянул и затолкал в рот кусок мяса, чтобы не было необходимости продолжать диалог.

Вокруг люди собирались после работы, чтобы выпить пива. Забегаловка темнела закопченным потолком и пахла хмелем с рыбой; из музыкального сопровождения тут шипело радио, прерываемое новостями и прогнозами; пол, когда-то благородно-деревянный, с красивым узором, протерся и почти потерял свой изначальный вид. Но Женя не смог бы просидеть еще больше времени один, и ему исполнялось двадцать семь лет, и эта дата… пугала его, если быть честным с самим собой. Да, он давно вытянулся, и партнершу для танцев больше не искал, а из коллектива в художке, куда он ходил, не померли от СПИДа или алкоголизма лишь те, кто до этого не додумались от совсем уж фундаментальной тупости. Но с полузнакомыми чудиками в глуши день рождения праздновал почему-то Женя.

И пригласил всех, с кем посчастливилось столкнуться за то время, что шатался по городу. Разве что мэра звать не стал. Странно было бы, наверное… Пришли двое.

Полина тащила пакеты из магазина по центральной улице несколько недель назад, когда Женя шел с очередной прогулки в лесу. Он теперь постоянно пытался снова отыскать то озеро, и никак не находил. Головные боли не прекращались, спать в темноте он перестал совсем – вокруг виделись образы рогов и клыков, малейший ветерок отзывался завыванием. В один из походов Жене почудилось, что та заунывная, но злая песня, что пели незнакомцы на озере в прошлом (или настоящем, или во сне?), играет из колонок на подоконнике у открытого окна, и Женя от неожиданности и ужаса чуть не врезался в проезжающего мимо на велосипеде мужичка с портмоне на длинной лямке, шарахаясь в сторону. Страх парализовал его, затянулся на шее петлей и водил за собой. Не давал о себе забыть. Вклинивался в ритуалы, нужные для обретения покоя. Вместо мужичка Женя вписался в Полину. Полетели продукты.

Полина просто села перед ним на колени, прямо на крошащийся, раскаленный последними усилиями солнца асфальт, и стала все собирать. У нее была бледная, почти белая кожа, чуть не светящаяся в лучах, под которой идеально просматривались тонкие бирюзовые вены. Глаза на просвет отдавали прозрачной бесцветностью. Но, стоило ей прищуриться, скрываясь от назойливого света, они показались Жене озерно-серыми, с рясковой зеленцой, и совершенно неподвижными, как у неживого человека. Создавалось впечатление, что в радужку Поле налили раскаленного стекла, а оно застыло там, перемешанное с другими цветами и сбивающее с толку.

Она торчала в стороны костями – лопатки, ребра, ключицы, локти, но ничего красивого в этом Женя не нашел, хотя, вообще-то, тонкие и изящные женщины ему даже нравились. В Полине ни изящности, ни утонченности не прослеживалось, зато чувствовалась болезнь; болезнь и голод. И, как ни странно, духота.

Женя почему-то не испугался, что она его сожрет, и полез помогать. Сбегал за новыми пакетами, пока она пряталась за длинными пшеничными космами, похожими на идеально отглаженный, но почему-то грязный тюль-дождик; переложил еду, дотащил до ее дома. Полина почти все время молчала, только двигала в Женину сторону свои стеклянные колодцы и снова отворачивалась, делая вид, что у Жени в руках вообще не ее продукты, и идет он по своим делам, а не помогает ей, просто в ту же сторону.

— Какой этаж? — дверь подъезда до конца не закрывалась и еле слышно скрипела на июльском ветерке. За дверью чернел подъезд. Все это очень напоминало ходящую туда-сюда челюсть старика, выжившего из ума и пускающего слюни на подстеленную клеенку. Вместо клеенки перед входом лежал выцветший коврик с протертостями.

Полина придержала дверь.

— Невысоко, второй, — и кивнула на лестницу, говоря, мол, проходи, чего встал, раз уж взялся, я эти пакеты больше не подниму.

Женя промолчал и пошел. Лестница как старые зубы крошилась под ноги, откалывалась и искривлялась в самых неожиданных местах. В пролете между первым и вторым этажом зеленая краска совсем облупилась, а из-под нее выглядывала темно-розовая и грязная. Стена была всегда в тени и сочилась оттуда то ли плесенью, то ли странной домовой испариной, свойственной полузаброшенным жилищам на окраинах. Женя задержал дыхание, проходя мимо, и судорожно втянул воздух, стоило оказаться за дверью квартиры Полины. О том, что она Полина, он узнал только позже, когда они сидели на кухне, а Поля готовила чай.

Умиротворяюще бренчали склянки с травами, пахло жженой травой, душный воздух обмазывал щеки Жени потом, венки на руках пульсировали от напряжения – пакеты оказались тяжелые и неудобные, на ладонях все не проходили красные полосы.

— Ты с чем чай будешь? — оборачиваясь, Полина как бы пританцовывала с застоялым воздухом, вальсировала. — У меня разное есть.

Женя пожал плечами и прикрыл глаза, прячась от солнца в углу.

— Любой, только холодный можно? — он сглотнул, разлепил ресницы. В глазницы как будто насыпали песка, и теперь он неприятно терся где-то внутри и щипал.

— Конечно. Вчера только льда наморозила с мятой. Секунду.

И снова зазвенели склянки, заскрипели половицы, потом заурчал чайник. Женя спросил, можно ли курить, и Полина поставила перед ним закопченную изнутри кружку с котятами на розовом фоне – внутренности кружки, когда-то тоже розовые и жизнерадостные, покрывала сигаретная сажа, на дне мариновались в остатках заплесневелого кофе бычки.

Женя закурил, дым сдувало в открытое настежь окно. На улице пели птицы, в затылок пекло нещадным солнцем.

— Как тебе в Солнцево? — Поля прищурилась, но глаза ладонью прикрывать не стала, так и смотрела, золотистая в лучах. — Ты же не местный, да?

Полудница

Жара лезла за ворот свободной рубахи. Душила и давила на грудь тяжелой плитой. Пахло ссохшейся на нещадном солнце травой, затвердевшей от засухи распаханной землей. Полдень подкрался незаметно, и крестьяне, собирая ведра и тяпки, спешили скрыться в спасительной тени близких к полю деревьев в перелеске. Сева вспомнил о реке неподалеку – как они с Васькой решили сбежать от старших и искупаться у мостков, пока все будут отдыхать. Но где же… Сева огляделся.

— Ты чего ворон считаешь, брысь отсюда! — Агафья прикрикнула на него через несколько рядов, подхватила ведро, полное сорняков, и поковыляла к остальным, переваливаясь с одной вспухшей от работы ноги на другую.

Сева покрутился – обработанный чернозем торчал к небу вывороченными подсохшими глыбами с корнями и мелкими камушками. С другой стороны неподвижно и гордо стояли уже позолоченные колосья. Зеленых осталось совсем чуть-чуть.

И больше ничего. Ни ветерка, ни других рабочих. Все спрятались от жары в безопасную полутень услужливо раскинувшихся кронами деревьев. Даже птицы не пели, утомленные солнцем.

— Вась! — Сева приблизился к колосьям. Роста он был маленького, да и Васька вырасти не успела, хоть Севу и обогнала. Она по-прежнему легко пряталась в весело переливающихся золотом побегах, и играть было все так же радостно. Совсем еще маленькими они часто резвились в поле и удирали друг от друга прямо по распаханному, пока еще могли поместиться в стройных рядах и не топтать посаженное. Теперь их, конечно, сгоняли, но иногда получалось порезвиться, пусть и совсем чуть-чуть. — Вася!

И сейчас, вдруг… Может быть, Вася решила подшутить? Вспомнить, как беззаботно они носились и пугали друг друга, если удавалось подойти поближе незамеченными? Они так бегали, что плоские листочки оставляли на щеках мелкие порезы, а босые ноги все были перепачканы землей, не успевшей высохнуть на солнце. Спирало дыхание, в волосах оставались колоски…

В поле стояла нехорошая, каменная тишина. Оставшись один, Сева заметил это и остановился. Васи нигде не было видно. Колосья не двигались, земля вторила окаменению затвердевшим нутром. Воздух, плотный и пористый, упрямо не давал идти дальше – так бывает перед грозой, когда что-то встает между тобой и миром, и двигаться становится тяжело, а небо давит на макушку. Но грозы не собиралось, и солнце только нехорошо пекло затылок, нещадно растапливая восковое тепло по всему телу.

Сева решил упрямо идти вперед. Уже скоро за спиной, обернувшись, он не видел расчищенной части поля. Только зеленовато-золотистые колоски и стебли с тонкими, узкими листьями. Они торчали к небу, и от взгляда на совершенно недвижимые растения мурашки побежали по спине. Что-то в этом было неестественное.

Развернувшись, Сева припустил вглубь посаженного быстрее, не давая себе подумать.

— Вася! — воздух все решительнее забивался в рот и нос. — Вась, не смешно ведь…

Никто так и не отзывался. Слова тонули в сгущенной воздушной ткани, забивались обратно изо рта в нос. Сева захлебнулся и от неожиданности споткнулся о свою же ногу. Не упал с трудом – вывалился на край поля, сам не понял, как, и с какой стороны оказался, ведь шел совсем не так долго. Вокруг не было ни души. Только у среза земельного шрама, на границе распоротой мотыгами земли и лужка перед лесом, лежала Вася.

Ее голова с толстой русой косой безжизненно откинулась назад – лицо белое, словно накрытое синей полупрозрачной вуалью, глаза закатились, обнажая покрасневшие белки. Вася не шевелилась, а по ее лицу почему-то текло влажным изо рта. Волосы, туго сплетенные вместе, мертвой змеей валялись на скрюченной ошметками земле.

Сева чуть было не закричал, но вместо того только пискнул, задавив вопль. Над Васей, к Севе спиной, стояла женщина. Ее платье, светлое и старое, не стирали давным-давно. Плечи, косые и широкие, сидели криво и неправильно, голова склонялась вперед. Севе показалось, что женщина нагнулась над Васей, чтобы понять, что с ней, но нет... В руках у женщины была коса, длинная и такая же кривая, как она сама. Сева врос в землю как дерево, с ужасом глядя на резкий и быстрый замах. Лезвие просвистело в воздухе, блеснуло серебром в золотом солнечном свете.

Когда коса срезала голову Васи с плеч, не произошло ровным счетом ничего больше. Брызнула кровь, голова прокатилась до ближайшего углубления в земле и замерла там. Как семечко или корнеплод. Сева продолжал стоять, а вот женщина с косой повернулась.

Побежать сразу не получилось. Закричать – тем более. У Севы словно бы отняли эту способность. Тело, ватное и горячее, не слушалось, упрямо стоя на месте, и пришлось изо всех сил дернуться, вырывая из земли невидимые корни, вытягивая их с дурной, бешеной силой. Женщина подняла голову. Бледная, худая и высокая – посмотрела Севе в лицо, куда-то в центр лба, без злости или угрозы. Ее глаза, почти прозрачно-серые, отдающие голубым, провалами разместились под светлыми, выгоревшими как пшеница бровями. На коже то рытвинами возникали, то пропадали глубокие, старческие морщины. Перекошенные плечи горбились под тяжестью времени и снова распрямлялись. Когда она замахнулась косой, Сева обернулся.

Севу с Васей нашли в поле.

Глава 11

Действительно. Как в Солнцево? В забегаловке ныла монотонная беззубая попса, и в ее мотивах Деян, высоченный, серьезный и одетый слишком прилично не только для дня рождения в глубинке, но и вообще для всего этого города, выглядел скоморохом или сумасшедшим. Он как раз вставал из-за стола, чтобы сходить за медовухой, когда дверь распахнулась и стукнулась ручкой об стену, извещая о прибытии Кирилла. Голова разболелась сильнее, Женя поморщился, сглотнул и повернулся на звук. В том, что это приехал Кирилл, он был совершенно уверен. С ним пришли гомон и смех, кто-то громко говорил по телефону, а Кирилл блестел посреди всего этого белыми зубами и золотыми украшениями. Он раскинул руки в стороны и сделал пируэт, значение которого известно было явно ему одному.

— Без нас празднуете? — за Кириллом потянуло сладким и перечным, его духи моментально заполнили все заплывшее сажей и жиром помещение, как будто бы даже засаленные скатерти отпаривая до белоснежной чистоты. — Тут группа экскурсионная.

Женя заметил, как Деян напрягся. Совсем чуть-чуть – сжал массивный кулак, дернул головой, но в следующую секунду уже улыбался. Жене, Кириллу, экскурсионной группе и всем вокруг. Стремился объять этими острыми недружелюбными углами как можно больше людей. Порезать он их хотел своим ртом, что ли?

Кирилл встретился с ним взглядом и привычно присмирел. Женя вставать не стал, только махнул рукой, пока люди рассаживались за его, по какой-то причине, стол, и выдавил из себя подобие располагающей гримасы следом. Каков учитель, таков и ученик – получилось не очень. Деян и Кирилл тем временем, игнорируя снующих вокруг приезжих и набежавших официантов, обнялись. Деяну для этого пришлось сильно нагнуться, Кириллу привстать на носки. Они простояли так долго. Закатный свет облил кудрявые волосы Кирилла белым золотом, Деян что-то шепнул ему. Женя моргнул, и всего на один момент точка, в которой они касались друг друга, подпространство, где их руки сомкнулись друг на друге, а за ним и все их очертания, засияли неестественно ярко, и стало больно глазам. Женя стыдливо отвернулся, а, когда повернулся обратно, все снова было в порядке. Кирилл закурил электронку и плюхнулся на соседний от Жени стул, вклиниваясь между ним и Деяном. Неожиданно для себя самого, Женя поймал взгляд Полины. Она все смотрела на него, пристально и неотрывно, и, увидев, что он смотрит в ответ, тоже улыбнулась. Нехорошо и неприятно. Хотя, может, в своих собственных глазах она казалась себе милой, но в ее выражении лица Женя уловил знание – нехорошее, едкое, от которого ему, Жене, здорово не будет.

Кирилл ничего такого, видимо, не приметил, потому как вскочил с первым попавшимся стаканом (оказалось, это был недопитый Женей сидр) и вскинул его вверх, рискуя все пролить, но, как и обычно, не проливая ни капли.

— Ну что, друзья! — гудящий хор замолк. Деян вернулся с медовухой и сел на свое место, остальные притихли. — У моего доброго товарища сегодня праздник!

Кирилл хлопнул Женю по плечу, и его рука, теплая и легкая, осталась там, мягко поглаживая пальцами где-то у торчащей верх ключичной косточки. Пальцы жили, кстати, совершенно отдельно от самого Кирилла, потому что он все вился и дергался вверх, за своим тостом, как вечно горящее пламя, и с каждым словом все разгорался и трепыхался сильнее, сияя чистыми глазами.

— Он далеко от родных мест, но он достаточно смелый, чтобы тут оказаться! — Деян сбоку хмыкнул и улыбнулся, Полина сложила руки на стойке и чуть склонила голову, а ее светлые волосы водопадом ссыпались на левое плечо. — И он исполнен уверенности.

Кирилл обернулся на Женю и потряс его за плечо.

— Ты же исполнен уверенности, а?

И Жене ничего не оставалось, кроме как кивнуть, а Кирилл опять как бы засветился, переливаясь то белизной зубов, то искрящимся блеском глаз, то волосами из жидкого золота. Женю опалило жаром.

— Исполнен, исполнен, — сам не веря своим словам, неожиданно проскандировал Женя.

— Вот и молодец! Видите, он исполнен уверенности! — Кирилл снова дернул рукой вверх, и вытянулся сантиметров на сорок выше, чем физически мог бы, и все смотрели за ним, как за идейным вдохновителем на кафедре в революцию. — Он всех нас спасет!

Женя засмеялся, и пихнул Кирилла в бок плечом, а он только облокотился об него.

— От чего? — Женя попытался в шутку спихнуть его, но он ловко увернулся и зыркнул с высоты своего очень невысокого, но сейчас громадного в своем величии роста, и засмеялся тоже.

То ли от того, что понял, какую мелет чушь, то ли просто так.

— От незнания, конечно. От невежества!

И, хоть Кирилл и шутил, его лицо вдруг разгладилось от дурашливой маски, в глазах быстро собрались тучи, а уголки губ опустились. Он зыркнул на Деяна Жене за спину, и потом снова уставился на него, и последующее радостное выражение стало мало его черепу, и лезло со всех сторон, неестественное и чужое.

— Ты же историк у нас, да? Напомни.

Женя просто кивнул, и окинул беглым взглядом сидящих вокруг. Мужчины и женщины, молодые и старые, человек десять-пятнадцать, сидели за стойкой-столом и смотрели на них. Неуместно и стыдно.

— Вот и говори про историю. Про то, как было, и как будет, — Кирилл снова поднял стакан, и следом, на удивление, была Поля. Она вскинула вверх руку со стопкой, а за ней последовал и Деян. — За твой талант и твои успехи, Женя!

Чокнулись, выпили. Снова загомонили люди. Свет уходил, и из Кирилла этими лучами словно подтекало во все стороны, и он сам становился все более блеклым и спокойным, и силы тоже уходили, оставив его в конце вечера за стойкой грудой дорогих побрякушек и не менее дорогих тряпок. Люди потихоньку расходились, и Кирилл из вороха вещей говорил им, что скоро все будет, и что их тур совсем-совсем рядом.

— Что за тур? — бармен протирал столешницу, Деян и Полина вышли покурить на улицу. За окнами совсем стемнело, почти все люди разошлись.

Праздновали на удивление долго, незнакомцы пожелали Жене всего самого лучшего и иногда подходили по одному. Женя, привычный к потоку безымянных лиц со времен студенческого кутежа, в целом не удивлялся. Смущение, вызванное неожиданностью, отошло. Он только кивал и улыбался, не стремясь запомнить, кто уже поздравлял.

В тишине, под скрипение тряпки по полированному дереву, Кирилл смотрелся по-другому. Сошел пафос, куда-то растворилась спесь. Без Деяна рядом, не имея роли, он выглядел уставшим и выжатым.

— А? — он опрокинул в себя еще стопку чего-то, что бармены и официанты к какому-то из заходов перестали называть. — А, тур. Я иногда вожу сюда туристов или исследователей. Они задерживаются на несколько месяцев, иногда подольше, на полгода…

Он подпер тяжелую голову рукой в золотых браслетах и поглядел на Женю. Внимание пьяной нежностью пролилось по Жене, укутало, напомнило похлопывания по плечу. Женя тоже улыбнулся, внезапно искренне благодарный появлению.

— Ты рано, — вместо чего бы то ни было заметил Женя. Тоже выпил. — Все продал?

Кирилл кивнул и закинул ногу на ногу, переводя свое внимание на тряпку, танцующую по стойке. Стало пусто, и Женя, сам того не замечая, постучал по дереву пальцами. Попросил – не отвлекайся от меня. Немного расстроился, что надо просить. Тряпка понимающе переметнулась на внутренность стойки, а через пару секунд, вместе с владельцем, и вовсе ретировалась на кухню.

— Конечно. Да тут вон еще, сколько людей. В мэрии хоть премию дадут, — Кирилл снова вернулся к Жене, и между ними улеглась приятная вечерняя нега.

— Премию? — Женя не верил Кириллу и все его слова делил минимум пополам. Эти тоже. — В мэрии?

Кирилл кивнул, и кивок как-то сам перетек в лаконичный наклон, Кирилл сгруппировался прямо перед Жениным лицом, заглядывая в глаза.

— Не веришь, что ли? — он не то, чтобы издевался, просто развлекался, как обычно, и тянул Женю за собой. — На праздник-то пойдешь?

— Меня спрашивали уже. Все равно ведь тут пока, поэтому пойду, наверное, что еще делать, — от неловкой близости Женя посмотрел в сторону, туда, где за грязной стеклянной дверью на улице все еще курили Полина и Деян. Они стояли, наклонившись друг к другу, и что-то обсуждали. В темноте догорали рыжие точки сигарет, и в их свете дым завивался интимным танцем. — Что там будет?

Кирилл снова расплылся в своей типичной улыбке: широкой и располагающей, совершенно беззаботной и очень заразной. Пихнул Женю плечом.

— Весело там будет, серьезный гражданин, — ткнул под ребро. — Песни, пляски. Познакомлю тебя с мэром, раз не веришь, что он мне премию дает.

Он подбоченился и загордился, и Женя с особым удовольствием сбил спесь.

— А я уже знаком. Он с Деяном постоянно у меня под окнами в шахматы играет.

— Вот оно что, значит… Ну ладно, ладно. Поиграем все вместе, — Горбачев полез в карманы и выудил пачку «Мальборо», сразу срываясь с места. Ни на секунду не давал застать себя врасплох.

— Так в шахматы вдвоем же играют, — ему в спину бросил Женя.

Кирилл махнул рукой.

— Это профессионалы, — обернулся, сигарету зажал между острыми зубами и подмигнул. — А мы-то мошенники.

И вышел за дверь. Деян разомкнул их пирамиду тел с Полиной, и ловко прибрал к рукам Кирилла. Теперь они стояли втроем, на самом входе, и идти через них Женя почему-то не захотел. Три пары глаз зыркали на него от минуты к минуте, и в трех горящих кончиках сигарет Жене привиделось трехглазое чудище с дымом из носа, и он сидел за стойкой, пока все не разошлись, и потом до закрытия, и вышел из кафе только когда бармен погнал его тряпкой домой.

— Ты бы уезжал отсюда, — безразлично бросил он вслед, прежде чем закрыть дверь.

— Да не доделал еще дела, — хмыкнул Женя, а бармен только покачал головой.

— Тут каши не сваришь.

И закрылся, щелкая замком. Женя покурил на том же месте, и уже хотел уходить, когда из темноты послышался голос Деяна.

— Чего так долго сидишь? — и сам Гордеев показался из переулка, как всегда – руки в карманах, ровная осанка с широкими плечами, приятный тембр голоса, в котором всегда читалось то ли поучение, то ли немая угроза.

Женя вздрогнул.

— Пугаешь, — стряхнул пепел, затушил сигарету о каблук. Огляделся в поисках урны. — Да засиделся что-то. Думал.

Деян согласно дернул плечом.

— Мусорка дальше по улице у продуктового есть. Тут пьяницы снесли. Прогуляемся?

Женя молча пошел в сторону, куда указал Деян. Деян двинулся следом, и скоро ритм их шага соединился, мерным шуршанием отскакивая от молчаливых стен. Вокруг пахло догорающим летом, теплым ночным городом и лесом. Откуда-то снова потянуло грозой.

— Ты что тут? — Женя не хотел говорить о чем-то важном, и выбрал нейтральную тему, но даже она была угрожающе близко к опасному. — Вы же пару часов назад разошлись, нет?

— Я Полину провожал, — Деян сделал неясный жест рукой в воздухе, что-то вроде начертания круга или замены словам «и все такое прочее». — И потом обратно пешком, вижу, тут ты. Я ведь пил. Не на машине.

Впечатления выпившего Деян не производил. Да от него и не пахло алкоголем.

— Вы с Полиной…

— М? — в вопросительной интонации промелькнула насмешка.

— Встречаетесь? — Женя зачем-то договорил свою глупость.

— Нет, — пробасил Деян, и его голос был похож на раскат грома, далекого и успокаивающего. — Я слишком много пожил, чтобы с кем-то… Как ты это назвал? Встречаться?

— Ага, — Женя снова закурил, чтобы была причина молчать. — Ты не старый.

Гордеев тихо рассмеялся и убрал руки за спину, сложив их в замок. От их с Женей ботинок отскочил камушек и запрыгал куда-то в сторону, но быстро остановился, встретившись с преградой стены.

— Может и нет. Пожалуй. Но встречаться мне не хочется. Я… доволен тем, что есть.

Женя прищурился от дыма, упорно лезущего в глаза, и снова затушил бычок. До следующей мусорки шли пару минут. На этом повороте Жене нужно было идти прямо, а Деяну – направо.

— А что у тебя есть? — вдруг зачем-то спросил Женя.

Деян оглянулся, и в его лице было приятное, ни с чем не сравнимое удивление. Он расплылся в искренней улыбке и хлопнул Женю по плечу точно там, где несколько часов назад была рука Кирилла. Женю укололо, и он был готов поклясться, что Деяна тоже – он быстро отдернул ладонь, а в глазах вдруг полыхнуло. Женя готов был поспорить, что увидел там настоящую искру огня.

— Ты даже не представляешь, сколько всего, — просто ответил Деян и повернулся на свою дорогу. — Но ты задаешь правильные вопросы. Наконец-то, по-настоящему правильные.

Его величавая фигура стала отдаляться, а Женя почему-то так и стоял на перекрестке, глядя то в урну, то вдаль, туда, куда уходил по маленькой улочке Деян.

— Если захочешь, чтобы перестала болеть голова, или кошмары утомят, приходи, — Деян обернулся, и на таком расстоянии Женя скорее угадал, чем правда увидел его улыбку. Обычно располагающую, но в глубине всегда ничуть не менее неприятную, чем у Полины. — И на праздник, и на день города приходи. Я могу тебе помочь.

Женя фыркнул и нервно дернулся назад. Его ничего не держало, но он не уходил.

— Я не пью таблетки от головы.

В переулке дальше от главной улицы снова заорали коты, и кто-то шикнул на них и даже, кажется, полил водой. Деян снова посмеялся и махнул рукой.

— Вот и хорошо, Жень. Это отлично. Но ты приходи.

Остаток пути до дома Женя шел один, и фонари, как назло, повыключали. Их, наверное, всегда выключали ночью, в позднее время жизнь в городе вымирала, и так могли экономить электроэнергию. Но раньше Женя этого не замечал – он редко выбирался из дома совсем поздно, и сейчас оборачивался на каждый шорох. Город вымер – погасли огни в окнах, все люди попрятались по домам. В воспоминаниях снова встало озеро, и люди, и тело. То ли свое, то ли чужое, очень тяжелое и неповоротливое. Оно становилось легким, когда трогали руки – неслось вперед само, прыгало от радости за свою участь, забывало о страхе. Женя растворялся в другом человеке, и этот человек хотел отдать жизнь. Он плясал на пути к озеру, и вился в танце, и совсем не боялся темноты. Только когда лезвие вскрыло его нежное горло, на секунду его пронзил ужас, но и этот ужас так стремительно, так резко высосали из его тела, что труп падал в воду спокойным и довольным своей кончиной. Вода приняла его с натягом, сначала не хотела забирать, но, стоило погрузиться целиком, сожрала и потянула на дно.

На дне лежал кто-то еще. Много других таких же, радостных и выпитых, отдавших страх и поклонение. Они смотрели на Женю, тонущего и мертвого, и притягивали его к себе. Над озером прекратились пения. Засветились глаза наконец-то сытых и наполненных верой. Но чуда не случилось. Нужно было еще что-то, что-то могущественное, чтобы насытить плясавших вдоволь.

Глава 12

Лето разжало душные тиски и отпустило на свободу осеннюю прохладу. Солнце, хватаясь за остатки тепла, вечерами заливало небо в ярко-красный цвет, птицы перестали шуметь под окнами и, судя по всему, собирались в края потеплее. На улочках стали появляться самобытные ларьки со свежими овощами, и сентябрь Женя проводил с картошкой, свежей капустой и помидорами в прикуску. Стоило выйти на улицу, каждый раз новая незнакомая бабуля на углу предлагала купить свежих овощей к салату и сетовала на плохие урожаи, стоя с громоздкими корзинами всего на свете. Женя улыбался и неизменно что-то да покупал – продавщицы напоминали бабушку, она тоже выращивала все подряд на даче, но потом не продавала, а делала бесконечные закрутки и копила их под всеми шкафами и кроватями в квартире. На кухне пахло уксусом и было не продохнуть от влажного горячего пара, зато зимой к пюре перед школой Женя всегда открывал новую банку солений, и только с кисло-уксусным вкусом огурцов мог съесть все то, что бабушка щедро наваливала в тарелку.

Исследование шло вперед с переменным успехом – ничего не сходилось между собой. Женя списал бы видение у озера и происходившее до того на галлюцинации и плохой сон, на ухудшение состояния на фоне обострившейся фобии, но… Увиденное оставалось единственной призрачной надеждой на написание чего-то стоящего, и Женя за это хватался изо всех сил.

Он нашел множество свидетельствований коллективного бессознательного, проявлявшегося в общинных поселениях при достаточном погружении в их культуру и религию даже приезжих, и стал плясать отсюда. Вопросов оставалась куча.

— Очень странно, — в самом начале сентября они с Кириллом, оставшимся на осень в городе, валялись на пригорке у опушки леса в двадцати минутах ходьбы на юг от Солнцево. На лес наступал вечер, солнце лениво закатывалось за горизонт и снова все красило в багряный. — Ты знаешь что-нибудь о нашем язычестве?

Кирилл раскинулся на траве и жевал соломинку, прикрывая глаза ладонями от закатных солнечных лучей. Он на редкость просто оделся перед прогулкой, и отсутствие бренчащих и блестящих элементов в его внешнем виде лепило из него совсем другого человека. Без толпы вокруг себя, света софитов и золотых побрякушек Кирилл сошел бы за крестьянского парня или типичного героя былины – молодого и дурного пацана, не представляющего, что за испытания ждут его на пути.

— Ну да, — он отнял одну руку от глаз и поморщился. Капризно изогнулась верхняя губа, лучи морщинок разбежались в уголках глаз. — А что?

Женя цокнул и снова уставился в ноутбук, который взял с собой. На полянке в траве перед лесом с техникой он выглядел странно, и, только усевшись на землю, вовсе постыдился перед всклокоченными в разные стороны елками, что нарушает их покой.

— Я… Видел кое-что в лесу, — он убрал отросшие волосы за ухо. — И говорил с историком, который сюда на ПМЖ приехал. Все образы вращаются вокруг жестокости, совершенно не свойственной народам северного региона и собирательному образу нашей культуры в целом, если смотреть далеко, в еще общинный строй. Понятно, что с приходом централизованной церкви и монотеизма насилие расцвело и запахло, так всегда бывает, особенно в становлении религиозного порядка. Но в нашем язычестве не было прямой бессмысленной жестокости, да и силы все были природные.

Кирилл на удивление заинтересовался и приподнялся на локтях, заглядывая Жене в лицо. Он всегда так делал, впивался взглядом, когда его что-то в диалоге цепляло, и отличить его пустую болтовню и браваду от неподдельного вовлечения в тему было очень просто. С ним вообще было просто, и Женя внезапно почувствовал благодарность. Ту самую, что забыл давно-давно, еще после школы, и на секунду от этого замолчал, внезапно пораженный осознанием.

— И, что самое важное, жертвоприношений в культуре-то не было, — он растер лицо раскрытыми ладонями, чтобы отвлечься и привести чувства в порядок. — А тут были.

Кирилл усмехнулся, снова роняя себя на траву.

— С чего ты взял, что тут были жертвоприношения? К тому же, чтоб это понять, надо найти очевидцев, живших в этих землях сколько? Сотни лет назад?

— Нет-нет. Тут недавно были жертвоприношения. Более того, совершенно неконтролируемые, как мне удалось понять, и… Не знаю, будто это дает кому-то энергию. Не буквально, конечно, буквально такого не бывает. Но что-то стало катализатором уверенности в себе, может… Видимо, погибли люди, — Женя достал тетрадь историка и раскрыл ее на заветном развороте. — Смотри.

Кирилл снова подорвался с места и с плохо скрываемым нетерпением рванул тетрадку на себя. Быстро пробежался глазами по тексту, отлистал назад, потом вперед. Присвистнул, и тетрадь не отдал.

— Это откуда у тебя? — выражение не читалось, но Женя понял, что наконец-то нашел, о чем поговорить по существу. — Нашел где-то?

Женя протянул руку и выхватил дневник, сунул в задний карман джинсов, как делал все это время, и вцепился в ноутбук.

— Нет… Я же квартиру снимаю. Оказывается, надо мной живет историк. Он тут не родился, — Кирилл склонил голову, прислушиваясь, и копна светлых кудрей вся ссыпалась набок, похожая на пуховую перину или мягкое облако. — Мы постоянно курим на балконах, он сверху, я снизу, вот и заговорили как-то. Он меня не видел раньше, начал расспрашивать, что я да как. Услышал, что я приехал делать исследование, и предложил что-то мне показать.

А что дальше? Дальше ему подожгли какие-то непонятные документы на столе, а виновник сего действа просто выпрыгнул в окно и исчез? И как можно доверять себе или другим, когда такое видишь? Женя вздохнул, не зная, как продолжить рассказ, но Кирилл спас его от необходимости.

— Но откуда у тебя дневник? Он его тебе отдал? — Кирилл хитро щурился. Женя помолчал. — Колись, украл, что ли?

Он пихнул его в плечо, и Женя по инерции качнулся в сторону, хотя Кирилл был намного ниже и, если бы Женя захотел, можно было бы остаться точно на том же месте.

— Нет, нет, конечно, — соврал он. Взъерошил волосы. — Он мне его отдал. Сказал, что не может больше выносить прошлое.

Технически, это не совсем и была ложь. Дрожащий голос, взгляд в никуда, безумное поведение – воспоминания и крючки из прошлого не отпускали старика, крепко держали в страхе все это время, и его память мучила его, истязала годами, доведя до полной потери понимания реальности. Женя сделал ему услугу, пусть его и не просили.

— Вот как… — Кирилл хмыкнул и снова прикрыл глаза руками, полностью расслабляясь. Где-то вдалеке простучал по стволу дерева дятел. — Ну ладно. Но он же старик, тем более что одинокий. Наверняка просто с ума сошел.

Женя покачал головой.

— Не думаю… Вряд ли. К тому же, он написал это много лет назад. Он не был стариком в то время.

Кирилл пожал плечами, снова глядя на Женю. Он перетекал из одного состояния в другое подвижно и легко как ртуть, и снова был совершенно безразличен к миру, и только смотрел Жене в лицо, без цели и смысла. Может, пытался что-то в нем найти, а может, просто не знал, куда еще посмотреть и пялился от скуки.

— Он мог быть безумным все это время. Я вот не помню, чтоб он с кем-то приезжал и общался до того, как стал жить затворником.

— Так ты и младше раза в три, — справедливо заметил Женя и помял шею сзади. — Это все непросто, понимаешь.

Кирилл тихо хмыкнул и снова закрыл глаза. Травинка, которую он жевал, куда-то делась, и он вырвал новую, моментально запихивая ее в рот.

— Почему? Жил сумасшедший, приехал в город, сам себе напридумывал разное. У него нет никаких публикаций наверняка, да? Они бы были в библиотеке, ты ведь наверняка туда мотался.

— Ну да, — Женя сконфузился.

— А я о чем тебе говорю. Документов нет, публикаций нет, живет себе старик и с возрастом все тупеет да сильнее сходит с ума, — Кирилл раскинул руки в стороны, мол, что и требовалось доказать. — Никогда такого не было, и вот опять!

Женя раздосадовано закрыл ноутбук. Хотелось вскочить, но он только как-то сжато развернулся и рубанул рукой воздух.

— Нет. Я тушил у него пожар. У него были какие-то бумаги, и они сгорели. Я это видел.

Кирилл вскинул брови, посмотрел на Женю и тут рассмеялся.

— Ты шутишь, что ли? — он вытер выступившие на глазах слезы и снова сел. — Ты тушил у него пожар с какими-то бумагами? Может, тебе приснилось?

— Да. И пожарные приезжали. Там вполне могло быть что-то важное, кто-то из сообщников мог поджечь.

— Ага. Точно. Чьих сообщников?

— Тех фанатиков.

Между ними повисла тишина, совершенно неуместная ситуации. Брови Кирилла будто бы приклеились куда-то ближе к середине лба. Он смотрел на Женю как на идиота, но отступать Женя не планировал. Он привык к чужому осуждению.

— А дневник почему не уничтожили? М?

Дятел снова застучал по дереву. Солнце почти село, и резко стало темно. Только вдалеке все еще светлела полоса неба, но и она угасала. Кирилл выделялся ярко – весь светлый, почти белый.

— Не знаю. Это же не я придумал, — Женя начинал раздражаться. Он все-таки убрал ноутбук в шоппер и опять потер и так раскрасневшееся лицо ладонями. — Да это и не важно все!

— Да ладно. А что важно? — Кирилл склонился к нему, потому что в потихоньку наступающих сумерках очертания угадывались все хуже.

От него повеяло все еще теплым летним ветром, цветочным полем, свежей выпечкой. Женя не замечал раньше, но Кирилл всегда так пах, и каждый раз вызывал смутно знакомую, нелогично тревожную ассоциацию.

— Я не знаю, — поддавшись этой тревоге, Женя всплеснул руками. — Понятия не имею, ясно? Я что-то видел.

— Что ты видел?

В лесу все стучал дятел. Беспрерывный стук внезапно отразился головной болью. Сидеть спиной к лесу стало жутко, но Женя не двигался. Его сжало, и он не мог больше ничего не говорить. Ему нужно было кому-то рассказать.

— Я пошел на то место, которое в дневнике. Спросил, где оно, и сходил туда. Зачем-то еще ночью потащился… Я ж темноты боюсь, — откровение вырвалось неожиданно. Кирилл словно впитал его в себя, и оно растворилось с немым обещанием «я никому не скажу». — Но все равно пошел. И я там что-то видел. Я как будто…

Кирилл хмыкнул. Внезапно поднялся, хлопнул в ладоши.

— Кого ты там видел, Жень? Русалок и призраков, вурдалака? Не мели чушь. Ты испугался темноты, я понимаю, — с совершенно непропорциональной своим габаритам силой он поднял Женю на ноги и хлопнул по плечу. Как и всегда, резкое и быстрое касание превратилось в липкое и тягучее, и он отпустил Женю только когда тот полностью распрямил спину. — Пойдем. До дома тебя провожу, что ли. А то не дойдешь, от страха снова галлюцинации ловить будешь.

В его голосе, мелодичном и как всегда резком, не было ни осуждения, ни насмешки, но Женю все равно дернуло этой переменой, и отсутствием интереса, и, что самое страшное, неверием. Женя и сам не верил, что Кириллу было так не интересно. Он потратил столько времени на расспросы, так докопался, и потом бам-с, и все?.. Он будто тянул Женю глубже в эту историю своим безразличием, своими вопросами. Но зачем?

Дятел замолк так же неожиданно, как оборвались все мысли. Голова болеть не перестала. Женя перекинул лямки шоппера через плечо.

— Но я правду говорю, — кольнуло в висок.

— У каждого правда своя. Поговори с Деяном, он больше про это знает.

И вот, снова. Они тянули его куда-то. И это работало, потому что Жене все интереснее становилось узнать, куда.

С Деяном Женя так и не поговорил.

Перед лицом Жени взметнулся жаркий столп пламени – опалил брови, обжог нос. Женя не отшатнулся. Вокруг мелькали девушки в цветных больших платьях, старушки по краям площади продавали сладости и пироги.

— Смотри! — Кирилл, лихо заправив сигарету за ухо, рукой указывал на карусель с животными, поставленную у фонтана. — Не развалилась все еще!

Он с детским восторгом вывалил на ближайший прилавок охапку мелочи и выхватил с деревянной круглой подставки сладко пахнущий пирог. Начинка потянулась и повисла в воздухе, заляпала стол и Кирилловы татуированные пальцы, и он нагнулся, в один укус ополовинив порцию. Запахло солнцем, жарким летним днем, душной дымкой над бликующей водой. Женя вдохнул поглубже и тоже взял кусок. Он не пощадил и его руки, остался липкими рыжими пятнами на подушечках пальцев, а на языке осел нежной сладостью. Кирилл закивал, и Женя тоже, как болванчик.

— Медовые пироги! Самая вкуснота, — с набитым ртом не оставалось ничего другого, кроме как еще сильнее кивнуть. Раньше Женя не пробовал медовых пирогов, и то ли вкус оказался феноменальным, то ли музыка толкала в пляс, а последние теплые деньки грели голову, еда взрывом вкуса ударила в голову. — Пойдем на карусель!

И, не дожидаясь Женю, Кирилл, оставляя в воздухе шлейф своих въедливых духов, взметнулся по лесенке. Женя жевал и смотрел, как он, мелкий, широкий как бочонок и блестящий золотыми побрякушками, о чем-то бурно переговаривается с хозяином аттракциона. Мужичок точно не обрадовался – только больше ссутулил и так косые плечи, ощетинился как вшивая псина и огрызался. О чем говорили было не разобрать, но Кирилл явно старался найти компромисс, а ему резко пытались отказать. Сбоку Женю толкнули дети, кто-то наступил на ногу. Люди носились туда-сюда. Около поющих на небольшой сцене женщин, наряженных в длинные платья, горожане и приезжие водили пестрый хоровод. Шебутные дети пробежали обратно и еще раз толкнули Женю в ноги, звуки резанули по ушам, на открытом воздухе площади вдруг стало тесно. Женя задышал часто и неглубоко. Всего было слишком много, и людей, и их звуков, и запахов. У него разболелась голова.

— Черт с вами! — громко воскликнул хозяин карусели, а Кирилл не менее громко хлопнул в ладоши и замахал Жене руками.

Это выдернуло его из странного, тревожного состояния, схватившего за грудки. Он вскинул голову, и Кирилл в свете факелов замерцал улыбкой как вывеской «Иди сюда и все забудь». Женя пошел.

— Представляешь, говорит, для детей. Нихрена ж себе дети должны быть вон там.

Кирилл указал пальцем, унизанным кольцами, в сторону места в корзинке медведя. Она и правда вместила бы минимум двух взрослых мужчин. Да и вообще, при ближайшем рассмотрении карусель совсем не производила впечатления детской: тут и там встречались яркие рисунки, вполне детально описывающие ритуалы, вроде разжигания печи, плясок перед костром или шуточных схваток молодых мужчин. Как места выступали животные – медведь с той самой корзиной, волк, заяц, были также несколько котов и собак, лисица и несколько птичек, которым предлагалось сесть в седло между крыльями.

— Нравится? — стекая золотой массой по корзине в лапах медведя, спросил Кирилл. — Это наш художник делал.

Женя кивнул.

— Да. Видно, делал человек, который разбирается в символике. Недетская какая-то каруселька.

Кирилл рассмеялся, запрокинув, голову, и руки определил под затылком, почти полностью ложась в корзине. Жене так сделать рост не позволял, поэтому он остался просто сидеть внутри, и карусель тронулась. Замигали лампочки, над корзиной, где-то между вспыхивающими огоньками и темнеющим на горизонте небом замелькали сумеречные, почти полностью скрытые ночью ошметки города.

— Это точно. Да и картины на стенах наивные только на первый взгляд, — Кирилл неожиданно закурил, и Женя глянул на него с недоумением. — А что, кто нас отсюда сейчас выгонит?

Карусель крутилась все быстрее.

— Ты же должен знать, все эти образы, преданья, они только потом приобрели «детскую» окраску. Так-то все сказки основаны на довольно жестоких вещах.

Женя кивнул.

— Жестокий – не значит «плохой». Тем более – точно не в мифологии. Мир сам по себе жесток, а мифология и обряды только его осмысляют. В прошлом они помогали людям переносить ужасы, выводя из них с меньшей травмой, вот и все.

Он забрал у Кирилла сигарету и тоже затянулся. Карусель так разогналась, что лица прохожих слились в кашу. Если бы корзина в медвежьих лапах не закрывала от ветра, Женя с Кириллом наверняка бы моментально продрогли. Но внутри было тепло и уютно. Жене почудилось, что он слышит музыку тише, а мысли Кирилла роятся в его голове, сквозняком разбросанные как придется.

— Вот как, — Кирилл хмыкнул, и Женя скорее почувствовал, чем увидел, что его взгляд в укромном пространстве корзины сразу прицепился к нему. Слишком часто на Женю стали так смотреть. Он не был привычен к столь пристальному изучению. Людям там, откуда он пришел, на всех было плевать, кроме себя. — Интересный ты, Жень.

Прозвучало оскорбительно, Женя вскинул брови и вернул сигарету обратно. В полутьме сентябрьских сумерек глаза у Горбачева чуть не светились, все такие же прозрачные и серо-желтые.

— Это почему?

— Странные вещи говоришь. Ты ведь сам человек.

Женя пожал плечами и наклонился вперед, локтями опираясь о корзину.

— Ты тоже. И что? Я вырос давно, понимаю, как все работает. К тому же я это в университете изучал.

Посмеиваясь, Кирилл выглянул наружу. Кудряшки затрепыхались на ветру, переливаясь то медью, то позолотой.

— И что? Получается, все сражаются сейчас с жестокостью, а ты оправдываешь? Нехорошо.

Когда Женя учился в университете, они постоянно ходили с однокурсниками (с теми же, с кем гадали, что делать со своей жизнью) на пикеты и митинги. Скандировали про свободу, равенство и братство, попадали в участок, потому что никакие акции никогда не согласовывали, убегали от полиции и рисовали граффити о необходимости перемен. А потом их компанию сменили другие, и они стали заниматься все тем же, и никто по-настоящему ничего не менял. Женя вырос резко и быстро – когда на голову упала плита реальности, где, чтобы выжить, нужно не поменять власть, а найти работу. А с работой на митинги не походишь. С работой нужно быть осторожнее, чтобы не выгнали или не настучали, желательно никогда не появляться в компании определенных людей и конкретные неудобоваримые вещи говорить шепотом, а лучше вообще не говорить. Кто-то из знакомых Жени за такое сел. И ничего не поменял. Женя хотел рассказывать через прошлое, хотел, может быть, поменять людей изнутри или хотя бы понять, как же…

— Я не оправдываю насилие. Я существую в парадигме времени, где насилие никак не побороть. Можно только найти силу побольше. Или приспособиться.

Кирилл помолчал. Карусель замедлялась, ветер утих, и музыка вернулась на свое место, выгоняя мысли Кирилла из головы.

— Главная сила – вера, Жень. Она энергию дает. Питает. И ее стало очень-очень мало, потому что люди… Какое время, такие и люди, видимо, — хмыкнул он, и ловко вылез из корзины, глядя на Женю сверху вниз. — Интересные.

— Это точно.

Ярмарка набирала обороты. Мужчины с разных концов площади разводили ритуальный огонь в муляжах печей, построенных для праздника, детей согнали группками, чтобы не обожглись, хор затянул протяжную, монотонную песню. Факелы зажгли по всей площади, и воздух дрожал, нагретый пламенем отовсюду, пытался сбежать, но люди жадно вдыхали его, не давая спастись.

Стоило сойти с карусели и вручить недовольному мужичку денег, Кирилл куда-то растворился. В толпе среди зевак мелькали разодетые в исторические костюмы актеры единственного на весь городок театра, по бокам площади открылись киоски, внутри которых сидели ведьмы, готовые погадать.

Женя, не зная, куда себя деть, подошел к одной.

— Чего тебе, молодец? — прошамкала старуха. У нее была сухая желтая кожа, сморщенная заломами, и руки дрожали, когда она потянула их к Жене. — Погадать на будущее, а?

Волосы бабки рыжели всполохами между нитями серебристой седины, спускаясь к горбатой спине. Она была очень старой, Женя никого столь дряхлого никогда не видел. И при том ее глаза оставались живыми. Они блеснули на Женю, и он этому доверился.

— А погадайте, бабушка!

Длинные красные ногти вцепились ему в руку. Женю царапнуло болью, и он хотел отодвинуться, но, когда вновь посмотрел на бабку, что-то неумолимо переменилось. Вроде и горб на месте, и волосы те же. Но руки держали твердо, и лицо ее осунулось, втянулось, разглаживая морщины. В глазах – свет и трезвое понимание, в плечах уверенная сталь. Бабушка наклонилась ближе, и все так же смотрела на Женю с прищуром, не выпуская руки. Внезапно похолодало. Куда-то пропал плешивый бордовый лак, и клешня с длинными неухоженными ногтями, забитыми землей, силой перевернула Женину руку, глядя в открытую ладонь.

— Чего ищешь, молодец?

Женя захлопал глазами.

— Это как вы…

— Как сделала, так уж не будет, — зубы у бабушки блестели жемчугом. Как у молодой. Это выглядело неправильно, словно она съела кого-то помоложе и говорила его ртом. — А ты никак не сделаешь, коли дальше так пойдешь, да. Сила в тебе большая, да пропадешь, молодец. Пропадешь, если обманывать себя будешь. А если не будешь… Плохо будет. Ох уж и не знаю, что с тобой делать.

Женя нахмурился и дернул руку из чужих ладоней. На запястье осталась царапина от ногтей.

— Так что ж мне, вообще ничего не делать? И так, и по-другому все потеряю?

— А что тебе важнее? — голос бабушки заскрипел. — То и выбирай. Достигни многого и себя потеряй… Или же себя найди, да только плохо сделай.

Женя фыркнул и спрятал поцарапанное запястье в рукав.

— Да что я могу сделать плохого? — снова разболелась голова.

— Все ты можешь плохо сделать. Лучше посторонись.

Женю схватили за плечо.

— Вот ты где!

Он развернулся, напуганный и растерянный, и перед собой увидел Деяна. На его широкой груди пестрел темно-синий кафтан, расшитый золотыми зигзагами, похожими на весенние молнии. Волосы, распущенные и расчесанные, спускались чуть ниже плеч. Цепкая хватка ладони на плече удержала в реальности, отгоняя мысли об идеально ровных, белых зубах в сморщенном старческом рту.

— Тебя Кирилл потерял! — Деян посмотрел за спину и улыбнулся. — Привет тебе, Инга. Что, все приезжих пугаешь?

Голос бабки надломился.

— Больно тут напугаешь сейчас. Да и тебе ли меня попрекать?

— Вот уж не мне, не мне, — Деян улыбнулся еще шире и мягко подтолкнул Женю в спину. — Пойдем! Сейчас начнется.

Женя затормозил и посмотрел назад. В киоске, обрамленном пластиковыми черепушками, восседала обессиленная бабулька. Всклокоченная седина с рыжими проплешинами, худые плечи, скученные вперед, фигура, завернутая в шаль. Несколько бородавок на лице и ярко горящие в темноте глаза. Она улыбнулась Жене и развела руками с красным маникюром. Ни следа хтонического лесного существа.

Деян толкнул Женю в толпу, и он потерял киоск из виду. Потом, уже уходя домой, Женя его на том конце площади не нашел.

Его закрутило людьми, провернуло по всей площади вместе с Деяном, тот выхватил у кого-то стакан медовухи и распивал. Широкоплечий мужчина врезался в Женю и почти повалил. Сбоку закричали в толпе.

— Ты че, дура? — басил незнакомый голос. — Че это, брат твой?

Затолкались, на сцене вдалеке продолжал петь хор, у лестницы сновали люди с микрофонами. Собирались говорить речь.

— Отпусти. Отпусти, это парень мой! — голос Полины, непривычно резкий и неожиданно колкий, Женя бы узнал где угодно.

Деян тоже насторожился, лицо его посерело, и он, стеной из плеч и массивного корпуса, двинулся на звук. Женя – за ним. У одного из прилавков, заваленного свежим, еще теплым хлебом, стояла Полина. За ней, залезая за прилавок, тянулся огромный мужчина, и как раз в момент, когда Женя увидел это, в приезжего со всей дури влетел Кирилл. Он ничего не сказал, просто со всей невесть откуда взявшейся силы врезал приезжему под дых, тараня головой грудную клетку, и повалил на землю.

Деян сразу полез растаскивать, а Женя зашел за прилавок и осторожно тронул Полину за плечо. На ее левой руке ярко пылал красный след от мужской ладони.

— Все в порядке? — Женя заглянул в ее лицо, но не увидел там страха. Скорее – злость, такую, что пришлось отшатнуться, чтобы ей не затопило самого Женю. — Ты его знаешь?

Губы Поли презрительно скривились, она отряхнула фартук, глядя, как Деян удерживал Кирилла и незнакомого детину на расстоянии друг от друга.

— Нет, это турист, приехал, видимо…

Деян завыл – Женя не увидел и не успел среагировать, когда по нему ударили сзади. Послышался звон разбитого стекла, по волосам и плечам Деяна заструилось что-то пенное, но он не упал. Пришлось оставить Полину и влезть, из-за спины Гордеева вытягивая еще одного пьяного мужика. Так они и встали – Деян, мокрый, с кровью, стекающей по шее, между Кириллом и одним пьяницей, и Женя, скручивающий второго сзади.

— Ты совсем попутал, мелкий? — тот, которого отгораживал Деян, двинулся навстречу, прихрамывая и горбясь. Его осанка кричала о ничтожности не только его намерений, но и его личности. — Сюда иди.

На Деяна он не лез, как бы игнорируя и пытаясь обойти. Прекрасно понимал, что слабее. Женя скривился во внезапном отвращении, и сам почти приготовился бросаться в драку, выпустив второго бугая, но тут к ним подошли люди в форме.

Не то чтобы они вызывали большое доверие – потертые куртки и лысые головы. Пахли блюстители закона впитавшимся в форму потом, сигаретами и плохо пережеванными ярморочными сладостями. Но пьяницы угомонились и как бы сильнее потупели, вполне ожидаемо опасаясь людей при власти.

— Что это у вас тут? — впереди одного из полицейских двигался его живот, круглый как огромная головка сыра. — Разошлись!

Второй, поподвижнее и попроворнее, вывернул руки мужчины, которого держал Женя, и отвел его подальше, и Женя сразу на всякий случай сместился к Полине, читая происходящее со скоростью заядлого снайпера. Деян дотронулся до своей головы и развел руками.

— Уж извиняйте, офицеры, недопонимание возникло, — и задвинул Кирилла подальше, пока говоривший и второго мужика прихватил за локоть и быстро скрутил кисти за спиной. — Гости местных девушек обижают.

Звучал Деян как всегда, но выглядел угрожающе. Было и не сказать, что поменялось – то ли положение плеч, предостерегающе наклонившихся над людьми вперед, то ли невзначай дернувшаяся бровь. Полицейские переглянулись.

— Мы это, тут разберемся, — и повели пьяниц подальше от Полины. Говоривший обернулся. — Вас, кстати, просили до мест сопроводить. Федя покажет, куда. Скоро начинаем!

Федя был тощим, одновременно со всех сторон припухлым и нескладным пареньком в плохо сидящей форме. Она провисала сзади и неуместно обтягивала его спереди. Его волосы торчали во все стороны блекло-рыжим, веснушки некрасвыми пятнами засыпали лицо, делая его словно заразным какой-то кожной болезнью. Он неловко улыбнулся, стоя с краю от толпы, как только увидел, что напарник указывает на него, и махнул рукой. Всем своим видом извинялся за присутствие, и, стоило Деяну взять Полину под руку и приблизиться, будто бы даже присел.

— Какая честь, — хмыкнул Гордеев, ничуть не удивившись пристальному вниманию.

— Как же палатку оставить, — Полина нервно обернулась. Кирилл взял ее под левый локоть, а Женю – под правый. — Да куда вы?

Он дернул головой – более нервный, чем обычно, все еще вскипяченный перепалкой.

— Ничего с ней не будет, офицеры разберутся, — отрезал Деян. — Так ведь, товарищ начальник?

Паренек еще больше замялся и зачем-то протянул Деяну платок из кармана. Видимо, хотел помочь с облитыми пивом волосами и раной на затылке. Деян покачал головой, но платок взял и с разводами вытер кровь, стекшую с головы на загривок.

Через столпотворение пошли по краю площади. Вокруг пели и танцевали люди, но действо утихало – закрывались задержавшиеся дотемна лавочки, торгаши распихивали нераспроданный товар по сумкам, танцоры и скоморохи угомонились и остаточными всполохами грима и цвета стояли среди людей, то смеша детей, то выпрашивая у старшего поколения монетки дешевыми фокусами. Стоило на шаг отойти от места потасовки, жизнь снова попыталась забрать свое, но Женя слишком плотно встроился во внезапно окрепшее и сцепившееся вместе содружество местных. Пока шли, он не мог перестать поглядывать то на Полину, сдержанную и все еще скривленную отвращением, то на Деяна, мокрого и запачканного разводами своей же крови, то на Кирилла, нервозного и растормошенного. Один из выряженных в шута подошел и к их компании, но Женя только покачал головой, а остальные, казалось, и вовсе его не заметили. Они все еще вели Полину под руки, скрепленные общим делом – защитить; и общей тайной, доступной только им – здесь не место чужакам. На несколько минут Женя сам стал своим.

Место, куда их вели, действительно оказалось отгорожено от общей площади невысокими металлическими перилами. За ними – на скорую руку собранные столики, накрытые белыми скатертями, свежий хлеб, соленья и варенье разных видов. За пару столов уже сели – мужчина на вид лет сорока в свободных одеждах, с карикатурно заткнутой за ухо кистью; молодая девица с ярко-зелеными волосами, одетая по-хипарски, а рядом с ней мужичок в ярких спортивках, усыпанных то ли стразами, то ли настоящими бриллиантами, прячущимися под красным халатом с золотой бахромой; молодой человек в льняной рубашке молочно-белого цвета и таких же брюках, расслабленно расположившийся за одним из самых пустых на вид столов.

Деян направился к нему, и осторожно тронул за плечо. Остальные последовали за ним, и скоро уже уселись вокруг стола с молодым человеком, и Кирилл сразу потянулся за соленьями и хлебом, передавая их по кругу.

— Ну как оно, Вась? — снова улыбаясь, спросил Деян. Его шея все еще была в разводах крови, а волосы засохли сосульками.

Вася не удивился, а только прыснул, махнул рукой, и рядом со столом быстро образовался человек, видимо, официант.

— Мокрое полотенце принесите, пожалуйста, — мягким баритоном промурлыкал Вася и хлопнул парня, склонившегося над ними, по боку. — Побыстрее только.

Женя хмыкнул, но промолчал. Отгороженные места, белые скатерти и официанты на таком мероприятии смотрелись дико, особенно если вспомнить, что за толпой людей все еще нависали старые обветшалые дома, а по самой большой городской улице машин проезжало за весь день дай бог штук десять. Но и Деян, и Вася, судя по всему, чувствовали себя в своей тарелке. Кирилл, что-то нашептывая на ухо Полине, обмазывал мягкий хлеб маслом, а потом щедро поливал вареньем.

Хор со сцены давно прогнали, и потому постукивание по микрофону подбросило Женю на месте своей неожиданностью. Он поерзал на стуле, перекинул ногу на ногу и пихнул Кирилла локтем в бок. Тот зыркнул искоса, но бурчать что-то полушепотом Поле на ухо перестал и выпрямился на своем месте, деловито уставившись на сцену. Остальные сидящие за столами все это время молчали, и только перевели взгляды. Все люди в этой импровизированной «ложе» пестрели непрошенными цветами и друг с другом никак не вязались, но выражение лица приобрели одинаковое, наигранное и немного нелепое, учитывая пластиковые столы и стулья за маленьким заборчиком.

Женя хмыкнул и чуть прищурился от дымных светильников вокруг, тоже разглядывая представление.

Закружились женщины в платьях из хора, забарабанил оркестр, забренчали балалайки. Подвывающее пение затопило присутствующих, крикливо пригвоздило к стульям и заткнуло тех зевак, кто не додумался замолчать. Хоровод растекся по всей сцене красками и всполохами, потерявшему терпение и концентрацию Жене даже почудилось, что танцовщицы не ходят, а плавают по ненадежному настилу. Музыканты тоже пришли в движение, закружились, завертелись… За ними кто-то медленно шел.

Женя всмотрелся вглубь, и до самого момента, как человек не вышел на край сцены, не узнал в нем мэра. Осанка расправилась, плечи Константина теперь острыми костями ширились в стороны, костюм сделал из него серьезного и еще более мрачного старика. Константин Сергеевич вдохнул воздух, и микрофон разнес этот тяжелый шипящий звук по площади. Музыка прекратилась, танцоры остановились.

Константин Сергеевич вышел чуть вперед, но даже если бы он остался в гуще людей, он все равно особняком стоял бы в своем черном костюме и лакированных туфлях. Народ смотрел внимательно.

Константин махнул рукой.

— С праздником, гости дорогие! — и улыбнулся, а за улыбкой забарабанили музыканты, заголосили гармошки, вскинулись на сцене юбки, и зрители встрепенулись и захлопали.

Сидящие за пластиковыми столами тоже пришли в движение, кто-то закивал, кто-то тоже хлопнул в ладоши.

— Надеюсь, вы и печи пожечь успели, — люди в толпе одобрительно загудели, — и угостились у наших лавок.

Кто-то заулюлюкал, откуда-то справа одобрительно засвистели. Константин Сергеевич улыбнулся. Когда он обнажал зубы, морщины стягивали его лицо больше, испещряли его глубокими рытвинами, и в них пролегали тени, словно удерживающие Константина от радости. Присутствие распространялось вокруг холодком, и даже самые широкие улыбки не добавляли мэру радушности.

Его не веселила музыка, не грели всполохи факелов, лицо не освещалось в полутьме фонарями. Но никто не отводил взгляда, и все ждали, как один. Женя обернулся и обнаружил, что масса белых в темноте лиц круглыми блюдцами обращена на сцену, а сам ощутил, как его клещами тянет обратно, повернуть голову и смотреть на Константина Сергеевича, пока он не уйдет. Не от магнетизма, не от харизмы. Скорее к нему не хотелось долго сидеть спиной.

— Подходит к концу теплое время, и скоро все снова накроет снегом, — в голосе мэра промелькнула незнакомая и будто бы чужая ему нежность. — Земля отдала все, что мы у нее попросили в этом году. Щедро, с любовью, и вот – мы пожинаем плоды. Они были вкусными, и станут вкусными снова, если все сделать правильно.

По площади прошлись шепотки. Наверное, туристы с иронией пересмеивались между собой, совершенно лишние в сельской местности, но и заинтересованные обычаями глубинки. Женя хмыкнул, но больше не обернулся, только смотрел, как Константин окинул взглядом людей справа налево и снова улыбнулся, еле заметно и скорее для себя. Холодно, колко. Женя поежился.

— До конца следующей недели в лавках на площади можно будет приобрети свежий хлеб, выращенный на местных полях. Наши кудесницы встанут у больницы и церкви с травами для чая, а на выезде из города вы сможете попробовать и забрать в дома свежее варенье из летних ягод.

Константин Сергеевич установил микрофон на подставку, хлопнул в ладоши и сделал поклон. Не слишком глубокий, но медленный и уважительный. Его седые, но все еще густые и удивительно живые волосы взметнулись в золотом свете фонарей и огня, под пиджаком, натянувшимся на плечах, проступил бугристый старческий позвоночник, но кланялся Константин с легкостью ребенка. Он переливался из молодости в дряхлость, как многие старики, явно поддерживающие активный образ жизни, но умудренные опытом и уже никуда не спешащие.

— Спасибо, что приезжаете в такую даль, — это звучало искренне. Константин вывел из-за спины музыкантов, двоих придерживая за лопатки. — Мы бы давно тут мхом без вас покрылись. Пропали бы, совсем бы потеряли силу. И спасибо нашим жителям, что земля все еще нас кормит, и что наш вечный природный цикл, пусть и суров, но и милостив. Празднуйте!

Барабаны ударили громче прежнего, переливом зазвонил треугольник, балалайки пустили свою прежнюю мелодию, и танцующие юбками скрыли Константина Сергеевича. Площадь провожала хлопками, в толпе опять засвистели. Женя выдохнул, и только сейчас заметил, что всю речь сидел, затаив дыхание, и почти не двигался. Поверил во что-то, чему никак не мог дать название.

И как раз в тот момент увидел, что Деян смотрит на него, и попытался улыбнуться, но гримаса вышла неубедительная. Деян только понимающе кивнул, склоняя тяжелую голову со все еще сосульками высохшей копной. Деянов взгляд что-то забрал из Жени. Стало тяжело сидеть, смотреть, дышать... Захотелось поспать.

Кирилл рядом с ним тоже засвистел, захлопал в ладоши. Магия момента ушла, и пелена усталости схлынула.

Танцовщики спускались со сцены, поднимали сидевших за столами, перепрыгивали через ограждение и утягивали в карнавал зевак. Питье и еду как-то незаметно смахнули со столов, и так же неожиданно на них появились конверты. Стоило Жене потянуться к Кириллу за последним бокалом – он оказался у Горбачева в руках, мол, свое ты уже выпил.

— Э, нет-нет, это мне, — Кирилл цокнул, кивнув на стол. — Вон, забирай презент лучше.

И правда, конвертов было столько, что хватило всем сидящим. Деян не спешил открыть свой, да и остальные тоже наблюдали танец и тихо переговаривались.

Сейчас Женя приметил и других. Они не разместились за столами, но стояли не в толпе, предпочитая оставаться ближе к сцене, или просто за ограждением. Что важно, они никак не мешались с туристами. В их руках было по конверту, и никто не открывал свои. Женя, наплевав на общее отсутствие интереса, схватил письмо и вскрыл.

Запахло жухлой травой, прелой землей и пылью. Женя вытащил бумагу, желтую и волокнистую, похожую на пергамент. Она была связана бечевкой, и от нее сильно пахло сеном. Под пристальным взглядом с двух сторон, – ведь Кирилл и Деян пялились на Женю, не стесняясь, и он решил, что не будет придавать этому значения – Женя развязал ниточку, и та сразу же истлела в прах, рассыпавшись у него в руках.

Почерк на бумаге походил на древнюю письменность, но современные буквы угадывались. Похожие свитки Женя изучал на парах по старым документам, найденным в церквях, когда студентов всем курсом заставляли погружаться в истоки письменности и читать на мертвых языках. Завитушки текста мешали бы продраться сквозь суть, но Женя был к этому готов, и потому бегло прошерстил текст. В вихре украшений, с обилием жирных чернильных клякс, среди мелких печаток с цветами и ягодами, на бумаге значилось:

«Гости дорогие, вот и завершился предназначенный людям спектакль. До зимы осталось совсем немного, и чужаки скоро покинут город, оставив свои деньги и свою энергию. Надеюсь, вы напитались вдоволь, как они напитались нашими продуктами.

От лица горуправы мы благодарим наших летних трудяг – без вас урожаи бы не удались, туристы не приехали бы отведать деревенских яств, а наши люди сидели бы в холода ни с чем.

Солнце все меньше, а Луна все больше. Стужа возьмет нас всех, и, зная нелюбовь некоторых из вас к заморозкам, я со всем теплом своего ледяного сердца приглашаю вас на праздник ночи. Мы наконец-то повеселимся сами. Выпьем и вспомним все, как делаем каждый год. Потанцуем друг с другом. Может, кого-нибудь из азарта припугнем.

В этом году тьма придет 21 декабря.

Буду ждать вас на прежнем месте.

Кощей»

Письмо вспыхнуло в руках у Жени синим огнем, и он в испуге отбросил его на стол. Только через пару секунд пришло понимание – огонь не обжег. Записка истлела на столе, не оставив и следа. Остался только конверт. Деян тихо посмеивался справа.

— Что же там? — он снова хитро щурился. Вокруг пролетела танцовщица, на секунду лицо Деяна заволокло красной юбкой. — На шабаш зовет, а?

Женя мотнул головой.

— Кажется, зимнее солнцестояние? Не рано? — пока Женя пытался сложить, что к чему, Кирилл, допив свой бокал, встрепенулся и вскочил с места. Он, не слушая, что Деян и Женя обсуждают, схватил их под руки и поволок в толпу. — Да погоди!

Сопротивляться было совершенно бессмысленно – энергии в, казалось бы, не особенно большом теле Кирилла хватило бы, чтоб собрать всю площадь в кулек, взвалить на плечо и унести.

— Да что мы там не видели! Давайте танцевать!

В толпе стало жарко, люди терлись друг о друга и подпевали песням, не зная текст. Здесь пахло потом, едой и неприкрытой, забывшей стыд жизнью. Перемена укусила Женю за загривок – пусть пластиковые столы и рассмешили его сначала, но там, в прохладе у сцены, он находился в покое.

Влажные тела вокруг напомнили про пьяниц, разбитую голову беснующегося Деяна, гнев в глазах Полины… Полина исчезла, и остались только они втроем – Кирилл уходил вглубь толпы, Деян кружил в освобожденном пятачке земли, поразительно пластичный для человека с травмой, еще и его комплекции и роста. Женя обернулся, выискивая водопад белых волос, но Поля пропала. Ее конверт тоже не лежал на столе. Кирилл дернул Женю за руку, от неожиданности он завалился вперед, мир накренился и полетел вверх тормашками в бесконечную яму. Женя снова был на карусели, и смотрел на жизнь через небольшое овальное окно: светлые Кирилловы кудри, прыгающие из стороны в сторону, узлы Деяновых длинных рук, взметающиеся к небу… Чьи-то сплетенные в косы волосы, пронзенные рубиновой лентой, хлестнули Женю по лицу. Над ухом загремел барабан, и Женя задвигался ему в такт. Мирское окно гасло, глаза закрывались, и запах хлеба укутывал Женю в ритме ритуального равенства.

Баба-яга

Со старостью приходит опыт. С опытом – мудрость. За ней семенит уважение, смиренно склонив седую голову. Сколько бы ни прошло зим, в избе не погасала печь, и деревянные стены дышали древней, всем знакомой мудростью, сколько бы об этом месте ни думали, как о несущем смерть. Ступа никогда не пылилась, а черепа на заборе блестели натертыми ветром костями. В ясном небе пролетали гуси-лебеди, огибая коптящий облака дым из кирпичной трубы.

Но, пожалуй, Яга не была старой. За те века, что ей пришлось пройти по земле, она стала символом, незыблемой фигурой, бессмертным божеством, а не старухой.

Кожа дряхлела, волосы тускнели. Или все было совсем не так, и она никогда не была молодой?

Ее боялись и уважали как люди, так и другие жители дремучих лесов. Она помогала и устрашала, давала надежду и забирала ее, если так было нужно. Сколько ходило слухов, чего только ни придумали! И про поедание детей, и про бесчинства. Но, если убрать шелуху, очистить образ от мусора, как чистишь лук от шкурки или тугие кочаны капусты от старых листьев, ничего ужасного в ней не было. А было ли в ком-то из них вообще? В сидящих в тенях, снующих в ночи и при дневном свете, плетущих свои и чужие судьбы? Нет, пожалуй…

Яга все время находила силы. Собирала по сусекам, скребла по углам. Чтобы распрямиться и снова облетать окрестности, чтобы позвать всех, кого помнила и видела, в царство, созданное Кощеем – спрятаться и скрыться, чтобы не умереть в слабости и духовной бедности.

Ее избушка добежала до Солнцевских лесов, и остановилась там. Бессмертный привычно сел в промятый костями трон, а она осталась в лесах. Наблюдать за приезжими, помогать тем, кто остался здесь жить, не потерять остатки себя. Яга смотрела, как завядают те, о ком забыли совсем. Но ничего сделать с этим не могла. Люди стирали древних существ из своих жизней, и ничто не питало их больше. Теряя свой прежний облик они становились обычными людьми, а потом, спустя время, растворялись совсем. Только Кощей с Ягой о них и помнили. Оберегали эту память, бережно храня за пазухой.

Яга знала одно – если держаться вместе, станет попроще. Дойдут не все, но те, то дойдут, будут в безопасности. Она прожила достаточно, чтобы усвоить: все меняется, и перемена неизбежна. А то, останешься ли ты в новой реальности, решать не только тебе, и борьба иногда не имеет никакого смысла.

Время текло быстро, город рос. Росла надежда. Может, пустая, но Яга видела достаточно, чтоб понять: иногда обещание важнее правды.

Умирать страшно всем. Но и приходится тоже – всем.

Глава 13

Резко похолодало. Квартиру выстудило за неделю, ночами на окнах вырисовывались ледяные узоры. Утром, за чашкой подтухшего за три дня чая, Женя наблюдал их влажное угасание, когда каждый уникальный завиток оплывал к облезлой деревянной раме, оставляя за собой лишь некрасивые потеки конденсата.

Недавно умер пузатый пожарный, приезжавший тушить квартиру Михаила Федоровича. Оказалось, он жил тут рядом, в соседнем доме. В середине октября за ним, мимо площади, приехала скорая, а увозили уже в плохо закрытом мешке. Лицо пожарного потекшим бликом таращилось в небо с каталки.

Женя наблюдал за процессией через потеки, забившись на шаткий стул на кухне с ногами, еле помещаясь и поскрипывая облупившимися деревянными ножками по протертому паркету. Проститься с беднягой никто не приехал, и, возвращаясь домой с пакетом продуктов на следующий день, от бабушек на скамье у подъезда Женя узнал, что никого у пожарного за столько лет жизни в Солнцево не появилось – ни друзей, ни любви. Видимо, тут все так уходили.

Омлет с помидорами в тот вечер показался пресным на вкус. Женя лег спать раньше обычного.

За последний месяц исследование разрослось – пусть память и отпускала праздник урожая с трудом, что-то вытянуть из киселя потных танцев удалось. Почитание традиций, поклонение земле. Женя давно не видел слепого следования деревенским устоям трехсотлетней давности, и в городах никто не собирался, чтобы почтить землю за дары. Об этом он написал подробно, и назвал раздел статьи так: «Переосмысление базовых ценностей современным сознанием», а потом отправил начальству без каких-либо надежд, послушать мнение. Директор издания ответил в тот же день и попросил не бросать писать.

Будто бы Женя планировал бросить.

Его провалы в памяти прогрессировали в пустые, ничем не занятые дни. Не засиживаясь допоздна за столом на кухне с ноутбуком и не выкуривая под фильтр по пачке в день, он вылетал из тела на часы, и находил себя в ужасе, забившимся на кровать. К липкой темноте в ночи добавились запах прения и точное воспоминание трения потных человеческих тел – взмах светлых кудрей, хватка сильных длинных рук. Отвращение к людям. Его утягивало в ритуальный бред, и иногда, очнувшись посреди стыдного приступа, Женя находил себя на полу в самом темном углу, пытающимся обнять тьму. Развешивая вещи на хлипкие веревки на балконе после стирки, он шептал что-то, чего не мог вспомнить уже через секунду после того, как произносил. Взяв тетрадь с записями о статье, на случайно попавшихся страницах он находил рисунки и символы, значения которых приходилось искать в интернете – раньше он ничего подобного не видел, и точно не рисовал этого сам.

Чем больше времени Женя проводил один, тем страшнее ему становилось засыпать. Но, чем дальше уходила осень, и чем меньше оставалось тепла, тем меньше ему хотелось видеться с другими. Ни Кирилл, ни Деян не приходили в гости и не звонили. Ни один, ни другой не умели пользоваться технологиями нормально или просто не хотели. Полина пару раз видела Женю на улице или в магазине, но никогда не подходила сама. Она смотрела на него прозрачными глазами подолгу, пронзительно внимательно, и ее обычно жесткий, прожигающий взгляд теперь был печальным и дымчатым. Но Женя не приближался и ничего не спрашивал.

В магазине с ним перестали говорить – продавщица, всегда одна и та же женщина с большим животом и добрыми глазами, – просто выдавала пакет и принимала оплату картой, потому что выучила, как Женя платит. Раньше она, завидев Женю, мило улыбалась и подмигивала ему, а потом задавала вопросы: «Как работа, красавчик?» или «Не распухнешь, одну капусту с кукурузой жрать?». Или еще что-то, не несущее совершенно никакого смысла, но мягко сажающее в реальность, разделяющее с тобой черствую, но нужную действительность.

Теперь продавщица молчала. Смотрела с недоверием или, что хуже, не смотрела вообще. Отводила глаза, то ли стыдливо, то ли с боязнью, и Женя тоже молчал. Он почти никогда не начинал диалог первым.

Пару раз случалось так, что взгляд Полины, тягучий и меланхоличный, сталкивался с взглядом продавщицы, подавленным и испуганным, где-то в районе Жениных ребер. Поля смотрела в лопатки, продавщица пряталась за кассой, успев оглядеть только грудь. Всего один момент этого пересечения, а Женю как будто перерубало пополам.

Холод стал пробираться и в спальню – там поролон не доставали из щелей десятилетиями, но и он не спасал. Ночью замерзали стены, полы, темный угол твердел и торчал во все стороны черными шипами неизвестности. Закутавшись в одеяло по уши, Женя закрывал глаза и дышал под одеяло ртом. Набирал много воздуха и выпускал его, наслаждаясь горячей испариной, оседающей на голых кусках кожи.

Отопление включили ближе к концу октября, но Женя уже заболел. Он никак не мог избавиться от температуры – ни лекарства, ни чай не спасали. Он просыпался в холодном поту, а засыпал с ломотой в костях и заложенным носом. Мир крутился с утра, когда он вставал с кровати. Ночью, в неизбежной темноте без ночника, кошмары приходили все страшнее и гуще.

Как-то раз он уснул на кухне, у включенной плиты, уронив чугунную от болезни голову на руки, крестом сложенные на поцарапанной столешнице.

Дом дышал. Скрипели ветки об стекло, выл сквозняк в щелях между стеклами и кирпичами. Женя дышал с ним в унисон. Его грудь поднималась и опускалась, ресницы дрожали. Дом шевелился – как старый пес, устало ворочающийся во сне. Женю качало вместе с ним.

Кто-то навалился на него из-за спины. Дыхание – мерное и медленное, почти неразличимое из гармонии сна; сердцебиение – заполошное и нервное, тревожно долбящее в лопатки через чужую грудь; волосы – длинные и колтунистые, космами лезущие в глаза. Женя дернулся, просыпаясь, но не смог встать. Его мертвым грузом жало вниз. Он больше не лежал у плиты, и дом не защищал своим спокойным движением. Холод взял верх: вокруг леденел воздух, темнота душила и лилась в рот. Тяжелое тело испарилось, и знакомый голос ввинтился Жене в уши, а запах полез в нос.

— Что теперь думаешь, Женечка? — руки дернули наверх. — Убедили мы тебя?

Женя перевернулся и забарахтался во тьме. Пол и потолок перемешались между собой. Женя закричал, но в рот полился деготь. Его тянуло в небытие.

Блеснуло серебром, в проблеске света мелькнули волосы и яркие глаза.

Женя не смог бы ответить. И не знал, что думать. Он боялся, но отступать было поздно.

Листва упрямо держалась на деревьях – заморозки наступали все чаще, и температура почти опускалась ночью до минуса, но ветки все хранили воспоминания о лете. Город потихоньку замерзал. Бабушки появлялись на лавочках все реже, до следующего сезона убрали с площади шахматные столы. Лавки со свежими овощами попропадали с улиц. Остался только фонтан, почему-то работающий в холод.

Бесцельно шатаясь по улицам в свободное время, чтобы не оставаться дома в дни без работы и сил на письмо, Женя наткнулся на одной из улиц на знакомую фигуру. Свободный балахон, кисть за ухом, ботинки, больше похожие на тапочки. Взрыв цветов и текстур, но вежливый и вдумчивый. Ни одна клякса, ни один ромб или квадрат не находились не на своем месте.

Художник, собрав отросшие волосы в неряшливый и временем истрепанный до тонкой ниточки хвост, сидел на раскладном стуле с доской на коленях и рисовал, глядя на один из домов, торцом выходящий на площадь. На улице никого не было. Женя услышал, как творец мурлычет себе под нос.

— Да не стесняйся уж, подходи, — дядюшка звучал бодро и обернулся.

Его лицо, лишенное маркеров времени, показалось Жене смутно знакомым. Сборник фотографий, где каждый человек с пыльного снимка выглядит как родственник; незнакомец в толпе, глядящий прямо в глаза без боязни, но с улыбкой; единственный работник магазина хозтоваров, не поленившийся спросить, не нужна ли помощь. Художник сошел бы и за пятидесятилетнего, и за состарившегося от трудностей тридцатилетку. Загорелый, сухой и очень тонкокостный, с клиновидной бородкой и усиками, идеально причесанным и уложенными друг к другу. На шее татуировки, темные волосы припорошены пеплом седины, но густоты не потеряли, глаза – черные точки на слегка загорелом лице, а улыбка колкая и озорная, глядящая из-под усов. Идеально белые зубы. Своим видом он как бы говорил – смотри-смотри, все равно тебе такое не суждено. Некоторые люди остаются уверенными и привлекательными, даже скукожившись в подсушенный финик. Убедившись, что произвел должное впечатление, которого не смог донести на празднике, художник отвернулся к рисунку.

Женя, пошатываясь на слабых от не отпускающей болезни ногах, приблизился и заглянул через узкое плечо. На бумаге вырисовывались очертания леса – чаща, густая и плохо проходимая, свет луны. Еще зеленые листья припорошены первой изморозью. Из-за одного из деревьев выглядывает олень. Или… Что-то рогатое.

Женя наклонился ближе. Подул ветер, листок дернулся, но художник его удержал.

— Меня зовут Женя, — заполняя тишину, представился он. — Наслышан о вас.

Художник хмыкнул.

— Вот оно как? Приятно, — пауза, в которую Жене стало неловко, что он так нависает. Но распрямиться он почему-то не смог. — Иван, будем знакомы. Пишу новую стену.

Женя кивнул, и снова всмотрелся в рисунок. Ветер здесь, на площади, перепрыгнул в набросок, и деревья шумели там, чуть наклоняясь к озеру, а лунный свет колебался меж ветвей.

— Что за стену расписывать будете?

— Да эту самую, — Иван указал кончиком карандаша на торец дома, перед которым сидел, и Женя окинул площадь взглядом.

— Интересное расположение, — подметил он, указав на стену. — А зачем? Просто так, для красоты?

Художник обернулся на него и чуть прищурился, прикрывая руку от заходящего солнца ладонью.

— Эн-нет.

— А что же тогда?

Художник помолчал, поглядывая на работу.

— Да смотреть мэру надо. Переживает много, и тут как раз отлично все будет видно…

Улыбки Ивана Женя не увидел. Скорее почувствовал затылком, и сам улыбнулся, вдохнув закатный осенний воздух.

— Что смотреть? — Женя ничего не понял. Нахмурился, — Куда это…

— Не растрезвонили тебе, получается? Про порталы-то?

И Женя склонился, вгляделся больше, а Иван поднял лист с доской вверх, на уровень его лица. Женя прищурился, рассматривая детали, потянулся к рисунку рукой… И что-то дернуло его внутрь.

Пахнуло мхом и хвоей, ветер пихнул Женю в спину. Он закричал в испуге – грудную клетку схватило ужасом, руки и ноги заледенели. На деревянных коленях он отшатнулся от рисунка, но было поздно. Иван попытался оттащить Женю, но ничего не вышло. Реальность ссыпалась к листу, порыв ветра стал жестче. Жене показалось, что кто-то подхватил его под ноги и перевернул через окно, только этим окном стал бумажный край. В попытках уцепиться за него, неправдоподобно твердый и надежный, Женя порезал руки, но удержаться не смог. От падения его затошнило, закружилась голова. Кто-то завыл страшным, мурашечным воем, Женя упал на руки. Больно кольнуло еловыми иголками, щеку поцарапало веткой.

В бреду и лихорадке Женя вскочил и огляделся. Вокруг наступали деревья – ветви сплетались над головой, скрывая небо, луна, прямо как на рисунке, светила сквозь деревья. Их витиеватые кроны, как с картины, очерченные по краям темным, скрывали мир от глаз. Завыли ближе, зазвучала музыка. Женя шагнул вбок, еще, еще, пока не споткнулся об корни и не вывалился на тропинку. Температурное тело слушалось плохо, ноги ватными мотками месили не до конца замерзшую грязь и пожухшую осеннюю листву. Под подошвами ботинок хрустело первым льдом. Привыкнув ко тьме леса, Женя, не разбирая дороги, ломанулся прочь – он узнал это место, эту тропу и эти древесные корни. Он снова оказался на дорожке к озеру.

Послышалось пение. Знакомая мелодия, радостная и жуткая, взмыла к небу, разбивая прозрачный серебристый свет луны. Женя, сжав кулаки, побежал быстрее. Пение то отдалялось, то снова догоняло его. Сбоку почудились горящие глаза, кто-то тронул Женю за плечо. Он перепрыгнул через корень дерева, выросший из ниоткуда, и угодил в яму. Сердце ухнуло вслед за телом, руки взметнулись вверх, в последнюю секунду успевая схватиться за край. Этого оказалось недостаточно – оборвав траву и слой земли, Женя рухнул всем весом вниз. Он не сумел сгруппироваться и не понял, сколько падал. Миг растянулся в бесконечность, его засыпало вырванной землей.

Тело пронзила острая, нестерпимая боль.

В груди разлилось тепло.

Возможно, людям не свойственно слишком много переживать, и каждый раз, когда уровень стресса выходит за рамки выносимого, человек приближается к состоянию животного. А потом, может быть всего за одно происшествие, его толкает в эту дикую пучину ужаса с головой, и он больше не может стать полностью собой.

Ни боли, ни ужаса Женя до своего двадцати двухлетия не знал.

Тогда не сходили грозы. Потопы пришли в южные города, в столице и миллионниках коротило электричество. В регионах, находящихся в низинах, прекратил работу общественный транспорт, а для детей был объявлен карантин.

Женя доучился, но еще не нашел работу. Сидел в застое. Целыми днями курил, пил и ничего не делал. Ухудшилось здоровье, посыпались волосы. Изоляция и вечный страх – а вдруг ударит по дереву, мимо которого я иду? А что, если закоротит невовремя? Люди, испугавшись сначала вируса, загнавшего всех по домам, а после и этого, все меньше общались друг с другом. Привычно стало никого не видеть месяцами, и опять все разбежались, спрятавшись за толстыми, ничем не пробиваемыми дверьми. Уже не из опасений, а просто потому, что привыкли.

Вечные сумерки давили на психику – в стране увеличилось количество суицидов, народ массово сходил с ума и ни с кем об этом не хотел говорить. Кто-то просто терял друзей, кто-то в придачу забывал себя. Тревога вместе с моросью висели в воздухе, когда не поливал жуткий дождь. Беспокоилось море, у активных тектонических плит происходили землетрясения. Планета словно сошла с ума. Новости о поваленных деревьях, убивших пешеходов, или молниях, ударивших в зонтик, приходили регулярно. Зимой не выпал снег, дождь угомонился, но не совсем.

Женя пил много. Чаще один, а иногда по какому-то поводу и еще больше, но в компании. У него опустились глаза, взгляд почернел, родители переживали, но слишком гордились семьей, чтобы бить тревогу – перебесится и успокоится, ничего такого, все через это проходили. К тому же, время сейчас такое…

С ощутимой болью Женя познакомился с наскока, будучи к ней совсем не готовым. Он получил права пару лет назад, и не гнушался пьяного вождения – в столице потопы не приходили, просто лило как из ведра, и, закинувшись парой бутылок пива, Женя катался, больше глядя на потоки воды на лобовом стекле, чем на дорогу.

Авария стала вопросом времени, и ему повезло, что никто, кроме него самого, не пострадал. Скользкая дорога, опасный поворот, ненадежное заграждение на шоссе – Женя ничего не запомнил, только прошибающую грудь боль, визг тормозов и скрежет металла. Запахло маслом, в глазах замелькали яркие круги. Сердце стучало в горле, но больше… Ничего. Пустой лист.

Дожди прекратились через пару месяцев после, к наступлению июня. Продлились черт знает сколько месяцев, вычерпали из людей терпение и силы, а потом отошли, словно никогда и не докучали. У Жени забрали права, машину пришлось сдать на металлолом, потому что никуда больше она не годилась.

Ремнем безопасности Жене сломало ребра, и он выжил скорее чудом, чем благодаря хорошим врачам. Быстро встал на ноги, снова подключил спорт, и с вождением завязал. К тому же, работа, пришедшая довольно скоро, не позволяла ни пить, ни прохлаждаться. Она заняла мысли и время, но что-то, что с благодарностью и памятью еще хранилось у Жени в сердце, оттуда вышло в сезон ливней, в аварию, и никогда больше не вернулось.

В груди вскипела желчь, закрутило живот. Толком не приходя в себя, Женя перегнулся вбок, как через высоченную ограду – с трудом, почти не справляясь с неподъемной тяжестью своего тела, – и его вырвало в подставленный кем-то таз. Запахло кровью, гнилью и затхлостью. Голова опять упала на подушку. Он отключился.

Просыпаясь в бреду, Женя видел деревянный свод перед глазами – в дырах что-то похожее на волосы, сбоку окно с грязными, почти непрозрачными стеклами. Его бил озноб, сводило руки и ноги. Шаркающие шаги как пинками заставляли забиться в угол, но обладатель шумной походки каждый раз выковыривал Женю из дыры между сквозящей холодом стеной и скомканным матрасом, укладывал на спину и приказывал открыть рот, что-то туда заливая. Жижа густой пленкой обволакивала язык, щипалась травяным, стекала в горло нежеланной пряностью. За несколько секунд до нового приступа тошноты незнакомец поил Женю водой, и позывы прекращались.

В неплотно заделанные стены завывал ветер; находил уголки, где можно пролезть, и пугал Женю тоскливыми песнями, когда он просыпался. Чем дольше он находился в перекошенной избе, тем сильнее размывались границы времени.

В один из дней звуки поменялись, и Женя смог открыть глаза. Пахло сырым деревом и костром, посреди дома стояла спиной к стене настоящая русская печь. Женя лежал на кровати, приставленной к одной из ее стен, и его бок нагрелся, а реберная боль растекалась дальше, от позвоночника, вбитого в мясной мешок центром, по рукам и ногам. Ломило шею, болела голова. Женя заморгал, попробовал повернуться. От кровати пахло потом, а от самого Жени, теперь он явно это чувствовал – болезнью и запекшейся кровью.

Человек, спасший его, сидел в дальнем конце дома, за накрытым подранной скатертью столом. В его руках кто-то пищал.

— Тише, тише, — бормотал человек, больше похожий на кучу мусора, перемазанного глиной. — Все хорошо, сейчас…

Женя прищурился, чуть приподнялся, морщась от тянущей и колющей боли. В руках у человека, почти черных от грязи, когтистых и неухоженных, сидела птичка. Несмотря на свои внушительные размеры, человек легко обходился с маленьким существом, со сноровкой хирурга закрепляя крыло к тельцу. Сначала птица трепыхалась и пищала, но скоро затихла, смирно ожидая завершения процедуры. Низкий басистый голос баюкал, и не только ее. Женины глаза снова начали слипаться.

Он лег, и лишь боковым зрением продолжал наблюдать за мужчиной у стола. Огромные плечи, на голове – шапка, похожая на ушанку, но такая старая и непонятная, что и не сказать, какой формы; на ногах изношенные валенки, одежда в несколько слоев. Удивительно, что человек во все стороны топорщился ветками, ошметками земли, листочками. От него пахло лечебной глиной и травами, да так сильно, что запах донимал Женю через всю комнату, приятный, но въедливый.

Птичка затопала по столу.

— Вот так, видишь, намного лучше, — пробасил человек, и Женя совсем закрыл глаза.

«Намного лучше», и правда… Еще чуть-чуть, и станет совсем хорошо…

Руки баюкали Женю, снова теряющего рассудок от боли, человек был совсем рядом и держал его.

— Беги… Я не смогу помочь тебе, но не оставайся… Беги.

В темноте кто-то был. Что-то смотрело на Женю, и он не мог приблизиться сам, не мог встать и подойти. Слова не помещались на языке, открыв рот, он только закашлял. Темнота зашевелилась, свернулась в клубок и развернулась в человека. Он заполнял место тенью и запахом – дождя и огня, леса после грозы, прохладного августовского вечера, когда солнце уже не так греет. Аромат заползал Жене в нос и мешался с привкусом крови и гнили.

— Что… — язык ворочался с трудом, «тебе нужно» так и не получилось сказать.

Силуэт накренился вбок, сверкнул светлыми глазами и вышел вперед. Женя, возможно, в последний раз перед смертью напрягся и громко закричал.

Глава 14

В нос ударило спиртом, Женя рывком сел на кровати. Сбоку пикал больничный прибор, измеряющий пульс, руку в локте саднило от подсоединенной капельницы. Слева выл ребенок, и Женя, поморщившись, обернулся. В висках стучало. Липкая тьма наседала на него еще мгновение назад, и тот человек в доме… Он хотел помочь? Правда ли он там был?

Ребенок продолжал плакать, биться в истерике и разбрасывать вещи по палате. Медсестра удерживала его за плечи, пока врач делал укол. Совсем не понимая, на что смотрит, Женя уставился в то место, где иголка входила в нежную детскую кожу. По всему телу прошла судорога, отзываясь болью в ребрах и спине. Он отвернулся, сглотнул и снова лег.

— Куда это собрались? — медсестра, удивительно молодая для больницы Солнцево, подошла, улыбаясь, и придержала Женю за плечо. — Вы лежите, лежите, и так резко не вставайте. Вам нельзя.

Женя помотал головой.

— Что… Где я? В Солнцево?

— Конечно, а где же? Вы в лесу заблудились и попались в ловушку для животных, которую наши охотники выставляют. Лучше бы вам по незнакомым местам тут без проводников не ходить.

Женщина улыбнулась еще шире и мягко погладила Женю по плечу.

— Вас нашел наш лесник. Пока нельзя было транспортировать, вы там были, и он думал, что все не так серьезно, — лицо медсестры помрачнело, она посмотрела на аппарат и покачала головой. — Зря, еще бы чуть-чуть, и у вас инфекция бы пошла. Не ему такое решать.

Женя приподнялся на локте, все еще морщась, и дотронулся до своего бока.

— Погодите… Я сломал что-то?

— Да, это точно. Вам колья в ловушке проткнули бок. Повезло, что легкие не задело, но ребра переломались – то ли от падения сразу, то ли трещины разошлись от неправильной транспортировки. Но мы вас подлатали, и рану тоже. От столбняка не помрете.

Женя попытался улыбнуться, и это простое движение отдалось волной боли и отвращения по всему телу. Перекрикивая медсестру, ребенок забился и заорал сильнее. В коридоре старики шаркали тапками, пахло не только спиртом, но и болезнью. Медсестра улыбнулась в ответ, видимо правда не замечая гримасы Жени, а может – игнорируя ее и не принимая на свой счет. Откинувшись на подушки, Женя замер, глядя перед собой.

У обшарпанной двери, в тени коридорного закоулка, стоял Деян, прислонившись к стене. Увидев, что Женя смотрит на него, он склонил голову, и его светлые глаза сверкнули точно так, как Женя видел в своем бреду. От двери повеяло холодом, и Женя, плохо понимая, что делает, снова поднялся на локтях. Запахло дождем, затих ребенок. Деян шагнул в палату.

— Ты что тут? — глупо спросил Женя, усаживаясь кое-как.

Медсестра, отошедшая в угол, махнула рукой, мол, пять минут можно, и вышла. Группа борющихся с орущим ребенком стала потише, и Деян сел в ногах, шлепнув по своим коленям.

— Я тут работаю, видишь ли. И как ты умудрился?

Женя облизнул губы.

— Что… умудрился?

Голова чугунным грузом кренилась вбок, внутренности ныли и болели, но той агонии, что он испытывал еще, казалось, пару минут назад, не было. Во рту пересохло, и Женя с удивлением обнаружил в руках Деяна бутылку воды. Проследив за взглядом, Гордеев протянул воду пострадавшему.

— В ловушку провалиться. Что ты делал в лесу ночью? Он у нас, конечно, не совсем глухой, но одному в такое время… А если б ты на лося напоролся или на медведя голодного?

Пока пил, Женя не слушал, только закрыл глаза и выдул всю бутылку за раз. Деян не сводил своего светлого, внимательного взгляда.

— Кто ты? — голос хрипел. — Что тут творится, куда меня позвали?

Мягкая улыбка нашла свое место у Деяна на лице. Устроилась там, как кошка на теплом летнем солнце, и между губ, обрамленных аккуратной щетиной, блеснули белые острые зубы.

— Наконец-то, правильные вопросы. Всего-то понадобилось – чуть не умереть, а?

— Я схожу с ума?

— Не торопись ты так. С ума пока точно не сойдешь. Ты вообще ходить еще не можешь. Не гони коней.

Дни в больнице проплывали мимо сквозящих окон так медленно, что Жене правда начало казаться, будто он окончательно потерял рассудок. Ребенок продолжал орать каждый день, а старческие ноги все еще шаркали в коридоре. Оказалось, что помимо проткнутого бока и сломанных ребер у Жени вывихнуло стопу, и восстановление шло лениво, намного медленнее, чем с улиц уходило остаточное тепло.

Солнце, пробивающееся через плотный пожелтевший тюль, не грело, и блики на выбеленных деревянных оконных рамах становились все менее приветливыми с каждым утром.

— Да, холодная будет зима, — стоя почему-то именно рядом с палатой Жени и беснующегося от боли и скуки ребенка, сетовала бабулька в кресле-каталке. — Спина каждое утро болит. Точно заморозки наступят.

Иногда казалось, что становится легче наскоком – отступала температура, ребра не ломило с такой силой. Несколько раз Женя вставал и пробовал пройтись, и нога отзывалась ноющим, болезненным недовольством. Но ближе к концу ноября Женя заболел снова, так и не успев отойти с прошлого раза. Горло опять стянуло колючим шарфом, насморк мешал спать, и вместо сна Женя бродил по больнице, расхаживая ноги, чтобы не мучиться на подушке.

Старые больничные коридоры где-то были выкрашены в зеленый, а где-то – обшиты чем-то вроде пластиковой имитации дерева, со въевшейся пылью и разводами то ли грязи, то ли моющего средства. Половицы, истертые и деревянные, скрипели под медленными шагами. В кабинетах пищали приборы. Женя смотрел на только-только попавших в больницу, потом проходил дальше, туда, где реанимация соседствовала с кабинетами врачей. Здесь, бок о бок с лечащими, умирали больные. В основном старики, конечно. В палатах, похожих на пережиток печального прошлого в запотевшем флаконе, в принципе почти не лежало молодых. Ребенок рядом с Женей оказался статистической погрешностью, почти чудом, потому что население Солнцево, по большей своей части, состояло из людей либо выросших, либо старых. На улицах Женя почти не видел детей, и в больнице их тоже не было. За исключением подарка судьбы в Жениной палате.

Всегда пахло лекарствами, в углах еще и плесенью, и окна почти не открывали из-за сквозняков. Вокруг то жарило духотой, то морозило из щелей в стенах и потолке.

Больница несла в себе суть Солнцево. С ее идеальными врачами и засыхающими стариками. Капсула не времени, но места – легенды, далекие людей, парадоксально соседствовали здесь со смертными, мало напоминающими живых. И совершенно точно не были существами одного вида.

Теперь, увидев достаточно, Женя в этом уверился. И выбрал, среди кого хотел быть.

Медсестру, следящую за больными в реанимации, звали Алена. Она часто проходила мимо палаты Жени – ее отделение находилось в крыле дальше по коридору. Она мило улыбалась и говорила тихо; светлые глаза, медно-каштановые волосы, сплетенные в тугую косу. Носила яркую форму, видимо, надеясь на то, что она отвлечет пациентов от боли и смерти. У нее был успокаивающий, нежный голос, и мягкие, округлые руки. В ушах – неизменные сережки с такими же разноцветными перьями; под формой – пестрый сарафан. На вид ей было лет двадцать пять, но к ней на работу не приходили родственники или любовники. Она одна проплывала плавным шагом мимо окон палаты с утра, и так же тихо, смиренно уходила, задерживаясь допоздна, в самую темень. Женя несколько раз заставал ее глубокой ночью в реанимации. Алена делала совершенно бессмысленные вещи: поправляла одеяла людям при смерти, давно уже ничего не чувствующим, тихо напевала у коек больных без сознания, протирала лбы отходящих в иной мир влажной тряпочкой. Все время что-то лопотала себе под нос – внимательно улыбаясь и касаясь пальцами сморщенных рук и щек. Ее присутствие обволакивало теплым одеялом, жизненная сила светилась в каждом движении, уверенность в том, что делает правильное дело, блестела в глазах. Люди, совсем старые и чуть помоложе, на ее фоне выглядели как восковые фигуры, безжизненные и затвердевшие, пусть некоторые из них все еще дышали.

Иногда Женя, привалившись плечом к косяку двери и вращая стопой, молча смотрел на ее проповеди и паломничества. Без посторонних глаз, ничего не стесняясь, Алена пела, а ее голос, такой же тягучий и вязкий, как присутствие, успокаивал и Женю. Он прикрывал глаза, обняв себя за плечи, прислонялся головой к стене и замирал. Тикали часы, пищали приборы, присоединенные к больным. При Алене запах спирта немного уступал – приходил узнаваемый аромат ее косы, шелестом отвлекал на себя подол платья. Травы, фрукты, что-то сладкое, но не слишком. Люди и правда лежали в реанимационной статуями, нелепыми и уродливыми, не подходящими для сценки, происходящей между ними. Алена ничего общего с людьми, Женю никто бы не смог переубедить, не имела.

В первую ночь зимы пошел снег – из окна, грязного и старого, Женя видел внутренний двор больницы, освещенный кривым, видавшим виды фонарем. В теплом свете крупные хлопья снега танцевали и устало ложились на пожухлую траву. Все продолжало задувать в окна. Ребенка выписали, и Женя остался в палате один. Его лечащий врач разрешил провести тут побольше времени – места никому не сдались, да и возвращаться в квартиру Жене не хотелось. Швы на ребрах схватились и требовали снятия, нога перестала пульсировать при ходьбе.

Все шло к выписке, и, предчувствуя скорое выздоровление, Женя как-то раз снова встал побродить по проспиртованным коридорам.

В большинстве отделов выключили свет, врачи давно разошлись по домам. Больных к зиме осталось совсем мало – старики из реанимации либо отправились на тот свет, либо выписались домой. Желтоватое свечение брезжило только под одной дверью, и Женя, как мотылек, заприметивший лампу, потянулся туда.

Оба голоса были ему знакомы – Алена звучала устало, но так же точно спокойно и тихо, как всегда. Женя не видел ее другой, и сейчас, не видя вообще, угадал и выражение печальных глаз, и осанку.

— Я в это не поверю, — безапелляционно и жестко. — И мне это не нужно. Я дала свой ответ.

— Но ты нужна нам.

Низкий и пролезающий в душу голос Деяна резанул по ушам. Женя поежился и обернулся в темноту. Ничего.

— Нет. И вам все это тоже не нужно, — Женя почувствовал скромную улыбку. — Это все дурь, понимаешь? Ни к чему не ведущая дурь.

Воцарилась клубящаяся по углам, тяжелая тишина. По коридору, как у себя дома, гулял сквозняк, и Женя не заметил, как спиной прижался к стене.

— Мне жаль, что ты нам не веришь, — ни грамма сожаления в голосе Деяна не нашлось. Только сталь и холод. — Неужели ты не устала?

— От чего, Деян? — Женя невольно улыбнулся. С подобной интонацией Алена говорила с ничего не соображающими больными. Как с детьми. — Я жива, и я могу быть собой.

Послышался скрип половиц. Видимо, Деян отодвинул кресло от стола. Пауза.

— Ты можешь быть намного большим. Ты можешь по-настоящему вернуться к себе. Да и долго ли ты останешься… жива, как ты говоришь?

Женя никогда раньше не слышал Деяна таким. Он звучал нервно. Он пытался ее убедить. Никогда и никого ни в чем убедить не пытался, а ее – да. В голосе звенело нежелание принять поражение.

— Я и есть я. Ты что, не видишь? Теперь я такая, — нехорошее молчание, подразумевающее продолжение, — теперь ты такой. Такой же, как я. И как они. От этого не убежать. Понимаешь? Скольких бы вы ни заманили, скольких бы ни убили… Оно ни к чему не приведет, никогда тебе Конек столько энергии не отдаст, чтоб ты мог… Как раньше. Это нельзя. Подумай о людях.

Если бы Женя стоял в той комнате, он бы увидел кулак, сжатый и приложенный к губам, светлые жестокие глаза, напряженное сильное тело. Но он и так знал. Стена стала мягче. Темнота наступала на Женю, и он снова огляделся, и увидел, как что-то клубится вокруг него. Ошметки величия, лоскуты оставшихся полотен ужаса… Он откинул голову и погрузился в темноту. Темнота вцепилась в него, отслаивая кусок за куском. Питаясь. Женя точно знал, что Деян чувствует за закрытой дверью, и он чувствовал голод. Он питался прямо сейчас, но ему было мало... Он выжидал и умел терпеть, но боль от голода и бессилия нарастала, и осталось совсем немного до тех пор, пока…

— Ты не права. Ты намного больше, чем медсестра для пока еще живых трупов. Ты не девочка на побегушках, не несчастная одиночка в маленьком городе. Ты не Алена, Алконост. И я знаю, что это тяжело, но не нам думать о людях. Они всегда думали о себе сами, из-за них…

— Прекрати. Прекрати, я не твой копытный горбун на побегушках, на меня это не сработает, — твердость и уверенность в голосе. Открылась дверь. — Оставь меня, Деян. И попробуй дожить свою жизнь достойно.

Она не обернулась на Женю, стоящего прямо напротив двери, только развернулась на пятках и поспешила уйти. Коридор не прятал ее шаги – раскидывал предупреждение о них по всей больнице, эхом издевательски вторя вслед.

В дверях показался Деян. Тени отступили от Жени, выпустили из своих лап, бережно вытолкнули на свет, ненадолго наевшись. Голова качнулась вперед, на долю секунды Жене почудилось, что он совсем ничего не весит.

— Здравствуй, — и снова привычный, знакомый тон. — Зайдешь?

Женя выпрямился.

— Знаешь же, мне не нужен психиатр.

Деян с улыбкой кивнул.

— И таблетки ты не пьешь. Но зачем-то ведь ты пришел, так?

Женя облизнулся. Постоял посреди коридора, но почти сразу шагнул вперед, на дорожку света от кабинетной лампы. За его спиной что-то шевелилось, подталкивало, но больше не пугало. Деян отошел в сторону, и, стоило Жене зайти в кабинет, прикрыл дверь.

— Присаживайся, — жестом указал на огромное кожаное кресло.

Женя сел. Подушки провалились под ним, окуная в пуховую мягкость, спина утонула в недрах кресла, и он весь закачался на невидимых волнах. Деян сел напротив, но ничего не сказал. Потому Женя решил оглядеться. В кабинете преобладали темные, спокойные цвета – темно-коричневое, на вид дубовое дерево стола, книжных полок и подоконника, отделанные изумрудным обои, деревянные панели на половину стен. На той, где не было окна, висели награды в рамах – за врачебную переподготовку, за участие в конференции по экспериментальной психиатрии, за помощь важным людям Солнцево, за проведение мастер-классов в Солнцевской школе… В Солнцево была школа? Женя не смог припомнить. Но он так же не знал, кому здесь могли бы понадобиться мастер-классы. Мебель выглядела самодельной, но собранной с огромной любовью. Книги – старыми и дорогими. Лампы, стоящие по углам и на столе, походили на те, что за сотни тысяч привозили в дорогие столичные салоны. Выдерни этот кабинет из больницы и поставь на широком проспекте в городе-миллионнике, и он бы имел там больший смысл. Здесь тоже тикали часы, но не так, как в реанимационной. Мерно, гулко, с важностью отсчитывая каждую секунду. Время замедлилось. Деян внимательно смотрел на Женю и будто бы не моргал.

— Красиво, — обронил Женя. — Очень старомодно, но я другого и не ожидал.

— Как твои ребра? — ни намека на тот настоящий, режущий голос. Снова вселенское понимание, спокойствие и принятие. — Насколько знаю, тебя завтра выписывают.

Женя кивнул.

— Мне тоже так показалось. Все зажило, только горло еще болит. Но остаться не разрешат.

Смешок. Шуршание выдвигающегося ящика, стрекот разворачиваемого фантика. Деян закинул в рот леденец.

— Ты у нас и так задержался. Здесь редко бывают… Такие здоровые лбы.

Насмешка, но добрая. Деян сложил руки в замок на столе и чуть наклонился вперед. Широкие плечи загородили свет одной из ламп целиком.

— Кто ты?

Часы из вежливости заткнулись. Перестали считать время, ушли в беззвучный режим… Тени зашевелились по углам, в глазах Деяна мелькнул уже знакомый огонек. Он откинулся обратно на спинку своего кресла, побарабанил по столу.

— Я уж думал, не спросишь, — крупица честности. Достаточно мелкая и хрупкая, чтобы заинтересовать. Совсем недостаточная, чтобы во что-то поверить. — Что с тобой случилось в лесу? Как ты опять оказался там ночью?

Опять? Женя помотал головой. Как теперь часто происходило, когда он нервничал или боялся, вокруг запахло дождем. Озоном, мокрой травой… Женя проморгался, но ничего не прошло.

— Я… Упал.

Деян вскинул брови. И то ли этот изгиб, то ли идеально сидящая рабочая форма, то ли молчаливое наблюдение книг с полок подсказали Жене, что все он знает. И, может быть, из-за него это и происходит.

— Откуда и куда ты упал, Женя?

— Я не понимаю.

Из кармана халата Деян достал конверт. Тот конверт, что Женя носил после праздника с собой, и знал теперь у него каждый залом – забиваясь в угол у себя в комнате и умоляя о пощаде, он гладил эти заломы, и мог бы пересчитать их по памяти.

— Лесничий передал, — Деян кивнул на конверт и протянул его Жене. — Он тебя нашел в лесу, тебе очень повезло. В одной из самых удаленных от города частей, в чаще у сторожки. Там охотники ставят ловушки перед зимой, чтобы заготовить на продажу дичь. Ты свалился в одну из них.

Закололо в боку, потянуло знакомой болью в стопе. Женя поморщился и пихнул конверт в карман. Три полосы заломов поперек, одна параллельно краю. Шершавая дорогая бумага. Буду ждать вас на прежнем месте. Кощей.

— Он пытался тебя стабилизировать, еле дотащил. Ты мучился несколько суток. У него там связи нет, боялся и тебя бросить, и нести совсем плохим. Но лучше не становилось. Еще б чуть-чуть, и… Да, в общем, какая разница, так? Что ты видел?

Женя покачал головой. Цокнул языком и пересчитал заломы еще раз. Запах озона растворился, халат Деяна больше не выглядел враждебно.

— Ничего. Я просто упал.

Прищуренные глаза, цепкий, как репей, взгляд. Деян понимающе улыбнулся.

— В воду? — повисло молчание. Он все знает. До последней детали. Это он… — Ты бы все-таки подумал о том, нужна ли тебе помощь. Там ли ты, где должен быть, м?

— Мне пора, — безразличие. Женя встал, и Деян не последовал за ним. — Мне нужно спать, и завтра вещи собрать. Меня ведь выписывают.

Деян кивнул и только теперь распрямился во весь рост. Фамильярно потянулся, становясь еще больше, занимая все свободное пространство. Женя зачем-то проследил за этим жестом, плавным и выверенным. Пошел к двери. Три полосы заломов поперек, одна параллельно краю. Восковые фигуры людей-декораций. Орущий ребенок в палате. Бессмысленность жизни вокруг. Тупые коллеги и просранная жизнь. А потом ворохом – блеск Кирилловых глаз, водопад золотых Полининых волос, жилистая Деянова фигура, весь этот омут ярких, красочных Солнцевских лиц.

— Я ведь могу прийти на праздник ночи?

В дверь, стоя спиной.

— Тебе дали приглашение.

Глава 15

В длинном льняном плаще, шагая с нежностью к ночной природе, после захода солнца двадцать первого декабря, Деян прокладывал себе путь сквозь темноту. Дорога лежала через город, а потом, освободившись от давящих со всех сторон стен, вопреки логике становилась узкой тропинкой и неслась витиеватым мерзлым ручейком в пожухшей траве, торчащей из шапочек снега. Под ногами хрустел наст – у зимы никак не получалось в полную силу заявить свои права, и утром все таяло, а к ночи стягивалось хрустальной дымкой льда. Пахло свежестью и острым первым холодом, сзади раздавались еле слышные Женины шаги.

Он очень тихо ходил. Передвигался никем невидимый и неслышимый. Говорил, только если завести диалог. Осторожничал. Деян прислушивался ко всему – словам и шагам, – без разбора. По-другому не получалось. Женя отличался от людей, выросших в Солнцево, закрытых здесь по своей воле или случайно попавших в эти края. Они варились среди таких, как Деян, и впитывали шлейф того, чем никогда не смогли бы стать – бессмертными. Или бессмертными до поры до времени? Только делались медлительными, никуда не рвались. Жизнь в Солнцево шла заторможеннее, чем везде. О городе ничего не писали, интернет сюда доходил с трудом и перебоями. Никто не стремился стать великим или известным. Тут это было незачем.

Деян даже решил, что отсутствие стимула, потеря былой хватки у человечества в крови. Как оправдание жестокости и глупости, что он выяснил много до настоящего времени. Но то были люди, выращенные в пробирке в лабораториях забытых символов, продукты инертного доживания где-то на бесконечной ленте времени, ожидания завершения чего-то, чему, как раньше думали, не было конца. Но конец был. Даже у Деяна, даже у других таких, как он. Конец тот же, что для людей.

Деян видел, как слабели его друзья. Они не старели, конечно, нет. Не в привычном понимании, точно. Уходила в забытие эпоха, и с ней образы и атрибуты теряли свою силу. Деян сделал из полога юрты накидку на самое большое свое кресло, а протертый по бокам до блеска курай лежал на полке над печью – все, что осталось от ужаса и мощи, былого величия, сильного образа, страшившего раньше всех без разбора. Образа доброго друга. На консервацию памяти Деяна еще бы хватило, но остальное пропало во времени. Возможно, навсегда, и Деяна по-настоящему пугал лишь один вопрос – как скоро забудут его?

— И как же? Ничего не сделать? — в доме Яги всегда пахло травами. Отвар из крапивы, чай из мелиссы, запеченное мясо. Она сама сидела в углу.

Волосы всполохами рыжего сверкали в полутьме, а там, где на них падал свет, седели. Стоило ей шагнуть вперед, и лицо, скрытое до того, порезало хаотичными полосами морщин. Забренчали костяные украшения, повеяло холодком.

— Его время пришло, Деян, — тощая старческая рука ухватилась за пропитанную маслом деревянную поварешку и стала помешивать отвар на старой газовой плите. — Как придет и наше.

— Мы были здесь целую вечность.

— Ничто не вечно, — острый взгляд резанул промеж бровей. — Тем более – людская вера. И ты это знаешь получше других.

Заскрипели половицы, Яга прошаркала к плетеному креслу у обеденного стола и махнула рукой на соседнее.

— Присядь, — и Деян, пусть не хотел, сел. Гнев кипел в нем похлебкой похлеще той, что плескалась в кастрюле. Раньше ему никогда не хотелось быть громким. Что-то заявлять и доказывать, бороться… Это просто было не нужно. А теперь стало необходимостью. Но он промолчал. — Не устал ты менять личины, дружок?

Будь на ее месте кто-то другой, он бы взревел. Рвал и метал, от отчаяния полез бы на стену. Но в голосе Яги не промелькнула ни намека на насмешку. Только понимание и миролюбивое внимание. Деян проглотил гнев.

— Не жалеешь, что такое слово себе забрал, а? Чудо… — по спине пробежали мурашки. Колыхнулась фигура в темном углу. — Не надоело тебе?

Он покачал головой. Откинулся на спинку кресла, и она заскрипела, противно и надсадно, прежде чем все-таки принять его вес. Яга тоже так когда-то впустила его в Солнцево – перемолотого и расколотого, но все еще уверенного в своей силе, исчезнувшей многие века назад.

— Не устал, — Яга хмыкнула, но ничего не сказала. Так и осталась сидеть, как сгрузилась в кресло – горой тряпок, волос и костей, огромная и тощая сразу, молодая и дряхлая. Деян всмотрелся ей в лицо, наклоняясь вперед над столом. Оно все время менялось: то обнажались зубы, то глаз блестел ярче другого; морщины врывались в кожу и уходили, и ее словно кто-то мял все время, как тесто, пробуя новые и новые его формы. Ее это, казалось, ни капли не заботило. — А ты не устала?

— От чего ж мне уставать, милый мой?

— От заточения. От молчания, от тоски, от слабости? У нас мало поводов для печали, как ты считаешь?

Она прищурилась. Тоже склонилась вперед, побарабанила длинными грязными ногтями по испещренному царапинами столу.

— Совсем мне не тоскливо, и сил полно. Да и тебе чего печалиться, а? Вон, работаешь, люди тебя любят, ходят, про чудеса рассказывают, нет разве? Коника бодрого себе нашел в сказке. Скачет что-то… Он, между прочим, как Кощей говаривал недавно, огромные деньги нам приносит, ты знал?

— Он же все сюда таскает. Если б не он, у людей бы и сотовых телефонов все еще не было. Но не его это работа, Яга. Не его. Он не посыльный и не шут.

— Разве? Вот уж не тебе решать. Не хорошо ему? Энергию откуда-то достает вам. Что, думал, я не знаю? Знаю, конечно. Не лезу, зачем вам, к тому ж, Горбунок извелся бы здесь закрытым сидеть. Я вижу, он и тебе помогает. Столько всего подвез, книг много, да и с людьми отлично ладит… Да не выйдет у вас. Чтоб полную силу возродить такая вера нужна, какой нет уже. И не плохо это, Чудо-юдо.

Варево забурлило на плите, и старуха, стрясясь костями из кресла, пошла его мешать. Ее шаг то и дело менялся – из старческого становился легким, а нездоровый наклон плеч вдруг выправлялся, и Деян видел, что все это ложь. Седые волосы и кости, кряхтящий шепот и бородавки. Образ, привычный и родной, но ничуть не указывающий на слабость. Ягу помнили.

Только тюремщик в тюрьме по своей воле.

В дверях, уже на выходе, Деян задержался. В воздухе стоял запах наваристой бурды и перемен.

— Врать своим – нехорошо, Яга. Они не дураки.

Память – удивительное дело. Нейронные связи, формирующиеся и в молодости, и в старости, работают до конца неизученным образом. Как люди выбирают, о ком помнить? Как культура кочует туда-сюда, смешивается и оставляет внутри себя только самое яркое? Что выбирает? Ни психиатрия, ни жизненный опыт не могли дать ответов на этот вопрос.

Снег хрустел.

— Долго еще? — голос Жени, тихий и вкрадчивый, проломил наст не хуже ботинка. — Холодно.

«Не холодно ли тебе, молодец…»

— Почти пришли. Я предупреждал, надо было шапку надевать.

— Нет у меня шапки.

Бессмысленное перекидывание словами. Ничего не несущее в себе. Но Женя не всегда так звучал.

В тот далекий вечер, когда он только приехал, они просидели в пивнухе до самого закрытия – Деян больше молчал и слушал, адаптируясь к новым терминам и стилю общения, Кирилл много спорил, хоть, в общем-то, плевать на тему хотел и вникал вполуха, а Женя просто... проводил вечер. Без безразличия к человечеству, без божественной вседозволенности, о которой теперь мечтал постоянно, не понимая, что это такое.

Теперь Деян видел эту мечту, и продолжал кормить растущую надежду. Цеплять, пугать, путать. Сажать на крючок. Женя все пытался и себя обмануть, и других. Но Деян это замечал, это ему и было нужно. А Женя все оправдывался, но шел дальше – через страх, поклонение темноте, через потуги в исследование, интересовавшее его только на словах. Жене не интересно было что-то изучать, он просто хотел быть лучше. Сразу, одним махом. Хотел власти и внимания, которых, может, и не заслуживал... Сложно сказать.

Но в баре, пьяный и смешной, он походил на живого, искреннего и открытого. На кого-то, кого не скучно послушать. И, пожалуй, того Деян и ждал.

Женя в тот вечер светился энергией, отпустил себя и был тем, о ком сам давно забыл. В нем билась юркая, мощная, пусть и не вечная, жизнь. Она наполняла его, заставляла ввязываться в дискуссию все дальше и дальше, она пьянила его пивом и подталкивала завистливыми взглядами деревенских трудяг. Женя дышал, ходил, говорил, слушал и чувствовал не потому, что в него верили, и не потому, что ему поклонялись. Жизнь сама возникла в его теле, и ему ничего никому не надо было доказать, чтобы остаться на земле на то время, что ему предназначалось. Тогда он заворожил Деяна – своей открытой улыбкой и пьяной краснотой на щеках, тем, как искренне и всепоглощающе он понимал, что такое «быть».

Только потом, через несколько месяцев, сидя в темноте у реки, далеко от города, выкурив пять сигарет на них двоих, Женя смог оставить на своем холодном, абсолютно для таких откровений не предназначенном сердце трещину, тихо и хрипло выдохнув в лесную тишину простую истину, которую раньше скрывал за вечерними дебатами и постоянным планированием своего будущего величия.

— Я ненавижу быть человеком.

Слова упали в воду, как позже, но немногим позже, в другую, стоялую воду, рухнуло тело Жени. Чудо удивленно приподнял брови, но промолчал. Дал сказать, боясь спугнуть.

— У нас совсем нет времени, — что-то в его голосе намекнуло Гордееву, что в недалеком будущем его обладатель окажется на дне, и таков порядок вещей. Он звучал глухо, безжизненно, и больше никакой мишуры не блестело вокруг. — У людей. Я ничего не успею.

Деян предпочел не заметить. Пусть слои личности Жени, как капустные листы, и отходили постепенно, оголяя гнилую середину, что-то в нем было, что мешало его просто так… Использовать? Убить?

Он мог бы успеть – издать скандальное интервью, сделать исследование о славянских мифах, стать первым в новом направлении изучения сказки... Он успел бы за свою короткую, но полную жизнь очень много, и Деян, будь он человеком, точно сказал бы Жене об этом.

Но он человеком не был, и, понимая необходимость этих слов, наткнулся лишь на пустоту в груди, никак не помогающую вытолкнуть людскую нежность с заботой из себя.

Женя молчал.

А потом заговорил опять.

— Я вижу, как стареет мама, — почему-то Гордеев точно знал, что эти слова гирей рухнули Жене на голову. Раздавили его, и последующая за гирей смерть была лишь запахом гари после пожара, громким эхом после крика, не более. Чем-то очевидным и неизбежным. Их тяжесть уже размозжила Жене череп, и дальше так продолжать он бы не смог, как ни крути. — И я все равно не могу сказать ей, что люблю ее.

Луна, не полная и не особенно яркая, отражалась в воде. Она отбрасывала бледный, призрачный блик Жене на лицо, но в ее свете слезы, блеснувшие на его щеках, сверкнули болью так ярко, что на мгновение осветилось все вокруг, а Деяну закололо глаза от его собственной чуждости и неуместности.

— Я ведь говорил это в детстве, — мягкий баритон дрогнул, становясь чуть не младенческим, капризным скрежетанием. — Она никогда не отвечала, но ведь гладила меня по голове и водила на пение. А я говорил, и я знал, что это одно и то же. И теперь знаю. Но не могу.

Деян не обладал такой способностью, но все равно видел у Жени в груди клокочущую черную жижу, расползающуюся в разные стороны. Она напоминала тени по углам. Его, Деяновы тени. Те, что приходили к Жене, потому что Деян так хотел. Те, что доводили людей до смерти тысячи лет назад. Там они и должны были оставаться – снаружи, но никак не внутри. Темнота поглощала Ершова и без вмешательства Чуда, шлифовала его чувства, добавляла сожалений и горечи. Кормила то, что так нужно было Чуду. Удобряла почву для ростков веры в что-то новое.

И, пусть больше Женя ничего подобного не говорил, Деян вечно слышал отголоски этой интонации в его голосе. Сколь бы они ни были тоскливыми, в них хранилось все то, во что Деян верил. За что цеплялся, на что надеялся. Боль толкает людей на удивительные поступки. Как раз те, что были нужны. Как жаль, что придется вот так…

Вдали между деревьев, у опушки леса моргнул свет. Тропинка завернула направо, и стал виден дом – на холме, почти полностью спрятанный в лесу. Часть окон уходила в землю, и, чем ближе они подходили к месту, тем яснее становился виден огромный колодец перед домом, загораживающий большие двери на вход.

— Ясно, куда идут налоги, — хмыкнул Женя и поравнялся с Деяном, стоило тропинке расшириться. — Зачем ему одному столько?

Деян улыбнулся.

— Привычка.

Колодезная ручка скрипела на слабом ветру. Гости припарковали у дверей машины – старые и проржавевшие дверьми, разваливающиеся на морозном ветерке. Дом, упираясь острыми неправильными углами в небо, источал холод, загораживая собой опушку. Деян привык, но вот Женя поежился и теснее завернулся в куртку.

— Пойдем? — Деян всмотрелся в его лицо. Женя последнее время этого избегал, и Деян не напирал, но теперь ему стало слишком уж интересно.

Ни сомнений, ни сожаления. Это хорошо, по крайней мере пока.

— Пойдем.

В дверях их встретили двое огромных мужчин в темно-синих костюмах. Волосы зализаны назад, руки сложены в замок за спиной, лица – преисполненные благоговения к чему-то вдалеке, чего, видимо, никто не видел, кроме них. Женя обернулся, ища поддержки у Деяна, и тот лукаво кивнул, мол, сам вперед вышел, так и давай, разговаривай.

— Вы куда, граждане? — пробасил один из мужчин.

Его голос резонировал через огромное, словно полое внутри, тело и уходил мерной вибрацией в землю, вбиваясь волнами в ноги и пуская мурашки по спине. Женя поежился. Он редко встречал кого-то выше себя, и Деян в Солнцево, точно такой же по росту, как под копирку, стал удивительным исключением. Но эти люди не просто возвышались над Женей. В свете со спины и с мрачно залегшими в складках лиц тенями, окутанные ночным мраком природы со всех сторон, они загораживали двери, а за ними и стены, и крышу, затмевали весь дом собой и смотрели исподлобья, сведя одинаково прямые и кустистые брови.

Женя протянул ближайшему охраннику конверт. Тот удивительно осторожно взял его своими мясистыми пальцами с идеально обрезанными ногтями, и конверт вспыхнул, как письмо на празднике. Охранник кивнул. Деян тем временем отдал второму охраннику свой конверт, и он точно так же рассыпался в прах. Стражи переглянулись и покивали.

— Проходите, пожалуйста, — и отошли в стороны, толкая тяжелые дубовые двери. — Хорошего вечера.

Деян хлопнул ближнего к себе амбала по плечу, протискиваясь мимо.

— Честное слово, как в первый раз, друзья.

Ни один из охранников не шелохнулся, а, стоило оказаться в доме, двери за Деяном и Женей закрылись с мерным, гудящим щелчком. Стало еще холоднее. Все звуки исчезли, свет и цвета пропали за ними. Женя ощущал тепло плеча Деяна, но больше ничего. Их будто поместили в полный вакуум, холодный и безразличный. Женя почувствовал, а не увидел, как Деян уверенно идет вперед, и пошел на звук его шагов. Темнота, царствующая здесь, ничем не напоминала Жене образы, струящиеся за ним по углам так долго. Она не была живой. И совсем не хотела ничего от Жени. Он тут был инородным предметом. Рефлекторно обняв себя за плечи, он ускорил шаг, потому что Деян тоже его ускорил. Впереди послышался звук – гул, напоминающий рой пчел. Чем ближе они с Деяном подходили, тем отчетливее он становился, распадаясь на составляющие. Смех, бурные обсуждения, звон бокалов. Деян уперся руками во что-то впереди, толкнул стену, и она оказалась высокими дверьми, похожими на входные. В лицо ударил ледяной ветер и такой же холодный, сине-прозрачный свет.

— Пришли! — радостно провозгласил Деян и придержал двери для Жени.

На нем изумрудными всполохами светился кафтан с высоким воротником, плотно обхватывающий грудь, затянутый на вышитые золотом завязки, на голове сверкала ушитая камнями и золотыми нитями тафья, а под кафтаном руки укутало в тугой зипун. Столь древние костюмы Женя видел только на парах по истории, и с удивлением заметил, что даже брюки на Деяне видны были только до колен, а после начинались высокие, отполированные до блеска черные сапоги, характерные для костюмов бояр семнадцатого века. Играла народная музыка, и ее глубокие, пронзительные ноты минорно плясали по одеждам гостей.

Деян хитро улыбнулся и протянул сверток ткани Жене. Он взял его из рук, расправил и узнал в тряпке белую рубаху, шитую золотыми нитками.

— Спасибо… — он скинул верхнюю одежду и футболку и влез в рубаху. Она согрела, окутала теплом и погладила по спине. — Не надо было…

— Я же говорил, что будет костюм. Вот тебе костюм, — Деян просто улыбнулся и прошел дальше, становясь частью гудящей толпы.

Здесь все были одеты так же – кафтаны и сарафаны, позолота и камни. Пахло жженным сахаром, жареным мясом и травами, только вынесенными из леса и мелко нашинкованными на деревянной разделочной доске. Под потолком поблескивала гигантская люстра, увитая нитями хрусталя. Среди кристаллов переливались настоящие свечи. Ближе к импровизированной сцене водили хоровод – нескончаемый поток рук, ног, мелькающие лица людей и перекошенные рожи существ, которых Женя никогда раньше не видел – маски, должно быть. На сцене играл народный оркестр. В мелодичных переливах струнных взрывались громогласные духовые, стучали большие барабаны. В отдалении от сцены, в темном укромном углу, на поблескивающем металлическом кресле сидел Константин Сергеевич. Рядом с ним, по две стороны, стояли такие же амбалы, что на входе. Женя не отличил бы одного от второго. Деян, видимо, заметив мэра раньше, пошел к нему. Женя решил не идти – водоворот тел тянул его танцевать, и в самой гуще толпы он заприметил Кирилла, трясущего в такт кудрявой головой.

— Дошел! — стоило поравняться, Кирилл расплылся в улыбке и полез обниматься.

Горячий как печка, одет был в простую льняную рубаху с глубоким вырезом. Завязки болтались, никому ненужные, и Кирилл, расхристанный и красный от танца, терялся в одежде, из объятия сразу пускаясь в присядки. Женя отошел, давая ему место, и незнакомые руки утянули его дальше от Кирилла, в хоровод. Среди лиц и рук мелькали пестрые костюмы, пахло потом и жаром печи. Прошел один круг, следом незаметно пролетел и второй, где-то сзади слышалось задорное улюлюканье Кирилла, рука соседа жгла Жене ладонь холодом. Среди танцующих то тут, то там сновали люди в странных костюмах – черные волосы по всему телу; глаза выпучены, красные и широко открытые; рога, торчащие высоко вверх. Жене показалось, что он слышал стук копыт, но быстро отмел эту мысль подальше и, на кураже, не стал сопротивляться, когда его и девушку, с которой они держались за руки, вытолкнули вперед. Она – темные длинные волосы, карие глаза и белое, полупрозрачное платье – зацепилась локтем за его локоть и пустилась кружиться. Лицо восковое, и эти черные глаза, полные тоски и злобы. Жене стало неловко, но отцепиться от танца он не мог. Не только ее рука была холодной – и локоть, и бок, ощутимый сквозь тончайший слой молочно-белой сорочки.

— Так вот, что они ходят да светятся, — ее голос оказался чугунно-тяжелым, хриплым.

Женя поморщился в непонимании и развернулся, ухватив девушку за другой локоть. Танец продолжался, музыка толкала вперед.

— Кто светится? — дыхание сбивалось, а партнерша Жени, казалось, совсем не устала. Невесомая и ледяная, кружилась и извивалась, а хоровод все ускорялся вокруг.

— Кому ты силу даешь, дурачок, — снисходительная интонация, взмах ресниц. Женя подхватил девушку на руки, но она ничуть не смутилась и не вскрикнула. — Сам-то скоро скелетом останешься. Надо оно тебе?

От нее хотелось спать – усталость и тяжесть, грусть и опасность. Девушка ловко вывернулась из рук. Тело, почти синее, мертвенно-ледяное, показалось Жене, пусть и гибким, но ломким и ненадежным, ему вдруг стало страшно крепко ее держать, но девушка и сама отходила все дальше, и вскоре оставила его одного в центре хоровода.

Свет мелькал по лицам, выхватывая образы, один за одним. Запах горелого сахара сгущался над головами, и Женя подумал, что карамель скоро должна потечь по его волосам. Становилось трудно дышать, а лица исчезали из толпы, сменяясь кривыми гримасами и уродливыми масками.

Толпу разорвал пополам смех Кирилла. Он, все тем же вихрем огромной одежды и острых улыбок, ввалился посреди хоровода как раз в момент, как все остановилось. Хлопнув Женю по спине, он не обратил внимания ни на то, что тот стоит в центре один, ни на его лицо, в секунду посеревшее и осунувшееся от внезапного приступа ужаса.

— Вот вы где, — пробасил Деян, возникая рядом из ниоткуда. — Пойдем, нас Константин Сергеевич заждался. Скоро речь.

Кирилл не задал никаких вопросов, и потому Женя просто пошел следом за ними. Зачем Константин Сергеевич ждал их? Что мэру за дело до приезжего, оказавшегося тут случайно?

Женя снова почувствовал щемящее внутренности одиночество – никто из присутствующих не был человеком, и он никак не мог понять, что сам забыл в этом месте.

Самое важное – что имела в виду та девушка?

Музыка стихла, и теперь со всех сторон отчетливо слышались шепотки и смешки. Кто-то чокнулся, и звон бокалов попрыгал под высокий, еле видный на огромном расстоянии потолок. Этот звон пролетел между хрустальных слез на люстре, отбренчал на них, перекинулся на окна и вылетел в открытую створку, навсегда исчезая в зимней ночи.

Константин Сергеевич так и сидел в своем углу. Погребенный под мехами и дорогими тканями, старик поглаживал ручку кресла. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что детальки импровизированного трона смутно похожи на кости, залитые металлом. На голове мэра тем же холодом сверкало нечто между короной и диадемой, сплетенной из таких же мелких косточек, скрепленных между собой красными драгоценными камнями. Константин Сергеевич щелкнул узловатыми пальцами, и трое огромных мужчин молниеносно подставили под Женю, Деяна и Кирилла кресла попроще, но и помягче. Женя сел.

— И как тебе здесь, Женя Ершов? — голос мэра, несмотря на внешнюю дряхлость обладателя, не дрогнул. — Нравится?

Кресло приняло Женю мягкостью бархатной обивки и вежливым скрипом старого тяжелого дерева. Женя осмотрелся. Они сидели в темном углу, и отсюда дом казался сценой, а все присутствующие разыгрывали ясный только хозяину спектакль. Кто-то тихо общался в группах, кто-то позировал для фото. Многие просто стояли и распивали коктейли из красивых бокалов. Но все они вели себя как актеры, идеально заучившие роли и знающие, что от них ждут.

В доме царил холод – удивительно, что стены и предметы не покрывал иней. Что-то тревожащее мелькало в невероятной высоте потолка. Столь огромных залов Женя не видел нигде. Ему все еще мерещились жуткие морды, копыта и рога в толпе.

— Да, — все равно ответил он. Обернулся к мэру и слабо улыбнулся, кивая. — Я никогда не был на таких мероприятиях.

Константин Сергеевич усмехнулся.

— Еще бы, — помолчал, покачивая в пальцах свой бокал, отпил немного. Женя чувствовал неловкость, но все равно не отвернулся. Пауза затягивалась. Последовавшие слова будто прозвучали у Жени в голове. — Неужели тебе не интересно, что ты тут делаешь?

На сцене происходили перестановки. Старый оркестр ушел, и пришли другие – темные накидки, узловатые длинные пальцы и горящие в темноте глаза. По полу цокало, как если бы у играющих были копытца. За собой они вынесли только барабаны. Люди в зале разбивали свои группки и собирались в однородную толпу. В центре вспыхнуло пламя. Рыжие языки взметнулись ввысь, искры полетели во все стороны – в доме зажгли настоящий костер. Барабаны басовито загудели – музыканты на сцене ритмично и медленно лупили руками.

— Меня пригласили, — Женя пожал плечами, завороженно глядя на происходящее. — На празднике, еще тогда.

Мэр хмыкнул.

— Или ты просто оказался там, где быть не следовало, а? — в центр сцены вышла Полина. Ее невесомая фигурка была облачена в белый сарафан с красными узорами. В волосах, собранных в косу, алела атласная лента. Полина подняла руки к потолку и запела. — Лезешь, куда не просят, да, Женя Ершов?

Песнь Полины тоскливым горловым плачем разнеслась по залу. Пламя вспыхнуло выше, народ подхватил. Барабанная дробь ускорялась, по коже пошли мурашки.

Женя вжался глубже в кресло, но не нашелся, что ответить.

— Ты человек, Женя Ершов, — Константин Сергеевич щелкнул пальцами, и у него забрали бокал. — И людям не место среди нас. Я тебя позвал только для того, чтобы сказать это лично. Чтобы ты посмотрел, что здесь нет тебе места. А вы…

Мэр развернулся к Кириллу и Деяну. Женя вспомнил про них только сейчас. Может, это они виноваты в том, что он тут? Везде водили, внушали… Щеки Жени раскраснелись от тревоги и поднимающегося из живота гнева. Деян смотрел на мэра с нечитаемым выражением. Его лицо, теперь похожее на плохо слепленную маску, не дернулось ни одной мышцей. Кирилл, напротив, улыбался. Озорной пацан, не иначе, простачок из деревни. Он как светился, так и продолжал, и только кивнул, мол, чего тебе. Деян будто бы сделал движение в сторону него, но тут же замер снова.

— И ваши идеи, — то ли от старости, то ли от гнева, мэр задохнулся. Ему пришлось взять паузу. — Надо прекращать. Я не санитар леса, чтобы за вами подчищать грязь и доедать остатки. Я не люблю портить праздники. Отдыхайте, но, Деян, помяни мое слово…

Деян смотрел Константину Сергеевичу точно в глаза. Он не дрогнул.

— Если я услышу или увижу еще хоть что-то о ваших полоумных идеях, это будет последняя ваша длинная ночь. Уведите отсюда пацана. Он нам чужой.

Мэр встал. И снова, с прямой спиной и идеальной осанкой, ничуть не похожий на старика, он устремился к сцене широким шагом, позвякивая кольчугой. Барабаны все разгонялись. Песня Полины больше походила на плач. Женя вскочил.

Ни Деян, ни Кирилл не сдвинулись с места. Он посмотрел на них. Кирилл – с ярким блеском в глазах, Деян – с хорошо читаемым удовлетворением. Они сидели рядом, плечом к плечу, и в креслах, только что униженные мэром, совсем не выглядели подавленными. Что-то рвалось из Жени. Заболело в груди, застучало в висках. Деян с Кириллом светились в полутьме.

— Это все вранье! — Жене хотелось ударить Деяна, и он знал, что хочет этого, но не мог. Мышцы сковало, челюсти разжимались с трудом. — Это не просто так!

Амбалы, стоявшие за мэром, ушли за ним на сцену. Здесь были только они втроем, и теперь темнота снова зашевелилась, знакомо и приглашающе. Что-то шептало в ней, повеяло другим, знакомым холодом.

— Я видел деда! Что случилось с его группой?

Молчание. Барабаны разделились на партии. Одна – колотила ритм, близкий к ритму Жениного сердца. Вторая – стучала мерно и гипнотически.

— Я спать не могу! — по спине тек пот. — Вы мне оба в уши ссыте сколько?! Полгода?! Чего вы хотите, чтобы я с ума сошел?

И снова стена. Иллюзия общности затрещала по швам. Хотелось закричать.

—Я, может, жизнь отложил, чтобы разобраться, — Женю затошнило, а знакомые фигуры все отдалялись от него и светились ярче. Ни слова, ни движения. Во рту скопился металлический привкус, защипало глаза. Ни Деян, ни Кирилл не сказали ни слова. — Идите вы.

Ждать не было смысла. Женя рванулся вбок, сбежал из угла и, пихая людей, стал пробираться к выходу. На самой высокой ноте оборвалась песня.

— Счастливого дня зимнего солнцестояния! — барабаны насмешливо громыхали у Жени в ушах. Голос мэра залезал под кожу. — Сегодня самая длинная ночь, и она наша, друзья.

Улюлюканье и хлопки. Толпа стиснула Женю, но он все пропихивался в противоположную сторону.

— Мы здесь только благодаря вашему старанию. Благодаря тому, что каждый из нас нашел, чему принадлежит в новом мире. Наш путь – не в вымирание, но в эволюцию. В спокойное существование, в жизнь без страха забвения. Только от вас зависит, каким будет наше будущее. И для счастливого будущего всему должно оставаться на своих местах. Порядок – вот, что есть ключ.

Барабаны задолбили прямо Жене по ушам. С боков о него отирались кафтаны и дорогие ткани, но с ними – шерстяные плечи, скользкая кожа, чешуя. От существ в масках, капюшонах и обрядовых одеждах пахло землей, лесом или тухлой ряской. Запахи накинулись на него, к горлу подкатила тошнота.

— Веселитесь, пейте и отдыхайте. У нас осталось не так много праздников, в которые мы можем ликовать, так давайте же не забывать их!

Гости заулюлюкали, зашевелились, и Женя дернулся снова, выбираясь. Кто-то схватил Женю за ногу, и, стоило ему заорать, отпустил.

— Еще один год, еще один год!

Вокруг повторяли за мэром. Сначала мерно и ритмично, потом громче и громче. Уже через пару мгновений толпа кричала.

— Еще год! Еще один год!

Женю выплюнуло у выхода. Весь мокрый от ужаса, он ломанулся в двери, но они открылись без усилий. Спотыкаясь, он выпал в злобную тьму. И снова, она, не такая, как привычно, обступила со всех сторон. Женя побежал. Он не помнил, как дошел сюда от входа первый раз, но времени вспоминать не осталось. Барабанная дробь слышалась и тут. А больше – ничего. Ни голосов, ни пения, ни криков. Только барабаны. Женя бежал. Ноги стали болеть, пульсировало в горле, и он не смог остановиться, пока не упал вперед, пихая ручки.

На улице Женю приняла ночь.

Михаил Федорович не смог пройти мимо открытой двери.

Настучал комьями снега по козырьку подъезда девятый час вечера. По городу потихоньку гасли огни. Зимой в Солнцево ложились спать раньше, да и смутная тревога от темного времени суток не покидала жителей. Михаил Федорович был на теле города нарывающим прыщом, воспаленной ранкой, от которой можно лишь дождаться, когда отболит. С ним никто особенно не здоровался. Он скрюченным сухим деревцем мелькал на улицах, говорил с животными, опасался леса. Он за собой что-то носил – багаж, для человека неподъемный, потому никто и не лез, чтобы помочь. Все просто привыкли, что в городе есть сумасшедший старик.

И сумасшедший старик точно знал, что двери в квартиры по ночам открытыми остаются не просто так.

В тот вечер Михаил Федорович возвращался с прогулки и заплутал, забыв дорогу домой. Темнота обступила его, и к заветной секунде попадания в подъезд он мелко дрожал, искусав ссохшиеся в две тонкие полоски губы в кровь. Лампочка на входе мигала и скрипела. На полу – растаявшие следы чьих-то ботинок. Лифта в подъезде не водилось, и Михаил Федорович пошел по лестнице. Одеревеневшие от холода и промокшие в таящем декабрьском снегу ноги шаркали подошвами старых ботинок по крошащемуся полу. На втором этаже лампочка совсем не горела. От некоторых дверей пахло только разогретым ужином, за некоторыми слушали музыку. Но то были редкие двери, яркие исключения из распространенного правила. Люди Солнцево не шумели вечерами, они тихо сидели по домам и не стремились выдать себя. Может, правда чего-то боялись, может, так влияла почти деревенская атмосфера. В деревнях ведь люди в целом раньше ложатся спать, чтобы встать полными сил с утра. И темноту не любят…

Михаил Федорович, опираясь ледяными пальцами о шатающиеся перила с отходящей хлопьями краской, поднимался выше. Этаж за этажом, шагом старого, иссушенного испытаниями человека, он продвигался вверх. Дверь не заметить было бы сложно. Она была распахнута настежь, и внутри горел свет. С трудом сложив два и два, историк заторопился войти. Света не было, и здесь отчетливо виднелись те же снежные следы – они уже сильно подтаяли, и очертания ботинка почти превратились в лужи, но их еще можно было угадать: стопа мужская, вытянутая и узкая. Ботинки брошены посреди коридора.

— Евгений? — голос, оказывается, охрип. — Женя, это ты?

Никто не ответил. Михаил Федорович на всякий случай взялся за трость, которую теперь постоянно носил с собой, и выставил ее вперед, заходя глубже.

В квартире царил хаос – грязная посуда навалена в раковину, одежда разбросана повсюду. Среди беспорядка белели листы, исписанные от руки. Воняло тухлятиной и сигаретами. Михаил Федорович одной рукой зажал себе нос и зашел в спальню. Особенно сильно пахло бычками – не так, как пахнет табаком, горько и резко. А тухло и кисло, как когда забываешь сигарету на недельку в кружке из-под кофе. Михаил Федорович прошел вглубь комнаты. Шкаф был распахнут. Вещи одной кучей лежали у дверок, перекошенных и наполовину отломанных. В левой зияла рваная дыра, правая болталась на одной петле. В темной пасти шкафа торчали переломанные полки. Посреди всего этого, в самой глубине, черным было что-то накалякано на стенках. Михаил Федорович попытался приглядеться, но в темноте слов так и не смог разобрать.

Квартира дышала натужно, протяжно постанывая приоткрытыми окнами и старыми половицами. Воняла необработанной раной полумертвого существа, над которым летают мухи. В углах что-то нехорошо копошилось – что-то неосязаемое, но точно живое.

Чем дольше ты находился здесь, тем хуже становилось – кружилась голова, тошнота подкатывала волной. Ты забывал, как дышать, и все больше слушал шуршание по углам.

То произошло и с Михаилом Федоровичем. Замерев, как дикий зверь, почуявший взгляд хищника, он врос в землю на пару мгновений, пропитываясь ужасом. Вдохнул пару раз, опасаясь и этого. И рванулся вперед, к двери.

Сначала одна часть комнаты, потом другая. Пол растягивался, а дверь становилась все дальше от него. Он, не видя ни стен, ни потолка, рванулся сильнее. Затхлая спальня выплюнула его в кухню. Здесь старик потерял равновесие, и под тяжестью чьего-то массивного тела полетел вбок. Крохотная кухонька схлопнулась в одну точку, сокращая расстояние. В ночном свете бликовала треснутая белизна потолка. Плечом Михаил Федорович проломил балконную дверь, а после, больно ударившись о перила ребром, полетел вниз.

От страха сдавило легкие. Мелькнуло безразлично-белое лицо луны, ветки деревьев у подъезда. Все случилось быстро. Боль острым ударом пронзила голову. Михаил Федорович наконец-то освободился. Последний выдох легким облачком растаял у морщинистых губ.

На Женю таращились со всех сторон – в подворотнях больше не кричали коты, в окнах не скандалили супружеские пары, машины стояли по обочинам, холодные и неживые. Солнцево оцепенело. И только тени сновали повсюду – в сломе штукатурки на старых перекошенных домах, в трещинах асфальта и сугробах. Дыхание вырывалось облачками пара в городскую темноту. Чем быстрее Женя бежал, тем громче он слышал хрип за собой. Сердце надсадно билось в груди, горло от быстрого бега резало.

Только в доме, только там, где он привык, он мог бы быть в безопасности. С темными углами, с которыми получилось бы договориться, как он обнаружил не так давно. Женя перепрыгивал через маленькие заборчики во дворах и не оборачивался назад – казалось, он вообще бежал с закрытыми глазами, так невыносимо было хоть разок, на пару секунд решиться и взглянуть во тьму. А может, он просто ничего не видел...

Сейчас Женя ни о чем не думал, ничего не хотел. Его заботило одно – как перестать бояться. Вдохнуть и не скорчиться от боли в ребрах от нервного укола, не бежать, как раненое дикое животное. Петля одиночества на шее ослабла, сомнения и стремления отошли на второй план. Оставался только страх. Он вымотал Женю за время жизни в Солнцево, поселился рядом с ним и выдрессировал терпеть. В каком-то смысле теперь, сломя голову уносясь из перелеска, прорезая город своим телом, как вспышкой разрушительной кометы, Женя впервые понял, что все очень просто – ты либо на своем месте, либо нет. Либо ты живешь и не врешь себе, следуя прописным истинам, либо остаешься в дураках.

Сейчас все казалось простым – тьма хотела уничтожить Женю. Те, кто остались за его спиной, тянули к нему руки, а он бежал. Добыча и хищник, все более, чем естественно.

Сердце стучало в горле и ушах.

Он увидел площадь с неработающим в зимнее время фонтаном, чернеющий за домами перелесок, нити проводов на фоне звездного неба. Звезды холодно мерцали над головой, стоило выбежать на открытый участок, более светлый, чем переулки недружелюбного, дряхлого города. Но задерживаться на площади Женя не стал. Молнией вбежал в подъезд, и поднялся на свой этаж огромными шагами, переступая сразу по три-четыре ступеньки. Дверь издевалась и не хотела открываться – испытывала Женины нервы. Подвывал чердак через этаж; то ли крысы, то ли тени копошились в углах.

— Твою ж… Ну…

Ключом скребло по металлу скважины. Дверь посмеялась над ним еще немного и услужливо позволила пробраться в квартиру – ключ наконец-то встал, как нужно, замок щелкнул. Женя, не помня себя, провалился в прихожую и, первым делом включив свет, понесся в ванную, по дороге сбрасывая ботинки. В них крылась сила, данная во время бега, их наделило нечеловеческой скоростью в гонке за жизнь по улицам Солнцево, и Женя параноидально хотел сдернуть потустороннюю вещь с себя.

Он заметил что-то необычное про ванную уже давно. Не просто так он сейчас упал руками вперед в маленькую комнатушку – если тени совсем не хотели договариваться, если было невмоготу даже в шкафу, он забирался в ванну и не включал там свет, только зажигал фонарик на телефоне. Совсем как в детстве, когда прятался дома под одеялом, если вечером оставался один. Ни один монстр не посмел бы напасть на маленького Женю, свернувшегося калачиком с книгой и фонариком под одеялом. И ни разу не бывало такого, чтобы когтистые черные лапы доставали здесь. Холодный свет фонарика касался кафельных стен, дотрагиваясь даже до самых дальних закоулков, прогонял тени и образы, вытеснял все, что могло бы ранить Женю. Это было не то же самое, что в общей комнате включить люстру. На нее слетались мошки, и яркое мерцание старых ламп, как от маяка, сигнализировало, что Женя сдался. Поднимал белый флаг капитуляции, принимал свое поражение с зареванным от ужаса лицом, как слабак-пятилетка, так и не выросший из своего панического страха. В ванной все было не так. Никто не знал, что он здесь. Ни тени, ни фигуры из темноты. Они, наверное, думали, что он еще не пришел, теряли его, рыскали по шкафу. Шкаф-то тоже казался надежным до поры, до времени. Да предал, слишком уж громко скрипел.

Конечно, ни одному кошмару не пришло бы в голову, что взрослый мужчина станет прятаться с фонариком в чугунной ванне. Не по возрасту это, не по статусу. Но Женя боялся, и ради своей безопасности прибегнул бы к любой уловке.

Ванная, как и всегда, поприветствовала влажной прохладой санузла в старом доме. Здесь немного пахло плесенью и отсыревшей штукатуркой, но Женя к этому привык. Он на цыпочках юркнул в безопасный холод чугуна. Включил фонарик на телефоне. Металл обнял спину, Женя зажмурил глаза и обхватил себя ногами. Тишина.

Ни тебе топота копыт, ни скрежещущих по асфальту когтей. Ему не дышали в ухо, и сердце потихоньку стало замедлять свой ритм. Черт знает, сколько он там пролежал.

Но тени все равно пришли. Может, это от того, что Женя слишком громко вбежал в ванную, а может, перекошенные образы прознали про это укромное место так же, как про предыдущее. Тоненький хрипящий голосок пропел Женино имя. Шаги шаркали по полу. Тварь зашла в гостиную, а Женя погасил фонарик, прислушиваясь с ужасом.

Здесь он загнан в ловушку, тут он и умрет. Как же так… Перед глазами встали образы танцующих – демоны и утопленники, мученики и призраки. Маски древних существ, лапы и хвосты, кривые тела, облаченные в обрядовые платья. Беззаботные и свободные, ничего и никого не страшащиеся. Только управляющие всем городом, всеми вокруг. Может, такие есть повсюду? Они ведь тоже когда-то были людьми, просто среди людей им не осталось места… Вот они и выбрали быть чуть «над», чуть лучше, чем остальные…

Профессор истории на первом курсе рассказывал группе Жени, что многие образы из сказок и мифов родились из вполне реальных личностей или явлений. Канонизировались в каком-то смысле, засели в головах живых, становясь узнаваемым образом.

Собственная слабость кольнула в сердце. Женя все время только отступал. Как и другие, как и его коллега Саша, как и люди в этом городе, историк-идиот, как кто угодно. Он приподнялся в ванне. Убрал телефон. В гостиной все еще копошились. Снова послышалось дыхание, утробное и хриплое. Женя закусил щеку – и вылез из ванны на ледяной пол. Первые шаги разогнали сердцебиение до ужасного, неритмичного и болезненного танца. Шаги из гостиной переместились обратно в коридор, в кухню...

Может, это будет последним, что Жене удастся сделать, но он даст бой. И точно перестанет бояться.

Глава 16

Начиналось с того, что Женя вел дневник. Почти без цели, просто чтобы создать иллюзию деятельности, ведь по-настоящему приниматься за работу оказалось страшно и непонятно. Но все изменилось, и Женя видел. Он искал символы и записывал их. Старательно переносил, и, чем больше замечал, тем больше писал. Компьютер куда-то запропастился. Остались листы, но и листы закончились со временем. Чтобы не терять мысль, он писал на стенах. А потом, в страхе, пытался складывать слова в образы и истории изнутри шкафа, прижимаясь к острым поломанным полкам. Вряд ли кто-то смог бы проследить у записей логику и разобрать последовательность. Но он мог. И знал, зачем делает это.

Первым делом он зафиксировал информацию о том, как выглядит город. Покосившийся, наполовину деревянный, замерший на перекрестке времен, где дряхлые старики по вечерам на площади играют в шахматы у мелкой кафешки, а бабки с утра стоят в очереди за молоком с потертыми, поцарапанными металлическими бидонами и ведрами. Молодежи тут почти не водилось, церковь все время пустовала, и Женя ни разу не видел батюшек, что тоже отметил в листах, когда они еще были. Утром он слышал колокольный звон, кто-то из его соседей ходил на службы, но христианство в Солнцево существовало украдкой, словно извиняясь за свое присутствие, и, выросший в столице, со всех сторон окруженный верой, церквями и монастырями разной степени ветхости, Женя очень удивлялся, что тоже записал.

После того разговора с Деяном он некоторое время провел у больницы, сфотографировал узоры росписи внимательнее, некоторые зарисовал, а парочку описал как можно подробнее, и это была первая полезная запись в дневнике. Важная. Она говорила – что-то тут не так, и лошадки, становящиеся драконами, смогут помочь выяснить, что именно.

Раньше ничего похожего Женя не видел – мезенская роспись была не самой популярной, да и исследовали ее не то, чтобы глубинно, ничего старого не сохранилось, и найти что-то о драконах Жене не удалось. Он только сам рассказал в заметках, что смог, и долгое время смотрел на фотографии. Это вдохновило его не бросать дело.

Было еще что-то… Образы, что теперь хранились на стенах. Прямо как на даче, на обоях… Лесной сторожила, пахнущий можжевельником и добрый к вежливым путникам, женщина-убийца из полей, с вечным песком, прилипшим к бледному лицу. Ее волосы… Женя такие видел.

Но теперь он мог рассказать больше, и записи впитались в него, осели где-то между ребрами и солнечным сплетением. Потребность в письме отпала.

Темное время завладело Солнцево. И, пусть день зимнего солнцестояния прошел, фонари зажигались уже к шести вечера, а люди одевались теплее. Женя задерживался здесь, и ни капли не жалел. Перед Новым Годом всегда оставалось много незакрытых дел, новости публиковались чаще, и, если б поехал обратно домой, он сидел бы в полутемном офисе, с включенной лампой, созванивался бы с экспертами и потом пытался бы уложить свои записи в удобоваримую колонку до ночи.

Но сейчас компьютер был утерян, и, вероятно, работа тоже. Так ли это важно?

Похороны Михаила Федоровича пришлись на католическое Рождество. Снег, как знал, повалил в полную силу, земля замерзла, и Женя единственный стоял на кладбище, пока незадачливые сотрудники копали ямку для праха. Михаила Федоровича сожгли – то ли он сам написал так в завещании, то ли решили сэкономить на захоронении.

Женя думал о течении жизни, глядя в раскрывающуюся пасть смерти. Земля ледяными комьями торчала во все стороны из-под лопат, снег все валил, мешая работе заплывших алкоголиков.

Человек и правда внезапно смертен. Увидев труп соседа внизу на утро, Женя разглядел не только беспомощного старика. Он увидел касание скверны – черный отпечаток руки или тьму рока, медленно рассеивающуюся над размозженной головой. Получается, не достав Женю, существо полезло на бедного историка?

Могильщики оборачивались на Женю с неприятными гримасами. Может, это у них были такие лица. Он, стоя высоким столбом посреди унылого кладбищенского поля, не смотрел на них в ответ. Яму копали долго, а потом один из них предложил Жене сказать прощальную речь.

— С избавлением вас, — Женя отер ладони друг о друга, пихнул их в карманы и пошел прочь.

Эта жизнь прервалась, но теперь Женя отчетливо видел, как Константин Сергеевич ошибся – Жене не место было среди таких, как Михаил Федорович, размазанный по асфальту. Он видел дальше, и видел больше. Его злой рок обошел стороной, и это не просто так. Он знал, и знание впиталось в него, обрастая вокруг плотной оболочкой.

Когда Женя шел домой с прогулки или из магазина, по улицам, заснеженным и грязным от песка на тротуаре, он думал о праздниках. О том, как будет светиться елка (а он впервые за несколько лет купил настоящую, живую елку и поставил ее в гостиной), и о своем прошлом, о растворившемся теперь желании вернуться в детство, когда переливы старых, советских игрушек вызывали восторг, а еда казалась вкуснее в несколько раз. Теперь можно стать больше, теперь впереди нечто даже лучшее, чем в детстве, но он все равно думал о нем. О времени, когда теплый пуховик защищал крепче доспехов, и мандарины сами появлялись на столе, накрытом пестрой скатертью.

Женя рос не сразу, а рывками, и совсем в детстве, лет в шесть-семь, был коротышкой, все высилось над ним, включая елку и стол, а радость давила к земле. После празднований он часто лежал в комнате на полу, прикрыв глаза. Сытый, задаренный тем, чего он непременно хотел, и думал о том, как же может быть еще лучше? Он очень-очень любил Новый Год, а потом его подарки, смешные и неаккуратные рисунки для бабушки и мамы, висели по всей квартире, напоминая о том, как хорошо прошла Новогодняя ночь.

Радость куда-то делась. Стерлись воспоминания, становясь блеклыми отпечатками на месте настоящих картин, беззаботное детство ушло, и все несчастье в праздники почему-то проступало сильнее. Кричало через телевизор с новогодними фильмами, отравляло запахом мандаринов. Кажется, все то же, и все есть. Но все не то.

— Наш Новый Год в марте, вместе с днем города, — Деян в квартире смотрелся странно. Уже после Новогодней ночи, проведенной в счастливом одиночестве и предвкушении, он пришел сам, без приглашения, и теперь сидел у елки на полу. Стулья все куда-то делись, на балкон в холод не хотелось. Женя остался на кровати, скрестив ноги по-турецки. — Ты будешь там?

Пространство для отказа. Тайна, сокрытая между ними. Лицо Деяна подсвечено огнями елки. Оно, наполовину скрытое в тени, меняло очертания, сквозило то ли опасностью, то ли обещанием. Женя видел больше надежды, чем страха, и теперь не пугался Деяна, как раньше.

— Конечно, — в руках вилась косичка из тканевых лоскутов. — Разве есть другие варианты?

Через щели в деревянных окнах задувал ветер. Но Женя, свыкшийся с ледяными тенями, больше не ежился от холода.

Деян поднялся, вроде бы глядя на Женю, но может – сквозь него. Все еще пренебрегал, или же цеплял на удочку? Но Женя больше не глупил, и заманить его так легко ни у кого бы не вышло.

Деян тоже изменился – подернулся темной дымкой, по-настоящему становясь зыбким, обретая истинное свое обличие у Жени в глазах. Он взмывал вверх черными языками эфемерного пламени, заполнял собой комнату. Светлые глаза продолжали смотреть куда-то за Женю, и лицо исказилось чем-то, чего Женя раньше на нем не видел.

— Варианты есть всегда. Но я рад, что ты решил.

С улицы послышался свист. Женя подскочил к окну и всмотрелся сквозь увитые инеем стекла. Кирилл, в пушистой шубе и леопардовых штанах, свистел, засунув чуть не обе ладони в рот.

Деян поспешил к выходу.

— Куда вы? Я могу поехать с вами?

Вместо ответа Гордеев накинул пальто и вышел, прикрыв за собой дверь. Повеяло подъездной плесенью, и контраст этого запаха, резкого и простого, с необъятным величием Деяна на секунду отбросил Женю в состояние лета, когда он ничего не понимал. Человеческая вонь не вязалась с Деяном. Не липла к нему, не становилась его частью. Высокая фигура показалась из подъезда. Длинная тень, торчащая во все стороны углами, поравнялась со взрывом красок и текстур, и вместе они исчезли в зимней пурге.

Глава 17

Площадь силилась выдать радость. Мерцала огнями и звучала множеством голосов. Новый Год шел своим чередом. Люди примирились, что здесь он отмечается дважды, и по старой привычке позволили себе отдохнуть, выставляя это напоказ. Публичные пения и танцы начались к вечеру, когда первая весенняя капель спала, и по улицам и переулкам зажгли большие факелы. Как и на праздник урожая, приехало много зевак из городов побольше. Стараниями Кирилла, конечно же. Они разительно отличались от местных – одетые в цветное и новомодное, улыбчивые, с детьми и парочками. Они наводняли Солнцево семьями каждый год по несколько раз: посмотреть почти-что-деревенский колорит диковинной глубинки, поесть домашней еды, приготовленной на костре, и обмануться, поверив, что в стародавние времена Новый Год правда выглядел так, как его отмечали для них много лет.

Деян стоял в тени голой плакучей ивы и тихо этому улыбался. На него никто не обращал внимания – как и на большинство не разряженных в пух и прах солнцевчан. Закат тонул в облезлых кронах деревьев, оставалось подождать совсем чуть-чуть. Из ближайшего шатра тянулся сладковатый душок сахарной ваты, любимый приезжими. Вату делали только на празднества для туристов, пестрых и чуждых местным, приносящих городу доход. Деяну сладкое не нравилось в принципе – его тяжелый, маслянистый запах ляпал загребущими пальцами, пропитывал ткань льняной выходной рубашки, без спроса залезал в ноздри. Но сладость, как лента под потолок для отлова мух, манила тех, кто были Гордееву нужны. Утягивала сюда живых, смертных, полных веры во что-то пустое. Готовых поверить в нужное, если правильно попросить.

Мимо Деяна пробежала группка детей со звенящими монетками в карманах. Они накинулись на киоск с ватой, как голодные волки в зимнюю стужу набрасываются на кость, и Деян решил детишек посчитать. Один, два, три… Всего их было пятеро. Друзья, наверное, приехали с родителями. А это плюс еще один-два человека каждому, и это минимум... Улыбка Гордеева стала шире, он погрузился в пелену довольства и снова взглянул на деревья. Там, совсем недалеко, в их вкрадчивой тени, уже подготовили поляну для продолжения гуляний — а значит, все силы, все то время, что пришлось подождать, потрачены были не зря.

Закатное солнце погладило Деяна по высокому лбу, залилось золотом в глаза, мелькнуло на небе последним лучом и скрылось, давая добро – начиналось время чудес.

От сумеречной дымки отскочили звонкие трели свистулек, запели женщины на деревянном переносном амфитеатре. Его ставили на площади на день города и на ярмарки, да по остальным большим поводам. Люди всполошились. Дети со сладкой ватой, цепляя ее на волосы и одежду всех вокруг, побежали к сцене; взрослые, стоя на местах, обернулись. Пел хор Солнцево, нестареющий и незыблемый. Над лесом зазвучали веками не сменяющиеся голоса.

Людей закружили к лесу разукрашенные шелковым шитьем юбки, загремели большие барабаны. Среди всего этого прыгал Домовой Даня. Факелы подняли с мест. Праздник разгонялся, отзвучал голос мэра, Кощей уполз обратно в свою дыру. Посмотрел на Деяна тяжело-тяжело, вздохнул, но ничего не сказал.

Радостный и мелодичный мальчишеский голос взметался над толпой и прыгал по верхушкам скорченных временем елей.

— Расступись, честнóй народ! Молодь праздновать идет! — словно луч света или неуловимый порыв ветра, в самом центре толпы метался Кирилл. — Э-ге-гей, братва, не медли, чай не барин на обеде!

Приезжие смеялись, дети скакали по тропинке к лесу вместе с ним. Девочка с карамелькой на деревянной палочке подпрыгнула и дернула Кирилла за кудряшку. Он заулыбался только шире и побежал вперед, утягивая незнакомую девицу в пляс. Мелькали кафтаны и платья, дергалось пламя факелов. Деян шел снаружи, не попадая в самую муть человеческих тел. Там, внутри пестрого балагана, надрывались рожки и свирели, пахло сахаром, жаром и человеческим потом. Жизнью, беззаботным летним вечером…

Лес же молчал, выжидая. Ночь слушала Деяна, и он слушал ее, вкрадчиво поглаживая рукоять костяного старинного ножа, заткнутого за пояс. Толпа все дальше уходила в чащу, толком не проснувшуюся от зимы, и огни города, пусть и не такого большого, отдалялись, скрываясь за лапами елей и сосен. Там остался Кощей, в своем замке холода и неведения. Яга… так и не появилась. Что бы они ни говорили, никто бы не отказался от чужой веры. Они бы не стали убивать своими руками, сохраняя лицо мудрых правителей, но жадность и голод брали свое.

Безнаказанность витала в воздухе, и, отгоняя чувство, будто его используют, Деян продолжал идти вперед. Прошло всего несколько минут, но свечение почти сюда не пробиралось, и только взятые жителями огни всполохами прыгали между стволов деревьев.

Под ногами начали попадаться камни и корни, никто не вел за собой скот, но в толпе зацокали копыта. Люди не обращали внимания, Даня ставил подножки.

— Мóлодец, посторонись! Коль не хочешь обойтись… без головы! — толпа взорвалась хохотом, а Кирилл, пробившийся вперед, теперь руководил шествием, да подтрунивал над смельчаками в первых рядах, привычно умудряясь совершенно не спотыкаться.

А вот люди теперь запинались часто. Света не хватало, лес обступал непрошенных гостей плотнее и плотнее. Пахло мхом, сыростью, ночной природой – совершенно дикой и неприветливой, чуть мерзлой и мартовской. Но туристы не замечали. Кирюша размахивал руками и корчил рожи, хор продолжал свои песни, наседали барабаны. Деян, видя в темноте без особого труда, приметил впереди всполох. Подходили к поляне. Птицы ночью молчали, звери к шумным сборищам двуногих подходить боялись. Здесь гости Солнцево остались совсем одни. Среди тел, рук и ног виднелись знакомые лица – Полудница, Домовой, Баюн и другие – это они пели и танцевали, подталкивая недалеких жертв в спины, они отравляли всех весельем, помогая Кириллу. Начали гаснуть факелы – один за одним, и в их предсмертных вспышках проступали очертания существ. Покрытые шерстью лапы, налитые кровью глаза. Еловые ветки трогали людей за плечи, словно большие руки с колючками, вросшими в кожу, бурелом нависал над тропинкой и подлезал под ноги. Лес принюхивался, готовясь к броску.

Никто не замечал подвоха, и лишь одна фигура, высокая и большая, колыхалась будто бы с меньшей уверенностью, чем остальные, в такт древней музыке и еще более древним песнопениям с барабанами. Таким фигурам, как эта, вообще не положено было колыхаться, строго говоря. Деян редко видел людей, ростом равных себе самому, и, когда Женя Ершов, а колыхался без уверенности именно он, только приехал в Солнцево с Кириллом, Деян удивился его габаритам сразу.

А потом – много чему еще. Обычно не сентиментальный, он позволил себе пройти по аллее памяти и заглянуть в каждый темный уголок. Вспомнил, как Женя говорил – неестественно для человека своих истории и возраста, четко и спокойно, как старый-престарый литератор, – как двигался – неторопливо и лениво, без зажимов, что свойственно актерам классической столичной школы, – но больше всего, конечно, тому, как Женя смотрел. Деян видел много стеклянных и неживых глаз – нечисть так глядела из темноты, всякие полу-звери, обезумевшие люди… Но Женя безумным не был. Просто был пустышкой. И это никак не сочеталось с его обаянием, с его образованностью, с его напускным интересом к миру. По крайней мере, сначала Деян принял его манеру жизни за интерес. И только потом увидел в глубине отчаянное Женино желание заполнить черную дыру то ли в сердце, то ли еще где. Его попытку либо закрыть нечто потерянное давным-давно, либо придумать что-то новое там, где ничего раньше и не жило. Может, поэтому в университете он учил историю, и поэтому был так одержим прошлым.

Деян заполнил пустоту верой.

И теперь Женя видел. Видел клыки в разинутых пастях, когти, отрастающие из человеческих ладоней. Он знал, куда они идут, и знал, зачем, и так хотел что-то ощутить, поймать жизнь за хвост, стать особенным, что готов был к жертвам, о которых ему ничегошеньки, конечно, не сказали. Не сказали и о том, что сила, струящаяся и резонирующая от Жени, ничего общего не имела с его важностью. Он не был ключевым звеном обряда потому, что был особенным. Он просто был потомком писателя, вдохнувшего жизнь в Конька, возродившего Чудо… А кровные узы, они ведь самые сильные. Все должно было получиться.

Деян не жалел никого и никогда, но размяк, ослаб, и теперь жалел пустышку. Пришлось отвернуться.

Лес захватил приезжих не только корнями да звуками, но и запахами. В еловом душке потерялся тяжелый смрад сладкой ваты, за горелым маслом факелов не угадывался флер одеколонов ряженых женщин. Музыка становилась все громче, а поляна – все ближе. Деян первым ступил в круг света, за ним повалили остальные. Перекошенные и хромые, звероподобные и просто страшные. Лес снял с них вуаль притворства, и теперь, пялясь на туристов, на поляне стояли не гостеприимные жители Солнцево. Протащился в разорванной, заросшей тиной одежде болотник, вонючий и зеленоватый полупрозрачной кожей, прыгнул за левое плечо Деяна огромный черный кот, звякнув длинными когтями. Те, кто не выходили в центр, пихали гостей в спины. Многие из них так и остались в людском обличии – их уже не помнили, и превратиться они не могли, даже в обряд. Память – вот что было нужно солнцевчанам. Чтобы возродиться и стать теми, кем они были. Не только Деян устал ютиться в человеческой тушке.

Все выли женщины в хоре – уже не весело и задорно, не славя природу и приходящий год, а зазывая древних духов, пробуждая первобытные силы. Люди пытались пятиться назад, но там их ждали. Костер посреди поляны ярко пылал, а его отблески танцевали на спокойной глади лесного озера справа. Лед, истончившись, почти везде растаял. Оставались только обломки, их лизало черной водой.

Деян вскинул руки, хор вскрикнул в последний раз. Приглашенные перешептывались и глядели вперед с недоверием, но возразить боялись. Кто-то из смелых вышел вперед. Мужчинка с телефоном в руке, тут совершенно глупым и лишним. Деяну захотелось сразу его сломать.

— А чего пришли-то? Через костер прыгать будем, голышом купаться?

Послышались нервные смешки, Деян улыбнулся и увидел, как Женя вздрогнул, стоя среди остальных. Тоже напуганный, но будто бы уже принадлежащий миру духов, высокий и холодный как труп. Мимо него прошел Кирилл, хитро заглядывая в лицо. Женя только моргнул, а Кирилл быстро-быстро оказался около Деяна, и ему тоже подхалимски пялясь в глаза. Деян похвалил его кивком. Кирилл расцвел.

— Гости дорогие! Добро пожаловать на наше празднество. Сегодня мы вспомним, что такое древние силы, и чего же они от нас хотят.

Голос Деяна не дрогнул, хотя он впервые в своей долгой-долгой жизни приметил трепещущую птицу волнения в груди. Загаркали и заулюлюкали в толпе. Кирилл бросил травы в костер, а пламя взметнулось выше, обдавая лицо Деяна жаром. За приезжими выстраивались две шеренги, от тропинки людей теперь отделяли солнцевчане с факелами в руках.

— Да прославим же древнее, и да напомним о том, о чем смертные забывать не должны, — Деян снова взмахнул рукой.

Жители пустились вокруг туристов в пляс. Снова запели женщины, а стоявшие с Деяном побежали в толпу. Они выли и хихикали, подхватывали детей и взрослых, кружили их на руках. Деян коснулся пальцами огня – и не обжегся. Он чувствовал страх, и его ел. Дети потихоньку подхватывали визги один за другим, взрослые озирались, всматриваясь в темноту за огненными всполохами. Яркие платья больше не притягивали взгляды, песни никого не развлекали. Кто-то завыл надрывным плачем в толпе, последовал рык. Барабаны дробью дергали нервы и сердца. Деян жестом позвал к себе Женю, и Женя, пусть и испуганный, вышел вперед. Храбрился. Пели все громче, кружились все быстрее. Люди терялись, спотыкались и падали. Инструменты надрывались – в толпе взметнулся огонь, и кто-то прокричал «Горим!», и народ вокруг правда вспыхнул хворостом. Пламя подхватывало одежды и лица, запахло сожженными волосами и плотью.

— Подойди, — в последний раз позвал Деян, и Женя подошел.

В глазах человека – смелого, но человека – Гордеев прочитал понимание. Женя, пусть до конца и не догадывался, но внутри всегда знал, что сегодня умрет. Ради истории и любимых чудовищ, ради того, чтобы люди вспомнили, что было раньше.

— Боишься?

Вокруг кричали от ужаса и узнавания. Все больше существ обретали свои формы, зубы болотника впивались в погоревшую плоть, Полудница срезала девичью голову косой. Кто-то упал от болевого шока рядом и больше не издал ни звука. Жители, еще не вернувшие облик, все не бросали факела, и некоторых людей палили еще – сами, чтоб побыстрее закончить.

Женя покачал головой, мол, нет, не боюсь. Врал даже тут, даже сейчас, по привычке, потому что по-другому не умел. Деян вогнал ему в сердце нож и толкнул из круга, сквозь горящих, в озеро.

Рука взметнулась вверх – длинные пальцы сжались на пустоте поломанными крючками, но тут же скрылись под толщей мутной воды. Брызги. Эхо среди криков. Во все стороны пошла ледяная рябь, но Женя не трепыхался. Вряд ли он потерял сознание, скорее принял судьбу. Лицо, все время омраченное мыслями о чем-то тяжелом, разгладилось. Почти светилось благодарностью, и когда-то живой человек спокойно уходил на глубину, а пенка, зеленоватая, перемешанная со льдом и снегом, пахнущая илом лесного озера, расплывалась от водяной дыры, где его тело погружалось вниз. В темноте, при свете костра, озеро было почти черное, еле тронутое холодами, и Ершов погружался все глубже как в небытие, растворяясь во тьме. Криков он там, внизу, тоже уже не слышал.

Впервые к нему пришли покой и понимание.

Видя, как чернота скрывает лицо Жени, Деян испытал сильнейший укол жалости. И все нарастающее желание. Посмотреть на происходящее глазами себя прошлого, вдохнуть терпкий, весенний запах прелого, восстающего от зимы леса, задрать голову наверх и проследить за точками возвращающихся с юга птиц. Он мог оторваться стопами от земли и воспарить вместе с ними. Тогда ему на ухо шептали нежные лоскуты ветра, и душный, тяжелый аромат оживающей природы сменялся свежестью в мокрых облаках, когда ему того не хватало. Он никого не жалел. И убивал, чтобы вера теплилась в людях. Чтобы они боялись и ждали, а мир жил по установленным законам. То было желание снова стать прежним собой – одно из немногих желаний, посещавших Чудо-юдо за долгое время. Желание, приведшее его к обряду, наполнившее людей страхом и вернувшее ему крупицы прежнего могущества. Стоило ли оно того?

Глава 18

Резко похолодало, как бывает в середине весны. Ранним утром выпал снежок – хилый и неуверенный, но все равно. Давно зеленая трава накрылась им, как покрывалом, и часов до десяти утра не хотела отпускать. Потом все, конечно, растаяло, и запорошило снова к середине дня, когда Марина с Колей собирали палатку.

Колышки с трудом выдергивались из земли, похолодевшие пальцы не гнулись и плохо слушались, но все равно пришлось сворачивать брезент и запихивать его в мешок. Лес наблюдал, и Марина, ни капли не боящаяся ни одиночества, ни темноты, все равно оборачивалась и куталась в теплый свитер, пряча голову в плечи. Коля двигался механически – свернуть, убрать, отправиться дальше. Молчал, сурово сведя брови в толстую темную линию. Линия нависала над глазами, отбрасывала тени и всячески выражала его недовольство. Перед сном они повздорили – Марина потеряла счет поворотам и давно не видела дорожек. Лес скоплением незнакомых фигур сгущался вокруг уже второй день, и ни одной отметки для кемперов им не встретилось.

— Мы же заблудились, — допивая запас воды, Марина сидела прошлым вечером на пне у возведенной палатки. — Может, вызовем спасателей? Пока не ушли слишком далеко.

Коля истерично развернулся к ней и бросил моток веревки для палатки на землю.

— Не хочешь идти дальше – так и скажи. Зачем ты соглашалась, если тебе так неинтересно?

Дело, конечно, было не в интересе или его отсутствии. Коля не умел признавать свои ошибки, и никогда бы не смог честно сказать, что правда потерялся.

— Я просто говорю… У нас пока не разрядились телефоны. Может, лучше вызовем?

И он ничего не ответил. Ушел, оставив палатку не до конца натянутой, а Марина еще час сидела и гадала, не сожрали ли ее спутника волки. И позвонила, конечно. Только связи в этой части леса не оказалось. Она не стала этого говорить Коле, а Коля, в свою очередь, не рассказал о том, что пытался позвонить сам, как только отошел на достаточное расстояние. У него связь тоже пропала.

Утро их раздробило только больше. Холодом, молчанием равнодушного леса, безысходностью. Выход был один – идти дальше. И они пошли, в тишине.

К середине дня не стало теплее. Снег, растаявший под робко проклюнувшимся солнцем с утра, снова занял свою позицию, а солнечные лучи не пробивались больше из-за туч. Ветки все ниже спускались к земле, идти, не запинаясь об коряги и не путаясь волосами в ветвях, не выходило.

Марина упорно молчала, а Коля чертыхался и открыто ловил сигнал.

— Разрядится только. Лучше поставь пока на пилотный.

Осторожный голос прорезал неприветливую тишину. Коля повернулся и посмотрел на Марину, как умел – будто грузчик мешок с цементом уронил. Она молча стерпела, потому что привыкла, и просто пошла дальше, не оборачиваясь.

Где-то ближе к вечеру она попробовала залезть на дерево, чтобы поймать сигнал. Лес полностью превратился в ельник, торчащий иглами во все стороны, ветки у елок либо начинались слишком высоко, куда даже со спины другого человека не допрыгнуть, либо невыносимым буреломом извивались из смолистых стволов. Ничего не вышло.

К закату безумно захотелось пить. Ни рек, ни прудов им не встречалось, набрать воды, пусть и грязной, не получалось с позавчера. Сохло во рту, а страх все объемнее разрастался в груди. Вечер подкрался незаметно – забрался на деревья тенями, окрасил небо в красный. Где-то далеко заходило солнце, разбрасывая малиновые всполохи на облака. К сумеркам деревья скрипели тише, скрывая лесные загадки, а птицы и звери прятались либо для сна, либо перед охотой. Коля искал, где поставить палатку, но эта часть ельника была совершенно неприспособленной для лагерей. Корни сплетались в узлы высоко над землей, иголки острым ковром впивались в обувь и одежду, а ветки кололи плечи и лицо.

— Смотри, — почти в полной темноте Коля вскинулся всем телом. По нему как будто бы поползло не меньше сотни муравьев, и он подскочил, пытаясь их стрясти с себя. — Просвет!

Марина высунулась из-за его спины. Теперь Коля замер, напрягся как струна, и смотрел куда-то вперед. Там, в сгущающейся тьме между очертаниями древесных стволов, и правда что-то было. Поляна или холм, что-то без деревьев. Не сговариваясь, они устремились туда, чуть не наперегонки. Заухала сова, мелкая живность, потревоженная быстрым шагом, зашуршала в кустах.

Ворохом рук и ног Коля с Мариной вывалились на голый пятачок земли. Коля запнулся и полетел лицом вперед, а Марина, пытаясь ему помочь, рухнула следом. Что-то больно прорезало руку, и Марина вскрикнула. Коля с глухим кряхтением поднялся на ноги и, не обращая внимания на спутницу, пошел вперед.

— Марин! Ты смотри, Марин, вода, — и указал дальше за себя, и Марина, опираясь на не поврежденную руку, привстала и тоже всмотрелась.

Поляна почти идеальным кругом огибала каменисто-песчаный берег с редкими вкраплениями травы. Еловые ветки услужливо прикрывали спокойную гладь, но почти зашедшее солнце все равно бликовало на кронах и давало красноватый отсвет, незаметный в густой чаще. Озеро лежало неподвижно – ни животных, ни птиц тут не водилось. Ветер не трогал его поверхность, и вода, в поздних сумерках походящая на чернила, открытой пастью таращилась вверх.

Коля только теперь приметил, что Марина поранилась, и пошел помогать, все еще с удивлением оборачиваясь на увиденное.

Он взял Марину за руку и поднес ее вверх, туда, где свет еще можно было поймать. Ладонь распороло корнем, и кусочки сухого дерева торчали из раны, а кровь тут же потекла по запястью под рукав. Марина, несмотря на сиюминутную боль, теперь не обратила на кровь никакого внимания. Она встала, увлекая Колю за собой, и кивнула в сторону озера.

— Странно, нет? — и поморщилась, когда Коля, достав из поясной сумки моток бинта, осторожно протер вокруг раны и зажал ее. — Никогда не видела озер посреди леса.

Коля пожал плечами и присел, чтобы достать бутылку.

— Руку не суй, зараза попадет; а так – обычное. Я в прошлом году, как на север совсем ходили, видел. По идее, вода чистая должна быть после зимы, но я б с рукой не рисковал.

Марина потеряла суть сказанного Колей с первых слов. Солнце уходило, и теперь стало темно и здесь, а мир как бы стекался к озеру, терял краски и остаточный свет, и озеро поглощало их, оставляя за собой только черно-серое месиво. Реальность накренилась с кончиков еловых веток и потихоньку лениво скапывала в воду, только кругов не оставляла. Марина сделала шаг к воде, и еще один, и, чем ближе подходила, оставив Колю в поисках бутылки для воды, тем более ее тянуло туда. По спине пробежал нехороший холодок.

— Заблудились?

От страха Марина дернулась, отшатнувшись на полшага назад. Руки сжались в кулаки, и ладонь снова кольнуло болью. В темноте зашевелилась фигура.

На берегу кто-то сидел. Марина, не подходя, но и не убегая, сощурилась, вглядываясь в темноту. Солнце трусливо сбежало, а Луна еще не пришла и не привела с собой звезды. Черный лес наблюдал за Мариной, оставив в одиночестве. Или, к сожалению, не совсем…

Чем дольше она смотрела перед собой, тем больше глаза привыкали, и в дымке пришедшей ночи ближайшее к воде дерево обрело компаньона.

— Что такое? Ты с кем тут разговариваешь? — от бесшумного приближения Коли Марина жалко пискнула, и сама смутилась звука. Коля осторожно придержал ее за плечо, выходя вперед. Внезапно снова на ее стороне, ощетинившийся, готовый нападать. — Я голос слышал. Мужской.

Марина кивнула в сторону дерева.

Старая накренившаяся ива среди сосен и елок смотрелась чужеродной. Как человек, которого позвали на праздник из вежливости. Попадись она на глаза днем, Марина и ее в чем-то бы заподозрила. Но сейчас дерево, треснутое посередине и уходящее длинными тонкими ветвями в воду, беспокоило меньше всего. Чем ближе Коля подходил, и Марина топталась следом за ним, тем отчетливее была фигура стоящего. Высокий, мощный, но худой. Лицо скрывала темнота. Марине захотелось уйти. Что-то нехорошо зашевелилось в груди, и так холодный воздух стал колоть морозом. Может, Коля ничего такого к озеру и незнакомцу не чувствовал, может, игнорировал из-за опасности, но он почему-то не пытался избежать озерной воды. В воздухе стоял отчетливый запах гнили. Откуда-то поднялся ветер, и ива зашелестела своими ветками-нитками по спокойной воде. От озера воняло испорченной рыбой, водорослями, холод теснее схватил Марину за горло, и она не заметила, что перестала двигаться. Очередной порыв ветра притащил и другой запах – сладковатый, на первый вдох даже приятный. Но потом, уже через секунду, от него захотелось блевать. Марина отшатнулась и дернула Колю за собой.

Слишком поздно.

Мужчина перед ними отделился от ивы. Он странно двигался – перетекал от одной тени к другой, и все держался воды. Теперь, когда он приближался, Марина точно уловила запах тины и ила не от озера, а именно от непонятной фигуры, надвигающейся на них. С одежды, надетой криво и неправильно, капала жидкая грязь вперемешку с ошметками неясных лоскутов.

— Мы проблем не хотим. Попить решили набрать, сейчас уйдем, — попытался наладить контакт Коля, но ответа не получил.

Отступать назад он тоже не планировал, видимо, надеясь показаться храбрым в Марининых глазах. Ей ничего этого не сдалось, и она осторожно взяла Колю за локоть.

— Пойдем. Пойдем отсюда, оставь его.

Мужчина дернулся вперед, и Коля, не думая, загородил Марину собой, толкнув назад. Она упала и ударилась раненой рукой, но, не обращая внимание на острую боль в ладони, поползла спиной от происходящего – не видя угрозы или все пытаясь храбриться, Коля кинулся вперед. Мужчина того и ждал. Взметнулась длинная рука, во все стороны разлетелись капли вонючей воды. Коля поднырнул под массивную ладонь, пытаясь сбить незнакомца в воду, но тот как-то оказался сзади и схватил Колю за голову. Он не издавал ни звука с того самого момента, как первым обратился к Марине. Она, видя, что Коля в опасности, вскочила и бросилась на высокую фигуру. В теле что-то кипело, отчаяние затмевало разум и глушило режущую боль в руке. Она схватила человека за лицо, напрыгнув со спины.

Вблизи оказалось, что мужчина выше не только ее самой, но и Коли. Его тело, скользкое и холодное, было сильным настолько, что от Марининого прыжка незнакомец даже не пошатнулся. Он так и продолжал держать голову Коли в ладони, и пальцы стискивались на ней все сильнее, оставляя Колю на расстоянии от себя.

— Отпусти, мудак! — Коля бил по руке, Марина вцепилась в уши и дернула. Но ее пальцы соскользнули: вся кожа мужчины, холодная и твердая, была покрыта слизью.

Монументальная фигура так и не двинулась с места. Пальцы сжимались, и через секунду Марина услышала отчаянный, полный боли вой. Следом был треск, а потом Коля затих и обмяк в темноте, не шевелясь. Что-то закапало на землю, и Марина с ужасом взвыла, зубами вцепляясь в ледяную, твердую шею.

Мужчина схватил ее за загривок свободной рукой, Колю откинув в сторону, как плюшевую игрушку, и сорвал Марину с себя одним движением.

Небо и земля, сейчас одинаково черные, поменялись местами пару раз. Марина попыталась ухватиться за монстра в воздухе, но ничего не вышло, и в следующее мгновение она почувствовала боль в виске. Последнее, что она увидела – длинные руки, тянущие безжизненное тело ее любимого в воду. Глаза заволокло красным, и Марина уснула, погружаясь в холодную негу.

Акт 3: Возвращение. Глава 19

Озеро замерло. Кровавый след на поляне замыли дожди, на месте происшествия выплеснулись краски. Лесные мелкие цветочки пестрыми каплями рябили в глазах, солнечные блики плясали по ним, как малыши-фейри, а птицы забыли о подношении и весело пели в кронах деревьев.

Лето снова пришло. Пахло пыльцой, прогретой землей и распаренной корой деревьев, жадно вдыхающих влажный воздух. Деян расправил плечи, лежа в высокой траве на опушке поляны, и потянулся во весь рост, оставаясь в полутени. К песчаному берегу идти не хотелось, тем более, босиком.

Его довольству вторили колышущиеся на ветру ветви, веселое стрекотание жирных кузнечиков. В груди растеклась давно забытая сила – мышцы гудели, голова немного кружилась. Изо дня в день он пытался привыкнуть к тому, что раньше не было и третью возможностей. Мир виделся открытой книгой, неизученной, и Деян, как школьник, догоняющий программу после пропусков, потихоньку объезжал соседние деревни. Прятался в темноте, пугал и уводил в небытие заплутавших грибников. Всегда возвращался к озеру.

Этого было мало, и он, обнадеженный опытом, уже собрался в столицу. Сегодня, отсидев свое дома у Кощея, он уезжал. И не мог не прийти попрощаться.

Константин Сергеевич лишь устало кивнул, завидев его в зале – многие полетели из города, стоило получить крупицы силы, и Деян не скрывал, что это его план пришел в действие, что он стоит за всем этим. Не от кого было, Кощей с Ягой знали и так.

Мало кто вернулся. Мэр смотрел на Чудо усталым, полуслепым взглядом. Из могущественного старца он превратился в иссохшего старика. Его лицо, оплывшее вниз от сожаления, несло много. Так отец, потерявший младенца, смотрит в люльку, не находя в себе сил избавиться от нее. Никакая вера не могла вернуть ему былой настрой.

— Ты их обрекаешь на смерть, — он склонил седую голову, уронив лоб на ладонь. — Но, впрочем, какая разница, чей страх? Вкусно?

Деян покачал головой.

— Я дал тем, кто захотел, свободу. Может, ненадолго, но они снова живы. В своих глазах, и в чужих. И ты мне не помешал. Яга не помешала.

— Ой ли?

Дом Кощея пустовал. Высокие потолки отражали звуки и печаль. Склепный холод пролез Деяну за шиворот и приятно остудил. Кощей встал. Кресло заскрипело, вторя ему, а одежды повисли на костлявой фигуре, скрывая ее внезапную и непривычно уязвимую слабость.

— Я не могу отговорить их, не могу все время мешать тебе. А они все слушают тебя. Но я могу помочь тебе. Вспомни мои слова потом – не забывай, кто ты. И, когда останешься без цели, без личности, без опоры, – вернись к себе. Только это тебе и поможет.

Константин Сергеевич поворочался на своем месте.

— Сейчас они напитались силы. Но она закончится, а новой не достать. Снова будете совершать обряды, запугивать? А дальше что, продолжать, пока люди не закончатся? Ты просто приблизил свою смерть… И их.

Дом все молчал. Ни привычных гостей, ни помощников-богатырей. Только Кощей, один в центре, все такой же старый, как и всегда. Картины на стенах смотрели за Деяном, каждый угол навострился, и родная темнота тут не подчинялась Чуду, а служила Кощею, смирно оставаясь по углам. Теперь, без музыки, звона бокалов и гостей, здесь по-настоящему хозяйничала смерть.

Деян кивнул.

— Береги себя, — и ушел.

Он хотя бы попытался.

Яга не приняла его вовсе. Ее покосившийся сруб, появляющийся то на опушке, то в лесной глубине, перед Деяном не встал. Обычно эта лачуга, приподнятая на костлявых лапах из земли, сама собой находила его – торчала в стороны ветками и грибами, пахла отварами, пялилась пустыми глазницами человеческих черепов и отворяла перед Чудом дверь. Яга не жаловала его, но и не желала зла – терпела, как младшего брата или старшего сына, и всегда держала при себе.

Но он предал ее, и, сколько ни пытался показаться на ковер, она так и не простила.

Не в ее интересах было мешать, она не лезла в дела лесных жителей. И предупреждала лишь единожды.

В вечер, когда Деян уезжал, над дорогой пролетал клин белых лебедей.

Озерная опушка приняла его раньше – за пару часов до отъезда лес привычно обступал со всех сторон, и деревья, не спрашивая, укрывали от солнца. Они не отвернулись и не обижались, и водная гладь, теперь покрытая веселым ковриком пыльцы и цветочных листьев, пахла прело и знакомо.

Ни шевеления, ни звуков, кроме лесных. Чудо постоянно приходил сюда, с того самого дня. Садился у ивы или на краю поляны, и ждал. Летали птицы, иногда по открытой земле пробегали животные, совсем не боясь Деяна. Он сливался с природой, и все смотрел – то в небо, то на воду, искаженно отражающую облака.

Тоска, незнакомая и тягучая, заполняла его, но то было правильной болью, и Чудо не гнал ее прочь.

Дождавшись, когда зайдет солнце, он встал и подошел к берегу. Песок с камушками перемешивались и уходили в озерный ил. Непотревоженное озерное цветение в ночи казалось причудливым, странным узором, набросанным впопыхах. Такое мог бы нарисовать только кто-то не в своем уме. Впрочем, чем дольше Деян общался с людьми, тем больше убеждался в том, что нормальных не бывает.

Он присел на подсохший ивовый корень и коснулся воды. Круги, почти неразличимые, тронули ряску и разбежались во все стороны.

Деян знал, что он там. На дне, среди водорослей и озерных рыб, свернулся рядом с костями уже убитых и спит, поджидая кого-то нового. В своей настоящей форме, наконец-то сбросивший маскировку. Может, он обижался, а может, и не вспомнил бы Деяна, если б увидел. Но съесть бы не смог, и потому не трудился подняться на поверхность. Или не поэтому?

— Ты не застанешь там солнце, если вернешься. Старое не вернуть, прошлое нужно отпустить, — голос Деяна, особенно тихий в вечернем поле, вкрадчиво лез Жене в уши. В дни, когда они гуляли, Деян чаще молчал, но, если говорил, говорил мало и о чем-то, чего Жене никак не получалось ухватить. Он знал, что эту интонацию Ершов ненавидит, и вот эта ненависть к просветленному тону Чуда моментально в нем колыхалась, и вытекала вонючей жижей слов наружу, отдаваясь неприятной кислотой во рту. Деян в такие моменты копошился у Жени в голове, устраиваясь то в одном углу черепной коробки, то в другом, разносил клубы залежавшийся пыли, и в висках наверняка отчаянно болело. — Просто говорю, чтобы ты понимал.

Ершов тогда дернул плечом, но промолчал. Сколько месяцев назад это было? Кажется, вечность.

Он редко говорил о своем прошлом, но иногда воспоминания накатывали, и Женя превращался в кого-то другого. Не скользкого и холодного, а ранимого и маленького, готового нанести самому себе последний удар.

В доме, где он вырос, солнца не могло не быть. Так он как-то сказал Деяну, повернув потяжелевшую голову. Он не приезжал уже несколько лет – успел закончить университет, отрастить собственное мнение и найти работу, а потом, путаясь в огромных рыбацких сапогах, заплутать в городе Солнца.

В минуты особенно острой тоски он вспоминал о своей комнате с видом на яблоневый сад, и память коварно подкидывала мельчайшие детали. Что ручка у оконной рамы скрипела, а бабушка ранним утром приносила клубнику с молоком в гостиную. Клубничные семечки хрустели на зубах, но Женя все равно с удовольствием ел сладкое месиво, и в те секунды летнего счастья между ними не пролегала пропасть бабушкиной сдержанности и его, Ершова, упрямства.

Окна в единственной большой комнате на первом этаже выходили на восток – утром золотые лучи грели деревянные половицы, а цветы, выставленные на подоконники, радостно поворачивали к солнцу свои листья и бутоны.

Вспоминая дом, Женя обманывал себя, и слова Деяна ранили его, пусть он и не желал этого признавать. В его воспоминаниях остался маленький бассейн, который был у него в детстве, его дорогой велосипед для езды по бездорожью, аромат мятного чая и улыбка мамы, когда у сына что-то получалось. Он малодушно вычеркнул из списка бабушкин крик, холодное безразличие отца, первые годы в школе, когда его нещадно травили одноклассники – так было проще, ведь должно же в жизни быть место, где всегда светит теплое утреннее солнце, а в гостиной пахнет мятой? И в этом он оставался человечнее, чем когда-либо.

Гаже всего было бы, если бы менялся взгляд Деяна – становился бы сочувствующим, мягким. На Женю многие так смотрели, и это внимательное сожаление вызывало в нем только приливы раздражения. Но Деян – нет, потому что тогда он еще не умел жалеть.

Они говорили, нескладно и нестройно. Женя – с уверенностью в своей правоте и желанием стать кем-то другим. Деян с интересом, неспешно, потому что судьба уже сомкнулась у Жени на шее. Ему некуда было торопиться. И что-то особенное все время трепыхалось у Жени в груди. Не сердце, а болезненный нарыв, беспрерывно кровоточащий и пульсирующий идеями, стремлением творить и рассказывать правду. Свою, конечно, ведь общей правды не бывает.

Он подпитывал этот нарыв, как мог, хватался не руками, лапами с когтями, за людей, и разрывал их на куски, сам того не желая, а потом, измученный своей жестокостью, убегал в темные закоулки своей квартиры и перекореженного сознания, чтобы, тяжело дыша, снова и снова записывать о том, что же такого увидел в очередном рваном надрезе. Удивительно жестокий для людского рода, и типичный для него же одновременно. Самый точный, самый яркий, а оттого – возможно, самый несчастный пример человека. Подошедший на свою роль идеально.

Он так и не вышел попрощаться. И, если лебеди провожали Деяна до самого края их болезненно пульсирующей, закрытой в лесах вселенной, озерная вода никак не дала понять, что Женя здесь, и что он знает, и увидел. Может, ему больше не было это нужно, а может, он не смог бы показаться перед Деяном таким. Доказательством своих же слов, подтверждением того, что все люди – одинаковые.

Деяну еще предстояло серьезном в этом усомниться, но тогда, оборачиваясь на подсвеченную луной гладь, он только с сокрушением покачал головой. Может, он и планировал Женину смерть, но точно не хотел его забвения.

Глава 20

В столице, новой и шумной, места для темноты не осталось. Ночью вывески мигали неоновыми вспышками, подобно маленьким, заточенным в пластик молниям, в домах горел теплый, приглашающий свет – зайди и стань гостем на ужине. В руках у прохожих бликовали телефоны, на фасадах домов бегущие строки извещали о скидках, а записанные задолго до выставления на всеобщее обозрение модели рассказывали про новый комплекс тренировок для самых искушенных любителей спорта.

Подняв голову вверх, Деян увидел матовый свет. Он ложился на облака, стараясь пробиться дальше, в сам космос, черневший за ватными скоплениями. Вселенная гудела – тьмой и безграничностью. Там, наверху, куда люди добирались только поштучно, не пропала тишина, и свет лишь изредка моргал крыльями самолетов или спутниками. Но и туда он уже пробрался. Имей Деян возможность взлететь драконом в небо, столкнулся бы он с авиалайнером?

Боясь темноты и отрицая необходимость поклонения, человечество вытеснило мрак за пределы современной реальности, трусливо сбегая в мир рябящих вывесок и уведомлений на экранах плоских девайсов. Никто не собирался у костра, чтобы почтить Деяна, и деревенская, чернильная темень не имела для жителей большого города никакого смысла.

Чудо ночевал у давнего знакомого Конька – незадачливого стримера со своим каналом. У него в квартире везде валялись упаковки от отравы, которую он называл едой, и спал он неестественно, биологически неверно – днем. Ночами, не замечая ничего вокруг, играл и записывал видео. Деян, с утра вставая и разминая спину с чешущимися прорезями жилистых крыльев, наблюдал упадок в лице одного неудачника. Нельзя развиться, ничего не боясь. А как найти нужную порцию страха, если часа в два ночи в комнате никогда не темно, и световое загрязнение с улицы красит стены ненавязчивым желтоватым касанием?

Кирилл приехал позже. И Деян впервые увидел, что он скрывает, и почему выторговал возможность быть здесь, среди них, а не среди подобных себе. Он существовал внутри людского биома как дома – ему нравились вспышки, быстрые решения. Первым делом после приезда он потянул Деяна в бар, выпить пару бокалов вина. Закончилось, конечно, пьянкой, хоть Конек и не мог напиться.

— Понимаешь? — он улыбался, радостно и открыто, и вливал в себя чуть не чистый спирт, взмахивая руками. — Не нужно там сидеть! И теперь ты тоже можешь…

Его взгляд смазался. Пробежал по серому Деянову лицу, мазнул по квадрату плеч. Кирилл, облизнув губы, замолчал. Между ними повис вопрос: «Как надолго я могу?», никто не решался заговорить.

Последовав примеру, Деян глотнул из стакана. Пиво, пусть и неплохое, никак на него не повлияло.

— Чего же они боятся?

Кирилл пожал плечами.

— Сходи в контору, где он работал, или в универ там... По-моему, люди боятся всего. Ну, как он говорил. А пока – забей, давай выпьем, и сегодня концерт дома у друга, пойдем?

И Деян забил, и выпил, и пошел. Остатки чужого поклонения плескались в нем и пьянили куда больше, чем алкоголь. Впрочем, алкоголь не пьянил совсем. Кирилл, видимо, выпил целую бочку, потому что наконец-то захмелел, и в квартире с огромными окнами лез к каждому встречному.

— Знаешь, мы тоже сюда ходили с Женей, — он обернулся и одарил Деяна улыбкой, знакомой столько лет. — Он всех этих людей ненавидел.

Деян нахмурился, потягивая очередной напиток. Вокруг танцевали, на импровизированной сцене в огромной гостиной играл джаз-бенд. Пришедшие сюда совсем не походили на солнцевчан. Они использовали слишком много парфюма и косметики, но носили слишком мало одежды – мимо Деяна только что прошел парень в одних блестящих шортах, с кислотно-розовым цветом коротко постриженных волос. Повсюду сверкала позолота, окна в квартире шли от пола до потолка, и быстрый пульс большого города вторил мрачной, нестабильной музыке, перетекающей из одной ритмики в другую каждый такт.

Кирилл, внезапно уставший от постоянного общения, развалился на покрытой бархатом кушетке рядом с креслом, в котором занял оборонительную позицию Деян. Он смотрел, но ничего плохого не видел. Глаза блестели, кудри, припорошенные золотом, сияли во всполохах света. Его оболочка, доставшаяся совсем не по праву, приросла и из-за жертвоприношения держалась крепко, почти намертво.

Когда только обратился человеком, Конек боялся смотреть в зеркало. Он остался тем, кем был – косым и нелепым, низкорослым уродцем в семье. Его братья, мощные, здоровые и высокие, никогда не шпыняли его, но на их фоне он всегда тушевался и делал больше, чем просили, как и любой человек, не вышедший внешностью. Хоть он никогда раньше и не был человеком.

— Это несправедливо, — он пытался совладать с волосами, встопорщенными как у сумасшедшего ученого. — Я столько могу и всегда помогаю. Почему…

Деян тогда еще не занялся психиатрией, но ответ лежал на поверхности, и в озвучивании не нуждался. Конек и сам все знал. Он долго ходил так – драпировался в большие кофты, прятался по углам и приторговывал запрещенными веществами – никуда больше выйти не решался, а потом и вовсе оказался заперт с другими в городке. Там и познакомился с Билибиным.

Художник приехал в город сам. То ли для работы, то ли по наводке Константина Сергеевича. Обосновался в маленьком теремке на окраине и все рисовал да рисовал без остановки. А то, что рисовал, следило да контролировало город для мэра.

Как-то раз Деян через картину попал к Кощею на ковер, и с тех пор близко без надобности к творениям Ивана не подходил.

Он спас Конька – за услугу, о которой Кирилл никогда после не говорил, и так и не обозначил, что там была за договоренность. Татуировки украсили бледную кожу, а за ними поползла магия. То, чего Кириллу хотелось видеть, стало его реальностью. Иван не стал править много. Тут подтянул, там сделал иначе, и Кирилл больше никогда не скрывался под объемной одеждой, и ни разу не усомнился в своем праве высказаться в компании.

Тогда, еще несколько лет назад, и эта сила ослабла. Как всякая другая. Чтобы не вернуться в прежнему себе, Конек готов был убить столько людей, сколько понадобится.

Но теперь, получив свое, снова смягчился и подобрел. Валялся, вытянув ноги, и мурчал себе что-то под нос, беспечно и весело.

Деян, вдруг вспомнив его прежнего, ненадолго отвалился в мир тягучих воспоминаний. Его взгляд скользил по пришедшим, и нехорошее чувство, темное и тяжелое, никак не решалось до конца оформиться в голове. Немного впереди, там, куда отблески не доставали, две девушки тихо обсуждали что-то, склонив головы друг к другу. На сцене кружилась танцовщица в винной юбке с пышными кружевами. Музыканты с широкими улыбками следили за девушкой, а мелодия лилась из-под их пальцев непрерывной волной. Кто-то смеялся за стойкой, кто-то тихо сидел в углу, уткнувшись в телефон.

Мир не стоял на месте.

Кирилл проследил за взглядом Деяна и понимающе хмыкнул. Помолчал. Время утекало сквозь пальцы, и натянутые крупицы силы в их телах приятно дребезжали, напоминая, что когда-то это закончится, ведь у любой веры есть лимит. Даже слепой и безумной, Жениной.

— Точно помню, да… Но он ненавидел вообще всех, не только здешних. Такой он человек, — а потом, опомнившись, добавил, — был.

К ним подошла женщина лет шестидесяти. Элегантное красное платье до колена, теплая шаль. У проходящего мимо официанта с золотым подносом она легко подхватила бокал шампанского и сразу отпила из него. Ноги затянуты в черные колготки, волосы, собранные в высокий пучок крупной заколкой, припорошены серебром. Среди полуголых и пьяных она смотрелась парадоксально органично, возможно, из-за своей манеры держаться. Или благодаря иссиня-черным губам.

Кирилл расплылся в милой улыбке, и ее нервность, напуганную перекошенность, Деян заметил не сразу – слишком увлекся образом подошедшей. Кирилл тем временем привстал и поцеловал увитую венами ручку, тонкую и изящную, и заискивающе заглянул незнакомке в глаза.

— Мария Андреевна, здравствуйте!

— Здравствуй, Кирюша, — вот оно как. Деян приподнял брови, но промолчал и вежливо кивнул Марии Андреевне, поднимаясь. — Здравствуйте.

Дама протянула руку и ему. Деян пожал, подмечая, как легко она шла вперед, и как ей просто давались жесты, стесняющие других. В ней не было скромности, только непоколебимая уверенность идеально ровной спины и блеск добрых глаз.

— Где ж ты Женечку оставил? — мягко щурясь, Мария Андреевна перевела цепкий, но с тем нежный взгляд на Кирилла.

Вот все и встало на свои места. Джаз будто забился в угол, танцующие замерли в немой сцене. Кирилл, никогда не терявшийся ни с кем, тут стушевался, пусть и заметно только для Деяна, и пожал плечами.

— Решил остаться, — понадобилось несколько секунд для того, чтобы себя собрать. Деян улыбнулся этому, и только кивнул, позволяя говорить. — В Солнцево.

Густые темные брови Марии Андреевны слегка приблизились к морщинкам на лбу. Она хмыкнула, снова переводя свой удивительно чуткий взгляд на Деяна.

— Вот оно как. А вы…

— Деян, — Мария Андреевна улыбнулась в ответ, и Деян кивнул ей еще раз. — Деян Гордеев, работаю психиатром в Солнцево. Вот, приехал поглядеть, куда друг уезжает так часто.

Голова с благородной проседью качнулась в одобрении, улыбка стала шире.

— Не шумно вам здесь?

— Нормально. Скорее, ярко слишком.

— И правда. Световое загрязнение всех нас меняет, — Кирилл незаметно исчез за спиной Марии Андреевны и испарился, оставив их наедине. Она даже не посмотрела в его сторону, когда он отошел. — У многих людей из-за этого проблемы со сном.

— Да.

Даже испуганный, Кирилл охотно выступал модератором любого разговора. Уходя, он имел обыкновение уносить за собой расположенность собеседника, общие темы и открытый настрой. Мария Андреевна, видимо, не подвергалась чарам кудрявой головы, и потому только на пару секунд призадумалась, поглядывая на Деяна, а потом пожала плечами чему-то своему и всмотрелась в толпу.

— И как вам в столице, в целом? — ее черная помада оставляла полукруг на краю бокала, и этот полукруг, как тень под глазами или старый надрез в дереве, добавлял ее образу чего-то, от чего Кирилл становился покладистым, а официанты сами останавливались, чтобы долить шампанского. — Весело у нас?

Деян осторожно кивнул.

— Давно был последний раз. Весело, да. Люди… поменялись.

— О, это точно, непременно. Все меняется, а люди – быстрее всего. Ожидаешь, что они будут стабильностью, константой… а потом – пуф-ф-ф, и все. Рядом с тобой уже другая личность. И что делать, принимать или не принимать? Ты же на нового человека не подписывался.

Мария Андреевна хмыкнула и отпила еще шампанского из своего бокала, углубляя черный надрез.

— Женя очень переживал по этому поводу, помню. Сложновато ему было с людьми, — ее глаза засветились неподдельным интересом. — Как он там?

— Он приехал к нам написать исследование о локальных ответвлениях фольклорной традиции. Очень увлечен, — Деян пожалел, что у него не оказалось бокала – приобщиться, стать своим. С голыми руками и полностью подверженным сканированию лицом он был перед Марией Андреевной статуей, которую можно рассмотреть со всех сторон. Но ничего. — Может, расскажете, чем он занимался в университете?

— О, конечно. Это не секрет, и я была его дипломным руководителем. Через меня он познакомился со всеми этими людьми…

Она обвела взглядом импровизированный танцпол, музыкантов, гостей, пьющих и нет. Она смотрела с удивительной нежностью, как родитель смотрит на единственного ребенка. Ее участие придавало месту жизни, а не простого желания выставить деньги и связи напоказ.

— Но зачем вам знать? Вас интересует история?

Деян покачал головой. И правда, зачем ему знать? Женя больше не смог бы выбраться, даже если бы захотел. Деян получил свое, пусть и ненадолго…

— Дело в том, что Женя сейчас в темном месте… Он обратился ко мне за помощью, и мне хотелось бы больше понимать о его прошлом. Сам он… довольно скрытный молодой человек, — и правда, той части Жени, той расцветшей горячей вере глубоко у Чуда внутри, хотелось быть узнанной. Та часть Ершова, что не утонула с ним и не укрылась илом, хотела, чтобы Деян увидел.

Мария Андреевна понимающе улыбнулась.

— Он закрытый, этого не отнять. Много хранит в сердце. Когда слишком скопишь, все скопленное может загноиться, и отравлять тебя изнутри. Я это понимаю… Конечно, мы можем поговорить. Только если это не против правил, разве так разрешено? Я далека от психиатрии и психологии.

Деян неопределенно обвел рукой воздух в обобщающем жесте.

— В таком формате – никаких проблем.

Он уже приблизился, чтобы через задорную какофонию джаза рассказать о принципах работы врачебной тайны, но откуда-то сбоку раздался оглушительный взрыв. Звон стекла прорезал наэлектризованный страхом воздух, задрожала стена, вокруг послышались напуганные крики. В суматохе Мария Андреевна, точно выявив причину происшествия за доли секунд, кинулась в кухню, и Деян последовал за ней, наблюдая поразительную сноровку, внимательность и аккуратность.

Не знай он, что это преподаватель, подумал бы, что женщина перед ним – отставной капитан полиции или секретный агент.

У плиты Кирилл уже перекрывал газ. На кухне толпились люди. Кто-то торопливо тушил сигарету, боясь подорваться, кто-то, забрав еду и напитки, спешил на выход. Кухня, пусть и большая, была набита зеваками, как и вся остальная квартира. Взрывом выбило окна, нехорошая трещина пошла по заделанной в деревянные панели стене. Незнакомого Деяну парня в позолоченном халате задело осколком стекла, и девушка с лентой в волосах уже смотрела рану. Мир накренился и тут же распрямился вновь. Люди заняли свои места, секунду назад готовые поддаться панике. Крики затихли почти сразу. Кто-то перешептывался, заглядывая на кухню. Все снова было в порядке.

— Что же это, — Мария Андреевна поспешила к плите. Проверила вентили, с благодарностью обняла Кирилла. — Спасибо тебе! Взорвались бы сейчас. Но мастера все равно надо вызвать, выключено ведь было… Вдруг утечка.

Она обернулась к Деяну и, уже выходя в просторную гостиную, тронула его за плечо своей тонкой, костляво-изящной рукой.

— Вы пока идите, я нашу встречу все равно сейчас распущу. Опасно, не хочется рисковать. Давайте с вами встретимся за завтраком. Напишите мне обязательно, Кирилл знает номер.

И покинула кухню, обведя присутствующих знающим, мягким взглядом. Воцарилась тишина, а Кирилл, ничего не замечая, высунулся в выбитое окно и все равно закурил. Запахло дорогим табаком.

Глава 21

Университетская библиотека старым исполином нависала над суетой города. Подбоченившись ионическими колоннами, она уставила свой треугольный глаз-фронтон на брызжущий перед ней фонтан. Вокруг расселись студенты – кто-то с мольбертами, кто-то в сопровождении однокурсников и конспектов. Тихо переговаривались у входа на перекуре преподаватели. Обязательно в длинных пальто, шарфах с кисточками, кто-то в очках, а кто-то с бородкой. С кофе в руках. Клейменные атрибутами интеллектуальной работы. Мария Андреевна смогла принять Деяна только к осени. Листва послушно опускалась на землю, уступая холодам, но столица не замирала, как маленькие села и деревни, да и Солнцево, перед зимой – она все шумела и спешила куда-то, неизбежно оставаясь на месте со своими жителями.

Деян несколько раз приходил сюда до начала сезона – случайные второгодники и должники, профессора за подготовкой к учебному году. Но в остальном – тишина. Мария Андреевна была занята, и Деян просто гулял по территории, глядя, как студенты спешат на вступительные и переговариваются с родителями у входа. Жизнь шуршала папками с листами и заползала под ворот запахом торопливо выкуренных сигарет.

Сейчас здание зазвучало в полную силу, встрепенулось гулом шагов, задышало чужими словами.

Мария Андреевна встретила Деяна у высоких дверей, увитых металлическим орнаментом. Ручки-листья, ветви, скрещенные вместе. Она, будто двери ничего не весили, открыла их легким взмахом ладоней, и лучезарно улыбнулась Деяну, протягивая руку, затянутую в нежный атлас перчатки.

— Здравствуйте! Здравствуйте, Деян, я так рада вас видеть, — и поволокла его под крышу, в царство знаний, экзаменов и перипетий чужой судьбы.

Толстые каблуки осенних ботинок застучали по мрамору, Мария Андреевна отпустила Деяна, но все смотрела на него: на то, как он шел за ней, и на что обращал внимание. Она подмечала все.

— Здесь была сказана первая речь самого первого нашего ректора, сто пятьдесят лет назад, — Деян отвел взгляд от постамента, выполненного из темного дерева, и кивнул.

— Читал об этом, когда искал информацию о переходном моменте в психиатрии. Выяснилось, у вас прекрасная кафедра! Была, когда я это изучал.

Мария Андреевна задорно хмыкнула.

— И все еще есть, действительно! Но мы пришли говорить об истории, — заходя в лифт, она обернулась, нажимая на кнопку, и кивнула, оставляя взгляд где-то за пределами стеклянной коробки, внизу, между щелей в дереве постамента. — И о Жене, конечно. Как он там?

Лифт оповестил, что едет до пятого этажа. Заиграла тихая музыка. Деян, пройдя по линии взгляда Марии Андреевны от вестибюля обратно до пространства лифта, улыбнулся.

— Хорошо, — тепло силы все еще грело грудину. Оно осело там, вместе с жизнями Жени и других, надолго. Может, лет на десять или двадцать. Но для него эти года становились точкой, неважной помехой в течении нескончаемой реки. — Он чувствует себя на своем месте.

Лифт остановился и услужливо пикнул, мигнув бледной лампочкой. Деян отошел и пропустил Марию Андреевну вперед.

Они прошли по коридору молча. Она – думала о чем-то, Деян – решал, что желает узнать. Здесь пол был устлан в паркет, и старые, потертые доски приятно скрипели, когда по ним шагали. Пахло книгами, теплом и старостью. Мария Андреевна открыла дверь.

— Я не зря вас сюда пригласила, — за ней, почти такой же высокой, как входная, расположилась библиотека. — Мы много раз встречались здесь с Женей для обсуждения дипломной работы. Ему тут нравилось.

Место и правда запоминалось. На входе сидела старушка в шали и толстых очках. Она кивнула вошедшим и улыбнулась Марии Андреевне.

— Опять болтать пришли, Маш, — прошамкала она, и Деян улыбнулся себе под нос, осматриваясь. — Тихо только. Левое крыло свободно, но скоро лекции закончатся.

— Людмила Петровна, мы как мышки, — Мария Андреевна помолодела лет на пятьдесят, показалась Деяну снова озорной девчонкой, выпрашивающей шоколад, открытой и еще совсем мелкой, напуганной авторитетом толстых очков. — Можно?

— Проходите уж, — ни одна Людмила Петровна не устояла бы, глядя в эти добрые, искрящиеся глаза.

Мария Андреевна обернулась и, подмигнув Деяну, быстро пошла вперед.

Книги были повсюду – стояли неровными стопками на нечастых кафедрах, кучились, сваленные, на скамьях для чтения. Полки уходили вверх, над головами свисали огромные стеклянные люстры с витражами, закрепленные к белому потолку с лепниной.

В библиотеке и правда никого не было. Тишина и покой. Мария Андреевна зашла за одну из полок – в проходе, у самого окна в конце комнаты, спрятался столик на троих. Стулья выдвинуты, лампа горит, хотя еще день. Кто-то явно забыл убрать за собой – на подоконник с надписью «ТЯЖЕЛОЕ НЕ СКЛАДЫВАТЬ!!!» навалили словарей. Мария Андреевна осторожно переставила книги на стол и села на один из выдвинутых стульев, жестом предлагая Деяну последовать за собой.

Он сел. Отсутствие звуков, как дома, в самом темном углу, приглашающе раскрыло руки и приняло его к себе. Мария Андреевна достала из перекинутой через плечо сумки термос и налила ароматного чая в кружку-колпак.

— Разве здесь можно? — он никогда и нигде не учился, и не обладал роскошью человеческих отношений с кем-либо. Попытка понять оные обернулась ритуалом и смертью. Как и было предрешено с самого начала. Но Марии Андреевне ничего не нужно было от него, а ему – от нее. Между ними замер деревянный стол и целый год из жизни – и смерти – Жени Ершова.

— Нельзя, — поблескивая глазами, спокойно ответила Мария Андреевна и пригубила чай. — Хотите?

— Да, — почему-то ответил Деян.

Молчание зависло в пыльном воздухе. Крышка термоса перекочевала из рук в руки.

— С ним ведь что-то случилось? — Мария Андреевна не звучала удивленной. Ее слова, закономерные и простые, оказались между ними вместе со столом, и Деян сглотнул горьковатый, пряный чай. Прямо как в Солнцево. — Его уже нет?

Ее лицо так и не постарело после проделки с библиотекаршей. Она, как девчонка лет пятнадцати, смотрела на Деяна широко раскрытыми глазами, и в них копился весь опыт, что она успела постичь. Ничтожная крупица того, что испытало человечество, но достаточный груз, чтобы человек смог понять, что это такое – по-настоящему оставаться собой. В случае Марии Андреевны это значило не растратить, не раздарить мягкость и доброту откуда-то изнутри. Пронести через все неудачи и разочарования себя-ребенка, не расстаться с собой. Деян этого не понимал, но видел так же отчетливо, как человек видит муравья и не может понять той силы, что скрыта в маленьком тельце.

— Это так, — вранье не имело тут веса. Ему не хотелось ей врать. — Он выбрал свой путь.

— И ошибся?

Что-то нехорошо потянуло в груди. Не назойливые нитки неподдельной грусти, но рана правды, тут же скатившейся с языка.

— Вовсе нет. Он выбрал свое.

— Вот как.

Помолчали. Деян вернул чай. Мария Андреевна неторопливо пила, обхватив крышку длинными паучьими пальцами. В абсолютной тишине Деян легко мог разобрать ее страх. Этот страх, не темноты, не погодных явлений и не смерти, но страх за другого человека, за его жизнь и сохранность, проникал в него и изумлял.

Мария Андреевна смотрела в окно. На студентов, неспешно выходящих с пар или несущихся куда-то по внутреннему двору. На преподавателей на скамейках. На птиц, пролетающих мимо. Проседь ее волос сверкала на солнце.

— Знаете, на нем столько было, — губы сжались в тонкую полоску морщин. Она осторожно подбирала слова. — Столько навешено.

Кто-то громко рассмеялся во дворе, и смешинки заплясали эхом, отражаясь от монументальных стен университета. Деян молчал.

— Он с самого начала, с первого курса, пришел ко мне на предмет смурной. Я думала – просто настроение не то. Но он все время так ходил. Всем улыбался, общался с каждой из сбившихся вместе групп. Но внутри, — она сокрушенно покачала головой. Как если бы Женя был ей сыном. — Совершенная пустота. Он ни с кем не дружил. Так, чтобы по-настоящему. На каждую пару садился с разными людьми. И со всеми общался. Никому не был товарищем.

Она помолчала.

— И все равно… Он все время отвечал. Запоминал отлично, но мой предмет прошел мимо него.

Мария Андреевна подняла взгляд на Деяна и всмотрелась в его лицо. Пронзила вниманием, раскроила череп и выпотрошила то, чем Чудо был на самом деле. Пригляделась к получившейся субстанции, но так и не осталась довольна.

— Понимаете, о чем я? — она подождала, чтобы выражение лица Деяна сменилось на вопросительное. — Он отлично сдал все экзамены, перешел на новый год. Не только мой предмет. Вообще все. Он почти на отлично закончил, только латынь завалил в конце. Но так и не позволил знаниям осесть внутри. Сколько бы ни учил, он ничего так и не нашел. Думал, что все и так понимает. Постоянно говорил, что ему еще учиться и учиться, но…

Сокрушенно цокнув, она снова отпила чай.

— Но внутри, там этот червь и сидел. Уверенный, что он лучше всех. Мелкий и гадкий. Нельзя так думать, никогда… Ну, вы и так знаете.

Мария Андреевна пожала плечами и опустила руки на колени. В своей честности она не могла справиться с осознанием – и такие люди бывают, и их большинство. Окажись в Солнцево она, может, жертвоприношения никогда бы не случилось.

— Я взяла его на диплом, потому что он ко мне пришел в ужасном состоянии. Не знаю уж, что тогда было. То ли расстался с кем-то, то ли поссорился. Может, просто понял, какой он. Он ведь еще и не понимал… Хотя, наверное, никогда и не понял, раз вы говорите, что он нашел свое.

Деян еле заметно кивнул. Женя понимал только теперь. Сидя в озере, ледяном и безлюдном, пожирая неосторожных туристов. Там было его место. Уйти в одинокую толщу вечности, стараться насытиться чужим теплом, не имея своего. Деян хотел бы сказать это Марии Андреевне. Объяснить, что Ершов правда нашел себя и свою суть. Принял их, и теперь отбывает добровольное наказание. Но она и так знала.

— Он писал пустую работу. Принес тему, и звучало интересно, но, стоило мне глубже копнуть… — излом темных бровей надтреснул сильнее. — Ничего там не было. Ни новизны, ни интереса. Он все старался перепрыгнуть выше головы – выше отца с матерью, выше своего предка. Второго «Конька-горбунка» не напишешь, он это чувствовал. Может, это величие, этот отпечаток его с детства и загубили. Видел, что не сможет того, что должен… Не знаю. Столько навалилось…

Она потерла лоб. Окрикнули какого-то «Петю» на улице, и Мария Андреевна улыбнулась.

— Вон оно как. Петя, Петя… Он тому виной, это точно. Нас губит желание стать великими. Не создать что-то прекрасное, не узнать нечто, чего не знал. Глупый бег в колесе, желание превозмочь. Без цели, просто сделать лучше. Так ведь нельзя. Невозможно стать великим, ничего не имея за душой.

Еще помолчали.

Начиналась следующая пара, и на улице стало совсем тихо. Даже птицы замолчали, и теперь Мария Андреевна походила на статую, замершую во времени, наблюдающую за течением вещей. Ее взгляд, пронзительный и знающий, остановился на точке за окном, и она сидела так, держа крышку от термоса в тонких пальцах.

Деян не торопил.

Он наблюдал новую для себя, удивительную форму человека, и даже тени, услужливо скопившиеся в углах и на верхних библиотечных полках, лениво перетекали из формы в форму, не желая нападать.

Мария Андреевна не боялась за себя, она не страшилась темноты и боли. Ее волновали люди, и судьбы, и критическая важность доброты. Не напускной и придуманной для своей выгоды, а настоящей, позволяющей переживать за студента так, что тело парализует, а глаза стекленеют от боли. И она точно не была такой одна. Иначе мир бы давно развалился.

Глава 22

Морской берег изрыли трещины-морщины. Намытые веками камни замерли в ожидании, укрывая лениво разбросавшийся песок, небо свинцом сверкало над ними. Перед бурей чайки впопыхах искали, куда спрятаться, а живность покинула береговые валуны. Порывы ветра рвали с тела одежду, задували назад волосы. Волны набегали на плиты, разбивались и оседали на лице соленой дымкой. Здесь, в соли и холоде, умирали древние существа, а люди поколениями боролись за место под боком стихии. В море ходили корабли, наперекор бурям и ледяным ветрам. Воду отравляли утечки перевозимых веществ, но природа упрямо стояла на своем.

Показывала каждому пришедшему – гладкие от времени камни со шрамами углублений, соленый воздух и сладковатый запах полевых цветов, к лету почти совсем погибших. Бескрайнюю воду, серой неторопливостью сливающуюся с громадным небом. Поле, голое и сильное в своем одиночестве, уходящее в горизонт за спиной. Бесконечность силы, заключенной в естественной тишине.

Здесь редко бывали люди. Нити их веры и страхов изредка пронизывали Деяна, но человечество осталось за последней деревней, лежащей усталыми избами за Солнцево, и далеко-далеко отсюда. Там хранился свет электричества, там новые обычаи держали мир, не позволяя ему рухнуть. Там люди прощали предательство, и помогали, когда взрывался газ на чужой кухне, и не боялись ничего, кроме самих себя. Ни темноты, ни смерти. За те столетия, что Чудо провел взаперти, все поменялось. Только море дрожало по-прежнему, и небо сверкало молниями, гремело громом над ним. Совсем без Чудова вмешательства, само по себе.

Выходит, не зря Женя был Ершов? Не просто так именно его вера так прочно в Деяне осела, зацепила Кирилла, помогла несчастным сделать последний рывок. И не зря Петр тогда, давным-давно, завернул Чудо в новую обертку, и не просто так теперь Деян стоял по колено в воде. Пусть лето и не отступило, соленые волны морозили ноги. Приятная прохлада разлилась по телу. Гул города остался позади.

Пришло время. Ветер обнял лицо, гром подтолкнул вперед. В море и правда плавали корабли, и когда-то давно они помещалась у Деяна в животе. Увидев новый мир, он посчитал себя скоморохом, шутом, забытым божеством, но ведь здесь и правда оставалось его место. Пожалуй, последнее, а может и нет. Настала пора отдохнуть. Потопить корабли, и уйти с ними на дно. Последний ли раз?

Наверху остались люди, и Солнцево, и Кирилл. Миллионы, миллиарды жизней. Пожалуй, Кирилл даже погрустил. В озере, на поляне в лесу, всколыхнулась вода. Прошла волной и затихла, как была.

У неназванного картографами городка, неотмеченного на картах, так и пропадали люди в чаще. Странное же место, запутанное… Но из туристических походов теперь возвращались, и ворота города открылись для всех. Страх и мистика, державшие Солнцево в кольце, рассосались, как не было. Может, и старые жители ушли в мир, оставшийся для них. А может, и им не осталось места вне книг.