По утрам она поет в душе

Глава 1

По утрам она поет в душе. Это его немыслимо раздражает. Он так и сказал мне вечером, пододвигая к себе третью рюмку: «Немыслимо».

Они приехали на конференцию на день раньше меня, на открытие и пленарное. Я выбрался только на секционные. Нас поселили в соседние номера. Мой самолет прилетел ночью, я продрог в заплутавшем такси. Темный город колол сквозь обметанные инеем окна золотыми иглами звезд, эти холодные иглы впивались мне в пальцы, в ступни, так что к тому моменты, как мы подъехали к гостинице около половины шестого утра, ног я почти не чувствовал.

Сонная горничная провела меня по гулким пустым коридорам. Я быстро принял обжигающий душ. Упал на кровать, завернувшись в одеяло. И услышал, как за стеной она поет в душе. Сперва тихо, почти мурлыча, потом громче, с бархатной джазовой хрипотцой. Голос отражался от кафеля стен, от пластика душевой кабинки, свивался горячей лентой, сжимался плотной золотой пружиной, готовой распрямиться с ослепительной силой.

Я подумал о том, что женщина с таким голосом, наверняка, как и я, любит горячий душ. Я представил, как она, немного пританцовывая в такт звучащей внутри нее музыке, выходит из кабинки, завернутая в персиковый гостиничный халат. Не видно, какого цвета у нее волосы – мокрые, они замотаны полотенцем. Она выходит в коридор и, тихо ступая босыми ногами, подходит к моей двери…

В дверь постучали. Я накинул рубашку, влез в дорожные джинсы и открыл.

– Извините. – Горничная изо всех сил старалась не зевнуть. От старания на глазах у нее выступили слезы. – Забыла сказать, чтобы свет в комнате включился, нужно вставить карту гостя…

Я поблагодарил ее за заботу, объяснив, что со всем разобрался. С досадой прислушался к звукам из соседнего номера. Женщина перестала петь. Проснулся глухой и злой мужской голос. Он что-то выговаривал утренней птице за стеной, она бросала ему – резко и насмешливо – что-то в ответ.

Я запер дверь, упал на постель и уснул, раздосадованный.

– Это ведь вы живете в соседнем номере? – сказал он мне вечером в баре, опрокидывая вторую рюмку. Высокий стареющий красавец с заметно редеющей шевелюрой. – Мы разбудили вас утром. Извините.

– Ничего страшного. Я только прилетел. Ваша жена замечательно поет. – Я старался, чтобы моя улыбка выглядела искренней.

– Она мне не жена. Так, коллега…

Мне захотелось уйти. Я не большой поклонник пьяных исповедей, но людей отчего-то тянет выворачивать мне душу после первой же рюмки коньяка.

– Вы на какой секции выступаете? – спросил я его, чтобы переменить тему.

– Я – нет, я не выступаю, – он помотал головой. – Карина выступает. Я просто научный руководитель ее проекта. Насколько ею… можно руководить. Она же ничего не слушает, только делает вид, а потом все равно поступает, как решила. И у нее все получается… Стерва… Бармен, повтори.

Я узнал ее еще до того, как он, опустошив очередную рюмку, махнул в сторону дверей, приветствуя спутницу. Я узнал ее по чуть танцующей походке, стремительной, словно летящей. Мне казалось, обладательница такого голоса должна быть томной и медлительной, но она, казалось, излучала энергию целеустремленности и почти физически ощутимую жажду жизни и деятельности. Высокая, гибкая, словно в кандалы заключенная в серый деловой костюм, она подошла к моему спутнику, улыбнулась теплой обезоруживающей улыбкой нам обоим и тихо попросила:

– Александр Валентинович, будьте добры, дайте ключик от номера. Я переоденусь и спущусь. Закажите мне что-нибудь выпить.

Она быстрым и точным движением вынула у него из рук ключ-карту и, не утруждая себя степенностью, взбежала по лестнице, игнорируя приветливо распахнувшиеся двери лифта.

– Нравится? – спросил он, щурясь. Глаза его странно блестели за стеклами очков в элегантной оправе.

Я непонимающе посмотрел на него.

– Нравится… что?

– Она нравится? Карина?

– Ваша коллега? – Я не мог понять, к чему он ведет.

– Хочешь ее?

Я подумал о том, что у меня давно не было женщины. Что я свободен, а она, Карина, непристойно не подходит своему унылому спутнику, и что, если бы она дала понять, что хотела бы остаться на ночь в моем номере, я не стал бы запирать перед ней дверь.

Видимо, я слишком медлил с ответом. Он решил, стоит брать быка за рога.

– Переспи с ней, а? Ты нормальный мужик. Хочешь, я тебе денег дам? Тыщ пять, даже восемь. За большее перед женой не оправдаюсь.

Я смотрел на него, не в силах понять, о чем он. Где-то дома у него есть жена, которой он отчитывается о тратах в поездке, куда отправился со своей любовницей-аспиранткой. И он подсаживается в баре к первому попавшемуся мужчине и предлагает тому свою любовницу?

Первым импульсом было съездить ему по роже. Но – в первый вечер по приезду на международную научно-практическую конференцию? Съездить, так и не разобравшись, в чем дело?

– Ты не думай, я не извращенец какой-то, – продолжил он, словно мое молчание подхлестывало его, как плеть. – Просто, понимаешь, у меня жена, дети, кафедра. А еще Карина… она хорошая, сексуальная, только умная как…

Он не сумел найти слова и только сжал кулак, словно комкал в нем что-то.

– Но в постели просто бомба. Не пожалеешь…

Я поднялся с табурета, уже зная, как именно я его ударю. Правая рука сама собой сжалась в кулак, шрамы гудели, словно басовые струны. Снизу под скулу, так, чтобы его голова дернулась, остатки коньяка из рюмки выплеснулись на серые строгие брюки…

– О, смотри, какая…

Он пьяно помахал в сторону лестницы, по которой спускалась Карина. Я оглянулся и замер, ошеломленный ее… нет, не красотой, скорее энергией, чем-то вроде ауры исходящей от не силы. Я опустил руку.

– Как вы может так говорить? Она женщина, которая делит с вами постель, выбрала вас из всех тех тысяч мужиков, которые хотели бы быть на вашем месте. Она поет в душе по утрам, и за это полжизни можно отдать. Чтобы такая женщина пела по утрам в вашем доме, в душа, на кухне, где угодно… Говорите, я нормальный мужик? Вы, Александр Валентинович, – нет. Не мужик. Что вы мне рассказываете про жену и кафедру. Отпустите вашу Карину и живите, как хотите, чем совать полтинник первому встречному…

– Она не уходит, – засопел он обиженно. – Поет в душе, сука, делает мою работу лучше меня, постоянно побеждает в каких-то проектах, какие-то гранты тащит в вуз. Везде только Карина, Карина, Карина… Какая у вас Карина умница, какой интеллект, какая смелость… Сука. Стерва. Поет, говоришь. Раздражает немыслимо. Она танк, проклятый бронетранспортер, а не баба. Все по-своему. Вбила себе в голову, что любит меня. Какие мужики к ней подкатывают… Думаю, вот сейчас, уйдет. И никто, понимаешь, никто не будет больше петь в душе. А она все не уходит…

Карина, видя, что спутник не стал ждать ее с выпивкой, прошла в другой конец зала, где расположились дамы, всем своим видом показывая, что ей совершенно все равно, о чем наш разговор, но я чувствовал, что она напряжена, ее широкая улыбка могла обмануть любого – но я слышал, как она поет в душе утром, меня ей было не провести.

– Бросьте ее, – сказал я сухо.

– Молодой ты еще… Бросить Карину? Бросить надежду кафедры? Бросить такую девушку ради того, чтобы вернуться к жене. Чтобы меня считали стариком, уродом, придурком, что отказался от такой женщины? Сейчас все завидуют ей, молодой, умной сучке, а меня жалеют – бедный Александр Валентинович в тени собственной аспирантки. Знаю, что в тени. Не могу больше. Это как плыть с дельфином наперегонки. Хоть захлебнись, не догонишь, а она даже не устала. Брошу ее – и она станет жертвой, а все дерьмо – мне. Кто ты такой, чтобы бросать нашу Карину! Знаете такое слово – «моббинг»?

Я кивнул.

– А вот если она меня бросит – другое дело. Тогда стареющий хлыщ Сан Валентин получил свое, бедолага. Сам знал, что недолго такая звезда будет рядом. А? Бармен… мне и… коллеге еще по рюмашке сделай.

Я жестом показал, что не буду.

– Даже так, да? Знаю, что вы все обо мне думаете. Я не дурак. Я просто… запутался я.

Запутался. Не думал, что мужчина может сказать так в жизни, а не только в каком-нибудь импортном романтическом фильме, причем не в самом лучшем дубляже. Он положил на стойку очки, потер пальцами слезящиеся глаза.

– Давайте я провожу вас на этаж.

– Она проводит… сука…

Он хорошо знал свою спутницу. Карина извинилась пред дамами и двинулась к нам, улыбаясь спокойной безмятежной улыбкой. И только глаза ее выдавали. Больные, темные. Зрачки, словно стальные заслонки, за которыми бьются, отыскивая выход, непролитые слезы.

Александр Валентинович, «Сан Валентин», пошатываясь, побрел к лифту, махнув ей: сам, мол.

– Извините, – обратился я к пробегавшей мимо горничной. – Моему коллеге нехорошо. Не могли бы вы проводить его в номер. Ключ-карта у его спутницы, а она еще не подошла.

Карина ускорила шаг.

Горничная спокойно кивнула, приготовив дежурную ключ-карту, и вошла с подгулявшим гостем в лифт. Карина повернулась к лестнице, бросив на меня недоверчивый взгляд. Но остановилась, подошла к стойке, попросила чашку зеленого чая.

– Карина Романовна. – Она постучала пальцами по бейджу.

Я задержал взгляд на аббревиатуре вуза, чтобы как можно дольше не встречаться с ней взглядом. Мне казалось, она мгновенно поймет, о чем мы говорили.

– П – это педагогический?

– Я похожа на гуманитария? Политехнический, – ответила она с улыбкой. – Кафедра информационных систем.

– Мы выступаем на одной секции. – Я тоже постучал пальцами по бейджу.

– Какая у вас фамилия романтическая. А Л – это Леонид? Лев?

– Лондон.

Она смерила меня цепким взглядом, словно прикидывая, подходит ли мне имя. Видимо, решила, что подходит.

– Хотите танцевать, Лондон? Тут недалеко, мне сказали, есть неплохой клуб.

– Я редко танцую, Карина Романовна. Но с удовольствием посмотрю, как танцуют те, кто умеет.

Мне нравилась ее уверенность, властная, чуть вызывающая манера говорить, приподнимая одну бровь.

– А я редко приглашаю. Только с чего вы решили, что я умею танцевать? Мой коллега вам рассказал?

Она не смутилась внешне. Только скулы чуть порозовели.

– Я слышал, как вы поете утром в душе. Наши номера рядом.

Теперь смутилась.

– В вас живет музыка.

– Чего во мне только не живет, – рассмеялась она. – Я очень густонаселенная личность. А что живет в вас? С таким именем вы просто обязаны быть таинственной фигурой. Эти шрамы, откуда они?

– От книг. Знаете, как глубоко можно порезаться бумагой? Наука – опасная штука. За нее люди, случается, жизни отдают.

Противостоять ей было почти невозможно. Да я и не хотел. Мы танцевали до утра. Мои руки скользили по ее горячей талии, она смеялась, я улыбался ей в ответ, но где-то в глубине стальным тяжелым шаром каталась мерзкая фраза: «Хочешь ее? Денег дам…».

– Мне скоро пора петь в душе, а я еще не в номере, – сказала она, склонив голову мне на плечо. – А если я не буду петь, Сан Валентин не взбесится и, считай, день прошел зря. Он ведь предлагал тебе переспать со мной, Лондон?

Я кивнул. Она с невеселой усмешкой отвела взгляд.

– Ты не первый. Денег предлагал?

Я снова кивнул. Подал ей пальто. Мгновенно вставшее между нами глухой стеной напряжение было мучительно. Вот только что она была у меня в руках, горячая певчая птица, сильная, смелая. И вот она набрасывает на плечи пальто, кутается в пушистый бордовый шарф, из-под берета стекают медными струйками распущенные волосы. Она превращается в холодную статую. В Самофракийскую Победу. Ее мысли далеко – в номере нашей гостиницы, где спит ее любовник. Мразь, которая готова продать ее любому, кто захочет.

Мы вышли на улицу, касаясь друг друга локтями. Холодное утро опустило на пустынный город синие вуали заморозков. Голова моя горела от стыда и желания защитить идущую рядом женщину от всех мразей на свете. Если бы только она захотела, если бы дала знак…

– Брось его, Карина, – сказал я.

Она пожала плечами, не найдя, что ответить.

– Любишь его?

– Раньше любила. – Она улыбнулась печально чему-то в прошлом. – Я ведь думала, что ни на что не годна. Он привел меня в науку. Я поверила в себя. Так хотелось что-то сделать такой, большое, заметное, чтобы он мной гордился… Слабоват оказался Сан Валентин. В науке вообще мало сильных мужчин. Истерики, слабаки, завистливые сплетники… Этого добра полно. А стоит немного поднять голову…

– Почему ты его не бросишь? Пусть катится ко всем чертям! – Я обнял ее, притиснул к себе, коснувшись скулой скулы. Она прикрыла глаза, дав волю усталости.

– Знаешь, как иногда хочется побыть с кем-то сильным? Сильнее меня. С кем нечего делить. С кем не надо меряться тем, чего у меня от природы нет, а по правде – и у них тоже. Почему не брошу? Обойдется. Поманил, позвал, самоутверждался, тыкая котенка в молоко. А я не кошечка, Лондон. Пусть на каждом шагу кричит, какой он слабак, я из когтей не выпущу. Месть – такая штука… Все время мало. Пусть хоть раз поступит не как тряпка, пусть бросит меня сам. Есть же, наверное, где-то там у него внутри этот предел, когда он перестанет ныть и подсылать ко мне блудливых доцентов, которым ничего не светит. Когда станет хоть на пару минут тем, кем я восхищалась, поступая в магистратуру, и скажет сам: «Карина, уходи». Я уйду, Лондон. В тот же день уйду, найду себе нормального парня, и пусть живет, как хочет.

Я повернул ее к себе лицом.

– Помолчи.

Она замерла на полуслове, приоткрыла губы, собираясь возразить. Я поцеловал ее.

Ее губы не были мягкими и податливыми. Она попыталась перехватить инициативу, но я не позволил, и она уступила, наслаждаясь тем, что в этот момент в мире был кто-то сильнее ее, тот, кто диктовал условия, устанавливал правила, которым можно было попробовать не подчиниться. Она забралась ледяными руками мне под пальто, под рубашку – и я оттолкнул эти руки. Потому что именно это ей было нужно. Я знал. Я чувствовал.

Мы целовались в лифте. Я удерживал в ладони обе ее руки, не позволяя ее холодным длинным пальцам проявлять свою волю. Я прижимал ее к стене в пустом коридоре. Наматывал на руку медные пряди, заставляя ее запрокинуть голову.

Она была счастлива.

Я это чувствовал.

– Иди ко мне, Лондон.

Она бросила пальто на тумбу в прихожей, сорвала с шеи шарф. Торопливо расстегивала пуговицы блузки. Неисправимая женщина.

Я прижал ее животом к стене, притиснул собою, чтоб не могла пошевелиться. Склонился к ней, целуя в плечо. Она, извернувшись, попыталась укусить меня, но не сумела. Расхохоталась, выгибая спину.

– Давно нужно было уступить, да, коллега? Уже забыла, как это, когда не все сама. Сколько он тебе обещал, десятку? Поделим!

– Восемь, – шепнул я, сжимая ее в объятьях так сильно, что она едва могла дышать.

– Женушка деньги зажала, – прорычала, оскалившись, Карина. – Значит, завтра пропьем вместе.

– Обойдешься.

Я подхватил ее на руки, бросил на постель, а потом ловко завернул в одеяло, словно в кокон. Обнял, не позволяя освободиться. Прижал к постели.

Какое-то время она билась и бранилась так, что мне стало смешно. Нашептывала на ухо самые невероятные вещи. Я обнял ее крепко и не отпускал, пока она не обессилела, не уронила голову на подушку и не расплакалась.

– Ты меня не хочешь? – спросила она сквозь слезы.

– Хочу. Очень. С того самого мгновения, как увидел. Вопрос, чего ты хочешь?

– Отпусти и покажу, – бросила она с вызовом.

– Мне ничего ни показывать, ни доказывать не надо. Я не он, ни твои придурки-коллеги с кафедры. Ты не на смотре достижений народного хозяйства, не на выставке, не на защите. Я не экзаменатор, Карина. Тебе не нужно пытаться меня впечатлить. Ты поразила меня, даже не зная этого, когда пела прошлым утром в ванной…

– Можно мне в ванную? – сказала она тихо. – Я вся свалялась в этом дурацком одеяле. Хочу в душ.

Я помог ей освободиться. Она молча, без тени кокетства или эротизма, разделась. Я пошел за ней, стоял в проеме двери и смотрел, как она задвигает створку душевой кабинки, как открывает краны, как вода превращает ее медные волосы в прямые темные линии на крепкой спине. Она повернулась и смотрела на меня из своей стеклянной призмы, и горячий пар наполнял кабинку. Она придвинулась, положила ладонь на запотевший прозрачный пластик. Я подошел. Коснулся пластика там, где был самый центр ее ладони.

Она запела.

Мне захотелось запрокинуть голову и завыть. Через меня словно пропустили ток, заменили кости горячим каучуком.

– Иди ко мне, Лондон.

Пуговицы не хотели пролезать в петли, и я рвал их. Она отодвинула створку, обдав меня горячим паром. Втянула в свой обжигающий маленький мирок. И мы выбивали друг из друга, словно быстрые нейтроны, бессвязные признания в том, чего не было.

– Давай как-нибудь встретимся еще, Лондон? – сказала она с усталой улыбкой, пристраиваясь мне под бок. Теплая, в пушистом гостиничном халате.

– Как-нибудь?

– Сан Валентин прав. Наверное, любому трудно плыть с дельфином. Но иногда… поплавать ты ведь не прочь?

– Почему нет? – Я покровительственно поцеловал ее в лоб. Карина толкнула меня ладонью в грудь, скорчила гримасу.

– Ты когда едешь?

– Сегодня вечером у меня самолет. Дома дочка с няней.

– Так вот как ты научился быть большим грозным папой? – Карина закусила губу. – Мы улетаем завтра в час. Думала, есть еще время… Осчастливлю Сан Валентина – и погуляем после работы на секции. Потанцуем после закрытия.

Мне не хотелось ее отпускать. Казалось, даже воздух вокруг нее вибрирует и потрескивает от электрических разрядов, и, если держать ее в объятьях, я могу свернуть горы.

– Этот номер оплачен до завтра. Ночуй здесь. Сможешь петь в душе, сколько захочешь. Твой шеф услышит каждое слово, стены здесь тонкие. Бесится будет, обещаю.

Она выступила блестяще. Я – лучше, чем планировал. Гордость за Карину переполняла меня, насыщая каким-то непонятным восторгом. И мне хотелось быть с ней на одном уровне. Мне задавали вопросы. Меня хвалили. Мне кивали. Она улыбалась, наслаждаясь нашим общим триумфом. Отечный похмельный Сан Валентин жал мне руку и тайком попытался сунуть пару купюр.

Я пригласил его покурить в уборную и там с наслаждением двинул мразоте по роже.

Коллегам он сказал, что поскользнулся и ударился о раковину.