Пища для теней

Глава 1

Артём сидел на кухне, подперев щёку ладонью, и смотрел на кружку с давно остывшим чаем. Чай был чёрный, с бергамотом — Маша покупала такой в «Ашане», когда ещё жила здесь. Теперь пачка стояла в шкафу, и он по инерции заваривал одну ложку на кружку, хотя вкус уже не приносил ни удовольствия, ни утешения. Просто горячая жидкость, просто ритуал, просто способ занять руки.

Квартира молчала. Тишина вязкой дымкой заполняла бетонную коробку, поскольку Артём давно перестал включать телевизор. Голоса из его динамика казались ему ненастоящими. Слишком громкие, слишком уверенные, словно ведущие разговаривали не с ним, а с кем-то другим — с идеальной версией зрителя, который верит всему, что ему говорят. Артём не верил. Не потому что был умнее, а потому что устал. Усталость вообще оказалась хорошим фильтром: отсекала всё лишнее, оставляя только самое простое и необходимое. Есть, спать, ходить на работу, не смотреть в глаза людям дольше двух секунд.

Он отодвинул кружку и прикрыл глаза. За окном — конец октября, мокрый асфальт, редкие прохожие с зонтами, светящиеся окна многоэтажек. Обычный вечер спального района, одного из тех, где он прожил последние пять лет и который так и не стал для него домом. Скорее — декорацией, фоном, местом, где он спал и хранил вещи. Домом была Маша, но Маша ушла.

— Ты не живёшь, а существуешь. — сказала она тогда, стоя в прихожей с собранной сумкой. — Я больше не могу.

Он не спорил. Стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел, как она застёгивает куртку. В тот момент ему казалось, что всё происходящее — сон, глупый и затянувшийся, из которого можно проснуться, если как следует тряхнуть головой. Но тряхнуть не получилось. Маша ушла, и дверь закрылась мягко, почти беззвучно, как будто она боялась его спугнуть.

После её ухода Артём сделал странную вещь: открыл аптечку, достал две упаковки таблеток — ламотриджин и кветиапин — и убрал их в ящик стола, туда, где лежали старые зарядки, скрепки и гарантийные талоны. Просто перестал принимать. Не из протеста, не из желания доказать себе что-то, а потому что вдруг понял, что эти таблетки связаны с Машей так же, как и всё остальное в этой квартире. Она напоминала ему о них каждое утро, когда спрашивала: «Ты выпил?» И он послушно кивал, запивал водой, чувствуя, как вместе с тревогой куда-то исчезает и что-то другое — может быть, сам он.

Кветиапин гасил эмоции. Это было похоже на то, как если бы кто-то прикрутил яркость в комнате: всё видно, но цвета блёклые, звуки далёкие, собственные мысли — как радиопомехи. Артёму казалось, что он живёт за стеклом. Он не плакал, не злился, не радовался — просто существовал, механически выполняя то, что положено. И Маша, видимо, устала от этого стекла между ними. От его ровного голоса, от пустого взгляда, от того, что он больше не спорил, не злился, не занимал её сторону в ссорах с матерью. Просто соглашался. Просто кивал. Просто был.

Теперь, спустя полторы недели после разрыва и отмены таблеток, стекло постепенно трескалось. Артём чувствовал, как возвращается острота. Мир стал слишком ярким, слишком громким, слишком... реальным. Звуки с улицы — шаги, шум машин, лай собак — врывались в уши, как будто кто-то снял наушники после долгого перелёта. Запахи стали резче: пыль, сырость, старые обои, остатки чужого парфюма на подушке. И эмоции — они вернулись, но какие-то перекрученные, спутанные, как провода под напряжением. Тоска по Маше накатывала волнами, сбивая с ног, потом отступала, оставляя после себя холодное безразличие. Иногда Артём ловил себя на том, что сидит и смотрит в одну точку, сжимая кулаки, а потом вдруг — слёзы, без причины, сами собой.

Он знал, что это синдром отмены. Читал в интернете, на форумах, где люди делились опытом. Там писали: «Первые две недели — ад, потом легче». Кто-то писал, что после отмены кветиапина «мозг перезагружается», «возвращается ясность», «начинаешь чувствовать, как прежде». Артём и хотел этой ясности, и боялся её. Потому что вместе с ясностью приходило то, от чего таблетки его защищали: тревога, тягучая, как смола, обволакивающая каждое мгновение жизни, лежащая комком холода где-то в желудке. И ещё — сны. Яркие, подробные, иногда страшные. Они снились каждую ночь, и утром Артём просыпался с ощущением, что не спал вовсе.

Сегодня был именно такой вечер. Похожий на предыдущие, как отражение в зеркальном лабиринте, он был наполнен звенящей пустотой, которая давила на уши изнутри. Артём встал, отнёс кружку в раковину, открыл кран. Вода с шумом ударилась о фаянс, и он вздрогнул — слишком громко. Закрутил кран, вытер руки полотенцем. Тишина сомкнулась снова, но теперь в ней появилось что-то новое. Как будто кто-то провёл ногтем по стеклу изнутри.

Артём замер.

Звук был тихим, едва различимым, но он его услышал. Не ушами даже — спиной, кожей, каким-то древним инстинктом, который просыпается в пустой квартире, когда находишься один. Он медленно обернулся.

Кухонное окно. Пластиковый стеклопакет, белый, с москитной сеткой, за которой угадывался тёмный двор. Окно было закрыто. Артём смотрел на него, стараясь дышать ровно. Ничего. Тишина.

— Показалось, — сказал он вслух, и собственный голос прозвучал незнакомо, слишком громко в пустой квартире.

Он вернулся к столу, сел. Достал телефон, открыл мессенджер. Сообщений не было. Маша не писала. Он и не ждал — ну, почти не ждал. Пролистал ленту новостей, не вчитываясь. Хотел положить телефон, и тут звук повторился.

Скрип.

Протяжный, тягучий, как будто в соседней комнате открывалась старая деревянная рама — рассохшаяся, разбухшая от влаги, скрипящая на все лады. Артём рывком поднял голову от телефона, в два шага преодолел коридорчик до гостиной, и уставился на окно. Звук шёл оттуда. Именно оттуда — из-под подоконника, из стыка между рамой и стеной, из щели, которой не могло быть у пластикового стеклопакета.

Он заставил себя подойти к окну. Оно было холодным. Артём прижал ладонь к стеклу, потом к раме. Гладко, герметично, ни сквозняка. Он надавил на створку — плотно сидит. Скрип повторился, уже тише, как будто нехотя.

— Да что за хрень? — пробормотал Артём.

Пластик не скрипит. Это знает каждый, кто жил в квартире с евроокнами. Пластиковое окно может щёлкать при усадке дома, может пропускать холод, если нарушена герметичность, может потеть изнутри. Но оно не скрипит, как рассохшееся дерево. Для этого нужны деревянные рамы, старый дом, годы службы. А тут — новостройка, панелька, окна ставили три года назад, и за все эти годы они ни разу не издали ни звука.

Артём отошёл к столу, не сводя глаз с окна. Внутри поднималась знакомая волна — тревога, которую он так хорошо знал до таблеток. Она начиналась в животе, поднималась к груди, сдавливала горло. Он сглотнул, попытался дышать ровнее.

– Это слуховая галлюцинация. Отмена препаратов. Мозг перестраивается, шумит. Плюс стресс после расставания. Плюс недосып. Всё сходится. – собственные мысли показались ему фальшивыми, но хоть немного успокаивали.

Он повторял это про себя, как мантру, но звук не уходил. Теперь он изменился: стал тише, но как будто ближе, словно кто-то скрёбся не в окне, а где-то за стеной, в вентиляции, в пустотах панельных плит.

Артём схватил телефон, открыл поиск. «Скрип пластикового окна причины». Пальцы прыгали по экрану. Ссылки: «Пластиковые окна могут скрипеть из-за перепада температур», «Усадка дома», «Фурнитура нуждается в смазке». Он читал, не вникая. Всё это было не то. Потому что скрип, который он слышал, был не механическим. Он был... живым? Нет, это глупость. Звук не может быть живым.

Артём заблокировал телефон, швырнул его на стол. Снова подошёл к окну, распахнул створку. В комнату ворвался ночной холод, запах мокрого асфальта и прелой листвы. Он высунулся наружу, посмотрел вниз. Двор был пуст, только фонарь горел у подъезда. Тишина. Даже слишком тихо для вечера — ни машин, ни голосов, ни шагов. Как будто город затаился.

Артём закрыл окно, запер на ручку, проверил. Затем задёрнул штору — плотную, серую, в мелкий рубчик. Отошёл. Скрип повторился, но теперь уже за его спиной, со стороны второй комнаты.

Он обернулся резко, слишком резко — в шее что-то хрустнуло. Комната была пуста. Диван, телевизор на стене, полка с книгами, которые он не читал, вешалка с курткой. Всё как обычно. Но в углу, возле двери в прихожую, тень сгустилась. Не просто тень от вешалки — а плотный сгусток, неправильной формы, будто кто-то стоял там, прижавшись к стене.

Отмена препаратов, даже резкая, не вызывает галлюцинаций. Спутанность эмоций, острота переживаний, ощущение «внутреннего удара током», но не галлюцинации. Тут что-то есть. – мысли скакали, пытаясь дать рациональное объяснение происходящему, и не найдя его усиливали тревогу.

Артём замер. Сердце билось где-то в горле. Он не мог отвести глаз от этого угла.

Тень не двигалась. Но она и не была неподвижной — в ней что-то перетекало, как в дыму, как в чёрной воде. Артём моргнул, и тень стала просто тенью. Куртка, вешалка, свет от кухни, падающий косо через открытую дверь. Ничего сверхъестественного.

— Всё, хватит. — сказал он себе.

Он прошёл в комнату, включил верхний свет — яркий, холодный, разогнавший все тени. Потом вернулся на кухню, выключил там свет, снова включил. Сел на диван, обхватил колени руками. Его трясло.

Так, спокойно. Это просто стресс. Организм перестраивается после отмены таблеток. Кветиапин копил в себе всё это — тревогу, страхи, голоса — а теперь прорвало. Так бывает. Я не сумасшедший. Я просто устал. Это просто мои собственные мысли и переживания. – мысленная жвачка снова набирала обороты.

Он потянулся к телефону, чтобы включить музыку. Наушники лежали на подлокотнике дивана. Он вставил их в уши, включил первый попавшийся плейлист — что-то спокойное, без слов. Звук заиграл, перекрывая тишину, и Артём почувствовал, как напряжение в груди ослабевает. Музыка стала стеной между ним и тем, что скреблось в углах. Ненадёжной, но всё же отделяющей границей.

Он лёг на диван, не раздеваясь. Спать не хотелось. Хотелось исчезнуть, раствориться в шуме, перестать быть собой. Но даже сквозь музыку он слышал, как где-то в квартире, очень тихо, продолжает скрипеть окно. Или ему это только мерещилось.

Проснулся он среди ночи. В голове всё ещё играла музыка, но плейлист давно закончился, и теперь в наушниках стояла тишина. Артём снял их, прислушался. Квартира молчала. Окно тоже. А в прихожей горел свет, который он не включал.

Он точно помнил, что выключал. Встал с дивана, на мягких ногах подошёл к выключателю, щёлкнул. Свет погас, и в тот же миг из тёмного угла возле входной двери метнулось что-то. Быстрое, низкое, похожее на кошку или крысу, но слишком большое. Артём отшатнулся, вскрикнул, ткнул рукой по стене, нашаривая выключатель. Свет вспыхнул. Прихожая была пуста. Только у порога лежала одинокая стелька, которую он, видимо, обронил, когда переобувался, вернувшись с работы.

Сердце колотилось так, что было слышно в ушах. Артём стоял, прижавшись спиной к стене, и не мог заставить себя двинуться. В голове крутилось одно: этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть.

А потом — тихий скрип. На этот раз не из окна. Из-под пола. Из-под его ног. Как будто внизу, в бетонной плите, кто-то проворачивал ржавый шуруп.

Артём схватил куртку, натянул ботинки, не завязывая шнурков, и выскочил из квартиры. Захлопнул дверь, дважды повернул ключ. В подъезде было темно — лампочка на площадке опять перегорела. Он на ощупь спустился на первый этаж, вышел на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие. Артём стоял у подъезда, дрожа, и смотрел на тёмные окна своей квартиры на пятом этаже. Они были закрыты. Шторы задёрнуты. Свет не горел. Но он готов был поклясться, что за шторой, в щели, мелькнула бледная, вытянутая, нечеловеческая физиономия.

Он стоял так, наверное, минут десять. Потом достал телефон. Экран осветил его лицо. Сообщений не было. Ни от Маши, ни от кого. Он открыл заметки, нашёл ту, которую создал вчера вечером, и прочитал: «Женщина с зонтом. На шее змея. Терла плечо. Вопрос: совпадение?»

Пальцы сами начали печатать новую запись: «Скрип пластикового окна. Тень в прихожей. Свет включился сам. Под полом — шум. Предполагаю отмену. Но не уверен».

Он сохранил заметку, сунул телефон в карман. Поднял воротник куртки. Ночь была холодной, звёзд не видно — только низкие тучи, подсвеченные оранжевым заревом города. Артём медленно пошёл вдоль дома, не решаясь вернуться. Ему казалось, что за ним следят. Из-за кустов, из-под машин, из-за мусорных баков. Еще вчера он этого не чувствовал, а может не замечал, но сегодня враждебность обычного пейзажа выползала из теней и укрытий, она дышала в затылок, подсматривала, прищуренными глазами, и готовилась ударить.

Он дошёл до круглосуточного ларька, купил себе растворимый кофе в пластиковом стакане, сел на лавочку у детской площадки. Рядом скрипели качели — ветер. Или не ветер. Артём смотрел на них, на то, как они качаются в такт его дыханию, и чувствовал, как внутри всё сжимается.

– Если я сойду с ума, меня заберут в психушку. Если я не сойду с ума — значит, всё это правда. И что тогда?

Ответа не было.

Он допил кофе, смял стакан, бросил в урну. Снова посмотрел на окна своей квартиры. Теперь они были тёмными и безжизненными. Никаких физиономий, никаких теней. Может, и правда почудилось?

Артём вернулся в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь. В квартире было тихо. Обычный беспорядок: неубранная кружка, раскиданные вещи, не выключенный свет на кухне. Он прошёл внутрь, заперся, задвинул щеколду. Долго стоял в прихожей, прислушиваясь.

Тишина.

Тогда он прошёл в кухню, сел за стол, открыл ноутбук. Нашёл в закладках форум, который читал накануне. Тема: «Отмена кветиапина — галлюцинации — это норма?» Открыл. Среди сообщений были и такие:

«Первые недели две после отмены я слышал шаги в квартире. Думал, с ума схожу. Потом прошло».

«У меня были зрительные искажения: тени казались людьми, в зеркале видел кого-то за спиной. Врач сказала — дереализация на фоне отмены».

«Главное — не бойся. Чем больше боишься, тем ярче глюки. Они кормятся страхом».

Последнее сообщение кто-то лайкнул, кто-то назвал бредом. Он сидел перед экраном, и страх внутри поднимал голову. Если «глюки» кормятся страхом, он сегодня устроил им пир. Но где-то в глубине сознания мелькнула другая мысль: а если это не глюки? Если это не его страх, а чей-то чужой, пришедший к нему через... что? Он не знал, как закончить эту мысль, и заставил себя закрыть ноутбук.

Затем Артём, потушил свет и лёг в кровать, не раздеваясь. В комнате было темно, только красный огонёк зарядного устройства у кровати светился, как чей-то глаз. Артём накрылся одеялом с головой, сжался в комок и лежал так, слушая собственное сердце. Где-то в глубине квартиры, едва слышно, снова скрипнуло окно. Или это было в его голове.

Он так и уснул — с открытыми глазами под одеялом, боясь закрыть их, потому что за закрытыми веками ждала темнота, а в темноте — то, что он пока не был готов увидеть.

Проснулся Артём от звука будильника. Телефон вибрировал на тумбочке, распевая какую-то дурацкую мелодию из стандартных рингтонов. Он нашарил его рукой, выключил, сел на кровати. Тело ломило, как после долгой болезни. Голова была тяжёлой, горячечной, но мысли — удивительно ясными. Он помнил вчерашний вечер в деталях: скрип, тень, свет в прихожей, выход на улицу, лавочку. И помнил свой страх. Теперь, при дневном свете, он казался глупым, почти стыдным.

— Идиот, — сказал Артём сам себе.

Он встал, подошёл к окну. Пластиковая рама была гладкой, холодной, ни следа скрипа. За стеклом — серое утро, мокрый асфальт, люди с зонтами. Обычная жизнь. Он открыл створку, вдохнул холодный воздух. Ничего потустороннего. Только запах осени.

– Вчера я просто переутомился. Наслушался форумов, начитался всякой херни. Плюс отмена таблеток. Психика расшатана. Вот и поплыл. – мысли были рациональными и критичными.

Он закрыл окно, пошёл в ванную. Там, глядя на своё отражение — бледное, с синяками под глазами, с трёхдневной щетиной, — Артём впервые за долгое время увидел себя. Не просто лицо, а человека, который медленно, но верно движется к краю. Это было неприятное осознание. Он отвернулся, включил воду.

После душа стало легче. Горячая вода смыла остатки ночного страха, оставив только усталость — ту самую, обычную, с которой можно жить. Артём вытерся, оделся в чистое, заварил себе кофе. Без каких-то изысков — обычный растворимый, с кухонного шкафа. Сел за стол, сделал глоток. Кофе был горьким, но бодрил.

Он взял телефон, открыл заметки. Прочитал вчерашнюю запись. «Скрип пластикового окна. Тень в прихожей. Свет включился сам. Под полом — шум. Предполагаю отмену. Но не уверен».

Палец завис над кнопкой «Удалить». Но вместо этого Артём отредактировал запись: «Ночью было страшно. Утром всё кажется бредом. Но чувство, что за мной следят, осталось. Записаться к психиатру? Потом. Наверное».

Он сохранил заметку, выключил телефон, и сунул его в карман. Пора было собираться на работу. Смена начиналась в девять, а идти минут двадцать – двадцать пять, если не срезать через дворы. Артём надел куртку, ботинки, проверил, выключен ли свет везде. На пороге обернулся, окинул квартиру взглядом. Всё как обычно. Пусто, серо, одиноко. И всё же ему показалось, что в тёмном углу за вешалкой снова что-то шевельнулось.

Он зажмурился, досчитал до трёх, открыл глаза. Угол был пуст.

— Просто тень. — сказал он вслух.

И вышел, захлопнув дверь.

В подъезде, на лестничной площадке, лампочка горела, но уже мигала, предвещая собственную скорую кончину. Артём сбежал вниз по ступеням, стараясь не думать о том, что шаги за спиной — это эхо, а не кто-то идущий следом. На улице было зябко. Серое небо висело низко, обещая дождь. Люди спешили, опустив головы, прячась под капюшонами и зонтами. Артём шёл по привычному маршруту, засунув руки в карманы, и ловил себя на том, что боится поднимать глаза выше уровня чужих плеч.

Потому что вчера, рядом с парком по дороге с работы, он заметил на шее у женщины змею. Полупрозрачную, извивающуюся, впившуюся зубами в её плечо. Женщина стояла на остановке, прижимая к уху телефон, и разговаривала с кем-то о просроченном кредите, болезненно морщилась и потирала плечо. Змея сжимала её шею кольцами, но женщина не замечала. Артём тогда застыл на месте, не в силах отвести взгляд. Потом маршрутка подъехала, женщина села и уехала, а змея на её шее повернула голову и посмотрела прямо на Артёма. У неё были человеческие глаза. Карие, уставшие, как у самой женщины.

Он так и не понял, было это на самом деле или нет.

Теперь, шагая к остановке, Артём старался смотреть строго под ноги. Асфальт был мокрым, в трещинах, кое-где — жёлтые листья, тонущие в лужах. Обычный асфальт, обычные листья, обычный город. Но где-то на краю зрения, в отражении витрин, в тёмных окнах домов, в зеркалах припаркованных машин — ему мерещилось движение. Лёгкое, едва заметное, как будто мир вещей за его спиной оживал.

Он ускорил шаг.

Где-то в груди снова нарастала тревога. Детские страхи компаний сверстников, люди в белых халатах, погоны чиновников – все смешивалось в единую массу «Их», которая хочет сделать что-то плохое. Желудок болезненно сжимался. То ли от страха, то ли от голода, инстинкт требовал идти обратно, туда где безопасно, и снова приходилось его преодолевать. Как в детстве, как в юношестве, как вчера. Как всю жизнь.

На работе его встретила привычная суета. Пункт выдачи Ozon находился в цокольном этаже жилого дома, рядом с алкомаркетом и ремонтом обуви. Внутри — узкое помещение, стеллажи с коробками, стол с компьютером и сканером, и вечный запах картона, скотча и чужой усталости. Артём переоделся в форменную жилетку, поздоровался с напарницей — Светой, девушкой лет двадцати пяти, вечно красившей губы розовым блеском, — и встал за стойку.

— Ты бледный сегодня, — заметила Света, окинув его взглядом. — Опять не спал?

— Нормально спал, — солгал Артём.

— Ну-ну. Кофе будешь? Держи чашку, и еще я заварила, в термосе.

— Давай.

Он взял теплую кружку из рук коллеги, сделал глоток. Кофе был сладкий, с привкусом ванили — Света любила добавлять сироп. Артём поморщился, но промолчал.

Первые клиенты пошли около десяти. Обычные: мужчина в мятом пиджаке, забиравший чехол для телефона; бабушка с пакетом, которой Артём помог распечатать коробку; девушка с двумя заказами, суетливая и недовольная, что один не пришёл. Артём работал на автомате: сканировать, находить, отмечать, улыбаться. Улыбка получалась вымученной, но клиенты не замечали. Им было всё равно.

В перерыве он сел на стул в подсобке, закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла вчерашняя тень в углу. Артём тряхнул головой, открыл глаза. В подсобке было сумрачно, горела только слабая лампочка над столом. И в её свете на стене плясали тени от стеллажей. Они двигались, хотя Артём сидел неподвижно.

Он встал, вышел в зал. Света сортировала коробки, напевая под нос. Увидев Артёма, она бросила на него быстрый взгляд:

— Ты точно в порядке? У тебя вид, как будто привидение увидел.

— Нет, всё нормально. Просто не выспался.

— Ну смотри. Если что — скажи, я подменю.

Ага, а потом мне заплатят на смену меньше. Так-то можно, но жить на что? – проскользнула недовольная мысль.

Артём кивнул, вернулся за стойку. День тянулся медленно, как старая, дешёвая жвачка. Клиенты приходили и уходили, дождь за окном то начинался, то прекращался. Артём ловил себя на том, что вздрагивает от каждого резкого звука — хлопнувшей двери, упавшей коробки, визга тормозов за окном. Ему казалось, что он слышит шёпот в вентиляции, шаги на потолке, скрип, который преследовал его с ночи.

Около четырёх в ПВЗ зашла женщина. Она была немолода, лет пятидесяти, с усталым лицом и седыми прядями, выбившимися из-под шапки. На плече у неё висела сумка, а на шее — Артём увидел это сразу — сидела змея. Такая же, как вчера у остановки. Полупрозрачная, чешуйчатая, обвившая шею женщины кольцами. Она сжимала её с силой, отчего кожа на шее женщины натянулась, но сама женщина, казалось, ничего не чувствовала.

Артём замер, вцепившись пальцами в край стойки.

— Здравствуйте, мне забрать заказ. — сказала женщина, протягивая телефон с кодом.

Он не сразу смог пошевелиться. Змея подняла голову, посмотрела на него. В её глазах — карие, уставшие, как у той, вчерашней, — было что-то осмысленное. Или это игра света?

— Вы меня слышите? — нахмурилась женщина.

— Да, да, конечно, — выдавил Артём, заставляя себя отвести взгляд от её шеи. — Извините, задумался, сейчас найду.

Он повернулся к стеллажу, нашёл коробку, отсканировал. Руки дрожали. Змея продолжала смотреть. Он чувствовал этот взгляд спиной, кожей, всем своим существом.

— Вот, пожалуйста, проверьте, — он протянул коробку, стараясь не коснуться женщины.

Она взяла, рассеянно посмотрела на штрихкод, сунула в сумку. Змея на её шее шевельнулась, переползла на плечо, устроилась там, как домашняя. Артём смотрел на это и чувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Спасибо, — сказала женщина и вышла.

— Пожалуйста, всего доброго. — губы казались деревянными, но привычная фраза вылетела без запинки.

Дверь закрылась. Артём выдохнул, опёрся о стойку. Света выглянула из-за стеллажа:

— Что с тобой? Ты белый, как простыня.

— Ничего. Всё хорошо. Просто... голова закружилась.

— Иди посиди, я сама приму.

— Да нет, я в порядке. Правда.

Он снова встал ровно, поправил жилетку. Но внутри всё дрожало. Эта змея — она была не просто галлюцинацией. Слишком детальная, слишком стабильная, слишком связанная с реальными ощущениями женщины. Артём готов был поклясться, что змея сжимала её шею, и что у неё были глаза. Живые, карие, уставшие.

Если это бред, то почему он такой подробный? Если это правда, то почему я вижу это только сейчас? И почему я? – мысли теснились, сталкивались и наползали друг на друга, грозя вырваться то ли криком, то ли бессмысленным лепетом.

Он не находил ответов.

Вечером, закрыв смену и собравшись, Артём вышел на улицу. Дождь прекратился, но небо оставалось хмурым. Он постоял у входа в ПВЗ, втянул носом холодный воздух, проводил глазами Свету, спешащую домой. Город шумел: машины, голоса, музыка из припаркованной у тротуара «девятки». Обычный вечер, обычные люди. Но где-то на периферии зрения, в тёмных подворотнях и витринах, что-то продолжало двигаться. Или ему просто казалось.

Он решил не идти домой сразу. Завернул в круглосуточную аптеку, купил пустырник в таблетках — «лёгкое успокоительное, без рецепта», как сказала фармацевт. Дома заварил чай, выпил две таблетки, сел на диван. В квартире было тихо. Окно молчало. Тени лежали неподвижно.

Пустырник – фигня. Это гипотензивное. Нужно было брать валериану и пион уклоняющийся. Но… протупил. – внутренний комментатор снова подал голос.

Артём закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо женщины с змеёй. Он видел её так ясно, как будто она стояла перед ним. И змею — тоже. Полупрозрачную, но оттого не менее жуткую. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего по спине бежали мурашки.

Мне нужна помощь, — подумал Артём.

Но идти к психиатру значило признать, что он больше не может без таблеток. А признать — значит снова сесть на таблетки, снова за стекло, снова стать овощем. Он не хотел. Он только начал чувствовать. Да, это было больно. Да, страшно. Но это была жизнь. Настоящая, острая, пульсирующая.

Артём открыл глаза, посмотрел на тёмное окно. Там, за стеклом, отражался он сам — бледный, с тёмными кругами, с безумным блеском в глазах. И на секунду ему показалось, что в отражении за его спиной стоит кто-то ещё. Высокий, размытый, с руками, свисающими до колен.

Он резко обернулся.

Комната была пуста.

Но где-то в вентиляции, очень тихо, снова заскрипело. На этот раз — как будто кто-то провёл ножом по металлу.

Артём зажмурился, заткнул уши ладонями и начал считать про себя. Один. Два. Три. Четыре...

Скрип не унимался.

...пять. Шесть. Семь.

Он открыл глаза. В комнате ничего не изменилось. Но воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Артём чувствовал, что за ним наблюдают. Не из угла, не из окна, а откуда-то изнутри, из самых глубин его собственной головы.

И в этот момент он понял: что бы ни происходило — болезнь ли это, или что-то иное, — оно уже не отпустит. Оно будет с ним, пока он не разберётся. Или пока не сойдёт с ума окончательно.

Он надел наушники, врубил музыку на полную громкость и лёг на диван, не раздеваясь. В ушах грохотали басы. В голове — тишина. А за окном, в ночном небе, над панельными многоэтажками, медленно сгущалась тьма, которая была чуть темнее обычного.

Артём не знал этого. Он спал. И во сне впервые увидел змею — но уже не на чужой шее, а на своей собственной.

Глава 2

Запись к частному психиатру Артём нашёл через интернет. Не через госуслуги, не через районную поликлинику — туда он не хотел, хватило прошлого опыта с кветиапином и ламотриджином, с существованием, а не жизнью. Частник — это дорого, но казалось безопаснее. Хотя бы формально безопаснее: можно заплатить наличными, рассказать о проблемах, и уйти без следов. Психиатры берут за приём от трёх до пяти тысяч, и Артём, глядя на свой баланс в мобильном банке, понимал, что после оплаты останется совсем впритык. Но страх, поселившийся в груди после той ночи, оказался сильнее жадности. Или не жадности — простого неумения тратить деньги на себя. Маша всегда говорила, что он слишком экономит, даже когда не нужно. «Ты как будто боишься, что завтра всё закончится», — говорила она. Артём тогда отмахивался. Но теперь, сидя на диване с телефоном в руках и листая сайты с отзывами, он понимал: да, он боится, что завтра всё закончится. И именно поэтому платит.

Клинику он выбрал на окраине, в жилом доме на первом этаже, фотография показывала крыльцо без вывески, только маленькая табличка у двери: «ООО “Спектр”». Сайт обещал анонимность, опытных специалистов, индивидуальный подход, всё как всегда – по законам маркетинга, но такое привлекательное, что хотелось верить. Артём позвонил, записался на вечер, после смены. Голос администратора был ровным и скучающим, словно она каждый день записывала таких, как он, — уставших, испуганных, не уверенных, что им вообще нужен врач. Хотя, почему «словно» - так и было. Жизнерадостные люди, у которых в жизни всё нормально не записываются на приём к психиатру.

На работе день тянулся как заевшая пластинка в проигрывателе. Света несколько раз бросала на него вопросительные взгляды, но молчала. Артём был благодарен ей за это молчание, за то, что не нужно ничего объяснять и придумывать оправдания. Сам он работал механически, стараясь не смотреть клиентам в глаза. После той женщины с змеёй на шее он боялся увидеть ещё кого-нибудь с «добавкой». Или, наоборот, увидеть, что у всех всё чисто, а значит тот случай — это что-то из ряда вон. Но змея не была случайностью. Он знал это теперь почти наверняка. У неё была видна каждая чешуйка, она слишком натуралистично свивалась вокруг шеи, и глаза. Карие, уставшие. Каких не бывает у обычных змей. Такие вещи не придумываются на ходу.

Мысли постоянно пытались превратиться в нудную жвачку тревоги, и приходилось «развлекать» и отвлекать себя прокручивая в голове «мантру страха» из «Дюны», или представлять себя роботом и придумывать «команды управления».

После смены Артём переоделся, вышел на улицу. Дождь опять повис в воздухе — мелкий, противный, как из пульверизатора. Не дождь, а пыль, висящая в воздухе. Он поднял капюшон, сунул руки в карманы и пошёл. Адрес был недалеко: три остановки на трамвае или минут пятнадцать пешком. Артём решил идти пешком, чтобы проветрить голову. Мимо проносились машины, обдавая брызгами. Прохожие жались к стенам, прятались под козырьками. Город казался мокрым, серым, равнодушным. Артём старался не смотреть по сторонам, но краем глаза всё равно ловил какое-то движение — в арках, в подъездах, в тёмных окнах первых этажей. Казалось, будто реальность расслаивается: вот обычная улица, а вот поверх неё, как калька, проступает что-то ещё — смутное, шевелящееся, пугающее.

– Вторая реальность состоит из наших мыслей, чувств, переживаний, страхов. Это отражение нас самих в кривом зеркале чужих глаз. – голос внутри не унимался, нашептывая странные мысли и объяснения.

Он ускорил шаг.

Клиника оказалась невзрачной, как и обещали фото: узкая дверь, звонок с домофоном, табличка. Артём нажал кнопку, представился. Дверь пискнула, впустила его в маленький холл, где пахло моющим средством и остывшим кофе. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти, в белом халате поверх домашнего платья. Она подняла голову от компьютера, спросила:

— Вы по записи?

— Да. Артём... — он запнулся, едва не назвав настоящую фамилию. — Артём, на шесть.

— Проходите, заполните анкету.

Она протянула листок и ручку. Артём сел на стул у стены, начал заполнять. Графы были стандартные: ФИО, дата рождения, жалобы, принимаемые препараты, хронические заболевания, гепатит, ВИЧ. В графе «жалобы» он написал: «Тревога, бессонница, навязчивые мысли». Ни слова о том, что видит змей и слышит скрипы. В графе «принимаемые препараты» — ничего. Он не хотел признаваться даже бумаге, что бросил терапию. Это было бы первым шагом к тому, чтобы его уговорили вернуться.

Анкету забрали, попросили подождать. Артём сидел, листал журнал на столике. Журнал был старый, про сад и огород. Он бездумно смотрел на фотографии помидоров и цветов на клумбах, но мысли были далеко. В голове крутился вчерашний вечер: скрип окна, тень в углу, свет в прихожей, который включился сам. И утреннее отрезвление: «Идиот, это просто стресс». Но где-то глубоко, под слоем самоиронии, всё ещё жил холодный страх, который не уходил.

— Артём? Проходите.

Он встал, прошёл в кабинет. Врач оказалась женщиной лет сорока пяти, с усталыми глазами и аккуратным пучком на затылке. На столе — ноутбук, стопка бумаг, стакан с карандашами. На стенах — дипломы, сертификаты, тихо тикающие часы на полке. Всё как в кино про психиатров, только без кушетки.

— Здравствуйте, меня зовут Лебедева Ольга Владимировна. — сказала она, мягко глядя на Артёма. — Присаживайтесь. Расскажите, что вас беспокоит.

Артём сел на стул напротив, сцепил пальцы в замок. Он готовился к этому разговору всю дорогу, но теперь слова куда-то делись. Он смотрел на врача, на её ровный взгляд, и думал о том, что если сейчас скажет правду, то всё изменится. Его заберут. Или не заберут, но поставят на учёт. Или предложат лечь в стационар. А если солгать — он так и останется один на один с тем, что происходит.

— Я... не знаю, с чего начать. — сказал он.

— Начните с того, что мешает вам жить.

Артём усмехнулся про себя. «Мешает жить» — это мягко сказано. Он вздохнул, провёл ладонью по лицу.

— Я бросил пить таблетки. — сказал он наконец. — Ламотриджин и кветиапин. Полторы недели назад. И сейчас... мне плохо.

Врач кивнула, делая пометки. Артём заметил, что она не удивилась. Наверное, таких, как он, тут бывает много.

— Почему бросили?

— Из-за девушки. Ну, не из-за неё, а... Она ушла, и я понял, что таблетки делали меня... плоским. Я не чувствовал ничего. Жил словно механически. По алгоритму, бездумно. А теперь чувствую, но... слишком сильно.

— Что именно вы чувствуете?

— Всё. Страх, тревогу, тоску. Иногда злость без причины. Иногда слёзы. По ночам не сплю. Снятся кошмары. А ещё... — он замолчал, подбирая слова. — Мне кажется, что я вижу вещи, которых нет.

Он произнёс это тише, почти шёпотом, но в кабинете было так тихо, что слова повисли в воздухе. Врач подняла голову от ноутбука, посмотрела на него внимательно.

— Какие вещи?

— Разные. Тени. Движение в углах. Один раз показалось, что в прихожей кто-то стоит. А на улице... — он сглотнул. — Мне кажется, что на людях есть что-то. Как будто... не знаю, как объяснить.

— Это могут быть зрительные иллюзии на фоне отмены препаратов. — сказала врач спокойно. — Кветиапин — серьёзный препарат, резкая отмена может вызвать так называемый рикошетный психоз. Плюс стресс от расставания. Организм перестраивается, нейромедиаторы скачут. Мозг начинает работать в усиленном режиме, и это может давать искажения восприятия.

— Но мне казалось, что эти... искажения… слишком реальные.

— Так и бывает. Психика не любит пустоты. Она заполняет её образами, которые вам знакомы. Если вы боитесь темноты — увидите тени. Если переживаете за людей — увидите что-то на них. Это не значит, что вы сходите с ума. Это значит, что ваш мозг перегружен. – врач говорила ровно, успокаивающе.

Артём слушал, и внутри него боролись два чувства: облегчение оттого, что его не сразу записали в сумасшедшие, и разочарование оттого, что объяснение вышло слишком простым. Слишком медицинским. Слишком обычным.

— Вы принимали что-нибудь после отмены? — спросила врач.

— Нет. Только пустырник. Вчера.

— Пустырник — это хорошо, но недостаточно. Я бы рекомендовала вам вернуться к терапии, хотя бы временно, чтобы стабилизировать состояние. – Врач наклонилась в сторону Артёма скрипнув стулом.

Артём напрягся.

— Я не хочу обратно на кветиапин. Я только начал чувствовать.

— Я не говорю про кветиапин. Есть более мягкие препараты, которые не дают такого сильного эмоционального уплощения. Например, нормотимики. Вы ведь принимали ламотриджин?

— Да. – коротко ответил он на неприятный вопрос.

— Ламотриджин — это нормотимик, он не так сильно глушит эмоции. Но вам нужна стабилизация. Я бы предложила седалит. Это препарат лития, мягкий, но эффективный. Он помогает восстановить нейронные связи после стресса, улучшает когнитивные функции, снимает тревогу. И не даёт сильного затормаживания. А для улучшения сна и в качестве противотревожного - атаракс в минимальной дозировке.

Артём задумался. Седалит. Он что-то слышал про литий, но никогда не принимал. Врач успокаивающе повела ладонями вниз, и продолжала объяснять:

— Литий — это не антипсихотик. Он работает иначе: стабилизирует настроение, снижает раздражительность, улучшает сон. При этом эмоциональная сфера остаётся живой. Многие пациенты отмечают, что на литии им даже легче думается, чем до лечения.

— То есть я не стану овощем снова? – тревожно уточнил Артём.

— Нет, не станете. Литий не даёт такого эффекта, как кветиапин. Но он требует контроля: нужно будет сдавать анализ крови раз в месяц, следить за концентрацией. И нельзя допускать обезвоживания. Литий не даёт галлюцинаций. Но в первую неделю возможна дереализация. Ваш мозг привыкал к тормозам, а теперь учится работать без них. Некоторые описывают это как "всё стало слишком настоящим"

Артём кивнул. Внутри всё ещё было сомнение, но перспектива избавиться от ночных кошмаров, не теряя при этом остроты чувств, казалась заманчивой.

— Давайте попробуем. — сказал он.

Врач выписала рецепты, объяснила схему приёма: начать с маленькой дозы, постепенно увеличивать, принимать после еды, запивать большим количеством воды. Артём слушал, кивал, записывал в заметки. На прощание Лебедева сказала:

— Если появятся побочные эффекты — тошнота, головокружение, мышечная слабость — не пугайтесь, это нормально в первые дни. И обязательно приходите через две недели на контроль.

— Хорошо.

Он вышел из кабинета с рецептами в руке. Внутри было странное чувство: с одной стороны, он сделал шаг к решению проблемы, с другой — будто предал себя. Согласился с тем, что его видения — это просто сбой мозга. Но что, если нет? Что, если таблетки не уберут их, а только приглушат, как и раньше? И что тогда делать с тем, что он видел?

– Вторая реальность – это интерпретация, которую создает наше сознание чтобы объяснить необъяснимое в знакомых символах. Раньше молнию объясняли, как «топор Перуна, которым тот бьет нечисть», сейчас «высоковольтный разряд через воздушную среду между облаком и землей, или иным проводником». А в чем разница? – внутренний голос опять начал давать странные объяснения. – Люди тысячелетиями конструировали вторую реальность своими переживаниями, идеями, страхами, порывами души. Некоторые могли видеть ее более четко, некоторые существовали в ней. Они были великими творцами.

Он купил седалит в аптеке, пришёл домой, выдавил из блистера таблетку на ладонь. Маленькая, белая, ничем не примечательная. Артём посмотрел на неё, потом на своё отражение в зеркале. На лице выделялись тенями глаза, и там, в глубине зрачков, всё ещё жил страх. Он запил таблетку водой и сел на диван. Подождал. Ничего не произошло. Он не знал, сколько должно пройти времени, чтобы подействовало, но ожидание само по себе было тяжёлым. Врач говорила, что эффект появится через полторы-две недели, но нелепое по своей сути, ожидание немедленного эффекта, заставляло прислушаться к себе.

Вечер тянулся. Артём убрал в квартире, вытер пыль, разобрал вещи. Всё это он делал механически, то и дело прислушиваясь к себе. Тело молчало. Голова оставалась ясной. Только к ночи накатила лёгкая тошнота, но не сильная. Ближе к привычному времени сна он выпил таблетку атаракса. Никаких новых ощущений в теле не появилось, и Артём стал лениво листать ленту в соцсети. Постепенно начала накатывать сонливость, и он лёг в кровать и впервые за долгое время уснул без музыки. Сон был ровный, без кошмаров.

На следующий день Артём проснулся с ощущением, что выспался. Это было так непривычно, что он даже полежал немного, прислушиваясь к телу. Голова ясная, в груди не давит, страха нет. Только лёгкая сонливость, и чувство сухости во рту. Он встал, сделал зарядку, принял душ. По дороге на работу заметил, что люди вокруг стали... обычнее? Нет, не то. Просто он перестал вздрагивать от каждого резкого звука. Мир как будто приглушился на полтона. Но не так, как от кветиапина, а иначе — мягче, спокойнее.

— Ты сегодня выглядишь лучше, — заметила Света, когда он вошёл в ПВЗ.

— Спасибо. Выспался.

— Это хорошо. А то вчера на тебя было страшно смотреть.

Артём улыбнулся. Улыбка получилась почти искренней.

День прошёл спокойно. Клиенты приходили, забирали заказы, уходили. Артём работал, поглядывал на коробки, сканировал штрихкоды. Он старался не смотреть людям в лицо, но уже не из страха, а скорее по привычке. Змей не видел. Теней тоже. Всё было как до отмены — ровно, скучно, предсказуемо.

Но к вечеру спокойствие рутины начало сбоить. Артём не видел и не слышал ничего необычного, но какое-то невнятное ощущение диссонанса заставляло присматриваться к пустым углам, ловить движения за окном, и ждать подвоха.

Около восьми вечера он сидел в подсобке, пил чай и смотрел в телефон. Света ушла пораньше, оставив его одного до закрытия. На улице стемнело. Вентиляция на потолке гудела ровно, но в её гуле Артёму слышались какие-то посторонние звуки. Сначала он списывал это на усталость. Потом понял, что посторонний звук становится отчетливее. Он поднял голову, посмотрел на решётку вентиляции. Там, за пыльными жалюзи, что-то мелькнуло. Тёмное, быстрое. Как в прихожей недавно.

Артём замер. Отставил кружку. Встал, подошёл к стене, прислушался. Гул стал ниже, глубже. В нём присутствовал знакомый скрип — тот самый, из квартиры. Артём отшатнулся, вжался спиной в стеллаж. Сердце забилось быстрее.

— Нет, — прошептал он. — Нет, только не здесь.

Он схватил телефон, включил фонарик, направил на решётку. За ней ничего не было. Только пыль и паутина. Артём стоял так несколько секунд, потом выдохнул, опустил руку.

Показалось. Просто показалось.

Но когда он вернулся в зал, то увидел тень в углу, возле входной двери. Она была там, где не должно было быть никакой тени: угол освещался лампой, но сгусток темноты висел в воздухе, как клякса. Артём застыл. Тень шевельнулась. Он моргнул — исчезла.

— Я снова принимаю препараты. — сказал он вслух. — Это побочка. Или отмена. Или стресс.

Но слова не помогали. Казалось, что седалит, который должен был убрать видения сделал их четче. Раньше тени были смутными, размытыми, как после недосыпа. Теперь они стали плотными, почти материальными. И Артём понял: препарат не подавил «глюки». Он снял остатки тумана, за которым пряталась вторая реальность.

Ночью он снова увидел лишнее. На этот раз — на голове у кассира в круглосуточном магазине, куда зашёл купить булочек к чаю. Какая-то черная, покрытая редкими длинными волосками тварь похожая на паука вонзила лапы в виски девушки, и лениво шевелила жвалами, а еще она смотрела на Артёма. Он замер у кассы, забыв, зачем пришёл. Продавщица за прилавком улыбнулась, спросила:

— Вам что-нибудь подсказать?

— Нет, — выдавил он. Но спохватившись торопливо сказал — Простите, вот... — Артём выложил на ленту целлофановый пакет с выпечкой.

Девушка отсканировала штрихкод, назвала сумму, и Артём быстро приложил карту к терминалу, второй рукой забирая пакет.

Он выскочил на улицу, дрожа. Несмотря на прохладу, на лбу выступила испарина. Артём прижался к стене рядом с дверьми, закрыл глаза. Паука перед внутренним взором сменяла змея: полупрозрачная, с человеческими глазами. Она смотрела на него с укором, как будто он был виноват в том, что не может ей помочь.

— Я не сумасшедший, — прошептал Артём. — Я не сумасшедший. Это просто отмена кветиапина, рикошетный психоз.

Но чем больше он это повторял, тем меньше верил.

Дома он выпил седалит, и две таблетки атаракса, хотя врач назначила одну, но тревога и страх были слишком сильными. Хотелось заснуть, отключиться, перестать видеть. Он торопливо содрал с себя одежду, и лёг, накрывшись одеялом с головой. В ушах шумело. Сердце стучало так, что казалось, что от него трясется все тело. Артём начал глубоко дышать, заставляя себя успокоиться. Постепенно он начал расслабляться, шум в ушах исчез и вернулись обычные звуки панельной новостройки. Кто-то ходил этажом выше, кто-то смотрел телевизор. Где-то за стеной скрипела вентиляция. Или это была не вентиляция.

Утром Артём проснулся с тяжёлой головой и сухостью во рту. Он помнил сон: он стоял в пустом городе, а на шее у него была змея. Она сжимала кольца, но не душила, а словно пыталась что-то сказать. Голос у неё был женский, знакомый, но он не мог вспомнить, чей.

Он сел на кровати, посмотрел на свои руки. Они дрожали. Артём сжал их в кулаки, разжал. Дрожь не унялась. Он встал, подошёл к окну. Пластиковая рама была холодной. За стеклом — серое утро, дождь. Обычный день. Но Артём знал: стоит ему выйти на улицу, и он увидит то, чего не видят другие.

Седалит не помог. Седалит открыл дверь.

Утолив жажду, он взял телефон, открыл заметки. Нашёл вчерашнюю запись, отредактировал: «Седалит не подавил видения. Наоборот, они стали чётче. Врач говорила, что литий улучшает когнитивные функции. Похоже, он снял последний барьер. Теперь я вижу ещё больше. Что делать?»

Ответа не было. Артём положил телефон, оделся, вышел на улицу. Город встретил его привычной серостью и толпой людей, у которых на плечах, шеях, головах сидели твари. Он шёл сквозь них, стараясь не смотреть, но они были повсюду. Полупрозрачные, жуткие, привязанные к своим носителям.

Артём ускорил шаг. Ему казалось, что они замечают его. Некоторые поворачивали головы, следили за ним взглядом. Он опустил глаза в асфальт, но даже там, в лужах, отражались их силуэты.

— Господи, — прошептал он. — Что со мной?

Он дошёл до ПВЗ, заперся в подсобке, сел на пол, обхватил колени. Тело трясло. В голове — каша из образов и звуков. Он понимал, что долго так не протянет. Либо он научится с этим жить, либо оно его сожрёт.

И ещё он понимал: врачу он об этом не расскажет. Потому что врач — это система. А система не верит в змей на шее. Система верит в диагнозы.

Артём достал телефон, открыл заметки, написал: «Нужно найти кого-то, кто видит то же. Или я сойду с ума».

Он сохранил запись и вышел в зал. Начиналась смена. Клиенты ждали. И среди них, в тёмном углу у двери, снова кто-то стоял. Какая-то безмолвная фигура. Не человек. Но Артём сделал вид, что не заметил.

Это было единственное, что он мог чтобы защитить себя.

Глава 3

Утром следующего дня Артём проснулся с ощущением, будто в голове за ночь кто-то разложил мокрые тряпки. Тяжесть, вязкость, сухость во рту. Он полежал немного, глядя в потолок и прислушиваясь к себе. Помимо побочек седалита двойная доза атаракса всё ещё давала о себе знать: тело было ватным, мысли — медленными, как замерзшие птенцы. Но зато страха не было. Тот липкий ужас, что гнал его по ночным улицам, на время отступил, спрятался куда-то вглубь, затаился.

Артём сел на кровати, спустил ноги на пол. Взгляд упал на тумбочку, где лежали блистеры с таблетками. Седалит и атаракс. Маленькие белые таблетки, которые должны были вернуть его в норму, но вместо этого открыли дверь, за которой клубилась тьма. Он вспомнил паукообразную тварь на голове кассира. Она смотрела на него с укором, и от этого взгляда внутри всё переворачивалось. Артём отвёл глаза от таблеток, взял телефон.

На экране — сообщение от банка: «Уважаемый клиент, ваша карта заблокирована в связи с физическим повреждением чипа. Для перевыпуска обратитесь в отделение с паспортом». Артём усмехнулся. Физическое повреждение. Он вспомнил, как позавчера вечером уронил карту в лужу на полу, когда доставал её из кармана, чтобы оплатить булочки. Потом вытер о джинсы, и сунул в карман. Видимо, вода всё-таки сделала своё дело. Или нет — просто совпало. Теперь карта не читалась в системе, и без неё он оставался без зарплаты, которая должна прийти через неделю.

Надо было идти в банк.

Артём не хотел. Это чувство было почти физическим: при одной мысли о банке внутри поднималась тошнота. Банк — это скопище людей, очереди, духота, чужая тревога. Внутренний голос подсказывал, что после всего, что он видел за последние дни, чужая тревога могла обрести плоть. Подспудно оно воспринималось как нечто огромное, жадное, желающее жрать и расти. Он пока не знал, что именно увидит, но подозревал, что там, где деньги и кредиты, не может быть чисто. Слишком много отчаяния, слишком много надежд, разбившихся о проценты. В таком месте обязательно должно что-то жить.

Он встал, сходил в ванную, умылся холодной водой. Стало чуть легче. Посмотрел на себя в зеркало: бледный, с синяками под глазами, с опять отросшей щетиной. Человек, который боится выйти на улицу, потому что там, среди обычных людей, его ждут монстры. Звучало как бред. Выглядело именно так.

Артём позавтракал наспех — выпил стакан кефира, съел кусок вчерашней булочки. Таблетки принял по схеме: таблетку седалита утром. Атаракс решил не трогать до вечера, чтобы не ходить сонным. Он натянул куртку, сунул паспорт во внутренний карман, проверил, что телефон заряжен. На пороге обернулся. В углу прихожей, возле вешалки, тень лежала как ей полагалось — неподвижная, обычная, плоская. Но Артём всё равно почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он быстро вышел, и запер дверь.

Улица встретила его серым небом и мокрым асфальтом. Дождь закончился ночью, но воздух остался влажным, тяжёлым. Люди шли по тротуару, опустив головы, пряча руки в карманы. Они тоже казались какими-то серыми, безликими и однообразными, как бумажные человечки в бесконечной гирлянде. Артём двигался вместе с ними, таким же бумажным человечком, стараясь не поднимать глаза выше уровня чужих плеч. Он знал, что, если посмотрит — увидит. А видеть он уже не хотел.

Но всё равно увидел.

На остановке стояла девушка в светлом плаще. На её спине, вдоль всего позвоночника торчали шипы или иглы. Разного размера, чёрные, блестящие. Они едва заметно шевелились, и казалось поворачивались в сторону людей поблизости. Артём замер на секунду, потом заставил себя пройти мимо. Девушка его не заметила, она смотрела в телефон. Шипы проводили Артёма своими остриями.

– Шипы, растущие на спине. Настороженность и боязнь чужого внимания. Смотри себе такие же не вырасти. – внутренний голос сегодня был саркастичен.

А у перехода, возле светофора, мужчина с портфелем курил, прислонившись к столбу. На его плече сидела крыса. Не обычная — полупрозрачная, с тусклыми красными глазами. Крыса грызла ему ухо или что-то нашептывала, судя по шевелению усов, но мужчина не реагировал. Артём, отводя взгляд, перешёл дорогу.

Чем ближе он подходил к банку, тем сильнее сжималось сердце. Он уговаривал себя, что всё это — галлюцинации, последствия отмены препаратов, стресс. Но внутренний голос, тот самый, что не умел врать, шептал: «Ты же видишь их не первый день. Они не исчезают. Они реальны».

Банк встретил его стеклянными дверями, из которых пахнуло теплом и химическим ароматизатором. Артём вошёл и сразу почувствовал: здесь что-то есть. Что-то плотное, давящее, как перед грозой. Он поднял глаза к потолку — и замер.

Спрут висел там, распластавшись по всему залу. Огромный, полупрозрачный, студенистый. Его тело занимало весь потолок, а щупальца — мешанина из десятков длинных, гибких отростков и почти человеческих, но покрытых слизью рук — свисали вниз, к головам посетителей. Они двигались медленно, лениво, как водоросли в толще воды. Некоторые щупальца заканчивались какими-то опухолями, из которых сочились мелкие, похожие на икру, сгустки. Икринки падали на людей, впитывались в них, исчезали.

Артём почувствовал, как подкашиваются ноги. Он прислонился к стене, чтобы не упасть. Шум в ушах повышался, грозя перейти в визг, ладони вспотели и стали отвратительно липкими. Сердце колотилось ошалелым воробьем где-то в горле как горячий, колючий комок. Во рту пересохло. Он смотрел на спрута и не мог отвести взгляд. Это не было похоже на галлюцинацию. Слишком детально, слишком стабильно, слишком... Каждая присоска, каждая бороздка на щупальцах, каждая морщинка на суставах многопалых кистей. От спрута исходил запах — слабый, но отчётливый, как от старого аквариума, где задохнулась вода.

– Этого не может быть, — подумал Артём. — Это просто мой мозг. Просто мозг. Просто... – что именно просто он не знал, а попытка самоуспокоения разбивалась в мелкий дребезг от столкновения с этим Горменгастом.

Но спрут повернул одно из щупалец в его сторону. Артём готов был поклясться: щупальце указало на него, словно палец. Или просто качнулось от сквозняка. Но сквозняка в зале не было.

Он заставил себя отлепиться от стены и пройти вглубь. Надо было взять талон. Артём подошёл к терминалу электронной очереди, нажал кнопку, получил бумажку с номером. Потом снова отошёл к стене, подальше от центра зала, и встал там, стараясь слиться с обстановкой.

Люди вокруг жили своей жизнью. Лысеющий мужчина в костюме заполнял какие-то бумаги, женщина с ребёнком ждала, глядя в телефон, пенсионер у окошка спорил с кассиршей о процентах. Никто не смотрел вверх. Никто не видел спрута. Артём завидовал им. Он очень хотел не видеть. Но не мог.

Щупальца спрута тем временем продолжали работу. Вот одно из них опустилось к стойке, где молодой парень оформлял кредит. Икринка упала ему на макушку, растворилась. Парень улыбнулся, подписал бумаги, встал. Спрут проводил его щупальцем до двери. Другое щупальце тянулось к женщине, которая плакала, сидя на стуле. Артём видел, как оно гладит её по голове, словно утешая. Но от этого утешения женщина плакала ещё сильнее. Одно из щупалец уронило свою «икринку» на ребенка, тот начал карабкаться на колени матери, вырывать у нее из рук телефон с громким, бесконечным «Дай!». Женщина подхватилась, сунула телефон в карман одной рукой, другой прижимая к себе малыша, но тот вырывался и тянулся к телефону.

Люди в очереди морщились и недовольно смотрели на сцену детской истерики. Несчастная мать усадила ребенка на колени и дала ему свой телефон. Ребенок начал довольно хлопать ладонью по экрану. А внутри его головы, ставшей полупрозрачной в глазах Артёма, «икринка» стала чуть крупнее.

К горлу подступила тошнота. Артём закрыл глаза, сглотнул. «Этого нет, — подумал он. — Это отмена препаратов. Литий восстанавливает нейронные сети, которые подавлял кветиапин, но это не значит, что то, что я вижу, существует, это просто шум нейромедиаторов, просто «замыкание старой проводки», нужно просто потерпеть». Он повторял это как заклинание, но оно не работало. Потому что спрут был слишком настоящим.

Очередь двигалась медленно. Артём стоял, прижавшись спиной к стене, и старался не дышать глубоко, чтобы не втянуть в себя запах гнилой воды. Он смотрел в пол, на свои ботинки, на трещины в плитке. Всё что угодно, только не вверх. Но краем глаза всё равно ловил движение щупалец, их тени на полу, их медленные извивы.

В голове, среди испуганных мыслей, проскочило воспоминание о «технике светофор». Один – красный платок на шее девушки у кассы, два – деревянная кадка с фикусом и деревянная лесенка у окна, три – талоны А20, М-07, Т-43 на табло, четыре – запах лилий, запах корицы, запах кофе, запах тухлой воды. Ой, нет, это моющее средство! Пять – стол, стул, скамейка, стойка, Спрут… ­— Чёрт! Провалился! — Артём снова обвел глазами зал.

Он заметил, что щупальца тянутся не только к людям возле работников банка. Одно из них, самое длинное, свисало почти до самого пола и двигалось вдоль ряда стульев, как змея, выискивающая жертву. Оно прошло мимо старика с тростью, мимо девушки с пакетом, мимо подростка в наушниках. И остановилось возле Артёма.

Он замер. Щупальце замерло тоже. Оно пахло морем, но каким-то тухлым, стоячим. Артём боялся смотреть на него прямо, но чувствовал: оно смотрит на него. Или не смотрит, а ощупывает невидимыми волосками. По коже побежали мурашки.

Он готов был рвануть с места, но понимая, как это будет выглядеть со стороны, просто шагнул в сторону, к терминалу. Щупальце качнулось, но не последовало за ним. Артём выдохнул, но расслабиться не мог. Он понял: спрут его заметил. Не как жертву, а как свидетеля. Того, кто видит.

Наконец, на табло высветился его номер. Артём пошёл к окошку. Идти пришлось через весь зал, под щупальцами. Он сжимал паспорт так, что побелели костяшки. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги увязали в вязкой субстанции. Спрут не нападал, но его присутствие давило, высасывало силы.

У окошка сидела девушка-оператор. Молодая, с аккуратным «конским хвостом», с бейджиком «Анна». Она улыбнулась Артёму, но улыбка получилась механической. Артём сел на стул, положил паспорт на стойку.

— Здравствуйте, — сказала Анна. — Чем могу помочь?

— У меня карта перестала читаться. — сказал Артём. Голос прозвучал хрипло. — Треснула, кажется. Нужен перевыпуск.

— Сейчас оформим. Подождите немного. – заученные фразы и не менее заученная улыбка, за которой ничего не стоит. Как у бездушной куклы.

Она застучала по клавиатуре. Артём сидел, не поднимая глаз. Он чувствовал, что щупальца спрута где-то рядом, совсем близко. Возможно, одно из них висит прямо над его головой. Он слышал, как по потолку что-то перетекает, словно кто-то очень большой перебирает щупальцами. Поднимающаяся паника медленно стискивала горло потными ладонями, но ей нельзя было поддаваться, нужно было закончить оформление карты.

— Ваша карта будет готова через неделю. — сказала Анна. — Придёте с паспортом для получения. – ещё одна пустая улыбка и совершенно равнодушные глаза.

— Хорошо.

— Могу предложить вам кредитную карту с льготным периодом, — продолжала она. — Сейчас акция: при оформлении кредитной карты — бесплатное обслуживание на первый год.

Артём поднял глаза. В этот момент он увидел, как над плечом Анны нависло щупальце. Оно было тонким, почти прозрачным, и с его присоски свисала икринка. Она покачивалась, как капля. Артём отшатнулся.

— Нет, спасибо. — сказал он быстрее, чем следовало. — Мне не нужна кредитка.

— Точно? Условия очень выгодные. – Я могу вам рассказать подробнее, чтобы вы могли сделать выбор. – Даже голос, симпатичной, в принципе, девушки с каждым словом становился механическим, как в синтезаторе.

— Точно. Спасибо, не нужно. Я пойду.

Анна пожала плечами, протянула ему документ на подпись. Артём расписался, забрал паспорт. Хотел встать, но ноги не слушались. Он заставил себя подняться, сделать шаг от стойки.

И тут икринка упала. Прямо перед ним, на пол. Она лопнула, растеклась маленькой лужицей. Из лужицы поднялся запах — гнилой, тошнотворный. Артём дёрнулся в сторону, едва не налетев на стул.

— Вам плохо? — спросила Анна, привстав. В её голосе наконец-то появились живые эмоции.

— Нет, всё нормально, — выдавил Артём. — Просто голова закружилась.

Он быстро пошёл к выходу, стараясь не бежать. Щупальца спрута зашевелились, потянулись к нему. Артём чувствовал их за спиной, как холодный сквозняк. Он ускорил шаг, почти выбежал из зала. Двери разъехались, впустив уличный воздух.

На улице он прижался спиной к стене, закрыл глаза, попытался отдышаться. Сердце снова частило, колотилось, словно хотело быстрее хозяина оказаться как можно дальше отсюда. Руки дрожали. В висках стучало.

«Это был не бред, — подумал он. — Это был не бред. Я видел его. Я чувствовал его запах. Он был там».

Он открыл глаза и посмотрел на двери банка. Они были обычными, стеклянными, отражали серое небо. Никакого спрута. Но Артём знал: он там. Внутри. Ждёт. И теперь он знает, что Артём его видит.

Он отлепился от стены, пошёл прочь, не оглядываясь. Ноги несли его сами, подальше от этого места. Домой. В безопасность.

Но по дороге он снова увидел сущностей. На женщине с тяжёлыми сумками висели пиявки, на подростке в наушниках — что-то мохнатое, шевелящееся, на мужчине у газетного киоска — змея, обвивающая торс. Мужчина наклонился к окну, и в этот момент змея впилась зубами ему в поясницу. Мужчина застыл, прижал ладонь к месту укуса, оперся другой рукой на киоск. — Спина, поясницу прихватило — громко, с болью, сказал в направлении окошка киоска.

Артём шёл, опустив голову, и молился только об одном: чтобы никто не заметил, как он шарахается от невидимых тварей. Он торопился как можно быстрее оказаться в безопасности квартиры, в которой не было этих глаз, которые наблюдали за ним из теней под машинами, прятались среди веток кустов.

Дома он запер дверь, задёрнул шторы, сел на пол в коридоре. Тело трясло. Из глаз текли слёзы — не от горя, а от перенапряжения. Он не мог больше притворяться, что всё в порядке.

«Я должен найти кого-то, кто видит то же, — подумал он снова. — Или я сойду с ума».

Он достал телефон, открыл заметки. Набрал: «Седалит не помог. Вижу ещё больше. Банк: спрут под потолком, икринки. Кассирша в магазине: змея. Люди на улице: твари на плечах. Это не бред. Это что-то другое. Что делать?»

Он сохранил запись, отложил телефон. Вечером он снова выпьет атаракс, чтобы уснуть без снов. Но он знал: сны придут. Они всегда приходят.

За окном сгущались сумерки. Где-то в вентиляции, очень тихо, снова заскрипело. На этот раз Артём не стал зажимать уши или заглядывать в канал. Он просто сидел и слушал, слегка улыбаясь. Потому что бояться уже не было сил, потому что чуждое было стабильно рядом.

Глава 4

Утро началось с того, что Артём снова услышал скрип. На этот раз не ночью, не в темноте, а среди бела дня, когда он сидел на кухне с чашкой растворимого кофе и смотрел на серое небо за окном. Звук был едва заметный, но отчётливый — короткий, скребущий, словно кто-то провёл ногтем по внутренней стороне пластиковой рамы. Артём вздрогнул, расплескал кофе на стол. Выругался сквозь зубы, потянулся за тряпкой.

Он знал, что окно закрыто. Знал, что за стеклом нет никого. Но звук повторился, уже громче, как будто не из окна, а из стены, из-под обоев, из-за батареи. Артём замер, прислушался. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. И снова — скрип, теперь слева, из гостиной. Артём медленно повернул голову. Дверь в комнату была приоткрыта. За ней — полумрак. Он мог бы встать и проверить, но не хотел. Потому что уже знал: там ничего не будет. Или, наоборот, будет то, что он не готов увидеть.

Он досчитал до десяти, выдохнул, заставил себя подняться. Прошёл в гостиную, щёлкнул выключателем. Свет залил комнату. Пусто. Диван, телевизор, полка с книгами. На полу — его собственные тапки, которые он вчера сбросил почти посреди комнаты. Всё, как всегда. Но ощущение чужого присутствия не уходило. Артём обернулся, посмотрел на окно. За стеклом качалась ветка тополя, мокрая от ночного дождя. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается тревога.

– Ветка тополя. На пятом этаже. А была ли она раньше??? – эта неуверенность в собственном восприятии разъедала разум быстрее чем возможный психиатрический диагноз.

Он вернулся на кухню, допил остывший кофе, оделся. Надо было идти на работу, но перед этим он хотел заглянуть в личный кабинет на «Госуслугах». Ещё вчера вечером, когда он уже лежал в кровати, телефон сообщил о том, что пришло какое-то уведомление, но он его не открыл. Решил, что спам. А теперь подумал: вдруг там что-то важное? Штраф, налог, повестка? Лучше узнать сейчас, чем потом получить сюрприз.

Он сел за компьютер, включил, подождал, пока загрузится система. Пальцы сами набрали адрес портала. Ввёл логин, пароль, дождался СМС-кода. Открыл личный кабинет. В разделе «Уведомления» висело одно непрочитанное письмо. Артём кликнул по нему.

«Уважаемый Артём Игоревич! В связи с задолженностью по оплате услуг газоснабжения по адресу: [его адрес], вам начислена пеня в размере...»

Он не дочитал. Оторопело осмотрелся, потом снова уставился на экран, моргнул, прочитал ещё раз. Адрес был его. Квартира тоже его. Но в квартире не было газа. Плита электрическая, отопление центральное, колонки нет. Он это знал, как знал и то, что в доме вообще нет газовых труб — новостройка, только электричество. Пеня за газ. За то, чего нет.

Артём хмыкнул, покачал головой. Мошенники? Ошибка системы? Он потянулся к мышке, чтобы закрыть письмо и написать в поддержку. Но в этот момент заметил краем глаза что-то странное. Нижний край монитора, где пластиковая рамка прилегала к матрице, потемнел и словно бы шёл волнами. Как будто пластик нагревался на огне. Артём присмотрелся. Из щели между экраном и рамкой, из-под нижней кромки, медленно, но неуклонно сочилась чёрная жидкость.

Сначала она появилась маленькой каплей, потом появилась вторая, уже крупнее, которая поползла вниз, к подставке. Жижа была густой, маслянистой, с лёгким перламутровым отливом. Она не капала, а именно текла — медленно, как сироп. Артём отшатнулся от стола, едва не опрокинув стул. Сердце бухнуло в грудь.

— Какого хрена... — прошептал он.

Жижа продолжала вытекать. Она уже растеклась по подставке, собралась в небольшую лужицу, которая, вопреки законам физики, не растекалась в стороны, а оставалась компактной, пульсирующей. А затем из лужицы, как из воронки, начала вытягиваться тонкая нить. Она поднялась вверх, изогнулась, словно змея, и поползла по воздуху в сторону Артёма.

Он вскрикнул, отпрыгнул назад, врезался спиной в стену. Стул с грохотом упал. Жижа замерла на краю стола, словно не решаясь покинуть его пределы. Артём видел, как она дрожит, переливается, отражая свет монитора. И тут он заметил, что на экране, в открытом письме, буквы тоже начали расплываться, словно под ними проступила та же чёрная жижа. Текст поплыл, исказился, превратился в бессмысленные пятна, а потом из этих пятен на него глянуло что-то — не глаз, а скорее тёмное отверстие, затягивающее взгляд.

Артём зажмурился, рванулся к розетке, выдернул шнур из сети. Компьютер погас. В комнате стало тихо. Артём стоял, прижавшись к стене, и боялся открыть глаза. В висках стучало, дыхание было натужным с присвистом. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем он решился.

Открыл глаза. Комната была обычной. Стол, стул, компьютер с чёрным экраном. Никакой жижи. Никаких пятен. Только на полу валялся упавший стул и его собственные ноги в носках, которые он, оказывается, так и не обул. Артём медленно сполз по стене, сел на пол, обхватил голову руками.

— Так не бывает, — прошептал он. — Это просто... отмена. Галлюцинация. Мозг шутит.

Но внутри него уже зрело другое объяснение. То самое, которое он гнал от себя с того самого дня, как впервые увидел змею на шее женщины. Он не сумасшедший. По крайней мере, не в классическом смысле. Он видит то, что есть. Или то, что создано чьим-то сознанием — коллективным, общим, как облако смога над городом. И теперь это облако добралось до него через экран.

Он с трудом поднялся, подошёл к столу. Осмотрел монитор, подставку, стол. Никаких следов. Монитор не нагрелся. Только тонкая пыль под ним, которую он давно не вытирал. Артём провёл пальцем по месту, где текла жижа. Сухо. Чисто. Он потёр пальцы друг о друга, посмотрел на них. Ничего.

Внутри поднялась злость. На себя, на страх, на беспомощность. Он снова сел за компьютер, включил. Подождал, пока загрузится система, снова зашёл в личный кабинет. Письмо было на месте. Обычный текст, сухие формулировки, сумма пени — сто сорок три рубля. Не смертельно, но достаточно, чтобы испортить настроение. Артём прочитал до конца. Внизу — ссылка на оплату и номер горячей линии. Он не стал звонить. Вместо этого открыл форму обратной связи и написал:

«Добрый день. По адресу [вбил свой] газоснабжение отсутствует. Дом не подключён к газовой сети. Плита электрическая, отопление центральное. Прошу разобраться и аннулировать начисление».

Прикрепил скан выписки из ЕГРН, которую нашёл в электронном виде в почте. Отправил. Ответ пришёл через несколько минут — автоматическое уведомление, что обращение зарегистрировано.

Артём выключил компьютер, на этот раз штатно, через меню. Встал, оделся. Пора было на работу. Он вышел из квартиры, тщательно запер дверь, проверил ручку. Спустился по лестнице, стараясь не думать о том, что произошло. Но мысли возвращались к жиже. Как она текла, как тянулась к нему. И как он, взрослый мужик, в панике выдернул шнур из розетки.

В душе кипели страх и злость на собственную слабость. Мысленно он постоянно спорил с самим собой одна часть требовала признать, что он не справляется со своим состоянием, другая требовала взять себя в руки, следующая мысль говорила, что нужно прийти к врачу и попросить более сильные препараты, а другая предостерегала от этого, пугала клеймом «шизика» и «жизнью в белых, мягких стенах».

«Если это галлюцинация, то почему я помню её так чётко? — думал он, шагая по улице. — Почему она не исчезла сразу, а продолжала двигаться, пока я не выключил компьютер? Галлюцинации так не работают. Они должны подчиняться мозгу, а не наоборот».

Он вспомнил вчерашний банк. Спрута, икринки, парня, который подписал кредит и вышел с улыбкой. Вспомнил мужчину у газетного киоска, которому змея впилась в поясницу, и как тот вскрикнул от боли. Вспомнил женщину с зонтом и змеёй, на шее которую увидел несколько дней назад. Вспомнил пиявок на людях, крысу, грызущую ухо. Всё это складывалось в какую-то систему, но он пока не мог её осмыслить.

Он знал одно: то, что он видит, не просто случайные образы. Они привязаны к людям, к их состояниям, к их эмоциям и болезням. Змея на шее — это по-видимому боль в шее или плече. Змея на пояснице — прострел. Крыса, грызущая ухо, — может быть, человек слышит что-то неприятное? Или это его собственный страх? Спрут в банке — скорее всего кредитная кабала, долги, отчаяние. Икринки — обязательства, которые впитываются в людей, заставляя их подписывать договоры не глядя. Хотя, если вспомнить события с ребенком, то это жадность?

И чёрная жижа из монитора — что это? Ложь? Мошенничество? Система, которая высасывает деньги у людей за несуществующие услуги? Если так, то письмо из газовой — это не просто ошибка. Это щупальце того же спрута, только цифровое. И он, Артём, увидел его истинную природу.

Он дошёл до работы, машинально поздоровался со Светой, переоделся. Встал за стойку, начал отдавать заказы клиентам. Мысли не отпускали. Он ловил себя на том, что смотрит на клиентов не так, как раньше. Теперь он не просто боялся увидеть монстра, он пытался понять, почему именно этот монстр, почему у этого человека, что он означает.

Молодая мама с ребёнком в коляске. На её плече висело что-то серое, бесформенное, как скомканная тряпка. Оно сжимало плечо, тянуло вниз. Артём видел, как женщина время от времени морщится, поправляет лямку сумки. Усталость? Недосып? Или нечто большее — послеродовая депрессия, груз ответственности, который она тащит в одиночку? Артём не знал, но чувствовал, что серая тряпка — это не просто образ. Это её состояние, материализованное в его восприятии.

Мужчина в деловом костюме. У него на спине, между лопатками, сидел паук, впившийся лапами в ткань пиджака. Мужчина стоял прямо, расправив плечи, но Артём видел, как паук сжимает его, как напряжены мышцы шеи. Ответственность? Контроль? Или страх перед начальством?

Пожилая женщина с пакетом. На её груди висела тяжёлая цепь, каждое звено — как грязная тарелка. Она тяжело дышала, но продолжала улыбаться. Артём подумал: она тащит на себе чужие долги? Или собственную болезнь?

Он старался не пялиться. Но теперь его наблюдения обрели смысл. Монстры — это не просто галлюцинации. Это переводчики. Они переводят на язык образов то, что люди носят в себе: боль, страх, усталость, обиду, долги, ответственность. И он, Артём, каким-то образом стал этим переводчиком. Его мозг, лишённый химической защиты, начал воспринимать то, что обычно скрыто.

Вторая реальность. Он слышал это выражение раньше, но не придавал значения. Теперь оно обрело плоть. Вторая реальность — это не параллельный мир с демонами и ангелами. Это слой, сотканный из психической энергии людей. Их эмоции, их невысказанные слова, их хронические боли — всё это никуда не исчезает. Оно накапливается, сгущается, обретает форму. И иногда эта форма становится видимой для тех, у кого глаза открыты.

Артём вспомнил, как в детстве бабушка рассказывала ему про домовых, леших, про «нечисть», которая живёт в углах, про злыдней и страшков. Тогда он смеялся. Теперь он не был уверен, что бабушка была неправа. Возможно, она тоже видела. Возможно, это передаётся по наследству. Или это просто особенность мозга, которая проявляется у некоторых людей после сильного стресса.

День на работе тянулся столь же бессмысленный и однообразно-длинный как «Санта-Барбара». Артём несколько раз ловил на себе обеспокоенный взгляд Светы, но делал вид, что всё в порядке. В перерыве он вышел на улицу, постоял у входа, подышав холодным воздухом. Мимо шли люди. И почти на каждом он видел что-то. Не у всех, но у многих. Чем старше был человек, тем плотнее и темнее казались сущности. У детей их почти не было — только у одной девочки лет шести, которая держала маму за руку и капризничала, на плече сидело что-то маленькое, мохнатое, похожее на испуганного зверька. Артём отвёл взгляд.

«Что это за твари? — подумал он. — Они питаются эмоциями? Или они и есть эмоции, которые обрели форму? Если так, то можно ли их убрать, избавив человека от источника?»

Он вспомнил женщину с зонтом, которой змея сжимала шею. Если бы он тогда подошёл и помог ей — не в мистическом смысле, а просто по-человечески: спросил бы, как дела, предложил помощь, может, посоветовал врача. Змея бы ослабла? Исчезла? Или это ничего бы не изменило?

Он не знал. Но внутри росла уверенность, что его видения — это не проклятие, а инструмент. Он не представляет, как им пользоваться, пугается, но это инструмент. Если научиться им владеть, можно видеть, кто действительно нуждается в помощи, а кто просто устал. Но как объяснить это другим? Как сказать человеку: «У вас на спине паук, давайте я помогу вам избавиться от него»? Это прямой путь в психушку.

В этот момент Света оторвалась от коробок, выпрямилась и, отдувая чёлку со лба, выглянула в окно.

— Опять этот на посту застыл. — сказала она негромко.

Артём поднял голову. Света смотрела на улицу, на противоположную сторону двора, где у входа в торговый центр стоял немолодой охранник. Артём видел его каждый день, но никогда не приглядывался. Теперь же он почему-то задержал взгляд.

— Ты про кого? — спросил он.

— Да про Сан Саныча, — Света кивнула на окно. — Охранник из ТЦ. Вечно он на одном месте торчит, смотрит куда-то вверх. Как будто там что-то есть.

Артём проследил за её взглядом. Сан Саныч стоял у стеклянных дверей, прищурившись, и действительно смотрел куда-то поверх крыш. Лицо у него было сосредоточенное, почти напряжённое, как у человека, который пытается разглядеть что-то в небе.

— Может, просто на облака любуется. — сказал Артём.

— Ага, на облака, — усмехнулась Света. — Ты бы видел, как он иногда крестится, глядя на соседнее здание. Или шепчет что-то. А однажды я слышала, как он разговаривал сам с собой: «Опять ты, зараза, приползла». Это он про вентиляцию на крыше говорил, что ли?

Артём почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он снова посмотрел на Сан Саныча. Тот стоял всё так же, замерев, и его губы, кажется, слегка шевелились.

— Странный он, — продолжала Света. — Но безобидный. Работает нормально, не буянит. Только вот эти его взгляды... — она поёжилась. — Мне от них не по себе.

Артём промолчал. Мысль о том, что он возможно не один, что есть кто-то, кто, возможно, тоже видит то, чего не видят другие, засела в голове. Но он не стал развивать её — не здесь, не сейчас.

— Ладно, — сказал он. — Пойду проверю новые поступления.

Он вышел в подсобку, но мысль о Сан Саныче не отпускала.

Вечером, после работы, Артём снова зашёл в личный кабинет. Ответ на обращение ещё не пришёл. Он поужинал, выпил атаракс, сел в кресло. В квартире было тихо. Но теперь тишина не пугала. Артём смотрел в тёмное окно и размышлял.

Он подумал о спруте в банке. Тот не нападал, а скорее пассивно паразитировал. Он раздавал икринки, которые заставляли людей подписывать договоры. Значит, спрут — это сущность, порождённая коллективным страхом перед кредитами, банками, финансовой кабалой, желанием «красивой жизни», завистью к тому, что у соседа есть, а у себя - нет. И он же эту кабалу усиливает. Замкнутый круг. Люди боятся — спрут растёт — люди ещё больше боятся – спрут растет еще больше. То же самое с газовой компанией: чёрная жижа — это порождение бюрократической машины, которая высасывает силы из людей, заставляя их платить за то, чего нет.

А что, если и он сам стал кормом для таких сущностей? Его страх, его паника — они же тоже энергия. Значит, чтобы защититься, нужно не бояться. Не давать им пищи. Но как не бояться, когда перед тобой из монитора течёт чёрная жижа?

Артём усмехнулся. Лёгкий выход — снова начать пить кветиапин, вернуться за стекло. Тогда он перестанет видеть, но и чувствовать перестанет. Останется в своём коконе, где безопасно, но пусто. Маша ушла именно из-за этого. Он не хотел туда возвращаться.

Он открыл заметки, записал:

«Размышления о природе сущностей. Они — порождения коллективных эмоций. Страх, боль, долги, ответственность — всё имеет форму. Я вижу эти формы. Спрут в банке — кредитная кабала. Змея на пояснице — радикулит или грыжа. Змея на шее — шейный хондроз. Серая тряпка на плече молодой мамы — усталость и послеродовая депрессия. Паук на спине мужчины — контроль и ответственность. Цепь на груди старухи — бремя жизни. Чёрная жижа из монитора — ложь системы, высасывающая деньги. Вторая реальность — это слой, сотканный из наших эмоций. Я стал его видеть. Не знаю, дар это или болезнь. Но я не сумасшедший. По крайней мере, не в том смысле, в каком это принято считать».

Он перечитал, остался доволен. Затем дописал:

«Нужно найти кого-то, кто видит то же. Один я не справлюсь. Но где искать?»

Если исходить из логики материализации негатива в монстров, то и другие мысли должны становиться реальностью. Артём вспомнил, что в городе есть легенды о парке, из которого нельзя выйти, о полночном рынке, о лестнице в недострое. Возможно, что это не просто страшилки, или что страшилки возникли не на «пустом месте». Это места, где вторая реальность прорывается сильнее. Возможно, там можно встретить таких же, как он. Или найти ответы.

Артём лёг спать. Ночью ему снился спрут, но не в банке, а в его собственной квартире. Он висел под потолком, щупальца свисали до пола, и одно из них тянулось к его кровати. Артём проснулся в холодном поту. За окном светало.

Он знал, что следующий визит к психиатру через полторы недели. К тому времени надо решить, рассказывать ли ей о видениях. Или продолжать прятаться. Но сначала — дождаться ответа от газовой компании.

Ответ пришёл спустя три дня, вечером, когда Артём вернулся с работы. Он открыл личный кабинет, увидел уведомление. Сердце сжалось.

«В связи с техническим сбоем начисление пени было произведено ошибочно. Приносим извинения за доставленные неудобства. Задолженность аннулирована».

Артём прочитал дважды. Технический сбой. Ошибочно. Извинения. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Внутри поднялась волна ярости, бессильной и липкой.

Значит, если бы он не увидел чёрную жижу, не испугался, не написал жалобу, он бы просто заплатил. Сто сорок три рубля. Немного, но сколько таких, как он, платят, не глядя? Сколько людей кормят эту бюрократическую тварь своими страхами и невнимательностью?

Артём усмехнулся. А что, если чёрная жижа была не угрозой, а предупреждением? Его мозг, открывший вторую реальность, показал ему суть письма до того, как он прочитал его разумом. Жижа — это метафора лжи, высасывающей деньги. И он, Артём, увидел её. Значит, его дар может быть полезен не только для наблюдения, но и для самозащиты.

Он снова открыл заметки, дописал:

«Письмо из газовой было фальшивым. Технический сбой. Чёрная жижа — ложь. Значит, сущности могут проявляться через информацию, через цифровые каналы. Спрут в банке, жижа в мониторе — они одного поля ягоды. Это паразиты, живущие на человеческих страхах и слабостях. Я их вижу. И могу не поддаваться. Не платить, не подписывать, не бояться. Но как бороться с теми, кто уже поглощён?»

Он не знал ответа. Но теперь у него была цель: понять, как работает эта вторая реальность, и как в ней выжить, не сойдя с ума и не попав в психушку.

Ночью он спал без кошмаров. Впервые за долгое время.

Глава 5

Боль пришла ночью, подкралась, как тать. Артём проснулся от того, что правую сторону челюсти словно набили раскалённой проволокой. Сначала он подумал, что это сон — слишком уж резко, слишком неожиданно. Но боль не ушла, а наоборот, усилилась, запульсировала в такт сердцу, и он понял, что это надолго.

Он сел на кровати, прижал ладонь к щеке. Горячая. Дёргающая. Зуб мудрости, который раньше лишь изредка ныл при простуде, теперь напоминал о себе так, будто хотел вырваться наружу. Артём пошёл на кухню, налил воды, прополоскал рот. Не помогло. Тогда он открыл аптечку, нашёл ибупрофен, вытряхнул две таблетки, проглотил, запил. Вернулся в постель, лёг, уставившись в потолок.

Боль не уходила. Она то отступала, то накатывала с новой силой, и в эти моменты хотелось биться головой о стену. Артём лежал, сжав зубы, и думал о том, что рано или поздно придётся идти к врачу. Но эта мысль была почти такой же болезненной, как сам зуб. Потому что стоматология — это не просто кабинет с креслом и бормашиной. Это место, где страх обретает форму. Он уже видел это — вчера, когда проходил мимо «Дента-Люкс» по дороге на работу. Из окон клиники сочился едва заметный чёрный туман, а за стеклом, на потолке, угадывалось что-то шевелящееся.

Он тогда ускорил шаг, сделал вид, что не заметил. Но проклятый зуб, всё решил за него.

К утру боль притупилась, но не исчезла. Артём встал, посмотрел на себя в зеркало: бледный, с припухшей щекой, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел как человек, который не спал всю ночь. Впрочем, так и было. Он выпил ещё обезболивающего, собрался на работу. Надо было как-то жить, а жить — значит ходить на смену, улыбаться клиентам, сканировать штрихкоды.

На работе боль то отступала, то возвращалась, но Артём держался. Света, заметив его состояние, спросила:

— Опять не выспался? Или зуб заболел?

— И то, и другое, — буркнул он, не вдаваясь в подробности.

— Сходи к врачу, не тяни. У меня так брат до флюса дотянул, потом резали. – Света, добрая душа, была взволнована и хотела помочь, но ее помощь была совершенно не тем, что нужно человеку с больным зубом.

— Схожу, — пообещал он, хотя сам не знал, как решиться. Сейчас хотелось только одного – чтобы боль прошла, или чтобы его хотя бы не беспокоили.

Вечером, вернувшись домой, Артём понял, что больше не может. Боль стала невыносимой. Она била в висок, в ухо, в шею, и казалось, что весь правый бок черепа охвачен огнём. Он зашёл в интернет, набрал: «как справиться со страхом перед стоматологом». Открыл несколько статей, пробежал глазами. Советы были банальными: дышите глубже, думайте о приятном, предупредите врача о своём страхе. Всё это звучало как издёвка. Он уже пробовал. Не помогало.

Потом наткнулся на упоминание седации. Лечение зубов во сне, под медикаментозной дремотой. Пациент расслаблен, не чувствует страха, почти не помнит процедуру. Артём заинтересовался, открыл сайты клиник, посмотрел цены. И закрыл вкладки.

Седация стоила от пяти тысяч за визит. Плюс само лечение. Плюс консультация. Для него сейчас это была неподъёмная сумма. До зарплаты считанные дни, на карте — примерно три тысячи с копейками, а ещё надо на что-то жить. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

«Проще обожраться обезболивающими и перетерпеть», — подумал он с горечью.

Но зуб не собирался терпеть. Он требовал действий.

Артём вспомнил, что по месту жительства есть бесплатная стоматология. Районная поликлиника, куда принимают по острой боли без записи. Он не был там ни разу, но слышал от соседей: очереди, хамство, усталые врачи. Зато бесплатно. И новокаин входит в стоимость. Новокаин — это то, что ему нужно. Укол, и полчаса без боли. А дальше — пусть сверлят, рвут, что угодно. Лишь бы не чувствовать.

Он решился. Позвонил в регистратуру, узнал часы приёма. Завтра с утра — по острой боли, живая очередь. Надо прийти пораньше, занять место.

Ночь прошла тяжело. Боль то отпускала, то скручивала в узел. Артём дремал урывками, просыпаясь от каждого приступа. Под утро, обессиленный, он забылся коротким сном без сновидений. А в семь уже стоял на остановке, ежась от холодного ветра.

Поликлиника встретила его запахом хлорки, лекарств и старой краски. Здание было ещё советское, с высокими потолками, обшарпанными стенами и длинными коридорами, в которых гуляло эхо. Артём вошёл, огляделся. Люди сидели на скамейках вдоль стен, прижимая к щекам платки, дыша одной стороной рта, качая детей. Всё это напоминало сцену из какого-то тяжёлого фильма о безысходности.

Он подошёл к регистратуре. За стеклом сидела женщина лет сорока пяти, с резкими чертами лица, поджатыми губами и ледяным взглядом. Она красила ногти, не поднимая головы. Перед ней лежала открытая бутылочка лака — дешёвого, с облупившейся этикеткой, — и она методично водила кисточкой по ногтю, не обращая внимания на Артёма.

– Извините?

— Что хотели? — спросила она сухо, положила кисточку в бутылёк и с недовольной гримасой посмотрела на Артёма.

— У меня острая боль. — сказал Артём. — Зуб мудрости. Примите без записи?

— У всех острая. Паспорт, полис, — бросила она, отворачиваясь к монитору на столе.

Артём протянул документы. Женщина долго смотрела в компьютер, что-то печатала, потом выдала талончик.

— Второй этаж, кабинет двенадцать. Живая очередь. Сидите. Ждите.

Поднявшись на второй этаж, Артём нашел двенадцатый кабинет и заняв очередь, сел на свободное место. В коридоре было душно, пахло потом и лекарствами. Рядом старик с тростью тихо стонал, держась за щёку. Напротив - молодая женщина укачивала ребёнка, который хныкал. Артём закрыл глаза, попытался отвлечься. Но в голову лезли мысли о сущности, которая, он знал, уже ждёт его.

Среди людей в очереди, в тенях углов и под лавками ничего не было видно. Тогда он поднял взгляд к потолку. В углу, над дверью кабинета, висело что-то тёмное, бесформенное. Оно медленно шевелилось, словно комок грязных тряпок, в котором пряталось что-то живое. Артём сглотнул, опустил глаза. Сердце забилось чаще. Он знал, что это за тварь. Или догадывался. Сгусток чужого страха и боли, накопившийся в этих стенах за годы.

Очередь двигалась медленно. Артём сидел, сжимая талон, и старался не смотреть вверх. Но краем глаза всё равно ловил движение сущности. Она то сжималась, то растягивалась, и ему казалось, что она становится всё ближе.

— Следующий! — раздался голос из кабинета.

Артём встал, прошёл внутрь. Врач — женщина с короткой стрижкой, быстрыми движениями и холодными руками — даже не посмотрела на него.

— Садитесь, открывайте рот. — сказала она.

Он сел в кресло. Холодная клеёнка под спиной, яркая лампа в лицо. Артём зажмурился. Сущность, которую он видел в коридоре, теперь была здесь, рядом. Он чувствовал её запах — смесь хлорки, гнили и металла. Она нависала над креслом, её щупальца тянулись к его лицу.

Врач надела перчатки, взяла инструмент.

— Так, что у вас?

— Зуб мудрости, справа, — выдавил Артём.

— Сейчас посмотрим.

Она наклонилась, и в этот момент сущность рванулась вперёд. Артём дёрнулся, вцепился в подлокотники.

— Вы чего? — нахмурилась врач. — Не бойтесь, я только посмотрю.

Он заставил себя открыть рот. Металл коснулся десны, и боль вспыхнула с новой силой. Артём застонал.

— Запущенный случай, — констатировала врач. — Надо удалять. Но сначала укол.

Она потянулась к шприцу. Артём смотрел на иглу, и сущность смотрела вместе с ним. Её челюсти клацали, как будто в предвкушении.

— Новокаин, — сказала врач, поднимая шприц. — Аллергии нет?

— Нет, — ответил Артём, хотя сам не знал.

Он никогда раньше не лечил зубы под анестезией. Всё обходилось полосканиями и терпением. Но сейчас терпение закончилось.

Укол был резким, обжигающим. Артём почувствовал, как рот наполняется горечью, как немеет язык, щека, губа. Сначала стало легче: боль отступила, сменилась тупой пустотой. Но потом что-то пошло не так.

По телу пополз жар. Началось с груди, поднялось к горлу, залило лицо. Артём почувствовал, как учащается пульс, как перехватывает дыхание. Он хотел что-то сказать, но язык не слушался.

— Что с вами? — врач нахмурилась.

Артём замотал головой, вцепился в ворот футболки. Дышать становилось всё труднее. В глазах потемнело, кабинет поплыл. Сущность, висевшая над креслом, вдруг ожила: её щупальца опутали его грудь, сдавили горло.

— Аллергия! — крикнула врач. — Срочно антигистаминное!

Забегали медсёстры. Артёма уложили на кушетку, вкололи что-то в вену. Он задыхался, хватал воздух ртом, но тот не проходил. Перед глазами всё плыло, и в этом плывущем, искажающимся как воздух над разогретым асфальтом, мире сущность торжествовала. Она разевала свои челюсти, тянулась к нему, стискивала грудь горячими, тупыми жвалами и забивала горло грязными, шершавыми тряпками. А он никак не мог оттолкнуть её.

Потом наступила темнота.

Очнулся Артём в том же кабинете. Голова гудела, во рту было сухо и горько. Рядом стояла врач с испуганным лицом.

— Ну вы нас напугали. — сказала она. — У вас, похоже, аллергия на новокаин. Так бывает. Нужно подобрать другой анестетик.

— Другой? — прохрипел Артём.

— Да, например, артикаин, ультракаин. Но это в платных клиниках. У нас только новокаин и лидокаин, а на лидокаин у вас, скорее всего, тоже реакция будет.

Артём сел, спустил ноги. Его всё ещё трясло.

— Что с зубом?

— Мы ничего не успели сделать. Придёте в следующий раз, но с другим обезболиванием.

Он вышел из кабинета на ватных ногах. В коридоре люди проводили его любопытными взглядами. Администраторша из регистратуры, мимо которой он прошёл, даже не посмотрела в его сторону. Артём присел на скамейку, обхватил голову руками.

Теперь у него не было даже новокаина. Самого простого и дешёвого способа избавиться от боли. А зуб продолжал ныть, напоминая о себе тупой, но настойчивой пульсацией.

Он вернулся домой, снова выпил ибупрофен, лёг на диван. Боль не уходила. В голове крутились мысли, одна мрачнее другой. Он вспомнил сущность в коридоре, её щупальца, её челюсти. Вспомнил, как она душила его, пока он задыхался от аллергии. И подумал: а что, если это не просто совпадение? Что, если она питается именно такими состояниями — болью, страхом, беспомощностью?

Артём сел, взял телефон, открыл заметки. Написал:

«Аллергия на новокаин. В бесплатной стоматологии больше не вариант. Денег на платную нет. Зуб болит. Сущность в поликлинике похожа на ту, что была в моих снах. Она питается страхом и болью. Чувствую себя полным ничтожеством».

Он отложил телефон, закрыл глаза. Боль пульсировала, но уже не так сильно. Или он просто привык.

Вечером, отчаявшись, Артём полез в интернет искать народные средства от зубной боли. Полоскания, настойки, заговоры. Он листал страницы, чувствуя, как внутри поднимается стыд. Взрослый мужик, а сидит и читает бабушкины рецепты. Но что ему оставалось?

Нашёл заговор: «Месяц на небе, щука в воде, червь в зубе. Как сойдутся вместе, так и зуб перестанет болеть». Нужно было прочитать три раза над стаканом воды и выпить. Артём поморщился, но решил попробовать. Налил воды, прошептал заговор. Выпил. Не помогло.

Тогда он попробовал полоскание содой с солью. Потом — настойку прополиса, которую купил в аптеке. Спирт обжег язык и десну, миллионами раскаленных буравчиков впился в больное место, горящим поленом саданул по голове, и Артём с трудом сдерживая стон, проглотил настойку. Он повторил это действие еще несколько раз, даже пробовал погонять настойку во рту, но быстро перестал. Как ни странно, это немного помогло и боль отступила, чуть притихла, но совсем не проходила.

Ночью Артём не спал. Лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как в вентиляции что-то скребётся. Ему казалось, что сущность из поликлиники пришла за ним. Что она теперь в его квартире, притаилась где-то в углу, ждёт, когда он перестанет сопротивляться.

Он сел на кровати, включил свет. Комната была пуста. Но ощущение чужого присутствия не уходило. Артём снова вспомнил бабушку. Она говорила, что у каждого дома есть свой дух, и, если его не злить, он не тронет. А если злить — может и задушить ночью.

«Господи, — подумал Артём, — я начинаю верить в домовых. Этого ещё не хватало».

Он лёг, накрылся с головой. Зуб ныл, вентиляция скрипела, тени на стенах шевелились. Артём пролежал так до рассвета, боясь закрыть глаза.

Утром он принял душ, выпил кофе, проглотил ещё одну таблетку ибупрофена. Зуб на время притих. Артём оделся и пошёл на работу. По дороге он обходил стороной поликлинику, старался не смотреть в её сторону. Но краем глаза всё равно видел: над крышей здания висел чёрный смог, густой и тяжёлый.

На работе всё было как в тумане. Артём сканировал, выдавал, механически улыбался. Света пару раз пыталась заговорить, но он отмахивался. В обед вышел на улицу, сел на лавочку, закурил. Вообще-то он не курил, но вчера купил пачку в ларьке — от безысходности. Дым обжёг горло, закружилась голова. Он выбросил сигарету, растоптал.

«Надо что-то делать, — подумал он. — Так больше нельзя».

И тут он увидел Сан Саныча. Охранник из торгового центра стоял у входа, по своему обыкновению прищурившись, и смотрел куда-то поверх крыш. Артём видел его каждый день, но никогда не заговаривал. Теперь же он задержал взгляд. Сан Саныч выглядел так, будто высматривал что-то в сером небе, и лицо у него было напряжённое, как у человека, который видит то, что другие не замечают.

Артём хотел подойти, но не решился. Вдруг этот прищур — просто от солнца? Или у него плохое зрение? Нельзя вот так, с бухты-барахты, спрашивать про сущности. Он и сам себе не до конца верил. А если Сан Саныч примет его за сумасшедшего? Это будет конец. Позор, увольнение, психушка.

Он отогнал мысль и вернулся в ПВЗ. Но образ Сан Саныча, прищурившегося на крыши, снова засел в голове. И зуб, сволочь, продолжал ныть, напоминая, что сам он справиться не может.

После работы, когда начало темнеть, Артём снова увидел Сан Саныча. Тот сидел на скамейке у служебного входа и курил, глядя на забор. Артём прошёл мимо, замедлил шаг. Сан Саныч поднял голову.

— О, оператор, — усмехнулся он. — Чего хмурый? Зуб?

Артём удивлённо моргнул.

— Откуда знаете?

— Чудак-человек. У тебя пол-лица набок, — ответил Сан Саныч. — И держишься за щёку. К стоматологу ходил?

— Ходил. Аллергия на новокаин. Теперь не знаю, что делать.

Сан Саныч покачал головой, выпустил дым.

— Да, беда. Зубная боль — хуже не придумаешь. А я вот, знаешь, в твои годы тоже боялся зубных. До трясучки. А потом понял: страх — он как гвоздь. Пока сам не вытащишь, будет сидеть и ржаветь.

Артём присел на край скамейки.

— И как вы его вытащили?

— А пошёл и сделал. Без всякой анестезии. Больно было — мама не горюй. Своими воплями чуть пол квартала не перепугал. Но зато с тех пор ничего не боюсь.

Артём с сомнением посмотрел на него.

— Без анестезии? Это же пытка. – Артём зябко передернул плечами, представив каково это – драть зуб без обезболивания.

— Зато бесплатно. И страх уходит. Потому что самое страшное уже пережил.

Повисла пауза. Артём вертел в руках пачку сигарет, которую купил, но не закуривал. Он не знал, как перейти к главному. Наконец, решился:

— Сан Саныч, а вы сегодня утром на крыши смотрели. Вы... что-то видели?

Сан Саныч замер. Он медленно повернул голову, внимательно посмотрел на Артёма. Взгляд у него стал цепким, как у охотника.

— А ты сам-то что видел? — спросил он тихо.

Артём сглотнул. Отступать было поздно.

— Чёрный смог над поликлиникой. — сказал он. — И внутри, в коридоре, что-то висело. Вроде тряпки, но живое.

Сан Саныч молчал. Он затянулся, выпустил дым, посмотрел на кончик сигареты.

— Давно видишь? — спросил он настороженно.

— Неделю. Может, полторы. После того как таблетки бросил, и девушка ушла.

— Ясно.

Он помолчал, потом сказал:

— Я вижу с девяносто восьмого. После клинической смерти. Током ударило на стройке. С тех пор и открылось.

Артём слушал, затаив дыхание. Сан Саныч говорил спокойно, будто о чём-то обыденном.

— И что это? — спросил Артём. — Я сначала думал — галлюцинации. Отмена препаратов, стресс. Но слишком уж всё... складно.

— Не галлюцинации, — покачал головой Сан Саныч. — Или, может, и галлюцинации, но не только твои. Они — сгустки. Из наших страхов, болей, злости. Как плесень в сырости. Где больше дерьма, там их больше. В банке — спрут, в больнице — свои твари, в поликлинике — свои. В полиции такие твари сидят, что и просто в их сторону думать страшно. Они питаются нами, а мы их кормим.

Артём почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— И что делать? – к его досаде вопрос прозвучал как-то жалобно.

— Для начала, и самое главное — не бояться. Они жрут страх. Пока ты трясёшься, ты для них — обед. Как только перестанешь — им станет скучно. Но это тяжело.

— А как перестать?

Сан Саныч пожал плечами.

— По-разному. Кто молится, кто дерётся, кто пьёт. Я вот пью. Не помогает. Но жить можно.

Он достал из кармана мятую пачку, вытряхнул ещё одну сигарету.

— А зуб? — спросил он. — Что с ним?

— Болит. Аллергия на новокаин. Денег на платную нет.

— Плохо. Зубную боль терпеть нельзя. Она может свести с ума. И тогда ты точно станешь кормом.

Сан Саныч затянулся, выпустил дым в темнеющее небо.

— Ладно, иди пока домой. Я тут поспрашиваю. Может, есть какой-то способ. Но ничего не обещаю.

Артём кивнул, поблагодарил и пошёл к выходу. На душе было немного легче: он больше не один. Пусть Сан Саныч и не дал ответов, но хотя бы подтвердил, что Артём не сошёл с ума. Или сошёл, но не в одиночку.

Дома его встретила тишина. Артём сел на диван, включил телевизор выставив звук на минимум, просто чтобы перед глазами что-то мельтешило кроме теней. На экране мелькали лица, реклама, новости. Он не смотрел. Думал о словах Сан Саныча: «Они жрут страх». Если это правда, то его сегодняшняя паника в поликлинике — это был пир для той твари. И она станет сильнее.

Зуб снова заныл. Артём поморщился, выпил ещё таблетку. Боль притупилась, но не ушла. Он лёг, накрылся пледом. В вентиляции что-то тихо скрипело, но теперь он не боялся. По крайней мере, старался не бояться.

Перед сном он снова вспомнил бабушку. Она говорила: «Зубная боль — это червь грызёт. Его заговором выгнать можно, но лучше к знахарке». Артём тогда смеялся. Теперь же он всерьёз подумал: а что, если в деревне, у матери, есть кто-то, кто умеет заговаривать? Может, не совсем шарлатанство?

Он усмехнулся, отогнал мысль. Но она зацепилась, осталась где-то на краю сознания.

Ночью ему приснился сон: он сидит в кресле стоматолога, но вместо врача — злая администраторша из поликлиники. Она склоняется над ним с бормашиной, а её лицо расплывается, превращаясь в морду твари состоящую из клацающих челюстей. Артём хочет закричать, но не может. Челюсти щёлкают всё ближе, и он чувствует, как в его рот вонзаются иглы.

Проснулся в холодном поту. Зуб все ещё болел. За окном светало.

Артём сел, обхватил голову руками. Он понял: если не найдёт способ, то сойдёт с ума. И тогда его заберут. И тогда он точно станет кормом для тварей, которые живут в стенах и ждут.

Он взял телефон, открыл заметки. Написал:

«План: 1. Найти Сан Саныча после смены. 2. Узнать, есть ли способ справиться с зубной болью без врача. 3. Если нет — попробовать полоскание с чесноком и луком. 4. Не бояться. Твари жрут страх».

Он перечитал, усмехнулся. План был дурацким, но лучше, чем ничего. И с этой мыслью он пошёл умываться.

Зуб болел, но Артём больше не позволял себе паниковать. Он сжал челюсти, терпел. И старался не смотреть в углы, где, как ему казалось, шевелились тени.

Это было трудно. Но он справлялся.

Пока что.

Глава 6

Зуб почти перестал болеть. Это случилось не вдруг — боль отступала медленно, неохотно, она уже засыпала, но иногда еще дергала горячим когтем десну. Ещё вчера Артём готов был лезть на стену, а сегодня уже мог жевать на правую сторону, хотя и с опаской. Воспаление, кажется, прошло само — помогли полоскания содой, ибупрофен и, возможно, тот дурацкий заговор, который он прошептал над стаканом воды. Или просто организм справился, мобилизовав последние силы.

Проблемы, которые глушила боль, снова выползали на первый план. Вместо боли внутри поселилась странная пустота, какое-то звенящее ожидание. Если раньше ему казалось, что от боли распирает голову чем-то горячим и колючим, то теперь не только голова, а и всё тело казалось пустым, словно он лишился чего-то важного, но угрожающего. Это заставляло его тревожиться непонятно о чём. Он стал чаще оглядываться, прислушиваться к шорохам, вздрагивать, когда в тенях снова чудилось движение. Сущности на улице словно стали ближе: раньше они просто висели на людях, как уродливые украшения, а теперь, казалось, замечали его, поворачивали головы, тянулись в его сторону. Артём не мог отделаться от ощущения, что он стал для них видимым.

В обеденный перерыв он вышел из ПВЗ, чтобы глотнуть свежего воздуха, и замер у двери. На противоположной стороне двора, у входа в торговый центр, стоял Сан Саныч. Охранник выглядел как всегда: форменная куртка, фуражка, сцепленные за спиной руки. Но его лицо было обращено к небу, а взгляд — острый, сосредоточенный, как у человека, который следит за чем-то важным. Артём проследил за его взглядом.

Небо было серым, низким, затянутым тяжёлыми тучами. Обычное октябрьское небо, какое висит над городом неделями, обещая дождь. Артём уже хотел отвести взгляд, как вдруг заметил кое-что странное. В тучах, над крышами панелек, проступал какой-то контур — едва заметный, полупрозрачный, как отражение в мутной воде. Он был огромен, несоразмерен с облаками, и, казалось, медленно дышал. Артём моргнул — и контур исчез, растворился в серой пелене. Но ощущение, что за ним наблюдают, осталось.

Он перевёл взгляд на Сан Саныча. Тот уже не смотрел в небо, а разглядывал Артёма. Их взгляды встретились. Сан Саныч слегка кивнул — не то приветствие, не то знак, что он всё понял. Артём поспешно отвернулся и вернулся в ПВЗ.

Весь оставшийся день он думал о Сан Саныче. Почему тот смотрит в небо? Что он там видит? И почему он так спокойно стоит, когда над городом клубится нечто, от чего у Артёма мурашки по коже? Эти вопросы крутились в голове, мешая работать. Света пару раз бросала на него вопросительные взгляды, но молчала. Артём был благодарен ей за это молчание.

После смены он не пошёл домой. Вместо этого направился к торговому центру, надеясь застать Сан Саныча. Тот всё ещё был на посту — стоял у стеклянных дверей, провожая равнодушным взглядом редких посетителей. Увидев Артёма, он не удивился.

— Ну что, полегчало? — спросил Сан Саныч, кивая на его щёку.

— Да, почти отпустило, — ответил Артём. — Но поговорить надо.

Сан Саныч огляделся, потом махнул рукой кому-то внутри ТЦ.

— Серёга, подмени на полчаса, — крикнул он. Из-за стойки выглянул молодой парень в такой же форме, кивнул.

— Пошли, — сказал Сан Саныч Артёму и зашагал вдоль здания.

Они обогнули торговый центр и вышли на задний двор — узкий, зажатый между стеной и бетонным забором. Здесь пахло мусорными баками, сыростью и чем-то кислым. Гудела трансформаторная будка, и этот гул был похож на монотонное бормотание. Сан Саныч остановился у стены, достал пачку сигарет, закурил.

— Ну, рассказывай. — сказал он, выпуская дым.

Артём замялся, не зная, с чего начать. Он сунул руки в карманы, поёжился от холода.

— Зуб прошёл, — начал он. — Но что-то не так. Я стал... заметнее, что ли. Сущности будто тянутся ко мне. Раньше они просто были, а теперь смотрят. И ещё небо... — он осёкся.

— Что небо? — Сан Саныч прищурился.

— Вы сами в него смотрите. Я видел сегодня. Там что-то есть, в тучах. Словно что-то плавает там. Огромное.

Сан Саныч затянулся, выдохнул дым в сторону. Лицо его было спокойным, но глаза потемнели.

— Да, — сказал он негромко. — Есть. Но об этом позже. Сначала о тебе. Почему ты стал «заметным»? Потому что ты открылся, парень. Ты же сам говорил: бросил таблетки, девушка ушла, стресс. Всё это снесло твою защиту. Ты теперь как оголённый провод. Твои эмоции — страх, тревога, боль — бьют во все стороны, и твари это чувствуют. Они питаются такими, как ты.

Артём слушал, чувствуя, как внутри поднимается холод.

— И что делать? — спросил он.

— Учиться не бояться. Или хотя бы не показывать свой страх. Но это тяжело. Я вот до сих пор не всегда справляюсь.

Он помолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты.

— Ты хочешь понять, что это за твари? — спросил он. — Я тебе объясню, как сам понимаю. Но учти: я не учёный, не священник. Я простой мужик, который видит то, чего не видят другие.

Артём кивнул.

— Ну, слушай, — начал Сан Саныч. — Всё это не просто галлюцинации, как я уже говорил. Это сгустки человеческих эмоций. Они рождаются из наших страхов, болей, злости. Чем больше людей испытывают одно и то же, тем сильнее становится сущность. Когда-то давно, в конце восьмидесятых, начале девяностых, все боялись психотронного оружия, кодирования, «бандитов у власти». Этот массовый страх был такой силы, что породил первых крупных тварей. Они закрепились в банках, в кабинетах чиновников, в милиции. Потом пошла мода на экстрасенсов, колдунов, сглазы, порчи. Люди сами дали им возможность появиться, поверив, что это естественно. Верили — и твари получали силу. Раньше ведь как было? Народ знал, что есть колдуны, ведьмы, знахари, всякая нечисть… была выстроена целая система, которая давала рамки для действий всего этого сонма непонятного, и были правила по которым можно было защищаться. А потом это сломали, оставили только «правильный курс партии», а потом стали забывать о способах защиты. Но «природа не терпит пустоты» – Сан Саныч дернул щекой, показывая свое отношение к этой заезженной фразе – а все эти «экстрасенсы», «биоэнергетики», и прочая муть – оно непонятно, но страшно, и как работает, как защититься – неизвестно. Самое простое – вот приснился тебе кошмар, что будешь делать?

– Не знаю, проснусь, умоюсь… – Артём смотрел на Сан Саныча недоумевающим взглядом. – «Не знаааю…» – Сан Саныч саркастично растянул ответ Артёма – А раньше знали. Нужно было наговор прочитать. И этот наговор прогонял кошмарника – сущность, которая питается плохими снами.

Он сделал паузу, затянулся.

— Когда вера достигает какой-то критической массы, сущность обретает способность влиять на мир. Она становится частью реальности. Почти все городские легенды могут быть правдой — в том смысле, что их породила вера людей, и эта же вера сделала их «реальными», и дала возможность с ними взаимодействовать. Понимаешь?

Артём медленно кивнул.

— То есть, если много людей верят в парк, из которого нельзя выйти, он действительно появляется?

— Не появляется, а при определенных условиях можно попасть именно в такой замороченный парк, в прочих случаях он будет обычным. Эти места существовали всегда, но как потенциал, как идея. А когда идея набирает силу, она обретает плоть. Так и с тварями. Они — наши эмоции, которые мы не прожили, не отпустили, а загнали внутрь. И вот они вылезают наружу в таком виде.

Артём вспомнил змею на шее женщины, спрута в банке, чёрную жижу из монитора. Всё это теперь обретало смысл.

— А почему я стал их видеть? — спросил он.

— Потому что твой мозг открылся. Таблетки глушили тебя, отрезали от тонкого мира. А когда ты их бросил, да ещё в таком состоянии, — канал открылся. У меня тоже так было: клиническая смерть в девяносто восьмом, током ударило. После этого я и стал видеть. Сначала думал, что с ума схожу. Пил, лечился. А потом понял: это не болезнь. Это способность.

Сан Саныч отбросил окурок, растоптал его.

— Но есть одна вещь, которую ты должен понять. — сказал он серьёзно. — Бороться с ними силой нельзя. Они не материальны в обычном смысле. Они — эмоции, а эмоцию не убьёшь кулаком.

Артём скептически хмыкнул.

— А что же тогда? — спросил он. — Молиться? Заговаривать?

— По-разному. Главное — не кормить их. Они растут от страха, злости, ненависти. Если перестать бояться, они слабеют. Если простить, они исчезают. Смотри, покажу.

Сан Саныч вдруг начал злиться. Это произошло быстро, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Его лицо побагровело, брови сдвинулись, кулаки сжались.

— Вот ты сидишь тут и спрашиваешь, что делать! — рявкнул он. — А я тебе говорю: не бойся! Просто не бойся! А ты всё равно боишься! Сколько можно!

Артём опешил. Он не понимал, чем вызвана эта вспышка. Сан Саныч продолжал кипятиться, и в этот момент Артём увидел, как с плеча охранника сорвалось нечто. Чёрное, блестящее, многоногое. Оно упало на асфальт с тихим стуком, перевернулось и, выгибаясь, поползло к Артёму.

Это была многоножка. Размером с ладонь, с длинными извивающимися ножками и маленькой головкой, на которой поблёскивали два бусинки-глаза. Она двигалась быстро, целенаправленно, и Артём понял, что она хочет его ужалить. Он отшатнулся, вскинул руки.

Сан Саныч, не прекращая злиться, резко шагнул вперёд и наступил на многоножку каблуком. Но та не раздавилась. Она просто замерла, шевеля лапками, как будто ей было всё равно. Сан Саныч надавил сильнее, потом ещё и крутанул каблуком. Многоножка осталась целой.

— Вот видишь! — выдохнул он, но уже не так зло. — Бороться бесполезно. Мы не можем уничтожить их силой. Это мои слова и мои эмоции. Конкретно эта — моя злость. А теперь я спокоен.

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Лицо его разгладилось. Он посмотрел на Артёма и сказал уже тихо:

— Прости меня, Артём.

Артём, всё ещё ошарашенный, кивнул:

— Да, прощаю.

В этот момент многоножка начала бледнеть. Сначала исчезли ножки, потом тело, и через несколько секунд от неё не осталось ничего — только лёгкая дымка, которую тут же унёс ветер.

Сан Саныч усмехнулся.

— Вот так и с остальными. Не силой, а... по-другому. Прощением, принятием, спокойствием. Это трудно, но это работает.

Артём смотрел на то место, где только что была многоножка, и не мог вымолвить ни слова. Внутри у него всё перевернулось. Он впервые увидел, как сущность исчезает. И это было... странно. Не страшно, а освобождающе.

— А если бы я не простил? — спросил он наконец.

— Тогда бы она осталась, — пожал плечами Сан Саныч. — Или ужалила бы тебя. И твоя злость, твой страх добавили бы ей сил. Понимаешь? Мы сами кормим этих тварей. Своими реакциями.

Он достал ещё одну сигарету, закурил.

— Ладно, хватит об этом. Ты про парк спрашивал, про другие места. Расскажу, что знаю.

Артём молча кивнул, всё ещё переваривая произошедшее.

— Парк, — начал Сан Саныч, выпуская дым. — Старый парк на окраине, за гаражами. Там, говорят, люди кругами ходят и выйти не могут. Я там был дважды. Первый раз — случайно, когда ещё не знал. Еле выбрался, только на молитве и выплыл. Второй раз — уже осознанно, проверить. Чуть не остался там навсегда. Так что не советую соваться без нужды.

— А что там? — спросил Артём.

— Своя сущность. Большая, старая. Питается тоской и безнадёгой. Тех, кто туда попадает, кружит, запутывает, пока не высосет все силы. Но если пройти на рассвете, когда она слабее, и не поддаваться страху, можно освободиться от... ну, от того, что к тебе прицепилось.

Артём вспомнил, как после ссоры с начальницей срезал путь через парк и едва не заблудился. Тогда его спасло воспоминание о маминых духах. Значит, парк действительно опасен.

— Рынок, — продолжал Сан Саныч. — Полночный рынок в промзоне. Говорят, там можно купить что угодно — здоровье, молодость, удачу. И продать тоже. Душу, например, воспоминания, часть жизни. Я туда один раз попал случайно, по пьяни. Еле ноги унёс. Там такие твари, что наши улицы — детский сад. Не ходи туда.

— А лестница? — спросил Артём. — В недострое?

Сан Саныч покачал головой.

— Не знаю. Стар я для таких приключений. Но если парк и рынок правда, то и лестница, скорее всего, тоже. Место, где можно выйти в другое... куда-то. Но это не для нас.

Он помолчал, потом добавил:

— Я тебе не советую в эти дела лезть. Живи тихо, не высовывайся. Но если уж припрёт, то помни: там, в таких местах, эмоции работают сильнее. И твари сильнее. Так что будь готов.

Артём задумался. С одной стороны, ему хотелось забиться в угол и не высовываться. С другой — он понимал, что долго так не протянет. Его способность видеть — это не дар, а ноша, и нужно что-то с этим делать.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо за науку.

Сан Саныч кивнул, потом полез в карман форменной куртки. Достал оттуда моток красной шерстяной нити.

— Вот, — сказал он, протягивая Артёму. — Если соберёшься в парк, повяжи на запястье. Когда станет страшно, сожми нить в кулаке и вспомни что-то тёплое из детства — запах, голос, прикосновение. Это не даст сущности сбить тебя с пути.

Артём взял нить, повертел в руках. Обычная шерстяная нить, красная, немного выцветшая.

— Думаешь, поможет? — спросил он с сомнением.

— Поможет, если сам поверишь, — ответил Сан Саныч. — Вера — она ведь тоже сила. Помнишь, я говорил про критическую массу? Вот твоя личная вера — это твоя критическая масса. Без неё ничего не выйдет.

Он затушил сигарету, посмотрел на небо. Уже смеркалось, тучи висели низко, и Артёму снова показалось, что в них проступает смутный контур.

— А что там, в небе? — спросил он. — Вы смотрите туда постоянно.

Сан Саныч вздохнул.

— Не знаю, парень. Честно, не знаю. Иногда мне кажется, что это огромная тварь, которая висит над городом и сосёт из него соки. Тоску, страх, безнадёгу. Она как аккумулятор. Когда накапливается достаточно — она становится заметнее. Особенно в пасмурные дни, когда люди и так хандрят.

— И что с ней делать?

— Ничего. С ней не справиться. Просто не смотри на неё долго. Если она заметит тебя, может быть худо.

Артём поёжился. Он вспомнил, как вчера вечером смотрел в окно и видел что-то подобное. Тогда он списал это на воображение. Теперь же понимал: воображение тут ни при чём.

— Ладно, иди домой. — сказал Сан Саныч. — Подумай о том, что я сказал. И запомни: главное — не бояться. Страх — это пища для них.

Артём кивнул, сунул нить в карман.

— Спасибо, Сан Саныч.

— Не за что. Береги себя.

Артём развернулся и пошёл прочь. Вечерний город встретил его мокрым асфальтом, жёлтыми фонарями и запахом прелой листвы. Он шагал, глядя под ноги, но краем глаза всё равно ловил движение — в подворотнях, под машинами, в тёмных окнах. Сущности были повсюду, но теперь он смотрел на них иначе. Не как на чудовищ, а как на порождения человеческих слабостей. И от этого было и легче, и страшнее одновременно.

Неподалеку от дома, где от тротуара ответвлялась тропинка во двор, на столбе с косой опорой он заметил странную листовку. На ней была картинка кита в облаках, а ниже крупная, красная надпись: «Небо жрет нас!»

Дома он первым делом повязал красную нить на левое запястье. Она была тёплой, словно хранила тепло рук Сан Саныча. Артём сжал её в кулаке, как советовал охранник, и попытался вспомнить что-то тёплое из детства.

Вспомнилась мама. Вот она стоит у печки в деревенском доме, печёт оладьи, и по кухне плывёт запах топлёного масла. Вот она поёт колыбельную, и её голос — мягкий, успокаивающий. Вот она гладит его по голове, когда он болеет, и говорит: «Ничего, сынок, всё пройдёт».

Артём почувствовал, как внутри что-то отпускает. Страх, который сжимал грудь, отступил на шаг. Он открыл глаза. В квартире было тихо. Тени лежали неподвижно. Даже вентиляция перестала скрипеть.

Он сел на диван, посмотрел в тёмное окно. За стеклом, в разрывах туч, мерцала одинокая звезда. Артём смотрел на неё и думал о том, что завтра, возможно, решится на что-то. Или не решится. Но хотя бы теперь он знал: он не один. И знал, что страх — это не приговор, а выбор.

Ночью ему снился парк. Деревья смыкались над головой, тропинка петляла, и кто-то шептал его имя. Но на этот раз он не бежал. Он шёл, сжимая в кулаке красную нить, и помнил: главное — не бояться.

Проснулся он от того, что за окном светало. Зуб не болел. Красная нить лежала на запястье, тёплая и спокойная. Артём улыбнулся — впервые за долгое время.

Глава 7

Напоминание о визите к психиатру пришло само собой — не звонком и не сообщением, а тупой тревогой, которая поднялась в груди, когда Артём взглянул на календарь. Прошло две недели с того дня, как он сидел в кабинете доктора Лебедевой и слушал про седалит, про атаракс, про то, что «эмоциональная сфера останется живой». Тогда он верил, что препарат поможет быть нормальным. Теперь он не был уверен ни в чём, кроме одного: нужно сдать анализ крови на концентрацию лития и прийти с результатами к врачу.

Он оттягивал этот момент до последнего. Не потому что боялся иглы или поликлиники — хотя и этого тоже хватало, — а потому что не знал, что сказать. Как объяснить, что таблетки, которые должны были стабилизировать состояние, наоборот, сняли последний барьер между ним и тем, что он теперь видел постоянно? Как описать спрута под потолком банка, змею на шее женщины, чёрную жижу из монитора, не вызвав при этом у врача желание немедленно вызвать санитаров?

Ответов на эти вопросы не было, и начинался очередной виток беспокойства. Поэтому просто тянул, надеясь, что всё рассосётся само. Но вчера вечером, когда он стоял у окна и смотрел на тучи, в которых снова проступил тот самый огромный контур, Артём понял: само не рассосётся. Нужно идти.

Утро началось с того, что он выпил половинку седалита, запил водой и долго сидел на кухне, глядя в пустую чашку. На улице было серо, моросил дождь размывая очертания предметов. В такую погоду даже обычные дома выглядели как декорации к плохому сну. Артём оделся, сунул в карман паспорт, полис, направление на анализ (его выписала Лебедева ещё в первый визит) и вышел.

Дорога до поликлиники занимала минут двадцать пешком. Артём шёл знакомым маршрутом, стараясь не смотреть по сторонам. Но это не помогало. Сущности были повсюду: на женщине с тяжёлыми сумками висела полупрозрачная медуза, на мужчине, который курил на одном из балконов — крыса, грызущая плечо, на девушке с наушниками — нечто похожее на грязную тряпку, обмотавшую голову. Артём ускорял шаг, но образы не исчезали. Они стали частью городского пейзажа, как вывески, как лужи, как серые лица прохожих.

Поликлиника встретила его всё тем же запахом хлорки, лекарств и старой краски. Но теперь к этому запаху примешивалось что-то ещё — сладковатое, приторное, как от перезрелых фруктов. Артём поморщился, переступил порог.

И замер.

Стены, пол, потолок — всё было покрыто тонкими нитями, похожими на паутину, но более плотными, волокнистыми. Они свисали с углов, тянулись вдоль плинтусов, обвивали батареи и стойки регистратуры. Нити медленно колыхались, хотя сквозняка не было. Они были полупрозрачными, серовато-зелёными, и от них исходил тот самый сладковатый запах, который Артём почувствовал у входа.

Это не было похоже на плесень или мох в обычном понимании. Скорее на подводные водоросли, которые живут своей жизнью, дышат, тянутся к теплу и свету. Некоторые нити вытягивались в сторону людей — медленно, едва заметно, как усики растений, ищущие опору. Они касались рук, ног, одежды, но люди не реагировали. Они сидели в очереди, листали телефоны, разговаривали. И нити оплетали их, как лианы оплетают деревья.

Артём стоял у входа, не в силах двинуться. Страх обволакивал тело душным одеялом бессильности, под ложечкой снова появилось тошнотворное, сосущее ощущение. Он хотел убежать, но понимал: если уйдёт сейчас, придётся возвращаться завтра. А завтра будет то же самое. Или хуже.

Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул. Потом заставил себя шагнуть вперёд.

Очередь к процедурному кабинету была небольшой: человек десять. Артём занял место, прижался спиной к стене, стараясь не касаться нитей. Но они были везде. Одна из них, тонкая, почти невидимая, опустилась к его плечу, легла на куртку. Артём дёрнулся, смахнул её рукой. Нити на мгновение замерли, потом снова пришли в движение.

«Это просто грибок, — попытался убедить себя он. — В старых зданиях бывает. Сырость, плохая вентиляция. Или я вижу то, чего нет. Отмена таблеток, стресс. Доктор же говорила».

Но он не верил своим словам. Слишком фальшиво они звучали. А еще эта «флора» была живой, ее движения не были хаотичными или случайными. Нет. Они были целенаправленными. Она не просто росла — она реагировала. На людей, на звуки, на эмоции.

В очереди обсуждали новые налоги. Пожилая женщина с палкой возмущалась:

— Говорят, опять повышают. На воду, на свет, на вывоз мусора. Даже на капремонт уже дерут. А где деньги — непонятно. Ни дорог, ни школ, ни больниц. Давеча опять ржа из крана шла, а до водоканала не дозвониться!

Странные «водоросли» льнули к сердящейся женщине, и становились толще.

Мужчина в серой куртке согласно кивнул и подлил масла в огонь ворчливого недовольства:

— Не налоги, а поборы. Дерут с живого и мёртвого. А мы платим и молчим. Потому что деваться некуда. – он уныло уставился себе под ноги. А паутина нитей начала оглаживать его голову, словно утешая.

— Вот-вот, — подхватила женщина. — И за газ отдельно, и за воду отдельно, и за отопление. А потом бах — ещё какой-нибудь платёж. Как будто издеваются. Скоро уже на воздух налоги введут.

Артём слушал, прикрыв глаза. Он вспомнил письмо из газовой компании, чёрную жижу из монитора. Если сущности питаются страхами и злостью, то очередь в поликлинике — это идеальная кормушка. Он посмотрел на стены. Нити стали плотнее, толще. Некоторые уже не просто висели, а извивались, как щупальца. Они тянулись к спорящим, оплетали их ноги, поднимались к лицам.

— Тише вы, — негромко сказал кто-то из очереди. — Ещё услышит кто. Донесут.

— А и пусть доносят! — взвилась женщина. — Всё равно хуже не будет!

Нити на её ногах сжались, потянули вниз. Женщина вдруг пошатнулась, схватилась за стену.

— Ой, голова закружилась, — пробормотала она.

Артём отвернулся. Он не мог на это смотреть. Это было слишком.

Наконец, его вызвали.

— Следующий! — раздался недовольный голос из кабинета.

Артём вошёл. Процедурный кабинет был маленьким, светлым. У окна стоял стол с пробирками, шприцами, жгутами. Медсестра — женщина лет сорока, в застиранном медицинском халате, с усталым лицом — кивнула ему:

— Садитесь. Рукав закатайте.

Он сел на стул, закатал рукав. Нити «флоры» были и здесь. Они обвивали ножки стола, шкаф с медикаментами, подоконник. Некоторые свисали с потолка, покачиваясь, как водоросли в стоячей воде болотца. Артём старался не смотреть.

Медсестра наложила жгут, обработала сгиб локтя спиртом. Артём почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Не от страха перед уколом — он не боялся игл, — а от ощущения, что нити вокруг оживают. Они зашевелились активнее, заколыхались, потянулись к нему. Одна из них, самая длинная, свесилась с потолка и замерла в нескольких сантиметрах от его лица.

— Не напрягайтесь. — сказала медсестра, беря шприц. — Сейчас будет небольшая боль.

Игла вошла в вену. Артём почувствовал резкий укол, и в этот момент нити взорвались движением. Они забились, как черви на крючке, закрутились, заскользили по стенам, по полу, по столу. Некоторые устремились к его руке, обвили запястье, поползли к локтю. Артём дёрнулся, но медсестра крепко держала его за руку.

— Сидите спокойно! — прикрикнула она. — Ничего страшного. Что вы как маленький! – она недовольно встряхнула головой, но на это успокоилась.

Кровь наполнила пробирку. Артём смотрел, как нити оплетают её, тянутся к отверстию, словно пытаются проникнуть внутрь. Он хотел закричать, но голос пропал. Только глаза следили за тем, как флора становится всё плотнее, темнее, агрессивнее.

Медсестра вытащила иглу, прижала ватку к ранке. Пробирку поставила в штатив, потом переложила в контейнер. И в этот момент одна из нитей — толстая, коричневато-зелёная — вытянулась к контейнеру, обвила его, как стебель, и замерла. Артём видел, как она пульсирует, словно пьёт что-то из пробирки.

— Всё, свободны. — сказала медсестра. — Результат можно забрать завтра с утра.

Артём встал, нетвёрдой походкой вышел из кабинета. В коридоре его едва не сбила санитарка с каталкой. Он отшатнулся, прижался к стене. Нити на стене обвили его плечи, но он не стал снимать. Ему было всё равно.

Он вышел на улицу, вдохнул холодный воздух. Дождь продолжался. Люди сновали мимо, опустив головы. Никто не смотрел на него. Но он знал: флора видела. Она была повсюду. И теперь его кровь — в её власти.

На следующий день Артём снова пришёл в поликлинику — за результатом. Он почти не спал ночью: перед глазами стояла картина, как нить обвивает контейнер с его пробиркой. Ему снилось, что эта нить прорастает в него, тянется по венам, заполняет всё тело. Проснулся он в холодном поту, с ощущением, что под кожей что-то шевелится. Эти ощущения быстро прошли, и Артём решил, что лучше их списать на фантомные ощущения от тревоги.

В регистратуре ему выдали распечатку с результатами анализа. Концентрация лития — 0,6 ммоль/л. Нижняя граница нормы, судя по примечанию. Артём смотрел на цифры и не знал, радоваться или огорчаться. С одной стороны, препарат работал. С другой — если он работал, то видения не были побочкой. Они были чем-то большим.

Он уже не знал, как относиться к лекарствам, и к тому, что с ним происходит, поэтому решил просто продолжать делать то, что от него ожидалось. А значит нужно приехать к психиатру, отдать распечатку, описать свое состояние, и получить рекомендации.

Добираться он решил на маршрутке. Это было то ещё удовольствие: в салоне тесно, душно, пахло мокрой одеждой и бензином. Артём сел у окна, прижался лбом к стеклу. За окном проплывали серые дома, рекламные щиты, голые деревья.

Рядом двое мужчин негромко разговаривали.

— Слышал, опять тарифы повышают? — спросил один.

— Да, — сплюнул второй. — И на транспорт тоже. А зарплаты как были, так и остались. Как жить?

— Никак. Все бегут отсюда. Кто может — уезжает. – в словах чувствовалась тоска и безнадёжность.

— Куда? Везде одно и то же.

— Ну, в деревню хотя бы. Там хоть воздух чистый, и начальства меньше.

Артём слушал, закрыв глаза. Он уже думал об этом. Деревня, мать, тишина. Может, там сущностей меньше? Или они другие, менее агрессивные? Впрочем, Сан Саныч говорил, что и там есть свои. Но всё же.

На заднем сиденье женщина жаловалась подруге:

— Вчера опять паническая атака была. Проснулась ночью, сердце колотится, дышать не могу. Вызвала скорую — приехали, сделали укол, сказали: «Нервы». А что нервы? Я же чувствую, что не просто так. Будто что-то давит на грудь.

— Да, у меня тоже так, — отвечала подруга. — В последнее время у всех. Говорят, магнитные бури. Или атмосферное давление. Но я не верю. Что-то другое. Может опять на производстве какой-то выброс, а нам как обычно не говорят.

Артём открыл глаза, посмотрел на них. Нити «флоры» были и в маршрутке. Они обвивали поручни, сиденья, тянулись к пассажирам. Особенно много их было вокруг женщин. Они не видели, но чувствовали. И от этого становилось ещё страшнее.

Клиника встретила его тишиной и запахом кофе. Артём сел в кресло, дожидаясь приёма. В руках он сжимал распечатку. В голове крутились обрывки фраз из маршрутки. Ему казалось, что он попал в какой-то дурной сон, из которого нет выхода.

— Артём? Проходите.

Он вошёл. Доктор Лебедева была на месте — всё та же усталая женщина с аккуратным пучком. Она указала на стул.

— Как ваши дела? Сдали анализ?

Артём протянул распечатку.

— Литий — 0,6. Нижняя граница.

Врач мельком взглянула на листок, кивнула.

— Хорошо. Продолжайте в той же дозе. Через месяц пересдадим. Как настроение? Сон? Тревога? – врач задавала эти рутинные вопросы ровным тоном. Ни любопытства, ни участия.

Артём помолчал. Потом решился:

— Видения не прошли. Они стали... более детальными. Я вижу не только тени и движения. Я вижу... структуры. Например, в поликлинике — нити, похожие на мох или водоросли. Они обвивают стены, тянутся к людям.

Он говорил, глядя в пол. Ему было стыдно и страшно одновременно. Врач слушала, не перебивая, только слегка хмурилась.

— Артём, — сказала Лебедева, откладывая ручку, — прежде чем продолжим, я обязана задать вам один вопрос. Вы употребляли алкоголь в последние дни? Честно.

Артём поднял голову, удивлённый.

— Нет. То есть... было пару раз, по мелочи. Но я не пью. Вообще.

— А вчера? Позавчера? – в голосе врача слышалось скрываемое напряжение.

— Вчера не пил. Позавчера выкурил сигарету, но это не алкоголь.

Врач внимательно посмотрела на него.

— Дело в том, что нитевидные галлюцинации, похожие на паутину, мох, волокна, проволоку, — это очень характерный симптом алкогольного делирия, белой горячки. Я не говорю, что вы алкоголик, но в моей практике такие видения почти всегда связаны с интоксикацией или абстиненцией. – голос звучал сухо и уверенно, словно она просто озвучивает страницу из учебника.

Артёму казалось, что стены кабинета начинают сближаться, давить, воздуха становится всё меньше.

— Я не пил, — повторил он. — Только таблетки. Седалит, атаракс. Ибупрофен от зубной боли. – к концу фразы голос повысился от обиды на несправедливое обвинение.

— Ибупрофен не даёт таких эффектов. Атаракс — тоже. Седалит, литий, в редких случаях может вызывать зрительные искажения, но не такие яркие, как вы описываете. Если вы что-то скрываете — лучше сказать сейчас. Я не передаю информацию никуда, это врачебная тайна.

Артём молчал. Обида разгоралась в груди как изжога: он пришёл за помощью, а его подозревают в пьянстве.

— Я не пью. — сказал он с нажимом. — Можете проверить кровь. Я сдавал на литий, можно и на алкоголь сдать.

Врач кивнула.

— Хорошо, я вам верю. Но вы должны понимать: ваши симптомы очень необычны для простого невроза или даже психоза на фоне отмены. Нитевидные структуры чаще всего указывают на органическое поражение или интоксикацию. Поэтому я бы рекомендовала вам не откладывать с госпитализацией, если видения не пройдут в ближайшие дни. В стационаре смогут провести полное обследование, исключить другие причины.

Артём опустил голову. Ему казалось, что его загоняют в угол.

— Я подумаю, — тихо сказал он.

— Это может быть вариантом дереализации. — сказала она после небольшой паузы. — Когда мозг перегружен, он может проецировать внутренние ощущения на внешний мир. Вы видели нити в поликлинике — это может быть символическое отражение вашего состояния: вы чувствуете себя опутанным, связанным, беспомощным. В поликлинике, в очереди, в общественном транспорте — везде, где вы испытываете стресс, эти образы будут усиливаться.

— Но это не образы, — возразил Артём. — Они реальны. Я чувствую их запах, вижу, как они движутся. Они реагируют на боль, на эмоции. Я не могу убедить себя, что это галлюцинации. – Он говорил немного сбивчиво, волнуясь и от того, что своими словами «закапывал» себя, и от тревоги перед этими видениями.

Врач вздохнула.

— Артём, я понимаю, что это пугает. Но давайте посмотрим правде в глаза. Вы пережили сильнейший стресс: разрыв, отмена препаратов, зубная боль, аллергия. Ваша нервная система истощена. В таком состоянии любая мелочь может восприниматься как катастрофа. А то, что вы описываете, — это классические симптомы аффективно-обусловленных иллюзий. Они возникают на фоне тревоги и депрессии, и, как правило, проходят, когда стабилизируется эмоциональное состояние.

— А если не проходят? — спросил Артём. Этот вопрос волновал больше всего. Что делать с этим непрекращающимся кошмаром?

— Тогда мы рассмотрим вопрос о более интенсивной терапии. Возможно, потребуется госпитализация в дневной стационар. Это не страшно: вы будете приходить на несколько часов, получать капельницы, заниматься с психотерапевтом. Через пару недель состояние обычно улучшается. – Лебедева снова говорила убедительно, даже на лице изобразила понимание и участие.

Артём отрицательно покачал головой.

— Я не хочу в больницу.

— Я не настаиваю, — мягко сказала Лебедева. — Но, если галлюцинации сохранятся и будут мешать вам жить, это будет оптимальный вариант. Поймите, Артём, вы не один такой. Через это проходят многие. Просто не все говорят.

Он поднял голову, встретился с ней взглядом. В её глазах было сочувствие, но и что-то ещё — отстранённость, как у человека, который слышал такие истории сотни раз.

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.

Врач выписала рецепт, напомнила про запись. Артём взял бумажку, вышел.

В коридоре он остановился, перевёл дух. Его трясло. Разговор с психиатром не принёс облегчения. Наоборот, он усилил страх. Теперь у него был выбор: либо сделать вид, что всё нормально, и жить дальше, наблюдая, как нити оплетают всё вокруг, либо сдаться, лечь в больницу, признать себя больным.

Ни то, ни другое его не устраивало.

Он вышел из клиники, закурил. Горячий дым обжег горло вызывая кашель. Дождь кончился, но небо оставалось хмурым. В тучах снова проступали обрывки силуэта — что-то огромное, расплывчатое, как отражение в мутном стекле автобуса. Артём смотрел на него, не отрываясь, и вдруг понял: эта тварь, если она существует, — она тоже часть той самой «флоры». Она — как вершина пищевой цепи. А он, Артём, — просто мелкая букашка, которую обволакивает паутина.

Он бросил окурок, пошёл домой. По пути ему встречались люди — обычные, уставшие, серые. Кажущиеся безликими манекенами, или силуэтами в театре теней. Нити оплетали их незаметно, и они несли эти путы, как собственную кожу. Артём смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается отчаяние. Он не мог им помочь. Он даже себе не мог помочь.

Дома он сел на диван, включил телевизор без звука. На экране мелькали новости: повышение тарифов, рост цен, очереди в поликлиниках. Артём смотрел на эти кадры, и ему казалось, что он видит, как из экрана тянутся те же нити, что и в поликлинике. Они ползли по полу, по стенам, опутывали кресло.

Он вскочил, выключил телевизор. Сел за стол, открыл ноутбук. Набрал в поиске: «галлюцинации, похожие на мох, паутину». Нашёл форум. Люди писали о том же: «вижу нити, опутывающие людей», «как будто весь мир в паутине», «вчера в больнице стены шевелились». Врачи советовали пить антипсихотики, не обращать внимания. Но некоторые писали: «это не болезнь, это реальность, просто не все её видят».

Артём читал, и по спине бежал холод. Он не знал, кому верить. Но одна фраза зацепилась: «Паутина — это связь. Она соединяет людей и места. Если разрезать нить, связь исчезнет». Артём подумал о парке. О красной нити на запястье. О Сан Саныче.

Может, парк — это не ловушка, а место, где можно обрезать хотя бы одну нить? Или наоборот — запутаться ещё сильнее? Неопределенность мешала, доставляла почти физический дискомфорт, давила на грудь и подталкивала в спину.

Он не знал. Но впервые за долгое время у него появилось желание действовать. Не просто бояться, а пойти и проверить.

Ночью ему снова снился процедурный кабинет. Нити, опутывающие пробирку с кровью. И голос, тихий, как шёпот в вентиляции: «Ты уже часть нас. Ты всегда был частью. Просто теперь ты это видишь».

Проснулся он от того, что на кухне что-то упало. Встал, пошёл проверить. На полу валялась пустая банка из-под кофе. Окно было закрыто. Но на подоконнике, в углу, Артём заметил тонкую нить, которая, казалось, выросла из стены. Она шевелилась.

Он попятился, сжал в кулаке красную нить на запястье. «Не бойся», — прошептал он. Но страх был сильнее. Артём начал вспоминать тепло от печи деревенского дома, запах маминых оладушек, и нить становилась тоньше. Он вспоминал вязаные крючком дорожки на полу, лай собак, тепло серых маминых глаз до тех пор, пока это видение не исчезло полностью.

Глава 8

Артём вышел из подъезда и сразу увидел листовку.

Она была приклеена к боковой стене, рядом с дверью, на уровне глаз — неровно, одним углом загнувшись от сырости. Ярко-фиолетовая, с фотографией улыбающейся девушки в куртке, с коробками в руках. Внизу — логотип Wildberries и слоган, набранный крупным белым шрифтом:

«Все не могут оторвать от тебя глаз».

Артём замер. Он стоял, глядя на эту листовку, и чувствовал, как внутри поднимается холод. Слоган был маркетинговым, рассчитанным на то, чтобы польстить, привлечь внимание. Но для него эти слова прозвучали как угроза. «Все не могут оторвать от тебя глаз». Все. Глаза. От тебя.

–Они смотрят, они видят… ТЕБЯ!!! – Странная, почти чужая мысль ворвалась в сознание сначала шёпотом, а закончилась криком.

Он огляделся. Улица была пуста: только серые панельки, блестящий асфальт, редкие прохожие вдалеке. Но Артёму вдруг показалось, что окна домов смотрят на него. Пустые, тёмные, но смотрят. Он поёжился, поправил воротник куртки и быстрым шагом пошёл прочь, стараясь не оглядываться.

По пути на работу ощущение слежки усилилось. Он ловил себя на том, что идёт, ссутулившись, прижимая локти к бокам, и то и дело оборачивается. За ним никто не шёл. Но ощущение чужого взгляда не исчезало. Оно было повсюду: в витринах, в зеркалах припаркованных машин, в тёмных окнах первых этажей. Даже ворона, сидевшая на проводе, показалась ему не просто птицей, а наблюдателем, следящим за каждым его шагом.

Он ускорил шаг. Сущности на людях сегодня были какими-то особенно навязчивыми. На женщине, ждущей автобус, висел полупрозрачный кокон, обвивавший её голову. На мужчине, копавшемся в телефоне у ларька, сидело нечто, похожее на мохнатую гусеницу. Артём старался не смотреть, но взгляд сам цеплялся за эти образы. И каждый раз ему казалось, что они замечают его в ответ.

На перекрёстке, перед светофором, он остановился. Поднял голову, чтобы перевести дух, и увидел дорожный знак на столбе: «Ведётся видеонаблюдение». На знаке была нарисована камера — чёрный контур объектива, направленный на дорогу.

Артём смотрел на неё, и вдруг ему показалось, что камера стала объёмной. Плоский рисунок обрёл глубину, объектив вытянулся вперёд, как хобот, и повернулся к нему. Артём отшатнулся, едва не наступив на ногу стоявшему рядом мужчине.

— Ослеп, что ли? — буркнул тот.

Артём моргнул, потряс головой. Знак снова был плоским, обычным. Никакой выпуклости. Никакого движения. Он сглотнул, перешёл дорогу, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

На работе его накрыло с головой. Смена началась с обычной суеты: коробки, сканер, очередь. Артём машинально улыбался, выдавал заказы, но мысли были далеко. Он постоянно оглядывался, вздрагивал от каждого резкого звука, от каждой тени в углу. Света заметила его состояние и несколько раз бросала вопросительные взгляды, но не решалась заговорить.

В обед, когда он сел в подсобке с чашкой растворимого кофе, на телефон пришло уведомление. Артём взглянул на экран. СМС с незнакомого короткого номера:

«Мы заметили, что вы интересовались продуктом нашего банка, но не оставили заявку на консультацию. Перейдите по ссылке, и наш консультант с вами свяжется».

Артём замер. В животе появилось неприятное чувство и легкая тошнота. Он действительно был в банке две недели назад, и оператор Анна предлагала ему кредитную карту. Он отказался. Но теперь банк писал ему, как будто следил за его мыслями. «Мы заметили, что вы интересовались». Заметили. Как? Камера? Или что-то другое, более страшное?

Он открыл ссылку, но тут же закрыл. Нельзя. Это может быть ловушка. Или просто маркетинг. Но слова «мы заметили» звучали угрожающе. Словно они действительно следили за ним, как та нарисованная камера на знаке.

– Они следят за тобой… – снова непрошенная мысль, обостряющая дремлющую панику.

Артём отложил телефон, сжал виски ладонями. Ему стало душно. Он встал, вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный воздух. Небо было по-прежнему серым, тучи висели низко. В них снова проступал контур — огромный, расплывчатый, как дыра в небе. Артём поспешно отвёл взгляд.

Он решил найти Сан Саныча. Поговорить, спросить совета. Может, тот знает, как защититься от этой навязчивой слежки, от этих глаз, которые повсюду. Сан Саныч был единственным, кто понимал. Единственным, кто видел то же, что и он.

После смены Артём направился в торговый центр. По дороге он снова ловил на себе взгляды. Люди шли навстречу, опустив головы, но ему казалось, что они смотрят на него сквозь ресницы. Что они знают. Что они видят его страх. Он ускорил шаг, почти побежал.

Вход в ТЦ. Знакомые стеклянные двери. Артём вошёл, огляделся. У стойки охраны стоял молодой парень в форменной куртке — не Сан Саныч. Артём подошёл.

— Здравствуйте, а где Сан Саныч? — спросил он, стараясь говорить ровно.

Парень оторвался от телефона, посмотрел на него с недоумением.

— Кто?

— Сан Саныч. Охранник. Немолодой такой, всё небо разглядывал. Работал здесь.

Парень нахмурился, пожал плечами.

— Не знаю такого. Я здесь неделю работаю. Из старших только Лариса Петровна, администратор. Охранников двое: я и Олег. Но Олег моложе, ему лет тридцать. Никакого Сан Саныча нет.

Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Как нет? — переспросил он. — Я же с ним разговаривал! Здесь, у входа. Он мне ещё зуб советовал лечить без анестезии. – снова, уже который раз за сегодня, внутри начал скручиваться склизкий, болезненный ком внутренностей.

Парень снова пожал плечами.

— Может, вы с кем-то из посетителей спутали? Или из арендаторов? Но охранника с таким именем у нас нет. – парень недоумевал, но и как-либо помочь не мог.

Артём отступил на шаг. В голове зашумело. Он огляделся, словно надеялся увидеть Сан Саныча, выходящего из подсобки. Но его нигде не было. Только равнодушный парень и тишина.

Он вышел из ТЦ, сел на скамейку у входа. Ноги дрожали. Он смотрел на свои руки, на красную нить, повязанную на запястье. Нить была на месте. Тёплая, шерстяная. Сан Саныч дал её ему. Значит, он существовал. Или...нет, и он сам её повязал? Нет, он точно помнил, как получил её. В тот вечер, за ТЦ, когда они говорили о сущностях, о парке, о рынке. Многоножка, прощение. Всё это было реально. Или нет?

Артём закрыл глаза, попытался вспомнить детали. Лицо Сан Саныча, его голос, его манеру щуриться на небо. Всё казалось ярким, но по краям расплывалось, как сон. А вдруг это и был сон? Или галлюцинация, порождённая его измученным мозгом? Может, он сам придумал Сан Саныча, чтобы не сойти с ума от одиночества? Мысли путались и сбивались. Паника сменялась одиночеством, одиночество перерастало в сомнения в себе и происходящем. Не с кем было обсудить происходящее, и взглянуть со стороны. Доверять тоже было некому.

Он открыл глаза, посмотрел на небо. Огромное нечто перетекало между облаками. Как молчаливый левиафан. Артём почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Он встал и пошёл домой, не оглядываясь. По пути ему снова мерещились взгляды, камеры, ищущие его глаза. На одной из остановок висел плакат с рекламой такси: «Мы следим за вашей безопасностью». Артём усмехнулся. Слежка повсюду. Или это его паранойя? Он уже не знал.

Дома он запер дверь, задёрнул шторы. Сел на пол в коридоре, обхватил колени. Ему было страшно. Впервые за долгое время — по-настоящему страшно, до дрожи, до слёз. Он один. Сан Саныча не существует. Или существует, но его стёрли. И тогда кто он такой? И что это за мир, в котором людей стирают, а камеры на знаках поворачиваются к тебе?

Он просидел так до темноты. Потом встал, прошёл на кухню, налил воды. В вентиляции что-то тихо шуршало. Артём прислушался: не слова, просто шум. Но ему казалось, что этот шум — как дыхание. Как будто за стенами кто-то ждёт.

Он выпил атаракс, лёг на диван. Сон не шёл. Перед глазами стояла листовка со слоганом. «Все не могут оторвать от тебя глаз». И нарисованная камера, поворачивающая объектив. И уведомление от банка. И пустое место у стойки охраны, где не было Сан Саныча.

Взгляды и обещания взглядов сжимались вокруг него, как егоза, как силок, в который он попал по незнанию. Страх скручивался внутри как пружина, и становилось страшно не только от того что снаружи, но и от самого себя, от утраты самоконтроля в этом страхе.

Артём зажмурился, сжал в кулаке красную нить. «Не бойся», — прошептал он сам себе, потому что больше некому было это сказать. Но страх не уходил. Он проникал под кожу, как те нити в поликлинике, как взгляды прохожих, как беззвучная тень в небе.

Ночью ему приснился Сан Саныч. Он стоял за ТЦ, курил и смотрел на Артёма с грустной улыбкой.

— Ну что, парень. — сказал он. — Ты всё ещё не понял? Меня не было. Но и тебя, может, тоже нет. Подумай об этом.

Артём проснулся в холодном поту. За окном светало. Он сел, обхватил голову руками. Красная нить впилась в запястье. Он смотрел на неё и думал: если Сан Саныча не было, то откуда нить? Откуда?..

Ответа не было.

Глава 9

Утро началось с тишины, которая звенела в ушах. Артём лежал на диване, не открывая глаз, и прислушивался. Где-то за стеной соседи собирались на работу: хлопнула дверь, заурчал лифт. На улице проехала машина, шурша колёсами по мокрому асфальту. Обычные звуки, которые раньше он не замечал, теперь казались слишком резкими, слишком близкими, словно мир подкрутил громкость.

Он с трудом сел. Тело ломило, голова была тяжёлой, как после долгой болезни. Вчерашний вечер слился в мутное пятно: листовка на стене, камера на знаке, сообщение от банка, пустое место у стойки охраны. И сон, в котором Сан Саныч говорил ему жуткие слова: «Меня не было. Но и тебя, может, тоже нет».

Артём сжал красную нить на запястье. Она была тёплой, шерстяной, чуть растянувшейся от влажности. Он поднёс руку к лицу, рассмотрел её. Самая обычная нить. Такие продают в любом швейном магазине. Он попытался вспомнить, как Сан Саныч доставал её из кармана форменной куртки. Вспомнил его пальцы — жёлтые от табака, с обломанными ногтями. Вспомнил, как нить перекочевала в его ладонь. Вроде бы так. Но чем дольше он смотрел на неё, тем сильнее сомневался.

Он встал, прошёл на кухню. Бездумно поставил чайник, достал кружку. Взгляд упал на барную стойку, которая отделяла кухню от гостиной. Это был старый, обшарпанный «бар», доставшийся вместе со съёмной квартирой. В его нижней части, под дверцей, что-то торчало.

Артём наклонился. Из щели между дверцей и корпусом свисал кончик красной шерстяной нитки. Он потянул за него — нитка поддалась, выскользнула на несколько сантиметров и зацепилась. Артём дёрнул сильнее. Дверца приоткрылась, и из-под неё вывалился маленький клубок ярко-красной шерсти, спутанный, покрытый пылью.

Он замер. Маша. Она пыталась вязать. Когда-то, ещё до всего, до таблеток, до разрыва, она купила клубок шерсти и спицы, сказала, что хочет связать шарф. Сидела вечерами на диване, путалась в петлях, ругалась, смеялась. Потом бросила. Клубок закатился под бар, и они оба забыли о нём.

Артём смотрел на клубок. Красная шерсть. Точно такая же, как нить на его запястье. Он перевёл взгляд с клубка на свою руку, с руки на клубок. Внутри похолодело.

«Откуда у меня эта нить? — подумал он. — Сан Саныч дал? Или... или я сам её взял? Из этого клубка?» Но почему я этого не помню? Провалы в памяти? Раздвоение личности? Что со мной происходит? – затылок наливался тяжестью, варианты событий клубились и распадались на отдельные картинки. Мозг – самый лучший обманщик, уже готовился создавать ложные воспоминания в попытке осмыслить происходящий ужас.

Он попытался восстановить в памяти тот вечер за ТЦ. Сан Саныч, сигарета, разговор. Многоножка, падающая с плеча. Слова о прощении. Потом — нить. Он точно помнил, как Сан Саныч лез в карман, как доставал моток. Но теперь этот моток казался ему подозрительно похожим на клубок Маши. А что, если никакого мотка не было? Что, если он сам, ещё раньше, подобрал обрывок шерсти и намотал на запястье, а потом придумал всю сцену с Сан Санычем? Какое воспоминание было настоящим, а какое сгенерировано больным мозгом?

Артём сжал нить в кулаке, зажмурился. Голова закружилась. Он не знал, чему верить. Единственное, что оставалось, — пойти в ТЦ и снова поискать Сан Саныча. Если он есть, значит, всё было реальным. Если нет — значит, он сходит с ума.

Он быстро оделся, выскочил из квартиры. На улице было серо, моросил мелкий дождь. Артём шёл, глядя под ноги, но краем глаза всё равно ловил движение: в подворотнях, под машинами, в окнах. Люди сновали мимо, и на них висели сущности — полупрозрачные, жуткие, равнодушные. Он ускорил шаг.

В торговом центре было тепло и людно. Артём прошёл мимо стойки охраны. За ней сидел всё тот же молодой парень в форменной куртке, что и вчера. Сан Саныча не было. Артём подошёл.

— Здравствуйте, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — А Сан Саныч сегодня не выходил?

Парень поднял голову от телефона.

— Да нет такого у нас, я же говорил. Вы, может, адресом ошиблись?

Артём сглотнул.

— А вчера? Позавчера? Неделю назад? Может, он в другом ТЦ работает? – сжигавшее изнутри волнение прорывалось ускорением слов, так что они слипались в один ком.

— Не знаю, — парень пожал плечами. — Я здесь недавно. Но в графике только я и Олег. Больше никого.

Артём отошёл. Чувство пустоты и брошенности наполняло изнутри и готовилось выплеснуться, разорвав грудь. Он обошёл торговый центр, заглянул на задний двор, где они разговаривали с Сан Санычем. Там было пусто. Только мусорные баки и лужи. Он постоял немного, глядя на место, где, как ему казалось, Сан Саныч раздавил многоножку. На асфальте не было никаких следов. Конечно.

Он вернулся в ПВЗ. Света уже была на месте, раскладывала коробки. Увидев Артёма, она махнула рукой.

— Привет. Ты чего такой бледный? – в тревоге она попыталась заглянуть ему в глаза.

— Не выспался. – банальная отмазка, но для «чужого человека» достаточная, а придумывать что-то более сложное просто не было сил.

— Ага. Ну, держись, кофе будешь? Я налила. – Света протянула чашку Артёму.

Он взял предложенный кофе, сделал глоток. Напиток был горячим, сладким, с привкусом ванили. Артём поморщился, но промолчал. Мысли крутились вокруг Сан Саныча. Надо было спросить у Светы. Она работает здесь давно, наверняка знает всех охранников. Да и сама недавно про него говорила, он отчетливо помнил это. «Опять этот. Небо разглядывает.»

— Свет, — начал он, — а ты...

В этот момент зазвонил телефон на стойке. Света отвернулась, сняла трубку. Артём замолчал. Потом подошли клиенты, началась суета. Он отложил вопрос на потом. Но когда выдался свободный момент, он вдруг поймал себя на том, что не помнит, что хотел спросить. Мысль ускользнула, как вода сквозь пальцы.

— Ты чего застыл? — окликнула его Света.

— Да так, — пробормотал он. — Забыл. Что-то хотел у тебя спросить, что-то важное, и на тебе ­ забыл.

– Ну, бывает. Может потом вспомнишь и спросишь. – легко ответила она.

И это было правдой. Он действительно забыл. Начисто. И от этого стало ещё страшнее.

День тянулся как вязкая патока. Клиенты приходили и уходили, коробки сканировались, штрихкоды пищали. Артём работал на автомате, но внутри нарастало напряжение. Ему казалось, что за ним наблюдают. Не только камеры и люди — сами стены, пол, потолок. Нити, которые он видел в поликлинике, теперь мерещились и здесь: в углах, под потолком, за стеллажами. Они шевелились, тянулись к нему. Артём старался не смотреть.

После смены он вышел на улицу. Дождь усилился. Люди спешили, прячась под зонтами. Артём поднял капюшон, засунул руки в карманы. Домой идти не хотелось. Там было пусто, и эта пустота давила. Но и на улице было неуютно: сущности, взгляды, шёпот в подворотнях.

Он дошёл до дома, поднялся в квартиру. Сел на диван, не раздеваясь. Взгляд снова упал на бар, под которым нашёл клубок. Артём встал, подошёл, выдвинул дверцу. Клубок лежал на месте, похожий на маленькое красное сердце. Он взял его, покрутил в руках. Шерсть была мягкой, пахла пылью и чем-то знакомым — духами Маши? Или ему почудилось?

Он снова посмотрел на нить на запястье. Такая же красная. Такая же шерстяная. Артём размотал её, приложил к клубку. Цвет совпадал. Фактура — тоже. Внутри всё оборвалось.

«Это не нить Сан Саныча, — пронеслось в голове. — Это нить Маши. Я сам её взял. И намотал на руку. А Сан Саныч... его не было. Всё это — бред».

Он сел на пол, сжал голову руками. Его трясло. Он вспоминал разговор за ТЦ, многоножку, слова о парке. Всё это было так реально! Но теперь рассыпалось, как карточный домик. Если не было Сан Саныча, значит, не было и многоножки. И парка, из которого нельзя выйти. И красной нити, которая спасает от страха. Всё это — плоды его больного мозга.

Или...

Он поднял голову. А что, если Сан Саныч был? А что, если он действительно дал ему нить, но точно такая же шерсть оказалась у Маши, потому что это просто распространённая шерсть, которую можно купить в любом магазине? И что, если отсутствие Сан Саныча в ТЦ — это не доказательство его несуществования, а что-то другое? Может, его убрали? Или он сам ушёл?

Артём вскочил. Он должен проверить. Парк. Если парк, о котором говорил Сан Саныч, действительно существует и действительно опасен, значит, Сан Саныч был реальным. И тогда его отсутствие — это плохой знак. А если парк окажется обычным, то всё — бред, и ему прямая дорога в больницу.

Он заметался по квартире. На улице темнело. Идти в парк вечером — безумие. Но ждать до утра он не мог. Тревога сжигала изнутри. Он должен был узнать правду. Сейчас.

Он натянул куртку, сунул в карман телефон, ключи. Нить на запястье он затянул потуже. Даже если это просто шерсть, купленная Машей, она была единственным, что связывало его с реальностью.

Как выходил из подъезда, и была ли там листовка из Вайлдберриз он не запомнил, пара переулков до парка тоже промелькнули фоном. Жгучее чувство тревоги гнало его в парк, чтобы найти ответы на вопросы, чтобы понять, что реально, а что – нет.

Парк встретил его тишиной. Это была та самая тишина, от которой звенит в ушах и хочется обернуться. Ни шума дороги, ни голосов, ни птиц. Только капли дождя, падающие с голых веток.

Артём вошёл через старые ворота, покосившиеся, с облупившейся краской. Дорожка вела вглубь, между высокими липами и тополями. Фонари горели через один, и их жёлтый свет выхватывал из темноты мокрые стволы, словно кости.

Он шёл, стараясь дышать ровно. Парк выглядел обычно. Заброшенный, тихий, но обычно. Никаких нитей, никаких сущностей. Только сгущающиеся сумерки и запах прелой листвы.

«Вот видишь. — сказал он себе. — Ничего здесь нет. Сан Саныч врал. Или я всё выдумал».

Но стоило ему так подумать, как дорожка, по которой он шёл, вдруг изогнулась. Не резко, не явно — просто через несколько десятков шагов он понял, что идёт не туда. Впереди должна была быть развилка, но её не оказалось. Вместо неё — густой кустарник, через который не пройти.

Артём остановился, огляделся. Место было незнакомым. Раньше он точно не заходил так далеко. Или заходил? Деревья стояли плотной стеной, и за ними не было видно ни домов, ни фонарей. Только тьма.

Он развернулся, пошёл обратно. Дорожка петляла, виляла, раздваивалась, и каждая новая ветка казалась не той. Артём ускорил шаг. Сердце забилось чаще. Туман, лёгкий и влажный, начал подниматься от земли, обволакивая ноги.

Он снова остановился. Вокруг — ни звука. Только его собственное дыхание, слишком громкое в этой тишине. И вдруг — шёпот. Едва различимый, как шорох листвы, но в нём слышались слова.

— Артём...

Он вздрогнул, обернулся. Никого. Только тени между стволами.

— Артём, — повторил шёпот. — Иди сюда.

Он попятился. Красная нить на запястье вдруг стала горячей, как будто её нагрели на огне. Артём сжал её в кулаке, как советовал Сан Саныч. Вспомнил маму, запах оладий, её голос. На секунду стало легче. Но шёпот не уходил.

— Не бойся, — шелестело вокруг. — Мы не сделаем тебе больно. Просто подойди. Иди к нам, сюда. Не бойся.

Артём замотал головой, рванулся вперёд. Ноги увязали в мокрой листве, ветки хлестали по лицу. Он бежал, не разбирая дороги, и парк, казалось, смыкался за его спиной. Деревья становились выше, толще, их ветви переплетались, образуя свод. Туман сгущался, заполнял рот, нос, лёгкие. Он мешал дышать, давил на плечи и на грудь, заставлял остановиться.

Он выбежал на какую-то поляну. Посередине стояла скамейка — обычная, деревянная, полусгнившая. И на ней кто-то сидел.

Артём замер. Человек сидел, опустив голову, и не двигался. В сумерках его фигура казалась размытой, как будто сотканной из тумана. Артём хотел окликнуть, но слова застряли в горле.

Человек поднял голову. Это была Маша.

Она смотрела на него с грустной улыбкой, и на её шее, прямо под подбородком, сидела змея. Полупрозрачная, с карими человеческими глазами. Та самая.

Артём отшатнулся, вскрикнул. Маша приложила палец к губам.

— Тихо, — сказала она. — Ты же не хочешь, чтобы они пришли.

— Кто — они? — прошептал он.

— Те, кто здесь живёт. Они уже рядом. Ты их не видишь? — она кивнула куда-то ему за спину.

Артём обернулся. Из тумана, между деревьями, выступали фигуры. Высокие, тонкие, с длинными руками. Они стояли неподвижно, но их лица — или то, что было вместо лиц, — были обращены к нему.

Он попятился, споткнулся, упал. Красная нить на запястье натянулась, зазвенела, как струна. И в этот момент Артём понял: он не сможет уйти. Парк не выпустит. Сан Саныч был прав.

— Помоги, — прошептал он, но Маша лишь покачала головой.

— Я не могу. Ты сам. Это твой выбор.

Он закричал. Закричал так, как не кричал никогда в жизни. И в ответ из тумана донеслись голоса — не шёпот, а обычные, человеческие:

— Эй, кто там? Что случилось?

Из-за деревьев показались двое — мужчина и женщина, с фонариком и собакой. Они шли по дорожке, которая вдруг снова появилась, как будто её и не было. Артём, задыхаясь, сидел на земле, весь в грязи, с безумными глазами.

— Вам плохо? — спросила женщина. — Вызвать скорую?

Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Мужчина достал телефон, набрал номер. Артём слышал обрывки разговора: «человек в парке, неадекватен, что-то кричит...» Потом его подняли, повели к выходу. Он не сопротивлялся.

Скорая приехала быстро. Артёма уложили на носилки, задавали вопросы, но он не отвечал. Только смотрел в небо, где в разрывах туч проступал всё тот же непонятный силуэт. Огромный, равнодушный. И Артёму казалось, что эта громадина улыбается.

В больнице его встретили ярким светом и запахом лекарств. Санитары переложили на каталку, повезли по коридору. Артём лежал, не сопротивляясь, и смотрел в потолок. На потолке, прямо над ним, висела тонкая серая нить. Она покачивалась, как водоросль в воде.

Он закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, то увидел знакомое лицо. Над ним стояла доктор Лебедева. Она была в белом халате, с бейджем пристёгнутым к карману. Лицо — усталое, но внимательное.

— Артём, вы меня слышите? — спросила она.

Он кивнул.

— Вы в психиатрическом отделении. У вас был острый эпизод. Мы оставим вас здесь для наблюдения. – голос был спокойный, немного участливый.

Артём снова кивнул. Ему было всё равно. Он смотрел на нить на потолке. Она была на месте.

— Я вижу её, — сказал он тихо.

— Кого? — нахмурилась врач.

— Нить. На потолке. Она шевелится. – он говорил ровно, и равнодушно. Простая констатация факта.

Лебедева подняла глаза, потом перевела взгляд на Артёма.

— Это может быть остаточный эффект. Мы скорректируем терапию. Отдыхайте.

Она вышла. Артём остался один. В палате было тихо, только где-то за стеной монотонно гудели трубы. Он лежал и смотрел на нить. Она свисала с потолка, медленно покачиваясь, и тянулась к нему.

Он сжал кулак. Красной нити на запястье не было. Её сняли при поступлении.

Артём усмехнулся. Вот и всё. Парк подтвердил слова Сан Саныча. Но теперь он в психушке, и никто ему не поверит. Даже Сан Саныч — если он вообще существует.

Он закрыл глаза и провалился в темноту.

Глава 10

Артёма разбудил скрип металла. Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. Белый потолок, облупленная краска, тусклая лампочка за решёткой. В нос ударил запах хлорки, лекарств и чего-то кислого, неуловимого. Он попытался сесть, но тело было ватным, голова гудела, как после долгого сна.

Палата. Узкая, с тремя кроватями, тумбочками и окном, забранным решёткой. На соседней кровати кто-то лежал, накрывшись одеялом с головой. У стены, сгорбившись, сидел старик и что-то бормотал себе под нос. Артём сглотнул, огляделся. Больница. И сразу воспоминание - Психиатрическое отделение. Он здесь.

Он помнил парк, туман, фигуру Маши. Помнил, как кричал, как его нашли прохожие. Дальше — отдельные обрывки воспоминаний. Теперь он здесь, и на запястье нет красной нити.

Артём медленно спустил ноги на пол. Холодный, липкий. Он поёжился, нащупал тапки — больничные, резиновые. Кто-то заботливо поставил их рядом. Он надел, встал. Голова закружилась, но он удержался.

В палату вошла медсестра — молодая, в выцветшем халате, с безразличным лицом, и подернутыми серой дымкой усталости глазами. Увидела, что Артём проснулся, кивнула.

— Завтрак через час. — сказала она. — Если можете, выходите в общую зону. Там телевизор, шашки. Но без резких движений.

Артём кивнул. Он вышел в коридор. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, пол — бетон, покрытый серой краской. Всё то же, что и в обычных больницах, но здесь каждый угол, каждый стык казался пропитан безнадёжностью. Люди в халатах слонялись по коридору, сидели на корточках, стояли у окна. Артём шёл, стараясь не смотреть им в глаза.

Он заметил мужчину лет сорока, который сидел на скамейке, обхватив колени, и тихо раскачивался. Его губы шевелились, но слов было не разобрать. У другого пациента, молодого парня с всклокоченными волосами, дёргалась щека. Третий стоял у стены, прижавшись к ней лбом.

Артём дошёл до общей зоны — комнаты с несколькими столами, стульями и телевизором, висящим на стене. Там было людно, но не шумно: все разговаривали вполголоса или молчали. Артём сел за свободный стол у окна. Он чувствовал себя чужим среди этих людей. И одновременно — одним из них.

К нему подсел мужчина с потухшими глазами, сутулый, с седыми прядями, спадающими на лицо. Он посмотрел на Артёма, и улыбнулся, как будто узнал старого знакомого.

— Ты новенький? — спросил он негромко.

Артём кивнул.

— Я Виктор, — представился мужчина. — Я здесь уже две недели. Сначала было страшно, теперь привык. – пока он говорил, он непрерывно оглядывался, будто что-то искал вокруг.

Он помолчал, потирая запястья.

— А ты видишь? — вдруг спросил он.

Артём напрягся.

— Что именно?

— Чёрную паутину. — сказал Виктор. — Она повсюду. На стенах, на людях. Из неё лезут мелкие твари. Я их зову «черви». Они кусают, но не сильно. Больше пугают. – его бегающий взгляд остановился на проеме стены между окнами, словно он увидел там то, что хотел.

Он говорил это с такой убеждённостью, что Артём невольно проследил за его взглядом. В том месте, куда смотрел Виктор, — в проёме между окнами, где сходились две стены, — действительно висела тонкая серая нить. Почти незаметная, она колыхалась, как паутинка на сквозняке, но сквозняка в коридоре не было. Артём смотрел на неё, и нить, казалось, слегка пульсировала в такт его дыханию.

— Видишь? — спросил Виктор, перехватив его взгляд. — Она там. Всегда там. Они прячутся в углах, в щелях, в тех местах, куда мы не смотрим. Я уже научился их замечать. Но это не помогает. Они всё равно приходят.

Он замолчал, потом вдруг резко схватил Артёма за рукав. Пальцы у него были холодными, цепкими.

— Ты не думай, что ты особенный. — сказал он шёпотом, почти беззвучно. — Они всех видят. Всех. Просто не все умеют смотреть. Ты умеешь? Ты правда умеешь?

Артём хотел отдернуть руку, но Виктор держал крепко. В его глазах, на мгновение, мелькнула ясность — не безумная, а какая-то пронзительная, почти детская.

— Если ты умеешь смотреть. — сказал он, — не смотри слишком долго. Они заметят. И тогда — он провёл пальцем по горлу. — Аминь.

Он отпустил Артёма, откинулся на спинку скамейки и снова уставился в ту же точку, где колыхалась серая нить.

— Да, — тихо сказал он. — Я вижу.

Виктор оживился.

— Значит, нас двое. Может, больше. Но они не признаются. Боятся, что им дадут больше таблеток.

Он наклонился ближе.

— Ты не пей то, что дают, — прошептал он. — От них туман в голове. Я отказываюсь, но медсёстры следят. Они хотят, чтобы мы стали овощами. – закончил Виктор и заговорщицки подмигнул.

Артём не знал, что ответить. Ему самому уже предлагали терапию. Лебедева ещё до госпитализации говорила про успокоительные и седативные. Теперь, видимо, начнут вводить.

— А кто ещё видит? — спросил он.

Виктор покачал головой.

— Не знаю. Парень с планшетом иногда говорит странное, но он не про паутину. Он про систему. Говорит, что всё подстроено. Послушай его — интересно, главное не пытайся даже коснуться планшета. Он кстати единственный у кого есть техника. Но при попытке забрать планшет у него начинается истерика, он даже санитарку укусил, когда та его пыталась забрать. Полежал на вязках под успокоительным три дня, но потом все повторилось. Врачи решили больше не забирать – мол все равно сим-карты нет и интернета тоже нет.

Артём вспомнил молодого парнишку, который сидел в углу с планшетом, яростно тыкая в экран. Ему было лет семнадцать-восемнадцать, худой, с синяками под глазами.

— Почему он так привязан к планшету? — спросил Артём.

— Говорит, что это его «единственное окно в мир», и что без него он сойдёт с ума. Санитарки уже дважды пытались отобрать — он чуть не разбил стекло.

Виктор замолчал, глядя в одну точку.

— Будь осторожен, — добавил он. — Здесь всё пропитано этой пакостью. Даже врачи не все люди.

Артём хотел переспросить, но Виктор уже встал и побрёл к выходу из общей зоны.

Разговор выдался странным. Словно бы написанным «под копирку» из кино со сценами про «психов», но вот упоминание «паутины» и «мелкие твари» перекликались с тем что видел он сам.

День тянулся как капля клея за пальцем. Артём ходил по коридору, сидел у окна, смотрел на серую улицу и маялся от безделья и беспокойства. Его не оставляло ощущение, что за ним наблюдают. Санитары, медсёстры, врачи — все они, казалось, следили за каждым его движением, но не прямо, а как-то со стороны, исподтишка. Иногда казалось, что за ним наблюдают сами стены больницы, но он гнал от себя эти ощущения.

После обеда его вызвали на беседу с Лебедевой. Она сидела в маленьком кабинете, заваленном бумагами, и выглядела ещё более уставшей, чем раньше.

— Артём, как вы себя чувствуете? — спросила она, не поднимая глаз от записей.

— Нормально, — ответил он. — Но я не понимаю, зачем меня здесь держат. – Артём сел на стул рядом со столом.

— Вы перенесли острый психотический эпизод. И были доставлены сюда бригадой скорой помощи, это довольно серьезно. — сказала врач. — Ваше состояние требует стабилизации. Мы предлагаем вам пройти курс анксиолитиков и ноотропов. Они помогут снизить тревогу и улучшить когнитивные функции. – голос звучал ровно, безэмоционально. То ли от усталости, то ли от шаблонности формулировок.

— Я не хочу больше таблеток. — сказал Артём. — От них я вижу ещё больше. – он передернул плечами и нахохлился. Постепенно его охватывала безнадежность. Те, кто должен был помочь только предлагали таблетки, которые не помогали, а возможно и делали хуже. Но и альтернативы не было.

Лебедева подняла взгляд.

— Это временное явление. В период подбора терапии возможно усиление симптомов. Но через несколько недель всё нормализуется. Вы должны доверять врачам. – последнюю фразу она произнесла с нажимом, как будто готовилась позвать санитаров.

Артём промолчал. Доверять. Кому? Этим людям в белых халатах, которые считают его больным? Или тем, кто видит то же, что и он?

— А если я откажусь? — спросил он.

— Тогда мы будем вынуждены принять меры, — сухо ответила Лебедева. — В вашем состоянии отказ от лечения может быть опасен для вас и окружающих, и по закону мы можем применить меры принудительного характера. – словно торжествуя и подводя черту, добавила врач.

Он понял: выбора нет – ему придётся «лечиться», чтобы успешно играть свою роль в глазах окружающих, а не быть самим собой.

Вечером, проходя мимо комнаты для свиданий, Артём услышал приглушённые голоса. Дверь была приоткрыта, и он невольно замедлил шаг. Внутри, на стульях, сидела женщина — пожилая, в тёмном платке — и врач-ординатор, молодой, с модной бородкой. Артём услышал, как врач сказал:

— Маша, вы должны понимать, что состояние вашего сына тяжёлое. Мы делаем всё возможное, но нужна госпитализация ещё на месяц.

Женщина всхлипнула. Артём замер. Маша. Имя бывшей девушки. Он мотнул головой, отгоняя совпадение. Но в груди кольнуло какое-то смутное ощущение узнавания.

Он прошёл дальше, в общую зону. На столе лежала коробка с шашками. Она была перевязана крест-накрест красной шерстяной ниткой, туго, как будто кто-то специально замотал её, чтобы не открывалась. Артём застыл.

Красная нить. Та самая, что была у него на запястье. Он потянулся к коробке, но рядом тут же возникла санитарка.

— Не трогайте, — резко сказала она. — Это чьё-то. И вообще, вам пора в палату.

Артём отступил. Нить была на месте, и она пульсировала, как вена.

В общей зоне работал телевизор. Показывали рекламу. На экране — яркая заставка: «Дорама “Красная нить, которая связывает сердца”». Красивые актёры, нежная музыка, слоган: «Иногда связь сильнее расстояния». Артём смотрел, чувствуя, как знакомый мир трескается, как лёд под ногами. Ему казалось, что эта реклама адресована лично ему.

Ночью он не спал. Лежал, глядя в потолок, и слушал, как дышат соседи по палате. Где-то в коридоре гудел телевизор, оставленный включённым. За окном выл ветер.

А потом он увидел.

Стены палаты начали меняться. Сначала едва заметно — лёгкая рябь, как на воде. Потом из стыков, из углов, из-под плинтусов полезло нечто, похожее на мох. Тонкие серые нити, водоросли, которые шевелились, как живые. Они расползались по полу, по кроватям, по тумбочкам. Комната напоминала внутренности огромного существа — влажные, пульсирующие, дышащие.

Артём сел, прижался к спинке кровати. Нити тянулись к нему, но не касались. Он слышал шёпот, исходящий отовсюду, но слов не разобрать. Было страшно, но вместе с тем — знакомо. Словно он уже был здесь в прошлом, словно уже видел это непонятное оживление.

Он закрыл глаза, попытался дышать ровно. Когда открыл, всё было как прежде: белые стены, облупленная краска, тусклая лампочка. Только на тумбочке, рядом с его кроватью, лежал обрывок красной шерстяной нитки.

Артём взял его, повертел в пальцах. Откуда? Кто принёс? Или это галлюцинация?

Он сжал нить в кулаке и провалился в тревожный сон.

На следующий день он снова встретил Виктора. Тот выглядел хуже: под глазами тени, руки дрожали.

— Вчера ночью опять. — сказал он. — Паутина. Ты видел?

Артём кивнул.

— Они становятся сильнее, — прошептал Виктор. — Здесь, в отделении, их много. Они питаются нами. Врачи этого не видят, или делают вид, что не видят. Хотя может они просто на их стороне. – он снова принялся тревожно озираться.

— А что же делать? — спросил Артём. Его мутило. То ли от лекарств, то ли от плохого сна, то ли от того что было вчера.

— Не знаю. Может, сбежать. Но отсюда не сбежишь. – с безнадежностью в голосе сказал он.

Артём задумался. Действительно, а куда можно убежать? В город, где за ним следили камеры и реклама? В парк, который чуть не поглотил его? Всё казалось безнадёжным.

Он вспомнил парнишку с планшетом. Тот сидел в углу, уткнувшись в экран. Артём подошёл, сел рядом.

— Привет, — сказал он. — Я Артём.

Парень не отреагировал.

— Что ты там делаешь? — спросил Артём.

— Читаю, — буркнул парень. — Ищу способы обжаловать действия приставов.

Артём удивился.

— Ты здесь из-за этого?

Парень оторвался от экрана, посмотрел на него с вызовом.

— Меня сюда упекли, потому что я начал всем рассказывать, что система нашего государства устроена так, чтобы выжимать из людей деньги. Приставы взыскивают по липовым постановлениям, начисляют проценты, которые должник платит государству. Обжаловать их действия почти невозможно. Суды почти всегда встают на их сторону, всего 2,5 процента дел в которых суд удовлетворяет иск к службе судебных приставов. И пытаясь добиться справедливости, человек попадает в ловушку бессилия и тревожности. Помимо этого, алгоритмы соцсетей, реклама, СМИ — всё направлено на то, чтобы держать людей в тревоге и недовольстве. «Ищи кому выгодно» как говорится. Я вон, пробовал сделать самообучающийся фильтр, но это не помогает, поскольку в конечном итоге фильтр тоже подчиняется системе.

Он говорил быстро, сбивчиво, но в его словах была какая-то болезненная логика.

— И тебя за это сюда? — переспросил Артём.

— Да. Сказали, бред преследования, — парень горько усмехнулся. — А, по-моему, это они боятся, что я правду говорю.

Артём не знал, что сказать. С одной стороны, парень говорил, как типичный пациент с паранойей. С другой — его слова перекликались с тем, что Артём сам видел: чёрная жижа из монитора, спрут в банке, листовки, камеры.

— А при чём тут приставы? — спросил он.

— Приставы — это щупальца, — прошептал парень, наклоняясь. — Они высасывают из людей деньги и надежду. Ты думаешь, почему так много самоубийств из-за долгов? Потому что система давит, а выхода нет. Системе выгодно посадить человека в паутину обязательств, выпить его, высушить долгами, свести с ума тревогой и бессилием, а потом вышвырнуть на кладбище.

Артём смотрел, как пальцы парнишки снова заметались по экрану. Он листал какие-то документы, открывал вкладки, закрывал их, снова открывал. В этом движении было что-то отчаянное, почти судорожное, как будто если он перестанет двигаться, то перестанет существовать.

— Ты правда веришь, что это поможет? — спросил Артём, кивнув на планшет.

Парнишка на мгновение замер, потом поднял глаза. В них была пустота, но не та, что у Виктора — усталая, смирившаяся. Эта пустота была другой: она кричала.

— Не поможет. — сказал он тихо. — Я знаю. Я уже год пытаюсь. Написал десять жалоб в прокуратуру, три — в суд. Все отказ. Везде одна и та же формулировка: «В действиях пристава не выявлено нарушений». Даже если у меня на руках есть доказательства. Даже если я приношу выписки, квитанции, справки. Они просто не смотрят. Или смотрят, но не видят.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Артём на мгновение забыл, что сидит в психиатрической больнице.

— Знаешь, что самое смешное? — продолжал парнишка. — Я не должен им ничего. Я заплатил всё, что был должен. А они всё равно начисляют пени, проценты, штрафы. Говорят: «Технический сбой». Технический сбой, — повторил он, и голос его дрогнул. — А ты потом платишь за этот сбой, потому что доказывать — дороже. Нервы, время, деньги. И они знают. Они всё знают. Поэтому и давят.

Он снова уткнулся в экран, и Артём увидел, как его пальцы дрожат. Планшет мигнул — батарея была почти на нуле. Парнишка посмотрел на значок заряда, и на его лице мелькнула паника, которую он тут же попытался скрыть.

— У меня нет зарядки. — сказал он, словно оправдываясь. — Забрали. Сказали, что это «не положено». А если он выключится... — он не договорил, но Артём понял.

Если он выключится, он потеряет связь с миром. А без связи — он исчезнет.

Он снова уткнулся в планшет.

Артём отошёл. Внутри было пусто. Ему хотелось найти рациональное объяснение всему происходящему, но оно ускользало.

Он вернулся в палату. На тумбочке снова лежал обрывок красной нитки. Артём взял его, положил в карман больничной куртки. Может, это знак? Или просто совпадение?

Вечером его снова посетила Лебедева.

— Артём, мы начинаем курс анксиолитиков. — сказала она. — Вы будете получать препараты утром и вечером. Плюс ноотропы. Это поможет стабилизировать ваше состояние и уменьшить видения. Также вам будут ставить витамины группы «Б» для улучшения работы нервов, они болезненные, придется потерпеть несколько дней.

Он не сопротивлялся. Кивнул, принял таблетки под присмотром медсестры. Проглотил, запил водой. Ощущение было такое, будто он предаёт себя.

Ночью он снова не спал. На этот раз видения были ярче. Стены палаты обрастали мхом, коридор изгибался, как кишка, санузел напоминал пасть. Артём вышел в коридор — пусто, только тусклый свет. Он шёл, касаясь стен, и стены были тёплыми, влажными. Он заглянул в общую зону. Телевизор работал, но вместо какой-либо передачи или рекламы на экране было что-то вроде чёрной паутины, которая клубилась, как дым.

Артём попятился. В этот момент он увидел, как из палаты Виктора выходит санитар, а за ним — нечто, похожее на чёрную многоножку, на которую кто-то напялил медицинский халат. Многоножка наклонилась к уху врача, и что-то, казалось, нашептывала, а врач, смотря прямо перед собой стеклянными глазами не замечал ничего странного.

Артём зажмурился, потряс головой. Когда открыл глаза, коридор был обычным. Только в углу, под потолком, висела тонкая серая нить.

Артём понял: препараты не помогли. Они лишь изменили восприятие, сделали видения более пластичными, но не убрали их. Или, наоборот, помогли увидеть то, что было скрыто раньше.

Он вернулся в палату, лёг. В голове крутились слова парнишки с планшетом: «Система причинения вреда». Может, он прав? Может, всё это — часть большой паутины, в которой он запутался?

Он сжал в кармане обрывок красной нитки. Она была тёплой, как что-то живое, но это теплота успокаивала.

Артём лежал в темноте, слушая дыхание соседей, и понимал: он внутри. Внутри паутины. Внутри психиатрической больницы, которая его поглощает и переваривает, делает частью себя. Внутри собственного безумия. И выхода пока не видно.

Глава 11

Утро в отделении начиналось одинаково: скрип кроватей, шарканье тапок, звон посуды из раздаточной. Артём лежал, отвернувшись к стене, и прислушивался к звукам. Тело всё ещё было тяжёлым после вчерашней дозы анксиолитиков, но голова оставалась ясной. Слишком ясной, как будто туман, которого он так боялся, так и не пришёл.

Он сжал в кармане больничной куртки обрывок красной нитки. Тёплая, шершавая, настоящая. Вчера он нашёл её на тумбочке, и с тех пор не расставался. Она была единственным, что связывало его с тем, что осталось за стенами: с парком, с Сан Санычем, с Машей, с той жизнью, где он ещё мог выбирать.

Завтрак прошёл в тишине. Артём сидел за дальним столом, ковырял кашу и наблюдал. Пациенты ели медленно, без аппетита, некоторые — с отсутствующим видом, некоторые — вздрагивая от каждого звука. Санитары стояли у стен, сложив руки на груди, и наблюдали. Медсёстры сновали с подносами, бросая быстрые взгляды на тех, кто отказывался от еды. Всё это напоминало Артёму сцену из дурного сна, в котором он застрял.

После завтрака всех выпустили в общую зону. Артём вышел, сел на своё обычное место у окна. За стеклом было всё то же свинцовое небо, мокрый асфальт, голые деревья. Он смотрел на улицу и думал о том, что мир там, снаружи, продолжает жить без него. Люди ходят на работу, пьют кофе, ссорятся, мирятся. А он здесь, среди тех, кого общество спрятало от себя.

В обеденный зал он вошёл одним из последних. Взял поднос, встал в очередь. Впереди переговаривались двое: мужчина с землистым лицом и молодой парень с дёргающимся веком.

— Опять рыба, — ворчал парень. — Как будто специально кормят так, чтобы тошнило.

— Не нравится — не ешь, — равнодушно отвечал мужчина.

Артём получил свою порцию — перловка с котлетой, компот, хлеб — и огляделся в поисках свободного места. За столом у стены сидел Виктор. Он махнул Артёму рукой.

— Иди сюда! — позвал он. — Познакомлю.

Артём подошёл. За столом, кроме Виктора, сидел незнакомый мужчина. На вид ему было лет тридцать пять, может, сорок. Худой, с редкой бородкой, в больничной пижаме, которая висела на нём мешком. Глаза у него были странные — полуприкрытые, будто он спал с открытыми глазами.

— Это Федя, — представил Виктор, кивнув на соседа. — Федя-Летун. Говорит, что он «дримхакер» и видит осознанные сны. Но, по-моему, он просто летун. Правда, Федь?

Федя не обиделся. Он медленно перевёл взгляд на Артёма, и его губы тронула слабая улыбка.

— Летун — это тот, кто летает во сне. — сказал он тихим, шелестящим голосом. — А я не летаю. Я хожу по снам. Иногда чужим.

Артём сел на свободный стул, поставил поднос.

— И что это значит? — спросил он с интересом.

Федя отломил кусок хлеба, покрутил в пальцах.

— Сны — это не просто картинки, — начал он. — Это пространство. Оно существует так же, как наша реальность, только по другим правилам. В нём есть свои места: города, леса, дороги. И есть особые территории. Есть зоны, в которых можно узнать что-то новое, есть зоны бифуркации, в которых можно найти что-то или потерять, есть и зоны – ловушки. Одна из них — Лабиринт.

Он замолчал, откусил хлеб, стал медленно жевать. Артём ждал.

— Лабиринт — это ловушка в которой ты теряешь себя, — продолжал Федя. — Он может выглядеть как угодно: как парк, как больница, как квартира, как целый город. Он создаёт иллюзии внутри пространства сна, перемешивая реальность, иллюзии и воспоминания. И делает это так тонко, что ты не замечаешь подмены. – он говорил совершенно равнодушно, так, как если бы читал лекцию нерадивым студентам уже не первый год.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холод.

— И зачем он это делает? — спросил он.

— Чтобы выкачивать из сновидящих энергию и осознанность, — ответил Федя. — Лабиринт питается теми, кто в нём блуждает. Он затягивает, запутывает, заставляет переживать одни и те же сцены снова и снова. Время там течёт иначе: в Лабиринте может пройти год, а в реальности — пять минут. Проснёшься обессиленным, как будто не спал вовсе, а наоборот — из тебя выжали все соки.

Виктор хмыкнул, покачал головой.

— Вот видишь. — сказал он Артёму. — Я же говорил: летун. Но безобидный.

Федя не обратил на него внимания.

— Чтобы выйти из Лабиринта, нужно сначала осознать, что ты в нём находишься. — сказал он, глядя на Артёма. — Это самое трудное. Потому что Лабиринт умеет притворяться реальностью. Он подсовывает тебе знакомые лица, знакомые места, даже знакомые запахи. Ты думаешь, что живёшь, а на самом деле блуждаешь по его коридорам.

— А потом? — спросил Артём. – когда осознаешь, что ты в лабиринте?

— Потом — двигаться к тому, что держит тебя в реальности. К чему-то яркому, с чем ты эмоционально связан. Это может быть человек, место, предмет, запах, звук. Что-то, что не даёт тебе окончательно потеряться. Это как якорь. Если ты его найдёшь, Лабиринт ослабит хватку, и ты сможешь проснуться. – Федор замолчал и перенес внимание в тарелку.

Артём молчал. Слова Феди казались бредом, но в то же время отзывались внутри, как будто он давно знал это, но не мог сформулировать. Парк, психбольница, даже его квартира с баром и красным клубком — всё это могло быть Лабиринтом. Или не могло.

— А если нет такого якоря? — спросил он наконец.

Федя посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Тогда Лабиринт поглотит тебя. — сказал он тихо. — Ты останешься в нём навсегда, как призрак. Будешь, вон как Виктор, искать вчерашний день.

Он доел хлеб, вытер пальцы о больничную пижаму.

— Впрочем, — добавил он, — у каждого есть якорь. Просто не каждый помнит, где его спрятал.

Федя встал, взял поднос и пошёл к раздаче. Виктор проводил его взглядом, потом повернулся к Артёму.

— Не бери в голову. — сказал он. — Федя безвредный, но у него свои тараканы. Хотя, признайся, после его рассказов начинаешь смотреть на всё иначе.

Артём кивнул. Он не знал, что думать. Но слова о Лабиринте засели в голове, как заноза.

После обеда Артём пошёл искать парнишку с планшетом. Тот сидел в дальнем углу общей зоны, сгорбившись над экраном, и что-то быстро листал. Артём подошёл, сел рядом.

— Привет, — сказал он. — Я Артём.

Парень поднял голову, посмотрел на него с подозрением.

— Я помню, — ответил он. — Ты вчера уже подсаживался.

— Да. Хотел поговорить ещё. Ты вчера говорил о системе. Можешь рассказать подробнее?

Парень отложил планшет, выпрямился. Его глаза загорелись — видимо, ему редко удавалось найти слушателя.

— Хорошо, — сказал он. — Только не перебивай.

Он глубоко вдохнул, как перед долгой речью.

— Всё, что происходит в стране, — начал он, понизив голос, — подчинено одной цели: причинять вред населению. Это система. Она сложная, многоуровневая, но цель у неё одна. Держать людей в страхе, тревоге, неуверенности. Почему? Потому что напуганным и растерянным человеком легче управлять. Ну или потому что в правительстве сидят марионетки тех, кто питается страхом и страданиями. Это смотря какая тебе теория ближе.

Артём слушал, не перебивая. Парень продолжал:

– Вот, например, приходит тебе квитанция из ЖКХ о задолженности, если она небольшая, то тебе ее проще оплатить сразу и забыть, и если станешь доказывать что расчет неверный, то это растянется на год минимум, кучу потраченных нервов и усилий, а за это время насчитают новые долги, вот и будешь как белка в колесе крутиться оплачивая новые и новые пошлины и услуги. Или в системе произойдет «технический сбой» и на тебя как «однофамильца» повесят долг. Ты ведь даже можешь его не заметить, а у тебя всего пять дней на его оплату, а потом начинается взыскание.

— Приходят приставы. Ты думаешь, они просто взыскивают долги? Нет. Они действуют так, чтобы забрать как можно больше денег. Липовые постановления, поддельные документы, завышенные проценты. Ты даже не заметишь, как должен государству, хотя ничего не брал. А обжаловать их действия почти невозможно: суды завалены, адвокаты дорогие, а сроки давности сгорают. Вот и кормим мы паутину страха и безнадежности.

Он ткнул пальцем в планшет.

— Алгоритмы социальных сетей, СМИ, рекламы — всё направлено на создание напряжения. Тебе подсовывают новости, которые вызывают злость, страх, отчаяние. Реклама давит на комплексы. Самообучающиеся фильтры не помогают, потому что они сами часть системы: они учатся на твоих реакциях и подсовывают ещё больше того, что тебя дестабилизирует.

Он замолчал, переводя дыхание.

— И чем больше ты тревожишься, тем слабее становишься. Тем легче тобой управлять. Тем больше денег ты готов отдать, чтобы хоть на минуту стало спокойнее.

Артём вспомнил чёрную жижу из монитора, спрута в банке, листовку со слоганом «Все не могут оторвать от тебя глаз». Вспомнил, как его накрывала тревога, как он терял контроль. В словах парня была логика. Болезненная, но логика.

— И что делать? — спросил Артём.

Парень усмехнулся.

— Ничего. С этим нельзя бороться. Можно только не поддаваться. Не верить. Не бояться. Но это трудно. Особенно когда всё вокруг кричит: бойся, плати, подчиняйся.

Он снова взял планшет, уткнулся в экран.

— Меня здесь держат, потому что я говорю об этом вслух, — добавил он тихо. — Им не нужны те, кто видит систему. Им нужны те, кто её кормит.

Артём посидел ещё немного, потом встал. Ему нужно было обдумать услышанное. Всё сходилось: сущности, паутина, тревога, система. Возможно, это была одна большая сеть, а он — муха, которая в неё попала.

Вечером, когда в отделении стихло и всех развели по палатам, Артём лежал на кровати и смотрел в потолок. Красный обрывок нитки он сжимал в руке. Слова Феди о Лабиринте и слова парнишки о системе переплетались в его голове, как нити паутины. Он думал о том, что, возможно, он сейчас в Лабиринте. Или был в нём всё это время. И единственный способ выбраться — найти якорь.

Что было его якорем? Маша? Но она ушла. Мать в деревне? Возможно. Красная нить? Она связывала его с Сан Санычем, но Сан Саныча, может быть, не существовало.

Он не успел додумать. Из коридора раздался крик.

Артём вскочил, прислушался. Крик повторился — высокий, полный ужаса. Он узнал голос Виктора.

Он выбежал в коридор. Там уже было несколько человек: санитары, медсестра, кто-то из пациентов. Они бежали к палате Виктора.

Артём подошёл ближе, заглянул внутрь.

Виктор лежал на кровати, выгнувшись дугой, и раздирал ногтями грудь. Его лицо было искажено, глаза выпучены, изо рта вырывались нечленораздельные вопли. Он словно сражался с чем-то невидимым, отталкивая его, срывая с себя невидимые путы.

И тут Артём увидел.

Вокруг Виктора клубилась чёрная паутина. Она опутывала его ноги, руки, грудь, стягивая всё туже. Из паутины, как из кокона, выползали мелкие твари — многоногие, блестящие, с голодными глазами. Они карабкались по телу Виктора, кусали, впивались. Одна из них, самая крупная, присосалась к его шее и пила.

Артём замер. Он видел, как Виктор отбивается, но твари не отступали. Они множились, затягивали его в паутину, как муху.

Санитары, не видя паутины, навалились на Виктора, прижали его к кровати. Один держал ноги, другой — руки. Медсестра достала шприц, набрала что-то из ампулы.

Артём смотрел, как в его восприятии меняется картина. Санитары, которые укладывали Виктора, казались ему пауками, которые пеленали жертву. А шприц в руках медсестры превратился в гигантского клеща, который медленно приближался к обнажённому участку кожи.

Когда игла вошла в вену, клещ впился в руку Виктора. Артём вздрогнул, отшатнулся. Ему показалось, что он слышит хлюпанье.

Виктор затих. Его тело обмякло, дыхание стало ровным. Паутина перестала сжиматься, твари замерли, а потом начали растворяться, как дым. Через несколько секунд от них не осталось и следа.

Санитары отстранились. Медсестра поправила одеяло, вытерла пот со лба.

— Готов, — сказала она. — Пусть поспит.

Артём стоял в дверях, не в силах двинуться. Его трясло. Он смотрел на Виктора, который лежал неподвижно, и не мог отделаться от образа клеща, впившегося в его руку.

— Что ты тут стоишь? — окликнула его санитарка. — Иди в свою палату.

Он развернулся и пошёл, чувствуя, как подкашиваются ноги. В голове звенело.

В своей палате он сел на кровать, обхватил голову руками. Перед глазами стояла картина: паутина, твари, клещ. Это было слишком.

Он достал из кармана красный обрывок нитки, сжал в кулаке. «Не бойся», — прошептал он сам себе. Но страх не уходил.

Ночью ему снова снился Лабиринт. Он шёл по бесконечному коридору, стены которого обросли мхом и шевелились. В конце коридора стояла дверь, обмотанная красной нитью. Он подошёл, хотел открыть, но нить сжалась, не пуская. Он потянул сильнее, и нить лопнула.

За дверью была темнота. И в этой темноте его ждал голос — знакомый, тёплый, мамин. Он звал его по имени.

Артём проснулся в холодном поту. На тумбочке снова лежал обрывок красной нитки. Теперь их было два.

Он смотрел на них, и внутри разрасталась тревога. Что это? Знак? Или просто его больное воображение?

Ответа не было.

Глава 12

Утро пробралось в палату всё тем же скрипом кроватей, шарканьем тапок и звоном ключей, которые санитары носили на поясе, как знак привилегии. Артём лежал, прикрыв глаза, и слушал, как соседи по палате просыпаются, как кто-то кашляет, как где-то в коридоре гудит вентиляция. Всё это было знакомо, как попса в магнитоле маршрутки, и от этого знакомого хотелось закричать.

Он сжал в кармане два обрывка красной нитки. Они лежали там, тёплые, спутанные, и он время от времени трогал их, чтобы убедиться, что не спит. Прошедшая ночь оставила после себя липкое ощущение, будто кто-то рассматривал его, пока он спал. В палате пахло хлоркой и старым бельём, и этот запах въедался в кожу, в волосы, в мысли. Он словно вытравливал воспоминания о том, что снаружи стен больницы, и назойливо нашептывал о том, что вся его прошла жизнь — это не более чем морок, а настоящая жизнь здесь, в отделении.

Медсестра вошла, не постучав. Она была та же, что и вчера, — молодая, с заострёнными плечами и брезгливо поджатыми губами, из которых дежурные фразы вылетали как заученные. Она поставила на тумбочку стаканчик с таблетками, протянула воду.

— Принимайте, — сказала она, глядя не на Артёма, а куда-то поверх его головы.

Артём взял стаканчик, посмотрел на таблетки. Маленькие, белые, похожие на те, что ему выписывала Лебедева. Анксиолитики, ноотропы. Он не знал, что из этого что, но сопротивляться не стал: открыл рот, положил таблетки на язык, запил. Медсестра заглянула ему в рот, кивнула и вышла.

Затем был укол. Его ввели в вену быстро, почти безболезненно, но Артём почувствовал, как по телу растекается знакомая тяжесть. Руки стали ватными, ноги — свинцовыми. Он сел на кровать, свесил ноги, подождал, пока туман в голове уляжется. Туман не ушёл, но стал мягче, как подушка, прижимающая его к матрасу. Вроде витамины так не действуют, но спрашивать, что именно ему поставили было бесполезно.

Завтрак прошёл как в полусне. Артём ел кашу, не чувствуя вкуса, пил сладкий чай, смотрел в окно. За стеклом всё то же: хмарное небо, голые ветки, редкие машины. Он думал о том, что снаружи сейчас ходят люди, которые не знают, как им повезло: они не видят нитей, не слышат шёпота, не вздрагивают от собственной тени. Или видят, но молчат. Или не видят, но чувствуют. Как там говорил Сан Саныч? «Многие знают, но не все понимают». Если Сан Саныч вообще существовал.

В общем зале он сел за свой обычный стол у окна. Телевизор на стене бубнил что-то про погоду и пробки. Артём не слушал. Он наблюдал за пациентами, которые слонялись по залу, как сомнамбулы. Кто-то сидел на стуле, обхватив голову руками. Кто-то разговаривал сам с собой. Кто-то опять стоял у стены, прижавшись к ней лбом, и шептал.

Он поискал глазами Виктора. Не нашёл. Обошёл зал, заглянул в коридор, в столовую. Виктора нигде не было. И Феди тоже. Это показалось странным: вчера оба были здесь, оба разговаривали, оба казались частью этого места. А сегодня их нет.

Артём подошёл к санитарке, которая раскладывала бельё на тележке.

— Извините, — сказал он. — А где Виктор? Пациент с седыми волосами, он ещё вчера здесь был.

Санитарка даже не подняла голову.

— Выписался, — бросила она.

— Как выписался? — удивился Артём. — Когда?

— Утром. Родные забрали. – она повернулась к нему спиной явно не желая продолжать отвечать. А Артёму осталось только проглотить свои вопросы.

Женщина покатила тележку дальше, не дожидаясь новых вопросов. Артём остался стоять посреди коридора. Выписался? Вчера Виктора уложили на вязки, вкололи успокоительное, и он лежал, опутанный невидимой паутиной. А сегодня — выписался? Это было слишком быстро. Слишком нелогично.

Он пошёл к палате Виктора. Дверь была приоткрыта. Артём заглянул. Кровать заправлена, тумбочка пуста, на подоконнике — ни пылинки. Как будто здесь никогда никто не лежал. Он постоял немного, потом развернулся и побрёл обратно.

Проходя мимо комнаты для свиданий, он снова услышал приглушённые голоса. Дверь была приоткрыта, и он невольно замедлил шаг. Внутри сидели женщина в тёмном платке и тот самый ординатор с бородкой. Женщина говорила тихо, с надрывом, ординатор что-то записывал.

Артём хотел пройти мимо, но женщина вдруг подняла голову и посмотрела прямо на него. Их взгляды встретились. У неё были тёмные, запавшие глаза, а лицо — измученное, как у человека, который не спит ночами.

— Саша, — произнесла она, и голос её дрогнул. — Сынок, ты меня всё ещё не помнишь?

Артём замер. Кровь отхлынула от лица. Он хотел ответить, что она обозналась, что он не Саша, но слова застряли в горле. Женщина смотрела на него с такой тоской, что ему стало страшно. Он попятился, потом развернулся и почти побежал прочь.

Проскочив мимо нескольких палат, он остановился, прижался к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось как безумное. Саша. Она назвала его Сашей. Но он Артём. Или... нет? Он сжал виски ладонями. В голове всё смешалось: больница, лекарства, голоса. Может, он действительно не помнит? Может, его память подменили, как в том Лабиринте, о котором говорил Федя?

Он не знал, сколько простоял так. Минуту? Десять? Из оцепенения его вывел шорох рядом. Артём поднял голову: перед ним стоял парнишка с планшетом. Он был бледный, взволнованный, и в его глазах читалась тревога.

— Вот, — прошептал он, сунув Артёму в руку что-то мягкое. — Виктор просил передать.

Артём посмотрел на ладонь. В ней лежал моток красных шерстяных ниток. Тёплый, спутанный, с торчащими во все стороны петлями нитей.

— Виктор? — переспросил Артём. — Он же выписался.

Парнишка мотнул головой.

— Не верь им. — сказал он. — Они говорят одно, а делают другое. Виктор просил передать, чтобы ты держал это при себе. Сказал: «Артём поймёт». И ещё сказал: «Не выходи за ним, даже если позовут».

— За кем? — не понял Артём. Вся эта непонятная кутерьма начинала раздражать. Хотелось хоть какой-то ясности, а не новых загадок.

— Не знаю, — парнишка оглянулся, понизил голос до шёпота. — Но он был очень напуган. Он повторял: «Красная нить связывает, но она же и ловит». И ещё что-то про дверь.

Он сунул планшет под мышку и быстро ушёл, не дожидаясь вопросов. Артём остался стоять, сжимая моток ниток. Красная шерсть. Такая же, как на его запястье, как в клубке Маши, как на коробке с шашками. Как будто весь мир был опутан этими нитями, и они вели к нему, ловили своими мягкими петлями, и затягивали в паутину.

Он спрятал моток в карман, к двум обрывкам. Теперь ниток стало больше, но легче не стало. Наоборот, он чувствовал, как они связывают его, затягивают в какую-то сеть, из которой не выбраться.

День прошёл вязко. Артём сидел в общей зоне, смотрел в телевизор, не видя, слушал разговоры, не слыша. Он ждал чего-то, но сам не знал, чего. Возможно, знака. Возможно, человека. Возможно, двери, которая откроется сама.

И вечером она открылась.

К нему подошла санитарка — та самая, что утром говорила про выписку. Она выглядела усталой, но на губах её играла странная, почти издевательская улыбка.

— Артём, к вам пришли. — сказала она. — Идите, вас ждут в комнате свиданий.

Артём вздрогнул. К нему? Кто? Никто не знал, что он здесь заперт, да и в городе-то ни друзей, ни родственников.

Он встал, поправил больничную куртку, пошёл за санитаркой. Сердце колотилось. Он не знал, кого увидит: мать? Машу? Врача? Или кого-то, кого он не ждал.

Комната свиданий была маленькой, с двумя стульями и столом. За столом сидел Сан Саныч.

Артём замер на пороге. Сан Саныч был одет не в форменную куртку, а в старый серый плащ, который висел на нём, как на вешалке. Его лицо было ещё более усталым, чем раньше, под глазами залегли тени. Но взгляд оставался живым, цепким.

— Ну что, Артём. — сказал он, поднимаясь. — Собирайся. Я пришёл за тобой.

Артём не двинулся с места. Внутри боролись облегчение и страх. Он хотел верить, что Сан Саныч настоящий, что он пришёл помочь. Но слова парнишки с планшетом звенели в ушах: «Не выходи за ним, даже если позовут».

— Куда? — спросил он.

— Отсюда, — ответил Сан Саныч. — Здесь тебе не помогут. Здесь тебя только запутают сильнее. Пойдём.

Он протянул руку. Артём смотрел на неё, на жёлтые от табака пальцы, на вздувшиеся вены. Ему хотелось поверить. Но внутри что-то кричало: стой, не ходи.

— Почему вы пришли именно сейчас? — спросил он. — Почему не раньше?

Сан Саныч вздохнул.

— Потому что раньше не мог. За мной следили. Да и сейчас следят. Но у нас мало времени. Либо ты идёшь со мной, либо остаёшься здесь, и тогда...

Он не договорил. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— И тогда что? — спросил Артём. – Кто мне…

— Тогда ты станешь как Виктор, — тихо сказал, перебивая Сан Саныч.

У Артёма похолодело в груди. Виктор. Человек, который видел чёрную паутину и кричал по ночам. Человек, которого «выписали» утром.

Он посмотрел на руку Сан Саныча. Потом на дверь за его спиной. Ему казалось, что дверь слегка светится, как будто за ней не коридор, а что-то другое.

— Я не могу просто уйти, — прошептал Артём. — Меня не выпустят.

— Выпустят, — сказал Сан Саныч. — Я договорился. Идём. – его тон не подразумевал возражений.

Он шагнул вперёд, взял Артёма за руку. Ладонь была горячей, шершавой, настоящей. И это прикосновение вдруг показалось Артёму единственным реальным во всей этой больнице. Он не стал сопротивляться.

Сан Саныч вывел его из комнаты свиданий, повёл по коридору. Санитарка, стоявшая у поста, даже не посмотрела на них. Она смотрела в стену, и на её лице застыла всё та же странная улыбка.

Они подошли к двери в конце коридора. Это была обычная дверь, обитая дерматином, с маленьким окошком. Но когда Сан Саныч толкнул её, Артём увидел не лестничную клетку, а аллею.

Парковая аллея. Высокие липы, блестящий от дождя асфальт, жёлтые листья. Мрачное и безразличное небо над головой. И туман, который поднимался от земли, обволакивая стволы.

Артём застыл. Он обернулся: позади был больничный коридор, тусклый, затхлый. А впереди — парк. Тот самый парк, из которого он не смог выйти.

— Что это? — прошептал он.

— Ты сам знаешь, — ответил Сан Саныч. — Это Лабиринт. Или то, что от него осталось. Идём.

Он потянул Артёма за руку, и тот, не упираясь, шагнул в аллею. Дверь за спиной захлопнулась с тихим, но окончательным звуком, как будто её не было вовсе.

Артём стоял на аллее парка и смотрел, как туман стелется по земле, как деревья смыкаются над головой, как где-то вдали, за ветвями, проступает знакомый контур — огромный, молчаливый. И он вдруг понял: больница была не убежищем. Она была частью Лабиринта. И теперь он снова внутри.

Сан Саныч всё ещё держал его за руку. Его пальцы были горячими, как угли.

— Не бойся. — сказал он. — Теперь мы вместе. И вместе выберемся.

Артём не ответил. Он смотрел на красную нить, которая, как ему показалось, на мгновение блеснула между его запястьем и рукой Сан Саныча. Она натянулась, зазвенела, как струна. И в этом звуке ему почудился голос — то ли Виктора, то ли Феди, то ли его собственный: «Красная нить связывает, но она же и ловит».

Он сделал шаг. Туман обнял его, как старый друг. И как милосердный палач погасил сознание.

Глава 13

Он очнулся на земле.

Холод пробирался сквозь куртку, и влага — то ли роса, то ли остатки ночного дождя — пропитала ткань насквозь. Артём лежал на спине, глядя в затянутое тучами небо, и в первые секунды не понимал, где находится. Над головой покачивались голые ветки, небо было затянуто тучами, и в нём медленно, как в замедленной съёмке, вращались невидимые глазу холодные потоки. Где-то в глубине черепа разливалась тупая, распирающая боль, будто мозг разбух и давил на кости.

Он пошевелился. Тело слушалось с трудом: руки и ноги тяжёлые, словно налитые свинцом. Попытался сесть — и застонал от резкого приступа головокружения. Переждал, пока мир перестанет качаться, и осторожно приподнялся на локтях.

Он был в парке. Том самом. Заброшенном, сером, с мокрым асфальтом и жёлтыми листьями, налипшими на землю. Вокруг — кусты, деревья, и ни души. В нескольких метрах, за голыми ветками, виднелась трансформаторная будка: приземистое бетонное сооружение с ржавой дверью, на которой висел большой висячий замок. Замок был старый, с медной цепочкой, и он, казалось, смотрел на Артёма как глаз.

Артём кое-как сел, привалился спиной к дереву. Голова раскалывалась. Во рту — привкус лекарств, как будто он всю ночь сосал таблетки. Он облизал губы, поморщился. Попытался вспомнить, что произошло.

Психбольница. Коридор. Комната свиданий. Сан Саныч. Дверь, за которой оказалась аллея. Он шагнул — и вот теперь сидит здесь, под кустом, с чугунной головой, один.

Он снова осмотрелся. Аллея, по которой они шли, — вот она, в десяти шагах. Но Сан Саныча нет. Вообще никого. И парк уже не выглядит таким жутким, как ночью: обычный, запущенный, тихий. Просто парк.

Артём поднялся, держась за ствол. Ноги дрожали, но слушались. Он сделал несколько шагов, размял затёкшие мышцы. В кармане больничной куртки что-то зашелестело. Он сунул руку и вытащил три красные шерстяные нитки, спутанные в узел. Тёплые на ощупь, хотя куртка промокла. Он уставился на них, и в груди снова заворочался холод.

Три нитки. Вчера было две, потом парнишка передал моток. Теперь — три отдельных нити. Словно кто-то аккуратно вытянул их из мотка и положил ему в карман. Или он сам? Артём не помнил.

Он закатал рукав. На сгибе левого локтя, как раз там, где в больнице делали уколы, алел маленький шрамик — свежий, розовый, будто от недавней инъекции. Но в больнице укол был в правую руку? Или в левую? Он не мог вспомнить. Он провёл пальцем по шрамику. Тот был гладким, но болел при нажатии.

— Что, чёрт возьми, происходит? — прошептал он вслух, и собственный голос прозвучал глухо, словно из-под воды.

Он снова оглядел парк. Будка. Кусты. Асфальтовая дорожка, ведущая к выходу. Где-то там, за деревьями, должен быть город, его дом, работа. Но он не был уверен, что город на месте. Может, за поворотом снова будет та же аллея, та же будка, тот же замок. Лабиринт, о котором говорил Федя.

Артём потряс головой, отгоняя эту мысль. Хватит. Нужно выбираться отсюда, пока не стемнело. Он пошёл по дорожке, стараясь не оглядываться. Но краем глаза всё равно ловил движение: тени между стволами, шевеление в кустах. Мерещится? Возможно. Но теперь он не знал наверняка.

Дорожка вывела его к выходу из парка. Знакомые ворота, покосившиеся, с облупившейся краской. Артём прошёл сквозь них и оказался на улице. Обычной, с машинами, с прохожими. Он выдохнул, но облегчение не пришло. Потому что город был всё тем же, и сущности всё так же висели на людях, и небо всё так же давило.

Он быстрым шагом направился домой. Надо было принять душ, переодеться, понять, сколько времени он отсутствовал. И ещё — что делать дальше.

Дома его встретила тишина. Артём запер дверь, привалился к косяку. В квартире было пусто и прохладно, но вещи лежали на своих местах. Значит, никто не входил. Он прошёл на кухню, взглянул на часы на плите. Они показывали 10:42. Но какое число? Микроволновка, табло. Ничего. Он открыл холодильник, достал воду, жадно выпил. Затем пошёл в ванную.

Горячий душ смыл грязь и остатки больничной вони, но не смыл ощущение, что его кожа больше не принадлежит ему. Артём стоял под струями, упираясь ладонями в кафель, и смотрел, как вода стекает в слив. В голове крутились обрывки: Виктор, паутина, парнишка с планшетом, Федя, Лабиринт, Сан Саныч, дверь, аллея. И женщина, назвавшая его Сашей.

Он выключил воду, вытерся. Надел чистую футболку, джинсы. В кармане джинсов что-то брякнуло — ключи. Значит, они были при нём. Но телефон! Он вспомнил: телефон оставался в больнице? Нет, он был с собой. Артём нашарил его на полке в прихожей — туда, видимо, положил, когда вернулся. Телефон был выключен? Он нажал кнопку. Экран не загорелся. Разряжен. Или он сам его выключил. Не помнил.

Он поставил телефон на зарядку, но включать не стал. Потом. Сначала — работа. Надо было идти, иначе уволят.

На работу он собирался медленно, как сомнамбула. В голове было пусто и гулко. Он понимал, что нужно собраться, но не мог. Слишком много вопросов, и ни одного ответа.

ПВЗ встретил его привычным запахом картона и скотча. Артём вошёл, поздоровался со Светой. Та обернулась и уставилась на него так, будто увидела привидение.

— Офигеть, — сказала она. — Ты где был целую неделю?

Артём замер.

— Неделю? — переспросил он.

— Ну да, неделю. Я уж думала, тебя уволили. Или ты сбежал.

Он сглотнул. Неделю. В больнице, по его воспоминаниям, он провёл три дня. Но Света говорит — неделя. Этого не может быть. Или может?

— Я болел, — сказал он первое, что пришло в голову.

— Болел? — Света прищурилась. — А предупредить? Тут менеджер рвал и метал. Тебя в график не ставили, заказы копились. Лариса Петровна лично звонила тебе раз десять.

Артём потёр лоб. Он не помнил звонков. Впрочем, телефон был разряжен.

— Я не мог позвонить, — пробормотал он. — Телефон сломался.

Света недоверчиво хмыкнула, но больше ничего не сказала. Через час в ПВЗ заглянула менеджер — та самая Лариса Петровна, женщина с острыми чертами лица и вечно поджатыми губами. Увидев Артёма, она всплеснула руками.

— Явился! Где ты был, чёрт возьми?! Мы уж думали, ты уволился по-тихому!

— Я в больнице лежал, — выдавил Артём. — В психиатрической. – последние слова он почти прошептал, настолько было стыдно.

Менеджер замерла. Света, стоявшая рядом, округлила глаза.

— Что? — переспросила Лариса Петровна.

— Меня госпитализировали, — повторил Артём. — Психиатрическое отделение. Я не мог никого предупредить.

Повисла тишина. Менеджер смотрела на него, и в её взгляде читалось недоверие пополам с брезгливостью.

— Ты хочешь сказать, что целую неделю лежал в психушке? — медленно проговорила она.

— Да.

— И у тебя есть справка? Больничный?

Артём молчал. Справки у него не было. Он даже не помнил, чтобы ему что-то выдавали.

— Ну вот. — сказала Лариса Петровна, — нет справки, нет больничного. А по табелю у тебя прогулы. Неделя прогулов. Ты понимаешь, что это статья?

— Но я был в больнице!

— Докажи.

Артём сжал кулаки. Доказать он не мог. Только три красные нитки в кармане и шрамик на локте. Но это не доказательства. Это улики против него.

Лариса Петровна покачала головой.

— Ладно, разбираться будем. Пока выйдешь в смену, но имей в виду: без оправдательных документов — увольнение. И будь добр, предупреждай заранее.

Она вышла, хлопнув дверью. Артём остался стоять посреди зала, чувствуя на себе взгляд Светы. Ему хотелось провалиться сквозь пол.

— Слушай, — тихо сказала Света, — если ты правда в психушке был, это же... ну, это не шутки. Ты как вообще? – девушка не знала куда себя деть в этой ситуации. Она то поправляла воротник, то терла руки, то переминалась с ноги на ногу.

— Нормально, — буркнул он.

— А где лежал? В какой больнице?

Артём открыл рот, но не смог назвать. Название больницы стёрлось из памяти, как будто его и не было. Он помнил коридор, палату, Лебедеву, но не название, не адрес.

— Не помню, — честно ответил он.

Света посмотрела на него с жалостью, и от этого стало ещё хуже.

— Кстати, тебя какой-то мужчина спрашивал несколько дней назад. Что-то говорил про «нить» и «паутину», я не поняла толком.

— Странно. А как он выглядел? — Недоумение Артёма становилось все сильнее. В своей повседневной жизни он никому не рассказывал о своих видениях кроме Сан Саныча и психиатра. Про паутину говорил Виктор в больнице… может быть его действительно выписали?

— В возрасте, седой, на нем еще куртка «охрана» была, и он смотрел как-то, прищурившись и словно не на меня, а рядом…

— А, так это, наверное, Сан Саныч! Он работает охранником в ТЦ — Артём махнул рукой в сторону окна. — Сан Саныч? А разве там есть такой охранник? Их там всего двое и они моложе… Артём, с тобой всё нормально? – Света снова начала беспокоиться о нем.

– Да, я его там пару раз встречал, разговаривали с ним. Хотя я удивлен, что он приходил. Спасибо что сказала.

Артём начал сворачивать разговор. И видимо Света это поняла, так как не стала продолжать.

День тянулся невыносимо медленно. Артём работал на автомате, но мысли его были далеко. Он часто подходил к окну, всматривался в сторону ТЦ. Сан Саныча не было. У стойки охраны стоял всё тот же парень с которым он уже дважды разговаривал, и смотрел в телефон. Никто не стоял, задрав голову к небу.

Артём отходил, возвращался к коробкам. В голове крутился один и тот же вопрос: сколько времени он на самом деле отсутствовал? Три дня или неделю? И куда делось остальное? Может, он всё это время блуждал в Лабиринте, а реальность текла своим чередом? Или наоборот: его сознание выпало из реальности на несколько дней, и он просто не помнит?

Он снова сжал в кармане нитки. Они были на месте. Шрамик на локте чесался. Артём закатал рукав, посмотрел. Тот же розовый след. Свежий. Как будто укол сделали недавно. Но он не помнил, чтобы ему делали укол в левую руку в последнее время. В больнице укол был вечером, в правую? Или в левую? Он не мог вспомнить, и это пугало.

Закончив смену, он хотел было пойти в ТЦ и снова узнать про Сан Саныча, но не дошел. Сквозь стеклянные двери было видно Олега, а значит Сан Саныча или его следов там не было. Артём развернулся, натянул капюшон поглубже, засунул руки в карманы и зашагал домой. Ноги несли его по привычному маршруту: мимо ларька, мимо остановки, мимо столба с облупившейся краской.

На столбе висела листовка. Ярко-фиолетовая, с фотографией улыбающейся девушки, с тем самым слоганом, который он уже видел у подъезда: «Все не могут оторвать от тебя глаз». Артём замедлил шаг, остановился. В груди шевельнулась тревога, но он заставил себя смотреть. Он хотел убедиться, что это просто реклама, просто бумага, просто случайность.

Он смотрел на неё, и пока он смотрел, буквы начали меняться. Сначала медленно, как будто чернила расплывались от сырости, потом быстрее, перетекая одна в другую. Слоган «Все не могут оторвать от тебя глаз» вытянулся, перестроился, превратился в «Все следят за тобой».

Артём моргнул. Текст не исчезал. Он стоял на листовке чёрным по фиолетовому, свежий, будто только что напечатанный. Артём провёл пальцем по бумаге — краска не размазалась. Он отступил на шаг, огляделся. Улица была пуста. Только серые фасады, тёмные окна, редкие прохожие вдалеке. Но в каждом окне, в каждой витрине ему чудилось движение — будто кто-то смотрел на него, не отрываясь.

Он ускорил шаг. Захотелось поскорее добраться до дома, запереться, спрятаться от этих глаз. Он почти перешёл на бег, но на следующем столбе, у поворота, увидел ещё одну такую же листовку. И рядом с ней — человека.

Тот стоял с ведром клея и пачкой бумаг, методично приклеивая листовку поверх старой рекламы. Он был одет в серую куртку с капюшоном, низко надвинутым на лицо, и двигался механически, без лишних жестов, будто делал это сотни раз. Артём замедлился, пытаясь разглядеть его лицо.

Но лица почти не было. Или оно было, но скрыто за тем, что облепило его.

На расклейщике висели сущности — они облепляли его так густо, что человеческие очертания почти терялись. Змеи, пауки, серые медузы — они свисали с его плеч, оплетали руки, обвивали шею, закрывали лицо. Они двигались синхронно с его движениями, как живая одежда, и от этого казалось, что под курткой не человек, а сплошное переплетение тел. Артём не мог понять, кто это — человек, которого они используют, или уже сама сущность, принявшая облик человека.

Расклейщик не обернулся. Он молча прижал листовку к столбу, провёл ладонью по бумаге, пригладил, и так же молча, не ускоряя шага, пошёл дальше, в сторону парка. Сущности на нём переливались, как чешуя, и на мгновение Артёму показалось, что одна из них повернула голову и посмотрела на него.

Артём перевёл взгляд на свежую листовку. На ней, крупным, жирным шрифтом, было написано:

«Небо тебя видит!»

Артём отшатнулся. Перед глазами всё начало плыть, шум в ушах нарастал и заглушал все звуки. Он хотел сорвать её, сжечь, уничтожить, но руки не слушались. Он просто стоял, глядя на эти три слова, и чувствовал, как небо над ним становится тяжелее, как тучи сгущаются, как контур в их глубине проступает чётче, чем когда-либо.

Он заставил себя отвернуться. Он почти побежал, не разбирая дороги, но ощущение, что за ним следят, не исчезало. Оно было повсюду — в отражениях витрин, в тёмных окнах, в каждой листовке на столбах, которые пролетали мимо.

Вернувшись домой, Артём первым делом прошёл на кухню, выпил воды. Потом сел на диван, не зажигая света. Телефон всё ещё лежал на зарядке. Он взял его, нажал кнопку. Экран загорелся. Зарядка — 87%. Значит, зарядился. Но почему он не разрядился в ноль? Телефон пролежал в больнице три дня (или неделю?) без подзарядки, и всё равно включился, как только он поставил его на зарядку. Странно. Обычно за такое время батарея садится в ноль. А тут — как будто он только что отключил его.

На экране высветились уведомления. Пропущенные звонки: от Светы, от Ларисы Петровны, от каких-то незнакомых номеров. И одно — от "М". Он открыл список. "М" — с заглавной буквы. Это был номер, который он сохранил давно, ещё когда встречался с Машей. Но Маша не звонила ему с момента расставания.

Руки дрожали. Он нажал на номер, поднёс телефон к уху. Гудки. Один, два, три.

— Алло? — раздался женский голос. Не Маша. Совсем не Маша.

Артём молчал.

— Алло! — повторил голос. — Саша, ты почему трубку не берёшь? Ты где?

У него пересохло во рту.

— Это не Саша, — с трудом выговорил он. — Вы ошиблись.

В трубке повисла пауза. Потом голос, уже тише и с ноткой растерянности:

— Саша, не надо опять. Пожалуйста.

— Я не Саша, — повторил Артём и сбросил звонок.

Он сидел в темноте, сжимая телефон. Сердце гнало кровь будто он бежал марафон. Ему стало страшно. Так страшно, как не было даже в парке. Он быстро перевёл телефон в режим «в полёте», бросил на диван.

Тишина. Только вентиляция гудела за стеной. Артём обхватил голову руками. Саша. Снова Саша. Женщина в больнице назвала его Сашей. Теперь эта. Значит, это не случайность. Но почему они так зовут его? Он не Саша. Он Артём. Или... или его память подменили?

Он встал, подошёл к зеркалу в прихожей. В тусклом свете из кухни его лицо казалось чужим: бледное, осунувшееся, с тёмными кругами. Он всмотрелся в глаза. Это его глаза. Карие, уставшие. Но что, если нет? Что, если он смотрит на человека, которого не знает?

Артём отвернулся. Лёг на диван, не раздеваясь. Сон не шёл. Он лежал и слушал, как где-то в квартире поскрипывает пластиковое окно. Знакомый звук. Или воображаемый. Он сжал в кулаке три красные нитки. Они были тёплые, как живые.

Перед глазами всплыла аллея парка, будка с замком, дверь, за которой — не то. И он понял, что не знает, был ли он в больнице вообще. Может, все эти дни он блуждал где-то ещё. Может, он до сих пор там. И это не дом, а очередная комната Лабиринта.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений.

Глава 14

Утро снова началось с серого света, просачивающегося сквозь задёрнутые шторы. Артём лежал на диване, не шевелясь, и смотрел, как пылинки медленно кружатся в тонком луче, пробившемся из-за неплотно закрытой занавески. Тело было чужим, налитым свинцом, а в голове — вязкая пустота, какая бывает после долгого сна без сновидений. Он не сразу понял, где находится, и лишь через минуту вспомнил: квартира, диван, телефон, лежащий рядом на подушке.

Телефон. Он вчера перевёл его в режим «в полёте». Теперь, при тусклом утреннем свете, этот поступок казался почти детским. Спрятаться от звонков, от голосов, от имени, которым его назвали. Но взрослая жизнь требовала включить аппарат, иначе последствия могли стать необратимыми.

Артём потянулся, взял телефон, отключил режим полёта. Экран мигнул, и на него посыпались уведомления: пропущенные вызовы, сообщения от Светы, от менеджера, от банка. Особенно много — от Ларисы Петровны, и все с требованием срочно позвонить. Артём сглотнул, отложил телефон. Звонить не хотелось. Но он знал, что рано или поздно придётся.

Он встал, сходил на кухню, поставил чайник. Пока закипала вода, он смотрел в окно на серые панельки, на невысыхающий асфальт, на редких прохожих, кутающихся в куртки. Сущностей на улице не было видно. Ни одной. Это было странно. Обычно к утру они уже висели на людях, как уродливые украшения. А сегодня — пусто. Артём протёр глаза, вгляделся. Нет, действительно пусто. Только люди, обычные, серые. Но это отсутствие пугало сильнее, чем их присутствие. Может, он перестал видеть? Или они исчезли? Или он уже не в том городе?

Чайник закипел. Артём заварил кофе, сел за стол. В кармане куртки, которую он так и не снял, лежали три красные нитки. Он достал их, разложил перед собой. Три отдельных обрывка, одинаковой длины, словно кто-то отрезал их ножницами. Они лежали на столе, тёплые, хотя в квартире было прохладно. Артём смотрел на них, пытаясь вспомнить, как они оказались у него. Больница, Виктор, парнишка с планшетом, Сан Саныч, дверь в парк. Всё это было как в тумане, но нитки были реальны. Он сжал их в кулаке, потом спрятал обратно.

Нужно было идти в банк. Он вспомнил, примерно две недели назад, а с «пропавшей неделей» и больше заказал перевыпуск карты, и она, по идее, должна быть готова. Вчера, когда он вернулся, не проверил. Сегодня уведеомления от банка были, и скорее всего о перевыпуске тоже, но лучше просто прийти и проверить. А еще менеджер требовала либо справку, либо заявление об увольнении. Но сначала карта — без неё он не получит зарплату, а без зарплаты не сможет ни уехать, ни заплатить за квартиру.

Он оделся, сунул паспорт в карман, вышел. У подъезда огляделся. Двор был пуст, только голуби копошились у мусорных баков. На стене, где казалось еще вчера висела листовка, теперь ничего не было. Или он её просто не заметил? Артём ускорил шаг.

Банк находился рядом с его работой. Идти туда не хотелось. Ни в банк, ни просто находиться рядом с работой. Спрут под потолком был слишком пугающим. Но карта была нужна, и он заставил себя шагать.

По дороге он ловил на себе взгляды. Ему казалось, что каждый прохожий, даже не поворачивая головы, смотрит на него. Это было знакомое ощущение — липкое, холодное, напоминающее о себе посасыванием под ложечкой. Он прибавил шаг, стараясь не поднимать глаз.

В банке было пусто. В зале сидели два человека: женщина с коляской и мужчина в костюме, нервно поглядывающий на часы. Артём вошёл, огляделся. Потолок был чистым. Никакого спрута. Никаких щупалец. Только белый пластик и лампы. Он не знал, радоваться или тревожиться. Может, сущности покинули это место? Или он их больше не видит?

Он взял талончик, сел на стул. Очередь двигалась быстро. Вскоре его вызвали к окну. Оператор — молодая девушка с бейджиком «Анна» — улыбнулась ему, как старому знакомому.

— Здравствуйте, вы за картой? — спросила она.

— Да, — кивнул Артём.

— Паспорт, пожалуйста.

Он протянул документ. Анна застучала по клавиатуре, потом вытащила из ящика конверт, положила на стойку.

— Вот ваша новая карта. — сказала она. — Старая заблокирована. Но не забудьте ее уничтожить. Распишитесь здесь.

Артём взял ручку, склонился над бумагой. В графе «получатель» было напечатано его имя. Он прочитал: «Артём Игоревич С.». Всё правильно. Он расписался, забрал конверт. Внутри — новая карта, блестящая, с голограммой. Он проверил имя на пластике: «ARTEM S.» Всё верно. Он выдохнул.

Но когда он вышел из банка, на телефон пришло сообщение от банка: «Ваша новая карта активирована. Спасибо, что выбрали нас». В конце была приписка: «Для Александра, с наилучшими пожеланиями». Артём замер, перечитал. Александр. При чём тут Александр? Он посмотрел на карту. Имя на карте было «ARTEM S.». А в сообщении — «для Александра». Он зажмурился, потряс головой. Может, ошибка банка? Или очередная галлюцинация? Он убрал телефон в карман, не желая в это вникать.

После банка он так и не позвонил менеджеру. Вместо этого он поехал к психиатру. Ему было необходимо получить справку. Без неё его уволят, а он не мог себе этого позволить. Артём сидел в маршрутке, прижавшись к стеклу, и смотрел на проносящийся мимо город. Сущностей по-прежнему не было. Это было неправильно. Город казался мёртвым, опустевшим, как декорация после спектакля. Артём чувствовал, как внутри нарастает тревога.

Клиника, где принимала Лебедева, встретила его тишиной и запахом хлорки. Администратор за стойкой, та самая, что красила ногти, сегодня даже не подняла голову. Артём назвал свою фамилию, сел на стул. Он нервничал. Ему нужно было убедить врача, что он был в больнице, но не может предъявить документы, потому что их не выдали. Или выдали, но он их потерял. Или не помнит.

В кабинет он вошёл с холодным комом в горле. Лебедева сидела за столом, просматривая какие-то бумаги. Увидев Артёма, она не удивилась.

— Здравствуйте, Артём. Присаживайтесь.

Он сел, сцепил пальцы. Врач молчала, ожидая. Тогда Артём начал:

— Мне нужна справка о том, что я неделю находился в стационаре. В психиатрическом отделении. Мой работодатель требует.

Лебедева подняла бровь.

— В стационаре? Вы не лежали в стационаре, Артём. Я не могу выдать такую справку. – в ее голосе было неподдельное удивление.

— Но я был! — Артём подался вперёд. — Вы же сами меня госпитализировали! В «острое» психиатрическое отделение! Я провёл там несколько дней! – он почти кричал. От собственного страха, от непонимания происходящего, от бессилия что-либо изменить.

Врач нахмурилась.

— Артём, вы перепутали. Вы никогда не лежали в стационаре. Вы были у меня на амбулаторном приёме. Я выписывала вам рецепты, назначала анализы. Но госпитализации не было. – она повернулась к Артёму всем телом и говорила мягко, успокаивающе.

Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он был уверен, что лежал в больнице. Он помнил палату, коридор, Виктора, Федю, парнишку с планшетом, вроде его зовут Виталя... Помнил, как его привезли после парка. Он видел Лебедеву в отделении! Она была там, в белом халате, с бейджем. Она сама назначала ему лекарства! А теперь она отрицает.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Я помню.

— Возможно, у вас были яркие галлюцинации или сон, — мягко сказала врач. — Но по документам вы не поступали. Я знаю, что вы пережили тяжёлый период, и сейчас, видимо, ваше состояние ухудшилось. Я не могу дать вам справку, потому что это будет подлог. Однако я обязана предупредить: если вы не помните целую неделю, это серьёзный симптом. Вы можете представлять опасность для себя или для окружающих. Я рекомендую вам лечь в стационар добровольно.

Артём вскочил.

— Нет! Я не хочу в больницу!

— Понимаю. Но если вы откажетесь, я буду вынуждена сообщить в службу, занимающуюся принудительной госпитализацией. У вас провал в памяти, возможно, вы бродили по городу, не осознавая этого. Это угроза вашей жизни. Закон позволяет госпитализировать вас без согласия.

Он стоял, тяжело дыша. В ушах шумело. Врач смотрела на него с сочувствием, но решимостью. Он понял: его загнали в угол. С одной стороны — работа, требующая доказательств, с другой — психиатрия, готовая его поглотить. Он не знал, что хуже.

— Я... я не знаю, — выдавил он. — Я помню, что пошел вечером в парк, помню, что потерялся и мне было страшно, помню, что меня увезла скорая, помню, что вы назначали мне лекарства… какие-то, и витамины. Я точно помню три дня в стационаре… Но вчера на работе сказали, что меня не было неделю, и что меня уволят без справки.

—Я вам сочувствую, честно. Но вы же и сами понимаете, что то, что с вами происходит – это неправильно. В стационаре вы будете под наблюдением врачей, и они не позволят вам навредить другим или самому себе. — сказала Лебедева. — У вас есть время до завтра на подумать, но не тяните. Позвоните мне, если решите лечь добровольно. Это будет лучше для вас.

– Да, я понял. Я сообщу.

Артём выскочил из кабинета, затем и из клиники, на улицу. Воздух был холодным, но он не чувствовал его. Гнев, обида, бессилие кипели в душе и не могли найти выхода. Он шёл, не разбирая дороги, и город вокруг снова начал оживать. На людях появились сущности: змея на шее женщины, паук на спине мужчины, что-то серое на плече девушки. Они вернулись. Или он снова начал их видеть. Артём не знал, радоваться или пугаться.

Он остановился у витрины. В стекле отражался он сам — бледный, растрёпанный, с безумными глазами. На мгновение ему показалось, что из-за его плеча выглядывает Сан Саныч. Он обернулся. Никого. Только прохожие, спешащие по своим делам.

Артём сжал в кармане три красные нитки. Они были на месте. И теперь он понял: чтобы выбраться, ему нужно решить, что делать со своей жизнью. А для этого сначала нужно понять, что было реальным, а что — нет. Но, похоже, никто, даже врач, не мог дать ему этот ответ.

Он побрёл домой. На пороге его ждал очередной сюрприз: дверь в квартиру была приоткрыта. Артём замер, потом осторожно толкнул её. Внутри всё было как обычно, только на столе, рядом с красными нитками, лежал листок бумаги. Он подошёл, взял. На листке было напечатано: «Не верь им. Они уже знают. Приходи в парк сегодня в полночь. Я помогу». Подписи не было, но внизу стоял маленький рисунок — красная нить, завязанная узлом.

Артём уставился на листок. Безопасного места больше не было нигде. Кто-то был в его квартире. Или он сам оставил эту записку? Он сжал листок, потом смял. Красная нить из кармана выскользнула, упала на пол. Артём наклонился, поднял её. Нить была тёплой. Он завязал её на запястье, сам не зная зачем. Потом сел на пол и закрыл глаза.

Артём долго сидел на кухне, глядя на три красные нитки, разложенные на столе. В голове крутился разговор с Лебедевой, её слова о том, что госпитализации не было, что он, возможно, сам придумал эти дни. Или не придумал, а потерял — но тогда где он был?

Он включил ноутбук, открыл браузер. Пальцы зависли над клавиатурой. Он не знал, что искать. Слишком странно звучит: «я помню, что лежал в психбольнице, но меня там не было». Или «потерял неделю, и меня называют чужим именем». Слишком похоже на бред. Но он всё равно набрал первое, что пришло в голову: «пропал на неделю из жизни».

Поисковик выдал сотни ссылок. Артём листал, не вчитываясь, пока не наткнулся на форум с говорящим названием «Потерянное время». Заголовок темы: «У кого было такое: дни просто исчезли?» Он открыл.

Сообщения шли одно за другим, и от них веяло холодом.

Гость_123: У меня было в 2019-м. Лёг спать в воскресенье, проснулся в четверг. Думал, что-то с головой. Обращался к врачам — всё чисто. Но я помню, что жил эти дни, только смутно, как во сне. Будто был в другом месте, с другими людьми. Кто-нибудь сталкивался?

Мимоходом: У меня похожее было после аварии. Потерял часов десять. Врачи говорили — амнезия. Но я помню, что был в каком-то парке, и там было темно, и кто-то меня звал по имени. И имя было не моё.

КраснаяНить: А у меня было так: проснулась, а на запястье красная нитка, которой я не повязывала. И телефон показывает пропущенные от неизвестного номера. Звоню — тишина. И потом несколько дней казалось, что за мной кто-то следит. До сих пор мурашки.

Артём замер. Красная нить. Он машинально коснулся запястья, где её не было — он снял её, но в кармане лежали обрывки. Он продолжил читать.

Гость_123: А врачи что говорят?

Мимоходом: Диссоциативная фуга, говорят. Это когда человек забывает свою личность, может уехать, начать жить под другим именем, а потом всё вспомнить. Но я не уезжал. Я был в парке.

Артём перечитал. Диссоциативная фуга. Он открыл новую вкладку, набрал термин. Википедия, медицинские статьи. Симптомы: внезапный уход из дома, потеря памяти о прошлом, принятие новой личности. Всё это не очень подходило — он не уходил, он помнит, как его забирали в больницу. Но провал в памяти был. И его называли Сашей.

Он вернулся на форум. Тема была длинная, на десятки страниц. Люди делились историями: кто-то просыпался в незнакомом месте, кто-то находил чужие вещи, кто-то слышал голоса. Один пользователь написал, что после такого эпизода начал видеть «тварей» на людях и «нити», опутывающие город. Ему посоветовали обратиться к психиатру.

Артём почувствовал, сердце сбилось, а потом застучало сильнее. Он быстро пролистал дальше, ища что-то ещё. И нашёл.

Тень_в_парке: Ребята, не ходите в старый парк за гаражами. Я там был три месяца назад. Зашёл на полчаса, а вышел через два дня. Помню только туман и как кто-то шёпотом повторял моё имя. И ещё — там была женщина, похожая на мою бывшую. Но она не могла там быть. Она умерла.

Артём отшатнулся от экрана. Парк. Женщина. Маша. Его собственная история. Он закрыл вкладку с форумом, но руки дрожали. Затем открыл другую, набрал: «красная нить связывает». Нашёл статью о японской дораме, эзотерические блоги, где говорилось, что красная нить — это символ судьбы, связи между людьми. И один блог, оформленный как дневник:

Запись 17. Сегодня снова видел красную нить во сне. Она тянулась от моего запястья к двери, за которой был парк. Я не стал открывать. Знаю, что если открою, обратно не вернусь.

Запись 18. В городе появились листовки со странным слоганом про глаза. Это не реклама. Это знак. Они следят.

Артём откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Голова кружилась. Всё, что он читал, могло быть правдой, могло быть вымыслом таких же больных, как он. Но слишком много совпадений: парк, красная нить, глаза, имя, потерянное время. Если это коллективный бред, то почему он так точно ложится на его собственный?

Он открыл ещё одну вкладку, набрал: «как выйти из лабиринта сна». Нашёл форум сновидцев, где обсуждали осознанные сны. Один пользователь писал:

Дримхакер_77: Лабиринт — это не просто сон. Это место, куда попадают те, кто слишком долго не мог проснуться. Он питается осознанностью. Чтобы выбраться, нужен якорь — что-то яркое, с чем связан эмоционально. И ещё: не верь тем, кто предлагает помощь внутри Лабиринта. Они — его часть.

Артём замер. Дримхакер. Якорь. Он вспомнил Федю. И Сан Саныча, который предложил помощь. И Виктора, который говорил: «Не выходи за ним, даже если позовут».

Он резко захлопнул ноутбук. В квартире стало тихо. Только вентиляция гудела за стеной. Артём сидел, глядя на погасший экран, и чувствовал, как нарастает паника сжимается. Информация не принесла облегчения. Она лишь подтвердила: он не один, но это не спасает. Наоборот, теперь он знает, что таких, как он, много, и все они блуждают впотьмах.

Он встал, подошёл к окну. На улице смеркалось. В тучах, над крышами, снова проступал контур — огромный, молчаливый. Артём смотрел на него, не отводя глаз, и вдруг понял: если это коллективный бред, то он охватил весь город. А если реальность — то он, Артём, лишь песчинка в гигантской паутине.

Выхода, казалось, не было. Но где-то глубоко, под слоем страха и отчаяния, теплилась искра. И он решил: в полночь он пойдёт в парк. Там, возможно, он найдёт ответы. Или окончательно потеряет себя.

Глава 15

Артём вышел из подъезда в четверть двенадцатого. Ночь была холодной, но безветренной, и тишина стояла такая, что шаги по мокрому асфальту звучали как выстрелы. Он не помнил, как одевался, как запирал дверь — всё происходило будто в тумане, который был не снаружи, а внутри, в голове, где слова и образы перемешались в вязкую кашу.

Он шёл, и каждая пройденная улица напоминала ему о других ночах, когда он уже брёл куда-то, не зная зачем. Тогда был страх, потом надежда, потом отчаяние. Теперь — ничего. Просто движение. Он думал о том, что парк стал для него не местом, а состоянием: каждый раз он входил в него другим человеком, а выходил — пустым. Может быть, в этот раз он выйдет и вовсе не собой. Или не выйдет вовсе. Эта мысль не пугала — она была почти утешительной, как обещание тишины.

Становилось зябко, и он сунул руки в карманы куртки, сжал в левом кулаке три красные нитки. Они ещё были тёплыми, но уже не так, как утром, — словно жизнь уходила из них вместе с его надеждой. Записка, найденная вечером на столе, лежала в правом кармане, смятая в комок: «Приходи в парк сегодня в полночь. Я помогу». Артём не верил в это. Не верил в помощь, не верил в полночные встречи, не верил даже в то, что решился снова пойти в парк. Но ноги несли его вперёд, туда, где за гаражами начинались старые аллеи, из которых он уже дважды выбирался только чудом. Может быть, в этот раз чуда не будет. Может быть, именно этого он и хотел.

Артём прошёл мимо знакомого столба, на котором когда-то висела листовка «Все не могут оторвать от тебя глаз». Теперь на её месте была другая — выцветшая, почти белая, с облупившимся углом. На ней, едва читаемым красным шрифтом, было выведено: «Небо жрёт нас». Артём задержался на мгновение, но не остановился. Ему было всё равно. Даже если бы листовка заговорила с ним, он бы не удивился. Просто прошёл мимо, чувствуя, как бумага шевелится от ветра, как будто провожает его взглядом.

Он шёл через дворы, мимо спящих машин, мимо тусклых фонарей, которые выхватывали из темноты куски бетона и голых веток. Город спал, но Артём чувствовал на себе взгляды — не людей, а окон. Тёмные прямоугольники многоэтажек смотрели на него, как глазницы, и он знал: за каждым стеклом кто-то видит его. Или не кто-то, а что-то. Та самая тень в небе, которая теперь, казалось, опустилась ниже, накрыла крыши, дышала над городом.

По дороге он не встретил ни одного человека. Только кошка, метнувшаяся через дорогу, да голубь, вспорхнувший из-под ног. Сущности, которые раньше висели на людях, как уродливые украшения, исчезли. Их отсутствие не приносило облегчения — оно давило, как затишье перед бурей. Артём ловил себя на мысли, что скучает по ним. Они были доказательством, что он не один, что есть что-то, пусть и враждебное, но реальное. Теперь же мир был пуст, и пустота эта была страшнее любых монстров.

Он не боялся. Страх кончился ещё вчера, когда он понял, что Сан Саныч, возможно, никогда не существовал. Теперь осталась только пустота — звонкая, как колодец без дна. И эта пустота вела его в парк.

Он миновал гаражи — ржавые, с облезшей краской — и вышел к старым воротам. Они скрипнули, но звук был сухим, безжизненным, как от костей. Артём остановился, прислушался. Парк молчал. Ни шороха, ни ветра, ни птиц. Только его собственное дыхание, паром вырывающееся изо рта.

Он вошёл. Парк встретил его темнотой. Деревья стояли чёрными скелетами, их голые ветви переплетались над головой, образуя купол, сквозь который не проникал даже свет фонарей. Туман стелился по земле, обвивая стволы, и казался живым. Артём шёл по дорожке, усыпанной мокрыми листьями, и с каждым шагом его тревога нарастала, но не до страха — до глухого, всепоглощающего безразличия.

Туман не просто лежит на земле — он пульсирует, как дыхание. Сначала Артём подумал, что это игра света и ветра, но ветра не было. Туман колыхался в такт его шагам, как будто подчинялся его движению. На мгновение ему показалось, что из тумана выступают очертания фигур — таких же высоких и тонких, как те, что он видел в прошлый раз. Но когда он остановился, фигуры исчезли. Или они были всегда, но прятались в темноте, ожидая, когда он перестанет их замечать.

Дорожка петляла, раздваивалась, и Артём не сбивался — он словно знал этот парк наизусть, хотя бродил здесь всего дважды. Деревья расступались, и вскоре он вышел на поляну. Скамейка стояла на том же месте, облупленная, с прогнившими досками. Только мокрый лист, прилипший к сиденью, и грязь на нём. На скамейке никого не было.

Он подошёл, сел. Холод проник сквозь куртку сразу, будто он сел не на дерево, а на лёд. Артём положил руки на колени и уставился в темноту перед собой. Ни тумана, ни шёпота, ни теней. Просто ночь, обычная ночь спального района, где-то далеко за деревьями светились окна панелек, и этот свет казался насмешкой.

— Я пришёл. — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, как из бочки. — Я здесь. Выходи.

Тишина.

— Сан Саныч, я знаю, ты там. Или ты где-то рядом. Ты звал меня. Я пришёл. Дальше что?

Слова повисли в холодном воздухе, растворились, не встретив ответа. Артём посидел ещё минуту, потом встал, обошёл скамейку, заглянул в кусты. Никого. Он подошёл к трансформаторной будке, стоящей на краю поляны. Ржавая дверь была заперта на большой висячий замок, цепочка тускло блестела в свете далёкого фонаря. Артём дёрнул замок — не поддался. Приложил ухо к холодному металлу. Внутри тихо гудело, как будто там жило что-то электрическое, усталое и вечное.

Он вернулся на скамейку и сел, обхватив голову руками. Внутри разливалась тяжесть — не боль, не страх, а глухое безразличие. Ему казалось, что он сидит здесь уже вечность, и что вечность — это не срок, а состояние.

Он закрыл глаза. И сразу же увидел Машу. Она стояла напротив, в той же куртке, в которой ушла, и смотрела на него с грустью.

— Ты зря пришёл. — сказала она. — Его здесь нет.

— А ты? — спросил Артём, не открывая глаз. — Ты здесь?

— Я всегда там, где ты меня вспоминаешь, — ответила она. — Но это не я. Это просто память. Ты знаешь.

Он открыл глаза. Поляна была пуста. Только лист, сорвавшийся с ветки, бесшумно упал на землю.

Он достал из кармана три красные нитки. Они лежали на ладони — холодные, как проволока. Артём попытался сжать их в кулаке, как делал раньше, чтобы вспомнить мамины оладьи, запах топлёного масла, её тёплый голос. Но вместо тепла пришла только пустота. Пальцы онемели, и он не чувствовал ничего, кроме усталости. Нитки выскользнули из пальцев, упали на мокрую землю, и он не стал их поднимать. Какой смысл? Они больше не связывали его ни с кем. Ни с Сан Санычем, ни с Машей, ни с самим собой.

«Сан Саныч не придёт, — подумал он. — Потому что, либо его нет, либо он был, но я перестал быть ему нужен. Я пришёл сюда за ответами, а получил только обмороженные пальцы. Лабиринт не держит меня — он выплюнул меня, как жвачку. Я никто. Не герой, не жертва, просто дурак, который замёрзнет на этой скамейке».

Он просидел на скамейке, наверное, час. Время тянулось медленно, как патока, и он перестал его замечать. Ноги затекли, пальцы рук онемели от холода, но он не двигался. Он ждал. Ждал, что что-то произойдёт. Что из кустов выйдет фигура, что в воздухе зазвучит голос, что тени оживут и начнут танцевать. Но ничего не происходило. Парк просто спал своей мёртвой осенней спячкой.

Под утро он снова оказался на поляне. Или не снова — он, кажется, не уходил с неё вовсе. Скамейка стояла на месте, покрытая инеем. Артём посмотрел на небо. Небо начало светлеть — медленно, неохотно, как старик, который не хочет просыпаться. Серые тучи разорвались, и в прорехе показался бледный, водянистый рассвет. Первые птицы — вороны — каркнули где-то вдалеке.

Он встал, пошатнулся. Ноги не слушались, но он шёл, потому что сидеть на скамейке больше не было сил. На выходе из парка он обернулся. Деревья, которые ночью казались зловещими, теперь были просто больными, кривыми, с облупленной корой. Дорожки — разбитыми, заросшими бурьяном. Парк был не мистическим местом, а просто заброшенным уголком, где собирались пьяницы и бездомные. И это отсутствие тайны было хуже, чем любой монстр.

Он вышел за ворота. Город просыпался: зажглись окна в домах, заурчали моторы машин, по тротуару прошёл первый прохожий, кутаясь в шарф. Артём остановился, глядя на этот обычный утренний мир. Он больше не видел сущностей. Ни змей, ни пауков, ни серых тряпок на плечах. Люди были просто людьми — уставшими, спешащими, равнодушными.

«Я ослеп, — подумал он. — Или они исчезли. Или я просто перестал быть для них интересным. Как пустой стакан, из которого выпили всё до дна».

Он пошёл по улице, не разбирая дороги. В какой-то момент он остановился у витрины. В стекле отразился человек — бледный, растрёпанный, с пустыми глазами. Артём не сразу узнал себя. Он смотрел на отражение и думал о том, что этот человек ему незнаком. Или наоборот — слишком знаком, но уже не он.

— Я никто, — повторил он про себя. — Я просто устал. Устал бояться, устал искать, устал верить. Пусть будет как будет. Я сдаюсь.

Артём не знал, сколько прошло времени, прежде чем он оказался у дверей частной клиники, где принимала Лебедева. Ноги сами принесли его сюда, словно тело помнило дорогу лучше, чем разум. Над входом горела тусклая вывеска. Он постоял, глядя на неё, потом толкнул дверь.

Внутри было тихо. Администраторша, та самая, с облупившимся маникюром, подняла голову от телефона и посмотрела на него без интереса. Артём сказал, что ему нужно к Лебедевой. Женщина молча кивнула, сверилась с журналом, сказала, что врач освободится через двадцать минут. Он сел на стул в коридоре, сцепил руки, уставился в пол. На линолеуме темнели чьи-то следы, размазанные, как будто кто-то долго топтался на одном месте. Артём смотрел на них и думал, что, возможно, это был он сам.

В кабинет его позвали негромким голосом. Артём встал, вошёл. Лебедева сидела за столом, но сегодня её лицо было не усталым, а каким-то отстранённо-сосредоточенным, как у человека, который заранее знает, что услышит, но всё равно должен выслушать.

— Артём, — произнесла она, не удивившись. — Присаживайтесь.

Он сел. В кабинете пахло бумагами и лекарствами. Окно было приоткрыто, и с улицы тянуло сыростью.

— Я был в парке. — сказал он. — Снова.

Лебедева отложила ручку, сложила руки на столе.

— И как вы себя чувствуете?

— Пусто, — ответил Артём. — Как будто из меня вынули всё, что держало. Я больше не могу бояться, не могу верить, не могу искать. Я просто хочу, чтобы это закончилось.

Он говорил тихо, без эмоций, и от этого слова звучали ещё страшнее. Врач внимательно смотрела на него, не перебивая.

— Сколько вы не спали? — спросила она.

— Не помню. Может, сутки. Может, больше.

— Что вы видели в парке?

— Ничего. Туман. Скамейку. Три красные нитки. Я их оставил там.

Она подняла глаза от бумаг и посмотрела на него внимательно, почти изучающе.

— Вы говорите о красных нитях. Это не первый раз, когда вы их упоминаете. Что они для вас значат?

Артём задумался. Он не знал, как объяснить, что эти нити были его связью с чем-то, что он уже не мог назвать.

— Они были якорем. — сказал он наконец. — Но теперь я их отпустил. И мне стало легче. Или тяжелее. Не знаю.

Лебедева ничего не записала. Она просто кивнула и отложила ручку.

Лебедева помолчала, потом вздохнула.

— Артём, ваше состояние ухудшилось. Вы сами это понимаете. Я не могу оставить вас без наблюдения.

Он не ответил. Ему было всё равно.

— Я выпишу направление в дневной стационар при государственном психоневрологическом диспансере, — продолжала она. — Там вы сможете получать терапию. Вы будете приходить днём, ночевать дома. Если станет хуже, вас переведут на круглосуточный режим.

Артём поднял глаза.

— Я не хочу в больницу.

— Понимаю. Но сейчас это лучший вариант. Вы не опасны для окружающих, но вы опасны для себя. И вы это знаете.

Он молчал. Внутри не было ни протеста, ни согласия. Только пустота, которая медленно заполняла всё пространство, где раньше жили страх, надежда, отчаяние. Он подумал: «Вот и всё. Сдался».

Лебедева выписала направление, протянула ему. Бумага была тёплой, с ровными буквами. Артём взял её, не глядя.

— Придите туда сегодня. — сказала врач. — Лучше не откладывать.

Он встал. Ноги были ватными, но слушались. Он дошёл до двери, взялся за ручку.

— Артём, — окликнула его Лебедева.

Он обернулся.

— То, что вы пришли сюда, — это не слабость. Это шаг. Может быть, единственный правильный за последнее время.

Он ничего не ответил и вышел.

На улице снова моросил дождь. Артём стоял под козырьком, сжимая направление в руке. Бумага быстро намокла с краёв, и чернила начали расплываться, как будто растворялись в серости. Он смотрел на неё и думал, что это похоже на его жизнь: буквы, которые ещё можно прочитать, но уже не разобрать смысла.

Он вспомнил, как когда-то, в детстве, мать говорила ему, что дождь смывает всё плохое. Тогда он верил. Теперь он знал, что дождь смывает только следы, а то, что внутри, остаётся. Он сунул намокшую бумагу в карман, рядом с тем местом, где ещё недавно лежали красные нитки. Их там не было. И это было правильно.

Потом он пошёл в сторону государственного диспансера. Не потому что решил, не потому что поверил врачу. Просто ноги снова понесли его, а он не сопротивлялся. Это была капитуляция. Город вокруг был чужим. Люди спешили по своим делам, прячась под зонтами, и их лица были смазаны, как на старой плёнке. Сущностей не было. Артём уже не ждал их. Он вообще ничего не ждал.

Он шёл, и направление в ПНД, свёрнутое вчетверо, лежало в кармане, как пропуск в мир, где всё будет решено за него. Прохожие обходили его стороной, не глядя. Он был для них пустым местом, и это было правильно. Он сам стал пустым местом.

Красные нитки остались в парке, на мокрой земле. Три тонкие нити, которые когда-то связывали его с чем-то большим. Теперь они гнили вместе с листьями. И Артём не жалел об этом.

Он шёл и думал о том, что, возможно, это и есть свобода — когда не за что держаться, не к чему возвращаться, не на что надеяться. Он смотрел на серое небо, где контуры левиафана по-прежнему проступали сквозь облака, и впервые за долгое время не пытался его избежать. Он просто принял его как часть пейзажа, как принимают дождь или ветер. И в этом принятии было что-то похожее на покой.

Он просто шёл, и город смыкался за его спиной, как вода. А впереди, в сером небе, медленно проступал силуэт — огромный, молчаливый, равнодушный. Контур смотрел на него, и в этом взгляде не было ни злобы, ни сочувствия. Просто факт. Просто присутствие. И Артём подумал, что, может быть, это и есть ответ. Что за всеми его видениями, страхами и поисками стояла одна простая истина: никто не придёт. Никто не спасёт. И остаётся только идти, пока хватает сил. Или пока не кончится дорога.

Где-то в глубине его сознания, как далёкий отголосок, прозвучал голос — не Сан Саныча, не Маши, не его собственный. Голос, который он слышал в парке, когда его нашли. Или в больнице, когда он просыпался. Или в телефоне, когда его назвали Сашей.

«Ты ещё не понял, — говорил голос. — Ты не сдаёшься. Ты просто наконец-то перестал притворяться, что тебе есть за что бороться».

Артём не стал спорить. Ему было всё равно.

Он вышел на главную улицу, влился в поток людей и исчез. Такой же серый, такой же безликий, как все. И никто не заметил, что один человек из толпы перестал быть собой.

Рассвет разгорался. День обещал быть пасмурным. И в этом пасмурном свете контуры города расплывались, как акварель, смытая водой. Или как декорации Лабиринта, который притворяется реальностью.

Артём не оглянулся. Он шёл, и с каждым шагом его тень становилась всё короче, пока совсем не исчезла.

Глава 16

Государственный психоневрологический диспансер встретил Артёма запахом хлорки и казённого равнодушия. Пахло так, будто здесь не лечили, а стирали — дезинфицировали полы, стены, людей, надеясь вывести пятна, которые не выводились. Артём переступил порог и сразу почувствовал, как воздух становится плотным, вязким, словно его засасывало в чью-то разинутую глотку. Где-то в глубине здания гудели трубы, и этот гул отдавался в висках глухой, монотонной болью.

В регистратуре его встретила женщина с острыми чертами лица и усталым взглядом, который, казалось, видел всех насквозь и не ждал от них ничего хорошего. Она протянула ему стопку анкет, ручку и буркнула: «Заполняйте. Ровно, без исправлений. Имя, фамилия, дата рождения — без ошибок. Если ошибётесь — переписывайте заново, бумаги нет».

Артём сел на деревянную скамейку, положил бумаги на колено и начал писать. Руки дрожали, буквы плясали, и он несколько раз перечёркивал одну и ту же строчку, чувствуя, как на него наваливается глупое, детское отчаяние. Имя, фамилия, дата рождения, адрес, жалобы. В графе «жалобы» он написал: «Потерял неделю, вижу то, чего нет, слышу голоса». Потом подумал и добавил: «Но, возможно, это не болезнь». Перечеркнул. Оставил как есть. Женщина за стойкой взяла анкету, пробежала глазами, не выразив ни удивления, ни сочувствия, и поставила штамп. «Добровольный, дневной стационар», — прочитал он через плечо. Слово «добровольный» звучало почти благородно, если не вдумываться.

Дневной стационар — значит, ночевать он будет дома, а днём приходить сюда, принимать таблетки, беседовать с врачами, сидеть в общей комнате с другими пациентами. Он не знал, что хуже: ночевать в палате с чужими людьми или возвращаться в пустую квартиру, где в вентиляции скребётся нечто, а в углах шевелятся тени. Но сейчас, когда он сидел на жёсткой скамье, глядя на облупленные стены бледно-зелёного цвета, ему казалось, что любой выбор будет лишь разными формами одной и той же пустоты.

Медсестра, полная женщина с родинкой на щеке и тяжёлой походкой, повела его по коридору. Шли они долго, сворачивая то влево, то вправо, и Артём успел разглядеть выцветшие линолеумные плитки, двери с маленькими зарешечёнными окошками, плафоны, в которых давно перегорели половина ламп. Всё это напоминало больницу из его снов — ту самую, где он якобы не лежал, но память которой хранила его сознание. На одной из скамеек, в небольшом закутке, сидел мужчина. Он был одет в серую больничную пижаму, и в руках его была красная нить, которую он медленно перебирал пальцами, как чётки. Артём узнал его сразу.

— Виктор? — вырвалось у него.

Мужчина поднял голову. Его глаза, потухшие, но знакомые, скользнули по лицу Артёма и остановились.

— А, это ты. — произнёс он без удивления. — Добро пожаловать домой.

Артём остановился. Медсестра, не оборачиваясь, бросила: «Ваша палата дальше, по коридору. Номер четырнадцать. Разберётесь». И ушла, цокая каблуками по бетону, оставив его одного в длинном полумраке коридора. В углу, на полу, прямо у стены, сидел подросток лет семнадцати-восемнадцати. Он подтянул колени к груди, обхватил их руками и смотрел куда-то в сторону, словно разглядывал невидимый узор на линолеуме. На подоконнике рядом лежал планшет — тёмный, разряженный, как бесполезный кусок пластика. Артём узнал и его. Виталя. Тот самый парнишка, который говорил про систему, про приставов, про алгоритмы. Теперь он выглядел не как параноик, а как наказанный ребёнок: осунувшийся, с синяками под глазами, с плотно сжатыми губами.

— Ну, здравствуй. — произнёс Виталя, не поднимая взгляда. — Ты тоже понял, что снаружи хуже, чем здесь?

Голос его был тихим, без интонации, словно он повторял эту фразу тысячу раз, пока она не превратилась в пустой звук. Артём остановился, глядя то на него, то на Виктора, чувствуя, как поднимается из груди глухое, вязкое недоверие. Он не знал, кому из них верить. Может, их подослали, как и Сан Саныча. Может, они сами были частью Лабиринта, приманкой, которая должна заманить его глубже. Но ноги отказывались идти дальше.

— Вы меня ждали? — спросил он наконец.

Виктор усмехнулся, не отрываясь от нити.

— Мы здесь всегда ждём. Не тебя конкретно, а любого, кто перестал бегать. Садись. Ты плохо выглядишь. – он похлопал ладонью по скамейке рядом с собой.

Артём не двинулся с места. Он смотрел на нить в руках Виктора. Она была точно такая же, как те, что он потерял в парке, — красная, шерстяная, но старше, выцветшая, с потемневшими участками, будто её долго носили на запястье и не снимали. Она казалась тёплой, и в её переплетении угадывалась странная, почти живая структура.

— Откуда у тебя это? — спросил Артём.

Виктор перестал перебирать нить, поднял глаза. В них не было ни страха, ни надежды. Только усталость, глубокая, как старый колодец.

— Друг дал, — ответил он. — Тоже думал, что это якорь. Теперь понимаю, что это поводок. Но снимать нельзя — если снять, ветка обрывается. Ты знаешь, что такое ветка?

Артём покачал головой. Он по-прежнему стоял, не садясь, но ноги его уже не слушались, и он медленно, словно преодолевая сопротивление, опустился на скамейку рядом с Виктором. Тот подвинулся, освобождая место, и продолжил перебирать нить.

— Ветка — это вариант событий. — сказал он. — Каждый твой выбор — новая ветка. Ты пошёл в парк — одна ветка. Ты пришёл сюда — другая. Тебе предложат ЭСТ — но это не лечение, Артём. Это обрезание веток. Они хотят оставить тебе только одну — ту, где ты работаешь в ПВЗ, платишь кредиты и не видишь нитей и не боишься монстров жрущих людей. Ту, где ты удобен.

Артём смотрел на свои руки, на запястья, где ещё недавно была красная нить. Теперь её не было. Он снял её перед входом в парк? Или потерял? Или её никогда не было? Всё смешалось, и он уже не мог отличить правду от другой правды. Но слова Виктора о ветках отозвались в нём чем-то смутно знакомым, будто он и сам когда-то думал так, но забыл.

Виталя вдруг заговорил, шёпотом, но с такой горячностью, что Артём вздрогнул:

— Они уже начали обрезать ветки. Вчера приходил врач, говорил, что мне нужно «восстановить социальную адаптацию». Это значит — таблетки, а потом, если не поможет, — ЭСТ. Они хотят, чтобы я забыл про систему. А я не хочу забывать. Я хочу, чтобы она исчезла.

Артём поднял на него глаза. В темноте коридора лицо Витали казалось бледным, почти прозрачным, и синяки под глазами отливали синевой.

— Она не исчезнет. — произнёс он. — Сан Саныч говорил, что сущности растут из наших страхов. Пока люди боятся, они будут.

Виталя резко вскинул голову.

— Сан Саныч? — переспросил он. — Ты всё ещё веришь в него? Его нет, Артём. Он — часть Лабиринта. Или часть системы. Не знаю. Но он не человек. Он — отражение, которое появляется, когда ты слишком долго смотришь в одну точку.

Артём сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Он был реальным. — сказал он, но голос прозвучал неуверенно, и он сам не поверил себе.

Виктор вздохнул, и в этом вздохе было столько лет, что Артём на мгновение почувствовал себя ребёнком.

— Реальность — это то, что мы согласились считать реальным. — произнёс он. — А здесь, в ПНД, реальность — это то, что напишут в карте. И про тебя напишут, что ты бредишь. И про нас. А знаешь, что самое смешное? — он впервые посмотрел Артёму в глаза, и в этом взгляде мелькнула искра, похожая на усмешку. — Мы правда бредим. Но бред наш — это единственное, что осталось у нас настоящего.

Артём опустил голову. Ему стало холодно. Не физически — внутри, как будто кто-то вынул из него последний согревающий орган и оставил пустоту. Он сидел на скамейке, смотрел на грязный пол и слушал, как за стеной гудит телевизор, оставленный в общей комнате. На экране, наверное, снова показывали рекламу дорамы «Красная нить, которая связывает сердца». Или новости о повышении тарифов. Или что-то ещё, что заставляло людей бояться. Ему было всё равно.

Они сидели втроём в полумраке коридора, и тишина между ними была плотной, как вода. Артём не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? В ПНД время текло иначе, также как во сне. Оно не имело значения, потому что здесь не было ни рассветов, ни закатов — только вечный полусумрак, в котором стирались границы между днём и ночью.

— Что теперь будет? — спросил Артём, наконец нарушая молчание.

Виктор снова принялся перебирать нить.

— Будет день. — сказал он. — Потом ночь. Потом снова день. Тебя вызовут к врачу, назначат таблетки. Ты будешь их пить. Потом, может быть, по мнению врачей, тебе станет легче. Или не станет. Но ты уже не тот, кем был.

— А если я не хочу?

— Тогда станет хуже. Они умеют делать хуже. – Виктор усмехнулся зло и цинично. – В их мире ты – пациент, а значит должен быть послушным и безропотным. Кушать таблетки, ходить на процедуры, исполнять свою роль. Иначе тебя накажут. Вязки, карцер, ой, прости, карантин. ЭСТ. Способы есть.

Виталя добавил, не поднимая головы:

— Не подписывай согласие на ЭСТ. Это ловушка. Они скажут, что это поможет, но на самом деле они обрежут ветку. Ты станешь как все. Пустым. Я слышал, как санитары говорили, что после процедуры люди перестают видеть то, что видели раньше. Но они также перестают помнить, зачем они здесь. Они выходят и живут дальше, как овощи. Удобные и тихие. Но снаружи это называют «выздоровлением».

Артём смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, безвольно, как чужие. Он подумал о том, что, возможно, так и должно быть. Что он слишком долго цеплялся за ветки, которые всё равно обламывались. Парк, больница, Сан Саныч, красные нити. Всё это были попытки удержаться за что-то, но каждая следующая ветка оказывалась тоньше предыдущей. И теперь он сидел в коридоре ПНД, окружённый такими же сломанными людьми, и не знал, есть ли у него силы сделать ещё один выбор.

— Я устал. — произнёс он. — Я просто устал.

Виктор кивнул.

— Это нормально. Здесь все устали. Но ты хотя бы признал это. Признать — это первый шаг. Только вот куда — никто не знает.

Артём закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыл парк, туман, скамейка, мокрые листья. И три красные нитки, оставленные на земле. Он не поднял их. И теперь казалось, что вместе с ними он оставил там часть себя. Но где-то глубоко, под слоем усталости, ещё теплилась искра. Крошечная, едва заметная, но живая. Она не хотела гаснуть. Она шептала: «Не всё кончено. Пока ты помнишь, пока ты чувствуешь, пока ты можешь спросить — не всё».

Артём открыл глаза. Виктор и Виталя смотрели на него. Они не ждали ответа. Они просто были рядом, такие же потерянные, такие же сломанные. И в этом было странное утешение — не тепло, но хотя бы не ледяное одиночество.

— Я не знаю, во что верить. — сказал Артём.

— А и не надо, — ответил Виктор. — Вера — это тоже ветка. Просто выбери ту, которая не обрежет тебя первым. Вера в себя, например. Или в то, что ты ещё способен чувствовать. Это уже что-то.

Он снова склонился над нитью, и его пальцы задвигались медленнее. Виталя уткнулся лбом в колени. Артём сидел, глядя в стену напротив, и впервые за долгое время почувствовал, что он не один. Не потому что кто-то был рядом, а потому что одиночество перестало быть проклятием. Оно стало общим. Как воздух, которым все дышали в этом коридоре.

— В прошлый раз ты говорил про побег. — сказал он через некоторое время. — Есть реальный способ, или это просто твое желание?

Виктор поднял на него глаза, и в них мелькнула настороженность.

— Это возможно, — ответил он. — Старая вентиляция, трансформаторная будка, стена, которая становится прозрачной, если замкнуть контакты. Мы могли бы уйти туда. В Лабиринт. Но Лабиринт не отпускает тех, кто входит в него с надеждой. Он отпускает только тех, кто входит в него без страха. А у нас страха больше, чем веры.

— Но вы же покажете мне? — сказал Артём.

Виктор поднял голову, и его глаза блеснули в полумраке.

— Я предлагал. — сказал он. — Потому что я боюсь. Я не хочу здесь оставаться. Я хочу уйти. Но если я пойду один, я потеряюсь. Нам нужно трое. Чтобы держаться вместе, как нити в узле. Как красные нити, которые связывают нас с теми, кто тоже видит.

Артём посмотрел на них обоих. Виктор — уставший, но спокойный, как человек, который уже всё пережил и больше ничего не ждёт. Виталя — испуганный, но живой, как зверёк, который ищет выход из клетки. Они были реальными. Они были здесь, с ним. Но могли ли они быть частью той же ловушки, что и Сан Саныч? Могли ли они быть декорациями, созданными Лабиринтом, чтобы проверить его?

— Я не знаю. — сказал он честно. — Я не знаю, кому верить. Вас могли послать те же, кто послал Сан Саныча. Вы можете быть частью Лабиринта. Или частью системы. У меня нет доказательств, что вы — не иллюзия.

Виктор не обиделся. Он кивнул, как будто ждал этих слов.

— Можем, — легко согласился он. — И ты прав, что сомневаешься. Недоверие — это единственная броня, которая у нас осталась. Но если ты останешься здесь, тебя разрядят. И ты забудешь даже как сомневаться. Тогда какой смысл был во всех твоих поисках?

Артём замолчал. Он чувствовал, как внутри нарастает знакомое напряжение — не страх, не гнев, а что-то другое. Желание действовать. Но он подавил его. Слишком часто он действовал и ошибался. Он вспомнил, как шёл в парк, как ждал Сан Саныча, как терял нити. Каждый раз он верил, что знает, куда идёт, и каждый раз оказывался в тупике.

— Я пока останусь. — сказал он наконец. — Пока не пойму, что здесь происходит на самом деле. Я не пойду в подвал. Не сейчас. Я должен разобраться сам. Понять, кто из вас говорит правду, а кто — нет. Или оба, или никто.

Виктор кивнул, без разочарования.

— Как хочешь. Но если передумаешь — мы будем здесь. Нас не выпишут. Мы слишком «тяжёлые». Так что мы никуда не денемся.

Он встал, сунул нить в карман больничной пижамы.

— Пойдём, я покажу тебе твою палату. Сегодня будешь спать на нормальной кровати, а не на скамейке в парке.

Артём поднялся. Ноги всё ещё дрожали, но он смог идти. Виталя остался сидеть на полу, глядя в одну точку, и Артём заметил, как его губы беззвучно шевелятся, будто он повторяет про себя цифры или названия.

— Он придёт в себя. — сказал Виктор, кивая на парня. — Без планшета ему тяжело. Но мы придумаем что-нибудь. Он сильный, просто запуганный.

Они пошли по коридору. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, пол — серый бетон. Где-то в глубине здания гудели трубы, пахло хлоркой и казённым равнодушием. Артём шёл, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках, и смотрел по сторонам. На потолке, в углах, он замечал тонкие серые нити — те самые, что видел в поликлинике и в прошлом ПНД. Они были здесь. Они были везде. Словно паутина, опутавшая всё здание, и он не знал, была ли она реальной или просто игрой его больного воображения.

Виктор остановился у двери с номером «14».

— Твоя палата. — сказал он. — Здесь пока никого нет. Койка у окна. Ужин в семь, потом обход. Добровольных не запирают, но за пределы отделения не выпускают без санитара. Если захочешь поговорить — я в девятой палате, через два коридора. Виталю найдёшь в общей комнате, он там обычно сидит в углу и рисует на бумажках.

Артём кивнул, открыл дверь, вошёл. Палата была маленькой, на две койки, с высокими окнами, забранными решёткой. На подоконнике стояла чашка с засохшим чаем, на стене висел календарь прошлого года, пожелтевший и выцветший. Он сел на кровать — матрас был жёстким, но чистым, и пахло от него хозяйственным мылом. Снял куртку, повесил на спинку стула, провёл рукой по волосам и почувствовал, как они слиплись от грязи и пота.

В кармане куртки лежали три холодные красные нитки. Он достал их, посмотрел на них. Они были спутанными, но каждая из них хранила память о чём-то тёплом, что он когда-то чувствовал. Он положил их на тумбочку, рядом с пустой чашкой, и долго смотрел на них, не зная, зачем сохранил их. Может, это был последний якорь. А может, просто привычка.

Он лёг на койку, закрыл глаза. Голова гудела, тело ломило, но он не мог уснуть. Перед глазами стояли лица — Виктора, Витали, Лебедевой, Сан Саныча. Все они говорили одно и то же: «Не верь никому. Но выбери что-то, во что можно верить». И он не знал, что выбрать. Вера в себя давно рассыпалась. Вера в других оказалась обманом. Оставалась только вера в то, что он хотя бы может видеть эти нити, чувствовать их присутствие. И даже если это был бред, он был его бредом, и никто не имел права отнимать его.

Он открыл глаза и посмотрел на потолок. Там, над плафоном, висела тонкая серая нить, почти незаметная. Она колыхалась, как водоросль в воде, и смотрела на него. Она не светилась, не шевелилась — просто висела, как часть реальности, которую он один мог видеть. Артём не отводил взгляда. Он знал, что это не галлюцинация. И что он не расскажет о ней никому — ни врачам, ни Виктору, ни Витале. Он будет молчать, как молчал Сан Саныч, когда стоял у ТЦ и смотрел в небо. Молчание было защитой. Молчание было его последним оружием.

«Пусть думают, что я выздоравливаю, — подумал он. — Пусть считают, что я сломлен. Я буду молчать. Я буду пить их таблетки, я буду кивать на их вопросы, я буду играть роль, которую они хотят видеть. Но я не перестану видеть. Я не перестану помнить. И если будет шанс, я найду выход».

Он снова закрыл глаза, но сон не приходил. Он лежал на жёсткой койке, слушал, как за стеной гудит вентиляция, и думал о том, что этот гул похож на голос из того сна, который он не мог вспомнить. Голос, который говорил: «Ты ещё не понял. Ты не сдаёшься. Ты просто наконец-то перестал притворяться, что тебе есть за что бороться». И теперь, лежа в палате ПНД, он чувствовал, что этот голос был прав. Он действительно перестал притворяться. Он признал, что боится, что не знает, куда идти, что устал. И в этом признании было странное облегчение.

Где-то в коридоре послышались шаги, голоса, звон ключей. Жизнь в ПНД продолжалась, равнодушная и размеренная. Артём лежал на койке, сжимая в кулаке одну из ниток, и слушал, как за стеной кто-то кашляет, как скрипит дверь, как медсестра перекликается с санитаром. Он был здесь. Он был жив. И это было начало нового этапа — не лучшего, не худшего, а просто другого.

Он поднёс нитку к глазам, посмотрел на неё в тусклом свете лампы. Она была тёплой, как будто в ней ещё теплилась жизнь. И он подумал о том, что, возможно, Виктор был прав: нити связывают их всех, и даже если он потерял свои, другие могут найти его. Или он может найти их. Он сжал нить в кулаке, ощущая, как она впивается в кожу, и прошептал:

— Я не сдамся. Я не исчезну. Я найду ответ. Даже если это займёт всю оставшуюся жизнь.

За стеной загудел телевизор, включившийся по расписанию. Артём закрыл глаза, и на этот раз сон пришёл — тяжёлый, без сновидений, как провал в чёрную яму. Но когда он провалился в неё, он всё ещё сжимал красную нить в кулаке, и она была тёплой. Она была его последним якорем в этом мире, который перестал быть реальным.

Утром его разбудил стук в дверь. Санитар, пожилой мужчина с седыми усами, заглянул в палату и сказал: «Подъём, на завтрак. Потом к врачу. Одевайся и выходи». Артём сел на койке, чувствуя, как тело ломит от холода и бессонницы. Он посмотрел на нить, лежащую на тумбочке, и сунул её обратно в карман. Сегодня он начнёт играть. Он будет послушным пациентом, будет пить таблетки, отвечать на вопросы, улыбаться, когда нужно, и хмуриться, когда нужно. Но внутри он останется собой. Он будет наблюдать, слушать и ждать.

Он вышел в коридор и увидел Виктора, который уже стоял у дверей общей комнаты, перебирая свою нить. Они встретились взглядами, и Виктор коротко кивнул. Артём кивнул в ответ. Между ними не было слов, но было понимание — общее знание того, что они оба застряли в этой машине, и что каждый из них ищет свой выход.

Виталя сидел в углу, прижав планшет к груди, хотя экран был тёмным и мёртвым. Он смотрел на стену и шептал что-то себе под нос. Артём сел рядом с ним, и Виталя, не оборачиваясь, тихо сказал:

— Сегодня придут врачи. Начнут спрашивать. Ты будешь отвечать?

— Да, — сказал Артём. — Буду.

— Ты будешь врать?

— Я буду говорить то, что они хотят услышать, — ответил Артём. — Пока не пойму, что им нужно.

Виталя слабо усмехнулся.

— Они хотят, чтобы ты признал, что ты болен. Если ты признаешь, они начнут лечить. Если нет — они докажут тебе, что ты болен. В обоих случаях ты проиграешь.

Артём посмотрел на него.

— Значит, нужно найти третий случай.

Виталя поднял глаза, и в них блеснула искра.

— Третий случай — это уйти. Через подвал, через парк, через любой выход, который не ведёт обратно в систему. Но для этого нужно быть готовым. И нужно доверять.

Артём молчал. Доверие — это роскошь, которой у него не было. Но он знал, что рано или поздно ему придётся кому-то поверить. Или он сгниёт здесь, как гниют все, кто перестаёт искать.

В столовой пахло овсянкой и подгоревшим хлебом. Пациенты сидели за длинными столами, молчаливые, с пустыми взглядами, и медленно жевали. Артём взял поднос, сел в углу, где его никто не видел. Он ел, но не чувствовал вкуса. Его мысли были заняты другим: нитями, голосами, Лабиринтом, который притворялся реальностью. И он знал, что, как бы ни старался, он не сможет забыть то, что видел. И что, возможно, это было его проклятием — и его единственным спасением.

Он доел, вымыл посуду и вышел в коридор. Там его ждала медсестра с родинкой на щеке.

— Вас вызывает врач. — сказала она. — Пройдёмте.

Артём пошёл за ней, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Он входил в кабинет, где ему предстояло либо сломаться, либо начать новую игру. И он выбрал игру. Потому что играть — значит оставаться живым. А живым — значит искать. Даже когда не веришь в успех.

Глава 17

Артём проснулся в своей квартире, но всё ещё ощущал на коже запах казённых стен — хлорку, старую краску, чужой пот, въевшийся в матрас. Он встал с дивана, подошёл к окну. Город за стеклом был всё тем же: однообразные панельки, чернота асфальта, редкие прохожие, укутанные в шарфы. Но сегодня всё это казалось не фоном, а декорацией, за которой кто-то наблюдает. Он чувствовал этот взгляд — не злой, не добрый, просто присутствие, которое фиксировало каждый его шаг, каждое движение.

Он умылся, выпил воды из-под крана, не завтракая. Есть не хотелось. Внутри было пусто и гулко, как в заброшенном доме, где ветер гуляет по пустым комнатам. Он оделся, взял направление, лежащее на тумбочке, и вышел. В кармане куртки лежали два обрывка красной нити — он нашёл их вчера на подоконнике, хотя был уверен, что оставил все три в парке. Они были тёплыми, как живое, и он сжимал их в кулаке, пока шёл по мокрым улицам.

Дорога до диспансера занимала минут сорок пешком. Артём шёл, не поднимая глаз. Сущностей не было — он уже привык к их отсутствию. Но это отсутствие не приносило облегчения. Оно было как затишье перед бурей, как пауза перед ударом. Он знал, что сегодня решится его судьба, и от этого знания внутри всё сжималось в тугой узел. Вчерашний разговор с врачом не дал никаких результатов, ему просто сказали, что сегодня будет врачебная комиссия, которая обсудит его лечение. Он вспоминал слова Витали: «ЭСТ — это обрезание веток». Тогда он не придал им значения, но теперь они звучали в голове как приговор. Обрезание веток — то есть лишение выбора. Превращение в плоского, удобного, послушного. Как кветиапин, только с электричеством.

У входа в ПНД стояли два санитара. Они курили, стряхивая пепел в жестяную банку, и их лица были такими же серыми, как утреннее небо. Один из них, здоровенный мужчина с бритым затылком, проводил Артёма равнодушным взглядом. Артём прошёл мимо, толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло тем же, чем пахнут все государственные больницы: хлоркой, лекарствами и безнадёжностью. Этот запах уже стал для него привычным, почти родным, и это было страшно.

В коридоре его встретила медсестра — та самая, с родинкой на щеке. Она окинула его взглядом, сверилась с бумажкой и сказала:

— Вас ждут в конференц-зале. Комиссия уже собирается. Подождите у двери.

Артём кивнул, отошёл к стене. Встал у подоконника, за которым виднелся облезлый тополь. Ветка качалась на ветру, и в этом движении было что-то успокаивающее — механическое, повторяющееся, как метроном. Он смотрел на неё, пытаясь отвлечься, но мысли возвращались к предстоящему разговору. Лебедева. Комиссия. ЭСТ. Он не знал точно, что это такое, но от одного слова веяло чем-то страшным, как от названия болезни, которую лучше не гуглить. Где-то в глубине сознания шевелился страх — не панический, а глухой, подземный, как гул приближающегося поезда.

Дверь конференц-зала открылась. Выглянула женщина в белом халате — не Лебедева, другая, постарше, с седым пучком, собранным на затылке так туго, что кожа на висках натянулась.

— Артём С.? — спросила она.

— Да.

— Проходите.

Он вошёл. Комната была небольшой, с длинным столом, за которым сидели пять человек в белых халатах. Артём узнал Лебедеву — она сидела с краю, перед ней лежали бумаги, сложенные аккуратной стопкой. Остальные были незнакомы: двое мужчин, одна женщина, ещё один мужчина в очках с толстыми стёклами. Все они смотрели на него с той особой смесью внимания и отстранённости, которая свойственна людям, привыкшим решать чужие судьбы, не неся за это личной ответственности.

— Садитесь, — сказала седая женщина, указывая на стул у стены.

Артём сел. Стул был жёстким, неудобным, как будто специально созданным, чтобы лишить человека уверенности. Он сцепил руки на коленях, опустил голову, разглядывая свои пальцы. Они слегка дрожали.

— Итак, — начала Лебедева, не глядя на него, — у пациента Артёма С. диагностирована диссоциативная фуга с психотическими эпизодами, осложнённая резистентностью к амбулаторной терапии. В связи с социальной дезадаптацией и риском аутоагрессии показан курс электросудорожной терапии. Три сеанса, через день. После каждого — наблюдение.

Она читала по бумажке, монотонно, как будто речь шла о погоде или о плановом ремонте труб. Артём слушал, и слова доходили до него с трудом, словно через вату. Диссоциативная фуга. Психотические эпизоды. Резистентность. Электросудорожная терапия. Каждое слово было как гвоздь, который забивали в его череп.

— Вы имеете право отказаться, — продолжала Лебедева, — но тогда мы подаём на принудительную госпитализацию. Решайте.

Повисла тишина. Артём поднял голову. Он смотрел на Лебедеву, и впервые заметил, что за её плечом, на белой стене, колышется тонкая серая тень. Не сущность, не змея — просто дрожащее пятно, как будто стена дышит. Оно то растягивалось, то сжималось, и в этом ритме было что-то живое, почти пульсирующее. Артём моргнул, но тень не исчезла.

— Я... — начал он, но голос сорвался. — Я не понимаю. Зачем ЭСТ? Я же добровольно пришёл. Я не отказываюсь от лечения.

Лебедева переглянулась с седой женщиной, потом снова посмотрела на Артёма. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но оно сразу же погасло, задавленное профессиональной необходимостью.

— Ваше состояние ухудшается, — сказала она. — Амбулаторная терапия не даёт результатов. У вас провалы в памяти, галлюцинации, эпизоды дезориентации. Вы провели неделю неизвестно где, не помните этого. Это серьёзный риск для вас. ЭСТ — стандартный метод для таких случаев. Он поможет стабилизировать состояние.

— Но я не хочу, — тихо произнёс Артём. Голос его дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь.

— Вы можете отказаться, — повторила Лебедева, но теперь в её голосе появились стальные нотки. — Тогда мы будем вынуждены настаивать на принудительной госпитализации. У вас нет критики к своему состоянию, это видно. Вы опасны для себя. Закон позволяет нам принять меры.

Она говорила спокойно, но в её словах была непоколебимая уверенность. Артём смотрел на неё, и ему казалось, что тень за её спиной становится плотнее, тянется к нему, как щупальце. Он снова моргнул, и тень исчезла. Только белая стена, лампы, лица врачей, смотрящих на него с холодным интересом.

— Решайте, — сказала седая женщина, и её голос был как удар молотка.

Артём сглотнул. В горле пересохло, язык прилипал к нёбу. Он понимал, что выбора нет. Если откажется — его запрут, и всё равно сделают ЭСТ, только уже без его согласия, с санкции суда. Если согласится — он сам подпишет себе приговор. Но между этими двумя исходами была разница: в одном случае он сохранял иллюзию контроля, в другом — терял даже её.

Он вспомнил слова Виктора: «Вера — это тоже ветка». И подумал, что сейчас он выбирает не веру, а капитуляцию. Но капитуляция тоже может быть выбором — выбором не бороться там, где борьба бессмысленна.

— Я... согласен, — выдавил он.

Лебедева кивнула, сделала пометку в бумагах. Её лицо осталось бесстрастным.

— Хорошо. Сеансы начнутся послезавтра. Пока продолжайте принимать назначенные препараты. Медсестра объяснит подготовку.

Она закрыла папку, поднялась. Остальные врачи тоже начали вставать, переговариваясь вполголоса, обмениваясь ничего не значащими фразами. Артём остался сидеть, глядя в одну точку на столе. Его била мелкая дрожь, которую он не мог унять.

— Вы свободны, — бросила ему седая женщина, даже не взглянув в его сторону.

Он встал, вышел в коридор. Ноги были ватными, как будто он прошёл марафон. Он прислонился к стене, закрыл глаза. Внутри всё дрожало, и в этом дрожании смешивались страх, отчаяние и странное облегчение — от того, что решение наконец принято, что мучительная неизвестность закончилась.

Вечером, в общей комнате, его нашли Виктор и Виталя. Виктор подошёл первым, сел рядом, положил руку на спинку стула. Виталя остановился чуть поодаль, нервно теребя край больничной куртки, и его глаза были распахнуты, как у испуганного зверька.

— Ну что? — спросил Виктор, хотя по лицу Артёма уже всё было понятно.

Артём поднял глаза. Он не хотел говорить, но слова вырвались сами, как рвота:

— Они назначили ЭСТ. Три сеанса. Послезавтра первый.

Виктор побледнел — его лицо стало серым, как стены коридора. Виталя дёрнулся, как от удара, и его губы беззвучно зашевелились.

— Я же говорил! — прошептал он, и в его шёпоте слышалась паника. — Обрезание веток! Они начинают! Они хотят сделать его плоским, как всех!

— Тише, — оборвал его Виктор. Он огляделся, убедился, что никто не подслушивает, и наклонился к Артёму. Его голос стал низким и напряжённым. — Ты понял, да? Она — не врач. Она — смотритель. Ей не нужны твои видения, ей нужно, чтобы ты перестал быть узлом. ЭСТ разрядит тебя. Ты станешь плоским. Как мы.

Артём смотрел на него, не отвечая. Внутри поднималась горечь, смешанная с усталостью.

— Но мы ещё не плоские! — вдруг горячо зашептал Виталя, подавшись вперёд. — Мы видим! Я видел, как она подписала бумаги, и у неё из пальцев полезли нити! Такие же, как на потолке! Артём, мы можем сбежать через подвал! Там есть ход. Я нашёл схему...

Он вытащил из-за пазухи смятый листок, развернул его дрожащими руками. Артём мельком увидел план здания с какими-то пометками, нарисованными от руки, но не стал вглядываться. Он поднял руку, останавливая Виталю.

— Я не пойду, — перебил он. Голос его был ровным, но в нём не было жизни.

Виталя замер с открытым ртом, и его лицо вытянулось от непонимания. Виктор нахмурился, и в его глазах мелькнула тревога.

— Почему? — спросил он.

Артём поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни решимости — только пустота, которая заполнила всё пространство, где раньше жили надежда, отчаяние, гнев.

— Потому что вы — часть Лабиринта. — сказал он. — Даже если вы сами не знаете этого, но это так. Сан Саныч звал меня, я пошёл — и получил пустоту. Теперь вы зовёте. Куда? В подвал? А зачем?

Виталя хотел возразить, но Виктор положил ему руку на плечо, жестом заставляя замолчать.

— Мы не знаем, кто нас послал, — тихо сказал Виктор. — Мы просто знаем, что здесь — смерть. А там — может, жизнь. Но если ты не веришь нам — оставайся. Это твой выбор. Только помни: послезавтра тебя разрядят. И ты забудешь даже нас.

Он развернулся и пошёл прочь, уводя Виталю. Артём остался сидеть, глядя в стену. В голове было пусто и звонко, как после взрыва. Он не верил им. Или не хотел верить. Потому что если верить, то придётся действовать. А сил не было. Он истратил их все в парке, на скамейке, где оставил нити. Теперь оставалось только плыть по течению, туда, куда несёт, не сопротивляясь.

Ночью он лежал в своей квартире, на диване, не раздеваясь. Вентиляция за стеной монотонно гудела, и в этом гуле ему слышался шёпот. Слова не разбирались, но интонация была знакомой — как голос, который зовёт по имени. Он закрыл уши ладонями, но шёпот не исчез. Он шёл изнутри, из самой глубины сознания, где ещё теплилась искра страха.

Артём сел, включил свет. В комнате было пусто. Только тени, отбрасываемые мебелью, шевелились на стенах, хотя он не двигался. Он посмотрел на них, и ему показалось, что они тянутся к нему, как щупальца. Он зажмурился, сосчитал до десяти, открыл глаза. Тени были на месте, но уже не двигались. Или двигались, но он не мог этого заметить.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом темнел город, и в темноте, над крышами, снова проступали очертания левиафана — огромные, молчаливые, равнодушные, как дыра в небе. Артём смотрел на него, не отводя глаз. Ему уже не было страшно. Только пусто. Та пустота, которая не обещает, не обманывает, не зовёт. Она просто есть.

«Может, это и есть мой якорь, — подумал он. — Пустота, которая не обманывает. Пустота, которая не обещает. Пустота, которая просто есть. И она честнее любых иллюзий».

Он отошёл от окна, лёг обратно. В кармане куртки лежали два обрывка красной нити — он нашёл их утром на подоконнике, хотя был уверен, что оставил все три в парке. Они были тёплыми, как живое. Артём сжал их в кулаке, но не стал вспоминать мамины оладьи или тёплый голос. Он просто лежал, чувствуя, как нить медленно нагревается, и это тепло было единственным, что связывало его с чем-то реальным.

Утром его разбудил звонок. Телефон вибрировал на тумбочке, и этот звук показался ему оглушительным. Артём с трудом разлепил глаза, взял трубку. Звонила медсестра из ПНД — та самая, с родинкой на щеке.

— Артём Игоревич, напоминаю: завтра у вас первый сеанс ЭСТ. С вечера ничего не есть, утром не пить. Приходите к восьми. Перед процедурой вам сделают укол.

Он молчал. В ушах гудело.

— Вы меня слышите? — переспросила она.

— Да, — ответил он.

— Хорошо. Не забудьте.

Он сбросил звонок, отложил телефон. За окном светало. Серый день вползал в комнату, размазывая тени по стенам. Артём сел, спустил ноги на холодный пол. Внутри было тихо, как после бури, когда ветер стихает, но оставляет после себя разрушения.

Он посмотрел на свою руку — на запястье, где раньше была красная нить. Теперь её не было, но в кулаке остались два обрывка. Он разжал пальцы, рассмотрел их. Красные, шерстяные, с торчащими ворсинками. Он не помнил, откуда они. Может, из клубка Маши. Может, от Сан Саныча. Может, из Лабиринта. Он положил их на тумбочку, встал. Надо было жить. Или хотя бы делать вид.

В ПНД он пришёл к девяти. В коридоре было тихо — утренние процедуры уже закончились, пациенты сидели по палатам. Артём прошёл к своей койке (он всё-таки остался на дневном, но для подготовки к ЭСТ ему выделили место в круглосуточной палате — небольшую комнату на двоих, где соседняя койка пустовала). Он сел, уставился в пол. На линолеуме темнели пятна, похожие на старые следы.

Виктор и Виталя не подходили. Они сидели в дальнем углу общей комнаты, о чём-то перешёптывались, иногда бросая взгляды в его сторону. Артём не искал их. Он вообще никого не искал. Он сидел на койке, сжимая в кармане обрывки нитей, и ждал.

День никак не хотел заканчиваться, и это изматывало как болящий зуб. Он слонялся по коридору, выходил на улицу в маленький внутренний дворик, курил (хотя не курил уже месяц), возвращался. Всё было как в тумане — предметы теряли чёткость, звуки доносились приглушённо. Сущностей не было, но стены иногда начинали дышать и идти волнами, а из вентиляции доносился шёпот. Артём списывал это на нервы. Или на Лабиринт. Или на то, что его сознание уже начало распадаться в ожидании завтрашнего удара.

Вечером его снова навестил Виктор. Он подошёл, когда Артём сидел на кровати, разглядывая свои руки, и сел рядом, на пустую соседнюю койку.

— Завтра, да? — спросил он.

Артём кивнул, не поднимая глаз.

— Послушай, — Виктор понизил голос, подавшись вперёд. — Виталя прав. Подвал существует. Там люк, который ведёт в старую котельную. Оттуда можно выбраться за территорию. Я сам бы пошёл, но меня караулят. А тебе ещё можно.

Артём не ответил. Он смотрел на свои пальцы, которые слегка дрожали.

— Ты не веришь, — продолжал Виктор. — Думаешь, мы тебя заманиваем. Но подумай: зачем нам это? Если ты останешься и тебя разрядят, ты станешь пустым. Нам это невыгодно. Мы хотим, чтобы ты остался собой.

— «Нам» — это кому? — спросил Артём, наконец поднимая глаза.

Виктор пожал плечами, и в этом жесте была усталость, которая старше его лет.

— Тем, кто ещё не плоский. Тем, кто видит. Мы не организация, если ты об этом. Просто люди, которые не хотят терять себя. Мы не знаем друг друга, не знаем имён, но мы знаем, что мы есть. И что нас пытаются стереть.

Артём усмехнулся — горько, безрадостно.

— Ты говоришь, как вербовщик. Как Сан Саныч. Он тоже говорил, что хочет помочь. А закончилось тем, что я сижу здесь и готовлюсь к электрошоку.

— Возможно, — не стал спорить Виктор. — Но ты сам знаешь, что здесь — ловушка. И завтра она захлопнется. Ты можешь выбрать — пойти на процедуру и стать пустым, или попытаться уйти. Я не говорю, что побег будет лёгким. Я говорю, что у тебя есть выбор. Пока он ещё есть.

Он встал, хотел уйти, но задержался у двери.

— В подвале, возле входа, висит красная нить. Я сам её там оставил. Если решишься — иди на неё. Она приведёт к люку.

Он ушёл, оставив Артёма одного. Дверь закрылась с мягким щелчком, и в палате стало тихо — только гул вентиляции и далёкие голоса из коридора.

Артём сидел, глядя в окно. На улице стемнело, и за стеклом отражалось его собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Он думал о красной нити в подвале. О том, что она — продолжение тех обрывков, что лежат на тумбочке. О том, что всё в его жизни теперь связано этими нитями, и он не может разорвать их. Но он также думал о том, что Виктор и Виталя могут быть частью Лабиринта. Что их план побега — это очередная ловушка, более искусная, чем парк. Что Сан Саныч уже звал его, и это кончилось плохо. Что любое решение — это ветка, и не факт, что выбранная ветка окажется правильной.

Он лёг на кровать, не раздеваясь. В палате было темно, только тусклый ночник горел у двери, отбрасывая на стену жёлтое пятно. Артём закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, тревожный, полный образов.

Во сне он снова был в парке. Туман, скамейка, мокрый лист, прилипший к доске. Он сидел на скамейке, а напротив стояла Маша. Она смотрела на него грустно, и на её шее не было змеи — только тонкая красная нить, завязанная бантом.

— Ты уже решил? — спросила она.

— Я не знаю, — ответил он. — Я не знаю, кому верить.

— Знаешь, — сказала она. — Просто боишься признаться.

— Я боюсь ошибиться.

— Ошибка — это тоже ветка. — сказала она. — Главное, чтобы она была твоей. Не Сан Саныча, не Виктора, не моей. Твоей. Тогда даже если она оборвётся, ты не потеряешь себя.

Он хотел спросить её, что делать, но она начала таять, как туман, и голос её стал тише, пока не исчез совсем.

Он проснулся в поту. В окно светила луна, и её холодный свет падал на пол серебряной полосой. Артём сел, сжал в кулаке обрывки нитей, которые лежали рядом на подушке. Они были тёплыми, как живые.

«Я не пойду в подвал, — подумал он. — И не пойду на ЭСТ. Я найду другой путь».

Но другого пути не было. И он это знал. Он лёг обратно, уставился в потолок. Там, в темноте, медленно шевелились тени. Они напоминали паутину, которая опутывала всё здание, весь город, весь мир. И он был в центре этой паутины, как муха, которая слишком долго билась в стекло.

Завтра всё решится. Он либо сломается, либо найдет в себе силы сделать последний шаг. Но какой шаг будет правильным — он не знал. И это незнание было хуже любого страха.

Он закрыл глаза и снова провалился в сон — на этот раз без сновидений, только чёрная пустота, которая длилась вечность. А когда он открыл глаза, за окном уже серел рассвет. День процедуры наступил.

Артём медленно поднялся, умылся холодной водой, оделся. Обрывки нитей он снова сунул в карман — они были его последним талисманом, последней связью с тем, кем он был. Он вышел из палаты и пошёл по коридору. Ноги несли его вперёд, но сердце билось где-то в горле.

В конце коридора его ждала медсестра с родинкой на щеке.

— Артём Игоревич, вы готовы?

Он посмотрел на неё, и в её глазах не было ни злобы, ни сочувствия. Только выполнение инструкции.

— Да, — ответил он. — Я готов.

Но он не знал, к чему именно он готов. К процедуре, которая сотрёт его личность? К побегу, который может оказаться ловушкой? Или к тому, чтобы просто перестать бороться и принять то, что будет?

Он пошёл за медсестрой, и каждый его шаг отдавался в тишине коридора. Где-то за спиной он услышал шёпот — Виталя шептал что-то Виктору, но слов было не разобрать. Артём не обернулся.

Он вошёл в процедурную, где пахло спиртом и стерильностью, и сел на кушетку. Врач в маске что-то говорил ему, но слова не доходили до сознания. Артём смотрел на потолок, где над лампой висела тонкая серая нить. Она колыхалась, как живая, и в её колыхании было что-то успокаивающее.

«Если я перестану её видеть, — подумал он, — значит, я действительно сломался. А если увижу снова — значит, я выжил».

Он сжал в кармане обрывки нитей, закрыл глаза и приготовился. Завтра всё будет по-другому. Или не будет. Но сейчас, в эту секунду, он всё ещё был собой. И этого было достаточно.

Глава 18

Артём проснулся оттого, что кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза — над ним стояла медсестра, та же, что вчера забирала его на осмотр. Она выглядела озабоченной, и в руке держала планшет.

— Артём, к вам пришли. — сказала она. — В комнате свиданий. Срочно.

Он сел, потёр лицо. Голова гудела, во рту было сухо, как после долгого сна. За окном уже светало, но солнца не было — только серое, тягучее небо. Он посмотрел на часы: семь утра. До процедуры оставалось два часа.

— Кто пришёл? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Мужчина. Старший. Сказал, что вы его ждёте.

Артём усмехнулся. Он не ждал никого. Но знал, кто это мог быть. Он встал, надел больничный халат поверх пижамы, сунул в карман три красные нитки — они всё ещё лежали на тумбочке, холодные и безжизненные. Ногу на запястье он не повязывал. Зачем? Если это ловушка, нить не спасёт.

Комната свиданий находилась на первом этаже, в конце длинного коридора. Это была маленькая, тесная комнатка с одним окном, забранным решёткой, двумя пластиковыми стульями и столом, прикрученным к полу. В таких комнатах пациенты встречались с родственниками, адвокатами, иногда — с врачами. Артём вошёл и остановился на пороге.

За столом сидел Сан Саныч.

Он выглядел так же, как в прошлый раз: старый серый плащ, седые волосы, усталое, морщинистое лицо. Но теперь он казался более реальным, более плотным, чем тогда, в ТЦ. На его руке, сжимающей край стола, Артём заметил красную нить — такую же, как у него, но старую, выцветшую, почти белую.

— Здравствуй, Артём. — сказал Сан Саныч. — Садись.

Артём не двинулся с места. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на старика.

— Ты не пришел в парк. — сказал он. — Я ждал тебя всю ночь. Я замёрз, я чуть не умер там, а тебя не было.

Сан Саныч опустил глаза.

— Я знаю. Я не мог прийти. Меня не пускали.

— Кто?

— Они, — Сан Саныч кивнул на стены, на потолок, на дверь. — Те, кто здесь. Те, кто над нами. Я пытался, но они закрыли проход. В ту ночь парк был отрезан. Я ждал у входа, но не мог войти. А потом ты ушёл. Я думал, ты придёшь сюда, и я смогу тебя перехватить. Но ты пришёл только сейчас.

— Зачем? — спросил Артём. — Зачем ты позвал меня в парк, если знал, что не сможешь прийти?

Сан Саныч вздохнул, тяжело, как человек, который слишком долго носит на себе непосильную ношу.

— Я хотел показать тебе выход. — сказал он. — Настоящий. Не через подвал, не через трансформатор. Через парк. В ту ночь я должен был открыть дверь. Но они перекрыли её. Они знали, что я приду.

— Они?

— Сущности, — сказал Сан Саныч. — Те, кто живёт в небе, в стенах, в проводах. Они не хотят, чтобы кто-то уходил. Они хотят, чтобы мы оставались здесь, в этой клетке, и кормили их своими страхами. Поэтому они блокируют выходы. Парк — это был выход. Но теперь он закрыт. Навсегда.

Артём усмехнулся, горько, безрадостно.

— Ты снова говоришь загадками. Я не понимаю, кто ты и зачем ты здесь. Ты исчезаешь, появляешься, зовёшь меня, а когда я прихожу — тебя нет. Теперь ты здесь, в ПНД, и говоришь, что парк закрыт. Зачем ты пришёл?

Сан Саныч поднял на него глаза. В них была усталость, но и что-то ещё — может быть, надежда.

— Я пришёл, чтобы забрать тебя. — сказал он. — Есть другой выход. Не через парк, не через подвал. Через дверь. Прямо здесь, в этом здании. Я знаю, где она. Я могу показать тебе. Мы уйдём отсюда вместе.

Артём молчал. Он смотрел на Сан Саныча, на его руки, сжимающие край стола, на красную нить, обмотанную вокруг запястья. И вдруг внутри него что-то перевернулось.

— Нет, — сказал он.

Сан Саныч моргнул.

— Что?

— Я сказал: нет. — Артём сделал шаг назад, к двери. — Ты уже хотел вывести меня отсюда, и бросил в Лабиринте. Потом ты звал меня в парк — и я пошёл. Там было пусто. Ты исчез. Теперь ты здесь, и говоришь про другую дверь. А что, если за этой дверью — ничего? Или ещё хуже? Что, если ты сам — часть Лабиринта? Как Маша, как Виктор, как все эти люди, которые зовут меня то туда, то сюда?

— Артём, я не часть Лабиринта. — сказал Сан Саныч, и в его голосе появились нотки отчаяния. — Я — это ты. Только старше. Просто я другой вариант тебя, другая ветка реальности и событий. Я прошёл через это всё. Я знаю, что говорю.

— Тогда почему ты не можешь объяснить всё прямо? — спросил Артём. — Почему ты говоришь загадками? Почему ты не скажешь мне, кто ты, что это за мир, как в нём выжить? Вместо этого ты зовёшь меня за собой, как будто я должен просто верить тебе на слово. Но я больше не верю. Я устал верить.

Сан Саныч замолчал. Он опустил голову, и его плечи поникли. На мгновение он показался Артёму совсем старым, почти разваливающимся.

— Ты прав. — сказал он тихо. — Я должен был сказать тебе раньше. Но я боялся. Если бы я сказал тебе правду, ты бы не пошёл в парк. Ты бы не попал сюда. А здесь — единственное место, где ты можешь встретиться со мной.

Артём нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Сан Саныч поднял голову. В его глазах блеснула странная искра — не гнев, не боль, а что-то похожее на облегчение.

— Ты не готов. — сказал он. — Но я скажу. Я — это ты, Артём. Я — тот, кем ты возможно станешь, если не разрядишься. Я прожил твою жизнь, прошёл через твои ошибки. Я был в этом ПНД сорок лет назад. Я тоже подписал согласие на ЭСТ. Я тоже лежал под наркозом. Но я выжил. Я сохранил память. А потом я понял: время не линейно. Ветки переплетаются. Я — это ты из другой ветки. Ветки, где ты выжил и стал старым, мудрым, одиноким. А ты — это я в той ветке, где я умер, но не сдался.

Артём слушал, и внутри него всё холодело. Слова Сан Саныча звучали безумно, но в них была какая-то страшная правда.

— Если ты — это я, — медленно сказал он, — то почему ты не поможешь мне выбраться?

— Потому что, если ты выберешься через дверь, которую я покажу, ты станешь мной. — сказал Сан Саныч. — Ты потеряешь эту жизнь, этот город, эту работу. Ты станешь стариком, который сидит у ТЦ и смотрит в небо. Ты будешь видеть сущности, но никто не будет верить тебе. Ты будешь один. Навсегда. Пойдёшь с Виктором и Виталей – завязнешь в Лабиринте ещё глубже.

Артём замолчал. Он смотрел на Сан Саныча, и в его голове крутились обрывки мыслей.

— А если я пойду на ЭСТ, — спросил он, — что тогда?

Сан Саныч покачал головой.

— Тогда ты перестанешь видеть. Ты станешь как все. Ты будешь работать, платить кредиты, улыбаться. Ты забудешь про нити, про сущности, про Лабиринт. Ты даже забудешь меня. Но ты будешь жив. По-настоящему жив. Только пустой как манекен в витрине ТЦ.

— Значит, выбор между одиночеством и пустотой? — спросил Артём.

— Да, — сказал Сан Саныч. — Именно так.

Артём долго смотрел на старика. Потом шагнул к столу, сел на свободный стул и положил руки на столешницу. Красные нитки в кармане нагрелись — он чувствовал это даже сквозь ткань больничного халата.

— Я не пойду с тобой. — сказал он. — Я не хочу становиться тобой. Я не хочу быть одиноким стариком, который ждёт у ТЦ, когда новый Артём придёт к нему за советом. Я хочу жить своей жизнью. Даже если она пустая.

Сан Саныч вздохнул. Его лицо стало печальным, но в глазах мелькнуло уважение.

— Ты выбрал правильно. — сказал он. — Это трудно. Но правильно. Я бы на твоём месте поступил так же.

— Тогда зачем ты пришёл? — спросил Артём.

— Чтобы ты знал, что у тебя есть выбор, — ответил Сан Саныч. — Чтобы ты не думал, что ЭСТ — это приговор. Это просто путь. Один из многих. Ты выбираешь его сам.

Он встал, поправил плащ, и пошёл к двери. На пороге он обернулся.

— Если ты когда-нибудь передумаешь. — сказал он, — я буду там. На том же месте. У ТЦ. Ты найдёшь меня.

Артём кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — За всё. Даже за то, что не пришёл в парк.

Сан Саныч улыбнулся, грустно и тепло, и вышел. Дверь закрылась за ним, и Артём остался один в комнате свиданий.

Он сидел, глядя на пустой стул напротив, и в голове у него звучали слова старика: «Ты выбираешь этот путь сам». Он достал из кармана три красные нитки, положил их на стол, посмотрел на них. Они лежали, тёплые, почти живые. Он взял одну, повязал на запястье. Потом встал и вышел в коридор.

Там его ждал санитар.

— В процедурную. — сказал он. — Через полчаса.

Артём кивнул. Он пошёл за санитаром, чувствуя, как нить на запястье пульсирует в такт сердцу. Он не знал, что будет завтра. Он не знал, увидит ли он снова нити и сущности. Но он знал одно: он сделал свой выбор. И это был его выбор, а не чей-то чужой.

Артём шел по коридору ПНД, а из комнаты свиданий доносится тихий, едва слышный смех — не злой, не радостный, а просто констатация факта. И этот смех принадлежал не Сан Санычу. Он принадлежит самой больнице.

Глава 19

Артём так и не дошёл до процедурной. В коридоре их перехватила взволнованная медсестра и что-то быстро сказала санитару. Тот остановился, выслушал, потом повернулся к Артёму:

— Процедуру переносят. Аппарат сломался, запчасти только завтра привезут. Идите в палату, вас позовут.

Артём кивнул, развернулся и побрёл обратно. Внутри шевельнулось что-то похожее на облегчение, но он тут же подавил это чувство. Отсрочка — не отмена. Завтра всё равно придёт.

Он вернулся в палату, лёг на койку, уставился в потолок. Серая нить висела на месте, колыхалась, как живая. Он смотрел на неё, не отрываясь, и думал о словах Сан Саныча. «Ты выбираешь этот путь сам». Он выбрал. Он подписал согласие. Он не пойдёт за стариком, не пойдёт в подвал. Он примет процедуру и посмотрит, что будет дальше.

Прошло несколько часов. Он успел пообедать, сходить в туалет, почитать старый журнал, оставленный на тумбочке. Время тянулось медленно, как резина. К вечеру в палату зашли Виктор и Виталя. Они не стучались, просто вошли, сели на соседнюю койку и уставились на него.

— Слышали, процедуру отложили. — сказал Виктор. — Технические неполадки. Бывает. Это последний шанс.

— До завтра у меня есть время, — ответил Артём.

Виталя нервно дёргал край своей больничной пижамы.

— Значит, у нас есть время. — сказал он. — Мы хотим тебе кое-что предложить.

Артём перевёл взгляд с одного на другого.

— Вы уже предлагали. Подвал. Я отказался.

— Мы знаем. — сказал Виктор. — Но теперь ты встретился с Сан Санычем. Ты понял, что он — это ты. Или ты не понял?

Артём усмехнулся.

— Понял. И что с того?

— То, что ты теперь знаешь больше. — сказал Виталя, подавшись вперёд. — Ты знаешь, что время не линейно. Что есть ветки. Что можно перейти из одной в другую. Подвал — это не просто ход. Это переход. Мы можем уйти в другую ветку, где нет ЭСТ, где нет Лебедевой, где сущности не так сильны.

Артём молчал. Он смотрел на Виталю, на его горящие глаза, и чувствовал, как внутри поднимается холодное, колючее недоверие.

— С чего вы взяли, что я поверю вам? — спросил он. — Сан Саныч сказал, что он — это я. Но я ему не поверил до конца. Он тоже звал меня за собой. Теперь вы. Вы точно такие же. Вы говорите: «Иди с нами, там выход». А что, если вы — часть Лабиринта? Что, если ваш подвал — это ловушка, ещё более глубокая, чем парк?

Виталя открыл рот, но Виктор остановил его жестом.

— Ты прав. — сказал он спокойно. — Мы можем быть частью Лабиринта. Мы сами не знаем этого наверняка. Но мы знаем, что здесь, в ПНД, нас ждёт смерть. Не физическая, а ментальная. ЭСТ убьёт того, кто ты есть. Ты станешь пустым. Ты забудешь всё, что видел, всё, что чувствовал. Ты перестанешь быть Артёмом. Ты станешь просто человеком, который платит кредиты и смотрит телевизор. Это не жизнь, Артём. Это существование.

— А что в подвале? — спросил Артём. — Что там? Ты был там? Виталя был?

— Я был. — сказал Виктор. — Один раз. Когда сбежал из палаты в первый раз. Там действительно стена, которая становится прозрачной. За ней — парк, но не тот, что за гаражами, а другой. Летний, зелёный. Там нет сущностей, нет паутины, нет серых нитей. Там просто свет и тишина.

— И ты вернулся? — спросил Артём.

Виктор помолчал.

— Я вернулся. — сказал он. — Потому что испугался. Мне показалось, что это тоже ловушка. Слишком красиво. Слишком правильно. Я подумал, что Лабиринт может притворяться раем, чтобы заманить глубже. Поэтому я ушёл. Я закрыл дверь и вернулся в палату.

— Теперь ты предлагаешь мне пойти туда, куда сам побоялся идти? — спросил Артём.

Виктор пожал плечами.

— Я предлагаю тебе выбор. Ты можешь остаться здесь и пойти на ЭСТ, и стать как все. Или ты можешь рискнуть и пойти с нами. Мы пойдём втроём. Вместе мы сильнее. Если это ловушка, мы сможем выбраться. Если это выход — мы выйдем.

Виталя кивнул, горячо и убеждённо.

— У меня есть схема. — сказал он. — Я запомнил её, пока у меня был планшет. Вентиляционный ход, трансформатор, старая дверь. Мы знаем, как её открыть. Нужно просто замкнуть контакты. Это займёт минуту. Мы уйдём, и они нас не найдут.

Артём смотрел на них. Виктор — спокойный, как скала, Виталя — нервный, но живой. Они предлагали ему шанс. Шанс избежать ЭСТ, избежать забвения. Но внутри него что-то кричало: «Не верь. Они слишком настойчивы. Они хотят, чтобы ты пошёл за ними, как Сан Саныч хотел, чтобы ты пошёл в парк».

— Я не пойду. — сказал он.

— Почему? — спросил Виталя, и в его голосе послышалось отчаяние. — Ты же видишь, что здесь происходит! Они хотят разрядить тебя! Завтра у тебя будет электрошок!

— Я знаю, — ответил Артём. — И я выбираю ЭСТ. Не потому, что я верю в неё. А потому, что я больше не хочу бегать. Я бегал за Сан Санычем, я бегал в парк, я бегал от Маши. Я устал. Если я сейчас пойду с вами, я снова буду бежать. И куда я прибегу? В другой парк? В другую больницу? В другую клетку, где всё то же самое, только чуть иначе? Нет. Я останусь здесь.

— Ты боишься. — сказал Виктор.

— Да, — честно признался Артём. — Я боюсь. Но я боюсь не ЭСТ. Я боюсь, что, если я пойду за вами, я никогда не узнаю, кто я на самом деле. Может быть, я должен пройти через эту процедуру. Может быть, я должен потерять видения, чтобы понять, хочу ли я их возвращать. Может быть, это единственный способ найти ответы.

Виктор и Виталя переглянулись. В их взглядах было разочарование, но также и понимание.

— Ты уверен? — спросил Виктор.

— Уверен, — сказал Артём.

Виктор вздохнул и поднялся.

— Тогда мы не будем тебя уговаривать. Но если передумаешь — мы будем в подвале сегодня в полночь. Дверь открыта. Мы подождём тебя до часа.

Он направился к выходу, но на пороге обернулся.

— И запомни, Артём. Если завтра ты проснёшься и не увидишь нитей — значит, мы были правы. И тогда ты уже никогда не сможешь вернуться. Не в этот мир, не в себя. Ты станешь одним из них.

Он вышел. Виталя задержался на мгновение, посмотрел на Артёма с мольбой, но потом тоже вышел, закрыв дверь.

Артём остался один. Он сел на койку, обхватил голову руками. В ушах всё ещё звучали их голоса. Он знал, что они уйдут в полночь. Он знал, что дверь в подвал будет открыта. И где-то в глубине души, в самом тёмном углу, теплилась мысль: «А что, если они правы? Что, если я упускаю свой последний шанс?»

Он взял красную нить, лежащую на тумбочке, сжал её в кулаке. Она была тёплой, почти горячей. Он посмотрел на потолок — серая нить висела на месте, колыхалась, как всегда.

«Я останусь. — сказал он себе. — Я не пойду в подвал. Я пойду на ЭСТ. И если я перестану видеть — значит, так должно быть. А если нет... если я увижу нити снова... тогда я буду знать, что я сильнее их».

Он лёг, закрыл глаза, и провалился в тяжёлый, но спокойный сон. Последнее, что он услышал перед тем, как заснуть, был тихий звон — будто где-то далеко, в подвале, кто-то щёлкнул выключателем.

Палата была тихой, и Артём спокойно спал, а на тумбочке лежали три красные нити. В полночь он проснулся от тихого скрипа — кто-то открыл дверь в коридор. Он садится, смотрит. Дверь открыта, но за ней никого нет. Он слышит шаги, удаляющиеся в сторону подвала. Это Виктор и Виталя уходят. Он закрывает глаза и не встаёт. Он делает свой выбор.

Глава 20

Утро началось с того, что Артём открыл глаза и не понял, где находится. Белый потолок с жёлтым пятном от протечки в углу, решётка на окне, через которую сочился серый свет. Голова гудела, но не болью — глухой, тупой тяжестью, как будто внутри черепа положили мешок с песком. Он сел, опершись о спинку кровати, и огляделся. Палата. ПНД. Его палата.

На соседней койке никого не было. Виктор и Виталя ушли в подвал. Ночью он слышал их шаги, их голоса, удаляющиеся в сторону лестницы, и тогда, в темноте, он не пошёл за ними. Он остался. Он сделал свой выбор, и теперь ему предстояло пройти через то, что он сам выбрал.

Он медленно поднялся, чувствуя, как тело плохо слушается, как пальцы немеют от холода. На тумбочке лежали три красные нитки — он не заметил, когда они оказались там. Может, их принесла медсестра, может, кто-то из пациентов, а может, они появились сами, как появляются сны, которые нельзя вспомнить. Он взял одну, повязал на запястье, затянув узел так, чтобы он был незаметен под рукавом больничной пижамы. Остальные спрятал в карман халата, который висел на спинке стула. Пальцы дрожали, но он справился. Маленький ритуал, который давал иллюзию контроля, — последняя соломинка, за которую он цеплялся.

За окном светало медленно, неохотно. Город за стеклом был серым, как и вчера, как и всегда. Но сегодня всё это казалось декорацией, за которой кто-то наблюдал. Артём знал, что скоро за ним придут, и эта мысль не вызывала ни страха, ни волнения. Только холодное, почти отрешённое любопытство: что будет, когда ток пройдёт через его мозг, когда электричество ворвётся в его сознание и попытается выжечь то, что он видел.

Дверь открылась. Санитар — тот же, с бритым затылком и равнодушным лицом, — стоял на пороге, держа в руках ключи, которые позвякивали при каждом движении.

— Пора, — сказал он. — Идёмте.

Артём встал, накинул халат поверх пижамы и пошёл за ним. В коридоре было тихо — только лампы гудели под потолком, и этот гул казался голосом здания. Он шёл медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Санитар не оборачивался, просто вёл его по длинному коридору, мимо закрытых дверей, мимо пустых постов, мимо столовой, где уже пахло овсянкой и хлебом. Артём не смотрел по сторонам. Он смотрел под ноги, на серый линолеум с тёмными пятнами, и думал о том, что, возможно, видит этот пол в последний раз. Или, наоборот, будет видеть его всю оставшуюся жизнь.

Процедурный кабинет был просторным и холодным. Пахло спиртом, резиной и чем-то металлическим, как от старого утюга. В центре стояла кушетка, обтянутая белой клеёнкой, рядом — аппарат с проводами, электродами, тумблерами, тусклыми лампочками, которые ещё не зажглись. Артём перевёл взгляд на потолок. Там, над плафоном, висела тонкая серая нить — та самая, которую он видел в палате, в поликлинике, в больнице, в парке. Она колыхалась, как водоросль в стоячей воде, и казалась живой.

Лебедева уже была там — в белом халате, с бейджем на груди, с аккуратным пучком на затылке. Рядом с ней стоял анестезиолог, высокий мужчина с седыми висками и усталыми глазами, а также медсестра с острыми плечами, которая держала поднос с инструментами. Они переговаривались вполголоса, не обращая на Артёма внимания, как будто он был не человеком, а вещью, которую нужно подготовить к процедуре.

— Ложитесь, — сказала Лебедева, даже не взглянув на него. — Снимайте обувь и халат. Раздевайтесь до пояса.

Артём послушно снял тапки, потом халат и больничную пижаму, оставшись в одних трусах. Холодный воздух коснулся его кожи, и он почувствовал, как по телу пробежали мурашки. Он лёг на кушетку, и клеёнка противно прилипла к его спине. Ремни на запястьях и лодыжках затянули быстро, но не грубо — просто чтобы он не дёрнулся во время процедуры.

Он смотрел в потолок, на серую нить, и не отрывал взгляда. Она покачивалась, как маятник, и в этом движении было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Артём думал о том, что, если нить исчезнет после процедуры, значит, они правы — он был болен. А если останется — значит, всё, что он видел, было реальным, и он просто научится жить с этим знанием.

Анестезиолог подошёл, взял его за руку, поставил катетер в вену на локтевом сгибе. Артём почувствовал, как игла входит в кожу, как по руке разливается холод. Он не дрогнул.

— Сейчас я введу препарат. — сказал анестезиолог спокойно, профессионально, без малейшего намёка на сочувствие. — Через несколько секунд вы уснёте. Когда проснётесь, всё будет позади. Ничего не бойтесь.

Артём кивнул. Он перевёл взгляд на Лебедеву. Она стояла у аппарата, проверяла электроды, не глядя на него. За её спиной, на белой стене, колыхалась тень — та самая, которую он видел в конференц-зале, когда она читала диагноз. Она дышала, пульсировала, как живая, и в её пульсации было что-то древнее, почти первобытное.

«Она знает, — подумал Артём. — Она не знает, что знает, но она чувствует. Как чувствуют животные приближение бури».

Анестезиолог поднёс шприц к катетеру, и Артём увидел, как прозрачная жидкость медленно входит в его вену. Тепло разлилось по руке, потом по груди, потом по всему телу. Сознание начало плыть, звуки стали приглушёнными, далёкими, как будто он погружался в глубокую воду. Он ещё успел увидеть, как анестезиолог что-то говорит Лебедевой, как медсестра поправляет электроды на его висках, как серая нить над плафоном качнулась сильнее, словно почувствовав его уход.

Последнее, что он услышал, — щелчок тумблера и тихий гул аппарата. Потом была тьма — тёплая, вязкая, без сновидений, без мыслей, без времени. Просто отсутствие всего.

Пробуждение было похоже на всплытие из глубокой чёрной воды. Сначала — запах: хлорка, лекарства, сырость, чужой пот. Потом — звук: монотонный гул вентиляции, шаги в коридоре, чей-то кашель за стеной, звон посуды где-то далеко. Потом — свет: тусклый, серый, как будто через мутное стекло. Артём лежал на кровати, и тело его было тяжёлым, словно налитым свинцом. Голова гудела, но не болью — глухой, тупой тяжестью, как будто внутри черепа что-то переложили на новую сторону. Язык едва ворочался, во рту был привкус железа.

Он попытался пошевелить пальцами — получилось, но с трудом. Сознание возвращалось медленно, кусками, как пазл, который собирают заново, перебирая детали. Он помнил своё имя. Помнил адрес. Помнил, что работал в ПВЗ. Помнил, что у него была девушка по имени Маша, но она ушла. Помнил, что проходил курс ЭСТ. Три сеанса. Да, кажется, три. Или уже все? Он не знал. Время потеряло форму, стало тягучим и зыбким, как патока.

Рядом стояла медсестра — та самая, молодая, с острыми плечами и короткой стрижкой. Увидев, что он открыл глаза, она вздохнула с облегчением, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на усталое сочувствие.

— Очнулись, — сказала она. — Как себя чувствуете?

— Нормально, — прохрипел Артём. Голос звучал чуждо, как будто принадлежал кому-то другому. — Голова... тяжёлая.

— Это пройдёт. Отдохните. Вам нельзя вставать до вечера. Если будет тошнить, позовите.

Она вышла, и он остался один. Он лежал, глядя в потолок, и пытался собрать мысли в единый поток. Всё, что было до процедуры, — парк, ПНД, Виктор, Виталя, Сан Саныч, Лебедева, комиссия, комнаты свиданий — теперь казалось далёким, как старый сон, который он не мог вспомнить до конца. Он знал, что это происходило, но не чувствовал связи с собой. Словно читал чужую биографию, написанную на незнакомом языке.

Он медленно повернул голову, разглядывая палату. Всё было на месте: тумбочка, стул, окно с решёткой, дверь с маленьким зарешечённым окошком. На тумбочке стояла пустая чашка и лежала сложенная газета. Он перевёл взгляд на потолок, туда, где над плафоном висела лампа дневного света. И замер.

Серая нить была на месте.

Она висела, как и всегда, — тонкая, полупрозрачная, почти невидимая в тусклом свете. Она колыхалась, словно её колыхал невидимый сквозняк, и в этом движении была та же живая пульсация, которую он замечал раньше. Артём смотрел на неё, и внутри него что-то щёлкнуло, встало на место.

«Я вижу, — подумал он. — Я всё ещё вижу. ЭСТ не убило нить. Она здесь. Она была здесь всё это время. И она останется».

Он попытался вспомнить, что чувствовал до процедуры. Страх? Отчаяние? Надежду? Всё это теперь казалось размытым, как акварель, смытая водой. Он знал, что эти чувства были, но они больше не принадлежали ему. Осталась только ясность — холодная, стеклянная, как ампула с лекарством. Он смотрел на нить, и нить смотрела на него. В этом взгляде не было ни злобы, ни сочувствия — только присутствие.

Вечером в палату пришла Лебедева. Она села на стул у койки, взяла его карту, сделала несколько пометок. На её лице не было прежнего напряжения — скорее профессиональное спокойствие, как у человека, который выполнил свою работу.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она, глядя на него поверх очков. Её голос был ровным, без обычной стальной нотки.

— Хорошо, — ответил Артём. Голос его звучал тихо, но ровно. — Лучше. Голова прошла. Я помню, кто я, где я. Всё... нормально.

Лебедева внимательно посмотрела на него, потом кивнула. Её взгляд скользнул по его лицу, по рукам, по запястью, где под рукавом была спрятана красная нить, но она не заметила.

— Видения? Галлюцинации? Что-то осталось?

Он на мгновение задумался. Посмотрел на потолок, где висела серая нить. Она была здесь, живая, колыхающаяся. Он мог бы сказать правду. Мог бы рассказать, что нить не исчезла, что он по-прежнему видит её, как видел до процедуры. Но он знал, что тогда его признают невылеченным, назначат новые сеансы, и, возможно, в следующий раз ток будет сильнее, а ремни — туже.

— Нет, — сказал он. — Ничего. Всё прошло.

Лебедева улыбнулась — впервые за всё время он видел её улыбку. Она была короткой, профессиональной, но в ней мелькнуло облегчение, почти человеческое.

— Отлично, — сказала она. — Значит, терапия подействовала. Мы продолжим курс, но уже амбулаторно. Ещё один сеанс через три дня, потом выписка. Вы сможете вернуться к работе, к нормальной жизни. Я выпишу вам поддерживающие препараты, и через месяц вы будете чувствовать себя совершенно здоровым.

— Спасибо, — сказал Артём.

Она встала, положила карту на тумбочку, поправила халат.

— Отдыхайте, Артём. Вы справились. Вы сделали большой шаг.

Она вышла, и дверь за ней закрылась с мягким щелчком. Артём остался один. Он лежал, глядя в потолок, на серую нить, и нить смотрела на него. Он знал, что она будет здесь всегда. И что он никогда никому не расскажет о ней. Ни Лебедевой, ни Виктору, ни Витале, ни Маше, ни Сан Санычу. Это будет его тайна — его личный Лабиринт, в который никто не войдёт.

Он вспомнил слова Сан Саныча: «Ты будешь жив. По-настоящему жив. Только пустой». Теперь он понимал, что это не про него. Он не станет пустым. Он просто будет молчать. Как тот старик у ТЦ, который смотрел в небо и видел то, чего не видели другие. Сан Саныч тоже молчал все эти годы — и выжил. Теперь Артём знал его секрет. Он будет притворяться, что вылечился, будет пить таблетки, улыбаться врачам, ходить на работу, платить кредиты, жить обычной жизнью. Но внутри, в самой глубине, он будет видеть. Он будет видеть нити, сущности, тени, контур над городом. И никто никогда не узнает.

«Это мой якорь, — подумал он. — Не красная нить, не память о Маше, не голос Сан Саныча. Это моё молчание. Моя способность скрывать. Мой выбор».

Ночью, когда все уснули, он сидел на койке, смотрел в окно на тёмное небо, затянутое тучами, и думал. Он вспомнил, как вчера в комнате свиданий сказал Сан Санычу «нет» и как тот ушёл, оставив его одного. Он вспомнил, как Виктор и Виталя шептали о подвале, о побеге, о красной нити, которая приведёт к люку. Он не пошёл за ними. Он остался. И теперь он был один — в своей новой роли, в своём новом мире, где он был здоров для всех, кроме себя самого.

Над городом, в разрывах туч, снова проступил контур — огромный, расплывчатый, молчаливый. Он висел над крышами, над трубами, над огнями ночного города, и в его присутствии было что-то вечное, не зависящее от людских страхов и надежд. Артём смотрел на него и не отводил взгляда.

«Ты тоже здесь, — подумал он. — Ты был здесь всё это время. И ты будешь здесь, когда я уйду. Но я буду знать. Я всегда буду знать».

Он лёг, закрыл глаза. Серая нить над плафоном тихо колыхалась, словно дышала в такт его сердцу. Артём уснул с мыслью о том, что завтра он проснётся, увидит нить, улыбнётся ей и продолжит жить. Как Сан Саныч. Как тот, кто видел, но молчал.

Утро началось с того же серого света, который пробивался сквозь зарешечённое окно. Артём проснулся, сел, ощутив, что голова стала легче, а тело — послушнее. Он посмотрел на потолок. Серая нить была на месте. Она висела, колыхалась, как всегда, и в её колыхании было что-то успокаивающее, почти родное.

Он встал, умылся холодной водой, надел чистую больничную пижаму (кто-то оставил её на стуле) и вышел в коридор. Ноги слушались лучше, чем вчера, хотя в висках всё ещё пульсировала тупая тяжесть. Он дошёл до столовой, где уже пахло кашей и хлебом, сел за свой обычный стол в углу.

Рядом, за соседними столами, сидели другие пациенты — те же лица, те же пустые взгляды. Но стулья, на которых обычно сидели Виктор и Виталя, были пусты. Артём не спросил о них. Он знал, что они ушли. Ночью, пока он спал, они покинули палату, спустились в подвал и, возможно, нашли свой выход. Или не нашли. Он не знал. И не хотел знать. Это была их ветка, а не его.

Он медленно ел кашу, пил чай, чувствуя, как пища возвращает ему силы. Внутри было спокойно — не пусто, не больно, а именно спокойно. Как будто он наконец принял себя таким, какой он есть. Больным? Здоровым? Ни тем, ни другим. Просто человеком, который видит то, чего не видят другие, и который выбрал молчать об этом.

Он допил чай, поставил кружку на поднос и встал. На пороге столовой он остановился, оглянулся на пустые стулья Виктора и Витали, потом поднял голову к потолку. Там, над плафоном, висела серая нить. Она колыхалась, как всегда, и в этом движении была та же тихая, непрерывная жизнь, которую он замечал каждый раз.

Артём улыбнулся — едва заметно, только для себя. Губы дрогнули, и в этой улыбке было всё: и горечь, и облегчение, и странное, почти извращённое удовлетворение от того, что он обманул всех, кто хотел его «вылечить».

«Я вижу, — подумал он. — И я буду молчать. Я буду жить своей жизнью. Я буду работать, платить кредиты, улыбаться. Но я буду знать. Я буду видеть нити, сущности, тени. И никто никогда не узнает, что я не такой, как все».

Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. В коридоре было тихо — только вентиляция гудела за стеной, и в этом гуле ему слышался далёкий отголосок голоса, который он когда-то слышал в парке. Или в больнице. Или в телефоне. Голос, который говорил: «Ты ещё не понял. Ты не сдаёшься. Ты просто наконец-то перестал притворяться, что тебе есть за что бороться».

Теперь Артём понимал, что этот голос был прав. Он действительно перестал притворяться — не перед другими, а перед собой. Он перестал притворяться, что хочет вылечиться, что хочет забыть, что хочет стать нормальным. Он принял свою сущность, свою способность видеть, и это принятие стало его силой.

Он шёл по коридору мимо палат, мимо постов медсестёр, мимо закрытых дверей. В кармане его халата лежали две красные нитки, на запястье была повязана третья — талисман, напоминание о том, кем он был и кем стал. Он не знал, увидит ли он когда-нибудь Сан Саныча снова, или Машу, или Виктора с Виталей. Но он знал, что теперь он не один. С ним были нити. С ним была его тайна. С ним была его способность видеть.

Он вышел в общий холл, где уже собирались пациенты на утреннюю прогулку. Санитар открыл дверь, ведущую во внутренний двор, и Артём вышел на свежий воздух. Небо было серым, низким, и в его глубине, за пеленой облаков, он разглядел тот самый контур — огромный, расплывчатый, молчаливый.

Артём посмотрел на него, и контур посмотрел на него. В этом взгляде не было ни угрозы, ни обещания — только факт. Только присутствие. И Артём подумал, что, может быть, это и есть настоящее спасение — не исчезновение сущностей, а способность жить с ними, не боясь, не пытаясь убежать, не надеясь на чудо.

Он стоял во дворе, вдыхал холодный воздух, и в груди у него разливалась тихая, спокойная сила. Он выжил. Он видел. И он будет молчать. Как Сан Саныч. Как те, кто пришёл до него. Как те, кто придёт после.

Город жил своей жизнью за забором ПНД. Машины шуршали по мокрому асфальту, люди спешили по своим делам, не поднимая голов к небу. Они не видели контура. Они не видели нитей. Они были свободны в своём неведении — и в этом была их защита. А Артём был свободен в своём знании. И он знал, что это знание не сломает его. Оно сделает его сильнее.

Он постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл обратно в здание. У входа он остановился, поднял голову к небу, к контуру, и мысленно произнёс:

«Я здесь. Я вижу. И я не скажу».

И в ответ ему — или нет — дрогнула серая нить, свисающая с карниза над дверью. Она колыхнулась, как будто услышала его, и замерла.

Артём улыбнулся, толкнул дверь и шагнул внутрь. Впереди была его новая жизнь — не лучшая, не худшая, а просто другая. Жизнь человека, который научился видеть и молчать. И это было его победой.

Глава 21

Выписка из дневного стационара проходила буднично, как будто Артём не провёл здесь несколько недель, а зашёл за справкой. Он сидел на жёстком стуле в ординаторской, слушал, как заведующая отделением — седая женщина с усталым лицом и тугим пучком на затылке — перечисляет рекомендации, и подписывал бумаги, не читая. Лебедевой рядом не было: она ушла на конференцию, и вместо неё за столом сидела молодая врач с острым подбородком, которая даже не подняла на него глаз, что-то помечая в карте.

— Вы продолжаете принимать назначенные препараты. — говорила заведующая, и голос её звучал монотонно, как голос диктора в лифте. — Явка на амбулаторный приём раз в месяц. Если появятся навязчивые мысли, галлюцинации, бессонница — сразу звоните. Возможно, понадобится повторный курс.

Артём кивал. Ему было всё равно. В голове было тихо и пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель, оставив только голые стены и эхо. Он смотрел на бумаги, которые подписывал, но не видел букв — они расплывались перед глазами в серые пятна.

— Здесь, здесь и здесь, — указала врач, и он поставил подписи в нужных местах.

Когда всё было закончено, заведующая протянула ему выписку, где чёрным по белому было напечатано: «Состояние стабилизировано, критика к своему состоянию восстановлена, галлюцинации отсутствуют. Рекомендовано амбулаторное наблюдение». Артём сложил листок вчетверо, сунул в карман куртки, не глядя. Он знал, что галлюцинации не отсутствуют — они есть, но теперь он смотрел на них без дрожи, без спазма в горле. Серая нить над плафоном в палате всё ещё висела, когда он выходил, — он просто замечал её, как замечают трещину на потолке или пятно от сырости. Она была. И всё.

Он вышел из ординаторской, прошёл мимо поста, где сидела медсестра с родинкой на щеке. Она подняла на него глаза, но ничего не сказала — только кивнула, словно прощаясь с человеком, которого больше не увидит. Артём кивнул в ответ и направился к выходу. В коридоре, на скамейке у двери, как всегда, сидели Виктор и Виталя. Виктор перебирал красную нить, и его пальцы двигались медленно, почти механически. Виталя смотрел в стену, обхватив колени, и его глаза были пустыми, как у куклы. Артём остановился на мгновение, но не стал подходить. Они не заметили его или сделали вид, что не заметили. Впрочем, ему было всё равно. Он толкнул дверь и вышел на улицу.

На улице стоял серый ноябрьский день. Моросил мелкий дождь, и асфальт блестел, как мокрый уголь. Небо было тяжёлым, низким, и в нём, как всегда, угадывался смутный контур — огромный, расплывчатый, молчаливый. Артём остановился на крыльце, поднял голову, посмотрел. Контур медленно перетекал между облаками, как медуза в толще воды, и его присутствие было таким же привычным, как шум машин за забором. Раньше это зрелище вызвало бы у него холодный пот и учащённое сердцебиение. Теперь он просто отметил: «Да, оно здесь. Всегда здесь. Ну и ладно».

Он поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и пошёл прочь, не оглядываясь. Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили, прячась под зонтами, машины шуршали колёсами по мокрому асфальту, где-то лаяла собака, и эти звуки казались Артёму далёкими, как будто доносились из другой комнаты. Он шёл, глядя прямо перед собой, и вдруг заметил, что снова видит сущностей. На женщине, стоявшей на остановке, сидела полупрозрачная медуза, сжимавшая её плечи своими щупальцами. На мужчине, который нёс пакет с продуктами, висела тень, похожая на старую тряпку, и она колыхалась при каждом его шаге. На ребёнке, шагавшем рядом с матерью, извивалась тонкая нить, напоминавшая дождевого червя, и она пульсировала в такт его дыханию.

Раньше от таких картин его мутило, сердце начинало колотиться, ладони потели. Теперь — ничего. Артём смотрел на них, как на витрины, как на рекламные щиты, которые мелькают за окном автобуса. Они были частью пейзажа, не больше. Он не боялся. Он вообще не чувствовал страха. ЭСТ сделала своё дело: выжгла эмоции, оставив только способность видеть. Он стал наблюдателем, как Сан Саныч. Или как тот человек, который смотрит на мир через стекло, оставаясь невидимым для него.

Он вспомнил Сан Саныча. Вчера, перед выпиской, он специально прошёл мимо ТЦ, где тот обычно стоял. На посту сидел всё тот же охранник, молодой парень в форменной куртке, который смотрел в телефон и жевал бутерброд. На вопрос о старике, который всегда стоял у входа, парень ответил, не поднимая головы: «Нет такого. Тут всегда я сижу. Никакого старика не было». Артём не стал спорить. Он уже давно перестал искать подтверждения. Сан Саныч исчез — или никогда не существовал, или ушёл в ту самую ветку, где его ждал другой Артём. Это не имело значения.

Он дошёл до своего дома — старой панельной девятиэтажки, обшарпанной, с облупившейся краской на подъездной двери. Поднялся по лестнице, открыл дверь ключом, который всё ещё висел на связке. Квартира встретила его знакомым запахом пыли и остывшего воздуха, запахом вещей, которые ждали его возвращения и не дождались. Он прошёл на кухню, сел за стол, не зажигая света. Всё было на своих местах: кружка с засохшим чаем, пачка чая с бергамотом, которую Маша купила в «Ашане», полусгнившая картофелина в вазе, забытая ещё неделю назад. Он посмотрел на эти предметы без ностальгии, без боли. Маша была прошлым. Он её не ждал и не звал.

Он включил телефон, который не заряжал несколько дней. Тот загрузился, и на экран посыпались уведомления: пропущенные звонки, сообщения, напоминания от банка. Было сообщение от Светы: «Артём, тебя уволили. Лариса Петровна сказала, что ты не вышел на связь, и они оформили увольнение по статье. Приходи за расчётом, если хочешь». Было сообщение от менеджера: «Ваш трудовой договор расторгнут в связи с прогулами. За документами обратитесь в офис». Было сообщение от банка с информацией о зачислении на карту, и очередное предложение оформить кредитку. Артём прочитал всё равнодушно, как будто речь шла о ком-то другом. Работа — потеряна. Деньги — копейки. Квартира — съёмная, и за неё надо платить. Он посмотрел на свой баланс — около двадцати тысяч рублей. На месяц не хватит.

Он вышел на балкон, посмотрел на город. Серые панельки, грязный снег, редкие машины. Вдалеке, за крышами, виднелся торговый центр, у которого когда-то стоял Сан Саныч и смотрел в небо. Артём постоял, подышав холодным воздухом, и вернулся в комнату. На столе лежали обрывки красной нити, которые он принёс из больницы. Он взял их в руки — они были тёплыми, почти живыми, и в их переплетении он чувствовал ту самую связь, которая когда-то держала его. Но теперь он не нуждался в ней. Он мог жить и без нити.

Он подумал о матери. Мать жила в деревне, в старом доме, который достался от бабушки. Там была печка, огород, тишина. Он не был там уже три года, с тех пор как переехал в город к Маше. Тогда ему казалось, что деревня — это смертельная скука, конец всех надежд. Теперь она казалась убежищем — местом, где можно остановиться, выдохнуть, перестать притворяться. Он взял телефон, набрал номер матери. Та ответила после второго гудка, и её голос был встревоженным, как всегда, когда она не слышала его долго.

— Артём? Сынок, ты что не звонил так долго? Я уж думала, что случилось.

— Привет, мам! — сказал он, и голос его был ровным, почти спокойным. — Я хочу приехать к тебе. Насовсем, или как получится. Можно?

В трубке повисла пауза. Потом мать тихо спросила:

— А что случилось? Ты уволился?

— Да. И вообще... я устал от города. Хочу побыть у тебя. Отдохнуть.

— Приезжай, конечно, — ответила она, и в голосе её послышалось облегчение, смешанное с тревогой. — У нас места много. Только предупреди, я баню истоплю, пирогов напеку.

— Спасибо, мам. Я завтра приеду.

Он положил трубку и начал собираться. Вещей было немного: рюкзак, пара футболок, джинсы, куртка, ноутбук, который он почти не включал, и маленькая коробка с документами. Он сунул в рюкзак три красные нитки, подумав, что они могут пригодиться — или нет, но выбросить их рука не поднялась. Они были частью его истории, и даже если он больше не боялся, он не хотел забывать, через что прошёл. Он запер квартиру, спустился вниз и положил ключи хозяйке в почтовый ящик, не поднимаясь к ней. Когда он ей позвонил чтобы сказать, что съезжает, она сказала что-то о том, что он должен за коммуналку, но он ответил, что переведёт позже, и она замолчала.

Но перед отъездом он решил зайти в ПВЗ — забрать свои вещи из шкафчика, а заодно попрощаться. Он вошёл в знакомый зал, где пахло картоном и скотчем, и сразу увидел Свету. Она стояла за стойкой, сканировала штрихкод, и не заметила его, пока он не подошёл и не поздоровался. Она обернулась, и по её лицу пробежала тень — то ли смущения, то ли сочувствия.

— О, Артём. — сказала она. — Ты уже выписался? А мы думали, ты... ну, задержишься.

— Выписался, — ответил он.

— А зачем пришёл? — она старалась говорить весело, но получалось натянуто.

— За вещами.

— А, ну да. Тебя же уволили. — Она опустила глаза, помялась. — Лариса Петровна сказала, что без справки о госпитализации ты не можешь продолжать работать. Ты ведь так и не принёс?

Артём покачал головой.

— У меня нет справки.

— Ну вот. Извини, я не хотела. Просто предупредить.

— Я знаю.

Он прошёл в подсобку, открыл свой шкафчик. Внутри лежали старые кроссовки, бутылка воды, зарядный провод, который уже никуда не годился, и несколько смятых чеков. Больше ничего. Он забрал кроссовки, выбросил остальное в мусорное ведро. Вернулся в зал, кивнул Свете на прощание.

— Удачи тебе, — тихо сказала она.

— Спасибо, — ответил он и вышел на улицу.

Теперь его действительно ничто не держало в городе. Работы нет, квартира съёмная, друзей нет. Маша ушла, или ее и не было никогда, только галлюцинации расстроенного мозга. Сан Саныч исчез. Сущности стали просто картинками, не вызывающими эмоций. Он подумал о деревне, о матери, о старом доме, где прошло детство. Раньше он откладывал поездку, убеждая себя, что нужно решить проблемы здесь. Теперь проблем не осталось. Только пустота, которую можно перевозить с собой.

На следующий день он стоял на автовокзале, среди толпы, но как будто отдельно. Люди сновали с сумками, катили чемоданы, что-то кричали друг другу, дети бегали между рядами сидений. Артём смотрел на них, и они казались ему ненастоящими, как фигуры из сна, как декорации, которые кто-то расставил вокруг него. Сущностей на них было много — змеи, пауки, серые тряпки, полупрозрачные коконы, которые облепляли головы, плечи, спины. Но Артём уже не обращал внимания. Он видел их, как видят пыль на солнце, — есть, но неважно.

Он купил билет на автобус до районного центра, оттуда — на рейсовый автобус до деревни. Когда он сел в кресло у окна и автобус тронулся, город медленно поплыл за стеклом. Серые дома, заводские трубы, рекламные щиты с улыбающимися лицами. Люди с сущностями на платформах, провожающие, встречающие, спешащие. Артём смотрел на них, как на картину, и в груди было пусто — не больно, не тревожно, просто пусто. Как будто то, что раньше заполняло его изнутри, перестало существовать.

Он понял, что ЭСТ не убила его видения. Она убила его реакцию на них. Он видел монстров, но они больше не вызывали в нём ни трепета, ни ужаса. Они были просто фактами. Как дождь. Как ветер. Как провода, по которым течёт ток. Он улыбнулся этой мысли. Ток. Пробой конденсатора. Он перестал быть конденсатором — он стал просто проводником. Ток проходил через него, но не задерживался. И это было освобождением.

Автобус выехал за город, и постепенно дома сменились полями, перелесками, редкими деревеньками. Небо оставалось серым, но тучи поредели, и в разрывах проглядывала бледная синева. Огромный контур, который висел над городом, остался позади, и Артём впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на облегчение. Или это была просто усталость. Он закрыл глаза, прижавшись лбом к холодному стеклу. Перед внутренним взором проносились картины: парк, туман, красные нити, ЭСТ, серая нить на потолке, лица Виктора, Витали, Лебедевой, Сан Саныча. Всё это было как чужой фильм, который он посмотрел краем глаза. Он не знал, что ждёт его в деревне. Знал только, что там будет тише. И что он больше не будет никому рассказывать о том, что видит.

Магнитола в кабине пела старую песню: Небо – мольбы не ждёт Небо – угроз не слышит Небо – само тебя найдёт

Он вытащил из кармана красные обрывки, сжал их в кулаке. Они были тёплыми. Артём улыбнулся — едва заметно, краем губ. «Я еду домой, — подумал он. — Дом — это не место. Дом — это якорь. А якорь у меня теперь один: я сам». Он заснул под мерный гул мотора, и ему ничего не снилось. Тень чего-то огромного в небе проводила его равнодушным взглядом.

Проснулся он от того, что автобус остановился на знакомой остановке. Деревня встретила его тишиной — не звенящей, как в парке, а настоящей, деревенской, с петушиным криком где-то вдалеке и лаем собаки за забором. Он вышел из автобуса, вдохнул холодный воздух, пахнущий дымом и прелыми листьями, и увидел мать. Она стояла у калитки, в старом тёплом платке, и улыбалась ему сквозь морщины.

— Артём! — она шагнула к нему, обняла, и он почувствовал тепло её рук, запах пирогов и сушёных трав. — Проходи, проходи. Я уж истопила печь, баня ждёт.

— Спасибо, мам. — сказал он, и голос его был ровным, но тёплым.

Он вошёл в дом, огляделся. Старая мебель, иконы в углу, печка, запах сушёных трав и хлеба. На стене висел ковёр, на котором когда-то, в детстве, он разглядывал оленей и горы. Теперь он смотрел на ковёр и видел — под его ворсом, в углах, шевелились тонкие серые нити. Они были здесь. Они были везде. Но он не боялся. Он сел за стол, мать поставила перед ним тарелку с пирогами и кружку горячего чая. Он взял пирог, откусил. Вкус был настоящим, тёплым, человеческим. Он смотрел в окно на безрадостное небо, где угадывался тот же контур, что и над городом, и думал о том, что теперь он будет жить здесь. Он будет помогать матери по хозяйству, топить печь, копать огород. Он будет видеть нити, сущности, тени. И он не будет бояться. Он просто будет жить.

Мать села напротив, посмотрела на него с тревогой.

— Сынок, ты какой-то странный. Усталый. Может, врача надо?

— Нет, мам, — ответил он, улыбнувшись. — Всё хорошо. Я просто решил, что пора остановиться. Я устал бегать. Теперь я буду здесь.

Она не поняла до конца, но кивнула. Она привыкла не понимать его, но принимать таким, какой есть. Вечером он помог ей наколоть дров, принести воды из колодца, потом сидел у печки и слушал, как она рассказывает о соседях, об урожае, о том, что в этом году зима будет ранняя. Артём слушал и не перебивал. Ему было спокойно.

Ночью, когда мать ушла спать, он вышел на крыльцо. Небо было тёмным, звёздным, и контур в нём почти не угадывался — только лёгкая рябь в созвездиях, словно кто-то коснулся невидимой рукой. Артём поднял голову, посмотрел на звёзды. Где-то там, над городом, который он покинул, висела огромная тень, но здесь, в деревне, она была почти невидима. Она была здесь — она была повсюду. Но теперь Артём знал, что она не опасна, если не бояться. Она просто есть. Как гравитация. Как электричество. Как пробой конденсатора.

Он усмехнулся, повернулся и вошёл в дом. Мать уже застелила ему постель на диване. Взгляд зацепился за фоторамку, стоявшую на комоде. На черно-белой фотографии девушка и парень обнявшись стояли под деревом на набережной. Артём взял рамку и посмотрел на оборот. Маша и Игорь 1985г. Он поставил рамку обратно, лёг, закрыл глаза. На потолке, над ним, висела тонкая серая нить — та самая, что была в палате, в коридоре, в процедурной. Она колыхалась, как всегда, как водоросль в стоячей воде. Артём смотрел на неё, и нить смотрела на него. Он не отводил взгляда. Он знал, что она будет здесь всегда, в любом доме, в любом городе, на любом небе. И он принял это.

«Я здесь, — подумал он. — Я вижу. И я не боюсь».

Он уснул с этой мыслью, и сон его был глубоким, спокойным, без сновидений.

Наступило утро. Артём проснулся от света, который пробивался сквозь занавески. Он сел, посмотрел на потолок. Серая нить висела на месте, чуть колыхаясь от сквозняка. Он улыбнулся ей, как старому знакомому, и встал. На кухне уже хлопотала мать — гремела посудой, напевала что-то тихое. За окном лежал снег — первый снег, белый и чистый, укрывающий поля и крыши, и от этого света в комнате стало светлее. Артём подошёл к окну, посмотрел на зимний пейзаж. В небе, над лесом, едва угадывался тот самый контур — размытый, почти прозрачный, как акварельный мазок. Он был там, но не давил. Просто был.

Артём повернулся и пошёл на кухню, где мать поставила перед ним тарелку с горячими блинами и чашку чая. Он сел за стол, взял блин, обмакнул в сметану. Вкус был настоящим, как в детстве. Он смотрел в окно на снег, на деревья, на серое небо, и думал о том, что теперь он дома. И здесь он останется — пока не поймёт, что делать дальше. А может, и не поймёт. И это нормально.

Он больше не искал выход. Он больше не искал Лабиринт. Он просто жил — с нитями, с сущностями, с контуром над головой. И это было его новой жизнью. Не лучшей, не худшей, а просто другой. Жизнью человека, который научился видеть и молчать. И это была его победа.

За окном падал снег, белый и тихий, и Артём знал, что завтра он проснётся, увидит нить на потолке, улыбнётся ей и продолжит жить. Как Сан Саныч. Как тот, кто видел, но молчал. И это было правильно.