Писатель из 60х

Глава 1

Сначала была вода.

Не та миражная сука, что издевалась над ним в последние дни среди раскаленных камней, а настоящая — холодная, мокрая, живая. Капли били по чему-то твердому, методично, как автоматная очередь.

*Кап. Кап. Кап.*

Виктор Семенович Краснов — так его звали, когда он еще был человеком, а не высохшей падалью — дернулся и сел. Голова раскололась, в глазах потемнело, горло горело так, будто он жрал песок горстями.

Только песка не было. Была какая-то комната. Чужая. Московская, судя по обстановке — письменный стол, забитый бумажками, книжные полки, старая радиола в углу. На стене календарь: «15 октября 1960 года».

Что за хрень?

Память ударила в затылок, как приклад автомата.

*Солнце жарит мозги. Губы — сплошная кровавая корка. Фляжка пустая уже два дня, а может, три — какая разница. Ублюдки из отряда слиняли еще раньше. Дезертиры или трупы — пофиг. Он ползет по песку, как червяк. Падает. Встает. Снова падает. Песок лезет в рот, в нос, в уши. «Сдохну, как собака... Зря воевал, зря убивал...»*

*Потом — черная дыра.*

Виктор — или кто он теперь, черт побери — тряхнул башкой, сбрасывая видения. Руки тряслись, как у алкаша после запоя. Поднял их — и чуть не блеванул.

Это были не его руки.

Тонкие пальцы интеллигента. Чистые ногти без грязи и чужой крови. Нежная кожица, которая не знала, что такое автомат, нож или удавка. Руки слабака.

— Какого хрена... — прохрипел он и вздрогнул от собственного голоса.

Молодой голос. Мягкий. Не тот грубый бас, которым он орал команды или материл арабских барыг.

Попытался встать — ноги подкосились. Тело чужое, слабое, никчемное. В зеркале на стене — молодая рожа лет двадцати пяти. Мягкая, добрая, без шрамов. Лицо человека, который никого не убивал.

Он попробовал принять боевую стойку — и чуть не грохнулся. Мышцы не помнили, как держать оружие, как наносить удары, как выживать.

*Кап. Кап. Кап.*

Звук воды сводил с ума. Он поплелся на кухню, врезаясь в мебель. Включил кран и жрал воду, как зверь — пил, захлебывался, пил снова. Вода текла по морде, мочила одежду, но плевать.

В пустыне он сдох от жажды. Сколько дней корчился? Трое? Четверо? Считал капли собственной мочи.

Оторвался от крана и огляделся. Кухня советской интеллигенции — эмалированные кастрюли, электроплитка, банка геркулеса. На столе записка женским почерком: «Алешенька, ушла к Верочке на дачу до вечера. Борщ в кастрюле. Не забудь поесть. Целую. Мама».

Алешенька. Алексей значит. Мамочкин сынок.

Открыл кастрюлю — борщ пах нормально. Желудок скрутило от голода, но руки дрожали так, что ложка выпала.

*Когда он жрал последний раз? Сухпай кончился на второй день. Потом была только вода из грязной лужи. Пока и она не испарилась.*

Сел за стол, пытаясь сообразить. Факты: он сдох в африканской пустыне. Теперь он в теле какого-то советского писака в 1960 году. Либо мозги окончательно поехали, либо... что? Черная магия? Научная фантастика?

Плевать. Главное — он жив. И у него есть тело, вода, еда.

На столе лежала тетрадка. Почерк аккуратный, интеллигентский:

«...Иван Петрович долго стоял у окна, глядя на дождь. В эти минуты ему казалось, что вся его прежняя жизнь была лишь сном...»

Издевательство какое-то.

Листал дальше. Рассказы о любви, о смысле жизни, о молодых идеалистах. Советская романтика — наивная, слащавая, далекая от реальности.

*Что этот маменькин сынок знал о настоящей жизни? О том, как люди убивают за доллар? Как предают за глоток воды?*

На полке стояли фотографии. Молодой человек с его новым лицом обнимал светловолосую девицу. На другом снимке — с пожилой женщиной. Счастливые рожи людей, которые верили в справедливость.

*Повезло им. Ничего не знают о том, как устроен мир.*

Зазвонил телефон. Резко, требовательно. Виктор замер. Брать или нет?

— Алло? — неуверенно сказал он.

— Лешка! — радостный женский голос ударил по ушам. — Наконец-то! Я час тебе звоню. Что с тобой? Голос странный какой-то.

Пауза. Что отвечать?

— Лешка, ты слышишь? Это Катя!

Катя. Девица с фотографии. Его — то есть Алексея — девушка.

— Простыл, — соврал он. Ложь давалась легко — профессиональная привычка.

— Бедненький! Хотела предложить кино сходить. Французский фильм показывают. Но если болеешь...

— Нормально я. Просто... над рукописью думал.

— Ах ты и твоя литература! — засмеялась. — Ладно, встречаемся в семь у «Художественного». Не опаздывай!

Гудки. Виктор положил трубку и глянул на часы. Половина четвертого. Есть время разобраться.

Вернулся к столу, начал рыться в бумагах. Письма, рукописи, дневники — вся жизнь Алексея Громова. Выпускник Литинститута, подающий надежды прозаик. Сын учительницы, влюбленный в одноклассницу. Чистый, честный, наивный.

*Полная противоположность ему самому.*

За окном дождь усиливался. Виктор закрыл глаза, пытаясь нащупать что-то от прежнего хозяина тела. Пусто. Алексей Громов просто испарился.

*Что теперь? Играть в его жизнь? Любить его бабу? Писать про то, во что сам не веришь?*

А может, это шанс? Забыть войну, смерть, кровь. Стать другим человеком.

Открыл тетрадь на чистой странице, взял ручку. Рука дрожала, но он заставил себя написать:

«Я сдох в пустыне и ожил в Москве. Теперь я Алексей Громов. И мне плевать, готов ли я к этому или нет. Буду жить.»

Дождь барабанил в окно, часы тикали, а где-то в африканской пустыне лежали кости наемника Виктора Краснова, которого больше не существовало.

Виктор — теперь Алексей — глянул на часы. Половина седьмого. Черт, время пролетело незаметно.

Быстро, как перед боевым выходом, он заскочил в ванную. Холодная вода в лицо — бодрит лучше кофе. Зубы почистил за полминуты, волосы пригладил мокрой ладонью. В зеркале смотрел незнакомец, но хрен с ним.

Шкаф с одеждой — все интеллигентское, мягкое. Темный костюм, белая рубашка, галстук. Пальцы помнили, как завязывать удавку, но с галстуком намучился. В конце концов плюнул и оставил расстегнутым воротник.

Пальто висело в прихожей — добротное, шерстяное. В кармане нашел бумажник с деньгами и документами на имя Алексея Сергеевича Громова. Так, значит, не Алешенька, а Алексей Сергеевич. Год рождения — 1935-й. Прописка московская.

На улице моросил дождь. Москва 1960 года встретила его запахами сырого асфальта и опавших листьев. Люди шли не спеша, говорили негромко. Никто не озирался по сторонам, не проверял, нет ли хвоста. Мирная жизнь.

«Художественный» — кинотеатр этот должен быть где-то в центре. Виктор шел по улицам, пытаясь выудить из памяти нужное направление. Тело Алексея помнило маршруты, ноги сами несли в сторону метро.

На станции «Арбатская» он остановился, соображая. Память подсказывала — нужно ехать до «Охотного ряда», потом пешком. Спустился в подземку.

Метро поразило. Он видел фотографии, но вживую — другое дело. Мрамор, мозаика, люстры. Как дворец подземный. Люди ехали молча, читали газеты, дремали. Никто не хватался за оружие при каждом резком звуке.

*Как же они не понимают, что живут в раю?*

Выскочил на «Охотном ряду» и пошел по знакомым-незнакомым улицам. Тело помнило дорогу лучше сознания. Свернул налево, потом направо — и вот он, кинотеатр «Художественный». Афиша обещала «Четыреста ударов» Трюффо.

Возле входа стояла девушка в светлом плаще. Та самая — с фотографии. Катя. Светлые волосы под беретом, ясные глаза, улыбка. Хорошенькая, но не красавица. Обычная советская интеллигентка.

— Лешка! — Она помахала рукой и подбежала. — Ты все-таки пришел! А я уж думала, что ты совсем разболелся.

Обняла его крепко, по-дружески. Пахла духами «Красная Москва» и дождем. Виктор напрягся — близость была непривычной. В его мире женщины означали либо опасность, либо сделку.

— Нормально я, — буркнул он.

Катя отстранилась, внимательно посмотрела в глаза.

— Какой ты сегодня странный. И голос другой, и... не знаю, что-то не то. Может, все-таки домой пойдешь?

— Сказал же — нормально.

Она пожала плечами.

— Ладно, ты лучше знаешь. Пойдем, а то опоздаем на начало.

В фойе толпились люди. Интеллигенция в основном — очкарики, девицы с книжками, седые профессора. Все обсуждали кино, искусство, литературу. Виктор слушал вполуха.

— ...Трюффо — это совсем новое направление...

— ...психологизм французской школы...

— ...а помнишь «Хиросиму, любовь моя»?

Катя что-то говорила ему, но он не слушал. Оглядывал толпу профессиональным взглядом — ищет выходы, оценивает угрозы, запоминает лица. Привычка.

— Лешка, ты меня слушаешь? — Катя дернула его за рукав.

— Да, конечно.

— Я спрашиваю, как продвигается твой новый рассказ. Тот, что про войну.

Про войну? Виктор напрягся.

— Пока думаю над сюжетом.

— А о чем будет? Ты же раньше не писал на военные темы.

*Еще бы. Маменькин сынок о войне.*

— Секрет пока, — уклонился он.

Катя засмеялась.

— Ну ты и загадочный стал! Раньше все свои планы мне рассказывал.

Зазвенел звонок — приглашение в зал. Люди потянулись к входу. Катя взяла Виктора под руку, и они пошли в числе прочих.

В зале было темно и уютно. Бархатные кресла, тяжелые шторы. Они сели в середине партера. Катя устроилась рядом, положила голову ему на плечо.

На экране появились титры. «Четыреста ударов». Режиссер Франсуа Трюффо.

Фильм начался с парижских улиц. Мальчишка убегает из дома, бродит по городу, попадает в неприятности. История взросления, поиска себя.

Виктор смотрел и думал о другом. О том, как этот Алексей жил до сегодняшнего дня. О Кате, которая доверчиво прижималась к его плечу. О матери, которая варит борщ и оставляет записки.

*Они все думают, что он их Алексей. А он — чужой. Захватчик.*

Катя тихонько всхлипнула — на экране мальчишка плакал в колонии для малолетних преступников. Виктор машинально обнял ее. Она благодарно прижалась ближе.

*Что он делает? Играет роль любящего парня? Обманывает девчонку?*

Но тепло ее тела было приятным. Давно он не чувствовал ничего подобного. В его мире женщины были либо врагами, либо товаром. А эта просто доверяла ему.

Фильм закончился аплодисментами. Свет зажегся, люди потянулись к выходу.

— Как тебе? — спросила Катя, вытирая глаза платочком.

— Нормально, — ответил он машинально.

— Нормально? — Она удивленно посмотрела на него. — Лешка, это же шедевр! Трюффо показал трагедию одинокого ребенка, который...

— Да, да, конечно, — перебил он. — Пойдем отсюда.

На улице моросил дождь. Катя нахмурилась.

— Что с тобой сегодня, Лешка? Ты как будто совсем другой человек.

*Если бы ты знала, как ты права.*

— Устал просто. Много работал.

— Над тем загадочным рассказом?

— Ага.

Они дошли до метро молча. У входа Катя остановилась.

— Может, зайдешь к нам? Мама пирог испекла.

— В другой раз.

— Лешка... — Она взяла его за руку. — Скажи честно, между нами что-то не так?

Виктор посмотрел в ее ясные глаза. Хорошая девчонка. Любит того Алексея, которого больше нет. А он — самозванец, убийца, человек из другого мира.

— Все нормально, Катя. Просто голова болит.

— Тогда иди домой, ложись спать. И прими аспирин.

Она встала на цыпочки и поцеловала в щеку. Легко, дружески.

— Позвони завтра, ладно?

— Ладно.

Она исчезла в толпе, а он остался стоять под дождем, не зная, что делать дальше.

Вернувшись домой, Виктор сразу прошел в ванную. Включил душ на полную мощность — ледяная вода била по коже, как пулеметная очередь. Стоял так минут двадцать, пока не перестал чувствовать тело. Привычка еще с армии — холодная вода приводит мысли в порядок.

Вытерся жестким полотенцем докрасна и прошел к письменному столу. Взял тетрадь с рассказами Алексея и методично вырвал все исписанные страницы. Слащавая романтика про поиски смысла жизни полетела в мусорную корзину.

Остались чистые листы. Взял ручку, провел пробную линию. Чернила ложились ровно, рука не дрожала. Хорошо.

«Глава первая», — написал он.

И дальше текст полился сам, будто прорвало плотину.

*Сержант Люк Марсель впервые увидел Айшу на базаре в Уарзазате. Она торговала финиками под навесом из пальмовых листьев, и солнце играло бликами в ее синих глазах — редкость среди берберов. Марсель останавливался покупать финики каждый день, хотя терпеть не мог эти приторные плоды...*

Рука двигалась по бумаге без остановки. Он писал о том, что знал лучше жизни — о войне, о пустыне, о людях, которые убивают и умирают за деньги. О французском легионере, который устал от крови и нашел утешение в объятиях марокканской девушки.

К утру исписал двадцать страниц.

Следующую неделю он почти не выходил из-за стола. Просыпался в шесть, заваривал крепкий чай и садился писать. Перерывы только на еду — наскоро проглотить бутерброд или разогреть суп. Катя звонила дважды, но он отвечал, что болеет.

Мать вернулась с дачи в среду, охала над его осунувшимся видом, варила борщи и котлеты. Он кивал, благодарил, но продолжал писать. Анна Петровна — так звали мать Алексея — качала головой и ворчала про молодых литераторов, которые не берегут здоровье.

— Лешенька, ты хоть ешь нормально, — причитала она. — Совсем исхудал, бледный какой-то.

— Нормально, мам. Просто важная работа.

— Что за работа такая срочная?

— Роман пишу.

— Роман? — обрадовалась она. — А про что?

— Про войну.

— Про какую войну, сынок? Ты же на войне не был.

Виктор поднял глаза от рукописи.

— Воображение, мам. У писателей оно развитое.

Анна Петровна покачала головой и ушла на кухню греметь кастрюлями.

История разворачивалась сама собой. Люк Марсель дезертирует из легиона ради любви, но арабские националисты считают его шпионом. Айша разрывается между чувствами к французу и верностью племени. Пустыня становится безмолвным свидетелем их трагедии.

Виктор вкладывал в роман все — запах верблюжьего навоза и кордита, вкус песка на губах, ощущение автоматного приклада в потных ладонях. Жару, когда мозги плавятся в черепной коробке, и холод пустынных ночей, пробирающий до костей.

*Айша проводила пальцем по шраму на груди Люка — след от ножа туарега в стычке у Тамангассета. «Расскажи мне про свою войну», — шептала она. И он рассказывал, а за стенами их убежища выл ветер, засыпая следы песком...*

В субботу утром он поставил точку. «Пустынный город в ее синих глазах» — двести сорок страниц о любви и смерти в Сахаре. О том, как война ломает людей, и о том, что иногда даже среди песка и крови прорастает что-то человеческое.

Виктор отложил ручку и откинулся в кресле. Спина ныла, глаза слезились, но на душе было легко. Впервые за много лет он сделал что-то не связанное с убийством.

Перечитал последнюю главу. Люк умирает от пули снайпера, Айша находит его тело в пустыне. В его кармане — письмо к ней, которое он не успел передать. «Твои глаза — единственное, что осталось во мне человеческого. Если есть рай, то он в этих синих глазах...»

Сентиментально? Возможно. Но честно. Без советской лжи про светлое будущее и без цинизма наемника. Просто история о том, как люди любят и страдают.

Анна Петровна заглянула в комнату с чашкой чая.

— Закончил, сынок?

— Закончил.

— Слава богу. Теперь хоть поешь нормально и выспишься. А то на призрака стал похож.

Она поставила чай на стол и взглянула на стопку исписанных листов.

— Можно прочитать?

Виктор колебался. Что подумает советская учительница о романе про французского наемника и марокканскую девушку? О жестокости войны, о предательстве, о любви без счастливого конца?

— Читайте, — сказал он.

Анна Петровна села в кресло и взяла первую страницу. Читала молча, изредка вздыхая. Виктор пил чай и наблюдал за ее лицом. Удивление, тревога, печаль — эмоции сменяли друг друга.

Через два часа она отложила последний лист.

— Лешенька... — голос дрожал. — Это ты написал?

— Я.

— Но как... откуда ты знаешь все это? Про войну, про пустыню?

— Придумал.

— Не может быть. Так не придумывают. Это... это как будто ты там был. Все видел своими глазами.

Виктор молчал. Что ей ответить? Что ее сын умер, а в его теле поселилась душа убийцы?

— Талант у тебя, сынок, — тихо сказала Анна Петровна. — Страшный талант. И страшная книга. Но... настоящая.

Она встала, подошла к нему и обняла.

— Только обещай мне — больше так не мучайся. Неделю не ел, не спал. Здоровье важнее любых книг.

— Обещаю, мам.

Вечером позвонила Катя.

— Лешка! Как ты? Я так волновалась. Неделю молчишь.

— Работал. Роман закончил.

— Роман? — голос оживился. — Тот самый, загадочный? Можно прочитать?

— Можно. Но... он не похож на то, что я раньше писал.

— Не похож — это хорошо. Значит, растешь как писатель. Принеси завтра, ладно? Встретимся в нашем кафе.

— Ладно.

Виктор положил трубку и посмотрел на стопку рукописи. «Пустынный город в ее синих глазах». Первая честная вещь, написанная им в этой новой жизни.

Что скажет Катя? Что скажут издатели? Поймут ли они, что перед ними не выдумка, а исповедь человека, который видел слишком много?

Завтра он узнает. А пока — просто сидел в тишине московской квартиры и думал о том, что, возможно, в этом теле, в этой жизни он сможет стать не только убийцей, но и писателем.

На следующий день они встретились в маленьком кафе на Арбате. Катя сидела у окна, уже ждала — пунктуальная, как все советские девушки. Виктор положил рукопись на стол между чашками кофе.

— Вот, читай.

Катя взяла первую страницу, пробежала глазами и замерла. Потом читала молча, только губы слегка шевелились. Виктор курил и наблюдал, как менялось ее лицо — удивление, напряжение, какая-то внутренняя боль.

Через час она подняла голову. Глаза блестели.

— Лешка... это невероятно. Ты откуда такое взял?

— Придумал.

— Не придумал. Никто так не может придумать. — Она перелистнула несколько страниц. — Здесь каждая деталь живая. Запах пороха, вкус песка во рту, как автомат нагревается от стрельбы. Будто ты сам держал оружие.

Виктор пожал плечами.

— Воображение.

— Какое воображение! — Катя схватила его за руку. — Лешка, это же настоящая литература! Не то, что ты раньше писал. Это... это как Ремарк, как Хемингуэй!

Она собрала листы в стопку, бережно, словно реликвию.

— Слушай, а давай покажем папе?

— Твоему отцу?

— Да! Он же редактор «Литературной газеты». Понимает в литературе. И связи у него есть.

Виктор колебался. Показывать роман советскому редактору? Там же французский наемник главный герой, война в Африке, никакой идеологии...

— Не знаю, Катя. Может, рано еще.

— Рано? — Она возмутилась. — Лешка, у тебя талант! Настоящий! Люди должны это читать. Папа поймет, он не зашоренный.

Она была так взволнована, так искренна, что он не смог отказать.

— Ладно. Покажем.

Отец Кати, Борис Михайлович Соболев, принял их в редакции вечером того же дня. Кабинет маленький, заваленный рукописями и газетами. На стене портрет Горького и фотография с писательского съезда.

— Так, молодой человек, — сказал Борис Михайлович, надевая очки. — Катя рассказывает чудеса про ваш роман. Посмотрим.

Он читал долго, методично. Иногда возвращался к уже прочитанным страницам, перечитывал абзацы. Катя нервно крутила в руках платочек. Виктор курил у окна.

Наконец Соболев отложил рукопись.

— Молодой человек, где вы этому научились?

— Чему?

— Писать так, будто вы сами воевали в Сахаре.

Виктор встретился взглядом с редактором. Опытные глаза, видевшие многое.

— Читал много. Мемуары легионеров, военные сводки.

— Мемуары... — Борис Михайлович покачал головой. — Нет, тут не мемуары. Тут что-то другое. Слишком достоверно для выдумки.

Пауза. Потом редактор улыбнулся.

— Но это неважно. Важно, что вы написали хорошую книгу. Очень хорошую. Правда, с публикацией будут сложности.

— Какие сложности? — встревожилась Катя.

— Тема не наша. Французский наемник, колониальная война... Идеологически спорно. Но... — он задумался. — Есть один вариант. У меня есть знакомый в «Иностранной литературе», Семен Львович Гехт. Толковый человек, не боится рисковать. Может, заинтересуется.

Через неделю Виктор сидел в кабинете Гехта — пожилого человека с умными усталыми глазами. Издатель листал рукопись, изредка кивая.

— Интересно, — наконец сказал он. — Очень интересно. Знаете, у нас мало таких вещей — о войне честно, без лакировки. И стиль хороший, живой.

— Но?

— Но тема деликатная. Колониальная война, критика французской политики... С одной стороны, это в русле нашей антиимпериалистической линии. С другой — главный герой наемник, не самый положительный персонаж для советского читателя.

Гехт помолчал.

— Впрочем, времена меняются. После XX съезда многое можно, что раньше было нельзя. Попробуем. Но придется кое-что подправить.

— Что именно?

— Смягчить некоторые сцены насилия. Убрать пару эротических эпизодов. И добавить чуть больше критики колониализма устами положительных персонажей.

Виктор кивнул. В конце концов, главное — чтобы книгу издали.

Гехт протянул руку:

— Договорились. Будем издавать. И знаете что — рекомендую вас в Союз писателей. С таким дебютом вас примут.

Через месяц Виктор получил членский билет Союза писателей СССР. Алексей Сергеевич Громов, прозаик. В графе «произведения» значилось: «Пустынный город в ее синих глазах» — роман.

Катя была в восторге:

— Лешка! Ты теперь настоящий писатель! Член Союза!

Виктор крутил в руках красную книжечку. Настоящий писатель. Кто бы мог подумать, что наемник Виктор Краснов станет советским литератором.

— Да, — сказал он. — Настоящий.

Анна Петровна плакала от счастья:

— Сынок, я так горжусь тобой! Папа бы радовался — его сын писатель!

А через полгода в магазинах появилась книга — «Пустынный город в ее синих глазах» Алексея Громова. Тираж пять тысяч экземпляров, что для дебюта было неплохо.

Виктор держал в руках первый экземпляр и думал о том, что жизнь — штука непредсказуемая. Умер наемником в африканской пустыне, а воскрес советским писателем в московской квартире.

И это было только начало.

Глава 2

Проснулся в пять утра — по внутренним часам, без будильника. Армейская привычка никуда не делась, даже в теле советского интеллигента. За окном еще темнота, только фонари горят вдоль пустых улиц.

Холодный душ на полную мощность. Ледяная вода обжигала кожу, но мозги проясняла моментально. Стоял под струей минут десять, пока не перестал чувствовать холод. Привычка с Сахары — экономить воду, приучать тело к дискомфорту.

Спортивный костюм нашел в шкафу — явно Алексей иногда занимался физкультурой. Кроссовки потертые, но добротные. На улицу вышел в половине шестого.

Москва утром — другой город. Тихий, сонный, почти мирный. Дворники мели листья, молочники развозили бидоны, где-то вдали гудел первый трамвай. Редкие прохожие — рабочие на смену, студенты-отличники в библиотеку.

Побежал по Арбату в сторону центра. Тело Алексея оказалось не в такой уж плохой форме — дыхание держалось, ноги не подводили. Но до армейской выносливости далеко. Придется нагонять.

*В Африке приходилось бегать с полной выкладкой по двадцать километров. В песке, под солнцем, с автоматом за спиной. А тут асфальт, прохлада, никто не стреляет.*

Свернул на Манежную площадь. Красная площадь впереди — стены Кремля, башни, купола. Даже в предрассветной дымке впечатляет. Виктор замедлил бег до быстрого шага.

*Странно. Всю жизнь воевал против коммунистов в разных концах света — Конго, Вьетнам, Ангола. А теперь живу в самом сердце СССР и никто не догадывается.*

Мимо прошел милиционер — молодой, сонный. Кивнул дружелюбно. Для него Виктор — обычный москвич на утренней пробежке. Законопослушный советский писатель Алексей Громов.

Побежал дальше, по набережной. Москва-река спокойная, темная. На мостах редкие машины — «Победы», «Москвичи», пара грузовиков. Не то что на Западе — там уже автомобильные пробки, смог, суета.

*А здесь тишина. Размеренность. Люди не спешат, не озираются. Живут в своем мире, верят в светлое будущее. Наивные, но счастливые.*

Мысли путались. Что делать дальше? Роман издан, в Союз писателей принят. Катя любит, мать гордится. Жизнь налажена. Но это не его жизнь. Это декорация, в которой он играет роль.

Может, и правда попробовать стать Алексеем Громовым до конца? Забыть про Виктора Краснова, про войны, про убийства? Писать книги, любить девушку, радовать мать?

*Но получится ли? Можно ли тигру стать домашней кошкой?*

Добежал до Парка Горького и остановился. Солнце поднималось над городом, окрашивая небо в розовый цвет. Красиво. В пустыне рассветы тоже красивые, но там краса смертельная — после восхода начинается пекло.

На скамейке сидел старик с удочками — собирался на рыбалку. Увидел Виктора, кивнул:

— Рано встаете, молодой человек.

— Привычка.

— Правильная привычка. Утро — лучшее время суток. Голова ясная, мысли чистые.

Старик был прав. Утром всегда легче принимать решения. Виктор сел рядом на скамейку.

— Дедушка, а как вы думаете — может ли человек полностью изменить свою жизнь?

Старик посмотрел внимательно:

— А зачем менять, если жизнь хорошая?

— А если плохая была?

— Бывало у меня и плохое. Войну прошел, в плену был, голодал. Но это все в прошлом. Сейчас живу — внуки есть, рыбалка, книжки читаю. Жизнь продолжается.

— Значит, можно забыть прошлое?

— Забыть нельзя. А простить себе — можно. И начать сначала — тоже можно. Были бы руки да голова на месте.

Мудрый старик. Виктор встал:

— Спасибо. Ни хвоста вам, ни чешуи.

— Спасибо, молодой человек.

Обратно бежал уже в хорошем темпе. Решение созрело само собой. Он будет Алексеем Громовым. Не играть роль, а стать им по-настоящему. Прошлое закопать в африканской пустыне вместе с костями Виктора Краснова.

Новые книги писать. О том, что видел, что знает, но в новой форме. Катю любить — не как чужую девушку, а как свою. Мать беречь. Нормальной человеческой жизнью жить.

*Получится ли? Не знаю. Но попробовать стоит.*

Дома принял еще один холодный душ, побрился, оделся. За завтраком Анна Петровна спросила:

— Лешенька, что это ты так рано встал? Не заболел?

— Бегал, мам. Решил спортом заняться.

— Правильно, сынок. В здоровом теле здоровый дух. Только не переутомляйся.

— Не буду.

Он пил чай и смотрел в окно на пробуждающуюся Москву. Где-то там, на другом конце света, в африканских песках лежат кости наемника. А здесь, в московской квартире, завтракает писатель Алексей Громов.

И это хорошо. Это правильно.

Заварил чайник крепкого чая — почти черного, как пили в легионе перед операциями. Сахар не добавлял — приучил себя к горечи еще в Африке. Сел за стол, разложил чистые листы, взял ручку.

Новая книга. После успеха «Пустынного города» издательство ждало продолжения. Гехт намекал на желательность «более актуальной тематики». Борис Михайлович Соболев говорил прямо: «Алексей, талант у вас есть, но нужно писать про наше время, про нашу борьбу».

Что ж, можно и про борьбу. Только не ту, которую они имеют в виду.

Виктор потягивал обжигающий чай и обдумывал замысел. Шпионский роман — жанр популярный, востребованный. Советский разведчик в капиталистическом мире, преодолевающий соблазны, служащий партии. Идеологически выдержанно, политически корректно.

*А под этой ширмой можно показать настоящий Запад. Не карикатурный, из газет, а такой, каким он видел его сам.*

Нью-Йорк. Париж. Лондон. Города, где он бывал с документами на разные имена, выполняя заказы. Где убивал и выживал, где видел изнанку «загнивающего капитализма» — и его соблазнительный фасад.

«Глава первая», — написал он и задумался над именем героя.

Андрей. Андрей Волков. Майор ГРУ, заброшенный в Америку под видом эмигранта из Прибалтики. Легенда отработанная — родители погибли при отступлении, он чудом выжил, воспитывался в детдоме, но сохранил память о «советском рае».

*Андрей Волков стоял на палубе парохода «Либерте», глядя на приближающуюся статую Свободы. В кармане пиджака лежал паспорт на имя Андриса Вилкса, латышского беженца, а в памяти — точные инструкции Центра. Проникнуть в научные круги, завербовать источников в атомном проекте, передавать сведения через тайники в Центральном парке.*

*Но сейчас, глядя на манхэттенские небоскребы, он думал не о задании. Впервые в жизни он видел капиталистический мир собственными глазами — и был потрясен.*

Виктор отпил чай и продолжал писать. Память услужливо подсказывала детали — запах нью-йоркского метро, звуки автомобильных клаксонов, неоновые огни Таймс-сквер. Он видел все это глазами наемника, а теперь описывал глазами советского разведчика.

*Отель «Челси» на Двадцать третьей улице встретил Андрея потертой роскошью. В вестибюле пахло сигаретами и дешевыми духами, портье дремал за стойкой. Типичное американское равнодушие — никого не интересует, кто ты и откуда. Плати деньги и живи.*

*Комната на четвертом этаже: железная кровать, комод, раковина в углу. За окном — пожарная лестница и стена соседнего дома. Андрей сел на кровать и достал из чемодана фотографию — девушка в белом платье на фоне березок. Легенда гласила, что это невеста, погибшая при бомбежке. На самом деле — сотрудница МГБ, позировавшая для документов.*

*«Лиза, — подумал он, глядя на незнакомое лицо. — Теперь ты моя несбывшаяся любовь, символ потерянной родины. За тебя я буду тосковать в эмиграции».*

Хороший прием — через ложные воспоминания показать истинные чувства героя. Виктор знал это по себе. Сколько раз приходилось играть роли, вживаться в чужие биографии. Разница в том, что тогда он делал это ради денег, а Андрей — ради идеи.

*Через неделю Андрей устроился грузчиком в порту. Работа тяжелая, но позволяла изучать город, налаживать контакты. Американские рабочие приняли его без подозрений — еще один беженец из Европы, таких тысячи.*

*— Эй, Энди! — крикнул бригадир Джо Маккарти, ирландец с красным лицом. — Помоги с ящиками!*

*Андрей — теперь Энди для товарищей — покорно взялся за работу. Ящики тяжелые, спина ноет, руки в мозолях. Но он молчит и работает. Такой должен быть советский человек на капиталистической каторге — терпеливый, выносливый, не теряющий достоинства.*

Виктор усмехнулся, представляя реакцию цензуры. Вроде бы все правильно — показан тяжелый труд эмигранта, эксплуатация рабочих при капитализме. Но читатель увидит и другое: энергию американских городов, простое человеческое участие, отсутствие тотального контроля.

*В субботу вечером Джо пригласил Андрея в бар. «Паб О'Коннелла» на Ист-сайде — типичное ирландское заведение. Дым, шум, запах пива и жареного мяса. За стойкой толпились докеры, официанты, мелкие клерки.*

*— Что будешь, Энди? — спросил Джо.*

*— Пиво.*

*— Правильно. Виски — это для богачей с Уолл-стрит.*

*Андрей пил американское пиво и слушал разговоры. Кто-то жаловался на налоги, кто-то на коммунистов, кто-то на негров, которые «отбивают работу у белых». Обычные людские страхи и предрассудки. Ничего особенного.*

*— Скажи, Энди, — Джо наклонился ближе, — ты же из России, да? Как там дела? Правда, что Сталин всех в лагеря сажает?*

*Андрей напрягся. Первая проверка.*

*— Я из Латвии. А про Россию знаю мало. Мои родители говорили, что там голод, репрессии. Но может, это пропаганда была.*

*— А ты сам как думаешь?*

*— Думаю, везде есть хорошее и плохое. И здесь, и там.*

*Джо одобрительно хмыкнул.*

*— Правильно думаешь. Политика — дело грязное. Простым людям лучше в нее не лезть.*

Хорошая сцена. Показана и «промывка мозгов» на Западе, и мудрость простого народа. Цензор найдет правильные идеи, читатель — живых людей.

Виктор встал, размял спину. За окном уже светало — он писал всю ночь, не замечая времени. Как в старые времена, когда готовился к операции. Только вместо изучения планов местности изучал психологию персонажей.

Заварил новый чайник. Анна Петровна еще спала — ранняя пташка, но не настолько. Он вернулся к столу и продолжил.

*Через месяц Андрей получил от Центра новое задание. Познакомиться с доктором Эйнштейном — не с великим физиком, а с его однофамильцем, биологом Дэвидом Эйнштейном, работающим в лаборатории Колумбийского университета. Завербовать или хотя бы выяснить направление исследований.*

*Случай представился в публичной библиотеке на Пятой авеню. Андрей изображал самообразование — читал научные журналы, делал заметки. Эйнштейн сидел за соседним столом с книгой по генетике.*

*— Извините, — тихо сказал Андрей, — вы не могли бы объяснить термин? Я плохо понимаю английский научный язык.*

*Эйнштейн поднял голову. Лет сорока, лысоватый, в очках. Добродушное лицо человека, далекого от политики.*

*— Конечно. Что именно вас затрудняет?*

*Так началось знакомство. Эйнштейн оказался приятным собеседником — эрудированным, терпеливым, лишенным снобизма. Каждую неделю они встречались в библиотеке, обсуждали науку, потом перешли на жизнь.*

*— Вы знаете, Энди, — сказал Эйнштейн как-то вечером, — я завидую вам. Вы начинаете жизнь заново, в новой стране. У вас есть шанс стать тем, кем хотите.*

*— А вы разве не тот, кем хотели?*

*— Я хотел лечить людей. А занимаюсь военными исследованиями. Разрабатываю новые виды биологического оружия.*

*Андрей насторожился. Вот оно, задание.*

*— Биологическое оружие? Это же запрещено конвенциями.*

*— Официально — да. Неофициально — все ведущие страны им занимаются. И мы, и русские, и англичане. Гонка вооружений не остановится.*

*— А что именно вы разрабатываете?*

*Эйнштейн помолчал, потом вздохнул:*

*— Штаммы сибирской язвы. Устойчивые к антибиотикам. Если их применят... — он снял очки, протер. — Миллионы жертв, Энди. Миллионы.*

Виктор остановился, обдумывая дальнейшее развитие сюжета. Эйнштейн — ключевая фигура. Через него можно показать моральные дилеммы ученых, втянутых в военную машину. И дилемму самого Андрея — выполнить задание или сохранить человечность.

*В ту ночь Андрей долго лежал без сна. Задание ясное — выведать секреты биологического оружия, передать в Центр. Для блага родины, для защиты социализма. Но Эйнштейн не враг — просто человек, попавший в сложные обстоятельства.*

*«А может, он и прав, — думал Андрей. — Может, действительно все страны разрабатывают такое оружие? Тогда наша разведка — не агрессия, а самооборона».*

*Но что-то внутри протестовало. Неужели мир настолько жесток, что люди готовы истреблять друг друга биологическими бомбами? Неужели нет других путей?*

Хорошая развилка. Здесь можно показать и преданность советского разведчика долгу, и его человеческие сомнения. Цензура пропустит — герой же в итоге выполняет задание. А читатель увидит сложность моральных выборов.

Виктор потянулся, посмотрел на часы. Семь утра. Пора делать перерыв. За ночь написал двадцать страниц — хороший темп. Если так пойдет дальше, роман будет готов через месяц.

В коридоре зашуршали тапочки — Анна Петровна проснулась.

— Лешенька, ты опять всю ночь писал? — заглянула она в комнату. — Совсем не бережешь здоровье.

— Вдохновение пришло, мам. Не хотел прерывать.

— А про что пишешь на этот раз?

— Про разведчика. Советского разведчика в Америке.

Анна Петровна оживилась:

— Ах, какая интересная тема! Наши чекисты такие герои, такие умные. Наверное, про то, как он шпионов ловил?

— Что-то в этом роде.

— Ну иди завтракать. А то опять похудеешь, как в прошлый раз.

Виктор собрал исписанные листы, аккуратно сложил в папку. «Двойная игра» — рабочее название. Может, потом изменит.

За завтраком Анна Петровна рассказывала новости — соседка родила, в магазине появились югославские туфли, по радио передавали концерт Рихтера.

— А еще звонила Катя, — спохватилась она. — Приглашает на дачу в воскресенье. Родители уехали, будете одни.

Катя. Виктор почувствовал укол совести. Третью неделю почти не видел ее — все время писал. А она терпеливо ждала, не упрекала, только изредка звонила.

— Скажи, что приеду.

— Сам скажи. Она просила перезвонить.

После завтрака Виктор набрал номер.

— Катя? Это Алексей.

— Лешка! — радостный голос. — Как роман? Совсем меня забыл из-за литературы.

— Не забыл. Просто... работа такая. Когда пишешь, от мира отключаешься.

— Понимаю. Ты же творческий человек. Но в воскресенье освободишься? На дачу поедешь?

— Поеду.

— Замечательно! Я приготовлю что-нибудь вкусное. И ты расскажешь про новую книгу.

— Расскажу.

После разговора Виктор вернулся к столу. Но писать не стал — устал, нужен перерыв. Взял вчерашнюю «Правду», пробежал заголовки. «Успехи сельского хозяйства», «Борьба за мир во всем мире», «Разоблачение империалистических происков».

*Интересно, что подумали бы редакторы «Правды», узнав, что их читает бывший наемник, воевавший против коммунистов в четырех странах?*

Отложил газету и задумался о романе. Пока все идет по плану — увлекательный сюжет в правильной идеологической упаковке. Но главная проблема впереди: как закончить? Андрей должен выполнить задание — иначе не пройдет цензуру. Но хочется показать цену такого выполнения.

*Может, сделать так: Андрей получает информацию, но понимает, что Эйнштейн будет арестован. И перед отправкой донесения предупреждает ученого? Формально задание выполнено, но человечность сохранена.*

Рискованно. Могут не пропустить. С другой стороны, если подать правильно — как проявление «советского гуманизма» — может проскочить.

Виктор встал, подошел к окну. Во дворе играли дети — гоняли мячик, кричали, смеялись. Обычная мирная жизнь. А где-то в мире люди разрабатывают биологическое оружие, готовятся к новым войнам.

*Хорошо, что эти дети об этом не знают. Пусть растут в своем советском раю, верят в светлое будущее.*

А он будет писать книги. Честные, насколько позволят обстоятельства. Показывать мир таким, каким видел его сам — сложным, противоречивым, где нет абсолютного добра и абсолютного зла.

Это лучше, чем убивать за деньги.

Гораздо лучше.

Размялся у окна — несколько приседаний, отжимания от пола, растяжка. Тело требовало движения после долгого сидения за столом. В Африке приходилось держать форму постоянно — расслабишься, и пуля найдет тебя быстрее, чем успеешь среагировать.

Оделся неспешно — темные брюки, свитер, куртка. На улице октябрь, прохладно, но не холодно. Взял из прихожей шарф — Анна Петровна связала, заботливая.

— Лешенька, куда это ты собрался? — спросила она из кухни.

— Прогуляюсь немного. Голова тяжелая после ночной работы.

— Правильно, сынок. Свежий воздух — лучшее лекарство для писателя.

На улице дышалось легко. Московский воздух начала шестидесятых — еще не отравленный выхлопами, как будет через десятилетия. Пахло опавшими листьями, дымом из труб, где-то жарили картошку.

Пошел не спеша по знакомым улицам. Арбат просыпался — открывались магазины, к остановкам подходили троллейбусы, люди торопились на работу. Размеренная советская жизнь, где каждый знает свое место и обязанности.

У книжного магазина остановился, посмотрел на витрину. "Молодая гвардия", "Как закалялась сталь", сборники стихов военных лет. Литература правильная, воспитательная. Интересно, что бы сказали покупатели, узнав, что среди авторов скоро появится бывший наемник?

Прошел дальше. На углу старушка продавала семечки — сидела на складном стульчике, перед ней картонная коробка с пакетиками.

— Семечки жареные! — негромко зазывала она. — Свежие, вкусные!

Виктор купил пакетик. Старушка благодарно улыбнулась:

— Спасибо, сынок. А то молодежь нынче мимо проходит, никто не покупает.

— Время такое, бабушка.

— Время... — вздохнула она. — А семечки все равно вкусные. Сама жарила.

Пошел дальше, лузгая семечки. Странно — в Африке мечтал о простых человеческих радостях. А теперь они есть, и кажутся почти нереальными. Словно играешь роль в спектакле.

Свернул в сторону Патриарших прудов. Там тише, меньше народу. Можно подумать спокойно.

Пруд в октябре выглядел грустно — серая вода, голые ветки, редкие прохожие. На скамейке сидел мужчина средних лет, читал газету. Виктор устроился на соседней скамейке.

*Что он делает здесь? Живет чужой жизнью, пишет книги для чужих читателей, любит чужую девушку. А где настоящий Алексей Громов? Что с ним стало?*

Мысли неприятные. Лучше не думать об этом. Сосредоточиться на настоящем.

Мужчина с газетой поднял голову:

— Извините, не найдется прикурить?

Виктор достал зажигалку. Мужчина прикурил, благодарно кивнул.

— Спасибо. Писатель, наверное? — кивнул на блокнот в руках Виктора.

— Откуда знаете?

— По виду. Творческая интеллигенция всегда заметна. Задумчивые такие, углубленные в себя.

— А вы кто по профессии?

— Инженер. На заводе работаю. — Мужчина затянулся. — А что пишете?

— Роман. Про разведчика.

— Интересно. Про наших или про их?

— Про наших, конечно.

— Правильно. Наши ребята молодцы — и умные, и смелые. Читать буду обязательно, когда выйдет.

Разговор обычный, но Виктора насторожил пристальный взгляд инженера. Слишком внимательный для случайного знакомства.

— А фамилия ваша как? — продолжал тот. — Может, читал что-нибудь?

— Громов. Но это первый роман практически.

— Громов... — инженер задумался. — А, вы того... "Пустынный город" писали?

— Да.

— Читал! Хорошая книга. Правда, тема не наша — про французов там, про Африку. Но написано живо. Жена моя вообще плакала над концовкой.

— Спасибо.

— А теперь решили патриотическую тему взять?

— Время такое требует.

Инженер кивнул:

— Правильно. Писатель должен служить народу, а не развлекать буржуазными романтиками.

Он докурил, встал:

— Ну, удачи в творчестве. И помните — читатели ждут от вас правды. Нашей, советской правды.

Ушел, оставив Виктора в недоумении. Обычный советский инженер или что-то другое? В его мире такие "случайные" знакомства редко бывали случайными.

*Параноя, — одернул он себя. — Здесь не Африка, не нужно в каждом прохожем видеть врага.*

Но осадок остался. Встал, пошел дальше.

Дошел до Тверского бульвара. Здесь было людно — студенты, служащие, пенсионеры на прогулке. Жизнь текла размеренно, предсказуемо. Никто не ожидал засады, не прощупывал карманы в поисках оружия.

*А может, и правда попробовать стать частью этого мира? Забыть военные инстинкты, расслабиться, поверить в безопасность?*

Но что-то внутри сопротивлялось. Слишком много лет провел в состоянии постоянной готовности. Привык не доверять никому, всегда иметь план отступления.

Зашел в кафе на Тверской. Заказал кофе и пирожное — нужно было подкрепиться после бессонной ночи. За соседним столиком молодая пара о чем-то тихо разговаривала. Студенты, судя по виду.

— ...экзамен по философии сдавать страшно, — говорила девушка. — Профессор Петров такой строгий.

— Ничего, выучишь диамат — и порядок, — успокаивал парень. — Главное — цитаты из классиков помнить.

Обычный студенческий разговор. Но Виктор слушал и думал о другом. Эти дети изучают марксизм-ленинизм как истину в последней инстанции. А он видел, как эта истина применяется на практике — в джунглях Конго, в горах Анголы.

*Впрочем, и капитализм не лучше. Там тоже убивают во имя высоких идеалов — свободы, демократии, борьбы с коммунизмом.*

Допил кофе и вышел на улицу. Солнце пробивалось сквозь облака, освещая осенние листья на деревьях. Красиво. Мирно.

*Может, Анна Петровна права — главное не политика, а простые человеческие радости? Дом, семья, работа, которая приносит удовлетворение?*

Он медленно шел домой и думал о романе. О разведчике Андрее, который тоже мучается выбором между долгом и человечностью. Может, через него получится сказать что-то важное о природе человека, о цене идеологических убеждений?

У подъезда встретил почтальона:

— Громов Алексей Сергеевич? Письмо вам.

Виктор взял конверт. Обратный адрес — издательство "Иностранная литература". Наверное, Гехт пишет о планах на будущее.

Поднялся домой, вскрыл письмо. Гехт действительно писал о планах — предлагал выступить на литературном вечере, встретиться с читателями, дать интервью журналистам.

*Слава. Известность. То, о чем мечтают многие писатели.*

А ему это было не нужно. Слишком опасно светиться на публике, когда у тебя такое прошлое. Лучше оставаться в тени, писать книги и радоваться тихой жизни.

Сел за стол с новыми силами. Прогулка очистила голову, мысли выстроились в четкую последовательность. Взял ручку и продолжил с того места, где остановился.

*Андрей лежал на узкой кровати в отеле «Челси» и смотрел в потолок. За окном гудела ночная Америка — автомобили, сирены, пьяные голоса. Город, который никогда не спит. В кармане пиджака лежала записка от Эйнштейна: «Встретимся завтра в лаборатории. Покажу то, о чем говорил».*

*Значит, доктор готов раскрыть секреты биологического оружия. Задание Центра будет выполнено. Но почему вместо радости Андрей чувствовал тошноту?*

*Он закрыл глаза и попытался вспомнить инструктаж в Москве. Полковник Сомов, начальник отдела, говорил четко и ясно: «Товарищ Волков, ваша задача — любой ценой добыть сведения о биологических разработках американцев. Наша безопасность зависит от этого. Родина рассчитывает на вас».*

*Родина. Безопасность. Священные слова для советского человека. Но теперь, в американской гостинице, они звучали как-то пусто.*

Виктор остановился, обдумывая дальнейшее развитие. Нужно показать внутренний конфликт героя, но не слишком критично к советской системе. Пусть Андрей сомневается в методах, но не в целях.

*На следующий день Андрей пришел к университету за час до встречи. Привычка разведчика — изучить обстановку, найти пути отхода. Колумбийский университет поразил его размерами и красотой. Старинные здания из красного кирпича, ухоженные газоны, студенты с книгами под мышкой.*

*«Вот она, буржуазная наука, — думал он. — Красивая снаружи, но служащая империализму внутри».*

*Эйнштейн встретил его у входа в биологический корпус. Выглядел взволнованным, нервным.*

*— Энди, я всю ночь думал о нашем разговоре. Решил показать вам кое-что. Может быть, это поможет людям понять, во что мы превращаем науку.*

*Они поднялись на третий этаж. Длинный коридор, двери с табличками: «Лаборатория микробиологии», «Отдел вирусологии», «Секция бактериальных культур». За одной из дверей работали люди в белых халатах.*

*— Здесь разрабатывают новые антибиотики, — объяснил Эйнштейн. — Официально. А в подвале...*

*Он провел Андрея к служебному лифту, спустились на нижний этаж. Здесь было тише, мрачнее. Железные двери, предупреждающие знаки: «Опасно! Биологический материал».*

*— Вот здесь и творится настоящая работа, — горько сказал Эйнштейн. — Создание смерти.*

Виктор писал быстро, почти не отрываясь от листа. Сюжет развивался сам собой, персонажи жили своей жизнью. Это было похоже на транс — рука двигалась автоматически, а сознание погружалось в созданный мир.

*В лаборатории царила стерильная тишина. Стеклянные колбы, микроскопы, холодильные установки. За одним из столов работал молодой ученый — склонился над чашкой Петри, что-то рассматривал.*

*— Мой ассистент, Джеймс, — представил Эйнштейн. — Джеймс, познакомьтесь — мистер Вилкс, мой друг из библиотеки.*

*Джеймс поднял голову. Худое интеллигентное лицо, усталые глаза за очками.*

*— Приятно познакомиться. Вы тоже биолог?*

*— Нет, просто интересуюсь наукой, — ответил Андрей.*

*— Интересуетесь? — Джеймс усмехнулся. — Тогда посмотрите на это.*

*Он указал на чашку Петри. Внутри что-то темное, бесформенное.*

*— Модифицированная сибирская язва. Устойчивая ко всем известным антибиотикам. Одной капли достаточно, чтобы заразить целый город.*

*— Зачем вы это делаете? — тихо спросил Андрей.*

*— Приказы, — пожал плечами Джеймс. — Мне говорят: разрабатывай новые штаммы. Я разрабатываю. А для чего — не мое дело.*

*— Не ваше дело? — Эйнштейн повысил голос. — Джеймс, мы создаем оружие массового уничтожения!*

*— А русские что делают? То же самое. Если мы не будем, они нас обгонят.*

*Андрей напрягся. Разговор принимал опасный оборот.*

*— Откуда вы знаете про русских?*

*— Разведданные, — небрежно ответил Джеймс. — ЦРУ регулярно информирует о советских биологических программах. У них в Свердловске целый институт работает над тем же.*

Интересный поворот. Виктор решил развить тему — показать, как обе стороны используют науку в военных целях. Для советского читателя это будет выглядеть как разоблачение американской агрессии, но умный человек поймет универсальность проблемы.

*В тот вечер Андрей долго сидел в своей комнате, обдумывая увиденное. Перед ним лежал блокнот — нужно было зашифровать информацию и передать в Центр. Названия штаммов, методы производства, планы применения.*

*Он взял ручку и начал писать. Потом остановился.*

*«А что, если Джеймс прав? Что, если в Свердловске действительно работают над тем же? Тогда получается, что обе стороны готовятся к биологической войне».*

*Мысль была еретической. Советский Союз — миролюбивая страна, она не может разрабатывать оружие массового уничтожения. Или может?*

*Андрей встал, подошел к окну. Внизу, на улице, шла обычная жизнь. Люди торопились домой с работы, дети играли во дворах. Никто не знал, что в подвалах университетов создается оружие, способное убить их всех.*

*«Неважно, кто прав, — решил он. — Важно выполнить задание. Я солдат, а солдат не рассуждает».*

*Но рука не слушалась. Ручка дрожала над бумагой.*

Хорошая сцена внутреннего конфликта. Андрей остается верным долгу, но цена этой верности становится все выше. Теперь нужно подвести к кульминации.

Виктор встал, размял затекшую спину. За окном уже темнело — писал несколько часов подряд. Заварил свежий чай, вернулся к столу.

*Через неделю Эйнштейн пригласил Андрея на ужин в свой дом. Небольшой особняк в пригороде, тихий район. Жена доктора, Мэри, оказалась приятной женщиной средних лет. За столом также сидела их дочь — студентка Барбара.*

*— Папа говорит, вы из Прибалтики, — сказала Барбара. — Это, наверное, страшно — потерять родину.*

*— Родину нельзя потерять, — ответил Андрей. — Она всегда с тобой, в сердце.*

*— Красиво сказано, — улыбнулась Мэри. — А вы не думали вернуться? Сейчас же потепление, Хрущев не такой жестокий, как Сталин.*

*Андрей поперхнулся вином. Неужели американцы верят в «потепление»? Неужели думают, что Советский Союз действительно меняется?*

*— Не знаю, — осторожно сказал он. — Может быть, когда-нибудь.*

*— А я думаю, что все страны должны дружить, — вмешалась Барбара. — Довольно воевать. Пора заниматься наукой, искусством, созиданием.*

*«Наивная девочка, — подумал Андрей. — Не знает она, что в подвале университета ее отец создает новые виды смерти».*

*После ужина Эйнштейн провел его в кабинет.*

*— Энди, я принял решение. Больше не могу участвовать в этих разработках.*

*— Что вы имеете в виду?*

*— Завтра подаю заявление об увольнении. Найду работу в обычной больнице. Буду лечить людей, а не придумывать способы их убивать.*

*Андрей похолодел. Если Эйнштейн уволится, задание провалится.*

*— Доктор, это же ваша работа. Ваша карьера.*

*— К черту карьеру! — вспылил Эйнштейн. — Знаете, что мне сегодня сказал генерал Маршалл? Что новые штаммы будут испытывать на военнопленных в Корее. На живых людях, Энди!*

*— На военнопленных?*

*— Да. И не только американских. Наших тоже могут захватить и использовать как подопытных кроликов. Представляете? Мою дочь могут заразить тем, что создал я сам.*

Виктор писал все быстрее. Сюжет приближался к развязке. Эйнштейн готов бросить работу, Андрей должен его остановить или потерять источник информации. Моральная дилемма достигает пика.

*— Доктор, — медленно сказал Андрей, — а что, если я скажу вам, что работаю на советскую разведку?*

*Эйнштейн замер с бокалом в руке.*

*— Что?*

*— Я не латышский беженец. Я майор ГРУ. Моя задача — получить информацию о ваших биологических разработках.*

*Долгая пауза. Эйнштейн поставил бокал, снял очки, протер.*

*— Понятно, — наконец сказал он. — И как долго вы за мной следите?*

*— С самого начала. С библиотеки.*

*— А дружба? Разговоры о науке, о жизни?*

*— Это тоже было частью операции.*

*Эйнштейн встал, подошел к окну.*

*— Знаете что, майор... как вас там зовут?*

*— Волков. Андрей Волков.*

*— Знаете что, майор Волков? Мне все равно. Хотите информацию — берите. Но при одном условии.*

*— Каком?*

*— Передайте своему руководству: биологическое оружие — это безумие. Оно убьет всех — и ваших, и наших. Если люди не опомнятся, планета превратится в кладбище.*

*Андрей кивнул:*

*— Передам.*

*Эйнштейн открыл сейф, достал папку с документами.*

*— Здесь все. Формулы, технологии, планы испытаний. Делайте с этим что хотите.*

*Андрей взял папку. Задание выполнено. Но победы он не чувствовал.*

Отличная сцена. Эйнштейн сам передает секреты, но не из предательства, а из отчаяния. Это снимает с Андрея часть вины и позволяет показать трагедию ученых, втянутых в гонку вооружений.

Виктор посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи. Написал уже пятьдесят страниц за день — рекордный темп. Но останавливаться не хотелось. Роман близился к завершению.

*Через месяц Андрей стоял на палубе советского судна «Одесса», направлявшегося в Ленинград. В чемодане лежали микрофильмы с секретными данными. Задание выполнено, операция завершена успешно.*

*Но радости не было. Все время перед глазами стояло лицо Эйнштейна — усталое, разочарованное. И слова Барбары: «Все страны должны дружить».*

*«Наивная девочка, — думал Андрей, глядя на морские волны. — Не знает она, что мир устроен по-другому. Что страны не дружат, а воюют. И что такие, как я, делают эту войну возможной».*

*На горизонте показались огни Ленинграда. Родина встречала своего героя. Скоро будет награждение, повышение, новые задания. Карьера разведчика продолжится.*

*Но что-то внутри навсегда сломалось в том американском подвале, среди колб со смертельными бактериями.*

Хороший финал — открытый, заставляющий думать. Андрей выполнил долг, но заплатил за это частью души. Именно такие концовки и запоминаются читателям.

Виктор отложил ручку, откинулся в кресле. Роман «Двойная игра» закончен. Двести восемьдесят страниц о любви к родине и цене верности. О том, как идеология превращает людей в инструменты политики.

Цензура пропустит — формально все правильно. Советский разведчик успешно выполняет задание, получает секреты врага, служит интересам социализма. Но внимательный читатель увидит и другое: трагедию человека, вынужденного выбирать между долгом и совестью.

*Именно такие книги и нужны сейчас. Не прямая критика системы — за это посадят. А тонкие намеки, вопросы без ответов, моральные дилеммы.*

За окном уже светало. Еще одна бессонная ночь, еще один роман. Виктор встал, подошел к окну. Москва просыпалась — зажигались огни в квартирах, по улицам шли первые прохожие.

Где-то там живет Катя, которая любит писателя Алексея Громова. Где-то Анна Петровна готовит завтрак для сына. Где-то редактор Гехт ждет новую рукопись.

А он стоит у окна и думает о том, что жизнь — штука странная. Умер наемником в пустыне, а воскрес советским писателем. И, кажется, начинает привыкать к этой роли.

*Может, и правда получится стать Алексеем Громовым до конца? Забыть про Виктора Краснова и жить новой жизнью?*

Время покажет. А пока — нужно выспаться. Завтра предстоит долгий день: редактура романа, встреча с издателем, звонок Кате.

Обычная жизнь советского писателя. Мирная, размеренная, безопасная.

Проснулся в девять утра — поздно по меркам наемника, но рано для писателя. Голова ясная, несмотря на бессонную ночь. Привычка организма отдыхать урывками.

Душ горячий — сегодня нужен не армейский холод, а расслабление. Побрился тщательно, причесался с пробором. Из шкафа выбрал лучший костюм — темно-синий, тройка, еще от старого Алексея. Сидел неплохо, хотя в плечах тесноват. Писательское тело было шире солдатского.

Белая рубашка накрахмаленная, галстук в тон. Туфли начистил до блеска. Посмотрел в зеркало — вполне прилично. Советский интеллигент, член Союза писателей. Никто не догадается о прошлом.

Рукопись аккуратно переложил в портфель — все двести восемьдесят страниц. «Двойная игра», роман о майоре ГРУ Андрее Волкове. Под мышкой — папка с документами для издательства.

Анна Петровна суетилась на кухне:

— Лешенька, ты куда так вырядился? На свидание к Кате?

— В издательство, мам. Новый роман показать.

— Ах, тот самый, про разведчика! — заволновалась она. — И как, хороший получился?

— Увидим. Издатель скажет.

— Конечно хороший! У моего сына талант, я же вижу. Позавтракай хотя бы.

Выпил чашку кофе, съел бутерброд с колбасой. Больше не лез — волнение сжимало желудок. Странно — в Африке перед боем был спокоен, а здесь, перед встречей с редактором, нервничал.

На улице октябрьское утро — солнечно, но прохладно. Листья желтели, воздух пах осенью. Москва готовилась к зиме неторопливо, без паники.

В метро набилось народу — час пик. Рабочие ехали на заводы, служащие в учреждения. Все серьезные, сосредоточенные. Советский народ строил коммунизм.

Вышел на «Кропоткинской», прошел пешком до издательства. Здание старинное, дореволюционное — когда-то здесь помещалась типография купца Сытина. Теперь — «Иностранная литература».

В приемной сидел секретарь — молодой человек в очках, очень серьезный.

— К Семену Львовичу? — уточнил он. — Вы записаны на десять утра?

— Да, Громов.

— Проходите. Семен Львович вас ждет.

Кабинет Гехта был завален книгами и рукописями. За столом сидел издатель — невысокий мужчина лет пятидесяти, с внимательными глазами. Поднял голову от корректуры.

— А, Алексей Сергеевич! Проходите, садитесь. Кофе будете?

— Спасибо, не откажусь.

Гехт налил кофе из турки — крепкий, ароматный. Настоящий, не суррогат.

— Ну, как дела? Говорили, новый роман пишете. Готов?

— Готов. — Виктор достал рукопись из портфеля. — «Двойная игра». Про советского разведчика в Америке.

— Интересно. — Гехт взял первую страницу, пробежал глазами. — А, знакомый почерк. Тот же стиль, что в «Пустынном городе». Только тема другая.

— Решил попробовать современную тематику.

— Правильно. Время требует актуальности. — Гехт отложил страницу. — А сюжет какой?

— Майор ГРУ работает в Америке под прикрытием. Добывает секреты биологического оружия. Сталкивается с моральными дилеммами.

— Дилеммами? — Гехт насторожился. — Какими именно?

— Ну... цена долга. Когда приходится обманывать хороших людей ради государственных интересов.

— Понятно. — Издатель задумался. — А как решается конфликт?

— Герой выполняет задание. Долг превыше всего.

— Хорошо. Это правильно. — Гехт расслабился. — А с идеологией как? Критика американского империализма есть?

— Есть. Показана гонка вооружений, милитаризация науки. Но без лишней резкости.

— Отлично. Сейчас как раз нужны такие произведения — острые, но без истерики. Читать будем?

— Конечно.

Гехт взял рукопись:

— Хорошо. За неделю прочту, дам заключение. Но предварительно скажу — тема перспективная. Если написано качественно, издадим обязательно.

— А тираж какой можете предложить?

— Для второй книги? Тысяч десять, не меньше. Если хорошо пойдет — переиздадим.

Десять тысяч экземпляров. Для советского автора — неплохо. Виктор кивнул:

— Устраивает.

— Тогда договорились. — Гехт протянул руку. — А пока я читаю, можете готовить следующую книгу. Планы есть?

— Думаю над новым сюжетом.

— О чем?

Виктор колебался. Что сказать? О наемниках в Африке нельзя — слишком откровенно. О войне в Корее? Рискованно. О мирной жизни? Скучно.

— Может быть, что-то историческое. Про Гражданскую войну.

— Хорошая идея. Тема благодарная. Красные и белые, борьба за советскую власть. Читатели любят.

— Подумаю в эту сторону.

— Думайте. А сейчас идите, отдыхайте. Творческий процесс — дело тонкое.

Виктор встал, пожал руку издателю:

— Спасибо за внимание.

— Не за что. Увидимся через неделю.

На улице стало теплее — солнце припекало по-осеннему ласково. Виктор шел не спеша, обдумывая разговор. Все прошло хорошо. Гехт заинтересовался, тема понравилась. Остается ждать.

А пока можно расслабиться. Позвонить Кате, встретиться. Рассказать о новой книге. Побыть обычным советским писателем, который любит девушку и радуется жизни.

У телефонной будки остановился, набрал номер:

— Катя? Это Алексей.

— Лешка! Как дела? Где пропадаешь?

— Роман заканчивал. Сегодня в издательство носил.

— И как? Понравился?

— Кажется, да. Издавать будут.

— Замечательно! Надо отметить. Встретимся вечером?

— Конечно. Где?

— В нашем кафе. В семь часов.

— Буду.

Положил трубку и пошел домой. Хорошее начинается время — роман принят, девушка любит, жизнь налаживается.

По дороге зашел в книжный магазин. На полке стоял его «Пустынный город» — несколько экземпляров. Продавщица увидела, что он рассматривает книгу:

— Хорошая вещь. Автор талантливый. Жаль, что мало у нас таких писателей.

— Почему мало?

— Да большинство пишут одно и то же — про колхозы, про пятилетки. А этот про жизнь настоящую написал. Про любовь, про войну. Читается на одном дыхании.

Виктор купил газету и вышел на улицу. Приятно было слышать похвалы, даже от незнакомой продавщицы. Значит, книга действительно получилась.

*А новая получится еще лучше. Опыта больше, понимание глубже.*

Дома Анна Петровна встретила с расспросами:

— Ну как, сынок? Понравилось издателю?

— Кажется, да. Через неделю ответ даст.

— Конечно понравилось! — она обняла его. — Мой Лешенька такой талантливый. Папа бы гордился.

Пообедал, немного отдохнул. К вечеру оделся попроще — джинсы, свитер, куртка. На свидание с Катей не нужна официальность.

В кафе пришел первым. Заказал кофе, сел у окна. За стеклом торопились прохожие — кто-то с работы, кто-то по делам. Обычная московская жизнь.

Катя появилась точно в семь — пунктуальная, как всегда. В светлом пальто, с сумочкой через плечо. Увидела его, помахала рукой.

— Лешка! — села напротив, сняла берет. — Ну рассказывай, как прошла встреча?

— Хорошо. Издатель заинтересовался.

— А о чем роман? Все секретничаешь.

— Про разведчика. Советского разведчика в Америке.

— Как интересно! — глаза загорелись. — А можно прочитать?

— Пока рано. Сначала издатель посмотрит, потом дам.

— Ну ладно, подожду. — Она заказала чай с пирожным. — А что дальше? Новую книгу писать будешь?

— Буду. Может быть, про Гражданскую войну.

— Про красных и белых?

— Ага.

— Тема серьезная. Только пиши честно, без прикрас.

— Как умею.

Катя придвинулась ближе:

— Лешка, а ты знаешь, что изменился?

— В каком смысле?

— Стал серьезнее. Взрослее. И пишешь по-другому — глубже, что ли.

— Время такое.

— Не время. Ты сам изменился. Будто что-то важное понял о жизни.

*Если бы ты знала, что именно я понял.*

— Может быть, — сказал он. — Писатель должен расти.

— Должен. — Она улыбнулась. — И я рада, что рядом с таким писателем.

Они просидели в кафе до девяти, разговаривая о книгах, планах, будущем. Катя была счастлива — ее любимый становится известным автором. А он думал о том, что обманывает хорошую девушку, играя роль мертвого человека.

*Но ведь и Алексей был бы счастлив с ней. Значит, не все так плохо.*

Проводил ее до дома, поцеловал на прощание. Легко, дружески — пока что между ними была только нежность, без страсти.

*А может, и к лучшему. Страсть — вещь опасная. Мешает думать.*

Домой шел пешком, размышляя о дне. Все сложилось удачно — роман принят, девушка довольна, жизнь идет своим чередом.

Завтра начнет думать о новой книге. Про Гражданскую войну — тема благодарная и безопасная. Можно показать трагедию народа, разделенного войной, не вдаваясь в политические оценки.

А может, лучше написать что-то совсем мирное? Про любовь, про семью, про простые человеческие радости?

Время покажет. Главное — писать честно, насколько позволяют обстоятельства.

И жить той жизнью, которая досталась. Жизнью Алексея Громова, советского писателя.

Не самая плохая судьба для бывшего наемника.

Глава 3

Проснулся с ясной головой и твердым намерением — сегодня никакого письма. Только думать, гулять, искать новую идею. Мозг после недель напряженной работы требовал отдыха и смены впечатлений.

Оделся для прогулки — удобные ботинки, теплый свитер, куртка. Октябрь в Москве капризный — то солнце, то дождь. Взял блокнот и ручку — вдруг что-то интересное придет в голову.

Вышел из дома около десяти утра. Солнце пробивалось сквозь облака, освещая желтые листья на деревьях. Воздух свежий, с привкусом приближающейся зимы.

Пошел в сторону Воробьевых гор — там всегда хорошо думается. По дороге остановился у газетного киоска, купил «Литературную газету». На первой полосе — статья о задачах советской литературы. Обычная идеологическая белиберда, но читать надо — знать, в каком направлении дует ветер.

В троллейбусе народу мало — рабочий день, все по делам. Женщина с авоськой дремала у окна, студент что-то конспектировал. Мирная московская жизнь.

Доехал до университета, пошел пешком к смотровой площадке. Воробьевы горы осенью особенно красивы — багрянец и золото листвы, Москва-река внизу, город за ней. Виктор остановился у парапета, глядя на панораму.

*Красиво. И мирно. В Африке такой красоты не увидишь — там все выжжено солнцем, пропитано кровью.*

Но что писать? Про Гражданскую войну? Тема избитая. Каждый второй советский писатель ковыряется в той эпохе. Красные хорошие, белые плохие — схема давно приелась.

*А что, если показать войну глазами простого человека? Не комиссара или генерала, а крестьянина, которого мобилизовали то к красным, то к белым?*

Интересная мысль. Записал в блокнот: «Обычный человек в Гражданской войне. Без героики. Честно о цене братоубийства».

Пошел дальше по аллее. Студенты сидели на скамейках с учебниками — готовились к экзаменам. Молодые лица, серьезные, сосредоточенные. Они верили в светлое будущее, в справедливость мира.

*А он в их возрасте уже воевал. Убивал и выживал. Знал, что справедливости не существует — есть только сила и умение ею пользоваться.*

Спустился к Москве-реке. Набережная пустынная — кто в такую погоду будет гулять у воды? Только влюбленные парочки да старики-рыболовы.

Сел на скамейку, достал блокнот. Какую историю рассказать? О чем писать, чтобы было и интересно читателям, и безопасно для автора?

*Может, про врача? Врач — фигура нейтральная, аполитичная. Лечит всех подряд — и красных, и белых. Показать через него трагедию войны.*

Записал: «Врач в Гражданскую. Клятва Гиппократа против идеологии. Спасает раненых с обеих сторон — и страдает за это».

По реке проплыл буксир с баржами. Матросы махали с палубы — веселые, довольные жизнью. Водный транспорт работал даже поздней осенью, пока не встанет лед.

Виктор встал, пошел дальше. Через мост перебрался на другой берег — в Лужники. Там строился новый стадион к Олимпиаде. Краны, экскаваторы, рабочие в касках. Советский Союз готовился показать миру свои достижения.

*А что покажет? Фасад благополучия или реальную жизнь?*

В парке было тихо. Листья шуршали под ногами, где-то каркали вороны. Осень — время задуматься о жизни, подвести итоги.

Что он успел за полгода в новом теле? Написал два романа, влюбил в себя девушку, завоевал признание критиков. Неплохо для мертвого наемника.

*Но что дальше? Всю жизнь играть роль Алексея Громова? А если раскроется правда? Кто поверит в переселение душ?*

Лучше не думать об этом. Жить сегодняшним днем, писать книги, любить Катю. Простое человеческое счастье — не так уж мало.

Дошел до Нескучного сада. Старые деревья, тенистые аллеи, пруды с утками. Место романтическое — здесь наверняка гуляли герои русской классики.

*А что, если написать роман в духе Тургенева? «Отцы и дети» наоборот — молодой революционер и его отец-либерал. Конфликт поколений, но в советских реалиях.*

Опасно. Тема молодежных протестов сейчас табу. Лучше не рисковать.

Сел на скамейку у пруда. Утки плавали кругами, выпрашивая хлеб. Старушка кормила их крошками из сумки — добрая душа.

— Хорошая погодка, — сказала она, заметив взгляд Виктора.

— Да, осень красивая.

— А вы что, молодой человек, не работаете? Среди дня гуляете.

— Я писатель. У нас свободный график.

— Ах, писатель! — оживилась старушка. — А что пишете? Может, читала?

— Пока только один роман издан. «Пустынный город в ее синих глазах».

— Не читала такого. А про что?

— Про любовь и войну.

— Хорошая тема. Война — дело страшное, а любовь всегда спасает.

Мудрые слова. Записал в блокнот: «Любовь спасает от войны». Может, основой для нового романа послужит?

Попрощался со старушкой, пошел дальше. Время близилось к обеду — желудок напоминал о себе.

В кафе на Ленинском проспекте заказал борщ и котлету. За соседним столиком сидела молодая пара — о чем-то тихо спорили.

— Не понимаю, зачем тебе эта аспирантура, — говорил парень. — Выйдешь замуж, детей рожать будешь.

— А я хочу наукой заниматься, — отвечала девушка. — Не только детьми.

— Ерунда какая. Женщина должна дом вести.

Виктор слушал и думал. Вот она, тема для романа — женщина в советском обществе. Между традицией и эмансипацией. Хочет быть ученой, а ее тянут к плите.

*Но опять же рискованно. Феминизм в СССР не приветствуется.*

Допил кофе и вышел на улицу. Солнце клонилось к закату, освещая город косыми лучами. Москва была красива в любое время года, но осенью особенно.

Вернулся домой к четырем часам. Анна Петровна хлопотала на кухне — готовила ужин.

— Лешенька, где ты так долго ходил? Весь день пропадал.

— Думал над новой книгой, мам.

— И что, придумал?

— Пока нет. Но идеи появляются.

— Ну и хорошо. Главное — не переутомляйся.

Сел в кресло с блокнотом, перечитал записи. Несколько интересных мыслей, но ничего законченного. Нужно еще подумать.

*А может, написать автобиографическую вещь? Замаскированную, конечно. Про человека, который потерял память и начал жизнь заново?*

Интригующая идея. Можно показать, как прошлое влияет на настоящее, как трудно избавиться от груза воспоминаний.

Записал: «Потеря памяти как освобождение. Человек без прошлого — свободен ли он от своей природы?»

За окном темнело. Рабочий день закончился, люди торопились домой. Где-то готовили ужин, где-то дети делали уроки. Обычная семейная жизнь.

*А у него есть право на такую жизнь? Может ли убийца стать мирным писателем?*

Телефонный звонок прервал размышления.

— Алексей Сергеевич? — незнакомый голос. — Это редакция журнала «Новый мир». Не могли бы вы зайти к нам завтра? Хотели бы обсудить сотрудничество.

«Новый мир» — престижный журнал, печатает лучших авторов. Интересное предложение.

— Конечно. Во сколько?

— В два часа дня. Спросите Александра Трифоновича Твардовского.

Твардовский! Главный редактор, поэт, автор «Василия Теркина». С ним хотят встретиться.

— Буду обязательно.

— Отлично. До свидания.

Виктор положил трубку. «Новый мир» заинтересовался его творчеством. Это серьезно — журнал имеет вес в литературных кругах.

*Значит, «Пустынный город» действительно произвел впечатление. Теперь главное — не испортить репутацию.*

Завтра увидит Твардовского. Интересно, что предложит мэтр молодому автору?

А пока нужно готовиться. Перечитать старые номера «Нового мира», понять направление журнала.

День прошел не зря. Идеи для новой книги появились, деловые контакты расширяются. Жизнь Алексея Громова набирает обороты.

И это хорошо. Очень хорошо.

Проснулся как обычно — без будильника, по внутренним часам. Но уже не вздрагивал, не хватался инстинктивно за несуществующее оружие. Тело привыкло к московской квартире, к мягкой постели, к звукам мирного утра за окном.

Мысли о прошлом приходили все реже. Виктор Краснов словно растворялся в песках времени, а Алексей Громов становился все более реальным. Даже в зеркале лицо уже не казалось чужим — привык к нему, принял как свое.

За завтраком Анна Петровна рассказывала соседские новости — у Петровых родился внук, Марья Ивановна наконец получила новую квартиру. Он слушал и понимал, что эти люди стали частью его мира. Не декорацией, а настоящими соседями, с которыми делил повседневную жизнь.

— Лешенька, ты сегодня опять куда-то собрался? — спросила мать, наливая ему чай.

— В «Новый мир». Главный редактор хочет встретиться.

— Твардовский? — оживилась она. — Ах, какая честь! Он же знаменитый поэт. «Василия Теркина» весь народ знает.

— Да, мам. Посмотрим, что предложит.

Оделся тщательно, но без прежней напряженности. Раньше каждый выход в люди был операцией — проверить документы, продумать легенду, приготовить отговорки. Теперь просто надевал костюм и шел по делам. Как нормальный человек.

На улице ноябрьское утро встретило холодным ветром. Москва готовилась к зиме — дворники убирали последние листья, где-то уже включали отопление. Скоро первый снег.

В метро размышлял о предстоящей встрече. Твардовский — фигура легендарная. Фронтовик, поэт, редактор влиятельного журнала. Что его заинтересовало в творчестве начинающего прозаика?

*Любопытство — хорошее чувство. Здоровое. Значит, адаптация проходит успешно.*

«Новый мир» располагался в старинном особняке в центре. Солидное здание, респектабельная обстановка. В приемной секретарша — немолодая женщина с добрыми глазами — предложила подождать.

— Александр Трифонович освободится через десять минут. Присаживайтесь, пожалуйста.

Виктор листал свежий номер журнала. Проза Бунина, стихи Ахматовы, публицистика Эренбурга. Серьезная литература для думающих читателей.

— Громов? Проходите.

Кабинет просторный, с высокими потолками. За массивным столом сидел Твардовский — крупный мужчина с умным лицом и проницательными глазами. Встал, протянул руку.

— Александр Трифонович. Очень приятно познакомиться.

— Алексей Сергеевич. Спасибо, что нашли время.

— Садитесь. Чай, кофе?

— Спасибо, кофе.

Твардовский налил кофе из турки, сел напротив.

— Читал ваш «Пустынный город». Интересная вещь. Необычная для нашей литературы.

— В каком смысле?

— Честная. Без лакировки, без фальши. Война показана как она есть — грязная, жестокая, бессмысленная. И любовь тоже настоящая — не идеальная, а человеческая.

Виктор осторожно отпил кофе:

— Старался писать правду.

— Вот именно. Правду. — Твардовский откинулся в кресле. — А много ли у нас таких книг? Честных, без оглядки на инструкции?

Вопрос провокационный. Критика советской литературы в устах главного редактора могла означать что угодно.

— Думаю, каждый писатель стремится к правде, — осторожно ответил Виктор.

— Стремится... — усмехнулся Твардовский. — Но не каждый решается ее написать. Боятся. А вы не боитесь?

— Стараюсь не бояться.

— Хорошо. Вот поэтому и пригласил. — Редактор достал папку. — Хочу предложить сотрудничество. Рассказ для нашего журнала.

— С удовольствием. Какую тему предпочитаете?

— Любую. Главное — чтобы была жизнь, а не схема. Можете про войну, можете про мир. Но чтобы читатель поверил.

Интересное предложение. «Новый мир» — площадка для серьезной литературы. Публикация там — признание мастерства.

— Когда нужен рассказ?

— Не торопитесь. Месяц-два — нормальный срок. Главное — качество.

— Понял. А объем какой?

— Печатный лист, полтора. Тысяч двадцать слов.

Они говорили еще полчаса — о литературе, о задачах искусства, о роли писателя в обществе. Твардовский оказался умным собеседником, лишенным казенного патриотизма.

— Знаете, — сказал он на прощание, — ваш роман напомнил мне фронтовые годы. Тот же запах смерти, та же горечь утрат. Откуда у молодого человека такой опыт?

Вопрос прямой. Виктор почувствовал знакомое напряжение — когда легенда под угрозой.

— Много читал мемуаров. Разговаривал с фронтовиками.

— Понятно. — Твардовский не настаивал. — Ну что ж, жду рассказ. И еще... не бойтесь говорить правду. Время сейчас особое — многое можно.

На улице Виктор шел и думал о разговоре. Твардовский явно намекал на либерализацию, на возможность более свободного творчества. Хрущевская оттепель открывала новые горизонты.

*Но нужно быть осторожным. Политическая погода может измениться быстро.*

Зашел в книжный магазин, купил несколько номеров «Нового мира» за прошлые годы. Дома изучит направление журнала, поймет, что можно писать, а что лучше не трогать.

В троллейбусе сидел и размышлял о рассказе. Какую тему выбрать? Про войну — безопасно, но избито. Про современность — интереснее, но рискованнее.

*А что, если написать про человека, который потерял память? Метафора нового начала, возрождения.*

Идея показалась перспективной. Можно через амнезию показать освобождение от прошлого, возможность стать другим человеком.

Дома Анна Петровна ждала с расспросами:

— Ну как, сынок? Что сказал Твардовский?

— Предложил написать рассказ для журнала.

— Какая честь! — она всплеснула руками. — Мой Лешенька будет печататься в «Новом мире»!

Ее радость была искренней, заразительной. Виктор понял, что и сам доволен предложением. Не потому, что это выгодно Алексею Громову, а потому, что ему самому интересно.

*Значит, превращение завершается. Я уже не играю роль — я живу этой жизнью.*

Вечером позвонила Катя:

— Лешка, как прошла встреча? Папа говорит, Твардовский — очень влиятельный человек.

— Хорошо прошла. Рассказ заказал.

— Замечательно! Может, встретимся? Отметим?

— Конечно. Где хочешь.

— В театре билеты есть. «Гамлет» в МХАТе. Хочешь?

— Хочу.

Шекспир в МХАТе — событие культурной жизни. Интересно посмотреть, как советские актеры трактуют трагедию датского принца.

*И приятно идти в театр с девушкой. Как обычные люди.*

За ужином думал о рассказе. Герой теряет память в результате контузии. Просыпается в больнице — не помнит ни имени, ни прошлого. Врачи говорят: «Вы свободны стать кем хотите».

Но можно ли действительно стать другим человеком? Или прошлое все равно дает о себе знать — через привычки, реакции, инстинкты?

*Хорошая тема для размышлений. И безопасная — никто не догадается об автобиографичности.*

Лег спать с чувством удовлетворения. День прошел удачно — новые возможности, интересные планы. Жизнь Алексея Громова входила в нормальное русло.

А про Виктора Краснова думать уже не хотелось. Тот человек умер в африканской пустыне. И пусть покоится с миром.

В субботу утром позвонил Кате — хотелось провести выходные не в одиночестве за письменным столом.

— Лешка! А я как раз думала тебе звонить. Поедем на дачу? Родители в Ленинград уехали к тете, будет тихо.

— Отличная идея. Во сколько?

— В одиннадцать встретимся на станции. Электричка в половине двенадцатого.

Собрался неспешно — теплый свитер, куртка, шарф. Ноябрь непредсказуем. Взял книгу и блокнот — может, в тишине что-то дельное придумается для рассказа.

На Казанском вокзале Катя ждала у касс — в вязаной шапочке, с плетеной корзинкой. Выглядела по-домашнему уютно.

— Билеты уже купила, — сказала она, подавая ему руку. — До Раменского, потом автобусом десять минут.

В электричке народу мало — дачный сезон закончился. Сели напротив друг друга у окна. Катя достала термос и бутерброды, завернутые в газету.

— Как рассказ для Твардовского? — спросила она, наливая чай в жестяные стаканчики.

— Пока только думаю. Тема непростая.

— Какая?

— Про человека, который потерял память после ранения. Пытается понять, кем был раньше.

Катя задумчиво отпила чай:

— А он хочет вспомнить или боится?

Точный вопрос. Виктор посмотрел на нее внимательнее:

— И то, и другое, наверное. Прошлое может оказаться страшным.

— Или прекрасным. А он не узнает, пока не рискнет.

За окном мелькали подмосковные перелески — березки в золоте, темные ели, серое небо с разрывами голубизны. Тихая красота русской осени.

Дача оказалась скромной — деревянный домик с верандой, маленький участок с яблонями. Все прибрано к зиме, грядки укрыты листьями.

— Проходи, не стесняйся, — Катя отперла дверь старым ключом. — Сейчас печку затоплю, а то холодина.

Внутри пахло деревом и прошлым летом. Простая мебель, самодельные полки с книгами, репродукции Левитана на стенах. Радиола "Рекорд" на столе у окна.

Пока Катя возилась с печкой, Виктор рассматривал книги — Паустовский, Пришвин, томик Есенина с закладками. Семья читающая, интеллигентная.

— Дрова сырые, плохо разгораются, — сказала Катя, раздувая угольки. — Помоги, пожалуйста.

Виктор присел рядом, подложил сухой бересты. Вскоре печка загудела, в доме потеплело.

— Вот теперь хорошо, — Катя стряхнула с ладоней древесную труху. — Чай свежий поставлю.

Сидели на диванчике, пили чай с вареньем, слушали треск дров. За окном ветер качал голые ветки яблонь. Тишина особенная — дачная, отрешенная от городской суеты.

— Знаешь, — сказала Катя, разглядывая узор на чашке, — папа вчера про тебя спрашивал. Говорит, интересный молодой автор появился.

— Лестно слышать.

— Он редко кого хвалит. Говорит, у тебя свой голос есть.

— Включить радио? — предложил Виктор.

Покрутил ручку настройки. Поймал "Маяк" — передавали симфонический концерт. Струнные инструменты, что-то лирическое.

— Красивая музыка, — сказала Катя, устраиваясь поудобнее. — Подходит для такого дня.

Они сидели молча, каждый думал о своем. Снаружи ветер стих, стало совсем тихо.

— Лешка, — вдруг сказала Катя, — а ты о будущем думаешь?

— Иногда.

— И что видишь?

— Книги буду писать, это точно. А дальше... посмотрим.

— А в личном плане?

Вопрос повис в воздухе. Катя смотрела на огонь в печке, щеки слегка порозовели.

— В личном тоже пока туман, — честно ответил Виктор. — А у тебя планы есть?

— Я... — она запнулась. — Мне хочется, чтобы все было по-настоящему. Не как у многих — расписались и живут рядом, как соседи.

— А как должно быть по-настоящему?

— Чтобы понимали друг друга. Чтобы было интересно вместе. Чтобы... — она замолчала.

— Что?

— Чтобы сердце замирало, когда он входит в комнату.

Признание прозвучало почти шепотом. Катя все еще смотрела в сторону.

— А у тебя замирает? — спросил он так же тихо.

Долгая пауза. Потом едва заметный кивок.

Виктор пересел ближе, взял ее руку. Тонкие пальцы, чуть прохладные.

— У меня тоже.

Катя повернулась к нему, в глазах удивление и радость:

— Правда?

— Правда.

Они сидели близко, держась за руки. Момент какой-то особенной близости.

— Знаешь, — прошептала Катя, — я боялась, что ты меня как подругу детства воспринимаешь.

— Нет, — он тронул ее щеку. — Не как подругу.

Поцеловались осторожно, почти невесомо. Губы теплые, мягкие. Первый настоящий поцелуй — не дружеский, а другой.

Катя отстранилась, прижалась к его плечу:

— Как хорошо...

За окном начинало смеркаться. Радио играло что-то спокойное. Печка потрескивала.

— Лешка, — сказала Катя, не поднимая головы, — а ты не пожалеешь?

— О чем?

— Что мы... что у нас теперь все по-другому будет.

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Просто... волнуюсь немного.

— Это нормально.

Сидели так до вечера — обнявшись, почти не разговаривая. Иногда целовались — нежно, без спешки. Радио играло классику, за окном догорал осенний день.

Когда стемнело совсем, Катя встала:

— Пора собираться. Последняя электричка в девять.

На станции ждали поезд, стоя рядом под фонарем. Катя держала его под руку.

В вагоне было тепло и сонно. Катя дремала у него на плече, а он смотрел в окно на огни пригородов.

У ее дома попрощались — снова поцеловались, но уже увереннее.

— Позвонишь завтра? — спросила Катя.

— Обязательно.

— Спасибо за сегодня.

— Это тебе спасибо.

Домой шел пешком. Москва в ноябре была тихой — желтые фонари, первый иней на деревьях, редкие прохожие.

Что-то важное произошло сегодня. Не просто признание в симпатии, а переход на новый уровень. Катя перестала быть частью декорации, стала живым человеком, к которому тянется.

Дома Анна Петровна уже спала. Виктор тихо прошел в комнату, лег. Думал о дне, о Кате, о том, что завтра нужно звонить ей обязательно.

Засыпал с хорошими мыслями. И снились ему не кошмары войны, а тихая дача, где горит печка и рядом сидит девушка с добрыми глазами.

Глава 4

Сидел за столом до обеда, погруженный в воспоминания о кошмаре. Мысли путались — африканская пустыня смешивалась с московской осенью, мертвые лица накладывались на живые.

Телефонный звонок резко вернул в реальность.

— Алло?

— Лешка, это я, — голос Кати звучал обиженно. — Ты же обещал вчера позвонить.

Черт. Совсем забыл.

— Извини, Катя. Работаю над рассказом, время потерял.

— Работаешь... — в голосе послышались нотки раздражения. — А я полдня жду. Думала, может, что-то случилось.

— Ничего не случилось. Просто... сложная тема, голова занята.

— Понятно. — Пауза. — Ладно, я не буду мешать твоему творчеству. Когда освободишься — дай знать.

Короткие гудки. Катя повесила трубку.

Виктор посидел, глядя на телефон. Надо было извиниться по-человечески, объяснить. Но как объяснить, что его мучают кошмары о убитых детях?

*Потом. Сначала работа.*

Пошел на кухню, заварил крепкий чай — почти черный, как любил. Вернулся к столу, взял ручку.

Рассказ для «Нового мира». Про человека, потерявшего память. Тема как нельзя кстати — после сегодняшнего кошмара хотелось писать о забвении.

«Очнулся в больничной палате», — написал он.

*Николай Сергеевич Воронов открыл глаза и не узнал потолка. Белый, ровный, больничный. Где он? Что с ним случилось?*

*— А, проснулись, — сказала медсестра, склонившись над кроватью. — Как самочувствие?*

*— Где я? — голос прозвучал хрипло, чужим.*

*— В госпитале. Вас привезли неделю назад. Контузия тяжелая.*

*Контузия. Значит, война. Но какая война? И кто он такой?*

*— Как меня зовут? — спросил Воронов.*

*Медсестра удивилась:*

*— Николай Сергеевич Воронов. Майор. Это же в документах записано.*

*Имя ничего не говорило. Пустота в голове — ни лиц, ни событий, ни воспоминаний.*

Виктор остановился, отпил чай. Писать о потере памяти было легко — он сам чувствовал себя человеком без прошлого. Виктор Краснов умер в пустыне, Алексей Громов родился в московской квартире.

*Врач пришел через час. Пожилой мужчина с добрыми глазами.*

*— Ну что, майор, как дела? Голова болит?*

*— Доктор, я ничего не помню. Совсем ничего.*

*— Ретроградная амнезия, — кивнул врач. — После такой контузии — обычное дело. Память может вернуться постепенно.*

*— А может не вернуться?*

*— Тоже может быть. Но не расстраивайтесь. Главное — вы живы.*

*Живой, но без прошлого. Человек, начинающий жизнь с чистого листа.*

Интересная параллель. Виктор тоже начал с чистого листа — только не от контузии, а от перевоплощения.

*Через месяц Воронова выписали. Дали справку об инвалидности, документы, немного денег. И отправили в мир, о котором он ничего не знал.*

*Москва встретила его шумом и суетой. Люди спешили по делам, трамваи звенели, где-то играл духовой оркестр. Жизнь, полная смысла для других и пустая для него.*

*В военкомате дали адрес — комната в коммуналке на Сретенке. Бывшая квартира, теперь жилье инвалида войны.*

Виктор писал быстро, не отрываясь от листа. История развивалась сама собой — человек без памяти пытается найти себя в незнакомом мире.

*Соседи по коммуналке рассказывали о его прошлом:*

*— Хороший был мужик, — говорила тетя Дуся. — Тихий, вежливый. Перед войной учился где-то.*

*— В педагогическом, — уточнил сосед Петров. — Учителем хотел стать.*

*— А на фронте командиром был, — добавила Дуся. — Награды имел.*

*Чужая биография. Воронов слушал рассказы о себе, как о постороннем человеке.*

Звонок телефона прервал работу. Виктор нехотя снял трубку.

— Алло?

— Лешенька, это мама. Ты обедать будешь?

— Нет, мам. Работаю.

— Опять не ешь? Так нельзя, здоровье испортишь.

— Потом поем.

— Ладно. Но хотя бы чай пей.

Анна Петровна повесила трубку. Заботливая женщина, любящая мать. Жаль, что не родная.

Виктор вернулся к рассказу.

*Воронов пытался вспомнить прошлое. Ходил по городу, рассматривал лица, искал знакомые места. Но память молчала.*

*Однажды на Тверской улице увидел женщину с ребенком. Что-то кольнуло в груди — смутное воспоминание, обрывок чувства. Но женщина прошла мимо, не узнав его.*

*«Может, это и к лучшему, — подумал Воронов. — Прошлое могло быть страшным».*

Точная мысль. Виктор остановился, размышляя. А что, если его герой не захочет вспоминать? Что, если прошлое действительно ужасно?

*В военкомате показали его личное дело. Боевые награды, характеристики, послужной список. Образцовый офицер, герой войны.*

*Но почему тогда внутри была пустота? Почему при виде орденов не возникало гордости?*

*— Вы хороший командир были, — сказал полковник из отдела кадров. — Солдаты вас любили.*

*— За что? — спросил Воронов.*

*— За справедливость. За то, что людей берегли.*

*Слова не вызывали отклика. Где-то жил другой Воронов — справедливый командир, защитник солдат. А он был пустой оболочкой.*

Виктор отложил ручку, потер глаза. Писать становилось тяжело — слишком много параллелей с собственной ситуацией.

За окном темнело. Рабочий день закончился, люди торопились домой. А он сидел над рассказом, пытаясь понять, кто он такой.

*Может, позвонить Кате? Извиниться, пригласить в кино?*

Но рука не тянулась к телефону. Сейчас нужно было работать. Рассказ для Твардовского — серьезная заявка на место в большой литературе.

Заварил еще чай, вернулся к столу.

*Через полгода Воронов устроился работать в школу. Преподавать историю — единственное, что давалось легко. Словно знания жили где-то глубоко, не затронутые амнезией.*

*Дети любили его. Молодой учитель с добрыми глазами, который никогда не кричал и не ставил двоек просто так.*

*— А вы на войне были? — спрашивали ученики.*

*— Был, — отвечал Воронов.*

*— Расскажите!*

*— Не помню. Контузия.*

*И это была правда. Он не помнил войны. Может, оно и к лучшему.*

Хорошая мысль. Виктор развивал ее дальше.

*Однажды в школу пришел ветеран — седой полковник с орденами на груди. Встретился взглядом с Вороновым и замер.*

*— Коля? Коля Воронов?*

*— Да, это я.*

*— Не узнаешь меня? Петька Сомов! Мы в сорок третьем под Курском вместе воевали.*

*Воронов всматривался в лицо полковника. Ничего. Пустота.*

*— Извините, не помню. Контузия.*

*— Понятно, — грустно сказал Сомов. — А жаль. Хороший ты командир был. Справедливый.*

*— Все так говорят.*

*— А помнишь, как ты немецкого пленного от расстрела спас? Говорил — мальчишка еще, зачем убивать?*

*Воронов покачал головой.*

*— Не помню.*

*— А бой под Прохоровкой? Когда ты своего ординарца из горящего танка вытащил?*

*— Тоже не помню.*

*Сомов вздохнул:*

*— Жаль. Много хорошего было.*

Виктор остановился. Куда ведет рассказ? Воронов — хороший человек, который потерял память о своих добрых делах. А что если наоборот? Что если он забыл что-то страшное?

*После ухода Сомова Воронов долго сидел в пустом классе. Значит, он был хорошим командиром. Спасал людей, защищал слабых.*

*Почему же тогда внутри была тяжесть? Почему иногда снились кошмары — взрывы, крики, кровь?*

*Может, память возвращается частями? И возвращается не самое лучшее?*

Точно! Вот поворот сюжета. Воронов начинает вспоминать — но только плохое. Убитых врагов, погибших солдат, жестокость войны.

*Первый кошмар приснился через неделю. Горящая деревня, расстрел пленных, крики женщин. Воронов проснулся в холодном поту.*

*«Это я делал? — думал он. — Или просто военные страхи?»*

*Но кошмары повторялись. Все чаще, все ярче. Память возвращалась кусками — самыми страшными кусками.*

Виктор писал азартно. Рассказ получался многослойным — о памяти и забвении, о добре и зле в человеке.

*Воронов пошел к врачу.*

*— Доктор, а если я не хочу помнить? Если прошлое лучше забыть?*

*— Так не бывает, — ответил врач. — Память — это вы сами. Без прошлого нет настоящего.*

*— А если прошлое страшное?*

*— Тогда его нужно принять. И попытаться стать лучше.*

Мудрые слова. Виктор задумался — может, и ему пора принять прошлое? Не бежать от кошмаров, а встретить их лицом к лицу?

За окном совсем стемнело. Анна Петровна давно спала. А он все писал, пытаясь через рассказ понять самого себя.

*Воронов принял решение. Если память возвращается — пусть возвращается полностью. И хорошее, и плохое.*

*Начал специально вызывать воспоминания. Ездил в места боев, встречался с ветеранами, читал военные сводки.*

*И память ожила.*

*Он вспомнил все — и спасенного немецкого мальчишку, и расстрел дезертиров. И подвиг под Прохоровкой, и сожженную деревню с мирными жителями.*

*Война была разной. Он был разным.*

*«Я не святой и не демон, — понял Воронов. — Просто человек. А человек может быть всяким».*

Хороший финал. Принятие себя таким, какой есть — со всем хорошим и плохим.

Виктор отложил ручку. Рассказ готов — двадцать страниц о памяти, прощении и человечности.

Посмотрел на часы — два ночи. Опять просидел до утра. Но результат стоил того.

Завтра перепишет набело и отнесет Твардовскому. А сейчас нужно спать.

Ложась в постель, думал о Кате. Завтра обязательно позвонит, извинится. Может, сходят куда-нибудь.

Заснул легко, без кошмаров. Рассказ словно очистил душу, помог принять себя.

Даже с африканским прошлым.

Проснулся в десять утра — поздно для него, но после бессонной ночи тело требовало отдыха. За окном ноябрьский день выдался серым, с мокрым снегом. Первые признаки зимы.

Анна Петровна хлопотала на кухне, что-то жарила на сковороде.

— Лешенька, наконец-то! Я уж думала, заболел. Всю ночь свет горел.

— Рассказ дописывал, мам. Для «Нового мира».

— Ах, как интересно! А про что?

— Про человека, который потерял память на войне. Пытается вспомнить, кем был.

Анна Петровна поставила перед ним тарелку с оладьями:

— Серьезная тема. Много таких после войны было — контуженных, память потерявших. Страшное дело.

Виктор ел и думал о рассказе. Получилось честно, без прикрас. Твардовский должен оценить.

После завтрака переписал рукопись набело. Почерк аккуратный, без помарок — в легионе приучили к дисциплине во всем, даже в письме.

В половине двенадцатого позвонил Кате.

— Катя? Это Алексей.

— А, ты вспомнил обо мне, — голос прохладный.

— Прости, пожалуйста. Работал над рассказом, совсем отключился от мира.

— Понятно. И как, написал?

— Написал. Сегодня в «Новый мир» понесу.

Пауза. Потом голос потеплел:

— Это же здорово! Твардовский твой рассказ будет читать.

— Будет. Катя, может, встретимся? Хочу извиниться как следует.

— Хорошо. Но сначала сходи в редакцию. А вечером позвони.

— Обязательно.

Оделся потеплее — шерстяной костюм, пальто, шарф. На улице слякоть, ветер пронизывающий. Москва готовилась к зиме всерьез.

В «Новом мире» его уже знали. Секретарша улыбнулась:

— К Александру Трифоновичу? Проходите, он свободен.

Твардовский сидел за столом с корректурой. Поднял голову, увидел Виктора:

— А, Громов! Рассказ готов?

— Готов. — Виктор положил на стол рукопись. — «Человек без прошлого».

— Хорошее название. — Твардовский взял первую страницу, пробежал глазами. — Почерк знакомый. Про что писали?

— Про офицера, потерявшего память от контузии. Пытается понять, кем был раньше.

— Интересно. Тема актуальная — многие прошли через это. — Редактор отложил страницу. — Читать буду на выходных. В понедельник скажу, что думаю.

— Спасибо.

— А вы работайте дальше. Видно, что растете как автор. «Пустынный город» был хорош, но это, похоже, еще лучше.

Высокая оценка от мэтра. Виктор вышел из редакции с хорошим настроением.

На улице моросил дождь вперемешку со снегом. Прохожие спешили под зонтами, кутались в пальто. Виктор шел не торопясь — некуда было спешить.

Обедал в столовой на Тверской. Борщ, котлета, компот — простая советская еда. За соседним столиком сидели студенты, о чем-то спорили.

— Литература должна воспитывать, — говорил один, очкастый.

— А кто сказал? — возражала девушка. — Может, достаточно просто показывать жизнь?

— Жизнь разная бывает. Что показывать — хорошее или плохое?

— И то, и другое. Как есть.

Знакомый спор. Виктор слушал и думал о своем творчестве. Что он показывает — хорошее или плохое? И нужно ли воспитывать читателя?

*Наверное, нужно просто быть честным. Писать правду, какой видишь.*

После обеда пошел гулять по центру. Красная площадь, ГУМ, Александровский сад. Туристы фотографировались у Кремлевской стены.

Иностранцы — группа французов с гидом. Слушал их разговор — язык помнил отлично. Обсуждали советскую архитектуру, восхищались размахом.

*Если бы знали, какой ценой это все строилось.*

Но виду не подал. Просто прошел мимо, как обычный советский гражданин.

К вечеру вернулся домой. Анна Петровна встретила с расспросами:

— Ну как, сынок? Понравился рассказ редактору?

— Пока не читал. В понедельник скажет.

— Конечно понравится! У моего Лешеньки талант.

Ужинали вдвоем — картошка с мясом, чай с вареньем. Анна Петровна рассказывала новости.

Обычная домашняя жизнь. Мирная, размеренная. Никого не надо убивать, не надо оглядываться.

В восемь позвонил Кате:

— Как дела? Принял редактор рассказ?

— Принял. Обещал прочитать к понедельнику.

— Замечательно! А давайте встретимся? Погода плохая, но можно в кафе посидеть.

— Давайте. Где?

— В нашем, на Арбате. Через час.

Переоделся в более нарядный костюм, причесался. В зеркале смотрел привычный уже облик Алексея Громова — молодого писателя, перспективного автора.

*Странно. Полгода назад был наемником, а теперь литератор. Жизнь — непредсказуемая штука.*

В кафе Катя уже ждала — в светлом платье, с книгой в руках. Увидела его, улыбнулась:

— Ну как, отошел от творческого транса?

— Отошел. Прости еще раз за вчера.

— Ладно, прощаю. Понимаю — когда пишется, все остальное забывается.

Заказали кофе и пирожные. Катя рассказывала о работе — преподавала литературу в школе, готовила учеников к олимпиаде.

— А что читаешь? — спросил Виктор, кивнув на книгу.

— Камю. «Посторонний». Французские экзистенциалисты сейчас популярны.

— И как?

— Странно. Герой будто живет в тумане, ничего не чувствует. Даже когда убивает.

Виктор напрягся. Тема болезненная.

— А ты как думаешь — может ли человек ничего не чувствовать при убийстве?

Катя задумалась:

— Не знаю. Наверное, может, если очень травмирован. Или если убивает часто — привыкает.

— Страшно это.

— Очень страшно. Потерять способность к сочувствию.

Они говорили об литературе, жизни, планах. Катя мечтала о поездке в Ленинград, хотела посмотреть Эрмитаж.

— А ты? Куда хочешь съездить?

Виктор подумал. Куда он хочет? В Африку точно нет. В Европу — тоже воспоминания не из лучших.

— Может, по России. Новгород, Псков. Древние города.

— Хорошая идея! Можно вместе съездить.

Предложение повисло в воздухе. Катя слегка покраснела — для девушки 1960 года это был довольно смелый намек.

— Можно, — согласился Виктор. — Весной, когда потеплеет.

Они просидели до десяти, разговаривая обо всем и ни о чем. Уютное кафе, теплый свет, легкая музыка. Простое человеческое счастье.

Проводил Катю до дома. У подъезда поцеловались — дольше обычного, с большим чувством.

— Спасибо за вечер, — сказала она.

— Это тебе спасибо. За понимание.

— Позвонишь завтра?

— Обязательно.

Домой шел пешком по тихим улицам. Москва готовилась ко сну — в окнах гас свет, стихали звуки.

*Хороший день. Рассказ сдан, с Катей помирился, жизнь идет своим чередом.*

Дома почитал немного «Войну и мир». Толстой писал о другой войне, но многое было знакомо. Страх, кровь, бессмысленность насилия.

*«Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни».*

Точные слова. Виктор это знал не понаслышке.

Завтра выходной, никуда торопиться не надо. Можно поспать, почитать, подумать о новых планах.

Заснул легко. И снились ему не кошмары войны, а тихое кафе, где девушка читает французского писателя и мечтает о поездках.

Хорошие сны мирного человека.

В воскресенье проснулся поздно, без будильника. За окном падал мокрый снег — зима окончательно вступала в права. Москва белела на глазах, превращаясь в знакомый с детства зимний город.

Анна Петровна уже хлопотала на кухне:

— Лешенька, вставай! Обед готов, а ты до сих пор спишь.

— Иду, мам.

За обедом читал воскресную «Правду». Статья о достижениях промышленности, заметка о международной обстановке. Все как обычно — советский народ строит коммунизм, капиталисты плетут козни.

*Интересно, верят ли журналисты в то, что пишут? Или просто выполняют работу?*

— Лешенька, а помнишь, Нина Сергеевна приглашала в гости? — сказала Анна Петровна. — Давай сходим. Она такие пироги печет!

Нина Сергеевна — соседка с верхнего этажа, вдова фронтовика. Добрая женщина, но Виктор избегал таких визитов. Слишком много расспросов, слишком много внимания.

— Может, в другой раз, мам. Сегодня хочется дома посидеть.

— Как знаешь. Но она обижается, что ты не заходишь.

После обеда Виктор устроился в кресле с книгой. Толстой описывал Аустерлицкое сражение — хаос битвы, панику отступления. Знакомые ощущения.

*«Князь Андрей лежал на спине и глядел на высокое небо».*

Виктор тоже помнил такие моменты — когда после боя лежишь и думаешь о вечном. О том, зачем все это. О смысле жизни и смерти.

Телефонный звонок прервал чтение.

— Алло?

— Громов? Это Семен Львович Гехт.

Издатель звонил в воскресенье? Что-то случилось.

— Слушаю вас.

— Алексей Сергеевич, не могли бы вы завтра зайти? Хочу обсудить ваш новый роман.

— «Двойная игра»? Уже прочитали?

— Прочитал. Есть вопросы. Приходите в два часа.

— Буду обязательно.

Гехт повесил трубку. Виктор остался с телефоном в руках. Вопросы по роману — это хорошо или плохо? Трудно сказать.

Вернулся к книге, но читать не получалось. Мысли крутились вокруг завтрашней встречи. Что мог не понравиться издателю в «Двойной игре»?

*Может, слишком правдиво показал моральные дилеммы разведчика? Или критика американского милитаризма показалась недостаточной?*

К вечеру позвонила Катя:

— Лешка, как дела? Чем занимаешься?

— Читаю. Завтра к издателю идти надо — роман обсуждать.

— Тот самый, про разведчика? И как, понравился?

— Пока не знаю. По голосу не понял.

— Не волнуйся. У тебя хорошо получается писать.

— Спасибо. А ты как воскресенье провела?

— С родителями на дачу ездила. Последние яблоки собирали. Красота там сейчас — все в снегу.

Катя рассказывала о поездке, о зимней природе, о планах на неделю. Простые житейские дела, но от них становилось тепло на душе.

— Лешка, а давай в следующие выходные в театр сходим? «Три сестры» в МХАТе идет.

— Давай. Чехова люблю.

— Тогда я билеты куплю. До свидания!

— До свидания, Катя.

После разговора настроение улучшилось. Катя — светлое пятно в его новой жизни. С ней можно забыть о прошлом, почувствовать себя обычным человеком.

Вечером дописал письмо дальнему родственнику — просил прислать справку о рождении. Формальность для документов, но нужная. Алексей Громов должен иметь полную биографию.

Лег спать пораньше. Завтра важный день — разговор с издателем может определить дальнейшую судьбу в литературе.

Утром встал бодрым, выспавшимся. Оделся строго — темный костюм, белая рубашка, галстук. Деловая встреча требует соответствующего вида.

Позавтракал быстро — кофе с бутербродом. Анна Петровна суетилась:

— Лешенька, ты завтракать-то нормально будешь?

— Некогда, мам. Опаздываю.

— Ну смотри. И удачи тебе!

На улице мороз крепчал. Снег скрипел под ногами, дыхание превращалось в пар. Настоящая зима пришла в Москву.

В издательстве было тепло и уютно. Секретарша проводила в кабинет Гехта без задержек.

— Садитесь, Алексей Сергеевич, — сказал издатель. — Кофе будете?

— Спасибо.

Гехт налил кофе, сел напротив. На столе лежала рукопись «Двойной игры», исчерканная красными пометками.

— Роман читал внимательно, — начал издатель. — В целом работа сильная. Но есть моменты, которые нужно обсудить.

— Слушаю.

— Главный герой получился слишком... сомневающимся. Советский разведчик не должен колебаться в выполнении долга.

Виктор напрягся. Начинается идеологическая правка.

— Но ведь он выполняет задание. Добывает секреты, служит родине.

— Выполняет, да. Но с какими муками! Читатель может подумать, что наша разведка заставляет людей страдать.

— А разве не заставляет? Любая служба требует жертв.

Гехт помолчал, обдумывая ответ:

— Понимаете, Алексей Сергеевич, литература — дело тонкое. Нужно показывать правду, но правду воспитывающую. А ваш герой больше разочаровывает, чем вдохновляет.

— Что вы предлагаете изменить?

— Убрать лишние сомнения. Оставить моральный конфликт, но не делать его главным. Пусть герой страдает, но не сомневается в правильности дела.

Виктор кивнул. Логика понятна — идеология важнее психологии.

— А еще, — продолжал Гехт, — американский ученый получился слишком симпатичным. Читатель может ему сочувствовать.

— Но именно в этом драма разведчика — обманывать хороших людей.

— Правильно. Но Эйнштейн не должен быть идеальным. Добавьте ему недостатков — жадность, тщеславие. Пусть читатель понимает: он враг, как бы ни притворялся.

Классическая схема — свои хорошие, чужие плохие. Виктор понимал логику, но душа протестовала.

— Хорошо. Внесу правки.

— Отлично! — обрадовался Гехт. — С этими изменениями роман пройдет без проблем. Тираж можем увеличить до пятнадцати тысяч.

Большой тираж для второй книги. Но за какую цену?

— Когда нужны исправления?

— К концу недели. Успеете?

— Успею.

— Тогда договорились. И еще... — Гехт наклонился ближе. — Подумайте о вступлении в партию. Для писателя вашего уровня это естественный шаг.

Предложение прозвучало как дружеский совет, но Виктор понял — это условие дальнейшего сотрудничества.

— Подумаю, — ответил он.

— Подумайте. Партия всегда поддерживает талантливых людей.

Виктор вышел из издательства с тяжелыми мыслями. Успех требует компромиссов. Но сколько можно идти на уступки, оставаясь честным?

На улице мороз усилился. Люди торопились по делам, кутаясь в шубы и пальто. Жизнь продолжалась — со всеми ее сложностями и противоречиями.

*Партия... Вступление в КПСС для писателя почти обязательно. Но сможет ли он произносить клятвы верности идеям, в которые не верит?*

С другой стороны, отказ означает конец карьеры. Никто не будет издавать беспартийного автора сомнительной благонадежности.

*Очередной компромисс. Как много их впереди.*

Зашел в книжный магазин, купил блокнот и ручки. Придется переписывать роман, приспосабливая под требования времени.

Дома сел за стол и начал правку. Убирал лишние сомнения героя, добавлял недостатки американскому ученому. Превращал сложный психологический роман в простую идеологическую схему.

*Но иначе нельзя. Не время еще для полной правды.*

К вечеру исправил первые главы. Работа шла медленно — каждое изменение давалось с трудом. Словно резал по живому.

Позвонила Катя:

— Как прошла встреча с издателем?

— Нормально. Роман будут печатать, но нужны небольшие правки.

— Это же замечательно! Поздравляю!

— Спасибо. Правда, работы еще много.

— Ничего, справишься. Ты же талантливый.

Катина вера грела душу. Хотя бы один человек верил в него безоговорочно.

— Катя, а что ты думаешь о партии?

— О КПСС? А что о ней думать? Ведущая сила общества.

— Нет, я имею в виду... а надо ли в нее вступать?

— Если призовут — надо. Это почетно.

Стандартный ответ советского человека. Катя не понимала подтекста вопроса.

— Ладно, поговорим при встрече. Пока!

— До свидания!

Виктор повесил трубку и вернулся к рукописи. Работы действительно много — надо переделать почти треть романа.

*Но цена успеха всегда высока. И если нужно платить компромиссами — будем платить.*

Главное — не потерять себя окончательно в этой игре.

К пятнице правка была готова. Виктор переписал треть романа, старательно выхолащивая все неудобные моменты. Андрей Волков превратился из мятущегося человека в образцового советского разведчика, а доктор Эйнштейн — из трагической фигуры в карикатурного буржуазного ученого.

Читая исправленный текст, Виктор морщился. Роман стал плоским, схематичным. Но таковы правила игры.

Утром отнес рукопись Гехту. Издатель пролистал несколько страниц, кивнул одобрительно:

— Вот теперь другое дело! Герой получился цельным, идейно выдержанным.

— Рад, что понравилось.

— А о партии думали?

— Думал. Готов подать заявление.

— Отлично! Я дам рекомендацию. С вашими заслугами примут без проблем.

Заслуги... Если бы Гехт знал о настоящих заслугах Виктора Краснова.

— Спасибо за поддержку.

— Не за что. Талантливых людей надо поддерживать.

Вышел из издательства с облегчением. Еще один этап пройден. Роман будет издан, карьера продолжается.

На улице декабрьский мороз кусал за щеки. Москва утопала в снегу — дворники не успевали убирать. Зима в этом году обещала быть суровой.

Зашел в «Новый мир» — узнать, что думает Твардовский о рассказе. Секретарша сказала, что редактор на совещании, но оставил записку.

Виктор развернул листок: «Рассказ принимаем. Хорошая работа. Зайдите в понедельник обсудить детали. А.Т.»

Отличная новость! Публикация в «Новом мире» — серьезная заявка на место в большой литературе.

Настроение поднялось. Позвонил Кате из автомата:

— Катя? Отличные новости! Роман примут, а рассказ в «Новом мире» будут печатать!

— Лешка, это замечательно! Поздравляю!

— Спасибо. Может, встретимся? Отметим?

— Конечно! Я сегодня рано освобождаюсь. Встретимся в шесть?

— В шесть так в шесть.

Остаток дня прошел в приятных хлопотах. Виктор купил цветы, зашел в хороший ресторан — заказал столик на вечер. Успех надо отмечать достойно.

Катя пришла точно в шесть — в нарядном темно-синем платье, с легким макияжем. Выглядела очень женственно.

— Какая ты красивая, — сказал Виктор, подавая букет.

— Спасибо. А ты сегодня какой-то особенно довольный.

— Еще бы! Два произведения пристроил за день.

В ресторане заказали шампанское — советское, но неплохое. За столиком у окна, при свечах. Почти как в буржуазных фильмах.

— За твой успех! — подняла бокал Катя.

— За наш. Ты ведь меня поддерживаешь.

Пили, разговаривали, строили планы. Катя была счастлива — ее любимый становится известным писателем.

— Лешка, а правда, что тебя в партию принимать будут?

— Откуда знаешь?

— Папа говорил. У него связи в литературных кругах.

— Да, скорее всего примут.

— Как здорово! Членом партии быть — это большая честь.

Виктор кивнул, не показывая внутренних сомнений. Для Кати партийность — признак успеха и благонадежности.

— А потом что? Будешь дальше романы писать?

— Буду. Может, что-то историческое. Про революцию или Гражданскую войну.

— Интересно. Только пиши правду, ладно? Не приукрашивай.

Странная просьба от советской девушки. Виктор посмотрел на Катю внимательнее:

— А ты что, думаешь, приукрашивают?

— Не знаю. Но иногда читаешь книги про войну — все такие правильные, героические. А дедушка рассказывал по-другому.

— Как?

— Что война — это грязь, кровь, страх. Что люди не только подвиги совершали, но и трусили, и предавали.

Умная девочка. Чувствует фальшь в официальной версии.

— Дедушка прав. Война разная бывает.

— Вот и пиши разную. Честно.

— Постараюсь.

Они засиделись до позднего вечера. Говорили о литературе, жизни, будущем. Катя мечтала о поездке в Европу, хотела увидеть Лувр и Прадо.

— А ты? Куда хочешь попасть?

Виктор задумался. Куда ему действительно хочется? В места, где не воевал, где нет плохих воспоминаний.

— В Италию, наверное. Рим, Флоренция. Посмотреть на искусство Возрождения.

— Красивая мечта. Может, когда-нибудь вместе поедем?

— Может быть.

Проводил Катю до дома. У подъезда долго стояли, не хотелось расставаться.

— Спасибо за вечер, — сказала она. — Очень хорошо провели время.

— Мне тоже понравилось.

Поцеловались нежно, без спешки. Отношения развивались медленно, но верно.

— Позвони завтра?

— Обязательно.

Домой ехал в прекрасном настроении. Успех в работе, любящая девушка, стабильная жизнь. Чего еще желать?

Дома Анна Петровна ждала с расспросами:

— Ну как, сынок? Отметили успех?

— Отметили. Катя передает привет.

— Хорошая девочка. Тебе повезло с ней.

— Да, повезло.

Лег спать с хорошими мыслями. Жизнь Алексея Громова налаживается. Скоро выйдет второй роман, появятся новые возможности.

*А Виктор Краснов пусть остается в прошлом. Навсегда.*

В выходные писал заявление в партию. Стандартный текст о желании служить народу, строить коммунизм. Слова давались тяжело, но выбора не было.

В понедельник сходил к Твардовскому. Редактор похвалил рассказ, назначил публикацию на февральский номер.

— А дальше что планируете? — спросил он.

— Думаю над романом о Гражданской войне.

— Хорошая тема. Только осторожнее с трактовками. Время сложное.

— Понимаю.

— Понимаете — это хорошо. Талант у вас есть, теперь главное — не наделать глупостей.

Мудрый совет. В литературе, как и в разведке, главное — выжить.

Через неделю состоялось собрание партийной организации издательства. Рассматривали заявление Алексея Громова.

Виктор сидел перед президиумом, отвечал на вопросы о биографии, взглядах, планах. Все прошло гладко — рекомендации Гехта и Твардовского сделали свое дело.

— Принимаем единогласно! — объявил секретарь. — Добро пожаловать в ряды КПСС, товарищ Громов!

Аплодисменты, поздравления, крепкие рукопожатия. Алексей Громов стал коммунистом.

*Еще один шаг в пропасть компромиссов. Но иначе нельзя.*

Вечером отмечали в кругу коллег. Тосты за партию, за литературу, за светлое будущее. Виктор пил и улыбался, играя роль счастливого новообращенного.

*Хорошо, что никто не знает, сколько коммунистов убил Виктор Краснов в джунглях Анголы.*

Катя тоже поздравляла по телефону:

— Лешка, как я рада! Теперь ты настоящий советский писатель!

— Да, теперь настоящий.

— Мы обязательно отметим. В субботу сходим в театр, а потом поужинаем.

— Хорошая идея.

Жизнь входила в нормальную колею. Партийные собрания, литературные вечера, встречи с читателями. Обычная судьба советского писателя.

И только по ночам иногда снились кошмары — африканская пустыня, убитые дети, кровь на руках. Прошлое напоминало о себе.

Но с каждым днем кошмары становились реже. Алексей Громов побеждал Виктора Краснова. Окончательно и бесповоротно.

*И это хорошо. Прошлое должно оставаться в прошлом.*

Впереди была новая жизнь — мирная, творческая, человеческая. Жизнь, которую стоило прожить честно.

Насколько позволят обстоятельства.

Глава 5

Весь день просидел за столом, перебирая идеи для новой книги. Гражданская война? Избито. Современность? Рискованно. Производственный роман? Скучно до зубовного скрежета.

Вставал, ходил по комнате, снова садился. В голове была каша из обрывков сюжетов, ни один из которых не цеплял по-настоящему.

Заварил очередной чайник — крепкий, почти черный. Привычка из легиона, где крепкий чай заменял кофе и помогал думать. Сел у радиоприемника, покрутил ручку настройки.

— ...советская космическая программа готовится к новым свершениям, — говорил диктор. — В наступающем 1961 году планируется запуск первого человека в космос...

Космос. Виктор отпил чай, прислушиваясь. Тема модная, перспективная. Но как к ней подступиться?

— ...ученые работают над созданием орбитальных станций, изучают возможности межпланетных полетов...

Межпланетные полеты. А что, если написать фантастический роман? Не детскую сказку про зеленых человечков, а серьезную научную фантастику.

Виктор взял блокнот, начал записывать мысли. Стругацкие уже пробили дорогу жанру — их "Страна багровых туч" имела успех. Значит, цензура готова пропускать фантастику, если она идеологически выдержана.

*Но что именно писать? Про героических космонавтов, осваивающих далекие планеты? Банально.*

За окном стемнело. Анна Петровна заглянула в комнату:

— Лешенька, ужинать будешь?

— Попозже, мам. Думаю над новой книгой.

— Ну смотри, не переутомляйся.

Виктор покрутил ручку радио. Поймал "Голос Америки" — глушили плохо, так что вполне можно было разобрать.

— ...американские ученые предупреждают об опасности ядерной войны. Радиоактивные осадки могут погубить цивилизацию...

Интересно. А что, если совместить космическую тему с ядерной? Написать про экспедицию на планету, где произошла ядерная катастрофа?

Записал в блокнот: "Мертвая планета. Последствия ядерной войны. Урок для человечества".

Тема актуальная — все боятся атомной бомбы. И поучительная — покажет, к чему ведет гонка вооружений. Цензура должна одобрить.

— ...советские конструкторы разрабатывают новые типы ракет...

Виктор выключил радио и погрузился в размышления. Сюжет постепенно складывался.

Экспедиция с Земли прилетает на далекую планету. Там была развитая цивилизация, но погибла в ядерной войне. Останки городов, мутанты, радиация. Космонавты изучают руины, пытаются понять, что произошло.

*И постепенно выясняется — та цивилизация была очень похожа на земную. Те же проблемы, те же конфликты. И тот же финал.*

Хорошая параллель. Можно показать опасность ядерного оружия, не называя конкретные страны. СССР и США поймут намек.

Взял чистый лист, начал набрасывать план.

"Планета Танатос" — рабочее название. Греческий бог смерти, символично.

Экипаж звездолета "Восток" — пять человек. Командир Сергей Волков (фамилия от предыдущего романа, связь между книгами). Штурман, бортинженер, биолог, геолог. Разные характеры, но единая цель — изучение космоса во славу человечества.

*Тут нужна идеологическая составляющая. Пусть экипаж будет интернациональным — русский, украинец, казах, представитель дружественной соцстраны. Братство народов в космосе.*

Планета Танатос выглядит мертвой с орбиты. Но приборы показывают — когда-то здесь была жизнь. Спускаются на поверхность, начинают исследования.

Руины городов поражают воображение. Архитектура незнакомая, но явно высокоразвитая. Остатки техники, непонятные механизмы. Цивилизация достигла больших высот.

*Но что ее погубило?*

Виктор отпил остывший чай, продолжал планировать. Постепенно выясняется — планета разделилась на два лагеря. Восточное и Западное полушария враждовали, накапливали оружие. Классическая холодная война.

А потом кто-то нажал на кнопку. Ядерная зима, мутации, гибель биосферы. Через сто лет планета превратилась в кладбище.

— Лешенька! — позвала Анна Петровна. — Ужин стынет!

— Иду!

За ужином Виктор рассказал матери о новом замысле.

— Фантастика? — удивилась она. — А разве это серьезная литература?

— Почему же нет? Жюль Верн, Уэллс — классики. И у нас Стругацкие хорошо пишут.

— Ну если ты так думаешь... А про что будет?

— Про космическую экспедицию. Летят на далекую планету, изучают следы погибшей цивилизации.

— Интересно. Только смотри, чтобы не слишком страшно получилось.

Виктор улыбнулся. Анна Петровна не любила мрачные книги.

После ужина вернулся к работе. Идея захватывала все больше. Можно показать не только опасность ядерной войны, но и величие человеческого духа. Космонавты, несмотря на ужасы Танатоса, не теряют веру в разум.

*Финал должен быть оптимистичным. Экипаж возвращается на Землю с важным уроком. Люди поймут опасность и откажутся от безумной гонки вооружений.*

Наивно? Возможно. Но цензура любит хэппи-энды.

К полуночи набросал подробный план романа. Двадцать глав, каждая на определенную тему. Прилет, исследования, открытия, выводы.

Особое внимание — научному обоснованию. Нужно изучить астрономию, физику, биологию. Фантастика должна быть правдоподобной.

*Завтра схожу в библиотеку, почитаю научные журналы. И к Стругацким можно обратиться — они опытные в жанре.*

Лег спать довольный. Наконец-то нашел тему, которая и интересна, и безопасна. Космическая фантастика — это будущее советской литературы.

Заснул и видел сны о далеких планетах, звездолетах и мертвых цивилизациях. Хорошие сны писателя-фантаста.

А утром проснулся с ясной головой и твердым намерением — начать новый роман уже сегодня. Пока вдохновение не остыло.

"Планета Танатос" ждала своего рождения.

Утром первым делом пошел в Ленинскую библиотеку. Нужна была научная база для романа — астрономия, физика, биология. Фантастика без научного обоснования превращается в сказку.

В читальном зале запросил подборку журналов — «Природа», «Знание — сила», «Техника — молодежи». Сидел до обеда, конспектируя статьи о космических полетах, радиации, эволюции.

*Интересно. Ученые всерьез обсуждают межпланетные экспедиции. Значит, тема не фантастическая, а почти реальная.*

Особенно заинтересовала статья о поиске внеземной жизни. Оказывается, астрономы уже несколько лет прослушивают космос, ловят радиосигналы. Пока безуспешно, но работа ведется.

*А что, если цивилизация на Танатосе успела послать сигнал перед гибелью? Предупреждение другим мирам?*

Хорошая идея. Записал в блокнот.

Во второй половине дня зашел в Дом литераторов — узнать координаты Стругацких. Секретарь дала адрес их издательства.

«Детгиз» располагался недалеко от центра. Аркадий Стругацкий оказался там случайно — привозил корректуру новой повести.

— Громов? — переспросил он, услышав представление. — А, автор «Пустынного города»! Читал, интересная вещь. Хотя тема не наша.

— Спасибо. Я как раз по поводу темы — хочу попробовать научную фантастику.

— Похвально! — оживился Стругацкий. — Жанр перспективный. О чем думаете писать?

Виктор кратко изложил замысел. Аркадий слушал внимательно, изредка кивая.

— Тема актуальная, — сказал он наконец. — Ядерная война — страх номер один. Но осторожнее с параллелями. Цензоры не дураки.

— А как вы обходите подводные камни?

— Переносим действие в далекое будущее или на другие планеты. И никаких прямых аналогий с современностью. Пусть читатель сам додумывает.

Ценный совет. Виктор записал в уме.

— А с научной базой как? Насколько точно нужно следовать фактам?

— Основы соблюдать обязательно. А детали можно домыслить — все равно проверить нельзя. Главное — чтобы звучало убедительно.

Они проговорили больше часа. Стругацкий поделился опытом, дал несколько ценных советов. Оказался простым, открытым человеком, лишенным звездной болезни.

— Если что — обращайтесь, — сказал он на прощание. — Фантастов у нас мало, надо поддерживать друг друга.

Домой вернулся воодушевленный. Встреча с мэтром жанра придала уверенности. Можно начинать писать.

За ужином рассказал Анне Петровне о дне:

— Познакомился со Стругацкими. Интересные люди, талантливые.

— А что они про твою идею сказали?

— Одобрили. Сказали, тема перспективная.

— Ну и хорошо. Значит, не зря затеял.

После ужина сел за стол. Взял чистый лист, написал: «Планета Танатос. Глава первая».

*Звездолет «Восток» висел на орбите неизвестной планеты уже третьи сутки. Командир Сергей Волков изучал данные приборов, хмурился. Что-то здесь было не так.*

*— Радиационный фон повышен по всей поверхности, — доложил бортинженер Петренко. — Но распределение неравномерное.*

*— Покажите на карте.*

*Ткнул пальцем в экран. Красные пятна покрывали оба полушария планеты, но концентрировались в определенных районах.*

*— Похоже на следы ядерных взрывов, — сказал геолог Мустафин.*

*— Много взрывов, — уточнил Волков. — Слишком много для случайности.*

Хорошее начало. Сразу задается загадка, создается напряжение. Читатель заинтригован.

Писал до поздней ночи, не отрываясь. Слова лились легко — видимо, тема действительно его захватила. К утру было готово пять страниц.

Следующие дни прошли в интенсивной работе. Виктор просыпался рано, завтракал и садился за стол. Писал до обеда, потом шел гулять — проветрить голову. Вечером снова за работу.

Сюжет развивался по намеченному плану. Экипаж спускается на планету, исследует руины. Постепенно выясняется масштаб катастрофы — погибла не только цивилизация, но и вся биосфера.

*— Смотрите, — геолог Мустафин показал на странный отпечаток в камне. — Это был лист дерева. Но какого?*

*Биолог Ким наклонился над находкой. Корейский ученый был специалистом по внеземной жизни.*

*— Структура знакомая, — сказал он задумчиво. — Очень похоже на земную растительность.*

*— Конвергентная эволюция? — предположил Волков.*

*— Возможно. А возможно... — Ким не договорил.*

*— Что возможно?*

*— Возможно, эта планета — наше далекое будущее.*

Хороший поворот. Не прямое указание, но намек достаточно ясный. Танатос — это Земля через несколько веков, если люди не образумятся.

Работа спорилась. За неделю написал шесть глав. Роман обретал плоть, герои становились живыми.

Позвонила Катя:

— Лешка, ты совсем пропал! Третий день не звонишь.

— Извини, работаю над новой книгой. Полностью погрузился.

— Понятно. А про что на этот раз?

— Фантастика. Про космическую экспедицию.

— Фантастика? — удивилась Катя. — Это же не твой жанр.

— Решил попробовать. Тема интересная.

— Ну если интересная... Только не забывай про меня совсем.

— Не забуду. В выходные обязательно встретимся.

— Хорошо. Жду.

В субботу они сходили в театр на «Трех сестер». Чехов как всегда был великолепен — тонкая психология, печальная мудрость. После спектакля сидели в кафе, обсуждали.

— Знаешь, — сказала Катя, — мне кажется, Чехов писал не только о своем времени. Его герои вечные — во все эпохи есть люди, которые мечтают о лучшем, но не могут изменить жизнь.

— Точно подмечено. Классика тем и хороша, что говорит о вечном.

— А твоя фантастика о чем? Тоже о вечном?

Виктор задумался:

— Наверное, да. О том, к чему ведет человеческая глупость. О необходимости мудрости.

— Серьезная тема для фантастики.

— Фантастика может быть серьезной. Стругацкие доказывают.

Катя кивнула:

— Тогда пиши. Только покажи мне, когда закончишь.

— Обязательно покажу.

В воскресенье вернулся к работе с новыми силами. Роман приближался к кульминации — космонавты находят запись погибшей цивилизации.

*Голос звучал из динамиков переводного устройства — печальный, усталый:*

*«Мы не смогли остановить безумие. Восток и Запад нашей планеты уничтожили друг друга. Через несколько часов радиация убьет и нас, последних. Это наше завещание звездам — не повторяйте наших ошибок. Разум должен победить ненависть, иначе цивилизация обречена».*

*Запись оборвалась. В рубке звездолета стояла тишина.*

*— Сколько им понадобилось времени, чтобы понять это? — тихо спросил Ким.*

*— Слишком много, — ответил Волков. — Слишком поздно.*

Сильная сцена. Виктор перечитал написанное, остался доволен. Роман получается не хуже «Двойной игры», а в чем-то даже лучше.

Через две недели первый вариант был готов. Двести страниц космической драмы с философским подтекстом. Виктор отложил рукопись и взял паузу — нужно было посмотреть на написанное свежим взглядом.

Пока читал научные журналы, встречался с друзьями, ходил с Катей в кино. Отдыхал от напряженной работы.

А «Планета Танатос» лежала в столе и ждала своего часа. Часа, когда автор решит — готова ли книга к публикации или нужна серьезная переработка.

Время покажет.

Через неделю после завершения первого варианта романа выпал снег — обильный, пушистый, настоящий зимний. Москва преобразилась за ночь, стала белой и сказочной.

Катя позвонила с утра:

— Лешка, посмотри в окно! Какая красота! Поедем на дачу? Там, наверное, вообще чудо.

Виктор выглянул — двор утопал в сугробах, дети уже лепили снеговиков. Захотелось на свежий воздух, подальше от письменного стола.

— Отличная идея. А лыжи есть?

— Папины в сарае стоят. Как раз на двоих хватит.

Собрались быстро. Виктор надел теплый свитер, куртку, взял термос с чаем. На станции купили билеты на ближайшую электричку.

В вагоне было немного народу — дачники в основном летом ездят. Сидели у окна, смотрели на заснеженные поля, перелески. Подмосковье зимой особенно красиво — тихое, умиротворенное.

— Знаешь, — сказала Катя, прижавшись к его плечу, — я так люблю зиму. Особенно когда снег свежий, нетронутый.

— Понимаю. В такие дни хочется забыть о городской суете.

— А ты в детстве на лыжах катался?

Виктор задумался. Воспоминания детства Алексея были смутными — отрывочные картинки, чужие по сути.

— Немного. В школе были уроки физкультуры.

— А я каждые выходные каталась. Папа научил, когда мне лет восемь было.

На даче снега лежало по колено. Дом выглядел сказочно — крыша белая, окна заиндевевшие, сосульки свисают с карниза.

— Красота! — воскликнула Катя. — Как в детской книжке.

Пока Катя растапливала печку, Виктор откопал лыжи в сарае. Старые, но добротные — папа Кати явно разбирался в снаряжении. Проверил крепления, смазал лыжи парафином.

— Готов? — спросила Катя, выходя из дома в лыжном костюме.

— Готов.

Встали на лыжи у калитки. Катя оттолкнулась легко, привычно — видно, действительно с детства каталась. Виктор попробовал сделать несколько шагов.

*Тело помнило. Где-то в глубине мышечной памяти сохранились навыки — то ли от Алексея, то ли от собственного детства в России.*

— Неплохо! — похвалила Катя. — Для человека, который «немного» катался.

Поехали по лесной тропе. Снег скрипел под лыжами, воздух был свежий, морозный. На ветках искрился иней, где-то постукивал дятел.

— Красотища, — сказал Виктор, останавливаясь на небольшой поляне.

— Да, здорово. А как роман? Закончил?

— Первый вариант готов. Теперь буду править.

— Расскажи, о чем там в итоге?

Виктор коротко пересказал сюжет — космическая экспедиция, мертвая планета, урок для человечества.

— Серьезно, — сказала Катя. — А не страшно писать про ядерную войну?

— Почему страшно?

— Ну... тема деликатная. Мирное сосуществование, разрядка напряженности. А ты про войну.

Умная девочка. Чувствует политические нюансы.

— Как раз наоборот. Показываю, к чему ведет гонка вооружений. За мир получается.

— Понятно. Тогда должно пройти.

Катались до обеда, пока не устали. Лыжня петляла между соснами, выводила к замерзшему пруду, возвращалась к дачам.

— Проголодалась, — сказала Катя, снимая лыжи у дома. — Зимний воздух аппетит будит.

В доме было тепло от натопленной печки. Катя разогрела привезенный с собой суп, заварила чай. Сидели за столом, ели, слушали треск дров.

— Хорошо, — сказал Виктор, глядя в окно на заснеженный сад. — Тихо, спокойно.

— Мне тоже нравится. — Катя взяла его за руку. — Знаешь, а давай летом сюда приедем? На все выходные.

— Приедем. Будем ягоды собирать, в пруду купаться.

— И ты мне роман вслух почитаешь.

— Обязательно.

После обеда еще часок покатались, потом собираться стали — последняя электричка в половине седьмого.

В поезде Катя дремала у окна, а Виктор смотрел на проплывающие мимо снежные поля и думал о романе. Нужно было его перечитать, отредактировать, показать кому-то из коллег.

*А потом — к издателю. Посмотрим, как отнесутся к фантастике.*

Дома Анна Петровна встретила с расспросами:

— Ну как, накатались? Не замерзли?

— Отлично провели время, мам. Снег замечательный.

— И Катя как?

— Катя хорошо. Каталась лучше меня.

— Хорошая девочка. Спортивная.

За ужином рассказывал о дне — лыжах, лесе, зимней природе. Анна Петровна слушала с улыбкой:

— Молодцы. Надо больше бывать на природе, а не только за столом сидеть.

— Правильно говоришь.

Вечером позвонила Катя:

— Спасибо за замечательный день! Так хорошо отдохнули.

— Мне тоже понравилось. Давно так не расслаблялся.

— А когда еще поедем?

— Как снег выпадет свежий — сразу поедем.

— Договорились!

Лег спать в прекрасном настроении. День прошел легко, без напряжения. Катя была рядом, работа шла хорошо, жизнь налаживалась.

*А завтра снова за роман. Нужно довести до ума, подготовить к изданию.*

Заснул быстро и крепко. Снились белые поля, лыжная тропа в лесу, смех Кати на морозном воздухе. Хорошие сны мирного человека.

Утром проснулся отдохнувшим, полным сил. За окном все еще шел снег — мелкий, но упорный. Москва готовилась к настоящей зиме.

За завтраком планировал день. Сначала перечитать роман, сделать заметки. Потом звонок в «Детгиз» — узнать мнение Стругацкого. И к вечеру — начать вторую редакцию.

*«Планета Танатос» должна стать лучшей его книгой. Серьезной заявкой на место в большой литературе.*

Работы много, но она интересная. А после работы — снова лыжи, прогулки с Катей, простые человеческие радости.

Хорошая жизнь у писателя Алексея Громова. Мирная и творческая.

Глава 6

Следующие две недели прошли в кропотливой работе над рукописью. Виктор перечитывал роман с карандашом в руках, отмечая слабые места, вычеркивая лишнее, дописывая недостающее.

Особое внимание уделил описаниям космоса. Холодная бесконечность между звездами должна была пугать читателя, напоминать о хрупкости человеческой жизни.

*«За иллюминатором простиралась черная пустота — абсолютная, враждебная, равнодушная к судьбам цивилизаций. Миллиарды лет здесь царило безмолвие, и еще миллиарды будут царить после того, как погаснет последняя звезда».*

Переписал сцену, сделал ее более зловещей. Космос не должен быть романтичным — это враждебная среда, где малейшая ошибка означает смерть.

Еще больше внимания уделил описаниям мертвой планеты. Ядерная зима, радиоактивные руины, мутанты — все это требовало тщательной проработки.

*«Город простирался до горизонта — бесконечные ряды оплавленных зданий, скелеты небоскребов, провалы улиц. Ветер гонял радиоактивную пыль, завывал в пустых оконных проемах. Когда-то здесь жили миллионы разумных существ. Теперь только тишина и смерть».*

Вычитывал каждое слово, каждую фразу. Научная фантастика требует особой точности — читатель должен поверить в достоверность описываемого.

Изучал справочники по ядерной физике, медицинские статьи о лучевой болезни. Нужно было знать, как именно действует радиация, что происходит с живыми организмами.

*«Дозиметр щелкал все чаще. Волков посмотрел на показания и нахмурился — уровень радиации превышал допустимый в сто раз. Еще час в этом районе, и экипаж получит смертельную дозу».*

Переписал сцену поиска выживших. Сначала космонавты надеялись найти уцелевших, но постепенно понимали — планета мертва окончательно.

*«То, что они нашли в подземном убежище, с трудом можно было назвать живым. Существо размером с ребенка сидело в углу, покрытое язвами и наростами. Радиация изуродовала его до неузнаваемости. Когда Ким приблизился, тварь зашипела и попыталась укрыться в тени».*

Мрачно, но правдиво. Ядерная война не оставляет красивых жертв.

Отдельно проработал психологические портреты героев. Каждый член экипажа должен был по-своему реагировать на ужасы Танатоса.

Командир Волков сохранял внешнее спокойствие, но внутри кипело возмущение — как разумные существа могли дойти до такого безумия?

Геолог Мустафин был потрясен масштабами разрушений — целые континенты превратились в радиоактивную пустыню.

Биолог Ким ужасался гибели биосферы — миллионы видов исчезли за несколько лет ядерной зимы.

*«— Знаете, что меня больше всего пугает? — сказал Ким, разглядывая засушенный образец растения. — Они могли это предотвратить. У них был разум, была наука. Но они выбрали самоуничтожение».*

*«— Может, у них не было выбора? — предположил Петренко.*

*«— Выбор есть всегда, — возразил Волков. — Вопрос в том, хватит ли мудрости им воспользоваться».*

Хорошие диалоги — философские, но не занудные. Герои размышляют о судьбах цивилизации, не скатываясь в примитивную мораль.

Переработал финал романа. Экипаж возвращается на Землю с записью погибшей цивилизации — последним посланием разума во Вселенную.

*«Запись длилась всего несколько минут, но каждое слово было выстрадано. Последний житель Танатоса обращался к звездам с мольбой — не повторять ошибок его народа».*

*«Мы думали, что сила решает все. Накапливали оружие, готовились к войне, которая казалась неизбежной. И сделали ее таковой. Разум уступил место страху, мудрость — ненависти. Не будьте как мы. Живите».*

Сильная концовка. Прямого осуждения СССР или США нет, но параллель ясна любому читателю.

К концу января вторая редакция была готова. Виктор перечитал роман полностью — теперь он читался как единое целое, без провисаний и логических дыр.

Позвонил Стругацкому:

— Аркадий Натанович? Громов беспокоит. Помните, мы встречались в «Детгизе»?

— Конечно помню. Как дела с фантастическим романом?

— Готов. Хотел бы показать, если не затруднит.

— Без проблем. Приезжайте завтра после обеда.

Встретились в кафе на Арбате. Стругацкий пролистал рукопись, читая отдельные страницы.

— Стиль узнаваемый, — сказал он. — Тот же четкий язык, что в «Пустынном городе». Но тема совсем другая.

— И как, убедительно?

— Вполне. Научная база солидная, описания яркие. Читается легко.

— А с идеологической точки зрения?

Стругацкий помолчал, обдумывая ответ:

— Формально все правильно. Осуждение войны, призыв к миру. Но подтекст... подтекст могут не понять.

— В смысле?

— Параллель с современностью слишком очевидна. Умный читатель поймет, о чем речь. А умный цензор — тоже.

— Что посоветуете?

— Усилить космическую экзотику. Пусть цивилизация Танатоса будет совсем непохожа на земную. Другая биология, другие технологии. Тогда параллели станут менее очевидными.

Дельный совет. Виктор записал в блокнот.

— А так роман сильный, — продолжал Стругацкий. — Атмосфера мрачная, но захватывающая. Читатель до конца не поймет, выживет ли экипаж.

— Спасибо за оценку.

— Не за что. Удачи с публикацией.

Дома Виктор сел за третью редакцию. Убирал слишком явные параллели, добавлял инопланетную экзотику. Жители Танатоса стали более чуждыми, их технологии — менее похожими на земные.

*«Странные спиральные башни тянулись к черному небу — архитектура, немыслимая для человеческого разума. Кристаллические структуры переливались в свете умирающего солнца, напоминая о величии погибшей расы».*

Работал еще неделю, шлифуя детали. Роман становился все лучше — мрачный, но увлекательный. Космическая трагедия с философским подтекстом.

К середине февраля «Планета Танатос» была готова к публикации. Двести тридцать страниц научной фантастики высокого уровня.

Теперь предстояло самое сложное — найти издателя, готового рискнуть с необычной книгой.

В середине февраля Виктор решился показать роман издателям. Начал с Гехта — все-таки знакомый человек, да и опыт сотрудничества положительный.

В «Иностранной литературе» его приняли сразу. Гехт пролистал первые страницы, поднял брови:

— Фантастика? Неожиданно от вас, Алексей Сергеевич.

— Решил попробовать новый жанр. Тема актуальная — космос, будущее человечества.

— А сюжет какой?

Виктор коротко пересказал содержание. Гехт слушал, изредка кивая.

— Интересно, но... — издатель помолчал. — Понимаете, фантастика — не наш профиль. Мы больше классику издаем, переводы.

— А кто может заинтересоваться?

— «Детгиз», наверное. Или «Молодая гвардия». У них есть фантастические серии.

Попрощавшись с Гехтом, Виктор отправился в «Детгиз». Там его встретил редактор Борис Ляпунов — мужчина средних лет с умными глазами.

— Научная фантастика? — оживился он. — Показывайте, что написали.

Ляпунов читал внимательно, делая пометки на полях. Через час отложил рукопись:

— Работа серьезная. Стиль хороший, научная база солидная. Но есть проблемы.

— Какие именно?

— Слишком мрачно. Наша фантастика должна воспитывать оптимизм, веру в будущее. А у вас получился роман-предупреждение.

— Но разве это плохо? Предостерегать от опасности?

— Само по себе нет. Но читатель должен видеть выход. А ваши герои только ужасаются, ничего конструктивного не предлагают.

Виктор понимал логику редактора, но спорить не стал:

— Что посоветуете изменить?

— Добавить оптимистичную концовку. Пусть экипаж не просто привезет предупреждение, а найдет способ предотвратить катастрофу на Земле.

— Например?

— Новая технология, позволяющая обезвредить ядерное оружие. Или контакт с дружественной цивилизацией. Что-то конструктивное.

Классический подход советской фантастики — наука решает все проблемы. Виктор кивнул:

— Подумаю над правками.

— Думайте. С изменениями роман пройдет без проблем.

Выйдя из издательства, Виктор долго гулял по центру. Снова нужны компромиссы, снова подгонка под идеологические требования.

*С другой стороны, что важнее — чистота замысла или возможность донести идею до читателей?*

Вечером позвонил Стругацкому, рассказал о встрече с Ляпуновым.

— Типичная реакция, — сказал Аркадий Натанович. — Они боятся пессимизма как огня. Придется идти на уступки.

— А как вы справляетесь с такими требованиями?

— По-разному. Иногда переписываем, иногда спорим. Зависит от важности произведения.

— А в моем случае?

— Советую переписать. Первый фантастический роман — не время для принципиальности. Завоюете репутацию, потом можете позволить себе эксперименты.

Мудрый совет. Виктор принял решение — будет переделывать финал.

Дома сел за четвертую редакцию. Нужно было придумать оптимистичную развязку, не разрушив общую логику повествования.

*А что, если на Танатосе сохранилась некая технология? Устройство, способное нейтрализовать ядерное оружие?*

Интересная идея. Погибшая цивилизация в последний момент создала защиту от собственного безумия, но применить не успела.

*«В глубине подземного комплекса они нашли его — кристаллический блок размером с чемодан. Приборы показывали необычное излучение, но природу его установить не удавалось».*

*«— Это их последнее изобретение, — сказал Ким, изучая найденные записи. — Устройство для подавления цепной ядерной реакции».*

*«— Подавления? — переспросил Волков. — То есть оно может обезвредить атомное оружие?»*

*«— Именно. Но они не успели его применить».*

Хорошее решение. Земляне получают не только предупреждение, но и средство защиты. Концовка становится оптимистичной, не разрушая трагической атмосферы романа.

Переписывал финал неделю. Новая развязка органично вписалась в сюжет, даже улучшив его. Теперь экспедиция возвращалась домой с конкретным результатом.

*«— Мы везем домой не только страшную правду, — сказал Волков, глядя на звезды. — Мы везем надежду. Надежду на то, что разум все-таки победит».*

К концу февраля окончательная версия была готова. Виктор перечитал роман от начала до конца — теперь он полностью устраивал автора.

Отнес рукопись Ляпунову. Редактор читал новый финал, одобрительно кивая:

— Вот теперь другое дело! Роман стал законченным, оптимистичным. Берем в работу.

— Когда может выйти?

— В этом году точно. Может, к осени успеем.

— А тираж?

— Для дебюта в фантастике — тысяч пять. Если пойдет хорошо, переиздадим.

Отличная новость! Виктор вышел из издательства в приподнятом настроении. Еще одна книга пристроена, карьера развивается.

Позвонил Кате:

— Отличные новости! «Планету Танатос» будут издавать!

— Лешка, поздравляю! Это же замечательно!

— Спасибо. Может, отметим? Сходим куда-нибудь?

— Конечно! А давай в «Метрополь»? Там сейчас джаз играют.

— Отличная идея.

Вечером сидели в ресторане, слушали музыку, строили планы. Катя была счастлива — ее любимый становится все более известным.

— А следующую книгу о чем писать будешь? — спросила она.

— Пока не знаю. Может, снова фантастику попробую.

— Или что-то современное. Про нашу жизнь, про наше время.

— Подумаю.

Действительно, стоило подумать о современной теме. Но осторожно, без лишних рисков.

— Лешка, а ты счастлив? — вдруг спросила Катя.

— Почему такой вопрос?

— Просто интересно. У тебя все хорошо — книги издают, успех есть. Но иногда кажется, что ты о чем-то грустишь.

Проницательная девочка. Чувствует внутренние противоречия.

— Наверное, это профессиональное. Писатели часто задумываются о жизни.

— Может быть. Но ты не замыкайся в себе. Я рядом, всегда готова выслушать.

— Спасибо. Это важно для меня.

Домой возвращались пешком по заснеженным улицам. Москва спала, редкие фонари освещали сугробы. Тихо, мирно.

— Хорошо, что мы вместе, — сказала Катя, взяв его под руку.

— Да, хорошо.

И это была правда. С Катей жизнь казалась проще, светлее. Она не знала о его прошлом, принимала таким, какой есть.

*А может, это и есть счастье? Быть принятым без вопросов, любимым без условий?*

Дома лег спать с хорошими мыслями. Роман издадут, отношения с Катей развиваются, жизнь налаживается.

Утром проснулся без планов — редкое для него состояние. Обычно день расписан по часам: работа, встречи, дела. А сегодня хотелось просто побродить по городу, подышать морозным воздухом.

Оделся тепло — шерстяной свитер, дубленка, шапка-ушанка. За окном январский мороз крепчал, но солнце светило ярко, обещая хороший день.

— Лешенька, завтракать будешь? — спросила Анна Петровна.

— Попозже, мам. Хочу прогуляться сначала.

— В такой холод? Смотри не простудись.

— Не простужусь.

На улице дыхание сразу превратилось в пар. Мороз бодрящий, по-настоящему русский. Снег скрипел под ногами, иней покрывал деревья серебристой паутиной.

Пошел не спеша по Арбату. Рано утром здесь было тихо — магазины только открывались, прохожих мало. Москва просыпалась неторопливо, по-зимнему медленно.

У книжного остановился, посмотрел на витрину. Стоял его «Пустынный город» — последний экземпляр. Рядом — новинки издательств, детские книжки, учебники.

*Скоро здесь будет стоять и «Планета Танатос». Странно — еще год назад он был наемником в Африке, а теперь советский писатель-фантаст.*

Дальше по Арбату — мимо кафе, где они с Катей часто встречались, мимо театра Вахтангова. Афиши обещали спектакли, концерты, встречи с писателями. Культурная жизнь столицы била ключом.

Свернул на Никитский бульвар. Здесь было еще тише — старые особняки, заснеженные скверы, редкие пешеходы. Интеллигентский район, где жили писатели, художники, ученые.

*Вот такую Москву он полюбил — не парадную, с демонстрациями и лозунгами, а обычную, повседневную. Где люди просто живут, работают, растят детей.*

На Тверском бульваре остановился у памятника Пушкину. Великий поэт стоял в снегу, задумчивый, вечный. Рядом несколько человек возлагали цветы — видимо, сегодня какая-то памятная дата.

Дошел до Пушкинской площади. Здесь было оживленнее — трамваи звенели, автобусы пыхтели, люди торопились по делам. Центр города просыпался.

Зашел в «Елисеевский» гастроном. За стеклянными витринами красовались деликатесы — икра, копченая рыба, импортные консервы. Очереди небольшие, продавщицы вежливые. Советская торговля в лучшем виде.

Купил шоколад «Аленка» — подарить Анне Петровне. Она любила сладкое, но себе редко покупала.

Дальше по Тверской — мимо гостиницы «Националь», мимо Исторического музея. Красная площадь открывалась во всем великолепии — кремлевские башни, собор Василия Блаженного, мавзолей Ленина.

Туристов мало — зима не сезон для экскурсий. Только москвичи спешили по своим делам, не обращая внимания на архитектурные красоты.

*А ведь красиво. Как ни крути, а столица есть столица.*

Постоял у кремлевской стены, послушал бой курантов. Полдень. Время течет размеренно, никто никуда не спешит.

В ГУМе было тепло и многолюдно. Витрины сверкали товарами — одежда, обувь, игрушки. Советский рай потребления, доступный далеко не всем.

Купил перчатки — старые износились. Продавщица была приветлива, не торопила с выбором. Сервис по-советски — неспешный, но душевный.

Обедал в столовой на Охотном ряду. Борщ, котлета, компот — простая еда, но вкусная. За соседним столиком рабочие обсуждали производственные планы, студенты — экзамены.

*Обычная жизнь обычных людей. Без политики, без громких слов. Просто жизнь.*

После обеда пошел к Большому театру. На афише — «Лебединое озеро». Классика на все времена. Билеты, наверное, достать трудно.

*Надо будет Катю сводить. Она любит балет.*

Дальше по центру — мимо Лубянки (прошел быстро, не задерживаясь), мимо «Детского мира», где толпились родители с детьми.

К вечеру добрался до Сокольников. Парк зимой особенно красив — заснеженные аллеи, каток с музыкой, лыжные трассы. Молодежь веселилась, дети катались с горок.

*Хорошая страна для детей. Безопасная, стабильная. Можно планировать будущее, не боясь войн и переворотов.*

Домой возвращался на троллейбусе. В вагоне было тепло, пассажиры дремали после рабочего дня. За окном мелькали заснеженные улицы, желтые окна квартир.

*В каждом окне — своя жизнь, своя история. Кто-то готовит ужин, кто-то делает уроки с детьми, кто-то читает книгу.*

Дома Анна Петровна встретила с расспросами:

— Ну как, сынок? Нагулялся?

— Нагулялся. Хорошо прошелся по городу.

— А холодно не было?

— Нет, солнце грело.

Подарил шоколад. Анна Петровна обрадовалась:

— Спасибо, Лешенька! А я твой любимый борщ сварила.

За ужином рассказывал о прогулке. Москва зимой, люди, впечатления. Анна Петровна слушала с интересом:

— Хорошо, что гуляешь. А то все за столом сидишь.

— Правильно говоришь. Надо больше бывать на воздухе.

Вечером позвонила Катя:

— Как дела? Что делаешь?

— Весь день гулял по городу. Отдыхал от работы.

— И как впечатления?

— Хорошие. Москва зимой красивая.

— А давай завтра вместе погуляем? Если погода будет хорошая.

— Давай. Покажу тебе места, где сегодня был.

— Договорились!

Лег спать в прекрасном настроении. День прошел без напряжения, без дел. Просто жизнь — спокойная, размеренная.

*Хорошо жить в мирное время, в стабильной стране. Можно планировать будущее, строить отношения, писать книги.*

Засыпал под звуки зимней Москвы — шум редких машин, скрип снега под окнами, далекий гудок поезда. Звуки мирной жизни.

Глава 7

На следующий день Катя позвонила с утра:

— Лешка, погода сказочная! Солнце, мороз не сильный. Поедем на каток?

— Отличная идея. Где встречаемся?

— Давай в Сокольниках. Там каток хороший, музыка играет.

— Через час буду.

Виктор оделся по-спортивному — теплый свитер, удобные брюки, шарф. Коньки нашел в шкафу — еще от прежнего Алексея, но вполне приличные.

В Сокольниках было многолюдно. Выходные, хорошая погода — москвичи высыпали на улицу. Каток сверкал на солнце, играла веселая музыка, смеялись дети.

Катя ждала у входа — в ярко-красной куртке, с коньками через плечо. Щеки розовые от мороза, глаза блестят.

— Пришел! А я уж думала, передумал.

— С чего бы? Давно на коньках не катался.

— Увидим, не разучился ли.

Переобулись на скамейке. Катя зашнуровала коньки ловко, привычно — видно, действительно с детства каталась.

— Готов? — спросила она, вставая.

— Готов.

Выехали на лед. Катя скользнула легко, грациозно — настоящая фигуристка. Виктор попробовал оттолкнуться, качнулся, но равновесие удержал.

*Тело помнило. Где-то в мышечной памяти сохранились навыки — то ли от Алексея, то ли из собственного детства.*

— Неплохо! — похвалила Катя, подкатив рядом. — А говорил, что давно не катался.

— Видимо, как на велосипеде — не забывается.

Катались медленно, держась за руки. Каток был большой, народу много, но места хватало всем. Играли «Подмосковные вечера», потом «Катюша».

— Музыка знакомая, — сказал Виктор.

— Советская классика. На всех катках одинаковая.

Постепенно осваивался. Движения становились увереннее, скорость больше. Катя подбадривала, показывала простые элементы.

— Попробуй подпрыгнуть, — предложила она.

— Не сломаю что-нибудь?

— Не сломаешь. Раз-два-три!

Виктор оттолкнулся, подпрыгнул — получилось неуклюже, но без падений.

— Молодец! — засмеялась Катя. — Еще немного практики, и будешь как профессионал.

Катались час, потом отдохнули в кафе рядом с катком. Заказали горячий чай с пирожными, грелись, смотрели в окно на катающихся.

— Хорошо, — сказала Катя, обхватывая стакан ладонями. — Давно так не веселилась.

— Мне тоже нравится. Спасибо, что предложила.

— А давай еще покатаемся? И потом прогуляемся по парку.

— Давай.

Второй заход прошел лучше. Виктор уже увереннее держался на льду, даже попробовал кататься спиной вперед. Катя была в восторге:

— Видишь, как быстро учишься! Талант есть.

— Хороший учитель помогает.

Около полудня оставили каток, пошли гулять по заснеженным аллеям. Сокольники зимой выглядели сказочно — белые деревья, искрящийся снег, ясное небо.

— Знаешь, — сказала Катя, — я с детства этот парк люблю. Родители часто сюда водили.

— Расскажи.

— А что рассказывать? Обычное советское детство. Летом — велосипед и мороженое, зимой — лыжи и коньки. Пионерские лагеря, школьные олимпиады.

— Счастливое детство.

— Да, счастливое. А у тебя как было?

Виктор задумался. Воспоминания Алексея были смутными, чужими.

— Похоже. Тоже парки, катки. Обычная мальчишеская жизнь.

— Хорошо, что у нас похожие детства. Понимаем друг друга.

Дошли до пруда. Он замерз, превратился в естественный каток. Дети катались без коньков, просто на валенках. Смеялись, падали, вставали.

— Помнишь, как в детстве так делали? — спросила Катя.

— Помню.

*Хотя не помнил. Но картинка была знакомой — советское детство примерно одинаковое у всех.*

Присели на скамейку, смотрели на детвору. Зимнее солнце грело слабо, но настроение было теплым.

— Лешка, — сказала Катя, — а ты о детях думаешь?

— Иногда. А что?

— Мне кажется, у тебя получились бы хорошие дети. Умные, талантливые.

— Откуда такая уверенность?

— Чувствую. У тебя доброе сердце, несмотря на серьезность.

Странно слышать про доброе сердце от девушки, которая не знает о его прошлом.

— Время покажет, — ответил он уклончиво.

Гуляли до вечера — по аллеям, мостикам, лесным тропинкам. Катя рассказывала истории из детства, Виктор слушал, изредка вставляя свои замечания.

*Хорошая девочка. Светлая, открытая. Рядом с ней забывается всякая мрачная философия.*

К закату дошли до выхода из парка. День прошел незаметно, хотелось продолжения.

— Может, поужинаем где-нибудь? — предложил Виктор.

— С удовольствием. Только где-нибудь поближе — устала.

Нашли уютное кафе недалеко от метро. Заказали пельмени и чай — простая еда после активного дня.

— Спасибо за день, — сказала Катя за ужином. — Так здорово получилось.

— Мне тоже понравилось. Давно не катался на коньках.

— А давай на следующих выходных на лыжах покатаемся? На дачу поедем.

— Отличная идея.

Проводил Катю до дома. У подъезда поцеловались — дольше обычного, с большим чувством.

— До свидания, — сказала она. — И спасибо еще раз.

— До свидания. Позвоню завтра.

Домой ехал в прекрасном настроении. День прошел легко, без напряжения. Простые человеческие радости — коньки, смех, прогулки.

*Вот что значит нормальная жизнь. Без войн, без убийств, без постоянного страха. Просто катаешься с девушкой на катке и радуешься.*

Дома Анна Петровна встретила с расспросами:

— Ну как, накатались?

— Отлично. Катя хорошо катается, меня научила.

— Хорошая девочка. Я ее все больше одобряю.

— Я тоже.

За поздним ужином рассказывал о дне. Анна Петровна слушала с улыбкой:

— Молодцы. Надо больше времени на воздухе проводить.

— Правильно говоришь.

Лег спать счастливым. День прошел идеально — спорт, прогулки, хорошая компания. Никаких кошмаров, никаких дурных воспоминаний.

Засыпал под звуки зимней Москвы и думал о Кате — о ее смехе на катке, о розовых щеках, о планах на следующие выходные.

*Может быть, это и есть счастье? Простое, человеческое, без громких слов?*

И снились хорошие сны — о катке под звездами, о смеющейся девушке, о жизни, полной света и радости.

Сны влюбленного человека.

Утром встал в привычное время — без будильника, по внутренним часам. Холодный душ, легкая зарядка у открытого окна. Мороз бодрил, прогонял остатки сна.

Оделся в спортивный костюм, вышел на пробежку. По заснеженным дорожкам Сокольников — вчерашние впечатления от прогулки с Катей добавляли настроения.

Бегал полчаса, до легкой испарины. Тело требовало нагрузки — сидячая работа писателя не заменяла армейских тренировок. Встречные прохожие удивленно смотрели на бегуна в январскую стужу.

Дома принял еще один душ — теперь горячий. Позавтракал, оделся прилично — сегодня намечалась встреча в Союзе писателей.

Московская организация располагалась в старинном особняке. Виктор приехал на литературную секцию — обсуждение планов издательств на новый год.

В зале собралось человек тридцать. Знакомых лиц мало — он еще не успел обзавестись широким кругом коллег. Сел в заднем ряду, слушал доклады.

После официальной части — кофе-брейк. Писатели разбились на группки, обсуждали дела. Виктор взял стакан чая, стоял в стороне.

— А, это наш восходящий талант! — услышал знакомый голос.

Обернулся. К нему подходил Геннадий Семенов — автор производственных романов, лауреат нескольких премий. С ним еще двое — тоже узнаваемые лица.

— Здравствуйте, Геннадий Петрович.

— Здравствуй, здравствуй. Слышал, в фантастику ударился? — тон был покровительственно-насмешливый.

— Попробовал новый жанр.

— Ну-ну. А мы, старики, все в реализме копошимся. Отстали, значит, от молодежи.

Рядом хихикнули. Семенов продолжал:

— Читал твой "Пустынный город". Написано неплохо, но тема... зачем нам про французских наемников? У нас своих героев мало?

— Литература должна быть разнообразной.

— Разнообразной... — протянул один из спутников Семенова. — А я вот думаю — не рано ли молодому автору в учителя метить?

— Простите, не понимаю.

— Да понимаешь ты все. Книжка-другая вышла — и уже в "Новом мире" печатаешься. В партию вступил. Карьеру делаешь.

Виктор почувствовал знакомое напряжение. В армии таких называли завистниками.

— Я просто пишу книги.

— Просто пишет... — засмеялся Семенов. — А связи заводить не просто? С Твардовским дружить не просто?

— Никто со мной не дружит. Работаю как все.

— Как все... — покачал головой третий писатель. — А почему тогда у тебя все так гладко? Издают без проблем, критики хвалят. Везучий больно.

Намеки становились откровенными. Виктор понял — коллеги считают его выскочкой, слишком быстро добившимся успеха.

— Может, дело в качестве текстов? — спокойно сказал он.

— В качестве... — Семенов усмехнулся. — Ну да, конечно. Мы, видимо, писать не умеем.

— Геннадий Петрович, вы мой ровесник по возрасту, но в литературе — мой учитель. Зачем эти разговоры?

— А затем, что не нравится мне твоя торопливость. Пришел в литературу — и сразу все вершины покорять. А мы тут по двадцать лет пахали.

— И будете пахать еще двадцать, — ровно сказал Виктор. — Потому что путаете количество с качеством.

Наступило молчание. Семенов покраснел:

— Ты что себе позволяешь, щенок?

— Позволяю говорить правду. Вы двадцать лет пишете об одном и том же — доменные печи, план, передовики производства. И удивляетесь, почему читатели зевают.

— А ты что пишешь? Про наемников, про космос... Развлекаловка!

— Пишу про человека. Про его выбор, совесть, ответственность. А вы — про железо и проценты.

Один из спутников Семенова дернулся было вперед, но Виктор остановил его взглядом. Навык наемника — в глазах читалась готовность к физическому столкновению.

— Знаете что, коллеги, — сказал Виктор, ставя стакан на стол. — Спорить с вами бесполезно. Вы не читатели, вы — аппаратчики от литературы. Измеряете успех должностями и премиями.

— Куда ты лезешь, сопляк! — не выдержал Семенов.

— А вот куда — завтра "Планета Танатос" будет у читателей. И они решат, кто из нас прав. Не чиновники, не коллеги — читатели.

Развернулся и пошел к выходу. За спиной слышались возмущенные голоса, но не оборачивался.

В гардеробе подал номерок:

— Пальто сорок второе.

— Уже уходите? — удивилась гардеробщица. — А мероприятие еще не закончилось.

— Закончилось. Для меня точно.

На улице глубоко вдохнул морозный воздух. Противно было от разговора, от зависти коллег, от всей этой писательской кухни.

*Думал, литераторы — люди возвышенные. Оказалось — такие же карьеристы, как везде.*

Шел по центру, остывал. Семенов прав в одном — успех пришел быстро. Может, действительно слишком быстро для литературного мира.

*Но разве это моя вина? Умею писать — пишу. Нравится читателям — издают. Нормальная логика.*

А завистники найдутся везде. В армии тоже не любили тех, кто быстро продвигался по службе.

Зашел в кафе, заказал кофе. Сидел у окна, наблюдал за прохожими. Хотелось смыть неприятный осадок от встречи.

*Может, зря так резко ответил? Но терпеть хамство не привык.*

Вечером рассказал Кате о встрече — в общих чертах, без подробностей.

— Зависть — страшная вещь, — сказала она. — Особенно в творческой среде.

— Думаешь, правильно ответил?

— Думаю, да. Нельзя позволять себя унижать.

— А может, надо было промолчать?

— Зачем? Ты же не хамил первым. Просто поставил на место.

Мудрая девочка. Поддержала, когда нужно было.

— Спасибо. Мне важно твое мнение.

— Всегда пожалуйста.

Ночью думал о писательской среде. Оказалось, она не лучше армейской или наемнической. Те же интриги, та же борьба за место под солнцем.

*Но иначе и быть не может. Где люди — там конкуренция.*

Главное — не опускаться до их уровня. Писать честно, не лезть в интриги, не кланяться начальству.

А хотят воевать — пусть воюют. Без него.

У Алексея Громова есть дела поважнее склок в Союзе писателей.

Через неделю после встречи в Союзе писателей начали появляться первые рецензии на «Планету Танатос». Гехт прислал подборку газетных вырезок — обещанный тираж разошелся быстро, книга попала в поле зрения критиков.

Первую рецензию прочитал в «Литературной газете». Автор — Владимир Огнев, известный критик, специалист по современной прозе.

*«Новый роман Алексея Громова представляет интересный опыт освоения научно-фантастического жанра советской литературой. После лирического, но несколько камерного "Пустынного города" автор обратился к масштабной теме космических перспектив человечества...»*

Дальше шел разбор сюжета, оценка художественных достоинств. В целом — положительно, но с оговорками.

*«...роман, безусловно, читается с интересом. Автор владеет техникой повествования, умеет создать напряжение, его герои психологически достоверны. Однако нельзя не отметить излишнюю мрачность картины, нарисованной писателем...»*

Виктор усмехнулся. Критик чувствовал подвох, но сформулировать не решался.

*«...в то время как советская фантастика призвана воспитывать оптимизм, веру в торжество разума, "Планета Танатос" оставляет читателя в состоянии тревоги. Да, финал оптимистичен, но общая тональность произведения скорее пессимистична...»*

Справедливое замечание. Даже с переделанным финалом роман оставался мрачным.

*«Тем не менее, нельзя отрицать несомненного таланта автора. Громов растет как писатель, осваивает новые жанры, не боится сложных тем. Будем надеяться, что следующие его произведения будут более созвучны духу нашего времени».*

Типичная рецензия — и похвалить, и поругать. Критик играет на два фронта.

Вторая рецензия в «Знамени» была жестче. Автор — молодой критик Сергей Чупринин.

*«Алексей Громов, подающий надежды прозаик, к сожалению, поддался модному увлечению "космической" тематикой. "Планета Танатос" — произведение технически грамотное, но идейно сомнительное...»*

Виктор нахмурился. «Идейно сомнительное» — серьезное обвинение.

*«Под видом предупреждения о ядерной опасности автор фактически проповедует пацифизм. Его герои ужасаются перед необходимостью военной защиты, предпочитают абстрактный гуманизм классовой борьбе...»*

Чушь, но опасная. Критик обвинял в отходе от марксистско-ленинской идеологии.

*«Особенно настораживает финал романа. Космонавты привозят на Землю некое "устройство для подавления ядерной реакции" — по сути, средство для разоружения. Не является ли это скрытой пропагандой буржуазных идей о "мире без оружия"?»*

Виктор отложил газету. Критик докапывался до смысла, находил крамольные идеи. Опасно.

*«Конечно, талант у автора есть. Но талант должен служить народу, а не сомнительным идеям. Хочется надеяться, что Алексей Громов сделает правильные выводы».*

Угроза плохо завуалированная. «Сделает правильные выводы» — или будут проблемы.

Третья рецензия в «Правде» оказалась неожиданно положительной. Писал главный редактор отдела культуры.

*«"Планета Танатос" Алексея Громова — яркий пример того, как советская фантастика может служить делу мира. Показав ужасы ядерной войны, автор предостерегает человечество от катастрофы...»*

Совсем другой угол зрения. Тот же роман, но интерпретация противоположная.

*«Особенно ценно, что писатель не ограничился предупреждением, но показал путь спасения. Разум и наука побеждают разрушительные инстинкты...»*

Хорошо, что есть и положительные отзывы. «Правда» — газета влиятельная, ее мнение важно.

Анна Петровна зашла в комнату с чаем:

— Лешенька, что читаешь? Про твою книгу пишут?

— Пишут. По-разному.

— А как в основном?

— В основном хорошо. Хвалят.

— Ну и правильно! Книга интересная.

Виктор не стал рассказывать о негативных рецензиях. Зачем расстраивать мать?

Вечером позвонил Ляпунов из «Детгиза»:

— Алексей Сергеевич, читали рецензии?

— Читал. Разные мнения.

— Да, критики разделились. Но главное — книга продается. Уже допечатываем тираж.

— Это хорошо.

— Очень хорошо. А по поводу следующей книги думали?

— Пока нет. Отдыхаю после работы.

— Понятно. Но не затягивайте. Читатели ждут продолжения.

После разговора Виктор долго сидел у окна. Первая книга в новом жанре состоялась — критики спорят, читатели покупают. Но и проблемы наметились.

Рецензия Чупринина была тревожным звонком. Если партийные идеологи заподозрят крамолу — конец карьере.

*Нужно быть осторожнее с темами. Меньше философии, больше развлечения.*

С другой стороны, не хотелось превращаться в ремесленника. Писать ради денег и славы — не его путь.

*Трудный выбор — честность или безопасность.*

Позвонила Катя:

— Лешка, читала рецензии! Какие молодцы критики — понимают, что книга серьезная.

— Не все понимают. Некоторые ругают.

— А ты не расстраивайся. Любую хорошую книгу кто-то обязательно ругает.

— Это верно.

— Главное — читатели любят. А они уж точно не ошибутся.

Мудрые слова. Катя как всегда поддержала в нужный момент.

— Спасибо. Мне важно знать, что ты на моей стороне.

— Всегда буду на твоей стороне.

Лег спать с мыслями о будущем. Путь в литературе только начался, а уже видны подводные камни. Зависть коллег, придирки критиков, идеологическое давление.

*Но отступать поздно. Выбрал дорогу — иди до конца.*

А завтра начнет думать о новой книге. Что-то более безопасное, менее спорное.

Хотя кто знает — может, безопасных тем в литературе вообще не существует?

Глава 8

Утром за завтраком размышлял о новой книге. Нужна была тема идеологически безупречная, но одновременно интересная для него самого. После рецензии Чупринина хотелось подстраховаться — показать лояльность партии.

Революционная тематика — беспроигрышный вариант. Борцы с самодержавием, героическое подполье, жертвы во имя светлого будущего. Классика советской литературы.

*Но как сделать это свежо? Избежать штампов про «пламенных революционеров» и «царских сатрапов»?*

Виктор пил чай и листал книгу по истории революционного движения. Народовольцы, эсеры, большевики — богатый материал для художественного осмысления.

Внезапно зацепился взглядом за страницу о покушении на Александра II. 1 марта 1881 года. Игнатий Гриневицкий бросает бомбу в царя и гибнет вместе с ним.

*Вот она, тема! Покушение как детективная интрига. Подготовка, конспирация, преследование жандармов. Можно показать и революционеров как живых людей, и царскую Россию во всей красе.*

Идея захватывала. Но это была не агитка про героических борцов, а психологический триллер, где на первый план выходят не действия, а внутренние конфликты и борьба характеров. Люди с разными взглядами, ценностями и убеждениями оказываются в смертельной схватке, где каждый шаг может стать последним. Напряжение нарастает по мере того, как герои осознают, что их судьбы переплетены, а решения, которые они принимают, имеют необратимые последствия.

*И ностальгия по старой России вполне уместна. Показать величие империи, которую революционеры хотели разрушить. Читатель сам сделает выводы.*

Виктор взял блокнот, начал набрасывать план. Главный герой — молодой дворянин, разочаровавшийся в самодержавии. Вступает в «Народную волю», участвует в подготовке покушения.

*Можно показать его внутренние сомнения. Любовь к России и ненависть к режиму. Классический конфликт русской интеллигенции.*

Героиня — дочь жандармского офицера, случайно узнающая о заговоре. Любит революционера, но верна отцу и престолу. Трагический выбор между чувством и долгом.

*Отличная драматическая коллизия. И любовная линия, и политический конфликт.*

Сюжет постепенно складывался. Подготовка покушения, погони по петербургским улицам, аресты товарищей. Кульминация — взрыв на Екатерининском канале.

*Герой знает, что идет на смерть, но не отступает. Жертвует собой ради идеи. Правильный с советской точки зрения финал.*

Заварил свежий чай, продолжал планировать. Можно показать не только революционеров, но и их противников — жандармов, охранников, провокаторов. Сложная игра, где каждый играет свою роль.

*И обязательно — атмосфера эпохи. Петербург 1880-х годов, балы, театры, салоны. Красота умирающего мира.*

Название придумалось само — «Последний выстрел». Двойной смысл — и финальное покушение на царя, и конец старой России.

Анна Петровна заглянула в комнату:

— Лешенька, ты что-то очень задумчивый. Новую книгу придумываешь?

— Да, мам. Про революционеров.

— Интересная тема. Только смотри, правильно покажи — кто герои, а кто враги.

— Покажу правильно.

Мать ушла, а Виктор вернулся к планированию. Нужно было изучить историческую литературу, мемуары, документы эпохи. Детали должны быть точными.

*И обязательно съездить в Петербург. Пройти по местам событий, почувствовать атмосферу.*

Позвонил в Публичную библиотеку — заказал подборку книг по истории народовольческого движения. Потом связался с ленинградскими коллегами — попросил помочь с архивными материалами.

К обеду план романа был готов. Двадцать глав, каждая — отдельный эпизод большой драмы. От знакомства героев до трагической развязки.

*Первая глава — бал в Зимнем дворце. Роскошь, великолепие, беззаботность высшего света. А где-то в подполье готовится покушение.*

Контраст должен впечатлить читателя. Два мира — официальный и тайный — готовятся к смертельной схватке.

Вечером рассказал Кате о новом замысле:

— Революционная тема? Серьезно.

— Да, но не агитка. Психологическая драма с детективными элементами.

— А про что конкретно?

— Про покушение на Александра Второго. Последние дни «Народной воли».

Катя задумалась:

— Сложная тема. Революционеры — вроде бы наши предшественники, но царя жалко.

— Вот именно. Хочу показать сложность того времени.

— Получится честно?

— Постараюсь.

Они долго говорили о замысле. Катя задавала умные вопросы, помогала уточнить детали. Хорошо иметь рядом человека, с которым можно обсуждать творческие планы.

— Лешка, а ты в Петербург поедешь? За материалом?

— Обязательно. Без этого не напишешь.

— Можно я с тобой? Я же там не была никогда.

Заманчивое предложение. Вместе путешествовать, изучать город, собирать впечатления.

— Конечно можно. Вдвоем будет интереснее.

— Замечательно! Я и отпуск возьму.

Планы обретали конкретность. Через месяц, когда закончит подготовительную работу, поедут в Ленинград. А пока — изучение материалов, создание исторической базы.

*«Последний выстрел» должен стать лучшей его книгой. И идеологически выдержанной, и художественно сильной.*

Задача сложная, но интересная. Показать революционеров героями, не обидев память о прошлом России. Совместить партийную линию с писательской честностью.

*Получится ли? Время покажет.*

Лег спать с ощущением правильно выбранного пути. Революционная тема защитит от обвинений в непатриотичности. А качество исполнения покажет, что он не ремесленник, а настоящий писатель.

Компромисс между совестью и необходимостью. Но разве вся жизнь не состоит из компромиссов?

На следующий день отправился в Ленинскую библиотеку за материалами. Заказал целую подборку — мемуары народовольцев, документы III отделения, исследования по истории революционного движения.

Сидел в читальном зале до обеда, конспектируя. Постепенно складывалась картина эпохи — сложная, противоречивая, далекая от советских штампов.

*Революционеры оказались не пламенными борцами, а живыми людьми с сомнениями, страхами, личными драмами. А царская охранка — не тупыми сатрапами, а профессионалами своего дела.*

Особенно заинтересовали мемуары Веры Фигнер. Женщина-революционерка, проведшая двадцать лет на каторге. Писала честно, без героических прикрас:

*«Мы шли на подвиг, но часто не понимали, к чему это приведет. Любили народ абстрактно, а конкретных людей знали плохо».*

Точное наблюдение. Можно использовать для характеристики героини.

В архиве III отделения нашел интересные документы — переписку агентов, планы операций, характеристики революционеров. Сухой канцелярский язык, но за ним угадывались живые люди.

*«Студент Николай К. умен, образован, но склонен к крайностям. Находится под влиянием старших товарищей. Возможна вербовка при правильном подходе».*

Хороший материал для образа главного героя. Молодой идеалист, втягиваемый в заговор более опытными революционерами.

К вечеру голова гудела от обилия информации. Ехал домой с полным портфелем выписок и ксерокопий.

Анна Петровна встретила с ужином:

— Ну как, сынок? Много материала нашел?

— Очень много. Теперь разбираться надо.

— А когда писать начнешь?

— Через неделю-другую. Сначала план детальный составлю.

Вечером позвонил Ляпунов из «Детгиза»:

— Алексей Сергеевич, как дела с новой книгой?

— Работаю. Революционная тематика.

— Отлично! Это как раз то, что нужно. После «Планеты Танатос» покажете идейную зрелость.

— Стараюсь.

— А сроки какие планируете?

— К осени первый вариант будет готов.

— Прекрасно. Мы уже включили в план следующего года.

Издатель был доволен выбором темы. Революционные романы всегда находили поддержку у начальства.

Следующие дни прошли в изучении материалов. Виктор составлял хронологию событий, биографии главных участников, карты Петербурга 1880-х годов.

*1 марта 1881 года. Воскресенье. Александр II едет на развод войск в Михайловском манеже. Обычный маршрут — по Екатерининскому каналу.*

*Первая бомба Рысакова не достигает цели. Царь выходит из кареты, подходит к раненому террористу. В этот момент Гриневицкий бросает вторую бомбу.*

Трагическая развязка, достойная хорошего триллера. Нужно было показать не только сам взрыв, но и подготовку к нему.

*Недели планирования, слежки, репетиций. Народовольцы изучают маршруты царя, готовят несколько точек для атаки.*

Постепенно в голове складывался детальный сценарий. Роман должен охватывать несколько месяцев — от решения о покушении до его осуществления.

Главный герой — Павел Воронин, студент университета. Сын мелкого чиновника, разочаровавшийся в возможности мирных реформ. Вступает в «Народную волю» после казни старшего брата.

*Личная мотивация важнее абстрактных идей. Читатель должен понять, что толкнуло героя на путь террора.*

Героиня — Екатерина Долгорукая, дочь жандармского полковника. Знакомится с Павлом в театре, влюбляется, не зная о его тайной деятельности.

*Классическая коллизия — любовь через баррикады. Ромео и Джульетта в революционных декорациях.*

Антагонист — Всеволод Плеве, опытный сыщик, раскрывающий заговор по крупицам. Умен, принципиален, предан престолу. Достойный противник для героев.

*Важно показать его не карикатурой, а живым человеком. У каждой стороны должны быть свои правда и логика.*

Через неделю план романа был готов. Двадцать глав, четкая композиция, детально проработанные характеры.

Показал Кате — она читала внимательно, делала замечания:

— Интересно написано. Но не слишком ли сочувственно показан жандарм?

— А как его показать? Злодеем?

— Не злодеем, но... он же враг народа.

— Враг революционеров. А народ тут при чем?

Катя задумалась:

— Наверное, ты прав. Просто непривычно читать про «хорошего» жандарма.

— Вот именно. Хочу разрушить стереотипы.

— Смелая задача. Главное — чтобы поняли правильно.

Мудрое замечание. Критики могут обвинить в излишнем объективизме.

*Но без объективности не будет правды. А без правды — зачем вообще писать?*

В выходные съездили на дачу к Катиным родителям. Катался на лыжах, дышал свежим воздухом, отдыхал от исторических изысканий.

— Хорошо, что отвлекся от работы, — сказала Катя, когда грелись у печки. — А то совсем закопался в книги.

— Да, нужна разрядка. Голова лучше работает после отдыха.

— А когда в Ленинград поедем?

— Через месяц, наверное. Как только основные главы напишу.

— Я уже представляю — Невский проспект, Дворцовая площадь, белые ночи...

— Белых ночей не будет — поедем раньше. Но остальное увидишь обязательно.

Вечером, вернувшись в Москву, сел за первую главу. Бал в Зимнем дворце, январь 1881 года. Роскошь, музыка, танцы. А где-то в городе собирается Исполнительный комитет «Народной воли».

*«Кавалергарды в белых мундирах, дамы в бальных платьях, сияние тысячи свечей. Зимний дворец в этот вечер был похож на сказочное царство».*

*«Но за стенами дворца, в снежном Петербурге, зрел заговор против трона».*

Хорошее начало. Контраст между двумя мирами сразу задает напряжение.

Писал до поздней ночи, увлекшись. К утру было готово десять страниц — отличный темп.

«Последний выстрел» обещал стать настоящим романом. Не агиткой, не штампованной поделкой, а серьезным художественным произведением.

И пусть критики потом разбираются — кто прав, кто виноват. Дело писателя — показать правду. А выводы читатель сделает сам.

В течение следующих двух недель работал над романом с утра до вечера. Погрузился в атмосферу эпохи так глубоко, что порой забывал, в каком веке живет.

Первые главы давались легко. Знакомство Павла Воронина с народовольцами в подпольной типографии, первые задания, постепенное втягивание в серьезную конспиративную работу.

*«Андрей Желябов говорил тихо, но каждое слово било как молот. За его спокойной речью угадывалась железная воля, готовность идти до конца».*

*«— Павел, ты понимаешь, на что идешь? — спросил он. — Дороги назад не будет».*

*«— Понимаю, — ответил Воронин. — После того, что они сделали с Алексеем, другого пути у меня нет».*

Личная драма героя помогала избежать схематичности. Не абстрактная борьба за народное счастье, а конкретная месть за казненного брата.

Параллельно развивал любовную линию. Павел и Екатерина встречаются в Мариинском театре, влюбляются с первого взгляда, не подозревая о пропасти между ними.

*«Она была прекрасна в своем бархатном платье цвета ночи. Темные локоны обрамляли точеное лицо, серые глаза светились умом и добротой».*

*«Павел забыл о спектакле, о конспирации, о грозящей опасности. Существовала только она, эта незнакомка в ложе бенуара».*

Романтическая линия оживляла политический сюжет, делала героев более человечными.

Труднее давались сцены с жандармами. Нужно было показать их профессионализм, не скатываясь в апологетику самодержавия.

*«Полковник Долгорукий изучал агентурные сводки с привычной тщательностью. Двадцать лет службы в III отделении научили его читать между строк».*

*«— Активность нигилистов возрастает, — доложил помощник. — Готовится что-то серьезное».*

*«— Знаю, — кивнул полковник. — Вопрос в том, успеем ли мы их опередить».*

Показывал жандармов как профессионалов, выполняющих свой долг. Не злодеев, но и не героев — просто людей по другую сторону баррикад.

К концу февраля написал половину романа. Сюжет развивался по намеченному плану — подготовка покушения, любовная драма, погоня жандармов за заговорщиками.

Самой сложной оказалась сцена разоблачения Павла Екатериной. Девушка случайно видит его на конспиративной квартире, понимает правду.

*«— Ты... ты один из них? — прошептала она.*

*«Павел молчал. Что можно было сказать? Ложь стала бы предательством их любви, правда — смертным приговором».*

*«— Отвечай! — Екатерина схватила его за руку. — Скажи, что это не так!»*

*«— Не могу, — тихо ответил он. — Не могу солгать тебе».*

Драматическая сцена, кульминация любовной линии. Дальше пути героев расходятся — он идет к неминуемой гибели, она остается с разбитым сердцем.

Показал черновик нескольких глав Кате. Она читала с увлечением, изредка вздыхая:

— Жалко их. И его, и ее.

— Такова логика истории. Революция требует жертв.

— Но почему обязательно жертв? Нельзя было по-другому?

Вечный вопрос русской интеллигенции. Виктор пожал плечами:

— Не знаю. Может, и можно было. Но случилось так, как случилось.

— А финал будет совсем трагический?

— Он исторически предопределен. Павел погибает при взрыве, Екатерина остается одна.

— Грустно, — вздохнула Катя. — Но красиво написано.

В начале марта пришло письмо от ленинградских коллег. Обещали помочь с архивными материалами, предлагали встретиться, показать места событий.

— Поедем на следующей неделе? — предложил Виктор Кате.

— С удовольствием! Я уже отпуск оформила.

— Тогда покупаю билеты на поезд.

Командировка в Ленинград обещала быть интересной. Нужно было пройти по маршруту царского кортежа, посмотреть на места покушений, почувствовать атмосферу города.

*А заодно провести несколько дней с Катей. Вместе путешествовать, открывать новые места, делиться впечатлениями.*

Вечером собирал чемодан. Теплые вещи — март в Питере еще холодный. Блокноты для записей. Фотоаппарат — запечатлеть важные места.

— Лешенька, не забудь теплую куртку, — напомнила Анна Петровна. — В Ленинграде ветра.

— Не забуду, мам.

— И Катю береги. Девочка нежная, может простудиться.

— Обязательно позабочусь.

Лег спать в предвкушении поездки. Завтра утром — поезд до Ленинграда, встреча с северной столицей, новые впечатления для романа.

*«Последний выстрел» должен получиться достоверным. Без знания места действия хорошую книгу не напишешь.*

Засыпал под стук колес воображаемого поезда. Впереди были город на Неве, белые ночи русской истории и продолжение работы над главной книгой года.

А может, и всей жизни.

Глава 9

Утром на Ленинградском вокзале встретил Катю — она приехала с небольшим чемоданчиком, в теплом пальто и вязаной шапочке.

— Готова к путешествию? — спросил Виктор.

— Готова! Так волнуюсь — первый раз в Ленинграде.

Поезд отправлялся в десять утра. В купе второго класса устроились удобно — Виктор взял билеты на соседние полки. Катя сразу прилипла к окну:

— Смотри, какие поля! А лес какой!

Подмосковье за окном сменялось новгородскими просторами. Март только начинался, снег еще лежал, но солнце уже пригревало по-весеннему.

— Расскажи про роман, — попросила Катя, когда пейзаж надоел. — Что еще нужно узнать в Питере?

— Во-первых, пройти по маршруту царского кортежа. Посмотреть на место взрыва. Во-вторых, найти дома, где жили народовольцы.

— А в архивы пойдем?

— Обязательно. Хочу найти подлинные документы, фотографии той эпохи.

Ехали восемь часов. Катя дремала, прислонившись к его плечу, а Виктор читал путеводитель по Ленинграду. Планировал маршруты, отмечал важные адреса.

В Ленинград прибыли к вечеру. На Московском вокзале их встретил Борис Стругацкий.

— Добро пожаловать в Питер! — поздоровался он. — Как доехали?

— Отлично. Спасибо, что встретили.

— Не за что. Гостиница заказана на Невском, недалеко от центра.

Ехали на такси через весенний город. Катя прижималась к окну, рассматривая широкие проспекты, дворцы, каналы.

— Боже мой, как красиво! — восхищалась она. — Совсем не похоже на Москву.

— Питер — город особенный, — согласился Стругацкий. — Здесь каждый камень дышит историей.

Гостиница «Европейская» встретила старинной роскошью. Высокие потолки, лепнина, паркетные полы. Номера рядом — приличия ради, хотя отношения с Катей уже давно перешли в серьезную стадию.

— Отдыхайте, — сказал Стругацкий на прощание. — Завтра покажу город, познакомлю с нужными людьми.

Вечером гуляли по Невскому проспекту. Март в Ленинграде — особое время. Еще холодно, но уже чувствуется приближение весны. Снег подтаивает, образуя лужи, в воздухе пахнет морем.

— Невероятно, — шептала Катя, глядя на Казанский собор. — Как будто попали в прошлый век.

— Здесь и жили герои моего романа. По этим улицам ходили, в этих домах конспирировали.

Дошли до Дворцовой площади. Зимний дворец освещен прожекторами, Александровская колонна устремлена в темное небо. Величественно и немного грустно.

— Лешка, а представь — здесь когда-то были балы, приемы. Дамы в кринолинах, кавалеры в мундирах.

— И где-то среди них мог быть мой герой. Студент, ставший террористом.

Стояли на площади, воображая сцены из романа. Виктор уже видел, как опишет это место — контраст между роскошью двора и нищетой народа.

На следующее утро встретились со Стругацким у Адмиралтейства. Он привел своего друга — историка Льва Лурье, специалиста по революционному движению.

— Борис рассказал о вашем романе, — сказал Лурье. — Интересная тема. Покажу места, связанные с народовольцами.

Первым делом пошли на набережную Екатерининского канала. Здесь, у Конюшенного моста, прогремел взрыв 1 марта 1881 года.

— Вот это место, — показал историк. — Царская карета шла по набережной, когда Рысаков бросил первую бомбу.

Виктор внимательно осматривал местность. Узкая набережная, невысокие дома, мост через канал. Идеальное место для покушения — негде развернуться, некуда убежать.

— А где стоял Гриневицкий?

— Примерно здесь, — Лурье показал на угол дома. — Ждал, пока царь выйдет из кареты.

Катя слушала с замиранием сердца:

— Страшно представить. Люди шли на верную смерть.

— Революция всегда требует жертв, — философски заметил Стругацкий.

Дальше пошли по адресам конспиративных квартир. Малая Садовая, дом 4 — здесь жила Софья Перовская. Телеграфный переулок — квартира Желябова.

— В этих домах решалась судьба России, — говорил Лурье. — Горстка молодых людей бросила вызов империи.

Виктор записывал адреса, делал зарисовки. Каждая деталь важна для достоверности романа.

В архиве на Фонтанке нашли уникальные документы — донесения агентов, фотографии арестованных, планы покушений.

— Смотрите, — показал архивист пожелтевшую фотографию. — Андрей Желябов после ареста.

Лицо революционера поражало — молодое, но уже отмеченное печатью обреченности. Взгляд твердый, без тени сожаления.

— Ему было всего двадцать семь лет, — тихо сказала Катя.

— Клуб 27, — заметил Виктор. — Многие герои умирают в этом возрасте.

Копировали документы, фотографировали планы города. Материала набиралось много — хватит на несколько романов.

Вечером гуляли по центру без экскурсоводов. Просто влюбленная пара в красивом городе. Заходили в кафе, любовались архитектурой, мечтали о будущем.

— Знаешь, — сказала Катя на набережной Невы, — после сегодняшнего дня твой роман стал для меня живым. Теперь понимаю, что чувствовали те люди.

— А что чувствовали?

— Отчаяние. И веру одновременно. Отчаяние от несправедливости мира и веру в возможность его изменить.

Мудрые слова. Катя тонко чувствовала психологию эпохи.

— Поможешь мне дописать роман?

— Конечно помогу. Я теперь тоже причастна к этой истории.

На следующий день посетили Петропавловскую крепость — место заключения многих революционеров. Мрачные казематы, узкие окна, атмосфера безнадежности.

— Здесь сидел Нечаев, — рассказывал экскурсовод. — Двадцать лет одиночного заключения.

— А народовольцы?

— Их казнили быстро. Николай Первый не любил затягивать процессы.

В Исаакиевском соборе молились за упокой всех жертв той эпохи — и революционеров, и их противников. История не знает правых и виноватых, только трагедии человеческих судеб.

Вечером третьего дня вернулись в Москву. Поезд шел всю ночь, они почти не спали — делились впечатлениями, планировали окончание романа.

— Спасибо за эти дни, — сказала Катя, засыпая у него на плече. — Я многое поняла о прошлом нашей страны.

— И о настоящем тоже, — ответил Виктор. — История учит, если умеешь ее читать.

Утром в Москве чувствовал себя обновленным. Поездка дала то, что нужно, — понимание эпохи, атмосферы, психологии героев.

Теперь можно было дописывать роман. С полным пониманием того, о чем пишешь.

«Последний выстрел» обещал получиться настоящей книгой.

Вернувшись из Ленинграда, с головой погрузился в работу над романом. Поездка дала то, чего не хватало — ощущение подлинности. Теперь он не просто описывал события, а видел их.

Сцена взрыва на Екатерининском канале писалась сама собой. Стоило закрыть глаза — и перед ним возникала узкая набережная, мартовский снег, фигуры заговорщиков в толпе.

*«Гриневицкий стоял у угла дома, сжимая в руке сверток. Сердце билось ровно — страха не было, только холодная решимость. Вся жизнь свелась к этому мгновению».*

*«Карета Александра II медленно двигалась по набережной. Еще несколько секунд — и все будет кончено. Или начнется».*

Переписывал сцену несколько раз, добиваясь точности каждой детали. Читал мемуары очевидцев, сверял с планами города, изучал фотографии.

Параллельно дорабатывал образ Екатерины Долгорукой. После разоблачения Павла она мучается выбором — предать любимого или отца. Классическая дилемма русской литературы.

*«Она сидела в своей комнате, глядя на портрет отца в жандармском мундире. Двадцать лет верной службы престолу. А теперь дочь любит врага этого престола».*

*«Что бы сказал отец, узнав правду? Простил бы или проклял?»*

Показывал главы Кате — она читала с неослабевающим интересом:

— Как живо написано! Будто сама там была.

— Поездка в Питер помогла. Теперь знаю, о чем пишу.

— А финал уже придумал?

— Исторически он предопределен. Павел гибнет при взрыве, Екатерина остается одна.

— Жалко ее. Но по-другому нельзя?

— Нельзя. Революция не щадит никого.

К апрелю роман был почти готов. Оставалось дописать последние главы — суд над народовольцами, казнь, эпилог с одинокой Екатериной.

Самой трудной оказалась сцена прощания героев. Павел арестован, Екатерина приходит к нему в тюрьму на последнее свидание.

*«— Ты меня простишь? — спросил он.*

*«— За что?*

*«— За то, что обманывал. За то, что втянул тебя в это.*

*«— Ты не обманывал. Ты был собой. А я... я полюбила именно такого».*

Писал эту сцену со слезами на глазах. Катя, читая, тоже плакала:

— Нельзя же так трогательно писать!

— А как еще? Они же действительно любили друг друга.

— Любили. И это делает их гибель еще трагичнее.

В мае закончил последнюю главу. Эпилог — Екатерина через год после казни Павла. Живет тихо, никого не видит, хранит память о любимом.

*«Она часто ходила на Смоленское кладбище — туда, где хоронили казненных. Официально могилы не существовало, но она знала место. Приносила цветы, молилась за упокой души».*

*«Революция кончилась. Началась другая жизнь. Но сердце ее навсегда осталось в том мартовском дне 1881 года».*

Грустный, но светлый финал. Любовь сильнее смерти, память переживает время.

Перечитал роман целиком — двести восемьдесят страниц исторической драмы. Получилось честно, без прикрас и штампов. И революционеры показаны людьми, и их противники — не карикатуры.

Отнес рукопись Ляпунову. Редактор читал два дня, потом вызвал на разговор:

— Роман сильный, — сказал он. — Но есть вопросы.

— Какие?

— Вы слишком сочувственно показали царскую семью. И жандармов. Читатель может подумать, что вы их оправдываете.

Виктор ожидал такой реакции:

— Я показал их людьми. У каждого была своя правда.

— Правда может быть только одна — народная. А вы создаете впечатление равенства сторон.

— Разве это плохо? Объективность?

— Объективность в классовой борьбе невозможна. Надо четко показать, кто герои, а кто враги.

Снова требования идеологической правки. Виктор вздохнул:

— Что конкретно нужно изменить?

— Сделать жандармов менее симпатичными. Добавить сцен народных страданий. И усилить мотивацию революционеров.

— Хорошо. Подумаю над правками.

Дома долго сидел с рукописью. Опять компромиссы, опять подгонка под идеологические требования. Но выбора не было — без издания роман останется мертвым грузом.

*Лучше немного исказить, чем вообще не опубликовать.*

Неделю переписывал проблемные сцены. Убирал лишнюю симпатию к жандармам, добавлял социальные мотивы в поступки революционеров.

*«Павел вспомнил нищую деревню, откуда был родом. Голодных детей, умирающих стариков, безземельных крестьян. Именно за них он шел на смерть».*

Схематично, но идеологически правильно. Читателю будет понятно, за что боролись народовольцы.

Исправленный вариант Ляпунов одобрил:

— Вот теперь все правильно. Роман принимаем к изданию.

— Когда выйдет?

— К осени. Как раз к годовщине революции.

Символично. «Последний выстрел» станет подарком к празднику.

Вечером рассказал Кате о принятии романа:

— Поздравляю! — обрадовалась она. — Теперь ты автор трех книг.

— Да, карьера развивается.

— И все разные по жанру. Показываешь универсальность.

— Стараюсь не повторяться.

— А следующую о чем писать будешь?

Виктор задумался. О чем действительно? Революционная тема исчерпана, фантастику недавно попробовал. Может, вернуться к современности?

— Пока не знаю. Отдохну немного, подумаю.

— Правильно. Нельзя работать без перерыва.

Лето впереди, отпуск, новые впечатления. А потом — новая книга, новые герои, новые проблемы.

Но это уже другая история.

«Последний выстрел» был закончен. И Виктор чувствовал удовлетворение от проделанной работы.

Несмотря на все компромиссы, роман получился по своему честным. А это главное для любого писателя.

В июне, после сдачи романа, наступило время относительного покоя. Никаких срочных сроков, никакого давления редакторов. Можно было расслабиться, отдохнуть от напряженной работы.

Утренние пробежки по-прежнему, холодный душ, завтрак с Анной Петровной. Но потом — никуда не торопясь, неспешные прогулки по городу.

Часто заходил в издательства — не по делам, а просто побеседовать с коллегами. В «Детгизе» всегда был рад видеть Ляпунова, в «Иностранной литературе» — Гехта.

— А, Громов! — встречал его Ляпунов. — Как дела? Отдыхаете?

— Отдыхаю. Голову проветриваю после работы.

— Правильно. Творческому человеку нужны передышки.

Садились в кабинете редактора, пили крепкий чай из стаканов в подстаканниках. Говорили не о служебных вопросах, а о жизни, литературе, будущем страны.

— Скажите, Борис Федорович, — спрашивал Виктор, — а вы верите в то, что печатаете?

— В каком смысле?

— Ну, все эти книги про светлое будущее, построение коммунизма. Искренне верите?

Ляпунов задумывался, размешивая сахар в стакане:

— Знаете, Алексей Сергеевич, вера — дело сложное. Хочется верить. Надо верить. А искренне ли... кто знает?

— Понимаю.

— А вы? Во что верите?

— В человека. В его способность к добру, несмотря ни на что.

— Хорошая вера. Проверенная временем.

Такие разговоры случались часто. В кабинетах издателей, в кафе с товарищами-писателями, дома с Катей. Люди словно нуждались в честном разговоре — без лозунгов, без газетной риторики.

В «Новом мире» заходил к Твардовскому. Александр Трифонович всегда находил время для беседы:

— Как жизнь, молодой человек? Не скучаете без работы?

— Пока нет. Но, наверное, скоро начну скучать.

— Это признак настоящего литератора. Не может долго без пера.

Твардовский заваривал чай в фарфоровом чайнике, доставал печенье из ящика стола. Обстановка была домашней, непринужденной.

— Скажите, — спрашивал Виктор, — а как вы определяете границы возможного? В литературе, я имею в виду.

— Сложный вопрос, — усмехался редактор. — Границы подвижные. То, что вчера было нельзя, сегодня может пройти.

— А завтра?

— А завтра могут снова запретить. Времена такие.

— И как работать в таких условиях?

— Писать правду. Насколько можно. А что нельзя — ждать лучших времен.

Мудрый совет человека, прошедшего войну и знавшего цену каждому слову.

С Гехтом разговоры были другие — более практические, издательские:

— Алексей Сергеевич, а не думали о том, чтобы ваши книги за границей издать? «Планета Танатос» могла бы заинтересовать братские страны.

— Не думал. А есть интерес?

— Чехи и поляки уже спрашивают. Фантастика сейчас в моде.

— Интересно. А что нужно для этого?

— Ничего особенного. Мы сами все устроим. Вам только гонорары переводить будут.

Гонорары из соцстран — неплохая прибавка к доходу. Можно будет позволить себе лишние траты.

В один из июльских дней зашел в Дом литераторов — посмотреть, как дела у коллег. В столовой встретил знакомых авторов, присел за их столик.

— А, наш восходящий талант! — иронично поздоровался один из них. — Как дела в верхах?

После истории с Семеновым Виктор стал осторожнее с коллегами:

— Нормально. Работаю, как все.

— Да мы слышали, слышали. Роман про народовольцев дописали?

— Дописал.

— И как, редакцию прошел?

— Прошел. Осенью выйдет.

— Везучий вы, Громов. У вас все без проблем проходит.

Виктор промолчал. Объяснять про уступки и правки не хотелось.

Пил чай, слушал разговоры коллег. Кто-то жаловался на редакторов, кто-то хвастался гонорарами, кто-то обсуждал литературные премии.

*Странное сообщество. Вроде бы люди пера, а думают только о деньгах и должностях.*

Ушел рано, не дождавшись окончания посиделок.

Дома Анна Петровна спросила:

— Как дела у товарищей?

— По-разному. Кто-то работает, кто-то сетует.

— А ты не сетуешь?

— Пока не на что. Печатают, читают, платят.

— И правильно. Надо ценить то, что есть.

Разумная женщина. Умела радоваться простому человеческому счастью.

Вечером гулял с Катей по Арбату. Летний вечер, тепло, народу много. Самодеятельные артисты выступали, художники рисовали портреты, молодежь назначала свидания.

— Хорошо летом в Москве, — сказала Катя. — Город становится добрее.

— Да, зимой все торопятся, а летом — неспешно живут.

— А ты не скучаешь без работы?

— Немного скучаю. Но отдых тоже нужен.

— А новую книгу когда начнешь?

— Осенью, наверное. Пока замыслов нет.

— Появятся. У тебя всегда хорошие идеи рождаются.

Катина вера в него была трогательной. Рядом с ней чувствовал себя увереннее, спокойнее.

— Спасибо за поддержку.

— Не за что. Я же тебя люблю.

Простые слова, но от них становилось тепло на душе.

Июль проходил в таких неспешных беседах, прогулках, размышлениях о жизни. Никуда не торопясь, наслаждался покоем.

*Хорошо иметь возможность остановиться, подумать о том, что делаешь и зачем.*

Скоро начнется новый творческий период — придет идея, потребует воплощения. А пока можно просто жить, наблюдать, копить впечатления.

Глава 10

В середине июля Катя предложила поехать на дачу — ягоды поспели, да и от городской жары хотелось укрыться в тени подмосковного леса.

— Лешка, а поедем на выходные? Родители в санатории, будем одни. Можно по лесу походить, земляники набрать.

— Отличная мысль. Уже устал от асфальта и выхлопных газов.

Собрались с утра пораньше. Катя упаковала еду в плетеную корзину — хлеб, колбаса, консервы, термос с чаем. Виктор взял старый армейский плед — на случай, если захочется устроить пикник в лесу.

В электричке народу было мало — дачный сезон в разгаре, но будний день. Сидели у окна, смотрели на проплывающие поля и перелески.

— Хорошо, что вырвались из города, — сказала Катя, прислонившись к его плечу. — А то совсем закопались в делах.

— Ты-то в каких делах? Каникулы же у школьников.

— Программы на новый год составляю, учебники изучаю. Работа учителя на каникулах не кончается.

На даче было тихо и свежо. Июльское солнце грело, но не жгло — деревья давали благодатную тень. В саду зрели яблоки, в огороде наливались помидоры.

— Рай земной, — сказал Виктор, оглядывая участок.

— Да, красота. Пойдем в лес? За ягодами?

Взяли лукошки и отправились в соседний лесок. Земляники было много — красные ягодки прятались под листочками, источая сладкий аромат.

Собирали не торопясь, наслаждаясь лесной тишиной. Изредка перекликались, показывая друг другу особенно урожайные места.

— Смотри, какая полянка! — позвала Катя. — Вся в землянике!

К обеду набрали полные лукошки. Устроили привал на небольшой поляне — расстелили плед, достали еду.

— Как в детстве, — сказала Катя, лакомясь свежими ягодами. — Помнишь, наверное, такие походы с родителями?

Виктор кивнул, хотя таких воспоминаний у него не было. Но картинка была знакомой — советское детство, дача, лес, ягоды.

После обеда подремали на пледе. Лесной воздух клонил ко сну, а после городской суеты хотелось просто полежать, слушая пение птиц.

К вечеру вернулись на дачу. Катя затопила печку, сварила ужин из привезенных продуктов. Сидели на веранде, ели, слушали вечерние звуки природы.

— Хорошо здесь, — сказала Катя. — Жаль, что завтра возвращаться надо.

— А давай останемся еще на день? Дела подождут.

— Правда? — обрадовалась она. — Тогда завтра еще раз в лес сходим.

Вечером включили радиоприемник. Играла легкая музыка — танго, вальсы, советские песни. Катя напевала вполголоса, покачиваясь в такт мелодии.

— Потанцуем? — предложил Виктор.

— На веранде?

— А почему нет?

Обнялись под музыку радиолы. Танцевали медленно, почти не двигаясь с места. Летний вечер, тишина, только они вдвоем.

— Как хорошо, — прошептала Катя. — Будто время остановилось.

— Да, хорошо.

Поцеловались под звуки вальса. Долго, нежно, без спешки. Чувства, которые копились месяцами, требовали выхода.

— Лешка, — тихо сказала Катя, — а давай сегодня здесь переночуем?

— Здесь? На веранде?

— Почему нет? Тепло, звезды красивые. Романтично.

Принесли подушки и одеяла, устроили постель на старом армейском пледе. Радио играло тихую музыку, за окнами шумели листья.

Лежали рядом, глядя на звезды через открытые окна веранды. Млечный путь простирался над головой серебристой рекой.

— Красиво, — шептала Катя. — В городе таких звезд не увидишь.

— Нет, там всегда подсветка мешает.

Она повернулась к нему, положила голову на плечо. Волосы пахли летним воздухом и полевыми цветами.

— Лешка, я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Простые слова, но в них была вся правда. То, что копилось месяцами, наконец нашло выражение.

Целовались под звездным небом, под тихую музыку радиоприемника. Постепенно нежность переросла в страсть. Руки скользили по теплому телу, находили сокровенные места.

— Мы уверены? — прошептал Виктор.

— Уверены, — ответила Катя. — Я давно этого хочу.

Любили друг друга медленно, нежно, открывая новые грани близости. Первая близость — робкая, но искренняя. Под армейским пледом, под звуки советского радио, под шелест листьев за окном.

— Как хорошо, — шептала Катя, прижимаясь к нему. — Как же хорошо...

Засыпали в объятиях друг друга. Виктор последний раз подумал о том, что жизнь может быть прекрасной. Простой человеческой близости хватает для счастья.

Проснулись с рассветом. Птицы пели в саду, солнце пробивалось сквозь листву. Катя лежала у него на груди, тихо дышала во сне.

*Вот оно, счастье. Не в славе, не в деньгах. А в том, что рядом человек, которого любишь.*

— Доброе утро, — прошептала Катя, открывая глаза.

— Доброе утро, любимая.

Слово «любимая» прозвучало естественно, без натяжки. Теперь они были по-настоящему близки.

— Не жалеешь? — спросила она.

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Наоборот — счастлива.

День прошел как в тумане блаженства. Завтрак на веранде, прогулка по лесу, отдых на поляне. Все было пронизано новой близостью, пониманием.

Вечером вернулись в Москву. В электричке сидели тихо, держась за руки. Говорить не хотелось — и так все было ясно.

— Спасибо за эти дни, — сказала Катя у метро.

— Это тебе спасибо. За доверие.

— Позвонишь завтра?

— Обязательно.

Домой шел легкой походкой. Жизнь наполнилась новым смыслом.

Дома, еще под впечатлением от выходных с Катей, неожиданно в голову пришла новая идея. Сидел за столом с чашкой чая, и вдруг — словно молния ударила.

Гладиаторы. Древний Рим. Арена, где люди убивают друг друга ради развлечения толпы.

*А ведь это же идеальная метафора! Рабовладельческий строй, эксплуатация человека человеком, жестокость правящих классов.*

Виктор быстро достал тетрадь, начал набрасывать мысли.

Главный герой — раб-гладиатор. Может быть, пленный варвар, проданный в гладиаторскую школу. Умный, благородный, но вынужденный убивать ради выживания.

*Классовая борьба в чистом виде. Угнетенные против угнетателей. Маркс одобрил бы.*

Антагонист — римский патриций, владелец школы гладиаторов. Жестокий, развращенный, видящий в людях только товар. Типичный капиталист, только в тоге.

Сюжет сам собой складывался. Восстание в гладиаторской школе. Побег на свободу. Партизанская война против римских легионов. Спартак, но в художественной обработке.

*И любовная линия обязательна. Рабыня, может быть гречанка. Образованная, красивая, тоже мечтающая о свободе.*

Виктор писал быстро, едва успевая записывать мысли:

«Название: "Кровь на песке" или "Восстание". Жанр: исторический роман. Тема: борьба за свободу, критика рабовладения как прообраза капитализма».

Идеологически все правильно. Показать жестокость эксплуататорского строя, героизм борцов за свободу. Советские критики будут довольны — ясная классовая позиция.

*А читателям будет интересно. Бои гладиаторов, интриги патрициев, восстание рабов. Зрелищно и поучительно.*

Главы наметились сами собой:

1. Продажа в рабство

2. Гладиаторская школа

3. Первый бой на арене

4. Знакомство с героиней

5. Подготовка восстания

...

К финалу герой погибает, но дело его живет. Классическая схема революционного романа.

*Но нужно избежать банальности. Показать не только героизм, но и человеческие слабости. Страх, сомнения, моральные дилеммы.*

Анна Петровна заглянула в комнату:

— Лешенька, ужинать будешь? А то совсем засиделся.

— Попозже, мам. Идея пришла, записываю.

— А про что на этот раз?

— Про древний Рим. Про гладиаторов.

— Интересно. Только смотри, правильно покажи — кто хорошие, а кто плохие.

— Покажу, мам. Рабы хорошие, рабовладельцы плохие.

— Ну и правильно.

Виктор продолжал набрасывать план. Нужно было изучить исторические источники — быт гладиаторов, устройство амфитеатров, военную тактику римлян.

*И обязательно провести параллели с современностью. Показать, что эксплуатация никуда не делась, только формы изменились.*

Римские патрицианы как прообраз западных капиталистов. Гладиаторские бои как аналог спорта, отвлекающего народ от социальных проблем. Рабы как пролетариат.

*Метафора прозрачная, но не слишком навязчивая. Умный читатель поймет, а цензура придраться не сможет.*

К полуночи план романа был готов. Двадцать глав, четкая композиция, яркие персонажи. От рабства героя до его героической гибели.

Особое внимание — батальным сценам. Бои гладиаторов должны быть зрелищными, но не садистскими. Показать мужество бойцов, а не смаковать жестокость.

*Опыт наемника пригодится. Знаю, как описывать сражения, чтобы читатель поверил.*

Название окончательно определилось — «Кровь на песке». Символично и понятно. Кровь гладиаторов на арене как символ страданий угнетенных.

Лег спать довольный. Идея созрела быстро, план готов. Можно начинать писать, как только изучу исторические материалы.

*Еще одна книга, еще один шаг в карьере. И тема идеологически безопасная — критика рабовладения всегда приветствуется.*

Засыпал, представляя сцены будущего романа. Колизей, рев толпы, схватки на жизнь и смерть. Материал богатый, благодарный.

Утром первым делом — в библиотеку, за историческими источниками. А потом — за работу над новой книгой.

«Кровь на песке» ждала своего рождения.

Утром, когда Виктор еще обдумывал план романа о гладиаторах, зазвонил телефон.

— Алло?

— Алексей Сергеевич? Это Аркадий Стругацкий.

— Здравствуйте, Аркадий Натанович. Как дела?

— Отлично. Слушайте, не могли бы мы встретиться? Хотел бы обсудить кое-что. Новая вещь у нас с братом получается, интересно было бы услышать мнение коллеги-фантаста.

Виктор заинтересовался. Стругацкие всегда писали что-то необычное, их мнение в жанре много значило.

— Конечно. Когда удобно?

— Да хоть сегодня. Часа в три, если не возражаете. В кафе на Арбате встретимся?

— Договорились.

После завтрака Виктор отложил планы по изучению римской истории. Встреча со Стругацким обещала быть интересной.

В кафе Аркадий уже ждал — с папкой и задумчивым видом. Заказали кофе, устроились за столиком в углу.

— Спасибо, что нашли время, — сказал Стругацкий. — Дело в том, что мы с Борисом заканчиваем новую повесть. Называется «Пикник на обочине».

— Интригующее название.

— Да, мы над ним долго думали. Сюжет такой — на Землю прилетают инопланетяне, оставляют после себя зоны с аномальными явлениями. А потом улетают, даже не заметив людей.

Виктор кивнул:

— Как пикникники, которые оставляют мусор после себя.

— Именно! — оживился Аркадий. — А люди потом лазят в эти зоны, добывают артефакты. Опасно, но прибыльно.

— И кто главный герой?

— Сталкер. Проводник, который водит людей в Зону за артефактами. Рэдрик Шухарт его зовут.

Виктор отпил кофе, обдумывая услышанное:

— Интересная метафора. А что именно вас беспокоит?

— Понимаете, тема деликатная. Можно трактовать по-разному. С одной стороны — критика потребительского отношения к природе. С другой... — Аркадий помолчал. — А с другой стороны, могут увидеть аллегорию на нашу действительность.

— В каком смысле?

— Ну, Зона как запретная территория. Сталкеры как люди, живущие вне закона. Власти, которые пытаются контролировать...

Виктор понял беспокойство коллеги. Тема действительно рискованная для 1961 года.

— А как вы планируете подать это?

— Как чистую фантастику. Никаких прямых параллелей с современностью. Но умный читатель может додумать сам.

— Опасная игра.

— Да, опасная. Но интересная. — Аркадий достал несколько страниц из папки. — Хотел бы услышать ваше мнение. Как коллега оцениваете риски?

Виктор быстро просмотрел отрывки. Стиль узнаваемо стругацкий — философский, многослойный. Но подтекст действительно был.

— Написано сильно, — сказал он наконец. — Но цензура может не понять.

— А как думаете, стоит ли рисковать?

— Зависит от того, как подать. Если сделать акцент на научно-фантастической составляющей, экологической проблематике...

— Да, мы об этом думали. Показать опасность бездумного вмешательства в природу.

— Тогда может пройти. Экология сейчас актуальная тема.

Стругацкий кивнул:

— Спасибо за совет. А у вас как дела? Над чем работаете?

— Думаю над историческим романом. Про гладиаторов Древнего Рима.

— Безопасная тема, — усмехнулся Аркадий. — Рабовладельцев критиковать всегда можно.

— Именно поэтому и выбрал. После «Планеты Танатос» хочется чего-то идеологически безупречного.

— Понимаю. Но не забывайте — читатель чувствует искренность. Если пишете только ради безопасности, это видно.

Мудрое замечание. Виктор задумался:

— А как совместить искренность с осторожностью?

— Найти тему, которая вас действительно волнует, но при этом проходит цензуру. У каждого писателя свой путь.

Они проговорили еще час, обсуждая проблемы жанра, отношения с издателями, планы на будущее. Стругацкий оказался не только талантливым автором, но и мудрым собеседником.

— Еще раз спасибо за встречу, — сказал он на прощание. — Ваше мнение очень ценно.

— Не за что. И удачи с «Пикником». Уверен, получится интересно.

— Посмотрим. А вам удачи с гладиаторами.

Возвращаясь домой, Виктор думал о разговоре. Стругацкие рисковали, создавая многослойные произведения. А он выбирал безопасные темы.

*Но разве это плохо? Лучше писать и издаваться, чем сидеть в столе с гениальными, но непроходными рукописями.*

С другой стороны, слова Аркадия о читательском чутье на искренность были справедливы. Нельзя превращаться в конъюнктурщика.

*Значит, нужно найти в теме гладиаторов что-то личное, волнующее. Не просто критику рабовладения, а более глубокие смыслы.*

Дома сел за план романа с новыми мыслями. Что его действительно волновало в истории Спартака? Тема свободы? Цена восстания? Выбор между безопасностью и принципами?

*Вот оно! Моральный выбор в экстремальных условиях. Та же дилемма, что мучила его самого.*

Гладиатор, который может жить, убивая других ради развлечения толпы. Или восстать и умереть, но сохранить человеческое достоинство.

Тема зазвучала по-новому. Не просто историческое повествование, а размышление о цене компромиссов.

*Спасибо, Аркадий Натанович. Помог найти душу будущего романа.*

Теперь можно было браться за работу с чистой совестью.

В библиотеке провел целый день, изучая источники по истории Древнего Рима. Плутарх, Аппиан, Светоний — классики давали богатый материал о гладиаторских играх и восстании Спартака.

Особенно заинтересовали описания гладиаторских школ. Оказалось, это были настоящие тюрьмы-казармы, где людей превращали в машины для убийства.

*«Гладиаторы спали в камерах, закованные в цепи. Днем — тренировки с деревянным оружием, вечером — скудная еда и подготовка к смерти».*

Записывал цитаты, делал зарисовки планов амфитеатров. Нужно было понимать, как устроена арена, где сидели зрители, откуда выпускали зверей.

К вечеру в голове сложилась ясная картина эпохи. Рим времен империи — роскошь для немногих, нищета для большинства. Хлеба и зрелищ — формула управления народом.

*Удивительно актуально звучит для XX века.*

Дома начал работу над первой главой. Герой — фракиец Спартак (имя заимствовал у исторического прототипа, но характер делал своим). Пленен в войне, продан в гладиаторскую школу Лентула в Капуе.

*«Железные кандалы врезались в щиколотки, натирая кровавые раны. Спартак шел в колонне пленников по римской дороге, сжав зубы от боли и унижения».*

*«Вокруг простиралась чужая земля — холмы Кампании, виноградники, оливковые рощи. Красивая страна, построенная на костях рабов».*

Писал медленно, тщательно подбирая слова. Нужно было сразу показать контраст — красота природы и уродство рабства.

Через неделю первые три главы были готовы. Показал Кате — она читала с увлечением:

— Как живо написано! Будто римские хроники читаю.

— Спасибо. Старался сделать достоверно.

— А Спартак очень симпатичный получился. Гордый, но не заносчивый.

— Главное — показать его человеком, а не памятником.

— Получается. И про гладиаторскую школу страшно читать.

— Там и было страшно. Фабрика смерти.

Катя дочитала главу и задумалась:

— Знаешь, а ведь это похоже на наше время.

— В каком смысле?

— Ну, люди тоже развлекаются, глядя на чужие страдания. Только не в амфитеатрах, а в кино, по телевизору.

Проницательное замечание. Виктор не ожидал такой параллели от Кати.

— Интересная мысль. Но тогда зрители видели настоящую смерть.

— А сейчас — ненастоящую, но тоже смерть. Разве это лучше?

Философский вопрос. Виктор записал в блокнот — можно использовать для размышлений героя.

К концу августа написал половину романа. Сюжет развивался по намеченному плану — от покорности к бунту. Спартак постепенно осознает, что лучше умереть свободным, чем жить рабом.

Ключевая сцена — разговор с умирающим товарищем после боя:

*«— Зачем мы это делаем, Спартак? — прохрипел Крикс, зажимая рану. — Убиваем друг друга ради потехи римлян?*

*«— Чтобы жить, — ответил Спартак.*

*«— Это не жизнь. Это медленная смерть. Лучше умереть быстро, но как человек».*

После этого разговора герой принимает решение о восстании. Не импульсивно, а обдуманно — понимая всю безнадежность затеи.

*Вот она, центральная тема романа. Выбор между безопасным прозябанием и опасной борьбой за достоинство.*

Любовную линию развивал параллельно с основной. Героиня — гречанка Фемида, образованная рабыня в доме Лентула. Учит детей хозяина, мечтает о свободе.

*«Она была красива той особой красотой, которую дает образование. Не просто хорошенькое лицо, а одухотворенные черты человека думающего».*

Знакомство Спартака и Фемиды происходит в библиотеке дома Лентула. Она читает ему вслух Гомера — «Илиаду», песнь о Гекторе.

*«— Понимаешь, — сказала Фемида, — Гектор знал, что погибнет. Но все равно вышел на бой.*

*«— Зачем? — спросил Спартак.*

*«— Потому что был человеком. А человек не может жить без чести».*

Символично. Через античную поэзию героиня объясняет герою смысл его будущего подвига.

В сентябре позвонил Ляпунов:

— Алексей Сергеевич, как дела с новым романом?

— Пишу. К концу месяца закончу.

— Отлично. А тема какая?

— Восстание Спартака. Гладиаторы против рабовладельцев.

— Прекрасная тема! Классовая борьба в чистом виде. Это как раз то, что нужно.

— Стараюсь показать героизм угнетенных.

— Правильно. Такие книги воспитывают читателей.

Издатель был доволен выбором темы. Никаких подводных камней, никаких двусмысленностей. Чистая идеология.

*Хорошо, что Ляпунов не видит философского подтекста. А то пришлось бы объяснять.*

К концу сентября роман был закончен. Двести пятьдесят страниц о борьбе за свободу, любви и героической смерти. Спартак гибнет в финальной битве, но его дело живет.

*«Он упал, пронзенный десятком копий, но глаза его горели непокоренным огнем. Рим победил восстание, но не сломил дух свободы».*

Высокопарно, но искренне. Виктор и сам верил в то, что писал.

Перечитал роман целиком. Получилось честно — без штампов о «пламенных революционерах», но и без излишней жестокости. Приключенческий роман с философским подтекстом.

*«Кровь на песке» готова. Теперь — к издателю, на суд редакторов и цензуры.*

Но Виктор был уверен — книга пройдет. Тема правильная, исполнение качественное.

И читателям понравится. Все любят истории о борьбе добра со злом.

Даже если добро обречено на поражение.

В начале октября пришла толстая папка из издательства — подборка критических отзывов на «Последний выстрел». Виктор принял ее из рук почтальона спокойно, без прежнего волнения. После трех изданных книг привык к тому, что критики всегда найдут, к чему придраться.

Заварил крепкий чай, устроился в кресле у окна. За стеклом моросил осенний дождь, желтели листья на деревьях. Хорошая погода для неспешного чтения.

Первая рецензия в «Литературной газете» начиналась традиционно:

*«Новый роман Алексея Громова "Последний выстрел" продолжает тему революционной борьбы в русской литературе. Автор обратился к героическим страницам народовольческого движения...»*

Виктор отпил чай, читал дальше. Критик хвалил историческую достоверность, психологизм персонажей, но находил недостатки:

*«...однако нельзя не отметить некоторую идеализацию царской России. Автор слишком подробно описывает роскошь дворцов, красоту петербургских улиц. Создается впечатление ностальгии по ушедшей эпохе...»*

*Любопытно. Значит, цель достигнута — читатели почувствовали красоту старого Петербурга.*

*«...кроме того, образ жандармского полковника Долгорукого получился чересчур человечным. Враги народа не должны вызывать сочувствие у читателей...»*

Виктор усмехнулся. Критик требовал черно-белой схемы, а получил живых людей.

Вторая рецензия в «Новом мире» была благожелательнее:

*«Громов растет как мастер исторического повествования. Его "Последний выстрел" — зрелое произведение, свидетельствующее о глубоком понимании эпохи...»*

Дальше шел разбор художественных достоинств романа. Критик отмечал яркость диалогов, достоверность исторических деталей, убедительность любовной линии.

*«...особенно удалась трагическая фигура Екатерины Долгорукой. Автор сумел показать драму русской женщины, разрывающейся между любовью и долгом...»*

Приятно читать. Значит, психологические нюансы заметили и оценили.

Третья рецензия в «Знамени» была более жесткой:

*«К сожалению, автор не избежал влияния буржуазной историографии. Народовольцы показаны как одинокие герои, оторванные от народных масс...»*

Виктор покачал головой. Критик требовал показать революционеров частью массового движения. Но исторически это было не так — народовольцы действовали изолированно.

*«...кроме того, финал романа излишне пессимистичен. Гибель героев не освещена перспективой будущей победы...»*

Вечная проблема советской критики — требование оптимистических концовок. Но как можно оптимистично закончить роман о людях, идущих на заведомую смерть?

Четвертая рецензия оказалась неожиданной — в журнале «Молодая гвардия» писал молодой критик:

*«"Последний выстрел" Громова — книга нашего времени. Под маской исторического повествования автор ставит вечные вопросы о цене убеждений, о выборе между безопасностью и принципами...»*

*Умный критик. Понял философский подтекст.*

*«...роман заставляет задуматься: а мы, живущие в более справедливое время, готовы ли жертвовать чем-то ради своих идеалов?»*

Именно этого и добивался Виктор. Чтобы читатель задумался о современности через призму истории.

Дочитав последнюю рецензию, отложил папку. В целом критики отнеслись к роману благожелательно. Придирки были, но несущественные — больше идеологические, чем художественные.

*Главное — книгу читают и обсуждают. Значит, она живая.*

Позвонил Ляпунов:

— Алексей Сергеевич, видели подборку критики?

— Видел. В основном положительные отзывы.

— Да, роман удался. Продается хорошо, читатели довольны.

— А претензии критиков?

— Ерунда. Всегда найдут к чему придраться. Главное — художественный уровень высокий.

— Спасибо за поддержку.

— А как дела с новым романом? Про гладиаторов?

— Закончил. На днях принесу рукопись.

— Отлично! Тема благодарная, пройдет без проблем.

Вечером показал рецензии Кате. Она читала внимательно, иногда морщась:

— Странные они, эти критики. Требуют, чтобы все было правильно, а не правдиво.

— Такова их работа. Следить за идеологической чистотой.

— А тебя не раздражает?

— Поначалу раздражало. Теперь привык. Пишу для читателей, а не для критиков.

— Правильно. Читатели умнее.

Катя была права. Письма от читателей приходили теплые, благодарные. Люди чувствовали искренность, ценили честность.

*А критики — они просто выполняют свою функцию в системе. Не стоит принимать их слишком близко к сердцу.*

Поздно вечером, допивая остывший чай, Виктор думал о пройденном пути. Три книги за два года. Признание читателей и коллег. Стабильный доход.

*Неплохо для человека, который год назад был никем.*

Конечно, приходилось идти на компромиссы. Но разве не так живут все? Каждый ищет баланс между принципами и возможностями.

*Главное — не потерять себя в этом поиске. Остаться честным, насколько позволяют обстоятельства.*

А «Кровь на песке» покажет, получается ли это. Новая книга, новые испытания.

Но он был готов к ним. Спокойно и философски.

Как подобает зрелому писателю.

В ноябре издательство организовало презентацию «Крови на песке» в Доме литераторов. Виктор готовился к мероприятию без особого волнения — опыт трех изданных книг научил держаться на публике.

Зал собрался приличный — человек семьдесят. Коллеги-писатели, критики, читатели, журналисты. В первом ряду сидели Ляпунов с сотрудниками издательства, во втором — Твардовский и редакторы «Нового мира».

Виктор поправил галстук, вышел на сцену. Легкое волнение все же было — всегда волнительно представлять новую работу.

— Уважаемые товарищи, — начал он, — «Кровь на песке» — это роман о борьбе за человеческое достоинство. О людях, которые предпочли смерть рабству.

Рассказывал о замысле, об исторических источниках, о работе над образами. Зал слушал внимательно, изредка кивая.

— Спартак для меня не просто исторический персонаж, — продолжал Виктор. — Это символ непокоренного духа. Человека, который даже в самых тяжелых условиях не теряет веру в справедливость.

— А как вы относитесь к насилию в романе? — спросил кто-то из зала. — Гладиаторские бои довольно жестоки.

— Насилие в книге — не самоцель, а средство показать античную реальность. Я старался не смаковать жестокость, а объяснить ее социальные корни.

— Проводите ли параллели с современностью? — поинтересовался журналист.

Вопрос провокационный. Виктор ответил осторожно:

— Роман о древности. Но тема борьбы угнетенных против угнетателей актуальна во все времена.

— А что привлекло вас в личности Спартака?

— Его человечность. В источниках он показан не только как военачальник, но как человек, способный к состраданию.

После выступления началось обсуждение. Первым взял слово Твардовский:

— Роман читается на одном дыхании. Автор сумел совместить историческую достоверность с художественной выразительностью.

Аплодисменты. Мнение Твардовского много значило.

Следующий выступающий — критик Огнев:

— Особенно удались батальные сцены. Чувствуется, что автор понимает военное дело.

*Еще бы не понимать,* — подумал Виктор.

— Но есть и замечания, — продолжал Огнев. — Образ римского патриция Красса получился слишком сложным. Хотелось бы более четкого разделения на положительных и отрицательных персонажей.

Ожидаемая критика. Виктор кивнул, но спорить не стал.

Выступила пожилая писательница Кетлинская:

— Меня поразила женская линия романа. Фемида — не просто возлюбленная героя, а полноценный персонаж со своей драмой.

— Спасибо. Я старался показать античную женщину не рабыней, а человеком.

Несколько молодых критиков задавали вопросы о творческих планах, о работе с историческими источниками. Обсуждение шло оживленно.

Неожиданно встал Семенов — тот самый писатель, с которым у Виктора была стычка:

— Хотел бы спросить автора о его отношении к теме. Чувствуется ли здесь личная заинтересованность или это просто дань моде на античность?

Подковырка очевидная. Виктор ответил спокойно:

— Каждый роман для писателя личный. Иначе зачем его писать?

— А что именно личного в истории древних гладиаторов?

— Тема выбора. Каждый человек в жизни стоит перед дилеммой — принять удобную ложь или бороться за трудную правду.

Семенов хотел что-то добавить, но Ляпунов ловко перевел разговор на другую тему.

После официальной части — фуршет. Подходили знакомые и незнакомые люди, поздравляли, задавали вопросы.

— Отличная книга, — сказал Стругацкий. — И тема удачная — идеологически безопасная, но художественно интересная.

— Спасибо. А как ваши дела с «Пикником»?

— Пока лежит в издательстве. Редакторы думают.

— Пройдет, — уверенно сказал Виктор. — У вас опыт большой.

К Виктору подошла молодая журналистка:

— Можно интервью для «Литературной газеты»?

— Конечно.

— Скажите, трудно ли писать о далеком прошлом? Не мешает ли незнание реалий?

— Наоборот, помогает. Можешь сосредоточиться на вечных темах, не отвлекаясь на сиюминутное.

— А планы на будущее?

— Пока отдыхаю. Три романа за два года — неплохой темп.

— Не собираетесь попробовать современную тематику?

— Возможно. Но сначала нужно найти подходящую идею.

Презентация закончилась поздно. Провожая гостей, Ляпунов был доволен:

— Прошло отлично. И критики, и читатели довольны.

— А продажи как?

— Предварительный заказ уже превысил тираж. Будем допечатывать.

Хорошая новость. Читательский успех важнее похвалы критика.

Домой Виктор добирался на такси, обдумывая вечер. Все прошло гладко, без эксцессов. «Кровь на песке» принята публикой.

*Еще один шаг в карьере. Теперь можно считать себя состоявшимся писателем.*

Дома Анна Петровна ждала с чаем:

— Ну как, сынок? Понравилось людям?

— Понравилось. Хвалили.

— И правильно! Книга хорошая, поучительная.

— Мам, а ты читала ее?

— Конечно читала! Весь вечер сидела, не могла оторваться. Жалко Спартака — хороший был человек.

Простая реакция, но искренняя. Лучшая оценка для писателя.

Лег спать довольный. «Кровь на песке» удалась. И критики довольны, и читатели. Можно отдохнуть, подумать о новых планах.

*А может, действительно попробовать современную тему? Посмотреть, что получится.*

Но это завтра. Сегодня можно просто наслаждаться успехом.

Глава 11 ИНТЕРЛЮДИЯ

## Интерлюдия: В курилке Дома литераторов

*Ноябрь 1961 года, после презентации "Крови на песке"*

— Ну что, товарищи, видели этот цирк? — Геннадий Семенов затянулся папиросой и выпустил дым в потолок курилки. — Громов опять всех очаровал.

— Столько романов за год! — фыркнул Виталий Корнеев, критик из "Литературной газеты". — Да Толстой столько за всю жизнь не написал. А этот... графоман проклятый.

— Слушайте, а вы не замечали, что с ним что-то не так? — Борис Агапов поправил очки. — Я его еще в Литинституте помню. Тихий был, застенчивый. А тут вдруг — бац! — и гений литературы.

— Да бросьте вы, — махнул рукой Семенов. — Просто конъюнктурщик отъявленный. Чует, что нужно, то и пишет. То легионера, то шпиона, то фантастику. Как флюгер!

— А видели, как Твардовский на него смотрит? — ехидно заметил Корнеев. — Прямо как на родного сына. А мы, значит, пасынки.

— И Гехт его под крыло взял, — подхватил молодой поэт Славка Воронцов. — А нам что? Нам рукописи по полгода в портфелях валяются.

— Самое противное — эта его скромность наигранная, — сплюнул Агапов. — "Ах, я еще учусь, ах, мне еще далеко до мастеров". А сам тиражи гребет, как не в себя.

— Да и девка у него — дочка Соболева, — добавил Семенов с завистью. — Связи, понимаете ли. Папочка в редакции, мамочка небось тоже где-то устроена. А мы — сами с усами.

— А помните, как он в партию вступал? — Корнеев затушил окурок о подоконник. — Месяц в КПСС — и уже речи толкает о роли писателя в обществе. Лицемер!

— И что самое бесячее — пишет-то неплохо, гад, — признался Воронцов. — Я "Планету Танатос" читал. Завидую по-черному.

— Талант без души — не талант, — философски заметил Агапов. — Ремесло это, не более. Штампует, как на фабрике.

— А вы слышали, что он дальше планирует? — Семенов понизил голос до заговорщицкого шепота. — Говорят, роман о войне замахнулся писать. Небось и там героя себе выдумает.

— Да ладно вам, товарищи, — неожиданно вмешался Петр Васильев, до этого молчавший в углу. — Зависть — плохой советчик. Может, стоит у него поучиться? Работоспособности хотя бы?

Все повернулись к нему с таким видом, будто он предложил продать родину.

— Петя, ты что, серьезно? — изумился Семенов. — Поучиться у этого выскочки?

— А что? Результат налицо. Мы тут языками чешем, а он дело делает.

— Дело! — возмутился Корнеев. — Какое дело? Макулатуру штампует! Идеологически правильную, но макулатуру!

— Знаете что, — Агапов поднялся и расправил плечи, — а давайте проверим его. Настоящим делом. Пусть попробует что-нибудь серьезное написать. Не про гладиаторов и не про шпионов. Про нашу жизнь. Правдиво.

— И что он напишет? — усмехнулся Семенов. — Про то, как хорошо живется советскому писателю? Про творческие муки в коммунальной квартире?

— Вот именно. А если не осмелится — значит, и разговора нет. Трус и приспособленец.

— А если осмелится? — тихо спросил Васильев.

— Тогда... — Семенов задумался. — Тогда мы увидим, на что он способен по-настоящему. И либо признаем, либо... похороним.

В курилке повисла тишина, нарушаемая только шорохом табачного дыма у окна.

— Идет, — прошептал Воронцов, глядя в коридор. — Сам Громов идет. С Катькой своей.

Все мгновенно замолчали, изображая случайную беседу о погоде. А за дверью раздавался веселый смех Алексея и мелодичный голос Кати, обсуждавших только что прошедшую презентацию.

— До завтра, товарищи, — буркнул Семенов, направляясь к выходу. — Подумаем, как нашего гения на чистую воду вывести.

И курилка опустела, оставив после себя только едкий запах табака и еще более едкий привкус зависти.

***

## Интерлюдия: В кабинете "Советского писателя"

*Декабрь 1961 года, закрытое совещание*

Семен Львович Гехт поставил стакан с чаем на стол и обвел взглядом собравшихся коллег. В просторном кабинете главного редактора издательства "Советский писатель" за круглым столом сидели самые влиятельные люди советской литературы.

— Итак, господа... то есть, товарищи, — начал Гехт с легкой усмешкой, — думаю, все понимают, зачем мы здесь собрались.

— Громов, — коротко произнес Александр Трифонович Твардовский, отложив трубку. — Феномен года, не иначе.

— Феномен или головная боль? — уточнил Борис Ляпунов из "Детгиза", поправляя очки. — У меня "Планета Танатос" расходится как горячие пирожки. Второе издание готовим.

— А у меня "Двойная игра" за месяц разошлась, — добавил представитель "Молодой гвардии" Константин Федин. — Читатели требуют продолжения.

Твардовский медленно раскурил трубку:

— Знаете, что меня больше всего поражает? Не количество. Качество. "Человек без прошлого" — это сильно. Очень сильно. Я таких рассказов давно не читал.

— Александр Трифонович, — осторожно заметил Ляпунов, — а вы не находите странным эту... универсальность? Сегодня он историк, завтра фантаст, послезавтра мастер психологической прозы.

— А что тут странного? — пожал плечами редактор "Знамени" Всеволод Кочетов. — Талант он и есть талант. Пушкин тоже в разных жанрах работал.

— Пушкин — это Пушкин, — сухо возразил Федин. — А Громов... Товарищи, я не хочу показаться параноиком, но его биография... Не слишком ли гладко все?

Гехт внимательно посмотрял на него:

— Что вы имеете в виду, Константин Александрович?

— Литинститут с отличием, комсомол, теперь партия. Ни одного пятна в биографии. Ни одного скандала. Даже военной службы толком не было — комиссовали по здоровью. Не слишком ли... стерильно?

— А может, просто человек умный? — предположил Кочетов. — Понимает, в какое время живет. Зачем ему скандалы?

Твардовский задумчиво выпустил кольцо дыма:

— Знаете, что меня настораживает больше всего? Его знание жизни. "Пустынный город" — там такие детали французского легиона, что... Откуда у московского мальчика такие знания?

— Может, консультировался с кем-то? — предположил Ляпунов.

— С кем? — резко спросил Федин. — У нас во всем Союзе найдется человек пять, кто служил в иностранном легионе. И все они в лагерях сидят или сидели.

Повисла тягостная тишина.

— Товарищи, — тихо заговорил Гехт, — а что, если мы делаем из мухи слона? Может, парень просто хорошо читает? Мемуары, документы...

— Семен Львович, — Твардовский наклонился вперед, — я сам с ним беседовал. Подолгу. Он не просто читал про войну — он ее чувствует. Изнутри. Как будто сам воевал.

— А может, и воевал? — неожиданно предположил Кочетов. — Мало ли что в документах написано. Война — время темное.

— Ему двадцать пять лет, — напомнил Ляпунов. — В сорок первом ему было четыре года.

— Тогда что? — раздраженно спросил Федин. — Что вы предлагаете? Проверить его? Донести куда следует?

— Константин Александрович! — возмутился Гехт. — О чем вы говорите?

— Да успокойтесь вы, — махнул рукой Твардовский. — Никто никого проверять не будет. У нас есть талантливый писатель, который пишет идеологически выдержанные произведения и приносит хорошие тиражи. Чего еще желать?

— Но ведь интересно же, — не унимался Ляпунов, — откуда у него эта... зрелость? Этот опыт? Я читал его студенческие работы — обычный графоман. А тут вдруг...

— А тут вдруг созрел, — отрезал Кочетов. — Бывает. Особенно если есть мотивация.

— Какая мотивация? — поинтересовался Федин.

— Девушка. Катя Соболева. Дочка Бориса Михайловича. Любовь, знаете ли, окрыляет.

Твардовский усмехнулся:

— Всеволод Анисимович, если бы любовь так действовала на всех писателей, у нас был бы век золотой литературы.

— Может, и есть? — философски заметил Гехт. — Может, мы его свидетели?

— А может, — тихо проговорил Ляпунов, — мы свидетели чего-то совсем другого...

Все посмотрели на него.

— Чего именно? — спросил Твардовский.

— Не знаю, — честно признался Ляпунов. — Но чувствую — что-то тут не так. Интуиция редактора, знаете ли.

— Ваша интуиция, Борис Степанович, — сухо заметил Гехт, — пока что приносит вашему издательству неплохую прибыль. Так что, может, не будем загадывать загадки?

— Согласен, — кивнул Твардовский. — Пока Громов пишет хорошо и в рамках дозволенного — какая разница, откуда у него талант? Дареному коню в зубы не смотрят.

— Но наблюдать за ним стоит, — упорствовал Федин. — На всякий случай.

— Наблюдать будем, — согласился Гехт. — Не из подозрительности, а из профессионального интереса. Хочется понять, как долго он сможет поддерживать такой темп.

— И такое качество, — добавил Твардовский. — Потому что если сможет... то у нас появился писатель, который войдет в историю.

— Или в сводки особых отделов, — мрачно пробормотал Федин.

— Константин Александрович, — строго сказал Гехт, — я думаю, на этом закончим. У нас есть талантливый автор, у нас есть спрос на его книги. Все остальное — досужие домыслы.

Издатели начали расходиться, но каждый унес с собой одну и ту же мысль: за Алексеем Громовым действительно стоит понаблюдать. Просто чтобы понять — что это: гений или что-то совсем иное.

А в декабрьских сумерках за окном падал снег, и где-то в московской квартире Алексей Громов работал над новым романом, не подозревая, что стал объектом пристального внимания самых влиятельных людей советской литературы.

***

## Интерлюдия: В московской квартире братьев Стругацких

*Январь 1962 года, вечер*

Аркадий Стругацкий поставил стакан с чаем на стол и посмотрел на брата, который задумчиво ходил по комнате.

— Борис, ты что-то мрачный сегодня. Опять редактура достала?

Борис остановился у окна, глядя на заснеженный двор:

— Не в редактуре дело. Помнишь Громова? Алексея?

— Ну как не помнить, — Аркадий усмехнулся. — Твой протеже. Консультировался с тобой по поводу "Планеты Танатос". А что с ним?

— Вот именно — что? — Борис повернулся к брату. — Аркаша, я перечитал его роман. Три раза. И знаешь, что меня поразило?

— Что он хорош?

— Что он слишком хорош. Для дебютанта в фантастике.

Аркадий отложил рукопись, над которой работал:

— Объясни.

— Смотри. Парень пишет о мертвой планете после ядерной войны. Казалось бы — штамп, да? Но... Борис, там такие детали, такое понимание последствий ядерного взрыва, что... Откуда у литератора такие знания?

— Может, читал научную литературу?

— Читал, конечно. Но дело не в фактах. Дело в... ощущении. Он описывает радиацию не как физическое явление, а как... как будто сам ее чувствовал. Понимаешь?

Аркадий нахмурился:

— Не очень.

— Помнишь, как мы с тобой писали "Трудно быть богом"? Сколько мы бились над деталями средневековья? Сколько книг перелопатили? А у него... Он пишет о французском легионе так, будто сам там служил. О древнем Риме — как будто жил в Колизее. О царской России — словно лично знал народовольцев.

— Может, у него просто хорошее воображение?

— Аркаша, — Борис сел напротив брата, — воображение — это одно. А знание жизни — совсем другое. Когда он описывает, как умирает человек в пустыне, я... я чувствую песок в горле. Понимаешь?

— Борис, ты меня пугаешь. К чему ты клонишь?

— Не знаю. Но когда мы с ним разговаривали о фантастике, он сказал странную вещь. Мол, будущее предсказать легко — труднее забыть прошлое.

— И что тут странного?

— Для двадцатипятилетнего парня — многое. Какое у него может быть прошлое, которое нужно забывать?

Аркадий задумался:

— А может, он просто... необычный? Вундеркинд какой-то?

— Может. А может, что-то другое. — Борис встал и снова подошел к окну. — Знаешь, я вчера перечитал наш "Пикник на обочине". И подумал: а что если...

— Что если что?

— А что если некоторые люди действительно... приходят издалека? Из других мест? Других времен?

— Борис! — рассмеялся Аркадий. — Ты же материалист!

— Я фантаст. А фантаст обязан рассматривать невозможные возможности.

— Хорошо, допустим. Откуда бы он мог прийти? И зачем?

Борис помолчал, обдумывая:

— Не знаю откуда. Но зачем... А зачем приходят в нашу литературу талантливые люди? Чтобы что-то сказать. Что-то важное.

— И что же хочет сказать Громов?

— Пока не понятно. Он осторожен. Очень осторожен. Как человек, который знает цену слова.

— Или как человек, который знает цену молчания, — задумчиво добавил Аркадий.

— Точно! — Борис повернулся к брату. — Ты заметил, как он говорит о войне? О смерти? Не как литератор, который изучал вопрос. А как... как солдат.

— Но он не воевал. Ему было четыре года в сорок первом.

— В этой войне — да. А в другой?

Аркадий встал и подошел к брату:

— Борис, послушай себя. Ты говоришь так, будто он... переселенец из другого времени.

— А почему бы и нет? — Борис усмехнулся. — Мы же пишем о звездолетах и мутантах. Почему бы не пофантазировать о переселении душ?

— Потому что это мистика, а не наука.

— А кто сказал, что там, где кончается наука, обязательно начинается мистика? Может, есть что-то третье?

Аркадий задумался:

— Знаешь, что меня действительно удивляет? Его отношение к власти. Он лоялен, но... дистанцированно лоялен. Как человек, который понимает игру, но в ней не участвует.

— Как наблюдатель, — кивнул Борис. — Именно. Он пишет о советской действительности, но... отстраненно. Профессионально. Словно изучает экзотическую культуру.

— Но пишет хорошо.

— Очень хорошо. И это меня больше всего настораживает.

— Почему?

— Потому что такое мастерство не приходит за год. На это нужны годы. Десятилетия.

— Может, он гений?

— Гений — это врожденная способность. А мастерство — это опыт. У Громова есть и то, и другое. Но откуда у двадцатипятилетнего парня опыт пятидесятилетнего мастера?

Аркадий налил себе чай и долго молчал. Потом тихо сказал:

— А знаешь, что меня больше всего поражает?

— Что?

— Его глаза. Когда он рассказывал мне о "Планете Танатос", я смотрел в его глаза. Там была такая... усталость. Не физическая. Душевная. Как у человека, который слишком много видел.

— Или слишком много помнит, — добавил Борис.

— Из прошлой жизни? — усмехнулся Аркадий.

— А почему бы и нет? Если допустить, что сознание может существовать независимо от тела...

— Борис, мы фантасты, а не мистики.

— Фантастика сегодня — это наука завтра. А если Громов действительно... переселенец, то он может нам многое рассказать. О том, что нас ждет. О том, чего следует избегать.

— И о том, что уже было, но мы забыли, — тихо добавил Аркадий.

Братья замолчали, каждый думая о своем. За окном падал снег, а где-то в Москве Алексей Громов работал над новым романом, не подозревая, что двое самых проницательных писателей страны пытаются разгадать его тайну.

— Знаешь что, — наконец сказал Борис, — а давайте понаблюдаем за ним. Не из любопытства. Из профессионального интереса.

— Как за подопытным?

— Как за коллегой, который может нас многому научить. Даже если он самый обычный талантливый парень.

— А если не обычный?

— Тогда... тогда мы станем свидетелями чего-то невероятного. И, возможно, напишем об этом книгу.

— Фантастическую?

— Не знаю, — улыбнулся Борис. — Может быть, и документальную.

***

## Интерлюдия: Дневник Кати Соболевой

*15 января 1962 года, поздний вечер*

*Дорогой дневник,*

*Сегодня снова не могла заснуть. Лежу и думаю об Алеше. О том, что с ним происходит. О том, что происходит с нами.*

*Помню тот октябрьский день, когда он впервые поцеловал меня на даче. Казалось бы — что особенного? Целовались и раньше. Но тогда... тогда было по-другому. Он целовал меня так нежно, так осторожно, словно боялся причинить боль. Словно я была сделана из фарфора. И в его глазах была такая благодарность... За что? За то, что я его люблю? Но ведь это естественно — любить того, с кем встречаешься больше года.*

*А потом этим летом, на даче... Когда мы были близки в первый раз... Боже, как это описать? Он был так нежен, так внимателен. Но опять же — эта странная благодарность в глазах. И еще... осторожность. Как будто он учился заново быть мужчиной. Нет, не так. Как будто учился быть мужчиной со мной. Именно со мной.*

*Иногда мне кажется, что он меня изучает. Не в плохом смысле — нет. Просто... запоминает. Каждую мою реакцию, каждое слово, каждый жест. Как будто составляет карту моей души. Зачем?*

*А его книги... Господи, его книги! Когда я читала "Пустынный город", у меня мурашки по коже бежали. Он так описывал любовь французского легионера к марокканке... Так точно, так пронзительно. Откуда он знает, как любит мужчина, который слишком много видел смерти? Откуда знает, как женщина может стать для такого мужчины единственным светом в темноте?*

*Я спросила его об этом. Он улыбнулся той своей особенной улыбкой — грустной и нежной одновременно — и сказал: "Катенька, а откуда поэты знают, что такое любовь? Чувствуют сердцем". Но это не ответ. Это уход от ответа.*

*Вчера мы гуляли по Арбату, и он вдруг остановился у одного дома. Стоит и смотрит. Я спрашиваю: "Что там?" А он говорит: "Ничего. Просто... здесь когда-то жили интересные люди". Каких людей? Дом как дом, старый московский дом. Но в его голосе была такая... ностальгия. По чему? По кому?*

*А еще у него иногда бывают кошмары. Он просыпается среди ночи весь в поту и долго сидит у окна, курит. Я однажды спросила, что ему снится. Он ответил: "Пустыня. И люди, которых я подвел". Каких людей, Алеша? Когда ты кого-то подвел? Ты же самый честный человек, которого я знаю.*

*Но самое странное — это его отношение ко мне. Он любит меня — я это чувствую каждой клеточкой. Но... как будто я для него не просто девушка, а... спасение. Да, именно так. Как будто через меня он спасается от чего-то. От кого-то. От самого себя?*

*Папа говорит, что Алеша — гений. Что таких писателей рождается один на поколение. Мама добавляет, что он еще и красавец, и порядочный человек, и что мне повезло. Подружки завидуют — у всех мужья и женихи обычные, а у меня знаменитый писатель. Но они не видят того, что вижу я.*

*Они не видят, как он иногда смотрит в зеркало — словно не узнает отражения. Не слышат, как он во сне говорит на каком-то языке — не французском, не немецком, каком-то другом. Не замечают, как он вздрагивает от резких звуков — словно ждет взрыва или выстрела.*

*А еще... а еще он слишком много знает. О вещах, которые мужчина его возраста знать не должен. Как обращаться с оружием (я видела, как он разбирал папин охотничий карабин — быстро, профессионально). Как оказывать первую помощь (когда соседский мальчишка разбил коленку, Алеша обработал рану так ловко, словно всю жизнь был медиком). Как... как быть настоящим мужчиной. Не играть в настоящего мужчину, а быть им.*

*Иногда мне кажется, что я влюблена в человека, которого не знаю. Что настоящий Алеша спрятан где-то глубоко внутри, а тот, кого я вижу каждый день — это... маска. Красивая, добрая, любящая маска. Но маска.*

*А иногда — чаще всего по ночам, когда он спит рядом со мной — мне кажется, что я знаю его лучше, чем он сам себя. Что мое сердце видит его настоящего. Усталого, израненного, ищущего покоя. И я хочу дать ему этот покой. Хочу стать его домом, его тихой гаванью.*

*Но можно ли стать домом для человека, который, кажется, пришел из какого-то другого мира?*

*Он часто говорит, что я его ангел. Что без меня он бы пропал. И в эти моменты в его голосе звучит такая искренность, что я готова поверить: да, я его ангел. Да, я его спасаю. Но от чего? От кого?*

*Завтра увидимся снова. Пойдем в театр на "Гамлета". Он очень хотел посмотреть именно эту пьесу. Говорит, что Шекспир понимал человеческую душу лучше всех. А я буду смотреть не на сцену — на него. На то, как он воспринимает монолог о бытии и небытии. И, может быть, пойму наконец, кто он — мой загадочный, нежный, талантливый Алеша.*

*А пока что я просто люблю его. Таким, какой он есть. Со всеми тайнами, со всеми загадками. Потому что когда он смотрит на меня своими серыми глазами, в которых столько грусти и столько нежности, я чувствую: что бы ни случилось в его прошлом, какие бы демоны его ни преследовали — сейчас он дома. Со мной он дома.*

*И этого пока достаточно.*

*Твоя Катя*

*P.S. Сегодня он подарил мне том Есенина с надписью: "Моей звезде в чужом небе. А.". Что он имел в виду под "чужим небом"? И почему я — звезда в нем? Опять загадка...*

***

## Интерлюдия: Мысли Анны Петровны Громовой

*Февраль 1962 года, воскресное утро*

Анна Петровна сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно на заснеженный двор. Алеша еще спал — вчера допоздна работал над новым рассказом. А она не могла заснуть всю ночь. Опять эти мысли, эти сомнения, которые не давали покоя уже больше года.

*Господи, что со мной происходит?* — думала она, прихлебывая остывший чай. *Сын стал знаменитым писателем, хорошо зарабатывает, счастлив с девушкой. Материнское сердце должно радоваться. А я... я боюсь.*

Боюсь собственного сына. Как это признать даже самой себе?

Все началось в тот октябрьский день 1960 года. Алеша проснулся после долгого сна, и она сразу почувствовала — что-то не так. Не с температурой, не с самочувствием. С ним самим. Он смотрел на нее как... как чужой человек. Вежливо, осторожно, изучающе. Словно видел впервые.

— Мама, — сказал он тогда, и в голосе была странная нотка. Не удивления, не радости узнавания. Просто констатация факта: да, это мама.

А потом начались странности. Алеша вдруг забыл, где лежит сахар. Забыл, что не любит манную кашу. Спросил, как зовут соседку тетю Зину, с которой они здоровались каждый день уже десять лет. И объяснил это тем, что "голова после болезни тяжелая".

*Может, и правда после болезни,* — убеждала себя Анна Петровна. *Высокая температура была, бред. Может, память пострадала.*

Но потом стали происходить другие вещи. Алеша, который всегда был рассеянным мечтателем, вдруг стал... взрослым. Нет, не так. Он стал мужчиной. В один день. Начал помогать по хозяйству без напоминаний. Заботиться о ней — не по-сыновьи, а как... как мужчина заботится о беззащитной женщине.

И эта вежливость. Раньше Алеша был простым, открытым. Мог нагрубить, мог покапризничать — нормальный сын. А тут вдруг стал обращаться с ней как с хрупкой драгоценностью. "Мамочка, не беспокойтесь", "Мамочка, я все сделаю", "Мамочка, отдыхайте".

*Мамочка.* Раньше он звал ее просто "мама". Откуда это нежное "мамочка"?

А письма... О боже, эти письма! Сын, который еще месяц назад с трудом осиливал курсовую работу, вдруг стал писать как... как Толстой. Нет, не как Толстой. У Толстого был свой стиль. У Алеши был стиль человека, который прожил долгую, трудную жизнь.

Анна Петровна помнила каждое его произведение. "Пустынный город" — когда она читала описания войны в Африке, у нее мурашки по коже бежали. Откуда ее мальчик, который дальше дачи не ездил, знает, как воюют в пустыне? Как умирают от жажды? Как...

*Не думай об этом,* — одернула себя Анна Петровна. *Не думай.*

Но как не думать, когда собственный сын стал чужим человеком?

Не злым — нет. Добрым, заботливым, любящим. Но чужим. Как будто ее настоящий Алеша куда-то ушел, а на его место пришел другой. Лучший, талантливый, успешный. Но другой.

Раньше она знала каждую черточку его характера. Знала, что он не умеет врать — краснеет сразу. Что боится темноты и грозы. Что смеется над глупыми анекдотами и плачет над грустными фильмами.

А этот новый Алеша... У него был другой смех. Не беззаботный, юношеский, а какой-то... понимающий. Смех человека, который много видел. И он не плакал над фильмами. Он просто смотрел — внимательно, анализирующе. Как критик, а не как зритель.

И еще... еще он стал по-другому спать. Раньше спал как убитый — могла пылесосить рядом, и не проснется. А теперь вскакивал от малейшего шороха. И спал чутко, настороженно. Несколько раз она заходила к нему ночью — он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

— Алеша, что-то случилось?

— Нет, мамочка, просто не спится. Работа в голове крутится.

Работа. Всегда работа. Раньше его ничто не могло оторвать от сна. А теперь...

*А что если...* — страшная мысль закралась в голову Анны Петровны. *Что если это не ее сын?*

Нет, это бред. Такого не бывает. Люди не меняются местами. Но тогда что? Раздвоение личности? Она читала об этом в медицинских журналах. Бывает, что у человека после травмы или стресса появляется другая личность...

Но ведь внешне он не изменился. Тот же рост, тот же вес, те же родинки. Та же привычка теребить левое ухо, когда думает. Те же руки, которые она помнила с детства...

Хотя... хотя руки тоже стали другими. Не внешне — движения. Раньше Алеша был неловким, мог разбить тарелку, пролить чай. А теперь двигался как... как военный. Четко, экономно, точно.

*Господи, что я себе придумываю?* — Анна Петровна встала и принялась мыть посуду. *Сын вырос, повзрослел, нашел свое призвание. Это же хорошо!*

Но материнское сердце не обманешь. Оно чувствует то, что не может объяснить разум.

Несколько раз она пыталась заговорить с ним о детстве. Помнишь, как мы ездили к бабушке? Помнишь, как ты в пруду купался? Помнишь свою любимую игрушку?

И он помнил. Все. До мелочей. Но... отстраненно. Как человек, который выучил чужую биографию. Не как тот, кто это переживал.

А еще у него появились привычки, которых раньше не было. Он стал пить кофе — раньше не любил. Стал курить — раньше морщился от табачного дыма. И курил как... как старый курильщик. Долго, со вкусом, привычно.

Катя его обожала. Говорила, что он стал такой зрелый, такой мужественный. А Анна Петровна думала: да, стал. Но когда? За одну ночь в октябре 1960 года?

*Может, просто любовь его изменила?* — пыталась убедить себя мать. *Катя — хорошая девочка, из приличной семьи. Может, ради нее он и повзрослел так быстро?*

Но любовь не объясняла знания французского языка, которого он раньше не знал. Не объясняла умения обращаться с оружием. Не объясняла того, как он разговаривал с ветеранами войны — на равных, понимающе, как один солдат с другими.

Анна Петровна поставила чистую чашку в шкаф и услышала, как Алеша встает. Сейчас он выйдет на кухню, поцелует ее в лоб, скажет: "Доброе утро, мамочка", приготовит завтрак и будет рассказывать о планах на день. Заботливый, любящий, внимательный сын.

Чужой человек.

*Господи,* — мысленно помолилась Анна Петровна, — *пусть я ошибаюсь. Пусть это просто материнские страхи. Пусть он действительно мой Алеша, просто выросший и изменившийся. Я не прошу объяснений — просто пусть он будет счастлив. И пусть никогда не узнает, что мать его боится.*

За дверью послышались шаги. Через секунду на кухню войдет ее сын. Или тот, кто им стал. И она улыбнется ему, как всегда. Потому что, кто бы он ни был, он дорог ей. Потому что любовь матери сильнее страха.

Но страх никуда не денется. Он останется с ней — тихий, постоянный, необъяснимый. Страх перед тайной, которую она никогда не разгадает.

— Доброе утро, мамочка, — раздался знакомый голос.

— Доброе утро, сынок, — ответила Анна Петровна и улыбнулась, как всегда.

А сердце сжалось от привычной боли.

Глава 12

Алексей вышел из подъезда и сразу почувствовал, как морозный воздух обжигает легкие. Февральская Москва встречала его привычной тишиной раннего утра — снег скрипел под ногами, а дыхание превращалось в белые облачка пара.

Он начал с легкой трусцы по двору, разминая мышцы, затем свернул на Тверскую. В этот час улицы были почти пустыми — лишь изредка проезжали редкие автобусы да спешили на работу самые ранние москвичи, закутанные в шубы и пальто.

*Какая же красивая эта зимняя Москва,* — думал Алексей, пробегая мимо заснеженных скверов. Деревья стояли как в сказке, покрытые инеем, а старинные особняки выглядели особенно уютно под белыми шапками снега.

Ритмичный бег успокаивал. Здесь, в движении, в размеренном дыхании, мысли наконец утихали. Не нужно было играть роль Алексея Громова, думать о следующем романе, о встречах с издателями. Можно было просто бежать и наслаждаться этим удивительным ощущением — быть живым в этом мире, в этом времени.

Он пробежал мимо Центрального телеграфа, свернул к Манежу. Красная площадь в утреннем свете выглядела торжественно и безлюдно. Кремлевские стены, покрытые снегом, казались декорацией к исторической опере.

*Сколько здесь происходило событий,* — мелькнула мысль. *И еще произойдет...*

Но он быстро отогнал эти размышления. Сейчас важно было только движение, только это простое животное удовольствие от работы мышц, от попадания в ритм, от ощущения собственного тела.

Пробегая по набережной вдоль Москвы-реки, Алексей почувствовал, как напряжение последних дней постепенно уходит. Вчерашняя встреча с редактором, споры о правках в новом рассказе, вечная необходимость балансировать между тем, что хочется написать, и тем, что можно написать — все это растворялось в морозном воздухе.

*Хорошо, что есть эти утренние пробежки,* — подумал он, огибая группу дворников, которые расчищали тротуар. *Единственное время, когда можно не думать ни о чем.*

А еще — единственное время, когда тело вспоминало свои настоящие привычки. В беге, в автоматических движениях проявлялся тот, кем он был на самом деле. Виктор Краснов, солдат, привыкший к физическим нагрузкам, к дисциплине, к тому, чтобы поддерживать форму в любых условиях.

Алексей-писатель мог позволить себе валяться в постели до полудня. Виктор-легионер просыпался с рассветом и сразу шел тренироваться. И в этом раннем беге по зимней Москве было что-то от той, прежней жизни. Что-то честное и простое.

Он добежал до Крымского моста и остановился, переводя дыхание. Город просыпался — в окнах зажигался свет, на улицах появлялось больше людей. Рабочий день начинался, и скоро ему тоже нужно будет возвращаться в роль Алексея Громова.

Но пока еще можно было постоять здесь, на мосту, и просто смотреть на Москву-реку, скованную льдом. Просто быть.

*Спасибо,* — мысленно обратился он к этому утру, к этому городу, к этой возможности — хотя бы на час стать самим собой.

Затем развернулся и побежал обратно домой, где его ждали завтрак с мамой, работа над новым рассказом и вечная, но уже привычная игра в чужую жизнь.

Затем развернулся и побежал обратно домой, где его ждали завтрак с мамой, работа над новым рассказом и вечная, но уже привычная игра в чужую жизнь.

Вернувшись домой разгоряченный и довольный, Алексей принял душ и сел за стол, где мама уже приготовила завтрак. Анна Петровна, как всегда, суетилась вокруг него, подливая чай и подкладывая бутерброды.

— Алешенька, ты опять так рано встал, — заботливо говорила она. — Может, хватит бегать в такой мороз? Простудишься ведь.

— Не волнуйся, мамочка, — улыбнулся он, наливая себе крепкий чай. — Мне это нужно. Голова лучше работает после пробежки.

И это была правда. После утренней тренировки мысли становились яснее, а идеи — четче. Он отпил горячего чая и откинулся на спинку стула, глядя в окно на заснеженный двор.

*Что бы такое написать?* — размышлял Виктор. Пять романов за год — неплохо, но хотелось чего-то большего. Чего-то масштабного, эпического. Того, что останется в веках.

Но одновременно хотелось и чего-то более личного. Он вспомнил недавний разговор со Стругацким о "Пикнике на обочине". Идея Зон, оставленных пришельцами, была блестящей. Но братья сосредоточились на философии, на социальных вопросах. А что если взять ту же концепцию и добавить больше... реализма? Больше выживания?

*Зона после визита пришельцев,* — размышлял он, выпуская дым от закуренной папиросы. *Но не мистическая, а жестокая. Место, где человек остается один на один с неизвестным. Где важны не размышления о смысле жизни, а умение остаться живым.*

Виктор хорошо знал, что такое выживание. Марокканская пустыня научила его многому — как экономить воду, как найти укрытие, как распознать опасность. Эти знания могли пригодиться.

— О чем задумался? — спросила мама, заметив его отсутствующий взгляд.

— О новой книге. Хочется написать что-то... значительное.

Анна Петровна кивнула, не до конца понимая творческие терзания сына, но уважая их.

*Сталкеры,* — подумал он. *Люди, которые проникают в Зону не ради философских исканий, а ради денег. Профессионалы. И Зона как полигон — с ловушками, аномалиями, смертельными сюрпризами.*

Он поднялся из-за стола и прошел в свою комнату, где на столе лежали чистые листы бумаги. Сел в кресло и начал набрасывать заметки:

"Зона — территория после контакта с неизвестной цивилизацией. Оставлены технологии, непонятные человеку. Опасные. Правительство оцепило территорию, но есть нелегальные проводники — сталкеры. Их нанимают для добычи артефактов..."

*Можно показать разные типы сталкеров,* — размышлял Виктор. *Ветеран-одиночка, который знает Зону как свои пять пальцев. Молодой наемник, пришедший за легкими деньгами. Ученый, жаждущий знаний. И между ними — борьба за выживание.*

Особенно интересно было подумать об оружии и тактике. В Зоне обычное вооружение может не работать. Нужно адаптироваться, импровизировать. Использовать то, что дает сама Зона.

*А главный герой...* — задумался Виктор. *Опытный сталкер, который потерял в Зоне товарищей. Теперь работает один. Берет заказ, который кажется простым, но оказывается самым опасным в его карьере.*

Он представил себе первую сцену: группа сталкеров идет через заброшенный город. Дозиметр трещит. Впереди — мерцающая аномалия. И вдруг один из бойцов исчезает, словно его стерли из реальности...

— Алеша! — раздался голос матери. — К тебе Катя пришла!

Виктор отложил ручку. Работа подождет. Но идея уже захватила его. Это будет не просто фантастический роман — это будет руководство по выживанию, замаскированное под художественную литературу. Место, где он сможет использовать свой военный опыт, не вызывая подозрений.

*"Зона отчуждения",* — мысленно назвал он будущую книгу. *Или "Сталкеры". Нет, лучше что-то более простое. "За периметром".*

Он встал, поправил рубашку и пошел встречать Катю, уже предвкушая вечернюю работу над новым романом.

Катя стояла в прихожей, стряхивая снег с пальто. Щеки ее раскраснелись от мороза, глаза блестели.

— Привет, — она поцеловала его в щеку. — Как дела? Мама сказала, что ты с утра над чем-то размышляешь.

— Новая идея, — улыбнулся Алексей, помогая ей раздеться. — Фантастика на этот раз.

— О! — оживилась Катя. — Как у Стругацких? Ты же с ними общаешься.

— Что-то в этом роде. Но с моим поворотом.

Они прошли в комнату. Катя заметила исписанные листы на столе и заглянула через плечо.

— "Зона отчуждения"... — прочитала она. — Звучит интригующе. О чем будет?

Виктор сел рядом с ней на диван. Как объяснить? Как рассказать о том, что хочется написать про выживание, про настоящую опасность, используя только опыт, который никто не должен знать?

— Представь себе место, — начал он осторожно, — где побывали... ну, скажем, пришельцы. Оставили после себя странные вещи, технологии. Но эти технологии опасны. Правительство оцепило территорию, но есть люди, которые туда проникают. За деньги.

— Контрабандисты? — уточнила Катя.

— В некотором роде. Их называют сталкеры. Они знают, как пройти незамеченными, как выжить в этой Зоне.

— И что там происходит?

Виктор задумался. В голове мелькали картины: песчаные бури Марокко, внезапные засады, товарищи, которых он не смог спасти...

— Там каждый шаг может стать последним, — тихо сказал он. — Там человек остается наедине с неизвестным. И побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее. Кто лучше подготовлен.

Катя внимательно смотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то — удивление? Понимание?

— Алеша, — медленно сказала она, — откуда ты знаешь, как это — быть наедине с опасностью? Ты пишешь об этом так... достоверно.

Сердце Виктора пропустило удар. Слишком много сказал. Слишком увлекся.

— Воображение, — улыбнулся он, стараясь говорить легко. — Плюс изучение материалов. Читаю мемуары военных, рассказы путешественников...

— Наверное, — кивнула Катя, но взгляд ее оставался задумчивым. — А главный герой кто будет?

— Опытный сталкер. Одиночка. Человек, который много потерял, но продолжает идти вперед.

— Как ты, — неожиданно сказала Катя.

— Что? — Виктор резко повернулся к ней.

— Ну, не буквально, конечно, — засмеялась она. — Просто... в тебе тоже есть что-то от одиночки. Иногда смотришь куда-то вдаль, словно видишь то, чего не видят другие.

*Слишком много видит эта девочка,* — подумал Виктор. *Слишком много чувствует.*

— Может, поэтому и пишу, — сказал он вслух. — Чтобы показать то, что вижу.

Катя прижалась к нему ближе.

— А можно я буду читать по мере написания? Как в прошлый раз?

— Конечно. — Он обнял ее. — Только... это будет довольно жестко. Не романтика.

— Я справлюсь, — улыбнулась Катя. — Кстати, папа хочет с тобой поговорить. Говорит, у "Литературной газеты" есть интересное предложение.

— Какое?

— Не знаю. Сказал, что расскажет при встрече. Может, съездим к нам на ужин?

Виктор кивнул, но мысли его уже возвращались к Зоне. К сталкерам. К тому единственному месту, где он мог быть честным — в вымышленном мире, где реальный опыт Виктора Краснова станет художественной правдой Алексея Громова.

— Хорошо, — сказал он. — А пока что дай мне дописать план. Идея не дает покоя.

— Пиши, — засмеялась Катя. — Я посижу рядом и почитаю. Не буду мешать.

Она устроилась в кресле с книгой, а Виктор вернулся к столу. В голове уже складывались диалоги, сцены, описания того мира, где за красивыми названиями скрывались смерть и выживание. Того мира, который он знал лучше, чем кто-либо мог предположить.

Виктор склонился над листом бумаги, и слова потекли сами собой:

*"Егор проверил патроны в обойме и осторожно выглянул из-за разрушенной стены. Дозиметр на груди тихо потрескивал — радиация здесь была на грани, но еще терпимо. Главное — не задерживаться.*

*— Вижу аномалию, — прошептал он в рацию. — Метров двести прямо. Мерцает как стробоскоп.*

*— Понял, — ответил голос Серого. — Обходим слева. И помни — если кто-то крикнет "Стой!" — ложись и не двигайся.*

*Егор усмехнулся. Серый повторял это каждый раз, но в Зоне лишних напоминаний не бывает. Здесь одна ошибка — и ты труп. Или что-то похуже трупа."*

— Алеша, — тихо позвала Катя, — а откуда ты знаешь, как работает дозиметр?

Виктор не поднял головы от листа:

— Читал техническую литературу. Для достоверности.

— А про радиацию? Про то, как она влияет на человека?

— Тоже изучал. — Он продолжал писать, стараясь не показать, что вопросы его нервируют. — В библиотеке много специальной литературы.

Катя помолчала, потом снова вернулась к своей книге. А Виктор мысленно ругал себя за излишнюю детализацию. Но остановиться уже не мог — история захватывала его самого.

*"Группа двигалась гуськом между торчащими из земли обломками металла. Что это было при жизни города — антенны, трубы, части машин — уже никто не помнил. Зона меняла все, искажала, превращала знакомое в чужое.*

*Вдруг Серый резко поднял руку. Все замерли.*

*— Слышите? — прошептал он.*

*Егор прислушался. Тишина. Даже ветра не было. И это пугало больше всего — в Зоне абсолютная тишина означала близость чего-то очень опасного.*

*Потом он услышал — далекий металлический звон. Как будто кто-то бил молотком по рельсам.*

*— Блуждающий, — выдохнул Серый. — Всем ложиться. И не шевелиться, пока не скажу."*

— Что такое "блуждающий"? — спросила Катя, заглядывая через плечо.

Виктор на секунду завис. Блуждающие — это было из его снов. Из кошмаров о том, что могло бы случиться, если бы в пустыне было не просто жарко, а... неправильно. Если бы сама реальность там сломалась.

— Аномалия, — быстро ответил он. — Что-то вроде... призрака. Энергетическая сущность, которая появляется в определенных местах Зоны.

— А откуда такие подробности? Ты же только начал писать.

Виктор отложил ручку и повернулся к ней:

— Катенька, у писателя должна быть целостная картина мира, прежде чем он начнет писать. Иначе получится каша.

— Но ты описываешь это так... как будто сам там был.

*Осторожнее,* — предупредил себя Виктор. *Она слишком внимательна.*

— Это называется воображение, — улыбнулся он. — Плюс хорошая подготовка. Я же не на пустом месте пишу.

Катя кивнула, но в глазах ее все еще читались сомнения. Она вернулась к своей книге, а Виктор — к рукописи. Но теперь писал осторожнее, стараясь не выдавать слишком много знания реальных деталей.

*"Блуждающий прошел мимо, не заметив их. Егор почувствовал, как по спине пробежали мурашки — воздух около аномалии был холодным, несмотря на жару дня.*

*— Все, можно, — шепнул Серый. — Но быстро. До заката нужно дойти до базы.*

*Егор поднялся, отряхнул колени. База — это сухой подвал разрушенного дома, где можно было относительно безопасно переночевать. В Зоне ночь была особенно опасна."*

— Алеша, — снова прервала его Катя, — а ты не думал стать военным корреспондентом? У тебя такое чувство тактики, такое понимание военного дела...

Виктор замер. Вопрос был слишком точным, слишком прямым.

— Зачем мне военное дело? — постарался он говорить легко. — Я писатель, а не солдат.

— Но в "Пустынном городе" ты так точно описывал боевые действия...

— Изучение источников, Катенька. Воспоминания ветеранов, военные мемуары...

— А оружие? Ты так подробно описывал, как герой чистит автомат...

*Черт. Она запомнила даже это.*

— Техническая литература, — повторил он. — И консультации.

— С кем?

Виктор понял, что заходит в тупик. Катя задавала вопросы не из праздного любопытства — она что-то подозревала. Или чувствовала.

— Катенька, — мягко сказал он, откладывая ручку и поворачиваясь к ней. — Ты меня допрашиваешь, как следователь подозреваемого.

Она покраснела:

— Прости. Просто... просто иногда мне кажется, что ты знаешь о войне больше, чем должен знать человек, который не воевал.

— А сколько я должен знать? — улыбнулся Виктор. — У писателя есть профессиональная обязанность — изучать то, о чем пишешь.

— Но ты не изучаешь — ты помнишь. Я вижу это по твоим глазам, когда ты пишешь боевые сцены. Это не воображение. Это... память.

Виктор почувствовал, как сердце забилось быстрее. Катя подходила слишком близко к правде.

— Память о чем? — спросил он тихо.

— Не знаю, — так же тихо ответила она. — Но когда ты пишешь о смерти, о бое, о страхе — ты не выдумываешь. Ты вспоминаешь.

Повисла тишина. Виктор смотрел в ее серьезные глаза и понимал: она не отстанет. Рано или поздно ей придется сказать... что-то. Не всю правду — это невозможно. Но что-то.

— Может быть, — медленно сказал он, — у каждого писателя есть тайны. То, что делает его текст живым.

— Какие тайны, Алеша?

— Те, которыми нельзя делиться, — улыбнулся он. — Иначе магия исчезнет.

Катя смотрела на него еще некоторое время, потом кивнула и вернулась к книге. Но Виктор знал — разговор не закончен. Просто отложен. И рано или поздно ему придется решать: что важнее — безопасность его тайны или доверие девушки, которую он любил больше жизни.

Виктор отложил рукопись и взглянул на часы. Половина третьего — самое время позвонить Аркадию Натановичу. Стругацкие обычно работали во второй половине дня.

— Катенька, я схожу к телефону, — сказал он. — Нужно обсудить кое-что с коллегами.

— Конечно, — кивнула Катя, не отрываясь от книги. — Я подожду.

Виктор спустился к автомату на первом этаже и набрал знакомый номер.

— Алло, Аркадий Натанович? Это Громов, Алексей.

— А, Алексей! — голос Стругацкого звучал приветливо. — Как дела? Что нового пишете?

— Как раз по этому поводу звоню. Хотел бы обсудить одну идею. Можем встретиться?

— Конечно. А о чем речь?

Виктор помолчал, выбирая слова:

— Помните наш разговор о "Пикнике на обочине"? Про Зоны, оставленные пришельцами?

— Помню. А что?

— У меня возникла идея для романа на похожую тему. Но с другой стороны — не философской, а более... практической. Хотел бы получить ваше разрешение использовать общую концепцию Зон.

— Интересно, — в голосе Стругацкого послышалось любопытство. — А в каком ключе?

— Если коротко — про людей, которые зарабатывают на жизнь походами в Зону. Про выживание, про опасность. Боевик, можно сказать.

— Боевик? — Аркадий Натанович рассмеялся. — Это новое направление для вас, Алексей. После исторических романов и психологической прозы...

— Хочется попробовать что-то другое. Может быть, встретимся? Я бы рассказал подробнее.

— Хорошо. Приезжайте сегодня вечером, часов в семь. Борис тоже будет дома. Интересно послушать, что вы задумали.

— Отлично. До свидания.

Виктор поднялся обратно домой. Катя все еще сидела в кресле, но книга лежала закрытой на коленях — она смотрела в окно.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, — она повернулась к нему. — Просто думала... о том, что ты говорил. Про тайны писателей.

— И к какому выводу пришла?

— К тому, что я не должна быть слишком любопытной, — улыбнулась она. — У каждого есть право на секреты.

— Спасибо, — сказал Виктор искренне. — Это очень понимающе с твоей стороны.

— Но если тебе когда-нибудь захочется поделиться... я готова выслушать. Что бы это ни было.

Виктор подошел к ней и поцеловал в лоб:

— Я знаю. И это много значит для меня.

— А куда ты идешь? — спросила Катя, заметив, что он надевает пиджак.

— К Стругацким. Обсудить новый роман. Хочу получить их благословение на использование идеи Зон.

— Это честно с твоей стороны.

— Профессиональная этика, — пожал плечами Виктор. — К тому же их совет не помешает. Они опытнее в фантастике.

— Когда вернешься?

— К ужину, наверное. А что?

— Да так, просто хотела знать. Может, приготовлю что-нибудь?

— Не нужно, Катенька. Мама что-нибудь сготовит. А ты отдыхай.

Виктор собрал листы с набросками романа, сунул их в портфель и вышел на улицу. Февральская Москва встретила его привычным морозом и скрипом снега под ногами.

По дороге к Стругацким он продумывал, как именно представить свою идею. Нужно было показать, что это не просто подражание "Пикнику", а совершенно другое произведение. Более земное, более жестокое. Такое, где важны не философские размышления, а практические навыки выживания.

*И где я смогу использовать то, что знаю лучше всего,* — подумал Виктор. *Опыт солдата, а не мыслителя.*

Автобус довез его до нужной остановки, и вскоре он уже поднимался по знакомой лестнице к квартире Стругацких, держа в руках портфель с первыми набросками романа, который мог стать его самым честным произведением.

Глава 13

Аркадий Натанович открыл дверь и провел Алексея в просторную комнату, где за столом, заваленным рукописями, сидел Борис Натанович. Братья выглядели заинтересованными.

— Ну что, Алексей Сергеевич, — сказал Борис, указывая на кресло, — рассказывайте про свою Зону. Аркадий мне уже передал общую идею.

Виктор достал из портфеля свои наброски и разложил на столе.

— Представьте, что концепция та же — территории, измененные контактом с внеземным разумом. Но подход совершенно иной. Не исследователи-мечтатели, а профессионалы. Люди, для которых Зона — это работа. Опасная, но хорошо оплачиваемая.

— Сталкеры, — кивнул Аркадий, просматривая заметки. — Интересное название.

— И что их мотивирует? — спросил Борис. — В нашем "Пикнике" люди идут в Зону за ответами на главные вопросы бытия.

— Деньги, — просто ответил Виктор. — Выживание. Семьи, которых нужно кормить. Долги, которые нужно отдать. Очень земные мотивы.

Борис Натанович откинулся в кресле:

— Понимаю. Это интересно, но... а где же в этом фантастика? Где мысль?

— А она есть, — Виктор подался вперед. — Но скрытая. Видите ли, когда человек оказывается лицом к лицу со смертью, когда ему нужно принимать решения за доли секунды — тогда проявляется его настоящая сущность. Не декларируемые принципы, а то, что действительно важно.

— Экстремальная этика, — задумчиво произнес Аркадий. — Интересно.

— Именно. В моей Зоне нет времени на красивые речи. Есть выбор: спасти товарища или спасти себя. Поделиться последней едой или оставить ее. Сказать правду о маршруте или солгать ради выгоды.

Борис Натанович встал и подошел к окну:

— Алексей Сергеевич, а откуда у вас такое понимание... экстремальных ситуаций? Это не книжное знание, я чувствую.

Виктор замер. Опять этот вопрос. Но Стругацкие заслуживали честности — хотя бы частичной.

— У каждого писателя есть источники вдохновения, — медленно сказал он. — Не всегда их можно назвать открыто.

— Понимаю, — кивнул Борис. — Не будем настаивать. Но скажите — а какую мысль вы хотите донести через этот боевик?

Виктор помолчал, собираясь с мыслями:

— Что цивилизация — это тонкая корочка. Снимите ее, поставьте человека в условия, где законы не действуют, где выживает сильнейший — и увидите, кто он на самом деле. Одни сохранят человечность, другие превратятся в зверей. И часто это не зависит от образования или воспитания.

— А от чего зависит? — спросил Аркадий.

— От внутреннего стержня. От того, что русские называют душой, а французы — характером.

— Французы? — переглянулись братья.

— Просто пример, — быстро сказал Виктор. — Читал размышления французских философов о природе человека.

Борис Натанович вернулся к столу:

— Знаете, Алексей Сергеевич, идея мне нравится. Но есть одна опасность.

— Какая?

— Сосредоточившись на действии, на выживании, легко потерять главное — человечность героев. Превратить их в машины для убийства.

— Не планирую, — покачал головой Виктор. — Наоборот, хочу показать, что настоящая сила — не в оружии, а в способности оставаться человеком в нечеловеческих условиях.

— Это сложная задача, — заметил Аркадий. — Совместить динамику боевика с глубиной характеров.

— Но выполнимая. Главное — не забывать, что за каждым выстрелом стоит выбор. За каждым решением — судьба.

Борис Натанович взял одну из страниц с набросками:

— А этот ваш главный герой — Максим. Расскажите о нем подробнее.

— Профессиональный сталкер. Опытный, но не циничный. Потерял в Зоне друзей, но не потерял веру в людей. Работает один, потому что не хочет больше терять товарищей.

— Интересно. А что его заставляет снова работать в команде?

Виктор задумался:

— Возможно... новичок. Кто-то молодой, неопытный, которого он не может бросить на произвол судьбы.

— Классическая схема наставника и ученика, — кивнул Аркадий. — Но в экстремальных условиях это может зазвучать по-новому.

— Именно. Когда наставничество — это вопрос жизни и смерти.

Братья переглянулись. Борис Натанович положил листы на стол:

— Что касается использования концепции Зон — мы не возражаем. Более того, интересно увидеть, что вы из этого сделаете. Подход совершенно иной, чем наш.

— Спасибо, — искренне сказал Виктор. — Это много значит для меня.

— Но один совет, — добавил Аркадий. — Не забывайте про цензуру. Слишком жестокие сцены могут не пройти.

— Учту. Но думаю, главное — не жестокость, а правда о человеческой природе.

— А правда бывает жестче любого вымысла, — философски заметил Борис.

— К сожалению, да, — тихо согласился Виктор, и в его голосе было что-то, что заставило братьев внимательнее на него посмотреть.

— Алексей Сергеевич, — медленно сказал Аркадий, — а вы случайно не думали о том, чтобы писать не только художественную литературу?

— В каком смысле?

— Мемуары, например. Документальную прозу. У вас такое понимание человеческой психологии в экстремальных ситуациях... Откуда-то оно должно браться.

Виктор встал, собирая свои бумаги:

— Возможно, когда-нибудь. Но пока что фантастика дает больше возможностей для... творчества.

— Понимаем, — кивнул Борис. — Тогда удачи вам с романом. И обязательно дайте прочитать, когда будет готово.

— Обязательно.

Виктор попрощался с братьями и вышел на заснеженную улицу. Встреча прошла хорошо — получил и разрешение, и ценные советы. Но главное — понял, что идет правильным путем. Роман о Зоне станет его способом рассказать правду о войне, о выживании, о том, что делает человека человеком, — не называя вещи своими именами.

*Завтра начну писать всерьез,* — решил он, садясь в автобус. *И, может быть, впервые за полтора года смогу быть действительно честным на бумаге.*

По дороге домой Виктор размышлял над словами Стругацких. Особенно запомнилось замечание Бориса о тонкой корочке цивилизации. Это было именно то, что он хотел показать в романе — как быстро человек может измениться, когда привычные правила перестают действовать.

Автобус качался на ухабах, за окном мелькали заснеженные улицы вечерней Москвы, а в голове уже складывались новые сцены. Егор и его спутники в заброшенном городе. Тишина, нарушаемая только треском дозиметра. И вдруг — крик. Товарищ провалился в аномалию. Что делать? Рисковать собой ради спасения или отступить?

*В легионе такие ситуации случались регулярно,* — вспоминал он. *И каждый раз приходилось выбирать. Иногда выбор был правильным. Иногда — нет.*

Виктор встряхнул головой, отгоняя воспоминания. Сейчас это станет материалом для книги. Боль и потери превратятся в художественную правду.

Когда он поднялся домой, Катя уже ушла. На столе лежала записка: "Алеша, поехала к родителям. Папа хочет обсудить то предложение. Приходи к нам на ужин, если не очень поздно вернешься. Целую. К."

Анна Петровна хлопотала на кухне, готовя ужин.

— Как прошла встреча? — спросила она, заметив довольное выражение лица сына.

— Хорошо. Дали добро на новый роман.

— А о чем он будет?

Виктор задумался. Как объяснить матери, что собирается писать о выживании в условиях, когда каждый день может стать последним?

— Приключенческая фантастика. О людях, которые исследуют опасные территории.

— Как геологи?

— Что-то в этом роде, — улыбнулся он. — Только места более... экзотические.

Анна Петровна кивнула, не вдаваясь в подробности. Она давно поняла, что творческий процесс сына — это нечто сложное и не всегда понятное ей.

— Алешенька, а может, сходишь к Кате? Она оставила записку — ее отец хочет с тобой поговорить.

— Да, я видел. Схожу попозже. Сначала хочу поработать над планом романа, пока впечатления свежие.

Виктор прошел в свою комнату и сел за стол. Разговор со Стругацкими дал ему много пищи для размышлений. Особенно важным было замечание о том, что нельзя превращать героев в машины для убийства. Нужно показать их живыми людьми, со своими страхами, надеждами, привязанностями.

Он взял чистый лист и начал набрасывать характеристики персонажей:

"Егор Данилов — 35 лет, сталкер-одиночка. В прошлом — военный? Потерял в Зоне лучшего друга три года назад. С тех пор работает один. Принципиален, но не фанатичен. Знает цену жизни — своей и чужой."

*Слишком похож на меня,* — подумал Виктор. *Нужно добавить отличий.*

"Андрей Светлов — 23 года, новичок. Пришел в Зону не за деньгами, а за острыми ощущениями. Сын московского инженера, образованный, но неопытный в реальной жизни. Егору предстоит его воспитать — или похоронить."

*А вот это интересно. Конфликт поколений, опыта и молодости.*

"Анна Крылова — 30 лет, единственная женщина в команде. Врач. Потеряла мужа в автокатастрофе, ушла в Зону, чтобы забыться. Но оказалось, что у нее талант к выживанию."

Виктор остановился. Женские персонажи давались ему труднее всего. В легионе женщин не было, а гражданская жизнь в Алексеевом теле была слишком короткой для глубокого понимания.

*Но есть Катя,* — подумал он. *Ее сила, ее интуиция. Можно частично использовать.*

Он продолжил писать, выстраивая отношения между персонажами, продумывая конфликты и способы их разрешения. Работа захватывала — впервые за долгое время он чувствовал, что пишет не для издателей и критиков, а для себя.

Через час он отложил ручку и посмотрел на исписанные листы. План получался стройным и логичным. История о том, как люди из разных миров — опытный профессионал, наивный романтик и женщина, бегущая от прошлого — учатся доверять друг другу и становятся настоящей командой.

*А теперь к Соболевым,* — решил он. *Интересно, какое предложение приготовил Борис Михайлович.*

Он переоделся в чистую рубашку, взял небольшой букет цветов для Марии Ивановны Соболевой и вышел на улицу. Вечерняя Москва была тихой и красивой. Снег скрипел под ногами, в окнах горел теплый свет, где-то играла радиола.

Виктор поднялся на третий этаж сталинского дома, где жили Соболевы, и позвонил в знакомую дверь. Открыла Мария Ивановна — элегантная женщина лет пятидесяти, в которой чувствовалась интеллигентность и строгость.

— Алексей Сергеевич, проходите, — приветствовала она его сдержанно. — Катя, твой Алеша пришел!

Виктор протянул ей цветы:

— Для вас, Мария Ивановна.

— Спасибо, — она взяла букет, но улыбка была формальной. — Борис Михайлович уже за столом. Проходите в столовую.

Катя выбежала из кухни, поцеловала его в щеку:

— Как прошла встреча со Стругацкими?

— Отлично. Все одобрили.

— Громов! — раздался басовитый голос из столовой. — Наконец-то! Проходите, садитесь.

Борис Михайлович Соболев — крупный мужчина с седеющими висками и проницательными глазами — сидел во главе стола. Редактор "Литературной газеты", член партии, человек с связями. И сейчас он смотрел на Виктора так, как смотрят на потенциального зятя, которого нужно проверить на прочность.

— Садитесь, Алексей Сергеевич, — указал он на стул напротив. — Мария, неси ужин.

За столом установилась несколько натянутая атмосфера. Катя суетилась, помогая матери подавать блюда. Виктор чувствовал изучающий взгляд Бориса Михайловича.

— Ну что, молодой человек, — начал Соболев-старший, разливая водку по рюмкам, — Катя говорит, вы новый роман задумали. Опять фантастика?

— Да, Борис Михайлович. В духе Стругацких, но с другим подходом.

— Хм. — Соболев пригубил водку. — А не считаете ли вы, что увлекаетесь легкими жанрами? Фантастика, приключения... Где серьезная литература?

Виктор почувствовал скрытый укол:

— Думаю, любой жанр может быть серьезным, если автор вкладывает в него душу.

— Душу... — протянул Борис Михайлович. — Красиво сказано. А что вы вкладываете в душу, Алексей Сергеевич? Жизненный опыт? Какой у вас может быть опыт в двадцать пять лет?

Катя нахмурилась:

— Папа, зачем ты...

— Молчи, дочь. Я разговариваю с молодым человеком. — Соболев не сводил глаз с Виктора. — Интересуюсь, откуда такая зрелость в произведениях. "Пустынный город", например. Откуда знания о войне?

Виктор медленно поставил рюмку:

— Изучение материалов, беседы с ветеранами...

— Ветераны... — Борис Михайлович усмехнулся. — А с какими ветеранами вы беседовали? Назовите фамилии.

— Папа! — возмутилась Катя.

— Борис, не надо, — вмешалась Мария Ивановна.

Но Соболев был настроен серьезно:

— Понимаете, Алексей Сергеевич, моя дочь — единственная у меня. И когда молодой человек претендует на ее руку... Или не претендуете? — Борис Михайлович наклонился вперед. — Встречаетесь больше года, девочка от вас без ума... Какие ваши намерения?

Повисла тишина. Катя покраснела до корней волос. Мария Ивановна строго посмотрела на мужа.

Виктор помолчал, собираясь с мыслями. Этот разговор был неизбежен, и лучше быть честным:

— Борис Михайлович, я действительно люблю Катю. И да, думаю о женитьбе. Но считаю, что сначала должен встать на ноги как писатель.

— Встать на ноги? — фыркнул Соболев. — Пять романов за год — это не встать на ноги?

— Это хорошее начало. Но я хочу создать что-то значительное. То, что останется в литературе.

— Благородно, — сухо заметил Борис Михайлович. — А что вы можете предложить моей дочери? Квартиру снимать всю жизнь? Жить с матерью?

— Папа, хватит! — не выдержала Катя. — Я не товар на рынке!

— Ты моя дочь, — отрезал Соболев. — И я имею право знать, с кем ты связываешь судьбу.

Виктор понимал отцовские чувства. В конце концов, если бы у него была дочь...

— Борис Михайлович, я понимаю ваше беспокойство. Скажу прямо: материальное положение у меня пока скромное. Но я работаю, зарабатываю, и доходы растут. Что касается жилья — рассматриваю возможность кооперативной квартиры.

— Кооперативной? — Соболев приподнял бровь. — Это серьезные деньги.

— Откладываю.

— Хм. — Борис Михайлович отпил из рюмки. — А партия? В КПСС состоите?

— Да. С января прошлого года.

— Недавно. По каким мотивам вступали?

*Осторожнее,* — предупредил себя Виктор. *Он проверяет каждое слово.*

— По убеждению. Считаю, что писатель должен быть частью общественной жизни страны.

— Правильно говорите, — кивнул Соболев. — А общественная работа? Участвуете в жизни Союза писателей?

— Участвую. Хожу на собрания, читаю лекции...

— А критика? Как относитесь к критическим замечаниям о своих произведениях?

Виктор понял, что попал в допрос. Борис Михайлович методично проверял его на "правильность".

— Конструктивную критику принимаю. Стараюсь учиться.

— А что думаете о роли литературы в воспитании советского человека?

— Литература должна показывать лучшие качества человека, вдохновлять на подвиги...

— Правильно, — одобрил Соболев. — Видите, Катя? Молодой человек правильно понимает свои задачи.

Катя смотрела на отца с негодованием:

— Папа, ты устраиваешь Алеше экзамен по политграмоте!

— Устраиваю проверку на серьезность намерений, — не смутился Борис Михайлович. — И знаешь что, Алексей Сергеевич? У меня есть для вас предложение.

— Какое?

— "Литературная газета" планирует цикл очерков о молодых талантах советской литературы. Вы подходите. Большое интервью, фотографии, анализ творчества. Это поднимет ваш статус.

Виктор насторожился. С одной стороны — полезная реклама. С другой — повышенное внимание, которого он предпочел бы избежать.

— Это очень лестно, Борис Михайлович...

— Но? — уловил сомнения Соболев.

— Но я предпочитаю, чтобы говорили мои книги, а не интервью.

— Скромность похвальна. Но в наше время писатель должен быть публичной фигурой. Встречаться с читателями, выступать...

— Я понимаю. Просто пока сосредоточен на творчестве.

Борис Михайлович внимательно посмотрел на него:

— Знаете, что меня в вас настораживает, Алексей Сергеевич?

— Что?

— Вы слишком закрыты. Биография чистая, но скучная. Талант большой, но откуда — непонятно. И главное — вы избегаете публичности. Почему?

Виктор почувствовал, как напряглись мышцы. Соболев подходил к опасной теме.

— Не избегаю. Просто считаю, что писатель должен оставаться загадкой.

— Загадкой? — усмехнулся Борис Михайлович. — Или у вас есть что скрывать?

— Папа! — взорвалась Катя. — Что ты несешь?

— То, что думаю, — спокойно ответил Соболев, не сводя глаз с Виктора. — Молодой человек пишет слишком хорошо для своего возраста. Знает слишком много. И при этом избегает рассказывать о себе.

Виктор понял: Борис Михайлович что-то подозревает. Или просто проявляет естественную осторожность редактора и отца. В любом случае, нужно было осторожно выходить из ситуации.

— Борис Михайлович, — сказал он спокойно, — если у вас есть конкретные вопросы ко мне — задавайте прямо. Я отвечу честно.

Соболев помолчал, потом налил себе еще водки:

— Вопрос простой: готовы ли вы сделать мою дочь счастливой? И можете ли гарантировать, что в вашем прошлом нет ничего, что может ей навредить?

— На первый вопрос отвечу да. На второй — тоже да.

— Хорошо, — кивнул Борис Михайлович. — Тогда дам вам совет: женитесь быстрее. Пока Катя молодая и красивая. А то молодые таланты часто увлекаются карьерой и упускают главное.

— Папа, хватит! — Катя встала из-за стола. — Алеша, пойдем лучше ко мне в комнату.

Виктор поднялся:

— Спасибо за ужин, Борис Михайлович, Мария Ивановна. И за откровенный разговор.

— Пожалуйста, — Соболев тоже встал. — И подумайте над моим предложением. Интервью пойдет вам на пользу.

Когда они вышли из столовой, Катя обняла Виктора:

— Прости за папу. Он такой со всеми моими... знакомыми.

— Все нормально, — успокоил ее Виктор. — Он заботится о тебе.

— Но ведет себя как следователь.

*Если бы ты знала, как близко к истине,* — подумал Виктор. *Борис Михайлович чувствует неладное. И это может стать проблемой.*

Но вслух он сказал только:

— Зато теперь я знаю, что твой отец принимает меня всерьез. Это уже что-то.

Глава 14

В комнате Кати они наконец остались наедине. Катя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело вздохнув.

— Господи, как же он меня достал! — воскликнула она. — Ведет себя так, будто ты преступник какой-то.

Виктор подошел к окну, глядя на заснеженный двор. Слова Кати попали точно в цель — он действительно был преступником. По крайней мере, с точки зрения того мира, откуда пришел.

— Он просто осторожен, — сказал он тихо. — У него одна дочь, и он не хочет, чтобы ты ошиблась в выборе.

— Но эти вопросы! Как будто он досье на тебя составляет.

*А может, и составляет,* — подумал Виктор. *Редактор крупной газеты, партийный деятель — у него есть возможности проверить биографию.*

— Катенька, — он повернулся к ней, — а что если твой отец действительно меня проверит? Обратится в соответствующие органы?

— Зачем ему это? — удивилась Катя. — Ты же чист как стеклышко. Литинститут, комсомол, партия...

— Да, но вдруг найдется что-то... неточное в документах? Или кто-то что-то не так поймет?

Катя внимательно посмотрела на него:

— Алеша, что тебя беспокоит? У тебя действительно есть что скрывать?

Виктор помолчал. Можно было солгать, как обычно. Но что-то в ее взгляде останавливало.

— У каждого человека есть что скрывать, — медленно сказал он. — Мысли, чувства, поступки, которых он стыдится...

— Какие поступки?

— Катя... — он сел на край кровати. — А что если бы ты узнала, что я не тот, за кого себя выдаю?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, предположим... что у меня в прошлом есть что-то, о чем нельзя говорить. Не преступление, но... нечто, что может повредить моей репутации. И твоей тоже.

Катя села рядом с ним:

— Алеша, ты меня пугаешь. О чем ты говоришь?

Виктор взял ее руку:

— Я говорю гипотетически. Просто... иногда мне кажется, что твой отец видит во мне больше, чем есть на поверхности.

— А что есть под поверхностью?

— Не знаю, — соврал он. — Может быть, ничего. А может быть, что-то, что лучше оставить в прошлом.

Катя долго смотрела на него, потом положила голову ему на плечо:

— Знаешь что? Мне все равно. Какой бы ни была твоя тайна — если она есть — я люблю тебя таким, какой ты есть сейчас. Доброго, талантливого, заботливого.

— А если эта тайна может навредить тебе?

— Тогда просто не рассказывай мне ее, — просто сказала она. — Я доверяю тебе. И если ты считаешь, что мне лучше не знать — значит, так тому и быть.

Виктор обнял ее крепче. *Какая же она удивительная,* — подумал он. *Чувствует, что есть тайна, но не настаивает. Доверяет настолько, что готова принять неизвестность.*

— Я не заслуживаю тебя, — прошептал он.

— Еще как заслуживаешь, — засмеялась она. — И вообще, хватит этих мрачных разговоров. Лучше расскажи про новый роман. Как будут звать главного героя?

— Егор Данилов.

— А какой он?

— Опытный, но усталый. Многое повидал, многих потерял. Работает один, потому что не хочет больше терять друзей.

— Печально, — заметила Катя. — А потом что с ним происходит?

— Потом он встречает людей, которые заставляют его снова поверить в дружбу. И в любовь.

— Будет любовная линия?

— Возможно, — улыбнулся Виктор. — Если получится написать ее достоверно.

— А что тебе мешает? У тебя же есть я для консультаций.

— Это правда, — он поцеловал ее в висок. — Ты мой главный консультант по вопросам сердца.

Они посидели в обнимку, слушая, как в столовой убирают посуду. Потом Катя подняла голову:

— Алеша, а ты действительно хочешь на мне жениться?

— Конечно хочу. А ты?

— Хочу. Но не потому, что папа нас торопит, а потому, что люблю.

— Тогда поженимся. Как только я закончу новый роман.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Из столовой донесся голос Бориса Михайловича:

— Катя! Алексею Сергеевичу пора домой. Завтра рабочий день.

— Сейчас, папа! — откликнулась она, потом шепнула Виктору: — Видишь? Даже время нашего прощания контролирует.

— Ничего, потерпим, — шепнул в ответ Виктор. — Скоро у нас будет своя квартира.

— И свое время.

— И никто не будет нас торопить.

Они встали, поправили одежду. Виктор взял Катю за руку:

— Катенька, если твой отец действительно начнет меня проверять...

— Что?

— Поддержишь меня?

— Всегда, — сказала она твердо. — Что бы ни случилось.

Виктор поцеловал ее, стараясь запомнить этот момент. Ее доверие, ее тепло, ее готовность принять его любым. Это было дороже всех литературных успехов.

Когда они вышли в прихожую, Борис Михайлович уже ждал с пальто Виктора в руках.

— До свидания, Алексей Сергеевич, — сказал он вежливо, но холодно. — Думайте над моим предложением.

— Обязательно подумаю, Борис Михайлович. Спасибо за гостеприимство.

— Мария Ивановна, спасибо за ужин, — попрощался Виктор с матерью Кати.

— Приходите еще, — ответила она, но тоже без особой теплоты.

На лестничной площадке Катя догнала его:

— Не обращай внимания на их холодность. Они просто осторожные.

— Понимаю. До завтра?

— До завтра.

Спускаясь по лестнице, Виктор думал о том, что вечер прошел хуже, чем мог бы. Борис Михайлович явно что-то подозревал. И если он действительно начнет проверки...

*Нужно быть готовым ко всему,* — решил Виктор. *И, возможно, придумать план на случай, если тайна раскроется.*

Но сейчас главное было — писать. Новый роман мог стать его лучшей защитой. Успешный писатель вызывает меньше подозрений, чем неудачник с темным прошлым.

*Завтра начну писать всерьез,* — пообещал он себе, выходя на заснеженную улицу. *И постараюсь сделать Егора Данилова настолько живым, что читатели поверят в его историю больше, чем в историю Алексея Громова.*

Утро началось привычно — зарядка, пробежка по заснеженной Москве, душ. Мама уже ушла в школу, оставив записку о завтраке в духовке. Виктор заварил себе крепкого чая, взял пачку папирос и устроился за письменным столом.

Перед ним лежали исписанные вчера листы с планом романа и характеристиками героев. Он перечитал их еще раз, внес несколько поправок, затем взял чистый лист и написал вверху: *"ЗА ПЕРИМЕТРОМ. Глава первая"*.

Виктор затянулся папиросой, отпил горячего чая и погрузился в мир, который знал лучше, чем кто-либо мог предположить.

*"Егор проснулся за час до рассвета. В полуподвальном помещении, которое сталкеры называли базой, было сыро и холодно. Он лежал на армейской раскладушке, укрывшись телогрейкой, и слушал тишину.*

*В Зоне тишина никогда не была полной. Всегда присутствовал фоновый шум — потрескивание дозиметра, шорох ветра в развалинах, далекое гудение аномалий. Но сейчас было тихо. Слишком тихо.*

*Егор бесшумно поднялся, натянул ботинки и подошел к окну. За стеклом, затянутым паутиной трещин, серело предрассветное небо. Город-призрак просыпался вместе с ним."*

Виктор остановился, перечитал написанное. Атмосфера получалась правильная — тревожная, настороженная. Он продолжил:

*"Три года назад на этом месте был обычный районный центр. Двадцать тысяч жителей, школы, больница, заводик. Потом случился Контакт — так официально называли то, что произошло здесь осенью 59-го. Семнадцать минут, которые изменили всё.*

*Когда военные наконец добрались сюда, город был пуст. Не мертв — пуст. Люди просто исчезли, оставив включенными радиоприемники, недоеденный суп на плитах, детские игрушки во дворах. И ещё оставили... изменения.*

*Первые исследователи назвали их аномалиями. Участки пространства, где привычные законы физики работали по-другому. Некоторые убивали мгновенно. Другие — медленно и мучительно. Третьи делали с человеком что-то такое, после чего смерть казалась милосердием."*

Виктор сделал паузу, потушил папиросу. Воспоминания о марокканской пустыне накладывались на вымышленную картину, делая ее пугающе реальной. Он знал, что такое места, где смерть подстерегает на каждом шагу. Знал, как выглядит страх в глазах товарища. И знал цену ошибки.

*"Егор проверил снаряжение. Дозиметр на груди, нож в ножнах на поясе, автомат за спиной. Патронов — четыре магазина. В рюкзаке — сухой паек на три дня, фляга с водой, аптечка. Минимум, но в Зоне лишний груз убивает быстрее пули.*

*Он достал из кармана смятую фотографию. Три человека в военной форме стоят у армейского грузовика. Слева — он сам, тридцатилетний, ещё не знающий, что такое Зона. В центре — Михаил Волков, позывной Серый. Справа — Андрей Кузнецов, Кузнечик.*

*Серый сгорел в электрической аномалии два года назад. Кузнечик... Кузнечик просто исчез во время последнего похода. Нашли только его каску и автомат. А Егор остался. И теперь работал один."*

Виктор отпил чая. История получалась слишком личной. Слишком знакомой. В Алжире он тоже терял товарищей. И тоже винил себя за то, что выжил, когда другие погибли.

*"— Данилов, — раздался голос снизу. — Подъем!*

*Егор спрятал фотографию и спустился на первый этаж. У походной плитки стоял заказчик — мужчина лет сорока в дорогом костюме и неуместно новых ботинках. Городской, далекий от Зоны. Таких Егор не любил, но деньги платили они хорошие.*

*— Доброе утро, Игорь Семенович, — поздоровался сталкер. — Как спалось?*

*— Не спалось, — мрачно ответил заказчик. — Этот треск всю ночь... дозиметр ваш.*

*— Привыкнете. В Зоне радиация — меньшая из опасностей.*

*— А какая большая?*

*Егор посмотрел в окно, где над развалинами поднималось солнце.*

*— Беспечность."*

Виктор улыбнулся. Диалог получился живым. Он чувствовал, как в его воображении оживают персонажи, приобретают собственные голоса и характеры.

*"— Когда выходим? — спросил Игорь Семенович.*

*— Через час. Мне нужно проверить маршрут. А вам — позавтракать и ещё раз подумать.*

*— О чём?*

*— О том, действительно ли вам нужен этот артефакт. Потому что в Зоне нет пути назад. Только вперёд. И не факт, что мы доберемся живыми."*

Виктор остановился, потянулся. За окном шел снег, Москва просыпалась, а он сидел в тепле и создавал мир, где каждый шаг мог стать последним. Странное ощущение — писать о смерти в такой мирной обстановке.

Но это было именно то, что ему нужно. Способ рассказать правду о войне, о товариществе, о том, что происходит с человеком в экстремальных условиях. И сделать это под видом фантастики.

*Пусть читатели думают, что это выдумка,* — подумал он. *А я буду знать, что каждая деталь выстрадана и прочувствована.*

Виктор заварил еще чаю и продолжил писать. За окном падал снег, а в его воображении группа сталкеров готовилась к походу, который изменит их всех — или убьет.

Виктор отложил ручку и потер глаза. За окном уже светило февральское солнце — он писал несколько часов подряд, полностью погрузившись в мир Зоны. Перед ним лежало уже восемь исписанных листов.

Он перечитал последний абзац:

*"Игорь Семенович нервно барабанил пальцами по столу:*

*— И всё-таки, какие гарантии, что мы вернемся?*

*— Никаких, — честно ответил Егор. — В Зоне гарантий не бывает. Есть только опыт, осторожность и удача. У меня есть первые два. С третьим как повезет."*

Хорошо получалось. Диалоги звучали естественно, напряжение нарастало постепенно. Виктор встал, размял плечи и подошел к окну.

Во дворе играли дети, лепили снеговика. Мирная картина, контрастирующая с тем миром, который он создавал на бумаге. Там, в его рассказе, дети исчезли три года назад, оставив только пустые качели и игрушки в заброшенных квартирах.

Виктор вернулся к столу и продолжил:

*"Через час они вышли из базы. Егор шел первым, постоянно сверяясь с самодельной картой и показаниями приборов. За ним, держась в пяти метрах, следовал Игорь Семенович — неуклюже, шумно, явно не привыкший к такому движению.*

*— Тише, — прошептал Егор. — В Зоне звук может убить быстрее пули.*

*— Как это?*

*— Некоторые аномалии реагируют на звуки. Крикнешь не там — и от тебя останется мокрое место.*

*Игорь Семенович побледнел и стал ступать еще осторожнее."*

*Хорошо,* — подумал Виктор. *Так читатель сразу понимает — это не обычное приключение. Здесь смерть подстерегает везде.*

Он написал еще несколько страниц, описывая путь группы через заброшенные улицы, их первую встречу с аномалией, напряжение и страх заказчика. Егор получался живым персонажем — опытным, но не бесчувственным, осторожным, но не трусливым.

*Именно таким я был в легионе,* — осознал Виктор. *После первых потерь. Когда понял, что война — это не подвиг, а работа. Грязная, опасная работа.*

— Алеша! — раздался голос матери из прихожей. — Я дома!

— Иду, мамочка! — откликнулся он, аккуратно сложив исписанные листы.

На кухне Анна Петровна готовила обед. Она оглядела сына:

— Ты выглядишь уставшим. Долго писал?

— Несколько часов. Новый роман хорошо идет.

— Это замечательно. А есть хочешь? Я котлет нажарила.

— Конечно хочу.

За обедом мать рассказывала о школьных новостях, а Виктор думал о своих героях. Нужно было ввести еще персонажей — того молодого романтика и женщину-врача. Показать, как разные люди ведут себя в экстремальной ситуации.

— Мамочка, — спросил он, — а как ты думаешь, что заставляет человека рисковать жизнью?

Анна Петровна задумалась:

— Разное. Деньги, слава, любовь... А почему спрашиваешь?

— Для романа. Герои идут в опасное место, и мне нужно понять их мотивацию.

— А что это за место?

— Территория, где побывали... скажем, инопланетяне. Очень опасная.

— И зачем туда идти?

— За артефактами. Технологиями, которые можно продать.

Анна Петровна покачала головой:

— Странные люди. Рисковать жизнью ради денег...

— А ради чего стоит рисковать?

— Ради других людей. Ради семьи. Ради того, что дороже жизни.

*Правильно,* — подумал Виктор. *Именно это и покажу в романе. Как деньги постепенно отступают на второй план, а на первый выходит верность товарищам.*

После обеда он вернулся к работе. Писал до вечера, прерываясь только на чай. К семи часам у него было готово уже полтора печатных листа — хорошая скорость даже для него.

История развивалась логично: группа углублялась в Зону, сталкивалась с первыми опасностями, теряла иллюзии. А Егор постепенно раскрывался как персонаж — не просто проводник, а человек со своей болью и своими принципами.

*Завтра введу остальных героев,* — решил Виктор, откладывая ручку. *И покажу первую настоящую опасность. Что-то, что заставит их всех проявить себя.*

Он перечитал написанное за день. Получалось хорошо — динамично, но не поверхностно. За приключенческим сюжетом угадывались более глубокие темы: что такое мужество, как проявляется характер в критической ситуации, почему одни люди ломаются под давлением обстоятельств, а другие закаляются.

*Это будет мой лучший роман,* — подумал он. *Потому что это единственный, где я могу быть честным до конца.*

Виктор аккуратно сложил рукопись в папку и убрал в стол. Завтра продолжит. А пока что нужно было поужинать, поговорить с мамой о повседневных делах и какое-то время побыть просто Алексеем Громовым — советским писателем, который ведет обычную мирную жизнь.

Но где-то в глубине души Виктор Краснов уже планировал следующую главу, где его герои впервые столкнутся с настоящей смертью.

На следующее утро Виктор проснулся с ясной головой и четким планом работы. После привычной пробежки и завтрака он сел за стол, разложил рукопись и продолжил там, где остановился вчера.

*"На третий день пути к группе присоединились еще двое. Андрей Светлов — молодой инженер из Москвы, приехавший в Зону за "настоящими приключениями", и Анна Крылова — врач, которая искала здесь забвения от личной трагедии.*

*Егор встретил их на промежуточной базе — полуразрушенном доме на окраине Зоны. Светлов сразу бросился расспрашивать об аномалиях, артефактах, опасностях. Горел энтузиазмом и совершенно не понимал серьезности ситуации.*

*— Значит, электрические разряды могут пробить человека насквозь? — восторженно спрашивал он. — А гравитационные ямы действительно могут раздавить? Потрясающе!*

*Анна Крылова молчала, методично проверяя медицинское оборудование. Движения у нее были четкие, профессиональные. Егор сразу понял — эта женщина знает цену человеческой жизни. И, возможно, потеряла кого-то важного.*

*— Доктор, — обратился он к ней, — вы понимаете, куда идете?*

*— Понимаю, — коротко ответила она. — И знаю, зачем.*

*— А зачем?*

*Анна подняла на него усталые глаза:*

*— Там, где смерть рядом, жизнь ощущается острее. Мне это нужно."*

Виктор остановился, перечитывая написанное. Анна получалась сложным персонажем — не просто женщина в мужской компании, а человек со своей болью. Он решил не углубляться пока в ее предыстории, но намекнуть на глубину характера.

*"Игорь Семенович нервничал все больше. Присутствие новых людей его не успокаивало — наоборот, он начал понимать, что идет не на экскурсию, а на настоящую войну.*

*— Егор Дмитриевич, — подошел он к сталкеру, — а может, вернемся? Я заплачу компенсацию...*

*— Поздно, — спокойно ответил Егор. — Мы уже в Зоне. Дорога назад труднее, чем вперед.*

*— Почему?*

*— Потому что Зона не любит, когда от нее уходят. Она начинает... мстить."*

*Это было не совсем правдой. Назад можно было вернуться, но Егор знал — если заказчик сбежит сейчас, он не получит денег. А деньги были нужны. Очень нужны.*

Виктор задумался над мотивацией Егора. Просто деньги — слишком примитивно. Нужно было что-то более глубокое. Он дописал:

*"В кармане у Егора лежало письмо из детского дома. Его младшая сестра Лена нуждалась в операции. Дорогой операции. Государство не оплачивало такие случаи — "экспериментальное лечение". Значит, нужно было найти деньги самому. А в Зоне платили лучше, чем где-либо еще."*

*Вот,* — подумал Виктор. *Теперь у Егора есть настоящая мотивация. Не жадность, а любовь к сестре.*

Телефонный звонок прервал его работу. Виктор нехотя встал и снял трубку.

— Алло?

— Алексей Сергеевич? Это Семен Львович. Как дела с новым романом?

— Идет хорошо, Семен Львович. Уже два листа готово.

— Прекрасно! А нельзя ли прочитать? Очень интересуюсь.

Виктор поколебался. Обычно он не показывал незаконченные работы, но Гехт был надежным человеком.

— Можно. Когда хотите встретиться?

— А что, если я заеду к вам? Сегодня вечером?

— Хорошо. К семи?

— Отлично. До встречи.

Виктор повесил трубку и вернулся к рукописи. Теперь нужно было подготовить что-то для показа Гехту. Он решил довести первую главу до логического завершения — до момента, когда группа впервые столкнется с настоящей опасностью.

*"Они шли уже четвертый час, когда Егор резко поднял руку. Все замерли.*

*— Что там? — прошептал Светлов.*

*— Тихо.*

*Егор прислушивался. Что-то было не так. Слишком тихо. Даже дозиметры молчали. А это в Зоне означало только одно — рядом была аномалия, которая подавляла все звуки.*

*— Всем лечь, — скомандовал он. — И не шевелиться.*

*— Но почему...— начал Игорь Семенович.*

*— Лечь! — рыкнул Егор.*

*Все упали на землю. И вовремя. Через секунду воздух над ними разорвал беззвучный разряд. Если бы они остались стоять...*

*— Это что было? — выдохнула Анна.*

*— Мясорубка, — коротко ответил Егор. — Аномалия, которая рвет все живое в клочья. Проходит раз в минуту. Нужно ждать.*

*Светлов побледнел:*

*— А если мы попали бы под это?*

*— От вас бы осталась красная каша, — честно ответил Егор. — Добро пожаловать в Зону, романтик."*

Виктор отложил ручку. Первая глава получилась динамичной и заканчивалась на правильной ноте — герои поняли, что попали в место, где шутки плохо кончаются.

Он перечитал весь текст, внес небольшие правки и переписал начисто. К вечеру у него было готово около двадцати страниц — хорошая заявка на роман.

Когда пришел Гехт, Виктор уже приготовил чай и разложил рукопись на столе.

— Ну что, покажете шедевр? — улыбнулся издатель.

— Пока только начало. Но думаю, направление понятно.

Гехт сел в кресло и начал читать. Виктор наблюдал за выражением его лица, пытаясь угадать реакцию. Семен Львович читал внимательно, изредка кивая.

— Интересно, — наконец сказал он. — Очень интересно. Это совсем не похоже на "Планету Танатос".

— В каком смысле?

— Там была красивая фантастика. А здесь... здесь чувствуется настоящий военный опыт. Откуда такие детали?

*Опять этот вопрос,* — подумал Виктор.

— Изучение материалов. Беседы с людьми.

— С какими людьми? — Гехт внимательно посмотрел на него. — Алексей Сергеевич, вы пишете о выживании в экстремальных условиях так достоверно, словно сами через это прошли.

— Хорошее воображение, — уклончиво ответил Виктор.

— Возможно. А возможно, что-то другое. — Гехт отложил рукопись. — В любом случае, это сильно. Очень сильно. Продолжайте в том же духе.

— Вы будете издавать?

— Конечно. Но с одним условием.

— Каким?

— Никаких сцен, где советская власть выглядит плохо. Зона — это территория вне государственных границ. Там свои законы.

— Понял, — кивнул Виктор. — Учту.

Гехт ушел, оставив Виктора наедине с мыслями. Роман начинался хорошо, но впереди была долгая работа. Нужно было развивать характеры, углублять конфликты, вести к кульминации.

*И все время помнить — пишу не мемуары, а художественное произведение,* — напомнил себе Виктор. *Хотя граница между ними становится все тоньше.*

Глава 15

После ухода Гехта Виктор почувствовал потребность проветрить голову. Он надел пальто и вышел на улицу. Февральский вечер был морозным, но приятным — снег хрустел под ногами, воздух был чистым и свежим.

Он прошелся по знакомым улицам, размышляя о романе. Разговор с Гехтом показал главное — направление выбрано правильно. Но теперь нужно было не упустить найденную интонацию, развить заданные характеры, довести историю до логического завершения.

*Что дальше с моими героями?* — думал он, огибая заснеженный сквер. *Они прошли первое испытание, поняли серьезность ситуации. Теперь нужен настоящий конфликт. Что-то, что заставит их проявить себя.*

Виктор представил: группа углубляется в Зону, сталкивается с более серьезными опасностями. Светлов начинает понимать, что приключения — это не игра. Анна показывает свою профессиональную хватку. А Егор... Егор сталкивается с дилеммой: выполнить заказ или спасти товарищей.

*Классическая ситуация,* — размышлял он. *Но если прописать психологически точно, получится свежо.*

Пройдя несколько кварталов, Виктор почувствовал, как мысли проясняются, а энергия возвращается. Вечерняя прогулка всегда помогала ему структурировать идеи.

*А что если ввести предательство?* — пришла новая мысль. *Кто-то из группы оказывается не тем, за кого себя выдает. Игорь Семенович, например. Слишком уж он нервничает. Может, он не просто заказчик, а...*

Виктор остановился посреди тротуара. Идея была интересной. Заказчик, который скрывает истинные цели. Артефакт, который на самом деле не артефакт. И Егор, который понимает это слишком поздно.

*Да, это может сработать,* — решил он и повернул обратно домой.

Дома было тепло и тихо. Мама уже спала, на кухне горела только настольная лампа. Виктор заварил себе чай, взял печенье и вернулся к письменному столу.

Свежий воздух и движение сделали свое дело — мысли текли легко, слова находились сами собой. Он открыл тетрадь и начал набрасывать план следующих глав:

"Глава 2: Углубление в Зону. Первые серьезные потери. Группа находит убежище в заброшенной школе.

Глава 3: Ночевка. Разговоры у костра. Каждый рассказывает, зачем пришел в Зону. Игорь Семенович что-то недоговаривает.

Глава 4: Встреча с другой группой сталкеров. Предупреждение об опасности. Первые подозрения относительно Игоря.

Глава 5: Засада. Игорь показывает истинное лицо..."

Виктор отложил ручку и потянулся. План получался логичным и динамичным. Теперь можно было приступать к детальной проработке.

Он взял чистый лист и написал: "Глава вторая".

*"Утром они хоронили Светлова.*

*Молодой инженер погиб глупо — споткнулся и упал в гравитационную яму. Егор предупреждал: в Зоне нужно смотреть под ноги. Но Андрей засмотрелся на странное свечение в небе и не заметил почти невидимую границу аномалии.*

*Звука не было. Светлов просто... сжался. Превратился в красноватый комок размером с кулак. И все.*

*— Господи, — прошептала Анна, отворачиваясь.*

*Игорь Семенович вырвало прямо на сапоги.*

*А Егор молча достал саперную лопатку и начал копать. В Зоне мертвых не оставляют на поверхности. Это привлекает... неприятности."*

Виктор писал и чувствовал, как в тексте появляется настоящее напряжение. Смерть Светлова была необходима — она показывала читателям, что в этом мире ставки по-настоящему высоки.

*"После похорон группа шла молча. Романтический настрой испарился. Теперь все понимали: Зона — это не приключение, а война. Война с местом, которое не прощает ошибок.*

*— Сколько еще до цели? — спросил Игорь Семенович.*

*— Два дня, — ответил Егор. — Если повезет.*

*— А если не повезет?*

*— Тогда присоединитесь к Светлову.*

*Анна обернулась:*

*— Вы всегда так жестоко говорите с клиентами?*

*— Я говорю правду. В Зоне ложь убивает быстрее пули."*

Работа шла легко. Виктор чувствовал, что нашел правильный ритм, правильную интонацию. Герои говорили живыми голосами, ситуации развивались логично, напряжение нарастало естественно.

К полуночи он написал еще десять страниц. Вторая глава получилась мрачнее первой, но более глубокой психологически. Смерть товарища меняла отношения в группе, заставляла пересмотреть приоритеты.

*Завтра введу поворот с Игорем,* — решил Виктор, откладывая ручку. *Пусть читатели поймут — главная опасность в Зоне не аномалии, а люди.*

Он аккуратно сложил рукопись и убрал в стол. На улице давно стихли звуки, Москва спала. А где-то в его воображении группа сталкеров шла через заброшенный город, не подозревая, что самые страшные испытания еще впереди.

*Хорошо работается,* — подумал Виктор, готовясь ко сну. *Наконец-то пишу то, что действительно знаю. И это чувствуется в каждой строчке.*

Следующие дни Виктор работал с особым энтузиазмом. Роман захватывал его самого — персонажи становились живыми, их судьбы волновали не меньше, чем судьбы реальных людей. К концу недели у него было готово уже пять глав, около ста страниц текста.

История развивалась по намеченному плану. Игорь Семенович постепенно раскрывался как человек с двойным дном. Оказывалось, что он не просто заказчик, а представитель некой организации, которая хочет заполучить особый артефакт — не для продажи, а для изучения. И готова ради этого пожертвовать жизнями сталкеров.

Анна Крылова тоже обретала глубину. В четвертой главе выяснялось, что она потеряла в автокатастрофе не только мужа, но и маленькую дочь. В Зону пришла не за забвением, а за смертью — но встреча с товарищами заставила ее пересмотреть планы.

А Егор... Егор постепенно превращался из профессионального проводника в лидера, который берет ответственность за жизни людей.

— Алеша, — сказала мама за завтраком, — ты последние дни как одержимый. Встаешь, бежишь к столу, пишешь до вечера. Даже есть забываешь.

— Роман хорошо идет, мамочка. Не хочется прерывать.

— А может, немного отдохнешь? Сходи к Кате, погуляй...

Виктор поднял голову от тарелки. Действительно, он не видел Катю уже три дня. Звонил, конечно, но встречаться не получалось — работа поглощала полностью.

— Ты права. Схожу сегодня. Главу доделаю и пойду.

— Правильно. А то девочка обидится.

Виктор кивнул и вернулся к завтраку, но мысли его уже были в пятой главе, где группа сталкеров должна была столкнуться с засадой.

*"Егор первым почувствовал неладное. Слишком тихо было в заброшенном поселке. Даже аномалии не гудели. А это означало присутствие людей — много людей.*

*— Стоп, — шепнул он. — Кажется, нас ждут.*

*— Кто? — прошептала Анна.*

*— Не знаю. Но чувствую.*

*Игорь Семенович нервно оглядывался:*

*— Может, обойдем?*

*— Поздно. Если нас заметили, обходные пути перекрыты.*

*И тут из-за развалин показались фигуры в камуфляже. Шестеро вооруженных людей окружили группу.*

*— Руки вверх! — крикнул командир. — Оружие на землю!*

*Егор медленно поднял автомат над головой, оценивая ситуацию. Шансов на прорыв почти не было. Если только...*

*— Данилов! — вдруг крикнул командир. — Егор Данилов?*

*— Да, — удивленно ответил сталкер.*

*— Черт побери! — засмеялся командир, опуская автомат. — Не узнал сразу. Сержант Петров, 15-я десантная. Помнишь меня?*

*Егор всмотрелся в загорелое лицо под беретом. Константин Петров... да, вспомнил. Служили вместе...*

*Стоп. Когда он успел послужить в десанте? В биографии Алексея Громова военной службы не было.*

*— Извини, — сказал Егор осторожно. — Не узнал сразу. Лицо знакомое, но...*

*— Да ладно! — махнул рукой Петров. — Сколько лет прошло. Ты что здесь делаешь?"*

Виктор остановился, понимая, что зашел в тупик. Егор не мог служить в армии — это противоречило легенде Алексея Громова. Нужно было как-то выкручиваться.

Он зачеркнул последние абзацы и написал заново:

*"— Руки вверх! — крикнул командир.*

*Егор медленно поднял автомат, оценивая ситуацию. Против шестерых профессионалов шансов почти не было.*

*— Мы мирные сталкеры, — сказал он громко. — Идем по заказу.*

*— Какому заказу? — подошел ближе командир.*

*Игорь Семенович вдруг шагнул вперед:*

*— По моему заказу, майор.*

*Егор резко обернулся. Откуда Игорь знает звание военного? И почему говорит таким уверенным тоном?*

*— Документы, — протянул руку майор.*

*Игорь достал из кармана удостоверение. Военный внимательно изучил его и отдал честь:*

*— Товарищ полковник! Не ожидали вас здесь.*

*— Полковник? — ошеломленно переспросил Егор.*

*— Позвольте представиться, — повернулся к нему Игорь. — Полковник Семенов, ГРУ. А вы, Данилов, попали в секретную операцию."*

*Лучше,* — подумал Виктор. *Теперь понятно, почему Игорь так нервничал. Он военный, ведет секретную операцию, а гражданские сталкеры ему нужны только как прикрытие.*

Он продолжал писать, развивая новую линию сюжета. Оказывалось, что в глубине Зоны есть объект, представляющий стратегический интерес. Военные хотят его захватить, но официально в Зоне быть не могут — слишком большой международный скандал. Поэтому используют сталкеров как проводников.

*"— Значит, артефакт — это прикрытие? — спросил Егор.*

*— Именно. Нам нужно попасть к центральной аномалии. Там находится... скажем так, устройство, которое может изменить баланс сил в мире.*

*— И вы готовы ради этого убить нас?*

*— Если понадобится, — холодно ответил полковник. — Но лучше, если вы поможете добровольно.*

*Анна шагнула к Егору:*

*— А если мы откажемся?*

*— Тогда останетесь здесь навсегда, — усмехнулся Семенов."*

Виктор написал еще несколько страниц, доводя пятую главу до кульминационного момента. Теперь его герои оказались между двух огней — впереди смертельные аномалии, позади военные, которые не остановятся ни перед чем.

*Хорошая дилемма,* — подумал он. *Теперь нужно показать, как поведет себя каждый из персонажей в критической ситуации.*

Он отложил ручку и посмотрел на часы. Половина седьмого вечера — время навестить Катю. Работа подождет, а вот отношения с девушкой запускать не стоило.

Виктор переоделся, взял букет тюльпанов (нашел в цветочном магазине на углу) и отправился к Соболевым. По дороге думал не о романе, а о Кате. Они встречались уже больше года, и она заслуживала большего внимания, чем получала последнее время.

*Нужно найти баланс,* — решил он. *Работа важна, но семья важнее. А Катя — это моя семья. Или будет ею очень скоро.*

Поднимаясь по лестнице к квартире Соболевых, Виктор мысленно отложил всех своих сталкеров, аномалии и военные тайны. Сейчас он просто Алексей Громов, который идет к любимой девушке с цветами и желанием провести вечер вместе.

Катя открыла дверь и сразу бросилась ему на шею:

— Алеша! Наконец-то! Я уже думала, ты совсем про меня забыл.

— Прости, Катенька, — он протянул ей цветы. — Работа захватила. Роман так хорошо идет...

— Понимаю. Проходи, мама пирог испекла.

Мария Ивановна встретила их на кухне, накрывая стол к чаю. Она была заметно приветливее, чем в прошлый раз.

— Алексей Сергеевич, как дела? Катя говорит, новый роман пишете.

— Да, фантастический. Очень увлекательно получается.

— А Борис Михайлович читал? — поинтересовалась она.

— Пока нет. Роман еще не закончен.

Они уютно расположились за столом. Катя рассказывала о школьных новостях, Мария Ивановна расспрашивала о творческих планах. Атмосфера была теплой, домашней. Виктор расслабился, наслаждаясь простым человеческим общением после дней, проведенных в мрачном мире Зоны.

— А когда планируете закончить? — спросила Мария Ивановна.

— К концу марта, думаю. Может, раньше.

— И сразу в печать?

— Если издатели одобрят.

Катя взяла его за руку:

— А потом немного отдохнешь? А то ты последнее время как одержимый.

— Обязательно. Может, съездим куда-нибудь? На дачу к твоим родителям?

— О, это отличная идея! Весной там так красиво...

В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась. В прихожей послышались тяжелые шаги и недовольное бормотание.

— Борис дома, — тихо сказала Мария Ивановна, и в ее голосе появились тревожные нотки.

Борис Михайлович появился в дверях кухни. Лицо красное, галстук перекошен, от него пахло водкой. Виктор сразу понял — Соболев-старший изрядно выпил.

— О! — громко произнес Борис Михайлович, увидев Виктора. — Наш гений литературы изволит посещать нашу скромную обитель!

— Папа, — предостерегающе сказала Катя.

— Молчи, дочь! — отмахнулся он. — Я с молодым человеком разговариваю. Скажи-ка мне, Алексей Сергеевич, а что это ты от интервью отказываешься?

Виктор насторожился:

— Я не отказывался. Просто сказал, что подумаю.

— Подумаешь! — фыркнул Борис Михайлович. — А знаешь, что я думаю? Думаю, что ты чего-то боишься. Или скрываешь.

— Борис, не надо, — попыталась вмешаться Мария Ивановна.

— Не мешай! — рявкнул он на жену. — Я тут хозяин! И имею право знать, кто шляется вокруг моей дочери!

Виктор почувствовал, как внутри начинает закипать знакомая ярость. В легионе такой тон означал драку. Но здесь, в московской квартире, нужно было держать себя в руках.

— Борис Михайлович, — сказал он максимально спокойно, — давайте поговорим, когда вы протрезвеете.

— Протрезвею?! — взорвался Соболев. — Да я трезвее тебя! И вижу насквозь! Ты думаешь, я не понимаю, что ты за тип? Откуда ни возьмись появился, сразу в гении записался, на моей дочери жениться собрался!

— Папа, прекрати! — вскочила Катя.

— Не смей мне указывать! — рявкнул Борис Михайлович. — А ты, — он ткнул пальцем в Виктора, — думаешь, я не проверил твою биографию? Думаешь, у меня связей нет?

Сердце Виктора екнуло. Если Соболев действительно проверял...

— И что вы выяснили? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— А то, что ты слишком много знаешь для своих лет! — Борис Михайлович подошел ближе, и от него сильно пахло алкоголем. — Про войну знаешь, про оружие, про смерть! А где ты это узнал, а? В Литинституте?

— Из книг, — повторил Виктор. — Из бесед с людьми.

— Из книг! — передразнил Соболев. — А может, ты не тот, за кого себя выдаешь?

Виктор ощутил, как мышцы напрягаются. Руки сами собой сжались в кулаки. В голове мелькнула мысль: *одного удара хватит, чтобы уложить этого пьяного болтуна.*

— Борис! — испуганно воскликнула Мария Ивановна.

— Папа, что с тобой?! — Катя попыталась встать между ними.

Но Борис Михайлович был уже не в себе:

— Знаешь что, голубчик? — он ткнул Виктора пальцем в грудь. — Не нравишься ты мне. Совсем не нравишься. И дочери моей с тобой не по пути!

*Все. Хватит.*

Виктор медленно встал из-за стола. Рост у него был приличный, и пьяный Соболев невольно отступил на шаг.

— Борис Михайлович, — сказал Виктор тихо, но в голосе звучала сталь, — вы пьяны. И говорите глупости. Предлагаю на этом закончить.

— Что, боишься правды? — продолжал наседать Соболев.

— Папа, хватит! — закричала Катя.

Виктор посмотрел на нее, потом на испуганную Марию Ивановну, потом на покрасневшего от злости и алкоголя Бориса Михайловича. Ситуация была на грани взрыва. Еще одно неосторожное слово — и он может не сдержаться.

*Нельзя. Ни в коем случае нельзя.*

— Я пойду, — сказал он спокойно.

— Алеша, не уходи! — схватила его за руку Катя.

— Нужно, Катенька. Твоему отцу лучше остыть.

— Вот и вали! — крикнул вслед Борис Михайлович. — И больше здесь не появляйся!

Виктор молча прошел в прихожую, надел пальто. Катя бежала за ним:

— Алеша, прости его! Он пьян, он не понимает, что говорит!

— Понимаю, — коротко ответил он, застегивая пуговицы.

— Не злись на него! Пожалуйста!

Виктор повернулся к ней. В ее глазах стояли слезы.

— Я не злюсь на него, Катенька. Я злюсь на ситуацию.

— А на меня?

— На тебя? — он нежно коснулся ее щеки. — Никогда.

— Тогда останься! Подожди, пока он протрезвеет...

— Нет. Лучше я уйду. Позвоню завтра.

Виктор быстро поцеловал ее и вышел на лестничную площадку. За спиной еще слышался пьяный голос Бориса Михайловича, плач Кати, успокаивающие слова Марии Ивановны.

Спускаясь по лестнице, Виктор чувствовал, как внутри все клокочет. Руки дрожали от сдерживаемой ярости. В легионе за такие слова люди получали в морду. А здесь нужно было молча глотать оскорбления.

*Как же непривычно,* — думал он, выходя на улицу. *Всю жизнь конфликты решались просто — силой. А здесь нужно сдерживаться, улыбаться, терпеть...*

Он дошел до ближайшего сквера и сел на скамейку, доставая неожиданно для себя папиросы, ибо думал что привычка осталась в той жизни. Руки все еще тряслись.

*Но Катя того стоит,* — напомнил он себе. *Она стоит любых унижений. И рано или поздно ее отец поймет, что ошибался.*

*А если не поймет... тогда придется выбирать. Катя или спокойная жизнь.*

Виктор затянулся папиросой и посмотрел на освещенные окна дома, где остались самые дорогие ему люди. И где его считали чужим.

Но сейчас хотелось только одного — вернуться домой и погрузиться в работу над романом. Там, в мире Зоны, проблемы решались проще. Там враги были понятными, а выбор — четким.

Глава 16

Следующие дни Виктор провел за письменным столом, полностью погрузившись в работу. Роман поглощал его целиком — это было спасением от мыслей о вчерашнем скандале и способом направить накопившееся раздражение в мирное русло.

Он писал с утра до поздней ночи, прерываясь только на еду и короткие прогулки. История его сталкеров развивалась стремительно: полковник Семенов оказался не просто военным, а представителем секретной программы по изучению аномалий. Анна Крылова проявила неожиданную силу характера, отказавшись покинуть товарищей. А Егор постепенно превращался из наемника в настоящего лидера.

*"— Я не оставлю их, — сказал Егор, глядя на полковника. — Мы пришли сюда вместе, вместе и уйдем.*

*— Данилов, вы не понимаете серьезности ситуации, — холодно ответил Семенов. — То, что находится в центре Зоны, может изменить ход истории.*

*— А люди? — спросила Анна. — Их жизни чего стоят в вашей истории?*

*— Меньше, чем судьба страны.*

*Егор медленно поднял автомат:*

*— Значит, договор расторгается. Мы возвращаемся.*

*— Боюсь, это невозможно, — усмехнулся полковник и махнул рукой своим людям."*

Виктор писал сцену схватки, вкладывая в нее все свое знание рукопашного боя и тактики. Егор дрался не как литературный герой, а как настоящий солдат — экономно, жестко, эффективно.

Телефон молчал. Катя не звонила уже три дня. Виктор понимал почему — она ждала, что он сделает первый шаг, извинится, попытается помириться с отцом. Но пока что ему самому нужно было остыть. Слишком свежа была память о том вечере, слишком сильным было желание вернуться и объяснить Борису Михайловичу правила поведения.

*Нет,* — думал он, строча очередную страницу. *Пусть пройдет время. Пусть все остынут. А я пока закончу роман.*

Работа шла на удивление хорошо. За неделю он написал почти сто страниц — рекорд даже для него. История захватывала, персонажи оживали, диалоги звучали естественно.

— Алешенька, — сказала мама за ужином, — ты опять весь в работе. И Катя не приходит. Вы не поссорились?

— Нет, мамочка. Просто у них семейные проблемы. А мне нужно закончить роман.

— А может, позвонишь ей? Девочка, наверное, переживает.

Виктор покачал головой:

— Пока рано. Дам ситуации устояться.

Анна Петровна внимательно посмотрела на него:

— Алеша, что случилось? Ты какой-то... жесткий стал. Раньше таким не был.

*Раньше я был другим человеком,* — подумал Виктор. *А сейчас показываю настоящий характер.*

— Просто взрослею, мамочка. Учусь решать проблемы без лишних эмоций.

— Но с Катей же нужно быть мягче...

— С Катей я буду самым мягким. Но не с ее отцом.

Анна Петровна вздохнула, но больше не настаивала. Она чувствовала, что в сыне произошли какие-то изменения, но не могла понять какие именно.

А Виктор вернулся к работе. В его романе полковник Семенов получил по заслугам — Егор перехитрил военных, увел товарищей из западни и теперь вел их к выходу из Зоны. Впереди было еще несколько серьезных испытаний, но главное было позади — герои прошли проверку на прочность и не сломались.

*"— Думаешь, мы выберемся? — спросила Анна, перевязывая рану на руке Егора.*

*— Выберемся, — уверенно ответил он. — Главное — держаться вместе.*

*— А если не выберемся?*

*— Тогда хотя бы умрем как люди. А не как пешки в чужой игре."*

Виктор отложил ручку и потянулся. Роман близился к развязке. Еще несколько глав — и можно будет ставить точку. А потом...

Потом нужно будет решать проблемы реальной жизни. Мириться с Катей, находить общий язык с ее отцом, строить отношения в этом странном мире, где нельзя решать конфликты привычными методами.

Но это потом. А пока что его герои шли через заброшенный город к границе Зоны, не зная, что их ждет впереди. И Виктор шел вместе с ними, записывая каждый их шаг, каждое слово, каждую мысль.

*Это мой лучший роман,* — думал он, засыпая. *Потому что это единственный, где я могу быть честным до конца.*

В понедельник утром пришла повестка из Союза писателей. Заседание секции молодых авторов, обязательное присутствие. Виктор вздохнул — работа над романом прерывалась в самый неподходящий момент, но игнорировать вызов было нельзя.

Дом литераторов встретил его привычной атмосферой творческих страстей и закулисных интриг. В конференц-зале уже собралось человек двадцать — молодые писатели, критики, несколько маститых авторов в качестве наставников.

Виктор занял место в заднем ряду, надеясь отсидеться незаметно. Но не тут-то было.

— А вот и наш скоростной гений! — громко произнес Геннадий Семенов, увидев его. — Алексей Сергеевич, как дела? Очередной шедевр строчите?

— Работаю, — сдержанно ответил Виктор.

— Еще один роман за месяц? — подхватил Виталий Корнеев. — Или на этот раз решили потратить целых два?

По залу прокатился недобрый смешок. Виктор почувствовал знакомое напряжение — его готовились атаковать.

— Товарищи, — поднялся секретарь секции Борис Агапов, — давайте перейдем к повестке дня. Сегодня мы обсуждаем творческие итоги года и планы на будущее.

Первые полчаса прошли относительно спокойно. Обсуждали общие вопросы развития советской литературы, роль молодых авторов, задачи идейного воспитания. Виктор слушал вполуха, мысленно возвращаясь к своим сталкерам.

— А теперь, — объявил Агапов, — поговорим о конкретных авторах. Начнем с товарища Громова. Алексей Сергеевич, расскажите о своих планах.

Виктор встал:

— Заканчиваю новый роман. Научная фантастика в духе Стругацких.

— Опять фантастика? — удивленно поднял бровь Семенов. — А где серьезная литература? Где произведения о нашей действительности?

— Фантастика тоже может быть серьезной, — спокойно ответил Виктор.

— Может, — согласился критик Корнеев, — но у вас она превращается в обычный боевик. Я читал "Планету Танатос" — сплошная стрельба и погони.

— Это называется динамичный сюжет, — возразил Виктор.

— Это называется потакание низменным вкусам! — воскликнул молодой поэт Славка Воронцов. — Где воспитательная функция литературы? Где формирование нового человека?

— А может, новый человек должен уметь постоять за себя? — парировал Виктор.

— Постоять или убивать? — ехидно спросил Семенов. — Алексей Сергеевич, в ваших романах слишком много насилия. Это не соответствует идеалам советской литературы.

Виктор почувствовал, как начинает закипать. Эти кабинетные критики поучали его, как нужно писать о жизни и смерти.

— Геннадий Петрович, — сказал он, стараясь говорить ровно, — а вы много знаете о насилии? Из личного опыта?

— При чем здесь личный опыт? — вспыхнул Семенов.

— При том, что критиковать легко. А попробуйте сами написать что-то стоящее.

— Алексей Сергеевич! — возмутился Агапов. — Мы здесь не для взаимных оскорблений!

— Я никого не оскорбляю, — пожал плечами Виктор. — Просто интересуюсь квалификацией критиков.

— Наша квалификация — в образовании и партийной сознательности! — заявил Корнеев. — А у вас что? Пять романов за год и ни одного серьезного произведения!

— А что вы понимаете под серьезностью? — спросил Виктор. — Скучные описания колхозной жизни? Правильные речи о светлом будущем?

— Мы понимаем под серьезностью правдивое отражение советской действительности! — горячился Воронцов. — А не выдумки про инопланетян и гладиаторов!

— Значит, "Аэлита" Толстого — несерьезная литература? — усмехнулся Виктор.

— Не передергивайте! — взорвался Семенов. — Толстой — классик! А вы... вы просто модный графоман!

*Все. Хватит.*

Виктор медленно встал. В зале установилась тишина — все почувствовали, что атмосфера накалилась до предела.

— Геннадий Петрович, — сказал он тихо, но в голосе звучала сталь, — вы переходите на личности. Это недостойно.

— А что достойно? — огрызнулся Семенов. — Ваши поделки?

— Мои "поделки" читают тысячи людей. А ваши критические статьи?

— Товарищи! — попытался вмешаться Агапов. — Давайте успокоимся!

Но страсти уже разгорелись не на шутку.

— Знаете что, Громов, — поднялся Корнеев, — я вам прямо скажу. Вы пишете слишком быстро, слишком много и слишком... профессионально для своего возраста. Это подозрительно.

В зале повисла тягостная тишина.

— Товарищи, — сказал он спокойно, — я вижу, что моя работа вызывает у вас серьезные вопросы. Предлагаю создать комиссию, которая изучит мои произведения и даст официальное заключение.

— Отличная идея! — подхватил Семенов. — Пусть специалисты разберутся, что к чему.

— Согласен, — кивнул Агапов. — Создадим рабочую группу для анализа творчества товарища Громова.

Виктор понял, что попал в ловушку. Комиссия будет копаться в его текстах, искать несоответствия, задавать неудобные вопросы. Но отступать было уже поздно.

— Прекрасно, — сказал он. — Буду ждать результатов экспертизы.

— А пока что, — добавил Корнеев, — рекомендую воздержаться от публикаций. До выяснения всех обстоятельств.

*Вот и добились чего хотели,* — мрачно подумал Виктор. *Заткнули мне рот.*

— Увидим, — холодно ответил он и направился к выходу.

— Громов! — окликнул его Семенов. — А может, расскажете, где учились военному делу? Для протокола.

Виктор остановился у двери:

— Нигде, Геннадий Петрович. Воображение у меня богатое.

— Слишком богатое для обычного воображения, — пробормотал кто-то из задних рядов.

Виктор вышел из зала, чувствуя на себе десятки недоброжелательных взглядов. На лестнице его догнал Петр Васильев — единственный, кто раньше пытался его защищать.

— Алексей Сергеевич, — сказал он тихо, — зря вы с ними связались. Они теперь как клещи вцепятся.

— Пусть цепляются, — пожал плечами Виктор. — Правды им все равно не узнать.

— А если узнают что-то... неприятное?

Виктор остановился и внимательно посмотрел на Васильева:

— А что они могут узнать?

— Не знаю. Но они явно что-то подозревают.

— Пусть подозревают. Подозрения — это не доказательства.

Виктор попрощался с Васильевым и вышел на улицу. Февральский воздух освежил разгоряченную голову. *Ну что ж,* — подумал он, *война объявлена. Теперь нужно быть еще осторожнее.*

Но главное — закончить роман. Пока он не опубликован, его можно использовать против автора. А вот опубликованное произведение уже защищено законом.

*Нужно работать быстрее,* — решил Виктор. *И найти способ обойти этих завистливых критиков.*

Дорога домой казалась длиннее обычного. Впереди ждала работа над романом, а в голове крутились мысли о том, как много врагов у него появилось за короткое время. Борис Михайлович Соболев, коллеги-писатели... Кольцо недоброжелателей сужалось.

*Но у меня есть талант, есть читатели и есть честная работа,* — напомнил себе Виктор. *Этого пока достаточно, чтобы продержаться.*

Вернувшись домой, Виктор сбросил пальто и прошёл прямо к письменному столу. Встреча в Союзе писателей оставила неприятный осадок, но одновременно подстегнула — нужно было закончить роман как можно быстрее, пока завистники не успели навредить.

Он открыл рукопись на последней написанной странице и перечитал финал предыдущей главы:

*«Егор оглянулся на покинутую базу, где остались тела товарищей полковника Семёнова. Военные получили по заслугам, но цена победы оказалась слишком высокой. Из пятерых сталкеров к границе Зоны шли только трое».*

Виктор взял ручку и продолжил:

*«— Сколько ещё до выхода? — спросила Анна, перевязывая рану на плече.*

*— Километров пять, не больше, — ответил Егор, сверяясь с картой. — Но самый опасный участок впереди.*

*— Почему опасный?*

*— Там центральная аномалия. То, ради чего полковник затеял всю эту операцию.*

*Игорь Семёнович — настоящий, не полковник в маскировке — нервно сглотнул:*

*— А мы не можем обойти?*

*— Можем. Но тогда добавится ещё два дня пути. А у нас запасов на день.*

*— Значит, идём напрямик, — решительно сказала Анна.*

*Егор посмотрел на неё с уважением. За эти дни хрупкая женщина-врач показала характер покрепче многих мужчин».*

Работа шла легко. Гнев от утренней стычки превращался в энергию творчества. Его герои приближались к финалу — последнему испытанию перед выходом из Зоны.

*«Центральная аномалия оказалась не такой, как ожидал Егор. Вместо привычного свечения или искажения воздуха перед ними расстилалось совершенно обычное поле. Слишком обычное.*

*— Здесь что-то не так, — прошептал он.*

*— Что именно? — спросил Игорь.*

*— Слишком тихо. Даже ветра нет.*

*И тут Егор понял. Это была ловушка — не аномалии, а людей. Кто-то ждал их здесь, у самого выхода из Зоны».*

Виктор на секунду остановился. В его романе появлялся новый противник — тот, кто стоял за всей историей с полковником Семёновым. Но кто это мог быть?

*Конечно,* — понял он. *Те, кто создал Зону. Не пришельцы — люди. Секретный эксперимент, вышедший из-под контроля.*

*«Из-за холма показались фигуры в защитных костюмах. Шестеро вооружённых людей окружили группу сталкеров.*

*— Стоять! — крикнул командир. — Оружие на землю!*

*— Кто вы? — спросил Егор, не опуская автомат.*

*— Те, кому принадлежит Зона, — ответил командир. — Вы проникли на закрытую территорию.*

*— Какую закрытую? Официально здесь зона отчуждения после контакта с пришельцами.*

*Командир рассмеялся:*

*— Пришельцы? Какие пришельцы? Здесь был полигон для испытания нового оружия. Эксперимент вышел из-под контроля, вот и всё.*

*— Значит, никаких инопланетян?*

*— Никаких. Только человеческая глупость и жадность».*

*Хорошо,* — подумал Виктор. *Финальный поворот — оказывается, Зона создана не пришельцами, а людьми. Это объясняет, почему военные так интересовались артефактами.*

Он писал всё быстрее, чувствуя приближение развязки. Егор и его спутники должны были пройти последнее испытание — встречу с истинными хозяевами Зоны.

*«— И что теперь? — спросила Анна.*

*— Теперь вы знаете слишком много, — холодно ответил командир. — Такие люди не могут покинуть Зону живыми.*

*— Но мы никому не расскажем!*

*— Не расскажете, потому что не сможете.*

*Егор медленно переводил взгляд с одного противника на другого, оценивая шансы. Шестеро против троих, враги в защитных костюмах и хорошо вооружены. Обычная атака обречена на провал.*

*Но у него был план».*

Виктор улыбнулся, представляя финальную схватку. Егор использовал знание Зоны против её создателей — заманил их в аномалию, которую они сами не заметили.

К вечеру было написано ещё двадцать страниц. Роман приближался к концу — оставалось написать эпилог и переписать всё начисто.

— Алёшенька, — заглянула мама, — ужинать будешь?

— Конечно, мамочка.

За ужином Анна Петровна рассказывала о школьных новостях, а Виктор думал о своих героях. Егор, Анна и Игорь выбрались из Зоны, но знание правды изменило их навсегда. Они поняли, что мир полон лжи, а власть готова на всё ради сохранения секретов.

— Как дела с романом? — спросила мама.

— Почти закончил. Ещё день-два, и будет готов.

— И что дальше?

— Дальше отдых. И решение личных вопросов.

Анна Петровна кивнула, понимая, что речь идёт о Кате.

После ужина Виктор вернулся к работе. Писал до поздней ночи, доводя роман до логического завершения. Его сталкеры вернулись в обычный мир другими людьми — более мудрыми, более осторожными, понимающими истинную цену человеческой жизни.

*«Егор стоял на автобусной остановке и смотрел на обычных людей, спешащих по своим делам. Они не знали правды о Зоне, не подозревали, какие эксперименты проводят их правительства. И, возможно, так было лучше.*

*Некоторые истины слишком тяжелы для обычной жизни.*

*Он достал из кармана письмо от сестры. Операция прошла успешно, Лена поправлялась. Деньги, заработанные в Зоне, не пропали даром.*

*А значит, всё было не зря».*

Виктор поставил точку и отложил ручку. Роман был закончен. Двести пятьдесят страниц честной прозы о том, что такое человек в экстремальной ситуации.

*Завтра начну переписывать,* — решил он. *А через неделю отнесу Гехту. Пусть мои доброжелатели из Союза писателей попробуют найти к чему придраться.*

Засыпая, Виктор думал не о критиках и завистниках, а о Кате. Роман закончен, значит, пора восстанавливать отношения. Какой бы сложной ни была ситуация с её отцом, любовь стоила борьбы.

*Завтра позвоню,* — пообещал он себе. *И найдём способ всё уладить.*

Глава 17

Утром Виктор встал с твёрдым намерением восстановить отношения с Катей. Роман был закончен, голова прояснилась, и пора было заняться личной жизнью. Он позвонил ей сразу после завтрака.

— Номер занят, — сообщила телефонистка.

Виктор подождал полчаса и попробовал снова. Опять занято. Третий звонок через час дал тот же результат.

*Странно,* — подумал он. *Может, телефон сбоит?*

К обеду он попытался дозвониться уже в седьмой раз. Всё то же: занято. Виктор начал беспокоиться. Такого не бывало — у Соболевых телефон никогда не был занят так долго.

— Мамочка, — сказал он за обедом, — я схожу к Кате. Что-то с их телефоном.

— Конечно, сынок. Может, они переживают из-за той ссоры?

— Возможно.

После обеда Виктор отправился к дому Соболевых. Февральский день был серым, моросил мелкий снег. По дороге он обдумывал, что скажет Борису Михайловичу. Нужно было проявить выдержку, не поддаваться на провокации.

Поднявшись на третий этаж, он позвонил в знакомую дверь. Тишина. Он подождал и позвонил снова. Никто не отвечал.

*Может, ушли по делам?* — подумал Виктор и спустился к соседям.

Дверь квартиры напротив открыла пожилая женщина в халате.

— Простите, — вежливо сказал Виктор, — вы не знаете, где Соболевы? Дома никого нет.

— А, это вы, молодой человек, — узнала его соседка. — Так Соболевы же уехали.

— Куда уехали?

— В Ленинград переехали. Позавчера вещи забирали. Говорят, Борису Михайловичу новую должность дали, в «Ленинградской правде».

Виктор почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Переехали? Совсем?

— Ну да. Мебель вывозили, коробки. Квартиру сдали в ЖЭК. Срочно так всё было, за два дня собрались.

— А... а они ничего не говорили? Записки не оставляли?

Соседка внимательно посмотрела на него:

— А вы разве не знали? Катя ваша... как её... девушка ведь?

— Не знал, — хрипло ответил Виктор.

— Странно. Обычно родные предупреждают... — Женщина помолчала, затем добавила сочувственно: — А может, они и правда торопились? Работа есть работа.

Виктор поблагодарил соседку и медленно спустился вниз. На улице он остановился, не зная, куда идти дальше. Катя уехала. Без объяснений, без прощания, без единого слова.

*Нет,* — попытался он убедить себя. *Не могла просто взять и уехать. Что-то случилось. Может, отец заставил...*

Он вернулся домой и снова попытался дозвониться. Теперь автоматический голос сообщал: «Номер не обслуживается».

— Что случилось? — встревожилась мама, увидев его лицо.

— Соболевы переехали в Ленинград. Неожиданно.

— Как переехали? А Катя?

— И Катя тоже.

Анна Петровна села рядом с ним:

— Алёшенька, а может, это из-за той ссоры? Борис Михайлович же был пьян, наговорил лишнего...

— Возможно, — кивнул Виктор.

Вечером он попытался узнать подробности. Позвонил в «Литературную газету», представился коллегой Соболева.

— Борис Михайлович? — переспросила секретарша. — Да, он получил предложение о переводе в «Ленинградскую правду». Очень хорошее предложение. Повышение, кстати.

— А когда он уехал?

— Позавчера. Срочный перевод, семья поехала вместе с ним.

— Спасибо.

Виктор повесил трубку. Всё сходилось. Борис Михайлович получил предложение, от которого нельзя было отказаться. И увёз семью подальше от Москвы. Подальше от Алексея Громова.

Скорее всего, Борис Михайлович просто воспользовался случаем избавиться от нежелательного зятя. Увёз дочь в другой город, подальше от соблазна.

Всю ночь Виктор не мог заснуть. В голове крутились вопросы без ответов. Почему Катя не позвонила? Не написала? Неужели отец запретил? Или она сама решила, что лучше уехать без объяснений?

*Может, и к лучшему,* — попытался он убедить себя под утро. *Всё равно рано или поздно правда бы вскрылась. А так... так у неё есть шанс на нормальную жизнь.*

Но убедить себя не получалось. Потеря Кати была как удар ножом. Она была единственным светлым пятном в этой чужой жизни. Единственным человеком, которого он полюбил по-настоящему.

А теперь её не было. И, скорее всего, не будет никогда.

Утром Виктор встал разбитый и опустошённый. Роман закончен, личная жизнь разрушена, враги наступают. Впереди была неопределённость и одиночество.

*Но жизнь продолжается,* — напомнил он себе. *И нужно идти дальше. Как шёл всегда — один.*

Через неделю Виктор переписал роман начисто и отправился к Семену Львовичу Гехту. Работа над рукописью помогала отвлечься от мыслей о Кате, но полностью забыть не получалось. Каждый день он ловил себя на том, что прислушивается к телефонному звонку, ждёт письма из Ленинграда.

Но ничего не приходило.

Издательство «Иностранная литература» встретило его привычной суетой. Секретарша провела Виктора в кабинет Гехта, где тот разбирал корректуры.

— А, Алексей Сергеевич! — обрадовался Семён Львович. — Наконец-то! Роман готов?

— Готов, — Виктор положил на стол аккуратную стопку листов. — Двести пятьдесят страниц.

— Превосходно. Как называется?

— «За периметром».

— Интригующе. — Гехт взял первые страницы и пробежал глазами. — Так... начало сильное. Атмосфера есть. А о чём, напомните?

— О людях, которые зарабатывают на жизнь походами в опасные места. О том, как экстремальные условия проявляют истинную сущность человека.

— Понятно. — Гехт читал дальше, изредка кивая. — Стиль узнаваемый, но более зрелый, чем в предыдущих работах. Чувствуется рост мастерства.

Виктор молчал, наблюдая за реакцией издателя. Гехт был опытным профессионалом, умел быстро оценить качество текста.

— Знаете что, Алексей Сергеевич, — сказал Семён Львович, отложив рукопись, — я прочитаю внимательно дома. Но уже сейчас вижу — это ваша лучшая работа. Более глубокая, более честная.

— Спасибо.

— Но есть одна проблема, — нахмурился Гехт. — Слышал, в Союзе писателей создали комиссию по изучению вашего творчества. Это может осложнить публикацию.

— В каком смысле?

— В том, что они могут найти идеологические несоответствия. Или ещё что-нибудь. Знаете же, как работают такие комиссии — сначала ищут к чему придраться, потом уже читают.

Виктор кивнул. Он ожидал таких проблем.

— А есть способы обойти комиссию?

— Есть, — задумчиво сказал Гехт. — Можно издать роман в другом издательстве. Или под псевдонимом. Или... — он помолчал, — можно подождать, пока страсти улягутся.

— Сколько ждать?

— Месяц, два. Может, полгода. Комиссии быстро теряют интерес, если их не подогревать.

Виктор представил себе полгода ожидания, полгода неопределённости.

— Семён Львович, а что, если попробовать издать прямо сейчас? Пока комиссия ещё не начала работу?

— Рискованно. Если они узнают, что мы обошли их заключение...

— Зато роман будет опубликован. А опубликованное произведение труднее запретить, чем неопубликованное.

Гехт внимательно посмотрел на него:

— Вы очень торопитесь. Почему?

Виктор помолчал. Рассказать о своих подозрениях? О том, что враги сгущаются вокруг него? О том, что нужно успеть закрепить репутацию, пока не поздно?

— Просто чувствую — время не ждёт, — сказал он наконец.

— Понимаю. — Семён Львович встал и подошёл к окну. — Знаете что? Давайте рискнём. У меня есть знакомый в «Детгизе» — Борис Ляпунов. Помните, он издавал вашу «Планету Танатос»?

— Помню.

— Он может издать роман в серии «Библиотека приключений». Официально — приключенческая фантастика для юношества. Комиссия Союза писателей туда обычно не лезет.

— А неофициально?

— А неофициально — серьёзная литература, которую будут читать взрослые. Ляпунов умеет маскировать хорошие книги под развлекательные.

Виктор кивнул. План был разумным.

— Сколько времени потребуется?

— Если всё пойдёт гладко — месяца два. Ляпунов работает быстро, когда хочет.

— Тогда договаривайтесь.

— Хорошо. Но есть одно условие, — серьёзно сказал Гехт. — Если комиссия всё-таки доберётся до романа и найдёт что-то предосудительное, вы не будете винить меня в торопливости?

— Не буду. Ответственность беру на себя.

— Тогда сделаем. — Семён Львович протянул руку. — Удачи нам, Алексей Сергеевич.

Они пожали руки. Выходя из издательства, Виктор чувствовал смешанные ощущения. С одной стороны — облегчение от того, что роман принят и скоро будет издан. С другой — тревога за будущее.

*Слишком много рисков,* — думал он, идя по заснеженной улице. *Комиссия в Союзе писателей, исчезновение Кати, подозрения коллег... Всё это не может продолжаться бесконечно.*

Но выбора не было. Нужно было играть до конца, надеясь, что удача не покинет его в самый критический момент.

*По крайней мере, роман будет опубликован,* — утешал он себя. *И если что-то случится с Алексеем Громовым, то Егор Данилов останется жить на страницах книги.*

Это была странная мысль, но она почему-то успокаивала.

Следующие дни Виктор проводил в странном состоянии пустоты. Роман был сдан в издательство, делать было особенно нечего, а дома тишина давила на психику. Он начал подолгу гулять по Москве, уходя утром и возвращаясь только к ужину.

Февральский город встречал его переменчивым настроением — то мягкой оттепелью с капелью, то вновь морозом и хрустящим снегом под ногами. Виктор шёл неспешно, никуда не торопясь, просто позволяя ногам нести его по знакомым и незнакомым улицам.

Сегодня путь лежал через Арбат. Старинная улица была полна людей — кто-то спешил по делам, кто-то, как и он, просто гулял. У книжного магазина собралась очередь — привозили новые издания. Виктор остановился, посмотрел на оживлённые лица покупателей и подумал, что скоро среди этих книг может появиться и его роман.

*Если повезёт,* — мрачно добавил он про себя.

Он прошёл дальше, свернул к Храму Христа Спасителя, затем к Москве-реке. Набережная была почти пустой — февраль не располагал к долгим прогулкам. Но Виктору нравилось это одиночество. Можно было идти и думать ни о чём конкретном, просто наблюдать, как течёт жизнь вокруг.

Река была скована льдом, кое-где видны были полыньи, где вода темнела, словно чернила. На противоположном берегу высились кремлёвские стены, красные кирпичи контрастировали с белым снегом.

*Красиво,* — подумал Виктор. *И спокойно.*

Он присел на скамейку, несмотря на холод, и просто смотрел на реку. В голове не было ни планов, ни тревог — только какая-то странная умиротворённость. Словно время остановилось, и можно было не торопиться, не решать проблемы, не играть роли.

Мимо прошла молодая женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти тянул мать к краю набережной, показывая на воробьёв, которые прыгали в прибрежном кустарнике. Женщина смеялась, поправляла ему шапку. Обычная картина зимней Москвы, но почему-то она вызвала у Виктора щемящее чувство.

*Катя могла бы так же гулять с нашими детьми,* — мелькнула мысль.

Он встал и пошёл дальше, прогоняя ненужные воспоминания.

Дальше был Парк Горького. Зимой он выглядел по-особенному — заснеженные аллеи, пустые клумбы, замёрзший пруд, где летом катались на лодках. Несколько пар каталось на лыжах, их смех разносился в морозном воздухе.

Виктор дошёл до центра парка и снова сел на скамейку. Здесь было тише, только скрип снега под ногами редких прохожих да шорох ветра в ветвях деревьев.

*Хорошо просто сидеть и не думать,* — размышлял он. *Не строить планы, не анализировать прошлое. Просто быть.*

За последние полтора года он почти не позволял себе такой роскоши. Всё время нужно было играть роль, писать, добиваться успеха, решать проблемы. А сейчас, когда роман сдан, а Катя исчезла из жизни, появилась странная свобода. Грустная, но свобода.

Стемнело рано, как и положено в феврале. Фонари зажглись вдоль аллей, превратив парк в сказочное место. Виктор встал и медленно пошёл к выходу.

По дороге домой он зашёл в кафе на Тверской — маленькое, уютное заведение, где подавали хороший кофе и пирожные. Сел за столик у окна и заказал кофе с коньяком.

Через стекло было видно, как люди спешат по вечерней Москве — кто-то с работы домой, кто-то на свидания, кто-то просто по делам. У каждого была цель, направление, смысл. А у него...

*У меня тоже есть смысл,* — напомнил себе Виктор. *Писать. Быть честным на бумаге, если не получается в жизни.*

Кофе согрел и взбодрил. Виктор расплатился и вышел на улицу. Февральский вечер был морозным, но не злым. Москва светилась окнами, жила своей обычной жизнью.

А он шёл домой, где его ждала мама с ужином, тёплая комната и новые чистые листы бумаги. Может быть, завтра придёт вдохновение для нового романа. Или новости от издателя. Или письмо из Ленинграда.

*А может, и не придёт,* — подумал он без особой грусти. *И это тоже нормально.*

Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И это было, пожалуй, главным открытием дня.

Через неделю пришла повестка. Комиссия по изучению творчества товарища Громова А.С. созывалась в большом зале Дома литераторов. Время — десять утра, присутствие обязательно.

Виктор понимал — это серьёзно. Такие комиссии не собирают просто так.

В зале было человек тридцать. Виктор узнал знакомые лица: Геннадий Семёнов, Виталий Корнеев, Борис Агапов. Но были и незнакомые — видимо, более высокопоставленные товарищи из партийных органов и идеологических отделов.

Председательствовал седой мужчина лет пятидесяти в строгом костюме — Пётр Иванович Макаров, заместитель секретаря Союза писателей по идеологической работе.

— Товарищи, — начал он, когда все расселись, — мы собрались для обсуждения творчества молодого автора Алексея Сергеевича Громова. За короткое время товарищ Громов издал пять романов, что само по себе примечательно. Но качество и направленность этих произведений вызывают вопросы.

Виктор сидел в первом ряду и чувствовал, как на него устремлены десятки внимательных взглядов.

— Слово для доклада предоставляется товарищу Семёнову, — объявил Макаров.

Геннадий Семёнов поднялся, держа в руках толстую папку:

— Товарищи, проанализировав произведения Громова, я вынужден констатировать серьёзные идеологические отклонения. В романе «Пустынный город в её синих глазах» положительно изображается служба в империалистической армии...

— Это французский иностранный легион, — возразил Виктор.

— Не перебивайте! — резко сказал Макаров. — Выскажетесь в своё время.

Семёнов продолжал:

— Главный герой — наёмник, убийца по профессии, но автор вызывает к нему сочувствие читателей. Это пропаганда милитаризма и наёмничества!

— В романе «Двойная игра», — подхватил Корнеев, — советский разведчик показан жестоким и циничным. Это клевета на органы государственной безопасности!

— А в «Планете Танатос» вообще проповедуется пессимизм, — добавил кто-то из задних рядов. — Автор показывает гибель цивилизации как неизбежность!

Обвинения сыпались одно за другим. Виктор слушал и понимал — его хотят уничтожить. Причём не за то, что он действительно сделал, а за то, что написал слишком правдиво.

— И наконец, — торжественно произнёс Семёнов, — главный вопрос: откуда у молодого человека, не служившего в армии, такие подробные знания военного дела? Его описания боевых действий слишком достоверны для простого воображения!

В зале установилась напряжённая тишина. Виктор понял — это ключевой момент. Если не ответить убедительно, всё кончено.

— Товарищ Громов, — обратился к нему Макаров, — что вы можете сказать в свою защиту?

Виктор встал. Нужно было говорить осторожно, но твёрдо:

— Товарищи, я пишу художественную литературу, а не пропагандистские листовки. Моя задача — показать человека в сложных ситуациях, его борьбу с обстоятельствами. Если мои герои не всегда положительны — это не значит, что я их одобряю.

— А военные знания? — настаивал Семёнов.

— Изучение источников. Беседы с ветеранами. Консультации со специалистами.

— С какими ветеранами? Назовите фамилии!

Виктор почувствовал, как земля уходит из-под ног. Назвать несуществующих людей? Но тогда легко проверят...

В этот момент в зале поднялся голос:

— Позвольте, товарищи!

Все повернулись. Говорил Александр Трифонович Твардовский, который до этого молчал в углу.

— Александр Трифонович, — почтительно сказал Макаров, — слушаем вас.

— Я знаю товарища Громова больше года, — спокойно сказал Твардовский. — Читал его рассказы в «Новом мире». Это талантливый автор, который пишет о сложных вещах сложно. Да, не всё у него гладко. Но разве наша задача — воспитывать писателей или уничтожать их?

— Но вопрос о военных знаниях остаётся, — упорствовал Семёнов.

— А что в этом странного? — неожиданно вмешался ещё один голос.

Виктор обернулся и увидел Семёна Львовича Гехта, который сидел в среднем ряду.

— Товарищ Громов консультировался с нашими авторами — переводчиками военных мемуаров, — продолжал Гехт. — У нас есть специалисты по военной истории. Мы предоставляли ему материалы.

*Спасибо, Семён Львович,* — мысленно поблагодарил Виктор. *Прикрываете меня.*

— Кроме того, — добавился третий голос. Это был Борис Ляпунов из «Детгиза». — Товарищ Громов работает в жанре фантастики. Там многое можно объяснить художественным вымыслом.

— Но идеологическая выдержанность... — начал было Корнеев.

— Товарищ Громов — член КПСС, — резко прервал его Твардовский. — Партийная организация его проверила. Или вы сомневаетесь в компетентности партийных органов?

Это был сильный удар. Сомневаться в партии никто не посмел бы.

Макаров явно колебался. Обвинения были серьёзными, но за Виктора вступились влиятельные люди.

— Товарищ Громов, — сказал он наконец, — комиссия примет решение в течение недели. А пока что рекомендуем воздержаться от публикаций до окончательного заключения.

— Понятно, — кивнул Виктор.

— Заседание закрыто.

Люди начали расходиться. Виктор подошёл к Твардовскому:

— Александр Трифонович, спасибо...

— Не за что, — коротко ответил тот. — Но будьте осторожнее. В следующий раз может не хватить влиятельных друзей.

— Понимаю.

Гехт тоже подошёл:

— Алексей Сергеевич, хорошо, что успели сдать роман в «Детгиз». Сейчас бы не приняли.

— А что с изданием?

— Ляпунов постарается ускорить. Если выйдет до решения комиссии — у вас есть шансы.

На улице Виктор почувствовал облегчение. Пронесло. На этот раз. Но стало ясно — враги серьёзны и не отстанут.

*Нужно быть ещё осторожнее,* — понял он. *И готовиться к худшему.*

Глава 18

В течение следующего месяца жизнь превратилась в череду бесконечных проверок и допросов. То вызывали в райком партии для беседы о «творческих задачах советского писателя», то в партбюро издательства для разъяснения «идеологической позиции», то снова в Союз писателей для «товарищеской критики».

Виктор ходил на все эти мероприятия с каменным лицом, отвечал на вопросы сдержанно и формально. Внутри кипела злость, но он понимал — любая резкость сейчас будет расценена как признание вины.

— Алексей Сергеевич, — говорил очередной проверяющий, — вы понимаете серьёзность обвинений? Ваше творчество не соответствует принципам социалистического реализма.

— Понимаю. Буду работать над исправлением недостатков.

— А откуда такие подробные знания военного быта?

— Изучение литературы. Консультации с товарищами.

— С какими товарищами?

И всё по кругу. Одни и те же вопросы, одни и те же ответы. Виктор чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо подозрений.

Единственным светлым пятном была новость от Ляпунова — роман «За периметром» ушёл в печать. Тираж небольшой, но книга будет издана. Это придавало силы.

В конце марта его вызвали в кабинет Макарова. На этот раз без комиссии — только председатель и секретарь для протокола.

— Алексей Сергеевич, — сказал Макаров без предисловий, — комиссия пришла к выводу, что ваше дальнейшее членство в Союзе писателей нецелесообразно.

Виктор кивнул. Он ожидал этого.

— Вам предлагается написать заявление о добровольном выходе. Это... мягче, чем исключение за идеологические нарушения.

— Понимаю. — Виктор взял ручку. — Могу ли я узнать официальную формулировку?

— «По собственному желанию в связи с изменением творческих задач».

*Изменением творческих задач,* — мысленно усмехнулся Виктор. *Ну да, действительно изменились.*

Он написал заявление коротко и без эмоций: «Прошу исключить меня из членов Союза писателей СССР по собственному желанию. Громов А.С.»

— Решение будет оформлено в течение недели, — сказал Макаров. — А пока что рекомендую заняться более... подходящими жанрами. Очерки о трудовых достижениях, например.

— Спасибо за совет.

Выходя из Дома литераторов, Виктор чувствовал странное облегчение. Да, карьера в официальной литературе закончена. Да, впереди неопределённость. Но зато не нужно больше ходить на идиотские собрания, выслушивать поучения завистников, играть роль правильного советского писателя.

*Наконец-то свобода,* — подумал он, спускаясь по ступеням. *Пусть и довольно печальная.*

Дома его ждала мама с обеспокоенным лицом:

— Алёшенька, как дела? Ты в последнее время такой мрачный...

— Всё нормально, мамочка. Просто исключили из Союза писателей.

— Как исключили?! — ужаснулась Анна Петровна. — За что?

— За то, что пишу не так, как надо некоторым товарищам.

— И что теперь будет?

— Теперь буду писать как хочу, а не как велят.

Виктор сел за стол и налил себе чаю. Странно, но настроение было почти приподнятым. Худшее случилось, и оказалось не таким страшным.

— А деньги? — практично спросила мама. — Как будешь зарабатывать?

— Роман скоро выйдет — получу гонорар. Потом ещё что-нибудь напишу. Читатели никуда не денутся.

— Но без Союза писателей публиковаться труднее...

— Зато честнее.

Анна Петровна покачала головой, не понимая оптимизма сына. А Виктор смотрел в окно на весеннюю Москву и думал о будущем.

*Теперь можно писать по-настоящему,* — размышлял он. *Без оглядки на критиков и комиссии. Для читателей, а не для начальства.*

Вечером он сел за письменный стол и взял чистый лист. Новая история уже созревала в голове — о человеке, который потерял всё и начинает жизнь заново. О том, как иногда падение оказывается началом подъёма.

*«Игорь стоял на вокзале с одним чемоданом и билетом в никуда...»*

Виктор улыбнулся и продолжил писать. Жизнь действительно начиналась заново.

Утром Виктор встал как обычно в шесть, сделал зарядку и отправился на пробежку по пробуждающейся Москве. Апрельское утро было свежим, воздух пах талым снегом и первой зеленью. Он бежал размеренно, наслаждаясь физической нагрузкой и возможностью очистить голову от вчерашних мыслей.

Вернувшись домой, долго стоял под ледяным душем, позволяя холодной воде окончательно взбодрить тело и разум. Эта привычка осталась ещё с тех времён — организм Виктора Краснова требовал суровой закалки.

После завтрака он сел за письменный стол, но работать не получалось. Мысли разбегались, новая история не складывалась. Исключение из Союза писателей формально освободило его, но практические вопросы оставались: где публиковаться, как зарабатывать, что делать дальше.

В половине второго зазвонил телефон.

— Алло, это Громов.

— Алексей Сергеевич? Меня зовут Владимир Николаевич Беляев, я из «Красной звезды». Не могли бы мы встретиться?

— По какому вопросу?

— Предпочёл бы обсудить при личной встрече. Есть интересное предложение.

— Хорошо. Когда и где?

— Через час, кафе «Москва» на Тверской.

Виктор переоделся и отправился на встречу. Владимир Николаевич оказался мужчиной лет сорока пяти, в военной форме без знаков различия, с внимательными серыми глазами.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, когда они устроились за столиком в углу. — Читал ваш «Пустынный город». Впечатляет.

— Спасибо.

— Особенно поражает достоверность описаний. Военные эпизоды написаны человеком, который понимает, о чём пишет.

Виктор насторожился:

— Изучаю материалы.

— Конечно, — улыбнулся Беляев. — Но дело не в этом. У нас есть предложение.

— Какое?

— В Йемене назревают серьёзные события. Военный переворот, возможно гражданская война. Нам нужен корреспондент, который сможет работать в экстремальных условиях.

Виктор почувствовал, как сердце забилось чаще. Йемен. Война. Возможность вернуться к тому, что он понимал лучше всего.

— А почему именно я?

— Потому что вы пишете о войне не как кабинетный теоретик. Потому что, судя по вашим книгам, экстремальные ситуации вас не пугают. И потому что после недавних событий в Союзе писателей вам, вероятно, нужна смена обстановки.

*Знают всё,* — подумал Виктор. *Но это хорошо. Значит, предложение серьёзное.*

— Условия?

— Командировка на полгода, может больше. Хорошие деньги, полная экипировка, официальное прикрытие. Плюс возможность писать репортажи для газеты и собирать материал для будущих книг.

— А опасность?

— Серьёзная. Не буду скрывать. Но вы же сами пишете о том, что без риска нет настоящей жизни.

Виктор молчал, обдумывая предложение. С одной стороны — шанс вырваться из московского болота, вернуться к активной жизни, увидеть настоящую войну. С другой — риск для жизни и необходимость оставить маму.

— Мне нужно подумать.

— Конечно. Но не слишком долго. Вылет через неделю.

— А если я откажусь?

— Найдём другого. Но таких, как вы, немного.

Они попрощались, и Виктор медленно пошёл домой. Йемен. Война. Возможность снова стать самим собой, а не играть роль московского писателя.

Дома его ждала мама с обедом.

— Как дела? — спросила она, заметив его задумчивость.

— Мне предложили работу.

— Какую?

— Военным корреспондентом. В Йемене.

Анна Петровна побледнела:

— В Йемене? Там же дикари и фанатики...

— Именно поэтому и нужны корреспонденты.

— Алёшенька, зачем тебе это? У тебя здесь всё есть — квартира, работа...

— Какая работа, мамочка? Меня исключили из Союза писателей. А Йемен — это шанс начать всё заново.

— Но это опасно!

— Опасно — не значит плохо. Иногда нужно рисковать.

Анна Петровна смотрела на сына с тревогой. За последние месяцы он изменился — стал жёстче, решительнее. И теперь собирался в настоящую войну.

— А если что-то случится?

— Ничего не случится, — уверенно сказал Виктор. — Я умею выживать.

— Откуда ты знаешь?

Виктор посмотрел на неё и впервые за долгое время сказал что-то близкое к правде:

— Чувствую, мамочка. Просто чувствую.

Вечером он позвонил Беляеву:

— Владимир Николаевич? Это Громов. Я согласен.

— Отлично. Завтра приезжайте за документами. Через неделю вылетаете в Каир, оттуда в Сану.

— Хорошо.

Повесив трубку, Виктор почувствовал странное облегчение. Наконец-то московская жизнь с её интригами и притворством заканчивалась. Впереди была настоящая работа, настоящие опасности и возможность снова стать Виктором Красновым — хотя бы на время.

*Йемен,* — думал он, засыпая. *Пустыня, горы, война. Место, где можно быть честным.*

И впервые за многие месяцы он заснул спокойно, без тревожных снов о прошлом и будущем.

Следующие дни прошли в активной подготовке. Беляев оказался человеком дела — уже на следующий день Виктор получил временное удостоверение корреспондента «Красной звезды» и пакет документов для командировки.

— Виза будет готова послезавтра, — сказал Владимир Николаевич в своём кабинете. — Билеты Москва-Каир-Сана тоже. В Каире встретят наши люди, проведут краткий инструктаж по обстановке.

— А что с экипировкой?

— Основное получите там — полевую форму, средства связи, защитное снаряжение. Но кое-что лучше взять с собой.

Беляев протянул список:

— Личные вещи, лекарства, блокноты, фотоаппарат если есть. И главное — ничего, что может выдать вашу настоящую квалификацию.

Виктор кивнул, понимая намёк. Нужно играть роль обычного корреспондента, а не человека с военным опытом.

Следующие два дня он провёл в поисках нужных вещей. В «Детском мире» купил прочный рюкзак и фляжку. В «Спорттоварах» — крепкие ботинки и несколько комплектов хлопчатобумажного белья. В аптеке — индивидуальную аптечку с антибиотиками, йодом, бинтами.

— Алёшенька, зачем тебе столько лекарств? — спрашивала мама, наблюдая за его сборами.

— На всякий случай, мамочка. В Йемене с медициной туго.

— А может, всё-таки не поедешь? — в последний раз попыталась она отговорить сына.

— Мамочка, это работа. Хорошая работа. И возможность увидеть мир.

Анна Петровна вздохнула. Она видела, что сын полон решимости, и препятствовать было бесполезно.

В магазине «Книги» Виктор купил русско-арабский разговорник и карту Аравийского полуострова. Изучая её дома, он вспоминал географию региона из военных сводок времён службы в легионе. Йемен граничил с Саудовской Аравией и Оманом, выходил к Красному морю и Аравийскому морю. Горная страна с суровым климатом — не самое простое место для работы.

*Но именно это и привлекает,* — думал он, разглядывая извилистые линии горных хребтов.

Особое внимание он уделил блокнотам и ручкам. Взял несколько качественных записных книжек и запас шариковых ручек — в пустыне чернильные быстро высыхают.

— А что это? — спросила мама, увидев странные таблетки в одной из аптечных упаковок.

— Средство от малярии. В тропиках это обязательно.

— Господи, и малярия там есть...

— Есть, мамочка. Но от неё есть лекарства.

В последний день перед вылетом Виктор встретился с Беляевым для финального инструктажа.

— Помните, — говорил Владимир Николаевич, — вы корреспондент, а не военный специалист. Задавайте простые вопросы, удивляйтесь тому, что для вас должно быть очевидным. Играйте роль гражданского человека, который впервые видит войну.

— Понял.

— Связь будете держать через наше посольство в Сане. Раз в неделю обязательно. Если что-то пойдёт не так — немедленно выходите на связь.

— А материалы для газеты?

— Пишите то, что увидите. Но помните о цензуре — ничего, что может повредить нашим интересам в регионе.

Беляев протянул толстый конверт:

— Валюта на первое время. Берегите — в Йемене доллары дороже золота.

Вечером Виктор сидел в своей комнате, разложив на кровати всё, что собирался взять. Рюкзак, одежда, лекарства, блокноты, документы. Немного, но достаточно для начала новой жизни.

— Алёшенька, — заглянула мама, — может, хотя бы позвонишь иногда?

— Конечно, мамочка. Как только будет возможность.

— И береги себя. Пожалуйста.

— Берегу. Не волнуйся.

Анна Петровна обняла сына. В её объятиях было столько тревоги и любви, что Виктор почувствовал укол совести. Он уезжал не только от московских проблем, но и от неё — единственного по-настоящему близкого человека в этой жизни.

— Я вернусь, — пообещал он. — Обязательно вернусь.

— Только живой, — прошептала мама.

— Только живой.

Ночью Виктор почти не спал. Завтра начинался новый этап жизни — возвращение к тому миру, который он понимал лучше всего. К миру войны, опасности и настоящих испытаний.

*Наконец-то,* — думал он, глядя в потолок. *Наконец-то можно будет снова стать самим собой.*

Утром его ждал самолёт до Каира, а оттуда — дорога в неизвестность под именем военного корреспондента Алексея Громова.

Перелёт в Каир занял восемь часов. Виктор сидел у иллюминатора и смотрел, как под крылом самолёта проплывают бескрайние пространства — сначала леса и поля Центральной России, потом горы Кавказа, затем пустыни Ближнего Востока. С каждым километром он чувствовал, как напряжение последних месяцев постепенно отступает.

В Каире его встретил представитель посольства — молодой дипломат по фамилии Орлов.

— Добро пожаловать на Ближний Восток, — сказал он, когда они ехали по шумным улицам египетской столицы. — Как долетели?

— Нормально. А что с обстановкой в Йемене?

— Сложно. Король Мухаммед аль-Бадр пытается удержать власть, но армия против него. Генерал Салаль уже контролирует половину страны. Плюс племенные вожди играют в свою игру.

Орлов свернул к зданию посольства:

— Сегодня отдохнёте, завтра инструктаж, послезавтра рейс в Сану. Если до тех пор аэропорт не захватят повстанцы.

В посольстве Виктору выдали дипломатический паспорт и подробную карту Йемена с отмеченными зонами влияния различных группировок.

— Красным обозначены роялисты, — объяснял дипломат, — синим — республиканцы Салаля, зелёным — независимые племена. Жёлтым — спорные территории, где власть меняется каждую неделю.

Виктор изучал карту, вспоминая похожие ситуации из своего легионерского прошлого. Гражданская война, несколько враждующих сторон, постоянно меняющаяся линия фронта — классическая картина.

— А наша позиция?

— Официально — нейтралитет. Неофициально — поддерживаем республиканцев. Но осторожно, чтобы не испортить отношения с соседними монархиями.

На следующий день был инструктаж. Виктору выдали полевую форму без знаков различия, рацию, защитный жилет и документы корреспондента.

— В Сане вас встретит наш человек — Игорь Волков, — сказал куратор. — Он работает под прикрытием торгового представителя, знает обстановку. Через него будете держать связь с центром.

— А где жить?

— Гостиница «Семирамида» в центре города. Пока ещё работает, хотя окна выбиты от взрывов. Но это лучшее, что есть в Сане.

Рейс в Йемен оказался последним — на следующий день аэропорт Саны закрыли из-за боёв в окрестностях. Виктор летел на старом египетском самолёте вместе с дипломатами, журналистами и торговцами, которые спешили покинуть страну.

Сана встретила его жарой, пылью и звуками далёкой канонады. Аэропорт напоминал военную базу — везде солдаты, мешки с песком, противотанковые заграждения.

— Добро пожаловать в Йемен, — сказал встречавший его Игорь Волков, крепкий мужчина лет сорока с загорелым лицом. — Как долетели?

— Нормально. А что здесь происходит?

— Монархия рушится на глазах. Вчера роялисты потеряли Таиз, сегодня республиканцы подошли к Ходейде. Король сидит в горном замке и молится, чтобы его не достали.

Они ехали по улицам Саны — древнего города с глинобитными домами и узкими переулками. Но везде были видны следы войны: разрушенные здания, баррикады, патрули с автоматами.

— Это ещё что, — заметил Волков, видя удивление Виктора. — В северных провинциях настоящий ад. Племена воюют между собой, а заодно грабят всех подряд.

Гостиница «Семирамида» действительно выглядела потрёпанно — выбитые стёкла заклеены скотчем, в холле мешки с песком. Но электричество работало, и в номере была даже горячая вода.

— Завтра познакомлю вас с местными, — сказал Волков на прощание. — Есть несколько интересных персонажей, которые могут рассказать, что тут происходит.

Вечером Виктор стоял на балконе своего номера и смотрел на Сану. Древний город жил своей жизнью, несмотря на войну. На улицах торговали, дети играли во дворах, женщины в чёрных одеждах несли воду из колодцев.

*Интересно,* — думал он, слушая далёкие звуки стрельбы. *Цивилизация, которой тысячи лет, и современная война. Посмотрим, что из этого получится.*

Йемен встретил его именно таким, каким он ожидал — страной на грани хаоса, где старый мир умирал, а новый ещё не родился. Идеальное место для корреспондента, который понимал язык войны.