Первые.

Пролог. Точка бифуркации.

«…среди пяти тысяч почётных гостей присутствуют действующий вице-президент Спиро Агню… Почти три тысячи пятьсот представителей прессы, включая нас! К сожалению Анатолий Добрынин, наш полномочный посол в США, не смог присутствовать на запуске и вынужден был отклонить приглашение…»

Не было в Звёздном Городке, в Москве, а может даже и во всём СССР никого, кто не слушал бы в этот момент радио. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый год, шестнадцатое июля, двадцать минут девятого по времени Москвы. Прямой эфир, которого могло и не быть… Лишь в самый последний момент, чуть ли не за сутки до дня запуска, Сергей Лапин, директор-распорядитель ТАСС, в личном разговоре спросил об этом Леонида Ильича Брежнева. Лапин предложил ограничиться короткой информационной вставкой в вечерних новостях, хотя точно знал, что транслироваться запуск будет на шесть континентов; по предварительным подсчётам аналитиков в одних только США смотреть трансляцию будут более пятидесяти миллионов человек!

Может даже и больше.

Выслушав это, Брежнев долго думал, постукивая пальцами по лакированной дубовой крышке стола. Ответил потом так же неторопливо, растягивая слова:

- Это же полёт на Луну! Пускайте напрямую… но ограничьтесь одним только радио.

Лапин всё понял и без разъяснений – ни к чему народу лишний повод для восхищения идеологическим врагом. И в тот же момент он подумал, хотя и не признался бы в этом даже самому себе, а уж тем более кому ещё, что именно сейчас Соединённые Штаты ему врагами и не кажутся. Всё-таки даже его, матёрого партийного бонзу, проняла грандиозность момента. Полёт на Луну. Просто полёт на Луну.

Уж тем более США не воспринимал врагами Алексей Леонов, сидящий вместе с людьми из персонала ЦУП возле «Ригонды-102» в комнате отдыха. Грандиозность момента слишком велика. Тут уж не до вражды.

«…сам же Ричард Никсон присутствовать не смог, но он тоже смотрит трансляцию. Уже было объявлено, что следующий день будет выходным… В округе самый настоящий ажиотаж – более пятисот тысяч туристов прибыли, чтобы посмотреть на полёт своими глазами! Как нам известно, многие из них провели сегодняшнюю ночь на пляже! Уму непостижимо!»

Даже репортёр постоянно сбивался с официального тона. Даже он проникся. Леонов готов был поспорить, что по приезду тому ещё достанется, но когда он будет этот приезд? А сейчас единственным в нём чувством, помимо грандиозности, которое временами брало над торжественностью момента, радостью верх, была зависть. Не чёрная и не белая, не злая и не добрая. Но однозначно едкая. Не шкурная – слишком уж низко, не зависть коллеги, не зависть иностранца… зависть Человека к Человеку. Зависть Второго к Первому. Именно сейчас, за несколько минут до старта, Леонов осознал, что забег проигран и он, его страна, в этом забеге на втором месте.

Но спустя мгновение-другое он понимал, что это всё совершенно неважно. Ведь то, что произойдёт – важный шаг не только для США, но и для всего мира, значит нечему тут завидовать, хотя и хочется.

«…взяли с собой памятные медали, в том числе и посвящённые погибшим советским космонавтам: Юрию Гагарину и Владимиру Комарову. Дорогие радиослушатели, последние приготовления заканчиваются! Скоро будет запуск!»

Леонова немного затрясло словно это он сейчас находился там, в пошатывающейся от ветра многотонной ракете, словно бы это он сейчас докладывал в ЦУП о том, что все электрокабели отключаются по плану, слыша жужжание и лязг пневмо-разъёмов…

«…Десять! Девять!»

Двигатели первой ступени включаются за девять секунд до отрыва от стартового стола – и они не сразу выходят на режим. Леонов представил себе нарастающие вой и жужжание. Он вцепился бы в ручки стула, если бы у его стула были ручки, потому что почти воочию ощутил, как на пару-другую сантиметров (такая малость, но её невозможно не почувствовать!) начинает подниматься ракета, медленно дрожа, словно бы она тоже волнуется перед полётом…

«…Пять! Четыре!..»

Леонов закрыл глаза. Вот, тяга двигателей превысила вес ракеты, начинается подъём и возможно лучшее приключение в твоей жизни… а там, где то внизу бушует пламя, отстреливаются электрокабеля, осыпается наросшая наледь с гигантского корпуса ракеты, трубопроводы подпитки кислорода и водорода рывком отъезжают в сторону…

«…Ноль! Контакт подъёма!»

Взрыв пироболтов, фиксирующих ракету на стартовом столе – завершающий штрих, ощутимый даже внутри, в тряске и шумах. Им, тем, кто стоит там: прессе, зрителям, кем бы все они ни были никогда не понять этих ощущений. Для них ракета стартует обманчиво тихо, обманчиво плавно. Звук до гостевых трибун летит долгие 14 секунд. Для космонавта взлёт – симфония лязга, рёва, тряски, нарастающих давления и перегрузок, ещё бы, ведь три миллиона деталей, тысяча километров проводов, вся эта хитрая машинерия стоимостью в полмиллиарда долларов начинает подъем! Пять двигателей первой ступени сжигают более двенадцати тонн топливной смеси в секунду!

«Мы стали свидетелями грандиозного события, товарищи! Ура! Ура! Она ушла в небо, как это прекрасно!»

Леонов открыл глаза, улыбнулся, утёр со лба пот и сказал окружающим его людям:

- ЦУП, полёт нормальный…

По их взглядам он понял, что ощущают они почти то же самое что и он. Олег Макаров, тоже бывший в комнате отдыха, улыбнулся Леонову в ответ.

- Вот и всё. Они полетели…

Именно здесь зависть оставила Леонова окончательно.

Прямой эфир прервался на новостную передачу. Макаров подошёл к радиоле, чтобы выключить её. Оно и понятно – самое время отправляться по домам.

Он и отключил бы радиолу, если бы совершенно внезапно новостной выпуск не прервался. Снова заговорил корреспондент, проводивший прямой эфир, голос его дрожал и прыгал: «Товарищи! Нам передают, что… На этапе работы второй ступени… Пресс-секретарь НАСА сообщает прессе последние новости, мы словно бы видим всё своими глазами! Ракета… её…»

Леонов и Макаров переглянулись. Конечно, иначе и быть не могло – за время, прошедшее с запуска, ракета уже успела улететь километров на пятьдесят вверх и более чем на двести от площадки запуска.

- Отказал двигатель? – деловито предположил Леонов

Макаров кивнул и нервно облизнул губы:

- Скорее всего. Но…

«Мало что пока можно сказать, но… нам передают, что один из двигателей второй ступени отключился раньше! Второй тоже! Кажется, что-то пошло не так!!! Ракета… она летит не так, как должна! Кажется, отключились все двигатели…»

Это Леонов представлять себе не хотел, но поневоле он ощутил это… Подавляемый страх, Обречённую решимость. Цветомузыку аварийных индикаторов на приборной панели. Космонавты пытаются сделать хоть что-то.

«Из Центра Управления Полётами нам передают, что тщательно изучают данные... Офицер по безопасности докладывает на прямой связи…»

- Да что они смогут-то, если ракета уже… - Макаров махнул рукой: – И что они сделают-то?

Леонов его понимал. Космонавты, запертые в головном модуле, не могут ничего сделать, способные лишь наблюдать за тем, как отказывают системы. Вся надежда на автоматику.

Двигатели второй ступени проработали мало. Слишком мало. Даже для «Сатурна-V», крайне выносливого и устойчивого. Полёт продолжаться не может. Космонавты должны спасать себя.

«Ракета падает! Она падает в океан! Что же будет с космонавтами?!»

Девушка-секретарша, слушавшая эфир вместе со всеми, вскрикнула. Упала в обморок. Её сразу же переложили на диван. Кто-то быстро набрал стакан воды, попрыскал ей в лицо. Она очнулась бледная, испуганная. Сразу же заплакала.

«Из ЦУП передают, что головной модуль отделился от ракеты! Сработала система аварийного спасения!»

Не-космонавту трудно понять, что слово «эвакуация» в данном случае – это не простое падение с парашютом, о нет. Эвакуация во время неудачного запуска – это резкий рывок твердотопливных двигателей, которые с дикими перегрузками уводят пилотируемый отсек от вышедшей из-под контроля ракеты.

«Он переворачивается в воздухе, но падает отдельно… Товарищи, что же это такое! Парашюты… первый, тормозной, как сообщают из ЦУП… раскрылись три основных, раскрылись! Капсула опускается в океан! Ракета… её …, она рассыпается на чисти, она падает!»

Макаров и Леонов переглянулись и выдохнули. Оба подумали о схожих вещах.

Леонов – о том, что космонавты выжили и это хорошо.

Макаров же сказал немного отстранённо и с холодцой:

- Повезло им, что это вторая ступень. Не рванула на старте. И двигатели не отказали сразу после взлёта.

Персонал ЦУП понял его слова правильно: не было в них никакого цинизма, лишь холодный профессиональный расчёт. Взрыв ракеты на старте равен взрыву маленькой ядерной бомбы, в пару килотонн. Падение её на твёрдую поверхность в первые секунды после старта – немногим хуже.

«Нам сообщают что к капсуле уже идёт десантный корабль флота США! Нам передают, что от причалов округа уже отплыло целое множество катеров, яхт и лодок – простые американцы хотят помочь космонавтам! Мы не можем этого видеть, но местные радиостанции передают, что туристы и местные жители, смотревшие взлёт, все они хотят помочь космонавтам и пытаются прорваться к ним! Дороги забиты, прорваться невозможно! Какая самоотверженность, ведь они даже и не могут видеть ракету! Но помощь уже не требуется – десантный корабль взял капсулу на борт…»

Корреспондент успокоился.

- Всё… все уже хорошо?.. – спросила девушка-секретарша, упавшая в обморок.

- Да, конечно. Спасли, - ответил Леонов. – Всё будет в порядке.

Девушка расслабленно выдохнула:

- Слава богу… - и снова расплакалась, а затем, поднявшись с дивана, выбежала из комнаты.

«…и хотя запуск окончился неудачей, но можно сказать: хорошо, что космонавты живы! Ричард Никсон уже сейчас передал, что за проявленное мужество и профессионализм всем членам экипажа корабля «Аполлон 11»: Нилу Армстронгу, Майклу Коллинзу и Эдвину Олдрину будут присуждены награды…»

Не было в Звёздном Городке, в Москве, а может даже и во всём СССР никого, кто не слушал бы в этот момент радио.

Леонид Ильич Брежнев не был исключением. Сидя в своём кабинете он, как и многие, переживал за космонавтов, хотя и не так, как те самые многие. Есть множество вещей, которых лидер государства позволить себе не может, и тёплое отношение к идеологическому врагу, какими бы грандиозными ни были его свершения, относится к их списку.

Отключив радио, Леонид Ильич откинулся на кресло и задумался. Ничто в тишине кабинета не прерывало его размышления. Даже тиканье дорогих часов, даже едва-едва доносящийся из-за окна шум. Брежнев размышлял не менее десяти минут, обдумывая многие аспекты томившей его идеи. В конце концов он кивнул сам себе, опять же, неторопливо шевельнул плечами и протянул руку к телефонной трубке.

- Алло, - генсек почмокал губами – старая рана в челюсть давала о себе знать. – Сергея Павловича мне…

Щелчок переключаемой линии. Гудки. Ждать пришлось секунд тридцать – видимо хозяин кабинета был далеко от телефона и не мог подойти быстро. Оно и понятно – инвалид.

В конце концов Леонид Ильич услышал короткое и тихое:

- Слушаю вас.

- Товарищ Королёв… вы видели?

Пару секунд из трубки доносилось лишь тихое дыхание Сергея Королёва. Затем он ответил, снова коротко и тихо:

- Да.

- Что вы по этому поводу имеете сказать?

- Мы… - Королёв закашлялся неприятным, влажным кашлем. – Мы не предвидели этого, - говорил он медленно, но Брежнев относился к этому с пониманием и терпеливо ждал. – Изделие американцев – чудо инженерной мысли, это невозможно не признать. По нашим расчётам Сатурн-5 мог вынести очень многое, но...

- Что они теперь будут делать?

Королёв снова ответил не сразу. Может быть потому что думал. Может быть потому что пытался собраться и говорить нормально – он стеснялся проблем с дикцией.

- Следующий полёт… не сразу будет. Точно не сразу. Они теперь будут опасаться. И разбираться, - Королёв подумал, и добавил. – Долго.

Генсек кивнул, соглашаясь с Королёвым.

- Вот и хорошо. Значит у вас есть время, Сергей Павлович. Ваш проект, этот Н-1… не стоил этого всего на фоне американского Аполлона, как по мне. Не успели бы мы. Не обижайтесь, конечно.

Королёв не ответил.

Брежнев продолжил.

- Но теперь… У вас почти всё готово, я знаю. И если они не успели – значит успеем мы. В следующем году, к годовщине октябрьской революции, к седьмому ноября. Первый человек на Луне будет гражданином СССР. Разве это не прекрасно? – Брежнев не стал ждать ответа. – Вот и я считаю, что прекрасно. Справитесь, товарищ Королёв?

- Да, - тот ответил без промедления.

- Вот и замечательно. Всё необходимое будет утверждено прямо сейчас, приступайте так скоро, как сможете. Американцы… - Брежнев хохотнул. – Они не смогли быть первыми. Они упустили свой шанс. Значит, первыми будем мы!

Глава 1. Изменения начинаются.

Королёв вызвал Леонова и Макарова на разговор через три месяца после звонка генсека. Для обоих космонавтов это было крайне удивительно – Королёв уже давно, после операции, во время которой едва не умер, больше трёх лет, никого, кроме начальников подразделений и командиров, лично не принимал.

Их отвезли в город Калининград Московской области, где располагался легендарный ОКБ-1, возглавляемый лично Королёвым. Космонавтам пришлось ждать в приёмной. Что-то писал, сидя за столом, секретарь. Воздух был чист и свеж, но всё равно казалось, что пахнет красной расстеленной ковровой дорожкой и богатым паркетом. Тикали часы. Посетители к Королёву не приходили, так что совершенно непонятно было к чему такое ожидание.

Леонов спросил у Макарова достаточно тихо, чтобы не услышал секретарь:

- Это по поводу… Луны, да?

- Наверняка, - сухо кивнул Макаров.

- Ты думаешь?

Леонов не стал продолжать – Макаров всё и так понял, он не стал отвечать, лишь неопределённо пожал плечами и развёл руками, оставляя Леонова среди его догадок. Тому просто ничего больше не оставалось, кроме как сменить тему. Космонавты, достаточно хорошие знакомые уже несколько лет, ещё с продолжительных тренировок по программе 7К-Л1 «Зонд», обсудили последние новости, поговорили о семьях, о друзьях друзей, но разговор быстро завял и они погрузились в молчание. Обоим было о чём подумать.

Макарову – о том, что после того самого «Зонда-7» большинству уже стало понятно, что СССР активно участвует в лунной гонке. Правда три подряд успешных полета американцев (А-8, А-9, А-10) сильно подорвали энтузиазм, было видно что соперник вышел на финишную прямую. Западная пресса широко освещала ход полетов, а ход советской лунной программы оставался секретным для публики. Официальные лица отделывались лишь общими фразами. Но после последних неприятностей у американцев, когда у нас вдругнеожиданно началась активная суета в верхах, работа в три смены на производствах… знающему человеку все говорило о том, что, похоже решение о посадочной экспедиции принято. Макаров очень чётко понимал, что его стране теперь придётся идти до конца – просто так уже не отступить, не отказаться, население не поймет, и всё это с достаточно большим шансом провала.

Леонов тоже знал, что сразу же после нештатной ситуации с «Аполлоном-11» в советской лунной программе начались какие-то подвижки – массовые переводы персонала, зачастившие на космодром комиссии, взъерошенные начальники подразделений… странно, ведь Брежнев, в отличие от Хрущёва, ранее сильного интереса к Луне не проявлял, не выделял достаточного финансирования. Неужели решил воспользоваться шансом? Очень, очень странно. Когда казалось, что СССР почти признал своё поражение в лунной гонке…

Леонов степенно провёл ладонью по редеющим волосам, скрывая волнение. Неужели? Вот так вот просто – неужели? Очень непохоже на стареющих, втройне осторожных руководителей. Он до сих пор помнил с каким трудом удалось совершить запуск «Зонда-7»: лишь только благодаря заявлению, написанному в Политбюро СССР, с подписями членов обоих экипажей и активной поддержке Королева и других Главных Конструкторов… Запуск все же состоялся! И пусть даже это был простой облёт, пусть советские космонавты увидели Луну с расстояния в тысячу километров, пусть всего через неделю американский «Аполлон-8» потом вышел на орбиту Луны и совершил там десять витков и астронавты видели спутник Земли с гораздо более близкого расстояния, пусть… Главное, что советские люди были первыми. Несмотря на то, что Леонов был во втором экипаже, запасном, как и Макаров, он всё равно по праву ощущал причастность к этому полёту.

Полёт прошёл успешно, даже несмотря на возникшие неполадки с системами электропитания и связи… Однако это только доказало пользу экипажа на борту, ведь экипаж смог устранить все нештатные ситуации своими силами, а в автоматическом полете эти неполадки однозначно привели бы к срыву задания.

Молчание затянулось.

- Видимо, хотят, - Леонов снова провёл ладонью по волосам, чувствуя желание поговорить.

Макарову наоборот, говорить не очень хотелось. Он молчал.

Они прождали почти целый час. Секретарь уже успел закончить писать какой-то свой документ, после этого он вошёл в кабинет, пробыл в нём несколько минут и затем вышел со словами:

- Макаров Олег Геннадьевич, Леонов Алексей Архипович – входите.

Космонавты встали. Макаров, уже знакомый по работе в ОКБ-1 лично с Королёвым, вошёл сразу. Леонов задержался, чтобы оправить свою форму лётчика, а затем вошёл тоже.

…Воздух. Это заметил бы любой, вошедший в кабинет главного конструктора. Воздух в нём был спёртый несмотря на то, что лес был рядом, буквально в двух шагах – нужно лишь открыть окно, чтобы комнату заполнил чудный аромат зелени и листвы…

Но Королёву не мешали духота и спёртость. Он словно и не замечал всего этого, работая над документами почти в полумраке за своим рабочим столом. Кабинет его был похож на склеп. Простые стулья, несколько шкафов с книгами, ученическая передвижная доска с кусочками мела рядом и креплениями для чертежей – всё показывало, что гостей здесь принимают редко.

Космонавты долго стояли на ногах, он не обращал на них внимания, и если для Леонова такое отношение было в новинку, то Макаров, работавший с Королёвым достаточно давно, к этому привык.

Королёв и раньше был достаточно замкнут, нелюдим, пессимистичен – не прошли даром обвинения во вредительстве, арест, пытки и ссылки. Сломанная при допросе, неправильно сросшаяся челюсть мешала Королёву широко открывать рот: он не мог нормально есть, не очень хорошо говорил и очень этого стеснялся. Но после 1966 года, когда во время операции по удалению саркомы Королёв едва не умер, он изменился ещё сильнее. Оперировавший врач, очень опытный и заслуженный, когда состояние больного внезапно ухудшилось запаниковал: он не знал о переломе, и оказалось, что вставить в трахею дыхательную трубку не выйдет. Работая в спешке, он попытался сделать трахеотомию, но это ему тоже не удалось. Королёв был на волосок от смерти, но врач, наконец взяв себя в руки, совершил почти невозможное: ему удалось снова сломать ему челюсть и наконец интубировать трахею. Королёв выжил. Но даже спустя три года, пережив самый острый послеоперационный период, говорить ему было до сих пор очень трудно.

Это стало видно, когда Королёв наконец поднял голову от бумаг и сказал:

- Здравствуйте, товарищи.

Голос у него был хриплый, неприятный, говорил он очень невнятно.

- Вы знаете, зачем я… - Королёв закашлялся и долго прочищал горло, его одолевала невиданная усталость. – Зачем я вас пригласил, знаете, да?

Он не стал ждать, пока космонавты ответят, вопрос был риторический.

- Я… не хочу растекаться мыслью по древу. Политбюро ЦК КПСС и лично товарищ Брежнев… решили… Мы все-таки полетим на Луну, - Королёв замолчал, и добавил после того, как отдышался. – Вы на неё полетите.

Леонова затрясло от радостного волнения. Он подавил в себе желание одним прыжком взвиться со стула.

Королев с улыбкой наблюдал за ними. Ведь исполнялась и его мечта.

- Мы? А разве… - неизвестно, что хотел спросить Макаров, потому что Королёв перебил его.

- Потому что Рукавишников и Быковский не полетят. Слишком мало времени прошло с их последнего полёта, да и хватит с них славы пока… Вы – члены запасного экипажа… Тренированные. Готовые… Полетите вы. Олег, выслушайте меня и не перебивайте. Вопросы – потом. Прошу вас сесть.

Простые слова, но как много за ними стояло того, что не знали даже космонавты, сидящие перед Королёвым, что мог знать только он сам, что и давило на него так сильно, почище болезни и старых травм.

Королёв, встал со своего места и, медленно, неуверенно ковыляя, подошёл к небольшой передвижной доске, испещрённой пометками и схемами, сделанными мелом. Главный конструктор обвёл схемы ладонью. Леонов в них мало что понимал – не его поле деятельности, Макаров же сперва посмотрел с интересом, но потом взгляд его стал снулым и скучным: обычная схема обычной Н-1, ничего нового.

- «Аполлон-11», крайний американский полет, не удался из-за трагической случайности. Американцы пишут, что в ходе сборки двигателей второй ступени была случайно нарушена технология, что и привело к… Что поделаешь... Бывает, - Королёв снова кашлянул в кулак и отвернулся от космонавтов. – Партия и лично товарищ Брежнев считают это для нас отличной возможностью… перехв... перехватить инициативу в этом… с… соревновании.

Королёв запнулся, но подавил это усилием воли.

- Поэтому было принято решение уделить особое внимание нашей лунной программе. Более того – всё уже почти готово. В через год… в годовщину Великой Октябрьской Революции на Луну высадится человек… советский… - Королёв стёр пот со лба и едва-едва заметно качнулся.

Чего на самом деле стоила эта речь! Вихрем в памяти главного конструктора пронеслись множество событий… Как он буквально зубами и ногтями выцарапывал из Политбюро разрешение на допуск экипажа на полёт «Зонда-7», как раз за разом слышал, что никто, ни партийное руководство, ни военные, не заинтересованы в продолжении финансирования исследовательской космической программы. И даже потом, когда пробуксовка американской Лунной программы помогла это преодолеть… что же было дальше? Ссора, почти что открытый конфликт с Владимиром Челомеем, после которого его конструкторскому бюро было отказано в продолжении работы над собственным лунным проектом и всё финансирование перевели на КБ Королёва, переподчинив и производственные мощности. Смешно, но два мастистых академика едва ли не хватали друг дружку за грудки! Победил Королёв. Челомей до сих пор отказывался с ним даже здороваться. Сергей Павлович подозревал, что концом этой ссоры будет либо его, либо Челомея смерть. Конечно же, был ещё давний конфликт с главным советским двигателистом Глушко и в итоге передача работ по двигателям для самой большой советской ракеты в авиационное КБ Кузнецова, чью двигатели хоть и выдавали указанную в ТЗ мощность, но не отличались надежностью. Но тот, будучи сильно взбодрен высшим руководством страны, все таки доказал свой конструкторский талант и последняя партия двигателей прошла приемочные испытания почти без нареканий.

- Этим человеком будете вы, товарищ Леонов… Олег, вы займёте место пилота ЛОК… Запуск запланирован на начало ноября 1970, - и, не глядя на ошеломлённые лица космонавтов, главный конструктор снова вернулся за свой стол и сел, усталый, вымотанный, обессиленный, но довольный, от своего довольства не замечающий даже того, как потряхивает от радости Леонова.

Несмотря ни на что, его вся эта спешка только радовала. Два дня назад, перед звонком Брежнева, Королёв осознал, что он очень, буквально смертельно, устал, и что близок тот момент, когда для него всё кончится. Если бы он верил в высшие силы, то счёл бы последовавший почти сразу за его мыслями звонок знаком от них, изъявлением их воли. Но в высшие силы Королёв не верил. И поэтому просто ринулся в дело, работая буквально на износ, понимая, что времени осталось немного.

Космонавтов же такая спешка удивила.

- Сергей Павлович! Но ведь… проблемы нашего комплекса… Предыдущие пуски задачу ЛКИ не выполнили, - Макаров говорил спешно, напряжённо, но без паники, как человек, оперирующий фактами, просто делающий это экспрессивно. – Первый пуск – ладно ещё, проблемы с КОРД, но на втором-то – изделие тоже не выполнило программу до конца, Сергей Павлович!

Макаров говорил о первых двух пусках, проведенных вначале года. На первом из которых ракета-носитель взорвалась через 70 секунд после старта, на высоте двенадцати километров от земли и упала в пятидесяти двух километрах от стартовой позиции. Взорвался один из двигателей первой ступени, возник пожар приведший к лавинообразному нарастанию неполадок и автоматическая система контроля полета отключила всю двигательную установку. Со вторым всё было чуть лучше: все ступени ракеты отработали штатно, однако подтвердить стабильную орбиту не удалось, связь с орбитальным комплексом установлена не была… скорее всего ракета не добрала несколько метров до орбитальной скорости, и головной блок пополнил советскую группировку спутников на дне Тихого океана.

Леонов тоже это знал. Поэтому он вопросительно посмотрел на Королёва, гадая, что же тот ответит.

И тот ответил:

- Всё правильно, Олег. Но у нас уже есть почти готовые 11А52, доведённые до ума… я… в этом уверен… Американцы называют это «туз в рукаве». И у нас он есть.

Королёв снова указал рукой на одну из технологических карт, в большом количестве висевших на стене. Только сейчас Олег Макаров пригляделся к ней и, наконец, понял, что хотел показать ему Главный Конструктор.

- Погодите-погодите… - Макаров встал, нет, подскочил на ноги. – Это же… вы все-таки это сделали! это же иная система испытания! Вы испытывали её не целиком, нет… вы… все-таки сделали стенд? Всё испытывали отдельно, да?!

- Именно, Олег, - кивнул Королёв. – Мне давно говорили, что для проекта… масштаба Н-1 слишком долго и з… затратно проводить пусковые испытания… это не семерка, которую мы могли себе позволить отрабатывать путем пусков каждый месяц. Помните, как Председатель Госкомиссии после первого старта Н-1 сказал нам с горечью - "Мы стреляем городами"…. Но нам не хватало ф…. финансирования для постройки комплекса для наземного испытания первой ступени… Все остальные мы прожгли на Земле, но блок «А» слишком велик… Ну вы знаете чем это закончилось в первом пуске пуске… Ну а новая методика…. Кузнецов все же смог сделать маршевые двигатели, позволяющие многократное включение… Это дало нам возможность допускать в полет уже испытанные на земле агрегаты…

Королёв замолчал после длинной для него речи… он не стал уточнять, что в общем то эту методику предполетного тестирования внедрили у себя первыми американцы. В конце концов не стоило космонавтам об этом знать. Они должны верить своим конструкторам и инженерам, а не заокеанским. Макаров, удовлетворённый объяснением, снова сел на стул. Леонов же прищурился и спросил:

- Я не конструктор, но простите, неужели все неполадки комплекса Н1 –Л3 окончательно устранены? Оноточно полетит?

- Товарищ Леонов, лишь только после «Аполлона-11» Леонид Ильич дал добро на интенсификацию работ. Мы сделали очень многое… технические проблемы решены или близки к решению. Но, возможно, не окончательно. Мы пересмотрели программу полета… В связи с улучшением испытательного цикла… решено отказаться от резервного корабля и одного из луноходов обзора… Именно поэтому вам ничего и не доводили… вы ничего об этом и… и… не знали... Но ведь вы продолжали работать по программе тренировок... И теперь решение лететь принято…

Королев подвинул к нимпо столу две одинаковые пухлые папки:

- Товарищи… Вот… новый план-схема полета и перечень необходимых мероприятий… Подпишите здесь и здесь.

Леонов кивнул и спросил:

- Есть ли шанс нештатных ситуаций при запуске?

- Есть.

- А при полёте?

- Да, есть.

Снова кивнув, Леонов замолчал. Ему очень хотелось на Луну, а риск… Ну что – риск? Не привыкать. Его полет в 1965 году с первым выходом в открытый космос тоже нельзя было назвать спокойным…

- И даже если вы успешно высадитесь – будет риск того, что… - Королёв закашлялся, но, силой задавив кашель, продолжил. – Что всё кончится… нештатно. Именно поэтому мы пока не объявляем о наличии у нас готовых изделий…. И не объявим вплоть до успешной отработки блока «Г»… т.е. на траектории к Луне. Если что-то пойдёт не так – честные парни из ТАСС объявит об очередной околоземной испытательной экспедиции. Но если… то есть когда… разгонный блок успешно отправит вас к Луне, только тогдаСССР выступит с официальным объявлением о лунной экспедиции.

- А если…

Королёв тяжело посмотрел на Макарова, тот запнулся и проглотил остаток сказанного. Космонавт понял: всё, что можно сказать, уже сказано. Он не сможет выразить этого словами. Это работа совсем других людей, пишущих тексты для радио в красную и в зелёную папки.

Королёв продолжил фразу за Макарова:

- …тогда об этом запуске будем знать лишь мы и разведка американов.

Космонавты молчали, переваривая простые и прямые слова Главного Конструктора. Олег Макаров покраснел, но в остальном был абсолютно спокоен, хоть явственно волновался. Для него ведь это будет первый полет, и очень хотелось бы чтоб не последний. Что же до Леонова… тот улыбался так, как улыбается юноша девушке – с какой-то хитрецой, со смущением.

- Вы не отказываетесь?

Макаров замотал головой. Леонов пожал плечами:

- А чего тут отказываться? Страна сказала «надо», мы ответили «есть». Даже если это так опасно – мы знали, куда шли служить.

Первый раз за время разговора Королёв улыбнулся.

- Да-да... Это ещё одна причина, по которой мы взяли именно вас. Как оно там было… - Королёв начал цитировать:

Мы – неудачников вялое племя,

Болтаем о бабах, хоккее, вине…

И закашлялся в середине строфы, но этого уже хватило, что Макаров посмотрел на него с крайним удивлением – впервые он видел своего начальника таким довольным, почти счастливым! Леонов же покачал головой:

- Не понимаю о чём вы.

- Так и правильно… так и хорошо…

- Сергей Павлович, что это такое?

- Олег… кххх…

Леонов сориентировался первым, спешно рванувшись назад, в приёмную, крикнул секретарю, что Королёву плохо. Тот сразу вызвал врача, который прибыл почти сразу же – в ОКБ-1 с недавних пор стали держать профессионального медика, специально для заботы о больном Главном Конструкторе. Благодаря этому всё и обошлось: врач диагностировал у Королёва легкий судорожный синдром и вколол ему успокоительное.

Встреча с космонавтами на этом, конечно, закончилась.

Их повезли в Звёздный городок.

- Так что же дальше-то?

Леонов улыбался так же, как там, в кабинете Королёва, его распирало и он больше не сдерживался:

- А ты что думаешь? Летим на Луну… подумать только, летим на Луну! Первые, мы и там будем первыми! Ты только представь, - он довольно вздохнул и мечтательно посмотрел вверх, в обивку машины, в которой их везли. - Мы, ты и я, мы – первые!

Макаров тоже улыбнулся:

- Это да. Но я не совсем о том… что это за стих такой? Почему Королёв начал его читать?

Леонов вздохнул и ответил, понизив голос, чтобы не услышал водитель-особист:

Мы – неудачников вялое племя,

Болтаем о бабах, хоккее, вине,

Рисуем картинки…

А в это время – другие парни летают к Луне!

Живём без царя в голове и проблемы,

Без всякой заботы о завтрашнем дне,

Жуём свою корку,

А в это время – американцы летают к Луне!

Затем он добавил:

- Такой вот стих есть. После Аполлона-10 появился на БайкодромКосмодуре…

- Ты написал?

Леонов посмотрел на Макарова, сощурился и отвернулся к окну.

***

В тот же день, вечером, едва-едва придя в себя, главный конструктор Королёв вызвал водителя и снова приехал в свой кабинет. Почти никого уже в здание ОКБ-1 не было.

Тем лучше.

Придя к себе, Королёв закрылся и сел за стол. Работы оставалось много, очень много, а времени так мало…

- Ничего… - уже не в первый раз за долгое время Королёв говорил сам с собой не мысленно, а вслух. – Запустим… Посадим… Вернем… и… и всё. Всё… отмучаюсь уж…

Даже если бы хотел, Сергей Павлович не смог бы выразить вслух того, что ощущал там, внутри. Можно было бы даже сказать, что в душе, если бы Королёв в неё верил. Он не боялся смерти. И уходить не боялся. Но больше всего на свете, больше всего конкретно в данный момент, он хотел не просто уйти, а уйти…

- … оставшись первым!

Времени оставалось мало. Королёв проработал до самого утра.

Глава 2. Выбор.

Леонов помнил ещё времена, когда в барокамере советских космонавтов тренировали обязательно с избытком чистого кислорода и при пониженном атмосферном давлении. Всё изменилось после нелепой гибели Валентина Бондаренко, который случайно спровоцировал пожар и долго-долго камеру не могли открыть: теперь давление было обычным, нормальным. Так что, можно сказать, что тренировки стали чуть-чуть легче.

Ключевое слово – «чуть-чуть». Леонова и Макарова тренировали с повышенной интенсивностью: Королёв прекрасно понимал, что космонавты находятся на пике формы, что они и так прекрасно подготовлены (а даже если и нет, то двух месяцев не хватило бы), что физическая их кондиция хоть и важна, но… но куда важнее их моральное состояние.

Поэтому самой важной частью тренировок, самой ответственной, Королёв взялся руководить самолично, не доверив это даже доктору Лебедеву, основателю того, что в СССР называли космической психологией. Ведь Лебедев – специалист своего дела, но здесь необходима была огромная доля человеческого чутья… Королёв не знал, есть ли таковое чутьё у Лебедева, но в себе был уверен.

Если ты смог пройти через ссылки, допросы, пытки и не сломаться, то в тебе таковое чутьё есть.

Поэтому он вызвал космонавтов к себе по очереди. Сначала Леонова – в нём Королёв был не уверен больше, да и требовать от него собирался выше. Затем Макарова – своего сотрудника Королёв вроде бы даже и знал, хотя не был в этом уверен. Леонов и Макаров – проверенные люди, профессионалы, мастера своего дела… Королёв знал это. Но хотел удостовериться ещё раз, окончательно, хотел узнать, что же у космонавтов внутри, какие они? Смогут ли они достойно участвовать в работе, которая станет венцом его жизни, финалом его существования?..

Он начинал разговор стандартной, сухой фразой.

- Проходите, товарищ.

Это никого не настораживало. От Королёва такая сухость была вполне ожидаема, стандартный начальнический тон главного конструктора ОКБ-1.

- Как проходит подготовка?

Тоже ничего подозрительного. Леонов сначала рассказывал достаточно сухо: о тренировках в сурдобарокамере в НИИ-7 ВВС, об имитации посадки на Луну на вертолете, о других тренажёрах… Он к концу своего рассказа обычно немного оттаивал, начинал улыбаться. Королёву это нравилось. Именно таким и должен быть настоящий Советский Человек, достойный представлять целую страну в эпохальной высадке на Луне. Открытый, умелый, сильный, добрый и очень харизматичный.

Макарову же не очень нравилось «кресло Барани», а ещё больше ему не нравились «качели Хилова». Прямо он, конечно, об этом не говорил, но Королёв всё знал сам: частью из докладов, частью догадываясь благодаря тому самому чутью. Словно бы ничего не замечая он спрашивал о том, всё ли в порядке, хорошо ли Макаров переносит подготовку, прекрасно зная, что тот переносит её не очень хорошо, но умело это скрывает. В глазах Королёва это тоже было плюсом. Не все космонавты переносят подготовку идеально. Гражданским приходится сложнее, ведь не смотря на то, что Леонов и Макаров практически ровесники, Леонов все таки военный летчик.

Ведь тренировки действительно тяжелы, они заставляют человеческое тело работать действительно почти на износ, балансировать на тонкой грани – ведь кто знает, что может случиться там, в реальном полёте, в открытом космосе. Всё, начиная от многоэтапных подготовок в термокамере, имитации невесомости в параболических полётах, тренировках в условиях имитации лунной тяжести и заканчивая работой на комплексном тренажёре, имитирующем ручное управление кораблём, должно дать космонавту представление о том, с чем он может столкнуться в будущем. «Может быть ещё хуже» - суровая правда жизни.

- А как семья? Как дети?

Королёв позволял себе здесь немного мягкости в тоне (настолько, насколько он мог сыграть это со своими дефектами речи), но немного, всё ещё играя роль строгого начальника.

Леонов здесь оттаивал окончательно, рассказывая о дочерях: старшей и младшей. Немного, конечно, но явно с удовольствием. Макаров тоже рассказывал о сыне, но сдержаннее, гораздо сдержаннее Леонова. Он ничего особо и не рассказал, упомянув лишь то, что сын его хочет стать военным. Вполне понятное желание для восьмилетнего мальчика, чей отец – космонавт.

На этом моменте Королёв считал, что контакт налажен и можно переходить к делу.

- Товарищ Лебедев попросил вас ответить на небольшой опросник. Ничего такого, всё в рамках подготовки. Пожалуйста, сделайте это сейчас, потом у вас времени для этого не будет, - с этими словами он передавал космонавту папку со штампом «СЕКРЕТНО» в которой было несколько скреплённых скрепкой листков.

Весьма прямолинейно и в каком-то смысле даже правда – Владимир Лебедев действительно опрашивал космонавтов в рамках их психологической подготовки к полёту, и опросник этот был составлен под его руководством. Но Королёву было всё равно, что ответят космонавты. Трудно заметить, если не знать, но каждый из листков отличался от другого несмотря на то, что на каждом было всего по два вопроса, иллюстрированных большой тематической картинкой.

Королёв ясно видел на какие вопросы отвечает космонавт даже не приближаясь к нему. Конечно, точно разглядеть ответ он не мог, но ему это и не было нужно, он видел как космонавт отвечает – гораздо более важный фактор.

Вопросов в опроснике было немного, все – на тему тех или иных моральных выборов: способность импровизировать в сложной ситуации, способность импровизировать, но уже с возможным нарушением приказа с Земли… На первый вопрос Леонов ответил положительно, на второй – отрицательно (но слишком быстро и со снулым вздохом, так что Королёв ясно понял: врёт), Макаров ответил так же. Это не слишком волновало главного конструктора, всё это было совершенно неважно…

Вся суть заключалась в двух последних вопросах.

В первом: «Непредвиденные проблемы во время полёта. Следование инструкции убьёт вашего напарника. Будете ли вы следовать инструкции или попытаетесь импровизировать?»

И втором: «Непредвиденные проблемы во время полёта. Следование инструкции убьёт вас. Будете ли вы следовать инструкции или попытаетесь импровизировать?»

Леонов долго думал над тем, что ответить. Не настолько долго, чтобы это стало неловким, но не менее минуты над каждым вопросом. Он не перебирал пальцами, не вертел в них ручку – то есть не отвлекался, действительно был поглощен мыслями. Ответы он вписал внезапно, решительно, словно не вписывал ответы ручкой, а вырезал их резкими взмахами ножа. Что же касается Макарова, тот, дойдя до конца, единственный раз за всю встречу улыбнулся и написал ответы спокойным мужским почерком. Именно тут Королёв понял, что это – те самые люди.

Он заканчивал разговор строгими вопросами и предупреждением о том, что готовиться нужно усердно, делая это лишь затем, чтобы сгладить тему опросника, заслонить её новым обсуждением. Королёв не сильно старался, понимая, что не силён в подобных делах, да и не имея такого желания: даже если космонавты и поймут его задумку, то всё уже сделано, они уже попались на крючок.

…Вторым Королёв опрашивал Макарова. Когда тот ушёл, главный конструктор поднял трубку телефона:

- Говорит Сергей Королёв. Аппарат генерального секретаря, пожалуйста.

Прошла пара гудков. Загорелась лампочка ЗАС. Затем трубку подняли. Королёв услышал чьё-то прерывистое дыхание.

- Товарищ Королёв? Едва-едва не опоздали… - Брежнев требовал еженедельного доклада. – Вы говорили, что не были уверены… - сегодня генсек был не в лучшем состоянии, говорил он особенно невнятно, особенно слабо. – А теперь вы… вы…

- Да, - Королёв, рискуя вывести Брежнева из себя, перебил его. Частично, чтобы ответить. Частично из жалости, понимая то, что испытывает генсек. – Я уверен. Всё готово. Эти люди готовы. Они полетят, Леонид Ильич, и я не знаю, что должно случиться, чтобы у них не удалось.

- Да… американцы в таких случаях говорят… говорят, что… «скорее замёрзнет ад, чем»… Ада нет. Замерзать нечему.

- Даже если бы и был, то это бы наших парней не остановило. Я продолжу докладывать вам раз в неделю, товарищ Брежнев.

Королёв положил трубку и утёр со лба пот. Что с Брежневым? Странно… Казалось, что тот говорит наглотавшись успокаивающего или обезболивающего, сильных седативных. Может поэтому он, вопреки обыкновению, не стал пускаться в расспросы? Брежнев умел быть въедливым и придирчивым… Королёв мог это выдерживать, но был рад, что в этот раз не пришлось.

Трудно было бы объяснить, что, несмотря на интенсификацию работ и уйму вложенных денег, неполадки комплекса Н1-ЛЗ не устранены полностью. И не будут устранены, даже если увеличить финансирование в разы: тут нужно время, а времени нет… Трудно было бы объяснить, что двигатели Кузнецова, хотя и изрядно прибавили в надёжности, всё ещё могут стать причиной внештатной ситуации…

Королёв нервно моргнул и потёр глаза руками. Он хотел было опустить голову на ладони и немного подремать, но ему помешал телефонный звонок.

- Алло… А. Владимир Михайлович, это вы… - Королёв совсем не удивился, услышав командира отряда космонавтов. – Да, я их опросил. Да, я ими доволен.

- Что значит «я ими доволен»? Лебедев не одобрил вашу инициативу!

- Владимир Михайлович…

- Товарищ Королёв!

Владимир Михайлович Комаров, после аварии «Союза-1», вынужден был перейти на административную должность. Может поэтому, а может из-за травмы ног, которая так толком и не прошла, характер у него испортился.

- Владимир Михайлович… - настойчиво повторил Королёв. – Есть что-то, что может понять только Лебедев. Есть что-то, что можете понять только вы. А есть те вещи, которые видны только мне. Вы их не увидите. А я… - Королёв замялся, у него опять проявился логоневроз. – Я… в… вижу!

- И что же вы видите?!

Голос у Комарова был едкий, недовольный. Королёв едва было не вспылил тоже, но…

…времени было пять часов. День клонился к вечеру. Откинувшись на спинку стула, не отпуская трубку, главный конструктор понял, что вымотан и у него нет сил злиться.

Впервые за очень долгое время ему захотелось вдохнуть свежего воздуха.

Попросив Комарова подождать и встав, он подошёл к фрамуге и открыв защёлки рванул её на себя, ему пришлось навалиться всем весом, прежде чем окно наконец открылось и духоту кабинета разбавили вечерняя свежесть и прохлада.

Королёв сел назад за стол, снова откинулся на спинку стула. Взгляд его упал на листки с самыми важными вопросами, теми, от которых зависело всё. На короткое, но стоившее таких долгих раздумий: «Буду действовать про инструкции!» Леонова, и на спокойное, хотя, кажется, сочившееся ехидством «Я сделаю всё, что угодно, чтобы таких ситуаций не произошло!» Макарова.

Королёв взял трубку и сказал неожиданно мягко. Мягко не от усталости, от удовлетворения:

- Что я вижу? Да-а… Я вижу то, что это - те самые люди. Те, кто нам нужны. Именно такими и должны быть первые…

Глава 3.1. Изменения почти свершились.

Изделие 11А52 вывезли на «Площадку 110» 9-го октября, за 25 дней до намеченного пуска. Начинался завершающий этап многолетней напряженной работы, в ходе которой на множестве различных заводов, расположенных по всей советской стране, изготавливались узлы и модули ракеты. Затем, спецрейсами МПС, их свозили на Байконур, чтобы здесь, в гигантском МИКе, собрать воедино. Сложность всего этого процесса в пояснениях не нуждается.

А ведь потом ещё надо провести положенные испытания, вывести комплекс на стартовую площадку, вертикализировать и снова испытать. Провести прожиг, что было недавней инициативой Королёва и вызывало некоторые опасения персонала. Люди привыкли к холодным испытаниям, а после прожига все 30 двигателей подлежали ревизии для перезарядки пусковых капсул.

Более того, при выявленных в каких-либо двигателях дефектах или отказах, они не только подлежали замене, так еще и всю сборку после этого нужно было подвергать повторному прожигу. НК-33, плод усилий КБ Кузнецова, пришедший на смену НК-15, использовавшихся в предыдущих двух полетах — позволял многократный запуск. Огромным успехом всей команды по подготовке полета и конструкторов явилось отсутствие подобных неполадок на предстартовых испытаниях. Система проверок начинала работать еще на заводе и дала свои результаты.

Ведь сроки поджимали все больше. Партия и страна ждала высадку к годовщине революции и Королев обещал это лично Брежневу, который вновь хотел удивить весь мир. Спешка и возбуждение на финише длинной дистанции достигли своего апогея.

Существовала еще одна коллизия. Инженерно-технический состав, создавший ракету, чем ближе к пуску, тем более оказывался изолированным от изделия. Пусковые операции производились военными, да в условиях строжайшей секретности, за несколькими кольцами оцепления. И при испытаниях ракет по старой системе такая практика нисколько не нравилась народу. Теперь же, после того, как Королёв протолкнул столько нововведений…

В феврале 1969-го первый испытательный пуск изделия 11А52 в ходе ЛКИ прошел неудачно. Через год, когда во втором пуске все системы отработали штатно, сотрудникам трудового коллектива было даже слегка обидно, что вместо полезного груза стоял габаритно-весовой макет.

Но люди верили: в себя, в свою страну, и, что было в этой ситуации важнейшим — в Королёва. Во многом именно это и помогало уже порядком уставшему, с подорванным здоровьем, Главному Конструктору. И когда, по завершении ЛКИ, было принято решение наконец приступить к реализации программы высадки, состоящей из нескольких пусков разных изделий, даже взрыв носителя с первым луноходом был воспринят всеми с рабочей деловитостью.

В итоге ракеты 8К82К, известные стране как «Протон», все же вывели сначала связной спутник и запустили его вокруг Луны. И со второй попытки, всего через неделю после первой — луноход с маячком наведения. И умная машина, мягко опустившись на Луну, уже неспешно фланирует вокруг будущего места посадки главного «виновника торжества», посылая на землю навигационные фото…

За Сергеем Павловичем стоял не только партком, но и личная воля Брежнева, поэтому перечить ему никто не смел. И Королёв пользовался полученными возможностями так, что несведущий человек мог бы назвать это бессовестным.

Но, главное, что это давало свои плоды. Короткое включение двигателей блока «А», несмотря на множество опасений, прошло без замечаний. Целую пару секунд, бесконечные 2000 миллисекунд, двигатели ракеты отработали на отлично, своим грохотом сообщив интересующимся о новом шаге Советской Лунной программы, и были отключены. Все причастные выдохнули с облегчением.

Сергей Павлович, изучив доклады испытателей, дал добро на подготовку к штатной заправке баков комплекса. Теперь допуска оставалось меньше двух суток…

По регламенту, в случае отмены пуска приходилось сливать топливные компоненты и проводить весь цикл испытаний заново. При неблагоприятных обстоятельствах — даже с возвращением ракеты в МИК. А это время, время… Королёву и так пришлось во многом пойти на риск. Самым значительным был, конечно, отказ от доставки на Луну автоматического резервного корабля, позволяющий сэкономить на дорогущей ракете. Но потенциальной ценой риска была невозможность возвращения космонавта с лунной поверхности в случае неполадок с единственным лунным кораблем. А это — неизбежная гибель Леонова через 18 часов. Именно на столько был рассчитана автономность систем этого чуда инженерной мысли, именуемого ЛК, получившего от работников программы даже собственное имя — «Лунник». И по прошествии этих неполных суток, первого советского покорителя Луны ожидала бы медленная, мучительная смерть от удушья...

Это не могло не сказаться на состоянии и без того достаточно напряженного Сергея Павловича — он резко сдал. И настолько сильно, что его врач отправил «наверх» срочный доклад, минуя самого пациента. Рапорт дошел до Брежнева. Однако никакой реакции сверху не последовало, невозможно было понять, что творилось в голове у генсека. Быть может, он верил в Королёва, а может, просто некогда было думать еще и об этом. Масштаб зоны ответственности руководителя государства иногда даже трудно представить. И очень часто лидерам приходится играть «ва-банк». По циничной формуле «Цель оправдывает средства».

Самим же космонавтам в эти дни оставалось только ждать и продолжать готовиться к полёту, но это их уже не напрягало нисколько, даже «гражданского» Макарова, который вполне свыкся с усиленным режимом тренировок.

Чего не скажешь об ожидании. Оно напрягало всех. Разумеется, космонавт обязан терпеть, привыкать к ожиданию, переносить изолированность и вынужденное бездействие. Но всё равно, нет ничего хуже этого тупого бездействия, хоть это тоже часть подготовки.

Апофеоз ожидания и изолированности, как всегда, наступил за два часа до старта, после размещения экипажа в корабле на кончике ракеты.

Расположившись в ложементах в тесном командном отсеке, экипаж ничего оттуда не видит, заперт, ограничен, как мышь, пусть в очень технологичной и инженерно-продвинутой, но всё же — клетке. Информацию о происходящем космонавт получает лишь по радиоканалу из ЦУПа и по перемигиванию лампочек на приборной панели… Именно это оказывается едва ли не самой тяжелой особенностью работы — крайняя изолированность. Ведь на 12 километров в радиусе стартовой позиции произведена полная эвакуация персонала, нет никого, кроме тебя и твоего напарника.

Впрочем, Алексей и Олег к этому уже привыкли. Им самим это казалось немного странным, но эту изолированность они начали ощущать уже во время этапа подготовки к полету. Бортинженер — с того момента, когда в интересах дела ему ограничили выход из космического центра, разрешив лишь короткие свидания с семьей. Но понимая логичность и нормальность подобного, привыкнуть к этому он смог довольно быстро. Космонавт обязан быть психологически стоек.

У Леонова был другой повод для озабоченности. Доля командира экипажа всегда более тяжела. Да, ему тоже запретили покидать центр подготовки, и с родными он виделся даже реже, чем Макаров, но это всё было обыденное, простое, то, что легко мог понять любой.

Ему был непонятен последний разговор с Королёвым.

Тот пришёл в комнату командира экипажа сам, лично, вскоре после завтрака, буквально за полчаса до того, как космонавты должны были отправиться надевать скафандры.

- Ал…Алексей, — Королёв, едва только Леонов открыл дверь, буквально ввалился к нему в комнату и расположился на стуле. Вид у главного конструктора был неважный. — Я… Хочу… Сказать...

- Вызвали бы меня! Или послали кого-нибудь! Вам, может, воды?!

Королёв кивнул, и Леонов отскочил к графину, поднес старику стакан. Тот выпил его медленно, сглатывал шумно, словно проталкивая в горло жесткие куски. Еще не допив, Королёв нервно замотал головой в отрицании, стуча зубами о стекло.

- Да! Это… лишь я… Я могу сказать! Лишь вам! С глазу на глаз...

Он долго-долго переводил дыхание, хотя возможно, всего лишь минуту или две, но они всё тянулись и тянулись. Леонов уже задумался о том, чтобы вызвать врача, но Королёву наконец полегчало: он достал платок из внутреннего кармана серого пиджака, и утер обильно выступивший на лбу пот. Стало видно: рубашка под пиджаком у него промокла почти насквозь, на ней тут и там, почти везде, где можно было видеть, расплылись пятна пота.

- Алексей, Вы… как командир экипажа… коммунист… несёте… ответственность… перед страной и партией…

Он говорил с большим трудом.

- И ответственность эта… велика. Может случиться всё… буквально всё, что угодно…

Слова постепенно давались ему всё легче, но всё равно говорил он очень медленно. Теперь уже любому было бы понятно, что Королёв очень сильно сдал, словно человек, который на этом свете живет уже года на три дольше, чем должен был.

- Поэтому… я сам, специально… там есть красный ящик.

Леонов удивленно прищурился:

- Где? Что?

- В посадочном модуле… специальный ящик… красный… он небольшой, но вы его сразу найдёте…

- Что там? Что в ящике?

- Я… до этого не дойдёт. Надеюсь… я… - Королёв закашлялся и снова задышал тяжело, с надрывом. – …Там, в ящике… не забудьте…

Сергей Павлович встал со стула и, покачиваясь, двинулся к выходу. Леонов подошёл к нему, но Главный Конструктор посмотрел на него неприязненно и почти злобно, взмахнул рукой так, что это вышло у него повелительно, и вышел. Алексей, не понимая, в чём дело, пожал плечами и остался в комнате.

Он не видел, как старик шел, опираясь рукой на стену крашеного зелёной краской коридора. Кому-то стороннему, если бы он тут был, показалось бы, что Королёв тихо хмыкает из-за одышки. Но это было не так.

Главный Конструктор плакал.

Дойдя до служебной уборной персонала, он завалился туда, закрыл дверь на щеколду и тяжело привалился к стене. Слезы у него сами собой катились по щекам, а мысли едва не пробивали череп насквозь. Королёву пришлось не так уж и мало выполнить в жизни тяжких обязанностей, но эта была, наверное, самой тяжелой.

Все же, понемногу придя себя, приведя в порядок мысли и эмоции, он умылся и вышел из уборной. И скоро уже был в своём кабинете, готовясь к докладу лично Брежневу.

Конечно, в докладе Руководитель Программы не упомянул, что в красном ящике лежит его генеральский пистолет. Это решение было его единоличным, самостоятельно принятым и претворенным в жизнь. Имевшиеся полномочия и допуски позволяли это провернуть, и даже учесть этот перевес в программе полета, а приближающийся закат жизни оправдывал риск последствий утраты личного номерного ствола, а ответственность ученого не давала обречь Леонова на мучительную смерть. Отказ от резервного корабля был не просто рискованным предприятием. В нормальных условиях, первая высадка на Луну без второго аппарата на случай аварии первого — была бы просто недопустима…

***

Экипаж, меж тем, уже везли к стартовому столу. Новенький ЛАЗ-659Б был оснащен системой громкой связи, так что космонавты слушали переговоры дежурных офицеров и диспетчеров по подготовке полета еще в пути на «Площадку 110».

- Завершена заправка окислителя блока «Б». Температура топливной смеси, давление — в пределах нормы. «Заря».

- Подтверждаем заправку. «Десятый».

- Заправка блока «В» закончена. Все системы функционируют нормально. «Заря».

- Подтверждаем. «Десятый».

...Автобус остановился, не заглушая двигатель. Космонавты вышли.

Первым, что они увидели, была, конечно же, ракета… На всех фотографиях, на всех кинолентах, которые показывали допущенному к проекту люду, ракеты всегда были окрашены в оттенки зеленого, но на самом деле цвета у нее другие – белый и «шаровый» (т.е. серо-голубой, в который красят военные корабли). Так ее лучше видно в перископ с пунктов наблюдения. А зеленые оттенки — это просто особенность советских кинопленок.

Так она и стояла на своем стартовом столе: ослепительно белая, невыразимо величественная.

- Кррасота!

Макаров кивнул, не найдя слов, чтобы выразить охватившее его чувство.

Леонов продолжил:

- Давай. А то автобус не уедет.

- Что давать?

Вместо ответа, Алексей, как будто совсем не обращая внимания на присутствующих, подошел к колесу автобуса и встал,отвернувшись от людей. Олег знал об этой традиции. Ему это казалось немного глупым, но, как ни странно, люди в ЦУПе были суеверные, тем более, когда предстоит отправлять в полет совершенно уникальное изделие.

Поэтому бортинженер, подойдя к другому колесу, тоже отстыковал шланги, раскрыл клапан, расстегнул гермо-молнию и начал мочиться. Шло туговато. Хорошо хоть процесс, аналогичный расстегиванию ширинки в обычной жизни, был более длительным. Было время настроиться и привлечь достигнутое на тренировках умение управлять организмом в самых неподходящих условиях.

Закончив, он кивнул в сторону стоящих неподалёку чинов из госкомиссии, с которыми был и Королёв.

- Обязательно нужно было делать это при них?

- А ты как думаешь? Нужно, чтобы видели, как мы уважаем традиции, — Алексей, делая вид, что оправляет скафандр, говорил без злобы, хотя и немного раздраженно. — Традиции – традициями. И доля работы на публику.

Приведя себя в порядок, они совершенно спокойно доложили комиссии о том, что экипаж к полету готов, выслушали дежурные напутствия, увидели дежурные улыбки… Даже Главный Конструктор, и без того обычно строгий, был как-то особенно бесстрастен. Леонова это даже немного задело, появилось вдруг ощущение, словно и не было того недавнего разговора, или же он оказался не столь важным. Это чувство не отпускало космонавта во время фотографирования на фоне стартового сооружения, весь путь на лифте к вершине ракеты, всю процедуру погрузки в корабль, вплоть до момента, когда он наконец устроился в ложементе.

Располагаясьна своём месте, Алексей внезапно понял, что волнуется за двоих, причем неизвестно, за кого больше: за себя или за Сергея Павловича. Не выходил из головы и упомянутый Главным красный ящик. Он располагался совсем неподалёку, в посадочном модуле. Туда Леонов попадёт только пройдя через открытый космос, уже будучи уже на орбите Луны. Командир экипажа никак не мог отвлечься от мыслей об ящике, смутно догадываясь, ЧТО может быть внутри, ЧТО может пригодиться в случае, когда нештатная ситуация не будет иметь выхода.

Алексей ощутимо для самого себя нервничал. Но и понимал, что «первоходке» бортинженеру было еще более не по себе.

- Олег, ты в порядке?

В ответ Макаров слабо улыбнулся и кивнул, пытаясь не показать, что в ушах у него шумит кровь, а сердце колотится, едва не прошибая скафандр.Многое оказалось совсем не так, как ожидалось. Одно дело — ответить в кабинете у Королёва, мол, так и так, не допущу аварии даже в зародыше, заранее сделаю всё, чтобы её не произошло!

Совсем другое — сейчас, после всех инструкций, всей подготовки, меньше чем за час до вылета, ясно представлять себе все возможные аварийные ситуации…

Неполадки на старте, даже возможный взрыв первой ступени, пугали не гибелью. «Система аварийного спасения» почти со стопроцентной гарантией позволяла оторвать капсулу с экипажем от огненного шара гибнущей ракеты. И затем унести ее на безопасное расстояние.

Гораздо хуже были бы последствия аварии на пути к Луне, что привело бы к отмене высадки, или на ее орбите, или при возвращении, в ходе полу-ручного двойного нырка в атмосферу Земли. И совсем плохо было бы при невозможности вернуть с поверхности Луны посадочный модуль. КАК Я СМОГУ ЕГО БРОСИТЬ?

Самое страшное было осознавать, сколь мало может воздействовать на все подобные ситуации он, бортинженер корабля. Он отгонял от себя мысли об отчаяньи и мучениях, которым подвергнется оставшийся в одиночестве Леонов. А если бы Олег знал, что лежит в красном ящике, наверное, ему стало бы еще тяжелее. Когда ты один сомневаешься в гарантированном успехе, еще куда ни шло. А когда в нем не уверен сам Руководитель Программы…

Глава 3.2. Старт.

В последний час космонавтам было чем заняться. Сплошным потоком шли доклады о проверках. Командир экипажа отвечал за системы отображения и управления, бортинженер — за связь, системы жизнеобеспечения, электропитание.

- Завершён наддув служебными газами основных и резервных баллонов. «Заря».

- Подтверждаем наддув. «Десятый».

Единственное, о чем оставалось время и возможность подумать — свербящее опасение «лишь бы не отменили пуск». Даже для Леонова этот его второй полет оставался главной мечтой в жизни. Что уж говорить о Макарове.

- «Алмаз-2», тумблер «А-24» — в положение «Вкл»! «Заря».

- «Алмаз-2». Есть «А-24» — «Вкл». Подтверждаю.

Начинается!.. — подумал Олег, когда ровно по графику, за час до пуска, ракета едва заметно качнулась. Это отвели по рельсам башню обслуживания. Заключительный час прошёл быстрее, чем предыдущий, тянувшийся ну уж слишком долго. Алексей вспоминал тот день, когда он сидел перед радиолой, слушая репортаж о старте «Аполлона». Впрочем, «теснившиеся воспоминанья» сейчас не мешали ему докладыватьзапрашиваемые землей показания приборов.

- «Алмаз-1», доложите уровень заряда буферных батарей. «Заря».

- «Алмаз-1». Стрелка — ноль, точка, девять-девять. Норма!

Звуковым фоном жужжали и лязгали пневморазъемы, почти не нарушая тишину. Да. Именно — тишину. Но лишь — для космонавтов. Человек непривычный из-за шума просто ничего бы не услышал. Вентиляция, охлаждение, щелчки реле и прочие звуки сливались в плотный шумовой поток, напоминающий звук высокого и большого водопада. Звуковая картина была такой, словно работало сразу несколько советских холодильников с плохо прикрепленными моторами.

Однако для космонавтов такой шум был уже привычен и даже мил. Они привыкли к нему настолько, что не замечали его и для них, субъективно, в корабле царила тишина. Практически — «мертвая», фактически осязаемая, уж по крайней мере для Макарова, который смотрел, как его командир шевелит губами, что-то докладывая Земле, и совершенно ничего не слышал – в ушах у него стоял оглушающий писк, гулко и быстро колотилось сердце, но в основном писк… он становился всё громче и громче, пока…

- Сброс приборов прицеливания 11Ш14. «Заря».

- Подтверждаю. «Десятый».

- Докладываю о переходе ракеты на внутреннее питание. «Двадцатый».

- Отсоединение пневмо-гидро-электро-разъемов. «Заря».

- Подтверждаю отсоединение! «Десятый».

- «Алмазы», борт автономен! «Заря».

- «Алмаз-1». Принято.

Значит, до «контакт-подъема» осталось примерно 12 минут — подумал бортинженер.

- Раскрытие ферм стабилизаторов. «Заря».

- Подтверждаем. «Десятый».

Не сговариваясь, согласно утвержденному, заученному и отработанному на тренировках, графику, Алексей и Олег закрыли лицевые щитки шлемов. В их общении с ЦУПом ничего не изменилось. Только между собой теперь им тоже предстояло общаться по радиоканалу.

Началась продувка холодным азотом магистралей, которые должны были скоро принять жидкий кислород. Иначе последний при своей температуре в 192 градуса ниже нуля просто порвет трубы.

- 600 секунд! Заполнение магистралей и насосов окислителя — норма. «Заря».

- Подтверждаем заполнение. «Десятый».

***

За 10 минут до пуска время в бункере Главного командного пункта наземного комплекса как будто застыло. За исключением только операторов различных постов управления. Всё и вся готово, но напряжение не спадает, а только возрастает. Оно и понятно, все-таки приближаемся к финалу долгого и сложного труда, в котором участвовала, без преувеличения, вся страна.Руководитель Программы, конструкторы, представители Минобороны, инженерно-технический состав и прочие допущенные в эту «святая святых» советской космонавтики замерли в ожидании...

Наконец-то дежурный офицер смены «стартовиков» снял с шеи ключ и встал рядом с Главным пультом управления пуском. И замер в полной готовности к исполнению главной на сегодня команды. Которая и последовала от Руководителя полета:

- Ключ на старт!

- Есть ключ на старт!

С этими словами офицер вставил ключ в гнездо и повернул его...

И начался «Стартовый отсчет». «10... 9...». Параллельно продолжали звучать команды и доклады об их выполнении.

- «Десятый», протяжка!

- «Заря», есть протяжка!

- Продувка!

- Есть продувка — норма!

«8… 7…»

Макаров попытался представить, что сейчас происходит прямо под ними. Послепродувки азотом магистрали горючего начинается заполнение трубопроводов керосином. Азот создает избыточное давление в камере сгорания и вышибает заглушку в критическом сечении сопла.

- Предварительная!

«5… 6…»

После воспламенения заряда пиро-турбины, которая раскручивает турбонасосный агрегат, срезаются мембраны, открываются под давлением клапаны, компоненты топлива под воздействием гидростатического напора и давления наддува, пройдя специальные фильтры, поступают в газогенератор и с помощью ТЭА (специальная пусковая жидкость) самовоспламеняются.Раскручиваются насосы….

Все звуки сразу вернулись на свои места, но этот главенствовал над всеми — мощный оркестр тридцати оживающих двигателей. Через 4 секунды они выйдут на режим.

- Промежуточная!

«4… 3…».

Процесс пошел. Под давлением, создаваемым насосами, через десятки маленьких отверстий хитрой формы в камеру сгорания первым поступает газообразный окислитель из турбины. Следом поступает горючее, перед этим пройдя сквозь сотни каналов замысловатой «рубашки», «надетой» на камеру сгорания двигателя с соплом, для охлаждения конструкции, (ведь иначе камера сгорания попросту прогорит в первые секунды работы), в смеси с азотом и ТЭА и воспламеняется от пламени еще горящих пиро-запалов. Постепенно, в течение секунды поступление горючего увеличивается, азот вытесняется...

- Главная!

«2… 1…».

Тяга плавно растет и примерно через 2 секунды после зажигания заряда пиро-турбины двигатель выходит на полную тягу. Специальный автомат запуска, руководящий процессом, уложил разброс по времени пуска всех 30-и двигателей блока «А» в доли секунды.

Сторонний наблюдатель, если бы такой и мог бы наблюдать днище ракеты, увидел бы как сопла двигателей колеблются, дрожат меняя форму в процессе набора тяги. Как слегка прогибаются лонжероны и стрингеры, принимая на себя всю мощь двигателей.

Началось самое захватывающее.

Ракета начинала свою краткую жизнь, выполняя то, для чего ее создали люди. Борьбу с притяжением матери-земли.

Всё пространство заполнил глухой гул, переходящий понемногу в рёв, но даже он спасовал перед громогласным треском, или даже скорее щелчком — ракета начинала подъем. Рёв проникал даже в подземелье, откуда осуществлялось руководство стартом, через много-метровую толщу бетона.

Едва только тяга превысила силу тяжести и ракета приподнялась на пару сантиметров от отметки «уровень 0», концевой размыкатель подал команду на подрыв пиро-болтов, крепящих нижнее установочное кольцо к стартовому столу. Что не подорвалось, то — срезалось, разрывалось начинающимся движением ракеты. Этой силе не могли противостоять даже пятисантиметровые болты креплений. В этот момент амплитуда колебаний конструкции достигает 10 сантиметров. Как будто ракета дрожит в предвкушении предстоящей борьбы с земным тяготением. А земля не хочет отпускать.

Олег всем нутром прочувствовал эту «дрожь земли». А мысленно видел, как с обшивки ракеты осыпается наледь. В который раз он поразился мощи и человеческого гения, и порожденного этим гением рукотворного чуда.

Подумать только, всего за одну секунду каждый из 30-и двигателей сжигает (а насосы к ним прокачивают) по 367 кг окислителя и 147 — горючего. То есть, все движки вместе — свыше 11-и тонн жидкого кислорода и почти 4 с половиной тонны керосина (в сумме — больше 15-и с половиной тонн топливной смеси). По истине - море огня и сумасшедшая энергия!

- Подъем!

- Есть Контакт подъема! “Заря”.

Тридцать рычащих двигателей медленно оторвали от стартового стола около двух с половиной тысяч тонн топливных компонентов, километры проводов, тысячи реле и полтора-два центнера живого веса самого ценного груза.

Те, кто наблюдал за взлетом с земли, сначала увидели, как из трех бетонных газоотводов рванули в стороны и вверх поражающие своим масштабом клубы дыма и пара. Они быстро росли, почти скрывая ракету этаким фантасмагорическим «тюльпаном»: вот уже вдвое выше комплекса, втрое... С самого начала этого процесса под первой ступенью разгоралось ослепительное «солнце». Все увеличиваясь в размерах, это созданное человеком светило начало выталкивать вверх бело-серую, ярко выделяющуюся на фоне неба, махину. Сначала медленно, но с каждой секундой все быстрее и быстрее.

В этот момент стартовый стол заливается водой из десятков стационарных брандспойтов. Вода призвана снизить нагрузки на конструкционные элементы стола и, одновременно, поглотить часть акустического удара.

А звуковая вибрация была такой силы, что без такой водяной «подушки», забытого вблизи «Площадки 110» человека она бы попросту разорвала. Конечно, такого не допускалось никогда, но земля дрожала даже за несколько километров от места старта. Причем акустическая волна имеет еще и обратный отток. Настолько сильный, что через незакрытые оконные форточки близлежащих сооружений космодрома (открытых окон в начале ноября в Казахстане уже не встретишь) она вытягивает все, что имеет плотность и вес бумаги.

По причине того, что скорость звука меньше скорости света, звуковое сопровождение картины взлета, для наблюдающих его с положенного 12-километрового расстояния, очень сильно запаздывает. В итоге начало старта для таких зрителей происходит в полной тишине. Сами то они, наблюдают, не то что молча, а в полном смысле — затаив дыхание. Плюс казахская степь поздней осенью весьма безжизненна и молчалива.

И вот, в этой, поистине звенящей тишине, собравшиеся видят сначала беззвучный взлет, и лишь потом на них буквально налетает волна грохота, производимого взлетающей ракетой.

В общем и целом, для иллюстрации масштабов освобождаемой энергии во время взлета ракеты «Н1-Л3» достаточно сказать, что если в случае аварии на старте случится ее взрыв (на самом деле моментальное сгорание бесконтрольно смешивающихся топливных компонентов), высвобожденная энергия составит 2,5 килотонны в тротиловом эквиваленте. А это всего в 2 раза меньше, чем у бомбы, уничтожившей Хиросиму.

***

- Есть отрыв!

- Поехали, командир!

- Так точно!..

Леонов кивнул Макарову и криво улыбнулся, видя, как напарника трясет от радости, тщетно пытаясь скрыть свои волнение и страх. Ощущал он себя по-прежнему очень муторно, но ракета взлетела, все-таки взлетела!

Не все еще позади. И страх перед неудачей пока не ушел. Но, взлет — есть взлет! Снаружи на тело давила нарастающая перегрузка, а грудь распирало от радости. Его продолжало трясти, самому непонятно — только ли от тряски корабля, то ли — и от нервного напряжения. Ракета быстро набирала высоту. Алексей доложил, не только для «земли», но и для себя, и чтобы успокоить бортинженера:

- 10 секунд, полет нормальный!

- Принял. «Десятый».

Сразу после отрыва эфир заполонили доклады диспетчеров, офицеров и экипажа. Сообщения шли одно за другим, нередко накладываясь одно на другое.

- Давление в камерах сгорания в норме! Конструкция в норме! «Заря».

А Олег продолжал свою мысленную экскурсию внутри организма ракеты. Она не перестает вибрировать на многих частотах. То и дело возникают микротрещины в многометровых трубах и течи компонентов топлива, однако продувка двигательного отсека азотом не дает разгореться пожару. Если оборвется один из патрубков, подводящих горючее к двигателю, то система «КОРД» успеет среагировать. Во-первых, прекратит поступление топлива в аварийный двигатель, чтобы не дать разгореться пожару и, во-вторых, отключит оппозитный (противостоящий) двигатель для сохранения баланса и управляемости. Ничего страшного, это «штатная аварийная ситуация». Можно, в принципе, отключить еще две пары двигателей. Согласно Тех. заданию, ракета способна уйти со стартового стола даже при 6-и отключенных двигателях, на 24-х оставшихся.

Правда о выполнении программы полета при такой ситуации можно было бы забыть. Главное — отвести ракету подальше от стартового стола, который на порядок дороже ракеты, и катапультировать экипаж. 24 «боливара» предназначенную для первой ступени дистанцию не осилят, им не хватит сил «проткнуть» плотные слои атмосферы.

Тем временем ракета поднялась выше башен грозовой защиты. Хотя это было строжайше запрещено, нашлись «нарушители», которые умудрились понаблюдать за историческим взлетом с расстояния меньше 12 км. Они увидели, что огненный «хвост» оказался нетипично жестким, практически «не трепыхавшимся». А в длину он трижды, если не больше, превысил габариты всей махины.

-Двигатели первой ступени работают нормально! Система управления функционирует штатно!

Не так уж и легко лететь зная, что если что-то случится – ты не сможешь вмешаться в работу ракеты, — бортинженер уже заждался момента, когда хоть что-то начало бы зависеть от него. Что же касается Леонова… тот просто наслаждался. Вибрация ракеты проходила через всё его тело, от пяток и до макушки, он ощущал себя уже не человеком, не космонавтом, даже не частью ракеты, хотя это было логично, а кем-то безусловно… высшим? Первым? Он сам бы не смог ответить на этот вопрос. Единственное, что он сейчас ощущал, это чувство легкого превосходства. Причем не перед соратниками по отряду космонавтов. Или другими соотечественниками. Нет, Алексей, вспоминал заокеанских соперников по «Лунной гонке». Они пытались это сделать до него, но не смогли.А он сможет, точно сможет. И пусть было рано о таком думать, но Леонову это занятие нравилось

Если бы кто-то смог услышать забортные звуки, его внимание привлек бы не столько гром двигателей, как явление вполне логичное и понятное. Гораздо сильнее стороннего наблюдателя испугало бы дребезжание деталей обшивки и конструкции корабля. А также — ужасающая сила набегающего потока воздуха, словно наждаком срывающего частицы краски с выступающих элементов обшивки.

-60 секунд. Тангаж, Рысканье в норме! Полет проходит по программе!

Где-то в глубине ракеты валик несложного электромеханического устройства, гордо именуемого «Прибором 11ПВУ-1», медленно вращался, замыкая и размыкая контакты, отдавая команды автопилоту на отработку курса. «КОРД» снижал тягу двигателей на восточной стороне двигательной сборки и ракета начинала наклонятся к горизонту. Деловито попыхивали дополнительные двигатели отработки крена. Лунный комплекс ложился на курс. И вот валик повернулся на заранее заданный угол, замкнул контакты на плате, что запустило новую цепь событий.

Ракету резко тряхнуло сильнее. Командиру не нужно смотреть в полетный блокнот, чтобы понять, что достигнута временная отметка 95 секунд.

По плану полета, так называемой циклограмме, в этот момент предусмотрено штатное отключение шести центральных двигателей. Дабы не допустить чрезмерного роста перегрузки и снизить аэродинамическое давление. Ведь двигатели умеют дросселироваться по тяге только в определенных пределах, обеспечивающих стабильность горения. Однако в силу такого резкого отключения возникала следующая опасность — «Его Величество Гидроудар» — когда перекрывается магистраль, по которой со скоростью полтонны в секунду двигается жидкость.

Эта масса куда-то должна быть перенаправлена, чтобы не порвать трубопровод. Для устранения нежелательных эксцессов, магистрали были оснащены специальными демпфирующими камерами, а закрытие клапанов производилось не одномоментно, а с растяжкой на пару секунд. Чтобы тем самым вначале постепенно снизить мощность потока и лишь потом его перекрыть.

-100 секунд! Двигатели работают нормально! Давления в камерах сгорания в норме! Есть отключение центральной сборки!

Но и это еще не все. Одновременная остановка шести движков ощутимо снижает тягу. То есть, огромные круглые баки резко теряли ускорение. А их жидкое содержимое совершенно логично продолжало двигаться по инерции. Проще говоря — начало плескаться, доставляя ненужные сложности системе управления полетом. Когда речь идет о многотонных цистернах диаметром 10-14 метров, движущихся на огромных скоростях, опасность такого «плескания» в особых пояснениях не нуждается.

Но конструкторы все предусмотрели. Для предотвращения этой опасности в баках устанавливали решетчатые перегородки. Призванные на корню (в течение 2-3 секунд) погасить сильное волнение жидкого содержимого.

В нашем случае все именно так и происходило. Алексею это было понятно по тому, что ускорение немного уменьшилось и вибрации изменили свой ритм. Трясти стало сильнее, из щелей панелей управления толчками выбивалась пыль, которой по идее и быть то не должно. Просто от всепроникающей вибрации, пыль выходила из самых мельчайших закоулков, практически стерильно чистой капсулы.

Дребезжать в унисон начали и все предметы, которые были закреплены не «намертво». Но, для натренированных космонавтов вибрация была ещё достаточно терпимой, а перегрузки пока не превысили 2,5G.

Валик продолжал вращаться, вот он встал на упор, и электрический сигнал передал эстафету почти аналогичному устройству на второй ступени ракеты. Оно ожило и начало свой неспешный бег, пробуждая к жизни блок «Б».

- 116 секунд. Есть включение двигателей второй ступени! Есть выключение двигателей первой ступени!

Конструкция ракеты предусматривает горячее разделение ступеней, так как двигатели для запуска нуждаются в наличии действующей на них тяги, для блока «А» — силы земного притяжения.

Тем временем первая ступень завершала свою работу. По команде ПВУ подрываются заряды и перекрываются клапаны, прекращается подача горючего в ТНА, обороты падают и падает давление компонентов топлива. Двигатели гаснут.

Следовательно, ракета поднялась выше 42-х километров от поверхности Земли, наклонена к горизонту порядка 40 градусов и имеет расчетную скорость около 2250 метров в секунду — лишний раз проконтролировал свое знание «матчасти» бортинженер.

118 секунд. Восемь двигателей НК-15В блока «Б» выходят на режим, пламя бьет через решетчатую ферму, соединяющую первую и вторую ступени, облизывая круглый бак горючего блока «А». И вот 24 пиро-резака обрубают болтовое крепление всей конструкции к нижнему тепловому щиту блока второй ступени, и первая отбрасывается факелом. Сразу начинает кувыркаться и, затормозившись, падает в бескрайние и безлюдные казахстанские степи.

- 120 секунд! Блок «А» отделился от ракеты! Блок «Б» вышел на режим! Полет проходит нормально! Двигатели функционируют штатно! Система управления в норме! Системы жизнеобеспечения в норме! «Десятый».

У Макарова отлегло от души: Успешная отработка двигателей первой ступени является едва ли не самым ответственным моментом. Во многом влияющим на все следующие этапы пути. Впереди еще множество важных порогов, но прохождение этого, первого из них, позволяло хоть на время перевести дух.

На земле операторы пуска и Главный Конструктор тоже выдохнули с облегчением, память о том, что именно двигатели первой ступени были причиной первого, неудачного, пуска - тревожила всех.

Перегрузка слегка упала, но тут же начала расти снова. В течение нескольких ближайших секунд 3 защитные секции хвостового отсека были отделены от ракеты пружинными толкателями и уведены с помощью своих РДТТ. Все ради уменьшения паразитной массы и лучшего охлаждения хвостового отсека второй ступени. Наблюдатели с земли видели это – погода стояла прекрасная.

Макаров мысленно начал отсчитывать, сколько будет работатьвторая ступень. Перегрузка плавно выросла до трёх G и остановилась на этом. Ракета рвалась вперёд и вверх, Олег почувствовал, что положение ее в пространстве меняется.

Отрабатывается тангаж и курс — констатировал он.

Двигатели ровно гудели.

Тем временем ПВУ второй ступени заканчивало свою работу, готовясь так же как раньше его собрат с блока «А» передать эстафету блоку «В».

236 секунд — следил за хронометражем Олег. Начало выключения двигателей блока «Б» и процесса включения 4-х двигателей блока «В». Высота около 122 км. Расчетная скорость 4950 метров в секунду, ракета летит практически плашмя, с небольшим наклоном к горизонту. Летит на неимоверной скорости, с каждой минутой заметно приближаясь к орбите.

Разумеется, не признаваясь себе, бортинженер понимал, что тем самым корабль приближает его и к конечным целям. А среди них не только Луна, но и его настоящее «боевое крещение» в качестве космонавта, полноценное вхождение в эту элитную касту. Со всеми сопутствующими привилегиями и приятными моментами...

А между тем, двигатели блока «В» вышли на режим.

- 240 секунд! Разделение ступеней штатно. «Заря»

- Подтверждаю. «Десятый».

***

...В ЦУП приближалось время передачи полномочий. «Стартовики» готовились сдавать посты Группе орбитальных операций. Как всегда, такие периоды отличаются суетой и повышенной нервозностью. Одни переживают, чтобы не «получить гол в раздевалку», вторые — просто пытаются унять волнение перед выходом на «арену».

Самые сложные моменты остались позади. Атмосфера уже почти не влияла на полет. Тряска, рывком усилившись при запуске движков третьей ступени, потом стала слабее, перегрузка тоже пошла на спад, снизившись до 1G. Немного, совсем чуть-чуть оставалось до момента, когда головной обтекатель отработает свое, отстрелится и начнет падение вниз, наконец-то открыв космонавтам обзор.

Так и случилось.

- 244 секунды! Сброс головного обтекателя!

Пиропатроны с хрустом перебили крепления 4-х секторов 28-тонного обтекателя. Две верхние створки имеют конусообразную форму. Две цилиндрические нижние — напоминают половины бочки без дна и крышки. И те, и другие снабжены собственными пороховыми движками. Электрический импульс, посланный отрабатывающей свою программу машиной, воспламенил заряды РДТТ, которые, в свою очередь, отбросили створки на безопасное расстояние от основного корпуса ракеты. И набегающим потоком воздуха их развернуло, завертело и унесло назад, а затем вниз.

Макаров посмотрел в иллюминатор:

- И все-таки она красивая… Земля…

Леонов улыбнулся и кивнул, вспоминая свои ощущения от первого полета. Оставшийся короткий «огрызок» некогда огромного космического «мастодонта» теперь составляли сам корабль и маленький (в сравнении с тем, что было) конус блока «В». Эта «пара» продолжала медленно набирать орбитальную скорость, чтобы еще через шесть минут вывести «лунный отлетный комплекс» на орбиту.

660 секунд. Пирорезаки режут силовые связи в 24-х точках крепления, а пружинные толкатели отбрасывают третью ступень назад. Она медленно начинает отставать от корабля.

Плюшевый утенок, висевший до того на веревочке чуть правее командира экипажа, поплыл вверх и в сторону. Такие «игрушки» уже стали доброй традицией космонавтов. И играли они не только эстетическую или психологическую роль. Главным их практическим применением была «должность» индикатора невесомости. С которой они справлялись безупречно.

- Разделение штатно! Корабль на орбите! «Заря».

Глядя на улыбающегося Макарова, Леонов тоже чувствовал расслабленность и удовлетворение. Вот оно. Вот. Это произошло. Ничего плохого не случилось. Но тут Алексей вдруг изменился в лице.

- Лёша? Всё в порядке?

- Да… просто… задумался…

Олег пожал плечами, ещё раз внимательно посмотрел в лицо командира и отвернулся. А Леонов просто опять вспомнил о красном ящике. Четыре витка до старта к Луне, а тут эта закавыка не идет из головы.

Он даже не удержался от шепота:

- Весь момент портит…

Затем качнул головой, разгоняя тоскливый настрой, и нажал на тангенту связи:

- ЦУП? Говорит «Алмаз-1». Докладываю...

Комплекс ушел из зоны радиовидимости.

***

Врач покачал головой. Он вынул трубку из почти холодных, не совсем, конечно, но все же, пальцев Королёва и положил её на телефонный аппарат.

Сердце Главного Конструктора не выдержало почти сразу после того, как было получено подтверждение успешного взлета. Королёв еще успел позвонить Брежневу, как было приказано ранее, чтобы доложить об этом.

- Отлично, Сергей Палыч!

Брежнев был добродушен и бодр, голос напоминал сытое тигриное урчание.

- Так что же, товарищ Королёв… всё отлично? А если что-то случится? То… точно всё идет по плану?

Мысли о красном ящике не смогли стать словами. Королёв захрипел, закашлял, его вырвало горькой желчью прямо на изображение герба на телефоне. Старик уронил голову на тяжёлый стол, гулко стукнувшись об него лбом.

Мед.помощь прибыла почти сразу же. Но, тут не требовалось особых знаний, чтобы понять: Королёв впал в кому.

Врач уже хотел уйти, когда раздался телефонный звонок. Аккуратно, чтобы не испачкаться в рвотных массах, доктор взял трубку.

- Товарищ Королёв?

Этот голос… тигриное урчание…

- Н…н-нет… Это врач. Демченко Евгений Вла…

Урчание стало грубее.

- Королёв в порядке?

- Нет. Он… я вызвал машину, его отвезут в больницу! Инфаркт. Вегетативное состояние, он в коме!

В трубке раздался вздох. Затем щелчок и гудки.

У себя в кабинете Брежнев, еще раз вздохнув, откинулся на спинку кресла и, открыв один из ящиков своего стола, достал оттуда валерьянку, столовую ложку и закрытую сахарницу. Открыв её, щедро черпнул сахару и, взяв флакон с валерьянкой, начал капать.

- Три… четыре… пять…

Запах разнесся почти по всей комнате.

- Двадцать…

Сунув пропитанный валерьянкой сахар себе в рот, Брежнев поморщился и глотнул.

Ну и гадость. А ты… ну как так то, а? Тьфу!

Генсек поморщился и чмокнул ртом.

Сам в больницу. Если все получится – то молодец, здоровья не пожалел. А если не удастся — то? Какой с больного человека спрос? А с кого спрос? Да с меня! Тьфу!

Он покачал головой.

Хотя — кома! Может и не специально.

Брежнев вздохнул и, встав с кресла, подошёл к окну. Он посмотрел сначала на красную стену Кремля, затем взгляд его перешел на крыши московских домов и — в небо. Смотрел долго, прищурившись, напряженно и пристально.

Вы уж держитесь там, сынки…

Генсек отошёл от окна и сел назад в кресло.