Пастухи, цари и степи

Глава 1

Уже третий год всё хозяйство в поместье лежало на плечах Мнелопены. Не то, чтобы она была непривычна к труду, ленива или безответственна, но долгое время бо́льшая часть забот по управлению землёй оставалось на её отце, пока четыре года назад он не поехал по делам за Известняковый хребет на север. Там, в степном краю, его застал необычайно суровый ноябрь, каких не бывает здесь, в Спалааде с его мягким климатом. Непривычного к таким холодам отца Мнелопены продуло в полях ледяным ветром, и спустя год он вернулся домой, в Спалаад, только совсем другим: некогда полный жизни крепкий мужчина, теперь это был истощённый болезненный человек, слабый, как мальчик. Его стал мучить тяжёлый грудной кашель, он часто жаловался на холод и ночами кутался в два овечьих одеяла, голос его стал хриплым и тонким, и время от времени у него случался жар и лихорадка. Вскоре он скончался, перед тем проведя ночь в страшном кашле и бреду, и после этой горестной смерти всё его поместье в один миг перешло к единственной дочери, Мнелопене.

Младший брат, доселе удерживаемый строгостью отца, тут же её оставил и подался на юг, в великий полис Плетоген, чтобы строить новую судьбу: пропахший коровами, дикий, заросший осокой край Спалаад осточертел ему уже давно, и вот Мнелопена осталась одна со всеми тяготами и заботами жизни в этой суровой провинции. Ошибки в управлении имением у неё пошли одна за другой, и к настоящему дню Мнелопена утратила половину от имевшихся земель, растеряла многие сады, крупное коровье стадо вместе со всем пастушьим селом целиком той зимой вырезали людоеды племени мантран, спустившиеся с гряды холмов, а лучшие люди из числа слуг постепенно разошлись кто куда в поисках лучшей доли.

Хлопот доставляло и то, что недавно в Долине Скемеран на востоке завершилась крупная война с племенами огров (суть этого конфликта Мнелопена не могла понять до сих пор - то ли за винные торговые пути, то ли за озера, где добывали пурпурную краску). Пока многие мужчины ушли туда сражаться, людоеды и бандиты порядком осмелели, а с востока теперь вдобавок возвращались ожесточившиеся ветераны и безработные наёмники, которые, не желая возвращаться к мирному труду, продолжили зарабатывать на жизнь насилием и разбоем.

Впрочем, теперь, к четвёртому году самостоятельной жизни, Мнелопена всё же освоилась и сумела удержать разваливающееся имение. Она стала более хозяйственной и внимательной, в характере её набралось твёрдости, а в области земледельческого, пастушьего и торгового ремесла - знаний. Конечно, она и на треть не была таким хорошим домоправителем, как её отец, но всё же сохранила поместье и научилась держать удары неласковой спаладянской жизни.

Краеугольным камнем всего имения Мнелопены был баран по кличке Рюгль. О, что то был за баран! Крупный, мощно сложенный, крутой и упёртый нравом, тёмно-серого цвета с белым пятном во лбу, четырьмя рогами и густой кудрявой гривой. Происходил он из благородной породы, которую разводят в далёкой стране Пелемарк, известной лучшими козами и овцами во всём мире, потому и имя ему дали не местное, а люсское. Рюгль, помимо того, что был писаным красавцем, ещё и никогда ничем не болел, не хандрил; он гонял матёрых сторожевых псов, а прочих самцов-баранов держал в ежовых руковицах. Ещё Рюгль был очень плодовит и от местных рыжих спалаадских овец давал смешанное потомство, более стойкое, мясистое и молочное, чем любые другие бараньи породы юга. Продавая этих козлят, произведённых Рюглем, Мнелопена зарабатывала более половины от всех доходов поместья, и потому всеми силами его берегла. И именно с Рюгля и началась вся эта история.

То утро было обычным утром рутинного дня в поместье. Стояла середина августа; в Спалааде в эти дни всегда тепло и сухо, когда и бурные грозы начала лета, и юльская сырая духота сменялись постоянным солнцем, иногда весьма злым. Для Мнелопены это время всегда было трудным, потому что все и без того немногочисленные мужчины поместья оставляли его, чтобы уйти на свои промыслы: сбор урожая, охота на тура, добыча бобра, нанимались в копатели цветных глин и на стекольные шахты. С десятью мужиками ещё можно было надеяться отогнать от ворот небольшую стаю людоедов, но когда в поместье оставалась одна Мнелопена при двух старухах, сторожевом псе да скотине - она была беззащитна, и могла надеяться только на то, чтобы укрыться в погребе или каменной башне на время налёта.

Мнелопена стояла в поле в густой осоке ей по грудь высотой и хмуро смотрела вдаль, на север, где сизой грядой тянулись те зловещие холмы, начало гор, откуда то и дело спускались в северный Спалаад людоеды. Небо над тем хребтом было безоблачным и светлым, совсем беззаботным, будто не знало об обитавшей там лютой угрозе. Ветер колыхал зелёную траву словно волны гонял по морю. Хлеб на этих почвах рос плохо, а вот густых сочных лугов было в достатке, потому пастбищ хватало на всех. По холмистым равнинам тут и там высились одинокие каменные башенки высотою метров до пятнадцати, сложенные из грубых серых глыб; это были укрытия для местных жителей, когда кенаан, мантран и другие пещерные племена спускались на равнины. Мужчины брали оружие и шли с ними сражаться, а женщины и дети со скотом укрывались в башнях и ждали, когда набег закончится.

-Я попрошу, добрая госпожа Мнелопена, попрошу прислать сюда солдат, хотя бы двести шлемов. Вы ведь не одна, кто об этом просит - весь Спалаад ждёт военной подмоги. - Говорил ей купец, стоя чуть позади. В гостях у Мнелопены он наелся баранины и выпил вина, а потому пребывал в прекрасном настроении. В присутствии грустной Мнелопены он как мог изображал печаль, - Но все они будто глухими становятся, едва услышат одно слово “Спалаад”. Всё: ни копейки, ни копья, ни копейщика.

Отец, когда был жив, тоже по три раза за год ездил в Колхевну бить челом с просьбой о воинах, чтобы порезали племена людоедов в этих местах, и также потом жаловался, что получает в ответ от местных чиновников лишь отписки и отговорки.

-Немудрено! Горожане вообще думают, будто местные жители не владеют человеческой речью и обитают в шалашах. - Ответила Мнелопена в сердцах, - И как жить, спрашивается? Людоеды нападают на нас в полях на выпасе, режут скот, таскают детей, стерегут охотников в лесных оврагах. Да и много ли счастья - пребывать в постоянном страхе и напряжении?

-Да я-то всецело на вашей стороне, милая Мнелопена…

-Если все эти богатые полисы и их ухоженные граждане не найдут у себя воинов, чтобы защитить нас от людоедов, то Спалаад попросту вымрет, а Плетоген получит под боком логово чудовищ и бандитов.

Игланик был из тех купцов, которых называли “скупари”: они объезжали сёла и поместья глухих провинций вроде Спалаада, Цатруссы и Маглед, скупали за небольшие деньги то, что могли предложить местные земледельцы - лён, рог, кость, смолу, краски, меха, кожи, жир, мёд и воск, дёготь, дешёвое природное стекло и слюда с холмов, орехи, конопляная и крапивная нить, тисовая и вязовая древесина для луков, - и везли на юг, в богатые полисы Плетоген, Долотрики, Фарфариз, или на восток, в города Тибл, Рахдод и Сихорею, где продавали с наценкой подчас пять крат или даже десять.

-Говорите так, будто я равнодушен к вашей беде. - Обиделся Игланик, - Если на то пошло, то это и моя забота тоже: я ведь езжу от Гремаза до самого Оломина, так что жизнь моя подвергается не меньшей опасности, чем ваша. А если вспомнить, что дома меня дожидается жена и пятеро детишек, то моя забота и подавно не меньше вашей.

Мнелопена смягчилась.

-Вас то я ничуть не виню, дорогой Игланик. По мне, так вы вообще большой смельчак, раз решаетесь на такие вот путешествия у са́мой гряды. - На этих словах подвыпивший Игланик порозовел и выпятил грудь, - Когда же приедете в город… Скажите воеводам, пусть истребят хотя бы племена кенаан и мантран. Только их, а с прочими мы и сами как-нибудь справимся. От этих-то двоих нам житья совсем нет.

Это было правдой. Прочие людоеды были не так многочисленны и существенно более тупы и разрозненны, так что даже пастушья община с палицами и луками могла от них отбиться, тогда как два этих племени вели яростную войну со Спалаадом уже очень давно. Раз в пару лет сборщики налогов, объезжая эти края, клялись спаладянам, что уже скоро царь пришлёт войско и задаст племенам людоедов жару, однако время шло, а горные дикари чувствовали себя всё так же вольготно.

-Не бойтесь, прорвёмся! Думается, совсем сгинуть Спалааду царь не даст, - Игланик решил придать разговору более жизнерадостный дух, - Тут ведь проходит главная дорога на Самхетию и Ральпию, стало быть, поставки золота, вина и боевых луков, а посему извольте беречь торговый путь... Да потребность в кожах без спаладянских поставок государство покроет только на треть от силы.

-Ну, спасибо, что обнадёжили.

Игланик был другом семьи с давних пор, ещё когда отец был жив, и даже приезжал в гости праздновать рождение самой Мнелопены. После смерти отца, к чести Игланика, он их дружбу не предал и как мог выручал осиротевшую Мнелопену, особенно в самые нелёгкие, первые годы самостоятельности.

Вдали заревел дикий тур. Мнелопена разглядела его на холме у липовой рощи: то был настоящий великан с рогами, меж которыми уместился бы рост взрослого мужчины, с калёно-рыжей шкурой. Туры, волки, медведи да разные горные хищные кошки были, помимо птиц, той живностью Спалаада, которая не страшилась людоедов и не разбегалась при их налёте. Однажды Мнелопена видела, как дикая корова заболела одного кенаан, который напал на её телёнка. В свою очередь, бычья кожа и рог были одной из главных статей дохода всей провинции.

-Ладно, Игланик, я на тебя надеюсь. И в пути, давай, береги себя, и ещё приезжай.

Он погрузил купленную у Мнелопены хорошую овечью шерсть и вязанку рогов тура (стоит заметить, почти не торгуясь), сел в повозку с двумя лошадьми и поехал неспешно прочь, а за ним побрели вьючные ослы и несколько слуг-помощников. Мнелопена же пошла в поместье, снова лелея надежду, как через месяц она увидит здесь солдат, марширующих на север, к холмам, и тогда можно будет наконец спать крепким сном и не высматривать приближение людоедских стай по нескольку раз в день. Хотя она в глубине души и понимала, что, скорее всего, это снова так и останется надеждой.

Во владениях Мнелопены, помимо пастбища на широком косогоре и лугу с большим прудом, рос фруктовый сад с яблоками, персиками и гранатами и оливковая роща. Оливки в Спалааде, были не такие вкусные и жирные, как в южных провинциях, но всё же позволяли не тратиться на покупку на рынках, довольствуясь своим урожаем. Кроме того, людоеды, шастая по равнинам, где жили земледельцы, могли таскать скот и птицу, но фрукты, оливки и различные овощи почти никогда не трогали, так что на свой сад и огород человек всегда мог положиться.

Мнелопена вернулась с дозорного холма в поместье, даже радуясь предстоящей суете и заботам: так было легче всего отвлечься от мрачных мыслей, которые всякий раз начинали преследовать ее, стоило вспомнить былые радостные годы. Сегодня ей предстояло приступить к осмотру всего имущества и составления списка того, что следует купить в Колхевне, столице Спалааде в трёх днях пути на юг от поместья: новые мешки для кормов, гвозди, которые земледельцы брали самой низкой пробы, пару хозяйственных ножей-тесаков, солёную грязь для лечения ран у скота и несколько бухт верёвки. Мнелопена рассчитывала отправиться туда на следующей неделе, чтобы идти не одной, а с караваном с пастухами и земледельцами окрестных земель, суровых мужчин, на счету каждого был с десяток убитых людоедов.

Отношения с ними со всеми у Мнелопены были добрососедские, и эта дружба также была во многом унаследована от отца. После его смерти соседи не раз выручали Мнелопену и провиантом, и кормом для скотины, и советом по хозяйству.

Несмотря на то, что в ее жизни были и невзгоды, и трудности, Мнелопена могла сказать, что сейчас жизнь наладилась и вошла в своё русло. Она даже думала, что ещё пять-семь лет, и она настолько обвыкнет к своему месту в этом мире, что будет жить как все остальные спаладяне: не тревожась о завтрашнем дне, не печалясь о прошлом, а с достойным спокойствием справляясь с посланными трудностями здесь и сегодня.

Рюгль жевал траву и важно прохаживался в обширном загоне. Одной из его черт было то, что он то ли от чувства собственной важности, то ли от глупости не выказывал никакой привязанности к хозяевам и даже не подавал виду, что как то их узнаёт. С воодушевлением он встречал Мнелопену только когда она шла с корзиной с кормом, и уж тогда бежал навстречу поперёд всех; впрочем, в этом случае он радовался вообще кому угодно. Некоторые из слуг Мнелопены объясняли это люсским происхождением барана, ведь, как известно, не было на свете страны с более дурным нравом, чем Пелемарк, а значит, и животина оттуда должна быть скверной на характер. Но, даже несмотря на это, Мнелопена привязалась к нему, как к своему питомцу, будто это был какой-то верный пёс.

Мнелопена обняла Рюгля, зарылась лицом в его пышную пахучую гриву и проговорила:

-Что, старина, может быть, ты и защитишь нас от горцев?

Рюгля отец купил совсем маленьким, выменял у люсских моряков буквально за пару месяцев до своего злополучного отъезда на север. Барашек ему достался за хороший медный нож и серёжки с изумрудами, которые люссы повезли домой жёнам; отец же вскоре выяснил, что Рюгль - не просто иноземная диковинка напоказ, а настоящая золотая жила. Рождающиеся от него овцы давали вкусное жирное молоко, не болели в холода и ели, кажётся, всё, что произрастало в этих землях; бараны же были свирепы, могли сами отогнать волков от стада, а ещё, подобно своему родоначальнику, имели четыре рога. Вскоре потомство Рюгля стало продаваться задорого, очередь на таких овечек была расписана на месяцы вперёд, а основным покупателем теперь стали люди зажиточные. Они могли даже не держать скот и не торговать сами овчиной - крупный четырёхрогий баран нередко попросту становился необычным питомцем в их усадьбах.

Помимо небольшого числа слуг и работников, к Мнелопене на пару дней заехал в гости Мавл, сын стекольщика из соседнего поселения. Мавл был долговязым, напрочь рыжим парнем с яркими веснушками на лице, ушастым и с непослушными волосами, которые никогда не мог привести в порядок, как бы ни старался. Он резко вымахал за последние пару лет и, пока что, кажется, ещё не привык к своему росту, и потому был неуклюж и смешон, спотыкался о пороги и собирал дверные косяки. Дело для него усугублялось тем, что бедный юноша был по уши влюблён в Мнелопену, и уже не первый год, и в её присутствии терял остатки какой-либо уверенности и самообладания. Она об этом знала, но не мучила его напрасно и давно озвучила свой отказ, который, однако, как это часто бывает с влюблёнными юношами, только больше распалил муки паренька. Зная об отказе Мнелопены, отец Мавла иногда начинал причитать, что, мол, жаль, что такая девчонка, рукастая да с головой на плечах, другому достанется, а мать просто садилась в углу и принималась тихо вздыхать.

Мавл заканчивал ставить новую дверь на курятнике. Каждый раз, когда он наведывался в гости к Мнелопене, то обязательно что-то чинил, правил и переставлял: парень он был рукастый, а перед любимой девушкой очень уж хотелось выслужиться, даже если она его не просила.

-Ну вот, - Сказал он, вытирая руки о плотницкий фартук, - Я бы и с оградой у яблонь помог, только уже пора, чтобы до ночи вернуться к отцу, я ему обещал тоже подмочь..

-Не о чем жалеть, Мавл, - Ответила Мнелопена, - Я, как ни старалась все эти годы, так инструмент никакой и не освоила: что топор, что молоток, что зубило, только из рук валится да сама режусь.

Каждое их прощание даже спустя столько лет было весьма неловким: после того, как они попрощались и пожелали друг-другу всех благ, Мавл, неловкий и раскрасневшийся, ещё с минуту мялся, мусолил в руках свой колпак и явно хотел что-то сказать, а Мнелопене оставалось только ждать в смущении. Потом Мавл пасовал, садился на своего низкорослого конька, и, понурый, отправлялся прочь.

Но сегодня далеко он не уехал, и спустя двадцать минут уже вернулся в поместье и был хмур и встревожен:

-Мнелопена! Там всадники, отряд человек в десять или побольше. - Коротко сказал он, - Ехали сюда, следом за мной, не торопясь так.

-Раз конные, значит, точно не людоеды. - Пробормотала Мнелопена, - Уже хорошо.

-Бывают, знаешь, в мире такие люди, что лучше уж людоед.

Они быстро приближались, шли прямо к поместью, и остановились перед самой Мнелопеной, так, что кони мордами едва на толкали её. Их было двенадцать, все - воины, в пластинчатых и чешуйчатых кирасах, при мечах, секирах и булавах, в вёл их сильный человек в богатом шлеме, купол которого был весь покрыт вьющимися латунными кудрями.

-Здравствуй, хозяйка. - Сказал он с самхетским акцентом, сняв шлем.

-И вам мир. - Осторожно ответила Мнелопена, - Что сулят нам ваши клинки и панцири, мир ли? Может, оборону от людоедов?

-Правосудие они сулят. У вас ведь нашли отрубленную человеческую голову, вот мы и пришли выяснить, как же так вышло.

У Мнелопены все внутри похолодело.

-Какую ещё голову?

-Вот эту. - Один из воинов, с тёмно-рыжей бородой, тяжёлой раной от стрелы в лице и с красным плюмажем, бросил к ногам Мнелопены окровавленную голову Игланика. Девушка взвизгнула от ужаса и отшатнулась. - Все видели? Вот хозяйка имения, а вот башка невинно убиенного у её ног.

-Видели, видели! - Загомонил отряд, некоторые рассмеялась.

-Ну а коли так, то уж не обессудьте, если осмотрим ваши владения - а ну как там ещё что припрятано?

Иаглаф оттолкнул Мнелопену в сторону и по-хозяйски зашёл во двор поместья, а за ним последовали и его люди. Они стали всё осматривать, ворочать, разогнали пинками скот и кур, но постепенно унывали и мрачнели, видя, что грабить нечего. Забрали разве что пеглавийский ковёр из гостиного зала да хорошее блюдо с красной эмалью. Мавл, то ли не желая казаться Мнелопене трусом, то ли в самом деле дурак, бросился на одного из бандитов Иаглафа по имени Снагмали, но тот выломал парню руку, пнул коленом в живот и швырнул на землю, ещё и добавив сапогом. Вся братия расхохоталась над этим зрелищем.

-Мавл, не надо, убьют же! - Пропищала Мнелопена.

Она понимала, что бандиты ищут себе не только добычи, но и потехи, и сейчас искать с ними ссоры это самый глупый путь. Однако самой ей уберечься не удалось: один из людей Иаглафа, с чёрной бородой пучком, взял её за плечо и затащил в гусятник. Мнелопена кричала и сопротивлялась, как могла, но тот человек был сильным, как медведь. Он порвал на девушке платье, зажал ей рот рукой и крикнул своим соратникам во дворе, чтобы заткнулись, а те только громче заржали и стали стучать оружием по земле.

-А почему Хиглевану одному удовольствие, а нам из добычи только овечий сыр из амбара?

-Потому что он в одиночку убил двоих кенаан и тем спас жизни нескольким из нас, а ещё он единственный, кто тогда рискнул вскарабкаться на ту башню. Ты, помнится, завалил за последние три месяца только одного людоеда, а в остальном только и делаешь, что торгуешься, ешь и спишь.

-Хиглеван… - Прошептала Мнелопена, чувствуя, что это имя впечатывается в память, как раскалённое кузнечное клеймо, - Хиглеван…

Один из людей Иаглафа, неприятный человек в шлеме с костяной фигуркой русалки, всё пялился на неё, подбрасывая в руке абрикос, а потом сказал:

-Слушай, старшой, несправедливо это. Коли брать тут особо нечего, по справедливости надо взять её всем, не думаешь Чтобы возместить удовольствием убыток наш.

Иаглаф, услышав эти слова, оставил осмотр награбленного. Он подошёл к своему дерзкому соратнику и уставился на него в упор, почти что касаясь носами. А потом вдруг боднул хама лбом в лицо, да так, что тот упал, закрывшись руками, и меж пальцев побежала кровь.

-Ты, собачья жопа, сомневаешься в моей справедливости? - Проговорил Иаглаф, - Так ты прав: будь я справедлив, то вздёрнул бы ещё год назад, однако ты отделался только разбитым носом. Но если снова оспоришь моё решение, то вкусишь моего правосудия.

Он не кричал, не гневался, но его тихий низкий голос внушал больший страх и чувство власти. Тот рыжий воин, у которого была голова Игланика, выглядел крайне недовольным, но очевидно побоялся Иаглафу перечить.

Мавл снова попытался напасть, но ему заломили руки за спину, ударили несколько раз по лицу и в живот, и опять бросили в грязь, где юноша корчился от боли и пытался набрать воздуха в грудь.

-Хватит, глупый, не лезь! - Прокричала ему Мнелопена, сидя на земле у дверей гусятника и прикрывая наготу рваным платьем, обняв себя руками.

-Послушай её, потому что в третий раз я переломаю тебе обе ноги. - Сказал Иаглаф, а потом снова обратился к недовольному Мелоге, - А ты пакуй все в тюки. Девку не трогать.

Бандиты занялись упаковкой скудной добычи; один из них потехи ради выломал из курятника новую дверь, которую Мавл поставил ещё час назад, а другой криком "бу!" для смеха разогнал овец, как мальчишка-хулиган. Они разбежались с блеянием, оставив одинокого Ругля посреди загона, который продолжил как ни в чём ни бывало жевать траву.

-Баран-то как хорош! - Погладил Иаглаф бороду и усмехнулся, - Я такого и не видал никогда. Шкура - что сталь, грива - лев, а рога-то, рога. Послушайте, да это, часом, не люсская ли порода с далёкого севера?

-Он самый, чтоб я сдох. - Сказал тот, с русалкой, так словно увидал рубин прямо посреди поля.

-Люсский баран, парни, точно вам говорю!

Иаглаф рассмеялся и широко расставил руки:

-Ну, нечего брать, говорите? Разнылись! Вот вам: не ждали, не гадали, а нашли сокровище в поместье, от которого, казалось бы, и ждать нечего.

Мнелопена подумала, что Рюгль, хотя и впечатлял чужаков, но такая его оценка была всё же чересчур.

-Я живу этим бараном. - Сказала Мнелопена, глупо понадеявшись на то, что правда позволит сохранить ей хотя бы Рюгля, - Хоть его-то не забирайте.

-Чего? Дают доход овцы, а баран содержится в хозяйстве, чтобы их покрывал, а потом пускается на мясо.

-Вам-то он на что, если вы стадо не держите?

-Дура! - Рявкнул Мелога и ткнул в Рюгля пальцем, - Если это настоящий люсский баран, то он стоит дороже, чем всё твоё имение и со слугами впридачу!

-Да. - Подтвердил Иаглаф, - А особенно ценен он для нас тем, что позволит нам вернуть благосклонность царя моей страны, который изгнал меня прочь. Для тебя это всего лишь баран, а в моих землях, если вручить в подарок правителю такую породу, то тебе и былое простят, и наградят впредь. Твой баран - мой шанс вернуть себе прежнюю жизнь, а потому хочешь-не хочешь, но его я заберу.

Бандиты погрузили всё, что хотели на воз, включая Ругля, и двинулись прочь, на запад, оставив после себя разорённое поместье и горе. Мавл сидел на земле с разбитым лицом и приходил в себя, а Мнелопена упала на стог сена и ревела в ладони.

Глава 2

Спалаад был разделён между двумя соседними царствами примерно поровну по реке Хееза. Восточный, более лесистый и холмистый, принадлежал стране Генопее, а западный, равнинный - стране Фладод. Однако что там, что там присутствие государства было номинальным и ощущалось весьма слабо, а потому жили эти земли одним-единственным и весьма незамысловатым законом: кто сильнее тот и прав. Выделять средства и солдат на строительство дорог, мостов и крепостей, как и на зачистку этой провинции от людоедов и разбойников, власть имущие, кажется, почитали за то же, что ступить в болото и далее вязнуть в нём всё больше и больше, впустую растрачивая силы. В этих царствах даже устоялась народная поговорка: "За Спалаад не бывает войн", которая произносилась, чтобы осудить ссору людей из-за какого-то пустяка. За Спалаад в последний раз и впрямь воевали лет двести тому назад. Нынче же доходило до смешного: царь Плетогена и Фладода могли глотки друг-другу грызть за каждый клочок земли где-нибудь на южном побережье, но когда речь заходила о Спалааде, они становились предельно дружелюбны и уступчивы, и готовы были даже немного поделиться территориями этой провинции. Полем больше, полем меньше - на государстве это никак не сказалось бы.

Однако нет государства - нет и закона. Жаловаться здешним жителям было некому, споры и разногласия решались стихийно созданными судами, а если не так, то драками, поединками, кражей женщин, имущества или скотины и кровной местью.

Тем же вечером отчаявшаяся Мнелопена, не придумав ничего лучше, пошла на глупейший шаг: в надежде, что грабители поостыли и теперь их можно пристыдить. Она отправилась к их лагерю, который они разбили в липовой роще в трёх часах ходьбы от поместья. Уже стемнело, когда девушка добралась; подонки сидели там вокруг костра и жарили на вертеле отобранного у кого-то телёнка, шутили, смеялись и бранились.

Мнелопена ступила в свет костра, и, хотя у неё поджилки тряслись от страха и она уже сто раз обругала себя за это безрассудство, сказала им:

-Вы украли моего барана.

Иаглаф пожал плечами:

-Да, было дело. Но ведь не коня увели, всего лишь баран; или он у тебя какой особый и сапфирами гадит?

-Тут дело принципа. Верните по-хорошему, или…

-Или что?

Мнелопена промолчала, потому что не нашлась с ответом как раз на это "что?".

-Женщина, запомни: в мире есть только меч, и есть те, у кого он есть и у кого его нет. - Сказал он, указав на неё охотничьим ножом, - Вот тебе вся правда и весь закон.

-Вы, значит, меча хотите? Кто сильнее, тот и прав, значит? - Спросила Мнелопена дерзко, хотя губы у неё дрожали от страха и обиды.

-А что, сама, что ли, драться будешь? - Хохотнул Мелога, и его товарищи рассмеялась тоже. - Да ты радуйся, что глава у нас шибко добрый, потому что будь моя воля, то твоих слуг мы бы развесили по деревьям, поупражняться боевыми дротиками, а дом спалили веселья ради.

-Уж не волнуйтесь, на вас меч найдётся!

В этот момент в Мнелопене, конечно, говорила не подлинная готовность к мести, а отчаяние.

-Да мы не спеша потопаем на запад, если что - догоняй. - Сказал Мелога. Потом он подмигнул Мнелопене, - А на досуге подумай, нужна ли тебе вообще вся эта пастушья жизнь? Может, лучше к нам? Не стесняйся, заглядывай!

Бандиты смеялись ей вслед. Мнелопена ушла от них целой и невредимой, но руки её дрожали и сердце как молот билось в груди. И теперь уже не только от страха, но и от ярости.

Иаглаф был чистокровным самхитионом, смуглым мужчиной лет сорока с большим породистым носом, густыми бровями и окладистой чёрной бородой с проседью; в свои годы он уже почти облысел, но оставался диво силён и крепок. Банда Иаглафа условно состояла из двух партий. В первом отряде были люди из Самхетии, которые вместе с Иаглафом покинули родные земли и бежали сюда, за горы, от правосудия. От отчаяния они вскоре пустились во все тяжкие и уже как третий год терроризировали северные Магледы, Спалаад и прочие земли, прилегающие к горам. Неубедительные попытки местных властей с ними расправиться не приносили успеха: все люди Иаглафа были опытными воинами, а в случае, если их силы уступали патрулям государства, то просто укрывались в холмах или в лесах. Их разбою и жестокости не было оправдания, однако они сохранили хоть какое-то человеческое достоинство: не обижали детей и немощных стариков, не насиловали матерей и в душе скорбели об утраченной жизни. Второй отряд присоединился к отряду Иаглафа уже тут, в Спалааде, и состоял он из закоренелых преступников, в основном - из дезертиров битв в долине Хосул, беглецов с оловянного рудника и бывших галерных матросов. Между двумя этими группами тлела вражда, но пока бандиты подчинялись самхитионам, так как те были сильнее, смелее и дружнее. Это и спасло Мнелопену, ведь командуй бандой не Иаглаф, ещё не растративший остатки совести, а изверг-Мелога, то дело было бы худо.

Помимо Мавла, расположение Мнелопены искал и другой юноша: некрасивый, бестолковый и ленивый Ламатрик, владевший красильнями в дне пути на юг. Узнав о беде Мнелопены, он прибыл и стал предлагать переехать к нему. Мавл тут же бросился на него с кулаками, и, будучи куда менее крепко сложен, получил сам (уже в третий раз за два дня). Ламатрика прогнала сама Мнелопена, приведя с собой одного из сторожевых псов и глухого, злого и пьяного деда-бондаря с бычьим кнутом в руке.

-Это никуда не годится. - Говорила она потом, кладя на разбитую скулу Мавла измельчённый каштановый лист с повязкой, - Здесь мне правды не сыскать, потому что нет у меня людей, и денег на них нет, а сама я драться не умею. Пойду в город, в суд, должны же они пресекать хотя бы такой явный разбой.

На следующей день Мнелопена проснулась поздно, когда солнце уже стояло высоко. День был спокойным и безмятежным, и пора было подниматься и делать дела - но как сложно теперь стало встречать новый день! Поэтому Мнелопена лежала на кровати и смотрела перед собой, на бардак в своей комнате которую бандиты перевернули всю вверх-дном.

Единственное, что теперь оставалось Мнелопене, это поехать в Колхевну, где располагался местный суд, который от имени великого полиса Плетоген был уполномочен решать вопросы второстепенной важности - как раз вроде спора пастухов о скотине. Хотя приём жалоб от простолюдинов, согласно правилам, должен был начинаться ещё утром с рассветом, но на деле совет судей из шести человек прибывал ближе к обеду.

Истец выходил в центр залы и описывал свою беду, отвечая на уточняющие вопросы, после чего, судьи, посовещавшись, выносили своё решение. Так и Мнелопена, с пол-дня прождав своей очереди, голодная и уставшая, ступила наконец в центр амфитеатра, и, глядя на хмурых мужей на трибуне, тут же растратила весь свой запал и позабыла подготовленную горячую речь. Её рассказ получился неуклюжим и неубедительным, и немало не передавал всю горечь и ужас пережитого несчастной девушкой и, глядя, как прокуроры берут с тарелок перед ними виноград, Мнелопена поняла, что донести всю её трагедию сейчас ей не удалось.

-У меня во всём имении не осталось ни одной вещи, которая стоила бы дороже дитра., - Она опустила глаза и проговорила еле слышно, что её едва было слышно на трибуне, - Кроме того… Я была невинна. Но когда эти преступники ворвались, они… Из них было двое, и…

Пришло ещё двое прокуроров; они тоже расселись и с важным видом стали спорить и рассуждать. Наконец, один из них, главный - старый и сухой Лодовах, - Поднялся и сказал:

-Мой сын был сильно ранен в драке с пьяными охотниками из Малаштода, и что? Взял я себе на службу карательный отряд, отвлекал ли на свою собственную беду внимание царя? Нет. Разбирался сам, как мог. Простите, милая девушка, ваше положение обидно, жестоко и несправедливо, и спорить здесь не о чем. Но мы можем помочь тем, чем можем, и, если потребуется, дадим в этом ответ перед судьями самого Плетогена.

Мнелопена взглянула на Гаттовера, единственного из судей, кто проникся её горем и пытался выбить для неё хоть какое-то возмещение. Тот выглядел искренне раздосадованным, но лишь развёл руками, и Мнелопена не могла его винить, ведь он и так сделал всё, что мог.

-Да я же пришла с простой просьбой! - Воскликнула Мнелопена, чуть не плача, - Зачем вы созвали целый совет, будто я предложила идти войной на соседнее царство? Дело-то пустяковое! У меня украли барана, и я прошу осудить преступников и вернуть животину мне, только и всего!

-Здесь, увы, сочтены три обстоятельства: у вас украден баран, грабители скоро покинут пределы государства, а благоразумие не велит тратить силы государства на хоть и прискорбные, но малые в охвате политическом огрехи в жизни наших славных земледельцев.

-В охвате политическом? И что это значит? - Растерянно спросила девушка.

-Это значит, что ваш баран пропал, и дело это пастушьей важности, а никак не царской и не воинской.

Всё стало ясно. Ну конечно: суд судом, но охота за бандитами стоит денег и требует отвлекать солдат от службы, а какой-то там баран в спаладянской глуши, с точки зрения государства, совершенно того не стоитю

-Вот как… Потому что для вас я неотёсанная дикарка из Спалаада, верно? Какая-то пастушка из захолустья заявилась и требует тут себе выделить воинов на погоню, и всё это из-за какого-то там барана.

Её слова пристыдили судей, по крайней мере, некоторых из них. Начался спор, в результате которого Мнелопене был выдан особый латунный медальон, который давал право своими силами арестовать виновного в преступлении и привести его на суд. Последнее время выдача таких разрешений на самосуд стала обычной практикой в Плетогене: с одной стороны, это избавляло полис от необходимости своими силами разрешать каждый конфликт, с другой преступники и впрямь оказывались наказаны. Также Мнелопене выдали формуляр, который позволял получить набор оружия, обуви и другого снаряжения в городском арсенале. Стоило ли говорить, что в положении Мнелопены ни то, ни другое делу никак не помогало и попросту послужило судьям отпиской. Если бы на месте Мнелопены был землевладелец с отрядом слуг, то законное право на месть и выдача оружия, может, и помогли бы, но одинокой девушке всё это было ни к чему.

Так она и ушла ни с чем, и теперь сидела на каменных ступенях в городском саду под тенью старых кипарисов, смотрела на прогуливающихся павлинов и ощущала отчаяние и полнейшие бессилие. Впрочем, легко сдаваться было не в привычках спаладян, так что спустя час Мнелопена собралась с силами и отправилась в северные кварталы города, где на площади ожидали работы отряды наёмников. В Спалааде работы для них всегда хватало - будь то сопровождение купеческого каравана, истребление людоедов, занявших какое-нибудь хорошее пастбище, или охота за бандами разбойников.

Но ничего из этого не вышло, и Мнелопена поняла, насколько была наивна: первый отряд наёмников из людей побережья, вояк лихих и изрядно побитых, даже слушать её не стал; второй отряд воинов с восточных окраин страны назвал непомерную цену за свои услуги. Третья компания наёмников расхохоталась в голос, едва услышав Мнелопену, и на шум стали стягиваться зеваки, поэтому Мнелопена попросту сбежала оттуда.

Остаток дня и начало вечера она попросту скиталась по Колхевне, укрывая платком заплаканное лицо и прячась от взглядов горожан, пока наконец не уселась у большого пруда с лебедями на окраине города, и тогда от всего пережитого Мнелопена вдруг встретилась с совсем уже нехорошими мыслями, глядя на волнующуюся водную гладь. Не зная, что собирается делать - идти то ли домой, то ли в воду, - она поднялась на ноги, как в этот миг её окликнули:

-Мнелопена! Госпожа Мнелопена! Ну наконец-то я вас отыскал - слово даю, человек сорок о вас опросил прежде, чем нашёл.

Слуга отвёл Мнелопену в поместье человека по имени Гелевк, старого друга её отца; впрочем, в последние два года он почти никак о себе не напоминал. В прошлом Гелевк был солдатом-пехотинцем, ветераном последней войны в долине Хосул; там он из рядового копейщика стал командующим сотней и получил тяжёлый доспех, коня и повышенное жалование, а по возвращении и небольшую виллу. Теперь же воинское ремесло он оставил давно позади, потучнел и несколько размяк, однако в его фигуре и по сей день угадывалась былая крепость. Сам Гелевк не любил говорить о том, почему сложил с себя воинство и обычно ссылался на полученные за годы службы раны. Однако отец Мнелопены, а теперь и она сама подозревала, что Гелевк попросту смалодушествовал. Спустя полтора года после Хосула его направили аккурат в северный Спалаад для истребления племён людоедов в холмах и прилегающих территориях, и этого испытания Гелевк уже не выдержал. Одно дело - прямая битва лоб-в-лоб, где враг строится в фаланги и гудит в боевые трубы, другое - изматывающая резня в глухих холмах и ущельях, где нет ни фронта, ни тыла, и нет спокойствия ни днём, ни ночью; одно - когда твой противник человек из плоти и крови, хотя и другого языка и народа, другое - безобразный полузверь, едящий плоть и поклоняющийся древним тварям.

Узнав о прибытии в город Мнелопены, дочери погибшего друга, которую когда-то сам нянчил на руках, Гелевк не смог смириться с совестью: во-первых, он до сих пор оставался должником отца Мнелопены, и право долга перешло к ней, во-вторых, к его чести, Гелевка и самого возмутило равнодушие прокуроров к беде полноправной гражданки государства, тем более - одинокой беспомощной девушки. Он отвёл Мнелопену на свою виллу, в гостевой зал, и первым делом она как следует проревелась, чего не позволяла себе по пути, прилюдно. Потом ей стало легче от утешающих слов Гелевка: он обнял ее за плечи и говорил какие-то малозначительные слова, но и этого сострадания хватило, чтобы горе ослабло. Кроме того, стали накрывать на стол, а с кухни тянуло так вкусно, что вскоре ужасное отчаяние Мнелопены отступило и вовсе.

-Мне Рюгля уже не вернуть. - Вздохнула она и утёрла слёзы, - Поди теперь ищи этих бандитов. А даже если напасть на их след и догнать, то что тогда? Собственноручно побить и увести барана назад?

-Как не горестно признать это, Мнелопена, ты права. - Сказал он ей мягко, пока слуги раскладывали кушанья, - Нет, я, конечно, не сдамся и буду идти до конца: завтра же устрою судьям скандал, а если всё также упрутся - направлю донос в сам Плетоген, пускай этих высекут, а тебе выплатят полную компенсацию за бездействие.

Мнелопене было приятное его рвение, хотя она и понимала, что оно в немалой степени наиграно.

-Смирюсь с этим. Чай, не я одна в мире бедствую. Как-нибудь выкарабкаемся. А если уж на то пошло, то мой баран всё равно бы рано или поздно умер, и что тогда? Нельзя, чтобы всё моё имение на нём держались, нужно иметь и другой доход.

Подали ужин. Гелевк, став беднее, перестал закатывать былые пирушки по каждому поводу и для каждого гостя, но сегодня стол был всё же богаче обычного. Не то, чтобы Мнелопена голодала, хотя иногда и её заставал месяц на хлебе, воде и сушёной ежевике, но столь изысканное угощение видела она нечасто. Она помедлила, а потом махнула рукой, набрала себе в тарелку всего и набила рот. По мере того, как ей становилось легче, настрой её от совершенно упадочного становился всё более боевым.

-Но что, мне вот так просто сдаться? Да и Бог с ним, с бараном, и даже если суд получит по заслугам, но… - Она замолкла, не договорив слова об оскорблённой девичьей чести - того, что причинило и продолжало приносить наибольшую боль.

-Месть не вернёт тебе того, что было. - Мягко сказал Гелевк, - Даже если эта месть случится, что вообще едва ли.

-Сама, конечно, я не отомщу, но мне бы отряд воинов с собой, или наёмников человек десять хороших бойцов...

-Не потянешь ты наёмников. А если и потянешь, даже если наймёшь себе в помощь отряд, то хорошо ли это? Обычно их нанимает полководец, глава каравана или мореплаватель, человек суровый и способный поставить их на место… А тут одинокая девушка в глуши в отряде бывалых рубак. Что им там твоя плата?

Это, как уже поняла Мнелопена, было чистой правдой.

-Я знаю, Гелевк, ты прав. - Сказала она с горечью, - Что тогда остаётся? Разойдёмся все по домам, те бандюки уйдут довольные и безнаказанные, а я ещё с пол-года буду рыдать по ночам, убеждай меня, не убеждай, что страшного ничего не случилось.

От вкусного ужина ей стало легче, хотя она понимала, что проблема так и не решена и едва ли решена будет. Гелевк молча смотрел, как Мнелопена уплетает мясной пирог; он явно обдумывал какое-то решение, и наконец проговорил:

-Знаешь, есть один человек… А впрочем, памятуя его дела, я уже не уверен, что он вправе носить это звание. Однако же я теперь властен над ним, и он будет слушаться моего приказа. Если скажу пойти с тобой и вернуть тебе твоего барана, то ему придётся сделать это.

-Постой-ка, первая твоя фраза мне ещё не ясна. Ты говоришь, что он столько всего натворил, что уже и не человек вовсе?

-Я не знаю, скольких он убил, ограбил, изнасиловал, но точно многих; о его прошлом я расспрашивать перестал, потому что у меня от этого кровь стынет в жилах. Четыре раза он бывал на каторге и все четыре раза бежал, прошёл с два десятка сражений, а потом оказался в галерном рабстве, но сумел как-то добраться до руля галеры, разбил её ночью о камни, поднял с рабами бунт и добрался на обломках корабля до берега у Слатагеты... Где и был схвачен моими людьми.

Мнелопена однажды видела настоящего воина, человека, который посвятил себя ремеслу войны с детства и всю жизнь прошёл с топором в руке. Он остановился у отца на ночь переждать яростную грозу, а маленькая Мнелопена пряталась от него за дверью и украдкой заглядывала на кухню, где сидел и о чём-то разговаривал с отцом этот страшный гость. Матёрый, загрубевший, порубленный, как пень для разделки мяса, он одним своим присутствием внушал какой-то необъяснимый животный ужас окружающим людям; вероятно, так человеческая натура естественным для себя образом реагировала на угрозу смерти.

-О, слышала бы ты список обвинений, который ему зачитали! Убийство, грабеж, воровство и конокрадство, работорговля, изнасилование, поджог, дезертирство, порча корабля, контрабанда сапфиров, подкуп судьи, богохульство, браконьерство и публичное оскорбление царя. - Тут Гелевк издал смешок, - Я, когда это слушал, только головой качал: вот ведь жизнь у человека интересная! Когда он всё это успел-то к своим годам? Впрочем, я не стал его казнить; позор мне, ибо ничего другого, кроме смерти, этот мерзавец не заслуживает, однако он оказался очень полезен. Хитрый, ловкий, жестокий, ничего не боящийся и ничем не гнушающийся… А уж его мастерство насилия! - Гелевк то ли ужасался, то ли хвалил, - Я видел однажды, как он в одних портках с дешёвым медным ножом в руке убил кавалериста, бронированного c головы до пят, при секире и щите. Скажу так: скорпион не убивает так же инстинктивно, как сделал это он.

Потрясённая Мнелопена хотела ответить, но Гелевк продолжил говорить:

-Я же установил с ним договор, что после семи лет исправной службы я отпущу его на свободу и при деньгах, и похлопочу об амнистии. У меня на это власти хватит, тем более, что к тому сроку память о преступлениях этого человека сильно поостынет. Да и он, глядишь, у меня тут в себя придет, перевоспитается… Впрочем, в это мне верится слабо, сорокопуту не дашь характер синицы.

Мнелопена развела руками и наконец дала волю возмущению:

-И в чём же тут помощь - дать мне в соратники десять крат худшее чудовище, чем те, кто меня ограбил!?

-Как же? Клин клином, как говорится… Да и выбора-то у тебя всё равно нет. - Пожал плечами Гелевк, - Я дам его тебе в спутники, но только с условием: если он вернёт тебе твоего барана, то мы в расчёте и с ним, и с тобой. Мой долг твоему отцу ты перед Господом Богом Небесным признаешь закрытым и моя душа будет спокойна.

-Я то согласна, но что, не пойму, ему помешает сбежать, едва он отойдёт от города на час пути, ещё и ограбив меня или убив?

-В тех краях, куда вы пойдете, Гюрзу бежать будет некуда. - Гелевк говорил с прежним спокойствием, - Он всю жизнь провел на востоке, шляясь где-то от Сихореи до Оломина. Языков запада он не знает, знакомых в наших краях не имеет, а окрест только степь да лес. Ну а здесь, на юге, бежать ему попросту глупо, потому что всюду его тут ждёт петля или кандалы. Вот и получается, что единственный выход для него - исполнить этот уговор и идти с чистой совестью на все четыре стороны, да ещё и с суммой на новую, добропорядочную жизнь.

Тут Гелевк хлопнул себя по коленям и встал:

-Заканчивай ужин и ложись спать. Утром я тебе покажу Гюрза, а ты уж сама решай. Скорее всего - и я на это надеюсь, - первой же встречи с ним хватит тебе, чтобы передумать и принять верное решение, то есть, мое. Ты ведь всегда можешь выбрать другой путь, более простой, и в каком-то смысле более правильный.

-Стать при тебе домработницей и кухаркой, служанкой при твоей жене? Может, он и более правильный, Гелевк, но я не могу. Я не смогу спать, если не пройду теперь этот путь до конца.

Глава 3

Гюрз оказался парнем среднего роста, сильным и мускулистым, как аренный борец. Мнелопена подумала, что он, вероятно, некогда был красив в своих благородных мужественных чертах, но за годы воинского ремесла его загорелое лицо утратило всякую привлекательность: его вкривь и вкось чертили шрамы от клинков, губы были порезаны, нос сросся криво от старого перелома, а левый глаз всегда был прищурен, потому что веко перестало подниматься как следует после удара ножом в бровь. Мнелопене Гюрз сразу напомнил старого потрёпанного деревенского кота, который когда-то жил в отцовском поместье: тот кот отличался дурным нравом и за свою жизнь заработал в драках с собаками, петухами и другими котами множество шрамов и рваные уши, и часами сидел на столбе, оглядывая свои владения в поисках повода для новой стычки.

Сейчас он сидел и смолил лодку, закатав льняную рубашку на порезанных сильных руках, что-то напевал себе под нос и прерывался только, чтобы взять ломоть дыни, нарезанной рядом на доске.

-Догнать воришек и вернуть барана? За свободу-то и за деньги, да ещё служа такой красавице? - Гюрз довольно оскалился, поднялся и упёр руки-в-боки. Ему не хватало одного из передних зубов, но при этом он ещё как то умудрялся не шепелявить, - Да, это можно.

Он явно тут засиделся. Мирный труд его, по всей видимости, тяготил, а работу по единственному подлинному ремеслу Гюрза - насилию, - Гелевк поручал ему редко. За обыденным занятием вроде латания крыши или очистки стока от опавшей листвы он походил на дикого тигра, который в неволе со скуки вынужден охотиться на мышей.

-Не так быстро, орёл. - Холодно сказал Гелевк, - Путешествие это будет проходить при ряде условий: во-первых, ты не станешь никого грабить, насиловать и убивать; последнее кроме как для защиты себя и соратников. Усёк? Во-вторых, Мнелопена будет старшей и её указов ты будешь беспрекословно слушаться. Заверением же того, что дело завершено, будет слово Мнелопены, которая сама лично придёт ко мне вот сюда и отчитается, что ты всё сделал на совесть. Это тоже усёк?

По лицу Гюрза пробежала тень - ни одно из названных условий ему явно не понравилось. Однако он взял себя в руки, равнодушно пожал плечами и ответил:

-Как скажешь, старшой. Мне-то главное, чтобы ты сдержал слово.

-Поговори мне тут ещё! Сомневаться смеешь!? Но слово моё у тебя есть: сделаешь это дело, выручишь бедную девушку из беды и начнёшь - с моей помощью - новую жизнь. - Он покосился на нее, словно ещё не был уверен, что она не сбежит через мгновение, узрев Гюрза своими глазами, - Мнелопена, добавишь что-то?

-А ты, Гюрз, уверен, что сможешь это сделать? - Спросила Мнелопена осторожно, - Там их целая банда, все они при оружии и драться умеют. Какой бы ты ни был боец, но…

-Нет веришь - так не проси. - Прошипел Гюрз, как змея, - И более того, поскольку ни в степи, ни в драке, ни в жизни ты равно нихрена не смыслишь, то будешь слушать меня от и до.

-Не отказываясь при этом от собственного ума и здравого рассуждения. Не дави на несчастную девушку. - Сказал Гелевк. - Итак, можем ли мы пожать руки и могу ли я - самому дико это говорить - положиться на тебя, Гюрз?

-Эх, да когда я подводил! - С энтузиазмом воскликнул тот, - Как на скалу.

Они пожали с Гюрзом руки.

Мнелопене казалось, что Гюрз буквально пропитан насилием, как земля на поле брани пропитана кровью. Он двигался энергично, резко, будто внутри него была взведена тугая стальная пружина; всем своим поведением он походил на огонь, который тихо горит, а потом вдруг яростно взрывается снопом искр, обжигая всех вокруг. Те, кто видал настоящих воинов, которые обучались своему ремеслу с детства, безошибочно могли распознать такового и в Гюрзе - по его осанке, хищной походке, мускулам, по тому, как непринуждённо он обращался с оружием и даже по самому характерному взгляду, как у рыбы. Мнелопена подумала, что воинская профессия меняет человека до такой степени, что узнать воина среди плотников и гречкосеев можно также ясно, как рысь можно отличить от овец, и иногда даже просто находится рядом с воином было тяжело, неуютно. Таково было её первое впечатление о Гюрзе.

Проведя ещё день в городе, Мнелопена заночевала в доме Гелевка, и снова спала крепко после потрясений последних дней. С утра она чувствовала себя гораздо лучше, а мысли стали трезвее. Мнелопена стала собираться в обратный путь, а принятое вчера решение согласиться на помощь Гюрза теперь вызывало у неё большие сомнения. Она хотела поговорить с ним ещё раз, чтобы убедиться, насколько велико его безумие и степень опасности для прочих участников похода, однако он уже отправился в городской арсенал на окраине Колхевны, чтобы вооружиться в дорогу: сейчас у него не было почти что никакого имущества, кроме пары рубашек да сандалий. После же он отправлялся на север, чтобы дождаться Мнелопену в оговоренной месте. Та, в свою очередь, была почти что уверена, что он упорхнёт без следа, едва покинув Колхевну, как попугай из клетки, однако Гелевк снова и снова горячо уверял, что Гюрз принял решение встать на путь исправления и на этот раз не подведёт.

За прощальным обедом Гелевк выпил неразбавленного вина, так что под конец совсем расщедрился: хотя сам он нынче был небогат, но всё же подарил Мнелопене на прощание крепкого ездового осла оломинской породы, дал с собой в путь лепёшек с курагой и орехов в меду и проводил до самых предместий города.

-Мнелопена, только не думай, что я таким образом избавляюсь от этой гадюки. - Сказал он напоследок, - Мне, конечно, Гюрз вот здесь уже сидит, но я не потому передаю тебе. Я мог бы отправить с тобой нескольких своих воинов, однако для такого дела Гюрз лучше любого из них, и во много раз, потому что с малых лет он занимается именно этим: шляется по свету и дерётся.

Подумав, он добавил:

-Хотя врать не буду - долю облегчения я тоже испытываю.

-Ладно, Гелевк, я тебе верю. Да и потом есть ли у меня вправду выбор? Мне что так без Рюгля помирать с голоду и бедности, так что в путь.

Итак, решение было принято - Мнелопена отправлялась в погоню за своими обидчиками. Делала она это на законных основаниях: государство дало ей право любым способом на своё усмотрение вернуть украденного барана и покарать виновных, и орудием мести должен был стать Гюрз, известных в южных краях убийца и преступник.

Когда Мнелопена думала обо всём этом, то ясно осознавала, насколько нелепым, хрупким и опасным является весь этот план и несколько раз порывалась вовсе отменить всё предприятие, однако жажда мести и надежда вернуть жизнь в привычное русло снова и снова перевешивали страх. Кроме того, она снова вспомнила слова отца, которые нередко приходили ей на ум:

-Не бывает случайных встреч и плохих знакомств. Каждого человека, добр он, или зол, Бог для чего-то тебе послал. Тут только бы правильный извлечь урок.

И, хотя ей было сложно понять, для чего Бог послал в её жизнь такую персону, как Гюрз, она решила дать всей этой ситуации время.

Мавл, у которого Мнелопена остановилась на ночёвку по пути в поместье, узнал о предстоящем путешествии и немедля объявил, что идёт с ней. Решение это было продиктовано, однако, не только и не столько его искренней любовью и привязанностью к Мнелопене, но и местным обычаем, по которому любой мужчина Спалаада, прежде, чем он будет считаться взрослым и получит право жениться, должен был собственноручно убить хотя бы одного людоеда. Мавл пока не убил ни одного, а годы шли, и он очень по этому поводу переживал, хотя и старался это скрывать. Мнелопена тоже сразу же догадалась о тайных надеждах юноши, но ничего об этом не сказала.

Отец и мать горько запричитали, узнав о решении сына, но остановить его не могли: Мавлу было уже двадцать лет, тот возраст, когда отцовская власть над ним уже давно упразднялась. Да и законное (согласно местным обычаям) право оставить отцовский дом ради охоты на людоедов у него было, и более того, даже вызывало одобрение.

Помимо Мавла, с Мнелопеной собрались в путь двоё её знакомых по имени Мархалад и Фослюр - оба родом из города Малаштод в трёх неделях пути от Колхевны на запад. Хотя у самого этого города репутация была на редкость дурная, но эти двое, по мнению Мнелопены, были ничего. Гонористый самоуверенный Мархалад был каким-то мелким аристократом, но решительно не желал вместе с братьями наследовать ювелирную мастерскую отца, и потому, вопреки его воле, три года назад собрался и отправился воевать на восток. На его счастье, война с южанами в долине Хосул тогда была в самом разгаре, и нужда в добровольцах там не иссякала. Фослюр же, его закадычный друг, тихоня и романтик, в свою очередь также отправился в Хосул, но не по своей воле, а по указу военачальника: он был врачом и ему предстояло лечить раненых солдат, а недостаток в лекарях ощущался у союзных армий остро. Войне и вообще всему этому путешествию мечтательный и мягкосердечный Фослюр, в отличии от Мархалада, был совсем не рад, благо что в самих сражениях никак не участвовал, только наблюдая со стороны.

Потом племена отступили на перешеек, война подугасла, и оба возвращались домой в Малаштод. Встретив Мнелопену в Колхевне, где Мархалад и Фослюр остановились отдохнуть после месяца пути, и узнав о её беде, они предложили пойти вместе, на что девушка с готовностью согласилась: оставаться практически наедине с Гюрзом, да ещё путешествуя по спалаадской глухомани, ей совсем не хотелось.

Ни свет ни заря они вчетвером покинули дом Мавла и двинулись на север: идти было решено не людным Эпленанским трактом, где банда Иаглафа точно бы не решилась показываться, а окольными пастушьими дорогами, через поля и луга. Они шли до полудня, и Мнелопена молча слушала безудержную болтовню Мархалада, который был полон азарта и энтузиазма относительно их затеи:

-Не о чем беспокоиться! На востоке нам доводилось идти по следу

Сама Мнелопена, отдохнув и придя в себя, теперь ощущала неприятное тёмное чувство, которое она раньше не знавала, но которое ни с чем нельзя было спутать - жажда мести. Причинённая ей обида словно разбудила какого-то внутреннего плотоядного зверя, и всё существо Мнелопены требовало воздаяния за то, что у неё забрали: имущество и честь.

Гюрз, как и договаривались, уже ждал их там, на перекрёстке под старым раскидистым платаном. Он сидел на коне, закинув одну ногу на седло, и жевал сушёный инжир, беря один плод за другим из мешочка на поясе. При виде путников он по своему обыкновению криво усмехнулся, подался в седле вперёд и стал их разглядывать.

Мархалад, который был не беден и хорошо разбирался в моде, надел алый охотничий кафтан, в каких знать охотилась на кабанов в полях, и был весьма хорош в этом дорогом наряде. От спутников и самой Мнелопены он услышал немало похвальных слов. Не впечатлённым остался только Гюрз.

-Что это за х*рня? - Кивнул он на пёстрый наряд аристократа.

-Это стоит как в твоих обезьяньих краях пять лиг земли с людьми и скотом вместе. - Мархалад поправил воротник, - Воспользуйся редкой для тебя возможностью ощутить, что есть хороший вкус, дороговизна и цивильность.

Следовало ожидать, что они сразу повздорят: как и все жители страны Фладод, Мархалад презирал выходцев с востока и людей сомнительных сословий, а Гюрз сочетал в себе и то, и другое; кроме того, оба были задиристыми и легко шли на ссору.

Гюрз ничуть не оскорбился грубостью, только сплюнул инжир и тут же взял новый.

-На красное, рыжее и жёлтое в безветренную погоду тучей слетится степной гнус, а это куда как хуже любого людоеда и бандита. - Пояснил он, - От его укусов кто-то просто опухает, а у кого-то вскрываются кровавые болячки и язвы. За день вся эта мошка́ да слепни так загрызут, что свалят и лошадь.

-Прикажете одеться в шкуры, собачьи меха и тунику из крапивы? Увольте, не желаю. Дабы не превращаться в подобного вам обликом и нравом, я готов потерпеть атаки степных кровопийц.

-Воля ваша. Хотя от вас так разит этой сивухой, что, быть может, мошка ещё за версту поляжет.

-Это не сивуха! - Огрызнулся Фослюр, большой ценитель всяческих благовоний и ароматов, - Это эфирное масло из Берохуту и Пальфодии, а ещё из…

-Ясно. - Гюрз кивнул Мнелопене, - Ты - нацепила платок и не снимаешь, пока я не сказал.

-Это ещё почему?

-Знаешь, как звучит первый из законов всех глухих мест мира? Не привлекать к себе интереса. А ты самое что ни на есть воплощение всех возможных интересов и будешь приковывать к себе все взгляды всех мужчин где бы мы только не появлялись, а нам оно не надо. Кроме того, запах женских волос привлекает людоедов. Это тоже лишнее. - Гюрз сел в седле, как следует, и покрутил торсом, - Да и я, хоть и не людоед, но, знаете ли.

-Какой же ты хам! - Сердито сказала Мнелопена, - Я сразу поняла, что шуточки у тебя будут беда просто.

Сам Гюрз, придя в городской арсенал с формуляром на снаряжение из суда, приоделся хорошо, со знанием дела. Он не стал брать себе металлическую кирасу и шлем, заявив, что это снаряжение для боя в строю, а не для подвижной драки и не для длительного пути, и вместо того заполучил толстую солдатскую куртку, которую носили лучники на северных рубежах страны. Сделана она была из многих слоёв прочного льна, вымоченного в соли, клее и восковой пропитке, и держала удар клинка, словно железная кольчуга, но и сохраняла подвижность благодаря мягким сгибам на локтях. На хорошей крашеной портупее у него был меч в ножнах, боевой и охотничий ножи, а также странного вида кривой кинжал с обратным изгибом из Ахавии.

Вещи Гюрз тоже сложил с умом, по-солдатски, как это делалось в армиях полисов: ранец с лямками вешался на спину, поверх него свёртком был сложен суконный спальник и дорожный плащ, а через плечо на ремне - сумка со съестными припасами. Правда, если солдату-копейщику полагался тканый рюкзак, обычно из жёсткого конопляного волокна, то Гюрз взял добротный офицерский кожаный ранец, а когда управляющие склада попытались ему в этом воспрепятствовать, разбил обоим нос. Он явно знавал военную службу и походный быт.

Фослюр, Мавл и Мнелопена оделись сильно попроще, не имея ни достаточно средств, ни такого же опыта путешествий: в простой дорожный костюм, кожаные башмаки, походные плащи из плотной овечьей шерсти и парусины да по паре сумок.

Они двинулись в путь на запад по небольшой дороге, которая петляла меж холмов, вверх-вниз по косогорам и оврагам, пихтовыми рощами и обширными травянистыми долинами. Как и говорил Гелевк, эта тропа не подходила на роль торгового пути, потому что крупные возы по ней ехали с трудом, но зато была хороша для пастухов, охотников и тех смелых путешественников, которые шли с запада на восток и желали срезать путь, минуя долгий Геннарский тракт.

Глава 4

Спалаад раскинулся во всей своей красоте и дикости: насколько хватало глаз, окрест простирались бескрайние холмистые просторы, заросшие густой осокой. Она росла так густо, что издали казалась сплошным зелёным ковром, а под ветром плыла, как волна по морю. Тут и там высились рощи могучих деревьев: платанов, буков, каштанов и южных лип, а местами были разбросаны огромные каменные глыбы, заросшие мхом, словно и они выросли из земли. Равнины вдруг падали вниз крутыми балками, оврагами и расщелинами с высокими стенами белых и рыжих известняков, и быстрые речки и ручьи текли в ущельях. Южные границы было не разглядеть, только долины и просторы, а далеко— далеко на севере сизой полосой тянулись цепью высокие холмы.

— Красиво здесь, ничего не скажешь... — Заметил Фослюр, — Одно дело видеть эти места на карте, другое — своими глазами.

В пути он иногда останавливался, чтобы рассмотреть какой— нибудь цветок, или поймать жука или гусеницу, чтобы сохранить её в специальной книге в кожаном переплёте, где уже была собрана изрядная коллекция. Рассказывая Мнелопене о войне, Мархалад упоминал, что когда все парни были в предвкушении битвы, Фослюр больше любовался видами и рассматривал цветастых бабочек, которые обитают в тех местах.

Сейчас мальчишкам явно нравилось ощущать себя защитниками Мнелопены в этом опасном путешествии, а ещё давать Гюрзу понять, что приглядывают за ним: они делали свирепый вид, держали грудь колесом и то и дело поправляли на себе оружие. Особенно усердствовал Мавл, который тоже вооружился коротким стальным мечом, унаследованным от деда (и которым, понятное дело, совершенно не владел). Но Мнелопена, видя их потуги, только сдерживала горькую улыбку: она была уверена, что Гюрз, если захочет, передушит весь отряд голыми руками, даже не коснувшись своего оружия.

Тот поехал впереди отряда. Он явно радовался воле: поднимал голову к небу, любуясь, дышал полной грудью, голосил какие— то безвкусные пошлейшие песенки, и, кажется, так и норовил пустить коня вскачь по густой высокой осоке. На ребят Гюрз сейчас не обращал внимания и не участвовал в общем разговоре, хотя и соратников это, в целом, вполне устраивало.

Дорога, которой они пошли, в дождливые дни была совсем никудышной, но сейчас, в жаркую пору, высохла и основательно затвердела.

— Хорошая дорога, идти легко. — Сказала Мнелопена, — Жаль только, что для этих бандитов путь такой же простой, как и для нас: если бы прошли дожди, то они со своим добром вязли бы в каждой луже.

— Думаю, правильным для нас будет не нагнать их любой ценой, а, скорее, чтобы бандиты были в поле зрения. — Сказал Фослюр, который всё время отставал и потому оказался позади отряда с Мнелопеной, — Не знаю, какой план у Гюрза и есть ли он у него вообще, но вряд ли даже он бросится в атаку лоб— в— лоб… Может, он задумал просто выкрасть барана ночью, зарезав втихую дозорных?

— Предстоящий бой и меня тревожит больше всего. В нашем отряде пятеро человек, а воин среди нас и вовсе только один. — Пробормотала Мнелопена, — Тогда как идём мы по следу целой банды умелых вояк.

— По мне так волноваться не о чем, ибо выглядит он ещё хуже тех головорезов. — Заметил Мавл, услышав их разговор.

— И то верно... Теперь главное, чтобы он обратил своё смертельное умение против них, а не против нас.

На это у Мавла ответа не нашлось. Как и все в отряде, он, очевидно, уже задумывался над тем, что делать в том случае, если Гюрзу надоест изображать паиньку и он решит показать зубы.

— А те бандиты — как быстро они могут двигаться? — Поинтересовался Мархалад.

— У них был четырёхколёсный гружёный воз, так что, думаю, не быстро. Дальше, на равнинах, им, конечно, идти будет легче, но в этих местах на холмах и ухабах придётся им со своим возом попотеть.

— Ха, да не более трёх лиг в день тогда, и то если без поломок спиц и осей. Я, знаете ли, на войне навострился просчитывать путь. — По своему обычаю, Мархалад умело воспользовался темой разговора для того, чтобы перейти к хвастовству, — И по равнине поездил, и по горам, и по снегам…

— А сколько их? — Спросил Гюрз, кажется, даже не слушая.

— Только сейчас задался этим вопросом? — Спросил Мархалад с издёвкой, — А если бы мы гнались за целым полком солдат на конях и при боевых луках?

— Если их пяток, это одно дело. Если сотня, то другое.

— Их десять человек или чуть больше. — Сказала Мнелопена, — Но они...

— Если десяток, то порядок. Можно работать.

— Но они хорошие воины, — Поспешила добавить Мнелопена, — Сразу видно, что тёртые калачи: по три клинка на каждом, доспехи хорошие, в железе с головы до пят, плечи и ручищи — вот такие… Ты уж извини, Гюрз, но не выглядят они слабее тебя.

— Не беда. — Гюрз говорил всё таким же бесцветным голосом, будто оценивал какую— то обыденную работу, которую ему предстояло сделать.

— Не беда, вы послушайте! Да ещё посмотреть надо, как…

— Твою мать! — Рявкнул Гюрз, что все вздрогнули, — Ты меня на помойке нашёл, мальчик в платьице? Если меня хватило на то, чтоб убить огра, то уж ваших ненаглядных самхитионов я найду способ почикать.

У самого Гюрза был великолепный меч с прямым клинком из первосортной бронзы. Рукоять из красной змеиной чешуи обжимали латунные кольца, а гарда была и вовсе подлинным шедевром: она состояла из четырёх бронзовых фигурок девушек, воздевших руки, а их металлические волосы буйными гривами развевались на ветру.

— Какой, однако, примечательный меч. — Заметил Мархалад небрежно на привале, хотя сам с интересом косился на него уже часа два.

— Мой давний. Я с ним уже как шесть лет. — С нежностью проговорил Гюрз, — Представьте только — куда бы меня жизнь не заносила и где бы я его не терял, всё равно вскоре находил! А может, это и не я его нахожу, а он меня. Вот и в последний раз люди Гелевка случайно отыскали мой меч на берегу меж камней и заперли в сундуке. А теперь вот вернули.

Он освободил меч из ножен и ткнул им два раза в воздух, явно радуясь.

— И почему ты пользуешься бронзовым мечом, а не стальным? — Поинтересовался Мархалад.

Он всегда говорил с Гюрзом небрежным тоном, давая понять, что его внимание к этому примату — большое одолжение, но сам на деле жадно глотал его слова обо всём, что связано с оружием и войной, кажется, в надежде перенять его опыт как превосходного воина.

— Бронзу легче чинить, точить и править, и она знакома любому мастеру в наших краях. Тогда как умельца по железу поди ещё поищи. Да и потом, уход за стальным клинком выходит в копеечку, а бронза— то… — Он явно радовался лишнему поводу подержать оружие в руках, — Что до её мягкости, то тут уж дело твоего навыка, портишь ли ты лезвие о щиты попусту, или же наносишь один хороший, точный удар.

Гюрз держал любое оружие также уверенно и с такой любовью, как опытный столяр свой инструмент. На его фоне сразу становилось ясно, что Мархалад и Фослюр со своими клинками — всё равно что дети, бьющие палкой крапиву. Мнелопена подумала, что они, конечно, тренировались, но в свободное время, так, чтобы не слишком устать, и редко применяли мечи в настоящем бою, а такие как Гюрз брались за сталь в пять лет, ночевали с нею под боком и к возрасту мужества уже с ним срастались.

— А топор? Почему не его?

— Топор люблю и уважаю, как же. Хорошее оружие. Но против людоедов у меня с ним получается плохо, потому что они легко переносят рубленые раны. Почему— то. А меч и копьё позволяют их колоть.

Мархалад спровоцировал Гюрза на новый поток болтовни об оружии, как об одной из излюбленных тем. На стоянке, когда Фослюр сверял маршрут отряда с картой, Мархалад снял с портупеи свой кривой меч и стал чистить тисовые ножны, старательно оттирая каждую пылинку. Как и подозревала Мнелопена, он даже в походе тратил уйму времени на то, чтобы выглядеть достойно для дворцового приёма хоть сейчас.

Гюрз молча наблюдал за ним, потом спросил:

— А тебе меч зачем?

— Догадаешься с трёх раз, для чего обычно меч человеку?

— Я о том и спрашиваю, — Фыркнул Гюрз крошками инжира, — Кого ты им колоть собрался? Ни мантран, ни даже просто крепкого людоеда мечом не убьёшь, если только перед тем не тренировался года два кряду.

У него был поразительный дар выводить людей из себя.

— Рассказывай! Я уже убивал их, и не каких— то вшивых канавников, а настоящих пещерных тварей.

— Но ты был не один?

— Не один, были со мной, конечно, соратники. Мы загнали его в угол, запутали сетью и закололи.

— Толпой да с сетью, о том и речь. — Отмахнулся Гюрз, — А тут нас всего ничего, и мяса на вас всех меньше, чем на одном мантране, и драться никто толком не умеет. Так что ты лучше полагайся не на меч, а на свои ноги.

— Я никогда ни от кого не бежал и сейчас не побегу. — Отрезал Мархалад.

— Знавал я таких смельчаков. Заканчивают они обычно либо в могиле, либо, соб— сно, бегством.

— Учишь осторожности, а сам ведь поехал на войну с ограми. — Заметила Мнелопена, правда, больше для того, чтобы предотвратить очередную ссору, и добилась, чего хотела: Гюрз сразу переключил внимание.

— Да, было дело! — Он, наконец, перестал есть инжир и сунул в рот сорванный колосок, — Хотя и сделал я тогда это больше по глупости, по молодости…

Вскоре всем в отряде стало ясно, что Гюрз будет самым некомфортным и утомительным спутником, которого только можно себе представить. Он постоянно болтал, переходил с одной темы на другую, рассуждал то о лошадях, то о готовке щуки, то философствовал на самом примитивном уровне; всё это сопровождалось предельно безвкусными и пошлыми песнями, шутками и байками. Мнелопена росла среди пастухов, людей грубых и суровых, но Гюрз был человеком другой породы, и, слушая его, оставалось только дивиться его варварству и похабству.

В полдень из передвижение сильно замедлилась: тропа брала круто вверх, и отряд, взяв краткую передышку, долго поднимался по склону, заросшему разнотравьем, где вокруг паслись дикие быки. Потом, перейдя хребет, отряд пошел снова вниз. Худой и выносливый Мавл справился с этим перевалом просто, как и Гюрз, который, кажется, вообще был вытесан из дерева, но прочие путники изрядно устали, тем более, что в спины им пекло полуденное солнце.

— Одно радует. — Проговорил Фослюр, утирая лицо и шею платком, — Поганцы, за которыми мы гордимся, со своим скарбом страдали не меньше нашего.

У подножий склона было решено встать ещё на один привал, но там они обнаружили большую лужу, где увязла коза, видимо, отбившаяся от пастушьего стада.

Мавл обернулся на товарищей:

— Надо выручать! Эдак волки или дикие собаки съедят. Кто подмогнёт?

— Провалишься по уши. — Сказал Гюрз, — Это не лужа, а грязевая яма, я отсюда это вижу

— Я родился и вырос в Спалааде, Гюрз, и уж что— что, а местные лужи я знаю, как говорится, от и до.

— Там жидкая грязюка вглубь в два твоих роста.

— Обычная лужа, в два локтя самое большее. — Бодрым голосом ответил Мавл, спрыгнул с лошади и зашагал к оленю. — Не хочешь, не помогай, а я…

Едва он ступил в лужу, как провалился по грудь. Мнелопена и Фослюр бросились на помощь, Мархалад просто ходил вокруг и давал советы, а Гюрз невозмутимо наблюдал за ними, мусоля в зубах колосок. Мавла наконец удалось извлечь на сушу вместе с перепуганной и обессилевшей козой, и там они оба приходили в себя.

— Мог бы и помочь! — Зло сказал Мавл, поднявшись наконец на ноги, — В тебе силищи небось как в тягловом быке, взял бы верёвку да нас всех разом вытащил.

— Спина болит.

— Ну— ну.

— Станешь помогать каждому встречному— поперечному — ехать будешь в два раза дольше. А не будешь слушать меня — в три. Математика. — Он достал из кармана инжир и протер его рукавом, — Будешь?

Насупленный Мавл посмотрел на него, потом схватил инжир и потопал прочь, чтобы сменить одежду.

На первую ночёвку встали прямо в поле меж мшелых валунов, громадных, почти в человеческий рост, которые давали надёжное укрытие. Вокруг росли раскидистые пихты, а неподалёку, посреди травянистой равнины, было небольшое озеро правильной овальной формы, какие часто встречались в Спалааде. Фослюр, большой знаток географии, уверял всех, что тут где— то рядом руины старой крепости Кенахлава, в своё время служившей для жестоких войн с городом Малаштод, однако путники её так и не нашли, а до ближайшего постоялого двора идти ещё два— три часа никто не хотел.

Мнелопена, в отличии от всех прочих, была непривычна к долгому пути, и неудобные ботинки натирали ей ноги за те часы, что она ходила пешком, да и сидели они неудобно, отчего сильно уставала голень. Фослюр сразу заметил ставшую неуклюжей походку Мнелопены и то, что она скинула обувь при первой возможности, и сказал ей:

— Так дело не пойдёт: пару дней ещё потерпишь, а потом натрёт до раны, или станет сводить мышцы.

— Прогадала я с обувью, это да. Ничего от тебя не скроешь.

— В Хосуле я со временем научился замечать у солдат первые же симптомы того или иного недуга. — У Фослюра была манера во время разговора смотреть не в глаза, а куда— то на стопы собеседника или в сторону, а ещё говорить тише, чем нужно. Он нервно улыбнулся, — Собственно, большая часть того, что я лечил и в чём действительно набил руку — это стёртые ноги и отравление плохой водой. Вот так вот прозаично.

— А сейчас с собой есть у тебя какое— нибудь средство на случай беды с ногами?

— Есть, — Кивнул Фослюр, — Но новую обувь при первой же возможности надо будет приобрести…

— Да! — Немедля вмешался Мархалад, который, похоже, начинал чувствовать себя неуютно, если какой— то разговор поблизости проходил без его участия, — И, если позволите посоветовать, для дальней дороги я рекомендую сапоги из Ральпии. Тамошние умельцы делают обувь из плотной бычьей кожи и прочного самшитового лыка, но изнутри подбивают мягким подшёрстком — одно удовольствие носить. Кроме того, ральпины ведь горный народ, и делают всю обувь так, чтобы она крепко держала стопу и голень, а это, знаете ли, выручает…

Он пустился в разговоры об одежде, как о том, что знал лучше всего, и, к своему счастью, нашёл увлечённого слушателя — Мавла, который, как догадывалась Мнелопена, уже давно переживал из— за своего внешнего вида, который казался ему неряшливым и неказистым. Рассуждениям о том, как следует одеваться, он внимал охотно и даже задавал Мархаладу уточняющие вопросы. Это и стало основной темой для вечернего разговора, хотя сама Мнелопена разбиралась действительно хорошо разве что в той пастушьей одежде из овчины, которую носили в её краях все от мала до велика.

До ужина и после она несколько раз отходила от лагеря и вглядывалась в горизонт, надеясь во тьме разглядеть огонёк стана разбойников, за которыми они гнались, но тщетно: на Спалаад спускалась тёплая августовская ночь, и в темноте на бесконечные лиги окрест нельзя было рассмотреть ничего, кроме тёмных силуэтов холмов и косогоров. На чистом, как тёмное стекло небе высыпали мириады ярких звёзд и светила белая луна, так, что свет серебрил грубую осоку, поэтому, будь в том нужда, путь можно было бы продолжить и дальше без опаски сбиться.

Гюрз, к счастью, замолк и помрачнел; он сидел в тени и строгал ножом ложку из липового бруска. Как оказалось, ему вообще были свойственны резкие перепады настроения: от беззаботной болтливости до тяжелейшего уныния и раздражительности. Из— за этого каждый разговор с ним становился чем— то непредсказуемым, и в ответ на невинную фразу Гюрз мог как рассмеяться, так и мгновенно прийти в бешенство. Мнелопена подумала, что это, вероятно, было не врождённой чертой, а одним из последствий того, как тяжело такая порочная жизнь изуродовала его ум и душу.

Она, конечно же, заранее знала, что первое время спать не будет. Она станет притворяться спящей, но сама на деле будет следить за Гюрзом, потому что нисколько не сомневалась, что при первой же возможности он учинит какую— нибудь подлость. Конечно, в изнурительные дни похода это будет весьма тяжело, но Мнелопена думала потом отсыпаться днём урывками в седле.

“— Ничего. — Думала она тем первым вечером, укрываясь суконным плащом и бросая взгляды на Гюрза, который ковырялся в ногтях иголкой и был обманчиво спокоен, — Перетерпеть хоть три первых ночи, а там уже можно и поспать как следует. Нет, меня— то ты, змея, не проведёшь... Первых три ночи…”.

Глава 5

Отряд Иаглафа из четырнадцати человек расположился на высоком холме с склонами с россыпями камней, поросшими просторным хвойным лесом и буками. Груженую телегу оставили внизу при дозоре, укрытой зарослями и сосновыми ветвями, а здесь развели костёр и готовили еду. Разбойничий отряд не таился: окрестности хорошо просматривались до самого горизонта, да и до сих пор никто не пробовал напасть на них, кроме стаи людоедов с дубинами на стоянке у озера на той неделе.

Мелога вел себя хорошо.

Он, хотя и был сумасбродным, но Иаглафа побаивался: тот был сильнее и как воин, и духом. При первом знакомстве, три года тому назад, они сошлись в поединке один— на— один, и Мелога хорошо запомнил боль того поражения, переломанные кости и тяжёлые раны. Впрочем, это поспособствовало не вражде между ними, а тому, что Мелога признал Иаглафа безусловным лидером и стал следовать за ним в его путешествиях. Мелога ценил сильного вождя, который мог бы взять его за шкирку и поставить на место, а сам по натуре был весьма слабым тактиком, из— за чего большинство его предприятий и начинаний исторически терпели крах. Что до Иаглафа, то он, хотя и вскоре проникся презрением к новому соратнику, всё же держал его при себе и в какой— то мере даже ценил. Возможно, что Иаглаф попросту нуждался в ком— то более беспринципном, чем он сам: и чтобы не марать руки лично в совсем уж дурных делах, и чтобы ощущать себя хоть и падшим, но не до такой степени, как этот разбойник рядом.

— А что, старшо́й, хорошо прошлись по Спалааду, да? — Спросил Мелога. Он лежал на ковре, опираясь на локти, сытно отужинав дикой свиньёй.

— Недурно, недурно. — Согласился Иаглаф, — Как угадали: все крупные войска на востоке, а год нынче урожайный. А ты, Сехлеви, ещё хотел идти в Долину Зноя! Да у нас и тут купцов — как рыб в море.

— Там добыча была бы ещё лучше.

— Жадность — грех. Но я с тобой соглашусь: на следующий выход в люди рассмотрим какую— нибудь область побогаче.

"Выходом в люди" Иаглаф и его люди называли длительные разбойничьи походы, для которых они обычно заранее выбирали какую— то область и составляли маршрут по ней.

— Как скажешь, старшой! — Улыбнулся Мелога. Его улыбка, казалось, никогда не была искренней, и походила больше на хищный оскал. Он взял леопардовую шкуру, которая досталась ему при дележке, вдохнул ее запах и прижал к щеке, — А что сейчас пора нам уже залечь в берлогу, это ты прав. Как там говорится: есть время бросать камни, а есть время… Эх, красота!

— А кто что себе купит, ребятки? — Крикнул Гимаклион, видимо, заранее зная, что этот вопрос поднимет шумиху, и не прогадал: банда действительно тут же загалтела, все стали делиться планами, рассказывать наперебой и спорить.

— Возьму ахавийского коня! Хорошего иноходца, чтоб плавно шёл!

— Наложницу из заморских, а то и две! Или три! Из Марорк, а еще с востока, такую с узкими глазами!

Его товарищ захохотал, брызжа крошками и расплескав бульон из тарелки:

— Ага. Только смотри, чтоб не только глаза у неё были узкими!

Заржала вся компания. Иаглаф улыбался, но один не говорил и всё думал о своём. Он потрепал Рюгля по холке, так, что ладонь утонула в великолепной шерсти.

— Добычи много разной, но больше всего не могу нарадоваться на этого барана. — Произнес он наконец и покачал головой, — Вот он — наш путь домой, и, видать, парни, сам Бог благоволит нам вернуться домой, раз подарил этого барана.

— Богатство открывает многие двери, не только дверь домой. — Заметил Мелога как бы невзначай, но сразу после его слов веселье сменилось напряжённостью, повисшей в воздухе, и вместо человеческих голосов только сверчки да лягушки шумели в полях.

Все понимали, что этот разговор рано или поздно должен был произойти, потому что после появления барана встал ребром вопрос о будущем всего отряда: вернуться в Самхетию, получить царское прощение и занять место на службе государства, как того хотел Иаглаф и его люди, или дальше разбойничать и вести жизнь вольную и опасную, как этого желал Мелога со своими соратниками.

— Чем же тебе Самхетия не мила? — Спросил Иаглаф спокойно и даже дружелюбно, однако все, кто его знал, слышали в его словах затаённую силу.

— Я и не говорю, что не мила. Но это твоя страна, а не моя — я не оттуда родом, языка не знаю, имени и имущества там не имею.

— Вот и получишь там и имущество, и репутацию, глядишь, осядешь, семью заведёшь.

— К чему мне это, когда жизнь и без того сладкая что малина? — Мелога снова холодно улыбнулся и погладил пальцами леопардовую шкуру, — Тут, на воле, я сам себе и царь, и слуга, и всё у меня есть, а что мне надо — пойду и возьму. Да и ты тоже, Иаглаф! И что, баран, жена да земли клочок – достойная плата за нашу с тобой свободу?

— Свобода— то у нас есть, только неправильная. За чужой счёт свобода.

— Но ты подумай, если…

— Нет другого пути, Мелога. — Теперь уже твердо и глядя ему в глаза сказал Иаглаф, — Баран дойдет до Самхетии, а с разбоем будем покончено. Только так и никак иначе.

Повисла тяжёлая звонкая тишина, которую смог разрядить Сехлеви:

— Ладно, мужики, сейчас надо думать о пути. Нам с этим бараном сперва хотя бы до города добраться. — Проговорил он и глянул направо, на гряду холмов, — Здорово́ он нас задерживает.

— Куда спешить? Думаешь, за нами погоня?

— Доказать это я не могу, но чувство такое есть.

— Брось, Сехлеви, — Отвлёкся Драмакс от игры в кости, — Ограбь мы армейский воз или кого— то знатного, было бы о чём говорить. Но купчишки да пастухи — тьфи. Никто за них мстить не станет.

Сехлеви промолчал.

— Ну, коли погоня, тогда барана точно под нож и на вертел. — Проворчал Драмакс, один из мелогиной свиты, — Ещё не хватало из— за него замедлиться и попасть в передрягу. А на замену найдём другого, это ж Спалаад — о скотину чуть не спотыкаешься.

— Об этом забудь. — Отрезал Арамекто, самый молодой из всей банды, но быстро полюбившийся Иаглафу, — Бери вон жемчужные бусы, давно уже на них глаз косишь. Но кто с барана хоть шерстинку сорвёт — пальцы отрублю.

— Ишь ты, рубака какой! Ты бы также усердствовал в бою, когда нас на речке настигли…

— Хватит! — Рявкнул Иаглаф и посмотрел по очереди в глаза каждому из людей Мелоги, и никто не решился на ответный взгляд.

Флегматичный Сехлеви погладил свой лук ладонью, завернул его в шерсть и снова уставился вдаль, в места, которые их отряд оставил за спиной: там небо уже совсем стемнело и тревожным, лилово— черным саваном стелилось на запад, и в этой тьме загорались яркие точки звёзд. Когда все отужинали, наигрались в кости и в шашки, наговорились и стали отходить ко сну, Иаглаф и пара его ребят пошли к водопаду умыться, а с ними был и Сехлеви.

— Чего ты всё назад оглядываешься? — Тихо спросил его Иаглаф, утирая лицо и голову полотенцем от стылой родниковой воды, — Нагрешили мы и наворотили дел, это так, но всё это позади, а у нас теперь только путь вперёд. Туда и надо смотреть.

— Не знаю, старший. — Ответил Сехлеви, — Ты сам сколько раз говорили, что у меня хорошая чуйка. Вот и чуется мне теперь, что идут по нашему следу. Большая беда идёт.

***

Мнелопена проснулась оттого, что яркое утреннее солнце светило ей в лицо. Сперва она не могла вспомнить, где находится, потому что снился ей дом, и сон тот был ярким и тёплым; потом она вдруг очнулась и обругала себя за беспечность.

Гюрз нависал над ней, голый по пояс, ухмыляясь и, как обычно, что— то жуя. Его загорелый мускулистый торс был изрублен так, что смотреть тяжко: всё в полосах порезов и заросших дырках от стрел и копий, ломанные рёбра криво срослись на боку. На плече у него кожа бугрилась от рубцов, там, где корчевали клещами кольчужные кольца, вбитые боевым топором прямо в плоть, а горло кру́гом опоясывал шрам не то от кинжала, не то от петли.

— Хорошо ли спалось, хозяйка? Так мучала совесть вас будить, но что поделаешь. — Сказал он, — Дорога не ждёт. Или дорога ждёт. По— моему, смысл один и тот же.

— Когда рядом столько храбрых защитников, не грех и отоспаться. — Проворчала Мнелопена.

— Это вы верно сказали. А мы уж позаботимся, чтобы сну вашему никто не мешал. Вот, первый пошёл. — Тут он поднял с земли отрубленную голову пещерного людоеда из племени мантран: толстые конские зубы вразнобой торчали из— под нелепых мясистых губ, жёсткие волосы на бугристой башке висели редкими сальными прядями, грубая как сапог кожа выкрашена красной глиной, а разного размера глаза под тяжёлым нависшим лбом разъехались в стороны. Мнелопена не раз видела этих дикарей издали, но никогда так близко.

— Господь Милостивый. — Пролепетала она, холодея от ужаса, — Это сделал ты?

Гюрз, чрезвычайно довольный, указал большим пальцем куда— то себе за спину.

— Прибил буквально два часа тому: гад рыскал в осоке вокруг лагеря, но подойти не решался.

Парни проснулись раньше и теперь смотрели на Гюрза с презрением и с уважением одновременно; был на их лицах и стыд — они— то в тот момент спали крепким сном, пока Гюрз стерёг их всех, как верный пёс.

— Один нападать не решился, может, думал разведать и привести остальных. — Сказал он.

— Остальных? — Переспросил Фослюр, ещё более бледный, чем обычно.

— Ну да. Холмы— то недалеко, отсюда вон видно, значит, и оставшаяся стая обитается где— то там.

Гюрз пустился в болтовню, а Мнелопена гадала, почему он не позволил людоеду убить их всех, чтобы потом со спокойной совестью обобрать и уйти, и более того — рисковал собой в бою. Но, как бы то ни было, все её вечерние подозрения потерпели крах: первое же приключение отряд благополучно пережил, и пережил именно благодаря Гюрзу.

Как и большинство людоедов, мантран были трусоваты и хорошо дрались только стаей, и, желательно, против уступающего им по силам соперника. Кроме того, бывало, если лазутчик племени не возвращался с разведки, то в это место его собратья уже не приходили, понимая, что такая добыча им уже не по зубам.

Стали собираться в молчании, бросая тревожные взгляды на зловещие холмы. Гюрз, видимо, решил, что боевые заслуги снимают с него обязанность участвовать в нудных сборах, приготовлении завтрака и мойке посуды, и просто стоял и жонглировал башкой троглодита из руки в руку, как зверь, никак не наиграющийся с добычей.

— Гюрз, выбрось эту дрянь, умоляю. — Попросила Мнелопена, стараясь не смотреть на жуткий трофей.

— Как скажешь, хозяйка. — Тот пошёл к дереву, чтобы повесить голову к суку за волосы: так всегда делали в землях, где водились людоеды — выставляли их тела или головы напоказ: это служило предупреждением всем прочим и обычно надолго отбивало у сородичей желание бродить теми местами.

— Это храбрый поступок. — Заметил Мавл.

На похвалу Гюрз только фыркнул.

— Что есть храбрость? Так, придурь. Ты либо умеешь драться, либо нет, и если нет, то нечего и лезть. Математика!

Мавл молча наблюдал за ним, а потом вдруг сказал:

— Ты бы лучше своё воинское мастерство вот так и направлял на людоедов и прочих мучителей рода людского, а не на других людей.

— Ты, рыжая мышь, поучи меня ещё! — Рявкнул Гюрз, мгновенно вспылив, — Сам хоть нож— то той стороной держишь?

Мавл был на пол— головы выше Гюрза, но смотрелся рядом с ним безобидно, как рыжий котёнок рядом с вараном— живодёром.

— И поучу. Представь, насколько легче стало бы жить миру, если каждая пробитая тобою голова принадлежала не человеку, а одному из этих демонов. — Твёрдо сказал Мавл и ткнул пальцем в людоедову башку.

— Ну всё, досоветовался, монашечек. — Гюрз отшвырнул трофей и зашагал прямо на Мавла, но Мнелопена вскочила на его пути.

— Нет уж! Давай, храбрец! — Крикнула она, хотя сердце колотилось у неё в груди, — Сперва придуши меня, а уж потом берись за него.

— Уйди с дороги.

Мархалад и Фослюр вскочили и положили руки на рукояти мечей, но выглядели при том совсем неуверенно. Одно дело — угрожать и делать свирепый вид, другое — действовать быстро.

— Ты, вижу, скор на расправу с теми, кто слабее тебя, ну так режь нас всех. — Мнелопене было до дрожи страшно, но страх же и придавал ей сил, — Начинай с девушки, гулять так гулять!

Гюрз постоял, глядя на неё волчьим взглядом, потом вдруг расслабился, будто всё это было дружеской шуткой, повеселел и махнул рукой.

— Да что вы, хозяйка! Я только рад, что в отряде есть хоть один мужик, за спиной которого можно спрятаться. — Он кивнул отряду, — Если в следующий раз придётся идти на людоедов, то я знаю, кого из вас четверых возьму с собой в драку.

Двинулись в путь в молчании. В отряде повисло неприятное тягостное чувство от осознания, что людоеды отныне — это не какая— то далёкая опасность, которая больше будоражит воображение картинами храброго боя, а реальная угроза, и, быть может, они прямо сейчас засели вон в том густом кустарнике. Гнетуще действовало и присутствие Гюрза: он, конечно, доказал своё воинское мастерство, но доказал и то, что представляет для спутников не меньшую угрозу, чем дикари— душегубы. Худшие опасения ребят подтверждались: с этим сумасшедшим надо быть осторожным, чтобы он не принялся душить и резать, спровоцированный каким— нибудь пустяком.

Впрочем, к полудню Мавл сумел— таки разговорить соратников, в особенности Мархалада, а потом их отряд и вовсе обнаружил примечательную находку: на дороге, где через нее тек ручей, во влажной грязи были следы телеги, а чуть поодаль лежал мешок от гранатов с жёлтой вышивкой.

— Мы идём правильно, ребята. — Сказала Мнелопена, — Прямо за ними.

Она держала мешочек в руках, а ее сердце билось учащенно. В себе она испытывала нечто странное, такое тяжёлое чувство, подобных которому она не ощущала до всех этих печальных событий: сочетание гнева, страха, мстительности и мучительного воспоминания пережитого позора.

— Знать бы, насколько отрываемся. — Проговорил Мархалад. Он, похоже, уже позабыл, как недавно хвалился умением, осмотрев след, с точностью до нескольких часов понять, как давно здесь прошли, — На час, день, на три?..

Этот след изрядно воодушевил отряд и придал ему азарта: к юношам вернулся боевой настрой, а Мнелопену отпустило уже было навалившееся уныние и некое чувство обречённости всей её затеи. Впрочем, на ум снова пришли мысли и о том, что будет, когда они всё— таки догонят отряд разбойников, ведь их конечная цель — не погоня сама по себе, а месть и изъятие Рюгля у грабителей. Гюрз, кажется, действительно боец первоклассный, но ведь и банда Иаглафа отнюдь не неженки и не зелёные юнцы, и их гораздо больше числом; если Гюрз падёт в бою, то едва ли бандиты будут более милосердны к Мнелопене и её приятелям, чем в тот раз. Лезть к Гюрзу с расспросами насчёт этого Мнелопена не решалась, потому что он уже отказался объяснять свои планы на бой с бандитами, а во второй раз мог вспылить и повести себя непредсказуемо. Поэтому всё, что оставалось — это продолжить путь, вглядываться в горизонт в ожидании увидеть банду Иаглафа и гадать о том, как развернутся события при встрече с ней.

Стоял полдень. Пекло солнце и было душно, в воздухе пахло то полевыми травами, то дымом, который ветер доносил от каких— то далёких костров. Мнелопена погрузилась в свои мысли и не заметила, как задремала, а проснулась от шума, когда парни криками и бранью стали разгонять с пути стадо диких свиней.

— Может, нам удастся не драться со всей бандой, а вызвать на бой их вождя и убить только его? В таком случае, выполняются условия победителя, и все отделываются малой кровью. — Рассуждал Мархалад о предстоящем бое с обидчиками, когда они поехали дальше, — А что? На войнах такое бывает, и нередко — поединок лучших воинов от каждого войска. Я и сам такое заставал…

— Ну что ты за идиот. — Уныло проговорил Гюрз, хлопнув ладонью слепня на шее.

— Полегче со словами! — Разозлилсся гонористый Мархалад, не терпящий оскорблений, — Я даю тебе последнее предупреждение.

— Что будет потом? Второе последнее предупреждение? К концу пути, думаю, их будет штук сорок.

— Тебе ещё предстоит драться со мной плечом— к— плечу и оборачиваться ко мне спиной. Поэтому прояви немного уважения.

— Ну, ребята, прекращайте! — Вмешался Мавл, — Отложим ссоры на потом, когда дело сделаем. Давайте лучше я расскажу про сома, который обитал в нашей речке, такого здорового, что он таскал молодых ягнят на водопое?

Ни Гюрзу, ни Мархаладу история оказалась совершенно неинтересна, а вот Мнелопена и Фослюр послушали с интересом, хотя и подозревали, что знатный рыболов Мавл изрядно приукрашивал.

Хотя Мнелопена долго не могла оправиться от пережитого страха, второй день пути прошёл совсем без приключений. И, хотя Иаглаф и его банда по— прежнему так и не показались, Мнелопена была благодарна уже за то, что сегодня на них никто не пытался напасть. Погода выдалась славной, а ближе к вечеру за небольшой грядой, возвышенностью, поросшей дикими кипарисами, им открылась грандиозная картина: исполинская каменная статуя встала на холме, указав сломанным мечом на восток, а другой рукой опираясь на щит. Статуя мхом и плющом в трещинах, на ее руке стройным рядом сидели грифы, высматривающие окрест стада скота или заплутавших одиноких овец и коз, тело покрывали рыжие пятна лишая. Эта картина будто знаменовала упадок Спалаада и немым упрёком напоминала потомкам о днях славной старины.

— Гляньте! Именно здесь царь Сараманг, отобрав власть у своего отца— пьяницы и лентяя, остановил вторжение огров пятьсот лет назад, не дав им идти дальше не запад. — Сказал Мавл, а его голос зазвенел от волнения. Он всегда был неравнодушен к легендам и преданиям древности, и даже недурно (для своего происхождения) знал историю, — С той поры они никогда больше не заходили так далеко, а вскоре и вовсе оказались заперты в горах и долине Скемеран.

— А ты, выходит, знаток? — Спросил Мархалад.

На Мавла он, как и на всех, поглядывал свысока. Сам он уважал только точные науки, считая все прочие знания и занятия ерундой.

— Мне дед рассказывал. Да и как можно не знать о своей земле хотя бы главного?

— Ты будто и сам хотел бы побывать на войне с ограми. — Заметил Мархалад.

— А если и хотел бы?

— Нечего тебе там делать. — Встрял Гюрз, — Худой мир лучше доброй войны, тем более, мать их, с ограми.

— А как же сражались наши предки? Они всю жизнь проводили в битвах с людоедами, и…

— Значит, так себе жизнь у них была.

— По тебе так и не скажешь, что вообще можешь чего— то испугаться. — Заметил Мавл, высказав общее мнение отряда.

— Да? Я тебе так скажу: после первой битвы с ограми мне потом долго разжимали пальцы, которыми я держал рукоять меча. Я вцепился в него, сидел, смотрел в одну точку и трясся, а они уговаривали меня отпустить меч. Хорошо хоть не обделался.

Когда Гюрз понимал, что у него есть слушатели, то тут же пускался в безудержную болтовню обо всём подряд, и остаток дня прошёл под его бубнёжь на разные темы.

Глава 6

Третий день пути выдался особенно жарким, и солнце неумолимо пекло, ни на минуту не скрываясь за облаком, не давая покоя долинам Спалаада. Лишь изредка встречались рощицы диких груш да раскидистые пихты, которые могли укрыть путников на время от жары, но после путь надо было продолжать. Обычно такие дни здесь считались переломными, и после них наступал более умеренный и влажный сезон, предшествующий зиме.

К вечеру утомлённый отряд дошёл до крутого каменистого ущелья в четыре роста глубиной, по которому бежала небольшая речка, а по зелёным склонам на той стороне паслось крупное стадо коров. Для Мнелопены это была граница знакомого ей мира — на ту сторону она ещё никогда не ходила. Через ущелье вёл крепкий бревенчатый мост из бука, а у подъёма на него стояла двухэтажная гостиница из белёного самана с конюшней, сараем и пасекой в посадках тополей и кустарников. Такие постоялые дворы были разбросаны по Спалааду тут и там, служа убежищем торговцам, охотникам и прочим, кто долгими неделями скитался по этим безлюдным краям. Следует сказать, что даже среди отпетых разбойников действовал негласный закон: гостиницы не грабить, ибо их польза признавалась каждым жителем как общий колодец в деревне, в который плевать негоже, как бы груб и неотёсан ты ни был. А ну как тебя, измождённого от долгого пути или раненного в лихой драке, завтра приютит и спасёт добрый хозяин такого двора где— то в глуши?

Во дворе было всего три человека: пастух в овчинном жилете, точивший длинный нож, поодаль пьяный мужчина храпел у корыта с водой, и коза слизывала медовуху с его лица. У входа под навесом сидел купец, судя по одежде, вероятно, с запада, из степи.

Прежде, чем отряд успел посовещаться относительно того, стоит ли заходить, и не разведать ли сперва — а ну как Иаглаф с бандитами сейчас там и можно застать их врасплох или устроить засаду, — Гюрз бросил ножны с мечом за плечо и повёл коня аккурат к гостинице.

— Ты куда!? Давай сперва хоть обсудим! — Окликнул его Мавл.

— Обсуждай, Рыжий, а я хочу выпить и заночевать наконец под крышей. — Ответил Гюрз в своей манере, отсекая всякую возможность спорить.

По правде, Мнелопена и сама была не прочь наконец провести ночь под крышей, поухаживать за собой и поесть как следует. Крестьянская жизнь, хотя и требовала умения переносить и усталость, и неласковый быт, но накрепко приучала к некому постоянству и оседлости, а потому походные условия давались Мнелопене очень тяжело.

Спутникам ничего не оставалось, как последовать за Гюрзом, и тот первым распахнул дверь. Разговоры и смех в зале гостиной тут же смолкли. Гюрз замер в дверном проходе, а гости уставились на него. Десятеро воинов из пешего патруля сидели вокруг большого очага на полу, сложив копья и щиты рядом у стены. Большинство из них были местными, молодыми спаладянами, но с ними служило и несколько смуглых наёмников откуда— то с юга: один мускулистый вояка из Марорка, голый по пояс, с длинными волосами— косичками, заплетёной бородой до груди и секирой на коленях, несколько человек с побережья, кажется, бывших матросов, а руководил всеми офицер среднего чина, уже седой и бывалый. Всё, чего теперь хотела Мнелопена — выйти, закрыть дверь и сделать вид, что они не попадались на глаза этим рубакам, а пристанище для привала найти как и прежде, где— нибудь в рощице вдали от чужих глаз.

— Доброго дня! — Поприветствовал их Мавл прежде, чем Гюрз открыл рот, — Найдётся ли для нас ужин и свободные комнаты? День был больно тяжёлый, хотим отдохнуть как положено.

— Найдётся, отчего не найтись. — Откликнулся старый офицер вполне дружелюбно, — Уж девушке точно предоставим лучшее место, но и вас, молодые люди, не обидим.

— Уж не обидьте. — Буркнул Гюрз, сел за свободный стол и кивнул владельцу, — Пива и поесть.

Остальные сели рядом с ним: Мархалад — нарочито самоуверенно, остальные — осторожно поглядывая на соседей, вооруженных до зубов. Впрочем, вечер не задался сразу.

Мавл уступил скамью товарищам, так что ему самому теперь было сесть негде. Он подошёл к табурету, на котором лежала в кожаном чехле палица и меховая шапка того марорца с косичками.

— Простите, не могли бы вы уступить табурет?

Но тот только нагло улыбнулся, и, вместо того, чтобы перенести вещи и уступить, специально закинул на табуретку ещ и свои ноги в сапогах. Мавл растерянно оглянулся на товарищей, не зная, что делать дальше и ища поддержки. И нашёл. Гюрз вскочил и навис над марорцем, перекошенный от гнева:

— Тебе, макака, сказано человеческим языком убрать свои шмотки.

Марорец молча уставился на него и положил руку на нож за поясом.

— Какого чёрта на меня пялишься? — Прорычал Гюрз, затем шагнул к марорцу, а тот, в свою очередь, тоже вскочил на ноги и встал к Гюрзу вплотную, — Я спросил, какого чёрта ты на меня уставился?

— Хватит! Ну, всё, прекратили. — Офицер взял соратника за руку и оттащил от Гюрза, как разводят двух задиристых собак, пока они рычат и скалят зубы, но ещё не успели начать драку. — Отдай табурет, а вещи переложили в другое место.

Вечер, очевидно, начинался дурно, а Мнелопена думала о том, как же им теперь спокойно спать в этой гостинице, если она разругались с толпой вооружённых мужчин, которые, по всей видимости, тоже собираются здесь заночевать. Расстроенный хозяин принёс им ужин: гусь глиняном горшочке с овощами и чесноком, ржаной хлеб и овечий сыр, а также пиво и черноплодное вино, не крепкое, но плотное и жгучее.

Мавл сел рядом с Гюрзом и поставил ему кружку пива. В Спалааде варили, в основном, ячменное светлое пиво с большим количеством местного сорта достаточно грубого хмеля, подчас таким, что чужаки от горечи и терпкости гримасничали и кашляли, однако по всеобщему признанию, как местных, так и чужеземцев, для желудка оно обладало самыми целебными свойствами. И, не то слух, не то правда, но спаладянские воины в Генопейских армиях реже прочих страдали от разных недугов военного похода потому, что всегда брали с собой изрядный запас бочонков.

— Будем помогать каждому встречному — придётся идти вдвое дольше. — Сказал Мавл, — Ну а бдем задираться с каждым встречным — наш путь продлится всемеро.

— Не люблю марорцев. — Ответил Гюрз.

— А я и не знал про такой народ. Чем они тебе не нравятся?

— Тем, что ведут себя, как мартышки, которых для чего— то обучили людской речи. Думаю, примерно таково и происхождение их народа.

Мавл удержался от замечания насчёт того, что Гюрзу не нравился ни один народ, о котором бы ни заходил разговор. Однако он понятия не имел, что сподвигло Гюрза вступиться за него: то ли желание лишний раз закуситься с марорцем, которого он невзлюбил с первого взгляда, то ли его природная склонность к хаотичным и неоправданным решениям.

— А куда вы идёте, на запад? — Поинтересовался всё тот же офицер, пытаясь разрядить обстановку, — Мы вот объезжаем эти края, потому что вокруг моста, как говорят, давно шастает стайка людоедов.

— На запад. — Подвтердил Мавл.

— Да! Есть тут отряд нехороших людей, грабителей со самхитионом во главе, а нам приказано их выследить. — Встрял Мархалад.

Офицер и его люди с сомнением оглядели их отряд, где на воинов более— менее походили только двое.

— А ведь этот отряд здесь проходил тем полуднем. — Сказал человек с бородкой, заплетённой в косу, голый по пояс и с белесыми шрамами на жилистых руках, — С большим таким возом.

— Тем полднем… — Прошептал Мавл, — Ненамного отрываемся, ребята.

Они продолжили есть и шёпотом обсуждать дальнейший путь: оказывается, до Иаглафа было рукой подать, и, как ранее они и предполагали, далеко бандиты со своей поклажей уйти не успели.

От еды, вина, и от дружелюбия того командира Мнелопена расслабилась и стала ощущать себя уже куда более уютно, но её тревожило, что тот человек в шапке снова и снова бросал на неё взгляды. Она уже думала сообщить об этом соратником, как наконец человек встал и спросил.

— Мнелопена? Вы ведь Мнелопена, я прав?

Внутри у неё всё оборвалось. Предположения возникали в уме одно за другим, но самое страшное и было самым правдоподобным: Иаглаф попросту заплатил им за головы преследователей.

— Верно, — Ответила она и переглянулась с соратниками, видя, как напряглись Гюрз и Мархалад, — А как вы меня узнали? Вас— то я, по правде, не припомню.

— Я вашего отца знал, ей— Богу знал, и о вас он мне рассказывал — ну как вы похожи! Он мне дал ссуду в период, когда я погряз в долгах, а потом и проценты не попросил, только сумму. Такое не забывается, любезная Мнелопена. Меня Анкрай зовут.

На взгляд Мнелопены, выглядел он совершенно по— разбойничи, но сейчас широко улыбался белой улыбкой, а оружие оставил в стороне.

— Слышали, парни? Чтобы больше не писка в сторону уважаемых гостей! — Сказал он своим, хлопнул в ладоши и потёр руками, — А вы, Мнелопена, чувствуйте себя в полной безопасности. Более того, я предлагаю, нет — прошу завтра задержаться подольше. Очень хотел бы послушать о судьбе вашего отца и вашей, и, может, помочь чем могу, ведь по долгам надо платить…

— Рада бы, но, увы, торопимся снова в путь, так что ни свет ни заря выйдем отсюда.

— Неужто так спешите? Задержитесь да отобедайте с нами, а после обеда выдвинитесь в путь. — Сказал Анкрай.

— Тебе— то какое дело, где мы отобедаем? — Спросил Гюрз.

— Не злитесь, вояка, что нам проку от вашего привала? — Анкрай не разозлился, даже заулыбался, — Хотите, идите дальше.

— Хотим и пойдём. — Ответил Мархалад.

— Как бы то ни было, я не отплатил вашему отцу долг, большой долг, и от этого мне неспокойно на сердце. По правде говоря, я и сам не знаю, как мне этого сделать: деньги у меня водятся, но не в таком количестве… Да если на то пошло, я могу впрячься завтра в ваши тюки носильщиком!

Мнелопена, испытывая сильное облегчение, засмеялась, и даже успела себя отругать за дурные мысли об Анкрае, который всего— навсего своим обликом произвёл на неё дурное впечатление.

— Не надо, Анкрай! Давайте вы лучше как— нибудь заглянете в наше поместье, не сейчас, конечно, а, скажем, весной, там и поговорим. Но ваша верность слову и долгу очень похвальна, правда!

— Я пережил многое и многое повидал, милая девушка. — Снова улыбнулся Анкрай и погладил бородку— косичку, — Я месяц скрывался в пещере от черноликих племен на колесницах, питаясь только диким медом, глиной и водой, я сражался против воинов, которые носят доспех из панцирей огромных насекомых, я заработал баснословные деньги на продаже свинца в Орфиде, а затем прогулял все за три ночи, я видел острова, где население находится под гнётом гигантских птиц и поклоняется им, как жестоким богам, и женщины умоляли меня забрать с собой их дети, чтобы те росли, не зная этих страданий.

— О, да, этих историй по пятому кругу мы слушаем вот уже который месяц. — Проворчал офицер.

— И вот, повидав в жизни много добра и зла, оказавшись здесь, я понял, что есть три святых закона, которые я ни за что в жизни не переступлю: не прогоню от порога гостя, не обижу слабого и не удержу плату работнику.

Напряжение в зале после ссоры Гюрза с марорцем совсем спало, и спаладянский конвой даже стукнулся чашками с вином и пивом с отрядом Мнелопены (кроме самого Гюрза, который, напоследок бросив тяжёлый взгляд, ушёл спать).

— Спите сегодня спокойно. — Сказал уже повеселевший от хмеля Анкрай и поднял новую чашку как тост, — Потому как всякому, кому вздумается потревожить ваш покой, придётся сперва переступить через меня.

— Думаю, девушка, вам лучше лечь отдельно ото всех — вон в том сарае на стоге сена. — Сказал офицер, — Уж простите, что отселяю вас в столь неудобные для молодой госпожи условия, но пусть лучше так, чем с толпой лихих мужланов. А у входа я усажу двух ребят, в которых больше всего уверен.

— Спасибо вам. — Сказала Мнелопена с искренним теплом, — Я сама как то об этом и не подумала.

— Отсутствие подозрительности суть черта доброй души, но доброта добротой, как говорится, а… Словом, найдёте там себе место на сене да и спите спокойно.

— И клянусь, — Широко улыбнулся Анкрай и подмигнул ей, — Всякому, кто вознамерился потревожить ваш покой, сперва потребуется переступить через меня. А в Спалааде отнюдь немногие на это решатся.

И Мнелопена действительно заснула спокойно на душистом сене, и свежий ночной ветер задувал в щели меж досок да тихо вздыхали и ворочались телята в пристройке за стеной.

Её разбудил грохот от ударов кулаком в ворота, так, что она подпрыгнула на сене.

— Мнелопена! Вставай.

Мавл был хмур и встревожен, и у Мнелопены сразу закралось недоброе чувство. И, как выяснилось, не напрасно. Едва она вышла из сарая, растрёпанная и заспанная, как увидала тело одного из южных воинов, того в овечьей шапке, со страшными ранами от меча на голой груди. Далее у воза был ещё один убитый, а третий лежал лицом вниз на окровавленных буковых брёвнах, и Мнелопена вспомнила, как одной ночью степная рысь забралась в курятник их поместья, а утром отец ходил и собирал тушки истерзанных птиц, разбросанных по участку.

Страшная догадка посетила Мнелопену и сразу подтвердилась: Гюрз стоял поодаль с мечом в руках над телом марорца, невозмутимый и спокойный.

— А где Анкрай? — Подошла к нему Мнелопена.

— Там лежит. О прочих не спрашивай: все разбежались в ночной заварушке.

— Заварушке… Хорошее словечко ты нашел. Бойне, вернее сказать! Зачем ты его убил? — Дрожащим от гнева голосом проговорила Мнелопена, — Так и не смог простить ему вечернюю ссору? Его люди были грубы, но драку спровоцировал ты!

Невозмутимый Гюрз вытирал свой бронзовый меч тряпицей.

— Да живой он. Если хочешь, поди да поговори с ним.

— Он со своими людьми нас всех повязать хотел, а Гюрза и вовсе зарезать. — Сказал Мархалад, который, несмотря на воинственный настрой, сейчас тоже был обескуражен ночной резнёй, — Да только тот положил вместо себя тюк сена под кабанью шкуру, будто сам спит под одеялом, и марорец ударил топором.

— Ага, ударил, — Гюрз подошёл к Анкраю и ткнул его носком сапога в лицо. — Ударил ведь?

Анкрай лежал на земле, головой на мотке руна, держась за сквозную рану в бедре. Судя по всему, его рана была хоть и тяжелой, но не смертельной.

— За что? — Спросила Мнелопена, без злости, а, скорее, с досадой и искренним недоумением, — Ты же кров нам дал, сам пригласил заночевать. Клялся в гостеприимстве и доброте. Тебе денег за нас пообещали?

— Ты и меня понять должна, спаладянка… — Проговорил Анкрай, глядя ей в глаза с испугом, но и с ожесточением, — Это же сам Гюрз из Скемерана, а за голову его дурную многие там, на востоке, дают такую деньгу, за которую, скажу я тебе, покупается домик да с виноградником, конюшней и прислугой в смоковной роще. А с вами ещё и малаштодцы, и если и этих двоих взять в плен, то присовокупи к моей награде достойный выкуп. Ну а за тебя, дорогая моя, приплочено уже самим Иаглафом, который здесь прошёл рано утром того дня... Вернее, не за тебя даже, а за кровь любого преследователя, что ни пойдёт по их следу.

— Ага, одним словом, не компания, а ходячие мешки с золотом. Ну как тут не попытать счастья? — Сказал Гюрз, — Только Рыжий у нас чист, как девичья слеза. Слышишь, Рыжий? За тебя ни гроша не дают.

Мнелопена растерянно смотрела на Анкрая, совершенно обескураженная и потрясённая, не зная, что и сказать.

— Так что права ты, спаладянка — мною двигали деньги, человеческий порок от века и до века. — Продолжил Анкрай. — Всё я тебе рассказал, и рассказал честно, как есть. Теперь и ты, красавица, за правдивость мою прояви милосердие и сохрани мне жизнь. Не хочется мне умирать, страсть как не хочется.

Мнелопена сразу поняла, что казнить этого человека она не сможет, хотя он ей и враг, и сам ещё час назад хотел её убить. И одно дело, когда с твоим соперником расправляется кто— то за тебя, не спросив, а другое — самой нанести удар, пускай даже чужою рукой и чужим мечом.

— Он сам— то живой, а вот начальнику своему пощады не дал. — Заметил Гюрз и провёл лезвием плашмя по голове Анкрая, явно упиваясь его страхом, — Зарезал, когда тот хотел защитить нас, своих гостей, которым дал кров.

В том, какую сторону он занимает в суде над заговорщиком, не было никаких сомнений. И впрямь — один его удар и месть свершилась, и меньше стало в Спалааде на одного плохого человека, и крепче можно спать ночью. И не за тем ли самым идут они сейчас, преследуя Иаглафа: чтобы точно также, в конце— концов загнав его в угол, заколоть мечом и утолить кровавый голод мести? Иаглаф, Анкрай — какая разница? Они запросто могли бы оказаться на месте друг— друга, и их бесчеловечная натура привела бы к точно такому же исходу…

Мнелопена тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Она ужаснулась тому, что в её уме вообще могли прозвучать столь демонические слова. Однажды она, будучи ещё ребёнком, с невинным любопытством спросила у отца, убивал ли он когда— нибудь, на что отец сперва ничего не отвечал, а потом сказал, что как бы судьба Мнелопены не обернулась, она не должна выносить суд над жизнью другого человека. Что в нужный день в нужный час Господь Творец призовёт его к ответу и Сам вынесет суд человеку, и доброму, и злому, и не в нашей власти карать и миловать этот мир.

— Один он угрозы не представляет, даже если бы и не был ранен, а с такой раной и подавно. — Сказала она, — Пусть идёт себе на все четыре стороны.

От слов Мнелопены лицо Гюрза перекосило, будто он съел лимон, но видимым усилием воли он сумел удержаться от того, чего отчаянно желал. Он медленно, с шелестом бронзы убрал меч в ножны. Анкрай выдохнул, откинул голову назад и закрыл глаза; вид его выражал такое облегчение, что, вероятно, сейчас он переживал своё второе рождение.

— Возрадуйся, ибо ты напал не на людей в здравом уме, а на компанию добреньких святош. — Сказал ему Гюрз с издёвкой, — Именем спаладянской пастушки ты помилован, прощён и отпущен на все четыре стороны.

Потом вдруг метнулся куда— то в сторону, сунул руку в траву и поднял за хвост серую спаладянскую гадюку.

— Мы же договорились, что оставим его в живых!

— А я его и не убью.

— Тогда что ты делаешь?

— Пускай пока полежит, подумает о жизни, небом полюбуется. — Гюрз положил змею марорцу на грудь, а она свернулась клубком и так и осталась лежать, словной домашняя. — А нам надо быть уверенными, что ему не захочется вскочить и пуститься в погоню в ближайшее время.

— Но если…

— Я не о тебе забочусь. — Со злостью сказал он, — Это за мою голову дают столько денег, что на них вилла у моря с овцами покупается. Так что мне будет спокойнее, если знать, что этот щегол по моему следу уже не пойдёт.

Отряд ехал через поле, и кони рассекали грудью траву, как корабли среди морских волн. Солнце скрылось за облаками и над равнинами гулял ветер, но всё же было тепло и душно, и от влаги одежда липла к телу. Холмы вдали на севере казались совсем невысокими, но на вершинах некоторых из них белыми шапками лежал снег. Мнелопене всегда казалось это удивительным, и она никак не могла себе представить, каково это: начать подъём в жаре, а на вершине уже мёрзнуть так, что приходится кутаться в меховой плащ. Сама она никогда в холмы не ходила и уж тем более не покоряла их вершины — в детстве под запретом отца, а когда повзрослела уже и сама осознала опасность этих мест. Какие— то самые отчаянные из спалядян—пастухов, конечно, селились в холмах или в предгорьях, собирали в горах мед и пасли скот, но все такие смельчаки хорошо дрались и обладали исключительно стойким нравом.

Мархалад в пути играл на трофейной марорской флейте, вернее сказать, пытался, и звуки, которые он извлекал, больше походили на стоны охрипшего козла. Впрочем, он не унывал, только время— от— времени протирал мундштук рукавом, разминал пальцы и снова брался дудеть. Мавл молча любовался видами, погрузившись в свои мысли, а Фослюр пребывал в унынии и потрясении, и потому тоже молчал. Говорил только Гюрз, правда, сам с собой и под нос.

— ...мы все ему говорили, что с Альприной ему счастья не будет, да и её отец сразу дал от ворот поворот. — Бубнил он, — Если бы он тогда не струсил и пошёл на войнушку вместе с нами, то, конечно, его бы и уважали побольше, а так — ну что у него за душой? Торговля— то более— менее пошла, но там же настоящие мореходы, по сто талантов груза, возили галерами специи и смолу, артели побережья это вам не шутка… А он продавал попугаев, тьфу ты, одни медяки да серебро в кармане…

Потом Гюрз замолчал, и, вздохнув, произнёс:

— Эх, какие ж в Скемеране сочные девки, пускай и дикие, как горные кошки. Но убив пару огров и показав, что хорошо дружишь с мечом, ты для них становишься как мёдом намазан — вылижут от и до.

Убедившись, что никто не в настроении и слушателей у него нет, он тоже смолк и задумался о своём.

— Неужели здесь и впрямь никому нельзя довериться? — Пробормотал Фослюр, заговорив впервые за сутки, — Что ж за край такой, где каждый встречный — тайный либо явный разбойник?

— А ты сам подумай, — Сказал Мархалад, убрав, наконец, флейту, чему Мнелопена тайно порадовалась, — Самая благополучная часть Спалаада — южная; в средних землях проживает больше всего земледельцев и ремесленников, ну а тут, на спалаадском севере — либо самые отчаянные, либо те, кому нужно прятаться от общества людского.

— Справедливо.

Это было правдой. Южный Спалаад был сравнительно цивилен: сказывалась близость величайшего из городов Плетогена и других крупных полисов, многочисленные сухопутные торговые пути, более мягкий климат и удалённость от враждебных гор. Местные болота также давали железо, хотя и невысокого качества.

Столица края, Колхевна, была весьма примечательным городом: хотя она и была не богата, от славной старины ей достались каменные дворцы и хорошие мощёные улицы, могучие колонны и стены. В войнах Колхевна, имевшая мирную репутацию, показывала доблесть и стойкость, а век тому назад дала бой самому Плетогену, восстав против непосильных податей на войну с народами побережья.

К югу от Колхевны пролегал второй по величине торговый путь с востока на запад: туда везли изумруды и асфальт из Газафата, парминский шелк, эмаль, фарфор, бумагу и измерительные инструменты из Тибла, обсидиан, посуду и серу из Огофеты, медь, бронзу и боевых псов из Рахдода, одежду, масла и украшения из Сихореи, великолепных коней страны Параманд; через этот путь включалась в торговлю с материком даже далёкая Солнечная Ахавия, чьи благовония и мечи считались одними из лучших в мире, равно как был спрос и на обезьян и яды страны Ибеш и халюдские лечебные грязи. Всё это уходило на север и запад, в самые далёкие страны до самой морозной Имметриды, а взамен на юг шли караваны, гружёные ценнейшим великаньим волосом и конопляным канатом, зубровым рогом, пушниной соболя и лисицы, железом, животным жиром и янтарём.

Колхевна стояла не на самом пути, но купцы в неё заходили, чтобы сбыть часть товаров, а приобрести за недорого отборную телячью кожу и изделия из стекла. Кроме того, считалось, что вода в Спалааде уникальна, потому что течет через мел и известь, и потому не только безвредна сама, даже если пить ее без кипячения из ручья, но и может лечить желудок.

Северный же Спалаад был дик и малолюден, а государством ценился только как главный поставщик кож, некоторых самоцветов и стекла, пускай мутного и грубого, но зато очень дешёвого. В последние годы цена на него упала настолько, что даже бедняки и жители предместий полисов стали стеклить свои жилища. Поговаривали, что в холмах также есть брошенные двести лет назад серебряные рудники, хотя Мнелопена считала, что это всего лишь слухи, потому что все те мужчины, кто ходил на разведку в поисках серебра, если и возвращались, то всегда с пустыми руками.

Отец Мнелопены и путешественники иногда говорили, что Спалаад считается чем— то вроде окраины цивилизованного мира, и вне его границ царит уже полное беспросветное варварство. Глядя на Гюрза, который вырос не в Генопеи, а в землях за её пределами, и слушая его рассказы о других царствах, Мнелопена начинала верить этому.

— Вы не подумайте, я спаладян уважаю. — Говорил Мархалад на привале у пастушьей хижины, где хозяин угостил их коровьим сыром и печёными каштанами в меду, — Хотя они и улыбаются от силы пару раз в год, но люди прямые и честные. Да мне, честное слово, такой нрав милее болтунов Фарфариза, торгашей из Плетогена или злыдней из Сихореи.

— Поулыбаешься тут. — Пробормотал Мавл.

Путники заговорили о родных краях, стали вспоминать своих родителей, случаи из детства. Мархалад показал большой порез на руке и поведал, что в Малаштоде у знатных людей — в особенности среди буйной молодёжи, — популярны бои на ножах, которые практикуются среди мальчишек, бывает, и с тринадцати лет. Делается это, разумеется, вдали от взрослых; взрослые, в свою очередь, для вида всячески это порицают и дело может дойти даже до порки, но в душе глубоко горды сыном, который, на их взгляд, таким образом воспитывается настоящим аристократом.

— А если не участвовать в таком поединке?

— Тогда жить будет сложнее, — Ухмыльнулся Мархалад, — Будь то заключение торгового контракта или внимание какой— нибудь миловидной барышни, всюду ход дадут, прежде всего, парню с ножевой раной.

Фослюр, его соплеменник, ничего не сказал, но машинально поправил рукава кофты: шрамов от ножей у него, видимо, не было.

— Ну и варварство. — Подивился Мавл, — А если в тринадцать лет паренёк лишится глаза в такой драке? Дурная традиция, скажу я тебе.

Мархалад сразу нашелся с ответом:

— Да уж, а вот заставлять молодых парнишек сражаться со злобными людоедами по центнеру весом, чтобы эти бедолаги смогли считаться в своей деревне зрелыми мужами — это, конечно же, верх благоразумия.

— И вправду. — Признал Мавл, — Но для нас— то, пастухов, убивать людоедов — это насущная необходимость.

— Для нас тоже. Вы живёте среди злобных людоедов, и поэтому учитесь сражаться с ними. Мы живём среди злобных людей, а значит…

Он постучал себя пальцем по располосованной руке.

— Гюрз, а ты откуда родом? — Спросила Мнелопена.

— Я сын строителя галер из Троплимея и служанки— ковроткачки, рабыни из Рахдода. В Троплимее и родился и жил лет до одиннадцати.

Мархалад позади отпустил какую— то колкость, мол, это многое объясняло: Троплимей считался городом неотёсанных мужланов, плотников и матросов, а Рахдод имел славу самого дурного места в доброй половине всего мира.

— А что ты не перенял ремесло кого— то из родителей?

— Отец меня учил судостроению, но потом он умер от ожога медузы, когда в одной из бухт Гранитного моря ловил с матросами крабов на еду. Мать спустя два года вышла за другого, а я ушёл из дома. — Он рассказывал об этом равнодушно, словно вспоминал, как сходил на рынок купить мёду. Потом поднял голову и ухмыльнулся, — Ну, и пошло—поехало.

Мнелопена испытала печаль от этого рассказа и впервые задумалась о том, что Гюрз, наверное, тоже в какой-то мере стал жертвой безумной и злой судьбы. Повернись его история ещё в детстве хоть малость иначе, и кто знает - может, сейчас он был бы образцовым семьянином, кротким с близкими и добрым к чужакам.

Тем временем у Мавла и Гюрза кипел новый спор, что потихоньку становилось доброй традицией этого путешествия:

— Чего ещё ждать от их племени? Не люблю фарфаризцев. Жрачка, вино да арфа с утра до вечера — вот и весь фарфаризец. Как и черномазых парамандов, тоже не люблю их: с ними хвастовства в разговоре услышишь больше, чем слов по делу.

— Есть в мире народ, который тебе по нраву? — Поинтересовался Мавл.

— Да! — Оживился Гюрз, — Видал выходцев с далёкого севера и из царства под названием Ховфремиз — ничего ребята. Хотя, сказать по правде, тоже так себе.

— Понятно.

— Рыжая пичуга! — Гюрз уловил яд в его голосе, — Ты хочешь сказать, что я мало свет повидал, что я с инородцами не ночевал в одной хибаре, не ел с одного стола?

— Я хочу сказать другое: ты огульно ругаешь незнакомых тебе людей, а ведь как знать: завтра тот самый гадкий тебе чужестранец не протянет ли тебе кусок хлеба, когда ты будешь голодать?

— Не протянет. Тот же марорец если хлебом и поделится, то только чтобы пырнуть тебя ножом, пока будешь жевать.

Мавл грустно вздохнул и поправил рюкзак: кожаные лямки изрядно натёрли ему плечи за время пути, как и всем остальным. Но Мнелопена снова отметила, что именно Мавл и Гюрз двое не жаловались на ссадины: первый из упрямства, второй из привычки. По травянистым долинам они шли весь день, и пейзаж не менялся нимало. Разговор не клеился, а следов обоза было не видать ни среди трав, ни на утоптанной дороге, так что остаток дня отряд прошёл в молчании.

Глава 7

Когда все заснули, Фослюр поднял голову и осмотрелся. Потом он осторожно поднялся, в свете едва тлеющего костра скатал свою лежанку, оделся, и, взяв рюкзак, тихо пошёл из лагеря, оглядываясь на спящих соратников. Но не тут то было:

— Куда ты собрался? — Прошипел Мавл ему в спину, и от неожиданности Фослюр даже вздрогнул.

— И не спится же тебе!

— Не мне одному. Так куда собрался то?

— А сам как думаешь? На южный тракт.

— Что, всё же решил, что риск — это не твоё? Мог бы и предупредить, что уйдёшь.

— А чего ты ждал? — Вспылил Фослюр, как оправдывающийся мальчишка, — Я не вы и не создан для всего этого: драки, мечи, бандитские налёты, обеды из котелка…

— Я тоже не вы, однако ж держусь. Не стыдно быть слабым, стыдно быть трусливым.

— Да пойми же ты! Не все мальчишки предназначены Богом для крови, боли и стертых ног, и только сейчас я стал это понимать. — С жаром сказал Фослюр, громче, чем хотел. — Некоторые рождаются другими… Как я!

— Не все, но ведь можно воспитать в себе мужество — если переносить опасности, терпеть трудности, если…

— Да я всю жизнь пытался стать другим! Более сильным, смелым, дерзким… Боевитым, что ли. Таким, как, например, тот же Мархалад, но я был и по— прежнему остаюсь слабым. И знаешь, что? Хватит, пожалуй, мне себя мучить.

Он успокоился и проговорил ровным тоном:

— толку от меня в бою тоже не будет, нагоним ли мы этих головорезов или же встретим стаю мантран. А в Малаштод можно дойти и более спокойным путём.

— А ещё Гюрз, я прав?

— О, да. Это вообще песня. — Горько усмехнулся Мавл, — Потому что одно дело, когда опасность вокруг, а другое — когда она ещё и у тебя под боком, в твоём же отряде, и удар ножом ты ждёшь не только от лихого степного бандита, но и от собственного соратника.

— Ха, да здесь я с тобой соглашусь, пожалуй.

Они помолчали.

— А вообще, Мавл, скажу прямо: не верится мне в успех всего этого похода. И ещё менее верится, что какой— то там баран того стоит.

— Конечно, не верится! — Тут уж вспылил Мавл, — Ты родился и вырос в богатом городе в семье с достатком, и с детства был уверен, что мясо в лавке мясника появляется само собой, чудом, а не от кропотливого труда таких, как мы с Мнелопеной.

Гюрз зашевелился, позвал во сне какого— то Гальтамаха, потом сказал, что гранатовое вино нельзя недооценивать, повернулся на бок и снова заснул. Фослюр, однако, подумал, что Гюрз даже посреди бела дня не стал бы возражать, покинь отряд кто из них.

Ребята помолчали, стоя по разные стороны костра. Ночь шелестела ветром в полевых травах, шумели кузнечики среди осоки и лягушки в пруду.

— Ну что ж, — Сказал Мавл, — Спорить не о чем, раз путь у каждого из нас свой. Мне и самому страшно, могу ли я тебя судить? Ступай с миром.

— Спасибо, что не разбудил их. Мархалад, конечно, утром будет зол, но, если что — ты спал крепким сном. Прощай.

Впрочем, ничего из затеи Фослюра не вышло, и уже вскоре он понял, что добился только того, что заблудился. Ночью в травянистых полях, в высокой осоке проложить себе путь было ничем не проще, чем в дремучем лесу, и вскоре Фослюр уже в панике бежал то туда, то сюда, звал товарищей, вглядывался в бескрайний горизонт в надежде увидеть дым костра, пытался вернуться по собственным следам, но тщетно. На сколько хватало глаз, его окружали одни только бескрайние поля. Теперь собственное решение казалось ему предельно наивным и глупым, и Фослюр был готов отдать всё, только бы вернуться в отряд. Почему-то только сейчас на ум ему стало приходить, что даже если утром он сможет соориентироваться по солнцу, то продолжать путь в одиночку будет сто крат опаснее: никто за него не постоит, попадись он разбойникам, людоедам или работорговцам, а до Малаштода путь совсем неблизкий.

Утром отряд разбился на поиски: Мавл с Мнелопеной отправились искать в южной стороне, Гюрз - на запад, а Мархалад на север, потому что на восток, обратно, Фослюр уж точно не решил бы идти. Надо ли говорить, что все были злы, а Мавл помалкивал и гадал, стоит ли сообщать товарищам о ночном разговоре и в какой момент стоит прекратить поиски. Чтобы не теряться, соратники договорились всем вернуться в лагерь к полудню, и, если не найдут Фослюра к этому моменту, смириться с потерей, пожелать ему удачи и продолжить путь.

Долго, впрочем, искать не пришлось: обессиленный Фослюр уселся на поваленную старую пихту, и, видимо, размышлял над дальнейшими планами. Он был рад ребятам, но избегал смотреть им в глаза, а на расспросы Мнелопены, зачем он ушёл, отмалчивался.

Гюрз уже был в лагере - Фослюра он искал недолго и без какого-либо энтузиазма, да и то, видимо, в качестве уступки соратникам. Что его уход, что возвращение не вызвали у Гюрза никаких переживаний, так что он просто поднялся на ноги и стал собирать тюки в дорогу. А вот Мархалада нигде не было: он, по всей видимости, особенно усердствовал в поисках давнего друга, и, хоть это было и похвально, но полдень настал и пора было выдвигаться в путь.

-Ну что же, теперь поищем твоего дружка, и будем надеяться, что его красные кафтаны и юбки заметны ещё издали. - Сказал Гюрз и забрался на лошадь, - Но я вот что тебе скажу: бежать от тягот - последнее дело. Если хочешь, чтобы нрав был не как у девки, то делай всё поперёк страху: боишься темноты - сядь и сиди в кромешной теме, боишься драться - бей первым, боишься змей - поймай одну за шею.

Мархалад вскоре устал кричать, потому что самый громкий крик все равно, казалось, глох в двух шагах от него — голая равнина окрест совсем не давала эха. Кроме того, виновник исчезновения его товарищей, кем бы он ни был, мог находиться поблизости, и едва ли настроен приветливо. Мархалад для себя уже решил, что как—нибудь сводит своих друзей на конную охоту на людоедов в эти места, и ему грела душу мысль о том, сколь важно он будет выглядеть в их глазах в своих уверенных и как бы снисходительных манерах.

Мархалад помнил тропу назад, а небо становилось всё светлее, так что в случае необходимости всегда можно было вернуться в лагерь. Потому Мархалад не переставал идти дальше, вглядываясь то вдаль, то рассматривая примятую траву под ногами, размышляя о том, что травы в Спалааде столько, что хватит, наверное, прокормить всех овец мира. Вдруг равнина пошла вниз, а осока на северном склоне от влажности почв стала расти совсем густо и высоко, и вскоре Мархалад уже шел через ее заросли выше головы, помогая себе руками расчистить коридор. От этого он вскоре устал и расцарапал о жёсткие травы руки, и стал уже думать, что ошибся с направлением: здесь могли пройти не его товарищи, а, к примеру, дикий бык или кабан, и сейчас он идёт по звериной тропе в тщетных поисках. Мархалад уже хотел бы повернуть назад, но вдруг лес из осоки перестал, и неожиданно для себя юноша очутился на утоптанной земле. Там стояла двухэтажная гостиница, обнесенная грубым бревенчатым забором.

— Если вы решили пойти покутить без меня, и всё это дурная шутка — ну держитесь. — Пробормотал Мархалад, оправил на себе одежду и пояс с мечом, и зашагал к гостинице.

Впрочем, одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что дела здесь пошли неладно. У стены, свесив голову, сидел человек в крови с разбитой головой, не шевелясь; судя по одежде, колпаку с пером и характерному ножу за поясом он был из спаладянских охотников. В самой гостинице стоял шум и гам, а спустя минуту из неё вывалился сильно пьяный мужчина. Он что— то прокричал невнятно, погрозил кулаком, сделал пару неверных шагов в бок заплетающимися ногами и свалился на землю, после чего сразу же заснул. Затем наружу выскочили ещё трое из местных и отбежали от двора на почтительное расстояние, словно внутри гостиницы повстречали тигра или там начался пожар. Мархалад стоял на месте и ждал, положив руку на меч: он не хотел ни бежать, презирая трусость, но и не желал лезть на рожон. Он мог только предположить, что в зале завязалась большая пьяная драка, а все, кто не желал в ней участвовать, покинули зал и теперь пережидали грозные времена поодаль. Полумрак столовой гостиницы в дверном проёме сейчас казался Мархаладу угрожающим, словно пещера с дремлющим в ней драконом.

— Да что ж у вас там стряслось, в самом деле? — Крикнул он спаладянам.

Тут из гостиницы с криком выбежала девушка в жёлтом платье, изрядно потрёпанном, и бросилась аккурат к Мархаладу со всех ног, а за ней решительным шагом направился смуглый мужчина— чужеземец: с заглаженными назад волосами и бородой— косичкой с кольцами, в хорошей восточной одежде и с боевым топориком на поясе. Девушка споткнулась и упала, а преследователь грубо схватил её, поднял и за руку силком потащил к лошади у коновязи. Хозяин гостиницы тоже вышел на крыльцо, но никак не препятствовал этому пленению, а только с расстроенным и растерянным видом наблюдал и заламывал руки.

Мархалад понимал, что имеет сейчас полное право не ввязываться в некую сомнительную историю с похищением женщины вооружённым человеком, тем более, в чужой стране, а тем более, в разбойничьем северном Спалааде, где это было, видимо, повседневностью, но его натурное упрямство, своенравность и гонор вкупе с долей благородства всегда были сильнее здравой опаски. Он чувствовал себя как мальчишка, который решил изобразить благородство и вступился за слабака или за девушку перед драчуном и хулиганом значительно крупнее себя самого. Но, несмотря на явный риск, он сделал несколько шагов вперёд и громко сказал похитителю:

— Обычно у девушки сперва спрашивают согласия.

— Поверь мне, у этой спрашивать не нужно. — Кратко ответил мужчина, пытаясь связать за спиной руки сопротивляющейся и брыкающейся беглянке.

— Неужели? А вот законы Плетогена даже крестьянок охраняют от излишнего мужского рвения, если мне не изменяет память.

— Плетоген может запрещать всё, что хочет. Я подотчетен закону другой страны.

— Ты в Спалааде, а он принадлежит великому полису Плетоген. — Повысил голос Мархалад, — Должно быть, нужно немало наглости и немного ума, чтобы диктовать свою волю в чужой стране.

— Я служу не Плетогену, а славным владыкам Сихореи. — Человек постучал пальцами по костяному браслету с крылатым львом на запястье, — Вражда против меня — вражда против самих Владык.

По его говору Мархалад уже давно догадался, что перед ним сихореец; вражда между Малаштодом и сиракхами имела давнюю историю, и это подогрело гнев Мархалада.

— Ты их видишь?

— Нет, но...

— Тогда соизволь чтить здешний закон. Я, к примеру, хоть и сам из Малаштода, но закону Спалаада послушен, поскольку сейчас нахожусь здесь. А теперь отпусти девушку и убирайся.

Человек распрямился, зло прищурил свои темные глаза и положил руку с перстнями на боевой топорик.

— Малаштод, да? — Произнёс он с тихой угрозой в голосе, — Говорят, ваш вшивый городок появился, когда один из мужчин из Сихореи брызнул не в женщину, как положено, а на кучу навоза.

Он выхватил топор и бросился в бой. Сихореец не ударил, а сбил Мархалада с ног и повалил на землю, чего тот не ожидал. Он попытался придушить юношу, придавив ему горло кованой рукоятью топора, но Мархалад сумел оттолкнуть его ударом сапога и вскочить на ноги, весь в грязи. Соперник выругался на своем языке и сделал ложный замах, а потом ударил, метя в ногу. Однако Мархалад отбил своим кривым мечом топор противника, сильно уколол его в руку, вспоров до кости, а потом рассёк лихим ударом грудь врага. Тот громко закричал, упал на колени, держась за рану, а потом свалился на землю и вскоре скончался.

Мархалад молча стоял над ним, как оглушённый, потом выронил свой меч и закрыл лицо дрожащими руками. В тот же миг его обуяла не радость победы, а смертный ужас и тяжесть, и ощущение невыносимой гадости к себе самому: ведь убийство врага оказалось представлялось ему до этого момента сценой, преисполненной красоты и гордости, где он брезгливо стряхивает с клинка кровь и лёгким поклоном принимает похвалы избавленных им людей. Но вот, человек лежит убитый его клинком, в странной, неестественной позе, раскрыв рот. В этот момент на ум будто сами собой приходили мысли о том, что когда— то и этот чужеземец был маленьким невинным ребёнком, которого баюкала на руках мать, и кто знает, какие испытания и трудности завели его сюда, к клинку Мархалада?

Гюрз подъехал верхом на коне и стал смотреть на Мархалада сверху— вниз. Он жевал орехи, а в руках держал поводья. С минуту все молчали, потом Гюрз спросил:

— А ты ведь никогда не убивал, я прав?

Мархалад молча кивнул.

— А на войне тогда что делал?

— Я только вначале думал, что буду в строю, на поле боя. Что буду сражаться лицом— к— лицу. — Мархалад говорил тихо и виновато, как признающийся в проступке мальчишка, — Но в итоге я просто сидел в гарнизоне одной из крепостей, а потом мы две недели маршировали по каким— то дорогам, иногда становясь лагерем. Раз сходил в разведку в заброшенное село рудокопов, но там никого не было. Вот и вся моя война.

— Ну здрасьте. А я— то думал.

— Лица бил не раз, да. Но до такого… Никогда ещё не доходило. — Он поднял побелевшее лицо. У него дрожали губы, — У меня не было права его убивать. Понимаете? Не было. Как то иначе решить, но не убийством…

Мавл, видимо, понял, что Гюрз сейчас скажет какую— нибудь глупость, и потому быстро вмешался в разговор:

— Ладно, Мархалад, дело сделано и его теперь не исправишь. Ты не забавы ради жизнь отнял, а защищая себя и других. Солдат, защищающий свою страну, над убийством врага не скорбит.

Он щедро налил соратнику вина из меха, присел рядом с ним и вручил ему стакан. Руки у Мархалада тряслись так, что он сразу много расплескал на себя.

— Кстати, да, — Заметил Гюрз и тронул коня, — Пора бы выяснить, чью это жизнь ты спас, и, соответственно, стоила ли вся игра свеч. Эй, девка!

— Девка? Следи за языком. — Девушка вскинула голову, а голос её сразу стал резким, будто испуга и не бывало.

Гюрз перестал жевать, а глаза его округлились, словно он услыхал, как вдруг заговорил его домашний кот.

— Сихорейка. — Проговорил он раздосадованно, — Она из ссаной Сихореи. Свеч игра не стоила, короче говоря.

— Ну, и что с того? — Растерянно спросил Мавл. — Будь хоть из страны из— за семи морей — человека ведь спасли.

Конечно, Мнелопена, да и прочие члены отряда, слыхали, о Сихорее. Как и о самой Долине Зноя, где находился этот великий город — жарком засушливом полуострове, который разделял между собой Гранитное и Полуденное море, и, тем самым, был границей востока и запада. Собственно, всё, что слышали жители других земель об этом месте, было только словами презрения, страха либо ненависти. В Долине стояло несколько могучих городов—государств, один порочнее другого, но величайшим из них, конечно же, была Сихорея, могущественный город золота, гордыни и власти, оседлавший сухопутные и морские торговые пути из Имирии и Пальмуты на запад и на север, стоящий на труде тысяч рабов и мощи образцовой армии. Сихорея и прочие города Долины Зноя находились в состоянии постоянной вражды между собой и с окружающим миром, и никакие союзы и договорённости не имели здесь веса, а главенствующий закон звучал “кто сильнее и хитрее, тот и прав”. И, если бы вы спросили любого жителя Южного Пояса, какой народ, по их мнению, возглавит список худших, то жители Долины Зноя остались бы неоспоримыми победителями.

— Сихорейка или нет, но она человек, беззащитная девушка в беде. — Возразил Мавл, — Ты ослеплён гневом из— за кровной вражды между вашими племенами, но мы не будем ради твоего безумия бросать в беде другого человека.

Гюрз ощетинился, как пёс.

— Да ты рыжий хрен! Я, по— твоему, вчера родился? Возьмём ее с собой — наживём себе беду, помяни мое слово. За ней уже была погоня, которую мы только что с дуру собственноручно перебили. И как ты думаешь своей тупой башкой, что случится, когда эта весть дойдет до нанимателя? Будь уверен, кем бы он ни был, золота и возможностей догнать и порубить всю нашу братию у него хватает. — Потом Гюрз кивнул на девушку, — Да и с ней самой путешествовать будет то ещё веселье. Сихореец — это как если взять гадюку, саранчу и тигра, и смешать их характер во что— то одно. Нравится такое?

Фослюр сзади прошептал что— то про то, что Гюрз сам, в общем— то, нравом не сильно и отличается от того, что он описал.

— И что предлагаешь делать?

— Пустить по кругу, потом продать в Гремазе. — Ответил Гюрз тяжёлым глухим голосом. — Ведь сихорейцы сами так и делают с женщинами, взятыми в плен. Правду ведь говорю, ты, холера?

— Я ещё не сделала никакого зла, а уже получила от тебя приговор!

— Уж поверьте, будь то в её власти — зарезала бы нас всех немедля.

— Не слушайте его!

— Слушайте его. — Гюрз плюнул, — Уж я— то знаю, о чём говорю.

Тут он махнул рукой.

— Решай, хозяйка, раз ты всё это затеяла. Я своё слово сказал.

Мнелопена смотрела на Олофирь, борясь с сомнениями. В конце—концов, так ли Гюрз ошибается? Чужеземка явно была слаба и изнежена, обладала задиристым нравом, да и впрямь могла привлечь к их отряду внимание работорговцев Сихореи. И даже если свыкнуться с её капризами, то ссора с сихорейцами была такой напастью, какой и врагу не пожелаешь — и это без учёта того, что Мнелопена с её спутниками и так находились в опасности, гоняясь за отрядом бывалых рубак в безлюдной глуши. Кто знает, в самом ли деле Олофирь была несчастна и бежала от зла и несправедливости, или, может быть, она сама навлекла на себя беду? Правды она сама, конечно же, не расскажет, и обязательно выставит себя жертвой.

Но в этот момент Мнелопена поняла, что, вопреки всем разумным доводам, ей жалко Олофирь. Можно, конечно, её бросить здесь и пойти дальше, но стоило Мнелопене представить себя на ее месте, как сердце сжималось от страха: одна в незнакомой суровой стране посреди чистого поля с погоней за спиной. Как бы не была она порочна и тяжела характером, но в одиночестве её здесь ждала, по всей видимости, только лютая и бесславная смерть.

— Возьмём её с собой. — Сказала Мнелопена, — Хотя бы на время, довести до людного места.

Она старалась не смотреть на Гюрза, страшась его злости. Но на лице Олофирь было нескрываемое облегчение, да и прочие члены отряда отнеслись к этому решению с одобрением. Гюрз осмотрел соратников тяжёлым взглядом, таким, от которого хочется отвернуться и спрятаться. Потом молча махнул на них рукой и пошёл обыскивать вещи убитых. Мнелопене это жуткое мародёрство совсем не нравилось, но Гюрз сейчас и так был напряжён, как струна, и упрекать его никто не решался: тронь хоть пальцем — взорвётся.

Поскольку Олофирь была совсем измотана долгими скитаниями и тревогой, то путники сразу в путь не пошли, а взяли час отдыха и угостились обедом от благодарного владельца постоялого двора. Олофирь … Глядя на нее, Мнелопена отметила удивительную красоту этой чужестранки, которую нимало не испортило даже долгое бегство и тревога, растрёпанные волосы и потрёпанное платье. Это была истинная красота сихорейской женщины: утонченное, с нежным овалом лица и породистым носом, красивой линией губ, с темно—зелеными глазами, внимательными, вкрадчивыми.

— Что— то мне подсказывает, что путь домой, в Сихорею, вам заказан. — Сказала ей Мнелопена, с трудом оторвав взгляд.

Себе она казалась теперь неказистой простушкой, даже стоять рядом стыдно. Взгляды парней на Олофирь ясно подтверждали, где сейчас их предпочтения.

— Так и есть. Теперь у меня есть только одно возможное прибежище — город Малаштод. — Ответила Олофирь, отставив тарелку и утерев губы рукой, как простолюдинка. — Там живёт моя старшая сестра, которую пять лет назад выдали замуж за знатного зодчего. Она всегда меня любила и точно даст мне приют.

— Вот эти два молодых господина едут именно в Малаштод. — Мавл указал на ребят, — Думаю, и вас сопроводить туда не откажутся.

— Думаю, мы уже достаточно набедокурили, когда спасли вас, — Грустно улыбнулся Фослюр, — Так что другого пути у нас уже нет.

Тронулись в путь, теперь уже вшестером. Гюрз поехал замыкающим. Он молчал и то и дело останавливался и оглядывался, треалжн всматриваясь горизонт. Олофирь ехала на одном из пони, которого забрали у ее преследователей; вообще, он предназначался для перевозки поклажи и плохо слушался наездника, но на высоком коне Олофирь сидеть и вовсе не умела. Как подозревала Мнелопена, уже скоро у нее с непривычки заболит спина и шея, и новая спутница станет просить остановки каждые пару часов. Все это, помимо замедления движения отряда, будет, разумеется, раздражать и Гюрза.

Впрочем, сперва Мнелопена подумала, что надежда на мирный исход всё же есть: раз уж эти двое происходят из родственных друг— другу народов и близких мест, а также схожи характером, то со временем смогут найти общий язык, тем более, учитывая то, как падок Гюрз на женскую красоту. Но как бы не так: каждую минуту их соседства их отношения только накалялись, и для ссоры годился любой повод.

— Ты выглядишь, как сиракх, но говор у тебя с побережья. — Заметила Олофирь на привале у звонкого ручья в лиственной роще, — В чем подвох?

Она не обращала внимания на Мархалада, который было приуныл из— за последних событий и усталости от дороги, но появление красивой девушки в отряде его изрядно вдохновило на новые высоты самохвальства и вальяжных манер.

— У меня маманя из Рахдода, а речь я усвоил отцовскую, с берега. — Ответил Гюрз.

— Из Рахдода? Тогда все ясно. Если человек имеет привычку бросаться с ножом на всё живое, что окажется поблизости, то будьте уверены — в предках у него затесался рахданин.

Насколько Мнелопена знала, все нехитрые взаимоотношения городов— государств Долины Зноя сводились ко взаимной ненависти, и, соответственно, постоянным попыткам друг— друга истребить со свету. При этом отношения богатой развратной Сихореи и спартанского воинственного Рахдода достигали особого накала, и выходцы из этих полисов могли взяться за ножи, просто встретившись на улице.

— Рахданские женщины к двадцати годам познают только один член — своего мужа, тогда как в Сихорее уже как добрых три десятка.

— Допускаю, что днём ты недурственный воин, но каким щитом ты отразишь удар во сне? — Прошипела Олофирь.

— Так мне перед сном стоит порезать того, кто ночью может пырнуть?

— Ну и разговоры, — Тихо заметил Фослюр, который убирал в склянку новообретённого жука с синей рогатой головой, — А ещё про мой народ говорят, что, мол, Малаштод — гнездо подонков.

На привале Мавл как-то сумел уговорить расположить Олофирь и Гюрза в разных частях лагеря. Потом, посовещавшись с товарищами, они решили, что в эту ночь будут спать по очереди, чтобы кто-то из этой парочки не убил другого ночью.

— Не дерзила бы ты ему понапрасну. — Заметила Мнелопена, когда они вместе с Олофирь развешивали постиранные в ручье покрывала между сучьев платанов.

Надо сказать, пока что Олофирь со смирением принимала тяготы пути, хотя и имела лицо страдалицы, когда опускала руки в холодный ручей или была вынуждена чистить медный чайник от накипи. Что до Мнелопены, то ей стало в пути куда веселее в женской компании, хотя Олофирь, конечно, была по натуре бесконечно далека от неё.

— Я не собираюсь изображать вежливость с человеком, который её не заслуживает.

— Я призываю не к вежливости, а к осторожности. - Мягко заметила Мнелопена, - Это, знаешь, как идти в лес и быть начеку, потому что можно встретить и кабана, и волка.

— За свою жизнь я повидала столько дурных мужчин, что уже отвыкла их бояться. Были мужчины жестокие, были развратные, были хитрые — все они, в конечном итоге, слабые. Мне кажется, я одно и поняла за свою жизнь: жестокость всегда от слабости.

Когда она налила из общего котелка в глиняную миску Гюрза, то, оглядевшись, зашла за дерево и подсыпала в суп толчёные листья, а после с невозмутимым видом понесла обед. И вручила бы Гюрзу, но подошедший Мавл выбил тарелку у неё из рук и горячий суп разлился по земле.

Олофирь выхватила из-под платья нож с волнистым лезвием и бросилась на Мавла, но тот, хотя и опешил, но всё же успел схватить ее за руку и отобрать оружие.

— Ты что, сдурел? - Чуть не закричала Олофирь, - Может быть, сам приготовишь новую порцию?

Взбалмошная, несдержанная, она будто с трудом управляла своими эмоциями.

— Может, и приготовлю, только на этот раз без отравы. - Прошипел Мавл.

— Я всего лишь добавила соли, и...

— Да, всего лишь соли и именно для Гюрза. А чего не проявила такую же заботу ко мне или Мнелопене, или к ребятам?

Олофирь зло прищурилась, помолчала, потом процедила:

— Я делаю то, что следует. Если вы не уверены, что он не прикончит вас когда вздумается, то как мне спать рядом с ним, зная, что он меня ненавидит и мне не доверяет?

— Ты сбежала из мира насилия, чтобы начать новую жизнь, также построенную на насилии?

— Слова мужика без яиц. - Олофирь фыркнула, зло, презрительно - Да ты бы и сам убил его давным-давным, кабы хватило смелости.

— А вот и нет. Я по-другому рассуждаю. Если бы Бог Небесный хотел забрать его жизнь, то уже бы сделал это, однако Он считает, что Гюрзу лучше жить. То же касается и меня, и тебя, и Мнелопены... Если Творец не вынес решение закончить земной путь человека, то как можем мы идти наперекор и сами выносить суд?

Олофирь помолчала, потом подняла котелок с земли, покрутила его в руках.

— Если в Сихорее у тебя есть враг, то ты его травишь либо режешь прямо в палатах. У нас это так просто и естественно, что никто давно уже не задумывается, а стоит ли попробовать поступить иначе... Нет, глупенький Мавл, если в Сихорее появится человек, рассуждающий как ты - он и двух дней не протянет, задавят и загрызут.

— Тогда тем более тебе повезло, что ты покинула это проклятое царство с его волчьими порядками. А я рад, что там не жил. - Тут Мавл вздохнул и развёл руками, - Не трави никого, пожалуйста, и с ножом не бросайся. Есть в жизни и иной путь, кроме этого.

Они стояли и смотрели друг-на-друга: красивая, чарующая Олофирь и рыжий, ушастый, растрёпанный Мавл. И вдруг в какой-то миг какое-то смущение промелькнуло между ними; Мавл неуклюже сцепил руки и улыбнулся, а Олофирь спохватилась и пошла к реке отмывать тарелку.

У пастушьего лагеря, где они остановились, под соломенным навесом сидели двое задумчивых спаладянских пастухов крепкого телосложения, загорелых до кирпичного цвета, которые пили из медных кружек рдяновицу, и старуха в платке. На стоге сена усатый воин из местных чинил сапог и напевал себе под нос; ножны с мечом у него были сплошь отделаны зубами людоедов, как рыбья чешуя. Прямо на земле сидел юродивый во рванье, слепой и с растрёпанной бородой, и голосил:

— Ад! Ад ждёт всех падших! Он разверз свою пасть, и грешник шагает в неё, сам того не ведая! Убойтесь, пьяницы! Страшитесь, воры! Одумайтесь, прелюбодеи! Покайтесь, человекоубийцы! Грех ваш — плод о двух сторонах, и пусть сегодня он сладок, то в аду он обернётся вечной горечью, ибо откроется всем Истина Божия!

Мавл остановился, достал из кошелька монетку, а из сумки две груши, и дал их юродивому.

— Спасибо, добрый человек. — Сказал тот и поклонился, лбом чуть ли не до самой земли, — Да благословит Единый Бог Небесный ваш путь и дарует мир на главу вашу.

— А немного мира главу пьяницы? — Хохотнул Гюрз, — Если так рассудить, то бухому с мечом в руке мир нужен даже побольше, чем святоше.

— Как можно дать мир тому, кто его не желает? — Обратил проповедник к нему свои слепые глаза, — Как солнце согреет того, кто по доброй воле укрылся в холодной пещере?

— Путь легче не от молитвы, а от хорошей стали в ножнах и от хорошей лошади под седлом. — Ответил Гюрз, — Мне—то уж можешь поверить, проверено на деле.

— Где меч — там нет мира, где алчность — там нет доброты, а где блуд — там нет любви.

— Как скажешь. Что до меня, то я никогда не понимал, зачем дана заповедь о сношении только с супругой. Какая разница, с кем я трахаюсь? Не из казны же краду, моё дело.

— Потому что случайная близость это самообман, и голод по любви ею не утолить. Если не любишь ту единственную, что дал тебе Творец, то начинаешь искать, где бы восполнить любовь. — Ответил Мавл с жаром, — Предающийся похоти это всё равно что человек, который пьёт морскую воду — хочется всё больше, а становится всё хуже.

— Понятно, дружище.

Гюрз остался равнодушен к словам Мавла, а вот Олофирь долго и задумчиво на него смотрела, хотя и ничего не ответила. Юродивый съел грушу, утёр рот рукой и снова заголосил:

— Посему оставьте дела ваша дурные: пьяница будет наказан меньше, убийца больше, а дно адское наполнят кровосмесители, работорговцы, мужеложцы и губители беспомощных и беззащитных…

— Говорят, в каком— то городе к югу от Ховфремиза с кровосмесителями полный порядок: некоторые тамошние девушки дошли до того, что отдаются самцам здоровых обезьян, которые содержатся при дворце как питомцы. А иногда даже на публику, на арене после гладиаторских боёв, или на пирах для честно́й публики.

Мнелопена содрогнулась от ужаса. Узнавая от Гюрза или Мархалада различные сведения о южных царствах, она всякий раз думала, что всё то, что раньше казалось ей смертным грехом и невозможной низостью — детская шалость в сравнении с тем, сколь глубоко может пасть человек на самом деле.

— Бог да проклянёт это место! — Проговорил Мавл с гневом, — Скорее бы какая-нибудь самая лютая участь постигла этот город, чума или землетрясение.

— Местные обезьяны, думаю, будут с тобой не согласны. — Глумился Гюрз.

К вечеру они уже подыскали место для ночлега на заброшенном известняковом карьере. У Гюрза закончился весь инжир, поэтому он порылся в мешке и извлёк оттуда большой сочный гранат, и покрутил его в руке, любуясь:

— Вы гляньте, какая красота! Думаю, что это какой— то сорт с юга, потому что восточные гранаты поменьше и посуше. А этот жирный, как твоя задница. — Сказал он Олофирь.

— Можешь не есть хоть иногда? — Спросила она, — Вьючный верблюд ест меньше, чем ты. Наверное, в начале пути за вами шёл целый обоз с провиантом просто для того, чтобы прокормить одного тебя.

— Люблю гранаты, как и инжир и финики. — Невозмутимо ответил Гюрз, — В Пеглаве и Ахавии говорят, что Бог проглядел, как из рая ветром унесло два семечка — финиковое и инжирное, — и они проросли на грешной земле.

— И ты веришь?

— Если есть инжир, то дорога переносится гораздо легче. Кроме того, — мотайте на ус, — если съели что— то не то или если выпили плохого пойла с сивухой, то съешьте горсти две хорошего инжира с щепоткой морской соли, углём и кружкой сырого козьего молока — и утром встанете со свежей головой. Я так раз пять лечил больной живот.

— Спасибо. Когда будем пить сивуху, обязательно вспомним твой совет.

Остаток пути прошёл под их препирательства. Отряд расположился у неторопливой речки с низкорослыми деревцами по берегам. Ловкий Мавл наловил там раков и даже добыл голыми руками пару рыб, так что сегодня ужин был сытным, что надо. Вечер под стать выдался мирный, тихий и тёплый, пахло горькими полевыми травами и низко гудели огромные спалаадские шмели— трудяги. Настроение путникам омрачила только находка Фослюра в тополиной роще неподалёку от стоянку, куда ребята пошли за дровами: к старому высохшему дереву был прибит ржавыми мечами громадный рогатый скелет неведомого существа, вероятно, какого—то людоеда редкого вида, и соратники собрались поглазеть.

— Жить в этих краях девчонке одной — не лучшее решение. — Заметил Гюрз, глянув на побледневшую от страха Мнелопену.

— А то я не понимаю.

— Не видно, а иначе была бы при мужике.

Чувства такта он был лишён напрочь.

— Был брат, но о его судьбе я ничего не знаю. Мне только известно, что он так и не смог прижиться в городе, хотя и пытался стать подмастьерьем мраморщика, и, кажется, стекольного мастера. В конце— концов, он подался на восток, на войну то ли в Хосул, то ли в Скемеран, то ли с ибехлетянами. — Мнелопена не сдержала горестного вздоха. — Храни его Бог, хоть он и дурак. Вот бы однажды он вернулся, ну или приехал бы просто повидаться.

— А что отец?

— Умер, от простуды.

Сказав это, Мнелопена вдруг с удивлением поняла, что делиться своей скорбью с Гюрзом проще, чем с кем бы то ни было другим, хотя как раз он, казалось, менее всего подходил на роль внимательного слушателя.

— В последние дни он настолько исхудал, что его могла переносить на руках даже я… Кто же знал, что так будет? Он впервые поехал на север и попросту не подумал, что холод это не шутки и может быть опасен.

— От простуды не умирают. Это была не простуда, а ангина.

— Что?

— Мерзкая штука, которая случается от морозов. В наших краях она почти не встречается, но если южанину сходу очутиться в северной зиме — то здрасьте.

Гюрз пнул зелёный от мха скелет чудовища ногой и направился к Мавлу, чтобы помочь ему перенести большое сухое полено, взявшись с другого конца.

— Я так потерял троих соратников в Имвире: у подножий было тепло и они оделись кое— как, но на вершинах— то холодина. И после ночи на камнях все трое скончались в лихорадке.

— А сейчас? — Спросил Мавл, — Сейчас у тебя есть друзья? Готов поспорить, ты чудовищно одинок.

Гюрз не обиделся на вопрос, а только стал задумчив.

— Ну, сейчас— то да: кто помер, кто скрылся с глаз, кто завел другую жизнь. Да и я сам, пока год торчал у Гелевка, мало кого из людей видел.

— Я не об этом. Есть в мире люди, которым ты нужен? Не как слуга, наёмник или мужик на одну ночь.

— Опять в душу лезешь, рыжий чертила. Ты ко мне вататься собрался?

— Господь Бог послал тебе людей, которые могут стать твоими друзьями, настоящими друзьями. Вот я, например, хотя это и дастся мне непросто.

— Ты мне в друзья даром не нужен. Зуб даю, что ляжешь с трёх чашек вина, так что даже посидеть— выпить с тобой не получится.

Тут Мнелопена подумала, что Гюрз едва ли вообще знает, что такое дружба, или позабыл ее, если когда— то и имел друзей. Во всяком случае, он так легко рассказывал о том, как гибли его соратники и с каким равнодушием он терял девушек, ещё и сопровождая свои истории сарказмом и приземлёнными шутками, будто не придавал людям в своей жизни никакой ценности. В этот момент Мнелопена во второй раз ощутила к Гюрзу жалость, хотя, казалось бы, он заслуживал только гнева и презрения. Да и самой Мнелопене вдруг стало досадно при мысли о том, что Гюрз и к ним ничуть не привязался, и мог бы в любой момент бросить их, если бы не необходимость.

— Я сегодня сплю. — Заявил Гюрз безапелляционно, сразу усевшись и скидывая сапоги, — Мне уже вот тут сидит вас ночами караулить.

— Мы с Фослюром посторожим. — Вызвался Мархалад, — Мне спать неохота, а он всё хочет поискать каких— то особых ночных жуков, которые, положа руку на сердце, ни на грош не интереснее, чем дневные жуки.

Тихая душистая ночь спускалась на их лагерь, и Мнелопена засыпала, думая о всяком, позабыв прошлые тревоги и прогнав мысли о грядущих. Почему-то ей было тепло и безопасно, и к каждому из людей в её отряде она испытывала тепло, будто по ходу пути все они становились уже не просто спутниками, подчас невольными, а настоящими друзьями. И, к большому её удивлению, для Гюрза в её сердце тоже нашлось тепло, порождённое во многом, наверное, тем состраданием, что она испытывала снова и снова, слушая его и узнавая подробности его жизни.

Но новый день готовил новые приключения.

Глава 8

Неприятности начались утром шестого дня пути. Когда отряд проснулся, то обнаружил, что Фослюра и Мархалада нигде не было. Их плащи оказались разбросаны, один сапог, перчатки и медная кружка валялись в стороне, а трава вокруг стоянки была примята, будто по ней кто— то катался. Гюрз минут десять ходил вокруг поляны, рассматривал следы, морщился, а потом покачал головой и сказал:

— Это людоеды, не сомневайтесь. Утащили к себе в холмы, как куница двух курей. Да— а, ну и дозор, тоже мне!

И, как ни в чём ни бывало, пошёл собирать дорожные сумки, будто всё происшествие состояло в том, что отряд потерял крышку от котелка.

У Мнелопены всё внутри оборвалось и затряслись от ужаса колени.

— Что же делать? Боже! — Залепетала она, — Гюрз, их надо спасать!

— Да пусть себе подыхают. — Тот только отмахнулся, — По мне так без этих двоих и дышать легче стало.

— Но ведь...

— А коли там людоеды, то кому с ними драться, мне? Извините, но, помнится, я обещался сопровождать и защищать только вас, хозяюшка.

В панике Мнелопена утратила самообладание и плохо понимала, что делает: она крепко схватила Гюрза за руку, так что даже ногти впились ему в кожу. Глаза девушки были полны слёз.

— Умоляю тебя, спаси их!

— Нужно оно тебе?

— Не ради них, ради меня, прошу! Я знаю, что ты можешь, потому что ты прекрасный воин. — Срывающимся голосом сказала она, — Да это же сам Бог даёт тебе возможность хоть раз направить своё воинское мастерство на доброе дело — спасти человека от страшной участи!

Олофирь молча наблюдала за этой сценой; она, может быть, и хотела поддержать Мнелопену, но понимала, что любое ее вмешательство сейчас может только обозлить Гюрза. Тот молчал, но на его лице ожесточение сменялось сомнением.

— Гюрз, я не приказываю, а умоляю! Ну что мне сделать? Они оба глупые и наивные, ты прав, но ведь живые люди, ведь с нами ели из одного котелка… Нельзя же так, неправильно это…

Гюрз невольно бросил взгляд на небо, будто и впрямь устрашился Божьего гнева. Несмотря на свой прагматизм, возведенный в абсолют, он все же не был лишён определенной религиозности.

— Да и потом, если ты не пойдёшь, тогда я сама возьму меч и отправлюсь их выручать. — В искренности этих слов, правда, Мнелопена сама тут же усомнилась.

Он нахмурился и подумал с минуту, а затем раздосадованно бросил сумки на землю.

— И— эх! Ну, ты учти: если этих придурков ещё не зарезали людоеды, то они об этом пожалеют, потому что тогда обоих прибью я. — Он снял с поклажи на осле короткий меч Мавла и свой кривой кинжал и бросил оба клинка юноше. — Бери. Идёшь со мной.

— Я!?

— Нет, мать его, осла с собой поведу! — Рявкнул убийца, — Бери железо и вперёд.

— Но он не готов! — Воскликнула Мнелопена, — Он же…

— А что готов? Прятаться под юбкой, когда вражина дышит в спину? Здоровый лоб, руки— ноги на месте, а всё не готов. Мне одному, что ли, отдуваться прикажете?

— Он прав. — Тихо проговорил Мавл, — Зачем я тогда вообще пошёл с тобой, если при первом же испытании струсил? Что мне, только есть, спать и любоваться видами? Умру так умру, но пускай хоть как мужчина.

— Но ведь...

— Это же Спалаад, Мнелопена! Рано или поздно каждому из спаладянских мужчин всё равно придётся столкнуться с людоедом, и вот, мой черёд настал. Такова наша доля.

Мнелопена была готова расплакаться. Совсем утратив волю, она потрепала Мавла по волосам, зачем— то поправила на нём одежду и пропищала:

— Ну, ты там поосторожнее только… На рожон— то не лезь.

— Чтобы не лезть на рожон, ему надо было родиться в каком— нибудь там Фарфаризе или на Долотрики, а не в этой дыре. — Хохотнул Гюрз, — Не боись. Просто надо убить людоеда до того, как он убьёт тебя — вот и вся наука. Математика!

Мавл мало что знал о мире вне Спалаада, но, как говорили, людоеды водились везде и всюду, только в разных землях они были разных видов. В Ганимеях, крупнейшем горном хребте Запада и вообще всего материка, обитали великаны, на севере — тролли; тут, в центральных частях материка, человекоподобные людоеды, пещерные жители, которых называли троглодитами. На востоке напастью людей были племена огров, на юге — плотоядные обезьяны и разумные великаны под названием ганахим, которые подчас образовывали целые царства, преисполненные греха и насилия.

Людоеды мало чем отличались от зверей кроме того, что были чуть поумнее и дикой исконной ненавистью ненавидели людей и всю жизнь вели за ними охоту. И если медведь или кабан нападал только из— за голода или защищаясь, то людоедам было в радость само насилие над людьми безо всякой нужды. Кроме того, в отличии от зверей они верили в богов и имели мерзкий языческий пантеон, кровожадный и похотливый. Сколько Мавл себя помнил, все всегда говорили о людоедах: деды ворчали, что чудовищ нынче слабо бьют, а в прежние годы их били лучше, охотники у костра за ужином обсуждали случаи с охоты, где встречали людоедов посреди чащобы или в темных ущельях; бабы и старухи охали и жаловались, что житья нынче не стало, воины хвалились победами, а дети ходили в дикие леса и холмы и бросались в берлоги камнями, чтобы потом с визгом сломя голову бежать прочь.

Несколько раз Мавл сам видел на тракте войска, бесконечные вереницы солдат, марширующие в сторону Оломина и Каштановой Речки, и это грозное, но и гнетущее зрелище навсегда отпечаталось в его памяти: тусклый блеск военной бронзы кирас, стройный топот солдатских сапог, облака пыли, лес копий на фоне громадного рыжего солнца и тихий ропот в толпе зевак:

— Огров идут бить… Или великанов… С Богом, братцы…

Никто не знал, кончится ли когда— то эта напасть, и людоеды во многих землях уже давно стали восприниматься как досадный, но естественный факт жизни, как, скажем, кусачие слепни в июле.

Учёные мужи могли немало рассказать о многовековых войнах рода человеческого с людоедами, но Мавл, выросший в глуши, знал только отрывки предания со сказками и легендами вперемешку. В незапамятные времена сюда, на материк Иселена, с юга пришёл великий народ ильманг, гонимый со своей далёкой родины яростными иноземными захватчиками— кочевниками. Придя в Иселену, ильманг возглавили и подняли местные народы — тогда ещё бывшие дикарями, не знающими даже обработки железа, — на войну с людоедами, которые держали пещерные народы в страхе и терроре. В течение трёх последующих веков ожесточённых сражений огромное число этих тварей было истреблено объединившимися людьми, а прочие изгнаны в наиболее глухие и дикие части материка: горы, холмы, пещеры, болота, овраги и в самые дремучие леса. Казалось, человечеству стоит совершить последний рывок и добить людоедов в их логовах, но именно в этот роковой час оно будто выдохлось: ильманг стало больше занимать строительство империи на подвластных им диких землях, возведение дворцов и раскопка шахт, а подвластные им варварские племена объединялись в народности, образовывали государства и начинали усобицы, деля земли и ресурсы и улаживая обиды. Они не истребили людоедов со света тогда, и теперь чудовища снова множились и набирали силу, а потомкам предстояло пожинать плоды ошибок своих предков.

По пути Гюрз молчал, и потому молчал и Мавл, хотя на деле ему сейчас хотелось без умолку болтать, только бы отвлечься от страха, от которого крутило живот и тряслись руки. Ещё никогда в жизни Мавл так не боялся, едва ли не до слёз, и все его мальчишеские фантазии о доблестной победе над своим первым людоедом обратились позорным желанием к маме, в безопасный дом. Внезапно презрение и ненависть к злобному соратнику сменились острым ощущением единственной надежды и надёжного товарища, и в этот момент особенно вспомнились слова купца о том, что защитников не выбирают, а благодарят за того, который есть. Мавл смотрел в широкую спину Гюрза, шагавшего впереди своей обычной небрежной походкой, и в глубине души недостойно надеялся, что в бою ему удастся отсидеться, не подставляясь под удар, пока всю самую сложную часть боя Гюрз возьмёт на себя.

Шли они с часа два. Гюрз был всё также спокоен и равнодушен, а Мавл всё также дрожал, оглядывался по сторонам и рассматривал следы под ногами, гадая, что из них медвежья лапа, а что — стопа людоеда. По мере приближения к гряде равнина пошла холмами и оврагами, тропа запетляла меж крутых обрывов, и теперь путники поднимались вверх. День, однако, набирал силу, шагать по жаре и в духоте было утомительно, и вскоре взяли привал, усевшись неподалеку от тропы в известняковом каньоне под естественным навесом из белой породы.

Был удивительно мирный час: ярко светило солнце, пели птицы, где— то рядом журчал ручей, а над путниками раскинулись кроны раскидистых вязов, укрывшие их в тени. Мавл, однако, так нервничал, что безмятежность этого пейзажа показалось ему издёвкой. Наконец он не выдержал:

— Если спаладянский мужчина сам никак не может убить людоеда, то взрослые мужчины берут его с собой на вылазку и специально ведут в те места, где людоед точно водится. Так сказать, лицом— к— лицу, чтоб уж наверняка.

Равнодушный Гюрз жевал халву с курагой и на него даже не смотрел.

— И что? Водили тебя на такую охоту?

— Нет. Глава сказал прочим парням взять меня с собой, но они его не послушали. Собираясь на вылазку, они смеялись и препирались: забирай его в свой отряд ты! Нет, сам забирай! Мне он не нужен! Ну и остался я ни у дел…

Тут Мавл понял, что его голос поменялся от былой досады и обиды, и сам он сжал кулаки, а потому замолк и попытался взять себя в руки.

— Сдалась тебе эта грёбаная охота на людоедов. Мало, что ли, веселухи в жизни? Это же всё равно, что самому захотеть сходить к зубодёру.

— А иначе жизнь свою не построишь. В нашем краю про парней, которые долго не могут убить людоеда, с насмешкой говорят, что он "в девках ходит".

— Придурки, вы все. — Зло сказал Гюрз и сплюнул, — Будь моя воля, я бы ходил "в девках" хоть до самой старости и в гробу бы видал всех этих огров и мантран.

— Да я бы и рад. А как жить, как пожениться? Как сесть за одним столом со взрослыми мужчинами и стариками, если ты ещё себя не показал?

— Срал я на них на всех, на мужчин и стариков в том числе. Целая шкура и зубы на месте — да это же половина счастья в жизни, а тут у вас, значит, гребаная традиция самому лезть на людоедов. Ну не дурь ли?

Мавл подумал, что Гюрз мерит любое жизненное обстоятельство своей меркой, забывая о том, что мало какие люди обладают таким же как у него драконьим характером, позволяющим ломать любые устои и порядки. Вместе с тем он ощутил нечто вроде облегчения и даже благодарности Гюрзу за то, что он отмёл все те обвинения, которые окружение Мавлу предъявляло ему уже многие годы, как какую— то чепуху. Ему даже пришло на ум, что, возможно, в том, как этот жестокий человек оценивал людей, было больше честности, нежели в “нормальном мире”: Гюрз был нелицеприятен, он грубил знатным и проводил время с жалкими, он отметал любые общепринятые мнения о правильном и неправильном, оценивая людей своей собственной мерой, и заслужить его уважение нельзя было исполнением формальностей — только конкретными поступками.

Тогда Мавл решил спросить прямо:

— Ты что, совсем не боишься? Если уж мы начали говорить откровенно, то я завидую твоему спокойствию, и сейчас, и вообще.

— Я уже говорил, рыжий: что храбрость, что страх — всё дурь. Ты либо умеешь драться, либо нет.

— Математика?

— Ха, точно!

— В математике цифра, там всё точно известно. А в бою… Как карта ляжет, будь ты даже опытным воином.

— Ну давай, похнычь ещё.

Для общения с ним, безусловно, требовалась изрядная выдержка. Снова повисла тишина, и Мавл вздрогнул, когда в ветвях внезапно спорхнула большая птица.

— Что делать будешь, когда всё кончится? — Спросил он, и тут же поправился, — Если всё кончится.

Он не только хотел отвлечься от страха, но у него в самом деле вызывала вопросы вся эта история с тем, что Гюрз, этот изверг и убийца, в конце— концов будет просто отпущен на волю. Где, вероятнее всего, возьмётся за старое.

— Я, может, на север поеду. — Кратко ответил тот, — Надоело мне тут.

— Куда тебе? Там, как говорят, везде законы строгие, а народ куда как порядочнее нашего, так что разбойничать как тут у тебя не выйдет.

Гюрз только задумчиво смотрел в горизонт.

— Сам подумай — борделей там нет, за убийство казнят тебя самого; да даже за меньшее преступление, например, воровство или оскорбление, придётся нести ответ. Твой ли это мир?

— Да ты чесслово прав, Рыжик. Об этом— то я как то и не подумал. — Ухмыльнулся Гюрз и почесал щетину, — Здесь— то, на юге, ноги раздвинут по щелчку пальцев, а там для этого, поди, сразу жениться надо.

— Что, только этим всё и определяется?

— Чуется мне, ты не успокоишься, пока я не превращусь в святошу. И что прикажешь делать? Поститься и жевать перловку с репой? Хоть рай, хоть ад — да ни за что.

— Я не об этом.

— А о чём?

— Начни хотя бы с основы основ: не делай другому того, чего не желал бы себе. Значит, прежде чем сказать или сделать — поставь себя на место человека.

— А если снять бабу в борделе? Никого ведь не обидел.

— Ну, вот и подумай — хотел бы ты такой же участи для своей сестры или матери.

Гюрз не ответил, только скривил губы и потёр травмированный глаз.

— Грех всегда требует чужой крови, Гюрз. Всегда просит принести кого— то другого себе в жертву. Для воровства нужно чужое имущество, для блуда — чужое тело, для гордыни — чужое поклонение. Оттого грех суть всегда посягательство на чужое… Поэтому, становясь грешником, ты становишься всеобщим врагом.

Мавл высказал ему свои самые сокровенные мысли, которые никогда никому прежде не говорил, до того они были для него святы. Впрочем, сложно было сказать, тронули ли они Гюрза, но, во всяком случае, он промолчал, и не стал ни спорить, ни высмеивать.

— Ладно— ладно. — Наконец убийца встал, потянулся и покрутил плечами, — Если на сегодня проповедь окончена, извольте, мудрейший, поднять свои праведные булки и проследовать в логово людоедов.

Наверху раздавался шум и приглушённые голоса. Гюрз с Мавлом осторожно вскарабкались по пологому склону, и, спрятавшись за зарослями кизила, увидели перед собой поляну в ложбине меж двух крутых холмов.

Там было пятеро людоедов. Они все собрались у большого костра из больших дубовых поленьев, сложенных колодцем, где в углях в глине запекалась туша дикой свиньи, а рядом на камнях бурлил и стучал медной крышкой большой котёл со стряпнёй. Главарём, очевидно, тут был громадный людоед племени кенаан: мощно сложенный примат с угольной кожей и чёрной гривой от затылка до спины. Он нацепил на свои волосатые лапы браслеты, кольца и бусы, отобранные у людей, а на шее у него висело ожерелье из человеческих ушей и больших пальцев. Рядом сидел ещё один кенаан, поменьше, с бородой клочками и горбатый. Кухарил у котла какой— то уродец с короткими ножками и нелепым длинным языком до живота. Мавл не мог опознать этот вид людоеда, но их разнообразие было так велико, что многие пока ещё не имели и названия. Четвертым людоедом был безобразный карлик, видимо, переселившийся с гор на западе, где обитали их племена — он носил уродливый доспех из кожаного панциря с медными бляхами и кольчужной сеткой и рогатый шлем. Как говорили, карлики были единственным видом людоедов, которые носили доспехи, да и в целом были поумнее прочих. На шлеме он зачем— то выцарапал собственное имя на фергале, местном человеческом языке: Уннуд. Он копался в большом сундуке, иногда выуживая из него разные вещи и раскладывая их на земле в несколько куч. Пятым был настоящий огр— гигант, и оставалось лишь гадать, как он сумел забрести так далеко на запад и что тут забыл.

— Ну как? — Спросил Мавл тихо, хотя и сам тут же понял, насколько глупо звучит его вопрос.

— Просто превосходно, сбываются все мои мечты. — Прошипел Гюрз, — С ног сбился — искал именно такую компанию.

Холм, что был справа, по всей видимости, и служил чудовищам жилищем: по нему поднималась выбитая в известняковой породе лестница, на склонах стояли какие— то примитивные навесы из палок и длинные колья с насаженными на них скелетами и головами, а наверху, почти что у самой вершины, была пещера, огороженная кривым частоколом из грубых брёвен.

Соратники съехали обратно по склону. Гюрз уселся на известняк, подумал, потом сказал:

— Ты видел? В обход их поляны есть подъём к пещере, и, если будем идти тихонько, то, может, удастся миновать этих гадов без драки и аккуратно вывести пленных… А лучше ещё и вынести чего— то из награбленного добра.

— Дозорных наверху не видать. Они, наверное, и не ждали, что кто— то может к ним заявиться сам. — Мавл пытался вести себя непринуждённо, но так нервничал, что теребил одежду и говорил сбивчиво, — То жирное существо с быка размером — это что, огр?

— Собственной персоной. Вот тебе ещё одна веская причина, почему нам хорошо бы пойти в обход.

Мавл сейчас был готов принять любой план, который позволил бы ему избежать встречи с теми чудовищами, которых он там увидел, и без споров последовал за Гюрзом. Они действительно смогли взобраться наверх незамеченными: компания людоедов внизу была целиком поглощена делёжкой ужина, и у них уже завязывалась драка.

Вся площадка у пещеры была усыпана костями, а к сухому погибшему ясеню было привязано несколько скелетов. Стоял ужасный смрад гнилого мяса, повсюду лежали обрывки ржавых железных цепей и конопляной верёвки, а в огромном пне для разделки мяса торчал жуткого вида топор в почерневшей крови. У входа висели целые гирлянды черепов людей и зверей, а стены были исписаны примитивными наскальными сюжетами охоты, сношений, насилия, руганью на первобытном языке людоедов и разной похабщиной. Не было никаких сомнений, что пленников, живыми или мёртвыми, людоеды прячут здесь. В ствол старого высохшего ясеня вонзилось с два десятка мечей — так людоеды коллекционировали их, собирая с тел павших воииов. Гюрз осмотрелся и обратился к Мавлу.

— Точно не хочешь прихватить, что есть, и обратно? Мечи хорошие, продать можно дорого.

— А как же ребята?

— Ну, скажем, что они всё.

— Вот ты подонок!

Гюрз глянул на него, явно всерьёз раздумывая над своим предложением, но потом всё же крадучись направился ко входу в людоедово логово, ступая удивительно тихо, хотя кости и всякий хлам мешались под ногами.

— Сразу в пещеру не пойдём. — Прошептал Мавл, — Наверняка они есть и там... Если уже не приготовили на нас засаду.

— Тише.

— Давай знаешь, что сделаем…

— Тишина, я сказал.

Гюрз взял с земли ветку и постучал ею по стене пещеры, но ответом ему было молчание.

— Гюрз, если бы там были люди, они бы наверняка уже дали знать, и…

— Умолкни! — Рявкнул Гюрз.

В этот момент из тьмы пещеры со звериным рыком вылетел рослый людоед, похожий на бритую обезьяну со свиными бивнями; он сшиб Гюрза с ног, оба покатились вниз по склону по кустарникам и очутились аккурат на той самой поляне со всеми прочими. Весь план по незаметному спасению, таким образом, пошёл насмарку.

Гюрз вскочил на ноги, ловкий, как рысь, шипя и сквернословя. Он выхватил из свиной туши большой разделочный нож, пнул обезьяну сапогом под колено и молниеносно ударил людоеда ножом в шею и три раза в грудь. Тот захрипел, схватился за горло, куда— то зашагал, а потом упал на землю и забился в судорогах, истекая кровью. На Гюрза тут же напрыгнул со спины языкастый повар, обхватил его своими короткими ножками и попытался выцарапать глаза, яростно вопя, но Гюрз швырнул его через плечо оземь, оглушив; потом взял за шкирку и бросил прямо в кипящий котёл, который накрыл сверху крышкой.

— Ну! Давай остальные! — Заорал он прочим людоедам, широко расставив руки.

Чудища явно опешили, внезапно встретив столь яростного врага и от такой демонстрации жестокости; они, переглядываясь, глухо рыча и бормоча какие— то проклятия на своём уродливом языке, окружили Гюрза, а потом накинулись всем скопом. Гюрз поджался, как хищник перед прыжком, а затем бросился навстречу самому крупному из кенаан, тому самому вожаку. Он увернулся от страшной тяжёлой дубины, поймал волосатую лапу, и, подпрыгнув, обхватил её своими ногами, да так и полетели оба на землю. Людоед ревел от боли и извивался, но Гюрз держал крепко; он поднапрягся и борцовским приёмом выломал врагу руку в локте. Оглушительный вой огласил все холмы, кажется, на несколько лиг вокруг.

— Меч мне, живо! — Рявкнул Гюрз Мавлу, который, опешив от ужаса, просто стоял там, наверху, как дурак, и смотрел на бой.

Не дождавшись меча, Гюрз снова поднялся и снова его сбили с ног, на этот раз карлик Ууд. Он сглупил: вместо того, чтобы сразу помочь соратникам и прибить Гюрза, он зачем— то стал искать своё оружие. Хотя теперь Уннуд и вооружился круглым кулаковым щитом и копьём (совершенно неудобным в таком бою), но в одиночку у него шансов не было. Короткая драка на земле — и Гюрз сумел достать свой кинжал и пырнул людоеда в живот. Тот, скуля, попытался уползти на четвереньках, но Гюрз взял его за волосы, задрал голову вверх и перерезал горло. Он снова приготовился к драке, теперь уже с двумя уцелевшими противниками: кенаан и огром, однако их рядом не было. Видя, что Гюрзу приходится туго, их наконец отвлёк на себя Мавл.

Оба чудища взобрались за ним по склону, распознав для себя добычу попроще, а Гюрза доверив Уннуду. Теперь Мавл бестолково махал своим коротким мечом, отчаянно вопя и пытаясь отогнать двух людоедов, а на глаза у него наворачивались слёзы паники и страха. Гюрз пинком подбросил копьё Уннуда с земли в воздух, поймал его за древко, перехватил поудобнее и метнул в кенаан, но с такого расстояния промахнулся. Тогда он стал карабкаться по склону на выручку товарищу.

Черномордый кенаан переглянулся с огром, а потом разбежался и прыгнул на Гюрза сверху—вниз, но налетел на его бронзовый клинок и свалился в песок с раной во всю грудь. Следом по склону кубарем скатился Мавл, который потерял равновесие на краю обрыва, когда попытался избежать хватки огра, а тот стоял наверху и ржал так, что брюхо тряслось.

Раненный Кенаан поднялся на ноги и схватил Гюрза за одежду, но тот ударил людоеда щитом по затылку и вонзил меч в шею. Огр свалился сверху и ударил Мавла дубиной, но тот отпрыгнул назад и упал на землю. Тут же Гюрз широким взмахом ударил огра и разрезал ему живот, но лезвия хватило только вспороть толстую шкуру, не нанеся раны. Огр схватил меч Гюрза лапой прямо за клинок, вырвал и бросил землю: его ладони были такими мозолистыми, как кора, что их было ничем не порезать. Тут же людоед поймал Гюрза за горло, прижал к скале и был уже готов придушить, но в этот момент подоспел Мавл. Он взялся за рукоять меча Гюрза обеими руками, закричал и с разбегу вонзил меч людоеду в спину, в поясницу. Конечно, эта нелепая атака и близко не стояла даже с рядом с самыми неуклюжими ударами Гюрза, но клинок утоп в плоти по самую рукоять. Огр заревел, закрутился замахал лапами, пытаясь достать меч Мавла, но на глазах слабел от тяжёлой раны. Вскоре он упал на колени, истекая кровью, а потом повалился лицом в землю и издох.

— Дай мне меч!

Мавл очнулся, вырвал меч из туши огра и обеими руками бросил его Гюрзу, а тот поймал, мигом обернулся к людоеду и сел в боевую стойку. Будь кенаан поумнее, то, конечно же, сбежал бы, видя участь своих соратников, но сейчас он впал в боевую ярость и бросился в атаку.

Несмотря на свою злобу и звериную силу, он был обречён. Гюрз принял на щит два удара, потом с силой отбросил руку людоеда в сторону и треснул кромкой щита в грудь, да так, что весь дух выбил. Людоед пошатнулся и разинул пасть, пытаясь вздохнуть отбитыми лёгкими, но Гюрз в тот же миг вонзил ему меч снизу под рёбра, рассек внутренности и достав до самого сердца. Кровь хлынула ему на руки, и он зарычал от азарта и злости, а потом отпихнул от себя людоеда и тот скатился по склону в пыли.

Бой стих, и над косогором повисла тишина. Мавл молчал, не зная, что делать; у него колотилось сердце от восторга, потрясения и ужаса разом. Гюрз огляделся, потом подошёл к огру и повалял голову монстра ногой по земле, как мяч.

— Тебе редкостно повезло, рыжий. Обычно огры могут выдержать с десяток таких ранений, а у тебя, ты глянь, помер сразу.

Он развернулся и пошёл на поляну. Тот громадный вожак со сломанной пополам рукой рычал и скулил, пуская слюни, но всё ещё жаждал мести и крови: он очнулся, встал на четвереньки и стал ползать и искать себе оружие. Гюрз подошёл и с размаху пнул его сапогом в лицо, лихо присвистнув; потом уселся сверху, прижал глотку коленом и с размаху вбил край щита прямо в пасть, вышибив все зубы и разломав челюсти. Затем он взял свой меч и зарезал им монстра. Всё было кончено.

Глава 9

— Пятерых! — Бормотал Мавл позади, — Господь Праведный, ты пятерых зарубил, в одиночку!

— Да— да, только в щёчку меня не целуй. — Прохрипел Гюрз.

Он постоял, согнувшись пополам и опираясь ладонями о колени, а с его жёстких волос на песок капал пот. Потом он осмотрел свой меч, вытер его тряпицей и что— то тихо пробормотал себе под нос. Руки у него заметно дрожали.

— Гюрз, клянусь, я всем расскажу о твоём подвиге! Такое не должно остаться забытым! Говорят, что всего один убитый людоед искупает человеку сразу сто грехов, и…

— Лучше отыщи мне вина, горячей жрачки и тёлку! — Рявкнул тот, и Мавл замолчал, почувствовав раздражение соратника.

Стоило отдать ему должное, он ни капли не кичился и не гордился такой неслыханной доблестью, хотя многие мужчины на уши поднимали всю округу, забив одного— единственного людоеда. Однако, что изумляло Мавла ещё больше, так это его собственный подвиг: он убил людоеда, и не абы какого, а одного из сильнейших — огра. Это случилось. То, что многие годы камнем лежало на душе Мавла как долг и тягостное испытание, оказалось разрешено в один миг. Для спаладянского мужчины это было событие из тех, в которые сперва сложно даже поверить, настолько они хороши, как, например, согласие любимой девушки выйти замуж или найденный при пашне самоцвет. Это было таким переломом всего жизненного уклада, что в Спалааде и Магледах говорили, что мужчина рождается трижды: когда покидает утробу матери, когда познаёт женщину и когда убивает людоеда. И вот, Мавл стоял, потрясённый, и глупо улыбался; его трясло и от пережитого ужаса, и от восторга.

Его соратник, однако, явно был настроен куда как более прагматично. Ууд ещё не перестал дёргаться, а Гюрз уже повыдёргивал из его ушей золотые серьги и кольца из носа, а потом и у прочих людоедов. У одного из них перстень с топазом никак не слезал с толстого пальца, и Гюрз, не задумываясь, его отрубил. Мавлу было ничуть не жаль людоедов, но он с содроганием думал, что так же хладнокровно этот головорез обирал и человеческие тела.

— Нужно найти Мархалада и Фослюра… Если они ещё живы. — Мавл содрогнулся от страшной догадки, глянув на тушу на костре.

— Ну, так ищи.

— Помочь мне не хочешь?

— Да погоди ты, дай прийти в себя. У меня шила в жопе нет, в отличии от вас всех.

Он побросал добычу в мешок из— под съестных припасов, уселся на камень, закрыл лицо руками и так и сидел, а Мавл послушно ждал в молчании, не решаясь потревожить своего сумасбродного соратника. Но спустя пять минут всё же заговорил, от пережитого потрясения будучи не в силах долго молчать:

— Мой отец всегда говорил, что мужчина главный не просто так, а потому, что принимает на себя все удары жизни, как мы с тобой сейчас. Голод, тяжкий труд или налёт людоедов — всё должен встретить грудью мужчина, чтобы его женщина и дети могли спать спокойно. Я вот думаю, что мы…

Гюрз так и сидел, сгорбившись. Он повертел в руках добытый браслет с искусным барельефом и глухо спросил:

— Хочешь с ней переспать?

— Я… Ну и вопросы у тебя… Знаешь что, Мнелопена...

— Я, ме, бе. — Передразнил Гюрз и сплюнул, — Да или нет?

— Похоть тут не причём! Тебе не понять, что…

— Так я и думал. — Ухмыльнулся Гюрз. Хмурым он выглядел ужасно, но когда улыбался, то и вовсе походил на демона, — Ну, и в чём проблема? Ты вон людоеда убил, сейчас иди и похвастай. Можешь поверить на слово, баб это впечатляет так, что дальше и стараться не нужно — только расчехляй.

— Но это сделал не я! Ты их всех убил, а я...

— Хватит мяться, как девка. — Вдруг Гюрз вскочил и дал ему затрещину, так, что в ушах зазвенело, — Он был жив, а потом ты пронзил его мечом и он сдох. Это и называется убить. Математика!

— Я не девка!

— Да? Мужик, значит? Ты уже сколько вокруг нашей хозяюшки танцуешь, а воз и ныне там.

— Я тебя предупреждаю, Гюрз. — Прорычал Мавл, — Если ты её хоть пальцем тронешь…

— Я могу отыметь её этим же вечером, и что тогда? Вынесешь мне второе предупреждение? — Тут Гюрз ещё раз треснул Мавла ладонью по уху. — К концу путешествия, думаю, их будет уже с три десятка.

Юноша сперва замер, оглушённый, а потом бросился на Гюрза с кулаками. Но, конечно же, ничего у него не получилось: Гюрз захватил его шею в сгиб локтя. Руки у него были такими жёсткими, будто вытесаны из дерева.

— Святошей быть хорошо, но не нужно. Иначе и жизни не увидишь. — Прошипел он Мавлу в ухо, — Хочешь вкусно есть, крепко спать и за сиськи подержаться — изволь и нагрешить. Усёк?

— И стать чудовищем вроде тебя!?

— А иначе так и будешь пялиться на свою девку, пока какой— нибудь бойкий кабанчик её не приберёт к рукам.

И он отпустил Мавла, пнув его под зад, и сказал:

— Я так думаю, ты давно что— то хочешь мне сказать?

— Да, хочу!

— Так говори, делов— то.

Мавл плохо себя контролировал, и всё внутри у него дышало яростью и горечью, которую он сам не мог объяснить до конца. Он ткнул в Гюрза пальцем и почти что прокричал:

— Мне мучительно завидно, я завидую твоей силе, твоей наглости, да даже твоей порочности! Хотел бы я тоже переступить эту внутреннюю черту и взять эту жизнь за глотку, как это сделал ты. Но я не могу, потому что я слабак. — Тут он сник и покачал головой, — Это ты хотел услышать, да?

Гюрз ничего не ответил, только посмотрел на Мавла, о чём— то раздумывая. Потом сказал:

— Ха, да я тебя ещё научу драться. Ты в своём первом бою с людоедами не обгадился от страха и не сбежал, а это уже многого стоит. Все задатки бойца есть.

— Научи, чтобы я мог набить тебе рожу. — Проворчал Мавл, потирая шею, — А пока, если обидишь Мнелопену, то… Пускай и не в честном бою, то ночью я точно зарежу.

— Ну, коли так, то её дырки в безопасности.

— Что же ты за мразь!

Тут Гюрз ухмыльнулся и поднял с земли свой кривой нож.

— Так уж и быть, скальп с огра сниму сам. Но это только в первый раз, потом сам, понял?

— Скальп? — Растерянно переспросил Мавл.

— А как ты собрался своим дома доказывать, что убил аж целого огра? Уж извини, солнце моё, но наслово тебе верится слабо.

Это было верно: в доказательство своего подвига нужно было принести и показать людям голову или скальп убитого чудища. Для сохранения её выдерживали в специальных бальзамах, а если их не было, то просто пропитывали смолой или солили. И уж тем более доказательств потребовали бы от тихони— Мавла, от которого никто не ждал, что он хоть когда— то победит пускай самого тощего трупоеда, не говоря уже об огре, для боя с которым подчас требовался десяток хороших солдат.

Гюрз, вздыхая и ворча, закатал рукава и взялся за работу (и резал с большим знанием дела), а Мавл, стараясь не смотреть на это тошнотворное зрелище, отправился к пещере, перешагивая голые рёбра и черепа.

— Фослюр! Мархалад! Ну, парни, откликнитесь!

Однако ему никто не отвечал, и на Мавла накатывало отчаяние — неужели опоздали? Неужели ребят постигла страшная мучительная смерть?

— Ха! — Крикнул позади Гюрз и помахал в воздухе огромным скальпом с головы и лица огра, как тряпкой, — Готово! У них наверняка тут припасена и соль для жрачки, так что сейчас всё сделаем.

Он стал осматривать поляну, разбрасывать добро людоедов и что— то бубнить себе под нос. Похоже, его и впрямь больше интересовала добыча, чем пленники. Но Мавл вдруг услышал и другой голос — он звучал приглушённо и доносился откуда— то справа. Юноша подбежал к краю холма, где был крутой обрыв, и обнаружил там грубую деревянную клетку из связанных пенькой толстых сучьев, которая была подвешена на канате за деревянный столб и болталась высоко над землёй. Вероятно, людоеды таким образом держали наиболее хлопотных пленников, тех, кто особенно ожесточённо сопротивлялся и пытался сбежать: даже если было разломать клетку, то беглеца ждало бы только падение на камни внизу.

Оба были там, целы и невредимы. Вероятно, от съедения их спасло то, что у людоедов уже была добыча, та самая свинья, и пойманных людей они оставили “на потом”.

— Парни! — Крикнул Мавл и рассмеялся от радости, — Едва вас нашёл! А ну, сидите— ка спокойно, не то оборвётесь. А лететь тут, знаете ли, долго.

Он вспорол верёвки на крышке клетки, подал ребятам руку и помог им взобраться на твёрдую почву. Мархалад злился, бранился и проклинал людоедов, а Фослюр просто сидел на земле и молчал, белый как снег. Подошедший Гюрз осмотрел его и спросил:

— Ты что, обоссался?

— Гюрз, замолчи, пожалуйста. — Строго сказал Мавл, — Не говори ничего.

Тот, как ни странно, пожал плечами и действительно замолк. Мавл подумал, что Гюрз в бою разрядил тот запас ярости и жажды крови, которые копились в нём многие месяцы, и поэтому какое— то время будет поспокойнее.

В глубине пещеры сидело сразу семнадцать человек. Все они были связаны верёвками и цепями, кто по одному, кто с другими пленниками, а кто— то и вовсе подвешен за ноги к потолку. Тут же лежали скелеты, кости и черепа тех бедолаг, кто попался и не сумел освободиться из плена, а в углу стояла ржавая железная клетка.

— Это не людоеды, Дольф! — Раздался голос в темноте, — Это точно люди.

— Похоже на то. — Отвечал один из мужчин. — А если вы сумели попасть в эту пещеру, не будучи людоедами, то вы либо их союзники, либо же их перебили…

— Вы правы — людоеды мертвы. — Сказал Мавл, — И уж точно мы далеки от того, чтобы быть их пособниками.

Когда его глаза привыкли к темноте, он смог наконец разглядеть пленников лучше, и сразу подумал, что ещё никогда не видел разом столько белокурых людей в одном месте. Очевидно, это были северяне из— за степи, редкие гости в Спалааде: обычно выходцы из тех земель посещали только крупные города, такие как Геноту, Плетоген и Орфиду.

— Воистину все, кто не верит в чудеса Божьи, посрамлены в этот день! Мы уже и не надеялись на спасение, но по дивному совпадению мимо проходили вы. — Пленник взглянул на Гюрза. Догадавшись, что именно этому рубаке, а не худощавому и вежливому Мавлу, все они обязаны чудесным избавлением, он просил, — Как ваше имя, великий воин?

Гюрз, нисколько не тронутой похвалой, скрестил руки на груди и скривился. Он мало что презирал или к чему испытывал отвращение, но слабые (по его мнению) мужчины были в этом списке.

— Вас тут с десяток здоровых мужиков при оружии. Как вы умудрились— то не отбиться от стайки кенаан с парой карликов и дрищавым огром?

— Гюрз, перестань. — Тихо сказал Мавл, — Мало кому дана такая ловкость и навык меча, как тебе. Куда вы шли, добрые господа?

Он стал разрезать путы на пленниках.

— На запад, славный юноша, домой — сбывать то, что купили в Сихорее.

— И мы на запад! Как же вы угодили в плен?

Мужчина вздохнул и стал растирать затёкшие руки.

— Нас застали врасплох ночным налётом. Да, это позорное упущение, а главное, что оно поставило нас всех на грань смерти и стоило жизни четверым…

— Так, может, вместе будет безопаснее? — Немедленно спросил Мавл. — Как бы ни пролегал дальше ваш путь, но дорога на запад тут всё равно у всех одна.

— тогда до Гремаза нам точно вместе, — Охотно согласился северянин, — Там уж мы на северо— запад, пройдем прямо вдоль Ганимей с Божьей помощью. И вот что: коли идём вместе, о продовольствии, хорошей одёжке и хорошей постели не беспокойтесь, уж в этом мы вам не откажем.

Выяснилось, что это были купцы из северной страны Мавабрии, из тех храбрецов, которые решались ходить с севера на юг не морем, а прямо так сушей, по тракту через половину материка. Опасность таких путешествий с лихвой возмещалась их прибыльностью: то, что в северных государствах стоило недорого, на юге имело огромный спрос и подчас считалось предметом роскоши, и наоборот. Так, на юг они везли зубровый рог, серебро, пушнину соболя и лисиц, великаний волос и конопляные канаты, обратно на север — украшения, посуду, сложный инструмент, специи, благовония и шёлк. И если такое путешествие завершалось успешно, то ещё с год у себя дома купцы— караванщики могли жить припеваючи, столь хорошие прибыли они имели с торговли.

Они покинули пещеру и ликовали, глядя на тела убитых людоедов, а кто— то, проходя мимо, в них плевал. Мавл по очереди знакомился с каждым, хотя, как выяснилось, на фергалийском говорило только четверо из всего купеческого каравана, а лучше всех местным языком владел его глава, Дольф Пятиплат, тот самый, с которым они и говорили в пещере. Это был немолодой уже мужчина, но всё ещё очень сильный и крупный; он облысел, но носил пышную русую бороду с бакенбардами. В его движениях и выправке угадывалось воинское прошлое, а левая рука у него была заметно менее подвижна, чем правая, из— за травмы, полученной в бою в одном из путешествий.

Что до Гюрза, то он даже не подумал представиться и познакомиться, и почти сразу же ушёл, чтобы продолжить собирать добро из сокровищниц людоедов. Он пинком опрокинул тот ларь, в котором рылся карлик, и всё содержимое высыпалось на землю: монеты, украшения, кубки и бокалы из серебра, украшенные латунью и опалом рога для вина, жемчуг, янтарь, кольца с яхонтом. Гюрз не стал мелочиться и просто сгрёб всё в большой холщовый мешок, который без спросу взял у купцов, а что— то, наиболее ценное, распихал по карманам.

Мавла сперва мучала совесть и он не мог себя заставить взять ни единой монетки из складов людоедов: хотя это и не было грабежом и более того — даже заслуженной наградой, но ведь когда— то эти сокровища принадлежали людям. Да и держать в руках такое имущество Мавл не привык и сейчас ощущал себя едва ли не вором. Но, в конце— концов, он всё же решился забрать то, что осталось после Гюрза — хороший столовый нож из высокосортного серебра, рулон крашеного сукна да горсть монет разного происхождения и ценности.

Купцы тем временем не стали медлить: они собирали пожитки, торопясь поскорее покинуть это проклятое место. Людоеды, хотя и порвали и разбросали тюки и короба с их товаром, но попортить почти ничего не успели. На деле они вообще не нуждались ни в золоте, ни в украшениях, ни в одежде. Но им нравился грабёж людей сам по себе, и потому они в насмешку абы как вешали на свои уродливые тела золотые ожерелья и шёлковые платки.

Кто— то из купцов продолжал восхвалять доблесть Мавла и Гюрза, другие радостно болтали, третьи молились и благодарили Бога за спасение. Был среди них даже глемонский бард по имени Эстарк, который немедля взялся сочинять песню о двух отчаянных храбрецах, которые бросились на целую сотню людоедов и перебили их всех, снискав хвалу и благодарность жителей целого царства.

Единственным из северян, кто не радовался, был Пенивек — воин откуда— то из лесистой земли Гудебунд, которая была так далеко на севере, что из товарищей Мнелопены о ней никто не слыхал. Он был опытным бойцом, лучшим в отряде, и как раз отвечал за охрану; он носил хорошую долгополую кольчугу, стальной мавабрийский шлем с наносником и щеками и меч с круглым щитом, но в том ночном налёте попался в плен вместе со всеми, не сумев дать людоедам отпор. Хотя сам Дольф уговаривал Пенивека не казниться, напоминая, сколько раз прежде он выручал всех, защищая от налётов разбойников и людоедов, но Пенивек всё равно оставался на себя весьма зол.

Обратно по тропе на равнину шла уже целая процессия, возглавлял которую донельзя довольный Мавл; пережитое теперь всё меньше его пугало и представало в уме, скорее, увлекательным приключением, а смертельная опасность пройденных испытаний только прибавила азарта. Он порозовел, держал грудь колесом, шаг его пружинил, а глаза сияли. Масла в огонь подливали и спасённые купцы, которые не стали вникать в подробности боя, и потому в их глазах воинский подвиг Мавла был ничем не меньше побед Гюрза.

Тот, однако, не участвовал во всеобщем веселье. После боя он стал сонным и медлительным, а его движения отяжелели, словно у хищника, упившегося крови после яростной охоты. Он вяло брёл позади, свесив плечи, ни с кем не говоря, и выглядел так, будто вот— вот упадёт и заснёт.

Мнелопена тем временем сидела на дереве и всматривалась вдаль, в сторону холмов. Издали увидав процессию с живыми и здоровыми соратниками во главе, она спрыгнула на землю и побежала им навстречу, чуть не плача от радости.

— Живы! Живы! — Едва не визжала она, крепко обнимая спасённых друзей, а по её щекам текли слёзы. — Все вернулись!

— Я убил людоеда. — Проговорил Мавл, и его голос срывался от восторга и гордости, — Огра! Своими руками...

— Что ты, Мавл! Правда?

— Рыжий не врёт. — Подтвердил Гюрз, едва ворочая языком, — Заколол от спины до брюха, честь— по— чести. Держи, твоё.

И бросил Мавлу в руки засоленный скальп огра в тряпице.

— Мы все тому свидетели. — Сказал Дольф, — И все мы обязаны жизнью вашему храброму другу, юная госпожа. Обоим друзьям.

— В наших опасных краях только и надо путешествовать с такими смельчаками. — С гордостью ответила Мнелопена, — И это, замечу, не первый раз, когда они выручают из беды тех, кто в этом нуждается!

Мавл поведал, что уже договорился с Дольфом о совместном путешествии, и Мнелопена без особых колебаний согласилась: Мавл теперь имел право решать и его слова имели вес. Кроме того, их новыми спутниками были не очередные прохиндеи и бандиты, а северяне, которые, как она сама вскоре убедилась, отличались такой прямотой и бесхитростностью, что человеку с юга порой могли и вовсе показаться наивными как дети.

— Хотя мне и отчаянно хочется приврать о своих заслугах, но буду честен, — Сказал Мавл спутникам, когда они остались наедине, — Всю работу сделал Гюрз. Он один своими руками зарезал остальных пятерых людоедов; да и огра, если начистоту, я смог заколоть только потому, что тот отвлёкся на Гюрза.

— Вот я так и знала, что ты что— то такое скажешь. Не надо. — Твёрдо ответила Олофирь, — Не принижай себя. Ты сделал это и сделал своими руками, и точка.

Видя, что во взгляде Мавла ещё остаётся сомнение, девушка грустно улыбнулась и ткнула парня пальцем в грудь.

— Как говорила моя тётка, хуже слишком наглого мужчины только слишком скромный. Ну кому какая разница, как ты убил людоеда? Да многие сразу бегут от них в страхе, даже не думая вступить в бой, большинству других не хватает силы, чтобы нанести им хотя бы рану, и лишь некоторые побеждают. И уж поверь, никому не интересно, как ты там людоеда ударил, вкривь, вкось или по голове. Усёк?

Пока Мнелопена и Олофирь радовались возвращению друзей и знакомились с купцами, Гюрз уселся поодаль ото всех на камень, пил вино прямо из бутыли и неподвижно смотрел куда— то в пустоту. Мнелопена не знала, что с ним творится, но подойти и заговорить не решалась. Это несколько омрачило её радость: она хотела поблагодарить Гюрза, расспросить его о том, как всё было и дать понять, что она рада, что и он тоже вернулся живым и невредимым. Это было правдой: Мнелопена сама удивилась, но она испытала большое облегчение, увидев, что среди возвращающихся есть и Гюрз. Но он, хоть и стал ближе, всё ещё страшил, и не было уверенности, что в ответ на ласковое слово не ответит злобой.

А вот Мавл и Олофирь тем временем беззастенчиво радовались друг— другу: они смеялись и шутливо препирались; Олофирь трогала бицепс Мавла и разыгрывала какую— то сценку, изображая, кажется, бой на мечах, а Мавл был так горд и доволен собой, что весь надулся и разрумянился.

И в этот момент Мнелопена поняла, что Мавл к ней наконец остыл. Более того, холод и взаимное презрение между ним и Амафлиной сменялись робкой симпатией, а постоянные упрёки и перепалки теперь принимали у них игривый тон. С одной стороны, женский эгоизм Мнелопены испытал от этого болезненный укол, хотя она не имела на Мавла никаких планов что тогда, что сейчас; с другой — облегчение от того, что эта история наконец разрешилась. К чести Мавла, конец своей влюблённости он встретил с достоинством и уважением, не изрыгая яд и проклятия на бывшую возлюбленную в месть за муки безответного чувства.

Не меньше Мнелопена была удивлена, что Гюрз и Олофирь оставались друг— ко— другу равнодушны, и более того, недоверие между ними становилось все более острым. А ведь все участники похода уже давно решили, что, дескать, сихорейка и головорез — два сапога пара.

Заново упаковав поклажу, пообедав и отдохнув с час от пережитого, караван отправился в путь большой и шумной толпой. Теперь в отряде было почти тридцать человек, а при них ещё и большой воз и две двухколёсные телеги. У купцов с собой был запас всего необходимого: одежды, обуви, вдоволь съестных припасов, было несколько шатров для ночёвки.

Впервые за всё путешествие Мнелопена ощущала себя так спокойно.