Пандемоний

Глава первая. Тело без имени

«...и когда Бельгор пал, плоть его не истлела, ибо тление – это забвение тела, а бог не мог позволить себе этого. Так его плоть осталась между жизнью и тленом, и в этом стоянии – вся наша кара...»

Аргест Волох, «Записки о ранах города»

Нутро пахло так, как пахнет всегда по ночам: сыростью, прогорклыми специями, запах которых так и не успел выветриться с вечера, застоявшимся ихором дистилляционных цистерн и чем-то сладковатым, что Хирта про себя называла запахом забытого. Хотя, конечно, у забытого не могло быть запаха – это была просто её собственная привычка давать имена вещам, которые не поддавались описанию.

Она спускалась по Ребровой лестнице – узкой, вырубленной прямо в кости, отполированной тысячей подошв. Хирта медленно, про себя, считала ступени. Делала она это не потому, что нуждалась в счёте, а потому, что помнила: их сорок три, и было сорок три месяца назад, и будет сорок три через десять лет. В этом упрямом постоянстве числа были единственным, на что можно было опереться в городе, где даже собственное имя человека держалось на честном слове соседей.

Констебль ждал её у входа в тупик, привалившись к стене. Выглядел он так, словно готов был плюхнуться в обморок. Хирту всегда интересовало, почему в стражу берут именно таких – с виду хилых и впечатлительных молодых людей. И главное – почему они сами стремятся попасть именно в её отдел – отдел убийств? Следователь вспомнила, как зовут этого молодого человека – Бранц. Анатоль Бранц. Она помнила, что он говорил кому-то из младших сержантов, будто любит оладьи, которые пекут на Стопах – в ещё одном районе Пандемония. Приятно осознавать, что память её по-прежнему не подводит.

– Следователь Волл, – сказал он вместо приветствия. – Мы ничего не трогали. Ну, как всегда, в общем.

Хирта лишь кивнула.

Тупик был неглубоким – три стены, сходящиеся под тупым углом, и цистерна дистиллятора, вросшая в самую дальнюю из них, тускло отсвечивающая в свете фонаря. Ихор внутри неё медленно двигался, оставляя на стекле цистерны похожие на письмена разводы.

Конечно, «письмена» эти ничего не значили – просто так выглядела субстанция, всё ещё сочившаяся из тела мёртвого бога. Бельгор – давно погибший бог, в теле которого был построен город Пандемоний, – всё ещё кровоточил. Даже спустя сотню тысяч лет его тело сохраняло подобие жизни, иначе как бы мог течь ихор? Для того чтобы субстанция не попадала на улицы и не заражала всё вокруг, были сооружены эти перегонные установки, а профессия дистиллятора была одной из самых распространённых в городе.

Тело лежало у основания цистерны. Хирта присела на корточки, осматривая его. Смотреть, в общем-то, было особенно не на что. Одежда – грубая ткань дубильщика, кожаный фартук, всё как у десятков людей в этом квартале. Руки – мозолистые, с характерным желтоватым оттенком кожи от постоянного контакта с дубильным раствором. Тело – тело как тело, разве что слишком спокойное и прямое для человека, умершего насильственной смертью, будто кто-то уложил его для похорон, а не бросил после убийства. Сложили, можно сказать, аккуратно. Если не считать жуткого разреза через всё горло.

Странно, но на лице погибшего лежал кусок мешковины. Откинув его, Хирта отшатнулась. Ведь вот там, где должно было быть лицо, была гладкая кожа. Не рана, не ожог, не срез, не что-либо, оставляющее след. Просто ровная поверхность, продолжающая линию скул и лба без единой неровности, будто художник, рисовавший это лицо, дошёл до определённой точки и решил, что дальше можно не продолжать.

Хирта с горечью подумала о том, что патрульные, которые будут поднимать тело, наверняка не смогут удержать голову. Она и сейчас оставалась на лоскуте кожи, как будто была головой куклы, которую кукольных дел мастер только начал пришивать к телу.

Не хватало ещё, чтобы потеряли. Надо напомнить этому Бранцу.

В тишине переулка было слышно, как патрульный сзади сглотнул.

Хирта коснулась кожи двумя пальцами там, где должен был быть подбородок. Кожа была податливой, тело ещё не успело окоченеть. Впрочем, оно давно остыло: труп пролежал в переулке несколько часов. Значит, убийство произошло поздней ночью. Почему-то ей вдруг вспомнились детские стишки о том, что на самый тёмный час – с двух до трёх часов ночи, приходится больше всего смертей во сне.

Тело уложили ровно. Убийца никуда не спешил.

Хирта поднялась, отряхнула колени, бросила взгляд на стены переулка. На одной из них широкой дугой располагался кровавый мазок. Значит, убивали тоже здесь. Из переулка был лишь один выход: очевидно, жертва пришла сюда вместе со своим убийцей. Но зачем? Что могло их привлечь сюда, кроме цистерны с ихором?

Она вновь посмотрела на цистерну. Такие встречались повсюду в городе – в районе Хребта и особенно здесь, у Нутра. В цистерны собирали сочащуюся из тела мёртвого бога жижу. Ихор мог быть опасен, если долго вдыхать его пары или выпить залпом, но абсолютно безвредным, если заключить его в такие стеклянные ёмкости.

Хирта обошла тело по кругу, изучая пространство вокруг – то, как располагались следы на влажном камне, как капли ихора из неисправного клапана цистерны падали на камень, отмеряя ход времени.

Она уже стояла здесь однажды и слышала этот счёт. Мысль пришла и ушла, не оформившись. Хирта на мгновение застыла, пытаясь понять, откуда взялось ощущение узнавания.

– Личность установили? – спросила она.

Патрульный замотал головой, потом, будто спохватившись, полез в карман и достал сложенный лист.

–У него татуировка на внутренней стороне запястья, Улли заметил. Кажется, Знак третьего дубильного цеха. Такие ставят подмастерьям, так что… Утром выясним.

Улли. Улли Бранц. Второй патрульный. Теперь Хирта вспомнила. Они были братьями. Тот, что постарше, Улли – привёл с собой Анатоля. Если бы ты только знал, куда его втягиваешь! Впрочем, были в Пандемонии занятия и похуже. Взять тех же дистилляторов. Да, нужное ремесло. Иногда – при наличии сноровки – даже денежное. Однако постоянный контакт с ихором – непосредственный контакт, куда более тесный, чем у остальных жителей города, имеет свои последствия...

Итак, татуировка. Лица нет, имени тоже, но татуировка есть. Хоть что-то.

Да уж, не сказать, чтобы слишком профессионально. В первую очередь она должна была проверить его руки, а не лезть ощупывать лицо.

– Уже утро, – сказала она, сделав ударение на первом слове. – Записи открываются по предъявлению значка в любое время суток, это есть в уставе. Я лично настояла на этом пункте после дела Реннова.

– Дела… Реннова?

– Неважно. Никто не обязан помнить дела десятилетней давности. Для этого есть я.

Она сказала это легко, привычно, как говорила десятки раз прежде, – и не заметила, что впервые за долгое время фраза отозвалась в ней странным, почти болезненным эхом, будто где-то за пределами её собственной безупречной памяти что-то шевельнулось в ответ на упоминание тех десяти лет.

Глава вторая. Имя, которого не было

«Никто не ведает, отчего туша Бельгорова кровоточит доныне, но всякий скажет: ихор его крадёт память по капле, покуда не отнимет и последнее. Оттого Нутро, где рана глубже, утыкано трубами очистительными гуще, чем звёздами небо, тогда как Хребет, где живёт знать, почти не знает нужды в них – ибо богатство, как водится, покупает себе не только хлеб, но и забвение пореже».

Аргест Волох, «Записки о ранах города»

Неизвестно почему, но туша мёртвого бога Бельгора продолжала кровоточить на протяжении многих, многих тысяч лет. Выделяемый ею ихор влиял на память – всякий, кто соприкасался с ним достаточно долго, утрачивал часть воспоминаний, пока наконец не терял все свои воспоминания. Люди больше не узнавали близких, соседи не помнили, с кем рядом живут. В итоге люли забывали даже свои имена, ведь нет ничего проще, чем забыть всего два слова – собственные имя и фамилию.

Конечно, ихор не тёк свободно по улицам Пандемония. Наиболее известные прорывы давно запечатали, соорудив дистилляционные установки. В них ихор превращался безвредную жидкость, которую просто выливали в канализацию.

Наибольшее количество установок было в Нутре – бедном районе Пандемония, построенном в низине, в сырости, и, как говорили, во внутренностях Бельгора. Наименьшее их количество – у Хребта, где располагаются дома знати, дорогие лавки, салоны, куда можно было попасть лишь по приглашению и многое другое, не доступное простым жителям Пандемония.

Хирта родилась в одном из нижних кварталов, но достаточно далеко от Нутра, чтобы сразу ощутить всю пагубность воздействия Ихора. Именно поэтому только к двенадцати годам она поняла – ихор на нее не действует. Вообще. Никак. Испарения Нутра так или иначе проникали в любую часть Пандемония, даже в район Хребта, где богачи точно так же теряли память, только медленнее, однако иногда выяснялось, что на некоторых людей ихор просто не способен оказывать никакого влияния. Как будто у них был иммунитет от его ядовитых испарений.

С двенадцати лет Хирта знала, кем ей уготовано стать. Не то, чтобы другие дети в ее квартале не знали. Они-то как раз знали, что будут прачками, конюхами и трубочистами – а еще теми, кто постепенно все забывает. На ее родной улице некоторые люди уже не узнавали друг друга, даже собственных детей, не помнили собственных имен или какой сейчас год.

Они забывали даже то, что рядом живёт кто-то, кто ничего не забывает.

Удивительно, но первое время Хирта чувствовала себя какой-то не такой. Неполноценной. Словно ее необычная способность каким-то образом нарушила естественный порядок вещей. Как можно жить в Пандемонии и ничего не забывать? Ихор повсюду. Он выдавливает из людей память. Разница лишь в концентрации вещества. Забудут все равно все – только что-то раньше, а кто-то – позже. Ведь помнить – это великое счастье.

И проклятье.

По крайней мере, так думала сама Хирта. Иногда неведение – благо. Ведь порой ихор стирает из памяти не только что-то хорошее, но и ужасное.

***

Она действительно пропустила татуировку, на которую обратили внимание патрульные. Оба были выходцами с улиц, и инстинкты безошибочно подсказал им, где искать.

Это в свою очередь значило и то, что убийца, хладнокровно отнявший сначала жизнь, а потом – лицо несчастного, точно так же, как и Хирта, не знал, на что обратить внимание, чтобы окончательно «стереть» свою жертву.

Татуировка была единственным, что осталось.

Слабая, полустёртая. Но угадать рисунок ещё было можно: перекрещенные скребки дубильной гильдии, вписанные в неровный круг. Такую метку ставят подмастерьям на левое запястье в первый год работы, и они носят её потом всю жизнь.

Хирта нашла цех к полудню. Он стоял на границе третьего и четвёртого кварталов, там, где окаменевшие ткани мёртвого бога-гиганта расходятся шире и между ними успевают поместиться целые улицы. Пахло, как и обещали, резко и кисло – квасцами, дублёной кожей, чем-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Работники поглядывали на неё привычно-настороженно: женщины, да ещё прилично одетые, встречались в этих кварталах редко. Да и зачем какой-либо даме к Хребта приходить сюда, в царство дурных запахов, шума и постоянного крика? Не всякий мужчина захочет оказаться в подобном месте – быть представителем низших ремёсел в Пандемонии означало жить и умереть вот в таком месте, если не хуже. Возможно, подумала Хирта, потеря памяти для этих людей была спасением, а не наказанием. Интересно, а теряли ли они при этом свои навыки? Например, учился на дубильщика, прошёл все стадии от подмастерья до мастера, а затем ихор наконец пожрал твою память без остатка. Останется ли тогда хотя бы кроха мастерства?

Мастер цеха долго крутил в руках листок с довольно точно перерисованной татуировкой (рисунок сделал судейский художник), прежде чем признаться: он окончательно сбит с толку. С одной стороны, татуировка на запястье мертвеца – та самая, которую делают прямо в его мастерской перед приёмом в подмастерья. С другой же… он не помнил, чтобы в последнее время пропадал кто-то из работников.

– Помните хоть что-нибудь? – спросила Хирта.

Мастер поднял глаза от рисунка, в его взгляде была растерянность.

– Все мои подмастерья на месте, можете сами проверить. Вот, взгляните.

И он указал на полуприкрытую дверь. За ней была видна часть дубильного цеха и то, как там трудились рабочие – все в кожаных фартуках, некоторые – в дыхательных масках.

– А записи? – сказала Хирта, – У вас должны же быть записи.

– Да, имеются. Обо всём есть записи. Памяти… хм, доверять опасно.

– И о работниках? Есть же записи обо всех ваших подмастерьях.

– Разумеется.

– И сколько их?

– А? – мастер вытаращил на неё подслеповатые глаза.

Хирта сделала ударение на каждом слове:

– Сколько, – спрашиваю, – у вас работников?

– Ну… Вы же понимаете, это всё ихор. Память уже не та, что раньше, – было видно, как мастер напрягает извилины, – Пятнадцать. Да, кхм… пятнадцать работников. Нда, включая меня.

– И все сейчас на месте?

– А? Ну да, все. За исключение двух посыльных. Я их ещё с утра отослал по делам. Кхм… уже обед, а их нет. Надо бы проверить. Память уже не та, понимаете.

Мастер продолжал говорить, а Хирта уже толкнула дверь мастерской. Изнутри пахнуло жаром и острым запахом химии.

Как они вообще здесь работают, задала она себе вопрос, переступая порог.

За порогом воздух сгущался почти до осязаемой плотности: квасцовая кислинка, известь, сырой запах шкур и, поверх всего, тот особый душный дух, что остаётся после многочасового вымачивания в чанах.

Цех занимал длинный вытянутый зал. Вдоль одной из стен тянулись каменные чаны, врытые в пол по самый край, числом не меньше дюжины, и от каждого поднимался свой оттенок запаха и пара: где-то едкий и белёсый, где-то тёмный и почти сладковатый.

Хирта остановилась у входа и начала считать.

Один стоял у дальнего конца зала и что-то показывал молодому работнику на выделанной коже, водя пальцем по краю.

Двое у первого чана, самого большого, мешали содержимое длинными деревянными веслами – тяжело, размеренно, в четыре руки на одно весло, потому что раствор внутри был густым и сопротивлялся движению. Известковое вымачивание, вспомнила Хирта – так шкуры готовят к удалению шерсти, прежде чем начать выделку по-настоящему. Трое.

Дальше – женщина у деревянных козел, соскребавшая тупым полукруглым ножом остатки мездры с натянутой шкурой. Четверо.

Двое подростков таскали от чанов к сушильным рамам мокрые, тяжёлые пласты кожи, перекинув их через плечо, – вода стекала по их спинам ручьями, смешиваясь с потом. Шестеро.

У среднего чана – с тем самым тёмным, сладковатым запахом – работали трое, и Хирта не сразу поняла, чем именно они занимались. Только приглядевшись, различила, что они втирают в разложенные шкуры густую тёмно-бурую пасту, растирая её обеими ладонями по всей поверхности. Дубление корой, догадалась она, – самый долгий и пахучий этап, ради которого весь цех и получил своё имя. Девятеро.

В стороне, у стены из кости, сидела на низкой скамье пожилая женщина и красила уже готовую, продублённую кожу – макала широкую плоскую кисть в глиняную плошку и вела ровные широкие полосы, одну за другой. Десятая.

Ещё двое стояли у выхода, у дальней двери, что вела, судя по всему, на задний двор – сворачивали готовые, окрашенные полотна в тугие рулоны и перевязывали их бечевой. Двенадцать.

И, наконец, мастер, всё ещё стоявший у двери – тринадцатый.

Хирта стояла у входа ещё несколько минут, просто наблюдая. Никто из тринадцати ни разу не поднял головы в её сторону, не сбился с движения, не заговорил с соседом без явной на то надобности – каждый был погружён в свою часть работы.

Тринадцать, плюс два посыльных, о которых говорим мастер. Всего пятнадцать.

– Я хочу увидеть ваши записи о работниках, – сказала Хирта.

Мастер вздохнул:

– Идёмте, – он махнул рукой в сторону дальней стены, где в промежутке между двумя опорными балками был сколочен дощатый закуток, громко именуемый кабинетом.

Пространства там хватало на стол, табурет и полку с бумагами; пахло тем же – квасцами и корой, – только гуще, потому что воздух здесь почти не двигался.

Мастер зажёг лампу, хотя снаружи было ещё светло, и принялся перебирать стопки на полке, что-то раздражённо бормоча себе под нос. Хирта ждала, разглядывая закуток: на стене висел старый, выцветший список правил гильдии, а рядом – расписание поставок кож, исписанное убористым, аккуратным почерком.

– Вот. – Мастер наконец извлёк из-под груды накладных потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте и протянул Хирте. – Здесь все, кто числится за цехом на сегодняшний день.

Хирта раскрыла тетрадь на нужной странице и повела пальцем сверху вниз, читая имена вслух, по одному, негромко, скорее для себя, чем для мастера.

Она насчитала шестнадцать.

Шестнадцать имён. Однако при двенадцати работниках, которых она только что пересчитала в зале, двух посыльных и самого мастера, должно было получиться пятнадцать.

Одно лишнее.

Хирта подняла взгляд от тетради.

– Здесь шестнадцать имён. А работников, вместе с вами, пятнадцать.

Мастер нахмурился, придвинулся ближе, сам заглянул в журнал через её плечо, водя глазами по строчкам.

– Может, кто-то уволился, а я забыл вычеркнуть, – сказал он неуверенно. – Такое бывает...

И все же расписание поставок кож на стене говорило об обратном. Нет, мастер был педантичным, аккуратным человеком.

– Проверим, – сказала Хирта. – Назовите мне всех, кто сейчас в цеху. По именам. Я сверю.

Мастер кивнул, явно обрадованный тем, что есть хоть что-то, что он точно знает.

– Гера – у большого чана, с известью, вместе с Тамо. Осса выскабливает мездру, она всегда одна работает. Мальчишки, Финн и Утка – ну, это не настоящее имя, прозвище просто – те, что кожи таскают. У чана с корой Брин, Селла и старик Одд. Красит Матильда, она уже двадцать лет красит, дольше меня здесь работает. У двери сворачивают рулоны Кресс и... – он на мгновение запнулся, но тут же вспомнил, чуть раздражённо на себя самого, – да, Кресс и Пол. И я. Это двенадцать и я. Ну и, двое моих посыльных – Марон и Бокус.

Хирта продолжала стоять неподвижно, водя пальцем по строчкам тетради вслед за его перечислением, вычёркивая мысленно одно имя за другим. Гера. Тамо. Осса. Финн. Утка – удивительное дало, но именно так и было записано в журнале, просто прозвище. Брин. Селла. Одд. Матильда. Кресс. Пол. Посыльные Марон и Бокус. Сам мастер, записанный где-то отдельной строкой в самом начале тетради под собственным полным именем.

Пятнадцать.

Одно осталось.

Хирта развернула тетрадь так, чтобы мастеру было видно, и провела пальцем под последней, не вычеркнутой строкой.

– А это?

Мастер наклонился ниже, почти вплотную к странице – не потому, что плохо видел, а потому, что работа памяти, кажется, требовала от него какого-то физического усилия.

Он смотрел на имя долго. Достаточно долго, чтобы Хирта успела увидеть, как меняется его лицо.

– Довек Ран, – прочёл он вслух. – Это... – он замолчал, потёр лоб тыльной стороной ладони. – Не помню такого. Клянусь, следователь, я не помню, чтобы у меня работал человек с таким именем.

– Но имя здесь. И он был здесь. Работал здесь. Шесть лет, если верить вашему же журналу.

Мастер молчал, глядя на тетрадь в её руках.

– Единственное, что от него осталось, – продолжила Хирта, – это строчка в вашем журнале, которую даже вы, записав собственной рукой, не в силах связать ни с одним живым воспоминанием.

Она посмотрела на него. Мастер так и стоял, открыв рот.

– Кто-то вычеркнул Довека Рана отовсюду, кроме бумаги, – сказала она, – Однако бумага, к счастью для нас с вами, забывать не умеет.

Глава третья. Задница как она есть

– Есть ещё какие-либо документы? Счета? Документы об оплате труда?

Она понимала, что говорит как налоговый инспектор и не вправе требовать такие бумаги, однако надеялась на то, что мастер не станет в позу и не откажет ей в такой мелочи, как просмотр финансовых документов.

– Во имя всех Отвергнутых, – воскликнул мастер, – Конечно же есть. Иначе как, по-вашему, мы вели бы дела?

– Взглянуть можно?

Пару секунд он медлил с ответом. Видимо, в ему голову пришла мысль о том, что рядовой следователь не может просто так явиться в мастерскую и потребовать документы о доходах и расходах.

Откажет сейчас, подумала Хирта и придётся возвращаться в управление, выбивать ордер. А это займёт чёртову уйму времени.

Постое-ка… Что он сказал? Отвергнутые? И эта тёмная кожа… Она-то думала, что кожа маcтера поменяла свой цвет от постоянного контакта с дубильными веществами.

– Вы венкуреец, верно? – Спросила Хирта.

Мастер как будто застыл. Это продолжалось всего лишь мгновение, а затем его лицо приняло все тот же добродушно-растерянный вид

– Я уже более двадцати лет живу в Пандемонии. Я – пандемониец.

– И при этом венкуреец. В же упомянули Отвергнутых. Поклоняетесь ложным богам?

– Я… Нет. Я не думал…

Хирта отмахнулась:

– А вы знаете, что в городе Пандемонии запрещены культы иных богов, кроме культа Бельгора, в чьём теле выстроен наш славный город?

Хирта говорила всё более грозным тоном. Голос её стал громче, и краем глаза она видела, что кто-то из подмастерьев, работающих в цеху, повернул голову.

– Прошу вас… – захныкал мастер.

Однако Хирта решили действовать до конца:

– Мне вот всегда было интересно, почему вы, венкурейцы, бреете волосы на ногах и почему всегда – только снизу, до колена? Подражаете свои козлоногим богам? Кожаные штаны дубильщика, которые сейчас на вас, хорошо скрывают эту особенность, верно?

Мастер молчал.

– Да, я не имею права требовать у вас финансовые документы. Но зато имею полное право потребовать снять штаны. Итак: штаны или бумаги?

Мастер потупился. Несколько минут он молчал, явно обдумывая перспективу.

Хирта решила ускорить процесс:

– Вы сейчас всерьёз задумались? Я ведь действительно могу заставить вас это сделать.

– Всё там, в верхнем ящике стола, – сказал наконец мастер, – И знаете что?

– Что же? – Хирта открыла ящик и достала пухлую папку с бумагами.

– Идите в задницу своему Бельгору.

Следователь подняла на мастера тяжёлый взгляд. Этот взгляд был тренирован годами: на ворах и убийцах, на мелких мошенниках и пройдохах. Суровый взгляд, не суливший ничего хорошего.

– Мы и так в заднице, – сказала она, – Разве вы не заметили, что город Пандемоний построен в теле мёртвого бога? Так вот: вы и вся ваша мастерская находитесь чуть севернее Нутра, а это значит где-то в районе прямой кишки и ануса. Задница как она есть. Черт возьми, я бы даже сказала – жопа.