Окно в реальность

Глава 1 Суржино

Новый день, как и все предыдущие девяносто, любезно начался в четыре часа дня — видимо, организм, преисполнившись экзистенциального отвращения, решил, что дальше откладывать контакт с реальностью просто неприлично. Просыпаться в это время — все равно что опаздывать на собственные похороны: неприятно, но уже безразлично. «Блестяще», — подумал Андрей, совершая утренний (вечерний? кто их уже разберет в этом царстве полумрака и перегоревших лампочек) ритуал: кофе, сваренный из пыли с гордым названием «арабика», сигарета, взгляд в стену, на которой, кажется, проступают пятна плесени в форме вопросительных знаков. Или это были просто вопросительные знаки? Уже и не вспомнить — может, он их сам нарисовал в минуту философского затмения, а может, вселенная наконец-то начала задавать ему прямые вопросы, вместо того чтобы безмолвно наблюдать за его деградацией.

В январе он героически освободил себя от оков семьи и высокооплачиваемой работы в фирме тестя — акт эгоизма, достойный оваций, если бы в зале был хоть один зритель, кроме его кота, сбежавшего три месяца назад, видимо, не выдержав конкуренции по части апатии. Он вообразил себя этаким духовным мародером, грабящим склеп собственного благополучия в поисках… Чего, собственно? Истины? Приключений? Просто тишины, не нарушаемой воплями тестя о квартальных отчетах и причитаниями жены о необходимости ремонта в квартире, которую он, в итоге, и оставил ей в качестве откупного? Затем последовал развод — салют в честь свободы, который с треском провалился в сырую московскую ночь, оставив после себя лишь запах пороха и ощущение дорогой, но абсолютно ненужной пиротехники! — и увлекательнейший процесс убивания времени, который, впрочем, убивал в основном его самого, по капле выдавливая из него остатки здравомыслия, словно последнюю пасту из тюбика. Он стал виртуозом прокрастинации, гением бесполезных действий, архивариусом собственной тоски.

Он примкнул к прекрасному племени столичной молодежи — тем, кого пускают в клубы для фона, чтобы у платящих за столики лохов не возникало вопросов о демографии заведения. «Вот, — могли сказать владельцы, — у нас и молодежь есть. Небогатая, но колоритная». Их философия была проста и глубока, как лужа после дождя, в которой, однако, можно утонуть, если долго и пристально в нее смотреть: пить воду из бутылки (пластик придавал особый, нефтяной привкус свободе), язвить про «лохов», которые платят (смеясь так громко, чтобы заглушить внутренний голос, спрашивающий: «А ты чем лучше?»), и мигрировать по ночному городу, как перелётные, но очень пафосные и бесполезные птицы, не знающие, где юг, но отчаянно машущие крыльями над освещенными виадуками. Они покупали не напитки, а отсрочку от встречи с утром, не такси, а иллюзию движения. Но всему приходит конец. Теперь в его казне оставалась сумма, достойная выбора между пачкой сигарет и лапшой «Доширак» — дилемма уровня «быть или не быть», решаемая в пользу никотина, ибо голод — это лишь неприятное ощущение, временный дискомфорт, а никотиновая ломка — прямой билет в ад с пересадкой в чистилище, где грешников заставляют смотреть рекламу средств от курения в вечной петле.

Он провел инвентаризацию своих активов, словно капитан тонущего корабля, в последний раз сверяясь с описью того, что еще можно выбросить за борт, чтобы хоть как-то продержаться на плаву. На полке красовались: половинка батона (уже задумывающаяся о переходе в царство грибов и проявляющая первые, еще робкие, признаки разумной жизни в виде зеленоватого пушка), банка варенья (верный друг в голодные времена, а также отличный пример сахарной комы, способный вогнать в диабетический шок одним лишь видом своей кристаллизованной меланхолии), банка растворимого кофе (последний оплот цивилизации перед погружением в варварство, порошковый аналог римских легионов, охраняющих рубежи сознания) и с полсотни пакетиков чая — видимо, на случай, если гости придут, чтобы посмотреть на развалины его жизни, и их надо будет чем-то занять, пока они будут шептаться в коридоре о необходимости вызова санитаров. Сигарет — пятнадцать штук. Аккуратный рядок белых гильз, похожих на миниатюрные урны для пепла сожженных нервных клеток. С едой можно было сжульничать и поголодать, представив это духовной практикой, голоданием просветленных аскетов, а не результатом тотального финансового фиаско. Можно было даже внушить себе легкую эйфорию от головокружения — мол, это не гипогликемия, а состояние повышенного восприятия. А вот никотиновая ломка — это вам не шутки, это полноценный сеанс экзорцизма без святой воды, где демон по имени «Зависимость» рвет и мечет, требуя свою дань, а единственный священник — ты сам, и ты уже давно не веришь в бога. Его единственная попытка бросить курить в школе была похожа на плохую комедию, поставленную режиссером под кайфом, где все актеры были талантливы, но играли в абсолютно разных жанрах. Он с двумя друзьями дали друг другу торжественную клятву на школьном дворе, положив руки на потрепанный учебник биологии (раздел «Легкие человека» — ирония была утеряна для них в тумане юношеского максимализма). Андрей продержался три часа, пока ему не показалось, что уши вот-вот отвалятся от непривычной чистоты крови, бегущей по сосудам без привычной табачной сажи. Казалось, он слышит, как растет трава и как шепчутся молекулы кислорода, и этот шепот сводил с ума. Его друзья же разыграли целый сериал про «бывших курильщиков» с элементами шпионского триллера и трагикомедии: тайком выкуривая его сигареты (логика проста: если украл у брата по борьбе, то это не считается) и устраивая друг другу театральные засады с вопросами «а что это ты здесь делаешь, товарищ бывший курильщик?» у подъезда, изображая случайную встречу с нарочитой невинностью во взгляде. Этот цирк длился два месяца и закончился тем, что Андрей, финансово истощенный их притворством (он-то покупал пачки, а они лишь «одалживали»), просто послал их куда подальше прямо на уроке литературы, добавив для красочности пару эпитетов об их родословной, которая, если верить его экспромту, тесно переплеталась с самыми тупыми представителями царства грибов. С той поры понял: борьба с собой — занятие для идиотов, победа над собой — пиррова победа, после которой остается лишь пепел и пустота.

Теперь же история угрожала повториться, но уже в формате трагифарса для одного актера, где зрительный зал пуст, критика спит, а сам артист забыл текст и импровизирует, постепенно скатываясь в буффонаду. Он вспомнил лихие 90-е, когда народ, лишенный фабричных сигарет, с энтузиазмом, достойным лучшего применения, перешел на сбор окурков и самокрутки из газеты «Правда» — ирония судьбы была в том, что «Правда» наконец-то приносила реальную пользу, служа финальным пристанищем для табака и проводником никотина. Тогда это было героическим выживанием. Сейчас это было бы просто жалким зрелищем. «Что ж, — подумал он, глядя на свои пятнадцать сокровищ, — навык пригодится. Будем как в кино про апокалипсис, только без зомби, бюджета и смысла. Пост-апокалипсис на микроуровне, в отдельно взятой квартире. Главный враг — пустота в холодильнике и в кошельке. Суперсила — умение игнорировать и то, и другое».

Мысль «надо что-то менять» посетила его, как настойчивый коллектор, который не бьет по лицу, а просто сидит напротив и молча смотрит на твои пустые руки, его взгляд тяжелее любого кулака. Раньше ее можно было игнорировать, попивая в клубе ту самую минералку под аккомпанемент тупого, монотонного бита, заглушающего внутренний диалог. Теперь она сидела напротив на потертом диване, клала ноги на его кофейный столик, сделанный из поддона (это называлось «лофт»), и пристально, без моргания, смотрела на остатки «Доширака» в миске, где плавали бледные, оранжевые завитки, похожие на скелеты микроскопических существ. Он, конечно, пытался «найти себя» — эта была его короткая, позорная одиссея по морю вакансий. Например, неделю поработал в банке дозвонистом, где его главной задачей было выслушивать лучшие пожелания в адрес своей родословной от людей, чьи амбиции явно превышали их кредитоспособность, а словарный запас обогащался исключительно за счет нецензурных конструкций. Он сидел в «аквариуме», большом зале, забитом такими же потерянными душами с наушниками, и чувствовал себя обитателем аквариума в самом деле: все видят, как ты задыхаешься, но никто не бросит корм, пока не отработаешь норму. После трех дней карьеры телефонного террориста он понял, что его призвание — быть по ту сторону баррикады, желательно молча и с сигаретой, а не выслушивать, как его мысленно разрывают на части за долги в три тысячи рублей. Слава богу, хотя бы в трудовую не записали этот позор, оставив ее девственно чистой, как совесть политика перед выборами — чистой, пустой и готовой к новым, еще более грязным, записям. Он вернулся домой, сжег тот уродливый бейдж с надписью «Андрей» (казалось, даже его имя на пластике выглядело униженно), и погрузился обратно в пучину безвременья, но уже с горьким осадком понимания, что даже эту, последнюю крепость — крепость своего бездействия — придется однажды сдавать. Просто потому, что наступит момент, когда нечем будет платить за ее содержание. И этот момент, судя по всему, наступил.

С этими светлыми перспективами, сияющими мрачнее лампочки в подъезде, он заварил очередную чашку коричневой бурды, именуемой в народе «кофе» — субстанции, чей единственный смысл заключался в том, чтобы создать иллюзию начала, даже если этот «начало» приходилось на час, когда приличные люди уже задумываются об ужине. Поджег одну из пятнадцати оставшихся палочек саморазрушения — элегантных белых цилиндров, наполненных молотой тоской и смолами отчаяния. И стал смотреть в окно, мысленно примеряя образ грузчика — работа тихая, требующая минимум общения (идеально для социопата) и максимум возможности курить в углу, созерцая пыльные коробки с чужой, наверняка более успешной, жизнью. «Грузчик, — размышлял он, — это поэзия простых действий. Поднял ящик. Отнес. Положил. Никаких квартальных отчетов, никаких семейных сцен. Только физическая усталость, которая, в отличие от душевной, хотя бы позволяет спать». Он уже почти ощущал в руках грубую веревку, обжигающий холод чужого металла и смутную надежду, что в какой-нибудь из коробок может оказаться что-то ценное, что можно незаметно стащить.

И тут, как по заказу сценариста дешевого сериала о поворотах судьбы — того самого, который ставят в пять утра, чтобы не травмировать психику основной аудитории, — зазвонил телефон. Звонок был настолько неожиданным в этой гробовой тишине, что Андрей вздрогнул и чуть не пролил на себя остатки «кофе», который, пожалуй, стал бы самым интересным событием за день. На экране — «Егор». Великий друг! Точнее, не друг, а парень из соседнего дома, с которым их свела эпоха семейной жизни Андрея. Егор, на девять лет младше, был тем, кто периодически стрелял у него сигареты («Дай одну, братан, завтра отдам» — «завтра», разумеется, кануло в Лету), и с кем пару раз они, встретившись у машин, помогали друг другу дотащить тяжелые сумки до квартиры. Эти редкие, сугубо утилитарные взаимодействия рождали кратковременную, хрупкую иллюзию мужской солидарности, которая бесследно разбивалась о нужный этаж, где каждый уходил в свою собственную нору. После бегства Андрея из «семейного рая» они благополучно забыли о существовании друг друга, как забывают статиста в плохом фильме: вроде был на экране, вроде мелькал в кадре, но кто это, зачем и куда пропал — абсолютно неважно.

— Алло, — буркнул Андрей, уже мысленно отказывая в сотне рублей и строя в голове целую драматургию отказа: «Сам на мели, брат… Нет, ну ты понимаешь… Взял бы, но…».

— Андрей, привет! Как жизнь? — прозвучал бодрый, до тошноты жизнерадостный голос, неестественный для этого времени суток.

— О, просто сказка, — протянул Андрей, делая голос томным и болезненным. — Буквально выбираю, от чего сегодня умру — от голода или никотиновой абстиненции. Настроение как у готического поэта, только без таланта, гонораров и романтической чахотки. Просто обычная, бытовая депрессия, знаешь, такая, без изысков. А у тебя? Небось, на яхте катаешься или бизнес-ланч с олигархами уплетаешь?

— Да норм, — прозвучало так неопределенно, что это могло означать что угодно: от «только что выиграл в лотерею» до «меня только что выпустили из вытрезвителя». — Свободен?

— Как птица в клетке с открытой дверцей, которая боится высоты, потому что забыла, как летать, и с подозрением смотрит на небо, где могут быть ястребы и самолеты. Точнее, как безработный голубь на подоконнике, созерцающий, как другие, более наглые голуби, клюют его хлеб, оставленный сердобольной, но слепой старушкой. В чем дело, Егор? Если зовешь вскладчину на бутылку — у меня финансовый резерв позволяет разве что на жвачку.

— Можешь прикатить?

— А зачем мне там светить моей нищенской аурой? — насторожился Андрей. — чтобы отбивать у твоих гостей аппетит? Или ты решил устроить благотворительный вечер «Покорми бывшего соседа»? У меня, кстати, есть талант жалобно смотреть в тарелку и вздыхать, пока едим.

— Батя мой с тобой поговорить хочет.

— Батя? — Андрей вспомнил того самого «шишку» на дорогой, темной, как его собственные прогнозы на будущее, машине, чей вид всегда намекал, что он знает, где лежат деньги, и, скорее всего, они лежат у него, в сейфе, под портретом какого-нибудь хищного животного. Он всегда смотрел на пацанов во дворе с легкой, почти незаметной усмешкой, будто видел насквозь их потрепанные кеды и пустые карманы. — Он что, собирается вручить мне грант на исследования в области выживания в условиях тотального банкротства? Или предложить впаривать кредиты уже от его имени? Я, знаешь ли, в банке поработал — теперь я не только беру, но и профессионально давить на жалость умею.

— Не знаю. Приезжай, обсудите.

— Ладно, приеду, — сдался Андрей, чувствуя, как любопытство, эта последняя отдушина праздного ума, берет верх над осторожностью. — Только учти, ехать мне час с копейками. На такси денег нет, буду ползти на общественном транспорте, источая обаяние бомжа и отчаяние последнего пессимиста. Предупреждаю, от меня может пахнуть дешевым кофе, отчаянием и перспективой голодного обморока.

— Ничего, справишься. Как будешь на месте — звони.

— Договорились. Поеду тогда развлекать папочку. Надену свой лучший свитер — тот, где дырка поскромнее. До связи.

Он откинулся на стуле, который жалобно скрипнул, будто разделяя его участь. «Интересно, — подумал он, затушив сигарету с церемониальностью похоронного директора, хоронившего последние надежды на спонтанный денежный дождь. — Может, старик решил нанять меня в телохранители? Чтобы я грудью ловил для него пули? С моей-то мотивацией жить — я, пожалуй, даже выгодная инвестиция: дешево и не жалко. Или хочет, чтобы я женился на его дочери? Хотя нет, с семьей я уже покончил, как с дурной привычкой, которую не можешь бросить, поэтому просто выкидываешь все атрибуты в помойку. Может, просто поиздеваться хочет над тем, кто еще беднее его сына? Устроить наглядный урок: «Смотри, Ваня, вот до чего может довести безответственность!». В любом случае, зрелище будет душераздирающее. Хотя бы новый опыт. А опыт — это единственная валюта, которая у меня пока осталась, хоть и сильно девальвировалась».

Дорога в спальный район, где обитал Егор со своим папой-шишкой, напоминала путешествие через чистилище на автобусе без кондиционера. Андрей наблюдал, как за окном мелькали одинаковые дома, одинаковые панельные коробки, в каждой из которых тлели свои маленькие драмы, скандалы и редкие проблески счастья, которое, вероятно, тоже было каким-то стандартным, типовым. Он чувствовал себя космонавтом, отправляющимся на чужую, недружелюбную планету под названием «Благополучие».

Егор встретил его во дворе, возле детской площадки, с которой давно сняли все железное, оставив лишь унылые пластиковые горки, похожие на окаменевшие языки. Он выглядел немного нервным, что для Егора, обычно спокойного, как удав после сытного обеда, было странно.

- Пошли, тебя ждут, — бросил он, избегая встретиться взглядом.

- Притормози, — Андрей прихватил за руку своего знакомого, чувствуя под пальцами дорогую ткань куртки. — Не гони. Как отца-то зовут? А то неловко получится: «Здравствуйте, товарищ отец…»

- Моего?

- Нет, блин, моего, — вздохнул Андрей с театральным раздражением. — У меня отец, если что, в вечность отбыл, и звали его Николай. Спи спокойно, батя. Ты чего тупишь-то? Неужто ночные бдения за компьютером окончательно стерли оперативную память?

- Максим Николаевич.

- А чего ему надо? Я не готов к моральным проповедям, предложениям вступить в сетевой маркетинг «Жизнь без печали» или лекциям о том, как я погубил свой светлый потенциал. У меня аллергия на мотивационные речи. Высыпает в виде саркастических комментариев и желания убежать.

- Да не бойся, все будет ровно, — попытался успокоить Егор, но в его глазах мелькнула тень беспокойства, которую Андрей сразу отметил про себя. — Он тебе лучше меня объяснит. Да и денег, думаю, предложит. Батя любит решать вопросы материальным стимулом. Для него это как волшебная палочка: махнул — и проблема уползает, благодарно поскуливая.

Андрей кивнул, делая вид, что успокоился. «Деньги, — подумал он, следуя за Егором к парадной. — Отличный мотиватор. Они, как и никотин, ненадолго заглушают чувство бессмысленности происходящего. Правда, потом отходняк тяжелее». Он почувствовал, как его пальцы инстинктивно потянулись к пачке в кармане, но он сдержался. Курить перед важной встречей с человеком, который, возможно, будет его спасать (или топить) — дурной тон. Хотя, с другой стороны, это могло бы стать яркой характеристикой: «Вот, Максим Николаевич, искренний, неисправимый тип. Даже в последний момент перед возможным спасением тянется к самоуничтожению. Надежный, как граната без чеки».

И они зашагали к подъезду – тому самому, где даже домофон выглядел дороже, чем всё имущество Андрея, включая сомнительные банки с вареньем и призрачные перспективы. Шаг Андрея был тяжел, будто он шёл не на деловые переговоры, а на собственную казнь, только вместо плахи его ждал кожаный диван. Максим Николаевич, представительный мужчина в районе пятидесяти лет с лицом, на котором читалась не только стоимость его швейцарских часов, но и примерная сумма, в которую он оценивает время таких, как Андрей, встретил их в дверях квартиры. Он был одет в тёмный трикотаж, дорогой и непримечательный – униформа людей, которые давно перестали что-то кому-то доказывать. Его рукопожатие было сухим, крепким и быстрым, как перевод денег на счёт.

– Андрей, проходи, – сказал он, и это прозвучало не как приглашение, а как первая команда в чётко спланированной операции. Затем он цыкнул на Егору, который уже начал было заносить ногу в прихожую: – Ты чего? Я сказал – подожди внизу. Погуляй. Освежись. Друг не потеряется.

Егор, будто щенок, получивший команду «место», лишь покорно кивнул и удалился, оставив Андрея наедине с этим монументом деловой хватки и родительского разочарования. «Верный, но не слишком умный пёс», – снова мелькнуло в голове у Андрея, и он почувствовал странное родство с Егором. Они оба, выходило, были псами при этом человеке, только поводки были разной длины и из разного материала.

Кабинет Максима Николаевича был не комнатой, а демонстрацией статуса, выверенной до последней молекулы. Мебель была недешевая, как отметил про себя Андрей, но функциональная, лишенная души, как калькулятор, и столь же бескомпромиссная. Ни одной лишней безделушки, ни одной случайной книги в переплете. Каждый предмет интерьера был на своем месте, словно солдат перед строевым смотром, а сам кабинет напоминал штаб-квартиру малого, но очень эффективного тоталитарного государства. В воздухе пахло деньгами, дорогой кожей и легким ароматом страха, который, вероятно, выделяли посетители. На столе, из массивного темного дерева, стоял компьютер с несколькими мониторами, показывавшими биржевые графики – тикающие, разноцветные кардиограммы мирового капитала, которому не было дела до личных драм в этом кабинете.

– Можно, я на ты? – поинтересовался хозяин, после того как оба уселись в слишком удобные кресла, купленные явно для того, чтобы гости расслабились, потеряли бдительность и начинали болтать лишнее. Кресла мягко обняли Андрея, словно пытаясь усыпить его бунтарский дух.

– Конечно, – вежливо ответил Андрей, чувствуя себя не просто лабораторной крысой, а грызуном, которого только что поместили в сверкающий, хромированный лабиринт с невидимыми электродами в стенах. Где-то в голове зазвучал саркастический голос: «Поздравляю. Ты в главной ловушке капитализма – там, где с тобой вежливо разговаривают перед тем, как предложить стать расходным материалом».

– Тебе сколько лет? – спросил Максим Николаевич, его взгляд был лишен любопытства, это был взгляд оценщика, изучающего товар.

– Тридцать, – ответил Андрей и, не сдержавшись, добавил: – Если в годах собаки — двести десять. По ощущениям – все триста. С учётом собачьей преданности идеям, которые давно сдохли.

Уголок рта Максима Николаевича дрогнул на миллиметр. То ли улыбка, то ли нервный тик от столкновения с такой концентрированной дозой цинизма.

– Образование высшее?

– Да. Правда, диплом, кажется, используют где-то на кухне вместо пресса для чеснока, но факт есть факт. Как паспорт у покойника – документ вроде бы есть, а применению уже не подлежит.

– Работаешь где?

– Сейчас нет. Нахожусь в активном поиске смысла. И денег, конечно. Поиск смысла пока идет веселее – его, по крайней мере, можно искать лежа на диване, прикрыв глаза. А за деньгами всё-таки приходится вставать. Иногда.

– А мой обалдуй учиться не хочет, – перешел к сути Максим Николаевич, откинувшись в кресле. – Двадцать один год, а ум как у трехлетнего, только айпад дороже и требования к жизни круче. Ему бы сутками за компом проводить, в игрушки играть. В реальные, взрослые игры он играть отказывается. Боится, что проиграет, и респауна не будет.

Андрей почувствовал себя неуютно. Не станешь ведь объяснять Максим Николаевичу, что с учебой было тоже не все в порядке. Что он сам сменил пять институтов, прежде чем получить диплом, пройдя путь от «подающего надежды» (первый курс, первый семестр) до «многообещающего бездельника» (второй курс везде) и, наконец, до «того, кого надо просто терпеть, лишь бы получил корочки и убрался с глаз долой». Его академическая карьера была не путем к знаниям, а долгим, затратным ритуалом по откладыванию взрослой жизни, и в итоге он её всё равно не избежал, а лишь пришёл к ней более изношенным и циничным. От этих воспоминаний захотелось курить с силой, достаточной для преодоления гравитации и здравого смысла одновременно.

Отец Егора, словно прочитав мысли – а может, просто увидев, как пальцы Андрея непроизвольно постукивают по коленке, – молча достал из ящика стола массивную хрустальную пепельницу, дорогую и холодную, как его взгляд и, вероятно, как его сердце.

– Ты если хочешь кури, – разрешил он. – Мне врачи запрещают, жена гоняет, а самому нравится запах табака, так что я стал пассивным курильщиком. Получаю удовольствие чужими легкими, как истинный капиталист. Риски перекладываю на других, а кайф оставляю себе.

Андрей не стал отнекиваться. В этом жесте было что-то ритуальное – принятие предложенной сигареты, как копья в племени аборигенов, означало начало переговоров. Он закурил, чувствуя легкое, почти детское удовлетворение от того, что вносит в эту стерильную атмосферу нотку здорового разложения, едкий дымок бунта и медленного самоубийства. Дым вился в воздухе, нарушая безупречную чистоту пространства, и это было маленькой, но победой.

– Тут, Андрей, такое дело, – продолжил Максим Николаевич, наблюдая за кольцами дыма с видом знатока. – Мой обалдуй учебу завалил. Совсем. Ну, я ему академический отпуск нарисовал до следующей весны, да боюсь, все без толку. Чем дольше он будет вариться в своем соку из интернета и пива, тем бесполезнее станет. Надо его потихоньку к делу приучать, раз уж грызть гранит науки не хочет. Ему практика нужна. Самая простая.

Андрей кивал, делая вид, что внимательно слушает, а сам думал: «Ага, «дело». Сейчас будет предложение разгружать вагоны или носить кирпичи. Или, что еще веселее, стать его личным шутом-соседом по келье».

– Вот я и собрался его дней на десять к своему знакомому отправить, – сказал Максим Николаевич, понизив голос, хотя кроме них в кабинете никого не было. – Кое-что ему передать. И подождать, пока он не приготовит обратную посылку. Не хочется мне по почте. Из рук в руки надежнее, понимаешь? Без лишних глаз и вопросов.

– Понимаю, – кивнул Андрей, хотя не понимал ровным счетом ничего, кроме того, что пахнет теперь не только деньгами и странностями, но и чем-то слегка… нелегальным. Или просто чрезмерно приватным. В голове заиграли саундтреки из криминальных драм. «Кое-что передать». Звучало как минимум интригующе, как максимум – опасно. Он мысленно прикидывал, сколько отмерено за «кое-что» в Уголовном кодексе.

– Ну вот, а он уперся, – с лёгким раздражением в голосе продолжил отец. – «Что я, — говорит, — в той деревне один десять дней буду делать? Один не поеду и все». Я у него спрашиваю, а с кем? Он пару часов думал, видно, знакомых перебирал, а потом тебя назвал. Сказал, что ты вроде как сейчас располагаешь свободным временем, крепкими нервами и, цитирую, «не боится ехать в одну сторону без обратного билета». Похвальная характеристика.

Андрей едва не поперхнулся дымом. «Без обратного билета» – фраза, от которой по спине пробежал холодок, смешанный с дурацким возбуждением. Это был либо комплимент его стрессоустойчивости, либо намёк на что-то очень нехорошее.

– Вы хотите, чтобы я с ним поехал в деревню? – уточнил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Не в деревню, а в село. Суржино, — поправил отец Егора, хотя минуту назад сам же назвал это место деревней, будто тестировал его на внимательность. — Разница, как ты понимаешь, принципиальная. В деревне — колодец и бабки на лавочке. В селе — может быть, всё то же самое, но звучит солиднее. Естественно, не бесплатно. Ты мне помощь оказываешь. Дорога туда–обратно оплачивается, еда, проживание — всё за мой счёт. И за все это, за твоё время и компанию моему сыну, ты получаешь тысячу долларов. Чистыми. Половину сейчас, половину по возвращении. Как вернётесь — сразу вторую часть в руки. Никаких отсрочек.

Цифра повисла в воздухе, реальная и соблазнительная. Тысяча долларов. За десять дней. Сидеть в каком-то Суржино и, по сути, быть продвинутой нянькой для взрослого инфантила. В его нынешнем положении это звучало как предложение отправиться в спа-тур за счет компании с щедрым гонораром. Голос внутри язвил: «Да они там, в этом Суржино, могут и в ритуальных услугах нуждаться. Или в подопытном кролике. За тысячу баксов можно быть и тем, и другим».

– А когда ехать? – спросил Андрей, и сам удивился, как быстро и деловито прозвучал его вопрос. Инстинкт выживания, заглушивший на секунду все внутренние саркастические комментарии умолк.

– Завтра в восемь утра поезд. Билеты уже есть. На вас двоих в купе. Всё организовано, – ответил Максим Николаевич, и стало ясно, что это не предложение, а констатация факта. Он уже всё решил. Оставалось лишь кивнуть и поблагодарить за оказанное доверие. Или за ловко расставленную ловушку. Разницы, по большому счёту, уже не было.

Андрей почти не раздумывал. Размышления – это роскошь для тех, у кого есть время и варианты. У него же был только стремительно пустеющий холодильник и несколько сигарет, выстроившихся, как солдаты перед последним, самоубийственным боем. Деньги, как приличные мертвецы, сами в гости не ходят. Их нужно приглашать, заманивать, а лучше – выносить на руках из-под обломков собственной репутации. Выбирать было не из чего: либо медленное угасание под аккомпанемент капель из крана, либо непонятная поездка с сомнительным призом в конце. Уехать из столицы на пару недель, да еще и заработать на собственном цинизме, продав его в качестве услуги по сопровождению мажора… Это было даже поэтично в своей убогости. Той суммы, которую озвучил отец Егора, должно при разумной трате – то есть на хлеб, сигареты и дешевое пиво – хватить на пару месяцев анабиоза, искусственной комы от реальности. А за это время, может, и работа найдется, или, на худой конец, аппетит к жизни вернется, хотя на что, спрашивается, он собирался этот аппетит утолять, оставалось загадкой.

– Я согласен, – сказал он, и эти два слова прозвучали как приговор, который ты сам себе выносишь, но с формулировкой «условно-досрочное освобождение в обмен на мелкие услуги».

– Вот и хорошо, – кивнул Максим Николаевич, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения хирурга, которому удалось ампутировать конечность до начала гангрены. – Я слышал, ты из тех мест?

– Можно и так сказать. Километров двести будет от моей малой родины. – Андрей мысленно представил знакомые пейзажи: покосившиеся заборы, запах навоза и безысходности, коровы, философски жующие жвачку у обочины. Места, от которых он когда-то сбежал, как от чумы. Ирония была в том, что теперь эти же места, вероятно, казались кому-то тихим пристанищем. – Я вот что хотел вас попросить, а можно двести долларов по курсу рублями получить? А то уже вечер, банки не работают, а мне еще надо купить сигарет, чтобы не жевать газету в пути. И, чего уж там, немного подкрепиться перед дорогой. А то доеду до этого Суржино в виде живого скелета – вашему знакомому не понравится.

– Хорошо, – ответил Максим Николаевич, даже не моргнув. Он достал из ящика стола не из сейфа, а просто из ящика стола толстую пачку купюр, как будто это были не деньги, а бумажки для записей. Отсчитал несколько штук с быстротой банковского счетчика. – На. Считай авансом. На сигареты, на еду. Только смотри, чтобы к завтрашнему утру вся эта жидкость уже не оказалась у тебя в крови. Мне нужен сопровождающий, а не коматозник.

Андрей взял деньги, стараясь не сжать их слишком жадно. Бумага была теплой, почти живой. Он сунул купюры в карман, где они легли рядом с зажигалкой, как старые знакомые, нашедшие друг друга в темноте.

Егор ждал во дворе, переминаясь с ноги на ногу, как ждут не приговор, а отсрочку. В свете уличного фонаря он выглядел очень молодым и очень потерянным.

– Ну как? – спросил он, и в его голосе слышалось не любопытство, а тревога.

– Чего сразу не сказал, конспиратор хренов? – Андрей с силой выдохнул дым. – Я думал, твой батя меня на порог выставит за мою сияющую нищету, а он меня… на работу берет. Вернее, в няньки к тебе. В высокооплачиваемые сиделки для взрослого младенца. Поздравляю, у нас с тобой будет десять дней, чтобы либо подружиться, либо возненавидеть друг друга до такой степени, что обратную дорогу будем ехать в разных купе, сквозь зубы рыча.

– Да у бати убедительней получается, – Егор неуверенно ухмыльнулся. – Я ему сказал «есть чел, дай ему бабла, он поедет», а он уже обрисовал тебе светлое будущее, карьерные перспективы и моральное удовлетворение от помощи ближнему. Целый бизнес-план из поездки в глушь.

– Ладно, – махнул рукой Андрей, чувствуя внезапную усталость. – Завтра на вокзале встретимся. В восемь, не опоздай. Надо мне собраться, мирно попрощаться с остатками своего достоинства и подготовить организм к путешествию. Смотри не проспи.

– Сам не проспи, – отмахнулся Егор, для которого восемь утра было не временем пробуждения, а глухим часом, когда снятся самые странные сны, а реальность кажется особенно нелепой. – Я будильник на телефоне заведу. И на часах. И попрошу кого-нибудь позвонить.

Сперва Андрей направился в магазин, чувствуя прилив странной, нервной активности, как у заключенного перед побегом, который уже продумал план, но еще не осознал всего его идиотизма. Он шел, сжимая в кармане деньги, и каждый шаг отдавался в голове звонким эхом: «Ты продался. Ты продался. Но хоть не даром».

В магазине он купил себе поесть на вечер – что-то простое, что не требовало усилий: банку тушенки, хлеб, плавленый сырок, который по консистенции напоминал то ли пищу, то ли строительный материал. Затем подошел к табачному. «Три блока сигарет, – подумал он. – Этого должно хватить, чтобы продымить даже непредвиденный апокалипсис или, на худой конец, десятидневное заточение с мажором».

У спиртного отдела пришлось задержаться и подумать, включив внутреннего логиста-алкоголика. «Значит так, – размышлял он, созерцая ряды бутылок, сверкающих, как трофеи в музее саморазрушения. – Бутылку водки в дорогу, чтобы не так скучно было созерцать убогость бытия за окном и внутри себя. Вечером вдвоем с Егором выпьем – надо же как-то ломать лед, а алкоголь лучший ледоруб. Еще бутылку коньяка, чуть получше, – хозяину, а то как-то неудобно с пустыми руками являться в гости к незнакомому мужику в глухую деревню. Вдруг там обычаи такие: не поднесёшь – не поймут. Решит, что ты не уважаешь. А нам надо, чтобы уважал. Или хотя бы не выгнал». Поразмыслив, он прикупил еще одну бутылку водки на непредвиденный случай. «Например, на внезапное просветление, которое потребует немедленного затемнения. Или на его полное, тотальное отсутствие, которое тоже нужно будет чем-то залить. Или если местные окажутся гостеприимными и захотят разделить с нами наше одиночество. В общем, стратегический резерв».

Дома, поужинав тушенкой с хлебом (блюдо, достойное последнего ужина накануне долгого и бессмысленного путешествия), он собрал вещи в дорогу. Вещи сами по себе были немыми свидетелями его падения: поношенные джинсы, несколько футболок, свитер, который когда-то был теплым, а теперь лишь имитировал тепло. Он закинул еще пару книжек на всякий случай – потрепанный томик какого-то философа, которого он так и не дочитал, и детектив, купленный на вокзале год назад. «Они могут пригодиться, – думал он, укладывая их в сумку. – Чтобы растопить печь, если в доме будет холодно. Или подложить под шатающийся стол. Или, в крайнем случае, читать, если интернета не будет, а разговаривать с Егором окончательно надоест».

Позвонил сестре, живущей в другом городе. Они созванивались раз в неделю, и она донимала вопросами, на которые у него не было внятных ответов.

– Алло, Лен, привет. Это я. Да жив, жив, не хорони. Слушай, я на пару недель уезжаю. По делам. Нет, не в отпуск, какие там отпуска… Да в командировку, можно сказать. Неизвестное направление. – Он умолчал про сына местного полукриминального авторитета и про посылку, которую надо передать из рук в руки. Эта часть правды показалась ему избыточной и пугающей. – Так, по работе. Маленький такой проект. Не волнуйся. Как вернусь – позвоню. Целую».

Выставил будильник на немыслимые, противоестественные шесть утра – час, когда даже ночные тени уже разошлись по домам, а утро еще не решило, начинаться ли. И в полночь, впервые за долгое время, лег спать, ощущая себя полярником перед вылазкой в вечную мерзлоту собственного неопределенного будущего. Он лежал в темноте и думал о том, что завтра в это время он будет трястись в поезде, куда-то везущем Егорова «кое-что». Мысль была настолько абсурдной, что даже не пугала. Она просто была.

Сон не шел. Он ворочался, а в голове, как заезженная пластинка, крутились обрывки мыслей, воспоминаний, глупых страхов. Овцы, перепрыгивающие через забор, неслись бесконечным потоком, но сон категорически не желал приходить, словно обидевшись на долгое, месячное игнорирование и теперь мстил упрямым бодрствованием. Проворочавшись до четырех утра, Андрей плюнул, встал с ощущением, что его и не было вовсе, пошел на кухню, заварил кофе и, попивая эту горькую, маслянистую жижу, принялся листать книгу. Не читать, а именно листать, чтобы хоть как-то убить время до отправления на вокзал. Буквы расплывались перед глазами, складываясь в узоры, похожие на карту неизвестной местности.

В половине восьмого он уже был на вокзале, чувствуя себя не просто выжатым лимоном, а этим самым лимоном, которого еще и несколько раз уронили на асфальт. Никотиновый перегар окружал его, как личное облако тоски. В ларьке купил раф – сладкий, теплый, искусственно-уютный. Стал ждать Егора, прислонившись к колонне и наблюдая, как нормальные люди едут в нормальные места с нормальными, понятными целями: в отпуск, в командировку, к родственникам. У них были чемоданы на колесиках, термокружки и уверенность в движении. У него же была потрепанная спортивная сумка, внутри которой болтались три бутылки спиртного, и чувство, что он участвует в чьей-то плохо прописанной пьесе.

Егор появился минут через пять, отчаянно зевая и походя не просто на пациента после электрошоковой терапии, а на того пациента, которому процедуру провели особенно усердно, а потом еще и забыли сказать, зачем. Он был одет в дорогую, но мятую куртку и держал в руках маленький рюкзак, набитый, как можно было догадаться, ноутбуком, зарядками и, возможно, сменой носков.

– Привет, – хрипло выдавил он. – Ты уже тут. Я чуть не проспал. Всю ночь… – он зевнул так, что, казалось, вот-вот сломает челюсть. – Всю ночь докачивал патч для игры. Важное обновление. О, раф. Где взял? Мне бы тоже, а то я сейчас усну тут же на ходу, и ты потащишь меня до купе, как тушу. Это будет достойное начало нашего эпического путешествия.

Поезд был двухэтажным символом прогресса, который на деле оказался передвижным саркофагом для тех, кому наскучило летать, но не надоело мучительно медленно умирать от скуки. Андрею предстояло провести в этой блестящей консервной банке несколько часов в компании зеленого змия, юношеского инфантилизма и тщательно законсервированного воздуха с ароматами ламината, дезинфектора и чужой тоски.

В купе, кроме них, на второй полке пристроился паренёк, ровесник Егора, с такими красными глазами, что казалось, он либо профессионально оплакивает смерть вселенных в играх, либо пишет диссертацию по поэзии Серебряного века на скорости три строфы в час. Взгляд был настолько пустым и в то же время напряжённым, что Андрей сразу мысленно окрестил его «Станиславским подсознания» — тот явно верил в свою роль, вот только в какую, было непонятно.

Андрей, почуяв легкую панику будущего абстинентного синдрома, сходил проверил расписание.

– Полная засада, – объявил он, возвращаясь с лицом человека, только что прочитавшего собственный смертный приговор. – С шести до полдвенадцатого вечера – ни единой остановки. Сплошная электрифицированная пустота. Как курить будем? Вести аскетичный образ жизни, зависать на мелькающие за окном столбы и молиться, чтобы проводница оказалась воплощением доброты и понимания, а не метательницей швабр?

– Да ладно, – отмахнулся Егор с беззаботностью человека, чей папа не просто решает проблемы, а закатывает их в бетон и сбрасывает в океан. – Придумаем.

Как только поезд, содрогнувшись всем своим прогрессивным корпусом, тронулся, в купе воцарилось молчаливое согласие трёх существ, объединенных одной целью – пережить этот отрезок времени с минимальным участием сознания. Уже через десять минут купе походило на склеп после неудачного эксперимента по массовому воскрешению. Разбудил их в районе двух часов стук в дверь – принесли обед в пластиковых подносах, по эстетике напоминающих посуду для кормления особо беспокойных пациентов психлечебницы.

– Вот это я понимаю – сервис, – восхитился Егор, разминая шею, которая затекла так, будто его пытались повесить, но передумали. – Я в детстве с батей на юга ездил, так там приходилось в вагон-ресторан ползти, как каторжник, а там тебя ещё и обдирали, как липку. А тут тебе прямо в лапы приносят, как в хосписе. Мило, трогательно, дегуманизирующе. Я, кстати, кое-что согревающее припас. Может, по одной? Для улучшения перистальтики и убийства мозговых клеток, ответственных за критическое восприятие этой яичницы-болтушки.

– Давай до ужина потерпим, а? – взмолился Андрей. – Если мы сейчас стартанём, то к вечеру будем вылизывать узоры на ковролине в поисках духовной подпитки. У тебя сколько, кстати, этого «антисептика»?

Логика Егора, как выяснилось, была зеркальным отражением логики Андрея, только отполированным до блеска папиной кредитной картой. Итого на двоих красовался арсенал: четыре бутылки водки «Стандарт-Ностальгия» и две коньяка «Три звезды, каждая из которых – упрёк». Достаточно, чтобы не только добраться до пункта назначения, но и успешно провести переговоры с внутренними демонами, а заодно и с инопланетянами, если те вдруг явятся в купе.

Перед тем как устроить ритуальное омовение алкоголем печали, скуки и самого факта путешествия, Егор отбыл на дипломатическую миссию к проводнице. Отсутствовал он минут двадцать, что в условиях движущегося поезда равноценно таинственному исчезновению в Бермудском треугольнике. Вернулся, нагруженный, как верблюд после удачного шопинга в сувенирной лавке апокалипсиса. В руках у него болтались брелки с гербом РЖД, пара фирменных тапочек («чтоб ноги не пахли будущим»), набор открыток, нарисованных детьми-сиротами («поддержка искусства и чувства вины одновременно»), и прочий хлам, который вручают пассажирам вместо извинений, компенсаций и человеческого отношения.

Но главными трофеями были не они. С торжественным видом, будто только что подписал капитуляцию врага, Егор выложил на столик пластиковую ключ-карту.

– Это, друзья мои, ключ от рая. От душевой нашего вагона, – объявил он, и в его голосе звучали ноты Цезаря, перешедшего Рубикон. Рядом с картой на стол лег, бесстыдно сверкая фольгой, презерватив.

– Ты что, договорился не только о душе, но и… о культурном обмене с проводницей? – ахнул Андрей. – Она же, прости господи, тебя в матери годится. Хотя, кто знает, какие у них тут, в стальных недрах, обычаи… Может, это часть посвящения в железнодорожники.

– Дурак, – снисходительно хмыкнул Егор. – В душевой, гений, стоит датчик дыма. Чуть дымок – и вся наша идиллическая поездка превратится в ад с воем сирен и эвакуацией в чисто поле. Надо же его как-то обезвредить. Вот проводница, женщина с опытом и пониманием житейской механики, меня и обеспечила средством. Натягиваем это изделие номер два на датчик – и он герметичен, как совесть чиновника. Вся операция «Кури, пока не покраснеешь» обошлась в тридцать тысяч. Двадцать пять – проводнице (на чай, на взгляд, на молчание), а на пять тысяч пришлось скупить этот музейный фонд ненужных вещей. Ей же план по сувенирам выполнять, она не волонтёр.

– Замечательно, – процедил Андрей. – Но маленькое уточнение: не «нам», а «вам». Я в этом путешествии на полном пансионе, включая пансион по обеспечению себя алкоголем.

– Тогда и не «мне», а «бате», – заржал Егор, уже наливая первую. – Спишем на статью «непредвиденные расходы». Или, ещё лучше: «Расходы на социализацию, предотвращение бунта в купе и сигаретно-дымовую дипломатию». Он любит, когда звучит солидно. Главное – не говорить, что половина ушла на тапки с логотипом. Это уже по статье «расходы на маразм».

– Ты с нами? – обратился Андрей к попутчику, протягивая ему стопку с жестом, в котором было 30% братства, 40% снисходительности и 30% желания сделать соучастником. Тот отшатнулся, будто ему предложили хлорки, и решительно помотал головой. Видимо, предпочитал сохранять шаткую иллюзию контроля над своей жизнью, основанную на созерцании пролетающих мимо берёз.

– Ну, хозяин – барин, – философски подвёл итог Егор, смачно причмокивая. – Больше достанется нам, культурным маргиналам и пионерам душевных распадов.

И, щёлкнув стопками, они приступили к главному – методичному превращению пути следования в расплывчатое пятно, а собственного сознания – в такой же лёгкий и необременительный туман. А поезд, символ прогресса, нёс их в ночь, тихо поскрипывая, будто сожалея о том, что ему приходится быть свидетелем такого примитивного, но вечного способа путешествия во времени – путём его систематического уничтожения.

Чтобы соседу по купе, тому самому поэту-геймеру с выгоревшими от экзистенции зрачками, не было смертельно скучно наблюдать за их методичным, алкогольным самоубийством, его решили облагодетельствовать. Егор, с жестом мецената, спонсирующего дом престарелых, вручил ему свой ноутбук.

– Держи, братан, развлекайся, – благостно произнес Егор, протягивая устройство, предварительно приклеив на крышку стикер с надписью «Я люблю РЖД», явно купленный у той же проводницы. – Там, грубо говоря, вся культура человечества в пиратском качестве. Сотни фильмов. От высокохудожественной документалки про жизнь и смерть шмелей до низкохудожественного порно про жизнь и смерть достоинства. Спектр широкий, как моя тоска и твои, судя по глазам, душевные терзания. Можешь даже не смотреть, просто запусти – и пусть мерцание экрана скрашивает нашу печальную вакханалию.

После этого акта квази-милосердия, последние моральные препоны рухнули. Можно было приступать к основному действу – вдумчивой и систематичной дегустации забвения.

Сначала, соблюдая формальности, выпили за благополучное прибытие. Потом – за комфорт в пути, что было особенно цинично, учитывая, что комфорт они сейчас методично превращали в помойку. Затем – за скорейшее возвращение, хотя до прибытия-то ещё не доехали. Когда стандартные тосты иссякли, началась импровизация.

– За здоровье тех, кого с нами нет! – провозгласил Егор, и в его голосе звучала неподдельная грусть по всем друзьям, которые в этот момент, наверное, спали, работали или просто жили, не занимаясь ерундой.

– За присутствующих врагов! – подхватил Андрей, чокаясь с бутылкой, как будто это был его заклятый соперник. – Пусть им тоже не поздоровится!

– За нейтралов! – рявкнул Егор уже через десять минут, когда логика тостов начала напоминать бред сивой кобылы. – За всех этих Ивановых, Петровых, Сидоровых, которые даже не подозревают, что их имена звучат в связке с водкой и коньяком в купе N! Пусть им снится что-то хорошее, а нам – чтобы не тошнило!

Между тостами они совершали дипломатические визиты в душевую, теперь уже официально превращенную в курилку для избранных. Возвращались оттуда с видом заговорщиков и запахом, который витал вокруг них, как греховный ореол.

– Ты вот мне скажи, – навалился он на Андрея после одного такого рейда, – вот эти все законы… про защиту некурящих. Приняли, да? Борьба за чистые легкие и против нашего базового, животного права травить себя где попало.

– Ну да. Хотят, чтобы мы умирали здоровыми и воняли только перегаром, а не табаком. Дискриминация.

– Но курящие-то никуда не делись! – воскликнул Егор, размахивая стопкой, как флейтой. – Мы же как тараканы. Нас травят, а мы плодимся и курим в щелях. Вот смотри. В аэропортах сначала убрали курилки после регистрации. Мол, идите на улицу. А то что между досмотром и посадкой два часа проваляться можно? Не подумали. Потом, правда, опомнились, кое-где вернули. Я это к чему? Я все понимаю. В самолете – терпи. Там ты как сардинка в банке. Твое право на никотин приносится в жертву правам двухсот других сардинок на то, чтобы их не тошнило. Смиряюсь. Как с неизбежной смертью, налогами и глупостью начальства.

Он сделал драматическую паузу, давая мудрости усвоиться.

– Но в поезде-то! В поезде, Андрюх, проблему можно решить на раз! И даже деньги на этом сделать!

– Как? – Андрей уже предвкушал бред, который сейчас услышит. – Купе для курящих? Дорого. Переоборудовать.

– Да не купе! – Егор стукнул кулаком по столику. – Вагон! Последний вагон в составе сделать специально для нас, проклятых грешников. И давать там скидку на билет. Или не давать – не суть. В тамбуре – легальная курилка. А если какому-то чистюле из других вагонов приспичило покурить – пожалуйста! Плати пятьсот рублей за вход, как в ночной клуб. Дым в другие вагоны не пойдет – его же потоком воздуха вытянет. На сайте честно пишем: «В вагоне №10 возможен запах табака, философских разговоров и лёгкой экзистенциальной безысходности. Беременным и лицемерам вход воспрещен». И всё! Курящие будут специально билеты в этот вагон брать, чтобы не бегать через весь состав и не платить проводнице за презерватив на датчик! Прибыль, Андрей! Чистая прибыль! И народ доволен!

– Голова! – с искренним, хотя и подпитым, восхищением произнес Андрей. – Тебе надо не в бизнес, тебе надо в креативные директора всего этого цирка. Или в дворники, но с правом законодательной инициативы. Ты бы всю страну так проветрил.

Конечно, до Ростова-на-Дону они докатились, но не доехали в том смысле, в котором это подразумевает наличие сознания. Зелёный змий, как всегда, оказался сильнее. Он победил не только здравый смысл, но и инстинкт самосохранения, и даже элементарное чувство стыда, которое, впрочем, у них было атрофировано ещё на подступах к первой бутылке.

Перед станцией «Невинномысск» проводница, женщина с лицом, видавшим всё, билась в их дверь, как в бочку. Разбудила она не столько их, сколько окружающую реальность. В купе стояла атмосфера, которую можно было резать ножом и закусывать рассолом. Два тела, издававшие хрипы перегара и посталкогольной скорби, с трудом поддавались эвакуации.

Поезд стоял ровно две минуты – роскошный интервал, чтобы выгрузить на перрон этот жидкий груз вместе с сумками и рюкзаками, которые они чуть не забыли. Их выставили под утреннее, еще сонное небо, как бракованный товар, как ненужный балласт, как живое напоминание о том, что не все символы прогресса едут в светлое будущее. Некоторые просто вываливаются из него на полпути.

И вот в пять утра, в сизом, неприветливом свете нового дня, два очумелых страдальца оказались на привокзальной площади незнакомого южного городка. В воздухе висела тишина, настолько густая, что ею можно было подавиться. Она была похожа на тишину в их собственных головах – пустая, звонкая и набитая технической ватой похмелья и смутного раскаяния.

Таксистов, обычно активных, как пираньи, было всего двое. Они оценивающе посмотрели на эту пару: помятые, бледные, с глазами, в которых плавала тупая боль и вопрос «как жить дальше?». Видимо, сочли перспективу везти таких пассажиров куда-либо не то чтобы невыгодной, а просто опасной для салона автомобиля. Они даже не пошевелились, предпочтя курить и обсуждать что-то своё, местное и трезвое.

– Ладно… – прохрипел Егор, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей. – Хоть про ноут не забыл… Выдрал его из рук того парня, когда нас выносили. Успел, значит, инстинкт самосохранения сработал на материальном уровне.

Он стал рыться в рюкзаке, производя звуки, похожие на копание в мусорном баке.

– Слушай, план. Ты посиди тут… на этом постаменте из нашего позора. Покури, если силы есть. И вот, держи ещё это, – он вытащил из кармана свой мобильник, будто это была граната с выдернутой чекой. – А я на вокзал сбегаю. Может, там камера хранения, туалет бесплатный или хотя бы взгляд на жизнь, не искаженный этиловыми парами. На мне же все эти… железки. Ноут, зарядки. А там, на вокзале, рамки металлоискателей. Не хочу светиться. А то подумают ещё, что мы террористы, а не просто два идиота, которые в гости ехали, а приехали в ад с табличкой «Добро пожаловать». Сиди, стереги вещи. И мою честь, если найдешь её где-нибудь в кустах.

И он, ковыляя с достоинством тонущего Титаника, направился к входу в вокзал. Его походка была сложным симбиозом матроса после девятимесячного рейса и новорождённого жирафа на льду. Каждый шаг будто спрашивал у земли разрешения на существование, но земля молчала, не одобряя, оставив Андрея одного наедине с рассветом, сумками и тягостным ощущением, что путешествие только началось. И было оно путешествием не по географии, а по глубоким, тёмным задворкам собственной безответственности.

Андрей остался на своём посту – постаменте из гранита и позора. Он закурил. Сигаретный дым, едкий и знакомый, столкнулся в его легких с перегаром, устроив там небольшую химическую войну. Состояние было не просто отвратительным. Оно было философски-глубоким. Такое чувство, будто его мозг накануне вынули через ухо, устроили над ним показательную порку, сыграли им в футбол, потом постирали, а затем запихнули обратно, перепутав все провода и оставив на самом видном месте табличку «Почини меня, если сможешь». Давно он так не напивался. В смысле – давно он так явственно не ощущал себя биологическим мусором, у которого истекает срок годности. Мысль, медленная и липкая, поползла в черепной коробке: вчера они одолели лишь три бутылки из шести. Половину арсенала. «Продуктивность низкая, – отметила она. – Недоработка. Позор коллективу».

«Видно, старею, – усмехнулся он про себя, и усмешка вышла кривой, как судьба. – Лет пять назад после такого подвига я бы уже будил попутчиков баянным перепевом «Владимирского централа», а сейчас просто сижу и молча оплакиваю свою печень, как падшую крепость. Эволюция, блин».

Егор вернулся, словно шаман, принёсший дары из мира живых. В его руках красовались четыре бумажных стакана с кофе, которые он нёс с благоговением, будто это были не сосуды с бурой жижей, а священные Граали для лечения душ, измочаленных этанолом.

– Я тут провёл мозговой штурм в состоянии цейтнота и кризиса жанра, – объявил он, расставляя стаканы на лавочке, будто минируя поле. – Пришёл к выводу, что по одной порции кофеина на брата – это несерьёзно. Это всё равно что предложить тонущему человеку стаканчик с морской водой для поддержания гидратации. Или гомеопатия для клинического алкоголика – вроде лечит, но только верой и надеждой. Так что вот, удвоенная доза. Пей, пока не начал различать цвета кроме коричневого и серого.

Кофе, горячий и терпкий, совершил маленькое чудо. Он не исцелил, нет. Он дал временную, хрупкую иллюзию контроля. Как будто жизнь – это не разбитая вдребезги ваза, а просто треснувшая, и её можно аккуратно склеить, если не дышать. Кофеин мягко отодвинул похмельную панику, заменив её на панику бодрую, более деятельную. Мозг, до этого барабанивший по черепу, как узник по решётке, угомонился. Он даже начал робко воспринимать внешний мир. Андрей услышал шумы и уловил запахи.

Пахло. Пахло южным утром: пылью, прогретым асфальтом, сладковатым дымком откуда-то, мазутом и какой-то цветущей дрянью. Пахло пробуждающейся жизнью, которая, сука, даже не подозревала об их существовании и уж точно не собиралась подстраиваться под их головную боль. Где-то пели птицы. Наглые, жизнерадостные твари. Их щебет временами перекрывался урчанием первых машин – звуками той, нормальной жизни, где люди едут на работу, строят планы и, вероятно, не просыпаются на вокзальных лавочках после трёх бутылок водки.

– Ладно, – Егор с силой выдохнул, будто завершая медитацию. – Пора из этого ада эвакуироваться. Такси будем заказывать. – Он взял телефон, тыкал в экран пальцем, который, казалось, тоже мучился с похмелья и не хотел сотрудничать. – Гляди-ка, интересный феномен. Эта умная железяка не знает улицу, на которой расположен наш объект в Суржино. Словно этой улицы не существует. Может, её и правда нет? Может, это мы галлюцинируем? Было бы логично.

– Ну и фиг с ним, – махнул он рукой, совершая широкий, размашистый жест, едва не сбив стакан. – Доберёмся до села, а там у местных спросим. У них, наверное, карты в головах, а не в телефонах. Чай не мегаполис, а нам, честно говоря, пешая прогулка лишней не будет. Прошагать пару десятков километров, проветрить внутренности, вспомнить, как выглядит горизонт, когда он не плывёт.

Через некоторое время, уставившись в экран, он фыркнул.

– А цены-то, Андрюх, цены какие волшебные! – в его голосе прозвучала неподдельная, пьяно-философская радость. – Ехать двести километров, а ощущение, будто из одного спального района Москвы в другой, только без пробок и без этого непреодолимого желания открыть дверь на скорости и слиться в нирвану. Нет, здесь желание другое – слиться в нирвану, не открывая дверь. Всё, идем. Машина через минуту подъедет.

И он, с видом полководца, отдающего судьбоносный приказ, решительно поднялся с лавочки. Это была величественная попытка изобразить полный контроль над ситуацией, над пространством, над временем. На деле же он просто перестал сопротивляться течению событий, окончательно превратившись в тот самый поплавок, но уже не в тихом океане, а в бурном потоке последствий. Он плыл. Они оба плыли. И берег, на который их могло вынести, пока не просматривался. Только вот этот жёлтый значок такси на экране телефона, маленькая цифровая соломинка, за которую предстояло ухватиться.

Такси оказалось подозрительно стерильным, словно его только что вывезли с автосалона, предназначенного для перевозки особенно брезгливых трупов. Аромат «Альпийской свежести» висел в воздухе плотной, удушающей завесой. Это был не запах, это было насилие над обонянием — смесь хлорки, дешёвого освежителя и чего-то фруктово-химического, от чего во рту возникало ощущение, будто лизнули батарейку. Пахло так, будто эти самые Альпы не просто вымыли, а отдраили щётками для унитазов, а потом заморозили в ледяном гробу, чтобы убить последние воспоминания о жизни. Водитель, мужчина лет шестидесяти, чьё лицо было топографической картой усталости с реками морщин и озёрами безразличия, молча кивнул на заднее сиденье. Он не сказал ни слова, но его взгляд, мельком пойманный в зеркале заднего вида, был красноречивее любой лекции о морали. В нём читалось: «О, великие комбинаторы похмельного вида. Опять вы. Ладно, впихивайтесь. Только, ради всего святого, если вас будет тошнить – делайте это в свои пакеты, в свои шапки, куда угодно, но не в мой салон. Я его сегодня три часа отдраивал от последствий чьего-то «весёлого» вечера. Договорились? Молчание — знак согласия».

Машина, жалобно вздохнув под их весом, тронулась с места. Городские пейзажи за окном начали свой меланхоличный балет: сначала стандартные пятиэтажки-панельки, похожие на склепы для живых, потом частный сектор с покосившимися заборами и гордыми баннерами «Сдаётся/Продаётся/Умирается», потом бескрайние поля, простирающиеся до самого горизонта, будто гигантский зелёный (или жёлтый, или грязно-коричневый — в зависимости от сезона и степени безысходности) ковёр, постеленный Богом, который махнул на всё рукой. Иногда мелькали полузаброшенные посёлки — скопления серых домов с пустыми глазницами окон, будто сама местность страдала от проказы и цинги одновременно.

В салоне царила все молчали, слышался монотонный, лишённый всякой эмпатии бубнеж навигатора: «Через триста метров поворот направо… Через двести метров поворот направо… Поворот направо… Проложите новый маршрут». Электронный голос был единственным здравомыслящим существом — он знал, куда ехать, и не мучился экзистенциальными вопросами, в отличие от своих живых попутчиков. А под этот безжизненный монолог, из динамиков лилась жалобная, пронзительная музыка. Её тоскливые аккорды, казалось, были способны расплавить даже Терминатора — не на куски, а прямо на атомы, растворив холодную сталь в невыплаканной человеческой тоске. Она звучала как саундтрек к вселенской ампутации души, была лишена даже той катастрофической красоты, что зовёт к последнему порыву. Нет, эти звуки методично выкачивали из души саму возможность какого бы то ни было выхода, включая и самый радикальный. Под такую музыку на тот свет не уходят — ибо она обесценивала саму идею исхода, превращая её в ещё одну бессмысленную суету в бесконечном, лишённом вертикали, пространстве тоски.

– Интересно, – нарушил молчание Андрей, чувствуя, как бодрящий эффект кофеина тает, словно сахар в горячем чае, а на смену ему подползает знакомая, липкая волна тошноты и глобального сомнения во всём. – А что это за зверь такой, знакомый твоего бати? В этом… Суржино. Он там кто? Местный полубог, держащий в ежовых рукавицах всё население, включая кур и бродячих собак? Владелец единственного работающего колодца, трёх покосившихся сараев и, быть может, последнего в районе VHS-проигрывателя? Или, что более вероятно, отшельник-мизантроп, который десятилетиями копит злобу на весь род человеческий в своём бункере, обложенном консервами и рукописями о мировой закулисье, а мы будем теми самыми глупыми гонцами, которых он наконец-то сможет подвергнуть изощрённым пыткам, вроде прослушивания записей народных песен на девятичасовой кассете или принудительного участия в сборе урожая картофеля?

– Батя сказал – «старый приятель», – пожал плечами Егор, не отрываясь от экрана телефона, где он, судя по всему, пытался поймать хотя бы призрачную палочку сети. – Наверное, просто мужик. С деньгами, без денег – хрен его знает. Может, бывший партнёр по какому-нибудь тёмному делу девяностых, отошедший от дел и закопавший нажитое в огороде. Может, просто друг детства, с которым можно потянуть резину, выпить сто грамм за упокой ещё живых надежд и… передать кое-что. Батя такими словами не бросается. Если говорит «приятель», значит, человек проверенный, как швейцарские часы, только, возможно, с более криминальным прошлым. Хотя… – он задумался, оторвав взгляд от телефона. – Однажды он так же «старого приятеля» отправил в места не столь отдалённые лет на семь. Но то был форс-мажор, неувязка с контрактом и показаниями. Так что, в целом, статистика неплохая. Шансы быть закопанными в том же огороде – пятьдесят на пятьдесят. В ажуре, как говорится.

– Неимоверно обнадёживает, – процедил Андрей, мысленно дорисовывая портрет этого «приятеля»: седой, с лицом, напоминающим старого, видавшего виды бульдога, в стёганой телогрейке, из-под которой может торчать ствол чего-нибудь внушительного, но с глазами, в которых холодный расчёт мирно уживается с вечной, щемящей тоской по большим городам и цивилизации, которая, вероятно, его же и вышвырнула. – Значит, будем квартировать у него. Десять долгих, как век, дней. Надеюсь, у него есть если не интернет, то хотя бы электричество. Или телевизор с парой работающих каналов, где кроме бесконечных сериалов про ментов и разборок в стиле «наши люди в булочную на такси не ездят» показывают хоть что-то. А то я, знаешь ли, отвык коротать вечера за душещипательными беседами о прогнозе погоды, урожае кабачков и коварстве соседа Петровича, который, по слухам, воробьёв воронежским способом ловит. Моё последнее хобби – наблюдение за тем, как на кухне отклеиваются обои и образуются новые, всё более причудливые узоры, напоминающие то ли карты сокровищ, то ли диагнозы.

– Интернет должен быть, – неуверенно повторил Егор, словно заклинание. – Батя говорил, что мужик современный, в теме. Хотя… что он, папаня, мог вложить в слово «современный»? Это же не показатель. Может, у него просто мобильник не кнопочный, а с тачскрином, который он тыкает одним, загрубевшим от работы пальцем. Или он умеет отправлять письма по «электронке», что для этих мест уже сродни получению Нобелевской премии по физике. Прогресс, понимаешь, он разный бывает. Где-то – коллайдер, а где-то – водопровод, который не замерзает зимой.

Егор замолчал, и Андрей погрузился в созерцание мелькающих за окном однообразных столбов. Его мозг, этот измученный, но не сдающийся орган, принялся строить катастрофические сценарии с упорством параноика. А если этот «приятель» окажется просто скрывающимся от правосудия маньяком? Или, что ещё страшнее, скучающим пенсионером-болтуном, который за десять дней замучает их подробнейшими рассказами о своём ревматизме, геморрое, славном прошлом на целине и о том, как в 83-м году он лично видел НЛО в форме перевёрнутой кастрюли? А если эта сакральная «посылка» – что-то такое, за что потом придут люди в чёрном, с масками на лицах и без малейшего чувства юмора, а главное – без понимания, что мы тут вообще ни при чём, мы просто курьеры, так сказать, расходный материал логистической цепочки? Он мысленно прикинул, на что хватит тех пятисот долларов, что лежали у него во внутреннем кармане, если придётся срочно эвакуироваться и менять личность. Ответ был удручающе прост: хватит на пару недель в самом дешёвом мотеле на окраине какого-нибудь райцентра, питаясь всё тем же «Дошираком» и отлавливая тараканов для поддержания белкового баланса. Не жизнь, а синопсис к постапокалиптическому роману без бюджета и зрелищных спецэффектов.

– Слушай, а «кое-что» – это что конкретно? – не удержался Андрей, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя водитель вряд ли мог расслышать что-то под заунывный вой какой-то народной песни из радио, где девушка, судя по тексту, любила, страдала, а потом утопилась в реке, что, в общем-то, резюмировало настроение в салоне.

– А я откуда знаю? – развёл руками Егор, изобразив на лице маску невинности, которая на нём смотрелась так же естественно, как смокинг на козле. – Батя вручил мне конверт. Толстый, увесистый. Не прозрачный, к счастью. Сказал чётко: «Передашь только лично в руки, смотри в оба, и чтобы никто посторонний не видел». Я не стал его вскрывать и смотреть. Не моё дело, да и не интересно. Может, там пачка денег. Может, старые долговые расписки. Может, компромат на какого-нибудь чиновника, который любит коз и нестандартный отдых. А может, и правда, рецепт тех самых фирменных маринованных огурцов его покойной бабки. Для отца, я тебе скажу, эти огурцы – вопрос принципа, почти дело чести. Он их ставит выше некоторых бизнес-контрактов.

– Огурцы, – скептически протянул Андрей, выпуская струйку дыма в приоткрытую щель окна. – Ну да, конечно, что ещё. Весь этот многоходовый цирк с поездкой, оплатой моего скромного, но такого нуждающегося присутствия, риском быть выброшенным на перрон в состоянии овоща – всё это лишь ради бабушкиных маринованных огурцов. Безупречная логика. Наверное, они не просто огурцы, а огурцы просветления. Откусив один, обретаешь мудрость тысячелетий, постигаешь тайны мироздания или, на худой конец, впадаешь в беспробудное, но философское пьянство на целые сутки. «Суржинский огурец» – новая валюта в мире тайных знаний. Мы не курьеры, мы масоны на низком старте.

Разговор иссяк, заглушённый рёвом двигателя на очередной ухабине и воем тоски из динамиков. Андрей снова закурил, уже открыто. Водитель что-то буркнул себе под нос, что-то вроде «и так дышать нечем…», но открытого протеста не высказал — видимо, взвесил риски и решил, что сигаретный дым — меньшее из зол по сравнению с возможным бунтом в салоне и использованием его машины в качестве импровизированной туалетной кабинки. За окном продолжали мелькать бесконечные, унылые поля, изредка прерываемые чахлыми перелесками, похожими на кучки взъерошенных волос на плешивом ландшафте. Пейзаж был настолько монументально-тоскливым, что начинал приобретать черты глубокой философии, если не сказать — духовной катастрофы. «Вот она, матушка-Россия во всей своей красе, – думал Андрей, прикуривая следующую сигарету от предыдущей. – Километры чистейшей, неподдельной тоски под низким, свинцовым небом, которое, кажется, не просто висит, а давит на плечи, как влажный тулуп. И где-то там, в самой гуще этой экзистенциальной жвачки, затерялась крохотная точка под названием Суржино. Наш временный почтовый адрес. Наша тюрьма с элементами гостеприимства, или гостеприимство с элементами тюрьмы — как посмотреть. Десять дней. Двести сорок часов. Четырнадцать тысяч четыреста минут того, что можно либо назвать приключением, либо ошибкой, за которую платят. И, кажется, я уже начинаю сожалеть, что согласился, несмотря на то что альтернативой была голодная смерть в окружении пустых банок из-под кофе. Выбор, как всегда, блестящ».

Глава 2 Первый день. Знакомство

В Суржино они добрались в начале девятого утра — если, конечно, показания бортового компьютера убитого такси, в котором стрелка спидометра залипла на отметке «вечность», а время отображалось римскими цифрами, ещё хоть что-то значили. Село открылось внезапно, как гангрена на здоровой ноге, вылезшая вопреки всем прогнозам врачей: только что был лес, сплошная зеленая тоска, перемежающаяся с унынием, но стоило пересечь Лабу — речку с холодной и настолько прозрачной водой, что она казалась неестественной, словно стерильный разрез перед вскрытием. На другом ее берегу, повторяя изгибы течения, словно трупный отек после неудачной операции, расползлись дома. По большей части одноэтажные, с лицами-фасадами, выражавшими тупое, почти философское безразличие ко всему, что происходило за пределами огорода. Казалось, эти дома не просто построили, а поселили здесь в качестве пожизненного наказания за какую-то мелкую, но противную провинность, а чистая, хрустальная вода реки лишь подчеркивала всю глубину их убожества, как зеркало, отражающее болезнь.

Слева от дороги была площадь — естественный центр местной цивилизации, судя по наличию четырёх магазинов (три из которых, как позже выяснилось, принадлежали одному хмурому дядьке с лицом, будто высеченным из гранита недовольства) и небольшого рынка, где, похоже, торговали тем, что удалось найти, выкопать или списать с просрочкой из тех же магазинов. Торговали без энтузиазма, с видом людей, совершающих необходимый, но унизительный ритуал. На противоположной стороне расположилась заправка — шедевр постсоветского апокалипсиса, доведённый до совершенства десятилетиями запустения. Её колонки, вероятно, помнили ещё Гитлера, а может, и Столыпина, а, судя по слою пыли и паутины, последний раз мылись лет пятнадцать назад, и то, кажется, случайным дождём. Идеальное место, чтобы заправиться, подхватить столбняк и заодно экзистенциальный кризис от созерцания руин прогресса.

— Всё, — объявил таксист, с отвращением морщась от густого облака перегара, доносившегося с заднего сиденья. — Дальше сами ищите. С меня хватит. Я тут впервые, но навигатор чётко показывает — я вас высадил в Суржино. А вот куда вам отсюда, вам виднее. Я на трассу возвращаюсь.

Андрей, с головной болью, раскалывающей череп, с трудом сфокусировал взгляд на уходящей вдаль ленте асфальта.

— А трасса куда дальше идёт? — пробурчал он, уже мысленно прощаясь не с цивилизацией, а с последними остатками самообладания, которые уплывали вместе с волнами тошноты.

— Трасса-то как раз нормальная, минует всё это ваше село, — водитель ткнул пальцем в сторону аккуратного шоссе, убегавшего за горизонт. — Ведёт, говорят, в Краснодарский край. А вот куда вам с неё сворачивать — это ваш вопрос. Я, честно, не знаю. Мне диспетчер сказал только до «Суржино» довезти. Довёз. Удачи вам тут, с вашим… состоянием.

Заплатив таксисту сумму, за которую в столице можно было купить презерватив в красивой упаковке и полтора кофе из автомата, друзья вывалились из машины. Та походила на саркофаг — монолитный, где уже не вычленить одного от другого, остается только хоронить всех вместе. Дверь скрипнула с таким надрывом, будто предупреждала: «Останьтесь внутри, там хоть известно, чем кончится». Они проследили, как их бывший транспорт, изрыгая из выхлопной трубы чёрный, удушливый дым, похожий на материализованную тоску, пополз по мосту. Он напоминал самоубийцу, который медленно, но верно движется к краю крыши, потому что альтернатива — ещё один день в этом теле.

— Пойдём спросим в магазине, — предложил Андрей с энтузиазмом человека, который выбирает между повешением и отравлением, но хочет сделать это со знанием дела. — Может, там есть карта местности, где крестиком отмечены места, где уже кто-то сдох. Или хотя бы табличка «Туда не ходи — убьёт. Сюда не ходи — убьёт раньше».

— Сейчас только девятый час начинается. Они закрыты, — выдавил из себя Егор, чья мудрость была продуктом жуткого похмелья и осознания, что все твои мечты — это просто психическое расстройство, которое пока не лечат таблетками. — Это не столица, где круглосуточно торгуют иллюзиями и дежурными идиотами, готовыми их поддержать. Здесь люди ещё спят, копят силы для нового дня разочарований, который, впрочем, будет точной копией предыдущего.

— А вот и нет, — парировал Андрей, и его голос дребезжал, как пустая бутылка по асфальту. — Именно, потому что не столица, тут встают с петухами. Не чтобы встретить рассвет, а чтобы покормить скотину, пока она не решила, что хозяин — это и есть завтрак. В восемь утра у них уже полжизни прошло. Тут рано ложатся, чтобы меньше видеть этот пейзаж, и рано встают, чтобы поскорее его закончить.

Андрей, как обычно, был прав ровно настолько, чтобы ошибиться с размахом. На дверях магазинов висели объявления, написанные почерком, достойным или маньяка, или очень разочарованного в жизни канцеляриста. Часть заведений работала с девяти до девятнадцати, часть — с восьми до двадцати. Видимо, население делилось на два лагеря: «утренних идиотов», верящих, что день может сложиться хорошо, и «вечерних циников», которые знают, что нет, но должны делать вид, что работают.

Пока они разбирали эти послания, на площадь въехало нечто, что когда-то, вероятно, было автомобилем. Теперь же это была передвижная выставка «Распад советской инженерии». Из багажника, скрипя, как суставы приговорённого на дыбе, начали извлекать складной стол (похожий на орудие для пыток водой), такой же стул (угрожающий сложиться и откусить что-нибудь важное) и банки с грибами. Грибы плавали в мутной жидкости и выглядели так, будто были собраны не в лесу, а на свалке чьих-то несбывшихся надежд. Рядом с этим богатством осталась сидеть тётка. Её лицо могло остановить часы, испортить аппетит гиене и навсегда отбить охоту задавать вопросы вроде «а в чём смысл?». Хозяин авто, похожий на браконьера, который промахнулся и попал в себя самого, забрался обратно. Двигатель взвыл, умоляя о смертной инъекции, и четырёхколёсный гроб потащился дальше — вероятно, искать запчасти для собственных похорон.

— Пошли в магазин, — Андрей ухватился за ручку, от которой пахло чужим потом, страхом и чем-то ещё, что в приличном обществе называют «местным колоритом». — Если там ничего не узнаем, спросим у тётки с грибами. Хуже уже не будет. Хотя, глядя на неё, я не уверен. У неё такой вид, будто она знает, где мы будем завтра, и у неё уже готова банка под наши останки.

Продавщица оказалась женщиной, чьи глаза видели всё. Абсолютно всё.

— Улица Радужная? В Суржино? — она фыркнула, и звук был похож на шипение проколотой покрышки. — Дорогие вы мои, у нас тут улицы носят имена либо погибших при загадочных обстоятельствах, либо просто «Крайняя», потому что дальше — обрыв. Вам в Пескарево. Километра три отсюда. Там спросите у любого. Они у нас все… особенные. — Она постучала пальцем по виску, и звук был пугающе глухим. — Одни ищут Бога, другие — смысл, третьи просто прячутся от военкомата и реальности. А вы к кому? К Стасу? — её взгляд стал тягучим, как патока из отчаяния. — Ну что ж. Он сейчас, наверное, отлёживается. После того случая… впрочем, неважно. Народ у нас тихий. Как скала. Улыбнутся, запомнят, а через год так подставят на серпантине, что вы своё происхождение вспомните. Чтобы не забывали, что вы здесь чужие.

Её слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом дешёвых пирожков, скрытой угрозы и одеколона «Свежесть», который пах так, будто им пытались замаскировать что-то необратимое.

— А поесть что есть? — выдавил Егор, у которого желудок уже переварил последние остатки самоуважения и теперь принялся за внутренние органы. — И кофе. Настоящий. Чтобы пахло не смертью, а хотя бы её отсрочкой.

Кофе, как выяснилось, здесь было нельзя купить даже под пыткой. Только растворимый порошок, по консистенции напоминающий прах неудачливого алхимика. Напиток из этого мог воскресить разве что очень мотивированного покойника, и то лишь для того, чтобы он снова умер — на этот раз от осознания, что даже загробная жизнь не спасла от этой гадости.

— Возьмите хычины, — безразличным тоном предложила продавщица. — Зять печёт. Единственное, что у него получается, кроме как плодить долги и разочарование. И «Лисичку». Лимонад. От него не то, что взбодришься, душа из тела выскочит, чтобы не участвовать в этом безобразии.

Они купили четыре хычина и две бутылки с лисой на этикетке. Лиса душила грушу с таким сладострастием, словно это была не фрукт, а её личный демон.

На ступеньках, которые служили местным жителям и столом, и подушкой, и алтарём для утренних возлияний, друзья приступили к завтраку. Хычины оказались тёплыми, словно их только что вынули из печи, в которой сжигали чужие грехи. На вкус — это было откровение. Такой вкус мог заставить отложить суицид, по крайней мере, до второго хычина. «Лисичка» же ударила в голову с силой осознания собственной глупости. Она не утоляла жажду, она её казнила, оставляя после себя странное ощущение химической эйфории, будто тебе промыли душу через желудок и забыли её там.

Им стало почти хорошо. Что, как они оба понимали, было самым тревожным знаком из всех возможных. Потому что, когда в таком месте становится хорошо — значит, ты уже часть пейзажа. Или скоро ею станешь.

А самое главное, съев и выпив это, оба почувствовали, как похмельный синдром, до этого сидевший в них, как злобный гном с молотком, наконец, отпустил их, нехотя пробормотав что-то вроде «ну, вы, ребята, крепкие орешки, ладно, быть по-вашему». В голове прояснилось настолько, что они даже смогли вспомнить свои имена и тот факт, что они здесь не просто так, а с какой-то миссией, которая уже начинала казаться подозрительно бессмысленной. Жизнь, если и не налаживалась, то хотя бы перестала напоминать жёсткий артхаусный фильм без субтитров, снятый режиссёром в глубокой депрессии. Оба наконец смогли осмотреться, не путая горизонт с тротуаром и понимая, что бежать отсюда уже поздно — мост слишком далеко, а таксист явно не вернётся.

С трёх сторон село окружали горы, как тюремные стены, только красивые, и от того ещё более коварные — они словно говорили: «Полюбуйся, дурак, на наше величие, а потом попробуй отсюда выбраться». На юге горделиво возвышался Большой Кавказский хребет — такой огромный, что казалось, он не просто стоит, а наблюдает, и его мнение о происходящем явно не было лестным, скорее снисходительно-презрительным, как у сторожа, видящего, как заключённые пытаются организовать побег с помощью пластиковой ложки. На севере и востоке горы были не такие величественные, но это только на фоне хребта; в одиночку они бы запросто подавили дух любого, кто посмел бы усомниться в их значимости или просто громко чихнуть в их присутствии. Вокруг села были леса — темные, густые, полные тех звуков, которые в городе означают поломку техники, а здесь — чью-то чужую, не обязательно дружелюбную, жизнь. Только на запад, по равнине, растекались поля — ровные, желтые и безнадежные, как будущее местной молодежи, уже смирившейся с тем, что главное развлечение здесь — считать, сколько дней осталось до пенсии, при условии, что доживёшь до нее.

— Может, с собой в дорогу ещё возьмём? — предложил Егор, с тоской глядя на пустую, маслянистую упаковку от хычина. — А то вдруг это был последний приличный приём пищи в нашей жизни. Как последний ужин перед казнью, только без прощального слова и симпатичного священника.

— Возьми, — согласился Андрей, не отрывая задумчивого взгляда от гор, которые смотрели на них с немым укором. — Только тащить будешь ты. У меня и так в вещах на одну бутылку больше — стратегический запас на случай, если придётся выкуривать из берлоги медведя. Если что, я буду драться стеклянной тарой насмерть, а ты — пирожками. Интересно, чьё оружие окажется убедительнее для косолапого гурмана. Твои хычины хоть и вкусные, но вряд ли пробьют шкуру, а вот осколками бутылки по морде — это уже аргумент.

Такая перспектива Егора решительно не устраивала. Мысль тащить на себе дополнительный груз, который через час гарантированно превратится в тёплую, липкую массу на спине, перевесила даже панический страх голодной смерти в лесу. Пообещав, что он обязательно ещё раз наведается и за тем, и за другим, но попозже — когда они будут уезжать отсюда, если, конечно, будут уезжать, а не станут частью местного фольклора в виде двух скелетов у грунтовки, — он решительно поднялся, закинув за спину рюкзак. Тот теперь казался немного легче от осознания, что в нём нет лишних хычинов, зато прибавилось тяжести от смутного предчувствия, что обратной дороги может и не случиться.

— Пошли, пока не стало жарко, — сказал он, с неохотой отрывая взгляд от относительно безопасной площади. — А то в такую духоту и медведи злые становятся, и люди, что уж тут. Представляешь, нападёт на нас косолапый, а мы ему — «извини, милый, у нас водка тёплая, и пирожки кончились, мы тебя разочаруем». Непорядок. Медведь расстроится, и станет ещё злее.

Приятели двинулись к мосту, который с близкого расстояния выглядел еще более массивным и чужеродным, чем издалека. Он нависал над рекой тяжелой, неестественной глыбой бетона и стали, будто застыл монументом нерушимой государственной воли. Казалось, он способен был выдержать танковую армию, но сейчас пуст и молчалив. Эта прочность не успокаивала, а угнетала — она была здесь ни к чему, как парадный мундир на трупе. За мостом дорога снова съеживалась в убогую, разбитую тропу, которая начинала подниматься вверх с таким видимым усилием, будто сама не хотела никуда вести. Она лишь создавала видимость деятельности, как холодный и неподкупный чиновник, который уже вынес вам приговор, но по протоколу обязан провести вас через все круги бюрократического ада.

Солнце ещё не сильно припекало, но с каждой минутой становилось теплее, грозя в скором времени превратиться в настоящую жару — такую, при которой плавятся не только асфальт (где он был), но и мозги, воля к жизни и остатки оптимизма, превращаясь в однородную массу сожаления. Слева от дороги, у самой кромки леса, словно выблеванные неведомым исполином после тяжелой ночи, беспорядочно валялись большие валуны. Они были исписаны чаще всего корявым, недовольным почерком, будто авторы были не рады ни факту своего пребывания здесь, ни необходимости оставлять память — словно писали жалобную книгу вселенной, которая, как всегда, не ответила. Они оповещали путников, кто в каком году окончил местную школу («сбежал наконец!») и вообще здесь бывал. Некоторые надписи были настолько древними и выветренными, что, казалось, их оставляли ещё первые поселенцы, которые пришли сюда, чтобы спрятаться от цивилизации, а потом поняли, что спрятались слишком хорошо, и теперь пытались хоть как-то отметить своё существование, пока окончательно не одичали и не начали выть на луну.

— Смотри, «Здесь был Вася, 1973», — прочитал Егор, тыча пальцем в едва различимые буквы, будто показывал на археологическую находку. — Интересно, Вася отсюда выбрался или до сих пор бродит где-то в тех лесах, питаясь кореньями, надписями на камнях и нерадивыми туристами? Может, он местная достопримечательность, вроде йети, только славянского происхождения и с более печальной судьбой. «Принесите Васе таблетки от тоски и пачку «Беломора», и он вас не тронет».

— Может, он и есть тот медведь, которого мы с тобой ждём, — философски заметил Андрей, вытирая влагу со лба, которая уже напоминала не пот, а проступающую сквозь кожу мудрость о тщетности всего сущего. — Разочаровался в человечестве, отрастил шерсть для пущей убедительности и теперь мстит путникам за своё потерянное прошлое, скудный рацион и отсутствие пенсии. Хорошая предыстория для злодея. Жаль, вряд ли он оценит наши сопливые извинения и предложение переквалифицироваться в экскурсовода.

Примерно через километр подъёма, когда пот уже начал заливать глаза едкой, солёной влагой отчаяния, а дыхание стало похоже на работу старого, разболтанного двигателя, готового вот-вот развалиться и отправиться в лучший мир, они увидели слева грунтовую дорогу, выныривающую из леса, похожую на тропинку в никуда. Она казалась настолько невзрачной и неприветливой, что могла вести как к секретному раю для избранных, так и к яме с известью для слишком любопытных. Не было ни указателя, ни намёка на цель — только две колеи, уходящие в зелёную мглу, словно приглашая: «Ну, иди уже, чего ты ждёшь, герой?».

— Нам туда, — кивнул Андрей, пытаясь звучать уверенно, но в голосе проскальзывала нота глубочайшей обречённости, как у больного, соглашающегося на опасную операцию, которую будет проводить пьяный ветеринар с помощью садовых инструментов. — Если, конечно, мы правильно поняли ту тётку, и она не была местной шутницей, которая отправляет всех городских на обрыв ради своего праздного увлечения — собирать потом их вещи с края и продавать как антиквариат с историей. «А это, видите, рюкзак дурачка из Москвы, 2026 года, — почти целый, сам в пропасть шагнул».

Войдя в лес, друзья невольно притихли, как мыши в кошачьем доме, где каждая тень выглядела как готовящийся к прыжку хищник, а каждый шорох — как отсчёт последних секунд относительного спокойствия. И хотя дорога ещё круче стала взбираться в гору, будто проверяя их на прочность и готовность к самопожертвованию, обступившие с обеих сторон деревья несли долгожданную прохладу, и идти стало почти комфортно, если не считать того, что каждое дерево выглядело как идеальное укрытие для чего-то большого, зубастого и явно недружелюбного. Лес с обеих сторон поражал своей первобытной дикостью. Это были не те парковые деревья, к которым привыкли приятели, — подстриженные, покорные и скучные. Это были вольные, почти буйные жители, не знающие, что такое стрижка крон, выросшие в жестокой, молчаливой борьбе со своими соплеменниками за место под солнцем, которого тут, кажется, всем хронически не хватало. Некоторые стволы были так причудливо перекручены, что, казалось, они не просто росли, а мучились от осознания собственного существования в этом глухом, богом забытом месте, и сейчас дёрнутся, вырвут корни и пойдут жаловаться куда следует. Минут десять оба шли молча, с преувеличенным вниманием разглядывая первозданную красоту, которая, однако, не вызывала желания остаться здесь навсегда, а скорее — поскорее вернуться туда, где есть вай-фай, скорая помощь и иллюзия контроля собственной жизни, а не ощущение, что ты — просто временный перекус в чьей-то пищевой цепочке.

— Я такое только в сказках Ромма видел, — первым проговорил Егор, понизив голос до шёпота, будто звук мог спровоцировать лесную нечисть на выход. — Такое ощущение, что сейчас из-за ствола медведь появится. Не мультяшный, улыбчивый, а настоящий, облезлый, с пониманием в глазах, что мы — это не друзья по несчастью, а его законный обед, который сам пришёл, сэкономив ему время на охоту и попутно принеся с собой стресс в качестве приправы.

— Или рысь с веток прыгнет, — поддержал тему Андрей, нервно покосившись наверх, где сплетённые ветви образовывали идеальную сеть для засад, как будто лес сам был одним большим охотничьим угодьем с системой «всё включено». — Вот интересно, кто из нас окажется предпочтительней для гастрономических вкусов хищника? Ты — сыроват после вчерашнего, пропитан алкоголем и сожалениями, а я — стрессовый, мясо, наверное, жёсткое, как подошва. Может, нас проигнорируют в знак протеста против некачественного сырья? Или съедят из принципа, чтобы не оставлять мусор в лесу. Типа, экологически ответственный хищник.

— Да ну тебя, — отмахнулся Егор, но тоже невольно посмотрел наверх, словно ожидая увидеть там меню с их именами и ценами. — Вечно испоганишь романтику. Мог бы просто сказать «красиво, первозданно», а ты уже расписываешь наш возможный вклад в местную экосистему в качестве удобрения или белкового перекуса. У тебя талант — превратить любую прогулку в предсмертную исповедь.

Лес длился пару километров, но зверьё так и не показалось, что после таких разговоров стало почти разочарованием — уже психологически настроились на драму, приготовились героически убегать, а тут только тишина да шелест листьев, похожий на насмешливый шёпот: «Тише, дети, вас же ждут впереди, не тратьте энергию зря». Посёлок вырос внезапно: просто деревья разом расступились, словно занавес в театре абсурда, и друзья увидели дома, раскинувшиеся на правом берегу Лабы с таким видом, будто они приклеены к пейзажу наспех и небрежно, как декорации в школьном спектакле про счастливую жизнь. Первое, что бросалось в глаза — строения были не то, чтобы богаче, чем в Суржино, а более ухоженные, что ли, как будто их строили те, кто уже смирился с жизнью здесь, но решил хоть как-то облагородить свою тюрьму, повесив на решётки кружевные занавески и поставив у входа горшок с геранью — для полного ощущения безысходности. За каждым домом, кроме привычного огорода и сада, где, вероятно, выращивали овощи и экзистенциальный кризис под плёнкой, рядами стояло по нескольку теплиц — длинных, блестящих на солнце, как гробы для инопланетян или контейнеры для клонов неудавшихся версий самих себя. А так — деревня как деревня, если не считать того, что народу на улице было немного, и те, кто был, двигались как-то слишком целенаправленно и синхронно для простых сельских жителей, будто отрабатывали сценарий под присмотром невидимого режиссёра с очень специфичным чувством юмора.

— Глянь-ка, — пихнул Андрея в бок Егор, указывая глазами на двух мужиков, копошившихся у теплицы с таким сосредоточенным видом, будто разбирали бомбу, а не поливали огурцы. — Мужики все бритоголовые, не иначе скинхеды. Или монахи какой-нибудь радикальной секты «Просветление через прополку». Чувствую, попали мы в самый центр ОПГ. Может, здесь у них лежбище? Или тренировочная база, где они учатся выживать в дикой природе перед тем, как идти в город на дело, а заодно и огурчики свои экологичные выращивают.

Андрей промолчал, но сразу стало как-то неуютно, как будто они из тихого, непредсказуемого ужаса леса попали в организованный, систематизированный и от того ещё более жуткий ужас человеческих рук. Даже воздух здесь казался более плотным, насыщенным тихой, но настойчивой угрозой, как в кабинете у стоматолога перед болезненным уколом.

— Ладно, спросим, где этот Стас проживает, — вздохнул Егор, пытаясь придать голосу бодрости, которая получилась такой же фальшивой, как улыбка клоуна на похоронах. — Авось не грохнут сразу. Может, у них сегодня день вежливости. Или у Стаса день рождения, и он в духе, готов к гостям и даже к нежданным подаркам в виде двух растерянных москвичей.

Задав вопрос первому встречному, они сразу же пожалели об этом. Мужик, остановившийся так резко, будто корень из земли вырос именно в этот момент, повернулся к ним медленно, с таким скрипом суставов, будто шею ему давно не смазывали, да и вообще он последний раз двигался при Брежневе. Он как-то ласково посмотрел на них — так ласково, что у Егора похолодело в животе, а у Андрея захотелось немедленно проверить, все ли конечности на месте, не забыл ли чего в такси. Это был взгляд, от которого сразу же захотелось бежать к первому же дереву, вскарабкаться на верхушку и орать на ней как мартовский кот, отбиваясь от реальности лапами и требуя эвакуации. Так смотрит обычно маньяк, твердо знающий, что жертва уже никуда не денется, или продавец ненужного страхового полиса — разницы почти нет, разве что у одного инструменты острее.

— Вон видите скалу, добрые люди, — проговорил он, и голос у него был сладкий, тягучий, как сироп от кашля, которым травят крыс, но с нотками искреннего участия, что было пугающе вдвойне. — Вам к ней путь держать надо. Прямёхонько, никуда не сворачивая. Только не знаю, допустят ли вас к Стасу. Он у нас… избирательный. Как грибник с опытом — берёт только определённые экземпляры. Ну да, на месте разберётесь, — и он двинулся дальше по своим делам, оглядываясь на них через плечо с такой живой, неподдельной заинтересованностью, с какой кот наблюдает за двумя ранеными птичками, упавшими в его сад и тщетно пытающимися вспомнить, как работают крылья.

— Стас, что у них, королевская особа на тайном содержании? — проворчал Егор, когда мужик скрылся за поворотом. — Доступ к его телу еще заслужить надо? Может, сначала пройти квест с подношением? Принести ему на блюде голову кабана или бутылку самогона, которую не стыдно пить? Или, может, собственноручно выкопать себе могилу, чтобы было куда положить, когда гость ему наскучит?

— Может, он просто параноик, — ответил Андрей. — Или у него аллергия на городских. Нас, кстати, по запаху сразу видно. Пахнем отчаянием и дезодорантом, который не выдержал испытания дорогой. Или как два живых, ходячих объявления о помощи. Или как бесплатная доставка еды для местных хищников.

Встречные мужики, а их было немного, пока друзья шагали по главной и, похоже, единственной улице посёлка, и вправду были все бритоголовые. Это было не просто бритьё наголо — это был единый стандарт, как у солдат или заключённых, с той лишь разницей, что здесь они явно были надзирателями в этом добровольно-принудительном раю. Они с любопытством посматривали на двух путников — не враждебно, а с таким интересом, с каким смотрят на новую модель газонокосилки или необычного жука, которого вот-вот раздавят сапогом. С двух сторон по улице стояли нарядные дома, будто сошедшие с открытки «Идеальная русская глубинка», если бы такая открытка существовала. Идеальная, стерильная, как декорации для съёмок фильма ужасов про счастливую жизнь.

Один из них особенно выделялся. Просторный, двухэтажный, с резными наличниками и странной чистотой окон. Он был единственным, на котором была вывеска. Она гласила: «Видеха». Буквы были стилизованы под что-то древнее, возможно, руны, а возможно — просто кривой почерк пьяного маляра после тяжелой ночи с местным суррогатом.

— Что это за название такое? — тут же обратился с вопросом к Андрею его спутник, прищурившись. — То ли храм какой-то, то ли клуб по интересам для любителей странного. «Видеха» … Может, тут «Виденье» имели в виду? Или это местный бренд самогона, после которого зрение и становится таким «видéнием»? А может, это что-то вроде «Вход и Не Выход»?

— А я почём знаю, — отрезал Андрей, чувствуя, как по спине бегут мурашки в строевом порядке. — Может, это такая аббревиатура. «Великая Идея Хрен Его Знает». Только не нравится мне здесь. Ты гляди, народу почти нету, а те, кто есть — все встречные, когда мы на них смотрим, ласково улыбаются, как на долгожданных гостей, которых вот-вот начнут резать на праздничный пир. Или как на живые банковские переводы на ножках. Что-то мне подсказывает, что влипли мы с тобой по полной программе, как мухи в паутину. И папа твой не спасет, даже если он там, в Москве, нажмёт на все кнопки. Места тут гиблые, пока до него вести дойдут, пока он сюда явится со своей командой спасения, от нас уже и мокрого места не останется. Если повезёт — нас похоронят. Если нет — пустят на удобрение для этих самых теплиц, и наши помидорки будут самыми сочными в округе. Скорее бы до твоего Стаса добраться. Хотя кто его знает, что он за овощ в этом фруктовом саду. Может быть, мы из огня да в полымя суемся, а он там, в скале, сидит и коллекционирует черепа таких любопытных дурачков, как мы. Или делает из них абажуры для уютного освещения.

— Ты не каркай, вон уже скала близко, — процедил Егор, но в его голосе тоже зазвучала тревога, будто он только что понял, что летит в пропасть. — Может, он просто эксцентричный миллионер, который сбежал от налогов.

И вправду, улица сделала поворот к реке и неожиданно закончилась, будто обрезанная ножом по живому. Скала предстала перед ними ничем не загораживаемая — огромная, серая, мрачная, как лицо начальника в понедельник утром, который только что увидел твой больничный. Ну, как ничем. Подход к пробитому в ней тоннелю, похожему на черную дыру, ведущую прямиком в преисподнюю или в подсобку, преграждал сетчатый забор с колючей проволокой по верху — и не просто проволокой, а такой, что, глядя на нее, хотелось сразу вспомнить все свои грехи, включая украденные в детстве конфеты. Также присутствовало несколько строений: пару из них по виду были жилыми (с занавесками, что добавляло жути, как клоун с ножом), остальные — хозяйственные, от которых так и веяло холодом, формалином и возможным наличием инструментов для разделки туш.

— Нам точно туда? — Андрей почувствовал себя настолько неуверенно, что даже голос дал трещину, как лёд под сапогом. — Это ж похоже на проходную в лагерь строгого режима. Или в филиал ада с пропускной системой и книгой жалоб, куда запишут твои предсмертные хрипы. Может, перед входом нам ещё номера на грудь набьют? Для порядка.

— Мужик сказал сюда. Пошли спросим. За спрос денег не берут. Наверное, — неуверенно закончил Егор, и как раз в это время из одного из зданий показался мужик в камуфляже и с автоматом на плече. Автомат был не игрушечный. Мужик шёл не спеша, но как-то очень целеустремленно, как человек, который знает, что его зона ответственности начинается именно здесь и заканчивается там, где лежит твоё ещё тёплое тело.

— Бежать поздно, — подытожил Андрей с философской покорностью обреченного, который только что понял, что его страховка не покрывает «смерть от тупого любопытства в медвежьем углу». — Отсюда он, если захочет, нас достанет даже из-за того поворота. Так что бодро топаем, улыбаемся, как идиоты на курорте, спрашиваем, что нас интересует, и валим, если что не так, в темпе вальса. Медленно, с достоинством, но без паники, как будто мы просто ошиблись дверью и идем на званый ужин, а не на расстрел. Да, ещё вот что, ни в коем случае не суём руки в карманы. Не надо тут никого провоцировать на героические действия. Они, глядя на его лицо, и так, наверное, соскучились по подвигу и медали «За отличную стрельбу по движущимся городским мишеням».

Предложив это, он тут же почувствовал, как нестерпимо захотелось эти самые руки засунуть в карманы джинсов — просто от нервного зуда, от желания сделать хоть что-то знакомое в этом сумасшедшем месте, где даже воздух, кажется, принадлежит кому-то другому. И пока они плелись к зданию, через которое можно было попасть на огражденную территорию (здание было в виде буквы Т, ножка которой выступала за ограждение, как язык у злой собаки, готовой лизнуть и тут же укусить), он изо всех сил сдерживался, чтобы не сделать это. На входе висела табличка «КПП». Буквы выцвели, но читались четко, как диагноз.

— КПП чего? — тут же, по старой дурацкой привычке, спросил Егор. — Контрольно-пропускной пункт чего? Леса? Скалы? Местной тоски? Или это просто имя такое — Капустин Петр Петрович? Может, он тут сидит в будке и пьёт чай, ожидая, пока ему привезут новую партию… ну, нас, например.

— А вот дёрни за ручку двери, деточка, потяни на себя, войди внутрь, там всё и узнаешь, — елейным, почти материнским голосом ответил Андрей, в котором уже звучали нотки истерики, приправленной диким сарказмом. — Пошли уж. Чем дольше стоим, тем больше шансов, что он решит нас обыскать на предмет наличия души. А она, я чувствую, тут контрабанда. И за провоз неположенного могут либо штраф выписать, либо конфисковать с предварительным умерщвлением.

Внутри никого не было видно, что было ещё страшнее, чем если бы там стоял тот самый мужик с автоматом. По крайней мере, живой человек — это уже хоть какой-то диалог. А тут — тишина. Помещение напоминало крошечный зал ожидания в аэропорту для рейсов в один конец, билеты на которые выдают в принудительном порядке. Стояла стойка металлоискателя и интроскоп —древний, будто через него просвечивали ещё первых поселенцев, и теперь он заскучал и жаждал новых впечатлений. Воздух пах пылью, металлом и тщетностью попыток что-либо скрыть.

— Вам чего? — осведомился металлический, безжизненный голос из динамика, висевшего под потолком. Голос был таким, будто его обладатель давно забыл, что такое человеческие интонации, или сознательно от них отказался, как от вредной привычки.

— Мы к Стасу, — робко, почти пискнул Егор, чувствуя себя школьником, вызванным к директору за разрисовывание туалета неприличными картинками будущего, которое его вот-вот настигнет.

— Сумки на ленту, туда же обувь и ремни, — продолжил голос, не выражая ни малейшего удивления или интереса. — Все из карманов в корзину и так же на ленту. Проходим через рамку по одному. Быстро. У меня обед скоро.

Андрей и Егор переглянулись. Мысль о том, что у этого голоса есть обеденный перерыв, была одновременно обнадеживающей и пугающей. Что он ест? Батарейки? Консервы с тушёнкой времен холодной войны? Или, может, ему приносят ланч-боксы с чем-то, что раньше было любопытными путниками? Они молча начали снимать ремни, чувствуя себя героями плохого детектива, которые вот-вот совершат роковую ошибку, но уже слишком далеко зашли, чтобы просто развернуться и уйти.

Благополучно пройдя досмотр, в ходе которого интроскоп, похоже, увидел не только содержимое их сумок, но и смутные тени их сомнений, неоплаченных счетов и пару нереализованных глупых мечтаний, друзья застегнули ремни. Этот простой бытовой жест в данных условиях казался актом дикого, беспричинного оптимизма — мол, нам ещё пригодится держать штаны, у нас там планы, например, не умереть в ближайший час. Натянув на ноги обувь, которая теперь казалась чуть тяжелее от осознания пройденного унижения, и рассовав обратно по карманам извлечённые из них вещи (мобильники, ключи, мелочь, смятые салфетки — стандартный набор человека, чья жизнь катится под откос с увеличенной скоростью), приятели услышали, как с сухим, бездушным щелчком открылся электронный замок в противоположной двери. Звук был таким, будто кто-то щёлкнул затвором камеры, в которой им предстояло теперь сниматься в главной роли — роли расходного материала. Звук был настолько фатальным, будто это щёлкнула ловушка в мышеловке, и две сырные корочки — это были они.

— Проходите, — пригласил их тот же металлический, лишенный всякой эмпатии голос из динамика. В интонации сквозило: «Ну, ладно, раз уж вы прошли, давайте быстрее, не задерживайте очередь из никого. Вас и так двое, а это уже почти толпа».

Следующая комната напоминала ресепшен небольшого офиса, если бы этот офис находился в бункере после ядерной зимы и его дизайнером был суровый адепт минимализма с фетишем на серый цвет и атмосферу безнадёги. Была стойка, за которой восседал мужик в камуфляже такого цвета, что он сливался со стеной, будто вырос из неё, как гриб-поганка после дождя. Напротив — штук пять стульев для посетителей, явно видевших лучшие дни и более веселых, а главное — ушедших посетителей. Обстановка кричала: «Здесь решают вашу судьбу, но не в вашу пользу. И стулья эти — не для комфорта, а чтобы вы не упали, когда услышите новости».

— Зачем вам нужен Стас? — спросил мужик за стойкой, даже не подняв глаз от какого-то журнала. Судя по обложке, это было что-то вроде «Вестник кладбищенского хозяйства» или «Справочник уставшего от жизни». Вопрос прозвучал так же привычно, как «Вам пакет нужен?», только здесь пакет, скорее всего, был бы черным и на молнии.

— Передать ему кое-что нужно, — зачастил Егор, чувствуя, что надо говорить быстро, пока их не заподозрили в излишней задумчивости, которая тут, видимо, приравнивалась к подготовке теракта. — Мы из Москвы. От Максима.

Слово «Москва» повисло в воздухе, не произведя никакого впечатления, будто они сказали «мы с улицы Ленина». Казалось, здесь про Москву слышали только в контексте «оттуда иногда приезжают надоедать, а потом перестают». Мужик, не меняясь в лице, взял рацию. Аппарат в его руке выглядел как артефакт из прошлого, способный связаться разве что с другими такими же скептически настроенными товарищами на соседних постах, чтобы обсудить погоду или новую партию наивных идиотов.

— Товарищ капитан, тут двое к Стасу рвутся. Говорят, передать ему что-то надо. Из Москвы. — Он произнес это с такой интонацией, будто доложил о появлении двух надоедливых комаров.

— Сейчас подойду, — прозвучало в ответ, и в голосе сквозил легкий раздрай, будто капитана оторвали от какого-то важного дела, вроде чистки оружия или философских раздумий о бренности бытия и глупости приезжих.

— Вы пока присаживайтесь, — кивнул мужик на стулья, явно желая освободить свое визуальное поле от их тревожных лиц. Видно было, что он уже профессионально оценил непрошенных визитеров: городская обувь (смертный грех), не та одежда (еще хуже), глаза бегающие (признак нестабильности) — опасности ноль, хлопот — максимум. Поняв, что от них ждать нечего, кроме возможной головной боли и бумажной волокиты, он уткнулся в монитор, который транслировал происходящее на подступах к объекту. Черно-белое изображение показывало пустую дорогу и пару ворон, деловито ковыряющих что-то в грязи. Видимо, это и было самое интересное местное развлечение — «Вороны, сезон третий».

Минут через пять, которые для Егора и Андрея растянулись в вечность, состоящую из скрипа стульев, собственного пота и тихого ужаса, открылась дверь, и на пороге возник ещё один человек в камуфляже. На вид — ровесник Андрея, но с таким взглядом, будто он лет на двадцать старше своего паспортного возраста. Взгляд был уставший, оценивающий и лишенный иллюзий, как у человека, который слишком много раз видел, чем заканчиваются подобные визиты «гостей из Москвы».

Выслушав, кто они такие и зачем пожаловали, он молча взял телефон, похожий на кирпич, который, кажется, мог не только звонить, но и при случае служить холодным оружием или подпоркой для двери. Он начал дозваниваться, включив громкую связь. Звук был такой, что казалось, будто звонок идёт не по сети, а по натянутой через ущелье проволоке, и по ту сторону кто-то должен подойти и сорвать с неё ржавый горн. Трубку долго не брали. В динамике было слышно только протяжное гудение, сливавшееся со звуком их собственного учащенного дыхания, которое становилось все громче и отчаяннее. Наконец, послышался звук поднятой трубки, сопровождаемый недовольным кряхтением, как будто человека разбудили от сладкого сна, в котором он наконец-то добился мировой тишины и покоя.

— Алло, — проговорил капитан, и его голос в трубке звучал так, будто он говорил из-под земли или из соседнего холодильника, забитого чем-то не совсем законным.

— Хером по лбу не дало? — жизнеутверждающе, с какой-то дикой бодростью, отозвалась громкая связь. Голос был хрипловатый, обветренный, пропитанный чем-то крепче чая и жизненного разочарования. — Чего тебе, Паша, надо? Я тут, Мишку откачиваю, он опять пару килограммов сахара сожрал, дурень. Сердце колотится, как перфоратор у соседа в воскресенье утром. Бегает, счастливый, стены чуть не рушит.

— Тут двое парней к тебе пришли, говорят из Москвы, — доложил Павел, игнорируя вопрос про Мишку, как игнорируют фоновый шум пылесоса.

— А как их зовут? — послышалось в ответ, и в голосе появилась тень интереса, как у кота, услышавшего шуршание мыши в очередной непонятной коробке.

— Егор и Андрей.

— А, ну так это от Максима! — радостно, почти по-детски, прозвучало в ответ. — Для тебя, Пашенька, от Максима Николаевича! Ты их пропусти, хорошеньких. И заодно отметь там, где надо, и доведи до всех наших орлов, что они имеют беспрепятственный доступ круглосуточно, ну, дней на десять положим. Чтобы их по глупости не шманали и меня лишний раз не дергали. Я им потом сам все границы покажу.

— Понял, — монотонно ответил Павел, как будто только что принял к сведению прогноз погоды, сулящий дождь из тупиков.

— Да вот ещё что, — добавил голос, и в нем послышалась хитрая нотка. — Ты их минут через десять пропусти, а не сразу. Я пока Мишку в ледник загоню, а то они с непривычки могут офигеть. Он у меня после сахара — огонь, носится, радуется. Гостей напугает, а это нехорошо.

Закончив разговор, Павел, которого теперь можно было идентифицировать как капитана, кивнул друзьям с таким видом, будто только что получил досадное, но не опасное поручение — вроде необходимости выгуливать чужую, слегка нервную собаку, которая может и укусить.

— Нечего здесь сидеть, в этой конуре, — буркнул он. — Пошли на воздух. Там подождём. У нас тут, может, и не курорт, но воздух — чистый.

Оказавшись за пределами помещения, под удивленно-прищурившимся небом, залитым жарким солнцем, Андрей судорожно запустил руку в карман брюк. Пальцы, скользкие от пота, наткнулись на смятую пачку, прилипшую к тёплой ткани. Сама эта возня, этот простой, почти ритуальный жест — достать, постучать фильтром о костяшки пальцев, — уже приносил облегчение, будто заводил остановившийся механизм жизни. Он ещё не сделал затяжку, но прогретый, густой воздух свободы уже казался ему лучшим ароматом в мире, даже несмотря на то, что эта свобода пахла страхом, раскалённой пылью и далёким, угадываемым лишь подсознанием, дымком из какой-то невидимой печи.

— А курить можно? — все же уточнил он из вежливости, прошедшей через сито страха и отфильтрованной в итоге в вопрос.

— Мне-то что? — отозвался Павел. — Твоя жизнь, кури. Наше дело — охранять, а не продлевать. Лёгкие твои — твой личный бронежилет. Проживёшь дольше — больше налогов заплатишь. Хотя здесь тебе это вряд ли пригодится. Хех.

После того как истекло десять минут, капитан подвел приятелей к самому входу в тоннель. Тёмный провал в скале выглядел теперь ещё менее приветливо, словно зев древнего хищника, которому всё равно, что жевать.

— Вам туда, — ткнул он пальцем в черноту, как показывают дорогу в последний путь. — Дальше сами. Там одна дорога, не заблудитесь. Разве что сознание потеряете от восторга или от запаха. Но это не наша ответственность. Наша — доставить до входа. С задачей справились. Ура нам.

— Спасибо, — вежливо, почти автоматически, поблагодарил Андрей, чувствуя, что говорит это скорее для того, чтобы задобрить судьбу, а не этого человека. Судьбу, которая, судя по всему, сейчас хохотала до колик где-то за кулисами.

— Не за что, — так же формально отозвался Павел.

Павел развернулся и пошел прочь, оставив их наедине с чёрным отверстием в скале, будто бросил двух котят в ящик с неизвестным, но явно неласковым содержимым. Андрей и Егор переглянулись. Сдавленный вздох, и они, будто ныряя в ледяную воду с сомнительной надеждой, что там окажется бассейн, а не бетонное дно, шагнули в тоннель. В спину им дуло уже не только ветром из темноты, но и ледяным дыханием той самой судьбы, которая, похоже, собирала коллекцию их глупых решений.

Картина, открывшаяся их взглядам, не поражала воображение — скорее, методично его калечила, как тупой сериал на фоне бессонницы. Она была сюрреалистичной в своей унылой обыденности, как галлюцинация после употребления просроченных консервов. Огромная поляна, размером с десяток футбольных полей, лежала перед ними, словно гигантская лысина на голове у природы. Идеальное место для проведения военных учений по самоуничтожению или фестиваля для людей, у которых не осталось ничего, кроме апатии и пары грязных носков. С одной стороны её подпирала река Лаба, которая здесь вела себя достойно — чистая, быстрая, будто знала, что течёт мимо приличного места. Видимо, вода тоже понимала: можно течь мимо цивилизации, а можно — сквозь неё, унося с собой ошмётки наивных надежд и ботинок невезучего рыбака. С двух других сторон поляну душил лес — тёмный, плотный и непроницаемый, как совесть местного дельца. А за спиной у них возвышалась та самая скала, которая теперь выглядела не как вход в новую жизнь, а как задняя стенка ловушки, которую кто-то забыл захлопнуть. Возможно, нарочно.

На противоположном конце поляны от берега Лабы, у самого леса, притулился одноэтажный коттедж. При ближайшем рассмотрении он оказался разделённым на две половины. «Идеально для двух семей, которые ненавидят друг друга, но вынуждены делить одну крышу, одну выгребную яму и общее будущее в виде коллективного психоза», — мысленно прокомментировал бы риелтор из преисподней, специализирующийся на недвижимости с привидениями, геопатогенными зонами и возможными следами нераскрытых преступлений. Объединяла две части открытая общая веранда — деревянный настил, который видел больше пьяных драк, философских откровений под самогон и молчаливых взглядов в пустоту, чем все столичные террасы вместе взятые. Рядом ютились гараж, хозпостройки, напоминающие бараки для инструментов, совершивших военные преступления, баня, от которой пахло не только дымом, но и покаянием, и — главный сюрприз этого великолепия — бассейн.

В бассейне плавал лёд. Не просто тонкая корочка, а массивные, мутные глыбы, которые медленно кружили в зеленоватой воде, будто в гигантском стакане для какого-то ледяного абсента, который пьют боги, окончательно потерявшие связь с реальностью. Две снежные пушки, похожие на зенитные орудия, украденные у сумасшедшего учёного, навалили рядом целую гору снега. Та, под палящим солнцем, таяла с таким видом, будто испытывала глубочайший стыд за своё нелепое существование в этом месте и в это время. «Прямо как мы», — мелькнуло у Андрея. У самого леса, вытянувшись параллельно ему, стоял ещё один домик — маленький, невзрачный и оттого вызывающий больше подозрений, чем вся остальная атрибутика этого странного курорта. «Или морг для неугодных гостей, или сейф для скелетов в шкафу. Возможно, и то, и другое», — дооформил мысль Андрей.

Стас, среднего роста жилистый мужик, встретил их на веранде, не вставая с кресла-качалки. Оно скрипело с таким назойливым постоянством, словно отсчитывало секунды до неизбежного финала — возможно, обвала веранды или сердечного приступа одного из присутствующих. На вид ему было лет пятьдесят-шестьдесят, но каждый из которых, казалось, был добыт в рукопашной схватке с судьбой, причём судьба била не по правилам, а с подсечкой и кастетом в рукаве. «Ровесник отца Егора, — мелькнуло у Андрея. — Только папа постарел в кожаном кресле, окружённый скучающими секретаршами, а этот — на краю географии, с ледяным бассейном, снежными пушками и, судя по атмосфере, личным демоном-консультантом в том самом маленьком домике». Вокруг него на веранде крутились четыре кошки разных мастей, но с абсолютно идентичным выражением на мордах. Оно говорило: «Мы видели, как сюда приходят. Мы видели, как отсюда уходят. А иногда — как не уходят. И да, вы здесь временные декорации. Но ваши метания забавны».

— Стас, — представился он, протягивая руку. Рука была сухой, жёсткой, с мозолями в таких местах, где у городского жителя их быть не может в принципе. Разве что после попытки отшлифовать свою жизнь наждачной бумагой. Друзья представились в ответ, и их голоса прозвучали неестественно громко и фальшиво в этой давящей тишине, нарушаемой только скрипом кресла, шелестом листьев и тихим, презрительным мурлыканьем пушистых соглядатаев.

— Дядя Станислав, тут отец Вам конверт передал, — протараторил Егор, протягивая письмо так, будто это была бледная поганка, притворяющаяся документом.

— Какой я тебе дядя? — фыркнул Стас, беря конверт и не глядя сунув его в карман штанов, словно это был не документ, а использованная салфетка, которой ещё предстоит вытереть что-то неприятное. — То же мне, племянничек нашелся. Сказал же — просто Стас. И без всякого выканья. Тёлке своей выкай, когда на ней кончаешь. А мне — тыкай, я не барин хренов. Я тут больше, как смотритель за всем этим цирком уродов, включая вас, пока вы здесь.

Он откинулся в кресле, которое затрещало под ним, будто протестуя против такой наглости.

— Значит так, порядки тут простые, не запутаетесь, — начал он, разваливаясь так, будто это был его личный трон, сколоченный из костей предыдущих советчиков и нерадивых гостей. — Жить будете на своей половине. Сети, вай-фая здесь нет. В зале стоит комп, подключенный к волокну. Там скорость офигенная, грузи что хошь, хоть всю помойку мировой паутины, хоть инструкцию по сборке атомной бомбы из подручных средств. Так что по очереди можете пользоваться. Деритесь по-тихому, как цивилизованные люди, только без крови на новом ковре — он и так пестрит, как карта боевых действий. Пока располагайтесь, осматривайтесь. Места много, воздух чистый, природа — мать её так — красивая. Только под ноги смотрите, не спотыкайтесь. Особенно о кошек — они мстительные, как обиженные ангелы. Унесут носки, нассут в кроссовки, а то и в душу заглянут и там же нагадят.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону леса, и его лицо стало непроницаемым.

— В лес не ходить. Это не просьба, а медицинская рекомендация. Запрещено. Не потому, что я жадина или там медведи, — те-то как раз понятливые, они сами вас обойдут, — а потому что там такое живёт, что вам и в самом пьяном бреду не привидится. Если, конечно, вы не любите кошмары с продолжением в реанимации и последствиями в виде отсутствия нескольких конечностей или рассудка. Я вас потом, если надо будет, сам свожу, покажу, где можно, а где — лучше головой об дерево удариться, чем шаг ступить. Дешевле и быстрее. Выход отсюда в «люди» знаете — через тот тоннель. Можете смело ходить. Пашка уже распорядился, чтобы вас пропускали туда и обратно без обысков и допросов. Если, конечно, вы не попытаетесь вынести что-нибудь ценное. Например, собственные почки в целости и сохранности. Или моё хорошее настроение. Только не срите там, где кушаете, понятно? Обед в час. Без опозданий. Я не люблю, когда суп стынет, начинаю нервничать. А когда я нервничаю, то становлюсь изобретательным в способах занять гостей. Вечером устроим баньку. Потом поужинаем, ну и, заодно, знакомство обмоем чем-нибудь крепким, что не разъедает эмаль. Больных трезвенников, надеюсь, среди вас нету? А то я таких на порог не пущаю — портят статистику веселья, повышают градус нудных разговоров и смотрят осуждающе, а это тут ни к чему. Вот и хорошо. Тогда ступайте, обживайте свои хоромы. Встретимся за обедом, а там видно будет. Если, конечно, к тому времени вас не утащит в лес что-нибудь любопытное. Но это уже будет исключительно ваша проблема и тема для местных баек. Я лишь поставлю галочку в журнале убытков.

— А ключ? — спросил Андрей, почувствовав иррациональную потребность хоть в какой-то формальности, в замке, который символически отделит их от этого царства абсурда. Как будто щеколда могла защитить от ледяного бассейна, снега в июле и взглядов кошек, видевших сквозь стены.

— Ты, парень, охренел совсем? — искренне удивился Стас, будто ему предложили запирать на ночь ветер или лунный свет. — Тебя вон сколько морд с автоматами охраняет по периметру, нафига тебе ещё ключ? Это ж как два замка на одной двери в психушке — или параноик, или дурак, или оба сразу. Здесь, кроме того дома, — он кивнул в сторону домика у леса, и его лицо на мгновение стало каменным, — ничего не запирается. Привыкай. Свобода, едрить-колотить. Никто твои носки не украдет. Разве что кошки, но это уже вопрос личных отношений и степени вашей бдительности. Идите уже. Заселяйтесь. И запомните: главный ключ здесь — это чтобы меня не злить. Он открывает всё. Даже то, что лучше бы оставалось закрытым.

«Похоже на большую клетку с очень красивыми пейзажами и отличной звукоизоляцией», — подумал Андрей, но вслух озвучивать эту мысль не стал, справедливо полагая, что Стас уже слышал её не раз от предыдущих гостей.

Доставшаяся им половина коттеджа была на удивление уютной, что в условиях тотальной странности происходящего казалось почти подозрительным, как труп с улыбкой на лице. В наличии было все необходимое для жизни: кухня (с плитой, которая, вероятно, помнила ещё дрова и первые опыты по отравлению), санузел с душем (вода шла горячая, что было маленьким чудом, наверняка подогреваемым геотермальными источниками или грешками прошлых жильцов), общий зал и две спальни с кроватями, на которых матрасы не проваливались — уже роскошь, достойная королей заточения. В зале стоял столик с компьютером, который выглядел как заброшенный командный центр подземной базы, ждущий своего часа для запуска ядерных ракет или, на худой конец, для скачивания порно. Егор сразу кинулся к нему, как утопающий к соломинке, за которую ему, возможно, придется еще побороться.

— Ого, — присвистнул он, запуская его и пробегаясь по программам, как мышь по лабиринту в поисках сыра. — Здесь и впн есть, и скорость приличная — качает так, как будто интернет проводят прямо из ада, минуя все земные ограничения и налоги. Мобильной сети нет, вай-фая тоже, но комп навороченный, летает. Так что от скуки не умрем, будем поочередно пользоваться. Хотя мне больше времени, по справедливости, надо выделить. Ну, процентов семьдесят, не меньше.

— Это почему же? — спросил Андрей, уже привыкая к роли скептика в этом сумасшедшем доме с видом на лес.

— Да я у тебя в рюкзаке книжки видел, бумажные, — сказал Егор, не отрываясь от монитора, как будто там была карта сокровищ, а не просто рабочий стол. — Вот и читай их, становись культурней. Подтягивайся, так сказать, до моего уровня. А я пока мир спасу через этот терминал. Или хоть в игрушку сыграю. Или в мировой рейтинг влезу по убийству монстров — тоже вариант.

Повар из Стаса был шикарный — это признали оба, когда сели за стол. Суп, котлеты, соленья — все было приготовлено так вкусно, что Андрей давно уже не ел ничего подобного. О чём он немедленно и сообщил, стараясь не чавкать от восторга, но не особо преуспевая. Егор его поддержал, заодно спросив, не использует ли Стас в готовке какие-то секретные местные травы, от которых потом не захочется уезжать, а захочется остаться навсегда, пусть даже в качестве удобрения для тех же трав.

— Повар неплохой, — хмыкнул Стас, лузгая семечки с таким видом, будто это были косточки от предыдущих гостей. — Да вот только, едрить-колотить, готовить для кого? Так что радуйтесь, пока мне не надоело это делать и я не перевел всех на сухой паек с надписью «С любовью, от выживальщика». Консервы, конечно, тоже есть, но они у меня больше для атмосферы, как интерьерные акценты.

После обеда он объявил, что как в детском саду для особо нервных взрослых, наступает тихий час — «а то с непривычки крышу может сорвать от такой концентрации природы и тишины, которая здесь не тихая, а какая-то прислушивающаяся». А в пять часов, сказал он, ждёт гостей в баню — «прогреть косточки, да и потравить друг другу байки, пока кожу не сняло и не повесило сушиться на память».

Пока парились, пока жарили шашлык на мангале (шашлык, к слову, был из мяса, происхождение которого Стас комментировал уклончиво: «Бегало, прыгало, теперь нас питает.»), время приблизилось к семи часам. Тогда уж, основательно устроившись на веранде, приступили к трапезе и возлиянию. Стас очень обрадовался коньяку, назвав его «цивилизацией в бутылке», был не против и сохранившейся в пути бутылки водки, которую окрестил «старой доброй классикой, которая никогда не подводит, в отличие от людей, да и медведей, кстати, тоже».

— Ну, мужики, культурно посидим, как предки завещали, — провозгласил Стас, разливая коньяк по стопкам с точностью аптекаря, который знает смертельную дозу, но сегодня решил сделать исключение. — А если этого благородного пойла не хватит, у меня своего кое-что осталось в запасе.

Осмелев после третьей рюмки, которая прочистила не только горло, но и остатки инстинкта самосохранения, как трубу перед отопительным сезоном, Андрей ткнул пальцем в сторону леса:

— А чем ты здесь, собственно, занимаешься? Кроме того, как снег среди лета генерировать? Место-то специфическое. То ли заповедник, то ли колония строгого режима для неугодных природе. Или ты тут снимаешь свое реалити-шоу «Выживший: версия для особо упоротых»?

Стас хмыкнул, вытирая губы тыльной стороной ладони с таким видом, будто только что съел что-то опасное, но вкусное:

— Да тут, хлопцы, по трезвому и не расскажешь. Мозги скукожатся от несоответствия, как шагреневая кожа. Поэтапно надо в курс дела вводить, как младенца прикармливать — с ложечки, а то подавится собственным неверием. Ты пока наливай, а я схожу, кое с кем вас познакомлю. Только чур не убегать и не визжать, а то по первой все пугаются. — И он, неспешно поднявшись, направился к одному из хозблоков.

Андрей разлил по рюмкам очередную порцию спиртного, приятели закурили, наслаждаясь смесью никотина и алкоголя. И тут из строения вышел Стас, а рядом с ним, переваливаясь с лапы на лапу, шел белый медведь. Настоящий. Белый. Медведь. Размером с небольшой внедорожник, если бы тот ел мясо и не платил налоги. Предупреждение о том, чтобы не бежали, было излишним — ноги стали ватными, разум чистым, как после шоковой терапии, а весь хмель под воздействием ударной дозы адреналина испарился, оставив после себя лишь лёгкий аромат глубочайшего ужаса и желание незаметно испариться.

— Да вы чего, орлы, остолбенели? — удивился Стас, хлопая медведя по могучей шерсти, словно по дивану, который может в любой момент встать и уйти. — Не бойтесь, он смирный. И компании любит, как пенсионер лавочку. Его Мишкой зовут. Правда, Мишка?

Медведь что-то хрюкнул в ответ, и Егору почудилось, что звук был слишком осмысленным для животного, словно он пробормотал: «Ну, здрасьте… опять эти городские».

— Хотел сначала Умкой назвать, — продолжал Стас, будто рассказывая про выбор клички для дворовой собаки, которая иногда приносит домой не палку, а чью-то оторванную конечность. — Он ко мне медвежонком попал, сироткой, голодный, злой, как начальник ЖЭКа в понедельник. А потом подумал: какой из него вырастет Умка? Сопливый какой-нибудь, из мультика. Несерьёзно. Вот и стал Мишкой. Да вы не бойтесь, вон даже кошки его не опасаются, а они, зараза, народ привередливый — если чё не так, сразу когти в морду, будь ты хоть медведь, хоть федеральный министр.

И верно, кошки, дремавшие на веранде, лишь лениво приоткрыли по одному глазу, оценивающе глянули и снова прикрыли, будто увидели очередную скучную мебель. Лишь одна, полосатая, подошла и потерлась об его могучую лапу, мурлыча так, будто чесалась об живой пуфик, который может в любой момент чихнуть и случайно отправить её в стратосферу.

— Ладно, привыкните, — решил Стас, заметив, что у Андрея дрожит рука со стопкой, как у алкоголика от утренней детоксикации. — А пока пусть поплавает, остынет. Очень он любит это дело, а сегодня из-за вас целый день в леднике просидел — чтоб не пугать гостей. Иди, Миш, порезвись, покажи класс, как порядочный полярный десантник.

И медведь, как ни в чём не бывало, затрусил к бассейну с грацией танка на прогулке, плюхнулся в ледяную воду, подняв волну, в которой мог бы утонуть небольшой катер, и закатил глаза от блаженства, издавая звуки, похожие на работу старой стиральной машины, в которую засунули бетонные блоки.

— Ну што, значит интересуетесь, чем же я тут занимаюсь? — спросил Стас, поднимая стакан, когда первый шок у гостей начал потихоньку рассеиваться, оставляя после себя лёгкий туман неверия и желания принять всё как должное. — Рассказ, предупреждаю, не на одну бутылку. Это ж вам не анекдот про чукчу. Это как сериал с кучей сезонов, только без хэппи-энда и с более живыми декорациями. Так что давайте выпьем за начало, а там видно будет — или вы меня, или я вас допью до нужной степени откровенности.

Они чокнулись с такой осторожностью, будто стаканы были из тонкого стекла и наполнены нитроглицерином, синхронно запрокинули содержимое в рот и зажевали всё это луком, который в данный момент казался единственной твёрдой опорой в реальности, стремительно уплывающей из-под ног, как тающий лед в медвежьем бассейне.

— Вы вот что, хлопцы, — продолжил Стас, щурясь на них, как на двух непонятных жучков, которых вот-вот раздавит сапогом судьба. — Давайте-ка ещё по одной пропустите, для надёжности. А то знакомство с Мишкой вас, вижу, из колеи выбило. Без должной смазки мозги будут заедать, потеряетесь в цепи логических рассуждений, как слепой в бане. А это, поверьте, не лучший сценарий для проведения досуга.

Друзей не пришлось уговаривать — они молча, с пониманием своей миссии выжить через опьянение, закинулись ещё по одной. Алкоголь на этот раз подействовал иначе, не как допинг, а как цемент, приковывающий их к месту, и заставляющий принять данность: они сидят с мужиком, у которого во дворе плавает белый медведь, и это теперь их новая норма. После этого вновь закурили, и сигаретный дым смешался с ощущением сюрреализма, как два старых друга по несчастью.

— Вижу, отпускает понемногу, — удовлетворённо произнёс Стас, наблюдая, как жизнь возвращается в их глаза, пусть и в виде тупой покорности. — А то смотрю — сидите, как идолы, только глазами хлопаете, да челюсти на полу подобрать забыли. Ну тогда слушайте, раз уж спросили. Што вы там, в своих городах из стекла и бетона, знаете об искусственном интеллекте? Ну, про эту вашу нейросеть заморскую, которая стишки пишет, картинки рисует и с людьми болтает, будто живая, а на самом деле — просто очень наглая и умная машина?

Глава 3 Второй день. От Петра до крематория

Утром Егор обнаружил Андрея на веранде в позе усталого пророка, созерцающего крах цивилизации. В правой руке у того дымилась кружка кофе, в левой — сигарета, как будто он пытался эмпирически вычислить точку равновесия между утренней бодростью и осознанным, поэтапным самоубийством.

— Подъем, спящая красавица! Смотри, какая прелесть, — лениво бросил Андрей, кивнув на пейзаж, от которого у съемочной группы BBC мог бы случиться синхронный, коллективный оргазм, а у эколога — нервный срыв. — На кухне ещё остался кофе, если твои внутренности готовы к утреннему сеансу химической войны с элементами перфоманса под названием «Жизнь после вчерашнего».

Егор покорно побрёл за напитком, передвигаясь с осторожностью сапёра на минном поле, и вернулся, выглядев так, будто только что вышел из криокамеры и не уверен, что это возвращение было хорошей идеей. Его лицо выражало тихую, смиренную растерянность.

— Странное дело. Вчера мы вливали в себя всё, что горит, оптом и в розницу, а сегодня — ни намёка на похмелье. Ни классической «головы-тиски», ни экзистенциальной тошноты, ни даже благородного желания закопаться в землю и отречься от всего человеческого. Как-то неестественно, даже подозрительно. Как будто организм сдался и принял правила игры.

— Попробуй кофе, — хмыкнул Андрей, затягиваясь так, будто это была не сигарета, а кислородная трубка. — В Москве я и забыл, что он может быть настолько крепким. Это не напиток, это прямое внутривенное вливание чистого, дистиллированного цинизма с нотами отчаяния и послевкусием безысходности. Чувствую себя так, будто мне вместо позвоночника вставили высоковольтный провод, подключённый к дизель-генератору, который работает на отработанном масле и печали.

Приятели болтали о ерунде — о том, как красиво играет солнце на воде, о полном и тотальном отсутствии сотовой связи (как будто их выбросило не то что в прошлый век, а в какую-то параллельную реальность, где единственный способ связи — кричать в ведро и надеяться на эхо), тщательно избегая вчерашних тем, словно те были заминированы и к ним привязали растяжки с гранатами. Наконец, Егор не выдержал — его нервная система, перегруженная абсурдом, капитулировала.

— Ладно, сдаюсь. Объясни мне, что вчера вообще было? Или у меня от сивухи не только печень вышла в астрал навсегда, но и крыша окончательно укатила в никуда, оставив меня наедине с голыми стенами реальности? Мне привиделся медведь, который ныряет в бассейн с трёхметровой ледяной горки, а древний дед в форме, который выглядит так, будто застал ещё Наполеона, лично давал ему советы по тактике. А бредовая история о том, что мы сидим на пороховой бочке, ведущей прямиком в адский портал? Или ты это тоже видел, и мы теперь оба сошли с ума синхронно, как пара санитаров в одной психушке?

— А Мишка тебе тоже привиделся? — Андрей лишь кивнул в сторону косолапого, который с видом заправского курортника, отдыхающего на Ривьере, методично и с наслаждением чесал спину, издавая звуки, похожие на скрежет ржавых петель в аду. Звук был настолько противоестественным, что, казалось, сама природа морщится от дискомфорта.

Тот, будто уловив, что разговор зашёл о его персоне (или просто почуяв остатки вчерашних хычинов), с грацией падающего метеорита, не обременённого аэродинамикой, соскользнул с ледяной горки и с грохотом, достойным обрушения многоэтажки, плюхнулся в бассейн, подняв фонтан брызг на три метра вверх и окатив веранду волной ледяной воды, пахнущей хлоркой и медвежьей шерстью. Проплыв дистанцию стилем, который можно было бы назвать вольным, если бы он не напоминал агонию тонущего холодильника, Мишка вылез, отряхнулся с видом мокрого ковра, внезапно обретшего самосознание и глубоко разочарованного этим фактом, и неспешно, с достоинством голливудской звезды на красной дорожке, побрёл к реке — вероятно, чтобы смыть с себя позор цивилизации.

— Значит, не глюки, — констатировал Егор без эмоций, как патологоанатом, устанавливающий причину смерти. — Значит, и дед не бредил. Что ж, может, тогда вместе восстановим, о чём нам этот местный хранитель портала в преисподнюю вчера вещал между тостами? А то у меня в голове — одни обрывки, как после плохого сеанса регрессивного гипноза, проведённого в подвале маргинальным гипнотизёром за бутылку боярышника.

Собрав рассказ Стаса по кусочкам, как пазл пьяного человека, который роняет детали и путает цвета, они восстановили картину, которая сводилась к мозаике безумия, скреплённой алкоголем и всеобщим равнодушием.

Десять лет назад один особо одарённый ум, явно перегруженный сериалом «Секретные материалы» и научно-популярными пабликами для полуночников, задался вопросом, от которого у любого нормального инженера кровь бы стыла в жилах: «А что, если обойтись без всей этой скучной возни с материей? Зачем пачкать руки, когда можно просто… подумать?». Учёный этот, судя по всему, страдал редкой формой прогрессирующей лени, уже перешедшей в маниакальную гениальность, и соорудил аппарат под вычурным названием «Компрофорный секретив с гаустером мощности». Если отсечь технобред, суть была до идиотизма проста: железяка считывает мозговые волны, пингует какой-нибудь сервак (скорее всего, в подвале райадминистрации, между архивами и запасами туалетной бумаги) и — вуаля! — материализует мысли. Мечта любого военного чина: танки из нейтрино, пайки из тёмной материи, а личный состав — из голограмм с правильными политическими взглядами.

Перспектива получать всё из чистого сознания, минуя скучные этапы вроде труда, логистики и оплаты больничных, привела оборонное ведомство в состояние, близкое к коллективному мистическому трансу. Учёного моментально завернули в хрустальную вату, осыпали деньгами с таким размахом, что, по легендам, он первые полгода ходил с метлой — разгребал пачки купюр, как сугробы после бурана.

Для испытаний этой адской машинки потребовалось тихое, глухое место, куда не сунется даже самая прожжённая комиссия по этике, состоящая из циников и алкоголиков. Выбор пал на Суржино. Точку на карте, где законы физики носят чисто рекомендательный характер, а навигатор иногда вежливо предлагает «обновить прошивку реальности». В скале за посёлком Пескарево (обозначенным, вероятно, чернильной кляксой на карте) за год пробили тоннель. Вход приукрасили колючкой и табличкой «Особо опасные опыты!», что в тех краях расценивалось не как предостережение, а как анонс бесплатного шоу с возможностью участия. Рядом выросла пятиэтажная лаборатория — уродливая бетонная коробка, похожая на зубной протез, вставленный в челюсть пейзажа.

Учёный, который по иронии судьбы (или из-за семейного проклятия) приходился Стасу племянником, то ли из родственных чувств, то ли желая иметь «своего дурака» на линии фронта, предложил дяде синекуру. Тот самый домик у леса стал «резервным постом наблюдения». Во время опытов Стасу надлежало сидеть там, напялив специальный шлем, смахивающий на абажур из кабинета электросудорожной терапии, и «мониторить фоновые пси-поля». Если «материализация выходила за оперативные рамки» (читай: если из стен начинала сочиться хтонь, которой не место в приличной вселенной), он должен был тыкнуть в большую красную кнопку с надписью «Ахтунг». По расчётам теоретиков, это должно было помочь — примерно, как затушить лесной пожар, чихнув в его сторону.

Сам племянник, судя по всему, смутно осознавал, во что вляпался. Меры безопасности в лаборатории были, по словам Стаса, «на грани клинической паранойи»: бронедвери толщиной с совесть чиновника, датчики на каждом миллиметре, системы дублирования систем. Но где-то в подкорке точил червь сомнения, поэтому он и пробил дяде эту сюрреалистическую вакансию. «Сиди, дядь, грей чайник, в шлеме смотришься солидно. Зарплата капает, а там — как карта ляжет…»

Насколько эти меры были адекватны, Стас узнал на своей шкуре. Его интересовали только стабильный доход и тишина. Но в одну прелестную, ничем не примечательную ночь тишина кончилась. Навсегда.

Лаборатория не взорвалась. Она не ушла под землю. Она просто… исчезла. Словно гигантский ластик Вселенной прошёлся по бракованному рисунку, стерев пятиэтажку, всю начинку, учёных, инженеров, пару практикантов, тётку-повариху и трёх котят, которых та подкармливала остатками солянки. Ни звука, ни вспышки — лишь тихий хлопок, будто лопнул мыльный пузырь размером с надежды целого министерства.

Как это произошло, Стас не понял. Он сидел в своём домике, потягивал чай и смотрел в окно. В следующий миг мир дёрнулся, будто киноплёнку в проекторе порвали на эмоциях. Его швырнуло на пол, а в ушах воцарилась не тишина, а её антипод — вакуумный гул, давящий на барабанные перепонки с силой десятка отбойных молотков. Он благополучно отключился, как компьютер во время скачка напряжения.

Очнувшись, он увидел в своё панорамное окно не бетонный монолит, а свежеиспечённый, дымящийся овраг. Не эрозию почвы, не карстовый провал — а именно что свежеиспечённый, будто землю тут разрезал гигантский нож, горячий от ненависти ко всему живому. Глубину его не было видно — он уходил в черноту, которая казалась не отсутствием света, а отдельным веществом, плотным и враждебным. И из этой черноты лезло. Не выходило, не материализовалось — именно лезло, с отчаянным, ненавидящим реальность усилием, цепляясь когтями по склонам свежего разлома, словно пытаясь выдраться из собственного ада наружу, в наш мир, который оказался достаточно глуп, чтобы пригласить это в гости.

Описать это «нечто» Стас наотрез отказался. Он лишь бросил, свернув сигарету дрожащими, как в лихорадке, пальцами: «Представь самое мерзкое, что тебе снилось в горячечном бреду после палёной водки. Добавь к этому тактильное ощущение слизи, которая не смывается, запах гниющего мяса, смешанный с ароматом озона после грозы и жжёной пластмассы. И внутреннее, костное, на уровне ствола мозга чувство, что это — неправильно. Что это ошибка в коде реальности. Сбой в матрице, который не должны были увидеть. И умножь это всё на такую густую, липкую безнадёгу, от которой хочется разжать челюсти и тихо вытечь на пол, превратившись в лужу биологического отхода. Вот примерно так. Только в тысячу раз хуже».

Про то, что было дальше — про те три ночи, пока «ошибка» выползала из оврага и растекалась по окрестным лесам, словно живое пятно порчи, — Стас говорить категорически не стал. Его лицо стало каменным, глаза ушли куда-то вглубь черепа, будто прячась от воспоминаний. Он лишь цинично, с какой-то уставшей, почти клинической гримасой, добавил, глядя, куда-то мимо собеседников, в прошлое: «Штаны за те первые сутки я менял трижды. И поверьте, дело было не в том, что я где-то намочил их. Страх имеет вполне конкретный, едкий и очень негероический запах. А ещё — консистенцию, цвет и свойство просачиваться сквозь любую ткань. Так что всё, что вы видите вокруг, — это не просто красивые виды для инстаграма уставших горожан. Это замаскированная братская могила того, чего никогда не должно было родиться. И да, медведь-дайвер… он тут не самый странный житель. Просто самый миловидный и фотогеничный. Остальные предпочитают не показываться при дневном свете. У них, видимо, тоже есть инстинкт самосохранения».

С тех пор прошло четыре года. Стас нёс свою вахту — службу по охране той части реальности, которая ещё не успела окончательно сойти с ума и вывернуться наизнанку, как носок после тяжёлой смены, от периодических «выбросов». Эти выбросы, как выяснилось, оказались удивительно пунктуальными, словно привязанные к лунному календарю каким-то дотошным космическим бюрократом, который любит порядок в хаосе: ночь перед полнолунием, сам момент полнолуния и ночь после. На три ночи в двадцать восемь дней Стас становился стражем портала, смотрителем в дурдоме у самой бездны, единственным санитаром, которому платят за то, чтобы он не давал пациентам сбежать. Остальное время был волен делать что угодно: пилить дрова, смотреть телевизор с двумя работающими каналами (один — новости, где всё в порядке, второй — старые советские комедии, где тоже всё в порядке), размышлять о бренности бытия и тщетности попыток государства замазать вот такое … рациональными объяснениями и справками в трёх экземплярах.

Границы зоны поражения установили эмпирическим путём — с потерями, криками и последующим оформлением актов о «несчастных случаях на охоте» или «внезапных сердечных приступах». Получился овал: четыре километра на север от оврага и пять на запад. Река и скала, к счастью, оказались естественной преградой, словно сама природа, взглянув на эту хрень, сказала: «Дальше — не моя епархия, разбирайтесь сами, я умываю руки». А вот обширный пятак, где они сейчас находились, подвергся «косметическому ремонту» со стороны новой реальности. Раньше тут был густой, почти сказочный лес, где водились птицы и надежды. Теперь же — идеальный, почти стерильный луг, на котором с упорством заправского мазохиста отказывалось расти что-либо, кроме жухлой, сероватой травы и устойчивого, беспричинного чувства тревоги, которое висело в воздухе, как запах. Никакие сигналы здесь не ловились — ни сотовые, ни радио, ни, как язвил Стас, «сигналы из космоса от братьев по разуму, если они, конечно, не полные идиоты и уже давно, на второй день после инцидента, отсюда свалили подальше, с умными видами».

Место огородили колючкой в три ряда и повесили таблички «Опасно! Радиация!» (что было технически верно, только радиация была не альфа-бета-гамма, а пси-дельта-и-в-рот-мне-ножками, невидимая и необратимая). Но разве проволока остановит местных, у которых врождённое любопытство уже давно победило инстинкт самосохранения? Она и не остановила. Правда, те любопытные, которым удавалось просочиться за ограждение, возвращались… другими. Не мутантами с щупальцами, нет — бюрократия таких не любит, с ними отчёты неудобные. Они просто становились очень, очень тихими. Категорически отказывались говорить, куда ходили, и начинали нервно вздрагивать от резких звуков — даже от хлопка дверью или внезапного смеха. Насмотрелись и наслушались такого, что обычная человеческая психика, не обременённая стальной волей и здоровым, спасительным цинизмом Стаса, предпочитала наглухо захлопнуть эту дверь, заварить её нахрен и сделать вид, что её никогда не было. Говорили, что один такой, Витька-рыбак, после своего визита перестал есть мясо, выбросил все удочки и мог часами смотреть на стену, тихо напевая один и тот же мотив из детства, словно пытаясь найти в нём спасение. Вот и получилось, что эта территория для местных, за редким исключением отчаянных, глупых или уже наполовину тронутых, как бы и не существовала. Забытая аномалия на краю забытого села. Идеальный задворок цивилизации для того, чтобы прятать концы в овраг. В самом прямом, физическом и совершенно неприглядном смысле.

За этими невесёлыми рассуждениями, которые висели в воздухе гуще запаха хвои и страха, их и застал хозяин. Он появился из подсобки с видом человека, которого только что выдрали за волосы из очень интересного, подробного сна об апокалипсисе — и не за нарушение тишины, а за то, что он там, в этом сне, слишком хорошо проводил время, пока остальной мир мучился.

— Высыпаетесь, будущее человечества? Или уже смирились с его отсутствием? — произнёс он вместо приветствия, плюхаясь на стул так, будто ему только что отменили инвалидность и велели идти грузить уголь. — Или вчерашнюю, на ночь глядя, сказку пережёвываете, как духовную жвачку? Готовите психику к суровой, неприкрашенной прозе жизни, где монстры не на бумажке, а прямо под ногами?

— Вспоминаем, — кивнул Егор, с трудом отрывая взгляд от оврага. — А как на том посту… дежурят? — осторожно спросил он, уже смутно понимая, что ответ ему не понравится сильнее, чем удар обухом по голове.

— А вот завтра на своей шкуре и прочувствуете, как раз развлечение на ночь глядя, — усмехнулся Стас, закуривая с таким видом, будто поджигал фитиль динамитной шашки. — Три ночки придётся вам со мной да с Пашкой потратить на культурный отдых с элементами экзистенциального ужаса и бесплатной демонстрацией тщетности бытия. А то одному скучно — не с кем в «дурака» перекинуться, пока ад потихоньку прёт через щели, как сквозняк из-под плинтуса, только пахнет не сыростью, а гнилой метафизикой. Компания скрасит досуг. Вам — эмоции, мне — зрелище.

— Нам-то можно? Нас же не готовили! — в голосе Егора прозвучала чистая, неразбавленная нота паники, как у человека, которого только что попросили починить реактор голыми руками.

— А ты как думаешь, зачем батя тебя в эту просвещённую глушь, в этот интеллектуальный курорт, сослал? — Стас выпустил струйку дыма ему прямо в лицо, как будто окуривал помещение от злых духов или наивных мыслей. — Не для курорта, свежего воздуха и дегустации местной сивухи, поверь. Чтобы ты своими выхолощенными городскими глазками посмотрел, куда мир катится, когда за него не заплатили заранее и решили сэкономить на всём, включая здравый смысл. Посидите три ночи, получите незабываемые впечатления на всю оставшуюся, будем надеяться, не очень долгую жизнь — и свободны. Катитесь обратно в свою Москву, героически пережив близкое, почти интимное знакомство с иным. Как турпутёвка «адреналин-тур», только без сувениров, страховки и с приличной скидкой в виде безвозвратно испорченных нервных клеток.

Перспектива сокращения срока отбывания наказания обрадовала Егора больше, чем нежданный выходной в колонии строгого режима, где на обед дают двойную порцию баланды.

— Стас, — вклинился Андрей, пытаясь ухватиться за последние остатки здравомыслия, как за соломинку в канализационном потоке, — а мы там своим присутствием всё не испортим? Не… отвлечём? Не создадим лишнюю точку напряжения, как громко чихнувший зритель в опере?

— Меня-то нет, но вашими первобытными, необученными страхами вы эту межпространственную мерзость можете подразнить, как котят фантиком на ниточке, — философски заметил Стас, разглядывая пепел. — Ну да, хуже уже не будет. Всё равно оно лезет. Методом научного тыка, проб и кровавых ошибок выяснили, что я могу сдерживать эту дрянь, не вспотев особо, если рядом тусуется до шести идиотов. Больше — начинаю нервничать, материться пуще обычного и путаться в показаниях, как пьяный свидетель. А вас там с Пашкой, моим верным оруженосцем и носителем патронов, всего трое будет. Так что фигня, вопросов нет — если что, скорую вызвоним. Правда, она сюда принципиально не ездит — у водителей тоже инстинкт самосохранения, представьте себе. Но мы можем громко позвать. Или написать записку. Моральная поддержка — тоже помощь, особенно если сопровождается крепким матом.

— А где тут ваши учёные светила? — поинтересовался Егор, озираясь, как будто надеялся увидеть за ближайшей сосной человека в очках и с пробиркой, неспешно собирающего образцы адской грязи. — Те, что эту милую ямочку на карте реальности проделали? Неужто бросили своё детище на произвол судьбы и морально устойчивого дядьки?

— А зачем им тут светить? — флегматично спросил Стас, чистя ноготь складным ножом с таким вниманием, будто проводил хирургическую операцию. — Им же пахнуть потом страха и слушать, как скрипят мои мозги от напряжения, не с руки. Нет конечно, наезжают периодически, как экскурсанты в зоопарк к особо опасным животным. Прибудут в белых, стерильных халатах, похожие на хирургов, которые готовятся вскрыть инопланетянина, но боятся заразиться. Потопчутся вокруг безопасного периметра, попинают датчики, которые всё равно врут как сивые мерины, зафиксируют кучу умных, бессмысленных циферок на своих планшетах с матовым покрытием и смоются обратно в московскую резервацию, там нарисуют красивые графики с гладкими, ни о чём не говорящими кривыми. Наверное, работой завалены. Или просто не хотят лишний раз смотреть в ту бездну, которую сами же и приоткрыли, словно любопытные дети крышку унитаза в общественном туалете. Любят они её только в виде сухих цифр и толстых отчётов в трёх экземплярах, с печатями. А потом ещё и удивляются, отчего на следующий цикл из оврага лезет какая-то особо наглая, принципиально новая паскуда, которой в прошлом отчёте не предвиделось. Может, сами её своими любопытными, необузданными мыслями призвали, не иначе. Мыслепреступление, блин. Самое опасное.

— А давно ты тут главный по аду? Смотритель входа в преисподнюю на окладе и с соцпакетом? — спросил Егор, смотря на Стаса с новым, смешанным чувством ужаса и странного уважения.

— Да скоро уже четыре года, как на пожизненном, без условно-досрочного, как в Шато-д’Иф, — процедил Стас, затягиваясь так, будто это был не табак, а пепел сгоревших надежд. — Только без моря, зато с комарами размером со шмелей и с видом на вечность в виде оврага. Романтика.

— А почему без напарника? Мало ли, сожрёт тебя ночью какая-нибудь многомерная гнусь, даже чаю не попьёшь перед смертью. Или сломается шлем. Или, на худой конец, просто скучно — не с кем поделиться впечатлениями о свежевыползшей из небытия мерзости.

— Да пытались, — вздохнул Стас так глубоко, будто выдыхал память о всех этих попытках. — Человек семь, наверное, пропустил через это сито. Экспериментальное поголовье из числа «смелых, проверенных и слегка безумных». Но все как один, после первой же ночи в этом шлеме, отказывались наотрез, даже за тройной оклад и пожизненный запас бесплатного самогона. Половина посреди дежурства срывала его с дикими криками: «Она в голове! Она шепчет! Она считает мои кости!». Один, помню, потом месяц собирал в лесу шишки и выкладывал из них на поляне слово «уйди» буквами в три человеческих роста. Проходил мимо — а там уже целое послание высшим силам, написанное лесным урожаем. Двое других просто долго и беззвучно смеялись, поливая из лейки бетонную плиту, как будто это редкий тропический цветок, который вот-вот расцветёт. Их потом тихо, без лишнего шума, увезли в белом фургоне с милыми решётками на окнах — государственная забота, понимаешь. Я так думаю, это место само проводит кастинг. Как продюсер на отборе в адское шоу. Решает, чья психика годится в качестве долгоиграющей жвачки для стресса, а чья рассыпится в труху от первого же соприкосновения с настоящим, не приукрашенным ужасом. Видимо, признало меня несъедобным. Не аппетитным. Как консервы с истёкшим сроком годности, которые даже голодная собака обойдёт стороной, — закончил Стас с мрачной, кривой усмешкой, которая не дотягивала даже до сарказма. И было абсолютно непонятно, шутит он или просто констатирует факт, как погоду или смерть.

— Завтракать будете или уже насытились духовной пищей? — резко сменил он тему, словно захлопнул люк в подвал, где хранились не только скелеты, но и несколько свежих трупов психологов.

— Да мы вроде кофе выпили… — неуверенно начал Андрей, чувствуя, как его желудок, услышав слово «завтрак», тихо сжался в комок протеста.

— Ну тогда нечего тут кислые лица делать, будто вас уже начали переваривать. Поехали, покажу вам село, пока дневной свет ещё позволяет видеть что-то, кроме собственных страхов и абстрактных монстров, которые, между прочим, очень даже конкретны. Буду вашим гидом в мир обыденного, бытового ужаса. Мне всё равно кой-куда заскочить надо.

— О, — оживился Егор. — Заодно и лимонад с хычинами купим. Понравилось. Как последняя трапеза перед казнью.

— Что, лимонад или хычины? — уточнил Стас, приподнимая бровь с таким видом, будто оценивал степень наивности этого желания.

— И то, и другое. Надо же чем-то запивать адреналин и заедать экзистенциальный кризис. Чтобы в желудке была хоть какая-то определенность, пока всё остальное летит в тартарары.

Стас молча направился в гараж и выкатил оттуда чёрный, как ночь в безлуние или как совесть чиновника, мотоцикл «Днепр» с люлькой. Железный конь блестел зловещим, неестественным лаком, как гроб на похоронах высокопоставленного члена политбюро, который при жизни подписывал приказы о таких вот экспериментах.

— Батин ещё, — с мрачной, почти отеческой гордостью сообщил Стас, поглаживая бензобак, как будто это была не железка, а живое существо, разделившее с ним годы службы. — Я в интернет только затем и захожу, чтобы запчасти на него отслеживать. На тот случай, если он рассыпится в труху от старости, тления и постоянного контакта с аномалиями, у меня их уже на три таких железных гроба скопилось в сарае. Ну что, залезайте, прокатимся с ветерком. Пока не началось всё самое интересное и не пришлось бежать от него пешком, что, уверяю вас, менее приятно.

— Я в люльке! — первым сообразил Андрей, уже мысленно примеряя на себя роль парализованного пассажира в стильном жестяном гробу на колёсиках. — У меня тут обзор на собственные колени отличный, и шансы вылететь при первом же повороте — минимальные. Идеально. Тут хотя бы есть иллюзия безопасности.

— А шлемы где? — поинтересовался Егор, с тоской глядя на открытый кокпит и мысленно уже примеряя на голову свёрнутую газету, воображаемый горшок и всё, что хоть отдалённо напоминало защиту от неминуемого превращения в асфальтовую краску. — У вас, по идее, должен быть запасной. Для особо ценных гостей. Или хотя бы каска строительная.

— Тут тебе не Москва, родной, — Стас улыбнулся широко и неестественно, как акула, почуявшая кровь в воде, или дантист, увидевший зубной ряд. — Шлемы нафиг не нужны. Это вам не по пешеходным переходам ползать, озираясь на камеры, которые всё равно не работают. Тут свобода, чистый воздух и естественный отбор в его самой наглядной форме. Если выживешь после поездки со мной — значит, крепкий орешек, годен для дальнейших экспериментов. Не выживешь… ну, значит, эволюция сегодня неплохо поработала, почистила генофонд от лишних нервных клеток. Запрыгивай сзади и держись покрепче за меня, за жизнь, за что угодно. Если, конечно, ещё веришь в свою способность цепляться за эту жалкое, хрупкое существование, которое вот-вот может брызнуть во все стороны, как перезрелый арбуз.

И они отправились. Стас гнал так, будто за ним гнались не просто фурии, а разъярённые фурии на реактивных скутерах, а последняя прямая дорога в ад закрывалась через пять минут по техническим причинам, и нужно было успеть на распродажу грехов. Каждый поворот был изощрённой игрой в русскую рулетку, где на кону ставились не шесть патронов, а пятьдесят отборных камней, внезапный обрыв глубиной в пару вечных жизней и стадо философствующих коров, медитирующее посреди дороги на тему вечности и неспешности бытия. Друзья молчали, стиснув зубы до такой степени, что могли бы перекусить гвозди, и мысленно прощаясь со всеми родственниками до седьмого колена, включая тех, кого никогда не знали, но которые, возможно, тоже чего-то от них ждали. Егор внутренне уже завещал свой айфон первому встречному медведю, а Андрей вспомнил, что до сих пор не нашел работу, и это показалось ему теперь трагической иронией судьбы.

Мотоцикл, рыча как раненый доисторический зверь, пронёсся по гравийке, выплюнув из-под колёс град камней в сторону невинных деревьев, которые, казалось, отшатнулись в ужасе, выскочил на трассу, за мостом едва не отправив люльку в самостоятельное, романтическое плавание по реке, свернул в село и помчался по центральной улице, рёвом очищая путь от всего живого и не очень: кур, мечтавших о спокойной смерти в супе, собак, видевших в нём конкурента, пары уток, решивших, что настал конец света, редких пенсионеров, замерших в предвкушении заголовков в местной газете, и одного растерянного кота, который, кажется, в этот миг увидел всю свою жизнь, промелькнувшую перед глазами, и нашёл её скучной. Андрей подумал, что рёв двигателя был чистой формальностью — они, кажется, обогнали собственный звук и мчались уже в обволакивающей, звенящей тишине, нарушаемой только свистом ветра, вырывающим слёзы, и тихим, монотонным стоном Егора сзади, напоминавшим молитву атеиста в момент кризиса.

Промчавшись ещё немного с такой скоростью, что время начало искажаться, а пейзаж за окном превратился в сплошную зелёно-серую полосу деревенской тоски, мотоцикл свернул вправо и резко остановился, будто врезавшись в невидимую, но очень убедительную кирпичную стену, сложенную из самого воздуха, обманутых ожиданий и законов физики, которые здесь, видимо, носили рекомендательный характер.

— Мать моя женщина… и отец мой, кстати, тоже, хотя я в этом всё больше сомневаюсь после увиденного, — выдавил с заднего сидения Егор, медленно и методично проверяя, все ли его внутренние органы остались на своих законных местах или уже отправились в самостоятельное, паническое путешествие по организму в поисках аварийного выхода. — Я, кажется, оставил желудок на том повороте с коровой. Он там, наверное, до сих пор удивлённо смотрит на нее.

Андрей молча, не выбираясь из люльки — которая теперь казалась ему единственным безопасным местом во вселенной, этакой металлической утробой, — выкурил три сигареты подряд с таким сосредоточенным, почти священным видом, будто выполнял древний ритуал по возвращению души в тело, слегка помятой, но в целом пригодной для дальнейшего использования. Когда он прикуривал третью, дрожь в руках сменилась на благородную, почти наркотическую расслабленность человека, который только что посмотрел в глаза смерти, а та оказалась близорукой, неразборчивой в знакомствах и вообще пронеслась мимо, не заинтересовавшись. Стас с отцовской, почти трогательной гордостью наблюдал, как его пассажиры постепенно возвращаются из мира скоростного чистилища в бледную, шаткую, но всё же реальность, похлопывая по бензобаку, как по крупу верного коня.

— Ну что, уважаемые гости нашего аутентичного, немноголюдного и слегка экстремального курорта! — объявил он голосом, который мог бы с успехом продавать экскурсии в преисподнюю или страховки от несчастных случаев прямо на месте, без комиссии и лишних вопросов. — Прибыли в целости. Почти. Вы находитесь в центральной части села. Все местные достопримечательности — в радиусе выплюнутой семечки и одного неосторожного чиха. Внимание на объект номер раз, слева: школа. Одна из двух действующих, если не считать той девятилетки за трассой, которую мы в расчёт не берём, ибо она для тех, кто не планирует задерживаться в этом мире надолго и предпочитает не тратить драгоценное время на математику и прочие иллюзии. Рядом — местный Дом культуры, где культурного почти ничего не происходит, если не считать ежегодного конкурса «А ну-ка, бабушки!» по поднятию гирь и просмотра сериалов на потолочном проекторе, который к концу вечера начинает показывать всё в зелёных тонах, наводя на философские мысли. А напротив — жемчужина местного здравоохранения, гордость района — участковая больница. Врачи так себе, один, говорят, ещё при Брежневе диплом получил и с тех пор лечит всех одним и тем же средством, но зато имеются целых две кареты скорой помощи советской сборки, которые ещё помнят, как возили рожениц. Если что — а с вами, как я вижу, «что» случается с завидной регулярностью — вас быстро, с ветерком доставят в райцентр. А там уж как повезёт: или кое-как подлатают запасными частями от комбайна, или сразу в морг, сэкономят время и нервы родственникам. Статистически шансы где-то пятьдесят на пятьдесят, но с поправкой на наш родной автопром и состояние дорог — скорее семьдесят на тридцать не в вашу пользу. Но вы не переживайте, у нас тут народ живучий. Как тараканы, только с паспортом.

Экскурсанты скептически, с видом палеонтологов, рассматривающих окаменелости сомнительной подлинности, поглядели на два УАЗика цвета уныния, которые, казалось, разваливались на глазах даже от такого косого, неодобрительного взгляда, медленно, но верно, превращаясь в груду ностальгического хлама и исторической печали.

— Как они ещё ездят? — почти с религиозным благоговением произнёс Егор. — У них же, наверное, пробег от сотворения мира, и каждая деталь благословлена самим патриархом советского автопрома перед смертью. Слушай, а они там изнутри скотчем не перемотаны?

— Ещё как ездят, — флегматично ответил Стас. — Не хуже моего «Днепра». Разница лишь в том, что, если мой железный конь сломается, я его починю голыми руками, матерной силой воли и подручным хламом. А если эти благородные руины, то их просто оттащат в ближайшее поле для антуража, чтобы редкие туристы фоткались на фоне «аутентичного колорита». Как памятник безнадёге, упрямству и тотальной нехватке запчастей в радиусе двухсот километров.

— Значит, шансов, что тебя довезут до больницы живым, практически нет, — безрадостно заключил Андрей. — Максимум, успеют довезти до стадии «всё понятно», но не дальше. А чего это две церкви стоят вот так, нос к носу, как два боксёра-тяжеловеса перед боем за титул чемпиона по спасению душ? Паства не делится, или территориальные споры, кому молиться за урожай кабачков?

— Ах, вы заметили! — Стас сделал широкий театральный жест, чуть не задев им пролетавшую ворону, которая каркнула с таким видом, будто тоже была в курсе местных духовных раскладов. — Поздравляю с проявлением наблюдательности. Это вам не московские высотки, тут каждый сарай имеет историческую ценность, скрытый смысл и свою тёмную легенду, которую рассказывают после третьей кружки. Вы что-нибудь о некрасовцах-староверах слышали? Нет? Вот чему вас в этих ваших школах учат… Некрасов — такой колоритный товарищ с запоминающейся фамилией, который вместе с Булавиным против Петра I донских казаков поднял. Пётр, понятное дело, победил, потому что у него были пушки, штыки и имперские амбиции размером с Кавказский хребет, а у них — в основном горячие головы, тупые сабли и смутные обещания рая на земле, который почему-то всегда откладывается на потом. Некрасовцы тогда рванули кто куда — на Кубань, к туркам, подальше от прогресса, сбритых бород и государственной службы. Кто-то аж до самой Турции доплёлся, а штук пятьдесят упёртых семей — сюда. Тут тогда даже медведи дорог не знали, только звериные тропы. Черкесы, правда, иногда заглядывали — не за гостеприимством, а за скотом и скальпами, но в целом — рай для беглых, отчаянных и фанатично верующих в старые книги, которые сами едва ли умели читать. А когда Россия эти края окончательно прибрала к рукам, тут вообще стало раздолье для всяких, мягко говоря, оригинальных верований. Хлысты, скопцы, духоборы, молокане — кто во что горазд, как на ярмарке религиозного безумия и духовных поисков с элементами массового психоза. Но, как правило, не приживались — то мороз выкосит, то соседи не поймут и сожгут за ересь. А некрасовцы-староверы — прижились. Крепкие, как дуб, упрямые, как ослы, и такие же недоверчивые. Вот и имеем две церкви в шаге друг от друга: староверческую, где всё по древним правилам, иконы чёрные от времени, а свечи коптят, как паровоз, и РПЦ, уже с электричеством, скучным отоплением и таким же скучным, уставшим батюшкой. Как два клуба болельщиков в одном городе, только здесь они молятся не за футбольную команду, а за спасение души. Каждый на свой лад. И, между нами, — Стас понизил голос до конспиративного шёпота, которым обычно делятся государственной тайной или рецептом самогона, от которого слепнут, — некоторые особо прагматичные ходят в обе. На всякий случай, чтоб не промахнуться и покрыть все возможные варианты на том свете. Бог-то один, говорят, а вот контор по спасению — много. Умный человек подстрахуется, как в лотерее: купил билетов в разных местах — глядишь, хоть один да выиграет вечную жизнь, или хотя бы скидку на мытарства.

— А они не враждуют? — спросил Андрей, наблюдая, как две церкви стоят друг напротив друга, словно два пожилых, обрюзгших боксёра, забывших, из-за чего вообще началась драка, но уже не желающих остановиться из принципа.

— Враждуют? — Стас флегматично прикурил, выпустив струйку дыма в сторону староверческой колокольни. — Да нет, что вы. Они сосуществуют. Как два ядовитых гриба на одном пеньке. Или как два соседа по коммуналке, которые молча ненавидят друг друга, но вынуждены делить один сортир. Сосуществуют друг с другом с тем святым, стоическим терпением, на которое способны только истинно верующие, втайне мечтающие, чтобы конкурентная контора по спасению душ прогорела к чёртовой матери от недостатка прихожан и пожертвований. Молятся, конечно. Усердно. Чтобы Господь поскорее призвал к себе паству соседей, а их оставил в покое пожинать духовные плоды монополии на местном рынке спасения. Видите тот жёлтый домишко за клубом, похожий на сарай для инструментов или на склад конфиската? Это — храм пятидесятников.

— Баптисты, что ли? — попытался блеснуть остатками школьных знаний Андрей, чувствуя, что промахивается.

— Ах, нет, милый друг, — Стас покачал головой с видом учителя, разочарованного самым тупым учеником в классе, который ещё и списывает с ошибками. — Это не те скучные дядечки в галстуках, которые раздают брошюрки про апокалипсис. Эти — с перцем, с огоньком, с драйвом. Когда на них нисходит благодать, они начинают издавать звуки, которые не описать словами. Вернее, слова есть, но они явно не из нашего лексикона, а из какого-то параллельного, очень шумного измерения. Божий дар, понимаешь ли. Говорение на языках. Как будто сам Кашпировский диктует им текст прямо в уши из параллельного измерения, а они, бедные, пытаются это повторить, да не выходит — только мычание, лопотание и крики, от которых куры перестают нестись. Ну что, насмотрелись на это цирк-шапито под открытым небом? Поехали дальше, а то я чувствую, и на меня сейчас найдёт — начну говорить на «ангельском», а это не комильфо, да и на мотоцикле так не поездишь — потеряю концентрацию и врежусь в ту самую корову, которая, я чувствую, всё ещё ждёт своего звёздного часа.

— Только, ради всего святого, и не святого тоже, не гони, — взмолился Андрей, чувствуя, как его внутренности ещё не до конца вернулись на свои законные места после предыдущего заезда и сейчас висят на нервах и остатках воли к жизни. — Мы, конечно, хотим увидеть все красоты, но желательно — в состоянии, когда лицо не прилипает к затылку от перегрузок.

К удивлению, Стас покорно, с видом обиженной, но глубоко философствующей улитки, поехал потихоньку. Свернув в переулок, который, казалось, был проложен не для людей, а для стока печалей и невостребованных надежд, он упёрся в одноэтажную развалюху, которая держалась только благодаря силе местного пессимизма и паре ржавых гвоздей, вбитых ещё при царе, когда будущее казалось хоть чуть-чуть светлее.

— Видел эти развалины по бокам? Как сгнившие зубы в кривой улыбке прокажённого, который рад, что хоть так может улыбаться?

— Видел, — кивнул Андрей, смотря на груды кирпича, ржавой арматуры и какого-то непонятного железа, которое, кажется, когда-то было чем-то важным, а теперь просто медленно превращалось в пыль и ностальгию. — Похоже на декорации к фильму про конец света, который снимали на скорую руку и без бюджета.

— Точно, родной! — оживился Стас. — Лесокомбинат, святой грааль местной индустрии, который теперь, как и всё святое, благополучно сгнил. Когда-то здесь штамповали парты для школ по всей стране. Закладывали фундамент народного образования, который позже превращался в вечную мерзлоту для мозгов и кривые позвоночники у поколений. А в этой милой, уютной халупе, — он ткнул пальцем в сторону покосившегося здания с немытыми окнами, — была контора. Место, где решались судьбы, планы и, что важнее, распределялись премии. Потом, в сороковые, сюда пришли фрицы и устроили тут нечто вроде филиала гестапо для местного населения. И наши, родные полицаи, с удовольствием помогали. После войны, конечно, всё вернулось на круги своя — снова контора, снова планы, пока дорогие россияне не превратили всё в труху своими же руками, пьянством и святым пофигизмом. А как всё окончательно пошло под откос, так полицию возродили — и они, как тараканы, которые всегда возвращаются на родную, пропахшую хлоркой и страхом помойку, вернулись в это здание. Ностальгия, блин. Тянет людей к родным пенатам, даже если эти пенаты пахнут страхом, предательством и дешёвой водкой. Природа, что поделаешь.

— И много у вас тут… полиции? — осторожно спросил Андрей, спотыкаясь о слово, как о порог, за которым начинается нечто неприятное, но неизбежное.

— Полицаев, — поправил Стас, выплюнув слово, как прогорклую косточку, которая застряла в зубах и напоминала о плохом обеде. — Штук десять, может, наберётся. Местный спецназ, элита в сапогах и с палками. Они тут как мебель — часть интерьера, но с полномочиями.

— Зачем столько? Деревня же тихая, сонная, — не понял Егор, оглядывая пустынные улицы, на которых даже собаки ленились лаять.

— А ты золото, милок, мыть не пробовал? — глаза Стаса блеснули тем самым циничным, знакомым до боли огоньком, который возникает у людей, слишком много знающих о человеческой природе и её извечной жадности. — Тут в верховьях Лабы его с незапамятных времён моют. А в Гражданскую войну о нём слух за пределы села распространился — так народ ломанулся сюда, как мухи на свежую падаль, только вместо падали — блестящие камушки. Наших-то сельских это, мягко говоря, не обрадовало. Начали отстреливать пришельцев с той же методичностью, с какой косят — без злобы, но и без сомнений. Горы трупов в лесах навалили — волки жирели, вороны пьянели от счастья и изобилия, а речка краснела, словно стесняясь своего содержимого. Потом, конечно, в церквях отмаливали. «Господи, прости, что двадцать пять душ в расщелину спихнул, самородок себе забрал, аминь». В тридцатых власть, наконец, добралась и сюда, решила поставить дело на поток, как всё хорошее и прибыльное. Посёлки понастроили — Азиатский, Рожкао. Да только золото оказалось убыточным, дерьмовым, нестоящим потраченных сил и жизней. Перед войной всё благополучно похоронили, как неудачную идею. Но местные до сих пор каждое лето, как по расписанию, ползут в горы, как лемминги на поиски мифического Эльдорадо. Туристы, млин, особенно обожают эту тему. Им подавай экстрим, «место, где не ступала нога человека». Ну и ступают. Прямо на свою же жопу. А там что? — Стас развёл руками, изображая театр жестокости. — Оттащил тушку подальше от тропы, присыпал листьями — и всё, работа сделана. Муравьи и волки остальное за тебя доделают. Бесплатные уборщики, экологически чистые, без претензий на оплату и соцпакет. Вот полицаев и держат, чтобы трупы хотя бы в протоколы заносили для статистики и отчётности перед начальством. Но они не дураки, из села не высовываются без крайней нужды. Им проще пьяницу тихого за бутылку задержать да отчёт красивый написать про «активную профилактику». Вот и вся их героическая служба — охранять покой мёртвых и не слишком беспокоить живых.

— И много золота находят? — не унимался Андрей, в глазах которого вспыхнул тот самый жадный, глупый огонёк, который Стас, видимо, видел уже тысячу раз.

— Ох, гребанный насос! — Стас закатил глаза так, что видны были только белки, будто он взывал к небесам за терпением. — Да кто ж тебе, приезжему, правду скажет? Тут каждый второй — или кладоискатель, или врун. Кто нашёл — тот молчит, как партизан на допросе, боится сглазу, налогов и внезапных родственников. А кто не нашёл — тот с упоением несёт фигню про килограммы и самородки размером с кулак в конце каждого сезона, чтобы не выглядеть полным идиотом. Эти слухи, блин, как удобрение для новых надежд. Чтобы на следующее лето ещё десяток идиотов, с горящими глазами и пустыми карманами, рванул в горы — на корм волкам, на удобрение для черники, на потеху местным, которые уже ставят на то, кто не вернётся. Ладно, хватит болтать. Поехали, крематорий покажу. Там, кстати, иногда тоже золу просеивают — мало ли что. Шутка. Или нет.

— Чего?! Какой ещё крематорий? Откуда тут?! — Андрей и Егор переглянулись с одинаковым выражением лица, как у людей, которые только что узнали, что их обед был приготовлен из их же домашнего питомца, а десерт — из последних иллюзий. — Здесь же медведи должны ходить и траву жевать, а не цивилизованно превращаться в пепел!

— Оттуда же, откуда и полицаи, — усмехнулся Стас, заводя мотор с таким скрежетом, будто он запускал не двигатель, а механизм Апокалипсиса местного производства. — От верблюда, ясное дело. Сами увидите.

Ехали минуты три, не больше — ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть осознать всю глубину собственной обречённости, но не хватило времени, чтобы сформулировать хотя бы корявую прощальную молитву или послание родным, написанное на пачке сигарет. Стас вынырнул на главную улицу, словно подводная лодка, всплывающая посреди суши от отчаяния, и резко притормозил у белого кирпичного сарая с громадными, грязными окнами, сквозь которые, казалось, десятилетиями смотрели на мир лишь разочарование и скука, а обратно в них заглядывала только вселенская тоска. Рядом торчала унылая, кривая бетонная площадка — бессмысленная и беспощадная, как могила чьих-то несбывшихся надежд, залитая на века в некачественный бетон.

— А здесь, дорогие мои паломники в мир абсурда, когда-то обретались, плодились и размножались Свидетели Иеговы. Пока их, как тараканов в коммуналке, дихлофосом государственной любви не тронули, — прокомментировал Стас, жестом показывая на строение, которое могло бы сойти за бомбоубежище или родильный дом для пессимистов.

— И сюда добрались? — Андрей смотрел на сарай с видом профессионального патологоанатома, который видит перед собой не здание, а труп идеи, умершей от невостребованности и плохой вентиляции. — До этого медвежьего угла, где, казалось бы, единственные пророки — это грибы-галлюциногены?

— Куда ж они не доберутся, милок? — Стас усмехнулся, доставая пачку сигарет, смятую, как жизненные принципы. — Сектанты — они как споры плесени в сыром подвале истории. Тихо, незаметно, без шума и пыли. И вот уже вся стена в узорах религиозного бреда, пахнет сыростью и наивной верой в конец света со скидкой. А когда начинаешь её отскребать — под ней ещё три слоя такого же добра.

— Сколько ж у вас тут, прости господи, населения-то? — поинтересовался Егор, оглядывая окрестности с новым, болезненным интересом коллекционера аномалий.

— Официально — шесть тысяч душ. Неофициально — шесть тысяч, плюс-минус труп, который ещё не учли, или, наоборот, учли дважды, чтобы статистика по безработице красивее смотрелась. Демография у нас творческая, как народные промыслы, только с более печальным исходом.

— Некрасовцы, православные, пятидесятники, свидетели… У вас тут прям заповедник религиозного мазохизма. Музей живых экспонатов под открытым небом, — выдохнул Андрей, чувствуя, как его собственный атеизм начинает покрываться инеем от местного духовного разнообразия.

— Это, дружок, только видимая часть айсберга, его макушка, припорошенная снежком благочестия, — Стас самодовольно щурился, выпуская дым колечками, которые рассеивались в воздухе, словно недолговечные нимбы. — Цветочки. Завтра, если выживете после сегодняшнего культурного обогащения, ягодки покажу. Арифметика простая: каждая секта — ровно тысяча потерянных душ. Шесть сект — шесть тысяч. Всё сходится, как трупы в овраге после очередного золотого сезона. Математика священна, особенно когда считаешь неприкаянные души.

— Стой, — включился Егор, лицо которого выражало умственное напряжение, похожее на попытку сложить дважды два в уме после пятой рюмки. — Арифметика хромает, как одноногий пьяница по гололёду. Некрасовцы, православные, пятидесятники, свидетели, ещё те, о которых ты завтра… Это пять. Откуда шесть? Украли кого-то? Или полицаев за душу считаете?

Стас смотрел на него с неподдельным, почти отеческим сочувствием, каким смотрят на ребёнка, который только что узнал, что Деда Мороза не существует, зубная фея — это мама с щипцами, а дети на самом деле появляются из проржавевшей канистры из-под бензина. Он медленно, с драматической паузой, которой мог бы позавидовать любой провинциальный актёр, выдохнул струйку дыма прямо в лицо Егора, который моргнул, как сова на свет фар.

— Деточка, а нас, грешных атеистов, агностов и просто здравомыслящих циников, ты в расход списываешь? — процедил Стас с видом человека, требующего занести себя в перепись населения пост-апокалиптического цирка. — Мы тоже люди. Ну, почти. Хоть и без крыши над душой, с ведёрком попкорна на краю пропасти и билетом в один конец в эту вашу духовную ярмарку. Нас тоже надо куда-то приплюсовать, для статистики. В отчётности мы, между прочим, числимся как «прочие». Самая опасная и непредсказуемая категория, к слову. Потому что мы не верим ни в их бога, ни в их чёрта, а верим только в то, что за углом может быть ещё одна дыра в реальности. И обычно не ошибаемся.

Возразить было нечего. Логика была железной, она висела в воздухе, как запах гари от невидимого пожара.

— Ну вот, — оживился Стас, словно профессор, удачно прочитавший первую лекцию первокурсникам-жертвам. — Значит, свидетели тут были. И даже, о ужас, легализовались, сволочи, в государственный реестр вписались, как законопослушные пенсионеры в очередь за бесплатными таблетками. Крематорий себе начали строить — видишь, эту площадку залили бетоном, который уже потрескался, как надежды? Мечтали, наверное, конкурентов в печку пускать по сниженным, льготным тарифам. Экологично, прах — в природу, души — прямиком к Иегове, всё цивилизованно, без шума и пыли. Но власти, что характерно, одумались и запретили. Не сошлись в чём-то: то ли в смете, то ли в догматах. Теперь тут только этот унылый, серый бетон и горькие, как полынь, воспоминания о несбывшемся апофеозе, который мог бы стать главной местной достопримечательностью после медведей и золотых приисков.

— И куда они делись после запрета? — Андрей тыкнул пальцем в сторону сарая, как будто боялся, что он оживёт и начнёт раздавать брошюрки о светопреставлении. — Испарились? Растворились в воздухе, как мираж?

— Да никуда, родной, — Стас махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи или глупого вопроса. — Сидят тихо, как мыши под веником в доме параноика. Новых не вербуют — опасно, засветятся, как новогодняя ёлка на радаре. Но друг на друга стучат с особым, изощрённым цинизмом, которому позавидовал бы любой стукач гестапо или особо рьяный участковый. Поссорятся две соседки из-за покоса, из-за коровы, задевшей забор, из-за того, чей кот пописал в чужой палисадник — и тут же одна бежит настучать: «А вот Людка-то, между прочим, иеговистка! Она мне вчера про Армагеддон на огороде нашептывала, пока огурцы полола! Говорила, скоро всё сгорит, а их, избранных, на облака заберут. А облака-то, я гляжу, обычные, дождевые!». Органы материал собирают не торопясь, копят, как белки орехи. А потом, когда начальству срочно нужен план по «борьбе с экстремизмом» выполнить, приезжают и забирают ту самую Людку. Бабушке пятьдесят пять, она максимум соседских котят библией пугала, да и ту не дальше второй страницы прочитала. Но пять лет строгача — пожалуйста, вот вам и раскрытая ячейка, враг народа, обезвреженный героическими сотрудниками. Так по две-три души в год и перемалывают. Система, блин. Отлажена, как часы Судного дня, только тикают эти часы в сторону отчётного периода, а не вечности.

— Чего ж сразу всех не возьмут? — недоумевал Егор, чья городская, прямолинейная логика дала очередную трещину, как асфальт в мартовский мороз. — Разом и дело с концом. И тихо, и спокойно.

Стас смотрел на него, как на редкого, безнадёжного идиота, который умудрился потеряться не только в лесу и в географии, но и в самой сути мироустройства, где смысл — это последнее, на что стоит обращать внимание.

— Ты вообще понимаешь, как этот мир устроен? Ну возьмут всех разом, этих старушек, которые больше всего на свете боятся потерять пенсию и огородик. И что? План на следующий год чем выполнять? Премию кто даст? Награды «За верность долгу» за что вручать? А так — тихая, мирная, саморегулируемая кормушка. Ни тебе терактов, ни крови, ни шума. Одни тихие, безобидные старушки, которых можно бесконечно, из года в год, «обезвреживать», отчитываться об успехах перед начальством, рисовать красивые графики и получать за это медали, звания и благодарности в личное дело. Это же идеальный враг: он не стреляет, не взрывается, только шепчет что-то непонятное про апокалипсис, да и то вполголоса, чтобы соседи не услышали. И ты хочешь эту идиллию, эту вечный перпетуум мобиле по производству статистики и карьерного роста, разрушить? Нехорошо. Не по государственному. Не по-русски, наконец.

— Ладно, — Стас выбросил окурок. — Хватит духовных исканий на сегодня. Поехали. Мне в одно место заехать надо. И будь ты трижды проклят со своим наивным, городским любопытством, которое светится, как маяк для всех местных несчастий. Оно здесь к добру не приводит. Приводит обычно к тому самому бетону, который ты только что созерцал с таким умилением, или к тихой, безымянной могилке в лесу, которую через месяц уже не отыщешь.

— А в магазин? — напомнил Андрей, чувствуя, как желудок начинает тихо, но настойчиво молиться о пощаде после утреннего кофе, способного поднять со дна Марианской впадины не только мёртвых, но и тех, кто ещё только собирался умереть. — Там, помнится, у нас остановка по плану. А то я чувствую, ещё немного духовной пищи — и физическая мне понадобится уже в виде капельницы.

— Остановлю у магазина, — буркнул Стас, будто делая великое одолжение, на которое его вынудили силой. — Единственное святое, нетронутое лицемерием и государственным надзором место в этой богом забытой дыре — где водку продают. Там даже икона есть — портрет Ельцина на полке в углу. Местные перед закупкой ему молятся, чтобы не сглазил удачу, а то мало ли — вдруг последняя бутылка «Белого орла» или акция на «Колорадского жука» закончится. Это вам не свечи ставить — это практическая магия выживания в условиях вечного бодуна.

Магазин друзья покидали, отягощённые не столько покупками, сколько ощущением абсурда, навалившимся, как мокрая шинель. Два ящика «Лисички», от которого, по слухам, остается лёгкое ощущение, что мир — это плохо прописанный ситком — и стопка хычинов, пахнущих луком, жареным тестом и той самой безысходностью, которую принято заедать. К неудовольствию Андрея, ящики водрузили в люльку, превратив её в передвижной алтарь с элементами погребальной урны. Егора от этого распирало мелкое, убогое, но сладкое торжество; лицо его светилось праведной радостью, как жопа младенца после удачной дефекации — справедливость восторжествовала, и он не был вьючным ослом в этот раз. Маленькие победы, которые в таких местах заменяют смысл жизни.

Перескочив трассу с таким расчётом, чтобы отбросить тень не только в прошлое, но и, возможно, в параллельное измерение, мотоцикл двинулся дальше по селу, но замер у первого же дома слева, будто наткнулся на невидимый, но очень внушительный памятник человеческой глупости и архитектурной скорби. Дом как дом — если не считать полуразрушенного забора, вытоптанной вокруг земли, напоминающей поле после рок-концерта, и гаражных ворот, валявшихся на земле, словно крылья сбитого ангела, которого списали за непригодностью и оставили ржаветь под дождём в назидание потомкам.

— Это что за апокалипсис в миниатюре? — осведомился Андрей, жестом показывая на картину разрухи, которая, кажется, даже не пыталась выглядеть прилично. — Местная достопримечательность? «Здесь был Вася и его несбывшиеся мечты»?

— Родовое гнездо, фамильный склеп моей незадавшейся, но очень колоритной жизни, — с неподдельной, почти болезненной гордостью ответил Стас, будто демонстрировал музейный экспонат под названием «Точка ноль». — Когда на той вилле, в царстве параноидального комфорта и стерильной тоски, становится душно, приезжаю сюда. Дышу свободой, которая пахнет плесенью, разочарованием и соседской говядиной, вспоминаю, за что искренне ненавижу человечество, и возвращаюсь обратно — заново убеждённый в его окончательной и бесповоротной никчёмности. Это как духовные практики, только без медитации.

— А Мишку? Медведя-то кто кормит? — поинтересовался Егор. — Он ведь, наверное, без тебя скучает? Или начинает жевать мебель в стиле абстрактного экспрессионизма?

— Пашка кормит. Ему от тотальной, вселенской скуки хоть какое-то развлечение — покидать тушёнку косолапому и понаблюдать, как тот жуёт, философски размышляя о бренности консервных банок и недолговечности человеческой цивилизации. Симбиоз. Паша получает смысл, медведь — обед. Идеальная дружба.

— А здесь что случилось? — не отставал Андрей, в котором проснулся дух детектива-любителя, обычно спящего до момента, пока не начнётся нечто странное. — И продавщица вчера что-то мямлила про «твои делишки».

Стас отнекивался, ворчал, пытался перевести тему на погоду, которая, по его словам, «скоро совсем с ума сойдёт», но под дружным, немигающим взглядом приятелей, который мог бы разбудить мёртвого и заставить его сознаться в краже носков, сдался, как партизан на допросе, когда ему пообещали не бить по почкам и дали сигарету. Устроившись в покосившейся беседке, больше похожей на скелет гигантского доисторического насекомого, пока остальные уплетали хычины с видом людей, заедающих стресс и предчувствие новых неприятностей, он, запивая историю лимонадом, изложил события. Голос его звучал ровно, почти монотонно, но в углу глаза дёргался нерв — маленький, неутомимый метроном, отбивающий такт прошлого кошмара, который, видимо, ещё не считал себя законченным.

За день до их приезда он наслаждался здесь уединением — тем особенным, гнилым, но таким сладким, которое возможно только в окружении собственных неудач, как старых друзей, которые уже не просят денег в долг. Вечером потянуло в магазин за мелочью: сигареты, хлеб, может быть тушёнка, чтобы скрасить вечер созерцания трещин на потолке. На пороге он столкнулся со своим тезкой — буквально нос к носу, как два одинаковых, потрёпанных жизнью призрака в задымлённом зеркале дешёвого трактира.

Стас Номер Два был личностью. Шестидесяти лет с седым хвостом, собранным в пучок, который, казалось, хранил память о всех ветрах перемен, и серьгой в ухе, которая, по слухам, висела там со времён диссидентских кухонь и первого падения железного занавеса. Он прошел путь от Таллина до Краснодара, успел поработать кем угодно — от матроса, которого чуть не выгнали за чтение запрещённой литературы в трюме, до массажиста в подпольном салоне, где клиентам обещали «выжать всю советскую тоску». А год назад осел в Суржино в роли школьного дворника и философа на полставки. Он всем сообщил, что послан богами (или кем они там у него в голове квартировали) с единственной миссией — вынести вердикт: стоит ли человечество дальнейшего существования или пора бы уже нажать большую красную кнопку, которую он, якобы, знает где найти. Пунктик. Но какой пунктик!

Вторым пунктом, само собой, шли бабы. Все — ощутимо моложе, с интеллектуальным багажом хомяка и взглядом, жадно выискивающим в мужчине «загадку», которую потом можно с тоской разгадывать подружкам за бокалом плохого винишка. Что они в нём находили — вопрос риторический, вроде «куда деваются носки из стиральной машины». Все, кроме них, видели уставшего от жизни седого козла со скукой в глазах. Но им мерещился «усталый волк с поэтичной душой», нуждающийся в спасении. Последним его спасательным проектом была Машка, 35 лет, местная романтическая душа, чей список интересов умещался на коктейльной салфетке: плохие парни, цитаты из пабликов про «настоящую любовь» и розовые сопли под луной. Всё шло по накатанной: прогулки, выслушивание её душевного бреда о судьбах вселенной, пока она, по заветам всех дурочек, не завела шарманку про семью, детей и прочую оседлую муть. Стас Номер Два, услышав этот смертный приговор, смылся с такой скоростью, что, кажется, нарушил локальный звуковой барьер и оставил в воздухе химический след дешёвого одеколона и панического страха.

Тезки, без лишних церемоний, инвестировали в ящик жидкого хлеба и приступили к дегустации прямо на крыльце, как два немощных стервятника на сгнившем столбе. Именно в этот момент их алкогольную идиллию нарушила походка. Нет, не просто походка. Это было целое заявление, шествие, исполнен такой праведной ярости, что асфальт, казалось, плавился под каблуками. Это была походка женщины, которая уже мысленно перебирала кандидатов в палачи и прикидывала, где ближайший черный рынок цемента. Решение созрело мгновенно, как герпес после стресса: рвануть в дом к Стасу Первому. Но было поздно — радар уже засёк жертву.

Мария, подобно торпедному катеру, построенному на верфях безумия и обвешанному бюстом третьего размера как таранным орудием, резко сменила курс. От неё исходили волны такой концентрированной, выдержанной в бочке обиды злобы, что воздух начал трещать.

До дома они неслись, словно от чумы, которая к тому же подала на тебя в суд и требует половину будущей пенсии. Её дыхание, пахнущее дешёвым кофе и дорогой местью, уже жгло им загривки. Поняв, что дом — не крепость, а просто картонная коробка с призраками былых похмелий и плохих решений, они рванули в гараж. Обманутая в лучших чувствах Машка с размаху въехала в железную дверь плечом — грохот стоял будто пьяный медведь вломился в склад банок с огурцами. Дверь не поддалась. Наступила тишина. Страшная тишина, в которой явственно слышался скрежет шестерёнок холодного, расчётливого плана. Стасы решили, что худшее позади. Пива — море. А пустые бутылки решали вопрос гигиены с изяществом дикарей-нигилистов. «Побухтит, поскребётся для приличия и свалит», — подумали они, наивные, как теленок, верящий, что его ведут в санаторий. Как же они, бедные, ошибались.

Мария, оценив обстановку с хладнокровием серийной мстительницы, чьих предков самураи бы уважительно называли «сэнсэй», не стала тратить силы. Она достала телефон. В её руках аппарат превратился из средства связи в орудие точечной апокалиптической зачистки. Набрала номер. Голос — ровный, спокойный, будто заказывала суши с доставкой на дом врагу: «Здравствуйте. Стас, в состоянии аффекта взял в заложники своего друга, моего Стаса. Заперлись в гараже. Там пахнет бензином. И у него что-то есть в руках, похожее на обрез». Последние два пункта — вишенка на торте из дерьма, которую она добавила с осознанием того, что делает. Антураж, так сказать.

Суржиновские стражи порядка, чья обычная скорость реакции позволяет им застать преступление только в виде его архивной записи, тут взбодрились. Словно по ним одновременно ударили током в три места, включая то, о котором при дамах не говорят. Видимо, кодовые слова «заложники» и «оружие» сработали как пинок под зад, пробивающий все слои бюрократической спячки. Через десять минут на месте была вся местная дружина — все десять душ, включая того, кто обычно впадает в анабиоз в патрульной машине у реки. Историческое событие.

Стас Первый, узрев эту массовку через щель, выдал монолог. Это была ода, поэма, симфония из самого отборного, многоэтажного мата, щедро сдобренного творческими пожеланиями относительно их профессиональной деятельности, родословной и дальнейшей судьбы. Казалось, он не ругается, а проводит мастер-класс по словесному экзорцизму. Полицейские взъерепенились, как коты, облитые ледяной водой. Но дверь держалась. Она выстояла под пинками, угрозами понизить в звании и попыткой вскрытия ломом, который согнулся, как совесть стукача.

Тогда они вызвали спецназ. В наших краях специалисты по вскрытию всего, что защёлкнуто на замок, включая чужую жизнь, находятся быстрее, чем пицца. Генетическая память, что ли. Через полчаса подкатил чёрный микроавтобус без номеров, из которого вывалились люди. Лица — как у бульдозеров: предназначение одно, эмоций ноль. Привезли с собой не инструменты, а аргументы: кувалды, «болгарки» с дисками, от которых плакал металл, и скромный, но душевный свёрточек с взрывчаткой — для тёплого, разрушительного «откройте, это полиция».

Стас, почуяв за дверью не доброжелательное молчание, а то самое, после которого обычно начинается штурм, лихорадочно набрал Пашку. Его речь была образцом сжатой паники: «Паш… Тут ситуация. Мы в гараже. Нас двое. Их — снаружи, много, и у них… кажется, сварочный аппарат и что-то праздничное. Приезжай. Но, наверное, не на велике. И, возможно, не один. А с… понимаешь, с весомыми аргументами». Пашка, чей мозг был настроен на частоту «братва-стрельба-отжать», понял всё идеально.

Дверь в тот вечер не просто открыли. Ей устроили пышные, огненные похороны. Она не скрипнула на петлях, а отбыла в мир иной с коротким, эффектным «Бах!», осветив округу заревом, достойным низкобюджетного боевика. В пролом ввалились «люди в чёрном», но в камуфляже. С обоими философами-затворниками они поздоровались не словесно, а через методичные пинки и прикладывание лицом к полу — стандартный протокол знакомства силовиков с гражданскими в экстремальных условиях. Ещё пара минут, и два Стаса превратились бы в статистику: «двое задержанных оказали сопротивление, получив травмы, несовместимые с чувством собственного достоинства».

Но в этот миг со стороны трассы, словно разъярённые железные быки, вырулили два джипа, набитые людьми в камуфляже иного, более «неформального» покроя. А на крыше одного из них красовался Крупнокалиберный Довод. Он не был наведён. Он просто смотрел на группу захвата. И все вдруг вспомнили, что у них есть семьи, недопитые дома банки пива и неосуществлённые мечты. Пулемёт в такой беседе — как гроб на свадьбе. Меняет атмосферу.

Начались переговоры. Сначала это был первобытный крик, потом матерный трёхсторонний диалог, потом разговор по рациям на секретных частотах, потом звонки по мобильникам таким людям, от чьих фамилий в кабинетах бледнели. Эскалация долетела до столицы, где какой-то уставший от всего прапорщик в генеральских погонах спросил в трубку, выдыхая дым дешёвой сигареты: «А потерпевшая-то, блин, где? Та, из-за которой весь сыр-бор? Которая про заложников сообщила?»

Но Машки уже и след простыл. Увидев, что её бытовая месть по рецепту «нажми на кнопку — получишь результат» превратилась в полномасштабные учения с элементами гражданской войны, она тихо, как настоящий профессионал, испарилась. Растворилась в сумерках. Исчезла, как последние деньги с кредитки после распродажи. Её не нашли. Ходили, конечно, байки, что она теперь консультант в эзотерическом магазине где-то под Сочи и советует клиенткам, как привязать мужчину с помощью энергических практик и правильного заявления в полицию. Но это всё — фольклор.

Без главной обвинительницы дело мгновенно превратилось в тыкву, да ещё и битую. Все стороны, обменявшись тяжёлыми, полными взаимного презрения взглядами, пошли на мировую. Молчаливую, грязную, основанную на принципе «чтобы никто не выиграл, и особенно — не додумался доложить наверх». Гараж? «Саморазрушился от времени». Взрыв? «Газ в воздуховоде скопился». Пулемёт и джипы? «Массовая галлюцинация от испарений с местной свалки». Главное — отчёты сошлись. А когда отчёты сходятся, правда — это ненужная деталь.

— Вот за что я их обожаю, наших защитников порядка, — закончил Стас, отпивая из бутылки жидкость, которая была уже не лимонадом, а символом тщеты всех человеческих усилий. — Они как плохой анекдот: предсказуемы в своей непредсказуемости, и финал всегда идиотский. Поехали, восстановлением позже займусь.

Глава 4 Третий день. Рехаб и Видеха

Глава 4 Третий день. Рехаб и Видеха

Андрей проснулся в районе восьми, что само по себе было событием, достойным внесения не просто в личный календарь аномалий, а в анналы мировых чудес, где-то между живой водой и самовоспламеняющимся человеком, да ещё и с бонусным приложением в виде летающей свиньи, которая вдруг озаботилась пенсионными накоплениями. Факт требовал освидетельствования специальной комиссией ООН с привлечением экстрасенсов, шаманов и уставшего от всего сантехника дяди Васи, а также последующего изучения учёными на предмет случайной телепортации в параллельную реальность, где такое возможно в принципе, иначе это просто насмешка над законами мироздания. Егор, после вчерашней экскурсии, с энтузиазмом обречённого, достойного лучшего применения — например, подписания контракта на добычу полезных ископаемых на астероиде, засел за комп. Вид у него был такой, будто он заключил не просто сделку с дьяволом, а оптовый контракт с фикс-прайсом, где его бессмертная душа обменивалась на бесплатный, но нестабильный вай-фай, вечность на гигабайты, а рай — на скидочный купон в пиццерию. Он, как римский патриций на триумфе, впал в цифровую кому, достигнув состояния глубокого медитативного транса, при котором зрачки не просто отражают, а буквально состоят из мерцающих пикселей, а единственная оставшаяся связь с бренной реальностью — это заляпанная жиром и крошками клавиатура, памятник вчерашним хычинам и сегодняшнему пренебрежению к санитарным нормам, который смело можно было бы выставлять в музее современного бытового искусства как инсталляцию «Распад цивилизации в одном предмете».

Даже от ужина он отказался с таким благородным видом, будто готовился к посту на вершине горы, демонстрируя аскетизм истинного цифрового затворника, которому светская жизнь и нормальный обмен веществ только мешают. Вместо этого предпочёл перекусить остывшими хычинами прямо у монитора, в священном, голубоватом свете экрана, запивая это всё «Лисичкой» — видимо, свято и незыблемо веря, что эта синергия тугоплавких углеводов, сомнительных жиров и шипучей химии и есть та самая, идеально сбалансированная пищевая пирамида современного диванного воина. Основа основ. Глюкоза для реакции, кофеин для бодрости, краситель «солнечный закат» — для души, а консерванты — для лёгкого ощущения бальзамирования ещё при жизни.

- А бывают лимонадовые наркоманы? – поинтересовался он у Андрея в тот редкий, драгоценный, как алмаз в навозе или трезвая мысль в думе, миг просветления, когда его сознание, словно утопающий-жадина, ненадолго всплывало из пучины видеоигры, чтобы судорожно глотнуть воздуха и задать глубокомысленный, философский вопрос о подлинной природе зависимости от газировки. Глубина мысли потрясала до основания, способная вызвать зависть у любого античного философа, если бы он, конечно, интересовался не смыслом бытия, а шипучей химией.

- Не слышал. Что, накрыло? – Андрей удивился, наивно полагая, что Егор наконец-то заговорит о чём-то серьёзном, вроде экзистенциального кризиса или игровой лудомании. Но нет — всё оказалось проще, прозаичнее и в тысячу раз идиотичнее. Речь шла о напитке, который можно купить в любом ларьке за смешные деньги и который с тем же успехом мог бы называться «Жидкий обман».

- Невероятно вкусный, – с придыханием проговорил Егор, как будто описывал нектар богов, а не сладкую воду с пузырьками. – Как я теперь буду без этой химии жить? – трагически, с надрывом шекспировского героя на последнем акте изрёк он, словно речь шла о безвременной кончине близкого друга, а не о неизбежной пустоте в бутылке с сахарной, лимонно-подкрашенной жидкостью, от которой даже муравьи шарахаются в панике. И, исчерпав и без того скудный запас словесной энергии, выделенной мозгом на контакт с внешним миром, он снова растворился в мониторе, словно его и не было, как мираж, как сон, как очередная несбыточная надежда родственников на его социализацию. Оставил после себя лишь призрачное эхо стучащих клавиш, кисловатый запах цитрусового напитка и ауру глубокого погружения в дела виртуальные, от которых у нормального человека закипел бы мозг и полезла бы пена изо всех отверстий, включая уши.

Во сколько этот лимонадовый маньяк окончательно отрубился, сраженный натиском виртуальных миров, углекислого газа и общей бессмысленностью происходящего на экране, Андрей не знал и знать не желал. Энциклопедию странных смертей пополнять было не в его интересах, да и не хотелось ему стать соавтором статьи «Смерть от передоза пикселями и лимонной шипучкой». Он решил не будить товарища — пусть наслаждается остатками цифрового рая, пока его позвоночник постепенно, с тихим скрипом, спрессовывается в идеальную, анатомическую форму компьютерного кресла, готовясь к музейной выставке «Офисный работник каменного века: эволюция в кризис». А спалось здесь, надо отдать должное, чертовски замечательно, если ты, конечно, не пугался тишины, гнетущей темноты и навязчивой мысли, что за окном может быть кто-то крупнее, зубастее и голоднее тебя, причём настолько, что даже не станет читать инструкцию по употреблению.

Климат — просто сказка для мазохистов и любителей экстремальных перепадов, которые считают русскую рулетку слишком предсказуемой забавой: днём ты печёшься на беспощадном солнце, как цыплёнок табака в раскалённой чугунной сковородке, медленно и равномерно, мысленно прощаясь со всеми бренными иллюзиями о прохладе, тени и милосердии, которое здесь, видимо, забыли при раздаче. А к вечеру, когда кожа уже начинает тихо потрескивать от загара, издавая звуки, похожие на шелест папирусного свитка или хруст горячего хлеба, ты вдруг, судорожно и панически, начинаешь вспоминать, что у тебя, кажется, когда-то была куртка. Или свитер. Или хотя бы майка с длинным рукавом, а не эта жалкая тряпица, прилипшая к телу и напоминающая о твоей глупой самонадеянности. Вечер в горах наступал без лишних церемоний, без этих сантиментов вроде долгих, поэтичных сумерек, которые так любят романтики и фотографы. Тут был свой, спартанский подход: только что было светло, мир ясен, понятен и даже немного дружелюбен, а через какие-то жалкие пятнадцать минут — уже хоть глаз выколи, абсолютный, беспросветный мрак, и ты ловишь себя на мысли, что идёшь на ощупь, как крот-неудачник, который забыл, зачем вообще полез на поверхность, и теперь горько об этом сожалеет. Идеально для тех, кто не любит затяжных, нудных прощаний с днём и предпочитает, чтобы темнота наступала решительно, без права на апелляцию, как приговор суда в тоталитарном государстве.

Прохлада, резкая, беспощадная и лишённая всякого снисхождения, набрасывалась на дневной зной, словно выливая на него ушат ледяной воды из горного потока, и спать после этого становилось комфортно, почти блаженно. Если, конечно, тебе повезло иметь одеяло, а не одну лишь смутную мечту о нём, дрожа под простынёй, как осиновый лист в стужу. У Андрея оно было — старое, доброе, ватное, символ цивилизации, тепла и человеческой заботы о самом себе в этом царстве дикой, равнодушной природы, где о тебе позаботится разве что медведь — и то исключительно в гастрономическом плане. Проснулся он в восемь утра, чувствуя себя не просто отдохнувшим, а именно выспавшимся человеком — состояние настолько редкое, непривычное и подозрительное, что раньше он бы без колебаний счёл его первым симптомом какой-то опасной, экзотической болезни, вроде летаргического сна, спячки или самого начала зомби-апокалипсиса, когда ещё только слегка клонит в сон и хочется мозгов, но пока лишь в кулинарном смысле.

Приготовив кофе — священный, незыблемый ритуал, без которого его сознание отказывалось запускаться, словно двигатель автомобиля на сибирском морозе без прикуривателя и доброго слова, — он выбрался на веранду. Там, в позе древнего идола, уже восседал Стас. Неподвижный, как горный дух, высеченный из камня и слегка подёрнутый утренней росой, он созерцал окрестности с видом слегка скучающего владельца всего, что попадает в поле его зрения: от покосившегося забора, который вот-вот рухнет, до самой дальней, заснеженной горной вершины, которую он мысленно прибрал к своим владениям и обложил налогом на вид.

- Доброе утро, - поздоровался Андрей.

- И тебе не хворать, – отозвался хозяин, не отрывая взгляда от горизонта, будто там разворачивалось нечто куда более интересное, чем появление гостя, например, бой без правил между облаками или затяжной спор двух гор о том, кто выше.

- Кофе будешь?

– Ты о чём вообще спрашиваешь? Когда это я от халявы, да ещё и в бодрящем виде, отказывался? Кофе – это не напиток. Это дань, которую хрупкая цивилизация регулярно платит за своё шаткое существование в этих краях. Без неё мы все быстро деградируем обратно в пещеры, только с ноутбуками и обидой на эволюцию.

- Здесь два сахара, – предупредил Андрей, протягивая кружку.

- В самый раз, – кивнул Стас, принимая дар с благоговением первосвященника. – Идеальное соотношение, чтобы подсластить неподдельную горечь утреннего прозрения о том, что день, чёрт побери, снова наступил, и теперь в нём нужно как-то участвовать, желательно минимально. Сахар — это первый шаг к примирению с реальностью, второй — кофеин, а третий — отрицание всего, что произойдёт дальше.

Андрей вернулся в дом, совершив короткий путь как заправский наркоман в поисках дозы — только его дозой был кофеин, легальный и социально одобряемый. Он сделал себе ещё порцию чёрного, как его будущее, напитка и с видом алхимика, завершившего рискованный эксперимент, пристроился рядом, закурив. Сигаретный дым, едкий и ядовитый, с изяществом опытного дипломата смешивался с густым кофейным паром, образуя идеальный утренний коктейль выживальщика-горожанина на лоне агрессивно прекрасной природы.

- Чем сегодня займёмся? – спросил он, выпуская дымное кольцо в сторону гор, словно вызывая их на дуэль или просто предлагая подымить вместе. – Или планы всё те же, проверенные веками: созерцание пустоты, ничегонеделание высшей пробы и героическая борьба с дикой природой, которая явно намеревается отобрать у нас последние крохи цивилизованности? Может, просто будем сидеть и ждать, когда нас пересчитают и внесут в Красную книгу как исчезающий вид?

- Да часов в десять смотаемся в рехаб, – невозмутимо ответил Стас, как будто предложил сходить за хлебом, а не в учреждение, где людям заново собирают рассыпавшееся сознание по крупицам, как пазл с половиной деталей, потерянных навсегда. – А потом я вам тайны Пескарево открою. Этот посёлок уникальный в своём роде. Второго такого в России, да, пожалуй, и в мире, нет, и слава богу, а то бы конкуренция за звание центра мировой странности была бы слишком жёсткой. Про мифическую Шамбалу, может, и врут, но про это место — нет, – уточнил он с лёгкой, едва уловимой усмешкой, будто делился информацией о секретном бункере для избранных, куда попадают только по несчастливой случайности или стечению роковых обстоятельств, вроде потери паспорта в состоянии изменённого сознания.

- У вас здесь и рехаб есть? – удивился Андрей, представляя себе нечто среднее между суровым монастырём, где молчат и молятся, и тюрьмой строгого режима, где просто молчат, затерянное среди лесов, гор и всеобщего равнодушия. – Я думал, тут все лечатся исключительно свежим воздухом, физическим трудом до седьмого пота и созерцанием вечности, которая здесь, сука, слишком близко и пугающе реальна, чтобы на неё можно было просто смотреть, не хватаясь при этом за сердце.

- А что, разве мы совсем дикие, и блага цивилизации нам не доступны? – парировал хозяин, поднимая одну бровь так высоко, что она почти скрылась в волосах, как подводная лодка в тумане. – Ты думал, тут только медведи по улицам ходят, да шаманы бубнят, заговаривая зубную боль и плохую погоду? Нет, дружок. Прогресс и сюда забрался, как таракан в щель. У нас и цивилизация прокралась, в виде специального центра по спасению душ, основательно промытых не тем, чем нужно. Грубо говоря, прачечная для сознания. С отжимом, отбеливанием и обязательной усадкой.

- И много местных в нём? – допытывался Андрей, уже рисовавший в воображении эпичные картины: суровые горцы, борющиеся с пагубной зависимостью в перерывах между походами за дровами, охотой на медведя и философскими размышлениями о бренности всего сущего под аккомпанемент национального напитка, который, по слухам, способен прочистить не только горло, но и карму.

- Да местные там не лечатся, – отмахнулся Стас, словно отгонял надоедливую. – У них врождённый иммунитет, закалённый веками. Крепкие, как сталь, духом и… ну, другими, более традиционными жидкостями. Наркоту они в основном избегают, у них свой, проверенный веками, национальный спорт — алкашка. Это им и медитация, и физиотерапия, и социальный лифт в одно лицо, и способ общения с духами, и согревающее средство. Комплексный подход, одобренный предками. А вот приезжие — те да. Нескончаемый кладезь для центра. Чаще их родственники сюда, отчаявшись, сплавляют, подальше от соблазнов большого города, «друзей» и дилеров, и поближе к медведям — как к дополнительному стимулу не срываться. Согласись, когда рядом прогуливается несколько сотен килограммов плотоядной силы, как-то не до рецидивов и поиска дозы, больше думается о том, как бы самому не стать этой дозой. Немногие, кстати, решаются бежать. Это ж, считай, сто пятьдесят километров до ближайшего города, а как ты, без денег, документов и с мозгом, промытым до состояния решета, туда доберёшься? Пешком? Так тебя или медведь сочтёт за подвижную, но кривоватую закуску, или тоска зелёная, сразу понимающая, что впереди одно отчаяние, догонит и прикончит без лишних страданий. Бесплатно-то оно бесплатно, но цена неверного шага или момента слабости здесь кусается, причём в самом что ни на есть прямом, зубастом смысле, оставляя не абстрактные шрамы на душе, а конкретные — на жопе.

В это время со стороны реки, с грацией танка появился Мишка. Он не просто шёл. Он доковылял до своего бассейна, всем своим могущественным видом демонстрируя, что водные процедуры — это не развлечение, а выматывающий труд, достойный уважения. Отряхнулся он с видом профессионала, знающего, что каждый клочок мокрой шерсти, отправленный в полёт, — это не просто вода, это маленькая, но гордая победа над законами физики, поверхностного натяжения и здравого смысла. Затем, испустив глубокий, полный философского принятия и лени вздох, он растянулся на лужайке, демонстрируя почти божественное безразличие к человеческому бытию, его суете, тревогам и вообще ко всему, что весит меньше центнера и не пахнет рыбой или хотя бы мёдом.

- Красивый он у тебя, – проговорил Андрей, смотря на белоснежного зверя. – Прямо эталон медвежьей эстетики. Глянец, объём, фактура… Портретисты плакали бы от зависти, а таксидермисты — от священного трепета перед таким материалом, который сам по себе уже почти готовый экспонат, не требующий дополнительной набивки.

- Не без этого, – скромно, как будто речь шла о удачно подобранных обоях или новом заборе, согласился Стас. – Экземплярчик. На зависть всем окрестным медведям и на удивление неподготовленным туристам, которые потом долго вспоминают знакомство с ним в красках, преимущественно коричневых. Ты, если хочешь, можешь сходить погладить. Развлечение бесплатное, адреналин в комплекте, незабываемые впечатления гарантированы. Страховку, правда, не выдаём, и справку «не съеден» не предоставляем, только устные заверения.

- А он не набросится? Не сочтет за обед? Или за лёгкий, но питательный полдник? – уточнил Андрей, мысленно прикидывая, на сколько порций может хватить его одного и стоит ли предварительно сбросить пару килограммов, чтобы стать менее привлекательной закуской, или, наоборот, набрать, чтобы считаться полноценным блюдом.

- Нет, он смирный. У него уже был завтрак, – успокоил Стас, как будто это было исчерпывающее объяснение, способное удовлетворить любого скептика. – Если ты ему понравишься, он тебе пузо подставит — это высший знак медвежьего доверия, аналог вручения ключей от города или пароля от личного холодильника. Ну, а если начнёшь пузо, это величественное полотно меха и мускулатуры, чесать — всё, считай, ты его брат навек. Так что не бойся, иди. В крайнем случае, если до пуза не доберёшься и облажаешься с подходом, то станешь для него таким же предметом, как мои кошки, который надо терпеть. Будет ходить вокруг тебя, тяжело вздыхать и всем своим видом показывать, что ты испортил ему фэн-шуй лужайки и личный комфорт вселенной, и за это ему, видимо, полагается компенсация в виде дополнительной порции рыбы.

Андрей, сделав последнюю затяжку, затушил сигарету. С видом человека, идущего не просто на сомнительный подвиг, а на осознанное зачисление в свежую строку статистики необъяснимых происшествий под рубрикой «сам виноват», он направился к белому медведю. Каждый шаг отдавался в его сознании гулким эхом, будто он шёл по мосту, который вот-вот рухнет. В голове, вместо панических мыслей, проносились кадры из National Geographic, но уже с его участием в главной, и оттого крайне незавидной, роли и с мрачным голосом за кадром: «Посмотрите, в этой неестественной среде обитания, всеядный хищник высшего порядка впервые знакомится с новым, крайне любопытным и отчаянно глупым подвидом городского примата. Обратите внимание, как тонкие грани пищевой цепи стираются в угоду человеческому любопытству и полному отсутствию инстинкта самосохранения…»

Медведь, не утруждая себя поворотом головы, наблюдал за приближающимся двуногим боковым, чуть прищуренным взглядом, полным ленивого, почти сонного интереса: «Опять двуногий. Без меха, но с дымком. Ну-ну, приближается. Сейчас начнёт делать свои бессмысленные штуки — мять, чесать, бубнить. Принесёт ли еду? Вряд ли. Ладно, терпение — добродетель. Лишь бы не наступил на лапу, а то придётся объяснять, что я не декоративный».

Андрей, преодолев внутреннюю дрожь, присел на корточки в позе, неустойчивой для бега и идеальной для того, чтобы быть прижатым к земле. Затаив дыхание — вдруг медведи реагируют на выдохи углекислым газом как на сигнал к атаке? — он провёл дрожащей рукой по мокрой шерсти. Контакт оказался на удивление терапевтичным, если, конечно, считать терапией моментальную замену сотни мелких, бытовых тревог о работе, долгах, ипотеке и смысле бытия на очень конкретную тревогу, живую и дышащую прямо под ладонью и, возможно, обдумывающую гастрономические перспективы.

Осмелев от того, что его руку ещё не оторвали и не похоронили с воинскими почестями в медвежьем желудке, даже не обнюхали с намерением откусить, он начал смелее, с нарастающим рвением мять загривок, этот мощный холм мышц, жира и меха. Он вложил в массаж всю душу, будто от его умения зависела не только жизнь, но и репутация всего человечества перед лицом дикой природы.

И тут Мишка заурчал. Это был не кошачий мурлык, не довольное ворчание. Это был низкий, гулкий, идущий из самых недр рокот, словно где-то в глубине, под слоем жира и могущества, бурлил и кипел миниатюрный вулкан, занятый перевариванием тюленей, рыбы и былых иллюзий неосторожных путешественников. Звук был сродни запуску дизельного двигателя старого трактора в тихую ночь — властный и слегка пугающий своей мощью и тем, что он может внезапно перейти в движение.

От этого звука, этой вибрации, передавшейся через шерсть прямо в кости, Андрей рефлекторно, без малейшей команды от мозга, который на мгновение просто отключился, приземлился на пятую точку. Но, видя, что его не съели, не разорвали на трофеи, не начали облизывать с предварительной дегустацией и оценкой перспектив, а лишь смотрели на него одним, полуприкрытым глазом, полным глубокого снисхождения и немого укора, он, отряхнувшись от унижения и земли, снова налег на массаж. Теперь уже с энтузиазмом новоявленного медвежьего косметолога, готового ради благосклонности клиента на всё, даже на использование профессиональной расчески, если бы она у него была.

Мишка, явно оценив такое рвение и отсутствие мозгов, от удовольствия засучил задними лапами, а потом, с многострадальным вздохом, который мог бы озвучить конец света, словно делая колоссальное одолжение этой букашке, перевернулся на спину. Он подставил пушистое, величественное, как белый материк, брюхо — дескать, ну давай уж, раз начал этот дурацкий цирк с вторжением в личное пространство, доводи до логического абсурда. Чеши, смертный. Выкладывайся. И смотри, не жалей сил, а то разочаруешь — и кто знает, чем это обернётся, возможно, придётся демонстрировать тебе разницу между игрой и охотой.

- Ну вот, братаны, – раздался с веранды голос, звучавший как закадровый комментарий к документалке о природе, снятой человеком, которому всё надоело. – Теперь вы кореша. До гроба. А может, и дольше, если он решит, что ты такая интересная игрушка, что и после смерти тебя не выпускать из лап, а сохранить как талисман. Поздравляю с обретением друга, который в любой момент может решить, что дружба — это то, когда ты внутри него, — одобрительно, с неподдельными нотками злорадства, прокомментировал Стас, не отрываясь от своей кружки, как будто наблюдал за предсказуемым сериалом под названием «Городской дурак и дикий зверь: история одной необъяснимой дружбы и потенциальной трагедии».

Проснувшийся в десять Егор, выйдя на улицу с лицом, на котором отпечатались не просто пиксели, а, кажется, целые матрицы с его монитора, застыл на пороге, застигнутый сюрреалистической картиной, от которой у него поплыла бы реальность даже в более трезвом состоянии. Его друг Андрей, обычно существо разумное, и белый медведь, ходячее воплощение учебников по выживанию в экстремальных условиях и причиной многих из них, дурачились, как старые, слегка неадекватные приятели после пары бутылок чего-то крепкого. Мишка с грохотом, от которого, казалось, с ближайших деревьев осыпалась не только листва, но и птичьи гнёзда, с театральным стенанием валился на землю, притворяясь поверженным в честном бою. Потом, с проворством, невероятным для такой монументальной туши, вскакивал, с притворным, но от того не менее леденящим душу и другие органы, рыком бросался на человека, припирал его к земле всей своей неподъёмной массой, а затем основательно, с хлюпающими, чавкающими звуками, облизывал от макушки до подбородка, делая лицо Андрея блестящим, липким и устойчиво пахнущим рыбой. После этого церемониала он отходил, садясь по-собачьи с видом ожидающего продолжения банкета гостя, явно надеясь на следующий раунд этой игры под условным названием «Кто кого переборет, а в итоге все будут в слюнях и без чувства собственного достоинства».

- Охренеть… – пробормотал Егор, будто в замедленной съёмке, проводя рукой по лицу, проверяя, не глюк ли это, не странный побочный эффект от вчерашней «Лисички» или цифрового переутомления, при котором реальность сливается с виртуальностью в одну сплошную галлюцинацию. – Конец света. Он определённо близок, и сценаристы у него явно с чувством юмора, причём очень чёрным и неуместным. Или я ещё сплю, и это такой очень детализированный и затратный по спецэффектам сон, который явно приснился на сытый желудок. Явно недоспал. Или, что страшнее, переспал и попал в альтернативную реальность, где это норма. Надо было меньше вчера смотреть на этот проклятый лимонад и его игривые пузырьки, они явно ведут к помешательству…

- Проснулся, красавец? – ехидно, с нескрываемым наслаждением констатируя его потерянный вид и оторопь, поинтересовался Стас. – Видишь, как некоторые продуктивно, с пользой для межвидовых отношений проводят утро, пока ты, как партизан на явке после трёхдневного рейда, отсыпаешься. Давай, в темпе вальса, но без лишних па и размышлений о бренности бытия, пей свой кофе, пока он не остыл, а твой друг не заключил с медведем полноценный военный союз с планами на нас двоих в качестве дипломатического ужина. Поехали уже. Нам сегодня пораньше вернуться надо. Ночью на дежурство заступаем. Защищать мир от… – он сделал драматическую паузу, глядя в небо, – от тишины, наверное. Или от слишком навязчивых, ярких звёзд, которые лезут в глаза без спроса. Или от вселенской скуки, что ли. В общем, от чего-то очень важного, абстрактного и, несомненно, героического. Так что шевелись, соня, приключения ждать не будут, а вот медведь — вполне может, и не факт, что с дружескими намерениями, возможно, он просто ждёт, когда мы все соберёмся в кучку, чтобы не бегать за каждым по отдельности.

Дождавшись, пока Егор заправится кофейным эликсиром, который он выпил с выражением человека, принимающего не противоядие, а цианистый калий в надежде на чудо или быстрый конец, все трое совершили погружение в «Днепр». Они рванули в село, оставляя за собой не просто шлейф выхлопных газов, а полноценное химическое оружие местного значения, от которого в панике разлетались не только птицы, но и насекомые, и даже тени деревьев старались отодвинуться подальше.

Проехав почти всю правую половину села, мимо домов, которые смотрели на них пустыми, слепыми окнами — то ли от заброшенности, то ли от глубокого, философского безразличия ко всему на свете, включая собственную судьбу, — они остановились у здания-загадки. Оно выглядело не просто заброшенным. Оно с таким старанием изображало из себя руины, словно готовилось к съёмкам в постапокалиптическом блокбастере или было натурой для учебника по упадку цивилизации. В нём чувствовался перформанс, поставленный самой жизнью для потехи.

- Здесь раньше мебельный магазин был, – пояснил Стас, лениво ткнув пальцем в сторону вывески, с которой ветер и время давно сорвали все буквы, кроме загадочных «…ельны…», оставляя простор для самых мрачных фантазий. – Продавали всё для уютного быта и иллюзии стабильности. Теперь тут души лечат. Ассортимент сменился кардинально: вместо шкафов — расписание, вместо стульев — нары, вместо столов — общие трапезы под присмотром. Продают надежду маленькими, строго отмеренными порциями, как лекарство, которое само может стать болезнью. Торгуют непыльной, но до изнеможения нервной работой над собой. — Он кивнул дальше, куда-то в сторону гор, словно указывая на выход для особо отчаявшихся.

Почти сразу за домом село заканчивалось. И начиналось царство гор, а впереди, как нахмуренная бровь самой природы, гордо и угрожающе возвышалась гора Адиюх с доисторическими развалинами на боку, похожими на нелепый прыщ на лице, который она так и не выдавила за сотни лет, и теперь все вынуждены на это смотреть.

- По преданиям, там, наверху, в апартаментах стиля «люкс с видом на все четыре стороны света и на все свои ошибки», жила княгиня с таким именем, что переводится как «светлорукая», — начал Стас, с явным удовольствием развлекаясь ролью гида-циника, перевирающего легенды для потехи и морального удовлетворения. — Думаю, такой древний экологичный фонарик. Естественный источник света без батареек и гарантийного талона. Её муж, понятное дело, не мелочился. Занимался исключительно княжеским, благородным делом – воровал лошадей. Не царское это дело — пасти, кормить, разводить. Гораздо благороднее, веселее и прибыльнее отнять у дурака, а если не у дурака, то просто у того, кто слабее. Когда он прискакивал сюда ночью, всякий раз опаздывая к ужину, она, верная и любящая жена, с горы сбрасывала длинное полотно и светила своими руками, освещая ему путь — древний, бесплатный аналог фары дальнего света и голосового навигатора в одном лице, только без подзарядки от прикуривателя. Экономка. Но однажды он её, видимо, достал, почему — версии разнятся: то ли всю конину сожрал, не оставив ей ни кусочка, то ли носки по всей башне разбросал, а может, забыл годовщину первой украденной лошади. Мелкий, бытовой кошмар, знакомый многим. Возвращается он как-то раз с особенно богатой добычей, а за ним, естественно, весь обворованный и взбешённый аул гонится с вилами, факелами и явно недобрыми намерениями. Она, помня обиду и, вероятно, грязные носки, спустила полотно, осветила путь, а когда он проскакал ровно половину, на самой крутой, неудобной части, взяла и выключила свет. Щёлк — и кромешная тьма, тишина, нарушаемая только свистом ветра в ущелье и отдалённым, но быстро приближающимся звуком тяжёлого, неловкого падения с сопутствующим многообещающим хрустом, означающим конец карьеры, а заодно и всего остального. Князь, как и положено объекту, не справившемуся одновременно с гравитацией, инерцией и женским характером, отправился вниз на стремительную, непредусмотренную программой встречу с матерью-землёй, которая приняла его без особой нежности и церемоний, просто как органическое удобрение. Мораль истории, дети, проста: не обижайте женщин. Даже если они светятся в темноте, готовят вам ужин и со стороны кажутся безобидными. Они помнят всё. Особенно про носки, пустую кастрюлю и забытые даты. Их месть будет элегантна и необратима, как законы физики или решение налоговой инспекции.

Егор, услышав такое жизнеутверждающее заключение, издал звук, средний между хрипом, нервным смешком и предсмертным бульканьем. Он чуть не подавился слюной и окончательными остатками детской веры в романтику древних легенд, где любовь побеждает всё, а не устраивает идеально рассчитанные катастрофы. Андрей же, как истинный стоик, тренировавшийся в сохранении самообладания в самых дурацких ситуациях, изо всех сил старался сохранить каменное, непроницаемое лицо. Хотя уголки его губ предательски дёргались в мелкой, неконтролируемой судороге, будто две независимые жизненные формы, пытающиеся самостоятельно сбежать с этого неудобного собрания в голове и уйти куда подальше от всей этой истории, желательно на необитаемый остров без легенд.

– Ладно, хватит, развлекайтесь тут местным фольклором, поглощайте мудрость веков, – сказал Стас, широким жестом обозначая всё пространство вокруг, включая покосившийся забор, гору и, кажется, само небо, которое, по его мнению, тоже было в курсе всех этих баек. – А я схожу с «ответственным» потолкую. У них тут своя иерархия, точная, как в улье или в тюремной камере: есть главная пчела-королева, есть рабочие пчёлы, а есть трутни на этапе активного перевоспитания, которые мечтают снова стать трутнями, но уже на воле. Можете внутрь войти, сейчас все на трудовой терапии — копают, видимо, себе могилы от скуки или сажают картошку под вдохновляющим девизом «вот вырастишь — тогда, может быть, и колоться будешь, если заслужишь». Там только дежурный повар, он вам всё покажет, расскажет и, возможно, даже угостит чем-нибудь несъедобным из лучших побуждений. Если, конечно, не сбежит через окно, увидев живых, не скованных расписанием людей, которые напоминают ему о свободе, которой у него нет. Мы тут для них как инопланетяне с другой планеты — «Свобода», и наше присутствие может вызвать приступ ностальгии или желание побега.

И, не дожидаясь ответа, Стас развернулся и направился к соседнему зданию. Он шёл не шагом человека, идущего на дружеские переговоры, а уверенной, немного усталой походкой ревизора, отправляющегося на внеплановую инспекцию в колонию-поселение строгого духовного режима, где главное — не найти нарушения, а не заразиться всеобщим унынием.

Друзья, оставшись наедине с духом просветления, витавшим в смешанном аромате выхлопных газов, пыли и отдалённого запаха готовящейся в здании баланды, покорно поднялись по ступенькам. Те скрипели на каждый шаг так громко и жалобно, словно предупреждали на забытом всеми языке: «Поверьте, вам правда, не сюда. Одумайтесь. Бегите, пока не поздно». Они постучали в дверь, за которой царила гробовая тишина, нарушаемая лишь угрожающим бульканьем древнего водопровода и тиканьем невидимых часов, отсчитывающих чьё-то наказание или, возможно, время до следующего приёма пищи.

На пороге возник мужчина. Не просто мужчина, а готовый персонаж для сурового социального кино, которое никто не захочет смотреть, потому что слишком депрессивно. Его лицо было не просто лицом — это была книга, причем в потрёпанном переплёте, на обложке которой крупными, выдавленными временем буквами было выведено «Тяжёлые времена. Полное собрание в одном томе». Каждая морщина, каждая складка была отдельной главой, посвящённой конкретному разочарованию, мучительной детоксикации или суровой, безнадежной борьбе с самим собой в четыре утра, когда весь мир спит, а ты нет. Он попытался натянуть на это литературное произведение подобие улыбки, но получилась скорее болезненная гримаса, будто он вспомнил, что забыл выключить не просто утюг, а газовую плиту и всю свою прошлую жизнь одновременно, и теперь за всё это придётся отвечать.

– Вам чего? – спросил он голосом, в котором хрипели, скрежетали и лязгали все пережитые ломки, синдромы отмены и долгие разговоры с потолком в бессонные ночи. Голос был похож на звук битых бутылок и утраченных иллюзий, с примесью хронической усталости.

– Мы… со Стасом, – выдавил Андрей, чувствуя себя полным идиотом, который в качестве пропуска предъявляет справку от взрослого, да ещё и написанную карандашом на салфетке, которая может оказаться просто рецептом. – Он сказал, можно… посмотреть.

– А… – тень понимания, смешанная с усталой покорностью, скользнула в глазах, словно тусклый луч света в подвале, куда давно никто не заглядывал. – Ну если со Стасом… Тогда велком, добро пожаловать в наш скромный, неброский вертоград спасения и коллективной ответственности, – он посторонился с жестом, напоминавшим скорее обречённое, ритуальное приглашение в камеру для допроса, из которой мало кто выходит прежним. – Проходите, смотрите. Архитектурные изыски оцените — стиль «минимализм с элементами отчаяния и налётом вечной сырости». Вопросы — я на кухне. Картошку дочистить надо, а то обед, как ни странно, сам себя не почистит, не порежет и в котёл не запрыгнет, как бы нам всем этого ни хотелось. Чудеса, – он горько усмехнулся, – чудеса у нас тут бывают только в расписании. И то, строго по графику, без самодеятельности.

Дверь напротив входа была заперта на здоровенный, ржавый амбарный замок, будто за ней хранились не грезы или молитвенники, а стратегические запасы смирения, конфискованные грехи, чертежи вечного двигателя из разочарований или, на худой конец, те самые носки князя с горы Адиюх, бережно законсервированные как назидание всем мужьям, страдающим забывчивостью. Толкнув соседнюю, не менее подозрительную дверь, которая скрипела так, будто просила пощады, друзья оказались в спальне, вернее, в том, что от неё осталось после вторжения идеи «спартанского быта», доведённой до логического абсурда. Комната, в которой витал устойчивый дух казармы образца какого-нибудь стройбата, лишь слегка, для приличия, приправленный тончайшими, едва уловимыми нотками христианской благотворительности и дешевого дезодоранта, который тут явно проигрывал войну запахам пота и отчаяния.

Шесть двухэтажных кроватей, стоявших с таким видом, будто они сами пострадали от дурных привычек своих бывших и нынешних обитателей — согнулись, скрипели от непосильной ноши чужих падений, кризисов и ночных кошмаров, в которых снились шприцы размером с Эйфелеву башню. Скудная, аскетичная мебель, явно подобранная по принципу «лишь бы неудобно»: пара столов с выщербленными краями, на которых, вероятно, отбивали молитвы или зубы, и стулья, которые, казалось, не просто скрипели, а тихо, надрывно вздыхали под вечным весом чьих-то неудач, раскаяний и тщетных надежд, мечтая развалиться и наконец-то обрести покой. На двери, как последний, тщетный оплот эстетики и доброй воли, красовалась каллиграфически выведенная табличка «Бог есть Любовь». А прямо под ней, как её суровое, будничное, беспощадное воплощение, висело ламинированное расписание. Не просто листок, а путеводная звезда в царство дисциплины, граничащая с издевательством, юридически оформленный график пытки временем. Андрей, как гипнотизированный мотылек на единственный источник света в этой пещере, сразу к нему подошел, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от страха, а от узнавания абсурда в его самой кристаллической, бюрократической форме.

– 5:55 – 6:05. Подъем.

– Ого, – флегматично, с театральным придыханием, заметил Егор, представляя эту сцену. – Я в это время только начинаю готовиться ко сну, завершая ночные медитации над синим светом монитора и прощаясь с последними островками здравого смысла. А здесь люди… нет, не люди — аскеты, уже начинают свой день с такой решимостью, будто их разбудили ради эвакуации с тонущего «Титаника». Герои, блин, железные. Или просто уснуть не могут от предвкушения такого-то веселья вокруг. Десять минут, Карл! Десять минут, чтобы осознать, что ты жив, что ты здесь, и что всё это — не дурной сон, а твоя новая, улучшенная, высокоструктурированная реальность. Хотя, как посмотреть, после такого пробуждения любой кошмар покажется курортом.

– 6:05 – 6:15. Зарядка.

– Что это за слово? – Егор прищурился, как будто увидел иероглиф с острова Пасхи. – Зарядка. Надо запомнить. При случае блесну эрудицией в приличном обществе. «А вы знаете, дорогие друзья, я недавно узнал о таком любопытном явлении — зарядка. Говорят, это когда ты добровольно, без давления сверху, издеваешься над собственными мышцами ровно до того момента, как они успеют понять, что уже проснулись и могли бы просто полежать, мечтая о беконе». Должно произвести фурор на коктейльной вечеринке. Или вызвать скорую для тех, кто с непривычки надорвал пупок от смеха.

– 6:15 – 6:30. Утренний туалет.

– Интересно, они там в коридоре очередью стоят с секундомером в руках? – оживился Егор, разыгрывая в голове немой боевик про битву за раковину. – Пятнадцать минут на всё про всё. Умыться, побриться (тем, кому ещё есть что брить, а не просто память о щетине), посетить храм мысли. А как же вдумчиво, с чувством, с толком, с расстановкой посидеть, поразмыслить о бренности бытия, полистать новости на телефоне? Нет, тут, видимо, философия другая, спартанская: «Подумаешь о вечном – опоздаешь на завтрак и нарушишь график, грешник! Тебе что, мало своих грехов, ты ещё и расписание хочешь подмочить?». Суровая школа выживания, где главный враг — твой же мочевой пузырь, не желающий подчиняться ламинированному листку и живущий по своим, шалтай-болтайским законам.

– 6:30 – 7:00. Завтрак.

– Жёсткий, экзистенциальный выбор, – философски, будто обсуждая труды Кьеркегора на семинаре для самоубийц, заметил Егор. – Или жрёшь, или с комфортом срёшь. Тридцать минут на два фундаментальных, базовых процесса, определяющих твой день, настроение и, возможно, место в раю. Настоящая тренировка тайм-менеджмента для будущих титанов бизнеса, прошедших школу выживания в аду самоограничения. «Способность принять стратегическое решение «сначала-потом» за доли секунды, под аккомпанемент урчания желудка соседа и молитвенного шепота» – прямо в резюме можно писать. Ценный скилл. Особенно если в процессе не подавишься кашей, которая по консистенции напоминает строительный раствор для скрепления пошатнувшихся судеб.

– 7:00 – 8:00. Утреннее общение.

– О, это, наверное, самая душевная, проникновенная часть, – язвительно протянул Егор, складывая руки на груди в позе вдумчивого критика, оценивающего плохой спектакль. – Наверняка сидят в кружке доверия, пьют чай из жестяных кружек и делятся сокровенным: у кого какие галлюцинации были красочнее. «А мне, брат, в прошлый четверг мерещился розовый слон на велосипеде, который читал мне лекцию о квантовой механике! Я тогда аж на иглу сел — такие озарения были!» – «Слабо! Мне целый хоровод белочек в гусарских мундирах являлся! Они маршировали и пели похабные частушки про моего дилера! Вот это было видение, я тебе скажу!». Обмен опытом, расширение кругозора. Можно даже рейтинг составить: «Галлюцинация недели» с призами в виде дополнительной порции овсянки. Это ж вам не скучные психотерапевтические группы, тут творческий подход и соревновательный дух. Кто интереснее разложил свой мозг по полочкам, тот и молодец.

– 8:00 – 12:00. Работа.

– Пашите, негры, солнце ещё высоко! – пропел Егор с фальшивым, до тошноты слащавым оптимизмом деревенского идиота, только что выигравшего в лотерею путевку на каторгу. – Четыре часа непрерывного, очищающего душу и мозоли, духовного труда. Где-то дрова рубят — медитация под стук топора, отбивающего такт уходящей жизни. Где-то огород копают — единение с землёй, которая, в отличие от них, точно не уйдёт в запой и не начнёт рассказывать о своей связи с космосом. Главное – не думать. Совсем. Руки заняты – голова теоретически свободна от дурных мыслей. Ну, или наоборот: когда руки заняты лопатой, в голову лезут такие мысли, что по сравнению с ними прошлые «приключения» кажутся детским утренником в садике. Это как когнитивно-поведенческая терапия, только лопатой. И без когнитивной части, зато с чисто физическим, разрушительным эффектом для спины и остатков самоуважения.

– 12:00 – 13:00. Обед.

– Целый час! – притворно восхитился Егор, широко раскрыв глаза, будто увидел не обеденное окно, а путевку на Бора-Бора с шампанским и личным массажистом. – Невиданная роскошь! Если быстро заглотить эту питательную субстанцию, не жуя и не задавая вопросов о её происхождении и вкусовой принадлежности к царству животных или минералов, минут сорок на сон выкроить можно. Главное – успеть отрубиться, не успев подумать о вечном вопросе: «Зачем всё это? И что, собственно, было в этой похлёбке? Может, это и есть та самая манна небесная, только перемороженная и без специй?». Сон — единственный законный способ бегства. Быстрый, бесплатный и пока ещё не внесённый в расписание как «самовольное отлучение от реальности» со штрафными санкциями в виде дополнительной молитвы.

– 13:00 – 17:00. Работа.

– Опять? – Егор сделал круглые, невинные глаза, изображая крайнюю степень изумления, как ребёнок, узнавший, что Деда Мороза не существует, а подарки покупают родители в кредит. – Да вы что! Снова? Трудолюбиво, без переработок, просто святые какие-то, мученики сельскохозяйственного фронта, добровольно распявшие себя на кресте из лопат и грабель. Хотя, погоди… – он прищурился, делая вид, что проводит сложные вычисления. – Раз тут в расписании, этом священном свитке, нет графы «выходные», выходит, они вечно впереди планеты всей. Вечный двигатель на постных бобах, покаянии и страхе перед свободным временем, которое может привести к свободным мыслям, а это уже опасно. «Наш девиз: не останавливаться, чтобы не начать думать. А если начал — копай быстрее, пока мысль не углубилась и не привела тебя к чертовым воспоминаниям о том, как хорошо было колоться, ничего не делая».

– 17:30 – 18:30. Личное время.

– Личное! – с фальшивым, почти истеричным восторгом воскликнул Егор, подбрасывая воображаемую шляпу, которая в его фантазии тут же провалилась сквозь потолок, пробитый годами уныния. – Целый, нетронутый час на то, чтобы осознать весь масштаб ужаса происходящего. Или успеть обработать мозоли, раны и душевные трещины, полученные в ходе трудовых подвигов, лейкопластырем из газетных вырезок и остатков веры. «Личное» – это, видимо, когда тебя официально не заставляют ничего делать, но и делать-то, по сути, нечего, кроме как смотреть в потрескавшуюся штукатурку на стене. Идиллия. Минутка тихого отчаяния по расписанию, между трудовым рабством и коллективным просветлением.

– 18:30 – 19:00. Ужин.

– О, великолепно! – воскликнул Егор с наигранным восторгом человека, обнаружившего золотую жилу в выгребной яме, да ещё и с бриллиантами. – Трехразовое питание! Да это же не рехаб, а суточный all inclusive круиз по морю смирения с заходом в порт Отчаяние! Всего-то немного принудительного труда, духовных бесед и борьбы с внутренними демонами — и вот тебе, пожалуйста, горячий ужин. Наверное, даже с десертом в виде компота из сухофруктов, который пахнет носками, но зато витаминный и освящённый молитвой. Или это шикарное меню только в день зарплаты? – добавил он, понизив голос до конспиративного, полного подозрений шёпота, как будто делился государственной тайной. – Когда родственники, облегчённо вздыхая, переводят очередной платёж «на содержание чада в праведности и подальше от нашего дивана и серебряных ложек»?

– 19:00 – 19:30. Сдача стихов.

– Чего?! – у Егора глаза не просто полезли на лоб, они, казалось, совершили полное сальто-мортале вокруг своей оси, заглянули ему в мозжечок, увидели там пустоту и вернулись на место с выражением глубокой экзистенциальной тревоги, смешанной с недоумением. – Стихов?! Ты имеешь в виду, рифмованные строчки? С размером, метафорами и прочей лирической ересью? «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ломка…»? Это что, еженедельный творческий конкурс на звание «Бард белогорячечного бреда» или «Есенин с иглы»? Они что, там сдают тетрадки, а строгий дежурный с красной ручкой ставит оценки: «Метонимия слабая, а вот сравнение «жила как вены с маршруткой» — сильная, пять баллов. За попытку рифмовать «героин» с «валидолом» — дополнительная молитва и чистка картофеля вечность»?

– Да, стихов, – невозмутимо, как будто речь шла о сдаче тарелок после ужина, подтвердил Андрей, изучая расписание с видом этнографа, который только что обнаружил племя, поклоняющееся канцелярской кнопке и практикующее ритуальные страдания по расписанию. – Видимо, местная администрация твёрдо возвела в догму, что развитие творческого начала – единственный истинный ключ к спасению. Алхимия души, понимаешь? Чтобы вместо старых, примитивных, топорных дурных привычек появились новые, более изысканные, утончённые и рифмованные зависимости. Вместо того чтобы колоться в грязной подворотне, ты будешь изнывать над рифмой к слову «амфетамин» или искать вдохновение для сонета о ломке в светлой, стерильной комнате под присмотром товарища по несчастью, который сам мучается с ямбом. Прогресс налицо. Из грязи — в поэты. Путь длиною в тридцать минут ежедневно, не считая времени на муки творчества и выдирание волос от безысходности.

– 19:30 – 20:30. Вечернее общение.

– Еще одна душевная, трогательная часть дня, – съязвил Егор, принимая позу внимательного слушателя у костра, на котором жарят грешников. – Наверняка сидят в кругу, как скауты, только вместо песен про дружбу делятся опытом в формате откровенного ток-шоу «Путь грешника: исповедь на троих». «А вот в 2019-м, братцы, я такого колеса втоптал, что мне весь Млечный путь показался не звёздной галактикой, а сервировочной салфеткой под вселенскую закусь! Видал виды, а такое первый раз!» – «Да ну, это детские сопли! Я однажды так перебрал с псилоцибином, что вступил в содержательный диалог с собственным кишечником о смысле бытия, и знаешь что? Он со мной согласился! Аргументированно так, с примерами и графиками». Обмен лайфхаками, так сказать. Как достичь нирваны через передоз, как вести философские диспуты с внутренними органами, какой растворитель лучше отмывает грехи с потолка. Житейская мудрость, добытая в лабораторных условиях собственного распада и теперь используемая как учебное пособие для новичков.

– 20:30 – 21:30. Личное время.

– Ещё один час личного времени! – снова притворился восхищённым Егор, разводя руками, будто ему подарили яхту, но без мотора и в пустыне. – Какая невиданная щедрость! Видимо, этот священный час дан, чтобы глубоко и вдумчиво осмыслить услышанные стихи, проанализировать рассказы о былых «подвигах» и решить, чей опыт духовного падения, химических экспериментов и последующего катарсиса наиболее полезен, поучителен и живописен для твоего собственного «роста». Можно даже выбрать себе вдохновляющую музу из числа сокамерников — «ой, а вот Петя, как он лихо сравнил ломку с восхождением на Эверест без снаряжения, я бы так не смог, пойду у него проконсультируюсь». Или, как вариант, просто тихо, в подушку, чтобы не слышали соседи по страданию, рыдать от умиления, окончательно осознав, что завтра этот прекрасный, размеренный ад начнётся снова с ненавистных пяти пятидесяти пяти утра. И так — до скончания расписания, которое, судя по всему, длится вечность, или пока не сломаешься окончательно.

– 21:30 – 22:00. Отбой.

– И, разумеется, ровно в двадцать один тридцать всех благополучно, с молитвой и отходной, пристёгивают к кроватям особыми ремнями, сплетёнными из святого полиэстера и остатков былых иллюзий, – заключил Егор с мрачной, почти готической фантазией, достойной пера Эдгара По после бессонной ночи. – Чтобы не разбежались в ночь в поисках вдохновения, бывших дилеров или просто забытья под забором. «Спокойной ночи, милые грешники. Спите хорошо. Пусть ангелы-надзиратели, в форме дежурного брата, хранят ваш сон, а кошмары будут только дидактическими и в рамках программы, без лишних спецэффектов и не по расписанию». Последний вздох свободы — и тишина, нарушаемая лишь храпом, скрипом панцирей отчаяния на душах и сдавленными всхлипами тех, кто во сне опять увидел шприц.

– Кончай стебу разводить, остряк несчастный, – прервал его Андрей, чувствуя, что сарказм вот-вот достигнет критической массы, вспыхнет голубым пламенем и привлечёт внимание не только высших сил, но и местного «ответственного», что явно хуже. – А то щас налетит благодать и прибьёт тебя на месте этим самым расписанием, как гвоздём, прямо в лоб, для наглядности. Пошли лучше поможем картошку чистить. Может, карма наша, уже изрядно потрёпанная твоим языком, хоть немного улучшится, а то ты тут насочинял, что нам теперь и на порог-то этого святого места страшно ступить без покаянного псалма, разрешительной молитвы и письменного согласия от всех святых, включая местночтимых.

– Думаешь, надо? – вздохнул Егор, с глубокой тоской посмотрев на свои руки, которые привыкли ловко порхать по клавиатуре, вызывая виртуальные смерти, а не заниматься таким каторжным, исправительно-овощным трудом, калечащим ногти и остатки самооценки. – Я дома таким рабским, возвышающим душу трудом не занимался. У меня даже кактус когда-то засох, потому что полить его — это уже труд, планирование, ответственность, а я, как истинный творец, не признаю ответственности, только вдохновение! Я человек творческий, я разрушаю, а не очищаю! Я созидаю хаос, а не порядок! – Но, бросив последний, прощальный взгляд на ламинированный листок, сулящий подъём в 5:55 — время, когда, как он был уверен, добрый Бог ещё спит, а все ангелы отворачиваются к стенке, — он поплёлся за Андреем. Шёл он, как на плаху, с той лишь разницей, что плаха пахнет деревом и страхом, а здесь устойчиво пахло картофельными очистками, дезинфекцией, тленными надеждами и слабым ароматом чего-то кислого, что, возможно, было супом в прошлой жизни.

На кухне они узнали, что дежурного повара, с лицом, напоминающим топографическую карту всех жизненных передряг, оврагов отчаяния и гор хрупкой надежды, зовут Леха. Словно в насмешку над поговоркой «Бог любит троицу», он уже в третий раз проходил реабилитацию у пятидесятников. Видимо, высшие силы действительно считали, что его случай стоит особого, повторяющегося внимания, как интересный, но неудачный эксперимент, который всё никак не даёт ожидаемого результата.

– Первый раз сбежал, – рассказывал Леха, механически, с гипнотической точностью сдирая кожуру с картофелины за картофелиной, будто совершая древний ритуал очищения. Движения его были отточены так, будто он соскабливал не кожуру, а тонкие, прозрачные слои своей собственной прошлой жизни, неудач и решений, которые привели его сюда, к этому котлу и вечному запаху дезинфекции. – Молодой был, горячий, дурак, думал, я умнее всех этих молитв, расписаний. Второй раз… – он на секунду замолчал, и нож в его руке замер, будто вспоминая что-то очень важное и очень болезненное. – Второй раз продержался пятнадцать лет. Целых пятнадцать. Женился. Жена, она… ну, как ангел-хранитель, только в юбке и с ковриком у порога, который стелила не только для грязи, но и для моих падений. Думал, ну всё, она мне крышу на место поставила навеки вечные, скрепила её любовью, пирогами и взглядами, от которых хочется быть лучше, чище, человечнее.

Он помолчал, а звук ножа, снова двинувшегося по картофелине, стал резче, суше, злее, будто он резал не овощ, а невидимые нити, которые когда-то связывали его с тем светлым прошлым.

– А потом она взяла и умерла. Вот так. Просто. Без предупреждения, без драмы, без возможности что-то исправить, вернуть, переиграть. И эти пятнадцать лет чистоты, праведности и семейных обедов оказались как… как кредит, который ты брал у судьбы под честное слово, думая, что расплачиваться будешь когда-нибудь потом, в другой жизни. А она пришла за долгом. Сразу. И оказалось, что всё равно надо отдавать, да ещё с чудовищными процентами в виде пустоты, которая громче любого гула ломки. Я тогда подумал, что горе – это такой осадок на дне души, который не выпьешь, не выдохнешь. Его надо растворить. Быстро. И я нашёл самый эффективный, самый быстрый растворитель. Проверенный, родной, знакомый до дрожи в пальцах и судорог в животе. Ну, вот и вернулся. На круги своя, как в том самом писании, только адаптивное такое, современное. Со скидкой на рецидив и пожизненным членством в клубе «Снова здесь».

– А почему именно у пятидесятников? – осторожно спросил Андрей, откладывая в сторону очередную безупречно очищенную картофелину и чувствуя острое неловкость от такой откровенной исповеди посреди кухонной рутины, шипения пара и запаха дешёвого супа, который, кажется, варили ещё при Брежневе. Было похоже на исповедь в пасти какого-то индустриального монстра, перерабатывающего грехи в картофельные очистки, а души — в пар от котлов.

Леха хрипло, беззвучно рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья — только пепел и щёлочь, как после химической атаки на душу.

– Мама моя, царство ей небесное, в первый раз, когда я совсем уже было пошёл ко дну, как ржавый гвоздь в гробу собственных перспектив, кинулась к православному батюшке в нашем городе. Умоляла, в ногах валялась, совета просила, как спасти чадо потерянное, куда бежать, что делать, к кому в ноги кланяться. А он ей, с каменным таким, непробиваемым лицом, и выдает, не моргнув: «Чем скорей сдохнет, тем меньше мучаться будет – и он сам, и вы все». Вот такое вот христианское, всепрощающее милосердие, прям слеза прошибает, да? Душа плачет от такой заботы, хочется сразу повеситься на церковной верёвке, чтобы не разочаровывать. – Леха для пущей убедительности и снятия напряжения ткнул остриём ножа в деревянную столешницу, оставив свежий шрам рядом с десятками других, будто отмечая дни до следующего срыва. – А пятидесятники… они хоть поговорили. Не как с отбросом, обузой для прихода, а как с человеком, который пока ещё не совсем… ну, ты понимаешь, не совсем труп, в которого можно тыкать кадилом для очистки совести и статистики. Да и бесплатно тут. А в других-то центрах с тебя ещё и за воздух в палате сдерут, и за вид из окна на соседний забор — отдельный тариф, и за сеансы осознания себя винтиком в системе — отдельно, с НДС. А где у наркоты, промотавшей всё до последней нитки, даже на эту самую нитку, чтобы удавиться, денег взять? Так что я здесь. Опять. Как домашнее животное, которое выгнали, а оно вернулось к порогу, потому что больше идти некуда, да и миска здесь хоть какая-то, но своя.

В этот момент в кухню, как заправский локомотив времени, ворвавшийся в тихий тупик вечного покаяния, вкатился Стас. Увидев друзей, усердно, с видом грешников на исправительных работах, превращающих мешки картошки в стратегические горы очистков, он с глубочайшим удовлетворением произнёс, растягивая слова, словно наслаждаясь каждой буквой и картиной всеобщего унижения:

– Совместный труд, особенно для моей личной пользы и развлечения, он, братцы, объединяет! Сплочает коллектив, отвлекает от дурных мыслей о бессмысленности бытия и повышает урожайность очисток, которые, кстати, пойдут на корм свиньям — вот вам и круговорот греха в природе. Ну что, подвижники, адепты картофельного покаяния, наочищались до просветления, до хруста в суставах и онемения в душе? Айда, хлопцы, бросайте свои овощные медитации. Наш железный конь, он же «Днепр», уже заржал от нетерпения и выхлопных газов, а нам ещё целую цирковую программу на сегодня осталось посмотреть.

Громыхая по селу так, будто «Днепр» своими хриплыми выхлопами отбивал на весь околоток морзянку «БЕ-ГИ-ТЕ-ГЛУП-ЦЫ-ОС-ТА-НОВ-И-ТЕ-Э-ТОТ-АД», они торжественно распугивали всё живое и мыслящее. От куриц, задумчиво копошившихся в пыли в поисках смысла, до философски настроенных деревенских котов на заборах, которые лишь презрительно щурились на этот караван суеты, явно сочувствуя пассажирам. И вскоре, оставив за собой шлейф смрада, всеобщего недоумения и лёгкой паники у местной живности, они промчались в Пескарево. Посреди посёлка Стас резко, с виртуозным скрежетом тормозов, который мог разбудить мёртвых, остановился, словно представляя их вниманию невидимый, но от того не менее значительный памятник местного безумия, воздвигнутый в честь упрямства и странных духовных поисков.

– А вот на это скромное поселение, – сказал он, указывая рукой с таким пафосом, будто стоял у развалин Вавилона или, на худой конец, у заброшенного райкома, где когда-то планировали светлое будущее, а теперь только ветер гуляет, – прошу обратить пристальнейшее, почти детективное внимание. Здесь, в этом самом эпицентре сельской идиллии и вселенской скуки, обосновались кришнаиты. Не просто живут, а, можно сказать, творят историю. Тихую, размеренную, но историю. Место, между прочим, легендарное. Известное в узких, но очень, просто фанатично, преданных кругах. Сюда паломники едут, как в Мекку, только вместо Каабы — общий туалет и надежда на хорошую реинкарнацию без угрызений совести, желательно в кого-нибудь богатого и без вредных привычек.

– Так бритоголовые – это… – начал ошарашенный Андрей, мозг которого лихорадочно, с треском короткого замыкания, пытался соединить два несовместимых образа: лысых агрессивных парней в камуфляже и улыбчивых, беззубых от просветления людей в шафрановых одеяниях с бубнами и пустыми глазами, поющих о любви.

– Ага, кришнаиты, – с нескрываемым наслаждением закончил за него Стас, смакуя каждую секунду его когнитивного диссонанса, как гурман редкое вино. – А вы о чём подумали? Что это местное отделение банды «Бритоголовые и Ко» с уставом «грабь всех, спасай души, а чужие коровы — тоже наши»? Или секта поклонников Брюса Уиллиса после его роли в «Крепком орешке», решивших, что лысина — это путь к силе? Нет, это они так, от тленья мирского отрекаются. Голову налысо — не для драки, а для просветления. Чтобы суетные мысли за волосы не цеплялись, как репейник, и чтобы ветер в голове свободно гулял, выметая последние сомнения. Бритва вместо меча, мантра вместо ругательства, просветление вместо драки — вроде то же самое, но духовнее и без синяков.

– А чего они не в своих одеяниях? – спросил Егор, вглядываясь в проходящего мимо мужика в застиранной до дыр телогрейке и валенках с прорезями для пальцев, который вёл на верёвке философски настроенную козу, явно обсуждавшую с ним проблемы бытия. – Я в Москве, на вокзале, видел – шафран, благость, бубенцы, «Харе Кришна» нараспев, волосы в пучок… А здесь будто обычный фермерский кооператив «Нирвана» с уставом и планом по надоям. Даже коза выглядит более просветлённой, чем он, и, кажется, вот-вот заговорит о карме.

– В шафране, братец мой, – усмехнулся Стас, с видом верховного жреца, посвящённого во все тайны сельско-духовного быта, –навоз разгребать и от пьяных соседей отбиваться не очень-то удобно. Это как в смокинг в свинарник надеть — стильно, пафосно, но на практике непрактично, глупо и обидно для смокинга. Шафран — это для монахов, этаких элитных, спецназовских бойцов невидимого духовного фронта, которые творят чудеса на улицах мегаполисов, собирая милостыню и улыбки. А женатые, домовладельцы ходят в белом. Ну, ты же понимаешь элементарную логику: лето, огород, корова, которая норовит тебя лягнуть или ещё чего похуже… В белом отбегаешь один активный день — и всё, ты уже не просветлённый аскет, а ходячая, перепачканная реклама стирального порошка, причём явно неудачная, которую и даром не возьмут. Да и в наши морозы в сари как-то… стратегически неосмотрительно. Рискуешь не реинкарнацию в кого-то получше обеспечить, а банальную, прозаическую пневмонию с быстрым переходом в вечную мерзлоту и скоропостижную кремацию, после которой реинкарнация будет только в виде пара над крематорием. Так что свои парадные, праздничные тоги они достают только по особым случаям, для фотосессии, поддержания бренда и чтобы напомнить самим себе, во что они, собственно, верят, а то вдруг забудут между дойкой коровы и починкой забора. А так — обычная телогрейка, добротные валенки, и вперёд, к нирване с навозной лопатой в руках и мыслью о вечном в слегка промороженной голове.

– Погоди-ка, стой, – не унимался Андрей, в котором проснулся неуёмный дух дотошного следователя, привыкшего докопаться до сути, даже если эта суть пахнет навозом и выглядит как абсурд. – А они разве не веганы, эти твои просветлённые кришнаиты? Они же скотом занимаются! Это же какая-то когнитивная дилемма, разрыв шаблона: ты коровку любишь, как брата меньшего, чуть ли не в семейный альбом вклеиваешь, а она тебе даёт молоко, которое ты потом пьёшь, делаешь сыр, масло… Но при этом ты, получается, её… эксплуатируешь? Где тут логика просветления, всепрощения и любви ко всему живому? Или у них там в священных текстах есть сноска мелким шрифтом: «Коровы — не в счёт, они сами рады, а если не рады — это их карма, пусть разбираются»?

– Ох, молодёжь, совсем Шпенглера не читали, да и думать разучились, – вздохнул Стас, словно объяснял очевидное трёхлетнему ребёнку, увлечённому разбором пульта от телевизора в поисках смысла жизни. – Не путай, сынок, вегетарианца с веганом. Это как путать атеиста с агностиком: первые просто и прямолинейно не верят, а вторые — мудрёно, с закручиваниями, не верят, но оставляют лазейку для чуда. Веганы — это те, кто боится даже тени животного, они и мёд не едят, потому что пчёлам, бедным, трудиться пришлось, это же насилие над насекомыми! А вегетарианцы — они молоко пьют, сыр и масло едят. Мол, корова не против, она же не умирает, когда её доят, ей даже приятно, наверное, как массаж. Хотя лично для меня, – Стас почесал затылок с таким видом, будто решал уравнение высшей математики с десятью неизвестными, – как можно добровольно, в здравом уме, отказаться от сочного, ароматного мяса — загадка вселенского масштаба, поинтереснее тёмной материи и природы кротовых нор. Видимо, надо очень сильно, до умопомрачения, любить всех живых существ, чтобы предпочесть им пресную брокколи или тофу, который на вкус как промокашка, забытая в кармане после дождя. Я вот люблю. Всех. Особенно в котлете, с луком и перчиком. Это моя форма всеобъемлющей любви и уважения к природе — съесть её с благодарностью, чтобы она не пропадала зря.

– Ладно, а что такое «Видеха»? – Андрей копал глубже, явно наслаждаясь возможностью разузнать про местные диковинки, как археолог, нашедший помойку древней цивилизации, которая вымерла от собственной глупости. – Это у них что-то вроде благословения, или проклятия, или патентованное средство для всего сразу? Настойка для просветления или просто травяная клизма с претензией на духовность?

– А, это, брат, их коронный номер, фишка местного разлива, визитная карточка, так сказать! – Стас оживился, как радушный хозяин тайного бара, показывающий гостям по-настоящему эксклюзивный, запретный аппарат для пыток с сертификатом соответствия и одобрением гуру. – Слышал, наверное, про аюрведу? Индийская такая древняя медицина, травки, масла, гармония с космосом, чакры, прана… Всё такое благостное, для ума и тела, чтоб ты был как огурчик, только духовный. Так вот, наши местные кулибины, не иначе как вдохновлённые духом Левши, её тут ловко с передержками из советского учебника токсикологии и методами армейского медицинского пункта скрестили. Получился такой себе спа-детокс для убеждённых мазохистов и любителей экстремального очищения, которые считают, что, если не болит и не течёт, значит, очищение не работает. Деньги дерут, мама не горюй, будто за сеанс личной аудиенции у самого Кришны, с фото на память и автографом! Зато дают тебе волшебную, секретную микстурку, после приёма которой у тебя из всех физических (а, говорят, и метафизических) отверстий, включая, кажется, уши, поры и даже старые шрамы, начинает литься с такой силой и постоянством, что позавидует перегруженная городская канализация в час пик. Типа, все токсины, грехи, плохие воспоминания и даже, возможно, дурные кармические задолженности выходят в виде этой самой многострадальной жидкости, окрашенной в подозрительные цвета. Находят же люди, готовые платить бешеные, просто конские деньги за то, чтобы недельку провести в состоянии тотальной, неконтролируемой разгерметизации собственного организма, сидя на унитазе и размышляя о бренности бытия между подходами! Видимо, обычное похмелье, угрызения совести или чувство экзистенциальной вины им уже кажутся детским лепетом, недостойным настоящего страдальца. Хочется экстрима, полного погружения в процесс, да ещё и с глубоким, духовным обоснованием. Не просто блевать у помойки, а очищать храм души под руководством сертифицированного гуру, который стоит рядом и подбадривает мантрами. Это вам не просто клизма, это клизма с миссией, просветлением и гарантией, что после этого ты будешь чист как слеза младенца, правда, слеза эта будет странного цвета и консистенции.

– Ну а чего они, собственно, делают в такой глуши, в этой богом забытой дыре? – не сдавался Андрей, жестом указывая на бескрайние поля и леса, которые, казалось, сами по себе были достаточным наказанием за любые грехи, включая и особенно – грех глупых вопросов. – Не Лос-Анджелес, чай, не Гоа даже. Не самое очевидное и гламурное место для поисков высшего сознания и вселенской любви. Тут даже сотовой связи нормальной нет, не то, что потусторонних вибраций, разве что вибрации от комаров да шум ветра в ушах от тишины, которая здесь настолько громкая, что можно сойти с ума, даже будучи просветлённым.

– Кто их, чёрт возьми, знает, что у них на уме, – театрально развёл руками Стас, изображая полное, почти благоговейное недоумение человека, который смирился с тем, что логике тут не место. – Ещё при советах, в конце семидесятых, подсели сюда, как грибы-поганки после тёплого дождя на заброшенном колхозном поле, где раньше сеяли разочарование и агонию, а теперь взошли мантры и странные причёски. Видимо, тогда это было самое удалённое от внимания властей место, куда даже самый дотошный участковый не поехал бы без приказа и тройной порции самогона. А потом, в девяносто девятом, когда весь мир, а особенно все альтернативно одарённые, ждали обещанного, такого долгожданного конца света, по ихним тайным, мистическим каналам, которые, видимо, проложены параллельно канализационным, прошел слушок, что именно Суржино — самое что ни на есть идеальное, энергетически чистое место для достойной, комфортной встречи вселенского светопреставления. Мол, и природа чистая, и вибрации правильные, и соседи не будут мешать, потому что их тоже, в теории, не станет, и можно будет встречать апокалипсис, не отвлекаясь на вопросы вроде «а вы забор мой видели?». Ну, и тысяч пять народу со всей бывшей страны, а то и из ближнего, такого же озабоченного зарубежья, сюда ломанулось, как паломники на распродажу спасения по акции «Конец света – успей купить последнее место в раю!». Конец света, как водится, подвёл, сорвался в самый последний момент, рейтинг упал, зрители разочаровались и потребовали назад эмоциональные инвестиции. Большинство, потупившись и почесав затылки, разъехалось обратно в свои города, но осадочек, в виде самого упёртого, отчаянного или просто некуда ехать пополнения, остался. Теперь тут их постоянный форпост, штаб-квартира в ожидании второго пришествия апокалипсиса, который, по слухам, уже в работе, но сдвинулись сроки сдачи проекта. Говорят, терпеливо ждут следующей попытки, верят, что в следующий раз организаторы не подведут и проведут всё по высшему разряду, с пиротехникой и фуршетом из амритты. Надеются, что апокалипсис исправится, доработает технические моменты, устранит баги и приедет в первую очередь именно к ним, как к самым преданным фанатам, которые даже ради этого картошку научились выращивать, что уже само по себе чудо.

– И чем они, собственно, занимаются в перерывах между ожиданием конца света и приёмом волшебных микстур, от которых, как я понял, можно увидеть тот самый конец, даже не дожидаясь официального старта? – Андрей представлял себе нечто среднее между бесконечной медитацией в позе лотоса, которая здесь наверняка осложняется радикулитом от сырости, и изнурительной работой в поле под монотонные, занудные мантры, которые должны отпугивать не только вредных жуков, но и остатки здравого смысла.

– Да как все нормальные, адекватные люди в деревне — просто живут, – пожал плечами Стас, как будто это объясняло всё. – Землю пашут, огороды ковыряют, скот кормят, заборы чинят. Без бананов, кокосов и прочей тропической экзотики, конечно, но какую-то свою, местную, адаптированную выращивают — то ли целебные травы для тех самых микстур, то ли особые, горькие сорта редьки для ускорения просветления через страдание и взрывную диарею, которая считается признаком глубокого очищения кармы. Жизнь в деревне, она, брат, близка к природе. И, что немаловажно, к соседским сплетням и тотальному контролю, который здесь заменяет интернет и соцсети. Тут, если ты с гнильцой, если ты неискренен в своём стремлении к Кришне или просто тайком сало за щекой держишь, все соседи быстренько просекут, вычислят по запаху, по взгляду, по тому, как ты мотыгой машешь – без души, и поставят на вид на общем собрании, где будут тыкать в тебя пальцами и цитировать священные тексты, которые ты, конечно же, не читал, потому что был занят поеданием сала. Коллективная ответственность и круговая порука, однако. Не то что в городе, где можно быть кем угодно — серийным убийцей, философом или клоуном, — и всем будет глубоко плевать, пока ты им под дверь не нассышь, да и то, если заметят.

– М-да, – задумчиво, с налётом фальшивой, наигранной мечтательности протянул Егор, глядя на скромные домики, которые, казалось, вот-вот рухнут от тяжести вселенской любви и вечных мантр. – Может, и мне в кришнаиты податься? И экология первоклассная, и духовный рост гарантирован, и коллектив, братство… И график, наверное, свободный, творческий? Не то что в офисе с девяти до шести, где единственное духовное просветление – это когда кофе-машина наконец починилась и выдала тебе латте без пенки.

– У тебя, дружок, не выйдет. Ни за что, ни при каких условиях, даже если тебя будут пытать ароматическими палочками и обещаниями вечной нирваны, – отрезал Стас, даже не оборачиваясь, с холодной уверенностью библейского пророка, предрекающего неминуемый и глупый крах, причём крах не героический, а комичный, с приземлением в лужу.

– С чего это вдруг?! – возмутился Егор, чувствуя укол несправедливости, будто ему только что отказали в праве на собственную глупость. – Я человек гибкий, адаптивный! Я могу меняться, расти, я готов носить белое! Или шафран! Могу даже есть одну только редьку и запивать её подозрительным молоком от коровы, которая смотрит на меня, как на следующую ступень эволюции!

– Да потому что, – Стас медленно, с театральным садизмом обернулся и посмотрел на него с бездонной, почти отеческой жалостью, как на ребёнка, который хочет стать космонавтом, но боится высоты, темноты, невесомости и вообще всего, что связано с космосом, – у них первая ежедневная утренняя служба, мангала-арати называется, начинается ровно в четыре часа пятнадцать минут утра. Четыре. Пятнадцать. Утра, Карл. Когда все нормальные, грешные, непросветленные люди видят самый сладкий, пятый по счёту сон про мировое господство, неограниченные возможности или просто про то, как летают без вертолёта, а их желудок мирно переваривает вчерашнюю пиццу. А ты в это время должен уже быть на ногах, бодр, свеж и готов славить Кришну, пока твой мозг ещё не понял, что день начался, и не подал сигнал к всеобщему бунту тела, которое требует немедленно лечь, свернуться калачиком и забыть обо всём до полудня.

– Они что, вообще не спят?! – вытаращил глаза Егор, для которого подъём до десяти утра считался не просто подвигом, а актом героизма, достойным отдельного праздничного календаря, памятной медали и, возможно, государственной премии. – Это же… Это же противоестественно! Это нарушение всех конвенций о правах человека и, что важнее, прав сонного человека, который имеет священное право валяться в кровати до тех пор, пока его совесть или мочевой пузырь не проснутся! В четыре утра организм должен находиться в состоянии глубокой комы, а не стоять на коленях и петь, вибрируя от холода и недосыпа! Это какая-то пытка, замаскированная под духовную практику!

– Спят, святоши, не волнуйся, – кивнул Стас с видом учёного, объясняющего простейший биологический процесс особо одарённому студенту. – Ложатся, как и положено истинным праведникам, часиков в восемь вечера. Ровно тогда, когда у нормальных людей только начинается вечер с его греховными соблазнами вроде ужина, телевизора и мыслей о завтрашнем дне, которые обычно сводятся к «надо бы выспаться». Чтобы к полуночи уже посмотреть первые, самые яркие сны о духовных победах над мирскими искушениями, а к четырем утра быть свежим, как огурчик с ихней грядки, и морально готовым к очередному раунду борьбы за просветление. На взводе, так сказать. Бодренькие, отдохнувшие и готовые славить так, чтобы соседи, которые ещё спят, просыпались с мыслью, что началось второе пришествие, только без пришествия и с большим количеством бубнов.

– Ох… – Егор поник, как подсолнух после града, который ещё и с градом смешался. Вся его недолгая, яркая, как вспышка, духовная карьера кришнаита рухнула в одно мгновение, разбившись о жестокие, неумолимые скалы распорядка дня, который был жёстче, чем график тюремного заключения строгого режима. – Я, пожалуй, на такое не подписывался. Даже в мыслях. Мой дух, может, теоретически и готов к полёту в заоблачные выси, но плоть… о, эта бренная, ленивая, сибаритствующая плоть требует минимум до полудня валяться в горизонтальном положении, созерцая потолок и думая о вечном в формате «а почему я опять не выспался и что бы такого съесть, не вставая». Это мой личный, проверенный годами духовный практикум. Медитация горизонтали. Аскеза одеяла. Служба матрасу. Подъём в четыре – это не просветление, это издевательство над ритмами, которые и так сбиты до состояния невменяемости.

– Вот и я о том же, – хмыкнул Стас, с таким видом, будто только что выиграл спор, о котором все уже забыли, но ему всё равно приятно. Он повернул ключ зажигания, и мотор «Днепра» взревел, как раненый зверь, призванный подтвердить его правоту и заглушить любые дальнейшие духовные искания. – Ладно, теоретики духовности и практики диванного лежания, поехали. Пока доедем, пока поедим, пока поспим — мне, например, ещё свою законную, предписанную врачом и здравым смыслом дозу послеобеденного сна получить надо. Это важно для поддержания психического равновесия в этом мире, полном ранних пташек, кришнаитов и прочих экстремалов от духовности, которые, кажется, получают кайф от страданий по расписанию. А то ночью-то нам с вами будет явно не до отдыха. Дежурить, бодрствовать, мир спасать от тишины, темноты и собственных глупых мыслей, которые, как тараканы, выползают, когда нет отвлекающих факторов в виде телевизора и интернета…

– А что мы, собственно, ночью будем делать? – уточнил Егор, в котором жгучее, как изжога от той самой «Лисички», любопытство отчаянно боролось с предчувствием чего-то глубоко утомительного, холодного и абсолютно лишённого смысла, как большинство вещей в этой жизни. – Неужели и правда сторожить тишину, которая, как я понимаю, здесь сама по себе является полноценным персонажем? Или будем медведям не давать спать, рассказывая им байки про городскую жизнь? Или, может, участвовать в ихних ночных службах, раз уж свои пропустили, и славить Кришну под звёздами, которые здесь, наверное, слишком яркие и назойливые, как соседи после третьей бутылки?

– Вот часов в девять, когда приличные люди уже смотрят сериалы или готовятся ко сну, к нам придёт Паша, – таинственно, полушепотом произнёс Стас. – Наш местный, уникальный в своём роде, специалист по ночной активности, необъяснимым шорохам, которые могут быть как ветром, так и чьей-то развоплощённой кармой, и правильному употреблению крепкого, как судьба, чая в темноте, чтобы не видеть, что ты пьёшь. Он вам всё доходчиво, с примерами из личного опыта и, возможно, даже с практической демонстрацией объяснит, инструктаж проведёт, как не сойти с ума, когда вокруг ничего нет, кроме темноты и собственного дыхания. А меня, – Стас бросил на них строгий, почти отцовский взгляд, – не фиг с толку сбивать раньше времени глубинными вопросами о смысле ночных бдений. Я ещё не все захватывающие детали своего предстоящего послеобеденного кошмара продумал до конца, а вы уже со своими философскими запросами, как будто я гуру, а не простой смертный, которому просто хочется поспать в перерывах между спасением мира от скуки. Всему своё время. Сначала сон, потом — ночные подвиги по охране периметра от призраков. Без этого никуда, особенно здесь, где ночь – это не время суток, а отдельное состояние вселенной, в котором можно легко потеряться, даже не сходя с места.

Глава 5 Первая ночь. Вечером на лавочке

Глава 5 Первая ночь. Вечером на лавочке

Павел материализовался на пороге бесшумно, будто был не живым человеком, а пятном тьмы, отвалившимся от общего полотна ночи. Он появился, когда последние проблески дневного света были задушены наступающей ночью. Он выждал паузу, как опытный режиссёр-психопат, наслаждающийся предвкушением, пока сама природа закончит расставлять декорации для предстоящего мистического треша: тьму и ощущение надвигающейся бессмыслицы.

На веранде, освещённой одинокой лампочкой, чей желтоватый свет веял таким тошнотворным уютом, что сразу хотелось повеситься на её шнуре, коротали минуты Стас и Егор. Они сидели, прихлёбывая из кружок кофе – эту горьковатую иллюзию бодрости. Андрей, тем временем, исполнял роль пастуха при апокалипсисе, или, может, смотрителя в самом депрессивном зоопарке вселенной: он стоял на лужайке, курил с философским видом и рассеянно чесал пузо Мишке. Мишка же, гигантский белый медведь, напоминавший не столько грозного арктического хищника, сколько огромный, страшно разочарованный в жизни, слегка облезлый и пожелтевший коврик из IKEA, покорно принимал ласки.

- Всем привет, – огорошил их Павел, поздоровавшись с видом сверхпродажного, зажравшегося гуру, который вот-вот впарит вам дорогущий курс по осознанному проживанию собственной смерти, гарантируя просветление и вечный покой, которого, разумеется, не будет. –Сейчас проведу краткий инструктаж и по ходу дела отвечу на вопросы. Вопросы задавайте лучше сейчас. Потом времени для вопросов может и не быть.

- У меня уже один назрел, – процедил подошедший Андрей, на чью спину давил горестный, полный немого укора взгляд белого медведя. – Кофе налить? Последний напиток разума перед погружением в безумие?

- Не откажусь, – вздохнул Павел, проводя рукой по волосам с жестом человека, уже уставшего от того, что ещё даже не началось. – Последний глоток буржуазной цивилизации перед тем, как нырнуть с головой в мясорубку.

Пока Андрей, чья главная функция, похоже, сводилась к роли главного бариста на краю пропасти, возился с кофе для себя и новоприбывшего страдальца, Егор, человек практичный и приземлённый, поинтересовался:

- А курить там можно? Или придётся каждый раз выходить в специальную зону?

- Выходить нельзя, – отрезал Павел. – Это приводит к ненужным осложнениям. А курить… – Он махнул рукой, смиряясь с неизбежным. – А, что с вами, детьми асфальта и бетона, не отравленными чистым воздухом и здравым смыслом, делать? Курите, травите себя и меня. Тем более он, – Павел кивнул в сторону Стаса, – дымит внутри, как заправский паровоз.

- Ты только что наступил ему на больную мозоль, – с язвительной ухмылкой прокомментировал Стас, затягиваясь. – Наш Пашенька, светоч санитарной мысли, грезит о том, чтобы однажды лечь в могилу с лёгкими розового, ни разу не кашлянувшего единорога, а мы тут, небритые варвары, коллективно травим его хрустальные мечты нашим смрадным дымом. Натуральный экологический терроризм в условиях тотального тлена.

- Да ну вас всех в болото, – отмахнулся офицер, брезгливо морща нос. – После этих дежурств одежда месяц воняет табаком. Никакая стирка, даже с хлоркой, не берёт.

Тут с двумя кружками кофе появился Андрей. Пока все расселись по скрипучим плетёным креслам, стараясь принять позы, хоть как-то намекающие на спокойствие и контроль, на веранде с бесшумностью призраков материализовались кошки. Не просто кошки, а целый квартет с видом строгих инспекторов из какого-то надзорного органа, пришедших проверить, все ли, назначенные на сегодняшнее мероприятие, в сборе, трезвы и морально готовы к демонстрации своей уникальной глупости перед лицом небытия.

- Бери побольше сигарет, целую пачку, нет, две! – тут же, обрадованно, как ребёнок на утреннике, которого известили, что Дед Мороз не пьян, сообщил ему Егор. – Таможня дала зелёный свет на ввоз никотина! И пепельницы захвати. Мне и себе. Или одну на двоих.

- Пепельницы там есть, – мрачно проговорил Стас. – И молитвенники для особо отчаявшихся, и святая вода в бутылках из-под колы для тех, кто верит в быстрое решение проблем. Шучу. Только пепельницы.

- Так, слушайте меня, если ваш мозг ещё способен воспринимать информацию, а не только генерировать сигналы паники и желание сбежать, – перебил разошедшихся фанатов никотина Павел, повышая голос до уровня строгого, но уставшего от всего на свете преподавателя. – Дежурство строго с десяти вечера до четырёх утра. Вы будете находиться в специально отведённом для наблюдения месте, своего рода ложе для почётных гостей. В туалет, если прижмёт так, что даже мысли о неминуемой смерти отступят перед неукротимой силой физиологии, отпрашиваться у меня. В подходящий промежуток я вас отпущу. Чай, кофе там есть, и, если я или Стас попросим – приготовите. Будете играть в горничных при свечах, только под присмотром призраков. Игра оценивается по десятибалльной шкале, где десять – вам не оторвали голову и не спутали кишки. К Стасу и ко мне, во время основного процесса не обращаться! Он, если ситуация позволит, сам разрешит общение, когда сочтёт нужным. Чтобы ни случилось, как бы ни хотелось спасти мир, ваша задача – смотреть и не вмешиваться. Если станет совсем невмоготу – курите активнее, но покидать свои места категорически запрещено. Ну, или можно, но тогда мы вас хоронить будем по бюджетной программе «три лопаты, крест из кривых палок и тихая матерная отходная». Ночь, как вы уже поняли, будет не романтическая, а дискотека с полным погружением, лазерами из глазниц и звуком трескающихся костей.

- А что там, собственно, будет происходить, если отбросить пафос и красивые метафоры? – спросил Андрей с наивностью человека, который на экскурсии в морге интересуется, что сегодня в меню столовой и есть ли скидка для посетителей. – Ну, кроме общего ужаса?

- Да ничего особенного, обыденщина потусторонняя, – отмахнулся Павел, солидно потягивая кофе, будто это коньяк после подписания капитуляции врагу. – Залетаем в наш дом-иллюминатор, готовимся, как космонавты перед вылетом на орбиту и смотрим кино. В главной роли – Стас. Он наденет шлем и элегантно, как заправский мистик, раздвоится. Одна его половинка останется с нами, а другая, более активная и невезучая, отправится за стекло колобродить, разбираться с местной нечистью и вести с ней философские, не всегда политкорректные диалоги.

- Ух ты, – заинтересовался Егор, в глазах которого мелькнул огонёк, – а тот, что в шлеме останется, он как вторым управляет? Типа, джойстиком, голосовыми командами через рацию?

- Да никак я не управляю, это не кукла на верёвочках! – подал голос Стас. – Я в шлеме – это я со своим личным набором тараканов, мыслей о бренности бытия и желанием выспаться. А тот, за стеклом – это тоже я, но уже со своим, отдельным набором тараканов, адреналина и необходимости что-то делать. Мы как сиамские братья-близнецы вынужденных вместе вести малоприбыльный семейный бизнес по выживанию в условиях кошмара.

- И ты реально, физически раздваиваешься?

- Если бы всё было так просто, – вздохнул Стас, смотря в темноту. – Это сложно объяснить тому, но попробую для особо одарённых. Вот есть я, какой есть. Есть мой двойник, отражение, проекция – называй как хочешь. Мыслим мы одинаково, то есть одинаково панически и цинично, но решения, поступки принимаем каждый сам за себя, и они часто бывают взаимоисключающими и идиотскими. А самое паскудное, что есть ещё и третий «я» – этакий надзиратель-наблюдатель, холодный и расчётливый, который возвышается над двумя несчастными и в случае совсем уж запредельного бардака пытается их скорректировать, чтобы мы с двойником в разнос не пошли и всё это шаткое хозяйство тут же не угробили. Но и тот, и другой, и третий – это всё я. Просто очень, очень уставший и слегка поехавший я.

- Охренеть, – у Андрея даже выпала сигарета из пальцев. – Да ты любому шизофренику с его скромными, робкими голосами в голове дашь сто очков форы. У тебя тут целый парламент с оппозицией и спикером.

- Легко, – почти с гордостью согласился Стас. – У них хоть ремиссия бывает, таблетки помогают. А у меня – это пожизненная акция, подписка на премиум-пакет безумия без права отключения. Лекарство – только кофе, сигареты и тяжёлый сарказм.

- Но не всё так мрачно и безнадёжно, как он рисует, – вмешался Павел. – У него там, за стеклом, будут помощники. Некое подобие поддержки. Не одному же ему там скучать.

- И кто же эти добровольные смельчаки, фанаты экстрима? – съехидничал Егор. – Призраки-камикадзе?

- Да вот эти четверо хвостатых, – Павел кивнул на кошек, которые, в свою очередь, посмотрели на него с немым укором. – А если совсем тяжко станет, то и Мишка присоединится. Наш пушистый спецназ, элитные войска быстрого реагирования в борьбе с потусторонним бредом и нарушителями спокойствия.

- Тоже в шлемах? – не унимался Егор.

- Нет, что ты, какие шлемы! – Павел фыркнул. – Они вживую, по старинке, туда-сюда шастают. Для животных находиться здесь, – уже непередаваемый, ломающий психику стресс. Не всякая, даже звериная, душа это выдерживает. Мы раньше, на заре этой всей ереси, пытались собак приручить. Но ничего путного не вышло. Или шерсть дыбом стоит и животное трясётся, как в лихорадке, или забивается в самый дальний угол, и потом его не выковыряешь. А кошки… Кошки – существа особые, сами сюда приходят. Не все. Единицы с поехавшей крышей. Но если уж пришли и выдержали первый шок, то здесь и живут. Вот четверо таких местных лунатиков-мазохистов набралось.

- А Мишка-то как? Он ведь не кошка, его явно не спросили, хочет ли он здесь жить.

- А что Мишка? Он здесь ещё до всей этой круговерти появился. Вон, племянник Стаса, тот ещё оригинал и чудак, его медвежонком привёз. Мать у того погибла, так что в дикой природе ему была прямая дорога на тот свет. Вот племяш и решил сделать дяде подарок. Бесплатный охранник, психотерапевт и живой антидепрессант в одном, но очень большом и прожорливом флаконе. Он ещё медвежонком был, когда тут всё пошло наперекосяк. Стас, когда после аварии из дома на четвереньках, в шоке, выполз, Мишка у двери сидел, ждал. Вот так с тех пор вдвоем, в коммуналке по несчастью, они и живут. Братство по страданию, так сказать.

- Хватит трепаться, как старухи на лавочке, – с преувеличенным вздохом поднялся с кресла Стас, отряхиваясь, будто с него сыпалась пыль веков. – Пошли, страдальцы, готовиться. Сейчас, только ключ возьму.

Исчезнув в своём домике на пару минут, он вскоре вернулся с каким-то невзрачным ключом на брелоке и уверенно двинулся в тёмную, сомкнувшуюся пасть ночи, будто шёл на обычную, рутинную ночную смену на завод, где вместо станков – чистое, неразбавленное безумие, а вместо техники безопасности – инстинкт самосохранения. Остальные, в сопровождении шествующего с достоинством и холодным презрением кошачьего квартета и плетущегося сзади, как грустный, но очень большой и тяжёлый танк, Мишки, поплелись следом, как группа туристов на экскурсии. Подойдя к дому у оврага, Стас щелкнул выключателем какого-то убогого фонаря, который освещал ровно три квадратных сантиметра пространства вокруг себя, будто жалел электричество, и с тихим скрипом открыл дверь. Кошки прошмыгнули внутрь первыми, с озабоченным видом высокопоставленных сотрудников, опаздывающих на важное совещание, где решается судьба мира. Стас и Павел зашли следом. Почти сразу Павел вернулся, с грохотом и лязгом выкатывая из темноты большую, прочную клетку на колёсиках, похожую на те, что используют для крупных хищников в передвижных зоопарках.

- Помогите Мишку прикатить, – обратился он к друзьям, открывая массивную дверцу клетки с видом циркового дрессировщика.

Мишка, видимо, давно смирившийся со своей участью грозного аргумента в любом споре с нечистью, медленно и с неохотой, вздохнув, влез в клетку, заставив её жалобно скрипнуть. Закрыв дверцу на засов, друзья покатили эту мохнатую тушу внутрь дома.

- А чего это кошкам воля и почёт, а его, бедолагу, в клетку, как преступника? – не унимался Егор, вытирая пот со лба. – Несправедливо как-то.

- Габариты и врождённая неуправляемость в моменты стресса, – пояснил Павел. – Он же тут, если нервничать начнёт, всё в щепки разнесёт. А у нас ремонт, между прочим, не бюджетный, сами понимаете, отделочников-альтруистов сюда не наберёшь, все боятся.

Стас к этому времени щелкнул всеми выключателями разом, и перед приятелями во всей своей сомнительной «красе» предстало место, где им предстояло провести ближайшие шесть часов в тщетных попытках сохранить рассудок и не обмочиться от страха. На овраг выходило огромное, панорамное, от пола до потолка окно. Слева внизу зияло небольшое, аккуратное отверстие, в которое был вставлен неказистый деревянный ящик, уходящий куда-то наружу. Вход в ящик прикрывали вертикальные пластиковые жалюзи, выглядевшие так бледно и уныло, будто их позаимствовали из какого-то разорившегося офиса 90-х, где мечтали разбогатеть, но не вышло. Справа располагалась такая же, но гораздо больше и солиднее конструкция, рассчитанная на очень крупную живность.

- Проходы для кошек и для Мишки, – пояснил Паша. – Давайте клетку ко входу поближе подкатим. Чтобы в случае приказа «выпускайте зверя!» всё было быстро, без заминок, пока нас не успели разобрать на запчасти.

- И мы его выпустим? Прямо туда? – оживился Андрей, смотря на медведя с смесью страха и восторга. – Он там с ними… разберется?

- Только по команде Стаса. – Павел мотнул головой в его сторону. –Он у нас типа стратегического оружия, такого мохнатого апокалипсиса. Так-то Стас, в основном, и с кошками справляется.

Перед окном, будто в зале управления звездолётом, которому предстоит полёт в черную дыру, стояли в ряд пять рабочих мест. На каждом лежали шлемы, выглядевшие как нелепый, уродливый гибрид алюминиевой кастрюли, сварочной маски и устройства для электрошока. На втором слева, кто-то вывел кривую надпись перманентным маркером: «Садовник».

— Это мое рабочее место, – с гордостью прокомментировал Стас, поглаживая шлем, будто старого пса. –Работа не пыльная, зато душевная.

В метрах трёх от «пульта управления», на небольшом возвышении, будто ложа для почётных гостей на публичной казни, находились ещё две обособленные зоны. Слева – шесть кресел с чайником, кофеваркой и целой россыпью пепельниц, явно рассчитанных на многочасовую вечеринку. Справа – два кресла поуютнее, с телефонами, часами, отсчитывающими время, и панелью с непонятными кнопками. Павел кивнул на шесть кресел:

- Ваши царские ложи, места в первом ряду партера. Устраивайтесь поудобнее, как в дорогом театре. Через десять минут начинаем наше плановое сумасшествие. Расслабьтесь и постарайтесь получить максимум удовольствия от полного отсутствия оного.

- Пусть система прогреется, – пробурчал Стас, щёлкнув на своей панели парой массивных, серьёзных тумблеров. Что-то глубоко в стенах недовольно загудело и затрещало, словно пробуждая ото сна какого-то древнего демона, которому не понравилось, что его потревожили. – Любая работа, даже по вызову духов и укрощению теней, начинается с перекура. Так что давайте покурим в относительно спокойной обстановке.

Курили тягуче, молча, как перед расстрелом. Стас и Паша уставились в непроглядную темноту за стеклом, думая о чём-то своём, недоступном и непонятном для простых смертных. На приятелей же общая атмосфера давила всей своей сюрреалистической тяжестью. Было непонятно, чего ждать, и от этого ожидания хотелось либо закричать благим матом, либо уснуть и не просыпаться до утра. За огромным, тёмным стеклом – кромешная темнота, и были ли там сейчас овраг, деревья, или просто бесконечная чёрная пустота иного измерения, не могли сказать с уверенностью ни Андрей, ни Егор.

- Ну, ладно, хватит, – нарушил тишину Стас, с силой вдавливая окурок в пепельницу жестом палача, заканчивающего свою работу. – Пора нам, избранным дуракам, – начинать наш крестный путь. По местам, господа будущие страдальцы и свидетели конца света в миниатюре. Шоу, от которого не отвертеться, даже если очень захотеть, начинается. Всем спокойствия, которого не будет.

Все, как автоматы, управляемые невидимым режиссёром, уселись на свои места. Теперь уже Павел щёлкнул тумблерами, и помещение погрузилось в зеленоватый полумрак аварийной подсветки. Казалось, сама тьма с той стороны стекла просочилась внутрь, притаилась в углах, заползла под кресла и теперь ждёт своего часа, чтобы наброситься. Стас в последний раз оглянулся на своих гостей. В едва освещённом помещении черты его лица было не разобрать, но обоим приятелям на мгновение показалось, что он ободряюще, почти по-доброму им подмигнул. Затем резко, будто отсекая последние сомнения, отвернулся, взял свой шлем с кривой надписью «Садовник» и водрузил его на голову. Это было таким будничным и лишённым пафоса, как если бы человек надевал старое, дырявое ведро перед тем, как идти на расстрел – просто чтобы не пачкать волосы летящей грязью и не видеть лица тех, кто ведёт его на смерть.

За окном после выматывающей темноты начало происходить нечто с большой натяжкой напоминающее рассвет. Не сияющий, а какой-то уставший от самого себя рассвет, будто небо стеснялось того, что оно показывает. Минут через две установился стабильный, но от этого не менее противоестественный свет, который сложно было назвать нормальным. Это были скорее сумерки наоборот – всё видно, но так, будто на все натянули мутный целлофаном из гастронома образца 1982 года. Контуры предметов были чёткими, но одновременно призрачными, а цвета – выцветшими, грязными, землистыми, словно эту сцену снимали на старую плёнку «Свема», которую потом десять лет мочили в луже с машинным маслом за заброшенным гаражом, сушили на сквозняке и проявляли в кошачьей моче. Декорации проступили из мрака: перед глазами возник покосившийся, кривой плетень, этакая классика сельского недорода и эстетики запустения. В центре его был проход полтора метра шириной – идеальные, прямо-таки гостеприимные ворота для всего незваного, скверного и неупокоенного. И возле этого плетня, будто центральный экспонат в музее странностей и патологий, стоял Стас. Тот самый, что был двойником, аватаром, проекцией – называйте, как хотите.

Одет он был, мягко говоря, не по протоколу дипломатической встречи с потусторонним. Это был не костюм экзорциста, а шедевр постапокалиптического шика. На нём красовалась шапка-ушанка из искусственного меха, причём одно ухо торчало вверх, как у настороженного, параноидального зайца, а другое безвольно болталось, придавая образу лёгкое, но явное безумие и ветхость. Из-под расстёгнутой, засаленной фуфайки виднелась полосатая тельняшка – видимо, для поддержания морского боевого духа в условиях сухопутного ада. Брюки, видавшие виды, были заправлены в валенки, которые, казалось, не просто видали, а активно участвовали не в одной войне, причём не обязательно человеческой, а возможно, и в каких-то межвидовых. На плетне, словно грозный часовой на вышке, восседал рыжий кот с лицом сурового, видавшего всё и вся надзирателя тюрьмы строгого режима, который уже лет двадцать как устал от всей этой вашей ерунды, нарушений и попыток побега, и теперь наблюдает за происходящим, чтобы позже выписать нарушителям штраф когтями прямо в роговицу.

- А остальные-то где? – произнёс вслух Егор без надежды на вменяемый ответ.

- Пошли на разведку, плановый рейд, – как ни странно, откликнулся голос. Это говорил Стас, тот, что в шлеме. – Если кипишь начнётся они сразу материализуются. У нас тут, знаешь ли, слаженный группа. Пушистый ОМОН быстрого реагирования с функциями чистки, утилизации и морального подавления.

Стас в телогрейке (тот, что за стеклом, его двойник, клон, аватар или что это там было) тем временем неспешно, с достоинством выбравшегося на поверхность крота, вышел за плетень. Вид у него был человека, если не полностью владеющего ситуацией, то уж точно с ней смирившегося, что ситуация – это свалка на самом краю света, где даже мусор уже разложился и обрёл призрачную жизнь. Он уселся на завалинку, достал из кармана фуфайки пригоршню жареных семечек и начал их с громким щелканьем грызть, сплёвывая шелуху в сторону оврага с таким видом, будто засеивал тлен новыми ростками безумия. Он излучал спокойствие старого бомжа, ждущего автобуса на богом забытой окраине мироздания, где все маршруты отменяются произвольно, а водители – сущности с пустыми глазницами.

- Первый час обычно – томление духа и борьба с желанием уснуть, – прокомментировал со своего тёмного угла Павел, не отрывая глаз от окна, за которым, впрочем, ровным счётом ничего не происходило. – Так что, если нет возражений, предлагаю не терять время зря и попить кофейку.

Возражений, разумеется, не последовало. Андрей принялся за приготовление напитка.

- Я вот что хочу спросить, – подал голос Стас (тот, что в шлеме), – а почему кофе всегда делаешь ты, Андрей? Ни разу не видел, чтобы Егор удостоил нас таинством.

- Ему такое доверять – всё равно что дать трёхлетнему ребёнку управлять бронетранспортёром на минном поле, – пояснил Андрей. – Не обучен он этим тонкостям, обязательно что-нибудь напутает: соли насыплет вместо сахара, воду забудет включить, взорвёт кофеварку, попутно вызвав меж пространственный разлом. Он у нас больше специализируется на производстве вопросов и безвозмездном потреблении кислорода.

Егор лишь обиженно фыркнул, но вступить в полемику не решился. Так, попивая кофе и куря одну сигарету за другой они убили целый час.

- Скучища тут, – заявил Егор. – А нас пугали, расписывали ужасы, сулили встречи с нечистью. Самое страшное здесь, оказывается, – это героически бороться со сном и наблюдать, как наш уважаемый «Садовник» за стеклом методично уничтожает запас семечек. Я ожидал леденящих душу визгов, стонов и воплей, а получаю бесплатный сеанс медитации у покосившегося плетня. Разочарование.

- Не торопи события, – успокоил его Павел. – Всему своё время, как говаривали древние, пока их не съели. Скоро начнётся твой любимый сериал с продолжением. Называется «Покойники и психопаты: Хроники плетня, том II». Рейтинги просто зашкаливают.

И будто по пророческому зову, минут через пять из глубины оврага, куда, казалось, и свет-то боится заглядывать, а тени прячутся от самих себя, появилась первая фигура. Мужик. На вид –почтенные шестьдесят. Мужик как мужик: потрёпанная телогрейка, стоптанные сапоги. Если бы не один маленький штрих – трупный, землисто-серый, с зеленоватыми прожилками цвет кожи, с которым не справилась бы ни одна, даже самая профессиональная тональная основа, и объеденный кем-то кончик носа. Эта милая особенность придавала лицу выражение лёгкого, почти философского недоумения, будто он всё не мог понять, как его так угораздило, и где была в тот момент его страховка.

- Здорово, Садовник, – вежливо, даже с некоторой старомодной почтительностью, поприветствовал он, остановившись в почтительной паре шагов от плетня, как перед невидимой чертой.

- И тебе не хворать, Прокопыч, – отозвался Стас, не прекращая своего щёлканья семечек. – Присаживайся, в ногах, как говорится, правды нет.

- И то верно, чё уж там, – с грустной, покойницкой рассудительностью согласился пришелец, с лёгким хрустом присаживаясь на выступающий из земли камень напротив. – Почему бы не посидеть с уважаемым, живым, так сказать, человеком. Табачком не угостишь, а? Больно он у тебя хорош.

- А и угощу, чего уж там, – Стас, словно опытный фокусник, достал из недр фуфайки засаленный кисет и пожелтевший клочок газеты. Начался неторопливый, почти сакральный ритуал: кручение «козьей ножки» пальцами, не гнушающимися от тления, раскуривание. Тишину нарушало только противное, влажное чавканье Прокопыча, у которого, видимо, были структурные проблемы с герметичностью лица.

- Ну что нового, Прокопыч, в ваших заповедных, богоспасаемых краях? – спросил Стас, выпуская струйку едкого дыма. – Какие вести с полей вечного покоя?

- Да что у нас тут нового-то, одно и то же, рутина загробная, – махнул рукой покойник, от чего у него тревожно хрустнуло плечо. – Пингвины вот опять расплодились, сучьи дети в смокингах. Скоро, боюсь, плюнуть некуда будет в овраге, обязательно в кого-нибудь из этих наглых франтов попадёшь. Мерзотные, важные такие, клювами щёлкают, будто у них акции «Газпрома» там. Антарктиды им, видите ли, мало, потянуло на наши просторы.

- Как думаешь, сюда полезут? – поинтересовался «Садовник» с деловым видом.

- Могут и полезть, авантюристы бесстыжие, – раздумчиво, поскрипывая челюстью, произнёс Прокопыч. – Но сегодня, поди, вряд ли. Пока в стаи сбиваются, коллективный разум вырабатывают. А ты знал, кстати, интересный факт, что после смерти, если они, пингвины, праведно жили, они превращаются в осликов?

- Да что ты говоришь? Не может быть! – Стас приподнял бровь. – Чудеса, да и только. Прямо метаморфозы какие-то. Из важной птицы в упрямое, глуповатое парнокопытное. Эволюция, блин, наизнанку.

- И я о том же, диву даюсь. А видел там, дальше по оврагу, баобаб рос?

- Откуда? Я же отсюда никуда не хожу, – пожал плечами Стас. – У меня тут жёсткий график, должностная инструкция толщиной с том Ленина.

- Точно, забыл, память-то уже не та, дырявая, – Прокопыч рассмеялся, и это была его ошибка. От смеха у него с треском отвалилась нижняя челюсть, которая со звонким стуком упала прямо на колени. Он, не теряя ни капли самообладания и достоинства, ловко, одним движением, подхватил её и с пугающим хрустом, приставил на место. – Рос, говорю, баобаб. Только нет его теперь. Лошади то место присмотрели для своих игрищ, вот и подкопали корни. Грохоту было, земля тряслась.

- А чего ты этих землекопов не прогнал? – спросил Стас, делая вид, что совершенно не заметил инцидента с челюстью, будто это обычное дело, вроде чихания. – Это не дело – лошадям баобабы портить.

- А мне оно надо, в конфликт с ними вступать? – оживился Прокопыч. – Они, падлы, злопамятные, могут и до моего холмика добраться. Лежишь себе спокойно, разные мысли думаешь, а тут – бах! – снизу, из-под земли, высовывается лошадиная морда с тупой ухмылкой и начинает тебя за ноги тянуть. А у меня и при жизни-то нервы были не ахти, а сейчас и подавно, одно расстройство.

- И то верно, – с полным пониманием согласился Стас. – Сохранять нейтралитет – высшая мудрость.

Посидели, помолчали. Тишину скрашивало лишь монотонное потрескивание семечек и отдалённое, тоскливое уханье какой-то неведомой птицы.

- Ну, а твоя-то как? Зинка? – поинтересовался наконец Стас, затушив окурок о землю.

- Зинка-то? А что ей будет? – Прокопыч махнул рукой. – Ещё днём свалила куда-то. Да уж куда – понятно. Небось за бутылкой, у неё ещё со вторника пятка чесалась, верный признак. Скоро, думаю, сюда припрется скандалить. Ты уж будь человеком, постарайся её не очень обижать. Она хоть и стерва конченная и алкоголичка, но своя, родная.

- Да я что, я же не монстр, – пожал плечами Стас. – Если за плетень лезть не будет, я её пальцем не трону. Мне скандалистки-алкоголички, даже потусторонние, на фиг не сдались, своих проблем хватает. Работа у меня нервная и без того, не до воспитания чужих разложившихся жён.

— Вот за это спасибо тебе, уважуха, – Прокопыч затушил свой окурок. – Слушай, я вот всё давно спросить хотел, раз уж ты тут у нас человек подкованный, между мирами курсируешь: вот, предположим, ты пришёл в гости к малознакомому человеку. Как ты определяешь, хороший он или плохой? Есть у тебя на этот счёт метод?

- А в гости куда конкретно? – уточнил Стас, прищурившись как заправский следователь. – В частный дом, особняк, или в стандартную квартиру-муравейник, в панельную коробку?

- Ну, предположим, в квартиру. В этакую, знаешь, типовую бетонную коробочку, где соседи сверху топают, а снизу – вопят.

- Ну, это проще простого, – Стас перешел в режим лектора по житейской мудрости и выживанию в социуме. – Я тогда первым делом, под благовидным предлогом, в ванну иду, вроде как руки помыть. Чистоплотность, всё такое, цивилизованность.

- А ты их всегда моешь с улицы, что ли? – недоверчиво спросил Прокопыч.

- Зачем же всегда? – искренне удивился Стас. – Когда грязные – понятно, надо помыть, долг гражданина. А если грязь не видна невооружённым глазом, какой в этом практический смысл? Так, вода зря течёт. Но вот у малознакомых людей я первым делом всё-таки в ванну. А руки помыть – это так, социально одобряемый повод, чтобы не вызывать лишних подозрений и не выглядеть полным психопатом. Сейчас, знаешь ли, на чистоте все помешаны, как сумасшедшие: чуть что, так чуть ли не спиртом всё оттирают, зря только продукты химической промышленности переводят. Да и спирта, между прочим, сейчас не достанешь, он, типа, как наркотики, простым смертным в свободной продаже отказано. Так они, представляешь, что делают? Спиртовые салфетки продают! Одноразовые! Идиотизм в чистом виде!

- Иди ты, не может быть! – фыркнул Прокопыч. – Чтобы спирт и – нельзя? Да нас в своё время им с пелёнок поили, для дезинфекции!

- Клянусь! – воодушевился Стас, размахивая руками. – Там спирта в этих салфетках – на дохлую муху, начнёшь её выжимать – и капли не получишь, но народ, как стадо, раскупает, пачками! Реклама, понимаешь, зомбирует, промывает мозги… То ковидом пугают, то птичьим гриппом. А люди у нас доверчивые, как дети малые, вот и ведутся, скупают эту ерунду тоннами. – Стас сделал драматическую паузу. – Ну, вот, значит, я в ванную, вроде как руки помыть, а сам быстренько сканирую обстановку. И если у них там, среди всего прочего, валяются резиновые уточки, чтобы во время принятия ванны поиграться, значит, люди здесь хорошие.

- Так прямо, по уточке? Если уточка есть, то и хорошие? – Недоверчиво хмыкнул Прокопыч. – Не может быть такого примитивного критерия!

- Я тебе говорю! – настаивал Стас, тыча в воздух пальцем. – Ты хоть раз в своей жизни видел гнилого, подлого, мерзкого душонкой человека, настоящего подлеца, у которого в ванной спокойно, на полочке, валялась бы резиновая уточка? Хоть одна? Хоть раз?

- Ну… не, не видел, если честно, – задумался покойник. – Сам-то я, конечно, не в счёт, у меня ванны и в помине не было, мылись в корыте. Но вообще… нет, не припоминаю.

- То-то и оно! – торжествующе заключил Стас. – Так что уточка – это сразу маячок: люди здесь безобидные, не обременённые излишней злобой, опасаться их не стоит. Можно расслабиться и не ждать подвоха.

- Блин, – шёпотом, полным нешуточной решимости, сказал Егор, оборачиваясь к Андрею. – Это… это гениально! Вернёмся – я первым делом резиновых уточек куплю. Штук пять, нет, десять! Пусть будет запас. Чтобы наверняка, для полной защиты от подлости мира. Пусть плавают везде: в ванной, в раковине, в унитазе, в ведре для швабры. Создам критическую массу добра!

- Ну, а цвет какой у них должен быть? – допытывался Прокопыч, явно заинтригованный этой житейской методикой. – Жёлтый? Или можно любой?

- А цвет тут, брат, не важен! –отмахнулся Стас. – Главное – факт наличия! Хоть кислотно-розовая, хоть в горошек ядовито-зелёный, хоть прозрачная с голограммой и надписью «Я твоя смерть». Суть не в эстетике, а в наличии этой абсурдной глупости в циничном мире. Это как тайный знак, пароль.

- А если… если уточки нет? – почти шёпотом, боязливо спросил собеседник, будто боясь услышать страшный приговор. – Ни одной?

- Тогда, брат, всё очень и очень сложно, – пригорюнился Садовник, и его лицо вдруг стало похоже на лицо усталого врача, сообщающего родственникам плохие новости. – Тогда нужно долго присматриваться. Ведь если уточки нет, надо, как минимум, пуд соли с таким человеком съесть, и не простой, а йодированной, чтобы хоть как-то понять, что он из себя представляет. А это и время, и нервы, и колоссальный риск быть обманутым в процессе этой разведки. Уточка – это фильтр, понимаешь? Быстрый, надёжный и безотказный. Экономит кучу времени и нервных клеток, которых и так нет.

- Дела-а… – протянул Прокопыч, покачивая головой. – Ну и методичка у тебя, наука целая. Я вот ещё что спросить хотел, раз уж разговор такой душевный пошёл…

- Нет, – отрезал Стас, внезапно став непроницаемым и непреклонным, как гранитная скала на пути потока глупостей. – Нельзя.

- Да что «нет»-то?! – взвился Прокопыч. – Дай договорить, я ведь даже не начал!

- Да я знаю уже наизусть, всю твою заезженную пластинку, – с бесконечной усталостью сказал Стас. – Заведёшь свою шарманку: «Дай, мол, Садовник, хоть одним глазком посмотреть, какая она, ваша реальность». Так вот я тебе сразу, чтобы время не тратить, говорю – нет. И не проси. Не для вашего брата тот мир. Тебя же мой рыжий надзиратель, – он кивнул на кота, который только медленно, лениво прищурил один глаз, будто прицеливаясь, – в мелкие клочья исполосует, только сунешься за черту. Он и для нас-то, живых, слишком реальный, жёсткий и часто бестолковый. А для вас – это чистый яд, распад, окончательный конец даже того немногого, что у вас осталось.

- Тоже мне друг нашёлся, – обиженно, сварливо пробурчал старик. – Сидим тут, общаемся по-человечески, по душам, а он – «нет», да «нельзя». Эх, Садовник, Садовник… скупердяй ты.

Так они и сидели, застыв в немом, но красноречивом диалоге двух диаметрально противоположных вселенных: один – живое воплощение расслабленного, почти трансового пофигизма, будто только что вышел, потягиваясь, из лучшего массажного салона, где ему не только кости вправили, но и душу погладили. А другой – скукожившийся, нахохлившийся, съёжившийся комок дрожащих нервов, похожий на мокрую, обиженную на весь белый свет и конкретно на этого идиота рядом курицу, которую только что окунули в прорубь и лишили последнего зёрнышка. Сидели они пока тягучую, гнетущую тишину не разорвал – нет, не разорвал, а медленно, с сладострастным наслаждением, поскреб, как пенопластом по стеклу, – женский голос. Звук, от которого даже у каменных големов зашевелились бы в стыках известковые отложения, а у медных статуй потекли бы слезы ржавчины.

– Зинка! – встрепенулся Прокопыч. Его полуразобранное тело совершило резкое движение, которое у живых, полных надежд людей ассоциируется с безудержной радостью, а здесь, в этом контексте, больше напоминало болезненный спазм в давно сгнившем мускуле.

– Она, –констатировал Стас, истинный мастер многофункционального огорчения и раздражения. – Ты бы сделал ноги отсюда, причём побыстрее, пока она нас не застукала. Наши задушевные беседы про тлен, сухожилия и метафизику червей бесят её хуже, чем стойкая плесень на любимой, когда-то шёлковой кофточке. Баба, чего уж там скрывать, ревнивая.

– И то верно, чё уж, – безропотно, с мудростью, до которой живые доживают лишь к глубокой пенсии, а мертвые – к тому славному моменту, когда черви начинают считать их рёбра своим постоянным домом и прописывают там регистрацию, согласился старик. – Ладно, Садовник, будь здоров. Эх, чертяка, никогда по-человечески, по душам, не поболтаешь. Вечно какая-то муть, как чёрт из табакерки, влезет, будь то живые, мертвые или неопределившиеся на тот момент личности.

– Давай, еще как-нибудь пересечёмся. Если, конечно, тебя норные лошади до того в экологически чистый компост не превратят, – бросил ему вдогонку Стас с дружеской, почти братской заботой.

И Прокопыч, вспомнив, видимо, лучшие годы своего разложения, затрусил прочь с резвостью, достойной иного, куда более целого состояния плоти. Вскоре из сизого, плотного сумрака, материализовалась и сама обладательница этого голоса. Была ли Зинка красавицей при жизни? Сейчас на этот вопрос мог бы ответить разве что очень смелый, очень пьяный или уже окончательно мёртвый археолог с извращённым вкусом. По сравнению с Прокопычем, который держался относительно молодцом, она была подлинным шедевром тлена, вершиной разложения. Один её глаз, словно сбежавший из тюрьмы черепа малолетний преступник, болтался на какой-то жилистой, подозрительной нитке, смотря вбок с безумным, независимым выражением полного пофигизма. Зинка, без прелюдий, перешла в психическую атаку:

– Чего расселся тут, как монумент собственной тупости и бесполезности, козёл похотливый? А ну-ка, брысь отсюда, не загораживай проход порядочной женщине, которая просто хочет немного развеяться, глотнуть свободы в этом захолустье!

– Да успокой ты свои бушующие гормоны, Зинаида, – тяжело, будто объяснял теорию относительности неадекватному шимпанзе с гранатой, вздохнул Стас. – Ну, выпила, бывает, с кем не случается, перебрала чуть-чуть с формалином или чем ты там обычно консервируешь остатки сознания, я понимаю, сочувствую. Но марку-то держать надо, не опускаться же до состояния немытой швабры! Ты же, вроде как, женщина культурная, из тех, что даже в гробу маникюр и намёк на талию стараются сохранить до последнего.

– А ты мне тут зубы не заговаривай, сопляк несмышлёный! – рявкнула она, и болтающийся глаз закачался с такой особой выразительностью, что, казалось, вот-вот выскочит и укатится в овраг, чтобы жить своей, свободной жизнью. – Нашелся учитель жизни! Что мне делать и где гулять, я сама, своим собственным умом решаю! У меня, между прочим, и мужик есть, и статус, и положение в обществе! – Тут она с гордым видом попыталась выпятить грудь, которую местные черви уже основательно распробовали на предмет обеда и внесли в список своих. – Не то, что некоторые одинокие, никому не нужные лузеры! А может, ты онанист, а? Признавайся! Ни разу тебя в приличной компании дам не видели! Признавайся, наверное, втихаря, Дуньку Кулакову наяриваешь? Предпочитая бюджетный вариант?

– Зинаида! – взревел Стас, и его лицо приобрело густой, багровый оттенок. Оказалось, даже у полупризрачных сущностей, давно забывших, что такое кровь, могут быть свои, уникальные формы покраснения от бессильной, клокочущей ярости.

– Не ори на меня, псих недоделанный! Я ласку люблю! – огрызнулась она, и болтающийся глаз завибрировал от возмущения. – И, для твоего сведения мне уже почти двадцать лет! Совсем юная девица! – соврала она, уменьшив свой истинный возраст раза в три, с наглостью, достойной опытного политика на горячих выборах. – А теперь, сделай одолжение, растворись! Дай женщине пройти к её светлому будущему, свободе и прочим прелестям, которые ты здесь, как жадный, цепной пес, охраняешь, будто золотой запас!

– Остынь, девица красная, уже сказал – не пройти тебе туда. Это не курорт, а ты не по путёвке, – устало прошептал Стас, потирая переносицу.

– Ну, смотри, заморыш, – прошипела она с ледяной, сладковатой сладостью. – Пожалеешь.

И, сунув в рот пальцы, изъеденные не столько беспощадным временем, сколько вечным, хроническим недовольством всем на свете, она издала свист. У Егора и Андрея в ушах зазвенело так интенсивно, будто там устроили бой курантов из хрустальных стаканов, которые бились друг о друга в припадке безумия.

Первоначальный эффект, однако, был не совсем тем, на который так самоуверенно рассчитывала амазонка тлена и скандала. Первыми из тёмного, зияющего провала оврага, словно испуганные демоны самого мелкого, ничтожного пошиба, выскочили три кошки. Они пронеслись к проходу со скоростью, немыслимой для обычных, земных животных, с взглядами, полными неразбавленного экзистенциального ужаса перед перспективой опоздать на самое интересное. Рыжий кот, до этого наблюдавший за происходящим с философским, стоическим спокойствием античного мудреца на заборе, спрыгнул и присоединился к ним с красноречивым невербальным посылом: «ага, опять эта дура Зинка начала свой концерт, сейчас будет мясо».

За кошками, с небольшой, театральной паузой, словно нехотя, со скрипом выдавливаясь из невидимой, тесной трубы в нашу реальность, из оврага начали появляться фигуры. Разной степени сохранности, разной стадии художественного разложения, но все, как на подбор, исключительно мужского пола. Демократичное, пёстрое общество покойников: тут и относительно свежий «новичок», еще пахнущий землёй и формальдегидом, и классический «скелет в живописных лохмотьях», и настоящий шедевр абстрактного искусства под названием «что это, кажется, когда-то было человеком, но сейчас сложно сказать». Народу набралось штук пятьдесят, не меньше – целый митинг недовольных умерших.

– Ну и вонь, наверное, стоит там, – не удержался от жизненного комментария Егор, рефлекторно зажимая нос в предчувствии того, что запах вот-вот просочится сквозь стекло.

– Ну, чего ты устроила, Зинаида вакханалию? – попытался взять ситуацию в свои руки Стас, жестом опытного, видавшего виды укротителя диких, но очень вонючих зверей. – Сама покоя не знаешь и весь тихий, спокойный контингент баламутишь. Иди к Прокопычу, он тебя, пьяную, ждёт-не дождётся, скучает по твоему милому обществу.

– И пойду! Обязательно пойду! Вот только дорогу проторю! Грудью! Тебя, ирода могильного, в сторону отшвырну, суженного своего найду и подарю ему весь мир на блюдечке с голубой каёмочкой! Люблю я его, понимаешь, дурень? И подарок хочу сделать достойный, царский! Эй, братва! Слышите? Мочи этого вышибалу! Кишкодёрника! Тоже мне, привратник у ворот рая нашёлся, с ключами от помойки!

Стас, с театральным, многострадальным вздохом обречённости, поднялся с лавки. Движение было медленным, уставшим, но в нём чувствовалась практика и глубокая, непреходящая грусть. Он засунул руку за голенище своего валенка, из которого, казалось, можно было достать что угодно – от пачки мятых «Беломор» до святого Грааля или, на худой конец, инструкции по сборке метафизического конструктора, – и извлёк киянку. Не алебарду, не меч-кладенец, не плазменную пушку, а простую, деревянную, потёртую киянку. Один её вид заставил всю толпу мертвецов синхронно отпрянуть. Казалось, по их останкам пробежала волна виртуальных мурашек – там, где кожа ещё хоть как-то держалась за кости.

– А ну-ка, прекратите немедленно, это жалкое цирковое представление для слабоумных! – рявкнул он, и голос его приобрёл металлические, не терпящие возражений нотки. – Разойдись, народ, по домам, вернее, по могилам! Концерт отменяется! Дискотека не состоится! Все ночные клубы уже закрыты на вечный карантин!

И началось великое словесное противостояние. Стас развернул перед ними словесный гобелен такой немыслимой, витиеватой убедительности, что ему бы позавидовал любой прожжённый продавец элитных, мраморных надгробий с золотыми буквами. Он не угрожал напрямую – он мастерски разочаровывал, лишал иллюзий, выбивал почву из-под и без того шатких ног. Он рисовал в красках картины того самого «светлого царства», куда они так стремились, как мотыльки на тухлый свет. Это был не рай, о нет, даже близко не рай. Это было нечто среднее между бесконечной, душной очередью в самом унылом МФЦ вселенной и испытательным полигоном для нового химического оружия скуки и бюрократии.

– Чего лезете на рожон? – убеждал он, разводя руками, в которых мирно, но грозно покоилась та самая киянка. – Там же делать нефиг! Ни тебе уютных лавочек, чтобы посидеть и с философским видом посмотреть, как разлагаются другие, менее удачливые покойники. Ни магазинчика «Всё для усопшего» – где продают гвоздики для выпавших глаз, попкорн для скучающих червей и полироль для костей. Сплошная, душа выматывающая бюрократия: анкеты в трёх экземплярах, справки о небытии из палаты мер и весов, квитанции об уплате космических пошлин за переход в неопределённое состояние. Встретят вас не пухлые херувимы с золотыми арфами, а уставшие ребята в потрёпанных костюмах химзащиты, с лицами, как у бухгалтеров в конце квартала при аудите. Обольют вас дезинфектантом, пахнущим дешёвым хлором, и отправят на карантин в вечность, в одиночную камеру небытия. Это про огнемёты я еще молчу – это у них не наказание, а, понимаешь, приветственный ритуал для особо настойчивых, невоспитанных гостей, типа вас!

Он доказывал, разглагольствовал, убеждал, что здесь, в их милом, уютном, слегка душноватом овраге, – идеальные, курортные условия для вечного отдыха. Общество себе подобных (никакой дискриминации по цвету костей!), вечные, щадящие сумерки (никогда не обгорят остатки кожи и не выцветет последняя рубашка!), развлечения на любой вкус (можно пугать заблудших грибников, пуская изо рта зелёный туман, или с умилением наблюдать, как плесень цветёт сложными узорами, достойными музея современного искусства). А бунтуют они, по его профессиональному мнению, исключительно от скуки и глупости, наслушавшись «истеричных, речей взбалмошной бабы, у которой в заднице застряло не просто шило – там целая персональная мастерская «Умелые руки» с полным набором инструментов, включая паяльник и дрель!»

Пока он вёл эту душеспасительную лекцию, один из мертвецов, видимо, плохо усваивавший сложные метафоры про огнемёты и МФЦ, решил перейти от слов к действиям. Он подобрался с фланга и кинулся на Стаса. Не с боевым рёвом, а с деловым хрипом. Он не кусался – челюсти уже плохо смыкались и в целом были не в том состоянии – а просто вцепился в рукав засаленной, пропахшей табаком телогрейки и отчаянно рванул на себя. Раздался звук. Р-р-раз! От плеча до локтя зияла внушительная щель, из которой торчала серая, видавшая виды, комковатая вата.

Стас посмотрел сначала на свежую дыру. Потом перевёл взгляд на виновника торжества. Потом снова, с отчаянием, на дыру. На его лице проплыли густые тени всех возможных чувств: досада, усталость, раздражение и глубокая печаль о бренности всего сущего, даже такой дерьмовой, но родной одежды.

– Ё-моё… Вот же чёрт… – выдохнул он с интонацией человека, у которого отняли последнюю радость. – Ну вот, спасибо, герой. И где я теперь, интересно, иголку с ниткой найду? У Прокопыча попросить? Да у него пальцы осыпаются, как сухое печенье «курабье», он узел-то завязать не может.

Мертвец, окрылённый мелкой победой, и не думал останавливаться на достигнутом. Он лихо отпрыгнул, принял карикатурно-боевую, клоунскую стойку и приготовился к решительному рывку, явно нацелившись уже на что-то более важное, например, на пока ещё целую штанину.

Но он, в своём посмертном упоении, не учёл одного простого факта: у местной, специфической администрации есть не только словесные увещевания и грустные взгляды, но и система ПВО высшей, категории «люкс» и «не шути».

Четыре кошки, до этого наблюдавшее за происходящим с отстранённым интересом, вдруг пришли в движение. Без предупреждающего шипения, без вздыбленной шерсти. Сама тень вокруг них словно сгустилась, вытянулась в острые лезвия. Их когти в восприятии зрителей выросли, стали огромными. Не физически, конечно, но в ауре угрозы они стали длиннее самурайских катаны, острее скальпелей нейрохирурга-виртуоза. Казалось, ими можно было не только резать плоть и кость, но и подстригать атомы.

Эффект был по-своему красивым в своей жестокости. Это была не атака, а чистка пространства. Лохмотья? Превращены в мелкое конфетти. Гнилая плоть? Разрезана, как утренний туман лучом солнца. Кости? Хруст ломающихся рёбер и позвоночника звучал приглушённо, как хруст упаковки сухих спагетти под колёсами асфальтового катка. Одно мгновение – и от недавнего «энтузиаста» осталась лишь аккуратная, компактная кучка мусора и чудесным образом уцелевшая голова. Она откатилась в сторону, её глаза смотрели в потолок мироздания с выражением глубочайшего удивления и недоумения: «И это всё? Серьёзно? Весь мой путь, вся моя загробная карьера – и вот такой финал?»

Стас неспешно подошёл, наклонился, заглянул в эти глаза и покачал головой с видом строгого, но по-своему справедливого учителя, уставшего от вечных ошибок двоечников.

– Ах ты, горе луковое … – запричитал он без тени настоящего, живого сочувствия, с одной лишь профессиональной досадой. – Я же предупреждал – не суйся! Матом крыл, киянкой воздух молотил! И кто теперь, спрашивается, виноват? Я? Пушистые санитары? Нет, ты сам, дружок-пирожок напросился. А теперь вот – голову без тела имеем. Беспорядок, нарушение целостности останков, да и просто неэстетично.

Он обернулся к притихшей толпе, разводя руками в красноречивом, почти отчаянном жесте «ну что вы, идиоты, наделали?».

– Вы вообще в курсе, в курсе ли, что теперь будет с этим «объектом»? Голове без тела тут не положено находиться! Это же наглая пригласительная для всяких местных гопников-некрофилов и хулиганов потусторонних! Придут, будут ей в футбол гонять, на палку наткнут и над забором выставят – огородное пугало нового поколения! А то и в кёрлинг возьмут – «камень» с человеческим лицом для особой жути! Вы хотите для своего бывшего товарища такой позорной, унизительной участи? Нет? Я о том же. Придётся, значит, доводить до логического завершения. Социальная ответственность перед обществом разложения.

И, с деловитой бесстрастностью дворника, убирающего с детской площадки ржавый шприц, он подошёл к удивлённой, одинокой голове и несильно, но точно приложился киянкой. Звук был сочным, как если бы с десятого этажа прямо на асфальт шлёпнулся перезрелый, крупный арбуз сорта «Идиотская Надежда». Голова не разбилась вдребезги – она лопнула, разлетевшись на несколько крупных, скользких, мокрых сегментов, которые раскатились в разные стороны метров на пять. Один такой «сувенирный кусочек», часть черепа с клоком грязных волос, подкатился к самым ногам переднего ряда зрителей, как неуместный, жуткий подарок.

Эффект был не просто отрезвляющим. Он был глубоко педагогическим в жёстком стиле «спартанского воспитания». В толпе произошла всеобщая социальная реформация и переоценка ценностей. Половина, самые благоразумные (или самые отъявленные трусы), посмотрели на эти неаппетитные осколки, потом на бесстрастное, каменное лицо Стаса, потом на кошек, которые уже облизывали лапы с видом гурманов, только что попробовавших не очень свежий, но пикантный паштет, и молча развернулись. Их спина кричала без слов: «Всё понятно, не держите, мы уже уходим, даже бежим. Жить хочется. Пусть и в таком гниющем виде.»

Но оставшаяся, упрямая половина была совсем иной закваски. Ожесточённой, обкуренной местной мистической дрянью, пропитанной ядом зинкиных истеричных речей, упёртой, как старые пробки в канализации преисподни. С ними Стас вёл нудную, изматывающую «профилактическую беседу» ещё долгих четыре часа, временно перевоплотившись в ведущего самого депрессивного ток-шоу «Пусть говорят. Спецвыпуск: Загробный мир. Тема: «Киянка – инструмент мирного садовника или орудие подавления инакомыслия в условиях тотального тлена?».

Его аргументы, по мере усталости, становились всё изощрённее, циничнее и отчаяннее: «Вам там, за той чертой, интернета не дадут! Только пыльная подшивка газеты «Вечность» за 1562 год, где одни некрологи да указы о повышении налога на воздух!», «Вы же даже толком, со вкусом вонять уже не можете – какие из вас бунтари? Вы – тихий, неприятный запашок в сыром углу, не более!», «Да вас там, дурачков, на удобрения пустят, в лучшем случае, а вы тут о каком-то светлом царстве мечтаете! Вы – будущий, бесплатный компост для роз, осознайте же, наконец, эту простую истину!». В ответ он ловил хриплые выкрики: «Фашист!», «Сатрап кровавый!», «Консерватор, цепляющийся за прогнивший статус-кво разложения!» и такой плотный, многоэтажный, витиеватый поток мата, что казалось, сам воздух начинал морщиться, коробиться и скрипеть от нецензурной тяжести и немыслимой концентрации ругательств.

Ещё пятерых особо рьяных, несговорчивых спорщиков пришлось «упокоить» – это был местный, мягкий эвфемизм, означавший бережное превращение в пыль, мелкие щепки и ассорти из костной муки. Киянку они, конечно, боялись панически, это факт. Но их местная, так называемая «жизнь» была настолько невыносимой, что даже небытие от удара киянкой казалось если не освобождением, то хотя бы запоминающимся событием в их унылой вечности. Они шли на это почти с надеждой, как дети на опасный, но захватывающий аттракцион.

Наконец, когда голос Стаса стал похож на скрип несмазанной, ржавой двери, а от некогда грозной толпы осталась лишь пара самых упорных, но уже беззубых (в прямом и переносном смысле) крикунов, те, пошаркав ногами, нехотя, с бурчанием отползли обратно в свою мглу. Наступила тишина. Минут двадцать ничего не происходило. Кошки свернулись клубками и дремали, лишь кончики их хвостов мелко подёргивались.

И тут, дико и нелепо, зазвенел будильник. Обычный, бытовой, противный звук электронного звонка из дешёвого магазина. Он был настолько чужеродным, настолько нереально нормальным в этом коконе безумия, что Андрей и Егор, уже глубоко впавшие в состояние овощного, апатичного ступора, дернулись на своих местах синхронно, будто их одновременно ткнули в почки раскалённой кочергой. Сердца, давно забывшие свой нормальный ритм за шесть часов беспрерывного кошмара, заколотились, сбрасывая ледяное оцепенение и пытаясь выпрыгнуть из груди.

Стас медленно снял шлем. Он посмотрел на часы, потом перевёл взгляд на приятелей – взгляд существа, только что отпахавшего смену на безумном заводе абсурда.

– Ну, вот… собственно, и всё, – проскрипел он. – Трудовой день официально окончен. Карнавал ужасов завершился. Всем огромное спасибо за внимание и терпение. Выжившим зрителям – мои искренние, хоть и несколько запоздалые, поздравления. Особый респект и уважуха тем стойким оловянным солдатикам, кто не обосрался от страха. А теперь – все на свежий воздух.

Друзья перевели взгляд на огромное панорамное окно. Там, где только что был сумеречный, инфернальный пейзаж с плетнём, зловещим оврагом и полупрозрачными тенями, теперь царила обычная, почти уютная ночная тьма. Никаких спецэффектов, никакой глубины, никакой другой реальности – просто чёрный, плоский, безжизненный прямоугольник стекла. Даже кошки, потягиваясь, вздохнули с явным, почти человеческим облегчением. Мишка в клетке мирно, как младенец, посапывал, похрапывая во сне о бочках сладкого мёда и небесных тюленях. Казалось, помещение выдохнуло, сдулось, сникло, превратившись из напряжённого аванпоста на хрупкой границе миров обратно в просто странный дом с одним большим, ни к чему не ведущим окном. Шоу, длиной в целую маленькую, но насыщенную вечность, наконец-то закончилось. До следующего раза.

Глава 6 Четвертый день. Посидим поокаем

Глава 6 Четвертый день. Посидим поокаем

Андрей проснулся, если это, конечно, можно было назвать «проснулся» — скорее, это походило на катастрофический сбой системы после попытки запуститься в реальность, которая явно оказалась отозванной с рынка за вопиющую непригодность к эксплуатации. Физиологически — да, формальности соблюдены: веки, эти жалкие, предательские заслонки, поднялись, впустив в черепную коробку свет дня. А сознание, эта медлительная субстанция, ответственная за иллюзию осмысленности бытия, явно отстало от графика, опоздало на собственные похороны и теперь безнадёжно пыталось догнать катафалк, спотыкаясь о собственные же ноги и матерясь нецензурными, словами. Оно, бедняга, валялось где-то под кроватью, в пыли, среди потерянных носков и растоптанных иллюзий, тихо постанывая и вымаливая ещё пять минут сладкого, беспробудного небытия. Да в жопу пять минут — пять столетий! Вечность, блин, подавай, с оливой и лимончиком! И бесплатным проездным в нирвану!

А причина этого кошмарного состояния была банальна, как удар ржавой лопатой по неподготовленному лбу с намёком на личное: пять утра. Они, эти исследователи паранормального дерьма, угомонились, наконец, только к этому часу, когда порядочные призраки уже ложатся спать, а у нормальных людей начинается фаза быстрого сна, полная неги, а не коллективных галлюцинаций, достойных психоделического трипа подпольного хиппи с просроченным ЛСД. Пока они ночью, словно крайне депрессивные сапёры, выковыривали друг друга из тесного домика собственных страхов, пока курили на веранде, глядя в чёрную, густую, как совесть федерального бюрократа, мглу, пока с поникшими плечами, сдались и признали, что спать, черт побери, всё-таки надо… Итог – утро, начавшееся в обед, с чувством, будто тебя не разбудили, а эксгумировали для повторной аутопсии, которую проводят слепые студенты-медики на спор.

Странно, но даже с Егором, своим напарником по этому весёлому цирку ужаса, он события ночи не обсуждал. Не то что со старожилами, этими ветеранами психологического фронта, для которых ночной кошмар — это просто вторник, а четверг — день отчёта перед психиатром, который сам уже давно пьёт валерьянку пузырьками и шепчет «господи, и за что мне это?». Мозг, видимо, выдал ему индульгенцию на молчание, требуя тайм-аута не для анализа, а для банальной, примитивной генерации первичных эмоций. От шока до интеллигентного недоумения – для такого технологического процесса требовался полноценный техперерыв, желательно с пивом, транквилизаторами и полным забвением в стиле «что это было и за чей счёт будет банкет? И можно ли вместо банкета сразу кремацию?».

Сделав почти шекспировское предположение, что Стас уже если не бодрствует в стиле «жаворонка», то хотя бы физически принял вертикальное положение (горизонтальное после такой ночи грозило провалиться прямиком в кому, из которой выходят только под новым именем, с новыми фобиями и любовью к вязанию крючком саванов для кукол), Андрей сварганил кофе. Не просто кофе, а некий коричневый эликсир отчаяния, напиток самоубийц в отсроченном режиме, с пеной, похожей на предсмертные хрипы. С двумя кружками, движимый не столько альтруизмом, сколько жгучим желанием увидеть хоть одно адекватное человеческое лицо, не искажённое гримасой ужаса или пустотой экзистенциальной безысходности, он вышел на улицу. И о, чудо! Дедуктивный метод Шерлока-Холмса-в-пижаме не подвёл: Стас уже восседал в кресле. Не просто сидел, а именно восседал, с видом буддийского монаха, который не только удачно помедитировал над бездной собственного ничтожества, но и заодно просветлился насчёт того, где лежат его потерянные носки, куда делась юношеская вера в будущее и почему налоговая всё ещё пишет ему письма счастья, которые пахнут тленом и судебными приставами.

— О, — произнёс Стас с благоговением, достойным встречи мощей или последней пачки сигарет перед закрытием, увидев кружки. — Спасибо за напиток. Спаситель мой, гуру кофеиновой нирваны. Но вот ведь незадача-то: привык к твоему кофе, впал в зависимость — что буду делать, когда вы меня, птенцы неокрепшие, покинете, улетев на крыльях карьерного роста или в панике от увиденного? Отвыкать через боль, страдания и ломку, как от всего по-настоящему хорошего и разрушительного в этой жизни. Как от героина, веры в человечество или иллюзии, что начальство тебя ценит. Это же целая драма в трёх актах с предсмертной запиской вместо эпилога.

— Сам будешь варить, — брякнул Андрей, предлагая самый логичный и бездушный, как инструкция по сборке атомной бомбы для домашнего использования, выход из ситуации.

— Это не то! Это предательство самой сути! — воскликнул Стас, принимая кружку как священный грааль, найденный на свалке. — Здесь чувствуется неповторимый авторский подход, если хотите, отпечаток экзистенциального кризиса в каждой молекуле! Такое ощущение, что процесс его приготовления для тебя — некий священный акт. Или, — прищурился он, как сыщик, раскрывший главную тайну мироздания, — ты просто в него всю свою экзистенциальную тоску, как закваску, замешиваешь? Кофе-депрессо, так сказать? Эспрессо для тех, кому уже всё равно, двойной для тех, кто уже мёртв внутри, а тройной — для тех, кто уже успел разложиться и даже написать завещание грибкам?

— Что сегодня делать будем? — Андрей предпочёл перейти к практическим вопросам, ибо философствовать о кофе с человеком, видевшим полночный овраг во всей его сюрреалистической красе, было равносильно обсуждению квантовой физики с тараканом, причём мёртвым, и высушенным в гербарий между страницами учебника по матану.

— А вот сейчас, — Стас сделал глоток с видом дегустатора ядов, — взбодримся этим нектаром уныния и займёмся богоугодным, практически святой работой. Надо убраться после вчерашнего. Негоже на новое дежурство заступать, пока следы прошлого, как улики преступления, не смыли в небытие. Гигиена — прежде всего! Даже если твоё «прошлое» — это паранормальная похабщина, от которой у Фрейда случилась бы истерика, а у экзорциста — профессиональный восторг и немедленное желание повысить расценки втридорога, а заодно и застраховать жизнь от нервного срыва.

— Это что, — спросил Андрей с долей детской надежды, — ритуал? Очищения? Чтобы они… не прилипли?

— Ритуал… — Стас задумчиво растянул слово, словно пробуя его на вкус. — Словечко-то какое подобрал. Или недавнее наблюдение за нашими теневыми, неоплаченными покойничками навеяло? Нет, дружок. Заблуждаешься. Это не ритуал. Это — стерилизация. Бардак я не люблю в принципе. А уж бардак, который потенциально может на меня психически воздействовать, вызывая приступы беспричинного страха, желание пересчитать все песчинки в радиусе километра или завывать на луну, я не люблю категорически. Это как убрать труп после вечеринки — неприятно, но необходимо, чтобы не воняло и новых гостей не отпугивало. Так что вперёд, с песней о светлом будущем и мокрой тряпкой в дрожащих руках! Боевой гимн уборщика-экзорциста!

Допив кофе (Стас — с благоговением адепта, Андрей — с чувством тяжкого долга и лёгкой изжоги, предвестницы язвы, которая обещала стать ему верной спутницей до гроба), они двинулись к месту вчерашнего дежурства. Андрей с опаской, достойной сапёра, у которого отняли щуп и дали в руки погремушку, покосился на окно, за которым скрывался… овраг. И что же? Ничего. Овраг как овраг. Банальное углубление в земле, поросшее сверху деревьями, будто природа, слегка смущённая, попыталась прикрыть это срамное, геологическое место. Таких оврагов в жизни Андрей видел — да сотни, если не тысячи! Правда, обычно они не обладали склонностью по ночам устраивать светомузыкальные шоу с привидениями в главной роли и бесплатным сеансом групповой терапии с погружением в коллективное бессознательное. Днём, видимо, включался режим жёсткой экономии. Бюджет на спецэффекты исчерпан, монстры ушли в отгул, пора отдыхать и копить силы для нового вечера безумия. Типа отпуск у воплощённого ужаса, с путёвкой в никуда.

— Ты сильно не волнуйся и не выдыхай раньше времени, — поймав его взгляд, полный недоумения, успокоил Стас, словно опытный гид в парке аттракционов ужасов, где от посетителей требуют расписку о вменяемости и завещание. — Он обычно так и выглядит. До десяти вечера, как порядочный, воспитанный монстр, свою истинную сущность скромно придерживает. Приличия, все дела, светский этикет. Словно ждёт, когда дети лягут спать, а взрослые достаточно расслабятся, чтобы начать безумный праздник непослушания для избранных. Для таких конченых идиотов, как мы. Привилегированный доступ, блин. Как в клуб для мазохистов, только без членских взносов и с более яркой световой программой.

— А ты в реальности, там, внизу… бывал? — спросил Андрей, с трудом представляя Стаса, этого скептика в трениках, прогуливающимся по этому месту, которое ночью источало неразбавленный ужас, как дешёвый парфюм.

— Да, — кивнул Стас с лёгкой ностальгией, будто вспоминал поход в опасный, но увлекательный турпоход, закончившийся тремя случаями психоза и одним добровольным заточением в монастырь. — Ходил как-то. Не знаю, чего меня туда понесло — видимо, то же самое неодолимое чувство, которое отправляет котов на свидание с предками из окна девятого этажа или людей — комментировать политику в соцсетях в три часа ночи. Чистый мазохизм. Без подготовки, конечно, стремновато, ощущения — на пятёрку с тремя плюсами. Местность не располагает к пикникам и медитациям. Но я ведь уже года два как наблюдал этот хренов овраг во всей его полнолунной красе. Так что при дневном свете он производит впечатление… скучного оврага. Ну, знаешь, депрессивного, как лысина или понедельник. Вам, птенцам, конечно, рано туда соваться — психика неокрепшая, мирок хрустальный, иллюзии ещё целы. А вот полгодика подежурите со мной, насмотритесь на его ночные выкрутасы до тошноты — будете по нему как по проспекту гулять. С бронежилетом из суеверий, с криком «мама!» на устах и с полными штанами, но всё же. Привычка, блин, страшная сила. Даже к апокалипсису можно привыкнуть, если он по расписанию.

— От него… что, глюки исходят? Прямо так, физически? Как радиация или вонь? — допытывался Андрей, пытаясь натянуть рациональную схему на иррациональный ужас, как презерватив на ананас, в полной темноте и с завязанными глазами.

— По-разному, мой юный падаван, — философски, с видом Конфуция у разбитого корыта, заметил Стас, тщательно протирая стол, будто с него нужно было стереть не пыль, а следы, оставленные потусторонними сущностями с дурным вкусом. — Всё зависит от челов… тьфу, черт, от наблюдателя! Кто чего в подсознании прячет, тот то и получает на выходе. В формате ультра-4D, с полным тактильным, обонятельным и эмоциональным погружением. Без попкорна, увы, зато с гарантированным комплексом жертвы и стойким чувством, что твою жизнь списали в утиль. Из оврага, кстати, вышел бы отличный, хотя и радикальный, психотерапевт. Типа: «Дорогой клиент, имей мужество взглянуть в лицо своим страхам! Прямо сейчас!» А потом — бац! — и вываливает их все на беднягу в виде танцующих скелетов, вопящих младенцев или живых, шевелящихся воспоминаний о несданной в институте сессии. Очень наглядно. Правда, после такого «прорывного сеанса» процентов семьдесят клиентов сразу, без паузы на аплодисменты, переквалифицируются в хронические пациенты психушки. Первые полгода, как правило, проводят в мягкой, уютной комнате, художественно пристёгнутые к койке и напевая детские песенки задом наперёд. Очень терапевтично. Прогресс налицо, как синяк под глазом после мудрого совета «успокойся».

Так, за непринуждённой, почти душевной беседой о тонкостях психического здоровья и преимуществах стерильности перед лицом запредельного, они протёрли всю мебель, выкинули гору окурков (немые свидетельства ночных, тщетных попыток успокоить расшатанные нервы никотином) и помыли полы (смывая возможные, гипотетические следы потусторонних сущностей или просто бытовую грязь — а какая, спрашивается, в этой ситуации разница? И то, и то в конечном итоге приводит к грязной швабре и ощущению, что все твои усилия — это попытка вычерпать океан чайной ложкой, и ложка-то дырявая).

— Ну вот, — удовлетворённо, с видом полководца после выигранной битвы, констатировал Стас, осматривая вымытое помещение. — К вечернему дежурству всё готово. Чистота — залог… не безопасности, конечно (здесь смешно даже такое предполагать), но хотя бы зыбкой, хрупкой иллюзии контроля. Иллюзия — это лучше, чем ничего. Это как плацебо, только от безумия, и действует ровно до первого же серьёзного глюка. А теперь, по стародавней и мудрой примете всех, кто выжил после контакта с необъяснимым, это место необходимо обкурить. Пойдём на относительно не отравленный страхом воздух, совершим акт очищения. Ритуал — он такой, требовательный, всегда требует жертвоприношений. В нашем, просвещённом случае, — легочным эпителием и остатками здоровья. Здоровье лёгких в обмен на призрачное спокойствие духа — более-менее честный обмен.

Вернувшись на веранду, они устроились поудобнее, как два ветерана на заслуженном отдыхе, прикуривая сигареты с торжественностью жрецов, возжигающих благовония перед капищем, которое вот-вот с них потребует свежее сердце на блюде.

— Я вот что хотел спросить, — начал Андрей, выпуская колечко дыма в сторону оврага. — А Павел… во время дежурства что делает?

— Пашка-то? — Стас усмехнулся, и в его усмешке было что-то горькое и тёплое одновременно, как глинтвейн на похоронах близкого друга, который сам напросился. — Он у нас — последний, аргумент с необратимыми последствиями. Апелляция не предусмотрена. Если Мишка, не справится со своей работой (а он, между нами, часто нервничает, прям как дипломированный психолог перед аудиторией социопатов с острыми предметами), и похабщина из того, что мы называем «виртуальным миром», полезет наружу, вылезая из оврага… вот тогда в дело вступит Павел. Он отдаст команду. И часть его бойцов, этих суровых ангелов-хранителей с калашниковыми вместо арф, начнёт поливать всё здесь, включая нас, любимых, щедрой, свинцовой благодатью. А другая в это время будет готовить тоннель к эффектному взрыву. Гуманизм, понимаешь ли, в чистом, почти стерильном виде. Как эвтаназия, только с размахом и по государственному заказу. Наша безопасность превыше всего, даже если эта безопасность — в мгновенной, тотальной смерти. По-моему, поэтично даже как-то.

— Это типа… страховка? Посмертная? — неуверенно, еле слышно спросил Андрей, чувствуя, как абсурд ситуации достигает новых, доселе невиданных высот.

— Я тебе вот что скажу, Андрюха, — Стас внезапно стал серьёзным. — На дежурстве в любой, самый тихий и безобидный момент, может случиться такая катастрофа, по сравнению с которой ядерный взрыв покажется цветным фейерверком на детском утреннике. Учёные, конечно, эти безумцы в белых халатах и с явно нездоровыми, глазами, твердят, что благодаря моему присутствию опасность стремится к почти нулю. Ну да, я им не верю — ровно то же самое, слово в слово, они про лабораторию говорили перед … ну, перед тем самым «инцидентом. Бояться и думать об этом постоянно не надо — так и до дурки, где стены мягкие, а смотрители грустные, недалеко. Но помнить — обязательно. Умирать надо со вкусом, с бранью на устах и с издёвкой в глазах. Это последнее, что от нас останется. Ну, кроме кучки пепла, разумеется.

— Не думать, но помнить? — ехидно уточнил Андрей, пытаясь облечь этот глобальный абсурд в хоть какую-то словесную форму, как одеть скелет в смокинг — вроде и прилично, но под тканью всё равно пустота и смерть.

— Именно так, гений, — кивнул Стас, будто выдавая тайную мудрость. — Если что пойдёт не так, шансы выжить у тех, кто сидит в этом домике-ловушке, отсутствуют в принципе. Мы, можно сказать, смертники по контракту. Но смертники с графиком, с кофемашиной и соцпакетом (туда, правда, не входит психотерапия, зато входит посмертное пособие, которого всё равно не получишь, потому что свидетелей не останется). Пашка это понимает. По инструкции он должен во время дежурств сидеть на базе, а со мной здесь — его зам, такая же разменная пешка. Но этот упрямец пробил изменение этой инструкции. Сказал прямым текстом: «Не могу я человека посылать на такое, зная, что в случае катастрофы ему не выбраться, а я в это время буду в относительной безопасности чай с печеньками попивать и отчёты писать». Вот так. Пашка, блин, настоящий человек. Редкий, вымирающий, краснокнижный вид в наших, кишащих паранормальщиной и бюрократией, заповедных краях. Прям единорог, только в камуфляже.

— А почему… такой странный, нелепый инструмент - киянка? Ты специально её выбрал? Для… эстетики хоррора? Чтобы привидения смеялись, умирая от её неуместности? Или чтобы умереть со стилем?

— Эх, Андрюха, Андрюха, — Стас грустно, по-отечески улыбнулся. — Ничего ты не понимаешь в тонкой, ранимой душевной организации и продвинутых методах психологической защиты! Я же тебе про подсознание рассказывал. Думаешь, я и одежду себе выбирал? Эта хреновина, — он мотнул головой в сторону безмятежного оврага, — она же тебя насквозь видит! В твоих самых потаённых мыслях копошится, на молекулы разбирает, каталогизирует твои страхи! А киянка… Очень символично. И в морду ею, если что неземное полезет, приятно дать — вес хороший, баланс отличный. Не то что каким-нибудь хлипким, женственным молоточком для отбивных или для сборки мебели из Икеи. Тут надо давать с размахом, чтоб и призрак, и твоё самолюбие почувствовали. А потом, если выживешь, можно будет говорить, что дал призраку по рогам киянкой. Звучит-то как! Не каждый таким похвастаться может.

— Я вот чего опасаюсь… — начал Андрей, собираясь высказать очередную претензию к мирозданию, но не успел закончить мысль, ибо в проёме двери материализовался Егор. Сонный, помятый, с торчащими в разные стороны волосами и излучающий ауру человека, только что вылупившегося из кокона собственного одеяла и уже жалеющего об этом. Он стоял, как живое воплощение похмелья от реальности. Прям ходячий аргумент в пользу вечной спячки и кремации без лишних вопросов.

— Приветствую, страдальцы и просто жертвы утреннего подъёма, — произнёс он, протирая глаза с такой силой, будто пытался стереть с роговицы не только сон, но и остатки вчерашней реальности, которая, судя по всему, ему всё ещё мерещилась. — Все о вечном, как обычно, разговариваете? О бренности, вселенской опасности и прочей ерунде, которая заменяет вам утреннюю гимнастику для ума? Прям зарядка для шизоида. А я вам, между прочим, жизненный, бесплатный лайфхак подгоню, из личной копилки. Чтобы тяжёлые мысли быстрее переваривались и не вызывали несварения души, изжоги разума и поноса здравого смысла, их не только обкуривать сигаретами надо, но смазывать. Кофеем. Напиток для настоящих мужчин и для тех, кому уже всё равно. Можете за такой ценный совет и мне сделать, я ж не жадный. Я — просто дальновидно инвестирую в ваше душевное спокойствие, чтобы потом спокойно на нём паразитировать. Симбиоз в лучших традициях природы: один работает, другой — пьёт его кофе и философствует о тщетности бытия. Всем же хорошо.

— Вот же жук! — восхищённо, без тени осуждения, а с профессиональным любопытством энтомолога, изучающего особенно мерзкое, но удивительно живучее насекомое, воскликнул Стас. — Мало того, что этот бездельник саботировал уборку, предпочитая продавливать диван и копить силы для великих дел вроде дальнейшего сна, так теперь ещё, с наглостью непризнанного таланта, других припахать на себя стремится, дабы потные мозоли на чужом горбу нажить! Талант, блин, не пропьёшь…

Губы Егора растянулись в улыбку такой неестественной ширины, что, казалось, вот-вот встретятся на затылке, образовав полноценную, удобную петлю для подвешивания на гвоздь судьбы. Это было выражение торжества паразита высшей лиги, который только что удачно, почти элегантно присосался к телу более сознательного и обременённого чувством долга товарища, не оставив даже следов укуса, только лёгкий, едва уловимый запах духов «Беспардонность от Шанель». Андрей, посмотрев на эту физиономию, беззвучно вздохнул и, покорный судьбе, зовущей его быть кофейным рабом и фельдшером чужих бодрячков, отправился варить кофе на троих. Процесс приготовления в его руках снова приобрёл характер священнодействия, на этот раз с отчётливым, мрачным оттенком молчаливого протеста против эксплуатации труда в условиях преддверия апокалипсиса.

Когда каждый, совершив первый глоток (Егор — с театральным придыханием и закатыванием глаз, будто пробовал амброзию, поданную Зевсом в пластиковом стаканчике; Стас — с профессиональным анализом послевкусия, ища в нём намёк на аромат выгоревших нейронов; Андрей — с немым, пламенным желанием, чтобы в кружке был не кофе, а внутривенное снотворное прямой подачи из рук Морфея, и чтоб сразу литр), Андрей, как капитан, упрямо возвращающийся к своему тонущему, но очень принципиальному и слегка прогнившему кораблю, вернулся к своей бесцеремонно прерванной мысли, чувствуя себя полным идиотом, который в лодке во время урагана пытается обсудить правила рыбной ловли. Но другого выхода не было — либо говорить о чём-то, либо сойти с ума прямо сейчас, и он выбрал первое, потому что сойти с ума — это на десерт, а пока что надо дотерпеть до конца смены.

— Так вот чего я — начал он, методично, с почти буддистским спокойствием. — А учёные, эти дети с ящиком спичек и манящей надписью «Играть до упора!» на коробке, не сподобятся ли, в приступе очередного гениального кретинизма, отгрохать ещё одну такую же штуку? — Он выразительно кивнул в сторону оврага, будто тот был не земляным разломом, а криво собранным, бюджетным Ikea-шкафом от самого Сатаны, с лишними деталями, невнятной инструкцией на древнесемитском и вечной проблемой с дверцей, которая открывается прямо в ад, да ещё и скрипит, как душа чиновника на исповеди. — Типа, учтя все ошибки предыдущего «инновационного проекта». Новая, улучшенная версия! С обновлённым, дружелюбным интерфейсом, увеличенной ёмкостью для коллективных кошмаров, подпиской на премиум-страхи без рекламы и, возможно, встроенным голосовым помощником «Алиса-Ужас», который нашептывает тебе твои же самые постыдные воспоминания под успокаивающую эмбиент-музычку, синтезированную из стонов грешников и звука лопающихся пузырей надежды! И с календарём, где отмечены дни особой активности бесов жирным, кроваво-красным шрифтом, с push-уведомлениями!

— Это вряд ли, — мотнул головой Стас с таким видом, будто ему предложили построить межгалактический лифт из пластилина, благих намерений, старой проволоки и синей изолентой, а потом ещё и сертифицировать его по стандартам безопасности. — Ты что, полагаешь, что наука — это некий неудержимый паровоз, который неуклонно катится вверх по сияющим рельсам прогресса, мудро опираясь на прошлые достижения и тактично обходя неудачи, как лужи? О, милый романтик! Ты прямо братик из комсомольской песни, которую теперь крутят только на ретро-каналах для ностальгирующих мазохистов!

— Ну, типа того, в общих чертах, — пробормотал Андрей, чувствуя, как его школьная картина мира даёт трещину, как стекло от резкого перепада температур, и из трещин уже лезет какая-то тёмная, липкая субстанция, похожая на правду, только просроченная и с душком цинизма.

— Выкуси и проглоти без остатка эту убаюкивающую сказку! — фыркнул Стас, широким, гостеприимным жестом приглашая их в свой личный, циничный университет краха надежд, где вместо дипломов выдают киянки и нервные тики, а вместо стипендии — хроническое недосыпание. — Чего же тогда американцы, эти самопровозглашённые короли технологий и потребления, уже полвека так и не могут снова на Луну высадиться, а только ностальгически пускают слюну на пыльные кадры с «Аполлонами» и строят планы на бумаге, которая всё равно пойдёт в макулатуру? А уж если б наши, с нашим-то «оптимизационным» подходом, решили с нуля те же «Бураны» собрать — да ни хрена получилось бы! Чертежи есть? В архивах валяются, да, рядом с актами о списании совести и папкой «Секретно: абсолютно бесполезно». Опыт был? Был, но его носители либо спились от безысходности, либо уехали продавать тот самый опыт за бугор, либо тихо ненавидят всё на кухнях, попивая чай с печеньем «Юбилейное. А дураков, святых безумцев, которые искренне верили, что это нужно, возможно и ради этого стоит жить, — уже нет, вымерли как вид! Прогресс, дружок, он обратим, как шагреневая кожа! Особенно когда всем, от чиновника до обывателя, глубоко пофиг на всё, кроме сиюминутной выгоды, лампочки в собственном холодильнике и лайков под селфи.

— Но… а чего раньше-то могли? В прошлом веке? — не сдавался Андрей, чувствуя, как почва школьных учебников истории и естествознания окончательно уходит из-под ног, превращаясь в зыбучий песок абсурда, и уже манит приятной мыслью просто утонуть и не думать, как все нормальные люди.

— А того и могли! — оживился Стас, размахивая кружкой, как профессор кафедры краха цивилизаций, демонстрируя наглядное пособие — пустую кружку как символ опустошения и грядущей изжоги. — Чтобы что-то по-настоящему прорывное, пусть даже опасное и противоречащее всем законам здравого смысла, получилось, нужен конфликт! Глобальное напряжение! Столкновение не на жизнь, а на смерть идеологий, готовых друг другу глотки перегрызть за светлое будущее, даже если оно будет состоять из радиоактивного пепла! Идеи, понимаешь, рождаются из идеологий, а не из набитых деньгами носков под матрасом. Тем более что деньги… — он снизил голос до конспирологического шёпота, оглядываясь на безмятежный овраг, будто тот был подслушивающим устройством самой Вселенной, — чем дальше, тем больше они становятся фантомом! Сначала было золото — тяжёлое, настоящее, им по лбу дать можно было со звоном и удовлетворительным чувством завершённости мести. Потом бумажки с водяными знаками и портретами — уже абстракция, но хоть пощупать, и поджечь можно было. А теперь? Теперь это вообще чистая виртуальность, мигающие циферки на экране! Криптовалюты, NFT-картинки с мутантными обезьянами за миллионы! Всё больше нечто эфемерное, неосязаемое, призрачное! А из чистой абстракции, из эфира, только одна хреновина по-настоящему и может материализоваться — та самая, что в нашем овраге копошится и строит рожи! Нужно, чтобы всё общество, как один, загоралось идеями, а не просто хотело новый айфон с ещё одной камерой для селфи в сортире, чтобы похвастаться дерьмом высшего качества!

— Не скажи, не всё так просто! — возмущённо фыркнул Егор, отрываясь от созерцания дна своей пустой кружки. — А Китай, например? Они вон как рвутся вперёд! Технологии, стройки века, то да сё!

— А что Китай? — скривился Стас. — Он что, коммунизм строит? Или может, гуманистический социализм? То-то у них с каждым годом число миллионеров и миллиардеров растёт быстрее, чем поганок после кислотного дождя в зоне отчуждения! Какая уж там великая идея, кроме идеи управляемого потребления и системы социального рейтинга, которая заменяет совесть и работает эффективнее любой инквизиции! Вот и получается, что общество в мировом масштабе плавно, комфортно деградирует в прогрессивное болотце всеобщего благоденствия. А вместе с ним чахнет и хиреет наука, способная теперь только на айфоны, соцсети и доставку еды за пятнадцать минут, чтобы ты мог пожрать, не отрываясь от просмотра сериала о конце света, который уже наступил, просто ты его в высоком разрешении не разглядел. Ведь не зря же сказал один умный, но, подозреваю, сильно пьющий дядька, что жить в обществе и быть свободным от общества — нельзя. Все сейчас развивают только потребительский сегмент и технологии ухода от реальности в цифровой рай. А мы тут, блин, сидим. С деревянной киянкой в руках. Герои без героизма, сторожа без ворот, свидетели без права на забвение.

Стас сделал глубокий глоток, давая своим словам, как хорошему коньяку, проникнуть в уголки сознания слушателей, оставив послевкусие безнадёги и лёгкое жжение в районе пищевода, которое можно принять за просветление, если очень постараться.

— Но это всё лирика, философские сопли. А что касаемо нашего едва не случившегося, локального апокалипсиса… Тут вот в чём непреодолимая засада кроется. Физику в школе учили между физрой и трудом? Ещё старина Эйнштейн, который с высунутым языком и копной седых волос, показал миру, как энергию — а мысль, между прочим, это энергия, только очень нервная и обидчивая — можно преобразовать в материальное, осязаемое тело, в плоть и кровь кошмара. Красиво, правда? Но вот в чём затык: энергии для такого глобального фокуса, для материализации одной только твоей мысли о несданной в пятом классе контрольной, необходимо просто идиотски много! Тысячи солнц! Миллиарды термоядерных реакций! Формула, которую все знают, но не осознают: один килограмм материи нужно умножить на скорость света в квадрате. Наша скромная, провинциальная солнечная система столько чистой энергии не вырабатывает за всё время своего существования, от Большого Взрыва и до сегодняшнего утра, сколько килограммов всякой мерзости и похабщины в нашем овраге копошится и множится! Вот где взял этот безумный гений, мой дорогой племянничек, столько энергии — это самый большой вопрос! То есть саму концепцию, компрофортный секретиф для материализации мыслей — это, в принципе за бутылкой портвейна, создать можно. Бумага, ручка, бессонная ночь и полное отсутствие инстинкта самосохранения. А вот секрет нахального гаустера, источник этой безумной, запредельной мощности… Он благополучно пропал вместе с изобретателем. Типичная история гения-параноика! Никому не намекнул, не оставил схемку на салфетке в баре. Видимо, боялся, что соседи украдут и начнут в промышленных масштабах материализовывать лишнюю пачку сосисок или, что хуже, совесть. Такие вот дела.

— А чего Прокопыч пингвинов-то так яростно невзлюбил? — вклинил свои пять копеек, а по-нынешнему, грабительскому курсу — целый, полноценный рубль, который обесценится, Егор, решивший сменить тему с мировой деградации и физических констант на что-то более понятное, чтоб не так страшно было смотреть в тёмный угол.

— А тебе они разве нравятся? — с подковыркой поинтересовался Стас, будто спросил о симпатии к тараканам, налоговым инспекторам или творчеству современных поп-звёзд.

— Ну, они же вроде как… милые. Неуклюжие, в смокингах, как маленькие джентльмены на выпускном в детском саду, — неуверенно начал Егор, чувствуя, что лезет на минное поле, засыпанное леденящими душу фактами и осколками детских иллюзий.

— «Милые», — с издевкой передразнил его Стас, растягивая слово так, что оно теряло всякий смысл и начинало звучать как диагноз. — А что ты о них вообще знаешь, кроме того, что они «милые» в мультиках и на открытках? Давай, блесни эрудицией, покажи класс. У нас тут неформальный экзамен на выживание в нашем клубе любителей страха и абсурда. Сдашь — получишь кружку кофе и вечное сомнение в реальности. Не сдашь — будешь ночью на овраг смотреть с повышенным чувством ответственности и дичайшим предчувствием.

— Ну… в Антарктиде живут, — осторожно, как сапёр на растяжках, начал Егор, уже отчётливо чувствуя смертельный подвох в каждом слове и запах жжёной психики.

— Правильно! Молодец, первое кладбище знаний пройдено! Ты дальше продолжай, смелее! Никто тебя за это в смоле и перьях не обваляет. Пока что, — зловеще, с обещанием уточнил Стас, поправляясь в кресле так, будто готовился к длинной лекции, от которой сам же получал садистское удовольствие. — И… холодно там. Очень.

— Вот это в самую точку! — оживился Стас, как лектор, нашедший идеальную, шокирующую тему для диссертации, которую потом всё равно никто не прочтёт, кроме него самого и случайного маньяка-библиотекаря. — Холодно, блин, до мозга костей! А они ещё, представь, на самых голых, продуваемых ледяными ветрами, ледниках селятся, в самых негостеприимных местах! Не задумывался, почему такая мазохистская тяга к экстриму? А?

— Ну… как-то не очень задумывался, — честно признался Егор.

— А дело, дружок, в том, — Стас перешёл на свой коронный, заговорщический тон гида в самом негостеприимном зоопарке вселенной, где клетки отперты, — что пингвины, все до единого, поголовно, рождаются мужского пола. Весь комплект, все атрибуты, вся мужская, птичья гордость — на месте. Как у породистых, дорогих жеребцов, только в миниатюре. И с трагической судьбой певицы в третьесортном баре.

— Как же они тогда… размножаются-то? — вклинился в разговор Андрей, чувствуя, что повествование катится в опасную, но чертовски интересную, как пропасть, сторону, откуда уже не выбраться с неповреждённой психикой и прежним взглядом на документальные каналы.

— А в этом-то, — Стас понизил голос до конспирологического шёпота, и даже овраг, казалось, притих, чтобы подслушать эту чудовищную сплетню, — и заключается вся трагедия, вся драма вида! Они ждут, когда в Антарктиде ударят морозы. И они, все как один, усаживаются на лёд. И сидят. Неподвижно. Часов пять, а то и больше — для полной уверенности в результате. Пока всё не примерзнет намертво. Процесс, блин, медитативный, если ты, конечно, садомазохист и фанат экстремальных видов спорта для самых отчаянных частей тела.

— Что… «всё»? — спросил Егор голосом, предчувствующим недоброе и уже мысленно прощаясь с образом милых птичек и шоколадок с их изображением.

— Да всё, что ниже пернатого пояса и отвечает за святое продолжение рода, естественно, мать его! — воскликнул Стас, драматически разводя руками, будто демонстрируя размер трагедии и своё полное моральное превосходство знатока. — А когда процесс кристаллизации завершён, они, собрав всю волю в кулак, делают резкое движение вверх! Р-р-раз! И пингвин — на свободе! А его… ну, будущее поколение, так сказать, его птичья надежда, остаётся вмёрзшими в лёд, как ягоды в морозильнике или совесть в комитете по этике. Из них потом, по весне, оттаяв и появляются птенцы. Природная, криогенная контрацепция с элементами эволюции, понимаешь? Но не простая, а с элементами жесткого, добровольно-принудительного членовредительства и ледяной хирургии без анестезии!

В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, совершенно безучастно, щёлкает кузнечик, наивное насекомое, не подозревающее о леденящих душу, чудовищных подробностях антарктического быта и социального устройства, и как где-то внутри у Егора с треском ломается что-то нежное и светлое, например, детская вера в доброту природы и National Geographic.

— А… а что потом с самим пингвином происходит? — спросил Андрей, желая услышать завершение этой саги, как подсаживаются на фильмы ужасов, чтобы потом месяц спать со светом.

— А ничего хорошего, естественно! —с трагическим пафосом воскликнул Стас, будто объявлял о закрытии последнего приюта для котят в городе. — Он же теперь инвалид! Калека! Неполноценная единица стаи! Он прекрасно понимает, что стал изгоем в смокинге, пародией на отца. И что же делает его благородное, но покалеченное сердце? Правильно! Он становится безбашенным, отчаянным камикадзе! Бросается на любого хищника — морского леопарда, косатку, — который на его нормальных, полноценных собратьев зарится, уводит его подальше от колонии, жертвуя собой. Герой-одиночка с трагической судьбой, пустующим местом в генеалогическом древе и комплексом неполноценности размером с айсберг. Ну, и ты бы таким стал, если б тебя таким варварским способом… ну, лишили самого дорогого, ты понял. Понимаешь теперь весь масштаб вселенской трагедии, скрывающейся за этими чёрно-белыми, обманчиво милыми масками?

— Не… не может быть, — прошептал Егор осипшим голосом, глядя потрясёнными глазами. В его сознании на руинах вырастала ледяная готическая башня из ужаса, сочувствия и желания немедленно выпить что-нибудь крепкое.

— Ещё как может! Это правда жизни, друг! —с апломбом знатока кивнул Стас, явно наслаждаясь произведённым эффектом, как режиссёр после удачной премьеры хоррора, где зрители выбегают из зала с искажёнными лицами. — А теперь прикинь простую арифметику: один такой «прооперированный» суррогатный отец-герой воспроизводит двух птенцов. А те, вырастая, повторяют цикл. С какой, по-твоему, скоростью поголовье этих несчастных, но плодовитых мучеников растёт? Геометрическая прогрессия, Карл! Чёртова экспонента страдания! Так что, — он мрачно вздохнул, — боюсь я, что с этими пернатыми пакостниками ни сегодня, так завтра снова столкнусь нос к клюву. А поскольку сегодня, как назло, календарное полнолуние —осчастливит меня эта черно-белая гадость ночью. Ну, да не в первый раз, бывало и не такое. Проряжать популяцию придётся. Опыт есть, киянка, как орудие возмездия и ледяной справедливости, есть. Жалко только птичек, искренне жалко. Не по своей же, подлой воле они такие — жертвы суровой природы и собственной, чудовищной репродуктивной системы, которую не отменишь митингами. Придётся быть палачом во имя… эээ… экологического баланса, что ли. Или во имя того, чтобы они не материализовались у меня в кошмарах, требуя компенсации морального ущерба и тёплые носки.

— Ладно, хватит, курортники вы мои невыездные, прекращаем грустить о судьбах антарктической фауны, — внезапно, как будто щёлкнул выключателем от тоски на режим «клоун-аниматор», весело прищурился Стас, сбрасывая с себя тогу скорбного летописца и надевая маску ведущего в лагере для слегка нервно истощённых и потенциально невменяемых. — Хотите вкусненького? Не из этого нашего тоскливого пайка, а настоящего, человеческого, чтобы на душе сразу потеплело, а в желудке заиграл марш благодарности и забыл на время про вчерашние галлюцинации и завтрашние кошмары?

— О! — встрепенулся Егор, как дрессированная собака Павлова на звук открывающегося холодильника, даже уши, кажется, виртуально поднялись и закрутились пропеллером. — За «Лисичкой» и хычинами поедем?

— Вот же лимонадный наркоман, неисправимый гастрономический маньяк! — восхитился Стас, будто оценивая редкий, но бесполезный талант вроде умения свистеть носом или говорить на мёртвом языке с акцентом. — Нет, о хычинах, братец, забудь, как о сладком сне. Я вас сегодня настоящим птичьим молоком угощу! Не тем, что в магазинах! Идёт? А ты, Андрей, — он повернулся к нему с видом опытного зоопсихолога, готовящего подопытного к выходу в свет, — сходи пока нашего Мишку, бедолагу, почеши за ухом, видишь, извёлся весь, по периметру похаживает, как часовой с имплантированным чувством вины и ненаписанным завещанием. Пусть порадуется, вздохнёт полной грудью, что он просто большой, лохматый медведь с повышенной, но понятной ответственностью, а не пингвин-камикадзе с трагической судьбой, ледяными комплексами и перспективой стать героем-смертником в смокинге. Ему общения, бедняге, не хватает, не то, что нам, интеллектуалам, философам и будущим клиентам психоневрологического диспансера с пожизненной скидкой на седативные.

У проходной возле тоннеля они встретили Павла. Он, был свеж, подтянут, выбрит до болезненного скрипа и явно только что вылупился из стерильного кабинета с кондиционером, а не из этой вселенской духоты, пропитанной страхом, табачным дымом и запахом безнадёги. Он стоял, заложив руки за спину, словно живой, дышащий укор их помятости, небритости и общей неформатности, ходячий памятник дисциплине, на фоне которого они выглядели как трио бомжей после удачной ночёвки в канаве с философским уклоном.

— Куда это собрались, полуночные пташки? — поинтересовался он тоном человека, который уже мысленно придумал, как минимум, три статьи устава, пять пунктов инструкции по технике безопасности и парочку составов административных правонарушений, которые они нарушают одним своим видом и направлением движения.

— Да вот, культурно-просветительскую программу для новобранцев организую, патриотическую такую, — изрёк Стас с видом благородного мецената, спасающего души от уныния и психологического разложения. — Решил лакомством побаловать. Для поддержания боевого духа, укрепления здорового скепсиса и профилактики преждевременного помешательства.

— Нужное дело, — кивнул Павел, в его глазах, этих холодных, аналитических сканерах, мелькнул знакомый, почти родной огонёк понимающей иронии. — Хотя мне кажется, тебя, Стас опять потянуло поболтать с учителем. Опять про «смыслы бытия», «кризис духовности» и тщету материального выспрашивать будешь, запивая эти откровения травяным чаем? Опять вернёшься с ощущением, что мир — иллюзия, но иллюзия очень навязчивая и требующая оплаты коммунальных услуг и нервных клеток?

— Не без этого, — честно, как на исповеди перед расстрелом, признался Стас. — Мозги проветрить, знаешь ли. Атмосферу сменить. Да и гостям нашим, после сегодняшней богатой на события ночи, надо будет немного отвлечься, перезагрузиться, а то следующую вахту не выдержат, треснут, как пересушенный сухарь под сапогом судьбы. В смысле… ночь не выдержат. Или, — он оглядел Андрея и Егора оценивающим, почти товароведческим взглядом, — гостей. Непонятно ещё, что в них окажется хрупче: психика или кости. Надо же заранее знать, что собирать после ночи: осколки рассудка или фрагменты скелета. Для отчёта и возможного судебного разбирательства с потусторонними силами.

— Знаешь, Стас, — Павел покачал головой с усталостью ветерана, повидавшего всякое, от бюрократического идиотизма до метафизического абсурда, — тебе самому, с твоим-то подходом, надо в учителя податься. Воспитаешь пару-тройку недорослей, таких вот, слегка недоумевающих, — он кивнул на притихших, как мыши перед котом, «курортников», — и будешь местным Макаренко. Только в цивильном, без колонии для несовершеннолетних. Хотя… у вас там, - он кивнул в сторону тоннеля. - какая, в сущности, разница. Условия-то схожие: изоляция, строгий режим, воспитательные беседы и постоянная угроза со стороны враждебной среды. Разве что вместо злобных воспитателей у вас — злобные сущности, а вместо каши — кофе-депрессо и консервированный пессимизм.

— Во мне, Паш, много нераскрытых талантов, как семян в пакете за прошлый сезон, которые уже никогда не взойдут, но греют душу самой возможностью, — скромно заметил водитель трёхколёсного мотоциклетного чуда, которое стояло рядом, тихо поскрипывая всеми своими суставами и, казалось, дыша на ладан громче и отчётливее, чем все они вместе взятые. — Педагог, психолог, дегустатор кофе, специалист по аномальным оврагам и таксист-смертник на колёсах. Универсальный солдат духовного фронта. Склонный к сарказму и лёгкой форме цинизма как к единственному средству выживания в мире, который давно перестал удивлять, но продолжает раздражать.

Ворота в относительно свободный мир, с предсказуемым скрежетом, достойным врат в преисподнюю, обслуживаемых гастарбайтерами из геенны огненной, медленно открылись. Стас лихо, с молодой прытью десантника, который знает, что самолёт уже горит, вскочил на своего железного, дымящегося коня, газанул так, что из выхлопной трубы вырвалось густое, синее, ядовитое облако, пахнущее тоской, несбывшимися мечтами о новом двигателе и налогом на экологию, который всё равно никто не платит. Приятели, покорные судьбе, внутренне приготовились к привычной, выматывающей душу гонке по просёлочным дорогам, с выпученными глазами, молитвами всем известным и неизвестным богам и железной хваткой за сиденье, в надежде, что их останки соберут хоть по частям и похоронят со скромными почестями, положенными самоубийцам по неосторожности.

Но судьба, эта вечная шутница с чёрным юмором и склонностью к плоским, предсказуемым шуткам, как всегда, оказалась полна сюрпризов. Они обманулись в своих ожиданиях. Проехав от силы метров двести, ровно столько, чтобы начать молиться и мысленно прощаться с родными, завещая им свой недопитый кофе и невыполненные обещания, Стас резко, с душераздирающим визгом изношенных тормозов, которые кричали, как грешники на первой полке чистилища, остановился у второго слева ничем не примечательного дома, который они проезжали уже сто раз, даже не замечая, потому что их мозг намеренно стирал это унылое зрелище как ненужный файл, мешающий восприятию красоты всеобщего упадка. Он выключил двигатель. Наступила тишина, нарушаемая только шипением остывающего металла и недоумённым, гробовым молчанием рядом сидящих, которые уже мысленно видели себя размазанными по асфальту в виде абстрактной картины под названием «Безысходность в три фазы», а оказались всего лишь у чьего-то забора.

— Ну, вот и прибыли в пункт назначения, — с размахом, будто открывал новую планету для колонизации скандалами и разочарованием, объявил Стас, указывая на скромное, облупленное строение, словно он представлял не скрытый на окраине забытого богом посёлка дом, а элитный спа-салон на Мальдивах с йогой на рассвете и вегетарианскими коктейлями из слёз единорогов. — Кришнаитский храм, он же — оазис духовности в нашей прозаической реальности. Тут, между прочим, и лавка имеется, мини-маркет просветления. Можно запастись духовными консервами, просветлением в банках, экологически чистым сахаром для мозга и чувством превосходства над теми, кто ест мясо по средам и не стыдится, а наоборот, хвастается этим в соцсетях.

Однако храм, как на зло, оказался закрыт, будто сам бог, которому он посвящён, ушёл в запойную медитацию и забыл вывесить объявление «Вернусь после просветления, ключ под циновкой из кармических долгов». Дверь не подавала ни малейших признаков жизни, будто сама, в результате долгих медитаций, достигла нирваны и окончательно отреклась от мирской суеты, включая расписание работы и потребности страждущих в сладком. Но это нимало не смутило Стаса — человека, который в любой закрытой двери видел не досадное препятствие, а личный, брошенный ему вызов, приглашение к проверке на прочность. Для него запертый замок был не замком, а намёком, загадкой, что нужно проявить находчивость, как в квесте, где наградой будет не сокровище, а коробка конфет и порция снисходительных улыбок от людей, считающих тебя заблудшей овцой, которую надо немедленно стричь, духовно, разумеется.

— Пустяки, — философски, с лёгкостью бывалого домушника, который забыл отмычки, но вспомнил, где спрятан запасной ключ от чужой духовности, заметил он. — Формальности, таблички с часами — это для слабаков духом, для тех, кто верит в букву, а не в дух, в расписание, а не в озарение. Пойдём-ка мы прямиком в ашрам, к самому гуру в гости, как старые добрые знакомые. Побеседуем о вечном, пока кто-нибудь из просветлённых не сбегает за продавщицей. Или за гробом для неё, если она, чего доброго, тоже «отошла от мирского» в окончательном смысле. С ними, с этими духовными искателями, всякое бывает — то в нирвану уйдут, то просто в соседний город за кефиром смотаются. Жизнь, она и в ашраме жизнь, только с кастаньетами, без мяса и с перманентным чувством легкой тошноты от переизбытка благости.

— Ашрам — это типа… монастыря? — осторожно, как по тонкому льду, покрытому слоем духовного сливочного масла, поинтересовался Андрей, чувствуя себя в этих духовных дебрях как ёжик в тумане, да ещё и с подозрением, что туман этот — от курения чего-то не того на предыдущем дежурстве, и сейчас начнётся новый виток галлюцинаций, но уже с мантрами и в сопровождении ситара.

— О, господи, просвети невежду, — укоризненно, с театральным вздохом, достойным оперной дивы, узнавшей, что её партнёр путает «Кармен» с «Чиполлино», покачал головой Стас, смотря на него взглядом учителя, обнаружившего, что его лучший ученик путает Архимеда с Чубаккой, а теорию относительности — с рецептом относительного борща, который всегда разный, но одинаково невкусный. — Вот сразу видно жертву современного образования, конечный продукт ЕГЭ, которая знает даты войн, но не знает, как починить розетку, и отличает баптистов от пятидесятников только по цвету занавесок! Нет, дружок, не угадал! Ашрам, если по-простому, без заумностей, — это скорее не монастырь, а школа. Но не простая, советская, где учили труду и обороне, а одного-единственного, живого учителя. Гуру, если тебе это звучное слово более понятно. Сюда стекаются ученики, которые решили добровольно-принудительно отказаться от мирской суеты (то есть от нормальной работы, алкоголя, мяса и чувства ответственности, заменив их коллективной медитацией, поеданием каши из одного котла и ощущением собственной избранности) и вкусить сладость авторитетного мнения и бесплатной похлёбки. Некоторое сходство с монастырём, конечно, есть — те же стены, та же еда без намёка на радость, те же странные, отрешённые взгляды, будто все вокруг — лишь иллюзия, включая счёт за коммуналку. Но! Монастырь — это часто навсегда, как пожизненный срок с без возможности условно-досрочного просветления, а ашрам — как договор без отцовского наказания. Покинуть его можно в любой момент, как только поймёшь, что твоя бренная плоть всё-таки превыше духа, или когда закончатся деньги на пожертвования. Или наоборот — что дух оказался какой-то мыльный, неконкурентоспособный и не греет зимой, когда дрова дороги, а гуру требует новую иномарку для поездок за просветлением. Вариантов, как видишь, полно, как грибов после дождя, только не все съедобные, а некоторые и вовсе галлюциногенные и ведут прямиком в полицейский протокол.

Троица двинулась к соседнему, ничем не примечательному дому, который мог бы сойти за обычный сарай, если бы не странная чистота окон и подозрительное обилие цветов, будто кто-то очень старался замаскировать уныние под райский сад, но забыл, что рай обычно не пахнет навозом с соседней фермы. Во дворе их встретил бритоголовый молодой человек в одеянии красного цвета, напоминающем то ли униформу особо счастливого работника мавзолея, то ли пижаму для вечного карнавала. Увидев гостей, он заулыбался так широко, искренне и обезоруживающе, что можно было подумать — он только что выиграл в космической лотереи, причём не денежной, а духовной, и освободился от всех кармических долгов, налогов и кредитов разом, и теперь его единственная задача — щедро делиться этой новостью с каждым встречным, пока у того не онемеет лицо от улыбки.

— Мир вам, дорогие гости. Добро пожаловать в обитель света, любви и всепрощения, — пропищал он голосом, в котором звенел незамутнённый, детский восторг и полное, тотальное отсутствие критического мышления, как у хомячка, увидевшего новое колесо и поверившего, что это и есть смысл жизни, и теперь он готов бежать в нём до инфаркта во имя великой цели.

— Здравствуй, спасибо за добрые слова и тёплый, душевный приём, — пропел в ответ Стас, мгновенно расплываясь в улыбке такой благостной, лучезарной и всепрощающей, что ей позавидовал бы любой иконописец, писавший лики самых кротких святых, и любой стоматолог, мечтающий о такой рекламе для отбеливающих паст. Он мгновенно переключился в режим «почтительный, просветлённый гость», и было страшно интересно, где в его душе, этом многослойном пироге из цинизма и усталости, находится этот магический тумблер, и не сломается ли он от перенапряжения, вызвав короткое замыкание и возврат к привычному сарказму в самый неподходящий момент.

Они вошли в прохладный двор, где пахло ладаном, травяным чаем и тихим отчаянием от того, что до пенсии ещё тридцать лет духовных практик. На простом, почти аскетичном стуле у стены, густо заплетённой виноградной лозой (видимо, для создания антуража вечной жизни, изобилия и, как побочный эффект, будущего домашнего вина, которое, впрочем, никто не пьёт, ибо грешно), восседал Сам Гуру. Бритоголовый мужчина лет шестидесяти, с лицом человека, который знает абсолютно все ответы во вселенной, включая вопрос «в чём смысл?», но считает, что процентов девяносто из них слишком банальны, примитивны, чтобы тратить на них своё просветлённое, драгоценное дыхание, лучше уж промолчать, сохранив ауру загадочности и дав ученикам повод для новых медитаций на тему «что же он имел в виду?». Он сердечно поздоровался, как генерал, принимающий делегацию солдат-срочников, которым всё равно ничего не объяснишь, но для виду надо поддержать беседу, чтобы потом написать в отчёте «проведена воспитательная работа». Стас представил всех, щедро раздавая комплименты и цветистые благодарности за гостеприимство, словно разбрасывал конфетти на похоронах здравого смысла. Егор и Андрей, не сговариваясь, подумали, что имя этого просветлённого мужа они забудут ещё до того, как переступят порог обратно, и оно канет в лету вместе с прочим информационным шумом вроде рекламы сыра или имён второстепенных политиков, которых всё равно скоро заменят.

Стас, усевшись на предложенную табуретку, повёл неспешную, почти сонную беседу. О чём? О погоде, что предсказуемо и безопасно, ибо на погоду не обижаются даже гуру. О предполагаемых удоях, что уже интереснее и ближе к народу. О тонкостях заготовки сена на предстоящую зиму. Видимо, духовность где-то там, на самых вершинах сознания, тесно, неразрывно переплеталась с прикладной агрономией и насущной проблемой сохранения кормовой базы для коров, чьё молоко, вероятно, тоже считалось духовным, если корову попросить об этом достаточно вежливо и с правильной мантрой. Гуру отвечал обстоятельно, с лёгкой улыбкой, будто обсуждал не сено и навоз, а метафизическую сущность сухого корма для души и круговорот кармы в природе, где навоз — это просто неусвоенные уроки прошлых жизней.

— Может быть, твои гости тоже желают что-то спросить? — спросил гуру, поворачивая к ним своё лицо. Улыбка его при этом казалась высеченной из гранита вечности — она намекала, что глупых вопросов не бывает, бывают лишь глупые, не просветлённые вопрошающие, но и им тут рады, как рады мухе, севшей на статую Кришны — просто смахнут, без злобы, но и без особого сожаления.

Для Егора, до этого молча копавшегося в своих мыслях о хычинах, колбасе и других запретных плодах, это прозвучало как выстрел стартового пистолета. Его мозг, до этого пребывавший в спячке, резко дёрнулся, затрещал и выдал на-гора первый попавшийся, но очень беспокоящий его вопрос, как вырвавшийся на свободу демон приземлённых интересов, который давно ждал своего часа.

— Я вот что хотел спросить! — брякнул он, не дожидаясь очереди, словно на допросе, когда ломаются и начинают говорить самое сокровенное, даже если это признание в краже печенья из соседского буфета двадцать лет назад. — Вот эти ваши… перерождения, реинкарнации там… Они вообще справедливые? Вот жил себе человек, никого особо не трогал, ну, может, немного свинячил, по мелочи: колбасу в пост ел, в соцсетях троллил, на работу опаздывал… и потом — бац! — в следующей жизни его в самую настоящую, хрюкающую свинью и засунули! Не многовато ли за мелкие грешки? Не перебор? И где тут вообще логика?

Улыбка гуру не дрогнула ни на миллиметр, не шелохнулась. Казалось, её выдерживали годами в специальном растворе абсолютной безмятежности и всепрощения, а потом покрыли лаком вечного благорасположения, который не берет ни кислота скепсиса, ни щёлочь глупых вопросов.

— А разве это жестоко, мой друг? — мягко, как будто говоря с испуганным ребёнком, который боится тёмной комнаты, потому что там живёт его же будущее перерождение в пылесос за плохое поведение, спросил он. — Вот представь: прожил человек всю свою жизнь, думая только о том, как набить своё брюхо, удовлетворить низменные, животные инстинкты, поваляться в грязи удовольствий. Так зачем ему с таким… примитивным уровнем запросов оставаться в обличье человека, существа разумного? Он получает ровно то, чего хотел, о чём мечтал на подсознательном уровне: возможность есть сколько влезет, спать где попало, не обременять себя сложными мыслями и налоговыми декларациями. Разве это не самое точное исполнение его мечтаний? Это не наказание. Это — милость, высшая справедливость. Если в следующий раз у него возникнут желания иного, более высокого порядка — он станет тем, к чему стремится. У нас, нет наказания как такового. Только воздаяние. Как в самом супермаркете мироздания: что набрал в тележку своих поступков, мыслей и тайных желаний, то на кассе вечности и получил. Ни больше, ни меньше. Никаких акций и скидок за красивую улыбку. Разве что за просветление — бесплатная карта лояльности, но её ещё надо заработать, и бонусные баллы сгорают, если ты в следующей жизни снова начнёшь копить на грех.

Дальше речь, окрылённая этой торговой аллегорией, плавно, как по маслу, перетекла в высшие, заоблачные сферы: о едином боге, который любит рядиться в множество обличий для нашего же блага, как актёр на детском утреннике, который не может решить, быть ли ему клоуном или Дедом Морозом, и в итоге пугает всех до икоты, и о конечной, сладкой цели — раствориться в любви к нему, как кубик сахара в чае, только чтобы не было осадка и налога на сладкое, и чтобы чай не оказался переслащенным до тошноты. Этот возвышенный духовный полёт был прерван возвращением ученика. Тот почтительно, склонив голову, доложил, что продавщица (назвав её своим не выговариваемым, многосложным духовным именем, которое звучало как пароль к секретному файлу с рецептом птичьего молока, и которое, видимо, давали, чтобы её невозможно было позвать на помощь в миру) уже ждёт у лавки и готова реализовать их желание, если оно, конечно, не нарушает принципов ахимсы (то есть никто, даже микроб, не пострадал при производстве) и оплачено чистыми, не запятнанными грехом, наличными, а лучше — пожертвованием в пользу ашрама, с выдачей квитанции для налоговой, которая, впрочем, всё равно не примет её, потому что Бог, как известно, не является юридическим лицом.

— Что ж, приходите ещё, всегда рады, — сказал гуру, не теряя своей фирменной, словно вкопанной в лицо, улыбки, которая, казалось, теперь будет преследовать их в кошмарах под аккомпанемент ситара. — Андрей, я заметил, ты так и не задал свой вопрос. Но не беспокойся. Времени для поисков ответов… предостаточно. Целая вечность, можно сказать. Целая вечность для размышлений о том, правильный ли вы выбрали травяной чай и не переродитесь ли вы в чайный пакетик за то, что выбросили его, не допив.

— Предостаточно, — мрачно, себе под нос, пробурчал Андрей, уже выходя за калитку обратно на свободу, пахнущую не нирваной и благовониями, а пылью, бензином и предгрозовой тоской, смешанной с запахом навоза. — Скорей бы уже послезавтра и домой, к своей понятной жизни. А то как-то страшновато становится — вдруг мои подсознательные желания, эти сволочи, уже давно тайно квалифицируют меня не в тараканы, а во что похуже. В пылевого клеща, например, чтобы вечно чесаться и вызывать аллергию у тех, кто верит в чистоту духа, но забывает протирать пыль. Или в администратора паблика с тупыми мемами — вот уж истинное чистилище, где админ — твой личный дементор, а баны — кармические уроки, которые ты раздаёшь другим, не подозревая, что следующим будешь ты.

Продавщица встретила их у дверей лавки. Узнав, что гости жаждут попробовать знаменитого «птичьего молока», она прямо-таки расцвела, как кактус, в который наконец-то вылили стакан воды после долгой засухи. Она с нежностью, как мать, отдающую последнее дитя на съедение чужим людям, извлекла из холодильника заветную, желанную сладость, а в нагрузку всучила каждому по пакетику с другими «лакомствами» — липкими шариками из перемолотых хлопьев, сухофруктов и, вероятно, добрых намерений и щепотки растёртой в порошок кармы, для быстрого, духовного перекуса по дороге в сансару. Вид и сомнительная консистенция напоминали комбикорм для особо духовных, продвинутых хомячков, решивших улучшить свою карму и очистить чакры, прежде чем их съест более просветлённый хищник, который, впрочем, тоже вегетарианец и ограничится моральным осуждением.

Забравшись обратно, отягощённые трофеями в виде торта и пакетов с душевным кормом, Егор не выдержал, лопнул, как перегретый паровой котёл, доведённый до предела духовными практиками и отсутствием нормальной закуски к этой самой духовности.

— И чего они все так, блин, неестественно улыбаются-то? — выдавил он. — Прям как эти… на Западе, в супермаркетах, только там хоть кофе нормальный дают и не грузят про реинкарнацию в свиней за съеденную с утра колбасу. А тут… Бритоголовый мужик за сто двадцать кило сидит, во все тридцать два зуба щерится — и не поймёшь, то ли он о вселенской любви и единстве думает, то ли о твоих почках на чёрном рынке органов для просветлённых. Или они, чтобы так держаться, с утра до ночи для «просветления» чем-то серьёзным, психоделическим накуриваются? Может, у них там, в алтаре, не божок, а плантация какой-нибудь духовной конопли?

— Не-а, заблуждаешься, наивное дитя греха и непросветленных пищевых привычек, — флегматично, выпуская струйку дыма, как дымовую завесу между миром духовным и миром, где можно ругаться, отозвался Стас, закуривая, будто совершая акт святого воскурения в честь божества Никотина, единственного, кто не осуждает и всегда рядом. — Они — трезвенники и аскеты! Ни алкоголь, ни наркотики, ни табак не употребляют в принципе, считая это падением духа и загрязнением чакр, которые и так у них чистые, как унитаз после дежурства санитара-перфекциониста. Даже кофеин иногда порицают, как будто он виноват в их вечной улыбке, а не хроническое отсутствие поводов для нормального, человеческого смеха. И секс у них — только после свадьбы, да и то, я сильно подозреваю, не для удовольствия, а строго для продолжения духовной, просветлённой линии преемственности, как служебная обязанность, вроде заполнения налоговой декларации, только с меньшим энтузиазмом и, вероятно, с мантрами вместо стонов.

— А… Тогда всё сразу понятно, как божий день, который они, впрочем, тоже считают иллюзией, — заключил Егор с внезапным озарением в голосе, будто постиг великую тайну мироздания, скрытую за улыбкой. — От такой жизни, от такого… воздержания во всём, любой либо выть на луну захочет от тоски, либо вот так, как дебил, постоянно, истерически улыбаться, чтобы самому себе мозги не съесть от безысходности. Ну что, командир, движем домой, в нашу грешную, но понятную обитель, где можно ругаться, курить и думать о свиньях без кармических последствий? Или хотя бы с последствиями, которые можно запить пивом и забыть?

— Ага, пора. — сказал Стас, с нежностью, граничащей с вожделением, глядя на коробку, будто это был не торт, а священный артефакт, способный на время заткнуть дыру в душе, которую обычно затыкают алкоголем, сарказмом или работой. —

— А мы… все обратно в эту консервную банку поместимся? — забеспокоился Андрей, окидывая критическим взглядом и без того перегруженный, хрипящий мотоцикл с коляской, который теперь был битком набит людьми, тортом, комбикормом для души и гнетущими мыслями о кармическом воздаянии за каждую съеденную в прошлой жизни котлету, не говоря уже о настоящей перспективе влипнуть в ДТП и переродиться прямо здесь и сейчас, но уже в виде пятна на асфальте, которое потом будут счищать аварийные службы под аккомпанемент мантр.

— Проще пареной репы, которую они там, кстати, тоже едят, но только с правильными мыслями! — бодро, с непоколебимым оптимизмом человека, который уже пережил падение с этой штуки и теперь ничего не боится, заверил Стас, плюхнувшись на сиденье так, что вся конструкция жалобно заскрипела, качнулась и, кажется, вздохнула последний раз, прощаясь с надеждой на спокойную старость на свалке. — Мы же, в конце концов, везём не тела, а души! А души, как известно из того же самого учения, невесомы, бесплотны и не занимают места. Ну, или по крайней мере должны быть такими, если всё в духовном плане делать правильно. А мы с вами, я уверен, просто образец правильности! Мы как три просветлённых призрака в железной скорлупе! Ну, почти. Если не считать, что призраки обычно не потеют, не воняют перегаром с прошлого вечера и не таскают с собой торты, которые могут раздавить при первом же резком повороте.

Он повернул ключ зажигания. Мотоцикл, этот трёхколёсный символ надежды и полного отсутствия здравого смысла, взвыл, закашлялся чёрным дымом, похожим на выдох самого дьявола после дешёвой сигареты, и рванул с места так, будто это была не мирная поездка домой, а последняя, отчаянная воля умирающего механизма, стремящегося совершить один, красивый, самоубийственный рывок перед полной, окончательной капитуляцией в объятиях свалки. И троица, прижав к груди пакеты со сладостями, комбикормом для просветления и новоприобретёнными, тяжёлыми, как гири, экзистенциальными страхами, помчалась прочь от духовного центра обратно к своему земному, слегка безумному пункту дежурства на краю оврага, где можно было, наконец, выругаться от всей души, не боясь кармического бумеранга, и где единственной жизнью была перспектива ночного кошмара, а не перерождения в кого-то ещё более несчастного, например, в самого себя, но с просветлённой, неотключаемой улыбкой.

Глава 7. Вторая ночь. В мире животных

Глава 7 Вторая ночь. В мире животных

В этот раз, едва Стас подключился к шлему, они увидели Садовника уже сидящим на лавочке в одном тельнике, цвет которого за годы бесчисленных стирок и битв приблизился к неопределяемому оттенку. Фуфайка, видавшая виды и, кажется, помнившая еще высадку человека на Луну, лежала на коленях, и он с сосредоточенным видом, достойным нейрохирурга, делающего разрез твердой мозговой оболочки, зашивал прореху такой иглой, что казалась она способна насквозь проткнуть не только слона, но и всю его африканскую родословную до седьмого колена. Дела со штопаньем, судя по долетающим до наблюдателей звукам, шли настолько не очень, насколько вообще могут идти дела у человека, вооружённого сварочным электродом, перемотанным синей изолентой, вместо швейной принадлежности. Настолько не очень, что он в процессе забыл все слова, существующие в великом и могучем русском языке, приличные и не очень, матерные и сублимированные, кроме одного-единственного, заветного, выстраданного «блин». Этот «блин» с разными частотами, амплитудами и интонационными модуляциями разносился по округе, впрочем, не причиняя никому вреда — все разумные существа в радиусе версты уже давно привыкли, научились на подсознательном уровне блокировать эту несущую частоту и даже принимать на её фоне экстренные мысленные вызовы от сородичей, словно это был просто шум прибоя. Даже рыжий кот, который, как и в прошлую ночь, с чувством собственного превосходства восседал на плетне и был наиболее близким существом к Садовнику, не обращал на это никакого ровным счетом внимания. Коту было решительно насрать на проблемы двуногого, мучающего безвинную нитку; у него имелись свои, сугубо кошачьи, и они явно не касались порванной телогрейки какого-то там сторожа. Они касались глобальных вопросов мироздания: мышей, которые стали слишком умными и хитрыми, пенсионного возраста, когда даже запрыгнуть на холодильник становится актом героизма, и того вопиющего факта, что миска опять наполовину пуста, что в кошачьей метрике приравнивалось к медленному, мучительному голоданию на грани летального исхода и влекло неотъемлемое право на подачу коллективного иска в небесную канцелярию с требованием немедленной продовольственной интервенции.

Все-таки была в этом дежурном, затертом до дыр «блин» какая-то скрытая, архаичная, почти шаманская магия, так как после минут сорока безостановочного, гипнотического повторения этой мантры, напоминавшей медитативное пение буддийского монаха, страдающего острым поясничным радикулитом, заплатка была пришита. Настолько криво и неэстетично, что создавалось стойкое впечатление, будто фуфайка только что перенесла обширный инсульт и теперь левая сторона у неё полностью парализована, а правая судорожно дёргается в тике. Но, черт возьми, держалась. В конце концов, для почетного, заслуженного статуса «гроза местной нечисти» презентабельный вид одежды не являлся приоритетом номер один, даже не номером два или три. Приоритетом было элементарно не сдохнуть от дизентерии или ботулизма после того, как по должностной инструкции жрешь сырую, еще теплую требуху поверженных врагов прямо на поле боя, дабы поддержать реноме и не ударить в грязь лицом перед вышестоящим начальством.

— В следующий раз надо, на хрен, самоклеящейся заплаткой воспользоваться, — объявил в пустоту портной поневоле, критически оглядывая результат своих усилий, и собрался уже было перекусить нитку зубами, имеющимися, кстати, в полном комплекте, как внезапно услышал:

— Здорово, Садовник.

Стас медленно, с ленцой хищника, уверенного в своей силе, окинул взглядом приближающегося неслышно, словно призрак, мужика в потертом кожаном фартуке. Взгляд этот не предвещал увлекательного семинара по обмену опытом в области декоративно-прикладного искусства и рукоделия.

— И тебе не хворать, коновал, — процедил Стас, не меняя позы.

— Вот чего ты сразу агрессируешь, как цепной пёс на сене? — обиженно протянул мужик, прижимая руку к груди в жесте оскорбленной невинности. — Я же по нормальному пришел, так сказать, по-соседски, с умным человеком поговорить, чайку попить, о политике поспорить. Даже заранее поздоровался, демонстративно громко, чтобы не испугать тебя внезапным появлением и не спровоцировать острый инфаркт миокарда на рабочем месте. Тебе ж по статусу, чай, пенсия по инвалидности не положена.

— Предположим, — спокойно, с убийственной логикой парировал Стас, — что поздоровался ты заранее, с перепугу для того, чтобы рыжий кот, этот биоробот смерти, тебя на запчасти для своего личного конструктора не разобрал, да я, не разобравшийся, киянкой в лоб не заехал, — не повелся на дешевую, как пластиковая китайская игрушка из киндер-сюрприза, лесть стражник. — Так что давай, не тяни кота за хвост, говори, что надо, и топай подобру-поздорову, откуда пришел, пока я добрый. Видишь, некогда мне.

— Для начала вот хотел поинтересоваться чисто из академического любопытства, — не унимался визитер, — а зачем тебе, Садовник, такая большая игла. Ты ей, случаем, не собираешься штопать раны на многострадальном теле Родины? Или, может, планируешь сражаться с драконами, как святой Георгий?

— Да как тебе сказать, — и видно было, что вопрос, хоть и дурацкий, но пришелся ко двору, задев воспаленные струны души Стаса, которые ныли и зудели, как хронический геморрой у дальнобойщика после десяти тысяч километров без остановки. — Я же, понимаешь, не молодею, организм, зараза, стареет, вдаль я еще вижу, ого-го, а вблизи — уже ни бельмеса. А очки мне по линии снабжения не выдают. Наверное, по статусу не положены. Как я, скажи на милость, в очках вас, паразитов, в узде держать буду? Я же тогда не Садовником, грозой нечисти, а ботаником-очкариком стану. А с ботаниками, сам знаешь, разговор короткий: их либо топчут на месте, как тараканов, либо едят без соли и специй, либо, в самом гуманном случае, ставят в угол на горох лицом к стене. Вот и приходится выкручиваться, как уж на сковородке, иглу побольше выбирать — с большим, мать его, ушком.

— Проблема, — поддакнул пришелец тоном профессионального сочувствующего, человека, которому на эту проблему, равно как и на самого Садовника, было глубоко плевать с самой высокой колокольни в округе, и даже ураганный ветер не донесет ни одного жалкого отголоска сочувствия.

— Ты мне зубы тут не заговаривай, как цыган на ярмарке, — пришел в себя штопальщик, спохватившись, что его, старого, битого волка, развели на откровенность, как последнего лоха на бесплатном дегустационном туре по винодельням. — Говори уже конкретно, чего приперся?

— Да мне бы, понимаешь, пройти. Туда и сразу обратно.

— Очень хочется? — хмыкнул Садовник, плотоядно поигрывая гигантской иглой, как сломанной шпагой, оставшейся в наследство от бала мушкетеров.

— Не то слово, — искренне выдохнул мужик. — Прям неймется.

— Ну так иди. Кто ж тебя держит? — Стас демонстративно убрал ногу с прохода.

— Ага, размечтался. Только я за плетень сунусь — так или твой кот-убийца, или ты сам, собственноручно, меня на элементарные атомы распылите. И соберете потом меня, бедного, несчастного, лопаткой, да в ведро ссыплете, чтобы похоронить по-человечески, с почестями. Атомы, они знаешь, липнут, зараза, к лопате, потом не отскребешь.

— Распылим, — согласился Стас без тени сожаления или угрызений совести, даже с некоторым гастрономическим предвкушением, как ребенок, который с нетерпением ждет, когда мама наконец разрежет праздничный торт с кремовыми розочками. — Но, если очень хочется, разве это обстоятельство тебя удержит? А если останавливает, так значит, и на фиг не надо, не твое это, значит, желание — фуфло собачье, а не желание. Я тебе вот что, мил человек, по дружбе скажу: ты для себя реши, насколько сильно твое желание. Если оно поистине велико не надо подавлять его — негативно на психике сказывается, к недержанию эмоций и газов ведет. Начнешь сопли из носа на публику пускать да пузыри изо рта, а это, согласись, несолидно для мужчины в самом расцвете сил. А так — тюк по голове, и все твои душевные, да и физиологические проблемы будут решены разом. Экологично, быстро и без лишней волокиты. Некрологично, конечно, но зато и очереди не надо занимать, и справки собирать.

— Значит, не пустишь, Садовник? — подвел черту мужик.

— Не пущу, — отрезал Стас. — Даже не надейся. Проход закрыт. И очередь сюда не записывают и талоны не выдают.

— Смотри у меня. — И мужик, развернувшись, пошел обратно в темноту, явно обидевшись на столь циничное предложение бесплатной эвтаназии, не включившей в себя даже элементарной предварительной консультации и обещанной чашки растворимого кофе с сухариком.

— Ну что, рыжий, — обратился к коту Стас, поглаживая киянку. — Сейчас этот горе-коновал из своей паршивой ветклиники какую-нибудь очередную пакость, заразу, выпустит. Ничего серьезного, по-настоящему опасного у него в арсенале нет, так, по мелочи, гадость на гадости, но настроение, стервец, подпортит. Так что готовься к осаде. И не смотри на меня так, как на идиота, я тоже, между прочим, не в восторге от такого графика работы. Я вообще здесь не на курорте с бархатным загаром оказался.

— Спросить можно? — робко, но с нарастающим зудом аналитического интереса, обратился Егор к Павлу.

— Спрашивай, — не отрывая взгляда от потусторонней реальности, кивнул тот. — Только быстро.

— Чего Стас его коновалом обзывает? Без имени-отчества, без уважения? У него что, паспорт в вытрезвителе отобрали или фамилия секретная?

— А это, — вздохнул Павел, — системный, я бы сказал, хронический пакостник. Вечно, зараза, лезет куда не просят, как налоговый инспектор в обеденный перерыв с внеплановой проверкой. И самое противное, что не своими руками, а соберет зверушек безмозглых между циклами, как диверсантов из центра подготовки спецназа, и их натравливает. Вот Стас и обзывает его коновалом. Профессиональная деформация личности: возится с животными, значит — коновал. Клеймо на всю оставшуюся жизнь, хоть ты там Нобелевскую премию получи за вакцину от бешенства или за клонирование мамонта. Там еще один такой же мерзкий тип в резерве имеется. Но тот, в отличие от этого, беспредельщик чистой воды, за что и получил прозвище Бармалей, и оно ему, скажу я вам, идет куда больше, чем белый халат. Бармалей по пустякам не гадит, сразу бьет по-крупному, с размахом, достойным Голливуда категории «Б» и графомана-сценариста.

— А еще вопрос. — теперь подал голос Андрей, который до этого с видом матерого знатока и следопыта покручивал несуществующий, но богато нафантазированный ус.

— Спрашивай, — обреченно махнул рукой Павел. — Куда от вас, любопытных, деваться.

— Вон, рядом с рабочим местом, у Стаса дрын прислонен к столу. Я еще вчера обратил на него внимание. Он-то, спрашивается, зачем в хозяйстве? Для профилактики остеохондроза поясничного отдела?

— Это не дрын, — терпеливо, как опытный, видавший виды воспитатель в специализированном детском саду для особо одаренных, пояснил Павел, — это, если вам угодно знать, осиновый кол, средство стратегического сдерживания и гарант нерушимости пакта о ненападении. На случай, если произойдет катастрофа. С его помощью одного-двух особо настырных покойничков можно будет с собой прихватить на тот свет в качестве ручной клади, без доплаты за багаж. У меня, между прочим, такой же стоит. Чтобы не одному, понимаешь, в этот долгий и скучный путь отправляться. Знаешь, как там, на том свете, одному тоскливо? Ни выпить, как следует, ни поговорить по душам, ни в домино на раздевание перекинуться. А так — компания обеспечена, и даже багаж везти не надо, сам придет. Тихо, прекращаем базар, кажется, начинается.

Пока находящиеся в избушке перешептывались, из пасти оврага начали появляться животные. Да не абы-какие, случайные, а сурки. Самые натуральные, упитанные степные байбаки. Они организованно, словно от острой, невыносимой зубной боли, подбирались к сидящему Садовнику плотным полукольцом, демонстрируя при этом выучку и синхронность, достойную гвардейцев Наполеона, сосланных на остров Святой Елены, перебравших местного рома и решивших отыграться на беззащитной островной фауне. Подойдя к нему на расстояние метра два, сурки на мгновение замерли, синхронно, как по команде, вздохнули всей своей многочисленной грудью, а затем дружно начали методично оплевывать его отборным горохом.

— Едрить-колотить, — вскричал ошарашенный Стас, закрывая лицо от со свистом рассекающих воздух зерен, Фуфайка спасения в данном случае не гарантировала, потому что сиротливо лежала на коленях, а не на голове, где ей, собственно, и надлежало находиться в этот момент.

Между делом, по касательной, досталось и коту. Рыжего моментальным порывом ветра смело с пьедестала, на котором он с таким непередаваемым комфортом и буддистским спокойствием устроился, и кот, с глухим стуком, больше напоминавшим падение мешка с картошкой, чем кошачье приземление, злобно наблюдал за горохометателями из-под спасительного плетня, мысленно, составляя «расстрельный» список на увольнение без выходного пособия, куда уже успел внести всю человеческую расу, поголовно, за вычетом лишь одной бабушки, гипотетически умеющей ловко открывать консервные банки левой задней лапой. Израсходовав весь свой боезапас зерен, сурки на мгновение замерли в растерянности, не зная, что предпринять дальше. Пауза неловко затягивалась, перерастая в молчание, какое обычно возникает в лифте, застрявшем между этажами, между бывшими супругами, не поделившими коллекцию фарфоровых слоников.

— Ах, вы байбаки, мать вашу! — воспользовавшись спасительной паузой, пошел в решительное наступление Садовник, размахивая злополучной, так и не надетой фуфайкой, как плащом бесстрашного тореадора перед разъяренным быком. — Ну сейчас вы у меня, паразиты, узнаете, почем фунт лиха!

Подскочив к первому, ближайшему грызуну, он ударом ноги, отточенным годами изнурительных тренировок на пустых консервных банках и мятых ведрах, отправил того в красивый, затяжной полет метров на пять с гаком. Птички, пролетающие мимо по своим неотложным делам, озадаченно посторонились, а одна особо педантичная ворона даже сделала быструю пометку в своем потрепанном блокноте: «Объект N37, классификация «летающий грызун», дальность полета — удовлетворительно, траектория — параболическая, оценка — четыре с минусом». Со вторым, однако, вышла неувязка. Вместо того чтобы безропотно, по законам жанра, подставить свою упитанную тушку под праведный пинок, сурок-камикадзе проявил чудеса эквилибристики и мертвой хваткой вцепился в голенище валенка. Стас, издав нечленораздельный вопль, запрыгал на одной ноге по всей поляне, отчаянно пытаясь стряхнуть наглое животное, напоминая при этом эпилептика на дискотеке 90-х, попавшего под ускоренный, бешеный ритм «техно». Остальные сурки, видя, что опасный источник угрозы временно дезорганизован и занят их отважным собратом, начали осторожно, как партизаны в глубоком тылу врага, подкрадываться к спасительному проходу в плетне. План «Отвлечение идиота на одинокий валенок» сработал безупречно. Почти.

Но тут на их пути возник кот. Выгнув спину колесом и выставив хвост трубой, рыжий шипением, способным заглушить на взлете шум реактивного двигателя истребителя, дал понять, насколько не поздоровится тому, кто рискнет переступить незримую черту. Сурков было больше, и кот, при всем его боевом духе и семи жизнях в запасе, физически не смог бы долго оказывать эффективное сопротивление. Но беличья, передавшаяся по наследству от далеких предков, генетическая память о кошачьих острых, как бритва, когтях, остановила продвижение колонны. Нужен был кто-то один, безымянный герой, кто своей единственной, но яркой жизнью дал бы возможность остальным совершить прорыв. Но такого камикадзе, готового добровольно подписать себе смертный приговор, среди грызунов не наблюдалось. Каждый из них был, в принципе, не прочь, если бы кто-то другой, более глупый и отчаянный, пошел за него на верную смерть. Про себя каждый байбак дал священную клятву помнить такой великий подвиг всю свою долгую и счастливую жизнь, поставить герою бронзовый памятник в центре самой глубокой и благоустроенной норы и рассказывать детям и внукам на ночь о легендарном смельчаке. Кто-то, абстрактный и безликий. Только не он лично. Он еще пожить хотел, в свое удовольствие. Гороха наносить в закрома.

Патовую ситуацию внезапно нарушили три лохматых собрата рыжего, молниеносно атаковавших сурков со спины, как спецназ «Альфа» при захвате террористов в захолустной гостинице. Сурки, узрев мощное подкрепление у противника, брызнули сломя голову, как тараканы при включении света, в разные стороны, стараясь оказаться как можно дальше от острых когтей, предпочтительно — в соседнем, более безопасном временном поясе, а лучше — вообще в параллельной вселенной. Зазевался лишь один, самый отчаянный, который до сих пор героически висел на валенке Стаса, пытаясь прожевать войлок. Рыжий, мгновенно оценив обстановку и видя, что остальные его коллеги из группы захвата прекрасно справляются и без него, подскочил сзади к ни о чем не подозревающему врагу и оставил размашистый автограф на его заднице. Не ожидавший такой изощренной подлости и такого высокого уровня художественного оформления экзекуции, байбак моментально, будто ужаленный, отпустил наконец жертву и с душераздирающим визгом рванул прочь, моментально, с отрывом, возглавив паническую колонну удирающих с места сражения. Первый тур ночного дежурства, несмотря на отдельные тактические просчеты, остался за стражниками.

— Как-то мелковато, я вам скажу, для пика ночной активности, — разочарованно заметил Егор после того, как последние сурки скрылись из пределов видимости, оставив после себя лишь стойкий, въедливый запах страха и щедро разбросанный по поляне горох. — Ожидал я, признаться, чего-то более... масштабного. Армагеддона с грызунами, ядерного апокалипсиса.

— Не каркай, — одернул его Андрей. — Еще и за полночь не перевалило, цикл только-только набирает обороты. Вон что-то летит. И оно, кажется, крупнее средней птицы.

Действительно, на небосклоне отчетливо обозначился неопознанный летающий объект. Он неспеша, величественно и плавно, как дирижабль «Гинденбург», приближался к поляне перед оврагом, постепенно увеличиваясь в размерах и своими формами закрывая целые созвездия.

— Теперь я, кажется, видел уже все, —ахнул впечатлительный Егор, судорожно хватаясь за сердце, словно ему только что вручили налоговую декларацию за прошлый год с требованием немедленной доплаты. — Моя психика этого не выдержит. Моя жизнь никогда не станет прежней. Я хочу обратно домой, к остывшему кофе и принтеру, который, скотина, вечно жует бумагу на самом ответственном месте. Там безопасно. Там нет летающих коров!

Ахнуть, надо признать, было от чего. Летающий объект оказался коровой. Самой обычной, пятнистой буренкой, если, конечно, не брать в расчет тот факт, что она самым наглым образом игнорировала фундаментальные, незыблемые законы гравитации и аэродинамики с поистине олимпийским спокойствием и наглостью пьяного, но гениального физика-теоретика, только что защитившего диссертацию о невозможности данного явления. Сделав величественный круг над поляной, она ненадолго зависла в воздухе, профессионально оценивая наземную диспозицию, затем плавно, как истребитель на параде, зашла на цель и с ювелирной точностью, достойной лучших выпускников школы ГРУ, опорожнилась прямо на голову Садовника. Тот едва успел в самый последний момент увернуться от навоза, лихо отпрыгнув в сторону, как заправский, маститый матадор на корриде в Мадриде. Рефлексы, отточенные годами изнурительных тренировок увертывания от размашистых кулаков и летящих в сердцах табуретов, не подвели его и на этот раз, спася от кармического благословения.

— Не быть Стасу кришнаитом, — как ни странно, это прокомментировал Павел, и в его голосе явственно прозвучала нотка неподдельного разочарования, словно у ребенка, которому вместо обещанного велосипеда на день рождения подарили набор носков. — Упустил билет в нирвану. Теперь будет в этой грешной юдоли маяться, колесо сансары крутить, пока не сотрется в порошок.

— Почему? — тут же, мгновенно переключившись с леденящего душу ужаса перед лицом летающей коровы на глубокие теологические изыскания, заинтересовался Егор, чье любопытство явно перевешивало инстинкт самосохранения.

— Я, конечно, человек не особенно религиозный, можно сказать, агностик с уклоном в цинизм, но по словам местных сельчан, кришнаиты, как увидят коровью лепешку на дороге — так не обходят ее, как нормальные люди, а наоборот, специально, с просветленными лицами, ступают в нее обеими ногами на удачу, на кармический приход. А тут, понимаешь, не просто лепешка, не какой-то там засохший, второсортный блин на асфальте, а джек-пот, эксклюзив, премиум-сегмент, можно сказать, прямой, незамутненный кармический аванс с экспресс-доставкой на дом, с курьером в виде летающей буренки. Это ж, извините, не просто удача, это прямое благословение богов, можно сказать, трансцендентный пинок под зад! Почему он, спрашивается, увернулся?! Почему не подставил голову, как подобает истинному адепту?

— Так ты, выходит, тоже изучаешь местные нравы и религиозные культы? — елейным, как прогорклое, недельной давности растительное масло, голосом осведомился Андрей, театрально приподнимая одну бровь и придавая лицу выражение иронии. — Интересуешься, так сказать, фольклором в местах дислокации? Антропологией, этнографией? Небось, уже и полевой дневник завел, и карандашик цветной?

— Да как сказать, — смутился Павел, и было заметно, что ему неприятно и неловко, что сквозь его пропахшую казармой солдафонщину, которая по долгу службы и характеру должна интересоваться исключительно уставами — караульным, дисциплинарным, строевым, — боевыми расписаниями и циркулярами вышестоящего начальства, написанными суконным, канцелярским языком, вдруг, совершенно некстати, промелькнуло нечто сугубо человеческое. —Вы, товарищи, глядите лучше в оба, что там на экране происходит, а не цепляетесь, как репьи, к каждому слову, сказанному в минуту душевной слабости.

— Сейчас этот летучий голландец, устроит второй заход, — мрачно, с безысходностью приговоренного, констатировал Стас с неприкрытой ненавистью глядя на темное, равнодушное небо, с которого ему только что попытались вручить кармический аванс. — И где, спрашивается, наша доблестная, хваленая противовоздушная оборона, мать ее, когда она так нужна? Рыжий, а у тебя, случайно, зенитно-ракетный комплекс «Стрела» или хотя бы «Игла» с собой? Нет? Я так и думал. Как всегда, вся надежда только на подручные средства. Есть у кого-нибудь рогатка с резинкой от камеры «Беларус»? Или, на худой конец, пращи?

На поляне тем временем происходило следующее, достойное кисти Босха и пера Гоголя одновременно. Кошки, после успешного изгнания врага принялись за то, что они делают с особым, почти мазохистским, изощренным удовольствием и завидной регулярностью. Они стали вылизывать свои причинные места с таким тщанием и техникой, словно от этого интимного, гигиенического процесса самым прямым, непосредственным образом зависела судьба мироздания и завтрашний курс рубля по отношению к доллару и евро. Занимались они этим священнодействием с непередаваемым упоением ровно до того самого момента, пока на темном, свинцовом небосводе, в разрыве между тяжелыми, дождевыми тучами, не материализовалась из пустоты летающая рогатая скотина, грациозно и плавно рассекающая холодные, ночные воздушные потоки своим брюхом. Забыв о важном туалете, — все четыре кота, начали синхронно повторять на земле траекторию полета парящей коровы, носясь по поляне бешеными кругами и издавая при этом такие жалобные, душераздирающие мяуканья, будто они только что расписались в получении заказного с уведомлением о вручении, письма, в котором черным по белому, официальным, казенным языком было написано, что международное жюри, единогласным решением постановило: пальма первенства в их извечном, многовековом противостоянии с псами досталась последним, и теперь всему кошачьему роду придется добровольно, под конвоем, сдать все завоеванные потом и кровью медали, почетные грамоты в золоченых рамках и, что самое страшное, перейти на сухой корм эконом-класса с минимальным содержанием мяса и субпродуктов. Кошачий апокалипсис наступил. Не просто локальный, мелкомасштабный кризис в отдельно взятом подворье, а самая настоящая, полномасштабная, вселенская катастрофа кошачьего коллективного сознания, сродни падению Тунгусского метеорита или извержению Везувия.

Корова, медленно, с чувством собственного достоинства, присущим только жвачным животным, познавшим тайны левитации, описавшая еще один круг почета над полем, наконец соизволила обратить свое внимание на душераздирающие стенания, доносящиеся с грешной земли, и, издав глубокий, протяжный, исполненный вселенской мудрости и скорби вздох (видимо, даже у летающего жвачного, освоившего антигравитацию, сработал на подкорке древний, как мир, материнский инстинкт), аккуратно приземлилась в центре поляны. Коты только этого и ждали. Они не просто побежали — они рванули к месту стоянки с такой скоростью, будто за ними по пятам гналась не свора голодных, разъяренных демонов, а сам Сатана с инвентаризационной описью кошачьих душ, и, присосавшись к туго налитому вымени, словно стая новорожденных, голодных вампиров к беззащитной, мраморной шее спящей красавицы, начали захлебываясь и урча, лакать теплое, виртуальное, явно обогащенное анаболиками и витаминами группы B молоко. При этом они, к вящему удивлению наблюдателей, стали стремительно увеличиваться в объемах прямо на глазах, раздуваясь, как резиновые воздушные шарики на детском, праздничном утреннике, с той лишь принципиальной разницей, что эти шарики были густо покрыты шерстью и имели на вооружении когти. К тому времени, как они, наконец, насытились, до состояния наркотического коматоза, эти бывшие изящные, грациозные хищники, гордость и гроза окрестных помойных баков, окончательно трансформировались в пушистые, едва способные перекатываться с боку на бок, шарообразные танки, способные, без сомнения, выдержать прямое, кинетическое попадание из ручного гранатомета, но не способные самостоятельно, без посторонней помощи, дойти до ближайшего лотка с наполнителем. Их раздутые, тугие брюха унизительно волочились по мокрой, холодной земле, оставляя за ними ровную, утрамбованную, почти асфальтированную колею, словно за тяжелым, многотонным дорожным катком коммунальной службы.

Стас приблизился к летающей буренке с отеческой, почти нежной заботой. Пока его мяукающая, усатая братия, издавая урчащие звуки, сильно напоминавшие надсадную работу проржавевшего дизельного трактора на закисших полях, утоляла свой голод, он, Садовник, с непривычной, трогательной лаской гладил корову по влажному носу, приговаривая:

— Ах ты ж моя хорошая, умница. Твоего молока моим красавицам ночей на пять, а то и на всю неделю хватит. И как это Зинка не доглядела?

— А как они, извините, в реальный мир вернутся в таком виде? — тут же проявил заботу о четвероногих страдальцах Егор.

— Да нормально все будет, не дрейфь, — успокоил его Павел. — Это в виртуальном мире их так разнесло от неумеренного потребления. А как будут переходить в наш материальный мир, так на выходе их и сдует до стандартных габаритов. Система оптимизации ресурсов работает без сбоев. Нам сегодня повезло. Давненько наши кошки виртуального молока не пили, оголодали по витаминам и микроэлементам.

— Ах вот ты где, опять сбежала из стойла! — раздалось тем временем.

— Привет, Зина, —поздоровался Стас.

— Привет, — настороженно, как опытный, законспирированный партизан на допросе в гестапо, отозвалась вчерашняя организаторша буйных посиделок, нервно теребя в руках толстую, пеньковую веревку с затянутой петлей на одном конце. — Как ты?

— Да ниче, — философски пожал плечами Садовник. — Жив пока, дышу, что для моего возраста, вредных привычек, уже, согласись чудо.

- Корову отдашь по-хорошему?

— А я когда-то, интересно, чужое, не свое, добро себе присваивал? —удивился Садовник, демонстративно разводя руками в стороны. — Мне своего девать некуда. Вон, посмотри, сурки под плетнем дохлые валяются. Рогатого скота для комплекта моей коллекции, признаюсь, пока не хватало. Так что, Зина, забирай свое летающее сокровище.

— Так я ее забираю, — неуверенно протянула Зина, косясь на буренку.

— Эх, Зина-Зина—задушевно начал Стас. — Тебе же цены нет, если, конечно, возьмешь себя в руки, бросишь пить отраву и начнешь вести высокоморальный образ жизни. Ты же, когда не пьешь, работящая, хозяйственная жилка бьет ключом. Прокопыч на тебя молится, на руках, поди, носить готов, по дому помогает.

— А ты не лайся на меня, — Зинка моментально нахохлилась, как драный, облезлый воробей на трескучем морозе, и с вызовом спрятала огрубевшие, натруженные руки в глубокие, бездонные карманы своего засаленного халата.

— И в мыслях не было, Зина, — мягко осадил ее Стас. — Мне же не поругаться с тобой хочется, как петуху с соседским, а просто до сути докопаться. Понять хочется, чего тебя, такую умную, красивую к сивухе поганой тянет, как магнитом? Неужто жить на свете, без нее настолько тошно?

—Правду узнать хочешь? — Зинаида горько усмехнулась, и в этой короткой, безрадостной усмешке, неожиданно для всех, отразилась тяжелая бабья доля. — Ну слушай, раз уж тебе так приспичило, я тебя сейчас просвещу. Как это полнолуние, проклятое, близко, так твой закадычный корешок, Прокопыч, себе места найти не может, высчитывает по пальцам, когда же можно будет с тобой лясы поточить. А мне, думаешь, не обидно? Мне, жене его, думаешь, не обидно? У вас тут мужской клуб «Завалинка», а я, жена, как не пришей к дыре рукав!

— Так и ты, Зина, приходи, места всем хватит, —предложил Стас. — Втроем посидим, в подкидного дурака, перекинемся, семечек погрызем. Чай, не чужие люди, мирно, по-соседски.

— Нужна я вам, —отмахнулась Зина, однако в ее надтреснутом голосе отчетливо зазвучали робкие, едва уловимые нотки сомнения и надежды. — Вы же, небось, у плетня, баб от мала до велика перемалываете своими языками! Знаю я вас, козлов похотливых! Вам же, старым пердунам, помоложе подавай!

— Чего ты, Зина на нас наговариваешь понапрасну, —с мягким укором вздохнул Стас. — Ты же у нас женщина еще очень даже ничего, в самом соку, можно сказать. Фигура, вон, какая, глаз не оторвать. Да и к уму твоему, к хозяйственной жилке я отношусь, знаешь ли, со всем моим почтением. Так что кончай ты себя, ради бога, на пустом месте накручивать и присоединяйся к нам. И тебе спокойнее будет, и нам, мужикам, в радость.

— Вот умеешь ты, Стас, зубы заговаривать, — Зинаида, наконец, начала оттаивать, и уголки ее плотно сжатых, бледных губ дрогнули, поползли вверх в застенчивой улыбке. — Прямо как заправский гипнотизер с эстрады.

— Приходи, Зина, не пожалеешь. Я тебя семечками угощу, у меня, знаешь, особый, фирменный посол, по наследству достался. Махорку, уж извини, не дам. Она, конечно, твоему здоровью уже не навредит, но, согласись, несолидно, выглядеть будешь с этой дурацкой цигаркой, как пугало воронье. Зачем тебе красоту обесценивать?

— Ой, прямо и красота у меня, —по-девичьи, отмахнулась Зинаида. — Нашлась, понимаешь, Мисс Вселенная на выгребной яме.

— Вот так и прямо, без всяких там, — добродушно, во все тридцать два, зуба, улыбнулся Стас. — Сказал красота — значит, красота. Спорить, что ли, вздумала?

— Ладно, пойду я, — Зина поправила выцветший платок и взялась за веревку. — А то Прокопыч, уже, поди, с ума сходит от беспокойства, места себе не находит. Беспокоится.

— Сегодня-завтра, значит, не заглянете? — поинтересовался Садовник.

— Вряд ли, — вздохнула Зина. — Эта любимица твоих котов, — она кивком указала на буренку, — стену у сарая разнесла. Теперь восстанавливать надо. И чего ее, паразитку, все время сюда, на эту поляну тянет, каким магнитом?

— Да потому же, Зина, что и вас, грешных, с Прокопычем, —заметил Стас. —И посмотреть есть на что, и себя показать, покрасоваться перед народом.

— Тоже, пожалуй, верно, —согласно кивнула Зинаида. — Ну, бывай, Садовник. До следующего цикла, стало быть. Не помирай без нас, смотри, от скуки.

— Пока, Зина, — тепло, по-дружески, попрощался Стас. — Дай бог тебе здоровья, сил и терпения.

Зинка накинула на рогатую, виновато моргающую корову скользкую петлю и, решительно потянула упирающуюся буренку за собой в непроглядную тьму. Та, издав протяжный, полный тоски и смирения вздох, безропотно, как истинная мученица, подчинилась неизбежной, уготованной ей свыше, судьбе и, грациозно оторвавшись от травы и поплыла за своей суровой, но от этого не менее загадочной хозяйкой. Кошки, набитые под самую завязку парным, явно с генной модификацией молоком, с искренним сожалением в своих глазах, не проронив ни звука, провожали взглядом величественно удаляющуюся кормилицу и поилицу, но, будучи сытыми, смирились и признали неоспоримое право законной хозяйки увести кормилицу обратно в стойло, под охрану безропотного Прокопыча. По крайней мере, до следующего полнолуния.

Недолговечное спокойствие на поляне, как и следовало ожидать, длилось ровно до тех пор, пока отблеск пятнистого зада не растворился без следа в черноте. Неожиданно, без малейшего предупреждения под ногами у Стаса земля, доселе твердая и надежная, внезапно стала мягкой, как сливочное масло, оставленное на жарком, полуденном солнце, и начала стремительно, проваливаться, образуя на газоне воронку, края которой непрерывно осыпались. Стас, чья реакция за годы службы отточилась до уровня безусловных рефлексов, успел отскочить в сторону, и чудом увернулся от лоснящейся, лошадиной головы, которая, подобно легендарному черту, выскочившему из табакерки, высунулась из свежеобразованной дыры в земной коре и клацнула желтыми, щербатыми зубами, целясь прямехонько в филейное место. Стоматологический осмотр на дому, насильно, без анестезии, без согласия пациента, с грубейшим, вопиющим нарушением всех мыслимых и немыслимых санитарных норм и гигиенических протоколов.

— Не балуй, —окрикнул бесцеремонную лошадь Садовник, пятясь задом, словно рак, к спасительной скамейке. — Цыц, кому русским языком сказано, брысь под землю, откуда приползла!

Та, будучи существом, лишенным не только какого-либо намека на интеллект, не только не обратила на этот грозный окрик ни малейшего внимания, но, напротив, с удвоенным упорством, достойным, без преувеличения, самого настоящего экскаватора, случайно наткнувшегося в ходе земляных работ на нетронутый, богатейший археологический слой с останками динозавров юрского периода, продолжила выбираться из норы на свежий воздух.

— А ну, я кому сказал, брысь отсюда, — в голосе Стаса зазвенели уже не просительные, а металлические нотки, он медленно, шаг за шагом, осторожно, как сапер на минном поле, отступал, лихорадочно нащупывая отполированную ладонью рукоять. — Нечего тебе, понимаешь, здесь делать, здесь тебе, извини, не ипподром и не филармония!

Все было бесполезно. Лошадь упорно лезла на поверхность, готовая, кажется, разорвать своего обидчика, ненавистного Садовника, на мелкие, сувенирные кусочки, раздать их, как памятные значки, всем присутствующим и отсутствующим зрителям этого спектакля. Видя, что все переговорные методы не просто исчерпали себя, а с треском, с позором провалились в тартарары, хранитель прохода, забористо чертыхнувшись, в сердцах сплюнув под ноги, извлек из голенища свою видавшую такие кровавые виды, что впору засекречивать и сжигать списки свидетелей, киянку — поистине универсальный инструмент демократии, дипломатии и мирного урегулирования любых конфликтов.

— Последний раз, по-хорошему, предупреждаю: брысь отсюда, пока еще цела и невредима! — голос его сорвался на фальцет.

Видя, что все душевные, идущие от самого сердца, уговоры летят в пустоту, а лошадь, уже наполовину выбравшись из норы, угрожающе щерит свои крупные, желтые, явно не чищенные зубы и косит налитым кровью, бешеным глазом, Садовник, недолго размахнулся и со смаком приложился киянкой прямо по лошадиной голове. Грозное оружие сработало, как всегда, безотказно. Во все стороны, мгновенно образовав эффектный, живописный веер, брызнули, кровавые, еще теплые ошметки, мелкие брызги серого, желеобразного мозгового вещества, острые, белые осколки черепной коробки, щедро, с ног до головы окатив Стаса. Суровая рабоче-крестьянская реальность, без прикрас и глянца.

Но одержанная победа оказалась преждевременной, тактической, но отнюдь не стратегической. Пока Садовник разбирался с одной лошадью, еще две, гораздо более хитрые и осторожные, воспользовавшись моментом, сумели тихо выбраться на оперативный простор из-под земли и теперь, хищно припадая к мокрой траве брали его в окружение. Коты, несмотря на свое шарообразное состояние, тем не менее, проявив чудеса героизма и самоотверженности героически сдерживали одну из лошадей, пытаясь своими когтями дотянуться до ее жизненно важных органов, при этом рискуя самим угодить под ее смертоносные копыта. Вторая же, более молодая, атаковала Стаса.

— Может пора выпускать Мишку? — забеспокоился Андрей. — А то, боюсь, не вытянет мужик единоборство, переоценивает он свои силы!

— Рано, —отрезал Павел. — Команды не поступало, значит, ситуация, по его профессиональной оценке, еще не достигла неконтролируемой фазы. Но вы, на всякий случай, к клетке с медведем подойдите, чтобы не мешкать если что. Будьте, как говорится, на низком старте.

Тем временем в окне, на залитой лошадиными останками поляне, разворачивалась полная драматизма трагедия в пяти действиях без антракта. Стас носился по траве, как затравленный, опытный заяц, отчаянно уворачиваясь от не на шутку разыгравшегося копытного, у которого, вне всякого сомнения, имелись на него свои счеты. Пару раз огромная, лоснящаяся лошадиная голова, громко, со стальным лязгом, клацнув зубами, буквально в каком-то несчастном миллиметре от уха промахивалась. В конце концов, приняв, видимо отчаянное решение, поняв, что бегать — удел молодых, накачанных стероидами спортсменов, Садовник, неожиданно для преследователя, резко развернулся, выставив перед собой киянку, как средневековый рыцарь выставляет свое длинное, разящее копье перед схваткой с драконом. Лошадь, будучи созданием хоть и мощным, но, мягко говоря, недалеким, не сумела отреагировать на нестандартную смену тактики и с разбегу всей своей тушей впечаталась в выставленную киянку, с маху опрокинув легкого, щуплого Стаса на землю. Столкновение с чудо-оружием закончилось для безмозглой коняги с предсказуемым исходом, и вторая лошадь красиво, словно в замедленной киносъемке разлетелась на мелкие, бесформенные куски, мгновенно образовав на ухоженной поляне обширную, зловонную лужу наваристого супа. Суп-пюре из отборного скакуна. С гарниром из копыт и конского волоса.

Матерясь, как заправский сапожник, у которого среди темной ночи бессовестные воры украли не просто дорогой инструмент, а его единственное, кормившее большую семью, остро заточенное шило, оставив бедолагу, без работы, без средств к существованию и без смысла жизни, Садовник с трудом, кряхтя и охая, поднялся с земли и, сильно прихрамывая на правую ногу, поковылял к оставшейся пока целой и невредимой, но уже заметно нервничающей, косящей бешеным глазом любительнице рыть глубокие подкопы. Почувствовав поддержку в виде тяжелой артиллерии — хромающего, но все еще опасного, злого, как тысяча чертей, человека, — кошки, без лишней суеты и паники, перестроили тактику ведения боя. Вчетвером, действуя слаженно, как отлаженный, швейцарский часовой механизм они отчаянно атаковали с одной стороны, уворачиваясь от смертоносных копыт. Лошадь, приняв, видимо, по своему скудоумию, ошибочное решение, что человек, стоящий перед ней, представляет собой более серьезную угрозу, нежели четыре надутых, но шустрых ядра, развернулась к Стасу — и тут же пожалела о своем опрометчивом решении. Сразу четыре пушистых, толстых, но стремительных комка ярости, словно по команде, рванули вперед, оставляя на лошадиных, гладких, холеных боках глубокие, кровавые, борозды. Заржав от невыносимой боли, раздирающей ее плоть, она инстинктивно, на одних лишь рефлексах, развернулась в сторону источника чудовищной боли — и тут же получила от терпеливо ожидавшего Стаса нокаутирующий удар прямо в висок, где предательски, слабо пульсировала тоненькая, синеватая венка. Тяжелая, несовместимая с какой-либо дальнейшей жизнедеятельностью, черепно-мозговая травма открытого типа. Мгновенная, но, по сути, милосердная, избавляющая от дальнейших, бессмысленных страданий смерть.

На поляне, обильно залитой теплой, дымящейся лошадиной кровью и густо усеянной мелкими, отвратительными ошметками размозженной плоти, вновь, в который уже раз за эту ночь, воцарилась мертвая, как в склепе, тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым, сиплым, как у загнанной, умирающей собаки, дыханием. Человек и четыре оставшихся в живых кота, с головы до ног, с ушей до самых кончиков хвостов, сплошь вымазанные липкими, дурно пахнущими лошадиными останками, тяжело, прерывисто, со свистом дышали вновь и вновь, прокручивая в своих усталых, затуманенных болью и адреналином головах отдельные, самые яркие моменты недавней, беспощадной, но, без сомнения, справедливой и праведной бойни. Одной из кошек не повезло: тяжелое, кованое, со стальной подковой копыто зацепило ее по касательной, и сейчас она, на одной высокой, надрывной ноте, не замолкая ни на секунду, мяукая, беспомощно лежала на холодной траве, подобрав под себя сломанную в двух местах лапу. Стас, превозмогая простреливающую боль в пояснице и ноге, хромая и глухо, с присвистом, постанывая сквозь стиснутые зубы, с трудом подошел к ней, осторожно, с нежностью нагнулся, бережно, словно хрупкую драгоценность, взял на руки это тяжелое, пушистое, непрерывно стонущее, вибрирующее от боли тельце и, сгибаясь под его почти неподъемным весом, медленно, как столетний старик, мелкими, шаркающими шажками, еле волоча ноги, направился к спасительному кошачьему проходу в реальность. Подойдя к лазу, он, кряхтя переправил искалеченного бойца в материальный, безопасный мир, где ее уже с ждали Андрей с Егором. В реальности, пройдя через портал, мгновенно сбросивший с нее избыточный, виртуальный вес, она вновь, чудесным образом, трансформировалась в обычную дворовую кошку серо-полосатого окраса, совершенно нормального, не вызывающего ровно никаких подозрений у соответствующих органов и служб спасения размера и веса.

— За вашими рабочими местами, на стеллаже, стоят пластиковые китайские кошачьи переноски, — отдал короткое распоряжение Павел. —Заприте ее в одну. Хватит с нее на сегодня приключений и зашкаливающих доз адреналина. Пусть посидит, придет в себя после всего этого кошмара.

— А вот, извините, любопытно, — не унимался Егор, сгорая от профессионального, неуемного любопытства, — а чего это Стас свою чудо-киянку не запульнул в лошадь, как австралийские аборигены бумеранг? Безопасно же, без контакта с заразным животным!

— Так она же не волшебная, —с чувством глубокого превосходства старшего, умудренного горьким опытом товарища над младшим, наивным, зеленым сосунком, вздохнув, словно ему приходится по двадцатому, а может, и по сотому, юбилейному разу объяснять одному и тому же малолетнему дебилу одну и ту же, прописную истину, проговорил Павел. — Может, ей еще, как легендарному Мьёльниру, обратно к хозяину по первому зову возвращаться? Киянке, пойми ты, наконец, как и любому другому, серьезному инструменту, для нанесения противнику гарантированного урона, требуется непосредственный контакт с хозяином. Энергообмен, понимаешь, биополями происходит! Ты, Егор, поменьше «Мстителей», «Трансформеров» и прочей голливудской чуши смотри, глядишь, жить будешь долго и счастливо в реальном мире, а не в слащавой, высосанной из пальца сказке с розовыми, радужными единорогами и летающими гномиками.

Тем временем на поляне Стас доковылял до своей скамейки и, издав полный невыносимой, разлитой по всему телу боли и, одновременно, нечеловеческого облегчения стон, практически рухнул на нее, безвольно обмякнув, как тяжелый, набитый до отказа мокрой, рассыпчатой картошкой мешок, сброшенный с усталого, мозолистого плеча грузчика-ветерана. Покопавшись окровавленными, плохо слушающимися пальцами в кармане своих штанов, он с трудом нащупал и извлек на свет божий видавший виды, потертый до дыр, засаленный кисет, с ловкостью свернул корявую, но надежную козью ножку, чиркнул спичкой и с чувством глубокого, ни с чем не сравнимого, физиологического и морального удовлетворения человека, честно, не покладая рук, отработавшего опасную смену, глубоко затянулся едким, обжигающим легкие, дымом. Кошки, устроились у его ног, уткнувшись мордами в его грязные, мокрые, пропитанные кровью и лошадиным потом валенки, и предпринимали отчаянные, но, увы, тщетные попытки своими шершавыми, языками отмыть, отскрести густую, застывающую кровавую кашу со своей испачканной шерсти. Процесс этот со стороны напоминал заранее обреченную на полный, провал попытку тщательно, добела, оттереть черный маркер с белоснежной, накрахмаленной, выглаженной до хруста рубашки мокрой, мыльной, уже серой от грязи тряпкой. Бесполезно, бессмысленно и только еще больше, еще отвратительнее все размазывает.

Однако долго отдыхать и расслабляться им было не суждено. Из черной, бездонной пасти оврага, бесшумно, как гигантский, ядовитый газ, монолитной, несокрушимой стеной, на них, надвигалась густая, колышущаяся черно-белая масса. Она не шла — она, словно тяжелая, вязкая ртуть, перетекала по траве, создавая у наблюдателей за этим стойкое, не поддающееся рациональному объяснению впечатление единого, несомненно, разумного, высокоорганизованного макроорганизма, управляемого нечеловечески рациональной волей. Или, на самый худой случай, по-немецки организованного, дисциплинированного, до зубов вооруженного и фанатичного суицидального клуба имени графа Льва Николаевича Толстого, где каждый законтрактованный, сознательный член заранее, добровольно готов умереть за великую, светлую, но совершенно абстрактную идею, но только после того, как собственноручно, без ошибок и помарок, заполнит подробную анкету в трех гербовых, заверенных нотариусом экземплярах, с приложением справки об отсутствии судимости и медицинской страховки.

— Пингвины, — с тоской в голосе, совершенно обреченно, не веря уже ни в себя, ни в свое легендарное оружие, тихо, почти шепотом, проговорил Стас. — Дождались, блин, доигрались в героев. Армагеддец пернатым, мать его, на подходе. Макароны по-флотски, понимаешь, только в жидком, холодном соусе «антарктика», с хрустящими, живыми, злобно клюющимися фрикадельками из вымороженного пингвиньего мяса.

Надсадно, с хрипом и свистом, как старый, проржавевший насквозь, многотонный башенный кран, поднимающий железобетонный блок на пятидесятиметровую высоту, и громко, не стесняясь присутствующих, постанывая от боли в свежих ушибах, он с видимым усилием поднялся с насиженного, ставшего вдруг таким родным и уютным места, с трудом, перебарывая себя, занял оборонительную стойку, до судороги в пальцах сжимая в руках свое верное супероружие массового поражения. Кошки, оставив бессмысленное, никому не нужное вылизывание грязной, слипшейся шерсти, мгновенно вскочили на свои толстые, едва держащие тяжелое тело, лапы грозно замерли рядом с человеком, готовые к отчаянному бою. Атака пингвиньего легиона носила демонстративно психологический, устрашающий характер. Их было не просто много, их было до хрена и они, эти покрытые перьями твари, действовали настолько слаженно и профессионально, будто прошли как минимум три мировых войны в составе спецподразделения ГРУ. Первое, столкновение произошло в полной тишине, которую не решались нарушить ни ветер, ни случайно залетевшая, обезумевшая от страха ночная птица, нарушаемой лишь звуками глухих ударов пингвиньих клювов. Волна за волной, неся чудовищные потери в живой силе, но упорно, не обращая внимания на груды убитых и раненых собратьев, не отступая ни на шаг, пернатые агрессоры накатывали снова и снова, и с каждой минутой становилось понятно, что долго защитники в таком малочисленном составе не продержатся. Пингвины небольшие, а клюются, как бессмертные орлы, с утра до вечера, терзающие печень прикованного к скале титана Прометея.

— Выпускайте Мишку, — прозвучала короткая, как выстрел из снайперской винтовки, команда Стаса.

Приятели, не мешкая, быстро исполнили приказ. Оказавшись за стеклом, отделяющим виртуальный мир от реального белый, огромный, как глыба векового, полярного льда, медведь, не тратя ни мгновения с разгона, всей своей чудовищной массой, яростно врезался в плотные ряды черно-белого воинства. Он вошел в них, как мощный, сверкающий на солнце свежей, белой краской, атомный ледокол «Арктика» с ядерной силовой установкой входит в черный, многолетний, спрессованный в гранит смерзшийся паковый лед Северного Ледовитого океана. С диким треском и хрустом разбрасывая комки с переломанными крыльями, вырванными с мясом ластами и ошметками внутренних органов в разные стороны, безжалостно давя неуклюжих, нелетающих, отчаянно сопротивляющихся птиц своей поистине медвежьей массой, Мишка, словно стихийное бедствие, вносил невообразимую панику и кровавую сумятицу в монолитный, отлаженный, казавшийся до этого момента нерушимым, как скала, строй пингвиньего легиона. Получив столь мощное своевременное подкрепление в виде разъяренного, вышедшего из-под контроля ядерного медведя, три облезлых, полумертвых от усталости и переедания, но не сломленных духом, отважных кота и один хромой, израненный, истекающий кровью, но все еще бесконечно злой и упрямый человек воспряли духом и удесятеренной яростью и энергией ринулись на деморализованного, потерявшего строй и командование противника. Минут двадцать, показавшихся участникам и зрителям этого сюрреалистичного побоища бесконечно долгой, мучительной, переполненной болью и страхом вечностью, длилось это безжалостное избиение, пока не был добит последний, обезумевший от ужаса, пингвин. Армагеддец пернатым, наступил.

Стас, ходячее воплощение запредельной, космической усталости и невыносимой, разлитой по всему организму физической боли, с огромным трудом, из последних сил, еле-еле держался на подгибающихся, как вареные макароны, ногах. Мало того, что он и до этого, в предыдущих, изнурительных схватках, получил множество тяжелых, болезненных ушибов, ссадин, гематом от столкновения с неуправляемой, взбесившейся лошадью, так еще и эти проклятые, полярные твари исщипали, изодрали его всего, с макушки до самых пяток, не оставив, кажется, на его теле ни одного нетронутого места. Однако, собрав, ценой невероятных, титанических усилий воли, остатки сил и мужества в крепко сжатый, уставший кулак, ему, Садовнику, каким-то невероятным, образом, хватило внутренней энергии и самообладания, чтобы медленно, с трудом передвигая свинцовые, налитые усталостью ноги, подойти к измазанному с ног до головы, с ушей до кончика хвоста, в дымящейся, еще теплой, липкой пингвиньей крови и пуховых перьях медведю и, мужественно, через силу, улыбнувшись своими губами, устало, но с чувством искренней благодарности, потрепать того по мощному, лохматому, влажному от крови загривку.

— Молодец, косолапый, — прохрипел он севшим, не своим голосом. — Хороший песец. То есть, медведь, конечно, медведь, прости, оговорился. Настоящий проверенный в бою товарищ. С таким, как ты, хоть в разведку, хоть в пекло, хоть на край света.

— Надеюсь, сегодня больше ничего не произойдет, — произнес Павел, когда последние, едва слышные, затухающие отголоски этой кровавой битвы окончательно стихли и в окне, наконец, воцарилась блаженная, такая долгожданная тишина.

Глава 8. Пятый день. Минздрав не предупреждает

Глава 8 Пятый день. Минздрав не предупреждает

Андрея вырвал из объятий морфея настойчивый стук в дверь. Впрочем, слово «вырвал» здесь не совсем уместно — скорее, аккуратно, но настойчиво извлек, как опытный гинеколог извлекает нового гражданина из утробы матери, попутно оценивая его потенциал стать либо новым Нобелевским лауреатом, либо очередным грузчиком в ларьке «Продукты 24 часа». Это был не просто стук, а настоящая барабанная дробь судьбы, исполняемая, судя по акустике и степени остервенения, копытом взбешенной козы, которой только что сообщили, что пенсионную реформу никто не отменял, и рога теперь придется отдавать в ипотеку под 25% годовых, а молоко сдавать государству по себестоимости веников.

Хронометраж бытия, который в отличие от обычных будильников никогда не врет и не ломается (потому что ему, в отличие от дешевого китайского пластика, плевать на ваши планы), показывал десять утра. Десять утра — это священное время, когда у нормальных людей, этих трудоголиков-рабов системы, заканчивается первый рабочий час, они уже успели выпить свой утренний кофе, получить порцию критики от начальника, возненавидеть всех коллег и мысленно составить план мести, достойный сценария «Крестного отца», но в масштабах офиса. А у Андрея только подходила к концу фаза самого глубокого и безмятежного сна, который только можно пожелать человеку, не имеющему ни работы, ни совести, ни морального права называться полноценным членом общества. Фаза, когда сны уже перестали сниться, потому что реальность и так была хуже некуда, и организм просто отключался, впадая в анабиоз, похожий на смерть, но с более оптимистичными перспективами на пробуждение и менее торжественной музыкой.

Издав гортанный звук, Андрей на ощупь натянул джинсы и побрел открывать. На крыльце, держась за живот с таким видом, будто его только что пытали на дыбе стоял Стас. Он мучительно морщился, и его лицо в этот момент напоминало башмак, который нашли на свалке, попытались начинить гуталином, чтобы продать лоху, но лох оказался не промах и дал по морде этим же башмаком, после чего башмак выбросили, и его переехал каток, а потом догрызла бродячая собака судьбой.

— Жизнь — боль, — философски начал Стас голосом человека, только что познавшего дзен через собственный кишечник. — Извини, что разбудил. Живот прихватило, есть чего-нибудь смертоубийственного? В смысле, обезболивающего, а не цианистого калия, хотя от последнего я бы сейчас тоже не отказался, если честно и без лишних свидетелей. Чтобы побыстрее и с гарантией.

— Поищем, — зевнул Андрей, пытаясь сфокусировать взгляд на лице, которое расплывалось, как кусок масла на горячей сковороде. — У Егора должен быть баралгин. Он у нас запасливый, как хомяк перед ядерной зимой, только вместо зерна тащит в нору все, что плохо лежит и имеет срок годности, а также не имеет, но выглядит солидно. Кофе будешь?

— Если тебе не жалко. Налей побольше и яду добавь для букета, чтобы коктейль получился «Коктейль доктора Менгеле». Только сахар не клади, мне и так сладко от того, что я еще жив.

Найдя таблетки, Андрей выполз на крыльцо с двумя дымящимися кружками кофе. Стас уже оккупировал кресло, развалившись в нем с грацией выброшенного на берег кита, который при этом умудрился наступить на мину и теперь дожидается прилива, чтобы его унесло обратно в море и избавило от мучений, но при этом кит — убежденный атеист и в реинкарнацию не верит, так что перспективы туманны. Выглядел он как выжатый лимон, который пропустили через мясорубку, а получившийся фарш еще и протащили по асфальту, после чего скормили голубям, но голуби от такого угощения отказались. Добавьте сюда кислую мину, и получится портрет эталонного российского пенсионера в день оглашения индексации, когда вместо прибавки ему вручают повестку в ЖЭК для перерасчета за отопление.

— Расклеиваюсь я, — грустно констатировал хозяин. — Чувствую себя дешевым китайским зонтиком под ураганом или как "Лада-Калина" на трассе "Формулы-1". Одним словом жить не хочется, а умереть — страшно.

— А дежурство? — уточнил Андрей.

— А что дежурство? — Стас скривился. — Пару раз уже дежурил больным, ничего, не рассыпался. Хотя, признаюсь честно, когда болеешь на посту, это особый вид мазохизма. Это как заниматься любовью с кактусом, при этом сидя на муравейнике и слушая Валерия Леонтьева в концертном зале имени Гитлера. Голова не варит, лезет всякая чертовщина, галлюцинации: то Будда в кустах мерещится, то Ленин с пальмовой ветвью, то Сталин с банкой тушенки. Но последняя ночка, авось не сдохнем. Авось — это ведь не просто слово, это наша национальная религия. На ней все держится: от космических запусков до ремонта унитаза скотчем и изолентой. Сигареткой не угостишь?

Стас закурил с видом приговоренного, которому разрешили последнюю сигарету перед расстрелом. Он принялся наблюдать, как Андрей играет с Мишкой. Белый медведь, судя по всему, окончательно решил, что Андрей — это более удобная и, главное, бесплатная чесалка для труднодоступных мест, и нагло требовал внимания, подставляя то один бок, то другой, то третье ухо, о существовании которого Андрей даже не подозревал, и которое, кажется, открылось только сейчас. Через час такого веселья, когда Мишка чуть не уложил Андрея на лопатки, требуя почесать пузо, Стасу полегчало. Но ровно настолько, насколько легче становится утопающему, который наконец-то наглотался воды и перестал барахтаться, погружаясь в состояние дзен-буддистского спокойствия перед неминуемой встречей с дном. Он просто смирился с неизбежностью, с тем, что его организм — это уже не его крепость, а проходной двор, где боль гуляет, как хочет, плюет на заборы и выгуливает собак без намордника.

— Все, — подвел черту Андрей, потирая ушибленный локоть, который уже начал отдавать тупой болью в плечо, намекая на скорый артрит. — Зовем Павла и будим Егора. Хватит геройствовать.

— Людей баламутить, — слабо пискнул Стас, но его никто не услышал, потому что его писк больше походил на комариный зуд.

Павел и Егор подтянулись на удивление синхронно, словно у них был общий биологический таймер, вживленный при рождении спецслужбами для координации действий в чрезвычайных ситуациях. Павел, как всегда, сиял чистотой и бодростью, словно только что родился прямо в гладильной, причем в костюме от лучшего портного Лондона, сшитого из шкуры единорога и простроченного нитями из паутины шелкопряда, с запонками из лунного камня. Его наглаженность в это утро была оскорбительной для окружающих, напоминая им об их собственной ничтожности. Егор же, напротив, напоминал инкубаторского цыпленка, которого забыли вовремя обогреть — помятый, сонный и с явным желанием заклевать того, кто его разбудил, а потом закопать и поставить на могиле памятник с надписью: «Здесь покоится мой сон, убитый подлыми людьми».

Осмотрев Стаса, который уже начал потеть, словно диссидент на допросе в КГБ, только что сдавший всех знакомых, включая кошку, фикус и воображаемого друга детства, Павел вынес вердикт тоном, не терпящим возражений:

— До КПП доползешь? Или нам тебя на себе волочь?

— Попробую, — прохрипел Стас.

— Тогда вы идёте с ним, подстрахуйте, чтобы он раньше времени не рухнул на траву и не пустил там корни. А я позвоню в скорую, пусть едут, посмотрят, не отваливается ли у него чего важного.

Стас двигался к проходной так, будто шел по минному полю, где каждая мина замаскирована под удобный для шага камешек. На полпути он присел отдохнуть прямо на сырую траву, даже не побрезговав росой и возможным ревматизмом. Закурили, молча глядя на небо.

Встать самостоятельно он уже не смог — ноги подкосились окончательно, и пришлось поднимать его всем колхозом, как поднимают упавший на стройке бетонный блок, матерясь и проклиная всё на свете, включая проектную документацию, профсоюз строителей и лично товарища Сталина за то, что он расстрелял не тех архитекторов.

Когда доползли до КПП, скорая уже поджидала их. Машина выглядела так, будто ее собирали на коленке из запчастей, украденных с завода-гиганта, и красили кисточкой в цвет «бессонная ночь» оставшейся от ремонта подъезда краской. В ней явно угадывалась тоска провинции, запах бинтов, йода, валерьянки и вечная нехватка всего, кроме пациентов и цинизма у персонала.

— Быстро они, — удивился Андрей.

— Это не они быстрые, — проговорил Стас, охнув от очередного спазма, который скрутил его в бараний рог, достойный украшать коллекцию трофеев охотника на единорогов, — это мы тормоза.

Это была женщина настолько бесцветная и незаметная, что, казалось, её только что распечатали на принтере в режиме «экономия тонера». Картридж, судя по всему, уже заканчивался, да и бумага была не первой свежести — с замятием по краям, пожелтевшая от времени.

Но глаза у неё были удивительные. Большие, влажные и добрые, как у коровы, которая давно постигла всю безысходность бытия, но продолжает жевать жвачку — просто потому, что больше ничего не остается, да и травку подвезли свежую. Именно такими глазами люди смотрят на бездомных котят: с полным пониманием, что спасти их от жестокой реальности не выйдет, но можно хотя бы пожалеть, погладить и дать ложку призрачной надежды перед неминуемой гибелью под колесами действительности, которая, как известно, никогда не смотрит на знаки пешеходного перехода.

— Острый аппендицит, — вынесла приговор она голосом, лишенным всяких интонаций, словно диктор на похоронах генсека, зачитывающий официальное соболезнование от ЦК, где каждое слово выверено и не несет ни капли искренности. — Надо в район. Срочно. Иначе — перитонит, а это уже совсем невеселая история с летальным концом, моргом и скидками на ритуальные услуги только при предъявлении справки о смерти, заверенной нотариально.

Павел окинул взглядом УАЗик, который, по всей видимости, помнил еще войну 1812 года, а может, и лично возил Наполеона до самой Москвы, после чего был списан, но чудом воскрес. Рессоры у него, кажется, помнили еще крепостное право и скрипели так, будто на них пытали декабристов.

— Давайте так, — решительно перебил он. — Ваша легендарная колымага пусть едет в парк аттракционов трясти старушками на кочках и зарабатывать им грыжу, а мы поедем на своих джипах. Меньше трясти будет, и, главное, быстрее. Вы с нами. А потом Вас доставят куда скажете.

Через пять минут импровизированный кортеж стартанул в сторону райцентра. Ехать было относительно недалеко, километров сорок, но для Стаса, который корчился на заднем сиденье, пытаясь принять позу эмбриона, эти полчаса, видимо, растянулись в бесконечную череду пыток. Каждая кочка отдавалась в животе взрывом сверхновой, каждый поворот — аварией на Чернобыльской АЭС.

В приемном покое районной больницы началась обычная бюрократическая возня, знакомая каждому, кто имел несчастье болеть: осмотры, анализы, бесконечное ожидание в душных коридорах под аккомпанемент чужих стонов, кашля, детского плача, запаха хлорки, смешанного с запахом надежды, которая здесь умирала чаще пациентов, не выдерживая конкуренции с канцелярскими клерками и их любовью к печатям и справкам по форме. Часа через полтора, когда нервы у всех были натянуты как струны на рояле выполз хирург.

— Аппендицит, — отрапортовал он, снимая перчатки с видом фокусника, только что доставшего кролика из шляпы, но кролик оказался дохлым. — Готовим к полостной операции. Аппаратуры для лапароскопической, у нас нет. Будем резать по старинке, как завещал великий Пирогов. Широко, глубоко, с душой и с гарантией, что шрам останется на всю жизнь как напоминание о бренности бытия.

— Жить будет? — поинтересовался Стас.

— А куда он денется? — хмыкнул хирург, и в его хмыканье слышалась усталость тысячелетий и цинизм, выработанный годами наблюдения за человеческой глупостью. — Организм здоровый, крепкий, как советский рубль до деноминации. Месяц посидит на диете и будет как новенький, только со шрамом, который можно будет показывать, как напоминание о том, что он был героем, выжившим после встречи с российским здравоохранением. Мелочь, а чертовски приятно осознавать, что внутри тебя больше нет бомбы замедленного действия, тикающей в такт с сердцебиением, и теперь можно жить спокойно, пока другая бомба не прилетит откуда-нибудь из-за угла.

— Вечером он будет в своем уме? — перебил Павел, переглянувшись с Андреем.

— Смотря, как наркоз перенесет, — пожал плечами врач. — Я не нейрохирург, чтобы заглядывать в его мозг через скальпель и видеть, какие там тараканы водятся. Кто-то после наркоза стихи Пушкина читает, кто-то бред несет про зеленых человечков и инопланетное вторжение, кто-то признается в любви медсестре, путая ее со своей женой, а кто-то просто спит сутки напролет, как сурок. Организм — штука тонкая, и как он отреагирует на вторжение — загадка.

— Забрать его можно будет сегодня? — допытывался Павел.

Врач посмотрел на него как на идиота, который только что предложил продать Эрмитаж и купить на вырученные деньги ларек с шаурмой, а на сдачу — приватизировать Лувр и открыть там пункт приема стеклотары. В его взгляде читалась глубокая усталость от человеческой тупости и желание немедленно уволиться и уехать выращивать кактусы в пустыню Сахара, где нет людей и их дурацких вопросов.

— Вы с дуба рухнули? — ласково, как с буйным, поинтересовался он. — Ему лежать минимум неделю! Швы, реабилитация, возможные осложнения, послеоперационный психоз! Вы что, хотите, чтобы он у вас прямо на руках развалился на части?

— Доктор, он нам сегодня ночью нужен! Как воздух! — взмолился Павел, и его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса отчаяния, достойная античной трагедии и оперного либретто одновременно.

— А мне нужна новая машина, — парировал врач, загибая пальцы, — и квартира в центре Москвы с видом на Кремль, и дача на Рублевке с собственным прудом и лебедями, и яхта, и, пока мечтаешь, личный самолет с мини-бассейном и стюардессами в бикини. И где они? Нету. Есть только палата на четверых, где четвертый — всегда труп, ожидающий отправки в морг. Так что забудьте про свои фантазии. Они несбыточны, как обещания политиков. Я пошел резать. Молитесь, если умеете. Атеистам предлагаю просто постоять в углу, помолчать и подумать о своем поведении, о том, как вы дошли до такой жизни.

Врач удалился в операционную, оставив троицу в состоянии легкого когнитивного диссонанса, граничащего с паникой и легким помешательством, какое бывает у людей, случайно заглянувших в бездну и увидевших, что бездна смотрит на них с интересом и причмокивает. Они переглянулись, и в их взглядах читался один вопрос.

— И что теперь? — озвучил общую мысль Андрей, чувствуя, как привычный, пусть и паршивый, но предсказуемый мир, рушится в тартарары, унося с собой последние надежды.

— А то, — устало выдохнул Павел. — Когда я понял, что дело дрянь я доложил наверх. По инстанциям. Нажал на все кнопки, какие мог. Так что часам к пяти здесь будет не протолкнуться от разного рода шишек с большими звездами на погонах. Так что готовьтесь встречать высоких гостей. И, ради бога, не ляпните чего лишнего. А то мало ли, язык до Киева доведет, а потом и до Магадана рукой подать.

Операция длилась часа два. Друзья курили на больничном крыльце как паровозы, сжигая сигареты одну за другой с такой интенсивностью, словно участвовали в чемпионате мира по скоростному уничтожению легких и боролись за звание лучшего друга онкологов. Они чувствовали себя приговоренными, которые ожидают казни. Мимо сновали медсестры — существа в белых халатах, с лицами, выражающими хроническую усталость от человеческой глупости и боли, смешанную с легким презрением ко всем, кто еще не умер, но уже мешает работать.

В три часа дня из дверей выполз тот же хирург. Глаза его напоминали два вареных яйца, которые кто-то забыл почистить и теперь пытается использовать вместо глазных яблок, под ними набухли мешки, способные вместить недельный запас провизии для небольшой семьи, а лицо имело цвет свежего больничного белья, которое давно не видело хлорки.

— Все живы, — устало бросил он, присаживаясь на скамейку с грацией человека, у которого только что ампутировали позвоночник, но он все равно держится молодцом и пытается шутить, хотя шутки выходят мрачнее некуда. — Пациент в палате, отходит от наркоза. Орал на медсестер, требовал сигарету и обвинял Сталина в развале сельского хозяйства, Берию — в развале органов, а Хрущева — в том, что тот кукурузу везде понасажал. Также пытался доказать, что аппендицит — это происки ЦРУ, масонов, рептилоидов и глобального правительства, и требовал позвать представителя ООН и лично Генерального секретаря для разбирательства. Нормальная реакция. Для наших краев даже слишком интеллигентная. Обычно у нас тут после наркоза матом кроют, требуют водки, посылают всех в задницу, а этот культурный попался, историей интересуется, политику знает, видно, начитанный человек.

— Когда говорить с ним можно будет? — подскочил Павел с такой резвостью, будто его ужалила оса в самое чувствительное место.

— Часа через два-три. Когда перестанет путать медсестер с агентами иностранных разведок, а капельницу — с прибором для промывания мозгов. Может, завтра утром. Организм у каждого свой, как и количество извилин. У некоторых их вообще нет, а они ходят, размножаются, голосуют на выборах и даже в правительство проходят, министерства возглавляют. У вашего друга, судя по всему, с извилинами все в порядке, раз он так бурно и содержательно реагирует на наркоз.

— Увидеть можно? — взмолился Егор, и в его голосе слышалась такая тоска, будто он просил свидания с умирающим отцом, а не с другом, который просто отключился на пару часов, чтобы ему вырезали кусочек кишки.

— Завтра. В часы приема. С десяти до двенадцати и с шестнадцати до восемнадцати. Соблюдайте режим, граждане, — отрезал врач тоном человека, который знает, что порядок превыше всего, даже если этот порядок ведет в пропасть. — Идите домой, выспитесь, поешьте горячего, примите душ, переоденьтесь. Завтра будет новый день и, возможно, новые проблемы. Старые никуда не денутся, но к ним добавятся свежие и придется разбираться со всем этим ассортиментом сразу.

— Мы посидим здесь, — уперся Павел, и в его голосе звучала сталь, способная выдержать нагрузку моста через Волгу и еще парочки олимпийских объектов в придачу.

— Сидите, — махнул рукой уставший эскулап, у которого уже не было сил спорить. — Толку от вас ноль. Но место на лавочке не занято. Хуже уже не будет, экология у нас и так на уровне промышленного района в Китае, а моральный дух — на уровне банановой республики после переворота.

А дальше начался цирк с конями, да не с простыми, а с теми, что в пальто и черных машинах с мигалками, которые сверкали ярче новогодней елки. Ровно в четыре, минута в минуту во дворе больницы припарковался первый черный лимузин. Из него выпорхнул министр здравоохранения республики с портфелем, набитым, судя по всему, важными бумагами, чувством собственной значимости, статистическими отчетами и, возможно, парой бутербродов с икрой на случай, если совещание затянется и перейдет в стадию фуршета. За ним, как тень, вылез начальник республиканского ФСБ — человек с лицом, не выражающим ровным счетом ничего, кроме профессиональной готовности наказать любого, кто посмотрит на него косо, чихнет не в ту сторону, кашлянет без разрешения или просто будет дышать слишком громко, нарушая тишину и покой.

Через час больничный двор напоминал стоянку такси в аэропорту Шереметьево в час пик, смешанную с парковкой перед Кремлем во время инаугурации. Высадился целый десант — полковники, подполковники, советники, помощники, референты и просто люди с очень важными лицами, у которых на груди болтались такие корочки, что при одном их виде хотелось встать по стойке смирно и отдать честь, даже если ты пациент психушки с диагнозом «хронический идиотизм».

Во главе этого десанта, раздавая указания направо и налево с интенсивностью пулеметной очереди вышагивал Максим Николаевич, отец Егора. Он, не тратя времени на пустые приветствия вроде «здравствуйте» или «как дела», начал раздавать указания, словно дирижер, управляющий оркестром перед решающим выступлением, где фальшивая нота означает не просто провал концерта, а ядерный апокалипсис и конец света.

Под штаб молниеносно реквизировали красный уголок больницы — комнату с портретами передовиков производства, которые уже лет двадцать как на пенсии, а некоторые и вовсе в мире ином. Туда же, как мухи на мед, стеклись все важные люди в погонах и без, но с очень серьезными лицами, способными испортить настроение даже закоренелому оптимисту.

Андрей с Егором остались у забора, чувствуя себя лишними на этом. Они курили в сторонке, наблюдая за суетой, за тем, как снующие люди в форме и при погонах решают судьбу мира, даже не замечая двух парней в мятых куртках и трясущимися руками.

— Что теперь будет? — спросил Егор, прикуривая уже бог знает какую по счету сигарету, и его руки заметно дрожали, выдавая внутреннее напряжение.

— Конец света в отдельно взятом районе, — мрачно буркнул Андрей, глядя на снующих людей и глубоко затягиваясь, будто пытаясь выкурить сразу всю пачку, пока не началось светопреставление. — Без Стаса, без его мозгов, которые сейчас плавают в наркозном тумане, бредят Сталиным и разговаривают с ЦРУ, и без его опыта, который сейчас лежит на больничной койке, перемотанный бинтами и с дренажными трубками, торчащими из живота, проход никто не удержит. Эти товарищи в погонах умеют только совещания проводить и отчеты строчить, рисовать стрелочки на картах и пиарить свои успехи в телевизоре. А там нужна практика. Прорвется всякая нечисть, и тогда мало не покажется никому — ни нам, ни им. Слушай, Егор, я и не знал, что твой батя — такой важный олигарх от госбезопасности. Он, оказывается, вон какую махину двигает, какими рычагами управляет, какими нитями дергает.

— Я сам не знал, — признался Егор, и в его голосе звучала сложная смесь обиды на всю эту ложь, и гордости за то, что его отец - человек, от которого, возможно, зависит судьба страны. — Отец никогда не рассказывал о работе. Для меня он всегда был просто папой, который ругает за двойки, учит забивать гвозди, ловить рыбу, жарить шашлыки и требует, чтобы я убирался в комнате. А тут, оказывается, целый генерал, не иначе. А может, и маршал. Кто их разберет, этих ребят в штатском, которые вечно в штатском, но пахнут погонами за версту.

— Веселая у вас семейка, — хмыкнул Андрей, и в его голосе слышалась горькая ирония человека, у которого в семье все просто и скучно, без скелетов в шкафу и генералов в подвале. — Живешь с человеком под одной крышей, ешь с ним за одним столом, смотришь с ним одни и те же сериалы, ругаешься из-за пульта, а он, оказывается, секретный агент, решающий судьбы мира, спасающий страну от врагов. Ладно, хватит тут курить, как нашкодившие школьники за углом школы, как террористы в подворотне. Пошли к ним. Попробуем прорваться сквозь эту стену погон и важных лиц.

— Не пустят, — усомнился Егор, кивая на двух амбалов у дверей. Амбалы были таких габаритов, что, казалось, их выращивали в специальном инкубаторе, кормили сырым мясом, стероидами и не учили разговаривать, чтобы не отвлекались от охраны объекта. Шеи у них не было, головы росли прямо из плеч, словно арбузы на бахче, а глаза смотрели с таким выражением, будто они уже мысленно прикидывают, куда удобнее свернуть шею любому, кто подойдет ближе, чем на метр, и как бы половчее закопать труп, чтобы никто не нашел.

— Пустят, — уверенно сказал Андрей, хотя внутри у него все сжималось от страха. — Им сейчас терять нечего, кроме собственных нервов, и времени у них в обрез. А у нас есть, что предложить. У нас есть план. Вернее, у меня есть идея плана.

На входе в красный уголок их действительно встретили два хмурых амбала с лицами людей, которым очень хочется кого-нибудь удавить голыми руками прямо сейчас, но нельзя, потому что вежливые, культурные, вышколенные и вообще при исполнении. Руки их были сложены на груди в позе, не допускающей возражений, а взгляды просверливали в Андрее дыры, способные конкурировать с дырой озонового слоя.

— Доложите, что у нас важная информация, — твердо сказал Андрей, глядя прямо в глаза одному из них, стараясь не думать о том, что этот амбал может сделать с ним одной левой. — Информация первостепенной важности.

Амбал переглянулся со своим коллегой, который был точной его копией, словно их штамповали на одном заводе близнецов-братьев по производству охраны. В их глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — видимо такое в их практике встречались нечасто. Один из них скрылся за дверью, а через минуту вернулся и молча кивнул, пропуская их внутрь.

Их пустили. В комнате стоял густой табачный дым, такой плотный, что, казалось, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он слоился в воздухе сизыми космами, оседал на одежде, въедался в волосы, пропитывал легкие, обещая каждому присутствующему скорый рак и долгую мучительную смерть, но сейчас об этом никто не думал. Пахло потом, дорогим одеколоном, который не мог перебить запах страха, въевшийся в кожу, и напряжением, которое висело в воздухе. Максим Николаевич стоял у карты района, разложенной на столе, и что-то чертил красным фломастером, похожий на полководца, планирующего решающее сражение, которое может стать последним для всего человечества. Красные линии на карте напоминали кровеносные сосуды, по которым вот-вот разольется смерть.

— Ну? — рявкнул он, увидев вошедших, и его голос прозвучал выстрелом из гаубицы в пустой комнате, от которого хотелось залезть под стол и накрыться руками. — Говорите быстро, у нас тут, между прочим, апокалипсис на паузе, и эта пауза, судя по всему, заканчивается быстрее, чем заканчивается терпение у моей жены, когда я опаздываю к ужину. Каждая минута на счету. Цена минуты — человеческая жизнь.

Андрей глубоко вздохнул, чувствуя, как пересыхает в горле, словно он шел по пустыне Сахара без воды, без компаса, без карты и без верблюда. Сердце колотилось где-то в районе горла, готовое выпрыгнуть и убежать, лишь бы не участвовать в этом разговоре, лишь бы не видеть эти глаза, прожигающие насквозь.

— Я был там, со Стасом, на той стороне, — начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя дрожь пробирала до самых пяток. — Я видел, что он делал, как он управлял этим... этим потоком, который лезет из дыры. Я видел алгоритм, последовательность действий. Я не специалист, , но я видел это своими глазами. Я хочу надеть шлем. Я пойду вместо него. Я должен попробовать.

— Бред, — фыркнул кто-то из свиты, грузный мужчина с погонами полковника и лицом, выражающим крайнюю степень скептицизма. — Сопляк, без подготовки, без опыта, без медкомиссии. Он даже не представляет, с чем столкнется. Это даже хуже, чем самоубийство — это самоубийство с гарантированным концом света.

— Подождите, — перебил Андрей, и его голос неожиданно окреп, словно к нему вернулась вся злость на эту жизнь, которая постоянно его унижала, но так и не смогла добить окончательно. — Вы тут все собрались, я смотрю, генералы, полковники, советники, специалисты по чрезвычайным ситуациям, чтобы взорвать портал к чертям собачьим, вместе со всем, что оттуда лезет? А вы подумали о последствиях? Кто их знает, эти последствия? Что, если взрыв уничтожит не только портал, но и все живое в радиусе ста километров, а может и больше? Что, если он откроет десяток новых дыр в разных местах по всему миру, и тогда мы будем иметь не один фронт, а целое решето, через которое попрет всякая нечисть? Я тоже не знаю. Я вообще ни хера не знаю, ничего не понимаю в этой чертовщине, в этой физике, в этой метафизике. Но я могу попытаться задержать эту лавину дерьма, которая скоро попрет наружу. Дать вам время подготовиться, придумать что-то получше, чем просто бабахнуть и надеяться на авось.

Максим Николаевич внимательно посмотрел на Андрея. В его взгляде читалась усталость много повидавшего человека, которому приходилось принимать сложные решения, отправлять людей на смерть, подписывать приговоры, закрывать глаза на неизбежное, и холодная профессиональная оценка, которую он давал каждому, кто попадал в его поле зрения, будь то подчиненный, враг или случайный прохожий.

— Ты понимаешь, что ты смертник? — тихо, но очень отчетливо спросил он, и в его голосе не было угрозы, только констатация факта, как у врача, сообщающего пациенту, что жить ему осталось пару дней. — Оттуда возвращаются только овощи. Те, кому повезло меньше, вообще не возвращаются. Их выносят ногами вперед. А ты, если пойдешь туда сейчас, не вернешься вообще. Ты станешь частью того кошмара. Твое сознание растворится в том дерьме, и никто не сможет тебя оттуда вытащить, никто не соберет тебя обратно.

— Понимаю, — кивнул Андрей, и внутри у него все похолодело, провалилось куда-то в бездну и оттуда тянуло ледяным ветром и небытием. — Я все прекрасно понимаю. Лучше, чем вы думаете, лучше, чем мне хотелось бы. Я даже представляю, как это будет. Но давайте посмотрим правде в глаза: я безработный, одинокий, никому не нужный тридцатилетний. Кто обо мне плакать будет, рвать на себе волосы, посыпать голову пеплом? Родители? У них своя жизнь, своя старость, свои болячки, свои проблемы. Сестра? У неё семья, дети, ипотека быт, муж. Им станет легче, если вы им что-нибудь красивое наврете про героическую гибель при исполнении, про защиту, про то, как я ценой своей жизни спас человечество. Придумайте что-нибудь пафосное, они любят пафос, любят, когда красиво, когда торжественно, когда можно поплакать на публику. Им станет легче, они будут мной гордиться, на могилку цветочки носить, свечки ставить, поминать в церкви. А я, может, хоть часть этой нечисти задержу, хоть пару тварей прихлопну, хоть несколько минут выиграем для вас. Это лучше, чем просто сидеть и ждать, пока всех нас сожрут.

— Максим Николаевич, он прав, — неожиданно подал голос Павел, который до этого стоял молча в углу. — Шансов выжить у него действительно нет, это очевидно даже ребенку. Но само присутствие человека у шлюза, пусть даже неподготовленного, пусть даже дрожащего от страха, ободрит зверей, придаст им сил, поднимет боевой дух, заставит их сражаться. Они будут драться до конца просто потому, что там будет свой. Это психология. С человеком они пойдут в бой, а без человека — разбегутся.

— А сигнал? — вмешался начальник ФСБ, человек с лицом, не выражающим ничего, и голосом, лишенным интонаций. — Как мы поймем, что все, что дальше ждать нечего, что можно взрывать, не боясь задеть своих? Нам нужен сигнал, четкий, недвусмысленный сигнал.

— Я пойду с ним и подам сигнал, — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся ответил Павел. Он поправил свой безупречный воротничок, стряхнул несуществующую пылинку с рукава, одернул идеально выглаженные брюки и посмотрел на генерала взглядом человека, которому уже нечего терять. — Я подам сигнал в тот момент, когда пойму, что мы больше не можем сдерживать прорыв. Сигнал будет. Обещаю. Можете на меня рассчитывать.

В комнате повисла тишина. Все смотрели на Павла. Его чистые ботинки, сияющие, как два солнца, выглаженные брюки со стрелками, способными резать бумагу и его спокойное, почти отрешенное лицо казалось неуместными в этом разговоре о смерти, о сигналах, о конце света. Он выглядел как человек, который собрался на светский раут, а попал на собственную казнь, но виду не подает, держит фасон, сохраняет лицо.

— Ты готов умереть? — спросил Максим Николаевич, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на уважение.

Павел чуть заметно усмехнулся. Усмешка была горькой и светлой одновременно.

— Я, вообще-то, ради этого здесь и торчу все эти годы, — тихо ответил он, и в его голосе послышалась такая усталость, словно он нес этот груз всю жизнь. — Вы думаете, я сюда приехал курортника из себя строить, загорать на солнышке и пить парное молоко, есть шашлыки и нюхать цветочки? Нет. Я искал способ искупить... кое-что, что сделал когда-то давно, что висит на мне камнем, что не дает мне спать по ночам, что жрет меня изнутри. И, кажется, нашел. Так что не переживайте, товарищ генерал. Сигнал будет. Обещаю.

— Отец, я с ними, — шагнул вперед Егор. Голос его звучал непривычно твердо, хотя в глазах плескался ужас, который бывает у человека, только что осознавшего, что он добровольно вызывается шагнуть в открытый люк канализации, полный нечистот и крыс. — Я пойду с ними. Я должен. Я не могу иначе. Я не хочу иначе.

— Нет! — грохнул кулаком по столу Максим Николаевич так, что подпрыгнули карты, пепельницы, карандаши, фломастеры и, кажется, даже портрет бывшего министра здравоохранения на стене, который, судя по выражению лица на фото, и так был недоволен жизнью, недоволен своей пенсией, недоволен тем, что его забыли.

— Выйдем на два слова, — жестко сказал Егор, и в его голосе впервые прорезались те нотки, которые обычно бывают у людей, которым терять уже нечего, кроме собственного достоинства. — Или при всех скажешь, что я твой сын только когда надо по магазинам ходить за продуктами или когда нужно показать, какой у тебя послушный и правильный наследник? Давай, не стесняйся, тут все свои. Пусть послушают, как генерал решает судьбу своего ребенка, как генерал боится потерять сына.

Они вышли в узкий больничный коридор, пропахший хлоркой, лекарствами, формалином и отчаянием, которое здесь, казалось, впиталось в стены за десятилетия работы, въелось в штукатурку, пропитало краску, стало частью этого здания, его душой, его сутью. Егор дрожащими руками вытащил сигарету, прикурил, и руки его ходили ходуном, словно у алкоголика на утро после грандиозного запоя. Затянулся так глубоко, будто пытался закурить не сигарету, а весь окружающий воздух разом: кислород, азот, углекислый газ и все примеси, включая хлорку и формалин.

— Отец, давай начистоту, — выдохнул он облако дыма, которое смешалось с больничным воздухом, создавая гремучую смесь, способную убить даже таракана. — Ты послал меня сюда, в эту дыру подальше от столичной красивой жизни, чтобы я «повзрослел», чтобы «понял жизнь», чтобы «узнал, как люди живут на самом деле», чтобы я «научился ценить то, что имею». Ну так вот оно взросление во всей красе. Вот она, настоящая жизнь, вот она, реальность, вот она, правда. Андрею, видишь ли, страшно, это даже ежу понятно. Он идет на смерть, но с благородной целью, с высоко поднятой головой и, судя по всему, с опущенными от страха штанами. Я не могу его бросить. Я нужен ему там, чтобы он не обделался от страха прямо в шлеме, в этой дыре между мирами. Чтобы он знал, что он не один. Чтобы, когда на него попрут все эти твари из бездны, он слышал сзади не только собственное сердцебиение, но и чей-то еще мат.

— А мать? Я? — голос Максима Николаевича дрогнул, и в нем послышалось что-то очень человеческое, что редко пробивается сквозь броню, сквозь маску невозмутимости и стали. — Что мне ей сказать, когда ты не вернешься? Как мне смотреть ей в глаза? Как мне объяснить, что я отпустил тебя на верную смерть, что я не удержал, не запретил, не спас?

— А ты, отец, — Егор посмотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда, не моргая, не прячась, — ты будешь презирать меня до самой смерти, если я сейчас струшу и спрячусь за твоей широкой спиной. И себя будешь презирать за то, что вырастил труса, который в решающий момент забился под кровать, накрылся одеялом и заплакал. И мать будет смотреть на тебя с укором каждый день, молча, но этот укор будет хуже любой ругани. И коллеги будут коситься, и подчиненные будут ухмыляться. А я не хочу жить с этим позором. Лучше умереть героем, чем жить говном, которое все презирают.

Максим Николаевич молчал с полминуты, переваривая услышанное. Потом протянул руку.

— Дай сигарету.

— Ты же не куришь? — опешил Егор, и глаза его расширились от удивления, смешанного с недоверием. — Ты же мне сам всю жизнь мозг выносил, что курить — это здоровью вредить, что это привычка слабаков. Ты же мне легкие своими нотациями продырявил!

— С таким сыном, как ты, — криво усмехнулся отец, беря дрожащими пальцами сигарету, и в его усмешке было столько всего — и гордость, и горечь, и отчаяние, и любовь, и боль, и надежда, — самое время начинать курить.

Они молча закурили, стоя в прокуренном больничном коридоре, под табличкой «Не курить», которая висела прямо над их головами, немая и бесполезная, как все таблички в этой стране, как все запреты, как все правила. Два поколения, два идиота, которые только что договорились обменять спокойную, размеренную, предсказуемую, скучную, но безопасную жизнь на билет в один конец, без права возврата и обмена.

— Ну, пойдем, — сказал отец, загасив окурок о подоконник и спрятав его в карман, словно это была важная улика, которую нельзя оставлять на месте преступления. — Решать твою судьбу. Хотя, судя по всему, ты её уже решил. И меня в соучастники записал.

Вернувшись в красный уголок, Максим Николаевич уже был собран. Никакой дрожи в руках, никакой сентиментальности в глазах — только холодный расчет и стальные глаза, способные загипнотизировать кобру.

— Будем решать, что делать с ними, — рявкнул генерал, сверкнув глазами в сторону Андрея и Егора. — А вы, двое, выйдите. Посидите в коридоре. Подумайте о том, на что подписались.

Андрей с Егором переглянулись и молча выскользнули за дверь, чувствуя себя нашкодившими школьниками, которых выставили из класса, но при этом забыли сказать, можно ли уже идти домой или стоять до пришествия родителей. За их спинами дверь закрылась — отсекла их от мира, где принимаются настоящие решения.

А за дверью время потянулось бесконечно. Сначала обсуждали варианты, потом отвергали их, потом снова обсуждали. Карта района была испещрена пометками, стрелками, кружочками, вопросительными знаками. Кто-то звонил по спутниковому телефону, кто-то что-то искал в ноутбуке, кто-то просто молча курил, глядя в пустоту.

Их, впрочем, не забыли — накормили бутербродами с сыром. Сыр напоминал пластик, из которого делают одноразовые стаканчики, и по вкусу, и по консистенции, и по запаху, хлеб — поролон, которым набивают дешевую мебель, которым звукоизолируют стены в студиях звукозаписи, но съели все. Андрей жевал и думал о том, что его последней трапезой в мире может стать именно этот кулинарный ужас, произведенный, судя по вкусу, на местном молокозаводе из отходов нефтепереработки, старых автомобильных покрышек и, возможно, переработанных медицинских отходов. Мысль о том, что он умирает с таким послевкусием была почти обиднее самой смерти.

Наконец, на улицу вышел Максим Николаевич. Вид у него был такой, будто он только что подписал смертный приговор собственному ребенку и теперь ищет глазами, где бы налить стакан покрепче. Лицо его посерело, под глазами залегли тени, а морщины стали глубже, словно он постарел на десять лет за эти несколько часов. Рядом шел Павел.

— Говорил со Стасом, — устало сказал он, и голос его звучал так, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя клещами. — Он пришел в себя. Сказал, что если уж подыхать, то с музыкой. В общем, вы идете. Трое. — он кивнул на Андрея, Павла и Егора. — Андрей, дуй в палату, Стас хочет дать тебе последние наставления, пока его мозги окончательно не поплыли по волнам медицинского кайфа. Время не ждет. Торопись.

Стас лежал в палате, и вид у него был такой, будто из него выпустили воздух, а потом попытались надуть обратно, но насос сломался на полпути, а запасной забыли в гараже, да и сам гараж сгорел вместе с насосом и надеждой на лучшее. Вместо брутального мужика на кровати лежал маленький, сморщенный, бледный человек, который, казалось, уменьшился в размерах вдвое, а то и втрое, словно прошел через центрифугу или побывал в измерении, где законы физики работают иначе и люди сжимаются под давлением обстоятельств. Лицо его было белее больничной простыни, губы потрескались, а глаза смотрели куда-то в потолок, но, судя по выражению, видели там что-то свое, неведомое обычным смертным, возможно, различали узоры бытия или читали тайные послания, оставленные предыдущими пациентами, которые тоже смотрели в этот потолок в поисках ответов на вечные вопросы. Он напоминал мумию, которую только что достали из саркофага и забыли положить обратно, а потом еще и уронили по дороге в музей, и теперь она лежит, пытаясь вспомнить, кто она, где она и зачем вообще все это.

— Ну как я тебе? — прохрипел Стас, пытаясь изобразить на лице некое подобие улыбки, которая должна была означать, что он еще жив, еще дышит, еще держится молодцом, несмотря ни на что. Получился оскал смертника, которому только что объявили, что казнь отменяется, но взамен предлагают пожизненное смотреть сериалы по российскому телевидению, без возможности переключить канал. — Красив? Прямо писаный красавец, хоть сейчас на обложку журнала «Больничный вестник» или «Здоровье пенсионера», или в ежегодный альманах «Лучшие пациенты года»? Или может, в мужском журнале «Кастрат» с заголовком: «После операции: новая жизнь, новые возможности, новые ограничения»? Как тебе образ? Готов подписывать контракты с модельными агентствами, участвовать в показах мод, рекламировать нижнее белье для лежачих больных?

— Как Квазимодо, — честно ответил Андрей, присаживаясь на табурет, который жалобно скрипнул под ним, словно тоже выражая сочувствие к происходящему.

— Есть сигарета? — неожиданно спросил Стас

— Ты в больнице, — напомнил Андрей, обводя рукой стерильно-белую палату. — Тут тебе не курилка. Тут тебе послеоперационный период, реабилитация и прочая медицинская лабудень, которая исключает никотин, алкоголь, кофеин, секс, острые ощущения и вообще любые проявления жизни, кроме скучного существования на грани овощного состояния.

— Я тут на особом положении, — хрипло усмехнулся Стас, и в этой усмешке слышалась такая гордость, будто он только что получил Нобелевскую премию за вклад в развитие медицины, а не банальный аппендицит. — Ты не понял, мальчик? Министр здравоохранения мне сам пепельницу принесет, если я попрошу, и будет стоять на стрёме, пока я дым пускаю, прикрывая меня своим портфелем от видеокамер и бдительных медсестер. Я теперь местная знаменитость, объект вожделения санитарок и предмет зависти всех пациентов. Медсестры мне уже записки с признаниями под подушку подкладывают, а санитарки предлагают руку и сердце, и даже главврач заглядывает чаще, чем положено, интересуется моим самочувствием. Давай, кури, не ломайся.

Андрей вздохнул с такой глубиной, будто собирался нырнуть на дно Марианской впадины, достать оттуда жемчужину мудрости и вернуться обратно до того, как закончится кислород в легких, достал сигарету, прикурил и сунул ее в губы Стаса с осторожностью сапера, обезвреживающего мину, которая может взорваться в любой момент и разнести всю палату вместе с больницей и прилегающей территорией, включая парк, гараж и морг. Стас затянулся с осторожностью человека, который впервые пробует наркотики и боится, что они его убьют, но другого выхода уже нет, и выбора тоже нет, и вообще жизнь — боль, а тут хоть какое-то облегчение. Он боялся, что дым выйдет не только через нос, но и через свежий шов на животе, прорвется сквозь марлевую повязку, просочится сквозь бинты и устроит там пожар, подпалит внутренности, спалит остатки кишечника, превратит послеоперационную полость в крематорий. Выдохнул медленно, с наслаждением, словно это был не никотин, а эликсир молодости, добытый из слёз единорога и пота ангелов, смешанный с росой полей Элизиума и настоянный на лунном свете.

— В башке все плывет, как в унитазе, — пожаловался Стас, затягиваясь снова. — Наркоз — гадость редкостная, хуже самого дешевого самогона, который гонят в подвалах из старых автомобильных покрышек, дохлых кошек, тухлых яблок и промышленных отходов. У меня сейчас такое ощущение, что внутри меня поселился оркестр, который играет похоронный марш, а дирижер — пьяный санитар с похмелья, который перепутал партитуры и теперь дирижирует не тем, чем надо, и музыканты играют кто в лес, кто по дрова, а я лежу и слушаю эту какофонию. Максим Николаевич рассказал мне про вашу авантюру. Сказал, что последнее слово за мной, как за главным специалистом по этому цирку.

Повисла пауза, наполненная дымом, тишиной, запахом больничных лекарств и предчувствием неминуемой беды, которые смешивались с табачным духом. Стас докурил, затушил окурок прямо об больничную тумбочку, оставив там черное пятно — свой автограф в этом мире, привет будущим пациентам, которые будут лежать на этой койке, смотреть на это пятно и гадать, что это за следы оставил предыдущий постоялец, чем он тут занимался, какие тайны хранит эта палата.

— Дураки вы! — выплюнул он с неожиданной злостью. —Идиоты! Дебилы! Валили бы вы сейчас на Сахалин, пока последний самолет не улетел. Чего вам тут надо? Геройства захотелось? Бессмертия в памяти поколений? Ордена посмертного с некрологом в местной газете?

— Думаешь, там веселее? —огрызнулся Андрей, чувствуя, как внутри закипает злость на этого больного, но такого живого мужика, который после операции сохранил способность материться, давать ценные указания и смотреть на жизнь с философским цинизмом. — Там, между прочим, тоже не пальмы и райские кущи с гавайскими девушками в юбочках из пальмовых листьев и с коктейлями в руках. Там своя нечисть, свои проблемы, свои тараканы в голове у каждого, свои скелеты в шкафах, свои демоны в подсознании. И там тоже люди живут, которым на всё это плевать с высокой колокольни, которые ищут смысл жизни на дне бутылки и в телевизоре, которые думают, что завтрашний день будет лучше сегодняшнего, хотя уже сто раз убедились, что нет.

— Пашку зачем тащите? — не унимался Стас, и в его голосе слышалась искренняя забота, смешанная с искренним удивлением перед человеческой глупостью. —Не обязательно ему туда лезть, в эту мясорубку. Он сгинет, как и вы.

— А люди? — Андрей разозлился уже не на шутку, и злость его была подобна гейзеру, который долго сдерживали бетонными плитами, а теперь прорвался наружу, фонтанируя кипятком и паром, сметая всё на своем пути. — Им тут жить, понимаешь? Тут не только мы, отмороженные идиоты, готовые лезть в пекло ради сомнительной идеи. Тут бабки с внуками, которые варят борщи и вяжут носки, которые пережили войну, перестройку, дефолт и пандемию, и не заслужили быть сожранными какой-то хренью. Тут мужики с похмелья, которые ищут опохмелку и смысл жизни, которые просыпаются утром и не знают, зачем они вообще проснулись, но все равно продолжают жить, работать, пить, размножаться. Тут дети, которые в футбол гоняют и мечтают стать космонавтами, летчиками, пожарными, которые еще не знают, что жизнь — это боль. Или ты думаешь, эта хрень остановится на скале, упрется, как баран в новые ворота и скажет: «Ой, извините, я только до скалы, дальше мне нельзя»? Она попрет, как цунами, сметая всё на своем пути, не разбирая дороги, не глядя по сторонам, не думая о последствиях.

— Дураки, — уже беззлобно повторил Стас, и в его голосе послышались усталые, почти отеческие нотки, словно он смотрел на нашкодивших детей, которые разбили любимую вазу бабушки и теперь пытаются склеить ее соплями, слюнями и обещаниями больше никогда не играть в футбол в комнате. — Дураки вы, мальчики. Но дураки с принципами. Это, знаешь ли, редкая комбинация, почти исчезнувшая с земли. Обычно дураки без принципов, им всё равно, им лишь бы выжить, лишь бы урвать, лишь бы не напрягаться. А принципиальные — не дураки, они знают, чего хотят, идут к цели, добиваются своего. А вы уникумы, вы исключение из правил, вы аномалия, вы подарок для психиатров и объект изучения для социологов.

— Дураки, — согласился Андрей, чувствуя, как злость уходит, сменяясь какой-то обреченной грустью. — А ты умный? Самый умный, да? Гений, стратег, мыслитель? В ту ночь, когда авария случилась, когда все побежали, кто куда, как тараканы от света, почему не сбежал? Почему не уехал в Москву, не спрятался?

— Ладно, — примирительно сказал Стас, и в его голосе послышалась усталость человека, который понял, что спорить бесполезно и жизнь уже всё решила за него. — Не ссориться же с тобой перед смертью. Слушай сюда внимательно, у меня сил мало, а сказать надо много. Мой шлем не бери. Даже не смотри на него. Он только мой. Помнишь надпись? «Садовник»?

— Твоя метка? — спросил Андрей.

— Сама появилась, — Стас скривился то ли от боли, то ли от воспоминаний. —Сама, понимаешь? Ни с того ни с сего. Это слово — твоя суть, твое предназначение в этом безумии. Так что мой шлем тебе не подойдет. Он меня слушается. А тебя он просто убьет. Или сведет с ума.

— И что мне делать? — спросил Андрей.

— Мишку сразу не выпускай, — продолжил Стас, его голос звучал все тише, но слова были четкими. — Он у нас козырь в рукаве. Он медведь, в конце концов, а не болонка, которая трясется от каждого шороха. А главное, что ты должен понять, ты в шлеме — главный. Ты — царь и бог в одном флаконе. Если сможешь настроиться на это, проникнуться идеей, поверить в это так же сильно, как верят в то, что завтра наступит, станешь для них неуязвимым. Они будут биться об тебя, как мухи об стекло.

— И как настроиться? — взмолился Андрей. — Медитировать? Мантры читать?

— А хрен его знает! — рявкнул Стас так громко, что закашлялся, схватился за живот, скривился от боли и выругался так изощренно, что даже видавшие виды стены больницы, казалось, покраснели, а потолок треснул от негодования. — Откуда я знаю? Методом тыка. Если получится — может, и живы останетесь. Если нет — ну, значит, не судьба. Встретимся на том свете, там и обсудим, кто прав, а кто виноват, кто дурак, а кто гений, там и выпьем за встречу, если на том свете вообще есть выпивка, и если нас туда пустят, и, если там не сухой закон.

Он откинулся на подушку, обессиленный этой тирадойи стал похож на выброшенную на берег медузу, которая еще пытается дышать, шевелит щупальцами, ищет спасения, но уже понимает, что это конец, что прилив не вернется, что океан отвернулся от нее. Глаза его закрылись, дыхание стало ровнее, но Андрей знал, что он не спит — просто собирается с силами.

— Иди, зови Максима. И этих... смертников своих. Да сигареты оставь. Все равно не усну теперь. Буду лежать, смотреть в потолок, изучать трещины в штукатурке, считать мух, слушать шаги в коридоре и думать, какой же я идиот, что согласился вас отпустить. Буду корить себя, если вы не вернетесь, буду винить себя во всех смертных грехах. Буду корить себя, если вы вернетесь, потому что тогда придется признать, что я в вас ошибался, что вы не такие уж и дураки, что в этой жизни еще есть место чуду, что надежда умирает последней, а иногда и вовсе не умирает.

Андрей молча оставил на тумбочке пачку сигарет, зажигалку, и вышел, стараясь не шуметь, хотя хотелось хлопнуть так, чтобы вся больница подскочила от неожиданности. В коридоре его уже ждали. Павел, Егор, Максим Николаевич и двое молчаливых людей с очень серьезными лицами, на которых было написано крупными буквами: «Мы проводим вас в последний путь, но сами мы, извините, заняты, у нас отчетность, у нас планерка, у нас совещание по спасению мира, мы тут люди маленькие, мы только кофе носим и бумажки подписываем, мы не герои, мы бюрократы, наше дело сторона».

— Ну что? — спросил Максим Николаевич, и в его голосе слышалось напряжение. — Дал добро?

— Благословил, — кивнул Андрей, чувствуя, как слова застревают в горле. — Сказал, что мы дураки, идиоты, козлы и дебилы, но благословил. Сказал, как хотите, так и выживайте. Как можете, так и выкручивайтесь.

— Отлично, — усмехнулся Павел, поправляя свой безупречный воротничок, который, казалось, сиял даже в полумраке больничного коридора. — Значит, план такой: идем туда, не знаем куда, надеваем то, не знаем, что, сражаемся с тем, не знаем с кем, и надеемся, что русский авось сработает, как всегда. Ну, это по-нашему, по-идиотски, но с душой, с размахом. Поехали. Пока не передумали.

Глава 9 Третья ночь. Мочи их всех

Глава 9 Третья ночь. Мочи их всех

В половине девятого вечера, в тот благословенный час, когда все приличные, уравновешенные люди, чья психика не пострадала при столкновении с реальностью, либо умиротворенно таращатся в голубые экраны своих телевизоров, переваривая дневные новости и рекламные блоки, либо с чувством выполненного перед обедом долга готовятся ко сну, попивая безобидный ромашковый чай и листая глянцевые журналы, на веранде сидели трое.

Они пили кофе. Жидкую, обжигающе-горькую бурду. В их положении это был не просто напиток, а ритуал. Жидкая горечь, призванная обмануть организм, имитировать бодрость и ясность мысли, которых у них уже давно не было. Двое курили. Курили так яростно, самозабвенно и обреченно, будто Минздрав, устав предупреждать, выписал ордер на их арест за непрошенную любовь к никотину. Сигаретный дым, смешиваясь с влажным вечерним воздухом, сизыми космами уползал под потрескавшийся потолок, создавая иллюзию движения в этом царстве нечеловеческого покоя.

Молчание, воцарившееся между ними, было настолько осязаемым, что его смело можно было брать в руки, резать больничным скальпелем, намазывать толстым слоем на черствый хлеб и есть, давясь не столько хлебом, сколько всепроникающей, липкой, как патока, тоской.

Все трое были подавлены. Но, что характерно и что особенно пугало, подавлены они были даже не предстоящим ночным дежурством — этой вечерней эпопеей по охране обычного оконного стекла от потусторонних сил, вылезающих из оврага. Нет, о дежурстве они старались не думать, как нормальные люди стараются не думать о предстоящем визите к проктологу, пока не усядутся в кресло. Их превратило в подобие людей то, что они видели всего пару часов назад по дороге из райцентра.

Мир, который они с детства привыкли считать более-менее безопасным и прогнозируемым, если не брать в расчет филиал ада сразу за тоннелем, этот мир самым наглым образом слетел с катушек, увлекая всех за собой.

Сразу за выездом из райцентра, на обочине, где вчера еще цвели одуванчики, стояли хмурые люди в камуфляже и деловито разворачивали пусковую ракетную установку. Не какой-то там «уазик» с мигалкой, который пугает только чрезмерно ретивых водителей, а настоящую машину смерти, хищно нацелившую свои направляющие куда-то в сторону Пескарево. «Системы залпового огня, батареи пушек и минометные установки» — все эти слова из военных сводок, которые они привыкли пролистывать в новостных лентах, материализовались и мелькали на протяжении сорока километров до Пескарево с такой чудовищной частотой, будто страна готовилась не к обороне, а к какому-то феерическому салюту в честь Дня защитника Отечества, забыв при этом предупредить собственных граждан о дате и месте проведения празднования.

Сам поселок был до отказа забит бронетехникой. Она стояла везде. На площади. Во дворах, где обычно сушилось белье. Люди в камуфляже, с ног до головы увешанные огнестрельным оружием в самой разной степени готовности — от «парадно-выходного, со снятым предохранителем» до «я сейчас начну беспорядочно стрелять в кусты от скуки и нервного перенапряжения» — сновали туда-сюда. На повороте в поселок, на въезде и даже перед КПП режимного объекта, их тормозили с профессиональной бдительностью, проверяли документы так, будто они были замаскированными агентами врага, и, скрипя сердцем пропускали внутрь этого филиала сумасшедшего дома, набитого оружием.

Жителей поселка не было видно. Они словно вымерли. Лишь однажды, навстречу, взвизгнув тормозами на повороте, мелькнула видавшая виды, пыльная «Нива», которую сопровождали два бронетранспортера с десантом на броне.

На КПП Максим Николаевич предложил прочесать поляну и все строения за тоннелем. Видимо, на предмет затаившихся диверсантов или просто чтобы лишний раз подтвердить свой статус ответственного лица. Но все трое наших героев, воспротивились этому предложению с такой неожиданной горячностью, будто Максим Николаевич предложил им не просто прогуляться, а добровольно искупаться в ледяной проруби в крещенские морозы с последующим обтиранием жгучей крапивой. Они хором, перебивая друг друга, заявили, что за тоннель пойдут исключительно одни. Аргумент, который они привели, был железобетонным: им необходимо сосредоточиться на ночную вахту, а присутствие посторонних, видите ли, «собьет им весь настрой». Какой именно настрой, спросите вы, может сбить присутствие постороннего человека у трех людей, которые в полной темноте идут сторожить обычное стекло от монстров из оврага? Наверное, творческий настрой. К удивлению, Максим Николаевич с их доводами согласился. И Андрей, Егор и Павел, переглянувшись, шагнули в черную пасть тоннеля.

То, что творилось в самом тоннеле, стало для них гранитным надгробным камнем, который с оглушительным грохотом упал на хлипкую крышку гроба их и без того расшатанного психического здоровья. Тоннель минировали. Не просто повесили табличку «осторожно, ремонт» и огородили парой колышков, а минировали по-настоящему, по-взрослому. Вдоль стен, на полу, тянулись зловещие провода, к ним были прилеплены бруски взрывчатки, какие-то коробки с тумблерами. В бетонных нишах стояли ящики с маркировкой, от которой холодело внутри. Все это было залито мертвым светом аварийных ламп. Видимо, здесь готовили сюрприз для того, кто первым рискнет сунуться из их «застеколья», из того измерения. Теперь, чтобы просто попасть на свое рабочее место, им нужно было идти по узкому коридору, буквально нашпигованному смертью, как рождественский гусь — яблоками. Романтика, да и только!

И вот теперь, сидя на веранде под болезненно-желтым светом одинокой лампочки, которая, казалось, вот-вот погаснет от собственной тоски и безысходности, они остро ощущали себя зажатыми со всех сторон безумием. Там, за стеклом, оно было виртуальным. Просто картинка, страшная сказка для взрослых, которая, правда, имела привычку материализоваться. А здесь — реальным, осязаемым, с пушками, лязгающими гусеницами БТР и настоящими минами. Вот и выбирай, какой вид безумия тебе сегодня больше по душе: с эффектом полного погружения или без.

Даже кошки и медведь, эти барометры потустороннего давления, явно чувствовали тектонические сдвиги в ткани реальности. Нет, они никак не проявляли это внешне, не начинали носиться кругами, не выли на луну и не пытались играть в шахматы. Они просто выглядели глубоко озадаченными. Как будто их привычная миска с кормом внезапно и без объяснения причин оказалась в четвертом измерении, и они никак не могли понять, как туда дотянуться лапой. Люди, кстати, выглядели ничуть не лучше. Никто из присутствующих на веранде троих мужчин не знал, о чем вообще можно говорить в такой момент. Любые слова казались никчемными, плоскими, фальшивыми. Каждый из них остался наедине с собой, со своими личными, тщательно взращенными тараканами в голове, которые сейчас, пользуясь моментом всеобщего замешательства, устроили грандиозный парад с оркестром.

Ровно в полдесятого, когда тишина на веранде достигла давления, как в глубоководном батискафе, готовом вот-вот лопнуть по швам, Андрей, докурив сигарету до самого фильтра, обжег пальцы и, наконец, нарушил молчание.

— Ну что, мужики, пора, — кивнул он головой в сторону темнеющего дома у оврага. Голос его прозвучал глухо и обреченно, будто он приглашал друзей на собственную, хорошо организованную и тщательно отрепетированную казнь.

Егор торопливо, с жадностью утопающего, хватающегося за последний глоток воздуха, сделал три глубоких, судорожных затяжки, будто это была не просто сигарета из мятой пачке, а последняя сигарета в его жизни вообще, с остервенением вколотил дымящийся окурок в переполненную жестяную пепельницу с такой силой, что та жалобно звякнула, и молча поднялся. Следом, тяжело вздохнув, встал и Павел. Троица, не сговариваясь, направилась к домику, который в густой темноте ночи превратился в нечто совершенно инфернальное. Обычная, ничем не примечательная постройка в их сознании, казалась порталом, распахнутым настежь прямо в преисподнюю, и даже подсвеченным для удобства будущих клиентов. Животные, беззвучно, как тени, трусили следом за людьми, видимо, в надежде, что если уж люди и направляются прямиком в ад, то хотя бы прихватят с собой консервный нож, чтобы было чем открывать тушенку.

В доме, к их глубочайшему разочарованию, ничего не изменилось. Сюрприз! Декорации те же. Пепельницы на столе по-прежнему напоминали многолетние археологические раскопки какой-то древней, забытой цивилизации патологических курильщиков, а грязные чашки с остатками засохшего кофе на дне украшал благородный слой плесени, находящейся в своей начальной стадии развития. Пока Андрей ополаскивал посуду под тонкой струйкой воды, Егор, как заправский могильщик, готовящий последний приют, деловито и сосредоточенно освобождал пепельницы от гор окурков, ссыпая их в мусорное ведро.

— И все-таки я одного не понимаю, — философским, немного отстраненным тоном начал Егор, задумчиво глядя на горстку серого пепла, оставшуюся на донышке. — За какую реальность мы будем сражаться сегодня?

— Правда хочешь знать? — переспросил Андрей, вытирая мокрую кружку полотенцем, которое, казалось, не стирали со времен прошлой пятилетки. — А никакой реальности нет. Понял? Нет ее. Есть только кусок стекла от этого окна и до входа в нашпигованный взрывчаткой тоннель. Вот за целостность этого окна мы здесь и находимся. Наша задача простая, как валенок: чтобы ни одна тварь из оврага не вылезла к нашим военным, которые только и ждут, чтобы в кого-нибудь пальнуть. Стас и Павел, вон, поняли это давно. А я сегодня, в больнице. А ты? Если до тебя это до сих пор не дошло, то зачем ты здесь вообще находишься?

— Ну, — смутился Егор, заливаясь легким румянцем, как студент-двоечник, не выучивший самый простой билет. — Не знаю даже. Наверное, за компанию. А что? — он внезапно воодушевился, осененный абсурдностью собственной мысли. — Между прочим, если разобраться, тусовка у нас тут, конечно, специфическая, но не хуже других. Тут тебе и спецэффекты на халяву, и драма. Где ты еще такое найдешь, да еще и бесплатно? В театр сейчас билеты вон какие дорогие.

— Ладно, хорош базарить, — подал голос Павел, который, судя по отсутствующему взгляду, устремленному в стену, уже мысленно просчитывал траекторию разлета осколков от мин, заложенных в тоннеле. — Пора, мужики. Скоро эти ваши виртуальные попрошайки хреновы, начнут ломиться в окно, как на рок-концерт.

— А покурить?! — одновременно, как два нашкодивших, но ловких подростка, пойманных на месте преступления, но не теряющих надежды выкрутиться, воскликнули приятели.

— Да курите, только побыстрее, — махнул рукой Павел. — Десять минут у вас есть до открытия сезона охоты.

Друзья с наслаждением закурили и замолкли. И вновь воцарилась тишина. Но эта тишина разительно отличалась от той, что была на веранде. Там каждый из них был наедине с собой, со своими страхами, и думал о том, не пора ли, пока не поздно, завязывать с этим сомнительным героизмом и рвать когти, пока тоннель окончательно не перекрыли. Сейчас же, в прокуренной комнате, на пороге очередной ночи, им обоим, и Андрею, и Егору, хотелось сказать друг другу очень многое, о многом важном, накопившемся. Мысли, которые, казалось, только и ждали этого момента, обрушились девятым валом, захлестывая с головой. И этот хаотичный, бешеный поток мыслей, как ни странно, напрочь отбивал желание говорить вслух. Андрей точно знал, что Егор не может произнести ни слова ровно по той же причине, что и он сам. И, самое главное, он знал, что Егор тоже это знает. Так в этом странном, почти интимном, душевном, мужском молчании и прошел их перекур. Идеальный мужской разговор, который состоял из полного отсутствия слов, перемежаемого густым, сизым облаком никотина.

Андрей, докурив, рассеянно окинул взглядом места перед окном. Одно место, стасовское, пустовало. Четыре свободных места, рядком, как четыре пули в барабане револьвера, готового к смертельной игре. Какое из свободных мест выбрать? Что-то решив для себя, он уверенно направился и устроился прямо по центру, в рабочее кресло. Царский трон в сумасшедшем доме.

Он еще раз оглядел комнату. Клетка с медведем. Мишка сидел неподвижно, и только глаза его поблескивали в полумраке. Интересно, он тоже будет участвовать в сегодняшнем представлении или ему посчастливиться роль стороннего наблюдателя? Павел, стоящий рядом с клеткой с видом заправского сапера, готового в любой момент обезвредить мину. Егор на своем обычном месте наблюдателя — там, где они вчера сидели вдвоем. Кошки, как почетный караул, выстроившиеся у самого перехода, уставившись в одну точку. Все в полном порядке. Можно начинать шабаш. Павел, не говоря ни слова, щёлкнул парой тумблеров и лампочки моргнули.

— Готово, — коротко бросил он. — Начинай, Андрей. Я к себе. — И отошел в темный угол комнаты, предоставив Андрею полную свободу разбираться с потусторонними визитерами.

Андрей медленно, с какой-то торжественной обреченностью поднял со стола шлем. Точно такой же, как и остальные три, лежащие на столе. В принципе, даже такой же, как у Стаса, если с него стереть эту дурацкую надпись «Садовник», которую, если верить Стасу, появилась сама по себе.

Он глубоко, всей грудью вздохнул, беззвучно, одними губами пожелав себе удачи, и решительно надел шлем на голову. Мир вокруг него поплыл, закружился с такой чудовищной, выворачивающей наизнанку силой, будто он одним махом осушил литр первача, настоянного на табаке. Тошнота липкой, удушливой волной мгновенно обволокла все тело, подкатила к горлу, и он был вынужден зажмуриться, чтобы не потерять сознание прямо здесь и сейчас. Когда тошнота, наконец, отступила, и Андрей решился открыть глаза, то не увидел того, к чему так привык за прошедшие две бесконечные ночи. Не было привычного покосившегося плетня.

Окно приподнялось, как тяжелая крышка фамильного склепа. Вместо плетня его взору предстали мощные, сложенные из дикого камня стены какой-то средневековой крепости, мрачные и неприступные. Проход был замощен крупными, отполированными временем и тысячами ног булыжниками, на которых, как на эшафоте, удобно было сворачивать шеи. А прямо в проходе, широко расставив ноги, подбоченясь, стоял ОН — виртуальный Андрей, его второе «я», его цифровая проекция.

Одет виртуальный Андрей был, мягко говоря, вызывающе. На ногах у него красовались грубые сандалии гладиатора, с ремешками, обвивающими щиколотки. Из-под сандалий выглядывали белые, на удивление чистые, гольфы до самых колен. Поверх гольфов были надеты короткие, до половины бедер, шорты. Торс прикрывала майка-алкоголичка с жирной надписью «Гражданская оборона». А поверх майки была небрежно накинута потертая джинсовая куртка. На широком ремне, с двух сторон, висели шашки. Две сразу! Как у заправского казака-анимешника, сошедшего со страниц дурацкого комикса.

— Андрюха! Ты просто красава! — откуда-то издалека, сквозь ватную пелену, донесся восхищенный голос Егора.

Но Андрею сейчас не было ровно никакого дела до этого далекого, чужого голоса. Он физически, каждой клеточкой своего истерзанного тела ощущал, как его измученное сознание накрывает плотной, непроницаемой, как войлок белый шум. Это было похоже на старый, ламповый телевизор, который никак не может найти нужный канал, только этот шипящий, слепой шум был не снаружи, а внутри его головы, разрывая черепную коробку изнутри.

Был практически непреодолимый соблазн отдаться этому шуму, расслабиться, растаять в нем, раствориться без остатка и навсегда перестать, наконец, думать о минах, о нервных военных с автоматами, о проклятых счетах за коммунальные услуги, которые копятся и растут. Где-то в самых темных и потаенных глубинах души он отчетливо понимал, что этот белый шум, если заполнит его целиком, то навсегда. Навсегда исчезнут мысли, чувства, боль, и он достигнет того состояния, которое когда-то считал нирваной. Состояния, когда уже ничто в этом мире не сможет его побеспокоить. Ни дурацкие кредиты, взятые на непонятно что, ни ненавистная работа, ни эти психи с автоматами в тоннеле.

«Ну и пусть, — вяло, как больная муха, шевельнулась где-то на задворках сознания обреченная мысль, вялая и безвкусная, как вареный шпинат. — Вот так, из-за тех немногих сигарет, что оставались тогда, в другой жизни, на московской кухне, я и стану, наконец, просветленным. Ценою в какую-то жалкую пачку "Уинстона"».

Только вот одна незадача: он никак, ну никак не мог вспомнить, сколько именно сигарет было в той пачке. Десять? Или двенадцать? А может, все двадцать? Эта тупая, казалось бы, мелочь вдруг показалась ему настолько обидной, такой чудовищно несправедливой, что Андрей, из последних сил цепляясь за эту единственную, тоненькую, как волосок, ниточку угасающего разума, решил во что бы то ни стало воскресить в памяти это проклятое количество.

«Сколько же их там, черт возьми, было? — упрямо, как заведенный, твердил он про себя, изо всех сил отбиваясь от наступающего белого шума, как отбиваются от роя разъяренных мух, залепляющих глаза, уши, рот. — Сколько?! Я должен вспомнить!».

Эта маленькая, дурацкая заноза, этот идиотский, навязчивый вопрос о давно выкуренных и забытых сигаретах, не давала ему полностью, безвольно отдаться спасительному шуму и навсегда раствориться в блаженном небытии.

«Так сколько же?!» — чуть не заорал Андрей мысленно, собрав остатки воли в кулак.

И тут, как озарение, пришел ответ. Пятнадцать. Их было пятнадцать! Ровно пятнадцать сигарет в мятой пачке, которую он курил тогда на московской кухне, в той, прошлой жизни. Вместе с ответом неожиданно уменьшился, отступил и шум. Затаился где-то на периферии, готовый в любой момент вернуться. Он слышал и видел все происходящее как сквозь густой, непроглядный туман, но он ВИДЕЛ и СЛЫШАЛ! Он был спасен. Спасен ценой точного, выстраданного знания о количестве табачных изделий. Спасен, чтобы встретить новую ночь.

Виртуальный Андрей, его цифровой аватар, вёл себя ничуть не лучше своего оригинала. Он замер изваянием прямо в проходе, словно памятник самому себе, только что отлитый из бронзы и забытый на постаменте. Ни трое кошек, которые бесшумными тенями прошмыгнули мимо него в сторону оврага, явно по каким-то своим кошачьим делам, ни рыжая бестия, что тёрлась о его ноги, требуя то ли ласки, то ли отчёта о проделанной работе, — ничто не могло вывести его из ступора. Стоял истукан истуканом.

А в это время из оврага начали появляться люди. Их было много. Одеты они были в рясы двух цветов: одни в чёрные, другие в коричневые. Две армии тьмы, забывшие на время свои теологические разногласия, чтобы объединиться против общего врага — человека в гольфах. Они напоминали участников крестного хода, случайно забредших на рок-фестиваль. С истовостью они осеняли себя крестным знамением, причём одни делали это тремя пальцами, другие — двумя перстами. Создавалось впечатление, что они спорят не о догматах веры, а о том, какой рукой лучше отбивать чечётку на голове поверженного врага.

Процессия, источая запах ладана, смешанный с неподдельной фанатичной злобой, двигалась к проходу меж каменных стен. Когда они приблизились на расстояние десяти шагов, Андрей номер два, не произнеся ни звука — ни «аллилуйя», ни «пошли вон, идиоты», —обнажил обе шашки и рванул им навстречу. Это было не просто нападение, это был балет смерти. Шашки в его руках описывали такие замысловатые траектории, словно ими управлял не человек, а сумасшедший дирижёр, решивший исполнить симфонию разрушения. Тела, оказавшиеся на их пути, не замедляли клинки ни на мгновение — они просто переставали быть телами, превращаясь в набор запчастей. Кровь, рясы, отрубленные пальцы, которые так и не успели сложиться для очередного крестного знамения, — всё это смешалось в адском винегрете, который даже голодный каннибал есть бы побрезговал. Очень скоро бойня закончилась, и перепачканный с ног до головы алой жижей страж так же молча, как и начал, вернулся на своё место, облизываясь с таким довольным видом, будто только что отобедал в трёхзвёздочном ресторане.

— Как он это сделал? — шепотом спросил у Павла Егор, чувствуя, как его собственные руки чешутся влепить кому-нибудь пощёчину — так сильно его пробрало зрелище.

— Не знаю, — так же тихо ответил Павел, косясь на Андрея в шлеме. — Ты помолчи, видишь, он и так еле держится.

На Андрея действительно было страшно смотреть. Бледный, как свежевыпавший снег, весь мокрый от пота, он походил на человека, занесшего одну ногу в вечность, а второй отбивающего чечётку на самом краю пропасти. Казалось, ещё секунда — и он рухнет в бездну, увлекая за собой всё окружающее пространство. Но предупреждение Павла было совершенно излишним. Егор и сам прекрасно видел, что тут не до шуток и не до расспросов. Андрей их не слышал. Он всеми силами, каждой клеточкой своего истерзанного организма старался пробиться сквозь липкий туман, заполнивший сознание, отчётливо понимая, что долго так не выдержит. А тогда одна дорога — в белый шум, в ту самую благословенную пустоту, где нет ни сигарет, ни друзей, ни проклятого смысла существования. И уже ничто — ни молитва, ни мат, ни шаманский бубен — не поможет.

Но ничего не помогало. Туман стоял стеной — плотной, вязкой, непроницаемой. И тогда от бессильной ярости, от жгучей обиды за этих идиотов в рясах, которых только что порубили в капусту, за мины под ногами в тоннеле, за пятнадцать сигарет в той самой пачке, Андрей начал сыпать проклятиями. Это был не просто мат, каким его знает любой уважающий себя сантехник. Это было нечто древнее, утробное, идущее из таких глубин подсознания, куда даже Фрейд побоялся бы заглянуть без сапёрного оборудования. Егору почудилось, что в комнате завыло сразу несколько зверей, попавших в капкан, а Павел, атеист с рождения, заматеревший в своём безверии, как старый дуб в лесу, непроизвольно схватился за крест, которого у него отродясь не было, судорожно сжимая пустоту на груди.

Язык, на котором изъяснялся Андрей, не был похож ни на один земной. Фразы звучали неправильно, режуще, они диссонировали с реальностью так же сильно, как звук бормашины с тишиной библиотеки. Павла и Егора буквально корежило от этих звуков, им хотелось подбежать и заткнуть источник этого акустического кошмара чем угодно — тряпкой, подушкой, его же шлемом, наконец. А Андрей кричал. Его тело билось в конвульсиях, приобретая чудовищную, неестественную пластику, как у эпилептика, которому вздумалось станцевать лезгинку во время припадка.

В один момент он резко привскочил в кресле, выгнувшись дугой, и тут же рухнул обратно, обмякнув, как тряпичная кукла, из которой выпустили половину опилок. Он был обессилен до состояния амебы, но туман рассеялся, превратившись в лёгкую водную муть, сквозь которую уже можно было разглядеть очертания предметов. В сознание стали проникать приглушённые, почти забытые запахи: пота, старой мебели, кошачьей мочи и сигаретного дыма. Он вернулся.

— Я такое один раз только видел, — тут уже не выдержал Павел, вытирая холодный, липкий пот со лба тыльной стороной ладони. — В Суржино, на службе у пятидесятников. Но Андрюха их всех за пояс заткнул. Талант, ничего не скажешь. Прямо-таки прирождённый экзорцист.

Виртуальный Андрей на поляне тоже изменился. Он уже не стоял безучастным истуканом, а мерял шагами пространство вдоль стен, прохаживаясь туда-сюда, как заправский часовой на посту, правда, сильно не удаляясь от заветного прохода. Видимо, где-то в его цифровых мозгах включился режим повышенной бдительности.

А из оврага тем временем, словно по расписанию, появилась следующая группа жаждущих прорыва. Эти выглядели иначе, гораздо приличнее. Ни одного в джинсах — только классические брюки со стрелками, начищенные до зеркального блеска туфли. Все при галстуках и с красочной, глянцевой литературой в руках, от которой так и веяло духом «Сторожевой башни» и навязчивой идеей спасения через буклеты.

— Стойте, — проскрипел виртуальный Андрей голосом, похожим на скрип несмазанной телеги, которой зачем-то вздумалось проехать по асфальту.

— Мы стоим, — тут же, как по команде, отозвался самый представительный из них, мужчина с лицом опытного продавца пылесосов, способного впарить пылесос даже тому, у кого нет полов. — Мы просто поговорить хотим. Журналы вот, хотим подарить, на досуге посмотришь. Рассказать тебе хотим, что Бог — это Иегова. Это его единственное и истинное имя. Ещё в Торе об этом сказано. А Иисус — сын бога, помазанный царь, но не бог. Сложная, конечно, концепция, не каждому дано понять, мы тебе брошюрку подробную оставим, почитаешь на сон грядущий.

Предводитель разливался соловьём, его голос лился маслом. Он уважительно, даже подобострастно обращался к стражу, не умолкая ни на секунду, и при этом цепко, как опытный охотник, выслеживающий дичь, но совершенно незаметно для постороннего глаза, наблюдал, чтобы тот не отвлекался на других членов делегации. А те тем временем понемногу, буквально по сантиметру, сокращали расстояние до прохода. Один делал вид, что завязывает развязавшийся шнурок на безупречно начищенном ботинке, другой поправлял галстук, делая вид, что тот ему жмёт, третий просто переминался с ноги на ногу, но все они неумолимо, как ледник, приближались к цели.

Когда до застекольного Андрея осталось расстояние одного хорошего броска, они все разом, забыв про вежливость, про брошюры и про Иегову, ринулись вперёд, как спринтеры на стометровке. У них почти получилось. Почти. Они не учли лишь одну маленькую, но крайне важную деталь — рыжую кошку, дремавшую до этого у входа, свернувшись калачиком. Та, мгновенно проснувшись и оценив обстановку, как заправский телохранитель, рыжей молнией кинулась наперерез ближайшему сектанту и повисла на его лице, запустив когти прямо в глаза, с хирургической точностью целясь в самое болезненное. Брызнула кровь, раздался душераздирающий, полный неподдельного ужаса вопль.

Этой секундной заминки, этого маленького кошачьего подвига хватило для того, чтобы страж успел извлечь из ножен свои верные шашки, которые с упоением, с хищным свистом принялись крушить всё, что попадалось на их пути. Казалось, клинки живут своей собственной, отдельной от хозяина жизнью, как стая голодных пираний, и лишь используют руки их держащего как удобное средство передвижения по полю боя. С этой толпой приличных людей в галстуках произошло ровно то же самое, что и с предыдущей делегацией, с одним лишь примечательным исключением — предводителем.

Ему повезло меньше всех. Страж, проявив недюжинную фантазию, отрубил ему сначала уши, чтобы тот лучше слышал тишину, потом нос, чтобы навсегда забыл запах ладана, развернул на сто восемьдесят градусов лицом к оврагу и, для ускорения процесса эвакуации, добавил хорошего пинка под зад, отправив беднягу в стремительный полёт по направлению к месту, откуда он пришёл. Покалеченные сектанты — кто без руки, кто без ноги, кто с вырванными клоками волос, измазанные собственной кровью, — увидев на живом и очень наглядном примере, в какую сторону надо двигаться, чтобы не пробуждать садистские инстинкты и без того разбушевавшегося стража, бросились наутек с такой скоростью, с какой не бегали даже на школьных кроссах. Кто на своих двоих, а кто и ползком, поскольку отсутствовала одна, а то и обе нижние конечности, они поспешили вслед за своим предводителем, оставляя за собой на камнях кровавый след, словно улитки-мутанты.

Виртуал их не преследовал. Он лишь довольно хмыкнул, с нежностью погладил рыжую убийцу по голове, почесал её за ухом, и вернулся к патрулированию, насвистывая что-то нечленораздельное, но явно весёлое.

Андрей в шлеме тем временем мучительно боролся с остатками мути в голове. «Надо хоть стишок сочинить, в рехабе, говорят, это помогает отвлечься от дурных мыслей», — подумал он, чувствуя, как мозг потихоньку сворачивается в трубочку от перенапряжения, и сосредоточился на поиске рифм. Минут через пятнадцать интенсивного скрежета извилинами, похожего на звук трущихся друг о друга камней, в голове сложилось стихотворение:

Я сижу у окна,

В голове пелена,

Но пелена — не беда,

Я из неё навсегда

Вылезу, если очень захочу,

И всем вам ещё настучу!

Он аж восхитился подобным творением, несмотря на своё плачевное состояние. «Не хуже современных рифмоплётов, — вынес Андрей объективный, хоть и слегка замутнённый творческим процессом анализ. — Рифма "окна-пелена" вообще классика, можно сказать, вечная. Если совсем худо будет, подамся в поэты-песенники».

Пелена, кстати, словно услышав его самокритику и согласившись с выводами, окончательно отступила, растворившись в воздухе, как утренний туман. И он сначала даже растерялся от обилия запахов, звуков и ярких картинок, которые обрушились на мозг напрямую, без всякой цензуры и фильтров. Он вернулся в мир. В мир, где за окном его виртуальный двойник только что хладнокровно вырезал полтора десятка сектантов, где за тоннелем стояли ракетные установки, нацеленные известно на кого. Добро пожаловать домой, Андрей.

Его двойник на поляне, видимо, вдохновившись таким героическим поступком своего человеческого визави, который сумел побороть белый шум и не сойти с ума окончательно, тоже пришёл в норму. Он перестал вести себя, как бездушная программа, выполняющая шаблонные действия. Первым делом он начал с неожиданной нежностью гладить своего спасителя — рыжего кота.

Рыжий кот от такого повышенного внимания сначала впал в глубокий ступор, характерный для животных, которых внезапно начинает насиловать любовью существо, только что собственноручно рубившее людей в капусту, не моргнув глазом. Кот замер, судорожно переваривая мысль: «Он меня сейчас погладит или всё-таки достанет шашку и прибавит к коллекции?». А потом, видимо, решив, что терять нечего, и, подчиняясь древнему инстинкту «не дёргайся, если хочешь выжить», заурчал с такой чудовищной силой, будто турбореактивный самолёт врубил форсаж прямо над ухом. Вибрация от этого урчания, казалось, заставила мелко дрожать стёкла в домике и вспугнула пару редких птиц, мирно дремавших в кустах за оврагом. Кот явно усвоил жизненно важный урок: если уж тебя гладит рука, только что отрубившая полтора десятка конечностей, лучше сделать вид, что тебе это очень нравится. И чем громче, тем безопаснее.

Однако идиллия, как это обычно и бывает в их мире, длилась недолго. Овраг, этот поистине неисчерпаемый источник сюрпризов, выплюнул очередную порцию страждущих прорваться в реальность. На этот раз это были мужчины самого разного возраста, одетые кто во что горазд, от драных маек до ватников, и разговаривающие на таком невообразимом тарабарском языке, что даже профессиональный полиглот сломал бы язык, пытаясь его воспроизвести. Они не пели псалмы, не крестились и не размахивали брошюрами, а просто издавали гортанные, булькающие звуки, больше всего похожие на речь подводных обитателей или на диалект жителей далёкой планеты.

— Ну вот и пятидесятники пожаловали, — подал голос Павел, не переставая удивлять своей эрудицией. Сегодня он выступал в роли эксперта по религиозным течениям, видимо, начитавшись «Википедии» прямо перед дежурством, чтобы скоротать время. — Мало нам было завываний Андрея, теперь ещё этих слушай. Придётся терпеть этот концерт по заявкам, чтоб его.

Тем временем двойник на поляне, всё ещё почёсывая рыжего кота за ухом и наслаждаясь его виброурчанием, обратился к гостям с прямотой, свойственной русскому человеку, которого отвлекли от важного дела:

— Вам чего надо? Пошли отсюда. Не фиг тут делать! Закрыто! Санитарный день! — но его слова, как и следовало ожидать, не возымели ровно никакого действия на людей, которые, судя по всему, пришли сюда вовсе не на чай и не за брошюрами.

Мужчины были совершенно другого мнения насчёт его предложения. Приблизившись на расстояние точного броска, они, как заправские метатели ножей в цирке, начали забрасывать стража шприцами. Цель была проста и ясна, как медицинский протокол: запустить побольше игл в глаза охраннику, чтобы ослепить его, обездвижить и потом добить голыми руками, без лишнего шума.

Виртуальный Андрей моментально ощетинился, как ёж, покрытый не иголками, а воткнутыми в его плоть шприцами, которые торчали теперь из рук, ног, груди и даже, кажется, из одного места пониже спины. Это делало его похожим на дикобраза-наркомана, который перепутал дозу и способ введения.

— Больно же! — взвыл он голосом, полным такой детской обиды на несправедливость этого мира, что даже у военных, дежуривших за тоннелем, наверное, зачесались руки бросить всё и прийти на помощь бедолаге.

Видя оглушительный успех своей тактики «иглоукалывания по-чёрному», пятидесятники усилили натиск. Шприцы летели теперь настоящим градом, со свистом рассекая воздух. Но тут на помощь Андрею и его рыжему коту, которому тоже порядком досталось из-за того, что он сидел слишком близко к источнику опасности, пришли три другие кошки, что ранее ушли в разведку. Они атаковали с тыла, как настоящий кошачий спецназ, бесшумно и стремительно, используя только свои главное оружие — острые как бритва когти.

Эти когти с хирургической точностью подрезали сухожилия на ногах нападающих, после чего каждый объект атаки, издавая удивлённый возглас, валился как подкошенный в высокую траву, производя при этом звук, очень похожий на падение тяжёлого мешка с картошкой.

— Знай наших! — раздался над поляной трубный, полный торжества клич, и Андрей, низко наклонив голову, чтобы защитить глаза от летящих иголок, одним стремительным рывком сократил расстояние и вломился в плотный строй противника, как таран в ворота осаждённой крепости.

Дальше даже комментировать было нечего — сразу стало понятно, кто именно победит в этом заведомо неравном бою. В ближнем бою шприцы, даже самые длинные и острые, не могли конкурировать с холодным оружием стража, которое, казалось, жило своей собственной, отдельной кровавой жизнью, подчиняясь лишь древним инстинктам убийства. Кошки, яростно атаковавшие с одной стороны, и Андрей с двумя шашками, с другой — бой стремительно превратился в массовое избиение младенцев, с той лишь маленькой поправкой, что младенцы на сей раз были здоровыми мужиками, вооружёнными медицинским инвентарём.

Никакие крики, никакие мольбы о пощаде не могли остановить это побоище. Тем более что кричали все на том же непонятном, гортанном языке, и кто мог поручиться, что они кричат именно о милосердии, а не о том, как бы половчее достать ещё один шприц? Точно не Андрей, который в этот момент был занят куда более важным и увлекательным делом — профессиональным отделением голов от туловищ. Даже те, кто уже упал, с перерезанными сухожилиями, не могли рассчитывать на пощаду — шашки не щадили никого. Шло тотальное, методичное уничтожение всех, кто посмел попытаться прорваться в реальный мир.

Смотреть на это кровавое месиво было невыносимо даже для видавшего виды Егора, который, казалось, уже ко всему привык. Он поспешно отвёл глаза, уставившись в стену и принявшись с маниакальным усердием считать трещины, чтобы хоть как-то отвлечься от жуткого зрелища. Когда же он, наконец, набрался смелости и снова посмотрел в окно, там уже было всё кончено. Из нападавших не выжил никто. Поляна была густо усеяна телами, которые уже начали медленно таять, растворяться в воздухе, как утренний туман, оставляя после себя лишь тёмные пятна на траве.

Виртуальный Андрей, тихо матерясь сквозь зубы забористыми словами, принялся методично выдёргивать шприцы. Сначала из рыжего кота, который смотрел на него с глубокой укоризной в глазах, словно говоря: «Я вообще-то за тебя, дурака, жизнью рисковал, а ты меня под иглы подставил, негодяй». Потом начал выдёргивать шприцы из себя, морщась и шипя от боли при каждом извлечении. Остальные кошки, пережившие эту жестокую бойню, увлечённо вылизывали себя между ног, видимо, зализывая не только физические раны, но и глубокие моральные травмы, нанесённые их нежной кошачьей психике этим кровавым спектаклем.

И тут неожиданно подал голос Андрей в шлеме. Голос его был слаб, едва слышен, но требователен, как у человека, который только что вернулся с того света и теперь имеет полное право на маленькие слабости:

— Кофейку бы...

Егор, несказанно обрадовавшись тому, что друг не только жив, но и способен разговаривать членораздельно, сорвался со своего наблюдательного пункта и принялся суетливо готовить спасительный напиток сразу на троих.

Приготовив кофе, он с гордым видом разнёс дымящиеся кружки — сначала Андрею, затем Павлу, и последнюю, самую маленькую, с отбитой ручкой, оставил себе.

— Ну и гадость, — констатировал Андрей, сделав осторожный глоток и поморщившись так, будто выпил не кофе, а концентрированную настойку полыни, смешанную с уксусом и для крепости сдобренную рыбьим жиром. Он тут же, не откладывая в долгий ящик, закурил сигарету, чтобы хоть как-то перебить отвратительный вкус во рту. — Такой напиток только кровным врагам подавать, чтобы они всю оставшуюся жизнь содрогались в ужасе, вспоминая его мерзкий вкус. Нет, Егор, тебя и близко нельзя подпускать к кофе. Твой напиток надо официально запретить Женевской конвенцией как средство, несовместимое с человеческим понятием о вкусе, и классифицировать как орудие пытки.

— Полностью согласен, — подтвердил со своего места Павел, с нескрываемой опаской принюхиваясь к содержимому своей кружки, от которого исходил подозрительный запах, напоминающий одновременно жжёную резину и больничную палату. — Я, пожалуй, на этот раз воздержусь.

Но Егор ничуть не расстроился такой реакции на своё кулинарное творчество. То, что Андрей разговаривал — пусть даже и оскорблял его скромные способности — уже само по себе было настоящим чудом, сравнимым с воскрешением Лазаря, и ради этого чуда можно было стерпеть любую, самую злую подколку. Да и кофе, что уж там греха таить, действительно получился отвратительным. Вода, видимо, была самая обычная, из-под крана, а не святая, из источника.

А овраг, между тем, и не думал успокаиваться. Казалось, у него сегодня был самый настоящий день открытых дверей для всех желающих, кому не лень, любой ценой попасть в мир нормальных людей. То, что на этот раз вылезло из его зловещей глубины, заставило вздрогнуть даже видавшего виды Павла. Это были кришнаиты-ниндзя. Бритые наголо, как призывники в армию, в ярко-оранжевых одеждах, с чёрными повязками на лицах, из-под которых сверкали злые глаза, и с настоящими сюрикенами, заботливо заткнутыми за пояса.

Выделывая на подходе к проходу немыслимые акробатические кульбиты, достойные цирковых артистов, и сопровождая свои прыжки обычными для таких случаев боевыми выкриками «КИЯ!» и религиозными мантрами «Харе Кришна!», они пёрли на стража и его немногочисленных кошек, как несметная орда Чингисхана, только раскрашенная поярче и снабжённая духовными скрепами.

— Ну вот, — мрачно, с какой-то обречённостью в голосе проговорил Андрей в шлеме, наблюдая за приближением этой пёстрой, беснующейся армии. — И эти голой пяткой на шашки прут, как на танцы. Ишь, расшумелись. Больно их много сегодня развелось. Как начнётся сеча, выпускайте Мишку из клетки. Без него мы точно не выдержим.

Ни одна из сторон, как и следовало ожидать, не собиралась договариваться миром. У виртуального Андрея после недавней схватки болело всё тело от воткнутых игл, и настроение у него было прескверное. А что творилось в бритых головах этих лысых акробатов, было не понять даже самому опытному психиатру, вооружённому руководством по психическим расстройствам. Восток, как известно, дело тонкое, и широте загадочной русской души оно совершенно непонятно и чуждо.

Мужики были настроены более чем серьёзно и сразу дали это почувствовать, с размаху пнув зазевавшуюся кошку, которая вовремя не увернулась, и отправив её стремительным полётом прямо в кусты, растущие на склоне оврага. Кошка пролетела метров пять, издавая на лету душераздирающие звуки, больше всего похожие на вой сирены воздушной тревоги, возвещающей о неминуемой бомбардировке.

— Низко пошла, — процедил страж сквозь зубы, глядя вслед улетающему животному и мрачно усмехаясь. — Как бы дождя не было. — Он явно намекал на то, что за подобные хулиганские выходки с его кошками этим лысым придётся рано или поздно заплатить, и плата будет кровавой.

Сойдясь в этой неравной битве, оставшиеся кошки и виртуальный Андрей пока ещё кое-как держались, но даже самому неискушённому наблюдателю было кясно, что надолго их не хватит. Слишком много было этих бритоголовых, раскрашенных в оранжевый цвет фанатиков, слишком натренированы они были в этих своих дурацких восточных единоборствах, где главное — не сила, а ловкость и умение вовремя увернуться. Шашки в руках виртуала описывали в воздухе замысловатые, смертоносные дуги, со свистом рассекая пространство, но кришнаиты, словно заговорённые, уворачивались от них с грацией, достойной лучших выпускниц балетного училища Большого театра, и тут же контратаковали — кто ногами, целя в голову и корпус, кто сюрикенами, метя в глаза.

— Выпускай медведя! — рявкнул Андрей в шлеме голосом, не терпящим возражений.

Мишка, содержащийся в клетке, словно только и ждал этой команды. Как и в схватке с пингвинами, медведь сразу, без разгона, рванул в самую гущу событий, даже не разбираясь толком, кто перед ним и на чьей он стороне. Он просто, повинуясь древнему звериному инстинкту, разгонялся, набирал массу и раскидывал врагов в разные стороны, как профессиональный боулер раскидывает кегли, только кегли на сей раз были живые, оранжевые и истошно вопили мантры. Бой распался на отдельные яркие фрагменты. Вот кошки, эти бесшумные убийцы с бархатными лапами и стальными когтями, молниями мечутся между ног нападающих, выдирая куски плоти с хирургической точностью. Вот Андрей с шашками, кружась в каком-то диком, шаманском танце, методично отрубает всё лишнее у тех, кто имел неосторожность приблизиться к нему на расстояние удара. А вот белый медведь, настоящий танк, обросший мехом, таранит самую гущу вражеских рядов, разбрасывая попавших под его тяжелые лапы.

Потихоньку чаша весов начала склоняться в сторону обороняющихся. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и победа была бы за ними, можно было бы выдохнуть и подсчитывать трофеи. И тут внезапно, перекрывая шум битвы, раздался душераздирающий, полный нечеловеческой боли рёв Мишки. Кришнаиты, применив какой-то совершенно запрещённый приём, каким-то образом сломали ему хребет. Теперь нижняя часть тела медведя, повинуясь какому-то своему, отдельному закону гравитации, полностью отказалась слушаться, и он, бедняга, беспомощно волочил задние лапы по земле, оставляя за собой широкий кровавый след.

Поверженный, парализованный медведь мгновенно перестал интересовать кришнаитов — у них были другие, более насущные цели, — и они всей массой сосредоточились на кошках и виртуальном Андрее. А Мишка, жалобно, по-щенячьи скуля, издавая звуки, от которых у любого нормального человека разрывалось бы сердце, пытался на одних только передних лапах, из последних сил, доползти до спасительного входа в реальность.

Вот ещё одна кошка, не удержавшись под напором превосходящих сил противника, с жалобным мяуканьем, похожим на плач ребёнка, улетела в кусты вслед за своей боевой подругой. Но защитники, оставшиеся на поле боя, не сдавались, и нападавшие несли колоссальные чудовищные потери. Вся поляна уже была густо устлана оранжевыми телами, которые медленно таяли, растворяясь в утреннем тумане, оставляя после себя лишь тёмные, маслянистые пятна на траве.

— Ну, Мишка, давай, родной, — шептал Егор, вцепившись побелевшими пальцами в подоконник и не в силах оторвать взгляда от этого трагического зрелища. — Давай, миленький, ещё немного осталось, самую малость. Ты же у нас сильный, ты же медведь, ты сможешь, я в тебя верю!

Мишка, словно услышав этот отчаянный шёпот, дополз-таки до спасительного перехода. В проёме показалась его огромная, косматая голова с залитыми кровью глазами, затем передние лапы, судорожно скребущие по полу. Но именно в этот момент, когда до полного спасения оставались какие-то сантиметры, силы окончательно покинули израненное тело. Он замер, застыл на границе двух миров, тяжело, с хрипом дыша, и издал такой протяжный, полный невыразимой муки стон, что у Егора сжалось сердце, а у Павла на глазах выступили слёзы, которые он тут же поспешно смахнул рукавом, делая вид, что это просто пот.

Егор и Павел, не сговариваясь, подскочили к нему с верёвкой, которую каким-то чудом обнаружили в дальнем, пыльном углу комнаты, где она, судя по толщине слоя пыли, пролежала не один год. Зачем она там лежала — это отдельный, глубоко философский вопрос к предыдущим дежурным, которые, видимо, тоже готовились к разным неожиданностям, вплоть до альпинизма в условиях оврага. Просунув под передние лапы медведя один конец верёвки, Павел, действуя быстро и решительно, как заправский ковбой на родео, ловко сделал надёжную петлю. Второй конец он с той же решимостью привязал к железной клетке на колёсиках, которая всё это время сиротливо стояла у стены в ожидании своего часа.

— Толкаем! — скомандовал Павел, с силой упираясь ногами в пол и наваливаясь всем телом на решётку.

Егор и Павел, собрав все силы, навалились на клетку с такой самоотдачей, что у обоих глаза буквально полезли на лоб, а жилы на шеях вздулись, как канаты. Но как они ни старались, как ни пыжились, клетка не двигалась с места ни на сантиметр. Она словно приросла к полу, словно её приварили к бетонному основанию. Андрей в шлеме, краем глаза наблюдавший за их отчаянными, но тщетными попытками, видел всю безнадёжность, всю обречённость их предприятия. Длина соединительного шнура от шлема к пульту не давала ему возможности присоединиться к друзьям, и тогда Андрей, в одно мгновение приняв решение, сорвал с головы шлем и, не думая о последствиях, кинулся им на помощь.

— Нет! — закричал Павел не своим голосом, увидев это грубейшее нарушение всех правил. — Ты с ума сошёл! Назад! Немедленно надень шлем обратно!

— Я ненадолго, только помогу чуть-чуть, — отмахнулся Андрей, как от надоедливой мухи, хватаясь руками за холодные прутья клетки. — Без меня вы не справитесь, это же очевидно.

Втроём — Павел, Егор и Андрей, наконец, сдвинули проклятую клетку с мёртвой точки. Медленно, со зловещим, леденящим душу скрежетом, от которого закладывало уши, клетка покатилась, и Мишка, собрав остатки сил, подтягиваясь на одних передних лапах, дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром, вполз в спасительный проём. И вот его огромное, израненное тело целиком оказалось в нашем мире.

Мишка, оказавшись в безопасности, поднялся, очумело, дико вертя головой и пытаясь осознать, где он находится и почему его задние лапы, эти мощные орудия убийства, там вдруг перестали ему подчиняться. В его маленьких, заплывших кровью глазках застыл немой вопрос к мирозданию.

— Давай, брат, — Павел осторожно потрепал медведя по косматому загривку. — Иди в свою клетку, иди, родной. Сегодня ты уже своё отвоевался. Отдыхай теперь, герой. Ты заслужил.

Пока Павел, действуя максимально бережно, заводил медведя в клетку, пытаясь успокоить его, Андрей, не теряя ни секунды, пулей метнулся обратно на своё место и вновь, едва дыша, натянул шлем на голову. Битва за стеклом тем временем уже закончилась. На поляне не было видно ни одного живого кришнаита, ни самого стража. Только израненная, изрезанная земля и огромные, тёмные лужи того, что всего несколько минут назад было людьми, вернее, их бренными телами. Зловещая, давящая тишина повисла над оврагом.

И в этот самый момент, когда все, наконец, с облегчением выдохнули, решив, что самое страшное позади, в большом переходе, из которого достали медведя, прямо в комнату, что-то предательски зашуршало. Зашуршало подозрительно, по-крысиному, с каким-то подлым, наглым присвистом. И в комнату ввалились два кришнаита-ниндзя. Живые, злые, как голодные собаки, и с явным намерением продолжить банкет, начатый на поляне.

Павел и Егор, возившиеся с раненым медведем и не ожидавшие подвоха с той стороны были застигнуты врасплох. Андрей, повинуясь чисто животному инстинкту самосохранения, насколько позволяла длина шнура от шлема, резко отшатнулся от непрошеных гостей подальше и оказался возле стола Стаса.

Следом за двумя наглыми кришнаитами из перехода, как чёрт из табакерки в дешёвом провинциальном театре, появился виртуальный Андрей. Мгновенно, за долю секунды оценив драматизм ситуации — враги в тылу, свои в смертельной опасности, — он, не раздумывая, двумя молниеносными взмахами своих верных шашек, с хирургической точностью располосовал нежданных гостей от плеча до пояса. В отличие от поляны, где поверженные тела таяли медленно, здесь, в замкнутом пространстве комнаты, они не истекли кровью, а мгновенно превратились в густой, зловонный дым, который тонкой, извивающейся струйкой, как змея, пополз к потолку и полностью растворился в воздухе, оставив после себя лишь едва уловимый, но отчётливый запах серы, смешанный с приторным ароматом дешёвых индийских благовоний.

Довольный собой, своей ловкостью и результатом, виртуальный Андрей с видимым удовольствием, небрежно, как заправский ковбой после удачной перестрелки, засунул шашки в ножны и, широко, во весь рот улыбаясь, направился к столу, у которого, не в силах пошевелиться, стоял его оригинал.

— Ну, здравствуй, двойник! — произнёс он голосом, полным сытого довольства и гордости за проделанную работу. — Видал, как я их ловко разделал? Двух зайцев одним ударом, можно сказать, и даже не вспотел. — Он протянул руку, чтобы по-дружески, по-братски похлопать Андрея по плечу, разделить с ним радость победы.

Андрей в шлеме, не до конца, впрочем, осознавая, что именно он делает, но повинуясь какому-то древнему, животному, идущему из самых глубин подсознания инстинкту самосохранения, нащупал на столе Стаса тот самый осиновый кол, сжал его вспотевшей ладонью и, собрав остатки сил, со всей дури, на которую только был способен после этой бесконечной ночи побоищ, крови и ужаса, вогнал кол прямо в грудь своего двойника.

Кол вошёл в плоть виртуала на удивление легко и мягко, как в кусок свежего сливочного масла, не встретив никакого сопротивления.

— За что?! — вскричал виртуальный Андрей, глядя на своего убийцу глазами, полными такой вселенской боли, такого искреннего, детского непонимания и обиды, что у Павла, наблюдавшего за этой сценой со стороны, мороз пробежал по коже. — Я же... я же помогал вам... я свой... я же с вами был... — И вслед за поверженными кришнаитами он начал медленно, неохотно превращаться в дым. Только дым этот был гуще, плотнее, чернее, и поднимался к потолку гораздо медленнее, словно прощаясь с этим миром, в который он так искренне, так отчаянно пытался вписаться.

Андрей без сил рухнул в своё кресло. Он сидел, уставившись в одну точку невидящим, остекленевшим взглядом, и тяжело, с хрипами, дышал, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

— А правда... за что? — еле слышно, одними губами, словно боясь услышать ответ, спросил у Павла Егор, чувствуя, как у него самого руки ходят ходуном, а зубы выбивают мелкую дробь.

— Ты так до сих пор и не понял? — с горькой, почти старческой умудрённостью в голосе ответил Павел, с тоской глядя на остатки дыма, медленно тающие под потолком. — Виртуалам не место в нашем мире, Егор. Заруби это себе на носу раз и навсегда. Тот Андрей, что сейчас дымом развеялся, — такой же виртуал, как и эти кришнаиты, которых он только что порубил. Может, намерения у него и были самые что ни на есть добрые, и помогал он нам искренне, от всей своей цифровой души, но его законное место — там, за этим стеклом, в той реальности, а не здесь, среди живых людей. Здесь он — чужеродный, инородный элемент. Здесь он — потенциальный враг. Таковы, брат, неписаные правила. Не мы их придумали, и не нам их отменять. — Павел тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, словно смывая усталость, и добавил: — Андрей поступил правильно. Единственно возможным образом. Хотя, конечно, жестоко. Но на войне, как говорится, как на войне.

Остаток дежурства, на удивление, прошёл без каких-либо происшествий. Овраг, это чрево ада, наконец-то заткнулось и молчало, виртуальные гости больше не появлялись. Даже ветер стих. Андрей, поникший, ссутулившийся, сидел в своём кресле и просто тупо смотрел в окно на опустевшую, усеянную трупами поляну. Его тело всё ещё била мелкая, противная дрожь, которую невозможно было унять никакими усилиями воли.

Когда, наконец, зазвонил будильник, своим пронзительным звоном возвещая долгожданный конец смены и возвращение в относительную нормальность, он устало, словно поднимая непомерную тяжесть, стянул с головы шлем. Он первый, не сказав ни слова, ни на кого не глядя, направился к выходу, пошатываясь на каждом шагу, как пьяный.

Егор, спустившись со своего наблюдательного пункта и проходя мимо стола Андрея, машинально, просто по привычке, окинул взглядом шлем, который тот оставил на столе. И замер на месте, как вкопанный, будто наткнулся на невидимую стену.

— Павел, — позвал он осипшим, севшим голосом, в котором не осталось ни одной нотки. — Подойди-ка сюда.

Павел, уже собиравшийся выпускать кошек, подошёл, глянул на шлем и присвистнул так пронзительно и громко, что у Егора на мгновение заложило уши, а в ушах зазвенело. На шлеме, в котором Андрей провёл эту бесконечную, кошмарную ночь, красовалась свежая, жирная, сделанная чёрным перманентным маркером надпись: «Цицерон». Буквы были удивительно ровные, аккуратные, каллиграфически выверенные, словно их наносил профессиональный художник-шрифтовик.

— Ну вот, дождался Стас себе напарника, — мрачно, с какой-то безысходной обречённостью проговорил Павел, осторожно, словно боясь обжечься, поглаживая шлем пальцем. — Теперь их двое в этой богадельне. «Цицерон» и... «Садовник»? Неважно, чёрт с ними. Веселье, как говорится, только начинается.

Выпустив кошек и медведя из клетки на улицу, парочка закрыла тяжёлую дверь домика. Андрей сидел рядом с домом прямо на мокрой от росы траве, даже не пытаясь постелить ничего под себя. Всё его измученное, выжатое как лимон тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь, зубы выбивали чечётку, а руки, лежащие на коленях, ходили ходуном.

— Вот, — виновато, с какой-то детской беспомощностью улыбнулся он, глядя на подошедших друзей снизу вверх. — Тело не слушается. Совсем отказывается повиноваться. Идти не могу, ноги ватные. Видимо, перегрузка. Или колдовство какое.

Подхватив его на руки, Павел и Егор, кряхтя и переругиваясь, отнесли его к кровати. Помогли раздеться, уложили поудобнее и укрыли тёплым солдатским одеялом, пахнущим нафталином.

Андрей мгновенно, едва только его голова коснулась подушки, провалился в глубокий сон, в котором не было ни сновидений, ни кошмаров, ни боли. Одна только пустота и тишина.

Павел и Егор молча переглянулись, но ничего не сказали друг другу. Всё, что можно было сказать, уже было сказано той зловещей, аккуратной надписью на шлеме. Цицерон. Новый, свежеиспечённый член безумной, разношёрстной команды. Интересно, а что бы сказал на всё это сам великий римский оратор, философ и политик Марк Туллий Цицерон, если бы ему довелось оказаться на их месте в столь поздний час? Наверное, оглядев эту картину маслом — троих мужиков, белого медведя, стаю одичавших кошек, — он изрёк бы что-нибудь вроде знаменитого: «O tempora, o mores!» — «О времена, о нравы!». И был бы, безусловно, тысячу раз прав. Вот только вряд ли бы его изящная латынь помогла бы им пережить ночь.

Глава 10 Седьмой день. Дороги, которые выбрали нас

Глава 10. Седьмой день. Дороги, которые выбрали нас

Андрей с трудом разлепил веки, и первым делом его посетила гениальная мысль: он всё ещё жив. Комната, вопреки всем законам драматургии и логики, была залита солнечным светом, а не полыхала адским пламенем, которое было бы самым логичным и эстетически завершенным финалом его командировки в этот филиал дурдома на выезде. Тишина в доме стояла такая звенящая и глубокая, что создавалось впечатление, будто все обитатели либо дружно вымерли от неизвестной заразы, либо, что было куда вероятнее, ночью тайно сбежали, бросив его на растерзание медведю, оврагу и собственным душевным терзаниям. Однако, к его глубочайшему удивлению, он чувствовал себя не разбитым корытом, из которого только что выплеснули всю воду, а вполне себе бодрым и свежим огурчиком. «Огурчиком, который только что с ужасом осознал, что его прямо сейчас засолят в бочку с рассолом под названием «Пескарёвский некрополь»», — мелькнула циничная мысль, пока он на автомате натягивал штаны, путаясь в штанинах.

Выполз на веранду, щурясь от солнца, как крот, которого выдернули из уютной норки. Идиллия, мать её за ногу: Максим Николаевич и Егор, два заговорщика, сидят себе чинно, попивают чаёк и явно обсуждают что-то житейское. Судя по хитрому прищуру Егора — как подороже продать его, Андрея, бессмертную душу оврагу с аукциона. Егор, заметив выползающего зомби, расплылся в улыбке Чеширского кота, только что без намёка на постепенное исчезновение — этот гад явно никуда исчезать не собирался.

— Ну и горазд же ты спать, — восхищённо протянул он, смакуя каждое слово, словно Андрей только что выиграл мировое первенство по лени и почётное звание главного ленивца вселенной. — Я думал, только медведи в спячку впадают, а ты, оказывается, и в этом деле всех переплюнул.

— Который час? — зевнул Андрей, наивно надеясь, что проспал всего лишь обед или, на худой конец, вечерний сериал, а не ядерную войну, третью мировую и пришествие антихриста одновременно.

— Да считай, полпервого, — небрежно бросил Егор, глядя на часы с таким видом, будто сообщал приговор.

— Всего-то? — Андрей аж приободрился, почувствовав прилив сил. — Так я, считай, всего восемь часов проспал. Нормас, рабочая смена.

Тут Егор аж поперхнулся чаем, закашлялся и вытаращил глаза от переполнявшего его детского восторга.

— Видал остряка-самоучку? — ткнул он пальцем в сторону Андрея, апеллируя к отцу, как к верховному судье. — Больше суток продрых, как сурок в зимней спячке, и даже не заметил! Рекордсмен, блин, всемирного масштаба! Надо будет в Книгу рекордов Гиннесса отправить заявку, пока конкуренты не опередили!

— Как больше суток? — до Андрея наконец дошло, что его самым наглым образом разыграли, и разыграли по-крупному, профессионально, с чувством, с толком, с расстановкой.

— А вот так! — Егор аж подался вперёд, смакуя каждую деталь, словно дегустатор дорогого вина. — Как вчера в полпятого утра мы с Пашкой, кряхтя и матерясь, как бурлаки на Волге, дотащили твоё бесчувственное, резиновое тело до кровати (ты, кстати, набрал лишнего килограмма два, подумай на досуге о питании и фигуре), так ты рухнул и провалился в летаргический сон. Я, знаешь ли, даже забеспокоился, честно! — в его голосе звучало неподдельное уважение пополам с мистическим ужасом, какой испытывает человек, впервые увидевший йога на гвоздях. — Час назад специально заходил к тебе, простынь пощупал — сухая! — он сделал многозначительную паузу. — Как тебе это удалось, фокусник-виртуоз? Ты там, может, тайно в памперсе для дайвинга спал? Или у тебя вообще система охлаждения организма какая-то автономная, космическая? Поделись секретом с народом.

— Егор, заткнись уже, а? — устало вмешался Максим Николаевич, с силой потирая переносицу, словно у него внезапно разболелась голова от хронического переизбытка общества собственного невыносимого сына. — Андрей, не сделаешь кофе? А то этот недоношенный стендапер, вместе со Стасом и Павлом, все уши уже прожужжали, какой божественный нектар ты, оказывается, варишь. Спасу от них нет, проще самому сдохнуть здесь и сейчас от любопытства, чем слушать их бесконечные комплименты в твой адрес и просьбы научить.

— Кажется, клеймо бариста мне выжгли на лбу калёным железом, — проворчал Андрей, но внутри, как последний мазохист и социально зависимый элемент, почувствовал предательское тепло. Похвала от этих людей, которые вчера на своих горбах тащили его в кровать, как бездыханное бревно, и при этом не выкинули по дороге в овраг, дорогого стоила.

Они уже устроились на веранде по-семейному, вооружившись свежесваренным кофе и сигаретами, готовясь к серьёзному мужскому разговору о жизни, смерти и смысле бытия, как вдруг их планы были разрушены самым бесцеремонным и пушистым образом. Мишка, этот профессиональный манипулятор и шантажист, увидев Андрея, издал такой душераздирающий вой, будто его режут тупым ножом, и всей своей тушей намекнул, что Андрей отныне — его личная собственность, эксклюзивно предназначенная для почесывания пуза, ушей и прочих медвежьих радостей. Мол, вчера ты, парень, прогулял законный сеанс обязательного массажа, а я, между прочим, пока ты спал, как убитый, всю ночь жизнью рисковал, отгоняя от твоей кровати злых духов (или мух, или призраков кришнаитов — тут уже не важно, главное — подвиг).

Пришлось капитулировать перед медвежьим произволом и тоталитарным режимом и целых полчаса ублажать его пушистое величество, слушая довольное урчание, похожее на работу старого, проржавевшего трактора, который никак не заведётся. После этого сеанса рабского труда кофе пришлось греть заново, потому что он окончательно остыл, как и надежды на нормальную жизнь.

— А вы почему не уехали? — поинтересовался Андрей у Максима Николаевича, наконец-то сделав живительный глоток.

— Да он за тебя переживал, как наседка за единственного больного цыплёнка! — немедленно влез Егор, не дав отцу и рта раскрыть, как профессиональный тамада на похоронах. — Сказал, что пока не убедится лично, что ты не окочурился где-нибудь по дороге в туалет и не превратился в зомби, жаждущего свежих мозгов, все его важные государственные дела и секретные миссии подождут. Ты у нас теперь фигура режимная, объект особой важности, почти как государственная тайна! Печеньку хочешь за это получить? С маком?

— Егор, — Максим Николаевич посмотрел на сына с таким выражением, будто прикидывал на глаз, на какой именно глубине и в каком именно овраге закопать его ещё тёплый труп, чтобы даже археологи через тысячу лет не нашли. — Тебя, я вижу, даже могила не исправит, ты и оттуда будешь анекдоты травить и покойников смешить. А если серьёзно, Андрей... — он перевёл тяжёлый, уставший от жизни взгляд на парня. — Хотелось бы знать, каковы твои дальнейшие планы на жизнь.

— А у меня есть выбор? —хмыкнул Андрей, делая затяжку. — Судя по всему, теперь я, как и Стас, пожизненно прикован цепью к этому очагу аномалий и медвежьего произвола.

— Выбор есть всегда, — изрёк Максим Николаевич тоном бывалого философа, видавшего виды и потерявшего счёт убитым врагам. — Например, можно выбрать быструю и мучительную смерть от клыков нежити в овраге или почётную инвалидность с пенсией по утрате трудоспособности от встречи с той же нежитью, но чуть позже. Вариации, как видишь, есть.

— Да как я теперь без этого бреда существовать-то смогу в нормальном мире, где люди просто ходят на работу и смотрят телевизор? Опять же, кто этого пушистого шантажиста и профессионального вымогателя чесать будет, пока он мне всю душу не вынет? — Андрей кивнул на Мишку, который уже дрых без задних лап, наевшись внимания и удовлетворённый своей властью.

— Вот так, с бухты-барахты, за пять минут и решил свою судьбу? — прищурился отец Егора.

— А чего тут думать-то? Тут не думалка нужна, а инстинкт самосохранения, который у меня, видимо, атрофировался ещё в детстве, когда я в песочнице дрался. Раз мы не сдохли вчера ночью, значит, прописка моя теперь здесь. Прописка в аду, так сказать, в элитном районе с видом на овраг. Только вот... — Андрей замялся.

— Что?

— Мне в Москву надо. Квартиру хозяйке сдать, чтобы тараканы без присмотра не остались, барахло своё упаковать, цветы полить, если ещё не засохли от тоски по мне. Но это быстро, я к следующему полнолунию буду здесь, готовый к новым приключениям моего многострадального организма.

— Будешь, — кивнул Максим Николаевич, с видом человека, решающего мелкие бытовые проблемы. — Я помогу. Машину с водителем выделю, чтобы твой скарб перевезти без потерь. На работу, опять же, пристроим. У нас, знаешь ли, зарплата неплохая, а главное — постоянный, гарантированный стресс и реальный риск летального исхода, что очень бодрит по утрам лучше любого энергетика.

— Вы думаете, я тут из-за презренного металла останусь? Из-за денег?

— Андрей, — Максим Николаевич усмехнулся с превосходством бывалого. — Из-за денег здесь нормальные люди не остаются. Тем более в стражи. Тут не зарплата мотивирует, тут идея, знаешь ли. А овраг, как женщина капризная, сам решает, подходишь ты ей в любовники или нет, будешь ты её ублажать или она тебя сожрёт. Дарвиновский отбор в действии.

— И как же вы определили, что я гожусь в этот элитный клуб смертников, почти в закрытый масонский орден?

— Пап, да он же ещё не в курсе своей участи! — встрепенулся Егор, подпрыгивая на стуле. — Андрюха, слушай сюда, сейчас я тебя обрадую. На том шлеме, который ты на себя напялил, появилась надпись! Такая же, как у Стаса. Только он, бедолага, Садовник, а ты теперь... — Егор сделал театральную паузу для драматического эффекта, достойную плохого провинциального театра. — Цицерон!

— Кто?! — Андрей поперхнулся кофе и закашлялся так, что сигарета вылетела изо рта и приземлилась прямо в чашку. — Цицерон? Вы серьёзно?

— Ну да, — довольно осклабился Егор, наслаждаясь эффектом. — Поздравляю с новым именем! Ты у нас теперь не просто страж, а оратор хренов, почти интеллигент. Будешь речи толкать перед нежитью на латыни, пока она тебя жрать будет. Цицерон, блин. Представляешь, как эффектно это будет звучать: «Ахтунг! Парле ву франсе? О, карашо!» — и тебе за такое многообразие языков мозги вынут и съедят под соусом.

— Ну, ёлки-палки, и дела, — только и смог выдавить из себя новоиспечённый страж-интеллектуал, глядя в одну точку.

Они минут пять сидели молча, каждый переваривал услышанное в своей манере. Андрей пытался осмыслить, как он умудрился стать Цицероном в одной упряжке с Садовником, и что теперь об этом скажет его мама.

— Я вот всё спросить хотел, — наконец нарушил тягостную тишину Андрей, решив перевести тему в более безопасное русло. — А что, блин, было в том письме, которое мы с Егором Стасу везли?

— В каком письме? — искренне удивился Максим Николаевич, поднимая бровь.

— Ну, в том самом, которое мы доставляли адресату.

— А, это, — Максим Николаевич понимающе и даже как-то снисходительно улыбнулся. — Да ничего там не было, парень. Чистый лист бумаги формата А4. Надо же было как-то этого придурка, — он ласково кивнул на Егора, — из столицы выманить. Сказал ему: «Вези, это очень важно, вопрос жизни и смерти», он и повёз. Он у нас парень доверчивый.

— А я? Я-то тут при чём? Тоже часть секретной спецоперации по выманиванию?

— Да боже упаси, — отмахнулся Максим Николаевич, как от назойливой мухи. — Думаешь, мы тут спецслужбу с нуля развернули, целое ФСБ, чтобы какого-то конкретного Андрея из Москвы выписать и завербовать? Ты меньше паранойей страдай, она до добра не доводит, знаешь ли. Этот оболтус, — снова кивок в сторону Егора, который довольно лыбился, — наотрез отказался ехать один. Испугался, наверное, что по дороге скучно будет. Сказал: либо с кем-то еду, либо вообще никуда не еду, остаюсь в Москве пить пиво. Ну и выбрал он тебя, как свободного в тот момент. А уж кто кого выбирает — мы судьбу или она нас, как нашкодивших котов, за шкирку таскает по жизни — это уже вопрос философский. Ладно, лирику в сторону. Вы собирайтесь, поживей, времени нет. Я пойду, насчёт самолёта позвоню, пусть готовится к вылету. Время, знаете ли, не резиновое, деньги тоже, а вам ещё, я так думаю, в больницу к Стасу заехать захочется.

Максим Николаевич решительно допил кофе, с грохотом поставил чашку на стол и направился к тоннелю, оставив молодёжь наедине друг с другом.

— Слушай, — спросил Андрей, закидывая в сумку свои нехитрые пожитки и размышляя, не забыл ли он пару носков. — А ты-то сам теперь что делать будешь? В Москву, обратно к цивилизации, к нормальной жизни, где нет оврагов и медведей-шантажистов?

Егор, впервые за всё время их знакомства, стал серьёзным. Без тени своей привычной усмешки и дурацких шуток.

— Не знаю, Андрюха, — честно ответил он. — Приеду домой, сяду в позу лотоса посреди комнаты и буду долго и упорно думать, пока голова не лопнет. Кто ж знал, что жизнь — она, сука, не только боль, как мы думали раньше, но ещё и такая сложная, запутанная фигня, что без карты не разберёшься, а главное, что и карт-то никаких нет?

Собрав нехитрые шмотки, приятели, по традиции, присели на дорожку. Посидели, помолчали.

— Ладно, пошли, что ли, — первым поднялся Андрей, нарушая тишину. — Нам ещё этого инвалида в больнице навестить. А кстати, где Павел?

— Где Павел? — осклабился Егор, натягивая лямки рюкзака на плечи. — В больнице, естественно, где же ещё. Охраняет несчастный медперсонал от Стаса. Чтобы этот псих не разнёс там всё, включая реанимацию и родильное отделение. Тяжелая у мужика работа — нянька при великовозрастных идиотах.

— Да ну, бред, — усомнился Андрей, пытаясь найти хоть какую-то логику в этом бедламе. — Он же после операции! Только что из-под ножа! Какое там «разнёс»? Он что, терминатор неубиваемый?

— Ой, да брось ты! — отмахнулся Егор с видом бывалого циника, видавшего и не такое. — Подумаешь, операция! Аппендицит — это ж тебе не рак лёгких и не пересадка сердца от павиана. Третьи сутки пошли, скоро выписывать будут этого урагана. Там история вообще комичная. Врачи, понимаешь ли, решили проявить инициативу. Вчера утром сказали этому стихийному бедствию, что ему, видите ли, ходить надо, расхаживаться после наркоза, чтобы швы быстрее заживали и тромбы не образовывались. Ну а Стасу только дай повод для героизма. Он как услышал магическое слово «ходить», сразу решил, что может и домой пойти пешком, заодно и расходится по дороге. Получив категорический отказ от медперсонала, он устроил там дебош своими душераздирающими криками о попрании прав человека. Санитары в ужасе прятались по углам, медсёстры крестились и пили валерьянку литрами. Короче, главврач звонил бате среди ночи и орал в трубку, чтобы он забирал своего монстра немедленно, пока он его не сдал в психушку. Вот батя и делегировал Павла на усмирение, как спецназ на особо опасное задание. Поехали, глянем, как наш Паша справляется с почётной ролью санитара в жёлтом доме.

Стас и Павел обнаружились на улице, являя собой классический контраст. Стас сидел на лавочке, нахохлившись, как старый облезлый воробей, на которого только что с высоты пролетающий голубь совершил снайперский сброс. Павел возвышался над ним гранитной скалой с лицом, не выражающим ни одной эмоции, словно ему за это доплачивали. Увидев приближающуюся делегацию в составе Максима Николаевича и компании, Стас рванул с места, как торпеда, забыв напрочь про все швы, запреты и законы физики.

— Николаич! — завопил он, вцепившись мёртвой хваткой в рукав отца Егора. — Сделай так, чтоб меня отсюда выписали нахрен! Не могу я больше в этом склепе! Тут кормят хуже, чем в в голодные годы, медсёстры злые, как цэрэушницы, а главврач — вообще фашист недобитый, гестаповец в белом халате!

— А что врачи говорят? — с олимпийским спокойствием поинтересовался Максим Николаевич.

— А что они могут знать, эти эскулапы недоученные?! — продолжал кипятиться Стас, размахивая руками и рискуя разойтись по швам. — Я дома в сто раз быстрее на поправку пойду! Там и стены лечат!

— Будешь лежать здесь ровно столько, сколько скажут эти самые эскулапы, — отрезал Максим Николаевич, словно отрубил шашкой. — Ты нам нужен в строю, а не в виде полуразложившегося трупа с разошедшимися швами и вывалившимися кишками. Понял меня?

— Ну тогда я им устрою весёлую жизнь! — зловеще пообещал Стас, понизив голос до театрального шёпота, но в глазах у него уже заплясали черти. — Я им ночью в палаты являться буду в образе призрака аппендицита, с простынёй на голове и с дикими воплями! Я им все клизмы перепутаю, все карточки переставлю!

— Станислав, — в голосе Максима Николаевича вдруг прорезались металлические нотки, что у Андрея инстинктивно свело скулы, а Егор попятился на два шага назад, как от раскалённой печи. — Я, кажется, ясно и чётко выразился. Тебе был отдан приказ: соблюдать режим, жрать манную кашу без капризов и слушаться врачей, как пионер — вожатого. А что я вижу? Ты решил его саботировать? Решил со мной хером помериться у кого больше?

Андрей даже не узнал Максима Николаевича. Перед ним стоял не усталый отец семейства с мешками под глазами, а настоящий генерал с передовой, готовый разорвать нашкодившего подчинённого на мелкие кусочки и скормить воронью за невыполнение приказа. Егор, судя по его вытянувшемуся лицу и округлившимся глазам, тоже такого папу видел впервые в жизни и явно записывал этот момент в анналы семейной истории как день, когда он чуть не обгадился. Хотелось вжать голову в плечи, замереть по стойке «смирно» и не дышать. До Стаса, видимо, тоже дошло, что шутки кончились.

— Да ладно, Николаич, ты чего? — залепетал он, сдуваясь как проколотый воздушный шарик, теряя весь свой боевой задор. — Я ж пошутил просто, настроение поднять пытаюсь. Юмор у меня такой.

— Ты мне тут не «ладно»кай и не пошучивай! — рявкнул Максим Николаевич, не сбавляя оборотов и наливаясь краской гнева. — Егор, Павел! Живо нашли лечащего врача и притащили его сюда! Бегом марш! — он топнул ногой для убедительности. — А ты, — он ткнул пальцем прямо в нос Стаса, — готовься к покаянию. Сейчас будешь публично, при свидетелях, извиняться перед хирургом за свои идиотские выходки и торжественно пообещаешь, что будешь тише воды ниже травы. Ты станешь самым примерным пациентом за всю историю этой богадельни, ясно тебе, паразит? Профессора из самой Москвы, понимаешь, оторвались от своих важных государственных дел, от семей, от диссертаций, приехали в эту дыру, чтобы какому-то недоумку, аппендицит вырезать, а он вместо того, чтобы руки им лизать, на коленях ползать и на стену от счастья лезть, выкаблучивается тут, как дешёвая проститутка на районной дискотеке!

— Да всё, всё, я понял, — Стас аж сжался в комок, став меньше ростом, пытаясь спрятаться от гнева.

— Будешь извиняться? — прогремел генеральский голос, от которого, казалось, зазвенели стёкла в больнице.

— Буду! — пискнул Стас тоненьким, жалобным голоском, как нашкодивший щенок.

— Вести себя соответственно, как подобает культурному пациенту, будешь?

— Да сказал же — буду!

— Хорошо, — Максим Николаевич мгновенно остыл, будто выключили рубильник, и даже улыбнулся уголками губ. — Вот скажи мне, Стас, — уже почти миролюбиво, даже отечески спросил он. — Тебе для того, чтобы дошло, обязательно нужен волшебный пендаль под зад? Я смотрю, ты там, в своём овраге, совсем мозгами закис. Без встряски не понимаешь, как себя с людьми вести.

В этот момент из дверей больницы показались Павел и врач в белом халате с лицом человека, которого только что выдернули из операционной, где он, возможно, проводил сложнейшую операцию на открытом мозге, и заставили бежать кросс по коридорам.

— Я это, — начал Стас, глядя в пол и ковыряя носком тапка асфальт. — Извиниться хотел, мужик, если что не так было. Короче, обещаю больше не бузить.

— Я с вами парой слов перекинуться хотел, — добавил Максим Николаевич, кивая врачу с видом заговорщика. — Давайте отойдём, не будем мешать этим двоим прощаться. Павел, Егор, вы тоже идите сюда. Пусть будущий Цицерон и действующий Садовник на свободе пообщаются, пока их снова не призвали к исполнению служебных обязанностей и не погнали в овраг на зачистку.

Андрей, чувствуя себя последним идиотом, который по доброй воле, без принуждения и ломки, приехал в этот филиал сумасшедшего дома на постоянное место жительства, опустился на скамейку рядом со Стасом. Тот сидел, нахохлившись, как старый, облезлый, потрёпанный жизнью воробей, которого только что скинули с насеста более молодые, наглые и сильные собратья и ещё и клюнули напоследок. Стас хмуро, исподлобья, испепеляющим взглядом наблюдал за картиной: Максим Николаевич, что-то рассказывал врачу, активно жестикулируя. Врач, судя по его затравленному выражению лица и бегающим глазам, давно уже проклял тот день, когда пошёл в хирургию, и понял, что в этом месте нормальные люди задерживаются недолго, а если и задерживаются, то быстро перестают быть нормальными. Он согласно закивал головой (лишь бы отстали, лишь бы не прибили) и мгновенно испарился в направлении более адекватных пациентов и спокойной жизни.

Стас, достав помятую сигарету из пачки и чиркнув одноразовой зажигалкой, мотнул головой в сторону этой троицы, собравшейся в кружок. Его голос звучал с нарочитой, фальшивой небрежностью человека, который отчаянно, изо всех сил пытается сделать вид, что пять минут назад его не выставляли полным кретином и идиотом перед всем честным больничным людом.

— А ты видал, — выпустил он струю едкого дыма в безоблачное небо, — как наш Егорка-то за эти дни подрос? Вчера ещё под стол пешком ходил, а сегодня уже с папашей на равных базарит, пока тот ему индуистский ликбез устраивает про карму и реинкарнацию. Видать, хорошо подрос, прямо с пелёнок сразу в философы записался, минуя стадию детского сада и школы. — Было заметно, что Стас изо всех сил пытается сменить тему, закопать недавний публичный позор поглубже в подсознание, в самые тёмные его уголки, надеясь, что оно переварит эту гадость без последствий для психики. — Ну а ты сам-то, спаситель несчастных медведей от виртуальной реальности, теперь какой план на остаток жизни набросал?

— В Москву сейчас с ними полечу, — Андрей, поддерживая древний мужской ритуал курения после локального апокалипсиса, тоже закурил, жадно затягиваясь. — Соберу там свои жалкие манатки, трусы-носки, пару футболок, и обратно сюда, в очаг культуры и отдыха. К следующему дежурству у оврага нужно успеть.

— Это что же теперь получается? — Стас оживился, почувствовав подходящую тему для подколов и издевательств. — Будем теперь вдвоём у входа в преисподнюю толпиться, как два пса на сене, только с одной костью на двоих? — Он хмыкнул собственной шутке, но хмыкнул горько. — Хотя, с другой стороны, сообща и батьку легче бить, как говорится, а не то, что от нежити отбиваться. Один орёт, другой пугает, третий из-за кустов стреляет, глядишь, нечисть сама в ужасе разбежится от нашей богатырской дури и героизма.

Повисла тягостная, многозначительная пауза, во время которой Андрей пытался сформулировать вопрос, который вертелся на языке с того самого момента, как он снял шлем.

— А почему я, собственно, Цицерон? — наконец выдавил он, глядя на Стаса с надеждой. — Я что, похож? Я даже тост нормальный сказать не могу на дне рождения, вечно несу какую-то околесицу и пургу, за которую потом стыдно.

— Кто ж его знает, — философски пожал плечами Стас, разглядывая пепел на сигарете. — Может, на дежурстве слишком много разговаривал?

— Да нет, я в основном молчал.

— Ну вот, — обрадовался Стас собственной логике, — за твоё вызывающее уважение молчание тебя в честь главного болтуна древности и прозвали. Логика, я считаю, железная, не подкопаешься. Овраг, Андрюха, тоже шутить умеет. У него чувство юмора специфическое, почвенное, можно сказать.

Они снова посидели молча, погрузившись каждый в свою задумчивость, прерываемую лишь стрекотом полуденных цикад, шелестом листвы и запахом табачного дыма — фимиама современного героя-неудачника.

— Ну давай, пытай, — сдался Стас, не выдержав взгляда Андрея. — Все равно ведь не отстанешь, пристал как банный лист к известному месту. По глазам вижу, что у тебя там пазл в голове не сходится.

— А почему двойник, в нашу реальность прорвался? — выпалил Андрей.

— О! — Стас аж подпрыгнул на скамейке, забыв про швы. — Вот это, брат, вопрос на миллион долларов. Ответ в тебе самом лежит. Исключительно твоя вина, дорогой товарищ Цицерон. Тебе же Павел орал: «Не снимай шлем!» А ты что сделал, умник? Ты поддался эмоциям. Я понимаю, медведя жалко было. Но своим безрассудным поступком ты, разорвал пуповину, связывающую его с тобой. Двойник стал свободным. Самостоятельной боевой единицей с правом на жизнь. А свято место, как говорят люди, хоть и не очень умные, но жутко опытные, пусто не бывает, его быстро занимают. Его тут же местная виртуальность и заселила новой личностью. А чего хотят все виртуалы? Правильно, прорваться в наш грешный мир. Скажи ещё спасибо, что от твоего личностного влияния в этой пустой, как барабан, голове какие-то крохи сохранились. А то бы он не этих ваших... кришнаитов несчастных в капусту покрошил и порезал на котлеты. Он бы здесь такую кровавую дискотеку устроил, такое светопреставление, что мы бы с тобой сейчас не курили мирно на лавочке, а бегали с криками «караул, спасите, помогите» и собственными кишками, намотанными на кулак.

— Ну что, наговорились? — донесся до них бодрый и уже слегка уставший от этой жизни голос Максима Николаевича. — А то нам, между прочим, ехать давно пора. Давайте, идите, попрощаемся.

Стас, кряхтя и постанывая, как старый, разваливающийся трактор на лютом морозе, начал медленно, с великими трудами подниматься с лавочки, обеими руками держась за поясницу и пострадавший живот.

— Я вот что ещё спросить хотел, — скороговоркой затараторил Андрей, подхватывая Стаса под локоть, чтобы тот не рухнул обратно на скамейку, — Откуда настоятель ашрама мог знать, что я буду жить в этом Пескарёво? Когда он ляпнул между делом, что у нас с ним ещё будет уйма времени для душевных разговоров? Он что, ясновидящий?

— Откуда мне знать? — искренне удивился такой вопиющей наивности Стас. — Может, он, как и ты сейчас, просто пургу гнал от скуки, чтоб значительнее выглядеть в глазах окружающих. А может, и правда, знал. Эх, Андрюха, — он отечески похлопал парня по плечу рукой, — ты вообще в каком мире живёшь? Здесь овраги двойников рожают, покойники оживают и ходят, а тебя смущает какой-то заурядный мужик с внезапно проснувшимся даром предвидения. Мог бы уже за это время привыкнуть, что не всё в этой жизни можно объяснить с точки зрения логики и здравого смысла. Привыкай потихоньку.

Они, наконец, доковыляли до группы провожающих, изображая на лицах жалкое подобие скорби и сожаления о расставании.

— Ну а ты, Павел, — Максим Николаевич пожал руку капитану, единственному более-менее адекватному человеку в этой компании психически нездоровых личностей, — что делать дальше планируешь?

— А что тут планировать? — усмехнулся Павел. — Судьба у меня, видно, до самой пенсии так и оставаться вечным капитаном, вечным нянькой. Теперь уже не у одного, а у целых двух законченных разгильдяев, у которых вместо мозгов — сплошные опилки, вата и ветер в голове гуляет. И которые теперь будут с большим энтузиазмом меня уничтожать. С помощью сигарет, естественно, и собственной глупости. Видимо, рак лёгких теперь моя единственная надежда на старость вдали от этого дурдома.

После этой жизнеутверждающей речи троица утрамбовалась в машину, хлопая дверцами. Джип, довольно урча двигателем, будто радуясь от всей души, что увозит их, наконец, из этого филиала ада на земле, рванул с места в направлении Минеральных Вод, оставив на облупленной больничной скамейке двух коллег и почти неосязаемый призрак надежды на то, что завтрашний день будет чуть менее безумным, чем сегодняшний. Но в это, честно говоря, никто не верил.