О преимуществах благоразумия

Глава 1

Из всех историй, что подарил вашему хроникёру этот сезон, ни одна не потребовала столь долгого молчания, прежде чем лечь на бумагу, как та, что разыгралась в бальной зале лорда Эшфорда в пятницу вечером, когда оркестр играл третий вальс и свечи оплывали в канделябрах, и общество, утомлённое собственным блеском, слегка расслабило ту безупречную выправку, с которой явилось сюда тремя часами ранее, – и именно в этой расслабленности ваш хроникёр успел увидеть то, что не предназначалось ни для чьих глаз, а именно взгляд миссис Констанс Харли, в девичестве Пемброк, стоявшей у колонны в платье цвета слоновой кости с серебряной вышивкой, – взгляд, брошенный через всю залу в сторону герцога Ричарда Вэлморта, только что появившегося в дверях, и длившийся на одну невыносимую секунду дольше, чем позволяют приличия, чем позволяет обручальное кольцо на пальце правой руки, чем позволяет здравый смысл женщины, которая всегда умела управлять собой лучше, чем того требовали обстоятельства, – и вот пока миссис Харли смотрела с той беззащитной и совершенно неподдельной радостью узнавания, которую невозможно сыграть, ваш хроникёр заметил кое-что ещё, а именно виконта Бенедикта Харли, стоявшего в дальнем конце залы с бокалом в руке и с видом человека, которому хорошо и незачем беспокоиться: тот на долю секунды повернул голову в сторону жены, и взгляд его скользнул туда, куда смотрела она, и что-то в лице его неуловимо изменилось – не дрогнуло, не омрачилось, нет, просто стало чуть более неподвижным, – после чего виконт Харли медленно и совершенно намеренно отвернулся и продолжил разговор с лордом Бедфордом, как будто ничего не было, и в этом намеренном “как будто” было, пожалуй, больше одиночества, чем ваш хроникёр привык встречать в бальных залах, – впрочем же, вернёмся к герцогу Вэлморту, потому что именно он в тот вечер был причиной всего, о чём пойдёт речь, и причиной весьма деятельной, ибо, едва войдя в залу и обменявшись поклонами с хозяином вечера, он направился прямиком к матушке лорда Эшфорда, испросил у неё позволения открыть следующий танец с её племянницей, мисс Пруденс Уинтерли, – девицей восемнадцати лет, румяной и совершенно очарованной уже самим фактом того, что герцог Вэлморт знает о её существовании, – отчего ваш хроникёр, краем глаза следивший за миссис Харли в тот момент, когда герцог повёл мисс Уинтерли в фигуру кадрили, увидел, как та поставила бокал на поднос проходящего лакея с той точностью движения, которая бывает у людей, коим нужно чем-то занять руки, чтобы не выдать всего остального, и как она немедленно обратилась к миссис Джорджиане Олтон с каким-то вопросом, и слушала ответ с таким вниманием, что ваш хроникёр, знай об этом миссис Олтон, уверен, была бы польщена, – однако внимание это было устроено особым образом, при котором миссис Харли слушала миссис Олтон и при этом совершенно не слышала её, и глаза её, неподвижно направленные на собеседницу, на самом деле не видели миссис Олтон ровно так же, как не видит стены человек, думающий о другом, причём всякий раз, когда оркестр делал паузу между фигурами и смех мисс Уинтерли разносился по зале – а смеялась она часто и охотно, с той непосредственностью, которую позволяет себе восемнадцать лет и полное отсутствие горького опыта, – миссис Харли едва заметно сжимала пальцы, и ваш хроникёр смотрел на эти пальцы и думал о том, как дорого обходится женщине умение держаться, и думал также о том, что в восемнадцать лет Констанс Пемброк и сама смеялась именно так – часто и охотно, не зная ещё, что смех этот есть роскошь, которую жизнь со временем забирает или, по меньшей мере, делает куда более редкой, – и что именно этот смех, по некоторым сведениям, и был тем, что двенадцать лет назад обратило на неё внимание молодого герцога Вэлморта, хотя сам он, разумеется, никогда ничего подобного не подтверждал, ибо герцоги семейства Вэлморт не объясняют своих чувств – они их просто испытывают, что, по наблюдениям вашего хроникёра, одновременно и восхитительно, и чрезвычайно неудобно для всех вокруг, – а герцог Вэлморт между тем танцевал превосходно, как танцуют люди, которые делают это не для того, чтобы произвести впечатление, а потому что иначе не умеют, и мисс Уинтерли смотрела на него снизу вверх с тем выражением, которое в свете принято называть восхищением, и он что-то говорил ей, наклонившись чуть ближе, чем требует танцевальная фигура, и она смеялась в ответ, и в тот именно момент, когда смех этот был особенно звонким, миссис Харли повернулась к миссис Олтон и произнесла что-то настолько оживлённое и настолько не имеющее отношения к тому, что она чувствовала, что ваш хроникёр невольно снял перед ней мысленную шляпу, – ибо такое самообладание достигается либо природными данными, либо годами практики, и в случае миссис Харли, по всей видимости, и тем и другим сразу, после чего и кадриль кончилась, и герцог Вэлморт проводил мисс Уинтерли к матушке лорда Эшфорда с поклоном безупречным и совершенно ни к чему не обязывающим, и пересёк залу, и ваш хроникёр видел, как его взгляд нашёл миссис Харли раньше, чем ноги донесли его до лорда Честерфилда, – нашёл и задержался на долю секунды, и в этой доле секунды было столько всего, сколько иные люди не умещают в целые разговоры, – а миссис Харли в этот момент смотрела в другую сторону с таким усердием, что ваш хроникёр почти поверил бы, что она ничего не заметила, если бы не знал, что замечает она всё, и когда в половине первого гости начали покидать залу, судьба, слово, которое ваш хроникёр обычно оставляет поэтам, но которое в тот вечер оказалось неожиданно точным, распорядилась так, что миссис Харли, вышедшая на террасу за глотком холодного ноябрьского воздуха, и герцог Вэлморт, покинувший зал несколькими мгновениями позже по причинам, известным лишь ему одному, оказались в тумане, превращавшем лондонскую ночь в нечто зыбкое и нереальное, почти рядом, и ваш хроникёр, находившийся достаточно близко, чтобы видеть их лица, наблюдал за тем, как герцог Вэлморт сделал шаг в её сторону – не быстро, не порывисто, а так, как делают шаг люди, которые уже давно решили и только теперь позволили себе это исполнить, и как миссис Харли не отступила, хотя могла, хотя по правилам должна была, а осталась стоять и подняла на него глаза с тем выражением, которое бывает у человека, впервые за долгое время позволившего себе не притворяться, и они заговорили негромко, как говорят люди, которым важно не быть услышанными никем, кроме друг друга, после чего герцог Вэлморт протянул руку и коснулся её плеча там, где заканчивается длинная бежевая перчатка и начинается кожа, – и это прикосновение, такое краткое и такое невозможное в любом другом месте и в любое другое время, заставило миссис Харли закрыть глаза на долю секунды, словно она хотела удержать что-то внутри, что иначе вырвется и разрушит всё то, что так тщательно строилось, – а потом она открыла их и посмотрела на него, и герцог Вэлморт смотрел на неё в ответ с тем выражением, которое ваш хроникёр не умеет описывать, потому что оно не предназначено для чужих глаз, и он что-то тихо произнёс, и миссис Харли не ответила словами, но чуть подалась вперёд, и он подался навстречу, и между ними не осталось ничего, кроме воздуха толщиной в дыхание, и губы их едва коснулись друг друга – так едва, что это можно было бы счесть случайностью, если бы оба не замерли в этом касании на мгновение, которое оказалось длиннее всего вечера, – и тогда миссис Харли отстранилась, и ваш хроникёр увидел её лицо, и на этом лице было всё сразу: и то, что было двенадцать лет назад, когда они были моложе и когда ещё ничего не было решено, и боль оттого, что она приняла то решение, которое приняла, и что это решение было, по всем меркам, разумным, и что разум не является достаточным утешением, когда стоишь в ноябрьском тумане и отстраняешься от человека, которого любила, должно быть, с первого раза, как увидела, хотя никогда себе в этом не признавалась, потому что признание не изменило бы ничего, а только сделало бы всё тяжелее, отчего она повернулась и пошла обратно в залу, и спина её была прямой, и шаг твёрдым, и виконт Бенедикт Харли стоял у входа с бокалом в руке и с тем спокойным, немного рассеянным видом человека, которому незачем волноваться, и встретил жену лёгким кивком, и предложил ей руку, и она взяла её с той естественностью, которая даётся только долгой привычкой, и они вышли вместе, и в дверях миссис Харли чуть запнулась – едва заметно, на полшага, – так что виконт Харли придержал её, и это было так по-супружески заботливо и так совершенно не о том, что ваш хроникёр отвернулся первым, и никто ничего не заметил, и сезон продолжился, и только ваш хроникёр унёс с этого бала не очередную сплетню, а нечто куда более тяжёлое, а именно память о лице той, кого свет знал как миссис Харли, но кто в ту ноябрьскую ночь на туманной террасе была ещё Констанс Пемброк, смеявшаяся когда-то так же охотно, как мисс Пруденс Уинтерли, и выбравшая разум вместо того смеха, – память о том, как она отстранилась, и как повернулась, и как пошла, не оглядываясь, с той прямой спиной и тем твёрдым шагом, за которыми ваш хроникёр разглядел нечто такое, о чём не пишут в светских хрониках, но что есть, пожалуй, самое человеческое из всего, что ваш хроникёр наблюдал за долгие годы своего ремесла, и на этот раз ваш хроникёр, привыкший заканчивать свои наблюдения каким-нибудь острым замечанием, способным позабавить читателя за утренним чаем, не нашёл ни острого замечания, ни желания забавлять, а нашёл лишь то негромкое и неудобное чувство, с которым, по всей видимости, придётся просто научиться жить, – чувство, что самые важные истории этого города разыгрываются не в гостиных и не на страницах светской хроники, а вот так: на ноябрьских террасах, в тумане, между двумя людьми, которые всё поняли слишком поздно и слишком хорошо воспитаны, чтобы сказать об этом вслух, – и это, дорогие читатели, и есть самая тяжёлая из всех историй, какие только бывают, – та, в которой никто ничего не нарушил до конца, и черта всё равно была пересечена, и всё равно ничего не изменилось, и миссис Харли будет улыбаться на балах именно тогда, когда нужно улыбаться, и носить кольцо виконта Харли с тем безупречным видом, с которым она умеет носить всё, что носит, а герцог Ричард Вэлморт будет стоять в тумане ещё несколько минут после того, как она ушла, и смотреть туда, где её уже нет, и в этом состоянии будет что-то настолько окончательное и настолько не предназначенное для чужих глаз, что ваш хроникёр, единственный свидетель из всей честной компании, находившейся в тот вечер в зале лорда Эшфорда, предпочитает промолчать – не из осторожности, а из того особого уважения, которое испытываешь к чужому горю, когда понимаешь, что оно настоящее, и которое есть, пожалуй, единственное, чем хроникёр может отплатить за право видеть то, что видит, – потому что некоторые истории не предназначены для печати, а предназначены для того, чтобы их помнили те, кто их прожил, и те, кто имел несчастье видеть, – к каковым ваш хроникёр относит себя, что не делает его положение менее тяжёлым, а память о той ноябрьской ночи менее отчётливой, и, по всей видимости, таковой она и останется.