Нулевой протокол. Право на имя.

Глава 1. Человек не обнаружен

Первое, что я увидел, — рука под дверью.

Маленькая, в перчатке, обмотанной грязной тканью. Пальцы скребли камень, пытаясь за что-нибудь ухватиться. На секунду они замирали, потом снова начинали двигаться. За железной створкой кто-то дышал часто, с коротким свистом. Я лежал на нижней ступени лестницы. Под щекой была каменная крошка, во рту — отвратительный привкус, словно я лизнул старую монету. Сверху через пролом падал красноватый свет. Его хватало, чтобы увидеть сломанную дверь, обломки белой стены и собственный расшнурованный ботинок. Обычный ботинок. Купленный осенью, успевший натереть пятку и пережить два аварийных выезда. Не знаю, почему я зацепился именно за него. Наверное, потому, что всё остальное было чужим.

Ещё минуту назад — или мне так казалось — я спускался в насосную. Мокрая подошва, жёлтые перила, телефон во внутреннем кармане. Он завибрировал, я потянулся ответить. Потом свет погас. Не моргнул и не потускнел: его словно убрали вместе с лестницей, стенами и воздухом.

Дальше ничего.

— Эй, — сказал я.

Пальцы под дверью замерли.

— Кто здесь?

Женский голос. Молодой, сердитый, изо всех сил пытавшийся не сорваться на крик.

Я хотел ответить: «Это я», — будто незнакомой девушке должно было стать легче от присутствия Максима Ветрова. Тридцатидвухлетнего инженера, который сейчас даже не понимал, где находится. Вместо этого сказал:

— Не тяни руку. Сейчас посмотрю.

— Тогда смотри быстрее.

Я поднялся, опираясь о стену, и сразу пожалел, что сделал это резко. В голове качнулось. Под низкой балкой пришлось пригнуться — высокий рост тут оказался совершенно лишним преимуществом. Я провёл ладонью по коротко стриженным волосам, и белая пыль посыпалась за ворот. На мне всё ещё была рабочая одежда: тёмная куртка, серая футболка, плотные брюки с карманами на бёдрах. Куртка порвалась на левом рукаве; сквозь прореху виднелась свежая ссадина. Руки дрожали, что мне совсем не понравилось. Работа оставила мне крепкие плечи, сухое телосложение и привычку не звать грузчика для каждого ящика. Привычки осталось достаточно. Сил — заметно меньше.

Дверь съехала с верхней петли и встала наискось. Её нижний край придавил руку девушки выше локтя. Справа, между створкой и косяком, оставалась треугольная щель: у пола узкая, выше — пошире. Я присел и заглянул внутрь. Девушка лежала на боку. Светлые пряди прилипли к виску, тёмный глаз смотрел прямо на меня. Ворот короткого плаща сбился под подбородок. Свободной ладонью она придерживала придавленную руку, не давая той выворачиваться. На вид — чуть за двадцать. Увидев меня, она на миг перестала хмуриться, но тут же снова сердито сощурилась.

Я сунул пальцы под нижний край.

— Не надо!

Поднять створку не получилось. Металл скользнул по костяшкам, придавил кожу. Я выдернул руки и выругался.

— Ещё один умный, — сказала девушка.

Возразить было нечем. За последние годы я десятки раз объяснял людям, что под незакреплённую тяжесть руки не суют. Теперь оставалось надеяться, что никто из коллег этого не видел.

Перед глазами появилась надпись.

ПОДКЛЮЧЕНИЕ К РЕЕСТРУ КЕРНА.

ПРОВЕРКА ЛИЧНОСТИ…

Она висела прямо в воздухе. Я перевёл взгляд на стену, потом на ладони. Буквы переместились вместе со взглядом и остались на прежнем расстоянии от лица. На мгновение стало так тихо, что я услышал стук собственного сердца.

Я зажмурился. Когда открыл глаза, надпись изменилась.

ОШИБКА РЕГИСТРАЦИИ.

ЧЕЛОВЕК НЕ ОБНАРУЖЕН.

Вот это было особенно обидно. Утром я обнаруживался прекрасно. Даже слишком: начальник эксплуатации нашёл меня раньше, чем я успел выпить кофе. Шутка осталась в голове, и от неё не стало легче. Галлюцинация после удара? Газ в насосной? Отравление? У каждого объяснения были свои неприятности, но хотя бы существовал понятный порядок действий: выйти, позвать помощь, не принимать важных решений.

С последним пунктом уже возникли сложности.

— Ты надпись видишь? — спросил я.

— Какую?

— Что человека нет.

Она больше не пыталась шутить.

— Если тебя не приняли, уходи из перехода. Немедленно.

Я оглянулся. За лестницей начинался коридор, уходивший под низкую арку. Оттуда донёсся сухой щелчок. Потом второй. Между ударами проходило одинаковое время — настолько одинаковое, что я машинально начал считать.

— Это кто?

— Чистильщик. Здесь закрытый сектор. Живых не пускают.

— А ты как попала?

— Ошиблась. Очень хочу исправить.

В нескольких шагах валялся обломок перил — железная труба со сплющенным концом. Я подобрал её. Рычаг был коротковат, зато ступень рядом с дверью могла послужить упором. Если поднять край хотя бы на несколько сантиметров, руку получится освободить. Потом надо будет выбираться самим. Последовательность простая. Оставалось, чтобы неизвестный чистильщик согласился подождать.

— Сколько у нас времени?

— Если уже слышишь — мало.

Из-за арки показалась длинная чёрная нога. Два сустава, тонкий нижний сегмент, широкий наконечник, похожий на стамеску. Она упёрлась в камень, и за ней вышло всё остальное. Плоское тело длиной с большую собаку несли шесть широко расставленных ног. Крайние суставы почти задевали обе стены; передний край корпуса поднимался мне до груди. Белые пластинки на спине накладывались одна на другую. По краям они пожелтели, на одной темнела трещина. Между ними натягивалась чёрная кожа — влажная на вид, собранная в мелкие складки.

Под передним краем висели две короткие клешни с зубцами внутрь. Они открывались и закрывались даже тогда, когда всё тело остановилось. Отдельной головы не было. В передней пластине проходила вертикальная прорезь, внутри неё перемещался красный огонёк. Ни рта, ни глаз с веками. Мне не за что было зацепиться взглядом, пытаясь понять, чего оно хочет. За существом тянуло разогретым металлом и сырым подвалом. Я не мог решить, что передо мной: механизм, обросший плотью, или животное, которое кто-то собрал по чертежу. Оба варианта совершенно не вписывались в мою рабочую квалификацию.

Красная точка поднялась ко мне.

ОБЪЕКТ БЕЗ ЗАПИСИ.

ПЕРЕДАТЬ НА УТИЛИЗАЦИЮ.

— Не двигайся, — прошептала девушка.

Я замер. Существо тоже. На секунду захотелось поверить, что всё обойдётся: оно не заметит нас, отвернётся и уйдёт заниматься своими чудовищными делами.

Передняя нога ударила туда, где было моё лицо.

Я успел отшатнуться. Наконечник вошёл в стену, осколки обожгли щеку. Не помню, решил ли я бежать. Тело решило само: развернуло меня к лестнице, заставило переставить ногу, приготовилось прыгнуть через две ступени.

Девушка ничего не сказала.

Именно это меня остановило. Если бы крикнула, можно было бы закричать в ответ, объяснить, что помочь не получается, что я сейчас позову кого-нибудь. Её молчание не оставляло места для объяснений. Я уже видел человека, который так перестал просить о помощи. После аварии в насосной напарник просто смотрел на мою руку: я держал его за запястье, пока другие поднимали сорванную раму. До приезда врачей он ни разу не спросил, что с ногами. Будто раньше нас всё понял.

Здесь мне некого было позвать. Значит, сначала труба.

Чистильщик выдернул ногу из стены. Белая пластинка на суставе сдвинулась, и под ней вспыхнула жёлтая линия.

РАССОГЛАСОВАНИЕ ПРИВОДА.

УПРАВЛЯЮЩАЯ СВЯЗЬ: ПОВРЕЖДЕНА.

Я смотрел на ногу, и линия держалась. Перевёл взгляд на соседнюю — исчезла. Вернул — появилась снова. Когда существо повернулось, повреждённая нога чуть запоздала; тяжёлый корпус повело вправо. Задержка была настоящей. Это я понимал. Как и то, что одной задержкой ничего не выиграю.

— Он хромает, — выдохнул я.

— Порадуй его этой новостью.

Перед глазами раскрылось новое окно.

ДОСТУПЕН АВАРИЙНЫЙ КОНТУР.

ВНЕШНИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ: ДОПУСК 0.

НУЛЕВОЙ ПРОТОКОЛ.

РАЗРЫВ СВЯЗИ — 3 СЕКУНДЫ.

ЗАПАС ВМЕШАТЕЛЬСТВА: 1/1.

ПРИМЕНИТЬ?

Спрашивать, что именно разорвётся, было некогда. Чистильщик поднял две ноги сразу. Я захотел, чтобы жёлтая линия оборвалась, — и она оборвалась. Мир накренился. Из носа потекло тёплое, во рту появился вкус крови. Правая нога существа подломилась, и корпус ударил по полу. Не исчез, не рассыпался, даже клешни продолжали двигаться. Просто на несколько секунд остался без одной опоры. Я сунул трубу под дверь. Сплющенный конец лёг на ступень. Всем весом нажал на другой — металл выгнулся, створка поднялась на два пальца.

— Руку!

Девушка дёрнулась. Чистильщик скрёб пол клешнёй. Я поднял дверь ещё немного, почувствовал резкую боль в левом плече — и рука наконец исчезла из-под железа.

— Отойди!

Я бы с удовольствием. Колени только что отказались обсуждать этот вопрос.

Девушка выбралась через щель у косяка, схватила меня за ворот и потянула к пролому. Невысокая, тонкая, но тянула так, что ткань врезалась мне в шею. Серо-зелёный плащ распахнулся: под ним мелькнули потёртый кожаный жилет, узкие тёмные штаны и оборванная петля на поясе. Светлые волосы выбились из узла на затылке. Повреждённую руку она прижимала к боку.

Чистильщик поднялся. Его нога уже двигалась.

— Ещё раз можешь?

Я посмотрел на пустой запас.

— Нет.

Она толкнула меня в пролом. Я зацепился курткой, ободрал спину и вывалился на другую сторону. Девушка пролезла следом; почти сразу в стену ударили. Из трещин выдохнула белая пыль.

— Вставай.

— Стараюсь.

Она подставила здоровое плечо. До узкой лестницы мы добрались вместе. Мне хотелось остановиться на каждой ступени, но снизу снова ударили, и желание исчезло. На последней ступени девушка подняла короткий нож, перерезала верёвку над головой. Между нами и переходом рухнула решётка. Я сполз у стены и несколько секунд просто дышал. Воздух был прохладный, настоящий, с запахом дыма. За решёткой стучали. Она держалась.

— Твоя? — спросил я.

Девушка кивнула.

— Хотела закрыть за собой. Не успела.

Значит, в переходе у неё был план. У меня пока имелся только очень настойчивый организм, который не хотел умирать. В сочетании мы, как выяснилось, могли кое-что сделать. Щека горела. Я достал телефон, включил переднюю камеру, чтобы проверить рану. С экрана смотрел знакомый мужчина с вытянутым угловатым лицом и тёмной щетиной на скулах. Короткие тёмно-каштановые волосы слиплись от пота и пыли. Складка между бровями стала глубже, серые глаза смотрели исподлобья — так я обычно разглядывал прибор, показания которого никак не мог объяснить. Глаз был цел. На правой щеке — тонкая кровавая полоска. Я выключил телефон и только тогда заметил небо.

Над крышами висело чёрное солнце. Узкий красный ободок горел вокруг него так ярко, что хотелось отвернуться. Ниже теснились каменные дома. За ними поднималась стена, её верх терялся в дымке.

Я некоторое время смотрел, ожидая, что найдётся ещё одно удобное объяснение. Не нашлось.

— Где мы?

— В Керне.

— Это какая страна?

Девушка повернулась ко мне. Теперь я видел её лицо целиком: узкое, с чёткими скулами, небольшим прямым носом и тёмно-карими глазами. На вид — года двадцать четыре. Старая косая отметина на левой щеке чуть стягивала кожу у рта. Губы побелели от боли. На плече плаща тянулись грубые стежки; сапоги из мягкой кожи были стёрты у носков. Даже сидя, она держала ступни так, чтобы можно было быстро подняться.

— Ты откуда?

— Из России.

Она беззвучно повторила слово и посмотрела на мою одежду. Не узнала ни того, ни другого. Именно этот взгляд убедил меня сильнее, чем солнце.

— Максим, — сказал я. — Меня зовут Максим.

Она осторожно переложила нож на колени.

— Рина.

Мне захотелось поблагодарить её. Потом вспомнил руку под дверью и не понял, кто кому что должен. Наверное, выяснять это пока не требовалось.

ПЕРВАЯ АВАРИЙНАЯ ОПЕРАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.

НАБЛЮДЕНИЕ СОХРАНЕНО.

СЛЕД ВМЕШАТЕЛЬСТВА ОБНАРУЖЕН.

Я успел прочитать сообщение дважды, прежде чем снизу перестали стучать. В тишине стало слышно, как что-то скребёт по решётке, медленно проверяя каждую перекладину.

Рина поднялась.

— Отдых закончен.

Глава 2. За воротами

Мы прошли всего несколько шагов, когда я попросил её остановиться.

Рина посмотрела на лестницу за спиной. Потом на меня.

— Сейчас?

— Руку надо подвесить. Так идти нельзя.

— Ты лекарь?

— Нет.

— Тогда не трогай.

Я не обиделся. Она вполне разумно не хотела отдавать сломанную руку человеку, который пять минут назад спрашивал, в какой стране оказался. Я снял куртку и показал, как можно устроить предплечье в складке подкладки. Ничего вправлять не собирался. Просто удержать так, как она сама его держала. Рина некоторое время смотрела, потом кивнула. Под курткой я сразу почувствовал холод. Рукава пришлось связывать осторожно: левое плечо ныло, правые пальцы распухли. Когда справились, девушка перестала так сильно сжимать губы.

— Лучше?

— Дорого обойдётся, если украду.

— Потом сдашь в химчистку.

— Куда?

Я хотел объяснить, но вовремя остановился. В новом мире стоило хотя бы иногда говорить полезные вещи. Рина всё-таки чуть улыбнулась — одним уголком рта. Шрам на щеке не давал улыбке стать ровной. Дорога спускалась между глухими стенами. По желобу бежала бурая вода, над головой тянулись верёвки с бельём. Из открытого окна пахнуло чем-то печёным. Чуть дальше на подоконнике сушилась деревянная лошадка, и это почему-то потрясло меня сильнее чистильщика.

Существо было невозможным. Его можно было, хотя и с трудом, отнести к страшному сну. Лошадка была обыкновенной игрушкой. Её кто-то вырезал, раскрасил, потом, наверное, отмыл от грязи. Здесь жил ребёнок, которому она была нужна. Пока я пытался объяснить себе происходящее, у других продолжалась жизнь. Я достал телефон. Четырнадцать процентов, сети нет. На заставке — пляж, столик и две кружки. Снимок с прошлого лета. Мне вдруг стало важно, что кружки обе целые: одну я позже разбил, а фотография сохранила её такой, какой она была.

Рина остановилась.

— Свет убери.

— Это телефон.

— Не знаю, что это. За такие вещи здесь режут карманы.

Я выключил экран. В нём снова проступило моё отражение. Кровь на щеке подсохла. Я осторожно стёр её пальцем.

— Бывали такие, как я?

— С непонятными вещами? Бывали.

— Где они?

— Один у цистерны. Если дойдём, спросишь.

Больше расспрашивать я не стал. Ответ был самым хорошим из всего, что услышал за этот день, и я боялся испортить его уточнениями. Один человек. Он мог знать, как сюда попал, куда исчезла насосная и можно ли вернуться. На небольшой площади стояла сухая чаша фонтана. Женщина на бортике чистила тёмные корнеплоды, складывая кожуру в отдельную миску. У неё было круглое обветренное лицо, под охряным платком выбивалась седина. Нож в коротких толстых пальцах двигался экономно, почти без нажима. Кожура получалась такая тонкая, что просвечивала.

Рядом сидел долговязый мальчик лет тринадцати. Неровно подстриженные каштановые волосы торчали над оттопыренными ушами, нос был усыпан веснушками. Он чинил ремень деревянной спицей, прикусив нижнюю губу. Великоватые рукава рубахи были подвёрнуты, локоть зашит синими нитками.

— Рина!

Она приложила палец к губам. Он увидел повязку, сразу поднялся.

— Опять?

— Впервые этой рукой. Егор дома?

— К воротам ушёл. Сегодня дают проход.

У Рины изменилось лицо. Женщина не поднимала головы, но нож стал двигаться быстрее. Даже я понял, что хорошей новости не услышал.

— Что за проход? — спросил я, когда мы отошли.

— До вечернего колокола принимают тех, у кого сохранилась запись. Иногда получается провести других. Если есть поручитель.

— У тебя запись есть?

Она поправила узел куртки. Не ответила. Я вспомнил надпись, объявившую меня несуществующим, и решил, что вопросы про запись требуют больше осторожности, чем мне казалось. У ворот стояло человек сорок. Мешки, узлы, дети на руках. Старик в длинном кафтане держал клетку с синим зверьком размером с кулак. Зверёк сидел у самой дверцы, прижавшись носом к пальцу хозяина. Я поймал себя на том, что разглядываю его с интересом, и едва не улыбнулся. Здесь существовали и такие создания. Маленькие, красивые, не пытавшиеся никого утилизировать.

Ворота были открыты, проход перегораживало прозрачное сияние. За ним зеленела трава — густая, аккуратно скошенная. Над дорожкой склонялось дерево с серебристыми листьями. Когда подул ветер, листья повернулись, и по кроне прошёл бледный свет. За стеной хотелось оказаться хотя бы ради того, чтобы постоять под ним. Двое стражников сидели под навесом. Третий проверял медные пластинки. Молодой, рыжеватые ресницы, красный след от ремешка под подбородком. Шлем стоял у ног, на вороте блестела медная ветка.

Перед ним женщина держала за руку девочку. Светлая коса матери была уложена вокруг головы; зелёный платок завязан ровно, хотя пальцы теребили его край. Девочка в коричневом платье с надставленными манжетами прижималась к её юбке. Из косички выбилась лента, прядь прилипла к мокрой щеке.

— Моя годная, — говорила женщина. — Посмотрите ещё раз.

Стражник приложил пластинку к чёрному камню. Тот загорелся голубым.

— Ваша годная. У ребёнка отозвана.

— Ей семь лет.

— Семейный договор. Вопросы в реестр.

— Она не могла задолжать.

Он потёр переносицу. Мне показалось, что ему стыдно. Потом он сказал «Следующий», и оказалось, что собственного стыда ему вполне хватает, чтобы ничего не менять. Мать наклонилась к девочке, долго что-то шептала. Та отпустила юбку. Женщина пошла к сиянию одна, прошла насквозь и сразу повернулась. Прижала ладони к прозрачной преграде. Девочка подняла свои напротив. С той стороны мать говорила, но звука не было.

Я сделал шаг к навесу. Рина удержала за запястье.

— Не сейчас.

— Там ребёнок.

— Я вижу. Если достанут оружие, начнут с тех, кто ближе.

Я оглянулся на сидевших стражников. У одного поперёк колен лежал арбалет. Другой уже смотрел на нас. Злость никуда не делась, только к ней добавилось понимание: даже если я доберусь до проверяющего и схвачу его за ворот, девочка от этого не пройдёт через свет.

Рина отпустила меня.

— Мать ищет поручителя. Если повезёт, успеет. Если нет, девочка будет с нами.

Она произнесла последнее уверенно. Значит, здесь уже знали, что делать с теми, кому не повезло. Из толпы вышел мужчина в кожаном фартуке. Чуть ниже меня, но гораздо шире в плечах; грудная клетка как бочка. Короткие русые волосы серебрились у висков, густая рыжеватая борода закрывала половину лица. Старый ожог поднимался по левой стороне шеи к уху. На закатанных рукавах рубахи темнели следы сажи, на фартуке — пятна от искр. В крупной ладони висела связка медных пластин.

— Рина, что ты опять…

Он осёкся, увидев повязку. Посмотрел на меня светло-серыми глазами.

— Твоя работа?

— Дверь, — ответила Рина. — Этот вытащил.

Мужчина глянул на разбитые костяшки.

— Как зовут?

— Максим Ветров.

На фамилии у него дрогнуло лицо.

— Откуда?

— Из России.

Он выругался по-русски. Я впервые в жизни обрадовался незнакомцу, который при встрече меня обматерил.

— Егор, — сказал он. — Пойдём.

Хотелось сразу рассказать ему всё. Вместо этого я оглянулся на ворота. Девочку уже уводила женщина с фонтана. Под мышкой у неё была миска с корнеплодами. Она шагала медленно, подстраиваясь под ребёнка.

— Можно купить ей договор? — спросил я.

Егор посмотрел на меня внимательнее.

— Можно. Если хватит денег.

— Сколько?

Он назвал сумму. Я не знал местных денег, но по лицу Рины понял достаточно.

— Продать можешь чего-нибудь? — спросил Егор.

Я машинально прижал ладонь к карману с телефоном.

— Есть вещь. Не знаю, что она стоит.

— Пока придержи. Здесь очень любят покупать у людей то, чему они ещё не знают цены.

Мы ушли с площади. В переулке Егор остановился, расспросил про класс и уровень. Их у меня не было. Предупредил больше не подходить к воротам: там проверка. Отвечал коротко, будто на каждый вопрос существовал неприятный ответ, который лучше выдавать порциями.

— Вернуться можно?

Он отвёл взгляд.

Первый человек, который понял, что я спрашиваю, не хотел отвечать. Я уже собирался повторить вопрос, когда он заметил кровь под носом.

— Это от двери?

— От чистильщика.

— Он остановил ему ногу, — сказала Рина. — Посмотрел и остановил.

Егор медленно повернулся ко мне.

— Чем?

Мне захотелось соврать. Сказать про трубу, про удачу. Но передо мной стоял человек, который знал слово «Россия», и я слишком нуждался в объяснениях.

— Нулевым протоколом.

Егор схватил меня за футболку и втолкнул в нишу так быстро, что я не успел возмутиться.

— Больше никогда не говори это на улице.

По переулку шли трое в серых плащах. Узкие воротники, одинаковые перчатки, чистые голенища сапог. Ни мечей, ни щитов. Первый был высокий и лысый, с тонким ртом и воспалёнными веками. В руке у него висел чёрный камень на цепочке. Прохожий у стены торопливо убрал глаза.

— Роэн, — выдохнул Егор. — Не смотри на камень.

Камень медленно поворачивался.

В нашу сторону.

Глава 3. Имена на стене

Егор заслонил меня спиной.

— Рина. Нижний сток.

Она сразу поддела носком железную крышку возле стены. Егор приподнял её за кольцо. Из отверстия потянуло холодной сыростью. Я не видел, что внизу, и на секунду замешкался. Егор посмотрел так, что я предпочёл темноту будущему разговору с проверяющими. Скобы были скользкими, одна оказалась сломана. Спускался я осторожно, удерживая вес на здоровой руке. Потом помог Рине. Когда крышка закрылась, стало совершенно темно. Егор остался наверху.

Я хотел спросить, почему он не идёт, но Рина сжала мою ладонь. Пришлось слушать.

— Покажи метку.

Шорох. Пауза.

— Ремесленник. Что делаешь в секторе?

— Работаю.

— Здесь прошёл след. Никого не видел?

— С ворот возвращаются сорок человек. Кого именно?

Удар прозвучал совсем близко. Егор тяжело втянул воздух. Я дёрнулся к скобам, и Рина удержала меня за пояс. Снаружи скрипнули по крышке. Мне представилось, как камень на цепочке указывает прямо вниз. Сейчас люк откроют, и придётся выяснять, что именно делают с объектами без записи. Рина потянула меня в сторону. Под ногами была неглубокая вода; я переставлял ступни медленно, стараясь не плескать.

— Ведёт к переходу, — сказал второй голос. — Отражение от медной решётки.

— Проверено?

— Послан чистильщик.

Шаги удалились. Я стоял, прислонившись к стене, и слушал, как Рина дышит сквозь зубы. Ей было больно. До этого мы всё время двигались, и я почему-то принимал её способность держаться за способность не чувствовать.

— Ты нормально?

— Нет. Но потом будет лучше.

Она сказала это таким будничным тоном, что я больше не спрашивал.

Крышка открылась не сразу. Когда в отверстии показалось лицо Егора, мне захотелось ухватиться за его руку ещё до того, как он её протянул.

У него была разбита губа.

— Зачем остался? — спросил я наверху.

— Если проверяющий заглянет в люк, моя метка его не остановит. А если перед ним стою я, он сначала разговаривает со мной.

— За разговор платят кровью?

— Бывает. Пошли, пока не захотел продолжить.

Он провёл нас через двор, пустую сушильню и длинную лестницу вниз. Несколько раз останавливался, прислушивался. Наконец достал маленькую лампу с жёлтым камнем внутри. Она светила ровно, без пламени, и я впервые заметил это с интересом, а не со страхом. Хотелось взять её в руки, посмотреть, что приводит камень в действие. Не всё непонятное здесь пыталось меня убить. Цистерна оказалась большим круглым залом под каменными сводами. Потолок держали толстые колонны, между ними натянули верёвки с бельём. За ширмами стояли кровати. На середине двое мужчин спорили над деревянным колесом: лысоватый с красным затылком вертел короткую спицу, сутулый длинноносый придерживал обод коленом. За ухом у него торчал деревянный карандаш.

У печки женщина в полосатом переднике помешивала похлёбку. Чёрные волосы были убраны под сетку; на щеке белела мука. Она подняла глаза, увидела губу Егора и замерла с ложкой. Потом сняла с крючка чистую тряпку, передала ему и спросила:

— Всех привёл?

— Кого смог.

— Рина, садись. Неру позвали?

Из-за колонны уже выбежал мальчик с фонтана. Егор отдал ему лампу, попросил привести лекарку и взять шину. Я смотрел на этих людей и не понимал, как вчерашний мир мог исчезнуть, а привычные вещи остаться. Бельё сушили там, где было теплее. Ложку после помешивания клали на край миски, чтобы не пачкать стол. Женщина знала, какую тряпку дать мужу, и, судя по его лицу, всё равно позже собиралась выяснить, за что его ударили.

— Мира, — сказал Егор, поймав мой взгляд. — Жена.

Она кивнула мне и подвинула миску.

— Сначала ешь. Потом узнаем, кого опять кормим.

Я неожиданно оказался голоден. До этого думал, что после всего пережитого есть не смогу. Тело считало иначе. Пока я сидел на ящике и торопливо орудовал ложкой, ладонь постепенно перестала дрожать. В похлёбке попадались корнеплоды, зерно и кусочки чего-то похожего на грибы. Мира заметила, что я выбираю их взглядом.

— Не отравишься. Муж второй год ест.

— Девятый, — сказал Егор.

— Мою похлёбку второй. Остальные годы у тебя было хуже.

Я улыбнулся. Они говорили не для меня, и именно поэтому слушать было приятно.

Нера пришла с полотняным свёртком. Невысокая, лет шестидесяти пяти, в тёмно-синем платье и льняном переднике с пятнами от отваров. Серебристая коса была свёрнута на затылке, закреплена костяной шпилькой. Светлые глаза под почти белыми бровями внимательно осмотрели повязку на Рине. Нера присела перед ней, поставила свёрток на ящик. Узловатые пальцы двигались быстро и уверенно. Прежде чем коснуться руки, она показала, куда собирается положить ладонь.

— Здесь чувствуешь? А здесь?

Рина кивнула.

— Самодеятельность была?

— Только подвесили, — сказал я.

Нера проверила узел куртки.

— Правильно. Остальное посмотрю сама.

Она увела Рину за ширму. Оттуда донеслось короткое ругательство, потом ещё одно.

— Жива, — заметил Егор. — Когда молчит, хуже.

Он сел рядом. Теперь я мог разглядеть ожог на шее: неровные края, светлая блестящая кожа. Хотелось спросить, где его так обожгло, но вопросов и без того накопилось слишком много.

— Ты девять лет здесь?

— Да.

— И сколько таких, как мы?

— Знал шестерых. С тобой семерых. Может, есть ещё.

— Они вернулись?

— Нет.

Он ответил сразу. Потом посмотрел на печку, на Миру, на протянутую ей пустую миску.

— Я не говорю, что нельзя, Максим. Говорю, что не видел человека, который действительно вернулся. Истории слышал. До проверки они обычно не доживали.

Девять лет. За это время можно успеть поменять работу, город, семью, себя. Я вчера строил планы на выходные. Егор давно строил планы на жизнь здесь. Я достал телефон, только на этот раз не включил. Под пальцем была знакомая царапина на чехле.

— У тебя был?

— Был. Береги свой. Пока не поймёшь, что с ним делать.

За рубахой у него звякнул маленький футляр. Не ремесленный пропуск: узкий, серый, с заделанной трещиной. Егор поправил ворот раньше, чем я успел рассмотреть.

— Осталось что-нибудь с Земли?

— Не с Земли. Потом покажу.

Мира у печки перестала помешивать котёл. Посмотрела на мужа, но ничего не сказала.

Я убрал телефон. Не хотелось признать, насколько страшным оказался простой совет не расходовать батарею.

О способности Егор спрашивал осторожно. Попросил показать, что я вижу, положил передо мной медную пластинку. На ней был узор из тонких бороздок, в центре — знак переплетённых ветвей. Я смотрел, пока не появилась серая строка.

ДОГОВОР ДОСТУПА.

СОСТОЯНИЕ: ДЕЙСТВУЮЩИЙ.

ДИАГНОСТИКА: НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ.

Я прочитал. Егор убрал пластинку, будто мог одним движением закончить и наблюдение, и разговор.

— Вижу не всё, — сказал я.

— Это хорошо. Пока.

Он рассказал о человеке, который жил здесь до его появления и умел вмешиваться в связи. После последней работы того человека закрыли три улицы. Его самого забрали. С тех пор проверяющие ходили на каждый след.

— Роэн тогда тоже служил?

Егор потёр разбитую губу.

— Уже служил. Он запоминает лица лучше своего камня.

— Он сломал что-то?

— Нам сказали, что сломал. Я повторял. Теперь думаю, что надо было сначала разобраться.

Мне это было понятно гораздо лучше, чем хотелось.

Мы немного поговорили о моей работе. Насосы, вентиляция, обслуживание, аварийные ремонты. Егор задавал точные вопросы: с каким давлением работал, занимался ли приводами, сам ли читал схемы. Оказалось, его интересовал не красивый рассказ о компетенциях, а то, можно ли мне дать в руки инструмент.

— Пригодится, — сказал он наконец.

— Для возвращения?

Он помедлил.

— Для жизни. Возвращение потом проверим.

К нам подошёл мальчик с дощечкой и углём.

— Как писать?

— Что?

— Твоё имя. Я Таль.

Он держал уголь короткими испачканными пальцами, нож для заточки торчал из кармана. Егор объяснил, что Таль ведёт учёт жителей цистерны. Я назвал имя по слогам. Мальчик старательно вывел незнакомые угловатые знаки.

— Правильно?

— Наверное.

Он нахмурился. Пришлось признаться, что не умею читать. Разговоры почему-то понимал, буквы оставались чужими. Таль удивился, но не стал смеяться. Записал фамилию и повёл меня к стене. Там были десятки имён. Свежие чёрные строки, старые, почти стёртые ладонями. Возле некоторых маленькие рисунки: чашка, птица, молоток. Таль привстал на носки и добавил моё имя под строчкой с иглой.

— Теперь есть, — сказал он.

Я смотрел на надпись. Час назад светящаяся система объявила, что меня не существует. Здесь понадобились кусок угля и мальчик, которому надо было знать, где я буду спать. Я коснулся стены. Под побелкой угадывалась трещина. Ниже, почти у пола, была вделана круглая пластина, наполовину скрытая ведром.

СЛУЖЕБНЫЙ УЗЕЛ.

СВЯЗЬ С ЯДРОМ: НЕСТАБИЛЬНА.

ЛОКАЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ: ДОСТУПЕН.

Я позвал Егора. Он отодвинул ведро и встал рядом. Строки появлялись медленно, с пропусками; приходилось удерживать взгляд и ждать, пока сообщение соберётся.

СЕКТОР: НИЖНИЙ КЕРН.

ПОДГОТОВКА ПЕРЕЗАПУСКА.

ДО ПОЛНОЙ ОЧИСТКИ: 29 ДНЕЙ 23 ЧАСА 11 МИНУТ.

Я прочитал цифры. Егор молчал. Наконец проступило продолжение.

ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫХ ЖИТЕЛЕЙ: 0.

ЭВАКУАЦИЯ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.

На середине зала спорили о колесе. Мира разрезала хлеб, прятала часть под ткань для тех, кто ещё не вернулся. Нера вышла из-за ширмы и мыла руки. В цистерне было тепло, шумно и тесно.

— Сколько здесь людей?

— Сегодня шестьдесят три. С тобой, — сказал Егор.

— А в районе?

— Несколько тысяч. Что там написано?

Я рассказал. Егор сел на ступень. Таль заглянул мне под руку и увидел только металл. Потом указал на стену.

— Нет. Все же написаны.

Я захотел проверить сообщение ещё раз. Проверил. Цифры менялись только в таймере. Чистильщик видел во мне объект без записи и пытался уничтожить. Если весь район для этой штуки был таким же объектом, дело не ограничивалось ошибкой в списках.

Рина подошла с закреплённой шиной, выслушала. Прислонилась спиной к колонне.

— Можно вывести людей? — спросил я.

Егор рассказал про равнину без воды на юге, про охотничьи земли на севере. Группы ходили. Семьи с детьми, стариками, больными не довести. Ворота я уже видел. Мне хотелось немедленно найти решение. Снять пластину, открыть узел, отключить питание, сделать хоть что-то, пока слова «очистка» и «ноль» не успели стать приговором. Это желание я хорошо знал. Иногда с него начинался ремонт. Иногда — вторая авария.

— Нужно понять, что именно перезапускают, — сказал я. — И кто может остановить приказ.

— Нужно, — согласился Егор. — Но не сегодня.

— Здесь двадцать девять дней.

— Именно поэтому сначала поешь и поспишь. Рина, скажи ему.

Она посмотрела на мои руки.

— Сегодня ты едва дошёл. Завтра будешь полезнее.

Таль указал на кровать у окна.

— Там твоё место.

— Кто там спал?

Мальчик опустил уголь.

— Мама.

Рина взяла у него дощечку и попросила отнести Нере воду. Я не стал задавать следующий вопрос. Слово «мама» уже объяснило больше, чем я хотел узнать за один вечер. На кровать ложился осторожно. Под спиной была складка одеяла, плечо болело, распухшие пальцы никак не устраивались удобно. Я убрал складку и повернулся лицом к залу. Мира поставила мне ещё немного хлеба. Ничего не спросила.

Я не знал этих людей. Не знал, сколько правды рассказал Егор и чего мне не сказала Рина. Хотел вернуться домой. Но теперь рядом с этим желанием появилось другое: проснуться и обнаружить, что цистерна всё ещё шумит, мальчик всё ещё пишет имена, а слова о пустом районе действительно можно исправить.

Таймер оставался перед глазами, даже когда я закрывал их. Заснул я не сразу.

Глава 4. Цена воды

Меня разбудил скрип колеса. За окном, в узком каменном колодце, кто-то крутил насос: скрип, пауза, плеск. Потом женщина произнесла:

— Ещё полкружки. Ты меру не довёл.

Я некоторое время лежал, слушая. Домой не вернулся. Потолок цистерны никуда не исчез. Зато под головой была подушка, и это уже делало утро лучше вчерашнего. За высоко расположенным окном виднелась стена соседнего дома. Свет был бледным, без красноты. От печки тянуло дымом и хлебом. Егор тихо разговаривал с Мирой, кто-то кашлял за ширмой. Если не смотреть слишком внимательно, можно было представить, что я оказался в старом рабочем общежитии после очень неудачной командировки. Плечо разрушило эту версию, когда я попытался сесть. Пальцы тоже. На ящике стояла вода, лежали хлеб и сложенная серая рубаха. Я поел, согрелся, и только спустя некоторое время появилось окно.

ЗАПАС ВМЕШАТЕЛЬСТВА: 1/1.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПОСЛЕ ПЕРЕГРУЗКИ ЗАВЕРШЕНО.

ПОВРЕЖДЕНИЯ ТЕЛА СОХРАНЯЮТСЯ.

Я пошевелил пальцами. Система не соврала. Получать силу, которая отключает чужую ногу, и продолжать страдать от собственных костяшек было как-то не слишком торжественно. Впрочем, вчера у меня не было ни силы, ни обещания её восстановления. Я попробовал задержать взгляд на строке запаса. Ничего нового. Представил чистильщика — тоже ничего. Видимо, окно появлялось, когда считало нужным, а я пока не умел ему объяснять, что нужно мне.

Егор подошёл с двумя короткими прутками, связанными бечёвкой.

— Рубаху нашёл?

— Чья?

— Парня, который вырос. Он жив, если ты об этом.

Я покраснел. Егор помог продеть больную руку в рукав и дал щётку — кожаную полоску с короткой жёсткой щетиной на обратной стороне. Пока я приводил волосы в порядок, он слушал насос за окном.

— Пойдём, пока не свернули.

У выхода Нера проверила пальцы, попросила поднять локоть. Выше груди не получилось. Велела пока не таскать тяжести, не добиваться резкой боли и вернуться, если станет хуже. Про Рину сказала, что та спит и пусть продолжает. Егор взял два кувшина. Оба понёс сам. Я подумал, что мне уже второй день помогают одеться, дойти и поесть. Неприятное чувство. Благодарность с ним прекрасно уживалась.

Под навесом стояла тележка с бочкой. Воду отпускал мужчина в полосатом кафтане. Один рукав, пустой, был заправлен за пояс. Здоровой рукой он крутил рукоять насоса; латунное колесо щёлкало, из носика вытекала порция. Мужчина двигался ловко, чуть поворачиваясь всем корпусом при каждом наклоне. У него были загорелое лицо, серая щетина и глубокий шрам через левую бровь. Из-за шрама она казалась постоянно приподнятой.

Перед нами женщина держала кружку с отколотой ручкой.

— Недолил.

Он указал на счётчик.

— Мера прошла.

— А вода нет.

— Следующий.

Она отошла к порогу соседнего дома. Я ожидал спора, но его не случилось. По тому, как женщина несла кружку двумя руками, стало ясно: выплеснуть хоть немного в ссоре она боялась больше, чем остаться правой.

— Сив, — поздоровался Егор.

Торговец кивнул.

— Две меры? Сегодня дороже.

— Вчера тоже было сегодня дороже.

Сив пожал здоровым плечом. Егор положил три квадратных жетона. Под пальцами торговца на каждом мигнул знак.

— Это деньги? — спросил я.

— Рабочие жетоны. Починил обруч, получил плату, — объяснил Егор. — Один себе, два дому. Сегодня все сюда.

Я посмотрел на кувшины. Вот во что превращалось утреннее «пригодится». Не в абстрактную возможность жить, а в воду, которой потом будут наполнять кружки. Насос щёлкнул. Я заметил, что тяга дёрнулась позже счётчика. На следующем обороте то же самое. Железная вставка на зубчатом колесе была свежей, крепление тяги — разболтанным.

— Останови, пожалуйста.

Сив придержал рукоять, посмотрел на меня.

Я присел. Крепление сдвигалось на каждом обороте. Поршень не проходил полный ход, но счётчик отмечал его как завершённый. Было настолько знакомо, что на секунду я забыл про чёрное солнце. Неисправный узел впервые за сутки не требовал переучиваться на другого человека.

РАССОГЛАСОВАНИЕ ПОДАЧИ.

ТОЧКА ДОСТУПА НЕ ОБНАРУЖЕНА.

Операции не появилось. Я подождал, перевёл взгляд на гайку и обратно. Ничего. Значит, увидеть неправильную работу — ещё не значит получить возможность её остановить. Полезное открытие. Лучше сделать его перед бочкой, чем перед клешнёй.

— Счётчик идёт раньше поршня, — сказал я. — Егор, верхнюю гайку видишь?

Сив заслонил насос рукой.

— Опломбировано. Не трогайте.

— Пломба внутри. Крепление снаружи.

— Сломаете, кто платить будет?

Я посмотрел на остаток воды в бочке.

— Если проверяющие считают, сколько ты отпустил, а потом меряют остаток, платить будешь ты. Насос записывает воду, которая остаётся у тебя.

Сив перестал хмуриться.

— Ты знаешь, как проверяют?

— Не знаю. Если делают так, получится это.

Егор достал плоские клещи. Сив ещё помедлил, потом отодвинул руку. Мы не вскрывали насос. Я удержал тягу, Егор подтянул крепление. Потом наполнили мерную чашку вручную, перелили, сравнили с подачей. Теперь объём совпал. Я ждал, что Система как-нибудь отметит результат. Выдаст сообщение, пояснит, что я сделал правильно. Она молчала. Зато Сив проверил насос ещё дважды и положил один жетон обратно на тележку.

— За работу.

— Сначала женщине долей, — сказал я.

Сив посмотрел на порог. Позвал её. Долил, не споря, и она ушла, осторожно прижимая кружку к груди. Обратно я поддерживал один кувшин снизу; Егор держал его за ручку. Даже так рука быстро устала. Зато я впервые нёс что-то полезное.

— Он видел, что недодаёт, — заметил я.

— Видел, что жалуются. Счётчик у него проверенный. Кто его знает, что важнее для человека, который за этот счётчик отвечает, но поправить его боится.

— Ты защищаешь Сива?

— Говорю, что ты его пока не знаешь. За месяц он дал нам в долг больше воды, чем сегодня недолил. Знать это тебе тоже полезно.

Таль встретил нас у входа. Получив оставшийся жетон, улыбнулся так, что я увидел отсутствующий сбоку передний зуб. Спрятал плату в коробочку под печкой, предварительно вычеркнул что-то на дощечке. Здесь всё учитывали. Даже место для моего сна тоже было чьим-то трудом. Рина сидела на кровати, пытаясь застегнуть ремень одной рукой. Шина лежала на коленях, нож рядом.

— Куртку верну, когда снимут это.

— Не торопись.

— Я сама решу, как быстро возвращать чужую одежду.

Сказала сердито, но потом потянула складку ткани, чтобы не запачкать её о сапог. Я сел рядом и спросил про оборванную петлю. Рина сразу перестала возиться с ремнём. Сумка осталась в переходе. Чистильщик зацепил её, Рине пришлось перерезать лямку. Внутри были деньги, карта и печать с пропуска. Она произнесла всё это так, будто деньги входили в список только для порядка. Из-за голенища достала свёрнутый кусочек кожи. Три короткие строки, неровные буквы, потемневший от воды край. Долго разглаживала большим пальцем.

— От брата, — сказала наконец. — Это оставила себе. Остальное в сумке.

Его забрали на обслуживание узла, потом он исчез из списков. Рине объяснили, что переведён. Куда — не сказали. Через месяц человек принёс сообщение. Во второй раз не пришёл. В сумке оставались его маршрут и печать, которые могли помочь найти дорогу.

— Ты ему веришь?

— Письмо брат писал. Узнаю. А человек назвал то, чего другие не знали.

Она не требовала от меня верить вместе с ней. Просто рассказала, почему верила сама.

По карте дорога шла через закрытый переход к старой насосной. Егор подтвердил, что насосные связаны с ядром. Вопрос был в том, что осталось от дороги. Я посмотрел на кусочек кожи. Моё прошлое лежало в выключенном телефоне. Прошлое Рины было написано тремя чужими для меня строками. Но за ними, в отличие от моих, ещё мог быть человек, до которого можно добраться.

— Вернём сумку, — сказал я.

Рина подняла глаза.

— Сначала посмотрю, как держишь нож.

— Плохо.

— Это пока ты сам думаешь. Егор проверит.

Кузнец поднял связанные прутки.

— Сначала проверим, как падает. Нож потом.

Рина спрятала письмо. За всё утро я впервые увидел, что она не старается выглядеть спокойной. Просто немного успокоилась.

Глава 5. Чужой уровень

Егор отобрал у меня палку раньше, чем я понял, что занятие началось.

— Смотри сюда, — сказал он, ткнув пальцем себе в грудь.

Я посмотрел. Потом сел на пол. Между этими событиями что-то произошло, но восстановить подробности не смог. Зато очень хорошо почувствовал камень под собой.

Егор стоял сверху с моей палкой.

— Нормально.

— Кому?

— Мне.

За колонной тихо засмеялась Рина. Она сидела на ящике, устроив шину на коленях. В глазах было то самое выражение, с которым люди смотрят, как наконец происходит давно предсказанное. Егор помог подняться. Не выкручивал мне руку, не бил по плечу — поймал на шаге, когда я перенёс вес, и слегка подтолкнул. Меня укладывали на пол с такой заботой, что возмущаться было неудобно.

— Я просил научить защищаться.

— Для этого сначала надо понять, от чего защищаться. Ты ждал удара палкой. Я тебя сдвинул.

Он мелом провёл две линии на полу. Мы занимались в отсеке, где хранили сломанные лавки. Обломки заранее убрали, мелкие камни вымели. Позже я узнал, что Егор сделал это утром, пока я спал. Он не пытался удивить меня показательной заботой. Просто подготовил место, где неопытный человек наверняка станет падать. Следовало двигаться между линиями, не скрещивать ступни, не выпрямляться под его рукой. Поначалу задание показалось слишком простым. Через десять минут я уже не думал, простое ли оно. Думал, когда можно будет сесть.

Пока Егор стоял неподвижно, я всё делал правильно. Стоило ему приблизиться — отступал слишком широко, задерживал дыхание, забывал про левую пятку. Несколько раз хотелось воспользоваться способностью. Найти у него жёлтую линию, на секунду остановить, успеть уйти в сторону. Ничего не находилось, и я злился на себя за саму надежду.

Человек умел то, чего я не умел. Никакое загадочное окно этого не исправляло.

— Ещё, — говорил Егор. — Не торопись. Два шага, остановка. Сначала медленно.

Рина вмешивалась редко. «Слева мокро». «Не смотри в пол всё время». «Подумай, куда уйдёшь дальше». Один раз бросила маленький брусок под ноги. Я наступил и едва не упал.

— Специально?

Она посмотрела на меня с искренним удивлением.

— Ты думаешь, я случайно принесла сюда брусок?

Егор отвернулся. Его плечи дрогнули. Я бы тоже посмеялся, если бы не так старался сохранить остатки достоинства. Во время отдыха мы говорили про уровни. Я ожидал, что они будут появляться над головами, стоит внимательно посмотреть. Егор объяснил: свои данные открывают через личную метку. Чужие — только с разрешения. Без моего желания ему было бы так же трудно узнать, что я вижу, как мне — узнать о нём. Рина показала внутреннюю сторону здорового запястья. Голубой знак проступил на коже и погас. Неровный круг с двумя короткими чертами.

— Следопыт. Восьмой уровень.

Я попросил показать что-нибудь, кроме знака. Рина посмотрела на мои босые ступни и велела не двигаться. Здоровой рукой прикрыла глаза. Когда открыла, взгляд на несколько секунд стал неподвижным, почти стеклянным.

— Егор утром носил сюда лавку. Один конец волочил. Дорн заходил после него, у двери остановился. Ты сидел возле печки и вылил воду справа от ноги. Не всю, немного.

Я посмотрел на подсохшее пятно.

— Видишь прошлое?

— След. Пыль, вмятины, стёртые места. Навык помогает связать. Если пол вымыть, расскажу тебе только про чистый пол. И долго так смотреть не могу.

Она моргнула, потёрла переносицу.

— Ещё умею держать пройденную дорогу в памяти. Зачем я таскаю карты, спросишь потом. Сначала научись не падать.

Я невольно посмотрел на шину. Рина заметила.

— Восьмой не значит железный. Кость всё равно кость.

— Но из реестра тебя убрали?

— Из городского. Личная метка остаётся, пока я жива. Класс, навыки, тело — мои. Разрешение на ворота — их.

Это многое объясняло. Здесь существовали способности, которые человек получал сам, и права, которые ему выдавали другие. Снаружи они выглядели одним и тем же голубым светом. Очень удобная путаница для тех, кто этот свет контролировал.

— Значит, ты можешь уйти на север? — спросил я. — С группой.

— Могу.

Она не стала возвращать мне вопрос о лестнице. Посмотрела на сумочную петлю, потом на меня. Я понял, что знаю ответ. Собственный уровень не находился. Зато, когда я внимательно посмотрел на окно запаса, заметил у края маленький треугольник. До этого принимал его за украшение. Стоило удержать на нём взгляд, как строка развернулась.

ВНЕШНИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ. ДОПУСК 0.

ДИАГНОСТИКА I.

РАЗРЫВ СВЯЗИ I.

ЗАПАС ВМЕШАТЕЛЬСТВА: 1/1.

ЛИЧНЫЙ РЕЕСТР НЕДОСТУПЕН.

Я прочитал названия несколько раз. В них было больше порядка, чем в моих вчерашних догадках. Способность уже существовала, имела имя, первую ступень. Значит, могла иметь следующую. Я сразу представил, как смогу увидеть устройство узла, проверить приказ, найти связь, которую надо оборвать. Пришлось напомнить себе, что пока меня только что победила палка.

— Нашёл? — спросил Егор.

Я рассказал. Он не обрадовался и не испугался. Достал из кладовой старый светильник.

— Посмотрим, что за диагностика.

Камень внутри светильника был мутный, по медному ободку тянулись тонкие жилы. Одна выгорела. Другая касалась соседней только при наклоне. Егор отвинтил заднюю крышку, повернул корпус. Свет мигнул.

— Сначала без вмешательства. Покажи, где проблема.

Я сосредоточился. Проступить строке потребовалось несколько секунд. Это чувствовалось как напряжение зрения: пока смотрел правильно, ничего не менялось; стоило отвлечься на руки Егора, приходилось начинать заново.

ОСВЕТИТЕЛЬНЫЙ КОНТУР.

НЕУСТОЙЧИВАЯ СВЯЗЬ.

Жёлтая линия появилась у ободка. Егор наклонил светильник сильнее — исчезла. Вернул — появилась. Мы повторили трижды. На третьем я уже заранее знал, в какой момент увижу сбой. Это было приятно. Как впервые правильно прочитать чужой чертёж: ещё трудно, но уже понимаешь, куда смотреть.

— Оборвать можешь? — спросила Рина.

Система предлагала три секунды. Егор покачал головой.

— Заряд не тратим. Всё, что нужно для проверки, ты показал.

Он заменил жилу, закрепил контакт. Свет стал ровным. Линия исчезла окончательно. Операция больше не предлагалась.

Я попробовал найти её снова. Смотрел дольше, менял угол. Без результата.

— Исправное не берёт.

— По крайней мере это, — уточнил Егор. — Не делай большой закон из маленького опыта.

Я записал себе это в голове. Потом попросил Таля дать дощечку: памяти доверял, но уже успел заметить, как легко в страхе перепутать настоящее наблюдение с желанием. Мальчик пришёл после обеда. Дощечку принёс, но, услышав про записи, настоял сначала научить меня буквам. Первым знаком стало начало моего имени. Я вывел слишком широкую черту. Таль исправил, заставил повторить. В его терпении не было взрослой снисходительности. Он просто считал, что буква должна быть написана правильно.

Рина сидела рядом с клочком письма. Пальцем разглаживала край, который не хотел распрямляться. На некоторое время мы перестали говорить про угрозы. Я писал своё имя, Таль проверял, Рина иногда подсказывала звук. Было трудно поверить, насколько спокойно может быть в помещении, на стене которого идёт отсчёт до очистки.

— Игла возле имени твоей мамы? — спросил я, когда мальчик точил уголь.

Он кивнул.

— Она шила. Вот тут тоже она.

Показал синие стежки на локте.

Я хотел сказать что-нибудь правильное и не нашёл слов. Таль сам продолжил: когда мать вычеркнули, её смерть не внесли в домовую книгу. На захоронение дали номер.

— Элна, — сказал он. — Её звали Элна. Номер я тоже помню.

— Ты помнишь, где эта книга?

— В реестре. Мне не дают смотреть.

Я не обещал достать её. Уже слишком многое собирался исправить, почти ничего не понимая. Спросил, как пишется её имя. Таль показал. Эту строку я постарался запомнить особенно хорошо. К вечеру Егор принёс медный диск в кожаной оправе — пропуск от мастерской. Объяснил, что рядом с ним меня пустят к внешнему окну реестра.

— Узнаем цену первичной записи. Если получится получить защиту обычным способом, этим стоит воспользоваться.

Рина посмотрела на него.

— Пока только цену.

— Я и сказал. Утром сходим, потом за сумкой.

Я хотел идти сразу. Рина осторожно двинула пальцами в шине и призналась, что лишние полдня ей тоже нужны. Она умела признать слабость так, что это не давало повода распоряжаться ею. Я постепенно начинал понимать разницу. Маршрут нарисовали на полу. Егор отметил решётки, Рина — развилки. Через служебный люк, налево, прямо, к нижней арке. В правый отвод не заходить: распределитель и открытая шахта. Если разойдёмся, возвращаемся назад. Не догоняем по шуму.

— Сумка, пропуск, назад, — сказал Егор.

Рина кивнула, но карту продолжала рассматривать.

На моей кровати вечером лежала куртка. Рукав был зашит, на подкладке остались тёмные пятна. Рина освободила ткань с повязки и попросила Миру помочь. Я провёл пальцем по новым стежкам, положил телефон во внутренний карман. Днём я впервые узнал, как называется моя способность. Вечером заметил, что могу пройти меловые линии, не переставляя ноги крест-накрест.

Глава 6. Договор на человека

Внешнее окно реестра находилось в пристройке к городской стене. До него можно было дойти, не проходя через защитное сияние. Егор сказал об этом заранее, но я всё равно расслабился лишь тогда, когда увидел отдельную очередь снаружи. Люди держали пластинки, бумаги, кожаные футляры. Мужчина впереди несколько раз пересчитывал монеты, потом возвращал в кошель. Женщина читала свой договор губами. У каждого было что-то, чем он собирался доказать собственное право жить немного лучше.

Егор приложил диск мастерской к входному камню. Загорелся знак. Смотритель двери пропустил нас вместе.

Внутри пахло клеем, сухой кожей и тёплыми чернилами. На полках лежали толстые книги. Большинство договоров действительно писали на бумаге — это меня удивило. Я ожидал, что мир со светящимися окнами и защитными полями давно избавился от переписчиков. Но, вероятно, бумага здесь требовалась тому, кто не мог прочитать чужое окно. За столом сидела женщина с короткими чёрными волосами. Левая прядь выбивалась из-за уха; она поправляла её костяшкой пальца, чтобы не испачкать. На рукаве тёмного платья была медная ветка. Мелкие строки она рассматривала через большое стекло на складной подставке. Рядом стоял таз чистой воды.

— Следующий.

Егор объяснил, что привёл нового прибывшего для первичной регистрации. Женщина взяла лист, спросила имя, предыдущий узел и место рождения. На словах «Земля, Россия» не удивилась. Обвела отметку.

— Внешний переход. Поручитель?

— Пока оценка. Обязательств не принимаю, — ответил Егор.

Она выдвинула чёрную пластину. Я положил ладонь. По пальцам прошла прохлада, поднялась к запястью, под рукав. Очень хотелось убрать руку. Я удержался, стараясь выглядеть человеком, который совершенно не боится быть разобранным на месте.

ЛОКАЛЬНАЯ ЗАПИСЬ ОТСУТСТВУЕТ.

ЗАПРОШЕН ПЕРВИЧНЫЙ ДОГОВОР.

Ничего о Нулевом протоколе. Я выдохнул. Женщина смотрела на свою пластину, не на меня.

— Телесный отпечаток есть. Записи нет. Можно оформить самостоятельно после взноса или под рабочий дом, если примет.

Она написала сумму. Цифры я не прочитал, зато понял выражение лица Егора. Он уточнил, за что именно платят. Первичная запись, защита, обследование. Всё утверждено.

— Сколько это в воде? — спросил я.

Женщина посмотрела непонимающе. Егор ответил: больше года для всего зала, если считать по старой цене. Я разглядывал маленькую аккуратную цифру. Вчера мы подтянули гайку и заработали один жетон. Сейчас мне предлагали получить право на защиту в обмен на сумму, которую в этих условиях было почти невозможно заработать.

— Рабочий дом платит вместо меня?

Женщина вынула готовый бланк. Пять лет закреплённой службы. Проживание и довольствие по условиям дома. Расторжение после погашения остатка. Личная метка обеспечивает долг. Я задавал вопросы. Что происходит, если заболею, если хозяин нарушит условия, если не смогу работать. Женщина отвечала терпеливо, но всякий раз возвращала меня к договору конкретного дома. Она не обещала безопасности. Мне же хотелось услышать именно обещание.

— Обеспечение меткой что означает?

Она коснулась последней строки.

— При непогашенном долге передачу, перемещение и отзыв доступа определяет держатель договора.

Мне вспомнилась девочка у ворот. Егор отвёл взгляд. Кажется, не только мне.

Я попросил копию. Она стоила два медных. Егор потянулся к поясу, и я остановил его. Всё, что было нужно для первого решения, уже услышал. Платить за это его водой не хотелось.

— Проверка отпечатка действует семь дней, — сказала женщина. — Если выберете дом, приведите представителя.

Она вымыла пальцы, взяла новый лист. Я почему-то ждал, что, отказавшись, увижу на её лице злость или разочарование. Ничего. Через минуту она уже спрашивала имя следующего.

На улице Егор помолчал, потом сказал:

— Про пять лет я не знал. Раньше можно было короче.

— У тебя какой договор?

— Выкуплен. Долго выкупал.

— До этого тебя могли не пропустить?

— Могли. И Миру. Поэтому мы снаружи. Мастерская здесь, жизнь здесь. За стену хожу работать.

Слова о семье, которые он вчера произнёс так просто, приобрели другой вес. Егор не поселился в цистерне из любви к древней архитектуре. У площади мы увидели девочку. Сегодня косички были заплетены аккуратно. Она держала женщину с охряным платком за руку. Мать из-за стены ещё не вернулась. Или вернулась и снова ушла — никто из нас не знал.

Я заметил, что всё ещё ищу глазами зелёный платок, даже когда площадь осталась позади.

Рина ждала у цистерны. Егор положил на ящик короткий лом, верёвку и починенную лампу. На её ручке закрепил ремешок, чтобы при падении не потерять свет. Повернул ободок: медная шторка закрыла камень.

— В незнакомый проход сразу не светите.

Он проверил петли на верёвке. Одна была заранее завязана так, чтобы затянуть её одной рукой. Я понял, что это для Рины, и отметил себе: хороший помощник делает такую вещь до того, как человек начнёт доказывать, что справится. Сам Егор пойти не мог. Нарушение запрета сектора отзывалось на действующей метке. Если он лишится доступа, за воротами больше не получит ни работы, ни воды для цистерны. Рина и я уже были снаружи городского учёта. Для нас последствия начинались там, где заканчивалась возможность убежать.

Нера осмотрела руку Рины, моё плечо. Ничего не разрешила и не запретила. Сказала, что лишнее повреждение не станет меньше оттого, что нам очень нужно идти. Рина выслушала, проверила нож. Я принял предупреждение как ещё одну вещь, которую следовало взять с собой. Таль принёс дощечку с тремя развилками. Рина знала их наизусть, но всё равно забрала рисунок. Мальчик успокоился только тогда, когда увидел его за поясом. До люка дошли через сушильню. На площади стояли серые плащи; мы свернули раньше. Рина присела возле крышки, послушала. Напомнила про сломанную скобу: сверху вторая, снизу шестая. Разница оказалась важной. Сам я едва не поставил ногу в пустоту.

Внизу зажгли лампу. По стенам старого водоотвода тянулись каменные выступы, поверх некоторых были закреплены медные полосы. Рина обходила их, и я делал так же. Диагностика ничего полезного не показывала. Приходилось доверять проводнику — урок, который мне, привыкшему проверять всё самому, давался тяжелее спуска. Первую развилку прошли налево, вторую прямо. Я старался смотреть вперёд, а не на дрожащий свет. Низкие ступени появлялись внезапно. На каждой хотелось убедиться, что это камень, а не тень. У решётки остановились. Створка не была заперта, просто прикипела к полу. Я поддел её ломом, Рина придержала. Скрип получился длинным и противным. Мы слушали, не зашевелится ли что-нибудь впереди. Только капала вода.

Рину пропустил первой. Опуская створку, подложил плоский камень. Обратно не придётся снова выворачивать плечо.

— Запомни его, — сказала она.

Посмотрела на меня, кивнула. Я поймал себя на том, что это короткое одобрение обрадовало больше, чем хотелось показать. У арки лежала знакомая дверь. Внизу темнело пятно, в ступень упиралась труба. Рина не смотрела на пятно, прошла сразу к нише. Из-под обломков вытащила плоскую кожаную сумку. Срезанная лямка волочилась по камню, нижний край был пробит клешнёй. Она открыла сумку на полу. Проверила кожу с рисунком, промасленную обёртку, медную пластину. Деньги не тронула. Я продолжал смотреть в арку.

— Есть?

Рина кивнула, прижала свёртки к груди.

Из-за поворота донёсся щелчок.

Я закрыл лампу. Темнота сомкнулась, Рина схватила меня за рукав. Через арку медленно перемещался красный огонёк. Он осветил створку, ступень, край ниши. На секунду задержался на сумке, будто заметил пустое место.

Потом повернулся к нам.

— Назад.

Мы сначала шли, потом побежали. Я хотел развернуться, поставить лампу и приготовить лом. Рина дёрнула за рукав. Вспомнились меловые линии: ноги прежде рук. Я поднял взгляд, увидел ступень и перепрыгнул. Сзади наконечник ударил по камню. До решётки добрались первыми. Рина прошла за створку. Чистильщик уже выходил из арки. Он был слишком близко, чтобы нагнуться к подпорке, и слишком далеко, чтобы зажать решёткой. Если оборвать связь сейчас, я получу три секунды, но потом всё начнётся заново. Жёлтая линия держалась на прежнем суставе. По крайней мере здесь наша проверка работала. Мне осталось дождаться.

Я шагнул назад. Существо приблизилось. Ещё шаг. Красная точка смотрела почти в лицо. Я видел песок в стыках белых пластин и чувствовал тот же запах разогретого металла. Очень хотелось сделать что угодно, лишь бы не ждать.

— Сейчас, — выдохнула Рина.

Я оборвал связь. Нога подломилась над подпорным камнем. Корпус рухнул, и я уже отступал за створку, когда мир качнулся. Плечом ударился о стену. Лампа выскользнула, ремешок удержал её у запястья. Рина выдернула камень. Створка упала на чёрную ногу. Тяжёлое ребро зацепилось за белые пластинки, прижало сустав к полу. Я подставил лом под верхнюю перекладину, опёр его на кольцо в стене и надавил. Решётка опустилась ещё на ладонь. Рина накинула готовую петлю, здоровой рукой затянула её вокруг кольца и перекладины.

Внутри чистильщика щёлкнуло. Нога ожила. Три секунды закончились.

Существо дёрнулось, ударило свободной ногой. Решётка выгнулась, верёвка натянулась. Я стоял и смотрел, пока Рина не потащила меня дальше. Мы не остановили его навсегда. Просто успели сделать то, ради чего остановили на несколько секунд. Лом остался внизу. Верёвка тоже. Очень надеялся, что они стоят дороже, чем мне потом придётся заплатить Егору за новые. На развилке я смог открыть лампу. Свет качался, стены плыли. Рина держала меня за пояс. У следующей арки она остановилась так резко, что я чуть не налетел на неё. На низком камне сидел человек. Худой, босой, в засаленной рубахе без ворота. Правая щека распухла, глаз над ней почти закрылся. С левой руки свисала медная пластинка на ремне.

— Свет убери.

Я прикрыл камень. Рина уже держала нож.

— Не надо. Рина, это я.

Она не сразу опустила руку.

— Орс?

Он кивнул, сплюнул. Во рту не хватало зубов.

— Во второй раз не пришёл.

— Не смог.

Больше объяснять лицо не требовало. Рина присела перед ним. Я опёрся о стену, пытаясь не мешать и не упасть.

— Где Лен?

Впервые брат получил имя. До этого я думал о нём как о человеке, ради которого Рина идёт в переход. Теперь оно прозвучало так, будто где-то совсем рядом можно позвать — и он ответит.

— Внизу. Живой. Когда уходил, был живой.

Она схватила Орса за рукав.

— Видел сам?

— Да. Он держит обратную цепь. Из всех, кого спустили, только у него получается. Сменщик умер три дня назад.

Рина не двигалась. Я посмотрел на пластинку: по её краю пробегал голубой огонёк.

МЕТКА РАБОЧЕЙ СМЕНЫ.

СОСТОЯНИЕ: ДЕЙСТВУЮЩАЯ.

ДИАГНОСТИКА: НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ.

Орс накрыл её ладонью.

— По ней ищут. Если сорву, будут искать тело. Наверх мне нельзя.

Я предложил выйти с нами. Он покачал головой: наверху его и поймали в прошлый раз. Тогда он пытался передать второе сообщение.

Рина спросила, доведёт ли до насосной.

— Доведу.

— Нет, — сказал я.

Она резко повернулась. Я понял, что выбрал самое плохое слово из возможных.

— Сегодня не получится, — поправился. — Ты с одной рукой. У меня запас пустой, я едва иду. Мы даже не знаем, что значит держать эту цепь.

— Тебе не нужно идти.

Голос у неё был тихий. Орс смотрел в пол. Я представил, как буду идти обратно один и рассказывать Егору, что не смог её остановить. Потом вспомнил, как сам стоял у ворот, готовый броситься на стражника только потому, что бездействие казалось трусостью.

— Я не удержу тебя, — сказал я. — Но если вернёшься, подготовимся. Возьмём людей, узнаем устройство, найдём, чем подменить его на цепи. Ты же хочешь вывести брата.

Рина стояла молча. Потом убрала нож. Достала печать из сумки, показала Орсу.

— Этот путь работает?

— Верхняя галерея. Только она. Снизу очистка.

Она расспросила его, где встретиться после смены. Заставила повторить время и место у старой красильни. Проверила по карте. Мне казалось, это тянется бесконечно, но я не вмешивался. Если ей требовалось получить хоть немного уверенности перед тем, как уйти, я мог постоять ещё. Орс взял один глоток из фляги, половину лепёшки. Остальное вернул. Перед уходом в правый проход оглянулся.

— Он просил, чтобы ты не шла одна.

Рина сжала сумку. Ответа не было. Но она повернула назад вместе со мной.

До люка шли долго. Я несколько раз останавливался на скобах, пока переставало темнеть в глазах. Рина ждала. С лестницы наверху доносился шум города; никогда ещё обычное шуршание чужих шагов не казалось таким приятным. Егор встретил у сушильни. Увидел кровь на ладони, лампу на оборванном ремешке. Помог дойти. Спрашивать начал только в цистерне. Рина рассказала всё сама. Про сумку, решётку, Орса. На имени брата голос изменился. Егор сел за стол, развернул карту, положил по краям инструменты, чтобы кожа не скручивалась.

Я хотел сразу объяснить, что мы оставили внизу верёвку и лом. Он махнул рукой.

— Вернулись? Значит, правильно оставили.

Нера промыла содранную ладонь. Мира дала воды. Пока я пил, Рина села на край соседней кровати.

— Лен жив, — сказала она.

Я кивнул. Она не повторила, что Орс видел его раньше. Эту оговорку мы оба помнили. Сейчас ей нужна была сама новость.

Таль подошёл к столу и прочитал подпись под большим кругом на карте.

— Девятая насосная.

Под рисунком была короткая приписка. Мальчик нахмурился. Егор накрыл её пальцем, но Рина заметила.

— Читай.

Кузнец убрал руку.

— «Резерв исчерпан. Ручное удержание. До отказа».

Я посмотрел на линии, сходившиеся к кругу. Знал, что означает ручное удержание там, где закончился резерв: человек становится последней деталью механизма. И если механизм всё ещё работает, легко убедить себя, что деталь выдержит ещё немного. Для района у нас оставалось двадцать восемь дней. Сколько осталось у Лена, не знал даже человек, который принёс его письмо.

Рина положила ладонь на карту.

— Теперь расскажи, что надо подготовить.