Непра

Не к месту

Подходишь к зеркалу, а зеркало молчит,

Мерцает серебром, не отражает,

И в глубине мелькает и кружит

Пылинка... что бессмысленно сгорает.

Стол. Обычный, обшарпанный и «дубовый». Потемневший от времени, с выскобленной от жира и копоти столешницей, в самом темном углу кабака, самого обычного, в котором я устроился и сижу.

Сижу и сижу, все сидят.

Жизнь — штука странная, непредсказуемая. Вот и меня сегодня накрыло черти чем. Неожиданно. Сильно. Странно.

Мама брала мое тельце на руки и прикладывала к груди, укачивала и напевала, размеренно и ласково похлопывая по попке, целовала в лобик и гладила по спинке. А я бегал по двору в одних портках с лямкой через плечо, ловил «музыкантиков» и сажал их в берестяную коробочку, чтобы слушать их скрип и жужжание, эту их «музыку». Слушал, встряхивая и улыбаясь. И папа возвращался домой и подкидывал меня в воздух, а потом ловил меня, захлебывающегося и счастливого, и снова подкидывал. Когда я замирал от притворного ужаса и ловил счастье, и орал от восторга, пока летел и возвращался к папе, к его сильным рукам и колючей бороде. К его улыбке.

Самое странное, что я все помню. Совсем все. И запах, и цвет, и вкус, и ветер, что дул в сторону заката. Воспоминания у меня не плоские, а объемные и живые, цветные и выпуклые. Их можно пощупать, почувствовать каждую минутку. Каждый взгляд помнится, как случившийся только что. Закрываю глаза и вижу. Стоит протянуть руку и обязательно коснешься. Коснешься и ощутишь тепло кожи, запах волос, услышишь крик и невольно вздрогнешь от желания откликнуться, отозваться, ответить.

И так страшно, что словами не передать. Одиноко и тоскливо до жути, до невольного оскала, до зубовного скрежета.

Потому что все это — чужое. Не мое. Видишь улыбку мамы, бежишь к ней изо всех своих силенок, сердечко трепещет и бьется часто-часто. И одновременно с этим чувствуешь, что это не твоя мама, не твое сердечко, не ты бежишь и падаешь, споткнувшись об камень, обдирая локти и колени, и не ты плачешь, а кто-то еще, кто-то, кого ты знать не знал до этого мига, до того, как «вспомнил» всё.

И вот так, я сижу уже (очень) давно, зажав в кулаке глиняную, высокую кружку с темным, терпким, дешевым пивом, за выскобленным столом, в темном углу самого обычного кабака, до боли сжимая зубы и прикрывая глаза от вонючего света и масленых, вонючих светильников, развешенных по стенам. Продуманно и экономно, чтоб видно было хорошо стол, за которым я сижу и вспоминаю.

Нет, я отлично провел время, вспомнил все свое детство, юность, школу. академию, родителей, друзей. Вспомнил, что папа и мама погибли. Вспомнил, как просидел в колодце полдня, как упал с лошади, как спрыгнул с крыши сарая, как прыгнул с обрыва в быструю реку и чуть не задохнулся, пока меня прижимало течение ко дну. Вспомнил как оно, течение, меня выплюнуло, отпустило. Помню и первый свой глоток воздуха после этого. Помню свою первую любовь и имя, помню, как целовал ее, как ласкал ее тело, помню, как мы расстались. Всю свою жизнь я помню и даже, как я попал в этот город, в этот кабак, за этот стол и получил в руки это пиво. И четко понимаю, что ничего этого — не было.

Ни мамы, ни папы, ни девушки, ни реки, ни колодца никогда не было. Кто-то другой прожил за меня мою жизнь и заявился сегодня в этот кабак, заплатил за кружку пива и сел, чтобы выпить и поразмышлять. Последнее досталось мне, а остальное осталось где-то там. И где он спрятался и кто он неизвестно.

И это больно. Невыносимо больно, но я это перенесу. Жаль, что так и не смог вспомнить «настоящую» маму, пока сердце надрывалось воспоминанием о «той, другой, не моей» моей маме, любило ее и плакало о ней. Когда все по-настоящему и все — не правда. Живое, захватывающее дух лицедейство, вызывающее слезы умиления и радости, заставляющее переживать и сочувствовать, плакать и смеяться, видеть и участвовать в представлении. И не замечать всего остального: драных декораций, фальшивых улыбок, громких голосов. Нет здесь моего, в этом театре нет самого главного. И,вполне возможно, что не было никогда. А оно должно быть, потому что я — есть: живой и настоящий.

Должно быть...

Когда , в кабак заходит несколько странных и веселых мужчин с блестящими, дурными глазами, можете поверить, все глупости сразу же отодвигаются на задний план, потому что задница чувствует неприятности. Любой человек, сразу же, понимает, что он остался один на один в клетке со львами и шакалами.

Гоблины и орки в кольчугах и латах смотрелись бы в этом кабаке не так вызывающе, как эти воины. Вошли впятером, прикрывая спины друг дружке, как в подземелье с мертвяками и личами, быстро огляделись вокруг, рассмотрели каждого, оценили, просчитали угрозы и отнюдь не успокоились, не расслабились, а еще сильнее напряглись. Что это за воины такие? На вид лет двадцать — двадцать пять, а ощущение, как от толпы подростков, сопливых и агрессивных. И страха в них не чувствуется. И никакое это не бесстрашие, это наглая самоуверенность, непоколебимая вера в то, что им можно все. Отпрыски аристократов и те, ведут себя обычно куда сдержаннее, чем эти вояки.

Это кампания не из «аристо», ржут как лошади, а глаза злые. Я «бывал» в разных странах и за этот вечер успел «вспомнить» многое и многих. «Бывало» разное, но ничего похожего не припоминаю. Воинов с глазами убийц не бывает. Не бывает «наемников» с презрением к человеческой жизни. Нет «бесстрашных» героев и крыс с львиным хвостом и повадками собаки. Так не бывает. А вот оно, перед глазами, есть.

Химера. Подростковая стая заматеревших на убийстве себе подобных крыс с волчьими глазами. Им же убить, что высморкаться. И это чувствуется.

Все, кто сидел, тут же уткнулись в свои тарелки или отвернулись, никто не принял этот вызов. Нормальному человеку в голову не придет ставить на кон свою жизнь просто для того, чтобы доказать свою храбрость, которая сродни глупости. Но я им даже благодарен. Закончился мой вечер воспоминаний. Теперь осталось только как-то выжить, потому что добром это не закончится.

Почему они не боятся за свою жизнь? Вот в чем вопрос. Например, вон те ребята явно деревенские и явно из кузницы. У их старшего — толщина рук, как не у всякого быка ляжка.

Конечно, кузнец не сможет поспорить с умением воина. Все же, махать тяжелым молотом целыми днями учиться убивать — разные вещи. Но — все же... В ближнем бою чудовищная сила кузнеца сломает любые ухватки. А этим все равно. Нет в них даже тени опасения. И именно это в них напрягает сильнее всего. Здесь нужно поставить жизнь против уверенности при любом, даже самом маленьком противостоянии, просто при любой попытке дать отпор этой своре. А ведь они этого и ждут.

Тишину, наступившую в кабаке, после прихода этих ребят, можно резать зазубренным ножом, такая она плотная. Поэтому, особенно громко, вызывающе громко и противно, звучит этот гогот, смех и выкрики, похожие на рев ишаков на заре, этот ублюдочный ржач безмозглой выпи.

Больше половины слов либо мат, либо абсолютно не проговариваемая бессмыслица из звуков и смешков. Но странно, что эти ребята друг друга понимают на раз. И в глаза смотрят. На остальных только зыркают — коротко и зло.

— Ооо! О-го-го! И-ху! Какая цыпочка!

«...здец. Понеслась».

— Эй, придурки! Чего сидите? Серый, забери посуду. Каин, стол освободи. А ты, краля, иди сюда, пообщаемся, гы...

— Хорошая девочка, хи-хи...

— Зачетная сучка...

— Как же тебя звать, милая? Не обращай внимания на этих придурков, давай сюда, на стол присаживайся. Вот так, умничка... как, говоришь, тебя зовут? Эй, корчмарщик, убери свой дырокол, пока на фантики не порвали, придурок. А ты — расслабься. Мы тебя никому в обиду не дадим. Так, как тебя зовут?

— Гы-гы-гы, корчмарщик! Ну, ты дал!

— Ох, ох, ыыы, защитим... Зачетно!

Кузнец посмурнел и насупился. Трактирщик достал арбалет и теперь не знал, что делать дальше. У него тряслись руки, а взгляд метался от одного скалящегося шакала к другому. Девочку посадили на стол, где она и сидела, опустив голову, зажимая руки и ноги, пунцовая от стыда и безвольная от осознания своей беспомощности. А вокруг нее кружили и гоготали придурки. Кто-то обнял ее за плечи, кто-то положил руку на бедро, кто-то, властно захватив подбородок, поднял ее голову вверх.

— Ты же хочешь, чтобы все было хорошо, да? Ну-ка, в глаза смотри! Как! Тебя! Зовут!

— По... По-ле...

— Ух-ты, по ходу, она еще и полька...

— Нужно вспахать и посеять, гы-гы... Чур — я первый!

— Облезешь! Кто первый встал, того и тапки!

— Хорошая девочка, послушная. Ты ведь послушная, Поленька, да? Расслабься, милая, расслабься.

Девочка расслабилась и заплакала навзрыд. По лицу стекали крупные, жемчужные капли, губы дрожали, лицо перекосилось и сморщилось, и стало совсем некрасивым и каким-то пустым.

«Не было в жизни печали...».

— Давно это было и очень далеко отсюда, — начал я пафосно, с высокой ноты. — Высоко в горах, в мрачной и черной твердыне жил один высоколобый волшебник. Время стерло его имя из памяти людей, но не стерло его темные дела... Давай, девочка, иди к своему папе. Вытри слезки и ступай.

— Ты кто такой, ваще? Каин, девку держи... держи ее. Че ты смотришь, Серый?!

— Ничего не бойся, иди. Все будет хорошо, правда-правда.Веришь мне? Вот и молодец, ступай.

— Совсем эти неписи обурели. Ты че творишь, дядя?

— Рассказываю сказку. Иди, иди. Кто умный — мотает на ус, кто смелый — ищет зерно, остальные слушают. Так вот, устали люди от злого волшебника, скинулись, кто чем был богат, наняли семерых магов и попросили их приструнить злого волшебника. Молодец, девочка! А если получится, то и прервать его бренную жизнь. Смертью лютой, окончательной. Чтоб не возродилось Зло!

— Кат, давай мочканем этого козла. Достал, гад!

— Похоже на квест... Говори, дядя, говори... А мочкануть его мы всегда успеем, да и девка никуда от нас не денется. Че замолчал?

— Да вот думаю — давать вам карту или нет. Все-таки далеко это место. Думаю, дойдете вы али так сгинете в лесах дремучих, в зубах у тварей Бездны. Карта у меня одна — не справитесь и настанут Темные Времена. А племянник трактирщика — капитан городской стражи. Посадят вас в городскую яму, пропадет карта и опять же, настанут Темные Времена.

— А че за карта у тебя.

— Да самая обычная карта. Просто на ней указано место одно, а там — сокровища, оставшиеся после смерти черного архимага.

— А че ты сам эти сокровища не взял?

— Так ведь сокровища охраняют Твари Бездны. Сильные и могучие твари. Только — смелые Духом, озаренные Светом и могутные Волей смогут взять сие сокровище. Вижу, что Свет из ваших душ не ушел окончательно. Как у вас с Духом?

— Да как два пальца об асфальт. Давай карту, дядя.

— Хорошо. Вижу я, способны вы совладать с Тьмой. Дам я вам карту.Но есть условие одно: вы немедленно отправитесь в Путь, и не вернетесь, пока не отыщете сокровище Злого Волшебника.

— Все-таки квест... Круто, чё.

— Чего круто? Нас разводят, вот зуб даю, разводят.

— Ну-ка, тихо... Давай карту, дядя. Согласные мы. Картавый, закройся.

делать нечего — отдал. Хорошая карта. Интересное место. Племя горных троллей на ней указано. Правда, и Лазурный Город отмечен. А это очень старый город, доимперский, в нем чего только нет. Пусть ищут.

— Сделаем этот квест, Картавый, и вернемся. Весь город раком поставим.

Страшно, очень страшно. Все же, непонятные ребятки. Опасные.

Глава 1

«Из умений становится ясно, что боевых умений у барда практически нету».

Из прошаренного гайда по Барду.

Собирались затемно. Выводили из длинного сарая волов, ставили их попарно в упряжь к большим возам, проверяли и перепроверяли многочисленные ремешки и пряжки. Караванные собаки, массивные и подвижные, радостно виляя хвостами, кидались под ноги погонщикам, те чертыхались, спотыкаясь в темноте, а собаки радостно гавкнув и получив заслуженную похвалу, кидались на помощь к следующему погонщику. Волы недовольно мычали и фыркали.

Край неба светлел, птицы пели в темноте гимн солнцу, караванщики поочередно выводили готовые к дороге воловьи упряжки. Волы, промычав что-то нечленораздельное, привычно вытягивали свою ношу в сторону городских ворот по узкой и пустынной в эту пору тропе. Заря медленно разгоралась, освещая сдавленные улочки, крыши двух-трех этажных зданий, вплотную стоящих друг к другу, пока звезды по-одной пропадали: гасли, исчезали, стирались.

Стражники у западных ворот растирали руками заспанные рожи и, равнодушно оглядывая возы и фургоны, переругивались с возчиками, прикидывая к чему можно придраться, чтобы получить всем известную мзду. Десятник, с красной от неумеренного употребления физиономией, старательно загибал пальцы, пересчитывая повозки, постоянно сбиваясь со счета. Возницы бдительно следили за вороватыми блюстителями, чтобы не влезли те, куда не следует и не прихватили чего «лишнего». Собаки скалили зубы и рычали. На них никто не обращал внимания.

Наконец, деньги поменяли хозяев, перекочевав из одних рук в другие и все закончилось. Тяжелые ворота, скрипя и повизгивая, медленно распахнули створки, в воздухе, заметно потеплевшем, мелькнули кнуты погонщиков, послышались щелчки и обиженное мычанье, волы сдвинулись и, медленно перебирая ногами, потянули тяжелогруженые телеги по накатанной предыдущими караванами дороге. Справа слепило глаза восходящее солнце, слева горели последние тусклые звезды, впереди лежала пыль и долгие часы неспешного движения.

Выбравшись из города, возчики забрались на свои возы и, уронив голову на грудь, размеренно задышали, добирая сладкой утренней дремой недополученный сон. Охранники тоже разобрались по фургонам, не забыв выставить дежурную смену. Телеги тихо заскрипели, солнце взошло, птицы угомонились, люди задремали.

Через пару часов на дороге был замечен одинокий человек. Его встретили настороженно. Дежурные растолкали своих товарищей. Охрана внимательно оглядывая окрестности, сползла с телег и, привычно придерживая руками ножны, легкой трусцой побежала к голове каравана, чтобы встретить, если понадобится любую опасность грудью, затянутой в крепкую кожаную броню. Возницы тоже подняли свои головы и подтянули поближе к себе деревянные короткие луки и торбы со стрелами, пальцами ощупывая их оголовки. Собаки бежали рядом с возами, настороженные, распушив и подняв вверх хвосты, угрожающе порыкивая.

Встреченный оказался обычным парнем, одет в простую одежду, на голове у него красовался хитро подвязанный платок, а за спиной небольшой дорожный мешок, подвешенный за веревочную петлю. Обычная парусиновая безрукавка, холщовые, мешковатые штаны, вздувшиеся пузырями на коленях, да грубые башмаки из дрянной кожи — вот и весь скарб, оказавшийся у молодого человека. Лицо не примечательное, веснушчатое, с толикой восторженности и простодушия. Из-под платка торчали патлы цвета переспевшей соломы и сияли пронзительно синие глаза.

— Уважаемые, а не подскажете, далеко до города, нет? И это, воды у вас не найдется? Пить хочется. Только это... у меня кружки нет, может у кого-то есть лишняя? Будьте добреньки...

Караван грохнул. Смеялись все: возницы, не убирая рук от луков, бойцы охраны, не забывая осматривать придорожные кусты и деревья, собаки... эти звонко и заливисто лаяли, размахивая пушистыми хвостами. С головного воза раздался насмешливый вопрос:

— А че так? Ты, сам-то, хто такой будешь, а?

Плюгавенький мужичок по прозвищу Кривой был известен, как записной балагур и отменный лучник. Он улыбался, хитро посверкивая единственным глазом, предчувствуя потеху.

— Я?! Да я этот, как его, бард я!

Караван снова загрохотал во все глотки. Аж, слезы выступили, но не у всех, конечно. Бойцы смеялись сдержано, бдя. Зато остальные ржали, как стоялые жеребцы, от души.

— Че вы смеетесь? Как эти... Че смешного сказал? Тоже мне...

— Да ниче! Хде твоя бандурина, бард? Проспал че ли?

— Ничего я не проспал... еще чего! Денег у меня на нее нету пока, вот и все. Ну, че вы все время смеетесь? Я же только начал играть, только-только в лес вошел. А да ну вас.. чуть не забыл... Иголки случайно не найдется?

— Ох, хах, ох! И-и-игол-киии? Ох. А зачем-а она тебе?

— Штаны зашить надо.

Парнишка повернулся задом и показал большой, оборванный лоскут ткани, как раз на задней части. Под ним наблюдались веселенькие портки в желтый, крупный цветочек.

— Ой, хах, ууй. Хде же ты так, ой, не могу...

— Смейтесь, смейтесь, — парень обиженно засопел. — Посмотрел бы я на вас, когда бы на вас напали так неожиданно.

— Ой, хто? Ух, хто на тебя напал? Хде?

— Тут недалеко. Я на дерево залез, оглядеться хотел. А тут эти. — Парнишка задумался, тряхнул головой и выдал под всеобщий громовой хохот:

— Белки. Я всего один орешек из дупла забрал, а они на меня накинулись. Да и не нужен мне был их орех, я его даже разгрысть не успел... Ну че вы опять?!

— Город — там, рядом совсем, — я махнул в сторону города. — Все. Прекратили. Посмеялись и хватит. Тебе в город зачем?

— Ну, так. Посмотреть хотел, чего там. Да и вообще, может работа какая есть.

Народ, уже успокоившийся было, снова загоготал.

— Хватит, сказал! Если хочешь заработать — поехали с нами. А если нужно в город — то иди по дороге, не промахнешься. Поедешь?

Парнишка задумался, но подумал, подумал и согласно махнул головой. И тут же в пыль слетел его хитрый платок.

— Гадство... Мы так вообще никуда не уедем. А ну, успокоились. Кривой, дай ему иголку с нитками и давай, шевели волами. Народ, не рассиживаемся, до стоянки еще ехать и ехать. Тронулись. А ты — давай, ко мне запрыгивай, бард. Хмм. Гайда, принеси свою бандуру. Да не отнекивайся, все знают, что ты на привалах делаешь, сладкоголосый ты наш. Неси.

— Ай!

Парень получил иголку и попытался зашить штаны прямо на себе.

— Чего вы? Я просто палец уколол.

— Бард, ёхарный бабаёк! Не доводи до греха! Сюда, говорю, садись! Да сними штаны сначала, бестолочь, садись и зашивай.

Парень послушался и попытался одновременно снять штаны и запрыгнуть в повозку. Но не получилось, упал.

Пришлось слезать, поднимать, а потом еще и подсаживать этого увольня. Да и остальных успокаивать. Ох, чувствую, еще не раз пожалею я о своем решении. Хотя, парнишка, конечно, неплохой. Клоун.

— Ай!

— Да, что же это такое? Чего опять? Ты иголку в первый раз в руках держишь что ли?

— Ну, вообще-то, да. Да вы не переживайте, дяденька, зашью как-нибудь. За меня же никто шить не станет, а денег вы когда мне дадите? Кстати, а сколько вы мне будете платить?

— Фу-у. Веселый ты парень. Посмотрим как работать будешь. Не обижу. Откуда ты взялся?

— Так я ж говорил — из леса я.

— ладно. А в лесу как оказался?

— Пришел. Мне после интерната комнату в общаге дали, а капсулу подарили эти, спонсоры которые, сказали, что с глубоким погружением. Но дали всего три месяца бесплатного доступа. Я поэтому и пришел сюда. Ну, денег заработать хочу, чтобы квартиру нормальную купить, машину еще хочу, ну и разное там, всякое...

— А зовут тебя как?

— Вообще, Федор я, а здесь свободным только Амфибрахий-Зельц оставалось, это имя такое, если что. Странное, но такое дали. Денег накоплю, поменяю.

— А что такое «интернат»?

— Интернат? Ну, это такой большой дом, там дети, которые без родителей остались живут. Их там кормят, ну еще учат разному, еще, одевают, обувают и воспитывают, короче. И спят они тоже там, в дому этом. Потом вырастают и их оттуда прогоняют. Дают комнату и все. Живи, как хочешь. Никого не волнует.

— То есть, ты — сирота? А иголку в руках не держал — это как?

— Так ведь не было нужды такой. Нам одежду уже зашитую давали. Девчонок шить учили, потому что им это как бы нужно, а парни строгали деревяшки только. Да вы, дяденька, не беспокойтесь, я быстро научусь.

— А капсула — это что такое?-

— Ну, это устройство такое, специальное, чтоб играть можно было.

— Играть? Во что играть?

— Так, во что захочешь, если деньги есть, в то и играть. А так, только в «Улей», да в «Метро» можно было. Еще можно было «Генезис» юзать и в эту игру, в которую я сейчас играю. В «Героев», то есть. «Улей» мне не понравилось играть. Там только за монстров можно было. А это — жрать и жрать, чтоб в «элиту» пробиться. Нет, благодарю покорно, мертвых я совсем не уважаю. «Метро» — скучная игра. Там по тоннелям все время. Да и крысы эти тупые. Глупая игра, короче. «Генезис» — это такая игра, где все заразились и тоже, все время друг друга «мочат». Кто как может. А здесь — нормально. Я, когда кровь, не очень люблю. Я люблю, когда солнце, когда трава есть и люди нормальные, а не зараженные. Вот как вы, например.

— А что такое «мочат»? Что это такое?

— Мочат, это когда убивают, как могут. Ну, вы же кино наверное не смотрели. Не смотрели же, да? Как бы вам объяснить... мочат — это когда мозги в потолок, кровь во все стороны и кишки наружу.

— Да-а. Это страшно, когда так. А где это такое? Далеко отсюда?

— Далеко. Вы не переживайте так, дяденька. Это не на самом деле, понарошку и не страшно совсем. Это не по-настоящему. Даже, если убьют тебя, ты потом воскресаешь. И все. Снова можно играть. Ну, конечно, кое-что теряешь. Шмотки там, очки. Это же не страшно? Новые можно заработать.

Гайда сидел рядом с нами, зажав в руках бандуру, и слушал. Внимательно слушал.

— Что, Гайда, интересно парнишка сказывает, да?

Гайда пробурчал что-то маловразумительное, оставил свою бандурину в фургоне и ускакал по своим делам. Понял, что уши греть не нужно. Он — умный, потому и десятник. А интересная картинка вырисовывается. «Игра». Получается, что те ребята, которые в таверне мне встретились, такие же, как этот «Федор». Понятненько. Сколько их не «мочи», они оживают...

— А в этой игре, в которой ты сейчас, много людей?

— В этой? Нет, в этой — немного. Она же старая совсем.

— А сколько всего?

— Думаю, несколько миллионов играет. Еще, я читал, что какой-то новый патч запустить хотят, крутой, говорят. Там что-то совсем новое мутят. Чтобы совсем все по-настоящему было.

— Да? Ладно. Ты шей пока, не отвлекайся, а мне подумать нужно.

Волы медленно тащили свои повозки. Солнце уверенно карабкалось по небосводу. По обеим сторонам дороги лежали поля. В полях зрели злаки. Над караваном висела тонкая пыль, которая медленно поднималась под ногами неутомимых волов и также медленно оседала.

«Игра!»

Небо, подвешенное прямо над головой, ощутимо давило всей своей безмятежностью и синью. Фургон подкидывало на ухабах и трясло на кочках, колея убегала вдаль и петляла по прихоти ландшафта. В висках пульсировало. А Федя шил, болезненно ойкая от каждого толчка телеги, насаживаясь пальцем на иголку.

«Бессмертные! Боги, вы совсем там рехнулись! Нам только этого дерьма не доставало!»

В полях стрекотали кузнечики, высоко в небе кружились какие-то птицы, и до привала было еще очень далеко.

Глава 2 Разбойный лес

В вашем распоряжении нубо ножик и нубо рубашка. Одеваемся и отправляемся качаться. Для того, чтобы не щелкать для каждого удара по монстру мышкой, можно зажать ctrl, в этом случае ваш персонаж будет атаковать монстра до полного его умерщвления.

Из прошаренного гайда по Барду.

В разбойники люди идут не от хорошей жизни. В разбойники идут от жизни поганой, безысходно страшной. Ставшие разбойниками, ими становиться совсем не хотели. Но получилось, что им не оставили выбора, ибо все в этой жизни по воле Богов случается, но случается скорее всего все-таки из-за людей. Ничего не случается просто так, для всего есть своя причина, и есть свое следствие, но под следствие лучше не попадать.

— Жмеря, а, Жмеря? У тебя пожрать ничего не осталось?

— Да тише ты. Оглобля. Нету ничего.

— Жалко. Живот подвело. Все внутри прям сосет, а еще печет вот здеся.

Длинный, нескладный парень помолчал, сорвал листик с куста, за которым укрывался, да так, что куст затрясся, перевернулся на спину и продолжил:

— Как же жрать охота. Жмеря, а Жмеря, ты пироги с зайчатиной ел?

— Да. Ел. Давно.

Недовольно пробурчал коротышка, лежащий за два шага от Оглобли.

— Чего ты разорался на весь лес?

— Так ведь — жрать же охота, сил нет терпеть.

Оба помолчали немного. Длинный не выдержал, выплюнул лист.

— Тьфу. Горькая, собака, как наша жизня.

— Жмеря. А ты не знаешь, нас сегодня кормить-то будут или нет?

— Да, помолчи ты. Будут.

«В следующий раз пусть кто-то другой с этой оглоблей сидит. Все только о жрачке своей и думает. Еще и о бабах думает. А что убить могут, не думает. Бестолочь».

— Это хорошо, что будут. А чем — не знаешь?

— Да, чем же еще, как не толокном с мясом? Больше ничего нет. Если ты, Оглобля, не замолчишь, я про тебя атаману скажу. А атаман тебя жрачки лишит. Навсегда. Договоришься ты у меня.

— А ты меня атаманом не пугай. Я тебе по голове сейчас дам, и все. Ты после этого, только мычать сможешь, а говорить уже нет. Хочешь по голове, Жмеря?

Жмеря благоразумно промолчал. Оглоблю так прозвали не случайно. За дело прозвали. Было за что.

— А мясо седня от кого будет, не знашь?

— Да тихо ты. Кажись, едет кто-то.

— Ну, пущай себе едет. Может тама и бабы будут. А может, и пожрать что найдется. Хорошо бы. А то голодному воевать неохота совсем. Не боись, Жмеря. Тама на всех жрачки хватит. И баб.

Жмерю перекосило, но он снова промолчал. А атаману, все едино шепнуть надо будет. Только, чтоб не видел никто. Он приподнялся, сложил руки ковшиком перед губами и дунул.

«Чак-Чак».

Приложил к уху руку лодочкой, прислушался, услышал отдаленное «чак-чак», кивнул непонятно кому и затаился, сжимая в вспотевшей ладони топор лесоруба.

_

Собаки не лают, караван пылит себе потихоньку, я так сильно задумался, что ненароком задремал. И снилось мне, что меня бьют ногами по животу, да приговаривают: ты куда нас послал, а? ты кого послал? Ты чем думал, дядя? Спросонья не сразу разобрал, что это меня Федя трясет:

— Дяденька, дяденька-а. Проснитесь, пожалуйста. Там в лесу люди какие-то. Проснитесь! Там их много.

— Где?

— Вон там, в лесу.

Федя махнул рукой в сторону леса, куда вот-вот должны были втянуться возы.

— Гайда! — Я дождался от Гайды взгляда, а затем поднял руку растопыренной пятерней вверх, сжал ее в кулак и указательным пальцем сделал круг, и ткнул в землю перед собой.

— Остановка! Телеги в круг! Пошевеливайсь! Быстрее! — Прокричал команды и побежал ко мне.

Места в караване все давно распределены, каждый знает, что и куда, все команды давным-давно известны, не первый год вместе, хотя...

«Игра».

А если игра, то и все может быть не так, как видится.

— Что случилось? — Это Гайда. Беспокоится. Я кивнул на Федю.

— Люди в лесу сидят, ждут чего-то.

Гайда задумчиво оглядел Федю, потом посмотрел вопросительно на меня и поднял брови.

«Мол, ты ему настолько доверяешь? Нет, Гайда, я и сам себе теперь не доверяю. Но — проверить, все же, надо». Гайда едва заметно кивнул и деловито спросил:

— Давно ты их заметил, бард?

— Да, нет. Я случайно на карту посмотрел и увидел. Сразу дяденьку будить стал. А вдруг — разбойники? А давайте я сыграю что-нибудь, на всякий случай?

Уморительный парень. Ага. Только музыки с танцами и не хватает.

— Ну, сыграй. Послушаем. Хорошая музыка в любом деле — помощь. Пока Гайда щит свой найдет. Ты иди, Гайда, иди.

Это я смеюсь. У него на каждой телеге по щиту, а то и по два. Запасливый, что твой бурундук.

— На, возьми бандурину и сыграй нам. А мы послушаем.

Федя бандурину взял и стал ее вертеть по-разному. То так повернет, то эдак, словно и видит в первый раз, и не играл до этого никогда. Я же говорю — уморительный парень. Бард, одним словом.

«Хмм. Кха. Кха».

Гайда вернулся быстро и с двумя щитами и только увидел Федю с бандуриной в руках, сразу же заперхал, затрясься весь, да покраснел. Никакого тебе такта и уважения. Федя подозрительно посмотрел на багровое от натуги лицо Гайда и бзинькнул по струнам, да так ловко и звонко, что пришлось уже мне глаза прикрыть, да губу прикусить, чтоб не рассмеяться ненароком.

«Талант».

А Гайда, тот сразу же заржал. Во весь голос. Что с него взять? Человек-то военный, грубый и простой, даром что десятник. Все бы ему повеселиться, да повоевать в охотку. Федя бзинькнул еще раз, а потом враз погрустнел как-то и говорит:

— Что-то не получается у меня музыка. Может на следующем уровне получится, не знаю. Я потом еще раз попробую, ладно?

Тут уже и мне не удалось удержаться. Я успел ему кивнуть ободряюще и улыбнуться, перед тем как отвернуться. Хмыкнул пару раз, на телегу глядючи, каюсь. А десятник под телегу весь заполз зачем-то. Вместе со щитами своими дубовыми. Колесо проверять полез, что ли? Не знаю, только телега затряслась вся, да завыл кто-то зычно и страшно. Собаку, что ли, прищемило какую? Тут и волы замычали от страха. А и как не замычать, если из-под телеги голоса нечеловеческие слышатся?

— Гайда, вылезай уже, хватит волов пугать. Нам еще в лес идти, к людям. А волам груз еще тащить. Вылезай, Гайда, испачкаешься от натуги. Мы потом это колесо еще раз проверим.

— Ы. Ы. Ы.

Цирк какой-то, а не караван. Всем бы только посмеяться. За что я только деньги плачу этим дармоедам? Это они мне должны платить! А если дело и дальше так пойдет, придется с них брать сразу золотом и вперед. Тогда мне и с караваном ходить не нужно будет. Пусть сами ходят. А я буду дома сидеть. Женюсь. На хорошей девушке. А там и детки пойдут.

«Игра, с-сука».

Собирались недолго: расхватали щиты, напялили брони, у кого что было, шапочки, подшлемники, щитки на локти и колена нацепили, похватали оружие, кому какое привычнее и к лесу.

Федя идет, да пальцем показывает, куда нам идти. А мы идем, куда показывает Федя.

Цирк.

Сзади бард, впереди десятник Гайда с двумя щитами, а остальные по серединке. «Кривой» вдруг замер, руку поднял и за лук сразу. Срезень на тетиву наложил, задержал дыхание и вдруг отпустил. Резко хлопнула тетива по перчатке, в лесу кто-то заорал дурниной. Сразу же крик подхватили и стали орать на разные голоса из разных мест этого леса. А потому мы прикрылись щитами. Себя прикрыли, да «Кривого». А тот старался. Даром, что глаз всего один. Два с половиной колчана выпустил и пару раз, кажется, попал. «Кривой» в двенадцатом легионе службу топтал, потому и дело знает. Что с волами, что с ворами управляться умеет.

Разбежались тати лесные. Крестьяне-разбойнички. Спасибо Феде. Неизвестно как бы все повернулось, если бы не он.

И мы тоже ждать никого не стали. И догонять не захотели. Возницы к волам вернулись, мы сторожить остались, да по лесу бродить, шуметь, поросль молодую ломать. Словно медвежья семья вышла по малину-ягоду.

А вокруг натоптано, шерсть на стволах клочьями, земля изрыта, словно здесь дубы растут, а не елки, да осины. И тишина вокруг, если и не совсем мертвая, то едва живая. Ветер в кронах не шумит, птицы не поют и даже не летают. Вороны каркают, но где-то далеко. Ну и запах нехороший, кислый, стойкий. Плохое место.

Хорошо, что лес здесь редкий, быстрым шагом за день по пять штук таких лесов пройти можно. Так что быстро пробежали сквозь него и снова потянулись холмы, да перелески. А солнце уже покатилось под горку небесную. А до места ночевки еще идти и идти.

— Пошевеливайтесь там. А не то в поле заночуете.

Конечно и так все всё знают, да только напоминать все равно нужно.

«Герои, млять».

— Скажи, Федя, а что такое «бард»?

Глава 3 Всем колхозом

Для того, чтобы не тратить деньги на телепорты между городами, используйте бесплатного варпера (Novice Warper). Его можно найти в каждом основном городе, он телепортирует только нубов. Куда угодно и недорого.

Из прошаренного гайда по Барду.

Второй день караван двигается по бесконечной лесостепи. Давно осталось позади хоть что-то немного похожее на лес. Мелкие, чахлые рощицы все еще встречаются и достаточно регулярно, как и мелкие речушки, и бьющие из-под земли ключи, только называть ключами едва заметные струйки воды, сочащиеся и скапливающиеся в небольших ямках, нельзя. Это мутные ямки с едва сочащейся водой. «Караван», странное слово, пришедшее из Великой Степи и оставшееся в имперском языке, слово для перемещения груза из одной местности в другую. Но я люблю свое дело. Или не люблю. Не знаю.

Великая Степь и Лазурный Ордо. Вот, уж, куда караваны водить трудно, даже при наличии Золотой Пайцзы.

Я — довольно прагматичный человек. И в меру обеспеченный. Поэтому, когда Федя озвучил мне сумму, которая необходима ему, чтобы «оплачивать квартирные счета» и «доступ к тырнету», я мало того, что не удивился, так еще и согласился мгновенно. Триста пятьдесят золотых. Вай-вай-вай. Тот же Гайда получит за проводку каравана всего 7 золотых, его бойцы много меньше, возницы еще меньше. Вся прибыль, которую я думал получить, уложится в триста двадцать, триста тридцать золотых имперских солидов.

С другой стороны, такой источник информации о жизни "там", стоит (по моему скромному мнению) даже большего. Я уже теперь знаю много о жизни за гранью. Пока у меня не очень складывается с «нашей» жизнью. Понимание трудно входит в голову. Но я стараюсь и даже наметил круг задач, которые буду решать по мере возможности.

Многое упирается в деньги, в очень большие, нереальные деньги. Впрочем, обычно всегда так. Весь остаток после денег — это понимание. Нужно учить и учиться, здесь я рассчитываю на нашего барда. Дам ему денег, а он отдаст знания. Точнее, принесет мне их в клювике из-за грани. Сам он совсем не образован, что тоже странно.

Нас создали неучи, «наш мир» дело рук недалеких и не особо умных варваров, что навязали нам своих богов. Мы все, живущие в этом странном мире, всего лишь продукт варварских технологий и благообразной глупости.

Наш Федя тоже не сидит без дела. Отнюдь. «Прокачивается». По мне то, чем он занимался все это время, называется по-другому. Но, как бы там ни было, «два уровня» он «уже поднял». Весь караван внимательно следит за «нашим бардом». Федя выпросил запасной лук у Кривого и старый нож у Гайда, и «качается», занимаясь тотальным отстрелом сусликов, с последующим их свежеванием. Наши собачки его просто «боготворят», бегут к нему охотнее и радостнее, чем к кому бы то ни было, с высунутым языком и преданностью в глазах «наша щедрая хозяина». Потому что все, что остается после «свежевания» достается им, псам собачьим.

есть у меня подозрение, что суслики напоминают нашему Феде белок. А белок Федя по-настоящему не любит. Люто не любит. Самозабвенно. Поэтому сусликам остается только посочувствовать.

Еще, Федя крепко подружился с Гайда. Они даже вместе спят, под одной и той же телегой. У Кривого. Нет, сначала мы все вместе разместились в моем фургоне, но после первой бессонной ночи, я от них решил избавиться.

Это невыносимо сильное сочетание могучего храпа простуженного дракона и тоненького, стайного, комариного свиста суслика оказалось для меня избыточно мощным. Оба совершенно спокойно игнорировали лошадиные дозы нюхательного перца, плевать хотели на вонючие портянки и тычки пальцами под ребро. Я довольно быстро осознал, что однажды могу лишиться товарищей, поэтому решение мое отвердело и стало крепче гранита. Выпнул я их и не стал слушать ни оправданий, ни уверений, ни жалоб. Так они оказались под телегой у Кривого. Там они и храпят все вместе.

Думаю, что то, что на нас хищники не обратили до сих пор никакого внимания, это целиком и полностью их заслуга. Другое дело, что звук проходит во все стороны, караван тоже мучается и страдает. Но плата за спокойствие не так уж и велика. Потерпим.

Иной раз кажется, что хищники зло меньшее, но днем, поразмыслив, понимаешь, что это все же, не так. Хищники опаснее.

А еще эти друзья здорово за это время «спелись», эти наши караванные трубодуры. Что у одного нет ни слуха, ни голоса, что второму медведь все на свете оттоптал, за то полным-полно желания и упрямства. Гайда за восемь месяцев успел разучить пару мелодий и с грехом пополам может их сыграть. Федя энергично осваивает уже известные Гайда композиции, а вместе они разучивают третью. Это нужно видеть, как один кричит на другого во время учебы, а тот, в свою очередь, раз за разом, умудряется переврать три звука из четырех, при этом уверяя, что все сыграл правильно.

Уши вянут в буквальном смысле от этих кошачьих концертов. Но и пользы — много. Дорога длинная, пыльная, пустынная. Волы идут размеренно, но очень неторопливо. Телеги скрипят, солнце припекает, и поневоле впадаешь в дремотное состояние. А вот это уже очень опасно. Поэтому, Федя для каравана очень «правильный» человек. Не дает расслабиться.

— Фе-е-дя-я!

— Че-е-го-о?

— Подь сюды-ы! Я, кажись, сусликов виде-ел! Во-он та-ам оне сидя-ат!

Федя хватает лук со стрелами и подрывается «мочить» сусликов. Крадется, маскируется, ищет.

— Кажись, ошибся я маленько. Прости, Федя, глаза уже не те совсем стали. Чего ты так сусликов-то не любишь?

— Мне для «кача» нужно и собаки голодные, — бурчит обиженный Федя. — А вы играетесь. Нехорошо так.

— Прости. Ты бы сыграл чего, потешил бы душу?!

— Да вы же сами всегда ругаетесь на нас, когда мы репетируем!

— Так не со зла же?! Любя! Сыграй! Так славно продирает, аж слезы ручьем. А я, кажись, простудился мало-мало. Вот и полечусь. Давай, Федь... чего тебе стоит?

— Да ну вас! Потом! Некогда мне. Мне в реал надо.

В реал — это серьезно. Ляжет Федя в телеге и привет. Не-то труп уже, не-то спит бездыханно. Но я нашел точный знак: носом рулады не выводит, значит в «реале», как засвистел наш соловей — спит.

— Не тронь мальца! Я вместо него сыграю тебе сейчас! Так сыграю, что про все свои болезни враз забудешь, губошлеп. За дорогой смотри, Зоркий Глаз!

Это уже Гайда. За друга заступается. Смешные они. Ну, а то, что вместе они - ужасно страшная сила, я уже говорил.

Скоро дневка, дойдем до "родничка" и встанем. Волы поедят, мы перекусим. Чуть отдохнем и в путь. Так и дойдем, если ничего не случится. А случиться может. Степь - рядом.

— Пыль!!!

Помяни не к месту... Успеем до родника или нет?

— Ну-ка, погоняй! Шевелись, ребята, до родника недалеко. Должны успеть.

Пылевое облако смещалось нам навстречу. Небольшое такое облачко, но все равно. Бичи защелкали, волы прибавили. И мы успели круг из телег составить и волов внутрь круга завести, и сами приготовились.

«Не было в жизни печали...».

Орки! Да еще и волчьи наездники. Одеты неплохо, броня в масле и пыли, животные «добрые», незавшивленные. Это уже неплохо. Не беспредельщики, значить. Где там моя пайцза? На грудь ее. На грудь. Перемигнулись мы с Гайда, тот тоже все, что нужно приметил, тихо скомандовал, люди разошлись в стороны, поближе к телегам. И мне пора.

Посмотрели друг на друга издали, поиграли на нервах. Потом всадник отделился от отряда товарищей, ну и я соскочил с телеги по ту сторону воза. Мой караван, мне и ответ держать. Орки, вообще, чтоб там не говорили в Срединных Землях, народ не глупый. Они вполне себе цивилизованные. Укладом живут, конечно, своим. И не сказать, что он плох, просто другой. Ордо от Ордо отличается сильно. Что есть, то есть. Но даже в самой захудалой орде трусливого орка не отыскать. Один испугается и сбежит, десятку клыки повырывают. Жестко, но действенно.

— Кто такие? — с непривычки их речь не особо понятна, но я понимаю.

— Караван из Перма. Едем в Караташ. Вот моя пайцза! — серебряная, выше только золотая, да овечья.

Орк рассматривал ее пристально, но на моей шее, в руки давать ее нельзя. Убьют сразу. Смотрел и в глаза мне. Люто смотрел. Это у них правило такое, свирепость к незнакомцам показывать. Будешь дружелюбием красоваться, свои же, не поймут. Обычай. Наконец, глаза потеплели. Немного. От сердца слегка отлегло. Здесь степь, здесь все может быть. Но, кажется, не в этот раз.

— Ой, Орки! Взаправдашние! Или вы из этих? Как те самые?

— Федор! Гайда! Куда смотришь, пёс?!

— Да я че? Я просто посмотреть. Не видел же никогда. Дяденька Орк, а у вас ожерелье из зубов есть? А маска? А дайте посмотреть, если не жалко. А у вас клыки прячутся или напостоянку так носите? Ну, чего ты дерешься, Гайда? Да, молчу я!

Орочью морду перекосило, шерсть на загривке приподнялась, клыки вылезли. Волк тоже оскалился. И собаки наши — зарычали. И Федя наш — обиженно скривил губенки. Они друг к другу и так-то теперь не равнодушны. Язык я прикусил крепко, морду держу кирпичом.

Блин горелый. Ожерелье с воина можно снять только со смертью. Сравнить воина с шаманом (а маска?) все равно, что плюнуть в чашку, из которой он ест. Шаманов они на виду уважают, но все равно презирают. Все это знают. А уж про клыки — явно лишнее и без того на три смерти Федя наговорил.

— Это наш Бард. Он с духами разговаривает, поэтому...

— Держи его на привязи, купец. Простой воин не должен влезать в разговор Старших. Ты должен соблюдать Обычай. Ты украл Пайцзу! Ты — вор, купец?

— Нет. Я не вор. Говорящий с духами — не воин, а ученик шамана. Прости, не доглядел.

— Кто шаман? Этот щенок — шаман? Вый-ууу! - завыл орк.

Остальные подхватили вой. И стрелы на тетиву наложили.

«Не было в жизни печали...».

— Федя! Быстро бандурину хватай и играй. Как никогда в жизни не играл еще. Гайда, заткнись! Кто, хоть слово ляпнет — удавлю!

— Потерпи, Воин! Все сам увидишь!

Орк опять завыл, да еще и захохотал. У меня в фургоне кувшин Иллийского остался. Теперь уже его участь решена в любом случае. Недолго ждать. Федя залез на воз, взял бандурину, да подбоченился, да как завыл, да как забацал музыку свою сногшибательную.

— Е-еее-ехали-и, да сте-еее — пью.

— В латах, да ору-уу жно.

— Вое-еее-вать колхо-ооо-зом.

— Злую силу-ууу вражью-ууу.

Как я не поседел? Должен был. Молодой же еще, чтоб с седой головой жить. Это та песня, которую они с Гайда разучивали всю дорогу. Третья. Про то, как рыцари и их оруженосцы поехали в Степь, да накостыляли оркам по самое то, как бежали орки с поля боя на четырех лапах. Как с победой возвращались Сраные Рыцари с огромной добычей, да пере*банными бабами орочьими. Так всю песню и проорал, нигде не запнулся.

— Хахаха. Хорошая песня! Хороший у тебя шаман, купец. Смелый! Но совсем глупый. Храбрый шаманка! Чем ты его кормишь? Древесными жуками? Бывай, купец. Может, еще встретимся! Хахаха. Поедешь колхозом, дай знать! Встречу-уууу.

Из какого, прости мама, темного и неприлично мрачного места мы выскочили. И все целые и здоровые. Удивительно. Ну, Федя! Драть тебя буду, как последнюю шкуру с барана. Нет, Гайда драть будет, а потом еще и поменяетесь местами друг с другом, чтоб запомнилось покрепче.

А я, я буду пить Иллийское из тоненькой, расписной пиалы и приговаривать: еще, еще, еще...

Везучий я мужик...

Глава 4 Караташ

Бытует мнение, что Бард — это такой подкласс Пианиста, на самом деле — все немного сложнее, решают все первые скрипки и барабаны.

Из прошаренного гайда по Барду.

А народ вокруг, какой довольный. До самого вечера только и слышал:

«Федька-то наш — Гярой! Шаман, однако! Ох, силен парень. Ох, и силен. А ты видел, как у того волка слюна с морды закапала сначала, так и трава под мордой задымила, а как Федка-то запел, так и пересохло там все? Вот это — сила! Нет, мы бы им накостыляли. Всем колхозом-то. Запросто. Но Федор все равно — Гярой!»

Герой. Точно! Они все такие — без разбору и как на подбор. Наломают дров: надо, не надо — вывози. А винцо неплохое и пиалка красивая. С узорами. Вождь один подарил. Сначала хотел товар забрать себе, а потом передумал. Подарок сделал. Тоже — герой.

К Караташу подъехали через неделю. Добрались без происшествий. Вечером того дня, как мы орков «победили», я накушался Иллийского по самые брови, да и погонял героев по всему каравану. Нет, если бы вины они за собой не знали, тот же Гайда бы не потерпел. А так и он побегал, и я пар спустил. И два дня от этих героев штопанных ни слуху, ни духу не было. Даже не бзинькнуло нигде ни разу. А на третий день стали скрести своими пальцами корявыми по струнам, но тихонько так, осторожненько, несмело. Где герои, а где и песчаные жуки-навозники. Знаешь, что они тут должны быть, чуешь запашок, а видеть не видишь.

Ладно. С кем не бывает. Доехали же. Значит — все хорошо.

Караташ — город большой и красивый. На самой границе со Степью, а зеленый и шумный, потому что имеется свой акведук, свой водозабор, свои водосборники, где целыми днями ослов по кругу гоняют. И стены по всему периметру высокие — частью глинобитные, а частью кирпичные, иногда из дикого камня, иногда из глины. Но кирпич делают крепкий, не солончаковый, глазурированный. Улочки узкие, часто кривые. Дома редко когда сразу фасадом на улицу смотрят, чаще всего дома за высоким забором расположены и от улицы их отделяет дворик небольшой. Во дворе у многих фонтанчики, да виноград, да абрикосовые деревья, да тутовник, да персик, да розы. В общем, кто, во что горазд — тот так и старается, и кому чего милее, тот то и высаживает. Заборы у всех тоже разные, бывает, что и кирпичные, но такое, все же редкость и в основном у богатых жителей. У них же и кованые ворота и решетки на окнах, и дворы большие, а во дворах и колодцы, и разные хозяйственные постройки, и беседки для дневного и вечернего отдохновения выстроены, и склады. Кто и скотину держать умудряется, невзирая на большие налоги за это дело. Но в этом городе содержание скотины дело статусное. Если не сможешь гостей накормить блюдами, приготовленными из парного мяса, тут же во дворе, перед глазами гостей зарезанного барана, то и разговаривать с тобой будут сквозь зубы.

Но я скот не держу. У меня соседи есть, всегда можно купить овцу- другую, если уж сильно понадобиться. Да и взаймы дадут. Династия гильдейская жертвоприношения не требует и уважения не просит. Давно уже все и всем доказала, еще восемь поколений назад. Это моего уважения добиваются и мне почет оказывают. И злит это меня страшно, с учетом игры этой и нарисованности всего этого. Потому что (вполне возможно), все это — легенда, и весь мир — такая легенда, и мы, живущие в этом мире, просто пыль под ногами, дунешь — и нет уже никого.

Федя мне рассказал о Священной Книге своего мира. Так там, так и записано, что Создатель создал тот мир за неделю. Целый мир. И создал его, потому что захотел так. А после создания посмотрел и мир ему, чем-то, понравился. Он его и оставил таким, как создал. А если бы не понравился? И с нашим миром выходит точно так. Пока сюда «игроки» ходят, пока деньги платят, пока им все здесь нравится — мир существует, а как перестанет этот мир им нравиться, и уйдут они — другие миры и другие развлечения искать — сотрут мир, как тряпочкой пыль. И вся недолга.

Поэтому мне никакого золота на этого Федю не жалко. Золото — пыль, а Федя — настоящее «золото».

Земля вокруг города каменистая, бедная, зато есть река, бегущая с далеких вершин. Вон они, сверкают заснеженные и прячутся в дымке. Река наша, единственная в этих местах, широкая и неглубокая, но сильная, стремительная. И холодная. В самом глубоком месте выше плеч человека вода не поднимается, но так просто через реку не перебраться — собьет с ног, приложит об камень и утащит глубоко в степь любого глупого смельчака. Вокруг города разбиты сады и виноградники. По весне, когда все в округе зацветает, кажется, что весь город утопает в кружевной, взбитой пене.

Сейчас, вид, конечно, не такой торжественный. Жарко, пыльно, листва пожухшая. Но город все равно красив и величествен. Высоко в небо стремятся стройные силуэты дозорных башен, зубцы крепостных стен и башен кажутся орнаментом, выбитым в глине на фоне пронзительного, безоблачного неба и сияющего солнца. Облака здесь большая редкость, а дождь явление небывалое. Но это все летом. Поздней осенью льет, не переставая, неделями, а зимой ветра — сильные, сдувающие и путников, и снег, сбивающие с ног и выдувающие тепло из самой плотной и теплой одежды.

Снега зимой обычно мало и всегда очень холодно, а с топливом для печей сложно. Дерева вокруг мало, угля тоже до сих пор не нашли, поэтому топят или кизяком, или горючим сланцем, или древесным углем. Этот — дорог, его привозят издалека. Сланец дешев, но его нужно много, поэтому это тоже дорого.

Город назван так из-за Камня, упавшего с неба в стародавние времена. Черного, размером со взрослого тролля, а те славятся своим ростом и размером. Большой камень, прикосновение к которому дает здоровье и долголетие. Считается, что весь город существует, и будет существовать до тех пор, пока его защищает Камень, ибо послан богами. Охраняют его крепко и увидеть его можно или в День Камня, или, если ты в городе человек не последний. Легендарную Слезу Синего Бога. Проигравшего, но любящего детей своих. Дарующего. В городе все его потихоньку почитают перед домашними алтарями. А на площадях стоят красивые и пустующие Храмы Двенадцати. Так же, как они стояли и стоят во всех городах Империи.

Заходили мы с караваном через главные ворота, но в неудачное время. Перед воротами скопилось множество людей и телег со сланцем. Стоял густой запах и многоголосый ор. Стражники лениво осматривали груз, лениво ругались, лениво принимали тамгу и лениво, никуда не торопясь, пропускали осмотренные телеги и людей. Оставив караван, пристроившийся в конец очереди, я прихватив с собой Гайда и Федю, двинулся к воротам. Как только стража меня заметила, почти сразу, стражники подтянулись, приняли вид строгий, честный и неподкупный, и дело сдвинулось с «мертвой» точки. Телеги со сланцем стали въезжать в город одна за другой, практически без досмотра. Из караулки выскочил заспанный десятник, грозно посмотрел на своих «воинов», еще грознее оглядел людей и телеги, навел порядок, крикнув в пустоту:

— Чего столпились? Разойдись! — и подошел ко мне. Пока меня в городе не было, стражу никто не сменил. Как была она ленивой и жадной, так и осталась.

— С возвращением, магистр! Хорошо ли сходили? В городе все в полном порядке. Шайку Рябого две недели назад...

— Подожди! Потом расскажешь про Рябого. Чего твои орлы так медленно работают? С перепоя, что ли?

— Как можно! Мои орлы не пьют! Это рудничные толпятся здесь, порядок нарушают! Я их сейчас разгоню всех! Эй!

— Тихо, десятник, тихо. Ребят своих поторопи. Что они рудничных успели забыть? Чего их досматривать так?

— Так порядок соблюдать должно, магистр! Как без досмотра?

— А чего ищете? Или на каменоломнях алмазы россыпные нашли, пока меня дома не было?

— Кхм. Шутите? Нет, не нашли.

— Так поторопи бойцов, десятник! Мне что, до вечера здесь толкаться?

— Да, нет! Я сейчас разгоню! Сейчас!

— Десятник! Я войду в город Своей Очередью! Чем дольше я здесь простою, тем больше увижу. Ты же знаешь, я законопослушный гражданин. Как увижу, какой беспорядок, так сразу же в Магистрате про непорядок рассказываю! Магистр Садыркул, так всегда стражу нашего города нахваливает! Он к тебе часто заходит?

— Гхм. Ну, еще раз — с приездом, магистр. Пойду я, прослежу, чтобы ребята не сильно усердствовали. Порядок порядком...

Денег я ему не дал. Обойдется. Пусть Садыркул ему башляет, это — его человек. А я при случае скажу магистрам, как здесь у ворот встречают усталых путников. Остался у ворот, посматривая за стражей, пока мои телеги все не прошли, отвечая на приветствия «рудничных». Их старшины подходили, чтобы поздороваться, не скрывая своей радости от сэкономленных времени и денег. Лишняя пара кружек пива лишней не бывает. Ну, это когда как, и все же.

Наш город давно уже управляется Магистратом, а магистратом управляет Гильдия. Я в Гильдии человек не последний, но таких в Гильдии много. А стража у нашего города одна, поэтому в стражники идут не самые хорошие воины, а самые доверенные. Глупость, но так сложилось. Плевать против ветра не надо.

В общем, добрались мы до дома. Разгрузили товар на моем подворье, возчики тут же получили расчет и разъехались со своими телегами и скотиной. Расчет получил и Гайда. А со своими ребятами пусть рассчитывается сам. Дал пару золотых и Барду. Гайда, как человек холостой, прихватил Барда и еще несколько человек, и они быстро сделали ноги. Дуванов в городе много, думаю, что все они посетить не успеют. Надеюсь. Гайда живет в моем доме, так что — рано или поздно вернутся.

Пока мне готовили мыльню и баню, нашу местную, серную, я выслушал доклад управляющего, да похвалил своих людей. В предгорьях есть месторождение самородной серы, оттуда и везут. А люди мне приятные и у меня проживающие — все верные и надежные. Надеюсь, что в людях я немного разбираюсь и перекупить любого из них достаточно сложно. Надеюсь. Но и приглядываю. Есть у меня пара помощников, про которых мало кто, кроме меня осведомлен. Надеюсь. Чем выше ты сидишь, тем внимательнее нужно относиться к своему окружению.

Мыльня, баня, сильные руки, брадобрей, бассейн, снова мыльня, баня, сильные руки. У человека не так много в жизни возможностей получать удовольствие. Такие моменты редки и драгоценны, если понимаешь жизнь. Еще один караван, который я привел домой. Еще немного денег и много радости. Все живы, все дома. Много ли нужно для счастья?

Глава 5 Бабы, пьянка и дубы

Природная энергичность — очень полезный талант, помогает на сложных лайнах, а также нужен для спама мелодий.

Из прошаренного гайда по Барду.

Разбудили меня далеко за полночь, но задолго до рассвета. Нет, я не жалуюсь. Мне давно уже жаловаться просто некому. Но в эту ночь я надеялся, хотя бы выспаться.

А соратники хотели «нажраться» и «спустить напряжение». Перенапряглись они! Я бы сказал, что они хотели «спустить» и от чего «перенапряглись». И может, скажу, только дух переведу для начала. Пока коляску приготовят, я может быть успею, нормально одеться, успокоиться и чуть-чуть проснуться.

«Садыркул и его выкормыши. Достал, гад».

Соратники тоже хороши, но претензии, в любом случае, проще адресовать недругам. Не себе же?!

Если вы побывали в одной тюрьме, вы уже знаете, как все в этой жизни устроено. Такие вещи хорошо запоминаются. И если ты видел одного стражника, ты видел их всех и каждого. Люди не меняются, просто иногда меняют костюмы и роли. Весь вопрос только в объеме мешка. Объем же зависит от положения в обществе: чем выше твое положение, тем с большим объемом денег приходится расставаться, и это в самом лучшем случае. Пока вопрос можно решить деньгами, это не вопрос, а инвестиция.

«Этот неизвестный бродяга, отзывающийся на странную кличку Фейдиа, на вежливую просьбу уважаемого Исхака вести себя достойно, пришел в необъяснимое состояние сильного озверения и, первым, применил хамские выражения, непристойные слова и грубую физическую силу, нанеся многочисленные, сильные повреждения, уже упомянутому уважаемому Исхаку, выразившееся...».

— Духанщика сюда. И всех свидетелей, сколько успеешь отыскать быстро, тоже сюда. И да — приведи их во вменяемое состояние, хоть в колодце отмачивай, только недолго.

Раздобревший на казенных харчах, дежурный офицер стражи зло и напряженно посмотрел вслед моему человеку, спешно выскочившему из каземата.

— Ну-ну. Что там дальше? — спросил я вежливо, прикрывая ладонью рот.

Раскормленная морда надулась для возмущенного рыка, но сдержалась, покрутила жирной шеей, потерлась об воротник камзола, коротко выдохнула и забубнила себе под нос:

«Когда, выше упомянутые молодые люди, пытаясь защитить честь и достоинство уважаемого Исхака, попытались скрутить этого неизвестного бродягу по кличке Фейдиа и сдать его страже, для заключения под стражу и последующего честного и справедливого суда, печально известный своей несдержанностью и свирепостью во всех духанах нашего славного города, десятник Гайда, вступился за этого бродягу и стал зверски, жестоко избивать молодых людей, загоняя их под столы, и заставляя их выкрикивать всякие непотребства "громко и с выражением“, что причинило неудобства остальных достойным гражданам нашего города, отдыхающем в дуване».

— Так. Понятненько. Сколько?

Гаденько и торжествующе улыбнувшись, как бы предвкушая, расплывшись улыбкой от уха до уха, эта жирная туша скромненько потупила глазки и сладким голоском произнесла:

— Уважаемый магистр, я бы со всем своим удовольствием отпустил бы этих забулдыг без всякого штрафа и суда, но, к моему глубокому сожалению.

На лице стражника проступило жирное, масленое и радостно предвкушающее удовольствие, практически ничем не прикрытое, а никакое не сожаление, хотя бы и притворное:

— Повторюсь, к глубокому моему сожалению, все дела по серьезному увечью достойных и уважаемых жителей нашего города, находятся под контролем отдела безопасности нашего уважаемого магистрата. Вы, как магистр, не можете этого не знать. Поэтому я вынужден передать это дело в суд, а там уж, как он решит, так и будет.

— Ну, правильно. Вы же не... хотя... да, не... вы все еще не капитан городской стражи, верно? Просто дежурный офицер, от которого вообще ничего не зависит, правильно? И по вашим глазам я вижу, что вы, к глубокому своему сожалению, здесь совсем ничего не можете, да и не хотите, да? Что? Я не прав? Магистр Садыркул вам пообещал, что вы станете капитаном? Вай, вай, вы же уже совсем взрослый человек, а верите обещаниям. Вам нужно держаться правильных людей. Хотя бы время от времени. Надеюсь, в известность своего начальника вы уже поставили?

— Что вы себе позволяете, магистр! Я...

— Вы, вы... Знаете, мне казалось, что вы неглупый человек... Но видимо я ошибся. Так как? Может, все же возьмете скромное пожертвование? Нет? Жалко... Ни денег, ни карьеры. Такая печалька. Я вам расскажу, что будет...

— Прошу покинуть мой кабинет. Я не намерен выслушивать от вас беспочвенные оскорбления и странные намеки. Я...

— Значит так. Я, магистр торговли второго ранга, официально заявляю, что провожу расследование злоупотребления своими должностными полномочиями некоторыми офицерами и рядовыми сотрудниками городской стражи. Прошу оказать мне необходимую поддержку и не затруднять ход расследования. Итак, были ли, в связи с имевшим место инцидентом в духане «Горбатая лошадь», подробным образом и в соответствии с уложением о действии городской стражи в общественных местах города, сняты показания с самого духанщика и со сторонних свидетелей инцидента. А также, имеются ли в деле рапорта тех стражников, которые производили арест десятника Гайда, моего друга и помощника по связям с общественностью, остальных лиц, служащих в моей охране и отдыхающих в выше приведенном духане, после тяжелого и длительного путешествия, имеющим место быть, в связи с той торговой деятельностью, что ведет мой Дом на благо нашему городу. Сняты ли показания с тех молодых людей, что спровоцировали драку в вышепоименованном духане. Получено ли свидетельство от лекаря, который осматривал всех! вышепоименованных лиц, участвующих в этой безобразной драке. Установлено ли следствием наличие лиц, заинтересованных в раздувании инцидента. Все ли участники этого безобразия находятся под стражей, а именно: уважаемый Исхак вместе с сопровождающими его молодыми людьми, уважаемый Гайда, вместе с сопровождающими. Установлена ли принадлежность и имена всех участников конфликта. Прошу передать мне рапорта и материала для ознакомления. Немедленно и в полном объеме.

По мере того, как я говорил, лицо этого офицерика медленно наливалось, пока не стало цвета спелой малины. Язык можно вывихнуть на этих мозголомных конструкциях, на этом «канцелярском словопомоле». В середине моего монолога, появился помощник, духанщик и еще несколько лиц — помятых и тоскующих. Я посмотрел на помощника, поднял брови, тот кивнул. Хорошо. К капитану стражи гонец отправлен.

«Прости, "дядя“ Гриня».

Ох, Садыркул, осел ты рогатый. Смотрю, много воли взял, пока меня не было. Совсем края — берега потерял.

— Что можете сказать по факту, уважаемые?

— Вы что себе позволяете? По какому праву!? Я...

— Я попрошу вас не мешать проведению расследования и подумать о должном выполнении своих обязанностей. Итак?

— С возвращением, магистр. Слышал удачно сходили. Рад, что вернулись домой.

Дождавшись моей улыбки и одобрительного кивка, духанщик продолжил:

— Э. Ваш десятник, Гайда и еще там с ним которые, они выпивали, но ничего такого, в меру. Еще, пели они. Громко пели и играли еще. Тоже, громко. А эти, которые с Исхаком, забулдыгой этим вместе сидели, им стали кричать, что им самое место в этом, ну, в отхожем месте которое. А тот, который Федя, им и говорит: скотоложи вы, говорит, и эти, как его, глухожопы вроде бы, так что ли? Похоже да... Ну и подрались они все. Столы, стулья, кувшины и кружки, посуды много побили и друг другу, тоже... А тут стража...

— Так, так, так. Стража. А что, у тебя там постоянно стража ходит?

— Да зачем? У меня всегда все... А если что — так сами же разбираемся, вон ребята подтвердят. Спокойно в моем духане, поэтому я и удивился.

— Так, так, так. Ну, ничего, разберемся. Да, дежурный офицер, разберемся? Ты продолжай, пожалуйста, очень хочется услышать, что делала стража в таком уважаемом месте, как твой духан.

— Да они это. Кинулись сразу ваших людей бить. Кричали, что это разбойники и бродяги...

— А, что там с Исхаком? Что за люди с ним были?

— Так я не знаю, темно там было. И потом все мелькало, я и не разглядел.

Закрутил носом, заюлил. Знает кто, знает. Сейчас я тебе помогу, друг сердешный, вспомнить.

— Значит, ты к себе в духан стал пускать всякую шваль неизвестную? Что на такое люди скажут? А ведь они скажут... завтра уже скажут... ай-яй-яй, скажут... нехорошо...

— А что они скажут? Ничего они не скажут. Я так, мельком-то, видел тех неизвестных. Они у уважаемого Садыркула в лавке, что на площади камня работают. А кто они, да откуда... не мое это дело.

— Верно. Не твое. И так — вы, да-да, вы, не оглядывайтесь, вы подтверждаете слова духанщика? Все было именно так, как он рассказал?

— Да. Да, это... Конечно. А как же. Так все... — я кивнул помощнику, он вышел за дверь. И тут же вошел «дядя» Гриня. Я глянул на эту маслянистую сволочь, вытянувшуюся и побледневшую, сверкающую злыми, мелкими глазками. Подскочил как, ух. Не ожидал, да? А «дядя» Гриня в своем репертуаре?

— Что здесь происходит? Почему мне приходится все за вас делать? Все у меня пойдете «нижние ряды» патрулировать. Я вам покажу, как меня среди ночи их постели вытаскивать.

— Здравствуй, «дядь» Гринь. Чего злой такой?

— Фу. И ты здесь. Так хорошо было, пока тебя не было, «племянничек». Опять с Садыркулом писькой меришься? Магистры срамные. Ведь только — только в город вернулся и уже...

Помощник притащил изрядно помятых стражников. Нос расквашенный, фингал под глазом, рука на привязи. «Дядя» Гриня посмотрел на меня и спросил:

— Так. Так. Это кто?

— Стражники, которые патрулировали около «Горбатой лошади» и очень оперативно пришли на помощь «уважаемому» Исхаку и неведомым молодым людям из лавки Садыркула, что на площади Камня. И как мы все видим — победили людей Гайды. Числом и еще раз числом. А вот там, — я указал на дежурного, там сидит и потеет, твой подчиненный и дежурный, который покрывает это беззаконие и вымогает у меня взятку в особо крупном размере.

— Я...

— ... Ты!.. «Дядь» Гринь. Отпусти моих ребят, вызови нормального своего офицера, арестуй, пожалуйста, этих ослов и их жирного мулоовна. Ведь нарушают закон, превышают свои полномочия, мне, магистру грубят...

«Дядька» поморщился, как от зубной боли:

— Катись отсюда, магистер, хе... У себя в Магистрате языком своим молоть будешь. А здесь — нечего, сам как-нибудь, разберусь. И людей своих забирай, чтоб духу их не было. Только ведь приехал, как знал — спать еще с вечера лег, думаю, все равно же поднимут, раз племяшек мой в город вернулся, как знал. Иди с глаз моих...

Я уже говорил, что меня в городе уважают?

Глава 6 зачем пруду карась?

В то время, как кто-то точит клинки и зубы, бард настраивает свою арфу и разучивает новые мелодии. Многие в этом мире даже не догадываются о том, что может натворить музыка...

Из прошаренного гайда по Барду.

— Скажи мне, Гайда, какого высоколобого хургуза вы делали в «Хромой лошади»?

Я знаю, что над страдающими издеваться не принято, но мне важно понимать, что за люди у меня работают. Гайда пока работает на меня:

— Ты забыл, что этот духан с бабсараем принадлежит с потрохами третьему магистру Илиму? Что любое твое слово станет ему известно уже на следующий день? Ты не в курсе, насколько плохо сказывается на делах лишнее знание не у того человека?

— Я... думал, что просто посидим с Фейдей. Там музыканты хорошие бывают и девчонки нормальные танцуют. Думал, послушаем, посмотрим. Думал, просто показать думал. А тут эти...ну и... не хотел...

— Музыканты. Художники. Бабы. Ну-ну. Молодое вино из глубоких подвалов. Томный вздох при Луне. Переливы бандуры. До утра не смолкали ни речи, ни стоны... Как там дальше, Гайда? Ты что там — заснул?

Десятник сидел, уставившись в пол, печальный и поникший. И молчал. Только сопел. Так жалостливо. Так выразительно. Ага.

— Ну, хорошо. Кудри и струи. Это мне понятно. А почему ты дал себя стражникам в тюрьму забрать?

— Так получилось, ну. Они внезапно напали, со спины... Мы не ожидали, что...

— Ах, не ожидали! Какие негодяи! Ах, какие негодяи эти стражники! Так бесчестно себя повели, неблагородно! Нет, чтобы ножку отставить, ручку упереть в бочок, нет, чтобы сказать возвышенно и длинно. Как в балладах! Со спины, неожиданно, да?.. Негодяи! Определенно!

— Ну, да, виноват. Расслабился я. Не подумал. И вообще... Фейдя и ребята не причем. Это я все — промашку дал.

— Ну, хоть так. Я тоже виноват. Не подумал, что в первый же день... Ааа, чего там теперь. Где Федор?

— Хмм. В реале, что ли, не знаю. Сказал, что пойдет в реал, а то здесь очень сильно голова у него болит. А он не любит, когда сильно голова болит. Ну, сказал он так, а так — я же не знаю. Я б и сам не отказался от «реала».

— Да-а. Работнички. Ни за себя постоять, ни за себя ответить. Один сидит здесь, помятый, светит светильником своим и мямлит про неожиданность. Второй линяет при первой же возможности. Понаделали дел. Иди. Похмелись. Только — Гайда, блин! Не пей! Больше! Раз не умеешь! Понял?

С утра отправил занести двадцать золотых «дяде». Он мне не родственник, а просто друг отца, помогает по старой памяти. Но дружба дружбой... а деньги заноси. Друзей после смерти отца осталось на удивление много. И к одному из них я сейчас и собираюсь. К магу и волшебнику, и совсем немного факиру. Очень хочется понять, откуда у меня две памяти. Заодно и про городские дела он мне многое расскажет. Может быть. А то неуютно мне как-то в родном городе отчего-то. Отвык, что ли? Не знаю. Хотел с собой и Федю взять. Но теперь он не скоро «вернется». Любитель музыки и не дурак выпить из реала не выходит.

Нет. Все же дома — хорошо. Спокойно. Нескучно.

Ехали мы быстро, добирались правда долго. Жил «дядя» за городом, в красивом месте, в окружении великолепного сада. Во дворе фонтаны и статуи, дорожки, газоны, беседки, пруд, заросший чудными растениями и населенный расчудесными рыбками. «Дядя» в потертом, стареньком халате встретил с распростертыми объятиями и как родного. Крепко обнимал, сильно похлопывал, много улыбался и как обычно преувеличенно радостно тараторил. Говорил, тоже — и много, и быстро. Он всегда так.

— Посвежел. Похорошел. Постройнел. Ну-тко, повернись вокруг. Хорош. Видят боги, хорош, стервец. Что вчера не заехал? Знаю, знаю, все знаю. Но — все равно — мог бы и проведать старого, больного человека, и людишек своих из зиндана вытащить. Да и посидели бы, ничего страшного с ними бы не случилось, только на пользу бы пошло.

— Дядя, имей совесть. На тебе пахать можно от зари до зари, распахивая твои чудесные сады и сажая на их место виноградники. Если бы у меня было такое здоровье, как у тебя, я бы, вон те горы, веришь, свернул бы давно, чтобы вид не загораживали. А ты уже который год собираешься, да все никак не соберешься.

— Ха. Уел старика. Ну-тко, пойдем к пруду, рыбок покормишь, да расскажешь про страны дальние, да дела коммерческие. Да и про Федю, про барда своего, расскажешь в подробностях. А про Гайда — не нужно. Сердит я на него. Надеюсь, его ты с собой не стал брать? А то, у меня пара опытов запланирована на сегодня, мне б такой помощничек не помешал. Давно я магией превращений не занимался, так и навыки растерять можно.

Рыба у «дяди» вся была зажравшейся, и шевелила плавниками вяло, как бы через силу, и глазами лупала замедленно, а рот не закрывала совсем. Так они и плавали, не обращая внимания на кусочки белой булки и сушенных насекомых. Оно и неудивительно.

Мы плавно переместились от пруда в беседку, из беседки в сад, из сада снова в беседку. И все это время я разминал язык. Рассказал все. Все, что помнил и все, про что думать забыл. Я рассказывал и рассказывал, а «дядя» пил вино, покачивал головой и время от времени цокал языком. Иногда возмущенно, иногда задумчиво, а чаще всего просто потому, что ему так хотелось.

Мне тоже хотелось, но вина.

И я тоже не отказался бы от печенья.

На вид — очень даже неплохое.

Но, увы, рот был все время занят разговором. А «дядя» был весьма невежлив и почему-то задумчив. Потом пришел черед рассказывать «дяде», но вино и печенье к тому моменту кончилось. Остался только ранний виноград, который я и стал отщипывать по ягодке. Виноград был кислым, и судя по «дядиной» улыбке, хорошо, что не горьким.

В приятной беседе время бежит незаметно.

— Что ты знаешь об игре и об игроках? — спросил я у «доброго дядюшки» с трудом объев виноградную кисточку.

Дядя нахмурился, задумался, помолчал, а потом все же высказался:

— Появились среди нас бессмертные. Боги нас не оставили, отправили к нам засланцев своих, а чтобы их не обижали неразумные, обеспечили им бессмертие. Богов — много. Все разные и все, как один в Игре. А играют они не в салочки, нет. Боги выбрали для игрищ своих кровавых весь наш мир и нас. Правила нам не известны, но это и не важно. Важно, что теперь в нашем мире полным полно бессмертных игроков и осталось еще много смертных дурачков. Развлекаются они там, суки такие. Что? Уже встречался?

— Да попадались. Опять же — Федя...

— Про Федю знаю. Умный ты, племянничек, а дурак. Куда ты лезешь? В этой песочнице такие детки играют, что им тебя прихлопнуть, все равно, что мне рыбок завести. Только пальцами щелкнуть. Куда, повторю для упрямых, твердых и тупых, ты лезешь?

Я просто пожал плечами. Не говорить же, что лезу — сюда. И так понятно.

— У меня появилась вторая память, и это не моя память. И я хочу понять, что и как делать, и как мне дальше жить. Нужно найти средства, чтобы...

— Помолчи. Средства. Ты знаешь, что такое наш мир? И кто ты такой, да и я — есть? О, по глазам все вижу. Знаешь. Вот и молчи. С тобой все просто. Взяли из другого мира реально живущего, скопировали всю его жизнь и вставили в твою голову. Это не сложно. Я тоже так умею. Раз и все. И что дает тебе это знание? Ничего. Ничего не поменялось. Ты, как был сыном моего друга, так и остался. Как был игрушкой богов, так и остался игрушкой богов. Как был функцией системы, так и остался ею. И не дай тебе боги влезать во все это. Сейчас ты — небылица, а чуть что и останется от тебя только пыль. Все про тебя забудут навсегда, как и не было тебя никогда, понял?

— Понял. Но ведь, что-то же, нужно де...

— Ничего не нужно. Живи, как жил. Женись, наконец.

— Но, дядя...

— Нет.

— Хорошо — нет, но — дядя...

— Тьфу. Ладно. Помогу я тебе вспомнить про ту жизнь. И о большем не проси. Дай сюда свою голову...

Очнулся я и ничего особенного в себе не почувствовал. И так, и так покрутил головой и мыслями покрутил, и — ничего. Ничего не получилось, что ли?

— Да получилось все, — чувствовалось, что старик устал и сильно раздражен, — замедлитель я поставил, чтобы ты с ума своего упрямого не спятил раньше времени. Постепенно все вспомнишь. Только, постарайся сначала все-таки думать. А лучше — оставь все, как есть. Но чувствую, что не оставишь...

Старик пожевал раздраженно губами, посмотрел мне в глаза и как-то потерянно произнес:

— Ты же, как сын мне...

— Я знаю. Скажи, а ты маму очень любил?

— Не твое это дело. Но — да, любил. И сейчас еще люблю. И буду, если ты дел не натворишь. Иди уже с глаз моих долой. И не забывай про то, что я тебе сказал. И... приезжай, почаще... И... Гайда своего захвати в следующий раз. Все же магию превращений тренировать нужно, а он — очень подходящий объект для исследований. Типичный дурачок, на нем методу и откатаю.

— Спасибо тебе.

— Да иди ты уже... к Феде...

И я послушался, ушел.

Глава 7 Рулетка

Природная хитрость и разум увеличивают основные статы, что именно из этого оставить решать вам, но я предпочитаю разум...

Из прошаренного гайда по Барду.

Утро можно назвать как угодно. Раскрасить небо не трудно, трудно не размазать краску по себе, не забрызгать все вокруг, не смешать непередаваемый нормальными словами цвет в болотный оттенок тины и ряски. Вечер, проведенный в кабаке, способен обеспечить будущее и сегодняшние продажи лучше, чем неделя проведенная у прилавка. Правда, и здесь нужно соблюдать умеренность и пить расчетливо, и говорить не все, что в голову приходит.

Весь вечер шебуршилось прошлое в моей голове. Перемешивалось, укладывалось, варилось. Растягивалось. Из ниоткуда в никуда. Чем сильнее становилось опьянение, тем чаще начинало казаться, что все понятно: в жизни, в поступках, в самоочевидности решений. Хорошо, что «легкое» молодое вино оказалось действительно «легким» и терпким. Много не выпьешь и себя потеряешь не сразу. По крайней мере, не быстро, есть время на оценку и переоценку уже оцененного.

Продать удалось все, что хотел. Весь караванный груз и немного дороже, чем думал. Можно снова уходить по дороге с попутным грузом. Снова встречать рассветы и провожать закаты. Если бы мне это не нравилось, я бы сидел дома... Что? Некому караваны водить? У меня их полтора десятка...

Засиделись мы, конечно. Расслабились. Место хорошее, уважаемое, хорошо всем известное, элитарное. Нет, без мишуры и позолоты, без нарочитого «богатого» убранства, без крикливой сутолоки и навязчивой музыки. Тихое, спокойное, респектабельное. Да, музыканты есть и танцовщицы есть. Но музыканты играют, а не зарабатывают, женщины танцуют, привлекают внимание к танцу, а не к себе. Незаметное обслуживание, когда оно незаметно, это дорого, но оно стоит того.

Были здесь и специальные столы для игры в кости, в карты, во что угодно. И я играл, и выиграл довольно много. Играл, потому что хотел играть, и хотел выиграть у других людей. Позволил себе. Дело-то не в деньгах, а в азарте.

Поймите правильно, когда есть возможность исполнить любое, подчеркиваю, любое желание не задумываясь и не напрягаясь, начинаешь ценить истинное. Конечно, с неба луны не получишь, как ни прыгай. Ни первой, ни второй, ни третьей. Все остальное — доступно. Но берешь, только то, что действительно нужно, необходимо, истинно. Или не можешь преодолеть в себе воспаленные крайности, неважно какие, и тебя затягивает, поглощает и уничтожает твоя слабость. Так рождаются монстры, не ведающие ни жалости, ни предела, люди потерявшие себя и Бога в душе.

А что в жизни настоящее? Родители, дети, любимый человек, друзья, знакомые и знакомые знакомых? Чтобы остаться человеком нужно немногое, но за это немногое следует держаться из всех сил.

На выходе из этого заведения меня попытались убить...

Незатейливо, с трех сторон прилетели три артефактных болта. Один достался моему охраннику, троюродному брату, и убил его. Попал прямо в сердце. Два достались мне. Один болт остановил амулет, другой немного отклонил, а на третий его сил бы точно не хватило.

Стреляли с небольшим интервалом по времени, поэтому брат успел перехватить мою смерть и сделать ее своей. И теперь я ему должен жизнь, которую буду отдавать его семье, его сыну и его жене, если успею. Потому что остался жив и принял долг. Поиски убийц ничего не дали, кроме куска ткани и смутного описания, полученных от тех любопытных, которые хоть что-то видели. В любом городе много разных, странных людей, которые не спят по ночам и непонятно чем занимаются всю жизнь.

Нет ничего тайного, чтобы не стало рано или поздно явным. Слепок ауры удалось получить и раздать по надежным людям, вместе с описанием. Все три болта я отправил «дяде». И если что-то можно будет по ним узнать, «дядя» это сделает.

Я говорю об этом спокойно. Это сложно, но именно так и необходимо. Нельзя выплескивать наружу, нужно пережечь внутри. Найти и покарать. И не только исполнителей, и не столько их. Ошибаться, давать волю эмоциям нельзя. Мы не были с братом близки, у меня даже с Кривым больше общего, но его смерть я принял очень близко к сердцу. Так бывает.

Я вернулся домой и лег спать. Потому что в обед объеду всех, чтобы посмотреть в глаза. Люди соберут все необходимые сведения. А после — ... . поэтому я буду спать, есть, пить. И принимать решения, даже если они будут мне не выгодны или не возможны. Особенно, если невозможны.

- Здравствуйте. Здравствуйте, проходите, пожалуйста. Сюда, присаживайтесь. И так: вы подписали свое согласие на участие в экспериментах по оцифровке сознания. Заполнили анкеты, автобиографию. В ней вы указали все необходимое. Но кое-что все-таки скрыли. Нам удалось установить, что в последнее время вы много играли в азартные игры. И много проиграли. Это так?-

— Так.

— Почему вы не зафиксировали этот факт своей жизни в предоставленной нам автобиографии?

— Я не думал, что это необходимо. В конце концов — этом мое личное дело, которое не касается эксперимента, задуманного вами. Разве нет?

— Нет. Это — важно. И так: как давно вы играете? Как — успешно или не успешно. Почему это для вас так важно?

— Несколько лет. Я разработал систему, по которой могу с большей степенью достоверности высчитывать шансы на успешность того или иного события, например, выпадения определенного числа.

— Можно ознакомиться с этой вашей системой?

— Нет.

— И все же. Попробуйте более подробно об этом сейчас рассказать.

— Моя система базируется на нескольких теориях: теории вероятности, теории торсионных полей, теории успешного множества и некоторых других. Там, очень много математики и, разработанная мной, уникальная методика сведения. Это все, что я могу вам рассказать.

— Если, как вы говорите, ваша методика настолько совершенна, почему состояние вашего счета это не подтверждает? Вы — Игрок?

— Нет. Не знаю. Может быть. Ошибки, связанны были не с математикой, а с игровыми махинациями, с подтасовками, с нарушением закона об игровых заведениях. Поэтому пришлось потратить много времени на доработку, ввести еще несколько расчетов вероятности событий, уже не игрового плана. Рассчитать, проверить. Все это потребовало времени и денег. Но результат, я уверен, уже есть. Теперь.

— То есть, вы утверждаете, что не имеете болезненной склонности и игровой зависимости. Что — то, что вы последнее время играете — это результат вашей научной деятельности. Я вас правильно понял?

— Да.

— Ну, что же. Это даже интересно. Скорее всего, мы допустим вас до участия в эксперименте. Вы будете извещены о нашем решении в самое ближайшее время. А пока — всего доброго. Спасибо за интервью.

А ведь я вчера играл всего в третий раз. И что-то не припомню, чтобы меня раньше так это увлекало или чтобы так «успешно». Надеюсь, что все же смогу управлять всем этим в своей голове. Хотелось бы. Мне только безумного игрока там и не хватало.

Поездка ничего не дала. Все выразили свое соболезнование, все умело держали лицо, все ничего не сказали. Всю дорогу у меня перед глазами стоял покрытый сукном игровой стол и выражение лиц людей, которые столпились вокруг него. Особенно одно. Постоянно всплывало в разные игровые моменты. Поэтому, я когда вернулся, не выдержал и потребовал бумагу и карандаши. Три часа я рисовал всех по памяти, а потом еще четыре часа показывал эти свои рисунки разным людям, которых привозили ко мне. Потом выслушивал все то, что успели узнать другие люди.

Та вот, больше всего вчера проиграл один человек. Он же ушел из заведения раньше остальных. Его же видели, примерно в это время в другом заведении в окружении еще нескольких людей, которые сначала вроде не собирались никуда уходить, а потом быстро собрались и ушли. Куда — установить не удалось. Я попросил отыскать этого человека и привести его ко мне. Захотелось мне задать ему несколько вопросов.

Поел, попил, а потом, как последний писец в управе, не разгибаясь, лист за листом стал записывать цифры и буквы, графики и таблицы, схемы и пояснения. Перевел кучу драгоценной бумаги. Сразу, как закончил, перечитал все, что написал. И ничего не понял. Совсем.

А ведь Торговую Императорскую Академию я закончил в числе лучших и думал, что в математических расчетах кое-что понимаю. Собрал все это в амбарную книгу и положил в одно секретное место. Пусть отлежится. Трудно чувствовать себя тупым и недалеким, но факты. Факты...

Легче не стало, стало только хуже.

Федя с Гайдой отправились вместе с телом моего брата. Я пока не могу. Пока на мне его кровь, я не могу показаться родственникам.

И без перерыва: незнакомые места, непонятные обстоятельства и сплошным потоком люди, чувства, эмоции. Кусочки чужой жизни, кусочки моей жизни, непонятные кусочки. Все это смешивается и перемалывается. И это — сложно. Даже объяснить.

К глубокому вечеру стало понятно, кто те люди, которых мы ищем. Из города они благополучно выбрались и усвистали в неизвестном направлении. Нашли продавца, продавшего свитки телепортации. Нашли продавца артефактных болтов. Нашли тех, кто их видел, разговаривал.

Игроки. Все четверо и еще двое вместе с ними. И я отдал все деньги, которые вчера выиграл в кости и еще столько же, только в качестве аванса. Они мне все нужны живые и здоровые. Я бы дал в несколько раз больше, но брата уже не вернуть. Зато в моей власти сделать пребывание в игре для кое-кого интересным и незабываемым. И я это сделаю.

Глава 8

У Барда есть неприятная особенность — после использования любого мотива он останавливается для воспроизведения анимации.

Из прошаренного гайда по Барду.

Вернулся Федя смурной. Насупленный. Гайда был просто злой и мрачный. На то она и жизнь. Не всегда все весело. У меня в голове кавардак, на сердце пусто и тоскливо. Да и весь мой дом погрузился в темноту, все говорят в полголоса или совсем тихо, передвигаются быстро и незаметно. Кажется, что дом вымер, настолько в нем тихо. Так, словно в доме не отпетый покойник или тяжело больной человек.

Наверное, человек выделяет из себя что-то незаметное, невидимое, что ощутить могут только особо чувствительные люди. Если же много людей страдает, то любой посетивший такой дом начинает страдать, как бы настраивается на страдание. Есть дома, где люди счастливы. Приходишь в такой дом, и на лице невольно проступает улыбка, невольно становится радостно на душе, легко и беззаботно. И это странно. Бывал я в одном доме, в котором и улыбки, и еда вкусная, и люди хорошие, и разговор теплый и приятный, а выходишь от этих людей и такое ощущение, что из каменоломни выбрался на свежий воздух, чуть ли не неделю добывая сланец, не жалея себя.

И я все понимаю, но сил, просто, ни на что нет никаких. Целыми днями в дреме вязкой, засасывающей, с дурной головой и пустым сердцем. Встанешь, походишь туда-сюда, поешь что-то безвкусное и снова в дрему. Еще раз встанешь, выслушаешь новости, отдашь распоряжения, еще что-то сделаешь и снова в дрему.

Но, постепенно, все стало налаживаться. Однажды, утром, встал и услышал пение птиц. Они каждый день поют, эти птицы, а тут услышал. И как заливаются, щелкают и свистят. И так на душе стало легко отчего-то. Как — будто в комнату ветерок свежий принес горечь степных трав, этот чудный и терпкий запах свободы, бескрайнего простора из бескрайнего мира. Тело само стало разминать застоявшиеся, спутанные мысли и вялые мышцы, и потянувшись — сладко, с удовольствием, захотелось разбить тишину и муку этого сарая, по ошибке именуемого домом. И, нарочито громко топоча по лестнице, я сбежал во двор и стал мыться чуть теплой водой, шумно отфыркиваясь и посмеиваясь. Крикнул, чтоб принесли полотенце, крикнул, чтоб поторапливались, крикнул, чтоб веселее двигались «сонные мухи».

И краски вернулись. Тут же принесли полотенца, и стали выглядывать одуревшие от сна лица обитателей из своих комнатенок, зевать и растирать глаза. Постепенно в доме стало шумно и «привычно неторопливо суетно», люди проснулись и занялись своими делами.

" - Бэ... Бя... Бэ-бэ... Су... Долбо... пи... хитрожопые. Нах...

— Чего ты, Синяк, разорался?

— Нах... Су... Бэ... Пох... мороз, Нах... , вообще, нах...? И Ху... делать?

— Ты нормально сказать можешь?

— Пошел нах..., Гоблин. Я тебе нормально говорю: эти Су... прислали ответ на жалобу, Бэ... Подробный, Бя... Су...

— И что?

— Ху.. в очко! Них...ничего! Су... Долбо... Пи...

— Задрал уже, Синяк. Говори нормально!

— Не зли меня, Гоблин! Из-за тебя все! Нах... ты его трогал? Нах, ваще? Кретин, Бя... Щас бы жили — не тужили. Нах? Ну, Нах? Них... они делать не будут. И Не Собираются, Су... И Ху...? Че молчишь, Бя..?

— А как аргументируют отказ?

— «Все в пределах игровой ситуации». Нет, ты понял? Пока у этого Пи... есть деньги, нас будут гнобить всюду. Понял? Это тебе не Ху... в стакане мочить! Это полный Пи...!

— А как насчет анонимности? Это же нарушение наших прав!

— Долбо.. ты. Какая Нах... анонимность? На нас деньги делают! За нас, Нах.., дают оху... бабло! За живых, Су...! Это Пи.., Гоблин! Полный и окончательный.

— И че теперь делать?

— Хха... Ххха....кха, кха. Воду сливать, Гобля, воду. Пи... прокачке. Все заново. Индюк Хе... Лично я удаляюсь, потому что живым попадать в руки этого Пи... неохота. В игру даже на пять минут зайти нельзя. Сразу хлопнут и Самое меньшее — Жо... порвут до основания. А мне такой опыт Нах... не нужен. И это — ты нам всем должен, понял? И до Ху... очень до Ху...

— Вы тоже тогда вписались. Поэтому — идите лесом. Ни Ху... я вам не должен! Отъя...

— Смотри! Сам напросился! Пи... тебе! Не отмажешься! Су... Все отдашь. Лучше сам жо.. наканифоль, Пи...«.

Я не знаю, почему люди ведут себя по-скотски. Что происходит с людьми? Отчего, вполне обычные, нормальные люди, вдруг, становятся безмозглыми и бесчувственными? Раньше я думал, что у людей есть внешнее и внутреннее, поэтому, снаружи человек может быть и нормальный, а внутри скотина. Нет — все не так просто, бывает, что внешнее и внутреннее одинаково нормальное, но вдруг... Опять этот «вдруг». И дело не в возрасте или в образовании, не в деньгах или одиночестве. В чем-то другом.

И никогда заранее не угадать, когда с человека слетит человеческое и останется что-то нечеловеческое по своей природе и, как правило, мерзкое. Из куколки редко когда появляется бабочка. Так что — аналогии неуместны. Просто, человек в какой-то момент перестает быть. И тварь еще может долгое время жить и может даже казаться вполне нормальным человеком. А обратные превращения редки и, наверное, невозможны. По крайней мере, я такого не встречал.

Людей, у которых есть деньки и положение, много меньше людей, у которых всего этого недостаток. Они все известны друг другу. И если в обычное время отношение друг к другу определяется обстоятельствами: родством, знакомством, степенью пересечения интересов, личностными качествами, то в другое время все как-то быстро объединяются.

Сегодня напали на тебя, а завтра могут напасть и на кого-то другого. Более того, если окажется, что богатого человека легко сделать бедным и несчастным, количество людей, которые готовы «попробовать» увеличивается очень быстро. И отбиваться от любителей «легкой» наживы становится весьма проблематично. Поэтому, все значимые люди очень быстро отреагировали на мою просьбу и потребность. Как только стало ясно «кто».

Все, от кого хоть что-то зависело, приняли свои меры. Могли и позлорадствовать и посмеяться. Я даже знаю кто наверняка так и сделал. Но денег, средств и людей никто не пожалел. Солидных банков не так много, а в кармане много не унесешь. Поймать, пока, никого не поймали. И может быть, не поймают, но...

Подобные схемы давным-давно наработаны. Для многих богатых людей это и есть жизнь. Игра и смысл. Довести своего недруга до ничтожества. Забрать у него деньги, власть, силу. Заставить просить. Такая загонная охота не имеет сроков. Чем дольше тянется, тем больше удовольствие.

Здесь много нюансов. Например, если бы убили меня, то моему приемнику пришлось бы уступать многое из активов, чтобы получить помощь. Если бы он захотел отомстить за меня. А мог и не захотеть. Сделать вид. Ладно.

Народ, хоть и оживился, но до нормального — еще очень далеко. Люди невольно примеряют, а примерив, задумываются, а задумавшись, получают ответы. И приятного в таком времяпрепровождении немного. Тут я заметил насупленного Федю.

— Федя. Иди сюда. — Федя подходил настороженный и хмурый, подходил медленно, задумчиво.

— Федя, я за что, тебе деньги плачу?

— ..?

— Мыши, Федя, мыши. Два мешка с отборным зерном погрызли, еще три попортили. Ну, куда это годится? — народ явным образом замедлился, у всех появилось дело во дворе, где мы с бардом беседуем. Всем интересно, причем здесь Федя.

— И что? — детское недоумение Феди, как раз то, что нужно.

— Так, Феденька, пока ты на своей бандурине играл, мыши зерно не портили.

— Это почему это?

— Потому, Федя, что когда ты играешь, все коты и кошки из нашего квартала и из некоторых соседних приходят к нам, чтобы посмотреть, что это здесь происходит. И мыши знают, что грызть зерно в нашем подвале себе дороже, и разбегаются по соседним подвалам. — Народ по двору стал расползаться и кашлять. Простыли все, ага. Странным образом, придушенные смешки и красные лица, расползались по всему дому. А Федя — недоумевал. Никак не мог понять, что ему делать. То ли сыграть что-то немедленно, то ли немного позже. Да и причем здесь его игра, если это мыши все. И кошки. И коты.

— Тебе задание будет такое, Федя. С сегодняшнего вечера, не меньше четырех мелодий возле амбара и две в подвале дома. И чтоб без напоминаний, Федя. Пришел, отыграл программу и все. Договорились?

— Хорошо, только... А почему возле амбара? — люди плакали. То там, то в глубине дома слышны были рыдания и всхлипы человеческие.

«Прости меня, Федор. Так нужно. Для дела нужно».

— Потому, Федя, что возле амбара тебя будет хорошо всем слышно. А уж в подвале и подавно. Понял? — Федя кивнул и задумался. Ну, то дело хорошее.

— А где Гайда? Гай-да-а! Иди сюда-а! А, вот ты где. — Гайда подходил такой же хмурый и ершистый. И глаза у него были тоскливые и измученные.

— Значит так, Гайда, сейчас поедешь к дядьке Абдыхану, заберешь арбалеты и болты. Возьми денег, заплатишь за амулеты. Все, которые есть готовые, заберешь и раздашь людям. Кому не хватит — пусть дома сидят. Потом, возьмешь Федю и еще ребят, сколько посчитаешь нужным, и к лавке Садыркула, что на площади, пойдете. И чтоб с сегодняшнего дня, каждый день чтоб, у этой лавки было веселье и представление. Найми акробатов, музыкантов, бардов, фокусников. Любых нанимай. Лысых и страшных, молодых и старых, любых. Поищи учителей для Феди. Чтоб через неделю, он мог своей музыкой чудеса делать былью. Чтоб мыши в городе нашем плакали, но слушали его музыку, чтоб все коты ему подпевали возле этой лавки. Устройте людям праздник, понял, Гайда? — Гайда проникся, посерьезнел, впечатлился, потому и кивнул деловито и четко. Да, так уже лучше.

— Вот и чудно. Да. И, Гайда. Если Абдыхан попросит тебя помочь ему чем-нибудь, ну, там, в эксперименте поучаствовать, подержать что-то. Ты, уж, сделай одолжение, помоги старику, подержи. Старенький он стал совсем, многих уже и не узнает, а тебя помнит. Та, уж, не подведи меня. Хорошо? — Гайда еще раз кивнул, но в глазах мелькнула опаска.

Я его понимаю. Дядька как-то пошутил над ним. На его глазах «превратил» красивую, стройную и невысокую девушку в большую желтую жабу. И не уверен я, что «пошутил», потому что глаза у жабы были один в один такие же, как у девушки. И квакала она очень жалобно, как-будто просила и умоляла превратить обратно. Гайда тогда здорово пробрало. Да и меня тоже. Потом он снова показал нам девушку. Она была такая же красивая, как и раньше, но немного слизи и желтизны на обнаженных предплечьях, здорово портили впечатление от ее красоты. Эти стареющие волшебники, вообще, такие непредсказуемые и опасные. Поэтому, я дождался, пока до Гайда дойдет весь ужас моей просьбы и сказал:

— Хотя. Нет, Гайда. Не помогай ему пока. Дел много. Так и скажи дядьке, что я просил не задерживаться. В другой раз, скажи. Хорошо, Гайда? Скажешь? — Гайда радостно закивал. Куда что делось. Как мало человеку нужно для счастья. Как много.

— Ты чего такой?

— Федя-я...Кха...

— Чего «Федя-я»?

— Мы-ым-мы-шей...

— Ну-ка, дыхни, зараза такая!

— Не пил я! Просто Федя-я... мы-мышей... ловить, ик...

— Чего?

— Говорю, Федя-я...

— Чего «Федя-я»? Ты можешь сказать, наконец!?

— Ловить будет! У лавки Садыркула!

— Что? И Кого?

— Так я же и говорю: Федя-я — у лавки Садыркула.

— Что «Федя-я» у лавки «Садыркула»?

— Ничего. Ну, тебя. Мышей ловить будет. Тьфу. Задание получил он такое. Что вы за народ такой, бабы?

— Чего-о-о? А скалкой по голове? Совсем охамел.

Ну и вот. Так и пошло, понемногу и в горку. Сбор сведений, подготовка к действиям, приготовление пищи, стирка и мытье, тренировочные площадки, учеба. Книг Федя набрал по экономике и механике, технике и «электронике». По электричеству, в общем. А как забрать из его головы эти книги пока непонятно. Попробовал записывать за Федей. Думал, найму писцов и перепишут все, ан нет. Не перепишут. Когда нет ни слов, ни понятий, ни представления о знаках — переписывать можно так долго, что уже и не нужно никому. Что может написать писец, когда слышит «формула квадратичного уравнения»? Здесь нужно два манускрипта разъяснений и три — толкований. И это только для одной книжки.

В общем, я весь в раздумьях, люди в делах и заботах. Но на то она и жизнь, чтоб все шевелились. Как жалко, что эти «игроки» исчезли. Может, правда, еще появятся? Дай боги.

Глава 9 Практическая алхимия

Для активации правильной мелодии в нужный момент, бард должен планировать свои действия, подбирая навыки так, чтобы все-таки сыграть необходимые ноты. На первых порах можно обойтись без нотной грамотности, достаточно знания табулатуры.

Из прошаренного гайда по Барду.

— Послушайте, магистр, это совершенно невозможно! Изо дня в день, с утра до вечера. Я больше не могу слышать эти «кошачьи» концерты! Понимаете? Не могу! Я уже ненавижу эту лавку, эту работу, этих трубадуров несчастных и этих разноцветных клоунов. А стихи? Эти бесконечные, гнусавые завывания! Эти картинные позы! Рифмы эти, бедные! Я уже сам стихами говорить могу. На любые темы! Я с ума схожу от этой... этой... этой дури несусветной!

— Успокойтесь, пожалуйста. Я решаю этот вопрос. И очень скоро этот вопрос будет рассмотрен и положительно решен на заседании магистрата, и все наладится, я вам обещаю. Нужно немного еще потерпеть. И я вас уверяю...

— Скоро? Скоро! Потерпеть? Нет уж. Я пять лет отдал этой лавке и этой торговле! Вы знаете! На меня можно положиться! Но... Мне не нужно «скоро», мне нужно «сейчас», «немедленно». Или «никогда». Понимаете? «Никогда»! Пока там, у лавки, гастролируют эти подонки в бумажных костюмах, эти фигляры в обносках, эти, мать их, поэты в кудряшках и бородках — ноги моей в лавке не будет!

— Ну, чего вы так переживаете! Поют и поют. Танцуют, веселятся. Разве это плохо? Ничего страшного. Даже — хорошо. Ведь все это у нашей лавки происходит. Все знают, что это лавка Садыркула. Разве это плохо?

— Это — чудесно! Выберите время и сами попробуйте! Боги мои! Это — чудесней, чем чудесно! Это восхитительней, чем головой об медный таз в глухую полночь! Это просто фанфары! В тот самый момент, когда сводишь дебет с кредитом и — фанфары! А когда отсчитываешь сдачу — песнопения! А когда отмеряешь ткань — речитатив и пляски! А когда пытаешься пообедать — выступление проклятого Барда! Вы понимаете, магистр? Кусок хлеба в горле застревает сам по себе! Кашляешь и плачешь. И снова кашляешь! И плачешь! Я столько не плакал даже в детстве! Нет, уж. «О, Феб Златокудрый, в лучах анемичной Авроры!». Избавьте меня, магистр. Я так больше не смогу. Жить уже не хочется. Вот здесь вот все!

— Хорошо. Можете идти. Я подумаю, как вам помочь.

— Спасибо, магистр! Я буду молить богов и ждать. Спасибо. Вы не представляете, как я вам благодарен!«

На самой большой площади города, площади Камня, всегда было многолюдно. С утра до глубокого вечера здесь звучала человеческая речь, не смолкая, гудели на разные голоса все мыслимые и немыслимые, от тоненьких до самых грубых и хриплых, оттенки слова и речи. Казалось, что в воздухе висит дымка, а в дымке перемещается, из одного конца площади к другому, бесконечная ругань вперемежку с громкими выкриками и плачем, и хохотом, и бессвязными воплями покупателей и продавцов. Довольно большое пространство, заставленное лавками, палатками и разноцветными тентами, казалось, бурлило. В этом смутном вареве все и все торговали. И все вокруг торговалось до умопомрачения и самозабвенно.

Со всех сторон площади высились трех и четырех этажные здания зажиточных горожан. В каждом из них было устроено по магазину, а то и по несколько магазинов. Между этими магазинами и домами, с одной стороны, и самой площадью, с другой, оставалось свободное пространство и расстояние, отмеченное широкой полосой желтой краски. Эту границу регулярно подновляли и за ней тщательно следили. Палатки жались друг к другу, но никогда не переступали эту видимую, яркую линию. Более того, от этой линии до палаток было не менее шага ни кем не занятого, свободного пространства.

Городские власти, сколько себя помню, всегда, пытались навести видимость какого-то порядка. Рынок делился по-секторально дорожками, также выделенных из торговых мест «неприметной» желтой краской. Краска была яркой и неестественной. В каждом секторе предполагалась торговля каким-то одним товаром, но все и всегда перемешивалось, сдвигалось. И в результате, в каждом секторе торговали всем, только давай, плати. Но некая видимость порядка, все же, существовала, несмотря на все попытки обратного.

Гортанные крики носильщиков и тачечников в плотной толпе любопытных и покупателей, возмущенные крики людей, которым приходилось постоянно передвигаться, освобождать проходы, запрыгивая в подвернувшиеся лавки, чтобы не получить крепкой тележкой по ногам или крепким кулаком в спину или чуть ниже, крики продавцов, для которых свой товар дороже родной матери, а человек, заскочивший в лавку, спасающийся от «быковатых» тачечников, враг и придурок, все это вместе и есть базар.

И так, здесь торговали всем, даже тем, чем не могли торговать в принципе. Скотиной и рабами, домами и услугами, жизнью и смертью. Много юрких и жилистых людей с воровато бегающими глазами и «кристально честными» лицами ходили по базару и предлагали, предлагали, предлагали. Любой, впервые попавший на Большой Базар, терялся в этой толчее и становился легкой добычей для «бригад» воров и мошенников. Да и, вообще, любой человек мог попасть и пропасть, невзирая на «базарную стражу», на глазах всех этих торгующихся друг с другом людей, легче легкого.

Здесь можно было заработать. Здесь зарабатывали. Здесь жили и умирали, платили налоги и платили «за место», платили за то, чтобы жить и за то, чтобы умереть. Многие люди за всю свою жизнь не видели ничего, кроме этого «мира», а многие и не хотели ничего другого.

И все же.

И здесь существовал свой островок спокойствия и равновесия. Площадь по форме напоминала сильно раздувшееся яйцо, острую частью которого занимало здание магистрата с фонтанами, деревьями, дорожками посыпанными красным песком, скамьями и подстриженными кустами, разбитыми клумбами с яркими цветами.

По бокам от этого здания располагались Храмы Всех Богов. И было их всего двенадцать. В центре этого своеобразного парка , укрытая деревьями и кустами, стояла в гордом одиночестве небольшая по размеру Часовня Камня, построенная из грубо отесанного известкового камня.

По окружности были расположены магазины, торгующие волшебством всех видов и расцветок и дома — казармы, в которых располагались «базарные» стражи и стража «магистрата». Здесь же сидела и многочисленная «администрация». От остальной части Базара все это отделялось высокой, кованой решеткой. Если учесть стоимость железа и прибавить количество денег, украденных во время строительства, этот забор проще было сделать из чистого золота, но тогда он бы стоил еще дороже.

Эта часть базара называлась просто и незамысловато «Волшебный Сад» и считалось местом отдыха горожан, но попасть в это «волшебный уголок» мог далеко не каждый. Нам повезло. Пропустили без лишних вопросов. Думаю, что благодаря нашему барду. Все же, за неделю его на базаре узнала и полюбила каждая собака. Что же тут о страже говорить? Пропустили без всякой оплаты и придирок. Удивительно. Правда, десяток арбалетчиков со злыми глазами и в полном обвесе, с настороженными арбалетами и обвешанные амулетами, как бы не гуще, чем дерево у родника разноцветными ленточками, способствует ясновиденью и пониманию. По крайней мере, у стражников нашего города — способствует.

Пришли мы сюда, конечно, не для того, чтобы на фонтаны любоваться. Пришли мы для того, чтобы найти средство переноса знаний из одной «талантливой» головы в другую. Усталую и измученную вопросами без ответа.

Мы уже прошли через несколько лавочек и магазинчиков с магическим барахлом. Если бы мне нужны была старая шляпа на плюс пять к знаниям или штаны с волшебным начесом и плюс три к защите от физических атак, или еще какая-то похожая на это вещь, наш большой поход уже закончился бы. Такого количества, побитой молью и «душистой» магической хрени, сваленной в большие, шевелящиеся кучи или аккуратно разложенные по полочкам, я не видел давно. Трусы, защитного цвета и с эффектом подогрева, они же без эффекта, но с рисунком, они же, но с вышитыми мордами неведомых тварей, они же, но с вполне узнаваемыми мордами бобра, песчаного тигра, дракона и тушканчика. Последние, заинтересовали Федю, но купить их ему я не дал. Предложил купить трусы с молнией и вышитым щитком неизвестного рода, но Федя, как оказалось, однолюб. Меня поразили простыни, заряжающиеся от тепла тела и впитывающие все подряд. Кровь младенцев и стариков, отделяемое и выделяемое, воду и соки — все впитывается без последствий. Я — проверял.

Здесь же, можно было купить простые и непростые амулеты из «баронского» золота и зеленоватой «старинной» меди, колечки на пальцы, в том числе пальцы ног, колечки в нос и уши, большие колечки на руки и кисти, и даже на всю голову или ее части. Чего здесь только не было, так это того, что нужно. Но ничего, весь день еще впереди. Так вот, мы уже прошли несколько «секондхендов», как образно выразился Федя, когда из магазинчика неподалеку от нас вырвались разноцветные клубы дыма и душераздирающий крик. После чего из дверей магазина вылетел старичок с длинной седой бородой и стал отплевываться и откашливаться. Время от времени он выплевывал в сторону дверей неразборчивые, но крайне эмоциональные вопли, попеременно вытирая слезящиеся глаза и прохудившиеся губы. На каждый его вопль из магазина слышался ответный, полный муки и страдания, клич, сопровождаемый падением какой-то мебели, звоном чего-то стеклянного и разбивающегося, стоном и воем чего-то человеческого. Стоял он на четвереньках, забавно поматывая бородкой и отдуваясь, пучил слезящиеся, налитые кровью, огромные глаза и перхал. Его лицо настолько было похоже на защитные трусы с вышитой головой старого козла, что я рассмеялся. Но, тут же, устыдился и, наплевав на недосмотренные магазинчики, широким шагом двинулся к нему на помощь.

— Па-па-пассс-кууу-дааа! Вы-вылеее-зааай!

— Что с вами случилось, уважаемый? Позвольте, я вам помогу подняться. Вот так! Что случилось?

— Па-па-пассс... А-а-апчи-их. Уууй. Па-па-пассс... кхэээ...

— Что встали? Не видите, плохо человеку! Воды тащите. Побольше! Здесь кувшинчиком не обойдется. Сейчас, уважаемый, сейчас. — Федя с парой арбалетчиков кинулись в сторону базара.

— Па-па-пассс. ККгуУуДкхАА. Ууп...уу... — старик тяжело отдувался, в стороне, куда убежал Федя с арбалетчиками громко орали. Похоже, там кого-то раздевали или разделывали. Я старался не переживать за неведомых мне людей. Может все как-нибудь, да обойдется? Из магазинчика, тем временем выполз молодой парень, раскрашенный в цвета петуха павлина, с измученным выражением на лице, попеременно чихая и кашляя. Выполз и, тут же, возле входа в магазинчик упал и пополз. В магазине что-то в очередной раз громко упало. И, похоже, разбилось вдребезги.

«Федя, Федя. Удивительный ты человек и страшная, неуправляемая стихия. И ведь еще не зашли, а уже все взорвалось. А орки? Орки? Хаха. Смелые ребята, какие. Хахаха. „Пойдешь колхозом, дай знать. Встречу“. Нет, ребята. Не надо вам встречаться. Живите, пока можете».

Мои арбалетчики подхватили молодого «павлина» в подмышках и волоком перенесли поближе к старику. Похвальное усердие. Остальные продолжали осматривать крыши и окна. Люди в нашу сторону старались не смотреть и обходили нашу компанию по широкому кругу, через толпу людскую и лавки. Ну и правильно.

От близлежащих палаток в нашу сторону потянулась странная процессия. Впереди, с большим глиняным кувшином, злые, взопревшие арбалетчики со злыми и багровыми рожами, за ними Федя с маленьким медным кувшинчиком и двумя глиняными кружками, а за Федей два всхлипывающих вононоса. Водоносы выли, как собаки на Луну, поминутно вытирая рукавом рубах у себя под носом. Выли и шли за Федей. Федя оборачивался и топал ногой, водоносы застывали. Федя шел дальше, водоносы отмирали и плелись за ним, как побитые шавки за куском плесневелого хлеба. У одного из них заплывал глаз, у другого синел нос.

Я кивнул арбалетчикам на «волшебных» бедолаг, а сам оглядел Федю и водоносов.

— Федя, я же просил воды принести, а не штурмовать Базар. Ты что — не заплатил за воду?

— Как это? Заплатил я... — Федя был возмущен моим предположением. Честный и открытый, ранимый. По своему, но честный.

— А чего тогда? — Я кивнул на водоносов, а те завыли, пуще прежнего, почувствовав защиту и сострадание. Федя обернулся, водоносы тут же замолчали. Как отрезало. Федя с недоумением повернулся ко мне и пожал плечами. Из прохода торчали головы во множестве, любопытствуя, которые тут же исчезли, стоило только Феде развернуть голову в их сторону. Вот умеет наш бард привлечь внимание к себе. Не отнять.

— Не знаю я. Такие сквалыги. Здесь людям плохо, им вода нужна, а они за свои кувшины переживают. Требовали, чтобы я за кувшины заплатил, уррроды. Я им сказал, что верну, а они — ни в какую. Ну и...

— Понятно. Ты постарайся, Федя, помягче как-нибудь, в другой раз. — Федя закивал усиленно. Мол, понимаю, я уж постараюсь, конечно. И я поверил. Я, вообще, очень доверчивый. За это и страдаю. Тем временем бедолаг отмыли. На первый раз и без мыла. Они уже стояли самостоятельно, но в большой луже и в мокрой одежде, умытые и растерянные. С них потоками стекала грязная разноцветная вода на брусчатку, а арбалетчики продолжали поливать их, набирая кружками воду и выливая их на головы пострадавших.

— О, я же морса принес, — сказал Федя и заглянул в кувшин, проверяя содержимое, затем поднял голову и улыбнулся. Значит, все-таки морс. Хорошо.

— Отлично, Федя. Иди, отпаивай пострадавших. — Водоносы тихонько заскулили, провожая взглядом Федю и свой медный кувшин с морсом.

— А вы, перестаньте выть и ждите своей очереди. Сейчас Федя пострадавших напоит, а потом уже и вас обслужит. — Водоносы тут же замолчали и лишь всхлипывали и утирались, переминаясь ногами на месте и отслеживая Федю из-под опущенных к земле голов.

Федя напоил сначала старика. Потом молодого. Потом арбалетчиков. Потом выпил сам и отдал пустой кувшин водоносам. Те заглянули вовнутрь, увидели дно кувшина и, втянув головы в плечи, жалобно снова стали поскуливать. Федя в сердцах топнул ногой, водоносы стали скулить глазами.

— Федя, дай им серебряный, заслужили. — Водоносы заулыбались, Федя нахмурился, водоносы втянули головы в плечи и посерьезнели. Федя пожал плечами, достал большой кожаный кошель, долго в нем копался. Водоносы все это время следили за каждым фединым движением, внимательно разглядывая каждое мимическое движение его лица. Наконец, Федя нашел мелкую серебряную монетку и со вздохом отдал ее водоносам. Те поклонились, подхватили большой кувшин с остатками воды и, облегченно ворча, стремительно удалились. С глаз долой.

Пострадавший старичок, от души, отвесил молодому потерпевшему подзатыльник. Тот обиженно отпрыгнул от старика и посмотрел на него с явным недоумением.

— За что? Я все сделал, как ты сказал. Я что ли виноват, что оно так получилось?

— Как я сказал? Как я? Я тебе... Ты когда, бестолочь, научишься отличать цвет синей вечности от цвета виноградного тумана, а? И зачем? Зачем ты туда же добавил цвет цветков чернушки? Кто тебя просил, кто? Ты бы еще туда цвет синей живокости добавил, чтобы, вообще, все, взлетело...

— А что это за цвета такие мудреные? — спросил наш Федя. Старичок пожевал раздраженно губами, зло зыркнул на молодого и вздохнул.

— Это различные оттенки синего, господин... э...

— Федя. — Сказал я, чтобы преодолеть затруднение. У молодого распахнулись глаза, и открылся рот.

— Э... Папа-а! Это же Федиа! Бард!

— Ээ? Тот самый? — старичок внимательно осмотрел нашего Федю, ничего примечательного не заметил и потому решил переспросить молодого. «Не туда ты смотришь, старик. Нужно смотреть глубже, в душу».

— Точно? Какой-то он... э....

— Точно, точно. Он это. Не сомневайтесь. Вообще-то, мы по делу.

Старичок взбодрился, сверкнул предвкушающе глазами и сделал ручкой, приглашая нас в свой магазин. Мда.

— Может, сначала поговорим? — Спросил я как бы не надеясь, но уповая на разум.

— Можно и поговорить, но можно и в магазине поговорить. Не откажетесь от пары глотков вина, надеюсь? Да, там неубрано, — старик сверкнул глазами в сторону сына, но у меня в кабинете нам будет вполне удобно. — После чего пару раз щелкнул пальцами и дым сам втянулся вовнутрь магазина, а двери сами по себе распахнулись. Я вздохнул. Ведь не хотел я пить сегодня. Не хотел. Но от судьбы — не уйдешь.

Глава 10

Бард использует уникальную систему, объединяя ноты в различные их последовательности, краткодействующие, но сильные. Нота «звучит» ограниченное время, не больше половины тика и ограничена только длительностью заклинания соответствующей стихии.

Из прошаренного гайда по Барду.

Ночь была светлой и жаркой, как объятия взопревшей и довольной собой женщины, и была она, ночь, еще и тихой, до невозможности. По эдакой духоте, окна всех домов в округе были распахнуты настежь и смотрели в ночь беззубыми, стариковскими ртами, начиная со второго этажа и выше. Ниже, на первых этажах, красиво украшенных плотными и тяжелыми ставнями, изразцами, наличниками и плиткой с растительным рисунком, все было глухо, включая и мощные двери в дверных проемах на многочисленных крючках и засовах, и глухие, как ночная жизнь, стены.

- Шумел камыш… - наш певец так старательно выводит свою песню, что его старания тут же подхватывает основательно датый мужской хор.

- Дере-эвья-я гну-лись…

А ночка тихая. Была. А я чего-то не в голосе, не пою. Я – размышляю. О чем? Да, все о том же, о природе времени. О времени и о судьбе.

- Етить твою за ногу. Как выводит-то, как выводит. Мать, а мать, иди сюда. Послушай. Чисто соловей, что в ж…(неразборчиво) залетал.

- Пошел ты на… (опять неразборчиво), старый… Я сплю давно. И ты – спи.

- Ну, спи, спи, д… старая. А я послушаю. Интересно же. Когда еще услышишь такое.

А слушать уже, как бы, и нечего. Наш бард, встал на раскоряку, едва звуки посторонней человеческой речи услышал, встал и задрал голову вверх. Да, так и застыл.

- Ой, скольки звездей на небе?! Тышши. Гайда-а! – стоит, качается, а про товарища не забывает. Крепкий организм. Молодой. Певческий.

- А-а. Что?

- Смотри сколько звезд.

- Счассс… Только… Мне это… отлить мне надо. – Придушенно как-то этот Гайда бормочет. Словно сам себе. Приперло его, наверное. А слышно, что примечательно, все замечательно. То есть, и глухой заметит. Ночь же. Ночью любой шепот слышно. Все же – спят.

- Да, что же это делается, люди!!! Мало того, что каждый день, ночь-полночь, шарахаются, орут, спать мешают!!! Так теперь еще и под моими окнами мочиться хотят!!! Убью, твари!!! Убью!!!

-- Ахтым!!! Ах- тыым! Проснись, проснись сейчас же… Неси сюда свой самострел!!! Скорее, пока эти разбойники не наделали здесь своих дел! Скорее! Ах- тыым!!! – разоралась тетка какая-то. Орет, что труба. И ведь стрельнет, ей-ей, не дрогнувшей рукой пристрелит за одну только попытку слить с себя воду в неположенном месте.

На всякий случай махнул головой арбалетчикам, чтоб не спали, чтоб Гайда прикрыли от дурной бабы.

- А мне, что делать? Что? Куда мне? – У, как припекло-то. В голосе у Гайда появилась выстрадательность и экспрессия. Рычание в голосе у него объявилось. И злость, какая-то. - В карман, мне, что ли? Неку-уда-а мне больше здеся. Вот и весь сказ! Значит, здеся и буду! Хоть обоср…

- Куда-а, куда-а, зараза!!! Пошел отсюда. Пошел, я тебе говорю! Вон, у соседнего дома ссы. Ах-тыым!!! Где ты? Где тебя носит, Ахтым! Неси самострел свой! Скорее!!! Твой дом – в опасности!

- Да сейчас!!! Разоралась! Несу я!

- А-ааа! Ах-ххх! – в доме что-то упало. Громко. Сильно. Наотмашь. -Тым… - Слышно. Ночь же. – Ка-ааа… Ка-ааа-ка-ааа-яяяя, … (совсем ничего не понятно, но очень громко), ве-едро-о… - слышны только отдельные звуки, полные живого страдания и животного драматизма, - на лестнице… гыр-гыр-гыр… тва-ари-и…

- Ведро-о? Ушибся-я?

- Нет!!! Наяб…ся!!! Раком… с ушами… и… здец!!!

- А ведро? С водой было ведро или нет?

- Какая … на х… разница?!! – Во, мужику повезло-то. Умеет его баба удивлять. С такой бабой скучно никому не будет. Все будут при деле. Всегда найдется, чем скуку развеять. - С водой! … мать, – уважаю. Мужик!

- Разлил?

- Нет!!! Выпил!!! С… Нах, ты ведра на лестнице ставишь? Вот, нах? Больше места нигде нет?

- Ну, прости… Жарко же… Вот и расставила. Ну, ты там скоро? Скорее давай! Потом, воду, потом ее соберешь. Сейчас не надо. Неси самострел, пока еще не поздно!

- Гайда!

- Что-о?

- Иди к соседнему дому. Еще пристрелят тебя. А зачем ты мне стрелянный?

- Ладно… Достали уже. Посс…ть не дают спокойно. Что это такое? Вообще, блин. Только наметишься…

- Гули-ия!!! Я тебе все косы выдерну-у!!! Так и знай!

- Это с чего бы?

- С того. Попомнишь меня! Будешь знать, как ссыкунов к моему дому приваживать!

- Никого я не приваживаю! И - твой дом я охранять не нанималась. У меня свой есть. Еще чего?! У тебя мужик есть? Вот и давай. Им – командуй, дурра полоротая!!!

- Ахтыж…

- Ну, чего тебе? Отстань. Сплю я.

- Спишь? Твою жену тут позорят, а ты – спишь? Эта твоя Гулия к нашему дому мужиков отправляет, а ты отстань, мне говоришь? Уйми ее, а не то – я за себя не ручаюсь! Уйми, а не то…

- Да-й-й-е… Сестра-ааа! Ты-ы, что опять выдумываешь? А? Почему спать всем нам не даешь? А?

- Кого ты слушаешь? Ахтыж! Лучше уйми жену свою! Достала уже!!! И мужиков гони от своего дома. Повадились гадить. Скоты-ы!!!

- Где? Где они? Ссу-укии!!! – послышался скрип натягиваемой тетивы. – Из-за кого я… Счассс я… - из окна вылез голый мужик с арбалетом. Голый, но заросший густым волосом по самую шею, словно в шубе какой, как орангутан. Это – такие обезьяны. Большие и волосатые. И самки, и самцы. Вылез он, такой неудовлетворенный, злой и всклокоченный, что бородой, что шевелюрой, что шубейкой каракулевой. С заплывающим глазом и шишкой на лбу. Вылез и застыл. А глазом, словно подмигивает кому. Тик у него начался, что ли. От неожиданности. Любой застынет, когда его десяток арбалетчиков выцеливает, в полном обвесе.

- Стреляй, Ах-ты-ым! Стреляй!!! Чего ты ждешь? Стреляй, пока твой дом не обосс… - вот ведь… дурь бабья… она – от страсти, от неудовлетворенности и желания. Это – та же беременность, только без нее, но с токсикозом, злым и мучительным.

-Ы-ы!!! Ы-ы! Ик. Иккк. Чтоб, ик, вас всех… В кого, ик, иик, стрелять? Хочешь, чтобы нас всех поубивали, ду-ура? Там – целый отряд!!!

Войсковая операция, чтоб их… Чтоб наш с тобой дом обосс… Куур-ваххимм!

Пока в этом доме выясняли кто и в кого сколько раз, из окна соседнего дома на Гайда вылили полное ведро воды. Это – ничего, ночи стоят жаркие, не простудится.

- Еей! Фрхх! Вы что делаете? Зачем вы людей мочите? Как я пойду теперь?

Это – вопрос.

Задав свой вопрос, Гайда отскочил от стены, стряхнул воду с волос, развязал пояс от штанов и стал справлять свою естественную надобность посередине мостовой. Прямо так, с закрытыми глазами и удовлетворенно порыкивая. Допекли мужчину.

Это – ответ.