Не вскрывать!

Глава 1. Инструкция 4.2

Сервисный центр при районном хранилище открывался в семь, и Марек пришёл без десяти. Десять минут уходили у него на то, чтобы согласиться с понедельником. Понедельник был серый, с моросью, какая в Ольшане идёт не с неба, а откуда-то сбоку, и понедельник на согласие не напрашивался.

За стеклянной дверью горела красная лампа сигнализации. За лампой стоял ближний стеллаж, и на банке в нижнем ряду был напечатан код варки, четыре тысячи двести шесть. Марек положил ладонь на стекло. Стекло дрожало, мелко и ровно, как дрожит стакан на столе у окна, мимо которого идёт трамвай. Хранилище за дверью гудело чужими разговорами, и ни один из них Марека не касался.

Мастер Цибулка отпер в семь ноль две. Извинений за семь ноль две не полагалось: по вывеске центр открывался в семь, по регламенту Дома опоздание начиналось с шести минут, и Цибулка укладывался в зазор десятый год. Зазор был его личным имуществом, и он входил в него каждое утро с достоинством помещика, объезжающего межу.

Марек вошёл следом, поставил сумку на пол, достал из войлочного гнезда Восьмёрку и выставил её на стойку колпачком к мастеру, как выставляют на стол вещественное доказательство.

- Подтравливает, - сказал Марек голосом человека, которого разбудили в три часа ночи и так и не дали уснуть. - Всю ночь сливала.

- Не сливала. Сопливила, - с профессиональной брезгливостью поправил Цибулка и снял с крючка фартук. - Сливает - это когда лужа на полу, вой сирен и экстренная эвакуация квартала от чужой истерики. А у вас она так, подтекает бытовым недовольством.

Он взял банку двумя пальцами за горло и поднял к светильнику. Низ был медный, потёртый до красноты на боках, с приёмным клапаном сбоку. Верх стеклянный. Гемина внутри качнулась позже, чем следовало, и остановилась тоже позже, как останавливается пожилой пассажир, когда трамвай уже встал.

- Инвентарный?

- Восемь.

- Год варки?

- Не указан.

- Значит, варили, когда ведомостей ещё не вели, - сказал Цибулка тоном археолога, которому принесли черепок с чужого огорода, и поставил банку на стенд.

Стенд был чугунный, с колпаком на шарнире и счётчиком потерь сбоку. Цибулка опустил колпак и повернул рычаг. Внутри зашипело, счётчик дёрнулся и пополз вправо.

Марек сел на табурет, достал баллончик и телефон, надел носик на приёмный клапан, довернул до щелчка и надавил. Считал про себя до четырёх. На носике выступил иней. Иней лёг и на большой палец, рядом с тремя старыми белыми пятнами, и Марек убрал палец раньше, чем пятно стало четвёртым. Он снял баллончик, стравил остаток коротким пшиком и посмотрел на уровнемер. Столб стоял на риске "до вечера". Рисок на уровнемере было три, и две верхние Марек не трогал с позапрошлого года. Заправлять телефон до утра значило признать, что вечер может затянуться, а Марек таких признаний без нужды не делал.

Под колпаком свистнуло, тонко, на два тона, с провалом посередине. Свист оборвался, и на его месте встал женский голос, громче, чем нужно для банки под стеклом.

- ...и скажи ему, что если он ещё раз привезёт сало из Заболотья, я это сало ему...

Голос кончился на полуслове, на самом интересном месте, как кончается чужое письмо, которое подобрал на улице. Цибулка записывал показания и головы не поднял.

- Позиция шесть, - выдала Восьмёрка другим голосом, мужским, служебным, без единой живой ноты. - Сосуд стеклянный, ноль пять литра, двенадцать штук. Позиция семь.

- Ведомость, - безошибочно опознал Цибулка. - Прошлогодняя, судя по позициям. Вы в депо через банку связи накладные гоняли?

- Гоняли. Письмоводитель сказал, так быстрее.

- Быстрее, - с горьким удовлетворением хмыкнул Цибулка и подчеркнул что-то в журнале. - Гемина держит то, что через неё шло, и держит с той окраской, с какой шло. Через вашу год гоняли позиции с шестой по двадцатую. Теперь у неё внутри канцелярия, и она будет вам её выдавать до конца службы.

Из-под колпака пошли щелчки, частые и неровные, потом опять свист, потом длинная строка цифр тем же служебным голосом, скучная, как опись чужого чердака. Цибулка выключил откачку, поднял колпак и вывел в журнале цифру. Писал долго, с нажимом, и подчеркнул её дважды, будто цифра могла сбежать.

- Одна и девять.

- И что мне с этим делать?

- Молиться, - посоветовал Цибулка без тени иронии. - Три - это порог утилизации. У почтальона из Заболотья было два и восемь, и ничего, четыре года маршрут топтал. Правда, по ночам банка пела ему гимны Дома Гермеса вперемешку с рецептом маринованных кабачков, но он утверждал, что это отпугивает волков. И налоговую.

- Она разговаривает.

- Она выговаривается, - уточнил Цибулка тоном врача, которому пациент неправильно назвал собственную болезнь, и повесил фартук обратно на крючок. - Смотрите сюда. Верх стеклянный, там гемина, она запаяна, деваться ей некуда. А уплотнение за десять лет село. Гемина уходит по капле, и с ней уходит всё, что через неё шло. Вы сказали "подтравливает" сердито. Внутри лежала баба, которая сердито говорила про сало. Совпало по ноте, и сало приехало.

Он показал ногтем на риску. Гемина стояла ниже риски на палец.

- Вот. Это ваши десять лет, - сказал Цибулка так, будто предъявлял счёт.

- То есть она отвечает.

- Она совпадает, - отрезал Цибулка. - Отвечать некому.

Марек посмотрел на банку. Банка стояла в пятне от колпака и молчала с тем видом, с каким молчит человек, которого только что при нём же обсудили.

- Чинить.

- Это как заварить тюбик с пастой, чтобы паста вернулась внутрь. Горловина неразборная, варится с корпусом. Поменять уплотнение значит поменять банку.

- По регламенту сосуд подлежит замене после восьми лет службы, - процитировал Марек по памяти.

- Подлежит. - Цибулка сложил тряпку вчетверо. - Заявление на замену подписывает пан Ольгерд. У пекаря с угла банка ходит девятый год и пахнет дрожжами, а заявление на неё лежит с позапрошлой весны.

- Сколько ей осталось?

- Лет десять. Не выльется, так тон уплывёт, и сцепка держаться перестанет. - Цибулка забрал журнал. - Только выдавать она будет всё более старое. Сверху свежее, оно и уходит первым. К концу службы услышите, как кто-то в позапрошлом веке торговался за тюк сена.

Он положил ладонь на стойку, ближе к банке, как кладут ладонь рядом с кошкой, которую собираются погладить и ещё не решили, стоит ли.

- Могу забрать, - сказал он почти ласково. - Прямо сейчас, по акту, как сосуд с остаточной эмиссией. В четверг получишь новую, свежей варки, уплотнение держит, тон ровный, канцелярии внутри нет, ночью молчит. С меня акт, с тебя подпись, две минуты.

- Не надо, - светски отказался Марек. - Пусть хоть кто-то у меня дома разговаривает.

Цибулка посмотрел на него и слегка отодвинулся, как отодвигаются от человека, чья позиция в разговоре только что перестала быть служебной. В глубине хранилища тележка простучала по стыкам плитки четыре раза, потом пауза, потом ещё четыре.

- Ты чего тогда пришёл?

- По регламенту, - не моргнув, доложил Марек. - Пункт о неисправном сосуде. Обнаружил, заявил.

- Заявил.

- Заявил.

- Ну и иди, - проворчал Цибулка. - Заявление будет рассмотрено в установленный регламентом срок, и ответ ты получишь... - мастер зашуршал страницами. - И ответ ты получишь через тридцать рабочих дней.

- Так ведь пост близится, - сочувственно вздохнул Марек. - Канцелярия уходит на каникулы.

- Значит, в следующем году, если ранее не успеют отправить заявку в архив, - равнодушно утешил его Цибулка.

Марек взял Восьмёрку со стенда. Стеклянный верх был тёплый, медный низ холодный, как у человека, который держит ноги в тазу со льдом и делает вид, что ему хорошо. Он уложил банку в войлок колпачком к себе и закрыл сумку. У самой двери в банке свистнула сцепка, коротко, на один тон.

- Принято, - выдала Восьмёрка голосом диспетчера. - Ожидайте.

- Пусть ожидает на улице, - буркнул Цибулка и запер за ним дверь, хотя до восьми никто больше не придёт.

***

Во дворе депо пахло эфиром, холодно и с металлом. Так же пахла булка, которую Марек вчера купил в пекарне на углу, и пекарь с угла считал это своим фирменным знаком: у его булок, утверждал он, аромат государственный.

Фонарщик на стремянке снимал с фонаря ночной баллон. На поясе у него висело четыре пустых, этот был пятый, и фонарщик звенел при каждом шаге, как нарядная корова. Четвёртый фургон в ряду стоял с открытой задней дверью, на лобовом стекле у него была печать аренды, уголок печати отклеился и загнулся, будто печать пыталась потихоньку уйти с работы.

Над дверью в разливную висела медная табличка со словом "Разливательная". Последние три буквы кто-то давно закрасил, и краска с тех пор облупилась, так что табличка третий год пребывала в состоянии лёгкой нерешительности. Разливом это место называли двести лет, из них последние сто ничего не разливали, а заправляли. Колонок за дверью стояло шесть, из которых работали две.

У левой, с синей с золотом табличкой Дома, стояла очередь до дверей. Первой стояла женщина с авоськой, в авоське четыре банки. За ней мужчина качал детскую коляску, полную баллончиков от часов, хотя ребёнка в коляске не было. Качал он с тем же терпеливым лицом, с каким качал бы ребёнка, и баллончики внутри тихонько позвякивали, не просыпаясь.

Разливщик Дома был в форменном плаще с латинской нашивкой на груди. Он надел наконечник на приёмный клапан первой банки, довернул байонет до щелчка и раскрыл книгу в кожаном переплёте. Стрелка на колонке пошла выбирать разницу давлений.

- Aether purisimus, - прочёл разливщик тем голосом, каким читают состав на упаковке, - de caelo collectus, in vas descende.

Текста в книге хватало ровно на то, чтобы стрелка успела встать. Кто из двоих под кого подгонялся, текст под стрелку или стрелка под текст, в книге не писали, а спрашивать разливщика было бесполезно: он сдавал латынь на слух, и из всех слов уверенно знал только "descende", потому что после него шипело.

- Амэн. Следующий.

Разливщик открыл вентиль. Банка побелела от инея у горла. Он закрыл вентиль, стравил остаток коротким пшиком, и байонет разошёлся. Свет в помещении на мгновение стал чуть ярче. Облачко растаяло, не долетев до пола. Женщина положила монету на блюдце. Блюдце было полное, и монета легла сверху с тем звуком, с каким ложится последняя ложка в переполненный ящик.

У правой колонки стоял Зденек, без плаща, без книги и без монет на блюдце, потому что блюдца у него не было. Надел, довернул, посмотрел на стрелку, открыл, закрыл, стравил, расцепил. Двенадцать секунд. Латынь у Зденека заменяло выражение лица, и выражение это было вполне понятное.

- У Дома освящённый, - с достоинством объявила женщина с авоськой в никуда, поймав взгляд Марека.

Никуда не ответило. Освящённый эфир стоил на две монеты дороже, но светил и грел так же, и женщина это прекрасно знала, как знают про дорогие похороны: покойнику всё равно, но соседи видят.

Зденек заправил детскую банку в форме медведя, шлёпнул печать на ладонь мальчику, потому что паспорта у мальчика не было, и повернулся к Мареку. На тыльной стороне его правой кисти было белое пятно размером с монету, старое, ровное, как отметка на карте.

- Служебные?

- Две. И на маршрут двенадцать.

- Двенадцать с вечера в фургоне. Восьмёрку не будешь?

- Она полная. Я с хранилища.

- И что сказали? - спросил Зденек с тем участием, с каким спрашивают про анализы.

- Одна и девять.

- Значит, ещё походит. - Зденек расцепил байонет, свет снова моргнул. - Ольгерд тебя ждёт. И он сегодня в том настроении, когда человеку хочется кого-нибудь оформить.

Женщина с авоськой вернулась от окна и поставила на стойку четвёртую банку, старую, с зеленью на резьбе. Зденек надел наконечник, довернул байонет и посмотрел на стрелку. Стрелка не пошла. Он снял, протёр клапан рукавом, надел снова. Стрелка не пошла и во второй раз, зато у клапана тоненько засвистело, как свистит чайник, который забыли на плите в соседней квартире.

- Клапан не держит, - сказал Зденек и поставил банку в деревянный ящик под стойкой. В ящике стояли ещё две. - В четверг приедет экзорцист Дома, вскроет под колпаком, составит акт. Вам придёт бумага.

- А при мне будут вскрывать? - опасливо спросила женщина и прижала авоську к животу.

- Если захотите.

- Не захочу.

- И правильно. На крики умирающих банок у Дома есть отдельный человек с дипломом.

Она ушла и по пути к двери обошла ящик на два шага дальше, чем требовала очередь. Мужчина с коляской проводил её взглядом, подумал и тоже качнул коляску в сторону, подальше от стойки.

Зденек задвинул ящик ногой обратно под стойку. Над его колонкой висела этикетка эталонной серии, синяя с золотом. Одну букву на ней когда-то перекрашивали, и золото на этой букве лежало толще, чем на соседних, как лежит пудра на лице, которое что-то скрывает.

Марек забрал банки и пошёл к стойке в конце зала. Пан Ольгерд сидел за стеклом с окошком и вёл пальцем по книге потока. Книга была толще той, по которой читал разливщик, и в депо ей верили больше.

- Сорок два абонента, шесть служебных, один брак, - сказал Ольгерд в окошко вместо приветствия. - Это не поток. Это понедельник.

- Доброе утро, пан Ольгерд.

- Доброе. - Ольгерд перевернул страницу, будто провёл утро по статье расхода. - Зайди.

***

В кабинете стоял шкаф с книгами потока, корешки были подписаны одной рукой, ровно, по годам, и самый старый корешок был подписан той же рукой, только помоложе. На стене висела карта северного маршрута с шестью булавками. Ольгерд сидел в нарукавниках, очки на шнурке, и головы не поднял.

Марек положил на угол стола лист, сложенный вдвое. Заявление о переводе на сортировку, написанное две недели назад и подписанное с его стороны в тот же вечер.

- В четверг, - сказал Ольгерд.

- В четверг.

- Лозки. Шесть точек. Дубки, Пасека, почта в Заболотье, хутор Яся, Ольховый мост, Лозки. Забираешь выдохшиеся, отдаёшь заправленные. У Яся заберёшь вторую половину, она у него три года на учёте, а он всё не сдаёт. Обратно к семи.

- По регламенту к семи, - кротко добавил Марек.

- По регламенту. - Ольгерд поднял голову. - И с тобой поедет аудит.

Марек стоял. За стеной разливщик дочитал до "descende", и зашипело.

- По регламенту аудит уведомляет за три дня.

- Уведомил. Три дня назад. Я тебе не сказал. - Ольгерд снял очки, и они повисли на шнурке. - Если бы ты знал три дня, ты бы три дня ходил и думал, а думающий курьер это минус два абонента в день. Дом присылает аудит раз в пять лет. Аудит смотрит фургон, банки, паспорта, печати. Уезжает довольный, депо платит за фургоны как раньше. Уезжает недовольный, депо платит как аудит скажет. Это не аудит. Это аренда.

- Кто едет?

- Магистр третьего разряда. Вроцлав, Агнешка. Отдел контроля качества. - Ольгерд надел очки обратно. - Одна буква, двенадцать страниц. Написала в Медвине докладную, что на эталонной этикетке пропущена буква. Буква пропущена, поэтому её к нам и прислали. И она же примет у тебя аттестацию. Командировочные, слава богу, не с нашего потока.

Марек посмотрел на карту с булавками.

- Аттестация в марте, - сообщил он булавкам.

- Аттестация была в марте девять раз. Все девять раз в марте у тебя Лозки и размытая дорога. - Ольгерд перевернул лист в папке. - В Доме посчитали, сколько стоит присылать к тебе человека отдельно, и решили, что дешевле привезти аттестацию к маршруту. Один магистр, две бумаги, один поезд. Это поток.

- Я исполняющий обязанности десять лет. Никому не мешало.

- Мешало мне. - Ольгерд положил ладонь на заявление, но к себе не придвинул. - Сортировщик это должность. Должность дают аттестованному. Исполняющему обязанности дают исполнять обязанности.

Марек достал из внутреннего кармана путёвку и положил рядом с заявлением. Санаторий "Тихая Топь", четырнадцать дней, заезд с четверга. На обороте был нарисован деревянный корпус с верандой, камыши и утка, которая смотрела в угол открытки так, будто ей там обещали хлеб. Санаторий стоял на болоте и лечил болотом.

- А если не пройду?

- Тогда в четверг ты поедешь в Лозки. - Ольгерд ткнул пальцем в окно. - Она во дворе. С чемоданом.

У четвёртого фургона стояла девушка в тёмно-синем пальто с золотым кантом и писала в папке, прижав её к борту. Рядом стоял чемодан на колёсах с латунными уголками, ей по пояс. Разливщик, который должен был выдать ключи, держал их в вытянутой руке уже некоторое время, и рука у него начала заметно уставать, но опускать её без разрешения он не решался.

- Она уже пишет, - с уважением отметил Марек.

- Она с шести утра пишет. Иди.

Марек посмотрел в окно. Девушка у фургона перестала писать, присела у заднего колеса и заглянула под днище, как заглядывают под кровать в гостиничном номере, где собираются ночевать. Потом выпрямилась, отряхнула полу пальто и записала что-то ещё.

Глава 2. Настоящих трое

Марек забрал путёвку, оставил заявление на углу стола и вышел. Ольгерд придавил лист пресс-папье, не глядя, как придавливают бумагу, которая может понадобиться, а может и нет.

***

Девушка услышала шаги, дописала строку, закрыла папку и повернулась. Волосы у неё были собраны так, что об пучок можно было порезаться. На левом лацкане висел значок третьего разряда, размером с ноготь. Значок второго разряда был с камнем, и по тому, как она поправила свой, было видно, что про камень она помнит постоянно.

- Курьер Сойка, - сказала она.

Это прозвучало как диагноз.

- Он самый.

- Магистр Вроцлав, отдел контроля качества Дома Гермеса. Маршрутный аудит и аттестация. Мне нужны маршрутный лист, паспорт фургона, инвентарная ведомость и ваш служебный паспорт. Желательно в этом порядке.

- Можно и в обратном, - услужливо предложил Марек, - но вы сказали в этом.

Она читала стоя, быстро, водя пальцем по строкам. Маршрутный лист прочла дважды. На паспорте фургона сверила номер на бумаге с номером на печати, потом с номером на борту, и на борту даже потрогала цифру пальцем, будто цифра могла оказаться наклейкой.

- Совпадает, - сказала она с плохо скрытым разочарованием.

- Бывает.

- Что бывает? - Карандаш замер над папкой.

- Что совпадает. На аудите всегда совпадает.

- Пять лет я проверяю курьеров по ведомостям, - сказала она, не поднимая глаз от бумаг. - Давно хотела посмотреть на настоящего.

- Настоящих трое, - сочувственно сообщил Марек. - Все на больничном.

Карандаш у неё в руке остановился на секунду и пошёл дальше. Она открыла ведомость сосудов и прочла вслух пункт о побуквенном соответствии этикетки эталону.

- Вот здесь у Дома дыра, - сказала она, прижав страницу пальцем. - Побуквенное соответствие никто не проверяет.

- Соответствует.

- Вы это читали?

- Я на это смотрел.

- Это разные вещи, курьер Сойка.

- Для меня тоже. Читать я умею.

Она открыла заднюю дверь фургона, достала из гнезда банку, повернула к свету и прочла, не заглядывая в этикетку: aether purissimus, de caelo collectus, in vas descende. Прочла так, как читают стихи, которые давно знают и любят, с правильными ударениями и маленьким нажимом там, где нажим положен. Потом опустила глаза на этикетку и прочла то же самое по буквам. Взяла вторую, третью. На четвёртой палец её остановился на шестой букве.

- Вы в курсе, что здесь не хватает буквы "s"? - спросила она голосом, каким объявляют о пропаже казённого имущества.

- В курсе.

- И вы никому не доложили? - Голос у неё упал на полтона.

- Так печатают уже девятнадцать лет. Я решил, что на двадцатый год ошибка получит гражданство, право голоса и собственную пенсию. Кто я такой, чтобы ломать ей жизнь?

Агнешка сделала пометку карандашом с таким нажимом, словно пыталась проткнуть не только бумагу, но и самого Марека, а если получится, то и Ольшану за его спиной.

- Сосуды старше ведомости подлежат внесению отдельной строкой. Где ваша банка связи?

Марек достал Восьмёрку и поставил ей на ладонь. Агнешка подняла её к свету и нашла риску, под которой стояла гемина.

- Ниже риски. Подлежит замене.

- Ей десять. Мы идеальная команда.

Из банки пошёл свист, тонкий, на два тона. Свист оборвался, и на его месте встал женский голос, низкий и очень довольный.

- ...а ты в следующий четверг приходи без жены и без штанов, я тебе тогда покажу, где у меня...

Голос кончился. Во дворе стало слышно, как фонарщик цепляет баллон на пояс, и как разливщик с ключами наконец опустил руку.

- Я же говорил, идеальная, - сказал Марек с видом человека, у которого сошлись показания. - Дубки, прошлый год.

- Я не спрашивала, - ледяным тоном сказала Агнешка.

- Вы порозовели, - участливо заметил Марек.

- Я не розовею в рабочее время. - Агнешка поправила значок на лацкане. - У меня в регламенте нет места для румянца.

Она вернула банку так, как возвращают вещественное доказательство, держа за самый край и не глядя. Марек уложил её в войлок колпачком к себе.

- Теперь аттестация, - сказала Агнешка. - Демонстрационное вскрытие одного сосуда из бракованной партии, под колпаком, с актом, в присутствии аттестующего. Брак у вас есть, я видела ящик под стойкой. Идёмте.

- Вскрывать будет не курьер, - мягко возразил Марек.

- Вскрывать будет именно курьер. В этом и состоит аттестация.

- В депо вскрывает экзорцист Дома. Пункт седьмой служебной инструкции.

- Это ваш пункт, - парировала она.

- Это моё депо.

- Фургон Дома.

- Фургон стоит во дворе. Двор мой.

- Значит, выкатите фургон за ворота.

- Выкачу. За воротами улица. Улица городская.

У ворот была прочерчена краской линия, местами стёртая. Агнешка посмотрела на линию, на фургон, потом снова на линию, как смотрят на шахматную доску, где соперник только что сделал ход, которого нет в учебнике.

- Хорошо, - сказала она. - Вскроем на маршруте. На территории Дома пункт седьмой не действует, а вся ваша дорога после моста это территория Дома. Брак вы соберёте по пути сами, у вас шесть точек.

- Соберу.

- И вскроете.

- Сначала нужно собрать.

- Брак будет любой. - Она записала. - Сколько сосудов вы вскрыли за десять лет службы?

- Ни одного.

- Принято, - выдала Восьмёрка из сумки голосом диспетчера. - Ожидайте.

Агнешка посмотрела на сумку.

- Она вышла на "ни одного"? - Агнешка занесла карандаш.

- Она выходит на что попало. В среду это был чайник.

Из зала донеслось "descende", и зашипело. Агнешка захлопнула папку и взялась за ручку чемодана.

- У меня в девять поезд в Медвин. Я бы хотела уехать с двумя подписанными актами.

- Значит, успеете. - Марек протянул руку к чемодану.

- Чемодан я повезу сама. - Агнешка передвинула ручку к себе.

- В кабине места нет.

- Тогда в кузов, в гнездо, а не по полу. Осторожно, там точные весы.

Марек поднял чемодан. Внутри что-то тяжело перекатилось и с глухим лязгом ударилось о стенку. Если это и были точные весы, то точность их теперь измерялась исключительно в килограммах.

- Весы, - сказал он с сомнением.

- Точные весы, - с нажимом повторила Агнешка.

- Точные весы возят в футляре.

- Они в футляре.

- Футляр квадратный, а квадратное могут перекатывать только в гвардии.

- Ставьте уже, - сказала Агнешка с лёгким раздражением.

Он поставил чемодан между ящиками, там, где гнёзд не было, и заклинил двумя пустыми. Агнешка толкнула его ладонью. Чемодан не сдвинулся. Она кивнула, первый раз за утро, и полезла в кабину. Разливщик с ключами проводил её глазами, спрятал ключи в карман и пошёл пить чай, как человек, который честно отстоял свою смену у одного фургона.

***

Стрелка на баке стояла у верхней риски. Марек проверил её, печать на баке, замки на ящиках и запасной баллон под сиденьем, и только потом сел. Агнешка смотрела, как он это делает, и ничего не писала. Это было самое долгое время, которое она за утро провела без карандаша.

Марек перевёл рычаг селектора из стоянки в ход. Под полом фургона ровно загудело, как гудит холодильник, когда о нём вспоминают, и фургон тронулся. На площади стоял трамвай с открытыми дверями, вожатый воткнул наконечник в борт вагона и читал газету, пока выбиралось давление. Старушка у окна вагона вязала носок и на часы не смотрела: часы у неё на руке заправляли утром, и до вечера им было далеко. Под вывеской "Разлив круглосуточно" спал человек, обняв банку двумя руками. Шлагбаум на выезде стоял поднятый, салютуя выезжающим с территории.

За городом пошла равнина. На верстовом камне стояло CCCLXXI, а под цифрой кто-то подписал краской 371, потому что иначе на скорости не разобрать. Марек проехал его, потом следующий. Между ними было две минуты.

Агнешка открыла бардачок. Открыла без спроса, тем движением, каким открывают ящик стола в кабинете, который пришли принимать. В бардачке лежали моток вощёной нитки, запасной носик для баллончика, огрызок карандаша и толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, разбухшая от сырости до толщины хорошего словаря.

- Маршрутный журнал? - спросила она.

- Личный.

- Личный журнал в служебном транспорте подлежит...

- Подлежит, - согласился Марек. - Читайте.

Агнешка раскрыла тетрадь на середине. Страницы были расчерчены от руки, по линейке, в пять граф: число, точка, сдано, принято, примечание. В графе "примечание" на первой открытой странице стояло: "Лозки. Огурцы". На следующей строке, через неделю: "Лозки. Огурцы". Ещё через неделю: "Лозки. Огурцы. Укроп". Агнешка перелистнула на год вперёд. "Лозки. Огурцы". Перелистнула ещё. "Пасека. Корова в низине. Лозки. Огурцы". Ещё. "Лозки. Огурцы. Внук звонил".

- Это за сколько лет? - спросила она.

- За десять.

- Здесь ничего не происходит.

- Происходит, - сказал Марек. - Огурцы. Раз в неделю.

Агнешка перелистнула в самый конец. Последняя запись была недельной давности, того же ровного почерка: "Лозки. Огурцы. Зося спрашивала, когда отпуск". Графа "принято" рядом была заполнена цифрой один, графа "сдано" тоже.

- Вы ей сказали, когда отпуск?

- Сказал. В четверг.

- А она?

- Дала огурцов на дорогу. - Марек объехал выбоину. - Банку. Она у меня дома стоит, неоткрытая.

Агнешка закрыла тетрадь и положила обратно в бардачок, между ниткой и носиком, аккуратно, как кладут на место чужое письмо, которое прочли, потому что велели, и которое лучше было бы не читать. Бардачок она закрыла тихо.

Агнешка посмотрела на телефон Марека в прищепке на лобовом стекле.

- У вас телефон заправлен до вечера.

- До вечера хватает, - безмятежно отозвался Марек.

- А если вечер затянется?

- Тогда будет утро.

- И?

- Утром разлив.

- А ночью?

- Если ночью мне не дозваниваются, меня это устраивает.

Она написала в папке.

- Четвёртое, - сосчитал Марек.

- Пятое, - не поднимая головы, сказала Агнешка. - Одно вы не заметили.

Он не спросил, какое. У въезда на мост в будке сидел человек с книгой на коленях. Марек сбросил до двадцати. Человек посмотрел на номер фургона и ничего не записал. Он смотрел на нейтральные номера каждый день, двадцать лет, и каждый день ничего не записывал, и по его лицу было видно, что это ничего копилось в нём все двадцать лет и когда-нибудь выйдет наружу.

- Что вы делаете, если сосуд утрачен в пути? - спросила она.

- Пункт четыре два. Утраченное в пути вложение доставляется лично.

- Лично кем?

- Регламент не раскрывает.

- Куда?

- В Узел.

- В Узел. - Она повернулась к нему всем корпусом. - Из Лозок.

- Откуда утрачено, оттуда и лично, - терпеливо разъяснил Марек. - Абзац третий.

- У Дома такого пункта нет.

- У Дома есть фургоны. У фургонов есть инструкции. В инструкции есть абзац третий и пункт четыре два.

Агнешка достала из кармана книжку в сером переплёте, служебную инструкцию курьерской службы, издание Дома. Книжка была новая, с неразломанным корешком, и открылась с хрустом, как открывается только то, что никто до тебя не читал.

- У меня есть ваш пункт. Абзац первый. Вложение, утраченное в пути, считается утраченным курьером. - Она провела пальцем ниже. - Абзац второй.

- Третий абзац про доставку.

- Я пока читаю второй.

- Второй про списание.

- Стоимость утраченного вложения списывается на курьера по потоку... - Она подняла глаза. - Вы это знали?

- Знал.

- Вы цитируете третий абзац!

- Третий полезнее.

- Для кого?!

- Для того, кто везёт. Второй абзац полезен для тех, кто сидит в кабинете. А я сижу за рулём. За рулём гравитация и медведи на дороге подчиняются третьему абзацу.

Агнешка закрыла книжку и убрала в карман. До Дубков она не написала ни слова, и молчание это было такое плотное, что его можно было внести в акт отдельной строкой.

- Можно маршрутный лист? - спросила она у лобового стекла.

Он передал. Она читала вслух.

- Дубки, три абонента, две банки связи. Пасека, один абонент. Приписка: корова. - Она подняла глаза. - Зачем корове банка?

- Чтобы звонить.

- Кому может звонить корова?

- Корова не звонит. Звонят ей. Отбилась в тумане два года назад, искали три дня. Теперь банка у неё на шее вместо колокольца. Делаешь дозвон, она отзывается, идёшь на голос.

Агнешка закрыла глаза. На её лице отразилась внутренняя борьба между верой во Вселенский Порядок и суровой аграрной реальностью.

- Абонентом числится корова? - спросила она, не открывая глаз.

- Абонентом числится хозяин. Но разговаривает он с коровой.

- Это нецелевое использование квантовых мощностей Дома, - процедила она. - У коровы нет допуска к эфиру.

- Оштрафуйте её на молоко, - пожал плечами Марек.

- Оштрафую, - железным тоном пообещала Агнешка и записала.

Он скосил глаза на папку. Там было написано: "Пасека. Корова. Штраф: молоко". Количество указано не было. Марек решил, что это её забота.

- Почта в Заболотье, четырнадцать сосудов, алфавит. Что значит алфавит?

- Они у неё по алфавиту стоят. По латинскому. Начальница почты считает, что так положено.

- Так не положено.

- Ей не говорите, - доверительно попросил Марек.

- Я обязана указать.

- Укажите. Она вам ответит письмом.

- Пусть отвечает.

- Она отвечает по алфавиту. Вы будете в середине.

Она сделала короткую пометку и прочла дальше: хутор Яся, вторая половина, три года на учёте, не сдаёт.

- Почему не сдаёт?

- Первая половина была у жены.

- Была?

- Жена умерла. Ясь заявление не подал, с учёта пару не сняли.

- Пара работает?

- Ясь говорит, работает.

- С кем?

- Он не уточнял.

- Вы не спросили.

- Не по регламенту.

- А по-человечески?

- По-человечески я сказал ему, что связь хорошая.

- Вы ввели абонента в заблуждение.

- Я подтвердил качество услуги, - вежливо сказал Марек. - Вы за этим и едете.

Агнешка посмотрела на него и ничего не записала. За окном поле кончилось, пошёл березняк, мокрый, с белыми стволами в чёрных метинах, как в пометках на полях ведомости.

- Ольховый мост, один абонент. Лозки. - Она остановилась. - Абонент Зося. Старая банка, не трогать. Почерк ваш?

- Мой.

- Почему не трогать?

- Потому что старая.

- Это не причина. - Агнешка постучала карандашом по строке. - Это описание.

- В маршрутном листе положено описание. Причины пишут в объяснительных.

- И вы её не трогаете.

- Не трогаю. Она мне за это даёт огурцы.

- Вы принимаете от абонента нерегламентированное вознаграждение, - сказала Агнешка и вписала номер пункта раньше, чем он успел ответить.

- Я принимаю от абонента огурцы. Вознаграждение - это когда в конверте. А огурцы в конверт не влезают, я проверял.

- Это взятка должностному лицу.

- Я не лицо. Я исполняющий обязанности. К тому же, откройте регламент Дома, параграф о коррупции. Там есть деньги, золото, борзые щенки и эфирные векселя. Огурцов там нет. Юридически я чист.

Сумка стояла у него в ногах, и на повороте её качнуло к рычагу. Марек придержал её коленом. Под войлоком свистнула сцепка, коротко, и оборвалась.

- Ты мне это в прошлом году обещал, - выдала Восьмёрка сварливым старушечьим голосом. - Обещал или нет?

Агнешка посмотрела вниз, на сумку, потом на Марека.

- Вы произнесли "Зося".

- Вы произнесли раньше.

- Значит, она вышла на имя. Сколько лет вы возите банки этой женщине?

- Десять.

- Значит, там её много.

- Там всех много.

- И вас?

- Меня там нет, - сказал Марек, глядя на дорогу. - Я не звоню.

Она нашла чистую страницу и написала сверху одно слово. Марек не видел, какое. За лесом дорога уходила вниз, к Дубкам, и над Дубками стояло облако, ровно над трубой разливной, круглое и неподвижное, как печать на справке.

Глава 3. Пять точек

В Дубках было три абонента и одна колонка, которую торжественно установили в позапрошлом году и с тех пор ни разу не подключили. На открытии резали ленточку, играл духовой оркестр из соседнего уезда, и пан из Дома сказал речь про свет цивилизации. Свет цивилизации с тех пор стоял у сельсовета под брезентовым чехлом, и куры неслись под ним охотнее, чем в курятнике. Труба над разливной дымила: эфира в деревне не держали, зато держали сторожа, а сторож любил, когда тепло.

Марек сдал назад к крыльцу и вынул из кузова первую заправленную банку. Агнешка выбралась из кабины, застегнула пальто на все пуговицы, словно бронируясь от сельской местности, и оглядела единственную дорогу. Дорога была грунтовая, с лужей посередине, и в луже лежало отражение облака, того самого, над трубой, так что облако было в Дубках в двух экземплярах.

- Сколько здесь? - Агнешка открыла папку на чистой странице, как открывают счёт в трактире, где заранее знают, что обсчитают.

- Трое. Дед Стась, вдова Куява и кузнец.

- Порядок обхода?

- Дед Стась. В основном потому, что он уже стоит прямо по курсу и смотрит на нас.

Дед Стась действительно стоял у калитки. Выдохшуюся банку он прижимал к животу обеими руками, как младенца с коликами. Банка была тёплая - Марек почувствовал это, едва взял её за горло, и не удивился.

- Опять у печки держал? - вздохнул Марек.

- У печки слышно лучше, - отрезал дед.

- Не слышно лучше, - мягко поправил Марек. - Просто теплее.

- А я говорю, слышно! - Дед перехватил банку поудобнее, подальше от Марека. - У эфира на морозе слова смерзаются, пока дойдут - один хруст в трубке. А в тепле они оттаивают.

Марек молча забрал пустую тару, всучил заправленную, шлёпнул печать в паспорт и расписался. Сорок секунд. Агнешка наблюдала за этим процессом с лицом человека, изучающего брачный танец жуков-навозников.

- Почему он греет квантовый сосуд у печки? - спросила Агнешка, едва калитка закрылась.

- Потому что слова смерзаются, магистр, - серьёзно сказал Марек. - Вы же слышали эксперта.

Вдова Куява выдала свою банку прямо через забор, не выходя со двора. Рука у неё была в муке до самого локтя, и банка вернулась от неё припудренная, как невеста. Новую она взяла той же рукой, и Марек подумал, что к вечеру вдова будет говорить с сестрой в Заболотье через банку, от которой пахнет пирогами, и сестра, возможно, это почувствует.

Кузнец ждал у дверей кузни. Первым делом он посмотрел не на Марека, а на золотой кант Агнешки.

- Это кто?

- Аудит, - сказал Марек так, как говорят про град, который уже прошёл над соседним полем.

- А-а. - Кузнец задумчиво вытер пудовые ладони о фартук. - Тогда ты мне сегодня заправленную банку не отдашь.

- Не отдам. Денег ведь нет?

- Нет. А если я скажу, что заплачу в пятницу?

- Тогда я запишу в журнал, что ты сказал, что заплатишь в пятницу, - не моргнув, сказал Марек.

Кузнец обдумал эту сложную юридическую конструкцию. Думал он долго, как думают люди, привыкшие сначала ударить, а потом уже посмотреть, что получилось, и потому к думанию относящиеся с уважением.

- Годится. Пиши про пятницу.

Марек достал из кузова ту самую выдохшуюся банку, которую забрал у кузнеца неделю назад, и торжественно вручил её обратно. Кузнец принял её с таким достоинством, будто это был кубок уездного первенства по гирям.

Агнешка, стоявшая в двух шагах, подалась вперёд.

- Вы только что отдали ему пустой сосуд. - Голос у Агнешки стал тихим и очень ровным.

- Сосуд числится за ним по инвентарю, - вежливо сказал Марек.

- Но он пуст.

- В ведомости указано "сосуд связи", - терпеливо объяснил Марек. - Это сосуд. И он обеспечивает связь. Прямо сейчас он сообщает мне, что у кузнеца нет денег до пятницы.

Агнешка достала карандаш и сделала запись, способную проткнуть бумагу.

- Брак есть? - ледяным тоном осведомилась она.

- Здесь нет.

- Ни одного дефекта на три абонента?

- Дед Стась дефекты сам чинит, - доверительно сообщил Марек. - Синей изолентой.

Карандаш Агнешки замер в миллиметре от бланка.

- Это подлежит немедленному внесению в акт, - отчеканила Агнешка.

- Вносите, - любезно сказал Марек. - Только он вам скажет, что с синей изолентой басы звучат глубже.

Агнешка записала: "Абонент Стась. Самовольная модернизация сосуда. Изолента синяя". Потом подумала и дописала ещё одно слово.

- Вы записали басы, - сказал Марек, глядя в бланк.

- Я записала показание абонента. - Агнешка перевернула бланк лицом вниз. - Проверять его буду не я.

В кабине Агнешка развернула на коленях бланк и прижала его большим пальцем, как прижимают карту на ветру.

- Разъясняю порядок, - сказала она служебным голосом. - Аттестация считается пройденной, если на маршруте выявляется бракованный сосуд, вы его вскрываете в моём присутствии, я составляю акт, и мы оба подписываем. Инструмент у меня с собой.

- А если брака не найдётся?

- На маршруте из шести точек и двадцати одного сосуда брак находится всегда, - сказала она так, как инквизиторы говорили о еретиках. - У меня в девять поезд. И я планирую уехать с двумя подписанными актами, а не с вашей объяснительной.

- Объяснительную я вам напишу красивым почерком, - галантно предложил Марек.

- В Доме Гермеса не ценят каллиграфию, курьер. В Доме Гермеса ценят протокол.

Из сумки у ног свистнуло, и женский голос, ленивый и очень довольный, выдал:

- ...ну какой протокол, Стефан, сними ты уже этот мундир, всю грудь мне расцарапаешь своими пуговицами...

Голос кончился. Агнешка медленно повернула голову к сумке.

- Кто такой Стефан? - спросила она тоном, каким открывают служебное расследование.

- Дубки. Позапрошлая весна.

- В Дубках есть Стефан?

- Был. Его перевели.

- Куда?

- В Дом. В протокольный отдел.

Агнешка отвернулась к окну и до самой Пасеки не сказала ни слова. Ухо, которое было повёрнуто к Мареку, у неё оставалось розовым ещё версты три.

***

На Пасеке жил один абонент. Марек считал эту точку самой быстрой на маршруте, ровно до того момента, пока два года назад у фермера Вита не пропала корова.

Вит вышел к фургону в резиновых сапогах, которые были ему велики, и потому шёл он так, будто сапоги шли отдельно, а он при них. За домом начиналось поле, за полем висел плотный, как вата, туман.

- Она в низине, - вместо приветствия сообщил Вит.

- Звони.

Вит выудил из кармана телефон, покрутил колёсико набора и поднёс аппарат к уху так, как подносят ракушку, чтобы послушать море. Где-то в тумане, метрах в двухстах, раздалось гулкое, с металлическим эхом мычание: "МММ-УУУ-БЗЗЗ".

- Слышите? - Вит просиял. - Слышите, какая связь чистая?

Агнешка подошла к краю поля.

- Абонент Пасека, - произнесла она, сверяясь с листом. - Числится один сосуд связи. Где сосуд?

- На Мальве.

- Кто такая Мальва?

Из сумки у ног Марека раздался свист, и Восьмёрка выдала голосом самого Вита, только прошлогодним:

- ...да не пойдёт она в низину, она туда сроду не ходит, дура рогатая...

Агнешка посмотрела на сумку, потом на туман.

- Предъявите сосуд к осмотру, - потребовала Агнешка тоном человека, который не собирается второй раз спрашивать, кто такая Мальва.

Это оказалось непросто. Мальва шла на голос, но слышала его только через банку. Чтобы она шла, Виту приходилось непрерывно звонить, а пока он звонил, он не мог кричать, и потому Вит стоял на краю поля с телефоном у уха и молча, страстно махал свободной рукой в туман, как дирижёр оркестра, который играет в соседнем здании.

Через четыре минуты из тумана выплыла огромная корова. Она остановилась, меланхолично жуя жвачку и разглядывая золотой кант на пальто Агнешки. На мощной шее, на ремне, висела казённая банка с внушительной вмятиной на боку.

- Деформация корпуса, - констатировала Агнешка. - Сосуд подлежит изъятию.

- Снимать не дам, - тут же напрягся Вит. - Три дня в болотах искал!

- Это не просьба. - Агнешка постучала карандашом по папке. - Это регламент.

- Снимете - она опять в низину уйдёт. Сами за ней пойдёте?

Агнешка перевела взгляд на свои модельные туфли, потом на хлюпающую грязь, потом снова на корову. Корова моргнула, медленно, с тем достоинством, с каким моргает существо, которое никуда не торопится и никому ничего не должно.

Марек снял с полки свежую банку и протянул Виту.

- У коровы нет допуска к эфиру, - сказала Агнешка. Папку она открыла на утренней странице, где штраф был уже записан. - Абонент Пасека. Нецелевое использование сосуда. Штраф молоком.

- Сколько? - спросил Вит, ничуть не удивившись, как будто Мальву штрафовали каждую неделю.

Количество в папке указано не было. Агнешка посмотрела на Марека. Марек смотрел на корову. Корова смотрела на Агнешку.

- Литр, - сказала Агнешка и дописала: "Взыскание отсрочено до вечерней дойки".

Вит кивнул, почесал Мальву за ухом, прямо под ремнём, и сказал ей вполголоса, как говорят о соседских делах:

- Слыхала? На тебя бумага.

Мальва выдохнула в сторону Агнешки тёплый пар, развернулась и ушла обратно в туман, не дожидаясь, пока ей позвонят.

***

В кабине Агнешка писала ещё минут пять, потом убрала карандаш и посмотрела на часы на приборной доске.

- Сколько до почты? - спросила она у лобового стекла.

- Двадцать минут.

- А всего до Ольшаны, с точками?

- Если ничего не случится, к шести.

- А если случится?

- Тогда не к шести, - рассудительно сказал Марек.

Агнешка достала из внутреннего кармана билет, посмотрела на него и убрала обратно. Билет был твёрдый, с золотой полосой по краю, второго класса, и держала она его так, как держат фотографию человека, к которому скоро вернутся.

- Курьер Сойка, я задам вопрос один раз, - размеренно произнесла Агнешка. - На этом маршруте есть хоть один сосуд, который вскрывается без скандала, без коровы и без чьей-нибудь покойной жены?

Марек подумал.

- Есть. У пекаря в Ольшане.

- Пекарь не на маршруте, - процедила Агнешка.

- Поэтому я его и предложил, - кротко сказал Марек.

***

Почта в Заболотье занимала бывшую школу, и школа в ней до сих пор угадывалась: над дверью висел колокольчик на верёвке, а на стене в коридоре остались карандашные отметки роста, самая нижняя подписана "Ядзя, 7 лет". Пани Ярыга встретила их в форменной блузе, с той же осанкой, с какой, наверное, стояла у этой стены в семь лет, и сразу повела к стеллажу. Банки стояли ровными рядами, и на каждой была приклеена бумажка с латинской буквой.

- Четырнадцать сосудов, - отчиталась начальница. - Всё строго по алфавиту.

- По латинскому? - уточнила Агнешка. - У ваших абонентов фамилии не на латыни.

- Поэтому я их перевожу, - невозмутимо парировала пани Ярыга. - По смыслу. Кузнец Ковальский - это Faber. Стоит на "F". Заяц - Lepus, стоит на "L".

Агнешка зависла, пытаясь осознать масштаб этой филологической бюрократии. Марек тем временем привычно расставлял свежие банки. За десять лет он выучил этот порядок наизусть и знал, что Лисица, почтальонова тёща, стоит на "V", потому что Vulpes, и её банку надо ставить последней, иначе она звонит пани Ярыге жаловаться, что её задвинули.

- Брак есть? - спросила Агнешка, справившись с шоком.

- Есть один, - кивнула Ярыга. - Клапан не держит с весны.

Из сумки у ног Марека свистнуло.

- Позиция четырнадцать, - выдала Восьмёрка ровным служебным голосом. - Сосуд стеклянный, ноль пять литра. Позиция пятнадцать. Позиция пятнадцать. Позиция пятнадцать.

Она повторила это три раза и замолчала.

- У вас сосуд заикается, - сказала пани Ярыга с уважением.

- Он у меня считает.

- Прекрасно. - Агнешка щёлкнула замком чемодана. - Давайте брак сюда.

- Не могу, - твёрдо сказала пани Ярыга.

- Почему?!

- Он на букву "S". А сегодня я обрабатываю "P" и "Q". Если я выдам вам "S" в понедельник, у меня собьётся весь учёт, и к четвергу придётся идти по алфавиту в обратную сторону. А обратно по алфавиту не ходят, это против правил.

Агнешка открыла рот. Закрыла.

- Я обязана указать это в отчёте.

- Она вам ответит, - сказал Марек. - Вы на "Вроцлав", то есть на "V". Письмо придёт недели через три. Если она не собьётся и не пойдёт обратно.

- Не собьюсь, - обиделась пани Ярыга. - Я на "V" раз в месяц хожу. После Лисицы.

Пани Ярыга налила им чаю, не спрашивая, и они выпили его стоя, потому что сесть было некуда: на лавке лежали посылки, разложенные по буквам. Агнешка допила, поставила кружку на край стойки, и пани Ярыга тут же переставила её на полку под буквой C.

- Calix, - объяснила она. - Чаша.

- Это кружка, - сказала Агнешка тоном, каким сообщают о сорванной пломбе.

- По смыслу чаша.

***

Хутор Яся стоял в стороне от дороги, за яблонями, которые не обрезали с тех пор, как умерла хозяйка, так что яблони росли как хотели, во все стороны, и дом выглядывал из них, как старик из-под одеяла. В сенях на полке обнаружились две банки. Одна новенькая, вторая - пыльная, с бумажной биркой, на которой чернилами было выведено женское имя.

- Вторая половина. - Агнешка сверилась с листом. - Три года на учёте. Вы должны её сдать, пан Ясь. Абонент умер. Пара подлежит списанию.

- Она не умерла. Она у меня на полке, - упрямо ответил Ясь.

- Вы ей звоните? - Агнешка нахмурилась. - Пара работает? С кем?

Ясь не ответил. Он молча ушёл на кухню и вернулся с миской яиц. Девять отборных, крупных яиц. Он сунул миску Мареку прямо в руки.

- Сосуд с самодельной биркой - это формально брак, - произнесла Агнешка, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Она смотрела на яйца.

- Формально, - согласился Марек.

- Его можно вскрыть прямо здесь. И это закроет аттестацию.

Марек бережно поставил яйца на лавку.

- Магистр, вы понимаете, что из неё выйдет? Три года подряд она звала его через эту банку обедать. Оно всё там, внутри. Свежее. Законсервированное. Вы вскроете её под колпаком, и она снова позовёт его к столу.

В сенях повисла тишина, нарушаемая только квохтаньем курицы во дворе. Курица квохтала обстоятельно, по-хозяйски, будто считала своих и одной не досчиталась.

Агнешка захлопнула папку. Это была первая пустая строка в её идеальном отчёте, и она оставила её пустой так же старательно, как заполняла остальные.

***

На Ольховом мосту абонент был один. Мельник выставлял банку на перила с вечера, чтобы утром не разговаривать. Марек поменял её за двадцать секунд, не выходя из фургона дальше подножки.

- Он вас не встречает?

- Он меня десять лет не встречает.

- Живёт один?

- С женой. Жена днём в Лозках, у матери.

- Осмотр сосуда.

- Осматривайте, - великодушно разрешил Марек. - Он на перилах.

Агнешка дошла до перил по мокрым доскам, осмотрела банку, повернула, поднесла к свету. Банка была вымыта. Колпачок был вытерт насухо. Бирка была подклеена ровно, по линейке.

- Здесь брака нет, - с упрёком сказала она банке.

- Десятый год.

- Он что, протирает казённый сосуд? - с подозрением спросила Агнешка.

- И бирку подклеивает. - Марек убрал банку в гнездо. - Вы первый человек, которого это расстроило.

Агнешка постояла на мосту, глядя вниз, на воду. Вода под мостом была тёмная, медленная, и в ней вниз головой стояла мельница, чистенькая, как банка на перилах. Потом Агнешка вернулась к фургону и захлопнула дверь сильнее, чем нужно.

Миску с яйцами Агнешка держала на коленях, потому что поставить её было некуда. На повороте одно яйцо перекатилось и стукнуло о край, и она накрыла миску ладонью, не глядя вниз.

- Ясь её не сдаст, - сказала она, не убирая ладони с миски.

- Не сдаст.

- Я могу изъять её через Дом. Составить представление, приложить акт осмотра, и через месяц из хранилища придёт предписание.

- Можете.

- И тогда её вскроет экзорцист. В хранилище. Под колпаком, по инструкции, с актом.

- Можете, - повторил Марек.

Агнешка ничего не написала. Она долго застёгивала пальто, хотя оно было уже застёгнуто, одной рукой, потому что вторая лежала на миске.

- Пять точек, - сказала она. - Ни одного пригодного сосуда.

- Остаются Лозки, - утешил её Марек.

- Что у них там?

- Один абонент. Старая банка.

- Насколько старая?

- Её видно.

Глава 4. Садись, огурец бери

В Лозки приехали в час дня. Дождя здесь не было третью неделю, но на дорожке от калитки к крыльцу лежала еловая лапа - на случай грязи. Лапа лежала тут, по прикидкам Марека, с весны, и за это время успела стать частью ландшафта, как межевой камень.

- Садись, - сказала Зося с крыльца. - Огурец бери.

На столе под яблоней стояла миска с малосольными огурцами и лежал нарезанный хлеб. Марек сел и взял. Десять лет стажа научили его: из Лозок быстрее всего уезжает тот, кто ест, когда велят.

У сарая, в тени, стояла кадка, дубовая, в три обруча, накрытая чистой доской. На доске гнётом лежал кирпич, завёрнутый в мешковину, и мешковина была завязана сверху бантиком, как завязывают подарок. Агнешка посмотрела на кадку, как смотрят на любой предмет, который может оказаться в акте.

- Кирпич, - сказала Зося, проследив её взгляд. - Не то. Кирпич огурец обижает. Огурец под кирпичом кислый выходит и злой. А под банкой выходил добрый.

Марек кивнул, как кивают специалисту, с которым давно согласен.

- Магистр Вроцлав, отдел контроля качества Дома Гермеса. - Агнешка осталась стоять у калитки, прижимая папку к груди. - Мне нужно осмотреть ваш сосуд связи.

- Садись, - повторила Зося.

- Я на службе, - с достоинством возразила Агнешка.

- На службе тоже едят, - сказала Зося и подвинула к ней миску.

Это была не просьба, это был закон природы, такой же, как тяготение, только с укропом. Агнешка присела на самый край лавки и деревянными пальцами взяла огурец, держа его так, словно это была неразорвавшаяся граната.

- Я обязана вас уведомить... - начала Агнешка, держа огурец на отлёте.

- Хлеб бери, - перебила Зося. - Он с утра пёкся.

Агнешка взяла хлеб. Зося села напротив и сложила руки на животе. Допрос был окончен, и победитель в нём определился без протокола.

Банка Зоси стояла на подоконнике за геранью. Это была не стандартная медно-стеклянная конструкция, а цельный стеклянный цилиндр, зеленоватый, с волнистыми разводами от старого литья. Клапан был прилеплен сбоку на свинцовую замазку, сохранившую отпечаток чьего-то толстого пальца. Рядом с банкой стояла фотография в рамке: паренёк в форменной куртке Братства щурился на солнце и держал в руке гаечный ключ, как держат букет.

Агнешка перестала жевать.

- Где код варки?

- Чего?

- Номер на корпусе. И год.

- Нету, - отмахнулась Зося. - Она прабабкина. Мне семьдесят восемь, считай сама.

Агнешка медленно положила недоеденный огурец на край стола.

- Сосуд неустановленной варки, - забормотала она, строча в бланке, - без кода, с кустарным клапаном. Это anomalia. Подлежит немедленному изъятию.

- Не отдам, - спокойно сказала Зося. - У меня двадцать лет номер единица. Внук его с первого раза запомнил. А новый он не выучит, он у меня бестолковый.

Агнешка подняла глаза от бланка.

- Номер один?

- Единица, - нежно сказала Зося. - Заправщик тогда сказал, что это ошибка, и пусть. Зато легко.

Агнешка записала это отдельной строкой и подчеркнула. Подчёркивала она долго, в два захода, как подчёркивают то, чего пока не понимают, но уже боятся.

- Покажите сосуд, - сказала Агнешка. - Пожалуйста. Руками я его трогать не буду.

Зося посмотрела на неё долго, как смотрят на корову, которую привели на продажу и расхваливают. Потом встала, ушла в дом, отодвинула герань и вынесла банку двумя руками, прижав к животу, как дед Стась в Дубках носил свою. Поставила на стол, между миской и хлебом, и накрыла ладонью колпак, как накрывают ладонью стакан, чтобы в него не налили лишнего.

- Смотри так, - разрешила она.

Агнешка наклонилась к банке. Стекло было толстое, в два пальца, с пузырьками внутри, застывшими в литье, как застывает в янтаре мошка. Внизу, у дна, стекло было мутнее, и муть эта шла ровным кольцом, будто банку много лет держали в чём-то одном и оно оставило след.

- Где она стояла? - спросила Агнешка. - До подоконника.

- В кадке, - сказала Зося. - Гнётом. Мать ею гнела, бабка гнела, я гнела. Тяжёлая, с колпаком, ни разу не треснула. Лучше камня. Камень огурцу вкус даёт, а стекло не даёт. Мать ещё говорила: не открывай, в ней воздух старинный, обратно не нальёшь. Я и не открывала. Огурец под ней сорок лет ни разу не всплыл.

- А связь?

- А связь внук провёл. Юрек. - Зося кивнула на фотографию за геранью. - Двадцать лет назад. Он тогда у заправщика в учениках бегал, в Кранове, и привёз его сюда, заправщика этого, на мотоцикле. Говорит, бабушка, у всех связь, а ты у нас как в лесу. Заправщик банку из кадки вынул, посмотрел, говорит: хорошая, старая, сейчас таких не делают. Вот этот пупок прилепил. - Она постучала ногтем по свинцовой замазке у клапана. - Обтёр рукавом и прилепил.

- Не промыл? - спросила Агнешка.

- Я говорю: помой, она ж в рассоле. А он говорит: эфир, мать, не огурец, ему всё равно. - Зося пожала плечами. - Ну раз всё равно.

Агнешка записала. Марек видел через стол, как она пишет: "Заправщик. Рассол. Не промыл". И рядом, мелко, знак вопроса, который она тут же обвела, как обводят в анкете нужный ответ.

- И с тех пор она работает? - спросила Агнешка.

- Лучше всех в округе. Мне из Кранова Юрек позвонит, так я слышу, как у него там на кране вода капает. А соседка из-за забора кричит, так её хуже слышно, чем Юрека из Кранова.

- С физической точки зрения... - начала Агнешка.

- С физической не знаю, - сказала Зося. - А с моей она солёная. Соль звук держит. Вот ты огурец солёный ешь, он хрустит на всю избу. А свежий огурец что? Свежий огурец шепчет.

Марек повернулся к Агнешке с тем выражением, с каким повторяют показание эксперта для протокола:

- Соль держит звук. Свежий огурец шепчет.

- Я слышала, - сказала Агнешка, но записала и это.

Зося убрала руку с колпака, посмотрела на Марека, потом на Агнешку, и лицо у неё сделалось хитрое, как у бабки, которая на свадьбе сидит в углу и считает, кто с кем танцевал.

- А ты чья? - спросила она у Агнешки.

- Я магистр третьего разряда, - сказала Агнешка. - Дом Гермеса.

- Это не муж, - сказала Зося.

Агнешка открыла рот. Мужа в её регламенте не было, и она, судя по лицу, впервые об этом пожалела не потому, что мужа нет, а потому, что нечего процитировать.

- Этот тоже неженатый, - сказала Зося, кивнув на Марека, как кивают на товар, который давно лежит на прилавке. - Десять лет ему говорю. Возит банки, а сам как банка. Закрытый.

- Курьеру по регламенту семейное положение не... - начал Марек.

- Огурец возьми, - сказала Зося, и Марек взял огурец.

Агнешка смотрела в папку и что-то там подчёркивала, хотя подчёркивать на этой странице было уже нечего. Уши у неё были розовые, как в Дубках, только теперь оба.

Первой во двор вошла Ганка от колодца, с полным ведром, которое она так и не поставила. За ней её мать, без ведра, но с тем же лицом. Мужик с велосипедом въехал в калитку, не слезая с седла, упёрся ногой в штакетник и остался так. Банка у Зоси стояла на столе десять минут, а в Лозках об этом знали уже трое, и по тому, как хлопали калитки на соседних дворах, скоро собирались узнать остальные.

- Она боится, что вы банку вскроете, - с готовностью сдал Зосю мужик с велосипедом.

Раз уж его слушали, он продолжил:

- А связь у неё лучшая в округе, потому что банка в кадке стояла. Рассол, он проводит. Это любой скажет.

- Рассол не проводит, - сказала Агнешка, не поворачивая головы.

- А у неё проводит.

- Физически это невозможно.

- Физически, может, и нет, - миролюбиво уступил мужик. - А у Зоси проводит.

Марек взял второй огурец и сказал Агнешке вполголоса, не поворачиваясь к велосипеду:

- Он у нас в Лозках за учёного. Мне он тоже говорил, что рассол проводит.

- И что вы? - одними губами спросила Агнешка.

- Я записал в маршрутный лист: "не трогать", - сказал Марек и откусил огурец.

Агнешка посмотрела на него, потом на банку за геранью, потом снова на него, и ничего не записала, потому что не придумала, в какую графу.

Агнешка встала. В ней проснулся лектор, тот самый, который пять лет дремал в отделе контроля качества над чужими бланками и ждал своего часа.

- Вскрытие производится специально обученным человеком Дома, - объявила она двору. - Чтобы пресечь домыслы, я продемонстрирую процедуру на выдохшемся образце. Курьер Сойка, любую из кузова.

- Они сданы абонентами. Не для вскрытия.

- Мы за мостом, курьер Сойка. Здесь территория Дома, и ваш пункт седьмой здесь не действует. Любую.

Марек принёс ту, что лежала в кузове сверху, с Ольхового моста. Самую чистую на маршруте, с биркой, подклеенной по линейке.

Агнешка положила чемодан на лавку и откинула крышку.

Сверху лежали три платья, сложенные так, как складывают в дорогу, когда не собираются ничего мять. Под ними туфли на каблуке в холщовом мешочке и жестянка с кремом. Двор смотрел. Ганкина мать вытянула шею, чтобы разглядеть, какого цвета платья, и разглядела, и по её лицу было видно, что платья она не одобряет, но цену прикинула. Агнешка вынула платья стопкой, переложила на край лавки, и под ними показались стеклянный колпак и ручной насос с латунным поршнем.

- А весы? - спросил Марек.

- Весы остались в Медвине.

- Тогда что гремело?

- Насос. - Агнешка поставила колпак на лавку. - Инструмент.

Двор промолчал. Мужик с велосипедом кашлянул.

Поместив банку под колпак, она качнула поршень четыре раза. Раздался свист стравливаемого воздуха. Агнешка повернула вентиль.

Из-под колпака вырвался женский голос, чёткий, кристально ясный, такой, будто хозяйка голоса стояла тут же, у забора.

- ...ну и что, что во вторник. Во вторник мой на мельнице до темноты торчит. Дверь не запирай, я сама приду...

Ганка, стоявшая у забора, аккуратно, двумя руками поставила ведро на землю.

- ...и рубаху эту не надевай, в ней тебя вся деревня узнает... - закончила банка.

Во дворе на секунду стало неестественно светло - эфир сбросил излишки чужого позора, будто над Лозками на мгновение приоткрыли заслонку. У мужика с велосипедом в кармане пискнул телефон и показал полный уровень, потом вернулся обратно. В сенях у Зоси пробили часы. Они пробили четыре раза, хотя был второй час дня, и с этого дня шли на четыре минуты вперёд.

Мать Ганки медленно повернулась к дочери.

- Это не я, - сказала Ганка.

- Это твой голос.

- Это голос из банки!

Мужик с велосипедом осторожно прислонил транспорт к забору и сел на корточки. Становилось интересно. Кто-то из задних рядов деловито поинтересовался: "Это в прошлый вторник было или в этот?"

Агнешка поняла, что в графе "Присутствовали при вскрытии" ей придётся вписать семь человек и один велосипед, а в графе "Последствия" указать как минимум один развод.

Зося убрала руку со своей банки.

- Забирай, - сказала она Мареку и вытерла ладонь о передник. - Пока моя чего лишнего не сболтнула.

Новую банку Марек поставил на подоконник сам, за герань, на то же место, рядом с фотографией. Номер был шестизначный, свежей варки, и Зося смотрела на него, как смотрят на чужую собаку в своём дворе.

- Внуку я скажу, - пообещал Марек.

- Сам скажи, - строго велела Зося. - Он тебя послушает. Меня не слушает.

- Скажу.

- И скажи ему, что он не бестолковый. - Зося поправила герань, хотя та стояла ровно. - Это я так, при людях.

В качестве компенсации за моральный ущерб Зося выдала им трёхлитровую банку малосольных огурцов. Эту банку она отнесла в кузов сама и поставила между гнёздами, потому что Марек в это время нёс её старую зелёную банку двумя руками, как неразорвавшуюся мину.

Ганки во дворе уже не было. Её матери тоже. Мужик с велосипедом досиживал на корточках последние минуты и поглядывал на калитку дома напротив, за которой что-то явно начиналось.

Старую банку Марек уложил в сумку, в свободное гнездо рядом с Восьмёркой. Войлок был рассчитан на две, и вторая лежала в нём последний раз пять лет назад.

Зося вышла к калитке с полотенцем через плечо и стояла, пока фургон разворачивался. Махать она не стала. Она подняла руку с полотенцем, как поднимают руку, чтобы остановить попутку, подержала так и опустила, и Марек в зеркале видел, что она осталась стоять у калитки, одна, а за её спиной у сарая белел в мешковине обиженный кирпич.

Отъехали в половине третьего. До Ольшаны было два часа езды, до поезда в Медвин - уйма времени. Когда фургон выкатился за околицу и его качнуло на колее, в сумке под войлоком свистнуло.

- Ты мне это в прошлом году обещал, - выдала Восьмёрка сварливым старушечьим голосом. - Обещал или нет?!

- Она вышла на Зосю, - сказала Агнешка, глядя на сумку.

- Она выходит на то, что рядом, - сказал Марек, как говорят о кошке, которая спит там, где тепло.

Едва деревня скрылась из виду, Агнешка потянулась к сумке, вытащила старую зелёную банку и подняла её на уровень лобового стекла.

- Положите обратно, - сказал Марек. - Это не изъятое. Это добровольно сданное.

Агнешка не ответила. Она смотрела на дно.

Там, в толстом зелёном стекле, лежало нечто. Размером с гречишное зерно, мутноватое, но с чёткими гранями.

- Остановите фургон.

- До Ольшаны...

- Остановите фургон, курьер Сойка!

Марек съехал на обочину у верстового камня. Агнешка выскочила наружу, выхватила из чемодана лупу и водрузила банку прямо на капот, нагретый солнцем. От сосуда отчётливо пахло укропом и чесноком.

- Осадок, - сказал Марек, подходя ближе и не вынимая рук из карманов. - В старых бывает.

- Осадок мутный, а это огранённое.

Она водила лупой над стеклом. Прядь волос выбилась из её идеального пучка и висела у щеки, и Агнешка её не замечала, чего с ней, судя по пучку, не случалось никогда. Когда она подняла голову, лицо у неё было такое, словно она только что математически доказала, что гравитации не существует, и теперь не знала, кому об этом сказать.

- Курьер Сойка. Сколько лет эта банка стояла закрытой?

- Ни разу не открывали. Двадцать лет на подоконнике, с тех пор как внук провёл ей связь.

- А до этого?

- Сорок лет в кадке. Гнётом. Тяжёлая, удобная...

- В кадке с чем?!

- С огурцами, - с безупречной вежливостью сказал Марек.

Агнешка посмотрела на дорогу в сторону Ольшаны. Там был вокзал, уютные кабинеты, понятные протоколы и поезд второго класса с золотой полосой. Потом она посмотрела на грязную банку.

- Разворачивайте фургон. Мы возвращаемся в Лозки.

- Зачем?

- Затем, что у меня в руках то, что Дом Гермеса ищет пятьсот лет. - Она прижала пропахшую рассолом банку к груди. - И на это нет ни одной бумаги. Ни акта изъятия, ни расписки о сдаче, ни описи, ни печати. Его не существует, курьер Сойка. Юридически я держу огурцы.

- Это, между прочим, моя формулировка, - с лёгким укором сказал Марек.

- Была ваша, - протокольным голосом сказала Агнешка. - Изымается в пользу Дома вместе с банкой.

- Вы только что полчаса рассказывали деревне, что вскрывать и перевозить нестандартные сосуды может только дипломированный специалист под колпаком, - меланхолично заметил Марек. - А сейчас прижимаете её голыми руками к пальто в двух шагах от полного бака эфира. Уроните - и в Лозках снова станет светло.

Агнешка опустила взгляд. Идеальный протокол только что с треском провалился в деревенскую грязь.

Она молча подошла к своему чемодану, вытащила с самого дна аккуратно сложенное, выглаженное выходное синее платье и плотно, в три слоя, замотала в него грязную, липкую банку.

- Это рабочий инструмент, - сказала она, не оборачиваясь.

- Я ничего не сказал.

- Вы подумали.

- Я подумал, - кивнул Марек, выруливая обратно на дорогу, - что платье красивое. Было.

Разворачиваться на дороге между Лозками и Ольшаной было негде. Дорогу строили для фургонов, которые едут в одну сторону до болота и в другую сторону от болота, и мысль о том, что кто-нибудь захочет передумать посередине, строителям в голову не пришла.

Глава 5. Акт изъятия

Марек доехал до верстового камня CCCLXXII, где обочина была шире на полметра, и развернулся в четыре приёма. На третьем Агнешка сказала "осторожно". На четвёртом ничего не сказала, потому что держала банку в синем платье обеими руками и боялась освободить хотя бы одну.

- Положите её в сумку, - терпеливо сказал Марек.

- Это неопознанный аномальный сосуд. - Агнешка сжала банку крепче. - Его нельзя трясти.

- В сумке казённый войлок, - невозмутимо пояснил Марек. - У вас на коленях выходное платье. На колее войлок работает лучше, чем шёлк.

Агнешка посмотрела на колею, потом развернула платье на один слой и вложила банку во второе гнездо, рядом с Восьмёркой. Сверху надёжно накрыла синим подолом. Марек поставил сумку в ноги и придержал коленом. Восьмёрка под подолом не сказала ничего, но сумка на кочке качнулась так, будто в ней кто-то подвинулся, не желая делить войлок.

- Теперь вопрос, - протокольным голосом сказала Агнешка, вытирая липкие от рассола ладони о пальто. - Чья она.

- Абонента.

- Абонент сдал.

- Тогда службы.

- Сосуд неустановленной варки находится в ведении Дома до установления варки. - Агнешка постучала карандашом по обложке папки. - Раздел одиннадцатый.

- Значит, Дома.

- Дом о нём не знает.

- Тогда бабки, - щедро предложил Марек. - Она его сорок лет в кадке держала.

- Бабка сказала "забирай", - напомнила Агнешка с интонацией прокурора, который приберёг главную улику под конец.

- Значит, ничья, - подытожил Марек.

- Ничьих вещей не бывает, курьер Сойка.

- Бывает, что хозяин ещё не приехал, - кротко возразил Марек.

Агнешка достала из кармана телефон и посмотрела на уровнемер.

- Значит, я его вызову, - сказала она тоном человека, который вызывает не хозяина, а наряд.

Она набрала отдел контроля качества. Сцепка свистнула в трубке, прошла, и дежурный голос, женский и очень занятый, сказал, что отдел слушает, и попросил назвать форму. Голос был такой, что за ним виделись стол, лампа, остывший чай и стопка бланков, которую дежурная выравнивала ладонью, пока говорила.

- Семнадцать-бис, - отчеканила Агнешка. - Уведомление о находке нестандартного сосуда.

- Форма семнадцать-бис предназначена для сосудов с нечитаемой этикеткой, - напомнила дежурная тоном человека, у которого всё разложено по папкам. - У вас нечитаемая этикетка?

- У нас отсутствие этикетки, - холодно поправила Агнешка. - И отсутствие сосуда в каталогах. Диктуйте.

Агнешка раскрыла папку на колене и начала диктовать, водя пальцем по своим же записям. Код варки отсутствует. Год варки отсутствует. Приёмный клапан кустарный, на свинцовой замазке. Место обнаружения: деревня Лозки, погреб, кадка.

- Кадка в форме не предусмотрена.

- Впишите в графу "иное".

- Графа "иное" предназначена для чердаков и сараев. - Дежурная вздохнула так, будто кадку ей привезли лично. - Вписала кадку. Описание аномалии.

- Осадок кристаллический, огранённый, размером с гречишное зерно. Не смещается при наклоне. - Агнешка перевернула страницу. - Лица, присутствовавшие при обнаружении: магистр третьего разряда Вроцлав, отдел контроля качества. Курьер Сойка, Королевская Курьерская Служба Склянок, исполняющий обязанности, аттестацию не прошёл.

Руль у Марека был обмотан кожей, и кожа под пальцами скрипнула.

- Аттестацию не прошёл, - с аппетитом повторила дежурная, записывая. - Запах?

- Запах...

В трубке стало тихо. Не гудки, не треск, а глухая тишина, в которой не было даже сцепки, как если бы на том конце кто-то накрыл банку подушкой. Агнешка отняла телефон от уха и посмотрела на него. Уровнемер стоял на половине. Впереди на дороге трактор съехал к обочине, тракторист достал из нагрудного кармана телефон, потряс его и поднял над головой, словно взывая к небесам.

Марек смотрел на дорогу. Пальцы на руле были белые.

Через минуту трактор тронулся. В трубке свистнула сцепка.

- ...запах, - сказала дежурная так, будто ничего не прерывалось. - Слушаю.

- Укроп, - отрапортовала Агнешка. - И чеснок.

- Укроп и чеснок, записала. Оставайтесь на месте. К вам направлен специалист отдела по браку.

- Мы в движении.

- Специалист найдёт, - пообещала дежурная так, как обещают дождь на выходные.

Сцепка оборвалась. Агнешка убрала телефон и посмотрела на Марека.

- Связь пропадала на минуту.

- Болото, - не меняясь в лице, объяснил Марек.

- Здесь нет болота.

- Болото за тем лесом. - Марек показал на лес подбородком, не снимая рук с руля. - Его далеко слышно, оно тянет эфир на себя.

Из сумки под синим подолом свистнуло, и мужской голос, ровный и заученный, выдал:

- Связь восстановлена. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Агнешка посмотрела на сумку, потом на лес, за которым было болото, и ничего не записала. Марек отпустил руль и положил ладони на колени, ненадолго, пока дорога шла прямо. Костяшки на них медленно порозовели, как розовеет лёд, если на него подуть.

***

Во дворе у Зоси за час ничего не изменилось, кроме того, что на лавке теперь сидел мельник.

Мельник сидел прямо, в куртке, застёгнутой до горла, и смотрел на калитку дома напротив. Калитка была закрыта. В окне над ней задёрнули занавеску, и занавеска не шевелилась. На лавке рядом с мельником лежала кепка, снятая и положенная козырьком к калитке, как кладут оружие на стол переговоров.

Когда Марек вошёл во двор, мельник встал.

- Где моя банка?

- Сдана, - любезно доложил Марек.

- Кем?

- Вами. На перилах.

- Где она?

- Вскрыта.

- Кем?

- Аудитом.

Мельник посмотрел на Агнешку. Агнешка смотрела в папку.

- Прослушана? - спросил мельник.

- Прослушана.

- Кем?

- Двором.

- Вся?

- Вся, - сказал Марек.

Мельник постоял ещё немного, взял с лавки кепку, надел её, потом пошёл через дорогу к закрытой калитке, открыл её и вошёл, и дверь за ним закрылась без хлопка, но с таким звуком, что стало ясно: сегодня там будут говорить не по эфиру. Агнешка подняла глаза от папки.

- Он её протирал, - вполголоса сказала она, глядя на закрытую калитку.

- Десять лет. И бирку подклеивал.

Зося вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и посмотрела сначала на них, потом на калитку напротив, потом снова на них. По её лицу было видно, что про калитку напротив она знала давно и ждала только, когда узнают остальные.

- Садись, - распорядилась она.

- Нам нужна ваша подпись, - сказала Агнешка. - О добровольной сдаче сосуда.

- Садись, подпишу, - повторила Зося тоном, при котором стоя не подписывают.

Агнешка села. Марек положил на стол маршрутный лист оборотом вверх, Агнешка написала на обороте три строки: абонент сдал, курьер принял, аудитор присутствовал. Зося взяла ручку, вывела три буквы и рядом поставила жирный крестик.

- Это подпись? - спросила Агнешка.

- Это подпись, - гордо сказала Зося. - Крестик для надёжности. Как печать.

Агнешка подумала и не стала спорить с сельским нотариатом. Зося придвинула к ней миску с огурцами.

- А что там в ней нашли-то? - Зося подпёрла щёку кулаком.

- Осадок, - сказала Агнешка.

- Это соль. Я её не мыла.

- Соль не бывает огранённой.

- У меня бывает, - отрезала Зося. - Огурец возьми.

Агнешка взяла огурец и записала в папку: "Абонент сообщает: соль. Не мыла". Потом подчеркнула "не мыла", сама не зная зачем. Через много дней и много вёрст она вспомнит это подчёркивание, но пока она просто откусила огурец и не заметила, что откусила.

***

Из Лозок выехали в пятом часу. Агнешка сидела с папкой на коленях и считала, шевеля губами.

- До Ольшаны два часа. Специалист встретит нас в депо или на въезде. Передача находки по акту, полчаса. Вокзал в десяти минутах. - Она подняла голову. - Я успеваю.

- На поезд.

- На поезд. С уведомлением, с распиской абонента и с актом передачи. - Агнешка разгладила бланк ладонью. - Через неделю в отделе будут знать, кто именно нашёл то, что Дом ищет пятьсот лет.

- А докладная про пропущенную букву?

- Про букву забудут.

- Про неё в отделе благополучно забывали девятнадцать лет, - сочувственно заметил Марек. - Могли бы и дальше.

Агнешка посмотрела на него, решая, обидеться или записать это как нарушение субординации, и не сделала ни того, ни другого.

- Второй разряд, курьер Сойка, - назидательно произнесла она, - даётся за выдающийся вклад в дело Дома. Находка аномального сосуда такого уровня это вклад.

- А значок с камнем?

- С камнем.

- Каким?

- Зелёным, - сказала Агнешка, и сказала это так быстро, что стало понятно: про цвет камня она думала гораздо раньше, чем про расписание поездов.

Марек кивнул и больше ничего не спросил. Впереди показался лес, за лесом была Ольшана, перед Ольшаной мост.

- Могу предложить вариант проще, - сказал он. - Сдам сосуд Ольгерду в депо, как положено по маршруту. Он всё оформит, вы заберёте банку в Медвин сами. Никаких специалистов с перехватами на дорогах.

- Нет.

- Почему?

- Потому что находку передаёт Дому тот, кто её обнаружил. Лично. Раздел одиннадцатый, пункт третий. - Агнешка закрыла папку. - Вы пытаетесь избавиться от меня до того, как я закрою акт аттестации.

- Я пытаюсь сэкономить вам полчаса.

- Вы пытаетесь сэкономить себе вскрытие, - парировала Агнешка.

Марек промолчал. Сумка у него в ногах качнулась на повороте, и он придержал её коленом.

***

Мост на въезде в Ольшану принадлежал Дому. На нём стояла будка, в будке сидел человек с книгой на коленях, и утром этот человек посмотрел на номер фургона и ничего не записал.

Сейчас человек стоял снаружи. Рядом с будкой стояла легковая машина, глубокого чёрного цвета, с гербом Курии на дверце, без единой вмятины. Она была такая чистая, что в её боку отражался мост, будка, человек у будки и, чуть искажённо, половина реки. У чёрной машины стоял мужчина в длинном сером пальто и пил чай из крышки термоса.

Марек сбросил до двадцати. Человек у будки открыл книгу, лизнул карандаш и записал номер. Записывал он медленно, с удовольствием, по одной цифре, как пьют редкое вино, которое наконец разрешили открыть.

Мужчина в сером допил чай, завинтил крышку, поставил термос на капот чёрной машины и поднял руку ладонью вперёд, вежливо, как поднимают руку в библиотеке, чтобы задать вопрос.

Марек остановился.

Мужчина подошёл к водительскому окну. Ему было лет сорок пять, он был выбрит так, что кожа на щеках казалась розовее, чем на лбу, а на руках носил перчатки из тонкой серой кожи. На лацкане у него висел значок, по форме такой же, как у Агнешки, только без номера разряда. Вместо номера на значке был выбит стеклянный колпак.

- Прошу прощения, что задерживаю, - сказал он. - Магистр Бенедикт Вольский, экзорцист Курии, северный округ, при отделе по браку Дома Гермеса. Я и сам немного задержался. Начальница почты в Заболотье сегодня работает на буквах P и Q.

- Вы были в Заболотье? - ревниво спросила Агнешка.

- Изымал брак на S. С сожалением, безуспешно. - Бенедикт слегка наклонил голову в её сторону. - Магистр Вроцлав. Ваше уведомление по форме семнадцать-бис принято отделом в пятнадцать сорок две. Благодарю за оперативность. Укроп в карточке отмечен.

Агнешка кивнула. Кивок вышел короче, чем ей хотелось.

- Курьер Сойка, - продолжил Бенедикт. - Королевская Курьерская Служба Склянок, северный маршрут номер три. Исполняющий обязанности.

- Он самый.

- Прошу вас выйти. Я предпочитаю не разговаривать через окно, это неуважительно к нам обоим.

Марек вышел. Сумку взял с собой и повесил на плечо. Бенедикт проследил за сумкой взглядом, но ничего не сказал.

***

Бенедикт достал из внутреннего кармана бумагу, сложенную втрое, и развернул её так, чтобы было хорошо видно печать. Печать была свежая, ещё блестящая, поставленная не больше часа назад, и Бенедикт держал бумагу за самые углы, чтобы не смазать.

- Предписание отдела по браку. Сосуд, указанный в уведомлении магистра Вроцлав, передаётся в ведение отдела с момента предъявления настоящего документа. Аудит северного маршрута номер три считается завершённым. - Он повернулся к Агнешке. - С сожалением вынужден уведомить, магистр: ваша командировка закрыта. Поезд в Медвин в девять. Я могу с комфортом довезти вас до вокзала.

- Находку обнаружила я, - ледяным тоном сказала Агнешка.

- Это отражено. В графе "уведомил".

- А в графе "обнаружил"?

- В графе "обнаружил" отдел указывает того, кто установил истинную природу находки. - Бенедикт сложил предписание обратно втрое. - Природу установлю я. С сожалением.

Агнешка стояла прямо и не мигала.

- Вроцлав, - сказал Бенедикт, будто вдруг что-то вспомнил. - Та самая докладная о пропущенной букве в девизе?

- Та самая. - Агнешка вздёрнула подбородок.

- Её читали в отделе. Вслух.

Он сказал это без насмешки, как сообщают скучный факт, и от этого было только хуже. Агнешка открыла папку, закрыла её и больше ничего не сказала.

- Курьер Сойка, - Бенедикт повернулся к Мареку. - Прошу передать сосуд.

- Сосуд в служебной сумке, - доброжелательно сообщил Марек и поправил ремень на плече. - Сумка принадлежит курьерской службе. Я нейтрал.

- Я знаю. - Бенедикт с сожалением кивнул. - Поэтому прошу, а не изымаю.

Он протянул руку в серой перчатке к сумке, не касаясь, ладонью вверх. Под войлоком свистнуло, и женский голос, низкий и недовольный, выдал:

- ...руки убери, сказала же, я сама сниму...

Бенедикт отнял руку.

- Прошу прощения, - вежливо сказал он сумке. Потом Мареку: - Это, полагаю, не мне.

- Это Дубки, - пояснил Марек тоном экскурсовода. - Прошлая осень.

- Понимаю. - Бенедикт сложил руки за спиной. - Вы отказываетесь передать сосуд?

- Отказываюсь, - учтиво сказал Марек.

- Основание?

- Пункт четыре два. Вложение, принятое от абонента, следует по маршруту. Если в пути на вложение заявлено право третьего лица, вложение доставляется курьером лично в Узел. Абзац третий.

- Абзац третий, - повторил Бенедикт, и в голосе у него мелькнуло что-то похожее на удовольствие, какое бывает у коллекционера, когда собеседник правильно называет редкую монету. - Хорошо знаете. А абзац второй?

Марек промолчал.

- Абзац второй. - Бенедикт не доставал инструкцию, он читал по памяти, ровно, не повышая голоса. - Стоимость вложения, утраченного в пути, списывается на курьера по потоку, и до погашения курьер переходит в абоненты Дома, которому вложение принадлежало. - Он сделал паузу. - Вы понимаете, что стоимость этого сосуда ещё не установлена? Если он окажется тем, чем, по мнению магистра Вроцлав, может оказаться, вы будете работать абонентом Дома Гермеса до конца жизни. Вы и ваши дети.

- Детей нет, - безмятежно сказал Марек.

- Им несказанно повезло. Это сильно упрощает процедуру. С сожалением.

Человек у будки перестал делать вид, что читает книгу.

***

- Сумку я взять силой не могу, - сказал Бенедикт. - Вас тоже. Но фургон...

Он подошёл к лобовому стеклу. Уголок печати аренды там с утра отклеился и загнулся. Бенедикт прижал его большим пальцем в перчатке, разгладил и подержал, пока бумага не пристала намертво. Держал он долго, ровно столько, сколько требует хороший клей, и было видно, что он знает, сколько требует хороший клей.

- Фургон арендован депо Ольшаны у Дома Гермеса. Договор аренды, пункт девятый: использование имущества Дома для перевозки неоформленного аномального сосуда является основанием для немедленного расторжения. С сожалением вынужден изъять транспортное средство.

- Там банки для абонентов, - сказал Марек.

- Будут доставлены. Но не вами. - Бенедикт открыл заднюю дверь кузова и достал из кармана бланк и маленький карандаш. - Составляю акт. Фургон служебный, один. Ящики с гнёздами, четыре. Банки заправленные, три. Банки выдохшиеся, шесть. - Он заглянул глубже. - Яйца куриные, девять. Миска эмалированная, одна. Огурцы малосольные, три литра, одна банка.

- Огурцы личные, - с достоинством сказал Марек.

Бенедикт поднял карандаш.

- Основание?

- Подарок абонента. Не коррупция. В конверт не влезают, я проверял.

- Подарки должностным лицам регламентом...

- Я не лицо. Я исполняющий обязанности.

Бенедикт посмотрел на Марека долго, как смотрят на безупречно составленный документ, в котором хочется найти ошибку и не находится. Потом вычеркнул огурцы из акта одной ровной линией и расписался на полях.

- Принимается.

Марек достал банку огурцов и поставил на асфальт у своих ног.

- Мой чемодан, - сказала Агнешка.

- Личные вещи, находящиеся в имуществе Дома на момент изъятия...

- Это инструмент, - перебила Агнешка. - Табельный. Колпак стеклянный, инвентарный номер сорок один дробь семнадцать. Насос ручной, латунный, сорок один дробь восемнадцать.

Бенедикт открыл свою книжку, провёл пальцем по строчкам, нашёл, сверил.

- Сорок один дробь семнадцать. Сорок один дробь восемнадцать. - Он закрыл книжку. - Инструмент. Принимается.

Агнешка вытащила чемодан из кузова сама, не дожидаясь, пока предложат помощь, и поставила рядом с огурцами. Внутри чемодана что-то перекатилось и глухо стукнуло. Бенедикт ничего не сказал. Марек тоже. Между ними установилось то короткое мужское согласие, какое бывает у двух людей, одновременно решивших не замечать чужой насос.

Из будки вышел человек с книгой, и Бенедикт отдал ему ключи от фургона. Человек взял их обеими руками, как берут что-то давно обещанное.

- Двадцать лет в будке, - сказал он, ни к кому не обращаясь, и полез за руль.

***

Бенедикт снял перчатки, аккуратно вложил одну в другую и убрал в карман.

- Магистр Вроцлав. Моё предложение в силе. Вокзал, поезд в девять, место в машине имеется.

- Благодарю. Не могу.

- Основание?

Агнешка раскрыла папку на последней странице, где лежал бланк, заполненный только наполовину.

- Вы закрыли аудит. Но аттестация это отдельный документ по отдельному регламенту Дома, раздел пятый. Акт аттестации остаётся открыт, пока аттестуемый не вскрыл бракованный сосуд в присутствии аттестующего или не отказался письменно. Курьер Сойка не вскрывал и не отказывался. Аттестующий обязан сопровождать аттестуемого до закрытия акта.

Бенедикт снова открыл книжку, нашёл раздел пятый, прочёл про себя. Губы у него при чтении не шевелились.

- Вы абсолютно правы, магистр. - Он закрыл книжку. - С сожалением.

- Я могу отказаться письменно, - тихо предложил Марек.

- Только посмей, - сказала Агнешка, не поворачивая головы.

Марек решил не пробовать.

Бенедикт посмотрел на них обоих, на сумку, на банку огурцов у ног Марека, на чемодан у ног Агнешки.

- Тогда до встречи в Узле, курьер Сойка. - Он надел обратно одну перчатку, левую. - Я не сомневаюсь, что вы довезёте сосуд. Вы из тех, кто довозит.

Чёрная машина уехала первой. За ним тронулся фургон депо Ольшаны, и человек из будки за рулём сидел так прямо, будто вёз по мосту полковое знамя. На лобовом стекле у него держалась печать аренды, намертво разглаженная чужим большим пальцем.

Агнешка стояла на мосту и смотрела, как машина и фургон уменьшаются на дороге к городу. Папку она держала двумя руками перед собой, прижав к пальто. Ветер с реки трепал выбившуюся прядь, и она её не убирала.

- Вслух, - сказала она реке.

Марек поставил огурцы на перила моста.

- В отделе, - сказала Агнешка. - Мою докладную. Вслух.

- Там было написано правильно?

- Там было написано абсолютно правильно. - Агнешка крепче прижала папку к пальто.

- Значит, они читали хорошую докладную, - рассудил Марек.

Агнешка повернулась к нему. Лицо у неё было такое, будто она собиралась сказать что-то длинное, с отсылками к разделам и пунктам, и вдруг обнаружила, что все разделы кончились.

- Вы сейчас меня утешаете?

- Я сейчас констатирую факт, - серьёзно сказал Марек. - Утешать не по регламенту.

- А что по регламенту?

- По регламенту исполняющий обязанности не утешает аттестующего до закрытия акта. Это может быть истолковано превратно.

Она смотрела на него ещё секунду. Потом убрала прядь за ухо, открыла папку и что-то записала, коротко и с нажимом.

- Что вы записали?

- Что аттестуемый пытался оказать давление на аттестующего путём неуместного утешения, - продиктовала сама себе Агнешка.

- Это не утешение.

- Я знаю. - Агнешка с удовлетворением подчеркнула слово. - Поэтому я написала "пытался".

- Тогда запишите и второе, для полноты, - услужливо подсказал Марек. - На мосту аттестующий перешёл с аттестуемым на "ты".

Агнешка подняла глаза от папки.

- Я не переходила.

- Значит, я ослышался, - покорно согласился Марек.

- Вы ослышались.

- Записывать не будете?

- Записывают факты, курьер Сойка, - сказала Агнешка и закрыла папку. - А не то, что кому-то послышалось.

***

Марек достал телефон и набрал депо. Уровнемер стоял на риске "до вечера". Вечер уже наступил, и уровнемер это знал.

- Двенадцать сменных банок, - сказал Ольгерд вместо приветствия. - Из них девять сданы. Фургон изъят Домом. Аудит закрыт без акта. Это не поток, Сойка.

- Дом заявил право на вложение.

- Слышал уже. Весь мост слышал. - На том конце зашуршала бумага. - Значит, по пункту четыре два. В Узел лично. Иначе спишут на тебя, а с тебя списывать нечего, значит, спишут на депо. А мне не надо на депо.

- Фургон.

- Фургона у меня нет. Фургон у Дома. Я его не выдаю, я его арендую.

- Как мне в Узел?

- Ногами, Сойка, - буркнул Ольгерд. - Поток ногами не ходит, а ты ходишь. - Ольгерд помолчал. - Путёвку в санаторий сдай. Четверг сгорит, а она денег стоит. Это пото...

Уровнемер лёг на дно. Марек посмотрел на телефон, на риску, на которой только что стоял столб эфира, и убрал аппарат в карман. Утром он заправил его ровно до вечера, и вечер пришёл ровно вовремя, как ходит в Ольшане трамвай, когда на нём едет ревизор.

- Он сказал "поток"? - спросила Агнешка.

- Почти.

***

До верстового камня было пятьдесят шагов. На камне стояло CCCLXX, а под цифрой краской было подписано 370. Марек поставил на камень банку огурцов, чтобы поправить ремень сумки на плече.

- Сколько это пешком? - спросила Агнешка.

- Пятнадцать дней. Если по двадцать пять вёрст в день.

- А если в туфлях?

- Двадцать.

Агнешка посмотрела на свои модельные туфли, потом на пыльную дорогу, потом на чемодан. Колёса у чемодана были маленькие, латунные, рассчитанные исключительно на мрамор вокзала в Медвине, и по мрамору они, наверное, пели.

- У вас есть другая обувь?

- В чемодане.

- Какая?

- На каблуке, - с вызовом сказала Агнешка.

Марек взял огурцы с камня и пошёл. Через десять шагов за спиной застучали латунные колёсики по асфальту, потом перестали, потом застучали снова.

На краю асфальта колёсики кончились: дальше шла щебёнка, и чемодан на ней подпрыгивал и заваливался на бок, как пьяный, который упрямо хочет домой. Агнешка поправила его три раза, на четвёртый подняла за ручку и понесла. Чемодан был ей по пояс, и нести его приходилось чуть отведя в сторону, как несут ведро с водой, чтобы не било по ногам.

- Дайте, - сказал Марек.

- У вас огурцы.

- У меня одна рука свободна.

- У вас служебная сумка на плече и аномальный сосуд внутри, - наставительно сказала Агнешка. - Если вы споткнётесь с моим чемоданом, в радиусе двух вёрст станет светло как днём.

- Тогда берите огурцы, - предложил Марек, как предлагают обмен пленными.

Она посмотрела на банку огурцов, на свой чемодан, на банку снова. Потом молча взяла огурцы, прижала к боку, как держат секретный портфель с чертежами, и пошла вперёд. Марек поднял чемодан. Внутри что-то перекатилось и тяжело стукнуло о латунный угол.

- Насос, - сказала Агнешка, не оборачиваясь.

- Я ничего не спросил, - смиренно сказал Марек.

- Вы подумали. И подумали слишком громко.

У второго камня, CCCLXIX, она остановилась, сняла туфлю и вытряхнула из неё камешек. Камешек был серый, размером с зерно, и упал на асфальт с таким звуком, будто упало что-то намного больше. Агнешка надела туфлю обратно и пошла, чуть приволакивая левую ногу, и до следующего камня не сказала ни слова.

У CCCLXVIII она всё-таки спросила:

- Где мы будем ночевать?

- В Ельнике постоялый двор. Двенадцать вёрст.

- Сегодня?

- Если не останавливаться.

- А если останавливаться?

- Тогда в Ельнике сеновал, - утешил её Марек.

- Постоялый двор, - безапелляционно заявила Агнешка. - Командировочные у меня есть. Раздел четвёртый, суточные и проживание.

- У меня нет.

- У вас нет?

- Курьер ночует в фургоне. Фургон у Дома.

Агнешка остановилась, переложила огурцы в другую руку и посмотрела на него так, как смотрят на строчку в смете, которую никто в здравом уме не согласовывал.

- Я оплачу одну комнату, - сказала она. - Как аттестующий. Аттестующий не может спать на сеновале, это нарушение субординации. А аттестуемый не может ночевать отдельно от аттестующего, пока акт открыт. Это ставит под сомнение всю процедуру.

- Какую процедуру?

- Любую, - отрезала Агнешка и пошла дальше.

В сумке под синим подолом свистнуло. Свист был ниже обычного, на полтона, и держался дольше. Потом из-под войлока пошёл мужской голос, старый, сухой, с той интонацией, с какой в аптеке диктуют сложный рецепт:

- ...sulphuris uncia una et dimidia, et salis communis...

Голос кончился. Агнешка остановилась посреди дороги, и чемодан уткнулся ей в пятку.

- Этого в ней не было, - сказала она.

- Она выходит на что попало, - пожал плечами Марек.

- Это латынь, курьер Сойка. Старая. Так не пишут уже двести лет. - Агнешка во все глаза смотрела на сумку. - Она вышла на то, что рядом.

Это была его фраза, и Марек её узнал. Он поправил сумку и пошёл дальше, и какое-то время они шли молча, под мерный стук колёсиков по редким участкам асфальта. Солнце садилось справа, за болотом, и болото, которое весь день обвиняли в чужих грехах, лежало под ним красное и безответное.

- До Узла триста семьдесят вёрст, - сказал Марек.

Под войлоком свистнуло коротко, на один тон.

- Принято, - выдала Восьмёрка голосом диспетчера. - Ожидайте.