Не будите во мне… ну, хоть что-нибудь! Том 3. Цена чужой крови

Глава 1. Баронство с протекающей крышей и кот на председательском стуле

Летние каникулы после окончания второго курса начались для меня в первой неделе июня с того, что вместо долгожданного сна на чистых перинах Вороньего Кута я трясся в тяжёлом дорожном фургоне по разбитой горной колее на северо-восток, то и дело поглядывая на висевшую у моего пояса тиснёную кожаную тубу. Внутри этой тубы, переложенная шёлковой бумагой от сырости, лежала жалованная грамота императора Мардериана Седьмого с большой вислой печатью красного воска, возводившая меня в достоинство владетельного барона Серебряного Рудника с правом верхнего и нижнего суда и личного голоса в Совете. Семнадцать с половиной лет моей нынешней юности иногда ещё пытались гордиться этим красивым кожаным футляром, однако тридцать два года стажа моей прошлой взрослой жизни отлично понимали, какую именно свинью подложила мне монаршая милость. Подаренный короной участок казённых земель на двенадцать вёрст в окружности у Сухой балки означал на деле три сотни полуголодных рудокопов с семьями, три года простоя после обвала, сгнившие сосновые крепи в затопленных штреках и полное отсутствие звонкой монеты в баронской сундучной казне. Эд остался в душном Лиантаре у постели больного отца удерживать шатающийся трон от людей канцлера Дюваля и банков дома Морван, пообещав прислать нам к осени казённый заказ на серебряную руду, а разгребать вековые завалы на месте предстояло мне самому при помощи четвёрки своих однокурсников.

Компания в нашем фургоне подобралась самая подходящая для освоения диких северных неудобий. Напротив меня на сундуке сидела Лея Фенн, которая в конце мая отправила родителям в вольный город Тессин длинное, научно обоснованное письмо о том, что ей для дипломного травника третьего курса позарез необходимо полтора месяца изучать «редкие серные мхи и рудные минералы Северного предела». Бруно Тэк устроился у переднего борта в обнимку с новым, окованным полосовым железом ларцом, куда он сложил двенадцать пустых шнуровых книг для будущей баронской бухгалтерии, безмен и пачку вексельных бланков собственного сочинения. Рядом с ним, положив на колени прямую боевую шпагу без всяких украшений, молча смотрел в откинутый полог на мелькающие сосны Торвин Керрин: после январского трибунала, ареста его отца Гидеона и передачи керринских земель под казённую опеку ехать бывшему наследнику враждебного дома было решительно некуда, кроме моей новой дыры у Сухой балки. На крыше фургона в привязанной верёвками бельевой корзине важно покачивался на ухабах огненный павлин Сиятельный, а внутри кузова на самом мягком мешке с овсом в своём привычном двенадцатифунтовом бытовом виде спал кверху пузом Батон, категорически отказавшийся идти пешком по собственным будущим владениям.

— Я вчера на последней станции ещё раз пересчитал по карте Ойна площадь твоих жалованных угодий, Рейн, и должен сказать, что с точки зрения залоговой стоимости император проявил известную прижимистость! — объявил Бруно Тэк, отрываясь от своих предварительных таблиц и поправляя на носу съехавшую от тряски пуховку от дорожной пыли. — Двенадцать вёрст в поперечнике дают нам сто двенадцать квадратных вёрст территории, из коих сорок приходятся на голую каменную осыпь, тридцать на непроходимое торфяное болото с комарами, двадцать на горелый ельник и только остаток — на три тощие деревушки вокруг посёлка Бродов Брод да саму серебряную яму! Когда я в Аурене пытался взять под эту твою золочёную грамоту краткосрочный вексель у мелких менял на покупку лопат, мне дали всего сорок рублей серебром под двенадцать процентов и спросили, не водятся ли в том руднике по-прежнему кислотные пауки!

— Кислотных пауков мы оттуда выкурили полынным дымом и железом ещё три года назад, Бруно, а сорок рублей серебром при правильном обороте — это целое состояние для начала летних работ! — отозвался я своим густым басом, придерживая левой рукой корзину с реактивами Леи, которая на каждом корню норовила съехать мне на сапоги. — Главное, что по второму указу Мардериана мы освобождены от откупных пошлин канцелярии на три года вперёд, а старый ключ от рудничной конторы на Чёрном ручье висит у меня на шее на кожаном шнурке ещё с четырнадцати лет! Вот приедем на место, откачаем грунтовый приток из нижнего горизонта, подведём свежие дубовые балки под свод — и к августу пойдёт первая свинцово-серебряная руда на переплавку!

— Свинцово-серебряная руда пойдёт только в том случае, господин барон, если в твоих заброшенных штольнях за три года без проветривания не скопился рудничный купорос и стоячий болотный газ! — строго заметила Лея, откладывая в сторону справочник прадеда Фенна по горным солям и проверяя пальцем крепление медного компаса у моего пояса. — Мой батюшка в Тессине всегда говорил, что старая мокрая шахта хуже пьяного аптекаря с открытой свечой: сверху кажется тихо и сыро, а ступишь шаг без проверочной склянки — и крышу унесёт за облака! Так что первым делом по приезде мы ставим на дворе мою походную лабораторию и проверяем каждую лужу на кислотность, прежде чем кто-нибудь из ваших людей возьмётся за кайло!

— До лаборатории нам сначала придётся разобраться с людьми, девица Фенн, потому что местные горняки на Сухой балке народ дикий и бумажных грамот не уважают со времён моего деда, — подал голос Торвин Керрин, поворачивая от полога своё загоревшее на весеннем ветру лицо, с которого за последние месяцы окончательно сошла прежняя столичная надменность. — Когда владения нашего дома граничили с этим рудником по старому ручью, отец дважды посылал туда приставов собирать недоимку за пользование лесной дорогой, и оба раза приставы возвращались пешком с разбитыми носами и без шапок. Для трёхсот рудокопов Бродова Брода ты пока что просто семнадцатилетний парень в студенческом кафтане, приехавший из столицы с котом и павлином садиться им на шею. Если с первого часа не покажешь им твёрдую руку и живой хлеб — они к вечеру растащат казённые тачки по дворам и уйдут наниматься на лесосплав к барону Барвику.

Проверить мрачные предсказания Торвина нам довелось уже через час, когда дорога вынырнула из соснового бора в каменистую котловину Чёрного ручья и перед нами открылся рудничный посёлок Бродов Брод вместе с огороженным частоколом шахтным двором. За три года с той памятной осени, когда я в четырнадцать лет уезжал отсюда на телеге спасённых горняков с этим самым медным ключом на груди, посёлок заметно обветшал и осел в землю: из сорока рубленых изб вдоль косогора над доброй третью не шёл печной дым, плетни покосились, а над главным подъёмным копром шахты вместо смоляного каната болтался на ветру обрывок ржавой цепи. Зато на самом рудничном дворе перед бревенчатым зданием главной конторы царил такой образцовый, пугающий порядок, какого здесь не видывали со дня открытия серебряной жилы. У распахнутых ворот стояли с арбалетами на плече шестеро ратников из Вороньего Кута под командой старого десятника Дарена, присланного моим отцом для первичной охраны границ, а посреди двора у перевёрнутой железной вагонетки возвышалась прямая, как колодезный журавль, фигура в безупречно вычищенном чёрном долгополом кафтане, застёгнутом на все двенадцать костяных пуговиц.

Это был наш управляющий Освальд собственной персоной, которого лорд Альдрик откомандировал из родового замка на пять дней специально для того, чтобы принять казённое имущество рудника по акту и заложить основы моей баронской отчётности. Старик хозяйничал на шахтном дворе уже третьи сутки, и результаты его канцелярского набега бросались в глаза с первого взгляда. Все ржавые колёса, обломки досок и старые бочки были разложены вдоль забора по росту и выровнены по шнурку, на дверях пустых сараев белели свежие меловые номера, а человек сорок бородатых, широкоплечих рудокопов в пропитанных глиной холщовых рубахах сидели на брёвнах у стены конторы в таком гробовом, подавленном молчании, будто ждали оглашения смертного приговора. Стоило Освальду сделать шаг вдоль вагонетки и скрипнуть своими смазанными дёгтем сапогами по щебню, как двое здоровых забойщиков у колодца с перепугу выронили бадью и спрятались за кучу пустой породы.

— Живы-здоровы, господин барон, с благополучным прибытием во владение! — негромко доложил мне десятник Дарен, подходя к подножке нашего фургона, прикладывая ладонь к железной шапке и с едва скрываемой усмешкой косясь на середину двора. — Мы тут с ребятами с воскресенья караул держим без единого происшествия, даже лесные бродяги с керринской стороны за версту обходят, потому что господин управляющий с первого утра такую ревизию по двору развернул, что у местных мужиков скулы со страху свело! Вчера артельный староста Корней попробовал было взять из сарая казённую верёвку без расписки — так Освальд читал ему статью о растрате казённого пенькового волокна сорок минут кряду под запись в тетрадь, пока мужик сам верёвку на место не положил и три старых гвоздя сверху из кармана не добавил!

Я спрыгнул с фургона на утоптанный серый шлак рудничного двора, расправил плечи в новом кафтане, поправил на поясе кожаную тубу с императорским указом и пошёл навстречу управляющему моего детства, чувствуя за своей спиной тяжёлые, настороженные взгляды четырёх десятков горняков. Для этих угрюмых людей с въевшейся в ладони угольной и свинцовой пылью, которые три года перебивались случайными заработками и лесными промыслами, приезд нового господина означал только одно: сейчас зачитают бумагу со львом, потребуют недоимку за прошлые зимы и заставят чистить заваленные штреки даром в счёт оброка. Сама главная контора рудника — та самая изба на два окна, ключ от которой я два года носил на груди рядом с кружком кузнеца Хвоща, — представляла собой зрелище весьма плачевное: вся левая половина тесовой крыши над кладовой провалилась внутрь под тяжестью февральских сугробов, обнажив почерневшие от дождей стропила, а из устья главной штольни в тридцати шагах за конторой с тихим журчанием вытекал по ржавым рельсам узкоколейки мутный ручей грунтовой воды.

Управляющий Освальд встретил меня у перевёрнутой дубовой бочки посреди двора, заменявшей ему походную конторку, поправил на переносице роговые очки и отвесил мне поклон такой строгой, отмеренной до четверти вершка глубины, какой полагался по книге домашнего чина самостоятельному владельцу соседнего лена. Ни единым словом и ни единым дрожанием своих трёх седых волосков на макушке он не напомнил мне о том, как четырнадцать лет назад штрафовал меня на этом самом поприще за выжатую в половые щели тряпку, — для человека, чья жизнь держалась на уважении к казённой записи, императорская печать в моей кожаной тубе перевешивала все детские ведомости разом. Перед ним на днище бочки лежали три пухлые шнуровые тетради серой бумаги, исписанные его мелким, острым, как шило, почерком от первой страницы до последней.

— Докладываю по акту приёмки выморочного казённого имущества Серебряного рудника у Сухой балки за первое число месяца Пара сего года, — произнёс Освальд своим сухим, скрипучим голосом на весь притихший двор, открывая верхнюю тетрадь и постукивая длинным ногтем по итоговой черте. — Жилых дворов в посёлке Бродов Брод и двух приписных выселках числится шестьдесят четыре, душ мужского и женского пола — триста двенадцать, из коих способных к горному и кузнечному труду — семьдесят восемь человек. По инвентарной части в наличии имеется: кирок железных со сбитыми носами, требующих наварки стали, — восемьдесят две штуки; тачек рудных деревянных без колёсных осей — двенадцать; канатов подъёмных гнилых — один; масла лампадного сурепного, прогорклого от мышей, — три бочки неполных; воды грунтовой в нижнем серебряном штреке — два аршина глубины сверх рельсового полотна; а в графе «оборотная наличность и хлебные запасы» значится полное и безусловное отсутствие таковых. Поздравляю со вступлением в законное владение, господин барон, потрудитесь проверить сложение по столбцам и расписаться в приёмке вышеозначенных руин в трёх экземплярах: один для вашей конторы, второй в архив Вороньего Кута, третий для отсылки в казённую палату Лиантара.

Стоявший за моим левым плечом Бруно Тэк при словах «полное и безусловное отсутствие наличности» издал тихий, страдальческий вздох, однако тут же деловито перегнулся через бочку, проверил глазами вертикальный столбец цифр Освальда и с глубоким профессиональным уважением шепнул мне, что старик учёл в акте даже четыре треснувших стекла в оконной раме, чтобы казённая палата осенью не вздумала списать их стоимость на нас. Я взял из рук управляющего среднее гусиное перо, обмакнул его в медную чернильницу на цепочке, стряхнул лишнюю каплю ровно два раза по его собственной науке и без колебаний вывел во всех трёх экземплярах новую подпись, к которой моя рука ещё не успела привыкнуть: «Барон Р. Гравейн». После этого я повернулся к сидевшим у стены конторы рудокопам, нашёл глазами их выборного старшину — коренастого седобородого кузнеца и крепильщика Корнея с перевязанной чистой тряпицей левой рукой — и пригласил его вместе со стариками и моим звеном зайти в уцелевшую правую половину конторы на первое баронское совещание.

Внутри правой комнаты конторы пахло сырой сосновой щепой, старым железом и печной сажей, но крыша над головой здесь держалась крепко, а посреди помещения стоял длинный сбитый из плах стол и единственное во всём рудничном хозяйстве целое дубовое кресло с высокой спинкой и кожаной подушкой на сиденье, оставшееся от прежнего казённого смотрителя. Я снял с плеча дорожный мешок, положил на стол кожаную тубу с императорской грамотой и шагнул было к председательскому месту во главе стола, чтобы сказать артельщикам вступительное слово сидя по чину. Однако дойти до дубового кресла первым мне не удалось. Двенадцатифунтовый Батон, который минуту назад сонным комком вывалился из фургона и трусил за моими сапогами с видом полного безразличия к горному делу, вдруг обогнал меня у самого торца стола, мягким бесшумным прыжком взлетел на кожаную подушку смотрительского кресла, трижды потоптался на месте, выпуская когти в старую кожу, и улёгся посреди сиденья плотным рыжевато-бурым калачиком.

Мужики из артели, остановившиеся у порога со снятыми шапками в руках, с удивлением уставились на облезлого кота с рваным ухом, занявшего господское место раньше барона. Желая сохранить достоинство новой власти перед подданными, я откашлялся своим самым внушительным басом, шагнул к креслу, подвёл обе ладони под тёплое брюхо своего питомца и попытался незаметным хозяйским движением пересадить его на край стола к бумагам Освальда. Батон даже левого глаза не приоткрыл: в ту же долю секунды, как мои пальцы коснулись его шерсти, он без всякого расширения габаритов включил свой фирменный четырёхпудовый замковый вес, которым в сентябре едва не сломал поясницу дворцовому обер-церемониймейстеру на меху императрицы. Толстые дубовые ножки смотрительского кресла со стоном ушли в подгнившие половицы на полпальца, у меня в плечах хрустнули суставы от натуги, а из широкой груди кота поднялось то самое низкое, предупреждающее столовое гудение, означавшее, что седьмая позиция описи вступила в права председателя и прений по этому вопросу не допустит.

— Не надрывайте спину понапрасну перед людьми, молодой господин, с этим жильцом за мебель спорить — только время казённое терять! — совершенно спокойно сказал от дверей старый десятник Дарен, который за два года службы при Вороньем Куте насмотрелся на порядки нашего большого зала вдоволь, и без малейшей заминки выкатил из угла комнаты большое клепаное железное ведро из-под костыльных гвоздей. Он перевернул ведро кверху дном, обмахнул железное днище рукавом стёганой куртки от ржавой пыли и с поклоном поставил его рядом с дубовым креслом по правую руку от спящего кота. — Садитесь на казённое железо, Ваша Милость, оно покрепче гнилого дерева будет, а против этого рыжего барина у нас дома даже батюшка ваш лорд Альдрик со стулом не спорил, сам ко мне в караулку за ясеневой плетенкой ходил!

Горняки у порога во главе со старшиной Корнеем переглянулись между собой, в густых бородах мелькнули первые скупые усмешки, и ледяное напряжение, державшегося на дворе с приезда Освальда, вдруг спало само собой. Я без всякой спеси опустился на перевёрнутое железное ведро — которое под моим семнадцатилетним ростом пришлось как раз впору по высоте стола, — положил правую ладонь на тёплый загривок мирно захрапевшего в кресле Батона и посмотрел прямо в глаза артельному старосте. Говорил я с ними коротко, без столичных бумажных красот, считая на пальцах то, что знал твёрдо. Никаких старых недоимок за три года простоя я с посёлка взыскивать не стану и спишу их в ноль сегодняшним же числом по своей баронской власти. Расчистку верхнего водоотливного канала и замену крепей в главной штольне начинаем завтра с шести часов утра, причём за каждый рабочий день всякому забойщику и плотнику будет выдаваться из наших привезённых запасов по два фунта ржаной муки на семью и по четыре гроша чистыми деньгами из тех сорока серебряных рублей, которые Бруно Тэк выложил сейчас на угол стола в кожаном мешочке. А когда к середине июля мы осушим нижний серебряный забой и пойдёт первая промытая руда на казённый пункт у Мельничного Брода, третья доля чистой выручки пойдёт в артельную кассу на восстановление изб и покупку зимнего хлеба.

— Слово твоё, молодой барон, мы ещё по той осени помним, когда ты мальчонкой четырнадцати годков с нашим Гартом у заваленного устья стоял и нас из-под паучьей отравы через вентиляционную дыру вытаскивал, — медленно проговорил старшина Корней, выступая на шаг вперёд из ряда мужиков и кладя свою широкую, изувеченную старым обвалом руку на край стола против моей железной тумбы. — Мы ведь три дня от твоего чёрного писаря за тачками не от лени прятались, а боялись, что приедет из Лиантара новый барчук в шелках, наложит подушный оброк на пустые животы да продаст нашу гору южным откупщикам на снос. Ежели мука и расчёт будут по правде без обмана на весах — к завтрашнему утру все семьдесят восемь мужиков с кирками и бадьями встанут у ствола как один человек. Только в нижний штрек к старой серебряной жиле сейчас соваться опасно, Ваша Милость: там за три зимы вода под самый потолок подошла, средняя дубовая матка над развилкой треснула вдоль волокон, и дух оттуда по утрам идёт тяжёлый, болотный, свечка на шесте синим огнём вспыхивает!

Едва артельщики вышли на двор разбирать с Бруно мешки с мукой и записываться в рабочие десятки у Освальда, я поднялся со своего железного ведра, снял со стены у порога смоляной факел и позвал с собой Дарена. Сидеть в конторе над бумагами, когда в тридцати шагах под горой треснула главная потолочная балка над моим собственным серебром, а из забоя тянет болотным духом, я не умел ни в тринадцать лет, ни в семнадцать с половиной. За годы жизни в Вороньем Куте под началом Гарта у меня выработалось простое правило: если в хозяйстве имеется тёмная и подозрительная дыра, заглянуть в неё первым обязан тот, кто за эту дыру отвечает головой, иначе потом придётся вытаскивать оттуда чужие кости. Я уже подошёл к чернеющему в склоне горы бревенчатому порталу главной штольни, откуда по ржавым узким рельсам бежала ледяная рыжая вода, и вызвал на большой палец правой руки короткую золотистую искру, чтобы поджечь смоляную паклю факела, как вдруг прямо передо мной на шпалы узкоколейки упала решительная тень.

Поперёк входа в шахту, широко расставив ноги в тяжёлых дорожных башмаках и уперев обе руки в бока поверх своего рабочего кожаного фартука, стояла Лея Фенн. На плече у неё висела брезентовая сумка с десятью отделениями для пробирок, в кармане фартука торчал медный садовый опрыскиватель, привезённый из академической лаборатории, а лицо с маленькой родинкой у носа выражало такую непреклонную боевую ярость, перед которой отступил бы даже четырёхсаженный бегемот из Пустошей. Со дня нашего февральского разговора на балконе посреди розовых малиновых пузырей лучшая алхимичка второго курса твёрдо включила мою голову, мои уши и мою жизнь в личную опись своего подотчётного имущества и терпеть моё пограничное самоуправство не собиралась ни одной секунды. Шагнув ко мне вплотную по мокрым шпалам, она одним быстрым движением выхватила у меня из левой руки незажжённый смоляной факел, отшвырнула его в кучу мокрого песка у отвала и выставила прямо перед моей грудью закрытую медную спиртовую горелку под двойной предохранительной сеткой, внутри которой горел крошечный зелёный соляной фитиль. Подошедшие сзади десятник Дарен, Торвин Керрин и Бруно Тэк со счётами под мышкой благоразумно остановились в пяти шагах позади неё, даже не пытаясь прийти мне на выручку.

— Ты никуда не пойдёшь без предварительной пробы воздуха на болотный газ и без моей страховочной верёвки, Рейн Гравейн! — отрезала Лея тоном, ни в чём не уступавшим голосу магистра Ирдис Кайр на утреннем плацу Чёрного бастиона, и для убедительности постучала медным донышком закрытой горелки прямо по моей баронской тубе у пояса. — В этой шахте три года гнили старые сосновые подпорки в стоячей воде без всякой вытяжки! Если ты сейчас сунешься в нижний карман со своим открытым огнём на ладони или с этим дымным просмолённым веником, метан под сводом рванёт с такой силой, что мы с Батоном будем собирать твоё новое баронство по сосновым шишкам до самого Покрова! Надень вот этот пеньковый пояс с железным кольцом на спине, возьми закрытую лампу прадеда Фенна и шагай ровно на два локтя позади моего опрыскивателя!

— Лея, я этот самый рудник в четырнадцать лет облазил вдоль и поперёк на четвереньках, когда тут кислотные пауки в каждом штреке сидели, и ничего со мной не сделается за десять минут простого осмотра! — попытался возразить я своим самым внушительным, густым басом владельца поместья, расправляя плечи и делая полшага к тёмному устью галереи. — Мне нужно только посветить под главную дубовую матку на развилке и посмотреть, не пошла ли трещина в коренную породу над серебряной жилой! Я же огневик Багрового корпуса со сданной на «отлично» сессией, неужто я не учую горячий воздух раньше, чем он вспыхнет?!

— Ты учуешь его ровно в ту секунду, когда твои собственные уши от упрямства поднимут температуру в забое на двадцать градусов и вся гора сядет нам на головы! — непреклонно заявила дочь тессинского аптекаря, не сдвигаясь со шпал ни на полвершка и глядя на меня снизу вверх своими ясными серыми глазами с таким выражением, что золотая искра на моём большом пальце сама собой сконфуженно погасла.

Я оглянулся через плечо в поисках мужской солидарности на стоявших сзади товарищей и старого пограничного десятника. Однако десятник Дарен, тридцать лет ходивший под стрелами без страха и упрёка, Торвин Керрин с его родовой гордостью и Бруно Тэк со своими бухгалтерскими книгами в ответ на мой немой призыв синхронно, в один такт покачали головами из стороны в сторону. На всех трёх лицах было написано полное и безоговорочное согласие с позицией алхимической кафедры, причём Бруно ещё и выразительно постучал пальцем по своему лбу, намекая, что спорить с девицей, вооружённой медным опрыскивателем и заботой о моём здоровье, — занятие заведомо убыточное. Пришлось мне со вздохом смирить баронскую спесь, покорно продеть руки в жёсткий пеньковый страховочный пояс, который Лея тут же затянула у меня на талии на два морских узла, и уступить ей место в авангарде экспедиции.

Спуск в нижний горизонт Серебряного рудника провели по всем правилам горной и академической науки, предварительно распределив обязанности наверху. Торвин Керрин вместе со своим павлином Сиятельным поднялся по косогору к устью старой вентиляционной шахты — той самой узкой дыры, через которую я три года назад выводил полузадохнувшихся горняков, — и встал у каменного оголовка. По расчёту Леи, если Торвин и его огненная птица будут поддерживать над верхним колодцем постоянный столб горячего восходящего воздуха, в подземной галерее возникнет естественная вытяжная тяга, которая вытянет затхлую сырость наружу без всяких мехов. Бруно Тэк остался на дворе у конторы, где вокруг его раскрытого железного ларца уже собрались трое местных лесорубов из Бродова Брода: наш казначей с упоением торговался с ними за двести стволов сухого мореного дуба для новых шахтных крепей, выписывая векселя под обеспечение первого августовского серебра и умудряясь сбивать цену на каждом бревне за счёт бесплатной раздачи пустых пороodных камней на фундаменты. Батон же, разумеется, спускаться в мокрую дыру категорически отказался и продолжал с достоинством занимать председательское кресло в конторе, контролируя через открытое окно работу управляющего Освальда.

В тёмное жерло главной штольни мы вошли втроём: впереди шагала Лея с вытянутой на палке закрытой зелёной горелкой и медным опрыскивателем наготове, за ней на расстоянии двух локтей шёл я с пудовым железным домкратом и дубовой подпоркой на плече, а замыкал шествие десятник Дарен, державший в обеих руках конец моей страховочной верёвки и тяжёлый ломик. Под сапогами сразу зачавкала ледяная ржавая жижа, натекшая за три зимы из боковых трещин, со сводов на воротники капала холодная известковая вода, а на стенах из дикого камня ещё чернели старые копотные пятна от моих давних полынных костров. На сотом шаге уклон пошёл круто вниз, к развилке главного серебряного штрека, и вода поднялась нам до самой середины голени, обжигая ноги сквозь толстую кожу сапог. Лея вдруг остановилась у старого поворота, подняла свою закрытую сетчатую горелку под самый бревенчатый потолок и молча показала мне пальцем на соляной фитиль внутри прибора.

Крошечный зелёный огонёк под медной сеткой, до того горевший ровно и спокойно, на наших глазах вытянулся вверх длинным сине-фиолетовым язычком и принялся часто-часто вздрагивать, окружённый мутным радужным ореолом. В верхнем кармане свода, прямо вокруг треснувшей вдоль волокон толстой дубовой матки, поддерживавшей кровлю над серебряной жилой, действительно стоял плотный, невидимый глазу пузырь тяжёлого болотного газа, копившегося здесь три года от гниения старого дерева в стоячей воде. Войди я сюда четверть часа назад со своим открытым смоляным факелом или боевой искрой на пальце по старой гарнизонной привычке — весь этот каменный мешок сложился бы внутрь за полвдоха, похоронив под сотней возов породы и меня, и мою новую жалованную грамоту. Дарен позади меня глухо крякнул в усы и перекрестился свободной рукой на мокрый камень, с огромным уважением глядя на худенькую спину девушки в кожаном фартуке.

— Ну и кто из нас двоих зря переводил спирт на проверочную сетку, господин владетельный барон? — шёпотом спросила Лея, не оборачиваясь ко мне, но я даже в полутьме штрека увидел, как победоносно вздёрнулся её острый подбородок. — Стой на месте и не дыши глубоко носом, сейчас я свяжу эту пакость известковым молоком с купоросом, а Торвин сверху вытянет остатки через трубу! Дарен, придержите ему верёвку покороче, чтобы он мне под струю горячим ухом не влез!

Она энергично накачала ручку своего медного садового опрыскивателя, подняла длинную латунную трубку к своду и принялась методично, веером слева направо распылять под самыми брёвнами густое белёсое облако своего щелочного поглотителя, пахнущего гашёной известью, уксусом и вездесущей тессинской мятой. Химическая реакция пошла прямо в воздухе с тихим шипением падающего в воду снега: сине-фиолетовый ореол вокруг сетчатой лампы начал быстро бледнеть, опадать хлопьями мутной пены в воду под нашими ногами, а сверху из вентиляционного колодца потянуло свежим тёплым сквозняком от разведённого Торвином и Сиятельным костра. Через пять минут зелёный фитиль снова горел ровно и чисто, тяжёлый болотный дух под потолком рассеялся без следа, и мы смогли подойти вплотную к главной развилке, где в сером кварцевом боку скалы тускло поблёскивали широкие, в два пальца толщиной прожилки самородного серебра и чистого свинцового блеска.

Работали мы в ледяной воде по колено добрый час, пока Дарен светил нам безопасной лампой с сухого выступа. Мы с Леей вдвоём подвели под просевшую дубовую матку железный винтовой домкрат, упёрли его основание в гранитную плиту подошвы и в четыре руки провернули чугунную рукоять на двенадцать оборотов, пока треснувшая балка со стоном не встала на прежнее место, прижав осыпающийся свод. Заклинив рядом две свежие дубовые стойки и убедившись, что потолок над серебряной жилой теперь выдержит хоть целую конную сотню, я вытер мокрый лоб рукавом и начал собирать инструмент в сумку. Лея, помогавшая мне сматывать мокрую верёвку, шагнула через ржавый рельс узкоколейки, по старой привычке перепутала в полумраке правую ногу с левой на скользком шпальном горбыле и с коротким вздохом полетела спиной вперёд прямо в глубокую водоотливную канаву.

Я поймал её одной правой рукой за талию поверх жёсткого кожаного фартука за мгновение до того, как её башмаки разъехались на мокрой глине, и одним рывком поставил на сухой камень у своего плеча, прижав к себе так крепко, что медный опрыскиватель у неё за поясом глухо звякнул о пряжку моего ремня. В узком подземном штреке было сыро и холодно, но у меня под рёбрами от её близкого дыхания мгновенно вспыхнуло знакомое февральское тепло, и оба моих уха в полутьме шахты налились густым малиновым жаром, осветив камень вокруг нас мягким красноватым отсветом не хуже фонаря. Только на этот раз я не стал ни отводить глаза к мокрой стене, ни вспоминать расчётные упражнения лекаря Фрая, ни прятать горящие уши в воротник. Держа её за талию в двух шагах от отвернувшегося к выходу деликатного Дарена, я просто наклонил голову сверху вниз и поцеловал её в тёплый, перепачканный угольной сажей и известковым раствором висок, прямо над выгоревшей на солнце прядкой волос.

— Губы у тебя теперь в угле и в гашёной извести, господин барон, и вообще на рабочем месте в присутствии подчинённых целовать главного алхимика экспедиции не полагается по технике безопасности, — совсем тихо прошептала Лея мне в грудь, однако отстраняться от моего плеча не спешила ни на секунду, а наоборот, крепче прижалась щекой к моей пропахшей сосной и железом куртке. — Но за то, что послушался меня у входа и не полез в газ с открытым огнём, я тебе этот проступок в лабораторный журнал записывать не стану. Пошли наверх к солнцу, Рейн, у меня в башмаках воды по полкружки набралось, сейчас Бруно заставит нас платить за сушку дров по двойному тарифу!

К вечеру первого дня наш рудничный двор у Сухой балки было не узнать: перед уцелевшей половиной конторы весело трещал большой артельный костёр из сухого соснового сушняка, над которым на железной перекладине булькало в двух ведерных котлах густое варево из привезённой нами крупы и солонины. Кузнец Том, приехавший следом за фургоном Освальда с походной наковальней и мехами, раздул у старой кузни открытый горн и теперь в четыре руки со старшиной Корнеем и снявшим свой синий кафтан Торвином Керрином оттягивал и закаливал сбитые носы восьмидесяти двух казённых кирок. Торвин работал тяжёлым шестифунтовым молотом в одной холщовой рубахе с засученными рукавами, лицо его лоснилось от пота и кузнечной окалины, но бил он по раскалённому железу в такт с Томом с такой сосредоточенной, мрачной старательностью, будто выковывал на этой наковальне собственную новую жизнь взамен отнятого отцом имени. Павлин Сиятельный сидел тут же на крыше кузни и время от времени по команде хозяина поддавал в угли горна короткую золотую струю из клюва, заменяя подмастерье у мехов к полному восторгу деревенских ребятишек, облепивших частокол.

У самого костра за длинным сосновым столом, вынесенным из конторы на свежий воздух, сидели рядком управляющий Освальд и Бруно Тэк, в два пера сводившие при свете сального фонаря приходно-расходный баланс первой недели баронства. Два великих счетовода — старый замковый буквоед Вороньего Кута и молодой биржевой гений из южного Мерканто — нашли общий язык к шестому часу совместной работы с такой пугающей быстротой, что я всерьёз задумался о судьбе своей будущей казны. Бруно показывал Освальду систему двойной купеческой записи с учетом амортизации тачек и вексельного кредита на крепёжный лес, а Освальд взамен диктовал ему параграфы северного уложения о списании мышиной усушки на прогорклое лампадное масло, и оба кивали друг другу с видом заговорщиков, поделивших мир на дебет и кредит. Из единственного дубового кресла, которое так и вынесли во двор вместе со спящим на кожаной подушке двенадцатифунтовым Батоном, свисал к огню пушистый рыжий хвост, а я сидел рядом на своём законном перевёрнутом железном ведре из-под гвоздей, пил из глиняной кружки горячий травяной взвар и смотрел вниз по косогору на посёлок Бродов Брод.

Там, в синих июньских сумерках вдоль шумного Чёрного ручья, в окнах всех шестидесяти четырёх рубленых изб один за другим зажигались тёплые жёлтые огоньки сальных свечей и лучин, а над трубами поднимались к вечернему небу прямые серые столбы жилого печного дыма, пахнущего свежим ржаным хлебом из выданной нами утренней муки. Триста двенадцать человек, записанных утром в сухую ведомость Освальда как безликие души податного сословия, сейчас варили ужин, точили топоры к завтрашнему спуску в шахту и укладывали спать детей в твёрдой уверенности, что у их заброшенной горы наконец-то появился настоящий хозяин, чьё слово держит кровлю над головой крепче дубовых балок. Баронство со всеми его восемьюдесятью двумя тупыми кирками, протекающей крышей и пустой сундучной казной было официально принято по описи, первый взрыв рудничного газа предотвращён упрямством Леи, а впереди лежали полтора месяца тяжёлой летней работы до самой осени. Я сидел на холодном днище перевёрнутого железного ведра рядом с мирно сопящим в председательском кресле котом, чувствовал плечом тёплый локоть примостившейся на скамье Леи с её перепачканным сажей виском, слушал перезвон молотов Тома и Торвина у наковальни и впервые за все свои годы в этом мире понимал одну простую вещь: собственная земля и живые люди на ней привязывают человека к месту куда крепче любых золочёных грамот и академических уставов.