Навь [Моё имя-3]

Глава 1. Белое

Первым в Стыни умирает звук.

Я понимаю это на сотом шаге, когда ловлю себя на том, что оборачиваюсь проверить своих не ухом — глазами. Шагов не слышно. Ни моих, ни Сагиных за спиной, ни бренова медвежьего хода, под которым на живой земле охала колея. Иней съедает звук раньше, чем тот успевает родиться: нога идёт в белую траву, трава ложится — и тишина, как будто мы идём по чужому сну и боимся разбудить хозяина.

Слышно только то, что внутри колонны. Дыхание — шесть дыханий, я различаю каждое. Скрип лямок. И перекличка — тихая, вразнобой, на шесть ладов: Айра — шаг. Сага — шаг. Брен — шаг, и у него это выходит как удар обуха. Оск вплетает имя в свои сотни, не сбивая счёта. Мэтр молчит, но губы ходят: он тоже держит — своё, длинное непроизносимое для человеческого языка имя. Так ходят по Тиши от начала времён: каждый несёт своё имя сам, как несут флягу, — потому что напиться чужим нельзя. Счёт из-под рогожи на руках у Брена — ровный, сухой, единственный звук в мире, у которого хватает наглости не умирать: «...шесть. Семь. Семь...»

Девяносто три дня я шла Тишью насквозь, всю зиму ходила в неё ходками из-за частокола и двадцать пять дней пролежала в самом её сердце, — и ни один из этих дней не готовил к этому. Ходка — это когда Тишь вокруг, а двор за спиной; когда Сага уходит в голову, за полсотни шагов, невидимая и неслышная, как ходили всегда. Здесь, где Стынь съедает звук и полсотни шагов — это уже за краем мира, наш вечный строй умирает первым, раньше звука. Невидимая Сага здесь — не разведка. Здесь это просто потерянная Сага.

Значит, строй кроим заново — из того, что осталось от старого.

— Порядок держим такой, — говорю я, не оборачиваясь, и собственный голос падает в двух шагах от меня, как подбитая птица. Приходится говорить громче, чем хочу, и от этого слова выходят злее, чем надо. Пусть. Злые лучше доходят. — Я первая. Сага — моя тень, глаза назад. Брен с Айлет — середина, сердце строя. Оск — при Брене, счёт и клетки. Мэтр замыкает. Меняться — только на ходу. Всё, что делается, — делается на ходу. Кто забыл почему — вспомните дозор.

И имя. — Я обвожу их взглядом, всех по очереди, потому что это правило старше всех прочих. — В Тиши теряется имя: она стирает след — она сотрёт и вас, если дадите. Держим по-ходочному, как учили с первой ходки: имя — шаг. Своё — вслух или про себя, но каждым шагом. Кто собьётся — тому напомнят соседи.

Никто не переспрашивает, но я слышу — той спиной, которой старшие слышат строй, — как непривычно им это: Сага, которая всю жизнь ходила первой, идёт в моей тени; глаза колонны смотрят назад, а не вперёд. Старый устав перевёрнут. Стынь читает наши уставы лучше нас — и мы будем переписывать их быстрее, чем она читает.

И ещё одно, чтобы каждый знал, за что платит. — Я киваю Оску. — Сколько.

— Двадцать шесть, — говорит Оск, не заглядывая в тетрадь. — Двадцать шесть переходов до сердца по карте мэтра. Считаю с сегодняшнего. Буду объявлять каждый вечер: сколько прошли, сколько осталось. — Пауза. — Это расстояние, не платежи. Сколько раз заплатим по дороге — не считает никто: столько, сколько ляжет пятен. — Пауза. — Кто хочет не знать — не слушайте.

Слушать будут все. Число — единственное, что здесь можно держать в руках.

Дозор все помнят.

✦ ✦ ✦

Солнце стоит высоко, но светит, как сквозь холстину: белое пятно в белом небе, без краёв и без тепла. По нему не понять ни поры, ни стороны. Я оглядываюсь на тракт — вернее, туда, где он был: две колеи, ныряющие под иней, наша единственная нить к живой земле.

Колеи нет.

— Сага.

Она уже смотрит туда же. Срывается с места — назад, вдоль нашего следа, лёгким волчьим наскоком, — и возвращается через две сотни ударов сердца, ровно дыша.

— Затягивает, — говорит она. Показывает раскрытую ладонь, потом медленно сжимает пальцы: вот так. — Шагов за двести. Ровно. Без ветра.

Я смотрю на наш след — цепочку тёмных лунок в белой траве, честную, глубокую, — и вижу, как в полусотне шагов позади самые дальние лунки уже подёрнуты первой сединой. Стынь зарастает за нами, как вода зарастает кругами. Через двести шагов от нас не остаётся ничего.

Дороги назад нет. Не потому, что заказана, — потому что стёрта.

— Хорошо, — говорю я вслух, потому что кто-то должен сказать это слово, и лучше пусть оно будет моим. — Меньше поводов оборачиваться.

Брен издаёт короткий звук — смешок, раздавленный тишиной в лепёшку, но всё-таки смешок. Один — ноль в пользу живых.

✦ ✦ ✦

К полудню — если это полдень; солнце-пятно висит, где висело, — Стынь начинает выедать нас изнутри. Не холодом. Одинаковостью.

Трава, иней, дымка. Трава, иней, дымка. Глазу не за что заплатить, и он начинает платить в долг: в белизне плывут тени, которых нет, у дымки прорезаются лица, которых нет тем более. Раз я вижу слева, шагах в сорока, стоящего человека — сердце успевает удариться дважды, рука доходит до ножа, — и человек оказывается ничем: складкой дымки, которую мой голодный глаз одел в стёганку и поставил в рост. Я не говорю об этом вслух. Через полсотни шагов Сага коротко поводит самострелом влево — на то же самое ничто — и опускает. Значит, не я одна. Значит, Стынь кормит всех одним и тем же.

Я проверяю своих — по-ивиному, головы, на ходу: раз, два, три, четыре, пять, и шестая я. Потом ещё раз. Белое учит считать быстро: тут слишком легко представить, что кого-то уже нет, а ты не заметила. Я ловлю себя на том, что четвёртый раз читаю пустоту — тонко, зря, впустую тратя то, чего у меня тут нет: чтение вязнет, как вязло у черты. Я слепая. Первый раз в жизни я веду — слепая.

Об этом надо сказать вслух, и я говорю:

— Читать тут нечем. Поле глушит. Пока не выйдем из Стыни — я вижу столько же, сколько вы.

Тишина сзади — короткая, в три шага. Потом голос Оска, ровный, будто он всю жизнь ждал этого признания с готовым ответом:

— Значит, пойдём по тому, что считается. — И громче, на всю колонну, тем голосом, каким объявляют цены: — Шаг — мера. Полторы тысячи шагов — верста. Я считаю вслух каждую сотню. Сбились — окликайте. Пошли: раз, два, три...

И колонна встаёт на его счёт, как телега встаёт в колею. Сто. Двести. На пятой сотне я замечаю, что дышу в такт. На десятой — что тени в белизне пропали: глазу дали работу, и он перестал воровать.

А из-под рогожи, тонко, поверх осковского баса, идёт второй счёт — её. Два счёта сплетаются, не мешая друг другу, как две нити в одной верёвке: он считает дорогу, она считает что-то своё, и колонна идёт внутри этой верёвки, подвешенная над тишиной.

— Трактир на ходу, — гудит Брен, когда Оск командует привал-без-привала: еда на марше, из рук в руки. — Заведение «Белая пустошь». Из блюд — сухарь. Из напитков — вода. Из музыки — Оск.

— Из вышибал — я, — говорю я.

— Не, — Брен перехватывает Айлет повыше, освобождая ладонь под сухарь, который Сага вкладывает ему на ходу. — Вышибала у нас Стынь. Вышибает — насовсем.

Шутка выходит с трещиной посередине, но мы её едим вместе с сухарём. В Стыни не выбирают, чем греться.

Бурдюк идёт по колонне на ремне, из рук в руки, не останавливаясь, — бренова придумка, простая, как всё у него: «пить будем, как гребцы гребут — не выходя из весла». Я пью на ходу, проливаю на подбородок, и капли стынут раньше, чем падают.

✦ ✦ ✦

Аэль падает на исходе первой тысячи Оскова счёта.

Падает страшно — не спотыкается, а просто перестаёт идти вертикально: белое, ровное, ни кочки, ни ямы, — и он лежит, и по тому, как он лежит, я понимаю, что он не понял, что упал. Глухому нечем держать ровный шаг: тело сверяет себя со звуком шагов, а звука нет, и на ровном месте земля уходит у него из-под ног, как палуба.

Мы делаем то, что уговорено, и это самое трудное уговоренное в моей жизни: не останавливаемся. Сага и я подхватываем его под руки на ходу — он тяжелее, чем кажется, эта сухая кость весит, как мокрое дерево, — и двадцать шагов волочём, пока ноги его не вспоминают, зачем они. Потом он идёт сам. Лицо у него такое, что я смотрю в сторону.

На второй раз — ещё через полтысячи — он падает мягче: успевает сгруппироваться, как учат падать тех, кто падает часто. Мы поднимаем. Идём. Молчим. Молчание — единственная вежливость, которая у нас для него есть, и, кажется, единственная, которая ему сейчас впору.

А потом он делает то, чего я от него не ждала. Нагоняет меня — сам, ускорив шаг через боль в стылой стопе, — и говорит, глядя вперёд, тем ровным голосом, каким сообщают цену сделки:

— Сударыня. Мне нужна верёвка. Локтей шесть. Один конец — на пояс вашему Брену, второй — мне на запястье. Не держать меня. Просто чтобы я чуял его шаг через натяжение. Глухому нужен такт — я буду брать такт рукой.

Полвдоха я молчу — не потому, что думаю. Потому что четыреста лет гордости только что попросили верёвку, и этому надо дать лечь.

— Брен, — говорю я. — Верёвку мэтру.

— Во, — Брен уже тянет моток с пояса, не сбавляя шага. — Давно бы так. Вместе ходить — оно вообще на верёвке сподручней. Мы так телят...

— Брен.

— Молчу.

Верёвка ложится от его пояса к запястью Аэля — шесть локтей провиса, живая нить в мёртвой тишине. Через сто шагов я оглядываюсь: эльф идёт ровно, рука чуть подрагивает, читая шаг Брена, как я читала бы след. Ещё через сто — он прибавляет, и провис делается глубже.

— Учитесь быстро, — говорю я.

— У меня было четыреста лет очень медленной жизни, сударыня. — Пауза в один шаг. — Навёрстываю.

✦ ✦ ✦

Вечер приходит не светом — усталостью. Солнце-пятно сползает куда-то за дымку, белое из слепящего делается серым, как остывшая зола, и я объявляю то, что откладывала весь день, потому что откладывать дальше — врать:

— Разработка. Моя. Сейчас.

Колонна знает, что это значит. На живой земле это значило: я отхожу от костра на десять шагов, сажусь, гоняю русло, возвращаюсь пустая и злая, и меня не трогают до утра. Зов приходит на работу, как приходят заимодавцы на звон монет, — и весь двор делал вид, что не видит, как меня после этого ведёт.

Тут нет костра. Тут нет «отойти». Тут нельзя сесть.

— Русло гоняют сидя, — говорю я, ни к кому. — Стоя — можно. Лёжа — можно. На ходу его не гонял никто и никогда, потому что незачем: где это видано, чтобы магу было некуда сесть.

— Всё когда-то делают впервые, — отзывается Аэль из хвоста. Голос у него ровный, и только я слышу, что под ровностью: он знает, что сейчас будет, лучше меня. — Дыхание вяжите к шагу, сударыня. Четыре шага — забор, четыре — слив. Русло любит такт больше, чем покой. Возможно, вас ждёт открытие.

— Возможно, меня ждёт канава.

— Канав тут нет. Я проверял. Дважды.

Второй смешок за день — теперь мой. Кто бы мне сказал утром, что глухой эльф будет смешить меня в белой пустыне советами по магии на марше.

Я выравниваю шаг. Четыре — забор, четыре — слив. Русло отзывается нехотя, как отзывается замёрзший замок, — потом подаётся, и я гоняю глоток по кругу, узко, вдоль рубца, чувствуя, как знакомо тянет шрам между лопатками и как непривычно — в такт шагам — работа входит в ритм, будто всегда тут жила. Аэль прав, чтоб его: русло любит такт. Шаг держит меня лучше всякой земли.

А потом приходит зов.

Он приходит, как всегда, на работу — но в Стыни он другой. Дома, за частоколом, он шёл издалека, глухой, как гул под землёй. Здесь между нами нет земли. Здесь между нами — только его же рука, и по ней, как по натянутой верёвке, тяга идёт чистая, близкая, почти внятная: под лопатки, под рубец, в самый шов. Не «приди». Хуже. «Ты уже идёшь».

Я не сбиваюсь с шага.

Вот чего он не учёл: я иду. Всем, кто стоял, он был штормом — а я в шторм двигаюсь, и тяга, которой некуда меня валить, стекает по шагу, как стекает вода по идущему. Стоящего берут. Идущего — обтекают. Мы выучили это у черты, на пятне с ладонь.

И ещё одно он не учёл, зов: он ошибается адресом. Тепло между лопатками уверено, что я иду к нему на ласку, — а я иду по счёту.

Убийц у меня было двое, и по обоим расчёт свела я сама. Тайвела — в Тиши, той работой, которую бумаги записали на Тишь: у них там нет графы для таких, как я. Отца — в городе, тихо, тише, чем город умеет слышать. Счёт по людям закрыт, зарубки резаны, и мстить мне больше некому — редкое, неудобное богатство: месть хотя бы знает дорогу.

Но из той зимы, где меня кончили и переписали, жив ещё один соучастник. Место. Стык, который смотрел. Сердце, которое взяло.

Оно тянет меня к себе — пусть тянет: нам по дороге. У него свои виды на меня. У меня свои — на него. Из нас двоих только я знаю, что это не возвращение блудной твари. Это явка должника — с ножом в голенище и вопросом, который я несу через две страны: что ты со мной сделало — и зачем.

Я довожу глоток до конца. Сливаю. Закрываю русло — аккуратно, по всем правилам, назло — и только потом позволяю себе один длинный выдох.

— Громко? — спрашивает Оск. Не оборачиваясь. Грифель уже стоит над тетрадью, куда переписал мои зарубки: у него там столбец, я знаю, — «разработка», тридцать два дня столбцу, ни одного пропуска.

— Громко, — говорю я. — Ставь свою метку.

Он ставит. И тем же грифелем, не меняя голоса:

— Восемьсот сорок. Восемьсот пятьдесят...

Сзади, в хвосте, верёвка натягивается и долго не провисает: Аэль отстал на всю её длину и идёт так — на пределе натяжения, дальше всех от меня. Ему моя работа — как мне зов: под кожу. Сага молча перестраивается и идёт с ним рядом, не глядя, просто рядом.

Никто не говорит об этом ни слова. Мы слишком хорошо воспитаны — Стынью.

✦ ✦ ✦

Ночь мы идём.

Спать на ходу мы не умеем — пока; я запрещаю пробовать сегодня, в первую же тьму, и Оск меня поддерживает счётом: усталость — вычитаемое, ошибка — множитель. Значит, идём. Тьма в Стыни не чёрная — серая, светящаяся снизу, от инея, как будто идёшь по изнанке облака. Звёзды сквозь дымку — белые, крупные, размытые: узоры их плывут, не собираясь в знакомые, и я бросаю искать.

Идём на счёт. Оск снизил голос до полушёпота, но не смолк ни на сотне: «...две тысячи триста. Триста десять...» Я ловлю себя на том, что если он замолчит — я, кажется, упаду, как Аэль: этот счёт держит уже не только глухого.

Айлет считает тоже — тише, реже, в такт не Оску, а чему-то своему. Мы держим имена — она держит счёт, и её ремесло больше нашего: Тишь однажды уже выучила её, что вещи не держатся сами — коряга есть, отвернулся — нет. С тех пор она считает всё вокруг, как перекличку: названное числом обязано быть. Нас шестерых, рогожу, дорогу, темноту.

Только своего имени она не называла ни разу. И мы не знаем — есть ли в её перекличке она сама. Дважды за ночь её счёт умолкает, и оба раза колонна сжимается, как кулак, на пять шагов делаясь короче, — и оба раза счёт возвращается, и мы расправляемся обратно. Мы дышим её числами. Страшно, кому расскажешь: шесть взрослых людей идут сквозь Стынь, держась за то, что считает спящая.

В самую глухую треть ночи верёвка между Бреном и Аэлем начинает говорить.

Я не сразу понимаю, что вижу: эльф выбирает слабину и коротко тянет — раз, два; Брен, не оборачиваясь, отвечает тем же — два, раз. Пауза. Снова. Это не сигналы тревоги — тревогу мы уговорили иначе. Это просто «ты тут?» — «тут» — «и я тут», гоняемое по шести локтям пеньки, потому что голос в этой тишине стоит дорого, а глухому и вовсе не по карману. Два самых непохожих человека моего отряда разговаривают верёвкой, как мальчишки — ниткой через забор.

Я не говорю им, что вижу. Есть вещи, которые работают, только пока о них молчат.

Под утро Брен начинает рассказывать — тихо, в полголоса, в макушку своей ноше — как строят зимнюю коптильню. Подробно. С размерами. Никто не спрашивает зачем. Все слушают. Три тысячи шагов по счёту Оска — про жерди, тягу и ольховый дым; лучшие три тысячи шагов этой ночи, потому что они пахнут дымом, которого нет.

— ...и главное — не спешить с первой рыбой, — заканчивает он, когда серое начинает светлеть. — Первая рыба всегда комом.

— Первый блин, — говорю я.

— У кого блин, — соглашается Брен, — а у кого рыба.

✦ ✦ ✦

А на рассвете Стынь обрывается.

Не так, как мы хотели.

Сага видит первой — вскидывает кулак, и колонна перестраивается на ходу, не ломая шага: ближе, плотнее, оружие из-за спин. Впереди, поперёк нашего хода, от края дымки до края дымки, лежит черта. За чертой Стыни нет.

За чертой — чёрное.

Не земля. Не гарь. Чернота ровная, глубокая, без блеска — так выглядит прорубь в белом льду, если проруби бывают шириной в полверсты и длиной без конца. Иней подходит к ней вплотную и обрывается, как обрезанный: Стынь — и сразу ничто.

— Пятно, — говорю я, потому что читающая во мне узнаёт это раньше, чем понимает. — Старый платёж. Стынь шла и проглотила его, как проглатывают камень. Теперь он в ней.

— В книгах Стынь цельная, — говорит Аэль. Он подобрался по верёвке ближе и смотрит на черноту, наклонив голову, как смотрят на ошибку в чужом расчёте. — Во всех четырёх. Дыр в нём не бывает.

— Поздравляю ваши книги, — говорю я. — Пусть допишут.

Чешуя вдоль хребта встаёт дыбом — вся, разом, от загривка вниз. Старый мой компас, выученный ещё в первые ночи той стороны: дыбом — значит навь, значит смерть, значит нельзя совсем. С той зимы она молчала под одеждой, как молчит стрелка в убранных весах. Дождалась.

От черноты тянет.

Не холодом — Стынь отучила нас бояться холода за одни сутки. Теплом. Слабым, живым, земляным: так тянет из погреба в конце зимы, когда под соломой ещё лежит прошлогоднее. И запах — первый запах за весь день: прелая листва, мокрый камень, что-то грибное, донное. После суток вымытой пустоты этот запах бьёт под колени: ноги сами прибавляют, тело кричит «там земля, там настоящее», и приходится держать шаг, как держат лошадь перед чужим овсом.

— Пахнет, — говорит Брен с тоской. — Житьём пахнет, зараза.

— Приманка и должна пахнуть житьём, — говорю я. — На пустое даже рыба не идёт.

Сага уже сбегала влево — четыреста шагов, доклад двумя пальцами: края нет. Вправо — то же. Оск досчитывает моё, не дожидаясь вопроса:

— Обход — если он есть — от двух дней. Воды — на четыре, и это со стянутым поясом. След наш затянут, назад дороги нет, а сзади... — он не договаривает. Сзади идёт Стынь, своим ходом льда, и двое суток крюка — это два её перехода нам в спину.

Все смотрят на черноту. Потом — на меня. Пять пар глаз, считая ту, что смотрит сквозь рогожу, и ту, что не видит вовсе.

И я чувствую, как во мне, под всей усталостью этой ночи, поднимается злое, весёлое, промысловое — то, с чем идут на тварь, которая крупнее тебя втрое.

— Стынь нас глушит, — говорю я. — Читать нечем, идти не по чему, спать нельзя. Так?

— Так, — говорит Оск.

— А это, — я киваю на черноту, — не Стынь.

Тишина. Потом Брен перехватывает Айлет поудобнее, по-хозяйски, как перехватывают ношу перед бродом:

— Ну, значит, туда.

— Значит, туда, — говорю я. — В Стыни мы гости. Посмотрим, кто в пятне хозяин.

И мы поворачиваем — всей колонной, не ломая шага, — на черноту.

Глава 2. Идущий спит

В пятно мы не входим.

Это моё решение, и я объявляю его, пока храбрость не передумала:

— В навь входят выспавшимися. Так учит устав кромки, и за все свои ходки я не нарушила его ни разу — потому что ходка милосердна: она кончается за несколько дней, и спишь ты дома, за частоколом. Эта дорога не кончится до темноты. Она вообще не кончится, пока мы её не кончим, — и, значит, спать придётся в ней. Устав такого не знает. Будем дописывать устав. — Я обвожу взглядом снизку. — Мы не спали сутки. Ещё сутки — и мы будем входить в навь пьяными: у неспавшего третьи сутки глаз врёт, рука опаздывает, а страх решает за голову. Я такой командой не пойду.

— Стоять нельзя, — говорит Оск. Не спорит — ставит условие задачи.

— А мы и не будем. — Я киваю вдоль края, где Стынь сходится с пятном ровной, как отрез, чертой. — Пойдём вдоль. Кромка пятна — тоже дорога. За день научимся спать на ходу, за ночь — выспимся. Утром войдём.

— Научимся... — Брен пробует слово на вес, как пробует топорище. — Кто-нибудь из присутствующих спал на ходу?

— Лошади, — говорит Сага.

— Во. — Брен поднимает палец. — Есть у кого поучиться.

— Есть довод против, — говорит Аэль. Спокойно, как выкладывают монету на стол. — Спящий в этом поле — самая близкая к «стоящему» вещь из возможных. Тело идёт, но что делает разум спящего — стоит он или идёт, — не скажет ни одна из моих книг. Возможно, мы предложим Стыни ровно то, что она берёт.

Колонна делает десять шагов молча. Довод весит.

— Возможно, — говорю я. — А неспавший в нави — это верная плата, без «возможно». Я меняю верное на возможное. Такой у меня торг.

— Принято, — говорит Аэль, и я слышу в этом слове не согласие — уважение к ставке.

И мы учимся у лошадей.

Порядок собирает Оск — быстро, углём на голенище, как собирает любой порядок: двое спят, трое ведут; смена — тысяча шагов его счёта; спящие в середине строя, ведущие — по углам. Упряжь вяжет Брен: верёвка от пояса ведущего к поясу спящего, короткая, в три локтя, — «как телят водят, только телята у нас учёные». А самое главное говорит Аэль — негромко, в пространство, как говорят то, что дороже верёвок:

— Держите не тело. Тело идёт само, его всю жизнь учили ходить, оно не разучится за одну ночь. Держите счёт спящего. Спящий сбивается сперва с числа и только потом — с ноги. Услышали, что дыхание ушло с такта, — будите. Успеете до падения.

— Откуда знаете? — спрашиваю я.

— Ниоткуда. — Он чуть наклоняет голову. — Сейчас узнаем, прав ли я.

✦ ✦ ✦

Первыми спим я и мэтр.

Тоже моё решение, и Оск понимает его без слов, а Брен не понимает и говорит: «Старшой спит последним», и я отвечаю: «Старшая спит первой, когда не знает, что делает сон с человеком в этом месте. На мне и проверим». Брен думает. Кивает. Против такого устава у него возражений нет: первым в неизвестное — это по-нашему.

Засыпать на ходу страшно и стыдно, как всё, что тело делает впервые. Ноги идут, верёвка тянет от пояса Брена ровной короткой правдой, счёт Оска стоит в ушах перилами — «...сто сорок. Сто пятьдесят...» — и я держусь за перила, спускаясь в сон, как в тёмный погреб, ступенька за ступенькой, и на какой-то ступеньке перила остаются наверху.

Мне снятся руки.

Не мои. Широкие, тёмные от солнца, в цыпках по костяшкам, — и они вяжут снопы. Жито, стерня, солома колет предплечья, где-то рядом смеётся женщина, и руки работают споро, счастливо, до ломоты, и я знаю всей этой чужой спиной, что до вечера ещё четыре копны, а вечером будет молоко и...

И на самом дне этого чужого счастья — как камешек в сапоге, как трещина в кувшине — сидит счёт. Руки вяжут и считают: восьмой сноп, девятый; до полудня двадцать, до вечера сорок; и я, засыпая глубже, начинаю считать вместе с ними, и это легко, тепло и правильно, и где-то очень далеко что-то тонко звенит о том, что чужой счёт затягивает, как затягивает след в Стыни...

Верёвка дёргает. Я всплываю рывком, с колотящимся сердцем, с чужим счастьем в горле, как с костью.

— Сбилась с такта, — говорит Брен, не оборачиваясь. — Пятнадцать вдохов как. Ты чего там видела?

— Жатву. — Я сглатываю. Стерня ещё колет руки, которых у меня никогда не было. — Чужую.

— Хм. — Он перехватывает верёвку. — А говорили — снов тут нет.

— Тут нет, — говорю я. — Значит, приносные.

Аэль просыпается хуже.

Он не сбивается с шага — он вскидывается, всем телом разом, как вскидывался у возка той ночью, и хватает воздух ртом, и лицо у него такое, что Сага, ведущая его, без слов подтягивает верёвку, готовая держать вес. Но он держит себя сам. Идёт. Дышит. Потом говорит — тихо, в такт шагам, и я впервые слышу, как у этого голоса дрожит дно:

— Во сне я слышал. Море. Скрип снастей. Голос, читающий на моём языке. — Пауза в четыре шага. — Просыпаться глухим во второй раз... не советую, сударыня. Первый был милосерднее: я тогда не знал, что потерял.

— Больше не спите?

— Отчего же. — Он выравнивает дыхание, ступень за ступенью, как я — своё русло. — Непременно спать. Там осталось море. Я намерен дослушать.

И вот тут я понимаю, что такое четыреста лет: это когда у пытки находят обратную сторону и селятся на ней.

✦ ✦ ✦

Вторыми спят Брен и Сага.

Брен засыпает, как обваливается берег: шёл — и спит, и идёт, и во сне остаётся собой настолько, что раз в полсотни шагов сам поправляет на плече ношу и подтыкает рогожу Айлет, не просыпаясь. Медведи, наверно, так и зимуют: вполглаза, всей тушей начеку.

Один раз во сне он смеётся. Коротко, глубоко, из самого нутра, — и вся снизка вздрагивает от неожиданности, а потом невольно тянется улыбкой следом, потому что бренов смех заразен даже приносной, даже из чужого сна. Проснувшись, он не помнит, чему смеялся. «Хорошему, — говорит уверенно. — Плохому я бы не стал». И я записываю себе, зарубкой на памяти: из здешних снов можно унести смех. Пригодится.

Сага во сне говорит.

Мы узнаём это на четвёртой сотне её сна: голос — ровный, ясный, громче её дневного, — идёт из-под белёсых кос потоком чужих слов. Северное наречие, твёрдое, как наст; я не понимаю ни слова, и оттого каждое слово весит вдвое. Она говорит долго. Перечисляет. Это слышно по строю речи — так не рассказывают, так считают: имена? годы? грехи?

Оск не выдерживает первым. Грифель у него в пальцах раньше мысли — руки счетовода живут своим уставом: чужой перечень должен быть записан. Он успевает вывести полторы строки, прежде чем понимает, что делает, — и в этот момент Сага просыпается.

Она не вздрагивает. Просто открывает глаза — уже холодные, уже здесь — и смотрит на тетрадь. На Оска. На тетрадь.

— Сожги.

Одно слово. Оск не спорит. Вырывает лист, на ходу подносит к тлеющей трутнице, и полторы строки северного наречия становятся пеплом, не узнанные никем, включая писавшего. Сага смотрит, пока не догорит. Потом говорит — мне, не ему:

— Дома за такое режут ухо. — Пауза. — Ему оставлю. Он не знал.

— Что ты считала? — спрашиваю я. Прямо, потому что вокруг неё все всегда ходят кругом, а прямая дорога короче.

Сага молчит одиннадцать шагов. Потом:

— Долги. — И, ещё через три шага, тише: — Не мои.

Больше мы не спрашиваем. У каждого из нас есть перечень, который мы считаем в темноте. Её перечень просто громче.

Но через тысячу шагов Сага догоняет меня в голове строя — сама, что случается реже затмений, — и говорит, глядя вперёд:

— Спрошу раз. — Пауза. — Мой сон. Он приносной? Или мой?

Я понимаю, что она спрашивает. Приносной — значит, чужие долги, чужая тяжесть, поносил и отдал. Свой — значит, это она их несёт, всегда несла и будет нести, просто Стынь подслушала.

— Не знаю, — говорю я честно. — Тут не читается.

Сага кивает. Один раз, коротко, как ставят зарубку.

— Хорошо, — говорит она. И на мой взгляд поясняет — целых четыре слова, небывалая щедрость: — Свои отдавать не хочу.

А одного в наших сменах нет, и я замечаю это только к середине дня: Оск не спит. Его счёт — перила для всех спящих, и переложить его не на кого: Брен собьётся на второй сотне, я — на первой. Я предлагаю хоть треть смены. Оск не отрывается от тетради:

— Перила не спят, Айра. На то и перила.

Я не спорю — сейчас он прав. Но я ставлю себе вторую зарубку на память, рядом с той, что про смех: у перил тоже есть предел. Мы о нём узнаем — хорошо бы раньше, чем на нём повиснем.

✦ ✦ ✦

День идёт вдоль пятна, и пятно идёт вдоль нас.

Край у неё не прямой — заливы, мысы, языки: Стынь и пятно вгрызаются друг в друга, как два берега одной войны. Вдоль самой черты лежит полоса ровного — гладкая, утоптанная будто, ноги сами на неё просятся. На неё я не ступаю и другим не даю. Тропа врёт — не верь ровному: это я записала кровью ещё тогда, в одиночку, и правило с тех пор платило за себя каждый раз. Сага первой замечает, что рисунок края меняется: мыс, который она приметила на рассвете по зарубке на прикладе, к полудню стал заливом. Она начинает вести замеры — зарубка, сотня шагов, зарубка, — и к вечеру у неё на прикладе лесенка, а у меня в груди холод, потому что лесенка ровная.

— Дышит, — говорит Сага.

— Растёт? — спрашиваю я.

Оск сверяет её зарубки со своим счётом, и лицо у него делается таким, каким было над тетрадью замеров у двора.

— Нет, — говорит он медленно. — Не растёт. Дышит — ровно. Вдох — выдох. Такт... — он замолкает, и я слышу, как он не хочет договаривать, и договаривает, потому что он Оск: — Такт — её.

Все слышат. Из-под рогожи идёт счёт — ровный, сухой, вечный: «...четыре. Пять. Шесть...» — и теперь, когда это сказано вслух, невозможно не видеть: пятно дышит на её счёт. Вдох на четыре. Выдох на четыре. Залив — мыс. Залив — мыс.

— Совпадение, — говорит Брен без всякой веры.

— Проверять надо, — говорит Оск, и грифель у него уже стоит над чистой строкой. — Пока мы не знаем, слушает ли оно, мы не знаем, что мы такое для него. А входить в то, для чего не знаешь, что ты такое, я не советовал бы и врагу.

— А если проверка его разбудит? — Брен смотрит на пятно, как смотрят на спящую собаку чужого двора.

— Тогда лучше здесь, — говорит Сага. — Не внутри.

Есть один способ проверить, и он мой, потому что просить об этом никого другого я не стану.

— Айлет, — говорю я, поравнявшись с рогожей, тихо, как говорят через дверь. — Сочти до десяти — и помолчи. Десять вдохов. Я досчитаю за тебя.

Счёт доходит до десяти. И останавливается.

Тишина падает такая, что слышно, как скрипит верёвка Аэля. Я считаю её десять вдохов — про себя, губами, — и смотрю на пятно.

Чернота стоит. Не дышит. Залив остаётся заливом. Весь край, сколько видно, замер, как замирает зверь, потерявший звук.

— ...одиннадцать, — говорит Айлет из-под рогожи.

И пятно выдыхает.

Никто не произносит ни слова тысячу шагов. Потом Брен говорит — буднично, в пространство, тем голосом, каким сообщают, что дождь собирается:

— Стало быть, оно нас слушает.

— Нет, — говорит Аэль. И по тому, как ровно он это говорит, я понимаю, что он додумал раньше всех и дал нам тысячу шагов форы. — Оно слушает её.

✦ ✦ ✦

Вечером — разработка. Вторая на ходу.

Русло идёт легче: такт шага уже выучен, глоток ложится вдоль рубца почти без злости. Зато зов приходит раньше — на втором круге, не дожидаясь конца работы, — и он короче вчерашнего. Одно слово короче. Вчера было «ты уже идёшь». Сегодня — «ближе».

Я довожу работу до конца. Назло. И, закрывая русло, впервые ловлю то, о чём не скажу вслух ещё много дней: закрывать не хочется. Один вдох — крохотный, подлый — русло просит остаться открытым, потому что открытому теплее, потому что «ближе» звучит не как угроза, а как обещание. Я закрываю. Руки делают это сами, по уставу, и я впервые благодарна уставу за то, что он не спрашивает моего мнения.

Оск ставит метку в столбце. Тридцать третья метка. Ни одного пропуска.

А на третьей смене сна — моей и мэтровой — чужие сны приходят снова, и на этот раз мы сравниваем.

Мне снилась зима: изба, угли, старуха переливает молоко из крынки в крынку и считает крынки. Аэлю — мастерская: воск, нити, кто-то перебирает чётки и считает вслух. Брен, разбуженный на прошлой смене, видел причал: мужик вяжет сети и считает ячеи. Сага не говорит, что видела. Говорит только:

— Считали. Там тоже.

— Во всех снах холодно, — медленно говорит Аэль. — Во всех — считают. Это не наши сны, господа. Наши сны не сговорились бы. — Он смотрит в Стынь, туда, где за дымкой, в двух днях пути, стоят ряды. — Это сны взятых. Они спят стоя — и им снится счёт. А мы легли спать в их поле... и их сны текут в нас, как вода в низину.

— Почему счёт? — спрашивает Брен. — Почему им всем считается?

— А что ещё делать веками, — говорю я, и голос у меня садится, — если нельзя пошевелиться? Считаешь. Вдохи. Крынки. Ячеи. Что угодно, лишь бы не тишину.

Мы идём молча. Каждый примеряет. По лицам вижу: каждому — впору.

— Значит, так, — говорю я, потому что молчание сейчас дороже зарезать, пока не легло. — Спим дальше. Сны — приносные, вреда в них нет, есть чужая работа. Кому приснится счёт — считайте с ними. Им, может, вдвоём веселее.

— Отставить бояться снов, — переводит Брен на свой устав.

— Отставить бояться снов, — подтверждаю я.

И мы спим. И считаем с чужими. И это, как ни дико, помогает: чужая крынка в руках — всё же ноша, а ношу этот отряд носить умеет.

✦ ✦ ✦

А перед рассветом пятно пробует нас на зуб.

Их трое, и когда-то они были волками. Это ещё видно — по очереди ног, по тому, как заходят с трёх сторон, широкой облавой, гоня друг на друга, — старая волчья наука, которую грязная смерть не стёрла, а испортила: движения правильные, а меры в них больше нет. Так танцевал бы утопленник, если бы помнил кадриль.

Чешуя встаёт дыбом раньше, чем Сага вскидывает кулак. Я успеваю одно слово:

— Связку не рвать!

Потому что первое, чего хочет тело, — разбежаться и встретить каждого своего зверя, и первое, что нас убьёт, — если мы это сделаем: порванный строй в темноте, у кромки нави, — это не бой, это раздача.

Дальше снизка дерётся так, как не дрался ни один промысел от начала кромки: связанная.

Брен — стена: разворачивается всей тушей на ведущего, Айлет за спиной, топор не рубит — держит отмах, широкий, воющий, через который не прыгают. Сага с колена бьёт второго: болт входит под лопатку, тварь визжит по-морочьи и катится, но встаёт — грязная смерть держит своих на ногах дольше, чем положено мясу. Третий — мой: заходит слева, из темноты, стелется. Я читаю его на подходе: нить ведёт не к горлу — к верёвке. Он понял, что мы связаны. Он рвёт связку.

Умный. Был умный — вожак, наверно.

— Оск! Голос!

И Оск делает то, о чём мы уговаривались ещё у двора, разбирая снасть: рвёт с плеча перепелиную клетку и встряхивает — раз, коротко, зло.

Перепела взрываются криком.

Ночь лопается птичьим ужасом — пронзительным, живым, невозможным здесь, — и все три твари на вдох делают одно и то же: дёргают морды на звук. Старая наука, самая старая: птица кричит — там добыча.

Вдоха хватает.

Мой прыгает — уже не на верёвку, на крик — и налетает боком на мой нож; довожу под челюсть, чисто, до конца: дорезаю грязную смерть до правильной, как учили похороны у кромки. Сагин второй болт бьёт визжащего в глаз. Ведущий, потеряв облаву, делает то, что делает волк без стаи, — уходит. Брен провожает его отмахом и не преследует: устав.

Тишина. Перепела в клетке возятся, укладываясь, — сделали свою работу и недовольны, что разбудили.

— Целы? — спрашиваю я. По голосам: целы. У Брена распорот рукав — не кожа, стёганка. У меня дрожат руки, обычной честной дрожью после.

— Минус один болт, — говорит Оск в темноту, в тетрадь, которую не видит. — Плюс одно правило: связка дерётся, как дышит, — не разжимаясь.

— И плюс перепелам двойная доля зерна, — гудит Брен. — Заработали, горлопаны.

✦ ✦ ✦

К рассвету Сага находит брод.

Мыс Стыни, вдающийся в пятно дальше прочих; на его острие пятно мелеет — сквозь неё, как сквозь воду на перекате, проступает дно: серое, каменистое, честное. Полсотни шагов мелкого — а дальше глубина, но наискось, если верить глазам, идёт гряда.

— Тут, — говорит Сага.

Я выстраиваю порядок входа, и никто не оспаривает ни слова, потому что каждый уже стоит там, где я его называю: я первой, за мной Сага, Брен с Айлет — сердце, Оск с клетками при нём, мэтр замыкает, верёвки — на всех, от входа и до выхода из пятна. Дальше по серому пойдём как ходили: верёвка на сон, верёвка мэтру, у прочих — при поясе. Но снизкой мы теперь будем всегда.

— Выспались? — спрашиваю я.

— Как младенцы, — говорит Брен.

— Младенцы отвратительно спят, — отвечаю я.

Смешок проходит по снизке, короткий, как искра по сухому, — и гаснет, потому что из-под рогожи счёт меняется.

Не сбивается. Меняется. Айлет считает ровно, сухо, вечно — но я вдруг слышу, что она считает не то. Не вдохи, не шаги, не крынки.

— ...пять. Шесть. Семь, — говорит Айлет. Пауза. И снова, с начала, — терпеливым, довольным тоном человека, у которого сошлось: — Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Оск понимает первым. Он всегда понимает счёт первым.

— Она считает нас, — говорит он тихо. — По головам. Как ты — на ходу. — Пауза, в которую вмещается всё. — Нас шестеро, Айра.

— ...семь, — говорит Айлет.

И, довольная, начинает сначала.

Я смотрю на свою снизку: раз — Сага, два — Брен, три — под рогожей она сама, четыре — Оск, пять — мэтр, шесть — я. Шесть. Я считаю ещё раз, по-ивиному, глазами, головы. Шесть.

— Кто седьмой? — спрашивает Брен шёпотом, и никто ему не отвечает.

— Входим, — говорю я. — Считающей виднее.

Брод я узнаю раньше, чем вижу, — носом: вода пахнет водой. Единственная вещь в Тиши, которая не врёт, — я записала это в первые свои голодные дни и с тех пор ни разу не поймала её на лжи.

А плату вносим по уставу кромки, у самой кромки: в навь входят в окно свежей смерти, и окно это не наступает само.

Делается это походя, как всё, что нельзя делать долго. Оск на ходу вынимает из клетки рыжую крысу; я режу — быстро, чисто, с открытым краем, не давая ни себе, ни зверьку времени на знакомство: правильная смерть коротка с обеих сторон. Тельце ложится на самую черту мелкого — и пятно отзывается сразу: над свежей смертью она светлеет на шаг, ровно на шаг, как светлеет вода над белым камнем. Окно. Десяток ударов сердца, говорил устав. Мы не проверяем, щедрее ли здешний счёт.

— Входим! — повторяю я, потому что второй раз это слово даётся легче, и первой ступаю в посветлевшее.

И мы входим в навь — бегом по мелкому, семеро по её счёту, шестеро по моему, минус один по описи Оска.

Мелкое честное дно принимает нас, как принимает монету нищий: сразу и насовсем. Под подошвой — камень, настоящий, серый, шершавый; после суток стынной ваты он ощущается как рукопожатие. Чернота стоит по щиколотку, потом по колено — не вода, не тьма: густой сумрак, который льнёт к ноге и нехотя отпускает, — и с каждым шагом белый свет за спиной сворачивается, как сворачивается зрачок.

На пятом шаге я слышу запах: прель, мокрый камень, грибное, донное. Житьё.

На десятом — счёт Айлет за моей спиной делается гулким, как в погребе.

— ...семь, — считает она нас, невидимых в сумраке, всех до одного и ещё кого-то. — Раз. Два...

И навь смыкается над головой.

Глава 3. Узкое

Звук возвращается на двадцатом шаге.

Мой собственный шаг — хрусткий, каменный, искренний; я слышу его и едва не смеюсь от того, какая это роскошь. Айра — шаг. Здесь, в нави, я держу имя вдвое плотнее, чем в Стыни: где стирают след, там сотрут и подпись. Я уже платила именами однажды — мороку, в ту первую дорогу: он точил, я платила, пятна латали. Больше не плачу. Выучилась носить имя так, чтобы не отбирали. За мной шуршит Сага, за ней гудит под Бреном галька, поскрипывают клетки Оска, отзывается ровный, на верёвке выученный шаг мэтра. Мы звучим. После двух суток стынной ваты колонна звучит, как ярмарка, и никто не просит тише: этот шум — наш, заработанный, и мы идём в нём, как в тёплой одежде.

А вторым возвращается чтение.

Оно включается не сразу — на двадцатом шаге, толчком, как затёкшая нога, — и я на ходу хватаюсь за него обеими руками. Сумрак вокруг не пустой. Сумрак — ткань, и по ткани идут нити: тонкие тёплые жилки, натянутые от точки к точке, ниже колена, на глубине ладони под видимым. Я читаю ближайшую — и узнаю её раньше, чем понимаю. Так теплеет место, где смерть случилась и закрылась. Завершённая. Чистая. Точка, в которой всё сошлось.

Швы.

Видеть их я выучилась в городе — тем тонким чтением, каким брала лёд и старую кладку: город прошит собственными нитями, сеть зовёт их швами и ходит ими мимо застав, и мы ушли из Вельдона таким — чистым, без книги. А у самой кромки, в последние дни той дороги, я впервые прочла такую же нить в Тиши — и задним числом поняла то, над чем промысел ломает голову поколениями: как тварь уходит внезапно, посреди голого поля, не оставив следа. Она не исчезает. Она сходит в шов.

Куда ведёт шов — не знает никто. Нить читается на шаг вперёд, дальше глухо; ни один из рассказавших не ответил мне «куда», потому что ответ на это добывается только ногами: хочешь узнать — пройди.

Городской шов прошит взятками, привычкой и чужим недосмотром.

А этот — смертями.

И мы проходим. Вот по чему ходит то, что ходит по швам. Отныне — и мы.

Я веду чтение вдоль ближней нити, как ведут палец по строке. Нить живая: подрагивает, когда по ней идёт моё внимание, и тепло в ней разное — где смерть старая, там ровное, залежалое, как угли под золой; где помоложе — там ещё ходит ток, тонкий, с горчинкой. Двое суток я была слепой. Теперь я вижу так, как не видела за все свои ходки: Стынь, отобрав у меня ремесло, вернула его отточенным, будто нож с точила. Всю эту зиму я точила это чтение по дневной Тиши, у самой кромки, — и не знала, что точу его для этой глубины. Я читаю — и не могу начитаться, и приходится одёргивать себя, как одёргивают с чужого стола: работай, а не пируй.

— Есть дорога, — говорю я, и голос у меня садится от жадности, с какой глаза, сутки евшие Стынь, вцепляются в работу. — Нити. От смерти к смерти. Ближайшая точка — двести шагов, за ней ещё, цепью. Идём по нитям — идём по твёрдому.

— Диктуй счёт, — говорит Оск. Грифель уже наготове. — Шаги между точками, направление по моей руке. Составим опись дороги. Дорога без описи — слух, а не дорога.

И мы идём: я читаю, Оск считает, Сага метит. Втроём мы делаем то, чего не делал никто из живых, — переписываем навь набело.

✦ ✦ ✦

Первая точка оказывается охотником.

Островок твёрдого в сумраке, три шага на четыре; на нём — костяк, старый, чистый, сложенный по-людски: лёг на спину, руки на груди, самострел рядом, истлевший до скобы. Лёг тихо, по-хозяйски — четвёртой строкой сметы, которую я всю жизнь читала в чужих ходках и которой однажды чуть не стала сама. Я подхожу читать — и эхо поднимается мне навстречу само, лёгкое, как пар над остывшей кашей.

«Дошёл».

Одно слово. Не мысль даже — выдох. Он умирал долго, спокойно, глядя вверх, и последнее, что в нём было, — вот это: дошёл. Куда — эхо не помнит. Эху хватает самого слова.

Я задерживаюсь над ним на лишний вдох — не по работе, по-людски. Век за веком никто не знал, что он дошёл. Теперь знают шестеро. Немного, а всё-таки перепись: был безымянный костяк — стал человек, который дошёл.

— Спасибо за постой, — говорю я костяку, потому что промысел платит словом там, где нечем больше.

И на этом отдыхе счёт Айлет впервые замедляется — не сбивается, а замедляется, как замедляется дыхание греющегося: «...раз... два...» — с долгими тёплыми паузами. Брен, не глядя, поправляет на ней рогожу. Точка держит всех семерых — если считать её счётом.

— Тут можно стоять, — говорю я, проверив дважды. — Точка держит. Смерть закрыта, навь через неё не тянет. Пять вдохов отдыха — стоя. Заслужили.

И мы стоим. Впервые за двое суток — стоим, все шестеро, на пятачке три на четыре, тесно, плечом к плечу, вокруг чужого костяка, как вокруг очага. Это самый странный отдых в моей жизни и один из самых сладких.

— Хороший постоялый двор, — начинает Брен, и я слышу по голосу, как он разгоняет привычную телегу: — Тесновато, правда, и хозяин из неразговорчивых, зато...

И шутка умирает.

Не обрывается — умирает: я вижу, как слово доходит до его рта и там останавливается, потеряв всякий вес, как соль, брошенная в воду. Брен стоит с открытым ртом. Закрывает его. На лице у него — недоумение пополам с обидой, как у человека, у которого отняли инструмент.

— Не идёт, — говорит он тихо. — Слова есть, а смешного в них нет. Как высохло.

— Навь, — говорит Аэль. — Смех — это когда живое дёргает живое. Тут дёргать не за что: всё, что вокруг, — сочтено и закрыто. В закрытом смешного не бывает.

— И долго так?

— До выхода.

Брен молчит. Потом поводит плечами, как поводят, поправляя ношу:

— Ладно. Тогда работаем. Смешное — на выходе, за мной не заржавеет.

Но глаза у него на пять вдохов делаются старше, и я запоминаю это как первую цену этого места: здесь у Брена отняли смех.

✦ ✦ ✦

Мы идём от точки к точке, и Айлет считает нас на каждом переходе.

«Раз. Два... семь». Пауза. «Раз. Два... семь». Ровно, сухо, довольно — тоном человека, у которого сходится. Шестерых она не насчитывает ни разу.

— Есть счёт, — говорит Оск на четвёртой точке. Он всё это время считал не только шаги, я видела. — Она считает не нас. Она считает проход. Навь берёт до девяти душ — скотиной. Шесть душ и одна плата: шесть и один. Семь. — Он поднимает глаза от тетради. — Она считает вперёд, Айра. Она уже посчитала зверька.

Снизка выдыхает — вся разом, я слышу. Счёт удобный, тёплый: седьмой — не чужак за плечом, седьмой — плата в клетке у Оска. Всё сходится. Все хотят, чтобы сходилось.

— А если она считает того, кто резал вешку? — говорит Сага. Просто, как выкладывают болт на стол.

Выдох снизки застревает на полпути.

— Тогда он ближе, чем я думаю, — говорю я. — Её счёт короткий: она считает то, что при нас. Не за верстой.

— Утешила, — говорит Брен.

— Принято до проверки, — говорю я, потому что врать своим не буду даже удобным. — Проверим на плате.

Сага на каждой точке делает своё: короткая зарубка на костяке — не поперёк, вдоль, уважительно, — и ещё одна на прикладе. Обратная нить. Если что — выйдем по своим меткам, не по чужим смертям.

А мэтр открывает в себе новое ремесло. На шестой точке он вдруг задерживает ладонь над костяком — не касаясь, как держал над инеем. Руслом он при этом не шевелит — я слушаю нарочно, первым делом: колодец его молчит, ток не идёт, зов на него не поворачивается. Это не работа — слух: тем же, чем я читаю нити, он читает годы, а слух ядра не будит. И говорит:

— Этой смерти — за триста лет. Эхо стёрлось до одного слоя. — На седьмой: — Этой — сорок. Ещё слышно, как он звал. — На следующей он держит ладонь дольше обычного, и лицо у него меняется — на волос, но я уже выучила этот волос: — Женщина. Лет сто двадцать эху. Умирала с именем — не своим, звала кого-то. Имя стёрлось, зов остался. — Он убирает руку бережно, как от спящей. — Самые долгие эха — у тех, кто умирал не про себя. — На восьмой он молчит дольше. Потом выпрямляется, и голос у него ровный той ровностью, от которой у меня холодеют лопатки:

— А этой — три дня.

Мы останавливаемся — всей снизкой, на точке, где стоять можно, и всё равно это похоже на оступ.

— Три дня, — повторяет Оск. — Кто-то прошёл здесь. Перед нами. И заплатил.

— Чем? — спрашивает Брен.

Аэль держит ладонь над эхом ещё три вдоха. Потом убирает — медленно, как убирают руку от чужой раны.

— Не скотиной, — говорит он.

✦ ✦ ✦

Горловину я чую за двести шагов — по тому, как нить под чтением худеет.

Точки идут всё реже, тепло между ними натягивается всё тоньше, и наконец нить обрывается: впереди, между последней смертью цепи и следующей, — разрыв. Полсотни шагов пустой нави, через которую не натянуто ничего. Сумрак там гуще, стоит стеной и ждёт, и я впервые понимаю телом слово «швами»: мы шли по шитому, а тут — распорото, и надо ставить свой стежок.

— Плата, — говорю я. — Здесь.

Оск уже тянется к клетке — и Аэль останавливает его ладонью, не касаясь.

— Не годится, — говорит он. — Прочтите устав до конца, сударь: чистый нож работает у кромки. Внутри навь не доделывает смерть — зарезанное здесь не закроется, и вы отдадите зверя даром. — Пауза в один вдох. — Середину держит другое. Убийство того, что в ней живёт.

— Никто из рассказавших не платил на середине, — говорит Оск. Медленно. Он помнит это с моего рассказа у печи — как я спросила эльфа, чем платить там, где всё уже мёртвое.

— Потому что не пробовали, — договариваю я его же тогдашним ответом. И смотрю в разрыв. — А в разрыве живёт. Я его читаю. Ждёт у той стороны, где нить, — как ждут у лаза.

Оно выходит на зов моего чтения само — из сумрака, шагом, который был человеческим так давно, что от него осталась одна очередность ног.

Когда-то это был мужик в обозной справе. Справа ещё видна: полусгнивший ворот, оковка пояса, одна рукавица. Он идёт на нас и делает руками одно и то же, одно и то же: поднимает — перехватывает — тянет. Поднимает — перехватывает — тянет. Столетнюю кладь, которой нет. Последнее движение последнего дня, застрявшее в теле, как звон в бронзе.

— Платёж, — говорю я, и горло у меня сухое. — Старый. Кем-то плачено на этом самом месте, чтобы пройти. Смерть была грязная — вот и всходы.

— И нам его... — Брен не договаривает.

— Дорезать, — говорю я. — Чисто. Доделать то, что ему недодали. Здесь это не убийство, Брен. Здесь это похороны.

Работаем по уставу твари: Сага снимает его болтом с двадцати шагов — в колено, под опору, — и он ложится, не переставая поднимать-перехватывать-тянуть. Дорезаю я. Быстро, с открытым краем, накрыв ладонью то, что было лицом, — и сквозь ладонь, сквозь клеймо, я слышу, как столетнее незакрытое наконец выходит всё.

Эхо у него огромное и простое: донести. Только это. Сто лет — донести.

И, поднявшись, эхо ложится в разрыв, как ложится стежок: от места, где он лёг, через пустоту протягивается тёплая нить, дотягивается до дальней точки — и сумрак-стена расступается вдоль неё узким коридором, ровно в ширину плеч.

— Донёс, — говорю я ему. — Открыто. По одному. Быстро.

Мы проходим — я последней, спиной вперёд, лицом к сумраку, потому что кто-то должен. Коридор стоит, пока идёт эхо, а эхо с напёрсток; на последних шагах стены уже дышат мне в плечи с двух сторон.

На той стороне Оск догоняет меня и говорит, очень тихо, в тетрадь:

— Вход мы оплатили рыжим. Разрыв закрыли чужим столетним. — Грифель замирает. — Плата ушла ещё у брода, Айра. А седьмой — как считался, так и считается.

Айлет подтверждает из-под рогожи: «...семь».

Счёт про зверька умер, не дожив до вечера. Кто седьмой — мы по-прежнему не знаем.

✦ ✦ ✦

Свежую смерть мы находим за горловиной, и она не островок.

Тело. Человек — мужик в дорожном, дни как мёртв, — лежит на твёрдом так, как сам не ложится никто: на спине, руки сложены крестом, ноги прямо, ворот оправлен. Ни могилы, ни камня, ни вещи при нём — но уложен. Убит чисто, одним ударом, по всем правилам закрытой смерти, — и оставлен стежком в чужой нити.

— Уложен тем, кто хоронил много раз, — говорит Аэль над эхом. — Рука спокойная. Ни злости, ни жалости. Работа.

— След один, — говорит Сага от края точки. Она уже обошла её кругом, пригнувшись к твёрдому. — Один человек. Шёл впереди тела. Увёл его сюда и... — жест ножом, короткий.

— Промысловый, — говорит Сага, присев у тела на корточки, не касаясь. — Оковка сапог наша, северной руки. Ножны пустые — нож забрали. — Пауза. — Шёл сам. Следы ровные до самой точки. Не тащили. Верил.

Верил. Кто-то, кому верят промысловые, ведёт их в навь по одному и укладывает стежками. Слово падает в меня и ложится рядом с вешкой у черты, с зарубками чужой рукой, — я ещё не знаю как, но чую: это один узел.

— Столбовые так платят, — говорю я, и во рту у меня делается кисло. — Казна мостит свою дорогу к сердцу чужими смертями, по ведомости. А тут — та же работа, только без ведомости. Кто-то мостит себе дорогу. Туда же, куда нам.

Оск смотрит на тело. На свою тетрадь. На тело. Я вижу, как в нём сходится счёт, который ему не хочется предъявлять, и как он его предъявляет, потому что он Оск:

— Его нить свежая и идёт нашим направлением. Если встать на неё — выгадаем плату. Две клетки. Может, три.

Все смотрят на меня. Даже Айлет, кажется, считает тише.

Я смотрю на мужика в дорожном. На его оправленный ворот. Кто-то шёл, вёл его — обманом ли, верёвкой ли — и убил правильно, чисто, с уважением, как режут скотину, и уложил стежком, и пошёл дальше вести следующего. Дорога из людей. Готовая. Оплаченная. Дешёвая — для нас.

— К слову о цене, сударыня. — Аэль говорит негромко, в сторону, словно рассуждает сам с собой, и этим оставляет мне всю ширину решения. — Готовая нить держится на чужих закрытых смертях. Пойдём по ней — и каждая станет отчасти нашей: навь не различает, кто платил, она различает, кто пользуется. Долг ляжет на идущего.

— Нет, — говорю я. — Идём своей нитью. Платим своё.

— Дороже, — говорит Оск. Не спорит — вносит в опись.

— Дороже, — соглашаюсь я. — Чужой смертью дорогу не мостим. Даже готовой. Особенно готовой: за готовое всегда доплачивают потом, и не тем, чем думали.

Брен выдыхает — я слышу, что он держал этот выдох с самого «выгадаем».

— Вот и ладно, — говорит он. — А то я уж боялся, что придётся спорить с читающей. Я в этом слаб.

✦ ✦ ✦

К полудню нить выводит нас вверх, твёрдое идёт в подъём — и сумрак впереди начинает седеть.

Не белеть — седеть: обычная серость обычной Тиши, сумерки без солнца, знакомые, как собственный двор. Мы выходим из пятна, как выходят из воды, — и я слышу, как вся снизка делает один и тот же вдох: воздух пахнет Тишью. Гнилью, прелью, старой бедой. Родным.

— Белого нет, — говорит Сага, оглядев круг.

— Белого нет, — подтверждает Оск и быстро считает своё: пройдено, направление, дни. Поднимает голову, и в глазах у него — то, что у другого было бы торжеством: — Пятно легло поперёк Стыни, и мы прошли его насквозь. Мы срезали, Айра. День, а то и полтора. Полоса осталась за спиной.

Срезали. Первый выигрыш этого похода — целый день, отыгранный у белого, — и по снизке проходит что-то тёплое, чему в нави нет места, а тут, на серой стороне, уже есть: мы умеем. Даже здесь. Даже так.

— Постоялый двор «Дыра», — говорит Брен, и я слышу по первому же слову: ожило. — Тесно, темно, хозяин молчун. Зато честнейшее заведение края: расчёт вперёд, сдачи не держат... — он набирает воздуху, довольный, как рыбак на клёве: — И за сто лет ни один постоялец не жаловался!

Смех выходит короткий, лающий, из пяти глоток разом — первый за чёрное, заработанный, — и Брен сияет так, будто вынес всех нас на плечах. Обещал смешное на выходе. Принёс. За ним не заржавело.

И тут я вижу вешку.

Вешка — простая вещь, старше любого из наших ремёсел: ошкуренная жердь, вбитая в землю тем, кто шёл до тебя, — чтобы метить проверенную дорогу и чтобы было по чему вернуться. Вешку ставят для своих и для тех, кто пойдёт после; увидел вешку — значит, здесь уже прошёл человек и оставил тебе руку.

Смех умирает не как в нави — хуже: сам. Своей смертью, у всех разом, на полузвуке.

Брен смотрит на жердь, и у него каменеет шея. Сага уже идёт по кругу от неё, пригнувшись, читая твёрдое, — и возвращается с пустыми руками: следов нет. Ни одного. Жердь есть — следов нет. Аэль наклоняет голову, как над ошибкой в чужом расчёте, которая начинает складываться в чей-то верный расчёт.

Она стоит в двадцати шагах от выхода нашей нити — не столбовой, не казённой: нашей, которую я вела чтением и которую не знал никто, кроме шестерых. Свежая ошкуренная жердь, вбитая в твёрдое. Зарубки короткие, вдоль, с оттяжкой, — лесенкой, три по три, ровно.

Сагиной рукой. Рука в руку.

Сага подходит к ней так, как подходят к собственному почерку на чужом приговоре. Смотрит долго. Трогать не трогает.

— Резано вчера, — говорит Оск, глянув на срез. — До того, как мы вошли в пятно. — Пауза, длиной в один его вдох. — Он не идёт за нами, Айра. Он знал, где мы выйдем. Он ждал.

Сумрак вокруг молчит, серый и родной. Из-под рогожи, ровно и довольно, идёт счёт:

— ...пять. Шесть. Семь.

Стоять мы разучились ещё в Стыни.

Идём.

Глава 4. Колокол

Город мы слышим раньше, чем видим.

Вернее — не слышим: тишина впереди меняет породу. У всякой тишины есть середина — дыхание места, шевеление, жизнь на самом дне слуха. У этой середины нет: пустая, как горшок. Про такую мне когда-то сказал Брен, ещё на дворе, между делом: пустая тишина — это не тишина, это кто-то дышать перестал, чтоб тебя слушать. Слушают ртом, сказал он тогда. Я запомнила, потому что запоминаю всё страшное впрок.

Один удар колокола. Ровный, медный, глубокий — такой, каким бьют полдень над ярмаркой. Он начинается где-то в сумраке впереди, набирает высоту, идёт над серой равниной — и не смолкает. Не гаснет, не тает: висит. Мы идём на него полверсты, версту — а он всё звучит, тот же самый, один, недозвучавший, как нота, которую забыли отпустить.

— Век звучит, — говорит Аэль. Он один говорит спокойно — он один его не слышит. — В книгах он назван: Торжок-под-Колоколом. Ярмарочный город. Тишь взяла его в разгар торга, на полуденном ударе. Удар остался.

Город выступает из сумрака весь сразу — стены, воротные башни, черепица, — и он целый. Не руина: город, из которого вышли на полвдоха. И пустой: моё чтение, обшарив улицы до третьего кольца, не находит ни тел, ни костяков, ни эха. Ничего. Как выметено.

— Где люди? — спрашивает Брен.

— Стоят, — говорю я, и все понимают. Одежды столетней давности, свет, которого больше нет, платья, чепцы, кафтаны. Ряды в Стыни. Вот куда Стынь ходила за своими старыми — сюда. Город с вынутыми людьми.

Я входила однажды в город, взятый Тишью, — соляной, в первую свою зиму. Тот брали иначе: створ ворот выбит наружу, кости внутри лежат слоями, все головами к выходу, и ни на одной нет следа зуба. Там ломились из города и не выломились. Здесь не ломился никто.

Нить швов идёт сквозь него — плотная, жирная: столько смертей разом, что навь прошита тут, как воротник. В обход — два дня по голому, и Стынь за спиной съест оба. Насквозь — полдня.

— Плохой торг, — говорит Брен, глядя на ворота.

— Плохой, — соглашаюсь я. — Других не завезли. Возражения по делу?

Брен думает. Сага проверяет тетиву. Оск переворачивает лист. Возражений по делу нет — есть только нежелание, а нежелание в опись не вносят.

О вешке и её хозяине не поминает никто. Я доканчиваю про себя: в город, из которого вынули всех до одного, он за нами не сунется. А где мы выйдем — он до сих пор знал и без нас.

— Идём сквозь, — говорю я. — Правила такие. Рты закрыть. Зубы сжать. Дышать носом. Ни слова, ни звука голосом — до самого выхода: я не знаю, что тут за звук живёт, но город, из которого вынули всех до одного, тихим местом не бывает. Говорим руками. Сага, твои знаки — теперь общие. Имя держим тоже молча: имя — шаг — губами, без единого волоска голоса. Перекличка уходит внутрь, как река под лёд, — и продолжает течь.

— А она? — Брен смотрит на рогожу, откуда ровно, сухо, вечно: «...четыре. Пять...»

Вот он, узел. Единственный рот, который нам не закрыть.

— Она — моя, — говорю я. — Веди, мэтр. Город ваш: вы один тут ничего не боитесь.

— Я не слышу, сударыня, — Аэль поправляет ремень и делает первый шаг к воротам. — Это не то же самое.

«Она — моя» начинается прямо здесь: я пристраиваюсь к рогоже, кладу ладони на её виски и забираю счёт себе — в ухо, дыханием, без голоса, как задувают свечу наоборот. Айлет отдаёт его послушно, на втором же числе: её губы переходят на мой такт, беззвучно, и дальше в город идёт колонна, в которой не звучит ни один рот.

Так мы и пойдём весь город: Брен несёт, я дышу счёт, и у меня уже сводит губы, а впереди — все его улицы.

✦ ✦ ✦

Ворота стоят настежь. Все ворота этого города стоят настежь — и все двери, и все ставни, и все погреба: улица за улицей распахнутых ртов. Кто выходил — не закрывал. Или то, что вынимало, оставляло за собой открытым.

Внутри — ярмарка, остановленная на вдохе. Лотки под навесами, товар на лотках: горшки, сукно, упряжь; весы с гирей на одной чаше и вмёрзшей горкой зерна на другой. Монеты. Монеты вросли в прилавки там, где лежали, — медь взялась зеленью, серебро почернело, — и я иду мимо чужих денег века и ловлю себя на дикой мысли, что здесь никто ничего не украл. Некому. Нечем. Незачем.

У весовой будки — раскрытая книга: писарская, торговая, разбухшая от сырости в каменный кирпич. Строка оборвана на половине слова, и перо лежит поперёк неё, там, где легло. Оск проходит мимо этой книги так, как другие проходят мимо покойника: медленнее на полшага и прямее в спине.

Дальше — ряды со снедью, от которой осталась одна посуда. Кадки, крынки, коромысла. Горшок с вмёрзшей в него деревянной ложкой. Кто-то мешал — и вышел на полвдоха.

Я ловлю себя на том, что читаю ярмарку, как читала бы поле: где стояло живое, где легло. Не легло нигде. Все ушли отсюда на своих ногах — прямиком в белые ряды, ногами вместе, лицом к живой земле. Город не умер. Город увели.

Удар висит над всем этим, как потолок. Вблизи он не громче — он больше: звук не в ушах, звук в грудине, в зубах, в стропилах; черепица звенит ему в тон тонко-тонко, на пределе слуха, и от этого звона к горлу подкатывает медленная, вязкая дурнота.

А потом он начинает ходить.

Первой замечает Сага — вскидывает кулак: стой-нельзя-стоять, то есть: тише, продолжаем, слушаем. Удар, висевший над площадью слева, снимается с места. Идёт по улице — я слышу, как он идёт: звон черепицы бежит по крышам волной, дом за домом, как бежит рябь по воде от невидимой лодки, — сворачивает за угол. Замирает. Возвращается.

Ищет.

Оск на ходу показывает мне грифель и ладонь: пишет в воздухе. «Улиц больше, чем углов». Я не понимаю. Он повторяет, злее: считал повороты — счёт не сходится, город лжёт своей же кладкой. По прямой тут не пройти, потому что прямых тут нет.

У него из носа идёт кровь — тонкой ниткой, от звона, — и капля срывается и щёлкает о булыжник.

Щелчок — крохотный, с ноготь.

Волна звона по крышам разворачивается к нам всей своей ширины.

Сага уже рядом: мох из поясного кошеля, скатанный в тугие катыши, — Оску в ноздри, жёстко, по-лекарски, и его же рукой прижать. Готовила. Она всю жизнь готовит то, о чём мы ещё не подумали.

Мы прибавляем шагу. Волна за спиной покруживает над местом, где упала капля, — долго, дотошно, как псина над потерянным следом, — и нехотя расходится.

✦ ✦ ✦

Зверёк вскрикивает на пятом квартале.

Серый — он ещё от кромки припадает на зашибленную лапу: клетку качнуло на осковском плече, прижало лапу к прутьям — и короткий крысиный вскрик режет тишину, как игла холст.

Удар разворачивается весь и сразу.

Это уже не рябь — это вал: звон сходит с крыш на стены, со стен на мостовую, булыжник гудит под подошвами, и всё это катится к нам с трёх улиц разом, сужаясь, как ладонь вокруг мухи.

Брен делает то, чего не успеваю приказать я.

Он сдёргивает обе клетки с осковского плеча, заворачивает их в полу своей стёганки, в охапку, в самое нутро — и сворачивается вокруг них на ходу, весь, горой, пряча живой писк в живое мясо, ртом в бороду, зубы сжаты. И идёт. Согнутый вдвое, слепой от собственных плеч — но идёт, и этот согнутый идущий медведь со всем нашим зверьём у сердца — самое отчаянное, что я видела за обе свои жизни.

Он опаздывает на полвдоха.

Пола ещё летит, ещё не сомкнулась — и в эту щель, в полвдоха голого воздуха, серый, которому качкой прижало больную лапу, пищит второй раз. Тонко. Коротко. В открытое.

Вал находит писк, как палец находит щёлку, — и весь, всей вековой тяжестью, падает в одно крохотное отверстое горло.

И наступает тишина.

Вал не щупает нас, не кружит, не примеривается — он снимается разом и уходит вверх, на крыши, сытый и медленный, как отходит от миски облизавшийся пёс.

Брен доворачивает полу — уже поздно и уже незачем — и разворачивает обратно, не сбивая шага. В первой клетке, вытянутый в струну, с распахнутым до отказа ртом, лежит серый — и из открытого его рта тонко, на пределе слуха, выходит медный звон: недобитый удар дозвучивает в теле, которому он в тысячу раз велик. Тельце ещё дышит. Тельце звенит изнутри.

Нож у меня в руке раньше мысли. Один взмах сквозь прутья — быстро, чисто, с открытым краем: правильная смерть, единственный подарок, который тут можно сделать. Звон обрывается. Дверь, что приоткрывалась за грязной смертью, не успевает отвориться: закрыто. Похоронено.

Мы идём. Стоять нельзя даже над своими.

— Минус один, — говорит Оск одними губами, в тетрадь, которую не достаёт. Потом всё-таки достаёт. Пишет два слова. Я иду рядом и вижу их: «Причина: голос».

Брен несёт клетки дальше — обе: перепелиную, где сонно ворочаются двое, и крысиную, где остался один, — только теперь держит их не у сердца. Выше. У самого горла, там, где борода глушит всякий звук ещё до рождения.

Звук над городом встаёт снова — валом, стеной; я чувствую его кожей лица, как чувствуют жар от печи. Крохотное горло не вместило векового удара: он выплюнул лишнее и ищет дальше. Проходит по нам, по каждому: по моим сжатым губам, по сагиным, по осковскому мху в ноздрях, по бренову коробу спины — ищет рот, открытый рот, хоть щёлку голоса, куда можно войти и дозвучать. Теперь мы знаем — что. Мы видели.

Рогожа. Айлет.

Единственный рот, который нам не закрыть, — и теперь все шестеро знают цену открытому рту.

Я успеваю за полвдоха до того, как вал доходит до неё: ладони на её виски сквозь рогожу, губы к самому уху, и я делаю то, что делаю от самых ворот, — только глубже, ближе, всей собой: вдыхаю её счёт в себя и отдаю обратно. Одним дыханием. «Раз. Два. Три» — губами, воздухом, кожей, как дышат на замёрзшее стекло.

И она замолкает — и слушает. И считает моё дыхание вместо своего голоса: я чувствую сквозь рогожу, как её губы шевелятся мне в такт, беззвучно, послушно, как у подпевающей во сне.

Вал стоит над нами долго. Вдохов тридцать — я знаю точно, я их считала, все тридцать, в её ухо, не сбившись ни на одном, потому что сбиться было нельзя.

Тридцать вдохов я не существую. Есть только такт, тёплое ухо под губами, рогожа под ладонями и чужие губы, послушно шевелящиеся мне в лад. Брен стоит над нами обеими, согнутый, с клетками у горла, и держит край рогожи так, будто край рогожи — это стена. Сага где-то за моей спиной; я не вижу её, я знаю её: она развернулась лицом к валу, потому что кто-то должен смотреть в это, пока остальные считают.

На двадцать девятом вдохе у меня начинает дрожать нижняя губа. Я запрещаю ей.

На тридцатом вал отпускает нас — нехотя, по волосу, как разжимают кулак, — и стекает с крыш к площади.

Брен разгибается на ходу. На бороде у него — иней. Не наш, не от дыхания: снаружи. Город дышал на него, пока искал.

✦ ✦ ✦

А потом нас едва не убивает тот, кто ведёт.

Аэль оборачивается на перекрёстке — проверить снизку, пересчитать, он делает это каждые сто шагов, и каждый раз его взгляд на полвдоха дольше лежит на моих губах — единственном окне, в которое ему слышна сестра, — и, найдя всех, говорит. Вслух. Обычным своим ровным голосом, негромким и внятным:

— Две улицы до колокольни. Держитесь ближе к...

Он не слышит себя. Он забыл, что звучит.

Мир останавливается. Я вижу это по частям, медленно, как видят падающую посуду: округляющиеся глаза Оска; Сага, уже летящая к мэтру всем телом; рябь на дальних крышах, замершая — и разворачивающаяся к нам всей шириной города.

Сагина ладонь запечатывает ему рот на втором слове.

Она успевает потому, что готовилась: я потом пойму — она шла последние два квартала на полшага ближе к нему, чем требует строй. Читала его, как читает тропу: вот человек, который всю дорогу ведёт молча, вот его плечи, вот его привычка оборачиваться и говорить снизке слово. Она ждала этого слова раньше, чем он его сказал.

Он понимает мгновенно — по её ладони, по нашим лицам, по звону, который даже глухой чувствует грудиной, когда звон таких размеров. И я вижу то, чего не видела у него никогда, ни на торге, ни на черте, ни у полога: ужас. Не за себя. Он стоит с чужой ладонью на рту, четырёхсотлетний, учёнейший, и в глазах у него голое, простое, человеческое: я. чуть. не убил. всех.

Вал проходит по нам второй раз — дольше, злее, подробнее. Мы идём сквозь него, сжав рты, тесной снизкой, и я считаю в ухо Айлет, и где-то на двадцатом вдохе сагина рука на мэтровом плече из хватки становится просто рукой.

Когда звон отпускает, Аэль достаёт грифель Оска, тетрадь, пишет — крупно, через весь лист — и показывает всем по очереди:

«Виноват. Такого больше не будет. Ведите меня на верёвке слова: дерну — значит, молчу».

И Брен, читавший последним, вдруг сжимает его плечо — коротко, по-своему, как жмут своим, — и этим единственным жестом прощает за всех.

Дальше мэтр идёт с верёвкой от своего запястья к моему поясу — «верёвка слова», как написал. За два квартала он дёргает её однажды — просто проверить, что она есть. Я отвечаю: есть. Больше не дёргает.

✦ ✦ ✦

Колокольня стоит над площадью, и удар живёт в ней.

Это слышно снизу: бронза наверху не звенит — дрожит, крупно, как дрожит вода перед тем, как закипеть. Век назад язык пошёл к юбке колокола, ударил — и удар не вышел весь: Тишь взяла город на полузвуке, и недобитый звон остался в металле, как остаётся крик в пережатом горле. Всё, что ходит по улицам и ищет рты, — это он. Ему тесно. Он ищет, чем дозвучать.

Аэль пишет в тетради, быстро, наклонно:

«Источник — язык. Звон живёт между языком и юбкой. Если развести и удержать — узел разожмётся. Слышащему туда нельзя: вблизи он войдёт через кость. Я не слышу. Я поднимусь».

Я читаю дважды. Смотрю на него. Пишу под его строкой одно слово: «Руки?»

Он забирает грифель. Пауза — длинная, на четыре моих вдоха.

«Руки услышат. Это честная цена. Дешевле у меня нет».

Наверх идут двое: он и Брен — держать, если поведёт. Клетки Брен передаёт Саге, молча, из-за пазухи в руки: «Не тряси». Перед лестницей Аэль снимает перчатки — обе, медленно, палец за пальцем — и отдаёт мне. Не Брену, который идёт с ним. Мне. Я беру их и понимаю, что это: если руки после бронзы будут не руки, перчатки ему больше не понадобятся, а бросать вещь он не хочет. Четыреста лет аккуратности.

Мы остаёмся внизу тесным кольцом вокруг рогожи, и я считаю, считаю, считаю в тёплое ухо, а сама слушаю лестницу: шаги. Шаги. Скрип настила наверху. Тишина — длинная, в тридцать моих счётов.

Потом дрожь бронзы над площадью меняется. Была ровная, вода-перед-кипением, — стала рваная: узел наверху почуял руки. Черепица вскрикивает по всей площади разом, тонко, на пределе, у меня ноют зубы, Оск прижимает мох в ноздрях, — и сквозь этот звон я слышу с колокольни один-единственный удар не бронзы: глухой, мясной, тяжкий. Ладони легли на язык.

Звон взвивается — и ломается посередине, как ломается крик, которому наконец дали дозвучать. Долгий нисходящий стон уходит из бронзы в камень, из камня в землю, из земли — вон.

Потом колокольня вздыхает.

Я не знаю, как назвать это иначе. Вся башня — камень, балки, бронза — делает один длинный выдох, от юбки колокола до фундамента, и по площади проходит воздух, тёплый, спёртый, вековой, как из открытой наконец горницы. Звон над городом истончается — крыша за крышей, улица за улицей гаснет черепичная дрожь, — и на город падает то, чего он не слышал сто лет.

Тишина.

Настоящая. Не навья глушь, не белая вата — простая человеческая тишина, в которой где-то капает и где-то оседает пыль.

Они спускаются: Брен впереди, Аэль за ним. Мэтр держит руки перед собой, ладонями вверх, как держат обожжённое; пальцы мелко дрожат — не от страха: в них ещё живёт, догуживая, вековой удар, ушедший в кость. На вопрос в моих глазах он качает головой — не сейчас — и жестом, одним подбородком: выходим.

✦ ✦ ✦

Мэтр спускается сам, но Брен идёт за ним по пятам, ладонью между лопаток, — так ведут отработавших, которые ещё не знают, что их ведут. Руки Аэль несёт перед собой, ладонями вверх; я подхожу надеть на них перчатки — сам он не может, пальцы не сгибаются, — и, надевая, чувствую, как под кожей у него всё ещё ходит мелкая, чужая, вековая дрожь. Он смотрит, как я управляюсь с его пальцами, и в глазах у него что-то, чему я не ищу имени, потому что не всему нужно имя.

«Больно?» — спрашиваю я одними губами.

Он качает головой. Потом, подумав, кивает. Потом пишет мне грифелем по воздуху, медленно, печатно: «ГУДИТ». И добавляет, уже с тенью своей всегдашней сухости: «ПОЛЕЗНЫЙ ОПЫТ».

Мы выходим из ворот на выдохе города, в его первую за век тишину, и она провожает нас до самого поля — огромная, чистая, заработанная.

А на кромке сумрака, когда стены уже тонут за спиной в сером, тишина обрывается.

Тонко, издали, с колокольни — не удар: голосок. Медный, малый, умирающий, последний остаток звона, выдыхающий из бронзы всё, что в нём осталось. И то, что в нём осталось, — не звон.

«...раз. два. три...»

Ровно. Сухо. С теми самыми паузами. Интонация в интонацию — её.

Звук стоял над нами тридцать вдохов и слушал единственное, чего мы не могли спрятать, — дыхание. Я дышала её счёт, её паузами, её ладом. И звук снял его с моего дыхания, как снимают слепок с ключа.

«...семь», — доносит бронза еле слышно, довольно, тоном, у которого сошлось.

И гаснет.

Мы не останавливаемся — мы разучились. Но тысячу шагов никто не смотрит друг на друга, потому что у всех на лицах одно и то же, и этому одному лучше остыть неназванным.

Брен несёт свою ношу чуть выше обычного — ближе к сердцу. Сага идёт последней, лицом вперёд, но я знаю этот её затылок: она слушает спиной. Аэль на верёвке слова держится ровно, только гудящие руки прячет под плащ, как прячут чужое. А я иду и додумываю то, что не хочет додумываться: звук простоял над нами столько, сколько я успела насчитать, — и за это время выучил у Айлет её счёт до последней паузы.

Что выучит у неё сердце, у которого будут не вдохи — дни?

— Записал, — говорит наконец Оск. Голос после города у всех сиплый, чужой. — В опись. Графа новая. «Что мы оставляем за собой».

— И что мы оставляем? — спрашивает Брен.

Оск закрывает тетрадь.

— Выученное, — говорит он.

Глава 5. Счёт слеп

После колокола Тишь кажется почти доброй.

Серый свет, серая трава, обглоданные ветром гривки холмов; сумрак стоит ровно, как стоялая вода, и в нём пахнет прелью и старым камнем — запахи, от которых промысловое сердце дурнеет меньше, чем от любой из здешних тишин. Мы идём четвёртое утро, колонна втянулась в ход, как втягивается упряжь, и даже счёт Айлет звучит почти по-домашнему.

Я успеваю подумать, что этот день, может, обойдётся нам дёшево.

Утро четвёртого дня начинается с того, что верста перестаёт быть верстой.

— Полторы тысячи шагов, — говорит Оск, останавливая счёт на гребне. Впереди, через лощину, торчит каменный клык — наш ориентир с ночёвки, он сам его выбрал и сам обмерил на глаз. — Вчера до него было полторы тысячи. Я записал.

Мы спускаемся, поднимаемся, выходим к клыку.

— Две тысячи сто, — говорит Оск.

Он говорит это ровно, как объявляют цену, и только я слышу под ровностью тонкий, ещё смешной сквозняк. Шестьсот лишних шагов. Ну, туман. Ну, обошли осыпь. Ну, ноги после колокола не те. Ерунда, сказал бы всякий.

Оск не всякий. Оск возвращается на гребень — один, бегом, пока мы отдыхаем на ходу кругами, — и меряет заново, и приходит с третьим числом:

— Тысяча восемьсот.

Три промера. Три разных версты.

— Бывает, — говорит Брен. — Устал, ноги врут. У тебя после третьего кувшина тоже дорога длиннее.

— Ноги врут вразнобой, — говорит Оск, не поднимая головы. — А тут ровно. Как по мерке врут.

Сага молчит — но перекладывает самострел со спины на грудь, и это её способ сказать «слушаю внимательно». Аэль на верёвке слова наклоняет голову: он не слышал чисел, но прочёл их по нашим спинам.

У Оска между бровями ложится складка, которой я не видела даже над мёртвой книгой двора, и он достаёт тетрадь и начинает пересчитывать вчерашнее.

К полудню складка становится ямой.

✦ ✦ ✦

К полудню врут уже все числа.

Даль до сухого дуба: восемьсот по утреннему счёту, тысяча сто по полуденному. Ширина оврага: двадцать шагов туда, двадцать шесть обратно. Даже собственный шаг Оска — мера мер, аршин его ремесла — гуляет: он выкладывает на землю верёвку, меряет её шагами дважды и получает два числа.

— Так не бывает, — говорит он. Тихо. Себе.

И начинает сначала.

Третий пересчёт он ведёт уже не грифелем — пальцем по воздуху, потому что грифель нужен для записи, а запись священна, её нельзя марать черновиком. Губы шевелятся. На виске, под каштановой прядью, набухает жила. Он спотыкается на ровном — впервые с белого, он, который не споткнулся даже в пятне, — и не замечает, что споткнулся: ноги сами выправляют, вся его жизнь ушла в цифры, и цифры предают.

Я смотрю, как он считает. Он считает так, как другие молятся: беззвучно шевеля губами, со слепой верой в то, что если сделать всё правильно, мир обязан сойтись. Он пересчитывает утренний лист. Потом вчерашний. Потом позавчерашний, где всё сходилось, — и я вижу миг, когда оно перестаёт сходиться и там: рука с грифелем замирает над старой, верной, дважды проверенной строкой, и Оск смотрит на собственную запись, как на чужую.

— Здесь тоже, — говорит он. — Вчера сходилось. Сегодня — нет. Либо вчера я записал ложь и не заметил. Либо...

Он не договаривает. Грифель в его пальцах — я слышу сухой треск — ломается пополам.

Оск смотрит на обломки. Мы все смотрим на обломки. За всё наше знакомство я ни разу не видела, чтобы этот человек сломал то, чем пишут.

И я смотрю не на грифель — на него. Четвёртые сутки без сна. Перила, о которые опиралась вся снизка, от спящих до глухого, — и вот теперь мир, единственный его должник, отказывается платить по счетам, и он стоит над обломками с лицом человека, у которого забрали не вещь. Забрали язык, на котором он разговаривал с миром.

Кто-то должен сказать слово, и я уже открываю рот — и не успеваю.

— Считайте меня, — говорит вдруг Брен.

Все оборачиваются. Брен стоит, расставив ноги, с Айлет на руках, огромный и серьёзный, как межевой столб.

— Чего смотрите. Я — мера. Рост мой ты знаешь, вес мой ты знаешь, шаг мой ты мерил сто раз. Числа врут — а я вот он. Посчитай меня, сойдусь ли я. Хоть будет от чего плясать.

И Оск — четыреста вдохов не поднимавший глаз от тетради — поднимает их. Смотрит на Брена. И меряет его: взглядом, ладонью, полами стёганки, всеми своими сломанными мерами.

— Сходишься, — говорит он наконец. И криво, впервые за день, почти улыбается: — Один ты во всей Тиши и сходишься.

— Во, — говорит Брен. — Держись меня.

✦ ✦ ✦

Правду о том, что врёт не только счёт Оска, приносит Сага.

Она молча подаёт ему приклад — тот самый, с лесенкой замеров у пятна, — и показывает две свежие зарубки: утреннюю и полуденную. Между ними — её собственный счёт до приметного камня, который она вела ногами, не доверяя никому, даже себе.

— Восемьсот, — говорит она про утро. — И девятьсот сорок, — про полдень. — Тем же шагом. Той же дорогой.

Оск смотрит на зарубки долго. Потом на неё. И что-то в нём отпускает — на волос, но отпускает: если врут и её ноги, значит, дело не в его голове.

— Не ты один, — говорит Сага. Три слова, и все три — ему.

Оск берёт приклад бережно, как берут чужую тетрадь. Ведёт пальцем по лесенке — по всей, от чёрной черты до утра, — и я вижу, как он читает её замеры, как читают письмо: с начала, с конца, ещё раз с начала.

— Утром твоим шагом восемьсот, — говорит он. — Моим было семьсот девяносто. Разница наша с тобой всегда десять на восемьсот, я её знаю восемь лет. — Он ведёт пальцем ниже, к полуденной зарубке. — А в полдень у тебя девятьсот сорок. Сто сорок к своему же утру. Не мы с тобой разъехались, Сага. Земля.

Отвечаю ему я — потому что этот почерк я знаю. Знаю не из книг — книги об этом молчат, мэтр проверял.

— Это не земля гуляет, Оск. И не твой шаг. — Я говорю медленно, слушая, как знание поднимается из-под рубца, из места, которое помнит. — Это время. У сердца оно шло иначе всегда: мои шесть дней там стоили месяца — я вложила это в наше предприятие ещё в Вельдоне, первым вкладом. Но Тишь вокруг сердца лежала смирно. Всю зиму, пока я ходила с кромки, я мерила её ногами, ходка за ходкой, и верста была верстой — спроси любую мою зарубку. Зашевелилась она, когда я была в городе: Сага говорила — пятна легли не по картам ещё до распутицы. А теперь она идёт. Ты сам видел: Стынь разлита, след стёрт, пятна легли не по картам. Тишь идёт — и время поплыло вместе с ней, как плывёт вода в накренившейся бочке. Дрейф — это её походка, Оск. Мы стоим у неё на спине и читаем её шаг по своим сбитым вдохам.

— В моих книгах этого нет, — тихо говорит Аэль. — Это есть в вас, сударыня. — И, повернувшись к Оску, добавляет единственное, что тут можно добавить: — Ваш счёт не слеп, сударь. Ваш счёт первым из живых услышал, как Тишь идёт.

Тишина. Оск переваривает это, как переваривают помилование.

— Дыхание можно посчитать, — говорит он затем. Медленно. Возвращаясь. — Если оно ровное. Вдох — выдох. Утро — полдень. — Он подбирает обломок грифеля, тот, что подлиннее. — Мне нужны парные промеры. Каждый отрезок — дважды, на вдохе и на выдохе. Средним числом. И нужно второе мерило, потому что мои ноги я больше мерой не считаю.

— Есть второе мерило, — говорю я.

✦ ✦ ✦

Мерило — это я.

Первое, что я делаю, принимая должность, — разуваюсь. Сапоги за голенища — Брену во вьюк; лето держит землю тёплой, а мне для этой работы нужна вся ступня, каждый бугорок. Обувь я выучила заново прошлой осенью, и до сих пор помню тот первый раз: встала — и земля пропала, подошва глухая, как рукавица. За людской облик я тогда заплатила слухом по частям. Сегодня беру часть назад.

Мы работаем в паре до самого вечера, и это лучшая работа за весь поход. Босая читающая и счетовод с грифелем — со стороны, наверно, ярмарка. Он называет отрезок — я кладу на него чтение: не шагами, не глазом — нитями. Швы под землёй не дышат вместе с ней: смерть, раз закрывшись, стоит на месте, и расстояние между двумя закрытыми смертями — единственная мера в этой земле, которая не гуляет. Я читаю нить, называю ему тепло и даль, как чувствую, — а он переводит мои «полтора холодных лаптя» и «три тёплых вдоха» в свои числа, строит переводную таблицу, и к десятой паре промеров мы уже говорим на одном языке, которого утром не существовало.

Остальные работают на нашу пару, не спрашивая, зачем. Сага уходит вперёд и метит отрезки, чтобы мы не тратили чтение на поиск. Я каждое мерное место беру по старой одиночной привычке тройкой примет — камень с бородой мха, две коряги крестом, куст в три ствола: место, взятое тройкой, не отвертится; Брен несёт и молчит так, чтобы его шаг не сбивал Оску счёт, — а это, оказывается, отдельное умение, и он им владеет. Айлет считает ровно, и раз в сотню шагов Оск сверяется с ней вместо себя.

Переводы выходят дикие, и мы оба это знаем. «От вон той смерти до вон той — как от печи до лавки, только злее». «Тут тепло на два пальца, но жидкое». «Полтора холодных лаптя». Оск слушает эту мою тарабарщину с лицом менялы, которому платят ракушками, — и меняет. Ракушку за ракушкой. К закату у него в тетради — столбец из моих лаптей и вдохов против его шагов и вёрст, и посередине, мостиком, его выведенные числа.

— Читающая мера, — бормочет он, дописывая столбец. — Дожил. Мерить землю в лаптях... прости. Ремесленным чутьём.

— Прощаю, — говорю я. — За «читающую меру» — всё прощаю. Впиши её в опись под моим именем: пусть в твоих бумагах останется хоть одна мера, которая не врёт.

И вот на этой работе, на двадцатой паре промеров, мы находим то, от чего вечер делается холоднее ночи.

Я веду чтение вдоль жилы — вернее, вдоль того дальнего, глубинного тепла, которое мы теперь понимаем как её ток, — и замечаю то, что чтение видело весь день, а голова отказывалась складывать: тепло неровное. К закату — туда, к сердцу, откуда ток идёт, — оно тоньше, чем к рассвету. Я говорю это вслух. Оск сверяет со своими парными числами: дыхание земли к истоку тоже мельче — вдохи короче, выдохи длиннее.

— Река мелеет у родника, — говорит он. — Так не бывает. Родник — это где глубже всего.

— Бывает, — говорит Аэль. Тихо. — Если родник отдаёт последнее.

Никто не спрашивает, что это значит. Все мы идём к этому роднику, и все мы только что услышали: он выдаёт по нам обмелевшую воду. Сердце, столетие кормившее полмира, беднеет. Торопится. Досказывает.

И зовёт оно теперь — из последнего.

Я не говорю им, что клеймо между лопатками весь этот разговор было тёплым. Не звало — грелось: так теплеет старый шов к перемене погоды. Оно услышало разговор о своём истоке и отозвалось — тихо, по-родственному, как отзываются на имя из-за стены.

Своим я скажу об этом позже. Или не скажу.

✦ ✦ ✦

Вечером Оск не может остановиться.

Я вижу это на привале-без-привала: все жуют на ходу, а он считает. Переводная таблица, парные промеры, пересчёт вчерашнего задним числом — грифельный огрызок летает, губы шевелятся, и глаза у него такие, какие бывают у людей, четвёртые сутки не спавших и нашедших наконец работу, которая оправдывает не спать.

Про сон у нас с первых суток своя арифметика, и вывел её, конечно, Оск. Мы быстрее Стыни днём и медленнее ночью: она не спит вовсе, а темнота ей не помеха — ей вообще ничто не помеха, у неё нет ни глаз, чтобы слепнуть, ни ног, чтобы сбивать. Днём мы отбираем у неё до трети перехода. Ночью, стоя лагерем, отдали бы полный — и к рассвету её дыхание лежало бы на воротниках. Прогалина — место, откуда Морок отступил, оставив землю честной, — держит от тварей и от нави. От Стыни не держит ничто: она не тварь, ей точка не забор.

Потому ночь мы режем надвое. До полуночи — стоянка, если удалось найти место, откуда отступил Морок: костёр в яме, горячее, сапоги сушим по очереди. После полуночи — ход, и сон догоняет нас в связке: сменами, двое спят, трое ведут, — тело поворчало и согласилось на такой хлеб. Все получают свою долю.

Все, кроме одного: перила не спят, и я четвёртые сутки смотрю, как этот человек раздаёт сон другим, себе не оставляя.

— Оск, — говорю я. — Смена сна твоя. С Бреном.

— Позже. Таблица сырая. Если я лягу, я её потеряю: она пока держится тут, — он стучит огрызком по виску, — а тут после колокола протекает.

— Оск.

— Айра. — Он впервые за всё наше знакомство называет меня без дела, просто по имени, и голос у него садится до самого дна. — Я сегодня чуть не потерял счёт. Совсем. Ты не знаешь, что это, а я тебе скажу: это как тебе — ослепнуть. Я не лягу, пока не привяжу его так, чтобы он меня дождался.

Я смотрю на его руки. Руки дрожат — мелко, нечестно, вразнобой с его ровным голосом. Перила, о которые мы опирались от самой черты, стоят на человеке, который держит их один и не спал ни одной ночи из этих.

— Оск, — говорит Брен из-за моего плеча. Негромко, без обычного гуда. — Я тебе как мера мере. Ляжешь сам — или я тебя посчитаю до трёх?

— Не мешай, — говорю я. — Мы торгуемся.

— А. — Брен отступает на полшага. — Тогда молчу. Торговаться она умеет, — это уже Оску, доверительно: — Сдавайся сразу, дешевле выйдет.

И я делаю выбор, который ещё не знаю, чем оплачу.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда так: ты диктуешь — я пишу. Твоя таблица, моя рука. А когда додиктуешь — ты спишь, а счёт колонны до утра веду я. Вслух. Твоим ладом: сотнями, с оттяжкой на пятой. Я слушала тебя от самой черты, Оск. Я выучила.

Он молчит семь шагов. Я знаю, что он считает: не таблицу — можно ли. Позволено ли перилам лечь.

— Разработка твоя, — говорит он наконец. Не мне — столбцу в тетради. — Вечер один. Либо она, либо мой счёт у тебя на руках. Двух дел этот вечер не вместит, я его мерил.

— Знаю, — говорю я.

— Русло сохнет от пропуска. Ты сама говорила: как колодец, который не черпают.

— Один вечер — не засуха. — Я говорю это твёрдо, и где-то на дне меня, тонко, по-крысиному, скребётся то, о чём я молчу: а зов? Зов-то придёт на работу — а работы не будет. Что делает зов, когда его не встречают? — Один вечер, Оск. Русло переживёт. А вот перила, — я киваю на его руки, — сегодня не переживут. Я считать научусь за ночь. Тебя второго мне взять негде.

Он смотрит на свои руки. Долго. Потом закрывает тетрадь — сам, первым движением за вечер, которое не про числа.

— Диктую, — говорит он.

И выбираю его счёт.

✦ ✦ ✦

Ночь идёт на моём голосе.

«...пятьсот сорок. Пятьсот пятьдесят...» — сотнями, с оттяжкой на пятой, его ладом, который я не выучила даже — вдышала за эти дни. Оск спит в связке между мной и Бреном, и спит страшно: проваливается, как в яму, весь сразу, — четверо суток падают на него разом. Брен несёт Айлет и краем глаза стережёт обоих. Сага ходит тенью по кругу. Аэль на верёвке слова держит хвост.

Колонна идёт на моём счёте, и я впервые понимаю, что нёс этот человек всё это время: счёт нельзя думать. Его надо жить. Отвлеклась на чтение — сбилась. Задумалась о дрейфе — сбилась. Я сбиваюсь дважды за первую тысячу, и оба раза меня выравнивает — тихо, из-под рогожи — её голос: Айлет подхватывает упавшее число и несёт, пока я не вернусь.

Мы ведём счёт вдвоём, спящая и я. Её голос подбирает мои оговорки так буднично, так привычно, что на третий раз я понимаю: она делала это всегда. Все эти дни, пока считал Оск, — я вспоминаю его ровные сотни и её тихий второй счёт под ними — она стерегла и его числа тоже. Мы думали, перила — он. Перила — они двое: он снаружи, она изнутри.

К середине ночи я уже не знаю, кто из нас третьи.

А клеймо молчит.

Вечер прошёл без разработки — первый за тридцать четыре дня; в столбце Оска, который сегодня вела моя рука, стоит первый пропуск, аккуратный, как шрам. И зов не пришёл. Не на работу — работы не было; я ждала его иначе, исподтишка, из-за угла, — он не пришёл вовсе. Между лопатками, там, где тридцать четыре вечера тянуло, звало и обещало, — тихо.

Совсем тихо. Так тихо, как не было ни разу.

Я иду, считаю сотнями с оттяжкой, держу на голосе пятерых спящих и одну считающую — и слушаю эту тишину между лопатками, как слушают тишину за дверью, где только что стучали.

Он не ушёл. Я знаю, что он не ушёл, — так за тихой дверью не бывает пусто, если ты слышала, как туда вошли и не слышала, как вышли.

Под утро, на исходе моей последней тысячи, Айлет вплетает в свой счёт лишнее число — одно, чужое, длинное, — и тут же роняет его, как роняют горячее. Я не успеваю расслышать. Я только чувствую, как между лопатками, в тишине, что-то поворачивается — неспешно, сыто, удобно, — как поворачивается зверь, устраивающийся ждать у норы.

Он ждёт, чем я заплачу за пропущенный вечер.

Утром узнаем оба.

Глава 6. Прежние платежи

Расплата приходит с рассветом, как я и ждала. Не так, как я ждала.

Утреннюю разработку я начинаю до общего подъёма, на первой смене света, — наверстать вечер, пока никто не видит. Русло встречает меня сухим. Не пустым — сухим: за один пропущенный вечер оно село на волос, как садится нечерпаный колодец, и глоток, который тридцать четыре дня ложился вдоль рубца ровно, сегодня идёт по нему, как нож по точилу — против зерна.

Я тяну. Это ошибка, и я знаю, что это ошибка, ровно за полвдоха до того, как совершаю её.

Рубец рвёт болью поперёк спины, в глазах темнеет с краёв, и глоток срывается на половине — уходит обратно, как вода в песок. Во рту солоно. Я трогаю губу: из носа идёт кровь, тонко, буднично, — тело платит той монетой, какая при себе.

Полглотка. Вместо глотка — полглотка, и те по кромке боли.

— Ноль целых, — говорит за спиной Оск. Он стоит в трёх шагах, с тетрадью, и я не слышала, когда он подошёл. — Или сколько ставить?

Можно соврать. Столбец мой, спина моя, кровь стынет быстро.

— Половину, — говорю я. — И пометь: срыв. Пусть в твоих бумагах будет вся цена, а не та, что мне к лицу.

Он ставит. Молча. Потом отрывает от чистого листа полосу, сворачивает жгутом и подаёт мне — для носа, — и в этом больше слов, чем в ином утешении.

За завтраком на ходу я говорю всем. Коротко, как докладывают о потерях: вечер пропущен — русло село — утром сорвала — сегодня я вполсилы, к вечеру попробую по правилам, малым ходом. Брен мрачнеет. Сага кивает. Аэль молчит дольше всех, и я знаю, что он считает — не упрёк: цену. Мою и свою, потому что вечером страховать меня придётся ему.

— Урок в опись, — говорит Оск. — Перила не спят. Русло не постится. Записано.

Вполсилы — это вот что, узнаю́ я за день: чтение мутнее на треть, нити различаю с двадцати шагов вместо полусотни, и на первом же переходе принимаю старый шов за свежий — ошибка новичка, за которую я сама бы сняла шкуру, но это за меня всегда готовы сделать твари. Сага молча дублирует меня глазами весь день. Никто не попрекает. От этого только хуже — и только лучше: попрёк я бы съела и забыла, а заботу приходится отрабатывать.

✦ ✦ ✦

Широкое пятно ложится поперёк пути к полудню, и я узнаю его породу раньше, чем мы входим: прежние платежи.

Здесь промысел платил всегда. Пятно старое, обжитое смертями, как обжит трактир у переправы: нити идут густо, слоями, поколение под поколением, и по слоям можно читать века, как по срезу дерева. Верхние точки — наши, знакомого обычая: костяк уложен, зарубка вдоль, всё по уставу кромки. Ниже — старше: другая укладка, руки не крестом, а вдоль тела, и зарубки не наши — косые, парные, с оттяжкой.

Оск замирает над такой парой, как замирают над старой монетой.

— Этой манере не учат, — говорит он. — Уже не учат. Косая пара с оттяжкой — счётная школа Второго Перевала. — Он поднимает глаза, и я слышу, как в нём двигается время. — Досюда ходили со Второго, Айра. До отступления. Этим платежам больше века, и клали их не промысловые. Промысел ходит девятками не из скромности: до девяти душ навь берёт скотиной или тварью, человечий тариф начинается с десятой. Перевальская партия скорее ляжет вся, чем наберёт десяток. А здесь платили по-хозяйски, с размахом больших караванов — знать, которая всегда могла позволить себе десятого: каторжане, писанные в бумагах обозными, шли этим трактом веками — и веками же оставались в нём. По одному с каждого десятка. По уставу, который написали не они.

При точках лежит и утварь — по слоям, как и смерти. У наших, верхних: скоба самострела, пряжка, ложка. Ниже — вещи, каких я не видела в деле: костяные свистки о двух дырах, плетёные из жилы силки незнакомого вяза, наконечники не под наш болт — шире, злее, под другой бой. Промысел был другим. Промысел был всегда.

Глаз-опись оживает и тут, стыдный и точный: наконечники такой ковки двор продал бы по весу серебра, за свистки о двух дырах в Вельдоне дали бы не глядя... Я гашу столбец привычным усилием. Первое правило поживы, вбитое до костей: не брать того, чего не донесёшь. Отсюда не доносят ничего.

— Хорошая снасть, — говорит Брен над широким наконечником, не трогая. — Умели.

— Умели, — соглашается Оск. — Не помогло.

— Помогло, — неожиданно возражает Брен. — Досюда ж дошли. Заплатили как люди. Легли по уставу. По мне — так помогло.

На самых старых слоях счёт Айлет меняется — не сбивается: замедляется и делается ниже, глуше, как голос в погребе. Она словно перекликается с глубиной: слой отвечает эхом, эхо отвечает счётом. Аэль слушает это лицом — глухие слушают лицом — и один раз кивает сам себе, как кивают догадке, которую пока рано говорить вслух.

Мы идём по кладбищу собственного ремесла, слой за слоем, век за веком, и я думаю о том, о чём тут, наверно, думает каждый: когда Тишь шагнёт снова, чьи зарубки будут читать над нашими точками — и разберут ли манеру.

— Разберут, — говорит Брен, будто я спрашивала вслух. — Наша манера простая: платим и идём. Такое читается.

✦ ✦ ✦

Свою зарубку Сага находит без поиска — выходит на неё, как выходят на знакомое крыльцо.

Точка у края тропы: костяк молодой — по кости видно, по несношенным зубам, — уложен по уставу, но неловко, с торопливой заботой, как укладывают в первый раз. Зарубка вдоль — глубокая, злая, с срывом в конце: рука дрожала.

Сага останавливаться не может, и она делает то, чему мы научились у черты: ходит. Малым кругом, вокруг точки, не сводя глаз, — и мы перестраиваемся и ходим с ней, всей снизкой, кругами по широкому пятну, как ходит дозор по стене в стужу — чтобы не встать.

— Я его вела, — говорит Сага на третьем круге.

Мы молчим. Круг. Ещё круг.

— Первая моя ходка ведущей. Восемь лет назад. — Голос ровный, слова считанные, каждое — как болт в ложе. — Молодой был. Быстрый. Я взяла быстрого, потому что сама быстрая. Не посмотрела, что быстрые не умеют ждать. — Круг. — Тварь взяла его на месте, где ждать надо было три вдоха. Он пошёл на два. — Круг. Голос всё тот же, ровный, и оттого страшный. — Смеялся хорошо. На всём дворе так никто не смеялся. Я потом год ждала, что услышу, — из-за угла, со двора, с тропы. Не слышала больше такого.

Она снимает с пояса болт — рабочий, гранёный, её руки оперение — и кладёт на точку, вдоль костяка, остриём туда, куда лежит его голова.

— Долг ведущего, — говорит она. — Носила восемь лет. Тяжелей не стал. Легче тоже.

И Брен — молча, на ходу, не ломая круга — снимает шапку. Как снимал у рядов. Идёт с непокрытой головой круг, другой, и надевает только когда Сага возвращается в строй.

— Теперь ты знаешь, — говорит она мне, поравнявшись. Не объясняя, что. Я знаю что: чьи долги она считала во сне на северном наречии. Не свои. Его. Восемь лет — его.

И ещё я знаю теперь, почему она взялась учить меня — тогда, в первую мою зиму, злую и бестолковую. Быстрая взяла быструю. Только на этот раз досмотрела до конца.

Я не говорю этого вслух. Есть долги, которые оплачиваются молча, и я, кажется, один из платежей.

Земле тут платят — земля и держит: я приняла это правило всей собой ещё у чужого костра, в ту первую зиму, и с тех пор не видела, чтобы оно хоть раз соврало. Даровое здесь не повторяется.

✦ ✦ ✦

А за тысячу шагов до выхода пятно выставляет нам счёт по другой статье.

Я ловлю его затылком — старой снастью, которая не врала ни разу: чужой взгляд, сзади-слева, с высокой гряды камней. Чешуя поднимается волной. Не дыбом — пятно вокруг и так навь — а тем особым гребнем вдоль хребта, который значит: смотрят не камни.

— Стой-круг, — говорю я, и снизка складывается, как учили: Айлет в середину, спины к спинам. Брен, не глядя, передаёт рогожу мэтру — из рук в руки, бережно, как передают огонь в бурю, — и разворачивает освободившиеся плечи. Аэль принимает, становится над ней в середине круга и кладёт свободную ладонь на землю: его пост.

Он выходит с гряды сам, не прячась, — и это худший знак из возможных. Взятые не прячутся, только когда охотятся давно и удачно.

Когда-то он был караульным при обозе: осталась оковка бердыша в кулаке — само топорище истлело век назад, — осталась казённая перевязь через кость, остался шаг часового, ровный, накатанный. Но этот не поднимает-перехватывает-тянет, как тот, в горловине. Этот скрадывает. Смерть его была грязной и злой, и всё злое она сохранила, а меру — нет.

— Мой заход, — говорит Сага и бьёт с пятнадцати шагов, в упор, как в яблоко.

Болт ломается.

О перевязь, о вековую кость под ней — сухой треск, обломки в стороны, — и взятый даже не сбивается с шага. Сага перезаряжает молча, но я слышу, как она дышит: она била так в живое сотни раз — и сотни раз этого хватало.

— Брен. Прими. Я дорежу.

Дальше — короткая, злая работа по ролям. Брен принимает разбег на топорище, поперёк, как принимают бревно с горы: удар отдаёт ему в ладони до кости, я вижу это по его оскалу — и он держит. Взятый ломится, скрежещет оковкой по обуху, вгрызается в древко — и открывает мне спину. Два шага. Нож под затылок, в старый шов смерти, — дорезать грязное до чистого, как учили похороны:

— Отстоял своё. Закрыто.

Он оседает разом, всей вековой службой, — и эхо выходит из него короткое, солдатское: пост. Только это. Век — пост.

Сага стоит над обломками болта. Поднимает оперённый огрызок, вертит, убирает в поясной кошель — не выбрасывает.

— Первый, — говорит она, — которого моего боя не хватило. — Пауза. — Начинаю коллекцию.

— Впиши, — говорю я Оску, и голос у меня ровнее, чем внутри. — Живое тут кончилось век назад. С этого дня прорубаемся сквозь тех, кем заплатили до нас.

Оск записывает. Айлет из-за бреновой спины досчитывает ровно, не сбившись ни на числе: «...семь». Для неё ничего не случилось. Или случилось ровно то, что она давно посчитала.

Из широкого пятна мы выходим к середине дня — швы прежних платежей выводят на серое так же надёжно, как вели внутри: столетия чужих смертей оплатили эту дорогу насквозь, до последнего стежка. За спиной пятно закрывается сумраком, ровно и без сожаления. В нави не ночуют. Даже такой — обжитой, кладбищенской, почти домашней. Особенно такой.

✦ ✦ ✦

Снос замечает тоже Сага — потому что весь день метит спрямления, а к вечеру её метки перестают лежать на прямой.

— Колонна тянет вправо, — докладывает Сага. — К закату на сто шагов с версты. — Пауза, и она добивает, потому что смотрела весь день: — Не колонна. Ты. Ты доворачиваешь, Айра. Мы — за тобой.

Я проверяю — по её меткам, по осковскому счёту, по солнцу-пятну. Правда. Мои ноги, мой шаг, моя дорога — и всё это на волос, на полволоса за шаг, доворачивает туда, куда тянет между лопатками. Я не чувствовала. В том и дело, что я не чувствовала: зов перестал тянуть — зов начал ве́сти, и разница между этими словами шириной в пропасть.

— Новая ступень, — говорит Аэль. Тихо и без утешения, потому что утешать тут нечем. — Он больше не зовёт вас, сударыня. Он вас правит. Малым усилием, ниже вашего чутья. Так правят лодку — не веслом, течением.

— Пусть только попробует править её при мне, — говорит Брен, и топорище в его руке коротко скрипит. Он знает, что грозит течению. Мы все знаем. Он всё равно говорит, потому что несказанная угроза давит своего, а сказанная — держит.

А я стою внутри собственного тела, как в чужом доме, и переслушиваю каждый свой шаг за день: этот — мой? этот? Тело, которое я собирала заново из чешуи и голода, тело, которому я верила больше, чем памяти, — доворачивало без меня. Полволоса за шаг. Сто шагов с версты.

Все смотрят на меня. Опять. Как у пятна — только теперь пятно во мне.

— Значит, так, — говорю я, и злое промысловое во мне поднимается раньше страха, за что я ему по гроб благодарна. — Раз моим ногам нельзя верить — впереди пойдёт Сага. Курс — по счёту Оска, правка — парами меток. Я иду второй, след в след, и каждый мой шаг проверен её спиной. — Пауза. — Стая правит вожака. Сегодня — так.

Сага кивает и выходит вперёд без единого слова, только на ходу перекладывает самострел так, чтобы спине было видно её локоть: держись меня. Второй раз за поход она говорит мне это — и оба раза без слов.

✦ ✦ ✦

Вторую свежую смерть находим на закате, и она уже не удивляет. Она пугает ро́вно тем, что не удивляет.

Женщина, немолодая, в травницком переднике с гнёздами для пучков; уложена той же спокойной рукой: крестом, ворот оправлен, всё чисто, всё по уставу — только устав этот не наш и не Второго Перевала. Свой. Его.

Гнёзда передника пусты. Все до одного: ни пучка, ни корешка, ни сухого листа — а по заломам ткани видно, что несла полными. У промыслового за горловиной забрали нож. У этой — травы.

— Обирает, — говорю я, и слово ложится точно, как ложится нож в ножны. — Он их не только укладывает. Он собирает с них пользу. Снасть, зелья, что там ещё понесёт промысловый... Стрижёт.

— Та же рука, — говорит Аэль над эхом. — Та же ровность. Ни злости, ни жалости.

— И та же пора, — Оск считает по инею на укладке, по слежалости, по своему. — Вчера, к ночи. Он идёт нашим ходом, Айра. Днём в день.

Сага показывает с гребня: там, дальше по его нити, в сером стоит ещё одна точка — третья, свежая, различимая даже отсюда по тому, как над ней столбиком дрожит воздух. Кого он ведёт сейчас — четвёртого? пятого? — и рассказывает ли им дорогой что-нибудь тёплое, как рассказывал этой, с её доверчиво полными гнёздами трав? Его дорога из людей идёт справа от нашей — и уже не параллельно. Оск кладёт на землю две ветки углом.

— Наша. Его. Сходятся. — Грифель упирается в вершину угла. — День. Может, полтора.

— Пастух, — говорит Брен. Слово выходит у него тяжёлым, как обух. — Ведёт по одному и стрижёт. До кости. Пастух и есть.

Все смотрят на меня — сворачиваем ли. И я смотрю на угол из двух веток, и считаю то, что тут стоит считать: свернём — потеряем день, Стынь за спиной подберёт его весь; свернём — покажем пастуху, что видели его и боимся; свернём — а он, может, того и ждёт, у него вешки стоят там, где мы выйдем.

— Дорога наша, — говорю я. — Шли и идём. Пусть он думает, сворачивать ли ему.

✦ ✦ ✦

Вечером — разработка, и я иду к ней, как идут к проруби: надо.

Правила сегодня пишет осторожность: по кромке натяжения, не через боль — боль тут не плата, боль тут запрет; такт дыхания ведёт Аэль. Он становится за моим плечом — на длину верёвки слова, ближе ему нельзя, моя работа бьёт по нему, — и отстукивает такт двумя пальцами по своему запястью, а я беру этот такт глазами, краем, как берут маяк.

Мы уговариваемся о знаках заранее, на пальцах: его два пальца по запястью — такт; мой кулак — «держу»; моя раскрытая ладонь — «рву, гаси счёт». Брен без уговора становится третьим углом — шагах в пяти, спиной к нам, лицом к сумраку: если меня поведёт, ловить будет он. Сага уводит колонну на полсотни шагов вперёд, чтобы моя работа не легла на спящих. Каждый занят своим, и всё это своё — вокруг меня, и от этого работать не легче. От этого работать — обязательнее.

Полглотка идёт. Медленно, по сухому, цепляясь, — но идёт, ложится вдоль рубца и сливается чисто. Русло отзывается в конце тонкой ноющей благодарностью, как отзывается размятая после лубка рука.

И приходит зов.

Я жду слов — «ближе», «ты уже», всего этого словаря тяги, который я выучила за тридцать четыре вечера. Слов нет.

Вместо слов приходит тепло. Простое, широкое, обнимающее — под лопатки, вдоль шва, по всей спине разом, — тепло, каким встречают с мороза, каким греют озябшего, каким хвалят без слов. Оно не тянет и не правит. Оно довольно. Мною — довольно: тем, что иду, тем, что доворачивала, тем, что сегодня, сорвав утро, всё равно встала к вечеру на работу.

Это самое страшное, что зов делал со мной за все тридцать пять дней.

Потому что от «иди сюда» можно уходить. А от «умница» — куда?

Я сливаю, закрываю русло, ставлю сама себе метку в столбце — полглотка, чисто, — и не говорю никому ничего. Про тепло — никому и никогда, этому слову нельзя наружу.

✦ ✦ ✦

Колонна выстраивается в ночь: Сага впереди, я второй, счёт ведёт отоспавшийся Оск — ровно, сотнями, с оттяжкой на пятой, и мир почти в порядке, насколько он бывает в порядке в дне пути от пастуха и в двадцати одном переходе от сердца, если верить счёту Оска.

И тут Айлет вплетает в счёт то самое число.

Второй раз — и теперь я слушаю. Оно длинное, в четыре колена, с переливом посередине; оно не укладывается ни в сотни, ни в дюжины, ни в один людской счёт, который я знаю, — и оно не число. Числа так не произносят. Так произносят то, что зовут.

— Сбилась, — говорит Оск про неё, вслушавшись. — Впервые за поход.

— Нет, — говорю я раньше, чем успеваю решить, говорить ли. — Не сбилась.

Он ждёт. Я молчу. Объяснить — значит произнести это слово вслух, а его нельзя наружу: я не знаю, что оно отпирает.

— Не сбилась, — повторяю я. — Пиши: счёт чист.

Оск смотрит на меня один длинный вдох — и пишет. «Счёт чист». Доверие в его исполнении выглядит как строка в описи, и я не знаю доверия дороже.

Айлет тем временем возвращается к ровному: «...раз. два...»

А я иду второй, след в след за Сагой, и несу между лопатками чужое тепло, а в ушах — чужое слово, и думаю: семеро по её счёту.

Она не считает нас. Она нас окликает. Всех семерых — по именам. Просто шесть имён я знаю.

А седьмое имя — в четыре колена, с переливом.

Глава 7. Лес, который падает

Лес мы видим издали, и издали он прекрасен.

Бор во всю ширину пути: сосны в три обхвата, мачтовые, медные, — и все они падают. Застыли в падении: кто на треть от стоймя, кто на половину, кто уже в ладони от земли соседней кроны, — весь лес разом лёг в одну сторону, как ложится трава под косой, и замер, не долетев. Буря, что валила его, взята вместе с ним. Я вижу её в стволах, в вывернутых пластах корней, в кронах — растрёпанных на один бок и застывших растрёпанными. Столетие назад здесь дул ветер такой силы, что клал мачтовый лес, — и Тишь взяла его на замахе.

Мы стоим на гребне четверть сотни вдохов — стоим по-походному, кругами, — и смотрим. Даже Айлет из-под рогожи считает медленнее, будто и ей передалось.

— Красиво, — говорит Брен с недоверием человека, которого красота уже не раз пыталась убить.

А во мне, раньше страха и раньше красоты, просыпается казённое: глаз сам, по дворовой привычке, снимает опись. Мачтовые, в три обхвата, тысячами; такой лес у кромки не растёт, за одну сосну казна дала бы... Я обрываю столбец на полуслове. Всю зиму я ходила за поживой, и глаз мой до сих пор ходит за ней — даже туда, откуда не выносят ничего, кроме себя.

— Сто лет падать и не упасть, — Оск качает головой. — Это ж какое терпение.

— Это не терпение, — говорю я, потому что читающая во мне уже щупает опушку. — Это очередь. Терпение — когда ждёшь конца. Очередь — когда знаешь, что он будет.

— В книгах он назван Косым бором, — Аэль щурится из-под ладони. — Полторы строки и пометка переписчика: «не верю». Я тоже не верил.

— А идти как? — спрашивает Оск то единственное, что стоит спрашивать.

Нить швов ныряет под кроны и идёт насквозь — прямая, жирная, щедрая: в падающем лесу умирали много и часто. В обход бора — день по голому окоёму, и день этот подарит Стыни за спиной ровно себя. Сквозь — четверть дня.

Я читаю опушку долго, дольше, чем читала навь, — и читаю босиком: сапоги долой, ступни в тёплую хвойную землю. Лес слышно ногами лучше, чем ушами. Нити спокойны. Смерти закрыты. Лес стоит, как стоял век.

— В обход, — говорит Сага. Первой, не дожидаясь моего слова, и это само по себе событие. — Лес, который век держит замах, — ловушка по своей природе. Я в ловушки не вожу. День на окоёме я тебе верну: пойдём ночь, я поведу по звёздному пятну.

— Ночью по окоёму нас поведёт не она, — Оск кивает за спину, где за гребнями лежит белое. — Стынь ночью быстрее. Вернёшь половину дня. Половина останется ей.

Сага смотрит на меня. Я смотрю на лес. Два счёта, оба честные: её — про то, чего мы не знаем, его — про то, что мы знаем слишком хорошо.

— Сквозь, — говорю я. — Твоя правда, Сага: ловушка. Но ловушка стоячая, а голод за спиной — ходячий. Из двух зверей я выбираю того, который спит. — И, чтобы решение было решением, а не спором: — Правило одно, и оно моё: под кронами не дышать глубоко, не касаться стволов и не сметь останавливаться даже там, где можно. Лес, который век падает, — это лес, который век помнит, что не упал. Не будем напоминать.

Сага перекладывает самострел со спины на грудь и становится в голову колонны. Несогласие она носит, как носит всё: молча, под рукой, не мешая работе.

✦ ✦ ✦

Под кронами стоит сумрак цвета старой меди, и в нём слышно то, чего нет.

Тропа под ногами удобная — слишком: ровная, ноги сами несут. От этого «сами несут» у меня по хребту идёт старый холодок: так стелет морок, я видела — люди проходили распадком, где он лежал с ладонь толщиной, и не заметили. Проверяю чтением: чисто. Просто тропа. Но шаг я всё равно делаю своим, а не тем, который предлагают.

Скрип. Лес скрипит — весь, тихо, на самом дне слуха: стволы, застывшие в падении, держат свой вес на чём-то, чему нет имени, и это что-то поскрипывает под ношей, как поскрипывает канат под возом. Век скрипит. Я иду и ловлю себя на том, что жду треска — тем местом между лопатками, которым теперь жду всего.

Аэль идёт, сняв перчатку, ладонью над землёй — не касаясь, как над эхом.

— Земля дрожит, — говорит он вполголоса. — Мелко, ровно. Так дрожит палуба, когда в трюме работают. — Пауза. — Я слышал это подошвами от самой опушки. Думал — чудится. Ладонь не чудит: где-то в лесу идёт работа.

Я пробую дрожь своим ремеслом — и чтение вязнет: нити спокойны, смерти закрыты, по швам никакой работы нет. Что бы ни работало в этом лесу, оно работает не по моей части. По его: глухой слышит землёй то, что зрячей не показывают.

— Ведите ухом, мэтр, — говорю я. — Ладонью. Чем слышите. Сегодня ваша земля, моя — только нить.

— Какая работа? — спрашивает Брен.

Ответ приходит не словом.

Сзади, там, где мы вошли, — выдох. Не треск, не грохот: один слитный, мягкий, чудовищный выдох, будто земля приняла на грудь что-то, что несли очень долго и наконец донесли. Под подошвами коротко вздрагивает. С крон по всему лесу сыплется медная труха.

Сага уже на возвышении корневого выворотня — глядит назад поверх стволов. Спускается на ход, и лицо у неё такое, что я знаю доклад раньше слов.

— Опушка легла, — говорит она. — Весь первый ряд. Разом. Как по счёту.

Мы все смотрим назад, поверх стволов, туда, где триста вдохов назад входили. Там теперь просвет: медное над лежачим. Дорога, которой мы пришли, закрылась за нами второй раз за поход — только Стынь стирала след тихо, а этот хлопнул дверью.

— Хоть кто-то тут ходит до конца, — говорит Брен. Это должно было выйти шуткой. Выходит эпитафией.

Лес, который век падал, — начал долетать.

✦ ✦ ✦

— По счёту, — повторяет Оск, и я слышу, как в нём просыпается его зверь. — Сага. Сколько вдохов от нашего входа до выдоха?

Она прикидывает по своим меткам:

— Триста. Может, триста двадцать.

— Считаю, — говорит Оск, и грифель встаёт над чистым листом. — Всем идти. Я скажу, когда следующий.

Мы идём — быстрее, чем шли, но не бегом: бег в лесу, где нельзя касаться стволов, — это смерть с разбега. Брен на ходу перевязывает Айлет себе на грудь — лицом к себе, наглухо, двумя ремнями: руки ему сейчас нужны свободными, а ей нужен его стук сердца вместо укачки. Оск вешает клетки на грудь тем же ладом. Снизка перестраивается под бег, не переходя на бег, — промысел умеет и это. Оск считает молча, губами, и на двухсотом моём вдохе поднимает руку: скоро. На двухсот девяностом — сжимает кулак.

Выдох.

Второй ряд ложится за нашими спинами — ближе, громче: слитный мягкий удар, дрожь под подошвами, медный дождь с крон, и сквозь дрожь я слышу, как что-то в глубине леса — то, что скрипело, — на вдох замолкает и скрипит снова, уже иначе. Ниже. Ближе к пределу.

— Триста вдохов ряд, — говорит Оск. — Лес падает от опушки вглубь, рядами, нам вслед. — Он не поднимает глаз от счёта, и голос у него ровный, счётный, и только костяшки на грифеле белые. — Ветер тела догнал, Айра. Стынь дышит нам в спину, и от её дыхания вековой замах пошёл долетать. Мы идём внутри падающего леса, и падает он — за нами. Пока — за нами.

— Сколько рядов до выхода? — спрашиваю я.

— По нити — двадцать. По моему счёту у нас двадцать рядов и шесть тысяч вдохов. — Пауза, короткая, счётная. — Ряды догоняют по три сотни. Если ничего не встанет поперёк — выйдем на четыре ряда раньше, чем ляжет наш.

Если ничего не встанет поперёк. Я оборачиваюсь на снизку: Брен перехватывает Айлет, Сага затягивает ремень, Аэль прячет ладонь в перчатку. Никто не говорит «а если встанет». Мы все умеем считать, и все посчитали: у леса в запасе двадцать выдохов, у нас — ни одного лишнего.

— Есть и хорошее, — Оск закрывает тетрадь. — Ряды ложатся ровно, без обгона. Этот лес честный: падает по очереди. Я ходил по местам, где очередь не соблюдают, — там хуже.

— Где это ты ходил? — не выдерживает Брен.

— По двору в получку, — говорит Оск, и снизка фыркает на ходу, вся, разом, — маленький смех, украденный у большого страха, и оттого вдвое слаще.

— Услышали счёт, — говорю я. — Идём в нём. Брен, твой шаг — мера: по тебе держим. И помните правило: лес трогать нельзя. Он только и ждёт, за что подержаться.

✦ ✦ ✦

Мы идём сквозь падение, и лес показывает нам, как он умеет ждать.

Стволы висят над тропой во всех углах веры и неверия: под одними проходишь, пригнувшись, под другими — бочком, втянув всё, что втягивается. Кроны сцепились в вышине пальцами, и в их медных горстях стоит вода столетней бури — целые вислые пруды в хвое, замершие на замахе вместе с ветром. Один раз тропа ныряет под ствол, лежащий в ладони от земли, — и мы ползём по одному, на локтях, не дыша, под тремя обхватами дерева, которое падало сюда сто лет и не долетело ровно на меня.

Выдохи догоняют. Третий ряд. Четвёртый. Дрожь под подошвами с каждым разом на волос дольше, медный дождь гуще; на шестом ряду где-то слева, в глубине, не выдерживает и рушится что-то своё, внеочередное, — и весь лес после этого скрипит на новый лад, будто пересчитывает себя.

Айлет считает сквозь всё это ровно, сухо, — и я замечаю, что снизка невольно держит её такт ногами: шесть человек идут по падающему лесу на счёте спящей, и это уже никому из нас не кажется странным. Это кажется единственно правильным.

На восьмом ряду нас настигает вода.

Один из вислых прудов в кронах — тех, столетних, стоявших на замахе, — от дрожи срывается: не дождём — разом, всей чашей, ведра в три, и стоялая вода бури обрушивается на тропу в пяти шагах позади мэтра. Запах бьёт раньше брызг: столетняя, тёмная, хвойно-железная. Аэль, не слышавший ни звука, чует спиной сырость — и прибавляет, не оборачиваясь. Правильно делает. Оборачиваться тут не на что: просто лес начал ронять всё, что держал.

— Окно, — Сага возвращается из передового рыска. — Впереди завал: два ряда легли крестом ещё при буре, нить идёт под них. Лаз один. — Она смотрит на меня, и я впервые за день вижу в её глазах то, что у другой было бы страхом, а у Саги — точный расчёт нехорошего. — Лаз под дубом, Айра. И дуб живой.

— Живой?

— Дрожит. — Сага показывает ладонью: мелко-мелко. — Как тетива на излёте. И лаз под самым комлем: пройти можно только под его весом.

— А крест? Поверху?

— Поверху — сцеп. Тронь одно — поедет всё. — Она смотрит мне в глаза. — Лаз, Айра. Другого не намела.

✦ ✦ ✦

Дуб я слышу раньше, чем вижу, — тем самым дном слуха, где скрипел лес.

Он один тут не сосна: тёмный, кряжистый, в четыре обхвата, — из тех дубов, что стоят по межам живой земли, помня всех. Буря взяла его на половине падения: он висит над лазом косо, тяжко, всей своей столетней тушей, — и он дрожит. Мелко, безостановочно, всем стволом: то, что держало его век, доживает последние сотни вдохов, и по стволу это видно, как видно по канату, где он перетёрся.

Лаз под ним — три сажени тёмного хода между корневым выворотнем и землёй. По одному, согнувшись, — восемь-десять вдохов на каждого. Нас шестеро и клетки.

— Обхода нет, — говорит Сага. — Смотрела. Крест лежит на полверсты в обе стороны.

— Сколько ему стоять? — спрашиваю я Оска.

Оск слушает дрожь через подошвы, через ладонь на земле, сверяет с чем-то своим.

— Не знаю. Впервые за день говорю «не знаю»: тут нечего считать. Может, тысячу вдохов простоит. Может, десять.

И тогда Брен снимает с плеч Айлет и передаёт её Саге.

Он делает это молча, буднично, как передают ношу перед бродом. И от этой будничности у меня холодеет хребет раньше, чем он говорит хоть слово. Он снимает короб Ивы. Топор. Стёганку — остаётся в исподнем на всю свою медвежью ширину, и в медном сумраке видно, как ходят под кожей плечи, которыми он год двигал ворота двора.

— Брен.

— Восемь-десять вдохов на брата, — говорит он, приседая под дуб, примериваясь спиной и плечом к чёрной коре. — Пятеро вас и клетки. Сорок пять вдохов, если без запинки. Дуб столько не обещает. — Он находит упор, ставит ноги, кладёт плечо. — А я обещаю.

— Брен...

— Я — подпорка, — говорит он. И улыбается — широко, знакомо, всей рыжей бородой, и по этой улыбке, как по треснувшей миске, видно всё. — Подпорки не боятся, Айра. Им должностью не положено.

Он врёт. Все слышат, что он врёт. И все делают единственное, что можно сделать с такой ложью, — принимают её как приказ.

— Порядок! — Голос у меня садится в командный, промысловый, потому что если сейчас не командовать, я сделаю что-нибудь непоправимое — например, полезу держать дуб вместе с ним. — Сага с Айлет — первой. Оск с клетками. Мэтр. Я замыкаю. Брен... — я смотрю ему в глаза и говорю ему то единственное, что подпорке можно дать с собой: — Я считаю тебе вслух. С первого до последнего. Ты выходишь на моём счёте — низом, кувырком, как учили. Понял меня?

— Понял, старшая.

И он принимает вес.

✦ ✦ ✦

Я не знаю, как рассказать то, что вижу. Дуб доживал — и Брен подставляет плечо под его смерть, и смерть, помедлив, ложится ему на плечо. Спина выгибается. Ноги уходят в палую хвою по щиколотку. Из горла — один короткий звук, который он давит на половине. И дрожь ствола — та, вековая, предсмертная, — стихает: дубу дали ещё чьих-то сил, и он согласен ими пожить.

— Пошла! — хриплю я, и Сага ныряет в лаз с Айлет на руках.

Я считаю. Вслух, громко, на весь медный сумрак, наплевав на все правила тишины: «Раз! Два! Три!..» — и это первый раз за поход, когда мой счёт ведёт не дорогу и не работу, а человека. — и из-под рогожи, с рук Саги, уже из-под дуба, тонко и упрямо идёт второй счёт, её, — Айлет считает ему тоже, и на её «пять» ложится нажим, которого я не слышала у неё никогда: держись, пятый. Держись.

Оск. Клетки. Мэтр — он задерживается у входа в лаз на полвдоха, кладёт ладонь на землю у брёновых ног, будто что-то у неё просит или ей обещает, — и ныряет.

Я остаюсь с Бреном одна на три вдоха — на те три вдоха, пока мэтр в лазе, — и это самые длинные три вдоха этого похода. Я вижу, как под кожей его плеча ходит дрожь дуба, перелитая в человека; как темнеет от пота испод; как губы держат мой счёт. Всё во мне — от Айлин до последней чешуйки — требует встать рядом и подставить второе плечо. И всё, что я знаю о подпорках, отвечает: второе плечо собьёт упор первому. Помогать тут — значит убить.

Самое трудное дело этого похода — не держать дуб. Самое трудное — не держать.

— Сорок один! Сорок два! — Я иду в лаз последней, спиной вперёд, глядя на него: гора в исподнем под горой дерева, борода в медной трухе, глаза закрыты, губы шевелятся — он считает со мной. — Сорок пять! Я вышла! Брен — пошёл!

Он открывает глаза.

И выходит — не кувырком: одним длинным броском всего тела, низом, через палую хвою, как уходит из-под удара зверь его весов. А за его спиной дуб, лишённый чужих сил, доживает последние вдохи один: стон, треск, слитный мягкий выдох — и лаза, где только что прошли шестеро, больше нет.

Медный дождь оседает долго. Брен лежит там, куда долетел, лицом в хвое, и плечи его ходят.

— Живой? — спрашиваю я, уже зная ответ по плечам.

— Не мешай, — гудит он в землю. — Я боюсь. Задним числом можно, я узнавал.

✦ ✦ ✦

Из леса мы выходим за два ряда до нашего — Оск обещал четыре ряда запаса, дуб съел два, — и падение догоняет нас уже на голом окоёме: далёкий слитный выдох, дрожь, медное облако над кронами. Косой бор ложится ряд за рядом, весь, до последнего ствола, — столетний замах долетает у нас на глазах, и когда оседает последняя труха, там, где был лес, лежит лес. Просто лежит. Как всегда должен был.

— Дошёл, — говорит Брен тихо. Так я говорила охотнику на точке.

А я подхожу к Саге, которая стоит лицом к лежачему лесу, и говорю то, что старшая обязана сказать вслух, при всех:

— Твой обход стоил бы нам дня. Мой сквозной стоил рук Брена. — Она не поворачивается, но слушает всей спиной. — Впиши обе цены, Оск. Рядом. Пусть лежат.

— Вписал, — говорит Оск.

— В другой раз, может, выберу твоего зверя, — говорю я Саге.

— В другой раз, может, буду не права я, — говорит Сага. И добавляет, помолчав: — Хорошо, что решаешь ты. Я бы нас до сих пор по окоёму водила. Целых. Медленных. Мёрзлых.

Это самое длинное, что она сказала за поход, и это её способ перевязать то, что могло загноиться.

Вечером я объявляю то, чего не объявляла ни разу за поход:

— Привал. Настоящий. Точка широкая, держит, Стынь отстала на переход. Стоим, пока не прогорит костёр. Костёр в яме. Ужинаем как люди.

И тогда Брен показывает, что такое ужин из ничего.

Из ничего — это буквально: горсть крупы у Оска, вторая у меня, сухарная крошка со дна мешков, лоскут сала размером с ухо, три сморщенные луковицы и наглость. Брен колдует над котелком в яме, как колдуют над казённой печатью: крупу — прожарить на сале до орехового духа, луковицы — в угли целиком, сухарную пыль — в загустку. Всё это шёпотом, с прибаутками, с «а вот тут мы его обманем» — и вскоре над ямой стоит запах, от которого у всей снизки сводит скулы, а Тишь вокруг кажется чуть меньше Тишью.

— Заведение «Дуб и я», — объявляет он, разливая по плошкам. — Всё как я обещал ещё в Стыни: тесно, темно, зато горячее и хозяин — душа. Кто скажет, что это не пир, тот в жизни не ел ничего из ничего.

Это пир. Мы едим медленно, по-людски, сидя — сидя! — кругом у ямы, и разговор идёт мелкий, тёплый, ни о чём: про коптильню, про то, что у Оска крупа была правильная, а у меня так себе, про ольховый дым. Аэль ест, как на приёме, спина прямая, — и вдруг говорит, что за четыреста лет это его третий ужин из общего котла — у костров он сиживал и на тракте, но там ему клали как гостю, из вежества, и это не считается, и все делают вид, что не слышали, потому что услышать это как следует — значит заплакать, а плакать на пиру не по уставу. Оск подкладывает ему луковицу из углей. Молча. Третий ужин из общего котла делается чуть более общим.

Айлет спит у огня, и отсветы ходят по её лицу, и она считает во сне тихо-тихо, как мурлычут.

А потом Сага молча лезет в свой вьюк и выкладывает перед Бреном на рогожу два предмета.

Первый — тряпица, свёрнутая куколкой, а в ней — горошинки. Те самые, лекаркины, от боли, — которые он, не глядя, ронял ей во вьюк перед выходом колонны, когда ключица её была свежей, — и которые она, оказывается, не съела. Ни одной. Боль она терпела сама.

— Берегла, — говорит Сага. — Случай не выпадал. — Она подвигает тряпицу к его плошке. — Выпал.

Брен смотрит на горошинки. На неё. Обратно. И делает то, что умеет только он: делит горсть на шестерых, до единой, себе — последнюю, и эту последнюю торжественно кладёт в рот с зажмуром, как причащаются.

— Дом, — сообщает он с набитым ртом. — Как есть дом. Кто не верит — вот, у меня во рту доказательство.

Второй предмет Сага ставит молча.

Пузырёк. Тёмного стекла, без ярлыка, заткнутый навощённой тряпицей, — тот, что Ива вложила ей в ладонь у ворот, о котором обе молчали весь поход. Он встаёт на рогожу перед Бреном со стуком, тихим и бесповоротным, как ставят точку.

Брен смотрит на пузырёк долго. Он не спрашивает, что внутри. Сага не говорит. Между ними проходит какой-то разговор, весь из молчания, начатый, может, ещё у ворот двора, — и в конце его Брен берёт пузырёк, взвешивает в ладони и убирает за пазуху, к сердцу, туда же, куда прятал крыс.

— На хуже, — говорит он. — Сейчас — не хуже. Сейчас вон — пир.

✦ ✦ ✦

А ночью, на первой страже, я вижу то, что он прятал весь вечер.

Брен сидит у прогоревшей ямы и разминает правую руку левой. Медленно, палец за пальцем, морщась в бороду. Пальцы слушаются плохо: я вижу, как он велит им сжаться — и они сжимаются до половины, как чужие, как через толщу воды. Плечо, что держало дуб, он бережёт при каждом движении, и даже ложку за ужином — теперь я понимаю — он держал в кулаке по-детски, всей горстью, потому что по-взрослому она не держалась.

Он ловит мой взгляд. Не прячется — поздно.

— Отойдёт, — говорит он тихо. — Отлежится и отойдёт. Дерево своё взяло, я своё оставил. Честный торг.

— Покажешь Саге.

— Покажу. Утром. — Он усмехается в бороду. — Дай человеку одну ночь побыть подпоркой, а не подопечным.

Я даю. Сижу рядом до конца его стражи, молча, плечом к его небережёному плечу, и смотрю в серую тьму, где догорает и оседает бывший лес.

А когда Брен уходит спать, из темноты бесшумно приходит Сага, садится на его место — и молча перекладывает его топор со своей стороны. Поближе к своей руке.

Она видела всё. Она всегда видит всё.

И до утра топор Брена лежит между нами, под её ладонью, — на случай, которого мы обе не называем.

А я сижу, смотрю в серое и складываю счёт этого дня, как складывает его, наверно, где-то в своей тетради Оск: лес прошли — плюс; два ряда форы — плюс; ужин из ничего, горошинки, пузырёк за пазухой — всё плюс, всё людское, всё наше. Руки Брена — минус, и минус этот пойдёт с нами дальше, потому что дерево взяло своё не на день.

Пастухова нить — справа, в полудне. Сердце — впереди, в двадцати. Стынь — сзади, в переходе.

Мы посередине. Мы всегда теперь посередине.

Глава 8. Иней в кость

Вечер после леса выдаётся такой тихий, что я дважды проверяю тишину чтением — не подвох ли.

Не подвох. Просто вечер: серый, ровный, с ужином из вчерашних остатков, которые после бренова пира кажутся продолжением пира. Стынь в переходе за спиной, пастухова нить в полудне справа, впереди — двадцать переходов серой дороги, и снизка позволяет себе то, чего не позволяла от самой черты: полвдоха довольства.

Брен успевает даже начать байку — из мирных, про то, как его дед мерился с медведем... чем мерился, мы не узнаём.

Первой неладное слышит Айлет.

Её счёт учащается — не сбивается, не меняется: учащается, как учащается дыхание у спящего, которому снится бег. «Раз-два-три» — быстрее. Ещё быстрее. Я не сразу понимаю, что слышу, а когда понимаю — уже стою над рогожей, и Брен уже разворачивается всей тушей к тылу, и Сага уже беззвучно уходит на гребень.

— Холодает, — говорит Оск. Он послюнил палец, поднял — и теперь смотрит на него, как на предателя. — С заката. Ветра нет, а холод идёт. Так не бывает: холод без ветра не ходит.

— Здешний — ходит, — говорю я, и между лопатками у меня уже тянет знакомым, стылым, — не зовом: памятью о Стыни. — И запомните, что я записала кровью в первую свою зиму: холод делает медленным и глупым, а медленных и глупых здесь едят. Греемся ходом. — Ему ветер без надобности. У него ноги свои.

Сага возвращается с гребня бегом. Молча. И это молчание громче любого крика: она показывает ладонью назад и вниз, в низину, которой мы пришли, — и разводит руки во всю ширь.

Мы поднимаемся на гребень все, потому что такое надо видеть глазами.

По низине, по нашему вчерашнему следу, в темноте идёт Стынь.

✦ ✦ ✦

Оно светится.

Не как огонь и не как луна — как снег в безлунье: само из себя, мертвенно, ровно. Язык белого шириной в полверсты ползёт по дну низины, затекая в каждую ложбину, оглаживая каждый бугор, — и трава, которой он касается, вспыхивает инеем, стебель за стеблем, так быстро, что кажется: по низине бежит седая рябь. Он не спешит. Он идёт, как идёт прилив, — со скоростью, у которой нет рывка, но нет и устали.

Ни звука при этом. Вот что страшнее свечения: полверсты идущего льда — беззвучно. Ни хруста, ни шороха: звук она съедает первым, мы это выучили, — и оттого зрелище стоит в глазах, как немой сон, которому не проснуться.

— Рука, — говорю я. — Стынь выбросила руку. Как у кромки, тогда, за пятном с ладонь. Только эта — по нашу душу.

— До нашей точки ей... — Оск считает вслух, быстро: — Тысяча двести шагов. По её ходу — восемьсот вдохов. Может, девятьсот.

— А идёт она — куда? — Брен щурится в темноту. — По низине? Или по следу?

Мы смотрим. Язык доходит до места, где вчера тропа свернула с низины на взгорок, — до нашего поворота, — и на глазах у всей снизки перестаёт течь по дну. Загибает. На взгорок. По следу.

— По следу, — говорит Сага.

— Подъём, — говорю я, и голос сам находит тот командный лад, от которого тело слушается раньше головы. — Всё на плечи, костёр залить, точку не благодарить — некогда. Идём ночь. Она хочет поймать нас живыми, и берёт она стоящих — значит, мы не стоим. Порядок прежний, счёт ведёт Оск, Айлет держим в серёдке. Пошли.

Сборы — это отдельная наука ночного двора, и стая сдаёт её с первого раза. Брен принимает Айлет прямо с рогожей, не будя её счёта. Оск гасит костёр по-промысловому — не водой, дёрном, чтобы пар не встал вехой. Сага уже размечает гребневой ход двумя взмахами. Аэль затягивает верёвку слова сам, первым: научился собираться в темноте на слух, которого нет.

Снизка снимается с точки за полсотни вдохов — быстрее, чем снималась когда-либо, — и последнее, что я вижу с гребня, оглянувшись: язык белого дотекает до нашей ночёвки, до тёплой ещё ямы костра, и яма выдыхает вверх короткий столб пара, как выдыхает прорубь. Было наше место. Стало её.

✦ ✦ ✦

Ночной марш от Стыни — это ремесло, которого нет в уставе кромки: устав велит от беды стоять тихо или отходить к частоколу, а частокола у нас больше нет, ход к нему перекрыла Стынь. Кроим на ходу — из промыслового шага, из дозорных смен, из всего старого, что соглашается работать в новой упряжи.

Первое, что выясняется: от прилива нельзя бежать. Побежишь — выдохнешься за тысячу шагов, а он не выдохнется никогда; он берёт не скоростью — ровностью. Значит, идти: широким промысловым шагом, тем, которым ходят сутки, — и выигрывать у него по сотне шагов с версты, по капле, по волосу.

Второе выясняется на первой же версте: у прилива есть слабые места. Взгорки. На подъём язык затекает нехотя, теряя ход, — низинный зверь, — и Сага с ходу перекладывает нашу дорогу по гребням: длиннее на треть, зато всё время выше его удобной дороги. Мы идём поверху, он тянется низом, и между нами — склон, который ему скучен.

Третье: он читается. Я иду замыкающей, лицом к нему в полоборота, и делаю то, чему за все ходки не было ни повода, ни смелости: читаю мороз. Не нитями — кожей, клеймом, всем, что во мне помнит Стынь: язык дышит, как дышало пятно, и на вдохе он быстрее, на выдохе ленивее, и если снизка прибавляет на его выдохе — мы крадём у него лишние шаги.

— На выдохе — шире шаг! — командую я, поймав такт. — На вдохе — ровно! Оск, вяжи мой счёт к своему!

И Оск вяжет: теперь колонна идёт на двойном счёте — его сотни поверх моего «вдо-о-ох... выдох», — и это дико, и это работает: разрыв, съёжившийся было до восьмисот шагов, снова растёт.

Так мы и идём сквозь ночь: три счёта в одном строю — и перекличка имён четвёртой нитью, тише всех и нужнее всех: Айра — шаг, Сага — шаг, Брен — шаг. Оск считает дорогу. Аэль считает еле шевеля губами. Я считаю дыхание зверя за спиной. Айлет считает нас. И где-то между этими тремя счётами помещаемся мы все — живые, тёплые, упрямые, со своим паром изо ртов, который стынет и оседает на воротниках белой каймой: рука Стыни метит нас издали, не дотягиваясь. Пусть метит. Меченый — ещё не взятый.

Четвёртое выясняется к середине ночи, и оно хуже всего.

Аэль начинает отставать.

✦ ✦ ✦

Он не падает, как в Стыни, — он идёт. Но я слышу его шаг: правая нога ставится всё бережней, всё короче, с тем особенным сбоем, каким ходят по гвоздю. Верёвка от бренова пояса к его запястью натягивается чаще. Провис умирает.

На привале-без-привала — глоток воды на ходу — я подхожу к нему сама, и он не ждёт вопроса. Он вообще никогда не ждёт вопроса, если ответ будет стоить снизке времени.

— Правая стопа, — говорит он ровно, тем голосом, каким докладывают о чужой ране. — Иней взял её ещё в Стыни, через срезанное голенище. Я полагал — обморожение по кромке, пройдёт ходом. Я ошибся. — Пауза в два шага. — Он не прошёл. Он врос. Я чувствую его в кости, сударыня: маленький, с ноготь, холодный. Днём он спит. Сейчас, — он коротко кивает назад, на зарево Стыни за гребнями, — его позвали родичи. И он тянется навстречу.

Я смотрю на его сапог — короткий, срезанный у черты, отданный за проход. Семь дней он шёл в нём молча. Семь дней «иней с ноготь» жил у него в кости, спал днём, ныл ночами — а он вёл нас через город, гасил колокол, падал и вставал в Стыни, и ни разу, ни словом.

— Почему молчал?

— Потому что до этой ночи он был моей ношей. — Аэль смотрит вперёд, и профиль у него спокойный, и только желвак ходит. — А лгать снизке, когда ноша стала общей, — воровать у неё время. Ворую ровно столько, сколько заняло это признание. Дальше — считайте меня в открытую: восемь шагов я иду полным, два — берегу. Стройте ход от этого.

— Разуть бы да глянуть, — говорю я.

— На ходу — нельзя, а стоять — тем более. — Он прав, и он знает, что прав, и всё равно добавляет, смягчая мне отказ: — На рассвете, сударыня. Если мы оба доживём до рассвета, нога — доживёт подавно: она из нас троих самая хладнокровная.

— Построим, — говорю я про его «восемь и два». И, не удержавшись: — Четыреста лет учились так докладывать?

— Нет, сударыня. — Тень усмешки. — Этому я выучился за последние семь дней. У вас тут хорошая школа.

✦ ✦ ✦

Дальше снизка перестраивается на ходу, и я смотрю, как моя стая делает то, что умеет лучше всего на свете: делит чужую беду на всех, никого не спрашивая.

Оск молча снимает обе клетки и передаёт Саге — та вешает их к своему вьюку, не сбив шага. Освободившись, Оск становится справа от Аэля: жилистое плечо под локоть, на те самые «два из десяти», когда стопу надо беречь. Брен, не оборачиваясь, через плечо: «Короб. Ивин. Синяя крышка, третья склянка, она про мороз говорила». И Сага на ходу выуживает из короба склянку — мазь, тёмная, дегтярно-хвойная, злая даже на запах, — и суёт мне.

Мажу — на ходу, на его «двух шагах из десяти»: он опирается на Оска, я на полусогнутых, спиной вперёд, стягиваю его сапог — короткий, срезанный, промёрзший изнутри седым. Стопа белая, костяная, с тёмным точечным пятном холода над сводом. Мазь Ивы жжётся мне в ладони, а ему, судя по вдоху, много хуже — и он молчит, и считает вслух свои восемь шагов, которые сейчас идут без него.

— Рука у неё дотянулась и сюда, — говорю я, затягивая обмотку поверх — бренову рукавицу, лучшее, что есть, — и в кои веки не знаю, про Иву я или про Стынь.

— Пусть считают, что у них ничья, — говорит Аэль сквозь зубы. — Я подожду победителя.

Брен издаёт короткий гул одобрения: мэтр пошутил. Сам. На гвозде в кости. Снизка прибавляет шагу как-то сама собой, будто шутка весит шагов двадцать форы.

— Держи. — Брен, не глядя, суёт назад флягу — свою, широкую, с брусничным настоем со дна. — За почин. Первая шутка — она как первая рыба.

— Комом, — соглашается Аэль, отпивая на ходу.

— Во. Дальше пойдёт легче.

А потом Айлет перестаёт частить.

Её счёт — наш живой отвес всей этой ночи — замедляется, выравнивается, ложится в обычный сухой лад. Я оборачиваюсь: зарево за гребнями стоит на месте. Потом отстаёт на гребень. Потом — на два.

— Выдохлась рука, — говорит Оск, сверив свои сотни. — Или дотянулась докуда велено. Разрыв — три тысячи шагов и растёт.

✦ ✦ ✦

На подходе к взгорку Сага вдруг встаёт и показывает подбородком, не рукой.

На сером валуне, по грудь ей, — зарубка. Свежая: срез ещё светится. Короткая, вдоль, с оттяжкой — её манера, рука в руку, как та, на вешке у выхода из пятна. Только эта не перечёркнута. Эта просто стоит и ждёт, когда мы пройдём мимо и увидим.

— Вчерашняя, — говорит Сага, тронув срез ногтем. — До руки Стыни. Он знал, где мы пойдём, раньше нас.

Никто ничего не добавляет. Оск молча вносит валун в опись — в ту графу, что завёл у пятна: «кто смотрит на нас». Строк в графе становится две.

Рассвет мы встречаем на высоком сухом взгорке, и я разрешаю то, что этой ночью казалось несбыточным: стоять и, возможно, даже сидеть.

Точка широкая, старая, добрая; свет серый, ровный; белого не видно даже с гребня — только далеко на закатной стороне, над низинами, стоит седая дымка, как пар над стылой рекой. Снизка сидит кругом, дышит, пьёт по глотку, и у всех на лицах одно и то же выражение людей, которые ночь смотрели на прилив, а он взял и не догнал.

Счёт этой ночи оглашает Оск, потому что кто-то должен, а он не умеет иначе:

— Прошли за ночь полтора перехода. Стынь съела нашу точку и полперехода форы: было — переход, стало — полперехода. — Пауза. — Мэтрова нога: ход снизки просел на десятую долю. Итого: она к нам ближе, мы — медленнее. — Он закрывает тетрадь без злости, просто закрывает. — Вода по расчёту. Еда по расчёту. Жить можно. Бежать — уже труднее.

— Значит, будем жить, — говорит Брен. — Оно и приятнее.

Аэль сидит на вьюке — сидит, первый раз за ночь дав ноге её законное, — и разминает стопу через рукавицу-обмотку, слушая её пальцами, как слушал колокол. Ловит мой взгляд.

— Днём он спит, — напоминает он. — Я успею отработать ночную десятину. И, сударыня... — пауза, и голос на волос теплее казённого: — Плечо вашего счетовода — лучшее, на что опиралась моя наука за четыреста лет. Передайте ему. Сам я такое вслух не выговорю, у меня порода сухая.

— Слышал, — говорит Оск, не поднимая головы от тетради.

— Тем лучше, — говорит Аэль. — Считайте, что я этого не говорил.

Я делаю круг по точке — по-старшински, головы и ноги: Брен разминает правую кисть о топорище, уже почти по-взрослому; Оск дописывает ночь в тетрадь, и почерк у него ровный, отоспавшийся; Сага перетягивает ремни клеток так, чтобы зверьё ехало мягче. Трое живых в клетках спят — крыса клубком, перепёлки нахохлившись, — их ночь тоже была длинной.

И у нас получается почти утро. Почти привал. Почти покой — той походной пробы, где «почти» и есть высшая: чай из брусничного листа по кругу, Брен вполголоса прикидывает, что если рука Стыни ходит по следу, то можно водить её кругами, «как телка на верёвке», и Оск уже втягивается в спор о длине верёвки...

— ...да не в длине верёвки дело, — Оск уже с грифелем, — а в том, что телок твой жрёт вёрсты и не устаёт. Верёвка нужна не верёвка, а...

— Загон, — гудит Брен. — Знаю. Всю жизнь мечтал: загон для Стыни. Жердей только где взять...

— Лес вон лежит, — говорит Сага без улыбки, и от этого выходит смешнее, чем со всеми улыбками мира, и Брен гудит, и даже Оск издаёт носом свой короткий звук, который у него вместо смеха.

Хорошее утро. Настоящее. Из тех, за которые потом расплачиваются.

Сага поднимает кулак.

✦ ✦ ✦

Она стоит на гребне, на фоне серого неба, неподвижная, как вешка, — и смотрит назад, туда, откуда мы пришли. Долго. Дольше, чем смотрят на пустое.

Потом поворачивается к нам, и я вижу её лицо, и лицо у неё рабочее — то, с каким она снимала тварь с сорока шагов.

Два пальца. Вверх.

— Белое? — одними губами спрашивает Брен, уже зная, что нет: по белому не показывают пальцами.

Сага качает головой. И показывает снова, медленно, чтобы дошло до каждого: два пальца — потом ладонью по окоёму — потом два пальца в землю, на наш след.

Двое. Идут. По следу.

— Люди, — говорит она вслух, спустившись, и слово падает в утреннюю тишину тяжелее, чем вся Стынь этой ночи. — Двое. Налегке, ходко. По нашему следу, след в след. — Пауза, короткая, как затвор. — И идут они быстрее нас.

— По какому следу, — говорит Оск. Не спрашивает — проверяет счёт. — Ночной Стынь слизала дочиста. За нами до самого взгорка — голый лёд.

— По утреннему, — отвечает Сага. — От взгорка след свежий, наш, и они на нём — след в след. — Она смотрит на меня, и в глазах у неё то, чего я не люблю больше всего на свете: уважение к чужой работе. — А вот ночь, Айра, они шли без следа. По голому льду, за вымороженной полосой, — и вышли утром ровно на наш след, будто он был им не нужен. Будто они знали, где мы пойдём.

Как валун с зарубкой знал. Как вешка на выходе знала.

Нас не выслеживают. Нас провожают — по разметке, которую резали до нас.

Я смотрю на снизку: Брен уже перехватил топор, Оск уже закрыл тетрадь, Аэль уже поднялся с вьюка, не дав себе долечить ногу. Айлет считает ровно, сухо, вечно: «...пять. шесть. семь...»

Семеро, считает она. А по нашему следу идут ещё двое, и до вечера они нас догонят.

Снизка собирается без команды — команда уже в лицах: Брен уходит с Айлет и клетками за гребень, в мёртвую складку, которую Сага показала одним движением подбородка; Оск с ним — считать и беречь; Аэль перетягивает обмотку на стопе туже, готовя ноге рабочий день раньше срока. Сага выкладывает на камень перед собой три болта — не в колчан: под руку.

— Ну что, — говорю я, и злое промысловое во мне ухмыляется навстречу новому счёту. — Кажется, у нас гости к завтраку.

— Накрывать? — спрашивает Сага. Пальцы уже на ложе.

— Погоди. — Я смотрю на наш след, ровный, честный, читаемый, как строка. — Сначала глянем, с чем пришли. Стол у нас, гости к нам: по всем дворам первое слово — хозяйское.

И мы занимаем свои места — каждый своё, давно расписанное, — и я впервые за эту ночь ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Стынь отстала. Люди — догнали. С людьми я умею.

Глава 9. Дуэль

Гости к завтраку не приходят.

Мы ждём их по всем правилам гостеприимства. Сага с тремя болтами под рукой на гребне; я у тропы на виду — хозяйка, к которой идут; Брен с Айлет и клетками в мёртвой складке за камнем. Оск при них со своим ножом, которым он за восемь лет резал только хлеб и перья. Аэль — у меня за плечом, на верёвке слова. Стол накрыт. Солнце-пятно ползёт к полудню.

Двое появляются на дальнем гребне, за версту, — две тёмные чёрточки на сером, — и встают.

Стоят они долго. Тысячу вдохов, по счёту Оска из складки. Не приближаются, не машут, не прячутся — стоят и смотрят, и я спиной чувствую, как их взгляды ходят по нашей стоянке: по мне, по гребню, где лежит Сага, по камню, за которым складка. Читают. Так читает стоянку промысловый — только промысловый читает, где сесть, а эти читают, где мы ляжем.

Потом разворачиваются и уходят. Вбок, на восход, ровным ходким шагом людей, у которых всё по расписанию.

— Стрелить бы, — говорит с гребня Сага. Без просьбы: вслух примеряет. — Достану одного. Второго — как ляжет.

— И посеять двоих, — говорю я. — Здесь, на нашей нити, в полудне от пастуха, который жнёт всё, что легло. Нет. Тут не стреляют первыми, Сага. Тут первыми считают.

— Знаю. — Она провожает чёрточки прищуром до самого гребня. — Просто хотела услышать вслух.

— Не гости, — говорит Сага, спустившись. Лицо у неё рабочее. — Счётчики. Пришли посчитать нас и посчитали.

И тут из-под рогожи Айлет меняет счёт.

Она вела свои «семь» всё утро — ровно, сухо, вечно. А сейчас, глядя, как две чёрточки тают за гребнем, она договаривает:

— ...семь. Восемь. Девять.

Пауза. Долгая, в четыре моих вдоха.

— Девять, — повторяет Айлет с нажимом, которого я слышала у неё лишь раз — под дубом. И начинает сначала: — Раз...

Мы переглядываемся, и никому не надо объяснять счёт: шесть нас, седьмой — её тёмный, и двое пришлых. Девять. Она сосчитала их в нашу снизку — и остановилась на числе, дальше которого навь берёт не скотиной.

— Совпадение, — говорит Брен из складки. Без веры. Второй раз за поход он говорит это слово, и второй раз оно никого не греет.

✦ ✦ ✦

Лёжку счётчиков Сага находит к полудню — там, где двое стояли свою тысячу вдохов.

Мы подходим втроём: она, я и Оск, — остальные держат ход, потому что стоять всей снизкой мы не станем даже ради такого. Лёжка чистая, злая, мастерская: примятость на двоих, локтевые упоры, ни кострища, ни крошки, ни нитки. Люди, которые не оставляют ничего, — кроме того, что решили оставить.

— Наёмные, — говорит Сага, водя ладонью над примятостью, не касаясь. — Ход лёгкий, справа казённого кроя, но без казённых меток. Ловчие. — Пауза. — Хорошие. Лучше всех, кого я водила за нос дома, на севере.

— Чьи? — спрашиваю я, уже зная цену вопросу.

— След не подписан. — Сага выпрямляется. — Подпись будет позже. Такие всегда подписываются — когда решат, что пора.

Оск тем временем делает своё: считает. Он обходит лёжку по кругу, по-писарски, снимая опись взглядом, и на втором круге останавливается.

— Поклажа, — говорит он. — Вот тут лежали мешки: три вмятины. Вот сошки под самострелы: две пары. Вот съестное делили — три доли, кожура от трёх луковиц. — Он поднимает глаза. — Их трое, Айра. Ходят двое. Третья доля уходит куда-то ещё.

— Третьего следа нет, — говорит Сага. Твёрдо. — Я бы взяла.

— Есть, — говорит Аэль.

Он подошёл по верёвке, пока мы читали землю глазами, и теперь стоит на колене, ладонью над почвой — как над эхом, как над инеем, как над всем, что не для глаз.

— Двое ходят громко, — говорит он. — Для меня громко: земля их держит и помнит. А третий... — он ведёт ладонью шире, медленнее, — третий ходит так, что земля не успевает запомнить. Один. В стороне. Лёгкий, ровный, редкий шаг. — Он поднимает голову, и глаза у него зимние. — Я слышал этот шаг раньше, сударыня. Ночью, у леса. Я решил тогда, что это дрожь стволов.

Третий ходит один. Тише этих двоих. И был у леса — там, где мы считали, что нас догоняет одна Стынь.

— Пастух, — говорю я, и слово ложится в полуденную серость, как болт в ложе.

— Тогда счёт такой, — Оск загибает пальцы, по-лавочному, будто отпускает товар: — Двое ловчих — глаза. Ходят громко, потому что им можно: их работа — чтоб мы на них смотрели. Третий — руки. Ходит тихо, потому что его работа — чтоб мы его не ждали. — Палец замирает на третьем. — Мы четвёртые сутки смотрим назад, на Стынь. А смотреть, выходит, надо было по сторонам.

— Теперь смотрим всюду, — говорю я. — Ходим уже, спим чутче, Айлет из серёдки не выпускаем ни на шаг. И, Оск... лёжку — третьей строкой в твою графу «Кто смотрит на нас». Счёт растёт.

✦ ✦ ✦

Дальше начинается работа, для которой в промысловом языке есть слово «водить», и Сага показывает нам всем, что это слово значит у неё дома, на севере.

Она разбивает наш ход на три лжи и одну правду. Правда — мы идём своей нитью, к сердцу, ходом Аэлевых «восьми и двух». Ложь первая — обманный лагерь: на широкой точке она за сотню вдохов строит ночёвку, которой не будет: примятости по числу тел, кострище с золой из мешочка, который она, оказывается, носит с самого двора («зола — тоже снасть»), даже щепа для утренней растопки.

Ложь вторая — раздвоенный след: мы уходим с точки двумя рукавами, и один рукав — Сага в её и моих сапогах поочерёдно, тяжелящая шаг под бренов, — ведёт в гнилую балку, где ходу нет. Ложь третья — тишина: с этого полудня снизка глохнет. Все знаки — руками, счёт Оска — в четверть голоса. И только Айлет считает как считала, потому что её не заглушить, да и...

— Пусть считает, — говорит Сага. — Живой счёт в колонне — это правда. Правду подделать нельзя, её можно только окружить ложью. Пусть слышат правду и не знают, которая из четырёх.

Работает она при этом молча и страшно быстро, и один раз я ловлю на её лице то, чего не видела никогда: удовольствие. Холодное, узкое, мастеровое — как у Оска над сошедшимся столбцом. Север выдал ей эту игру вместо колыбельных, и я впервые вижу, как она играет дома.

К вечеру приходит ответ на первую ложь: двойка выходит к обманному лагерю — Сага видит их с дальнего гребня в узкую трубку ладоней, — стоит над ним недолго... и не входит. Обходит краем, не потревожив ни примятости, ни золы, и один из двоих на прощание поправляет что-то на краю лагеря — движение короткое, хозяйское.

Сага возвращается туда затемно, одна. Приносит то, что он поправил.

Веточка. Простая ореховая веточка, воткнутая в её фальшивое кострище, — расщеплённая сверху, и в расщеп вложен серый пух.

— Что это? — спрашивает Брен.

— Ответ, — говорит Сага. Голос у неё ровный, и по этой ровности я впервые за всё наше время слышу, как она злится по-настоящему. — На нашем языке. Ловчие так метят пустую нору: «спасибо, посмеялись». — Она вертит веточку в пальцах. — Они не купились, они расписались. Игра принята.

✦ ✦ ✦

Ночью игра приходит к нам домой.

Далеко на закате, за грядами, кричит ночная тварь — тонко, зло, по-морочьи, — и крик этот мне почти роднее здешней тишины: хоть что-то в этой земле не сменило голоса.

Ночёвка настоящая — глухая складка, выбранная Сагой из десятка, проверенная трижды — моё старое правило, которое всегда платило за себя, — сухая, закрытая, с одним входом и двумя выходами; стража двойная, Сага первую половину, я вторую. Ночь проходит тихо — ни шага, ни тени, Аэль спит, положив ладонь на землю, и ладонь его молчит.

А на рассвете, в двадцати шагах от входа в складку, на нашей утренней тропе, стоит зарубка.

Её зарубка. Сагина: короткая, вдоль, с её оттяжкой, — та манера, которой она метила обратную нить в пятне и спрямления у языка, та, которой восемь лет назад была резана метка над молодым охотником. Скопирована чисто, рука в руку.

И перерезана крестом. Одним косым ударом, наотмашь, поперёк.

Сага стоит над ней долго.

Я знаю, что она видит. Не крест — руку. Свою руку, повторённую чужой: наклон, глубину, оттяжку, тот самый срыв в конце, который был у неё восемь лет назад над молодым и которого давно нет. Он скопировал не сегодняшнюю Сагу. Он скопировал ту. Значит, читал её метки глубоко — до самых старых, до балки, до точки с болтом.

Я стою рядом и смотрю не на зарубку — на землю вокруг: ни следа. Двадцать шагов от нашего входа, от стражи, от Аэлевой ладони на земле — и ни следа, как у вешки тогда, на выходе из пятна.

— Это не ловчие, — говорит Сага наконец. Тихо. — Ловчие так не ходят. Это третий. — Она поднимает на меня глаза, и в них нет страха — в них счёт, холодный, длинный: — Он был в двадцати шагах от Айлет, Айра. От твоей стражи. От всех нас. И всё, что он взял, — это моя манера. Пока — только манера.

Из складки, где просыпается снизка, доносится голос Брена — он ещё не видел зарубки, он просто чует по нашим спинам:

— Что там?

— Письмо, — говорю я. — Нам пишут, что знают, кто ведёт.

Брен выходит, смотрит на крест. Молчит долго — так долго, что я успеваю испугаться его молчания больше, чем креста. Потом говорит — тихо, ровно, и от этой ровности у меня стынет хребет:

— Когда-нибудь этот грамотей подойдёт на длину топорища. И я ему отвечу. Между глаз.

✦ ✦ ✦

Ответ Саги я разрешаю ей не сразу.

Она приходит ко мне на дневном ходу — сама, второй раз за поход, — и говорит своё, считанное:

— Пойду одна. К их дневной лёжке — я знаю, где она будет: они ходят по воде, а вода тут одна. Оставлю ответ. Вернусь к ночи.

— Нет, — говорю я.

Сага молчит. Ждёт. Она знает, что «нет» у меня бывает двух пород, и ждёт, которой.

— Одна — нет, — договариваю я. — Их двое и третий. Ты лучшая, но ты одна, а игра парная. — Я киваю на гребень, где серым силуэтом ходит наш замыкающий дозор. — Возьмёшь меня. Я хожу тише всех после тебя, я читаю то, чего не видишь ты, и если третий решит расписаться на нас — пусть распишется на двоих. Двоих он пока не брал.

Сага смотрит на меня. Потом на снизку: Брен, Оск, Аэль, рогожа со счётом. Считает то же, что считала я: можно ли оставить их на полдня без нас обеих.

— Брен — старшой до ночи, — говорит она. Это её «да».

— Старшой, значит, — Брен принимает это со всей серьёзностью, на какую способен, то есть с бесконечной. — Наказы будут?

— Два, — говорю я. — Айлет — из рук не выпускать. Мэтру — ногу не геройствовать.

— А мне? — интересуется Оск.

— А ты и так наказанный, — гудит Брен. — Ты со мной остаёшься.

Мы уходим вдвоём, и первое, что я замечаю за гребнем, — тишина. Не Стынь: просто нет счёта. Восемь суток он шёл за моим плечом, и я не знала, насколько на него опираюсь, пока не отошла на полдня.

Полдня я хожу так, как не ходила никогда: в тени Саги, след в след, дыхание в дыхание. Лёжку двойки она находит там, где сказала, — у воды, в ольховом кусту, — пустую: дневная, ещё тёплая, они снялись на обход. Сага не входит в неё. Она встаёт на границе, там, где входил бы ловчий, и кладёт на порог лёжки свой ответ.

Болт. Один из трёх, что лежали на камне. Остриём — внутрь лёжки, оперением — к нам. На нашем языке, говорит она, это читается без словаря: «Вижу, где вы спите. Достаю, куда вижу. Пока — кладу, не пускаю».

А под болт она подкладывает ореховую веточку. Их же. Расщепом вниз.

— «Посмеялись — хватит», — переводит она мне на обратном ходу. — Теперь по-взрослому.

✦ ✦ ✦

По-взрослому — это сутки измора, и эти сутки я запомню по звукам, которых не было.

Двойка больше не показывается. Ни на гребнях, ни у воды, ни в трубке сагиных ладоней — нигде; но они здесь: раз в несколько тысяч вдохов ладонь Аэля, приложенная к земле на ходу, ловит их шаг — то справа, то сзади, то, один раз, впереди, — и по этим засечкам Оск строит на листе их ход вокруг нашего. Рисунок выходит красивый и подлый: улитка. Они ходят вокруг нас кругами, каждый круг на полверсты уже, и не делают ничего. Совсем ничего. Они ждут, когда мы начнём ошибаться от одного их присутствия: сбивать ход, менять нить, дёргаться на тени, жечь силы стражей.

Ночь измора — отдельная наука. Стража теперь тройная: глаза, ладонь и счёт — Сага или я на гребне, Аэль с рукой на земле даже сквозь сон, Айлет в серёдке, и её ровное «семь» мы слушаем теперь как сторожевую нить: сменит счёт — значит, чужой вошёл в её короткую версту. Она наш колоколец, и она об этом не знает. Или знает лучше всех.

— Измор, — говорит Сага. — Так берут лося. Не когтем — терпением.

— Лося, — соглашается Брен. — Не стаю. Пусть походят, поучатся.

И мы делаем то, что можем противопоставить улитке: ничего. Идём своей нитью, своим ходом, «восемь и два», едим по расписанию, спим по сменам, и Айлет считает нас ровно — семь, только семь, ни разу не девять, будто и она решила не давать им места в нашем счёте.

К исходу первых суток измора я начинаю видеть его цену на каждом. Брен молчит больше обычного и держит топор не за поясом — в руке: рука с топором у него теперь думает вместо головы, и я не мешаю. Оск считает вслух ровно, но между сотнями появились паузы — он вслушивается. Аэль перестал беречь ногу напоказ: бережёт молча, и от этого хромота видней. Мы целы, сыты, невредимы — и мы стачиваемся, как стачивается лезвие о ремень: не от ударов. От трения.

На середине этих суток нас пробует голодное — не их, здешнее: тварь, что была рысью, падает с останца на замыкающего, на Аэля, беззвучно, как падает снег.

И снизка отвечает ей, как отвечает молот гвоздю. Сага, не вставая с колена, бьёт влёт — в прыжке, в бок; Брен доворачивает падающую отмахом, в камень; я дорезаю до чистого раньше, чем она доскребает лапами. Тридцать вдохов от взгляда до эха — Оск считал.

— Красиво, — говорит он, пряча грифель. И тише, только мне: — Двойка смотрела. С восходного гребня, оба.

— Знаю, — говорю я. — Пусть смотрят. Мы не для них старались — но за показ денег не берём.

Пусть считают и это: снизка, которая кладёт взятую за тридцать вдохов и не ломает хода. Может, в их письме станет одной строкой больше — и строка эта будет не про то, как нас брать, а про то, почём.

Сага не спит вторые сутки. Это не обсуждается и не разрешается — это просто происходит: она первая и последняя пара глаз этой игры, и я вижу, как к исходу суток её шаг делается экономным до скупости, а взгляд — широким и пустым, как у птицы. На мои «спи» у неё один ответ: «После них».

После них наступает на рассвете.

Ладонь Аэля ловит их шаг в последний раз — далеко, на восходной стороне, — и больше не ловит. К полудню Сага, сделав круг шире нашего, приносит подпись под всей этой игрой: их след, обе пары ног, ровный, ходкий, неспешный, — уходящий на полночь и восход.

Не к тракту. Не к городу. Не назад.

Туда, куда идём мы.

✦ ✦ ✦

— Они нас не догоняли, — говорит Оск, разложив на колене свой лист с улиткой, засечками и последним следом. Голос у него счётный, ровный, и тем страшнее итог: — Догоняют — сзади. А они посчитали нас, посмотрели, как мы водим, взяли манеру Саги — и ушли вперёд, по нашей нити, к сердцу. — Он сворачивает лист. — Нас не гонят, Айра. Нас принимают. Где-то впереди накрывают стол — под наш рост, под наш ход, под нашу манеру. И придём мы туда сами, своими ногами, по расписанию, которое они теперь знают лучше нас.

Тишина стоит долгая.

— Могли взять нас трижды, — говорю я, потому что кто-то должен сказать и это. — Ночью у складки. У воды. На изморе, когда Сага легла бы, а она бы легла. Не взяли. Им велено смотреть, не трогать. — Я обвожу взглядом снизку. — Кому-то мы нужны дошедшими. Целыми. До места.

— Утешила, — говорит Брен. Ровно тем голосом, каким говорил это у пятна. Потом перехватывает Айлет повыше и добавляет — спокойно, по-хозяйски: — Ну, значит, придём. Невежливо заставлять стол ждать.

А Сага — Сага спит. Стоя, на ходу, в связке между мной и Бреном, по правилам, которые Стынь дописала в наш устав: голова чуть опущена, шаг ровный, дыхание в такт. Она уснула на середине моего доклада, как гаснет лучина — до конца фитиля, и ни вдохом раньше.

Я иду рядом и держу её счёт, как она держала мой.

— ...семь, — считает Айлет из-под рогожи. Довольно. Ровно. Только семь.

Девятых она отпустила. Пока — отпустила. И я иду сквозь серый полдень, веду спящую, слушаю счёт — и думаю о том, что где-то впереди, между нами и сердцем, стоит некто с манерой Саги в кармане, с шагом тише земли и с ножом, которым укладывают по уставу.

Стол накрыт, сказал Оск.

Осталось выяснить, кого на него подадут.

Глава 10. Приступ

Вечер девятых суток мы получаем в подарок, и подарок этот — тишина без подвоха.

Точка широкая, старая, добрая — из тех, где промысел вставал поколениями; двойка ушла вперёд, пастухова нить молчит справа, Стынь отстала за гребни. Я разрешаю костёр в яме и полную стоянку до полуночи, и снизка расправляется, как расправляется затёкшая спина: Брен колдует над варевом, Оск переписывает набело замусоленный лист с улиткой, Аэль сидит у огня, вытянув больную ногу, — впервые за сутки дав ей отдых не украдкой.

Сага спит.

По-настоящему: не в связке, не стоя — лёжа, на рогоже у огня, лицом в сгиб локтя, мёртво и глубоко, как спят после третьих суток. Мы ходим вокруг неё на носках и говорим вполголоса, и Брен накрывает её своей стёганкой с такой осторожностью, с какой большие руки умеют только самое важное.

— Три дня душа в теле на ниточке держалась, — гудит он шёпотом. — Пусть привяжется обратно.

Айлет считает из-под рогожи тихо, медленно, сыто: «...раз... два...» — с теми тёплыми паузами, какие бывают у неё на добрых точках. Семь она сегодня не называла ни разу с полудня. Хороший вечер. Редкой пробы.

Брен разливает варево — на этот раз из честных припасов, без колдовства, зато с колдовской щепотью чего-то из Ивиного короба, «для духу», — и за едой идёт разговор той редкой породы, когда говорят не для дела. Оск рассказывает, как в первый свой год перепутал в описи бочку с вдовой — «обе Мальвы, обе по третьему разряду», — и даже Сага сквозь сон издаёт носом что-то одобрительное. Аэль слушает, склонив голову, с тем вниманием, с каким слушал бы учёный спор, и один раз сам подаёт реплику — про то, что в его первой описи четыреста лет назад значилось «море, одна штука», — и Брен гудит так, что с ближней сосны сыплется иней.

После ужина Аэль делает то, что делал каждый вечер от Перевала, только сегодня — при всех.

Он достаёт из-под вьюка ларь. Узкий, дорожный, с гнёздами внутри, — тот самый, что я видела в его доме в последнюю ночь, когда он снимал склянки с полок рядами, не глядя на ярлыки. Гнёзд в нём девять. Восемь пустых. Он вынимает из девятого последнюю — маленькую, на палец, с той мутью на дне, которую промысел четыре века собирал по капле с тварей у жилы, разливал по склянкам и возил в Вельдон, не зная, кому и зачем, — и подносит к рогоже.

Айлет считает: «...два... три...» — и на «три» замолкает. Не сбивается — замолкает: как замолкают, когда пересчитывают полку.

— Одна, — говорит она. Обычным голосом. — Была девятая. Стало — одна.

Она вносит это в опись так, как вносила в городе, в комнате без окон: ровно, без выражения, тем голосом, каким считают свечи. Своё угасание — строкой, как всё. Аэль ждёт, пока она кончит. Потом даёт. Каплей, на губы, — как дают тем, кто больше не глотает, — и убирает пустую в гнездо. Девять пустых.

— Всё, — говорит он. Не мне — ларю. — Дальше — я.

Никто не спрашивает, что это значит. Оск смотрит на ларь так, как смотрел бы на ведомость, где кончился столбец: с уважением к тому, что сошлось. Брен перекладывает рогожу повыше. Я слушаю, как из-под неё возвращается счёт — «...четыре... пять...» — и слышу, что он стал на волос тише, чем был до ужина. Или мне так слышится.

Мне бы насторожиться от одного этого.

✦ ✦ ✦

Разработку я ставлю на после ужина, по всем правилам осторожного ремесла: сыта, согрета, точка держит, Аэль в такте.

Мы отходим на край точки — на длину его верёвки от костра, дальше нельзя обоим; он садится на вьюк, я остаюсь на ногах, привычно, по-походному: русло за эти дни выучило шаг, но сегодня можно и стоя — точка позволяет.

— Нога? — спрашиваю я, кивая на вытянутую.

— Спит, — говорит он. — Днём он всегда спит, я докладывал. Ночь покажет. — И, упреждая: — Работайте спокойно, сударыня. Сегодня я вам такт, а не забота.

Два пальца по запястью: такт. Мой кулак: держу.

Русло идёт хорошо. Лучше, чем все эти дни.

Полглотка ложится. Я веду его по кругу — забор, слив, — и на третьем круге пробую то, чего не пробовала со срыва: добрать. По волосу, по четверти волоса, слушая рубец, как слушают тонкий лёд: держит? Держит. Ещё волос. Русло принимает — нехотя, со скрипом старой двери, но принимает, и я осторожно радуюсь: садится. Заживает. Через седмицу буду брать полный глоток, как до...

Крик я слышу не ушами.

Он приходит по клейму — раньше звука, раньше света: между лопатками рвёт коротким, чужим, отчаянным, как рвёт лёд под ногой, — и только потом, через полвдоха, до меня долетает звук от костра. Не крик даже. Хуже. Счёт Айлет — сорвавшийся с числа на ноту, с ноты на то самое слово в четыре колена, — и слово это она не роняет теперь, как горячее.

Она кричит его.

✦ ✦ ✦

У костра всё происходит одновременно, и я вижу это, уже летя туда.

Рогожа отброшена. Айлет выгнута дугой — затылок и пятки, тело натянуто, как тетива на излёте, — и воздух над ней густеет: не свет, не пламя — сгущение, дрожь, какая стоит над раскалённым камнем, только холодная. Иней вспыхивает по кругу от неё — по рогоже, по траве, по стёганке Брена — седой волной, и волна эта дышит в такт её крику.

Ток. Ядро качнуло — и её старое, ссохшееся, запертое русло не держит: ток рвётся из неё наружу и ищет, куда.

Сгущение над ней встаёт столбом — в рост, выше роста, — и внутри столба воздух ходит винтом, медленно, тяжко, перемалывая сам себя. Костёр приседает. Пламя в яме ложится набок, как под ветром, которого нет, и тени всех нас разом меняют сторону.

И я вижу — чтением, клеймом, всем, что во мне читает, — куда он тянется.

К Аэлю.

Он ближе всех — он вскочил первым, он уже в двух шагах от сестры, — и его русло, широкое, старое, глубокое, как колодец в четыреста лет, стоит перед током самой торной дорогой. Ток выгибается к нему дугой сгущённого воздуха, медленно, как выгибается струя, выбирающая жёлоб, — и Аэль видит это. Понимает это. И не отступает ни на волос: наоборот — делает шаг навстречу, к ней, подставляясь, потому что это его сестра, и если току нужно тело, то пусть...

— НЕТ!

Моё русло открыто. Вот что решает всё — не храбрость, не расчёт: полглотка ещё стоит в русле, слив не завершён, и клеймо между лопатками — прямая дорога туда, откуда качнуло. У тока есть дорога короче колодца.

Я.

Я врубаюсь между ними — плечом, спиной, клеймом вперёд, как встают под падающее, — и раскрываю русло настежь. Всё, что осторожное ремесло сорок дней училось держать узко, я распахиваю одним движением, навстречу, на себя:

— Сюда. Ко мне. Я — короче.

И ток соглашается.

✦ ✦ ✦

Это как принять реку в колодец.

Первый удар приходит в клеймо — и клеймо держит: жёлоб, выжженный для этого самого, впервые делает то, для чего его жгли. Ток входит звездой, всеми четырьмя лучами разом: длинным — вниз по хребту, коротким — в затылок, поперечными — в плечи, и русло моё, рваное, узкое, зарубцованное, принимает в себя то, что шло в его колодец.

Мир белеет с краёв. Рубец горит — не болью: работой, страшной, на разрыв, как горит плечо под непосильным коромыслом. Я стою. Я сливаю — сразу, с колёс, не держа ни капли: забор — слив, забор — слив, по кругу, в землю, в точку, в закрытые смерти под нами, которые принимают, потому что закрытым уже всё равно.

Где-то на пятом круге я перестаю быть женщиной у костра. Остаётся жёлоб. Хороший, честный, рабочий жёлоб между большой водой и землёй, и всё, что от меня требуется, — быть жёлобом чуть дольше, чем возможно. Я успеваю подумать — коротко, между забором и сливом, — что вот так, наверно, чувствует себя Брен под дубом. И что теперь я знаю, почему подпорки не боятся: им нечем. Всё, чем боятся, занято.

Дальше мою работу делает стая, и я вижу её кусками, между белым.

Брен — телом: он падает на Айлет всей своей горой, не давя — накрывая. Руки и грудь домиком, «медведь-одеяло», как накрывают от осколков, — и её дуга бьётся в его раму, и рама держит. Оск — счётом: он встаёт над ними на колени, к самому её уху, и начинает считать — громко, вслух, своим ладом, сотнями с оттяжкой: перила, вбитые в её падение, — и я слышу, как её крик спотыкается об эти перила. Сага — уже на ногах, из мёртвого сна в полный бой за один вдох: самострел к плечу, спиной к нам, лицом в темноту — потому что мы сейчас горим, как маяк, на всю серую округу, и кто-то должен смотреть в ночь.

А Аэль командует.

Мне. Жестами, в свете костра, стоя прямо напротив: он один здесь знает это ремесло изнутри, и руки его — быстрые, точные, беззвучные — ведут меня, как вели такт: ладонь плашмя, ниже — «слив ровнее, не рви». Два пальца к глазам, к моим — «смотри на меня, не в темноту». Кулак, медленно разжимаемый, — «отпускай по волосу». Я цепляюсь за его руки взглядом, как цеплялась за перила счёта в первом сне, и делаю, делаю, делаю.

Ток мелеет. Толчками, неохотно, как отступает вода: удар — тише, удар — тише. Дуга Айлет опадает под Бреном. Крик садится в счёт, счёт — в шёпот, шёпот — в дыхание.

И всё заканчивается так же разом, как началось: сгущение над точкой лопается беззвучно, иней перестаёт дышать, и в мире остаются костёр, ночь и шесть человек, стоящих вокруг седьмой в позах, в которых их застало.

Тишина. Только Оск, не в силах остановиться, досчитывает шёпотом до круглого: «...девяносто девять. Сто». И замолкает.

✦ ✦ ✦

Айлет спит.

Не как спала — иначе: глубже, тише, без счёта. Совсем без счёта — и эта беззвучность из-под рогожи страшнее любого крика, пока Аэль, склонившись, не подносит ладонь к её губам и не кивает: дышит. Ровно. Просто спит — так, как спят после того, как тело сделало непосильное.

— Иней сошёл, — тихо докладывает Сага из темноты чуть позже, всё ещё не оборачиваясь: её вахта не кончена, её вахта теперь не кончится до утра. — Круг чистый. В ночи пусто. Пока пусто.

Он остаётся над ней на коленях. Долго. Потом делает то, чего я не видела за все дни: снимает перчатку — правую, гудящую, колокольную — и кладёт голую ладонь сестре на лоб. Держит. Губы его шевелятся — беззвучно, на его языке, на том, которым читали над морем в его сне, — и я отворачиваюсь, потому что есть вещи, на которые не смотрят даже свои.

Брен поднимается с земли осторожно, по частям, как поднимается телега. Оглядывает свои руки, стёганку, седую от инея, отряхивается — и вдруг говорит, ни к кому, с глубоким чувством:

— Вот тебе и тихий вечер.

И это почему-то именно то, что нужно: снизка выдыхает — коротко, вразнобой, по-живому. Смеха нет. Но место для него снова есть.

А потом из-под рогожи, слабо-слабо, как первая капель, возвращается счёт:

— ...раз... — Долгая пауза, в три моих вдоха. — ...два...

Никто не двигается. Все слушают, как она собирает свои числа заново — по одному, на ощупь, как собирают рассыпанное в темноте, — и когда она доходит до «пяти» и не спотыкается, Брен беззвучно бьёт кулаком в ладонь, как бьют на удачном торге. Числа при ней. Все её числа при ней.

✦ ✦ ✦

Меня цена догоняет, когда отпускает работа, — как всегда, в рассрочку и сразу.

Ноги идут мягко, не мои. Из носа — кровь, вторая за четыре дня, гуще. Плечо — правое, куда лёг поперечный луч, — не поднимается выше пояса, и от лопатки к лопатке, вдоль рубца, лежит полоса жара, широкая, пульсирующая: русло. Оно не порвано — оно растянуто: как растягивают тесную обувь колодкой, разом, на два пальца, без спроса.

Аэль осматривает меня, как осматривал бы чужую работу: без жалости, по делу, надев перчатку обратно. Ладонь над рубцом — не касаясь. Долго.

— Держит, — говорит наконец. — Шов цел. Русло... — он подбирает слово, и я впервые вижу, чтобы он подбирал слово. — Русло стало шире, сударыня. Не по-хорошему шире: его растянуло чужим током, как рукав — чужой рукой. Оно сядет обратно за два-три дня, если беречь. Если не беречь...

— Громче, — говорю я. Не спрашиваю. — Шире русло — громче зов. Я теперь слышна ему, как костёр в ночи.

— Как маяк, — говорит Аэль. — Два-три дня, пока не сядет. Берегите себя эти дни особенно, сударыня: вечерние работы — на четверть глотка, не более. И...

Маяк. Я стою и слушаю себя — новую, с просторным руслом, — и слышу то, о чём не скажу вслух даже ему: тепло. Оно уже здесь. Не дожидаясь вечера, не дожидаясь работы — ровное, широкое, довольное тепло вдоль всего растянутого русла: сердце нашло меня по новой ширине сразу, как находят по свету в окне. Оно не зовёт. Оно греет. Оно устраивается в новом, просторном — как в своём.

Два-три дня, пока не сядет. Два-три дня я — окно, в котором не гасится свет.

Он замолкает. Я жду. Снизка ждёт — все слышат, все стоят вокруг.

— Сколько я таких выдержу? — спрашиваю я, потому что вопрос всё равно в воздухе, а воздух у нас общий.

— Вы — не знаю. — Он говорит ровно, цифрами, как Оск, и за эту ровность я ему благодарна. — Русло у вас рваное, оно не считается. Считаюсь я. — Он смотрит на рогожу, где под стёганкой Брена спит его сестра. — Склянок нет. То, что держало её, кончилось сегодня за ужином. Дальше держать её буду я — тем, что у меня есть: своим. Это не лечение, сударыня. Это заём. Я даю ей своё время, а своего у меня столько, сколько есть. — Пауза, в которую он считает. — До сердца — три. Может, четыре, если между ними будут дни покоя. У сердца... у сердца будет не такой. У сердца будет один. И считать его будет не во что.

— Это тебе в счёт? — спрашивает Брен. Он спрашивает так, как спрашивал бы про дрова. — Или ей?

— Мне, — говорит Аэль. — Ей — в жизнь. Мне — в счёт. Это разное.

✦ ✦ ✦

Тишина после этих слов стоит долгая, и кострище потрескивает в ней по-домашнему, издевательски мирно.

Оск сидит над тетрадью. Он не пишет — я вижу: грифель стоит над чистой строкой и не опускается, и для Оска это то же, что для другого — крик. Потом он поднимает голову, смотрит на меня — на моё плечо, от которого в холодном воздухе идёт тонкий пар, как от ямы костра под языком Стыни, — и говорит то, что считал всё это время. Ровно. По-счетоводски. Вслух:

— До сердца дойдём. Теперь — знаю: дойдём. — Пауза длиной в один его вдох. — Обратно мой счёт не берёт.

Никто не переспрашивает. Все умеют считать: три его до сердца — и один у сердца, который не во что считать; русло, что садится два дня, и дорога, что не даёт двух дней; двойка, накрывающая стол впереди, и Стынь, подъедающая дни сзади. Счёт честный. Счёт не сходится.

Сага принимает это, не оборачиваясь из своей темноты, — только плечи её делаются на волос ровнее: услышала, внесла, несёт. Аэль над спящей сестрой поднимает голову и смотрит на Оска долгим взглядом без обиды — взглядом человека, который сам считал то же и получил то же. А я смотрю на Оска и вижу, чего стоила ему эта честность: он бы отдал правую руку, чтобы счёт сошёлся. Но рук у него две, а честность одна.

Аэль тем временем делает то, что делают все лекари мира, когда сказать больше нечего: работу. Разводит в кружке остаток Ивиной мази с горячей водой, растирает мне плечо — через рубаху, не касаясь кожи, — и мазь жжётся, и от этого делается легче не плечу, а голове: пока тебя лечат, ты ещё считаешься целым. Сага, не оборачиваясь, подаёт через плечо свою флягу. Оск отмечает в тетради: «плечо, правое, до пояса».

— Значит, так, — говорит Брен. Он подбирает с земли свою седую от инея стёганку, встряхивает, накидывает на плечи — и на Сагу, стоящую рядом, краем, привычно, как накрывают своих. — Обратный путь, выходит, пойдёт бесплатным. Задаром. Такое упускать грех.

— Брен, — говорит Оск.

— Что — Брен? Я считать не мастак, я носить мастак. — Он смотрит на меня поверх костра, и в рыжей бороде нет ни тени улыбки, одна работа. — Ты дотуда донеси что надо, Айра. А оттуда — понесём мы. Всей снизкой. Счёт счётом, а ноша ношей: не всё, что не считается, не носится.

Я стою у костра — с растянутым руслом, с плечом, которое не поднимается, с зовом, для которого я теперь маяк, — и смотрю на свою стаю. Оск с его честным несходящимся счётом. Брен с его «понесём». Сага, уже снова глядящая в ночь. Аэль над спящей сестрой. Рогожа, под которой впервые за месяц тихо.

— Записывай, Оск, — говорю я, и голос у меня выходит со скрипом — старым, тех времён, когда я говорила тварьим голосом «здравствуйте». — Обе строки. «Обратно счёт не берёт» — раз. «Понесём» — два. — Я подкидываю в яму последнее полено, и искры уходят вверх, в серую ночь, высоко. — Утром идём дальше. До сердца — девятнадцать переходов. Если у Тиши не сменится походка.

Глава 11. Жила

Жилу мы слышим раньше, чем видим, — и каждый своим.

Аэль ловит её ладонью через землю за полверсты: останавливается, приседает, держит руку на мху долго, как держат на груди больного. Оск слышит счётом: его сотни начинают спотыкаться об ровный чужой такт, как спотыкается разговор об стук капели. Сага — зверьём: птицы здесь летят вдоль одной незримой черты, не пересекая её, будто черта мазана клеем. Айлет просто поворачивает голову — раньше всех, точнее всех.

А я слышу нитями, и от того, что я слышу, у меня сохнет рот.

Ток. Широкий, ровный, глубокий — не ручей силы, о котором писали книги, а река в паводок, запертая под землю. Он идёт от сердца к кромке, как кровь от печени к пальцам, и мы выходим на него, как выходят к тракту из леса: вот дорога, по которой возят всё.

— Отсюда — вдоль, — говорю я. — Вверх. Против течения.

Никто не переспрашивает, куда «вверх», хотя подъёма глазу нет: земля ровная. Вверх — это против тока. Туда, откуда течёт.

Правило дороги я ставлю сразу, пока азарт не поставил своё:

— По бровке. На самое русло не ступать: не знаю, что оно делает с идущим, и узнавать буду не на нас. Сага — метки через сотню. Оск — такт: жила дышит, я хочу знать её вдох. Мэтр — ладонь, сверяемся через переход. Айлет считает нас. Я читаю.

— А я? — спрашивает Брен.

— А ты несёшь всё, что несёшь, и выглядишь так, чтобы нас боялись.

— Справлюсь, — говорит он важно. — Полжизни готовился.

Смех выходит короткий, но настоящий, и с ним идти легче. Утреннее число Оск объявил на углях: девятнадцать. Впервые за поход слово «переходов» он добавил не сразу, а помолчав, — дрейф кончился ходить в наших головах бесплатно.

✦ ✦ ✦

Дорога вдоль жилы — лучшая и худшая из всех дорог этой земли разом.

Лучшая — потому что ровная: ток за века выгладил над собой землю, как выглаживает ладонь перила. Трава на бровке растёт гуще и зеленее, чем положено серому краю, и клонится вся в одну сторону — вниз по течению, будто её год за годом гладят по шерсти. Худшая — потому что от этой ровности нельзя отвести глаз. Тепло тока идёт через подошвы даже в сапогах, мягкое, обещающее, — и я через сотню шагов ловлю себя на том, что забираю к руслу. Не решением. Ногами.

— Бровка, — говорит Сага сзади. Не мне — всем. Но мне.

Забираю обратно. Дальше иду, как ходят по гребню стены: работа, а не прогулка.

Через два перехода жила начинает худеть.

Я чувствую это раньше, чем понимаю: тепло под подошвами то же, а вот нити над руслом стоят реже. Ток мелеет — не так, как мелеет ручей к осени, а как худеет рука на долгой голодовке: тем же движением, но без мяса.

— Стой, — говорю я. — Оск. Твой такт.

— Вдох длиннее выдоха, — отвечает он сразу: считал. — С утра было ровно. Сейчас — на четверть. Жила берёт больше, чем отдаёт. Или... — он останавливается, и грифель повисает над тетрадью, — или отдаёт больше, чем в неё приходит.

Мы смотрим друг на друга поверх голов, и я вижу, что он досчитал до того же, до чего дочиталась я.

Жилу доят снизу, у кромки, — так это выглядело бы, будь она коровой. Но худеет она здесь, вверху, у истока. Доят ведро — а худеет корова.

— Сердце отдаёт последнее, — говорю я вслух, потому что молчать об этом хуже. — Пишем и идём.

Оск пишет. На третьей строке я замечаю то, что он прячет: он снял рукавицу. У жилы знобко — не воздухом, изнутри: стужа выпитого поднимается от русла, как поднимается холод от вычерпанного колодца. Пальцы у него белые по вторую костяшку, и грифель он держит уже не хватом — щепотью, как держат то, что перестали чувствовать.

Я подхожу и забираю у него тетрадь. Просто из рук.

— Диктуй.

— Строка не твоя, — говорит он. Не грубо — по уставу: тетрадь счетовода пишет счетовод.

— Строка твоя. Рука моя. — Я киваю на его пальцы. — Руки счетовода — имущество снизки, Оск. Порча имущества без боя запрещена. Диктуй, я выведу твоим почерком, я его с городских ведомостей помню.

Он смотрит на свои пальцы так, будто они его предали. Потом суёт их за пазуху и начинает диктовать — сухо, по слову, как диктуют писарю. Я вывожу. Получается похоже: у нас с ним одна школа — казённая.

— Криво, — говорит он через плечо, не глядя.

— Зато тепло, — говорю я.

✦ ✦ ✦

Первым, что жила делает с нами всерьёз, оказывается не тварь.

Сага уходит вперёд ставить метку, вскидывает самострел на движение в камнях — серое, мелкое, зверьё, — и бьёт, как бьёт всегда: на выдохе, между ударами сердца.

Болт уходит мимо на пядь.

Я не сразу понимаю, что произошло, потому что этого не происходит никогда. Сага не мажет. Сага не мажет так же, как вода не горит. Она перезаряжает — молча, чуть медленнее обычного, — и бьёт по камню. По неподвижному. С двадцати шагов.

Мимо. На ту же пядь. В ту же сторону — к руслу.

— Не я, — говорит она, опуская самострел, и в голосе у неё то, чего я не слышала даже в нави: осторожность к собственным рукам. — Болт ведёт. На излёте — к жиле, как щепку к стрежню.

Я вынимаю нож и кладу на раскрытую ладонь, остриём вдоль русла. Считаю до десяти.

Остриё уходит с ладони вбок — медленно, важно, как стрелка весов. К току.

— Железо, — говорю я. — Жила облизывает железо. Весь наш бой у неё на поводке: болт, топор, нож. — Я поднимаю глаза на снизку. — Запоминаем, вписываем, повторяем вслух: у жилы железо врёт.

— А что не врёт? — спрашивает Брен. Он уже перехватил топор — обухом вперёд, деревом к делу, раньше, чем я договорила: понял.

— Дерево. Камень. Кость. — Я загибаю пальцы. — Всё, что было живым или лежало смирно. Жила тянет только кованое: у железа память об огне, вот за неё и тащит. — Это не из книг, это из нитей, я вижу, как ток облизывает мой нож, будто пробует шов. — И ещё не врёт рука накоротке. Пядь увода — это на двадцати шагах. На двух — волос.

— На двух шагах, — ровно говорит Сага, — я не промахивалась с тех пор, как у меня два зуба было. — Она перекидывает самострел за спину и вытягивает из голенища нож. — Проверим.

— Оск, — говорю я. — Твой такт. Вдох-выдох жилы. В её выдох железо врёт меньше?

Он прикладывает ладонь к земле, как мэтр, — перенял, не заметив, что перенял, — и считает. Долго, сотню. Потом поднимает голову, и в глазах у него первый за день огонёк:

— На выдохе увод — вполовину. Жила отпускает, когда отдаёт. — Пауза. — Бить на выдохе. Я буду считать вслух.

— Вот и весь наш новый устав, — говорю я. — Дерёмся деревом, камнем и накоротке. Железом — на выдохе, по счёту Оска. Кто забудет — тому жила напомнит, и мне не понравится как.

✦ ✦ ✦

Напоминание приходит к полудню, и их двое.

Айлет поворачивает голову за три вдоха до того, как я ловлю нити, — её счёт не сбивается, но становится на волос суше, и этого волоса мне теперь хватает. Чешуя поднимается гребнем. Затылок держит чужое движение: спереди-справа, из промоины, наперерез.

— Стой-круг!

Снизка складывается раньше эха. Брен передаёт рогожу мэтру — из рук в руки, как огонь в бурю, — и разворачивает плечи; Аэль встаёт над Айлет, ладонь на землю: его пост; Сага уходит с линии вбок, ножом вперёд; Оск оказывается там, где ему положено по новому уставу, — за моим левым плечом, и начинает считать вслух. Громко. Вдох жилы — выдох жилы.

Из промоины выходят двое, и когда-то они были возчиками.

Это видно по всему: по вечному наклону тел вперёд, в лямку, которой нет; по рукам, сведённым на невидимых оглоблях; по шагу — тяжёлому, тягловому, из века в век по одной колее. Они таскают вдоль жилы воз, истлевший раньше, чем родилась моя бабка, и таскали бы его мимо нас, как таскали мимо всего, — но мы стоим на колее.

А с колеи возчик не сходит. Возчик по колее едет.

— Не зациклены, — говорю я быстро, читая. — Смерть грязная, злая, свежее прочих — век, не три. Правят на нас. Левый — ведущий: у правого постромки в его сторону. — И громче, всем: — Морочень!

Слово падает в снизку, как ключ в замок. Мы разбирали это у костра, на пальцах, по памяти моей и Сагиной, и назвали по твари, против которой приём и придуман: режущий открывает свежую смерть — та на три вдоха твердит твари её собственное имя — и живущая сменой обличий застревает в одном. Сага открывает, я кладу. Тогда это было байкой у огня. Сейчас это будет впервые в шесть рук.

Дальше всё происходит на выдохах жилы, по счёту.

«Пять» — Сага срывается с места, не к твари: к серому зверью в камнях, которое так и не ушло. Взмах — короткий, промысловый, — и свежая смерть открывается в трёх шагах от возчиков, тёплая, честная, только что живая.

И оба встают.

Не как люди — как вол встаёт мордой на запах воды: всей тушей, всем веком, разом забыв колею. Свежая смерть в Тиши — колокол, и они стоят в его звоне, вбирая ноздрями то, чего у них нет.

«Десять» — Брен принимает ведущего, который очнётся первым: обух в грудину, поперёк тяги, не свалить — остановить. Дерево гудит. Возчик держит удар, как держит телега, — но стоит.

«Пятнадцать» — мой выдох.

Я вхожу слева, из-под его слепой стороны, накоротке, где железо не успевает соврать. Нож двумя руками, по хвату, вдоль своей кости — где меня держит, там ему тонко. Под затылок, в старый шов.

— Довёз. Распрягаю.

Он оседает всей упряжью сразу — век тяги выходит из него одним длинным скрипом, как из рассохшейся оси. Второй, потерявший ведущего, делает то, что делает пристяжная без коренника: тянет вбок, вслепую, на Сагу — и её нож встречает его снизу, под челюсть, раньше, чем я успеваю крикнуть «мой». На два шага. Без увода.

— Проверила, — говорит она, выпрямляясь. — Накоротке не врёт.

Тишина. Оск дочитывает выдох до конца — «...двадцать» — и только потом замолкает: счёт бросать нельзя, это мы тоже теперь знаем.

Я стою над возчиком и дорезаю грязное до чистого — обоим, по очереди, как учили похороны:

— Довезли. Открыто.

Эхо из них выходит парное, одинаковое, короткое, как выдох на морозе: тя-жело. Не жалоба даже — опись. Век тяжело, и всё.

— Впиши, Оск, — говорю я. — Морочень работает. Сага открывает — я закрываю. И вторую строку: с сегодняшнего дня свежая смерть — наше оружие. Дешёвое, страшное, всегда при нас.

— Вписал, — говорит он. И тише, себе, в тетрадь: — Считал бой. Живых — в мёртвые. — Он смотрит на свои белые пальцы. — Привыкну.

✦ ✦ ✦

Опись после боя — короткая, и вся она — наука.

У Саги цел каждый болт: бой прошёл без единого выстрела, и она носит это в лице, как носят зажившую рану: не больно, но помнить будешь. Мой нож зазубрен — не о возчика, о его наплечную кость, вековую, каменную: щербина с ноготь, у самого острия. Точить у жилы нельзя — железо на камне у тока визжит, как поросёнок, я пробую и бросаю с третьего движения.

— Шеркун теперь, — говорит Брен про мой нож, с уважением. — Голосистый.

— До вечера дотерпит, — говорю я. — А вечером отойдём от русла и справим ему тишину.

С возчиков берём одно: у ведущего на груди, вросшая в кость, висит бляха. Медная, казённая, с клеймом — колесо о шести спицах и под ним три зарубки. Возчицкий знак дойки, старый, чеканки ещё той, при прежнем наместнике. Я срезаю её остриём — жила тянет железо, а медь ей пресная — и убираю в кошель, к сагиному огрызку болта.

— Коллекция растёт, — говорит Сага.

— Это не в коллекцию, — говорю я. — Это в опознание. Захотим пройти караваном — а у нас бляха старой чеканки. Старое клеймо в казённом деле лучше нового: его не проверяют. Его боятся.

Оск, не поднимая глаз от тетради, вносит бляху в опись имущества между болтами и солью. Снизка, которая только что дралась с веком, спорит теперь о графе для краденой меди, — и это, наверно, и есть здоровье.

Нездоровье сидит рядом и греет пальцы о кружку.

Писал в бою не он — я; считал он вслух, руки без дела, и всё равно к вечеру белизна доползла до третьей костяшки. Стужа не спрашивает, чем ты занят. Аэль смотрит на его пальцы долго, потом снимает свои перчатки — те самые, тонкой кожи, что отдавал мне у колокола и забрал обратно, — и молча кладёт Оску на колено.

— Я не возьму, — говорит Оск.

Аэль забирает перчатки, берёт его кисть, как берут инструмент, насаживает перчатку сам — палец за пальцем, не спрашивая, — и возвращается к своему котелку. Вторую Оск надевает уже без посторонней помощи. Молча.

— В опись, — говорю я. — Перчатки лекарские, пара, выданы счетоводу. Графа «имущество снизки».

— Порча имущества без боя запрещена, — соглашается Оск, и по тому, как ровно он это произносит, я понимаю: устав принят. Мой устав, моими словами, — но теперь он общий.

А Сага приходит ко мне, когда я заканчиваю с ножом.

— Дай, — говорит она и, не дожидаясь, суёт мне свой самострел — подержи, — а забирает моё точило. Садится напротив. Правит болты — по одному, оглядывая каждый на свет, как оглядывают вернувшихся из отлучки. — Завтра с утра, — говорит она, не поднимая глаз, — встанешь мне на двадцать шагов. С миской на голове.

— Зачем?

— Пристрелка по уводу. Жила тянет на пядь к руслу — значит, целить надо на пядь от русла. Пядь я теперь знаю. Осталось выучить руки. — Она поднимает глаза, и в них уже нет утренней осторожности к себе — есть работа. — Миску можешь взять с кашей. Не пролью.

— Возьму пустую, — говорю я. — Из уважения к каше.

И мы обе понимаем, что произошло: она вернула себе руки — не отменив жилу, а вписав её в прицел. Так эта женщина чинит всё, что у неё ломается. Я запоминаю способ.

✦ ✦ ✦

Вечером, отойдя от русла на полверсты, мы ставим лагерь в сухой складке, и я справляю ножу обещанную тишину: точу долго, по-хозяйски, до голоса.

Аэль подсаживается, когда все разобраны по делам. Садится не напротив — рядом, по-походному, и чертит на земле один знак: свечу. Потом смотрит на меня и медленно, губами:

— Вы горите ровно, сударыня.

Я не сразу понимаю. Потом понимаю.

Русло. Моё просторное, новое, растянутое током русло — оно не закрывается до конца, как не закрывается дверь, с которой сняли петлю. Я гашу чтение на ночь — а свет остаётся. Ровный, тихий, мой. Окно, в котором не гасится свет, — а мы в земле, где на свет ходят все, у кого есть ноги.

— Насколько далеко видно? — спрашиваю я так же, губами.

Он показывает ладонью — широко, от края земли до края: от окоёма до окоёма.

— Два дня, — шепчу я. — Может, три. Потом зов уляжется, и я потемнею.

— Или не уляжется, — отвечает он. И добавляет то, за что я ему благодарна больше, чем за все четыреста лет его науки: — Думать будем утром. Сегодня — точите нож. Хороший звук. Живой.

Но думать я начинаю сейчас, потому что свет — это не только про меня.

Свет — это про шестерых, которые спят вокруг света. На огонёк в этой земле ходят все, у кого есть ноги, и половина тех, у кого ног нет. Двое ловчих, что провожали нас по разметке, видят меня сейчас, как маяк с рейда, — и тот, кто резал вешки, видит. И сердце видит, но сердцу я и так обещана.

Гасить нечем. Русло не ставня.

Значит, менять надо не свет — караул. Я обхожу лагерь и переставляю ночь по-новому: спящих — в тень складки, костёр — в яму по самые угли, дозор — не от лагеря наружу, а снаружи к лагерю, на подходах, где пойдёт тот, кто пойдёт на свет. Сага понимает без объяснений. Брен понимает после объяснений. Оск вносит новый порядок в тетрадь и подчёркивает.

— Живец, — говорит Сага, устраиваясь на дальнем камне. Не спрашивает — называет.

— Живец, — соглашаюсь я. — Только удочка наша.

Если мой свет всё равно горит — пусть горит с пользой: кто придёт на него, придёт туда, где его ждут. Я ложусь в середину лагеря, на самое видное место собственного сияния, и засыпаю быстрее, чем успеваю себя пожалеть.

✦ ✦ ✦

Число Оск объявляет на углях, как обещал в первый вечер, — и впервые за поход в его голосе слышна работа, которую он в это число вложил:

— Восемнадцать. — Пауза. — Прошли полтора. Жила выпрямляет дорогу: вся кривизна — её.

Полтора перехода за день. Снизка выдыхает — вслух, всей грудью, шестью глотками, — и Брен уже открывает рот сказать что-то из своего, тёплого, про то, что при такой дороге он согласен и до сердца, и обратно, и в горку...

И тут Сага поднимает руку.

Она стоит у края складки, лицом вверх по руслу, и смотрит туда, куда завтра лежит наша дорога. Я подхожу. Читаю раньше, чем вижу, — а увидев, перестаю читать.

За поворотом русла, у самой бровки, аккуратным рядком, стоят бочки.

Шесть. Клёпаные, обручённые, торцами к нам, выставленные с той хозяйской ровностью, с какой ставят тару люди, которые делают это каждый день и никуда не торопятся. Я читаю подходы — чисто; читаю за бочками — пусто; читаю сами бочки и не верю нитям: возле них нет ни одной старой смерти. Место рабочее. Обжитое. Ухоженное.

От них пахнет — даже отсюда, против слабого ветра, — смолой. Свежей. Той, что мажут швы перед тем, как наливать. Оск втягивает воздух носом, как втягивал над укладкой ловчих, и говорит одно слово, которое переворачивает весь наш день с его победами, уставами и полутора переходами:

— Дни.

Дойка ходит и здесь, наверху. Не ходила — ходит: смоле — дни.

— Мы не первые живые на этой жиле, — говорю я, и собственный голос кажется мне чужим на этой ровной, удобной, выглаженной дороге. — Мы — вторые.

Утром узнаем, кто первые.

Интерлюдия первая. Остров

Ива узнала, что Стынь встала, по дыханию двора.

Не по крику — крика не было. Ночью, на четвёртые сутки после того как шестеро ушли за кромку, двор Третьего Перевала перестал дышать по-старому: скрип ворот, шаг дозорного по настилу, кашель в дальнем ряду — всё это шло годами одним ровным вдохом-выдохом, как идёт дыхание спящего дома. А тут вдох сделался — и не кончился. Ива села на лежанке, нашарила босыми ступнями холодный пол и поняла, что слушает тишину, у которой нет середины.

Она вышла, как выходила всегда, — с коробом: руки без короба не знали, куда себя деть.

За частоколом стояло белое.

Не туман, не иней, не снег: белое, ровное, до самого неба, и в этом белом — деревья кромки, знакомые каждое, в ледяной шубе по самую макушку. Белое начиналось в трёх шагах от кольев. Ровно в трёх. Ива это потом мерила — сама, ногой, — и три шага держались всю седмицу, не сдвигаясь ни на пядь.

На настиле стоял дозорный, парень из последнего набора, и не двигался. Смотрел на белое, как смотрят на воду, которая поднимается к порогу.

— Сойди, — сказала Ива.

Он не услышал.

Она поднялась к нему по лесенке — коленям это не понравилось — и взяла его за ухо, как берут телёнка. Развернула. Толкнула к ступеням.

— Ходи. Вдоль настила, туда-обратно. Стоять нельзя. — Она ещё не знала, откуда взяла это правило. Знала только, что за двадцать лет на кромке она не видела, чтобы что-то живое уцелело в Тиши, простояв на месте дольше, чем ей самой нужно на перевязку.

Парень пошёл. К утру он ходил уже сам, без напоминаний, и стучал зубами реже.

✦ ✦ ✦

Старшина собрал сход на рассвете, и сход вышел коротким, потому что говорить было нечего.

Голодная стужа стоит у ворот. Гонца за кромку послать нельзя: кромка — вон она, в трёх шагах, и за ней белое. Гонца по тракту к Вельдону — можно, и его послали, и он ушёл по дороге, оглядываясь, как оглядываются те, кто не уверен, что дорога ведёт куда-нибудь. Промысла нет: у кромки нет кромки. Обозов нет: кто повезёт к белому. Соли — на два месяца. Муки — на полтора. Дров — при экономии до осени.

— И что делать, — спросил старшина не как вопрос, а как человек, который ждёт, что скажет тот, кому положено знать.

Смотрели на Иву. Так на неё смотрели, когда приносили мазаного и он ещё дышал.

— Ходить, — сказала она. И, поскольку двор молчал, добавила то, что вычитала за ночь из тишины: — Она берёт стоящих. Не знаю почему — не мой промысел. Знаю, что дозорный, которого я ночью столкнула с настила, был уже наполовину не здесь. И знаю, что ходил он потом всю ночь, и вот он, тёплый, — она кивнула на парня, — и никакого чуда в нём нет, кроме ног.

Стоящих берут. Идущих — не берут. Так у промысловых испокон и ходило: ходка, потому что ходят. Двор был не ходкой. Двор был домом, а дом стоит.

— Значит, — сказала Ива, — дом будет ходить.

✦ ✦ ✦

Первым делом она разбила двор на кольца. Внешнее — дозор: не стоять на настиле, ходить, по двое, встречными кругами, чтоб никто не остался один со своим белым. Второе — вода: бабы с вёдрами по кругу от колодца к погребам и назад, лишнего не носить, но и порожними не стоять — идти. Третье — дети: посадить их было нельзя, они бы уснули, а спящий стоит; и она дала им счёт. Шаги от крыльца до кузни — сорок. От кузни до ворот — шестьдесят. Считать вслух, кто громче. К полудню двор наполнился детским счётом, перекликающимся с разных концов, и Ива, слушая это, поймала себя на том, что стоит, — и пошла.

Скотину она велела не запирать. Выгнать во двор, пусть ходит. Коровы ходить не хотели, стояли, как стоит всякая корова, и на них Ива смотрела с настоящим страхом, пока Прель не придумал гонять их посменно, по кругу, вязанкой сена на палке. К вечеру коровы ходили. К вечеру ходило всё: люди, скот, куры, дым из труб. Двор Третьего Перевала шёл по кругу внутри собственного частокола, как ходит по стене дозор в стужу, и ни одна душа не стояла дольше вдоха.

Спали по очереди — но не лёжа. Этого Ива боялась больше всего и придумала первой: спящего берут под руки двое ходящих и ведут, шаг за шагом, как ведут раненого, — и он идёт во сне, потому что тело помнит, как это делается. Одного так вести — чудо. Целый двор — работа.

— Хорошо ходите, — сказала она в первый вечер, не хваля — отмечая, как отмечают, что шов лёг ровно.

✦ ✦ ✦

Про шестерых на дворе не говорили.

Не потому что забыли. Потому что помнили каждый вдох: они ушли за кромку в тот день, когда за кромкой ещё что-то было, и вернуться могли только через это белое. Всякий раз, когда кто-нибудь смотрел на ворота дольше положенного, Ива знала, о ком он думает, и посылала его ходить.

Сама она думала о них короче, чем остальные, и жёстче.

О читающей — с ремесленной злостью: девка ушла с руслом, в которое лекарка не верила, и с рубцом, который Ива штопала четвёртый раз и помнила рисунком. Штопаная. Кто ж тебя так любит-то. О счетоводе — с уважением: тот пришёл в последний вечер, положил на стол тетрадь: «Если не вернусь — это опись двора за три года. Ваши банки там тоже, лекарка, все». Она не взяла. Сказала: «Вернёшься. Мне тут второй такой дуры взять неоткуда» — про читающую, не про него, но он понял. О рыжей охотнице — просто: та знала уже двадцать одну букву и не сказала спасибо ни за одну, и это было правильно: спасибо говорят за подарок, а буквы были работой. О большом Брене — никак. О таких не думают. Такие возвращаются или нет.

А об эльфе она думала одно: что он один из шестерых понимал, куда идёт, — и пошёл.

Она достала из короба ту самую банку — ивовая кора, от жара, — и стала перетирать её в ступке — не по надобности: руки хотели знакомого. За окном ходил двор. Она считала движения ступки. Досчитала до сорока — и остановила себя, потому что вспомнила, чей это счёт.

✦ ✦ ✦

На седьмой день белое не сдвинулось ни на пядь.

Гонец не вернулся.

Его звали Ремез, ему было шестнадцать, и он был самый быстрый на дворе — той быстротой, какая бывает у худых мальчишек, которым ещё не объяснили, что сила важнее. Снаряжала его Ива: сама уложила в котомку три дня сухарей, банку от жара и обмотки посуше, сама затянула ему пояс на две дырки туже — «чтобы не хлопало на бегу», — и сама сказала на воротах то, что говорила всем: беги и не вставай.

Он засмеялся. Он думал, это присказка.

Двор говорил о нём на третий день. На пятый — реже. На седьмой перестал совсем, и это было хуже всего: не горе, а тишина в том месте, где был человек. Ива поймала себя на том, что считает не дни его отсутствия, а сухари: три дня. Значит, со вчерашнего он идёт голодным. Или не идёт.

Она вернула эту мысль туда, откуда та вылезла, и придавила крышкой.

Ива поднялась на настил — колени сказали своё, она не ответила, — прошла мимо дозорных, шагающих встречными кругами, и остановилась у ворот. Нарочно. Проверить.

Белое стояло в трёх шагах. Ровное, до неба. В нём, глубоко, что-то было — не движение, не звук, — было ожидание, тёплое и терпеливое, как у зверя, который знает, что стойло рано или поздно откроют.

Она простояла столько, сколько нужно на перевязку. Потом столько, сколько на две. Ничего не случилось — и от этого «ничего» у неё под ключицей поднялся ровный, честный лекарский холод: так не болит рана, которая заживает. Так молчит та, что решила подождать.

— Ну и жди, — сказала Ива белому и пошла вдоль настила. — Мы ходим.

Внизу, во дворе, дети докричали «шестьдесят», развернулись у ворот и пошли обратно к кузне, начиная с единицы. Бабы с вёдрами двигались по своему кругу. Корова шла за сеном, и Прель, зевая, шёл впереди коровы. Дозорные расходились и сходились, как расходятся и сходятся половинки одного дыхания.

Двор Третьего Перевала шёл по кругу и не знал, куда идёт.

— Ходим, родные, — сказала лекарка вниз, никому. — Ходим.

Глава 12. Столбовая

Первых мы видим на рассвете, и это не караван.

Это один человек.

Сага замечает его с гребня над бочками, где стоит с самого предрассвета, — я велела ей не спать вторую половину ночи: если дойка ходит по этой воде, кто-нибудь должен прийти за бочками, и я хочу видеть, кто. Она не машет, не свистит. Просто поворачивает голову, и по тому, как медленно она это делает, я понимаю: не караван.

Далеко вверх по руслу, там, где бровка жилы уходит в серую дымку, по дороге идёт фигура. Одна. Ходко, ровно, не оглядываясь, — так ходят те, кому не надо оглядываться, потому что за спиной у них никого не бывает. Плеча не разобрать, ноши не разобрать, только ход — и ход этот я знаю. Мы шли этим ходом от самого Перевала. Мы шли следом за ним, а он — перед нами, день в день.

— Пастух, — говорит Брен сзади, шёпотом, хотя до фигуры полверсты и она глухая, как все, кто далеко.

Фигура не спешит. У столба — я только теперь вижу, что там, вверху, стоит столб, тёмный, ровный, не дерево, — она замедляется. Что-то делает. Наклоняется, выпрямляется. Идёт дальше. И за следующим столбом её уже нет: дымка забирает, как забирала всё, что уходило от нас вверх по жиле.

— Догнать, — говорит Сага. Не просит. Называет ход, как называют его на охоте: вот дичь, вот ветер, вот я.

— Нет.

Она поворачивается ко мне. Она не спорит — Сага не спорит, — она ждёт, чтобы я договорила, потому что «нет» без счёта у нас не ходит.

— Он идёт нашим ходом шестой день и ни разу не подпустил ближе полуверсты. Значит, ему так удобно. Значит, за полверсты он держит нас так же, как ты держишь его: на глазу. Ты пойдёшь быстрее — он пойдёт быстрее. Ты уйдёшь одна вперёд — и мы останемся без головы строя на дороге, которой не знаем, с бочками, которые кто-то придёт забирать. — Я киваю на столб, где он наклонялся. — Он нам показал, что дальше. Пойдём смотреть, что он там делал. Всей снизкой.

Сага смотрит ещё вдох. Потом опускает самострел стволом к земле — знак, что на сегодня согласна, — и говорит то, что говорит всегда, когда согласна не до конца:

— Запомнила.

✦ ✦ ✦

Бочки мы оставляем, как стояли. Оск хочет забрать одну — «в ней жидкое, я хочу знать, какое» — и я ему отказываю с тем же холодом, с каким отказала Саге: бочка на бровке жилы принадлежит тому, кто её поставил, и он придёт за ней, и когда придёт — недосчитается, и по недостаче поймёт, что здесь были живые. Мы и так вторые. Не надо быть ещё и заметными.

— Тогда так, — говорит Оск и тянется снять перчатку — Аэлеву — к крану, где смола не легла ровно и по клёпке сочится, каплей в день, то, что внутри.

— Стой. — Я перехватываю его запястье. — Чужое здесь не пробуют. Даровое не повторяется. Если пробовать — по уставу и мне.

Пробуют в три приёма, как учили на кромке: ветка, ладонь, губы. Я подставляю под каплю прутик — она ложится на него прозрачная, как вода, и прутик не темнеет. Тогда — тыльную сторону ладони: капля стоит, не жжёт, не холодит. Тогда — губы, не язык: тронуть и ждать сто счётов.

— Ничего, — говорю я. — Вода водой. Ни вкуса, ни запаха. — И, помолчав: — Только ладонь под ней греется. Как под рукой, которой нет.

Оск смотрит на мою ладонь так, как смотрел бы на строку, которой нет графы. Перчатку надевает обратно сам.

У столба нас ждёт второй спор дня, и его начинает Сага.

— Не по дороге, — говорит она, глядя на ровную, утоптанную полосу, что уходит вверх от столба к столбу. — По бровке, стороной, как шли. Дорога — чужая. На дороге нас видно за версту, а за версту тут смотрят.

— По бровке мы делали полтора перехода, — говорит Оск. — По дороге сделаем два. Она ровная, ходу ничего не мешает.

— Мешает то, что она чужая.

Обе правы, и решать мне. Я смотрю на дорогу — и читаю её: закрытая смерть под каждым столбом, сытая навь по обочинам, ни одной твари на версту вокруг, ни одного шва, куда пришлось бы ставить ногу вслепую. Самая безопасная полоса земли во всей Тиши. И самая заметная.

— По дороге, — говорю я. — Днём. На ночь — уходим с неё на полверсты, в сторону, в серое. Свет мой и так виден от окоёма до окоёма, Сага: на бровке я гораздо заметнее любой дороги. Возьмём у неё два перехода в день — это на два дня меньше, чем я буду гореть у всех на виду.

Сага смотрит на столб. На дорогу. На меня.

— Запомнила, — говорит она второй раз за утро, и это уже почти счёт.

Мы уходим вверх, к столбу.

Утреннее число Оск объявляет на ходу, не в тетрадь — вслух: восемнадцать. И я замечаю, что при этом смотрит он не на дорогу и не на меня. На рогожу.

✦ ✦ ✦

Столб мы видим целиком с полусотни шагов — и с полусотни шагов я его читаю, и мне хочется не дойти.

Он казённый. Это видно, как видно казённое в человеке: ровный, обтёсанный, вкопанный по отвесу, с зарубками мерного шага у основания — работа не промысла, работа службы. Высотой в полтора человека. Наверху, под самой шапкой, — жестяной ярлык, прибитый гвоздём, и на ярлыке выбито число. Не тавро, не знак. Число, как на бочке, как на мешке, как на ведомости.

А у подножия столба, там, где земля должна быть просто землёй, — плата.

Я читаю её раньше, чем вижу: смерть. Закрытая. Ровная. Без хвоста и без крючка, без того зубца боли, который остаётся от смерти грязной, — гладкая, как шов, положенный мастером. От таких смертей навь не плодит тварей. От таких навь становится сытой и тихой, и по такому месту можно идти без чтения хоть в полночь.

Столб выкуплен. Столб стоит на человеке.

— Кости, — говорит Сага, присев. Она разгребла дёрн носком: там, вросшее в корни столба, серое, бережно уложенное — как укладывают своих, не как бросают чужих, — лежит то, что осталось от того, кем платили. Голова к столбу. Руки вдоль тела. Всё по-людски. — Один. Старый.

— Не старый, — говорю я. Нити это знают лучше её ножа: шов смерти совсем недавний, ему нет и года. — Прошлая осень. Рёбра, скула, ключица — цельные. Его не убивали. Ему дали уйти.

— Казнь, — говорит Оск.

Слово выходит у него ровно, как выходят у него все казённые слова, и только потом я вижу, что он стоит очень прямо и не отводит глаз от ярлыка.

— Айра. Прочти мне число.

— Сама вижу. Триста сорок два.

— Триста сорок второй столб. — Он вытаскивает тетрадь. Не пишет — держит, как держат перила. — Считай от кромки. Столб через двести пятьдесят шагов — я мерил, пока мы шли от бочек: столбы стоят по мерному шагу, и мерный шаг здесь казённый, я его знаю по обозным ведомостям, что проходили через двор. Триста сорок два столба на двести пятьдесят шагов — это... — Он замолкает.

— Пятьдесят семь вёрст, — говорит Аэль тихо. Он тоже считал, по-своему. — От кромки до этого места. И под каждым — по одному.

Тихо. Слышно, как дышит жила.

— Триста сорок два человека, — говорит Брен. Медленно, как складывают дрова. — Чтобы дорога стояла. До этого места. — И тише: — А дальше она идёт до сердца.

Я стою у столба, положив на него ладонь. Дерево тёплое: жила греет через корни, через кости, через всё, что вкопано в её бровку. И в этом тепле я слышу то, чего не слышала ни в Стыни, ни в нави, ни у сердца, когда лежала у него: покой. Ровный, сытый, служебный покой выкупленного места.

Тишь берёт плату по старому счёту — я знала это всю эту жизнь, я на этом строила каждую ходку. Я только не знала, что старый счёт ведёт не Тишь. Его ведут в конторе. В столбик. С ярлыками.

✦ ✦ ✦

Дальше мы идём столбовой, и это самая безопасная дорога, по которой я ходила в жизни, — и я ненавижу каждый её шаг.

Ничего не нападает. Ничто не стелется под ноги, ничто не гудит по краям, чешуя лежит под рубахой смирно, как в городе. Пятна, что чернеют по сторонам, не дотягиваются до бровки: у бровки — сытая, закрытая, оплаченная навь, и она отдыхает, как отдыхает пёс, которому только что бросили мясо. Столбы стоят через двести пятьдесят шагов. Под каждым — своё. Оск идёт от столба к столбу и читает ярлыки вслух, ровно, по-казённому: триста сорок три. Триста сорок четыре. Триста сорок пять. Я хочу, чтобы он замолчал, и понимаю, что он не замолчит: он считает не столбы. Он поминает мертвецов.

На триста пятидесятом столбе к ярлыку с числом прибит второй — широкий, жестяной, вроде тех, что ставят на межах. И на нём — не число.

Ведомость.

Выбита по жести чеканом, строка под строкой, сухим служебным письмом, каким пишут расход соли и приход овса. Оск читает её так же, как читает чужую карту: сначала — что нанесено, потом — что нанеслось само. И на втором чтении у него меняется лицо.

— «Расход душ по столбовой дороге от кромки до сердца, — читает он. — Годовой. Перестановка вех по смещению русла — двадцать шесть. Замена выбывших столбов — одиннадцать. Итого душ по статье — тридцать семь. Остаток по разряду на будущий год — сорок. Заверено».

Он поднимает глаза.

— Это годовая ведомость. Не единовременная — годовая. Жила движется, ты сама говорила: Тишь идёт, дрейф — её походка. Столбы ставят по руслу; русло сдвигается — столбы переставляют. И платят за каждую перестановку. — Пауза. — Каждый год. Тридцать семь душ. С остатком на будущий.

— Остаток, — говорит Брен.

— Остаток. Разряд каторжных, приписанных к столбовой дороге. Их держат впрок. Как держат соль. — Оск закрывает тетрадь. Открывает. Достаёт грифель. — Я это перепишу.

— Зачем? — спрашивает Сага. Не зло: по делу. Тетрадь у Оска не бездонная.

— Чтобы было чем судить, — говорит Оск, и переписывает. Строку за строкой, чеканное — грифелем, казённое — казённым, потому что у него одна с ними школа, и он знает, что такое переписанная ведомость: это свидетель, которого нельзя допросить и нельзя купить.

Пока он пишет, я замечаю, что Айлет повернула голову. Не к столбу — к Оску. Слушает его грифель. И считает, как считала: «...шесть. Семь. Семь...»

— Шестеро, — говорит Брен рассеянно, пересчитав нас глазами по старой дозорной привычке, как пересчитывают строй после боя, — и в тот же вдох из рогожи, ровно, без нажима:

— Семь.

Никто ничего не говорит. Оск дописывает строку.

✦ ✦ ✦

Мэтр молчит от бочек до триста пятидесятого столба, и я думаю, что это его обычное молчание, — пока не вижу, что он идёт, считая столбы губами. Не числа с ярлыков — свои. Сбивается. Начинает снова. И на триста пятьдесят четвёртом останавливается посреди дороги, так что Брен едва не втыкается ему в спину рогожей.

— Двести пятьдесят, — говорит он вслух. Голосом — своим, слишком громким, каким говорят глухие, когда забывают следить. — Двести пятьдесят шагов между столбами. Не двести, не триста. Двести пятьдесят.

— Ты мерил, — говорю я.

— Я не мерил. Я знаю. — Он оборачивается ко мне, и лицо у него такое, какого я не видела ни у колокола, ни у тока, ни при Айлет: лицо человека, который узнал свою руку в чужом деле. — Это моё число, сударыня. Я его вычислил. Сорок два года назад, в Академии, переводя трактат о старших руслах, — там стояла мера в локтях, старая, ничья, и я привёл её к шагу, чтобы читалось, и записал на полях: «надёжный шаг закрепления — двести пятьдесят». Для книги. Для тех, кто будет читать о том, что нельзя построить.

Он смотрит на столб.

— Построили. По моим полям.

Сага делает то, чего я от неё не ждала: подходит и становится рядом с ним, плечом к плечу, лицом к столбу. Не трогает. Просто стоит так, как стоят у могилы товарища те, кто не умеет говорить речей.

А я делаю то, что умею: даю работу.

— Мэтр. Если дорога строена по вашей книге — вы знаете её лучше строителей. Где следующая перестановка вехи? Где, по вашему расчёту, русло уходит из-под столбов?

Он отвечает не сразу. Он думает — я вижу, как думает: страшно, всерьёз, всем своим старым руслом, которое молчит, но которое ничего не забыло.

— Там, где жила выгибается, — говорит он наконец. — Русло сползает по наружной стороне выгиба, как река подмывает берег. Если книга права — через семь-восемь столбов дорога сойдёт с жилы на полшага, и столбы там будут стоять новее прочих. Или... — он смотрит на меня, — или там будет яма. Свежая. Ещё не выкупленная.

— Проверим твою книгу, — говорю я. — Идём.

И он идёт — уже не считая губами. Считает теперь глазами, вперёд, туда, где через семь столбов ждёт либо его правота, либо её отсутствие. Я нарочно дала ему эту вилку: в обе стороны — работа, а не вина. Вину я себе оставлю: столбовой сегодня утром выбрала я, зная, что каждый столб — человек.

✦ ✦ ✦

Книга права.

На триста шестьдесят первом столбе дорога ломается — не глазу: ногам. Оск замечает первым: мерный шаг сбился, между столбами двести двадцать, и столбы тут светлее, свежее, дерево ещё не взялось серым. А между триста шестьдесят первым и вторым, у самой бровки, — яма.

Прямоугольная. По отвесу. Глубиной по грудь. Пустая.

Рядом лежит новый столб, окорённый, с прибитым ярлыком без числа, — ждёт, когда его вкопают. И ждёт того, на кого вкопают.

Мы стоим над ямой шестеро и смотрим в неё. Никто не читает — читать нечего: яма не смерть, яма — обещание смерти, а обещания я слышать ещё не выучилась.

Брен передаёт рогожу Аэлю, спускается в яму — как спускаются в погреб, привычно, спиной к стенке — и шарит по дну руками, которые не гнутся. Я не спрашиваю зачем: он сам скажет, когда найдёт. Он находит. Поднимает над краем ямы горсть земли и высыпает мне на ладонь.

Сухая. Мелкая. Тёплая — как всё у жилы. И в ней — крошка, светлая, не земляная: известь.

— Известью пересыпают, — говорит он снизу. — Чтоб чисто ложилось и не смердело. Так у нас на дворе яму под падёж готовят. — Пауза. — Только тут не под падёж.

Он выбирается, отряхивает ладони о штаны — медленно, палец за пальцем, — и берёт у Аэля рогожу обратно. Айлет за всё это время не сбилась ни на счёте.

Оск подходит к заготовленному столбу и снимает с него ярлык. Гвоздь идёт легко: вбит на живую, чтобы потом перебить с числом. Жесть чистая, гладкая, без единой цифры.

— В опись, — говорит он, убирая ярлык в тетрадь, между листами. — Ярлык казённый, пустой. Столб триста шестьдесят второй, не поставлен.

— Зачем тебе пустой? — спрашивает Сага.

— Пустой — самый честный, — говорит Оск. — На нём ещё нет никого.

И тогда Айлет вдруг замолкает.

Не по просьбе, как у пятна, — сама. Вдох. Другой. Я слышу, как этого молчания не выдерживает Брен и хочет её позвать.

— «...шесть», — говорит она, и счёт идёт дальше, как шёл.

— Я записал, — говорит Оск, не поднимая глаз. — Триста шестьдесят один. Яма. Не выкуплена. Столб заготовлен. — Он смотрит на Аэля. — Ваша книга, мэтр, права до столба.

— Моя книга, — говорит Аэль, — не говорила, кем платить.

— Не говорила, — соглашается Оск. — Это они сами. — И добавляет то, за что я держу его в снизке: — Свидетель, который читает ведомость, не в ответе за расход. Он в ответе за то, чтобы прочесть до конца.

Аэль долго смотрит на него. Кивает. Идёт дальше первым — впервые за поход не замыкающим.

✦ ✦ ✦

Вечером мы уходим со столбовой на полверсты в сторону — ночевать между выкупленными столбами я запрещаю, и никто не спорит: спать на чужой кости никому не хочется, даже если кость стелет мягко. Оск объявляет число на углях, и в голосе у него не работа — усталость и что-то похуже усталости:

— Шестнадцать. Прошли два. Столбовая ровная: шаг казённый, ходу ничего не мешает. — И, помолчав: — Кроме того, что по ней идёшь.

Два перехода за день. Снизка выдыхает не так, как вчера. Никто не радуется двум. Радоваться на этой дороге — как хвалить обед за столом, где знаешь, из чего он.

Первую стражу я стою с Сагой — сама попросилась в её смену, потому что видела, как она весь день несла своё «запомнила» и не разгружалась.

Мы сидим на камне спиной к спине, как сидят те, кому надо смотреть в две стороны и не надо смотреть друг на друга.

— Он оглянулся, — говорит она через долгое время. Без вступления, как всё у неё. — Утром, у столба. Один раз. Ты не видела: ты смотрела на его руки.

— Куда оглянулся?

— На нас. — Пауза. — Не проверял, идём ли. Он знал, что идём. Он смотрел, как мы идём. Так смотрят на ходку, которую ведут: ровно ли строй, не отстал ли кто.

Я молчу. Слово «пастух» Брен подобрал раньше нас всех, и я тогда сочла его словом Брена: тяжёлым, дворовым, немножко бабкиным. Сейчас оно встаёт на своё место со всей своей точностью. Пастух не гонит и не догоняет. Пастух ведёт. И режет там, где стадо остановилось само.

— Ты права была утром, — говорит Сага. — Догнать его нельзя. — И добавляет, с той злостью, которая у неё вместо страха: — Его можно только опередить. Или встать так, чтобы ему пришлось подойти самому.

— Запомнила, — говорю я ей её же словом.

Она хмыкает в темноту. Это лучший звук за день.

Аэль подсаживается ко мне последним и чертит на земле свечу. Я уже знаю этот знак.

— Ярче, — говорит он губами. — У жилы вы горите ярче. Завтра — третий день.

— Завтра узнаем, потемнею ли.

— Завтра узнаем, кто на свет придёт, — поправляет он. И стирает свечу ладонью.

✦ ✦ ✦

А утром, на четыреста десятом столбе — том, до которого мы вчера не дошли двадцать шагов и остановились ночевать, — Сага находит то, ради чего пастух вчера наклонялся.

Вешка.

Не на земле — на столбе, на казённом дереве, поперёк зарубок мерного шага: короткая косая оттяжка, срез вдоль, с нажимом. Сагина рука. Сагина манера, до последнего движения, — та же, что на выходе из пятна, та же, что на валуне до руки Стыни. Только эта не перечёркнута. И эта — на столбе с ярлыком.

Сага стоит перед ней долго. Потом снимает с пояса нож и рядом, на ладонь ниже, режет свою — настоящую. Одну оттяжку. Тем же движением.

Две метки на столбе. Не отличить.

— Я не резала первую, — говорит она. Не мне — всем. Ровно. — Проверьте.

Никто не проверяет: все видели, где она была.

Оск смотрит на метку. Потом на ярлык над ней — четыреста десять. Потом на дорогу вверх, где в дымке нет никого. И говорит то, что я подумала первой, но не успела произнести, потому что во рту у меня стало сухо:

— Это не метка дороги. — Он открывает тетрадь на графе «кто смотрит на нас» и вписывает четвёртую строку. — Это метка на нас.

Глава 13. Дойка

На третий день моего света на него приходит караван.

Не ко мне — своим чередом. Мы слышим его с утра, за два столба: скрип осей, глухой стук бочек друг о друга, окрик — человеческий, живой, первый живой окрик за двенадцать дней, — и снизка, не сговариваясь, уходит с дороги в серое, как уходит вода в песок.

Из-за гряды мы смотрим, как он идёт.

Четыре телеги. На каждой — по шесть бочек, тех самых, клёпаных, смолёных, торцами назад. Возниц — трое живых, в казённом сером, с ярлыками на груди, как у столбов. Конвой — четверо, с бердышами, ленивые, глядят не по сторонам, а под ноги: на этой дороге по сторонам глядеть нечего, всё оплачено. Писарь при второй телеге, с доской и ведомостью, идёт пешком и пишет на ходу.

И тягло.

Я читаю его раньше, чем вижу, и чешуя не встаёт дыбом — ей нечего вставать: тягло мёртвое. В оглоблях каждой телеги — по два взятых, в казённой упряжи, с ярлыками на шее; идут ровно, тянут ровно, как тянули возчики у жилы, — только здесь их не убивали дорезом. Здесь их запрягли.

— Живые и мёртвые, — говорит Оск за моим плечом, очень тихо. — Одна ведомость. — И я слышу, как у него сохнет во рту от того, что он сейчас скажет: — Это же... удобно.

Никто не отвечает. Брен только перекладывает рогожу с одной руки на другую, как перекладывают то, что хотят спрятать от чужого взгляда.

Караван проходит мимо нас вверх по столбовой, к сердцу, и на триста семидесятом столбе, где дорога ныряет в промоину и через неё переброшен старый мост, — останавливается. Смена: возницы садятся, взятые стоят в оглоблях, как стоят кони, писарь проверяет по ведомости бочки.

— Полдня простоят, — говорит Сага. — Обойдём по гребню.

— Нет, — говорю я.

Она смотрит на меня так, как смотрела вчера у вешки.

— Мы пойдём с ними.

✦ ✦ ✦

Спорят все, и это правильно, потому что то, что я предлагаю, — безумие, и безумие должно быть проверено на шесть голосов до того, как станет планом.

— Ты горишь, — говорит Аэль. — Третий день. Если при караване есть читающий...

— Нет читающего. Я смотрела: возницы слепые, конвой слепой, писарь слепой. Держава не шлёт читающих с бочками — читающие у неё наперечёт, и они у сердца, а не на дороге. А просто человек моего света не видит. Для простых я — баба в сером.

— Меня видят все, — говорит Аэль. И это правда: эльфа в казённом караване спрятать нельзя.

— Тебя и не будет. Ты и Сага идёте гребнем, стороной, на глазу. Мы пойдём дорогой: я, Оск, Брен. Столбовая команда, возвращается с перестановки вехи к своей смене. — Я вынимаю из кошеля бляху возчика — старой чеканки, при прежнем наместнике. — У нас есть чем себя назвать. Оск говорит по-казённому лучше писаря. Брен — конвойный, у него и лицо конвойное.

— А она? — говорит Брен.

И вот он, узел. Я знала, что он будет, и знала, что развязывать его буду я одна, потому что никто другой в снизке этого не скажет.

— Она — наша плата, — говорю я. — Столбовая команда идёт с приписанной душой по разряду. Везём к яме.

Тишина такая, что слышно, как в рогоже считают: «...пять. Шесть».

— Нет, — говорит Брен. Не громко. Так, как говорят «нет» стене.

— Брен...

— Нет. — Он смотрит на меня, и в глазах у него не злость — хуже: недоумение, что я вообще могла это произнести. — Я нёс её от Перевала. Я не понесу её к яме. Даже на словах. Слова тут вслух не говорят зря — сама учила.

Он прав. Я это знаю раньше, чем он договаривает. И я знаю другое: другого имени, под которым эта дорога пропустит рогожу с живой считающей девочкой, у неё нет. Здесь либо казённый, либо плата. Третьего разряда на столбовой не завели.

Развязывает Оск.

— Не к яме, — говорит он. Тихо, глядя на караван. — В ведомости стоит: «остаток по разряду — сорок». Сорок душ, приписанных к дороге и ещё не потраченных. — Он поворачивается к Брену. — Их не носят при себе по одной, Брен. Где-то они лежат. Где-то их считают, кормят по норме и выдают под роспись. Значит, впереди есть место, куда их сдают и откуда берут.

— Какое место?

— Не знаю, — говорит Оск, и это стоит ему больше, чем всё, что он сказал за сегодня. — Как оно у них называется — не знаю. Узнаю на месте.

— Как?

— Спрошу так, чтобы ответили они. — Он смотрит на караван. — Казённый человек не может не поправить чужую бумагу. Скажу неверно — меня поправят. И я запишу правильно.

— Это то же самое, — говорит Брен.

— Это то же самое, — соглашается Оск, — на бумаге. А на дороге — разница в полтора месяца. И в том, что при передаче в разряд её никто не тронет: приписанного портить нельзя, он казённое имущество. — Он смотрит на Брена ровно. — Она поедет как самое защищённое существо на этой дороге. Так, как мы её везти не можем.

Брен думает. Долго. Потом смотрит на рогожу — и я вижу, что решает не он: он ждёт, что скажет она.

Она говорит: «Семь».

— Ладно, — говорит Брен. — На учёт. Но несу я.

✦ ✦ ✦

Готовимся мы недолго, потому что готовить нечего: казённого у нас нет и взять неоткуда.

Оно и не нужно. Серое — не мундир, серое — некрашеное сукно, и на кромке в нём ходят все: и промысел, и служба, и те, кто между. Разница не в цвете. Разница в бляхе и в том, как человек держит спину, когда его окликают.

Поэтому мы не надеваем — снимаем.

Мотки верёвки с поясов — в мешки: у промыслового верёвка своя и всегда под рукой, у казённого верёвка обозная, на возу, и за неё он не отвечает. Ремни поверх — долой: казённый носит под, ему бегать не надо. Ножны — под полу: и мои, с двумя рядами, и Сагины; зарубки читаются быстрее лица, а из всех подписей на этой дороге сегодня уместна одна — та, что выбита на бляхе. Сага обматывает тряпицей лесенку на прикладе. Оск выворачивает тетрадь корешком наружу — казённая опись без обложки, как у всех писарей на дороге. Клетки уходят под плащ Брена, туда же, куда уходили в городе. Аэль стягивает волосы и опускает голову: глухому легче всего, глухой и так не отвечает.

И обуваюсь. Дольше всего — это.

Не потому, что кто-то узнает по ногам читающую: читающих на свете столько, что их и не видел почти никто. Потому что в казённом деле босых не бывает вовсе. Обутая нога — это разряд, довольствие и чья-то подпись под выдачей; босая — плата. Босым здесь ходит только тот, кого ведут к яме, и всякий на этой дороге читает ноги раньше лица.

Я затягиваю голенища и в первый шаг не слышу под собой ничего — ни жилы, ни бровки, ни того, кто под ней. Мир становится ровным, как доска.

Вот, значит, как это будет, когда придётся гасить свет.

Всё, что остаётся у нас казённого, — бляха. Её хватит.

✦ ✦ ✦

Вниз к каравану мы выходим не таясь, по дороге, как выходят свои: усталые, злые, серые от пыли, как всё на этой дороге. Бляха на мне, на груди, старой чеканкой наружу. Оск с тетрадью — писарь при команде. Брен с рогожей на плече — конвойный с приписанным.

Конвой каравана вскидывается лениво — здесь давно никто не ходит навстречу. Старший, седой, с бердышом, смотрит на бляху и делает то, что я и ждала: смотрит долго. Старое клеймо в казённом деле — как старая грамота: его не проверяют. Его уважают, потому что не знают как.

— Откуда, — говорит он.

— С перестановки. Триста шестьдесят первый, — говорит Оск раньше меня, и я понимаю, что писарем он будет лучше, чем я старшей. — Яма готова, столб заготовлен, плата не подведена: разряд не выдал. Идём за платой.

— К смене, что ли, — говорит седой.

— К смене, — соглашается Оск, и я слышу, как он это слово берёт: аккуратно, как берут с чужого стола. — Он кивает на рогожу. — Заодно душу в разряд сдать. Есть чем занести?

— В разряд, — повторяет седой и хмыкает. — На приёмный, значит. Ну, вам по пути.

— По пути, — говорит Оск.

Писарь каравана — молодой, с чернильными пальцами — оживает, как оживает всякий писарь, когда ему предлагают занести: достаёт ведомость, доску, огрызок.

— Разряд, статья, приметы, — говорит он.

— Женщина. Каторжная, — говорит Оск. — Имени нет. Не в себе: считает вслух.

— По разряду, значит, — поправляет писарь, не поднимая головы, и пишет: — «Без имени по разряду». Приметы?

— Приметы: не в себе, считает, — говорит Оск и заносит в свою тетрадь то же самое, слово в слово.

— Считает?

— Числа. Без остановки. — Оск пожимает плечами. — Разряду не помеха.

Писарь заносит — и, занося, поднимает глаза на мою бляху.

— Клеймо ваше не по нынешнему образцу, — говорит он. Не обвиняет: писарь, увидевший непорядок в графе. — Колесо о шести спицах и три зарубки. У нас о восьми и без зарубок. Такого я на дороге не видел. Откуда у команды старая бляха?

Седой оборачивается. Конвой — тоже: лениво, но все.

Я успеваю подумать, что нож у меня на боку, а глоток — в русле, и что семь человек — это много, а четыре телеги с мёртвыми в оглоблях — это свидетели, которые не побегут. И не успеваю придумать ответ, потому что его придумывает Оск.

— Оттого и старая, — говорит он с тем усталым презрением, с каким казённый человек говорит о казённом. — Команда-то с перестановки. Нам сюда новых блях не возили сроду: разряд не выдаёт плату, ведомство не выдаёт клейма, вся дорога на честном слове. Занесите, сделайте милость: «старшая команды при старом клейме за неполучением нового». Пусть у них там, — он кивает вверх по дороге, к сердцу, — в книге постоит.

Писарь смотрит на седого. Седой — на бляху. Потом сплёвывает в сторону.

— Не выдали, — говорит он с той же усталостью. — Нам за перевал сапог второй год не выдают. Занеси, чего стоишь.

Писарь заносит. Я стою и смотрю, как Айлет вписывают в ведомость дойки, между бочками и сменой, ровным казённым письмом, и внутри у меня то, чему я не дам имени до конца дороги.

— С нами до смены, — говорит седой. — Место на третьей телеге, между бочек. Мёртвые не сожрут, живые не тронут. — Он усмехается. — Да и нечем.

Мы садимся на третью телегу между бочек. Брен не отдаёт рогожу на солому: держит на коленях. Караван трогается — оси скрипят, взятые в оглоблях выходят из стояния разом, все восемь, как одна лошадь, — и мы едем по столбовой к сердцу, впервые за поход не своими ногами.

С гребня, там, где серое, на нас смотрят двое. Я их не вижу. Я знаю.

✦ ✦ ✦

Ехать между бочек — это слушать, как они дышат.

Тёплые. Даже через доску телеги, через солому, через рубаху — тёплые, как лежит рядом спящий. Внутри плещется вода водой, но жила отзывается на неё сквозь колёса, сквозь дорогу, сквозь столбы, как отзывается мать на голос ребёнка из другой комнаты. Я сижу спиной к бочкам и слушаю то, что не должна бы слышать: сердце отдаёт, дорога везёт, где-то у кромки ждут с пустой тарой.

Возница нашей телеги — живой, старик, — сидит на облучке спиной к нам и время от времени без злобы поправляет вожжами взятых в оглоблях. Не бьёт. Так поправляют скотину, которую жалеют по привычке.

— Давно ездишь? — спрашиваю я. Голосом бабы в сером.

— Восьмой год. — Он не оборачивается. — До меня — отец. До отца — дед. Дед и теперь ходит. — Он показывает кнутовищем на левого взятого: тот тянет ровно, голова в упряжи, ярлык на шее. — Не этот. Тот, что в первой телеге. Я его по плечу знаю.

Я молчу вдох. Оск рядом молчит два.

— И ничего? — спрашиваю я.

— А чего. — Старик пожимает плечами. — Тянет.

Оск закрывает тетрадь и держит её так, как держал у столба, — перилами. Я кладу ладонь ему на рукав, не глядя. Он не убирает.

Через два столба он наклоняется ко мне и говорит в самое ухо, шёпотом, по-казённому ровно, — единственное, что может сейчас сказать:

— Телега делает столб за полста моих. К смене будет четырнадцать. Если телега честная.

Четырнадцать. Мы ехали на чужих мертвецах и выиграли два перехода. Я киваю и ничего не отвечаю: радоваться этому числу я себе не позволю, а не радоваться — не сумею.

За третьим столбом от моста дорога сужается: промоина, старый мост, перила из жердей, под ним — жила, видимая глазу, впервые: ток в промоине идёт открыто, светлой полосой, как идёт под тонким льдом речная вода. Караван вытягивается в нить: телега за телегой, взятый за взятым.

И тут Айлет поворачивает голову к небу.

✦ ✦ ✦

Их двое, и когда-то они были воронами.

Это слышно по голосу — не карканье, скрип, — и видно по тому, как заходят: сверху, по кругу, с наветренной, как век заходили на падаль. Только выросли: размах — в телегу, клюв — в предплечье, и сквозь перо просвечивает серая кость. Тварь, дошитая на скорую руку из того, что нашлось у дороги.

Заходят они не на людей и не на взятых. На третью телегу. На рогожу — тёплую, живую, кричащую «семь» на весь серый свет для тех, у кого есть уши на такое.

Дальше всё делается на выдохах — без счёта: Оск занят.

Конвой каравана делает то, чему учен: бердыши вверх, круг у телег, крик. Взятые в оглоблях стоят, как стоит скот, которому всё равно. Возница падает под телегу. И на нашей телеге Брен делает то, чего не делал ни разу за поход: не встаёт.

Он сгибается. На колено, между бочек, рогожа под ним, под грудью, под всем его весом, — и топор в одной руке, только отмах над головой, широкий, свистящий. Стена, которая не может быть стеной, потому что она колыбель.

— Оск! — говорю я, и не договариваю, потому что Оск уже понял.

Он срывает с плеча перепелиную клетку, привязанную верёвкой к вьюку — верёвка в две сажени, — и раскручивает над Бреном. Клетка идёт по кругу, орущая, живая, невозможная здесь: перепела в ней бьются и кричат так, как кричит в силках всякая птица, которую уносят, — и бывшие вороны, заходя в пике, шарахаются от круга крика, как шарахается от кнута лошадь. Клетка, которую он не хотел брать в руки, делается его оружием — колоколом наоборот, нашим, живым, защитным.

Первая тварь берёт выше, чтобы зайти вне круга. И это её последний расчёт: с гребня, из серого, куда никто из караванщиков не смотрит, бьёт болт — Сагин, я знаю его по звуку, как знаю её шаг. Под крыло. Тварь ломается в воздухе и падает за мостом, в промоину, на светлую полосу тока.

Вторая пикирует прямо.

Я стою на бочке. Я не помню, как встала, — знаю только, что стою на верхней бочке третьей телеги, выше всех, и тварь идёт на меня, потому что я на её дороге к рогоже, и у меня в руках нож, и глоток у меня есть, и бляха на груди, и семеро казённых внизу, для которых я — баба без примет, с ножом. Не Игла. Не сейчас. Не при них.

Ножом. По хвату, вдоль своей руки, где меня держит — там ей тонко: она проходит надо мной, я успеваю в бок, под сустав крыла, и нож зазубренный, голосистый, «шеркун», входит и рвёт, — и тварь, потеряв крыло, валится через меня на дорогу за телегой, скребёт, встаёт на одном.

Дорезаю с земли. Под клюв, в старый шов:

— Долетела. Отпущена.

Эхо выходит птичье — короткое, высокое, и в нём почти радость: небо. Век — небо.

✦ ✦ ✦

Опись после боя короткая, и вся она — цена.

Из клетки, когда Оск сажает её на телегу и открывает, выпархивает одна перепёлка. Не две. Вторая лежит на дне — крыло бывшего ворона задело клетку на первом круге, я слышала стук и не поняла. Оск достаёт её двумя пальцами, серую, ещё тёплую, и держит на ладони в перчатке. Третий зверёк из пяти. Запас израсходован больше чем наполовину.

И тут из рогожи приходит счёт — и в нём дыра.

Айлет считает, как считала весь день, ровно, без выражения, — и на середине сотни, там, где раньше ложилось число, у неё пусто. Один пропуск. Ровно на один вдох, будто она подняла палец и не нашла под ним того, что было утром. Потом счёт идёт дальше, как ни в чём не бывало.

Никто не замечает. Оск смотрит на птицу, Брен на Оска, Сага на дорогу.

Я слышу и понимаю, отчего у меня холодно между лопаток — там, где ничего уже не должно быть холодно: она считала не нас. Она считала всё живое, что едет на этой телеге, и перепёлку в том числе. И теперь у неё в счёте на одну живую меньше, и она это заметила раньше всех нас.

— Впиши, — говорю я.

— Вписал, — говорит он. И кладёт её не в опись, не в яму — в тетрадь, между листов, туда, где пустой ярлык. Никто не спрашивает зачем.

Конвой каравана смотрит на нас иначе, чем смотрел утром: на дороге, где всё оплачено, драться никто не умеет, а мы дрались. Седой подходит, смотрит на мой нож, на Брена, который так и не встал с колена, пока не убедился, что небо пустое, на клетку с перепёлкой.

— Птица, — говорит он. — Кто ж додумался.

— Разряд, — говорит Оск. — Приписанная. Считает — сказано в ведомости. — Он кивает на рогожу. — Она и додумалась. Мы только исполнили.

Седой смотрит на рогожу с уважением, с каким смотрят на казённое имущество, которое оказалось дороже, чем думали. И уходит к своим телегам.

А с гребня Сага показывает мне ладонь: раскрытая, пять пальцев, потом большой. Шесть. Все.

— Семь, — говорит рогожа.

✦ ✦ ✦

Смена караван встречает у столба четыреста, где дорога расширяется в казённую стоянку: ямы под костры, навес, коновязь, к которой привязывают не коней — взятых, и они стоят у неё, как стояли бы кони.

Здесь бочки переписывают. Я вижу это с телеги: писарь смены принимает у нашего писаря ведомость, сверяет бочки по клеймам, ставит на каждую свой знак и переносит в свою книгу — приход. Оск смотрит на это, как смотрит гончая на след, и я понимаю, что удержать его я не смогу и не стану.

— Пойду занесу её, — говорит он. — Писарю в книгу. Иначе там, куда мы едем, не примут.

Он уходит с тетрадью к навесу. Я — за ним, конвойной старшей, для виду.

Книга приёма лежит на казённом столе под навесом раскрытой: приход бочек по клеймам, расход душ по перестановкам, пополнение разряда. Писарь смены пишет; наш писарь диктует; Оск ждёт своей строки — и я стою за его спиной и читаю книгу вверх ногами, как читала ведомости в городе, потому что глаза делают это сами.

Приход. Расход. Заверено.

И под каждым «заверено» — росчерк.

Косой сытый завиток.

Я его знаю. Я видела его на бумагах, которые сожгла, и в конторе Гельда — там, в городе, при свече, на «к производству». Рука конторы Гельда: поверенных, что ведут дела дома Стеррен и заверяют их счёт.

Он заверяет и этот.

— Пополнение, одна душа, каторжная, без имени по разряду, — диктует писарь смены сам себе, и пишет, и я смотрю, как под строкой с Айлет ложится тот же завиток, сытый и косой, — потому что книга дойки заверяется по образцу, а образец — его.

Оск получает свою строку. Кланяется по-казённому. Мы отходим.

— Ты видела, — говорит он, не глядя.

— Видела.

— Это не казна, — говорит Оск. Тихо, ровно, как говорит ведомости. — Не только казна. Дойка заверена частной рукой. — Он останавливается. — Стеррены кормятся и здесь. Со столбов. С бочек. С разряда.

Я смотрю на навес, где в казённой книге, между приходом бочек и расходом душ, стоит теперь Айлет — без имени, по разряду, заверенная росчерком дома, который меня убил.

— Счёт Стерренов жив, — говорю я. — Я думала, я его закрыла.

— Счёт не закрывают, — говорит Оск. — Его либо ведут, либо ведут за тебя.

Он открывает тетрадь на графе «кто смотрит на нас». Думает. И вписывает пятую строку — не имя: росчерк. Косой сытый завиток, с нажимом на исходе.

Глава 14. Плата столба

Настоящая столбовая команда приходит на смену к ночи, и у неё есть то, чего у нашей не было: плата.

Их пятеро — писарь, трое с лопатами и старший с бердышом, — и шестой идёт между ними без лопаты и без бердыша, со связанными спереди руками, с ярлыком на шее, как у взятых в оглоблях. Только он живой. Это видно по тому, как он ставит ноги: не ровно, как ставит тягло, а как ставит человек, которому каждый шаг ещё принадлежит и который это знает.

Молодой. Моложе меня. Лицо простое, деревенское, с белизной вокруг рта, какая бывает у переставших ждать. Ярлык на шее — жестяной, с числом. Триста шестьдесят второй.

— К перестановке, — говорит старший команды седому конвойному, как говорят о погоде. — Русло ушло, велено переставить веху за четыреста восемьдесят третьим. Плата при нас.

— А эти ждали, — седой кивает на нас. — С триста шестьдесят первого. Плату им не выдали.

Старший команды смотрит на мою бляху, на Оска с тетрадью, на Брена с рогожей. Устало, без любопытства: на этой дороге нет чужих, здесь все казённые, здесь всё уплачено.

— Яму разряд закроет к осени, — говорит он. — А пока — с нами, к перестановке. Лишние руки не помешают: копать по казённому отвесу, столб ставить, потом обратно. Порядок знаете.

— Знаем, — говорю я.

Отказаться нельзя. Команда с перестановки, ждущая плату, не отказывается идти на перестановку: это так же невозможно, как возчику отказаться от вожжей. Мы пойдём с ними. Мы будем копать яму. Мы будем ставить столб. И мы будем стоять и смотреть, как под него положат человека с ярлыком триста семьдесят семь, — потому что вмешаться значит выдать себя и сорвать поход, а не вмешаться значит смотреть.

Каторжанин садится у коновязи, рядом со взятыми, как сажают вещь к вещам. Смотрит на рогожу на коленях у Брена. Долго. Потом отворачивается.

— Не гляди на неё, — говорит Брен негромко. Не зло. Как говорят зверю, чтоб не пугал другого зверя.

— Она считает, — говорит парень. Голос у него сухой, с той же белизной, что у рта. — Я слышал. Хорошо считает. Ровно.

И больше не говорит ничего до утра.

✦ ✦ ✦

Сага и Аэль приходят во вторую стражу, как договаривались: с наветренной, по серому, к нашему костру — единственному на стоянке, разложенному в стороне, у бочек, «чтобы имущество сторожить». Конвой каравана спит. Команда спит. Взятые стоят у коновязи и не спят, потому что им нечем.

Аэль садится и первым делом чертит на земле свечу. Смотрит на меня. Медленно, губами:

— Не тускнеете.

— Третий день кончился.

— Значит, четвёртый. — Он стирает знак. — У жилы вы горите дольше, чем горели бы в сером. Она вас держит на свету, как держат лампу у окна.

Я не спрашиваю, кому в окно. Я спрашиваю о другом:

— Перестановка за четыреста восемьдесят третьим. Куда ушло русло?

Он думает — быстро, как думал у столба триста шестьдесят один.

— На выгибе. По наружной стороне, полшага, может, шаг. Если они будут ставить веху по старой мерке — от прежнего столба двести пятьдесят, — они поставят её мимо русла на этот шаг. Столб встанет, но встанет пустой: земля под ним не жильная.

— И его не примут.

— И его придётся переставлять снова. С новой платой. — Он смотрит на коновязь, где сидит парень с ярлыком. — По вашей же книге, сударыня. Я ведь уже видел, что она делает с людьми.

Сага молчит всю его речь. Потом говорит своё, короткое, что несла с гребня весь день:

— Я смотрела, как они это делают. На четыреста семидесятом стоит свежий столб, дня три. Яма под ним закрыта, столб выкуплен. Так вот: рядом с ямой — второй след, старый. Они копали дважды. Первый раз — мимо. — Пауза. — Двумя платами, Айра. За один столб.

✦ ✦ ✦

Оск, до сих пор писавший, поднимает голову.

— Значит, у них есть устав на случай, когда столб не встал, — говорит он. — Раз бывает — записано. И раз записано... — он щурится в огонь, — записано и обратное. Что делать, если столб встал сам.

— Сам столбы не встают.

— На бумаге всё встаёт. — Он листает свою тетрадь назад, к переписанной ведомости, и ведёт пальцем по строке. — Вот: «перестановка вех — двадцать шесть, замена выбывших — одиннадцать, итого душ — тридцать семь». Считаем столбы: переставлено двадцать шесть, заменено одиннадцать, столбов — тридцать семь. Душ — тридцать семь. Один к одному. Ни одного столба без платы за год. — Он поднимает глаза. — Значит, столб, вставший без платы, — вещь, которой в ведомости нет. Нет графы. А чего нет графы — того казённый человек боится больше, чем взятого в оглоблях.

Я смотрю на него, потом на Аэля, потом на Сагу. Все трое уже поняли, к чему он, и ждут, скажу ли я это первой.

— Земля берёт за столб чистую смерть, — говорю я медленно. — До девяти душ — скотиной или тварью. Это правило нави, самое старое из всех. — Я поворачиваюсь к Оску. — Что у тебя в тетради, Оск. Между листами.

Он не сразу отвечает. Потом достаёт: серое, холодное, лёгкое. Перепёлка. Он нёс её день, как несут то, чему не нашли места.

— Скотина, — говорит Брен. Медленно. — Птица — скотина. Со двора. По уставу кромки — законная плата.

— Одна перепёлка за человека? — Сага.

— Не за человека. За столб, — говорю я. — Столбу всё равно, кем плачено: не столб берёт — земля под ним. Ей нужна закрытая смерть в яме. Дадим — столб встанет. А человека... — я смотрю на коновязь, — человека потом не под что класть.

Молчание. Взятые у коновязи стоят. Костёр щёлкает.

— Аэль, — говорю я. — Мне нужно, чтобы яму копали там, где жила. Не по старой мерке — по вашей книге. Иначе столб не встанет и с птицей.

— Я скажу вам шаг, — говорит он. — Скажете вы. Я глухой эльф на гребне, меня здесь нет.

— Сага — на гребень, к утру. Если пойдёт не так — ты знаешь, что делать.

— Знаю, — говорит она. — Не стрелять.

✦ ✦ ✦

Утром мы идём с командой к четыреста восемьдесят четвёртому столбу, и я делаю самое трудное за поход: командую чужим людям, как своими.

— Мимо ставите, — говорю я старшему, когда его писарь отмеривает от четыреста восемьдесят третьего двести пятьдесят казённых шагов и ставит колышек. Говорю голосом бабы в сером, которая двадцать лет ставит столбы и устала. — Жила на выгибе. Ушла наружу на шаг. Поставите по мерке — встанет пустой, земля не жильная. Придёте переставлять к осени, с новой платой.

Старший смотрит на меня. На колышек. На жилу, которой не видит.

— Откуда знаешь.

— Оттуда же, откуда вы дважды копали на четыреста семидесятом, — говорю я. — Только я сперва смотрю, а потом копаю.

Это бьёт. Он помнит четыреста семидесятый — по лицу видно, что помнит, и помнит цену. Он ковыряет носком землю у колышка. Потом сплёвывает.

— Где, по-твоему.

Я иду вдоль бровки, читая — открыто, ногами, как читала бы любую тропу, — и там, где ток под землёй лежит плотно, ровно, всей своей рекой, останавливаюсь и ставлю сапог. Шаг наружу от казённого колышка. Ровно тот шаг, что назвал глухой эльф с гребня.

— Тут.

— Копайте, — говорит старший своим.

Копают четверо: трое их и Брен. Он отдаёт рогожу мне — впервые за поход — и берёт лопату, и я вижу, как команда смотрит на его руки: не гнутся, а копают. Копает он, как делает всё: ровно, тяжело, без лишнего. К полудню яма стоит по отвесу, по грудь, и старший, заглянув, кивает.

— Известь.

Известью сыплет писарь — из мешка, тонко, по стенкам, как солят рыбу. Каторжанин сидит в трёх шагах от ямы и смотрит на неё. Не отворачивается. Ему теперь, наверно, интересно, как это будет выглядеть.

— Столб к вечеру, — говорит старший. — Плата — на закате, по уставу: земля берёт на закате лучше. Отдыхать.

Все идут отдыхать. Я — проверять яму. Это тоже устав: старшая команды смотрит, ровно ли легла известь.

Я спускаюсь по стенке, спиной, как спускался Брен, и стою на дне одна, по грудь в чужой могиле, и известь пахнет сухо и чисто. Достаю из-за пазухи то, что дал мне Оск на рассвете, завёрнутое в лоскут. Разворачиваю. Кладу на дно, в угол, где темнее. Присыпаю известью с ладони. Землёй. Ещё известью.

— Довезли, — говорю я ей тихо. Так же, как говорила возчикам, как говорила воронам. — Открыто.

И слышу — не ухом: ладонью, коленями, всем, чем стою, — как под известью уходит натяжение.

Так уходит оно из-под ножа, когда дорежешь грязное до чистого: было тонко, тянуто, ждало — и стало никак. Ровно. Сыто. Без хвоста.

Земля взяла. Закрытая смерть — маленькая, серая, с двора — лежит там, куда завтра клали бы человека, и земля не спрашивает, кем ей заплатили. Земля не читает ярлыков.

Вылезаю. Отряхиваю ладони.

— Известь ровно, — говорю я старшему. — Можно ставить.

✦ ✦ ✦

Столб ставят на закате.

Всей командой, с песней — есть у них такая, короткая, рабочая, без слов, одни «э-эх», — вкатывают, приподнимают, опускают в яму комлем, держат по отвесу, засыпают. Брен держит. Оск стоит с тетрадью там, где стоит их писарь: два писаря, две тетради, одна графа.

Каторжанина поднимают и ставят у столба.

Он стоит и не дрожит. Смотрит на столб, как смотрят на дерево, под которым будут спать. Старший берёт бердыш.

— Пробу, — говорит писарь.

И вот оно — то, ради чего Сага смотрела с гребня, ради чего Оск перечитывал ведомость, ради чего я сидела на дне ямы с птицей: проба. Писарь достаёт из-за пазухи скляницу — маленькую, на палец, с той самой водой, которая вода водой, — и капает на столб, у самого основания, туда, где дерево уходит в землю.

Капля ложится. Все смотрят.

Я знаю, что должно быть: капля стоит на дереве холодная, пока столб не выкуплен, — и греется, когда земля взяла. Я знаю это с той ладони Оска у бочек. И я не знаю, возьмёт ли земля птицу за человека, потому что этого не знает никто: никто на этой дороге не пробовал.

Капля греется.

Писарь трогает её пальцем. Отдёргивает. Трогает снова.

— Тёплая, — говорит он. И потом то, что казённый человек говорит только шёпотом: — Столб встал.

— Так и должен, — говорит старший. — Плату клади.

— Столб встал до платы. — Писарь поднимает на него глаза, и в них — то самое, о чём говорил Оск: нет графы. — Земля взяла. Раньше приказа. Без платы.

Тишина. Даже команда, которая только что пела «э-эх», молчит. Каторжанин у столба поворачивает голову — медленно, как поворачивала Айлет на воронов.

— Клади плату, говорю, — повторяет старший, но уже тише.

— Не могу. — Писарь держит ведомость перед собой, как щит. — Столб выкуплен — плата за него не полагается. Положу — будет перерасход по статье. Перерасход по разряду — это не мне отвечать, это тебе. И не тебе — выше.

Старший стоит с бердышом. Он хочет положить плату — по лицу видно: так проще, так по уставу, так не думать. И не может: перерасход. Казённый человек не боится убить. Казённый человек боится лишней строки.

— Занеси, — говорит он наконец. Хрипло. — «Столб четыреста восемьдесят четвёртый встал до подведения платы. Плата, душа триста шестьдесят вторая, не подведена за ненадобностью. Возвращена в разряд». Пусть на приёмном дворе думают.

Писарь заносит. Медленно. Рука у него не дрожит: казённая рука не дрожит никогда, она только медлит. Оск за его плечом заносит то же в свою тетрадь и не поднимает глаз, потому что если поднимет — я увижу в них то, чего нам обоим сейчас нельзя.

Каторжанина отводят от столба и сажают к коновязи. К взятым. Он садится. Смотрит на столб, который встал без него. Потом — на меня.

Я отворачиваюсь первой.

✦ ✦ ✦

Вечер у бочек выходит тихим, и тишина эта нехорошая: снизка не празднует. Никто не говорит «получилось». Получилось — что? Человек сидит у коновязи между мёртвыми и ждёт другой ямы; столб стоит на птице; писарь команды ходит вокруг своей ведомости, как ходят вокруг лошади, которая вдруг заговорила.

— Донесёт, — говорит Оск. Не спрашивая. Он смотрит, как писарь при свете костра переписывает строку в чистовик, — казённый человек переписывает то, чего боится, чтобы бояться уже не он, а бумага. — «Столб встал до подведения платы». Такого в ведомостях не бывает. А чего не бывает — о том доносят наверх, потому что за небывалое отвечает тот, кто первым увидел, если не передал дальше.

— И что наверху?

— Наверху — приёмный двор. Кордон. Люди, которые ведут эту дорогу по книге и знают, что столбы сами не встают. — Он закрывает тетрадь. — Мы не казнь сорвали, Айра. Мы сорвали строку. А строка — вещь живучая. Она пойдёт наверх быстрее нас и приведёт сюда тех, кто захочет посмотреть на столб, вставший сам. И на команду, которая при этом стояла.

Брен гладит рогожу — ладонью, которая не гнётся, — и говорит своё, простое:

— Зато он сидит. А не лежит.

— Сидит, — соглашается Оск. — До осени.

Сага возвращается с гребня в сумерках и говорит хуже всех:

— Бегун ушёл вверх. Ещё засветло, от навеса, с холщовой сумкой. Бегом. — Она садится. — Так гоняют не почту. Так гоняют весть.

Число Оск объявляет на углях коротко, без «прошли»:

— Тринадцать.

Аэль подсаживается последним, чертит свечу и не стирает.

— Четвёртый день, — говорит он губами. — Вы горите, весть бежит вверх, и за тем, кто её понесёт обратно, идут люди с глазами. — Пауза. — Свет, сударыня, скоро понадобится гасить. А гасят в этой земле дорого.

Я не отвечаю. Я смотрю на коновязь, где между двумя взятыми сидит живой и смотрит в мою сторону, потому что ему есть на что смотреть.

✦ ✦ ✦

Ночью я иду к нему сама.

Не по уговору — уговора на это не было. Уговор кончился на «возвращён в разряд», и все, кроме меня, поняли его правильно: живой, к осени — в другую яму, дорога длинная. Все, кроме меня, могут с этим спать.

Он не спит. Сидит у коновязи между двумя взятыми и смотрит в серую ночь, где горит — для тех, у кого есть на это глаза, — одна баба в казённом.

— Ты меня видишь, — говорю я, садясь рядом. Не спрашиваю.

— Я всех вижу. — Он не оборачивается. — Я с разряда полгода. Кто год с разряда — те уже как они. — Кивок на взятых. — Я пока вижу.

Я молчу. Потом говорю то, зачем пришла, и голос у меня выходит со скрипом, старым, тварьим, тем, что был у меня раньше, чем стало имя.

— За четыреста восемьдесят четвёртым, в двух столбах, дорога выгибается к югу. На выгибе бровка широкая. С бровки — вправо, в серое, шагов сто, пока не почувствуешь под ногами, что земля больше не греет. Там — навь. По нави иди швом: где мёртвые лежали давно и тихо, там пройдёшь. Где земля ровная и мягкая и ноги сами просятся — не верь. Тропа врёт. Стоять нельзя. Идущего обтекают.

Он слушает. Потом медленно поворачивает голову.

— Ты не с команды.

— Я с команды, — говорю я. — Просто с другой.

Нож у меня зазубренный, голосистый. Ярлык с его шеи я срезаю первым — жесть с числом, по которой на этой дороге опознают казённое имущество, — и бросаю в костровую яму. Потом путы: их он берёт с одного движения, без голоса. Парень смотрит на свои руки. На меня. На рогожу у костра, где спит Брен, положив на неё ладонь.

— Она считает, — говорит он снова, будто это главное, что он хочет унести отсюда. — Ровно.

— Иди, — говорю я.

Он встаёт. Взятые у коновязи не поворачивают голов: им всё равно, кто из вещей ушёл. Он делает шаг в серое. Другой. Не оглядывается, как учили, как учила я, — до самой бровки.

А на бровке оборачивается.

И смотрит на меня — не как на бабу в сером, не как на команду, не как на казённую. Так, как смотрят на того, кто вытащил из ямы: запоминая лицо. С благодарностью. Полной, тёплой благодарностью человека, которому дали уйти в Тишь свободным — и обречённым: без чтения здесь живут до первого пятна.

Он запоминает меня — и уходит в серое.

Я сижу у коновязи между двумя мёртвыми и понимаю: это худшее, что он мог для меня сделать. Ещё не знаю почему. Знаю только, что благодарность в Тиши — нить. А по нитям здесь ходят все.

✦ ✦ ✦

К нашему костру я возвращаюсь во второй половине ночи, и там, у огня, впервые за четыре дня никто не делает вида, что не устал.

Брен сидит, вытянув ноги, и держит ладони над углями — не греет: ждёт, когда пальцы согласятся сгибаться. Оск чинит ремешок на тетради. Сага, у которой на этой стоянке нет ни гребня, ни своей стороны ночи, спит сидя, привалившись к вьюку, и во сне у неё лицо человека, которому шестнадцать. Аэль сидит прямо, как всегда, но глаза закрыты, и по тому, как медленно он моргает, открывая их, я вижу, чего ему стоила эта пересчитанная яма.

— Уходим до света, — говорю я, садясь. — До того, как команда пересчитает своё имущество. Пропало приписанное, оно стоит в двух ведомостях, а чужие на стоянке — только мы. Утром нас будут спрашивать первыми.

— Спросят и завтра, — говорит Оск, не поднимая головы от ремешка. — Бегун ушёл наверх с одной строкой. К ней добавят вторую: «душа триста шестьдесят вторая — в бегах при команде без разряда». Две строки вместо одной. — Он затягивает ремешок. — Мы не уходим от вопроса. Мы уходим от того, чтобы отвечать на него здесь.

— Уходим, — повторяю я. И это решение, за которое отвечать мне на кордоне: там нас будут ждать уже по двум строкам.

— Хорошая ночь, — говорит Брен в огонь.

Никто не спорит. Ночь и правда хорошая: у нас в яме лежит птица, парень идёт по серому своими ногами, а мы сидим у костра, которого нам не полагалось.

Я разуваюсь и ставлю ступни на землю — не читать: просто так. Земля тёплая от костра на ладонь вглубь и холодная ниже. Между этими двумя слоями идёт то же, что шло вчера и позавчера, и будет идти, когда ни меня, ни этого костра тут не станет.

Из рогожи считают. Ровно, на семь.

— Слышь, — говорит Брен, не поворачиваясь. — А она давеча один раз пропустила. На телеге. Я думал, показалось.

— Не показалось, — говорю я.

Он кивает, будто это всё объясняет, и подкладывает в огонь щепку.

— Ну и ладно, — говорит он. — Мы тоже иногда пропускаем.

Глава 15. Кольцо

Со столбовой мы уходим на рассвете, не прощаясь, и дорога отпускает нас так же ровно, как везла: ей всё равно, кто по ней ходит, у неё всё оплачено.

Причина ухода проста и называется «приёмный двор». До него, по словам возниц, два дня телегой, и там кончается всё, чем мы были эти три дня: бляха старой чеканки, команда с перестановки, пополнение разряда. На приёмном дворе ведомости сверяют с разрядными книгами, а в разрядных книгах нет ни нашей команды, ни нашей ямы, ни нашей девочки. Там наша ложь умирает.

— Она теперь в их книге, — говорит Оск, когда стоянка скрывается за столбами. Он несёт это со вчерашнего вечера и наконец кладёт на общий стол. — Айлет. Вписана. Душа без имени, по разряду, считает. Книга уйдёт на приёмный двор, оттуда — выше. Кто-нибудь прочтёт.

— Кто-нибудь читает ведомости? — спрашивает Брен с надеждой человека, который сам их не читает.

— Я читаю, — говорит Оск. И этим всё сказано: где есть один такой, там есть и второй.

Мы сходим с насыпи в серое и берём к северу, широкой дугой, какой обходят не место — людей. Впереди, между нами и сердцем, лежит то, о чём возницы говорили вполголоса и с уважением: кольцо. Кордон. Люди державы, посты и цепи — сторожевой стан конца дороги, которая едет за сердцем, как едет за коровой доярка.

К полудню мы видим его дымы. К вечеру — его самого.

✦ ✦ ✦

Кордон стоит поперёк земли, как шов на ране: аккуратный, частый, казённый.

Мы лежим на гребне в порядке, который сложился сам: Сага у меня справа, глядит в кулак, как в трубу, Оск слева с тетрадью, Брен с рогожей в ложбине за нами, Аэль ладонью на земле. Внизу, на полверсты, — цепь: вышки через триста шагов, между ними посты, между постами ходят парами люди в сером, и при каждой паре — пёс на поводке.

Псы меня и пугают.

Они не лают. Ни одна, ни разу за весь вечер, — и я понимаю почему раньше, чем успеваю додумать: живой собаки в Тиши не бывает. Зверь не держит имени. Морок берёт его первым, вперёд человека: через день это уже не собака, а то, что бегает и не помнит хозяина. Оттого сюда и не водят крупную скотину — ни лошадей, ни псов, ни коров.

Эти — водят.

Я читаю их с полуверсты, и чешуя под рубахой не встаёт: нечему вставать. Тягло мёртвое — то же, что в оглоблях у дойки, только помельче. Ошейник, ярлык на шее, поводок в руке живого. Они идут молча, головы низко, и на каждом развороте пары поднимают морды.

Не нюхают — нечем. Смотрят.

И смотрят не на движение и не на тепло: так смотрели возчики у жилы, когда правили на нас. На то, что во мне горит.

— Учёные, — говорит Сага одними губами. — По зверю так не смотрят. Так смотрят по человеку.

— Пароли — огнями, — Оск считает своё. — Смотри: вышка мигнула дважды, соседняя — раз и два. Перекличка. Каждые... — он прикидывает, — каждые пятьсот моих. Ночью цепь будет видна вся, как бусы.

— Ночью, — говорит Аэль, и по тому, как он это говорит — вслух, голосом, не заботясь о тишине гребня, — я понимаю, что сейчас будет сказано главное. — Ночью будет видна не цепь.

Все поворачиваются ко мне. Даже Брен из ложбины. Даже, кажется, рогожа.

Он прав, и я знаю это лучше всех: четвёртый день я горю. Для слепых — баба в сером. Для мёртвых псов, которые смотрят не глазами, для читающего, который сидит на этом кордоне обязательно — потому что кордон стоит у сердца, а у сердца держава держит своих зрячих, — для них я ночью буду тем, чем была для Аэля на стоянке: свеча в окне. Кольцо можно обойти в темноте. Меня в темноте видно лучше всего.

— Сколько постов у них с глазами? — спрашивает Сага деловито, как спрашивают, сколько болтов в колчане.

— Один. Достаточно одного, — говорю я. И произношу то, что решила ещё на гребне, между второй вышкой и третьей: — Гасим.

✦ ✦ ✦

Совет на этот раз короткий, потому что спорить не о чем — есть о чём молчать.

— Русло можно сузить, — говорит Аэль. Медленно, губами, и чертит на земле не свечу — жгут: две черты, стянутые посередине. — Нарочно. Стянуть, как стягивают жгутом рану. Узкое русло зов почти не слышит. И маяк узкого русла — не свеча. Уголёк.

— Насколько узкое, — спрашиваю я, хотя знаю ответ: я видела его в том, как он старательно не смотрит мне в глаза.

— Ýже, чем было до сердца. Ýже, чем было до стыка. — Он поднимает взгляд. — Вы оглохнете, сударыня. Не совсем — вполовину. Чтение сядет: нити — только вплотную. Игла — как камень в горле: протолкнёте, но пожалеете. Формы мэтра гоняйте всухую, с каплей — не пытайтесь. — Он даёт мне это выслушать. — И это не на ночь. Жгут, который стянули, разводится медленно и не до конца. Что-то из этой ширины вы отдадите насовсем.

— Плата за погашение, — говорю я.

— Плата за погашение.

Снизка молчит. Брен смотрит на меня так, будто я собралась отрезать себе руку и спрашиваю, какой нож брать. Сага смотрит на кордон. Оск — в тетрадь, где ничего не написано.

— Есть другой обход? — спрашиваю я Сагу честно, потому что решение без её следа — не решение.

— Есть. Назад, вниз, вокруг всего кольца с юга, навьим краем, десять дней. — Она сплёвывает. — Если кольцо не растёт. А оно растёт.

— Тогда всё. — Я сажусь. — Сегодня. Здесь. Аэль — такт.

И последнее, что я слышу до того, как мир становится тише, — это Брен. Он наклоняется к рогоже и говорит ей, тихо, как говорят в детской:

— Считай громче, ладно? Ей теперь надо погромче.

✦ ✦ ✦

Стягивание похоже на то, как затекает рука, — только руку эту никто потом не разомнёт.

Я сижу спиной к камню, босая, ступни в тёплую землю — беру напоследок всё, что она даёт. Аэль напротив, ладонь у моего запястья, не касаясь: ведёт такт, как вёл его у тока, — вдох, узел, выдох, узел. Русло — моё просторное, новое, растянутое сердцем русло, в котором четыре дня стояла вся эта земля со своими жилами, пятнами и голосами, — я стягиваю сама, изнутри, виток за витком, как стягивают жгутом: туго, ровно, до онемения.

Мир глохнет по частям.

Первой уходит жила — её дальний ровный ток, что стоял во мне от окоёма до окоёма, сворачивается до нитки под ногами. Потом пятна: их низкое, сытое молчание, которое я слышала за версту, гаснет, как гаснут окна в деревне, одно за другим. Потом — тепло следов, шёпот швов, дыхание морока за краем. Последним, у самого жгута, бьётся зов — тёплый, ласковый, мой, — и я затягиваю виток прямо по нему, и он не кричит. Он говорит «умница» — и стихает.

Вот этого я ему не прощу.

Когда я открываю глаза, мир стоит вокруг серый, плоский и честный, как доска. Я читаю землю под собой — еле-еле, сквозь рукавицу. Я помню это чувство: прошлой осенью я впервые встала в сапоги, и земля пропала. За людской облик я заплатила тогда слухом по частям. За людскую невидимость плачу теперь остальным.

— Уголёк, — говорит Аэль, глядя на меня так, как смотрят на угасшую лампу. — Едва тлеете. С двадцати шагов вас не отличить от Саги.

Из середины, где Брен устраивает рогожу на ночь, доходит ровное: «...четыре. Пять...» — громче обычного, как он просил. Брен слушает, потом спрашивает — не меня, Аэля, тихо, по-мужски смущённо:

— Мэтр. А она… нас она всех считает? Или кого выберет?

Аэль отвечает не сразу. И отвечает так, как закрывают дверь:

— Она считает всех.

И переводит разговор на караулы. Я запоминаю эту дверь. Не открываю. Пока.

— Всегда мечтала, — говорю я. Голос выходит ровный. Почти.

Сага, слышавшая, фыркает в темноте. Потом подходит и делает то, чего не делала никогда: присаживается рядом на корточки и коротко, крепко сжимает моё плечо. Раз. Как жмут руку тому, кто вернулся с половиной добычи, но вернулся.

— Глаза теперь мои, — говорит она. — Уши — мэтровы. Ноги — твои. Пошли.

Перед выходом я делаю то, что делать не велено, и делаю нарочно: пробую.

Каплю. Одну, малую, ту, что раньше шла между двумя ударами сердца сама, — тяну её через жгут, и она идёт, как идёт камень через горло: рвано, со скрежетом, с болью, от которой белеет в глазах и ноги делаются ватой. Я проталкиваю до конца — из упрямства, из ремесла: надо знать цену не со слов. Капля выходит. Ложится в ладонь искрой. Гаснет.

Аэль смотрит на меня и не говорит ничего. Всё, что он думает, он сказал вчера.

— Знать надо было, — отвечаю я на несказанное. — Теперь знаю: Игла есть. На один раз в день и на самый чёрный конец. — Я растираю искру пальцем. — Остальное — нож, ноги и вы.

— И счёт, — говорит из середины Оск, не поднимая головы от тетради.

— И счёт.

✦ ✦ ✦

Ночью мы идём через кольцо — вернее, под ним, навьим краем, где цепь постов обрывается, потому что даже держава не ставит людей в навь.

Край здесь изрезан, как берег: мысы серого, заливы тёмного, и между ними — рукав. Настоящий, водяной: талая вода с севера, собравшись в ложбине, идёт через навь широкой чёрной полосой, и брода Сага не находит, потому что брода нет. Есть переправа: по грудь, тридцать шагов, вода стоячая, тихая, гладкая.

Я стою у кромки этой воды дольше, чем можно.

Вода не врёт — я выучила это в первые голодные дни и живу этим с тех пор. Но было в той, первой моей дороге одно место, водяное, тихое, где я чуть не осталась, и с тех пор всякий раз, входя в стоячую воду, я делаю глоток воздуха так, как делает глоток вор: коротко, воровато, не веря, что дадут второй. Пить — как красть. Входить — тем более.

— Я первая, — говорю я, потому что страх, о котором знаешь, идёт в работу первым.

Вода принимает по грудь, тёплая сверху, ледяная у дна, и тридцать шагов я иду, читая её ступнями — единственным, что у меня осталось в полную силу, — и ступни говорят: дно честное, песок, кость старая, лежит смирно. На той стороне я оборачиваюсь и вижу цепочку своих: Брен с рогожей на плечах, поднятой над водой, как поднимают ковчежец; Оск с тетрадью в зубах; Сага замыкающей, спиной вперёд, лицом к тому берегу.

Айлет над чёрной водой считает — ровно, не сбившись ни на числе, — и мне на середине рукава приходит простая мысль, от которой теплее, чем от любого зова: она считает нас над водой так же, как считала над сушей. Для неё мы не тонем. Названное числом обязано быть.

✦ ✦ ✦

Выдавливают нас на рассвете, и это не погоня — это прочёс.

Сага замечает первой, с холма: цепь кордона за ночь выгнулась. Не вся — рукав её, постов двадцать, отделился и идёт краем нави широкой гребёнкой, с псами на поводках, встречно нашему ходу. Не по следу: по земле. Так не ищут — так выжимают, как выжимают загонщики зверя из кустов на стрелков.

— Весть, — говорит Оск. — Столб, вставший сам. Команда, которой нет в разрядных книгах. Они не нас ищут. Они ищут «кого-нибудь» — и выжимают всё живое из полосы между кольцом и навью.

— Куда выжимают? — спрашивает Брен.

Сага молчит. Потом показывает подбородком — туда, куда нам остаётся: в навь. В глубокий язык тёмного, где на самой середине, окружённая мёртвым со всех сторон, стоит прогалина — круг серого в сотню шагов, чистый, ровный, как проплешина в шкуре.

— Морок по краю, — говорю я, прочитав то, что можно прочесть сквозь рукавицу: у прогалины кайма, и кайма дышит. — Прогалина чистая, а кайма — морок. Войти можно. Выйти — когда он отступит. Или через него, вслепую.

— Насколько вслепую? — спрашивает Сага.

— После жгута? — я не вру ей: — Совсем вслепую.

Выбора у нас столько же, сколько было у столба: гребёнка сзади, навь по бокам, прогалина впереди. К полудню мы входим в круг серого, и морок за нашими спинами смыкается по кайме — беззвучно, вежливо, как закрывают дверь за гостями.

— Ну вот, — говорит Брен, оглядев прогалину, ставя рогожу в самой середине. — Двор. Частокола не хватает.

— Частокол сделаем, — говорю я. — Из нас.

✦ ✦ ✦

Они начинают лезть в сумерках — и лезут всю ночь.

Не атака. Хуже: выдавливание. Морок по кайме, потревоженный прочёсом, отжимает от себя всё, что в нём жило, — и дошитая мелочь идёт из каймы в прогалину волна за волной. Недоделанные, кривые, по трое ног и по половине морды, они не охотятся — их выпихивает, как выпихивает половодье мусор на берег, и берег — это мы.

Мы дерёмся так, как спим: сменами.

Это придумывает Оск — в первые же сто вдохов, когда становится ясно, что ночь будет длинной, а нас шестеро на круг в сто шагов. Двое бьются на кромке. Четверо в середине: заряжают, греют руки, дышат, держат Айлет. Смена — по её счёту: она считает до ста, ровно, вслух, громче обычного — Брен просил, — и на «сто» пары меняются, как менялись за мной в первую ночь похода спящие и ведущие.

Брен строит ворота из вьюков — единственное место, где кайма ближе всего, — и держит их своей сменой, как держал теснину: отмахом, через который не прыгают. Сага бьёт с колена, коротко, не тратя болтов: дошитых берёт и нож. Оск в свою смену выходит с клеткой — и крыса, серая, злая, орёт с его плеча в темноту так, что мелочь у кромки пятится, а перепёлка отвечает ей из середины: две живые глотки против ночи, наши маяки, заработавшие этой ночью двойную долю.

Я держу свой участок одна.

Он короче прочих — десять шагов там, где кайма отступает, — но он мой, и я никого на него не пускаю, потому что здесь, у самой кромки морока, читать надо вплотную, кожей, ступнями, всем, что осталось, и осталось это только у меня. Я стою босая на прохладной земле, нож в правой, и беру их по одному, на выдохе, под челюсть, дорезая грязное до чистого, — и считаю не тварей. Смены. Два. Три.

На четвёртой я узнаю цену жгута.

Оно выходит из каймы левее, чем должно, — и я не слышу. Раньше я взяла бы его за десять шагов по холодку под ложечкой; теперь холодка нет, есть только то, что достаёт кожа, а кожа достаёт на два. Оно проходит мой участок насквозь, мимо, в спину идущим — и Сага снимает его с колена в середине прогалины, без слова, не оборачиваясь на меня.

Я стою и слушаю, как во мне ничего не звенит.

Потом говорю себе то, что говорила бы промысловой первогодке: снасть села — меняй снасть. Сажусь на пятки. Ставлю ладонь на землю плашмя. И дальше беру их так, как берут слепые: по дрожи в грунте, за полтора шага, поздно и грязно, зато без пропусков.

К седьмой смене у Брена не разжимаются руки.

Смена приходит, Оск трогает его за плечо — он стоит. Не отвечает, не поворачивается: держит свои ворота из вьюков и качается на пятках в такт счёту, как качаются на воде. Пальцы сомкнуты на топорище так, что между ними и деревом нет воздуха.

— Брен, — говорит Оск. Потом громче: — Брен.

Он моргает и говорит, не разжимая рта:

— Я держу.

— Ты держишь третью смену подряд.

— Я. Держу.

Разжимает ему пальцы Сага — по одному, тем же движением, каким Аэль когда-то надевал перчатки Оску: без спроса, снизу, чужой рукой. Брен садится там, где стоял, и первые сто вдохов просто смотрит на свои ладони, как на чужой инструмент, который сдали в починку и вернули хуже.

Ворота на его смену берём мы с Сагой вдвоём и понимаем за первую же волну, чего он не говорил четыре ночи: там, где стоял один Брен, двоим тесно.

К десятой смене мы жжём запасные заготовки — Сагины, выструганные ею на болты, — потому что костров нужно четыре, по сторонам, вехами, и дерева в прогалине нет. Она подносит их к огню сама. Не глядя на меня.

— Дерево дорастёт, — говорит она. — Мы — нет.

Рассвет приходит серый, как всё здесь, и застаёт нас стоящими.

Кромка прогалины утоптана в камень. Дошитые кончились ещё в темноте — морок, отжатый прочёсом, отдал всё и осел по кайме, тонкий, дырявый, усталый. Снизка стоит по местам последней смены: шатается — но строй как вечером. Айлет досчитывает свою сотню до конца и замолкает, потому что менять больше некого.

— Впиши, — говорю я Оску, и он пишет, не дожидаясь слов, потому что урок мы выучили все разом, телом: — Бой длиной в ночь — это не бой. Это ход на месте.

✦ ✦ ✦

Утром морок по кайме отступает — выдохся, — и мы выходим из прогалины на гребень, туда, где навий язык кончается и земля поднимается к северу.

Выходим не там, где вошли.

Кайма отступила неровно: с юга она осела до земли, а на северной стороне круга держится тонкой стеной, и в этой стене — прореха. Узкая, в плечо, ровная по краям, как разрез. Сага останавливается перед ней и долго смотрит.

— Он прошёл ночью, — говорит она наконец. — Пока мы дрались.

Я подхожу. Читать нечем — жгут, кожа берёт на два шага, — но здесь читать и не надо: под ногами, в двух шагах от прорехи, на голой земле лежит утоптанный пятачок в полшага, и на нём отпечаталось то, что оставляет человек, который стоял долго и не переминался.

Он стоял здесь всю ночь. С той стороны стены. Слушал, как мы бьёмся, — и ушёл в морок вслепую, тем самым ходом, которого я не могу больше, а он может.

— Смотрел, — говорит Брен и сплёвывает.

— Хуже, — говорит Оск, и голос у него ровный, как всегда, когда он боится. — Считал. Он теперь знает, сколько нас держится на смене, сколько смена длится и кто выходит первым.

Сага наклоняется и трогает край прорехи двумя пальцами. Морок за ним стоит вязко и тихо.

— Первый раз он подошёл на десять шагов, — говорит она. — Раньше было полверсты.

— И не вмешался, — говорит Брен. Он говорит это медленно, как считают дрова. — Мы всю ночь стояли спиной к нему. Он мог взять нас голыми руками, и мы бы не заметили.

— Не взял, — говорит Сага.

— Почему?

Она не отвечает. Она смотрит на пятачок утоптанной земли — на то место, где человек стоял всю ночь и слушал, как мы умираем, и не сделал ничего, — и по лицу у неё видно, что ответ ей не нравится ещё до того, как он найдётся.

Никто не отвечает. Мы обходим прореху стороной и идём на гребень.

С гребня видно кольцо — уже позади нас, растянутое, с гребёнкой, ушедшей прочёсывать пустое. Видно ближний пост кордона: вышка, навес, у навеса — столы, и на столах что-то блестит стеклом и медью. У столов стоит женщина.

Далеко — лица не взять. Но я беру то, что важнее лица: как она стоит. Люди у кордона стоят к Тиши боком, вполоборота, готовые отвернуться. Она стоит к Тиши прямо. Руки за спиной. Голова чуть набок. Так стоят не перед врагом и не перед чудом.

Так стоят перед задачей.

Она поднимает руку — не к нам: к своим, — и на столе поворачивают что-то блестящее, длинное, стеклом в нашу сторону. Я не жду, пока оно довернётся. Мы уходим за гребень.

А за гребнем Сага, шедшая первой, останавливается так, что я едва не утыкаюсь ей в спину.

Внизу, на север, до самого края видимого, лежит долина — серая, ровная, с редкими пятнами. А в долине, в двух днях хода, там, где земля начинает подниматься к тому, что я не слышу больше, но знаю всем, что во мне переписано, — к сердцу, —

стоит лагерь.

Палатки. Рядами. Ровными, казёнными, белыми рядами, сколько хватает глаз, — и дымы над ними, и цепочки точек между дымами, и над всем этим, выше палаток, врытое в землю, что-то тёмное, высокое, каркасное, чего я не могу прочесть и не хочу.

Мы шли к сердцу через Стынь, навь, город, бор, жилу и кольцо.

Держава пришла раньше.

— Одиннадцать, — говорит Оск тихо. Никто не спрашивал, но число — это всё, что он может сейчас дать. — Одиннадцать переходов. Если по прямой.

Потом открывает тетрадь на графе «кто смотрит на нас» и вписывает шестую строку — короткую, в два слова: «десять шагов».

— По прямой тут ходит только свет, — говорю я. И мы стоим на гребне, шестеро и седьмой в счёте, и смотрим на белые ряды, выросшие между нами и тем, за чем мы шли.

Глава 16. Страницы живой

С гребня мы сходим спиной вперёд, как сходят с крыши, — лицом к тому, что видели.

Лагерь державы остаётся за краем земли, но не за краем головы: белые ряды стоят у каждого в глазах, и Оск, спустившись, первым делом садится на камень и переписывает их в тетрадь — не палатки, дымы: восемь. Дым считать честнее. Палатки ставят и пустыми.

Ложбина, куда нас приводит Сага, лежит между гребнем и долиной, как ладонь между двумя пальцами: сухая, каменистая, с одной мёртвой берёзой посередине, которая стоит здесь, наверно, со времён, когда лес тут ещё был лесом. Мёртвое урочище — Сага так и говорит: не пятно, не навь, просто место, где всё кончилось давно и тихо. Кордону нас отсюда не видно. Сердцу — не знаю: я его больше не слышу.

Сага обходит ложбину, как обходит всё: по кругу, против солнца, которого нет, и возвращается с двумя находками. Первая — след: старый, ничей, вдавленный в глину у берёзы так давно, что края сгладились, — «сидел. Долго. Ушёл». Вторая — кость. Птичья, мелкая, чистая, без единой отметины зубов. Она кладёт её на ладонь и показывает мне.

— Живое, — говорит она. — Было. Здесь.

Птица, долетевшая до мёртвого урочища и здесь легшая. Никто её не ел. Никто её и не убивал. Сага убирает кость в кошель — к сломанному болту, к огрызку заготовки, к остальной своей описи чужих смертей.

Первое, что я делаю, — разуваюсь.

Не по уставу: по нужде. После жгута чтение осталось только вплотную, кожей, — и я хочу знать, сколько этой кожи у меня осталось. Ступни на камень. Холодно, шершаво, честно. И под этим — еле-еле, сквозь рукавицу, но есть: земля здесь спокойная, старая, без хвостов. Ступни слышат. Меньше, чем слышали в первые голодные дни, когда я ходила тут босой три месяца, — но слышат.

— Впиши, — говорю я Оску. — Ступни читают на два шага. Это моя мерка теперь: два шага. Кто хочет знать, что под ногами, — спрашивает меня, и я снимаю сапоги.

— Всякий раз?

— Всякий раз. Босым здесь ходит только тот, кого ведут к яме. Значит, буду ходить обутой и читать на стоянках.

Он вписывает. Потом поднимает голову и говорит то, что нёс с гребня:

— Десять. Если долина нас пустит. Прямо через неё — три перехода; в обход, вдоль кромки долины, серым, — пять. Прямо нельзя. — Он закрывает тетрадь. — Десять — это по обходу.

Число падает в ложбину, и никто не спорит. Спорить будут потом, с едой.

Пока спорят с водой. Фляги — на донышке: рукав, через который мы шли ночью, пить было нельзя — навья вода не поит, она стоит в человеке, как стояла в русле. Сага обходит ложбину по кругу и возвращается с пустыми руками: сухо. Брен пробует копать под берёзой — руками, которые не гнутся, — и на два штыка выходит камень.

Я иду босая.

Вода не врёт — я жила этим правилом три месяца, и оно единственное, которое не зависит от ширины русла: воду слышат ступни, а не нити. Обхожу ложбину по нижнему краю, там, где камень переходит в глину, и на третьем десятке шагов ступня ловит холодок — не земли, а того, что под землёй движется. Слабо. Живо.

— Здесь, — говорю я. — На локоть. Брен — не рой, ковыряй: жила тонкая, обвалишь.

Он ковыряет. На локоть выходит сырость, на полтора — вода: мутная, медленная, но вода. Сага набирает первой, отстаивает в котелке, пробует на язык раньше всех и говорит своё короткое:

— Живая. Пейте.

Первая работа после жгута, которую можно потрогать. Маленькая. Я записываю её себе туда, куда записывают вещи, которыми держатся: ступни читают. Два шага и вода.

✦ ✦ ✦

Охоту Сага объявляет раньше, чем кто-нибудь успевает сказать слово «еда».

— Иду смотреть, — говорит она. Не спрашивает: в снизке, где еды на четыре дня, охотник не спрашивает, идти ли. — Айра — со мной. Ты знаешь, что тут едят. Я знаю, где оно ходит.

Это правда, и обе половины — правда. Три месяца я жила тем, что здесь ходит: зверь, тронутый мороком, съедобен, если понять, что он забыл. Забыл яд — в котёл. Забыл страх — идёт под руку сам. Забыл, что он добыча, — думает, что хищник, и тогда он не ужин, а смерть. Я выучила это животом, ночами, которые помню кусками; у меня в голове список длиннее любой описи Оска: что ест, что лечит, что калечит.

Мы уходим в серое на полдня, вдвоём, налегке — Сага со следом, я босая, читающая на два шага.

И не находим ничего.

Не потому что плохо ищем. Потому что здесь пусто: серое вокруг урочища выбито дочиста, как выбивают зверя вокруг большого двора. Сага показывает мне след — старый, ничей, дважды, — и лёжку, и кость, и ни одного живого. Ни непугани, ни чего похуже. Тишь здесь пуста, как амбар после описи.

— Лагерь, — говорит Сага. Три слова: — Кормят сотни ртов. — И, помолчав: — Здесь всё съели до нас.

Держава стоит в трёх переходах, и держава ест. То, что жило по краю долины, — забывшие страх, забывшие яд, — ушло к ней в котлы или ушло от неё в глубину, туда, куда нам нельзя. Мы стоим на выбитой земле и слушаем, как в клетке, оставшейся в ложбине, кричит перепёлка, единственное живое на полдня вокруг.

— Впиши, — говорю я, когда мы возвращаемся ни с чем. — Вокруг лагеря выбито. Охота здесь — не еда, а трата дня.

— Вписал, — говорит Оск. — И то, что ты умеешь. Пригодится не здесь.

✦ ✦ ✦

Еду Брен выкладывает на рогожу, как выкладывают карты, — и карт мало.

Сухарей — девять. Соли — горсть. Вяленого — три полоски, каждая с палец. Мешочек толокна, на дне. Всё. Мы брали еды втрое, я сама говорила «и всё равно не угадаем», — и не угадали: дрейф съел дни, обходы съели переходы, прогалина съела ночь, а есть в ней было некому, кроме нас.

— На четыре дня, — говорит Брен. — Если по-походному. На два — если по-людски.

— До сердца десять, — говорит Оск.

— Я умею считать, — говорит Брен. Без обиды: просто закрывает счёт, который Оск открыл.

Тишина. В ней слышно, как в клетке возится крыса, а перепёлка отвечает ей коротким «пить-пильвить», и оба звука в этой тишине означают ровно то, о чём никто не хочет сказать первым.

Первой говорит Сага. Она всегда говорит первой то, за что другим стыдно.

— Две живые головы. Мясо на день. — Она не смотрит ни на клетку, ни на меня. — Я не предлагаю. Я называю.

— Это снасть, — говорю я.

— Снасть, которую едят.

— Снасть, которая нас вчера вытащила из прогалины. Две глотки против ночи — ты сама видела, как мелочь пятилась от крика. — Я говорю ровно, и ровность стоит мне больше, чем крик. — И плата. До девяти душ навь берёт скотиной. Съедим — платить будет нечем, кроме себя.

— Не есть — сдохнем раньше, чем дойдём до платы.

— Я охотник, — говорит она следом, тише, и это единственное, что у неё сейчас вместо крика: — Я ходила полдня. Ничего. Я не предлагаю есть снасть, потому что мне лень. Я говорю, что земля пустая, а у нас на четыре дня.

— Земля пустая здесь, — говорю я. — Через переход, дальше от лагеря, будет иначе: держава ест то, что ходит близко. Мы идём в глубину. Там ходит.

— Там ходит то, что ест нас, — говорит Брен.

— И то тоже. Я ела и таких. — Я говорю это без нажима. — Забыл яд — котёл. Забыл страх — рука. Забыл, что добыча, — нож, и первой бью я. Это моя работа, и я её знаю. Завтра идём к сердцу — завтра охотимся по дороге. Сегодня — сухари.

— Есть третье, — говорит Оск. Он говорит это в тетрадь, как читают ведомость. — Лагерь державы в трёх переходах. У державы — припас на сотни ртов. Мы трое суток шли столбовой в казённом сером, и никто нас не спросил, кто мы. — Он поднимает глаза. — Я не предлагаю. Я считаю, что это графа, которой мы не открыли.

Тишина. Даже Сага не сразу отвечает: она взвешивает.

— Нет, — говорю я. — Не сейчас. Там кордон, который нас выжимал, и человек, для которого мы — цена за дорогу. Идти к ним за хлебом — идти в загон своими ногами. Но впиши. Графу открой. Пригодится, когда станет хуже.

— Станет, — говорит Оск и вписывает.

Обе правы. Так всегда бывает, когда спорят голод и ремесло: правы обе стороны, и решать надо не по правде — по цене.

— Не едим, — говорю я. — Ни крысу, ни перепёлку. Это моё решение, и я за него плачу первой: моя доля сухарей идёт в общий счёт, я ела в этой земле три месяца одна и знаю, как это делается.

— Как? — спрашивает Оск. Не с вызовом — с интересом писаря.

— Плохо, — говорю я. — Но живут.

— Мою долю — ей, — говорит Аэль, прежде чем кто-нибудь успевает возразить. — Мне хватает меньшего. Вы это знаете с города: третий ужин из общего котла — я не ем, я присутствую.

— Ты будешь есть, — говорю я. — Ты держишь такт. Такт голодным не держат.

— Тогда половину.

— Половину, — соглашаюсь я, потому что с эльфом, спорить о еде бесполезно, а половина — это уже устав, а не отказ.

Брен молча берёт сухарь — один, из девяти, — и ломает. На семь частей. Шесть ложатся на рогожу перед каждым; седьмую он кладёт у изголовья Айлет, там, где она не увидит и не съест, и говорит, не глядя:

— Из общего котла. Пусть будет.

И это закрывает спор лучше, чем моё решение: Сага берёт свою седьмую долю, съедает, и говорит три слова, которые у неё вместо согласия:

— Ладно. Не едим.

Крысу она к ночи кормит с ладони крошкой — той, что осталась у неё от седьмой доли. Я вижу это и ничего не говорю.

✦ ✦ ✦

Разработку я делаю до сумерек, потому что пропускать её нельзя — это первое, чему меня выучили, — и то, что я нарушила один раз, и цену за тот пропуск помню носом.

Сажусь спиной к берёзе, лицом к своим, чтобы видели: старшая работает. Аэль садится напротив — два пальца по запястью, такт. Мой кулак: держу.

И ничего не идёт.

Русло после жгута — не русло: нитка. Я веду по ней четверть глотка, как учили, всухую, без забора: только форму, только ход, — и она проходит с тем же скрежетом, с каким шла Игла на кордоне. Камень через горло. На третьем круге в глазах белеет, и я останавливаюсь, потому что дальше начинается не работа, а порча.

— Мало, — говорю я.

— Мало, — соглашается Аэль. — Но не ноль. — Он говорит это как цифру. — Щель разрабатывается, как разрабатывается сустав после перелома: не силой, а числом. Каждый день. Понемногу. Если пропустите три дня — зарастёт по-своему, и тогда уже никак.

— Сколько до нормы?

— Не будет нормы, сударыня. — Он не смягчает; я и не просила. — Будет ваша ширина. Какая выйдет.

Я сижу и гоняю русло всухую, круг за кругом, четверть за четвертью, до темноты. Формы мэтра — ту, длинную, в три яруса, с петлями, как корни в корни, — я тоже гоняю: без капли, одной памятью, ярус за ярусом. Она не влезет и в два моих русла. Он говорил: дорастёт русло — форма будет ждать готовой. Я гоняю её, потому что «дорастёт» — это тоже число, и его надо чем-то набирать.

Брен, проходя мимо с водой, останавливается. Смотрит, как я сижу с закрытыми глазами и пустыми руками.

— Работаешь?

— Работаю.

— Не видно, — говорит он. И, подумав: — Это хорошо. Значит, своё.

Приступ приходит в сумерках, как пришёл первый, — только этот я не могу прочесть.

Тот я услышала до того, как его увидели остальные: нить в рогоже загорелась, счёт сбился на волос, чешуя встала. Теперь чешуя молчит, нити — на два шага, а я сижу в четырёх. Я узнаю по Брену: он вдруг перекладывает рогожу с колен на землю, разворачивает, и я вижу лицо, которого не видела шестнадцать дней.

Серое. Тонкое. Губы движутся — счёт идёт, — но глаза открыты и смотрят в небо, и в них то, что бывает в глазах у человека, который упал в воду и ещё не понял, что не дышит.

— Мэтр!

Аэль уже рядом. Уже на коленях. Уже — ладонь на её лбу, вторая ладонь на земле, как всегда, слух в обе стороны: сестра и мир.

— Каналы, — говорит он вслух, своим слишком громким голосом. — Рвутся два. Она держала их век на счёте, а счёт... — он слушает, — счёт сейчас ей не даётся. Сбивается. Ей нечем держать.

— Что делать?

— Держать за неё.

Работа находится всем, и находится сама. Брен снимает с неё сапожки и берёт ступни в ладони — ладони не гнутся, он сгибает их через боль, я вижу по челюсти, — и держит, как держат озябшего ребёнка. Сага ставит на угли последнее толокно: горячее — единственная снасть, какая у нас на такой случай есть. Оск переворачивает тетрадь на чистый лист и не пишет — держит наготове, если понадобится записать то, чего мы ещё не знаем. Я сижу в четырёх шагах, босая, и читаю единственное, что могу: землю под ней. Спокойная. Старая. Не берёт.

И на этой спокойной земле мне приходит непрошеное.

Сухарь на рогоже — седьмая доля, отломленная не по счёту. Холодные края. Живот, в котором пусто, и у пустоты края холодные. Я ем то, чего люди не едят, — иначе пустота съест меня. Три месяца, одна, босая, в земле, где живое кончилось век назад. Мне тогда никто не ломал сухаря на седьмую долю. Я и не знала, что так бывает.

Расплачиваюсь сразу, здесь: беру свою долю с рогожи и кладу к её изголовью, рядом с седьмой. Никто не видит. Брен видит. Ничего не говорит.

И он делает то, что обещал у сердца сделать один раз, а здесь делает, не спросив никого: кладёт вторую ладонь ей на грудь, и я вижу — не читаю, вижу, — как в нём что-то уходит. Не свет: свет он не даёт. Уходит то, чего у него до сердца было «три, может четыре». Одно. Прямо здесь, в мёртвом урочище, за десять переходов до места, где это одно могло бы решить всё.

Лицо у него не меняется. Только дыхание — на вдох длиннее.

— Считай, — говорит он ей. Ровно, губами, как говорит всё. — Раз.

Она молчит. Он ждёт. Брен стоит над ними, руки — те, что не гнутся, — висят, как чужие, и я впервые вижу, что ему нечего держать. Сага держит самострел, потому что должна держать хоть что-то. Оск не пишет.

— Раз, — повторяет Аэль.

— ...два, — говорит Айлет.

И считает дальше. Ровно. Как считала все шестнадцать дней. Только теперь она считает, глядя на брата, — и это первый раз за поход, когда её счёт куда-то смотрит.

Она держится, и я вижу, чем: не за него — за счёт. Числа идут у неё изо рта, как идёт вода из пробитой бочки, — сперва толчками, потом ровно, потом так ровно, что Брен, стоявший с повисшими руками, вдруг садится на землю: ноги не держат. Сага снимает толокно с углей — кипит — и ставит рядом с рогожей, не спрашивая, кому. Оск наконец пишет: одну строку, и я знаю какую, не читая.

— Держит, — говорит Аэль. И убирает ладонь с её груди, и я вижу, чего ему это стоило, потому что руку он опускает так, как опускают ведро с высокого колодца: медленно, чтобы не расплескать то, чего уже почти нет.

— Сколько осталось? — спрашиваю я. Не про неё. Про него. Он понимает.

— Два, — говорит он. — Может, три. — И, помолчав: — До сердца.

✦ ✦ ✦

Она заговаривает через два вдоха после счёта, и первое, что она говорит, — не брату.

— Тяжело?

Брен не сразу понимает, что это ему. Потом понимает. Опускается рядом на колено, как опускался в яму, — спиной к стенке.

— Нет, — говорит он.

— Врёшь. — Голос у неё сухой, тонкий, с трещиной посередине, и в трещине этой — то, чего я не слышала ни разу за поход: живой человек. — Тем и хорош.

Она поворачивает голову. Медленно — как поворачивала на воронов, на ток, на тень по гребню, — но теперь в повороте есть то, чего не было: намерение. Она смотрит. На Брена. На Оска, который держит тетрадь, как перила. На Сагу с самострелом. На меня — босую, на камне, в четырёх шагах.

— Шесть, — говорит она. Не считая — называя. — Все на месте.

И смотрит на брата последним. Долго. Так, как смотрят на человека, которого не видели шестнадцать дней, а он всё это время был рядом.

— Два дурака, — говорит она ему. Не зло. Устало и точно, как ставят число. — Один носит. Другой держит. Кто из вас глупее — не знаю. Считать не буду.

И улыбается.

Это первая улыбка, которую я вижу на этом лице, и она не похожа ни на одну человеческую улыбку, которые я знаю, — потому что она старше всего, что я видела, и устала раньше, чем родилась, и всё равно она улыбка: уголок рта, тень в глазах, короткое, сухое тепло. Аэль не улыбается в ответ. Он не умеет. Он берёт её руку двумя своими и держит, как держат то, что нельзя взвесить, потому что весы солгут.

Потом она поворачивает голову к Оску — медленно, как ко всем, — и говорит то, чего он ждал с приёмного двора, не зная, что ждёт:

— Ты меня записал. В их книгу. Без имени, по разряду. Правильно. У меня и нет имени, которое можно записать.

Оск не отвечает. Он держит тетрадь, как перила, и лицо у него делается таким, какое бывает у того, кому простили ошибку в счёте раньше, чем он успел её признать.

— Ты считаешь, — говорит она ему. — Я считаю. Мы одно ремесло. Только я дольше.

— Что ты, — говорит он. Губами. — Считай.

— Я считаю, — говорит она. — Я всегда считаю. Просто теперь вслух.

Потом её взгляд находит меня — босую, на камне — и задерживается на ступнях.

— Босая, — говорит она. — Хорошо. Так тебя слышно. — И, прежде чем я успеваю спросить, что это значит: — Обутая ты как все. Босая — считаешься.

✦ ✦ ✦

Ночью она не спит, и я сажусь к ней сама, когда все, кроме Саги на страже, укладываются по кругу, как ложатся с тех пор, как я велела спать в тени.

Мы молчим долго. Между нами — рогожа, седьмая доля сухаря, которую она так и не увидела, и её век.

— Ты читаешь, — говорит она первой. Утверждение.

— Читала. Теперь — на два шага и босая.

— Знаю. — Она не поворачивается: смотрит в небо, серое, без звёзд. — Я слышала, как ты стягивала. Как жгутом. Умно. — И тише: — Больно.

— Ты слышишь?

— Я считаю. Это одно и то же, если считать долго. — Голос у неё ровный, и я вдруг понимаю, откуда у неё этот тон: так говорят те, у кого болит всегда. Не жалуясь. Отмечая. — Четыреста лет. Одна задача. И очень, очень скучно.

Это должно быть жалобой. Это не жалоба. Это опись.

— Ты считаешь всё, — говорю я. — Нас. Дорогу. Темноту. Я слышала. Всё, что должно быть на месте.

— Названное числом обязано быть. — Она произносит это как правило кромки: сухо, для первогодка. — Пока я считаю — вы есть. Пока вы есть — я считаю. Простая работа.

— А если перестанешь?

— Тогда вы будете сами. Как все.

Я думаю над этим дольше, чем собиралась. У неё выходит, что счёт — не примета и не заклятие: он просто чей-то. Кто-то держит перекличку, пока может, а потом её держит следующий. Так на дворе передавали дозорную книгу, так ко мне вернулись ножны Щегла — не по описи, а потому что кто-то должен.

— Кто считал до тебя? — спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит Айлет. — Я его не застала. Я застала только счёт.

— А себя?

Она не отвечает. Так долго не отвечает, что я решаю: не услышала. Потом — ровно, в небо, тем же голосом, каким ставила «шесть»:

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Пауза. Один вдох. Ровно один — я считаю его за неё.

— Семь.

И дальше — обычным своим шёпотом, в рогожу, всё то же, что шестнадцать дней: пять, шесть, семь, пять, шесть, семь. Я сижу рядом и понимаю, что услышала что-то, чего ещё не умею прочесть. Один вдох между шестью и семью. Раньше его не было. Или я раньше не слушала.

✦ ✦ ✦

Аэль приходит сменить Сагу на второй страже, и по дороге останавливается у меня.

Садится. Не чертит на земле ничего — ни свечи, ни жгута. Просто сидит и смотрит на сестру, которая спит наконец, впервые за поход спит по-настоящему: с закрытыми глазами, с губами, которые не движутся.

— Я потратил одно, — говорит он. Вслух, тихо, для глухого — почти шёпотом. — Вы видели.

— Видела.

— Осталось два. Может, три. Я обещал вам держать их до сердца. — Он смотрит на свои руки. — Не удержал.

— Ты держал её.

— Я держал её всю её жизнь, сударыня. Не так, как сегодня: сегодня я взял её счёт себе на вдох, чтобы она успела вернуться в него. Это единственная из починок, которую можно делать за другого. — Он произносит это так, как пишут на полях перевода: мелко, не в строку. — Остальные две — только за себя. Один раз больше или меньше — не счёт. — И потом, тем голосом, каким он говорил «думать будем утром» и «точите нож, живой звук»: — У сердца я смогу.

Я молчу.

— Не здесь, не в дороге: здесь я могу держать за неё счёт, и только. Но у сердца — там, где всё это началось, где мою кровь переписали и её вместе с моей, — у сердца я смогу. Я всю жизнь читал, как это сделано. Я знаю, где узел. — Он поднимает глаза. — Одного мне хватит. Я его сберегу.

— Ты мог нанять читающего, — говорю я. — В городе их нанимают на каждую ходку.

— Ни один из них там не был. — Он говорит это так, как говорят вещь, которую проверили по бумагам. — Вы были. Вы вошли в распадок и вышли из него сами, на своих ногах, и не оставили там ни имени, ни головы. Такого нет больше. Оттого я спрашиваю вас.

Он говорит это не мне — ей. Спящей. И я слышу в этом обещании то, что слышу во всех обещаниях этой земли: оно даётся с адресом. У сердца. Одно. Хватит.

Я не говорю ему, что обещания с адресом — самые дорогие. Он знает. Он и даёт его так, как дают дорогое: один раз, без свидетелей, тому, кто спит.

Сага, уходя со стражи, останавливается рядом с нами и говорит своё, короткое, в темноту, глядя на спящую:

— Живая. Надо же.

И, помолчав, — своё, короткое, за что-то, чего я не видела:

— Считала нас над водой. Я слышала. Никто так не делал. Даже мать.

✦ ✦ ✦

Оск приходит к ней последним, перед рассветом, — и приходит с тетрадью.

Я думаю, он будет писать своё. Он не пишет. Он открывает чистый лист, садится рядом с рогожей и говорит ей — ровно, по-казённому, как говорит с ведомостями:

— Госпожа. Позвольте записать ваш счёт. Не мой — ваш. Числами, как вы их ставите. У меня в тетради восемь дней ваших чисел, и все — с моего слуха. Я хочу хоть один лист — с вашего голоса.

Она открывает глаза. Смотрит на него. Потом на тетрадь.

— Зачем?

— Чтобы было чем судить, — говорит Оск. То же, что говорил у столба. — Потом.

Она думает. Потом кивает — на волос.

— Пиши. Шесть.

Брен, лежавший спиной к рогоже, поворачивается и — впервые за поход — считает вместе с ней. Вслух. Тяжело, как кладут дрова: раз, два, три. Сбивается на пяти. Начинает снова. Она не поправляет — ждёт, пока догонит, и продолжает с того места, где он есть.

— Так, — говорит она. — Теперь считаем.

Он пишет. Она называет — ровно, с носителем: шесть, рогожа, дорога, темнота, берёза. Он пишет за ней всё, слово в слово, числом в число, — и я вижу, что руки у него в перчатках мэтра пишут её счёт красивее, чем свой.

— Дни, — говорит она вдруг. Не в счёт — вопросом. — Оск. Сколько до сердца?

— Десять, — говорит он. — По обходу.

Она молчит вдох. Я вижу, как она это делает: не считает — примеряет. Так примеряют одежду на вырост, зная, что не вырастут.

— Десять, — повторяет она. И — тише, в рогожу, как говорила все шестнадцать дней: — Хватит.

— Хватит на что? — спрашиваю я.

Она не отвечает. Она смотрит в серое небо и считает, и я слышу, как Оск дописывает последнее число на листе — «десять» — и подчёркивает его, потому что казённый человек подчёркивает то, чего боится.

— Это переходы, — говорю я ей. — Не дни.

— Это дни, — говорит Айлет.

И закрывает глаза, и счёт из рогожи идёт дальше, ровный, как шёл, — только теперь я знаю, что в нём есть число, которого раньше не было, и оно маленькое, и оно её.

Глава 17. Стоячая волна

Воду мы слышим за переход до воды, и слышу её не я.

Слышит Сага — по птицам, которых нет: над серым краем долины, там, где земля начинает клониться к северу, воздух пуст даже от мёртвого. Слышит Аэль — ладонью, приседая через каждые двести шагов: «Мокрое. Ниже. Идёт». Слышит Айлет — она поворачивает голову к северу и считает чуть медленнее, как считают, когда рядом кто-то дышит. Слышит Оск: его сотни начинают спотыкаться о ровный, чужой, плещущий такт.

Я не слышу ничего. Ступни в сапогах, нити на два шага, зов молчит под жгутом. Я иду в середине строя, как ходит здесь всякий слепой, и держусь того, что мне оставили: Сагиной спины.

Обход лежит краем долины, серым, вдоль подножия гребня: слева — склон, справа — та самая долина, где под сердцем стоят белые ряды. Их отсюда не видно, и это единственное, что в этом обходе хорошо.

Река открывается разом, из-за поворота склона: не блеск — провал. Русло глубокое, в два человеческих роста, берега подмытые, чёрные, нависшие над водой козырьками. А сама вода — высокая. Слишком. До обреза берега ей полтора локтя, и она стоит — не течёт, стоит, — гладкая, тёмная, ровная, как стол.

— Паводок, — говорит Брен. — Дождя не было.

— Здесь паводок не от дождя, — говорит Аэль. Он стоит на самом обрезе, ладонь на мокрой земле. — Вода поднимается, когда двигается Тишь. Дрейф гонит её впереди себя. Стоячей волной. — Пауза. — Она дышит. Не сейчас. Скоро.

Я слушаю его и понимаю, что до жгута сказала бы это сама — первой, раньше его ладони, по тому, как переворачивается в животе земля. Теперь я узнаю о дрейфе от глухого эльфа. Это и есть цена жгута, названная точно: не «оглохла». Отстала.

— Брод? — спрашиваю я Сагу.

— Нет.

— Переправа?

Она смотрит на воду. Потом вверх по руслу, туда, где над рекой темнеет что-то низкое, сплошное, — и я вижу, что она уже решила, и не мне.

— Свод, — говорит она.

Переправу собираем на берегу, как собирают снасть перед ловом: каждый — своё.

Брен перевязывает рогожу заново — не на плечо, а на грудь, узлом на загривке, чтобы обе руки были свободны: «Если что — держусь. Она держится за меня». Оск перекладывает тетрадь из-за пазухи в рукав, а из рукава — в зубы, пробует, как держится, и говорит, не разжимая: «Так у нас на дворе носили книгу через брод по большой воде. Мокнет только край». Сага наматывает верёвку на левый локоть — не на пояс: «Пояс тянет вниз. Локоть можно отдать». Аэль снимает перчатки — те самые, тонкой кожи, что отдал Оску у жилы, а Оск вернул на прогалине, — и прячет за пазуху: «Ладонь должна слышать дерево. Перчатка слышит только себя».

Я разуваюсь.

Не по уставу — по своду: стволы в воде скользкие, а ступни читают, и на переправе мне нужнее чтение, чем сапоги. Связываю их шнурками и вешаю на шею, как вешают добычу. Босая на берегу, я на два шага слышу землю: мокрая, холодная, спокойная. Ждёт.

— Порядок, — говорю я. — Сага, Брен с рогожей, Оск, я, мэтр. Верёвка — от Брена до мэтра, как ходим. На своде не стоять. Если вода пойдёт — держаться за дерево, не друг за друга: дерево сидит в берегах, мы — нет.

— А если дерево не сидит? — Брен.

— Тогда друг за друга, — говорю я. — Но сперва за дерево.

✦ ✦ ✦

Свод лежит над водой в ста шагах вверх по руслу, и он не построен — вырос.

Сухостой с обоих берегов упал друг к другу навстречу, как падают деревья в бору, — только здесь они не остановились в воздухе, а срослись: сплелись ветвями, зарубцевались, стянулись мхом. Получился мост толщиной в дом, длиной в тридцать шагов — не над водой, в воде: вода идёт под ним, тёмная, а внутри свода стоит свет.

Зелёный. Ровный. Идущий снизу: вода не врёт и отдаёт своду всё, что в неё попадает, — серое небо, серый берег, наши шесть лиц, — а свод, пропуская этот свет сквозь мох, красит его в единственный живой цвет, который есть в этой земле. Мы стоим у входа и молчим, потому что здесь не бывает красиво, а тут — красиво, и это само по себе предупреждение.

— Идти по своду, — говорит Сага. — Не по воде. По корням, по стволам, где сухо.

— Держит?

— Держало. — Она кладёт ладонь на первый ствол, и ладонь у неё такая же, как всегда: работа. — Я не знаю.

И тогда она говорит то, чего не говорила ни разу — ни за всю дорогу, ни за город, ни за кромку. Длинно. Для неё длинно: пять фраз, одна за другой, без пауз, которые у неё обычно длиннее слов.

— Я не вижу тропы. Тут нет следа, тут вода, а по воде я не хожу. Я иду по чужой смерти: по тому, где сухостой лёг, — он лёг там, где ему дали лечь, и это единственное, что я читаю. Я пойду первой, и если под ногой пусто — вы узнаете об этом раньше меня. Держитесь моей спины.

— Я против, — говорит Оск. Не спора ради — записи: — Свод — тридцать шагов над водой, которая поднимется на такт, а такт мы не знаем. Обход — вверх по руслу до сужения, Аэль слышит его в полудне. Полдня против тридцати шагов. Я считаю, что полдня дешевле.

— Полдня по берегу, который подмывает та же вода, — говорит Сага. — Обвалится под нами — и без свода.

— А если волна придёт на своде?

— Тогда держимся за дерево, — говорит Сага. — На берегу держаться не за что.

Они смотрят на меня. Я слепая, и оба это знают, и оба ждут не чтения — решения.

— Свод, — говорю я. — Сага права в одном: дерево сидит в берегах. Оск прав в другом: такт мы не знаем. Значит, идём быстро и считаем вслух. Оск — сотни. С первого шага до последнего.

— Вписал, — говорит Оск. — Против: один. Иду.

Ответ у нас один, и он ногами.

Мы входим в свод так, как входили в навь, — гуськом, верёвка на шесть локтей от Брена к Аэлю, рогожа поднята выше воды, клетка у Оска на груди. Стволы под ногами сухие, корявые, тёплые от зелёного света; вода внизу стоит, не двигаясь, в локте под ступнями, и в ней — мы. Перевёрнутые. Вода не врёт: в ней шестеро идут по своду, и седьмого нет, и это первое, что я в этой земле вижу и чему верю.

Айлет в рогоже над водой считает медленно, ровно, как считала над рукавом у кордона, — и я слышу в её счёте то, чего не было на суше: эхо. Свод отдаёт числа обратно, глухо, из-под мха, и на каждое её «шесть» откуда-то снизу приходит второе «шесть», тише. Брен слышит тоже: он ступает в такт, чтобы не сбивать.

— Отвечает, — говорит он. Не мне — своду. — Ну и ладно. Пусть считает с нами.

Своё лицо я вижу третьим. Худое. Чужое. Полоса чешуи по скуле, которую я забыла. Я смотрю в него вдох, не больше, — и отворачиваюсь первой, потому что сейчас не время.

На середине свода Аэль останавливается.

— Идёт, — говорит он.

✦ ✦ ✦

Волна приходит на такт, и такт этот — не наш.

Сначала вода под сводом просто чуть поднимается: на палец, на два, без звука, как поднимается грудь спящего. Потом — по руслу снизу, с запада, — идёт стена. Не гребень, не вал: гладкая, тёмная, ровная стена воды в полтора роста, которая не бежит — стоит и надвигается, и за ней земля, я знаю это, не чувствуя, — за ней двигается Тишь.

— Стой-круг! — кричу я, и понимаю, что круга не будет: мы в горле.

А из воды, из-под свода, оттуда, где вода уже поднялась к стволам, встают трое.

Взятые. Вода их не держит и не топит — им всё равно. Они стоят в ней по грудь и лезут на стволы, туда, где мы, и я читаю их, только когда первый хватается за корень в двух шагах от моей ноги: сырые, смирные, свежие смерти, век, не три, — утопленники этой самой реки, которые ждали здесь паводка, как ждут прилива.

И тут у нас рвётся время.

Я не знаю, как это назвать иначе. Брен замахивается — и замах идёт вечность: я вижу каждый вершок топорища, вижу, как медленно уходит его плечо, как в зелёном свете поворачивается лезвие, — а взятый, который лезет на Сагу, делает то же самое движение за один вдох. Сага стреляет — болт висит в воздухе, я вижу его целиком, оперение, тень, — и второй взятый уже держит Оска за сапог, хотя только что был в трёх шагах. Мы все — в разных вдохах. У каждого своя мера, и ни одна не сходится с другой, и в этом дрейф: он идёт не только по земле. Он идёт по тому, чем мы меряем.

— Оск! — говорю я — или кричу, не знаю, в каком я вдохе. — Считай!

И Оск считает.

Не сотнями, как считал всегда, — вслух, во всё горло, так, как не считал ни разу за поход, потому что казённый человек не орёт: «РАЗ. ДВА. ТРИ». Голос у него ломается на третьем и держится дальше уже сорванным, хриплым, страшным, — и мы сходимся об него. Как гребцы об барабан. Как снизка — об один счёт.

— Бить на пять! — говорю я. — Шаг на десять!

«ЧЕТЫРЕ. ПЯТЬ» — Брен опускает топор, и замах, длившийся вечность, кончается за один Осков счёт: обух входит в первого взятого поперёк, тот уходит в воду и не всплывает.

«ДЕВЯТЬ. ДЕСЯТЬ» — шаг. Все разом. По стволу, вперёд, к выходу из свода, куда стена ещё не дошла.

«ПЯТЬ» — Сага стреляет. Не в того, кто лезет: в упреждение, в пустое место на стволе, по счёту, а не по глазу, — и взятый, который на «четыре» ещё был в трёх шагах, на «пять» уже там, и болт входит ему под ключицу.

«ДЕСЯТЬ» — шаг.

Никто не смотрит на врага. Все смотрят на Оска. Смерть приходит по счёту, и счёт — хриплый голос счетовода, который ненавидит то, что делает, и делает.

Третий добирается до рогожи.

Он хватает край — мокрой, серой, свежей рукой, — и Брен не успевает, Брен в другом вдохе, и Сага заряжает, и Аэль держит Айлет обеими, а я — в двух шагах, босая, ступни читают: ствол, корень, вода, тварь.

«ПЯТЬ».

Дорезаю на числе. Не думая, не целясь: по хвату, вдоль своей руки, под затылок, в старый шов, — и говорю ему то, что говорю всем:

— Довёз. Отпущен.

Эхо у него водяное, короткое, без слов: плеск. Век под водой, и всё.

А из рогожи — ровно, поверх Оскова хрипа, не сбившись ни разу, — идёт второй счёт. Айлет. Она считала всё это время, и её счёт шёл в такт Оскову, число в число, с первого «раз»: два счёта, один сорванный, один тихий, — и снизка держалась между ними, как держится верёвка между двумя руками.

— Волна! — говорит Аэль.

И стена доходит до свода.

✦ ✦ ✦

Она не бьёт — поднимает.

Свод трещит, стонет, но держит: сросшийся сухостой сидит в берегах крепче, чем сидел бы живой лес. Вода поднимается до стволов, до колен, до пояса — и течёт. Впервые. Не стоит — течёт, под нами, вверх по руслу, к северо-востоку, к сердцу, откуда должна была бы течь, — гонит перед собой, как гнала бы щепки, и мы на своде — щепки, и держимся за корни, за верёвку, за рогожу, за Брена.

Верёвка натягивается, как струна, и держит. Брен, вцепившийся в корень одной рукой, — руки не гнутся, он держит её локтем, всем плечом, — второй прижимает рогожу к груди так, что я слышу сквозь воду, как Айлет считает ему в ухо. Оск теряет сапог, потом второй, и не замечает. Аэль — единственный, кто не держится ни за что: он стоит на стволе, как стоял на стоянке с ладонью на земле, и вода обтекает его, будто он тут вырос вместе с сухостоем. Я держусь за его пояс и ступнями — за корень.

Тридцать шагов свода вода проходит с нами за десять Осковых счётов.

Выносит. Выплёвывает с той стороны на берег — выше по реке, на полверсты выше, чем мы входили, на серую, мокрую, тёплую землю, — и уходит дальше, вверх, стеной, туда, куда идёт Тишь, и река за ней опадает, как опадает грудь после вдоха. Стоячая. Ровная. Стол.

Мы лежим на берегу шестеро. Считать нас не надо: Айлет уже сосчитала.

— Шесть, — говорит она из мокрой рогожи. Обычным голосом. — Все.

Клетку Оск вылавливает сам.

Она уходит у него с груди на второй волне — ремень перетёрся о ствол, — и он идёт за ней по пояс в отступающей воде, вдоль берега, шагов сорок вниз, туда, где её прибило к корягам. Никто не успевает сказать «стой»: он уже там. Возвращается — мокрый до подбородка, клетка в поднятой руке, лицо человека, который принёс из огня не то, что ждали.

— Перепёлка жива, — шепчет он. Голоса нет — сорвал на счёте. — Крыса — нет.

Мы смотрим. В клетке, в воде по нижний прут, лежит серая, вымокшая, маленькая — та самая, что орала в прогалине всю ночь и пятила от нас дошитых. Оск достаёт её двумя пальцами и держит на ладони, как держал перепёлку у столбовой.

— Четвёртый зверёк из пяти, — шепчет он. — Рыжая — платой, серый — голосом, перепёлка — вороном. Эта — водой. — Он смотрит на ладонь. — Осталась одна живая голова. Пиши.

— Кому пиши, — говорит Брен. — Ты сам пишешь.

— Тогда впишу, — шепчет Оск, и вписывает.

И тут из рогожи — ровно, поверх воды, поверх всего — идёт её счёт, и в нём, как было на столбовой, пропуск: «...пять. Шесть». Вдох, в котором нет числа. «Семь».

Мы оборачиваемся. Айлет считает всё живое, а не только людей, — и у неё в счёте на одну живую меньше. Мы знаем это с телеги, и всё равно каждый раз это как удар под дых.

Опись после боя — короткая, и она вся мокрая.

Сапоги мои — те, что висели на шее, — унесла вода: шнурок лопнул на второй волне. Оскову пару вода сняла с него самого, обе, и он этого не заметил до берега. Босых теперь двое, и это не мелочь: в казённом деле босых не бывает вовсе, а нам ещё идти мимо кордонов. Брен режет обмотки из мешковины — сперва Оску, потом мне, не спрашивая, — и говорит, что до сердца хватит, если не бежать. Босые в обмотках. Чтение через мешковину — как через рукавицу поверх рукавицы, и я это принимаю: снимать на стоянках недолго. Клетка цела — а живых в ней одна. Верёвка цела. Тетрадь — Оск держал её в зубах, как держал в рукаве, — цела, лист с её счётом не размыт. Болтов — минус два, оба в воде. Древок — по-прежнему ноль.

И голос. Оск сидит на берегу, тетрадь на коленях, и когда я спрашиваю «цел?», он открывает рот — и из него не выходит ничего. Потом выходит шёпот. Сорванный, шершавый, как срез свежей доски.

— Цел, — шепчет он. — Сутки, может, двое. Знаю, как это бывает: у писарей, что зачитывали приговоры на площади.

Он говорит это ровно. Потом смотрит на тетрадь. Потом на воду, где не всплыли двое.

— Я считал людей в бою, — шепчет он. — Живых — в мёртвые. По счёту. На «пять». — Пауза. — Я счетовод, Айра. Я всю жизнь считал, чтобы никого не убить лишнего. А сегодня мой счёт — оружие. И оно работает лучше топора.

— Работает, — говорю я. Не утешаю: подтверждаю. — Впиши. Когда время врёт, мера у нас своя: твой голос.

— Не могу вписать. — Шёпот. — Голоса нет.

— Тогда я впишу. Твоим почерком.

Он отдаёт тетрадь. Первый раз — сам.

Я вписываю его почерком — я помню его с городских карт — то, что он шепчет мне слово в слово: «Переправа под сводом. Волна на такт. Трое взятых, речных. Бой по счёту: бить на пять, шаг на десять. Двое — в воду, третий — дорез. Убыль: болтов два, сапоги старшей и счетовода. Голос счетовода — сорван, на два дня». И ниже, от себя, его же почерком: «Счёт — оружие. Не благодарить». Он читает через плечо. Кивает. Не спорит.

Брен, сушивший рогожу у первого костра, подходит с добавкой — как всегда, простой:

— Ты орал хорошо, Оск. Как старшина на плацу. Я на «пять» бил и не думал. — Пауза. — Думать в бою — это ты за нас. А бить — мы.

Оск смотрит на него. Шепчет:

— Впиши и это.

Из рогожи, обычным голосом, тем, что вернулся к ней в урочище:

— Ты считал правильно. — Пауза. — Я слышала. Ни разу не сбился. Даже когда голос кончился — счёт шёл.

Оск смотрит на рогожу. Потом отворачивается к воде. Плечи у него делают одно движение — короткое, — и я не смотрю, какое.

✦ ✦ ✦

Крысу хоронит Брен.

Не по обряду: чистая смерть, отдать земле сразу, не возить. Он выкапывает ямку в мокром песке выше воды, кладёт туда серое тельце, засыпает, кладёт сверху камень — и стоит над ним столько, сколько нужно, чтобы никто не подумал, что он торопится.

— Шёл прямо, лёг чисто, — говорит он. Формула двора, та самая, которой хоронят своих на кромке.

— Она плыла, — говорит Сага. Три слова, и в них поправка, а не насмешка.

— Плыла прямо, — соглашается Брен.

Оск вписывает: «Плата в запасе — одна голова». Я смотрю, как он это пишет, и думаю о том, о чём думать не хочется: до девяти душ навь берёт скотиной, а скотины у нас теперь одна перепёлка. Дальше — только мы.

Древки Сага режет из свода.

Не из нашего — из другого, малого, что лежит через сто шагов вверх по берегу: два ствола сухостоя, сросшихся над рукавом. Она выбирает сучья без коры, прямые, сухие насквозь, — и режет ножом, коротко, по одному, складывая на плащ: восемь, десять, двенадцать. Запас, которого не было с прогалины.

— Из чужой смерти, — говорит она, взвешивая заготовку на ладони. — Как шла. Пусть и бьёт так же.

Я сижу рядом босая, ступни в тёплую после волны землю, и смотрю на то, на что с Перевала старалась не смотреть в упор, потому что смотреть на это — как смотреть в рану: у неё на лице шрам. Через бровь. Тот самый, которого я не знала, когда вернулась из города: новый, ещё розовый по краям, стянутый, — и там, где он идёт по кости, кожа спеклась гладко, по-тварьему. Ему — зима. Ему столько же, сколько тому, о чём мы ещё не знали, когда я входила в ворота.

Она ловит мой взгляд. Не отворачивается — Сага не прячет ничего, что уже случилось.

— Первые дни, — говорит она. Не мне: заготовке, которую режет. — Как Тишь пошла. Зимой ещё, пока ты в городе бумаги читала. Пятна легли не по картам, след стёрся у самой кромки — мы группой полезли внутрь смотреть, что там двигается, — никто ж не знал, что это бывает. — Срез. — Там ждала тварь, которой там быть не должно. Не по поре, не по месту, не по книге мэтра. Как эти трое сегодня. — Срез. — Отбились. Конечно. Все вернулись. — Она прикладывает заготовку к глазу, смотрит вдоль. — Осталось.

Пять фраз. Второй раз за день длинно. Я молчу, потому что это единственный правильный ответ на её длинное.

— Ты потому и пошла первой по своду, — говорю я всё-таки. Не спрашиваю.

— Я потому и хожу первой, — говорит Сага. И кладёт двенадцатую заготовку на плащ.

Волна памяти приходит ко мне с этой заготовкой, сухой, светлой, — и я не гоню её: срез на светлом дереве, запах, ножны на коленях, зарубка за день, «Не дню. Нам». Расплачиваюсь сразу, здесь: беру у Саги одну заготовку и режу на ней зарубку. Одну. За сегодня. Отдаю обратно.

Я сижу с зарубкой в руках дольше, чем нужно, и Сага это видит.

— Ты ноги-то посмотри, — говорит она. Три слова, и все три — про кровь на камне под моими ступнями, которую я не считала с утра.

— Вечером.

— Сейчас. — Она достаёт из-за пазухи лоскут, тот самый, в котором несла заготовки, и рвёт надвое, не глядя. — Свод стёр. Осыпь доберёт. Обмотай.

Я обматываю. Это первое, что она мне дала руками за поход, и она делает вид, что не заметила.

— Метка? — спрашивает она.

— Счёт, — говорю я. — Оск не может. Кто-то должен.

Она смотрит на зарубку. Кивает. Кладёт эту заготовку отдельно от прочих.

✦ ✦ ✦

Число вечером говорю я — за Оска, его же словами, потому что он шепчет мне их в ухо, а я повторяю снизке:

— Восемь. — Пауза, в которой все понимают, что услышали. — Волна нас подвезла: полверсты вверх по руслу, и обход срезан — мы вышли на ту сторону долины, ниже гребня. Прямой ход. Восемь.

— Дрейф нас подвёз, — уточняет Брен. — Тишь. Сама.

— Впиши: не благодарить, — шепчет Оск, и я вписываю.

Айлет из рогожи, сухой уже, у костра, произносит своё — не в счёт:

— Она несёт то, что ей по дороге. — И тише, в рогожу: — Пять. Шесть. Семь.

Аэль сидит рядом с ней и держит её руку — одной; вторая у него на земле. Он не чертит свечу. Он слушает то, чего я больше не слышу, и по его лицу я вижу: волна ушла далеко. Не насовсем.

— Она пойдёт снова, — говорит он. — Не завтра. Тишь дышит редко. Но теперь мы знаем такт: волна на счёт, счёт на голос. — И, на полях, мелко: — Голос у Оска вернётся к третьему дню. Я слушал.

Разработку я делаю у костра, мокрая, — потому что пропускать нельзя, а мокрая или сухая — русло не разбирает. Четверть глотка всухую, круг, ещё круг. Скрежет тот же. Аэль ведёт такт двумя пальцами и не говорит ничего, пока я не открываю глаза.

— На волос, — говорит он тогда.

— Что на волос?

— Прошло легче. — Он убирает руку. — Не радуйтесь: это волос. Но он в ту сторону.

Мы сидим у костра, мокрые, восемь переходов от сердца, и это первый вечер за поход, когда Тишь не отняла у нас ничего, кроме двух болтов, сапог и одной живой головы, — и подвезла. Я не благодарю. Но запоминаю.

Сага уходит на гребень последней стражей — и возвращается раньше срока.

Быстро. Молча. Садится к костру, не глядя на огонь, и говорит своё короткое, в темноту, за реку:

— Смотри.

Я встаю. Иду с ней на гребень босая, ступни читают камень: спокойно, старо. С гребня видно реку — тёмную, ровную, стол — и видно то, чего не должно быть видно ночью: волну. Далеко, вверх по руслу, у самого окоёма, там, где Тишь ушла, вода ещё стоит стеной, гладкой и высокой, и по гребню этой стены, по самому её верху, — там, где не удержался бы ни человек, ни тварь, — идёт тень.

Одна. Ровно. Нашим ходом.

Не за нами: волна ушла вперёд нас на полдня. Не к нам. Рядом с нами — вровень, тем же северо-востоком, к тому же сердцу, по гребню воды, как по дороге.

— Не догоняет, — говорит Сага.

— Нет.

— И не ждёт.

— Нет.

Она молчит долго. Потом говорит третье, последнее, то, что я тоже увидела и не хотела называть:

— Идёт вместе.

Попутчик, которого никто не звал.

Глава 18. Дуэль вторая

Утро приходит белым, и на этот раз белое — не Стынь.

Туман. Обычный, речной, человечий туман над поймой, густой, как молоко в крынке, — я забыла, что он бывает, и стою на берегу, вдыхая сырое, пока не вспоминаю, зачем встала: Сага на гребне подняла руку.

Не машет. Держит. Так держат, когда видят.

Внизу лагерь живёт своим утренним порядком, который сложился сам и держится без команды. Брен греет Айлет — не руками, собой: сидит спиной к её рогоже и дышит, как дышат печи. Оск шёпотом пересчитывает заготовки и складывает их в чехол от болтов, по три, чтобы не тёрлись. Аэль с ладонью на земле слушает то, что осталось за рекой. Сага, прежде чем подняться на гребень, переплела косы — туго, вкруг головы, — и я, увидев это снизу, поняла раньше её знака: выходим.

Я поднимаюсь к ней босая — бреновы обмотки я оставила у костра: на камне ступни мне нужнее, чем мешковина, — и сажусь рядом. Она не оборачивается.

— Там, — говорит она. Подбородком, за реку. — На том берегу. Один.

Я смотрю туда, куда смотрит она, и вижу белое. Ровное, до окоёма. Ступни читают камень под собой — спокойно, старо, — и больше ничего: на два шага мир, а за два шага — молоко.

— Рассказывай, — говорю я. Как говорят слепому.

— Стоит. Не идёт. Лицом к нам. Стоит так, как стоял всю ночь: я его видела на гребне волны — та же посадка. Ноги на ширину плеч, вес на пятках, руки свободны. Не охотник. Охотник стоит на носках.

— А кто стоит на пятках?

— Тот, кто никуда не торопится, — говорит Сага. — Загонщик.

Внизу, в лагере, Оск шепчет что-то Брену, Брен кивает и начинает собирать вьюки — не спеша, по-походному, как собирают, когда идти надо, но не бежать. Аэль сидит у рогожи, ладонь на земле, и по тому, как он держит голову, я понимаю: слушает не нас. Реку. Или то, что за ней.

— Семь, — говорит из рогожи Айлет. Ровно. Не в счёт — называя, как назвала «шесть» в урочище. — Один — там.

Мы с Сагой переглядываемся. Она считает его. Она считает его с нами.

— Ждать? — спрашивает Сага. Не совет — вопрос: у неё их два в день, и этот первый.

— Нет. Идём как шли. Вдоль воды, вверх. — Я смотрю в белое. — Он стоит, потому что ему велено стоять. Мы идём, потому что нам никто ничего не велел. Разница в этом, и я хочу, чтобы он её видел.

— Увидит, — говорит она. — Он всё видит.

— Тогда пусть видит, что мы не стадо.

Цена этого решения — туман: мы идём в белом, не видя его, а он видит нас, потому что стоит выше. Я плачу её сразу, первым шагом вниз с гребня, и плачу ещё раз, когда Айлет из рогожи говорит «семь» — и седьмого я не вижу, а она считает.

✦ ✦ ✦

Идём мы медленно, и медленно — не от воды.

От меня. Я больше не иду впереди: впереди Сага, за ней Брен, я третья, и это тоже цена жгута, которую никто вслух не считает. Зато у меня появилась работа, которой раньше не было, и я делаю её всю дорогу: собираю мир из чужих докладов.

Сага говорит, что видит. Аэль — что слышит землёй. Оск — что насчитал. Брен — что чует носом и спиной. Я складываю четыре куска в один и говорю, куда ступать. Это медленнее, чем читать самой, и это работает: снизка идёт, не спотыкаясь, и никто не проваливается.

— Ты нас как карту сводишь, — говорит Оск. Он это заметил первым, потому что это его ремесло. — Четыре руки, один лист.

— Кто-то должен, — говорю я. — Пока я слепая, читающей работаете вы четверо. Вместе.

— А ты кто?

— Писарь, — говорю я, и Оск фыркает — первый раз за поход над собственным словом.

К полудню туман поднимается ровно настолько, чтобы мы увидели то, что видела она: реку, тот берег — и человека.

Он стоит там, где сказала Сага: на самом обрезе, лицом к нам, через воду. Полверсты — не докричаться, только разглядеть, и разглядеть я его могу лишь Сагиными словами, потому что глаза у меня людские, а у неё — её.

— Промысловый, — говорит она. Не сразу: сперва долго смотрит в кулак, как в трубу. — Не казённый: казённые стоят, будто их поставили. Этот стоит, будто сам выбрал место. Сапоги наши, кромочные. Нож на левом боку. Самострел за спиной, ложем вниз — как носят, когда стрелять не собираются. — И совсем тихо, себе, а не мне: — Ищет по-нашему.

Я слышала это слово в городе, от людей, которые говорили о ком-то, кого боялись больше Косаря: «этот ищет по-нашему». Тогда оно было слухом. Теперь оно стоит на том берегу и не торопится.

— Смена, — говорит Аэль снизу. Он не видит его; он слышит землю. — Двое. За ним, в тумане, шагах в ста. Стоят. — И мелко, как пишут на полях: — Стоят так, как стоят люди, которым велено не мешать.

Двое. Те самые, что провожали нас по разметке от Стыни. Ловчие. А этот — третий: не тихий, о котором говорила Сага в горловине, а голова. Тот, кому «нас принимают».

До полудня мы идём вдоль воды вверх, и он идёт тем же берегом, за туманом, — Аэль слышит его шаг ладонью через каждые двести: «Ровно. Не отстаёт. Не нагоняет».

Сага проверяет его ложью. Это её решение, она не спрашивает: на первой стоянке режет на прибрежной коряге метку «стоим» — своей рукой, промысловой, — и мы уходим дальше. Через сто шагов Аэль поднимает голову: «Не остановился». Ещё через сто: «Не остановился». Она режет вторую — «назад». Он не сворачивает.

— Читает, — говорит она. И — вместо ругательства: — Как я. Насквозь.

Обе метки она режет своим ножом на прибрежных корягах, а две заготовки тратит на вешки при них — чтобы издали читалось как настоящий постав. Цена — две заготовки из двенадцати. Она вносит их в убыль сама, шёпотом Оску, и по тому, как ровно она это произносит, я понимаю, что ложь ей стоила дороже заготовок.

И тут он делает первое движение за полдня.

Наклоняется. К коряге, что лежит у его ног, вынесенная той же волной, что вынесла нас. Что-то делает — коротко, ножом. Выпрямляется. И отступает от коряги на шаг, как отступают от вещи, которую отдают.

— Метка, — говорит Сага. Она видит. — Промысловая. Не Сагина — своя. — Она опускает кулак. — «Стоим».

— Что значит «стоим»?

— То и значит. Загонщики так метят: стадо найдено, не гнать, ждать. — Она опускает кулак. — Он не за нами. Он нас держит.

✦ ✦ ✦

Ответ — мой, и я даю его тем, что у меня осталось.

Не нитями — на два шага он не подойдёт. Не Иглой — на полверсты она не бьёт и не для того. Метками. Я спускаюсь к воде, к нашей коряге, вынесенной той же волной, — и режу на ней зазубренным ножом, голосистым, ту метку, которой у промысла нет.

Зарубку. Одну. Глубокую. Такую, какие режу на ножнах: за день.

— Что это? — Брен.

— Счёт, — говорю я. — Он не поймёт. Но увидит, что я не стою. Я считаю.

Брен, стоявший за мной с рогожей, спускает её Аэлю, берёт мой нож — «дай, у тебя рука холодная» — и рядом с моей зарубкой режет своё. Быстро, тремя движениями, тупо и точно: круг, два уха, спина. Медведь. Тот самый, что лежит у меня в нагрудном кармане, у пуговицы, — он вырезал его мне зимой, тупым ножом, толстозадого, с палец, и сунул у ворот, когда я уходила в город, — только теперь на коряге, в ладонь.

— Наш знак, — говорит он. — Пусть знает, что нас тут не «один и при нём». Нас — снизка.

— Медвежонок, — говорит Сага сверху. Не насмешкой: подписью. И это первый раз, когда её прозвище для него звучит при том, кто читает всё.

Он читает. Я вижу это по тому, как он наклоняет голову, когда Брен режет: не смотрит на нас — смотрит на движение ножа, на то, сколько раз тот идёт по дереву, на глубину. Так читают руку. Так читаю я, когда мне дают чужую вешку.

— Он теперь знает, что нас шестеро и что двое из шести — не по его наёму, — говорит Оск тихо. — И что мы не боимся ему это показать.

— Пусть знает, — говорю я. — Пока он считает нас, он не считает, сколько нас будет у сердца.

И отступаю на шаг, как отступил он.

Нож у меня в руке холодный, как сказал Брен, и от этого холода приходит непрошеное: сапоги на пятках, руки свободны, спокойное лицо человека, который никуда не торопится, потому что довезёт; телега, звезда, «целой». Тот тоже стоял на пятках. Тот тоже говорил обо мне, как о вещи, которую нельзя портить до места. Плачу тут же: беру у Брена нож обратно и режу на ножнах Щегла, в нижнем ряду, зарубку за день — рукой, которую перестала чувствовать, чтобы почувствовать. Не дню. Нам.

Он смотрит — долго, через воду. Потом делает второе движение: поднимает руку и сгибает пальцы. Не машет — показывает. Сага читает вслух, ровно, как читает следы:

— Раз. — Она ждёт. — Один палец, Айра. Один — и он показывает им не на тебя. — И молчит ровно столько, сколько не хочет говорить. — На мэтра.

Аэль сидит у рогожи, ладонь на земле, и не поднимает головы: он глухой, он не видит и не слышит, что через полверсты воды его только что назвали. Я вижу. Сага видит. Оск — по нашим лицам.

— Потом он обводит всех, — продолжает Сага. — Раскрытой ладонью, как обводят обоз при мэтре. — Она опускает кулак. — Один — и при нём. Мы при нём.

— Сопровождение, — говорит Оск. Слово казённое, и он произносит его казённо, как читают графу. — В бумагах так и пишут: «означенный с сопровождением». Один — предмет. Остальные — при предмете. — Он смотрит на Аэля. — Кабинет ищет не нас. Кабинет ищет мэтра. Мы — то, с чем он идёт.

Это переворачивает всё, что я думала о загоне с самой Стыни: я считала, что ведут меня. Меня ведут при нём.

— А она? — Брен кивает на рогожу.

— Груз, — говорит Оск. — В бумагах — «длинный груз». Я бы так и записал.

Сага сплёвывает в воду:

— Утешил.

— На перевале за твою голову давали золотой, — говорит Оск. — Первой зимой. Теперь — не золотой: за тобой ходит загон, разметка от Стыни до сердца и кордон. Это не цена за голову. Это цена за дорогу. — Он смотрит на тот берег. — Ты стоишь, как хорошая деревня. Целой. Порченой — вполовину.

— Продадим тебя и купим сапоги, — говорит Брен. Ровно, без улыбки, — и Сага фыркает, коротко, впервые за день.

Смех на подъёме мы берём. А потом Оск закрывает тетрадь и говорит то, ради чего считал.

— Айра. Он взял наём в Кабинете, значит, наём записан. Записанный наём имеет срок и цену, а срок и цена имеют условие: живой товар — одна цена, мёртвый — другая, порченый — третья. — Он смотрит через воду. — Он сказал «целой» дважды. Не «взять» — «целой». Значит, за порченую ему платят вполовину, а за мёртвую, может, и вовсе не платят.

— И что?

— И то, что он не может нас убивать, — говорит Оск. — Мэтра — потому что мэтра велено не задерживать: его ждут у сердца целым и со всем, что при нём. Тебя — потому что на тебя у него свой наём и своё «целой». Остальных — потому что мы при мэтре, а сопровождение не трогают, пока предмет не дошёл. — И молчит, считая. — Может ранить, может морить голодом, может гнать, — но убить не может: цена упадёт по всему наёму, а он в наёме не один, у него смена, и смена считает свою долю. Это не милость. Это графа.

Сага смотрит на него так, как смотрит на хорошо сделанную вещь.

— Значит, стрелять он не будет.

— Стрелять будет, — говорит Оск. — По ногам.

✦ ✦ ✦

Он подходит к воде на голос к вечеру, когда туман садится обратно и полверсты сжимаются до ста шагов реки.

Не переходит — не может: брода нет, волна ушла, свод далеко вверху. Стоит на самом обрезе, и я впервые вижу его сама, а не Сагиными словами: невысокий, сухой, лет сорока, лицо — как у всех кромочных, выдубленное; ничего лишнего ни в лице, ни в снасти. Такие не запоминаются. В этом их ремесло.

Он говорит через воду, не повышая голоса, — вода несёт.

Он подходит так, как ходят по чужому берегу свои: не крадучись и не открыто — по-рабочему, глядя под ноги там, где надо, и на нас там, где можно. Останавливается там, где вода несёт голос лучше всего: не на обрезе, а на шаг ниже, у самой кромки. Он знает эту реку. Он тут не первый день.

— Крег, — окликает кто-то из тумана за его спиной, из смены. — Глаза?

— Целой, — говорит он. Не мне: своим, назад, в туман, где смена. — Кто испортит — платит из своей доли.

Крег. Имя приходит ко мне, как приходят все имена в этой земле, — чужим голосом, из белого. Я его не знала. Теперь знаю. Оск за спиной вписывает шёпотом — «Крег, ловчий, голова загона» — в графу «кто смотрит на нас», седьмой строкой.

Потом — мне. И слово выбрано так, чтобы дошло через любую воду:

— Вдова Рейнмар в добром здравии.

Холод идёт по мне не по чешуе — чешуя молчит. По кости. Он был в доме. Или стоял у его ворот, что одно и то же. Он знает, кто я. Как цену. Мать — в его руке, и он показывает мне ладонь: вот что у меня есть, кроме загона.

И по тому, как спокойно он это ставит, без нажима, как ставят вещь на полку, — я не могу прочесть, знает ли он, чьими руками отца не стало. Может, знает. Может, ему всё равно. Он ищет по-нашему: ему не надо знать, за что. Ему надо знать, где.

— Она не спрашивает, — добавляет он. — Умная женщина.

И это хуже всего, что он мог сказать: мать, которая не спрашивает, — это мать, которая знает, куда не смотреть.

Я отвечаю не сразу. Даю воде унести его слово до конца — и за это время успеваю сложить то, что складывалось с обоза: весовщик у возов с мукой, «пара к пуговице лежит, где лежала», хозяин, чьё предложение не портится, дверь, перенесённая ближе к моей дороге. Загон Кабинета — казённый. Но у казны есть дверь, в которую стучат из-за моря, и я знаю, чья рука стучит: та, что взвешивает дороги пуговицами.

Потом говорю — ровно, голосом бабы в сером, которая двадцать лет ставит столбы:

— Кланяйся тому, кто платит. — Даю воде унести это. — Из-за моря кланяться далеко. Но ты дойдёшь.

Он не меняется в лице. Только пауза у него становится на вдох длиннее — та самая, которую я знаю по себе: пауза человека, который узнал, что о нём знают больше, чем он рассчитывал.

— Приказа не было, — говорит он наконец. — Была работа.

— У меня тоже, — говорю я.

— Как нашёл? — спрашивает Сага через воду. Два слова, а в них всё, что она носит с утра: две испорченные метки.

Он смотрит на неё — впервые, как смотрят на ровню.

— Тропа не моя, — говорит он. — Тропа местная. Значит, верная.

Сага молчит. Потом говорит своё, короткое, не ему — мне:

— Он не читает мои. Он читает Тишь. Как ты. Раньше.

Брен добавляет из-за спины — простое, как всё у него, и оттого точное:

— На пятках стоит. А ноги-то мокрые. Он тут с ночи. — И громче, через воду, впервые за поход заговорив с чужим: — Сапоги-то суши, загонщик. До конца дороги далеко — ноги до мяса сотрёшь, больно будет.

Счёт объявлен. Он знает про мать; я знаю про море. Оба живы. Оба это запомнили.

— Не гнать, — говорит он в туман, своим. — Загонять. Гонят — теряют.

— Возьми сейчас, — говорю я через воду. — Нас четверо на ногах. У тебя смена.

Он смотрит на меня так, как смотрят на бабу, которая сама себе назначила цену не по товару.

— Возьму — понесу, — говорит он. — А ты и так идёшь. Куда надо.

— Куда мне надо? — говорю я через воду.

Он отвечает не сразу, и по этой паузе я понимаю, что он взвешивает, стоит ли; потом решает, что стоит.

— В яму, — говорит он. — Ты, мэтр и то, что у вас в рогоже. Так это работает, вдова: у вас там своё место, вы к нему идёте. Мы за вами. — Он поправляет ремень, буднично, как поправляют перед дорогой. — Оттого и не берём. Кто гонит — теряет.

И отступает от воды.

✦ ✦ ✦

Сага исчезает раньше, чем он делает второй шаг. Я слышу её уход — не шагами: тем, как перестаёт быть слышно то, что и не было слышно. Она возвращается через сотню Осковых счётов, и в руке у неё жердь.

Ошкуренная. Свежая. С косой оттяжкой поперёк.

— Наш берег, — говорит она. — Двести шагов выше, у самой воды. Вбита сегодня, пока он держал нас разговором. — Она бросает жердь под ноги, и та ложится с деревянным стуком, слишком громким для этого места. — Он не один говорил. Пока мы слушали, двое работали.

— Метка на нас? — спрашивает Брен.

— Метка на дороге, — говорит Сага. — Нашей. Отсюда и до сердца им теперь есть по чему считать шаги.

Я смотрю на вешку, у которой моя же манера, потом на белое, где его больше нет.

— Значит, разговор был работой, — говорю я. — Не его. Их.

— И то, что он сказал про яму, — тоже работа? — спрашивает Оск. Он держит грифель и не пишет: не знает, в какую графу.

— Не знаю, — говорю я. — Он не врал. Он сказал то, что у них записано.

Аэль стоит в стороне, лицом к воде, и слышал он только губы Брена. Я поворачиваюсь и повторяю ему, что сказал ловчий, — губами, коротко, как повторяют счёт.

Он выслушивает до конца. Потом говорит одно, не мне — воде:

— Пусть считают.

Больше он не говорит ничего, и я не спрашиваю. Но вечером, когда он ставит два пальца мне на запястье, я замечаю то, чего не замечала: он держит их дольше, чем нужно для такта.

Мы стоим на берегу, пока белое не закрывает его совсем. Потом Брен спускает рогожу с плеча, садится на камень и говорит то, что я слышу от него редко: не добавку — вопрос.

— Что он знает про твою мать?

— Что она вдова.

— Это все знают.

— Он знает, что она не спрашивает, — говорю я. — Такое знают только те, кто стоял с ней в одной комнате. Значит, он был в доме. Или тот, кто его послал. Судя по его роже — тот, кто послал.

Брен думает. Он думает медленно и до конца, и это лучшее, что у него есть, кроме рук.

— Тогда он не про тебя, — говорит он. — Он про дом. Ты для него — то, чем дом платит.

Оск, вписывавший разговор шёпотом, останавливает грифель.

— Впиши, — говорю я ему. — Брен прав.

Это цена, и она названа не мной: я думала, что вышла из дома. Дом идёт за мной по берегу и стоит на пятках.

✦ ✦ ✦

Загон читается по загонщику — это я знала с первых голодных дней, только тогда загонщиком была Тишь, а стадом я.

— Где он стоит — там нас ждут, — говорю я снизке, когда его фигура сливается с белым. — Он стоит на том берегу, лицом к нам, спиной — куда?

— На север, — говорит Сага. — К дымам. Он стоит между нами и лагерем.

— И не гонит.

— Не гонит. Загоняет. — Она смотрит на реку. — Мы идём вдоль воды, вверх, к сердцу. Он идёт тем же берегом. Он не преграждает: он сопровождает. Так ведут стадо к загону: не сзади — сбоку, чтобы оно думало, что идёт само.

— Значит, он ведёт нас к сердцу.

— Значит, у сердца загон.

Мы молчим. Потом говорит Оск — шёпотом, но это его первое решение за два дня, и он произносит его так, как произносят вслух то, что переписали в чистовик:

— Нам туда и надо.

Все смотрят на него.

— Он ведёт нас к сердцу, — шепчет Оск. — Мы идём к сердцу. Дорога одна. — Он открывает тетрадь. — Разница только в том, кто из нас думает, что ведёт.

— Пусть думает он, — говорю я.

— Стадо, которое знает, где загон, — говорит Сага, — всё равно стадо. — Три слова, потом ещё три, через силу: — Я так не хожу.

— Знаю. Поэтому ты пойдёшь не так. — Я поворачиваюсь к ней. — Ты пойдёшь стороной. Своим следом, над нами, где он тебя не увидит: гребнем. Он считает одного и видит шестерых при нём. Пусть видит пятерых. Одну — не увидит никогда.

Она молчит. Это ей подходит: ходить над стадом, а не в нём. Я вижу, как она это взвешивает — как взвешивала заготовку на ладони.

— Уйду на рассвете, — говорит она. — Метки — мои. Настоящие.

И это решение. Не Сагино, не Осково — моё, потому что кто-то должен его произнести и потом за него отвечать: мы идём туда, куда загоняют, — своим шагом, своим счётом, так, чтобы он ни на вдох не заподозрил, что стадо знает, где загон.

— Впиши, — говорю я Оску. — Загон читается по загонщику. Где он стоит — там нас ждут. Куда он смотрит — там пусто.

Он вписывает. Аэль, слушавший всё это с ладонью на земле, добавляет своё — на полях, мелко:

— У сердца ждут не только они, сударыня. Но эти хотя бы стоят на пятках.

Айлет из рогожи — обычным голосом, не в счёт:

— Семь. — И дальше шёпотом, ровно: — Пять. Шесть. Семь.

Она снова считает его с нами. Я больше не спрашиваю почему.

✦ ✦ ✦

До заката я успеваю сделать своё.

Сажусь у воды, спиной к реке, чтобы не видеть того берега, — и гоняю русло всухую. Четверть глотка, круг. Скрежет. Второй круг. Скрежет тише. Третий — и в глазах белеет, но позже, чем вчера: на полкруга позже. Я запоминаю это как число, потому что теперь у меня всё числа.

Аэль ведёт такт и не хвалит. Хвалит Айлет — из рогожи, ровно, не в счёт:

— Ты работаешь каждый день.

— Каждый.

— Я тоже, — говорит она. — Четыреста лет. — И, коротко и сухо, с тем, чего в её голосе не бывает: — Это единственное, что помогает.

Он уходит на закате, и уходит не туда, куда я думала.

Не вверх по реке, не за нами: на север. К дымам. К лагерю державы. Спокойно, ровно, спиной к нам, — так уходят с поста, когда смена принята. Двое из тумана трогаются за ним. Их тени сливаются с белым, и белое закрывается за ними, как закрывалась навь.

— Сто шагов, — говорит Сага, прежде чем он делает третий. — Спина. Я попаду.

Она уже держит самострел. Не поднимает — держит: ждёт слова.

— Нет, — говорю я.

— Он знает про мать.

— И его смена знает. И тот, кто платит. Убьём его — придёт следующий, который ищет не по-нашему, а как казённый: всех подряд. — Я смотрю ей в лицо. — Этот хотя бы честный. Он загоняет. Казённый — травит.

Она опускает самострел. Медленно.

— Запомнила, — говорит она. И третий раз за поход это слово звучит как счёт, который она ведёт на меня.

— К державе, — говорит она потом, глядя ему в спину. — Загонщик с казной — одна стая.

Она смотрит на меня, ждёт. Я молчу.

А он на самом краю тумана — там, где ещё видно, — останавливается.

У вешки.

Она стоит на его берегу, на пригорке над водой, где мы бы её не увидели за туманом, — свежая ошкуренная жердь, зарубки лесенкой, и поверх лесенки — оттяжка. Косая. Вдоль. С нажимом. Сагина рука. Сагина манера, до последнего движения, как на выходе из пятна, как на валуне, как на столбе четыреста десять.

Сага рядом со мной каменеет. Она не резала эту вешку. Она не была на том берегу никогда в жизни.

Он смотрит на вешку. Потом на нас — через воду, через полверсты, через всё, что между нами. И кивает на неё подбородком, коротко, как кивают на чужую вещь, чтобы не подумали, что твоя:

— Не мои, — говорит он. Вода несёт. — Тебя тут ждали раньше нас.

И уходит в белое.

Мы стоим на берегу, шестеро и седьмой в счёте, и смотрим на вешку, которую резала рука, знающая Сагину манеру лучше самой Саги, — и я понимаю, что у загона, к которому нас ведут, два хозяина. Один только что ушёл к дымам. Второй режет вешки нашей рукой и ждёт у сердца.

Ужин — половина сухаря на человека и вода, и это тот ужин, после которого у костра сидят молча, потому что говорить про еду больше нечего, а про другое ещё рано.

Молчание ломает Брен — тем, чем ломал всегда: делом.

Он достаёт нож и начинает строгать. Не медведя: ложку. Обычную, кривоватую, из обломка заготовки, — и строгает её всю стражу, не поднимая головы, а когда заканчивает, кладёт её у рогожи.

— Ей, — говорит он. — На потом. Когда есть будет чем.

Никто не смеётся. Оск вписывает: «Ложка, одна, деревянная, не по описи».

✦ ✦ ✦

Сага уходит не на гребень.

Она говорит мне это на первой страже, в темноту, тремя словами, как говорит всё, чего не собирается обсуждать:

— Иду на тот берег.

— Брода нет.

— Свод есть. Вверх по воде, полверсты. Вода стоячая — не унесёт. — Она уже перевязывает косы вкруг головы. — Он ходил по нашему берегу. Я схожу по его. Пусть утром прочтёт.

Это не то, что я велела бы. Это то, чего я хотела, — и она это знает, потому и не спрашивает. Загонщик стоит на пятках, потому что уверен: стадо не ходит на его сторону. Стадо не ходит. Промысловая — ходит.

— Одну метку, — говорю я. — Свою, настоящую, рядом с чужой вешкой. И назад. Не смотреть, не считать, не резать никого. Если смена у вешки — уходишь.

— Запомнила, — говорит она. Который раз за поход — я не считаю. И уходит в темноту так, как уходит всегда: не слышно.

Первую стражу я стою за неё, босая, ступнями в холодный берег, и слушаю единственное, что могу слышать: реку. Ровная, стоячая, стол. Полверсты вверх — свод, чёрный, невидимый; под ним — она. Я не читаю её: два шага. Я считаю. Вслух, вполголоса, с рогожей в такт, — и на семисотом счёте ловлю себя на том, что считаю не по Оску и не по Айлет. По ней. Сколько шагов до свода, сколько по нему, сколько по тому берегу до вешки, сколько назад.

Она возвращается на второй страже, мокрая по грудь, и садится к углям раньше, чем я успеваю встать.

— Поставила, — говорит она. — Рядом. Своя оттяжка, в ладонь ниже его вешки, на том же пригорке. Утром прочтёт: две руки на одном столбе, и одна из них — живая.

— Никого?

Она молчит вдох. Потом достаёт из-за пазухи — мокрое, сухое внутри, завёрнутое в лоскут, — и разворачивает на ладони. Ярлык. Жестяной, казённый, с числом. Не наш, не столбовой: чуть иной чекан, с колесом о восьми спицах.

— У вешки лежал, — говорит она. — В траве. Снят с кого-то. — Она поворачивает жесть к углям. — Смена у него — не двое, Айра. Я слышала троих. Двое стояли, как стоят люди, которым велено не мешать. Третий — сидел. И третьего он не считает: ярлык на нём казённый, а Крег казённых не любит. Это не его. Это приставленный.

Держава — при загонщике. Не только он к державе: она к нему.

— В опись, — говорю я Оску, который не спит и всё это слышал. — Ярлык казённый, восьми спиц, снят с приставленного. Второй в коллекции.

— Вписал, — шепчет Оск. — И считать нас теперь стоит не «шестеро и он». «Шестеро, он, двое при нём — и один при них».

Сага сушит косы у углей и говорит последнее, для себя:

— По его берегу можно ходить. Я ходила. — И, помолчав: — Пусть завтра стоит на пятках. Стадо ушло. Брен укладывает рогожу и ложится между ней и рекой. Оск при углях дописывает седьмую строку в графе «кто смотрит на нас» и восьмую, без имени: «Рука на вешках. Не его». Аэль слушает берег.

И из рогожи, сухой у костра, обычным голосом, не в счёт:

— Семь.

Я поднимаю голову. Он ушёл. Его смена ушла. На том берегу пусто, и Аэль это подтверждает ладонью: пусто. А она говорит «семь» — так же ровно, как говорила утром, когда он стоял.

— Он ушёл, — говорю я ей.

— Семь, — повторяет Айлет. И дальше шёпотом, в рогожу, всё то же, что восемнадцать дней: пять, шесть, семь.

Я сижу у костра и понимаю, что утром прочла её неправильно. Она не считала его с нами. Седьмой был у неё в счёте до Крега — и остался после. Кто он, я не знаю. Она знает и не говорит.

— Семь, — говорит Оск шёпотом. Вечернее число, совсем другое, к сердцу. — До сердца. — Он закрывает тетрадь. — И он теперь считает вместе с нами.

Два «семь» в одну ночь. Одно я понимаю. Второе — нет.

Глава 19. Осыпь имён

Голос к Оску возвращается на рассвете, и первое, что он говорит им, — число.

— Семь, — говорит он вслух. Хрипло, низко, на полтона ниже прежнего, как говорят после долгой простуды. — Семь до сердца. Прямым ходом, если он прямой.

Снизка молчит вдох — привыкла к шёпоту, — и потом Брен говорит своё, простое, с той серьёзностью, с какой хвалит хорошую печь:

— Три дня тишины. Лучшее, что с тобой было.

— Впиши, — говорит Оск, и это его первая шутка за поход, если шутка — сказать «впиши» самому себе.

Мы идём от реки вверх, к северо-востоку, вдоль склона, который тянется справа серой стеной. Сага с рассвета шла гребнем, отдельно, как решили, — но склон к полудню становится стеной без гребня, и она спускается к нам, не сказав ни слова о том, что видела сверху: значит, ничего. Земля под обмотками — мёртвая, ровная, без пятен: Сага метит через двести шагов, Аэль сверяет ладонью, Оск на ходу переписывает вчерашнее число в чистовик, и я, обутая, слепая на два шага, иду в середине и слушаю единственное, что мне осталось слышать без чтения: как дышит снизка. Брен — ровно, тяжело, с рогожей. Оск — коротко, носом, как дышат над цифрами. Сага — не слышно. Айлет — «пять, шесть, семь».

К полудню склон кончается, а под ним начинается то, ради чего Сага, шедшая первой, останавливается и не подаёт знака. Просто стоит.

Осыпь.

Она лежит под склоном широкой полосой, до самого окоёма, как лежат осыпи под всякой горой: камни, скатившиеся сверху, серые, окатанные, один к одному. Только гора эта — не гора. Склон над осыпью гладкий, без единой трещины, без следа обвала. Камни не скатились с него. Их сюда принесло.

И тишина. Я слышала в этой земле много тишин — навью, сытую; стыньскую, где нет середины; тишину столбовой, служебную, — но такой не слышала: здесь нет ничего. Ни ветра, ни скрипа, ни звука собственных шагов: осыпь глотает шаг, как глотает его снег. Я разматываю мешковину и встаю на камень босая.

Тепло. Ровное, слабое, как от кости, которую держали в руке.

И под ступнёй — не слово, не звук: сказанность. Так я это себе называю, потому что другого слова у меня нет. Камень был сказан. Кем-то, однажды, до конца.

— Мэтр, — говорю я. — Что это.

Аэль уже на коленях, ладонь на камне. Он слушает долго. Потом поднимает голову, и лицо у него такое, какое бывает у человека, вошедшего в комнату, где говорят все разом.

— Площадь, — говорит он. — Сударыня, здесь стоит площадь. Тысячи голосов. Все говорят одно слово, и все — своё.

Сага делает то, что делает всегда на незнакомом месте: не слушает — метит. Обходит край осыпи, ставит на границе камня и земли три вешки из своих заготовок — вход, — и говорит, вернувшись, три слова:

— Следа нет. Никакого. Здесь не ходят. Здесь лежат.

Брен ставит рогожу на камни — осторожно, как ставят на чужой стол, — и Айлет, едва рогожа касается осыпи, начинает считать быстрее. Не громче — быстрее, как считают то, что убегает. Потом ровно. Потом снова быстрее. Брен смотрит на неё, на камни, поднимает рогожу обратно на плечо — и счёт выравнивается.

— Не ставить, — говорит он. — Ей тут считать нечего. Тут всё уже сосчитано.

Оск стоит с тетрадью, прижатой к груди, и не открывает её. Пока.

Слова читают ладонью — это я понимаю через сотню шагов, когда впервые кладу руку на камень не для того, чтобы опереться.

Он говорит мне в ладонь. Не ухом — кожей, как читала бы я нить, если бы нити ещё доставали дальше двух шагов: короткое, глухое, стёртое до одного слова, как стирается до одного слова всякое эхо. «Довёз». Я отдёргиваю руку. Кладу на соседний. «Тяжело». На третий — «плеск», без слова, одна вода.

✦ ✦ ✦

Первым проваливается Брен.

Он ступает на пласт, который лежит ровно и держал бы кого угодно полегче, — и пласт уходит. Не осыпается: съезжает целиком, как съезжает крыша снега, и Брен уходит в камень по грудь вместе с рогожей.

— Стой! — кричу я, и это единственное, что успеваю.

Он стоит. Он умный: не барахтается — раскидывает руки и держит рогожу над камнем, как держал над водой на своде. Осыпь вокруг него ползёт ещё три вдоха, потом садится.

— Не тонет, — говорит Сага, уже лёжа на брюхе у края, уже с верёвкой. — Оно не сыпучее. Оно просто не держит.

Мы вытаскиваем его вчетвером: Сага и Оск за верёвку, я босая по холодным камням — на два шага впереди, читая, куда ставить, — Аэль лежит поперёк пласта и держит его собой, потому что весит меньше всех. Брен подаёт нам сперва рогожу, потом руку. Айлет не сбивается ни на числе.

Когда он выбирается, у него полны сапоги мелкого камня и мокрое лицо.

— Слышал, — говорит он, вытряхивая камень. — Пока стоял. Они все разом. Полный рот чужих слов, Айра, вот прямо в уши, а я не читающий.

— Что слышал?

— Не разобрал. — Он трясёт головой, как трясут после воды. — И слава богу.

— Как идём? — спрашивает Сага. Не меня — всех: она первая признаёт, что здесь её след не работает.

— По холодным, — говорю я. Это решение, и оно моё: я единственная, кто читает камни. — Старые — холодные, ровные. Свежие — теплее. Где теплеет — там ближе смерть, а где ближе смерть, там ближе то, что её сделало. Идём по холодным. Я босая, первой.

— Медленно, — говорит Сага. — Босая. По камню.

— Медленно, — соглашаюсь я. — Зато знаю, куда.

Цена называется сразу: полдня на осыпь вместо двух переходов, и ступни к вечеру будут как после Стыни. Я плачу её вперёд, потому что другой платы здесь не берут.

— Эхо, — говорю я снизке. Медленно, потому что сама только что это поняла. — Закрытая смерть отдаёт эхо: одно слово, последнее, что человек держал. Мы это слышали от каждого, кого дорезали. Оно уходит — я думала, в никуда. — Я смотрю на осыпь до окоёма. — Оно уходит сюда. Тишь сносит его, как река сносит щепки в заводь. Дрейф идёт — и несёт. Здесь оно оседает. Каждый камень — одно слово одного человека.

— Сколько? — спрашивает Сага. Не голосов — камней.

— До окоёма, — говорю я.

Брен пробует. Присаживается, кладёт ладонь — ту, что не гнётся, плашмя, всей тяжестью, — и ждёт. Долго. Потом убирает.

— Ничего, — говорит он. Без обиды. — Камень как камень. Тёплый. — И добавляет то, чего я от него не ждала: — Оно и лучше. Мне столько чужого не унести.

Оск слушает всё это с тетрадью в руках, и я вижу, как в нём просыпается то, что просыпается во всяком, кто ведёт опись, при виде неучтённого: он открывает чистый лист. Присаживается. Кладёт ладонь на камень — левую, в перчатке мэтра, — и говорит:

— Айра. Прочти мне. Я запишу.

— Нет.

Он поднимает глаза.

— Слова — не имущество, — говорю я. — Их не берут в опись. Это не бочки и не души по разряду. Это то, что у людей осталось, когда у них не осталось ничего. Хочешь — слушай. Писать не дам.

Он держит грифель над листом ещё вдох. Потом закрывает тетрадь. Первый раз за поход — закрывает, не вписав того, что видел.

— Ладно, — говорит он. — Не имущество. — И, помолчав: — Тогда что?

— Остаток, — говорю я.

— Остаток тоже считают, — говорит Оск. Не сдаваясь — уточняя. — Иначе его спишут. То, что не сосчитано, для казны не существует, а что для казны не существует — то можно взять. Я видел, как берут несосчитанное. — Он смотрит на осыпь. — Их уже взяли один раз. Я не хочу, чтобы взяли дважды.

Это правда, и я это знаю: дорога, по которой мы шли, стоит на несосчитанных.

— Считай, — говорю я. — Не записывай. Считай вслух, как считаешь всё. Пусть будут сосчитаны — тобой, не бумагой.

Он думает. Потом убирает тетрадь за пазуху и начинает считать вслух — тихо, хрипло, вернувшимся голосом: раз, два, три, — камни, по которым мы идём. Сбивается на третьей сотне. Начинает снова. Сбивается. Не закрывает глаз — считает дальше.

— Много, — говорит он наконец. Не сдаваясь — записывая в единственную графу, какая осталась.

— Столько же, сколько столбов? — спрашивает Брен. Он спрашивает всерьёз: он видел столбы и видел, что под каждым.

— Столбов четыреста с лишним на семьдесят вёрст, — говорит Оск. — Тут — тысячи на одну осыпь. — Он смотрит вверх, на гладкий склон, с которого ничего не падало. — Столбы — это то, чем платили за дорогу. Это — все остальные. Все, кто вошёл сюда за сотни лет и лёг чисто.

— А те, кто лёг грязно? — спрашивает Брен.

— Те ходят, — говорю я.

Больше об этом никто не спрашивает.

Айлет из рогожи — не в счёт, обычным голосом, тем, что вернулся к ней в урочище:

— Много.

Это первое её слово, которое встало на место числа. Мы все это слышим. Никто не переспрашивает.

✦ ✦ ✦

О Щегле на осыпи никто не заговаривает, и это правильно: осыпь сама заговаривает о нём.

Оск идёт, не касаясь камней, — перчатки мэтра на обеих руках, тетрадь под мышкой, — и я вижу, как он держит голову: чуть набок, как держат, когда прислушиваются к комнате, где тебя не звали. Он не читающий. Ему здесь нечего услышать. И всё-таки он идёт по осыпи, как ходят по двору, где когда-то жил: узнавая не то, что видит, а то, чего нет.

— Тридцать девять дней, — говорит он вдруг, никому. — Я его тридцать девять дней считал живым. По ножнам. Тут он один из тысяч. И это правильно. Он бы сам так сказал.

Щегла находит она.

Не я — я иду босая по осыпи, и ступни читают камень за камнем, сказанность за сказанностью, и я не слушаю слов: я ищу дорогу. Не Оск — он идёт с закрытой тетрадью и ладонями в перчатках, не касаясь ничего. Айлет.

Она поворачивает голову. Так, как поворачивала на воронов, на волну, на человека за рекой, — медленно, с намерением, — и говорит из рогожи одно слово, которого не было в её счёте никогда:

— Сочтёмся.

Брен останавливается так резко, что рогожа съезжает с плеча. Оск останавливается ещё раньше — я вижу это по спине: он услышал раньше, чем понял. Он знал это слово. Он знал его с двора, за годы на Перевале, где один человек говорил его всякий раз, когда ему было нечем заплатить: за хлеб, за место у печи, за ночь под крышей. Сочтёмся. Так говорил Щегол.

— Где, — говорит Оск. Не мне — ей.

Она смотрит на камень. Обычный, серый, окатанный, в двух шагах от рогожи, ничем не отличимый от тысяч.

✦ ✦ ✦

Оск снимает перчатку. Опускается на колено. Кладёт голую ладонь — и держит.

Он не читающий. Он ничего не должен услышать: Брен не услышал, и никто из промысловых не слышит, это моя работа. Но он держит руку так долго, что я понимаю: слышит. Не ладонью — памятью. Ему не надо эха: он помнит голос сам, и голос, который он помнит, кладёт на этот камень своё слово, потому что Айлет его назвала, а названное числом обязано быть.

— Сочтёмся, — повторяет Оск. Тихо. Хрипло. — Он мне так сказал у ворот. Перед последней ходкой. Я ему дал сухарь на дорогу, он сказал «сочтёмся» и пошёл. — Оск смотрит на камень. — Не сочлись.

Он берёт камень. Взвешивает на ладони. Убирает за пазуху, к сердцу, туда же, куда Брен прятал крыс.

— Не по описи, — говорит он. Мне, снизке, себе. — Первая вещь за поход, которую я взял не по описи. Впишите это кто-нибудь. Я не могу.

Я стою в трёх шагах и ничего не говорю, потому что говорить мне нечего: Щегол сгинул на Хляди, и последнего его слова я не слышала: слышать было негде — ноша вернулась к воротам одна, лямками вверх, а я в ту ночь резала ему тридцать девятую зарубку, за день, которого он не увидел, и слушала нож. Слово ушло. Сюда. И услышал его человек, который дал ему сухарь.

Приходит непрошеное — с этой пазухой Оска, с этим движением: пуговица, медная, на шнурке, три дюжины в тайнике, «он собирал себе дом». Ножны на коленях. Зарубка за день. Нам. Расплачиваюсь здесь же — снимаю с шеи шнурок, стягиваю с него медную пуговицу, оставив на нём Бренов серебряк, продеваю в неё обрывок Сагиного лоскута и вешаю Оску на шею, поверх тетради, рядом с камнем. Он не спрашивает. Он понимает раньше, чем я успела бы объяснить: пусть будут рядом. Слово и вещь.

— Сочтёмся, — говорю я ему. Первый раз произношу это слово вслух.

— Сочтёмся, — говорит он.

✦ ✦ ✦

Дальше я иду по осыпи так, как ходят по погосту своих: не читая имён.

Это решение, и оно моё, и я принимаю его на первом же камне после Щеглова, когда ступня ловит сказанность, которую я знаю. Не голос — вес. Свежую закрытую смерть от моей руки, из этой земли, с дороги: «довёз», «распрягаю», «отпущен» — мои слова, которыми я закрывала возчиков, воронов, речных. Они здесь. Все. Тишь снесла сюда всё, что я закрыла, и разложила у меня под ногами, камень к камню, — и где-то среди них лежит один, тяжелее прочих.

Он умер в Тиши. От моей руки. Его последнее слово — здесь. Его можно найти за полдня, если читать ступнями, не пропуская.

Ступня останавливается сама. На камне, который тяжелее соседних не весом — сказанностью: густой, свежей, закрытой смертью с этой дороги, из-под этого неба, «отпущен», — и за ним, в трёх шагах, ещё один такой же, и ещё. Мои. Тут лежит вся моя дорога от Стыни до реки: возчики, вороны, речные. Я иду по своим.

И среди своих — один, тяжелее всех. Я знаю, где он, по тому, как ступня хочет туда. Ей не надо читать. Ей надо только шаг.

И тут между лопатками занимается шрам.

Не так, как занимался у сердца, — не жаром: узнаванием. Четыре луча, ровно, тепло, как греет ладонь, положенная на знакомое. Я стою на осыпи и понимаю то, чего не читала ни ступнями, ни ладонью: это место. Верная звезда стояла на русле — и русло, сдвинувшись за год, принесло сюда всё, что лежало на нём. Здесь меня убили. Здесь переписали. И где-то среди этих камней, рядом с его, лежит ещё один — тот, на котором последнее слово Айлин Рейнмар. Одно. Своё. Или не своё.

Я не делаю шага.

Ни к нему, ни к ней. Что она сказала напоследок — она или морок за неё, — я не узнаю, потому что не хочу знать, чем это решится. Пусть лежит непрочитанным. Названное — обязано быть; непрочитанное — свободно.

Не потому что боюсь услышать: я знаю, что услышу, — я стояла над ним, я закрыла его, слово у него было одно, и оно не для меня. Не потому что простила: прощение здесь не при чём, у него нет графы. Потому что счёт по нему сведён — мной, в Тиши, руками, — и человек, который сводит счёт дважды, зовётся не промысловой, а вдовой. Вдова у дома Рейнмар уже есть.

Я не ищу.

Обматываю ступни — бреновой мешковиной, поверх крови — и дальше иду, не читая. Сага, шедшая впереди, оборачивается на звук шагов и смотрит на мои ноги. Потом мне в лицо.

— Не ищешь? — И это не вопрос.

— Нет.

Она кивает. Коротко, как кивают на решение, которое приняла бы сама.

— Правильно, — говорит она. И это второе за поход слово, которым она меня хвалит.

Потом — не мне, осыпи, глядя вбок, туда, где камни лежат гуще всего, — своё, короткое, за которым стоит всё, что она носит через бровь:

— Мои тут тоже. Двое. Давно. — Она режет. — Не ищу.

Она сказала это один раз, и больше никогда не скажет, и я понимаю, что мне только что дали то, чего Сага не даёт никому: не рассказ — счёт. Два камня где-то здесь, старых, — её первая потеря, о которой на кромке не спрашивают, — и она прошла мимо обоих, не сбавив шага.

Аэль, идущий замыкающим, добавляет своё — на полях, мелко, как пишет всё, чего не ставит в строку:

— Слова уходят к тому, кто слушает, сударыня. Не слушайте — не уйдут к вам. Я давно не слушаю одну площадь. Это можно. — И тише, уже в строку: — Её слово там тоже будет. Когда-нибудь. Я не буду искать и его.

Брен с рогожей молчит всю осыпь. На выходе с неё, там, где камни редеют, говорит одно — не мне, себе, тем голосом, каким кладёт дрова:

— А я б поискал. — И, помолчав: — Оттого и не читающий.

Потом, через сотню шагов, — второе, и это уже мне:

— А у меня какое будет?

— Что?

— Слово. — Он смотрит вперёд, на серую землю, и рогожа на его плече качается в такт шагу. — Тут у каждого одно. У Щегла — «сочтёмся». У тех твоих — «довёз». А у меня какое?

Я иду и не отвечаю, потому что честного ответа нет, а нечестный он услышит.

— Я думал, — говорит Брен. — Мне бы «донёс». — Он идёт молча шагов десять. — Только это ж не слово. Это работа.

— Это лучшее слово из всех, что я тут слышала, — говорю я.

Он думает над этим до самой стоянки. Потом говорит:

— Ты только не клади меня тут. Далеко от двора.

— Не положу, — говорю я, и это единственное обещание, которое я дала кому-нибудь за весь поход.

✦ ✦ ✦

Развилку Сага показывает с гребня на закате, и обе дороги плохие.

Прямо, к северо-востоку, — пятно. Чёрное, широкое, от склона до окоёма, и по краю его — морок: не кайма, как у прогалины, а сплошное, густое, в рост, дышащее тем ровным дыханием, которое я перестала слышать и теперь только вижу — как вижу дым, не чуя огня.

— Срез — два перехода, — говорит Оск. Голос у него уже почти свой. — Обход краем — четыре. Еды — на два по-походному. Я не предлагаю. Я считаю.

— В пятне морок, — говорит Сага. — Густой. Не тот, что в прогалине. Тот выдавливал дошитых. Этот... — она ищет слово и находит своё, короткое: — Этот врёт. Внутри. Каждому своё.

— Я держу форму, — говорит Аэль. Не спор — примечание на полях. — Своё имя я удержу в любом мороке: я долго этому учился. Держать чужое — нет. Айлет держит счёт. Кто держит вас — не знаю.

— Обход, — говорит Брен. Первый раз за поход он говорит «обход» раньше, чем его спросили. — Четыре перехода — это четыре, а не два. Но она, — он кивает на рогожу, — в мороке считать будет за всех. Как в прогалине. Ей это стоило приступа. Я не хочу второго. Впиши, если хочешь, что я против.

— Вписал, — говорит Оск. — Против: один.

Из рогожи — ровно, тем голосом, который вернулся к ней в урочище:

— Я считаю в любом мороке. Морок не умеет чисел. — Пауза на вдох. — Но вас я держу, только если вы считаете со мной. Не слушаете — считаете. Вслух. Каждый.

— Это как? — Брен.

— Как в прогалине, — говорит Айлет. — Только не я за вас. Вы — со мной.

Это новое правило, и его даёт умирающая: в мороке держатся не за её счёт — за свой, сведённый с её. Оск заносит это раньше, чем я успеваю открыть рот.

Все смотрят на меня. После жгута я в мороке слепая: нити на два шага, зов молчит, чешуя не встаёт. Прежняя я вошла бы туда читая. Эта войдёт, как все, — на счёт и на доверии.

Обход четыре перехода — это еда, которой нет. Это Крег, который загоняет, и второй хозяин, который ждёт у сердца, и лагерь державы, который за четыре дня успеет всё, что захочет. Срез два — это морок, который врёт, и снизка в нём слепая, и я в нём — первая слепая.

— Срез, — говорю я.

Сага не спорит: она сказала своё. Оск вписывает. Аэль кивает — как кивал на «стягиваем». Брен перекладывает рогожу.

— Цена вслух, — говорю я, потому что решение без цены — не решение, а надежда. — Морок ударит сильнее. Он бьёт по тем, кто идёт быстро и голодный, — а мы идём быстро и голодные. Это мой выбор. Кто в мороке упадёт первым — упадёт из-за меня. Впиши.

— Вписал, — говорит Оск. И — уточнение, ровно, как уточняет цифру: — Не «из-за». «При». Из-за — это когда одна. При — когда снизка.

Я смотрю на него. Он не поднимает глаз от тетради. Он просто исправил графу.

Брен молчит. Потом перекладывает рогожу с плеча на плечо — так он соглашается, когда не согласен, — и говорит своё:

— При. Ладно. — И ей, в рогожу: — Считать буду. Вслух. Только ты не обижайся, если собьюсь: я до ста с трудом.

— До семи хватит, — говорит Айлет.

— Голос вернулся — и сразу поправки, — говорит Брен. — Молчал бы ещё день, глядишь, и цену б не считал.

— Цену считают молча, — говорит Оск. — Вслух — только объявляют.

Сага, не оборачиваясь, из темноты — то, что у неё вместо смеха:

— Оба хороши. Спать.

✦ ✦ ✦

Ночуем у самого края осыпи, там, где камни редеют и переходят в серую землю.

Лагерь ставим, как ставили в прогалине: костёр в яме, спящие в тени, дозор на подходах. Сага берёт первую стражу и уходит на край без слова. Брен укладывает рогожу так, чтобы Айлет лежала спиной к осыпи, лицом к огню, — «пусть считает живое», — и сам ложится между ней и камнями. Оск при углях достаёт камень Щегла, держит на ладони, потом убирает; достаёт снова. Так делают с вещью, к которой ещё не привыкли. Аэль сидит с ладонью на земле и слушает то, чего я не слышу: площадь, стихающую к ночи, — если у площади бывает ночь.

Последнее, что я делаю перед сном, — не по уставу, а по ремеслу: обхожу лагерь босая, читая землю под стоянкой. Ступни за день стёрты до крови на камне — я это чувствую и не считаю: считать буду утром. Спокойно. Старо. Не берёт.

И на самом краю — камень.

Один, отдельно от осыпи, на серой земле, будто скатился последним и не докатился. Я ставлю на него ступню, чтобы обойти, — и ступня остаётся.

Тёплый.

Не той теплотой, что у всей осыпи — ровной, старой, костяной. Живой. Так теплеет камень, на котором сидел человек и только что встал. Я опускаюсь на колено и кладу ладонь.

Свежий. Свежее всего, что я читала сегодня; свежее воронов, свежее речных. Не век. Не год. Вчера.

Кто-то дошёл досюда вчера. Кто-то умер здесь закрытой смертью, чисто, по уставу, — и его слово успело осесть, пока мы шли по чужим. Я не знаю его. Я не хочу его знать. Но ладонь уже лежит, а сказанность уже идёт в неё, короткая, стёртая до одного слова, ровная, как ставят число:

«Ждём».

Я убираю руку. Сижу над камнем на корточках столько, сколько нужно, чтобы ладонь остыла. Потом встаю и иду к Аэлю — не к Саге, не к Оску: к тому, кто слышит площадь.

— На краю, — говорю я губами, как говорит он. — Отдельно. Вчерашний.

Он не переспрашивает. Идёт, кладёт ладонь на землю рядом с камнем — не на камень — и слушает так долго, что Сага на страже успевает обернуться дважды.

— Не один, — говорит он наконец. Губами. — Слово во множественном, сударыня. Ждут. Не «жду». — Он убирает ладонь с земли. — И это не ваше «мы» и не моё. Это чьё-то.

— Кто?

— Тот, кто умер здесь вчера, сказал не своё слово. — И на полях, мелко: — Своё последнее слово всегда одно и своё. А это — чужое, вложенное. Так говорят от имени. — Он убирает ладонь. — Кто-то вложил в умирающего одно слово и отправил сюда, к нам под ноги. Как вешку.

Я стою над камнем и думаю о вешках Сагиной рукой, о валуне до руки Стыни, о столбе четыреста десять, о «тебя тут ждали раньше нас», — и о том, что все они были метками, а эта — первая, которая говорит.

Оск объявляет вечернее число — вслух, своим горлом, впервые за три дня:

— Шесть.

Я не говорю ему, что камень сказал. Я киваю, и он заносит шесть, и мы ложимся спать по кругу у осыпи, где тысячи чужих слов и одно свежее, — и оно не «сочтёмся», и не «довёз», и не «тяжело».

Оно ждёт. Нас. Со вчерашнего дня.

Глава 20. Морок дома

Словарь мы разучиваем на рассвете, и в нём четыре слова.

Верёвка — та, что от Брена до Аэля, — ложится Аэлю на запястье двойной петлёй, и я говорю ему в лицо, губами, а Оск повторяет ладонью по его плечу, чтобы вошло в тело, а не в голову:

— Раз — стой. Два — ко мне. Три — бей. Долгий, с натягом, — назад, к верёвке, к Брену. Всё. Больше слов у нас в мороке не будет.

— Четыре слова, — говорит Аэль. — Я знавал языки беднее. — И, подумав, то, что у него вместо шутки: — Правда, на них никто не выжил.

Он повторяет их рукой: короткий, два коротких, три, долгий. Я дёргаю — он отвечает. Оск дёргает — отвечает. Брен дёргает своей несгибающейся, и получается не рывок, а рывище, — Аэль улетает на шаг вперёд, и снизка смеётся, и это последний смех до вечера, я это знаю и не мешаю.

— На «три» он не видит, куда бить, — говорит Сага.

— На «три» он бьёт туда, куда смотрит верёвка, — говорю я. — Верёвка — от Брена. Значит, бьёт от Брена наружу. Я поставлю его так, чтобы наружу было куда надо.

Потом — правило, которое даёт не я. Айлет из рогожи, ровно, тем голосом, который у неё теперь всегда:

— Считаете со мной. Не слушаете — считаете. Вслух. Каждый. — Вдох. — Кто замолчал — того я не держу.

— А ты сама? — спрашивает Брен.

— Я не молчу, — говорит Айлет. — Я не умею.

Сага делает своё, пока мы разучиваем: ставит вешки. Три заготовки из семи уходят в землю на входе — треугольником, как ставят на кромке метку «здесь заходили», — и она говорит, не оборачиваясь:

— Выйдем по ним. Если морок след не съест.

— Съест, — говорю я.

— Тогда по верёвке. — Она затягивает узел на первой вешке. — А вешки — для тех, кто пойдёт после. Пусть знают: тут заходили и вышли.

— Или не вышли, — говорит Оск, вписывая: «заготовок — четыре».

— Тогда тем более, — говорит Сага.

Оск, разделавшись с заготовками, переписывает словарь. Четыре слова, четыре строки, казённым почерком: «раз — стой; два — ко мне; три — бей; долгий — назад». Внизу дописывает пятую и показывает мне: «пятое — считать». Я киваю. Это единственное слово, которое морок не переведёт.

Я разуваюсь у самого края — там, где серая земля кончается и начинается чёрное, и над чёрным стоит то, что я больше не слышу, но вижу, как дым: густое, в рост, дышащее ровно. Обмотки — в мешок. Ступни — на землю. Холодно, старо, честно.

— Глаза врут, — говорю я всем. — Уши врут. Мне ступни не врут, потому что земля — не морок, а то, на чём он стоит. Я читаю на два шага. Значит, идём ежом: спинами ко мне, локоть к локтю, круг в два шага, — и всё, что коснётся круга, я назову. Что не назвала — того нет. Слышите? Чего я не назвала — того нет.

— А если назовёшь не то? — Сага.

— Тогда убьёте не то, — говорю я. — И я за это отвечу. Идём.

✦ ✦ ✦

Морок начинается не с того, что видишь, — с того, что перестаёшь слышать снизку.

Десять шагов в чёрное — и пропадает скрип рогожи на бреновом плече, дыхание Оска, шаг Саги, которого и так не слышно. Остаётся один звук, ровный, сухой, из середины: «...пять. Шесть. Семь». И на него, как на нитку, мы нанизаны: пять голосов вокруг одного, вслух, вразнобой, — Брен считает тяжело, как кладёт дрова, Оск — по-казённому, Сага — сквозь зубы, Аэль — своим, слишком громким, я — со скрипом. Считаем. Идём.

Первое, что делает морок, — отбирает у нас лица.

Я оборачиваюсь на два шага, ступнями, — и вижу Брена: но лицо у него не бреново, а какое-то общее, из тех, что снятся, — и он видит меня так же, я это понимаю по тому, как он щурится. Сага смотрит на Оска и не узнаёт, потом узнаёт по тетради. Аэль не смотрит ни на кого: у него ладонь на верёвке, и верёвка — единственное, что здесь не переменилось.

— Локоть к локтю, — говорю я. — Не глазами — локтем. Кто справа — тот и справа, пока локоть на месте.

Так мы и идём: шестеро, сцепленные локтями и счётом, вслепую, в чёрном, которое дышит. Ступни читают землю — старую, ровную, честную — и больше ничего: тварей нет, швов нет, ям нет. Морок не строит ловушек. Морок строит дома.

А потом морок показывает.

Он не бьёт всех разом — по одному, и я узнаю, кого взял, по тому, как сбивается счёт.

Оск сбивается первым. Его «двадцать три, двадцать четыре» вдруг замедляется, ровнеет, делается тем голосом, каким читают опись в тёплой конторе, — и я поворачиваюсь ступнями на него и читаю: он стоит. Не идёт. Стоит и смотрит перед собой, и лицо у него такое, каким я не видела его никогда: лицо человека, у которого всё сошлось.

— Стол, — говорит он. Мне, никому. — Айра. Стол. Тетрадь на нём. И тихо. Никто не орёт, никто не ждёт. Только считать.

— На столе лежит расчёт, — говорит он. Тем же тёплым голосом. — Весь. До сердца и обратно. И всё сходится. Даже ты. — Он улыбается, и от этой улыбки мне хуже, чем от всей нави. — Ты сходишься, Айра. В цифрах ты сходишься.

Я понимаю. Не читая — по себе: перед ним стоит комната, где счёт — не оружие, где никого не убивают на «пять», где столбец сходится, потому что ему дали время сойтись. Всё, чего он хотел с той ночи под сводом. Морок это знает. Морок читает лучше меня.

— Двадцать четыре, — говорю я ему. Его числом. — Оск. Двадцать пять.

Молчание.

— Считай, — говорит из рогожи Айлет. Не громче — суше. — Я тебя не держу.

И это работает так, как не сработало бы моё: он вздрагивает. Открывает рот. «Двадцать пять» выходит из него хрипло, как выходило на своде, — и стол за его глазами не исчезает, я вижу по лицу, — но он делает шаг. Прочь от стола. К нам.

— Вписать бы, — говорит он сквозь зубы, — да некуда.

✦ ✦ ✦

Сага стоит у своих букв.

Я узнаю это по тому, чего в её счёте нет: злости. Она считает мягко. Сага никогда ничего не делает мягко. Я поворачиваюсь на неё — два шага, ступни, — и вижу: она стоит прямо, самострел опущен, и смотрит на пустое чёрное так, как смотрят на исписанную доску.

— Север, — говорит она. Не мне. — Снег до окоёма. И доска. Двадцать одна буква. — Пауза, в которой она перестаёт считать. — Двадцать вторая.

Ива дала ей двадцать одну. Двадцать вторая — та, до которой она не дошла: поход начался раньше. Морок дописал. Морок знает, где у каждого недописано.

— Двадцать одна, — говорю я ей. — Сага. Двадцать первая — последняя. Вторая — врёт.

— Я знаю, что врёт, — говорит Сага. И не двигается. — Красиво врёт.

Я не умею того, что умеет Айлет: держать чужой счёт. Я умею одно, и делаю: подхожу на два шага — на самый край того, что читаю, — и говорю ей то единственное, что у неё не врёт никогда:

— След. Сага. Твой след. Где он.

Она опускает глаза. Смотрит под ноги — туда, где ничего не видно. Долго.

— Нет следа, — говорит она наконец. Своим голосом. Злым. — Морок следа не ставит. — Поднимает самострел. — Пошли.

И, когда мы уже идём, — тихо, мне, в спину, так, чтобы не слышали остальные:

— Двадцать вторую я знаю. Я её сама выучила — по жести на столбе, пока Оск читал ведомость. Ива не знает, что я знаю. — Вдох. — Он показал мне, как она пишет её на доске. Её рукой.

Я не оборачиваюсь. Оборачиваться нельзя: два шага, идём ежом, локоть. Но я слышу, как она считает, и в её счёте злости больше, чем было, — и это хорошо. Злость у Саги — то, чем она держится.

И считает дальше — сквозь зубы, как надо.

Моё морок показывает всё это время, краем, не в лицо: галерею. Длинную, с окнами в одну сторону, с ковром, глушащим шаг, — ту, по которой я шла в чужом платье, чтобы больше никогда не идти. И голос в конце галереи, спокойный, ласковый: подожди-и-и. Тот самый, что просил подождать перед звездой. Я его не слышу — жгут, — но морок и не даёт мне слышать. Он даёт мне помнить.

Я считаю. Вслух, со скрипом, «пять, шесть, семь», нанизываясь на рогожу, как все, — и галерея стоит краем, не приближаясь, потому что я не поворачиваю к ней головы. Морок показывает, чего ты хочешь. Я хочу дойти. Это он показать не может: у этого нет окон.

Но он пробует. Раз — и голос в конце галереи говорит моё имя. Не «Айра». То, что было до. Первый слог — и я успеваю не услышать второй, потому что говорю вслух «шесть», громче, чем надо, со скрипом, и Оск справа вздрагивает, и Сага слева говорит: «Считай», и я считаю.

Он не смог. Он дал мне галерею и не дал имени. Я не знаю почему. Я запоминаю это туда, куда записывают вещи, которыми держатся.

✦ ✦ ✦

Брен уходит на смех.

Я не слышу, когда это начинается: его счёт не сбивается — он просто делается тише, будто Брен отходит. Я поворачиваюсь — и его нет на двух шагах. Три. Четыре. Он идёт от круга спиной к нам, ровно, с рогожей на плече, и рогожа считает у него на плече, — и с ним от нас уходит единственный звук, который морок не гнёт.

— Двор, — говорит он. Далеко. Со смехом в голосе, которого я не слышала с Перевала. — Ворота. Все на месте. Ива с коробом. Косой кричит с настила, что я опять сапоги не там оставил. — Смех. — Иду, иду.

— Брен!

Он не слышит. Или слышит — и это хуже: морок дал ему то, за что он держится всем весом, и вес у Брена такой, что его не окликнуть. И маяк уходит с ним. Счёт Айлет делается тише, тише, — и пять голосов вокруг пустоты сбиваются один за другим, потому что нанизывать их больше не на что.

— Айлет! — говорю я. — Держи его!

— Не держу, — отвечает она. Из тьмы, издалека, ровно. — Он не считает. Он смеётся.

И тогда Аэль делает то, чего я ему не приказывала и не приказала бы.

Он идёт. Не по верёвке — верёвка натянута, Брен тащит её за собой, — а вдоль неё, рукой по ней, как идут по верёвке через воду.

— Стой! — говорю я ему в спину. Он не слышит: он глухой. Я дёргаю верёвку — раз, стой, — и она не отвечает: Брен на том конце тянет сильнее, чем я.

Идти за ним — значит бросить круг: Оска с его столом, Сагу с её доской, — и остаться троим в чёрном без маяка. Не идти — значит отдать Брена. Я делаю то единственное, что у меня осталось, кроме ножа: стою. Держу круг. Считаю вслух, за двоих, за Брена и за себя, — и слушаю, как уходит верёвка.

А по ней уходит Аэль. Глухой, слепой в мороке, как все, — идёт на натяг, потому что натяг не врёт. Я вижу его два шага, потом не вижу. Слышу только, как он считает — своим слишком громким голосом — и как этот голос догоняет тихий бренов смех.

Потом — то, чего я не слышу и не вижу, а знаю. По тому, как во мне, под жгутом, что-то дёргается — тем движением, каким дёрнулось в ложбине, когда он клал ладонь Айлет на грудь.

Одно.

— Брен, — говорит Аэль. Там, в чёрном. Ровно, губами, как говорит всё. — Раз.

Тишина.

— Раз, — повторяет он.

— ...два, — говорит Брен. Хрипло. Не смеясь.

И идёт назад. Я слышу это раньше, чем вижу: рогожа считает громче, «шесть, семь» возвращается в середину, и пять голосов, один за другим, нанизываются обратно. Брен выходит на мои два шага — и лицо у него мокрое, и он этого не вытирает, потому что руки заняты: одной держит рогожу, другой тащит за верёвку мэтра.

— Ворота были, — говорит он мне. Не оправдываясь: докладывая. — Настоящие. Косой был. — Он смотрит на свои руки. — Только Косой в тетради у Оска. С зимы.

— Знаю.

— Я тоже знал. — Он перекладывает рогожу. — Знать — мало, Айра. Считать надо.

Он ставит рогожу на землю — впервые за поход не Аэлю, не мне: на землю, — и садится рядом с ней. Вдох. Другой. Кладёт на рогожу ладонь — ту, что не гнётся, — и считает вместе с ней, тяжело, как кладёт дрова, до десяти. Потом встаёт и берёт рогожу обратно.

— Всё, — говорит он. — Пошли.

Аэль встаёт на своё место в круге, и я жду, что он скажет, чего это стоило. Он не говорит. Он считает.

Осталось одно. Может, два. До сердца.

✦ ✦ ✦

Тварь приходит, когда мы уже думаем, что прошли, — и приходит не одна.

Ступни ловят первую на границе двух шагов: тяжёлая, частая — слишком частая для четырёх ног, — и идущая ровно, без запинки, там, где мы идём ощупью. Она здесь дома. Морок её дошил, и она ходит сквозь него, как рыба сквозь воду. А за ней, дальше, за краем того, что я читаю, — ещё. Две. Три. Земля отдаёт их шаг глухо, как отдаёт шаг стада.

— Стой, — дёргаю верёвку я. — Спинами ко мне. Локоть к локтю. Считаем.

Считают. И начинается бой, какого у меня не было: бой, в котором я не бью.

Я стою в середине босая, рогожа у моих ног, и читаю ступнями круг в два шага, — и всё, что касается круга, называю. Только это. Только вслух. Только по счёту Айлет, потому что другого такта у нас нет.

— Брен, по правую руку, выше пояса — бей!

Он бьёт наотмашь в молоко — и обух находит мясо. Скрежет. Тварь отходит.

— Сага, слева, низко, — не стреляй, это она уходит, не подпускай!

Она не стреляет. Держит.

— Оск — сзади, у твоей ноги! Клетка!

Клетка идёт по кругу, перепёлка орёт — единственная живая глотка, — и тварь шарахается от крика, как шарахалась мелочь в прогалине.

— Она считает! — кричит Оск. Не мне — всем. — Перепёлка! Айлет её считает — слушайте!

И правда: в счёте из рогожи, между «шесть» и «семь», теперь стоит птичий крик, ровно на своём месте, как стояла когда-то крыса. Морок не гнёт живой голос. Двух живых — тем более.

Аэль — рывками. Два: ко мне. Три: бей. Он бьёт от верёвки наружу, туда, куда смотрит натяг, — и попадает, потому что я поставила его так, чтобы наружу было куда надо. Верёвка работает лучше глаз: она не врёт.

Первая уходит. Вторая приходит сразу — с той стороны, где Оск, где клетка, где перепёлка орёт. Она идёт на голос.

— Оск, клетку — вверх! Брен, разворот, спиной к Оску — на «десять»! Сага — держи правую, там третья!

«Десять» — ёж поворачивается. Это самое трудное, что мы делаем в этом бою: шестеро, сцепленные локтями, слепые, крутятся вокруг рогожи, как крутится колесо вокруг оси, и ось — та, что считает. Брен принимает вторую на обух — она тяжелее первой, я слышу это ступнями: удар входит, но не валит. Она отдаёт ему назад, и он делает шаг ко мне, и круг сжимается на локоть.

— Держать!

— Держу, — говорит он сквозь зубы. И держит.

Третья идёт на Сагу, и Сага делает то, чего я не велела: стреляет. По счёту, не по глазу, как стреляла на своде, на «пять», в пустое место, где на «четыре» ещё никого не было, — и болт входит, я слышу, как входит, и тварь садится на четыре из шести.

— Сага, ты…

— Знаю. — Сквозь зубы. — Не спрашивай. Считай.

Вторая, отброшенная Бреном, заходит снова — и заходит умно: не в лоб, а под верёвку, туда, где стоит Аэль, глухой, бьющий наружу от натяга. Она идёт вдоль натяга, под ним, и Аэль бьёт над ней в пустоту. Я вижу это ступнями — на самом краю двух шагов, — и не успеваю дёрнуть.

Она берёт его за ногу.

Он не кричит — он не слышит, что его взяли. Он падает молча, как падают глухие, и верёвка уходит вниз, и Брен на другом её конце проседает, и круг рвётся на ширину человека.

— Брен — вниз, у верёвки, — бей!

Он бьёт вниз, куда смотрит верёвка, — обух входит в то, что держит Аэля, — и тварь отпускает. Аэль встаёт. Я не читаю крови — ступни этого не умеют, — но Оск, который рядом, говорит одно слово: «Икра». И дальше считает.

✦ ✦ ✦

И вот оно — то, ради чего морок всё это затеял.

На правой стороне круга, между Бреном и Сагой, ступни ловят чужое. Не тварь: человека. Лёгкий шаг, знакомый. Женский. Он подходит к кругу изнутри, туда, где стоит Сага, — и я не понимаю, потому что Сага — слева, я слышу, как она считает слева, сквозь зубы.

— Айра, — говорит справа голос Саги. Не сквозь зубы. Мягко. — Это я. Пусти в круг.

Слева Сага считает. Справа Сага просит.

Я читаю обеих — на два шага, ступнями, — и обе стоят на земле. Обе весят. Обе — она.

— Брен, — говорю я. Голос выходит со скрипом, тварьим, старым. — По правую руку. Человек. Бей.

Он не бьёт вдох. Целый вдох — я слышу, как он не бьёт.

— Айра...

— Бей!

Он бьёт.

Обух входит в то, что стоит справа, поперёк, как входил в возчика на жиле, — и оно падает. Без крика. Без слова. Я стою над ним босая и жду эха — короткого, стёртого до одного слова, как у всех, кого мы закрывали, — и не слышу ничего. Пусто. Там, где у мёртвого остаётся последнее, тут нет ничего: ни «довёз», ни «плеск», ни вдоха.

— Эха нет, — говорю я. Громко, всем. — Морок. Это был морок.

Слева, сквозь зубы, не сбившись ни на числе:

— Знаю, — говорит Сага. — Я себя слышала. Противно.

Брен стоит с топором и дышит так, как дышат, когда только что убили не того. Даже если того не было.

— Мне это будет сниться, — говорит он. Ровно. Как ставят число.

— Будет, — соглашаюсь я. — Считай.

А первая — та, что ушла, — возвращается на этот вдох, и заходит там, где стоял морок-Сага: в дыру, которую он для неё открыл.

✦ ✦ ✦

Тварь я дорезаю на числе — единственный удар, который в этом бою мой.

Она входит в дыру — туда, где лежит то, что было «Сагой», — и дыра эта в два шага от меня, ровно на краю того, что я читаю: морок разделил нас на вдох, и этого вдоха ей хватило бы, если бы Брен не ударил. Ступни ловят шесть ног разом, частых, как дождь, и я делаю то, что делала на своде и на жиле: шаг вперёд, босой, на самый край, по хвату, вдоль своей руки, где меня держит — там ей тонко. Не Игла. Нож. На «пять» из рогожи.

Она успевает раньше.

Не клювом, не зубами — шестой ногой, той, что морок пришил последней: коготь идёт мне по левому предплечью от локтя к запястью, и я слышу, как расходится кожа, раньше, чем чувствую. Тепло. Потом холод. Нож в правой не дрогнул, и он входит туда, куда шёл.

— Дошили. Отпущена.

Эхо у неё есть — и оно человечье. Короткое, стёртое: «домой». Я стою над ней и не хочу знать, кем она была до того, как морок её дошил. Не спрашиваю. Не ищу.

Сага подходит и вырезает из шестой ноги коготь — кривой, костяной, с ладонь. Молча убирает в кошель, к сломанному болту и птичьей кости.

— Морок шьёт, — говорит она. — Значит, есть чем.

— В кошель? — спрашиваю я.

— В работу, — говорит Сага. — Пригодится на людей.

Левое предплечье у меня перевязывает Оск — лоскутом, тем самым, Сагиным, — и перевязывает так, как перевязывал бы ведомость: ровно, без слова, туго. Кровь идёт, потом не идёт.

— Лечить? — спрашивает он.

— Нет. — До утра мне нужны обе руки. — Утром. Если утро будет.

Она права, и я это вижу, когда она показывает мне коготь на ладони: кость, но не кость — сшитое, с рубцом вдоль, как шов на рогоже. Морок шьёт из того, что есть. Из костей, из эха, из чужого «домой». И шьёт крепко: коготь не тупится о камень, я пробую.

— Наконечник, — говорит Сага. — На последнюю заготовку. Для того, кто дальше всех.

Оск, опустив клетку, стоит с тетрадью в руках, и я вижу, что руки у него дрожат, и он это видит, и всё равно пишет. Одну строку. Я знаю какую, не читая: «Урок. В мороке снизка — одно тело с одними глазами. Глаза — та, что читает. Чего не назвала — того нет».

— Впиши и то, чего в бою не было, — говорю я. — Мы не потеряли никого. Морок брал по одному — и ни одного не взял. Не потому что мы сильнее. Потому что мы шли группой и держали каждого.

Оск смотрит на рогожу. Пишет.

— Впиши второе, — говорю я. — Морок метил не меня.

Он поднимает глаза.

— Он взял всех по одному: Оска, Сагу, Брена. Мне он показал галерею и «подожди», — я говорю это ровно, потому что галерею я видела всю дорогу, краем, и держала, считая, — и не тронул. Он делил вас от меня. Не меня от вас.

— Вписал, — говорит Оск. И не спрашивает, что это значит, потому что я не знаю, а он это видит.

Потом он закрывает тетрадь и держит её, как держал у столба, — перилами.

— Стол был хороший, — говорит он. Никому. — Расчёт сходился. Я его не читал — я его знал, весь, наизусть. — Он смотрит на тетрадь. — В своей у меня так не сходится. Никогда.

— Потому что в своей ты считаешь живых, — говорит Сага. Три слова, и ещё три: — Живые не сходятся.

Он кивает. Открывает тетрадь. Пишет — я вижу по движению грифеля — одну цифру. Потом зачёркивает её и пишет снова.

✦ ✦ ✦

Аэль не идёт.

Мы стоим на выходе — я это читаю: чёрное под ступнями редеет, земля впереди старая, спокойная, серая, — и все пятеро на своих двух шагах, кроме него. Он стоит у самого края круга, лицом в морок, и не считает.

Я дёргаю верёвку. Раз. Стой — но он и так стоит.

Два. Ко мне.

Верёвка провисает: он не отвечает.

— Мэтр!

Он поворачивает голову — медленно, как поворачивала Айлет, — и я вижу по лицу то, чего не видела ни в стыке, ни у тока, ни при сестре: он слышит. Не ладонью, не землёй, не по губам — ушами. Морок дал ему мир, каким тот звучит, — и мир этот стоит у него за глазами: дождь, шаг, дыхание, голос Айлет, не гнутый ничем. Месяц тишины — и вот.

— Это врёт, — говорю я ему. Губами. Он не смотрит на губы. Он слушает.

— Я знаю, — говорит он. Вслух, тихо, впервые за поход не громче, чем надо: он слышит себя. — Я знаю, сударыня. Я всё это знаю. — Он слушает ещё вдох. — Я потратил на Брена то, чем прошёл бы сам. Осталось одно, и оно — у сердца. Я его не трону.

— Тогда идём.

— Не могу. — Он говорит это так, как сказал бы «идёт дождь». — Держать своё имя я умею. Держать своё имя и слышать мир — не умею. Разучился.

Рывки не работают: он слышит верёвку, а не чувствует её. Слово не работает: он слышит слово и стоит. Счёт Айлет он слышит — и в нём для него, наверно, самое страшное: сестра, которую он всю её жизнь слышал ладонью, говорит ему в уши.

Я поворачиваюсь к Брену. Мне не надо ничего говорить.

Он спускает рогожу с плеча — мне на руки: «держи, она лёгкая», — и идёт к мэтру. Два шага. Три. Берёт его — не за плечи: под мышки, как берут упавших, — руками, которые не гнутся, локтями, всем собой, — и несёт. Икра у Аэля перевязана Оском тем же лоскутом, что и моя рука, — на двоих его хватило впритык, — и кровь на повязке тёмная, эльфийская, и её больше, чем мне хотелось бы видеть. Аэль не сопротивляется. Он слушает мир, пока его выносят из мира, и лицо у него такое, какого не должно быть у благородного эльфа, которого несут на руках: спокойное.

Мы выходим на серое — и выходим не там, где входили: чёрное кончается разом, и впереди старая, спокойная земля, а вешек Саги нет. Морок их съел. Или мы прошли насквозь, и они остались с той стороны, для тех, кто пойдёт после.

— Вышли, — говорит Сага. Три слова, вместо всего: — Не по вешкам.

Морок отпускает не разом — по одному, как брал.

Брен ставит мэтра на землю. Тот стоит вдох. Потом поднимает ладонь, кладёт на землю, — и я вижу, как в нём что-то гаснет: тишина возвращается на своё место. Он не говорит ничего. Он берёт у меня рогожу — «моя», губами, — и несёт дальше.

Я подхожу к нему, пока Брен перекладывает вьюки. Не спрашиваю — он всё равно не слышит губ так, как слышал: тишина у него ещё не села.

— Одно, — говорит он сам. Губами. — До сердца — одно. Я обещал ей, что его хватит. — Он смотрит на рогожу у Брена на плече. — Теперь это не обещание. Это счёт.

— Пять, — говорит Оск на первой же спокойной земле. Число, которого мы ждали весь день, — и оно меньше вчерашнего ровно на один, как будто морок не отнял ничего. — До сердца.

Мы идём. Брен идёт последним, и я слышу, как он считает — тяжело, как кладёт дрова, — и в его счёте между пятью и шестью стоит вдох, которого раньше не было.

Ночью у костра, который я разрешаю в яме, он не спит — сидит с рогожей на коленях, и я слышу, как он один раз, шёпотом, спрашивает её: «Косой-то… точно?» — и она отвечает, не сбившись: «Шесть. Семь». И этого ему хватает.

Он вынес двоих сегодня. Первой — ту, что считает. Вторым — того, кто услышал.

Глава 21. Рана

— Шей, — говорю я. — Руками. Как рану.

Оск сидит надо мной с иглой и вощёной ниткой из своего припаса — тем, чем чинят переплёт, — и ждёт, чтобы я разрешила. Левое предплечье за ночь распухло, лоскут присох, и то, что под ним, — от локтя к запястью, — я читаю без рук: рвано, но чисто. Морок шьёт крепко, зато без грязи.

— А… — он смотрит на мои пальцы.

— Не буду. — Оск и сам знает, отчего: чиненое сердцем болит дольше, чем резаное, и болит не там, где резали. А до сердца пять переходов, и руки мне нужны обе. — Форму мэтра берегу, — говорю я. — Она не влезет в моё русло, а влезет — день пролежу.

Он шьёт. Ровно, казённо, как шил бы ведомость: семь стежков от локтя, узел, семь до запястья. Я считаю стежки вслух, потому что считать легче, чем терпеть, и Айлет из рогожи считает со мной, и выходит, что нас двое на одну руку.

Аэлю икру шьёт Сага — молча, мокрой ниткой, и нить у неё идёт быстрее, чем у Оска, и кривее. Он не морщится: глухой, и морок ушёл из него не весь — он ещё слушает то, чего нет, и по лицу видно, как тишина садится обратно, слой за слоем.

Еды на день: два сухаря, соль, вяленое кончилось. Брен делит один на семь — седьмая доля к рогоже, как в урочище, — и второй прячет за пазуху, «на завтра, если завтра». Про седьмую никто не спорит. Мы её уже не считаем: она есть.

— Четверо на ногах, — говорит Брен, оглядев нас. — Пятая на руках. Шестой на одной. — Он взвешивает рогожу на плече. — Ходко не пойдём.

— Пойдём, как пойдём, — говорю я. — Пять переходов. Оск.

— Пять, — подтверждает он и убирает иглу. — Прямо. Через долину вдоль лагеря нельзя, серым в обход — три дня. Прямо — два, если долина нас пустит.

— Она нас уже раз не пустила.

— Это была не долина, — говорит Оск. — Это была держава.

Пока шьют, Брен делает то, чего не делал с Перевала: правит топор. Обух после морока сбит набок — дошитые крепче кости, — и он выравнивает его о камень, тяжело, по-хозяйски, потом пробует лезвие ногтем, потом берёт у Саги её последнюю заготовку с наконечником из когтя, смотрит долго и отдаёт обратно.

— Твоё, — говорит он. — Для того, кто дальше всех.

— Ага, — говорит Сага и убирает её в чехол отдельно.

Айлет из рогожи — обычным голосом, не в счёт, глядя на мою руку под иглой:

— Семь и семь. — И, когда Оск завязывает узел: — Ровно. Ты бы так не смогла.

— Я бы так не смогла, — соглашаюсь я. Своей рукой я шью хуже казённого.

Разработку я делаю до выхода, сидя с перевязанной рукой на камне: четверть глотка всухую, круг, скрежет, второй круг. На волос легче, чем вчера. Аэль ведёт такт двумя пальцами и смотрит мимо: слушает, как в нём гаснет мир.

✦ ✦ ✦

К полудню Сага находит след, и след не наш.

Мы идём серым краем долины, там, где земля уже не мёртвая, но ещё не живая, — и Сага останавливается на голом месте так, как останавливалась на своде: не подавая знака. Просто стоит и смотрит под ноги.

— Двое, — говорит она. — Сапоги кромочные, наши. Ночные: роса примята и не встала. — Приседает. — Прошли нам навстречу и взяли в сторону. Обошли. Где-то впереди сели ждать.

— Смена Крега?

— Смена Крега стоит на пятках и не прячется. — Она трогает отпечаток пальцем, как тронула бы шов. — Эти шли скрадом. Эти — не «загонять». Эти — «взять».

Аэль кладёт ладонь на землю там, где след, и держит долго.

— Впереди, — говорит он. — Стоят или лежат — земля не различает. — Он поднимает голову. — Двое. Один тяжелее другого на треть. Тяжёлый — с ношей. Или с самострелом.

Я читаю землю на два шага — ничего: след старше моего чтения. Читаю снизку — Брен с рогожей, Оск с тетрадью, Аэль на одной ноге, Сага с самострелом на колене — и понимаю то, чего не хочу понимать: с утра мы — четверо на ногах, и один из четверых читает на два шага. Хуже нас в этой земле сейчас только тот, кого мы вчера отпустили.

— Ёж, — говорю я. — Как в мороке. Только тут я вижу глазами — и глаза у меня людские. Сага — глаза. Аэль — земля. Айлет — считает. Оск…

— Считаю вслух, — говорит Оск. — Сотнями. Как под сводом.

— И держишь её. — Я киваю на рогожу. — Брен — руки, Брену не до рогожи.

Он кивает, отдаёт клетку с перепёлкой Аэлю и берёт рогожу у Брена, и Брен отдаёт её так, как отдают самое важное: не глядя. Топор — в обе руки.

— Чужой след — за версту, — говорю я. Правило из первых голодных дней, и Сага его знает. — За версту — значит, уже здесь.

— Обойти? — спрашивает Брен. — Назад, серым, три дня.

— Три дня еды у нас нет. — Я смотрю на след, которого не читаю. — И они не назад. Они здесь — значит, впереди чисто: кто ждёт, тот не ставит второй засады у себя за спиной. Идём прямо. Ёжом. Медленно. — И Саге: — На гребень не ходи. Здесь они ждут именно этого.

— Запомнила, — говорит она, и в голосе у неё то, что бывает, когда она с решением не согласна и всё равно его исполнит.

Оск, приняв рогожу, пробует её вес — и говорит своё, уточнение, которого я не просила:

— Она тяжелее, чем кажется. — Он перекладывает удобнее. — Или это я легче.

✦ ✦ ✦

— Целой, — говорит человек с гребня.

Голос идёт справа, в ста шагах: он не кричит — говорит своим, вниз, буднично, как говорят на работе. Их двое — те самые, чей след Сага читала в полдень, — и один уже целится.

Сага видит движение раньше, чем летит болт, — там, где лежала бы она сама, если бы ждала, — и кричит не «ложись», а:

— Оск!

Потому что читает не полёт, а прицел: по ногам. Приказ у них «целой», и целой нужна я. Болт приходит из ниоткуда — «ниоткуда» это ровно то место, куда я не читаю. Он идёт низко, туда, где стою я, — и Оск делает то, что делал у столбовой, у моста, в мороке: он не думает. Он закрывает.

Не меня. Рогожу.

Он поворачивается к ней, с ней, спиной к гребню, — и болт, шедший мне в бедро, входит ему в бок. Выше пояса. Справа. Глубоко.

Он не падает. Он садится — медленно, как садятся, чтобы не разбудить того, кто на руках, — и ставит рогожу на землю, и только тогда смотрит на себя.

— Айра, — говорит он. Голосом, каким читал ведомости. — Бок.

И дальше всё идёт на «пять».

— Сага — гребень, справа, сто шагов! Брен — на них, вдоль ложбины, снизу, ты им не виден до тридцати! Аэль — рывок «два»: ко мне, к рогоже, ладонь на землю, слушай второго! Оск — считай. Вслух. Не смей молчать.

— …двадцать один, — говорит Оск, прижимая ладонь к боку. — Двадцать два.

Аэль приходит на рывок так, как приходил в мороке: по натягу, не по глазам, — падает на колено у рогожи, ладонь в землю, и говорит вслух, слишком громко, то, что слышит:

— Второй — слева, ближе, идёт на Оска!

Из рогожи — ровно, не сбившись, поверх всего: «…пять. Шесть. Семь». Оск считает сотнями, Айлет — своё, и два счёта идут рядом, как шли на своде, и на них, как на нитку, нанизывается то, что от нас осталось на ногах: трое.

Сага уже стреляет — не в гребень, в пустое место левее гребня, куда уходит тот, кто стрелял: по счёту, на «пять», как на своде. Не попадает. Но он ложится, и пока он лежит, она бежит — вверх, наискось, по камню, без звука. Следопыт на следопыта: их дуэль из-за реки уходит в руки.

Я вижу только начало, потому что дальше гребень: она выходит на него там, где он не ждёт, — не снизу, сбоку, — и он разворачивается с самострелом, и самострел ему не помогает: она уже в руке. Нож. Не её любимый удар — короткий, под локоть, чтобы выронил. Он роняет. Он бьёт её сапогом в колено, и она садится, и он бежит — прочь, по гребню, туда, где его никто не достанет: он читает лучше пятна и знает, что стрелять ей теперь не с колена. Второй в это время выходит на Брена — и это его ошибка: Брена он ещё не читал.

Брен идёт вдоль ложбины, снизу, тяжело и быстро, как идёт всё, что он делает, — и второй, которого Аэль слышит ладонью («слева, ближе, идёт на Оска!»), выходит на него из-за камней в десяти шагах, с ножом, потому что не ждал стены. Брен не бьёт топором. Он бросает его. Не в человека — под ноги, и пока тот прыгает через топорище, Брен берёт его.

Пеленает. Иначе не скажешь: обхватывает поперёк, руками, которые не гнутся, локтями, всем собой, — и человек с ножом делается свёртком, в котором нож ходит впустую. Брен держит. Он не бьёт, потому что я велела не убивать, а он не умеет бить, не убивая. Нож в свёртке ходит и находит: раз — по бреновой ладони, той, что не гнётся, и я вижу, как раскрывается мясо; два — по ремню; три — никуда, потому что Брен сжимает сильнее, и в свёртке хрустит. Локоть. Не его.

— Верёвку! — кричит он. — Айра, верёвку, у меня руки заняты!

Я режу верёвку — ту, нашу, от Брена до Аэля, — ножом, зазубренным, и вяжу первого ловчего по локтям и по ногам, узлом, которому меня учил Брен на кромке, «на снятие», а не «на удержание»: чтобы держал, пока живой, и отпустил, если умрёт. Он смотрит на меня. У него лицо промысловое, кромочное, и в глазах — не злость: работа, которая не удалась.

— Целой, — говорит он. Мне. Первое слово. — Тебя. Живую.

— Знаю, — говорю я. И затягиваю узел.

— Локоть, — говорит он сквозь зубы. Не жалуясь: докладывая, как докладывают промысловые. — Твой большой сломал.

— Большой, — соглашаюсь я. — Он умеет только так.

Брен, услышав, ничего не говорит. Он смотрит на свою ладонь, где раскрылось мясо, и на чужой локоть, который не разгибается, и я вижу, как он их взвешивает — как взвешивал бы дрова: поровну.

✦ ✦ ✦

Сага возвращается сверху не одна, и по тому, как она идёт, я понимаю раньше, чем вижу: плохо.

Она тащит за ворот того, кто стрелял, — волоком, по камню, лицом вверх, — и у него в животе, ниже рёбер, стоит её болт. Не тот, что она отправила на «пять»: другой. Тот, с наконечником из когтя, из шестой ноги, на последней заготовке, — «для того, кто дальше всех».

— Он был дальше всех, — говорит Сага. Ровно. — Ушёл бы. — Она бросает его у моих ног и выпрямляется — на одно колено хуже, чем на другое: он достал её сапогом. — Я не хотела насмерть. Хотела в ногу. Он повернулся.

Я читаю его на два шага, ступнями сквозь мешковину, и мне не нужно двух шагов: болт вошёл туда, куда входят только один раз. Он умрёт. Не сейчас — к вечеру, к ночи, долго, грязно, с криком, — а грязная смерть в Тиши плодит тварь, едва остынет. Тварь из человека, который знал наши метки. Тварь, которая пойдёт за нами по нашему же следу.

Мы это знаем все. Никто не говорит.

— Верёвка не поможет, — говорит Брен. Тихо. Он держит своего, спелёнатого, и смотрит на чужого, умирающего. — Ему не верёвку.

— Знаю.

— Айра. — Сага. Не приказ, не просьба: имя. — Это мой болт.

— Твой болт. Моя рука.

Дорезает тот, у кого полвдоха и рука не дрогнет. Полвдоха есть у всех. Рука — у меня. Год на кромке, и всё, что я закрывала, Тишь успела взять до меня: возчиков, воронов, речных, дошитых. Этого она не брала. Он живой, он мой, и он смотрит.

✦ ✦ ✦

Я опускаюсь рядом с ним на колено. Он смотрит. Он всё понимает — промысловый, кромочный, он знает устав лучше меня, — и в глазах у него не страх и не просьба. Счёт. Он считает, сколько ему осталось грязного, и видит, что я это считаю тоже.

— Как звать, — спрашиваю я.

— Не надо, — говорит он. И тише: — Не наш приказ. — Он смотрит мимо меня, на гребень, туда, откуда стрелял. — Казённый велел. Крег не велел. Скажи ему… — он не договаривает. Ему больно говорить.

Я понимаю без остального: у смены две руки, которые платят, и вторая — казна; когда казна велит «взять», доля Крега делается меньше доли за ослушание.

И ещё понимаю, хотя не знаю ещё, чем это назвать: они спорят не о нас. Они спорят о сроке. Казённый хочет сегодня. Крег — когда дойдём. Оба думают, что дойдём.

— Скажу.

Я кладу ладонь ему на лоб, как кладут тем, кого закрывают, — и делаю то, что делала со всеми, только с лица: по хвату, вдоль своей руки, под челюсть, в жилу — в тот шов, который есть у всех, кто жил. Быстро. Чисто. Глядя в глаза, потому что он смотрит, и отвернуться значило бы сделать это грязно.

— Довёл, — говорю я ему. — Отпущен.

Эхо у него человечье, короткое, стёртое: «домой». То же, что у дошитой в мороке. Я его слышу — на два шага, ладонью, — и оно уходит, чистое, туда, где лежат тысячи чужих слов, и ни одна тварь из него не встанет.

Я сижу над ним ещё вдох. Потом встаю.

Руки у меня не дрожат. Это хуже, чем если бы дрожали: я знаю, что это значит, — что человек, которого закрывают глядя в глаза, для рук не отличается от возчика. Тварь во мне это умеет. Человек во мне это запомнил.

Брен, не выпуская своего, спелёнатого, смотрит на меня через плечо и говорит одно, тем голосом, каким кладёт дрова:

— Правильно. — И, тише, глядя на свою раскрытую ладонь, а не на мёртвого: — Я бы не смог. Руки бы не дали.

— Ты бы не смог, — говорю я. — Поэтому у тебя руки. У меня — это.

✦ ✦ ✦

Ярлык я вижу на спелёнатом, когда Брен переворачивает его, чтобы перевязать узел удобнее.

На поясе. Жестяной, казённый, с числом, — не его: ловчие ярлыков не носят, у них бляхи. Чужой. Снятый с чьей-то шеи и повешенный на пояс, как вешают на пояс то, что надо предъявить.

Триста шестьдесят два.

Я его срезала первым — с шеи парня у коновязи, и бросила в костровую яму, и сказала ему «иди». Его вынули из ямы утром — команда, недосчитавшись приписанного, — и отдали тем, кто ищет. Те прочли: по ярлыку — команду, по команде — стоянку, по стоянке — нас. И пошли не за ярлыком — за тем, с чьей шеи он был снят. По его следу. Парень без чтения в Тиши живёт до первого пятна; ловчие читают лучше пятна. Они его догнали. Они его спросили. И он — благодарный, тёплый, живой — рассказал им, кто его отпустил, где, как и куда велел бежать.

Благодарность в Тиши — нить. По нитям здесь ходят все. Я это знала в ту ночь у коновязи и написала это в себе одной строкой. Теперь строка дописана.

Где он сам — я не спрашиваю. Ловчий, спелёнатый, смотрит на меня и ждёт вопроса. Я не задаю. Если спрошу — узнаю, и тогда это будет моё. Пусть будет его.

Я срезала ему ярлык, чтобы по нему не опознали казённое имущество. Опознали по нему всё равно — не его, меня. Так работает Тишь: ты снимаешь с человека жесть, а он идёт по серому с твоим лицом в голове, и лицо это читается издали, как ярлык. Я знала это у коновязи. Я сделала это у коновязи. Второй раз я сделала бы это снова — и это единственное, что я о себе сегодня понимаю до конца.

— Ты знаешь, — говорит он. Не вопрос.

— Знаю.

— Тогда чего молчишь.

— Потому что знаю, — говорю я.

Ярлык я снимаю с его пояса. Жесть с числом, которую сама бросила в яму, — тёплая от чужого тела. Оск, лёжа, протягивает левую руку.

— В опись, — говорит он. — Третий. Триста шестьдесят второй. — Он держит ярлык на ладони, как держал перепёлку, как держал камень. — Пустой — самый честный, я говорил. Этот — самый дорогой.

— Не в опись, — говорю я. И бросаю ярлык в угли — второй раз. — Одна вещь не может стоить двух человек.

Он не спорит. Он смотрит, как жесть чернеет, и вписывает — я вижу по губам — не в опись. В графу «кто смотрит на нас», левой, криво: «Парень. Нить».

И отхожу от него к Оску, потому что там — работа, а здесь — уже нет.

✦ ✦ ✦

Оска лечим мы все, и лечение — хуже раны.

Болт стоит в боку, справа, выше пояса, и вынуть его нельзя ножом: наконечник промысловый, зазубренный, «на снятие» его не сделали. Сага режет — своим, коротким, по мясу вдоль древка, — и Оск считает вслух, сотнями, по-казённому, и на «сорок семь» голос у него срывается, и он начинает снова с «сорок один», потому что на «сорок семь» он в первый раз ушёл в темноту, а уходить в темноту он себе не позволяет.

Брен держит его. Не за плечи — грудью и коленями, как держал спелёнатого: чтобы не дёрнулся под ножом. Правая ладонь у Брена перевязана — та, что раскрылась под чужим ножом, — и он держит Оска левой и грудью, и на повязке проступает, и он на это не смотрит.

— Не смотри, — говорит он Оску, который смотрит. — Я тебя держу. Ты считай.

Аэль сидит у его головы, ладонь на земле, и слушает то единственное, что может: как Оск дышит. Когда дыхание уходит — Аэль стучит по земле, и Сага останавливается, и мы ждём, и дыхание возвращается.

— Вынула, — говорит Сага. Показывает: болт, окровавленный, с её же оперением. — Мой. — И убирает в кошель, к сломанному, к когтю, к птичьей кости. — Все мои теперь в кошеле.

Дальше — прижечь. Угли есть, нож есть. Оск смотрит на нож, на угли, на меня.

— Форма мэтра, — говорит он. Тихо. Не просит — уточняет: — Сращение. Она есть у тебя. Ты выучила.

— Есть.

— Не влезет?

— Не влезет. — Я не вру ему. — А если протолкну — ты будешь как новый, а я буду лежать день. И нас останется трое на ногах, а не четверо. — Молчание, которого я себе не позволяю, но оно случается. — Я её берегу, Оск. Не для себя. Для того места, где она понадобится больше, чем здесь.

— Для сердца.

— Для того, кто у сердца.

Он кивает. Он понял, для кого, и не спрашивает. Он казённый человек: он знает, что такое остаток по разряду.

— Жги, — говорит он. — И считай за меня. Я не смогу.

Я считаю. Сага жжёт. Брен держит. Аэль слушает дыхание. Айлет из рогожи считает со мной — ровно, «пять, шесть, семь», — и Оск, когда всё кончается, лежит на спине с закрытыми глазами и дышит так, как дышат после третьих суток.

— Это было больнее, — говорит он. — Чем болт.

— Всегда больнее, — говорю я. — Так устроено.

— Он бы дошёл до Крега, — говорит Брен, глядя, как Сага чистит свой болт. Не упрёк — счёт.

— Я стреляла не чтобы не дошёл, — говорит Сага. — Чтобы не ушёл с тем, что видел: как мы держим строй с двумя ранеными. Это дороже, чем «где».

Сага подходит и кладёт мне руку на плечо. Молча. Впервые за поход, за город, за кромку — за всё время, что я её знаю: рука на плече, ладонь, тяжесть, и ничего больше. Она держит её ровно столько, сколько держат, — и убирает.

— Впиши, Оск, — говорю я, не оборачиваясь. — Новая графа. «Люди. Причина. Чисто ли».

— Двадцать девять, — говорит Оск из-за спины. Он ещё считает. — Впишу. Левой. Правая занята боком.

Айлет из рогожи — обычным голосом, не в счёт, Оску:

— Ты сбился на сорок семь. Дважды. — Вдох. — Я досчитала за тебя. Оба раза.

— Знаю, — говорит Оск, не открывая глаз. — Слышал. — И, помолчав: — Впиши себе. В мою тетрадь. Ты имеешь право.

✦ ✦ ✦

Спелёнатого мы отпускаем на закате, и это моё решение, за которое отвечать мне.

Не убить — устав; не вести с собой — не унесём; оставить связанным — грязная смерть к утру, тварь к ночи. Я режу узел «на снятие» и говорю ему то, что говорила парню у коновязи, только короче:

— Иди к Крегу. Скажи: казённый велел, Крег не велел. Скажи, что твоего я закрыла чисто. — Я смотрю на рогожу. — И скажи, что она считает.

Он смотрит на рогожу. Потом на меня.

— Ты знаешь, что я скажу ему, где вы.

— Он и так знает. Иди.

Он уходит вверх, к дымам, не оглядываясь: промысловый, кромочный, обученный. Сага смотрит ему в спину с самострелом на колене и не поднимает его.

— Пять, — говорит Оск с земли, когда шаги стихают. И это не вечернее число: это то, что осталось. — Пять. Мы не прошли ничего.

Сага не садится. Она смотрит ему вслед — туда, где отпущенный уже поднялся на серое и идёт вверх, к дымам, — и говорит своё, короткое, ни к кому:

— Он дойдёт к утру.

— Дойдёт, — соглашаюсь я.

— И тогда сюда придут не двое.

— Завтра стоим, — говорю я. Решение, за которое отвечать: день без хода, при еде на день, с загоном за спиной и державой впереди. — Оска не несём: бок откроется. Стоим, пока не встанет. Сага — на подходах. Брен — руки береги, хватит и одной. Аэль — слушай. Я — читаю, что могу.

— Пять и завтра, — говорит Оск с земли. — Впиши. Хоть кто-нибудь.

Вечером, пока остальные спят, кроме Саги на страже, я делаю единственное, что ещё должна сегодня: гоняю русло всухую. Четверть глотка, круг, второй. Скрежет тот же. Аэль ведёт такт, хотя я не просила: сидит рядом, два пальца на моём запястье, глаза закрыты — слушает, как во мне идёт то, чего он в себе больше не слышит.

— На волос, — говорит он, когда я останавливаюсь.

— Ты это говоришь каждый вечер.

— Каждый вечер — на волос. — Он убирает руку. — Из волос вьют верёвки, сударыня.

Ночью, при углях, Оск пишет. Левой. Я вижу, как он держит грифель — щепотью, как держал у жилы, когда пальцы не чувствовали, — и как буквы выходят кривые, большие, по одной на строку, как пишут дети и умирающие.

Он показывает мне лист. На нём четыре слова, по одному на строку, и все криво:

«Считайте вслух. Я проверю».

— Утром, — говорит он. — Я не встану. Но услышу. Кто собьётся — узнаю.

И закрывает глаза, и я сижу над ним с его тетрадью на коленях, левой рукой держа лист, и считаю. Вслух. Чтобы было что проверять.

Сага на подходах. Брен спит с топором в здоровой руке. Аэль — ладонь на земле, слушает то, чего уже почти не слышит. Айлет считает со мной, и где-то между шестью и семью, на своём вдохе, стоит перепёлка. Все на месте. Все сосчитаны.

А на втором счёте моей сотни Аэль поднимает ладонь с земли и открывает глаза.

— Идут, — говорит он. Слишком громко, как всегда, и оттого страшно. — Не двое.

Я смотрю на Оска, который не встанет, на Сагу, которая не побежит, на Брена, у которого одна рука, — и понимаю, что «завтра стоим» кончилось, не начавшись.

Глава 22. Горло

— Не двое, — повторяет Аэль. Ладонь у него на земле, глаза открыты, и он не поднимается: слушает, сколько их. — Много ног. И ещё на четырёх, лёгкое. Не живое.

— Псы, — говорю я. Мёртвое тягло на поводках, с ярлыками, которое смотрит по человеку: я видела их у кордона и знаю, что они не нюхают. — На поводке у живого. Значит, и живых много.

— Много, — соглашается Аэль.

Оск на земле перестаёт считать. Сага уже стоит — она пришла с подходов раньше своей смены, тем шагом, каким приходила с гребня волны, и не села к углям.

— Кольцо, — говорит она. — С трёх сторон. Казённые, цепью, как выжимали из прогалины. — Она смотрит на север, где в темноте нет дымов, но есть то, что она видит. — Собаки мёртвые. Я слышала, как их ведут: не лают.

— Сколько?

— Не считала. Много. — Она молчит, решая, говорить ли остальное, и решает: — Крег с ними. Стоит на гребне, на пятках, отдельно. Не идёт. Смотрит.

Я понимаю это раньше, чем успеваю не хотеть понимать: отпущенный дошёл. Сказал. И Крег сделал то, что делает промысловый, когда казна ломает его наём, — встал в стороне и дал казне идти самой. Загон кончился. Началась облава.

— Четвёртая сторона? — спрашиваю я.

— Гребень. — Сага кивает на восток, туда, где над нами в темноте стоит стена, которую мы вчера обходили. — В нём лаз. Я смотрела вечером, пока вы жгли Оска. Узкая: человеку боком, рогоже — впритирку. Ведёт вверх и насквозь. — Она смотрит туда, где я ничего не вижу. — Куда — не знаю. К сердцу — по направлению.

— Горло, — говорит Брен. Он не спал: сидел с топором в здоровой руке и слушал то же, что Сага, только ушами. — У нас на севере такое зовут горлом. Кто держит горло — держит дорогу.

— Оск не встанет, — говорю я.

— Не встану, — подтверждает Оск с земли. Голос у него ровный, и ровность эта хуже, чем стон. — Но меня можно нести. Я лёгкий. Я вчера говорил.

— Кто держит горло — держит дорогу, — повторяю я. — Значит, тот, кто держит горло у нас за спиной, держит дорогу за них. Не за нас. Нам горло — не крепость. Нам горло — выход.

— Или ловушка, — говорит Сага. — Щель, куда не ходят, потому что не выходят.

— Или ловушка, — соглашаюсь я. — Но с трёх сторон — цепь и псы, и это не «или».

Это решение, и оно моё, и я принимаю его, потому что других нет: не «стоим». Идём. Сейчас, до света, пока цепь идёт медленно, потому что мёртвые собаки не бегают. В горло. С Оском на руках, с Айлет на руках, с Аэлем на одной ноге, с Сагой на одном колене и со мной, читающей на два шага.

— Собираемся, — говорю я. — Молча. Оск — считай.

— Считаю, — говорит он. — Вслух. Как велено.

✦ ✦ ✦

Сборы — это распределение веса, и вес у нас такой, что распределять почти нечего.

Верёвки нет: вчера я порезала её на путы. Брен режет заплечник из мешка — того, где лежали последние заготовки, — и вяжет рогожу мне на спину, узлом «на снятие», как вяжут ребёнка: Айлет — на мне. Она лёгкая, он не врал. Она считает мне в затылок, и я слышу её счёт так, как никогда не слышала: изнутри, костью.

— Держись, — говорю я ей через плечо.

— Я держусь, — говорит Айлет. — Я всегда держусь. Это ты держи.

Оска берут Сага и Аэль — с двух сторон, под руки, и это самая нелепая пара носильщиков, какую я видела: одна на одном колене, другой на одной ноге, и между ними человек с прожжённым боком, который считает вслух, чтобы им было на что опираться, кроме друг друга. Оск бледный, как жесть ярлыка. Он не жалуется. Он уточняет:

— Если уроните — не поднимайте. Обойдёте. Я вписал.

— Заткнись и считай, — говорит Сага.

— Двадцать восемь, — говорит Оск. — Считаю.

Оск отдаёт мне тетрадь. Сам, из рук — как отдал под сводом, только теперь без спора:

— Если уроните меня — тетрадь берите. Меня обойдёте, её — нет. В ней всё, что мы прошли.

Я беру. Тетрадь тёплая от его пазухи, и в ней, ближе к концу, одна страница загнута уголком — единственная. Я не разгибаю. Если Оск что-то загнул, значит, это не для того, чтобы читали на ходу.

— Не уроним.

— Я вписал оба случая, — говорит он. — Так спокойнее.

Аэль перевязывает ему бок заново — быстро, слишком туго, как перевязывают то, что должно дожить до вечера, — и, затягивая узел, говорит губами, мне одной:

— Одного хватило бы. Сейчас. На бок.

— Нет.

— Я знаю. — Он затягивает. — Я сказал вслух, чтобы это было сказано. Больше не скажу.

Сага пересчитывает болты: четыре. Заготовок — три, наконечники самодельные, костяные. Она выкладывает всё на ладонь, смотрит, убирает обратно в чехол.

— На один бой, — говорит она. — Если бой короткий.

Я делаю своё: обхожу стоянку босая и читаю, куда ступать в темноте. Два шага впереди — всё, что у меня есть, и этими двумя шагами я веду пятерых к гребню, которого не вижу. Сага даёт мне направление голосом, Аэль — землёй, Оск — счётом. Я складываю три куска в один и говорю, куда ставить ногу. Это медленнее, чем читать самой, и это работает.

Брен берёт остальное. Мешки, котелок, клетку с перепёлкой на грудь, топор — в правую, раскрытую, перевязанную ладонь, потому что левой он хуже владеет, а хуже ему сейчас нельзя. И, пока я думаю, что он взял всё, он говорит то, что решил ещё ночью.

✦ ✦ ✦

— Я останусь в горле.

Никто не отвечает вдох.

— Нет, — говорю я.

— Нет, — говорит Сага.

— Нет, — говорит Оск с их рук. — Я вписываю против.

— Ты ранен, — говорит Оск. Уточнение, не спор. — Правая ладонь. В тетради.

— В тетради, — соглашается Брен. — А топор в левой я держу хуже. Значит, буду держать правой. — Он сжимает перевязанную ладонь, и на повязке проступает. — Вот, держит.

Брен слушает всех троих, как слушает Айлет, когда та считает: не перебивая, до конца. Потом говорит — не громко, тепло, как говорит всё:

— Лаз узкий, вы сами сказали: человеку боком. Значит, один человек её закрывает. Я самый большой. Значит, дверь — я. — Он смотрит на свою ладонь. — Я не клянусь. Клялся раз, на Перевале, и Сага сказала: не клянись дважды, сотрётся. Не клянусь. Просто: я — дверь. Двери не просят.

— Брен…

— Айра. — Он говорит это так, как говорил «нет» на телеге, когда я хотела назвать Айлет платой. — Ты решаешь, куда идти. Это ты. А кто стоит, когда идут, — это я. Так на дворе делили с первого дня. Не переделывай.

И Айлет — из рогожи у меня на спине, в затылок, ровно, тем голосом, который у неё теперь всегда:

— Семь.

Мы все слышим, что она сказала. Не «шесть». Он остаётся — и остаётся в счёте.

— Слышал? — говорит Брен. — Считает. Значит, есть. — И берёт топор удобнее. — Пошли. Я вас проведу до лаза, а дальше вы сами.

Айлет он поправляет последним — рогожу на моей спине, узел на загривке, — и делает то, чего не делал ни разу: подтягивает так, чтобы ей было выше. Чтобы считала поверх моего плеча, а не в затылок.

— Так слышнее, — говорит он ей. — Считай громче обычного. Ей теперь надо громче.

✦ ✦ ✦

До гребня — четыреста Осковых счётов серым, и это самые медленные четыреста за поход.

Оск между Сагой и Аэлем: на сотом счёте у него открывается бок, и это слышно — не стоном, запахом. На двухсотом Сага сходит с ноги, и её колено складывается, и она идёт дальше на палке, которой у неё ещё нет: на самостреле. На трёхстах у Аэля кончается нога, и Брен, не сказав ни слова, перекладывает топор в левую и берёт мэтра под мышку, как берут мешок, — и идёт с топором в левой, с мэтром справа, с клеткой на груди.

Я иду босая впереди и читаю на два шага. Дважды говорю «левее», один раз «стоп» — и на «стоп» под ногой, в двух шагах, оказывается провал в человеческий рост, которого не видно глазу.

— Считай, — говорю я Оску.

— Двести восемьдесят, — говорит он. — Двести восемьдесят один.

Он считает не шаги. Он считает, чтобы мы слышали, что он ещё считает.

Сзади, в темноте, не лают собаки. Их ведут.

Горло мы находим по холоду.

Гребень в темноте — стена, и лаз в ней не виден глазу; её видит Сага, которая смотрела вечером, и слышит Аэль, который кладёт ладонь на камень и говорит: «Тянет. Из камня тянет, как из погреба». Я снимаю обмотки и встаю на камень босая: холодно, старо — и пусто. Камень под ногами ничего не помнит. Ни смерти, ни шва. Здесь никто не умирал, потому что здесь никто не ходил.

— Никто, — говорю я. — Ни разу. Чистое.

— Оттого и узкое, — говорит Сага. — Тропу ходят — она ширится. Эту не ходили ни разу. — И, помолчав: — Или ходили — и не вышли.

Щель начинается ровно там, где сказала Сага: в две ладони внизу, в три — на уровне груди, чёрная, уходящая вверх и вбок. В неё входят боком. Рогоже в ней — впритирку: я это чувствую сразу, всей спиной, когда камень с двух сторон берёт меня в тиски и Айлет на мне делается на вдох тише.

— Порядок, — говорю я. — Я первая — читаю. За мной Аэль с Оском, Сага замыкает. Брен…

— Брен — дверь, — говорит он. — Уже сказано.

Дверь он делает руками, пока мы вяжем Оска между Сагой и Аэлем.

Не стоит — работает: скатывает к устью камни, какие может поднять одной рукой, — три, четыре, по колено, — и кладёт их не стеной, а так, как кладут порог: чтобы через них пришлось шагать, а шагающий открыт. Мешок с котелком ставит справа, под руку. Клетку с перепёлкой вешает на выступ над головой — высоко, чтобы не достали, и чтобы орала.

— Пусть считает им, — говорит он. — Как в прогалине. Мёртвые собаки живого крика не любят.

Сага, глядя вниз, в темноту, говорит своё:

— Крег на гребне. Всё там же. Смотрит сюда.

— Пусть смотрит. — Брен не оборачивается. — Пусть считает, сколько я простою. Ему пригодится.

Он стоит у входа, спиной к нам, лицом к темноте, откуда идёт цепь. Топор в перевязанной руке. Клетка над головой. Камни под ногами — порог, через который шагать. Он не оборачивается, и я вижу только спину — широкую, знакомую с первого дня, с той рогожей на плече, которой на нём больше нет.

— Впиши, — говорит он Оску, не оборачиваясь. — «Дверь. Одна». И больше ничего: остальное в двух словах не помещается.

— Вписал, — говорит Оск. Левой, в темноте, на весу. — Двумя словами.

К рогоже у меня на спине он подходит последним. Не говорит ничего долго. Потом кладёт перевязанную ладонь на рогожу — туда, где голова, — и говорит ей то, что говорил каждый вечер, укладывая:

— Считай. Я послушаю.

— Семь, — говорит Айлет ему. Не в счёт — ответом.

— Семь, — соглашается Брен. — Хорошо считаешь. Ровно.

Сага подходит к нему сзади. Не обнимает — Сага не обнимает. Кладёт ладонь на спину, между лопаток, туда, где у меня звезда. Раз. И убирает.

— Запомнила, — говорит она. Ему. Не мне.

— Ты всё помнишь, — говорит Брен. — На то и Сага.

Я не подхожу. Мне нечего добавить к ладони и к слову, и я это знаю. Я говорю ему единственное, что у меня для него есть, — уставом кромки, тем, что не врёт:

— Узел на тебе — «на снятие», — говорит он. — Как я учил. Если что — дёрни, и она с тебя сойдёт сама. Не тащи её мёртвой, Айра. Я её нёс живой. Ты неси живой.

— Понесу.

— Стоящего берут. Идущего обтекают.

— Знаю, — говорит он. — Оттого я и не стою. Я — дверь. Дверь не стоит. Дверь закрыта.

И толкает меня — легко, здоровой ладонью, в плечо — в камень.

✦ ✦ ✦

Горло берёт нас в тиски и не отпускает три сотни Осковых счётов.

Идти боком, с рогожей на спине, читая ступнями, — это идти одним ремеслом, которого у меня до сегодня не было: я не вижу ничего, кроме камня в ладони от лица, и не слышу ничего, кроме счёта в затылке и хрипа Оска за спиной, и весь мир — то, на что я ставлю ступню. Холодно. Пусто. Чисто. Ни одного шва. Здесь не умирали.

Это и страшно. Пустое место в Тиши — либо чужое, либо ждёт первых.

На сотом счёте камень сужается так, что рогожа цепляет обеими сторонами, и я останавливаюсь, потому что дальше боком не пройти — только грудью к стене, ползком вверх.

— Не остановка, — говорю я назад. — Поворот. Рогожа — вверх, я — под ней.

Айлет считает мне в затылок. Я ставлю ступню на выступ, другую — на другой, спиной чувствую камень, животом — камень, и между ними, там, где я, — пять локтей человечьей ширины, и в них помещается всё, что я есть, и то, что у меня на спине. Вверх. Ещё. На третьем выступе ступня ловит то, чего в пустом месте быть не должно: тепло.

Свежее. Живое. Не смерть — что-то, что ещё не умерло.

— Стой! — назад. — Впереди живое. В стене.

— Что живое? — Сага.

— Не знаю. Читаю на два шага — оно на два шага. Оно в стене. Оно не двигается.

Аэль — снизу, через Оска, ладонью на камень, слишком громко:

— Дышит. Медленно. Как дышат те, кто спит давно.

Спит в стене. В горле, где никто не ходил. Тишь копит здесь то, чего не показывает по дорогам, — и мы лезем сквозь её кладовую с раненым, с рогожей и с одним ножом на всех, потому что топор остался внизу.

— Достать? — спрашивает Сага снизу. У неё нож, и она думает о том же, о чём думала бы я на её месте: спящее в стене над проходом — это то, что проснётся за нашими спинами.

— Нет. Кто спит давно — тому просыпаться долго. А кто разбудит — тому уходить быстро, а мы быстро не умеем. — Пауза, в которой я взвешиваю то, чего не читаю. — Мимо. Не будим. Идём тише, чем шли.

Это решение, и цена его — за спиной: если оно проснётся, оно проснётся на Брена.

И мы идём тише. Я ставлю ступни на выступы, как ставят на лёд, и читаю каждый. На двухсотом счёте тепло остаётся сзади. На двухсот тридцатом лаз делается шире, на двухсот шестидесятом в неё входит серый свет, и на трёхсотом я вываливаюсь из камня на открытое — на гребень, на ту сторону, где нет ничего, кроме ветра и мёртвой травы.

На двухсот сороковом Оск перестаёт считать.

Я слышу это спиной раньше, чем Сага успевает сказать: счёт обрывается на «двести тридцать девять», и в камне делается так тихо, что слышно, как в стене дышит то, что спит. Я не могу обернуться — тиски. Я говорю назад, в камень:

— Оск. Двести сорок.

Тишина.

— Аэль — его дыхание!

— Есть, — говорит Аэль, слишком громко. — Ушёл. Не насовсем. Тащу.

Он тащит. На одной ноге, боком, в тисках, — тащит человека, который вдвое тяжелее него, за ворот, вверх по камню, и я слышу, как скрипит по стене повязка на боку Оска и как она темнеет, — не глазами: ноздрями. Сага сзади подпирает Оска плечом и здоровым коленом. Втроём — один живой, одна на колене, один на ноге — они поднимают его на два выступа. Потом ещё на два.

— Двести сорок один, — говорит Оск. Хрипло. Вернулся. — Не останавливайтесь. Я досчитаю.

Оска вытаскивают вдвоём, за руки, и он выходит белый, с открывшимся боком, и садится, и считает: «…триста один. Триста два». Аэль — за ним, на одной ноге. Сага — последней, и она выходит не так, как входила: колено у неё не держит, она выходит на руках.

— Все, — говорю я. — Пять.

— Пять, — соглашается из рогожи Айлет. И дальше, ровно: — Пять. Пять.

Не «семь». Я не сразу понимаю. Потом понимаю: она считает не нас. Она считает тех, кто вышел.

А за спиной, из горла, снизу, идёт рёв.

Не крик — рёв. Северный, бренов, тот, с которым у них на севере, наверно, ходят на медведя и которым он здесь ни разу не пользовался, потому что тут на голос ходят все. Теперь ему всё равно, кто на него пойдёт: он и есть то, куда идут. Рёв идёт снизу по камню, как по печной трубе, и выходит на гребень, и ветер его не берёт.

Мы стоим наверху и слушаем.

— Идём, — говорит Сага. Она сидит, потому что стоять не может, и говорит «идём». — Он для того и остался.

— Один счёт, — говорю я. — До ста. Слушаем. Потом идём.

Мы слушаем. Рёв. Собачий визг — мёртвый, короткий, тот, что бывает, когда обух входит в то, что уже не живое. Крик человека — живого, казённого, — и рёв поверх крика. Ещё. Ещё. Он держит. Дверь закрыта, и в неё бьют, и она не открывается.

— Трое у порога, — говорит Аэль с камня, слишком громко. — Один лёг. Собаки… не считаю, они не весят. — Ладонь. — Он отступил на шаг. На камни. Стоит на пороге, который сам сложил.

— Порог, — говорит Сага. — Через него шагать. Он это сделал, чтобы били по одному.

— У нас на севере так держат ворота, — говорит Оск с камня, и я не сразу понимаю, что он повторяет Брена: его зачин, его голос, — хрипло, сотней ниже. — Он это говорил у Перевала. Я вписал тогда. Не думал, что пригодится.

Перепёлка орёт — мы слышим и её, высоко, из клетки над его головой, и её крик стоит в рёве, как стоял в счёте Айлет: на своём месте. Живой голос. Мёртвые собаки его не любят.

— Считай громче, — говорю я Айлет через плечо. — В горло. Вниз. Он сказал: считает — значит есть. Пусть слышит, что есть.

И она считает громче — в полный голос, тем голосом, каким назвала «шесть» в урочище, и счёт уходит вниз, в камень, к нему: «…пять. Шесть. Семь». Семь. Она держит его в счёте, пока он держит дверь.

Я делаю шаг к горлу. Один. Босая.

— Нет, — говорит Сага снизу, с камня, не вставая. — Ты знаешь, что там. Ты туда не за ним пойдёшь. Ты пойдёшь, чтобы не слушать. — Три слова, и все три — про меня: — Слушай. Это работа.

Я стою. Слушаю. Это работа.

— Пятьдесят, — говорит Оск.

Рёв.

— Семьдесят.

Рёв — и в нём что-то меняется: ниже, короче. Так меняется голос у того, кто получил своё и продолжает.

— Девяносто.

Я слушаю не только рёв. Я слушаю то, что во мне — под жгутом, в русле, где четверть глотка идёт со скрежетом, — и там, где раньше стояла бы Игла, стоит ничего. Год на кромке я знала, что сделаю, если такое случится: спущусь, найду в горле его, прочту нити и положу, кого надо, — одну, вторую, на «пять». Сегодня я читаю на два шага и несу на спине то, что нельзя ронять. Это цена, названная точно: не «слепая». Бесполезная. Там, внизу. Здесь — нет.

Аэль сидит с ладонью на камне гребня, и я вижу по его лицу, что он слышит землёй то, чего мы не слышим ушами: как там, внизу, стоит один против многих, и как многие подходят. Он поднимает голову. Смотрит на меня. И я вижу в нём то, чего не должна была увидеть: он считает. Своё. Одно. То, что у сердца.

— Нет, — говорю я ему губами. — Не здесь.

— Я знаю, где, — отвечает он. И убирает ладонь с камня, потому что слушать это дальше он не может, а тратить не будет.

— Сто, — говорит Оск.

Рёв.

Перечитываю про себя то, что могу сделать отсюда, и список короткий. Спуститься — бросить четверых и рогожу. Позвать — привести казённых на гребень. Ударить — нечем: то, чем я била, стянуто жгутом, и на два шага вниз не достанет. Остаётся третье, и я его выбираю: стоять и слушать, потому что человек внизу выиграл нам гребень, и уйти с него значит выбросить то, что он купил.

— Идём, — говорю я.

И мы не идём. Никто не встаёт. Я сказала «идём» — и не встала первой, и это единственный приказ за поход, который я не исполнила сама. Сага с коленом, Оск с боком, Аэль с ногой, я с рогожей, — мы сидим на гребне, спиной к дороге, лицом к горлу, и слушаем, как внизу работает дверь.

— Впиши, — говорю я Оску. — Что мы не пошли.

— Вписал, — говорит он. — Раньше, чем ты сказала.

✦ ✦ ✦

Сто сорок.

Рёв смолкает.

Не обрывается — смолкает: как гаснет печь, когда закрыли заслонку, — с последним гулом, длинным, уходящим вниз. И потом ничего.

✦ ✦ ✦

Ветер на гребне. Мёртвая трава. Ни собак, ни криков, ни обуха.

Мы сидим.

Аэль кладёт ладонь на камень. Держит. Долго — дольше, чем держал у своего порога. Потом убирает и говорит вслух, тихо, не громче, чем надо:

— Порог цел.

Больше ничего. Порог цел — камни, сложенные одной рукой, стоят там, где стояли. Что стоит на них — он не говорит, и я не спрашиваю. Сага смотрит на него так, как смотрят на человека, который сказал не всё, и не переспрашивает: у неё самострел, и ей не до слов.

Из рогожи у меня на спине — ровно, не сбившись, не изменив ничего, тем голосом, который у неё теперь всегда:

— Пять. Пять. Пять.

Пять — это мы. Без Брена. Я жду, чтобы она сказала «шесть», как сказала в урочище, — «все на месте», — и она не говорит. Она говорит то, что есть. Я слышу это в затылок, костью, так, как слышу теперь всё, что она говорит: не число — опись. Пять вышли. Пять сидят. Пять.

Никто не объявляет числа до сердца. Оск молчит. Я не спрашиваю.

Каждый держится тем, что у него есть. Сага — самострелом, который держит, не целясь. Оск — тетрадью на весу и строкой, которую не закрывает. Аэль — ладонью на камне, тем, что не тратит. Айлет — счётом. Я — тем, что у меня на спине: узлом «на снятие», который не дёргаю, потому что несу живую, как он велел. Число не сдвинулось со вчерашнего, и я знаю его, и Оск его знает, и говорить его сейчас вслух значило бы считать то, что считать нельзя.

Сага поднимает самострел. Не целится: держит. Аэль кладёт ладонь на камень — не слушать, держаться. Оск замолкает на «сто пятьдесят шесть» и не начинает снова.

Он открывает тетрадь — мою тетрадь, его тетрадь, ту, что я несла через горло за пазухой, — и я вижу, как он находит строку. Двумя словами. «Дверь. Одна». Он не дописывает ничего. Он держит грифель над ней и не ставит ни черты, ни точки, потому что черта — это счёт, а считать он себе сейчас не позволяет.

— Не закрывай, — говорю я.

— Не закрываю, — говорит Оск. — Жду.

Я встаю. Снимаю рогожу — нет: не снимаю, узел на снятие, дёрну — и она сойдёт, а я обещала нести живой. Встаю с ней, босая, нож в правой, и делаю два шага к горлу — ровно столько, сколько читаю.

Сага поднимает самострел выше и наводит на чёрное. Не на того, кто выйдет: на устье. Кто бы ни вышел.

А снизу, из горла, из чёрного лаза, где пусто, чисто и никто никогда не ходил, — шаги.

Одни.

Тяжёлые.

Медленные — так идёт тот, кто идёт вверх, боком, в тисках камня, с тем, что у него осталось.

— Пять, — говорит Айлет. — Пять.

Шаги ближе.

Глава 23. Идёт сама

Из горла выходит Брен, и первое, что он говорит, — не «живой».

— Порог цел, — говорит он. Хрипло, тем, что осталось от голоса после рёва. — Дверь закрыта. Обошли кругом, к утру будут здесь. Идти надо.

Он стоит в устье, боком, как выходят из тисков, и я читаю его на два шага — ступнями, ладонью, всем, что у меня есть: живой. Кровь на нём — чужая, с ног до пояса, и своя — на плече, на боку, на правой ладони, которая не разжалась с топорища и не разожмётся, потому что пальцы на ней теперь одно с деревом. Топор он несёт не в руке — на плече, как несут бревно. Клетка на груди. В клетке — перепёлка, живая, злая, и она кричит на нас, как кричала всю ночь.

— Я не спрашивала, — говорю я.

— Я знаю. — Он делает шаг из камня, и я вижу то, чего не читаю: на пороге за его спиной, на камнях, которые он сложил, лежит что-то тёмное, и оно не встаёт. Он стоял на этом. Он это не рассказывает. Он делает шаг, и на этом шаге его ведёт, и Сага, которая стоять не может, встаёт и подхватывает его под здоровую руку раньше, чем он ложится. — Я сам говорю. Чтоб не спрашивали.

Из рогожи у меня на спине — тем голосом, который у неё теперь всегда:

— Семь.

Мы все это слышим. Она не сказала «семь» с тех пор, как он остался внизу. Она считала пятерых. Теперь — семь: шестеро и её, не названный никем.

Оск, сидящий с тетрадью на коленях, открытой на строке из двух слов, берёт грифель левой — и не дописывает ничего. Он ставит под строкой точку. Одну. Как ставят после того, что сошлось.

— Закрыл, — говорит он. И только потом: — Брен. Ты сядь.

— Сяду, — говорит Брен и не садится. — Сначала — вниз. Они обходят. У них псы. Псы не устают.

Сага держит его под руку и смотрит не на него — на чёрный лаз за его спиной. Потом делает то, что делает промысловая на выходе из чужого места: метит. Одной оттяжкой, ножом, по камню устья — вдоль, с нажимом. Своей рукой.

— Тут вышли, — говорит она. — Шестеро. Пусть прочтут, кто полезет.

— Прочтут, — говорит Брен. — Там внизу есть кому.

Оск закрывает тетрадь и прячет за пазуху сам — впервые с горла берёт её у меня из рук, — и мы уходим с гребня так, как уходили от каждой стоянки: не оглядываясь, потому что оглядываться — стоять.

✦ ✦ ✦

Мы уходим с гребня, не дождавшись света, и впереди идёт не Сага и не я — впереди идёт Брен, потому что он единственный видел, что осталось за спиной, и знает, каким ходом оно ходит.

— Трое у порога легли, — говорит он на ходу, тем голосом, каким кладёт дрова, не оборачиваясь. — Не насмерть. Насмерть я не умею, Айра, ты знаешь. Локти, колени. Одному — челюсть. Собак — пять. — Он взвешивает топор на плече. — Собаки мёртвые, их можно.

— Кто тебя? — Сага.

— Псы. Плечо, бок. И кто-то из живых — по ладони, когда я топор из собаки вынимал. — Он смотрит на свою правую, вросшую в топорище. — Не разожму. Оно само разожмётся, когда захочет.

— Не разожмётся, — говорит Аэль. Тихо, сзади, на одной ноге. — Пока не отогреешь. Пальцы свело на дереве. Их надо греть и разгибать по одному, и это будет больно.

— Потом, — говорит Брен. — Всё потом. Сперва — вниз.

На середине спуска Брен останавливается и смотрит назад, вверх, на гребень, — так, как смотрят на дверь, которую закрыл.

— Обходят с юга, — говорит он. — Видно дым: они жгут на ходу, варят себе. Псов им кормить не надо. К вечеру будут у ленты. — Пауза, в которой он считает то, что видел. — На ленте нам их не обогнать.

— На ленте я читаю, — говорю я. — На ней и умру, если что: она моя. В сером — не моя.

— Тогда по ленте. — Брен перекладывает топор. — Только знай: по ленте и псы пойдут. Она для всех дорога.

— Знаю. Идём.

Внизу — то, что я не читаю, но вижу: долина сужается, гребень, который мы прошли насквозь, уходит вправо стеной, и от подножия его, черной полосой по серому, к северо-востоку тянется лента.

Я знаю её. Я узнаю её ступнями раньше глаз: полоса чёрной тёплой земли, в два человеческих шага шириной, идущая прямо, как идёт всё, что проложено не человеком. Та самая. По которой я шла к сердцу в первую свою дорогу — раненой, с чужой звездой, вниз по течению — и по которой ушла от него полдня вниз. Русло, проложенное чужой смертью. Лента.

— Она, — говорю я. — Дорога есть.

— Была, — говорит Сага. — Проверим.

Спуск к ней — по осыпи мёртвого камня, и это спуск, на котором каждый платит своим. Сага — коленом: она сходит боком, на палке, которую ещё не вырубили, на самостреле, как на костыле. Оск — боком: он идёт между Аэлем и мной, и на каждом третьем шаге считает громче, чтобы не считать тише. Аэль — ногой. Брен — тем, что несёт всё, что мы не можем. Я — тем, что читаю: два шага, ступнями, сквозь мешковину, и на этих двух шагах вся снизка, потому что дальше я слепая, а вести надо.

— Держи левее, — говорит Брен сзади. — Там камень живой, я его вчера видел с гребня: шатается.

Я беру левее. Камень, которого я не читаю, остаётся справа. Брен видел его вчера — до горла, до двери, до собак, — и запомнил, и это единственное, что сейчас между нами и осыпью: чужая память о камне.

✦ ✦ ✦

Лечение Брена — это Аэль греет его ладонь на углях, а Брен смотрит в сторону.

Костёр в яме, малый, на сотню Осковых счётов — ровно столько, сколько нужно, чтобы дерево отдало пальцы. Аэль держит его правую над углями — не над огнём, над жаром, — и ждёт, пока топорище начнёт отходить от кожи, и говорит губами, не слишком громко, потому что тишина села в него обратно:

— По одному. Мизинец. — Он разгибает. Брен молчит. — Безымянный.

На среднем Брен закрывает глаза. На указательном он говорит одно слово, северное, которого я не знаю и не спрашиваю. На большом топорище падает на землю, и ладонь остаётся — раскрытая, вся, в двух ранах: своей, от ножа, и новой, от дерева.

— Не гнётся, — говорит Брен, глядя на неё.

— Не будет, — говорит Аэль. — Совсем — не будет. Носить будешь плечом.

— Плечом ношу, — соглашается Брен. — Оно у меня одно осталось, что гнётся.

Сага тем временем перевязывает Брену плечо и бок — своим коротким ножом срезает с него чужое, засохшее, и находит под ним своё: два укуса, псовых, синих по краям. Мёртвые собаки укусили чисто — навьей грязи в них нет, повезло, сегодня я бы этого не вылечила, — и это единственное, что в бреновом плече хорошо.

— Не загниёт, — говорит она. — Мёртвое не гниёт.

— Утешила, — говорит Брен. — У нас на севере так свадьбы играют: сперва кусают, потом утешают.

Еды нет. Последний сухарь Брен отдал в горле — не нам: перепёлке, в клетку, «чтоб орала громче». Он говорит это так, как докладывают о расходе, и никто не возражает: перепёлка орала, и это стояло в рёве, и это стоило сухаря.

Оск, лёжа, ведёт опись вслух — левой не пишет, диктует себе: «Сухарей — ноль. Соль — есть. Вода — есть. Живых голов — одна. Заготовок — три. Болтов — четыре. Топор — один. Людей — шестеро». И, помолчав: «Седьмая — в счёте. Не в описи».

Пока они греют, я делаю то, что пропустила вчера в горле и что пропускать нельзя дважды: разработку. Сажусь спиной к камню, босая, — четверть глотка всухую, круг. Скрежет. Второй круг. Скрежет хуже: русло за день без работы зажалось, как зажимается сустав, который не разминали. Третий круг — в глазах белеет раньше, чем вчера. Аэль, не отрываясь от бреновой ладони, говорит через плечо:

— На волос назад.

— Знаю.

— Пропустишь ещё день — на два. Три дня — зарастёт по-своему. Я говорил.

— Говорил.

— Тогда работайте.

Я работаю. До четвёртого круга, до пятого, — пока Оск, лежащий рядом с тетрадью на груди, не говорит вечернее число, которого не говорил два дня.

— Три.

Мы все поворачиваемся к нему.

— Три перехода, — говорит он. Ровно, по-казённому, как говорил «двадцать шесть» в первый вечер. — Горло срезало два. Я считал вчера, но не объявлял: не было чего объявлять. Теперь есть. — Он смотрит на Брена. — Три.

Три. Число падает в ложбину, и снизка делает то, чего не делала со свода: выдыхает всей грудью. Брен — с закрытыми глазами, над углями. Сага — на камне, с коленом, вытянутым вперёд. Аэль — не выдыхает: он держит чужую ладонь. Я — со скрежетом в русле, который на этот вдох не мешает.

Айлет из рогожи — обычным голосом, не в счёт:

— Три. — И тише, в рогожу, как говорила все двадцать два дня: — Хватит.

✦ ✦ ✦

Дымы показываются раньше ленты.

Их видит Сага — сначала один, потом три, потом семь: не костры, а костерки на ходу, тонкие, редкие, идущие цепью по краю долины, там, где мы шли вчера.

— Догоняют, — говорит она. — К полудню будут на нашем следу. К вечеру — на ленте.

— Быстро идут, — говорит Брен.

— Они целые, — говорит Сага. И то, что за этим: — Мы — нет.

Дальше мы идём так, как не идут раненые: быстро. Это моё решение, и цена его выписывается сразу, по одному на каждой сотне шагов. Оск на второй сотне перестаёт считать вслух и считает губами. Сага на четвёртой берёт палку в обе руки. Аэль отстаёт на длину верёвки, которой у нас нет, — просто отстаёт, и Брен молча забирает у него вьюк.

— Держим, — говорю я. — До ленты. На ленте я читаю.

— А на ленте они? — спрашивает Брен.

— И они, — говорю я. — Лента для всех дорога. Но на ней я хотя бы знаю, куда ступать.

На ленту мы выходим к полудню, и лента тёплая.

Я иду босая — обмотки в мешке, потому что здесь мешковина между мной и дорогой была бы ложью: ленту читают ступнями, и она отдаёт. Тепло идёт снизу без перебоя, как идёт от русла жилы, — но это не жила: жила течёт, а лента лежит. Русло, проложенное чужой смертью, работает дорогой в обе стороны, и сегодня оно работает в одну.

И оно не двигается. Я читаю это ступнями на первых же шагах и не верю, и читаю снова: лента лежит. Не дрейфует, не ползёт, не дышит тем ровным дыханием, которым дышало всё, что мы прошли от Стыни. Стоит. Как стояла в мою первую дорогу, когда Тишь ещё лежала смирно.

— Аэль. Она стоит?

Он кладёт ладонь. Держит. Убирает — не как с горячего: как с камня.

— Стоит, — говорит он. — Здесь — стоит. — И, помолчав: — Ближе к сердцу всё стоит. Он держит своё, как держат вожжи у самой руки.

Я не знаю, что это значит. Я запоминаю это туда, куда записывают то, чего не понимают: чем ближе — тем тише.

Зов здесь — в полный голос. Я это знаю не слухом: слух у меня под жгутом. Знаю по Аэлю, который через каждые сто шагов кладёт ладонь на ленту и убирает быстрее, чем клал, как убирают с горячего. Знаю по Саге, которая не слышит зова вовсе — не читающая, — но идёт, набычившись, как идут против ветра, которого нет. Знаю по Оску: он считает громче, чем надо, и на «сто» каждый раз запинается, будто кто-то на этом числе тянет его за рукав.

— Ты не слышишь, — говорит мне Аэль. Не спрашивает.

— Не слышу. Жгут.

— Хорошо, — говорит он. — Оно сейчас говорит всё, что умеет. Вам бы не понравилось.

Мы идём по ней так, как ходят по своему следу через год: узнавая и не веря. Сага с коленом — на палке, которую Брен вырубил ей из мёртвой берёзы одним ударом, левой. Оск — между Аэлем и мной, на ногах, потому что лента ровная и он сказал «пойду», и я не спорила: спорить с тем, кто сказал «пойду», хуже, чем нести. Брен — с топором на плече, с клеткой на груди, замыкающий, потому что то, что идёт за нами, не устаёт, и кто-то должен смотреть назад.

✦ ✦ ✦

И рогожа на мне.

Она считает мне в затылок — «пять, шесть, семь», — и я не сразу слышу, что счёт меняется. Не сбивается — меняется: делается быстрее. Как в урочище, когда мы поставили её на камни осыпи. Быстрее — и громче. Я останавливаюсь.

— Что, — говорит Сага.

— Она считает не нас.

Я снимаю рогожу — узел «на снятие», дёргаю, она сходит, — кладу на ленту и разворачиваю. Айлет лежит с открытыми глазами. Не в небо — вперёд. По ленте. К северо-востоку. Туда, где я ничего не слышу и знаю всё.

— Зовёт, — говорит она. Обычным голосом. Так, как говорят о погоде. — Громко.

— Тебя?

— Всех. По именам. — Она смотрит вперёд, не мигая. — Тебя — двумя. Но слышу я.

Я читаю её — на два шага, ступнями, сквозь ленту: тёплая. Не тем теплом, каким была тёплой все двадцать два дня — тем, слабым, что бывает у угасающих, — а тем, каким тёплая лента. Одним теплом с дорогой. Одним теплом с тем, что зовёт.

— Оск, — говорю я. — Впиши. Она греется от него.

— Вписал, — говорит Оск. И, уточняя, как уточняет цифру: — «Греется» — это не «жива».

— Знаю.

Аэль опускается рядом с ней на здоровое колено и кладёт ладонь ей на лоб, как клал в ложбине. Он не слышит зова — он оглох, чтобы не слышать. Он читает её ладонью и говорит вслух, слишком громко, то, чего не хотел бы говорить:

— Каналы… не рвутся. — Пауза, в которой он не верит себе. — Держат. Кто-то держит их за неё. Не я.

— Оно, — говорит Айлет. И садится.

Сама. На ленте, в рогоже, разведённой, как разводят цветок, — садится, с прямой спиной, тонкая, серая, старше всего, что здесь лежит, и смотрит на нас сверху так, как не смотрела никогда: с высоты сидящего.

— Не трогай, — говорю я Аэлю, который тянется её удержать. — Не трогай её.

— Она моя сестра.

— Она сидит. Сама. — Я не смягчаю: смягчать нечем. — Ты держал её век лёжа. Дай ей посидеть.

Он убирает руку. Медленно, как убирал ладонь с её груди в ложбине — как ведро с колодца, чтобы не расплескать. Айлет сидит. Смотрит вперёд. Считает — губами, беззвучно, и я впервые не слышу её счёта, потому что он ушёл внутрь, туда, где ему теперь есть с чем сверяться.

✦ ✦ ✦

Айлет встаёт.

Это не похоже на то, как встают больные: не по частям, не за опору. Она встаёт так, как встаёт вода, когда под ней поднимается дно: всем телом сразу, без усилия, — потому что усилие не её. Ноги её не держат — я это читаю на два шага, ступнями: под ней нет веса, вес идёт мимо неё, вперёд, туда, куда она смотрит. Её держит то, что зовёт. Ядро тянет — и она стоит на этой тяге, как стоит на течении щепка, которую ещё не понесло.

— Айлет, — говорит Аэль. Губами. Он не слышит себя.

Она поворачивается к нему. Медленно, как поворачивала на всё, — но теперь не головой: всей собой. Она стоит и смотрит на брата сверху вниз, и это первый раз за век, когда она выше него, не по росту, но по возрасту.

— Оно несёт, — говорит она. — Мне не надо идти. Оно несёт, как течение. — Она смотрит на свои ноги — тонкие, в бреновых обмотках, которые он намотал ей на первой стоянке и с тех пор не снимал. — Я забыла, как это.

И делает шаг.

Не своей силой. Я вижу, я читаю: ступня идёт вперёд не потому, что нога её толкнула, — потому что тяга подвинула тело, а нога успела встать под него. Она не идёт. Её несут — и она ставит ноги под то, что несёт, как ставят руки под падающее.

Это красиво. Я стою босая на ленте и смотрю, как эльф, которого мы несли двадцать два дня, идёт по чёрной земле к тому, что её зовёт, — и это красиво так, как красив полёт того, кого сбросили. И это ужасно. И одно от другого не отделяется.

— Держать? — спрашивает Сага. Она уже подняла палку, как поднимают самострел. — Скажи, и я её положу. Мягко.

— Нет.

— Айра…

— Стоящего берут. Идущего обтекают. — Я говорю это ей, себе, Аэлю, который стоит с протянутой рукой и не понимает, почему я не даю её взять. — Если её несёт — держать её значит стоять на течении. Течение не спрашивает. Оно возьмёт держащего. — Я смотрю, как Айлет делает второй шаг. — Идём с ней. Не за ней — с ней. Рядом.

— Она быстрее нас, — говорит Оск.

— Идём.

Брен поднимает рогожу с ленты. Пустую. Сворачивает — не так, как сворачивают вещь, а так, как сворачивают то, в чём кто-то жил, — и вешает на плечо, к топору.

— Понесу, — говорит он. — Обратно ляжет.

— Не ляжет, — говорит Сага. Тихо, не ему.

— Тогда понесу пустую, — говорит Брен. — Я привык.

✦ ✦ ✦

Она быстрее нас, и это выясняется за сто шагов.

Не потому что она бежит: она не бежит. Она идёт тем ходом, каким шла по гребню волны та тень, каким идёт всё, что здесь не своё, — ровно, без запинки, не сбивая дыхания, потому что дышит не она. А мы — раненые, на палке, на одной ноге, с открытым боком, с топором на плече — идём за ней тем ходом, каким ходит всё, что не может идти. Сто шагов — и между нами двадцать. Двести — и тридцать.

— Аэль, — говорю я. — К ней. Рядом. Держи за руку. Не удерживай — держи.

Он идёт. На одной ноге, с зашитой икрой, быстрее, чем шёл за весь поход, — и догоняет, и берёт её за руку, и она не сбавляет. Она не смотрит на него. Она держит его руку так, как держат край рогожи: чтобы не потерять, не чтобы опереться.

И он не успевает. Я вижу это через двадцать шагов: нога у него подламывается, он идёт на ней, как идут на костыле, — и Брен, не сказав ни слова, обгоняет меня, обгоняет Оска, доходит до Аэля и берёт его. Не на руки: на плечо. На то, которое гнётся. Как брал упавших, как брал Оска в мороке.

— Двоих вынес, — говорит он, тяжело, в такт шагу. — Третьего понесу. Ты только руку не отпускай, мэтр. Я пойду, а ты держи.

И идёт. Эльф на плече, топор на другом, клетка на груди, — и перепёлка кричит, потому что её трясёт, и её крик стоит в счёте Айлет, как стоял всегда, на своём месте, между «шесть» и «семь».

Оск идёт, пока может, и может он двести шагов. На двухсотом он говорит «сто восемьдесят», и я понимаю, что это не число — это то, на чём он остановился, чтобы не упасть. Бок под повязкой тёмный. Я беру его под руку — левую, целую, — и мы идём так: он считает, я читаю, и на каждом его «сто» лента под нами теплеет на волос, потому что мы ближе.

— Ты не должна меня нести, — говорит он. — Ты читаешь.

— Я читаю на два шага. Ты — на моём втором. Мне не тяжело.

— Вписать некому.

— Впишу вечером. Твоим почерком. Считай.

Мы идём. Айлет — впереди, не своим ходом. Аэль — на плече Брена, с её рукой в своей. Брен — тяжело, ровно. Сага — на палке, злая, потому что злость у неё вместо ноги. Оск — считает. Я — босая, последняя, читаю ленту на два шага и вижу, что лента впереди, под её ногами, теплеет. Не так, как для нас. Как для своих.

Сага догоняет меня на палке, злая, и говорит своё — не мне, дороге:

— Мы её несли, чтобы донести. Теперь она нас ведёт, чтобы довести. — Три слова, и ещё три: — Кто кого несёт.

— Никто никого, — говорю я. — Все идут.

— Идут, — соглашается Сага. — Пока.

— Впиши, — говорю я Оску на ходу. — Она идёт быстрее нас.

— Вписал, — говорит он. — И то, что мы идём.

✦ ✦ ✦

К вечеру мы не догоняем её, и она это знает.

Между нами полсотни шагов, и она останавливается. Сама — или её остановили: я не читаю. Она стоит на ленте, спиной к нам, лицом к северо-востоку, где в серой дымке нет ничего, кроме того, что зовёт. Ветер шевелит на ней бренову стёганку. Аэль — на плече у Брена, с рукой, протянутой в пустоту, потому что её рука выскользнула из его на последних шагах и она не заметила.

Мы доходим. Брен ставит Аэля на землю — бережно, как ставил Оска, — и Аэль стоит на одной ноге и смотрит на сестру, не подходя, потому что подходить ему велено рядом, а не сзади, а рядом с ней теперь никого не бывает. Оск садится, потому что стоять больше не может. Сага втыкает палку в ленту и опирается на неё двумя руками.

— Она нас ждёт, — говорит Сага. — Или оно её держит.

— Ждёт, — говорю я. — Оно умеет ждать. И она умеет.

Айлет поворачивается.

Не головой — всей собой, как поворачивалась к брату. Она смотрит на нас: на шестерых, дошедших до неё на своих ногах, на палках, на плечах, на том, что осталось. Считает — я вижу по губам, не по звуку: раз, два, три, четыре, пять, шесть.

И улыбается.

Второй раз за поход, за век, за всё, что я о ней знаю. Той же улыбкой, что в урочище, — сухой, короткой, усталой раньше, чем родилась, — но теперь на ходу, стоя, с высоты, с которой она никогда не смотрела. Она улыбается нам так, как улыбаются тем, кого обогнали и кто всё-таки дошёл.

— Считаете, — говорит она. Обычным голосом. — Все. Я слышала.

— Считали, — говорит Оск с земли.

Аэль делает шаг к ней — на одной ноге, тот единственный, который у него есть. Она смотрит на него и не отступает и не подходит. Между ними два шага, и она их не проходит, и он — тоже: он выучил за день, что рядом с ней теперь ходят, а не стоят.

— Ты стала выше, — говорит он ей губами. Не слыша себя.

— Я всегда была такой, — говорит Айлет. — Ты нёс меня лёжа.

— Хорошо, — говорит Айлет. И поворачивается обратно, к северо-востоку, и делает шаг — и ещё один, — и я понимаю, что она не остановилась. Она ждала. Ровно столько, чтобы мы дошли.

— Ночуем здесь, — говорю я. Решение, за которое отвечать: на ленте, на дороге, где ходят все, — потому что уйти с неё в серое значит уйти от неё, а она с ленты не сойдёт. — Вокруг неё. Она не ляжет — я это вижу. Значит, стоит она, сидим мы.

— Стоящего берут, — говорит Сага. Моими словами, мне.

— Её не берут, — говорю я. — Она — его.

Никто не спорит. Оск ложится на ленту там, где сидел. Брен ставит клетку с перепёлкой у её ног — «пусть кричит ей, а не нам» — и, подумав, отгибает прутик дверцы. Птица смотрит в щёлку и не идёт.

— Не летит, — говорит он. — Ей тут некуда.

И садится с топором, спиной к дороге, откуда придут псы. Аэль остаётся стоять. На одной ноге, в двух шагах от неё, не подходя, — единственный из нас, кто будет стоять эту ночь с ней.

— Сколько тебе? — спрашиваю я ей в спину. Не «сколько до сердца». Сколько ей.

Она не оборачивается.

— Три, — говорит Айлет. И дальше, в такт шагу, тем голосом, который у неё теперь всегда: — Хватит.

Три — это переходы, сказал Оск вечером у углей. Три — это дни, сказала она в урочище, когда было десять. Числа сходятся, и я не хочу, чтобы они сходились.

Глава 24. Гнездовье

Вешка выходит из земли легко — слишком легко для жерди, вбитой чужой рукой на совесть, — и Сага держит её перед собой, как держат вынутую занозу.

Ошкуренная. С косой оттяжкой. Её манерой, не её рукой. Мы шли по таким от Стыни: валун, столб, тот берег, вход в морок, — и каждая стояла там, где мы её ждали. Эта стоит на ленте, в сотне шагов от места, где мы ночевали вокруг Айлет, и Сага вынула её не для того, чтобы прочесть, — прочла она вчера, с гребня. Вынула, чтобы понять, что не так.

— Рыхлая, — говорит она. — Вбита вчера. Наспех.

— Он торопится?

— Он не торопится. — Она поворачивает жердь. Оттяжка на ней кривая — не как у прежних, где каждый надрез шёл так, как ходит рука, привыкшая к делу. Эта — как учебная. — Или он больше не режет сам.

Сага не бросает вешку. Она берёт её с собой — под мышку, как берут палку, которой ещё не хватает, — и мы идём.

Лента идёт под гребнем на северо-восток, тёплая, стоячая, и Айлет идёт впереди своим не-ходом, и мы идём за ней тем ходом, каким ходит всё, что болит. Оск — сам, с открытым боком под повязкой, и считает вслух; Сага — на палке из мёртвой берёзы, и палка коротка на ладонь; Аэль — на одной ноге, за руку с сестрой, и рука эта его не держит, а ведёт; Брен — с топором на плече, с пустой рогожей на другом, с клеткой на груди, замыкающий. Я — босая, впереди Брена, читаю на два шага и вижу, как перед ступнями Айлет лента теплеет, а перед моими — нет.

Дымы облавы позади. Их считает Сага, оборачиваясь через каждые двести шагов: семь. Восемь. Восемь, и тот, что справа, ближе, чем был.

— Правый идёт не за нами, — говорит Брен, глядя туда же. — Он идёт наперерез. Знает, куда лента.

— Все знают, куда лента, — говорит Оск. — Она одна.

— Тогда и мы знаем, где он будет вечером, — говорю я. — На ленте. Впереди.

Это меняет счёт: облава не догоняет — обгоняет. Сага молча прибавляет шагу, и палка у неё бьёт по ленте чаще. Брен перекладывает клетку с груди на спину, чтобы обе руки были свободны, хотя свободна у него одна. Оск, не сбиваясь, переходит на счёт вдвое: «раз-два, три-четыре», — как считают, когда надо быстрее, а ноги не могут.

Я делаю единственное, что могу делать на ходу: гоняю русло. Четверть глотка, круг, скрежет. На волос легче, чем вчера. Аэль ведёт такт, не глядя, двумя пальцами по запястью, которое держит рукой сестры, — и получается, что такт идёт через неё. Я не говорю ему об этом. Он знает.

— Два, — говорит Оск на первой стоянке. Утреннее число, объявленное не утром — на ходу, потому что утро мы не стояли. — Два перехода. Если лента не свернёт.

— Не свернёт, — говорит Айлет впереди, не оборачиваясь. — Оно прямо.

Лента не сворачивает. Сворачивает гребень: стена справа кончается разом, как кончилась у осыпи, и за ней открывается котловина — широкая, круглая, с пологими краями, как чаша, и в чаше стоит лес.

Не лес. Я понимаю это раньше, чем Сага успевает сказать, потому что ступни говорят раньше глаз: то, что стоит в чаше, не растёт из земли. Оно висит. И то, на чём оно висит, — не корни: под каждым столбом земля не держит, а ждёт, как ждёт под столбовой. Сотни столбов в человеческий рост, ровных, белёсых, чуть выше человека и чуть шире, без ветвей и без коры, — и все они одинаковой высоты, как будто их мерили.

Из чаши идёт тепло. Не от ленты — снизу, ровное, влажное, живое, как дышит погреб, где что-то бродит.

— Это не лес, — говорит Оск. Он говорит это раньше всех, потому что видит то, что видит писарь: — Это опись. Ряды ровные. Шаг между ними один. Кто-то это ставил по счёту.

— По какому?

— Не знаю. — Он щурится. — По такому, при котором не сбиваются.

Брен снимает клетку со спины и держит перед собой, как держал в прогалине, — и перепёлка не кричит. Она кричала в горле, кричала всю ночь на ленте, кричала на нас на стоянке. Здесь — молчит. Смотрит в чашу сквозь прутья и молчит, как молчат перед тем, чего боятся больше крика.

— Живой голос не хочет, — говорит Брен. — Значит, там не то, от чего он спасает. — Он вешает клетку обратно на спину, осторожно, как вешают спящего ребёнка. — Помолчи, птица. Тут и я бы помолчал.

— Иней, — говорит Сага. Она видит то, чего я не вижу на два шага. — Они изо льда. Из инея. Все.

Аэль кладёт ладонь на землю у края чаши и держит долго. Потом убирает — не как с горячего, не как с камня. Как убирают с живого.

— Сударыня, — говорит он, слишком громко, потому что тишина села в него не вся. — Они дышат. Раз на десять вдохов. Все.

И тогда я вижу.

Ближний столб — в тридцати шагах, и мне не надо двух, чтобы понять: он не столб. Он кокон. Иней лёг на что-то, стоящее прямо, слоями, как ложится год за годом, и сквозь слои проступает форма. Плечи. То, что было плечами. Голова — склонённая, как склоняют голову на работе. И там, где у человека были бы руки, — не руки: длиннее, тоньше, сложенные вдоль тела, как складывает ноги паук.

Это не мёртвое. Это не доделанное.

— Гнездовье, — говорю я. Слово приходит само, и я не знаю откуда. — Тишь тут дошивает.

Айлет впереди останавливается. Первый раз с ленты — сама, без нашего слова. Она стоит на самом краю чаши, лицом к сотне белых столбов, и считает — вслух, громко, тем голосом, каким назвала «шесть» в урочище, — и я слышу, что счёт у неё пошёл быстрее. Не сбиваясь. Быстрее, как считают то, чего много и что не стоит на месте.

И ближний кокон поворачивает голову.

Медленно, всем инеем, со скрипом, каким скрипит лёд на реке весной, — поворачивает то, что было головой. И второй за ним. И третий. Сотня белых голов, недоделанных, безликих, разом, как поворачивают головы подсолнухи.

Не на неё. Не на меня. На нас.

— Так стоят взятые, — говорит Сага. Ровно, называя. — В Стыни так стояли. Ведут живых лицами, которых нет. Всех, кто идёт.

Я делаю шаг вперёд. Один. Босой. Головы не двигаются: они уже ведут — и меня, и её, и Брена, и всех.

✦ ✦ ✦

— Мимо не пройти, — говорит Сага. — Чаша от стены до стены. Обход — по гребню, день. Через — до вечера.

— Через, — говорю я.

Она не спорит. Она смотрит на коконы, потом на восемь дымов за спиной, из которых тот, что справа, уже не дым, а цепочка точек на сером, — и кивает.

— Порядок, — говорю я. — Как в мороке: ёж, локоть к локтю, круг в два шага. Я читаю. Что я не назвала — того нет. Брен — топор. Сага — глаза. Оск — счёт. Аэль — земля и Айлет. Айлет…

— Считаю, — говорит Айлет. — Их тоже.

— Не их. Нас.

— Их тоже, — повторяет она, и в голосе у неё то, чего я не слышала: упрямство. — Они считают со мной. Я слышу. Я не могу не считать того, кто считает. — И делает шаг с ленты в чашу — сама, своим не-ходом. — Я первой.

— Нет. — Я беру её за руку. Не за плечо, не за рогожу — за руку, как берёт Аэль. Тонкая. Тёплая тем теплом, каким тепла лента. — Первой иду я. Они ведут нас всех — значит, идти первой мне: из нас троих я одна умею отходить на шаг. Ты — в середину. Считай.

Она смотрит на меня с недоумением.

— Ты боишься, что они на меня.

— Я знаю, что они на тебя. И на меня, и на брата. Мы для них одно: доделанные. Разница в том, что я умею отходить на шаг. Ты — нет. Ты идёшь только вперёд.

Она думает. Потом отдаёт мне руку — не вырывает: отдаёт, как отдают вещь, — и встаёт за Оском.

Мы входим в чашу.

Между коконами — проходы шириной в телегу, ровные, как прогоны на току, и я понимаю, что их не оставили — их проложили: кто-то ходил здесь, мерил, ставил столбы через равные шаги, как ставят на столбовой. Тепло идёт снизу, в ступни, влажное, живое, и я читаю под ним то, чего не хотела бы читать: под каждым коконом — не смерть. Под каждым — грязная смерть, которую не дорезали, и которая не сеет, а стоит: её держат. Её выдерживают, как выдерживают тесто.

Иней на ближнем — толстый, слоистый, старый. На следующем — тоньше. На третьем — совсем тонкий, и сквозь него видно, как дышит грудь. Раз на десять вдохов.

— По срокам стоят, — говорит Аэль. Он идёт с ладонью, вытянутой в сторону коконов, не касаясь, и читает воздух так, как читал бы страницы. — Старые — у входа. Свежие — глубже. Кто-то ставит их по порядку, как ставят бочки на выдержку. Кто-то ходит и смотрит, дошло ли.

— Сколько их тут?

— Сотни. — Он говорит это без нажима, как называют цену на торгу. — Таких — сотни, сударыня. Их шьют из всякого, кого сюда занесло, и шьют быстро: было бы тело. — Он опускает ладонь. — А таких, как мы трое, за всю мою жизнь я знал четверых. Считая нас.

Я не спрашиваю, кто был четвёртым.

— Кто?

Он не отвечает. Он смотрит вперёд, туда, где проход между коконами делает поворот, — и я вижу, что он видел это уже — не здесь и не у нас: в книгах, в своём переводе, и ещё где-то, о чём не говорит. Он знает, кто ставит бочки по порядку. Он не скажет, потому что имя не звучит.

Оск считает. Вслух, по-казённому, коконы по правую руку от прохода: «...тридцать один. Тридцать два. Тридцать три». На «тридцать семь» он останавливается.

— Тридцать семь, — повторяет он. Не как число — как то, что уже видел. — Столько же.

Я смотрю на тридцать седьмой кокон. Он стоит там, где кончается ровный ряд, — дальше проходы шире, коконы реже, иней на них не толще пальца. Тридцать седьмой — последний из старых. Прошлогодний.

— Совпадение, — говорю я.

— Может быть. — Оск открывает тетрадь на листе, где переписал ведомость под кордоном. — Там тридцать семь за год на столбы: двадцать шесть перестановок, одиннадцать замен. Тут тридцать семь под инеем за год. — Он смотрит на ряд. — Столбам платят душой. Что кладут в землю — стоит. А что стоит тут — не в земле. — Он щурится. — Или им платят дважды. Или это одни и те же, и в землю кладут не всех.

— Запиши, — говорю я.

— Не запишу. — Он закрывает тетрадь. — Это не имущество. Ты сама говорила.

Дальше он не считает. Он идёт молча, и я слышу, как он пробует начать снова — «раз», «два» — и не может: тридцать семь стоит у него в горле поперёк. Айлет считает за него. Быстрее. Ровно. И головы поворачиваются за нами, ряд за рядом, с тем весенним скрипом, и ветер снизу делается теплее с каждым рядом, как делается теплее у печи.

— Один, — говорю я Брену на повороте. — Вскрой. Вон тот, тонкий. Я хочу знать, с чем мы идём к сердцу.

Брен не спрашивает зачем. Он снимает топор с плеча — левой, потому что правая не гнётся, — подходит к кокону в два человеческих роста и бьёт обухом. Не в голову: в бок, туда, где под инеем угадывается рёбро. Иней трещит, как трещит лёд под сапогом, — и раскрывается.

Внутри — человек.

Промысловый. Кромочный: сапоги наши, куртка наша, на поясе бляха. Мёртвый три дня, не больше, — я читаю это ступнями через тепло: грязная смерть, не дорезанная, взятая не насмерть. И на нём уже не всё человечье: пальцы длиннее, чем были, и сустав на них — лишний, и кожа на скулах тянется вбок, как тянут ткань на пяльцах. Он дышит. Раз на десять вдохов. Глаза закрыты.

— Наш, — говорит Сага. Она стоит рядом и не отворачивается, потому что Сага не отворачивается никогда. — С двора. Или с соседнего. Я его не знаю.

— Дошить? — спрашивает Брен. Он спрашивает так, как спрашивал бы «дорезать»: без крови в голосе.

— Нет, — говорю я. — Отпустить.

Я делаю это сама — по хвату, вдоль руки, под челюсть, в жилу, — и он выдыхает то, чего у него не было: эхо. Короткое, стёртое, ровное, как ставят число: «домой». Опять «домой». Как у дошитой в мороке, как у ловчего на камне. Одно слово на всех, кого здесь дошивают.

Иней с него сходит. Не тает — сходит, пластами, как сходит с крыш в распутицу, и то, что остаётся, — человек. Просто мёртвый. Просто закрытый.

— Впиши, — говорю я Оску. — Это — впиши. «Отпущен».

Он вписывает. Левой, криво, но вписывает.

— Так с вами всеми, — говорит Аэль. Не мне — коконам, всей чаше, тихо, как говорят с теми, кто не слышит. — Так было бы с ней. — Он кивает на Айлет. — И с вами, сударыня. — На меня. — Стык — это такой же кокон, только быстрый. Вас переписали за ночь. Их дошивают год. — Он говорит это, не решая, говорить ли, а уже сказав. — Кто из нас чудовищнее — тот, кого дошили, или тот, кто дошивает?

Я не отвечаю. Ответа нет, а Аэль его и не ждёт.

✦ ✦ ✦

Мы идём дальше — и на четвёртом ряду от поворота кокон раскрывается сам.

Не тот, что я велела: другой, свежий, с инеем в палец толщиной. Он трескается на моём шаге — не от удара, от того, что я прошла на два шага ближе, чем надо было, — и трещина идёт по нему от макушки к подножью, как идёт по льду, когда лёд решил. Иней сходит пластами. Из-под него встаёт то, что дошито наполовину: человек до пояса, а ниже — ноги, которых у человека нет: три, четыре, суставы в лишнюю сторону. Оно не дышит на десять. Оно дышит, как мы.

— Брен!

Он бьёт раньше, чем я договариваю: обухом, в грудь, левой, с плеча, — и то, что встало, садится обратно в свою скорлупу с тем весенним скрипом, и ноги подламываются под ним, как подламываются у новорождённого. Брен бьёт второй раз — уже лезвием, туда, где у него шов: в старую грязную смерть, из которой всё это шили. Эхо: «домой».

И тут же — трещина по соседнему.

— Назад! — Сага. — Айра, назад на шаг! Они на тебя и на них раскрываются!

Я делаю шаг назад. Трещина останавливается. Кокон стоит с прорехой в инее, из которой смотрит то, что ещё не смотрит, — и не открывается дальше. Я стою в двух шагах от него и читаю: тепло. Живое. Ждёт.

— На меня, — говорю я.

— Не только, — говорит Аэль. Он стоит с ладонью, вытянутой к прорехе, и не касается. — Проверьте. Отойдите и пустите вперёд меня.

Он идёт. На одной ноге, три шага, — и у соседнего кокона, там, где иней тонок, трещина идёт так же: сверху вниз, коротко, — и останавливается, когда он останавливается.

— И на тебя, — говорит Сага.

— И на неё, — говорит Аэль. Он смотрит мимо меня: на Айлет, идущую своим не-ходом в трёх шагах позади. — Нас трое. Ему всё равно кто. — И тише: — Трое лучше, чем один.

— Мы не из них.

— Рука одна, — говорит Аэль. — Шов один. Оно не разбирает.

— А они? — Брен. — Оск, Сага, я?

— Вы — живые. Вас ведут лицами. Нас — узнают.

— Значит, мы трое идём посередине, — говорю я. — Между ними. Никто из вас не подходит к коконам ближе нас. Если что открывается — рубит Брен, а мы отходим. Не спорить.

Никто не спорит. Мы перестраиваемся: трое переписанных в середину — я, Аэль и Айлет между нами; Брен — на два шага впереди, с топором наизготовку, левой; Оск и Сага — по краям, потому что коконы со всех сторон. И идём так — медленно, каждый мой шаг вымерен по инею: где трещит — назад, где тихо — вперёд. Так ходят по льду весной. Так, наверно, ходят по себе.

У Брена на левой ладони, той, что гнётся, — кровь: иней режет, как режет стекло. Он этого не замечает. Замечает Оск и вписывает.

Коконы поворачивают за нами головы — свежие быстрее, старые медленнее, — и я перестаю смотреть на них, потому что смотреть значит примерять.

Моего здесь нет.

Их ставят. Меня положили.

Серый камень был тёплый, как порог у крыльца, и меня держали на нём за плечи и за ноги, и отец сказал: «Ноги. Ноги держи». Тайвел не рубил: он примерился, как примеряются к работе, и вошёл слева, под рёбра, вдоль — не в сердце. Отворить, а не прикончить. Потом было «Держите. Ниже», и второй, и третий, и он всё это время считал губами, глядя, как моё идёт по серому в середину.

Так их не шьют. Их выдерживают: год под инеем, ряд к ряду, и кто-то ходит и трогает — дошло ли. А у меня было столько, сколько во мне текло.

Потом я слышала их уже без тела — двое над камнем, ровно, без злости, как считают убыток: пошло не так, чего-то не получили, чья вина. Меня назвали головнёй и ушли, не оглядываясь: по головням не оглядываются.

Всё остальное я делала сама.

Чешуя шла по руке при мне — я лежала и смотрела, как она идёт, медленно, будто иней по стеклу: была кожа, стало твёрдое. И имя я вытянула из-под завала по слогу, как тянут нить: «Ай» — и обрыв; «Ай-ла» — мимо; «Ай-на» — мимо; «Ай-ра» — легло.

У них будет мерка, срок и ровный шов. У меня — ночь, чужая спешка и то, что я собрала на себе, лёжа.

Их — доделывают. Меня — не доделали.

— Год, — говорит Аэль. Он идёт рядом и читает воздух, а не меня, но говорит мне. — Считайте по инею: старый ряд — прошлогодний, следующий тоньше на зиму. Значит, год на человека. У вас была ночь.

— И что с того?

— То, что у вас рвано. — Он не смягчает. — А тут шьют по мерке. Как сапог по ноге. Вашу ногу не мерили.

Я иду дальше и не считаю вслух. Оск, идущий рядом, слышит, что я не считаю, и ничего не спрашивает: он знает, что такое графа, в которую не смотрят.

✦ ✦ ✦

И тут Сага говорит:

— Спина.

Она стоит и смотрит между коконами, в глубину чаши, где проходы шире, и голос у неё такой, каким она сказала «двое» на прогалине: без злости. Только работа.

— Где?

— Три ряда. Прямо. Не смотри — он почувствует.

Я не смотрю. Я читаю ступнями — два шага, ничего. Я слушаю Аэля, который кладёт ладонь на землю и говорит: «Один. Живой. Стоит. Не дышит на десять — дышит как мы». И только потом поворачиваю голову — медленно, как поворачивает Айлет, — и вижу.

Спина. Человек между коконами, в трёх рядах от нас, стоит к нам спиной и делает то, что делают на току с копнами: считает. Не так, как Оск, — не вслух. Он трогает кокон ладонью, стоит вдох, идёт к следующему. Трогает. Стоит. Идёт. Как трогают дерево, проверяя, пошёл ли сок.

Пастух.

Я знаю его по спине — по той, что видела у столба на рассвете и на гребне волны, по тому, как он держит плечи: не как промысловый, не как казённый. Как тот, кто здесь дома. Он не оборачивается. Он знает, что мы здесь, — головы всей чаши повернулись, и не заметить этого мог бы только слепой. Он не торопится. Он делает своё.

— Он их считает, — говорит Оск. Шёпотом. — Как я. Только руками. — И тише, себе: — Я так считал столбы. Ладонью. Когда голоса не было.

— Не считает, — говорит Сага. И вот теперь в голосе у неё что-то есть — не злость: узнавание, которого она не хочет. — Метит. Смотри, как ладонь ставит. Ребром. Сверху вниз.

Я смотрю. Он ставит ладонь на кокон ребром, сверху вниз, с оттяжкой, — тем движением, каким режут вешку. Её движением. Её манерой, не её рукой.

Сага стоит с вынутой вешкой под мышкой и смотрит на человека, который ставит ладонь её манерой — той, что была у неё восемь лет назад и которой давно нет. Она этого не говорит. Она делается белой, как иней, и говорит другое:

— Мимо. Не догонять. Не смотреть. Он не за нами: он на работе.

Самострел у неё в руке — палка зажата под мышкой, — и я вижу, как ложе ползёт вверх — на палец, на два — и останавливается. Три ряда. Спина. Она попала бы. Она не поднимает выше.

— Саг…

— Не сейчас, — говорит она. — У сердца.

— Ты его знаешь, — говорит Брен. Не спрашивая.

— Я знаю, как он ставит ладонь. — Она опускает самострел. — Остальное — у сердца. Там будет время. Здесь — нет.

— А если он там первый?

— Тогда он там первый, — говорит Сага. — Он везде первый. Он и тогда был первый.

И мы идём мимо. Спина остаётся в трёх рядах, трогает коконы, ставит на них ладонь ребром, и когда я оборачиваюсь на выходе из чаши — её уже нет. Только белые головы, повёрнутые нам вслед, и тёплый ветер снизу, и на тридцать седьмом коконе — иней, который лёг чуть толще с утра.

✦ ✦ ✦

Из чаши мы выходим на ленту к вечеру, и лента за гнездовьем — та же: чёрная, тёплая, прямая, к северо-востоку.

И пустая.

Я не сразу понимаю, чего не хватает. Оск объявляет число — «два, до вечера дойдём до одного» — и я киваю, и Брен ставит Аэля на землю, и Сага втыкает палку, — а потом Сага не втыкает палку. Она стоит с ней в одной руке и с вешкой в другой, и смотрит на ленту вперёд, туда, где через сто шагов должна стоять следующая жердь с косой оттяжкой, как стояла через каждую сотню от Стыни.

Там ничего нет.

Она проходит сто шагов. Двести. Останавливается. Возвращается.

— Нет, — говорит она. — Дальше их нет.

— Он не поставил?

— Он поставил все, что хотел. — Она поднимает вешку — ту, вынутую утром, рыхлую, вбитую наспех. — Эта была последняя. Он не торопился с ней. Ему просто нечего было больше сказать: мы дошли туда, куда он вёл. Дальше ведут не метками.

— А чем?

— Тем, что зовёт, — говорит Айлет. Впереди, не оборачиваясь, ровно, в такт своему не-шагу. — Дальше метки не нужны. Дальше слышно.

— Тебе слышно, — говорит Сага.

— Всем. — Айлет останавливается. Поворачивается всем собой, как поворачивалась к брату. — Вы просто не считаете это слухом. Оно говорит: «идите». Одним словом. Все дни. Я думала — мне. — Она смотрит на вешку в руке Саги. — Он тоже думал, что ему.

Сага стоит с вешкой в руке. Ей некуда её поставить: это метка «здесь прошли, здесь ждут», а здесь никого не ждут — здесь идут туда, откуда никто не возвращался, чтобы поставить вешку. Она держит её так, как держала бы вещь, которая перестала быть вещью.

— Значит, и ему нечем нас вести, — говорит Брен. Он смотрит на вешку так, как смотрел на порог, который сложил. — Он довёл. Дальше сами.

— Дальше он сам, — говорит Сага. — Он там, у сердца. Он там всегда был.

— Ночуем здесь? — Оск. Он не спрашивает — предлагает записать.

— Не здесь. — Я смотрю на правый дым, который уже не дым. — Он выйдет на ленту впереди нас к ночи. Значит, ночью мы идём. Айлет не ляжет — она не ложится с ленты. Мы идём с ней. Кто устанет — Брен несёт по очереди.

— Я несу, — говорит Брен. — Кого скажешь.

— Всех, — говорит Аэль. Не мне — ему. — По очереди. Я первый: с меня легче начинать.

— Впиши, — говорю я Оску.

— Что?

— Что меток больше нет. И что мы идём ночью.

Разработку я делаю стоя, пока Брен вяжет Аэля себе на спину узлом «на снятие» — тем же, каким вязал мне Айлет. Четверть глотка, круг. Скрежет. Второй. Аэль ведёт такт с бреновой спины, двумя пальцами по бреновой шее, потому что до моего запястья не достаёт, — и Брен терпит.

— На волос, — говорит Аэль сверху.

— Ты каждый вечер говоришь.

— Сегодня — на два. — Он убирает руку. — Оно ближе. Ему нравится, когда вы работаете. Я слышу это через неё.

Он вписывает. Мы стоим на ленте, шестеро, с восемью дымами за спиной — тот, что справа, уже не точки: люди, — и с одним переходом впереди, и с сотней белых голов, повёрнутых нам вслед из чаши, которую мы прошли насквозь.

Сага втыкает вешку в ленту. Здесь. Своей рукой. Со своей оттяжкой — нынешней, без срыва в конце.

— Пусть стоит, — говорит она. — Тут вышли шестеро. Пусть прочтёт, кто полезет.

И идёт вперёд, на палке, на одном колене, — первой.

За ней Айлет, своим не-ходом. За ней мы. Впереди — один переход, восемь дымов сходятся к ленте, и никто больше не режет нам вешек: дальше слышно.

Глава 25. Ток

Айлет кричит.

Не считает — кричит: одним звуком, без слова, без числа, голосом, который за всю дорогу ни разу не поднимался выше «семь». Ночь на ленте разваливается от него, как разваливается стекло, и я успеваю подумать одно, прежде чем подумать что-нибудь ещё: я не знала, что она умеет.

Мы идём ночью, как решили: Брен с Аэлем на спине, Оск на своих ногах и на своём счёте, Сага на палке впереди, я — босая, замыкающей, потому что сзади псы, а псов слышно ступнями раньше, чем ушами. Правый дым к полуночи стал огнями и ушёл вперёд по ленте: мы это знаем и идём на них, потому что другой дороги нет. Айлет — впереди Саги, своим не-ходом, и всё это время считает: «пять, шесть, семь», — ровно, как шла.

Я замечаю это раньше крика — на полсотни шагов раньше, ступнями: лента под ней теплеет не так, как теплела. Не как для своей — как под печью, когда в ней разжигают. Я хочу сказать «стой» — и не говорю: у меня два шага чтения, у неё — век, и она знает лучше.

И на этом «семь» — кричит.

Она стоит впереди, на ленте, там, где шла своим не-ходом всю ночь, — и не идёт. Она стоит, выгнувшись, как выгибается лук, и руки у неё раскинуты в стороны, и из-под бреновой стёганки, из-под рогожи, из-под всего, чем мы её укрывали двадцать четыре дня, идёт свет.

Не мой. Чужой. Ровный, белый, без тени, каким светила я до гребня, пока Аэль не научил меня гасить. Только я светила, как светит уголь под золой. Она — как открытая печь.

— Каналы, — говорит Аэль. Он уже рядом с ней — на одной ноге, дёрнув узел «на снятие» и сойдя с бреновой спины раньше, чем Брен успел его поставить, — и ладонь у него не на ней, а в воздухе перед ней, как держат ладонь перед печью. — Рвутся. Все разом. Не по одному, как в ложбине, — все.

— Что через неё идёт?

Он не отвечает. Он читает воздух — и лицо у него делается таким, какого я не видела ни у стыка, ни у тока в первый раз, ни в мороке. Не страх. Узнавание.

— Оно, — говорит он. — Сударыня. Оно её открыло.

— Зачем?

— Затем, зачем открывают ворота. — Он не убирает ладонь. — Чтобы пройти.

Я читаю её — на два шага, ступнями, сквозь ленту, — и читаю то, чего не читала никогда: не тепло. Течение. Через неё идёт, как идёт вода через прорванную запруду, — не струёй, всем телом, — и это не её сила и не её боль: чужие. Оно нашло в ней то, что держало её век — каналы, которых у людей не бывает, узкие по эльфийской мерке и всё же не человечьи, — и распахнуло их, как распахивают дверь ногой.

✦ ✦ ✦

Ток идёт через неё, как идёт вода через прорванную запруду: не струёй — всем телом.

Я вижу его. Не читаю — жгут, два шага, — вижу глазами, потому что он светит: от неё, от Айлет, от того места между лопаток, где у неё нет звезды, но есть то, что было до звёзд, — и он идёт не к нам. Он идёт мимо. Ищет.

— Сага — назад, за Брена! Оск — на землю, ниже света! — Это выходит из меня прежде, чем я понимаю, что делать: сперва расставить своих, потом думать. — Брен — стой где стоишь!

— Стою, — говорит Брен. — Я и не умею иначе.

— Беги, — говорю я Аэлю.

Он не слышит: глухой. Он стоит перед сестрой на одной ноге и держит перед ней ладонь, и ток обтекает ладонь, как обтекает вода камень, и ищет дальше — за ним. За тем, что у него между лопаток.

— Аэль! — Я хватаю его за плечо. Так делают, когда надо, чтобы глухой обернулся. — Оно ищет тебя. Русло. Твоё. Широкое. Беги.

Он оборачивается. Читает по губам. И говорит, тихо, не громче, чем надо:

— Я знаю, что оно ищет. — И то, чего я от него не ждала: — Оно ищет то, что я у себя отнял. Если побегу — оно возьмёт её вместо меня. Целиком.

И не бежит.

Я вижу, как ток находит его. Не всего — край: он идёт по земле от её ног к его, светом, ровным, и там, где он касается его ступни, эльф делается на вдох выше — как делаются выше те, кого поднимают. Это то, чего он не слышал месяц. Это то, что у него забрали, и сейчас отдают.

— Брен!

Брен уже там. Он не думает — он берёт. Аэля, под мышки, сзади, руками, которые не гнутся, — и отрывает от земли. Ток обрывается на его ступне, как обрывается нитка. Аэль бьётся у него в руках — не как человек, как то, что отрывают от воды.

— Держи! — кричу я. — Не отпускай! Что бы он ни говорил — не отпускай!

— Держу, — говорит Брен. Сквозь зубы. — Он лёгкий. — И то, что у него вместо шутки, когда шутить нечем: — Все вы лёгкие. Одна Тишь тяжёлая.

Ток не остановился: он потерял Аэля и ищет снова.

Он идёт по ленте кругом — светом, низом, — как ищет собака, потерявшая след: от неё, от Айлет, во все стороны, обратно, снова. Он трогает Оска — и Оск садится, как сел под болтом: не больно, но ноги не держат. Сага оттаскивает его за ворот, волоком, на два шага назад, как оттаскивала бы от края, — и ток отпускает его, потому что в Оске искать нечего: у него русла нет, у него счёт. Трогает Сагу — и уходит от неё сразу, как уходит вода от камня: в ней нечего искать, она не читающая, у неё нет русла. Трогает Брена — и обтекает, потому что Брен держит Аэля над землёй, а сам стоит так, как стоял в горле: дверью.

И идёт ко мне.

Он идёт медленно — так медленно, что я успеваю подумать, что можно отступить: на два шага, на десять, увести всех в серое, оставить её на ленте одну с открытыми каналами и тем, что через неё идёт. Она бы поняла. Она бы сказала «правильно».

Я не отступаю. Не потому что я лучше — потому что это моя работа с первого дня на кромке: я читающая, и то, что идёт от сердца, идёт ко мне. Всё остальное — к кому попало.

Я знаю, что сделать. Я знаю это так, как знала у жилы, что делать со светом: не бежать. Подставить. У меня есть то, чего нет ни у кого из них, — русло, которое уже переписали. Звезда. Четыре луча. То, чем меня сделали у стыка. Оно уже раз пропустило через себя то, что шло от сердца, — и я осталась собой, потому что русло рваное и пропускает по капле.

— Все от меня! — говорю я. — На два шага. Кто коснётся — умрёт. Брен — мэтра держи, к ней не давай. Сага — Брена держи, если он двинется. Оск — считай. Мне. Вслух. Подряд, не сбиваясь.

— Сорок один, — говорит Оск с земли. Голосом, каким читал ведомости. — Сорок два.

Он считает с крика: с того вдоха, как она закричала, — сорок один удар сердца назад. Считать он начал раньше, чем я велела. Он всегда начинает раньше.

— А я? — Сага. Коротко, зло, потому что ей нечем: ни читать, ни держать, ни стрелять. — Что мне?

— Смотреть, — говорю я. — На них. — Я киваю в темноту, где огни. — Кто-нибудь должен видеть, кто придёт, пока я не вижу ничего.

— Смотрю, — говорит она. И это работа: единственная, которая у неё сегодня есть, и она делает её так, как делает всё, — до конца, не отворачиваясь.

Я встаю на ленту спиной к Айлет и раскидываю руки, как она.

Ток входит в звезду.

✦ ✦ ✦

Он входит, как входил ток у столба, — всеми четырьмя лучами разом, косым крестом, от точки между лопаток к плечам и к пояснице, — и мир белеет.

Только на этот раз я знаю, что дальше.

Он хочет войти весь. Он хочет русло — широкое, как у неё, как у него, — чтобы пройти и не остаться. У меня его нет. У меня — то, что осталось от русла после стыка, после ядра у столба, после жгута: стянутое, узкое, рубец на рубце. И он бьётся в него, как бьётся река в узкую трубу: с рёвом, брызгами, — и проходит по капле.

Капля. Капля. Капля.

Это больно так, как больно, когда через тебя протаскивают верёвку. Но это идёт. И пока идёт через меня — не идёт к нему. К Аэлю.

Приходит непрошеное, с этой болью, с этим белым: столб в сером, ток по хребту, Аэль на коленях, «ядро растянуло»; ножны на коленях у костра; чужая ладонь на моём лбу у стыка. Куски без подписей. Я плачу за них тем, что не отпускаю рук: они раскинуты, как у неё, и в них ломит до плеч, и я держу.

В раскинутых руках, в ладонях, делается тепло — не моё: то, что проходит по капле, доходит до пальцев и уходит в ночь, в никуда, в землю, как уходит вода с крыши. Я не держу его. Я его пропускаю. Это единственное, что умеет моё русло, и сегодня это ровно то, что нужно.

Звезда горит. Я чувствую, как по лучам, по всем четырём, идёт то, что не влезает, — и как рубец на рубце, стянутый жгутом «уже, чем после стыка», держит ровно столько, сколько держит. Не больше.

— Пятьдесят три, — говорит Оск. — Пятьдесят четыре.

Я не вижу его — я вижу белое, — но слышу, что он встал: голос идёт не с земли, а с высоты стоящего. Он встал, чтобы считать громче. С открытым боком, на ногах, которые не держали его два дня. Потому что считать — его работа, а работу делают стоя.

Я держу. Я не знаю, сколько. Я знаю только счёт, который идёт от Оска, ровный, казённый, — и за ним, тише, второй: «пять. шесть. семь». Айлет. Она ещё считает. Через крик, через свет, через открытые каналы — считает, потому что не умеет иначе.

И ток слушает счёт. Я это чувствую звездой: он идёт по капле не только потому, что русло узкое. Он идёт по капле, потому что его считают. Каждое «пять» — капля. Каждое «шесть» — капля. Он не умеет идти быстрее, чем его считают.

— Считайте, — говорю я. Голос выходит со скрежетом, тварьим. — Все. Вслух. Медленно.

✦ ✦ ✦

Они считают.

Брен — тяжело, как кладёт дрова, держа над землёй эльфа, который бьётся у него в руках. Сага — сквозь зубы, стоя у Брена за спиной, с ладонью на его плече, готовая держать его, если он двинется. Оск — с земли, подряд, по-казённому. Аэль — нет: он глухой и не слышит счёта, он слышит только то, что идёт по земле к сестре и от неё, и он говорит своё, слишком громко, одно и то же:

— Отпусти. Брен. Отпусти. Я к ней. Я могу. Одно. У меня одно.

— Не отпускай! — Я. Через звезду, через капли, через скрежет. — Он потратит. Не на неё — на ток. Ток заберёт его вместе с этим. Держи!

— Держу, — говорит Брен. Руки у него, которые не гнутся, сомкнуты на эльфе замком — не пальцами, локтями, всем собой, как замыкал спелёнатого; на правой ладони под повязкой опять проступает, и он этого не видит. И ещё, тише, эльфу в затылок, тем голосом, каким кладёт дрова: — Ты меня прости, мэтр. Я тебя не отпущу, даже если ты меня потом проклянёшь. Это мне не впервой.

Аэль слышит. Не ушами — тем, как Брен держит. И перестаёт биться.

Не сдаётся: перестаёт. Он висит у Брена в руках, на одной ноге, глядя на сестру, которая светит, и на меня, через которую по капле идёт то, что её открыло, — и я вижу, как он считает. Своё. Одно. Он взвешивает его в последний раз — и не тратит.

— У сердца, — говорит он. Губами. Мне. — Я обещал у сердца.

— У сердца, — соглашаюсь я. И, через капли, через скрежет, потому что должна сказать это хоть раз словами, а не приказом: — Аэль. Я не могу тебе велеть. Я прошу. Если оно пойдёт к тебе снова — беги. Не ради себя.

Он смотрит на меня. Он читает по губам то, чего не слышит, и я вижу, что он понял не слова — то, что за ними: у сердца нужен будет он. Целый.

— Не побегу, — говорит он. — Но вы просили. Это я запомню.

Сага, не отпуская бренова плеча, говорит своё — мне, коротко, потому что ей больше нечего делать в этом бою, и она это знает:

— Ты читаешь его?

— Нет. Я его пропускаю.

— Тогда я читаю тебя. — Она не смотрит на ток: смотрит на моё лицо. — Побелела до губ. Держишь ещё сотню. Не больше.

— Хватит сотни.

— Оск, — говорит Сага. — Слышал. Сотню. Считай так, чтобы хватило.

Капля. Капля.

✦ ✦ ✦

Держава приходит на свет.

Я не вижу их — я вижу белое. Видит Сага: она говорит «огни» так, как говорила «двое», — и отпускает бреново плечо, и берёт самострел.

— С ленты. Впереди. Правый дым. — Она уже целится в темноту, туда, где для неё есть что-то, а для меня нет. — Идут на свет. Как в прогалине.

— Сколько?

— Не считаю. Много. — Она ждёт вдох, решая, стрелять ли. — Стрелять — не буду. Они не подойдут. Смотри.

Я не могу смотреть. Я слышу — Оск говорит за меня, с земли, тем голосом, каким докладывал бы старшему:

— Стоят. В ста шагах. Не подходят. — И, через вдох, с удивлением казённого человека, увидевшего то, чего нет в графах: — Не идут, Айра. Смотрят и не идут.

Не на меня — на Айлет. На ту, что светит. На ту, у кого рвутся каналы, и из них идёт то, за чем держава ходит к сердцу и ставит столбы год за годом, — и вот оно стоит перед ними на ленте в рост, открытое.

— Боятся, — говорит Оск.

— Нет, — говорит Сага. Она смотрит туда, где для неё есть что видеть. — Так не боятся. Так ждут.

— Псы, — говорит Сага. — Легли. Все. Мордами к ней.

Мёртвое тягло, которое не устаёт и не боится, лежит перед ней на ленте — как ложится тягло перед хозяином. Я не вижу. Мне хватает того, как Сага это говорит.

— Один не боится, — говорит Сага. Она видит то, чего не видит Оск. — Впереди всех. Стоит на пятках. Нет — не Крег: другой. Казённый. Стоит и смотрит на неё, как смотрят на товар.

— Пусть смотрит, — говорю я. — Оск, считай.

— Он не подойдёт, — говорит Брен. Тяжело, в такт тому, как держит. — Кто на пятках стоит — тот ждёт, когда другие сделают. Он придёт, когда она погаснет.

— Тогда пусть не гаснет, — говорит Сага.

— Она погаснет, — говорю я. — Всё гаснет. Считайте. Пока считаем — она не одна.

— Восемьдесят девять, — говорит он. — Девяносто. — И, между числами, как уточняют цифру: — Они меня видят. С тетрадью. Стоящего. Впишут в свою.

— Пусть впишут.

— Впишут «при предмете», — говорит Оск. — Я теперь знаю эту графу.

✦ ✦ ✦

Айлет говорит «хватит».

Не мне — току. Обычным голосом — тем, что сказал «шесть» в урочище и «много» на осыпи. Она стоит, выгнувшись, вся в свете, и говорит в никуда, вперёд, к северо-востоку, туда, откуда идёт то, что её открыло:

— Хватит. Я слышу. Не надо так громко. Я иду.

И закрывается.

Я вижу это звездой, потому что глазами вижу только белое: свет, который шёл через неё, как через прорванную запруду, — сходится. Не гаснет: она его закрывает. Сама. Так закрывают ставни: изнутри, на засов, рукой. Каналы, которые рвались все разом, — она собирает их обратно, как собирают в горсть то, что рассыпалось, и держит. Не Аэль. Не я. Она.

Это стоит ей того, что у неё есть: я вижу, как по ней, снизу вверх, проходит то, что проходило по мне на гребне, когда я гасила свет, — только у неё это идёт по всему телу разом, и тонкое лицо делается на вдох ещё тоньше, как делается тоньше нитка, когда её тянут.

Ток во мне обрывается на капле — и звезда захлопывается, как захлопнулась у столба.

Я падаю на ленту на колени. Мир возвращается по кускам: сперва тепло под ладонями, потом голос Оска — «девяносто семь» — потом тьма, обычная, ночная, без света. Потом Айлет.

Она стоит там же. Не выгнувшись — прямо. Руки опущены. Свет ушёл, и в темноте на ленте она — тонкая, серая, старая, в бреновой стёганке — просто человек, который стоит.

— Живая, — говорит Сага. Из темноты. Голос у неё такой, каким она сказала «правильно» на осыпи. — Стоит.

— Стоит, — подтверждает Брен. Он ещё держит Аэля над землёй и не замечает этого.

Аэль замечает. Он говорит — вслух, тихо, не громче, чем надо:

— Поставь меня. Я не побегу.

Брен ставит. Медленно, как ставил Оска в тисках, как ставил меня у горла. Аэль стоит вдох — на одной ноге, глядя на сестру, которая закрыла в себе то, что он не смог бы закрыть ни одним своим применением, — и говорит ей, губами, не слыша себя:

— Ты закрылась сама.

Она не отвечает. Она стоит.

✦ ✦ ✦

Огни отходят.

Сага следит за ними до последнего и говорит, когда их нет:

— Ушли. Все. Не в лагерь — назад, в серое. — И, помолчав: — Они видели. Им хватило. — И ещё, тише, себе: — Мне тоже.

— Вернутся, — говорит Оск. Он сидит на ленте, тетрадь на коленях, и левой, криво, вписывает. — С тем, кто не боится. С приставленным.

— Вернутся, — соглашаюсь я. — Не сегодня.

— Сегодня они нас видели такими, — говорит Сага. — В следующий раз придут за этим. Не за тобой — за тем, что через неё идёт. — Она убирает самострел. — Ты это понимаешь?

— Понимаю. Я думаю об этом с того вдоха, как она закрылась.

— Тогда думай дальше: что будет, когда идти перестанет совсем.

Аэль идёт к сестре — на одной ноге, через два шага, которые между ними всегда, — и не подходит. Останавливается в шаге. Она смотрит на него.

— Ты не потратил, — говорит она. Обычным голосом.

— Не потратил.

— Хорошо. — Она смотрит на меня, стоящую на коленях. — Она права. Потом.

И больше ничего. Она поворачивается к северо-востоку — и стоит. Не идёт: стоит. Впервые с ленты. Впервые с того дня, как встала.

Я поднимаюсь с колен. Звезда между лопаток горит так, как горела после столба, — и глохнет. Русло стянуто; по нему прошло то, что не должно было пройти, и я чувствую, как рубец на рубце ноет, как ноет сустав, который разогнули силой. Разработка, думаю я. Не завтра — сейчас: пропускать нельзя, а завтра у нас может и не быть. Я сажусь на ленту, где стою, и гоняю русло всухую — четверть глотка, круг — и скрежет такой, какого не было с жгута: рубец ноет по всей длине, как ноет то, через что протащили верёвку. Второй круг. Третий не идёт.

— Хватит, — говорит Аэль. Он не ведёт такт: он стоит у сестры. — Сегодня — хватит. Оно само вас разработало. Не так, как надо. Но разработало.

— Впиши, — говорю я Оску. — Что через меня прошло. По капле. И что нас считали.

— Вписал, — говорит он. — Раньше, чем ты сказала. — Он смотрит на лист. — И то, что держава ушла от неё. Не от нас — от неё. Это надо помнить, когда они вернутся.

— Они ждали, — говорю я. Сагиным словом, потому что своего у меня нет.

— Чего? — Оск держит грифель над листом и не пишет: ему нужна графа.

— Не знаю. Когда она погаснет. Когда мы дойдём. Что-то, чему у них есть срок, а у нас нет.

— Значит, пока не погасла — мы целы. — Он говорит это так, как говорят цифру, и цифра ему не нравится. — А когда перестанет…

Он не договаривает. И, помолчав: — Айра. Что-то не так.

— Что?

Он не отвечает. Он слушает. И я слушаю тоже — и слышу.

✦ ✦ ✦

Айлет не считает.

Она стоит на ленте, лицом к северо-востоку, живая, прямая, целая, — и молчит. Не так, как молчала у пятна по моей просьбе, десять вдохов, — не так. Просто молчит. Губы у неё не двигаются. Счёт, который шёл через неё век — «пять, шесть, семь», через морок, через воду, через горло, — не идёт.

— Айлет, — говорит Аэль. Губами. Не слыша себя.

Она поворачивает голову. Смотрит на него. Улыбается — третий раз за поход, сухо, коротко, усталой раньше, чем родилась.

И не отвечает.

Аэль стоит перед ней с протянутой рукой, которую она не берёт, и лицо у него такое, каким было в мороке, когда он услышал мир: он получил то, чего хотел век. Она закрылась. Она держит себя сама. И ему больше нечего в ней держать.

Мы стоим на ленте, шестеро, ночью, за один переход от сердца, с ушедшей державой за спиной, — и слушаем тишину, в которой впервые за двадцать четыре дня нет числа.

Тишина эта не пустая. Я читаю её ступнями: лента под нами тёплая, ровная, стоячая — и тянет к северо-востоку так же, как тянула, потому что то, что зовёт, никуда не делось. Делось то, что отвечало. Век кто-то считал в этой земле — я не знала, что слышала это, пока оно шло. Теперь знаю. Брен ловит себя на том, что считает вслух — «пять, шесть» — и обрывает. Оск не начинает. Я не начинаю тоже.

Она закрыла каналы. Она закрыла и счёт: он шёл теми же, ему нечем идти.

— Идём, — говорю я. Потому что стоять нельзя, потому что сзади псы, потому что впереди то, что её открыло и не закрыло бы само.

Айлет не идёт.

Я беру её за руку — как брала на входе в чашу, — и веду. И она идёт. Шаг. Другой. Не своим не-ходом: моим. Я тяну — она идёт; отпускаю — стоит. Как стоит вещь, которую поставили: пока держат.

Тяги больше нет. Она закрыла то, через что ядро её несло. Своими ногами она не ходит — не ходила никогда.

Брен подходит. Молча снимает с плеча пустую рогожу — ту, что нёс от ленты, «обратно ляжет», — и разворачивает на земле. Он был прав. Он не говорит, что был прав.

— Ложись, — говорит он ей. — Понесу.

Она смотрит на рогожу. Потом на брата. Потом на меня — долго, как смотрела в урочище, когда впервые увидела моё лицо: с высоты, которой у неё уже нет. И ложится — сама, так, как ложатся в свою постель.

И молчит.

Мы поднимаем её вчетвером — Брен и я за края, Оск и Сага придерживают, — и она в рогоже весит столько же, сколько весила все двадцать четыре дня: как связка сухих дров. Аэль идёт рядом, на одной ноге, с её рукой в своей, и я слышу, как он считает. Вслух. За неё. «Пять. Шесть. Семь». Её ходом — не следом за ней, как считали мы все в мороке, а вместо неё. Ему это не даётся: у него голос слишком громкий, и счёт выходит громким, как крик.

Никто не поправляет.

— Один, — говорит Оск. Не объявляя — проверяя, что ещё умеет. — До сердца. Один.

Она лежит на рогоже, живая, целая, молча, и смотрит вверх, в ночь, туда, где нет ничего. Своё она сказала вчера, на ленте, и оно было «три». С тех пор прошёл день, и она молчит; а Оск вслух считает то, что ещё можно сосчитать.

Глава 26. Ядро

Я узнаю осыпь.

Мы выходим на край распадка на рассвете, и первое, что я делаю, — считаю глазами: три уступа, потом сыпучий склон в рост, потом дно. По этому склону я спускалась этой весной, боком, на здоровой ноге, держась за камни, которых теперь нет: их снесло талой водой. Слева, где серое переходит в чёрное, бьёт ключ — тот, из которого я пила вопреки промысловому правилу, потому что пить было нечего, а вода оказалась чистой. Под ключом, в затишке за камнем, я спала. Мне казалось — шесть ночей. На дворе мне потом сказали: месяц с лишним.

Тогда меня тут чинили. Бедро за ночь, ребро за три, кисти пальцем в день. Клали нож под руку. Отдавали три рыбы.

Второй раз я стою здесь — и первое, что оно делает, то же, что делало тогда.

Тепло поднимается из распадка языками, медленно, как поднимается пар над спящим зверем, и доходит до нас на гребне. Не жаром — вниманием. И в этом внимании — то, что я помню наизусть: оно трогает и спрашивает. Оно трогает бок Оска — я вижу, как у него разглаживается лицо, впервые за пять дней. Трогает колено Саги, и она переступает с ноги на ногу и не понимает почему. Трогает ладонь Брена, ту, что не гнётся, — и он сжимает её и разжимает, глядя на свои пальцы так, как смотрят на чужие.

— Тепло, — говорит Брен. Он говорит это медленно, с недоверием человека, которому дали даром. — Айра. Тут тепло.

Внизу, у самой ямы, из-под осыпи расходится вода на рукава, и в ней стоит заводь. В заводи ходит рыба — тёмная, медленная, непуганая. Плавник и сушняк лежат у осыпи так удобно, что слово «лежат» я беру про себя в кавычки.

Дом накрыл на стол. Дом всегда накрывает на стол.

— Не пейте, — говорю я. — Не ешьте. Ничего здесь не берите.

— Почему? — Оск. У него сейчас не болит бок, и он спрашивает по-настоящему, не по графе.

— Потому что я тут ела. Месяц.

Пар над ямой стоит стеной — кисеёй, потом холстом, чем ближе, тем плотнее, — и за ним не видно ничего, как не было видно тогда. Тогда я на это купилась. Я стояла у этого полога и думала, что за ним — ответы.

Глазами, если наклониться над краем, видно немного, и всё это можно было бы описать в тетрадь одной строкой, если бы Оск умел писать то, что видит. Яма — в десять шагов поперёк, с осыпающимся краем, глубиной в два роста; дно не серое и не чёрное — без цвета, как бывает без цвета вода на большой глубине. Пар идёт не от стенок: от середины. И в середине, под паром, — движение. Не тварь и не человек: то, что лежит и дышит, и от дыхания пар ходит волнами, ровно, как ходит грудь у спящего. Оно большое — больше ямы. Ямы ему мало, и оно в ней не помещается: то, что видно, — это то, что сверху.

Теперь я читающая, и у меня между лопаток звезда, и я стою и смотрю сквозь.

✦ ✦ ✦

Оно показывает мне упряжь.

Не словами — их у него нет, и слух мой под жгутом: показывает так, как показывают ладонью на вещь, которую надо взять. Я стою на краю распадка, босая, на ленте, которая здесь кончается, потому что дальше ей некуда, — и вижу изнутри то, к чему шла от самой кромки.

Ярмо. Так бы это назвал Брен, у которого на дворе была скотина. Не железо, не дерево — то, из чего сделаны швы, которые я читала всю дорогу: закрытые смерти, сшитые в ремень, ремень в хомут, хомут — на то, что бьётся внутри. Оно бьётся. Оно бьётся так, как бьётся сердце, если сердце запрячь, — и каждый удар идёт в хомут, и хомут держит, и от каждого удара, который не прошёл, оно бьётся сильнее. Век. Больше. Так сходят с ума не от боли — от того, что боль не кончается. В ремнях, на местах швов, я читаю имена. Не имена — числа. Разряды. Столбы. Тридцать семь за год. Двадцать шесть переходов от кромки. Всё, что мы считали, — здесь, сшито, натянуто, и на нём стоит вся Тишь, как стоит на упряжи телега.

— Не тварь, — говорю я. Вслух. Своим. — Оно не тварь. Оно запряжённое.

Никто не отвечает. Они не видят упряжи. Они видят то, что им показывают: пустой кордон, брошенную дойку, бочки, никем не увезённые, заводь с рыбой, сушняк у осыпи — и в середине распадка то, что человечий глаз видит как яму. Колодец без сруба, из которого идёт тепло. Хорошее место. Тихое, тёплое, с водой и едой, и никто в нём не гонит.

Так оно и выглядит снаружи. Так оно и должно выглядеть: за пологом не держат того, чем приманивают.

— Что показывает? — спрашивает Сага. Она видит моё лицо.

— Что оно в упряжи. — Я не оборачиваюсь. — И кто запрягал.

— Дальше не ходи, — говорит она. Не совет — распоряжение, второе за день. — Мы не знаем, где у него край.

— Знаю, — говорю я. — Двадцать один шаг. В прошлый раз я дошла до двадцать первого, и на нём его удар лёг на мой, один в один. Я повернула.

— А сегодня?

— Сегодня не поверну.

Аэль сходит с бреновой спины, дёрнув узел, и кладёт ладонь на землю у самого края, там, где лента кончается и начинается тепло. Держит. Убирает — не как с горячего, не как с камня, не как с живого. Так убирают руку с того, что дышит тебе в ладонь.

— Оно нас видит, — говорит он. Не громче, чем надо. — Не глазами. Тем, чем читаете вы. Оно читает нас с тех пор, как мы вошли в Тишь. Всех. — И, помолчав: — Её — дольше всех.

— У сердца я смогу, — говорит Аэль. Не мне: ей. Губами, не слыша себя. Обещание, данное в ложбине двадцать дней назад, с адресом, — и адрес пришёл. — Я обещал.

И, повернувшись ко мне, — уже вслух, громко, как говорит теперь всё:

— Оно вас чинило. Месяц. Бедро за ночь, ребро за три. Вы сами сказали. — Он смотрит на яму так, как смотрят на дверь, за которой есть то, что нужно. — Ему всё равно, кого. Оно чинит живое. Значит, и её.

Я молчу, потому что сказать мне нечего: он прав во всём, что знает. Оно чинило. Оно чинит живое. Он не знает только одного: чего оно за это хочет, — и я не знаю тоже.

Айлет смотрит на него из рогожи. И не отвечает. И это первый раз, когда я думаю, что она знает то, чего не знает он.

Оск открывает тетрадь. Не пишет: держит, как перила.

— Считать? — спрашивает он.

— Пока нет. — Я смотрю на упряжь, которой они не видят. — Когда скажу.

Брен ставит клетку с перепёлкой на землю у рогожи. Перепёлка молчит, как молчала в гнездовье. Он смотрит на неё, потом на яму, потом на меня — и ничего не говорит. Он ждёт, когда скажут держать.

Мы дошли к вечеру. Лента отдала последний переход, как отдают долг: без слов, ровно, гася пятна перед рогожей, — и Оск сказал «ноль» так, как говорят число, которого в тетради нет. Брен опустил рогожу у края, и Айлет села в ней сама, прямая, и сказала первое слово с той ночи: «Слышу. Оно не громко. Оно близко. Это разное». Аэль велел ей считать. Она не стала.

— Пусто, — говорит Сага о распадке. Не о яме — о людях: кордон брошен, дойка стоит, бочки на выдержке никому не нужны. — Ушли все. До нас.

— Знали, что мы придём, — говорит Оск.

— Знали, что оно нас ждёт, — говорит Брен. Он смотрит на яму, из которой идёт тепло, так, как смотрел бы на печь, которую забыли закрыть. — А кто ждёт — тот не гостей ждёт. Тот ждёт, чем топить.

Никто не смеётся. Сага двигает плечом — так, как двигают, когда работа продолжается.

— Ушли не от нас, — говорит Аэль. Он сидит у края с ладонью на земле и говорит в землю, не оборачиваясь. — Бочки видели? Полные. Никто не повёз.

— Кончилось, — говорит Оск. Он это знает по-своему: по книге, которой у него нет, но которая была бы, будь он на их месте.

— Кончилось. — Аэль убирает ладонь. — Век доят через одно. Ремни не держат, дойка идёт через порванное, половина уходит в землю. Так и с бочкой: обручи разошлись — можно стягивать, можно новую.

— А новую где берут? — спрашивает Сага.

Он не отвечает ей. Он смотрит на рогожу, потом на меня, и я вижу по лицу, что он считает не бочки.

— Отсюда, — говорю я за него. — Из тех, кто пришёл.

✦ ✦ ✦

Оно показывает не только упряжь. Оно показывает — раз я смотрю, а смотрю я так, как читала нити всю жизнь, от ближнего к дальнему, — то, что было до неё.

Сердца. Не одно — много; я не считаю, потому что они не стоят, они ходят. Как ходит скот по лугу, как ходит зверь, который держит имя: свободно, по своей земле, и земля под ними не серая — я не знаю, какая, у меня нет для неё слова, потому что я родилась на серой. Они ходят, и там, где прошли, — живое. Не навь. Живое. Оно показывает мне это одной картинкой — как показывают ребёнку двор, которого уже нет, — и я понимаю, что мне показывают не для того, чтобы я поверила. Для того, чтобы я знала, чего лишили.

Мне нечем это принять. У меня нет памяти о живой земле — я родилась, когда Тишь стояла уже тысячу лет. Я смотрю на то, что ходило свободно, как смотрят на чужой дом с крыльца: узнавая вещи, не узнавая жизни. И мне от этого не больно. Мне от этого холодно — так, как бывает холодно, когда узнаёшь размер того, чего у тебя никогда не было.

Потом — спину.

Человек. Со спины, как пастух между коконами, как далёкий силуэт у столба на рассвете, — только этот не идёт: он стоит над тем, что бьётся, и в руках у него то, из чего потом сделают швы. Он не смотрит на меня. Он не знает, что я смотрю. Он занят: он запрягает. Медленно, работой, как работают те, кто умеет, — и в том, как он ставит ладонь, ребром, сверху вниз, с оттяжкой, я узнаю движение, которым режут вешки. Которым Сага режет вешки. Которым пастух метил коконы.

Лица нет. Имени нет. Есть руки — и я вижу, что они умеют: они запрягли то, что ходило свободно, и оно с тех пор стоит. Стоит и бьётся. Век. Больше.

— Сударыня, — говорит Аэль у меня за спиной. Тихо, не громче, чем надо: он читает то, что происходит со мной, ладонью на земле. — Не смотрите на руки. Смотрите на упряжь. Руки — не ваше дело. Упряжь — ваше.

Он прав. Я перевожу взгляд обратно — на ремни, на швы, на числа, — и ищу шов. Как искала у всякой твари: где её держат, там ей тонко. Где эту держат?

И нахожу.

На хомуте, изнутри, там, где он ложится на то, что бьётся, — не число. Имя. Сшитое из тех же закрытых смертей, тем же движением, той же рукой, что и остальные швы, — только это не разряд и не столб. Это — Айлин.

Не «Айра». Айлин. То имя, которое мне дали. То, которое я не достраивала.

Оно моё. Я узнаю его так, как узнают свой почерк на чужой бумаге, — и понимаю, где я его оставила.

На камне. Год назад. Когда из меня выходило всё, что можно взять, и оно взяло — не только кровь. Я лежала и собирала себя по слогу, и мне казалось, что я собрала: «Ай» пришло само, «ра» я достроила. Я не знала, что первого у меня больше нет. Что я хожу с именем, у которого отнята половина, и что отнятое не пропало — его сюда снесли и вшили в ремень, как сносят сюда всё, что здесь берут.

И не только имя. Я стою и считаю, чего ещё во мне нет с той ночи: страха за своих — есть, а за себя нету; злости — есть, а обиды нет; памяти о доме — есть, а того, что я при ней чувствовала, нет. Все эти месяцы я думала, что стык меня закалил. Стык меня обобрал.

Аэль за спиной молчит. Он прочёл вместе со мной — я знаю это по тому, как он молчит. И не говорит ни слова, потому что сказать тут можно только одно, и я это уже знаю сама.

Я делаю то единственное, что умею: читаю. Имя — шов. Шов — место, где держат. Где держат — тонко. Моим именем эту тварь держат век, и, значит, вот здесь оно и рвётся.

И вот здесь его не надо рвать.

Это приходит ко мне так, как приходило у жилы, когда я легла живцом на собственный свет: не мысль — ремесло. Сорвать упряжь — значит выпустить то, что бьётся, так, как оно есть: безумное от боли, век запряжённое, — и оно пойдёт, и первое, что оно сделает, — то, что делает всякий сорвавшийся: сомнёт. Нас. Кромку. Двор. Не со зла — потому что не умеет иначе.

Не сорвать. Перенять.

Не упряжь — то, что в ней. Хомут пусть остаётся, где стоит: он держит место, и место без него разойдётся. А то, что в нём бьётся, можно взять — не срывая, а отводя, как отводят воду из запруды не разом, а в проток.

Так я брала силу всю жизнь: не глотком, каплей. Не потому что была умна — потому что русло не пропускало больше. Оно и сейчас не пропускает больше. Значит, если взять на себя то, что бьётся, — оно пойдёт через меня по капле. И не сомнёт никого. И не растворит меня, потому что я — не сосуд. Я — трещина, через которую можно только сочиться.

Я ещё не знаю, как. Я знаю — что.

— Оск, — говорю я. — Считай.

— Считаю, — говорит Оск. Стоя. — Раз.

— Что ты собралась делать? — Сага. Она стоит в двух шагах, как велела сама, с самострелом, которому здесь не в кого, и спрашивает так, как спрашивала на своде: не «зачем» — «что».

— Взять. — Я не оборачиваюсь. — Не сорвать. Взять на себя. По капле. Как всегда брала.

— Ты выдержишь?

— Не знаю. Я знаю, что широкое русло оно растворит. Моё — нет. У меня нечего растворять: одна трещина.

— Те, кто брал до вас, — говорит Аэль. Он читал это в описях своего дома и говорит без нажима, как читают опись: — Не вставали. Ни один. Они брали, и оно расходилось в них, и они оставались там, где взяли, — становились местом. Это всё, что я знаю. Про узкое русло там нет ни строки: узких не брали.

— Значит, я первая строка.

— А если ты ошиблась?

— Тогда вы уходите. — Я говорю это ей, потому что она единственная, кто сделает: — Не ждёте. Берёте рогожу, мэтра, тетрадь — и назад по ленте. Я не смогу вас позвать. Не ждите зова.

— Запомнила, — говорит Сага. Который раз — я не считаю.

Брен становится к Аэлю ближе. Не держит — становится так, чтобы держать было недалеко. Аэль это видит и не отходит.

— Два, — говорит Оск.

✦ ✦ ✦

И тут оно тянет.

Не ко мне. Я слишком узкая — оно это знает, оно видело меня у стыка. Оно тянет туда, где шире моего, на каплю, но шире: к рогоже. К той, кто век держал в себе чужой счёт по каналам, которых у людей нет.

Айлет встаёт.

Не так, как вставала на ленте, — не течением. Она встаёт так, как встают те, у кого ноги не держат, а надо: на руках. Сперва на колени. Потом на одно колено. Потом на ноги — и ноги подламываются, и она не ждёт, пока её подхватят: она идёт. К яме. К тому, что тянет. Шаг — падает на колени. Ещё шаг. Ползёт. По ленте, по чёрной тёплой земле, тонкая, серая, в бреновой стёганке, — ползёт туда, куда её тянет, не своей волей и не его: своей. Я это читаю. Она не течёт. Она идёт.

Локти. Колени. Бреновы обмотки на ногах, которые за век не сделали ни шага и делают их сейчас — не шаги: движения, которыми ползут. Она не смотрит на нас. Она смотрит вперёд, на тепло, и лицо у неё — я вижу его сбоку — такое, каким было в урочище, когда она сказала «два дурака»: сухое, ясное, усталое раньше, чем родилось.

— Не трогать! — Это я. Всем. — Кто тронет — оно возьмёт обоих!

И это вторая моя ошибка за сегодня. Первую я сделала раньше: поставила их на краю, всех, в двадцати шагах от ямы, потому что хотела, чтобы они видели, что я делаю. Надо было отвести. Отвела бы — она ползла бы вдвое дольше и, может, не доползла.

✦ ✦ ✦

— Айлет! — Аэль.

Он бросается за ней — на одной ноге, — и Брен ловит его. Опять. Как ловил у тока. Не потому что Брен понимает — потому что Брен уже знает, что делать, когда эльф бросается к сестре: держать.

— Пусти, — говорит Аэль. Слишком громко. — Она к нему. Оно её. Пусти!

— Кто тронет — возьмёт обоих.

— Я знаю. — Он не перестаёт рваться. — Я всё равно успел бы. Четыре шага. Вы считаете правильно, сударыня, и я пойду. Пустите.

— Не пущу.

Он прав по счёту: четыре шага, и он бы её оттащил. Я права по тому, что за этим: оттащил бы — и лежали бы двое. Оба правы, и оттого он рвётся, а я держу, и никто из нас не уступит; а решает не он и не я.

— Она — к тебе, — говорю я.

Потому что я вижу. Оно тянет к нему — к его широкому руслу, стянутому, но целому, — и она ползёт не к яме. Она ползёт между. Между тем, что тянет, и братом. Так встают перед бьющей скотиной, когда за спиной ребёнок или младший брат. Она ставит себя на ленту, на четвереньки, на самой кромке ямы, лицом к теплу, спиной к нам, — и говорит.

Не мне. Не ему. Ему — тому, что бьётся.

— Хватит, — говорит она. Обычным голосом. Так, как сказала току. — Я слышала. Я дошла. Меня хватит. Не его.

И, не оборачиваясь, — ему, через плечо, тем же голосом, каким считала век:

— Ты вёл меня лечиться. Я шла умирать. Оба дошли.

И оно берёт её.

Я вижу это так, как видела ток на ленте: свет. Не из неё — в неё. Всё, что через неё шло век — чужой счёт, чужие каналы, то, что держало её живой, когда ей давно нечем было жить, — оно забирает обратно. Не быстро. Не жестоко. Как забирают долг. Она делается тоньше — как нитка, когда тянут, — и тоньше, и я вижу, что её не убивают. Её выпивают. Досуха.

Она не кричит. Она считает.

Вслух. Обычным голосом. Не «пять, шесть, семь» — не тот счёт. Другой. Тот, который мы никогда не слышали до конца.

— Раз, — говорит Айлет. И я слышу: это Аэль. — Два. — Брен. — Три. — Оск. — Четыре. — Сага. — Пять. — Это я.

Она считает нас. Тех, кого довела.

— Шесть, — говорит она.

И замолкает.

Я жду «семь». Все мы ждём «семь» — двадцать пять дней мы слышали его после «шести», как слышат удар после замаха. Его нет. Она сказала «шесть». Она вычла себя.

Брен стоит с эльфом в руках и не может отпустить, чтобы дойти до неё. Он нёс её двадцать четыре дня и не донёс четырёх шагов. Он перехватывает Аэля крепче, чтобы руки были заняты.

Аэль перестаёт рваться.

Не потому, что сдался: потому что понял. Я вижу это по тому, как у него опускаются плечи — не от горя, от счёта: он четыреста лет читал, как это сделано, он знал про каналы, про ширину, про то, что оно чинит живое, — и не знал одного, самого простого, которое знала она. Он вёл её туда, где чинят. Она шла туда, где берут.

Сага за спиной у меня делает движение — я слышу: шаг. Один. К рогоже. И останавливается сама: подходить нельзя. Она стоит. Дыхание у неё делается коротким.

Оск не считает. Он молчит, и в его молчании — ровно та графа, в которую не смотрят.

— Счёт сошёлся, — говорит Айлет. Ровно. Как ставят число.

И поворачивает голову — не ко мне: к брату. Он висит у Брена в руках, на одной ноге, с лицом, на которое я не смотрю. Она смотрит на него с высоты, которой у неё уже нет, — и говорит ему одно слово.

Не «Аэль». Другое. Его. То, что он держал губами с первого дня, потому что оно не для человеческого языка, — она произносит его целиком, на своём, и оно выходит из неё звуком, который я слышу и не могу повторить: как будто кто-то тронул струну, которой нет. Одно слово. Единственный раз.

Он его слышит. Не ушами. Тем, как перестаёт биться у Брена в руках.

Брен не отпускает. Он держит эльфа, который больше не рвётся, так же, как держал того, который рвался, — потому что не знает, когда можно, и не хочет узнать это на ошибке. Только ниже опускает голову, к его затылку, и говорит то, что говорит всем, кого держит:

— Держу. — И, тише: — Ты слушай её. Я подержу.

Она отворачивается к яме. Стоит на четвереньках, спиной к нам, тонкая, серая, — и её делается меньше. Не в смысле тела: в смысле того, что в теле. Свет идёт из неё в тепло, ровно, как вода в песок, и на её руке, на тыльной стороне ладони, упёртой в ленту, я вижу муравья. Обычного, чёрного, деловитого. Он ползёт по её руке от запястья к пальцам, как по ветке, и она не стряхивает: ей уже не мешает.

Я смотрю на муравья. Я не могу смотреть на остальное, и голова сама выбирает, на что смотреть. Это стыдно. Это правда.

Айлет ложится. Не падает: ложится, щекой на ленту, как ложатся отдохнуть, — и то, что в ней было, выходит из неё последним ровным теплом, и свет гаснет, и на ленте остаётся то, что остаётся: тонкое, серое, старое, в бреновой стёганке, с муравьём на руке.

Тишина.

Я не сразу понимаю, что это она. Что вот эта тишина, ровная, полная, без дна, — то, чего не было двадцать пять дней. Век. Через морок, через горло, через воду — «пять, шесть, семь» — шло, и мы не знали, что слышим его, пока оно шло. Теперь мы знаем. Мы слышим его отсутствие. Телом. Как слышат, когда останавливаются жернова, к которым привыкли.

И оно — не остановилось.

✦ ✦ ✦

Тяга не кончилась с ней. Она взяла её — и разворачивается, как разворачивается скотина в упряжи, когда одну оглоблю вынули, — на вторую. На широкое русло. На того, кто висит у Брена в руках и уже не бьётся, потому что услышал имя.

На Аэля.

Я вижу это раньше, чем оно доходит. Свет — не из неё: с ленты, из тепла, из ямы — идёт по земле, как шёл у тока, к его ступне. К той, что на земле. И Брен держит его, и держать больше нечего: оно возьмёт его вместе с Бреном, потому что Брен не читающий, у него нет русла, оно его просто обтечёт.

Оно уже взяло одну. Оно берёт вторую.

— Нет, — говорю я.

— Айра! — Сага. Она делает шаг — ко мне, чтобы схватить, — и останавливается сама, на втором: она помнит, что я сказала у тока. Кто коснётся. Она стоит, и рука у неё поднята, и она её не опускает. Это единственное, что она может: стоять с поднятой рукой.

Это не решение. Решение принимают, когда есть из чего выбирать. У меня — нет: есть яма, есть тяга, есть широкое русло, к которому она идёт, и есть узкое, которое стоит на ленте босое. Значит, узкое.

— Брен, — говорю я. — Держи его. Что бы он ни говорил. Сага — держи Брена. Оск — считай, когда войдёт. Не раньше.

— Что войдёт? — Оск.

— Оно.

Я делаю шаг. К яме. На ленту, на самый край, туда, где лежит она, — и встаю над ней, спиной к своим, лицом к теплу. Так, как встала она. Раскидываю руки.

— Возьми меня, — говорю я. Не ему — ему, тому, что бьётся. — Ты уже взяло одну. Второго не дам. Бери меня.

И оно берёт.

Не сразу. Вдох оно стоит — так стоит скотина, которой показали новую руку, — и в этот вдох я успеваю подумать, что она бы сказала на это: «правильно». Или ничего. Скорее ничего.

Не так, как её. Её оно выпило, как пьют из широкой чаши: разом, до дна, потому что чаша давала. Меня оно пробует, как пробуют воду через трещину в кувшине: ищет, где войти, — и находит то, что у меня есть. Звезду. Четыре луча, косым крестом, между лопаток и вниз. Единственный канал во мне, который уже переписан. Оно входит туда.

И идёт по капле.

Капля. Как на ленте у тока, только теперь это не ток: это оно. Всё. То, что бьётся, то, что запрягли, то, что стояло здесь век и звало, — оно идёт через меня, через рубец на рубце, через русло, которое я сама стягивала жгутом «уже, чем после стыка», — и не может быстрее. Оно бьётся в меня, как бьётся паводок в промоину, которая уже, чем вода, и проходит по капле, и каждая капля — это столько, сколько влезает.

Это больно так, как я не знала, что бывает. Не как верёвка. Волной, снизу, всем телом, — отпускает, и снова, и снова. Я не кричу. Мне не хочется кричать: хочется работать. Это работа. Так, наверно, чувствует себя запруда, когда ей дают ход обратно.

— Считай, — говорю я. Голос выходит со скрежетом, тварьим, старым. — Оск. Считай. Медленно.

— Два, — говорит Оск. Стоя. — Три.

Он считает. И оно слушает счёт — как слушал ток: не умеет идти быстрее, чем его считают. Капля на «три». Капля на «четыре».

Аэль — я не вижу его, я вижу белое, — Аэль говорит из-за спины, тихо, не громче, чем надо, и это первое, что он говорит после имени:

— Такт. Сударыня. Как на разработке: забор — слив. Не держите. Пропускайте. — И, Оску: — Считай на два. «Раз» — она берёт. «Два» — отдаёт вниз. Она умеет: она так работала каждый вечер.

— Раз, — говорит Оск. — Два.

Забор. Слив. Капля входит в звезду — и уходит из ладоней в ленту, в землю, в никуда, как уходила у тока. Я не держу. Я — то, через что льют. Это и есть работа, которой он учил меня каждый вечер: не сила. Ход.

— Раз. Два.

Волна. Снизу, всем телом, как схватывает тесто, когда его месят. Отпускает.

— Она белая, — говорит Сага. Мне в спину, потому что она читает единственное, что умеет: лицо. — До губ. Как у тока. Держит.

— Раз. Два.

Я читаю его — потому что это единственное, что я умею, и потому что читать его сейчас — значит брать. Я читаю упряжь, которая идёт через меня ремень за ремнём, шов за швом, число за числом, — все столбы, все разряды, все тридцать семь, все двадцать шесть, — не упряжь: то, что она держала. Хомут остаётся на месте. Он делается пуст — как пуста узда, с которой сняли лошадь: ремни висят, имя изнутри стоит, держать нечего. Я не рву. Я перенимаю не упряжь — груз. Как перенимают ношу с чужих плеч: не трогая лямок.

И оно перестаёт биться.

Не потому что сдохло. Потому что ему больше не обо что: хомут пуст, а я — с узким руслом, я не держу его, я его пропускаю. Впервые за век оно не запряжено. Впервые за век оно ни на ком. Оно — во мне, по капле, столько, сколько прошло, и остальное идёт следом, и ему не больно. Мне — больно. Ему — нет.

Это разное, сказала бы она.

Я взяла то, что её выпило. Оно в моих каналах, во мне, и оно тише, и мне больно, и это всё равно не плата: за неё платить нечем. Я стою над ней с тем, что её убило, — и это то, чем я буду жить дальше.

Звезда между лопаток горит так, как не горела ни у столба, ни у тока: не жаром — тяжестью. На меня легло то, что век лежало в упряжи, — и упряжи на мне нет. Только груз. Рубец на рубце держит — узкий, стянутый, «уже, чем после стыка», — и я впервые понимаю, зачем я его стягивала: не чтобы погасить свет. Чтобы сегодня не расшириться до того, чтобы меня не стало.

Волна. Отпускает. Я стою на ленте над ней, с раскинутыми руками, с тем, что бьётся, внутри, — и слышу, как за спиной Брен ставит Аэля на землю. Как Сага говорит «пусто» — не о дымах: о яме. Как Оск считает: «одиннадцать, двенадцать». Как Аэль, стоя, говорит одно слово, которого не должен был говорить сегодня, и говорит его всё равно, себе:

— Не потратил.

Он обещал у сердца. У сердца — вот оно. И то, ради чего он берёг, лежит на ленте, и тратить не на что. Одно осталось у него в руке, как остаётся монета, которую не успели отдать.

И как никто не считает «пять, шесть, семь».

✦ ✦ ✦

Я опускаю руки. Оборачиваюсь. Они стоят — четверо, на краю распадка, на своих ногах и на палке, с топором, с тетрадью, с самострелом, с одним не потраченным применением, — и смотрят на меня. Не как на своё. Как на то, что вернулось не таким.

— Айра, — говорит Брен. Целиком. Оба слога. Так окликают с крыльца того, кто вернулся затемно: не спрашивая, кто идёт, — проверяя, что идёт свой.

— Тут, — говорю я.

Больше никто ничего не говорит. Оск не объявляет числа: до чего теперь считать — он не знает. Он держит тетрадь, как перила, и не открывает: то, что надо вписать, он впишет, когда рука перестанет дрожать, а это будет не сегодня. Сага смотрит на рогожу, на то, что в ней, и не подходит: подходить будет потом, когда будут силы и смелость. Аэль стоит на одной ноге, глядя на ту, кто назвала его имя, — и не идёт к ней. Он получил то, чего хотел век: она отпустила его сама. И ему нечего больше держать.

Я стою над ней. Внутри бьётся то, что запрягли, — тише, чем било в упряжи, ровнее, — и муравей на её руке дополз до пальцев и ушёл в ленту.

Сага садится. Первый раз за день — на ленту, где стоит, с самострелом на коленях, и смотрит на рогожу, и говорит одно, не мне, себе, тем голосом, каким сказала «правильно» на осыпи:

— Двое. Давно. — И, помолчав: — Третья.

Тишина.

Впервые за век — без числа.

Глава 27. Боль

— Первая, — говорю я.

Она приходит снизу — не из земли: из меня, оттуда, где под жгутом стянуто русло и где теперь лежит то, что век лежало в упряжи. Не удар и не жжение. Сводит — всё разом, от пяток до затылка, как сводит ногу, только это не нога: это я вся, и свести меня негде, и разжать нечем.

Тело решает за меня быстрее, чем я успеваю решить: ноги подламываются, колени идут к груди, и я оказываюсь на боку, свёрнутая, — так, как сворачиваются, когда бьют в живот, и это единственное положение, в котором оно терпимо. Воздух выходит весь, до последнего, и обратно не идёт. Не «не могу вдохнуть» — нечем: то, чем вдыхают, сведено вместе со всем остальным. Я лежу без воздуха, пока оно держит, и считаю не вдохи — удары под языком, потому что больше считать нечем.

Восемь.

Потом отпускает на палец, и воздух заходит сам, с хрипом, чужой, — и я успеваю подумать одно: это была первая, и она была самой лёгкой.

— Раз, — говорит Аэль. Он рядом: ладонь на земле, два пальца другой — на моём запястье, как на разработке. — Два. Не держите. Пропускайте.

Раз — оно берёт. Два — отдаёт вниз. Это тот же такт, что он вёл мне каждый вечер двадцать пять дней, четверть глотка всухую, — только теперь через меня идёт не глоток. Через меня идёт то, что било в хомут век. Я работаю: забор — слив.

Пока меня гнёт, они делают своё — я это слышу сквозь. Сага уводит Брена от рогожи на два шага и ставит спиной к яме: «Кто коснётся — помнишь?» Оск не считает — он ещё не знает, что считать, — но встаёт так, чтобы я его видела, когда подниму голову. Брен даёт себя увести и стоит там, куда поставили, с топором, и смотрит не на меня. На неё.

— Раз. Два.

Отпускает.

Я лежу и дышу. Колени у груди, лоб в колени, руки между коленями и грудью, и я не помню, когда так легла. Разогнуться пробую и не разгибаюсь: не больно — не идёт.

И в этом окне, лёжа, я понимаю то, чего не поняла у ямы, когда раскидывала руки.

Я думала, что взяла его. Десять месяцев я шла сюда за одним: найти то, что меня переписало, и убить. Не понять. Не пожалеть. Убить — так, как убивают тварь у жилы: дойти, найти шов, войти. Я дошла. Я нашла. Я взяла — и оказалось, что взяли меня: то, что я пришла убить, сидит у меня под жгутом и делает то, что делало с каждым до меня. Берёт.

Это не приход. Это оно меня ест.

Первая волна была не болью — пробой. Так пробуют лёд: ногой, с краю. Оно пробовало, сколько во мне ширины. Ширины во мне нет — рубец на рубце, — и оно отступило, чтобы попробовать иначе. Оно век училось брать людей. У него было время выучить.

Внизу — рогожа, и в ней то, что осталось, и муравья на руке больше нет. Аэль не смотрит на рогожу. Он смотрит на моё запястье под своими пальцами, и лицо у него такое, каким было у стыка, когда он вёл первый такт: рабочее.

— Оно меня ест, — говорю я ему. Губами.

— Да.

— Ты знал.

— Да. — Он не убирает пальцев. — Оно ест всех. Вопрос, чем вы ответите.

— Долго?

— Столько, сколько оно будет пробовать. Оно перешло не всё. Оно продолжится — пока не возьмёт или пока не поймёт, что не возьмёт. Прежние не давали ему понять. — Он смотрит на рогожу, потом на меня. — Вы — не прежние. Дайте.

Оск считает и это — не вслух, губами, как считал столбы. Первая волна — сорок счётов, окно после неё — три сотни. Вторая будет длиннее, окно короче; к пятой он перестанет говорить числа, потому что называть их станет незачем.

✦ ✦ ✦

Между волнами — окно, и в окне мир такой, каким был: ночь, распадок, пустая дойка, четверо у рогожи и я.

Оск сидит на ленте с тетрадью на коленях, не открывая. Сага стоит — на палке, спиной к яме, лицом к гребню, туда, откуда придут, потому что кто-то должен смотреть. Брен — у рогожи. Он не отходит от неё с тех пор, как свет ушёл, и он не делает ничего: сидит, положив на край рогожи ладонь, которая не гнётся, и смотрит на ленту.

— Ты чувствуешь? — спрашивает Сага. Не оборачиваясь. — Что-то с землёй.

Я чувствую. Ступни на ленте — и лента не тянет. Первый раз с той ночи у осыпи, когда она встала под ногами Айлет, лента лежит просто как земля: тёплая, чёрная, никуда. Не зовёт. Некому.

И я чувствую не ленту. Я чувствую, куда она идёт — всю, от этой ямы до кромки, каждый поворот, каждую жилу, что отходит от неё вбок, как чувствуют свою руку до кончиков пальцев, не глядя. Столбовая — вон там, за гребнем, до самого сворота. Гнездовье — левее, и там старых тридцать семь, я их не считала, они сосчитаны. Горло, чаша, осыпь, прогалина, где я легла живцом, — всё это лежит во мне так же, как лежало под ногами, только теперь я не хожу по нему. Оно во мне.

Я не читала этого. Читать я могу на два шага. Это не чтение.

— Она не тянет, — говорю я. И, не думая, потому что оно само: — Столб на птице. Последний перед сменой. Он встал вчера. Сам, до платы.

Оск поднимает голову.

— Откуда?

Я не знаю, откуда. Я знаю, что это так, — как знаю, где у меня левая рука. Столб встал, потому что земля больше не ждёт платы: то, чему платили, — здесь, во мне, и ему не до столбов.

— Пятна тоже, — говорит Аэль, ладонью. — Стоят. Не гаснут, не двигаются. Как камни.

— Верста, — говорит Оск. Первое его слово с тех пор. Он говорит его в тетрадь, закрытую, как говорят «дважды два». — Верста снова верста.

Никто не отвечает. Это новость, от которой ещё вчера мы бы плясали, и она пришла в ночь, когда плясать некому.

Сага, не оборачиваясь, выкладывает на ладонь то, что у неё есть: четыре болта, три заготовки с костяными наконечниками. Смотрит. Убирает.

— На один бой, — говорит она гребню. — Как было. Не прибавилось.

Оск открывает тетрадь — впервые с тех пор, как закрыл её у ямы, — и из неё выпадает лист. Тот, на котором он в урочище писал её счёт с её голоса: «пять, шесть, семь», столбцом, её ходом. Он поднимает лист с ленты, смотрит на него, и я вижу, что он не знает, куда его теперь класть: в тетрадь — как имущество; в рогожу — как то, что кладут с мёртвыми. Он держит его на ладони, как держал перепёлку.

Потом кладёт обратно в тетрадь. Не вписывая. Между листами, туда, где пустой ярлык.

✦ ✦ ✦

— Вторая.

Она хуже первой — не сильнее: дольше. Идёт снизу и не отпускает, а стоит, как стоит вода в запруде, которой дали ход и не дали стока, и Аэль ведёт «раз — два», и на «два» ничего не уходит, потому что уходить некуда: русло забито доверху.

Держу так, как держат бревно, которое нельзя уронить: не силой — весом. Одна рука у меня подмята под себя, вторая уходит пальцами в ленту до второй костяшки, и я слышу, как под ними трещит корка.

Считаю удары. Восемь было в первую. На двенадцатом я понимаю, что она не кончится там, где кончилась та. На семнадцатом — что зубы у меня сжаты так, что я их не разожму, даже если понадобится; язык между ними, и я это чувствую и не могу ничего. На двадцать втором сбиваюсь и начинаю сначала, потому что счёт — единственное, что у меня осталось моего.

Внутри полно. Полно так, что кажется, я вот сейчас разойдусь по швам, как расходились коконы в чаше, — и я понимаю, чего оно хочет: этого. Чтобы разошлась. Оно давит на русло изнутри — не как вода на запруду: как рука на дверь, которую надо выломать, — и давит туда, где рубец, потому что рубец — единственное, что между ним и мной. Разойдётся рубец — я стану широкой. Стану широкой — оно войдёт всё. Войдёт всё — меня не будет, а будет оно, с моим лицом, в моей яме, и над ним будут ходить с бочками.

Так оно брало тех, до меня. Так оно взяло Айлет за вдох: у неё было широко.

Не пущу.

Я не говорю этого. Я это держу — зубами, которые не разжать, рукой в ленте до костяшек, тем, что во мне осталось моего: рубцом. Он мой. Я сама его выжгла на камне, когда из меня выходило всё, и я сама затянула его жгутом у кордона. Он уже, чем после стыка. Он уже, чем всё на свете. И он держит, потому что я держу его, — и оно бьётся в него, как билось в хомут век, и не проходит.

Ты меня переписала, думаю я ей — Тиши, туда, вниз, где оно давит. Ты взяла у меня имя. Ты взяла мою мать. Ты взяла её — вон она, в рогоже, в трёх шагах. Ты не возьмёшь меня. Не потому, что я сильнее. Потому, что я уже.

И на двадцать втором ударе, когда я сбиваюсь и начинаю сначала, я слышу, как оно отступает. Не уходит — отступает, как отступают от двери, которая не поддалась с первого раза, чтобы взять разбег.

— Ладони, — говорит Аэль. Слишком громко: он не слышит себя, и это мне сейчас на руку, потому что через волну я слышу только громкое. — Отводите. На землю. Как у тока. Слив — не вниз по руслу. Наружу.

Я отвожу. Ставлю ладони на ленту — и оно идёт из них в землю, как шло на ленте у тока: ровно, теплом, никуда. Волна садится.

Пока она идёт, двор работает. Брен у рогожи подтыкает края под неё — не для тепла: чтобы лежала в рогоже целиком, а не половиной на голой ленте. Сага на своём колене обходит стоянку по кругу — второй раз за окно, считая шаги, чтобы знать круг ногами, а не глазами. Оск таскает к костру всё, что горит: ломает сухую траву у ленты, складывает столбиком. Никто не смотрит на меня. Так легче всем.

И тут я вижу, что не так с моей левой рукой.

Повязка на предплечье — Осков лоскут, семь стежков от локтя, семь до запястья — лежит, как лежала. Под ней не ноет. Я стягиваю её зубами, потому что правая на земле, — и под лоскутом кожа. Ровная. Розовая, как бывает розовым то, что зажило неделю назад. Стежки Оска стоят в ней, как стоят в ткани, из которой вынули рану: ни к чему.

— Оск, — говорю я. — Смотри.

Он смотрит. Он подходит на коленях, берёт мою руку в свои — как брал перепёлку, как брал камень, — и ведёт пальцем по шву.

— Зажило, — говорит он. — Не срослось: зажило. Как будто месяц.

— Я не делала.

— Я вижу, что ты не делала. Ты ладонями в землю. — Он смотрит на мои ладони. Потом — на ленту под ними. Потом — на рогожу в трёх шагах. И я вижу, как у него сходится столбец, которого он не хочет сводить.

Он достаёт нож. Свой, тонкий, каким чинит переплёт, — и режет стежки. По одному, семь от локтя, семь до запястья, поддевая каждый и вытягивая нитку из зажившей кожи, как вытягивают из ткани. Нитка выходит сухая. Кожа под ней не кровит.

— Тебе они теперь ни к чему, — говорит он. — А мне нитка. Она у меня одна.

Это самое казённое, что можно сказать над таким, и я на вдох дышу свободнее.

✦ ✦ ✦

Окно короче. Я замечаю это по тому, как Аэль не убирает пальцев с запястья: он ждёт следующую раньше.

— Что это было? — спрашивает Сага. Она обернулась. Она смотрит на мою руку так, как смотрела на вешку, которую вынула утром: как на вещь, которая не то, чем должна быть.

— Оно чинит, — говорит Аэль. Не мне — ей, потому что она спросила. — Не она: оно. Что земля порвала — то и шьёт обратно. Само, как течёт вода с горы.

— Что порвала земля?

— Всё, что ранила Тишь. — Он поднимает голову. — Коготь — Тишь. — На мою руку. — Хват дошитой — Тишь. — На свою ногу. — Псы — Тишь. — На Брена.

Брен, не вставая, задирает рукав. Плечо — там, где вчера были два синих укуса, — чистое. Он смотрит на него так, как смотрел бы на чужое.

— Ну, — говорит он. — Стало быть, собак мне больше не бояться. — И, с тем, что у него вместо шутки: — Одни люди остались.

Аэль ставит ногу на ленту. Икра под повязкой — Сагин шов, кривой, быстрый, — и он разматывает, и под ним кожа, ровная, как моя.

Сага, не оборачиваясь, пробует колено. Я вижу это по тому, как она переносит вес с палки на ногу — и обратно на палку, сразу.

— Всё, что ранила Тишь, — повторяет Аэль. И не говорит остального.

— Сапог — не Тишь, — говорит Сага гребню. — Знаю. Не жалуюсь.

— Огней на гребне не восемь, — говорю я ей. Не думая: оно само, как само сказалось про столб. — Двадцать шесть. И три поодаль, у тех, что с псами. Псов семь.

Она оборачивается. Гребень отсюда — серая черта над серым, и дымов на нём не видно даже ей.

— Ты не видишь гребня.

— Не вижу.

Она смотрит на меня так, как смотрела на пастуха: с узнаванием, которого не хотела. Потом отворачивается к гребню и говорит ему, а не мне:

— Двадцать шесть. Запомнила.

✦ ✦ ✦

— Третья.

Короче второй, но я уже знаю, что это значит: не «легче». Между ними меньше. Окна сжимаются, как сжимается то, что закрывают.

И на этой я перестаю быть тихой: звук выходит сам — не крик: ниже, ровнее, на одной ноте, тот, каким тянут тяжёлое, зная, что нести ещё далеко. Сага за спиной делает шаг — и останавливается. Никто не подходит. Потом звук кончается, потому что кончается воздух, и дальше я тяну без звука.

— Раз. Два. Ладони.

Я в земле по запястья — не на деле: так чувствуется. Оно идёт из меня в ленту, ровно, теплом, и лента греется под ладонями, и тепло идёт по ней от меня во все стороны, как идёт по воде круг от брошенного камня.

И доходит до рогожи.

Я вижу это — не читаю: вижу глазами, потому что Брен видит первым. Он сидит с ладонью на краю рогожи, и рука у него вздрагивает, и он смотрит на свою руку, потом на рогожу, потом на меня. И не говорит ничего.

Тепло дошло до неё. Лента под рогожей тёплая, как под моими ладонями.

— Аэль, — говорит Брен. Хрипло. — Мэтр. Она…

Аэль уже там. Одним движением — с колен, на одной ноге, через три шага, — и ладонь на рогоже, там, где грудь. Как клал в ложбине. Как клал на ленте.

Держит.

Я не дышу. Сага не дышит. Оск держит тетрадь так, что грифель у него в пальцах ломается, и он не замечает. Волна во мне стоит и не садится, потому что я не веду «раз — два»: я жду. Это ошибка — я знаю, что ошибка: волну не ждут, волну проводят, — и я всё равно жду, потому что если оно дошло до неё, то мне надо не мешать. Пусть идёт. Пусть греет. Пусть.

— Тёплая, — говорит Аэль.

Он говорит это тихо, не громче, чем надо, и в этом «тёплая» столько, сколько он не сказал за месяц.

Тёплая. Не так, как была тёплой все двадцать пять дней — слабым теплом угасающих, — тем, каким тёплая лента. Одним теплом. Как в тот день, когда она встала.

Он держит. Ладонь на её груди, там, где век держал, проверяя, идут ли каналы, — и я вижу, как он слушает. Не землёй: ладонью, тем, чем слушал её всегда. И лицо у него делается таким, какого я не видела и не увижу: он верит. Вдох. Другой. Он верит так, как верят те, кто век не позволял себе.

Она тёплая. Она лежит на боку, щекой на ленте, в бреновой стёганке, и тепло идёт от неё — я чувствую это отсюда, с трёх шагов, ступнями сквозь ленту: там тепло. Там, где она.

Брен встаёт с колен. Сага делает шаг. Оск открывает рот.

— Айлет, — говорит Брен. Не громко. Так, как окликают спящего, которого пора будить.

Я лежу с полным мехом внутри, и мне хватило бы — я это знаю — на всё, что угодно: оно чинит, оно греет, оно дошло до неё. Я хочу этого так, как не хотела ничего за двадцать пять дней. Если бы хотение было руслом — она бы уже сидела.

И тут я слышу, откуда это.

Не из меня. Снизу, из-под жгута, оттуда, где оно отступило от двери, чтобы взять разбег, — и разбег вот он: не ударом. Так. Тепло к рогоже. Тепло к ней. Оно показывает мне, что может, и чего я не могу, и что между «может» и «не могу» — только рубец. Расшириться — и хватит на всё. Открыть — и она сядет. Оно не говорит этого. Оно это делает: греет ленту под рогожей и ждёт, как ждало у полога весной, когда чинило мне бедро и подавало нож под руку.

Так оно брало, когда не могло взять силой. Так оно взяло меня в первый раз: я стояла у полога и думала, что за ним ответы.

Я хочу. Это правда, и это самое страшное за все двадцать пять дней: я хочу открыть, и хотение — моё, и оно это знает. Ему не нужно ломать дверь. Ему нужно, чтобы я сама.

И Аэль убирает ладонь.

Медленно. Как убирал в ложбине — как ведро с колодца, чтобы не расплескать. Кладёт ладонь на ленту рядом с рогожей. Держит. Потом обратно на рогожу. Потом снова на ленту.

— Земля, — говорит он.

Одно слово. Не громче, чем надо.

— Это земля тёплая. Не она. — Он не убирает руки с рогожи. — Оно греет всё, до чего дошло. И её тоже. Снизу. Как греет камень.

Волна во мне садится сама, без такта, — так, как садится человек, которому сказали.

И вместе с ней садится то, что я чуть не сделала. Я лежу и чувствую, как рубец на месте — не разошёлся, я не открыла, — и злость приходит такая, какой не было у меня ни на кромке, ни в горле, ни у осыпи. Не на него. На себя. Оно показало мне её тёплой — и я на вдох поверила, я потянулась открыть, я стояла у полога второй раз и второй раз думала, что за ним ответы.

Больше не покажешь, думаю я ему, вниз. Хочешь брать — бери силой. Лаской не возьмёшь.

— Раз, — говорит Аэль. Себе. — Два.

✦ ✦ ✦

Окно.

Никто не говорит. Брен садится обратно. Сага делает шаг назад — тот же, что сделала вперёд, — и стоит. Оск смотрит на сломанный грифель, и достаёт другой, и не пишет.

— Мёртвых оно не поднимает, — говорю я. Потому что кто-то должен сказать это вслух, и это должна быть я, а не он. — Ни её. Никого. Оно чинит живое.

— Я знаю, — говорит Аэль. Он сидит у рогожи с ладонью на ней — на ней, не на ленте, — и не убирает. — Я это знал, когда клал руку. Я положил, чтобы знать наверняка. — Он решает что-то, не убирая руки. — Теперь наверняка.

Он вёл её сюда лечиться. Она дошла и легла. Теперь он держит ладонь на том, что осталось, и проверяет то, в чём был уверен четыреста лет.

Сага отворачивается к гребню. Она стоит к нам спиной, и я вижу по спине то, чего никогда у неё не видела: она ждёт, пока пройдёт. Так стоят у стены, пока не отпустит.

— Земля, — повторяет Брен. Тем голосом, каким кладёт дрова. — Ну. Земля тёплая. Это хорошо. Ей не холодно.

Он кладёт свою ладонь на рогожу — рядом с ладонью Аэля, не касаясь, — ту, что не гнётся. И держит.

Аэль сидит с ладонью на рогоже. Он не читает — читать там нечего. Он просто держит руку там, где держал её век, каждый вечер, проверяя, идут ли каналы. Каналов нет. Рука лежит. Он не знает, куда её теперь класть, — как Оск не знал, куда класть лист.

— Оск, — говорю я. — Бок.

Он не сразу понимает. Потом понимает — и задирает рубаху, и под ней повязка, тёмная, Сагин прижог, — и он отгибает край.

Бок как бок. Прожжённый, красный, с коркой, которая не сходит. Ничего не зажило.

— Болт, — говорит Аэль. Он не смотрит: он знает. — Человечья работа. Оно этого не чинит. — И сразу, чтобы не по одному: — Ладонь Брена — нож. Колено Саги — сапог. Моя глухота — я сам. Ничего из этого оно не тронет.

Брен смотрит на свою правую — ту, что не гнётся. Разгибает левой пальцы, как разгибал у костра. Они не идут.

— Ну, — говорит он. — Стало быть, людей мне бояться по-прежнему.

✦ ✦ ✦

— Четвёртая.

С ней приходит чужое.

Не боль — боль своя, я её знаю четвёртый раз. Чужое приходит поверх боли, в белом, куда меня уносит волна: руки.

Не мои. Крупнее, суше, с квадратными ногтями, в крови по локоть — не своей: чужой, свежей, той, что идёт из раны, когда её зажимают. Они работают. Я вижу их так, как видела бы свои: снизу, изнутри, с той стороны глаз. Они зажимают. Отпускают. Берут следующего — я не вижу, кого, я вижу только то, на чём руки: живот, вспоротый; рука, висящая на коже; лицо без половины. Зажимают. Отпускают. Следующего.

Много. Их так много, что руки не успевают, и они всё равно берут следующего, потому что не умеют не брать.

И под руками — счёт. Не мой, не Оска, не её: другой, ровный, без числа впереди. «Ещё одного. Ещё одного — и отпустит». Руки берут следующего, и счёт говорит «ещё одного», и берут следующего, и счёт говорит то же. Оно считает не для того, чтобы знать, сколько. Оно считает, потому что верит: где-то есть число, на котором кончится. Оно верило в это, когда брало первого. Оно верит в это сейчас.

И лица. Не те, кого лечат, — те, кто стоит вокруг и ждёт, что руки дойдут: я вижу их краем, как видишь толпу с помоста. И в толпе — двое, которых я знаю. Старик в обозной куртке, с лицом, которое я закрыла в горловине в свою первую дорогу, — только тут он живой и молодой. И караульный, тот, что стоял у пятна на кромке, когда я вошла в Тишь впервые, — он тоже здесь, и тоже ждёт. Они не смотрят на меня. Они смотрят на руки.

Это было давно. Это было до меня. И они оба здесь — живые, в очереди к рукам, которые лечат.

И звук. Не голос — тишина, в которой слышно, как дышат те, кому зажали. Много дыханий. Как в прогалине ночью, когда все считали.

— Раз. Два.

Оно уходит. Я на ленте, на боку, ладонями в землю, и Аэль ведёт такт, и ничего этого нет — ни рук, ни крови, ни дыханий.

И работа, которая шла, пока меня не было: Брен успел перевязать себе левую, порезанную инеем в чаше, — сам, зубами и правой, которая не гнётся. Сага успела обжечь на углях конец своей палки — той, что Брен вырубил ей у горла: сырой торец за два дня разлохматился и не держал. Оск успел сходить к яме и вернуться: он ходил смотреть, идёт ли из неё тепло. Не идёт.

— Пар сошёл, — говорит он. Не мне — в тетрадь, куда впишет потом. — Видно дно.

— Что там?

Он думает, как сказать это описью, и не находит слова, и говорит просто:

— Лежит. Меньше, чем было. Много меньше: с человека. — Он прикидывает руками, как прикидывал бы бочку. — Свернулось, как сворачивается лист, когда высохнет. Серое. Сухое. Я думал, тварь, — не тварь. — Он замолкает. Потом, тише, потому что это надо сказать: — И оно улыбается, Айра. Не так, как улыбаются. Так, как улыбаются, когда отпустило.

Никто не идёт смотреть. Сага, не оборачиваясь, говорит гребню:

— Не ходите. Я видела. Оск верно сказал.

Я знаю, чьи это руки, — не знаю имени, и не хочу, — и знаю, что они делали: лечили. Много, подряд, не выбирая. Это было милосердие. Я видела его изнутри.

И ещё одно я знаю и не говорю: счёт, который шёл под руками, я слышала как свой. Не сразу поняла, что он не мой. «Ещё одного — и отпустит» — я так считала на кромке, когда закрывала. Я так считала на осыпи. Я не знала, у кого это взяла.

И это был его третий ход. Не сила — на неё есть рубец. Не ласка — на неё я ответила. Вот это: показать мне руки, которые лечат, и счёт, которым я считаю, — и дать увидеть, что мы одно. Что я закрывала, как оно закрывало. Что я считала, как оно считало. Что то, что я пришла убить, — это я, только век назад и больше. Зачем держать дверь, если за дверью — ты?

Я лежу на боку, ладонями в ленте, и на один вдох мне нечего ему ответить. Рубец держит. А я — нет: я смотрю на свои руки с чешуёй и вижу те, с квадратными ногтями, и разницы между ними на этот вдох нет.

— Что видели? — спрашивает Аэль. Он читает моё лицо, как читала бы Сага.

— Руки. — Я не говорю «чужие». Я говорю то, что есть: — Как мои.

Он не переспрашивает. Он ждал этого — я вижу по тому, как он не переспрашивает. Он кладёт два пальца на запястье крепче, чем клал, и говорит — не громче, чем надо, но так, чтобы дошло:

— Как ваши. Не ваши. Разница в одном: вы можете перестать. Оно — нет.

Я держу это, как держала рубец. Разница в одном. Я могу перестать закрывать, перестать считать, перестать лечить — могу выбрать, и выбирала, каждый раз, сорок два раза. Оно не выбирало ни разу за век. Мы не одно. Мы — одно и то же, из которого одно осталось человеком.

Держу.

✦ ✦ ✦

В окне я пробую то, чего не пробовала с жгута.

Иглу.

Не на ком — в пустоту, в ночь, в сторону ямы: просто чтобы знать. Двадцать пять дней она была «камнем в горле», один раз в день, и я берегла её, как берегут последний сухарь. Теперь сухарей — амбар. Во мне сейчас столько, сколько не было ни в одном читающем от кромки до сердца, — я это чувствую, как чувствуют полный мех: без края. Значит, Игла должна пойти так, как никогда не шла. Одним движением. Как у матери.

Я беру. Не четверть глотка — сколько идёт.

И оно упирается.

Русло. Стянутое, рваное, «уже, чем после стыка», — оно пропускает столько, сколько пропускало: по капле. Всё, что во мне, стоит за ним, как стоит вода за запрудой, и в проток идёт нитка. Я тяну Иглу по этой нитке — и она не идёт. Не «камень в горле», как после жгута: хуже. Камень можно протолкнуть. Тут — нечем толкать: то, что толкает, и есть то, что не влезает.

Я стою с полным мехом и пустыми руками.

— Не идёт, — говорю я.

— Не пойдёт, — говорит Аэль. Он знал. Я вижу, что он знал с того вдоха, как оно перешло ко мне. — Русло ваше. Прежнее. Вы взяли то, что не влезает ни в одно русло мира, — и пропустить нечем.

— А читать?

— Пробуйте.

Я пробую — ступнями, как всегда: два шага. Дальше — то же, что было после жгута: ничего. Русло не расширилось ни на волос. Во мне всё сердце этой земли, и я вижу его на столько, на сколько видела вчера. Человечья работа — моя. Оно этого не чинит.

— Разработка, — говорю я.

— Разработка. По капле. Каждый день. — Он не смягчает. — Годами.

Я смотрю на свои руки. Ими я не могу бросить Иглу.

Весной я лежала в этом распадке и думала, что внизу, за пологом, все мои ответы. Я дошла. Полог прошла. Всё, что было внизу, — во мне. И ответов нет: есть сила, которую некуда деть, чужие руки, которые я не звала, и имя, которое у меня уже один раз брали. За этим я шла двадцать шесть переходов и десять месяцев с того камня. Я дошла до конца дороги, и конец дороги — это я.

— Впиши, — говорю я Оску. Впервые за ночь. — «Сила без края. Русло прежнее. Игла не идёт».

Он вписывает. Новым грифелем, левой, криво. И ниже — я вижу по губам — своё: «Разработка. Годами».

— Стало быть, ты теперь как я с буквами, — говорит Сага. Не оборачиваясь. — Все двадцать две знаю. А слово складываю дольше, чем ты его скажешь.

Она говорит это ровно, как называла бы след. Я не сразу понимаю, что это про неё, а не про меня.

— Ива по банкам учила, я по полкам дочитывала. Стою над ярлыком, и буквы все мои, каждая, — а слово доходит на третий раз. — Она перекладывает самострел. — И не оттого, что глупая. Оттого, что поздно взялась и ходу этому во мне не проложено.

— И как ты с этим?

— По ярлыку в день. — Она пожимает плечом. — Годами. Двадцать первую мне Ива дала перед самым походом. Двадцать вторую я взяла сама, на столбовой, с жести.

✦ ✦ ✦

— Пятая.

Между четвёртой и пятой я не успеваю сесть. Окна сжались до того, что окно — это вдох. Аэль ведёт «раз — два» без перерыва, ладонью в ленту у моей головы, и оно идёт через меня в землю, и я больше не считаю волн — я работаю, как работают на молотьбе: сколько снопов, столько и ударов.

Тело начинает отказывать по частям, и каждая часть сообщает об этом отдельно. Правую руку я перестаю чувствовать от локтя — она держит, я вижу, что держит, но это уже не я её держу. Зубы разжимаются сами, и языка я не чувствую тоже, и во рту солоно. Ноги подо мной есть, пока не проверяю; проверять не буду. Глаза открыты — белое одинаковое и с открытыми, и с закрытыми, — и я оставляю их открытыми, потому что закрыть значит признать, что смотреть незачем.

Оно бьёт всем. Не пробуя, не давя, не показывая — всем, что в нём есть, разом, в одну точку: в рубец. Так бьют в дверь плечом, когда уже нечего терять, — и я это чувствую не болью: сотрясением. Рубец гудит, как гудит железо, по которому ударили, и я слышу этот гул костью, и в гуле — век. Всё, что оно копило. Всех, кого взяло. Оно вкладывает это в один удар, потому что если не сейчас — то никогда: у него больше нет ходов.

Я не могу держать. Держать нечем: рука не моя, зубы не мои, глаза видят белое. Я и не держу. Я — рубец. Я сама себя выжгла на камне десять месяцев назад, чтобы не умереть, и сама затянула жгутом у кордона, чтобы не светить, — и всё это время думала, что калечу себя. Я не калечила. Я делала единственную вещь, которую оно не может выломать, потому что её нельзя выломать: её можно только не иметь.

Бей.

Оно бьёт. Рубец гудит. Я лежу на боку, ладонями в земле, и думаю одно, туда, вниз, ей, тем, что во мне осталось моего: ты взяла у меня имя, мать, её, — и вот что тебе не взять: меня. Не потому, что я сильная. Потому, что я не та, кого ты умеешь брать. Ты век училась брать широких. Ты не училась брать трещину.

И оно понимает.

Я чувствую это как чувствуют, когда с той стороны двери перестают давить: не сразу. Волна не кончается — она перестаёт быть ударом. Оно бьёт ещё раз, слабее, и ещё, и потом просто идёт — через меня, в землю, по капле, как воде положено идти в узкое, — потому что иначе не проходит, а не проходить оно не может. Оно не сдалось. Оно просто перестало пробовать, как перестаёт пробовать вода, найдя уровень.

Я не победила. Победить его нельзя — оно не умирает, и оно во мне. Я не пустила. Это всё, что можно с ним сделать: не пустить. Каждую волну. Каждый день. Всё, что мне осталось жить.

И я работаю дальше — не потому, что могу, а потому, что перестать значит уронить, а роняют только один раз.

И в этом, между «раз» и «два», Брен говорит с ней.

Не с нами. С рогожей. Тем голосом, каким укладывал её каждый вечер, только тише:

— Ты полежи. Тут тепло. Оно греет — так, снизу, как печь. Ты полежи, а мы тут. — Он молчит вдох. — Считать я не умею. Оск умеет. Он тебе посчитает. — И, после «два» Аэля, ещё: — Ложку я тебе резал. Помнишь. На потом. — Он молчит. — Потом, значит, не будет. Ну, ложка-то есть.

— Раз, — говорит Аэль. — Два.

Оск, не поднимая головы, начинает считать. Не «пять, шесть, семь» — сотнями, по-казённому, как считал у столба. Он считает ей. Тихо. Так, как считают тем, кто просил.

Сага стоит спиной. Она не оборачивается на счёт. Она смотрит на гребень.

Я ловлю себя на том, что говорю «раз — два» сама. Вслух. Вместе с Аэлем, потом вместо: он замолкает, слушая, как я веду свой такт, и убирает пальцы с запястья — не насовсем, на вдох, — чтобы посмотреть, пойдёт ли без него. Идёт. Волна проходит через меня в землю на моё «два», как проходила на его.

— Так, — говорит он. — Так и будет. Пока идёт — вы ведёте. Я сплю.

Он не спит. Он кладёт пальцы обратно.

✦ ✦ ✦

— Пусто, — говорит Сага. — Было.

Она говорит это в окне, которое длиннее прочих: волны идут реже, и его, кажется, меньше, чем было, — и небо над распадком серое, предутреннее, и на гребне, откуда мы спустились вчера, видно то, что видит она.

— Что?

— Дымы. Не восемь. — Она считает. — Двадцать шесть. И трое поодаль. — Она не оборачивается на меня, и по тому, как не оборачивается, я понимаю, что она помнит, кто ей это сказал ночью и не видя. — Цепь. Не облава. Лагерь. Весь.

Я их не вижу. Я вижу её спину — и по спине понимаю раньше, чем она договаривает.

— Они смотрят сюда, — говорит Сага. — С гребня. На яму. — Голос у неё делается тем, каким она сказала «противно» в мороке: — Она погасла, Айра. Из ямы больше не идёт. Для них — не идёт. Они это видят. Они два года не подходили к ней ближе кордона. Теперь бояться нечего.

Я слушаю её и ловлю себя на том, чего не было у меня ни на кромке, ни в городе, ни в горле, — когда она говорит «идут», мне не страшно. Двадцать шесть костров, и под каждым люди с самострелами, и взятые псы на поводках, идут вниз по моей земле, и я смотрю на это так, как смотрят на муравьёв, идущих по руке: ждёшь, куда дойдут. Мне надо было бы испугаться. Я не пугаюсь — и это меня пугает больше, чем они.

— Сколько у нас?

— До полудня, — говорит Сага. Она снимает самострел с плеча. Не целится: держит. — Идут все. Вниз. К нам. — И, помолчав, другим голосом: — Не только они.

Она показывает подбородком — не на гребень: на серое по обе стороны распадка. Я не вижу. Я чувствую: там, где ещё вчера всё шло к яме, как вода к стоку, — всё встало. Твари, поток, то, что ходит кольцом и не заходит, — всё, что десять месяцев шло к сердцу, остановилось этой ночью, потому что сердца там больше нет. И поворачивается. Медленно, как поворачивается стадо, когда пастух вышел с другой стороны. Ко мне.

— Они не сюда, — говорю я. — Они ко мне. Куда я — туда они.

Аэль не убирает пальцев с моего запястья. Он не слышит её. Он читает мой пульс — и по нему читает то, что она сказала.

— Раз, — говорит он. — Два.

Оск встаёт. С боком, который не зажил, — я вижу, как он встаёт: боком, придерживая, как вставал в горле. Закрывает тетрадь.

— Что вписать? — спрашивает он.

— Что сердце погасло, — говорю я. — Для них. И что они это увидели.

— И пошли, — говорит Оск.

— Всё, — говорит Аэль. Убирая наконец пальцы с моего запястья — насовсем, впервые с первой волны. — Почти всё. Дальше волны будут реже. И без меня. Вы ведёте сами. — И, уже не держа, впервые за весь поход — без «сударыни»: — Айра.

— Они не побегут, — говорит Сага, не дожидаясь вопроса. — Не от кого. Они идут брать то, что стоит.

Я смотрю на рогожу. На Брена у рогожи, который не встал, когда встали все. На своё запястье, на котором больше нет пальцев.

— Уходить надо сейчас, — говорит Оск. Не предлагая — называя то, что в тетради стояло бы первой строкой. — По ленте, вниз, пока они спускаются. Мы успеем, если налегке.

— Мы не налегке, — говорю я.

— Я знаю, — говорит Оск. — Я потому и говорю сейчас, а не в полдень. В полдень это будет не выбор.

— Мы не оставим её тут. На ленте. Им. — Это решение, и оно моё, и цена его — полдня, которого у нас нет. — Копаем. Утром. Как копают своим.

Никто не спорит. Брен встаёт — с той стороны рогожи, где голова, — и смотрит на землю у ямы, как смотрит человек, который сейчас будет копать, и прикидывает, где.

— И пошли, — говорит Оск. Уже вписав. — Впишу и то, что мы остались.

Глава 28. Тихая

— Дай, — говорит Брен.

Он не говорит что. Он держит передо мной ладонь — правую, ту, что не гнётся, раскрытую, как держат под то, что сейчас положат, — и я знаю, что положить. Достаю из нагрудного кармана, из-под пуговицы, где он лежал от самых ворот двора: медведь. Деревянный, сидячий, толстозадый, с палец, засаленный от карманного житья. Его рука. Мой карман. Двадцать пять дней он лежал у меня на груди, и я не вспоминала о нём ни разу, потому что о нём не надо вспоминать: он просто был.

Приходит непрошеное — с этим деревом в пальцах: ворота, снег на плечах, узелок «от глупости», тёплое в ладони, и Брен, который сказал «зимой резал» и ушёл, не оборачиваясь. Куски без подписей. Я плачу за них тем, что не сжимаю кулак.

Я кладу его Брену на ладонь.

Он смотрит на медведя так, как смотрят на письмо, которое сам написал и забыл. Потом закрывает пальцы — левой, потому что правая не закрывается, — и говорит:

— Пойдёт с ней. Ей на потом.

— Ты его мне резал.

— Тебе. — Он не разжимает пальцев. — Ты донесла. Стало быть, он своё сделал. Теперь ей — на то, чего у неё не было. — И, помолчав: — Ты же не против.

Я не против. У меня на груди остаётся пустое место под пуговицей, и я его не трогаю.

✦ ✦ ✦

Копаем в серой.

Это стоит нам утра. Утро — это полдороги вниз по ленте, пока держава спускается с гребня. Никто не говорит этого вслух: сказано было ночью и больше не обсуждается. Мы копаем и платим за это шагами, которых не сделаем.

Оск дважды ходит с флягой к ключу под осыпью и оба раза пьёт там сам, прежде чем нести: проверяет, идёт ли ещё. Идёт.

Лопат у нас нет и не было: на кромке лопата — вещь команды, а не снизки. Брен рубит дёрн лезвием, я и Сага выгребаем руками, Оск оттаскивает землю в подол рубахи, потому что бок не даёт ему наклоняться, а таскать он может. Аэль сидит у рогожи и держит место — так, как держал его ладонью всю ночь.

— Гребень, — говорит Сага между двумя горстями. Не оборачиваясь: она смотрит на него через каждую. — Спустились до половины. Идут цепью. Не торопятся.

— Сколько у нас?

— До полудня. Меньше.

На локоть в глубину земля меняется.

Тепло. Я чувствую это ладонями раньше, чем вижу: снизу, из-под серого, идёт то же тепло, что от ленты. Чёрное. Я разгребаю ещё — и под серым, на локоть, лежит чёрная полоса, ровная, тёплая, живая: лента. Не та, по которой шли. Другая. Ещё одна, из тех, что расходятся от сердца во все стороны, как жилы от узла.

— Стой, — говорю я Брену.

Он останавливает топор в замахе.

Я сижу на краю и читаю чёрное ладонями, опустив их в яму: тёплое, ровное — и идёт. Не стоит, как та, по которой шли: идёт, тихо, как идёт вода по жиле к бочкам. Только не к яме. Я держу ладони и чувствую, куда: она идёт ко мне. К моим рукам. Я переношу ладони на локоть левее — и ток поворачивает за ними, как поворачивает трава за ветром. Правее — и он опять ко мне.

Их тут не одна. Их столько, сколько лучей у звезды, и вчера все сходились туда, где я стояла с раскинутыми руками, а сегодня сходятся туда, где я сижу.

— Тут не возьмёт, — говорит Брен. Про ленту. — Чёрная. Она своё не отдаёт и чужого не берёт. Дальше, Айра. Двадцать шагов. От неё прочь.

— Времени нет, — говорит Сага. Не споря — считая. — Новая яма — это полдень. Они будут здесь.

Я сижу на краю ямы, ладонями в чёрном, и ток со всех сторон поворачивает к моим рукам, и я слушаю Брена, и он прав по тому, что было вчера.

— В чёрное, — говорю я.

Брен смотрит на меня так, как смотрел бы на человека, который предложил класть в навь.

— Она дошла до сердца, — говорю я. — Сама. На своих. Никто не доходил. Пусть лежит в сердце, а не в двадцати шагах от него в серой яме, как кладут тех, кому не хватило.

— Оно возьмёт, — говорит Аэль от рогожи. Тихо. Он читал по губам. — Чёрное берёт. Так было всегда.

— Было.

Я ложусь на край грудью и кладу обе ладони на ленту, в яму, — так, как клала ей на грудь, когда вела такт, — и говорю. Не словом: словом с ней нельзя. Тем, чем веду «раз — два». Тем, что во мне с ямы, что идёт по капле через нитку и что вчера ещё лежало здесь, в хомуте, и держало всю эту землю. Я говорю ему: не бери. Отдай. Это — своя.

И оно слушает.

Я чувствую это ладонями: лента под ними перестаёт идти. Не гаснет — останавливается, как останавливается вода, которой закрыли ток. Тёплая. Чёрная. Неподвижная. Земля, в которую кладут. Первый раз за век чёрное лежит и не тянет, и не берёт, и не ждёт платы, — и это не потому, что оно ослабло. Это потому, что я сказала.

— Копай, — говорю я Брену.

Он не двигается.

— Пробуй.

Он бьёт топором — коротко, как пробуют лёд. Лезвие уходит в чёрное по обух, как в пашню, и вынимается чистым, и лента не тянет за ним ничего. Брен смотрит на лезвие. На яму. На меня.

— Ну, — говорит он. И бьёт ещё раз.

Оск считает. До ста не доходит: чёрное отдаёт легко, как отдаёт вспаханное, и Брен рубит один, а мы гребём, и Сага, выгребая, находит камень — плоский, в две ладони, — и откладывает в сторону, не говоря зачем. Под голову. Так кладут на кромке, если нет доски.

Никто не говорит о том, что сейчас случилось. Никто не спрашивает, что я сделала. Оск вписывает — я вижу по губам — одно слово, и я не читаю какое.

— Восемьдесят, — говорит он, когда яма готова. Восемьдесят ударов и половина утра.

✦ ✦ ✦

Кладём вчетвером.

Брен берёт рогожу с той стороны, где голова. Я — с другой. Сага и Оск — по краям. Аэль не берёт: он идёт рядом, на одной ноге, с ладонью над рогожей, не касаясь, — и это единственный раз за поход, когда он идёт рядом с ней не за руку.

Она лёгкая. Легче, чем была вчера. Легче связки сухих дров.

Я читаю яму ступнями, стоя в ней, прежде чем опустить: тепло. Чёрно. И ничего не идёт, ничего не тянет, ничего не ждёт — земля, в которую кладут и которая держит. Тишь тут при чём — вся, до кромки, — и она лежит смирно, потому что я велела, и это первое место за двадцать пять дней, где она делает то, что ей сказали.

Опускаем. Яма ей по плечо — если бы она стояла. Рогожу не разворачиваем: так кладут на кромке — в чём несли, в том и кладут. Сага подкладывает под голову плоский камень. Брен берётся за свою стёганку — ту, что укрывала её с ночи под гребнем, когда Сага спала мёртво и он накрыл её, а наутро перенёс на рогожу, — и не снимает. Он оставляет стёганку на ней. Она в ней и была.

— Так, — говорит он.

И стоит.

Аэль — на краю, над головой, — смотрит вниз так, как смотрят в колодец, глубину которого знают. Он не наклоняется. Сага, стоя на здоровом колене, поправляет рогожу у ног — ровно, чтобы лежала, как лежат, а не как бросили. Оск стоит с тетрадью, прижатой к боку, и не открывает.

Платок «живи» у меня на голове — по скулам, как носила с города. Я трогаю узел и не развязываю: он вышит не ей и не для того, чтобы класть. Она бы сказала «правильно». Она бы сказала «не отдавай».

Перепёлка в клетке у моих ног молчит третьи сутки. Я думаю о том, что она замолчала в гнездовье, за день до, — и не думаю дальше.

✦ ✦ ✦

Оск открывает тетрадь.

Он стоит у ямы с тетрадью в левой, с грифелем во второй, и находит лист — я вижу по тому, как он листает: не ищет, знает где. Лист её счёта. Тот, что выпал ночью. Он вынимает его из тетради и держит на ладони.

Он читает лист вслух — её столбец, с её голоса, как записал в урочище: «пять. шесть. семь». Три числа. Он читает их так, как читал бы имена в разрядной книге: по одному, с остановкой.

— Последнее число, — говорит Оск. Голосом, каким читал ведомости, только тише. — Не «семь». «Шесть». — Он смотрит на лист. — Я впишу. Не в опись. Сюда.

Он кладёт лист на тетрадь и пишет на нём — под её столбцом «пять, шесть, семь», записанным с её голоса в урочище, — одну цифру. Шесть. Её ходом, не своим: я вижу по губам, что он пишет её так, как она бы сказала.

И подводит черту. Одну. Ровную, левой, криво. Рука у него дрожит так, что черта выходит в две, и он ведёт третью поверх, чтобы стала одна.

— Сошёлся, — говорит он.

— Сошёлся, — повторяет Брен. Как повторяют за тем, кто читает вслух: не потому что не слышал — потому что так делают.

Потом складывает лист вчетверо и кладёт в яму. К ней. На стёганку, у груди, там, где Аэль держал ладонь век.

— Так у нас на дворе, — говорит он. — Кто вёл книгу — с тем и книга. Ты вела.

Он закрывает тетрадь. В ней остаётся пустой ярлык столбовой, камень Щегла и пуговица на лоскуте — и нет листа, который лежал между ними две ночи. Оск смотрит на тетрадь так, как смотрят на дом, из которого вынесли кровать.

✦ ✦ ✦

Брен кладёт медведя.

Не к груди — к руке. К той, по которой полз муравей. Он кладёт его ей в ладонь — деревянного, сидячего, толстозадого — и загибает её пальцы своей рукой, которая гнётся, чтобы держала.

— Резал не тебе, — говорит он. — Ей. — Он кивает на меня, не глядя. — Она отдала. Стало быть, теперь твой. — И, помолчав: — Ложку я тоже тебе. Она у тебя. Не отдавай.

Ложка — деревянная, строганая на ночной страже у реки, «на потом, когда есть будет чем», — лежит у неё в рогоже, где лежала. Он не вынимает. Он оставляет.

Два дерева его руки: одно у неё в ладони, другое у бока. Обе вещи он резал тупым ножом, обе — «на потом», и обе дошли до места, которого не ждали. Он смотрит на них так, как смотрел на порог, который сложил в горле: цел.

Потом он делает то, чего я от него не видела ни разу: он садится на край ямы, свесив ноги, и сидит. Так сидят у своих. Так сидят те, кому некуда торопиться.

— Держава, — говорит Сага сверху. Называя, не гоня. Она стоит у вешки, которой ещё нет, и смотрит на гребень, где цепь дошла до половины и встала.

— Знаю, — говорит Брен. И не встаёт. — Я посижу. Недолго.

Я сажусь рядом. На шаг, на край, как он. Мы сидим и смотрим в яму, где на стёганке лежат медведь в руке и лист у груди, и не говорим ничего. Он нёс её двадцать четыре дня. Я — один. Мы оба знаем, сколько она весила.

✦ ✦ ✦

Сага ставит вешку.

Она берёт одну из трёх заготовок — из тех, что на болты, с костяным наконечником, — и вбивает у изголовья, в чёрную землю, ладонью. Не рукой, которой режут: ладонью, ребром, сверху вниз, с оттяжкой. Тем движением, каким метил коконы пастух. Каким её учили.

Потом достаёт нож и режет на заготовке метку. Свою. Не «стоим», не «здесь прошли» — другую, короткую, которой я не видела у неё ни на одной вешке за поход: три черты и точка.

— Что это, — спрашиваю я.

— «Своя», — говорит Сага. — Так метят на кромке своих, когда кладут не дома. Чтобы, кто пройдёт, знал: тут не платёж. Тут своя.

Заготовок было три. Стало две. Она не говорит этого, и Оск не вписывает, и я не считаю вслух — но мы трое считаем.

Это первая вешка на этой дороге, которая говорит правду. Все прочие — от Стыни до чаши — говорили «здесь ждут» и лгали: ждали не нас, ждали того, что через нас пройдёт. Эта не ждёт никого. Она просто стоит там, где своя.

Она выпрямляется — на одном колене, на палке — и стоит над вешкой, глядя не на яму. На меня.

— Ты успела бы, — говорит Сага. — Если бы вошла раньше.

Никто не двигается. Оск не вписывает. Брен на краю ямы не поворачивает головы.

— Она поползла к нему, когда оно потянуло к мэтру. Ты стояла. Ты читала упряжь. Ты искала шов. — Голос у неё ровный, без злости: это не упрёк, это опись. — Пока ты искала, она дошла. Если бы ты взяла его на вдох раньше — оно потянуло бы к тебе, а не к нему. И она не встала бы.

Я не отвечаю.

— Успела бы, — говорит Аэль.

Он сидит у ямы с той стороны, где я, и не смотрит на меня. Он читает по губам Саги то, чего не слышит, и говорит одно слово — не громко, не громче, чем надо, — и это слово ставит на её опись подпись, которой ей не хватало.

Я не отвечаю. Потому что нечего. Потому что она права, и он прав, и оба это понимают. Ответ здесь не помог бы никому, а молчание хотя бы честное.

Я могла бы сказать, что искала шов, потому что без шва оно бы сорвалось и смяло всех. Это правда. Я могла бы сказать, что не ждала, что она встанет. Это тоже правда. Обе правды стоят по ту сторону ямы, а она — по эту, и никакая из них её оттуда не вынет.

Брен на краю ямы говорит, не поворачивая головы:

— Хватит, Сага.

— Я сказала, что есть.

— Ты сказала. — Он смотрит в яму. — Она услышала. Всё.

Сага садится. У вешки, спиной к ней, лицом к гребню, с самострелом на коленях. Она сказала своё. Она сделала своё. Она остаётся там, где остаются свои.

Мы стоим над ямой — трое, и двое сидят, — и никто больше ничего не говорит.

✦ ✦ ✦

Аэль встаёт последним.

Он поднимается с земли — на одной ноге, на руке, — и подходит к яме с той стороны, где голова. Смотрит вниз. Долго.

Я не знаю, что делают эльфы над своими. Я знаю, что он век не делал ничего такого: не над кем было. Всё, что он мог бы сделать, он делал каждый вечер, ладонью, проверяя каналы, — и это кончилось, и он стоит с рукой, которой нечего делать. Потом наклоняется — не на колени: наклоняется, как наклоняются к тому, кого зовут, — и говорит.

Не слово. Звук. Тот самый — которого нет в человеческом языке, который она произнесла вчера, отпуская его, — он произносит его обратно. Её. Целиком. Как отвечают на оклик: «тут». Струна, которой нет, — и всё.

Брен вздрагивает — не от звука: оттого, что узнал его. Сага закрывает глаза, на вдох, как закрывают от ветра. Оск не понимает, что это было, и я вижу, что он это впишет — как «звук, не буква» — и не впишет ничего больше.

Он выпрямляется. Больше ничего.

Это последнее, что у него было для неё, и он это отдал: имя, которое держал век, чтобы никто здесь его не выговорил. Теперь оно сказано над ямой, и больше его не будет ни разу. Ни ладони, ни слова, ни того, что делают эльфы над своими, — я не знаю, что они делают, и он не показывает. Он ответил. Этого ему хватает.

— Засыпайте, — говорит он. Мне. Не громче, чем надо.

✦ ✦ ✦

Засыпаем руками.

Топором нельзя — так не засыпают своих. Брен первый берёт горсть — правой, той, что не гнётся: набирает землю в ковш ладони, которая не умеет сжаться, и несёт её над ямой, и раскрывает. Земля падает на рогожу с тем звуком, с каким падает первая горсть, — и после него уже можно всем. Гребём чёрную землю ладонями, все четверо, и Аэль тоже — сидя, потому что стоять не может, — и земля ложится на рогожу, на стёганку, на медведя в её руке, на лист счёта у груди. Чёрная. Тёплая. Своя. Она не берёт — она держит.

По моей ладони, с горстью, идёт муравей. Я стряхиваю его на край, прежде чем бросить, — и не знаю, тот ли.

Брен гребёт без стёганки — в одной рубахе, и рубаха на нём тёмная от пота и земли, — и я вижу, что ему холодно: не по коже, по тому, как он гребёт. Стёганка ушла к ней. Он не попросит другой. Другой нет.

На половине я достаю нож.

Не для дела: черенок. Я поворачиваю его к себе, туда, где на дереве идут мои зарубки — те, что я вела на дворе, по тем, кого довела и не довела, и печной бок мне сейчас далеко, а нож — вот он. Сорок. Сорок первая — «Нам». Я режу сорок вторую. Не по дню. Не по ходке. По ней.

— По считающей, — говорю я вслух, потому что зарубка без слова — просто царапина.

Оск смотрит на черенок. Кивает. Он единственный, кому известно, что там за ряд.

— Печной бок дорежу, — говорю я ему. — Если дойду.

— Дойдёшь, — говорит Оск. Не утешая — как ставят цифру, которую проверят. — На печи сорок одна. Станет сорок две. Я помню, сколько было. Проверю там.

— Проверишь.

Он кивает и больше не смотрит на нож. Он смотрит на свои руки в чёрной земле.

Мы засыпаем до конца. Ровняем ладонями. Сага втыкает вешку глубже, чтобы стояла. Брен ставит у вешки клетку с перепёлкой — на землю, не открывая, — и говорит птице: «Посиди с ней. Недолго».

Перепёлка молчит. Она сидит в клетке у вешки, нахохленная, и смотрит не на нас — на землю, ровную, серую, — и я думаю, что птицы не знают, что такое могила, и что эта, кажется, знает.

Потом я прошу Брена поднести меня к яме. Не потому, что не дойду — дойду, — а потому, что с гребня смотрят, и пусть видят то, что видят: несут. Он берёт меня, как берут, чтобы показать ребёнку колодец, и держит над краем, и я смотрю вниз, потому что должна: я взяла это, и мне надо знать, что я оставила.

Оск сказал верно. Пара нет. Дно видно всё, и на дне, в середине, — то, что было больше ямы, а стало с человека: серое, сухое, свёрнутое, как сворачивается лист, когда высыхает на солнце. Не тварь. Не человек. То, что осталось, когда из него вышло всё, что оно держало, — и держать больше нечего.

Лица у него нет. Есть то место, где было бы лицо, и оно повёрнуто вверх, ко мне, и на нём — да. Оск не соврал. Так не улыбаются. Так отпускает.

Я смотрю столько, сколько надо, чтобы запомнить, — и не дольше: за это платят, и плата — не моя. Потом говорю «всё», и Брен относит меня обратно, и мне не хочется оборачиваться, и я не оборачиваюсь.

✦ ✦ ✦

Волна приходит над свежей землёй, и с ней — чужое.

Руки. Те же. Крупные, сухие, с квадратными ногтями — я узнаю их, как узнают чужую руку по второй вешке, — только теперь на них нет чужой крови из раны, которую зажали. На них кровь другая: та, что идёт из того, что вскрыли.

Они убивают.

Не в бою — я знаю, как убивают в бою, там всё грязно и быстро. Тут — как на дойке: по одному, подряд, тем, кто стоит и ждёт. Я не вижу, кто. Я вижу шеи. Плечи. Тот шов, который есть у всех, кто жил, — и руки, которые находят его без чтения, потому что находили тысячу раз. Тут медленно, чисто, спокойно. Рука входит туда, где тонко, — под челюсть, в жилу, в старый шов, — так, как вхожу я, и выходит, и берёт следующего. Много. Подряд. Не выбирая. С той же ровностью, с какой те же руки зажимали и отпускали раны в прошлой волне.

И на один вдох — один — мне нравится.

Не то, что они делают. То, как. Ровно. Точно. Без единого лишнего движения, как режет вешку Сага, как считает Оск, как рубит Брен. Мастерство. Я смотрю на него с той стороны глаз, изнутри, и рука во мне — моя, читающая — узнаёт в нём своё. Так надо. Так правильно. Так делают те, кто умеет.

Потом я понимаю, чьи это руки. И что они делают.

И слышу, зачем. Не слова — то, что под руками, как под теми был счёт: они держат. Те, кого вылечили вчера, стоят рядом сегодня — и, значит, это они не отпускают. Их надо убрать, и тогда отпустят. Их убирают. Приходят другие, стоят рядом — значит, теперь держат эти. И их. И следующих. Оно не злится. Оно решило: причина — в тех, кто рядом, и убирает причину, одну за другой, век, и ни разу не усомнилось, потому что усомниться — значит остаться с болью без причины.

Так думают больные. Я видела такую на кромке: старуха, которая считала, что скисает молоко оттого, что соседка смотрит, и отрезала себя от соседки сперва плетнём, потом словом, потом ножом. Тут — то же. Только руки крупнее, и мир — весь.

И вдоха хватает, чтобы мне стало холодно так, как не было холодно ни у стыка, ни в мороке, ни над рогожей.

— Раз, — говорю я. — Два.

Оно уходит. Я стою над могилой ладонями в свежей земле, и земля серая, и руки мои — мои, с чешуёй по тыльной стороне, — и я не могу на них не смотреть.

Сага встаёт между мной и могилой. Не подходя — просто становится так, чтобы, когда я подниму голову, увидеть её, а не вешку.

— Не при ней, — говорит она. — Что бы это ни было. Не здесь.

Я поднимаю голову. Она права.

— Что видела? — Аэль.

— Руки. — Я не поднимаю головы. — Те же.

— Что делали?

— То же. Только наоборот.

Он не переспрашивает. Он ждал и этого.

— И дальше будет, — говорит он. Не мне — земле под ладонью. — Ещё. Не спрашивайте, что. Я не скажу. Не потому что не хочу.

— Потому что имя.

— Потому что имя, — говорит он. — Оно на хомуте. В яме. Пустом. — Он не смотрит туда. — Не моё дело его произносить.

Хомут остался там, где стоял: на дне, на усохшем, ремнями вниз, и в нём изнутри — моё, взятое, и его, чужое, которое мне читать не надо: я его уже прочла. На мне хомута нет. Я это чувствую так же ясно, как чувствую чешую: между лопаток тяжесть — и ничего, что бы её держало. Груз без лямок. Я его несу, потому что больше некому, и никто на меня его не надевал.

Пока.

✦ ✦ ✦

В окне после волны я сижу у могилы, ладонями в чёрное, и впервые за два дня смотрю не на своих. На то, что вокруг.

Распадок. Яма, в которой лежит усохшее. Гребень с державой. И дальше — всё, чего не видно глазами и что я чувствую так, как чувствуют собственную спину: столбовая, кордон, горло, чаша, осыпь, гнездовье с его сотнями, Стынь, где лежат взятые и горят, как лучина в безветрие. Кромка. Двор за кромкой.

Я закрывала ей глаза сорок два раза. Я шла её насквозь, чтобы найти, где у неё сердце, и вырвать.

— Что ты видишь? — спрашивает Сага. Она стоит у вешки, спиной ко мне, и спрашивает, не оборачиваясь, потому что видела моё лицо, когда я поворачивалась.

— Всё, — говорю я. — До кромки. — И, потому что это надо сказать вслух хоть раз: — Оно болит, Сага. Век. Всё, что оно делало, оно делало, как делают больные.

Сага молчит. Потом говорит гребню, не мне:

— Зверь тоже болит. Его от этого не перестают бить.

— Не перестают.

— Хорошо, — говорит она. — Значит, ты не забыла.

✦ ✦ ✦

Держава не приходит к полудню.

Сага следит с гребня и говорит «стоят»: цепь дошла до ленты, увидела, что лента лежит просто как земля, — и встала. Не боится: считает. Так стоят перед бродом, глубину которого не знают.

— Смотрят не на яму, — говорит она погодя. — На тебя. — И, тише, потому что это надо назвать: — На то, что тебя носят. — И ещё тише, про другое: — И на то, что вокруг тебя.

Вокруг — то, что повернулось ночью. Оно дошло. Серое по обе стороны распадка стоит кольцом — так стояло весной вокруг дна, «во двор пустили, в дом — нет», — только теперь дом на краю ямы, и кольцо стоит вокруг него. Твари. Поток. Мертвецы с обряда. Они не подходят: сборщики не подходят к сердцу, пока их не позвали. Они стоят, как стоит скот у загона, и ждут. И держава на гребне видит и это тоже: не только пятерых у ямы — кольцо, которое два года не сходилось ни на ком.

Я не сразу понимаю. Потом понимаю — и понимание приходит не моё: снизу, оттуда, где сидит то, что я взяла, — картинкой, как приходило под руками. Яма. И в яме — не оно: тот, кто был до него. Лежит. Не может встать — не потому, что держат: потому, что ноги ушли в землю, как уходят корни, и встать значило бы вырвать себя. И над ним — люди с бочками. Не боятся. Не спешат. Ходят, как ходят на дворе к корове.

Те, кого они брали до меня, не вставали. Ни один. Оно это помнит, и теперь помню я.

И я понимаю, что оно хотело мне отдать. Не только силу. Не только боль. Это: лежать. Ноги в землю, ладони в землю, век, и чтобы над тобой ходили с бочками. Оно звало не «возьми меня» — оно звало «ляг вместо меня». Скинуть — и чтобы накрыли ярмом уже меня, и ушли доить, и вернулись, и ушли.

Я сижу с этим вдох. Потом ещё один. Злость приходит не сразу — сперва то, что бывает, когда узнаёшь цену уже после торга. А потом злость: ровная, без крика, та, с какой я вела счёт на кромке. Ах вот что. Вот что ты хотел.

Оно во мне молчит.

И вот они смотрят с гребня и видят то, что ждали увидеть: пятеро у ямы, копают, и одну из них носят на руках, и она сидит, где посадили, и ладони у неё в земле.

— Пусть смотрят, — говорю я.

Сага оборачивается.

— Пусть видят, что я не хожу. — Я не встаю. Я сижу, где меня посадил Брен, и не встаю нарочно, хотя могла бы: волна прошла, окно открыто, ноги мои. — Пусть думают, что взяли, как берут таких: неходячую. Пусть думают, что мы её у них уносим.

Она думает над этим ровно столько, сколько думает над следом.

— Тогда они пойдут за нами, как за краденым, — говорит она. — Не как за беглыми. Краденое отбирают до последнего человека.

— Пойдут. — Я это знаю так же, как знаю про столб. — И не найдут, что искали.

— К ночи, — говорит Сага. — Или к утру. Они не побегут: они идут брать то, что стоит, и ставить обратно в яму. Хомут там, пустой. Им есть на кого. — И, помолчав: — Пока они думают, что оно не ходит, — у нас есть ночь.

— Уходить надо, — говорит Оск. Второй раз: первый был вчера, у рогожи, и я сказала «копаем». Сегодня выкопано, и он говорит снова, потому что строка не закрыта. — Сейчас. Пока считают.

— Куда, — говорит Сага. Не спрашивая. Она отвечает сама, потому что видит с гребня то, чего мы не видим: — Лента вниз — под ними: цепь стоит на ней от гребня до половины склона. В серое — я не читаю, и никто из нас не читает. Вперёд — яма. — Она не оборачивается. — Идти есть куда, только когда знаешь куда. Я не знаю.

— Я знаю, — говорю я.

Она оборачивается.

Я не знала этого вдох назад. Я знаю это сейчас — так, как знаю, где столб на птице и сколько дымов на гребне: не читая. Лента не кончается у ямы. Она идёт дальше — за яму, через распадок, вниз, туда, где серое светлее, — и она моя, вся, до того места, где её нет. Я чувствую её, как чувствуют дорогу, по которой ходили всю жизнь, только я по ней не ходила никогда.

— Не вниз к ним. Не в серое. — Я показываю рукой — за яму, туда, где распадок сходит на нет и где лента уходит в то, чего Сага не видит. — Туда. Она идёт туда. Насквозь.

— Что там?

— Не знаю. Знаю, что лента там есть, и что она наша, и что по ней ходят. — Я не говорю «моя». Не при них. — Держава этого не знает: у них в бумаге лента кончается здесь.

Сага смотрит туда, куда я показала. Долго. Потом на меня — так, как смотрела на пастуха.

— Ты читаешь на два шага.

— На два. — Я не спорю. — Это не чтение.

— А идти ты не можешь.

— Не могу. Ста шагов не пройду: волны идут через две на третью, и между ними я стою, а не иду.

— Донесу, — говорит Брен. Сразу, не думая, как говорят «подвинься». Он нёс её двадцать четыре дня; меня — легче. — Как её. На спине.

Никто не спорит. Оск открывает тетрадь, находит первую чистую строку после «Дверь. Одна» и вписывает — я вижу по губам — не «стоим»: «Идём. Насквозь. Ведёт она».

✦ ✦ ✦

Уходим в темноте. Не потому, что боимся света: потому, что в темноте они не видят, куда, а мы идём по тому, что не нуждается в свете. Костра не было, и его нечего гасить. Вешку Сага не трогает: такие не берут с собой. Брен снимает с земли у вешки клетку — ту, что поставил «посидеть с ней», — и вешает на грудь. Птица молчит. Он не проверяет её больше: он просто носит.

Меня он берёт последней. Как её: на спину, узел на груди, руки мне под колени. Я не тяжёлая. Он говорит это вслух, и это единственное, что он говорит за всю ночь: «Легче связки». И идёт.

Мы идём по ленте — за яму, мимо усохшего в ней, вниз, в темноте, туда, где лента идёт, — Сага впереди на палке, Оск с боком, Аэль на одной ноге и с рукой на плече у Оска, Брен со мной.

И за нами я закрываю.

Не руками — их у меня нет свободных, они у Брена на груди. Не Иглой — Игла не идёт. Тем, чем велела ленте отдать: желанием. Я хочу, чтобы за нами не прошли, — и то, что во мне, слышит это так же, как слышало «не бери», и то, что вокруг, делает. Я чувствую это спиной, сквозь стёганку: серое по обе стороны ленты сходится за нами, как сходится вода за лодкой, — не морок, не навь, которую сводят руслом: сама земля, потому что она моя и потому что я хочу. Там, где мы прошли, ленты больше нет. Есть серое, ровное, и в нём стоят те, кто стоял, — и то, что стояло кольцом, снимается с места и идёт за нами: не по ленте — по сторонам, серым, тем же шагом, что и мы. Кольцо стало хвостом. Я веду, и оно идёт.

— Закрылось, — говорит Сага впереди. Не оборачиваясь. Она это видит. — За нами. Как дверь.

— Я.

— Ты?

— Я.

Она молчит. Потом говорит одно, гребню, которого больше не видно:

— Стало быть, теперь она на нашей стороне.

— Она не на стороне. — Я говорю это в стёганку, и Брен слышит, и не отвечает. — Она — сторона.

Держава на гребне видит, как гаснет то, чего не было, и как серое встаёт там, где была дорога, и не идёт: в темноте они не знают, что берут, а утром им не по чему.

Я лежу у него на спине, щекой в стёганку, — ту же, в которой он нёс её, — и чувствую под нами ленту. Всю. От ямы, которая уходит назад, до того, куда мы идём, и дальше, туда, где я не была и где она кончается. Она лежит и ждёт, куда я повернусь, чтобы повернуться туда.

Сил у меня нет ни на что. Власти — вся.

И на его спине, в темноте, между «раз» и «два» его шага, я слышу голос.

Тихий. Ровный. Свой.

— Пять, — говорит он. — Шесть. Семь.

Ровно. Её ходом. С тем вдохом между шестью и семью, которого мы не понимали двадцать пять дней.

Я не сразу понимаю, что это я.

Интерлюдия вторая. Кормушка

Донесение пришло не в четверг, и Мольн отметил это первым: дни здесь не считались.

Приёмный двор у кордона был не двором — навесом, где прежде принимали бочки, и столом под навесом, где прежде их считали. Стол он взял себе: стол здесь принадлежит тому, кто ставит на бумагах последнюю пометку, а последнюю пометку ставил он — все свои годы за столом, сперва в Вельдоне, теперь тут. Книгу дойки — тоже: она лежала слева, толстая, с завитком конторы Гельда на каждом развороте, и в ней приход бочек шёл ровными строками с весны до позавчерашнего дня, а с позавчерашнего дня не шёл никак.

Он развязал тесьму. Выровнял листы ребром о столешницу. Первое донесение было писано рукой старшего столбовой команды и лежало в папке уже седмицу, потому что до сегодняшнего дня ему не было пары.

«Столб четыреста восемьдесят четвёртый встал до подведения платы. Плата, душа триста шестьдесят вторая, не подведена за ненадобностью. Проба капли — тёплая. Столб принят».

Он прочёл это дважды. В первый раз — что написано: столб встал, плата осталась. Во второй — что написалось само: старший команды не понимал, что пишет, и оттого написал правду. Столбы не встают до платы. Земля под столбовой берёт человека или не берёт ничего — так было записано в правилах дойки за год до того, как он сам их визировал. Столб встал. Под ним лежало не то, что должно, — и земля взяла.

На полях, карандашом, он поставил то, что ставил на такое всегда:

«Отнесено старшим на счёт зверья. Зверьё грамотное».

И позволил себе четверть улыбки. Одну, на всё донесение, потому что больше в этой бумаге улыбаться было нечему: если земля берёт не человека, значит, человек ей не нужен, — а на этом стояла вся столбовая от кромки до сердца.

✦ ✦ ✦

Второе донесение было не донесением: книгой.

Приход бочек. Он вёл его пальцем сверху вниз, как вёл бы столбец в любой ведомости, и палец шёл ровно: весна, четыре бочки в седмицу; лето, шесть; исход лета, семь, восемь — сердце давало больше, чем когда-либо, и завиток конторы Гельда на разворотах делался жирнее с каждой страницей.

Потом — семь. Пять. Две.

Потом — прочерк. И ещё. И позавчера — ничего: не прочерк, а пустое место, где писарь дойки не поставил даже прочерка, потому что не знал, что ставят, когда прихода нет вовсе.

Мольн снял очки. Протёр. Надел.

Он знал, что стоит за этими строками, потому что визировал и это. Заставы на рубеже с Кхазутом — заряд раз в квартал, иначе не держат. Столбовая через навь — заряд, иначе её съедает за седмицу. Обоз к Разрубу, четыре раза в год, с описью под двумя печатями. И то, что расходится по столице по склянке в день, по списку, который он держал в голове, потому что списка такого на бумаге нет.

Последнее было главным, хотя в книге стояло последним. Люди из этого списка носили клейма на ступень выше того, что им отмерила природа, и дети их носили тоже, и внуки будут носить, покуда идёт приход. Приход шёл ровно с весны и кончился позавчера.

Он положил палец на пустое место и подержал. Потом отсчитал назад два прочерка и сверился с донесением ловчего, лежавшим справа: там было число, когда погасла яма.

Книга опережала гребень на два дня.

Донесения с гребня писали люди, видевшие яму издали; они умели видеть яму и больше ничего. Книга видела раньше: сердце перестало давать не тогда, когда его взяли. Раньше. Когда те шестеро вошли в распадок.

Он положил книгу рядом с донесением о столбе. Две бумаги. Столб, вставший без платы, — и приход, кончившийся без причины. Между ними, если положить их так, чтобы строки шли вровень, оставалось расстояние в ладонь, и в этой ладони помещалось то, чего не было ни в одной графе.

Карандашом, на полях книги, там, где писарь дойки не поставил прочерка:

«Источник кончился. Причина: сердце. К делу».

✦ ✦ ✦

Третьей бумаги не было. Была опись кордона, писанная его же человеком, приставленным к полевой руке: шесть строк, по одной на голову.

«Шестеро. Прошли кордон в ночь на такое-то. Читающая — одна. Чужеземный мэтр — один. Промысловые — трое. Длинный груз в рогоже — один. По разрядным книгам державы — не значатся».

Не значатся. Он перечитал дважды и во второй раз увидел, что написалось само: приставленный искал их в книгах — в разрядных, по душам, по столбам, по платежам — и не нашёл, потому что искать надо было не там. Читающая была в деле улова. Мэтр — в деле о просителе через окно, пятилетней давности, помеченном «это дёшево». Промысловые — в описи двора Третьего Перевала, которую он сам велел вести. Груз — нигде. Груз шёл под чужой фамилией по книге дойки как «пополнение разряда» и вышел из неё, не встретив ни одной графы.

Людей не было в разрядных книгах. Дела на них были.

Это была не ошибка приставленного. Это был порядок, и раскладывал его он сам: кого считают — в разряд, за кем смотрят — в дело.

Он не написал ничего. Он положил опись кордона к двум другим бумагам — третьей, вровень, — и посмотрел на все три.

Столб без платы. Приход без причины. Люди без разряда.

По отдельности каждая бумага была странностью, из тех, что откладывают до следующей описи. Вместе они говорили одно, и говорили это так, как говорит книга, а не человек: без голоса, без прилагательных, строками. Земля перестала брать. Сердце перестало давать. Шестеро вошли в распадок — и один из них вышел не тем.

Нет: не вышел. Стоял там. Донесение с гребня, самое свежее, писанное ловчим, который слогом не владел и оттого не врал: «У ямы стоят пятеро и рогожа. Шестая — читающая — стоит отдельно. Свет из ямы не идёт. Свет идёт из читающей. Не сильный. Ровный».

✦ ✦ ✦

Он не стал перечитывать это дважды. Он прочёл один раз, потому что второе чтение здесь не требовалось: ловчий написал всё, что написалось само, ещё в первый.

Под навесом было тихо. За навесом, у коновязи, стояли бочки, свезённые с дойки за седмицу до того, как приход кончился, — последние. Женщина от стеклянных столов — та, что приставлена к лагерю с весны и стоит к Тиши прямо, не вполоборота, как все, — ходила вдоль них с ложкой пробы и не пробовала ничего. Пробовать было нечего: бочки стояли полные, в них было то же, что было, и это «то же» больше ничего не значило. Мольн смотрел на неё, пока она не дошла до последней бочки. Стёкла её остались на столах у кордона, доворачивать их было не на что. Она была единственной здесь, кто понимал бумагу без чтения, — и она ходила вдоль бочек, как ходят вдоль поставленного на выдержку, которое можно уже не выдерживать. Потом она обернулась к навесу и посмотрела на него — прямо, как смотрела на Тишь, — и он понял, что она прочла его пометку раньше, чем он её поставил.

✦ ✦ ✦

Приставленный ждал у столба навеса. Стоял, как стоят те, кому велено не мешать, и держал в руках второй лист — распоряжение по лагерю, пустое, с местом для пометки.

Мольн знал, что должен написать. Он знал это с той строки в книге дойки, где писарь не поставил прочерка. Наверху выбирают из того, что положено на стол; на стол он положит три бумаги и одну пометку, и наверху выберут то, что выбирают всегда: дешёвое. Дешёвое здесь было одно.

Не убивать. Убить читающую — значило положить в землю то, что земля брала за большие деньги, и получить из ямы столб. Не оставлять. Оставить — значило отдать то, что вышло из распадка, тому, кто первым за этим придёт: заморскому дому, чей человек с серьгой ходил при обозах, или Перевалу, или самой Тиши. Оставалось третье, и оно было дешевле обоих: взять. Целой. Так, как берут не улов — имущество, которое ещё не описано.

Ради этого их и вели. Переписанных не делают: их находят — раз в поколение, случаем, чужой бедой, — и оттого не ловят, а провожают. Переписанного ведёт яма; довести его до неё стоит дешевле, чем тащить силой, и вернее. Мэтр по описи годился лучше всех: века, целые ходы, за морем таких не держат. Читающая шла вторым номером — переписана, у сердца была, вышла. Груз в рогоже был помечен «порченый»: ходы гибнут, дойки из такого не выйдет.

Расчёт был простой, и Мольн визировал его сам: один встанет на место старого, второго возьмут живым, остальных — по разряду. Что было под этим расчётом — чем становится тот, кто встал, — в графу не вписывалось, и оттого не считалось.

Он взял лист у приставленного. Выровнял о столешницу. Написал распоряжение лагерю — коротко, без прилагательных, порядком: войти в распадок по ленте, псов не спускать, читающую не трогать, мэтра не задерживать, промысловых по разряду, груз в рогоже — по описи. Каждая строка была правдой и каждая — очередью: сперва одно, потом другое, и то, что стояло последним, могло не понадобиться вовсе.

И внизу, под распоряжением, там, где ставят одно слово, чтобы наверху знали, как читать всё, что над ним, — карандашом, легко, так, что можно стереть:

«Наша».

Не «улов». Не «читающая». Не «дело». Одно слово, которое вносит в опись державы, — и Мольн, поставив его, посмотрел на карандаш, потом на слово, потом снова на карандаш, и не стёр.

Приставленный взял лист. Сложил. Пошёл к лагерю. Он не спросил, что означает пометка: приставленные не спрашивают, они носят. Мольн смотрел ему в спину, пока спина не ушла за навес, — и думал о том, что чернила были бы обязательством, а карандаш можно стереть, и что за все свои годы за столом он не стёр ни одной пометки, и что это, наверно, тоже что-то значит, но в графах для этого места нет.

Он развязал тесьму на следующей папке. Выровнял листы ребром о столешницу.

Приход бочек — ноль. Расход душ, годовой, — тридцать семь.

Две строки, положенные рядом, в ладонь друг от друга. Он прочёл их дважды. Во второй раз он увидел, что написалось само, и не поставил под этим ничего.

Глава 29. Дно

Брен ставит меня на рассвете. Не потому, что дошли: потому, что кончился — я слышу это по тому, как он опускает меня, чтобы не уронить. Ночь пути на его спине по ленте вниз от ямы, в темноте, шагом, между волнами, — сколько это, я не знаю; Оск скажет потом, и мне будет всё равно. Яма позади. Могила у ямы. Вешка над могилой. Всё это — за ночь, и лента идёт дальше, туда, где серое светлее, и мы стоим на ней впятером и не идём: Брен сидит там, где поставил меня, и не встаёт.

По сторонам, в сером, стоит то, что шло за нами всю ночь. Оно встало, когда встали мы. Сага смотрит туда и не считает: считать это нельзя, оно без края. Оно не подходит. Оно ждёт, куда я встану.

Брен не встаёт не только от ночи. Руки у него лежат на коленях и мелко ходят, сами. Шестой день. Последний сухарь он отдал в горле перепёлке, и с тех пор никто не ел и никто об этом не говорил. Сага ходила смотреть на каждом привале — пусто: где держава стоит лагерем, она выбивает всё, что ходит, на три перехода вокруг. Два охотника — и нечего бить.

Я слышу воду.

В трёх шагах, у ленты, серое проседает ладонью, и из-под него выходит ключ, чистый, пахнет камнем. В луже, которой вдох назад не было, — рыба. Тёмная, медленная, непуганая.

Я её не звала. Я узнаю её: так весной у дальней стены распадка ходило ровно на сегодня, три штуки, и за четвёртой заводь пустела разом. Здесь кормят, записала я тогда. Здесь — это не место. Это где оно. А оно теперь со мной.

Пять. Столько, сколько нас.

Рыба не бьётся — лежит в ладони, как лежит то, что отдали; Сага замахивается рукоятью по привычке и не бьёт. Раздаёт. Себе — последнюю. Брен тянется за шестой, проверить, — и вода под рукой пустая, до дна.

«Не убивать больше, чем съешь». Я слышала это как запрет. Это мера.

Едим сырую, руками, без огня: держава за спиной. Руки у Брена перестают ходить на третьем куске.

— Раньше бы, — говорит он.

— Раньше оно было не со мной.

Он кивает. Ему этого хватает.

✦ ✦ ✦

Тетрадь у Саги в руках.

Она не просила — взяла: Оск задремал на рассвете, единственный из нас, кто задремал, — и тетрадь съехала у него с груди на землю, и Сага подняла её, чтобы не лежала в пыли. Так подбирают чужую вещь. Так не читают чужую вещь — но у неё в руке загнутый уголок, единственный на всю тетрадь, и она умеет двадцать две буквы, и уголок загнут не для того, чтобы читали на ходу. Она не на ходу. Она стоит.

Я вижу, как она читает. Медленно, по слогам, губами, как читают те, кто выучил буквы поздно и всерьёз. Двадцать одну ей дала Ива. Двадцать вторую она взяла сама, с жести на столбе, пока Оск читал ведомость, — и сказала об этом раз, ночью у ямы, мне одной. Сейчас ей хватает всех. Одну строку. Вторую. На третьей губы у неё останавливаются.

— Что там, — говорю я.

Она не отвечает. Она читает до конца страницы — недолго: страница короткая, — и закрывает тетрадь, и кладёт её Оску на грудь, туда, откуда она съехала. Аккуратно. Как кладут обратно то, что не тебе.

— Условия, — говорит Сага.

Оск открывает глаза.

— «Условия сдачи. Целой», — говорит Сага. Она стоит над ним, и голос у неё тот, каким она читала след: без злости, опись. — Дальше цифры. Сколько дней еды на пятерых без неё. Сколько — на четверых без тебя. Где кордон, где сдаться, кому: «полевой руке, не казённым». Что сказать. — Она смотрит на Оска. — «Читающая — целой. Остальные — по разряду».

Оск садится. Он не тянется к тетради. Он смотрит на Сагу так, как смотрел бы на того, кто нашёл в его карте ошибку, — только ошибки нет.

— Я считал, — говорит он. — Так спокойнее.

— Кому.

— Я считал с урочища. С той ночи, когда открыл графу «припас державы» и ты сказала «нет». — Он говорит ровно, как называют версту, и это хуже, чем если бы он оправдывался. — Я считал, сколько нам осталось, если мы не возьмём чужого. По цифрам мы все должны были умереть на второй день после свода. Мы не умерли. Я не знаю почему. Я вписывал каждый день, что мы живы, и каждый день это не сходилось. — Он смотрит на тетрадь у себя на груди. — Так спокойнее. Когда есть страница, где сходится.

— Ты нас продал, — говорит Сага. — На бумаге.

— На бумаге проданы все. — Оск встаёт. Боком, придерживая. — Все, кто идёт в Тишь: обозные, работные, платежи, дойка, твоя первая девятка, наша снизка. Держава продала нас в тот день, когда завела на нас дело. Я не продавал. — Он смотрит ей в лицо. — Я один это записал. Чтобы, если придётся, — было по чему.

Никто не говорит ничего. Брен сидит на ленте, спиной туда, откуда пришли, и смотрит в землю. Аэль сидит с ладонью на земле — не слушая: держась. Я стою.

— Я бы тоже записал, — говорит Брен. Не поднимая головы. — Если б умел писать. — И, помолчав: — Только не про неё.

— Про неё первой, — говорит Оск. — Она стоила дороже всех. Так и записано.

Аэль поднимает голову. Он читает по губам — и говорит одно, не громче, чем надо:

— Он прав. И ты права. — Саге. — Оттого и молчите оба.

Они оба правы. Это я знаю так, как знаю про русло: Сага права, потому что страница есть, и Оск прав, потому что страница честная. И оттого снизка не спорит — она ломается, тихо, по шву, которого мы не видели.

✦ ✦ ✦

— Шесть, — говорит Аэль.

Он говорит это в тишину, которая осталась после Осковых слов, и сперва я думаю, что он говорит про счёт: «шесть», как она. Нет. Он сидит с пальцами на моём запястье — вернул их с рассвета, когда пришла волна, — и считает не нас. Он считает окна.

— Шесть окон, — говорит он. — Между волнами. Осталось шесть. Я считал ночью по такту: они сужаются, как сужаются шаги на подъёме. — Он снимает пальцы. — Потом кончатся. Оно будет идти без окон. Тогда вы не встанете.

— Сколько?

— Шесть. К вечеру. — И, помолчав: — Я считал так же, когда стягивал своё. У меня было четыре. Я успел.

— Как считал?

— Как считают вёрсты по шагу. — Он говорит это устало, как объясняют то, что объясняли уже. — Окно — то, что между. Первое было длиной в стражу. Это — в сотню счётов. Следующее — в полсотни. Они закрываются ровно, как закрывается то, что не хотят держать открытым. Шесть — и оно будет идти без окон, а без окон вы не сможете вести такт, а без такта…

Он не договаривает. Не потому что жалеет. Потому что дальше — не его ремесло.

Я чувствую это сама, без его пальцев: то, что во мне, спало ночью, как спит сердце у спящего, — и с рассвета не спит. Оно идёт. Волна, окно, волна. И окно каждый раз короче на то, на что я успеваю подумать «ещё не сейчас».

Это число. Первое за три дня. Оск его слышит — я вижу, как он слышит: он открывает тетрадь, находит место и вписывает, левой, криво. «Окон — шесть». Как вписывал переходы.

Волна приходит, пока он говорит, — и я веду её сама, «раз — два», ладонями в ленту, и она проходит быстрее, чем прежние: оно перестало пробовать и просто идёт. Отпускает.

— Пять, — говорит Аэль, когда волна проходит. Осталось пять.

Оск вписывает.

— Что с окнами делать? — спрашивает Брен. Он спрашивает так, как спрашивал бы про дрова: по-хозяйски. — Считать — считаем. А делать?

Он говорит это Аэлю в лицо, как научился за месяц: в лицо, губами.

— Идти, — говорит Аэль. — Пока они есть.

— Куда? — Брен смотрит на Сагу: дорогу говорит она.

— Туда же, — говорю я. — Насквозь.

Сага не спорит: вчера она сказала «я не знаю», а я сказала «я знаю», и это осталось в тетради. Позади — ночь пути, и яма, и могила у ямы; впереди — лента, которую вижу я одна; вбок — серое, куда не ходил никто. Я показываю — вперёд. И не встаю: окно не для ног, окно для счёта.

— Пока есть, — повторяет Аэль. — Туда.

✦ ✦ ✦

Держава догоняет, когда остаётся четыре.

Сага видит первой — она стоит на ленте, лицом туда, откуда пришли, и говорит «идут» так, как говорила «пусто»: называя. Но это «идут» не то, что было у кордона, не то, что было у горла: они идут не цепью, не выжимая. Они идут по ленте. Колонной. Как идёт по тракту обоз, которому некого бояться. Псов ведут на поводках, не спуская. Впереди — приставленный, стоя на пятках, как стоял; за ним — казённые, шагом, по двое. Ловчих нет. Крега нет. Только держава — та, что два года не подходила к сердцу ближе кордона, — прошла яму и идёт по ленте за нами, как идут забирать своё, которое отвязалось и отошло на ночь пути.

Я закрыла за нами — и они прошли: не по ленте, которой нет, — серым, за своими. Впереди колонны, на поводках, идут взятые псы, а перед псами, без поводков, — дошитые, которых держава два года выдерживала для себя, и они идут через стоящих, потому что они и есть стоящие, и стоящие их пропускают. Так проходят через запертое, когда ключ — из того же железа, что замок. За это они платят: сколько осталось в сером, я не считаю. Сага считает.

— Меньше, чем шло с гребня, — говорит она. — На пятерых. Серое взяло своё за обход. — И, помолчав: — А идут без страха. Смотри. Раньше они так не умели.

Я смотрю. Я вижу на два шага — ступни, лента, — и дальше глазами: колонна на ленте, в трёхстах шагах, в двухстах. Идёт. Впереди приставленный — я его узнаю по тому, как он идёт: тем шагом, каким ходят по своему двору. За ним двое с бумагой — писари, при них ложка пробы, как при бочках. Потом казённые в сером, по двое, с самострелами на ремне, не в руках: не бой — приём. И псы. На поводках, у живых, ровные, серые, безмолвные, — они не тянут вперёд, как тянули у кордона. Они идут шагом. Им тоже нечего бояться.

Я пробую прочесть их — не ступнями, звездой: тем, что во мне. И читаю. Не на два шага — на все двести: колонну, каждого, дыхание, шаги, то, что у них в пазухах, тот столб, под которым лежит птица, — я вижу их так, как видела бы с гребня, как читала в первую свою дорогу, когда русло было целым. Оно читает. Оно всё видит.

И ничего не может с тем, что видит. Колонна не боится. Ей нечего бояться: сердце, которого держава два года боялась, — во мне, в той, кого вчера несли на руках, и они это знают по гребню, а я — по тому, как тянет между лопаток.

И тут я понимаю, что во мне — всё.

Не четверть глотка. Не глоток. Всё, что било в хомут век; всё, что двадцать шесть переходов звало по ленте; всё, чем держава два года кормила бочки и столбы, — во мне, полное, без края, и колонна идёт по ленте ко мне, к тому, за чем пришла, в двухстах шагах, без страха. И я — самое могущественное, что есть на этой земле от кромки до сердца.

Я не встаю. Вчера я сидела, чтобы они видели сидящую, — и сижу. Кладу ладони на ленту, как у ямы, когда велела «не бери».

— Айра, — говорит Аэль. Тихо. Не громче, чем надо. — Нечем.

Я знаю. Я всё равно беру.

Не Иглу: она не идёт. Просто силу. Без формы. Как берут воду ведром: зачерпнуть и выплеснуть на них, на колонну, на ленту, — стеной, потопом, тем, что во мне без края. Я беру.

И оно упирается в русло.

В рубец на рубце. В то, что я сама стянула жгутом «уже, чем после стыка». В нитку, по которой идёт капля. Всё, что во мне, встаёт за руслом, как вода за запрудой, и в проток идёт то же, что шло всегда: капля. Она выходит из ладоней теплом в ленту и уходит в никуда. Колонна идёт.

Я беру снова. Капля.

Снова. Капля.

Я пробую иначе — не выплеснуть: положить. Ладонями в ленту, как клала волны, — пусть идёт по ленте к ним, теплом, тем, что чинит и греет, пусть дойдёт до колонны и сделает с ней то, что сделало с коконом в чаше. Оно идёт. Теплом. В ленту. И расходится в ней, как расходится вода, вылитая на песок: на шаг, на два — и нет. Русло не пропускает больше, чем пропускает, и то, что прошло, — это капля, разлитая по чёрной земле.

Колонна идёт по этой земле. Ей тепло.

Я сижу на ленте с ладонями в земле — трещина, в которой сердце этой земли, — и не могу сделать с колонной в двухстах шагах ничего. Ничего. Даже того, что могла с двумя ловчими в засаде: Иглу. Даже того, что могла в мороке: дорезать ножом. У меня нет ножа против державы. У меня есть то, что не пропускает русло.

— Хватит, — говорит Брен сзади. — Ты белеешь. Я видел, как ты белеешь у тока. Не надо.

Я снимаю ладони с ленты.

— Нечем, — говорю я. Вслух, для себя. Потом поворачиваюсь к нему и говорю то же губами: — Ты был прав.

— Я не хотел быть прав, — говорит Аэль.

Колонна — в ста шагах. Идёт.

Сага уходит, когда до колонны остаётся девяносто.

Сперва она снимает с чехла один болт из четырёх и втыкает в ленту, у моих ног, наконечником вниз, оперением вверх — как втыкают вешку, когда нет вешки. Вешка осталась над могилой, ночь пути назад; эта — здесь. Она трогает оперение пальцем, как трогала бы метку. Так оставляют своим на кромке то, чем пользуются: не как дар — как долю.

— Ей, — говорит она. Не нам. Туда, откуда пришли.

И уходит. Не назад — вбок. По серому, прочь от ленты, от нас, — с самострелом за плечом, с палкой, с чехлом, в котором две заготовки и три болта, — тем шагом, каким уходила на тот берег в ночь перед горлом: не слышно. Она не говорит, куда. Она говорит одно, мне, не оборачиваясь, через плечо:

— Двое. Давно. — И, через шаг: — Не ждите.

— Сага!

Она не останавливается. Она идёт так, как ходят к своим, которых давно не видели: не торопясь, потому что они не уйдут. Серое берёт её через двадцать шагов. Через тридцать её нет.

Брен встаёт. Смотрит туда, где её нет.

— Она вернётся, — говорит он себе. Тем голосом, каким кладёт дрова, только дрова кончились.

— Она сказала «не ждите».

— Она всегда так говорит. — Он берёт топор на плечо. — Она сказала «запомнила» семь раз за поход. Я считал. Кто помнит — тот возвращается.

— Она не уходит, — говорит Аэль. Он не видел, как она ушла: он читал по губам Брена, что её нет. — Она идёт. Это разное. Уходят от. Идут к.

— К кому?

— К своим. — Он смотрит в серое. — У неё они есть. У нас — вот.

Я не отвечаю. Я не знаю, вернётся ли. Я знаю, что колонна в восьмидесяти шагах, что окно четвёртое, что нас четверо и рогожи больше нет, — и что Сага ушла закрывать своих двоих.

Оск встаёт с тетрадью.

— Четыре, — говорит он. Про окна. — Впишу.

Он вписывает. Закрывает тетрадь. Смотрит на нас — на Брена, на Аэля, на меня, сидящую, — так, как смотрел на лист, который не знал, куда класть.

— Считайте вслух, — говорит он. — Я проверю.

И идёт.

Не к Саге. К ленте. К колонне.

✦ ✦ ✦

Я понимаю, куда он идёт, на третьем его шаге, — и не окликаю. Он написал это в урочище. Он загнул уголок. Он отдал мне тетрадь в горле — «если уроните меня, тетрадь берите» — и я не разогнула. Всё это время у него была страница, где сходится, и всё это время он её не читал нам вслух, чтобы мы шли. Теперь идти некуда, и он делает то, что записано.

Это я решаю за него, пока он идёт: что он всё решил, что его не надо звать. Я решаю это потому, что мне так легче, — и это будет неправдой ровно до того, как он скроется. Окликнуть стоило. У меня был вдох, и я его потратила на то, чтобы найти ему оправдание.

Он идёт так, как ходил у столба: боком, придерживая, с тетрадью в левой, — по ленте, навстречу колонне, не торопясь, как идут сдавать бумагу старшему. «Условия сдачи. Целой». Он картограф: у него всё, что записано, — дорога.

— Оск! — Брен.

Он не оборачивается. Он идёт. Сто шагов до колонны. Восемьдесят. Я вижу его спину — узкую, сутулую, как гнёт над картой, в сером от дороги, — и тетрадь под мышкой, и то, как он идёт: не в плен. На работу.

— Аэль, — говорю я. — Держи Брена.

Аэль встаёт. Кладёт Брену ладонь на плечо — ту, какой держал такт. Брен не двигается: его не надо держать, он не пойдёт, он знает, что нельзя. Он стоит и смотрит, как Оск идёт по ленте к державе, — и лицо у него такое, каким было в горле, когда он сказал «я — дверь».

Я читаю его — звездой, на все сто шагов, — и читаю то, чего не ждала: он не боится. Ему страшно — это я тоже читаю, это в теле, — но он не боится так, как боятся те, кто идёт сдаваться. Он боится, как боятся ошибки в ведомости. Что не примут. Что не по форме.

Пятьдесят шагов. Колонна останавливается. Я вижу, как приставленный поднимает руку, — и колонна стоит, как стоят обозы, когда старший что-то решает.

Оск дошёл. Стоит перед ними — узкий, серый, с тетрадью, — и открывает её. Я не слышу, что он говорит. Я вижу, как он держит тетрадь: перилами.

И тут окно кончается.

Волна берёт меня всю, разом, без предупреждения, и в белом нет ни колонны, ни ленты, ни Оска. Один вдох. Может, два: Брен потом скажет — один.

Когда белое сходит, Оска перед колонной нет.

Нет. Ни у колонны. Ни на ленте. Приставленный не опускает руки: колонна стоит. В другой руке у него — тетрадь. Оскова. Он раскрыл её на загнутом уголке и читает, и колонна ждёт, как ждут обозы, пока старший дочитает, — и я понимаю, что времени у нас ровно столько, сколько там страница.

— Оск, — говорит Брен. Не громко. Так, как окликают в темноте, чтобы проверить, есть ли кто.

Никто не отвечает.

Брен стоит с топором и смотрит на ленту, где только что был человек, которого он двадцать пять дней звал считать. Потом говорит — не нам, ленте, тем голосом, каким сказал «сапоги не там оставил» в мороке, когда думал, что видит двор:

— Он же лёгкий. Куда его.

✦ ✦ ✦

Я сажусь на ленту.

Не падаю: сажусь. Так садятся, когда решили. Волна прошла — четвёртое окно, «четыре», — и я сижу на чёрной тёплой земле, босая, спиной к могиле, лицом к колонне, которая идёт, и говорю Брену и Аэлю — двоим, потому что больше никого:

— Дальше я не пойду.

Брен опускает топор — впервые за поход не на плечо, а обухом в ленту, и держится за топорище, как держатся за перила.

— Стоящего берут, — говорю я. — Я это знаю лучше всех на кромке. Они идут за мной: «целой». Они не тронут никого, пока я стою. Я стою. — Я смотрю на Брена. — Уходите. По ленте назад, к горлу, к чаше, куда угодно. Пока они берут меня — они не берут вас.

— Нет, — говорит Брен.

— Вы обещали мне беречь того, кто у сердца, — говорит Аэль. Губами. — Помните? На ленте, у тока. «Целый». Вы просили меня. Теперь я прошу.

— Ты у сердца. Ты целый. Я сберегла.

— Не меня. — Он смотрит на меня. — Того, кто у сердца.

— Это не спор. Это опись. Нас двое на ногах и я. У них колонна. У меня нечем. — Я говорю это ровно, как говорил Оск про страницу. — Уходите.

Брен не уходит. Он стоит с топором. Аэль не уходит. Он стоит на одной ноге, с ладонью, которой не за что держаться.

— Тогда стойте, — говорю я. — Мне всё равно.

Брен становится передо мной. Между мной и колонной, с топором на плече, спиной ко мне, — дверью. Он не уйдёт: он не умеет. Аэль не уйдёт: ему некуда. Я это знаю, и потому «уходите» было не для них — для меня: чтобы сказать вслух, что я их отпускаю. Они не берут. Он не говорит «я — дверь»: он уже говорил, и слово не надо. Аэль садится рядом, на ленту, слева, и кладёт два пальца на моё запястье. Ждёт такта.

Такта нет.

И перестаю считать.

Не решаю — перестаю. Так, как перестают дышать под водой: не потому что решил, а потому что кончилось. Всю ночь я вела её ход — «пять, шесть, семь», с тем вдохом, — и весь день, между волнами, — и сейчас, сидя на ленте, я слышу, как это кончается. Последнее «семь». И тишина.

Не та, что была после неё. Другая. Полная, ровная, без дна — и без меня: в ней нет никого, кто бы считал, и потому в ней нет никого, кого считают.

И Тишь начинает меня брать.

Я это чувствую ступнями, сквозь ленту, — не как тварь, не как ток: как берёт стоячую воду мороз. С краёв. Не больно. Медленно. Так берут то, что перестало двигаться, — и первое, что она берёт, не ноги, не руки, не то, что бьётся внутри.

Имя.

Я ловлю себя на том, что не помню, как меня зовут.

Не всё. Половину. Первый слог — есть: «Ай». Он стоит на месте, как стоит первый камень, — общий с матерью, общий с той, что лежит позади, в чёрном, у ямы. Данный. Второй — нет.

И я узнаю, как это, потому что это со мной уже было. Так у меня забирали в первый раз — на камне, десять месяцев назад. Тогда взяли «Айлин» целиком и оставили меня собирать заново; я собрала половину и год ходила с ней, думая, что всё на месте. Теперь берут вторую — ту, что я достроила сама. Там, где он был, — тишина. Он был. Я знаю, что я его достроила — когда-то, на кромке, сама, из того, что осталось после стыка, — и что он был короткий, и что без него я не тот, кто дошёл сюда. Я пробую. Так пробуют ступенькой ногу в темноте: «Ай» — и дальше нога уходит в пустое. «Ай» — и ничего. Я знаю, что Брен говорил его вчера целиком, у ямы, оба слога, и я ответила «тут». Я помню «тут». Я не помню, на что.

Я не могу его вспомнить.

✦ ✦ ✦

Дно — не смерть. Дно — это взятая, которая сидит и не помнит, кем была.

И в тишине, где нет имени, приходит осыпь.

Не картинкой. Не памятью чужих рук: словами. Тысячи. Те, что лежали в заводи эха за гребнем, — «домой», «довёз», «плеск», «шёл прямо», — и те, что я не читала, потому что не читают чужого, и те, что не читал никто, потому что некому, — все, разом, без порядка, как приходит вода в погреб: снизу, отовсюду, ровно. Я в них по грудь. Я в них с головой. Так тонул Брен в пласте инея — «полный рот чужих слов, а я не читающий», — и теперь я знаю, что он слышал: не голоса. Остаток.

Я узнаю некоторые. Не имена — слова. «Довёз» — возчик на жиле, которому я закрыла глаза. «Домой» — трое: дошитая в мороке, ловчий на камне, промысловый из кокона. «Отстоял своё» — не мой: тот, кого Сага закрыла в горловине в свою первую дорогу, я слышала от неё это слово. И тысячи, которых я не узнаю, потому что никогда не слышала: «пить», «мама», «не надо», «ещё», «сядь» — остатки, по одному на каждого, кто лёг здесь за век.

Они не зовут меня. Им некого звать. Они просто есть — и я в них, без имени, такая же, как они: остаток, у которого не хватает слога.

И среди них — один, который не остаток. Он не лежит: он считает. Ровно, без числа впереди, тем счётом, что шёл под руками в белом: «ещё одного — и отпустит». Я думаю сперва, что это кто-то из тех, кто здесь лёг: считал до конца и лёг со счётом. Потом понимаю: голос идёт не оттуда, где лежат. Он идёт оттуда, где я. Изнутри, из-под жгута, из того, что я взяла позавчера, — и он не остановился, когда остановилось всё. Он считает и меня: «ещё одну».

Я не борюсь. Мне нечем.

И среди тысяч — одно.

Не громче других. Не ближе. Просто своё: я узнаю его так, как узнают вещь на чужом столе. Короткое, промысловое, с двора, — слово, которое я слышала на осыпи, когда Оск нашёл камень, и которого не было у меня, а было у него.

— Сочтёмся, — говорит оно.

Не мне. Никому. Так, как сказал его Щегол, уходя за ворота с сухарём: обещание, которое не собирались исполнять, и потому его исполнили.

Он ушёл за ворота с сухарём и сказал это Оску. Оск сказал это мне на осыпи, найдя камень. Я ни разу не сказала это никому — это не моё слово, это слово двора. Но оно моё так, как моя пуговица на лоскуте у Оска: не по праву — по тому, что я его донесла.

Оно не спасает. Оно не возвращает слога, не поднимает с ленты, не гонит холод с краёв. Оно ничего не делает. Оно просто моё — среди тысяч чужих, — и я держусь за него так, как держатся за край рогожи: не чтобы опереться. Чтобы не потерять.

Снаружи — я знаю это, не слыша, — Аэль говорит Брену: «Она не считает». И Брен говорит: «Вижу». И больше ничего: им нечего сделать с этим, как мне нечего сделать с колонной. Они стоят и сидят при мне, как стояли и сидели при рогоже.

Приставленный дочитывает. Закрывает тетрадь, не загибая уголка обратно. Опускает руку. Колонна трогается — двадцать шагов, шагом, и ни один не ускоряет, — и встаёт снова.

Я сижу на ленте. Колонна — в тридцати шагах. Я не считаю. Я не помню второго слога. Во мне сердце этой земли, и оно спит, как спит сердце у спящего, и мне нечем.

И тогда тишина вокруг меня расступается.

Я не понимаю, что это. Не слышу — я ничего не слышу. Чувствую ступнями, сквозь ленту: то, что стояло, — стоячее, ровное, взявшее меня с краёв, — расходится. Как расходится вода, когда в неё входят. Как расступается толпа. Со всех сторон, кругом, от меня прочь, — тишина отходит на шаг, на два, на десять, оставляя вокруг меня пустое, — и в этом пустом кто-то стоит.

Не колонна: она на ленте, в тридцати шагах, и она тоже остановилась. Я чувствую это ступнями — как останавливается обоз, когда лошади встали сами: без команды, разом, потому что увидели то, чего не видит возница.

Не Брен, не Аэль: они рядом, на своих местах.

Кто-то другой. Много. Со всех сторон. Я не читаю их — два шага — и не вижу: я не поднимаю головы.

Тишина расступилась. Для кого — я не знаю.

Глава 30. Расступаются

Тайвел Стеррен выходит из серого.

Я узнаю его не лицом — лица я не поднимаю: узнаю ходом. Так он ходил вокруг распадка весной, когда я сидела на дне и не отзывалась: сорок шагов — остановка, и на остановке тишина, протянутая, как протягивают руку за тем, что должны подать, и руки перебирают пустоту, листают то, чего нет. Так он ходил кольцом с весны, не заходя, потому что в дом не пускали, — а позавчера дом вышел из ямы во мне и пошёл, и он развернулся вместе со всем, что стояло кольцом. Он шёл за мной всю ночь, за стеной серого, в двух шагах от ленты. Теперь стена расступилась. Первым из всех, кто шёл: он и здесь основательный. За ним, полукругом, как ходили за ним обозы, — свита.

Не люди. За ним ходит то, что пристаёт к мертвецу, который ходит и режет: падальщики горбами, молодняк складчатых на полусогнутых, что-то безногое бороздой, дошитая мелочь без лиц. Посмертная челядь при посмертном господине. Я видела их весной, потоком по дну лога, — и не считала тогда, и не считаю теперь: это не считают.

Они идут за ним его шагом и делают его руками: на каждой остановке — тишина, руки в пустоте, и на серой земле за ними остаётся то, что я видела весной вверх по ленте, четвёртой звездой: четыре луча, выцарапанные когтем помельче, косо, слабо, и в середине — пусто. Они повторяют обряд. Не потому, что помнят: потому, что он повторяет, а они — его.

Он в десяти шагах от меня, сбоку, в пустом, которое расступилось. Колонна — в тридцати, на ленте, и её стоп я чувствую ступнями: они увидели его раньше меня. Кто-то там знает его в лицо, — и тишина у колонны стала другой: такой, какой стоит у ворот, когда из-за них выходит тот, по кому в городе уже отзвонили.

Он делает шаг — ещё один, последний до остановки, — и оставляет тишину. Я знаю эту тишину — под камнями, весной, в десяти шагах, с запахом перчаток. Тогда я не отозвалась, и он прошёл. Я не отзываюсь и теперь. У меня и нечем: второго слога нет, а на первый он не откликнется, потому что первый не мой — он мамин, и он общий, и его нельзя взять за имя.

Он делает то, что делает на каждой остановке с весны. Опускается на серое. Руки — те, в перчатках, которых нет, — раскладывают. Не человека: пустоту. Четыре луча когтем, ровно, как чертил отец на камне, как чертил он сам, сверяя; середина — по моему росту. Он вкладывает в середину ничто и ведёт разрез — один, слева под рёбра, вдоль, тем ножом, которого у него нет. И ждёт. И не получается. И он делает снова — сорок шагов спустя, на следующей остановке, день за днём, потому что это единственное, что он взял с собой в смерть: обряд, который не дал ему того, за чем он шёл.

Он делает это так же, как делал тогда: основательно, чужими руками не доверяя, сверяя по чертежу, — и ничего не понимая. Он, который положил меня в стык, чтобы я стала тем, чем стала, — стоит на коленях в серой земле и повторяет мой стык на пустом месте, и не может закончить, и не может перестать.

— Помню его, — говорит Брен. Буднично, в самой середине того, от чего у меня стынет всё ниже звезды. — У ворот. Господский поезд шёл, с гербом, девица при нём. Я с артелью входил. Он на нас не глянул. Я подумал: этот здесь ляжет. — И, помолчав: — Не угадал. Он не лёг.

Девица при нём была я. В седле, за отцом, и смотрела на волокушу под рогожей, потому что из-под неё тянуло медным. На тех, кто её тянул, я не смотрела. Брен тянул.

Никто не смеётся. Мне смешно так, что стыдно, — и стыдно так, что я помню, что мне смешно. Это первое, что я помню за это время о себе.

И тут тишина, которую он оставил, получает ответ.

Не от меня. Снизу, из-под жгута, оттуда, где сидит то, что я взяла: оно отвечает ему так, как отвечало каждому, кто дошёл, — тем, что во мне есть без слов. «Ещё одного». Я слышу это как свой счёт, и понимаю, что это не мой, и не могу остановить: оно не спрашивает. Он дошёл до сердца. Сердце сидит на ленте в десяти шагах, без слога, босое, — и оно берёт.

Тайвел поднимает голову.

Я вижу звездой, ступнями, как он встаёт с колен — не как мёртвый: как человек, которому наконец подали то, за чем он протягивал руку. Он идёт ко мне те десять шагов, которые не прошёл весной. Останавливается. Стоит надо мной — серый, ровный, в том, в чём умер, — и я чувствую, как из него уходит то, что он копил: три месяца ходьбы, всё, что вскрыл под звёздами и не съел, обряд, чертёж, всё. Уходит в ленту, в меня, по капле, как всё сюда идёт, — и я не могу закрыть. Не хочу закрывать? Не знаю. Оно не спрашивает и этого.

Он ложится.

Не сходит с дороги — ложится: на ленту, у моих ног, так, как ложатся, отработав. И свита за ним — не ложится: садится, как садится челядь, когда господин лёг, горбами, на полусогнутых, полукругом, как стояла. Им нечего отдавать: они ничего не копили, они ходили. Они сидят и ждут, кто теперь господин. Впервые с весны никто не режет звёзд.

Я хотела его убить с той галереи. Я убила его дважды — и не убила. А теперь то, что во мне, взяло его, как берут с земли упавшее: не спрашивая, чьё.

Я не убила его. Я его съела.

И мне не легче.

✦ ✦ ✦

Они выходят из серого.

Из того, что шло за нами всю ночь по сторонам и встало, когда встали мы, — из хвоста, который был кольцом. Не все: те, кого я узнаю. Я понимаю это по тому, откуда они выходят на ленту: с той стороны, где осыпь и заводь эха, тысячи камней, — и оттуда же, где место стыка, верная звезда на русле, в которую мы не пошли. Незачем было: переписанному в стык второй раз не нужно, живому — тем более, а мёртвым он не поможет. Мы прошли мимо, не заходя, и я не искала там ни камня Тайвела, ни своего.

Теперь они идут ко мне сами — не камни: те, чьи слова лежали в камнях.

Возчик с жилы — я узнаю его по тому, как он несёт плечи: «довёз». Ворон с моста — птица, которую раздуло в тварь из того, что нашлось у дороги, а я дорезала под клюв, — не идёт: летит, низко над лентой, обычным вороном, каким был до всего. Слова у него не было. Было — небо. Речные из волны. Дошитая из морока с человечьим эхом. Промысловый из кокона в чаше. Ловчий с камня — тот, кому я закрыла глаза, «домой». Все, кого я закрывала чисто за этот поход. И те, кого закрывала до того, — в первую дорогу, в горловине, у пятна: они тоже здесь, и их я не помню по лицам, только по тому, что сделала.

Они выходят на ленту. Останавливаются. И сходят с дороги — каждый, не глядя, без особости, на серое, мимо Тайвела, лежащего на ленте, и его сидящей челяди, — и встают по сторонам.

Их много. Больше, чем я закрыла: они выходят и выходят, серые, ровные, с одним словом на каждого, которое я слышала на осыпи, — и я понимаю, что это не мои. Это все. Все, кого закрыли чисто на этой земле за век: промысловые, каторжане, платежи, обозные, — те, кому не дали стать тварью, потому что кто-то успел. Они выходят из хвоста — те, чьи слова лежали на осыпи, — и сходят с дороги, и встают на серое, и их столько, что серое делается людным, как площадь в базарный день.

Они не за мной. Они не ко мне. Они просто пропускают.

И это счёт, который не сходится ни в чьей тетради: чтобы они сегодня встали по сторонам, кто-то должен был дойти до каждого и довести дело до конца. Я довела сорок два. Остальных довели другие, такие же, и половина из них лежит здесь же, в этих рядах. Дорога, по которой я пойду, вымощена работой, за которую никому не заплатили.

— Айра, — говорит Аэль. Он видит их глазами — и не верит глазам: земля под его ладонью о них молчит, по земле они не идут. Он читает моё запястье под своими пальцами. — Что-то есть. Много.

Я не отвечаю. У меня нет имени, и я не знаю, кому отвечать.

Брен стоит спиной ко мне, дверью, с топором на плече, — и я вижу, как он видит их. Как он их узнаёт: одного, другого, того с моста, того из чаши. Как он не бьёт. Он не бьёт того, что не подходит.

— Они с дороги сходят, — говорит он мне через плечо. — Все. Не как Тайвел: тот лёг. Эти — в сторону. Айра, они не нам. Они дорогу дают.

— Не тебе, — говорит Аэль. Он читает мой пульс и по нему — то, что я не говорю. — Тому, что в тебе. Отпускали их вы — все, кто закрывал. А теперь вы и оно — одно место, и долг идёт туда. Так отдают: не тому, кто дал, — тому, у кого он теперь.

Кто теперь я, он не спрашивает. Я не знаю.

✦ ✦ ✦

Колонна входит в коридор следом.

Приставленный решил: я слышу это по тому, как колонна двинулась — разом, шагом, как двигаются, когда старший опустил руку. Они видели, как с дороги сходят те, кого они за два года не видели ни разу и не увидели бы никогда, — и пошли по коридору, который сделали для меня мёртвые, как идут по мосту, который строили не для них.

Они идут, не ускоряя шага, и я наконец понимаю, чего не понимала от самой кромки: почему нас не брали. Ни у прорехи, ни у горла, ни на осыпи, где нас было четверо на ногах и ни одного болта. Они не гнались. Они провожали — так, как провожают до места то, что само туда идёт: не мешая, не подгоняя, держась в стороне, чтобы не спугнуть.

Нас вели, как ведут скотину на ярмарку. А ярмарка — вот она, яма.

И коридор не расступается.

Не для них. Передо мной навь легла смирно. Перед ними она стоит, как стояла всегда, и берёт по уставу: до девяти душ — зверьком, с десятой — человеком за каждый десяток, и скидок никому. Держава этот устав знает назубок и шла с платой: во главе колонны, в оглоблях, взятые — по одному на десяток и ещё про запас, как знать возит каторжан под видом обозных. У первого пятна приставленный поднимает руку, и двоих выпрягают и ведут к краю — чисто, по-кромочному.

Не доводят.

Первыми падают псы. Взятые, на поводках у казённых, — они ложатся на ленту так, как ложилось тягло передо мной у тока, мордами ко мне, — и не встают. Их не убили. Их отпустили. Так, как я отпускала: чисто. Только не я.

Оно.

Я чувствую это звездой, не глазами: то, что во мне, спало — и не спит. Оно идёт из меня по ленте, как шло теплом в чаше, в могиле, в яму, — не по моей воле, я не веду, я сижу без имени и не считаю, — и оно чинит. Всё, что ранила Тишь. А там, где Тишь не ранила, а сшила, — оно чинит так: распускает шов.

Потом — дошитые, которых держава вела рядом с псами, как оружие. Они расходятся. Не падают: расходятся по швам, пластами, как сходил иней с кокона в чаше, — и остаются от них те, кем они были, простые мёртвые, простые закрытые, — и они сходят с дороги, к остальным. Потом — взятые в оглоблях, державина плата, и те двое у края. Они получают то, что им не дали: двери. Я слышу, как они закрываются. Много. Подряд. Так закрывала я — по одному, ножом, глядя в глаза. Так закрывала Сага — ладонью. Здесь их закрывают десятками, без ножа, без ладони, без глаз, — и это правильно, и мне от этого тошно, как тошно от чужого мастерства.

И каждая закрытая приходит ко мне.

Не в пятно — в ленту и в меня, как ушло всё, что копил Тайвел: за каждой закрытой дверью остаётся то, что она держала, и это идёт по капле, десятками, подряд. Я сижу и прибываю чужим. Мне не тяжело от этого. Мне хорошо — тем сытым, ровным хорошо, какого у меня не было ни разу за весь поход, и это единственное во всём коридоре, чего я боюсь по-настоящему.

Пятну не достаётся ничего. Платить колонне больше нечем, а некормленое пятно впереди стоит, как стена.

Колонна пробует назад. Я вижу, как задние поворачивают, — и там, где они прошли, коридора уже нет: мёртвые, сошедшие с дороги, стоят на обочине и на ленте позади них, серые, ровные, ничего не делая. Просто стоят. Через стоящих не ходят. Держава это знает лучше всех: она два года строила на этом столбовую.

А свои — при мне. Брен всё это время стоит передо мной. Он не смотрит на то, что делается в коридоре: он смотрит на казённых — считает, сколько их и с какой стороны подойдут, если подойдут, — и держит топор наготове. Аэль сидит слева от меня, ладонью на ленте, и говорит мне числа, которых я не слышу: «двенадцать», «двадцать». Он считает не людей. Он считает двери, которые закрываются, — по тому, как отдаёт земля.

И одно число он говорит мне в лицо, чтобы я прочла по губам: «три». Это не двери. Это окна этого дня: пока я сидела, прошло ещё одно.

А казённые — люди, живые, ни разу не тронутые Тишью, — стоят посреди этого целые. Их не берёт ничто, пока они стоят: навь берёт за проход, а проходить им нечем. То, что во мне, не чинит человечьего: им нечего чинить. Они стоят на ленте, в кольце из распускающегося и падающего, и им страшнее, чем если бы их убивали, — потому что их не трогают.

Приставленный стоит в середине колонны. Я вижу его — на пятках, с бумагой в руке, которую он не выпустил, — и вижу, что он не боится. За ним двое несут то, что несли от самого гребня и что я приняла за тюк: ремни. Свёрнутые, новые, с медными пряжками — хомут, каким запрягают. Не тот, что в яме: свой, казённый, на замену. Они шли ставить меня в яму и надевать это. Он смотрит на то, что расходится и падает вокруг, так, как смотрел бы на опись, в которой не сошлось, — и ищет, где ошибка.

Ошибка в первой строке. Они шли за тем, что идёт само, — а меня не вело сюда ничего: я стянула себе горло у кордона и зова не слышу вовсе. И шли за краденым — за тем, что не ходит, как бочка. А краденое сидит на ленте само и на них смотрит.

— Не убивать больше, чем съешь, — говорю я. Вслух. Себе. Я не знаю, откуда это.

Это не мои слова. Они старше меня — как всё, что было в хомуте до того, как туда вшили моё. И тому, что во мне, это нравится не больше, чем мне, и перестать не может ни оно, ни я.

✦ ✦ ✦

— Считай, — говорит Брен.

Не мне. Аэлю. Он говорит это, не оборачиваясь, стоя дверью между мной и колонной, которая стоит посреди своего страха. Аэль глухой, а губ Брена ему не видно — Брен к нему спиной, — и он понимает по плечам.

— Пять, — говорит Аэль. Слишком громко. Её ходом. — Шесть. Семь.

— Пять, — говорит Брен. Тяжело. — Шесть. Семь.

Они считают. Вдвоём. Счёт Айлет, её ходом, с тем вдохом между шестью и семью, — не мне: вслух, в коридор, в тишину, которая расступилась. Так считали в мороке, чтобы держаться. Так считали у тока, чтобы оно шло по капле. Так считала Айлет.

Аэль считает так, как считал за неё на ленте: слишком громко, потому что не слышит себя, и оттого его «семь» выходит криком. Брен — тяжело, с тем вдохом, который он у неё перенял, сам того не зная. Двое. Ни один из них не читающий. Ни один не умеет того, что умела она. Они просто повторяют — так, как повторяют за тем, кто читает вслух: не потому что не слышали. Потому что так делают.

Я слышу это. Не ушами — тем, чем слышала её все двадцать четыре дня: изнутри, костью.

И то, что во мне, слушает тоже.

— Пять. Шесть. Семь.

Они считают долго. Я не знаю сколько; Оск потом скажет — четыре круга по семь, двадцать восемь чисел: он считал их оттуда, у колонны, за спиной Крега, с открытым боком, и ни одного не пропустил.

Я не встаю. Я не помню, кто должен встать. Счёт идёт мимо меня, как шёл мимо возчика на жиле, которому я закрывала глаза: слышно — не моё. Чтобы встать на счёт, надо знать, кого считают. У меня половина.

— Айра, — говорит Брен. Оборачиваясь. Целиком — оба слога. — Сама. Тебя считают.

Он мог бы поднять меня. Он поднимал всех: Айлет на рогожу, мэтра из морока, Оска из тисков, меня — у горла, за плечо, толкая в камень. Он стоит надо мной с руками, которые не гнутся, и не поднимает. Руки у него заняты: топор и клетка, и он не кладёт ни того, ни другого. Он говорит: сама.

— Айра, — говорит он ещё раз.

И Аэль — губами, беззвучно, читая по Брену: «Айра». И откуда-то сбоку, из серого, где никого не должно быть, — тем голосом, каким говорят «запомнила», — третий раз: «Айра».

✦ ✦ ✦

Второй слог входит, как входит ключ.

«Ра». Короткий. Тот, что я достроила когда-то сама и потеряла на ленте. Его мне возвращают — не я вспоминаю: они говорят его вслух, целиком, трое, и он встаёт на место — не мягко: со щелчком, как садится вешка в свою лунку.

Я встаю.

Ноги держат. Лента под ступнями тёплая. Имя на месте, целиком, — и я понимаю, что оно не моё и не чужое: его мне дали дважды. Первый раз — я сама. Второй — эти трое.

✦ ✦ ✦

Сага стоит в десяти шагах, на серой земле, с самострелом на плече и пустым чехлом. Третий голос был её: она пришла на втором круге и не подошла ближе, пока я не встала.

Она вернулась с той стороны, куда ушла, — из серого, оттуда же, откуда вышли мёртвые. Она идёт по серому медленно, как идут от своих, — и лицо у неё такое, какого я не видела ни на своде, ни в мороке, ни над могилой: пустое. Как чехол.

— Двое, — говорит она. Мне. Называя. — Закрыла. Оба. — И то, чего она не говорила ни разу, ни о ком: — Они меня ждали. Как он. Все эти годы. Не вешками — просто стояли, где легли.

Она не говорит, где нашла. Не говорит, кто. Она поднимает пустой чехол, показывает — две заготовки ушли, три болта ушли — и опускает.

Руки у неё в чужом — не в крови: в том сером, что остаётся на ладонях, когда кладёшь ладонь на взятого. Она не вытирает. Колено у неё держит хуже, чем утром, и она стоит без палки: палку она оставила там, где лежат её двое. Вешкой.

Брен смотрит на её колено и снимает с плеча топор. Он не спрашивает. Он идёт к обочине, к серому, где нет ничего, что растёт, — и возвращается с оглоблей: держава бросила её вместе с упряжью, когда встала колонна. Обрубает по её росту, одним ударом, левой. Сага берёт, пробует, втыкает.

— Казённая, — говорит она.

— Ничья, — говорит Брен.

— Меня ждали, — говорит она. — Правильно. — И, глядя не на меня: — Я их ждала двадцать лет. Они меня — дольше. Кто кого дольше ждал, тот и платит.

— Чем ты заплатила?

— Тем, что теперь знаю, — говорит Сага.

— Ты сказала «не ждите».

— Я всегда так говорю. — Она смотрит на коридор, на колонну в нём, на то, что расходится и падает. Потом на меня — стоящую. — Ты встала.

— Меня считали.

— Я слышала, — говорит Сага. — Оттуда. Оттого и пришла.

— Где они были? — Брен.

— Там, где ходят при сердце. — Она не смотрит на него. — Потом, Брен. У воды. Если будет вода.

✦ ✦ ✦

Пастух не расступается.

Он стоит на ленте между мной и колонной — там, где сходили с дороги все, — и не сходит. Он не мёртвый, как они: он дышит, как мы. И не живой, как казённые: его не берёт ничто, потому что в нём нечего чинить и нечего распускать. Он взятый. Его вело сердце — а сердце теперь во мне и его не зовёт, и он стоит там, куда его вело, и ждёт зова, которого больше не будет.

Я знаю его спину — по столбу на рассвете, по гребню, по чаше. Теперь я вижу его лицо, потому что он стоит ко мне, и лицо это — промысловое, кромочное, с прищуром, каким смотрят на снег; и я понимаю, что не видела его раньше. На дворе он был среди тех, кто ушёл до того, как ты научился ходить по Тиши.

Брен стоит рядом со мной, с топором на плече, и не поднимает топор. Аэль — за нами, на одной ноге, и смотрит на Сагу.

Он не сойдёт. Ему некуда: он ждал не нас.

— Сага, — говорю я. Голос выходит со скрежетом, тварьим. — Он твой.

— Мой, — говорит она. — Не из тех двоих. Отдельно. Первый. — Она смотрит на него так, как смотрела на спину между коконами: с узнаванием, которого не хотела. — Я его не учила. Он выучился сам — с моих меток. Восемь лет читал их, пока я ходила, и выучил мою руку лучше, чем помню её я. — Она говорит это, как читала бы след. — Он ушёл в Стынь с девяткой и не вышел, и я думала, что его взяла Стынь. Его взяло сердце. Он ходил тут все эти годы и резал моей рукой. Мне.

— Ему нужна дверь.

— Я знаю, что ему нужно. — Она снимает самострел. Пустой: болтов нет. Кладёт на землю. — Только не так. Он не тварь. Его не дорезают.

— Тогда как?

— Как её, — говорит Сага. — Счётом.

Я считаю.

— Пять, — говорю я. Её ходом. Со скрежетом. — Шесть. — Вдох, тот самый. — Семь.

И пастух встаёт в такт.

Не идёт — встаёт: как встают в строй, когда позвали. Плечи его, которые я знала по столбу и по чаше, ложатся под счёт, как ложится под такт нога; голова, склонённая, как склоняют на работе, поднимается — и он смотрит. Не на меня. На Сагу.

Она подходит. Три шага. Кладёт ладонь ему на грудь — ребром, сверху вниз, с оттяжкой, — тем движением, которое он восемь лет списывал с её меток. И держит.

— Отстоял своё, — говорит Сага. Его словом. — Закрыто.

Дверь закрывается. Я слышу это — не ушами: тем, что во мне. Так закрывается то, что держали открытым слишком долго. Пастух садится на ленту — не падает, садится, — и ложится, и лежит, как лежат, отработав.

Брен подходит к ней. Не трогает. Становится рядом так, как становился к Оску у ямы: чтобы держать было недалеко. Она не оборачивается.

— Он вешки нам резал, — говорит Брен. — Все. От Стыни.

— Мне, — говорит Сага. — Не нам. — И, тише: — Я двадцать вешек прошла, не узнав своей руки. Двадцать первую узнала. Поздно.

Сага стоит над ним с ладонью, которую убрала, и не убирает лица.

— Двое, — говорит она. — И третья. И он. — Она считает вслух, как считала бы для Оска. — Четверо у меня. Впишу сама. Попытаюсь хотя бы.

✦ ✦ ✦

Оск выходит из-за спины Крега.

Крега я не видела. Он шёл за колонной отдельно — не с державой и не против, — и оказался с той стороны, где Оск.

Оск идёт к нам по ленте. Целый. Узкий, серый, с тетрадью под мышкой, боком, придерживая, — так же, как уходил. Он проходит мимо казённых, которые стоят и не трогают его, потому что им сейчас не до того, — и доходит, и останавливается в двух шагах, и говорит одной фразой, как кладут в опись то, что не помещается:

— Он меня принял. По графе. И не отдал.

— Какой графе?

— «Сопровождение при предмете — целое». — Оск смотрит на меня. — Ты — предмет. Я — при тебе. Стало быть, целый. Он так и сказал казённым. Они потребовали — он сказал «мой».

— И держал тебя?

— Держал. — Оск поправляет тетрадь под мышкой. — Не как берут. Как держат при себе, чтобы не забрали. С тех пор, как я подошёл. Тетрадь приставленный прочёл и отдал ему — по той же графе: бумага при сопровождении. Он спросил, что в ней. Я сказал. Он отдал мне и сказал: «Правильно считал». — Оск не смотрит на Крега. — Он единственный, кто это сказал.

За его спиной Крег стоит у обочины — там, где стоят мёртвые, только он живой, — и смотрит на нас на пятках, не торопясь, работая.

— Крег не велел, — говорит он. Вслух. При казённых, при приставленном, при всех: — Засаду. Взять. Крег не велел. Наём был — целой. Целой — значит, при ней всё, что при ней.

— При ней — по разряду, — говорит приставленный. Впервые вслух. Голос у него такой, каким читают бумагу, которую знают наизусть: — Читающую не трогать. Мэтра не задерживать. Промысловых по разряду. Ты не в бумаге, ловчий.

И поднимает руку.

Я чувствую это звездой раньше, чем вижу: самострел у казённого за его спиной, снятый с ремня, — и болт. Не в меня. В Крега. В плечо. Он входит, как входил в Оска: выше пояса, глубоко, — и Крег садится на ленту, ровно, как сажают тюк.

— Порченая, — говорит он. Мне. Четверть улыбки, не больше: — Вполовину.

Тепло идёт к нему по ленте — я чувствую, как идёт, само, — и не находит. Болт. Человечья работа. Оно проходит мимо него, как проходило мимо бока Оска, — и ему нечего в нём чинить.

— Оставь, — говорит Крег. Он видит моё лицо. — Порченой не берут. Мне это на руку. — И, ниже, себе, с той же четвертью: — Наём был честный. Я его довёл. Дальше — не моё.

Самострел за спиной приставленного не опускается. Второй болт ложится на ложе. Не в меня — в Брена: не трогать в бумаге сказано про меня одну, а свои стоят там «по разряду».

И я хочу.

Не Иглой — её нет. Не словом — слова у меня нет. Я хочу так, как хотела у ямы, когда велела ленте отдать: тем, что во мне, вниз, в чёрное, без счёта и без слов. Пусть с ними будет то, что они несли мне.

Лента отвечает раньше, чем я успеваю испугаться того, что попросила.

Мёртвые сходят с обочины. Не бегут — идут, как ходили при жизни, и оттого хуже всего: возчик, дошитый из морока, речные, промысловый из чаши, — они входят в колонну с обеих сторон и берут казённых за руки, за плечи, за ремни, тем самым хватом, каким берёт конвой. Кричит железо. Кричат люди. Болты уходят в серое и не находят ничего: в то, что уже мёртвое, не стреляют дважды.

Приставленного берут первым. Двое встают по бокам, двое сзади — как встают при выводе, — и те, что держат ремни с медными пряжками, идут следом, потому что снасть ходит при конвое. Его ведут по ленте назад, к яме, не быстро, в ногу, и он идёт, потому что его ведут, и бумага у него всё ещё в руке. Ему наденут его же хомут в его же яме, и он это понимает раньше, чем понимаю я: лицо у него делается таким, каким было у меня на камне.

Я не говорю «стойте». Я смотрю.

Потом всё-таки говорю — не им, вниз: хватит. И лента слушает. Мёртвые отпускают руки и отступают на шаг, как отступают, дочитав. Приставленный стоит на ленте один, без своих, с бумагой, и на рукаве у него оторван клок.

Колонна пятится. Без старшего казённые не идут вперёд — они идут назад, по одному, потом десятком, потом все, туда, откуда пришли, и мёртвые стоят по сторонам и провожают их, не двигаясь, как провожали нас.

— Это ты, — говорит Сага. Не спрашивая.

— Я.

Она смотрит на меня долго. И не говорит того, что сказала бы полгода назад, на кромке, когда я закрывала первого. Она говорит другое:

— Тогда считай и это. Сама. За собой.

Оск стоит рядом со мной и смотрит на него, и я понимаю, что́ у него в лице: болт вошёл в Крега за одно слово — «мой», сказанное о нём. Оск вернулся целым, и это стоило плеча человеку, которого он не любит.

Сага смотрит на него с обочины — так, как смотрела на него через воду: профессия на профессию.

— Он и сидя на пятках, — говорит она. — И, отворачиваясь: — Такой не пропадёт. Такие сидят, пока другие бегают, и потом идут собирать.

Оск отходит от него к нам. На ходу открывает тетрадь, находит графу — ту, что завела я после засады: «Люди. Причина. Чисто ли», — и вписывает, левой, криво, не останавливаясь. Я не читаю. Я знаю, что там: имя, которое мы не произносили при нём ни разу, — и рядом «принял по графе». Оск вписывает людей так же, как вписывал столбы: тех, кто сделал своё.

Крег остаётся сидеть у обочины — один, с болтом в плече, посреди ленты, с которой ушли все, кого он не любит, — и я не поворачиваю головы, когда мы идём мимо. Он не позвал бы. Он не любит, когда на него оглядываются.

✦ ✦ ✦

Мы идём по ленте, и мёртвые стоят по обе стороны, серые, ровные, — коридор, как коридор из коконов в чаше, только эти не поворачивают голов. Они дали дорогу и стоят. Колонна остаётся позади — пятится по ленте, не разворачиваясь, туда, откуда пришла, и двое так и держат свёрнутые ремни с медными пряжками, потому что бросить казённое нельзя. Приставленный идёт последним. Я знаю, не оборачиваясь, что он не побежит и домой не пойдёт: в Вельдон с пустыми руками не возвращаются, там за неудачу снимают не должность. Он выйдет за кромку, выправит новую бумагу — и придёт туда, куда мы придём. С другими людьми и с другой снастью.

Волна приходит на ходу, и с ней — третье.

Руки. Те же — я узнаю их сразу, как Сага узнала свою руку по двадцать первой вешке. Не в крови из раны. Не в крови из шва. В инее.

Они шьют.

Из того, что осталось от закрытой смерти, — из грязного, из недорезанного, — они собирают. Ставят. Тянут иней слоями, как тянут тесто, и то, что под инеем, делается не тем, чем было: длиннее, с лишним суставом, с головой, склонённой, как на работе. Я вижу, как они это делают: без спешки, как тянут нить сквозь кожу, поддевая, вытягивая, кладя следующий стежок туда, где тонко. Я так вытаскивала стежки Оска из зажившей руки — только наоборот. Они не торопятся: у них год. Они ставят сшитое стоймя, ровными рядами, шаг между ними один, и идут к следующему, и на каждом ставят ладонь ребром, сверху вниз, с оттяжкой.

Так шили дошитую в мороке, промыслового в чаше и всё, что гнало нас от Стыни до сердца, — одними руками, теми, что лечили.

Я иду по ленте, между Бреном и Сагой, с Оском за спиной, с Аэлем за руку, — и вокруг меня расходятся по швам те, кого сшили эти руки. Пластами. Как сходил иней.

Я это делаю. Не я — оно. Одними руками с теми.

Я не говорю ничего. Аэль не переспрашивает.

— Окно кончается, — говорит он. Про то, что между. — Первый день из шести. Пять впереди.

— Куда идём? — Оск. С тетрадью, с грифелем в левой, снова при деле, снова считая.

— Насквозь, — говорю я. — Туда, где лента кончается. Оно показало мне, что там: край. За краем — не Тишь.

— Далеко?

— Считай шаги. Я скажу, когда.

Оск кивает и начинает: «раз, два» — сотнями, по-казённому, вслух, для всех.

— Он ждал не нас, — говорит Сага. Тихо. Сзади. Тому, что лежит на ленте позади, отработав. — Он ждал, кто его отпустит. Дождался.

И мы идём.

Глава 31. Вынос

— Двести, — говорит Оск.

Шестой день.

Мы идём от ямы шестой день, и это самые сытые шесть дней за весь поход. Тишь стоит. Она не дрейфует, не тянет, не переставляет пятна за ночь: где легли, там и встали, и то, что было в двух шагах вечером, лежит в двух шагах утром. Мы спим по очереди и высыпаемся. Мой мешок несёт Оск, поверх тетради, и не спрашивает, что в нём. Мы едим каждый день: ключ выходит там, где я сажусь, и в нём столько рыбы, сколько нас, и ни одной сверх. Мёртвые стоят по сторонам ленты и пропускают. Никто не гонит.

Это и есть самое трудное: идти шесть дней по земле, которая тебя не трогает, и знать, что это не её добро — это моё.

На третий день, у ключа, я спросила Оска — первый раз с коридора, — зачем он ходил к колонне. Он ответил не сразу и не мне: тетради, которую держал открытой на колене.

— Я считал, как их бумага читается. «Читающую — целой. Остальных — по разряду». По разряду — это верёвка на кромке, я видел, как это делается. — Он ведёт грифелем по пустому месту. — Я написал условия на случай, если не выйдем. Как выйти четверым, если пятая не выйдет. Тебя — им, целой, они за этим шли. Нас — при тебе, сопровождение, не добыча: при живой должны быть свои. И понёс сам, потому что несущего бумагу читают, а не режут.

— Ты считал, кем заплатить.

— Да. — Он не поднимает глаз от тетради. — Тобой. Ты стоила дороже всех, и за тебя давали четверых. Я не хотел. Я считал. — Он закрывает тетрадь. — Ты сидела на ленте без имени, и было нечем. Если бы я не написал, нас взяли бы по разряду и тебя — тоже. Так — хоть кто-то.

Я иду и молчу. Мне нечего возразить, потому что он прав, и мне нечего простить, потому что он не просит.

— Правильно считал, — говорю я. То, что сказал ему Крег.

Сага, шедшая впереди, не обернулась. С того дня она не оборачивается на него вовсе — и он это знает.

Лента под ногами, коридор по бокам, серое впереди, которое светлее серого позади, — и Оск считает. Он считает вниз. Не шаги, которые прошли, — те, что остались: Аэль сказал, что край близко, а я сказала, что за краем не Тишь, и Оск, не спрашивая ни у кого, назначил число и пошёл от него в обратную сторону, как идут от столба к столбу, зная, что столб последний. Считает шаги: край уже видно мне, и до него, если верить моим ступням, двести.

Считать снова можно. Он это проверил первым, ещё у ямы: верста опять верста, шаг опять шаг, и то, что сосчитано, не растянется под ногами к утру. Двадцать шесть переходов он считал землю, которая врала. Эта — не врёт.

— Сто девяносто девять.

— Откуда двести? — спрашивает Сага. Она идёт впереди, не оборачиваясь, и спрашивает так, как спрашивала бы про глубину брода.

— Оттуда, что край видно, — говорит Оск. — Ей видно. Мне — нет. Я взял число, которое можно досчитать до конца, не сбившись. Двести — можно. — Он вдыхает между. — Если больше — я скажу «двести» ещё раз.

— А если меньше?

— Тогда дойдём раньше, чем я закончу. — Он перекладывает тетрадь. — Это лучше, чем наоборот. Наоборот у нас уже было.

Клетка у Брена на груди — с могилы, шестой день. Перепёлка молчит. Она молчит с гнездовья, и я привыкла к её молчанию так же, как привыкла к её крику, — и то и другое стояло у нас в счёте на своём месте.

Лента идёт к северо-востоку — прямо, чёрная, тёплая, — и мёртвые стоят по обе стороны, серые, ровные, расступились коридором, и не поворачивают голов. Их много. Они кончатся там, где кончится лента. Я это знаю так, как знаю, где у меня рубец.

Колонна ушла назад по ленте — целая, живая, пятясь, — и приставленный ушёл с ней последним, не разворачиваясь. Крег остался сидеть у обочины с болтом в плече. Мы ушли от них не потому, что быстрее: потому, что коридор закрылся за нами, как закрывается вода. Держава подойдёт к краю — потом. Когда стоящие разойдутся. Если разойдутся.

— Сага, — говорю я. — Что впереди?

— Лента. — Она не оборачивается. — Прямая. Мёртвые по бокам до самого конца. Конца не вижу: серое. Но оно светлее.

— Значит, край.

— Светлее — это светлее, — говорит Сага. — Дойдём — увидим. — И, помолчав: — Там мне нечего будет читать. Вешек там наших нет. Ничьих нет.

— Там ты первой поставишь, — говорит Оск. — Свою.

— Поставлю, — говорит Сага. — Если будет чем.

— Сто девяносто.

Я иду сама. Босая, по ленте, между стоящих, — и читаю на два шага, как читала весь поход: тепло, ровно, прямо. Дальше не читаю. Дальше — звездой, но звезда теперь показывает не то, что впереди: она показывает то, что во мне, и оно шевелится, как шевелится вода перед тем, как подняться. Я это чувствую и не говорю: говорить — значит остановиться, а останавливаться нельзя.

Край — я видела его у ямы, когда оно показывало: не картинкой — как показывают ладонью на вещь. Там, где кончается лента, кончается и оно: его земля, его упряжь, его швы. Дальше — трава, которой оно не касалось, и небо, под которым его никогда не звали. Я не знаю, что там. Я знаю, что там не Тишь, — и это единственное, что я о том месте знаю, и этого хватает, чтобы идти.

— Сто восемьдесят восемь, — говорит Оск.

Аэль идёт рядом, на одной ноге, с пальцами на моём запястье, — и пальцы у него сегодня лежат так, как лежат на пульсе, который вот-вот сорвётся. Он не говорит «окно». Он говорит: «Скоро». Я киваю.

Волна приходит на «сто восемьдесят восемь».

Я успеваю сказать «ладони» — и не успеваю их поставить. Волна ниже, глубже, чем те, что были, и я знаю, отчего: в коридоре ко мне ушли чужие двери, десятками, и теперь через меня идёт не только моё. Волна идёт не снизу вверх, а отовсюду разом, как берёт вода, когда лёд проломился под тобой. Ноги у меня уходят, лента поднимается навстречу, тёплая, чёрная, — и Брен успевает раньше ленты.

Он ловит меня под колени и под спину — руками, которые не гнутся, локтями, всем собой, как ловил всех, — и держит. Топор при этом остаётся у него на плече: он не уронил его, беря меня, и я понимаю, что он так носил её — с топором, с клеткой, с мешком, — и не ронял ничего. Волна идёт через меня в него, в землю, в никуда, потому что он не читающий и ему нечего взять, — и проходит.

— Окно, — говорит Аэль, не убирая ладони с моего запястья. — Пятое. Осталось одно.

Окно — это то, что между волнами: время, когда я человек. Аэль дал шесть дней; сегодня шестой, и окна сегодня короче всего, что было.

— Сто восемьдесят семь, — говорит Оск. Он не остановился.

— Поставь, — говорю я. — Я пойду.

— Не пойдёшь, — говорит Брен. Не споря: называя. — Следующая — раньше. — Он перекладывает меня. — Ты пойдёшь у края. Там поставлю.

Я не спорю. У меня нет на это ни окна, ни права: он уже знает, как это кончается. Он не ставит меня на землю. Он перекладывает — так, как перекладывал рогожу: удобнее, чтобы нести долго, — и идёт.

— Ты лёгкая, — говорит он в такт шагу. — Айлет была легче.

Я не отвечаю. Мне нечего сказать на это, и он не ждёт: он сказал то, что есть, и понёс дальше.

Он несёт меня так, как нёс её: на локтях, потому что пальцы правой не сомкнутся, головой к своему плечу, чтобы я видела, куда идём, а не откуда. От него пахнет потом, инеем и землёй с могилы: она въелась в ладони так, что не сошла за шесть дней. Это единственный запах здесь, который не Тишь. Клетка у него на груди упирается мне в бок, и перепёлка в ней молчит и смотрит на меня одним глазом, близко, — так близко, как не смотрела никогда. У неё глаз чёрный, круглый, без дна. Живой.

— Не спи, — говорит Брен. Как говорил Айлет. — Считай. Я послушаю. — И, тише, ей, не мне: — Двадцать четыре дня слушал. Ещё послушаю.

— Сто восемьдесят, — говорит Оск за нас обоих.

— Сто восемьдесят, — повторяю я. Её ходом. Не для него — для себя: проверить, что могу.

Могу.

✦ ✦ ✦

Сага режет путь.

Не ножом — собой: там, где мёртвые стоят так, что лента между ними в человека шириной, она проходит первой, и они не сдвигаются, но она находит, где. Как находила проход в своде, в чаше, на осыпи, — не читая: глазами, которые видят то, что есть.

Она идёт впереди на своём колене, которое держит хуже с каждым шагом, на казённой оглобле, без болтов, с пустым самострелом за плечом, — и там, где лента делает поворот, а мёртвые стоят плотнее, проходит первой и показывает, где проход. Не рукой — спиной. Мы идём за её спиной так, как шли за ней по своду: не глядя по сторонам, потому что по сторонам смотрит она, и этого хватает.

На повороте колено у неё подламывается. Она падает — не на землю: на мёртвого, на серого возчика, стоящего у ленты, — и он не шевелится, и она отталкивается от него ладонью, как от столба, и встаёт, и идёт. Не оборачивается. Не благодарит: мёртвых не благодарят.

— Левее, — говорит она Брену. — Тут двое стоят вплотную. Пройдёшь боком.

Брен проходит боком. С клеткой, со мной, с топором на плече, — боком, как проходил лаз в горле, — и мёртвые не сдвигаются на волос, и он не задевает их ничем.

Коридор сужается. Мёртвые стоят теснее — так тесно, что их серое смыкается за нами, едва мы прошли, — и я понимаю, что это не они сдвигаются: это нас становится меньше в этой земле. Тишь за спиной закрывается, как закрывается вода за лодкой.

— Сто пятьдесят, — говорит Оск. Он идёт за Бреном, боком, придерживая, с тетрадью под мышкой, и считает вслух, вниз, по шагу, — и на каждом счёте я слышу, как он мелко вдыхает, потому что бок не даёт ему вдохнуть вдоволь.

— Ты можешь не считать вслух, — говорю я ему с бреновых рук. — Я слышу и так.

— Не могу, — говорит Оск. — Вслух — значит, есть. — И дальше: — Сто сорок девять.

Он предложил себя платой — его не взяли. Теперь он несёт счёт, потому что это единственное, что у него осталось нести, и он несёт его так, как нёс бы рогожу.

— Сто сорок, — говорит он. — Айра. Ты слышишь имена?

— Какие?

— Их. — Он не кивает на мёртвых: он не может кивнуть с боком. — Они говорят. Не вслух. Я не читающий, я не должен, — но когда прохожу близко, в голове встаёт слово. Одно. У каждого своё. — Вдох. — «Довёз». «Домой». Я их не знаю. Я знаю, что это их последнее.

— Осыпь, — говорю я. — Они оттуда. У них по одному слову.

— Впишу, — говорит Оск. — Потом. Сто тридцать девять.

Брен несёт молча. Я слышу его шаг под собой — тяжёлый, ровный, как кладут дрова, — и слышу, что он идёт не по ленте: он идёт по счёту Оска, ставя ногу на число. Так шли в мороке. Так шли всюду, где не было глаз. У него глаза есть — он всё равно идёт по счёту, потому что так надёжнее.

— Стоять нельзя, — говорит Сага впереди. Не нам — себе, потому что колено просит стоять, и она отвечает колену. — Шесть дней было можно. Сегодня нельзя.

— Здесь не берут, — говорит Оск. — Нас теперь обтекают.

— Не здесь. В ней. — Сага не оборачивается. — Окна сегодня кончаются. Встанем — кончатся на месте, и она не встанет. Оттого не стою.

Волна на «сто тридцать». Брен останавливается — не ставит: стоит, держа, — и оно идёт через меня, через него, в ленту. Аэль ведёт «раз — два» ладонью на моём запястье, и я слышу такт костью, и волна проходит.

Он идёт рядом с Бреном, на одной ноге, не отставая, — так, как шёл за Айлет по ленте, когда она была быстрее нас: с рукой на моём запястье, которое торчит из бреновых локтей, — и по запястью читает то, чего не слышит: волну, окно, вдох. Он ведёт такт и тогда, когда волны нет: «раз — два», ровно, чтобы я не потеряла его между.

— Окно, — говорит Аэль.

Я поднимаю два пальца и загибаю один: сколько. Он видит.

Он не отвечает сразу. Он слушает — не ушами: моим запястьем.

— Нет, — говорит он. — Это было последнее. Дальше — без окон.

✦ ✦ ✦

Без окон — это значит, что волна не кончается.

Она приходит на «сто десять» и не уходит. Стоит, как стоит вода в запруде, которой дали ход и не дали стока. Я в ней вся, на руках у Брена, и он несёт меня через неё, как несут через реку: по грудь, не останавливаясь. Остановишься — унесёт.

Я не веду такт. Нечем. Аэль ведёт за меня — «раз, два», пальцами на запястье, — и это единственное, что отличает волну от того, чтобы просто утонуть. Я слышу его такт. Я слышу счёт Оска: «сто, девяносто девять». Я слышу, как Сага впереди говорит «левее» — Брену, коротко, — и Брен берёт левее.

Мёртвые стоят стеной, плечом к плечу. Коридор — в человека шириной, и человек этот не Брен со мной на руках. Мы идём по нему так, как шли по лазу в горле: боком, впритирку, с тем, что нельзя уронить.

— Семьдесят, — говорит Оск.

Я не вижу. Я вижу белое. Я вижу белое с тех пор, как кончились окна, — и в белом есть только звук: такт, счёт, «левее», шаг Брена. Четыре звука. Я держусь за них, как держалась за «сочтёмся» на ленте: не чтобы опереться. Чтобы не потерять.

Так держатся на своде над водой: не за камень — за счёт. Так держались в мороке: не за глаза — за локоть. Так двадцать пять дней держалась она — за «пять, шесть, семь», которое шло через неё, когда идти было нечем. Я думала, это её ремесло. Это ремесло всех, у кого отняли остальное.

— Пятьдесят.

Оск спотыкается — я слышу это: счёт сбивается на полслова, «пятьде—», — и Сага, идущая впереди, оказывается сзади раньше, чем он падает. Она ловит его за ворот, как ловила у тока, и ставит, и он говорит «—сят» и идёт дальше. Она не возвращается вперёд: остаётся при нём. Впереди теперь никого — только лента и светлеющее.

— Сорок девять, — говорит Оск. — Сорок восемь.

Мёртвые по сторонам — я не вижу их, я слышу: не голоса, слова, по одному, как на осыпи, только теперь они не тонут во мне — они стоят по бокам, как стоят вешки, и я иду мимо них, как мимо вешек. «Довёз». «Домой». «Отстоял». «Сядь». Каждое — на своём месте. Ни одно не зовёт.

И между ними — слова, которых тут быть не может.

Они приходят так же, по одному, тем же порядком, только стоят не по бокам, а во мне, и я не знаю, чьи они. «Затвори». «Не при детях». «Ещё пядь». Одно — не на нашем языке; я его не понимаю и всё равно знаю, что оно значит «хватит». Я иду и слышу их наравне с теми, что снаружи, и не могу различить, где кончаются эти и начинаются мои.

И с одним из них — картинка. Короткая, как то, что видишь, когда мигнёшь: двор. Не наш. Каменный, с колодцем посередине, с деревом, каких у нас не растёт, — и я знаю, где там дверь, и знаю, что за дверью ступени, и знаю, что на седьмой ступени доска скрипит. Я там была. Я там не была никогда. Оба верно.

Я не спрашиваю у Аэля, что это. Сегодня спрашивать некогда. Но я запоминаю: их больше, чем мёртвых на ленте, и один из них помнит двор, которого я не видела.

Брен дышит тяжело. Я слышу это грудью — его грудью, к которой прижата. Он нёс Оска в тисках, мэтра из морока, меня у горла. Он несёт меня сейчас — по волне, без окон, с руками, которые не гнутся, — и дышит так, как дышат те, кто донесёт, потому что иначе не умеет.

— Ты тяжелеешь, — говорит он. В такт. Не жалуясь: докладывая. — С каждой волной. Она к концу тоже тяжелела. — Вдох. — Ничего. Я к концу тоже.

— Сорок.

Я слышу в белом, как он перекладывает меня — с локтя на локоть, как перекладывал её, — и как клетка на его груди стукается о мою скулу, и как перепёлка в ней молчит.

— Тридцать девять.

Сага впереди останавливается. Не колено: она встала сама — на самом краю ленты, там, где дальше серое, — и стоит, не оборачиваясь, и не идёт.

— Что, — говорит Оск.

— Дошли, — говорит Сага. — Тридцать шагов. Дальше — не наше.

✦ ✦ ✦

Аэль останавливает его на «тридцати».

Не словом — рукой: убирает пальцы с моего запястья и кладёт Брену на плечо. Брен встаёт. Аэль стоит перед нами на одной ноге, в коридоре из мёртвых, и смотрит не на меня — на то, что впереди: туда, где лента кончается и где Сага стоит на самом краю, спиной к нам, и не идёт дальше.

— Тридцать шагов, — говорит Аэль. Тихо. — Она их не пройдёт. Так — не пройдёт. Волна её не отпустит.

— Донесу, — говорит Брен. В лицо, губами: он говорит с ним только так с тех пор, как тот оглох.

— Донесёшь. — Аэль не спорит. — И понесёшь не её одну. Тишь стоит, пока она её держит. Без окон — не держит. Понесёшь её так через черту — Тишь пойдёт следом, за тобой, в траву.

Брен стоит. Я чувствую, как он стоит: не как дверь — как человек, которому сказали то, чего он не хотел знать. Он нёс её двадцать четыре дня и вынес бы через любую черту. Он знает, чем это кончилось.

— Ставь, — говорит Аэль. — У края. Я сделаю так, что она дойдёт.

Я знаю, почему он говорит это мне, а не Брену. Волна без окон тянется к ближнему руслу, чтобы взять, — так она взяла Айлет. Ближнее русло — его.

Он поворачивается ко мне и говорит то, что решил, когда сказал «осталось одно»:

— У меня одно. Я обещал ей — у сердца. Сердце было — я не потратил: не на что. — Он не смотрит на Брена, не смотрит на Оска. На меня. — Вы просили меня беречь того, кто у сердца. Он у сердца. Он — вы.

— Не на меня, — говорю я. Из белого.

— Вы уже просили. Теперь я.

Я хочу сказать ему, что у сердца — там, у ямы, — было бы правильнее. Что это его последнее, что оно берегло век, что тратить его на тридцать шагов — расточительство, которого он никогда бы себе не позволил. Я не говорю: у меня нет окна, чтобы сказать, и он не слышит губ через белое. Он уже решил.

И делает своё.

Я не вижу — я вижу белое. Я чувствую: рядом, на вдох, что-то стягивается. Не во мне — в нём. То, что он стянул месяц назад у черты, чтобы зов его не нашёл, — русло, перекрытое рубцом, «запруда, не увечье», — он стягивает до конца. Второй раз. Насовсем. Так, чтобы рядом со мной не было широкого русла, в которое моя волна могла бы уйти, — и ей больше некуда. Волна стоит на месте и никуда не тянется. Потом отходит.

Окно.

Не короткое — окно как окно, как первое, длиной в стражу, — и в нём я вижу.

Аэля. Он стоит с опущенными руками, и лицо у него рабочее, как у тока, когда он вёл мне первый такт. Он смотрит на меня и не слышит больше ничего — и ладонью тоже: земля под ней для него теперь немая, насовсем, — и он это знает, и я это знаю, и никто из нас не говорит этого вслух.

— Потратил, — говорит он. Губами. Не слыша себя — и уже не услышит. — Не на неё. На вас. Её я не удержал два раза: у стыка и у ямы. — Он делает шаг назад, в коридор. — Третьего не будет. Идите.

Оск открывает тетрадь на ходу. Не спрашивая. Вписывает — я вижу по губам: «Одно. Потрачено. На неё». И закрывает.

Сага смотрит на Аэля с края — так, как смотрела на Брена в горле, когда он сказал «я — дверь». Потом отворачивается к серому и говорит своё, коротко:

— Тридцать. Айра. Своими.

✦ ✦ ✦

Брен ставит меня на ноги.

Не опускает — ставит: как ставил Оска в мороке, Аэля у горла, меня у порога. Ноги держат. Окно, которое он мне купил, стоит открытым и не сужается: волна отступила и ждёт. В этом окне я стою на ленте на своих ногах. Колени не гнутся — так же, как правая ладонь у Брена. Я стою.

Лента под ступнями тёплая, чёрная, — тридцать шагов её, и дальше серое, и дальше — я вижу — край. Не гребень, не осыпь: серое кончается, как кончилась Стынь у первого пятна, разом, как отрезано, — и за ним трава. Настоящая. И небо — не пятно: небо.

— Своими переходят, — говорит Брен. Тем голосом, каким кладёт дрова. — Я тебя донёс до неё. Дальше — сама.

Он отступает на шаг. Это трудно ему: я вижу по рукам, которые не знают, куда деться, когда в них ничего нет. Он держал что-то весь поход, день за днём. Он сжимает левую в кулак и разжимает, и берёт топор с плеча в руку — не для дела: чтобы было что держать.

Он снимает клетку с груди. Ставит на ленту, у моих ног. Отгибает прутик дверцы — левой, той, что гнётся, тем же движением, каким отгибал его у рогожи.

Перепёлка смотрит в открытое. Вдох. Другой. Потом выходит — не летит: выходит, как выходят из дома на крыльцо, — оглядывается на нас, на серое, на коридор из мёртвых, — и взлетает. Низко, коротко, как летают перепела: не выше человека. Тридцать шагов. Через край.

Первое, что получает то небо, — птица, которую мы несли из-под кордона, через морок, через горло, через чашу, и которую всю дорогу считали платой. Не заплатили. Не понесли. Отпустили.

Никто не говорит об этом ни слова. Брен закрывает пустую клетку и вешает обратно на грудь. Пустую — так же, как повесил пустую рогожу: обратно, на то же место, тем же движением. Он носит пустое так, как носил полное. У него это одно.

✦ ✦ ✦

Я иду.

Сама. Босая, по чёрной ленте, между стоящих мёртвых, — Сага впереди, на самом краю, ждёт; Оск рядом, считает: «двадцать, девятнадцать»; Брен за спиной, с топором; Аэль — за Бреном, на одной ноге, глухой навсегда, с руками, которым больше нечего держать.

Тридцать шагов — это мало. Я прошла двадцать шесть переходов, чтобы дойти до этих тридцати, и они длиннее всех: каждый шаг — окно, купленное чужим последним, и я ставлю ступню так, как ставила на выступы в горле, — читая, куда. Читать нечего: лента, тепло, прямо. Я всё равно читаю. Это ремесло, и другого у меня нет.

— Пять, — говорю я. Вслух. Её ходом. — Шесть.

Вдох — тот самый.

— Семь.

И на «семь» я считаю себя.

Не так, как считала она: она считала нас, семерых, и седьмой была та, кого не видели. Я считаю нас — пятерых, и Айлет в чёрном позади, — и на «семь» остаётся одна: та, кто считает. Седьмой — тот, кто ведёт счёт. Она была седьмой, пока считала. Теперь считаю я.

Это не страшно. Я думала, что будет страшно, — на осыпи, когда камень Тайвела лежал где-то и я его не искала; у ямы, когда она сказала «шесть». Не страшно. Это как зарубка на черенке: сорок вторая, по считающей. Когда-нибудь кто-то дорежет сорок третью, по мне, — и это будет тот, кто считает после. Она знала это век. Я знаю четыре шага.

Я это понимаю на ходу, между «десять» Оска и «девять», — и не останавливаюсь: останавливаться нельзя, стоящего берут, а идущего обтекают. Я иду и считаю, и знаю, что следующая — я. Не сегодня. Не в этой земле. Но седьмой не бывает без того, кто считает, и это теперь моё.

— Три, — говорит Оск. — Два.

Брен идёт за мной, в двух шагах, как ходил весь поход. Не ближе: ближе — значит подхватить, а подхватывать нельзя.

Сага сходит с края первой. Не оборачиваясь: так сходят с крыльца. За ней — трава.

— Один.

✦ ✦ ✦

Свет.

Не белый — тот, что был в волне. Настоящий: серый, предвечерний, с тем ветром, которого не было ни разу за весь поход, и с тем небом, по которому видно, где запад. Я ступаю с ленты на траву — босая, — и трава сухая, тёплая, чужая, и она ничего не читает: она просто трава.

За спиной — они. Мёртвые. Все, кто стоял коридором: возчик с жилы, промысловый из чаши, речные из волны, дошитая из морока с человечьим эхом. Над ними низко, обычным вороном, идёт ворон с моста. Я закрыла их, каждого, и держать их здесь нечему: двери закрыты, долг отдан. Они и не держатся.

Они уходят. Не за край и не назад — вниз, в ленту, один за другим, как уходит вода, когда открыли сток: был человек у обочины — и нет его, и на том месте лента ровная. Ворон делает круг над последним и уходит тоже, в серое, без звука. Коридора больше нет. Ему незачем быть: мы вышли.

Я смотрю, пока не уходит последний. Это не прощание — прощались они на осыпи, одним словом каждый. Это отчёт: все, кого я закрыла чисто, дошли туда, куда я их отпускала.

И там, где они стояли, — она. Вся. Серая, ровная, тихая — от края до гребня, от гребня до осыпи, до чаши, до горла, до Стыни, — Тишь, которая весь поход двигалась, звала, шила и брала, — стоит.

Не зовёт. Не тянет. Не дышит тем дыханием, которым дышала под ногами от самой кромки. Стоит.

Смирно. Как стоит оставленный дом, из которого вынесли всё, что могли, и заперли дверь, и ушли, не оглядываясь, — и он стоит, целый, пустой, и ждёт не хозяев. Никого.

Сага стоит на траве в трёх шагах, спиной к нам, и смотрит вперёд — так, как смотрела на север с гребня. Ей нечего здесь читать, и она это сказала заранее, — и она всё равно смотрит, потому что кто-то должен. Оск сходит с ленты последним из идущих сами: боком, придерживая, с тетрадью, — и ставит ногу на траву осторожно, как ставят на лёд. Брен — с пустой клеткой на груди и топором на плече — сходит, не глядя вниз. Аэль — на одной ноге, глухой навсегда, — сходит и кладёт ладонь на траву, и убирает: там нечего читать.

— Ноль, — говорит Оск.

Глава 32. Моё имя

Я слышу, как дышу.

Не так, как слышала в Тиши — через счёт, через волну, через то, что во мне: просто дышу, и это слышно, потому что вокруг тихо по-настоящему. Не той тишиной, которая расступалась. Не той, которая будила у могилы. Обычной: ветер в траве, и трава сухая, и где-то далеко, за лесом, птица — не перепёлка, другая, — говорит своё, и никто её не считает.

Я сижу на траве в десяти шагах от края. Босая. Платок под одеждой — «живи», — и его никто здесь не прочтёт. Сижу спиной к Тиши, лицом туда, где лес, — так удобнее: ветер оттуда, и в лицо, а не в затылок. Сага, садясь, села так же. Я не думаю об этом. Ступни в траве, и трава колется, как не колола ни одна земля за весь поход, потому что та земля была тёплой и ровной, а эта — как трава. Я читаю её — по привычке, на два шага — и читаю ничего. Не «пусто», как в горле, где никто не умирал. Ничего: земля не помнит, потому что ей нечем.

Брен потом скажет мне надеть обмотки — «трава колется, а читать тут нечего», — и я не надену: ступни привыкли к земле за месяц, и то, что здесь нечего читать, не значит, что я не должна. Я буду читать ничего. Это тоже ремесло.

Я слушаю дальше. Ветер. Птица. Шаг Саги за спиной — слышно: здесь её шаг слышно, потому что земля отдаёт. Оск переводит дыхание, придерживая бок. Брен ставит топор. Аэль — ничего: он не издаёт ни звука с тех пор, как потратил, и я понимаю, что это теперь так и будет — он будет тише всех, потому что не слышит, как шумит.

Это чужое небо. Оно серое к вечеру, и по нему видно, где запад, — там, где светлее, за спиной, над Тишью, — и я знаю стороны не по Саге. По небу.

Звезда между лопаток не горит. Первый раз с ямы — не горит и назад не тянет: то, что во мне, спит, как спит скотина, которую распрягли на ночь. Хомута на мне нет — он в яме, пустой, и держава несёт за мной свой. Я это знаю. Я чувствую груз без лямок, и он не давит. Он есть — и будет.

Окно, купленное Аэлем, ещё открыто. Я не знаю, сколько оно простоит. Знаю, что здесь ему легче стоять, чем там: в Тиши волну кормила земля — всё, что в ней лежало, шло через меня, — а трава не кормит ничего. Что во мне, то во мне; снаружи не прибывает. Я знаю, что он заплатил за него всем, что у него оставалось слышать, — и оттого не тороплюсь его закрывать: сижу в нём, как сидят в доме, за который заплатили.

— Сидишь, — говорит Брен. Не спрашивая.

— Сижу.

— Тут можно.

Он говорит это так, как говорят о погоде, и садится рядом — на шаг, на краю того, что я читаю, как садился у ямы. Топор кладёт на траву. Клетку, пустую, снимает с груди и ставит перед собой. Смотрит на неё.

— Улетела, — говорит он. — Ну. Значит, тут есть куда.

Я смотрю на запад. Там, за спиной, за краем, — она, серая, стоящая; за ней кромка, Перевал, тракт; за трактом — город, и в нём мать и сестра, о которых я не думала весь поход, потому что думать было нельзя. Теперь можно. Вестей оттуда не будет: между нами стоит она, вся, от края до края, и через неё не ходят ни гонцы, ни письма. Я это знаю и не додумываю. Додумывать — потом. У воды.

Потом я встаю и подхожу к краю. Не читая — глазами. Лента лежит за чертой, чёрная, тёплая, прямая, и пустая: те, кто стоял на ней коридором, ушли в неё у края, все до одного. Тайвела Стеррена среди них не было. Он лежит там, где лёг, дойдя, — на ленте, ночь пути назад от ямы, и челядь его сидит вокруг и ждёт господина, которого нет. А то, что он нёс к сердцу с весны, — здесь. Во мне. Ниже жгута, в общем счёте, без имени.

Я стою у черты и первый раз за всё время говорю с ним — не глядя, потому что глядеть не на что, а вниз, туда, где он теперь:

— Подожди. — Тем словом, которым он говорил мне в галерее. — Я не дошла. Дойду.

И отхожу от края.

Сага видела. Она не спрашивает, что я сказала: она читает лица, а не губы, и по лицу видит, что сказано то, что надо было сказать давно. Она не говорит ничего. Она делает шаг ко мне и не делает второго — так, как делала у ямы, — и мы идём к клетке и Брену рядом, не касаясь.

Сага ходила к краю до меня — смотреть не на Тишь: на мёртвых у черты. Стоят ли. Стоят. Она говорит это одним словом — «стоят» — и садится по другую сторону клетки.

— Не идут?

— Не идут. Им туда нельзя. — Она трогает колено. — Нам, стало быть, можно. Раз мы тут.

Оск стоит у самого края, лицом к Тиши, и считает. Не вслух — губами: я вижу. Он считает мёртвых у черты — тех, что стоят стеной, — и на середине бросает, потому что их не сосчитать, и это первое, что он не досчитал за поход. Он возвращается и садится, и не вписывает ничего.

— Много, — говорит он. Это первое, что он не смог сосчитать за поход, и он говорит это так, как говорят цифру, которой нет. — Больше, чем столбов. Больше, чем ведомости. Я не знал, что она столько закрыла.

— Не она, — говорит Сага. — Все. За век.

— Все, — соглашается Оск. — Впишу «много». Не число. — И вписывает — левой, криво, в старую тетрадь, последней строкой перед «ноль», потому что «ноль» уже стоит и после него нельзя.

Аэль не ходил смотреть. Он сидит там, где сел, сойдя с ленты, — на расстоянии, на котором сидел всю дорогу, — с ладонью на траве. Трава ему не говорит ничего. Он держит ладонь, потому что не знает, куда её девать.

✦ ✦ ✦

Лагерь ставим руками, как ставили всегда, — и впервые никто не спрашивает, где стража.

Сага выбирает место: не по следам, которых нет, — по тому, как лежит трава: где примята ветром к югу, там и ветер, и там не сядем. Она ходит на казённой оглобле, на колене, которое не держит, и ходит так, как ходила по своду: не показывая. Оск собирает то, что можно жечь, — трава сухая, и в трёх десятках шагов кусты, каких в Тиши не растёт: живые, с листом, — и он ломает ветки левой, потому что правой держит бок, и складывает их так, как складывал бы столбик цифр. Аэль перевязывает Оску бок — заново, туго, из своей рубахи, потому что лоскутов больше нет, и Оск терпит и говорит «туже», и Аэль читает это по губам и делает туже. Аэль в одной куртке на голое тело, и куртка эта — единственное, что на нём осталось от того, кем он был там. Он не замечает холода. Он не слышит, как стучит зубами Оск.

Я делаю своё: гоняю русло. Всухую, четверть глотка, круг. Скрежет — тот же. Второй круг. Тот же. То, что во мне, спит, как сердце у спящего, и проток от этого не шире ни на волос: сила есть, пропустить нечем, и разработка теперь не ремесло — дыхание.

— На волос, — говорю я сама. Вслух. Аэль не слышит. Аэль читает по губам и кивает.

Аэль сидит рядом и не кладёт пальцев на запястье. Весь поход клал — «раз, два», — а сегодня держит руки на коленях и смотрит, как я веду сама. Я веду. Запястью пусто так, как бывает пусто месту, где всегда лежала вещь.

Костёр Брен разводит на траве — не в яме: в яму жгли в Тиши, чтобы не видно, а здесь смотреть некому, — и он делает это левой, огниво в левой, трут в правой, которая не гнётся, и получается с третьего раза. Я могла бы зажечь его — во мне столько, что хватило бы на костры от края до кромки. Не могу: пропустить нечем. Брен зажигает огнивом с третьего раза, и это правильнее, чем если бы зажгла я.

Огонь идёт по сухой ветке. Живой. Жёлтый. В Тиши огонь был другой — я не знала этого, пока не увидела этот.

Брен идёт к кустам и приносит ветку — живую, в руку толщиной, с листом, — и обрубает лист одним ударом левой, и подаёт Саге. Оглоблю забирает себе: на дрова. Сага берёт живую, пробует на вес, втыкает в землю, опирается.

— Гнётся, — говорит она.

— Живая, — говорит Брен. — Тут всё гнётся. Привыкай.

Потом он точит топор — о камень, который поднял с земли: серый, круглый, чужой. Точит так же, как точил о камни Тиши, и лезвие звенит так же, и он смотрит на лезвие, потом на камень, и говорит:

— Точит. Ну. Стало быть, камень.

Мы садимся к нему. Пятеро.

Я считаю нас — не вслух: Сага, Брен, Оск, Аэль, я. Пять. И шестая — у ямы, в чёрной земле, с медведем в руке.

Пять. Мы это знаем все, и никто не говорит «пять», потому что число здесь не нужно: дошли.

Я смотрю на них через огонь — глазами, не звездой, — и вижу, чем каждый держится. Сага — палкой, которая гнётся, и лесом, на который надо будет смотреть. Брен — топором на коленях и пустой клеткой, которую не сжёг. Оск — тетрадью за пазухой, которую сегодня разрежет. Аэль — ладонью на земле, которая ничего не говорит, и тем, что ему больше нечего слушать: это тоже опора, если стоять на ней долго. Я — тем, что во мне, и тем, что оно спит, и тем, что трое сказали мне вслух второй слог.

— Стражи не будет, — говорю я. Это решение, и оно первое на этой земле, и оно даётся мне труднее, чем «через», «прямо» и «идём»: за весь поход я ни разу не говорила «не надо». — Некого ждать. Кто хочет — спит.

— Кто хочет, — говорит Сага. И не ложится.

Я слышу, как это звучит: я сказала «некого ждать», а она осталась стоять, и никто её не переспорил. Значит, я сказала не то, что есть, а то, чего мне хотелось. За этот месяц я научилась говорить только то, что есть. Один вечер без Тиши — и уже сорвалась.

— Ты стоишь против моего слова, — говорю я ей.

— Я стою против нового места, — говорит Сага. — Ты права: гнаться некому. Я права: мы этого не знаем. Обе правы, Айра. Ложись, я посмотрю.

Я не спорю. Спорить не с чем: обе правды стоят, и обе годятся, и разница между ними — в том, кто за какую платит. Платит она.

— Есть нечего, — говорит Оск. Не жалуясь: опись. — Вода — не знаю. Сага?

— Лес, — говорит Сага. Брену, не ему. — Там. — Она кивает на восток, где темнеет. — Где лес, там вода. Завтра.

Я читаю лес — не ступнями: звездой, тем, что во мне, на все двести шагов, как читала колонну. Там живое. Не такое, как в Тиши, где живое держится у жилы и не держит имени, — простое: зверь, который спит, птица, которая говорит своё, вода, которая идёт. Оно не тянется ко мне. Ему всё равно, кто я. Это первое место за весь поход, где живому всё равно.

— Есть, — говорю я Саге. — Вода. И зверь.

— Зверь — это еда, — говорит Брен. — Завтра. — Он смотрит на пустую клетку. — Не её. Другой. Ей мы уже всё отдали.

— Завтра, — соглашается Оск. И вписывает: «Завтра — лес». Сага смотрит, как он вписывает, — на руку, не на тетрадь. С ключа она в его тетрадь не заглядывает.

Брен смотрит в огонь и говорит то, чего не говорил ни разу за поход, потому что за поход этого не было:

— Пока так. Пока так — хорошо.

— Клетку сожги, — говорит Сага. — Дров мало.

Брен смотрит на клетку. На огонь. На клетку.

— Нет, — говорит он. — Мало ли.

И это единственная шутка, на которую его хватает, и она не шутка. Мы сидим у живого огня, голодные, и никто не считает нам до сердца, и это «так» — самое лучшее, что было за весь поход.

✦ ✦ ✦

Оск режет тетрадь.

Не потому что кончилась: в ней осталось много чистого. Потому что у той, что была, есть конец, и он его вписал — «ноль», — и дописывать после нуля значит считать не то. Он объясняет это никому, кладя тетрадь на колено: «После нуля — новая». И больше не объясняет.

Он делает это у огня, при всех, своим тонким ножом — тем, каким чинит переплёт: раскрывает её на середине — там, где кончаются исписанные листы и начинаются чистые, — и режет по корешку. Ровно. Как режет всё. Две половины: одна — с двадцатью семью днями, с описью, с графой «Люди», с камнем Щегла и пуговицей на лоскуте, с «Дверь. Одна» и точкой под ней. Другая — пустая.

— Та — кончилась, — говорит он. Про первую. — Дошли. В ней всё, что было. Дописывать в неё нельзя: получится, что не дошли.

Я смотрю на две половины у него на колене и думаю о своей — той, что на дне мешка, под обмотками, с двумя рисунками на первом листе и чистым дальше. Я не открывала её с тракта. Не решила — не открыла: руке было чем заняться. Сейчас руке нечем. Я не лезу в мешок. Не сегодня.

— Прочти, — говорит Брен. — Первую. Я не умею.

Оск открывает исписанную половину на первом листе. Читает — вслух, тем голосом, каким читал ведомости, только тише:

— «Двадцать шесть. От кромки. Стынь». — Он ведёт пальцем. — Дальше — столбец разработки. Тридцать пятая. Тридцать шестая.

Он листает — не читая: показывая, что есть. Опись. Графа «кто смотрит на нас». Столбы.

— «Дверь. Одна», — читает Брен. Сам. По буквам, которых не знает, — по тому, где Оск остановил палец. — Это моё.

— Твоё. — Оск показывает ему точку под строкой. — Закрыто. Я поставил, когда ты вышел.

Брен смотрит на точку так, как смотрел на медведя на ладони: как на письмо, которое сам написал.

— Ну, — говорит он. — Стало быть, вышел. «Люди. Причина. Чисто ли». «Окон — шесть». И последняя строка, левой, криво, на последнем листе, где кончается исписанное:

— «Ноль».

— Там есть она? — спрашиваю я. — Айлет.

— Есть. — Он не открывает: помнит. — «Шесть. Счёт сошёлся». Своим листом, в могиле. И тут — строка: «пополнение разряда, без имени». С кордона. Я не переправил.

— Не переправляй.

— Не буду. — Он кладёт ладонь на исписанную половину. — Как было.

Он закрывает. Никто не говорит ничего. Двадцать шесть на первом листе и ноль на последнем — и между ними всё, что мы прошли, в одной тетради, которую он нёс за пазухой, как несут то, чем платят.

Из исписанной он вынимает то, что лежало между листов: камень Щегла — серый, гладкий, с одним словом внутри, — и пуговицу на Сагином лоскуте, медную, одну. Смотрит на них. Кладёт в пустую половину, между первых листов.

— Это не в опись, — говорит он. — Это с тем, что идёт дальше.

Пуговица — та, что я сняла со шнурка на осыпи и продела в лоскут: медная, Щеглова, одна. Она прошла через горло, через яму, через державу, через край — за пазухой у казённого человека, который её не считал имуществом. Теперь она в новой тетради, между первых листов, и я думаю, что Щегол сказал бы на это «сочтёмся» — и что мы, кажется, сочлись.

Он откладывает исписанную половину. Берёт пустую. Открывает на первом листе — и сидит.

Долго. С грифелем в левой, над чистым, — так, как сидел над листом её счёта, не зная, куда его класть.

Потом пишет.

Я вижу по губам — не по руке: он ведёт грифель так, как вёл бы не свою руку. Медленно. Криво не по-своему: по-другому. Три числа, столбцом, с остановкой после каждого.

«Пять.

Шесть.

Семь».

Её ходом. С тем вдохом между шестью и семью, который он держит грифелем: между «шесть» и «семь» — пустая строка.

— Первая строка, — говорит он. Не мне. Тетради. — Кто вёл книгу — с тем и книга. Ту она вела. Эту — начинает.

И под столбцом, ниже пустой строки, — ещё одно слово. Не число. Я вижу, как он пишет его: своим почерком, ровным, как на карте, левой, — так, как вписывал столбы.

«Айра».

— Не «Оск», — говорит Сага. Не спрашивая. — Правильно. Твою я читала.

— Я веду. — Он не поднимает глаз. — Она считает. Так было. Так есть. Кто считает — того и книга.

Брен смотрит на слово, которого не может прочесть, и говорит:

— Ну. Стало быть, теперь по ней. — И, мне: — Считай. Он впишет. Я послушаю.

Он закрывает тетрадь. Прячет за пазуху, туда, где носил ту.

— Впишу остальное завтра, — говорит он. — Сегодня — хватит.

Я сижу с этим так, как сидела у ямы с тем, что взяла: оно легло на меня, и оно моё, и оно не давит — оно есть. Она вела книгу век. Я — весь поход и одну строку. Строка её: три числа и вдох. Всё остальное впишет Оск, левой, криво, — а считать буду я. Вслух. Чтобы было что проверять.

Его счёт у ключа я считаю справедливым и сказала ему это. Сага считает иначе и не говорит этого никому: она просто больше не садится к нему спиной. Брен и Аэль не говорят ничего — ни за, ни против. Так и идём: две правды на одну тетрадь, и никто не требует, чтобы другой сменил свою.

✦ ✦ ✦

Сага стоит спиной к огню и смотрит на лес. Оск у неё сбоку, в самом краю глаза, — и это не случайно: так она стоит с ключа.

Так она смотрела на север с гребня — тем взглядом, которым смотрят на то, что нужно будет пройти. Лес чужой: другие деревья, другой запах, живой, — и в нём нет ничьих следов, и она это знает, и всё равно смотрит, потому что кто-то должен.

— Дым, — говорит она. Не оборачиваясь. — На юго-восток. Далеко. Два дня, три.

— Чей?

— Не знаю. — Она решает, говорить ли, и говорит: — Не наш. Другой. Горит не так.

Никто не идёт к дыму. Никто не говорит о нём. Он есть — как есть лес и вода за ним, — и он будет завтра, и о нём мы скажем завтра. Сага втыкает в траву у костра то, что осталось от заготовок: ничего не осталось, и она втыкает свой нож — рукоятью вверх, лезвием в землю, как ставят метку, чтобы было куда смотреть. Нож без метки: резать на нём нечем и нечего. Она смотрит на него и говорит: «Завтра вырежу. Из живого. Тут всё гнётся — значит, и режется».

— Тут вышли пятеро, — говорит она. — Своя метка. Первая на этой земле.

Брен ложится первым. Говорит «стражи нет — сплю», кладёт топор под руку, клетку под голову — пустую, она мягче камня, — и не спит: я вижу, как он лежит с открытыми глазами и смотрит в чужое небо, где нет пятна, где звёзды, которых он не видел месяц и которые не такие, как над Перевалом.

— Не те, — говорит он небу. — Ну. Звёзды и звёзды. Светят.

Оск спит сидя, с новой тетрадью за пазухой, придерживая бок. Он засыпает на середине какого-то счёта — я вижу по губам: «сорок один, сорок два» — и не досчитывает. В первый раз не досчитывает и не начинает снова.

Аэль сидит рядом со мной. Он не ушёл никуда с тех пор, как мы сошли с ленты: сел, где сел, на том же расстоянии, что и всю дорогу, — и сидит. Глухой. Совсем. Он не слышит огня, не слышит ветра, не слышит, как Сага говорит «дым», — он читает по губам, когда смотрит, а когда не смотрит, его нет ни с кем. Он с ладонью на земле.

— Ты слышал бы это, — говорю я ему. Губами, чтобы прочёл. — Если бы не потратил.

— Слышал бы, — говорит он. Тихо. Не громче, чем надо: он не слышит себя, но помнит, как надо. — Что-нибудь. — И, помолчав: — Я Айлет не удержал. Вас довёл. Это не спор, сударыня. Это опись. — И, тише, потому что он не слышит, насколько тихо: — Она бы сказала «правильно». Или ничего. Скорее ничего.

Он говорит «опись» словом Оска. Я не поправляю.

— У ямы, — говорит он. — Когда оно показало руки. Я понял. — Он не смотрит на меня: на огонь. — Не по книгам. По тому, как оно ставило ладонь. Я это видел. Не здесь.

— Почему молчал?

— О чём молчать? — Он читает по губам и отвечает не сразу. — Я знал, что оно запряжено. Все знают: столбы, дойка. Я не знал, кем. Я думал — здешним. У вас своя земля, свои руки. — Он смотрит на огонь. — У ямы оно показало ладонь. Ребром. С оттяжкой. Я эту ладонь видел.

— Дома, — говорит он. Ровно, как называют деревню на тракте. — На нашем сердце. Мою семью пускали к нему — не всех, нас. Мы его описывали. Мне четыреста лет, и я его помню запряжённым: те же ремни, тот же шов, та же ладонь. — Он снимает ладонь с земли. — Я думал, у нас одно такое. Я думал, тут — другое. У ямы понял: не другое.

— А вы двое?

— Нас переписали здесь. — Он говорит это так же, и только по тому, как он не делает паузы, я понимаю, чего ему стоит ровность. — Мы приехали смотреть вашу. Дома смотреть нельзя: своё нельзя трогать, оно грязное. Чужое — можно. Мы жили у кромки четыре года и записывали.

— И?

— И она пошла к стыку. Одна. Её там кто-то убил. — Он говорит это ровно, и ровность держится: — Тела не нашли. Нашли выплеск — такой, какой бывает, когда из человека выходит всё разом. Отец сказал: значит, жива. Он был прав.

— Ты пошёл её искать.

— Я пошёл туда же, куда она. Переписанного слышит только переписанный: человеку её было не найти. — Он смотрит в огонь. — Слуги вынесли меня на третий день. Я велел им это заранее и заплатил вперёд, чтобы вынесли даже если не захочу.

Он молчит. Потом добавляет то, без чего это не было бы им:

— И больше не смог войти. Четыреста лет. Зов. Её нашли родители, без меня.

Сага у ножа не оборачивается. Я знаю, что она слышала: она слышит всё, что говорят у костра, даже когда смотрит в лес. Брен лежит с открытыми глазами и тоже слышал. Ни один не спрашивает — ни «кто», ни «где», ни «а наше сердце где». Промысловые не спрашивают о том, до чего не дотянутся руками.

Он больше ничего не говорит, и я не спрашиваю. Тот, кто запрягал, — один. Имя не звучит. Оно на хомуте, который на мне, — и оно стоит там так, как стояло век, и никто из нас не подводит под этим черты, потому что черта — это счёт, а считать это нельзя.

— Сколько Тиши? — спрашиваю я. Просто чтобы знать.

— Больше, чем мне, — говорит Аэль. — Я не помню её живой. Никто не помнит.

— Она показала мне.

— Показала. — Он кивает. — Мне тоже показывало. Наше. Давно. — И, помолчав: — Показывать оно умеет. Помнить — нет. Помним мы. Столько, сколько дали.

Сага, не оборачиваясь от леса, говорит своё:

— Ты обещала — у воды.

— Что?

— Ничего. Я обещала. Тебе и Брену. — Она смотрит на лес. — Про двоих. У воды скажу. Завтра будет вода.

Сага сидит у воткнутого ножа, спиной к огню, лицом к лесу, с палкой поперёк колен, — и смотрит, как обещала. Я не гоню её спать во второй раз.

✦ ✦ ✦

Волна приходит ночью.

Своя. Окна вернулись: чужая земля ничего не подливает, и волна снова кончается. Я это знаю, как только она приходит: не отовсюду, как лёд, — снизу, ровно, как приходила первая, — и я не говорю «ладони», не зову такт. Я ставлю ладони в траву сама и веду сама, «раз — два», и оно идёт через меня в чужую землю, теплом, в никуда, и чужая земля не отвечает: она не знает, что это. Волна проходит. Молча. Никто не проснулся.

Они будут всегда. Волны — не болезнь, которая пройдёт: так оно живёт во мне. Реже. Тише. По своему такту. Вести их я буду сама, ладонями в землю, — в любую: земле всё равно, чьё это тепло.

За чертой, на ленте, остались двое. Тот с болтом в плече сидел, когда мы уходили. Тот с бумагой, если вырвется из ярма, то пойдёт за новой — и придёт к этому краю, когда выправит её и найдёт, чем платить. Не сегодня. И придёт не за мной: за тем, что во мне.

Аэль спит. Первый раз за все дни — спит, глухой, лицом в сгиб локтя, как спала Сага под гребнем после третьих суток. Ему больше нечего слушать, и он спит так, как спят те, у кого кончилась стража.

Я сижу у догоревшего костра, ладонями в траве, и слушаю своё дыхание. Сижу к лесу, как села вечером, — сама не заметила, что не пересела, когда все легли. Смотреть там не на что: темно. Смотрю.

Тишь стоит за спиной. Смирно. Я её чувствую — не ступнями: тем, что во мне, потому что то, что во мне, — она. Вся. От кромки до края, от Стыни до ямы, — она стоит там, за чертой, серая, тихая, оставленная, и ждёт не хозяев. Никого. Она будет стоять, пока стою я. Это я знаю теперь так, как знаю своё имя.

Я достаю ножны Щегла из-за пазухи — в первый раз за много дней: не для дела. Верхний ряд, тридцать девять его, тридцать девятая — моя, за него; сороковая в глуби — «Нам». Я трогаю её пальцем. Нас было семеро в этом «нам», потом шестеро, потом пятеро. Она резана по живым. Живых — пятеро. Она не врёт.

Оба слога. Данный — и достроенный, который мне вернули трое.

Сердце Тиши во мне греет и тянет. Я и есть Тишь. То место, что звали Тишью, скоро порастёт зеленью, в нём появятся сначала птицы, потом звери, а за ними и люди. Шить тварей больше некому.

Айра — тут.

Айлин — тут.

Тишь — тут.

Глава 33. Вода. Послесловие

Брен смеётся.

Он стоит в реке по пояс, в одной рубахе, прилипшей к нему, как вторая кожа. Смеётся не коротко, не в кулак — во всё горло, запрокинув голову, как смеются те, кому пришло в голову что-то невыносимо глупое. Так я не слышала ни разу за весь поход.

Река мелкая, каменистая, быстрая, тёплая к полудню, — и он стоит в ней и смеётся, и рыба, которую он только что держал в руках, плывёт от него вниз по течению, живая, серебряная, свободная.

— Ушла! — говорит он. Мне, Саге, всем. — Ты видела? Я её держал. Обеими. Вот так. — Он показывает — ладонями, правая не смыкается, — и рыба, конечно, ушла. — Она мне в лицо хвостом. Прямо в лицо!

И снова смеётся. И Сага на берегу, с живой палкой поперёк колен, говорит «дурак» так, как говорят «правильно», — и это второй смех, тише.

Оск не смеётся: он вписывает. «Рыба, одна. Ушла». Потом смотрит на строку и зачёркивает «одна» — левой, криво, — потому что ушедшее в опись не идёт. Аэль сидит на камне с ладонью на воде — не на земле: на воде, — и вода бежит у него между пальцев, и он смотрит на неё так, как смотрят на то, что слышали бы, если бы слышали. Он видит, как Брен смеётся. Он не слышит. Он улыбается — впервые с ложбины: не четверть, не половину — так, как улыбаются те, кому показали смешное через стекло.

Я сижу на берегу босая и не делаю ничего. Это трудно. Двадцать восемь дней я не сидела без дела ни разу, и руки ищут, что читать, и ступни ищут, куда, — и я велю им: ничего. Смотреть, как Брен стоит в реке. Это дело.

Река нашлась утром, там, где сказала Сага: где лес, там вода. Рыбу ловит Сага — острогой из живой ветки, той, что гнётся, — и выносит на берег, и бьёт рукоятью ножа, чисто, как закрывают.

— Живая была, — говорит она. И, глядя на рыбу, как смотрела бы на вешку: — Придётся привыкать бить живое.

Мы едим её у воды, впятером, руками, и шестой доли никто не откладывает — не потому что забыли: потому что она есть и без доли. Она в счёте. Ей не нужна рыба.

✦ ✦ ✦

Моемся по очереди, потому что река мелкая и в ней помещается один.

Сага входит второй и трёт руки — те, серые, в чужом, которые не вытирала с тех пор, как закрыла своих двоих.

— Не отмывается, — говорит она. Не жалуясь: называя. — Под ногтями.

— Отмоется, — говорит Брен с берега. — Не сразу. У меня после того случая со складчатой год под ногтями было.

— Ты не закрывал.

— Я не закрывал. — Он смотрит на свою правую. — Я держал. Это тоже под ногти.

Потом я.

Я снимаю платок. «Живи», под одеждой, вышитый мамой, — я не снимала его с города; он серый от Тиши и в пятнах, и я стираю его в реке первым, до себя. Нитки вышивки держат: вода их не берёт, и слово стоит, как стояло, — только теперь чистое. Я кладу его на камень сохнуть. Потом вхожу. Босая, в рубахе, по пояс, — и в воде всё видно. Руки с чешуёй по тыльной стороне, которую вода не берёт, потому что это не грязь. Звезда между лопаток — я её не вижу, я её чувствую: вода ложится на неё, как на камень, и не греет и не остужает.

Вода уносит с меня грязь того места, что перестало быть Тишью — серое, иней, чужую кровь, свою. Не уносит чешую, звезду и то, что внутри. Я стою чистая ровно настолько, насколько бывает чистой вещь, которую перекрасили: сверху другое, под низом прежнее.

Я стою в воде и смотрю на остальных. Бок, ладонь, колено, слух. То, что во мне, не починило ничего из этого и не починит: это сделали люди и своя рука. Мы выходим с тем, что нам сделали люди, — и без того, что сделала она.

Аэль моется последним. Стоит по пояс, держит ладони в воде, опущенные, и смотрит на них, и я вижу, что он ждёт: услышит ли что-нибудь через воду, как слышал через землю. Не слышит. Он выходит и говорит одно:

— Тёплая.

Оск вписывает: «Мылись. Пятеро». И, подумав, ниже: «Все».

✦ ✦ ✦

Разработку я делаю на камне у воды, и это первая — с полным сердцем Тиши внутри.

Не та, что вчера у костра: та была прежняя, всухую, четверть глотка, скрежет. Эта — другая, потому что я беру не из воздуха. Беру из того, что во мне.

Оно спит. Я касаюсь его — так, как касаются спящего, чтобы не разбудить: краем, — и беру. Не четверть глотка: каплю. Из бесконечного — каплю. Столько, сколько пропускает русло. Скопить нельзя: сколько прошло, столько и есть.

И на этом касании — снова слова. Те, чужие, которых не было на ленте. «Затвори». «Ещё пядь». То, не на нашем языке, которое значит «хватит». Их не два и не три: их столько, что я перестаю различать, где одно кончилось и другое встало, — как не различишь голоса в толпе, стоя посреди неё.

Я убираю руку. Слова садятся. Беру снова — и они поднимаются снова, ровно с того же места.

Это не память ямы. Яма молчала, пока в ней сидело оно. Это то, что было в нём, а до него — ещё в ком-то, и ещё, и я не знаю, сколько их там и до какого дна это идёт.

На дне — один. Дальше всех, глубже слов. Он не говорит: он смотрит. Лицо без имени, обветренное, немолодое, с тем выражением, какое бывает у тех, кто дошёл до места и понял, что места нет. Я не знаю его. Я знаю, что он был первым, кто это взял, — не первым в яме, а первым из таких, как я, — и что он тоже считал, и досчитался до того, что перестал быть кем-то. Он смотрит на меня оттуда так, как смотрят на того, кто идёт той же дорогой. Без жалости. С узнаванием.

Я убираю руку, потому что дальше не надо.

И тут же, не думая, считаю: сколько взяла. Не силы — каплю, как всегда. Тех: сорок два, которых довела. Один в яме. Одна под вешкой. Один на ленте, со всей его весной. Сорок пять. Тех, что ушли в меня в коридоре, я не считаю: там счёт без лиц. Я не знаю, зачем сосчитала. Я никогда не считала их вместе. Число ложится ровно, и оно мне не нравится тем, что нравится.

И русло скрежещет.

Тот же скрежет. Тот же рубец на рубце, тот же жгут «уже, чем после стыка», та же нитка, по которой идёт капля. Во мне всё сердце этой земли — и проток от этого не шире ни на волос, и я сижу на камне с полным мехом и веду каплю через нитку, круг, второй, и это ровно то, что я делала каждый вечер двадцать пять дней, только теперь мех бездонный.

Я смеюсь. Первой — раньше, чем кто-нибудь успевает понять, над чем. И это пятый смех, и он мой: первый мой за поход.

— Ты не белеешь, — говорит Сага. Она смотрела мне в лицо, как смотрела у тока и у ямы, — и в первый раз ей не о чем докладывать. — Не белеешь. Раньше на третьем круге белела.

— Не белею, — говорю я и смеюсь дальше.

— Что, — говорит Брен.

— Скрежет, — говорю я. — Тот же. — И не могу перестать: — Во мне столько, что хватит на все костры от края до кромки, и я вожу каплю по нитке и слышу, как она скребёт. Как вчера. Как двадцать пять дней. Как всю жизнь.

— Годами, — говорит Аэль. Он читает по губам, что я говорю, и говорит то, что говорил у ямы, потому что это единственное, что он может к этому добавить. — Разработка. По капле. Годами. — И, помолчав, тем, что у него теперь вместо слуха: — Я слышал бы этот скрежет. Он был бы мне приятен.

Это самая длинная шутка, которую он сказал за поход, и от неё смешно всем, кроме него: он не слышит, как это прозвучало.

Я делаю круг. Второй. Третий — идёт, впервые с ямы: третий круг идёт, и на волос легче, и я не говорю этого вслух, потому что говорить «на волос» — это Аэля, а он не услышит.

Аэль кладёт два пальца мне на запястье. Не ведёт такт — не может: он его не слышит. Просто кладёт, как клал весь поход, и держит, пока я веду сама. Я не убираю руку. Такта нет — есть пальцы, и этого хватает, чтобы вести ровнее.

✦ ✦ ✦

Ночью я сижу у воды.

Костёр догорел. Брен спит с топором под рукой и пустой клеткой под головой. Оск — сидя, с тетрадью за пазухой, придерживая бок. Аэль — лицом в сгиб локтя, глухой, без стражи. Сага — тоже спит: я вижу её спящей не после третьих суток, а просто потому, что ночь, — и это в первый раз. Палка с меткой воткнута у её головы, как вешка.

Стражи нет. Никто не просыпается. Это второе, чему мы учимся на этой земле: первое — что тут всё гнётся.

В лесу, за рекой, кричит птица. Ночная, короткая — не так, как кричала наша в клетке, но похоже. Я не знаю, она ли. Я не буду знать. Я слушаю, как она кричит, и ей никто не отвечает, и она перестаёт, и это тоже правильно: тут есть куда, сказал Брен.

— Пять, — говорю я тихо. Себе. Её ходом. — Шесть. — Вдох. — Хватит.

Это не провал. Это привычка — как у Оска считать, как у Саги смотреть. Я буду делать это каждый вечер, наверно, всю жизнь, и никто не станет меня поправлять, и она будет в счёте столько, сколько я считаю.

Я сижу на камне, ступни в реке, и слушаю, как она идёт. Не считаю. Не читаю. Волна пришла и ушла стражу назад — своя, тихая, — и я провела её в реку ладонями, и река унесла, как уносит всё.

Я сижу лицом туда, где восход. Так вышло: камень стоит так, и река идёт так, и ветер оттуда. Аэль сказал бы, что не так вышло. Аэль спит.

Рука лезет в мешок сама. Я ловлю её, как ловила у кострища в первое утро дороги, на середине движения, — и на этот раз не останавливаю: пусть.

На дне, под обмотками, под всем дорожным, — тетрадь. Тонкая, в четверть листа, в холщовом переплёте; нитки давно не свежие, но стежок её, я узнаю его на ощупь. И уголёк в тряпице. Рисовальный, обожжённый по старой мерке, в жестяной коробке, на печи, её руками: таких в лавках не продают. Я не доставала их с тракта — месяц в Тиши и ещё двенадцать дней до неё. Не потому, что забыла. Потому, что «рука, которой не дают её дела, начинает делать чужое», — сказала она, — а у руки было дело, и оно было чужое, и я боялась смотреть, что она нарисует.

Раскрываю. Первый лист — тварь, бегущая от своего дома, и мама на обороте, одной рукой, одним угольком. Дальше — чистое.

Рисуй, сказала она. Что видишь, что помнишь, что боишься забыть.

Я боюсь забыть, как она считала. Не лицо — лица она мне не показывала век, — а то, как лежали её пальцы на рогоже, когда шло «пять, шесть, семь»: не считая, называя. Я подношу уголёк к листу, чтобы это восстановить — сустав за суставом, от кончиков вверх, как восстанавливала тварь по следу, — и рука идёт.

Не туда.

Она ведёт линию верно, ладно, тем же материнским угольком, с той же точностью, — и линия ложится в колодец. Каменный, круглый, с воротом. Двор вокруг него. Дерево, каких у нас не растёт. Дверь. Ступени за дверью — рука знает, что за дверью ступени, и на седьмой доска, и она её рисует, седьмую, чуть отдельно от прочих, потому что скрипит.

Я никогда этого не видела. А рука рисует.

Я смотрю на лист долго. Двор нарисован так, как я рисую: восстанавливая, не показывая. Ни одной лишней линии. Так рисуют то, что знают наизусть.

Рука, которой не дают её дела, начинает делать чужое, сказала мать. Она была права, и права не так, как думала: я дала руке её дело — и рука сделала чужое. Чужую память. Чужой двор. Того, кто на дне, дальше слов, с лицом без имени.

Я не закрываю тетрадь. Я переворачиваю лист и рисую заново — то, что хотела: пальцы на рогоже, пять, шесть, семь, — и на этот раз рука слушается. Оба рисунка одним угольком. Оба верны. Один — мой.

Завтра я не буду знать, который.

За лесом, на юго-восток, в темноте — дым. Чужой. Кто-то там варит на ночь, и я не знаю, кто. И вдруг замечаю, что уже сосчитала, сколько до него переходов, — не зная дороги, не зная, зачем, — и что число мне понравилось. Два. Может, три. Не знаю, откуда взяла.

Тишь за спиной стоит. Смирно. Я её чувствую — всю, до кромки, до Стыни, — как чувствуют дом, из которого ушли и в котором заперли дверь. Она будет стоять, пока стою я.

Река идёт. Вода тёплая. Я сижу в ней ступнями, и она ничего не читает, и ничего не помнит, и ничего от меня не хочет. Она не считает меня. Она не зовёт. Она не ждёт, когда я встану, и не возьмёт, если сяду. Она не своя и не чужая. Она не Тишь. Она — то, что бывает с водой, когда её никто не запряг.

Она просто течёт.

✦ ✦ ✦

От автора

Вот и всё на сегодня.

Если дочитали до этого места — мне очень интересно, что вы об этом думаете. Хоть строчку: что зацепило, что раздражало, где стало скучно. Просить неловко, но я правда читаю все комментарии и оценки.

А если хочется чего-то ещё — у меня есть другие истории: Кафе «Под дубом».