Начальник автобазы. Шесть дней до дождя

Глава 1. Шесть суток

В первый раз я подписал этот документ в двадцать девять лет и вспоминал о нем следующие сорок пять.

Теперь он снова лежал передо мной.

Я узнал бланк раньше, чем прочитал дату. Машинописные строки, две таблицы, подпись начальника районного транспортного управления и пустое место внизу, где требовалась моя.

На календаре за столом стояло 14 августа 1981 года.

Я перечитал дату еще раз.

Потом перевел взгляд на настенные часы.

Восемь двадцать семь.

Совещание в райисполкоме начиналось в десять.

В первый раз я приехал туда заранее, просидел двадцать минут в коридоре, а потом за полчаса согласился со всем, что от меня потребовали.

Через шесть суток начался дождь.

Через семь движение через Вельницу остановилось.

Еще через месяц я перестал быть начальником автобазы.

Но сейчас до этого оставалось шесть дней.

Я отложил документ и снял телефонную трубку.

Номер диспетчерской пальцы набрали без подсказки.

— Лада?

— Слушаю, Герман Сергеевич.

Голос я тоже узнал сразу.

В первой жизни Ладу Мокшину я запомнил совсем другой: лет через двадцать после этих событий мы случайно встретились на вокзале в областном центре. Она тогда спросила, помню ли я нашу старую автобазу.

Я ответил, что такое не забывается.

Разговор занял меньше пяти минут.

Больше мы не виделись.

Сейчас ей было двадцать восемь.

— Сколько машин вышло с утра?

На другом конце возникла короткая пауза.

— По какому списку?

Я невольно усмехнулся.

Вот за это я когда-то на нее злился.

На любой неточный вопрос она отвечала другим вопросом.

— По факту.

— Тридцать восемь.

Я посмотрел на ведомость.

В первой строке значилось: «Технически исправны — 52».

— Почему тридцать восемь?

— Семь под погрузкой позже. Четыре без водителей на первую смену. По трем механики утром не дали выпуск.

Получалось пятьдесят две.

На бумаге.

— Какие три не дали?

Она продиктовала номера.

Два я не помнил.

Третий помнил слишком хорошо.

Я записал их на обороте листа.

Рука двигалась непривычно легко. Почерк оказался тем же, каким я писал когда-то, только без дрожи в пальцах и привычки делать буквы крупнее.

На этом проверку можно было закончить.

Я мог убедить себя, что произошло невозможное, минут за десять.

Дата совпадала.

Кабинет совпадал.

Голос Лады совпадал.

На мне была светлая рубашка, которую я носил в то лето, а на столе лежал план, ставший началом моей первой серьезной ошибки.

Но сидеть и разбираться, почему человек, проживший семьдесят четыре года, вдруг оказался в собственном теле сорокапятилетней давности, я не собирался.

Ответа у меня все равно не было.

Зато было то, что можно проверить.

— Лада, скажи Краеву, чтобы до моего прихода ничего из ремонтной зоны не выпускал.

— Он и так не выпустит, если не готово.

— Тем лучше. Через пять минут буду.

— А совещание?

Я посмотрел на папку с планом.

— Успею.

Положил трубку, взял ведомость и вышел.

Секретаря у меня тогда не было. Приемная представляла собой небольшой стол у стены, шкаф с папками и два стула для посетителей. За одним сидел пожилой водитель в рабочей куртке. Он поднялся, когда я вышел.

— Герман Сергеевич, мне бы насчет отпуска...

Я узнал его, но фамилию вспомнить не смог.

В семьдесят четыре память не превращается в архив только потому, что тебе снова двадцать девять.

— После обеда зайдите. Сейчас не успею нормально разобраться.

Он явно ожидал другого ответа, однако спорить не стал.

Я спустился во двор.

Автобаза была почти такой, какой сохранилась у меня в памяти: административный корпус, ремонтные боксы, площадка, за ней навес, топливный участок в стороне. Только память убрала мелочи, а теперь они вернулись все сразу.

Где-то работал двигатель. Из мастерской доносился металлический стук. Между двумя машинами спорили водитель и слесарь.

Я не останавливался.

За сорок пять лет автобаза несколько раз перестраивалась, потом от старой территории почти ничего не осталось. Здесь же все еще было на своих местах.

И это пока ничего не значило.

Мне нужна была не память.

Мне нужны были машины.

У ремонтных боксов стояли восемь грузовиков. Еще три находились внутри.

Всеволод Краев вышел навстречу, вытирая руки ветошью.

Я помнил его старше. Намного старше. В первой жизни он проработал со мной недолго, а потом ушел на другое предприятие. Позже мы почти не общались.

Сейчас передо мной стоял крепкий мужчина лет пятидесяти с небольшим, в рабочей рубашке и расстегнутой сверху спецовке.

— Что случилось? — спросил он.

— Пока ничего. Хочу понять, сколько у нас реально готовых машин.

Краев посмотрел на ведомость у меня в руке.

— Там написано.

— Я видел.

— Тогда что хотите понять?

Тот же характер.

В двадцать девять лет я принял бы его тон на свой счет. Наверное, напомнил бы, кто здесь начальник, а потом потратил неделю на бессмысленную борьбу за уважение.

Сейчас мне нужна была информация.

— Если через час вам скажут выпустить весь исправный парк и вы лично будете отвечать за каждую машину, сколько выпустите?

Краев перестал вытирать руки.

— На сколько?

— На полный день. С нормальной загрузкой.

— Куда?

— Пока неважно.

— Важно.

Я кивнул.

— По району. Без дальнего плеча. Обычные дороги.

Он посмотрел в сторону площадки.

— Сорок с небольшим.

— Сколько именно?

— Надо считать.

— Посчитаем.

— Вы на совещание не едете?

— В десять.

— Тогда не успеем.

Я посмотрел на часы.

Восемь сорок две.

— За час не поймем, какие машины у нас могут работать?

— Поймем. Только зачем тогда раньше не спрашивали?

Хороший вопрос.

Четыре дня назад я занял эту должность. В первой жизни эти четыре дня ушли у меня на знакомство с бумагами, встречи с руководителями и попытки показать, что назначили меня не зря.

Я знал парк хуже, чем следовало начальнику.

— Потому что ошибался, — сказал я.

Краев чуть повернул голову.

Видимо, такого ответа он не ожидал.

— Начнем?

Он бросил ветошь на верстак у ворот.

— Пошли.

Мы начали с трех машин, которые утром не выпустили на линию.

Первую Краев забраковал из-за тормозов.

Я не полез проверять его решение. Вместо этого спросил:

— Когда будет готова?

— Если сегодня дадут людей — к вечеру. Если опять пошлете двоих на чужой ремонт — завтра.

— Сегодня никого не пошлем.

— Это вы сейчас говорите.

— Я и через час буду говорить то же самое.

Он пожал плечом и перешел ко второй машине.

Там проблема была проще. Не требовалось ни серьезного ремонта, ни редких деталей. Нужны были два часа работы и человек, которого уже собирались занять на другой технике.

— Эту к одиннадцати сделаете?

— Сделаем.

— Делайте.

— А четвертую бригаду?

— Не трогайте пока ничего, что не вернет машину на линию сегодня или завтра.

Краев посмотрел на меня внимательнее.

— У нас план по ремонту.

— У меня в десять план по перевозкам. Пусть сначала будет чем его выполнять.

У третьего грузовика обнаружилась неисправность, которую быстро устранить было нельзя.

Краев перечислил, что требуется.

Я выслушал.

— Его не трогаем.

— Совсем?

— До конца недели.

— В ведомости он пойдет неисправным.

— Он и есть неисправный.

— Можно начать разбирать сегодня, к понедельнику...

— А сколько машин за эти же часы вы вернете на линию?

Краев ответил не сразу.

— Две точно. Может, три.

— Значит, начинайте с них.

Он провел ладонью по борту стоявшего рядом грузовика.

— А этот?

— Что с ним?

— По заявке нужна замена узла. Новый получим неизвестно когда. Рядом стоит машина, которую до осени точно не соберем.

Я понял вопрос.

— Хотите снять с нее?

— Я хочу знать, потом мне за это голову оторвут или нет.

В двадцать девять лет я бы запретил.

Разукомплектованная машина выглядела в отчетности хуже неисправной. Особенно если комиссия решит заглянуть в ремонтную зону.

Через много лет я научился считать иначе.

Машина, которая месяц занимает место и ждет одну деталь, не становится полезнее от того, что ее никто не трогает.

— Если одна точно не выйдет до осени, а вторая после этого выйдет сегодня, снимайте.

— Письменно дадите?

— Дам.

— Тогда выйдет.

— Во сколько?

— После обеда.

Я записал номер.

Это была первая машина, которую мы получили обратно еще до того, как я успел окончательно понять, что произошло со мной.

Никакого чуда.

Никаких знаний будущего.

Просто решение, которого молодой начальник боялся из-за отчета.

Мы пошли дальше.

Через двадцать минут у меня появился первый настоящий список.

Не тот, который лежал в кабинете.

Краев делил машины на свои категории, и они отличались от бухгалтерских.

— Эта ходит, но на дальний маршрут не ставить.

— Почему?

— Греется под нагрузкой. В городе нормально.

Я записал.

— Эта?

— Может работать. Только водитель жалуется на сцепление. Еще день-два, потом станет.

— Значит, сегодня в ремонт?

Краев усмехнулся.

— Тогда вы из сорока машин тридцать сделаете.

— Я не спрашивал, сколько можно терпеть. Я спрашиваю, когда дешевле поставить ее сюда: сейчас на два часа или через два дня на половину смены?

Он перестал улыбаться.

— Если найдете окно, лучше сегодня.

Записал и это.

Мы прошли почти весь двор.

Чем дальше шли, тем меньше мне нравились цифры.

По ведомости исправными числились пятьдесят две машины.

Из них несколько были исправны только при очень добром отношении к слову «исправны». Какие-то можно было выпускать на короткие рейсы. Какие-то требовали работы в ближайшие сутки. Четыре стояли без закрепленных водителей на первую смену, хотя технически были готовы.

И это еще не весь парк.

— Где остальные? — спросил я.

Краев посмотрел на список.

— Какие именно?

— Всего у нас шестьдесят восемь грузовых. Здесь и на линии вместе меньше.

— Командированные.

— Сколько?

— Не ко мне вопрос.

Я открыл ведомость.

В примечаниях стояли сокращения, которые молодой Герман видел, но толком не разобрал.

— Четырнадцать?

— Похоже.

Четырнадцать машин.

Я вспомнил план Аркатова, лежавший на столе.

Там перевозки на следующую неделю были рассчитаны так, словно весь парк принадлежал автобазе и доступен мне по первому требованию.

— Они где?

— На дорожном участке, кажется.

— Все?

— Большая часть точно там. Лада скажет.

Девять пятнадцать.

Я закрыл ведомость.

— Давайте итог.

Краев загибать пальцы не стал, просто посмотрел свои записи.

— Если брать без самообмана, сорок три.

— Именно исправных?

— Таких, которые я сегодня выпустил бы и не ждал, когда их привезут обратно на тросе.

— Из них на полный день?

— Тридцать девять спокойно. Остальные четыре лучше ставить на короткое плечо, пока не посмотрим после смены.

Я записал крупно:

Потом рядом:

14 — вне базы.

Всего две цифры.

И сразу становилось понятно, почему документ из кабинета нельзя подписывать.

— К вечеру сколько сможете добавить?

Краев снова посмотрел на боксы.

— Одну точно. Вторую, если не заберут людей.

— Не заберут.

— Третья под вопросом.

— Не считайте ее.

Он покосился на меня.

— А вы изменились, Герман Сергеевич.

— За четыре дня?

— Со вчерашнего дня.

Я сложил ведомость пополам.

— Может, утро удачное.

Краев не стал продолжать.

И правильно.

Я пока сам не мог ответить, насколько мне повезло.

Двадцать девять лет снова.

Должность, которую когда-то потерял.

Шесть суток до события, о котором здесь никто еще не знал.

На словах все выглядело подарком.

Только я слишком хорошо помнил, чем заканчивается уверенность человека, который считает, что знает будущее.

Я знал, что будет дождь.

Знал, что переправа через Вельницу перестанет работать.

Помнил несколько решений, принятых перед этим.

Но за сорок пять лет я ни разу не видел полной картины.

Тогда я был начальником четвертый день.

Мне приносили документы.

Я слушал тех, кто был старше и выше по должности.

Старался не спорить там, где считал себя неопытным.

Потом события понеслись слишком быстро.

После разбирательства у каждого была своя версия.

У меня тоже.

С годами она стала настолько привычной, что я перестал отличать память от выводов.

Теперь придется отличать.

— Краев, — позвал я.

Он уже собирался возвращаться в мастерскую.

— Что?

— Ничего из ремонта сегодня не делайте ради отчета.

— Это я понял.

— Приоритет только один: сколько рабочих часов машина даст до конца недели. Если на ремонт уйдет день, а проработает она два часа, не трогаем.

— А если сверху спросят, почему план ремонта не идет?

— Отправляйте ко мне.

— Легко сказать.

— Так и сделайте.

Краев коротко кивнул.

Первый раз за утро.

Я пошел к диспетчерской.

Лада сидела за столом перед большой схемой района. Телефоны, журналы, листы с номерами машин, время выхода, пункты назначения. Рядом работала еще одна женщина, которую я помнил только по лицу.

Лада подняла голову.

— Краев пожаловался?

— Наоборот. Помог.

— Тогда действительно что-то случилось.

— Четырнадцать машин где?

Она сразу поняла, о каких я спрашиваю.

— Дорожное управление. Участок от Сосновки к трассе.

— Сколько там наших?

Лада открыла журнал.

— Четырнадцать грузовых и две технички были по заявке, но одну техничку вчера вернули.

— Когда должны вернуть грузовые?

— По документам двадцать второго.

Я поднял глаза.

Двадцать второго.

Через восемь дней.

Переправа в моей памяти перестала работать двадцать первого.

— Кто подписал передачу?

Лада полистала страницы.

— Яровец согласовал еще до вашего назначения. От нас оформлял прежний исполняющий обязанности.

Фамилия задела старую память, но сейчас не имела отношения к задаче.

— Почему в сводке автобазы эти машины считаются в общем парке?

— Потому что они наши.

— Я спрашиваю не чьи они. Я спрашиваю, почему в плане перевозок на ближайшие шесть суток мне дают цифры, рассчитанные на шестьдесят восемь машин, если четырнадцать из них вернутся после окончания этого плана?

Лада положила карандаш.

— Это не ко мне.

— Я знаю. Мне нужна цифра.

— Какая?

— Сколько машин реально находится в нашем распоряжении сегодня.

Она взяла чистый лист.

Мы считали вместе.

Шестьдесят восемь всего.

Четырнадцать на дорожном строительстве.

Одна машина находилась в областном центре и должна была вернуться завтра.

Десять числились в ремонте разной степени готовности.

Остальные были на линии, резерве или без водителей на текущую смену.

Цифры немного накладывались друг на друга в зависимости от того, на какой момент делали отчет.

Обычная история.

Начальник спрашивает: «Сколько у нас машин?»

Ему отвечают: «Шестьдесят восемь».

Он слышит: «Я могу использовать шестьдесят восемь».

А это совсем другая цифра.

— Покажите вчерашнюю выработку, — попросил я.

Лада достала другой журнал.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы снова привыкнуть к форме записей. В первой жизни я смотрел сюда каждый день, потом десятилетиями работал с совсем другими системами.

Но смысл не менялся.

Машина вышла.

Пришла на точку.

Ждала.

Загрузилась.

Поехала.

Разгрузилась.

Вернулась.

Техника меняется быстрее, чем время.

— Почему двенадцатая столько стояла?

Лада наклонилась к строке.

— На кирпичном складе. Очередь.

— Два часа двадцать минут?

— Вчера еще нормально. Во вторник почти четыре было.

— Зачем туда отправили столько машин одновременно?

— По заявке.

— Чьей?

Она назвала организацию.

— А обратно?

— Пустые.

— Все?

— Почти.

— На обратном направлении ничего нет?

Лада посмотрела на меня так, будто я задал подозрительно простой вопрос.

— Есть. Но это другая заявка.

Я медленно закрыл журнал.

Вот она.

Не проблема 1981 года.

Не проблема социалистического хозяйства.

Не проблема одной автобазы.

Такие вещи я видел и в двухтысячных, и позже.

Каждый участок оптимизирует себя.

В результате машина два часа стоит в очереди, потом везет груз в одну сторону и возвращается пустой, потому что обратный груз относится к другому заказчику, другой заявке или другому плану.

— Возьмите вчерашний день, — сказал я. — Все машины, которые простояли больше часа на погрузке или разгрузке, отдельно. И все пустые возвраты длиннее двадцати километров отдельно.

Лада не записала.

— Зачем?

— Хочу понять, сколько машин мы теряем без всякого ремонта.

— Машины мы не теряем.

— Рабочее время теряем. Какая разница, стоит исправный грузовик четыре часа из-за очереди или стоит неисправный у Краева?

Она несколько секунд смотрела на журнал.

— Для отчета большая.

— Для перевозок никакой.

— Когда нужно?

— К моему возвращению из района.

— Это часа три работы.

— Возьмите только последние три дня.

— Все равно не быстро.

Я взглянул на часы.

Девять тридцать одна.

— Тогда до двух.

Лада взяла карандаш.

— Хорошо.

Я уже собирался выйти, когда она спросила:

— Герман Сергеевич, а что случится через шесть дней?

Я остановился.

— Почему через шесть?

— Вы третий раз говорите про эту неделю так, будто после нее автобаза закроется.

Я не заметил, что сказал достаточно для такого вывода.

Хороший диспетчер.

— Не закроется.

— Тогда почему именно неделя?

Нельзя было отвечать: потому что я помню дождь.

Даже если бы Лада поверила, толку от этого не стало бы больше.

— Потому что район прислал план на шесть суток.

Это была правда.

Не вся.

Но достаточная.

Она снова посмотрела на журнал.

— План плохой?

— Пока хочу понять, выполнимый ли.

— Если там опять прибавили пятнадцать процентов, то нет.

— Почему?

— Потому что прошлый тоже не выполнили.

— Насколько?

Лада назвала цифру.

Я мысленно пересчитал.

— И почему в справке у меня почти выполнение?

Она пожала плечами.

— Перенесли часть рейсов в соседнюю графу. Вы же сами вчера подписали сводку.

Я помолчал.

Сам.

Конечно.

Четыре дня в должности, стопка бумаг, заместитель из управления ждет, бухгалтер говорит, что форма обычная, диспетчерские данные я еще не умею читать быстро.

Подписал.

В семьдесят четыре года можно сколько угодно говорить себе, что молодой руководитель имеет право ошибаться.

Только подпись все равно твоя.

— Больше так не делаем.

Лада приподняла подбородок.

— Как?

— Если не выполнили, пишем, что не выполнили.

— И что будет?

— Узнаем.

— Смело.

— Нет. Просто я хочу сначала видеть проблему, а потом решать. Если мы ее прячем в соседней графе, я решаю то, чего нет.

Она отложила журнал.

— Вы точно сегодня на совещание едете?

— Точно.

— Тогда удачи.

— Она мне там не поможет.

В кабинете я пробыл меньше десяти минут.

Положил на стол два листа.

Первый — официальная ведомость.

Пятьдесят две исправные машины.

Второй — мои записи.

Сорок три можно выпускать без серьезного риска.

Четырнадцать лучших грузовиков отсутствуют до двадцать второго.

К вечеру Краев обещал вернуть одну машину точно и вторую, если не возникнет неожиданностей.

Сорок четыре.

Возможно, сорок пять.

Но никак не пятьдесят две.

И тем более не шестьдесят восемь.

Я открыл папку с планом.

В первой жизни его цифры казались мне тяжелыми, но выполнимыми. Я только начинал руководить и боялся сразу заявить, что не справлюсь.

Это одна из самых дорогих ошибок молодого начальника.

Когда от тебя требуют невозможного, очень хочется доказать, что ты способен.

Через годы начинаешь задавать другой вопрос.

Если задача невыполнима, кто заплатит за попытку сделать вид, что она выполнима?

Внизу последней страницы стояла строка:

«Обеспечить выполнение в полном объеме с использованием внутренних резервов предприятия».

В первый раз я прочитал ее как требование лучше организовать работу.

Теперь прочитал буквально.

Внутренние резервы.

То есть если не хватает машин, людей и часов, найти их должен я.

Каким способом, никого особенно не интересовало.

Папку я взял с собой.

До райисполкома ехать было минут пятнадцать.

Служебная машина ждала у здания. Водитель открыл мне заднюю дверь, но я сел вперед.

— В район.

Он завел двигатель.

Я смотрел на дорогу и старался не искать вокруг подтверждения эпохи.

Оно было везде и потому почти ничего мне не давало.

Мне не требовалось восторгаться вывесками, машинами и одеждой людей.

Я здесь уже жил.

Гораздо важнее было другое.

Дорога к Вельнице.

Я увидел указатель на поворот и почувствовал желание попросить водителя свернуть.

До переправы отсюда было километров двадцать с небольшим.

Я не был там много лет даже в первой жизни.

После аварии ее восстановили, позже построили другое сооружение, а старую дорогу изменили.

Но сейчас переправа существовала.

И через семь дней, если мои воспоминания верны, она перестанет принимать грузовой транспорт.

Проблема заключалась в слове «если».

Я помнил дождь.

Помнил сообщение о повреждении подхода.

Помнил машины на дальнем берегу.

Помнил разбирательство.

Но технических причин не знал.

Тогда я поверил выводам других людей.

Позже решил, что виноват был слишком большой поток транспорта в дни перед дождем.

Еще позже стал уверен, что мост вообще давно находился в плохом состоянии.

Что из этого было фактом?

Пока не знаю.

Значит, ехать к переправе сейчас смысла нет.

Сначала план.

Потом фактическая нагрузка.

После этого нужен специалист, который скажет, что там происходит на самом деле.

— Не сворачиваем, — сказал водитель, хотя он и не собирался.

Он посмотрел на меня.

— Я не сворачиваю.

— Это я себе.

В райисполком мы приехали без пяти десять.

В коридоре второго этажа уже сидели и стояли люди, вызванные на совещание. Нескольких я узнал. Кого-то помнил только по фамилии, кого-то вообще не смог вспомнить.

Это оказалось неприятнее, чем я ожидал.

Для них мы виделись вчера или неделю назад.

Для меня прошло сорок пять лет.

Я отвечал на приветствия и старался не изображать большую осведомленность, чем имел.

Лев Аркатов вышел из кабинета ровно в десять.

Его я узнал без труда.

Высокий, худой, в сером костюме. В моей памяти он всегда был человеком лет шестидесяти. Сейчас ему не было и пятидесяти.

— Заходите.

Совещание проходило в длинной комнате с большим столом.

Я сел ближе к концу.

В первый раз стремился оказаться рядом с Аркатовым, чтобы показать свою включенность.

Теперь мне было безразлично, откуда слушать.

Говорили о дорожном строительстве, поставках, сроках, нескольких хозяйственных объектах. Автобаза была лишь одной частью общей картины.

И это тоже полезно было вспомнить.

Для меня транспорт казался центром происходящего.

Для Аркатова существовал весь район.

Новая дорога.

Строительство.

Перевозки.

Снабжение.

Плановые сроки.

Десятки предприятий и руководителей, каждый из которых приходил со словами: «Нам нужно в первую очередь».

Когда дошли до транспорта, Аркатов открыл папку.

— Веденин.

— Да.

— Ваши предложения посмотрели. Недостаточно.

Я не помнил, какие именно предложения молодой Герман успел направить вчера.

— В каком смысле?

— Объем перевозок на следующую неделю увеличиваем.

Он назвал цифры.

Я нашел соответствующую строку в своем экземпляре.

Именно их я видел утром.

— За счет чего?

Аркатов посмотрел поверх бумаги.

— Это я хотел услышать от вас.

В первый раз я воспринял эту фразу как проверку.

Сейчас услышал обычный управленческий вопрос.

Району нужен объем.

Автобазе нужно найти способ его дать.

Только между желанием и возможностью иногда лежит очень большая разница.

— Сколько машин вы считаете доступными для выполнения плана?

Он перелистнул страницу.

— По вашему отчету пятьдесят две исправных.

— Четырнадцать наших машин находятся на дорожном участке и до двадцать второго к нам не возвращаются.

— Они остаются машинами вашей автобазы.

— Но рейсы по нашему плану не выполняют.

— Строительство дороги относится к районной задаче.

— Я не спорю. Спрашиваю, заложены они одновременно и туда, и сюда?

За столом стало тише, потому что несколько человек перестали разговаривать вполголоса.

Аркатов взял другой лист.

— На дорожном участке задействовано четырнадцать ваших автомобилей.

— Значит, по текущим перевозкам их считать нельзя.

— Веденин, мы сейчас не бухгалтерией занимаемся.

— Я тоже.

Я раскрыл свои записи.

— На базе и на линии сегодня у меня сорок три машины, которые мастер готов выпускать без серьезного риска. К вечеру, возможно, будет сорок четыре или сорок пять.

— В отчете пятьдесят две.

— Отчет считает технически исправной машину, которая может работать не на любом маршруте и не весь день. Кроме того, часть числится в парке, но фактически занята вне автобазы.

Аркатов откинулся на спинку стула.

— Вы хотите сказать, что прежние данные неправильные?

Опасный вопрос.

Очень удобный для молодого начальника.

Можно свалить все на предшественника.

Можно заявить, что только теперь пришел человек, который разобрался.

Я слишком долго руководил людьми, чтобы пользоваться таким способом.

— Я хочу сказать, что они отвечают на другой вопрос. В отчете указано, сколько машин можно считать исправными по установленной форме. Мне нужно знать, сколько я реально могу поставить в перевозки завтра утром.

— И сколько?

— Сорок три на данный момент.

Кто-то справа перелистнул бумаги.

Аркатов спросил:

— Вы четыре дня начальник?

— Четыре.

— И уже успели уменьшить парк на девять машин?

— Парк я не уменьшал.

— Вчера было пятьдесят две.

— Вчера я подписал сводку, не проверив, что стоит за этой цифрой.

Признавать такое на совещании неприятно.

В двадцать девять лет я бы не смог.

Не потому, что был трусом.

Потому что считал, что начальник теряет авторитет, если признает ошибку.

Позже узнал, что куда быстрее он теряет его, если все вокруг уже видят ошибку, а начальник продолжает делать вид, что ее нет.

Аркатов задержал на мне взгляд.

— Хорошо. Сорок три. Что предлагаете?

— Сначала перестать планировать одни и те же машины на две задачи.

— Дорогу остановить?

— Я этого не сказал.

— Тогда где взять транспорт?

— Я сегодня проверяю простои и пустые пробеги. Часть объема можно получить организацией маршрутов. Краев возвращает несколько машин из ремонта.

— Сколько?

— Одну сегодня точно. Еще одна вероятна. Больше в план пока не ставлю.

— Две машины вопрос не решат.

— Поэтому я и не говорю, что решил.

Аркатов постучал пальцем по своему экземпляру.

— У нас срок по объектам.

— У автобазы тоже есть предел.

— У любого предприятия есть предел, пока его не просят сделать больше.

Несколько человек улыбнулись.

Я не стал.

Фраза была знакомая.

В первой жизни мне она понравилась.

Я потом даже повторял ее собственным подчиненным.

— Иногда больше получается, — сказал я. — Если убрать потери. Иногда нет. Я к двум часам буду знать точнее.

— План нужен сейчас.

— План есть. Я не готов подтвердить, что его можно выполнить.

Аркатов закрыл папку.

— После совещания останьтесь.

Разговор пошел дальше.

Я слушал.

И постепенно замечал то, чего не видел в первой жизни.

Аркатов не пытался меня утопить.

У него действительно не было свободных машин в другом месте.

Каждое предприятие жаловалось на нехватку транспорта.

Дорожники требовали удержать мои четырнадцать грузовиков.

Одна стройка отставала.

У другого объекта приближался срок поставки оборудования.

Где-то простаивали люди.

К концу совещания стало ясно: решение, которого ждали от меня, было простым.

Автобаза должна работать больше.

За счет чего — моя проблема.

Именно на таких формулировках начинаются вещи, за которые потом никто не хочет отвечать.

Люди разошлись около половины двенадцатого.

Я остался.

Аркатов закрыл дверь и вернулся к столу.

— Что с вами?

— В каком смысле?

— Вчера вы говорили одно, сегодня другое.

— Вчера я плохо знал состояние базы.

— За ночь узнали?

— За утро.

— И сразу решили, что районный план завышен?

— Я решил сначала проверить, чем буду его выполнять.

Аркатов достал из папки тот самый документ.

Не копию.

Экземпляр, который должны были подписать мы оба.

Положил передо мной.

— Я не прошу вас выполнять невозможное.

— Хорошо.

— Район обязан закрыть свои задачи. Дорога нужна. Стройки нужны. Перевозки нужны. Если каждый директор начнет доказывать, что у него не хватает людей или техники, мы ничего не закончим.

— Согласен.

— Тогда в чем проблема?

Я открыл последнюю страницу.

— Вот здесь.

Он посмотрел.

— «С использованием внутренних резервов»?

— Да.

— Обычная формулировка.

— Что именно вы считаете внутренним резервом моей автобазы?

Аркатов нахмурился.

— Веденин, вы со мной словами решили играть?

— Нет. Мне нужно понимать задачу. Сегодня утром у меня сорок три машины, которые можно нормально выпускать. Еще четырнадцать работают на районной дороге. Если план требует производительность пятидесяти с лишним машин, резерв должен откуда-то взяться.

— Повысите коэффициент использования.

— За счет сокращения простоев — попробую.

— Увеличите сменность.

— Где есть водители — да.

— Сократите время ремонта.

— Только там, где это не означает выпустить неисправную машину.

Он помолчал.

— Вы заранее ищете причины не выполнить?

— Я ищу способ выполнить так, чтобы через неделю у меня осталось чем работать.

В первый раз этот разговор шел иначе.

Я помнил не каждую фразу, но помнил себя.

Я хотел доказать, что назначение было правильным.

Аркатов был старше, опытнее, влиятельнее. Мне казалось, что отказ от плана будет выглядеть признанием собственной слабости.

Я подписал.

Потом требовал от диспетчеров больше рейсов.

Мастерская выпускала технику быстрее.

Водители задерживались на линии.

Машины шли через Вельницу плотнее.

Когда начался дождь, все уже работали на пределе.

Дальше память становилась слишком удобной.

Я много лет считал, что катастрофа произошла именно из-за этого.

Теперь впервые задал себе неприятный вопрос.

А если нет?

Если я сорвал бы все даже без собственной подписи?

Если переправа была обречена раньше?

Если мои решения только совпали по времени с проблемой, причины которой я никогда не понимал?

Я поднял глаза.

Аркатов ждал.

— Подпишите, — сказал он. — А к вечеру дайте мне реальный график. Если нужны решения по другим предприятиям, обсудим.

Вот здесь.

Именно этот момент.

Почти тот же кабинет.

Та же бумага.

Тот же человек напротив.

Только сорок пять лет назад я думал о том, как будет выглядеть мой отказ.

Теперь думал о том, сколько машин действительно есть у меня на линии и сколько часов они могут отработать без того, чтобы мы начали оплачивать план чужим риском.

Я еще раз прочитал последнюю строку.

Положил ручку рядом с документом.

— Нет.

Глава 2. Парк на бумаге

Аркатов не повысил голоса.

Он забрал документ, посмотрел на пустое место для моей подписи и положил лист обратно.

— Что именно означает ваше «нет»?

Вот за это я всегда уважал людей, которые умели работать. Даже когда они мне не нравились.

Он не стал объяснять, кто здесь старше, кто отвечает за район и сколько руководителей до меня подписывали такие планы. Ему нужен был ответ.

— В этой редакции я план не подтвержу.

— Почему?

— Потому что не знаю, чем его выполнять.

— Вы только что сказали, что можете увеличить использование транспорта.

— Могу попробовать. Это не одно и то же.

Аркатов вернулся на свое место.

— Хорошо. Давайте без общих слов.

— Давайте.

Я развернул к нему свои записи.

— Шестьдесят восемь грузовых числятся за автобазой. Четырнадцать работают на дорожном участке. Одна машина в области. Из оставшихся сегодня утром Краев готов был без серьезного риска выпустить сорок три. Часть из них нельзя ставить на любой маршрут. К вечеру мастерская должна вернуть еще одну, возможно две.

Аркатов быстро пробежал цифры глазами.

— А пятьдесят две исправных в вашей сводке?

— Эта цифра показывает состояние парка по отчету. Для плана перевозок она бесполезна без уточнений.

— Сильное заявление для человека, который четыре дня руководит предприятием.

— Поэтому я и не прошу вам верить.

Он поднял голову.

— А что просите?

— Сутки.

— На что?

— На полный расчет.

— Через сутки мне нужен не расчет. Мне нужны машины.

— Машин больше не станет от того, что я подпишу бумагу сегодня.

Аркатов подвинул к себе мой список.

— Что вы собираетесь проверять?

— Ремонтный фонд, загрузку по маршрутам, время ожидания, пустые возвраты и фактическую сменность. К двум часам дам вам предварительную цифру по сегодняшнему парку. Завтра до полудня — график, который готов подписать.

Он несколько секунд молчал.

— Дорожный участок вы пока не трогаете.

— Пока нет.

— Почему?

— Сначала хочу понять, сколько могу получить без этих четырнадцати машин.

— Разумно.

В первый раз я ждал от него раздражения. Сейчас отметил другое: Аркатову тоже было выгоднее получить настоящий расчет, чем через три дня слушать мои объяснения о невыполнении.

Он взял ручку и перечеркнул строку напротив моей фамилии.

— До завтра.

— До полудня.

— В десять.

— Мне нужна первая смена.

— Одиннадцать.

Я подумал.

— Одиннадцать.

— Сегодня в два позвоните.

— Позвоню.

Я уже собирался встать, когда Аркатов спросил:

— Веденин, вы действительно вчера не видели разницы между пятьюдесятью двумя и сорока тремя?

Вопрос был неприятный именно потому, что ответ получался простым.

— Не видел.

— А сегодня увидели.

— Сегодня спросил у человека, который выпускает машины.

— До этого не спрашивали?

— Нет.

Аркатов положил ручку.

— Почему?

Я мог сослаться на первые дни в должности, передачу дел, отчеты, совещания, чужие распоряжения. Все это было правдой.

Только вопрос от этого не менялся.

— Потому что начал с бумаг.

Он усмехаться не стал.

— И теперь считаете, что бумаги не нужны?

— Наоборот. Хочу, чтобы они показывали то, что происходит.

— Тогда завтра покажите.

Я вышел из кабинета.

В коридоре было пусто. Совещание закончилось, люди разъехались по своим предприятиям, и только у окна кто-то разговаривал по телефону.

Внизу меня ждал водитель.

— На автобазу?

— Да.

Пока ехали, я снова раскрыл папку.

Никакой особой мудрости в моем отказе не было. Я просто сделал то, чему много лет учил собственных руководителей: не принимай обязательство, пока не понимаешь ресурс.

В двадцать девять лет мне казалось, что хороший начальник должен сначала сказать «сделаем», а уже потом искать способ.

Иногда так действительно приходится работать.

Проблема начинается, когда такой способ становится привычкой.

Чужое требование превращается в твою подпись, твоя подпись — в распоряжение мастеру, распоряжение — в решение выпустить машину раньше срока или оставить водителя еще на один рейс. На каждом шаге изменение кажется небольшим.

А потом кто-то спрашивает, кто разрешил.

И ответ уже есть на бумаге.

У ворот автобазы я попросил водителя остановиться.

— Дальше сам.

До административного корпуса было метров двести. Я прошел через площадку пешком.

Хотел посмотреть, что изменилось за те несколько часов, пока меня не было.

У ремонтной зоны стояла та же техника, но одна из машин уже находилась у ворот. Под ней никого не было, капот закрыт.

Краев заметил меня из бокса.

— Рано вернулись.

— Совещание закончилось.

— Не подписали?

Я остановился.

— Почему решили?

— Если бы подписали, уже позвонили бы и велели выпускать все, что катится.

Мне нечего было на это ответить.

— Эту сделали?

Я указал на машину у ворот.

— Почти. Сейчас проверят, потом на линию.

— Вы говорили после обеда.

— Люди освободились раньше.

— А вторая?

— Какая именно?

Вот тут я поймал себя на старой привычке.

Утром мы говорили о нескольких машинах, и мне казалось, что мастер обязан помнить ту же очередность, которая сложилась в моей голове.

— Та, где хотели снять узел с долгого ремонта.

— Уже снимают.

— Сегодня выйдет?

— Если не полезете туда всем начальством, выйдет.

— Не полезу.

Я посмотрел на боксы.

— Есть место поговорить?

Краев показал на мастерскую.

Мы вошли в небольшое помещение рядом с ремонтной зоной. На стене висела доска с планом работ. Несколько строк были исправлены мелом, рядом стояли даты.

Я подошел ближе.

План выглядел знакомо: номер машины, вид работ, срок.

Только одного в нем не было.

Приоритета.

Две машины могли требовать одинакового количества часов, но одна после ремонта сразу уходила на линию, а другая оставалась ждать следующей детали. На доске они выглядели одинаково.

— Сколько сейчас в ремонте? — спросил я.

— Если считать все, десять.

— Все десять здесь?

— Девять. Одна на выезде, завтра притащат.

— Давайте разложим.

— Что именно?

— Не по видам ремонта. По сроку возврата в работу.

Краев скрестил руки.

— Уже утром считали.

— Утром мы искали цифру. Теперь мне нужен порядок.

Я взял мел.

На свободной части доски провел три вертикальные линии.

Получилось четыре колонки.

Краев смотрел молча.

— Первая: можно вернуть сегодня.

Написал сверху: «Сегодня».

— Вторая: сутки.

Рядом появилось: «До завтра».

— Третья: длинный ремонт.

Краев спросил:

— А четвертая?

— То, что до конца недели все равно не выйдет и может помочь другим.

— Доноры?

— Если другого выхода нет.

— За такое по голове погладят.

— Решение мое.

— Устное?

Я положил мел.

— Составьте список. Подпишу.

— Тогда другое дело.

Мы начали с первой машины.

Краев называл состояние и то, что реально требуется. Я задавал только те вопросы, которые относились к сроку.

Первую перенесли в колонку «Сегодня».

Вторую тоже.

Третью — на завтра.

Четвертая требовала работы, которая в лучшем случае занимала несколько дней.

— В длинный.

— Можно быстрее, — сказал Краев.

— За счет чего?

— Дать двух человек дополнительно.

— И что они не сделают из-за этого?

Он посмотрел на доску.

— Вторую сегодня.

— Тогда не быстрее.

Краев взял у меня мел и сам перенес номер в третью колонку.

На пятой машине я ошибся.

По описанию казалось, что если добавить людей, ее можно вернуть за сутки.

— Давайте сюда двоих после первой, — предложил я.

Краев сразу отказался:

— Не поможет.

— Почему?

— Там в одном месте больше двух человек не работают. Будут друг другу мешать. Нужен один хороший слесарь и время.

— Сколько?

— До завтра к вечеру.

Я хотел возразить, потом остановился.

Вот для этого рядом со мной и стоял человек, который знал мастерскую лучше.

— Значит, до завтра.

Краев посмотрел на меня.

— Обычно начальство любит, чтобы на одну машину поставили пять человек. Со стороны работа заметнее.

— А быстрее?

— Иногда медленнее.

— Тогда мне заметность не нужна.

Он ничего не ответил, но следующую машину начал объяснять подробнее.

Через полчаса десять единиц распределились по четырем колонкам.

Две можно вернуть сегодня.

Три — в течение ближайших суток при нормальной работе мастерской.

Три требовали более долгого ремонта.

Две имело смысл временно использовать как источник исправных узлов, поскольку самостоятельно они в ближайшие дни на линию не выйдут.

Я отступил от доски.

Так картина выглядела совсем иначе.

Десять неисправных машин переставали быть одной проблемой.

У каждой появился срок и смысл.

— Что вам мешает работать именно так постоянно? — спросил я.

Краев рассмеялся один раз, без особого веселья.

— Хотите список?

— Короткий.

Он показал на первую колонку.

— Сегодня вы говорите: делай эти две. Через час звонят из управления и требуют срочно чужую машину. Потом с базы приходит бумага по плану ремонта. Потом водитель прибегает: ему завтра рейс, надо его машину посмотреть. Потом еще кто-нибудь вспоминает, что через три дня комиссия, а у нас две машины разобраны у ворот.

— И вы что делаете?

— То, за что потом меньше ругают.

Ответ мне не понравился.

Но был честным.

— С этого дня приоритет меняю я или человек, которого назначу вместо себя. Если кто-то требует переставить работу, пусть звонит мне.

— И из управления?

— И из управления.

— Долго вы продержитесь.

— Посмотрим.

— А если вас нет?

Хороший вопрос.

Я не мог стать узким местом собственной системы.

— Кто у вас сейчас решает по срочности, когда вы заняты?

— Мастер смены.

— Пусть решает внутри утвержденных четырех групп. Перевести машину из длинного ремонта в срочный без вас или меня нельзя.

Краев подумал.

— Так можно.

— Тогда так и работаем до конца недели.

— Почему до конца недели?

— Потом посмотрим на результат.

Не стоило каждый раз произносить про шесть суток.

Лада уже заметила.

Другие тоже заметят.

А объяснять, откуда я знаю срок, я не собирался.

Краев указал на две машины в последней колонке.

— По ним бумагу сегодня дадите?

— До конца дня.

— Тогда я начну снимать нужное.

— Сначала убедитесь, что обе действительно не вернутся в работу быстрее.

Краев посмотрел на меня с некоторым раздражением.

— Я это уже сделал.

— Хорошо.

Я не стал проверять специалиста там, где не имел оснований сомневаться.

У двери он меня окликнул:

— Веденин.

— Да?

— Утром вы спросили, сколько я выпущу, если отвечать буду лично.

— Помню.

— Вот это правильный вопрос.

— Почему?

— Потому что в отчете я могу подписать одно. А если самому потом смотреть водителю в глаза, цифра другая.

Я задержался.

— Нам нужна вторая.

— Тогда не мешайте ее писать.

— Договорились.

На выходе меня поймал один из мастеров.

— Герман Сергеевич, людей с четвертого поста на чужую машину отправлять?

— Чью?

Он назвал организацию.

Я вспомнил слова Краева.

— Нет.

— Они уже ждут.

— Пусть звонят мне.

Первый звонок раздался через двенадцать минут.

К половине второго я успел поссориться с начальником соседнего предприятия, который считал, что автобаза обязана отремонтировать его грузовик «по старой договоренности».

Я не знал, существовала ли такая договоренность.

Поэтому попросил показать заявку.

Заявка нашлась.

Срока «срочно» там не было.

— Сделаем после своих машин.

— Вы вчера обещали помочь.

Этого я не помнил.

Вполне мог обещать.

— Значит, помогу. После того как освобожу людей.

— Мне машина нужна сегодня.

— Мне тоже.

Он бросил трубку.

В молодости после такого разговора я бы чувствовал себя виноватым.

Сейчас только записал название предприятия на лист, чтобы не забыть вернуться к вопросу.

Обещание оставалось обещанием, даже если я его не помнил.

Но чужая срочность не могла каждый раз становиться моей первой задачей.

Без десяти два я зашел в диспетчерскую.

Перед Ладой лежали три журнала, несколько листов и листок, исписанный цифрами.

— Успели?

— Нет.

— Что есть?

— Последние два дня полностью. За третий еще считаю.

— Давайте два.

Она подвинула лист.

Я сел напротив.

— Что считали?

— Как просили. Простои больше часа на точках и пустой возврат длиннее двадцати километров.

— И?

— Вам понравится.

— Тогда точно не понравится.

Лада показала первую строку.

— Вчера семь машин стояли на кирпичном складе больше часа. Две — больше трех.

— Почему?

— Они все пришли почти одновременно.

— Кто их так поставил?

— Заявка на объем. Мы дали столько, сколько попросили.

— А склад может принять столько?

— Теперь знаем, что нет.

Следующая строка относилась к строительной площадке.

Еще несколько машин.

Потом база снабжения.

Потом погрузочная точка, где два грузовика потеряли почти половину смены.

— А пустые возвраты?

Лада перевернула лист.

Цифр было меньше, но километры выходили неприятными.

— Эти два маршрута идут почти навстречу друг другу, — сказал я.

— Да.

— Почему один возвращается пустым, если на второй точке стоит груз в нашу сторону?

— Разные заявки.

— Это вы уже говорили.

— Потому что причина та же.

Я взял карандаш и провел две линии на схеме.

Один грузовик уходил из района на объект с грузом и возвращался пустым.

Другой примерно через час отправлялся в ту сторону за грузом для обратного направления.

На бумаге оба выполняли свои задания.

На дороге один из них делал лишний рейс.

— Часто такое?

— Каждый день что-нибудь похожее.

— Почему никто не объединяет?

— Объединяют иногда.

— Кто?

— Если диспетчер успеет увидеть и договориться с обеими сторонами.

— А если не успеет?

— Едут по заявкам.

Это уже было не про машины.

Это было про правила работы.

Я взял другой лист.

— Сколько часов ожидания за вчера?

Лада назвала число.

Я пересчитал.

— Только больше часа?

— Да. Если считать все короткие простои, будет больше.

— Пока не надо.

— А пустой пробег?

Она назвала километры.

Я снова посмотрел на схему.

Если перевести потерянные часы в полные смены, получалось несколько машин, которых у меня как будто не существовало.

Они были исправны.

У них были водители.

Они расходовали топливо.

Стояли в отчетах как работающие.

Только часть рабочего дня проводили в ожидании или возвращались пустыми там, где рядом существовал груз.

Телефон на столе зазвонил.

Лада сняла трубку.

— Диспетчерская... Да... Номер?

Она записала.

— Где стоите?.. Передайте водителю, чтобы ждал. Механика отправим.

Положила трубку и посмотрела на соседний стол.

— Двадцать седьмая встала у поворота на Лесное.

— Что случилось?

— Пока не знают.

— Далеко?

— Минут сорок туда.

Я автоматически подумал о Краеве.

Если отправить ремонтников сейчас, одна из двух машин, обещанных к вечеру, может задержаться.

Вот и первый настоящий выбор.

Не между хорошим и плохим.

Между двумя нужными задачами.

— Кто обычно ездит на такие вызовы?

Лада назвала механика и водителя технички.

— Они сейчас где?

— На базе.

— А Краев их использует?

— Не знаю.

Я набрал мастерскую.

Краев ответил почти сразу.

— Двадцать седьмая встала на Лесном.

— Уже слышал.

— Кого отправите?

— Никого пока.

— Почему?

— Водитель толком не сказал, что случилось. Сейчас ему перезвонят.

Через пару минут диспетчер связалась с точкой снова. На этот раз удалось выяснить больше.

Краев выслушал описание по телефону.

— Техничку не надо. Пусть водитель проверит то, что я скажу.

Он продиктовал несколько действий.

Я не вмешивался.

Через пять минут выяснилось, что машина способна вернуться своим ходом без груза.

— Снимайте ее с рейса, — сказал Краев. — На базу.

— А груз? — спросила Лада.

— Другой машиной.

Она посмотрела на меня.

Раньше, вероятно, диспетчер сам решал бы, кого переставить.

Теперь ждал.

Это было плохо.

Я не хотел, чтобы каждый мелкий вопрос шел через начальника.

— Вы знаете, кем заменить?

— Знаю.

— Тогда заменяйте.

— А план?

— Вы отвечаете за текущую диспетчеризацию. Если решение не требует нарушить ограничение по машине или снять транспорт с приоритетной задачи, не ждите меня.

Лада коротко записала новый номер.

— Хорошо.

Еще одна вещь, которую я понял слишком поздно в первой жизни: если начальник требует согласовывать с ним все, очень скоро он начинает тормозить работу лучше любого плохого диспетчера.

В два часа я позвонил Аркатову.

— Веденин.

— Слушаю.

— Сорок три машины подтверждаю на утро. К вечеру мастерская вернет две. Завтра часть парка потребует коротких остановок на обслуживание, поэтому считать сорок пять постоянной цифрой пока не буду.

— Это все?

— Нет. Есть потери на маршрутах. За два последних дня набралось достаточно простоев и пустых возвратов, чтобы отдельно пересчитать схему.

— Сколько можно получить?

— Пока не скажу.

— Вы обещали цифру.

— По парку дал. По производительности нужен еще один день.

Аркатов молчал недолго.

— Дорожные машины требовать будете?

— Сегодня нет.

— Уже лучше.

— Завтра возможно.

— Вот завтра и поговорим.

— В одиннадцать.

— Помню.

Он положил трубку.

Я вернулся к Ладе.

— Продолжайте считать третий день. Отдельно выпишите пять точек с самым большим ожиданием и пять маршрутов с самым большим пустым пробегом.

— Пять или все?

— Сначала пять.

— Почему?

— Потому что мне не нужен красивый отчет. Мне нужно понять, где теряем больше всего.

Она кивнула на схему.

— Уже видно.

— Что?

— Кирпичный склад будет первым.

— По ожиданию?

— Да. По пустым километрам другое направление.

— Какое?

Она назвала два населенных пункта.

Расстояние я помнил приблизительно.

— Кто там ездит?

— Разные. Завтра могу дать номера.

— Дайте сегодня.

— Зачем?

— Хочу поговорить с водителями до конца смены.

Лада посмотрела на часы.

— Первые начнут возвращаться после четырех.

— Буду здесь.

До четырех я успел подписать решение по двум машинам-донорам, отказать еще в двух просьбах отдать ремонтников на сторону и один раз изменить собственный приказ.

Последнее оказалось полезнее всего.

Я распорядился поставить трех человек на машину, которую Краев обещал вернуть к вечеру.

Он пришел ко мне сам.

— Снимите одного.

— Почему?

— Мешает.

— Работы же много.

— Много. Места мало.

Я уже слышал похожее утром.

— Тогда снимайте.

— Куда?

— На вторую.

— Там тоже двое хватает.

— Куда нужен?

Краев назвал машину из категории «до завтра».

— Туда.

Он ушел.

Я остался смотреть на лист с распоряжением.

Старый Герман, проживший большую часть жизни, все равно только что сделал типичную начальственную ошибку.

Увидел важную задачу и решил усилить ее людьми.

Не спросив мастера, поможет ли это.

Хорошее напоминание.

Возраст не избавляет от глупостей.

Он только дает больше шансов узнать знакомую.

К пяти часам первая машина из утреннего ремонта вышла из бокса.

Краев сам принес отметку о проверке.

— Можно ставить.

— На любой маршрут?

— Пока да.

— Вторая?

— Через час.

— Успеваете?

— Если никто не позвонит с просьбой спасти район.

— Телефон у меня.

— Тогда успеем.

Я передал номер Ладе.

— В резерв до конца смены.

Она подняла глаза.

— Не выпускать?

— Сегодня уже поздно ставить ее в длинный рейс. Если будет замена вставшей машине — используйте. Иначе утром пойдет первой.

— Поняла.

Через двадцать минут начали возвращаться водители.

Я не собирал совещание.

Просто попросил Ладу направить ко мне людей с трех маршрутов, которые она отметила по пустому пробегу.

Первый водитель вошел настороженно.

Видимо, вызов к начальнику после смены редко обещал приятный разговор.

— Садитесь.

Он сел на край стула.

Я показал маршрут.

— Здесь обратно пустой идете?

— Да.

— Всегда?

— Обычно.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Так путевка.

— На соседней точке в это время есть груз сюда.

— Бывает.

— Забирали?

— Когда диспетчер договаривалась.

— А сами почему не звоните?

Водитель удивился.

— Куда?

Я хотел ответить и понял, что вопрос действительно не такой простой.

Ему выдали задание.

Он его выполнил.

Чтобы взять чужой груз, надо изменить маршрут, оформить документы, согласовать время и точку. Это не личная машина, на которой водитель может по дороге решить заехать еще куда-нибудь.

— Если диспетчер заранее даст обратную загрузку, сможете?

— Если ждать долго не придется.

— Сколько считается долго?

— Смотря где. Иногда час потеряешь, а груз на полчаса дороги.

— Понятно.

Второй водитель сказал почти то же самое.

Третий добавил новую проблему.

— Вы время погрузки смотрите, Герман Сергеевич.

— Что с ним?

— Они заявку дают на восемь, а груз готов к десяти. Мы приезжаем по бумаге.

— Часто?

— На некоторых точках постоянно.

— Диспетчер знает?

— Конечно знает.

— Тогда почему отправляет к восьми?

Он посмотрел на меня с выражением, которое не требовало особых догадок.

— Потому что заявка на восемь.

Я отпустил его.

Лада уже закончила третий день.

Мы снова сели над листами.

Теперь цифры были полными.

— Проверим, — сказал я. — Только простои больше часа.

Она назвала общее количество часов за три дня.

Я переспросил.

Она повторила.

Цифра была достаточно большой, чтобы я взял карандаш и разделил ее на три.

Потом на продолжительность рабочей смены.

Получилось несколько полных машин в сутки.

Не физически отсутствующих.

Не сломанных.

Исправных.

Они просто не ехали тогда, когда могли ехать.

— И это без коротких простоев?

— Да.

— Пустые возвраты?

Лада назвала общий километраж за три дня.

Я провел пальцем по списку маршрутов.

Часть пустых рейсов была неизбежна. Груз в обратную сторону существует не всегда, и пытаться любой ценой загрузить каждую машину означало создать новые задержки.

Но несколько направлений повторялись каждый день.

Там уже была система.

Плохая, но система.

— Вы это раньше показывали начальству?

— Простои?

— Да.

— Они в отчетах есть.

— В каком виде?

Она достала форму.

Я посмотрел.

Все действительно было указано.

По категориям.

По причинам.

В общей массе цифр.

Так, чтобы человек мог увидеть проблему, если заранее знает, что ищет.

Я сам вчера подписал похожую сводку и ничего не увидел.

— А кто отвечает за сокращение ожидания?

— На конкретной точке?

— Вообще.

Лада подумала.

— Все понемногу.

Это был худший ответ из возможных.

Когда за показатель отвечают все понемногу, обычно за него не отвечает никто.

— С завтрашнего дня начинаем считать иначе.

Она взяла карандаш.

— Как?

— Мне не нужен пока новый отчет. Берете пять худших точек по ожиданию. По каждой: когда машины должны прийти, когда реально начинают грузить или разгружать и сколько единиц туда посылаем одновременно.

— Это можно.

— По пустым возвратам — пять худших направлений. Проверяем, есть ли регулярный встречный груз.

— Есть не везде.

— Поэтому проверяем, а не назначаем.

Она записала.

— И что потом?

— Потом поеду смотреть.

— Сами?

— Да.

— Куда?

Я указал на маршрут с самым большим пустым пробегом.

— Сюда.

— Там первая машина выходит рано.

— Во сколько?

Лада назвала время.

— Буду.

Она посмотрела на меня.

— У вас в одиннадцать Аркатов.

— До одиннадцати вернусь.

— Если не застрянете на погрузке.

Я впервые за день рассмеялся.

— Тогда получу данные из первых рук.

В дверь заглянул Краев.

— Вторая готова.

Я повернулся к нему.

— Проверили?

— Да.

— Ограничения?

— Первые два дня далеко не гонять. Потом посмотрим.

Лада сразу внесла номер в свой лист.

Утром у меня было сорок три машины, которые мастер готов был выпустить.

К вечеру стало сорок пять.

Две единицы за день.

Не победа.

Но результат, который можно поставить в строку без поправок и оправданий.

— Завтра сколько вернете? — спросил я.

Краев посмотрел на часы.

— Если будете каждый вечер спрашивать, быстрее не станет.

— Мне для плана.

— Одну точно. По второй завтра после обеда скажу.

— Одну и запишу.

Краев заметил листы перед Ладой.

— Еще что придумали?

— Пока считаем, сколько времени исправные машины проводят без работы.

— Лучше не считайте.

— Почему?

— Расстроитесь.

— Уже.

Он подошел ближе.

Я показал итог.

Краев прочитал и присвистнул.

— Это за сколько?

— Три дня.

— И вы меня утром мучили из-за двух машин.

— Утром я думал, что у меня главная проблема в ремонте.

— А теперь?

Я посмотрел на лист еще раз.

За три дня автобаза потеряла на ожидании столько рабочего времени, что ремонт двух машин уже не выглядел главным резервом.

Рядом лежал список пустых возвратов.

Еще одна потеря.

При этом ни одна цифра сама по себе не была секретной.

Все существовало в журналах.

Все кто-то записывал.

Все попадало в отчетность.

Просто мы смотрели на каждую строку отдельно.

Поломка относилась к мастерской.

Очередь — к диспетчерской.

Пустой рейс — к заявке.

Четырнадцать машин на дорожном участке — к решению района.

А план требовали выполнять с автобазы целиком.

Я собрал листы в одну папку.

— Теперь, Всеволод Петрович, я думаю, что две машины мне все равно нужны.

— Уже лучше.

— Но завтра начнем не с ремонта.

Лада сразу поняла.

— С маршрутов?

— С самого дорогого пустого возврата.

Она нашла нужную строку и назвала номер первой машины.

Я записал время выхода.

Утром я искал недостающие грузовики в ремонтных боксах.

К вечеру выяснилось, что часть из них каждый день была на линии.

Только слишком часто не ехала.

Глава 3. Пустые километры

К половине шестого утра следующего дня на диспетчерском столе уже лежал путевой лист машины, которую Лада вечером поставила первой в мой список.

— Водитель пришел, — сообщила она. — Только он не очень понимает, зачем начальнику автобазы понадобилось ехать с ним.

— Я тоже пока не уверен, что понадобится весь рейс.

— Тогда ему станет легче.

— Кто водитель?

Лада назвала фамилию.

Я узнал ее раньше, чем увидел человека.

Ефим Нагорцев вошел в диспетчерскую через минуту. В моей памяти он остался старше, с проседью и привычкой говорить со мной так, будто должность не дает никаких преимуществ в споре. Сейчас ему было сорок. Плотный, невысокий, в рабочей куртке, он остановился у двери и сразу спросил:

— Меня снимут с рейса?

— Нет.

— Машину меняют?

— Нет.

— Тогда что случилось?

— Поеду с вами.

Нагорцев перевел взгляд на Ладу.

Она продолжила записывать время выхода, словно разговор ее не касался.

— Куда? — спросил он.

— По вашему маршруту.

— Зачем?

— Посмотреть, как вы работаете.

— Я нормально работаю.

— На это и рассчитываю.

Он не ответил.

В первой жизни мы всерьез поссорились через несколько дней после моего назначения. Я тогда считал Нагорцева человеком, который постоянно спорит с руководством и расшатывает дисциплину. Позже выяснилось, что спорил он в основном там, где считал решение опасным или бессмысленным.

Понял я это слишком поздно.

Сейчас повторять старый разговор не хотелось.

— Ефим Андреевич, я не проверяю вас. Мне нужен маршрут.

— Так Лада все расскажет.

— Она уже рассказала. Теперь хочу увидеть.

Нагорцев взял путевой лист.

— Поехали.

Я обернулся к Ладе.

— До нашего возвращения никаких новых правил не вводите. Вчерашний порядок оставляем.

— По обратным загрузкам тоже?

— Если очевидный вариант увидите — пробуйте. Только записывайте, сколько машина ждала и сколько лишних километров пришлось пройти.

— А если заказчики начнут спорить?

— Пока не спорьте. Оставляйте старую схему.

Мне хотелось получить данные, а не с утра устроить несколько конфликтов одновременно.

Нагорцев уже вышел во двор.

Его грузовик стоял недалеко от диспетчерской. Машина была из тех, что Краев вечером отнес к надежным для полного дня. Я не стал спрашивать Нагорцева о техническом состоянии. Перед выпуском ее проверяли люди, чья работа заключалась именно в этом.

Я сел рядом.

— Первый адрес?

— Кирпичный склад.

Именно он за предыдущие три дня дал самое большое ожидание.

— Во сколько нас там ждут?

Нагорцев посмотрел на часы.

— К шести тридцати.

— Груз готов?

— Узнаем.

— Обычно?

— Обычно мы узнаем после того, как приедем.

Машина тронулась.

Первые километры я молчал.

Мне требовалось увидеть нормальную работу без начальственных объяснений. Если каждые пять минут спрашивать водителя, почему он делает именно так, очень быстро получишь не реальную картину, а экскурсию для руководства.

Дорога была знакомой только местами. Какие-то повороты я узнавал сразу, другие память давно заменила более поздними трассами. Нагорцев вел спокойно, не пытался ни показать мастерство, ни ехать осторожнее из-за пассажира.

Через несколько километров впереди появился еще один наш грузовик.

— Тоже на склад? — спросил я.

— Да.

— Сколько всего сегодня?

— На первый заход пять.

— Почему пять?

— Столько дали.

— Кто?

— Диспетчерская по заявке.

Лада вечером уже объясняла ту же схему.

Предприятие запрашивает объем. Автобаза выделяет машины. В заявке указано время. Дальше каждый выполняет собственную часть.

На бумаге все логично.

Проблемы начинаются между строками.

К кирпичному складу мы приехали в двадцать восемь минут седьмого.

У ворот уже стояли четыре грузовика.

Три наших.

Один чужой.

Нагорцев поставил машину в очередь и заглушил двигатель.

— Теперь ждем.

— Чего?

— Пока откроют вторую погрузку.

Я посмотрел вперед.

На территории работа шла. Значит, дело было не в том, что склад еще закрыт.

— Первая?

— Занята.

— Одну машину грузят?

— Сейчас одну.

— А в заявке пять к половине седьмого.

— Правильно.

— Почему тогда пять?

Нагорцев повернулся ко мне.

— Вы у меня спрашиваете?

— Пока у вас.

— Чтобы потом не ждали машину.

— Кто?

— Склад.

Ответ получался слишком простым.

Склад страховал свое время за счет времени автобазы.

Им удобно, когда грузовики стоят у ворот и следующий можно взять сразу после предыдущего. Автобаза при этом теряет часы, но формально транспорт подан вовремя.

Через семь минут подъехала пятая наша машина.

Очередь стала такой, какой значилась в заявке.

Один из водителей вышел, подошел к Нагорцеву.

— Сегодня быстро?

— Спроси у склада.

Водитель заметил меня.

— Доброе утро, Герман Сергеевич.

— Доброе. Вчера сколько здесь стояли?

— Я час десять.

— До начала погрузки?

— До выезда.

— А грузили сколько?

Он задумался.

— Минут двадцать пять.

— Значит, остальное ждали?

— Получается.

— Почему в путевом это не видно отдельно?

— Отметка одна.

Он вернулся к своей машине.

Я достал блокнот.

Первая машина вышла со склада через двадцать три минуты после нашего приезда.

Вторая подалась почти сразу.

Наша очередь сдвинулась.

Мы были четвертыми.

— Каждый день так? — спросил я.

— По-разному.

— В хороший день?

— Две машины перед тобой.

— В плохой?

— Бывает, после обеда отсюда уезжаешь.

Я записал время.

— Что тогда с остальными рейсами?

— Как получится.

— План?

— План остается.

В семь сорок две подошла наша очередь.

Мы въехали на территорию.

Погрузка действительно заняла меньше получаса.

Нагорцев получил документы, вернулся в кабину и показал мне время.

— А теперь считайте.

От момента прибытия до выезда прошло больше часа.

Сама работа с грузом заняла меньше половины этого времени.

— Следующая точка?

— Стройка.

— Далеко?

— Нет.

Мы выехали.

На стройплощадку приехали без задержек. Там тоже пришлось ждать, но уже по другой причине: перед нами стояли две машины, а прием шел через одну весовую.

— Весы одни? — спросил я.

— Здесь одни.

— В заявке это учитывают?

— Вы вчера Ладе такой же вопрос задавали?

— Похожий.

— Тогда ответ знаете.

Я посмотрел на очередь.

— Не учитывают.

— Вот.

На весовой работа шла без суеты. Никто специально не тянул. Машина заезжала, оформлялись данные, потом следующая.

Пропустить через одно место пять грузовиков одновременно быстрее невозможно оттого, что они прибыли одновременно.

Еще одна потеря времени, которую нельзя исправить приказом «работать лучше».

Нужно было перестать создавать очередь.

Разгрузились мы почти к девяти.

Нагорцев убрал документы и спросил:

— Теперь назад?

— По путевому — да?

— Да.

— Пустые?

— Да.

Я достал лист, который Лада подготовила вечером.

— В двух километрах отсюда база снабжения.

— Есть такая.

— Там сегодня груз в район.

— Есть.

— Почему не берем?

— Потому что машина за ним выйдет с автобазы после девяти.

— Какая?

Нагорцев назвал номер.

Я помнил эту строку.

Другая заявка.

Другая машина.

Она должна была пройти почти тем же путем, который мы уже сделали, чтобы забрать груз и вернуться.

— Заедем.

— В путевом нет.

— Сначала узнаем, готов ли груз.

— А потом?

— Потом решим с диспетчерской.

Нагорцев включил передачу.

— Если Лада вас пошлет, я смеяться не буду.

— Она имеет право.

До базы снабжения действительно оказалось совсем недалеко.

Во дворе стояло несколько машин, но нашей не было.

Я представился работнику, который занимался выдачей грузов.

— На район сегодня что-нибудь готово?

Он сначала попросил назвать организацию, потом нашел заявку.

— Готово.

— С какого времени?

— С восьми.

Я посмотрел на Нагорцева.

Тот ничего не сказал.

— Машину ждете?

— По графику после десяти.

— Если заберем сейчас этой?

Работник посмотрел на документы Нагорцева.

— Она же с другой работы.

— Я знаю.

— Тогда вам надо переоформлять.

— Сколько займет?

— Не от меня одного зависит.

Вот тут начиналась настоящая система.

Физически груз лежал здесь.

Физически пустая машина стояла рядом.

Но между ними существовали документы, разные заявки и ответственность нескольких людей.

Если просто загрузиться и уехать, в конце дня можно получить не экономию, а неприятный разбор.

Я попросил телефон.

Позвонил Ладе.

— Я на базе снабжения.

— Уже?

— Груз по встречной заявке готов.

— Какой?

Назвал.

Она сразу нашла запись.

— За ним сорок шестая должна выйти в девять двадцать.

— Не выпускайте пока.

— А эту загрузить хотите?

— Да.

— Тогда кирпичному складу придется закрыть рейс раньше.

— Там наш рейс выполнен.

— По заявке этой машины да. Но путевой надо изменить.

— Можете оформить?

— Могу согласовать. Подождете?

Я посмотрел на Нагорцева.

— Сколько?

Лада ответила:

— Если обе стороны подтвердят, минут десять-пятнадцать.

— Подтверждайте.

Положил трубку.

Нагорцев прислонился к крылу машины.

— Теперь стоим.

— Стоим.

— А вы говорили, что простои сокращать приехали.

— Если пятнадцать минут ожидания заменят отдельный пустой рейс, это нормальный обмен.

— А если не пятнадцать?

— Тогда запишем и больше так делать не будем.

Он принял ответ без возражений.

Через двенадцать минут нас позвали к телефону.

Лада договорилась.

Путевой лист дополнили.

Груз оформили на нашу машину.

Еще через некоторое время мы выехали обратно уже не пустыми.

Нагорцев молчал почти до поворота на район.

Потом спросил:

— Теперь сорок шестую куда?

— Лада решит.

— Она раньше тоже могла так делать.

— Почему не делала постоянно?

— Потому что за изменение одной заявки потом трое спрашивают, кто разрешил.

Я вспомнил вчерашний разговор.

— Теперь разрешу письменно.

— На все?

— Нет. Сделаем порядок.

— Какой?

— Чтобы диспетчер не звонил начальнику из-за каждого встречного груза, но и не отправлял машину куда захочется.

Нагорцев усмехнулся.

— Это вы красиво придумали. Осталось написать так, чтобы все поняли одинаково.

— Поэтому сначала проверим на нескольких маршрутах.

Мы приехали в район почти на сорок минут раньше той машины, которая по старой схеме должна была только отправиться за этим грузом.

Экономия выглядела реальной.

Но я не спешил считать ее победой.

Один удачный рейс ничего не доказывал.

— Следующий ваш маршрут какой? — спросил я.

— После базы?

— Да.

Нагорцев назвал точку.

Я сверился с листом.

Она входила в пятерку проблемных по ожиданию.

— Поедем.

— Вам к одиннадцати в район.

На часах было без двадцати десять.

— Успеем посмотреть начало.

— Если не будем стоять.

— Именно это и хочу проверить.

На второй точке мы успели увидеть достаточно за двадцать минут.

Перед воротами стояли три машины.

Погрузка еще не началась.

— На какое время заявка?

— Девять сорок пять.

— Сейчас?

— Девять пятьдесят восемь.

Я нашел ответственного.

Груз должен был быть готов к половине одиннадцатого.

— Почему заявка на девять сорок пять?

Он не понял, что меня удивляет.

— Чтобы машина была к началу.

— А если готовность задержится?

— Тогда подождет.

— У меня за три дня здесь накопилось несколько часов ожидания.

— А нам что делать, если машина не придет вовремя?

Нормальный вопрос.

С его стороны риск выглядел иначе.

Если вызвать транспорт точно к моменту готовности груза, задержка машины остановит его работу.

Поэтому он вызывал раньше.

Снова одна служба страховала себя временем другой.

— Давайте попробуем иначе, — предложил я. — Вы утром подтверждаете диспетчеру фактическую готовность. Мы не посылаем сразу три машины. Сначала одну. Следующую выпускаем по вашему подтверждению.

— А если не успеете?

— Тогда вернем прежний порядок.

— Мне начальство план спрашивает.

— Мне тоже.

Он не был обязан соглашаться на слово нового начальника автобазы.

Поэтому договорились на один день.

Только завтра.

Если станет хуже, отменим.

Я вернулся к Нагорцеву.

— Вы теперь со всеми так будете?

— Как?

— На день договариваться.

— Пока не пойму, что работает.

— А потом?

— Потом оформлю нормально.

Он сел за руль.

— Правильно.

Это прозвучало неожиданно.

— Я думал, вы спорить будете.

— С чем?

— С моими перестановками.

— Если нас меньше держать у ворот, чего мне спорить?

— В прошлый раз спорили.

Нагорцев посмотрел на меня.

— Когда?

Я слишком поздно понял, что ответил человеку из своей памяти.

— Раньше.

— Я с вами четыре дня работаю.

— Значит, показалось.

Он еще несколько секунд смотрел на меня, потом запустил двигатель.

Дальше эту тему он не продолжил.

Я приехал на автобазу в десять двадцать.

Лада уже переставила сорок шестую машину на другой рейс.

— Без меня решили?

— Вы же вчера разрешили.

— Правильно сделали.

Она протянула лист.

— По вашему сегодняшнему маршруту получилось убрать один отдельный выезд.

— Пока один.

— Еще два варианта нашла.

— Реальных?

— Один почти точно. По второму ждать придется.

— Не надо гнаться за количеством. Если обратная загрузка требует час ожидания, может оказаться дешевле вернуть пустую машину.

— Я считала.

— Покажете после обеда.

— А сейчас?

— Что с кирпичным складом?

— После вашего звонка я вторую пятерку сразу не послала. Отправила две машины, потом еще две по подтверждению.

— Результат?

— Первые пока не вернулись.

— Значит, результата нет.

Лада нахмурилась.

— Но очереди меньше.

— Это предположение. Подождем время рейса.

Она убрала лист.

Мне нравилось, что она не пыталась соглашаться со мной автоматически.

— Еще одно, — сказал я. — С сегодняшнего дня можете менять обратную загрузку без моего звонка, если дополнительное ожидание небольшое и точка почти на маршруте.

— Что значит небольшое?

Хороший вопрос.

Слова вроде «немного», «рядом» и «по возможности» удобны до первого спора.

— Пока не будем делать общее правило. Сегодня работаем только с теми маршрутами, которые уже проверили.

— То есть три направления?

— Да.

— И записывать фактическое время?

— Обязательно.

— Тогда можно.

— Завтра по цифрам расширим или закроем.

Она отметила что-то у себя.

— Теперь к Аркатову?

— Теперь к нему.

Нагорцев ждал у диспетчерской.

— Я думал, вы дальше поедете без меня.

— Поеду. Только сначала хочу спросить.

— Спрашивайте.

— Если мне нужно получить производительность еще шести машин без покупки новых машин и без удлинения смены, где искать?

Он даже не задумался.

— Заберите свои четырнадцать с дороги.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Кроме них.

— Тогда тех шести у вас нет.

— Утром мы один пустой рейс убрали.

— Один.

— Если таких десять?

— Не будет десяти.

— Почему?

— Потому что часть пустых рейсов пустые не от глупости. Обратно груза нет. Часть точек быстрее не заработает, хоть вы там весь день стойте. А часть машин мы и так гоняем почти без простоя.

— Значит, сколько реально можно выиграть?

Нагорцев подумал.

— Две, может три машины по работе. Если Лада хорошо сведет маршруты.

— А шесть?

— Четырнадцать на дороге.

— Почему именно шесть?

— Потому что все четырнадцать вам не отдадут. А шесть можно выдернуть без того, чтобы стройка встала.

— Вы там работали?

— На прошлой неделе два дня.

— Что возили?

— Материал на участок.

— Наши четырнадцать все на одном месте?

— Почти.

— Маршрут какой?

Он назвал направление.

Я посмотрел на схему.

— Через Вельницу?

— А как еще?

Вчера я думал о четырнадцати отсутствующих машинах только как о потерянном ресурсе.

Теперь впервые увидел вторую сторону.

Они не исчезли из транспортной системы района.

Они ездили.

И часть их маршрута проходила по той самой переправе.

— Сколько рейсов за смену?

— Зависит от участка.

— Через мост сколько раз проходите?

— Туда груженые, обратно пустые. Потом опять.

— Загрузка обычная?

Нагорцев посмотрел на меня.

— Для стройки?

— Для машины.

— Если по бумаге, обычная.

— А если не по бумаге?

Он не ответил сразу.

— Герман Сергеевич, вы чего ищете?

— Пока ничего. Хочу понять нагрузку на переправу.

— Тогда не у меня спрашивайте.

— У кого?

— У дорожников. Они грузят.

— Вы видели?

— Видел.

— И?

— Грузят плотно.

Формулировка была осторожная.

— Выше нормы?

— Я не весовая.

— Понятно.

Он уже собирался уходить.

— Ефим Андреевич.

— Что?

— После обеда найдите полчаса. Хочу поговорить по той неделе, когда вы работали на дорожном участке.

— Зачем?

— Хочу понимать, как там организованы рейсы.

— Хорошо.

Я выехал в райисполком.

На этот раз папка у меня была толще.

В ней лежали не только цифры парка, но и первые результаты по маршрутам.

К одиннадцати я сидел напротив Аркатова.

Он сразу спросил:

— План привезли?

— Предварительный.

— Вчера договаривались о готовом.

— Вчера я не знал, сколько времени теряется на маршрутах.

— Сегодня знаете?

— Достаточно, чтобы изменить часть схемы.

Я положил перед ним три листа.

Аркатов прочитал первый.

— Что это?

— Фактическое ожидание за три дня по пяти худшим точкам.

Второй.

— Пустой пробег по направлениям, где есть вероятность обратной загрузки.

Третий.

— Что уже изменили?

— Сегодня один рейс объединили. На кирпичный склад перестали отправлять сразу всю группу. Еще на одной точке пробуем выпуск по подтверждению готовности груза.

— И сколько это даст?

— Сегодня к вечеру будет первая нормальная цифра. По предварительной оценке, эквивалент двух-трех машин можно получить без увеличения парка.

— Мне нужно больше.

— Мне тоже.

Аркатов отложил листы.

— Тогда почему вы вчера отказались от плана?

— Потому что двух-трех мало.

— Вы сами себе противоречите.

— Нет. Я показываю, что внутренний резерв есть, но он меньше того, который заложен в вашем плане.

— Сколько вам не хватает?

— Если текущие изменения подтвердятся, шести машин.

Он сразу понял, куда идет разговор.

— Нет.

— Я еще не попросил.

— Попросите вернуть машины со строительства.

— Шесть.

— Нет.

— Почему?

Аркатов поднялся и подошел к шкафу с документами.

Достал папку.

— Потому что у дороги свой срок.

— Я знаю.

— Нет, не знаете.

Он раскрыл график.

Я не стал делать вид, что понимаю его с первого взгляда.

Аркатов показал участок.

— Здесь отстают. Если сейчас убрать шесть грузовиков, они потеряют минимум два дня.

— Откуда минимум?

— Потому что техника завязана не только на перевозку. У них подготовлены люди и работа на месте.

— А если убрать не сразу?

— Когда?

— Через двое суток.

— Поздно обсуждать сейчас. Через двое и посмотрим.

— Мне они нужны раньше.

— Веденин, район не состоит из одной автобазы.

— Согласен.

— Вы вчера сами сказали, что сначала найдете свои резервы.

— Нашел часть.

— Ищите дальше.

— Дальше начнем брать их из надежности.

Аркатов закрыл папку.

— Вы четвертый день начальник и уже второй день объясняете мне, где заканчивается надежность.

— Потому что раньше я этого не делал.

— И что?

— Ничего хорошего.

Он не мог знать, что именно я имею в виду.

— Шесть машин я вам не дам, — сказал Аркатов. — Пока дорога идет по графику.

— А две?

— Нет.

— Три на вечерние рейсы после их смены?

— Если дорожники согласуют и водители уложатся по времени.

Это уже было не категорическое «нет».

— Кто согласует?

Аркатов назвал руководителя участка.

— Хорошо.

— И не обещайте ему, что я разрешил снимать машины.

— Не буду.

— Я разрешил обсуждать совместное использование, если оно не сорвет их работу.

— Этого достаточно.

Аркатов посмотрел на меня с недоверием.

— Вчера вы отказывались подписывать мой план, сегодня довольны тремя машинами на несколько часов.

— Потому что вчера спорил о бумаге, а сегодня считаю рейсы.

— Посчитайте сначала свои.

— Уже считаю.

Я убрал листы.

— Еще вопрос.

— Какой?

— Дорожные машины через Вельницу идут?

— Часть.

— Какая?

Он открыл другой график.

— Основной подвоз на этот участок — через Вельницу.

— Все четырнадцать?

— Не одновременно. Они работают по нескольким задачам.

— Но переправу используют каждый день?

— Да.

— С какой загрузкой?

Аркатов посмотрел на меня.

— А это к чему?

— Хочу понять общий поток тяжелого транспорта.

— Для чего?

У меня не было ответа, который я мог честно объяснить без истории про 21 августа.

— Если я меняю интервалы и направления своих машин, мне нужно понимать, кто еще идет по тому же маршруту.

— Вы пока ничего на Вельнице не меняете.

— Я и не собирался.

Это пока было правдой.

— Тогда запросите у дорожников их график.

— Запрошу.

Я встал.

— Веденин.

— Да?

— Вы какую задачу решаете?

— Транспортную.

— Тогда решайте транспортную.

— Именно этим и занимаюсь.

На обратном пути я не поехал сразу на автобазу.

Заехал в дорожное управление.

Руководителя участка на месте не оказалось, но диспетчерская работала. Я представился, объяснил, что хочу согласовать возможное использование нескольких наших машин после их дорожных рейсов.

Для этого нужны были времена выхода и возврата.

Просьба выглядела нормально.

Мне дали посмотреть журнал.

Четырнадцать машин действительно работали не одинаково.

Часть ходила по короткому плечу.

Несколько почти весь день перевозили материал на участок за Вельницей.

Я выписал номера.

— Через мост идут? — спросил я.

— Да.

— Сколько рейсов?

Диспетчер назвал обычное количество для каждой группы.

Я пересчитал проходы.

Получалось больше, чем ожидал.

— На обратном пути пустые?

— В основном.

— А туда полностью загружены?

Мужчина за столом посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.

— А зачем их пустыми гонять?

— Я спрашиваю про фактическую загрузку.

— По норме.

Он сказал это слишком привычно, чтобы ответ что-то доказывал.

— Взвешиваете?

— Там по объему грузят.

— Кто контролирует?

— На участке.

Я закрыл журнал.

Этого пока было недостаточно.

Нагорцев говорил, что грузят плотно.

Здесь утверждали, что по норме.

Оба ответа могли быть одновременно правдой.

Я уже собирался уходить, когда во двор вошли две наши машины.

По номерам я узнал те самые, что числились на дорожном участке.

Обе шли со стороны Вельницы.

Кузова были загружены.

Не до уровня бортов.

Выше.

Я вышел наружу.

Первая машина остановилась у диспетчерской. Водитель передал бумаги и сразу направился дальше.

Вторая задержалась.

Я подошел.

— Откуда?

Водитель назвал площадку за рекой.

— Через Вельницу?

— Да.

— Так каждый рейс?

— Пока этот участок делаем.

— Сколько раз сегодня уже прошли?

Он ответил.

До конца смены оставалось еще несколько часов.

— Груз где принимают?

Он показал направление.

— Вес есть?

— Там нет.

— Тогда сколько берете?

Водитель назвал обычную для них оценку.

— По документам столько же?

Он на секунду задумался.

— Примерно.

Мне не понравилось слово.

— Что значит «примерно»?

— Грузят ковшами. Бывает по-разному.

— Сегодня как?

Он посмотрел на кузов.

— Сегодня хорошо дали.

Я отошел.

Четырнадцать машин, которые утром интересовали меня потому, что их не хватало автобазе, оказались частью другой проблемы.

Они ежедневно проходили через Вельницу.

Некоторые по нескольку раз.

С тяжелым грузом.

И хотя я пока не мог утверждать, что нормы нарушались, одно уже было ясно: в моих воспоминаниях об этой неделе отсутствовал целый поток транспорта.

Я считал, что перед дождем переправу перегрузила автобаза.

Но мои машины были далеко не единственными.

А дорожные грузовики проходили там каждый день, пока я спорил о пустых километрах.

Глава 4. Переправа

Я не стал возвращаться на автобазу.

Если дорожные машины действительно проходили через Вельницу несколько раз за смену, мне требовались не новые разговоры с водителями, а человек, который мог ответить за саму переправу.

В диспетчерской дорожного управления я спросил, кто проводил последний осмотр.

Мужчина за столом назвал Суркову.

Фамилию я вспомнил.

Не человека, а фамилию.

Она встречалась в материалах комиссии после того, как движение через Вельницу уже остановили. Тогда для меня все документы делились на две категории: те, которыми доказывали мою ошибку, и те, которыми я пытался доказать, что виноват не один.

Я читал быстро, спорил много и почти не задавал вопросов.

Сейчас времени было меньше, но спешить хотелось гораздо меньше.

— Где ее найти?

— На участке должна быть. У них сегодня обход.

— Какой участок?

Мне объяснили.

— Далеко?

— Если через Вельницу, минут сорок.

Через Вельницу.

Я попросил служебного водителя ждать у управления.

— Поедем на переправу.

Он не удивился.

По дороге я пытался вспомнить Ингу Суркову.

В памяти не находилось лица.

Только несколько строк из заключения, которое я видел уже после аварии. Что-то про состояние подхода, движение тяжелого транспорта и необходимость наблюдения после осадков.

Тогда эти слова казались мне осторожностью специалиста, который не хотел брать на себя ответственность.

С возрастом я слишком часто видел документы, написанные осторожно не из трусости, а потому, что инженер не может утверждать больше, чем подтверждают данные.

За окном тянулась обычная районная дорога.

Я смотрел не на знакомые места, а на транспорт.

За двадцать минут навстречу прошли три грузовика.

Один наш.

Два чужих.

У поворота на дорожный участок встретилась еще одна машина с загруженным кузовом.

Поток был заметным.

В первой жизни я его почти не помнил.

Это начинало раздражать.

Не сам транспорт.

Собственную уверенность, с которой сорок пять лет я рассказывал себе одну и ту же историю.

Пошли дожди.

Подход размыло.

Переправа остановилась.

Я дал слишком большую нагрузку.

Меня сняли.

Удобная последовательность.

Все причины выстроены в ряд.

Только теперь оказалось, что задолго до моего плана через Вельницу уже ходили машины, о которых я даже не думал.

Переправа показалась после поворота.

Я ожидал другого ощущения.

Все-таки это место на годы стало для меня границей между жизнью до первой большой ошибки и всем, что случилось после.

Но передо мной была обычная рабочая переправа.

Подъездная дорога.

Ограждения.

Машины.

Река.

Люди, занятые своим делом.

Никакого предупреждения о том, что через несколько дней здесь остановится движение.

Я попросил водителя высадить меня до въезда.

— Ждать?

— Да.

— Долго?

— Не знаю.

Он нашел место в стороне.

Я пошел к небольшому служебному зданию.

У въезда стоял дорожник с журналом. Перед ним остановился грузовик.

Водитель передал бумагу.

Машину пропустили.

Через некоторое время подошла следующая.

Интервал между ними был небольшим.

Я посмотрел на часы.

Потом еще раз, когда прошла третья.

Если поток держался таким весь день, число проходов получалось серьезным.

— Вам кого? — спросил дорожник.

— Ингу Суркову.

— На той стороне.

— Скоро вернется?

— Должна.

— Я подожду.

Он оглядел меня внимательнее.

— Из управления?

— Начальник районной автобазы.

— А-а.

По тому, как прозвучало это короткое «а», было ясно: автобазу здесь знали.

— Наших много идет?

— Сегодня?

— Вообще.

— Хватает.

— Дорожный участок?

— Он больше всех гоняет.

Подошла очередная машина.

Разговор закончился.

Я отошел ближе к краю площадки, откуда было видно подъезд.

Не требовалось быть инженером, чтобы заметить две вещи.

Первая: тяжелый транспорт шел часто.

Вторая: подход к переправе работал под каждой машиной.

Не в том смысле, что происходило что-то явно опасное. Просто грунтовая часть перед въездом принимала одну и ту же нагрузку снова и снова.

Мои знания здесь заканчивались.

Я мог считать рейсы.

Мог изменить интервалы.

Мог убрать часть машин.

Но определять состояние сооружения по собственному впечатлению не собирался.

Через десять минут на ближней стороне появилась женщина в рабочей куртке с папкой под мышкой. Рядом шел мужчина с измерительным инструментом.

Она что-то сказала ему, потом направилась к служебному зданию.

Я узнал фамилию раньше лица, когда дорожник окликнул:

— Инга Викторовна, вас начальник автобазы ждет.

Она посмотрела на меня.

Ей было около тридцати пяти. Темные волосы собраны, на одежде следы дорожной пыли. Ни удивления, ни особого интереса.

— Веденин?

— Да.

— Что у вас?

— Хочу поговорить о переправе.

— Сломали что-нибудь?

— Пока нет.

— Тогда говорите.

— Не здесь.

Она посмотрела на поток.

— У меня минут двадцать. Потом обратно.

— Хватит.

Мы вошли в служебное помещение.

На столе лежали журналы и схема.

Суркова поставила папку рядом.

— Что именно вас интересует?

— Последний осмотр.

— Для чего?

— Через Вельницу идет часть наших машин.

— И?

— Хочу понять, какая нагрузка для переправы нормальная.

— Есть установленные ограничения.

— Я их видел.

— Тогда что хотите узнать?

Второй человек за два дня отвечал мне вопросом на вопрос.

Неплохой признак.

— Ограничения рассчитаны на отдельную машину или на поток?

Суркова несколько секунд молчала.

— А вы почему спрашиваете?

— Потому что вижу машины с нормальной по документам загрузкой, которые проходят одна за другой.

Она открыла папку.

— Кто вам сказал, что это проблема?

— Пока никто.

— Тогда почему решили?

— Не решил. Проверяю.

Она нашла нужный лист.

— Переправа не аварийная.

— Хорошо.

— Движение разрешено.

— Это тоже хорошо.

— Что вас не устраивает?

— Я не спрашивал, можно ли по ней ехать. Я спрашиваю, одинаково ли для нее десять тяжелых машин за два часа и те же десять за двадцать минут.

Суркова закрыла папку.

Теперь разговор стал другим.

— Не одинаково.

— Почему?

— Потому что сооружение работает не только под одной машиной. И подходы тоже.

— Объясните без расчета. Я не инженер.

Она подвинула схему.

— У самой конструкции есть допустимая нагрузка. Ее превышать нельзя. Но состояние переправы зависит еще от того, как часто идет тяжелый транспорт, что происходит с подходами, насколько успевает стабилизироваться покрытие, есть ли деформации после предыдущих проходов.

— Сейчас есть?

— Незначительные.

— Где?

Она показала участок перед въездом.

— Здесь.

Я вспомнил, как несколько минут назад машины проходили одна за другой.

— Опасно?

— Если бы было опасно, я бы закрыла движение.

— А если поток увеличить?

— Насколько?

— Допустим, на треть.

— Зависит от массы и интервалов.

— Допустим, тяжелые машины будут идти плотнее.

— Зачем?

— Район увеличивает перевозки.

Она откинула лист.

— Тогда я хочу видеть график.

— Покажу.

— И фактическую загрузку.

— С этим сложнее.

— Почему?

— На части дорожных рейсов грузят по объему.

— Знаю.

— Весового контроля нет.

— На всех точках и не будет.

— Значит, реальную массу вы тоже не всегда знаете?

— Не всегда.

Это был ответ специалиста, а не чиновника.

Без попытки прикрыть неизвестное удобной фразой.

— Последний осмотр когда был?

Она назвала дату.

Несколько дней назад.

— Что записали?

Суркова открыла журнал.

Я не пытался читать через стол.

Она сама перечислила основные выводы.

Движение допустимо.

Явных повреждений, требующих закрытия, нет.

На одном участке подхода отмечена деформация.

Рекомендовано наблюдение.

После сильных осадков — повторная проверка.

Для наиболее тяжелого транспорта — соблюдать установленные ограничения и интервалы.

Последнее слово меня интересовало больше всего.

— Интервалы уже прописаны?

— Для отдельных категорий.

— Соблюдают?

— Когда как.

— Кто контролирует?

— Дежурный.

— Я только что стоял у въезда. За короткое время прошли несколько тяжелых машин.

— Какие?

Я назвал.

Суркова сразу уточнила направление.

— Это дорожники.

— Да.

— У них сейчас интенсивный подвоз.

— Они согласовывали увеличение потока?

— Со мной нет.

— С кем должны?

— Если формально не меняют категорию груза и не превышают ограничение по отдельной машине, отдельное согласование каждой поездки не требуется.

Вот она.

Еще одна разумная по отдельности вещь.

Каждая машина допустима.

Каждая заявка оформлена.

Каждый рейс нужен.

Но никто не смотрит на общую картину.

— Если каждая машина проходит в пределах нормы, поток все равно может стать проблемой?

— Может.

— Насколько сейчас близко?

Суркова не ответила сразу.

Она взяла карандаш и отметила что-то на схеме.

— Я не могу сказать вам «близко» в процентах.

— Мне проценты не нужны.

— Тогда так: сегодня закрывать переправу оснований нет. Но я бы не стала увеличивать тяжелый поток без необходимости.

— А уменьшить?

— Для сооружения лучше.

— Насколько?

— Веденин, это не кран, где я могу назвать вам производительность в тоннах за час. Здесь слишком много условий.

— Какие главные?

— Масса машин, состояние покрытия, интервал, погода, уровень воды, состояние подхода. Еще работа, которая идет с другой стороны.

— Какая работа?

Она показала на схеме дальний подход.

— Там недавно подсыпали участок.

— Почему?

— Просел после прошлых осадков.

Я поднял голову.

— Серьезно?

— Пока нет.

— А если дождь?

— Будем смотреть.

— В первый день?

— Смотря какой дождь.

— Сильный.

Она закрыла папку.

— Вы погоду решили у меня узнать?

— Нет.

— Тогда откуда столько вопросов именно сегодня?

Я не мог ответить правдой.

Но мог ответить честно в пределах того, что знал сейчас.

— У меня четырнадцать машин работают на дорожном участке. Через эту переправу они ходят несколько раз в день. Параллельно район хочет увеличить перевозки моей автобазы. Если я выполню требование за счет плотности рейсов, часть дополнительного транспорта тоже пойдет здесь. Я не хочу сначала увеличить поток, а потом спрашивать, выдержит ли его дорога.

Суркова отодвинула папку.

— Вот теперь вопрос понятен.

— И ответ?

— Не увеличивайте.

— Совсем?

— Пока я не посмотрю ваш график и дорожный поток вместе.

— Когда сможете?

— Сегодня вечером.

— Мне нужно раньше.

— Мне тоже много чего нужно раньше.

— В четыре?

— Где?

— Здесь.

— Я должна быть на другом участке.

— Тогда когда?

— После шести.

Я подумал о времени.

На 21 августа в моей первой памяти движение уже остановилось.

Сегодня было 15-е.

Пять с небольшим суток до начала дождя, если воспоминания точны.

Но теперь я уже знал, что точными они могут не оказаться.

— В шесть.

— Привезете графики?

— Привезу.

— Не только свои.

— Дорожные тоже?

— Все, что идет через переправу тяжелее обычного транспорта.

— Получу.

Суркова встала.

— Еще вопрос.

Она не села обратно.

— Говорите.

— Если сейчас установить интервалы между тяжелыми машинами, какой минимум имеет смысл?

— Без данных не скажу.

— Хотя бы временно.

— Временно можно развести группы так, чтобы тяжелые машины не шли друг за другом вплотную. Но цифру я вам сейчас не дам.

— Почему?

— Потому что вы превратите ее в приказ.

Я остановился.

Она была права.

Если специалист назовет мне число «примерно», я через час могу превратить его в обязательное правило.

— Хорошо. Тогда до шести ничего не меняю.

— Лучше так.

Мы вышли.

У переправы стояли две грузовые машины.

Третья подходила с дороги.

Суркова посмотрела на поток.

Потом подозвала дежурного.

— Эти три разводи.

— На сколько?

— Не пускай следующую сразу за предыдущей.

— А сколько ждать?

— Пока я не сказала, просто не ставь тяжелые в хвост друг другу.

Она не дала цифру даже ему.

Правильно.

Я посмотрел на часы.

До обеда оставалось немного.

На автобазе меня ждала Лада с результатами утреннего эксперимента.

У дорожников нужно было получить полный график.

Аркатову я пока ничего не обещал по переправе.

Теперь обещать придется.

По дороге назад я попросил водителя заехать в дорожное управление.

Руководитель участка уже вернулся.

Его фамилию я видел в документах, но лично почти не помнил.

Мы поговорили в кабинете.

Я объяснил, что мне нужны графики движения наших четырнадцати машин через Вельницу.

— Зачем?

— Хочу вечером свести общий поток с Сурковой.

— Ингой Викторовной?

— Да.

— Она опять нашла проблему?

— Пока нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы не нашла после того, как мы увеличим движение.

Он посмотрел на меня настороженно.

— Кто собирается увеличивать?

— Я, если приму районный план в прежнем виде.

— Ваши перевозки к нам отношения не имеют.

— Через мост имеют.

— Там движение разрешено.

— Я знаю.

— Тогда что обсуждать?

— Частоту.

Он взял карандаш.

— Веденин, если мне сейчас начнут ставить интервалы, я график не выдержу.

Это было первое прямое подтверждение цены решения.

— А если интервалы не поставить и Суркова потом ограничит движение полностью?

— На каком основании?

— Поэтому и собираемся вечером.

Он несколько раз постучал карандашом по столу.

— Аркатов знает?

— Что я собираю графики? Пока нет.

— Тогда сначала поговорите с ним.

— Мне график нужен раньше.

— Без района я режим менять не буду.

— Я не прошу менять. Дайте фактические рейсы.

— Зачем?

— Посчитать.

Он некоторое время смотрел на меня.

— Вы странно начали работу.

— Мне уже говорили.

— Четыре дня в должности, а полезли в чужие маршруты.

— Машины мои.

— Работа районная.

— Поэтому мне нужны данные, а не машины прямо сейчас.

После этой фразы спорить стало сложнее.

Он вызвал диспетчера.

Мы получили листы.

Не идеально.

Часть рейсов шла по плану, часть менялась в течение дня.

Но общей картины хватало.

Несколько наших грузовиков проходили через Вельницу по четыре раза за смену, считая оба направления.

Некоторые больше.

Кроме них шли машины других организаций.

И легкий транспорт.

Сколько именно тяжелого транспорта набиралось за день, без дополнительных журналов никто сразу не сказал.

— Есть учет на переправе? — спросил я.

— Дежурный пишет.

— За последние три дня можно поднять?

Руководитель участка вздохнул.

— Можно.

— Мне к шести.

— А мне зачем ваша работа?

— Потому что если ограничат переправу, ваш объект встанет первым.

Он посмотрел на меня.

— Хорошо. К пяти.

— Спасибо.

На автобазе я появился около часа.

Лада увидела папку.

— Еще цифры?

— Теперь по Вельнице.

— Зачем вам мост?

— Уже не уверен, что это только мост.

— А что?

— Поток.

Она не стала спрашивать дальше.

— По утренним маршрутам есть результат.

— Показывайте.

Кирпичный склад.

Вчера несколько машин одновременно.

Сегодня первая пара ушла раньше.

Вторую отправили после подтверждения.

Среднее ожидание уменьшилось.

Не исчезло.

Но уменьшилось заметно.

— Объем?

— Пока такой же.

— Хорошо.

Вторая точка.

Там, где утром договорились подавать машины по готовности.

Первые рейсы прошли быстрее, но один раз груз был готов раньше, чем следующая машина.

Получилась пауза.

— Сколько?

Лада назвала время.

Небольшое.

Но для заказчика оно могло быть важнее, чем наши сорок минут ожидания.

— Он жаловался?

— Звонил.

— Что сказал?

— Если завтра повторится, вернет старую заявку.

— Правильно.

Лада удивилась.

— Правильно?

— Он защищает свою работу.

— А мы свою.

— Поэтому сегодня считаем обе стороны.

Я попросил показать общий результат.

За половину дня освобожденного времени хватало, чтобы несколько машин успели сделать больше полезной работы, чем при прежнем графике.

Но до обещанных эквивалентных двух-трех машин мы пока не дотягивали.

— К вечеру будет видно, — сказала Лада.

— Да.

— Сорок шестую поставила на другую работу. Выиграли отдельный выезд.

— Записали время переоформления?

— Да.

— Если каждый раз придется ждать столько же?

— Тогда смысл есть только на длинных маршрутах.

— Вот и правило начинает появляться.

Она подвинула еще один лист.

— Краев просил передать.

Ремонт.

Одна машина, которую он обещал сегодня, должна была выйти после обеда.

По второй появились дополнительные работы.

Срок сдвигался.

Нормальная жизнь.

Вчера мне хотелось превратить мастерскую в источник трех машин за сутки.

Сегодня я уже понимал цену такой уверенности.

— По первой ограничение будет?

— Краев не написал.

— У него спросим.

Телефон зазвонил.

Лада сняла трубку.

Через несколько секунд протянула ее мне.

— Аркатов.

— Веденин.

— Что вы делаете на Вельнице?

Прямо.

Значит, дорожное управление уже позвонило.

— Собираю фактический поток.

— Для чего?

— У переправы есть ограничения не только по отдельной машине.

— Кто вам это сказал?

— Суркова.

— И что она требует?

— Пока ничего.

— Тогда почему мне звонят дорожники и говорят, что начальник автобазы собирается менять движение?

— Потому что они решили заранее защитить график.

— А вы собираетесь?

— После шести буду знать.

На другом конце несколько секунд ничего не говорили.

— Вы транспортом занимаетесь или мостом?

— Транспорт идет по мосту.

— Не начинайте.

— Я не инженер и не собираюсь им становиться. Поэтому встретился с инженером.

— И?

— Переправа не аварийная. Движение разрешено. Но тяжелый поток увеличивать без оценки она не рекомендует.

— Это ее слова?

— Да.

— Пусть даст письменно.

Вот тут разговор становился сложнее.

Письменная формулировка всегда тяжелее устной.

— Попрошу.

— И прежде чем вводить ограничения на районной дороге, согласуете со мной.

— Если речь о моих машинах?

— Особенно если о ваших. Половина из них работает по районным задачам.

— Хорошо.

— В шесть где будете?

— На Вельнице.

— После этого звоните.

— Позвоню.

Я вернул трубку.

Лада ждала.

— Уже узнали?

— Быстро.

— И что?

— Теперь всем понадобятся бумаги.

— Они и вам были нужны.

— Поэтому не жалуюсь.

После обеда я поговорил с Краевым.

Машина, которую собирались выпустить, действительно была готова.

Он рекомендовал первые рейсы не ставить на дальний тяжелый маршрут.

Я согласился.

Вторая задерживалась до завтра.

Общее число исправных машин не росло так красиво, как хотелось бы.

Зато каждый новый номер в списке теперь имел объяснение.

К четырем я снова встретился с Нагорцевым.

Мы сели в моем кабинете.

— Что хотите знать по дорожникам? — спросил он.

— Как реально работали наши машины на прошлой неделе.

— Реально?

— Именно.

— Тогда зачем вам бумаги?

— Бумаги уже видел.

Нагорцев подумал.

— С утра забирали материал. Основной поток шел после первой загрузки.

— Перегружали?

— Я не считал массу.

— Это уже говорил.

— Потому и сейчас не скажу.

— По ощущениям?

— По ощущениям грузили больше, чем на обычных рейсах.

— Почему?

— Чтобы меньше ходить.

— Кто требовал?

— Никто при мне не говорил: грузите больше. Просто ковш лишний иногда давали, водитель не возражал.

— Почему не возражал?

Нагорцев посмотрел на меня как на человека, задавшего слишком очевидный вопрос.

— Потому что второй раз ехать не хочется.

Логично.

— Через переправу как проходили?

— Обычно.

— Интервалы?

— Какие интервалы?

— Между тяжелыми машинами.

— Едем по дороге. Кто первый подошел, тот первый и прошел.

— Бывало несколько подряд?

— Конечно.

— Кто-нибудь останавливал?

— Если встречный поток или работа какая-нибудь.

— Из-за веса?

— Я такого не видел.

Я записал.

— Дождь в те дни был?

— Небольшой пару раз.

— Подходы?

— Нормальные.

Он пожал плечами, потом сам добавил:

— На дальнем краю неровно стало.

Я поднял голову.

— Где именно?

— После съезда.

— Когда заметили?

— На прошлой неделе.

— Насколько?

— Да никак особенно. Машину чуть ведет, и все.

Это совпадало со словами Сурковой о деформации.

— Говорили дорожникам?

— Они там сами ездят.

— Ясно.

— Герман Сергеевич, вы что-то знаете?

Второй раз он задавал этот вопрос.

— Знаю, что район собирается увеличить перевозки. Хочу понимать, где у нас слабое место.

— И нашли мост?

— Пока нашел много тяжелых машин.

— Это не одно и то же.

— Согласен.

Нагорцев встал.

У двери остановился.

— Если вы из-за этого хотите вернуть четырнадцать машин, не вернут.

— Уже знаю.

— А если начнете им резать рейсы, Аркатов вас съест.

— Образно?

— Пока да.

Я усмехнулся.

— Учту.

Он ушел.

В пять мне привезли журнал с переправы.

Не весь.

Последние три дня.

Этого хватало.

Лада помогла свести номера наших машин.

Мы считали проходы.

Отдельно дорожные.

Отдельно автобаза.

Отдельно другие тяжелые машины, которые можно было определить по записям.

Картина получилась хуже, чем я ожидал.

Не потому, что цифра была какой-то запредельной.

Я не знал, какая цифра запредельная.

Плохо было другое.

Интенсивность постепенно росла.

Первый день из трех — меньше.

Второй — больше.

Третий — еще больше.

Дорожный участок разгонял работу.

Мой новый районный план должен был добавить транспорт.

То есть без всякого специального решения поток продолжал расти сам.

— Вы это Сурковой покажете? — спросила Лада.

— Да.

— А если она скажет сократить?

— Сократим.

— Аркатов согласится?

— Узнаем.

Она посмотрела на меня.

— Вы сегодня часто говорите «узнаем».

— Потому что еще не знаю.

— Обычно начальники говорят иначе.

— Я тоже раньше говорил.

В половине шестого я выехал к Вельнице.

На этот раз взял с собой копии графиков и журнал проходов.

Суркова уже была там.

Она сидела в служебном помещении и просматривала какие-то записи.

Я положил свои листы рядом.

— Все?

— За три дня по переправе и текущие графики.

— Дорожники?

— Здесь.

Она начала смотреть.

Я не торопил.

Через некоторое время Суркова попросила журнал дежурного.

Сверила несколько строк.

Потом взяла карандаш и стала помечать группы машин.

— Вот эти ваши?

— Да.

— Эти тоже?

— Да.

— А эти?

— Другой организации.

Она посчитала сама.

Потом еще раз.

— Сегодня поток был выше?

— По дорожникам да.

— Почему?

— Хотят закрыть отставание.

Она посмотрела на график.

— А вы собираетесь добавить свое.

— Если приму план.

— Тогда не добавляйте через Вельницу.

— Совсем?

— По крайней мере до повторного осмотра.

— Когда?

— Завтра утром.

— Почему не сегодня?

— Потому что сейчас мне нужно закончить то, что уже начала. И я хочу посмотреть дальний подход после ночи.

— Что изменится за ночь?

— Может ничего.

— А может?

— Увидим.

Меня не устраивал такой ответ, но специалист имел право не давать уверенность, которой у нее не было.

— Что делаем сегодня?

Она положила передо мной журнал.

— Тяжелые машины разводим по времени. Не ставить несколько подряд.

— Какой интервал?

— Для ваших грузовых сделайте минимум несколько минут между проходами тяжелых машин одной группы. Если перед ними уже прошел тяжелый транспорт другой организации, дежурный задержит следующую.

— «Несколько» в приказ не напишешь.

— Тогда не пишите приказ с точным временем без основания.

— Мне диспетчеру нужно правило.

Суркова подумала.

— Сделайте временный порядок: тяжелые машины автобазы через переправу направлять только после разрешения дежурного на месте. Дежурному я дам указание разводить поток по фактической ситуации.

— Это снизит пропускную способность.

— Да.

— Насколько?

— Посчитаете завтра.

— Аркатов будет рад.

— Мне все равно.

— Мне нет.

Она посмотрела прямо на меня.

— Тогда можете ничего не менять.

— Нет.

Я взял чистый лист.

— Формулировку повторите.

Она повторила.

Я записал.

Тяжелые машины автобазы перед въездом на переправу должны выполнять указания дежурного. Групповой проход подряд без разрешения не допускается.

Не идеальное правило.

Но оно не превращало предположение в точную техническую норму.

— Загрузка?

— По вашим машинам запретите превышение установленной для них нормы.

— Оно и так запрещено.

— Тогда проследите, чтобы запрет означал именно запрет.

— Как?

— На маршрутах, где нет весов, пусть водители не принимают дополнительную загрузку сверх обычной документации.

— Если никто не знает фактическую массу?

— Значит, не надо создавать ситуацию, где все знают, что «приблизительно нормально».

Я вспомнил сегодняшний разговор.

«Сегодня хорошо дали».

— Хорошо.

— И дорожникам скажите то же самое.

— Я им не начальник.

— Тогда Аркатову.

Вот с этим и предстояло разбираться.

— Насколько все серьезно? — спросил я.

Суркова сложила листы.

— Веденин, вы все пытаетесь получить от меня один ответ: выдержит или не выдержит.

— Потому что это главный вопрос.

— Нет.

— А какой?

— При каких условиях можно продолжать движение без ненужного риска.

— Хорошо. При каких?

— Пока сохраняем допустимую загрузку, не увеличиваем плотность тяжелого потока и следим за подходом. Завтра посмотрю еще раз.

— А если ничего не менять?

— Я бы не советовала.

— Почему?

Она указала на журнал.

— Потому что за три дня количество тяжелых проходов выросло. Потому что дальний подход уже требует наблюдения. И потому что погода может изменить условия быстрее, чем мы успеем перестроить движение.

Последняя фраза заставила меня задержаться.

— Прогноз смотрели?

— Сегодня днем.

— Что там?

— Осадки ожидаются раньше.

Я почувствовал, как привычная внутренняя схема дала трещину.

— Насколько раньше?

— Предварительно сильная зона может подойти уже ночью девятнадцатого.

Я пересчитал даты.

В моей памяти серьезный дождь начинался двадцатого.

— Уверены?

— Это прогноз.

— Вероятность?

— Достаточная, чтобы я завтра утром посмотрела подход еще раз.

До сильных осадков оставалось не пять суток.

Возможно, меньше четырех.

— Где получили данные?

Она назвала источник.

Я записал.

— Мне нужна копия.

— Запросите официально.

— Запрошу сейчас.

Суркова собрала папку.

— Еще что-нибудь?

— Да. Вы можете письменно дать рекомендацию не увеличивать плотность тяжелого движения до повторного осмотра?

Она подумала.

— Могу.

— Сегодня?

— Если дадите машинку.

Я протянул служебную.

— Давайте.

Она впервые за весь разговор улыбнулась.

— Вы быстро учитесь работать с районом.

— Медленно. Просто второй раз некоторые вещи делать легче.

Суркова подняла глаза.

Я понял, что сказал лишнее.

— Что второй раз?

— Второй раз за два дня спорю из-за одной и той же дороги.

Она ничего не ответила.

Через двадцать минут у меня в папке лежала рекомендация инженера.

Не запрет.

Не заключение об аварийности.

Именно рекомендация: до повторного осмотра не увеличивать интенсивность тяжелого движения и обеспечить контроль загрузки.

Этого хватало, чтобы принять решение по своим машинам.

Но не хватало, чтобы изменить весь районный поток без Аркатова.

Я позвонил ему прямо с переправы.

Он снял трубку быстро.

— Веденин?

— Да.

— Закончили?

— Да.

— И?

— С сегодняшнего вечера мои тяжелые машины через Вельницу идут только по разрешению дежурного. Группами подряд не выпускаем.

— Вы уже распорядились?

— По своей автобазе могу.

— А районный график?

— Просядет.

— Насколько?

— Завтра посчитаю по факту.

— Вы понимаете, что делаете?

— Да.

— Суркова запретила движение?

— Нет.

— Переправа аварийная?

— Нет.

— Тогда на каком основании вы режете пропускную способность?

— Ее письменная рекомендация не увеличивать плотность тяжелого потока до повторного осмотра.

— Рекомендация — не запрет.

— Поэтому движение не запрещаю.

— Но задержки создаете.

— Да.

На том конце стало тихо.

Потом Аркатов заговорил медленнее:

— Веденин, завтра утром у меня должны быть цифры. Не рассуждения. Сколько рейсов вы потеряли из-за интервалов. Сколько получили на перестройке маршрутов. Сколько машин вернула мастерская. Все.

— Будет.

— И если окажется, что вы ради перестраховки сорвали районный план...

Он не закончил.

— Тогда отвечу.

— Вы очень быстро привыкли это говорить.

— Потому что быстро набираются решения, за которые надо отвечать.

Аркатов положил трубку.

Я остался рядом с аппаратом.

За окном прошла очередная машина.

На въезде ее задержал дежурный.

Водитель высунулся из кабины, что-то спросил.

Дежурный показал рукой: ждать.

Через несколько минут транспорт пошел дальше.

Пропускная способность снизилась сразу.

Это было видно без расчетов.

Завтра мне придется объяснять каждому, почему исправная машина стоит перед исправной переправой по решению начальника автобазы, который четвертый день руководит предприятием.

Пятый, поправил я себя.

Сегодня уже пятый.

До прежнего дождя оставалось еще несколько дней.

До нового прогноза — меньше.

Я попросил служебного водителя ехать на автобазу.

Лада встретила меня вопросом:

— Что случилось на мосту?

— Ничего.

— Тогда почему дежурный держит наши машины?

— Потому что я так распорядился.

Она ждала продолжения.

— До завтрашнего осмотра тяжелые машины идут с разрывом. Если у дежурного перед нашей уже прошел тяжелый транспорт, ждем разрешения.

— Насколько?

— По ситуации.

— Герман Сергеевич, водители меня съедят.

— Пусть звонят мне.

— Аркатов?

— Уже звонил.

— И?

— Тоже недоволен.

Она села за стол.

— Тогда день прошел нормально.

Я положил перед ней графики.

— Теперь самое неприятное. Пересчитайте завтрашние рейсы с учетом задержек на Вельнице.

— У нас и так не хватало машин.

— Знаю.

— Теперь будет не хватать еще больше.

— Знаю.

— А вы говорили, что ищете резервы.

— Искал.

— Нашли?

Я посмотрел на утренние данные.

Перестройка нескольких маршрутов дала первые результаты.

Ремонт вернул технику.

Лада научилась объединять часть заявок.

Мы действительно нашли несколько дополнительных рабочих часов.

А потом я собственным решением начал часть этих часов терять на переправе.

Профессиональная работа редко движется только вперед.

Иногда сначала находишь резерв, потом выясняешь, почему не имеешь права использовать его полностью.

— Часть, — сказал я. — Но теперь надо решить, где их тратить.

Телефон снова зазвонил.

Лада сняла трубку.

Ответила несколько раз, записала сообщение и повернулась ко мне.

— Метеостанция передала уточнение по району.

Я уже знал, что услышу.

И все равно спросил:

— Что именно?

— Сильные осадки могут начаться раньше. Ночью с девятнадцатого на двадцатое.

Я посмотрел на календарь.

В первой жизни у меня было на сутки больше.

Теперь этого дня не существовало.

Глава 5. Четырнадцать грузовиков

— Еще раз, — попросил я. — Когда передали уточнение?

Лада сверилась с записью.

— Семь минут назад. Предварительно сильные осадки ночью с девятнадцатого на двадцатое. Завтра обещали подтвердить.

— Кто принимал?

Она показала соседний журнал.

Запись была обычной. Время, источник, краткое содержание. Никаких оснований объявлять чрезвычайное положение или останавливать работу района.

Только у меня теперь было на сутки меньше.

Я положил календарь обратно.

— Пересчитываем.

— Что именно?

— Все, что собирались сделать до двадцатого.

Лада не стала спрашивать, почему я так легко поверил предварительному прогнозу.

— До какого часа?

— Считайте, что вечером девятнадцатого мы уже не можем рассчитывать на прежние дороги.

— Это почти четыре дня.

— Поэтому начинайте с того, без чего нельзя обойтись.

Она достала наши последние листы.

— А план района?

— Остается.

— И ограничения на Вельнице тоже?

— Тоже.

Лада некоторое время смотрела на таблицу.

— Тогда у нас не сходится.

— Я знаю.

— Нет, Герман Сергеевич. Теперь совсем не сходится. Вчера мы хотя бы могли вытянуть часть за счет свободного времени. Сейчас вы сами режете проход через переправу, а срок сократился.

— Значит, нужны дорожные машины.

— Аркатов их не отдаст.

— Еще раз попрошу.

— Сегодня?

— Сейчас.

Она отодвинула телефон ко мне.

Аркатов оказался на месте.

— Я вас сегодня уже слышал, Веденин.

— Прогноз изменился.

— Знаю.

— Тогда верните мне шесть машин с дорожного участка.

На этот раз он не ответил сразу.

— Вы специально дождались конца рабочего дня?

— Прогноз пришел семь минут назад.

— И за семь минут вы уже решили, что надо снимать технику со стройки?

— Решил раньше. Теперь у меня стало меньше времени.

— Нет.

— Лев Борисович, ночью девятнадцатого могут начаться сильные осадки. Суркова рекомендует не увеличивать поток через Вельницу. Я теряю производительность на переправе и одновременно должен выполнить повышенный план. Шесть машин закрывают большую часть разрыва.

— Завтра в восемь приезжайте.

— Зачем?

— Покажу вам, почему я не отдам эти машины.

— Я видел график.

— График вы видели. Остального не видели.

— Можно сказать сейчас?

— Нет.

Он положил трубку.

Лада спросила:

— Отказал?

— Пригласил на восемь.

— Это хуже?

— Пока не знаю.

Она вернулась к листам.

Я остался рядом.

Сейчас можно было уйти домой. Рабочий день формально закончился, основная смена возвращалась, вечерняя уже получила задания. Но завтра к восьми мне нужны были аргументы не хуже тех, которые приготовил Аркатов.

— Что у нас с машинами на утро?

Лада открыла ведомость.

— Если ничего за ночь не изменится, сорок семь технически доступны с учетом той, что вернулась сегодня из области.

Я вспомнил про нее.

Машина действительно должна была прийти еще днем. За всеми остальными событиями я даже не спросил.

— Краев ее смотрел?

— Да. В работу можно.

— Из сорока семи сколько без ограничений?

Лада полистала листы Краева.

— Сорок три.

Четыре оставались со своими условиями: короткое плечо, проверка после смены, ограничение по тяжелой работе или обязательное окно на обслуживание.

Вот откуда появлялась цифра, которая мне действительно была нужна.

Сорок три.

Не весь исправный парк.

Рабочее ядро.

— Завтра строим все на сорока трех.

— А остальные четыре?

— Две на короткие маршруты. Одну оставим Краеву на обязательную проверку. Одну в резерв.

Лада подняла голову.

— Один грузовик в резерве на весь район?

— Если Аркатов не отдаст дорожные, другого варианта пока не вижу.

— А если кто-нибудь встанет?

— Тогда будем переставлять.

— Хороший план.

— Плохой.

— Тогда зачем?

— Потому что хорошего пока нет.

Она подвинула ко мне схему маршрутов.

— Смотрите.

За последние два дня на ней появилось столько карандашных пометок, что старая система почти исчезла под новыми линиями.

— Если вести машины по заявкам, как раньше, нам не хватит.

— Это мы уже знаем.

— Я другое предлагаю. Не отдельные заявки сводить, а направления.

— Покажите.

Она провела карандашом от автобазы к кирпичному складу, дальше к строительной площадке и затем к базе снабжения.

— Здесь три заказчика. Сейчас каждый получает свои машины. Можно утром дать одну группу на все направление.

— Кто будет решать очередность?

— Я.

— По какому правилу?

— По готовности груза и сроку.

— А заказчики?

— Будут ругаться.

— Это не правило.

— Тогда предложите лучше.

Я взял карандаш.

Вечером усталость уже мешала думать быстро. В двадцать девять лет тело еще не требовало отдыха так настойчиво, как в семьдесят четыре, но голова все равно прожила сегодняшний день дважды: один раз как работающий начальник, второй — как человек, который постоянно сверял происходящее с памятью.

— Не надо начинать с заказчиков, — сказал я. — Начнем с дорог.

— В смысле?

— Сколько у нас основных направлений, по которым машины идут из района?

Лада перечислила.

Я разделил схему на несколько частей.

Не по предприятиям.

По направлениям движения.

— По каждому смотрим, какие грузы уходят туда и что может возвращаться обратно.

— Это я и делала.

— На отдельных рейсах. Теперь делаем на весь день.

Она подалась ближе.

— То есть машину заранее не закреплять за одной заявкой?

— За направлением. Пока она там работает.

— А если заказчик потребует именно свою?

— Пусть требует груз. Машина ему зачем?

— Потому что он заявку подавал.

— Заявка на перевозку.

— В бумаге стоит количество машин.

— Вот это и будем менять.

Лада покачала головой.

— На уровне автобазы вы это не поменяете.

— Форму заявки — нет. Свою диспетчеризацию — могу.

— Потом каждый начнет доказывать, что его обделили.

— Поэтому нужны одинаковые правила.

Мы просидели над схемой почти час.

Сначала получалось слишком сложно.

Я предлагал объединять маршруты, Лада показывала, где машина потеряет больше времени на переоформлении, чем сэкономит на пустом пробеге.

Она предлагала держать транспорт в определенном направлении до конца смены, я видел, что при сбое на одной точке там соберется очередь.

Потом начали убирать лишнее.

К концу осталось несколько простых правил.

Машины делили по направлениям, но не привязывали навечно к одному заказчику.

Первая подача утром шла по подтвержденной готовности груза.

Следующую машину выпускали не только по заявленному объему, но и по фактической скорости погрузки.

Обратную загрузку брали только тогда, когда она не требовала большого отклонения от маршрута и долгого ожидания.

Диспетчер имел право менять последовательность заданий в пределах одного направления без моего разрешения.

Через Вельницу тяжелые машины шли только с учетом временного порядка Сурковой.

— Осталось объяснить это водителям, — сказала Лада.

— Водителям проще.

— Почему?

— Им надо знать, куда ехать после разгрузки. Все остальное наша работа.

— А предприятиям?

— Вот им сложнее.

— Кто объяснять будет?

— Я.

Лада усмехнулась.

— Тогда мне нравится новая система.

— Потому что ругаться будут со мной?

— Именно.

Мы разошлись после девяти.

Перед уходом я зашел к Краеву.

Мастерская еще работала.

Краев стоял у одной из машин, которая утром числилась в группе «до завтра».

— Как дела?

— Хуже, чем хотелось бы. Лучше, чем могло быть.

— На человеческий язык переведете?

— Эту утром выпущу. Вторую после обеда. Третью пока не обещаю.

— Мне утром нужна сорок третья основная группа без ограничений.

— Будет, если ночью никто ничего не сломает.

— Еще одна машина в резерве.

— Одна?

— Пока.

Краев выпрямился.

— А раньше сколько держали?

— По факту несколько.

— Правильно.

— Теперь не могу.

— Почему?

— План растет. Вельница режет поток. Дорожные машины Аркатов пока не возвращает.

Он вытер руки.

— Тогда готовьте буксир.

— Очень поддержали.

— Я не поддерживаю. Я говорю, чем заканчивается работа без запаса.

— Знаю.

— Если знаете, не делайте.

— Дайте мне еще четыре исправные машины.

— Из воздуха?

— Тогда приходится выбирать.

Краев посмотрел на доску.

— Одну могу попробовать поднять быстрее.

— Ценой чего?

Он молчал.

— Вот поэтому не надо.

— А сами резерв съедаете.

— Временно.

— Все временное почему-то живет дольше постоянного.

Я не стал спорить.

Утром следующего дня Аркатов ждал меня в восемь.

На его столе лежали не наши транспортные графики.

Другие документы.

— Садитесь.

Я сел.

— Шесть машин мне нужны сегодня, — напомнил я.

— Сначала посмотрите.

Он положил передо мной письмо из области.

Речь шла о строительстве новой дороги.

Срок готовности определенного участка.

Приемка.

Областная комиссия.

Следующий этап работ и материалы на него должны были утверждаться после того, как район покажет выполнение текущего этапа.

— Если не успеем? — спросил я.

— Формально перенесут приемку.

— А финансирование?

— Вот.

Аркатов показал другой документ.

Я прочитал внимательнее.

— Следующий этап могут передать другому району?

— Могут.

— Насколько реально?

— Достаточно, чтобы я не хотел проверять.

— И все из-за двух дней?

— Не из-за двух дней. Из-за того, что наш участок и так идет с отставанием.

Он достал еще одну справку.

Дорога была нужна не для красивого отчета.

Старый путь весной и осенью регулярно становился проблемой для грузового движения. Новый участок должен был связать несколько населенных пунктов с основной трассой более надежным маршрутом и сократить часть перевозок.

Когда я смотрел на четырнадцать грузовиков, мне казалось, что они просто забраны у моей автобазы ради чужого плана.

Теперь видел, что этот план тоже имел цену.

— Если вы заберете шесть машин, — сказал Аркатов, — дорожники не успеют подготовить участок к комиссии.

— Нагорцев считает, что стройка не встанет.

— Нагорцев отвечает за грузовик.

— Он там работал.

— Два дня. А руководитель участка отвечает за весь объект.

Аргумент был справедливым.

— Можно снять часть после первой половины смены.

— Мы уже обсуждали. Если они выполнят свою работу и не нарушат режим труда водителей — используйте. Полностью забирать не дам.

— Прогноз стал хуже.

— Прогноз.

— Суркова дала письменную рекомендацию.

— Я видел.

— Подход уже деформирован.

— Переправа работает?

— Пока да.

— Движение разрешено?

— Да.

— Тогда почему я должен сорвать объект из-за вашего предположения о погоде?

Я не ответил.

Аркатов ждал.

Вот здесь заканчивалось преимущество человека, который знал будущее.

Потому что я не мог сказать:

«Через несколько дней дорога встанет, я это уже видел».

Не мог показать документ из будущего.

Не мог доказать, что моя память точнее сегодняшнего прогноза.

Более того, после вчерашнего уточнения она уже оказалась неточной.

Дождь мог прийти раньше.

Значит, события менялись или я сам помнил их неправильно.

Аркатов опирался на документы, утвержденные сроки и существующий объект.

Я — на риск, который пока нельзя было доказать.

— Не можете ответить? — спросил он.

— Могу. Если прогноз подтвердится, у нас станет меньше времени.

— Если.

— Да.

— Если завтра Суркова скажет, что переправа опасна, я сам сниму транспорт.

— Завтра может быть поздно.

— Может. А если я сегодня сорву дорогу и дождь пройдет стороной?

Мне нечего было предложить взамен, кроме собственного убеждения.

Этого мало.

В кабинете предприятия я мог принять решение и подписать его.

Здесь распоряжался не только своими ресурсами.

— Хорошо, — сказал я.

Аркатов явно не ожидал.

— Что хорошо?

— Машины остаются.

— Все четырнадцать.

— Все.

— И план?

— Я его не подпишу в старой форме.

Он устало провел карандашом по краю документа.

— Веденин...

— Но объем попробую закрыть своими машинами.

— Каким образом?

— Вчера начал менять маршруты.

— Вы сами сказали, что нашли эквивалент двух-трех машин.

— Сегодня проверю, сколько получится на полном дне.

— А если не получится?

— Вернусь.

— За машинами?

— За решением.

— Каким?

— Пока не знаю.

Аркатов отложил карандаш.

— Наконец-то нормальный ответ.

— Вам нравится, когда подчиненный не знает?

— Мне нравится, когда он не выдает желание за решение.

Я встал.

У двери Аркатов остановил:

— И еще.

— Да?

— Ваши ограничения на Вельнице уже задерживают дорожников.

— Суркова сегодня утром смотрит подход.

— До ее решения оставьте порядок.

— Оставлю.

— Но если она подтвердит, что состояние не ухудшилось, я хочу вернуть обычное движение.

— Обсудим после ее заключения.

— Не превращайте каждую фразу в переговоры.

— Постараюсь.

На этот раз я проиграл.

Не человеку.

Его аргументам.

И это было хуже только в двадцать девять.

В семьдесят четыре проигрыш в споре перестает быть катастрофой, если после него еще можно решить задачу.

Я приехал на автобазу около девяти.

Лада встретила меня одним вопросом:

— Отдал?

— Нет.

— Ни одной?

— Ни одной.

Она отложила карандаш.

— Значит, вчера зря сидели до девяти.

— Наоборот.

Я развернул нашу схему.

— Сегодня проверяем.

— Все сразу?

— Основные направления.

— Это риск.

— Поэтому оставляем возможность отката. Если на точке возникает простой из-за нашей схемы, возвращаем старую подачу на этот маршрут и разбираемся вечером.

— А предприятия?

— Я сейчас обзвоню главные.

— Сами?

— Да.

Первый разговор занял десять минут.

Второй — пятнадцать.

Третий почти закончился тем, что руководитель объекта потребовал вернуть ему «его четыре машины».

— У вас нет четырех машин, — объяснил я.

— В заявке есть.

— В заявке указан объем перевозки и потребность в транспорте.

— Там стоит четыре.

— Сегодня вы получите груз не хуже, чем вчера.

— Чем?

— Моими машинами.

— Какими именно?

— Какими назначит диспетчер.

— Мне потом отчитываться.

— За объем или за номера?

На том конце замолчали.

— За объем.

— Вот его и получите.

— А если нет?

— Звоните мне.

Еще один человек, которому я предложил собственный телефон вместо дополнительного грузовика.

К десяти Лада уже работала по новой схеме.

Я стоял у большой карты и наблюдал, как она переставляет бумажные отметки.

— Западное направление: две вышли, третью держу.

— Почему?

— На складе подтвердили только одну свободную погрузку.

— Хорошо.

— По Лесному обратный груз будет через сорок минут.

— Машина сколько будет ждать?

— Если первую туда поставить, минут пятнадцать.

— Ставьте.

— Через Вельницу две тяжелые подошли почти вместе. Дежурный одну держит.

— Время записывайте отдельно.

— Уже.

Телефоны звонили почти постоянно.

Первый час выглядел хуже старой системы.

Не потому, что машин стало меньше.

Просто раньше каждая заявка жила сама по себе. Теперь диспетчерская пыталась видеть сразу несколько.

Один груз оказался готов раньше срока.

Другой задержался.

На третьей точке неправильно сообщили время разгрузки.

Лада несколько раз переставляла задания.

— Если так будет весь день, — сказала она после очередного звонка, — мне понадобится еще одна голова.

— Не понадобится.

— Это вы сейчас решили?

— Нет. Я думаю, что мы слишком много оставили на вас.

— Наконец-то.

Я взял список.

— Какие решения повторяются чаще всего?

— Обратные загрузки. Перестановка второй машины. Подтверждение готовности.

— Первое вы уже можете делать сами.

— По трем маршрутам.

— Расширяем на пять, которые вчера проверили.

— А если ожидание?

— До какого времени вы сами считаете выгодным?

Она назвала предел.

— Почему столько?

— После него мы обычно теряем следующий рейс.

— Запишите как временное правило. Все, что дольше, согласовываете отдельно.

— Со мной?

— Вы со мной.

Она фыркнула.

— Тогда легче не стало.

— Сначала будет хуже.

— Обнадежили.

К одиннадцати появился первый серьезный сбой.

На строительной площадке машина, которую мы должны были загрузить обратно, задержалась на разгрузке.

Следующая уже вышла.

По старой системе обе просто выполнили бы свои задания.

По новой вторая могла приехать к месту, где ее некуда ставить.

Лада потянулась к телефону.

— Вернуть?

— Куда?

— На исходную заявку.

— Там груз готов?

— Да.

— Тогда возвращайте.

— Потеряем обратный рейс.

— Лучше потерять один обратный рейс, чем создать очередь из двух машин.

Она передала распоряжение.

Я сделал отметку.

Система, которая работает только при идеальном совпадении времени, не система.

К полудню начали появляться первые нормальные цифры.

Кирпичный склад принял тот же объем с меньшим ожиданием.

На одном из маршрутов две машины сделали работу, для которой раньше использовали три, потому что одна забрала обратный груз.

На другом улучшения не было вообще.

Там причина оказалась не в распределении транспорта: сама точка принимала груз слишком медленно.

Я вычеркнул ее из списка резервов.

— Почему? — спросила Лада.

— Мы там ничего не выиграем своими решениями.

— А если надавить на них?

— Тогда это отдельная задача. Сегодня не успеем.

— Но часы теряем.

— Знаю.

— И оставим?

— До завтра.

Она не согласилась, но спорить не стала.

Через некоторое время в диспетчерскую вошел Нагорцев.

— Вы меня искали?

— Нет.

— Тогда сам пришел.

— Что случилось?

Он показал путевой.

— На обратном рейсе Лада поставила дополнительную точку.

— И?

— Работает.

— Это жалоба?

— Нет. Только если так будете делать, время в путевом заранее надо писать иначе. Иначе потом выглядит, будто водитель сам по району катается.

Лада тут же вмешалась:

— Я оформляю изменение.

— После звонка. А бумага у меня уже на руках.

Я понял проблему.

Мы меняли реальную работу быстрее, чем документы успевали за ней.

Если оставить так, через два дня получим новую форму хаоса.

— Что предлагаете?

Нагорцев ответил:

— Давайте при выезде на такие направления писать не одну точку, а разрешенный список, если это можно.

Я посмотрел на Ладу.

— Можно?

— Не на все грузы. Но часть оформить реально.

— Проверите?

— Да.

Нагорцев положил путевой на стол.

— И еще. Водители начинают спрашивать, кто где будет после первой ходки. Раньше каждый знал.

— Теперь не знает?

— Теперь Лада переставляет.

— Мешает?

— Нервирует.

Хорошо, что сказал.

Для диспетчера гибкость выглядела преимуществом.

Для водителя она могла означать, что человек весь день не понимает следующего задания.

— Сделаем так. Первое и второе задание сообщаем заранее, если они известны. Дальше изменения только там, где есть смысл.

Лада возразила:

— Тогда меньше свободы.

— Зато люди понимают день.

— А если груз не готов?

— Меняете.

Нагорцев сказал:

— Вот так нормально.

Лада посмотрела на него.

— Может, вы тогда сюда сядете?

— Нет. Мне за рулем спокойнее.

Он забрал бумагу и ушел.

Я отметил еще одно изменение.

К часу дня новая схема перестала выглядеть красивой идеей.

Стала рабочей.

А рабочая система всегда грязнее той, что нарисована вечером на чистом листе.

В ней были задержки.

Возвраты к старому порядку.

Неправильные оценки.

Недовольные заказчики.

Но машины двигались.

Главное — двигались больше.

К двум часам Лада принесла первую сводку.

— Хотите хорошую новость?

— Сначала плохую.

— Резервную пришлось выпустить.

— Куда?

— На замену сорок первой. Та вернулась на базу раньше срока.

— Что с ней?

— Краев смотрит.

— Хорошая?

— По выполненной работе мы впереди вчерашнего дня.

— Насколько?

Она показала.

Сравнивать было трудно, потому что маршруты изменились, но по полезному времени и закрытым заявкам результат получался заметно лучше.

— Сколько машин реально на линии?

— Сорок три в основной работе. Две на коротком плече. Одна у Краева после возврата. Еще одна на плановой проверке.

— Резерв?

— Ноль.

Я поднял глаза.

— Совсем?

— Ту единственную выпустила.

— Правильно.

— Не похоже, что вам нравится.

— Не нравится.

— Зато план вытягиваем.

— Пока.

Телефон зазвонил.

На этот раз Аркатов.

— Веденин, Суркова была на переправе.

— Что сказала?

— Состояние пока без резкого ухудшения. Временный порядок тяжелого движения оставляет до завтра.

Я не ожидал, что он сообщит это первым.

— Значит, ограничения сохраняются?

— Да.

— Дорожники согласны?

— Нет.

— Но сохраняются?

— Я сказал: да.

Это было важно.

Аркатов мог давить на меня за потерю производительности, но против заключения инженера не пошел.

— Спасибо.

— Не благодарите. Теперь скажите, что у вас с планом.

— Идем выше вчерашней производительности.

— Машин сколько?

— В основной работе сорок три.

— Вчера было больше.

— Работы сегодня делают больше.

Пауза.

— Цифры вечером.

— Будут.

— Дорожные машины вам все еще нужны?

Я посмотрел на пустую строку «резерв».

— Нужны.

— Тогда плохо работает ваша новая схема.

— Нет. Просто я не считаю нормальной работу без запаса.

— У вас есть неисправные.

— Это не запас.

— Веденин, мы уже это обсуждали.

— Поэтому вечером пришлю цифры.

Аркатов завершил разговор.

Я пошел к Краеву.

Сорок первая стояла у бокса.

— Что?

— Хорошего мало, — ответил он.

— Сегодня выйдет?

— Нет.

— Завтра?

— Посмотрим утром.

— Причина?

Он объяснил.

Я не стал разбирать технические подробности, которые ничего не меняли в моем решении.

Машины на сегодня не было.

— А та, что на плановой проверке?

— Через час отдам.

— Без ограничений?

— Если проверка ничего не покажет.

— Другие?

— Одна к вечеру может выйти из ремонта.

— Та, что обещали после обеда?

— Она.

— Тогда резерв вернется.

Краев покачал головой.

— Вы ее уже мысленно поставили на линию?

— В резерв.

— Пока она стоит здесь.

— Поэтому сказал «может».

Он посмотрел на меня.

— Учитесь.

— Стараюсь.

— Поздновато.

— Мне двадцать девять.

Краев рассмеялся.

— Тогда совсем беда.

Я вернулся в диспетчерскую.

К середине дня стало ясно еще одно.

Новая система позволяла выиграть рабочее время только до определенного предела.

Если продолжать уплотнять маршруты, следующий шаг начинал создавать новые очереди.

Мы уже сняли самые очевидные потери.

Дальше требовалась точная настройка, а не еще один приказ «возить больше».

— Не добавляйте новые направления сегодня, — сказал я Ладе.

— Почему?

— Нам хватит этих.

— Но я еще два вижу.

— Завтра.

— Сегодня можем проверить.

— И если оба провалятся, кто будет разбирать?

— Я.

— Вы и так на трех телефонах одновременно.

Она не стала спорить.

Через полчаса оказалось, что я прав не полностью.

Один из старых маршрутов дал новый резерв сам.

Заказчик позвонил и предложил сдвинуть время подачи, потому что ему тоже надоело держать машины в очереди.

Лада закрыла трубку.

— Видели?

— Что?

— Люди обучаются.

— Или им надоело слушать наши вопросы.

— Результат тот же.

К четырем у нас появилась сводка почти за полный рабочий день.

Сорок три машины основной группы выполнили объем, который по прежней схеме требовал заметно большего количества техники.

Я попросил Ладу сравнить не только число рейсов, но и выполненную работу по тем же направлениям за предыдущие дни.

Она пересчитывала долго.

Потом положила два листа рядом.

— Хотели цифры?

— Давайте.

— Если брать вчерашнюю производительность на одну машину и наш сегодняшний объем, для такой работы понадобилось бы почти пятьдесят машин.

— Почти — это сколько?

Она назвала расчетное число.

Я посмотрел.

— А реально работали сорок три.

— Основное ядро — да.

— Короткие две отдельно?

— Да.

— Значит, не приписываем их.

— Я и не приписываю.

— Хорошо.

Она пододвинула второй лист.

— Только радоваться рано.

— Почему?

— Потому что половину выигрыша мы получили там, где убрали совсем глупые ожидания. Второй раз те же часы уже не освободятся.

— Знаю.

— Завтра такой прирост не повторим.

— Мне не нужен такой же прирост. Мне нужно удержать результат.

— С учетом Вельницы?

— Да.

— Тогда придется продолжать менять окна.

— Продолжайте.

— И еще.

— Что?

— Водители начинают выходить к концу смены почти без запаса по времени.

Я посмотрел на таблицу.

Это было именно то, чего я боялся.

Мы не увеличили продолжительность смены приказом.

Но более плотная работа сама съедала свободные промежутки.

Раньше часть времени люди стояли.

Теперь ехали.

С точки зрения плана прекрасно.

С точки зрения устойчивости системы — опасно, если завтра добавить еще хоть немного.

— Удлинять не будем.

— Тогда часть последних рейсов придется снять.

— Снимайте.

— План просядет.

— Лучше сегодня снять два рейса, чем завтра потерять водителя на полдня из-за перегруза графика.

— Аркатову сами скажете?

— Сам.

Она отметила снятие.

Мне снова пришлось уменьшить результат, который пять минут назад казался победой.

Краев появился около пяти.

— Машину из ремонта отдаю.

— Проверили?

— Да.

— Ограничения?

— Первые сутки без самого тяжелого маршрута.

— В резерв.

— У вас теперь один?

— Один.

— Богато.

— Вторую завтра вернете?

— Если ничего не изменится.

— Не обещайте.

— Уже научились?

— Да.

Он ушел.

Я позвонил Аркатову после шести.

На этот раз передо мной лежали цифры, за которые я мог отвечать.

— За день основная группа из сорока трех машин закрыла объем, который по прежней выработке требовал бы почти пятидесяти.

— За счет чего?

— Сократили очереди на нескольких точках, свели часть обратных загрузок, перестали выпускать сразу всю группу по одной заявке, дали диспетчеру право менять последовательность внутри направления.

— Красиво звучит.

— Цифры могу привезти.

— Завтра.

— Хорошо.

— План выполнили?

— По основным направлениям почти вышли на требуемый темп.

— Почти?

— Последние два рейса снял, чтобы не тянуть смену.

Аркатов ответил не сразу.

— Почему?

— Люди и машины уже отработали достаточно плотно.

— Вы только что рассказывали, что повысили производительность.

— Повысил.

— И сами же ее режете.

— Потому что хочу повторить результат завтра.

— А мне нужен результат сегодня.

— Вам нужен район через четыре дня в рабочем состоянии.

— Не учите меня.

— Не собирался.

— Дорожные машины пока остаются.

— Понял.

— Завтра утром новая сводка по погоде и заключение Сурковой. После этого вернемся к вопросу.

— Хорошо.

Я положил трубку.

Лада заполняла вечернюю сводку.

— Что сказал?

— Четырнадцать остаются.

— Я так и знала.

— Я тоже.

Она провела черту под последней строкой.

— Тогда завтра снова сорок три?

— Если техника позволит.

— Краев одну вернул.

— Она в резерве.

— Может, поставить ее на обычный рейс? Мы еще немного поднимем объем.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сегодня сорок первая уже выбыла. Если завтра встанет еще одна, мне нужна замена.

— А если не встанет?

— Тогда резерв весь день будет стоять.

— И это нормально?

— Да.

Она посмотрела на меня с сомнением.

— После трех дней борьбы с простоями вы специально оставляете исправную машину без рейса.

— Потому что простой резерва — это не потеря. Это плата за возможность не развалить график после первой поломки.

— Аркатову так и скажете?

— Если спросит.

Она закончила запись.

На столе лежала новая схема.

Еще два дня назад у каждой заявки были свои машины.

Сегодня сорок три грузовика работали как единый парк.

Переходили между заданиями.

Забирали обратные грузы.

Выходили не тогда, когда строка в заявке требовала формального времени, а когда груз действительно был готов.

Это сработало.

Именно поэтому становилось опасно.

Успех слишком легко принять за доказательство, что можно выжать еще немного.

— Что у нас свободно на завтра утром? — спросил я.

Лада проверила лист.

— Одна резервная.

— Еще?

— Ничего.

— Из ограниченных?

— Две на коротком плече уже расписаны.

— Плановая проверка?

— Машину Краев должен вернуть ночью или утром, но вы сами велели не считать ее заранее.

— Правильно.

Она сложила ведомость.

— Значит, если утром встанут две машины...

— Начнем снимать задания.

— А если Аркатов потребует сохранить объем?

— Тогда снова пойду за четырнадцатью.

Лада выключила настольную лампу у соседнего стола.

В диспетчерской осталось рабочее освещение над картой.

— Герман Сергеевич.

— Что?

— А если он опять не отдаст?

Я посмотрел на схему.

Свободных отметок на ней почти не осталось.

Один резервный грузовик.

Все остальное уже имело работу.

— Тогда придется выбирать, что район не получит вовремя.

До дождя становилось меньше времени.

А запас, который я собирал два дня, мы потратили за один.

Глава 6. Лишний вес

Лада еще несколько секунд смотрела на схему.

— И кто будет выбирать?

— Мы.

— По какому принципу?

Хороший вопрос.

Если утром начнут сыпаться заявки, времени на долгие совещания не будет. Значит, правило нужно определить сейчас, пока никто не требует машину немедленно.

Я вернул к себе лист с завтрашними заданиями.

— Первое: то, без чего остановится работа у других.

— Например?

— Если одна наша машина везет груз, без которого встанет бригада, а другая просто позволяет закончить работу раньше срока, первая важнее.

Лада записала.

— Второе?

— То, что нельзя перенести на другой день без потери результата.

— А план?

— Пока не трогайте слово «план». Смотрите на последствия.

Она подняла голову.

— Если Аркатов услышит, вам понравится.

— Он и так от меня не в восторге.

— Это вы еще мягко сказали.

Я взял карандаш.

— Третье: маршруты, где одну машину можно заменить перестройкой работы, не получают дополнительную технику.

— А если заказчик требует?

— Пусть звонит.

Лада записала третью строку.

— Четвертое?

— Пока хватит. Если правил слишком много, в кризис никто их не помнит.

Она перечитала.

— То есть завтра при первой поломке я сама снимаю менее важное задание?

— Если выбор очевиден.

— А если нет?

— Будите меня.

— Вы сегодня домой собираетесь?

— Собираюсь.

— Тогда номер знаете.

Я вышел с автобазы позже десяти.

Ночью спал плохо.

Не из-за возвращения в прошлое. К нему я пока относился как к факту, который не умел объяснить и не мог изменить.

Мешала другая мысль.

Мы действительно заставили сорок три машины работать заметно лучше.

Еще два дня назад я счел бы это главным успехом.

Теперь видел обратную сторону.

Свободное время было не только потерей.

Иногда оно было запасом.

Машина могла задержаться.

Водитель мог получить другое задание.

Мастерская могла попросить час на проверку.

Маршрут мог измениться.

Когда я убрал очевидные простои, система стала производительнее.

Когда начал убирать все подряд, она стала жестче.

В ней оставалось все меньше места для ошибки.

А впереди была погода, которой я уже не мог доверять даже по собственной памяти.

На автобазу я приехал раньше шести.

Лада была там.

— Что случилось? — спросил я.

— Пока ничего.

— Тогда почему так рано?

— Хотела успеть разложить первую подачу до телефонов.

На карте уже стояли отметки.

— Резерв?

— Один.

— Краев?

— Ночную проверку еще не закончил.

— Хорошо.

Я просмотрел первые задания.

Лада не пыталась повторить вчерашний рекорд. Это было правильно.

У нескольких направлений она оставила больше промежутка между рейсами.

На Вельнице тяжелые машины были разнесены.

— Сегодня осторожнее? — спросил я.

— Вчера вы сказали удержать результат.

— Именно.

— Тогда не мешайте.

— Учусь.

Первые звонки начались около шести.

Работа пошла без заметных сбоев.

Один склад подтвердил готовность раньше.

На другом попросили сдвинуть подачу.

Третий заказчик снова потребовал конкретные номера машин и после короткого разговора согласился получить тот же объем без закрепления транспорта.

К половине седьмого я начал надеяться, что сегодняшнее утро будет спокойнее вчерашнего.

Нагорцев вошел в диспетчерскую без путевого листа.

Это сразу не понравилось.

— Герман Сергеевич.

— Что?

— Пойдите со мной.

— Куда?

— На площадку.

— Что случилось?

— Лучше сами посмотрите.

Лада повернулась к нам.

— Какая машина?

Нагорцев назвал номер.

Один из дорожных грузовиков.

Из тех четырнадцати.

— Он же не у нас сегодня работает, — сказала Лада.

— Формально нет.

— Тогда почему здесь?

— Заехал перед рейсом.

Я пошел за ним.

Грузовик стоял у края площадки. Рядом находился водитель, которого я видел в дорожном управлении два дня назад.

В кузове уже был груз.

— Откуда приехал? — спросил я.

— С площадки.

— Куда дальше?

Водитель назвал дорожный участок за Вельницей.

— Почему заехал сюда?

— Ефим Андреевич велел.

Я повернулся к Нагорцеву.

— Зачем?

— Потому что так я его через мост не пущу.

— Почему?

Он подошел к кузову.

— Смотрите.

Я посмотрел.

Груз лежал выше обычного уровня.

Похожую картину я уже видел возле дорожного управления.

— Я это видел.

— Тогда что спрашиваете?

— Мне нужна причина, а не впечатление.

— В путевом одна масса.

Он взял документы у водителя и показал строку.

— А по факту?

— По факту больше.

— Откуда знаете?

— Загрузку видел.

— Вес?

— Весов там нет.

— Тогда вы тоже не знаете.

Нагорцев не спорил.

— Не знаю точную цифру. Но эту машину вчера грузили иначе.

— Насколько?

— Сегодня дали больше.

— Кто?

Водитель вмешался:

— Никто меня не заставлял.

— Я не спрашивал, заставляли вас или нет. Кто грузил?

Он назвал участок.

— Почему приняли?

Водитель посмотрел на Нагорцева, потом на меня.

— Все так ходят.

Вот эта фраза была хуже любого признания.

Не потому, что доказывала нарушение.

Она показывала привычку.

— Сколько рейсов вчера сделали?

Водитель ответил.

— Сегодня сколько должны?

— Столько же.

— И если каждый раз брать больше?

— Быстрее закончим.

Нагорцев сказал:

— Вот.

Я снова посмотрел на документы.

Формально у меня все еще не было точной фактической массы.

Но Суркова вчера предупреждала именно об этом: на маршрутах без контроля нельзя принимать дополнительную загрузку сверх того, что предусмотрено обычными документами.

— Разгружать здесь можем?

Водитель удивился.

— Куда?

— Лишнее снять.

Нагорцев ответил раньше:

— Тут нечем.

— Тогда что предлагаете?

— Вернуть на площадку.

— Это крюк.

— Зато поедет нормально.

Я посмотрел на часы.

Если вернуть машину, дорожники потеряют рейс или как минимум значительную часть времени.

Если пропустить, я сам отменю правило, которое ввел вчера.

— Отправляйте обратно.

Водитель нахмурился.

— Герман Сергеевич, меня там что, погладят?

— Скажите, что распоряжение мое.

— Они скажут, что груз нормальный.

— Тогда пусть укажут это в документах так, чтобы Нагорцев согласился выпустить машину.

— А если не согласятся?

— Не едете через Вельницу.

Нагорцев забрал у него бумаги, сделал отметку и вернул.

— Я с ним проеду.

— Зачем?

— Чтобы потом никто не объяснял водителю, что он сам придумал вернуться.

Правильно.

— Езжайте.

Когда они ушли, я направился к Краеву.

Он уже знал.

Новости на автобазе распространялись быстрее любых распоряжений.

— Перегруз? — спросил он.

— Пока не доказан.

— Нагорцев просто так машину не развернет.

— Я тоже так думаю.

— Что делать будете?

— Сначала проверю, сколько таких рейсов.

— А если много?

— Тогда у нас проблема.

Краев показал на мастерскую.

— У вас и без нее хватает.

— Ночную машину вернули?

— Через час.

— Значит, пока резерв один.

— Пока.

Я вернулся в диспетчерскую.

Лада уже звонила на дорожный участок.

— Кто там отвечает за погрузку?

Она закончила разговор.

— Сейчас начальник смены подойдет.

— Спросите не про одну машину. Мне нужны все наши номера, которые сегодня уже грузили.

— Зачем?

— Сравним документы с обычными рейсами.

— Но фактическую массу без весов не узнаем.

— Точно не узнаем. Зато поймем, случайность это или способ работы.

Лада начала собирать данные.

Через двадцать минут картина стала неприятнее.

Не все машины.

Но несколько.

На части рейсов в документах стояли стандартные данные, которые изо дня в день почти не менялись.

Водители при этом говорили, что фактическая загрузка зависела от того, как быстро работал погрузчик и сколько материала давали в кузов.

— То есть бумага живет отдельно? — спросила Лада.

— Не обязательно. Может, груз действительно укладывается.

— А если нет?

— Тогда нам нужен контроль.

— Где взять?

Я вспомнил стройплощадку, где была весовая.

— Можно часть машин прогнать через весы на обратном маршруте?

Лада сразу посмотрела на схему.

— Можно, но это крюк.

— Большой?

Она оценила.

— Неприятный.

— Все четырнадцать не надо. Две-три.

— Дорожники будут в восторге.

— Сегодня всем хороший день.

Я позвонил руководителю участка.

Он оказался на месте.

— Веденин, у вас что опять?

— Нагорцев развернул одну нашу машину.

— Знаю. Мне уже сообщили.

— Значит, быстрее.

— Вы понимаете, сколько она потеряет?

— Понимаю.

— Тогда зачем?

— Потому что загрузка не соответствует тому, что Нагорцев считает допустимым для перехода через Вельницу.

— Он теперь инженер?

— Нет.

— Тогда на каком основании водитель возвращается?

— На основании моего распоряжения.

— Вы мешаете стройке второй день подряд.

— Поэтому предлагаю проверить, а не спорить.

— Как?

— Две машины после загрузки проведем через весовую на соседней площадке.

— Это лишний пробег.

— Один раз.

— И что вам даст один раз?

— Больше, чем наш разговор.

Он выругаться не стал, хотя по паузе я понял, что желание было.

— Хорошо. Две.

— Вы сами выберите?

— Нет. Вы выберете и потом скажете, что я дал самые тяжелые.

— Тогда номера определит Лада случайно из тех, что еще не вышли.

— Какая Лада?

— Мой диспетчер.

— Веденин, у вас теперь диспетчер определяет контроль района?

— Она определит только номера моих машин.

— Ладно. Две.

Я положил трубку.

Лада спросила:

— Какие ставить?

— Те, которые грузят следующими. Чтобы никто не успел подготовить специально.

Она записала номера.

Через час обе прошли через весовую.

Первая уложилась в допустимый предел.

Вторая дала превышение.

Не такое, чтобы машина едва держалась на колесах.

Именно поэтому оно было опаснее как привычка.

Немного больше.

На одном рейсе ничего особенного.

На нескольких подряд уже начиналось то, о чем предупреждала Суркова: масса, частота, состояние подхода.

Телефон зазвонил почти сразу.

Руководитель дорожного участка говорил быстро.

— Вторая машина грузилась иначе.

— Чем?

— Другой материал.

— В документах это отражено?

— Там объем.

— Фактическая масса выше допустимой.

— На одной машине.

— Одну и проверили.

— Веденин, вы сейчас хотите остановить мне перевозки?

— Нет. Хочу, чтобы машины грузили в установленном пределе.

— Тогда вы потеряете объем.

— Потеряем.

— У меня комиссия.

— Я помню.

— Вы специально делаете так, чтобы мы не успели?

— Мне это зачем?

— Не знаю. Вы за три дня полезли во все, что до вас работало.

В этой фразе была своя правда.

До меня действительно работало.

Только результат этой работы я уже видел один раз.

— Отправьте машину снять лишнее.

— Она уже в пути обратно.

— Хорошо.

— И больше через весовую не гоняйте без согласования.

— Если погрузка будет в пределах нормы, не понадобится.

Он бросил трубку.

Я позвал Ладу.

— С этого момента всем нашим водителям на дорожном участке: дополнительную загрузку сверх обычной не принимать.

— Что значит дополнительную?

— Если есть сомнение, звонить Нагорцеву или вам.

— Это опять превращает диспетчерскую в справочную.

— Поэтому нужен простой порядок.

Мы начали формулировать.

Получалось плохо.

«Не превышать норму» ничего не добавляло к уже существующим правилам.

«Не брать лишнее» не имело точного смысла.

На площадках без весов водитель не мог измерить массу глазами.

Нагорцев вернулся до того, как мы закончили.

— Разгрузили.

— Сколько времени потеряли?

Он назвал.

Немало.

— На площадке что сказали?

— Что раньше ездили и ничего.

— Ожидаемо.

— Еще сказали, если вы заставите грузить меньше, им понадобится больше рейсов.

— Тоже ожидаемо.

Нагорцев увидел наши записи.

— Что пишете?

— Порядок для водителей.

Он прочитал первую формулировку.

— Не сработает.

— Почему?

— «Не принимать загрузку сверх нормы». А как водитель там узнает?

— Это мы и обсуждаем.

— Пусть грузят до того количества ковшей, которое соответствует обычной загрузке.

— У всех материал одинаковый?

— Нет.

— Тогда опять приблизительно.

Нагорцев сел напротив.

— Есть проще.

— Давайте.

— Если погрузчик дает сверх того, что указано в задании, водитель не берет без подтверждения.

— В задании везде есть количество?

— На наших есть.

Лада проверила несколько листов.

— Не в одинаковом виде.

— Но есть, — сказал Нагорцев.

Я подумал.

— Тогда не вводим новую норму. Запрещаем водителю самостоятельно соглашаться на увеличение против выданного задания.

Лада записала.

— Если на площадке меняют объем официально?

— Звонят диспетчеру.

— А мы?

— Проверяем, можно ли выполнить без нарушения загрузки и режима на Вельнице.

Нагорцев добавил:

— И чтобы потом водителя не делали виноватым, что он отказался.

— Это будет в распоряжении.

Он посмотрел на меня.

— Тогда нормально.

Я составил текст.

Не длинный.

По существу.

Изменение объема загрузки против выданного задания без согласования с диспетчерской запрещалось.

Водителю давалось право отказаться от дополнительного груза до уточнения.

Для рейсов через Вельницу требование действовало без исключений.

Я подписал.

Лада сделала копии для диспетчерской и мастерской, еще одну отправили дорожникам.

Прошло меньше получаса.

Позвонил Аркатов.

— Отмените.

— Что именно?

— Ваше распоряжение по загрузке.

— Нет.

— Вы хотя бы понимаете, что сейчас сделали?

— Запретил водителям принимать изменение задания без согласования.

— Вы сократили фактическую загрузку дорожных машин.

— Если она превышает задание, да.

— У дорожников не везде есть возможность точно учитывать массу.

— Поэтому и нельзя увеличивать ее на глаз.

— Веденин, у вас сегодня задача увеличить перевозки.

— Есть.

— А вы запрещаете брать больше.

— Я запрещаю брать неизвестно сколько.

— Суркова сегодня сказала, что мост закрывать не надо.

— И оставила ограничения по тяжелому потоку.

— У нее есть претензии к конкретной загрузке?

— У меня есть контрольное взвешивание одной машины с превышением.

— Одной.

— Из двух.

Аркатов замолчал.

— Дайте мне номер.

Я назвал.

— Ждите.

Он положил трубку.

Лада спросила:

— Отменить хочет?

— Да.

— Отмените?

— Нет.

Она не стала комментировать.

Через некоторое время Аркатов позвонил снова.

— Проверил.

— И?

— Было превышение.

— Значит, вопрос закрыт.

— Нет. Потому что дорожники утверждают, что это единичная ошибка при погрузке.

— Тогда мое распоряжение им не помешает. Если больше ошибок нет, объем не изменится.

— Вы прекрасно понимаете, что изменится.

Понимал.

Работа на глаз всегда использует запас.

Если раньше лишний ковш воспринимался как способ быстрее закрыть объем, теперь водитель должен был остановиться и спросить.

Рейсы становились формально чище.

И медленнее.

— Изменится, — признал я.

— Тогда отмените до решения района.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что после подтвержденного превышения я не могу приказать водителям продолжать прежнюю практику.

— Я не требую нарушать нормы.

— Тогда мы спорим об одном и том же.

— Нет. Вы сделали согласование обязательным даже там, где площадка меняет объем в пределах допустимого.

— Потому что водитель этого не знает.

— Веденин, вы сейчас парализуете нормальную работу из-за одной машины.

— Если изменение в пределах нормы, диспетчер подтвердит.

— Каждый рейс?

— Каждое изменение задания.

— Вы представляете, сколько звонков получите?

— Представляю.

— Уберите распоряжение. До вечера разработаем порядок с дорожниками.

— После того как разработаем, заменю своим.

— Это не предложение.

Я посмотрел на лист перед собой.

Три дня назад такой тон заставил бы молодого меня замолчать.

Сейчас вопрос был проще.

Могу ли я отменить решение и потом, если что-то случится, честно сказать, что не понимал последствий?

Нет.

— Тогда мой ответ тоже не предложение.

Аркатов говорил спокойно:

— Вы отказываетесь выполнить мое требование?

— Я отказываюсь отменить собственное распоряжение без замены, которая решает ту же проблему.

— Зафиксировал.

Он положил трубку.

Лада спросила:

— Что он зафиксировал?

— Что я отказался.

— Это плохо?

— Посмотрим.

— Вы опять.

— Пока другого слова нет.

День продолжился.

И очень быстро стало ясно, что Аркатов был прав в одном.

Телефоны действительно начали звонить.

Водитель на одном участке отказался брать дополнительный груз.

На другом диспетчер подтвердил изменение после проверки.

Третий рейс задержался, потому что никто не мог быстро найти человека, который отвечал за новую заявку.

Лада сначала пыталась вести все сама.

Через час сказала:

— Так невозможно.

— Что именно?

— Они звонят по каждой мелочи. Один ковш, две доски, еще что-нибудь. Водитель слышит «добавь», сразу звонит сюда.

— Значит, мое распоряжение плохое.

Она удивилась.

— Отменяем?

— Исправляем.

Я позвал Нагорцева и Краева.

Нагорцев приехал между рейсами.

Краев вышел из мастерской.

Мы вчетвером разобрали первые случаи.

Почти половина звонков вообще не требовала согласования.

Люди перестраховывались, потому что новое распоряжение было слишком широким.

Моя ошибка.

Я хотел закрыть риск и получил новую очередь, только теперь телефонную.

— Нужен понятный признак, — сказал я.

Краев ответил:

— Для разных машин разный.

— Тогда по машинам.

— Таблицу делать?

— Не успеем.

Нагорцев предложил:

— Отдельно выделите тех, кто идет через Вельницу. Там вообще никаких изменений без согласования. Остальным — в пределах задания по документу.

Лада добавила:

— И если погрузка не меняет тип работы, пусть не звонят.

Мы сократили распоряжение.

Для машин через Вельницу любое увеличение против выданного задания согласовывалось обязательно.

Для остальных водитель действовал по документам и обычному порядку, обращаясь только при явном изменении задания.

Телефонов стало меньше.

Я отправил исправленную редакцию.

Признавать плохую формулировку было неприятно.

Оставлять ее ради собственного авторитета было бы хуже.

К двум часам пришла сводка по погоде.

Прогноз подтвердили.

Сильные осадки ожидались раньше первоначального срока.

Теперь это было уже не только словами Сурковой.

Лада положила запись рядом с картой.

— Меньше четырех суток.

— Да.

— Аркатову отправили?

— Метеостанция отправит по своим каналам.

— Я спрашиваю не это.

— Отправьте копию от нас тоже.

Она сделала отметку.

В мастерской Краев вернул ночную машину.

Наш резерв вырос до двух.

Через сорок минут одна ушла на замену грузовику, который пришлось снять с маршрута.

Снова одна.

Я даже не удивился.

К середине дня ограничения по загрузке начали влиять на дорожный участок.

На нескольких рейсах объем оказался меньше вчерашнего.

Руководитель стройки звонил дважды.

На третий раз приехал сам.

В кабинет он вошел без стука.

— Веденин, вы мне объект срываете.

— Садитесь.

— Я стоять не буду.

— Тогда говорите стоя.

Он бросил на стол лист.

— Вчера за это время было больше.

— Вижу.

— Сегодня машины те же.

— Не все.

— Основная группа та же.

— Ограничили загрузку.

— Зачем?

— На одной из двух проверенных машин подтвердили превышение.

— Я знаю.

— Тогда вопрос?

— Ошибку исправили. Почему вы до сих пор держите ограничения?

— Потому что система позволяла ошибке повторяться.

— Какая система? Погрузчик лишнего дал.

— А водитель взял.

— Потому что хотел выполнить рейс.

— Именно.

Он остановился.

— Вы сейчас обвиняете водителей?

— Нет. Я меняю правило, которое поощряло брать больше, чтобы сделать меньше рейсов.

— Где оно поощряло?

— Там, где все выигрывают от лишней загрузки до момента, когда что-то ломается.

— Опять Вельница.

— В том числе.

— Суркова мост не закрыла.

— Я тоже.

— Тогда дайте людям работать.

— Они работают.

— Медленнее.

— Да.

— У меня комиссия.

— Знаю.

— Область снимет следующий этап.

— Возможно.

— И вы после этого будете рассказывать про правильные путевые листы?

Я не ответил сразу.

Он был зол не из-за отчета.

Для него дорога была тем же, чем для меня автобаза.

Объектом, за который отвечал лично.

— Нет, — сказал я. — Если ваш участок потеряет финансирование из-за моего решения, я это подпишу в объяснении.

— Мне ваше объяснение дорогу не построит.

— А мне дополнительный ковш не даст второго моста.

Он смотрел на меня несколько секунд.

— Аркатов ваше распоряжение отменит.

— Тогда выполню распоряжение Аркатова.

— Он уже сказал отменить.

— Устно потребовал отменить мое. Письменного решения, которое берет ответственность за режим загрузки, у меня нет.

Руководитель участка медленно собрал свой лист.

— Значит, в бумажки решили играть.

— Нет. Решил понять, кто принимает решение.

— Вы же начальник.

— По своей автобазе — я.

— Тогда принимайте.

— Уже.

Он вышел.

Я остался за столом.

В первой жизни такой разговор выбил бы меня надолго.

Я бы пошел к Аркатову объясняться, пытался бы доказать, что не виноват в задержках, собирал бы дополнительные подписи.

Сейчас на это не было времени.

Если решение плохое, его надо менять.

Если правильное — выполнять.

К трем приехала Суркова.

Не на переправе.

Прямо на автобазу.

— Вы что натворили?

— Уже слышали?

— Полрайона слышало.

— Конкретнее.

— Мне звонят дорожники и спрашивают, я ли потребовала запретить им загрузку.

— Вы не требовали.

— Тогда почему ссылаются на меня?

— Потому что я сослался на ваш порядок по Вельнице.

Она села.

— Что произошло?

Я рассказал про Нагорцева, контрольные машины и подтвержденное превышение.

Суркова попросила документы.

Прочитала.

— Вот эту машину через переправу пускать в таком виде было нельзя.

— Поэтому вернули.

— Правильно.

— А общее распоряжение?

Она перечитала новую редакцию.

— Для машин через Вельницу разумно до повторной проверки.

— Сегодня смотрели.

— Смотрела.

— И?

— Состояние не хуже вчерашнего, но дальний подход мне все равно не нравится.

— Ограничения оставляем?

— Да.

— Письменно?

— Уже оформила.

Это давало мне одну опору.

Но только по переправе.

— А нагрузка?

— В пределах установленных ограничений.

— Если ее нельзя точно определить на площадке?

— Тогда нельзя брать сверх оформленного задания без контроля.

— То есть мое решение поддерживаете?

— По маршруту через Вельницу — да.

— По остальным?

— Это не моя работа.

Правильно.

— Погода?

— Прогноз подтвердили.

— Насколько вы готовы закрыть переправу раньше, если подход начнет ухудшаться?

— Как только появятся основания.

— Даже если дорожники не закончили?

Суркова посмотрела на меня.

— Они строят дорогу. Я отвечаю за эту.

Разговор получился короче, чем я ожидал.

Она оставила копию заключения.

После ее ухода позвонил Аркатов.

На этот раз без приветствия.

— Ко мне в четыре.

— Я могу привезти заключение Сурковой.

— Берите.

В четыре в его кабинете были не только мы.

Руководитель дорожного участка сидел у окна.

На столе лежали мои распоряжения.

Плохой признак.

Аркатов показал на стул.

— Садитесь.

Я сел.

— Суркова подтвердила ограничения по переправе?

— Да.

— Документ?

Я передал.

Он прочитал.

— Хорошо. Режим на Вельнице пока не обсуждаем.

Руководитель участка хотел что-то сказать, но Аркатов остановил его.

— Я сказал: пока.

Потом повернулся ко мне.

— Теперь загрузка.

— На одной из двух контрольных машин было превышение.

— Знаю.

— Значит, основание для проверки было.

— Для проверки. Не для изменения работы всего предприятия.

— Я уже сузил распоряжение. Для обычных маршрутов вернул стандартный порядок. Жесткое согласование оставил только на Вельнице.

Аркатов взял последнюю редакцию.

— Это разумнее.

Руководитель участка вмешался:

— Все равно теряем.

— Сколько? — спросил Аркатов.

Тот назвал объем.

— За день?

— Пока за половину.

Аркатов перевел взгляд на меня.

— Компенсировать можете?

— Дополнительными рейсами сейчас нельзя без нагрузки на график водителей и переправу.

— Маршрутами?

— На дорожном плече почти нечего объединять. Обратно машины в основном пустые.

— Значит, не можете.

— Сегодня нет.

— А план района?

— Просядет.

— Вашей подписью?

— Моей.

Аркатов открыл папку.

— Тогда отменяйте ограничения по дополнительной загрузке на дорожном участке, кроме прямого превышения допустимой массы.

— Как водитель определит прямое превышение без контроля?

— Площадка отвечает за погрузку.

— А я за выпуск машины и водителя.

— Дорожное управление отвечает за груз.

— Мы уже сегодня проверили, как это работает.

Руководитель участка ударил ладонью по подлокотнику.

— Одна машина!

Я повернулся к нему.

— Из двух проверенных.

— Потому что выбрали специально!

— Номера выбирала диспетчер из ближайшей загрузки.

— Ваша диспетчер.

— А чья должна была?

Аркатов резко сказал:

— Хватит.

Мы замолчали.

— Веденин, — продолжил он. — Я даю вам прямое указание вернуться к обычному порядку работы. Режим переправы Сурковой сохраняется. По остальным вопросам не создавайте дополнительных ограничений без согласования.

— Письменно.

— Что?

— Дайте распоряжение письменно.

Аркатов медленно положил карандаш.

— Вы мне не доверяете?

— Доверие здесь ни при чем.

— А при чем?

— Вы хотите, чтобы я отменил подписанное мной распоряжение после подтвержденного превышения. Если решение ваше, я его выполню. Но оно должно быть вашим.

Руководитель участка сказал:

— Началось.

Аркатов не обратил внимания.

— Вы понимаете, что требуете?

— Да.

— Заместитель председателя райисполкома должен письменно указывать начальнику автобазы, как выпускать его машины?

— Если отменяет решение начальника автобазы — да.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Нет.

— Тогда мое распоряжение остается.

— Я приказываю его отменить.

— Я услышал.

— И отказываетесь?

— Да.

Руководитель дорожного участка больше не вмешивался.

Аркатов закрыл папку.

— Хорошо.

Слишком спокойно.

— С этого момента я фиксирую отказ выполнить распоряжение районного руководства.

— Фиксируйте.

— И направляю представление в транспортное управление о вашем временном отстранении до разбора.

Вот теперь положение изменилось.

Не угроза.

Не спор.

Процедура.

— Когда?

— Сегодня.

— До решения управления я остаюсь начальником?

— Формально да.

— Значит, право подписи у меня сохраняется?

Аркатов прищурился.

— До тех пор, пока не придет распоряжение управления.

— Понял.

— Вы хоть понимаете, что сейчас делаете?

— Да.

— Четыре дня назад получили автобазу.

— Уже больше.

— И решили закончить карьеру на первой неделе?

В первой жизни почти так и произошло.

Только по другой причине.

— Я решил не подписывать решение, которого не могу защитить цифрами.

— А свое можете?

— Да.

— Тогда завтра будете защищать.

— Перед кем?

— Перед управлением.

Я встал.

— Все?

— Нет.

Аркатов посмотрел на руководителя дорожного участка.

— До решения управления порядок Веденина по его машинам выполняете.

Тот повернулся к нему.

— Лев Борисович...

— Он пока начальник автобазы. Я не собираюсь требовать дисциплины от одного человека и разрешать другому игнорировать действующее распоряжение.

Это было неожиданно.

— И режим Сурковой сохраняете полностью, — добавил Аркатов.

— Понял.

— Теперь все.

Я вышел.

В коридоре остановился у окна.

Можно было считать, что я добился своего.

Ограничения оставались.

Переправа работала в более осторожном режиме.

Водителей нельзя было заставить принимать дополнительную загрузку без согласования.

Только к утру я мог перестать быть человеком, который все это решает.

В молодости такая перспектива раздавила бы меня.

Должность была доказательством, что я чего-то стою.

Сейчас должность была инструментом.

Если инструмент забирают, остается вопрос: что я успею сделать до этого.

На автобазу я приехал около шести.

Лада сразу поняла по лицу, что разговор закончился плохо.

— Машины не дали?

— Дело уже не в машинах.

— А в чем?

— Аркатов направил представление о моем временном отстранении.

Она перестала писать.

— За что?

— За отказ отменить распоряжение.

— И что теперь?

— Пока ничего.

— Что значит ничего?

— Пока нет решения транспортного управления, я остаюсь начальником.

— А если придет?

— Тогда перестану.

Она некоторое время молчала.

— И вы так спокойно говорите?

— Что изменит другой тон?

— Не знаю.

— Вот и я.

Краев узнал через десять минут.

Не от меня.

Пришел в диспетчерскую.

— Вас снимают?

— Пока нет.

— Почему тогда все говорят?

— Потому что представление отправили.

— За перегруз?

— За отказ выполнить указание.

— Отменить?

— Да.

Краев помолчал.

— Глупость.

— Чья?

— Всех.

— Очень конкретно.

— Вы полезли туда, где районный план. Они полезли туда, где ваши машины. Теперь будете выяснять, кто кому начальник, пока техника работает без вас.

— Именно этого не хочу.

— Тогда что?

Я посмотрел на часы.

До конца дня оставалось несколько часов.

До возможного распоряжения — неизвестно сколько.

— Продолжаем работу.

— Как будто ничего?

— Нет. Как будто завтра меня здесь может не быть.

Краев сразу стал серьезнее.

— Что нужно?

— Все решения, которые сейчас держатся только на моем устном слове, оформить так, чтобы они работали без меня.

Лада спросила:

— Маршрутная схема?

— Да.

— Она еще временная.

— Значит, оформляем временным порядком на трое суток с возможностью диспетчера откатывать отдельный маршрут при ухудшении показателей.

— Кто подпишет после вас?

— Неважно. Пока подпишу я.

Краев сказал:

— Ремонтные приоритеты тоже.

— Да. И отдельно границы полномочий мастера смены.

— Если новый начальник отменит?

— Это будет его решение.

Мы начали работать.

Без пафоса.

Без прощаний.

Лада собирала правила диспетчеризации.

Краев принес список ремонтов и порядок перевода между категориями.

Я проверял формулировки.

Убирал лишнее.

Если правило требовало моего ежедневного участия, меняли его.

Если ответственность можно было оставить специалисту, оставляли.

Нагорцев приехал после рейса.

— Слышал.

— Быстро.

— Водители быстрее управления.

— Мне нужен ваш совет.

— Какой?

— Если завтра меня здесь нет, что из нового порядка водители начнут обходить первым?

Он ответил не сразу.

— Не обходить. Пытаться договориться.

— О чем?

— О дополнительном грузе. Когда сверху давят по объему, водитель будет между двумя людьми: один грузит, другой запретил брать. Пока вы здесь, он звонит Ладе. Если вас нет, начнут говорить: «Начальник другой, старое распоряжение уже не действует».

— Значит, копию по каждой машине через Вельницу и подпись водителя об ознакомлении.

— Не надо подпись каждого превращать в мероприятие. Скажите бригадирам. Они доведут.

— Доведут точно?

— Если отвечать будут они — точно.

Еще одна моя привычка: решать надежность дополнительной подписью.

Нагорцев предложил проще.

Я согласился.

К восьми вечера основные документы были готовы.

Не идеальные.

Но рабочие.

Лада закрыла последний журнал.

— Вы действительно думаете, что утром вас снимут?

— Не знаю.

— Аркатов может отозвать?

— Может.

— Отзовет?

— Не знаю.

— Вы сегодня особенно полезный собеседник.

— Стараюсь не врать.

Она взяла лист с прогнозом.

— Дождь уже меньше чем через четыре дня.

— Да.

— Если вас снимут, они вернут старую схему?

— Не обязательно.

— Но могут.

— Могут.

— Тогда зачем мы все это делали?

Я посмотрел на карту.

Еще неделю назад для молодого меня ответ был бы простым.

Чтобы доказать, что я хороший начальник.

Теперь доказательство никого не интересовало.

— Потому что сегодняшний результат уже никуда не денется. Мы знаем, где теряли часы. Знаем, какие маршруты можно объединить. Знаем, что происходит на Вельнице. Краев знает, какие ремонты важнее. Вы умеете переставлять машины без моего разрешения.

— И что?

— Даже если утром придет другой человек, ему придется отменять работающие решения, а не разбираться с пустого места.

Лада постучала карандашом по карте.

— Оптимистично.

— Практично.

Телефон зазвонил в девять пятнадцать.

Мы оба посмотрели на него.

Лада сняла трубку.

— Диспетчерская... Да... Сейчас.

Протянула мне.

— Транспортное управление.

Я взял трубку.

Представились.

Голос был незнакомый.

— Веденин Герман Сергеевич?

— Да.

— По вам поступило представление райисполкома.

— Знаю.

— До рассмотрения принято решение временно ограничить ваши распорядительные полномочия по выпуску и перераспределению транспорта.

Я сильнее прижал трубку к уху.

— С какого момента?

— С восьми утра завтра.

— До восьми?

— Исполняете обязанности в обычном порядке. Утром прибудет представитель управления. Дальше получите распоряжение под подпись.

— Кто принимает право подписи после восьми?

— Будет определено на месте.

— Причина?

— Отказ выполнить распоряжение районного руководства и самовольное изменение порядка перевозок.

— Понял.

— У вас есть возражения?

— Есть.

— Изложите утром письменно.

— Хорошо.

— До приезда представителя никаких решений, выходящих за рамки текущей работы, не принимать.

Вот это уже требовало уточнения.

— Что считается выходящим?

— Не меняйте районные задания и не снимайте технику с закрепленных работ.

— Свой порядок внутри автобазы я могу оформлять?

На том конце возникла пауза.

— Текущую деятельность предприятия обеспечиваете вы.

— Спасибо. Этого достаточно.

— Веденин, не ищите лазейки.

— Я уточняю полномочия.

— Утром уточните окончательно.

Связь закончилась.

Я положил трубку.

Лада не спрашивала.

По выражению моего лица и так было ясно.

— Восемь утра, — сказал я.

— Что в восемь?

— У меня заберут право подписи по выпуску и перераспределению транспорта. Приедет представитель управления.

— То есть сняли?

— Временно ограничили полномочия до разбора.

— Это называется сняли.

— Пока до восьми я начальник.

На часах было девять двадцать.

Немногим больше десяти часов.

Лада посмотрела на карту, потом на подготовленные бумаги.

— И что теперь?

Я взял чистый лист.

До сильного дождя оставалось меньше четырех суток.

До потери подписи — одна ночь.

— Теперь проверим, что я еще не успел подписать.

Глава 7. Последняя подпись

Лада придвинула к себе стопку подготовленных листов.

— До утра хотите все закончить?

— Нет. Хочу закончить только то, без чего утром работа начнет зависеть от человека, которого мы пока даже не знаем.

— А если он все отменит?

— Значит, отменит своей подписью.

Она взяла первый лист.

— Маршрутный порядок.

— Давайте.

Мы уже собрали его вечером, но после звонка из транспортного управления я прочитал текст заново.

Три страницы.

Слишком много.

Если диспетчер в шесть утра должен вспоминать три страницы распоряжения, распоряжение написано плохо.

— Сокращаем.

— Что убрать?

— Все объяснения.

— Потом спросят, почему так сделали.

— Для этого есть приложение с расчетами. В рабочем порядке должны остаться действия.

Лада взяла другой лист.

Мы прошли документ по пунктам.

Основные направления сохранялись.

Машина закреплялась не за одним заказчиком на всю смену, а за направлением.

Последовательность рейсов диспетчер мог менять по фактической готовности груза.

Обратная загрузка разрешалась, если не ломала следующий рейс и не создавала нового долгого ожидания.

При задержке на точке диспетчер имел право переставить следующую машину.

Водителю заранее сообщали первые два задания, если оба были известны к моменту выпуска.

Все выглядело просто.

Но только потому, что два дня мы уже ошибались на каждом из этих пунктов.

— Оставляем, — сказал я.

Поставил подпись.

Первая.

Лада забрала лист.

— Следующий?

— Единый журнал.

Она подала мне форму, которую подготовила сама.

До сих пор часть сведений жила в путевых листах, часть в диспетчерских записях, часть в телефонных пометках. Чтобы восстановить один рейс, иногда приходилось собирать его из трех мест.

Лада предлагала на ближайшие трое суток вести отдельную сводную запись.

Номер машины.

Время выхода.

Направление.

Изменение задания.

Фактическое начало погрузки или разгрузки на проблемных точках.

Задержка больше установленного времени.

Проход через Вельницу для тяжелого транспорта.

Возврат.

— Зачем время возврата отдельно? — спросила она. — Оно и так в путевом будет.

— Путевой мы увидим после смены. Мне нужно, чтобы диспетчер видел возвращение сразу.

— Я и так вижу.

— Вы видите.

— А другой диспетчер?

Она перечитала строку.

— Оставляем.

— И еще: не записывать каждую минуту работы. Только отклонения и решения.

— Иначе они вообще к телефону не подойдут.

Я подписал вторую страницу.

— Следующий.

Лада достала порядок по Вельнице.

Здесь я не хотел менять ни слова без Сурковой.

В документе была ссылка на ее заключение и временный режим.

Тяжелая машина перед проходом действовала по указанию дежурного.

Самовольный групповой проход подряд исключался.

Для машин автобазы, направляемых через переправу, увеличение загрузки против выданного задания требовало согласования.

— Что с дорожными четырнадцатью? — спросила Лада.

— Пока наши, значит, порядок относится к ним тоже.

— Даже если утром вас снимут?

— Пока документ действует.

— А если представитель управления скажет иначе?

— Тогда он отвечает за новое решение.

Я подписал.

Третья.

Оставался возврат с дальних маршрутов.

Здесь было сложнее.

Транспортное управление прямо запретило мне до утра снимать технику с закрепленных районных работ. Менять районные задания я тоже не мог.

Значит, никакого красивого приказа «вернуть все машины до дождя» быть не могло.

Да он и не требовался.

Мне было нужно другое.

— Все машины, работающие за Вельницей, после выполнения последнего утвержденного задания должны доложить диспетчеру до назначения следующего, — сказал я.

Лада записала.

— И что нам это даст?

— Мы перестанем узнавать постфактум, что машина получила еще один рейс на дальнем берегу.

— Но если задание районное?

— Выполнит. Только диспетчер будет знать, где она осталась.

— А если дорожники выдадут следующее сами?

— Водитель сообщает вам.

— Запретить ему брать не можем.

— И не запрещаем. Учет местоположения не меняет задание.

Лада дописала строку.

— Это уже похоже на лазейку.

— Нет. Я не возвращаю машину. Я требую знать, где она находится.

— Управление все равно может решить иначе.

— Пусть.

Я подписал четвертый документ.

До полуночи оставался примерно час.

— Резерв, — напомнила Лада.

Вот здесь чистой формулировкой было не отделаться.

У нас имелся один свободный грузовик.

Еще одну машину Краев рассчитывал закончить к утру, но обещания не дал.

Третью можно было получить только из рабочего ядра.

— Три, — сказал я.

Лада сразу отложила карандаш.

— У нас нет трех.

— Будут.

— Откуда?

— Из сорока трех.

— Вы вчера за счет сорока трех вытянули объем почти пятидесяти.

— Поэтому сегодня можем попробовать работать сорока.

— А три будут стоять?

— Пока не понадобятся.

— И Аркатов после этого утверждает, что вы сознательно снижаете показатели.

— Завтра он сможет это доказать цифрами.

— Очень вовремя.

Я взял нашу маршрутную схему.

— Какие три задания можно закрыть перестановкой без снятия районного объема?

Лада начала смотреть.

Первое нашлось быстро.

На одном направлении утром были заложены четыре машины. Вчера тот же объем удалось закрыть тремя, если подача шла по готовности груза.

— Одну снимаем в резерв, — сказал я.

— Если точка опять начнет задерживать погрузку, да.

— Если нет?

— Тогда третьей будет мало.

— При первой задержке резерв вернете.

— Это уже не резерв.

— В этом и смысл. Резерв существует до момента, когда становится нужен.

Вторую машину мы нашли на маршруте с обратной загрузкой.

Если схема срабатывала, отдельный выезд не требовался.

Если не срабатывала, машина возвращалась в работу.

Третьей пока не было.

Лада постучала концом карандаша по листу.

— Краев.

— Он ничего не обещал.

— Но если отдаст?

— Тогда будет третья.

— А если не отдаст?

— Две.

— В приказе что писать?

Я подумал.

— Резервная группа — три машины при наличии технически готового транспорта. Минимум две до подтверждения третьей мастерской.

— Это уже честнее.

— И главное: резерв нельзя использовать только ради увеличения показателя.

— А ради чего можно?

— Замена выбывшей машины. Срыв критического задания. Нарушение схемы из-за закрытия маршрута. Решение диспетчера при угрозе остановки работы у получателя.

Лада остановилась.

— Решение диспетчера?

— Да.

— Не начальника?

— Завтра начальника может не быть.

Она перечитала.

— Тогда напишем: резерв вводится в работу старшим диспетчером с обязательной записью причины.

— Хорошо.

— Краев скажет, что это слишком много власти.

— Спросим.

Мы нашли его в мастерской.

Краев уходить тоже не собирался.

Одна из машин стояла над смотровой ямой, рядом работали двое.

— Уже ночь, — сказал он, когда увидел нас.

— Заметил.

— Вы домой принципиально не ходите?

— Сегодня принципиально работаю до восьми.

Он помрачнел.

— Что еще?

Я показал пункт про резерв.

Краев прочитал.

— Три машины?

— Две уже есть в плане.

— Тогда зачем мне показываете?

— Третью надеюсь получить от вас.

— Надейтесь дома.

— Эта выйдет?

Я указал на машину.

— Если проверка пройдет.

— До какого времени узнаете?

— К двум.

— Если выйдет, в резерв.

— С ограничением.

— Каким?

Он объяснил.

На тяжелый дальний маршрут ее пока не ставить.

Для резерва подходило.

— Хорошо.

Краев дочитал документ.

— А диспетчер имеет право выпустить резерв без начальника?

— Да.

— Даже если сверху требуют держать?

— Резерв держим не ради отчета. Если машина нужна, она работает.

— Тогда зачем три?

— Чтобы первая поломка не рушила весь день.

— Вторая?

— Чтобы первая замена не съедала запас полностью.

— Третья?

— Чтобы у Лады был выбор.

Краев вернул лист.

— Подписывайте.

— Возражений нет?

— Есть.

— Какие?

— Три мало.

— Дайте пять.

— Не дам.

— Тогда три.

На этот раз он улыбнулся.

— Вот теперь похоже на нашу работу.

Мы вернулись в административный корпус.

Я подписал пятый документ.

Через несколько минут Лада сказала:

— И это все?

— Нет.

— Я боялась.

— Мне нужны полномочия на случай задержки через Вельницу.

— Они уже есть.

— У вас нет права самостоятельно снять следующий рейс, если перед переправой образовалась очередь.

— Сейчас звоню вам.

— После восьми звонить может быть некому.

Мы дописали правило.

Если задержка на Вельнице превышала установленный рабочий предел и угрожала последующим заданиям, диспетчер временно задерживал выпуск следующей тяжелой машины того же направления до восстановления движения.

Не отменял рейс.

Не менял районную задачу.

Просто не создавал дополнительную очередь.

— Это Аркатову совсем не понравится, — сказала Лада.

— Возможно.

— Представителю управления тоже.

— Тогда отменит.

Я подписал.

Шестая.

К часу ночи передо мной лежала уже не стопка приказов.

Скорее короткий набор правил на ближайшие несколько суток.

В него вошли маршруты, ремонт, диспетчеризация, Вельница, резерв и учет возврата.

Все то, что четыре дня назад существовало в головах разных людей и почти не соприкасалось.

— Теперь домой, — сказал я.

Лада посмотрела на часы.

— А вы?

— Еще минут двадцать.

— Это вы два часа назад говорили.

— Теперь серьезно.

Она собрала копии.

— В шесть буду здесь.

— В семь.

— В шесть.

— Лада...

— Вы меня в восемь без начальника оставляете. Я хочу хотя бы знать, с чем.

Спорить было бессмысленно.

— Хорошо. Только выспитесь хоть немного.

— И вам того же.

Она ушла.

Я остался один.

На столе лежало последнее, что я еще не подписал.

Не распоряжение.

Мои письменные возражения для транспортного управления.

Тут можно было потратить всю ночь.

Объяснить каждый конфликт.

Доказать, почему Аркатов неправ.

Показать, как изменилась производительность автобазы.

Приложить данные по перегрузу.

Заключение Сурковой.

Сводку по погоде.

Результаты по маршрутам.

В двадцать девять лет я бы именно так и сделал.

Документ страниц на десять, написанный человеком, который больше всего хочет доказать, что его обидели.

Я взял чистый лист.

Уместил позицию на двух страницах.

Факт подтвержденного превышения загрузки.

Временный характер введенного порядка.

Связь с режимом движения через Вельницу.

Результаты перестройки маршрутов.

Причина отказа отменить распоряжение без письменной замены.

Отдельной строкой указал, что готов подчиниться решению транспортного управления после получения его под подпись.

Никаких обвинений Аркатова.

Он действовал в пределах своей задачи.

Я — в пределах своей.

Конфликт возник на границе ответственности.

Поставил дату.

Подписал.

Вот она и оказалась последней подписью этой ночью.

В два часа семь минут позвонил Краев.

— Проверили.

— И?

— Выпускаю с ограничением, как говорил.

— В резерв.

— Уже передал диспетчеру.

— Спасибо.

— Не за что. Если утром вас снимут, мой порядок ремонта остается?

— Пока не отменят.

— Значит, остается.

Он положил трубку.

Три резервные машины у нас теперь действительно были.

Не подаренные.

Не найденные.

Мы вытащили их из собственной работы.

Заплатив за запас частью производительности.

Я выключил свет около половины третьего.

Вернулся на автобазу в шесть сорок.

Лада была права.

Она пришла раньше меня.

— Резерв три, — сообщила сразу.

— Все готовы?

— Да. Краев третью подтвердил.

— Основное ядро?

— Сорок.

— Ограниченные?

Она назвала количество и назначение.

Цифры сходились.

Сорок основных в работе.

Три резервных.

Остальные технически доступные машины использовались только там, где позволяли их ограничения.

Четырнадцать по-прежнему оставались у дорожников.

— Первая подача?

— Началась.

— Вельница?

— Дежурный работает по порядку Сурковой.

— Погода?

— Без нового уточнения.

Я подошел к карте.

Ничего особенного.

Обычное утро.

В семь десять позвонили с первой проблемной точки.

Груз еще не готов.

Лада задержала вторую машину.

В семь двадцать на другом направлении освободился обратный груз.

Диспетчер переставила рейс.

В семь тридцать одна машина задержалась перед Вельницей.

Следующую Лада пока не выпустила.

Все работало.

Именно этого я хотел.

Система не ждала моего решения по каждому поводу.

В семь сорок пять во двор въехала черная служебная машина.

— Приехали, — сказала Лада.

Я посмотрел на часы.

— Рано.

— Может, хотят успеть снять вас до восьми.

— До восьми не получится.

— Почему?

— Так написано в их же распоряжении.

Она покачала головой.

— Я бы на вашем месте сейчас молчала.

— Я тоже.

Представитель транспортного управления оказался мужчиной чуть старше Аркатова.

С ним приехал сотрудник производственного отдела.

Оба прошли сразу ко мне.

— Веденин?

— Да.

— Документы готовы?

— Возражения и приложения.

Я положил папку перед ним.

Он не сел.

— Сначала распоряжение.

Достал лист.

Я прочитал.

С восьми часов мои полномочия по выпуску и оперативному перераспределению транспорта приостанавливались до окончания служебного разбора.

Исполнение текущих обязанностей по автобазе передавалось представителю управления совместно с производственным отделом предприятия.

Формулировка была временной.

Но достаточно ясной.

— Кто будет подписывать выпуск?

— Производственный отдел по согласованию со мной.

— Конкретно кто?

Он назвал должность человека, приехавшего вместе с ним.

— Диспетчерские решения?

— По существующему районному плану.

— Мои действующие распоряжения отменяются?

Он впервые оторвался от текста.

— Какие именно?

Я передал папку.

Маршрутный порядок.

Журнал.

Вельница.

Резерв.

Ремонтные приоритеты.

Учет машин за рекой.

Он начал читать.

Часы показывали семь пятьдесят две.

— Это все ночью написали?

— Часть подготовили раньше. Ночью оформили.

— После того как узнали об ограничении полномочий.

— До восьми текущая деятельность оставалась моей ответственностью.

Он посмотрел на меня.

— Вам вчера отдельно сказали не искать обходных путей.

— Я ничего не менял в районных заданиях и не снимал технику с закрепленных работ.

— Резерв три машины.

— Внутренний порядок использования парка.

— То есть вместо выполнения плана три исправные машины стоят?

— До первой необходимости.

— Это и есть сознательное снижение выпуска.

— Это резерв.

— Я умею читать.

— Тогда прочитайте основания.

В папке были цифры по выбытиям за предыдущие дни.

Он просмотрел их.

— Разберемся.

— Именно этого и хочу.

В семь пятьдесят восемь в кабинет вошла Лада.

— Герман Сергеевич.

Представитель управления повернулся.

— Что?

Лада обращалась ко мне.

— Две машины перед Вельницей. Дежурный пока держит первую.

— Что говорит?

— Пропускает через несколько минут.

Я взглянул на часы.

Еще две минуты.

Но отдавать распоряжение не требовалось.

Правило уже существовало.

— Работайте по действующему порядку.

— Поняла.

Она ушла.

Представитель управления посмотрел на часы тоже.

— С этой минуты никаких новых указаний по выпуску.

Было восемь ровно.

— Понял.

Он передал мне распоряжение.

— Распишитесь в получении.

Я расписался.

Первая подпись после восьми уже ничего не решала.

Она только подтверждала, что право принимать решения у меня забрали.

— Ваши возражения рассмотрим сегодня, — сказал представитель. — Пока остаетесь на территории. Подготовите все расчеты, журналы, основания распоряжений. В оперативную работу не вмешиваетесь.

— Хорошо.

— Доступ к документам сохраняется.

— Хорошо.

— С диспетчерской напрямую команд не даете.

— Понял.

Он взял мои ночные распоряжения.

— Резерв отменяем.

Я не стал спорить.

— Все три?

— Две машины выпускаем по районным заданиям. Одну оставляем на замену.

— Причина?

Он посмотрел на меня.

— Решение принимаю я.

— Этого достаточно.

Наверное, он ожидал другого ответа.

— Маршрутную схему пока оставим. Она дала результат.

— Дала.

— Но перестановку между заказчиками сократить. Каждая заявка должна получать выделенную машину без постоянной переброски.

— Понял.

— Порядок по Вельнице остается только в части, подтвержденной Сурковой.

— Это почти весь порядок.

— Значит, почти весь остается.

— Дополнительная загрузка?

— Никакого самоуправства со стороны водителей. Но диспетчер не должен задерживать рейс по каждому изменению, если площадка подтверждает допустимость.

Я не ответил.

Он спросил:

— Возражения?

— Они есть в моей записке.

— Хорошо.

Восемь пятнадцать.

Я вышел из собственного кабинета.

Никто меня не выгонял.

Стол оставался моим.

Фамилия на двери тоже.

Только оперативных решений я больше не принимал.

Лада встретила меня в коридоре.

— Что отменили?

— Две резервные машины выпускают.

— Все?

— Одна остается.

Она недовольно поджала губы.

— А наша схема?

— Оставляют частично. Меньше перестановок между заказчиками.

— То есть почти обратно.

— Не совсем.

— Я вижу.

— Лада.

— Что?

— Теперь все команды получаете от управления.

— Знаю.

— И выполняете.

Она посмотрела на меня.

— Даже если они плохие?

— Если законные и относятся к их полномочиям — да.

— А вы?

— Я пишу объяснения.

— Полезная работа.

— Сегодня моя.

Я вернулся в кабинет.

Это оказалось труднее, чем ожидал.

Не потеря должности.

Бездеятельность.

Телефон звонил за стеной.

Во дворе выходили машины.

Кто-то приходил с документами.

Я слышал работу предприятия, которое еще час назад было моим в самом практическом смысле: каждая сложная развилка могла закончиться у меня на столе.

Теперь развилки уходили в соседний кабинет.

Я открыл расчеты.

Начал готовить материалы для разбора.

К девяти в дверь заглянул Краев.

— Можно?

— Если не за распоряжением.

— Уже запретили?

— Да.

Он вошел.

— Две резервные забрали.

— Знаю.

— Третью оставили.

— Тоже знаю.

— И маршрутные перестановки режут.

— Всеволод Петрович, вы сейчас зачем пришли?

— Спросить, как лучше поставить машину, которую вчера вернули.

— Не ко мне.

— Я не распоряжение прошу.

— Тогда спрашивайте мастера смены.

— Он спрашивает меня.

— Значит, решайте вдвоем.

Краев нахмурился.

— Очень удобно устроились.

— Меня отстранили именно от этой работы.

— А голова тоже перестала работать в восемь?

Я отложил карандаш.

— Нет.

— Тогда скажите мнение.

— Как частное?

— Как хотите.

Я выслушал проблему.

Два варианта.

Выпустить машину сейчас на короткое плечо или подержать до обеда и поставить на более нужный маршрут после повторной проверки.

Раньше я бы выбрал второй.

Теперь задавать этот выбор без ответственности за выпуск не имел права.

— Я бы дождался проверки, — сказал я. — Но решение ваше с теми, кто сейчас подписывает.

— Уже что-то.

— И передайте им все данные.

— Передам.

Он ушел.

В девять двадцать представитель управления вызвал меня к себе.

Мой кабинет он не занял.

Работал в соседнем помещении.

На столе лежала утренняя сводка.

— Производительность выше вчерашней.

— За какой период?

— Первые три часа.

Я посмотрел.

Действительно выше.

Две машины из резерва сразу дали дополнительные рейсы.

Меньше транспорта задерживалось в ожидании перераспределения.

Несколько заказчиков получили машины раньше.

— Видите? — спросил он.

— Вижу.

— Вы слишком усложнили систему.

— Возможно.

— Людям нужно работать, а не ждать решения диспетчера по каждой перестановке.

— Согласен.

Он поднял глаза.

— Согласны?

— Да. Поэтому вчера мы уже сократили число согласований.

— Но оставили слишком много.

— Может быть.

— Цифры это показывают.

— Первые три часа показывают.

— Вы опять ищете оговорку.

— Нет. Я говорю, какой у нас период наблюдения.

Он отложил сводку.

— Вы всегда такой неудобный?

— Последнюю неделю.

— Идите пишите объяснение.

— Уже написал.

— Тогда дополните расчеты.

Я вернулся к себе.

Он был прав.

По крайней мере пока.

Машины шли чаще.

Две единицы, которые я намеренно держал в резерве, работали.

Простои на старте смены уменьшились.

Даже Вельница не дала большого провала: тяжелый поток разводили на месте, но обычные рейсы проходили достаточно быстро.

К десяти результаты оставались лучше вчерашних.

К десяти тридцати тоже.

Лада дважды прошла мимо моего кабинета и ни разу не заглянула.

Правильно.

Она работала с новым руководством.

Около одиннадцати я сам вышел в коридор.

В диспетчерской было заметно тише, чем вчера.

Меньше звонков по перестановкам.

На карте часть машин опять закрепили за конкретными заявками.

Старая система возвращалась не полностью.

Самые очевидные улучшения сохранили.

Кирпичный склад по-прежнему получал транспорт по готовности.

Несколько обратных загрузок тоже оставили.

То, что доказало пользу цифрами, никто не отменял.

В этом была сильная сторона решения управления.

Они не пришли ломать все из принципа.

Они убрали то, что считали излишней осторожностью.

И первые часы подтверждали их правоту.

Лада заметила меня.

— Вам нельзя сюда.

— Мне нельзя командовать.

— А смотреть?

— Пока не запретили.

Она подвинула один лист.

— Утренний темп выше.

— Уже видел.

— Что скажете?

— Ничего.

— Совсем?

— Сегодня отвечают другие.

— Удобно.

— Очень.

Телефон перед ней зазвонил.

Лада сняла трубку.

— Диспетчерская... Да... Где?

Она сразу потянулась за журналом.

Лицо изменилось.

— Повторите.

Я не мог слышать собеседника.

Лада записала несколько слов.

— Движение полностью?.. Поняла. Кто на месте?.. Хорошо. Сейчас передам.

Положила трубку.

Я не спрашивал.

Она сама сказала:

— Вельница.

Представитель управления вышел из соседнего кабинета.

— Что?

— Суркова остановила движение.

— Причина?

— Дальний подход. Просадка.

Он подошел к столу.

— Насколько?

— Пока не сказали. Все машины держат с обеих сторон.

— Звоните ей.

Лада набрала номер.

Через несколько минут соединили.

Она передала трубку представителю управления.

Я отошел в сторону.

Разговор был короткий.

— Понял... Сколько?.. Нет, пока ничего не пускаем... Да... Что нужно?.. Хорошо.

Он положил трубку.

— Веденин.

Я подошел.

— Что произошло?

— Участок насыпи на дальнем подходе дал дополнительную осадку. Суркова закрыла движение до проверки и работ.

— Сколько времени?

— Не знает.

— Машины где?

Он повернулся к Ладе.

Вот тут старая схема учета дала о себе знать.

Потребовалось несколько минут, чтобы понять, сколько наших единиц оказалось по обе стороны.

Ночной порядок по машинам за Вельницей еще действовал.

И это помогло.

Лада открыла единый журнал.

— На дальней стороне сейчас четыре наших по обычным заданиям и шесть дорожных.

— Точно?

— По последним отметкам. Еще одна дорожная могла перейти до остановки, сейчас уточню.

— На этой стороне?

Она назвала число ожидающих.

Представитель управления начал отдавать распоряжения.

Машины, которые еще не дошли до Вельницы, разворачивать или задерживать на точках.

Следующие рейсы через переправу не выпускать.

На ближней стороне очередь не создавать.

В этом он действовал правильно.

Я стоял рядом и молчал.

Через десять минут позвонил Аркатов.

Представитель управления говорил с ним сам.

Потом передал трубку Ладе.

Потребовались сведения по дорожным машинам.

Потом снова звонили дорожники.

Потом одна из организаций потребовала объяснить, где ее груз.

Диспетчерская, которая утром стала тихой, за несколько минут вернулась к прежнему шуму.

Только теперь проблема была другой.

Маршрут перестал существовать.

Не навсегда.

Но для текущей смены этого хватало.

Представитель управления развернул карту.

— Обход?

Лада показала.

— Для части заданий можно. Но длиннее сильно.

— Сколько?

Она назвала приблизительное увеличение.

— Топливо?

— Хватит, если не отправлять всех.

— Время?

— Некоторые рейсы сегодня уже не закроем.

Он посмотрел на меня.

— Веденин.

— Я отстранен от оперативной работы.

— Я спросил бы, если бы не хотел услышать.

Подошел к карте.

— Что важнее всего за рекой?

Лада перечислила задания.

Я слушал.

— Не пытайтесь заменить каждый рейс обходом, — сказал я.

— Почему?

— Съедите парк на длинном плече и потеряете все остальные направления.

— Тогда что?

— Разделите задания на три группы. То, что можно отложить. То, что можно закрыть местным транспортом на той стороне. И то, что действительно придется вести в обход.

Представитель управления спросил Ладу:

— Местный транспорт там есть?

— Есть у нескольких организаций. Но не наш.

— Связаться сможете?

— Смогу.

— Делайте.

Он повернулся ко мне.

— Еще?

— Верните три машины в резерв.

— Сейчас?

— Сейчас особенно.

— У нас перевозки уже просели.

— Поэтому резерв нужен больше, чем утром.

Он несколько секунд смотрел на карту.

— Две.

— Три.

— Почему именно три?

— Потому что длинный обход даст больше задержек и технических сбоев. Одна уйдет первой заменой. Вторая позволит не снимать критический рейс. Третья нужна диспетчеру для выбора.

Он вспомнил мой ночной документ.

— Хорошо. Три.

Лада записала.

Я отошел от стола.

Вот и вся разница между спором утром и решением сейчас.

Утром три свободные машины выглядели потерей производительности.

Через несколько часов стали инструментом.

Движение на Вельнице не восстановили ни через полчаса, ни через час.

Суркова несколько раз передавала обстановку.

Требовалось укрепить участок подхода и повторно проверить его перед открытием.

Никаких подробностей, которых я не понимал, я не спрашивал.

Мне хватало двух фактов.

Машины не идут.

Срок неизвестен.

К полудню весь утренний выигрыш исчез.

Лада показала текущую сводку.

— Теперь ниже вчерашнего.

Представитель управления стоял рядом.

— Насколько?

Она назвала.

Он ничего не сказал.

Я тоже.

Это не доказывало, что утром я был прав во всем.

Просадка произошла бы при любой диспетчерской схеме.

Но теперь становилось видно, зачем системе нужен запас.

Телефон снова зазвонил.

Суркова.

На этот раз говорила с Ладой.

— Да... Поняла... Когда?.. Хорошо.

— Что? — спросил представитель.

— Если работы пойдут без задержки, ориентировочно еще около часа. Потом сначала пропустят легкий транспорт. Тяжелый только после проверки.

— То есть грузовые позже?

— Да.

Он посмотрел на часы.

Движение стояло уже больше двух часов.

— Дорожники что делают?

— Работают там.

— Аркатову передали?

— Да.

Через несколько минут он приехал сам.

Без совещания.

Без папок.

Прошел в диспетчерскую и сразу спросил:

— Сколько потеряли?

Лада назвала текущую цифру.

— Обход запустили?

— Только по трем критическим заданиям.

— Почему не больше?

Представитель управления ответил:

— Потому что длинный маршрут съест остаток смены у большей части парка.

Аркатов повернулся ко мне.

Я ничего не говорил.

— Это ваше?

— Решение принял представитель управления.

— По его рекомендации, — уточнил тот.

Аркатов подошел к карте.

— Когда откроют?

— Суркова обещает предварительную проверку примерно через час.

— Дорожные машины на той стороне?

Лада показала.

— Значит, стройка тоже стоит.

— Частично, — сказал представитель.

Аркатов попросил телефон.

Связался с дорожным участком.

Разговор занял несколько минут.

После него он остался у карты.

Никто не обсуждал мое отстранение.

Сейчас оно не имело отношения к работе.

Лада переставляла транспорт.

Представитель управления утверждал изменения.

Аркатов связывал районные задачи.

Краев направил техничку на обходной маршрут и сам определил, какую машину можно снять для резерва.

Каждый делал то, что должен.

Я только отвечал, когда меня спрашивали.

И впервые за эту неделю увидел, что созданный за несколько дней порядок действительно работает без меня.

Не идеально.

Но работает.

Около часа дня Суркова разрешила начать восстановление движения.

Сначала пропустили несколько легких машин.

Потом одну грузовую.

Дежурный снова держал интервалы.

Тяжелые дорожные машины оставались ждать.

— Сколько еще? — спросил Аркатов по телефону.

Ответа я не слышал.

— Понял.

Он положил трубку.

— Полное грузовое движение пока не дает.

— И правильно, — сказал представитель управления.

Аркатов не спорил.

Через двадцать минут разрешили ограниченный проход части грузовых.

Очередь выпускали постепенно.

Лада считала.

— Первая наша прошла.

Через некоторое время:

— Вторая.

Потом:

— Дорожную пока держат.

Аркатов стоял рядом.

Никого не торопил.

В этот момент я окончательно понял, что он никогда не был человеком, готовым сломать мост ради плана.

Он просто до последнего требовал основания.

Теперь основание было перед ним.

И он его принял.

Движение окончательно восстановили только после двух часов.

Не в прежнем режиме.

С ограничениями.

Я спросил Ладу:

— Сколько стояли полностью?

Она посмотрела записи.

— Два часа сорок семь минут.

Почти три.

— Запишите отдельно.

— Уже.

Аркатов услышал.

— Для отчета?

— Для причин.

Он ничего не ответил.

Представитель управления попросил вечернюю оценку потерь.

Лада начала считать.

Я вернулся в свой кабинет.

На столе лежало утреннее распоряжение об ограничении моих полномочий.

Рядом — копия последнего заключения Сурковой.

Еще утром главной проблемой считался мой отказ выполнять требование района.

К обеду никому уже не было дела до этого спора.

У Вельницы просел тот самый участок подхода, за которым она следила несколько дней.

Без сильного дождя.

Без той ночи, которую я помнил сорок пять лет.

Без моего старого приказа увеличить плотность движения.

Я открыл единый журнал.

Нашел Вельницу.

Время полной остановки.

Время первого ограниченного прохода.

Время восстановления.

Два часа сорок семь минут.

В первой жизни я считал началом катастрофы дождь.

Потом — свою подпись.

Потом — перегруз транспорта.

Каждая версия была удобной, потому что давала одну причину.

Теперь передо мной лежали факты.

Подход начал сдавать раньше.

Поток рос несколько дней.

Часть машин перегружали.

Интервалы соблюдали не всегда.

Дорожный объект требовал темпа.

Автобаза работала почти без резерва.

Погода только приближалась.

Я записал под сводкой дату и время.

На улице было сухо.

До сильных осадков оставалось меньше четырех суток.

А катастрофа уже началась.

Глава 8. Дождь пришел раньше

Первый сильный дождь начался в четыре семнадцать.

Время я узнал не по часам.

Лада записала его в единый журнал напротив сообщения с Вельницы.

Я в этот момент сидел в своем кабинете над расчетами для транспортного управления. За окном до этого несколько раз проходили короткие полосы дождя, которые никого особенно не интересовали. Потом вода пошла плотнее, и через несколько минут двор автобазы опустел.

В дверь вошел представитель управления.

— Суркова звонила?

— Мне теперь не звонят по оперативным вопросам.

— Правильно.

Он дошел до телефона, снял трубку и связался с диспетчерской.

Разговор занял меньше минуты.

— На Вельнице дождь тоже начался, — сообщил он после звонка. — Движение пока не закрывают.

— Тяжелые машины?

— По прежнему режиму.

Я отложил расчеты.

— Новую сводку погоды получили?

— Еще нет.

— Последняя была на ночь с девятнадцатого на двадцатое.

— Я знаю.

— Сегодня восемнадцатое.

Он посмотрел на меня.

— Календарь у меня есть.

— Тогда дождь пришел раньше прогноза.

— Это может быть местный фронт.

— Может.

— Вы сейчас опять начнете требовать закрыть переправу?

— Нет.

— Почему?

— Потому что этого должен потребовать инженер, если увидит основания.

Он задержался у стола.

— А чего хотите?

— Связаться с метеостанцией.

— Уже запросили уточнение.

— Тогда ждать.

Это слово мне не нравилось, но другого действия пока не было.

Через пять минут позвонила Лада.

Не мне.

Представителю управления.

Он выслушал, задал несколько вопросов и положил трубку.

— Дорожники возвращают часть техники с дальнего участка.

— Почему?

— Не из-за вас. Работы на открытом грунте остановили.

— Сколько машин?

— Пока шесть.

— Наших?

— Наших.

Шесть из тех четырнадцати, за которые я спорил несколько дней.

Только теперь они возвращались не потому, что автобазе не хватало транспорта.

Их работа сама остановилась.

— Через Вельницу идут?

— Четыре должны пройти оттуда. Две находятся на нашей стороне.

— Суркова пропустит?

— По одной.

Правильно.

Я снова взял карандаш.

— Что вы пишете?

— Ничего оперативного.

— Тогда что?

— Через сколько эти машины окажутся на базе, если переправа начнет задерживать поток.

— Вы отстранены.

— От подписи и распоряжений. Считать пока не запретили.

Он хотел что-то ответить, но телефон зазвонил.

На этот раз говорили дольше.

Я слышал только его сторону.

— Где именно?.. Нет, тяжелые пока не пускать... А легковые?.. Понял... Суркова на месте?.. Хорошо.

Он положил трубку.

— Что?

— Пока ничего критического. На дальнем подходе вода пошла по краю отремонтированного участка. Суркова требует еще сильнее развести тяжелый поток.

— Шесть машин возвращаются?

— Да.

— Тогда быстро они не вернутся.

— Нам сейчас не скорость нужна.

Я поднял глаза.

Он сам это услышал.

Утром мы спорили о трех грузовиках, которые стояли в резерве вместо того, чтобы выполнять план.

Теперь представитель транспортного управления говорил, что скорость возврата шести машин не главное.

Ситуация меняла приоритеты быстрее любого приказа.

В четыре тридцать восемь пришло уточнение по погоде.

Лада принесла его сама.

Сначала отдала представителю управления, потом осталась у двери.

— Что там? — спросил он.

— Сильные осадки по нашему району уже начались. Основная зона должна пройти сегодня вечером и ночью. Потом возможен перерыв. Следующее усиление ожидают девятнадцатого.

Я переспросил:

— Сегодня вечером?

— Да.

— Не ночью с девятнадцатого на двадцатое?

— Нет.

Представитель управления взял лист.

— Когда изменили прогноз?

— Уточнение только сейчас пришло.

Я попросил:

— Дайте посмотреть.

Он передал бумагу.

Прочитал дважды.

Никакой двусмысленности.

То, что я ждал почти на сутки позже, происходило сейчас.

В первой жизни сильный дождь в моей памяти был привязан к другому времени.

Настолько прочно, что я строил на этом расчеты.

Сначала шесть суток.

Потом меньше четырех.

Я постоянно считал остаток, словно мне заранее выдали точный срок.

Теперь срок перестал существовать.

— Веденин.

Я поднял голову.

— Что?

— Вы побледнели.

— Ошибся в сроке.

— В каком?

— Думал, что сильный дождь будет позже.

— По старому прогнозу все так думали.

— Да.

Он не знал, насколько буквальным был мой ответ.

Лада смотрела на меня внимательнее.

Она первой еще в начале недели заметила, что я слишком часто считаю дни.

— Что с маршрутами? — спросил я ее.

Представитель управления вмешался:

— Оперативные вопросы мне.

— Тогда спросите ее сами.

Он принял замечание.

— Что с маршрутами?

Лада подошла к карте.

— Вельница пока работает. Северное направление без изменений. По восточному участку начали жаловаться на грунтовую часть после поворота к Бережкам.

— Кто жалуется?

— Два водителя. Говорят, стало вязко.

— Машины идут?

— Пока да.

— Тяжелые там есть?

Она назвала рейсы.

Представитель управления посмотрел на карту.

— Снимать?

Я промолчал.

Он заметил.

— Теперь молчите принципиально?

— Вы спросили Ладу.

Лада сказала:

— Я бы следующую тяжелую туда пока не отправляла, пока не получим информацию с места.

— Кто может проверить?

— Нагорцев сейчас недалеко.

Представитель управления взял телефон.

— Связывайтесь. Пусть посмотрит участок и доложит. Без самодеятельности.

Лада передала распоряжение.

Через двадцать минут Нагорцев позвонил.

Я все это время находился в кабинете.

Представитель управления сам пришел ко мне после разговора.

— Восточный маршрут закрываем для тяжелых.

— Кто решил?

— Я.

— Основание?

— Нагорцев проехал начало участка. Дальше не полез. Дорожники подтвердили, что покрытие быстро разбивает. Они тоже рекомендуют тяжелые машины не пускать.

— Обход?

— Есть.

— Какой?

Он назвал.

Я открыл свою копию карты.

— Это большой крюк.

— Другого нет.

— Если всех отправите туда, потеряете больше, чем маршрут дает.

— Поэтому пришел к вам.

— Я отстранен.

— Вы это уже говорили.

— И буду говорить, пока распоряжение действует.

Он положил на стол карту.

— Мне нужен расчет.

— Расчет могу.

— Сколько машин можно отправить в обход, чтобы не развалить остальные перевозки?

Вот это уже был вопрос по моей работе.

Не приказ.

Не подпись.

Я взял сводку.

— Какие грузы идут по восточному?

Он перечислил.

Лада приложила список заявок.

Я разбил их на три группы по тому же принципу, который мы определили с ней два вечера назад.

То, без чего остановится другая работа.

То, что нельзя перенести без прямого ущерба.

То, что может ждать.

— Эти два рейса в обход, — сказал я. — Этот закрыть местной машиной, если найдете. Остальное переносить.

— Почему только два?

— Потому что обход длинный. Третья машина не даст вам третьего результата. Она просто вернется позже и выпадет из другой работы.

— Водитель успеет?

— По времени смены проверяйте отдельно.

Он сделал отметку.

— А этот груз?

— До завтра.

— Заказчик будет против.

— Пусть предложит более важное последствие, чем остановка тех двух работ.

Представитель управления забрал лист.

— Хорошо.

Он уже выходил, когда я сказал:

— И верните резерв до трех машин.

— Пока одна.

— Я знаю.

— Еще две уже на линии.

— Значит, когда шесть дорожных вернутся, первые технически готовые поставьте в резерв.

— Они и так будут свободны.

— Пока кто-нибудь не увидит в них способ закрыть сегодняшний провал.

Он остановился.

— Вы заранее считаете, что я их раздам?

— Я считаю, что вечером у вас будет много невыполненных заявок и шесть машин во дворе. Сочетание очевидное.

— Сначала они должны приехать.

— Именно.

К пяти дождь не ослаб.

Вода уже стояла в низких местах на территории автобазы, но движение во дворе не остановилось.

Грузовики возвращались.

Краев встречал тех, которые должны были пройти проверку.

Диспетчерская перестраивала задания.

Я продолжал готовить материалы для разбора, однако каждые несколько минут кто-нибудь открывал дверь с вопросом, который формально ко мне уже не относился.

Первым снова пришел Краев.

— Две дорожные вернулись.

— Я слышал.

— Их сразу хотят на линию.

— Кто?

— Управление.

— Тогда зачем пришли ко мне?

— Обе надо сначала смотреть.

— Скажите управлению.

— Уже.

— Что ответили?

— Чтобы быстро.

Я закрыл папку.

— Всеволод Петрович, быстро и без проверки — разные вещи.

— Я знаю.

— Тогда проверяйте столько, сколько нужно.

— Они говорят, дождь, маршруты встали, каждая машина нужна.

— А вы отвечаете за техническое состояние.

— Это я тоже знаю.

— Значит, вопроса нет.

Он не ушел.

— Есть.

— Какой?

— Они четыре дня на стройке работали плотно. Одна пришла нормально. По второй водитель уже жалуется.

— На что?

Краев объяснил.

Мне хватило общего смысла.

Машину нельзя было сразу ставить на дальний обход.

— Ваше решение?

— Первую после осмотра дам. Вторую оставлю.

— Тогда так и делайте.

— А если потребуют письменно?

— Теперь не моя подпись.

— Удобно.

— Вы второй за день это говорите.

— Потому что правда.

Он вышел.

Через сорок минут вернулись еще две дорожные машины.

Одна прошла Вельницу после ожидания.

Вторая задержалась на дальнем берегу.

Краев забрал прибывшие к себе.

Представитель управления начал раздражаться.

— Мне нужны машины.

— Они приехали, — сказал я.

— Они стоят у Краева.

— Значит, еще не готовы.

— Утром работали.

— На стройке.

— И что?

— Спросите Краева.

Он пошел сам.

Вернулся через десять минут.

— Одну выпускает. По второй требует обслуживание.

— Значит, одна.

— А мне обещали шесть.

— Кто?

Он не ответил.

Никто не обещал шесть исправных свободных грузовиков в тот момент, когда они перестанут быть нужны дорожной стройке.

Мы все автоматически считали возвращение техники прибавлением к парку.

Но машина, которая несколько дней работала с высокой нагрузкой, не превращалась в готовый резерв только потому, что сменила место стоянки.

Еще одна цифра на бумаге перестала совпадать с реальностью.

К шести дождь начал влиять уже не на один маршрут.

Лада принесла новую сводку.

— Западное направление идет.

— Восточное?

— Для тяжелых закрыто.

— Север?

— Пока нормально, но скорость ниже.

— Вельница?

— Работает с задержками. Дорожные машины возвращаются по одной.

Представитель управления спросил:

— Сколько наших за рекой?

Лада открыла единый журнал.

Ответила почти сразу.

Утром на тот же вопрос понадобилось несколько минут.

Он это заметил.

— Этот журнал ваш?

— Форма наша с Германом Сергеевичем.

— Оставляем.

— Я и не собиралась выбрасывать.

Он пропустил замечание.

— Сколько вернулось с дорожной стройки?

Лада назвала.

— На базе?

— Часть на базе, одна еще в пути с нашей стороны, остальные ждут прохода.

— Краев сколько дал?

— Одну полностью. Еще одна только на короткую работу. По остальным решения позже.

Представитель управления провел пальцем по карте.

— Тогда мы не закрываем сегодняшний объем.

— Уже не закрываем, — сказала Лада.

— Насколько?

Она показала цифры.

Он прочитал.

— Аркатову сообщали?

— Да.

— Что сказал?

— Едет сюда.

Я подумал, что за последние два дня Аркатов стал приезжать на автобазу чаще, чем за всю первую неделю моей прошлой жизни.

Он появился через двадцать минут.

Промокший плащ отдал у входа и сразу прошел в диспетчерскую.

— Что закрыто?

Представитель управления перечислил.

— Восточный маршрут полностью?

— Для тяжелых.

— Почему?

— Дорожники подтвердили потерю проходимости грунтового участка. После нескольких проходов его начало разбивать сильнее.

— Когда восстановят?

— После ослабления дождя смогут оценить. Сейчас тяжелые туда не пускают.

Аркатов посмотрел на Ладу.

— Вельница?

— Работает с ограничениями.

— Дорожные машины возвращаются?

— Да.

— Сколько уже здесь?

Лада ответила.

— Почему не в рейсах?

— Краев проверяет.

Аркатов повернулся ко мне.

— Вы опять поставили технику на осмотр?

— Я ничего не ставил. С восьми утра у меня нет таких полномочий.

Он вспомнил.

— Краев сам?

— Да.

— Где он?

Через несколько минут Краев пришел.

— Сколько машин можете дать сейчас? — спросил Аркатов.

— Из вернувшихся?

— Да.

— Одну дал.

— Остальные?

— Одна пойдет только на короткое плечо. Две смотрим. Еще не все вернулись.

— Мне нужна техника.

— Мне тоже нужна техника, которая вернется обратно своим ходом.

— Всеволод Петрович, сейчас не обычный день.

— Поэтому и смотрю.

Аркатов ничего не сказал несколько секунд.

Потом спросил:

— Когда дадите следующую?

— Через час скажу.

— Не через час. Мне через час нужен рейс.

Краев ответил спокойно:

— Тогда берите другую.

— Другой нет.

— Значит, ждите.

Раньше я ожидал бы, что Аркатов начнет давить.

Он не стал.

— Хорошо. Через час доложите.

Краев ушел.

Аркатов подошел к карте.

— Теперь по перевозкам.

Представитель управления начал объяснять.

Первые несколько минут разговор шел без меня.

Закрытый маршрут.

Обход.

Задержки на Вельнице.

Возвращение дорожной техники.

Невыполненные заявки.

Предприятия, которые уже звонили в район.

Аркатов слушал и задавал короткие вопросы.

Потом спросил:

— Запасной график есть?

Представитель управления ответил:

— Веденин предложил приоритеты по обходу.

— Я не про два рейса. Если дождь останется на ночь, что делаем со всем районом?

Никто не ответил сразу.

Аркатов посмотрел на Ладу.

— У вас?

Она повернула карту.

— Есть схема по направлениям, которую мы делали раньше. Но она рассчитана на работающую Вельницу и восточный участок.

— Значит, не подходит.

— Частично подходит.

— Насколько?

— Надо пересчитать.

— Сколько?

Лада не стала придумывать.

— Часа полтора, если никто не будет отвлекать.

Аркатов перевел взгляд на представителя управления.

— У вас что есть?

— Районный план и сегодняшняя корректировка.

— Это не запасной график.

— Нет.

Он повернулся ко мне.

— А у вас?

Я ответил не сразу.

Не потому, что хотел заставить его просить.

Я вспоминал ночные листы.

Не только формальный маршрутный порядок.

Перед тем как подписать его, мы с Ладой разбирали, что снимать первым, если парк начнет терять машины.

Три правила.

Кроме того, у нас были расчеты по направлениям, точкам загрузки, пустым возвратам и возможным встречным грузам.

Это не было готовым расписанием на случай сегодняшнего дождя.

Но из всех документов на автобазе ближе всего к запасному графику были именно эти.

— Есть основа, — сказал я.

— Какая?

— Приоритетная схема на случай нехватки транспорта. Мы делали ее еще до моего отстранения.

— Где?

— В кабинете.

— Несите.

Я принес папку.

Аркатов разложил листы на столе диспетчерской.

— Объясняйте.

Я посмотрел на представителя управления.

— Могу?

Он понял вопрос.

Формально оперативных полномочий у меня не было.

— Объяснять можете.

— Хорошо.

Я показал первую группу.

— Это задания, где задержка нашей машины останавливает чужую работу. Их сохраняем в первую очередь.

Вторая.

— Здесь перенос дает прямую потерю результата или срывает уже подготовленную работу.

Третья.

— Это можно двигать по времени, менять схему или переносить на следующий день.

Аркатов листал.

— Почему этого не было в районном плане?

— Потому что районный план отвечает на вопрос, что нужно сделать. Этот список — что снимать первым, если сделать все невозможно.

— Кто определял приоритет?

— Я и Лада. По последствиям.

— Руководителей предприятий спрашивали?

— Нет.

— Значит, половина сейчас приедет и скажет, что именно его груз самый важный.

— Конечно.

— И что вы им ответите?

— Попрошу назвать последствие задержки.

Аркатов перевел взгляд на меня.

— Должность у вас забрали, а привычка осталась.

— Она с должностью не связана.

Представитель управления взял лист.

— Это можно пересчитать под закрытый восточный маршрут.

— Можно.

— Вельницу считать ограниченной?

— Обязательно.

— А если ее снова закроют?

— Нужен второй вариант без нее.

Лада сказала:

— Тогда часть района физически не закроем.

— Я знаю.

— Значит, надо заранее определить, что остается за рекой.

— Именно.

Аркатов спросил:

— Сколько времени?

Я посмотрел на карту.

— Если Лада считает направления, я беру приоритеты, Краев дает реальную доступность техники, а представитель управления сразу утверждает снятие неприоритетных заявок — минут сорок на первый рабочий вариант.

— Почему не полтора часа?

— Потому что основу мы уже сделали.

Аркатов повернулся к представителю управления.

— Делайте.

Тот не ответил сразу.

— Веденин отстранен от оперативного управления.

— Я помню.

— Тогда решение должен принимать я.

— Принимайте.

— А считать будет он?

— Если у вас есть человек, который знает эти расчеты лучше, зовите.

Представитель управления посмотрел на меня.

— Считать можете.

— Мне нужны данные от диспетчера и Краева.

— Получите.

— И решение по снятию заявок без отдельных звонков каждому предприятию.

Аркатов спросил:

— Какое именно?

— Мы не успеем согласовывать каждое изменение. Нужен один утвержденный приоритет на ближайшие часы.

— Давайте список. Подпишу районные изменения сам.

Вот теперь можно было работать.

Я сел к карте рядом с Ладой.

— Восток полностью убираем из тяжелого транспорта.

— Два критических уже в обходе.

— Оставляем только их. Остальное переносим.

Она отметила.

— Север?

— Сколько потеряли по времени?

Лада показала.

— Пока терпимо.

— Не добавляем туда ничего сверх уже назначенного.

— Запад?

— Ищем встречные грузы по старой схеме. Но без экспериментов. Только проверенные пары.

— Вельница?

Я не ответил сразу.

Суркова разрешала ограниченное движение.

Дождь усиливался.

Часть дорожных грузовиков еще была на другой стороне.

— Все, что может не переходить реку сегодня, не переводим.

— Это много заявок.

— Поэтому сортируем.

Представитель управления слушал.

— Вы хотите заранее сократить поток.

— Да.

— Суркова пока не закрыла переправу.

— Я знаю.

— Тогда почему?

— Потому что теперь у нас есть другой закрытый маршрут. Если все оставшееся движение начнем выталкивать через Вельницу, получим очередь у самого слабого участка.

Аркатов сказал:

— Согласен.

Представитель управления посмотрел на него.

— У нас упадет объем.

— Он уже падает.

Спор закончился.

Краев принес свежую ведомость.

Из вернувшихся дорожных машин одну можно было выпускать без особых ограничений.

Одну — только на короткое плечо.

Еще две требовали работы перед нормальным выходом.

Остальные пока возвращались.

— Сколько времени на две? — спросил я.

Краев назвал для каждой отдельно.

— Не ускорять, — сказал я.

Представитель управления напомнил:

— Решение принимаю я.

— Тогда решайте.

Он посмотрел ведомость.

— Не ускорять ценой пропуска работ. Делайте по порядку Краева.

— Так точнее, — сказал Краев и ушел.

За следующие сорок минут мы собрали первую версию графика.

Он был хуже вчерашнего по всем красивым показателям.

Меньше рейсов.

Больше резерва.

Часть заявок переносилась.

Несколько предприятий получали транспорт позже.

Один дальний маршрут вообще исчезал до изменения состояния грунтовой дороги.

Зато график можно было выполнить имеющимися машинами без расчета на то, что дождь внезапно закончится.

Аркатов прочитал.

— Сколько теряем по районному объему?

Лада назвала.

Он поморщился.

— Много.

— Если откроется восток, часть вернем, — сказал представитель управления.

— А если Вельницу закроют?

Я показал второй лист.

— Тогда еще больше.

— Это ваш второй вариант?

— Пока черновой.

— Что в нем?

— С этой стороны реки оставляем основной парк. Все машины, которые успели оказаться за Вельницей, не гоняем обратно без необходимости. Используем их для местных задач на той стороне.

Лада добавила:

— Там можно закрыть часть заявок своими же машинами, не переходя реку.

Аркатов быстро понял.

— То есть разделить парк на две части.

— Временно.

— А ремонт?

— На дальней стороне хуже.

— Топливо?

Лада ответила по местным возможностям.

— Связь?

— Есть.

Представитель управления сказал:

— Это уже похоже на аварийный режим.

— Это запасной режим, — ответил я. — Пока дорога работает, он не нужен.

Аркатов положил лист.

— Оформляйте.

Представитель управления остановил:

— Кто?

Вопрос касался уже не бумаги.

Кто будет руководить.

Лада могла вести диспетчеризацию.

Краев — ремонт.

Суркова — переправу.

Но кто-то должен был соединять все это в одно решение каждый раз, когда менялся маршрут.

Представитель управления мог.

Только он приехал утром разбирать мой конфликт с Аркатовым и не знал районной схемы, людей и прошлые три дня перестройки.

Аркатов мог.

Но у него был весь район, а не только автобаза.

Он посмотрел на меня.

Потом на представителя управления.

— Снимайте ограничение.

Тот ответил:

— Для этого нужно решение управления.

— Вы представитель управления.

— Я могу изменить временный порядок до окончательного разбора, если возникли новые обстоятельства.

— Они возникли.

Он не торопился.

— Веденин отказался выполнить прямое требование районного руководства.

Аркатов сказал:

— Не забыл.

— Тогда что изменилось?

— Обстановка.

— Этого мало.

— Хорошо. Переправа уже останавливалась сегодня почти на три часа. Сейчас сильные осадки пришли раньше прогноза. Один тяжелый маршрут закрыт. Часть техники возвращается со стройки и не может сразу выйти в работу. Районный план в прежнем виде невыполним. У Веденина есть единственная подготовленная схема перераспределения под нехватку транспорта. Мне продолжить?

Представитель управления перевел взгляд на меня.

— Что скажете?

— Что решение ваше.

— Очень удобно.

— Сегодня уже третий человек мне это говорит.

Лада тихо кашлянула, скрывая смех.

Представитель управления взял утреннее распоряжение.

— Полностью снимать ограничение не буду.

— Почему? — спросил Аркатов.

— Потому что служебный разбор никто не отменял.

— Тогда что?

— Временно возвращаю Веденину оперативные полномочия по диспетчеризации и выпуску транспорта на период осложнения дорожной обстановки. Изменения районных заданий — только с вашим согласованием. Технический выпуск — через Краева и производственный отдел. Режим Вельницы — только по решениям Сурковой.

Я сказал:

— Нормально.

Аркатов посмотрел на меня.

— Вам бы хоть раз поторговаться.

— За что? Мне дали ровно те полномочия, которые нужны.

Представитель управления сел за стол и начал оформлять решение.

На этот раз я ждал.

Никаких устных договоренностей.

Через несколько минут лист лег передо мной.

Я прочитал.

Все совпадало с тем, что он сказал.

— Расписывайтесь.

Подписал получение.

— С какого момента?

— С момента ознакомления.

Я посмотрел на часы.

Семь двадцать шесть.

— Лада.

— Слышу.

— Работаем по новому графику.

Она взяла подготовленные листы.

— Резерв три?

— Три.

Представитель управления подтвердил:

— Три.

— Восточное направление?

— Тяжелые не выпускаем до разрешения дорожников.

— Вельница?

— Все необязательные переходы убираем. Дежурный режим Сурковой без изменений.

— Дорожные четырнадцать?

Аркатов ответил сам:

— Возвращаем все.

Я посмотрел на него.

Еще утром за эти машины мы спорили.

— Все четырнадцать?

— Стройка на сегодня нормальную работу все равно не продолжит. Завтра будем решать по факту.

— Они не все сразу готовы к нашей работе.

— Поэтому Краев и проверяет.

Никакой капитуляции.

Никакого признания, что он раньше был неправ.

Ситуация изменилась.

Решение изменилось вместе с ней.

Так и должно было быть.

— Лада, фиксируйте каждую вернувшуюся машину отдельно. Краев дает категорию, вы только после этого ставите в график.

— Поняла.

— Нагорцев где?

— На западном направлении.

— После рейса ко мне.

Представитель управления поднял голову.

— Зачем?

— Он знает работу дорожной группы и водителей. Когда остальные вернутся, мне нужно быстро понять, кого куда можно ставить.

— Хорошо.

Телефоны снова начали звонить.

Теперь часть звонков пошла ко мне.

Первый — по закрытому восточному маршруту.

Руководитель предприятия требовал машину.

— Тяжелое движение там остановлено.

— У меня люди стоят.

— Что именно вам нужно доставить?

Он объяснил.

— До утра работа полностью остановится?

— Не полностью.

— Тогда переносим.

— У меня заявка.

— У меня закрытая дорога.

— Есть обход.

— Есть. Он занят двумя более критическими рейсами.

— Кто решил, что они критичнее?

— Я.

— На каком основании?

— Там без груза остановятся две бригады сегодня. У вас часть работы сохранится.

Он спорил еще несколько минут.

Я не пытался убедить его, что ему должно понравиться решение.

Ему не должно было.

Моя задача заключалась не в этом.

Следующий звонок оказался сложнее.

За Вельницей находилась наша машина с грузом, который требовался здесь.

Возвращать ее через ограниченную переправу или использовать на той стороне?

Лада дала данные.

Я спросил:

— Если груз останется там до завтра, что встанет здесь?

Она назвала участок.

— Замена есть?

— Частичная.

— Тогда машину не гоняем обратно. Закрываем ею местную заявку на той стороне после разгрузки.

— Груз?

— Оставляем до утра.

Представитель управления слушал.

— Объем опять потеряем.

— Да.

— Ладно.

К восьми новый график начал работать.

Не красиво.

Но без постоянных провалов.

Три резервные машины появились не сразу.

Первую мы уже имели.

Вторую Краев выделил из вернувшихся дорожных после проверки.

Третью пришлось снять с направления, где вчера перестройка доказала возможность работать меньшим количеством.

Лада сделала отметку в журнале.

— Три.

— Не трогать ради выполнения общего процента.

— Только замена, критический срыв или закрытие маршрута.

— Да.

Нагорцев приехал после восьми.

Мокрый, злой и с путевым листом в руке.

— Восток закрыли?

— Да.

— Правильно.

— Видели?

— Я туда и ездил по их просьбе.

— Насколько плохо?

— Для легкой машины еще можно. Груженый грузовик начнет резать колею. Еще несколько проходов — потом даже пустому будет плохо.

— Дорожники?

— Поставили ограничение.

— Наши четырнадцать возвращаются.

— Уже слышал.

— Когда приедут, помогите Ладе распределить водителей по нормальной работе. Краев даст ограничения по технике.

Нагорцев посмотрел на Аркатова, представителя управления, потом на меня.

— Вас вернули?

— Временно.

— До следующего спора?

— Работайте, Ефим Андреевич.

— Значит, вернули.

Он ушел к Ладе.

Около девяти дождь стал слабее.

На несколько минут показалось, что самое неприятное прошло.

Я не поверил этому ощущению.

Не потому, что знал будущее.

Как раз наоборот.

Теперь я окончательно перестал его знать.

В первой жизни последовательность была простой.

Сначала обычная работа.

Потом дождь.

Потом проблемы с переправой.

Потом остановка.

Теперь подход просел еще до сильных осадков.

Дождь пришел раньше.

Другой маршрут потерял тяжелую проходимость раньше, чем Вельница закрылась полностью.

Дорожные машины начали возвращаться не по моему требованию, а потому что сама стройка потеряла рабочий темп.

События больше не совпадали с моим внутренним календарем.

Лада принесла новую сводку.

— Все четырнадцать дорожных учтены.

— На базе сколько?

Она назвала.

— За рекой?

Назвала отдельно.

— В пути?

Еще одна группа.

Цифры сходились с единым журналом.

— Краев?

— Три машины пока не готов ставить на нормальную работу. Еще две только на короткие маршруты. Остальные распределяем по мере проверки.

— Не торопите.

— Уже сказал то же самое.

— Кто?

Она показала на представителя управления.

Тот услышал.

— Я обучаемый.

— Полезное качество.

Он ответил:

— Вам тоже не мешает.

С этим спорить было трудно.

Аркатов уехал в район около половины десятого.

Перед уходом подошел ко мне.

— К утру мне нужна первая оценка нового графика.

— Будет.

— И отдельно: что мы можем выполнить до следующего усиления осадков.

— Это зависит от дорог.

— Поэтому два варианта.

— Сделаем.

Он уже направился к выходу, но остановился.

— Веденин.

— Да?

— Наш утренний разговор остается в силе.

— Какой именно?

— Служебный разбор.

— Я и не думал, что дождь его отменит.

— Хорошо.

— Лев Борисович.

— Что?

— Вы утром были правы в одном.

Он посмотрел с явным недоверием.

— В каком?

— Моя схема была слишком сложной в части согласований. Первые часы после отстранения действительно дали лучший темп.

— И зачем вы мне это сейчас говорите?

— Чтобы завтра в разборе не тратить время на спор об очевидном.

Он несколько секунд молчал.

— А вы были правы насчет резерва.

— Это тоже завтра запишем.

— Не увлекайтесь.

Он ушел.

К одиннадцати вечера дождь снова усилился.

Суркова позвонила сама.

Теперь уже мне.

— Веденин?

— Да.

— Полномочия вернули?

— Временно.

— Хорошо. Мне нужен ваш график на ночь.

— Что меняется?

— По Вельнице тяжелое движение сокращаем еще сильнее.

— Закрываете?

— Пока нет. Но пропускаю только то, без чего нельзя обойтись.

— У меня таких немного.

— Вот и хорошо.

— Что с подходом?

— Сегодняшний ремонт держится. Но вода собирается быстрее, чем успевает уходить.

Я не стал просить технических подробностей.

— Когда следующая проверка?

— Через два часа и утром.

— Что от меня?

— Не присылайте очередь. Если машина должна перейти, сначала звонок дежурному. Без подтверждения с базы не выпускать.

— Сделаем.

— И еще. По прогнозу основной подъем воды будет не сразу.

— Сколько?

Она назвала ориентир.

Примерно полтора суток до периода, который для переправы станет намного сложнее сегодняшнего.

— Это точный срок?

— Нет.

Раньше такой ответ раздражал бы.

Теперь оказался самым полезным.

— Тогда так и запишу: ориентировочно.

— Именно.

— Инга Викторовна.

— Что?

— Если увидите основание закрывать, не ждите район.

— Не собиралась.

— Хорошо.

Я положил трубку.

Лада уже стояла рядом с журналом.

— Что?

— На ночь тяжелый поток еще сокращаем. Выпуск к Вельнице только после подтверждения дежурного.

— Поняла.

— Основной подъем воды ожидают примерно через полтора суток. Срок ориентировочный.

Она записала.

Потом спросила:

— А вы что помните?

Вопрос прозвучал спокойно.

Я мог сделать вид, что не понял.

Не стал.

— Другое.

— Насколько другое?

— Дождь должен был прийти позже.

— По вашему старому прогнозу?

Я посмотрел на нее.

Она ждала ответа.

За неделю я несколько раз сказал при ней больше, чем следовало.

Шесть суток.

Эта неделя.

Слишком точное внимание к Вельнице.

Теперь еще моя реакция на изменившуюся погоду.

— По моей памяти, — ответил я.

Лада не пошевелилась.

— Какой памяти?

— Очень старой.

Она смотрела несколько секунд.

Потом перевела взгляд на журнал.

— Хорошо.

— И все?

— А что вы хотите услышать?

— Ничего.

— Тогда работаем.

Она не стала задавать вопрос, на который я все равно не мог дать разумного ответа.

За это я был ей благодарен.

В полночь новый график держался.

Не весь район получал то, что хотел.

Но критические перевозки шли.

Закрытый восточный участок мы обходили только в двух направлениях.

За Вельницей несколько наших машин работали местно, не создавая лишних переходов через переправу.

Три грузовика оставались в резерве.

Краев постепенно возвращал дорожную технику после проверки, но несколько машин по-прежнему не ставил на тяжелые маршруты.

Лада вела единый журнал.

Нагорцев помогал распределять вернувшихся водителей.

Представитель управления сидел рядом и утверждал изменения районных заданий, когда они выходили за мои временные полномочия.

Ни у кого не было полной картины в одиночку.

Впервые меня это устраивало.

Я раскрыл журнал на сегодняшней странице.

В четыре семнадцать начались сильные осадки.

Вскоре закрыли тяжелое движение по восточному грунтовому участку.

Дорожная стройка остановила часть работ.

Четырнадцать машин начали возвращать.

Несколько из них нельзя было сразу использовать на полной нагрузке.

Районный план пришлось сократить.

Мои оперативные полномочия восстановили.

Все это произошло в день, который в моей памяти должен был быть еще обычным рабочим днем перед дождем.

Я больше не мог считать прошлую жизнь расписанием.

Она оставалась опытом.

Иногда полезным.

Иногда ошибочным.

Но завтрашние решения придется принимать по тому, что находится перед нами сейчас.

Лада подошла с последней сводкой.

— На ночь все основные группы расписаны.

— Резерв?

— Три.

— Вельница?

— Без подтверждения дежурного никого не выпускаем.

— Восток?

— Закрыт для тяжелых до утренней проверки.

— Машины за рекой?

Она назвала номера.

Все совпало.

— Тогда оставляем.

— А вы?

— Что я?

— Хоть сегодня домой поедете?

Я посмотрел на часы.

— Через полчаса.

— Запишу в журнал. Иначе не поверю.

— Это уже превышение полномочий диспетчера.

— Жалуйтесь начальнику.

— Я начальник.

— Сегодня трудно понять.

Она вернулась к столу.

Я открыл страницу со сводкой Сурковой.

По ее расчету до основного подъема воды оставалось около полутора суток.

Рядом я записал время следующей проверки переправы.

Своей памяти рядом ничего не приписал.