Мяч Шибальбы

Глава 1. Лишний час

Тренер Харрис рисовал маркером стрелки, и все стрелки шли мимо меня.

Маркер скрипел по доске так, что сводило зубы, а в раздевалке стоял тот запах, который бывает только после тренировки: горячая резина, ментоловая мазь и пот, въевшийся в скамейки ещё до моего рождения. Кондиционер под потолком гудел изо всех сил и всё равно не справлялся.

— Касание, отдали, открылись, — маркер ткнулся в доску. — Касание, отдали, открылись. Завтра они будут ждать, что мы полезем через Лазаруса. Пусть ждут, а мы пойдём через центр.

Двадцать два затылка кивнули.

Я держал телефон между коленями, под краем скамейки, и смотрел вчерашний ролик, где я прохожу первого, второго, а третьему перекидываю мяч через голову, так что тот садится на газон. Сто сорок тысяч просмотров. Большой палец сам листал комментарии — «Зверь», «Лучший в лиге», «Отдай уже пас, эгоист», — и этот последний я смахнул не читая.

— Вопросы?

Вопросов не было, и раздевалка тут же взорвалась шумом: шлепки по мокрым спинам, лязг шкафчиков, стук шипов по кафелю, а кто-то из защитников врубил музыку. Я стянул гетру и посмотрел на вчерашний синяк на голени, уже желтеющий по краям, когда музыка вдруг оборвалась на полуслове.

— Лазарус. Задержись.

Ребята потянулись к двери быстрее обычного, и кто-то на ходу хлопнул меня по плечу — так хлопают того, кого сейчас будут ругать.

Харрис подтащил стул и сел напротив, так близко, что я видел седую щетину у него на подбородке. Он долго молчал, и в этой тишине было слышно, как с чьей-то забытой на крючке футболки капает на кафель.

— Сколько передач ты отдал в субботу? — спросил он наконец так тихо, что мне пришлось податься вперёд.

— Я забил, — буркнул я, глядя в пол, как будто это всё объясняло.

— Шесть, — повторил он, словно не услышал.

Он положил между нами планшет, где на схеме поля светился мой фланг, весь усыпанный красными точками.

— Это Райли. Каждая точка — момент, когда он был открыт и смотрел на тебя. Двадцать две.

Я смотрел на точки, потом на дверь, и тут запястье дрогнуло. Часы — чёрные, тяжёлые, со спонсорским логотипом на ремешке — коротко завибрировали, и на экране всплыла строка: «Пульс 98. Уровень стресса: высокий. Рекомендую медленный выдох». Я накрыл экран ладонью.

— Я видел момент лучше, — сказал я, и даже мне самому это прозвучало неубедительно.

— Ты видел камеру за воротами. — Харрис забрал планшет и кивнул на мою ладонь. — И это завтра оставишь в шкафчике, судья не пустит на поле.

— Знаю, — я пожал плечами.

— Ты с ними играешь лучше, чем без них, Итан, — сказал он, вставая. — Это меня и пугает.

У двери он остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Спортивный директор вчера спрашивал, сколько за тебя дадут в Сакраменто. Я сказал, что подумаю.

Дверь закрылась за ним мягко, без хлопка, и от этого почему-то было хуже, чем если бы он её грохнул.

Я посидел ещё немного, перевернул телефон, увидел сто сорок одну тысячу и перевернул обратно. Потом взял из сетки мяч и пошёл на поле.

* * *

Жара ударила в лицо, как из открытой духовки. Над газоном дрожало марево, и пустые трибуны за ним плыли, словно отражение в воде, а пот сразу потёк в глаза, и, когда я вытер лицо футболкой, она тут же прилипла к спине.

Небо над стадионом было белым и плоским, каким оно стояло весь август, — но на юге, над горами, стояла стена.

Это была грозовая туча — тёмно-лиловая, вздутая, как синяк, с рыжими краями там, где в неё упиралось заходящее солнце, и иногда она беззвучно вспыхивала изнутри. Туча стояла там с обеда и смотрела на город, как зверь, который ещё не решил, нападать или нет.

Где-то на верхнем ярусе гудел пылесос уборщика, и, кроме него, на все двадцать две тысячи кресел не было ни звука.

Я поставил телефон на штатив за линией штрафной, поймал в кадр дальнюю штангу и нажал запись, а потом стукнул пальцем по часам. Экран проснулся и показал девяносто один процент: утром я снял часы с зарядки, и тренировка съела совсем немного.

— Ментор, режим «удар через себя». Пиши всё.

— Записываю, — ответил из динамика ровный голос с еле заметной усмешкой. — Пульс восемьдесят четыре. Хорошее восстановление после разговора с тренером.

— Ты подслушивал?

— Я считал пульс. Это одно и то же.

У выхода из тоннеля сидел Райли и развязывал бутсы. Рядом с ним стояла его вечная мятая бутылка с выцветшей наклейкой ещё из колледжа — «Комната 214. Окафор & Лазарус. Не трогать», — и мы до сих пор так и не выяснили, кто из нас её наклеил.

— Райли!

Он поднял голову и посмотрел на меня, на мяч у меня в руках, на тучу над горами и снова на меня. По его лицу было видно, что он уже догадался, о чём я попрошу.

— Нет, — сказал он раньше, чем я успел открыть рот.

— Двадцать минут, — я подошёл ближе и улыбнулся.

— Там гроза идёт. — Райли кивнул на юг и снова взялся за шнурки.

— Она с обеда идёт и всё никак не дойдёт, — отмахнулся я. — Навес слева, как в субботу, где я не дотянулся.

Райли долго молчал, глядя себе под ноги, и я догадывался, что он вспоминает субботу и те двадцать два раза, когда он был открыт. Но Райли никогда не говорил таких вещей вслух.

Вместо этого он наклонился и начал затягивать шнурки обратно — туго, двойным узлом, как всегда перед игрой.

— Двадцать минут, — сказал он в шнурки, не поднимая головы.

* * *

Первые три навеса я запорол.

Райли подавал с левого фланга, метров с тридцати, и мяч каждый раз падал точно у дальней штанги, в ту самую точку, куда я ткнул пальцем, — как будто его подавала машина. А я не попадал: мяч то чиркал по бутсе и улетал на трибуны, то я проваливался под ним, и газон бил меня в спину так, что из лёгких вышибало воздух.

— Отрыв на шесть сотых секунды раньше оптимума, — говорил Ментор. — Угол корпуса сорок один градус. Рекомендую сорок шесть.

Я вставал, отряхивал с шорт травинки и шёл за мячом, а бедро, на которое я приземлялся, начинало ныть. Райли молча подавал снова.

На четвёртом я его поймал.

Я почувствовал это ещё в воздухе, всем телом, как бывает раз в сто попыток: мяч опустился точно на подъём, удар вышел хлёстким, как выстрел, и сетка под перекладиной выгнулась пузырём. Звук ушёл в пустую чашу стадиона и долго гулял под крышей, прежде чем затихнуть.

Я лежал на спине, сердце колотилось в горле, а небо надо мной уже стало серым.

— Угол сорок пять, — сказал Ментор. — Скорость мяча сто четыре километра в час. Хороший удар, Итан.

— Шикарный удар! — я вскинул кулак в небо, не вставая с газона. — Райли, видел?!

— Видел! — Он стоял на фланге, уперев руки в колени, и футболка у него на груди почернела от пота. — Красота! — Он выпрямился и помолчал, будто решаясь. — Слушай, а может, теперь ты мне подашь? Хочу пару раз головой пробить.

Просил он об этом не в первый раз.

Я посмотрел на телефон. Четвёртый удар был тот, что надо, но для ролика нужен был ещё один ракурс — ниже и ближе.

— Завтра, — сказал я, не глядя на него и уже поправляя штатив. — Завтра подам сколько хочешь, а сейчас свет уходит.

Райли ничего не ответил. Он постоял секунду, как будто ждал, что я передумаю, потом вытер лицо подолом футболки и пошёл за мячом.

* * *

Солнце провалилось за горы так быстро, будто его выдернули из розетки, и туча на юге наконец двинулась.

Она пошла на город вся разом, брюхом почти по крышам, с синими жилами молний внутри, и небо за минуту почернело. Ветер ударил в лицо горячей пылью, захлопали угловые флажки, а по пустым рядам покатился сорванный пластиковый стаканчик. Пылесос на верхнем ярусе замолчал.

А потом я почувствовал запах — резкий, металлический, как у батарейки, если коснуться её языком. Так пахнет озон, воздух, через который вот-вот пройдёт молния, и волоски у меня на руках поднялись сами, один за другим.

В глубине туч прокатился гром, долгий и низкий, как дыхание огромного зверя, и сетка на воротах мелко задрожала.

Шлёп.

На газон рядом с моей рукой упала капля — одна, тяжёлая и тёплая. Вторая упала мне на плечо, а третья на экран часов, и, вытирая стекло о шорты, я заметил, что маленькая стрелка компаса в углу экрана медленно ползёт по кругу, мимо севера и дальше. Запахло мокрой пылью, горько и резко, как бывает только в первые секунды дождя в пустыне.

— Регистрирую резкое падение давления, — сказал Ментор. — Рекомендую завершить тренировку.

Райли стоял на фланге с мячом под мышкой и смотрел вверх.

— Всё! — крикнул он и уже сделал два шага к тоннелю. — Я пошёл! Молния, открытое поле, железные ворота — меня мама учила, что это плохая комбинация!

— Последний! Один, честно! — Я поднял палец.

— Ты в тот раз тоже говорил «честно»! — Райли остановился, но не обернулся.

— А сейчас по-настоящему!

Он вздохнул и долго смотрел на меня сквозь падающие капли. Тогда я не понял этого взгляда.

Он бросил мяч на газон и отошёл на три шага.

Капли падали ещё редко, по одной — на траву, на штатив, на мои ресницы, — и я сморгнул воду и встал в свою точку.

Райли разбежался и ударил.

Звук был правильный, сочный: мяч ушёл высоко, на секунду пропал на фоне чёрного неба и вынырнул обратно, падая прямо на меня. Мне не нужно было подстраиваться, мне нужно было только взлететь.

Два шага назад, толчок — и небо.

Мир перевернулся: внизу была мокрая трава, вверху — тучи в синих прожилках, а мяч опускался ко мне медленно, с дрожащей каплей воды на шве. Правая нога натянулась, как тетива, и я знал, что попаду.

И небо лопнуло.

* * *

Свет ударил белый, абсолютный, отовсюду сразу, и на долю секунды я увидел собственные руки насквозь, как на рентгеновском снимке.

Я ждал грома, но грома не было.

Был только короткий сухой треск, как будто рвётся ткань, а потом исчез весь звук — ни дождя, ни ветра, ни Райли. Я открыл рот, чтобы закричать, и не услышал даже собственного дыхания, а тишина давила на уши, как вода на глубине.

Я висел в воздухе вниз головой и не падал.

Вокруг висели капли, круглые и неподвижные, светящиеся изнутри, как стеклянные бусины на невидимых нитях, и в одной из них, у самого моего глаза, отражалось моё перевёрнутое лицо с открытым ртом. Мяч завис над бутсой, не долетев сантиметров десять, и медленно поворачивался вокруг своей оси. На часах прыгали цифры — пульс двести, ноль, прочерк, — а время застыло на 19:47:13.

Я посмотрел вниз, туда, где была трава.

Травы не было.

Сквозь газон проступал камень — сначала пятнами, потом трещинами, потом швами между огромными плитами, — чёрный и отполированный до блеска, будто по нему тысячу лет ходили босые ноги. На плитах темнели маленькие круглые засохшие брызги. Я знал, как выглядит на газоне кровь из разбитого носа, и эти были точно такие же, только очень старые.

Прямо подо мной из камня поднимался круг, а в нём был вырезан знак — четыре лепестка, сложенные крестом, как цветок или как окно. Знак засветился изнутри, тускло и красновато, как угли под пеплом.

И тогда в мёртвой тишине родился первый звук. Он шёл снизу, из-под камня, — тонкий сухой свист, а за ним сотни таких же, будто тысячи кожистых крыльев рассекали воздух где-то очень глубоко.

Последнее, что я увидел на этой стороне, был Райли, застывший у бровки на полушаге с протянутой ко мне рукой, как будто он хотел меня поймать.

Камень потянул меня вниз, и мяч упал вместе со мной.

* * *

Темнота.

Не та, в которой через минуту начинаешь различать очертания шкафа, а полная, и, когда я открыл глаза, ничего не изменилось, только перед глазами плыли зеленоватые пятна от вспышки.

Я лежал щекой на холодном мокром камне, и этот холод медленно поднимался по телу, пока футболка на спине не стала ледяной. Я вдохнул и закашлялся: воздух был тяжёлым, как в погребе, куда сто лет никто не спускался, и пах вековой сыростью, плесенью и мокрой глиной, а под этим — чем-то сладким и тяжёлым, что я не хотел узнавать.

Ни озона, ни мокрой пыли, ни травы — будто весь мой мир стёрли мокрой тряпкой.

Тишина здесь была другой, не пустой, а живой, и я чувствовал её кожей, как чувствуешь в темноте, что в комнате кто-то есть.

Кап.

Я вздрогнул. Где-то далеко упала капля, и эхо понесло её звук дальше и дальше, всё глуше, так что по нему я понял, каким огромным было это место.

Я сел, и ладонь, упёршись в камень, нащупала край гладкого круглого диска, а в его центре — углубление с острыми краями в виде четырёх лепестков. Я отдёрнул руку.

Я нажал кнопку на часах, и экран вспыхнул — болезненно-яркий, хотя был размером с монету. Голубое пятно света легло на мои колени и кусок камня, но дальше полуметра не доставало. Время на экране дёрнулось и пошло дальше, заряд показывал девяносто один процент, а внизу горела строка: «Сигнал GPS отсутствует».

— Ментор, — голос вышел хриплым и чужим, — где мы?

Пауза тянулась долго.

— Не могу определить, — сказал наконец Ментор, и усмешки в его голосе больше не было. — Температура плюс девять, влажность девяносто шесть процентов, пульс сто сорок два. Итан, рекомендую медленный выдох.

Я выдохнул, и изо рта пошёл пар.

Опустив руку с часами к полу, я разглядел чёрную плиту, шов и бурые круглые брызги, а в самом краешке светового пятна — что-то белое. Я протянул руку и нащупал знакомые швы.

Мой мяч.

Я прижал его к груди, как ребёнок прижимает игрушку в тёмной комнате. На швах ещё висели капли того, последнего дождя — капли из Финикса.

Кап, — сказала темнота.

А потом пришёл другой звук, глухой и тяжёлый, будто что-то массивное ударилось о камень и отскочило.

Бум.

Эхо покатилось по темноте, и я перестал дышать.

Бум… бум.

Удары шли ритмично, с паузами, которые мой мозг узнал раньше, чем я успел подумать, потому что я слышал этот ритм всю жизнь, на каждой тренировке и на каждом поле. Так звучит мяч.

Где-то там, в темноте, в этом мёртвом месте, где пахло вековой сыростью и старой кровью, кто-то играл в мяч.

Глава 2. Падение

Бум… бум.

Я сидел на камне, прижимая к груди мяч, и слушал, как удары катятся ко мне сквозь темноту, глухие и ровные, словно кто-то никуда не торопился. Каждый раз эхо возвращалось с запозданием, разбитое на несколько частей, и по нему я пытался понять, далеко ли это. Выходило — далеко, но не настолько, чтобы не дойти.

Я встал. Ноги затекли и подрагивали, бедро ныло, мокрая футболка липла к спине ледяной тряпкой. Я держал руку с часами перед собой, как фонарь, хотя голубое пятно экрана освещало только мои пальцы и камень под ногами, и шёл на звук.

— Ментор, — прошептал я. — Включи фонарик.

— Включаю. Напоминаю, что подзарядка недоступна.

Луч оказался узким и белым, и темнота вокруг него стала только гуще. Он выхватил из черноты пол — те же чёрные плиты, — потом стену справа, наклонную, сложенную из огромных обтёсанных камней, и я понял, что иду не по пещере, а по чему-то построенному. По длинному каменному коридору, где одна стена уходила вверх под углом, как трибуна, у которой нет мест.

Я остановился и посветил на противоположную сторону. Там была такая же стена, такая же наклонная, а между ними — ровное поле шириной метров в десять.

Я знал, что это такое.

Прошлой осенью, в первую же неделю после моего переезда в Финикс, Райли затащил меня в музей Пуэбло-Гранде — маленький и пыльный, прямо у аэропорта, так что над древними руинами каждые две минуты с рёвом проходили самолёты. «Ты должен это увидеть, ты же футболист», — сказал он тогда. В дальнем углу, за развалинами деревни, была вытянутая яма с пологими стенками, а рядом табличка: «Площадка для игры в мяч. Около тысячи лет назад». Экскурсовод, сухой старик в широкополой шляпе, рассказывал, что мяч делали из цельного каучука, что был он тяжёлым, что били его бёдрами и что это была не совсем игра. Я больше смотрел в телефон, чем слушал, а Райли задавал вопросы.

Та яма была маленькой и заросла сухой травой. Эта была каменной, огромной и совсем не выглядела заброшенной.

— Ментор, выключи, — сказал я, и луч погас. Свет был слишком заметным. Если здесь кто-то есть, лучше, чтобы он не увидел меня первым.

Бум.

Звук стал ближе. А впереди, в самом конце коридора, сквозь темноту пробилось слабое рыжее пятно, которое дрожало и колыхалось, как живое.

Огонь.

* * *

Чем ближе я подходил, тем сильнее пахло дымом — не костром, а чем-то смолистым и сладким, как в церкви на Рождество, куда меня в детстве таскала бабушка. Запах смешивался с сыростью, и сквозь них пробивался ещё один, тяжёлый, железный, который шёл откуда-то справа, оттуда, где слышалось тихое журчание воды.

Коридор кончился, и я замер у края, вжавшись в наклонную стену.

Передо мной открылась вторая площадка, ниже и шире первой. Её освещали два факела, воткнутые в щели между камнями, и в их рыжем свете я увидел всё сразу: поле, стены, исчерченные трещинами, и дерево, которое росло прямо из камня у дальнего края. Корявое, без листьев, с круглыми серыми плодами размером с человеческую голову. А за площадкой, внизу, медленно текла река.

Вода в ней была тёмно-красной, густой, и на поверхности медленно лопались пузыри. Я смотрел на неё и надеялся, что это просто глина. Запах говорил другое.

А посреди площадки двое играли в мяч.

Они были моего возраста или чуть младше: смуглые, гибкие, почти голые, только в набедренных повязках и толстых кожаных поясах вокруг бёдер, а на правом колене у каждого был кожаный наколенник. Один, повыше, стоял ближе ко мне, и в свете факела я видел его профиль — резкий, с горбинкой на носу и коротко подстриженными волосами. Второй был ниже, плотнее, и по его плечам и спине рассыпались тёмные пятна, похожие на шкуру ягуара.

Мяч у них был тёмный, размером с небольшую дыню, и, когда высокий отбил его бедром, мяч ударился о наклонную стену с тем самым звуком — бум, — отскочил и пошёл ко второму. Тот бросился на камень, проехал на боку, подставил бедро в последний момент, и мяч взлетел обратно, не коснувшись земли.

Ни разу ногой. Ни разу рукой. Только бёдрами, как будто их ноги ниже колен вообще не существовали.

Я поймал себя на том, что смотрю на них так, как смотрю видео соперников перед матчем: кто куда переносит вес, кто раньше начинает движение, кто прикрывает партнёра. Только опорной ноги у них будто не было — всё решали бёдра и корпус, и ни одного лишнего шага. И в то же время что-то было не так, и я не сразу понял что. Они не радовались. Не кричали друг другу, не подначивали, как мы на тренировках. Они играли молча, сосредоточенно, и от этого казалось, что они не играют, а молятся.

Пятнистый отбил мяч в последний раз, и высокий поймал его — не руками, а прижав бедром к стене. Потом оба повернулись к дереву у края площадки. Высокий подошёл ближе, опустился на одно колено и коснулся ладонью камня у корней. Он что-то говорил — тихо, на непонятном языке, полном щелчков и коротких гортанных звуков, и голос у него был такой, каким разговаривают у могилы.

Я переступил с ноги на ногу, и под бутсой хрустнул камешек.

Высокий вскочил так быстро, что я даже не увидел движения. Только что он стоял на колене — и вот он уже смотрит прямо на меня, а в руке у него блестит что-то чёрное и острое.

* * *

Он не побежал, а пошёл ко мне — быстро, мягко, пригнувшись, — и я отступил в коридор, но пятнистый уже оказался сбоку, отрезая путь назад. Я даже не заметил, когда он туда переместился.

— Эй, — сказал я и поднял руки, не выпуская мяча. — Эй, спокойно. Я не… я просто…

Высокий что-то резко сказал, и в его голосе не было вопроса. Он шагнул вплотную, и в следующий миг я почувствовал у горла холод — тонкий, ровный, — и замер, боясь сглотнуть.

Нож был из чёрного стекла. Я видел его краем глаза: длинный, с неровным сколотым краем, как наконечник стрелы. Вулканическое стекло, обсидиан, — всплыло слово из рассказа того старика в шляпе. Такими, кажется, вырезали сердца.

Высокий смотрел мне в глаза. Глаза у него были тёмные, почти чёрные, и в них не было ни злости, ни страха — только внимательная, холодная оценка, как у защитника, который решает, в какую сторону ты сейчас пойдёшь.

Он снова что-то сказал, медленно, раздельно. Я не понял ни слова.

— Я не понимаю, — сказал я. Голос дрогнул. — Я не знаю, где я. Я с поля, я… упал.

Он нахмурился. Пятнистый у меня за спиной коротко произнёс одно слово, и высокий, не отводя ножа, кивнул на мою грудь, на мяч, на мою одежду. Потом на мои ноги. Он долго разглядывал бутсы — шипы, яркую подошву, — и лицо у него стало другим. Не испуганным, но настороженным, как у человека, который увидел змею незнакомой породы.

Пятнистый обошёл меня и встал рядом с ним. Вблизи я разглядел, что пятна на его коже — это не краска и не татуировки, а настоящие тёмные пятна на коже, как родимые, только много. Он был спокойнее высокого. Он смотрел не на нож и не на меня, а на мою левую руку.

На часы.

Экран всё ещё светился — я забыл его погасить. Голубое пятно лежало у меня на запястье, мерцало, и на нём горели цифры. 91%. 19:58.

Пятнистый медленно протянул руку и, не касаясь, провёл пальцами над экраном, как над огнём. Потом поднял глаза к потолку, которого не было видно, к темноте наверху, и снова посмотрел на меня. Он что-то тихо сказал высокому. Я разобрал одно слово, потому что оно прозвучало дважды и почему-то показалось знакомым: «Хуракан».

Высокий ответил коротко и зло. Пятнистый повторил тише, настойчивее, и показал на мои мокрые волосы, на капли, которые всё ещё висели на швах мяча.

Нож у моего горла дрогнул.

И тогда пятнистый сделал то, чего я не ожидал. Он сунул руку в мешочек на поясе, достал щепоть чего-то серого — пепла или порошка — и, прежде чем я успел отшатнуться, прижал холодные пальцы к моему лбу.

Пепел пах той же смолой, что и факелы. Я почувствовал, как он осыпается мне на ресницы, и услышал, как пятнистый говорит — всё на том же языке, с щелчками и гортанными звуками, — но теперь под этими звуками, как подстрочник под песней, проступали слова. Не сразу, с запозданием, как эхо, которое приходит на полсекунды позже звука.

— …пришёл с молнией, — говорил он. — Ты чувствуешь, брат? От него пахнет грозой.

Я моргнул. Высокий нахмурился и посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Ты понимаешь его? — спросил он, и я понял и его тоже.

— Да, — выдохнул я. — Да, теперь да.

Высокий выругался — коротко и, кажется, очень грубо — и наконец отвёл нож от моего горла, но не убрал, а держал у бедра.

— Это ловушка, — сказал он брату. — Владыки любят такие шутки. Подсылают кого-нибудь странного, чтобы мы отвлеклись.

— Владыки не умеют делать свет на руке, — спокойно ответил пятнистый. — И они не знают запаха дождя. Здесь не бывает дождя, Хунахпу. Ты помнишь, когда здесь был дождь?

Высокий — Хунахпу — промолчал.

Пятнистый снова посмотрел на меня, и в его тёмных глазах я впервые увидел что-то похожее на любопытство.

— Ты пришёл с молнией, — сказал он. — Значит, тебя прислал Хуракан. Сердце Неба.

Я не знал, кто такой Хуракан. Но спорить с человеком, который только что решил, что я не враг, мне не хотелось.

* * *

Я опустился на камень, потому что ноги вдруг перестали держать. Руки тряслись, и, чтобы занять их хоть чем-то, я сделал то, что делал всегда, когда нервничал, — перед важными матчами, перед экзаменами, перед первым свиданием в колледже. Я выпустил мяч из рук, поймал его на подъём и начал чеканить.

Раз. Два. Подъём, бедро, снова подъём. Мяч прыгал легко и звонко, и в этой тишине его стук прозвучал так громко, что я сам испугался. Но остановиться уже не мог — тело делало это само, и с каждым касанием дрожь в руках проходила.

Я поднял глаза и замер, не поймав мяч.

Братья стояли и смотрели на меня. Хунахпу отступил на шаг, и рука с ножом снова поднялась. Пятнистый стоял неподвижно, но на его лице было выражение, которого я не ожидал, — смесь ужаса и восторга, как у ребёнка, который впервые увидел фокусника и не может решить, бояться ему или хлопать.

Мяч прокатился по камню и замер у ноги Хунахпу. Тот отпрыгнул от него, как от горящего угля.

— Ногой, — сказал он хрипло. — Он бьёт ногой. Ты видел, Шбаланке?

— Видел, — тихо ответил пятнистый.

— Если владыки увидят…

— Не увидят. — Шбаланке подошёл к моему мячу, присел и долго разглядывал его, не прикасаясь: швы, белую кожу, логотип производителя. Потом осторожно дотронулся пальцем и отдёрнул руку, как будто ожидал ожога. — Он лёгкий. Как пузырь. Им нельзя убить.

— Ну, — сказал я, — им вообще-то не убивают. Это просто мяч.

Шбаланке посмотрел на меня долгим взглядом.

— Здесь не бывает «просто мяч», — сказал он.

Он подкатил мне мяч обратно — не ногой, не рукой, а бедром, лёгким толчком, — и я поймал его. Хунахпу смотрел на это с таким видом, будто его брат только что сунул руку в костёр.

— Как тебя зовут? — спросил Шбаланке.

— Итан.

Он попробовал повторить и споткнулся на первом звуке, получилось что-то вроде «Итаан». Хунахпу фыркнул.

— Это место, — я кивнул на площадку, на дерево с серыми плодами, на красную реку. — Что это? Где мы?

Шбаланке помолчал. Потом посмотрел на дерево, и лицо у него стало тихим.

— Здесь похоронен наш отец, — сказал он. — И наш дядя. Владыки Шибальбы убили их на этом поле, когда мы ещё не родились. Мы пришли сказать им, что идём.

— Куда идёте?

— Вниз. — Он показал на реку, на темноту за ней. — К владыкам. Они позвали нас играть.

Хунахпу повернулся к брату.

— Ты собираешься взять его с собой? — В его голосе было столько недоверия, что я почти обиделся. — Он не знает, как держать себя. Он бьёт ногой. Он даже не знает, куда пришёл.

— Если мы оставим его здесь, — сказал Шбаланке, — его найдут совы.

Он не стал объяснять, что это значит. Мне и не хотелось знать.

* * *

Мы спустились к реке по узкой тропе, вырубленной в склоне. Братья шли впереди, каждый со своим факелом, а я за ними, прижимая мяч к груди и стараясь не поскользнуться на мокрых камнях. Бутсы с шипами скользили по камню так, словно я шёл по льду, и дважды я чуть не сорвался, а Хунахпу оба раза оборачивался и смотрел на мои ноги с отвращением.

Река вблизи пахла так, что меня затошнило: густо, железно, сладко. Это была кровь. Я больше не мог притворяться, что это глина.

— Ментор, — шепнул я, поднеся часы к губам. — Что это за вода?

— Температура тридцать шесть и восемь, — ответил Ментор тихо, и Хунахпу резко обернулся на голос из моего запястья, а потом отвернулся с таким видом, будто ничего не услышал. — Плотность выше обычной воды. Анализ состава невозможен. Итан, эти данные не соответствуют ни одному известному мне водоёму.

Тридцать шесть и восемь. Температура человеческого тела.

Через реку вёл мост — если это можно было так назвать: связки тростника, перекинутые между камнями, мокрые и скользкие. Шбаланке перешёл первым, легко, почти не глядя под ноги. Хунахпу — за ним. Я ступил на тростник, и он прогнулся подо мной, а красная вода внизу медленно поднялась и лизнула подошвы бутс.

Я не смотрел вниз. Я смотрел в спину Шбаланке, на пятна на его плечах, и шёл.

За первой рекой была вторая — мутная, желтоватая, и от неё несло гнилью так, что я дышал через футболку. А за второй — третья, мелкая и широкая, и, когда Хунахпу поднял факел, я увидел, что вода в ней шевелится. Тысячи маленьких тёмных тел, блестящих, суставчатых, с поднятыми хвостами, кишели у самых камней брода.

— Скорпионы, — сказал Хунахпу и впервые за всё время усмехнулся, глядя на моё лицо. — Ступай туда, где ступаю я. И не урони свой пузырь.

Мы перешли. Я не помню, как. Помню только хруст под подошвами и то, что я ни разу не отвёл глаз от его пяток.

На другом берегу дорога поднималась вверх, и, когда мы поднялись, Шбаланке остановился. Впереди, в рыжем свете факелов, тропа расходилась на четыре стороны, и даже в этой полутьме было видно, что у каждой дороги свой цвет: красный, белый, жёлтый.

И чёрный.

Я посмотрел на чёрную дорогу, и мне показалось, что оттуда, из темноты, тянет едва слышным гулом — далёким, многоголосым, как рёв стадиона за стеной раздевалки за пять минут до выхода на поле.

Меня звали.

Глава 3. Перекрёсток четырёх дорог

Четыре дороги начинались прямо у наших ног, из одной утоптанной площадки, и расходились в темноту, как лучи от фонаря.

Красная уходила направо, и пыль на ней в свете факелов была цвета кирпича. Белая шла прямо, светлая, будто посыпанная мелом. Жёлтая сворачивала влево, к далёкому шуму воды. А чёрная лежала между ними, широкая и ровная, ровнее всех остальных, и её камни блестели так, словно их только что вымыли.

Гул шёл оттуда.

Сначала я решил, что мне кажется. Потом звук стал отчётливее, и я узнал его сразу: так гудит стадион за стеной раздевалки, когда до выхода на поле пять минут, когда тысячи людей ещё не кричат, а только ждут, и этот общий шёпот сливается в одно низкое, тёплое, нетерпеливое «ммм». Я слышал его перед каждой игрой. Я его любил. Это был звук, который означал, что сейчас все будут смотреть на меня.

Я сделал шаг к чёрной дороге, не думая, как делаешь шаг на звук своего имени.

Гул стал громче, ласковее. В нём проступили голоса, и мне показалось, что один из них произносит «Ла-за-рус», растягивая, как диктор перед выходом команд.

Я сделал второй шаг.

Чья-то рука сжала моё плечо так, что пальцы впились в кожу сквозь мокрую футболку, и рывком развернула назад. Шбаланке стоял передо мной, совсем близко, и в свете его факела пятна на его скулах казались глубже и темнее.

— Здесь всё, что предлагает себя само, — сказал он тихо, — ловушка.

Я моргнул. Гул за спиной не стих, но теперь он звучал иначе: не ласково, а голодно, как урчание в огромном животе.

— Она звала меня по имени, — сказал я, и мой голос прозвучал глупо даже для меня самого.

— Она всех зовёт по имени. — Шбаланке не отпускал моего плеча. — Каждый слышит то, что хочет услышать. Что слышал ты?

Я не ответил. Мне вдруг стало стыдно сказать «трибуны».

Я поднял руку с часами — просто чтобы куда-то деть взгляд, — и экран вспыхнул от движения. Стрелка компаса в углу, которая на поле в Финиксе лениво ползла по кругу, теперь крутилась, как бешеная, рывками, то в одну сторону, то в другую. Я повернулся спиной к чёрной дороге, и стрелка замерла, дрогнула и успокоилась. Повернулся обратно — и она снова пустилась в пляс.

— Ментор, — сказал я. — Что с компасом?

— Регистрирую сильную магнитную аномалию по направлению вашего взгляда, — ответил Ментор. — Источник находится под поверхностью. Природа источника не определена. Итан, рекомендую не двигаться в этом направлении.

Хунахпу, стоявший чуть поодаль с факелом в руке, медленно повернул голову на голос.

— Твой браслет говорит то же, что мой брат, — сказал он, и впервые в его голосе не было насмешки.

* * *

Шбаланке наконец отпустил моё плечо. На коже остались четыре красных следа от его пальцев, и я потёр их, глядя, как он присаживается у края площадки и проводит ладонью по земле там, где начинались дороги.

— Наш отец пришёл сюда так же, как мы, — сказал он, не поднимая головы. — Его позвали совы. Он и дядя стояли здесь, на этом месте, и чёрная дорога заговорила с ними. Она сказала: «Я дорога владык. Иди по мне, и придёшь куда нужно». И они пошли.

— И пришли, — сказал Хунахпу.

— И пришли, — согласился Шбаланке. — Как пришёл бы олень, которого ведут на верёвке.

Он поднялся и обвёл рукой все четыре дороги.

— У каждой свой цвет, потому что у каждой своя сторона света. Красная — восток, там встаёт солнце. Белая — север. Жёлтая — юг. — Он помолчал. — А чёрная — запад. Туда солнце уходит умирать каждый вечер.

— Значит, нам туда нельзя, — сказал я.

— Нам нужно туда, — поправил Хунахпу. — Владыки ждут на западе. Все дороги здесь ведут к ним, просто разными тропами. Вопрос только в том, кто кого ведёт.

Я посмотрел на него, потом на Шбаланке. Они переглянулись, и между ними пробежало что-то, чего я не понял, — так переглядываются два центральных защитника, которые сыграли вместе сотню матчей и знают, кто из них сейчас пойдёт в отбор.

— Отец шёл туда, куда его звали, — сказал Шбаланке. — Мы пойдём туда, куда решили сами.

Он снял с пояса маленький мешочек из тонкой кожи, развязал его и поднёс к губам. Я услышал тонкий, едва различимый писк, и из мешочка вылетело что-то крошечное, тёмное, с прозрачными крыльями. Оно повисело у лица Шбаланке, словно слушая, а потом рвануло в темноту — не по чёрной дороге, а над ней, высоко, так, что я сразу потерял его из виду.

— Это… комар? — спросил я.

— Это наш друг, — сказал Шбаланке так серьёзно, что я не решился засмеяться. — Он полетит вперёд и узнает то, чего владыки не хотят нам говорить.

Хунахпу хмыкнул и пошёл к красной дороге. Шбаланке двинулся за ним. Я задержался на секунду и обернулся.

Чёрная дорога лежала в темноте, блестящая и ровная, и гул на ней ещё не стих. Теперь, когда я знал, я слышал в нём не трибуны. Я слышал, как что-то большое терпеливо ждёт.

* * *

Красная дорога шла вверх, потом вниз, петляла между каменными стенами, которые иногда сходились так близко, что Хунахпу проходил боком, держа факел над головой. Под ногами хрустела мелкая красная крошка, и каждый мой шаг в бутсах отдавался скрежетом шипов о камень.

Хунахпу остановился и обернулся.

— Ты топаешь, как тапир, — сказал он. — Тебя слышно до самого запада.

— Это шипы, — сказал я. — Для травы. Чтобы не скользить.

— Здесь нет травы.

— Я заметил.

Он посмотрел на мои бутсы так, словно хотел их сжечь, и пошёл дальше, а я постарался ставить ногу мягче, на носок, как в детстве, когда ночью пробирался мимо маминой спальни к холодильнику. Получалось плохо.

Мы шли долго. Я перестал понимать, сколько: в темноте время растягивалось и сжималось, как резина. Я проверил часы — 21:14, восемьдесят восемь процентов, — и выключил экран, чтобы не тратить заряд. Шбаланке заметил это и спросил, не оборачиваясь:

— Твой браслет устаёт?

— Он… да, — сказал я. — У него кончается сила. Там, откуда я пришёл, его можно снова наполнить. Здесь — нет.

— Значит, береги его, — сказал Шбаланке просто, как говорят о воде в пустыне.

Я шёл за ними и думал о том, что час назад у меня было сто сорок одна тысяча просмотров, контракт со спонсором, тренер, который не знал, продавать меня или нет, и друг, который бесплатно подавал мне навесы под грозой. А теперь у меня были мокрая футболка, лёгкий мяч, который тут нельзя было даже пнуть, и часы, которые медленно умирали у меня на руке.

— Шбаланке, — позвал я. — Как мне вернуться домой?

Он долго не отвечал. Потом всё-таки сказал, не замедляя шага:

— Ты пришёл с молнией. Значит, тебя прислал Хуракан. Тот, кто прислал, тот и заберёт.

— Когда?

— Когда ты сделаешь то, ради чего он тебя прислал.

— А ради чего он меня прислал?

Шбаланке остановился и посмотрел на меня через плечо. В свете факела его лицо было спокойным, почти мягким.

— Если бы я знал, — сказал он, — я бы сам это сделал. Тогда тебе не нужно было бы приходить.

Хунахпу впереди фыркнул, но ничего не сказал.

* * *

Мы вышли на открытое место, и стены по бокам отступили. Здесь было теплее, и откуда-то тянуло дымом — тем же сладким, смолистым, что пах на площадке у реки.

Шбаланке поднял руку, и мы остановились. Из темноты, откуда тянуло дымом, донёсся тонкий писк, и через мгновение к его лицу вернулось маленькое тёмное пятнышко. Комар сел ему на щёку, и Шбаланке замер, будто слушая. Потом осторожно снял его пальцами, посадил обратно в мешочек и затянул шнурок.

— Они там, — сказал он. — Владыки. Сидят на своих скамьях и ждут нас. — Он посмотрел на брата. — Их двенадцать. И не все из них живые.

Хунахпу улыбнулся. Первый раз за всё время, широко, по-настоящему, и мне вдруг показалось, что передо мной не древний воин, а парень из соседней раздевалки, который перед матчем узнал, что у соперника травмирован лучший защитник.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда завтра мы назовём каждого из них по имени.

Он повернулся ко мне и окинул меня взглядом с головы до ног: мокрые волосы, футболка, бутсы, белый мяч под мышкой.

— А ты, Итаан, — сказал он, — постарайся до завтра не умереть. И ничего не трогай ногами.

Мы устроились на ночлег у стены, где камень был сухим. Близнецы воткнули факелы в щели и легли спина к спине, как будто делали это всю жизнь. Я сел чуть в стороне, прижав мяч к груди. Включил экран на секунду, чтобы проверить время, и прежде, чем он погас, увидел строчку, которую Ментор, видимо, записал сам, пока мы шли:

«Заметка: магнитная аномалия повторяется у камней с резьбой. Совпадение с меткой на точке пробуждения. Продолжаю наблюдение».

Я выключил экран и долго сидел в темноте, слушая, как где-то очень далеко, на западе, что-то низко и терпеливо гудит.