Москва - Севастополь - Москва. Часть 4. Da capo al victoria

Глава 1. Южный фронт, сентябрь 1943

В сентябре 1943 Южный фронт изгибался огромной дугой, упираясь в Миус на юге и Днепр на севере. 51 Армия, самый его север, начинала наступать с наиболее глубокой точки этой дуги. Как во времена того Паулюса, что был побит не Красной армией под Сталинградом в 1943, а Ганнибалом при Каннах [Эмилий Павел в русской транскрипции, Паулюс в европейской. “Канны” в немецкой стратегии стали почти нарицательным именем эталонной победы, операции на окружение и уничтожение] за два с лишним века до нашей эры, основной удар наносили фланги. Немцы уже знали, чем пахнет удар с двух флангов. Так что, едва обозначился прорыв, центр немцев принялся отступать быстрее, чем Красная Армия двигалась вперед. И следовало давить, потому, что немцы отходя, старались не оставить за собой даже развалин, а просто пустое выжженное поле с чернеющими терриконами взорванных шахт.

Здесь и наступление походило на работу в забое. Дивизия двигалась вперед узкой полосой. Она вгрызалась в немецкую оборону как отбойный молоток в угольный пласт. С такой же неодолимой силой. И оборона сыпалась под ее ударами.

Таких стремительных темпов наступления Красная армия не знала с начала войны. Немцы с трудом удерживались на той грани, за которой организованный отход превращается в паническое бегство. Бои шли только с оставленными арьергардами, да и те держались не стойко.

Медсанбат менял расположение каждые 4-5 дней. Раненых, которых нельзя еще было эвакуировать, оставляли при двух-трех санитарах и враче или хотя бы медсестре. Еще одну группу выбрасывали вперед, как десант, порой вперед полкового медпункта. И без того тяжело работающим людям приходилось вкалывать буквально за двоих.

Стояли только в палатках, занимать даже уцелевшие дома было и некогда, и небезопасно. Свертывались и развертывались в строжайшем, экстренным темпом отработанном порядке. Личный состав не сразу, но усвоил, что даже ящики в машину следует укладывать так, чтобы не ждать, пока ее разгрузят всю: вынули - развернули.

"Как с цепи сорвался, за каждую секунду песочит!" - пожаловался на первой разгрузке кто-то из санитаров. И тут же был услышан.

- Да, - подтвердил Огнев, - именно за каждую. Нельзя нам в норматив укладываться, его перекрывать надо. И даже если вдвое перекроем, все равно за пехотой не поспеваем. А каждая секунда - это раненый, это чья-то жизнь.

Говоривший покраснел до ушей. Но урок был усвоен. Прежний начальник медсанбата не успел узнать многих фронтовых тонкостей. Подчиненные его привыкли, что жесткая требовательность не выходит за пределы операционной. Во всем же, не касавшемся напрямую медицины, привыкли понимать такую требовательность исключительно как начальственную прихоть. Теперь оставалось только удивляться: новый командир сам таскал ящики, ставил палатки, следил за укладкой и разгрузкой, не упуская из глаз ничего. В нем не было той начальственной безрукости, когда руководство сводится к умению покрикивать, а на любой вопрос отвечать: “Разберитесь и обеспечьте”. И сам покажет, как надо, и объяснит, а будет время - пример из истории добавит. Например, как в русско-турецкую обмерзали и ломались худо поставленные палатки, а то и заваливались прямо на спавших в них людей.

Добро, хоть серьезных боев нет, с арьергардами сталкиваемся только. Раненых не так много. Но и тяжелых больше - выносят лучше.

Через несколько дней этой гонки Огнев обнаружил, что можно ходить с закрытыми глазами - открывать их на полсекунды каждые два-три шага. Хоть немного, а отдых. Одно спасает - все пашут, как двужильные. Никто не пытается с краю постоять.

В стационаре сегодня дежурит Раиса. Всего неделю, как они снова работают вместе. И до сего дня не сыскалось толком времени, чтобы просто поговорить. Наступление.

Огнев три смены отстоял с ней у операционного стола и с радостью убедился, насколько легко и быстро им вместе работается. Будто только вчера еще оба были в операционной Инкермана. Хотя признаем, опыта у лейтенанта Поливановой прибавилось. Кажется, лейтенант Борщева, до сих пор бывшая его операционной сестрой, даже немного в обиде, что определил ее в пару к Федюхину. Ничего, она человек строевой и толковый, сообразит, что дело прежде всего, а с Федюхиным молодую сестру не поставишь.

Присутствие человека хорошо знакомого, того больше - надежного, испытанного Крымом товарища, очень грело душу. Сколько раз он говорил себе "хоть бы она уцелела", а получилась удача по фронтовым меркам почти немыслимая, нашлась, живая и встретились. Пока они смогли только несколькими словами по пути обменяться в первый день. Помнится, она спросила: кто из наших уцелел? А он не знал, как ответить, потому что всех, оставшихся в Крыму, с большой вероятностью можно считать погибшими.

Но о себе товарищ Раиса Ивановна на этот раз ни слова не сказала, кроме того, что на фронте лишь с весны, а до того работала в Саратове, в эвакогоспитале. Как ее туда занесло? Нашивок за ранение две. Одна, понятно, за Севастополь, а вторая? Медаль “За отвагу”, в тылу такое заработать сложно, да и на фронте непросто. И сама товарищ Раиса другая. Строгая, натуго затянутая ремнем.

Вот только времени нет даже толком поздороваться. Разве что улыбнуться успеваем.

От этой мысли Огнева отвлек требовательный сигнал клаксона. Пришлось спешить на КПП, выяснять, в чем дело. Покрытая пылью по самую крышу “эмка” явно не раненых привезла. Начальство? Откуда, кто и зачем?

***

Полковнику Садовникову не нравилось решительно все. Ухабистая дорога, продавленное сиденье, пыль, треснувшее боковое стекло “эмки” и не в меру разговорчивый водитель. Постепенно приближающаяся канонада ему тоже не нравилась, вызывая раздражение в той области живота, где древние греки помещали душу, а современные анатомы - печень. Если бы супруга, бесконечно любимая и надежная, была сейчас рядом, она сказала бы: "Милый, тебе просто не нравятся обстоятельства. Но ты всегда говорил, что будешь работать там, куда пошлет Родина". Но Катеньки, впервые за пятнадцать лет, рядом не было, и это тоже раздражало, и некому было напомнить, что уж который год куда бы ни послала Родина, там и находится уютная квартира, и получается вполне сносный продпаек.

Сейчас же и речи быть не могло о квартире, да и с продпайком неясно. Да с чем вообще ясно? Черт его поймет, где спешно собранная и высланная в расположение 51-й Армии группа по изучению шока вообще будет ночевать. Возглавлял группу, разумеется, сам Садовников, опытный врач-невролог, до сего момента служивший (ему нравилось это слово) ведущим специалистом в специализированном эвакогоспитале. Госпиталь был в добрых трех сотнях километрах от линии боя, но подчинялся санслужбе фронта, и Садовников с понятной гордостью отмечал, что он - во фронтовом. Но ввиду спешки, которую почему-то проявила санслужба Южного фронта, а также ввиду вечной нехватки людей, группа состояла всего из двух человек, включая самого полковника. Шофера с машиной им придали только до пункта назначения. Даже из приборов толком ничего не захватили, гемометр [прибор для визуального определения уровня гемоглобина в крови] да Рива-Роччи. Ехали на боевое задание (этот термин грел душу перед выездом, но в пути как-то подзатерся) полковник медицинской службы Садовников и доктор Белых, молодой, быстрый в движениях и очень увлеченный капитан. Медицинский опыт его был, разумеется, несравнимо ниже, но в боевом полковник ему ощутимо уступал. Белых носил на гимнастерке медаль “За отвагу” и совсем новехонькую, не успевшую выгореть, желтую нашивку за тяжелое ранение.

Боевой настрой капитана, который и не пытался скрыть нетерпение перед поездкой, вызывал у полковника молчаливое неодобрение. В конце концов, в тридцать лет можно быть и сдержаннее, а нет же - радуется поездке на передовую как мальчишка, которого взрослые наконец согласились взять на охоту. Непростительное для врача легкомыслие!

Чем дальше двигалась машина по ухабистой дороге, разбитой сотнями колес и гусениц, тем больше у полковника портилось настроение. В какую тьму-таракань они едут? Какая научная работа возможна здесь, чтобы потребовался именно он? В то, что дивизионные врачи могут вести какие-то связные наблюдения, профессор Садовников не верил. А полковник Садовников - тем более. Зато он слишком хорошо помнил черт знает как составленные истории болезней, нередко приходившие вместе с ранеными, совершенно немыслимые ошибки в иммобилизации, которые еще в сорок первом приводили его в бессильный гнев. Они там в десмургии путаются, всем их научным работам место рядом с курсовыми. Первого курса.

Но раз командование решило, что своя противошоковая группа для Южного фронта необходима, то профессор может ворчать сколько угодно, а полковник должен выполнять приказ. И трястись в шестьдесят с лишком лет по ухабам, направляясь в 126-ю дивизию 51-й армии. В медсанбат. Фактически, в окопы.

Да еще и без точного указания, куда именно. Потому что пока пункт назначения перемещался быстрее, чем группа. Куда бы ни приехали, выяснялось, что медсанбат уже снялся и двинулся вперед за наступающей дивизией. Некоторый оптимизм внушало то, что уже удалось поймать “арьергардную группу” и у нее примерно узнать, куда он должен был выдвинуться сегодня утром. Но вдруг опять до темноты не найдем, тогда что? Последний раз условно нормально выспаться у полковника получилось еще в Сталино. Дальше на десятки километров тянулись сплошные развалины, мимо которых вели разбитые дороги, и будущая ночевка вызывала самые дурные предчувствия. Можно подумать, они на самолете от от противошоковой группы удирают! Кстати, о самолетах…

С нарастающим (хотя, казалось бы, дальше уже некуда) раздражением Садовников слушал, как шофер ухарски перечисляет все бомбежки, под которыми успел побывать, да косится на осеннее небо.

“При такой облачности они же не будут бомбить?” - временами спрашивал себя Садовников, но задать этот вопрос вслух не решился, потому что не желал, чтобы его посчитали трусом. Тем более, что он им и не был. Просто раздражало непонятное и непривычное. Хмурая погода тоже. И даже то, что в конце концов медсанбат отыскался еще до сумерек, не прибавило ему настроения.

И потому, уже доехав и размяв ноги, полковник продолжал раздражаться, благо поводов находил достаточно. Раздражали прикрытые какими-то грязными лохмотьями палатки и понимание, что в этих палатках теперь придется какое-то время жить, раздражали сушащийся около кухни бредень и тянущийся в струнку майор - начальник госпиталя, верста коломенская. Они тут вообще что-то умеют, кроме как стоять по стойке "смирно" и рапортовать? Раздражало постукивающее сердце и девчонка, несущая караул около подвешенного на веревке ведра без дна, под нелепой надписью “Пост ВНОС [воздушного наблюдения, оповещения и связи]”. Они бы еще “ВУХО” написали.

Раздражения накопилось столько, что ни полковника Садовникова уже не было, ни, тем более, профессора Садовникова. Был комок тугого раздражения, втиснутый в форму с полковничьими погонами и снабженный письмом об оказании содействия.

В довершении всего, будто нарочно, чтобы окончательно разозлить полковника, полил дождь. Представление личному составу по этому случаю происходило в палатке, при свете двух керосиновых ламп. Попробовали было обойтись одной, но возмущенный полковник потребовал хоть какого света.

- Задача нашей группы подробно изучить и проанализировать результативность противошоковых мероприятий здесь, на местах. Потому командование направило меня специально на передний край медицинской работы… - Садовников старался, чтобы его слова звучали весомо, не желая показывать, как вымотала его дорога. Он хмуро оглядывал собравшихся.

Вот командир медсанбата, на которого приходится смотреть снизу вверх. “В таком возрасте, и все еще майор? Опытному специалисту место в эвакогоспитале, а этот - здесь. Какого черта?” Рядом с майором стоял навытяжку какой-то унылый астеничный капитан. Почти весь остальной хирургический состав - женщины. Одна, черт побери, нашла место и время, даже губы накрасила. У себя в госпитале полковник такого бы нипочем не потерпел. Нечего сказать, коллектив! Заметив про себя, что о коллективе и дисциплине он еще майору выскажет, Садовников продолжил излагать, с чем приехала группа и на какое сотрудничество она рассчитывает. Тут пришлось свернуть речь неожиданно быстро, Садовников вдруг понял, что ни первого, ни второго он толком не представляет. Если б не профессорский опыт, застрял бы посреди фразы и опозорился.

- Надеюсь, товарищи, - подвел он черту, - вы понимаете всю глубину возложенной на нас ответственности. Завтра же начинаем работу. Кто у вас затеял эти противошоковые мероприятия с выездом в полк?

- Капитан Федюхин, товарищ полковник, - бледный капитан поднес ладонь к виску.

- Вот именно, - ответил полковник таким тоном, словно капитанское звание само по себе было проступком, - Читал я ваши записи. Совершенно ясно, что работали вы впустую, не отдавая себе отчета, во что это выльется. Не потрудившись проконсультироваться с более опытными специалистами. Вот и результат, - он перевел дух, - ожидаемый.

Федюхин вздрогнул как от пощечины. Огнев про себя выругался. “Принес же черт этого полковника! Удивительно бестактный субъект! Всегда он такой, или начальство так настропалило? И как ему теперь указать на это, чтобы не только понял, но и выводы сделал?”

Прикомандированный, старший по званию, с неясными задачами, неясными полномочиями и письмом об оказании содействия. Он сам-то свои задачи понимает точнее, чем “провести работу”? Ей-богу, непонятно, что хуже - такой полковник или немецкий танк. Последнее, что нужно сейчас, когда армия снова в наступлении, так это то, чтобы медсанбату лезли под руку! Невролог, врач-консультант. Он сам оперирует? Если нет, плохо. Если да, то еще хуже.

То, что визитер не видел еще фронта, Алексею Петровичу стало ясно с первой же минуты. Только сугубо тыловой человек будет так небрежно бросаться фразами “послан на самый передний край” или “работать практически в окопах”. Эти “окопы”, вставляемые им к месту и не к месту, выглядели очень скверным симптомом.

“Начальство дано нам во смирение”, - любил говорить главврач больницы под Киренском, старый политкаторжанин, прошедший огонь, воду и Петропавловскую крепость. Но сейчас не тот случай, чтобы мириться, как в твоем подразделении прикомандированный начальник открыто грубит твоим товарищам и вносит разлад в только-только сработавшийся коллектив!

В огромной палатке, где жил весь мужской комначсостав, полковнику, все-таки гость и старший по званию, постарались устроить место для ночлега поудобнее. Но походная кровать, собранная из подручных материалов, и набитый сеном матрас явно были не тем, к чему он привык. Слышно было, как полковник ворочается с боку на бок, бормоча что-то себе под нос. Наконец он укрылся с головой шинелью поверх одеяла и из-под комсоставовского сукна послышался густой храп.

Сопровождавший полковника капитан, не предъявляя никаких претензий по части скудного освещения, сидел у керосинового фонаря за общим столом, где все читали, заполняли документы да писали письма, погрузившись в книгу. Их он привез с собой аж целый чемодан, большой и в полевых условиях неудобный, с уже отскочившей ручкой и перехваченный поперек багажными брезентовыми ремнями.

Сообразив, что сон к нему после таких событий ближайшие два часа не придет точно, Огнев поднялся и пошел обходить погрузившийся в ночь медсанбат. “Заодно посты проверить. Стационар осмотреть лишний раз, чтобы не нашел, к чему еще прицепиться. Аптеку уже не одобрил. Алену Дмитриевну чуть до слез не довел!”

Он обошел расположение, стараясь смотреть на все взглядом такого же недовольного проверяющего. Чтобы вовремя заметить неочевидный непорядок и предупредить обострение отношений с противошоковой группой.

Но не к чему было придраться ни в аптеке, ни в стационаре, где разве что температурных листов на спинках кроватей не было. Ну, и стояли те кровати не стройными рядами, а сообразуясь с состоянием крыши. Даже латки уже не везде спасали, в нескольких местах с потолка капало.

В стационаре дежурила Раиса. После операционной и инструментальной, дежурство в стационаре было почти отдыхом. Как будто теплее стало от надежного человека рядом.

Даже более подчеркнуто, чем обычно, она встала по стойке “смирно”. Доложила, что все в порядке. Раненые спят, из прооперированных сегодня никто не затяжелел.

- Вот и хорошо, Раиса Ивановна, - Алексей Петрович улыбнулся ей одними глазами, - Знаю, на вас в этом можно положиться. Дежурной смене оставили горячий чай, как я распорядился?

- Оставили, все в порядке, Алексей Петрович, - взгляд ее чуть потеплел.

- Что, наш визитер, в стационаре уже побывал?

- Еще засветло. Не понравилось ему. Тесно, говорит. Порядка нет. Все осмотрел, и перевязочную, и автоклавы. Инструменты неправильно готовим, мол огнеопасно их в палатке кипятить, маленькая слишком. Поставил мне на вид и ушел.

- На счет последнего, вы не переживайте. Товарищу полковнику не понравилось вообще ничего, и это больше говорит о нем, чем о нас.

- Видать, из довоенных начальников вышел, да в дивизии в первый раз, - согласилась Раиса и добавила с тихим сожалением, - То-то у нас ему так не по себе, бедолаге. Все на канонаду оглядывается. Поди, не слышал раньше.

- Да, то что наш гость - человек довоенного склада, это вы, Раиса Ивановна подметили совершенно точно. Не сомневаюсь, вам многое выпало повидать за этот год. Может быть больше, чем кому иному за всю тыловую практику.

И я вам за работу искренне благодарен. Особенно в операционной. Много вам уже приходилось так работать?

- С большим перерывом, с весны, - она чуть нахмурилась, то ли подсчитывая, то ли вспомнив что-то нерадостное.

“Какие взрослые у нее сейчас глаза. Будто три войны за плечами. Тогда, в сорок первом, чуть не плакала, рассказывая о выходе из окружения. Теперь, пожалуй, не слезинки не уронит. Но молчит”.

- Товарищ майор! Наконец-то я вас нашел, - полковник явился из темноты будто специально, чтобы прервать так и не начавшийся толком разговор. Похоже, уснуть как следует на новом месте ему не удалось, но авторитет побуждал чем-то оправдать бессонницу. Например, потребовать немедленно операционный журнал за предыдущий месяц, - Где он у вас? Почему сразу не предъявили?

Понятное дело, сам не спит и другим не дает. Хочет ничего не упустить и суетится. “А ведь молодец, Раиса Ивановна! Распознала. И как бы не первая, кто ему посочувствовал”. И сама того не ведая, подсказала, как строить отношения с этим сложным и, что греха таить, несвоевременным гостем.

“Так, товарищ полковник, - сказал мысленно Огнев, - опыт врачебный у вас, без сомнения, в разы больше моего, а вот по опыту боевому вам кто угодно у нас фору даст. Значит, придется вам этот опыт нарабатывать. В экстренном порядке. А то так и останетесь профессором образца тридцать восьмого года. Только в погонах”.

Утром хмурый, не выспавшийся полковник углубился в истребованный с ночи операционный журнал. Заодно не преминул высказать свое мнение об увиденном вчера: ни стационар не нравился, ни стерилизационная - автоклав в палатке с полом усыпанным соломой, это пожароопасно. Да еще приставили к нему какую-то неопытную девицу! "И кстати, хочу заметить, товарищ майор, по поводу внешнего вида личного состава: доведите до сведения сотрудников женского пола, что здесь помада, румяна и прочие ухищрения неуместны! О мужчинах тоже замечу, эту допетровскую Русь следует прекратить. Я о вашем лейтенанте! Работает в перевязочной, борода как у протодьякона."

Так, не пробыв еще и суток в расположении медсанбата, полковник Садовников нажил себе сразу трех недоброжелателей. Поскольку "неопытной девицей" он окрестил Бабу Настю, а за помаду досталось Анне Николаевне. Петрушин же с того дня старался лишний раз не показываться гостю на глаза без маски и завязанного очень высоко халата.

Ассистент Садовникова, в противоположность начальству человек очень тактичный, напротив был доволен всем. Он пришел в полный восторг от библиотеки, с живейшим интересам расспрашивал обо всех сложных случаях, встречавшихся хирургам. Замечания своего начальника по поводу женской части личного состава постарался смягчить комплиментами.

На инструменты же глядел жадно и с тихой тоской. То, что ему хирургическая работа пока не светит, стало понятно в первый же вечер, когда он сидел над привезенными с собой книгами и делал выписки. Капитан Белых держал карандаш почти в кулаке, пальцы на правой руке слушались его худо.

Во второй половине дня примчался вестовой, на тощей взмыленной лошади. Прямо с седла передал пакет, приказ начсандива - передвинуться еще к западу. Три дня всего на месте простояли, и опять, хоть пополам разорвись. Точнее порвешься пополам, а спросят: почему не натрое.

Медсанбат опять делился “на три неодинаковые половины”. Арьергардная группа еще не подтянулась, и пришлось выделять еще одну. С нетранспортабельными оставалась Маркелова и санитарки. Тех, кого можно перевозить, сопровождал до обменного пункта [обменный пункт, если организовывался, располагался между этапами, там раненых передавали транспорту более глубокого этапа] Федюхин. Остальным - сворачиваться и трогаться. И опять, в третий раз с начала сентября все, только что развернутое и разложенное, перекочевывало в ящики, а ящики - в машины. Быстро, без лишней минуты промедления.

Только противошоковая группа в этом отработанном уже процессе чувствовала себя как пятое колесо в телеге. В глазах полковника, который наблюдал за сборами с каждой минутой все больше багровея от возмущения, все имело вид хаотичного закидывания матчасти в грузовики. Порядок свертывания для него оставался неочевиден, тем более, откуда было знать, скольких командирских нервов и педагогических способностей было истрачено прежде, чем личный состав понял, что такой темп - это не начальственная прихоть, а суровая военная необходимость.

Наконец, Садовников не вытерпел:

“И в какой срок вы собираетесь развернуться на новом месте, товарищ майор?!”

Огнев спокойно выдержал его негодующий взгляд. После небольшой паузы ответил: “Первых раненых мы сможем принять через сорок минут с начала развертывания, товарищ полковник. Полностью развернуться в течение часа”.

Полковник не поверил настолько, что на новом месте всерьез потянулся за часами. Но ящики грузились в машины не просто наобум, а в том порядке, чтобы на новом месте сразу вынуть все необходимое. Палатки вырастали будто сами собой, их тоже грузили в том порядке, чтобы вся предоперационная и перевязочная ехали в одном кузове и сразу встали на мачты там, где нужно.

- Так вы утверждаете, что часа вам достаточно?

- Развертывание в условиях наступления личным составом отработано заранее, товарищ полковник.

- Проверю. Вы куда?

- Я шесты ставлю. Как самому высокому, мне это удобнее и быстрее.

Уложились в 55 минут. Сам бы не проверял, но полковник с часами все время стоял над душой, и все подсчитал. Время сообщил честно, хотя с таким недовольным видом, будто бутылку проспорил.

В самый ответственный момент подвел ППГ, ждали машин для транспортабельных раненых - добралась одна. Начальник госпиталя прислал с шофером записку, где пространно пояснял, что с транспортом беда, с бензином тоже, машину нашли только для тяжелых, а в остальном "настоятельно рекомендую эвакуацию осуществлять от себя".

Это "настоятельно рекомендую" было, без сомнения, добавлено специально, чтобы записка не выглядела ни приказом, ни просьбой, но ясно давала понять, что машин не будет.

Написавшего ее начальника Огнев видел всего пару раз, на совещании в санслужбе армии и кажется, на армейском же складе, когда получали имущество. Невысокого роста круглолицый майор, этакий колобок, лет на десять его моложе. Но мнение о ППГ составилось за эти месяцы нерадостное.

Сначала эта история с Маркеловой, явно пострадавшей от какой-то неуставщины. Затем вечные проволочки с транспортом. Не первый раз уже, но такого безобразия еще не было! Придется ехать самому. Больше посылать некого. Федюхин тут не справится, характер не тот.

Все некстати! И Федюхина не хочется оставлять наедине с этим "противошоковым полковником". И не оставить нельзя, решить с эвакуацией нужно сейчас же.

Госпиталь занимал самое крепкое из уцелевших зданий в небольшом поселке, бывшую школу. Во дворе было не протолкнуться от машин и подвод. Похоже, приберечь бензин за счет соседей ППГ действительно удавалось. По крайней мере частично. Внести какую-то ясность в этот затор пытался лейтенант медслужбы, в халате поверх заношенной старого образца гимнастерки. У лейтенанта были слегка безумные глаза с синими набрякшими веками, а голос сорванный и хриплый. Было совершенно ясно, что он не спит последние сутки и смертельно устал орать, выполняя роль регулировщика.

- Что у вас здесь творится, товарищ лейтенант?

Тот нервно оглянулся на Огнева, увидев, что перед ним старший по званию, вытянулся, и сипло ответил:

- Принимаем раненых из трех дивизий, товарищ майор.

- Это я вижу. Почему ваш госпиталь не присылает машин?

- Нет топлива, - устало ответил тот, видимо, спрашивали его уже не первый раз и даже не пятый, - точнее есть, но… Виноват! - он замахал кому-то рукой и поспешно сбежал с крыльца, - Назад! Назад, я сказал! Продуктовую машину к другому въезду, вы что, не видите, мать вашу! Сюда только раненых!

Запыхавшийся лейтенант вернулся к Огневу и на всякий случай откозырял:

- Виноват, товарищ майор, - повторил он, - Топливо трофейное залили, а с ним что-то не так. Машины глохнут, моторы дымят и греются. Видать, немцы туда сыпанули чего-то. Нет машин, понимаете? Нету!

- Где начальник госпиталя?

- У себя в кабинете, на втором этаже, по коридору налево. Только он занят, товарищ майор.

- Не на операции - значит не занят! - отрезал Огнев и отстранив лейтенанта, вошел внутрь. Впрочем, тот ему и не препятствовал, занятый отчаянными попытками наладить разгрузку машин.

“Так… Значит, напортачили с топливом. Если правда, это история для дивпрокурора, если не Особого отдела. С приемкой и сортировкой бардак, а начальник видите ли у себя в кабинете!”

С тем, что "начальник занят", заморенный лейтенант явно поторопился. Потому что человек, в такой обстановке позволяющей себе пить чай, ни черта не занят. Он был именно таков, каким запомнился в штабе армии, кругленький, невысокий, почти лысый. В кабинете царил откровенно тыловой уют, и чай был в стакане с подстаканником, а не в кружке, и такая же, как майор, кругленькая, с подвитыми кудряшками младший лейтенант медслужбы, сидевшая у пишущей машинки, боком к ней, лицом к начальству, смотрелась совершенно по-граждански. Даже форма на ней сидела как на артистке в не очень правдоподобном военном кино.

- Вы начальник госпиталя? - Огнев говорил негромко и спокойно, но младшего лейтенанта при первых его словах вынесло из кабинета как ветром, только кудряшки мелькнули.

- Я. Позвольте, в чем дело? Вы откуда? - майор поднялся из-за стола.

- Начальник 212-го медсанбата майор Огнев. Почему вы не присылаете машин в медсанбаты? Вы что, не видите, что творится у вас на сортировке?!

- Нет топлива, - для большей убедительности майор развел руками, - куда могли, мы прислали машины. А в остальном, извините, товарищ майор, вас транспортом тоже снабдили. Мы не можем разорваться между всеми дивизиями сразу. Так что уж потрудитесь… В конце концов, вам перемещаться, а нам еще здесь работать и работать.

То ли начальник ППГ до сих пор имел дело с покойным Левиным и никого особо требовательного из 212-го не ждал. То ли настолько уверился в собственной неуязвимости.

- Майор, ты охренел? - негромко спросил Огнев, опустив ладонь на стол перед ним. Так тихо он говорил только в очень сильном гневе, когда удерживаешь себя не от того, чтобы не повышать голос, а от того, чтобы не тянуться к кобуре.

- Что вы себе позволяете?! - взвился начальник ППГ, но столкнувшись взглядом с Огневым, осекся.

- Этот вопрос я вам приехал задать, - Алексей Петрович говорил так же негромко, не годится, чтобы их разговор слышал весь госпиталь, - вы задерживаете передислокацию медсанбатов во время наступления. Вы понимаете, что вашу, с позволения сказать, боевую работу, можно расценивать как саботаж? Или это вам должен разъяснить армпрокурор? Я уже не говорю о том, что устроенный вами затор - прямое приглашение вражеской авиации! Вы что, “певунов” дожидаетесь?!

Начальник ППГ опасливо посмотрел в окно, пожал плечами и возразил:

- Пока вроде бог миловал… А с машинами разберемся, не сразу, но разберемся.

- До первого налета про “бог миловал” говорят многие. Маскировку вам не ангелы организовывать должны. А сказки про машины можете рассказывать кому угодно! Мы с вами топливо на одном и том же складе получаем, и у нас проблем нет! Так что, и у вас все машины должны быть на ходу.

- Но начхоз мне доложил, что…

- Это вы будете решать с вашим начхозом. Так, наш медсанбат стоит от вас в 30 километрах. Через час, максимум полтора, машины должны быть у нас. Иначе наш разговор продолжится уже не в этом кабинете. И смените, черт подери, дежурного на сортировке, пока он у вас там в обморок не упал. У вас не такая загрузка, чтобы люди не спали сутками!

Начальник ППГ молчал, тяжело дыша. Наконец нашелся с ответом:

- Машины я вышлю, товарищ майор. Специально ради вас с других дивизий сниму. Но о нашем разговоре я должен буду уведомить…

- Не мешаю! Я, со своей стороны, тоже уведомлю.

Выходя, Огнев с такой силой распахнул дверь, что чуть не угодил по лбу младшему лейтенанту, которая, конечно, караулила снаружи, и совершенно по-куриному метнулась от него в сторону.

Теперь нужно было торопиться в медсанбат, пока противошоковый полковник еще чего не учудил.

Глава 2. Южный фронт. Середина сентября 1943. Медсанбат и батальонный медпункт.

- Вы совершенно напрасно уехали, не позаботившись об организации моего рабочего места, - начал полковник, едва Огнев появился на сортировке. Он, кажется, так и ходил взад-вперед, ожидая.

За час до того, покидая ППГ, Огнев успел понаблюдать нездоровую, но энергичную суету с канистрами. Кого-то экстренно протрезвляли начальственным ором. Затор из санитарных машин на узкой улице заметно уменьшился и обещал скоро исчезнуть вовсе. Это была как будто победа, но очень уж противная. Ошибка для врача - не только корить себя, что он не господь бог, но и считать всех коллег заранее праведниками. Все так, но настроение поездка оставила скверное.

- Извините, товарищ полковник, но три часа без вашей работы - это неприятно, а три часа без эвакуации - это затяжелевшие и погибшие. Наш ППГ… не лучший из возможных.

Вчера Садовников почти наверняка взорвался бы на это "неприятно", но сейчас предпочел не заметить. В халате поверх формы он выглядел не так чужеродно, как давеча в гимнастерке, и недовольное выражение лица сменилось на озабоченное.

- Вам удалось решить с эвакуацией?

- На данный момент да. Но о положении дел в ППГ я намерен писать рапорт в санслужбу армии.

- Если не возымеет действия, напишу я, - к полковник Садовникову вернулся прежний начальственный тон, - Должны прислушаться. Тем более, условий для своей прямой работы я пока не вижу. И в операционную, между прочим, меня не пустили.

- Я бы тоже не пустил, - ответил Огнев сухо, не без труда удержав себя в пределах субординации. Не хватало еще на полковника сорваться! - Вы врач, вы должны понимать, что любой человек, не занятый работой в операционной - это риск заноса инфекции.

- Что-то в этом духе я и услышал. Ладно, тут не поспоришь, - неудовольственно-уважительно заметил не то полковник, не то профессор, и развивать тему не стал, - В противошоковой палатке у вас… - он сделал паузу, как будто ему неприятно было это признавать, - без замечаний. Только давление измерить нечем. Сколько у вас сфигмоманометров?

- Два, товарищ полковник.

- На… весь медпункт? - профессор вновь нахмурился. Кажется, такая оснащенность жизненно важным оборудованием не укладывалась у него в голове.

- На весь медпункт. В прошлом году они не в каждом медсанбате были. А в этом даже в полках по одному есть.

- А у вас - были?

- Были. Два.

Полковник помолчал, то ли одобряя, то ли не одобряя такую предусмотрительность.

- Значит, капитана Белых с “Рива-Роччи” я вам выделю в противошоковую. Но мне нужен наконец стол для работы. Например, в предоперационной.

- Сделаем.

Судя по тому, как дернулись губы у полковника, он готов был сострить по этому поводу о чем-нибудь вроде “стола номер четыре по Певзнеру* ”, но сдержался.

- С гемометром у вас кто-нибудь работать умеет?

- Лейтенант Петрушина, наш лаборант и заведующая аптекой.

- Это та, кого я вчера наблюдал за пяльцами? - осведомился полковник с прежней язвительностью, - Вы уверены? У вас гемометр-то есть?

- Есть, трофейный. Но для текущей операционной работы это не самый информативный прибор.

- Понятно. Проверю.

- Разрешите идти?

Профессор Садовников пару секунд смотрел даже с некоторой растерянностью, потом его сменил полковник и ответил уставное: “Идите”.

“Рива-Роччи” в шоковой палатке это отлично. Теперь рабочий стол. Непременно нужна фанера, ровной столешницы без нее не получить, даже если привлечь Петрушина. А будет неровно - полковник всю печень проест. Малой ложкой Фолькмана. Так проест, что Прометеев орел позавидует. Ладно, старшина хозвзвода не маленький, сообразит. Через полчаса - смена в операционной. Успеть бы мышцы размять после тряской дороги.

***

В начальнике противошоковой группы товарище Садовникове, как показали наблюдения прошедших суток, непостижимым образом уживались два человека. Профессор Садовников был ворчлив и скептичен, в точности по старой студенческой присказке "господь знает на пять, я на четыре, остальные на три", но и знания с опытом имел профессорские и с ним вполне можно было иметь дело. Но полковник медслужбы Садовников был невыносим совершенно, резок, бестактен, придирчив не по делу, а внимания требовал столько, что впору пришлось бы разве что генералу, нагрянувшему с проверкой в захолустный гарнизон. В мирное, разумеется, время.

Правда, эти профессор и полковник все же ухитрялись договориться между собой, чем можно было пользоваться. Полковник потребовал у всего личного состава отчитываться ему о проделанной работе после смены. Но вскользь, за обедом упомянутые Огневым записки Пирогова о Турецкой войне и “многосложной и тягостной для госпиталей” отчетности были поняты профессором и на следующий же день разъяснены полковнику.

Полковник мог едко заметить по поводу отчаянных попыток повара починить старый бредень, чтобы побаловать бойцов рыбкой, что мол охота и собирательство в задачи подразделения не входят. Но профессор, похвалив вечером уху, заметил, что такое разнообразие меню на пользу раненым, и личному составу тоже не лишне.

“Вот же заноза! - ворчал Зубков, в очередной раз латая ветхую рыболовную снасть, выдержавшую только один поход на соседний пруд, - Ровно теща ко мне приехала! С ней они бы точно спелись”.

Уже намывая руки перед операцией, Алексей Петрович с неудовольствием подумал, что совсем недавно, в Ростове, он вел разговор о хирургах, которые прячутся от проблем в операционной, а теперь сам готов скрыться там от “противошокового полковника”.

Дежурный хирург Митряева позволила себе короткий отдых, как она сама говорила, в режиме боеготовности. Сидела в предоперационной, прислонившись спиной к мачте палатки, но перчаток не сняла и руки держала перед собой. Увидев вошедшего Огнева она хотела подняться, но тот покачал головой:

- Отдышитесь, коллега. Эвакуацию, надеюсь, обеспечил, ждем машин. Сколько человек приняли без меня?

- Четырнадцать. Три пневмоторакса, пять полостных. Остальные - мягкие ткани и конечности. Один коленный сустав, сложный, обрабатывали вместе с Федюхиным.

- Так, вынос раненых поставлен отлично. Надо отметить в приказе. Это Анатолий Александрович полковника в операционную не пустил?

- Он, и большое ему спасибо, - Митряева чуть улыбнулась. Тонкие брови ее как и всегда были аккуратно подведены черным карандашом: сдавать позиции под натиском пришлого, хотя и грозного, начальства, Анна Николаевна не собиралась, - Сказал, что при всем уважении, в операционной должны быть только те, кто занят в операции, включая самого пациента. А сверх того он не пустит даже самого Смирнова.

- Полностью согласен. Тем более, что наш временный визитер не хирург. Впрочем, теперь ему обеспечат рабочее место, и времени на неконструктивную критику у него будет гораздо меньше.

- Значит, от нас отстанет, все вам достанется. Как вы его терпите только?

- Как все положенные по уставу тяготы военной службы. Не на дуэль же его вызывать, в самом деле. Дуэли из моды вышли. Изощряться в словесных атаках - тоже не мой вид спорта. Да и вообще, препираться с человеком на две звездочки выше - занятие бессмысленное. С ним как с танком. В лоб не возьмешь, надо уязвимые места искать.

Анна Николаевна подняла на командира удивленные глаза. Неужели, у него уже и планы на счет гостя появились?

- Ну тогда, ни пуха ни пера вам, Алексей Петрович, - она улыбнулась широко и искренне, даже усталость сбежала с лица.

- Никому, - негромко, но очень строго предупредил Огнев, впрочем, глаза его все равно смеялись, - Даже не намекайте о том, коллега. Даже не подмигивайте.

Митряева раскрыла глаза еще шире, брови ее взлетели вверх, почти скрывшись под надвинутой на лоб шапочкой.

- Что же вы с ним сделаете? - спросила она таким тоном, словно ожидала услышать в ответ как минимум: “с кашей съем”.

- Займусь воспитательной работой. По индивидуальной программе. Сдается мне, этот случай еще не безнадежный. Просто товарищ полковник плохо представляет себе обстановку в прифронтовой полосе. Вот и будем просвещать.

***

Наступление замедлялось, дело шло к переходу к обороне, а то и выводу на пополнение. Темпы перемещения стали не такими сумасшедшими.

Огнев опять поймал себя на том, что всегдашний напряженный ритм работы операционной сейчас видится не утомительным, а почти желанным. Потому что здесь никто не дышит ему в затылок, не требует очередных отчетов, операционных журналов и ежечасного разъяснения понятных и привычных для фронтовой полосы вещей.

Хотя, получив рабочее место, Садовников несколько умерил свой начальственный раж и даже высказался снисходительно-благожелательно об Алене Дмитриевне, которая действительно умела работать с гемометром и не только с ним. Но присутствие этого визитера в расположении медсанбата по-прежнему раздражало и злило Огнева как командира. А такая злость - прямая помеха в работе, с этим надо срочно решать.

Собственно, мысль об организации переливания крови в батальоне не нова. На Халхин-Голе делали. Да, тогда все было по-другому.

"Двух фельдшеров мне найдите. Они вам сотни людей с того света вытащат!” - напирал на командование на том совещании в санслужбе армии врач танковой дивизии. И прав, вытащат. Если научить их, как именно следует тащить. Плазмы в таком количестве у нас нет. Но кровь для переливания есть. И люди, что главное, теперь тоже есть. Лейтенанты в батальонах набрались опыта, по повязкам видно. Значит, надо начинать их учить дальше. Именно сейчас, в короткое затишье.

Вечером, за ужином, Огнев завел речь о противошоковых мероприятиях, и о переливании крови, как самом важном.

- Если бы я рассказывал студентам, я бы уподобил расстояние от линии боя рычагу, только наоборот. Одна доза крови в МСБ - это как две в полку или четыре в батальоне.

Садовников, который за ужином обычно был в профессорской ипостаси, согласно покивал.

- Но с выносом в батальоны пока не получалось.

Полковник выглянул из-за плеча профессора и сделал строгое лицо.

- Что же мешает?

- На Халхин-Голе ничего не мешало. А потом - Финская, там батальонный медпункт дай бог до плюс десяти прогреть. Кровь даже с грелками довезти нереально. Потом сорок первый, эвакуация, эвакуация, стабильности нет до глубокого тыла. Какое переливание при подвижной обороне? Успеть вывезти раненых, не угодив в окружение - вот и вся помощь. И некомплект кадров. У нас и перед войной по штатам мирного времени укомплектованность была на три четверти. Сорок второй - вы не хуже меня знаете, бои тяжелейшие, потери страшные.

Полковник Садовников тяжело посмотрел на собеседника. Перевел взгляд на медаль “За оборону Севастополя”, на две нашивки за ранение и на лице его, кажется впервые, отразилось понимание, даже сочувствие.

- Сейчас мы наступаем, а если обороняемся - то крепко. Люди опыта набрались. Сейчас затишье, вот и надо будет поехать. Не то чтобы прямо в окопы, от батальонного медпункта до передовых окопов километр - но близко.

- Только сейчас, в затишье?

- Когда идут большие бои, товарищ полковник, на всех медпунктах от батальона до дивизии людям моргнуть некогда, не то, что учиться. Все внедрение делается, когда время есть. Вот думаю взять с собой пару санитаров, сестру и выехать.

- А меня вы в группу не включили? - полковник начал искренне возмущаться.

- Именно это я как раз хотел вам предложить.

- Вот попробовали бы вы без меня такое начать! Капитана Белых, как я понимаю, вы предлагаете оставить здесь?

- Да, в противошоковой он отлично работает. Значит, впятером да водитель. Вы машину водить умеете?

- Н..нет, а для чего? - похоже, здесь полковник и профессор удивились одновременно.

- Водитель может из строя выйти. Значит, одного санитара хотя бы с минимальными навыками.

- А из оборудования?

- Тут все просто. “Рива-Роччи”, ящик с кровью да набор для переливания. В санвзводе и иголка весит. Завтра вечером, по темноте, и поедем.

Разговор после ужина затянулся, и серые сумерки почти перетекли в ночь. Выбравшись наружу, полковник продолжал расспрашивать Огнева о деталях завтрашней поездки. Сколько доз крови будет взято, как он оценивает подготовку персонала в батальоне и прочее. Но похоже, Садовников держался рядом не только затем, что его это живо интересовало, но он еще и скверно видел в полумраке, чего не хотел показывать. Хотя для шестидесяти трех лет это совсем не удивительно. А потому в Раису, выросшую перед ними и вставшую по уставу, стойка “смирно”, рука к пилотке, профессор едва не врезался.

- Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу майору!

- Разрешаю, - с привычным неудовольствием выдохнул Садовников.

- Товарищ майор, разрешите поехать с вами! - голос у Раисы дрогнул совершенно по-девичьи. Она старательно держалась уставного тона, но явно спешила, и продолжила быстрой скороговоркой, - У меня фронтовой опыт больше, чем у любой другой сестры! Да больше, чем у всех среднего персонала, правда. Переливание крови я делала. Много раз, - она умолкла под суровым взглядом Садовникова, но профессор явно взял верх над полковником.

- Вам решать, коллега, - обернулся он к Огневу, - в конце концов, это ведь ваша операционная сестра, верно?

- Моя, товарищ полковник. И одна из самых опытных в медсанбате.

Он сказал это и сразу же подумал, что Раису стоит оставить здесь. Не потому, что ее помощь будет излишней, наоборот. С ней работать будет гораздо легче. Но как командиру, как старшему товарищу, Огневу будет в десять раз спокойнее, если Раиса останется работать с Митряевой в операционной. В памяти почему-то, совершенно некстати, всплыл Федюхин, вернувшийся из той злополучной поездки в полк, не в батальон даже. Он отчетливо слышал его расстроенный голос: “Умная девчонка, старательная. Я ведь ее потому и выбрал”... Для санитарки Тришкиной поездка оказалась последней в жизни. И хотя сейчас действительно затишье, а на фронте нет и не может быть безопасных мест, сейчас отчаянно не хочется рисковать именно Раисой. Особенно после того, как немыслимо в военное время пересеклись их пути. Очень не хочется.

Но и сказать: “Оставайтесь здесь”, тоже нельзя. Потому что ничего, кроме как обидеть ее недоверием, из этого не получится. Безопасных мест нет. А надежные, опытные руки - очень нужны.

- Я думал взять кого-то из менее опытных, как раз поучиться…

У Раисы чуть дрогнули губы. Или только показалось так в сумерках.

- И мы, конечно, не на такое опасное дело собираемся, как в прошлый раз… Но, с другой стороны, не будем пытаться охватить слишком много обучения за раз. Будьте готовы завтра к девятнадцати ноль ноль. Я утром переставлю смены.

- Есть, товарищ майор!

***

“Как хорошо, что темно. У меня, небось, уши горят, что твой фонарь!” - думала Раиса, ощупью пробираясь к палатке, где ночевала женская часть персонала. Сейчас ей было отчаянно неловко. Ведь считай, напрашивалась как девчонка! И ведь думала, что застанет командира одного, а тут на тебе - полковник. Хороша она была бы, если бы просто столкнулась с ним в потемках! Он и так-то на весь белый свет заранее сердит.

Ладно, хоть возражать не стал.

Как тогда, два года назад под Ишунью, она ни секунды не сомневалась, что просто должна быть там же, где и командир. Так надо и точка. Конечно, и мысли сейчас нет, что здесь с ними может что-нибудь случиться. Чай, не сорок первый. Нынче мы нажимаем, а немцы драпают. Так, что только пыль столбом. Не придется снова ловить чужие фигуры в бинокль. Хотя… будь у Раисы хоть какой-то шанс научиться с пулеметом обращаться, она бы не отказалась. Но кто она, чтобы ее этому учить? Наркоз давать - умение куда важнее. Правда, на новом месте пока не пришлось еще. А жалко. Очень бы хотелось, чтобы Алексей Петрович увидел, что она может. Наверное, он непременно похвалил бы.

В палатке было полутемно и тянуло дымом, печка никак не хотела разгораться. Женский состав жил тесно. Когда чуть не каждые три дня с места снимаешься, тут не до уюта. Солома, вещмешок в головах, шинелью укрыться. Впрочем, после такой работы на соломе уснешь, как на перине!

Но никто пока не спал. Борщева караулила на печке чайник. Аптекарша, сидя по-турецки на своей постели, штопала чулок. Хозяйственный человек Алена Дмитриевна, у нее все припасено, и нитки, и игольница, и "грибок", на котором штопают. Прямо как дома. Не то, что Раиса, которая чинит чулки, натянув на пятерню. Да и толку в том. Обносилась дочиста... Только портянки байковые и выручают.

То, что ехать в батальон Раиса выпросилась сама, новые товарищи не знали. Решили, что так командование велело.

- Ты ближе медсанбата-то бывала хоть раз? - строго-заботливо спросила ее Борщева.

Раиса не сразу нашлась, что ответить. По-хорошему, надо было говорить, что бывала. Но она ничего толком не помнила. Траншея, в которую спрыгнула, когда вышли к своим под Уманью, вообще в памяти толком не застряла. Осталась разве что нелепая история с разбитой флягой.

- Недолго, чуть совсем. В сорок первом еще.

Борщева открыла рот, и даже по губам прочиталось: "Чуть, это не считается", но смолчала. Потом добавила все же:

- Ну-ну, стало быть ты у нас стреляная птаха. Но гляди, не забоись, с отвычки-то. Туда ведь пули долетают уже.

- Кому суждено сгореть, тот не утонет, - Раиса предпочла отшутиться.

- Ну да, ты у нас в трех водах моченая.

- В двух, - поправила Раиса, - один раз в соленой, один в пресной.

Борщеву она поняла еще в первый день их знакомства и не обижалась. Ясно, пытается она сейчас Раису уколоть, на прочность пробует. Но это не со зла, просто натура такая. Нового человека часто этак проверяют. Это в “бабьем царстве” Раисе повезло, хоть и не любит она этого слова, а надо признать, так и есть. Но ничего, и тут сработаемся. В таких перепалках та выигрывает, которая обиды не покажет и у кого язык лучше подвешен.

- Ты смотри, бог троицу любит. В какой воде в следующий раз замочат, в сладкой или в кислой?

- А ради чего полковник нашего Деда в батальон-то потащил? - встряла Баба Настя и Раисе не пришлось подбирать подходящий ответ.

- Не он его, а командир полковника, - поправила всегда и все знающая аптекарша, - Небось, решил, пусть гость дорогой хоть оттуда пороху понюхает! А то важность напустил, генералу впору.

- Ой ли? - Борщева не поверила, - Не оказался бы он слабоват супротив этого полковника.

- Чует мое сердце, сожрет он Деда, вот тогда и наплачемся. Из одного начальственного принципа сожрет, - почти с жалостью протянула Баба Настя.

- Глупости! - задремавшая было Раиса на этих словах аж села, откинув шинель. Товарки взглянули на нее с удивлением, - Плохо вы Алексея Петровича знаете.

- А ты? - Борщева так глазами и блеснула, хотела съязвить, но Раиса предпочла этого не заметить.

- А я его в Крыму видела. Под обстрелом и под бомбами, - ответила она строго и очень спокойно, глядя той в лицо, - Что ему какой-то полковник! Ни себя, ни нас он в обиду не даст, а полковника еще узлом завяжет, двойным, по-Пирогову. Вот увидите!

- Вот оно что, - кивнула Борщева, - То-то он на тебя смотрит, будто вы пуд соли вместе съели!

- Завяжет.... - протянула Баба Настя с сомнением, - ну дай-то бог, чтобы так. Вот ведь нанесло на наши головы. Как будто нарочно.

- Да какое там нарочно, - Раиса пожала плечами. Она смутилась уже собственной вспышке и старалась увести разговор в сторону, - Просто он у нас не на месте, полковник этот. Работал себе человек где-нибудь в тылу, и недурно небось работал. Вы ж сами видели, когда о том, как себя держать, не думает - другой человек совсем. А вот, отправили его на старости лет туда, где пушки слышно. С непривычки кто угодно заробеет. Но одно дело рядовой боец, а тут полковник. Ему и страх обнаружить нельзя и держать себя надо как командиру. От того он и шумит на всех, что самому худо.

- Нешто пожалеть его теперь? - поморщилась аптекарша, - Приехал, понимаете ли, как барин! То ему не так, это не так. Аптеку изругал почем зря, Кузьма Васильич мой от него теперь прячется. А сам-то, сам что, товарищ полковник? Сидит да в тетрадке что-то строчит - вот и вся служба. Паек генеральский, капитан вон этот при нем вроде адъютанта. Не война, а малина! У стола ему не стоять, он ведь не хирург. А подумать, хирургу из всей медицинской братии хуже всех на войне достается, - тут она заговорила с чувством и даже голос поменялся, став сразу и печальным, и нежным, - Он за неделю столько крови увидит, сколько на гражданке за год не покажут. От стола сутками не отойдет, поесть-попить некогда. Порой разуться не может, так ноги от стояния опухнут. Вспомни, Баба Настя, когда по весне наступали, ты с Анны Николаевны сапоги срезала, а она, бедная, плачет, так ногам худо.

- У женского полу ноги вообще слабое место, - кивнула та, - А тут… что уж говорить. Да сколько мы еще пешком отшагали. Кончится война, сами не поверим…

- Ох, Алена Дмитриевна, тебе бы во фронтовую газету писать, - Борщева говорила вроде и с усмешкой, но не обидно, а ласково, - Только не туда твои слезы. Самый несчастный на войне врач, девочки, это не хирург, а анатом. Ивашов наш, вот кто.

- С чего ты взяла? - Баба Настя округлила свои и так круглые глаза, - Ему-то об чем страдать? Покойник жалобу в Наркомздрав не тиснет.

- Сказала бы я тебе, Настасья, по всей форме, да обидеть не хочу! - Борщева сделалась совершенно серьезной, - Но дуреха ты сейчас! И судишь ей-богу как студентка. Покойник, говоришь, не нажалуется... Но ведь то человек был, и смерть принял, может совсем не людскую. А анатом тоже человек, живой, и сердце у него человеческое. Он войну такой видит, какой не всякий вынести сможет!

Лейтенант выпрямилась, сняла с печки чайник, прихватив только рукавом, и не сразу поняла, что горячий. Поставила, подула на пальцы и продолжила негромко, но с чувством, - Вот ты думаешь, Настасья, когда наши в село входят или в город, а там люди лежат, которых немцы перед отходом перебили, кого прежде всего зовут? А вот Ивашова с командой, чтобы все как есть описал, чтобы мы это потом фрицам в счет выставили! Думаешь, ему легко? У хирурга если кто помрет, даже и на столе, он этого человека хотя бы спасти пытался. А тут и спасать некого, а записать надо, сколько человек сгинуло, да как их убили, кого застрелили, кого прикладом добили, кого живым зарыли. Вот где горе! Думаешь, с чего Ивашов седой как лунь, хотя он Деда нашего не старше? А вот как зимой с шахт вернулся, где мирных жителей, немцами убитых поднимали, так и поседел. Слышала, ребятишки там были, последний класс школы, не старше. Живыми их в шахту покидали немцы. Вот с тех пор Ивашов и побелел весь. У нас тут, в сравнении с АПАЛ, считай амбулатория. Как бы не бомбили временами, так и вовсе жить можно.

После такой отповеди девушки притихли. Огонь в печке наконец разгорелся, слышно потрескивали угольки. Раису снова начало клонить в сон. Борщева права и неправа. Каждый свою ношу тащит… И такую, что порою думаешь, что не вытянешь. Но на то и война, что бросить нельзя, только выронить, коли сгинешь. И тогда другой подхватит.

Совсем уже засыпая, она снова подумала про пулемет, с которым не умеет обращаться, а пригодилось бы. И представила себя, прикрывающей отход их маленького отряда… Выглядело это наверняка нелепо, девчоночьей мечтой о подвигах, но укорить себя в том не было уже сил.

***

Следующим вечером загрузили полуторку ящиками, устроились в кузове. Полковнику Огнев разъяснил, как правильно забираться в кузов и аккуратно подсадил. Раиса помнила, что в Крыму он сам ни разу не воспользовался чьей-нибудь помощью, но тут, прямо по наставлениям, подал одному из санитаров руку и позволил себя втянуть. Уселись на ящики и поехали.

Полковнику такой способ езды был непривычен, он все никак не мог устроиться и то и дело поправлял то кобуру, то подвешенную к ремню каску.

- Вы говорили, товарищ майор, что в батальон везем минимум. А тут пол кузова занято.

- Сначала заедем на ПМП, пополним им запас медикаментов, оттуда уже налегке.

Полковник промолчал, соглашаясь. Раиса сидела на ящиках напротив него, и исподволь присматривалась. Незваный гость, успевший допечь, кажется, весь медсанбат, за вычетом разве что санитаров, сейчас выглядел больше удивленным, чем грозным. Круглые очки в тяжелой роговой оправе со сложным креплением дужек и толстыми стеклами, сквозь которые смотрели такие же круглые и большие глаза, делали полковника похожим на не вовремя разбуженную и очень озадаченную сову. Даже змеи на его погонах, и те выглядели изумленными.

Полковник восседал на деревянном ящике, кажется с лекарствами (цвета скоб в темноте Раиса все равно бы не разглядела), и старался держаться солидно, во всяком случае, не слишком крепко хвататься за сидение, когда “ГАЗ” подбрасывало на очередном ухабе.

Обменный пункт приютился в овражке, под маскировочной сеткой, натянутой между кустов. В темноте с трех шагов не разобрать. Если бы не белеющий на куске фанеры указатель, шофер и вовсе бы его проскочил.

Снаружи пахло мокрой землей, дымом, вполне мирным, костровым. Где-то рядом бродили лошади, в темноте Раиса их не видела, но слышала, как они переступают копытами и жуют пожухлую осеннюю траву.

- Почему так мало людей? - с неудовольствием спросил полковник, - Будто вымерли тут все!

Вопрос адресовался к встретившему их часовому, но вместо него ответил Огнев:

- Пока раненых нет, люди отдыхают. Нас здесь ждут, о машине предупреждены, пойдемте.

В одном из откосов этого овражка, затянутая несколькими плащ-палатками, темнела землянка, похожая на нору. Внутри, за самодельным столом у чадящей коптилки, положив голову на руки, дремал боец. Заслышав их шаги, он сразу выпрямился.

- Дежурный по обменному пункту младший сержант Якушев, - он поднялся и торопливо откозырял, - Мы вас ждали. Из батальона доложили, что собрали трех фельдшеров для обучения. Все готово.

Большая часть медикаментов осталась в полку. Оставшиеся пара ящиков да нетабельный мешок с сухпайком и “Рива-Роччи” были погружены в санитарную двуколку, запряженную сонной лошадью с коротко подрезанным хвостом. Раиса никак не могла понять, какой она масти, не белой, но и не темной, какой-то белесой. Лошадь лениво переступала с ноги на ногу и жевала какой-то кустик. Ноги у нее казались тощими как жерди, а суставы узловатыми как у подагрика. “Интересно, лошади подагрой болеют?” - спросила себя Раиса и тут же оборвала, что нечего отвлекаться на глупости.

Только тут она сообразила, что ночь давно перестала быть тихой. Наверное, это произошло еще по дороге, но тогда все заглушал мотор. Сейчас же, когда машина ушла, темнота наполнилась множеством звуков близкого фронта, которые ни с чем не спутаешь, даже если прежде не слышал. Отдаленные редкие выстрелы. Глухой, как в бочку одиночный удар - мина, снаряд?.. Не разберешь. Не умеет Раиса по звуку орудия различать. И еще один звук, по Крыму знакомый. Короткое посвистывание. Редко, остро, не поймешь, насколько рядом… Давно она его не слышала.

Полковник тоже крутил головой и то и дело смотрел то в темное небо, окрашенное у самого горизонта дальним заревом, похоже, пожаром, потому что солнце давно уже зашло, то по сторонам.

- Пули долетают, - негромко пояснил Огнев, - Неопасно, они высоко. Как правило. Каски надеть! Идем за двуколкой. Не толпимся, интервал два-три метра. Поливанова за двуколкой, товарищ полковник, вы следующим. Я замыкающим. Не шуметь.

Подошел ездовой, немолодой боец в накинутой на плечи плащ-палатке. Молча откозырял, взял лошадь под уздцы и повел в ту сторону, откуда долетали редкие разрывы.

[*лечебный стол при расстройстве желудка]

Глава 3. Южный фронт. Середина сентября 1943. Батальонный медпункт.

Дорога пошла под уклон, дальше вдоль неглубокой балки, ни разу не забирая вверх. С каждым шагом ночь казалась Раисе все больше похожей на какой-то затянувшийся сон или страшную сказку. Все звуки, долетавшие до них, были человеку враждебны. Будь вокруг лес, наверное, ей бы давно начали мерещиться в колышащихся тенях силуэты врагов. Но перед глазами только покачивался ящик, погруженный на двуколку.

С полчаса они еще петляли по каким-то балочкам, раз зачавкала под ногами грязь, где-то рядом журчала вода, похоже, ручей. Потом наконец окликнули “Стой, кто идет?” Ездовой назвал пароль, подошедшие бойцы в несколько рук разгрузили двуколку и она сразу отправилась обратно.

- Здравия желаю! - вытянулся перед ними крепыш лет двадцати с санитарной сумкой через плечо. Погон было не видно под затянутой ремнем стеганкой, - Фельдшер второго батальона старший лейтенант Русаков. Мы вас уже ждем, с трех батальонов прибыли, все в сборе.

- Где же мы будем работать? - скорее недоуменно, чем недовольно осведомился Садовников, ответив на приветствие.

- Медпункт развернут. Я вас провожу

Русаков скомандовал двум бойцам, видимо санитарам, принять ящики, "Несите аккуратно, ребята", и коротко сказал: "Следуйте за мной, товарищи".

Узкая тропка повела куда-то вниз и, сосредоточившись только на том, чтобы в темноте нигде не споткнуться и не врезаться в спину впереди идущему, Раиса не сразу сообразила, что они шагают уже не по открытой местности, а по окопу. Дохнуло сырой землей, печным дымом, жильем, потом и махоркой. Звуки стали неожиданно мирными. Кто-то напевал, шкрябая точильным бруском. Кто-то беседовал, ухо выхватывало куски фраз - “...пишет, пальто продала. Мерзнуть будет, зато с картошкой…”. “...вот ей-богу, еще раз повторится - в ухо дам…” “... а я ему и говорю - нет, мол, у тебя такого права. А он мне…” Где-то справа поскрипывал под лопатой песок, кто-то, невидимый в темноте, равнодушно бранил кирку, которая плохо держится на рукоятке. Другой голос, хрипловатый, как у завзятого курильщика, отвечал, что за инструментом надо следить и “днем бы поправил как надо, а теперь работай чем есть”.

В темноте плохо было понятно, насколько велик этот окоп и куда он тянется. Крохотную дверь Раиса едва не пропустила, а оказавшись в блиндаже, даже зажмурилась, свет керосинового фонаря показался ей после темноты ярким как прожектор.

Блиндаж, самый обычный, с нарами в два яруса, был устроен добротно. Бревенчатые стены даже проконопачены. Две стены у самодельного стола затягивали простыни, на потолке тоже приладили намет, чтобы не сыпалось ничего сверху. Тут же рядом стояли козлы под носилки, одни уже разложенные, другие просто прислонены к стене. Ящики, по скобам смотреть - медикаменты и бинты. За порядок уже похвалить можно.

У стола над стерилизатором склонился невысокий боец. Услышав, шаги он обернулся, и Раиса увидела, что перед ней девушка. Плотная, крепкая, широкая в плечах, с округлым, очень нежным лицом и высоким лбом.

- Старший лейтенант Друбич, - отрекомендовалась она, - направлена в ваше распоряжение из третьего батальона.

“Фельдшер первого батальона, лейтенант Грачев”, - его Раиса сначала не заметила. Голос солидный, совсем взрослый, но обладателю его вряд ли больше двадцати трех лет. И ростом не вышел, еле до плеча дотягивает Русакову. Худой, смуглый, с острым лицом и сильно выступающими скулами. Ремень затянут чуть не в два оборота.

- Полковник медслужбы Садовников, - тяжело бухнул командир противошоковой группы, который даже за короткий путь по траншее успел запыхаться.

- Майор Огнев, командир 212 медсанбата, начальник учебной группы. Вольно, товарищи, садитесь. Пока раненых нет, займемся с вами теоретической подготовкой. Дело важное и для вас, как понимаю, новое. Потому задавать вопросы вам не просто можно, а нужно, - Алексей Петрович с легкостью перешел с командирского тона на лекторский.

Разговор о переливании крови он повел с того, как ее заготавливают и хранят, и главное, как уберечь в полевых условиях, где летом для ценного груза слишком жарко, а зимой - слишком холодно. Показал изотермический ящик, что привезли с собой, объяснил, сколько здесь доз, как упакованы.

Раиса слушала внимательно, переливать кровь ей уже приходилось, но над многим и она сама не задумывалась прежде. Их беседа напомнила ей отчасти “Инкерманский университет”. Точно так же, не лекция, разговор о деле. Опытного наставника с молодыми. Задавая вопросы, командир ни разу не сказал “вы не знаете” или “неверно”, а только “здесь я вас немного дополню”.

Потом она заметила и другое: со второго-третьего вопроса до сих пор угрюмо молчавший полковник сначала удивленно приподнял кустистые брови, а потом кивнул с полным согласием и тут же перестал выглядеть таким грозным и недовольным. Не сразу, но Раиса догадалась, что произошло. Он же профессор, этот прикомандированный. Настоящий. Студентов учил. Потому как наставника он Алексея Петровича понимает и одобряет. “Товарищ профессор” и настоящий профессор поняли друг друга лучше, чем майор и полковник. Жаль, не с кем поделиться этим открытием! “Эх, не о том думаешь, Раиса Ивановна, - упрекнула она себя, - Как-то с таким составом мы работать будем? Это пока раненых нет, мы тут ровно что в институте”.

Эти размышления прервал чей-то недовольный голос снаружи: “Почему мне не доложили?! Кому сказано было? Будить он не захотел, садовая голова. Танки явятся, тоже будить пожалеешь!”

Дверь землянки распахнулась так резко, что качнулась лампа. Внутрь не вошел, влетел старший лейтенант, встрепанный, явно заспанный и очень сердитый. Пилотка сидела у него на самом затылке, русые волосы встали надо лбом торчком. Очевидно, полчаса назад он спал сидя, опустив голову на руки. Разумеется, их тут ждали, не зря же Русаков всех встретил. Но старший лейтенант был командиром и имел все основания возмутиться, что в его расположении хозяйничают, не поставив в известность.

Упершись глазами в погоны Садовникова, он застыл и аж поперхнулся так и не сказанным: “Какого черта?” Рот его еще кривился недовольно, но руки сами вытягивались по швам.

- Здравия желаю, товарищ полковник! Командир батальона старший лейтенант Ильин. Извините, - и он хрипло закашлялся. Не то курево, не то застарелая простуда.

Лицо старшего лейтенанта за эти несколько секунд успело сменить несколько выражений. От искреннего возмущения до крайнего изумления. О том, что приедут из медсанбата чему-то учить батальонных фельдшеров, он конечно знал. Но едва ли ждал кого-то старше капитана.

Садовников потерялся тоже. Уставной ответ ему, похоже, пришлось вспоминать. К тому же сейчас он был более профессором, чем полковником.

- Начальник группы майор медслужбы Огнев, - Алексей Петрович быстро взял дело в свои руки, - Извините, что вовремя не доложились. Не хотели зря вас беспокоить. Все-таки в неурочное время прибыли.

- На моем участке без происшествий, товарищ майор, - сказал старший лейтенант примирительно. - От меня что-нибудь требуется?

- Нет, у нас все с собой.

- Разрешите идти?

- Идите.

- Если вам что-то будет нужно, я у себя на КП, - старший лейтенант круто развернулся и вышел, аккуратно притворив дверь.

Огнев проводил его взглядом:

- Вообще, не правы мы, что не представились. Так, о чем бишь я? Разумеется, о вечном. О диагностике глубины шока.

"Все полостные, все со жгутами - на шок подозрительны", - вспомнила Раиса тот беглый инструктаж, что ей самой выпал на Перекопе. Ермолаеву было лет как и этим лейтенантам сейчас, тоже чуть за двадцать. Вот только опыта, определенно, побольше. Все-таки, "неотложка". А здесь? Слушают внимательно все. Повидали они уже многое. Но что успеют усвоить?

Как она и опасалась, у молодых фельдшеров не было опыта не то что с переливаниями, даже с тем, чтобы в вену попадать. Их повседневная работа - морфий подкожно и противостолбнячная сыворотка - тоже подкожно. Внутривенные умела одна только Друбич. “Наша Наденька - почти готовый врач”, - заверил Грачев. Но и у нее практика была довоенной и короткой.

- Он вам, товарищ майор, нарассказывает, - покачала головой та, - Мне в больнице внутривенные делать приходилось всего несколько раз, когда больше некому было. И то потом доктор ругался. Больно, мол, колешь, больные жалуются потом. Учись на подушке.

Пока раненых не было, осмотрели медпункт. Под него отвели два блиндажа, тот, в котором они сидели сейчас, и соседний. Он был чуть меньше по размеру, зато обшит тесом. Там тоже стояли нары, но в три яруса, маленькая железная печка топилась, санитар подбрасывал дрова, его товарищ дремал на нижних нарах сидя, привалившись к дощатой стенке. При их появлении оба вскочили, но Огнев только кивнул: "Отдыхайте, товарищи, пока время есть".

Полковник с большим сомнением оглядел блиндаж, но не сказал ничего. Он вообще сделался очень молчалив и задумчив, оживляясь только когда вновь заходил разговор о предстоящей работе.

Вернулись в блиндаж с кровью и инструментами, надели халаты. Медпункт сразу стал похож на фотографию из Ахутина*. На привезенный с собой сфигмоманометр фельдшеры глядели как на чудо. Грачев признался, что последний раз видел его еще до войны, но как пользоваться, помнит. Наверное.

- Пружинный бы сюда, - покачала головой Друбич, - Этот побьется, да и во время обстрела с ним не поработаешь.

- А с пружинным можно? - Садовников саркастически приподнял бровь.

- Пульс можно по колебаниям стрелки замечать, товарищ полковник, - спокойно объяснила старший лейтенант.

- По колебаниям... - повторил Садовников с сомнением, - Но ведь точность будет условная.

- А нам абсолютная и не нужна, - возразил Огнев, - Нам здесь нужен все равно что светофор, чтобы сразу понимать, зеленый свет, желтый или красный. Так что товарищ Друбич совершенно права. Но, коль скоро мы в батальонном тылу, понадеемся на затишье.

Профессор кивнул и что-то быстро записал в своем блокноте.

Первых раненых привезли глубоко ночью. Но сразу перейти к практике у молодых фельдшеров не вышло. Лейтенант с тремя осколками в плече в переливании крови не нуждался. Он был бледен, но держался на ногах. И страшно сердился на себя, что так подвернулся не в бою. А второй, немолодой уже рядовой боец с раздробленным коленом, был в слишком тяжелом состоянии, чтобы доверять переливание молодежи. Так что пока они оставались больше зрителями и учениками, как при показательной операции.

“Мина. Дают еще знать, черти… С полуночи садят, по часам, - Лейтенант упорно не желал даже присесть, мерил тесный блиндажик шагами, баюкая пострадавшую руку, - Он мне: осторожно, товарищ лейтенант! Тут и шарахнуло”.

- Сядьте, - тихо и строго прервал его Садовников, - Так вы и себе вредите, и работать мешаете.

Лейтенант скосил на него глаза, не поворачаивая головы, но послушно сел. Перевел напряженный взгляд на ампулу с кровью, висящую на марле, на рядового. Спросил коротко:

- Как он?.. Семье написать…

- Жить, скорее всего, будет. С кровью мы не запоздали, - Огнев объяснял не оборачиваясь, сразу и лейтенанту, и фельдшерам, - Наполнение пульса теперь лучше. Так, измерьте давление.

- Девяносто на шестьдесят. При поступлении было шестьдесят на тридцать! Товарищ майор, это же чудо!

Лейтенант посмотрел на Огнева и сделал такое движение, как будто пытался встать по стойке “смирно”. Тут же сморщился, зашипел и схватился здоровой рукой за раненое плечо.

- Вот учитесь такие чудеса творить, товарищи. С ногой… сейчас ничего не скажу. Товарищ Грачев, проведите занятия с санитарами. Жгут поверх раны намотан, это никуда не годится. Повязку как корова жевала. Про иммобилизацию и вовсе забыли.

- Это вторая рота, товарищ майор. У них там все отделение неопытное.

- Поставьте опытных из хороших отделений. Вы же не только врач, вы офицер. Личный состав сам себя не выучит. Нельзя допускать, чтобы в подразделении был только слабый состав.

Лейтенант видел в жизни очень мало чудес. Особенно таких, когда к человеку, по его мнению, очень близкому к списку безвозвратных потерь, сознание возвращается прямо на глазах. У него не было пока ни одной нашивки за ранение, но награды были. Он воевал не первый год и много повидал умиравших от ран. Потому для него, боевого командира, увиденное было еще большим чудом, чем для старшего лейтенанта медслужбы Нади Друбич.

Только когда рядовой чуть перекатил голову на бок и, узнав командира, улыбнулся ему, лейтенант позволил себе вздохнуть полной грудью.

- Что, т-товарищ лейтенант? Не убереглись?

- Лежи уж теперь, братец. Теперь нас с тобой обоих починят. Видишь, целый майор тебя спасать приехал!

- Так домой и напишу, - к рядовому вернулась даже способность шутить, хотя говорил он шепотом и улыбался больше глазами, - Я теперь самый важный на фронте. Лейтенант вытаскивал, майор приехал лечить.

- Первый раз вижу - на глазах ожил человек, - от увиденного лейтенант даже о боли забыл.

- Вот за этим мы и здесь, - Садовников, удивительное дело, тоже улыбнулся, чего до сих пор будто и не умел, - а теперь покажите руку.

Хирургом профессор не был, но свою область знал прекрасно и наметанным глазом раньше Огнева заметил, как раненый держит пальцы. Кисть полусогнута, похоже, задет нерв.

- Это что же, у меня рука отсохнет?! - похоже, только тут раненый понял, что пальцев он почти не чувствует не от боли.

- Ну, этого мы ей не позволим. Лечение, конечно, продолжительное, но ваш случай вполне поправимый, - впервые Садовников говорил негромко и деликатно. Сейчас он был в своей стезе, профессором-неврологом, и похоже, вся натура его уже истосковалась по этой роли. Полковник в возрасте за 60 лет в землянке батальонного медпункта чувствовал себя очевидно не в своей тарелке, зато профессор очень хорошо знал, как восстанавливаются после повреждения нерва.

- Готовьте шину, - распорядился он, а сам вырвал лист из полевого блокнота и красным карандашом размашисто написал: “Направить в ЭГ №… На консультацию к профессору Садовникову”.

Шину накладывал Русаков, и так ловко и аккуратно, что даже заслужил одобрительный взгляд профессора. С внутривенными молодому фельдшеру пока и начинать было рано, он их знал только в теории. Но повязки и шинирование - в совершенстве. Руки у него были сильными, но мягкими, что всегда очень важно для врача, особенно, если молодой человек после войны продолжит учебу. Он сам говорил, что хочет и надеется, что не всю теорию к тому времени забудет.

За ночь приняли семь человек. Израсходовали пять доз крови. Это Раиса знала точно, потому что записи о работе их маленького отряда выпало вести ей. Сперва удивилась, что легких нету, но Русаков объяснил, что их отправили еще до заката. Остались те, кого пришлось разыскивать, или кого ночью ранило. Вспомнилось, как огорчалась Вера Саенко, когда ее в первый день дежурства усадили заполнять журнал. Но такое тоже надо уметь. Раисе роль регистратора далась не без труда. Ей давно не выпадало писать ничего, кроме писем, а хорошим почерком и в юности похвастаться не могла.

Редкие разрывы, долетавшие до них с наступлением темноты, стали тяжелее и чаще. И тогда, уже почти перед рассветом, может за час до того, как затянутые плексигласом от планшета крохотные окошки начали сереть, принесли еще двоих.

Санитара с перевязанной головой, без сознания и почти без пульса. Даже при свете керосинового фонаря лицо его казалось бумажным. Дышал он неестественно хрипло и неравномерно. И весь опыт говорил Раисе, что здесь уже ничем не помочь.

Затем второго. Мальчишку с погонами рядового, в гимнастерке старого образца. Его, раненого в грудь, внесли на носилках в полусидячем положении, и санинструктор, пожилой, будто высохший старшина, напутствовал товарищей: "Аккуратнее, ребятушки, аккуратнее". Рядовой был бледен, глаза ввалились, на лбу пот. Сразу вспомнился Пирогов и его описание шока. Картина яркая, хоть студентам показывай. Но от одного взгляда на это лицо с остановившимся глазами страх берет. “Не поздно ли?”

- Три часа за ними лазил, - виновато пояснил старшина, - Степь ведь, глазу зацепиться не за что. Мальца днем в контратаке ранило, в ста шагах от окопа лежал, да поди найди. А Егор… выносить его стал… и вот, - он тяжело глянул на носилки, - Все, не жилец парень.

Садовников быстро подошел, стремясь возразить на такой стремительный прогноз, но проверив пульс, не произнес ни слова. Молча опустил на носилки безжизненную руку раненого.

- Год без царапины, а тут как черт хвостом махнул.

- Год? - глаза у Садовникова расширились и стали чуть ли не больше очков, - А вы, товарищ…

- Старшина, - негромко подсказал Огнев.

- … товарищ старшина.

- А я с сорок первого. В июле ранило, в декабре из госпиталя выписался. Предложили на санинструктора учиться. Так с тех пор и остался.

- Да… Теперь понимаю, почему вы с диагнозом так, скоро.

- Навидался, - старшина устало опустил плечи, - Час, может, два, и отойдет. Уже и не чует ничего поди, сердяга... Михайлова бы в тыл поскорее. Повязку-то ему Егор правильно наложил, но крови он потерял - вся шинель промокла. Как бы не поздно уже…

- Пульс на лучевых не сосчитывается, - доложила Друбич, - Давление пятьдесят, нижнее не определяется.

- Вот так оно и бывает, - согласился старшина, - Его б сразу вынести - да как вытащишь? Все же как на ладони.

- Режьте рукав, - скомандовал Огнев, и от его голоса старшина весь напрягся, закаменев плечами и лицом, - Друбич, начинайте. Если с одной попытки не войдете в вену, дальше я. Грачев, проверьте кровь и сразу давайте подвешивайте противошоковую Попова. Напомните порядок переливания.

- Ээээ… - Грачев осторожно, как хрустальную вазу, поднял на уровень глаз бутылку с кровью, посмотрел на свет, - Проверить визуально, подвесить… ну, и в вену…

- Почти, - кивнул Огнев, - А зачем при наличии крови мы берем и кристаллоидную жидкость?

- Ну… для экономии… наверное…

- Товарищ Грачев, вы в первую очередь не должны говорить и думать слово “наверное”. Или вы знаете, или нет. Не знаете - докладывайте: “не знаю”. Напоминаю, бывают ошибки определения крови, бывают редкие группы. Пятнадцать миллилитров внутривенно и подождать десять-пятнадцать минут. В это время - льем противошоковую жидкость. И экономия. Запомнили?

- Так точно!

- Так, Друбич, что у вас?

- Я… я попала. Смотрите, кровь же поступает как надо?

- Отлично поступает. Ставьте кровь.

Раиса взглянула на старшину. Тот смотрел на флакон с кровью, не моргая и почти не дыша. Стиснув кулаки и сжав до слышимого скрипа зубы, даже не сидя, а приподнявшись над скамейкой. Его худое, с сильно выступающими скулами, иссушенное ветром лицо оставалось неподвижным. Только глаза, темные, запавшие, будто провалившиеся в тенях, не отрываясь смотрели вверх, на падающие в счетчике капли.

- Отлично.. Теперь жидкость. Капельно, не нужно заливать сердце. Так, пункцию гемоторакса вам делать пока рано, но тоже нужно будет освоить.

Огнев внимательно простучал грудную клетку раненого.

- Вот, обратите внимание. Справа внизу тупость. Длинную иглу, тазик! Полусидячее положение раненому.

Грачев метнулся к столику с инструментами так, что чуть в ногах не запутался. Старшина судорожно вздохнул и что-то прошептал про себя.

Огнев ввел иглу, из нее закапала кровь.

- Сто миллилитров для начала, не более. Слишком быстрая эвакуация крови тоже вредна.

Раненый вздохнул чуть глубже, и старшина вздохнул с ним в такт.

- Пластырь.

В вену пошла кровь.

- Пульс сто пятьдесят, слабого наполнения. Давление восемьдесят… на тридцать. Не уверена.

- Не уверены - повторите измерение.

- Есть повторить измерение. Восемьдесят на тридцать, точно.

- Ну вот. До какого уровня можно поднимать давление?

- Девяносто на шестьдесят. Ниже будет а… - военфельдшер куснула губу.

- Аноксемия. Совершенно верно. А выше?

- А выше после шока для сердца вредно и может сорваться тромб.

- Правильно. Закончите переливание и немедленно на эвакуацию.

Раненый открыл глаза, дернулся и зашарил правой рукой у пояса.

- Спокойно, товарищ боец, - произнес Огнев, - Вы у своих.

- Гранаты-то я снял от греха, - тихо сказал старшина, - Всякое бывает.

- Больно… - проговорил раненый, - А почему темно? Я где?

- Ночь. Утро скоро. Батальонный медпункт.

- А… Пить хочется.

- Горячего сладкого чаю ему. И старшине, тоже не помешает.

Чаю было в достатке. Раненого санитар напоил сам, бережно, как ребенка. И только потом взялся за свою кружку. Он пил медленно, по глотку, и все осматривался по сторонам, будто стараясь запомнить в лицо всех, кто на его глазах вернул бойца к жизни.

- Спасибо, товарищ доктор. Хорошо у вас тут. Надежно, - старшина посмотрел на бревенчатый потолок, - И работаете… как ангелы. Это теперь всегда так будет?

- Как только фельдшеров выучим.

- А вы, извините, кто будете? Вроде всю медицину в лицо знаю…

- Группа по подготовке переливания крови в батальонах. Начальник группы - майор Огнев. Консультант - полковник Садовников.

Старшина аж вскочил, чуть не отдав честь рукой с кружкой. В последний момент поставил ее на стол и поднес руку к пилотке - без строевого шика, просто как усталый человек.

- Старшина Щуров**, - отрапортовал он, - Санинструктор первой роты. Прибыл с ранеными.

- Садитесь, товарищ старшина. Что вы с ранеными прибыли, я вижу. Это все?

- Легких я еще засветло отправил.

- Тогда отдохните полчасика. Товарищ Грачев, вот вам и решение по второй роте. Я думаю, товарищ Щуров их за пару недель подтянет.

- Так точно. Завтра же напишу приказ и передам комбату.

- Вот видите, у вас золотые кадры в руках. Просто вы ими распорядиться не доспели.

- Виноват, товарищ майор, - Грачев опустил голову. Ясно было, что он и сам себя сейчас корит за непорядок. Неопытные санитары в роте - его упущение.

- Вы не виноватьтесь, а выводы делайте. Каждый офицер - прежде всего организатор. Оружие офицера - это его подразделение. Санинструкторы в ротах ротным командирам подчиняются по строевой линии, а вам - по медицинской. Вы за их работу ответственны. Как бы хорошо лично вы не работали, вы все в две руки не сделаете. А по медицине в батальоне главный - вы.

- Понял. Спасибо за науку.

- Ну, что ж - повязка наложена отлично, состояние раненого допускает эвакуацию. Давайте еще противостолбнячной, и в тыл.

- Ничего, товарищ лейтенант, подтянем. Во второй ребята молодые еще, зеленые, но толковые, - обнадежил Грачева санинструктор и кивнул носильщикам, - ну, ребята, беремся потихоньку и тронулись.

За передние ручки носилок он взялся сам, но прежде, чем санитары успели хотя бы подойти, вместо них носилки подхватил Садовников. Быстро, словно опасался, что его остановят. Старшина глянул удивленно, но спорить не стал. Вернулся профессор, недовольно ворочая плечом. Старшина еще раз откозырял и ушел вместе с санитарами.

Медпункт опустел и маленькому отряду дали отдых. Днем едва ли можно было ожидать новых раненых, но и ехать обратно по светлому времени было опасно.

Садовников снова, уже в который раз, оглядел место их нынешней работы. Провел ладонью по белому намету, укрывавшему стену возле перевязочного стола. Поднял глаза вверх.

- А скажите, товарищ майор, - спросил он Огнева, с неожиданным интересом разглядывая бревна потолка, - наше укрытие каким считается?

- Усиленным противоосколочным. Два наката.

- То есть, оно… против осколков? Не против снарядов? - серьезно уточнил полковник, всем видом показывая, что вопрос его интересует только теоретически, и за свою безопасность он совершенно не беспокоится.

- Осколочные снаряды до 76 мм, и батальонный миномет. Все остальное пробивает.

- А, допустим, от бомб - сколько накатов?

- От бомб нужно метра на три закапываться, если от легких. От ста килограммов и выше в батальоне укрытия нет. От двухсот пятидесяти - нужен бетон или рельсы. Такие укрытия - это даже не штаб дивизии.

- А в ротах какая защита? - похоже, до сих пор Садовников вообще не задавался подобными вопросами.

- В ротах перекрытые щели в основном, да укрытия под бруствером. Если не говорить о пулеметных точках, то максимум - один накат. От пуль, осколков, гранат. И от легких минометов.

На этот раз Садовников молчал долго. Сначала хотел было что-то спросить, но раздумал. Сидел у печки, глядел в задумчивости на пляшущее за крохотной дверкой пламя, на дремлющую молодежь, которая хорошо усвоила, что на войне сон дорог.

Раиса и Надя дремали под одной шинелью. Усталость и серый, неяркий утренний свет делал их сейчас не просто похожими, а почти ровесницами. Русаков спал сидя, просто опершись на руку. Грачев, устроившись у окошка, сначала писал что-то, разложив на коленях планшет. Должно быть, сочинял тот самый приказ о подготовке санитаров. Над ним он в конце концов и уснул, так и не выпустив планшета из рук.

Огнев подсел к столу, и развернув блокнот, набрасывал схему мероприятий. Сделать предстояло многое. И прежде всего, написать в АПАЛ, лучше сначала неофициально, просто записку Ивашову, тот поймет. От этого занятия его снова оторвал Садовников.

- Алексей Петрович, у меня к вам вопрос не как к офицеру, а как к врачу, - кажется, это был первый раз за все время, когда профессор назвал его по отчеству, а не по званию, не по фамилии. - Медсанбат, выходит, для солдат на передовой - тыл?

- Тыл. Я как-то Федюхину сказал, что медсанбат для солдата - это больше половины пути из окопов куда-нибудь в Новосибирск.

- Больше половины… А тыл фронта? Какой-нибудь эвакогоспиталь в трех сотнях километров?

- Тут расстояние логарифмически считается. Километр - единица. Десять километров - двойка. Сто километров - тройка. Десять тысяч - пятерка.

- Выходит, в иных условиях сто метров могут быть и бесконечностью?

- Могут. Днем, на открытом месте, под огнем - бесконечность.

- А ночью можно три часа разыскивать раненых в ста метрах?

- Если раненый молчит, то можно и вовсе не найти. В Империалистическую раненых часто вообще не удавалось разыскать. Кто-то из участников сравнивал звуки, издаваемые ночью ранеными, со скрипом огромных пальцев по мокрому стеклу. Слышно, а направления не поймешь.

Садовников поежился.

- И не разыскать?

- Нет. Тогдашняя нейтралка на западном фронте - это воронки, колючая проволока, и все это непрерывно разбивается огнем.

- А у нас?

- У нас такой позиционной мясорубки не было. Но выносили плохо. Не знаю, почему, я тогда зауряд-врачом был. Но по статистике - у нас было очень мало раненых в живот и ноги. Меньше, чем у французов.

Садовников снова помолчал. Сел к столу, спросил негромко и доверительно:

- Капитан Федюхин? Какого вы о нем мнения, как о враче и офицере?

- Хирург мирного времени - отличный. В топографической анатомии брюшной полости разбирается лучше меня. Подтянет практику с огнестрельными - поставлю ведущим хирургом. Офицер… и офицером отличным станет через полгодика. К фронтовому быту уже привык, субординацию понял, нужный тон с подчиненными вот-вот найдет.

- А какой он, нужный?

- Товарищеский, но не панибратский. Подчиненный должен всегда быть уверен, что командир его беспристрастно выслушает. Что проникнется его проблемами, но не поставит общее дело позади личных дел кого бы то ни было. Потому, что мы все делаем огромное, тяжелое, страшное общее дело, на котором нельзя спасать кого-то персонально, а только уменьшать общие потери. Жертвовать чужими жизнями - это право, обязанность и ответственность командира. Это подчиненный должен понимать всегда. А хорошего решения на войне обычно нет. Есть плохое, очень плохое и катастрофическое. Причем на момент принятия решения нельзя знать, какое из них какое. Но подчиненный обязан верить, что командир примет наилучшее. От сержанта и до Верховного.

- И все могут ошибаться?

- Могут и ошибаются.

- И товарищ Сталин?

- О решениях товарища Сталина мы так же компетентны судить, как рядовой о правильности проводимой хирургической операции. И пользы от наших суждений примерно столько же.

- А вам приходилось … жертвовать людьми?

- Да. В сорок первом, отходя от Ишуни, я не предупредил батальон, державший позиции, что дивизии уже нет. Грузовиком я рисковать не мог. Пешком идти - долго. Ни лошади, ни мотоцикла не было. Бросил. Понимая, что бросаю. Понимая, что вариантов “не бросить” у меня нет. Это теперь со мной навсегда.

Садовников взглянул на собеседника тяжело и одновременно растерянно, словно примерял услышанное к себе, но кажется, так и не смог.

- Это, выходит, там вас? - спросил он наконец, посмотрев на нашивки.

- Нет. Первая - за контузию, в первый день войны. Вторая - осколочное. Летом 42-го. Аккурат последним самолетом из Севастополя вывезли.

- Все-таки… никогда не представлял, сколько увидели лично вы. Выходит, у меня там, в эвакогоспитале, та еще башня из слоновой кости. А вот санвзвод в батальоне - сколько раненых через них проходит?

- В спокойный день десяток-другой. Когда бои тяжелые - и сотня может.

- И это они вдесятером должны делать?

- Всемером. Если нужно, помогает полк. И дивизия.

- Вот как. А по нашей работе - какие выводы будут? Я смотрю, у наших фельдшеров умения… очень специализированные.

- Ну да. Бинты-жгуты-шины, подкожное впрыскивание.

- То есть, ничего и тут не выйдет?

- Почему? Выйдет. Откомандируем по два-три человека в патлабораторию, пусть сначала отработают на трупах. Потом недельку на дивизионном медпункте. И все у них получится. Смотрите, у нас сегодня на девять человек тяжелых и средней тяжести - один безнадежный, шесть с неплохим прогнозом. Один был с тяжелым, один с безнадежным, их мы переливанием, как минимум, до операции дотянули. Считайте, в масштабах дивизии двадцать человек на сто раненых получили шанс.

- А с “животами”?

- Вот тут черт его пока поймет, что нам делать с “животами”. Хирургическую бригаду на уровень полка разве что вынести. Но одну, больше мы не вытянем. То есть, только при большом наступлении, когда фронт дивизии сжимается до километра-двух. А вне большого наступления - на эвакуацию нужно напирать. Быстро, но бережно. Если дороги позволят - то обменный пункт вперед и хирургическую бригаду на него. Кто выдержит - эвакуировать. Кто плох, но не безнадежен - оперировать. Других ответов на шок у нас нет и не предвидится.

- Я все не могу понять, много мы тут сделали или мало.

- Мало. Но много. Мы показали фельдшерам, что такое переливание крови в батальоне. И показали, что они этому могут научиться. Теперь наше дело - научить и снабдить. И еще один эффект, мы его не увидим, но почувствуем. Санитары в ротах будут лучше работать. Им важно видеть, что раненых - спасают, а не просто увозят.

- То-то на нас старшина так скептически смотрел поначалу…

- Ну да. Его ранили в сорок первом, тогда с помощью совсем плохо было. Перевозили, сортировали, перегружали. И опять перевозили.

- А он тем не менее раненых вытаскивает из огня.

- Да. Он свое дело делает и надеется, что и мы не оплошаем.

- Знаете, никогда я не задумывался, как армия работает. С определением давления-то что делать?

- Не определять. Учиться оценивать по общему состоянию. Шокового видно. Объем - триста миллилитров, как правило, для догоспитального не много, но и не мало.

- Вот она, значит, какая - настоящая медицина фронта.

Садовников достал блокнот и начал в него что-то писать. Огнев, дописав выводы, аккуратно растягивал шею, с неудовольствием прислушиваясь к хрусту позвонков. Простучавшая где-то недалеко, но и не близко пулеметная очередь только подчеркнула тишину.

* “Военно-полевая хирургия” М. Н. Ахутин, 1941 года издания.

** Cтаршина Павел Семенович Щур, 1908 года рождения, тяжело ранен 30.08.1941. «Отвага», две «Красных Звезды», и орден Славы третьей степени. Реальное лицо.

Глава 4. Южный фронт. Вторая половина сентября 1943. 212 МСБ.

Всю обратную дорогу из батальона полковник молчал, о чем-то тяжело раздумывая. И впервые будто не замечал тяжелого ворчания фронта за спиной.

Раиса, устроившись на дне кузова "полуторки", пробовала дремать, понимая, что на месте отдыхать навряд ли придется. Но сон не шел. Едва прикрыв глаза, она снова видела их блиндаж и слышала отдаленный гул артиллерии. А это пока затишье. И все равно считай, что тыл. Санинструктор тот сказал, "надежно у вас". Надежно... Понятно, ближе про надежность и говорить нечего. А ведь люди там круглый год, воюют и живут. В земле, тесноте, куда даже в затишье добивают мины. Так и брат воюет. Третий год уже. "Эх, Володька, братишка дорогой, я же только краешком пока это повидала!"

"Какие у вас руки быстрые, товарищ старший лейтенант. Кажется, вы с одного движения вену находите", - удивлялась фельдшер Надя. Раиса отвечала что-то вроде, что умение - дело наживное, и у той тоже все получится, "глаза ведь и руки молодые", а самой было отчаянно перед батальонным фельдшером неловко. Потому что все познается в сравнении, в том числе и тяготы воинской службы, те, про которые в уставах пишут. Но не скажут там, что медсанбат в сравнении с тем, что видят эти ребята, просто "санатория с амбулаторией". Пули не долетают, артиллерию тоже не особо слышно.Тут же ты весь как на ладони. И девочка эта так с сорок второго службу несет, и дальше будет, до самой победы. Предложи ей сейчас командование в медсанбат перейти - наверняка обиделась бы страшно. Для нее это будет как для Раисы - куда-нибудь в ЭГ не ближе Саратова. Насколько же она рядом с Надей, с которой они в равных званиях, тыловой человек. Потому и неловко Раисе, так неловко, будто сама в том виновата.

Очень хотелось сказать этой девушке на прощанье что-то ободряющее. Что все у нее получится, даже лучше, чем у Раисы. Но как нарочно, никакие правильные слова в голову не шли. Даже на память подарить хорошему человеку, и то нечего. Не обросла Раиса ничем таким, что хоть на "махнем не глядя" сгодится, не то, что на подарок...

Несмотря на опасения, что дел будет невпроворот, по прибытии Алексей Петрович приказом отправил Раису отдыхать. Мол, с двух часов дня она будет нужна в оперблоке, свежая и бодрая, а пока - шагом марш.

- Мы уж заволноваться успели! - встретила ее Борщева. Утренняя смена поднималась затемно и лейтенант торопливо забирала в узел волосы. Борщева рыжая, не ярко, а как пожухлая листва, с темным медным отливом. Идет ей, - Что, не напугалась с непривычки? Ну, тогда пляши! Без тебя тут почта приезжала.

В руках у нее мелькнул конверт, самодельный, из толстой серой бумаги. Раиса так бы и выхватила, но пришлось соблюсти старый армейский обычай, изобразив каблуками что-то вроде чечетки.

Конверт, не треугольник. Не из госпиталя, не дай бог? Ну, главное, почерк родной. Володька адрес всегда рисует почти печатными, сразу угадаешь.

“Здравствуй, сестрена! Не спрошу, чего тебе не сиделось в Саратове, но раз пишешь, что ты при деле - то очень за то радуюсь”.

“Та-а-ак, это же еще на летнее письмо ответ, - сообразила Раиса, - Эх, долго почта плутает. Про медаль я потом отдельно писала, верно, не пришло еще. Но ничего. Главное - жив! И с конвертом теперь понятно, почему - карточку прислал”.

“Помнишь, как оно в “Александре Невском” было, умеючи и ведьму бьют. Вот и я теперь ученый, буду фрица бить умеючи. Поздравь, я теперь младший лейтенант.

Шлю тебе привет ото всей нашей разведроты и карточку. Это я с Шуркой Грибовым, товарищем моим еще с боев под Москвой. Здесь он еще старшина, а недавно со мной в звании сравнялся. Человек силищи богатырской, может вязать гвозди узлом, а фрицев - тройным узлом, чтобы не рыпались, пока мы “языка” через нейтралку тащим. Обнимаю как могу и желаю всей фронтовой удачи, что быть может”.

- Муж? - глянув через плечо Раисы на карточку, спросила неугомонная Борщева.

- Брат, старший. Он у меня разведчик. Вот, тот что слева, - Раиса улыбнулась было и недоговорила, вздрогнув.

“Эх, товарищ ты младший лейтенант, комар тебя забодай! Горюшко ты мое луковое… Уж не умеешь родной сестре голову заморочить, так не пытался бы!” Посылая фотокарточку, младший лейтенант Поливанов упустил кое-что очень важное: на снимке хорошо видны не только его новые погоны, но и нашивка за ранение. О котором он до сих пор ни слова не написал! Чтобы не волновать, понятное дело.

От таких новостей и сон сбежал. С час еще Раиса сочиняла обратный ответ, покусывая карандаш, и то сердясь на брата, что молчал, то радуясь, что жив-здоров, то тревожась - ведь сколько письмо-то шло и где-то Володька сейчас... Но строчки не шли, слова разбегались сам собой, только сердце сжималось, когда думала, где сейчас брат быть может. В конце концов Раиса уснула, так ничего толком не написав.

И потом поздно вечером, уже после смены, опять сидела над пустым листком, все никак не могла решить, как лучше - сказать, чтобы писал все как есть, или уж смолчать. Письмо-то ей шло бодрое, радостное. Зачем упреками на него отвечать.

Борщева перед отбоем наводила красоту, закручивала на бумажки локоны.

- Война-войной, а растрепами ходить не будем, - приговаривала она, - и никакие полковники нас не застращают. А ведь он-то, - она задумалась вдруг, - как будто присмирел после батальона. Ни разу не заворчал, сидит себе, книгами обложился. Капитан его вон даже на нашу Бабу Настю засматриваться стал, а тот и ухом не ведет!

- Да ну тебя! - возмутилась Баба Настя, чьего появления увлеченная прической Борщева не заметила, - Вот все бы на мужской пол свести. Ну подумаешь, показала ему, как сетку челноком плетут, когда Зубков бредень свой чинил. И нам польза, и капитану руку разрабатывать. Он же, бедолага, аж извелся весь. Так, и этак, а пальцы не слушаются. А тут вроде пару-тройку узлов затянул, повеселел даже. Вроде, говорит, и больно, а что-то в кисти двигается. Пусть его, может полегчает.

- Если да, так мы тебе статью написать поможем, научную, - фыркнула Борщева, - про новое слово в лечебной физкультуре. Ты его ещё крючком вязать выучи.

- Уймись ты, язва, - вступилась за Бабу Настю аптекарша, - вдруг и впрямь полегчает. Капитан ведь как в воду опущенный ходит. Пока полковника не было, дежурил с нами. Федюхин ему о какой-то своей операции старой толкует, тот слушает, а в глазах такая тоска... Ведь хуже нет для хирурга так нарваться. Его осколком еще зимой зацепило, до сих пор никак не восстановится. Тут не только сеть плести, тут с горя еще не то выдумаешь…

Борщева надулась, но видно и сама поняла, что перегнула.

- Ну будет, ты Настасья, не сердись на меня. Ты же мою натуру знаешь. Капитана да, только пожалеть. Это я на начальника его злая до сих пор. Хотя вроде и он притих. Рай, а Рай, чем вы его напугали-то так?

- Да ничем, - Раиса пожала плечами, - Просто посмотрел, как в батальоне люди живут. Я же говорила, непривычно ему у нас, вот и пыхтит как самовар.

На новую знакомую Раиса ничуть не злилась. Это и в самом деле натура, ее и сама Борщева не пересилит. Человек-то она неплохой. Вздумай кто обидеть чем-то ту же Бабу Настю или Алену Дмитриевну, сразу уши тому открутит. И за Раису после отбытия в батальон волновалась не притворно.

Фотокарточка Володькина, прибранная между двух кусков плексигласа от старой планшетки, теперь стояла на ящике, заменявшем тумбочку. Эту нехитрую мебель Раисе приходилось делить с Борщевой, которая пристроила со своего боку маленькое зеркальце с налепленной на край розочкой, вырезанной из открытки.

- И впрямь похожи, - сказала Борщева, всмотревшись в карточку, - Глаза у вас одинаковые. Эх, лейтенанты - самая бабья погибель. Он у тебя не женатый, а? А то познакомь после войны.

- Если сам захочет, - отвечала Раиса сонно, - Не цепляй ты меня, честное слово, товарищ лейтенант. Мы друг у друга одни с Володькой. Родных не осталось, никого. Как нет долго от него письма, так у меня сердце пополам. Да и он меня два раза чуть было не похоронил.

- Серьезное дело… Да ты не обижайся, Рай, я же не со зла. Ты что же это, не замужем сама? Не вдовая часом?

- Да развелась я. Давно, до войны еще.

- Что, бросил, паразит?

- Сама выгнала, - Раиса усмехнулась. Сколько раз уже рассказ о неудавшейся семейной жизни служил ей защитой, - Лопатой.

- Ну ты люта, Раиса Иванна! - в голосе Борщевой обозначилось уважение, - Чего ж так сурово?

- А что под рукой ближе было. Попадись грабли, гнала бы граблями…

- Хорошо, что вилы не попались. Смертоубийство бы вышло…

Сон пришел будто сам собой, так быстро, что Раиса и не услышала, что ответила ей соседка.

Проснулась она в полной темноте, где-то за час до подъема. Печка в палатке успела остыть, пробирал сквозняк. На ветру хлопал неплотно прикрытый полог.

-... ну, я сразу за Татьяной Степанной, она у нас “неотложка”. Эх, думаю, допрыгался! - тараторил чей-то голос, - Хорошо, у себя была, не на операции.

- Да тише ты! - шикнула Борщева. Ее голос Раиса узнала сразу, - Людям на смену через час, раззвенелась. Что он, холера ему в бок?

- Вот именно, что в бок, - ее собеседница хихикнула почти в голос, - Радикулит схватил этого профессора кислых щей. Застудился небось. Теперь-то нас жучить пороху не хватит.

- Кого? - Раиса открыла глаза и села, кутаясь в шинель. Все равно теперь не уснешь, раз разбудили.

- Да полковника, - молоденькая медсестра, сидевшая рядом с Борщевой, перешла на шепот, - Глядишь, теперь в тыл запросится и мы хоть вздохнем спокойно.

- Да не трещи ты, - Борщева поднесла палец к губам, - сейчас всю палатку перебудишь. Счастлив наш бог, что ему только спину скрутило. Прихвати сердце, штаб армии нашего Деда потом живьем бы слопал! Полковник, каков бы ни был, это фигура. За него спросят. Ладно, что уж там, подъем, коли проснулись. Все одно, утро.

***

Полковник Садовников полулежал-полусидел на походной кровати, подсунув под спину свернутую шинель. Вид у него, в шерстяной нетабельной безрукавке поверх кителя, был совершенно гражданский, а взгляд - растерянный и даже чуть виноватый.

На самодельном столе из двух снарядных ящиков и куска фанеры лежала пустая ампула. Капитан Маркелова аккуратно закрывала маленький стерилизатор. В воздухе ощутимо пахло спиртом.

- Пояснично-крестцовый радикулит, - доложила она вошедшему в палатку Огневу, которого известие о том, что "Там товарищ полковник встать не может!" настигло на дежурстве, - Для такого возраста типично, к сожалению. Приступ купировали. Желательно бы хотя бы два дня постельный режим и тепло. Потом в тыл и грязелечение.

В ее голосе звучало искреннее облегчение, цену которому может понять только врач скорой, который подозревал, что его вызвали на инфаркт. Радикулит в 63 года, это, разумеется, неприятно и болезненно. Но самое главное - не опасно.

Но в случае получения нового приказа о передислокации все рекомендации по постельному режиму рисковали обратиться в ничто. Это понимал и Садовников, который на последнюю фразу недовольно заворочался:

- Если придет приказ на передислокацию, - заметил он строго, - я еду с вами. Надеюсь, коллеги, вы не будете настаивать на передачу меня ППГ. В конце концов, это не ранение. А грязелечение нам всем вот-вот погода обеспечит.

- Главное сейчас, пожалуйста, все-таки лежите, товарищ полковник, - Маркелова обращалась хотя и по уставу, но очень мягко, как обычно говорила с больными, - Вы тяжелое что-то подняли?

- Амбиции свои, - вздохнул Садовников, - амбиции и самонадеянность. Они столь же много весят, сколь мало значат, - он посмотрел тяжело и строго и подвел черту, - Но постельный режим в моем случае, это не повод манкировать службой. Буду документировать итоги нашей работы.

Приказа менять расположение ближайшие два дня не поступало. И эти дни Садовников составлял отчет для командования о проделанной работе и вел собственные записи. Оказавшись в положении не врача, а пациента, он перестал бравировать званием и возрастом, начал шутить и, как высказался кто-то из персонала, “совсем на человека похож стал”. Профессор полностью оттеснил полковника в сторону и занялся тем, чем давно привык и что действительно умел.

Он начал работу днем и продолжал до сумерек, при свете керосинового фонаря, ни разу не пожаловавшись, что ему темно. Устроил кусок фанеры на коленях и писал полулежа.

- Если углубиться в записи, определенно не так больно, - говорил он тем же вечером Огневу, - Временная неподвижность, она все-таки хорошо сосредотачивает. И помогает подвести итог. Только после нашей поездки в батальон я окончательно понял, насколько поверхностно оценивал суть вашей работы здесь. Тот санинструктор, до сих пор перед глазами стоит. Он мой мир перевернул. С головы на ноги.

Я к сорок первому не то, чтоб на пенсию собирался, но уже третьему потоку говорил “вас выпущу и все”. Знаете… как “старцы” “пророчествуют”. Мол, вот я умру, тут-то вы и пожалеете. Мир, дескать, без меня кончится. Поза… Ну, и как призвали - занялся… своим делом занялся. Невролог-то я хороший. Не мирового масштаба, но хороший. Когда из медицины в биологию уходил, с Сеченовым себя сравнивал. Он, мол, тоже… Хорошо, что совсем клинику не бросил. Работал в Москве, в эвакогоспитале на базе больницы. Мы тогда только вывеску сменили. До весны сорок второго даже в армейском подчинении были. Потом фронтовое, потом глубокий тыл, потом мне предложили возглавить госпиталь. Я подумал - лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме. В Москве-то у каждого госпиталя начальник уже есть. Тем более, что фронтовую жизнь я себе представлял… условно, - он отложил тетрадь и продолжил, утомленно глядя поверх лампы, - Нам под размещение школу выделили. Так я считал, что в спартанских условиях работаем. Часть окон фанерой забита, угол второго этажа снесло - снаряд попал. Печи еле наладили, пищеблок - с нуля. Прямо окопы, только с рентгеновским аппаратом. Я его лично из поликлиники реквизировал, - Садовников улыбнулся, вспомнив, - Но работал - честно. Благодарности имею, и не за стаж. По исходам мой госпиталь все время среди лучших. А в Москве в сорок первом навидался. С фронта нам такое приходило порой, что словами не описать. Одного раненого привезли, двадцать семь суток после ранения. Жгут. Ампутация в верхней трети плеча. А ранение - в нижнюю треть предплечья. Вшей раз пять выводили. Один раз, господи, клопа нашли. К счастью, одиночного. Отвисших кистей и конских стоп[*] я за ту зиму навидался на три жизни вперед. Это я сейчас понимаю, что отступали, и раненого дай бог с поля вытащить да на любой транспорт пристроить. А тогда думал, что так, как мы, до самой передовой живут. Знаете, как говорят, “Зам - не сам”. В своей работе я знал, что контролировать. В пределах госпиталя. А за ним для меня была тьма египетская. Псоглавцы и все в таком же духе. В экспедицию свою … я понял, почему так поехал. Обстоятельства. В “Красной Звезде” статья о противошоковой группе на Северном фронте, и через три дня во фронтовой - заметка о Федюхине. Мол, вынес работу в окопы. Тьфу, любят наши газетчики приврать - сил нет! Вот, я так думаю, попалось кому-то из штаба фронта на глаза такое совпадение - он и приказал, делайте, мол, что хотите, но чтоб завтра на Южном фронте было сухо, наступление и противошоковая группа. Начсанфронта только этого не хватало, он взял, кто под руку попался из достаточно заслуженных, к фронту лицом повернул… и придал импульс. Жаль, конечно. И специалисты в группу нужны другие, и про оборудование подумать, а не вот так - завтра машина, поезжайте. Белых сказал, у вас свежий Кэннон есть, а мы его только заказали. Я вас давеча корил, что вы его не читали, а аз многогрешный даже обложку не видел. Но вот что я вам скажу, если по делу, а не про жизнь. Нет сильной корреляции между поднятием давления и выживаемостью! - он снова потянулся к тетради и отчеркнул что-то в записях одним движением карандаша, будто скальпелем провел, - Слишком резкое поднятие давления вообще выглядит как плохой прогностический признак. Два случая из двух, переливание крови дает с шестидесяти и не сосчитывается сто восемьдесят на сто двадцать, и в течение двух-трех часов exitus. А противоположный пример - тремя переливаниями крови не подняли выше восемьдесят на тридцать, а через сутки уже признаков шока нет, операция, в тыл в хорошем состоянии [**].

- Логично, - Огнев посмотрел куда-то вдаль сквозь стену палатки, где на натянутом брезенте колыхались их тени, - при шоке же не от падения давления умирают. Во всяком случае, не напрямую. Да, аноксемия. Да, почки могут отказать. И отказывают, холера их побери! Насос бы в организм поставить, махонький такой, чтобы на почках давление нормальное, а остальному организму пониженное, тромб не сорвать. Может, и придумаем когда. Но шок же у нас не от кровопускания. У нас тяжесть ранения. Шок - сопутствует ранению. Эх, больше статистики нужно. А у нас на раненого порой посмотреть пристально некогда. Значит, с шоком - ловить момент, когда уже можно оперировать, но еще можно. Волосяной мост…

- Как у магометан?

- Да. Очень эта метафора в нашей работе важна. Поторопишься - труп. Задержишься - труп. Не понял, когда пациент уже умер, но дышит - оперируешь труп, а живые ждут. Тут опыт ничем не заменить, но нужно знать, чем подкрепить. Кто-то из наших академиков называл инструментальные исследования рамой, обрамляющей клиническую картину. Но он, по-моему, неправ. Исследования - это те кусочки смальты, из которых мы складываем мозаику. Или краски, которыми мы рисуем. Как бы ни был хорош инструмент, он сам по себе не творит. Но то, что нужно изобразить тонким пером, не получится нарисовать углем. Нужно спокойно, без спешки, анализировать истории болезни и искать закономерности. И для этого нужен не хирург, а общеклиницист. Диагност. Знаю, таких мало. Захарьиных на каждый фронт не найти. Боткины раз в сто лет рождаются. Значит, обойдемся своими силами. Вот выведут нас в резерв - попытаюсь хорошие, единообразные выписки сделать.

- Присылайте, коллега, адрес я дам. Хотя бы по периферическим нервам, - профессор что-то быстро записал, лицо его сделалось задумчивым, - А шоки… я понял, кого надо искать. Поищу.

Садовников попробовал устроиться поудобнее, потянулся с отчетливым хрустом и замер, прислушиваясь к себе.

- Вроде отпустило? Да нет, без динамики пока. Говорила мне Катенька, надень собачий пояс…

- Жена?

- Ну да. Я, знаете, только сейчас понял, что она для меня делала. Она со мной работы обсуждала, с ее помощью на половину вопросов оппонентов у меня готовые ответы были. Следила, чтобы выглядел всегда достойно. И… просто рядом была. У нас сейчас научные труды принято посвящать Красной Армии, и правильно. Но первую свою послевоенную работу я посвящу ей. Если…

Он вдруг замолчал, потом нахмурился, дернул углом рта, вздохнул и повторил твердо:

- Первую послевоенную работу - ей. А мне над собой поработать надо. Я, знаете, двадцать второго ноября[***] проявил себя эталонно теплохладным. Воздержался.

- В голосовании по прекращению медицинской работы? На Пироговском съезде?

- В нем, проклятом. Тоже, знаете ли, поза. Все встали в позу, а я еще выказался. Понимаю, мол, нужды людей и определиться не могу. И душу спасти, и капитал приобрести. И башню из слоновой кости, да чтоб на этаж выше, чем у других.

- И как?

- Да плохо. Голодал, но фасон держал. На брюхе шелк, а в брюхе - щелк. Потом соседа моего на улице грабители ранили. Я его в больницу сопроводил… да там и остался. Не смог домой уйти. Первые дни на меня косились, бывший, мол, явился, умничает. А я одному раненому невролиз сделал - на чистом нахальстве. В другой раз, может, и не взялся бы. А у него чувствительность вернулась. Оказалось, комиссар. Мне тут же и мандат, и паек, а мне одна радость - работаю. Паек, конечно, в восемнадцатом тоже много значил. Но я бы и так работал. А вы как в Красную Армию пришли?

- А меня с матчастью экспроприировали, - профессор взглянул на собеседника удивленно, - Вы этого не видели… и не приведи господь, - Огнев вздохнул и снова всмотрелся в тени на вздрагивающем под ночным ветром брезенте, - Армия сыпалась, боеспособные элементы …. как в сепараторе отделялись. Кто в ударники, и на Дон. Кто в Красную Гвардию. Оставался такой специфический контингент... Нам госпиталь два раза оборонять пришлось. От мародеров. С офицеров погоны рвали. Опять же, у нас в дивизионном тылу относительно тихо было, но избитых приносили. И солдаты, из сочувствующих, советовали по-доброму, погоны снять, красный бант прицепить. Впрочем, могли избить от того, что физиономия неподходящая, и никакой бант не спасал. В соседней дивизии, говорили, комиссара от Временного застрелили. Грабеж пытался прекратить. А в середине ноября у нас свой военный совет случился. Все высказались за самодемобилизацию. Знаете, говорить “дезертирство” - неудобно. Да и не дезертирство это уже. Дезертирство - когда в дивизии за сутки три человека сбежали. Массовое - когда полсотни. А когда за ночь в дивизии командир да начштаба остается, и командир начштаба за шиворот с утра ловит - это уже другое явление. В общем, постановили - разойтись. Человек пять, из молодых - на Дон собрались. Остальные - просто по домам. Двое, считая меня, высказались - остаться при раненых. И вот просыпаюсь я утром и вижу - в госпитале из начсостава один я да записка от начальника. Извините, мол, господин Огнев, понимаю вашу решимость и даже преклоняюсь перед юношеской отвагой, но разделить вашего решения ввиду близости красных не готов. Вот я и остался один.

- А потом красные?

- Ну такие красные, условно. В провинции они были скорее серо-буро-малиновые с прозеленью. Человек двадцать, оружием обвешаны, как рождественские елки хлопушками. Не то что пьяные, но на кураже. Главный у них, как бы комиссар, такой был… полтора метра в прыжке. Из-за красного банта и деревянной кобуры одни глаза торчат. Но глаза наглые. Лазарет, мол, ваш мы экспроприируем. А их благородие к ангелам господним прямым рейсом.

- Слыхал я про такое. Как выкрутились-то? Я так вижу, ангелов вы еще не посетили.

- Раненые вступились. Нет, мол, тут никаких благородий, благородия еще надысь драпанули. А этот наш, шкубент, сказал: "Вы как хотите, а я с ранеными остаюсь". Так что, товарищ комиссар, не дает наша лазаретная громада такого разрешения. У нас тут, мол, тоже команда слабосильных имеется, при оружии. Вы не смотрите, что так называются, они покрепче иных будут. И фронтовики все. Тут у этого, который с бантом, наглость из глаз малость ушла. По сторонам стал коситься. А наш нажимает.

Они спорят, а я тоже кураж словил. Стою, улыбаюсь. Мне жена тогда прислала, раздобыла где-то фунт отличного кофе. Как раз с утра чашку сварить успел. Стою и думаю, если они порешат расстрелять то скажу, что сначала кофе допью, а то жалко. Комиссар смотрит: а чего это ты, мил человек, улыбаешься? Не боишься? Я ему: а чего мне бояться? Работал всю войну честно. Кого смог спасти - спас. А если вы меня расстреляете - то из ваших никого уже не спасу.

Комиссар повернулся к раненым - это он у вас всегда такой блаженный? А ему кто-то с койки говорит: “Да! Давеча сказал - спасу раненого, и спас. Ему начальник запрещает, мол, не положено таких лечить, в живот - значит, на погост. А он - нет, мол, головой отвечаю, что спасу. Ты, комиссар, не бери греха на душу. Пусть дальше работает. Да и на кой вам весь этот струмент без доктора? К нему же сноровка нужна! Столяр вон с малолетства учится дерево резать. А тут по живому-то человеку перышком - поди, сумей!” Так и экспроприировали меня - вместе с матчастью. Комиссар даже удостоверение выписал. “Дано доктору Огневу в том, что он, как классово сочувствующий, испропреирован с матерьяльной частью лазарета для службы делу революции”. Я его потом долго хранил, но потерялось в итоге.

- Что, и вправду так удачно прооперировали?

- Какое там... Раненый на самом деле у меня на столе умер. Но как мы ругались с начальником, кто-то из раненых услышал, а дальше уже легенда сама пошла. Лежать-то скучно, вот байки и травят. За полгода не потерялась.

- Отстояла вас, значит, лазаретная громада.

- Да не было ее. Просто один раненый, побойчее, сам себя ее представителем и назначил.

- Да, коллега… повезло вам, - произнес Садовников тихо, - Я так двух товарищей по институту потерял, это только тех, про кого точно знаю. За них вступиться оказалось некому. Я так смотрю, в Питере-то у нас почти спокойно было.

- Нет слов, как повезло. В те месяцы к стенке очень лихо ставили. Я навидался. В январе двадцатого сам ходил, отстаивал человека.

- Отстояли?

- Да. Прислали нам помогать в борьбе с тифом специалиста. Профессора. А он всю работу и завалил. У него инструменты - шприц и микроскоп. А у нас - дезкамеры, вошебойки и бани. Вакцин нету, он руками разводит. Чертежи дезкамер дали - изругал, мол, неправильно, ненадежно. Сделал свой чертеж. Пошел с ним в паровозные мастерские. Я потом узнал - оставил чертеж и попросил сделать. Попросил, понимаете?

- Понимаю. И никто ничего не сделал?

- Конечно. Люди по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки работали и не справлялись. А он ни времени, ни сырья на свою задачу не вытребовал и в приказе не оформил. Штатский до мозга костей, и отличный специалист - в лаборатории. В Чумном форте работал. Тоже, видать, как самого заслуженного прислали. Расстрелять его хотели, за саботаж. Мое мнение командарм поддержал, отделался наш профессор строгим выговором…

- Хорошая, знаете ли, замена. Помню я те времена, середины не было. Или выговор, или к стенке. Как я со своим характером до семнадцатого января [****] дожил, самому порой непонятно.

- Не поспоришь. Профессора в Питер отправили как раз накануне. Меня еще потом председатель ревтрибунала спрашивал, мол, нет ли у тебя родственника в Совнаркоме.

- Когда-нибудь наши с вами биографии в учебники войдут. Но право даже у меня глаза слипаются, а вы после смены. Напоследок, скажите мне, что вы видите самым главным в отношениях с подчиненными?

- Простое правило. Хвали при всех, ругай наедине. В хорошем коллективе публичное замечание - это серьезная мера.

- Вот как. Не задумывался об этом. Но не смею больше задерживать, вы головой уже так характерно качаете, поверьте опытному неврологу. Доброй ночи.

[*] характерные неврологические последствия плохой иммобилизации

[**] из работ Великой Отечественной по шокам

[***] Пироговский съезд 22 ноября 1917 года осудил советскую власть и рекомендовал свернуть врачебную деятельность

[****] 17 января 1920 года было принято постановление ВЦИК и Совнаркома “Об отмене применения высшей меры наказания (расстрелы)”

Глава 5. Южный фронт, резерв 51 Армии

Ждали, что снова перебросят, а дождались приказа о выводе всей дивизии в резерв командования армией. Раиса очень удивилась: вроде же только недавно вперед шли и такими темпами, что не снилось. А теперь - раз, и считай что в тылу. Многоопытная Борщева наоборот была довольна. “Машине, и той бывает отдых нужен. А уж человеку тем более. Хоть отоспимся за наши бессонные ночки!”

В то утро, когда назначили свертываться, из штаба за полковником прислали “эмку”. Садовников прощался со всеми долго и обстоятельно. И, что не только Раису, но и остальных безмерно удивило… извинился. Перед всем личным составом, “за неуместную критику и неоправданные замечания”. И отдельно - перед Федюхиным. Чем исключительно его смутил.

“Подменили профессора”, - только и могла сказать Борщева, когда “эмка” скрылась в облаке пыли.

Вывод в резерв означал перемещение в тыл, на окраину небольшого поселка, где уцелело от силы три-четыре дома, в старый сад, сильно разоренный, побитый и чуть ли не гусеницами распаханный. В глубине его когда-то стояла школа, так, по крайней мере, значилось на карте. От нее остался только почерневший фундамент, торчащий из жухлых, прибитых осенью зарослей. Так что устроились все равно в палатках, где по осеннему времени поставили печки-буржуйки, да натаскали с развалин кирпичей, обложить их, чтобы лучше держали тепло.

Раненых не было, потому держали медсанбат полусвернутым. В готовности немедленно развернуться или сняться и следовать на новое место, как только поступит приказ. Но приказа не приходило, и можно было тихо, не спеша заниматься хозяйством. Даже замначальника интендантской службы, немолодой, полноватый, с хитрыми цепкими глазами профессионального снабженца капитан заглянул как-то. Посмотрел на их палатки, сокрушенно покачал головой, и обещал "все устроить". Устроил правда всего три штуки, зато почти новых. Полы обещал организовать позже.

Снабжение, склады, мастерские и прочее, без чего не обходится тыл, занимало соседний поселок, километрах в трех. Там уцелела не только большая часть домов, но даже больница, самая обыкновенная, гражданская. Раиса увидела ее, когда ездили пополнять запасы бинтов и лекарств, и глазам не поверила. Три года для нее существовали только госпитали, подвижные и тыловые, а больницы сделались чем-то довоенным и прочно забытым. А здесь, чудо какое, стоит - маленькая, одноэтажная, с недавно выбеленными стенами и крышей в разномастных заплатках. На коньке этой крыши сидел старик с седыми усами и приколачивал очередной лист, ловко орудуя молотком.

Существование больницы удивило даже Федюхина, ездившего за старшего. Не удержавшись, он попросил шофера остановиться: “Даже не верится, что гражданская медицина еще существует”.

- А вы заходите, товарищи и убедитесь, - весело пригласил их старик с крыши и спустился вниз по деревянной приставной лесенке, неожиданно резво для своего возраста. Оказалось, что он никакой не кровельщик, а врач. Гражданская медицина не просто существовала, а вела ремонт своими силами. И гостеприимно предложила коллегам задержаться и выпить чаю. Точнее, кипятку с малиновым листом.

Здесь осталось всего три пожилых врача - терапевт, окулист и лор. Все трое пережили оккупацию, навидались и натерпелись всякого, а теперь заново устраивались в разоренных стенах. Латали крышу, отмывали палаты, даже печи сумели переложить.

Больница уцелела случайно. Немцы устроили здесь казарму, при отступлении хотели все сжечь, но слишком спешили, поэтому сгорел только деревянный флигель, а все остальное удалось отстоять от огня, когда враг уносил ноги.

- Пришлось устраивать тотальную дезинфекцию, - рассказывал терапевт. Самый старший из всей троицы, крупный, но очень худой, с повисшими седыми усами, он походил на персонажей Гоголя. На хуторе близ Диканьки прижился бы как родной, - Никогда бы не подумал, что немцы настолько нечистоплотная нация. Они оставили здесь настоящие Авгиевы конюшни. Да еще стены всякой дрянью исписали. Я штукатурку не жалел, лишь бы сбить эту пакость! Не надо больным такое видеть. Здоровым, впрочем, тоже.

- Да уж, - кивал окулист, - маленький, лысый, в очках в самодельной проволочной оправе, - Мы первые два дня только и делали, что воду кипятили. Пришлось кипятком шпарить полы - столько здесь было вшей. Не иначе, как вместо мин нам оставили. Как самим-то не противно было? Но теперь почти все готово. Вот только крышу доделаем, чтобы в ординаторской с потолка не капало.

- Втроем? - искренне изумлялся Федюхин.

- На первых порах можно и втроем, - терапевт не терял бодрости, - В сравнении с тем, что было - это просто рай. Вы человек военный, мало представляете себе нашу жизнь здесь, и не дай вам бог представить. В городе, где хозяйничает враг, каждый может считать себя похороненным заочно. С ожиданием в любой момент быть призванным с докладом на тот свет. Мы посещали больных на дому, шарахаясь от каждой тени. Искали примитивнейшие средства, какие можно было добыть… Право слово, лучше и не вспоминать. Теперь совсем другое дело. Амбулаторный прием мы и не прекращали. Как найдем младший персонал, так и стационар откроем. Больных очень много. Люди мерзли, голодали. Сплошь и рядом хронические бронхиты, циститы, ревматизм. Последствия истощения…

- В Гражданскую бывало и хуже. Сейчас по крайней мере нас хотя и скудно, но начали снабжать, - вставил лор, седой до снежной белизны, рослый, очень худой и несмотря на раннюю осень почему-то в валенках и безрукавке из старой стеганки, - Хотя порой приходится буквально выбивать. Который раз уже езжу в район как на службу, чтобы нам помогли наконец обустроиться. Вот только без хирурга - плохо, - тут он немного сник. - Понимаю, на фронте они нужнее… Но, пока мы с вами соседи… дорогие товарищи, понимаю - армия, дисциплина, но в случае чего, можем ли мы рассчитывать?

Федюхин пообещал справиться у командира, и нисколько не удивился ответу - “Обязаны помогать, просто по уставу обязаны!”

“В случае чего” наступило через два дня. Федюхин вместе с Маркеловой и фельдшером Петрушиным на госпитальной двуколке умчался в поселок на острый аппендицит. Вернулся он вечером настолько довольный, будто ездил не на операцию, а на именины. Мирная практика привела его в самое хорошее расположение духа.

- Ну вот, теперь этот транспорт можно с полным правом именовать каретой скорой помощи, - говорил он, галантно придерживая Маркелову под локоть и помогая ей выбраться из двуколки, - Прогноз благоприятный, - тут он сразу стал серьезным, - одна беда - что они будут делать, когда мы снимемся? В районе хирургов тоже не богато… Разве что кого из стариков найдут.

Шел третий день, как дивизию вывели в резерв. Раиса все никак не могла привыкнуть к затишью и тому, какой внезапно спокойной и размеренной стала ее служба. Нет бессонных дежурств, не долетают разрывы. Можно не спеша пополнять запасы, чинить прохудившиеся палатки. Даже газеты добрались наконец, заметно позже писем, зато чуть не за неделю сразу. "За вами еще побегай, - оправдывался почтальон. - Только запомнишь, где вы встали, так раз и снялись. Только теперь и догнал, как вывели”.

- Вот потому и плохо, что комиссара у нас до сих пор нет, - ворчала Борщева, - Он бы такого нипочем не допустил. На передовую и то почту носят чаще.

- Замполита, - поправила ее Баба Настя.

- Да знаю я. Звучит уж больно нехорошо, вроде завскладом политической подготовки. Все одно комиссар. Он бы быстро порядок навел, а то и писем-то еле дождались, не то что газет, - она развернула фронтовую малотиражку, - Батюшки ты мои! Вот это номер, девки! Да это же наша тетя Рая тут красуется.

Раиса глянула через ее плечо и вспыхнула до ушей. И не потому, что на фотокарточке она вышла чуть не с закрытыми глазами. Статья... Она и позабыть успела, как чуть не через день после истории с неразорвавшейся миной в "бабье царство" явились корреспондент с фотографом. Тогда она спряталась от них в перевязочной, чтобы про мину рассказывал кто угодно, лишь бы ей про нее больше не вспоминать.

И доктор Аня Родионова, простая душа, рассказала! Борщева читала вслух, с выражением, Раисе хотелось провалиться сквозь землю. Наверняка, корреспонденты что-то от себя добавили, но что "товарищ Поливанова пришла к нам из города морской славы Севастополя, где она застала первые дни войны..." только она могла сказать.

А дальше-то, дальше! “Верная заветам Нахимова, она отстаивала Севастополь на корабле, а потом в морской пехоте.” Глаза бы не глядели! Вот ведь понаписали: “Где бы ни сражалась морская пехота, всегда рядом с передовыми бойцами была Раиса.” Ну да, вытаскивала в тыл, перевязывала под огнем… Вот бы Алексей Петрович их отругал за такие сказки! Место фельдшера - на батальонном медпункте. Одно написали верно, что “морячкой” зовут. Правильно Астахов корреспондентов не любил, что хвалят, что ругают, все одно, прочитаешь и за голову возьмешься.

- Тетя Рая, так ты герой у нас! - Баба Настя даже обняла Раису, - Это, значит, вот за что у тебя медаль?

- Да… Начальник медсанбата представление писала. Хотя награждать-то надо было ее, она же оперировала. И сапера того, что мину из-под рук ее принял, - Раиса впервые почувствовала, что больше ничего не сжимается в груди, когда она вспоминает об этом, и забрав злополучную газету, начала рассказывать. Про саперов, раненого капитана, стальную и невозмутимую Ольгу Никаноровну. Только не про себя.

- Вот кто герой, так это сапер, - закончила Раиса, - Первый раз ведь операцию увидел, тоже не шутка. А все сделал, как надо. Ну… почти все. Грязный корнцанг, каким мину хватал, поперек столика кинул. Ему простительно.

- Все верно сделал, - со значением сказал Петрушин, - В руках мина не сработала - значит, правильно. Я навидался, что эдакая фитюлька сделать может.

- И не поспоришь. Но газетчики-то насочиняли, взглянуть больно. Я же морскую пехоту нашу только в госпитале и видела, как привозили. Мы в штольнях стояли, где камень добывали. Над нами камня - вот с дом высотой. Какое там “под огнем”... А на корабле меня только в госпиталь везли, с перебитым плечом. Здоровы они, газетчики, выдумывать-то!

- Ну, на то и газета, чтобы врать красиво, - усмехнулась Борщева, - Это тебе не рапорт по начальству. Ну-ка, глянем, что у нас “Звездочка” пишет. Считай, неделю без сводок сидели. Иди сюда, девчат, вместе почитаем, пока мужики на курево не растащили.

- Да ты дальше вслух читай! Всем все равно не видно будет.

Раиса всмотрелась в аккуратные строчки… и сердце заколотилось так отчаянно, что отозвалось в висках:

“17 сентября войска БРЯНСКОГО фронта успешно форсировали реку Десна и, сломив сопротивление противника, овладели городами БРЯНСК и БЕЖИЦА”.

Внизу на первой странице она узнала на фотографии Дом советов, но больше уже ничего не смогла разглядеть. Раиса почти поверила, что ей высушило давно все слезы, а теперь плакала беззвучно, по-детски утирая глаза кулаками.

Аптекарша Алена Дмитриевна сгребла ее за плечи, прижала к груди как маленькую.

- Ну вот, и дождалась. Поплачь, от радости то чего же не поплакать. Это слезы добрые. Дождалась.

- Я тоже в три ручья ревела, когда наши в Юхнов вошли, - призналась Борщева. - Да ты именинница нынче, тетя Рая. Давай, утирай слезы и брату садись пиши. Поздравь! Я почтаря нашего нарочно задержу, чтобы принять успел.

Письмо Раиса написала, правда, за почтальоном пришлось уже бегом бежать, пока не уехал. И только отправив сообразила, что собиралась все-таки попенять брату, что ничего не писал ей про ранение, да на радостях позабыла.

Вечером перед отбоем отвертеться от расспросов новых подруг все же не удалось. Пришлось рассказывать все как есть, где лихие газетчики насочиняли с три короба, и как оно на самом деле было. Странное дело, но разговоры про Крым давались Раисе легче, чем, к примеру, полгода назад. Наверное, все-таки время лечит, не так саднило на душе. И главное, Алексей Петрович здесь, дорогой товарищ профессор, живой. Скажи кто ей тогда, в Саратове, что она своего командира на фронте встретит, нипочем бы не поверила. Как знать, может и остальные отыщутся. Хотя бы кто-нибудь еще. Оля, с ее ровным спокойствием и поистине золотыми руками, комиссар, лихой “пират” Астахов со всем набором крепких словечек. Не может быть, чтобы больше никто не уцелел. На войне ведь тоже чудеса бывают. Теперь Раиса это знает.

Но в конце концов рассказывать она устала. А еще больше не хотела, чтобы разговоры дошли до Саратова, потому что вспоминать, как там оказалась, было тяжко.

В густых сумерках выбралась Раиса из палатки и почти ощупью, едва видя тропинку, отошла за полевую кухню, к краю балки, по которой тек ручей. Села на склоне прямо на землю, бросив шинель на пожухлую степную траву. Пускай все уснут, чтобы никто не расспрашивал больше.

“После ожесточенных боев…” В газете писали, что Дом советов немцы перед отступлением подожгли, часть его взорвана. Наверняка весь город такой. Что в нем уцелело? Стоит ли еще театр, куда Раиса так любила ходить? А училище? В их детдоме кажется школа потом работала... Она цела? Едва ли. Можно и не мучить себя вопросами, такие дома немцы прежде всего взрывали и жгли. Когда Раиса предписание получила, проезжала через Ростов, видела, какой он. Брянску наверняка не меньше досталось.

А что с Белыми Берегами? Газеты сразу за неделю привезли. Раиса все сводки пересмотрела, нашла - 12 сентября в Белых Берегах уже были наши.

Кажется, в тот день они в батальон ездили. Все правильно, 11 числа приехали в ночь. А в это время в Белые Берега входила Красная армия.

Никаких фотографий в “Красной звезде” не было. Все-таки, поселок, не город. Или снимать нечего было?

Потом пришла на ум та больница, где давеча побывала. Три старых врача чуть не по кирпичику ее собирают. Вдруг, и в Белых Берегах уцелела? Может, удрали фрицы, не успев напакостить? Ведь бывает и такое.

Когда отправила письмо брату и почтальон уже уехал, шевельнулась мысль: написать в Белые Берега. Да хоть Светке Прошкиной, соседушке дорогой, или фельдшеру Нине, ее сменщице. Раиса даже успела представить, как обрадуется Светка, получив ее письмо, и тут же, на втором вдохе вдруг тяжело отозвалось сердце. Обрадуется… если жива. Если не лежат ее косточки где-нибудь в общем рву…

Самое простое, кажется, написать. Тут-то все и узнаешь. Но держал страх, тяжелый, могильный. Вдруг напишешь - а отвечать уже некому. Может, от Белых Берегов одни печные трубы остались да название на карте.

Когда-то они очень дружили, Раиса, Светка и Нина, Ниночка-маленькая, как они ее звали, потому что моложе их обеих. Раисе вдруг вспомнилось, как в тридцать девятом году они втроем вскладчину купили ручную швейную машинку и по очереди таскали ее из дома в дом, неделю одна шьет, неделю другая. А когда Нина замуж выходила, Раиса и Светка не сговариваясь оставили машинку ей. Прошкина сказала: “В приданое”.

Нет, не всегда неизвестность всего хуже. Пока не напишешь, не узнаешь ничего, будешь думать, что живы.

В начале войны Раиса часто видела Белые Берега во сне. Первый раз, кажется, когда из окружения выходила. Правильно, больница привиделась. И после снилось, в Крыму уже. Всякий раз поселок во сне представал мирным, не тронутым войной. Снился их дом, комната, лампа на столе. Белые, аккуратные больничные корпуса. Речка Снежка с белым песком и потому до дна прозрачная. Теплый канал от электростанции, хоть до осени купайся, а зимой на кустах и деревьях вдоль него густо пушится иней.

Раисе вдруг стало отчаянно холодно, как в зимнюю стужу. Она обхватила колени, съежилась, пытаясь унять дрожь.

Где-то рядом прошуршала трава. Шаг твердый и быстрый. Раиса тот час обернулась и на фоне серого осеннего неба увидела знакомую высокую фигуру. Эх, разведчиком бы быть Алексею Петровичу. Пока близко не подошел, и не заметила. Раиса быстро поднялась, привычным движением поправила пилотку, дернула руку к виску.

- А, это вы, Раиса Ивановна. Да будет вам, вольно. Отбой уже был. Не спится?

- Наши освободили Брянск. И Белые Берега, - Раиса отвечала медленно, сама удивляясь, как тяжело даются ей слова. А ведь кому еще рассказать, как не командиру. Он поймет. Как тогда, на Федюхиных высотах, когда про окружение рассказывала. Непременно поймет, - Мне бы радоваться надо. А мне страшно. Потому что не знаю, что там. Что уцелело. Жив ли хоть кто-то… Или… их всех… Все ведь видели, что немцы при отступлении творят. Наверное, никогда еще не было такой страшной войны, чтобы до такого озверения…

- Была страшнее. Вы же помните Энгельса, что он писал про будущую Империалистическую. Он сравнивал ее с Тридцатилетней.

- Тридцать лет люди воевали? - Раиса, хоть не без труда, но вспомнила Энгельса, а вот про саму войну даже век бы не назвала, - подряд или то затухнет, то полыхнет?

- Не как в Столетнюю, с десятками лет между кампаниями и антрактом на Черную Смерть - гигантскую эпидемию чумы. А только с перерывом на зиму. Каждый год был страшнее предыдущего. Я бы сказал, что эта война до сих пор сказывается на немецком характере. Людендорфов “Тоталкриг” это прямо логично и очевидно для того, у кого память о Тридцатилетке в крови, в могилах предков, в следах от ядер на воротах замка и от огня - внутри.

- Я и не знала прежде. А когда она была?

- В семнадцатом веке. Хотите, могу рассказать. Не все конечно, иначе нам и суток не хватит. Только не сидите уж на земле, холодно. Можем пройтись немного, если вы не против.

Раиса с готовностью кивнула. Сейчас она согласна была слушать о чем угодно. И не только потому, что товарищ профессор рассказывать умел так, как никто другой, и о “занятиях в форме вечерней сказки” она до сих пор помнила. Ей нужен был сейчас этот спокойный голос, как тонущему ухватиться за протянутую руку.

- Я как-то три дня распутывал, кто на старте войны был кому какой родственник, союзник, недоброжелатель или враг. При том, что родственники они там почти все. Был бы верующим, сказал бы, что ее организовал лично дьявол. Началась она с трагикомедии - Второй Дефенестрации.

- Ой, а что это?

- О… Чешская традиция выкидывать чиновников из окна. Первый раз это сделали в начале Гуситских войн. Все разбились, кто не насмерть - был растерзан толпой. А вот во второй раз получилось… Один из выбрасываемых закричал - “Дева Мария, помоги мне!” “Ну, посмотрим, как она тебе помогла… о Господи!” Оба чиновника не разбились, отделались несколькими ушибами - упали в огромную кучу навоза.

Раиса зажала себе рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос, настолько ярко ей представилась эта картина. Вот уж помогла так помогла!

- Потом “Зимнего короля” пригласили в Прагу, потом чехи были разбиты - они попробовали воевать как лучшие солдаты того времени, голландцы. Только у голландцев небольшие пехотные квадраты состояли из обученных профессионалов. Они строились к бою вчетверо быстрее противника и умели маневрировать по сигналу. А у чехов были, в основном, местные ополченцы, которых можно было собрать в огромную фалангу, повернуть к врагу и сказать “Туда!”

- А почему король "зимний"?

- На одну зиму. Осенью короновался, весной выбили. Почему только весной? Зимой воевать было не принято.

- Король на сезон. Как пальто. Он что, не понимал, во что лезет?

- Вы не поверите, его жена заставила. Он уже был курфюрстом, одним из семи князей-выборщиков, одним из самых богатых людей Империи. Но нет, "я лучше буду есть капусту с королем, чем отбивные с курфюрстом". У этой королевы был еще курфюрст-поклонник, на знамени написал: "За Господа и за Нее". Воевал, воевал, был бит, еще раз, в общем, ни в войне, ни в любви успеха не имел. Наверное, в карты везло очень. Генерал, который его разбил, сказал: "Не может хорошо воевать тот, кто рядом с Господом ставит шлюху".

Раиса снова не смогла сдержать улыбки: "Отбивные с курфюрстом" звучали как жестокий кулинарный рецепт войны. Глядишь, будут у нас еще отбивные с Манштейном. Точнее, из него.

- А вот победитель "зимнего короля" начал строить войну по-новому. У него были вербовщики, конные заводы, пороховые, оружейные и суконные мануфактуры. Полный цикл. Отличный командир, без проблем со снабжением. Поссорился с королем, выторговывая для себя лучшие условия. Король пошел на уступки, но ничего не забыл. Перекупил его офицеров, и организовал убийство. Но армия от этого воевать стала, понятно, куда как похуже. В общем, в войну втягивались все новые и новые участники. То внезапно явился Густав Адольф с великолепной, чуть ли не из следующего века, шведской армией - постоять за веру и заодно землицы себе прирезать. То, уже накануне полной победы, в дыму и тумане, он погиб в неполной сотне шагов от своих верных гвардейцев, в случайной стычке посреди бестолкового сражения, и в нем же гибнут, выскочив на артиллерию, две лучшие шведские бригады. Испанцы воевали за удобный путь до Голландии. Французы давали денег, чтобы не останавливалась война против испанцев. Даже Россия немного поучаствовала, совсем на краю. Попыталась вернуть Смоленск.

- Он что же, тогда не наш был? - удивилась Раиса.

- Поляки там сидели. Отобрать не получилось, но зато они не поддержали Австрию.

И вот три десятка лет спустя там, где в начале войны сходились многотысячные армии, в конце - кавалерийские отряды в две-три сотни сабель. Тысячу человек было уже не прокормить в разоренной напрочь стране. Самые пострадавшие княжества обезлюдели в двадцать раз. Представляете, в двадцать. После войны было разрешено многоженство, так мало осталось мужчин, и людям до шестидесяти лет запретили уходить в монастыри. Вот с чем Энгельс сравнивал будущую Империалистическую.

- А… расскажите еще, пожалуйста.

... следующие полчаса перед Раисой развертывалась удивительная, величественная и страшная история Европы. Оказывается, кардинал Ришелье не только по мелочам пакостил королеве - он купил для Франции целую армию и две богатейшие, с углем и железом, провинции в центре Европы. А еще он, католик, руководил протестантской лигой в той войне. Кто-то был верен до конца, кто-то менял стороны, пока не надоедал всем. Войска дичали, и крестьяне учились воевать. Огромные города в три дня сгорали в пожарах и грабеже, и даже могучие генералы не в силах были остановить сожжение складов с необходимым армии зерном - потому, что еще были вина в подвалах.

Алексей Петрович, как обычно на лекциях, рассказывал одновременно и отстраненно, и очень живо и участливо. Самые страшные картины у него все равно получались картинами, яркими, запоминающимися, но не подавляющими. Раиса буквально завертывала себя в этот голос, защищаясь, как от ветра, от мысли - “Что же там осталось, дома?”

- И вот наконец произошло самое сложное событие войны - Вестфальский мир. Сто с лишним депутатов разных государств. В основном, конечно, крошечных курфюршеств, разоренных и растоптанных войной. И каким-то образом, не иначе, все-таки Богородица вмешалась еще раз, они наконец запомнили, кто с кем и за что воюет, и даже умудрились договориться.

- А за что они воевали-то, как они это понимали?

- Они воевали за единство веры. Ну, и, на сдачу, за то, будет церковная десятина отправляться в Рим или оставаться курфюрстам. У любой войны, кроме дикарской, есть всегда экономический базис и идеологический флаг. Без экономики армию не поднять, без флага ее не направить.

- Дикарской, это же первобытной? Когда люди еще на мамонтов охотились?

- Про те войны мы ничего не знаем, только очень косвенно. Но ясно, что у тогдашних стычек базисом были охотничьи угодья, а флагом - род и племя. Но и файда, и шевоше - это войны не первобытные, но дикарские.

- Я и слов таких не знаю.

- Это по-французски. Файда это вроде кровной мести - вражда между родами. Набеги ради набегов. Шевоше - это когда англичане и французы были уже измотаны Столетней, набеги с целью разорения местности. Даже грабеж отступал на второй план. Посевы сжечь, дома разрушить, крестьян перебить. Оставить между собой и противником полосу выжженной земли.

- Совсем как немцы сейчас, - Раиса поежилась.

- Немцы сейчас сравнительно с 1918 годом совсем одичали. Тогда они, отступая на линию Гинденбурга, оставили “поле воронок”. Взорвали все мосты, выемки и насыпи, перекопали все перекрестки, разрушили все дома вдоль дорог, срубили телеграфные столбы и вывезли проволоку, на железных дорогах подорвали все стрелки и водокачки. Потом удивлялись, что это французы их так не любят… они бы и сейчас такое устроили, только не успевают.

- И мы им успеть не дадим. Не до границ будем гнать, до Берлина, - Раиса почувствовала, как сами собой сжимаются кулаки, - Чтобы самый источник инфекции уничтожить.

- Стерилизация скальпелем. Отличная идея Раиса Ивановна. А потом реконструктивные операции. Работать нам и работать. Но для этого силы нужны. К нам завтра прибудут три человека с батальонных медпунктов, я их вам поручу. Про историю переливания крови бы им рассказать… но не успею. Навыки, навыки, только навыки. Будете ставить им руку на внутривенные. Справитесь?

- Справлюсь. Только… расскажете мне потом про историю?

- Как будем на переформировании - обязательно. Энциклопедиям, знаете, тоже приятно, когда их открывают.