Миллениум. Четвертая часть

Глава 1. Все в этой музыке

Спускаясь по знакомой до боли тенистой аллее, я ругала себя за сорванное по глупости занятие. Горло саднило так, будто я наглоталась толченого стекла, наверное, и правда лучше было сегодня не петь.

«Я прекращу занятия!» – звучал в голове разочарованный голос Екатерины Владимировны.

Господи, если бы она только знала, что я орала вместе с толпой «Гагарин, я вас любила, о-о-о» не ради куража, а для того, чтобы выпустить напряжение, накопившееся за последнее время. Мне это было просто жизненно необходимо.

Когда тебе внезапно снова пятнадцать и гормоны хлещут через край, а в голове живет беспощадная память обо всем, что случится со страной и с твоей жизнью, да еще вдобавок изводит пробудившийся дар предвидения, иногда единственное спасение — просто проораться.

Который час? Почти полдень. В Баренцевом море уже должны начаться учения «Курска». Интересно, там, на стометровой глубине, стальная громада уже начала свой путь в небытие, или бракованные ракеты все-таки изъяли, и все пойдет по другому сценарию?

Или виной всему не ракеты, а вражеская подводная лодка?

Дойдут ли наши письма до нужных инстанций, получат ли отклик? Но кто станет читать бред неизвестного психопата-паникера? Скорее всего, дежурный офицер покрутит пальцем у виска и швырнет конверт в мусор. Им там погоны жмут, у них парадные рапорты новому президенту, учения масштаба страны, а тут — какая-то анонимка.

Большего я, увы, сделать не смогла.

Нарастающую панику приправило омерзение от утреннего визита клиентки.

Честно признаюсь, я увидела перед собой не пожилую высокомерную особу, а собственную мать. Та же спесь и незыблемая вера в то, что люди вокруг делятся на породистых и на грязь под ее ногами.

Я свернула к рынку, пересекла парк и подошла к нашему временному пристанищу. Не терпится рассказать папе про работу. Интересно, обрадуется ли он? На секунду я представила его лицо. Музыкант от бога, тончайший исполнитель, человек с абсолютным слухом и душой ребенка, которому моя мамочка методично, год за годом, внушала, что он бездарь, неудачник и серая посредственность. И он поверил. Сложил крылья, спрятал свои длинные чуткие пальцы в карманы костюма педагога и похоронил себя как исполнитель.

«Нет, папочка, хватит пускать пузыри в болоте, — подумала я. — Пора выгребать».

В «Белом льве» – роскошный рояль. И как бы папа ни сопротивлялся, я заставлю пойти на прослушивание. Вытащу его за шкирку из трясины самоуничижения, заставлю вспомнить, кто он такой. Пусть посетители потом открывают рты под его Шопена и платят ему нормальные деньги, он этого достоин. Но сначала нужно пережить сегодняшний день.

Едва я ступила во двор, как в уши ударил голос хозяйки:

— Я вам не благотворительный фонд, Всеволод! Вы мне тут самоуправство не разводите! Опять счетчик мотает так, что искры летят! – Яростно размахивая эмалированным тазом, будто щитом, наступала на отца Людмила Григорьевна.

— Уважаемая, помилуйте, —пытался достойно принять удар отец. — Мы только включили плитку, чтобы чайник подогреть!

— Чайник они включили! — рявкнула хозяйка, но заметла меня и демонстративно отвернулась. —Давайте-ка за свет начинать доплачивать по гривне в сутки с сегодняшнего дня! Или собирайте свои манатки и - марш отсюда! Ишь, нахлебников приютила...

Во мне взбунтовалась моя тщательно скрываемая ото всех взрослость.

— Добрый день, Людмила Григорьевна, — громко произнесла я, подошла и уставившись ей прямо в глаза. Мой сорванный голос прозвучал низко и угрожающе хрипло: — Если вы сейчас же не успокоитесь и не перестанете нам угрожать, если нарушите договоренности, и мы останемся на улице, я пойду в налоговую инспекцию. Расскажу инспектору, сколько у вас тут комнат сдается без патента и регистрации. А потом в по… в милицию заявление напишу, что тут у вас без прописки непонятно кто. Посчитаем вместе? Штраф выйдет такой, что придется отдать весь летний заработок. Вопросы есть?

Выронив тазик, хозяйка ошарашенно уставилась на меня — то ли ее напугало упоминание налоговой (а в двухтысячном рэкет налоговой на курортах боялись больше бандитов), то ли мой абсолютно недетский взгляд.

— Ишь... соплячка... грамотная нашлась, — пробормотала она уже без прежнего запала, пятясь к своей двери. — Ходят тут... нервы мотают...

Позабыв об упавшей посудине, она юркнула в дом и с грохотом захлопнула дверь.

Отец тяжело вздохнул и покачал головой:

— Аленушка... ну зачем ты так резко? Нельзя же со взрослыми так. Если она нас попросит, куда мы пойдем?

— Не выгонит, пап, я уверена. — Я легко коснулась его плеча. — Как Марина?

– Нормально, Ден приходил, творога ей принес домашнего и фруктов. Хороший он парень, – ответил отец. – А ты как? Как с Танюшей погуляли? Выспалась?

— Получила нагоняй от Екатерины Владимировны, — я виновато улыбнулась. — Сказала, если еще раз услышит хрип — прекратит уроки. Спали нормально. Но я не об этом. Пап, зайдем в комнату, разговор есть.

В комнате мы сели за стол.

– Папуль, – обратилась я к отцу, – кажется, я тебе работу нашла.

Отец удивленно приподнял брови.

– Это как? Какую работу? Вроде как меня еще не уволили…

— Работу по тебе, и с хорошей зарплатой. Вчера, когда по набережной гуляла, увидела объявление, что в «Белый лев» требуется пианист. Ты знаешь, какой там рояль?! Белый «Блютнер» или «Петроф», я через двери разглядела. Представляешь?

Испуганно отшатнувшись, словно я сунула ему под нос ядовитую змею, отец выдал:

— Нет. Нет, нет и нет! Алена, исключено. Ты с ума сошла! Какой «Белый лев»?!

— Папа, ну почему? – удивилась я его реакции.

— Потому, что я завкафедры института, черт возьми! — нервно прошептал он. — Я Шопена играю, Баха, Рахманинова! А там... Как бы красиво ни выглядело заведение, это – общепит! Там пьют, сидят, понимаешь, едят, развлекаются! Играть классику под звон бокалов и чавканье? Это же надругательство над искусством. Я в таких вертепах никогда в жизни не играл и не собираюсь.

— Папа, послушай меня, — я взяла его за руку. — Во-первых, там черным по белому было написано: джаз и классический салонный репертуар. Это дорогой ресторан, а не забегаловка на автовокзале. Во-вторых, плевать на посетителей. Пусть они хоть на ушах стоят. Ты будешь играть не для них, а для нас. Как ты не понимаешь, это шанс заработать! Ведь ты один не вытянешь на свою зарплату и квартиру, и меня, и Марине помочь захочется.

Отец опустил голову, глядя на свои руки.

— И, в-третьих, — я слегка понизила голос. – Гордость — это прекрасная штука, пап. Но в твоем случае это не гордость, а упрямство, ведь никто тебя не унижает.

Отец замолчал. Наверно, я сказала лишнего, но его реакция меня жутко огорчила, я просто не сдержалась.

— Ты гениальный пианист, слышишь меня? — попыталась я исправить ситуацию и сжала его ладонь так сильно, как только могла. — Лучше тебя в этом городе Шопена не играет никто, даже мать. Потому я уверена, люди будут приходить просто, чтоб тебя послушать. Ценители хорошей музыки еще остались, и джаз ты тоже играешь отменно.

Отец поднял глаза. В них задрожал давно забытый огонек надежды.

— Прослушивание... со скольки там? — хрипло спросил он.

— С шести до девяти вечера.

— Хорошо, — он сглотнул и кивнул с таким видом, словно подписывал капитуляцию перед собственной судьбой. — Хорошо, дочка. Я схожу. Попробую.

— Мы сходим, —выдохнула я. — Мне любопытно взглянуть, как ты впечатлишь администрацию. И. если честно, очень хочется поиграть на таком рояле, вдруг позволят. А сейчас я побегу. Таня ждет.

— Опять к Тане? — удивился отец. — А пообедать?

— Я уже пообещала, что перекушу с ней. Давай с тобой в полседьмого встретимся у ресторана, – предложила я, как раз высчитав, что выпуск шестичасовых новостей уже завершится, а идти от Тани до ресторана пару минут.

Как обычно, папа лишнего расспрашивать не стал, и я убежала на улицу.

Сейчас нужно добраться до Тани, снова вытерпеть капризы комнатной антенны и, затаив дыхание, ждать дневной выпуск новостей. Хотя, если мне не изменяет память, тревогу забили лишь спустя часов двенадцать, когда «Курск» не вышел на связь после нескольких попыток связаться с экипажем.

Вспомнив, что у подруги в холодильнике, кроме висельницы-мыши, ничего нет, я заглянула в магазин и купила немного продуктов.

Сунув руку в карман, я нащупала чек, напомнивший мне, что завтра нужно забирать фотографии.

Сейчас, когда азарт охоты на любовников выветрился, взрослая женщина внутри меня буквально взвыла от собственной тупости.

«Господи, какая же ты дура, Алена!» — мысленно нахлестала я себя по щекам. – Я ведь сдала плёнку в первый попавшийся салон, поддавшись глупому подростковому порыву «сделать всё срочно, прямо здесь и сейчас». Ведь Ялта — это не многомиллионная Москва. Ялта — это огромная деревня, где каждый друг друга знает. Тем более нашу мать с её концертами и связями. Еще и на доске почета она висела не раз! И что теперь? Проявят пленку, напечатают… а там балкон, полуголый Константин, томная Алла Аркадьевна... По спине побежал холодный пот.

А если там работает кто-то из ее студентов? Что, если они узнают ее? В лучшем случае — просто пустят сплетни. Но в худшем... Сейчас за бабки люди готовы глотки друг другу перегрызть. Если сотрудник салона сообразит, что именно попало к нему в руки и кто изображен рядом с Аллой, мне просто так фото не вернут. Он сделает дубликаты, напечатает второй комплект. А дальше? Дальше он решит сорвать куш. Зачем отдавать бомбу сопливой девчонке за три гривны, когда можно выйти на саму Аллу? Или на Константина? Или прижать меня прямо у прилавка с допросом: «А ну-ка, девочка, откуда у тебя такие картинки? Хочешь получить свои плёночки назад целыми и без свидетелей — гони сотню баксов. Или мы сейчас позвоним кому надо...»

Денег у меня нет, это понятно. Если они заломят цену или начнут выкручивать руки, мой гениальный шантаж обернется против меня же. Мамочка узнает, чьих рук это дело, еще до того, как я успею открыть рот. И тогда она не просто сгнобит Дена — она раздавит нас всех, сотрет в порошок, вышвырнет из города, а папу уничтожит окончательно, втоптав его имя в грязь за «грязные дочкины штучки». Вот теперь и живи с этим до завтра.

Да нет же! Через салон ежедневно проходят тысячи фотографий. Замученным сотрудникам плевать и на обнимающиеся парочки, и на томных дев в купальниках. Попадись им порно – не заметят. Все будет хорошо, не стоит тревожиться, даже если там работает кто-то, кто знаком с матерью. Если они будут вглядываться мутные фотографии, ничего не успеют.

Поедая себя поедом, я дошла до Таниной двери. Подруга встретила меня с перекошенным от страха лицом, забрав из рук пакет, выложила покупки на стол.

– Что-то мне даже есть не хочется, – проговорила она, нарезая сыр.

– Танюша, нужно, – попыталась я уговорить подругу. – По новостям тихо?

– Абсолютная тишина, – кивнула Таня. – О чем угодно, но не о «Курске».

Наделав бутербродов, мы развернулись к пузатенькому телевизору, бурчащему фоном. Часы на заставке отсчитали секунды, прозвучали знакомые фанфары новостей. Забыв о еде, мы обе вперились в экран.

Но диктор все так же вещал о визите правительственной делегации, о рекордном намолоте зерна, о подготовке ко Дню шахтера и кадрах из Чечни. Ни слова о флоте, ни звука о Баренцевом море.

— Опять ничего, — выдохнула Таня, выключая звук. — Слушай, Лесь, может, пронесло, а?

— Не знаю, Тань. Очень хочу в это верить, — глухо отозвалась я, механически кусая бутерброд.

Еда казалась безвкусной, словно вата, но я заставляла себя есть. Молодому растущему организму нужны силы, даже если взрослая душа воет от неопределенности.

Около трех часов дня в квартиру вошла Танина мама. Обычно шумная и улыбчивая, сейчас она перешагнула порог, награждая нас осуждающим взглядом.

— А, Алена, ты еще здесь, — холодно бросила она, снимая босоножки и даже не ответив на мое приветствие. — Вот уж не думала, что из-за тебя мне придется перед людьми со стыда сгорать.

Мы с Таней переглянулись.

— Мам, ты о чем? — насторожилась подруга.

— О том, что случилось сегодня утром! — женщина гневно на меня посмотрела. — Любовь Геннадиевна ко мне прибежала сегодня вся в слезах и в дикой ярости! Говорит, приехала за помощью, а ты ее чуть ли не пинками выставила! Нагрубила, накаркала страшных бед на ее сына, деньги ей швырнула! Она везде уже раструбила, что ты шарлатанка, которая просто выманивает у людей деньги! Знаешь, как она меня отчитала за то, что я тебя посоветовала?!

Внутри у меня все заледенело. Перед глазами снова встало самодовольное лицо утренней клиентки, требующей извести несчастную кандидатку в невестки.

— Она просила меня навести порчу на смерть девочке-сиротке, — сказала я. — Я таким не занимаюсь.

Женщина застыла и перевела на меня полный ужаса взгляд:

— Она всерьез требовала навести порчу? Ах, она тварина старая! Какое же чудовище, это же грех какой, нелюдь проклятая! Вот люди, ничего святого нет, ничего не бояться – ни Бога, ни дьявола. Аленушка, как ты вообще ее не прибила?! Правильно сделала, что выгнала!

Я с облегчением перевела дух, но радоваться было рано: женщина вздохнула и с горечью добавила:

— Только вот беда, Аленка… Люба эта не просто злая, она мстительная до безумия. От злости, что ты с ней так поступила, славу о тебе разнесет дурную по всему городу. Я попытаюсь ее осадить, но она слушать явно не станет. Ялта маленькая, слухи расходятся мгновенно. Боюсь я, девочка, что испортит она тебе репутацию. Никто к тебе на гадание теперь идти не захочет.

— Вот ведь коза драная! Сама творит дичь, а Алену грязью облила! – Сжала кулаки Таня, ее губы обиженно задрожали.

На душе у меня заскребли кошки: мой пока еще единственный источник заработка накрывался медным тазом.

«Значит, теперь надежда только на папу, «Белый лев» – наш спасательный круг», — отрезвила меня здравая мысль.

Таня сжала мою ладонь:

— Ален… ну ты не переживай. Бабка эта – дрянь та еще, я бы ее вообще со ступенек спустила. Плевать на ее слухи. Все равно люди пойдут, вот увидишь!

Еще немного посуетившись по дому, переодевшись и прихорошившись, Танина мама упорхнула на крыльях любви.

Не дослушав шестичасовой выпуск новостей, который проходил так же спокойно, как и все остальные, я не выдержала и побежала на набережную. Пропустить прослушивание отца я не могла.

Переведя дух лишь у крыльца ресторана, я заглянула в приоткрытые двери. Внутри было прохладно, пахло дорогим кофе и парфюмом.

За столом у рояля сидел грузный мужчина в шелковом бордовом пиджаке — местный управляющий Артур Суренович, лениво листая толстую тетрадь бронирования. Я слегка опоздала, папа уже был там.

Стоя у великолепного белого рояля «Блютнер», в отглаженной рубашке с застегнутыми манжетами, он выглядел солидно, но немного растерянно.

Я замерла в дверях, папа бросил на меня потерянный взгляд.

— Ну что вы застыли, Всеволод? — небрежно бросил управляющий, не отрывая взгляда от тетради. — Времени у меня мало, через полчаса шеф-повар придет. Давайте, что вы там умеете. Только без этих ваших заунывных панихид. Нам нужна легкая салонная музыка, чтобы публике отдыхать не мешала.

Папа кивнул и медленно опустился на банкетку, положил руки на клавиатуру — и замер. Немного неуверенно взял первый аккорд – зазвучала прелюдия Шопена.

«Папа, соберись! – про себя выругалась я. – Что ж ты творишь!»

Управляющий поморщился и скривил губы, уже собираясь махнуть рукой и закончить прослушивание:

— Послушайте, любезный, если вы на похоронах играли...

В этот момент папа закрыл глаза.

Он сделал глубокий, судорожный вдох, выпрямил спину — и словно переродился. Плечи расправились, с лица исчезло забитое, униженное выражение. Вмиг исчез наш неуютный склеп на Массандровском пляже, исчезли скандалы с хабалкой-хозяйкой, испарились ядовитые упреки, которыми мать годами выжигала его душу. Осталась только музыка.

Пальцы взлетели над клавишами и обрушились вниз мощным безупречным каскадом звуков. Это был уже не робкий Шопен. Это был бунтующий, яростный Рахманинов, переходящий в головокружительную, виртуозную джазовую импровизацию. Звук рояля заполнил зал, отскакивая от хрустальных люстр и тяжелых портьер. Это было исполнение такого запредельного уровня, какого эти ресторанные стены никогда не слышали. Музыка дышала болью, благородством и мощью, которую папа так долго хоронил внутри себя.

Артур Суренович замер с открытым ртом. Да что кривить душой – я тоже. Ручка выскользнула из его ладони и покатилась по скатерти. Официанты, убиравшие посуду у барной стойки, остановились как вкопанные.

Папа играл минут семь на одном дыхании, не открывая глаз, пока последний затихающий пассаж не рассеялся в воздухе. Наступила ошеломленная тишина.

Отец открыл глаза, испуганно огляделся, снова стушевался и торопливо убрал руки на колени, ожидая вердикта.

Управляющий медленно поднялся из-за стола и, покачав головой, произнес:

— Мать честная... Где же вы раньше-то были, Всеволод? Браво! Вы же нас просто порвали!

Он подошел к роялю и с уважением протянул отцу пухлую руку:

— Десять долларов за вечер. Плюс процент от чаевых с вип-столов и бесплатный ужин от шефа. Выход завтра в семь вечера. Вы согласны? Ах, да, ваш парнос – чисто ваша прибыль.

Папа растерянно улыбнулся и крепко пожал руку управляющему.

Прикрыв рот рукой, я чувствовала, как по щекам покатились дурацкие слезы облегчения. Не столько от того, что мы теперь не помрем с голода, а от того, что папа вновь стал обретать себя.

Все, можно выходить и выдыхать на улице. Дальнейшее я наблюдала, стоя за стеклом.

Немного поговорив с Артуром Суреновичем, отец направился к выходу.

На крыльце я бросилась ему на шею:

— Папуль! Ты слышал?! Ты лучший! Я же говорила!

— Спасибо тебе, солнышко. Если бы не ты, я бы никогда не решился. – Обнял меня он и погладил по волосам. – Беги к подруге, если надо.

Вернувшись к Тане, я упала на продавленный диван, ведь перенервничала не меньше, чем папа.

Время тянулось, как ночь перед казнью. Только восемь часов вечера. Еще четыре часа до последней антинадежды этого страшного дня — полуночного выпуска новостей.

Эти четыре часа превратились в изощренную медленную пытку.

Когда тебе тридцать семь, ты слишком хорошо знаешь: ожидание хуже смерти. Снова начав грызть ногти, я съела их до мяса.

Таню тоже подкидывало от переживаний, но видя мое состояние, она не лезла с расспросами.

Подруга заварила чай и протянула мне чашку.

— Пей. Ты белая, как стенка. Еще валерьянки дать?

Покачав головой, я грела пальцы о горячую керамику, глядя в одну точку. Время застыло.

Таня пыталась листать потрепанный журнал «Cool Girl», шелестела страницами, но каждые десять минут поднимала глаза то на часы, то на экран телевизора.

— Лесь, — тихо позвала Таня, когда стрелки перевалили за одиннадцать. — А если там… правда ничего? Ну, то есть все обошлось? Что ты делать будешь?

— Радоваться, — хрипло отозвалась я. — Очень глупый вопрос.

Подруга прикусила язык и насупилась. Каждый переживает стресс по-своему, мне тоже следует быть немного терпимее, все же она – еще ребенок.

Без десяти двенадцать мы молча уставились в экран, где, пробившись сквозь мелкую эфирную рябь, вспыхнула заставка ночного выпуска новостей.