Микробиолог 4. Спасти Ленинград

Глава 1

…Из кабинета Шаркова я вышел с довольно противоречивыми чувствами.

С одной стороны, Василий Иванович совершенно справедливо напомнил мне, что наличие знаний вовсе не освобождает человека от необходимости получать нормальное образование, и те самые «формальные дипломы», потому что без них — никуда. С другой — слишком уж сильно он начал задумываться о том, откуда эти знания у меня взялись.

А ведь немецкого я действительно не знал. Ни нынешний Александр Шереметьев, ни тот, прежний, который когда-то защитил диссертацию и большую часть жизни провёл в лабораториях.

Английский — сколько угодно. Немецкий — увы.

И приходилось признать, что Шарков задал совершенно правильный вопрос. Работы Линднера действительно были немецкими. Я знал их содержание по гораздо более поздним англоязычным обзорам, но объяснить это Василию Ивановичу, разумеется, не мог.

Ладно. Хватит. Будем решать проблемы по мере их поступления. А сейчас уже пора ехать на Пудожскую.

* * *

Лаборатория, где трудились Герасимов с Леной была освещена, хотя в коридорах ламп уже не осталось — экономили электричество. На лестничной площадке кто-то поставил керосинку, но сейчас и керосина к ней не оставалось.

Сам Павел Антонович сидел над журналами.

— Александр Сергеевич! — приветствовал он меня. — Вы весьма кстати. Мы как раз закончили сравнение результатов.

— Каких? — в голове у меня, признаюсь, всё уже изрядно перемешалось.

— По хранению наших фильтратов. Елена Павловна, будьте любезны, покажите Александру Сергеевичу.

Лена появилась из-за стеклянной перегородки.

— Саш, ты сегодня поздно. Мы уж думали, что не придёшь.

— На заводе задержался. Потом ещё Василий Иванович решил выяснить, где я столько всего понавычитал.

— И где? — немедленно заинтересовалась она.

— В книгах, Лен. В книгах. Ну, показывай, что у вас получилось.

Она недовольно надула губы, но журнал-таки протянула.

— Двести восемнадцатая культура, самая активная. Свежий фильтрат, как и раньше, хорошо подавляет стафилококк. А вот после хранения активность снижается. Причём довольно быстро. Вот, гляди…

В таблице шли замеры диаметра окружности подавление — величина быстро падала. Всё было чётко — свежие фильтраты, пробы после суток хранения, после двух. Образцы выдерживали в разных температурных условиях. На холоде, само собой, активность сохранялась лучше, при комнатной температуре куда хуже.

— А триста шестая?

— Вот здесь интересно, — вмешался Герасимов. — Первоначальная активность у неё ниже, чем у двести восемнадцатой, зато после хранения столь же выраженного уменьшения зоны подавления мы пока не наблюдаем. Во всяком случае, не такого, как у первой культуры. То есть уменьшение наблюдается, но далеко не такое же быстрое. К сожалению, метод недостаточно точен. Кроме того, для триста шестой у нас ещё не закончена вторая серия испытаний.

Любопытно, подумал я. Если обе культуры выделяли именно пенициллин, различия в скорости разрушения вещества могли объясняться условиями хранения. Но ведь мы пока даже не знали, одинаковое ли вещество выделяют эти две плесени!

— А кислотность фильтратов? — спросил я.

— Перед постановкой на стафилококке приводили к одинаковой, — ответила Лена. — Как ты и просил — чтобы исключить остаточное действие самой кислоты.

— Это я помню. А перед хранением?

Она перестала листать журнал.

— Перед хранением?

— Ну да. Получили фильтрат, разлили по пробиркам, поставили в холодильник. Реакция среды какая была?

— Та, что после выращивания получилась, — ответил Герасимов. — Мы её определяли, разумеется, но специально не изменяли.

— И у обеих культур пэ-аш… то есть кислотность одинаковая?

Лена заглянула в записи.

— Нет. У двести восемнадцатой заметно кислее.

— Вот! — сказал я. — Именно что кислее!

— Вы предполагаете, что вещество разрушается вследствие неблагоприятной реакции среды? — с настоящим юношеским азартом спросил профессор.

— Не исключено, Павел Антонович. Мы ведь подозреваем пенициллин, а он к кислотности чувствителен, особенно при хранении. Но если фильтраты находились в разных условиях, нельзя сразу делать вывод, будто продукт одной культуры устойчивее другого.

— Совершенно верно, — согласился профессор. — Елена Павловна, придётся поставить дополнительную серию.

— Да я уже поняла, — вздохнула Ленка. — Сначала получаем свежие фильтраты, затем каждую партию делим на несколько проб. Одни оставляем без изменений, другие доводим до одинаковой реакции [1]…

— Причём можно взять несколько значений, вблизи нейтральной. И обязательно контроль на само изменение реакции — не потеряли ли мы активность уже при обработке.

— Разумеется, — кивнул Герасимов. — Затем храним при одинаковой температуре. И сравниваем остаточную активность через равные промежутки времени.

— А перед испытанием снова выравниваем реакцию всех проб, — закончила Лена.

— Вот именно.

Карандаш в её пальцах заскользил по бумаге — а я смотрел на её кисти и видел, как они исхудали…

— Только, Саш, у нас агара на такие опыты не напасёшься, — озабоченно сказала она. — Уже сейчас приходится очень экономно использовать.

— А нельзя ли определять активность последовательными разведениями? — спросил я. — Хотя бы для предварительного сравнения.

— Можно, — ответил профессор. — Более того, я как раз собирался это предложить. Вы ведь имеете в виду определения в жидкой среде?

— Да, конечно — гГотовим ряд разведений фильтрата, засеваем пробирки стафилококком и смотрим, до какого разведения рост ещё подавляется.

— То есть обычное определение бактериостатического титра, — кивнул Герасимов. — Будет несколько хлопотнее, зато получим результаты, которые можно сравнивать между собой. По крайней мере, при одинаковых условиях опыта.

— А чашки оставим для первичной проверки, — предложила Лена. — Иначе мы на это весь агар изведём. Саш! Спроси у Вали Гороховой, у них на Микояна агар-агар случайно не завалялся? Его ж в кондитерской промышленности используют.

— Совершенно верно, Елена Павловна, — одобрил профессор. — Саша, разумеется, попросит — а вы, голубушка, не забудьте о контрольных пробах. У нас ведь фильтраты разных культур, состав среды может отличаться. Необходимо исключить влияние самой среды на рост стафилококка.

— Вот и отлично, — сказал я. — Тогда —

— Ничего отличного, — буркнула Лена. — И никакого „тогда“. Это, Саш, ещё одна здоровенная серия опытов. А у нас и так их столько, что записывать не успеваем.

Павел Антонович улыбнулся.

— Любезнейший Александр Сергеевич, вынужден признать, что Елена Павловна совершенно права. Мы уже приближаемся к пределу наших возможностей.

— В смысле оборудования? Или людей?

— И в смысле оборудования, и в смысле людей. Агар мы ещё отыщем, питательные среды изготовим. Но ведь кто-то должен всё это делать. Выращивать культуры, получать фильтраты, контролировать чистоту, вести журналы, ставить опыты. А у Елены Павловны, если я правильно понимаю, ещё и весьма обширные обязанности по вашему дрожжевому хозяйству.

— Именно! — воскликнула Лена. — Саш, мне сегодня три раза с завода звонили. Три! Вечно у них там что-то случается, а сами разобраться не могут, ко мне бегут!..

— Понимаю, Лен, — а что ещё мог я ей ответить?

— Ничего ты не понимаешь! — бросила она возмущённо.

— Хорошо, — вздохнул я. — Значит, будем искать помощников. Сегодня Шаркову уже говорили, что необходимо выделить специалистов для организации производства на Урале. Так вот, надо будет поставить и встречный вопрос: кого выделят нам?

— Правильно, — немедленно одобрил профессор. — Я бы, Александр Сергеевич, просил хотя бы одного подготовленного лаборанта, а лучше двух. И желательно человека с опытом бактериологических исследований. Мы ведь ставили уже об этом вопрос — о привлечении дополнительного персонала, в том числе из сотрудников моего родного института в Пушкине, да только так и не дождались…

— Не совсем так, кадры для Дрожжевого они всё-таки нашли, — вступился я за Полякова.

— Для Дрожжевого нашли, а для нас нет, — упрямо сказал профессор. — Прошу вас, Александр Сергеевич, официально указать товарищам из обкома на недопустимость подобного рода действий.

Я чуть не поперхнулся от этакого оборота. Лена, по-моему, тоже.

— Павел Антонович, но ведь вы и сами — академик и…

— Эх, Александр Сергеевич, — Герасимов махнул рукой. — Академик, голубчик, не значит всесильный. Увы, моё происхождение и, э-э-э, известные научные расхождения с одним «народным академиком» не внушают мне уверенности в успешности попыток подобного рода. Некоторые мои коллеги уже имели случай в этом убедиться [2]. Поэтому лучше уж вы.

— Хорошо, — я кивнул. — Всё запишу, и —

— Только не просто «всё запишу», Саш, — предупредила Лена. — А добейся. Нам с Павлом Антоновичем не разорваться.

— Добьюсь, — посулил я.

Она недоверчиво посмотрела на меня, но спорить больше не стала.

— А теперь, — спросил я, — скажите, что у нас с получением самого вещества? Вы ещё не пытались концентрировать фильтраты?

Павел Антонович покачал головой.

— Нет. И пока не собираемся. Сперва необходимо установить, насколько воспроизводимо образование активного начала и каковы условия его сохранения. А затем уже заниматься концентрированием. Иначе мы начнём разрабатывать способ выделения вещества, которое к концу процесса успеет полностью разложиться. Более того, мы ведь ещё не доказали, что это вообще пенициллин. Две культуры Penicillium, два активных фильтрата — вот всё, что нам достоверно известно. И пока я намерен придерживаться именно такой формулировки.

— А меня, Павел Антонович, интересует ещё одно, — сказал я. — Не исключено, что двести восемнадцатая даст нам препарат достаточно активный, но крайне неустойчивый. А триста шестая — менее активный, зато уже сейчас куда лучше пригодный для хранения. И тогда придётся выбирать не только по активности, но и по возможности производства с хранением.

— Разумеется, — кивнул профессор. — Однако сперва выясним, действительно ли эти различия существуют. Думаю, на ближайшие дни план работы такой…

И мы погрузились в обсуждения.

[1] В советской микробиологической литературе первой половины XX века кислотность или щёлочность питательной среды обычно называли её «реакцией». Выражения «определить реакцию среды», «довести до нейтральной реакции» были привычными для лабораторной практики. При этом показатель pH, введённый Сёренсеном ещё в 1909 году, был уже хорошо известен и широко применялся. Поэтому Лена использует обычный для своего времени профессиональный оборот, подразумевая выравнивание pH исследуемых растворов. Такое словоупотребление встречается, в частности, в «Практическом руководстве по микробиологии» В. Л. Омелянского (издание 1940 года).

[2] Речь идёт о репрессиях против советских учёных — противников взглядов Т. Д. Лысенко на генетику и наследственность. В августе 1940 года был арестован академик Н. И. Вавилов, выдающийся генетик, директор Всесоюзного института растениеводства. В первой половине 1941 года арестовали его ближайших сотрудников — генетиков Г. Д. Карпеченко и Г. А. Левитского, ботаников Л. И. Говорова и К. А. Фляксбергера. В материалах НКВД противодействие научным взглядам Лысенко прямо фигурировало среди обвинений, предъявлявшихся арестованным. Павел Антонович Герасимов принадлежал к сторонникам Н.И.Вавилова и А.С.Серебровского, опровергшего, в частности, догму о неделимости гена и доказавшего его сложную структуру.