Мёртвый Сезон.Оренбург.

ГЛАВА 1. Ноябрь. Начало

Часть первая. Утро

Будильник я проспал. Не то чтобы совсем - телефон честно отыграл свои три раза, и все три раза я честно нажал «отложить». Так что когда я наконец сел на кровати и посмотрел на экран, там было семь сорок, а пара начиналась в восемь тридцать. Из нашего района до Комсомольской - это если повезёт с маршруткой и с пробкой на Неплюева - минут тридцать пять. Если не повезёт - то как Бог на душу положит.

За окном был ноябрь. Оренбургский ноябрь - это не время года, это диагноз. Небо серое, как старый бетон, ветер из степи такой, что продувает куртку, свитер и, кажется, рёбра заодно, а с неба сыплет не снег и не дождь, а какая-то мелкая ледяная крупа, которая бьёт по стеклу с сухим шорохом. Наша семнадцатиэтажка на Геннадия Донковцева, пятнадцать, стоит как раз так, что весь этот ветер ловит в лоб, и окна у меня на девятом этаже гудят на одной ноте, как бутылка, если в неё подуть.

Живу я один. Однушку эту родители взяли в ипотеку два года назад, когда я поступил в колледж, - сказали, нечего по общагам мотаться. Сами они в Кувандыке, это под двести километров на восток, по Орской трассе, за Саракташем. Мать, Наталья Сергеевна, работает медсестрой в районной больнице. Отец, Виталий Николаевич, - водитель, гоняет фуры по области и дальше, и дома бывает через раз. Каждое утро ровно в семь десять мать мне звонит. Это у неё как гимн по радио: можно сверять часы. Сегодня тоже позвонила. Я спросонья буркнул, что встал, - хотя не встал. Она сказала: «Саша, куртку зимнюю надень. Слышишь? Зимнюю». И ещё раз: «Зимнюю». И ещё раз. Три раза - это у неё признак серьёзности намерений. Один - просьба, два - настоятельная просьба, три - если не послушаешься, будет разговор. А под конец сказала каким-то другим голосом, тише: «По телевизору что-то нехорошее говорят. Ты там аккуратнее». Я сказал: «Ага». И снова уснул.

От отца у меня в квартире остался сейф в кладовке. Серый, железный, с кодовым замком, прикрученный к стене четырьмя анкерами. Отец с мужиками ездит на охоту под Оренбург, в степь за Нежинкой, и ружьё держит у меня - отсюда ближе, чем из Кувандыка таскаться. В сейфе - ружьё. Об этом позже.

Завтрак у меня был - две котлеты из контейнера, который мать в прошлые выходные передала с водителем междугороднего автобуса. Так у нас принято: в Кувандыке ставишь контейнер на сиденье, в Оренбурге на автовокзале забираешь, водителю сто рублей. Почта России так не умеет. Котлеты я съел холодными, прямо руками, стоя у окна. Микроволновку включать было некогда. Гречку из того же контейнера оставил - гречку я с детского сада не люблю, и мать это прекрасно знает, но продолжает с упорством, достойным лучшего применения. Запил всё это чаем из пакетика, который заварил в кружке с отбитой ручкой, и тут обратил внимание на звук.

Сирены. Не одна - несколько. Где-то в стороне Дубков и, кажется, ещё дальше, ближе к центру. Сирены в городе - дело обычное, скорые ездят, менты ездят, пожарные тоже иногда. Но тут их было много, и они не затихали, а как будто переговаривались друг с другом - одна уходит, другая подхватывает. Я постоял, послушал. Внизу, у подъезда, мужик в оранжевой куртке скрёб лопатой асфальт, которого почти не было видно под этой ледяной кашей. Мужик тоже стоял и слушал, задрав голову. Потом плюнул и стал скрести дальше.

Ладно. Не моё дело. Моё дело - успеть на пару по теории государства и права, потому что ведёт её Тамара Викторовна, а Тамара Викторовна опоздавших не пускает принципиально. Говорит: «Юрист, который опаздывает, - это не юрист, это потерпевший». Шутку эту она повторяет каждый раз и каждый раз смеётся над ней сама. Мы не смеёмся. Нам не смешно - нам потом отрабатывать.

Оделся я быстро. Джинсы, термуха под низ - мать её купила в «Спортмастере» в «Армаде», когда приезжала в прошлом году, после того как я заработал на остановке воспаление лёгких. Толстовка, сверху - зимняя куртка, та самая, трижды упомянутая. Куртка, если честно, хорошая: тёмно-зелёная, длинная, ниже задницы, с капюшоном на меху. Отец покупал её под себя, но она ему оказалась мала в плечах, и досталась мне. Ботинки - берцы, тоже отцовские, размер у нас один. Отец говорит, что в берцах ходят либо военные, либо дураки, а я, мол, ни то ни другое, просто жадный - новые ботинки покупать не хочу. Это правда.

Пока зашнуровывал, полистал телефон. Наша группа в телеге, «ЮР-21», молчала, если не считать Димона, который в семь утра скинул стикер с котом и подписью «я не приду, я умер». Димон так пишет примерно раз в неделю, так что я внимания не обратил. В городском канале «Оренбург онлайн» было необычно много постов за ночь. Пролистал: ДТП на Шарлыкском, ДТП на Терешковой, ещё какое-то ДТП. Пост «Что происходит у первой горбольницы? Очень много скорых». Под ним - видео, снятое с балкона: внизу мигают синие и красные огни, туда-сюда бегают люди в синих костюмах, кто-то кричит. Видео дёрганое, короткое, звук - один ветер. Комментариев под ним было за двести, и первые, которые я успел пробежать глазами, были в духе «опять что-то случилось», «кто знает, что там?», «у меня там тёща лежит, не могу дозвониться».

Следующий пост был уже официальный, от какого-то управления: «В связи с ростом числа обращений по поводу острых кишечных инфекций и случаев агрессивного поведения просим жителей по возможности воздержаться от посещения мест массового скопления людей». Агрессивного поведения. Я перечитал эту фразу два раза. Кишечная инфекция, от которой люди становятся агрессивными, - это что-то новенькое. Хотя если подумать - после нашей столовки в колледже я тоже становлюсь агрессивным.

Написал матери: «Мам, у нас тут что-то непонятное, скорых много. У вас как?» Сообщение ушло, одна галочка. Вторая не появилась. Ну, понятно - у неё телефон в шкафчике, в раздевалке, на смене им с телефонами ходить не дают. Да и связь в Кувандыке вечно хромает. Обычное дело.

В семь пятьдесят две я вышел из квартиры, закрыл дверь на оба замка и ткнул кнопку лифта. Лифт у нас новый, быстрый, но гудит на подъёме, как самолёт. На шестом он остановился, и вошла соседка - Ирина, она жила подо мной, лет тридцати, с маленьким сыном. Сына с ней не было. Она была в пуховике, накинутом прямо на халат, и в тапках, и держала у уха телефон, и лицо у неё было такое, какое бывает у людей, когда они уже минуту слушают длинные гудки.

- Саш, - сказала она, не опуская телефона. - У тебя связь нормальная?

- Вроде нормальная.

- Я до мужа не могу дозвониться. Он в ночь работал, на «Армаде» охранником. Должен был в семь быть дома.

- Может, задержали, - сказал я. Что ещё скажешь?

Она кивнула, так и не посмотрев на меня. Лифт доехал до первого, дверь открылась, Ирина вышла и пошла к почтовым ящикам - зачем, непонятно, газеты сейчас никто не выписывает. Потом развернулась и пошла обратно, к лифту. Я придержал дверь подъезда, впустил ветер, ветер радостно влетел внутрь и закрутил по полу какую-то бумажку. Потом я вышел.

На улице было минус три по ощущениям и минус десять по ощущениям ощущений. Мужик в оранжевом всё ещё скрёб лопатой. Сирены всё ещё выли, и теперь, без стёкол, их было слышно лучше: с юга, с запада, и где-то совсем далеко, на востоке, ещё одна, тонкая, как комариный писк.

Я натянул капюшон, сунул руки в карманы и почти бегом двинул к остановке.

Часть вторая. Маршрутка

На остановке было человек десять. Обычный утренний набор: две бабки с сумками на колёсиках, которые непонятно куда едут в восемь утра, но едут всегда, мужик в камуфляжной куртке, девчонка-школьница с огромными наушниками и пара таких же, как я, студентов с одинаково несчастными лицами. Все стояли спиной к ветру и смотрели в телефоны. Кроме бабок - бабки смотрели на дорогу и комментировали.

- Опять что-то, - сказала одна. - Вон, по телевизору с утра говорили - в Москве, мол, тоже.

- Чего - тоже?

- Бешенство. Люди друг на друга кидаются.

- Да ну. Это у них там вечно. А у нас-то что?

- Так и у нас. Зять звонил, говорит, на Неплюева мужик женщину покусал. Прямо у «Пятёрочки».

- Пьяный небось.

- Небось.

На этом бабки успокоились. Удивительная это вещь - слово «пьяный». Им у нас в стране объясняется вообще всё что угодно: и мужик, который кусает женщину у «Пятёрочки», и машина, которая заехала на газон, и депутат, который сказал в интервью что-то не то. Пьяный - и всё понятно, вопросов больше нет.

Маршрутка пришла через семь минут, и это было везение. Белая «Газель Некст», на лобовом - табличка с номером и списком остановок, на табличке надо всем прочим крупно - «ЦЕНТР». Внутри было тепло, душно и пахло мокрой одеждой, бензином и чьими-то духами. Я протиснулся назад, к окну, отдал водителю через три руки сорок рублей - проезд у нас опять подняли летом - и сел. Рядом плюхнулся мужик в камуфляже, тот самый, с остановки. Здоровый, лет сорока пяти, щетина с сединой, лицо красное от ветра. Пахло от него табаком и холодом.

Маршрутка тронулась, развернулась и пошла на Неплюева.

Водитель ехал нервно. Он вообще-то всегда ехал нервно - маршрутчики у нас в принципе не ездят иначе, это у них профессиональное, - но сейчас было что-то другое. Он то и дело косился в зеркала, а один раз на светофоре, вместо того чтобы стоять, как все, выкатился на встречку и обогнал две машины, на что сзади ему загудели. Радио у него было включено на какую-то волну, где обычно гоняют шансон, но сейчас там говорили. Говорили бодрым голосом, тем голосом, каким ведущие говорят о том, что всё под контролем. Что «по данным минздрава области», что «ситуация отслеживается», что «гражданам с признаками лихорадки и спутанности сознания рекомендуется не выходить из дома и вызвать врача». Потом пошла реклама шиномонтажа.

Мужик в камуфляже рядом со мной сидел, сунув правую руку за пазуху, и смотрел прямо перед собой. Я сначала не обратил внимания, а потом заметил, что левая рука у него лежит на колене, и на ней - на кисти, между большим и указательным пальцем - намотан шарф. Серый вязаный шарф, намотан неумело, наспех, и сквозь вязку проступило тёмное. Не красное - именно тёмное, почти бурое, как старая кровь.

Он увидел, что я смотрю, и шевельнулся.

- Собака, - сказал он. Голос был хриплый и какой-то медленный. - Собака цапнула. Утром.

- Больно? - спросил я, просто чтобы что-то сказать.

- Да не. - Он помолчал. - Холодно. Холодно, блин. Пальцы не чувствую.

Мне это не понравилось. Я не врач, я будущий юрист, и биологию в последний раз учил в девятом классе, но мать у меня медсестра, и некоторые вещи я от неё слышал по сто раз. Например, что когда человек в тепле жалуется, что ему холодно, а у него при этом лицо красное, - это температура. А когда собака кусает так, что сквозь шарф кровь проступает, - это к хирургу, а не в маршрутку.

- Вам бы в травмпункт, - сказал я.

- Туда и еду, - сказал он и закрыл глаза.

На Неплюева встали. Обычно там утром пробка, но сейчас это была не пробка, а намертво стоящая колонна, которая уходила вперёд, до самой улицы Степана Разина, насколько хватало глаз. Впереди, через три машины, кто-то сигналил непрерывно, на одной ноте. Водитель ругнулся по-своему, потом по-русски, потом снова по-своему, вылез наполовину из окна и долго смотрел вперёд.

- Авария, - сказал он, садясь обратно. - Там… не знаю. Менты стоят. Скорая.

Мимо нас по обочине, переваливаясь на ледяных колдобинах, проскочила полицейская «Веста» с мигалками. За ней - ещё одна. Потом пошли люди. Это было странно - по обочине Неплюева, вдоль стоящих машин, шли люди, со стороны Степана Разина, от аварии. Шли быстро, некоторые почти бежали. Женщина в длинном пуховике вела за руку ребёнка лет пяти, ребёнок плакал, но шёл. Парень в рабочей спецовке. Двое пожилых. Никто из них не смотрел по сторонам. Они смотрели под ноги и шли.

- Чего там? - крикнул водитель в окно, когда мимо проходил парень в спецовке.

Парень, не останавливаясь, мотнул головой.

- Там жрут, - сказал он. - Людей жрут, мужик. Разворачивайся.

И пошёл дальше.

В маршрутке на секунду стало тихо, а потом все заговорили разом. Кто-то засмеялся - нервно, громко, слишком громко. Бабка с сумкой перекрестилась. Школьница в наушниках, оказывается, всё слышала, потому что сняла их и теперь испуганно смотрела то на водителя, то в окно. Мужик в камуфляже рядом со мной не открыл глаз. Он дышал часто и неглубоко, как собака в жару.

Я не стал ждать, пока до кого-то дойдёт. Я встал, перелез через колени соседа - он даже не пошевелился - и сказал водителю:

- Откройте. Я пешком.

Он открыл. Сразу, без разговоров - ему, похоже, было уже всё равно. Вслед за мной вышли ещё трое, два студента и девчонка. Бабки остались. Мужик в камуфляже остался тоже - я обернулся, уже стоя на обочине, и увидел его через запотевшее окно. Он сидел, откинув голову, рот у него был приоткрыт, а лицо из красного стало каким-то серым, землистым, как будто всю краску из него разом выкачали.

До колледжа отсюда было километра три. Если дворами - меньше. Я посмотрел на телефон: восемь двадцать одна. Посмотрел ещё раз, на вкладку с сообщениями. Матери моё сообщение так и не было доставлено. Одна галочка.

Я подумал, что надо бы, наверное, вернуться домой. Это была очень разумная мысль, и потом, задним числом, я много раз о ней вспоминал. Но тогда, в восемь двадцать одну, на обочине Неплюева, в ледяной крупе, под вой сирен, я её отбросил. Потому что в голове у меня крутилось: «Тамара Викторовна опоздавших не пускает». И ещё: «Да ну, чушь. Там авария, а парень просто перепугался. Ничего такого не бывает».

Восемнадцать лет - это возраст, когда ты уже достаточно взрослый, чтобы самому решать, куда идти, и ещё достаточно глупый, чтобы решать неправильно. Я пошёл в колледж.

Дворами, срезая через гаражи, мимо пустой детской площадки, где на горке намёрз лёд, мимо «Магнита», у которого стояла скорая с распахнутыми задними дверями, и в ней никого не было - ни врачей, ни больного, только носилки, а на носилках скомканная простыня с тёмным пятном. Мимо двух мужиков, которые стояли у подъезда и курили, и один говорил другому: «…а он встаёт, понимаешь? Встаёт, ёлки, у него полшеи нет, а он встаёт…»

Я не остановился. Я шёл, засунув руки в карманы, натянув капюшон до бровей, и думал о том, что это всё какой-то бред, что я, наверное, ещё сплю, что сейчас прозвенит будильник в четвёртый раз и я проснусь. А ноги шли. Ноги, как выяснилось потом, вообще умнее головы - они шли быстро и выбирали дорогу подальше от людей.

Часть третья. Комсомольская, пятьдесят

Колледж наш сидит в институтской высотке на Комсомольской - девять этажей, облицованных золотисто-жёлтыми панелями, так что в солнечный день на эту башню больно смотреть, а в ноябре она просто грязно-горчичная, как старый чемодан. Над входом - длинный бетонный козырёк с буквами во всю ширину, и на козырьке вечно сидят голуби. К козырьку ведёт широкая белая лестница, ступеней в пятнадцать, зимой её посыпают песком, и всё равно каждый год кто-нибудь на ней ломает руку. Справа, через газон, - «Сбербанк», слева - здание в голубом стекле, а за спиной, в двух кварталах, - Центральный рынок. Институт занимает этажи с третьего и выше, а мы, колледж, сидим на втором, и поэтому старшекурсники из института зовут нас «цоколь». Внутри - турникет, который не работает с моего первого курса, будка охраны, раздевалка с номерками и запах, который бывает только в учебных заведениях: краска, мел, хлорка и столовские пирожки с картошкой. На стене у входа висит стенд «Наши выпускники - гордость Оренбуржья», и с него на тебя смотрят люди в мантиях и при галстуках, которые, если верить подписям, теперь работают в прокуратуре и судах. Мимо этого стенда я хожу уже второй год и каждый раз думаю, что лет через десять, может быть, тоже там повисну. Хотя, судя по сегодняшнему утру, у судьбы на мой счёт были другие планы.

Охранник у нас - Валерий Палыч. Ему за шестьдесят, он бывший мент, ходит в чёрной форме ЧОПа, которая ему велика на два размера, и весь день решает сканворды. Когда я ввалился в дверь в восемь сорок две, весь в ледяной крупе, Валерий Палыч сканворд не решал. Он стоял у окна будки и смотрел на улицу, и телефон у него в руке светился.

- Гуров? - сказал он. Он нас всех по фамилиям знает, это у него профессиональное. - Ты как добрался?

- Пешком, - сказал я. - На Неплюева встало всё. Там авария.

- Авария, - повторил он каким-то странным голосом и снова посмотрел в окно. - Ну-ну. Иди. Только недолго там.

- В смысле - недолго?

Но он уже не слушал. Он набирал номер.

В двести двенадцатой, где у нас шла теория государства и права, было человек восемь из двадцати шести. Тамара Викторовна сидела не за кафедрой, как обычно, а на первой парте, сбоку, и тоже смотрела в телефон. Когда я открыл дверь, она подняла голову, и я приготовился выслушать про юриста-потерпевшего, но она только махнула рукой: садись. Это было, наверное, самое страшное, что я видел за всё утро до того момента. Тамара Викторовна, которая не пускает опоздавших, махнула рукой.

Я сел к окну, рядом с Катей Сомовой. Катя - отличница, у неё всегда всё конспектировано, и обычно мы с ней не сидим, потому что она считает, что я её отвлекаю. Сейчас ей было не до этого.

- Ты видел? - шёпотом сказала она и сунула мне телефон.

На экране было видео из какого-то оренбургского паблика. Съёмка с высоты, судя по всему - из окна многоэтажки. Внизу - набережная Урала, та часть, что у пешеходного моста, где летом тусуются все, а зимой никого. Только сейчас там кто-то был. Человек двадцать. Они стояли на мосту и на набережной, а потом один побежал, и за ним сразу побежали несколько. Не побежали даже - пошли, быстро, неуклюже, раскачиваясь. Тот, кто убегал, поскользнулся на льду и упал, и они до него дошли. Видео на этом обрывалось. Внизу была подпись: «Мост Европа-Азия, 8:15, это что вообще?!»

- Это постанова, - сказал я. Не потому что верил, а потому что так полагалось сказать.

- Там двести тысяч просмотров, - сказала Катя. - И таких видео штук сорок. С Советской, с Гостиного двора, с вокзала. Из Москвы. Из Самары. Из Орска.

- А в Москве что?

- То же самое. По новостям сначала говорили - бешенство, потом говорили - грипп какой-то новый, а сейчас вообще ничего не говорят. Я маме звоню, а там всё время занято.

Я проверил свой телефон. Матери моё сообщение так и висело недоставленным. Я набрал её номер - и услышал: «Абонент временно недоступен». Набрал отцу. Длинные гудки, а потом - «Абонент не отвечает». Ну, отец за рулём телефон вечно бросает в бардачок, это нормально. Но мать… Мать трубку берёт всегда. Даже на смене, даже ночью, даже когда в бане. Мать - это человек, который отвечает на третьем гудке.

Я подумал про Орск. Если там тоже - то Кувандык как раз посередине между Оренбургом и Орском. На одной трассе.

В этот момент дверь двести двенадцатой распахнулась, и вошёл Димон.

Димон - это Дима Ковальчук, мой одногруппник и, пожалуй, лучший друг в колледже. Мы сели за одну парту в первый день первого курса - просто потому, что остальные места были заняты, - и так за ней и просидели. Когда в прошлом году я лежал с тем самым воспалением лёгких, Димон каждый день заходил после пар: с конспектами, с пирожками из нашей столовой в промасленном пакете, - садился у меня на кухне, пересказывал всё, что я пропустил, и показывал Тамару Викторовну голосом самой Тамары Викторовны, так, что я кашлял от смеха и получал за это от него же: «Лежи, дурак, тебе нельзя». Вслух мы с ним про это ни разу не говорили. Мужики вообще про такое вслух не говорят, они говорят: «ну, заходи». Высокий, тощий, рыжий, в очках, с вечно взъерошенной головой. Живёт на Неплюева, по пути ко мне, так что домой мы часто ездим вместе. Димон был без шапки, очки запотели, куртка расстёгнута, и дышал он так, будто бежал стометровку. Бежал, как выяснилось, не сто метров, а три километра.

- Вы чего тут сидите? - сказал он, вместо «здравствуйте». - Вы новости видели? У меня на Неплюева мужика на остановке… его… - Он махнул рукой. - Короче. Его там. А потом он встал. Встал, понимаете? Я сам видел!

- Ковальчук, - сказала Тамара Викторовна, но как-то без убеждения. - Сядьте.

Димон не сел. Он подошёл ко мне, снял очки, протёр их краем толстовки и надел обратно.

- Саня, - сказал он тихо. - Я не шучу. Я видел.

- Верю, - сказал я. И понял, что действительно верю.

Внизу закричали.

Крик был короткий, а потом оборвался, и на смену ему пришёл другой звук. Я его потом слышал ещё много раз и так к нему и не привык. Это был звук, как будто что-то тяжёлое уронили на кафель, а потом - возня, и хрип, и что-то вроде мокрого чавканья.

Мы вылетели в коридор - все, вместе с Тамарой Викторовной. Из других аудиторий тоже выглядывали. Лестница у нас широкая, мраморная, с перилами, и с площадки второго этажа видно холл и будку охраны. Я подбежал к перилам первым и посмотрел вниз.

Турникет был опрокинут. Дверь на улицу открыта настежь, и ветер нёс в холл белую крупу. Возле будки на полу лежал Валерий Палыч. На нём, сверху, сидел человек. Я сначала подумал - дерутся. Потом подумал - помогает, искусственное дыхание делает. А потом человек поднял голову, и я увидел его лицо.

Это был мужик в камуфляже. Тот самый, из маршрутки. Я узнал его по щетине с сединой и по шарфу, который так и болтался на левой руке. Только лицо у него теперь было не красное и не серое, а белое, с синевой, как у мороженой курицы. Глаза мутные, словно затянутые плёнкой. И рот. Рот был тёмный и мокрый. Он посмотрел вверх, на нас, без всякого выражения - так смотрят не люди, а рыбы на прилавке, - и снова нагнулся к Валерию Палычу.

Кто-то за моей спиной завизжал. Катя, кажется. Тамара Викторовна сказала очень спокойно: «Все в аудиторию. Быстро», - и голос у неё был совершенно нормальный, преподавательский, и от этого стало ещё страшнее. Кто-то побежал наверх, на институтские этажи. Кто-то - обратно в двести двенадцатую.

А я стоял и смотрел, как Валерий Палыч дёргает ногой. Всё медленнее и медленнее.

- Саня, - сказал рядом Димон. - Саня, пошли.

Мужик в камуфляже вдруг бросил охранника и встал. Встал как-то неправильно, в один приём, будто его подняли за ниточки, без опоры на руки. Покачался. И пошёл к лестнице. Медленно, загребая ногами, задевая плечом стену. И смотрел он - я это видел совершенно отчётливо - на нас. На меня.

У нас на каждом этаже, на площадке у лестницы, висит красный пожарный шкаф. В нём кран, рукав и огнетушитель. Огнетушитель - ОП-4, порошковый, четыре с половиной кило, красный баллон с чёрным раструбом. Нас на ОБЖ заставляли учить, как им пользоваться, и я тогда, как и все, считал это тупой тратой времени. Сейчас я рванул дверцу шкафа на себя, выдернул огнетушитель из держателя и почувствовал, какой он тяжёлый. Это было хорошее чувство. Правильное.

Мужик дошёл до лестницы и начал подниматься. Ступеньки давались ему плохо, он спотыкался, хватался за перила и подтягивался рывками. Где-то на середине пролёта он поднял голову, и я увидел, что у него на шее, под воротником, - такой же укус, как на руке. Глубокий, рваный. И что кровь из него не течёт. Совсем.

- В голову, - сказал Димон хрипло. - Саня, в кино всегда в голову.

Я не помню, как спустился ему навстречу. Помню только, что ступенек было пять, и на третьей я поднял огнетушитель обеими руками над головой. И что мужик протянул ко мне руку - ту, с шарфом, - и я увидел, что пальцы у него синие, а ногти поломаны. И что изо рта у него пахло так, как пахнет в мясном отделе, если там неделю не убирались.

Первый удар пришёлся по плечу и по уху. Мужик качнулся, но не упал и даже не вскрикнул. Схватил меня за рукав куртки - хватка была как у тисков, неживая, механическая. Потянул к себе. Я ударил второй раз, уже прицельно, дном баллона, сверху вниз, в макушку. Звук был глухой, как будто по тыкве. Мужик осел на колени, но рукав не отпустил. Третий раз. Четвёртый. На четвёртом пальцы разжались.

Он скатился вниз по ступенькам и остался лежать у подножия лестницы, раскинув руки, лицом вниз. Больше он не шевелился.

Я стоял на лестнице с огнетушителем в руках и дышал. Руки тряслись так, что баллон ходил ходуном. В ушах звенело. На куртке, на рукаве, остались синеватые следы от пальцев - я их увидел потом, когда снял её. А тогда я видел только две вещи: неподвижного мужика внизу. И Валерия Палыча у будки, который, по всем законам анатомии и здравого смысла, должен был лежать так же неподвижно.

Валерий Палыч поднимался.

Часть четвёртая. Приора

Потом, когда у меня было время подумать, я пытался вспомнить, что я тогда чувствовал. Страх? Был, наверное. Но где-то глубоко, под всем остальным. А сверху было совсем другое - какая-то холодная, звонкая ясность, как будто в голове выключили всё лишнее и оставили только то, что нужно, чтобы выжить. Отец говорил, что так бывает на охоте, когда кабан идёт прямо на тебя: время становится вязким, и ты успеваешь подумать десять мыслей за секунду. Я тогда не верил. Сейчас поверил.

Мысль первая: Валерий Палыч уже не Валерий Палыч. Это то же самое, что мужик в камуфляже. Его укусили - и он встал. Значит, это работает через укус. Значит, нельзя, чтобы укусили.

Мысль вторая: они медленные. По крайней мере, сейчас. Мужик в камуфляже по лестнице еле полз. Значит, от них можно уйти.

Мысль третья: через главный вход нельзя. Там Палыч.

Мысль четвёртая: мама и папа. Двести километров.

- Есть запасной выход, - сказал я Димону, поднимаясь обратно на площадку. - Через столовку, на задний двор. Там, где машины с продуктами разгружаются.

- Ты куда собрался?

- Домой.

- Саня, ты больной? Там на улице этих… сколько их там!

- А тут их сколько будет через час? - спросил я. - Палыч сейчас встанет. Дверь нараспашку. Кто с улицы зайдёт - непонятно. Здесь двести человек, и все побегут в разные стороны. Я тут сидеть не буду.

Димон посмотрел вниз, на холл. Валерий Палыч уже стоял на коленях, держась одной рукой за край будки. Голова у него была опущена, и с подбородка что-то капало на пол.

- Мне тоже домой, - сказал Димон. - У меня мать и Лерка.

Лерка - это его сестра, ей двенадцать.

Тамара Викторовна стояла в дверях двести двенадцатой и смотрела на нас. Я думал, что она начнёт кричать, запрещать, говорить, что мы несовершеннолетние, - хотя мы были как раз совершеннолетние, оба. Но она ничего такого не сказала. Она сказала:

- Саша. Дима. Если уходите - уходите сейчас. Мы закроемся здесь. Я дозвонюсь до полиции.

- Не дозвонитесь, - сказал Димон.

- Дозвонюсь, - твёрдо сказала Тамара Викторовна. - Идите.

И закрыла дверь. Я слышал, как внутри задвигали парты.

Мы спустились по боковой лестнице, той, что ведёт к столовой, бегом, через ступеньку. Огнетушитель я не бросил - тащил с собой. Он был тяжёлый и неудобный, но выпустить его из рук я не мог: это было единственное, что отделяло меня от того, чтобы стать таким, как Палыч. В столовой никого не было. На раздаче стояли противни с пирожками, ещё тёплыми, и я, не думая, сгрёб пять штук в карман куртки. Димон посмотрел на меня как на ненормального.

- Чего? - сказал я. - Обед.

Это, кстати, тоже от отца. Он говорит: когда начинается какая-то хрень, первым делом думай, что будешь есть вечером. Потому что голодный человек думает плохо, а хрень может затянуться.

Задний двор у института - это пятачок асфальта между глухой стеной и забором, мусорные баки, ржавая «Газель» без колёс, которая стоит там лет десять, и ворота на Советскую. Ворота были открыты. За ними, на проезжей части, творилось что-то непонятное: машины стояли как попало, некоторые - с распахнутыми дверями, одна - на тротуаре, уткнувшись в столб. Метрах в ста, на перекрёстке, возле разбитой витрины аптеки, медленно бродили три фигуры. Просто бродили, без цели, покачиваясь, как пьяные на ветру. Одна из них была в белом халате.

А прямо напротив ворот, у бордюра, стояла «Приора». Тёмно-серая, седан, с жёлтыми шашечками на крыше - такси. Двигатель работал, это было видно по выхлопу, который ветер срывал с трубы и тут же уносил. Водительская дверь была открыта. На водительском сиденье никого не было, но на сером велюре расплылось тёмное пятно, а на асфальте у двери валялся один ботинок.

Димон посмотрел на машину, потом на меня.

- Ты же водишь?

Вожу. Права я получил в июле, сразу после того, как исполнилось восемнадцать, а водить научился ещё лет в четырнадцать: отец сажал меня за руль своей «Нивы» на полевых дорогах под Кувандыком, а потом и за Нежинкой, когда мы ездили на охоту. «Нива» - это не машина, это трактор с претензиями, и кто научился водить «Ниву», тот водит всё. «Приора» после «Нивы» - как велосипед после самосвала.

Я подошёл к машине, оглядел салон - пусто, только на пассажирском лежит телефон с треснутым экраном и пачка влажных салфеток. Поставил огнетушитель на заднее сиденье, сел, захлопнул дверь. Димон обежал машину и запрыгнул справа. Салон пах «ёлочкой», табаком и кровью. Бак - почти полный, стрелка чуть ниже трёх четвертей. Хорошо.

Я включил передачу и тронулся.

Ехать пришлось странно. Город не был мёртвым - не так, как в кино, где пустые улицы и перекати-поле. Город был живым, но сошедшим с ума. Машины ехали, но кто во что горазд: по встречке, по тротуарам, через газоны. Светофоры работали, но на них никто не смотрел. Люди бежали - по одному, группами, с детьми, с сумками, кто-то тащил за собой чемодан на колёсиках, и чемодан подпрыгивал на ледяных колдобинах. А между ними, медленно, неуклюже, бродили те. Их было пока немного - на каждом перекрёстке два-три, не больше. Но их было видно сразу, издалека, по походке. Человек, даже пьяный, идёт куда-то. А эти шли просто так. Пока не видели кого-нибудь. Тогда они поворачивали и шли к нему.

Я ехал дворами, где было меньше машин, и старался не тормозить. Один раз прямо из-за угла дома на дорогу вывалился мужик в трениках и майке - в майке, в ноябре, - и я по инерции дал по тормозам. Машину повело на льду. Мужик повернул голову и посмотрел на нас мутными глазами, и я увидел, что у него нет половины нижней губы. Он положил руку на капот. Я отпустил тормоз и дал газу, и мужик соскользнул вбок и остался позади, а на капоте остался смазанный отпечаток ладони.

- Твою мать, - сказал Димон. Он сидел, вцепившись обеими руками в ручку над дверью. - Твою мать, Саня, твою мать.

- Ремень пристегни.

Он пристегнул.

На Неплюева было хуже. Это широкая улица, в четыре полосы, через полгорода, с остановками, магазинами, и народу там всегда много. Сейчас тоже было много. Только половина из этого народа уже не была людьми. У «Пятёрочки» - той самой, наверное, о которой говорила бабка на остановке, - на тротуаре лежали двое, и над ними сидели ещё двое, и я отвернулся, но всё равно успел увидеть. Посреди дороги стоял автобус, пустой, с открытыми дверями, а вокруг него медленно ходили человек десять. Я свернул за остановку, проскочил по тротуару, сшиб урну и снёс зеркало об какой-то столб.

- Вон мой дом, - сказал Димон. Голос у него был тонкий, как у девчонки. - Вон тот, кирпичный. Третий подъезд.

Я подогнал машину вплотную к подъезду. У подъезда никого не было. Окна в доме были целые, на первом этаже горел свет, где-то наверху играла музыка - кто-то, видимо, ещё ничего не знал. Димон рванул дверцу, потом остановился и повернулся ко мне.

- Поднимешься? Мать тебя покормит. Пересидим. Ты же один там.

- Не, - сказал я. - У меня дома отцовский сейф. С ружьём. Без него я тут никто.

Он понял. Кивнул.

- Телефон не выключай. Я напишу.

- И ты. Слышь, Димон. Дверь никому не открывай. Вообще никому. Даже соседям. Особенно если кого-то покусали. Видел, что с Палычем?

- Видел, - сказал Димон.

Он вылез, хлопнул дверью - и тут же рванул её обратно. Порылся во внутреннем кармане расстёгнутой куртки, достал пауэрбанк, чёрный, исцарапанный, с наклейкой «Не влезай - убьёт», и сунул мне на колени.

- Свет вырубят - телефон сядет, и я до тебя не дозвонюсь. Не спорь.

Я не спорил. Он поправил пальцем очки - это у него от нервов, - снова хлопнул дверью и побежал к подъезду, тощий, рыжий, без шапки, в расстёгнутой куртке. У двери набрал код, обернулся, махнул рукой и исчез внутри. Я посидел ещё секунд десять, глядя на дверь. Потом тронулся.

Дальше я ехал один, и стало страшнее. Пока рядом был Димон, я мог на него злиться, о нём заботиться, что-то ему говорить - и это отвлекало. Теперь отвлекаться было не на что. Были только дорога, руль и то, что я видел за стеклом.

Возле Дубков, на большом перекрёстке, стоял полицейский «УАЗ Патриот» и рядом - автобус ОМОНа, бело-синий «ПАЗик» с решётками на окнах. Человек шесть в чёрной форме и бронежилетах, с короткими автоматами, стояли полукругом за машинами. Перед ними, на перекрёстке, лежали тела. Много. Я насчитал штук пятнадцать, потом перестал считать. И ещё человек двадцать медленно шли на омоновцев со всех сторон - из дворов, с остановки, из-за киоска с шаурмой.

Омоновцы стреляли. Я впервые в жизни слышал, как стреляют из автомата не в кино, а вживую. Звук был не такой, как в фильмах. Не громкий и раскатистый, а сухой, резкий, как будто ломают толстые сухие ветки - та-та-та, та-та, и короткая пауза, и опять. После каждой очереди кто-нибудь из идущих падал. Но остальные шли дальше и даже не поворачивали голов. А некоторые из тех, кто упал, - я видел это совершенно ясно - через какое-то время поднимались и снова шли.

- В голову! - заорал один из омоновцев, здоровенный, без каски, с рыжими усами. - В башку им бей, в корпус бесполезно!

До них, значит, тоже дошло. Только, судя по количеству тел, - не сразу.

Я объехал перекрёсток через заправку «Лукойл», прямо по островку с колонками. Один из омоновцев повернулся в мою сторону и на секунду навёл на меня ствол. Я увидел его лицо под шлемом - совсем молодое, бледное, с огромными глазами - и подумал, что вот сейчас он выстрелит, просто так, от страха, и на этом всё закончится. Но он не выстрелил. Он махнул рукой - давай, проезжай, вали отсюда, - и отвернулся.

Я свалил.

Мимо СКК «Оренбуржье», где у нас по зиме проходят хоккейные матчи и концерты. На огромной парковке перед ним стояли десятки брошенных машин, и между машинами бродили фигуры. Мимо ЖК, мимо стройки, где жёлтые краны замерли над недостроенными коробками, и на одном из них, на самом верху, в кабине, кто-то сидел. Наверное, крановщик. Сидел и, наверное, смотрел вниз и думал, что сейчас он, пожалуй, в самом безопасном месте во всём Оренбурге. Может быть, он был прав.

В девять тридцать семь я свернул на Геннадия Донковцева и увидел свой дом - семнадцать этажей, шесть подъездов, длинный, как поезд. Целый. Тихий. С горящими кое-где окнами. Как будто ничего не случилось.

Часть пятая. Донковцева, пятнадцать

«Приору» я поставил прямо у подъезда, носом к выезду. Это отец так всегда ставит «Ниву» - говорит, мало ли, придётся быстро уезжать, а разворачиваться во дворе - это полчаса матерных частушек. Раньше я над этим смеялся. Теперь поставил так же и даже не задумался. Заглушил двигатель, вытащил ключ - на брелоке болтался пластмассовый футбольный мяч и ключ от какого-то гаража - и сунул в карман. Чужая машина, конечно. Чужая. Только хозяин, который оставил на асфальте свой ботинок, вряд ли за ней придёт.

Тут меня ещё догнала мысль, что я теперь, получается, угонщик. Статья сто шестьдесят шестая УК, неправомерное завладение автомобилем без цели хищения. До пяти лет. Тамара Викторовна бы гордилась - хоть что-то я с её пар запомнил. Мысль эта меня почему-то развеселила, и я пару секунд сидел и улыбался, как дурак, глядя в лобовое стекло, на которое ложилась ледяная крупа. Потом это прошло.

Во дворе было пусто. Мужик в оранжевой куртке, который утром скрёб асфальт, исчез, а его лопата валялась у бордюра. На детской площадке ветер раскачивал пустые качели, и цепи поскрипывали. В соседнем доме, на третьем этаже, кто-то стоял у окна и смотрел вниз, на меня. Я поднял руку. Человек не ответил и задёрнул штору.

В подъезде было тепло и тихо. Пахло, как всегда, кошками и чьими-то жареными котлетами. Я нажал кнопку лифта, услышал, как он где-то наверху гулко дёрнулся и пошёл вниз, - и вдруг убрал палец с кнопки, как от горячего. Лифт - это железная коробка два на полтора метра. Дверь откроется, а там может стоять кто угодно. И бежать будет некуда. И если лифт встанет между этажами - электричество сейчас может пропасть в любую минуту, - я буду сидеть в этой коробке, пока не замёрзну или пока меня не найдут. Причём неизвестно, что из этого хуже.

Лифт приехал, двери открылись. Пусто. Только на полу - грязный след от ботинок и обёртка от «Сникерса». Я посмотрел на эту обёртку и пошёл пешком.

Девять этажей - это сто сорок четыре ступеньки. Я знаю, потому что на первом курсе, когда только въехал, поспорил с Димоном, кто быстрее взбежит, и тогда же посчитали. Я поднимался медленно, держа огнетушитель перед собой, и на каждой площадке останавливался и слушал. На втором было тихо. На третьем за чьей-то дверью работал телевизор, и диктор бодрым голосом говорил, что «правительство призывает граждан сохранять спокойствие». На четвёртом плакал ребёнок. На пятом было тихо.

На шестом дверь Ирины была приоткрыта.

Сантиметров на десять. Из щели падала полоска жёлтого света на кафель площадки. Я остановился и прислушался. Изнутри доносился голос Ирины - она говорила по телефону, быстро, сбивчиво, повторяя одно и то же: «…ну пожалуйста, ну возьми трубку, Лёш, ну пожалуйста…» И ещё - другой звук, тоненький. Ребёнок. Её сын. Ему, кажется, года четыре. Он что-то спрашивал, а она не отвечала.

Я хотел постучать. Честное слово, хотел. Сказать ей: закройте дверь, закройте на все замки, никому не открывайте. Но я стоял на площадке с огнетушителем, весь в чужой засохшей крови и в ледяной каше, и понимал, что если она меня сейчас в таком виде увидит, у неё будет истерика. А истерика сейчас - это последнее, что ей нужно. Я осторожно, кончиками пальцев, потянул дверь на себя, пока не щёлкнул замок. Внутри голос на секунду замолчал, а потом зазвучал снова. Я пошёл дальше.

Свою дверь я открыл с третьей попытки - ключ не попадал в скважину, руки тряслись. Вошёл, захлопнул, закрыл на оба замка, накинул цепочку. Постоял, прижавшись спиной к двери. В квартире было тепло, тихо, тикали часы на кухне, а из холодильника, как всегда, доносилось ровное гудение.

- Я дома, - сказал я вслух.

Сказать это было некому. Я живу один уже два года и привык, но сейчас от собственного голоса в пустой квартире стало как-то не по себе.

Куртку снял прямо в прихожей и бросил на пол. Потом поднял и повесил на вешалку - мать бы убила. Потом опять снял с вешалки и посмотрел на рукав. На тёмно-зелёной ткани отпечатались синеватые разводы, похожие на пальцы. Не кровь - что-то другое, какая-то слизь. Я понюхал рукав и тут же об этом пожалел. Куртку я свернул и сунул в пакет из «Магнита», пакет завязал и выставил на балкон. Руки вымыл три раза, с хозяйственным мылом, тёр щёткой, пока кожа не покраснела. Потом умыл лицо и посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на меня смотрел незнакомый парень - бледный, с красными глазами и с прилипшей ко лбу прядью волос. Обычный восемнадцатилетний парень, у которого был очень плохой день.

А потом я сделал то, чему меня учил отец. Не специально учил, нет. Он просто всегда так делал, когда мы приезжали на охоту, в палатку, в охотничий домик, куда угодно: сначала - вода, потом - тепло, потом - оружие, потом - еда. «Без еды человек живёт месяц, - говорил он. - Без тепла зимой - сутки. Без воды - три дня. А без ружья, сынок, иногда и минуты не проживёшь».

Вода. Я заткнул ванну пробкой и открыл оба крана на полную. Потом достал из шкафа все кастрюли, какие нашёл, три пятилитровые бутылки из-под «Шишкина леса», которые мать в свой последний приезд зачем-то оставила на антресоли, и чайник - и всё это поставил наливаться в раковину на кухне. Если отключат воду - а её отключат, это вопрос времени, - у меня будет литров двести.

Тепло. Батареи пока грели. На балконе в шкафу лежал отцовский спальник, «Аляска», на минус пятнадцать, и пара шерстяных одеял. Я принёс всё это в комнату и бросил на кровать. Свечи - в ящике на кухне, мать мне их положила «на всякий случай». Шесть штук и пачка таблеток сухого горючего - отец оставил с последней рыбалки. Спички. Две зажигалки.

Оружие.

Сейф стоял в кладовке, за гладильной доской, которую мать мне купила и которой я ни разу не пользовался, и за пылесосом. Серый, железный, высотой мне по грудь. Код я знал - отец сам мне его сказал, когда ставил сейф, сказал: «Мать не знает. И не говори. Но если что - ты знаешь». Тогда я не понял, что значит «если что». Теперь понял. Набрал шесть цифр - день и месяц рождения отца и год, когда он купил ружьё, - и дёрнул ручку. Дверца открылась с тяжёлым, масляным щелчком.

Внутри, на войлочной подложке, стояла вертикалка. ИЖ-27, двенадцатый калибр, со стволами один над другим, с потёртым ореховым прикладом и воронёными стволами, на которых местами проступала рыжая патина. Ружьё старое, отец купил его в девяносто восьмом, с первой нормальной зарплаты, и с тех пор ни разу не менял. Говорит, «Иж» - это как «Калашников»: некрасиво, тяжело, зато если уж выстрелит - то выстрелит, хоть ты его в грязи вываляй. Рядом, на полке, - кожаный патронташ на двадцать четыре гнезда, наполовину набитый. И коробки с патронами: две - с дробью, мелкой, на утку и зайца. Одна - с картечью. И одна, неполная, - с пулями. Пули отец берёг на кабана и стрелял ими раз в год, не чаще.

Стрелять я умел. Не очень хорошо, но умел. Отец научил - в степи за Нежинкой, по пивным банкам на заборе заброшенной кошары. Сначала я не попадал вообще, а плечо после каждого выстрела болело так, будто по нему лягнула лошадь. Отец ржал и говорил: «Плотнее к плечу, Саня, плотнее, он тебя тогда не бьёт, а толкает. Как девушку обнимаешь - так и приклад». Я тогда покраснел, а он заржал ещё громче. Потом, к концу лета, я стал попадать. В четыре банки из пяти.

Я вынул ружьё, переломил его - стволы опустились вниз с мягким щелчком - и заглянул в каналы. Чистые, блестящие, отец за ружьём следил. Зарядил: в нижний ствол - картечь, в верхний - пулю. Закрыл. Поставил на предохранитель. Патронташ надел на пояс, поверх толстовки, затянул ремень. Он был тяжёлый и непривычный и сползал на бёдра. Остальные коробки я сложил в старый отцовский рюкзак. Туда же - нож. Нож у отца был хороший, златоустовский, с наборной рукоятью из бересты, в кожаных ножнах. Он им разделывал кабанов и чистил рыбу. Я подержал его в руке, ощутил тяжесть клинка и повесил ножны на ремень рядом с патронташем.

Потом сел на кухне, положил ружьё на стол перед собой и съел все пять столовских пирожков. Холодных, с картошкой. И, кажется, ничего вкуснее я в жизни не ел.

Телефон пискнул. Димон: «дома. все норм. мать ревет, лерка тоже. у нас во дворе трое ходят. ты как?» Я написал: «дома. сижу. ружье достал». Он ответил: «ахренеть. береги себя саня». И потом, через минуту: «спасибо что довез». И ещё: «мать говорит чтобы ты у нас ужинал когда это кончится. сказала и пошла реветь дальше». Я написал: «передай ей спасибо». Это было последнее, что я ему отправил.

Матери я набрал ещё раз. Абонент недоступен. И ещё раз. И ещё. Отцу - длинные гудки. Я написал отцу в телеге: «Пап. У нас тут жопа. Я дома, у меня всё нормально, ружьё достал. Мама не отвечает с утра. Позвони». Сообщение ушло. Одна галочка.

Я вышел на балкон. С девятого этажа видно полгорода - новостройки, частный сектор, трубы ТЭЦ, а дальше, у горизонта, в серой мгле, - центр. Ветер ударил в лицо ледяной крупой, но я не ушёл. Я стоял и смотрел. Над центром поднимались дымы. Не один - три, четыре, пять, чёрные, жирные, они уходили вверх и там, на высоте, ветер их сносил и рвал в клочья. А я смотрел не на них. Я смотрел на восток. Туда, где за домами, за промзоной, за степью была Орская трасса. Саракташ. А за ним - Кувандык.

Сирен больше не было слышно. Это было, пожалуй, хуже всего. Утром выли - значит, кто-то куда-то ехал, кто-то что-то делал. А сейчас не выл никто. Только ветер, и где-то очень далеко, на пределе слышимости, сухой треск - та-та-та, та-та. И тишина. И снова - та-та-та.

Я сел на корточки, прислонившись спиной к стене балкона, и стал считать. Отец всегда говорил: когда страшно - считай, цифры успокаивают. До Кувандыка - под двести километров. Бак у «Приоры» - сорок три литра, сейчас в нём литров тридцать с небольшим. Жрёт она литров восемь-девять на сотню, по трассе меньше. Значит, хватает с запасом, даже если придётся петлять. Дорога - часа два с половиной, если трасса свободная. Если нет - неизвестно сколько. Ружьё есть. Патронов - сорок с лишним. Воды набрать в бутылки. Еды - что найду в холодильнике.

Я подумал, что завтра, как только рассветёт, поеду туда. Не знаю как, не знаю, что я увижу по дороге и что увижу там, но поеду. Потому что больше некому. Мать не берёт трубку - а мать берёт трубку на третьем гудке. Отец не отвечает. А у них, кроме меня, никого нет. Я подумал об этом совсем спокойно, как о деле решённом, как о том, что надо сдать курсовую до двадцатого. И от этого спокойствия мне стало ещё страшнее.

Телефон завибрировал в кармане. Димон: «саня ты живой?»

Просто это. Ни «как ты», ни стикера, ни шутки, а Димон без шутки - это что-то новое. Я начал печатать: «жив. завтра еду в Кувандык, ты как?» - и не дописал.

В дверь постучали.

Не позвонили - постучали. Три раза, костяшками пальцев, тихо.

Я вернулся с балкона, взял со стола ружьё и снял его с предохранителя. Подошёл к двери, не включая свет в прихожей, и посмотрел в глазок.

На площадке стояла Ирина. В том же пуховике поверх халата, в тех же тапках. На руках у неё сидел сын - маленький, в пижаме с динозаврами, он уткнулся ей лицом в шею и не шевелился. Лицо у Ирины было белое, а глаза - огромные, мокрые.

- Саша, - сказала она в дверь. Шёпотом. - Саша, ты дома? Я видела, ты пришёл. Саша, открой. Пожалуйста.

Я молчал.

- Лёша вернулся, - сказала она, и голос у неё сломался. - Саша, он пришёл с работы. Он… он какой-то не такой. Он меня не узнаёт. Он на Тёму… Саша, пожалуйста. Я его закрыла в ванной, но он ломает дверь. Саша, мне больше некуда. Пожалуйста.

И тут я услышал. Снизу, с лестницы, с шестого этажа, - глухой удар. Потом треск дерева. Потом шаги. Медленные, шаркающие, неровные шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Ступенька. Ещё ступенька. Остановка. Ступенька.

Сто сорок четыре ступеньки на девять этажей. Шестнадцать - на этаж.

До моей площадки ему оставалось сорок восемь.

Я положил руку на цепочку.

ГЛАВА 2. Соседи

Часть первая

Сорок восемь ступенек

Есть такая вещь, о которой в кино не рассказывают. Когда ты стоишь у двери с заряженным ружьём, а за дверью плачет женщина с ребёнком, а снизу по лестнице поднимается мертвец, то думаешь ты вовсе не о героизме. Думаешь ты о цепочке. О том, что цепочка у нас на двери китайская, из «Леруа», за двести рублей, и что если откинуть её, то обратно накинуть быстро не получится – она вечно цепляется за паз. И о том, что если открыть дверь, то сюда войдёт не только Ирина. Сюда войдёт всё, что сейчас поднимается по лестнице, если я не успею.

Отец бы, наверное, не открыл. Отец бы сказал: своя рубашка ближе к телу, сынок, в такие дни каждый сам за себя. Только отец сказал бы это за столом, под пиво, а за дверью стояла бы не абстрактная соседка, а Ирина, которая два года назад, когда я только въехал и залил её ванную, не стала скандалить, а пришла с тортом и сказала: «Ну бывает, Саш, новоселье же». И Тёма, который каждый раз в лифте показывает мне машинку и говорит: «Это ласетти».

Шаги снизу. Ступенька. Ещё ступенька. Где-то на седьмом этаже он, судя по звуку, зацепился за что-то, загремело – наверное, за чей-то детский велосипед, у нас на площадках вечно стоит всякий хлам.

Я откинул цепочку, повернул замок и распахнул дверь.

– Быстро, – сказал я.

Ирина ввалилась в прихожую, едва не упав, прижимая к себе Тёму. От неё пахло потом и чем-то кислым, страхом, наверное, – у страха, оказывается, есть запах. Я втянул её внутрь за рукав пуховика, толкнул дальше, к кухне, и шагнул на площадку. Почему шагнул, а не захлопнул дверь – до сих пор не знаю. Наверное, потому, что если бы я захлопнул, он бы остался там, на лестнице. Ходил бы по подъезду. А по подъезду ходят люди. И ещё – потому, что мне надо было знать. Надо было увидеть своими глазами, что ружьё против них работает. Иначе вся эта затея с Кувандыком не стоила ничего. Я стоял там, на лестничной клетке, с ружьём отца и собирался убить – не как тогда, в колледже, не из страха. Я планировал. Я представлял, как подниму «Иж», наведу мушку на лоб соседа и спущу курок. Сегодня утром я собирался на пару, а сейчас собираюсь хладнокровно застрелить своего соседа…

Свет на лестнице горел – датчики движения, поставили в прошлом году по программе энергосбережения. Свет мигнул и загорелся ярче, когда на пролёте между восьмым и девятым показалась голова.

Лёшу я знал плохо. Здоровались в лифте, один раз он мне помог затащить шкаф. Крупный мужик, лет тридцати пяти, бритый, с шеей борца. Охранник в «Армаде» – у них там чёрная форма с шевроном на плече. Форма на нём и была. Только теперь шеврон висел на ниточке, рукав был разорван до локтя, а под рукавом руки почти не было – от запястья до локтя мясо было снято, как с курицы, видно было что-то белое, жилы, и сухожилие торчало, как размочаленная верёвка. Шея с левой стороны была разворочена. Не укус даже – дыра. В дыре что-то двигалось, когда он поворачивал голову, и я не сразу понял, что это хрящ гортани, обнажённый, как у разделанной туши.

Крови почти не было. Это было самое жуткое. Весь он был в ней, засохшей, бурой, корками на форме, но свежей, текущей – не было. Как будто вся кровь из него вытекла ещё там, в «Армаде», а то, что осталось, загустело и встало, как холодец.

Он поднялся на площадку и повернулся ко мне. Глаза мутные, белёсые, как у варёной рыбы. Рот открыт. Нижняя губа обвисла, и на подбородок медленно ползла тёмная слюна. Он не рычал, не хрипел, как в кино. Он вообще не издавал никаких звуков. Только кафель скрипел под ботинками.

Расстояние между нами было метра три. Чуть больше.

Я снял ружьё с предохранителя – оно и так было снято, но палец всё равно дёрнулся к нему, по привычке, отец эту привычку вбил намертво. Вскинул приклад к плечу. «Плотнее к плечу, Саня, как девушку обнимаешь». Мушка заплясала у Лёши на груди, на шевроне с надписью «Охрана». Я поднял её выше. На лицо. На переносицу.

Нижний ствол – картечь.

Нажал.

В замкнутом пространстве двенадцатый калибр – это не выстрел. Это удар. Это как если бы кто-то со всего маху хлопнул тебя двумя ладонями по ушам, и одновременно по лицу, и в грудь. Ружьё толкнуло в плечо, ствол подкинуло, площадку заволокло сизым кислым дымом, и сквозь звон в ушах я ничего не слышал. Совсем ничего. Только тонкий-тонкий писк, как от телевизора в соседней комнате.

Лёшу отбросило назад. Картечь на трёх метрах ещё не успевает разлететься, идёт почти пулей, кучным снопом, и весь этот сноп пришёлся ему в лицо. Лица больше не было. Была каша. Верхняя половина головы раскрылась, как цветок, – кости черепа разошлись лепестками, и из этого цветка на стену за ним, на зелёную краску подъезда, выплеснулось серо-розовое, мелкими брызгами и крупными ошмётками, и потекло вниз, медленно, густо, оставляя полосы. Он упал навзничь, на ступеньки, ударился спиной, съехал на пару ступенек вниз, и правая нога у него задёргалась – мелко-мелко, как у собаки во сне. Потом перестала.

Я стоял и смотрел. Звон в ушах понемногу стихал. Дым поднимался вверх, к лампе, и лампа в дыму светила жёлтым пятном. Пахло порохом, горелой ватой от пыжа и ещё чем-то сладковатым – как в мясной лавке на Центральном рынке, когда разделывают свиные головы. От этой мысли к горлу подступило, и я отвернулся.

Меня не стошнило. Я потом сам удивлялся. Наверное, потому, что за этот день я уже видел достаточно, и какой-то предохранитель в голове перегорел. Я просто стоял и думал: работает. В голову – работает. Значит, жить можно.

Потом я переломил ружьё. Стреляная гильза выскочила из нижнего ствола, звякнула о кафель и покатилась, дымясь. Я подобрал её – горячая, пальцы обожгло – и машинально сунул в карман. Отец гильзы всегда собирает, сам переснаряжает, у него в Кувандыке целый станок в гараже. Вытащил из патронташа ещё один патрон с картечью, вставил, закрыл ружьё. Руки, кстати, не тряслись. Тряслись они потом, вечером, полчаса подряд, так что я чай пролил. А тогда – нет.

Наверху хлопнула дверь. Потом ещё одна, ниже. Кто-то крикнул: «Кто стрелял?!» Кто-то другой: «Полицию вызывай!» Третий голос, женский, сорванный, визгливый: «Там Лёшку убили! Лёшку Иркиного!» Видимо, кто-то высунулся на пролёт и увидел.

Я не стал ничего объяснять. Ушёл в квартиру, закрыл оба замка и накинул цепочку. Она, конечно, зацепилась за паз. С третьего раза накинул.

Ирина сидела на полу кухни, привалившись спиной к холодильнику, с Тёмой на коленях, и смотрела на меня. Тёма тоже смотрел. Глаза у него были огромные и сухие. Он не плакал. Он вообще, кажется, не понимал, что происходит, и от этого было ещё хуже.

– Это был Лёша, – сказала Ирина. Не спросила. Сказала.

– Это был не Лёша, – сказал я. – Уже не Лёша. Ирина, вас покусали? Тебя? Тёму?

Она помотала головой.

– Покажи руки.

Она не поняла. Я повторил громче – у меня самого в ушах ещё звенело, и я, кажется, почти кричал. Она протянула руки. Пуховик, халат под ним. Я закатал рукава – сначала один, потом другой. Ирина не сопротивлялась, она вообще была как ватная. На левом предплечье, чуть ниже локтя, была царапина. Три параллельные полосы, неглубокие, уже подсохшие. Как от кошки.

– Это что?

– Это он. Когда я его в ванную толкала. Ногтями. Саш, это не укус, это ногтями!

Я посмотрел на царапины. Потом на неё. Я не знал. Никто, наверное, в тот день ещё не знал, передаётся эта дрянь через царапину или только через укус. Мужик в маршрутке, Палыч, Лёша – все они были именно покусаны, по-настоящему, с вырванным мясом. Про царапины я ничего не знал.

– Тёму покажи.

Тёма был чистый. Ни царапины, ни синяка. Только пижама с динозаврами описана – он, видимо, от страха. Ирина заметила это одновременно со мной и заплакала – не громко, а как-то беззвучно, просто лицо у неё искривилось и по щекам потекло.

– Иди в ванную, – сказал я. – Умой его, переодень. Там на сушилке мои футболки, возьми любую. Царапину промой с мылом. Хорошо промой, долго. Потом зелёнкой. Аптечка в шкафчике над раковиной.

Она кивнула и пошла. Я посмотрел ей вслед и подумал, что я восемнадцатилетний студент, который ещё сегодня утром проспал будильник, а сейчас командует взрослой женщиной в собственной квартире, и она слушается. Мир, кажется, действительно сошёл с ума.

Часть вторая

Маша

Минут через десять в дверь опять постучали.

На этот раз не тихо – а быстро, дробно, кулаком. И голос: «Эй! Кто стрелял?! Откройте! Пожалуйста, откройте, я слышала!» Голос был девчоночий, молодой, и в нём было больше злости, чем страха. Это меня, наверное, и остановило – злость. Мертвецы не злятся. Они вообще ничего не делают, кроме того, что идут.

Я снова взял ружьё и посмотрел в глазок.

На площадке стояла девушка. Глазок у нас широкоугольный, рыбий, всё в нём выпуклое и искажённое, так что я сначала увидел только очертания: невысокая, светлая, в чём-то большом и тёмном. И в руке у неё был молоток. Обычный слесарный молоток с деревянной ручкой, граммов на пятьсот. С бойка на кафель капало.

– Ты кто? – сказал я через дверь.

– Маша. С двенадцатого. – Она обернулась на лестницу, туда, где лежал Лёша, потом опять на дверь. – Это ты его?

– Я.

– Из чего?

– Из ружья.

Пауза.

– У тебя есть ружьё, – сказала она так, будто это был лучший ответ, который она слышала в своей жизни. – Открой. Пожалуйста. Меня никто не покусал, я покажу, я всё покажу, только открой. У меня бабушка… – Она запнулась. – Я одна там.

Я открыл. Цепочка, разумеется, опять зацепилась.

Она вошла, и я её наконец разглядел. Потом, когда я много раз вспоминал этот день, именно этот момент почему-то всплывал чаще всего – не Лёшина голова на стене, не Палыч, не омоновцы у Дубков. А вот это: девушка в прихожей, в свете лампочки.

Ей было лет восемнадцать, как мне. Ростом чуть ниже моего плеча. Худенькая, но не тощая, а какая-то ладная, ровная, как будто её аккуратно собрали, не торопясь. Волосы русые, длинные, до лопаток, собраны в небрежный хвост, из которого выбились пряди и прилипли к щекам. Лицо – милое. Я не знаю, как ещё сказать. Не модельное, не кукольное, а такое, от которого сразу становится тепло: мягкий подбородок, чуть вздёрнутый нос, пухлые губы, которые она сейчас кусала. А глаза – голубые. Не серые, как часто бывает, когда говорят «голубые», а по-настоящему голубые, светлые, яркие, как оренбургское небо в июле над степью, когда ни облачка и такая синь, что больно смотреть.

И на этом лице, на левой щеке, от скулы до подбородка, тянулась полоса чужой крови. Уже засохшей.

Одета она была в огромную мужскую куртку «Аляску» с меховым капюшоном, под которой виднелась пижама – фланелевые штаны в синюю клетку и розовая футболка с каким-то котом. На ногах – угги на босу ногу. Пижамные штаны снизу, до колен, были забрызганы бурым.

– Покажи руки, – сказал я. Это у меня, кажется, становилось привычкой.

Она без разговоров сунула молоток мне – я его взял, ручка была липкая, – скинула «Аляску» прямо на пол и вытянула руки. Тонкие, белые, с голубыми венками на запястьях. Ни царапины. Потом, не дожидаясь, задрала футболку до рёбер и повернулась кругом – живот, бока, спина. Я успел увидеть плоский живот, впадинку пупка, тонкую талию и выступающие позвонки на спине – и отвёл глаза. Почувствовал, что краснею. Это в такой день-то, когда только что застрелил соседа. Человек – удивительная скотина.

– Ноги показать? – спросила она, опуская футболку. Без всякой иронии, деловито.

– Не надо, – сказал я. – Верю.

– Зря. – Она подобрала куртку. – Сейчас никому верить нельзя. Я по телевизору видела, в Москве у одного мужика укус был на ноге, под штаниной, он никому не сказал, а потом в метро… – Она махнула рукой. – Ладно. Можно я руки помою?

– Ванная занята. Иди на кухню.

На кухне она долго мыла руки над раковиной, отодвинув мои кастрюли с водой, тёрла хозяйственным мылом, как я сам час назад. Потом умылась – и полоса крови со щеки ушла в слив розовой водой. Потом она выпрямилась, вытерлась кухонным полотенцем, повернулась ко мне, и я увидел, что её трясёт. Мелко, всем телом, как от холода.

– Бабушка, – сказала она. – Она ночью ещё температурила. Говорила, что в поликлинике в очереди её какой-то дед кашлем обрызгал, а потом… Я не знаю. Может, укусил. Она мне не сказала. Я утром проснулась, а она стоит в коридоре. Просто стоит. В ночнушке. Я говорю: ба, ты чего? А она… – Маша сглотнула. – У неё зубные протезы. Вставные, понимаешь? Она на меня кинулась, а протезы на пол выпали. И она меня деснами… по руке… Я её оттолкнула, она упала. И стала вставать. И я её молотком.

Она замолчала и посмотрела на свои руки, как будто ждала, что на них опять проступит кровь.

– Я считала, – сказала она тихо. – Восемь раз. С пятого она перестала вставать, но я ещё три раза. Чтобы точно. Голова, Саш, она как арбуз, когда переспелый. Сначала твёрдо, а потом… проваливается. Я в медколледже учусь, на первом курсе, мы в анатомичке были, я думала, я ко всему привыкла. А тут…

Я не знал, что сказать. Я налил ей воды из чайника в кружку с отбитой ручкой – другой чистой не было – и поставил перед ней. Она выпила залпом, держа кружку двумя руками, и зубы стучали о край.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросил я.

Она подняла на меня свои голубые глаза и впервые чуть-чуть улыбнулась. Уголком губ.

– Ты Саша с девятого. Ты в лифте всегда в наушниках и никогда не здороваешься. Мы с тобой раз двадцать ездили.

Я попытался вспомнить. Не вспомнил. Это было обидно – до глупости. Я двадцать раз ездил в лифте с такой девушкой и ни разу на неё не посмотрел. Если когда-нибудь всё это кончится, надо будет поменьше ходить в наушниках.

– Ты одна живёшь? С бабушкой? – спросил я.

– Жила. Родители в Саракташе. Я тут поступила, у бабушки остановилась, ей восемьдесят два, она за мной вроде как присматривала. – Маша невесело хмыкнула. – Скорее я за ней.

В Саракташе. Я чуть не сказал это вслух. Саракташ – это на полпути к Кувандыку, на той же Орской трассе. Сто километров. Я ещё ничего не решил, но в голове, где-то в самом тёмном её углу, уже щёлкнуло, как замок у сейфа.

Часть третья

Вечер

До вечера мы просидели в квартире вчетвером.

Ирина вышла из ванной с переодетым Тёмой, увидела Машу, вскрикнула, потом узнала – они, оказывается, были знакомы, здоровались во дворе, – и снова заплакала, а Маша обняла её, и они сидели на диване, и Ирина рассказывала ей про Лёшу, а Маша кивала и гладила её по спине. Тёма сидел на ковре, катал по полу мою старую машинку, которую я неизвестно зачем привёз из Кувандыка, и бормотал: «Ласетти, ласетти». Я сидел на табуретке у окна, с ружьём на коленях, и смотрел во двор.

Во дворе их становилось больше.

Утром, когда я приехал, двор был пустой. К обеду в нём бродили трое. К трём часам – человек двенадцать. Они приходили со стороны Дубков, через арку соседнего дома, и с улицы, и не уходили. Кружили по двору медленно, бесцельно, натыкаясь на машины, на скамейки, друг на друга. Один забрёл на детскую площадку и запутался ногой в качелях, и так и стоял, дёргаясь, полчаса, пока не выдернул ногу вместе с ботинком. Я сначала не понимал, почему их тянет именно к нам. А потом понял. Выстрел. Я в подъезде пальнул из двенадцатого калибра, и звук ушёл по всему кварталу. Они пришли на звук. Как мухи на мёд. Запомнил: стрелять – это не только убить. Это ещё и позвать.

Второе, что я заметил: на холоде они были медленнее. Те, что стояли в тени, у северной стены дома, где ветер, двигались как сонные, еле переставляя ноги. Те, что забредали на солнечный пятачок у подъезда – в ноябре солнце в Оренбурге вылезает на час-другой, бледное, как лампочка в сорок ватт, – шевелились заметно бодрее. Кровь у них, видимо, густеет на морозе, как масло в двигателе. Значит, зима нам на руку. Пока.

Третье: они не только ходили. Около пяти, когда начало смеркаться, из соседнего подъезда выбежал мужик. В спортивном костюме, с рюкзаком и с сумкой, – видимо, решил прорываться к машине. Машина у него стояла у бордюра, серая «Камри». Он почти добежал. Метра три не хватило. Его сбил с ног тот, что вырвался из качелей, – просто навалился сверху, всем весом, как мешок, – и тут же со всех сторон двора к ним потянулись остальные.

Я не хотел смотреть. Но я смотрел. С девятого этажа видно всё – как в театре с балкона, только театр этот был наоборот, и лучше бы я сидел в последнем ряду.

Мужик кричал. С девятого этажа, через двойной стеклопакет, было слышно, как он кричит. Сначала – слова, мат и «помогите», а потом просто крик, высокий, на одной ноте, как свисток. Первый вцепился ему в плечо – я видел, как дёрнулась голова, как он рванул, будто собака тянет кость, – и от плеча оторвался лоскут, вместе с курткой, с мясом, и кровь брызнула на снег, на асфальт, на колесо «Камри», ярко-красная, свежая, очень яркая на сером. Второй упал на колени и вгрызся в бедро. Третий – в живот. Он рвал зубами куртку, и куртка не поддавалась, и он рвал её дальше, мотая головой, и наконец прорвал, и оттуда, из-под куртки, из-под свитера, полезло. Длинное, сизое, блестящее. Я сначала не понял, что это. А потом понял. И тогда меня всё-таки стошнило – прямо в раковину, на мои кастрюли с водой. Хорошо хоть, не в саму воду.

Когда я выпрямился, рядом стояла Маша. Она тоже смотрела в окно. Лицо у неё было бледное, губы сжаты в нитку, но она не отворачивалась.

– Не надо, – сказал я. – Не смотри.

– Надо, – сказала она. – Надо смотреть. Чтобы не забыть, что с нами будет, если мы ошибёмся.

Мужик внизу перестал кричать. Над ним сидели уже пятеро. Они не торопились. Они ели. Я видел, как один выпрямился, держа в руках что-то тёмное, бесформенное, и медленно, не спеша, поднёс к лицу. Я опустил жалюзи.

Свет пока был. Вода – тоже. Интернет то появлялся, то пропадал. В половине седьмого по первому каналу вместо сериала включили экстренное обращение – какой-то генерал в форме МЧС на фоне флага читал по бумажке, что «на территории ряда субъектов Российской Федерации вводится режим чрезвычайной ситуации федерального характера», что «гражданам предписывается оставаться в местах проживания», что «подразделения Министерства обороны и Росгвардии приступили к стабилизации обстановки». Генерал был серый, как бумага, и один раз сбился и начал фразу заново. Потом картинка застыла, повисела секунд пять – и экран стал синим. «Нет сигнала».

Больше телевизор ничего не показывал.

В восемь вечера пришло сообщение от отца.

Я так дёрнулся, когда телефон завибрировал, что чуть не уронил ружьё. Две галочки. Ответ.

«Саня. Живы. Я дома, мать в больнице, у них там закрылись изнутри, она звонила с городского, сотовая не тянет. У нас тоже началось, на Оренбургской и у вокзала. Сиди дома. Никуда не езжай. Слышишь меня? НИКУДА. Трасса – это смерть. Я сам за тобой приеду, как смогу. Ружьё держи при себе. Патроны экономь. Пули – только в упор. Люблю тебя, сын».

Я перечитал это раз десять. Потом написал: «Пап, я в норме. Со мной соседи. Я застрелил одного. В голову, картечью. Работает». И ещё: «Как мама?» Одна галочка. Висела, висела. Так и не стала двумя.

«Никуда не езжай». Я посмотрел на эти слова и понял, что всё равно поеду. Не сейчас – сейчас ночь, на улице их десятки, и «Приора» стоит у подъезда в двух метрах от того места, где кого-то едят. Но поеду. Отец «сам приедет». Двести километров по трассе, которая «смерть». Через Саракташ. Один. На «Ниве». Я знал отца. Он поедет. А значит, или он на этой трассе останется, или мы встретимся где-то посередине. Третьего варианта я не видел.

Маша прочитала сообщение через моё плечо. Я не возражал.

– Саракташ, – сказала она тихо. – Ты поедешь через Саракташ.

Это был не вопрос.

– Если поеду, – сказал я.

– Поедешь. – Она посмотрела мне в глаза. – Возьмёшь меня?

Я не ответил. Она не стала настаивать. Только кивнула, как будто я сказал «да», и пошла ставить чайник.

Часть четвёртая

Ночь

Ужинали мы пельменями. «Сибирская коллекция», килограммовая пачка, – у меня в морозилке их было две, на чёрный студенческий день. Кто бы знал, что чёрный день будет таким чёрным. Варила Маша. Я хотел сам, но она отобрала у меня шумовку и сказала: «Ты пельмени варишь, как мой папа. Кидаешь в кипяток и уходишь. Они у тебя слипаются». Я не стал спорить. Она бросила в воду лавровый лист, соль, перец горошком, – у меня, оказывается, всё это было, мать в своё время насовала по шкафам, – и помешивала, не давая пельменям прилипнуть ко дну. Пахло так, что живот свело.

Ели молча, вчетвером, за моим маленьким кухонным столом, вплотную, локтями друг в друга. Сметаны не было, был майонез. Тёма съел шесть штук и уснул прямо за столом, щекой на руке. Ирина почти не ела. Она сидела, держа вилку, и смотрела в стену, и я заметил, что она то и дело трёт левое предплечье. Там, где царапина. Через рукав моей толстовки.

– Чешется? – спросил я.

– Немножко. – Она слабо улыбнулась. – Зелёнка щиплет.

Зелёнка к тому времени давно должна была перестать щипать. Я ничего не сказал. Маша посмотрела на меня, потом на Ирину, потом снова на меня, и я понял, что она подумала то же самое.

Ирину с Тёмой мы уложили в комнате, на моей кровати, под отцовский спальник. Ирина уснула сразу, как выключили свет, – провалилась, будто её выключили вместе с ним. Маша сказала, что ляжет на кухне, на диванчике. Диванчик у меня маленький, кухонный, раскладной, на нём даже я не помещаюсь. Я сказал, что всё равно не буду спать. Буду сидеть.

Мы сидели на кухне в темноте. Свет не включали – со двора видно. Жалюзи я приоткрыл на ладонь, чтобы видеть двор. Внизу, в свете фонарей, бродили фигуры. Их стало ещё больше. Человек тридцать, может. Возле «Камри» уже никто не сидел – всё, что можно было съесть, съели, и тот, кого ели, теперь тоже бродил вместе со всеми. Я узнал его по спортивному костюму. Он ходил, волоча за собой что-то по снегу. Я не стал присматриваться, что именно.

Где-то за домами, в стороне Неплюева, что-то горело – небо там было оранжевым, дымным. Время от времени оттуда доносились выстрелы. Одиночные – охотничьи, наверное, такие же, как у меня. И очереди. Потом – очень далеко, глухо, так, что задрожали стёкла, – взрыв. Потом тишина.

Маша сидела на диванчике, подтянув колени к подбородку, закутавшись в мою толстовку – свою розовую футболку с котом она застирала и повесила на батарею. Толстовка была ей велика размера на три, рукава закрывали ладони, и из ворота торчала тонкая шея с выбившимися русыми прядями. Пахло от неё моим стиральным порошком и чем-то ещё – чем-то своим, тёплым, как пахнет молоко. Я сидел на табуретке у окна с ружьём на коленях и старался на неё не смотреть. Получалось плохо.

– Ты правда умеешь стрелять? – спросила она шёпотом. – Или так, повезло?

– Отец учил. По банкам.

– По банкам – это не по людям.

– Это не люди, – сказал я.

– Бабушка была человеком, – сказала Маша. – Ещё вчера. Пекла мне сырники. Она их с изюмом делала, а я изюм не люблю, и она каждый раз выковыривала. Восемьдесят два года, руки трясутся – а выковыривала. Каждую изюминку.

Голос у неё дрогнул. Я молчал. Я не знал, что говорят в таких случаях. В колледже на это пар не было.

Она перебралась с диванчика ко мне, к окну, и села на пол, прислонившись спиной к батарее, совсем рядом, – так, что её плечо касалось моего колена. Я почувствовал это касание через джинсы – тёплое, лёгкое, – и замер, как будто это была граната с выдернутой чекой.

– Можно я тут посижу? – спросила она. – Там одной… страшно.

– Сиди.

Мы сидели. Внизу бродили мёртвые. Где-то горел город. На батарее сохла розовая футболка с котом, и от неё шёл лёгкий пар. Маша постепенно перестала дрожать, и голова у неё начала клониться, и в какой-то момент она прислонилась виском к моему колену и закрыла глаза. Я сидел и боялся пошевелиться. Ружьё лежало у меня на коленях, стволы смотрели в сторону окна, и рука моя лежала на шейке приклада, и мне очень хотелось положить её не на приклад, а ей на голову. На русые волосы. Просто положить.

Я не положил. Сидел и смотрел, как в свете фонаря из двора ветер несёт ледяную крупу. И думал о том, что это, наверное, самая плохая ночь в моей жизни. И что почему-то она не такая плохая, как должна была быть.

Около трёх ночи из комнаты донёсся звук.

Я сначала решил, что показалось. Потом – снова. Тихий, тонкий, жалобный. Тёма плакал во сне. Маша вскинулась, сонно моргая, а я уже стоял, с ружьём.

– Сиди, – сказал я.

В комнате было темно, только свет фонаря полосами через жалюзи. Тёма сидел на краю кровати, в моей футболке, которая была ему до пят, и плакал, тихонько, поскуливая.

– Мама горячая, – сказал он, увидев меня. – Мама очень горячая. Она не просыпается.

Ирина лежала на спине, отбросив спальник. В полосах света лицо у неё блестело – от пота. Волосы прилипли ко лбу. Дышала она часто, мелко, хрипловато – как дышал утром в маршрутке мужик в камуфляже. Как собака в жару. Левая рука свешивалась с кровати, рукав толстовки сполз до локтя, и на предплечье, вокруг трёх подсохших полосок, кожа потемнела. Не покраснела, как бывает при воспалении. Потемнела, синевато-серым, как синяк недельной давности, и от этого пятна вверх по руке, к локтю, тянулись тонкие тёмные нити. Вены. Чёрные вены под белой кожей, как трещины на льду.

Маша встала у меня за спиной. Я услышал, как она втянула воздух.

– Царапина, – сказала она одними губами. – Значит, и царапина тоже.

Она шагнула мимо меня, осторожно, медленно, взяла Тёму за руку и потянула к себе. Тёма упирался.

– Тёмочка, пойдём на кухню. Пойдём, я тебе чаю сделаю. С сахаром. Маме надо поспать.

– Мама горячая, – повторил Тёма.

– Я знаю, маленький. Пойдём.

Она увела его. Я слышал, как на кухне щёлкнул чайник, как Маша что-то говорит ему тихим, ровным голосом, рассказывает какую-то сказку про зайца. Голос у неё не дрожал. Совсем. Медколледж, первый курс.

А я остался в комнате.

Я взял табуретку, поставил её у двери, в двух метрах от кровати. Сел. Переломил ружьё, проверил патроны – картечь в нижнем, пуля в верхнем. Закрыл. Положил ружьё на колени, стволами в сторону кровати. И стал смотреть на Ирину.

Я не знал, сколько у неё времени. Мужик в маршрутке – от утреннего укуса до того, как он поднялся в холле колледжа, прошло часа три, может, четыре. Но там был укус, глубокий, с вырванным мясом. А тут – три царапины. Может, у неё до утра. Может, до обеда. А может – я очень хотел в это верить, – может, она выкарабкается. Может, температура – это просто температура. Просто организм борется. Бывает же.

Ирина вдохнула – тяжело, со свистом. Выдохнула. Вдохнула снова.

Я считал её вдохи. Отец говорил: когда страшно – считай. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре.

На кухне Маша рассказывала Тёме про зайца, который построил себе домик из снега, а потом пришла весна.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

Палец лежал на спусковой скобе. Не на крючке. Пока – на скобе.

Двадцать семь.

ГЛАВА 3. Перья и порох

Перья и порох

✦ ✦ ✦

Часть первая

Двадцать семь вдохов

Двадцать семь вдохов в минуту – это много. Это я потом узнал, от Маши. Нормальный человек во сне дышит раз двенадцать-шестнадцать, а двадцать семь – это когда организм горит изнутри и пытается охладиться через лёгкие, как собака через язык. Тогда, в три часа ночи, я этого не знал. Я просто считал. Потому что отец говорил: когда страшно – считай.

Я досчитал до тысячи. Потом начал заново. Потом сбился и стал считать не вдохи, а патроны в патронташе, на ощупь, пальцем по гнёздам. Двенадцать. Потом снова вдохи.

Маша на кухне давно замолчала. Сказка про зайца, видимо, кончилась, и Тёма уснул – я слышал, как он сопит, тоненько, с присвистом, как сопят все маленькие дети. Потом на кухне скрипнул диванчик, и в дверном проёме комнаты возникла Маша. В моей толстовке до колен, босиком, с распущенными волосами. В полосах фонарного света из-за жалюзи её лицо казалось совсем белым, а глаза – тёмными.

– Тёма спит, – шёпотом сказала она. – Я его на диванчике укрыла. Курткой.

Она подошла к кровати – я дёрнулся, хотел остановить, но она только посмотрела на меня, мол, сиди, – и присела на корточки рядом с Ириной. Не касаясь. Посмотрела на руку, на тёмные нити вен, которые за последний час доползли уже до плеча и скрылись под рукавом толстовки. Посмотрела на шею – там, под ухом, где у человека бьётся сонная артерия, тоже проступало тёмное, как синяк, расползающийся под кожей. Потом осторожно, двумя пальцами, взялась за запястье Ирины. Посчитала, шевеля губами.

– Сто сорок, – сказала она. – И нитевидный. Еле прощупывается.

– Это плохо?

Она посмотрела на меня так, как смотрят на маленьких.

– Саш, это очень плохо. У неё сепсис или что-то похожее. При такой температуре и таком пульсе она в обычной больнице лежала бы в реанимации. А тут… – Она отпустила руку, вытерла пальцы о толстовку. – Я не знаю, что это за дрянь. Нам про такое не рассказывали.

Она села на пол, у моих ног, спиной к стене. Так, чтобы видеть и Ирину, и дверь на кухню. Подтянула колени к подбородку, натянула на них толстовку. Мы молчали. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

В начале пятого Ирина открыла глаза.

Я так дёрнулся, что стволы ружья стукнули о спинку кровати. Маша вскочила. Но Ирина не бросилась на нас, не зарычала. Она просто лежала и смотрела в потолок. Глаза у неё были красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами в белках, но – живые. Человеческие. Она моргнула. Облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы. Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня. На ружьё у меня на коленях. Потом на свою руку, на чёрные вены.

И я увидел, как она понимает. Это было страшнее всего, что я видел за эти сутки. Страшнее Палыча, страшнее Лёшиной головы, страшнее того мужика у «Камри». Я видел, как в глазах взрослой женщины одна за другой гаснут надежды. Как она складывает два и два и получает ответ, который ей не нравится, и перепроверяет, и получает его снова.

– Холодно, – сказала она. Голос был хриплый, как у того мужика в маршрутке. – Саш. Холодно очень.

Маша подтянула на неё спальник. Ирина не обратила внимания.

– Тёма где?

– На кухне. Спит, – сказала Маша. – С ним всё хорошо. Он чистый. Ни царапины.

Ирина закрыла глаза. По щеке, из уголка глаза, побежала слеза, оставляя мокрую дорожку в поту.

– Саш, – сказала она, не открывая глаз. – Ты… ты его не бросишь? Тёму?

Я хотел сказать что-то вроде «ты сама с ним будешь», «ты поправишься», «всё будет хорошо». Те слова, которые говорят в таких случаях. Но я посмотрел на её руку и не смог. Враньё застряло где-то в горле, как кость.

– Не брошу, – сказал я.

– У него мама моя в Нежинке. Евдокимова Анна Петровна. Улица Куйбышева, двенадцать. Если… если когда-нибудь…

– Запомнил, – сказал я. – Куйбышева, двенадцать.

Она кивнула. Еле заметно. Помолчала. Дыхание у неё стало ещё чаще, с хрипом, с бульканьем где-то глубоко в груди. Потом она снова открыла глаза и посмотрела прямо на меня.

– И меня, – сказала она. – Не дай мне встать. Как Лёша. Не дай. Я не хочу… Тёма не должен видеть. Пожалуйста.

– Не дам, – сказал я.

Она улыбнулась. Честное слово – улыбнулась. Потрескавшимися, синеватыми губами. Как будто я пообещал ей что-то хорошее. Например, что сам отведу Тёму в садик.

– Ты хороший, Саш, – сказала она. – Ты с тортом тогда… ванную залил…

Она не договорила. Глаза закатились, веки опустились, и она снова провалилась туда, где горела. Дыхание – тридцать, тридцать пять в минуту. Мелкое, частое, как у загнанного зверя.

В пять семнадцать по часам на телефоне оно прервалось.

Не сразу. Сначала стало реже. Потом хрип. Я сидел и ждал следующего вдоха, и он всё не приходил, и я понял, что жду уже минуту, и потом две, и потом Маша рядом со мной сказала очень тихо:

– Всё. Она… всё.

Я встал у изножья кровати. Ноги затекли за ночь на табуретке и были как деревянные. Переломил ружьё, проверил – да, всё на месте: картечь в нижнем, пуля в верхнем. Закрыл. Приклад к плечу.

– Маша, иди к Тёме, – сказал я. – Закрой ему уши. И сама не смотри.

Она не двинулась.

– Маша.

– Я посмотрю, – сказала она. – Я должна знать, сколько это времени. С момента смерти. Это важно. Нам это пригодится.

Медколледж, первый курс. Я не стал спорить.

Маша стояла рядом, смотрела на экран моего телефона и шёпотом считала: «Четыре минуты. Пять. Шесть…» На седьмой минуте за окном каркнула ворона, и я чуть не нажал на спуск. На девятой Тёма на кухне что-то пробормотал во сне. Маша замерла. Тишина.

На одиннадцатой минуте у Ирины дёрнулся палец.

Указательный, на левой руке, на той, что с царапиной. Просто дёрнулся – раз, другой. Как у спящего. Потом дёрнулась вся кисть. Потом – локоть. Потом она согнула руку – медленно, неестественно, будто кто-то тянул её за невидимую нитку, привязанную к запястью. Голова повернулась на подушке – рывком, с хрустом в шее. И глаза открылись.

Это были уже не её глаза. Красные белки стали мутными, будто их подёрнуло тонкой белой плёнкой. Зрачки – расширенные, во всю радужку, неподвижные. Она смотрела на меня. Не узнавая. Не видя, может быть, вовсе, – но чувствуя. Рот медленно открылся. Челюсть отвисла, как у мёртвой, – она и была мёртвой, – и между зубами показался язык, тёмный, почти фиолетовый.

Она начала садиться.

Одиннадцать минут, подумал я. Запомни. Одиннадцать минут.

Я вскинул ружьё. С полутора метров промахнуться невозможно. Целился я в лоб, в середину, туда, где у неё была маленькая родинка, над левой бровью, – я никогда раньше не замечал эту родинку, а теперь заметил. И выстрелил из нижнего ствола.

В квартире двенадцатый калибр бьёт ещё сильнее, чем в подъезде. Стены отражают звук, стёкла дрожат, и кажется, будто выстрелили тебе прямо в голову. Меня оглушило. На секунду я вообще ничего не видел, кроме вспышки и дыма.

Потом дым рассеялся.

Картечь с полутора метров – это не дырка. Это удар кувалдой. Девять картечин весом по три с лишним грамма каждая, на скорости больше четырёхсот метров в секунду, кучно, ладонью. Они вошли ей в лоб и вышли из затылка, и вместе с ними вышло всё, что было в голове. Подушка за её головой разорвалась, и из неё поднялось облако белых перьев. Они медленно кружились в воздухе, оседая, – белые, лёгкие, как первый снег, – и на лету окрашивались розовым, потому что воздух был полон мелкой красной взвеси. Стена над кроватью, обои в бежевую полоску, которые мы с матерью выбирали в «Леруа» два года назад, – была забрызгана от пола до потолка. Тёмное, густое, с серыми сгустками, с белыми осколками кости, похожими на кусочки яичной скорлупы. Оно медленно сползало вниз, оставляя потёки.

Ирина откинулась на остатки подушки и больше не шевелилась. Лица у неё больше не было – только нижняя челюсть, раскрытая, с ровными белыми зубами, и подбородок.

Перья всё падали. Одно опустилось мне на ствол ружья и прилипло к горячему металлу.

Маша рядом со мной согнулась пополам, и её вырвало прямо на пол, на ковёр. Потом ещё раз. Я стоял и смотрел на перья. В ушах звенело. Третий человек, которого я убил… Нет, не человек уже. Нельзя так думать. Человек просил меня не дать ей встать. Пахло порохом, палёными перьями и кровью – сладковатым, железным, густым запахом, который забивает нос и остаётся там надолго, надолго, сколько ни мой лицо.

А потом с кухни закричал Тёма.

Не заплакал – закричал. Тонко, пронзительно, на одной ноте, как кричат маленькие дети, когда их будит что-то ужасное. «Мама! Мама!» Маша выпрямилась, вытерла рот рукавом толстовки – моей толстовки – и выбежала из комнаты. Закрыла за собой дверь. Я слышал, как она там, на кухне, что-то говорит ему, быстро, ласково, и как он кричит, и бьётся, и рвётся в комнату, а она не пускает. Потом крик перешёл в рыдания. Потом – в тихий скулёж.

Я сел на табуретку. Переломил ружьё. Гильза выскочила и упала на ковёр, дымясь. Я её подобрал, сунул в карман, к первой. Вставил новый патрон. Закрыл ружьё. Поставил на предохранитель. Положил на колени.

И только тогда у меня затряслись руки. По-настоящему, крупно, так, что ружьё запрыгало на коленях. Я сжал кулаки, разжал. Не помогло. Я сидел и смотрел на свои руки, как на чужие, и не мог их остановить, и почему-то вспомнил, что Ирина два года назад принесла торт «Наполеон» из «Магнита», и он был немного примятый с одного бока, и она извинялась за это, а я сказал, что так даже вкуснее.

Не знаю, сколько я так сидел. Потом дверь тихо открылась, и вошла Маша. Одна. Подошла ко мне и, ни слова не говоря, встала рядом и обняла. Мою голову – к себе, к животу, обеими руками. Я сидел на табуретке, а она стояла, и моё лицо оказалось прижато к мягкой ткани толстовки, под которой было её тело, тёплое, живое, и я слышал, как бьётся сердце. Часто, сильно. Живое сердце, нормальное, человеческое: ударов девяносто, наверное, от страха. Я прижался к ней сильнее. Она гладила меня по голове, по волосам, медленно, и молчала.

Руки у меня перестали трястись. Не сразу. Но перестали.

– Тёма уснул, – сказала она наконец. – Наплакался и уснул. Я ему сказала, что мама ушла. Что у неё дела, и она попросила нас о нём позаботиться.

– Он поверил?

– Ему четыре года, Саш. Он хочет поверить.

Она отстранилась. Посмотрела на меня сверху вниз. Глаза у неё были красные, опухшие, но сухие. На щеке, на скуле, прилипло маленькое розовое пёрышко. Я протянул руку и снял его. Пальцами коснулся её щеки – гладкой, прохладной. Она не отстранилась. Только моргнула.

– Одиннадцать минут, – сказала она. – После смерти. Запомни.

– Запомнил.

Ирину мы завернули в простыню. Потом в покрывало, потом в мою старую куртку. Голову – вернее, то, что от неё осталось, – я замотал наволочкой, потому что сквозь простыню сразу проступило тёмное пятно. Она была тяжёлая. Мёртвые, оказывается, тяжелее живых, – это не выдумка, это правда, мёртвое тело не помогает, не напрягается, висит на руках, как мешок с мокрым песком. Мы вынесли её на балкон, вдвоём, и положили у стенки, под окно, на старый линолеум. Там было холодно. Минус пять, наверное. До весны долежит.

Я постоял над ней. Хотел сказать что-то. Не придумал. Сказал только:

– Тёму не брошу. Обещаю.

И закрыл балконную дверь.

Часть вторая

Двенадцатый этаж

Когда рассвело – в ноябре в Оренбурге светает поздно, в восемь, и то не светает, а так, сереет, – я сел на кухне с листком бумаги и ручкой и составил план. Отец всегда составлял списки перед охотой. Всё, вплоть до соли и спичек. Говорил, что голова в лесу думает плохо, а бумажка не забудет.

Список получился такой.

Первое: вещи Маши. Тёплая одежда, обувь, документы, её медицинское барахло. Двенадцатый этаж. Там её бабушка.

Второе: квартира Ирины, вещи Тёмы. Одежда, обувь, может, какие-то лекарства, игрушка. Там дверь, наверное, открыта, Лёша её выломал.

Третье: еда и вода в дорогу. Всё, что есть в моём холодильнике, и что найдём у Ирины.

Четвёртое: выйти из подъезда. Дойти до «Приоры». Во дворе – сорок мертвецов.

Пятое: выехать из города.

Шестое: Саракташ. Сто километров.

Седьмое: Кувандык.

Я смотрел на этот список и думал, что каждый пункт в нём – это отдельная возможность умереть. И что пунктов семь.

Маша прочитала через моё плечо. Она за утро успела умыться, собрать волосы в хвост и снова надеть свою розовую футболку с котом, высохшую на батарее, – под мою толстовку. Пахло от неё мылом.

– Восьмого пункта не хватает, – сказала она.

– Какого?

– Позавтракать. – Она отодвинула меня от плиты. – Ты бледный, как стена. Ты ночь не спал. Ты в таком виде с лестницы навернёшься и ружьём себе голову снесёшь. Яйца есть?

Яйца были. Пять штук. Она сделала яичницу с остатками колбасы и хлебом, на всех, и разбудила Тёму, и тот ел молча, не поднимая глаз от тарелки, ковыряя вилкой желток. Про маму он не спрашивал. Только один раз посмотрел на балконную дверь – долго, внимательно, – и отвернулся.

Первым пунктом был двенадцатый этаж. Тёму мы оставили в квартире, перед телевизором, хотя телевизор ничего не показывал – Маша нашла у меня на ноутбуке скачанный когда-то «Ледниковый период», и Тёма сидел, закутанный в плед, и смотрел на белку с жёлудем, а глаза у него были пустые. Мы закрыли его на оба замка снаружи. «Мы скоро. Никому не открывай. Даже если будут звать по имени. Даже если голос знакомый». Он кивнул.

Я шёл первым, с ружьём. Маша – сзади, с молотком и с моим рюкзаком за плечами, пустым, под вещи. На десятом было тихо. На одиннадцатом дверь одной из квартир была открыта настежь.

Я остановился. Махнул Маше – стоп. Прислушался.

Изнутри доносился звук. Мокрый, чавкающий. Ритмичный. И ещё – тихое, сосредоточенное сопение. Как будто кто-то очень голодный ест суп, наклонившись низко-низко над тарелкой.

Я подошёл к двери и заглянул.

Прихожая – узкая, с зеркальным шкафом-купе, с вешалкой, на которой висели детские курточки. На полу лежала женщина. Пожилая, лет шестидесяти, в байковом халате. Халат был распахнут, и над её животом склонился мужчина. Огромный, толстый, в одних семейных трусах в синюю полоску – белое рыхлое тело, складки на боках, волосатая спина в пигментных пятнах. Он стоял на коленях и ел. Ел её живот. Руками он раздвигал рану, как раздвигают занавески, и погружал лицо внутрь, и мотал головой, и с чавканьем вытаскивал что-то тёмное, скользкое, длинное и заглатывал, не жуя. С подбородка у него свисали нитки – я сначала подумал, это слюна, а потом понял, что это кишки, тонкие, как спагетти, и он втягивал их в рот, как спагетти.

Женщина ещё шевелилась. Не так, как живые, – а так, как те. Слабо, медленно. Пальцы скребли по ламинату.

Маша за моей спиной сделала шаг вперёд, посмотрела через плечо – и отшатнулась, прижав ладонь ко рту.

Толстяк поднял голову. Медленно, как просыпаясь. Лицо у него было до самых ушей перемазано тёмно-красным, густым, как томатная паста, и в этой пасте блестели два мутных глаза. Он посмотрел на меня. Потом на Машу. И отпустил кишки, которые держал в руках. Они шлёпнулись обратно в живот женщины мокрым, тяжёлым шлепком. Он начал подниматься. Тяжело, с колен, опираясь рукой о стену, оставляя на обоях красный отпечаток пятерни.

Стрелять? Выстрел в подъезде – это опять звук на весь квартал. И патроны. И отец написал – экономь. Я опустил ружьё, перехватил его в левую руку, стволами вниз, а правой выдернул из ножен на поясе нож. Рукоять из бересты легла в ладонь как влитая.

– Саш, – сказала Маша сзади. – Саш, не надо, давай уйдём…

Толстяк встал. Он был огромный. На голову выше меня и в два раза шире. Килограммов сто тридцать белого, колышущегося, перемазанного кровью мяса. Он шагнул ко мне, протягивая руки, и брюхо у него колыхнулось, как студень.

Я не знал, как убивать ножом. Однажды помогал отцу разделывать кабана, и отец тогда показывал: «Вот сюда, сынок, если ранен, то в сердце. Сразу». Но в сердце – бесполезно. Я видел, как омоновцы стреляли им в грудь. Только голова.

Он схватил меня. Обеими руками за плечи. Хватка была такая, что хрустнули кости, и куртка затрещала по швам. От него пахло мясной лавкой, потом и мочой. Он потянул меня к себе, открывая рот – зубы жёлтые, кривые, в волокнах мяса, – и я увидел этот рот совсем близко, в двадцати сантиметрах, и почувствовал его дыхание. Холодное. Как из открытого холодильника.

Я ударил ножом снизу вверх. Под подбородок. Без всякой мысли, просто потому, что туда было удобнее всего.

Клинок вошёл легко. Гораздо легче, чем я думал. Через мягкое под челюстью, через язык, через нёбо – и упёрся во что-то твёрдое. Я надавил сильнее, двумя руками, ружьё упало мне под ноги, и клинок с хрустом прошёл дальше, вверх, в мозг. Как нож в замороженное масло – сначала твёрдо, потом мягко, потом опять твёрдо, когда упёрся в свод черепа изнутри.

Руки на моих плечах разжались – не сразу, сначала дрогнули, потом ослабли. Изо рта у него хлынуло – не кровь даже, а что-то чёрное, густое, как мазут, мне на рукава, на грудь, на руки. Он постоял секунду, качаясь, с ножом, вбитым в подбородок по самую рукоять, и начал заваливаться вперёд. На меня.

Я отскочил, выдернув нож. Нож вышел с влажным, чмокающим звуком. Толстяк рухнул на пол, лицом вниз и затих.

Женщина на полу продолжала скрести пальцами. Голова её повернулась ко мне. Мутные глаза. Открытый рот.

Я шагнул к ней и ударил ножом сверху вниз, в висок. Висок, говорят, самое тонкое место черепа. Говорят правильно. Клинок вошёл почти без сопротивления, и пальцы на ламинате перестали скрести.

– Саш. – Маша стояла в дверях, бледная до синевы, с молотком в опущенной руке. – Ты как?

– Нормально, – сказал я. И с удивлением понял, что это почти правда. – Пошли. Двенадцатый.

Квартира Машиной бабушки была точно такой же, как моя, только трёхкомнатная. Ковры на стенах. Сервант с хрусталём. Иконы в углу, с лампадкой, которая ещё горела, маленьким красным огоньком. На стене – фотографии в рамках, чёрно-белые и цветные: молодая женщина в платье в горошек на фоне Урала, свадьба, мальчик в пионерском галстуке, маленькая девочка с огромным бантом на первом звонке – Маша, я сразу узнал по глазам.

Бабушка лежала в коридоре. Маша, оказывается, утром накрыла её покрывалом – с дивана, бордовым, с кистями. Из-под покрывала торчали ноги в шерстяных носках, связанных из пуховой пряжи, и одна тапочка, с помпоном.

Маша прошла мимо, не глядя. Только свободная рука, без молотка, на мгновение взметнулась к лицу, смахивая слёзы. И она пошла дальше.

Собиралась она быстро и толково. Я не ожидал. Я думал, девчонки собираются часами, с этим «а что мне надеть». А она сразу прошла в свою комнату и вытащила коробку – большую, пластиковую, с красным крестом на крышке.

– Это что? – спросил я.

– Моя. С практики. – Она открыла крышку. Внутри было плотно, как в чемодане у хорошего хозяина: бинты, стерильные салфетки, перекись, хлоргексидин, жгут, пластыри, ножницы, пинцет, шприцы в упаковках, ампулы. – Я в аптеке на Терешковой подрабатывала. Кое-что брала со скидкой. Тут обезболивающее, антибиотики – цефтриаксон, амоксиклав. Шовный материал. Иглодержатель.

– Ты умеешь шить?

– На свиной ноге умею, – сказала она. – На человеке – не пробовала.

Она захлопнула крышку и сунула коробку в рюкзак. Потом – в спальню бабушки, к комоду. Из верхнего ящика достала документы – свой паспорт, бабушкин, полис. И ещё – деньги. Конверт, перетянутый резинкой.

– Бабушкина похоронная заначка, – сказала Маша. – Сорок тысяч. – Она посмотрела на конверт. – Ну вот. Пригодилась.

Голос у неё дрогнул, но она сунула конверт в карман и закрыла ящик.

– Мне надо переодеться, – сказала она. – Отвернись.

Я отвернулся. Встал к окну, лицом к стеклу, с ружьём в руках, и стал смотреть вниз, во двор. Двенадцатый этаж – это высоко, отсюда двор был как макет: игрушечные машинки, игрушечная детская площадка и муравьи. Муравьёв было много. Больше, чем вчера. Они медленно ползали между машинами, сбиваясь в кучки, расползаясь, снова сбиваясь. «Приора» стояла у моего подъезда, носом к выезду, серая, и около неё бродили трое.

А за спиной у меня шуршала одежда. Я слышал, как Маша стягивает толстовку – мягкий шелест ткани. Как снимает футболку. Как расстёгивается какая-то застёжка – мелкий металлический щелчок. Я смотрел в окно, честно смотрел, на муравьёв, на машины, на серое небо, – а потом заметил, что в стекле, тёмном от серого неба, отражается комната. Не очень чётко, призрачно, как в старом зеркале. Но видно.

Я видел её спину. Тонкую, белую, с выступающими лопатками, похожими на маленькие сложенные крылья. Ложбинку позвоночника, уходящую вниз, к пояснице, где две ямочки. Русые волосы, рассыпавшиеся по плечам – она сняла резинку. Она стояла вполоборота, и я видел изгиб её бока, и как она наклонилась, натягивая термобельё на ноги, – длинные, стройные, с узкими щиколотками, – и под тонкой кожей двигались мышцы.

Я закрыл глаза. Честно закрыл. Секунды через три. Ну, через пять. В голове шумело, и лицо горело, и я подумал, что я, наверное, последняя скотина: в соседней комнате лежит её бабушка с проломленной головой, на моём балконе – Ирина, а я в стекло подглядываю. И ещё я подумал – тихо-тихо, в самом дальнем углу головы, – что она самая красивая девушка, которую я в жизни видел. И что, если бы не конец света, я бы её никогда не увидел. Ездили бы в лифте, я в наушниках, она с телефоном, ещё двадцать раз, и ещё сто.

– Всё, – сказала Маша. – Можешь поворачиваться.

Я повернулся. Она стояла в чёрных утеплённых штанах, в сером свитере крупной вязки, с высоким горлом, и затягивала шнурки на ботинках. Волосы снова собраны в хвост. Посмотрела на меня. На моё лицо. Чуть прищурилась.

– Ты чего красный?

– Жарко, – сказал я. – Батареи у вас жарят.

Она посмотрела на окно. На тёмное стекло. Потом опять на меня. И вдруг – я не поверил – чуть улыбнулась. Уголком губ. Так же, как вчера на кухне.

– Ага, – сказала она. – Жарят.

И пошла в коридор, к бабушке, – попрощаться. Я остался у окна и чувствовал, что уши горят так, что можно прикуривать.

Часть третья

Михалыч и трое с третьего

Когда мы вышли на площадку двенадцатого, сверху, с лестницы, раздалось:

– А ну стой. Ствол вниз. Медленно.

Голос был мужской, хриплый, спокойный. Таким голосом говорят люди, которые привыкли, что их слушаются.

Я замер. Поднял голову. На пролёте между двенадцатым и тринадцатым стоял мужик. Лет шестидесяти, коренастый, плотный, в старом армейском бушлате поверх тельняшки, в камуфляжных штанах, заправленных в берцы. Седой ёжик, седые усы щёткой, лицо красное, обветренное, всё в морщинах, как печёное яблоко. В руках у него был карабин. Чёрный, с длинным магазином, с цевьём под пластик. «Сайга». Двенадцатый калибр, полуавтомат. Отец о такой мечтал, но жалко было денег. И ствол «Сайги» смотрел мне в грудь.

– Ствол вниз, сказал, – повторил мужик.

Я опустил стволы к полу.

– Покусанные?

– Нет.

– Девка?

– Нет, – сказала Маша. – Мы чистые. Можем показать.

Мужик посмотрел на неё. На меня. На молоток в Машиной руке и нож у меня на поясе – я его так и не вытер, только об штаны, и рукоять была бурая. Хмыкнул.

– Это ты вчера Лёшку с шестого положил?

– Я.

– А сегодня утром – тоже ты? У себя в квартире? Я слышал.

– Я. Соседка. Ирина. Её Лёша поцарапал.

Мужик опустил «Сайгу». Медленно, стволом в пол. Спустился на пару ступенек.

– Поцарааапал, – протянул он. – Значит, и царапина. Плохо.

– Через сколько встала?

– Обратилась часов через двенадцать после царапины, – сказала Маша. – А после смерти – через одиннадцать минут.

Мужик посмотрел на неё с уважением.

– Медичка?

– Медколледж.

– Ценный кадр, – сказал мужик. – Береги её, парень. Медички сейчас дороже патронов.

Звали его Михалыч. Полного имени он не сказал, а я не спрашивал. Жил на пятнадцатом. Прапорщик в отставке, служил где-то на Урале, потом – в Тоцком, потом – охранником на газзаводе, потом – на пенсии. Жена умерла три года назад. Дети в Самаре. «Не дозвонился», – сказал он коротко, и больше об этом не говорил.

Мы стояли на площадке двенадцатого этажа, и он рассказывал, а я слушал и думал, что такие люди, как он, наверное, и выживают в таких историях. Не студенты с двухстволками. А вот такие, седые, с усами, которым уже нечего терять.

– У меня рация, – сказал Михалыч. – «Баофенг», китайская, но берёт нормально. Слушаю всю ночь. Менты на своих частотах, Росгвардия, военные – кто открытым текстом, кто нет. Короче, слушай сюда. Город закрывают. Карантин. На всех выездах ставят посты. На Шарлыкском – военные, на Загородном – Росгвардия, на Нежинском, на выезде на Орскую трассу, – тоже. Приказ – никого не выпускать. Кто прорывается – огонь на поражение. Ночью на Нежинском кто-то пытался на «Газели» прорваться, – так их из крупного калибра, с бэтээра. «Газель» в решето.

– А в другие города? Саракташ? Кувандык?

– Там то же самое. Медногорск, Орск – говорят, Орск уже всё, там ещё раньше началось. – Он помолчал. – Ты куда собрался-то?

– В Кувандык. К родителям.

Михалыч долго смотрел на меня. Потом сказал:

– Дурак ты, парень. – И добавил, помолчав: – Я бы тоже поехал. На твоём месте. Если б было к кому.

Он полез за пазуху, в бушлат, и вытащил рацию – маленькую, чёрную, с антенной. Протянул мне.

– На. У меня две. Канал седьмой. Я на нём сидеть буду, пока батарея не сдохнет. Заряжать – через юэсби, в машине можно. Радиус – километров пять в городе, в степи – до десяти. Будет что-то – кричи. Чем смогу, помогу. Хотя бы советом.

Я взял рацию. Она была тёплая, нагретая под бушлатом.

– Спасибо.

Михалыч прищурился.

– И ещё. На третьем этаже, в тридцать второй, – трое. Знаешь их?

Я знал. Трое парней лет по двадцать пять – двадцать семь. Снимали квартиру. Вечно курили у подъезда, слушали из машины что-то тяжёлое, с басами. Один – здоровый, бритый, с татуировкой паутины на локте. Другой – тощий, вертлявый, в спортивном костюме. Третьего я не помнил.

– Ночью они ходили по этажам, – сказал Михалыч. – Двери ломали. В пустые квартиры. На четвёртом бабку Зину – она живая была, открыла им, дура, думала, спасатели – они её… – Он не договорил. – Короче. Слышал я. Они знают, что у тебя ствол. Ты вчера на весь подъезд пальнул, сегодня ещё. Им твоё ружьё нужно больше, чем тебе. Понял меня?

– Понял.

– Если встретишь – не разговаривай. Стреляй первым. – Михалыч посмотрел мне в глаза. – Это уже не люди, парень. Это хуже, чем те. Те хоть не притворяются.

Михалыч пошёл с нами – сказал, что посмотрит, проводит.

На лестнице, на пролёте между восьмым и девятым, лежал Лёша. Под ним натекло, и ночью подмёрзло – в подъезде к утру стало прохладнее, батареи на лестнице грели слабо, – и натёкшее схватилось ледяной коркой, бурой, с пузырями.

Мы перешагнули через него. Маша – не глядя. Я – глядя. Надо было привыкать.

Мы спустились на шестой.

Дверь в квартиру Ирины была закрыта – я сам её вчера захлопнул. Ключа у меня не было. Но Михалыч просто повернул ручку, и дверь открылась: изнутри её не запирали. Внутри было тихо, темно, и пахло кровью, сильно, тяжело, как в мясном цеху. Дверь в ванную была выломана – висела на одной петле, расщепленная, как будто её тараном били. На кафеле в ванной – кровь, много, и клочья волос, и обломанные ногти. Ногти. Лёша ломал дверь, пока не сломал ногти о дерево.

Я не стал задерживаться. Детская – маленькая комната, обои с машинками, кроватка, ящик с игрушками. Маша быстро кидала в сумку: курточку, комбинезон, шапочку с помпоном, колготки, кофточки, ботиночки, – всё маленькое, крошечное, будто кукольное. Я стоял в дверях с ружьём и смотрел на лестницу.

Маша вытащила из ящика с игрушками машинку. Синюю, металлическую, с открывающимися дверцами. «Ласетти», наверное. И плюшевого зайца – потрёпанного, серого, с одним ухом, пришитым явно не в тон. Сунула в сумку, сверху.

Когда мы вышли на площадку, снизу, с пятого, поднимались трое.

Я узнал их сразу. Здоровый, бритый – впереди. С топором. Обычный хозяйственный топор, на длинном топорище, и лезвие было бурое. Тощий в спортивном костюме – за ним, с обрезком водопроводной трубы. Третий – низенький, коренастый, в кожанке, – замыкал. У него в руке был пистолет, наверное, травмат. Чёрный, похожий на «Макарова». «Оса» или что-то такое.

Они остановились на пролёте, ступенек за пять до нас. Здоровый посмотрел на меня. На ружьё. Улыбнулся. Улыбка была нехорошая, с золотым зубом сбоку.

– О, мля, – сказал он. – Охотник. Привет, охотник.

Я молчал. Ствол – в пол. Палец – вдоль скобы.

– Ты это, мля, – сказал здоровый, – слышь. Ружьишко-то дай. Тебе оно всё равно нах не надо. Ты сопляк. Ты им ещё себе ногу отстрелишь или яйца.

Парни заржали.

– А нам нужнее. Нам – выживать надо.

– Нам всем выживать надо, – сказал я. Голос у меня, оказывается, не дрожал. Я сам удивился: внутри всё тряслось от нарастающего дурного предчувствия. Я подумал о Тёме, который сейчас смотрит «Ледниковый период» в моей квартире.

– Не, – сказал здоровый. – Вам – не надо. Вы – всё, мля. – Он перевёл взгляд на Машу. Долгий, медленный, сальный взгляд. Сверху вниз. И обратно. Улыбнулся жёлтыми зубами. – А девка пусть тоже с нами идёт. Нам девка пригодится.

Тощий за его спиной хихикнул. Мерзко, визгливо.

Внутри у меня что-то сделалось. Холодное, тяжёлое, как камень, который падает в колодец и всё не долетит до дна. Я поднял ружьё. Не к плечу – просто поднял стволы. На уровень живота. На живот здорового.

– Пошёл вон, – сказал я.

Здоровый перестал улыбаться. Тот, что в кожанке, вскинул травмат.

– Ты ствол-то опусти, мля, чепушило, – сказал он. – Нас трое. Ты один. Пока ты в одного стреляешь, мы тебя…

Сверху лязгнул затвор. Громко, металлически, раскатисто по всему подъезду. Михалыч, оказывается, всё это время стоял на пролёте над нами, у окна, в тени, и теперь шагнул на свет. «Сайга» у плеча. Ствол – на здорового.

– Вас трое, – сказал Михалыч спокойно. – А у меня в магазине восемь. Картечь. Хватит на всех. С запасом. И ещё на бабку Зину останется. – Он помолчал. – Я, Витёк, бабку Зину сорок лет знал. Она мне пироги на Пасху носила.

Здоровый – Витёк, значит – посмотрел на Михалыча. На «Сайгу». Медленно опустил топор. Сплюнул на ступеньки.

– Ладно, дед, – сказал он. – Ладно. Мы пошли. – И посмотрел на меня. Тяжело, внимательно. Запоминая. – Мы ещё увидимся, охотник. Город маленький.

– Конечно, увидитесь, – сказал Михалыч. – На том свете. Если там для таких, как вы, место есть. Пошли вон.

Они ушли. Вниз. Медленно, не оглядываясь. Тощий, правда, оглянулся – один раз, на Машу, – и облизнулся. Я запомнил его лицо. На всякий случай.

Когда их шаги затихли, Михалыч опустил «Сайгу» и вытер лоб рукавом бушлата.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь у тебя есть враги, парень. Поздравляю. Это значит, что ты вырос.

Часть четвёртая

Двор

Как выйти из подъезда, придумал Михалыч.

– Их во дворе сорок, может, пятьдесят, – сказал он, когда мы втроём стояли у меня на кухне и смотрели в щель жалюзи. Тёма сидел на диванчике в своей курточке и шапочке с помпоном, держал в руках серого зайца с пришитым ухом и молчал. – Если выйдешь просто так – к машине не дойдёшь. Обложат. Их надо отвести.

– Как?

– Звуком. Они на звук идут. Я поднимусь на пятнадцатый, к себе. У меня балкон на другую сторону, на улицу, на парковку у «Пятёрочки». Там машин полно. Я пальну пару раз – по машинам, по стёклам. Сигналки завоют. Эти твари пойдут туда, через арку. Не все, но большая часть. У тебя будет минуты три. Может, пять. Добежишь до машины, сядешь, заведёшь – и ходу.

– А вы?

– А я посижу. – Михалыч улыбнулся в усы. – У меня на пятнадцатом – три мешка картошки, тридцать банок тушёнки и двести патронов. Я тут до лета проживу. А летом – посмотрим.

– Поехали с нами.

Он посмотрел на меня. На Машу. На Тёму.

– Нет, парень. Я своё отбегал. Мне шестьдесят три. У меня колено после Чечни на погоду ноет. Я вам в машине только место займу. А тут я – гарнизон. Подъезд держать буду. Тут людей ещё человек двадцать живых сидит по квартирам. Им тоже кто-то нужен. А потом попробую связаться с бывшими сослуживцами из Тоцкого. – Он помолчал. – Да и Витёк этот. Его кто-то должен… приглядеть.

Больше я не спорил. Мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была сухая, жёсткая, как кора.

– Седьмой канал, – сказал он. – Не забудь.

Мы спускались – я впереди, с ружьём, Маша – за мной, с Тёмой на руках. Тёма был тяжёлый, килограммов пятнадцать, в комбинезоне, и держал плюшевого зайца за пришитое ухо. Маша несла его, прижав к груди, и он уткнулся ей в шею. На спине у Маши – её рюкзак, с медицинской коробкой и вещами. У меня на спине – отцовский рюкзак, с патронами, едой и водой. Через плечо – сумка с Тёмиными вещами. Я пыхтел. Двенадцать килограммов на спине, сумка, ружьё – отец бы сказал, что я как ишак на Памире.

Мы прошли Лёшу на ступеньках. Прошли третий этаж – дверь в тридцать вторую была закрыта, но за ней было тихо, и я прошёл мимо на цыпочках, держа стволы на дверь. Спустились на первый. Встали у двери подъезда. Железной, с домофоном, с маленьким окошком, затянутым сеткой.

Я выглянул.

Двор был как на картине про ад, только серый и холодный. Они бродили между машинами, медленно, вразвалку. Человек в спортивном костюме – тот, вчерашний, у «Камри», – стоял прямо у нашего подъезда, в пяти метрах. Он был… неполный. Живот у него был распахнут, как сумка, и пуст внутри – тёмная пустота, рёбра изнутри, а от этой пустоты по снегу тянулась длинная сизая петля, кишка, метра два. Он волочил её за собой, и она цеплялась за всё – за бордюр, за урну, за колесо, – и он дёргался, освобождал её, и шёл дальше.

Я нажал кнопку на рации:

– Михалыч. Мы внизу.

– Понял, – хрипнуло в рации. – Жди. Как начнётся – считай до тридцати. Чтоб ушли. Потом пошёл.

Тишина. Секунда, две, пять.

Потом сверху, откуда-то с той стороны дома, – бах. Бах. Бах. Три выстрела, подряд, тяжёлых, раскатистых, как гром. Звон стекла. И – вой. Одна сигнализация. Вторая. Третья. Пятая. Они завыли на разные голоса, наперебой, как стая собак – высоко, низко, с переливами, с кряканьем, – и этот вой ударил по двору, как волна.

Они повернулись. Все разом. Как подсолнухи на солнце. Подняли головы – и пошли. Медленно, неуклюже, но все – в одну сторону.

Я считал. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Человек в спортивном костюме, с кишкой, тоже развернулся и пошёл к арке, волоча за собой свою сизую петлю. Двадцать пять. Тридцать.

– Пошли, – сказал я.

И толкнул дверь.

Холод ударил в лицо – ледяной, колючий, степной. До «Приоры» было метров десять. Я бежал. Маша бежала за мной, с Тёмой. Под ногами хрустела ледяная корка. Восемь метров. Шесть. Сигнализации выли. Во дворе почти никого не осталось – только трое-четверо, самых медленных, в дальнем углу, у детской площадки, и они даже не повернулись к нам.

Четыре метра.

Из-за «Приоры», из-за багажника, поднялся человек.

Я его не видел. Он, видимо, сидел там, у колеса, на корточках – может, ел что-то, что валялось в снегу. Девушка. Молодая, лет двадцати, в розовом пуховике, в джинсах, с дредами, выкрашенными в синий. Пол-лица у неё не было – левая щека была выедена, вместе с мясом, до кости, и сквозь дыру я видел зубы, все до коренных, и розовые дёсны, и язык, который шевелился внутри, как червь. Она поднялась прямо перед Машей. В метре. Протянула руки. К Тёме.

Маша закричала. Не завизжала – закричала, зло, как кричат на собаку, – и шарахнулась в сторону, разворачиваясь, закрывая Тёму плечом. Девушка с дредами вцепилась ей в рюкзак. Рванула к себе. Маша упала на колено, на лёд, Тёма вывалился у неё из рук – в сугроб, в снег, на спину, в своём комбинезоне, как жучок. Девушка навалилась на Машу сверху.

Стрелять нельзя. Так близко – картечь заденет и Машу. Я бросил ружьё – на снег, к чёрту ружьё – и прыгнул. Схватил девушку за дреды – они были мокрые, слипшиеся, холодные – и рванул назад, изо всех сил. Голова у неё откинулась, рот открылся, зубы щёлкнули в сантиметре от Машиного уха. Я тянул. Она не отпускала. Пальцы – в Машин рюкзак, мёртвой хваткой, ногти в ткань.

– Маша! – заорал я. – Молоток!

И тут Маша ударила. Снизу, из-под неё, извернувшись, левой рукой – молотком. Не глядя, вслепую, по звуку. Боёк вошёл девушке в висок с тем самым звуком, который я уже слышал вчера, на лестнице, – глухим, как по тыкве. Кость треснула. Девушка дёрнулась. Маша вырвала молоток – с хрустом, и с молотком из виска вышло красно-серое, налипшее на боёк, – и ударила ещё раз. И ещё. В то же место. Каждый удар – глубже. На третьем голова девушки промялась внутрь, как переспелый арбуз, о котором Маша говорила вчера, – и из пролома, из волос, из синих дредов, плеснуло на снег густым, тёмным, и серыми сгустками, похожими на варёную рыбу.

Девушка обмякла. Повалилась на бок. Пальцы, наконец, разжались.

Маша сидела на снегу, тяжело дыша, с молотком в руке. Лицо у неё было забрызгано – щека, лоб, подбородок. Она смотрела на девушку и тяжело, с хрипом, дышала.

Тёма в сугробе молчал. Лежал на спине и смотрел в небо, держа своего зайца. Не плакал. Даже не пискнул.

– Сашка, – сказала Маша. – Сашка, сзади.

Я обернулся. Через двор, от детской площадки, к нам шли те трое-четверо, самые медленные. Уже не трое – пятеро. И из арки, обратно, как будто вой сигнализаций им наскучил, повернули ещё несколько. Человек в спортивном костюме, с кишкой – впереди. Метров тридцать.

Я подхватил ружьё из снега. Сунул Тёму – прямо из сугроба, за шиворот комбинезона, как котёнка, – на заднее сиденье «Приоры». Маша – за ним, внутрь, с рюкзаком. Я обежал машину, рванул водительскую дверь, швырнул ружьё на пассажирское сиденье, сел, сунул ключ в замок.

Повернул.

Стартер провернул – вжжж, вжжж, вжжж – и стих. Двигатель не завёлся.

– Твою мать, – сказал я. Отец бы сказал: «Ты что, сынок, не знаешь, как в мороз заводить? Подсос, педаль, сначала свет включи, чтоб аккумулятор проснулся». На «Приоре» никакого подсоса, конечно, нет, это инжектор. Я включил фары. Подождал три секунды. Выключил. Выжал сцепление. Повернул ключ.

Вжжж. Вжжж. Двигатель чихнул и затих.

Метров пятнадцать.

– Сашка, – сказала Маша сзади, очень спокойно. – Сашенька. Они идут.

– Вижу.

Повернул ещё раз. Вжжж, вжжж, вжжж… Двигатель кашлянул, затарахтел – неровно, с перебоями, – и вдруг выровнялся, загудел ровно, сыто, как будто проснулся и потянулся. Стрелка тахометра прыгнула вверх.

Метров пять. Человек в спортивном костюме был уже у капота. Он положил руку на капот – как вчера тот, в майке, – и наклонился, заглядывая в лобовое стекло. Глаза у него были мутные, белые. Изо рта на стекло потекла слюна.

Я включил первую и бросил сцепление.

«Приора» прыгнула вперёд. Человек в спортивном костюме ударился о бампер, взлетел на капот, лицом в лобовое стекло – по стеклу побежала трещина, паутиной, с моей стороны, – и съехал куда-то вбок, вниз, под колёса. Машину тряхнуло. Раз – передним колесом. Два – задним. Подо мной что-то хрустнуло, длинно, влажно, – и мокрый звук, как будто под колесо попал мешок с водой. А потом что-то застучало по днищу – тук-тук-тук-тук, – и я понял, что это та самая кишка намоталась на ось. Она стучала минуты две, а потом оторвалась.

Я гнал через двор, на второй, на третьей, юзом на поворотах. Сбил кого-то ещё – женщину в халате, она просто вышла из-за машины, и я не успел даже затормозить. Удар, крик тормозов – нет, тормоза я не нажимал, это кричала Маша, – женщина отлетела в сторону, ударилась о «Камри» и сложилась пополам, как тряпичная кукла, – неправильно, назад, ломая позвоночник, – и сползла на асфальт. И начала подниматься. Со сломанным позвоночником. Задница у неё была где-то у затылка. Но она поднималась.

Я выскочил из двора на улицу. На Гагарина. Повернул налево. И поехал.

В рации хрипнуло:

– Ушёл?

– Ушёл, Михалыч, – сказал я. Голос не слушался. – Спасибо.

– Береги девку, – сказал Михалыч. – И малого. Конец связи.

Часть пятая

Выезд

Город был другим. Не таким, как вчера.

Вчера он сходил с ума. Сегодня он уже сошёл. Вчера по улицам бежали люди. Сегодня людей не было. Были машины – сотни машин, брошенных, разбитых, сгоревших. Стояли поперёк дорог, на тротуарах, на газонах, в витринах магазинов. Двери открыты. Стёкла выбиты. На многих – внутри, на сиденьях, – тёмные пятна. На некоторых – внутри кто-то сидел. Пристёгнутый ремнём. И шевелился. Мёртвые, которых застали в машине, так и остались там, пристёгнутые, – потому что не умели отстегнуть ремень. Они дёргались, тянули руки к стеклу, когда мы проезжали мимо, и бились головой о стекло, оставляя на нём мутные следы.

Я видел сожжённый автобус с номером маршрута 56, на котором я иногда ездил в колледж. Обугленный до чёрного, со следами от пуль, он стоял поперёк проспекта Гагарина, и от него ещё поднимался дымок, тонкий, сизый. Внутри – я не стал смотреть. Маша сзади посмотрела и закрыла Тёме глаза.

Над северной частью города, далеко за крышами, стоял чёрный дым – густой, тяжёлый, такой, что небо под ним было ночным. Там, на Шарлыкском, была «Армада». Торговый центр, где я часто ходил в кино, где мать покупала мне термуху в «Спортмастере». Я не видел, что именно там горит. Но думал про «Армаду». А ближе, на Нежинском шоссе, на парковке, – я насчитал штук двадцать – стояли армейские «Уралы» и два бэтээра. Пустые. У одного «Урала» кузов был открыт, тент сорван, и из кузова свешивались ноги в армейских ботинках. А вокруг техники – я притормозил, чтобы посмотреть, и сразу пожалел, – вокруг техники бродили они. В камуфляже. В бронежилетах. С касками на головах. Солдаты. Мёртвые солдаты. Один из них ходил с автоматом – автомат висел у него на ремне, на шее, и бил его по груди при каждом шаге, а он не обращал внимания.

– Армия, – сказала Маша. – Армия тоже.

– Тоже, – сказал я.

Ехал я по навигатору – навигатор в телефоне ещё работал, карта была скачана. Вёл он меня к выезду на Орскую трассу. На восток, по Гагарина, потом по Нежинскому шоссе. Я ехал медленно, километров сорок, объезжая брошенные машины, – по тротуарам, через газоны, один раз – через детскую площадку, сломав песочницу. Дворники размазывали по лобовому стеклу чью-то кровь – я не знал, чью, может, того, в спортивном костюме, – и трещина паутиной расходилась всё шире.

Тёма уснул. Прямо на заднем сиденье, у Маши на коленях, в своей шапочке с помпоном, обняв зайца. Пришитое не в тон ухо было прижато к его щеке. Маша сидела, гладила его по голове, смотрела в окно. На её лице так и осталось несколько бурых брызг – она их вытерла влажными салфетками, той пачкой, что лежала на пассажирском, но под линией роста волос, на виске, осталось одно пятнышко. Я смотрел на неё в зеркало заднего вида и думал, что надо ей сказать, а потом не сказал. Оно было маленькое. Как родинка.

– Саш, – сказала она, не отрывая глаз от окна.

– М?

– Пересядь ко мне.

– Я за рулём.

– Я знаю. – Она помолчала. – Я просто… Можно я вперёд пересяду? Он спит. Я его на сиденье уложу. Мне одной сзади… Мне надо, чтобы рядом кто-то был.

Я остановился. Посреди Нежинского шоссе, посреди брошенных машин, посреди горящего города – остановился. Маша осторожно переложила Тёму на сиденье, подложила ему под голову свёрнутую куртку, укрыла пледом. Вылезла из машины – на секунду, на холод, – обежала и села спереди, рядом со мной. Сняла с сиденья ружьё, положила себе на колени, стволами к двери, как я её учил ещё дома, на кухне. Пристегнулась.

Я поехал дальше.

Минуты через две я почувствовал её руку на своей, на рычаге коробки передач. Она просто положила её туда – ладонь, тёплую, – и не убирала. Не гладила. Не сжимала. Просто держала. Её пальцы были тоненькими, холодными на кончиках. Я сжал их. Она развернула ладонь и переплела свои пальцы с моими.

Мы ехали так несколько минут. Молча. По горящему городу.

– Саш, – сказала она тихо.

– М?

– Ты когда в окно смотрел. У бабушки. В отражение. – Она помолчала. – Ты смотрел?

Я почувствовал, как горят уши. Опять.

– Немного, – сказал я. Врать не хотелось. Не ей. – Секунды три.

– Пять, – сказала она. – Я видела, как ты смотришь. В том же стекле.

Я не знал, что ответить. Я молчал. И она молчала. А потом сказала, совсем тихо, почти шёпотом:

– Я не обиделась.

Выезд на трассу был на окраине, там, где город кончается и начинается степь. Голая, серая, бесконечная, под низким небом, с редкими лесополосами вдоль трассы – чёрными, голыми, как скелеты. Ветер нёс по полю позёмку, и она текла через дорогу белыми змейками. Нежинское шоссе просто перетекало в неё, без всякого поворота.

Я проехал ещё немного – и остановился.

Через трассу, от обочины до обочины, стоял бэтээр. Восьмиколёсный, серо-зелёный, с башенкой и с крупнокалиберным пулемётом, торчащим из неё, как палец. Пулемёт смотрел на нас. За бэтээром – два «Урала», поставленные ёлочкой, чтобы перекрыть объезд. Бетонные блоки. Колючка, растянутая на ежах. Шлагбаум. Будка ДПС, старая, бело-синяя, с выбитыми стёклами. И людей – человек десять. В камуфляже, в бронежилетах, в касках. С автоматами. Живых.

Перед блокпостом, на подъезде, метров за двести, стояли машины. Штук пятнадцать. Легковушки, внедорожники, одна «Газель». Стояли криво, вразнобой, как будто их бросили на ходу. Все – с выбитыми стёклами. Все – в дырах, рваных, крупных, будто их рвали консервным ножом. Одна – «Нива», совсем как у отца, только белая, – лежала на боку, в кювете, и ещё дымилась. А вокруг машин, на асфальте, в кювете, в снегу на обочине – лежали люди. Много людей. Не мёртвые, которые встали. Просто мёртвые. Неподвижные. Женщина в шубе, лицом в снег, а рядом с ней – детская коляска, перевёрнутая. Мужик, повисший на открытой двери «Камри», как бельё на верёвке, с разорванной надвое грудью. Старик в ушанке. Подросток в пуховике. Кровь на снегу – много крови, красной, яркой, свежей, не успевшей потемнеть. Её было столько, что снег у машин был не белым, а розовым, и местами – красным, с вмёрзшими в лёд кусками.

КПВТ, подумал я. Пулемёт Владимирова, крупный калибр. Михалыч говорил: «Газель» в решето. Михалыч не врал.

На бэтээре, на броне, рядом с башенкой, стоял человек. Офицер, наверное, – без автомата, в бушлате, с мегафоном в руке. Он поднял мегафон.

Голос ударил по степи, металлический, хриплый, усиленный в сто раз:

– Водитель серой «Приоры»! Глуши двигатель! Немедленно! Выйти из машины, руки за голову! Медленно! Повторяю: глуши двигатель, или открываем огонь на поражение!

Ствол пулемёта в башенке чуть двинулся. Вниз, вправо. Прямо на нас. На лобовое стекло. На меня.

Маша рядом перестала дышать. Её пальцы в моей руке сжались так, что хрустнули суставы. Ружьё у неё на коленях – двенадцатый калибр против КПВТ – было смешнее, чем рогатка.

Сзади, на сиденье, проснулся Тёма. Сел, держа зайца. Посмотрел вперёд, в лобовое стекло. На бэтээр. На машины. На снег, красный у колёс.

– Саша, – сказал он. Первый раз за сутки – по имени. – Саша, а мы к бабушке едем?

– Глуши двигатель! – заорал мегафон. – Последнее предупреждение! Десять секунд! Девять!

Я посмотрел на Машу. Она смотрела на меня. Голубые глаза – огромные. Сухие.

– Восемь!

Я положил руку на ключ зажигания.

– Семь!

✦ ✦ ✦

Конец третьей главы