Мемуары преподобного отца Эйбрахама Олдена Мак-Хаммера, записанные им в 1861 г.

Глава 1

Недавно мне попала в руки книга, написанная лет пятнадцать назад одним европейским путешественником и писателем, рассказывающая о похождениях некоего французского гвардейского драгуна по имени д’Артаньян. Я с большим интересом прочёл её, главным образом, потому, что самое её начало живо напомнило мне то, как я покинул родительский дом примерно в том же возрасте или, может быть, чуть старше, чем герой этой книги. Но вовсе не потому, что моё путешествие было похожим на его – нет, совсем наоборот, оно было его прямой, зеркальной противоположностью.

В самом деле: и этот д’Артаньян, и я отправились в путь, чтобы служить – но он собирался поступить на службу, достигнув конечной цели своего маршрута, я же выступил в дорогу после того, как получил назначение. Он ехал из провинции в Париж, столицу Франции, я же покинул Бостон, главный город Новой Англии, чтобы направиться в глушь, на границу с Мексикой. Он был беден, у него была выцветшая куртка, старая лошадь, подаренная отцом, и хрупкая шпага, сломавшаяся в первой же стычке, я же был прекрасно снаряжён стараниями как моей семьи, так и покойного отца Бенедикта Дж. Фенвика, Бостонского епископа, и у меня была великолепная винтовка, вручённая мне дедом… О, об этой винтовке, которую я по сю пору бережно храню, стоит рассказать отдельно! И я это, вероятно, сделаю чуть позже, а пока что продолжу. Главное же различие между мной и героем этой книги заключалось в том, что служба, которую он собирался справлять, состояла в истреблении тел, а моя – в спасении человеческих душ.

И ещё кое-что у нас с д’Артаньяном вышло по-разному. Оба мы располагали рекомендательными письмами, которые были вручены нам отцами, и оба не смогли доставить их адресатам. Он – потому что письмо было у него украдено. А я… Мне чрезвычайно повезло, что я на несколько дней не успел довезти письмо тому человеку, для которого оно предназначалось. Дело в том, что он находился в миссии Аламо. Это был мистер Дэви Крокетт.

Глава 2

Вот теперь я расскажу о винтовке, которая была у меня, а вместе с тем об истории моей семьи.

Я происхожу из очень древнего оркнейского рода, ведущего своё происхождение от библейских героев. Сомневаться и обсуждать, правдивы ли наши семейные предания в этом отношении, у нас не принято, но могу точно сказать, что наш род древнее, чем многие королевские.

Чума ересей, охватившая Европу в 16 веке, нашу семью не затронула, Мак-Хаммеры всегда оставались верны католической вере, и надо сказать, что с этим-то и связаны многие постигшие нас злоключения. Начались они вскоре после того, как её величество Мария Стюарт, память которой мы безмерно почитаем, и о гибели которой скорбим, возвела Мак-Хаммеров в достоинство лордов и включила в наш родовой герб изображение четвёртого безанта в дополнение к тем трём, которые были дарованы нам его величеством Людовиком Святым. В результате войн с протестантами одной из ветвей Мак-Хаммеров пришлось покинуть Оркнею и вообще Британские острова, и переселиться в Польшу. Это случилось при короле Якове, сыне её величества Марии Стюарт – худшем из всех законных королей, но он ведь был, по крайней мере, законным. Потомки этой ветви сейчас пребывают, видимо, в подданстве царя. Революции и свержение Стюартов привели к новым изгнаниям наших родственников на континент и к утрате нашего былого могущества.

Последними из Мак-Хаммеров, остававшимися в Оркнее, были мой прапрадед Эндрю Мак-Хаммер старший и его сын Грегори Мак-Хаммер. После восстания 1745 года они, выдержав длительную осаду и перебив немало красных курток, покинули наш родовой замок, наполовину обращённый в руины и охваченный огнём, пересекли океан и скрылись в Новой Шотландии, а позже переселились в Новую Англию, в Массачусетс, в город Бостон. Эндрю Мак-Хаммера старшего так называют потому, что он был самым старшим из Мак-Хаммеров, приехавших в Америку, и ещё для того, чтобы не путать его с Эндрю Мак-Хаммером младшим, который был его правнуком и моим отцом.

Однако я собрался писать про винтовку, и не написал о ней ещё ни одного слова. Что же, теперь буду именно про неё.

Глава 3

Винтовка эта была заказана ещё Эндрю Мак-Хаммером старшим через некоторое время после того, как он поселился в Бостоне. Обращу внимание, не куплена, а именно заказана, и мастер, изготовивший её, работал над ней особенно тщательно. Я пишу «винтовка», а не «ружьё», потому что она имеет нарезной ствол, кстати сказать, небольшого калибра и очень длинный. Прекрасно сделанный замок с курком чрезвычайно изящной формы, такая же изящная ложа с коробкой в прикладе. Эндрю Мак-Хаммер старший велел мастеру установить на ствол серебряную мушку, а на прикладе вырезать герб Мак-Хаммеров. Винтовка вышла превосходно, восхитительны были не только её внешние качества, но и её свойства как оружия. Отменная точность и дальность стрельбы, лёгкие пули и небольшой расход пороха, несильная отдача. В общем, то, что нужно для охоты на зверя, и она вполне пригодна также для охоты на крупную птицу. А пулями Минье, пулелейкой для изготовления которых я обзавёлся несколько лет назад, она стреляет ещё лучше. Правда, её не стоит заряжать дробью, это может испортить ствол.

Мне нередко приходилось видеть старые ружья, замки которых были переделаны под капсюли, но эта винтовка такой переделке намеренно не подверглась, как раз с той целью, чтобы для стрельбы из неё требовались лишь порох, свинец и пыжи. Потому-то дед, провожая меня в Техас, и вручил мне именно её, хотя она была на тот момент уже не просто обычной винтовкой, каких много, а настоящей исторической реликвией, причём не нашей семейной, точнее сказать, не только нашей семейной, а касающейся истории всей нашей страны и её борьбы за свободу.

Вот о том, как это произошло, я и буду писать дальше.

Глава 4

Мы с моим дедом – его звали Чарльз Мак-Хаммер, и он родился уже в Америке – часто гуляли по Бостону и ездили за город, много раз бывали в Лексингтоне, в Конкорде, в Чарльстауне. В Легсингтоне дед показывал то место, на котором стоял он, делал шаг вперёд и говорил, что здесь стоял его отец, потом делал ещё шаг – и это было место, где стоял его дед, а мой прапрадед, Эндрю Мак-Хаммер старший.

Мы ехали по дороге, и дед, указывая на заросли кустов или на старую каменную ограду, говорил мне: «Мы были вон там». Иногда он останавливал повозку, слезал с неё, подходил к указанному им месту, внимательно осматривал его и подтверждал: «Да-да, именно здесь. Я стоял вот тут». Или же отходил на несколько шагов в сторону и говорил: «Нет, не там, это мне показалось. На самом деле мы были вот тут вот, и я стоял за этим деревом, но тогда оно было поменьше».

Слушая деда, я очень живо представлял себе всё то, о чём он мне рассказывал. А рассказывал он о временах своей юности, которые совпали со временами юности нашей страны и нашей свободы.

В Бостоне он показывал мне площадь, где красные куртки стреляли в людей, причалы, у которых стояли корабли с чаем, здания, в которых красные куртки размещались на постой. Он рассказывал, как завидовал взрослым, выбрасывавшим чай с английских кораблей в залив. Его отец, а мой прадед Грегори Мак-Хаммер был среди них. Сам дед тогда был ещё подростком, и деятельность его ограничивалась тем, что он следил за красными куртками и сообщал то, что узнавал про них, отцу. Я слушал его и завидовал ему так же, как сам он в то время завидовал старшим.

Но в год, когда ему исполнилось пятнадцать лет, всё пошло по-другому, и не только в его жизни, а во всей истории нашей страны.

Со слов деда я расскажу, что было 19 апреля 1775 года в Лексингтоне.

Глава 5

Ополченцы заранее знали о выступлении красных курток из Бостона и о направлении их марша. Было решено собраться в Лексингтоне и хорошенько встретить их. Эндрю Мак-Хаммер старший со своим сыном и моим прадедом Грегори Мак-Хаммером и с внуком, то есть моим дедом Чарльзом Мак-Хаммером, явился туда ещё вечером. Ночью прискакал мистер Пол Ревир и сказал, что красные куртки переправились через залив и направляются в Лексингтон. Только-только начало светать, когда часовые сообщили, что они приближаются. Тогда барабанщику было приказано играть тревогу, и ополченцы построились в два ряда, но Эндрю Мак-Хаммер старший встал на шаг впереди остальных. В руках у него был пистолет, а у пояса – палаш, другой пистолет и топор он велел взять Грегори Мак-Хаммеру, а винтовку – Чарльзу Мак-Хаммеру. И он сказал, чтобы Грегори Мак-Хаммер стал в первый ряд, а Чарльз Мак-Хаммер – во второй, и чтобы они стояли один позади другого, и оба – за его спиной.

Мистер Джон Паркер, который командовал ополченцами, подошёл к Эндрю Мак-Хаммеру старшему и попросил его встать в строй. Дед рассказывал, что он был уже пожилым человеком, а кроме того, тяжело болел и поэтому выглядел очень плохо. Эндрю Мак-Хаммер старший же, хоть и превосходил его возрастом лет на тридцать, был бодр и решителен, и гораздо сильнее походил на командира по своему виду и голосу. Он вежливо поклонился мистеру Паркеру и ответил ему так:

– Сэр, из всех присутствующих я принадлежу к самому древнему роду. Впрочем, я знаю, что вам это всё равно. Также я старше годами, чем любой из присутствующих, хотя и это вам тоже всё равно. Но за свою жизнь я перебил больше красных курток, чем все присутствующие, вместе взятые, включая сюда и моего сына, а мой сын перебил их больше, чем вместе взятые все остальные, за исключением меня, и это никак не может быть всё равно. Мне очень странно, что при всём этом вы хотите отказать мне в чести стоять к красным курткам всего лишь на один шаг ближе, чем другие.

Услышав этот ответ, мистер Паркер ничего не сказал, и, поклонившись Эндрю Мак-Хаммеру старшему, отошёл от него. Он тихим из-за болезни голосом объявил ополченцам, что им не следует стрелять в красных курток, если только те не откроют огня первыми, и что они должны просто стоять на месте в готовности к бою, но не начинать его, если красные куртки не станут их беспокоить. Тогда Эндрю Мак-Хаммер старший усмехнулся и сказал так, чтобы слышали стоявшие по соседству от него:

– Да-да, солдаты подойдут к нам, и мы попросим их, чтобы они не выполняли отданный им приказ. А они увидят нас, всех с оружием в руках, и, конечно, не станут отбирать его. Нет, джентльмены, раз мы вооружились и встали здесь, то мы одним этим уже начали войну. Если мы не хотим войны, то мы должны были оставаться дома, а теперь она уже идёт, отступать поздно, надо воевать.

Глава 6

Произнеся это, Эндрю Мак-Хаммер старший повернул голову и сказал через плечо сыну и внуку:

– Сейчас начнётся стрельба, и мы все разбежимся.

Кто-то, стоявший рядом с Грегори Мак-Хаммером начал возражать, но Эндрю Мак-Хаммер старший резко и даже грубо оборвал его, а затем продолжил:

– Конечно, разбежимся. Такого не может быть, чтобы фермеры, ремесленники и рыбаки вступили в бой с солдатами и не разбежались, тем более, что солдат больше, чем нас. Не разбегутся только те, кто будут убиты и схвачены. Мы должны разбежаться, нам это нужно сделать, а если мы этого не сделаем, то будем побеждены.

После этого он сказал:

– Ты, Грегори, до начала боя не смей высовываться из-за моей спины, а ты, Чарли – из-за спины отца. Красным курткам должен быть виден лишь один твой глаз и дуло твоей винтовки над моим плечом, ничего больше. Когда начнётся стрельба, тут же стреляй и сразу беги в лес без оглядки и без остановки. Скроешься за деревьями – тогда можешь заряжать винтовку. Зарядишь – на дорогу не выходи, иди лесом к Конкорду, там будет настоящий бой, а не такой, как здесь. Будешь стрелять в красных курток из-за деревьев, и не вздумай подходить к ним ближе, чем на сотню шагов. Ты ведь можешь точно бить на такую дальность, я-то знаю.

Это Эндрю Мак-Хаммер старший сказал внуку, а затем обратился к сыну:

– Грегори, после того, как Чарли выстрелит и побежит, отбеги за угол ближайшего дома и встань за ним. Дождись, когда он доберётся до леса, не дай красным курткам погнаться за ним, а уж тогда убегай сам. Пулю в пистолете береги, стреляй только в крайнем случае. Если можно будет, внезапно из-за угла наскочи, топором рубани, снова скройся. А если жив будешь, то, как добежишь до леса – иди к Конкорду.

После этого Эндрю Мак-Хаммер старший снова окликнул внука:

– Беги быстро, Чарли, беги во всю прыть! Помни: чем раньше ты достигнешь деревьев, тем больше шансов будет у твоего отца!

Едва он договорил, как на дороге показались красные куртки. Увидев их, Эндрю Мак-Хаммер старший взвёл курок своего пистолета и сказал:

– Я тридцать лет этого ждал!

Глава 7

Дед несколько раз рассказывал мне или кому-нибудь ещё в моём присутствии эту историю, иногда немного другими словами, но фразу, сказанную Эндрю Мак-Хаммером старшим при виде красных курток, он всегда повторял одинаково, слово в слово. Когда я в первый раз услышал от него этот рассказ, я был ещё мал, чтобы хорошо понять его, и спросил, а когда же должен был убежать в лес Эндрю Мак-Хаммер старший. Дед закрыл глаза, помолчал немного и потом ответил мне:

– Я думаю, если бы ты там был и спросил его об этом, он бы ответил тебе примерно так: «Я? Я уже слишком стар, чтобы бегать. Да ещё от красных курток», – и после этого дед ещё с минуту сидел, не открывая глаз. Я тогда, конечно, ничего не понял, но сейчас я думаю, что дед, может быть, задал ему такой вопрос и получил от него этот ответ. Будь мне пятнадцать лет, и окажись я на его месте, я, может быть, так и спросил бы.

Что было дальше, все знают. Красные куртки приблизились к ополченцам, и офицер приказал им разойтись и сложить оружие, после чего началась стрельба. Всё вышло, как и говорил Эндрю Мак-Хаммер старший: ополченцы, потеряв несколько человек, бросились бежать, а красные куртки гнались за ними со штыками. В детстве, слушая об этом, я был возмущён, но, повзрослев, понял, что иначе и быть не могло. И ещё понял, что ополченцы в том бою, пожалуй, всё же победили, и победа их состояла в том, что они нарушили мир, который стал невыносим, поскольку был связан с невыносимыми законами, начали войну против красных курток, не умея воевать, и всё же большая их часть уцелела и смогла скрыться от преследования. А потом… Потом они сами погнали красных курток, стреляя в них из-за деревьев и оград, и гнали их до самого Бостона, взяли их там в осаду, а позже вынудили отступить и оттуда. Это всем известно.

А вот что известно мало кому… Первый выстрел – это с него началась война за независимость нашей страны – был сделан из пистолета Эндрю Мак-Хаммером старшим, и тут же вслед за ним выстрелил из винтовки мой дед. Эту-то винтовку, с которой он сражался при Банкер-Хилле, отплывал с Лонг-Айленда, пересекал Делавэр, зимовал в Велли-Фордж, прошёл всю войну до Йорктауна, он вложил мне в руки, когда я отправлялся в Техас. И это оружие, из которого был сделан второй выстрел с американской стороны в войне за независимость, и которое является поэтому исторической реликвией для всей нашей страны, находится сейчас у меня.

Глава 8

Когда я подрос, мы часто беседовали с дедом об Эндрю Мак-Хаммере старшем и о его воззрениях. В молодости он был знатным вельможей, сторонником законных королей, а под конец жизни превратился в самого настоящего революционера, причём такого, который, получается, открыл освободительную войну целого народа. Такой переворот в мыслях и взглядах выглядит, конечно, странным. Но, поразмыслив вместе, мы сошлись вот на чём.

Похоже, что время королей подходит к концу, по истории многих стран это видно. Законные монархи, династии которых правили сотни лет, утрачивают власть, их троны достаются тиранам. Сказано: всякая власть от Господа – но это должно значить, что в Его руках и смещение всякой власти. А если власть Божьим промыслом выпадает из рук законных королей, то кому она должна достаться, неужели же тиранам-узурпаторам? Чем заслуживают они достающиеся им блага государственной власти? Ничем. Для чего же Бог дарует её им? Разве что для того, чтобы каждый увидел: даже лучшие из них несут тем, кто попал в их подданство, горе и беды, а прочие заслуживают попросту эшафота вместо трона – и эта мысль не может не возникать в головах людей, видевших, что не только тираны, но и законные государи подвержены такой перемене судьбы. Кто же должен править, если кончается время королей, и если те, кто старается взгромоздиться на их место, не годятся для него? Остаётся, значит, лишь заключить, что Господу угодно народоправство, ведь как иначе объяснить, что такое правление установлено Им у нас стране после того, как наши предки с Его помощью избавились от тирании?

Пожалуй, перемена, произошедшая с Эндрю Мак-Хаммером старшим, говорит, что и он пришёл к таким мыслям. Никакого государя, кроме законного! А нет законного – так, значит, совсем никакого не должно быть. И если законные Яковы нехороши, то Георгов Господь сажает на престол лишь чтобы показать: те были нехороши, эти – вовсе плохи. Разве не так? А если не так, то отчего же во всех странах мира Он каждый раз именно это показывает?

Глава 9

Я хотел написать о своих воспоминаниях, а получилось так, что написал о воспоминаниях моего деда. Впрочем, его рассказы как раз составляют самую яркую часть моих воспоминаний из детства. Что же, раз я написал так много о нём и об Эндрю Мак-Хаммере старшем, то надо бы рассказать и о других моих предках, и вообще о моей семье.

Грегори Мак-Хаммера, моего прадеда, сына Эндрю Мак-Хаммера старшего и отца Чарльза Мак-Хаммера, я не знал, он умер до моего рождения. Вместе с Эндрю Мак-Хаммером старшим он участвовал в восстании 1745 года и приехал затем в Америку. Ему было тогда примерно столько же лет, сколько моему деду в 1775 году. Он храбро сражался против красных курток ещё в Оркнее, и там при обороне нашего замка вместе с другими юношами из нашего клана пробрался в их артиллерийский склад и взорвал его, благодаря чему Мак-Хаммеры смогли продержаться гораздо дольше и спасли многих стариков, женщин и детей. Он же потом поджёг корабль красных курток, из-за чего они не смогли преследовать Мак-Хаммеров, когда те покидали Оркнею. После стало известно, что, не сумев захватить никого из Мак-Хаммеров, Камберлендский мясник Уильям Август обратил свою ярость на мёртвые камни и велел снести до основания наш замок, хотя он и так был к тому времени превращён в развалины из-за осады и нескольких штурмов.

Здесь, в Америке, Грегори Мак-Хаммер часто и подолгу не бывал дома – охотился, рыбачил и торговал, причём он путешествовал на своей лодке очень далеко на север и бывал в землях по ту сторону Гудзонова залива. Это его стараниями собрано то небольшое состояние, с которого начинался капитал нашей семьи. Но в Новой Шотландии, куда Мак-Хаммеры приехали сначала, дела шли плохо из-за войн между красными куртками и французами, а также индейцами. Лучше стало после того, как Мак-Хаммеры переселились в Массачусетс и обосновались в Бостоне. Здесь Грегори Мак-Хаммер начал не просто продавать рыбу, тюлений жир и шкуры, которые привозил из своих странствий, а обзавёлся мастерской. В ней сначала делали, главным образом, сальные свечи, поэтому она стала называться Мак-Хаммер Кэндл Фэктори. Но в ней также шили меховую одежду и обувь, позже стали делать паруса и другие лодочные и даже корабельные снасти, а затем изготавливать всякие прочие товары. Сейчас эта небольшая мастерская разрослась до размеров целого завода, и там делают самые разные вещи из всевозможных материалов, но старое название сохранилось.

Это для Грегори Мак-Хаммера Эндрю Мак-Хаммер старший заказал винтовку, о которой я говорил.

Глава 10

Но так уж вышло, что во время войны за независимость эта винтовка была не в его руках. Дело в том, что в Бостоне Грегори Мак-Хаммер женился, и у него родился сын Чарльз, мой дед, который во время войны пользовался ею. Жену Грегори Мак-Хаммера – мою прабабку – звали Энн Мак-Хаммер, в девичестве Энн Келли, и она была из ирландской семьи, переселившейся в Америку задолго до Мак-Хаммеров. Она была, как говорят, очень доброй и умной женщиной, и прекрасно справлялась с присмотром за Мак-Хаммер Кэндл Фэктори во время долгих отлучек мужа. Этому следует верить, если учесть, что под её управлением производство, начинавшееся с изготовления свечек, выросло настолько, что там стали строить даже китобойные корабли, правда, уже после войны за независимость.

Как я написал, Грегори Мак-Хаммер участвовал в боях при Лексингтоне и Конкорде, причём поступил точно так, как велел ему Эндрю Мак-Хаммер старший – укрывшись после начала стрельбы от пуль за углом здания, ждал там, пока его сын не скроется в лесу, будучи готов напасть на красных курток, если бы те погнались за ним, а затем отошёл и сам. Ему не пришлось тогда ни пустить в ход топор, ни выстрелить из своего пистолета, но в тот день он завладел «Браун Бесс», забрав её у убитого солдата, и потом до окончания войны сражался с нею в руках. Дед рассказывал, что он уложил штыком не меньше красных курток, чем пулями, и, судя по зарубкам на её цевье, царапинам на стволе и зазубринам на штыке – а это ружьё стоит сейчас в углу прихожей возле двери в нашем доме в Бостоне – так оно и есть.

Глава 11

Когда война закончилась, мой дед был уже взрослым человеком, и через два или три года после её окончания он женился. Мою бабку звали Жаклин Мак-Хаммер, девичья фамилия её была Бернар, и она была дочерью одного из деловых партнёров Грегори Мак-Хаммера, которого звали Жан-Мишель Бернар, родом из Квебека. Нередко бывает, говорят, особенно в Европе, что деловые партнёры женят своих детей, не обращая внимания на то, что те об этом думают. Но это был не тот случай: мой дед и Жаклин Бернар были дружны ещё с детства и очень любили друг друга. Моя бабушка была красавицей и в пожилом возрасте, а в молодости – у нас в доме есть её портрет – она превосходила красотой всех женщин Бостона. Когда она сердилась, то очень забавно ругалась по-французски, при этом дед краснел и прыскал в кулак, а остальные не понимали. Дед продолжал любить её и после того, как она умерла.

Из её рассказов я особенно помню один, о том, как Грегори Мак-Хаммер и её отец вместе сожгли корабль и факторию английских купцов где-то на Лабрадоре, а потом много дней преследовали на лыжах тех из них, кто уцелел при пожаре, и никому не дали уйти. Это произошло, кажется, когда она была ещё маленькой девочкой, а может быть даже и до её рождения. Когда я услыхал об этом, то очень удивился, мне показалось, что это большой грех, и я сказал об этом, но бабушка была возмущена моими словами.

– Как! – вскричала она, – Ведь я же говорила тебе, что эти купцы продавали индейцам виски!

Кстати сказать, бабушка сама была не то наполовину, не то на четверть индианкой: мать её родилась в индейском племени, но, возможно, была наполовину белой.

Глава 12

Во время войны мой дед Чарльз Мак-Хаммер познакомился с одним человеком по имени Эйбрахам Олден, который вместе с ним служил под командованием полковника Джона Гловера. Он был китобоем и командовал кораблём, принадлежавшим его старшему брату. Нельзя сказать, чтобы они с Чарльзом Мак-Хаммером сильно подружились, поскольку Эйбрахам Олден был протестантом, между прочим, из семьи, ведущей своё происхождение чуть ли не от самых первых поселенцев в Массачусетсе, которых называют отцами-пилигримами. Но Чарльз Мак-Хаммер всегда говорил о нём как о человеке, с которым стоит иметь дело. После войны Олдены стали поставлять ворвань и китовый ус Мак-Хаммерам и чинить свой корабль на Мак-Хаммер Кэндл Фэктори.

Мой отец Эндрю Мак-Хаммер младший с детства мечтал стать моряком. Дед рассказывал, что он не упускал ни одного случая, когда можно было хотя бы ненадолго выйти в море, или просто подняться на палубу какого-нибудь корабля, стоящего у причала, или даже всего лишь навестить каких-нибудь знакомых моряков. Грегори Мак-Хаммеру очень нравилось кататься с ним на парусной лодке – ведь он родился в Оркнее, а каждый оркнеец, кем бы он ни был – это моряк, примерно так же, как каждый техасец – это наездник, и даже в большей степени. Когда Эндрю Мак-Хаммер младший подрос, мои дед и бабушка всегда знали, где его отыскать, если его нет дома – он, конечно, каждый раз оказывался в порту. Однажды дед рассказал, что у бостонских моряков появилось даже особое развлечение – слушать французские изречения бабушки, которыми она, идя по набережной, громко извещала Эндрю Мак-Хаммера младшего, что вышла на его поиски.

При таких увлечениях Эндрю Мак-Хаммер младший, разумеется, часто бывал в гостях у Олденов, поскольку они были моряками, и ему было интересно у них. Однако оказалось, что в их дом его привлекает не только морская, но и некоторая другая романтика.

Глава 13

Дочь Эйбрахама Олдена по имени Джудит была на пару лет моложе Эндрю Мак-Хаммера младшего, они подружились и постепенно стали проводить много времени вместе. Первое время это никого не беспокоило, но через несколько лет всем стало ясно, в какую сторону развивается их совместное времяпровождение.

Отношения между Мак-Хаммерами и Олденами были вполне добросердечными, насколько это возможно между деловыми партнёрами, но и те, и другие смотрели отрицательно на возможность брака Эндрю Мак-Хаммера младшего с Джудит Олден: Эйбрахам Олден вовсе не жаждал отдавать дочь за католика, а Мак-Хаммеры отнюдь не горели желанием породниться с протестантами. При этом обе семьи дорожили деловыми связями, соединявшими их, и ценили друг в друге добрых соседей. Проблема назревала, и её требовалось как-то решить.

Чтобы отвлечь Эндрю Мак-Хаммера младшего от излишне частого общения с Джудит Олден, Чарльз Мак-Хаммер построил для него собственный корабль – производство на Мак-Хаммер Кэндл Фэктори к этому времени достигло уже такого уровня, что это была трудная, но вполне выполнимая задача. Эйбрахам Олден, зная, какую тайную цель преследует постройка этого корабля, всячески содействовал ей, лично наблюдая за работами и подавая советы, какие мог дать только бывалый моряк. Благодаря его помощи корабль вышел очень неплох. Нельзя, конечно, сказать, что он имеет какие-то выдающиеся качества, но всё же он гораздо лучше большей части бостонских китобойцев.

Я сам слышал, как дед говорил, что эту идею с кораблём подсказал ему Грегори Мак-Хаммер.

– И ведь я же точно видел, что в чём-то он хитрит! Мог бы догадаться, что где-то он просчитал получше, чем мы все! – эти слова он произнёс в моём присутствии, в очередной раз рассказывая кому-то обо всех этих событиях и о совете, поданном Грегори Мак-Хаммером.

Я не буду долго расписывать эту романтическую историю, скажу лишь, что замысел услать Эндрю Мак-Хаммера младшего в море, подальше от Джудит Олден, провалился, а вместо этого вышло так, что Джудит Олден сбежала с Эндрю Мак-Хаммером младшим на его корабле в Нью-Йорк, где стала Джудит Мак-Хаммер, выйдя за него замуж.

Глава 14

Когда в Бостон пришло письмо от Эндрю и Джудит Мак-Хаммеров – а они отправили его с посыльным, который, сменив нескольких коней и скакав всю ночь, доставил его на следующий же день – Мак-Хаммеры и Олдены страшно рассердились на них, а ещё сильнее – друг на друга.

– Мы с Эйбом, – рассказывал мне дед, называя так Эйбрахама Олдена, – разругались так, что сорвали с головы шляпы и бросили их об землю с такой силой, что они обе разлетелись вдребезги! – тут дед, надо думать, преувеличивал, ведь шляпу нельзя разбить вдребезги, – И сломали пополам свои трости! – а вот тут я не уверен, что это преувеличение, – А потом повернулись спиной друг к другу и, сказав, что видеть больше не желаем один другого, разошлись в разные стороны! Потому-то между нами и не вышло дуэли, что мы после той ссоры нарочно не виделись, и у нас из-за этого не появилось повода для вызова.

Но дуэль всё же случилась: Эйбрахам Олден вызвал и застрелил наповал одного купца, которому он предложил груз ворвани, а тот в ответ посоветовал ему обратиться к его друзьям-папистам, похищающим и позорящим девушек – и это при том, что тогда уже было известно, что Эндрю и Джудит Мак-Хаммеры поженились по всем правилам. Эйбрахам Олден, поругавшись с Чарльзом Мак-Хаммером, разумеется, разорвал с ним все деловые связи и стал нуждаться в сбыте продукции и ремонте корабля. Но его единоверцы-протестанты, скупавшие ворвань и недовольные конкуренцией со стороны Мак-Хаммер Кэндл Фэктори, злились на него за его прежнее сотрудничество с католиками и, кроме того, были не прочь сбить цены. И из-за этого один из них дал вот такой ответ на деловое предложение Эйбрахама Олдена, но результат у него вышел не очень удачный.

Мне думается, что дуэли между Эйбрахамом Олденом и Чарльзом Мак-Хаммером не произошло вовсе не из-за того, что они перестали видеться, а потому, что они вместе служили во время войны, и у каждого из них было по нескольку случаев, когда один спасал другому жизнь. А купец, которого убил Эйбрахам Олден, всю войну провёл в Бостоне и жил там, даже когда город был занят красными куртками.

Глава 15

Однажды деду сообщили, что корабль Эндрю Мак-Хаммера младшего вернулся в Бостон и становится на якоря как раз напротив дома Мак-Хаммеров и Мак-Хаммер Кэндл Фэктори. Услыхав об этом, дед страшно возмутился.

– Пусть только попробует явиться домой! – говорил он. Но Эндрю Мак-Хаммер младший пришёл не домой, а в контору, и оказалось, что его плавание было не просто увеселительным, чего можно было ожидать от новобрачного, а очень выгодным в коммерческом отношении. Он рассчитался с командой, причём выплатил даже премии, и остался после этого с хорошей прибылью, покрывавшей не только расходы на плавание, но и больше половины стоимости корабля. Дед рассказывал мне:

– Представляешь, он сделал мне поклон, как джентльмен джентльмену, и сказал: «Поскольку средства, потраченные на постройку корабля, должны приносить доход, я считаю своей обязанностью внести в кассу вырученные за время плавания деньги». Серьёзный человек! И при этом достоинства у него было не меньше, чем у Вашингтона, а изящества – как у Лафайета!

В устах моего деда подобные слова были редкостной похвалой. Одним словом, дед простил Эндрю Мак-Хаммеру младшему и его женитьбу без родительского разрешения, и случившийся из-за этого разрыв деловых отношений с Олденами, и то, что корабль им был фактически похищен – ведь предполагалось, что он будет использоваться для приносящих прибыль предприятий, а вовсе не для бегства с невестой в Нью-Йорк.

Когда же у Джудит Мак-Хаммер родился первый ребёнок, Эйбрахам Олден пришёл к ней посмотреть на внука, простил её и заодно помирился с Мак-Хаммерами. А этим ребёнком был мой старший брат Роберт Мак-Хаммер.

Глава 16

Едва стало известно о новой войне с красными куртками, как Эндрю Мак-Хаммер младший и Эйбрахам Олден, снарядившись по-военному и получив соответствующие бумаги, вышли в море на охоту за английскими кораблями.

Мой дед Эйбрахам Олден, несмотря на прежнюю ссору с Мак-Хаммерами, был теперь таким же добрым товарищем моему отцу Эндрю Мак-Хаммеру младшему, как во время первой войны – другому моему деду Чарльзу Мак-Хаммеру. Они ходили то вместе, то по отдельности, иногда на север, к Новой Шотландии и Ньюфаундленду, а иногда на юг, к Бермудским и Багамским островам, и обычно успешно. Но на второй год после начала войны случилось так, что корабль Эйбрахама Олдена не вернулся из похода, и до сих пор неизвестно, что с ним сталось: потонул ли он в бурю, разбился ли о скалы, был ли потоплен англичанами или погиб по какой-либо ещё причине.

И дед – я говорю о Чарльзе Мак-Хаммере – и отец всегда отзывались об Эйбрахаме Олдене очень хорошо, несмотря на то, что одно время были с ним в ссоре, если это можно так назвать. Вспоминая его, они больше говорили о совершённых им военных подвигах: дед рассказывал о том, как они вместе служили на суше, а отец – о морских походах и нападениях на английские корабли. Дед иной раз с неудовольствием отмечал, что Эйбрахам Олден был всё же протестантом, но особо указывал при этом, что он не проявлял такой нетерпимости, как многие его единоверцы, никогда не выступал против религиозных прав других граждан, и вообще был в этом отношении очень приличным человеком. Что же касается истории с женитьбой моих родителей, то при своих весьма отрицательных взглядах на замужество дочери за моим отцом он в этом вопросе ни в чём не превышал собственных родительских прав.

Глава 17

После одного из походов в район Багамских островов мой отец имел стоянку для пополнения припасов в Новом Орлеане. В то самое время, когда он там находился, устье Миссисипи было блокировано английским флотом, и красные куртки высадились на берег. Новому Орлеану угрожала такая же, если не более жестокая расправа, как Вашингтону. Народ намеревался ни за что не допустить этого. Против красных курток сражались все, кто был в городе: само собой, луизианцы, затем ополченцы из Алабамы, Кентукки и Теннесси, французы, пираты, негры, индейцы…

Скажу особо несколько слов о французах. Вообще Новый Орлеан – это французский город, лет за десять до войны приобретённый Соединёнными Штатами. Говоря о Новом Орлеане, я, естественно, имею в виду всю Луизиану… И после этой покупки французы продолжают прибывать туда на жительство из-за многих потрясений, которым подвергается их родина. Как раз незадолго до сражения у Нового Орлеана император Наполеон был в первый раз арестован и поселён на уединённом острове. Я читал – кстати сказать, у того же автора, который писал о д’Артаньяне – что за порядки установились во Франции после этого. Капитан корабля, посетивший тот самый остров и согласившийся передать запечатанное письмо, был схвачен и без всякого суда заключён в подземную одиночную камеру пожизненно… Ему, правда, удалось бежать, но речь не об этом, а о том, что если хоть половина, даже четверть того, что рассказано в той книге – правда, то всем честным людям Франции стоит выступить против таких порядков. И тогда нашим святым долгом будет сражаться с ними плечом к плечу, также, как они сражались вместе с нами – я говорю «с нами», но, конечно, не со мной лично, а с моим отцом и другими американцами – за права и свободу народа, населяющего землю, к этому времени уже проданную их страной, а до того, во время первой войны – с моим дедом, точнее сказать, с обоими моими дедами.

Пожалуй, я здесь несколько путанно выразил то, что думаю, но переписывать это место не буду… Постараюсь теперь написать спокойнее.

После того, как Наполеон был сослан на остров в первый раз, многие жители Франции, особенно те, кто сражался под его знамёнами, переселились в Новый Орлеан. И это было связанно не только с тем, что на их родине были установлены отвратительные порядки – сейчас, насколько мне известно, они там ещё хуже – а и с тем, что Соединённые Штаты, несмотря на тяжёлые поражения, вели войну против красных курток. И эти переселенцы не только бежали за море от потрясений, терзавших их страну, но ехали в Америку и потому, что горели желанием продолжать сражаться против своего врага, который был и нашим врагом тоже.

Словом, если говорить по справедливости, то Луизиана, перейдя под флаг Соединённых Штатов и став американской, от этого не перестала и не должна перестать быть французской. А впрочем, и эта справедливость тоже довольно относительна, если вспомнить о правах индейцев… Но про индейцев я собираюсь написать позже.

Глава 18

Как всем известно, попытка красных курток захватить Новый Орлеан была успешно отражена. Мой отец и его матросы участвовали в этом, и они вместе со многими другими гражданами Соединённых Штатов заставили англичан отступить.

Вот я сейчас пишу эти строки и думаю: на что же рассчитывают те господа, которые взялись раскалывать Союз? На то, что отдельные его куски смогут противостоять красным курткам столь же успешно, как и целое? Или на то, что английские лорды отказались от своих былых намерений и мечтаний о господстве над Америкой и её народом? Почему бы? Впрочем, продолжу своё повествование.

Едва это стало возможным, отец вышел в море и направился домой, в Бостон. И ему оставалось совсем чуть-чуть, но в Нью-Йорке, который был предпоследней гаванью на его пути, он увидел готовую к выступлению эскадру коммодора Стивена Декейтера. Отец был знаком с ним ещё с начала войны, когда он, командуя в то время фрегатом, снаряжался в очередной поход в Бостоне. Теперь же ему была поручена эскадра, отправлявшаяся к берегам Африки, чтобы покончить там с гнездом пиратов и освободить из рабства американских граждан, захваченных берберами. Отец, как говорят, собрался сперва вместо возвращения домой идти вместе с коммодором Декейтером через океан, чтобы принять участие в этом предприятии, но ни его корабль, ни команда не были готовы к этому, да и в планах командования флота едва ли предполагалось что-нибудь подобное. Так что вместо этого он приказал помощнику возвращаться в Бостон без него, благо, путь был короток и хорошо известен, а сам поступил младшим офицером на корабль, называвшийся «Герийэ», что означает «Партизан», и отправился воевать на нём. Когда его помощник привёз известие об этом в Бостон, в нашем доме в течение долгого времени была слышна одна только французская речь, причём к моей бабушке присоединился и дед, и наши соседи спустя многие годы вспоминали их тогдашний дуэт с ужасом, хотя и не поняли в нём ни слова.

Глава 19

На столе передо мной лежит первый том Новой Американской Циклопедии, изданный компанией «Д. Эпплтон» в Нью-Йорке в 1858 году, открытый на страницах, посвящённых Алжиру. Я читаю: «Указать путь к уничтожению чудовищной тирании выпало на долю молодой республики Соединенных Штатов». И славный же человек написал эти слова! Это сказано именно о моём отце и о его сослуживцах по эскадре коммодора Декейтера.

Дед рассказывал, что их с бабушкой успокоила тогда Джудит Мак-Хаммер, улыбнувшись и сказав:

– Разве от вашего сына можно ожидать того, что он, имея возможность освободить людей из рабства, не станет этого делать?

Бабушка всплеснула руками и воскликнула:

– Но это же где-то на другом конце земли, там же опасно! Ведь он может и не вернуться к тебе!

И Джудит Мак-Хаммер, опустив глаза, кротко ответила:

– Да, я знаю это… Я ведь не только жена моряка, но и дочь моряка. Однако же, Господь милостив, и я надеюсь.

Эскадра коммодора Декейтера с триумфом возвратилась в Нью-Йорк, в тот же день отец был списан с корабля и тут же, даже не уладив полностью все служебные дела, отправился в Бостон, где его ожидала торжественная встреча, организованная нашей семьёй.

Я родился на следующий год, и получил имя Эйбрахам в память о моём деде, Эйбрахаме Олдене.

Пожалуй, я достаточно написал о своих предках, и пора бы уже перейти к собственным воспоминаниям. Так что я ничего не стану писать о дядьях, тётках и более дальних родственниках, тем более, что Мак-Хаммеры и так всем известны в Бостоне, и даже во всём Массачусетсе, а может быть, и по всей Новой Англии, исключая, разве что, самые захолустные её углы.

Глава 20

Я не думаю, что получится что-нибудь интересное, если я стану подробно описывать годы детства, игры, учёбу, знакомства… Это всё мало отличается от того, что было у других детей в семьях, имевших общественное положение, близкое к нашему. Остановлюсь, пожалуй, лишь на некоторых моментах.

Наверное, стоит написать о книгах, которые читали в нашей семье – я бы сказал, что они оказали существенное влияние на формирование моих взглядов, и я рад, что в детстве мне попались именно эти книги.

Прежде всего я хочу сказать о произведениях мистера Джеймса Ф. Купера. Его «Шпион», дополненный рассказами деда, произвёл на меня огромное впечатление. «Лоцман» тоже прекрасен, если брать его в целом, и в нём великолепно изображены действующие лица, но, как по мне, они иной раз совершают весьма странные поступки, которые приводят их к таким же странным ситуациям. «Пионеры» также очень хороши, и эта книга уж точно правдоподобнее «Лоцмана». А вот «Осада Бостона» понравилась мне меньше. Я, помню, прямо рассердился, когда прочёл там, что Дерево Свободы было якобы срублено ещё до сражения при Лексингтоне и Конкорде. Но зато в ней замечательно показано, что представляют собой красные куртки – подонки, способные сжечь заживо безобидного человека только из-за того, что у них есть возможность сделать это безнаказанно. Позже я сам видел подобных на Юге среди белых отбросов – они более жестоки, чем самый свирепый рабовладелец: тот хотя бы зверствует потому, что лишь таким способом может держать в повиновении своих рабов, а эти – просто для развлечения. Ну а в том, что красные куртки – это такие же белые отбросы, только не американские, а английские, нет никаких сомнений: кто же ещё, кроме отбросов, согласится служить в армии, в которой принята порка солдат? Даже не такие же, а, пожалуй, ещё хуже: ведь и самые нищие американцы, что с Юга, что с Севера, в армию с такими порядками, небось, не пошли бы. Разве что, если речь идёт о насильственной вербовке… Но ведь приличный человек, если он насильно завербован в подобную армию, и не покинет её в ближайшее время, тоже постепенно, но неизбежно превращается в подонка: его делает таким то окружение, в которое он попадает.

Глава 21

А самая замечательная книга мистера Купера – это, конечно, «Последний из могикан».

Книги, написанные этим автором, покупал дед, он же и читал их первым. После него книга доставалась мне и братьям (кому сначала, было делом случая), затем её читали мать и сёстры, после них – бабушка, а позже всех её получал отец, причём обычно книга ещё ожидала его возвращения из плаванья. Но, прочитав «Последнего из могикан», дед не отдал нам книгу, а сказал, чтобы мы все – я имею в виду, всей семьёй – седлали коней и готовились в дорогу.

– Куда, зачем? – спросила его бабушка, – И почему ты говоришь седлать, а не запрягать?

– Вот сюда! – дед ткнул пальцем в обложку книги, которую держал в руке, и спросил: – Какое ружьё ты возьмёшь?

Словом, после недолгих споров и возражений, которые были, прямо сказать, подавлены дедом со всей возможной уверенностью и энергией, все, кто находился тогда дома (то есть, кроме отца – он был в плавании), отправились, если я правильно помню, недели на две или, может, даже на три в те места, где разворачивалось действие этой книги. Мы побывали в пещере, в которой укрывались герои, осмотрели форт Уильям-Генри, гребли на лодках по озеру Джордж, посетили и Тикондерогу. А по вечерам на привалах кто-нибудь из нас, по очереди, читал «Последнего из могикан» вслух, и остальные, расположившись вокруг чтеца, внимали ему.

Мы все прекрасно знали места, описанные в «Шпионе», могли вполне вообразить себе окрестности городка из книги «Пионеры» – я забыл, как он назван в книге, но знаю, что мистер Купер изобразил Куперстаун, где он жил до того, как уехать в Европу – а Бостон нам был известен, конечно, гораздо лучше, чем ему. Так что события, изложенные им в этих книгах, мы сразу представляли помещёнными в окружавший их ландшафт. Но во время чтения «Последнего из могикан» мы не представляли себе окружающей обстановки, а именно, что находились в ней, при том, что она вовсе не была привычной нам, как улицы Бостона. Это, конечно, многократно усиливало впечатление, которое произвела на всех нас книга.

Глава 22

Отец, иногда посещавший Европу во время своих плаваний, привозил оттуда, помимо прочего, и литературу. Мне очень нравились произведения сэра Уолтера Скотта, особенно «Уэверли». Мы читали этот роман вместе с дедом, и его рассказы, слышанные им от своего деда, Эндрю Мак-Хаммера старшего, который был участником событий, описанных в книге, прекрасно дополняли её.

Отмечу также «Робинзона Крузо», творение мистера Дэниэла Дефо, и тот момент в этой книге, на который читатели нечасто обращают внимание. Герой постоянно гадает, за что Господь наказал его, забросив на необитаемый остров: за ослушание родителей и побег из отцовского дома ли; за то, что, будучи в весьма завидном положении, он, тем не менее, сетует на его безрадостность; за неразумие и безрассудную страсть к скитаниям… Но там и мысли не мелькает о том, что экспедиция, в которой он потерпел крушение, была направлена в Африку за рабами, а ведь отнять у людей свободу – это грех гораздо больший, чем все вышеперечисленные, вместе взятые! Книга эта, конечно, была написана очень давно, и многие представления с того времени успели измениться, однако же прямо из её текста видно, что герою известны и зло рабства, в котором ему самому довелось побывать, и то, что африканские негры, с которыми он встретился после побега – это люди в полном смысле слова, а вовсе не какие-то низшие существа, и, стало быть, им тоже свойственны стремления к счастью и свободе.

Ещё из старых книг, которые мне запомнились, назову «Гулливера» мистера Джонатана Свифта и «Дон Кихота», написанного сеньором Мигелем де Сервантесом. Оба этих романа, если читать их в детском возрасте, кажутся просто забавными книжками, и требуются пояснения взрослых, чтобы понять содержащуюся в них сатиру, которая очень зла, и этим прекрасна. И оба их стоит перечитать, когда уже понимаешь, что к чему. Кстати сказать, «Дон Кихота» я перечитывал на испанском языке, когда изучал его, собираясь отправиться в Техас.

Однако, мне кажется, я слишком увлёкся описанием литературы, прочитанной мной в детстве. Среди неё было ещё много чего такого, что более чем достойно упоминания, но, пожалуй, я не стану говорить здесь обо всех этих книгах. Лучше я расскажу о нескольких авторах, произведения которых чрезвычайно впечатлили меня уже в более старшем возрасте, и этим завершу тему литературы.

Глава 23

Всем, конечно, известна миссис Гарриет Е. Стоу и её «Хижина дяди Тома». Я не могу сказать, что прочтение этой книги как-то изменило мои взгляды на рабовладение. К тому времени, когда я её прочёл, эти взгляды у меня были уже вполне сложившимися, так что едва ли можно сказать даже то, что она как-то укрепила их.

Думаю, следует написать о некоторых возражениях, с которыми иной раз приходится сталкиваться, когда беседа заходит о миссис Стоу и о её книге.

Во-первых, говорят, будто то, что написано в «Хижине дяди Тома», не соответствует действительности, что зверств, упомянутых в книге, на Юге вовсе не бывает, и что это всё сплошь выдумки. Ну так я вот что сказал бы тем, кто так полагает: сядьте на коня и покатайтесь по Луизиане, по Миссисипи, по Арканзасу, по цивилизованной части Техаса, но только не ограничивайтесь городами и проезжими дорогами, а загляните в деревушки и на плантации. Проедьтесь на пароходе по Миссисипи и её притокам, но не сидите в каюте и в салоне, а спуститесь на нижнюю палубу. Зайдите на аукцион, наконец, и если вы не зажмуритесь и не станете смотреть исключительно на то, что вам приятно видеть, то перед вами предстанут все те сцены, которые описаны миссис Стоу. Нет? Ну тогда обратитесь к другой её книге, которая называется «Ключ от хижины дяди Тома»; там приведены все свидетельства… Что я ещё могу сказать? Что в Южных штатах я своими глазами неоднократно видел обгоревшие деревья типа того, о котором сказано в книге.

Другие утверждают, будто миссис Стоу, что называется, «сгустила краски», что зверское обращение с рабами на Юге встречается, но такие случаи представляют собой исключения, а общим правилом там является идиллическая картинка патриархальных отношений между хозяевами и их невольниками, о которой в «Хижине дяди Тома» ничего не говорится… Когда я слышу что-нибудь подобное, я грубо перебиваю собеседника вопросом «Вы эту книгу читали?» Мне ещё ни разу не встречался человек, который ответил бы «Да», а если бы встретился, то пришлось бы назвать его лжецом. Мистер и миссис Шелби, мистер Сен-Клер, некоторые другие господа вроде пожилого джентльмена, купившего рабыню-мать и пытавшегося по её просьбе купить и дочь тоже – разве это всё не добрые люди? И разве миссис Стоу не говорит о них? А что они могут при порядках, которые установлены на Юге? Ничего, несмотря на всю их доброту, и в книге это великолепно показано.

Впрочем, мистер Шелби младший в конце книги освободил своих рабов… Прекрасный жест, но это всего лишь жест. У всех этих людей нет средств к существованию, и едва ли они найдут работу в рабовладельческом штате, так что это лишь вопрос времени, когда они снова сделаются рабами. Пожалуй, именно люди с плантации Шелби, живущие неподалёку от границы со свободным штатом, могут бросить свои хижины, сняться с насиженных мест и вместе с жёнами и детьми отправиться на Север. Главное, не потерять в дороге свои вольные бумаги, и чтобы их никто не отобрал… Такое иногда случается, не правда ли? Но для большинства рабов из других местностей, расположенных дальше к югу, получение вольной точно не будет означать освобождения на деле. Тут нужны не вольные бумаги, а уничтожение рабовладения. Даже не просто запрещение его законом – мы знаем, как иной раз исполняются законы – а фактическое его уничтожение, подкреплённое вооружённой силой.

А ещё встречаются такие господа, которые, будучи не в силах сказать что-либо относительно книги и её содержания, позволяют себе высказываться о её авторе в том духе, что лишь дурная женщина может писать о таких дурных вещах… Пару лет назад мне попалась на глаза подобная статейка, и я знал, где найти человека, написавшего и опубликовавшего её. Ну так я явился к нему и избил его тростью. После этого нашёлся один джентльмен, который поставил мне это в вину, утверждая, что, дескать, священник не должен совершать таких поступков. К сожалению, я ничего не смог ему ответить, поскольку он ушёл быстрым шагом, когда я только лишь взял в руку трость – необходимый инструмент для достойного ответа на подобное заявление. И этот джентльмен даже не счёл возможным воспользоваться своим пистолетом, я полагаю, потому, что видел рукоятку моего, торчащую из жилетного кармана… Между прочим, после истории, которая произошла в Сенате с мистером Чарльзом Самнером, я вообще не считаю возможным вести себя как-то иначе по отношению к тем, кто выступает в защиту института рабовладения, ибо сказано: перелом за перелом, око за око и зуб за зуб.

Глава 24

В начале 1853 года, то есть ещё до того, как я установил для себя такие правила ведения дискуссий по вопросу о рабстве, некий господин попытался смутить меня. Он заявил, что «Нью-Йорк Дэйли Трибюн» – газета, известная своей прогрессивной позицией и весьма авторитетная – не разделяет аболиционистских взглядов, и сослался на помещённую в ней статью «Герцогиня Сатерленд и рабство», в которой, по его словам, прямо отрицалось право аболиционистов выступать против рабовладения. Возможно, мой собеседник не ожидал того, что я ознакомлюсь со статьёй, однако я сделал это и убедился в том, что его заявление было вздором. Статья оказалась направленной вовсе не против освобождения рабов, а против лицемерных «филантропических ужимок» (я запомнил выражение) некоторых британских аристократов, которые, осуждая на словах порядки нашего Юга, у себя дома творят такие вещи, которые, если разобраться, ничуть не лучше. Я, между прочим, не удивлюсь, если теперь эти господа под тем или иным предлогом – да хоть бы и под предлогом борьбы против рабства, либо, наоборот, за свободу Южных штатов – снова попытаются подчинить нас себе, и дело выльется в третью войну против красных курток…

Меня заинтересовала эта статья прежде всего потому, что речь в ней шла, главным образом, о шотландской герцогине, жестоко расправившейся – это подходящее слово – с людьми из своего же собственного клана. Мой прапрадед Эндрю Мак-Хаммер старший имел, вероятно, возможность сохранить свои владения в Оркнее, но это, конечно, было бы связано с такой же изменой законной династии, какую совершили тогда Сатерленды, а впоследствии неизбежно привело бы к таким же мерзостям, которые описаны в статье. Это, я думаю, большое счастье, что ничего подобного не случилось, и наша семья сберегла своё честное имя!

Заинтересовался я и личностью автора статьи, позиция которого была весьма близка мне – лондонского корреспондента «Нью-Йорк Дэйли Трибюн» мистера Чарльза Г. Мэркса, доктора философии. Я стал регулярно читать его публикации в этой газете, а также поднял статьи, написанные им прежде. Большой интерес у меня вызвала серия статей «Революция и контрреволюция в Германии», с которой, как оказалось, началось сотрудничество этого автора в «Трибюн», посвящённая событиям 1848 и 1849 годов в Европе. А позже мне удалось отыскать его же исторический очерк «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», написанный на немецком языке (доктор Мэркс – немец) и помещённый в журнале «Революция», выпущенном в Нью-Йорке мистером Джозефом А. Вейдемейером, с которым я тогда же и завязал знакомство.

Глава 25

Мистер Вейдемейер предложил моему вниманию ещё одну работу доктора Мэркса, которую он написал вместе с мистером Фредериком Энгельсом, тоже немцем – «Коммунистический Манифест», опубликованный в четырёх старых номерах английской газеты «Красный республиканец». Коммунистов принято считать ужасными людьми, выступающими против общества, собственности, государства, религии, семьи… Однако, прочтя это произведение, написанное теми, кто сам себя называет этим страшным-престрашным словом, я нашёл в нём всё, кроме одного: несправедливости. К примеру сказать, они не очень-то хорошо отзываются о духовенстве и его стремлениях изменить жизнь низших и бедных классов общества к лучшему – понятно, что я обратил внимание на этот момент – но, если говорить со всей прямотой: разве же они неправы, давая такой отзыв? Разве эти стремления, как бы искренни они ни были, достигают своей цели?

В Америке мне не удалось найти других произведений мистера Энгельса, но мой младший брат Джордж, поскольку он бывает в Европе, по моей просьбе привёз мне, во-первых, его очень занимательное историческое сочинение о крестьянской войне в Германии, опубликованное в журнале, который называется «Новая Рейнская газета», а во-вторых, его исследование об английских рабочих, изданное в Лейпциге. К сожалению, обе эти работы, как и очерк доктора Мэркса о французском императоре, написаны на немецком языке. Мне кое-как удалось прочесть их, благодаря помощи Джорджа и мистера Вейдемейера.

Я считаю, что было бы очень неплохо сделать переводы всех трёх этих произведений, и, пожалуй, как раз сейчас – самое время для этого. Книги этих двух джентльменов очень ясно показывают, что рабство – вовсе не последнее из зол, с которым предстоит справиться цивилизованному обществу, употребляя для этого такие же средства и методы, до которых дошла сейчас борьба за освобождение у нас в Штатах.

Глава 26

Ещё один автор, которого мне хотелось бы упомянуть – это мистер Чарльз Дарвин, написавший книгу «Происхождение видов», которая вышла чуть больше года назад. Какой только чепухи не говорят о ней, главным образом, те люди, кто не читал её! Утверждают, будто в ней отрицается Бог, оскорбляется христианская религия, что содержание её кощунственно, и что её автор – ярый безбожник.

Могу сказать, что все подобные заявления являются неправдой, и что в этой книге нет ни одного слова, направленного против Бога и религии. Мне неизвестно, атеист мистер Дарвин или нет, но я не знаю этого именно из-за того, что по его книге нельзя выяснить это. В ней вообще ничего не говорится о религии, она посвящена вопросам естествознания, и её автор на основании наблюдений делает выводы, касающиеся этой науки, с которыми лично мне трудно не согласиться. Возможно, что они неверны, но для того, чтобы установить это, моего уровня образования совершенно недостаточно, а ведь я не могу сказать, что этот уровень невысок.

Во всяком случае, спорить с тем, что изложено в этой книге, нельзя, не читав её, иначе вместо опровержения выйдет комедия. Один джентльмен, например, что-то слышав о заключениях мистера Дарвина, объявил, что поверит им лишь после того, как ему предъявят жирафа с короткой шеей. Да ведь в книге сказано, что предки современных жирафов, жившие в древности и имевшие короткие шеи, не могли дожить до нашего времени, объяснено, почему, и даже изложены причины, по которым другие животные не отрастили себе жирафовых шей! В общем, «опровержение» получилось очень забавным, и это единственное его достоинство. А мне, между прочим, было бы весьма интересно послушать человека, который стал бы опровергать мистера Дарвина, но только после прочтения его книги.

Пожалуй, на этом я закончу писать о литературе и перейду уже собственно к воспоминаниям.

Глава 27

Как вышло, что я стал священником? Это было моё осознанное решение, по крайней мере, отчасти. Во всяком случае, нельзя сказать, что у меня не было другого выхода, как у многих молодых людей, которые становятся священниками потому, что бывают вынуждены сделать это. Я имел не такой уж маленький выбор, каким родом деятельности заниматься. Но большая часть возможностей, открывавшихся передо мной, по различным причинам казалась мне неподходящей.

Во-первых, можно было заняться торговлей. Да только вот это занятие – купить подешевле, продать подороже – выглядело хоть и разрешённым законом, однако по сути всё же обманом как поставщиков, так и покупателей. Не всегда, конечно, купеческий бизнес является всего лишь перепродажей, в иных случаях он приносит действительную пользу. К примеру сказать, торговля с индейцами доставляет им необходимые для них металлические изделия – ножи и топоры, котлы и ружья – а также другие товары, которые могут производиться только промышленностью. Но мне уже в детстве было известно, до какой степени при этом нередко завышаются цены. Многие из тех, кто торгует с индейцами – вообще честные люди, а всё же и они, случается, вынуждены совершать в отношении своих клиентов такие поступки, которые не назвать благовидными. Словом, хотя наша семья и ведёт торговые дела в течение уже более чем ста лет, в детстве мне не очень-то хотелось посвящать свою жизнь этим занятиям.

С течением времени мои взгляды на этот вопрос, конечно, изменились. Повзрослев, я не то чтобы смирился со злом, которое связано с торговлей, а, скорее, осознал его неизбежность в нашем современном обществе. Между прочим, уже довольно давно я представляю на Среднем Западе торговые интересы Мак-Хаммер Кэндл Фэктори. Но в юности у меня не было особого желания становиться купцом.

Глава 28

Затем, я мог бы стать фабрикантом. Это занятие представлялось мне более почтенным, чем торговля, поскольку польза от заводов и фабрик была очевидна. Но меня очень смущало то, что рабочие, которые своими руками изготовляют продукцию, не делаются от этого богаче, а вот состояние хозяина, который совсем необязательно участвует в производстве, как правило, растёт. Сейчас-то я знаю, что это закономерное и неизбежное зло при нашем устройстве общества. К счастью, оно не останется таким навсегда… А тогда у меня было лишь смутное представление о том, что что-то несправедливо в этих порядках. К тому же мною владела жажда странствий, и жизнь фабриканта, накрепко связанная с местом производства, казалась мне скучной.

Мореплавание было лишено этого недостатка, а потому гораздо больше привлекало меня, но, во-первых, я сам видел, что у меня вовсе нет такого отношения к нему, как у моего брата Джорджа и у отца, которые, как это говорят, прямо «болеют морем». А во-вторых, я довольно рано разглядел, что корабль – это та же фабрика, только не стоящая на земле, а плывущая по волнам, и матросы на нём – такие же рабочие, как и те, что на суше своим тяжёлым трудом доставляют прибыль хозяину, но сами при этом остаются в бедности.

Словом, и управление заводом, и управление кораблём были не теми родами деятельности, которыми мне хотелось бы заниматься как делом жизни.

Глава 29

Я думаю, что каждый юноша, читающий хорошие книги, и сам пробует писать. У меня, конечно, тоже были такие попытки, но мысли о том, чтобы стать писателем, меня не посещали. Научная, врачебная, юридическая деятельность также не обращали на себя моего внимания. Сейчас, между прочим, эти занятия представляются мне гораздо более интересными и привлекательными, чем в детстве, особенно юриспруденция. Но тогда я даже и представить себе не мог, сколько пользы способен принести умелый юрист, и сколько зла произойдёт, если такого человека вовремя не окажется в нужном месте.

Гораздо больше соответствовало моим наклонностям поступление в Вест-Пойнт, но этого не произошло вот почему. Как раз к тому времени, когда я должен был задуматься о такой перспективе, в правительстве назрел вопрос переселения индейцев, к чему стремились землевладельцы и рабовладельцы Юга, и был принят соответствующий закон. Это глубоко возмутило всю нашу семью, ведь речь шла о правах на землю тех народов, которые населяли её задолго до появления в Америке белых людей, и к тому же эти народы, чьи права уничтожались новым законом, внесли свой вклад в нашу борьбу за независимость от Англии. Хороша же оказалась благодарность, которую они за это получили! Словом, мы – я имею в виду, наша семья – как и многие на Севере, не считали действия правительства ни гуманными, ни справедливыми. И было ясно, что сами индейцы – во всяком случае, большая часть их – не намерены безропотно подчиниться такому беззаконию, а следовательно, вопрос будет решён в конце концов военными средствами. При том, что Соединённые Штаты уже в течение довольно долгого времени не вели никаких оборонительных и законных войн, я счёл для себя невозможным служить в армии, которой вскоре придётся – и действительно пришлось – принять участие в столь неприглядном деле, а потому отказался от обучения в Вест-Пойнте.

Между прочим, именно на почве борьбы против закона о выселении индейцев мои дед, отец и дяди познакомились и сдружились с мистером Крокеттом, который был тогда конгрессменом. И я хотел бы отметить, что, несмотря на поражение в этой борьбе, сторонники справедливости не сделали тогда ничего подобного тому, что учинили теперь Южные Штаты, а со всем должным смирением подчинились большинству, как это и полагается джентльменам, выступающим за демократию не только лишь на словах.

Глава 30

Если бы я жил в Европе, то едва ли стал бы и священником: ведь там в обязанности духовенства формально или неформально входит проповедь покорности монаршей власти. Это здесь у нас возможно проповедовать то, что велит священнику его совесть – если, конечно, она у него есть – и, например, действительно хранить тайну исповеди. А также быть уверенным, что слушают проповедь те люди, которые на самом деле хотят её услышать, а не те, кто обязаны присутствовать при её чтении под страхом суда и наказания. Я не думаю, что такое принудительное присутствие на службах, прослушивание проповедей, обязательные исповеди, которые, как мне известно, приняты во многих европейских странах, способны привести к тому, что человек станет хорошим христианином. Но здесь, в Штатах, где каждый волен свободно и самостоятельно решать, чьи проповеди ему слушать и каким из них следовать, я полагаю, хороший священник способен сделать жизнь в чём-то лучше. Это было одной из причин, по которой я избрал служение Господу, хотя, конечно, не единственной. Прочие я назову чуть ниже, а пока замечу, что, на мой взгляд, свобода вероисповедания, принятая у нас – учреждение, весьма благотворное для человеческих душ, поскольку оно вынуждает священнослужителей хотя бы по возможности стремиться к праведности, ведь в противном случае они могут растерять своих прихожан. Ясное дело, что традиции – общинные, семейные и другие – как и индивидуальные привычки, иной раз несколько затрудняют свободу духовного развития, но тут уж ничего не поделаешь. Во всяком случае, наши порядки в этом отношении, да и в других тоже, точно лучше, чем те, которые предписывают человеку посещать именно конкретную церковь, приходить именно к данному священнику и участвовать именно в означенных обрядах вне зависимости от того, соответствует ли всё это его убеждениям.

Глава 31

Другим соображением, которое подвинуло меня на путь священнического служения, было то, что оно не привязывает человека ни к какому-то месту, ни к кругу общения, ни – по крайней мере, в Америке – к какой-либо начальственной власти – этим положение священника отличается, и, по-моему, выгодно, от положения, например, фабриканта, купца и офицера, я уж не говорю – моряка. В молодости мне хотелось странствовать, и я стал миссионером у индейцев; сейчас, я считаю, мой долг – сражаться за свободу, и я сделался армейским капелланом; если вдруг в будущем мне захочется покоя и осёдлости, то я обоснуюсь в какой-нибудь местности, которая мне понравится, и буду служить Господу там.

Нужно ещё добавить, что, наверное, некоторую роль в том, что я избрал служение Богу, сыграло имя, которым я был назван. Оно наречено не по святому, как принято у католиков, а по патриарху, как поступают протестанты, и, пожалуй, мне казалось, что это должно быть как-то уравновешено. Католического священника ведь, наверное, не примут же за протестанта, даже если он носит такое имя? Хотя, правда, основоположниками протестантизма были католические священники… Впрочем, я не могу утверждать, что это соображение действительно было сколько-нибудь веским, особенно в сравнении с другими, ведь оно пришло мне в голову в детстве, в том возрасте, когда ещё не задумываются о будущей профессии.

И я должен ещё сказать – ведь не просто так же я уделил столько места описанию прочитанных мной книг – что моё намерение стать священником окончательно оформилось во многом благодаря скромному, но чрезвычайно сильному образу мистера Дэвида Гамута, выведенному в «Последнем из могикан» мистера Купера. Он был как раз таким героем, приблизиться к какому, я почувствовал, в пределах моих сил, а если сказать точнее, на их пределе. Меня, правда, несколько смущало то, что он был изображён протестантом, но в то время я уже вполне усвоил уважительное отношение к религиозной свободе, и он был, независимо от вероисповедания, стоящим человеком.

Глава 32

Впрочем, если говорить начистоту, едва ли я способен быть действительно беспристрастным, когда речь идёт о свободе вероисповедания. Но иначе это, пожалуй, и не может быть. Здесь надо принять во внимание не только причины, по которым моя семья переселилась в Америку, но и те события, которые пришлись на период моего детства и ранней молодости.

Я имею в виду, конечно, нараставшую религиозную вражду, которая привела в итоге к сожжению монастыря урсулинок в Чарльстауне и к другим бунтам. Эта неприязнь между католиками и протестантами, естественно, отражалась и на нас, подростках. Сейчас я думаю, что она в конечном итоге очень положительно отразилась… К счастью, Бостон не был настолько охвачен преступностью, как, например, Нью-Йорк. У нас случалось, что дело доходило до драки, но не бывало такого, чтобы кто-то был покалечен или, тем более, убит, хотя оружие, я уже не говорю о палках и камнях, было всем доступно. По крайней мере, я не только не видел, но даже и не слышал ни о чём подобном. Несмотря на ненависть, всячески разжигаемую теми, кому она была выгодна, у нас в Бостоне всегда оказывались благоразумные люди, которые могли вовремя остановиться сами и остановить других. Так что, во всяком случае, можно сказать, что эта вражда многих научила сдержанности.

Но история с урсулинским монастырём едва не привела к очень тяжким последствиям. Она случилась как раз тогда, когда мне исполнилось восемнадцать лет. За несколько дней до этого из Чарльстауна поползли слухи – надо сказать, абсолютно дурацкие – о насилиях и пытках, которые якобы учиняются в монастыре, в газетах появились заметки о некой «таинственной женщине», находящейся там в заключении, а на следующий день после моего дня рождения мистер Лайман Бичер, специально для этого приехавший из Цинциннати, принялся читать проповеди против католической веры на собраниях протестантов. Сам он, насколько мне известно, отрицает связь между этими проповедями и последовавшими за ними событиями, причём говорит, что его слова, дескать, не могли быть подстрекательством, так как он проповедовал в то самое время, когда происходили беспорядки, но в совершенно другом месте… Это сущая чепуха, потому что проповедовал он в воскресенье, а бунт в Чарльстауне начался в понедельник. Толпа хулиганов ворвалась в монастырь, сожгла его и осквернила могилы в его ограде, а сёстрам-урсулинкам и девочкам, учившимся в школе при монастыре, пришлось спасаться через задние двери. Явились пожарные, тоже протестанты, как и хулиганы-поджигатели, однако они и не подумали тушить огонь.

На следующий день в Фанел-Холле состоялось собрание жителей Бостона всех вероисповеданий, и было принято решение о расследовании бунта и о вооружённой охране порядка. Но отец Бенедикт, наш епископ, собрав отдельно католиков, призвал нас не помышлять о насилии и мести, и им были приняты меры, чтобы остановить католиков-рабочих, которые, бросив свои заводы и фабрики, прибыли в Бостон из других городов для расправы с хулиганами.

Глава 33

Следующей ночью мы с дедом и с Робертом – отец и Джордж были в плавании, а самый младший мой брат Ричард Мак-Хаммер стерёг дом – с отрядом ополченцев находились на городском оружейном складе, и оказалось, что это было не напрасно. После наступления темноты возле него собралась толпа, но, увидев, что склад охраняется, она не решилась напасть, а ушла бродить по городу. Утром стало известно, что, пошатавшись туда и сюда по улицам и наткнувшись несколько раз на готовых к бою ополченцев, эта толпа в конце концов направилась в Чарльстаун к уже сожжённому ею прошлой ночью монастырю, где, поломав заборы, разорила сады и вытоптала огороды.

Расследование началось немедленно, были произведены аресты, выдвинуты обвинения в поджоге и грабеже со взломом, но, как это бывает, не против всем известных подстрекателей, а против тех, кто по своей глупости последовал их призывам и непосредственно участвовал в бунте. Да и из этих осуждён был лишь один человек, причём это был юноша двумя годами младше меня – суд приговорил его к пожизненной каторге. Такой жестокости и такого, прямо сказать, издевательства над правосудием, конечно, нельзя было допустить, и католики всего Массачусетса с отцом Бенедиктом и матерью Марией, настоятельницей сожжённого монастыря, во главе составили прошение о помиловании этого человека, которое было удовлетворено.

А потом вышла книжка, написанная мисс Ребеккой Т. Рид, где она красочно описывала, как, перейдя из протестантизма в католическое вероисповедание, она поступила в этот самый монастырь и провела в нём шесть страшных месяцев, в течение которых её и других послушниц содержали в большой строгости, подвергая разнообразным наказаниям, и кормили заплесневевшим хлебом и яблочными очистками, отчего они все выглядели очень несчастными. После полугодичного пребывания в этой ужасной тюрьме мисс Рид сбежала оттуда, перелезая через заборы, и затем изложила на бумаге историю своего пребывания там, из которой ясно видно, что ничего хорошего в католических монастырях нет и быть не может. Случилось всё это, если я правильно помню, за пару лет до описанного бунта, но напечатана эта история была на следующий год после него. В предисловии к книжке, которое занимает четверть её объёма при более мелком шрифте, особо указывается, что это сочинение вовсе не являлось подстрекательством к сожжению монастыря. С таким оправданием трудно не согласиться, хотя бы потому, что издание вышло позже, чем произошло это преступление. Однако дело заключается вовсе не в том, что эта книжка подстрекала хулиганов, а в том, что в ней, хотя и не прямо, а только косвенно, но всё же оправдываются их действия. Мать Мария была вынуждена опубликовать опровержение тех ужасов, которые расписаны в сочинении мисс Рид.

Что же касается мистера Лаймана Бичера и прочих подстрекателей, то их до некоторой степени извиняет лишь то, что во время всей этой истории никто не пострадал, хотя я не уверен, что отсутствие жертв входило в их планы. Однако здесь виден прекрасный пример, иллюстрирующий слова о том, что христианину не следует ненавидеть своих врагов, как бы они не злобствовали. Ведь при всём том, что сделано мистером Бичером, разве же можно относиться с ненавистью к отцу таких сыновей и дочерей, как у него?

Глава 34

В то время – перед моим отъездом из Новой Англии – самым страшным злом, угрожающим нашему обществу, мне казалась религиозная вражда, которую – я это видел – старалась разжечь небольшая часть протестантов, но делала это очень старательно. Она, например, приписала отцу Бенедикту пожелание о том, чтобы Папа переселился из Рима в Америку, поскольку она должна принадлежать ему (у меня, я помню, глаза полезли на лоб, когда я прочитал об этом в книге, написанной мисс Рид). Хватало и других не менее абсурдных измышлений, способных, тем не менее, привести в ужас протестантских обывателей…

Но мне уже тогда следовало бы обратить внимание на то, что эта рознь по накалу и по степени охвата общества не уступит некой другой, а вскоре будет и превзойдена ею – борьбе вокруг вопроса о рабстве. Впрочем, надо отметить, что этот вопрос, по крайней мере отчасти, связан с религиозным: сторонники рабовладения почти всегда – протестанты. Конечно, я ничуть не имею в виду того, что все протестанты – это сторонники рабства, скорее, наоборот: среди наиболее известных аболиционистов они, несомненно, составляют большинство, я лишь хочу сказать, что мне трудно даже представить себе католика – я имею в виду, настоящего, действительно верующего – который выступал бы за рабство. Однако я ещё собираюсь упомянуть о некоторых католиках, выступивших против рабства, но лишь на словах, а на деле поступки их оказались – я бы рад подобрать другое слово, да не могу – сущим лицемерием. Само собой, и среди протестантов подобного лицемерия отрицать не приходится. Но про лицемерие – позже.

Спустя год после сожжения монастыря урсулинок у нас в Бостоне, городе, с которого началась свобода нашей страны, состоялся митинг противников свободы, председательствуемый не кем иным, как мистером Теодором Лайманом, нашим мэром. Мало оказалось этого события, позорного, по-моему, не только для Бостона или даже Массачусетса, а для всей Новой Англии, где рабства не бывало с самого основания Соединённых Штатов! Так через два месяца после него толпа негодяев в дорогих сюртуках и модных цилиндрах – стыдно признаться, но это были бостонцы – ворвалась на собрание Бостонского женского антирабовладельческого общества и пыталась расправиться с мистером Уильямом Л. Гаррисоном – я думаю, едва ли в Штатах найдётся кто-нибудь, кому нужно было бы представлять этого джентльмена. К счастью, популярность и, следовательно, желание выглядеть приличным человеком, оказалась для мистера Лаймана дороже, чем его рабовладельческие убеждения, поэтому на сей раз он выступил против своих единомышленников и спас мистера Гаррисона от их самосуда… Но каким способом он это сделал! Взяв его под арест и посадив в тюрьму.

Честные люди, конечно, должны быть защищены от мерзавцев (я имею в виду не только сторонников рабства) тюремными стенами, но им следует находиться по эту, а не по ту их сторону. Добьёмся ли мы того, что когда-нибудь так и будет? Надеюсь, что, с Божьей помощью, да. И говорят, что науки, изучающие общество, утверждают это же самое. Во всяком случае, сейчас, по прошествии четверти века, в Бостоне уже невозможно что-то подобное произошедшему тогда: теперь в случае такого выступления спасаться, пожалуй, пришлось бы сторонникам рабовладения. Но это пока что только в Бостоне…

Глава 35

Однако в те времена меня больше занимал вопрос об отношении к индейцам.

Как я уже написал, мои взгляды сформировались под воздействием рассказов бабушки и книг мистера Купера, и я считал (и сейчас считаю) выселение индейцев чудовищной несправедливостью. Понятно, что цивилизация едва ли может сосуществовать с дикарями, но разве отсюда следует, что она должна истребить или изгнать их? И что она вправе это сделать? Я употребляю слова «истребить» и «изгнать», потому что они верно отражают то, чем выселение индейцев явилось на деле. Если да, если цивилизация может применять методы Аттилы и Чингисхана, если ей позволено изничтожать и сгонять с земли целые народы, то… За что же тогда она называется этим словом? Я не думаю, что это так.

Как же в таком случае следует относиться к дикарям? Если человеческий род, как это показывал в своих книгах мистер Адам Фергюсон, идёт от дикости через варварство к цивилизации, подобно каждому отдельному человеку, идущему от младенчества через юношество к зрелости, то для цивилизованных народов правильным будет оказать помощь диким, так же, как отец, старший брат и учитель оказывают ребёнку помощь в том, чтобы стать взрослым человеком.

Таково было направление моих мыслей, и, само собой, я, с благословения отца Бенедикта, избрал миссионерское служение. Отец посчитал, что мне стоит обратиться за помощью и поддержкой к мистеру Крокетту, и вручил мне рекомендательное письмо к нему, о котором я упоминал в самом начале своего рассказа. А поскольку мистер Крокетт тогда находился в Техасе, туда я и направился.

Глава 36

В начале весны 1836 года, не помню точно, в какой день, я приехал на наёмном экипаже из Накогдочеса в Вашингтон, который тогда считался столицей Техаса, поскольку там собрались представители, подписавшие недавно декларацию независимости от Мексики и составлявшие теперь конституцию новой республики, а позже избравшие мистера Дэвида Г. Бёрнета её временным президентом. Мне было известно, что мистер Крокетт отправился в Сан-Антонио, и я собирался последовать за ним туда. Но по прибытии в Вашингтон я узнал, что мексиканцы заняли Сан-Антонио и захватили миссию Аламо, после чего генерал Санта-Анна приказал перебить всех пленных. Беженцы сообщили, что мистер Крокетт погиб, и не было никаких сомнений в том, что это так и есть.

Я находился в сильнейшем замешательстве. Продолжать мой путь не имело смысла, а оставаться на месте было опасно, поскольку мексиканская армия приближалась, и поэтому масса техасцев, бросив свои дома, устремилась в сторону границы с Луизианой, чтобы спастись от мексиканцев, несмотря на полное отсутствие уверенности в том, что Санта-Анна остановится на берегу Сабина и не вторгнется в Штаты. Представители и правительство Техаса покинули Вашингтон и перебрались в Харрисбург, а позже ещё стало известно о расправе, учинённой мексиканцами в Голиаде. Было слышно, что техасская армия, не насчитывавшая, кажется, и полутысячи человек, отступала, не решаясь вступить в бой с войсками Санта-Анны, и это вызывало всеобщее недовольство.

Я и сейчас затрудняюсь объяснить, по какой причине принял такое решение, но я направился навстречу одному отряду, как мне сказали, отходившему из Гонсалеса, и присоединился к нему. С одной стороны, я, конечно, считал, что должен что-то сделать для своих соотечественников, и мне показалось, что поступить так будет правильно. Но с другой – мне было понятно, что отступать вместе с вооружённым отрядом точно безопаснее, чем в одиночку или вместе с совершенно незнакомыми людьми, которые, вдобавок, ещё и косо посматривали на меня из-за того, что я католик, как и мексиканцы. Надо сказать, я опасался того, что в случае встречи с мексиканскими солдатами могу быть убит, но гораздо сильнее – того, что они отнесутся ко мне с почтением, с каким верующие относятся к священнику. Словом, я подошёл к человеку, который выглядел, как командир отряда техасских ополченцев – и это так и оказалось – и сказал ему, что намерен вступить в этот отряд. Он посмотрел на меня с несколько ироническим выражением лица – я понимаю, что моя сутана прекрасно гармонировала с винтовкой в руках, и ожидать иного взгляда было трудно – и спросил, что я собираюсь делать: стрелять или молиться. Я ответил, что готов и к тому, и к другому. Тогда он задал вопрос, умею ли я стрелять. Я сказал, что не знаю, насколько хорошо я должен стрелять, чтобы это произвело на него впечатление, но мне известно, что некоторые солдаты стреляют лучше, если исповедовались и получили отпущение, поскольку это больше их не беспокоит и не отвлекает от быстрого заряжания и точного прицеливания. Мой собеседник кивнул и сказал, что принимает меня в ополчение. Это был мистер Сэмюэл Хьюстон.

Глава 37

Как раз тогда отряд, к которому я присоединился, повернул и стал двигаться не в сторону Луизианы, а к побережью Мексиканского залива. Я не могу точно сказать, с чем это было связано, но, видимо, мы направлялись к Харрисбургу и затем к Галвестону вслед за правительством для его защиты. В результате вышло так, что, хотя нам и удалось собраться вместе с другими отрядами, но мексиканская армия прижала нас к Бизоньей Протоке (на самом деле так называется довольно широкая, по крайней мере, в нижнем течении, река) и перекрыла все возможности к отступлению. Сказать точнее, оставался ещё один путь вдоль берега, но безопасно воспользоваться им можно было бы лишь при отсутствии противника, поскольку он шёл по узкому мосту через один из притоков Бизоньей Протоки, попытка переправиться по которому под вражеским огнём не привела бы ни к чему, кроме разгрома и гибели, тем более, что вода тогда из-за дождей сильно поднялась по сравнению с обычным уровнем. Поэтому мистер Хьюстон решил разрушить этот мост и затем атаковать армию Санта-Анны первым.

Мексиканцы не ожидали ничего подобного. Они считали, что всякое сопротивление в Техасе уже уничтожено, ведь его правительство скрылось на Галвестоне, а армия всё время только отступала, сжигая за собой всё, что можно было сжечь. Поэтому Санта-Анна, одержавший прежде несколько побед при огромном превосходстве своих войск, уже не считал нас за серьёзного противника. Он и теперь имел численный перевес, а кроме того, его солдаты, в отличие от нас, были обучены военному строю и знали дисциплину. Так что он полагал, что не только легко справится с нами, но и что само это сражение произойдёт именно тогда, когда он посчитает нужным его начать. И, видимо, он не очень с этим спешил, потому что в тот день, когда мексиканцы подступили к нам, военные действия ограничились небольшими стычками кавалеристов (в нашей армии их было с полсотни или чуть больше) и несколькими выстрелами из двух имевшихся у нас пушек; кроме того, кое-кто из наших пехотинцев, не слушая команды, выбежал из строя, чтобы пострелять по вражеским конникам.

Следующим утром к мексиканцам подошло подкрепление численностью в несколько сот человек, и они расположились на отдых после марша. Вот тогда наши разведчики сожгли тот мост, о котором я говорил, и мистер Хьюстон велел всем готовиться к бою, а мне, кроме того, отпустить грехи нашим солдатам и сказать им несколько подходящих слов. Я произнёс короткую проповедь, в которой передал кое-что из того, что мне рассказывал дед о сражении при Лексингтоне и Конкорде.

Глава 38

Во второй половине дня, кажется, около четырёх часов, мы построились и выступили.

Мистер Хьюстон приказал, чтобы наша конница обошла мексиканцев с правой стороны, держась от них подальше и по возможности незаметно, и перекрыла бы им путь к отступлению. Ею теперь командовал мистер Мирабо Б. Ламар, который за вчерашний день показал себя очень хорошо: он с большой храбростью спас от вражеской кавалерии двух наших и был после этого с общего одобрения произведён в полковники. Один из спасённых им –кавалерист, которого мексиканцам удалось сбить с коня, и я не помню его по имени, а про другого могу сказать несколько больше.

Это был мистер Томас Дж. Раск, военный министр Техаса, которого правительство прислало в армию, чтобы остановить её отступление и, если надо, сместить мистера Хьюстона с должности командующего. Этого, однако, не произошло: мистер Хьюстон поговорил с ним, и мистеру Раску пришлось согласиться, что тот предпринимает правильные действия. А тут мистер Раск, взяв ружьё, вместе с некоторыми другими солдатами выбежал вперёд и стал стрелять по мексиканским кавалеристам; при этом он увлёкся больше других, и ему угрожала опасность, что его захватят, от которой его и спас мистер Ламар.

Итак, мы, пехотинцы, выстроились по сторонам от наших пушек, которые поставленные к ним люди катили вперёд – я шёл левее их – и двинулись в наступление. Было приказано не стрелять без команды, не шуметь и идти скрытно. Сперва нам помогало в этом то, что местность между нами и мексиканским лагерем слегка возвышалась, а когда мы перешли через эту возвышенность, нас скрывала высокая трава.

Мексиканцы вели себя очень беззаботно: они не выставили ни часовых, ни наблюдателей (впрочем, возможно, что и выставили, но тогда они, значит, покинули свои посты), отдыхали, многие солдаты спали, а некоторые купались в заливе, в который впадала Бизонья Протока – их лагерь был поставлен недалеко от берега. Единственной защитой противника было нечто вроде бруствера, устроенного из солдатских ранцев, сёдел и мешков с припасами. Но эта преграда могла действительно защитить от пуль лишь тех, кто встал бы непосредственно за ней, а мы не собирались позволить мексиканцам занять эти боевые позиции.

Здесь мне следует сказать вот что: не нужно думать, будто мексиканская армия была слабым противником. Если бы мы дали Санта-Анне не то что напасть первым, а хотя бы просто приготовиться к бою, мы, безусловно, были бы разгромлены, а учитывая то, как он поступал с пленными, я сейчас совершенно точно не имел бы возможности писать эти строки. Как раз наоборот: беспечность мексиканцев, которой мы смогли удачно воспользоваться, была вызвана именно их значительным превосходством над нами.

Глава 39

Приблизившись к вражескому лагерю на расстояние точной стрельбы, мы выпалили и устремились вперёд, уже не скрываясь. Пока мексиканские солдаты бросились к своему оружию, мы уже подступили к их брустверу и принялись стрелять, укрываясь за ним от ответного огня. У них тогда всё ещё оставались довольно серьёзные шансы на победу: хватило бы всего нескольких десятков человек, собравшихся вместе, и если бы они ударили на нас в штыки, дело могло кончиться очень плохо. Поэтому мы, когда видели, что какой-нибудь офицер отдаёт команды солдатам и старается их построить, не сговариваясь, каждый раз целились в него. Именно так у меня на глазах и, может быть, даже от моей пули (я стрелял в него, но не только я один, поэтому у меня нет уверенности) погиб генерал Мануэль Ф. Кастрильон – его опознали уже после боя. В то время на войне, кажется, не было принято прицельно бить по офицерам, и мистер Раск, находившийся неподалёку от меня, несколько раз кричал – вероятно, из человеколюбия – чтобы мы этого не делали. Но, во-первых, его крики заглушались общим кличем «Помни Аламо!», и многим нашим, стремившимся отомстить за убийства пленных, было ясно, что офицеры, во всяком случае, больше заслуживают мести, чем солдаты, а во-вторых, мы, как я сказал, если не понимали, то, наверное, чувствовали, что нам несдобровать, если мексиканцы организуют оборону.

Но, к счастью для нас, сделать этого они так и не смогли. Некоторые из них, правда, стреляли по нам, а кое-кто пошёл и в рукопашную, но это были небольшие группы солдат или даже одиночки, и действовали они не очень успешно: общим счётом у нас оказалось меньше дюжины убитых (я не знаю точного числа, потому что кто-то из раненых, как я слышал, умер уже после того, как их перевезли на другой берег, в Линчбург, и их похоронили там) и десятка три получивших ранения. Правда, среди них был сам мистер Хьюстон – пуля попала ему в ногу. От начала сражения прошло, наверное, с четверть часа или около того, когда мексиканцы, бросив сопротивление, побежали в лес и в болото, которые находились позади их лагеря. С этого момента всякая возможность их победы совершенно исчезла, и наши дальнейшие военные действия свелись к преследованию и захвату пленников. К сожалению, многие мексиканцы при этом были убиты совершенно зря, поскольку жажда мщения охватила наших солдат, но всё же мистеру Хьюстону и мистеру Раску вместе с другими офицерами удалось остановить расправу и сохранить жизнь нескольким сотням пленных, хотя для этого иной раз приходилось буквально вырывать оружие у кого-нибудь из рук.

Глава 40

Санта-Анны не оказалось ни среди убитых, ни среди пленных. Но на следующий день его привели в лагерь наши разведчики – он, оказывается, убежал во время сражения и пытался скрыться, однако был захвачен возле сожжённого моста, который я упоминал, так как не смог перебраться через разлившуюся от дождей реку. На нём был солдатский мундир, но он был надет поверх шёлковой рубашки. В своё время, читая «Лоцмана», написанного мистером Купером, я немало подивился и посмеялся тому, что один из персонажей этой книги, будучи лазутчиком и переодевшись в простого матроса, не сменил при этом шёлковой рубашки на полотняную и даже не снял бархатного галстука. Теперь я видел столь же забавную картину собственными глазами. Впрочем, надо думать, Санта-Анна, в отличие от героя книги, переодевался в некоторой спешке. Во всяком случае, его маскарад не удался, и он был опознан. Солдаты хотели немедленно повесить его, и я не назвал бы их желание необоснованным, но мистер Хьюстон, хотя и с большим трудом, остановил их.

Он справедливо предположил, что пленение Санта-Анны может окончить войну, поскольку тот лишь на словах именовался президентом Мексиканской республики, а на самом деле его правление представляло собой деспотию. Но государства, управляемые деспотами, тиранами и монархами, неспособны продолжать войны, когда их правители захвачены врагом, а потому живой Санта-Анна, находящийся в плену, выглядел более полезным для мира и независимости Техаса, чем повешенный. И это так и оказалось: он согласился отправить генералам Висенте Филисола и Хосе де Урреа, своим подчинённым, депеши с распоряжениями отступить за Рио-Гранде, но, конечно, для этого его пришлось припугнуть судом за убийства пленных, которые были совершены по его приказу.

Впрочем, я не знаю никаких подробностей этого дела, кроме тех, что известны всем, поскольку, мельком взглянув на Санта-Анну, когда его подвели к мистеру Хьюстону, лежавшему под деревом – врач занимался в это время его раненой ногой – я сразу же вернулся к своим обязанностям. Многие из пленных, опасаясь за свою жизнь, хотели исповедаться, и дел у меня хватало. Большей части раненых, с которыми следовало поспешить, я успел отпустить грехи вечером после сражения, теперь же время не торопило, и именно поэтому я хотел не просто выслушивать исповедь обращавшихся ко мне людей, но и сказать им что-нибудь, что удержало бы их от прегрешений в будущем.

Я говорил с ними о сеньоре Мигеле Идальго, в честь которого был назван Голиад, где мексиканцы перебили около трёхсот человек наших пленных. Я говорил о сеньоре Хосе М. Т. Морелосе, сын которого, генерал Хуан Н. Альмонте, служил адъютантом Санта-Анны и тоже находился у нас в плену – кстати сказать, этот джентльмен храбро сражался до последней возможности и сложил оружие лишь тогда, когда стало ясно, что дальнейшее сопротивление приведёт лишь к бессмысленным жертвам. Я старался убедить своих собеседников, что убийства пленных техасцев, совершённые мексиканской армией по приказу Санта-Анны, ничуть не отличаются от расправ, которые учиняли испанцы во время войны за независимость Мексики. Все эти события были известны мне лишь понаслышке, но многие из тех, с кем я говорил, хорошо помнили их, и в некоторых случаях мне, кажется, удалось достичь своей цели.

Глава 41

Я думаю, что мне следует написать кое-то о моральной стороне моего участия в этой войне.

Некоторые господа на полном серьёзе ставят мне в вину то, что я взял в руки оружие и стрелял в людей. Они имеют в виду, что такое занятие не подобает священнику. Должен сказать, что подобные заявления кажутся мне очень странными. Само собой, убийство человека есть грех, даже если оно совершено в ходе справедливой войны, и такого греха следует, насколько возможно, избегать. Но разве грех – борьба за богоугодное, праведное дело, за закон, за свободу, против беззакония и произвола, тирании и деспотизма? Разве грех – сражаться за независимость своей Родины? Было ли грехом для меня произнести проповедь перед боем, рассказать техасцам о борьбе за свободу Соединённых Штатов? Найдётся ли на свете такой человек, если только он не сторонник тирании, который ответит «Да, это грех»? Но хорош бы я был, если бы после этой проповеди не взял в руки винтовку и не встал в строй вместе со своими слушателями! Да как я мог бы после такого взглянуть в глаза деду, который вручил мне её? Он, правда, дал мне её для охоты, на случай, если придётся добывать пропитание, но… Нет уж, человеку, который не идёт в бой, да и вообще не живёт одной жизнью вместе с теми, кому он проповедует, не стоит и проповедовать: его слова не принесут пользы душам его слушателей.

Другой вопрос касается религиозной стороны дела. Я ведь воевал, получается, против католиков за протестантов. Это, конечно, именно так выглядит со стороны, но на самом деле разница в вероисповедании мексиканцев и техасцев здесь не играет никакой роли. К примеру, ирландцев-католиков мексиканцы зовут тем же самым словом «гринго», что и других американцев, и относятся к ним точно так же (само по себе это слово происходит от весьма обидного ругательства, но оно уже давно утратило свой первоначальный смысл, и ныне просто означает американцев из Соединённых Штатов) – за редкими исключениями, об одном из которых, весьма печальном, и связанном на самом деле не столько с религией, сколько с другими обстоятельствами, я расскажу позже. На Западе люди вообще не очень религиозны, исключая сектантов – вероятно, поэтому различия в вере редко влияют на отношения между ними.

Надо сказать ещё о том, что мексиканская конституция устанавливает католическое вероисповедание, и по этой причине тоже можно было бы заключить, что мне не следовало выступать против господства Мексики над Техасом. Но я, кажется, дал уже понять, что, по-моему, такое принудительное установление религии гораздо хуже, прежде всего, для самой этой религии, чем свобода в отношении веры.

Между прочим, на стороне Техаса против Санта-Анны сражалось немало католиков, мексиканцев по происхождению. Чтобы техасцы не приняли их за мексиканских солдат, они носили игральные карты на своих шляпах. Да и сам мистер Хьюстон в то время придерживался католического вероисповедания (несколько лет назад, как я слышал, он, исполняя просьбу жены, перешёл в баптистскую церковь). Но я говорю не об отдельных людях, а об основной массе мексиканцев и техасцев.

Глава 42

А было ещё одно соображение морального характера, которое заставило меня серьёзно задуматься значительно позже.

Как я написал выше, в молодости я не обращал должного внимания на вопрос, который оказался настолько важным, что поставил сейчас под угрозу само существование нашей страны – вопрос о свободе и рабстве. Могу сказать, что в то время моё отношение к рабовладельцам и сторонникам рабовладения (это не одно и то же, и таких людей, которые входят только во вторую из этих категорий, несравненно больше, чем тех, кто входит в первую) было в основном неприязненным, хотя, говоря честно, какой-либо ненависти, или вообще какого-нибудь оформленного отношения к институту рабовладения у меня тогда ещё не возникло. А между тем мексиканская конституция прямо запрещала рабство, в то время как конституция республики Техас столь же прямо устанавливала его. Впрочем, когда я вступил в техасскую армию, мне это было неизвестно, да и, знай я об этом, ничего бы не изменилось. Но со временем, после того, как я своими глазами увидел, что представляет собой рабство, и мои взгляды на рабовладельческие порядки вполне сформировались, передо мной встал вопрос: правильно ли я поступил, вмешавшись в войну за независимость Техаса на его стороне? На первый взгляд – вроде бы да, но ведь при таких положениях в конституциях того и другого государства получается, что я выступил за угнетателей…

Найти ответ на него мне удалось путём длительных размышлений при помощи, между прочим, упомянутой мной статьи доктора Мэркса и других его публикаций в «Трибюн». Я постарался применить его логические методы к той ситуации, которая сложилась тогда в Техасе, и вот что у меня получилось.

Глава 43

Для чего в Мексике запретили рабство? Для того ли, чтобы дать свободу рабам? Для того, чтобы уберечь кого-то от обращения в рабство? Нет и нет. Ведь там, в общем-то, и нет рабов: их место занимают пеоны, наследственные должники, люди, вроде бы являющиеся по закону гражданами республики, но на деле находящиеся в долговой кабале, причём многие из них попали в неё не сами, а живут в ней с рождения. Порядок этой кабалы не таков, что труд должника в пользу кредитора уменьшает его долг, а таков, что если долг есть, и должник не может его вернуть, то он должен делать то, что требует от него кредитор, а тот требует работы, причём понятно, что в его интересах требовать её столько, чтобы у должника вовсе не оставалось времени на то, чтобы заработать какие-нибудь деньги и рассчитаться со своим долгом. У него не остаётся времени даже, чтобы обеспечить себе пропитание, и он вынужден кормиться за счёт кредитора, увеличивая свой долг ему, который становится неоплатным и переходит на его детей и внуков. И такого пеона можно купить, как настоящего раба – нужно только уплатить за него его долг… По крайней мере, так всё это выходит на деле. Само собой, при подобных порядках в Мексике никогда и не появится такого рабства, какое в ходу на нашем Юге.

Тогда зачем же оно запрещено мексиканской конституцией? Именно для того, чтобы ударить по техасским плантаторам, чью основу богатства составляют рабы, и ослабить их в сравнении с мексиканскими асиендадос, на которых трудятся пеоны. Кто из них лучше? Оба хуже. Но теперь, когда Юг отделился и начал войну, мы с Божьей помощью, пожалуй, сможем уничтожить рабство, в том числе и в Техасе, ведь его отменить несравненно проще, чем долги и пеонаж. А порядки в Мексике и в других странах, принадлежавших раньше Испании? Всякое возможно, но мне не кажется, что в ближайшие годы или даже десятилетия там что-то может измениться к лучшему.

Так что выходит, что, хоть я и сражался вроде бы на стороне рабовладельцев, у меня нет причины сожалеть об этом. Другое дело, если бы мексиканцы на самом деле воевали за свободу, а не за господство над Техасом, или же если бы в то время началось, например, восстание рабов – тогда мне, конечно, не следовало бы вставать на сторону Техаса и поступать в его армию.

Глава 44

После захвата в плен Санта-Анны с ним заключили соглашение, согласно которому Техас должен был получить независимость, а Санта-Анна – свободу, но мексиканские власти этого соглашения не признали, и Санта-Анна был увезён не в Веракрус, а в Вашингтон, однако мексиканская армия покинула Техас, и фактически война прекратилась. Опасность того, что она возобновится, конечно, оставалась, но всё же я, как и многие другие солдаты, решил выйти в отставку. Мистер Хьюстон предложил мне остаться в армии Техаса в качестве капеллана, однако, во-первых, я был не самым подходящим человеком для этого из-за моего католического вероисповедания, а во-вторых, ему было известно, что я намеревался стать миссионером и имел благословение на это, данное отцом Бенедиктом, поэтому его предложение было сделано, скорее, из вежливости, и после того, как я отклонил его, он больше его не повторял.

В то же время я был, несомненно, полезен ему в качестве миссионера: в тот год он был избран президентом Техаса, и ему пришлось решать множество сложных вопросов, среди которых одним из главнейших был вопрос взаимоотношений с индейцами. И, я думаю, мистер Хьюстон понимал, что человек с такими взглядами, как у меня, будучи миссионером, может посодействовать достижению мира. Собственно говоря, вся моя последующая деятельность в Техасе оказалась направленной больше на установление мирных отношений с индейцами, чем на обращение их в христианство. Но это уж случилось само собой: я ведь не знаю, как можно обращать людей, когда с ними нет мирных отношений.

Глава 45

Примерно через месяц или чуть меньше после того, как был пленён Санта-Анна, индейцы напали на Форт-Паркер, убили там, насколько я помню, пять человек и ещё столько же угнали. Мистер Джеймс У. Паркер, владелец форта, баптистский пресвитер, которому все эти люди приходились родственниками – среди убитых оказались его отец и два брата, а похищены были, в числе прочих, его дочь и маленький внук – явился к мистеру Хьюстону и просил у него роту солдат для спасения пленных. Тот попытался объяснить ему, что, во-первых, похищенных следует сперва отыскать, а затем только можно будет их освободить, и что, во-вторых, нападение на индейцев приведёт скорее к смерти его родственников, чем к их спасению. Для безопасности пленников действительно полезнее было не пытаться отбить их силой, а договориться с похитителями, но мистер Паркер упорно настаивал на военной экспедиции и заявил, что допускает возможность переговоров с индейцами лишь после того, как те будут схвачены и хорошо выпороты. Я не знаю, как мистер Хьюстон смог остаться спокойным, услыхав эти слова, означавшие, что его собеседник ради удовлетворения своих мстительных желаний готов пойти на такую глупость, которая привела бы лишь к яростной ненависти со стороны индейцев, но, во всяком случае, никаких солдат мистеру Паркеру он не дал, хотя тот приезжал к нему с такими просьбами неоднократно, и очень хорошо сделал, что не дал.

В один из этих приездов – это было уже в конце лета в Накогдочесе, месяца через три после нападения на Форт-Паркер – случайно вышло так, что мистер Паркер увидел свою похищенную родственницу, которую привезли туда индейцы, требовавшие за её освобождение 150 долларов. Денег у него не было, но их внёс мистер Хьюстон, и эта женщина была спасена. Очень примечательно то, каким образом было отмечено это спасение.

На обратном пути из Накогдочеса мистер Паркер и его попутчики поймали какого-то индейца, который якобы крал лошадей у некоего мистера Смита – достаточно удобная фамилия, чтобы было невозможно найти и расспросить этого человека – и при этом был им ранен из ружья. Спасённая женщина опознала в пойманном участника нападения, похитившего её и своими руками убившего отца мистера Паркера. Если это действительно было так, то, я полагаю, индеец мог бы дать какие-то сведения о том, где искать остальных похищенных. Но он был попросту убит, причём мистер Паркер и его спутники, насколько мне известно, не очень-то распространяются насчёт способа, которым они лишили его жизни.

Глава 46

В дальнейшем мистер Паркер с огромной энергией занимался поисками своих похищенных родственников, подвергаясь при этом большим опасностям, так что несколько раз его считали погибшим. Но успехов его странствия так и не принесли. На следующий год после нападения, кажется, в начале лета, он снова прибыл к мистеру Хьюстону, и на сей раз тот дал ему разрешение набрать роту добровольцев. Я думаю, он поступил так потому, что посчитал мистера Паркера уже опомнившимся от понесённых им утрат – на это указывало и то, что он объявил награду для тех, кто отыщет его родственников – но оказалось, что в действительности это совсем не так.

Из разговоров новобранцев мистера Паркера очень скоро стало ясно, что он собирается учинить настоящий карательный поход и предать племена индейцев огню и мечу. Услыхав об этом, мистер Хьюстон поспешил распустить его роту, и он сделал это прежде, чем она была полностью набрана. Сам мистер Паркер отрицал, что у него имелись подобные намерения, и его слова подтверждали многие из поступивших к нему добровольцев, но действия, предпринятые им после роспуска роты, говорят, по-моему, лучше слов.

Продолжив свои поиски, в одной из индейских общин он обнаружил индейца, одетого в жилет, который был похищен при нападении на Форт-Паркер. И вместо того, чтобы попробовать что-нибудь разузнать, он, покидая общину и уже сев на коня, застрелил этого человека. Здесь под словом «община» я подразумеваю то, что индейцы племени команчи называют словом «нумунахкани» – его трудно точно перевести на английский язык, но по смыслу оно близко к нашему слову «община». Наверное, в дальнейшем мне стоит так и писать – нумунахкани, поскольку соответствие между этими двумя понятиями всё же не точное.

Мистера Паркера попытались остановить, причём его жизни угрожала серьёзная опасность, но он смог прорваться и ускакать, нанеся несколько ударов ножом – а ножом в Техасе называют то, что чуть короче абордажной сабли. Несколько лет спустя, когда мистер Паркер всё ещё продолжал поиски, ему однажды едва удалось избежать гибели от рук индейцев, пытавшихся отомстить за тот случай.

Его похищенные родственники, однако, были всё же найдены – я слышал, что последняя из них, его племянница, которую считали погибшей и давно прекратили искать, нашлась в прошлом году – но только их всех отыскал не он, а люди, поступавшие более благоразумно. Правда, один из его найденных родственников (кажется, племянник, но точно я не помню) вскоре после спасения убежал обратно к индейцам.

Глава 47

Понятно горе, охватившее мистера Паркера! Но как можно понять его поступки? Подобного поведения следовало бы ожидать, например, от моего ровесника – я имею в виду, от человека лет двадцати, сколько мне было тогда – но не от почтенного отца семейства. Ясно, что ему хотелось отомстить тем, кто убил его отца, братьев и других людей, угнал его лошадей, перебил скот и разграбил дом, но… Я даже не говорю о христианском отношении к мести, хотя мистер Паркер – пастор, и он показался мне сравнительно набожным человеком для тех мест, по крайней мере, на словах. Да ведь спасти попавших в плен к индейцам было гораздо важнее, чем отомстить за убитых, и, по-моему, всякий должен понимать это! А мистер Паркер своими действиями не только не способствовал розыскам этих людей, но даже затруднял это дело, как себе, так и другим. Я думаю, он слишком уж сильно был охвачен гневом…

Но если это так, то как можно знать точно, верны ли были его слова, или они тоже следствие гнева? Я дал уже понять, что у меня нет никакой уверенности в том, что индеец, убитый мистером Паркером и его попутчиками после того, как была спасена его родственница, на самом деле участвовал в нападении на Форт-Паркер, и что мистер Смит, у которого он якобы крал лошадей, существовал в действительности. Добавлю к этому, что и сообщениям его спасённой дочери, которые были изданы сначала в виде небольшого рассказа, а потом, уже после её смерти, переизданы как приложение к книге, написанной самим мистером Паркером, я не во всём доверяю. Например, она говорит, что индейцы племени команчей, похитившие её, были людоедами. Людоедство среди индейцев в Техасе действительно есть, но занимаются им тонкава, которых команчи именно за это ненавидят. Понятно, конечно, что всякое бывает, но эти слова миссис Пламмер (так звали дочь мистера Паркера) мне не кажутся правдоподобными. А большая часть читателей принимает их за истину; от этого ненависть к индейцам только возрастает, и она охватывает даже тех, кто считает себя добрыми христианами. Но как же она затрудняет установление мира!

Глава 48

Вспомнился один случай, произошедший, кажется, года через полтора после взятия в плен Санта-Анны и нападения на Форт-Паркер.

Отряд техасских рейнджеров из восемнадцати человек – такое название в Техасе носит что-то вроде ополчения, имеющее очень мало общего с теми рейнджерами, в боях против которых участвовал мой дед во время войны за независимость – встретился с группой индейцев, превосходящей его, как мне рассказывали, раз в десять, и между ними начались переговоры. Однако один техасский рейнджер – я не знаю, о чём он думал – сорвал эти переговоры, напав на индейца и убив его. Командир отряда мог бы спасти положение, если бы приказал немедленно казнить убийцу, ну или если бы тут же застрелил его сам – он имел на это право, ведь техасские рейнджеры при поступлении приносят присягу – но как на это посмотрели бы остальные его подчинённые? Большинство из тех людей, кто идёт на эту службу, ненавидит индейцев. Так что командир сделал этому человеку выговор, на который тот ответил, что убийство индейца он не считает за проступок или прегрешение, и готов совершить его даже ради кисета с табаком – и показал кисет, украденный им у убитого. Всё это происходило на глазах у остальных индейцев, и их реакция была вполне предсказуемой… Из восемнадцати техасских рейнджеров уцелело восемь, причём, вероятно, лишь из-за того, что индейцы посчитали, что они, оставшись без лошадей в прерии, всё равно не смогут выжить. Но они всё же вернулись, идя пешком в течение двух с половиной недель без припасов и тёплой одежды (дело было в ноябре). Вот так дурацкая выходка человека, уверенного в своей безнаказанности из-за ненависти его товарищей к индейцам, привела к гибели одной половины этих товарищей и мучительным страданиям другой.

Однако это пример очень грубого проявления такой ненависти с очевидными результатами. Чаще бывает, что враждебность к индейцам выглядит не так резко, а гораздо мягче, скорее, как простая неприязнь, и последствия от неё не выражаются настолько ярко; но если её не подавлять со всей решительностью, то всё равно они неизбежно вытекают из неё. Сколько раз случалось, что мистер Хьюстон, проявив чудеса дипломатического искусства, добивался мира с индейцами, и даже заключал с ними письменные договоры, а сенат Техаса отказывался их утвердить! И это при том, что правительство Мексики не оставляло желания снова подчинить себе молодую республику и, со своей стороны, всячески старалось заручиться поддержкой индейцев или хотя бы создать видимость такой поддержки. В то самое время, когда только христианская кротость могла способствовать сохранению независимости, когда лишь доверие к индейским старейшинам позволяло надеяться на мир, техасцы больше склонялись к подозрениям и ненависти. А были и такие люди, кто нарочно разжигал вражду с индейцами. И партия противников индейцев одно время даже взяла верх в Техасе, одержав победу… над благоразумием.

Кстати сказать, один из убитых братьев мистера Паркера служил техасским рейнджером, и у меня есть кое-какие догадки о причинах, побудивших индейцев напасть на Форт-Паркер.

Глава 49

Осенью 1838 года – я не помню точной даты, но это случилось за пару месяцев до окончания срока президентских полномочий мистера Хьюстона – произошло нападение индейцев на поселение мистера Айзека Киллоу. Были убиты и похищены в общей сложности восемнадцать человек, погиб и сам мистер Киллоу, и я не слышал, чтобы кого-то из похищенных удалось потом отыскать и спасти. Собственно, то, что я сейчас написал – это всё, что известно об этом событии большинству техасцев, и конечно, они, как правило, в лучшем случае с большим недоверием относятся к индейцам, а гораздо чаще – с неприязнью или даже враждебностью, вплоть до ненависти.

Но знать это – совершенно недостаточно, чтобы понимать, что там на самом деле случилось, почему так произошло, и, главное, как избежать в дальнейшем повторения подобного и достигнуть мира. Есть такие люди, кто говорит, что следует просто истребить индейцев (большая часть использует смягчённое выражение – выселить, но понятно, что на деле это может быть только истреблением). Оставляя даже в стороне христианское милосердие, которое следует проявлять и к диким народам тоже, мораль, право, я хотел бы спросить: господа, в конечном счёте вы, может быть, и добьётесь своих целей, но сколько же белых людей – я пишу о них, потому что для таких, как вы, только они представляют ценность, по крайней мере, вы утверждаете, что представляют – сколько женщин, детей, стариков будут жестоко убиты при этом? Вы возложите, конечно, вину на индейцев, но перед Богом будете виновны вы, поскольку это вы явились на земли, где они столетиями жили до вашего прихода, вы либо отказались договариваться с ними, либо заключили и потом нарушили эти договоры, вы фактически вынуждаете их, как это было во Флориде, вести оборонительную войну против вас, от которой страдают и те, кто искренне намерен жить с индейцами в мире…

Нападение на поселение Киллоу привело к целой цепи печальных и горестных событий, имевших, между прочим, некоторое отношение и к моей персоне, у которой были все шансы не пережить их. Я думаю, что мне следует сперва описать эти события в целом, в том числе изложить более подробно, что случилось с мистером Киллоу и его поселением, а потом уже говорить о моих частных воспоминаниях: тогда будет яснее показана общая картина, в которую оказалась вписанной моя жизнь на протяжении нескольких лет.

Глава 50

Как я уже написал, мистер Хьюстон, бывший в то время президентом республики Техас, стремился установить мир с индейцами, но заключаемые им договоры должны были утверждаться сенатом Техаса, а тот не делал этого, причём часто не прямо отклоняя эти договоры, а всячески затягивая дело. Между прочим, один из договоров, заключения которого добился мистер Хьюстон, не был утверждён из-за того, что в состав территории, которая по его условиям должна была принадлежать индейцам, входил участок земли, уже предоставленный мистеру Бёрнету – тому самому, который был временным президентом Техаса до выборов, состоявшихся осенью 1836 года. Ясно, что индейцы, не понимавшие, естественно, политики, были взбудоражены тем, что при всём их желании установить мир правительство Техаса не шло им навстречу. Надо добавить, что при этом агенты мексиканского правительства, которое никак не хотело смириться с потерей Техаса, старательно возбуждали индейцев на возмущение – и в дальнейшем их действия сыграли свою роль, но я напишу про это позже.

В этой обстановке мистер Киллоу, переселившийся из Алабамы вместе со своей семьёй, а также семьи Уильямс и Вуд расположились на землях, принадлежащих индейцам, начали там строить дома, расчистили и засеяли поле. Им ничего не было известно о техасско-индейских дипломатических взаимоотношениях, и они не собирались нанести никакой обиды индейцам, полагая участок, на котором обосновались, ничейным. Но индейцы этого не знали и посчитали поселение белых на принадлежащих им землях очередным актом наступления на их права и территорию. Узнав об этом, жители поселения Киллоу покинули участок, но он был уже засеян, и урожай следовало собрать. Мистер Киллоу договорился со старейшинами индейцев о том, что они разрешат сделать это с условием, что после этого белые вернутся восвояси.

Другой переселенец из Алабамы, некий мистер Хокинс, который уже давно жил в Техасе и сумел наладить приятельские отношения с некоторыми индейцами, подгадал тот момент, когда Киллоу, Уильямсы и Вуды собирали жатву, и подбил вождей, ничего не знавших о договоре мистера Киллоу со старейшинами, на нападение. Он рассчитал, что индейцы, снова увидев белых на своей территории, с которой те прежде ушли, а теперь, значит, опять вернулись, сочтут их возвращение нарушением своих прав и оскорбятся – так и случилось. По-видимому, он надеялся, что в ответ на совершённые индейцами убийства техасцы начнут войну с ними, и ему удастся прибрать себе земельный участок, занимаемый поселением Киллоу. Но те, кто выжил при налёте, опознали его среди нападавших, и хотя мистеру Раску, который расследовал это дело – он был избран главным судьёй в Верховный суд Техаса – не удалось ничего доказать, Хокинс вынужден был вернуться в Алабаму. Впрочем, я слышал, что родственники мистера Киллоу отыскали его и там.

Глава 51

На выборах, состоявшихся вскоре после этого нападения, президентом Техаса был избран мистер Ламар, которого я уже упоминал здесь. При мистере Хьюстоне он был вице-президентом, и в этой должности заслужил известность и большое уважение. Однако, по правде сказать, мне кажется, что как президент он был всё же, скорее, подставной фигурой, и проводил политику мистера Бёрнета, получившего теперь место вице-президента. Мистер Ламар даже не стал говорить речь во время инаугурации, её огласил за него его помощник. Но вскоре после этого он произнёс в конгрессе полную гнева филиппику против индейцев, призвал граждан Техаса изгнать и уничтожить их, и провозгласил войну против них.

Как раз примерно в то самое время стали появляться разные бумаги – то их находили у убитого мексиканского агента, то они оказывались у индейцев, то отыскивались как-то ещё – из которых следовало, что мексиканцы стремятся договориться с индейцами и вместе выступить против Техаса. Я слышал, что были обнаружены письма к старейшине чероки по имени Дивали (на английском это значит Чаша).

Этот Дивали был очень пожилым человеком. Он имел вполне доверительные отношения с мистером Хьюстоном, и они заключили договор ещё при мексиканском владычестве, когда противоречия между жителями Техаса и правительством Мексики только-только начали обостряться – но после провозглашения независимости сенат этого договора не утвердил. Когда появились бумаги, содержание которых указывало на то, что Дивали якобы замешан в заговоре, мистер Хьюстон встретился и поговорил с ним об этом. Тот сказал, что не только не получал каких-либо писем от мексиканских агентов, но даже и не подозревал об их существовании. Мистер Хьюстон, будучи давно знаком с Дивали и хорошо его зная, отнёсся к его словам с доверием. Но мистер Ламар, невзирая на его увещевания, начал переговоры с чероки, направив к ним эмиссара, и потребовал, чтобы они покинули территорию республики. Очевидно, это делалось в интересах мистера Бёрнета и других землевладельцев, стремившихся увеличить свои плантации.

Между прочим, хотя правительство Мексики не признавало независимости Техаса и не оставляло попыток вернуть его себе, я совсем не исключаю того, что все бумаги, о которых идёт речь, могли быть подложными, написанными вовсе не мексиканцами, а теми техасцами, которым была выгодна война против индейцев.

Глава 52

Несмотря на протесты мистера Хьюстона, индейцам были предъявлены требования переселиться и выставлены условия, которые никак нельзя считать приемлемыми. Я полагаю, что это было сделано преднамеренно. Надо отметить то, как правительство Техаса, мало знакомое с обычаями индейцев, можно сказать, наощупь отыскивало такие положения, которые вынудили бы их дать повод к войне. Так, например, индейцам заявили, что они не получат никакой платы за покидаемую ими землю, и что им будут оплачены только урожай на корню и дорожные издержки. Те, кто выдвинул это условие, рассчитывали, очевидно, на возмущение индейцев и прекращение переговоров. Но им не было известно того, что, хотя чероки и знают земельную собственность, они не воспринимают землю как стоимость, и не считают справедливым спрашивать за неё деньги. Поэтому такое положение в договоре, недопустимое с точки зрения белых, было принято индейцами и не повлекло за собой разрыва. Однако, когда эта провокация не сработала, нашлось другое требование, оказавшееся оскорбительным и неприемлемым для индейцев – то, что их переселение должно проходить под вооружённым конвоем. Тем не менее, Дивали и другие старейшины всё же не прекратили переговоров. Но они не могли поставить под договором с подобными условиями своих подписей, не посоветовавшись со своими соплеменникам и не убедив их в правильности этого решения. А это вызвало задержку, которая дала возможность мистеру Ламару обвинить индейцев в срыве переговоров, после чего он отдал приказание напасть на них. Впрочем, я думаю, что, не случись этого, правительство Техаса нашло бы какой-нибудь другой повод для нападения – ведь для него заранее был собран и приготовлен отряд численностью в пятьсот человек.

Убито было, говорят, больше сотни индейцев, в том числе сам Дивали. У техасцев потери составили, кажется, человек семь или восемь убитых и две-три дюжины раненых, среди которых оказались мистер Бёрнет и генерал Альберт С. Джонстон, бывший в то время военным министром Техаса.

Глава 53

Успешная расправа с чероки, видимо, навела кое-кого на мысль, что подобным же образом можно изгнать из Техаса и команчей. Техасское правительство всё время тщательно старалось не допустить того, чтобы хоть один из договоров, которые мистеру Хьюстону удавалось заключить с индейцами, был приведён в действие. А тут вдруг, когда трое индейских посланцев приехали в Сан-Антонио, чтобы в очередной раз предложить переговоры – это случилось в январе 1840 года – оно вдруг само решило договориться с команчами о том, чтобы установить мир, ну и выкупить у них тех пленных, которые находились в их руках. Виднейшие старейшины были приглашены в Сан-Антонио, причём они, полагая, что правительственные агенты действительно беспокоятся о судьбе пленных и усердствуют ради их освобождения, а потому не устроят никакого предательства, для демонстрации своих мирных намерений прибыли туда со своими жёнами и детьми, но без ружей.

Делегацию команчей – она явилась в Сан-Антонио в четверг 19 марта – возглавлял Мукуору (это слово означает Говорящий с духами). Он был пожилым человеком, лет, наверное, около шестидесяти, и одним из самых благоразумных индейцев, которых я знал. Познакомились мы с ним за пару лет до тех событий, о которых я сейчас пишу, когда он вместе с двумя другими старейшинами – Мупицукупу (это значит Старая Сова) и Пахайоко (Влюбчивый) – заключил с мистером Хьюстоном очередной договор, который сенат Техаса по своему обыкновению не утвердил.

Другим влиятельным старейшиной индейцев, который прибыл на переговоры, был Квинхай (Орёл), а всего в Сан-Антонио явилось шестьдесят пять команчей, среди которых взрослых мужчин тридцать три человека, в основном пожилого возраста, а остальные – сопровождавшие их женщины с детьми. С ними были пленные: пятнадцати- или шестнадцатилетняя девочка по имени Матильда Локхарт и ещё несколько детей-мексиканцев, которых индейцы намеревались освободить.

Как потом стало известно, техасцы подготовились к переговорам в Сан-Антонио гораздо основательнее, чем индейцы. В городе находились две роты солдат, и, судя по тому, как они действовали, всё было спланировано заранее.

Глава 54

Вот теперь я, пожалуй, вернусь к своей скромной персоне и расскажу, что со мной произошло за период с 1836 по 1840 год, когда состоялись переговоры, о которых я написал, где я находился в то время, когда они шли, и как там оказался.

Как мной уже было сказано, мистер Хьюстон всячески стремился установить мир с индейцами, и его отношения с большей частью индейских старейшин (старейшина – это совсем не то же самое, что вождь, но мало кто из белых американцев имеет представление об этом) были полны взаимного уважения и доверия. Поэтому его помощь в моей миссии была для меня неоценима. С другой стороны, и для него поддержка людей, имевших трезвый взгляд на то, как следует решать вопрос мира в Техасе, была очень важна. Собственно, именно потому он, насколько мог, оказывал содействие сторонникам своей политики, в том числе и мне.

Это он представил меня старейшинам команчей и дал мне рекомендации, которые позволяли мне сперва наносить визиты в их нумунахкани и наладить с ними более-менее доброжелательные отношения, а затем даже и подолгу жить среди команчей, без чего, конечно, немыслимо было бы проповедовать им слово Божье.

Между прочим, сами команчи не называют себя этим словом. Оно произошло из языка другого племени и означает «враги». Команчи же зовут себя и своих соплеменников «нуму» в единственном числе или «нумуну» во множественном – это означает «человек» и «люди».

Но, разумеется, одних только рекомендаций мистера Хьюстона было бы совершенно недостаточно, чтобы установить такие отношения. Посодействовав мне вначале настолько сильно, насколько это было возможно, он должен был после этого предоставить меня воле Господа, без помощи и заступничества которого мне нельзя было бы не то что добиться хоть каких-нибудь успехов, а даже просто выжить в течение тех нескольких лет, что я провёл у индейцев.

Я думаю, мне стоит рассказать хотя бы о некоторых эпизодах этого периода моей жизни.

Глава 55

Иные люди, услышав, что я жил у команчей, задают вопрос: как вышло, что они меня не убили? Всякий раз, когда я слышу что-то в этом духе, я становлюсь в тупик, и у меня возникает ответный вопрос: а что имеет в виду мой собеседник? Для чего бы, по его мнению, команчам было убивать меня? Он что, знает о каких-то конкретных ситуациях, когда мне действительно угрожала опасность, и интересуется, каким образом мне удалось её избежать? В большинстве случаев нет, подобные вопросы, как правило, звучат до того, как речь заходит о каких-либо подробностях. Или имеется в виду то, что команчи – это такие люди, которые просто не могут видеть белого человека без того, чтобы у них тут же не возникло желания убить его, и они, независимо от обстоятельств, это желание тотчас осуществляют? Но как возможно, чтобы взрослый, рассудительный человек имел подобное мнение хоть о каком-нибудь народе?

Одно время я завёл обыкновение в ответ на эти и другие вопросы в том же роде отшучиваться, но потом бросил его: чувство юмора у людей, спрашивающих о таких вещах, часто оказывается уж очень непредсказуемым.

Впрочем, иногда подобный вопрос задаётся людьми совершенно разумными и имеющими вполне практическую цель: узнать, как они сами могли бы избежать гибели при встрече с индейцами – но в этих случаях, конечно, речь идёт о полном невежестве в отношении индейских обычаев, какое можно встретить, пожалуй, лишь у людей, только что приехавших из Европы или (очень редко) с Восточного побережья. Моя история, как и история любого другого отдельного человека, который имел бы какие-нибудь отношения с индейцами и оказался настолько везучим, что, тем не менее, остался жив и невредим (на всякий случай замечу, что я пишу это с иронией), естественно, не позволяет сказать, что для этого нужно делать. Но, наверное, я мог бы перечислить то, чего человеку, который не хочет быть убитым индейцами, делать точно не стоит. Не стоит встречаться с индейцами, которые находятся в состоянии войны с белыми; не стоит делать таких вещей, которые противоречат договорам, заключённым с индейцами; не стоит относиться к индейцам так, как будто это какие-то низшие существа, а не такие же люди, как мы – а если уж вы имеете подобные убеждения, то не стоит каким-либо образом демонстрировать их, и, кстати, в моём присутствии тоже пожалуйста не надо этого делать… Впрочем, всё это, кажется, должно быть и так понятно любому человеку, претендующему на эпитет «разумный», хотя эмпирика часто заставляет усомниться в этом.

А если говорить серьёзно, то один совет, который пригодится, вероятно, во всех случаях, и особенно в отношениях с индейцами, пожалуй, найдётся. Не стоит показывать им своего страха, и чем вам страшнее, тем меньше стоит это делать. А так как просто скрыть страх трудно, то, наверное, можно попробовать заменить его другой эмоцией – например, весельем, или, может быть, наоборот, скукой. Это, конечно, не всегда сработает, но мне несколько раз помогало, и я с трудом могу представить себе ситуацию, когда это может повредить. Разве что перед судом присяжных, которые иной раз способны обидеться, если подсудимый не выказывает должного трепета перед лицом закона… Но у индейцев суда присяжных нет.

Глава 56

Когда мистер Хьюстон только что познакомил меня со старейшинами команчей, у меня с ними состоялась довольно примечательная беседа, между прочим, имевшая вполне закономерный ход. Поэтому, надо полагать, у любого белого человека при первом знакомстве с индейцами может случиться подобный разговор, и людям, интересующимся тем, как бы наладить отношения с ними, стоит взять это на заметку.

Представьте себе, что вас познакомили с каким-нибудь человеком, всё равно, белым или индейцем. Приличия требуют того, чтобы вы обменялись с ним несколькими фразами. О чём вы станете говорить? Для беседы с белым найдётся множество тем. А с индейцем? Не больше, чем у индейца – для разговора с вами. Во всяком случае, понятно, что стоит сказать что-нибудь приятное для собеседника. Если он – известная личность, и вы наслышаны о нём, то, конечно, у вас будет о чём поговорить, а если нет? Вы могли бы, например, похвалить храбрость воинов его племени. А он? Допустим даже, что ему известно, откуда вы родом, но разве на вас произведёт какое-нибудь впечатление фраза о том, что некие люди из вашего штата или, может быть, из вашего города когда-то продемонстрировали свою храбрость, честность или какие-либо ещё положительные качества, и ваш собеседник хорошо помнит об этом? Едва ли, и индейцам это известно. Что ему остаётся? Сказать что-нибудь приятное о вас лично, но что это может быть, если он вас в первый раз видит и совершенно с вами незнаком? Особенно, если учесть, что комплимент, не соответствующий действительности, могут принять за издевательство, и не исключено, что это приведёт к ссоре… Пожалуй что единственный способ повести себя учтиво – это с похвалой отозваться об одежде собеседника. И, будьте уверены, если индеец заведёт с вами дружелюбный разговор, он, скорее всего, так и поступит. Почему?

Дело в том, что у индейцев весьма своеобразные понятия о вежливости. Как написал в своих «Заметках о дикарях Северной Америки» мистер Бенджамин Франклин, «мы называем их дикарями, потому что их нравы отличаются от наших, которые мы считаем верхом учтивости; они думают то же самое о своих нравах». Эти нравы хотя и очень непохожи на наши, но, если хорошенько разобраться, то в них всё же не найдётся ничего необъяснимого. И у нас считается приличным похвалить костюм собеседника, однако индеец, делая комплимент, касающийся одежды, вкладывает в него совсем иной смысл, чем мы. Если у нас на фразу «какой у вас шикарный сюртук!» или «у кого вы заказали такой великолепный жилет?» принято ответить улыбкой и сказать «благодарю вас», то среди индейцев прилично в ответ на такую похвалу подарить собеседнику предмет, о котором идёт речь. Можно, конечно, этого не делать, но тогда дальнейший разговор у вас, скорее всего, не завяжется. Ведь индеец, похвалив какую-нибудь деталь вашего костюма, не просто выражает своё желание заиметь её, а делает в отношении вас любезный поступок, поскольку предоставляет вам возможность продемонстрировать вашу учтивость и ответить подарком на добрые слова. Если вы не воспользуетесь этой возможностью, то что индейцы могут о вас подумать? Что, раз вы не пользуетесь таким поводом для проявления учтивости, то, видимо, и не собираетесь её проявлять, и что учтивость, следовательно, вам вообще несвойственна, ведь не бывают таких свойств, которые никак не проявляются… А если так, то, с точки зрения индейцев, зачем с вами разговаривать?

Глава 57

К счастью, мне уже было известно об этих и некоторых других особенностях этикета индейцев, когда я должен был, вступив в беседу с команчами, произвести на них хорошее впечатление. Поэтому в ответ на похвалу, высказанную одним из старейшин по адресу моей куртки, которую я стал носить с того времени, как поступил в армию Техаса – она больше соответствовала роли солдата, чем сутана – я выразил свою радость от того, что могу сделать для него что-то приятное, снял с себя куртку и вручил её ему. Индейцы отнеслись к этому поступку благосклонно, подробно рассмотрели куртку, произнесли ещё несколько похвал, и старейшина, которому я её подарил, надел её.

Вслед за этим у меня наступил тот этап знакомства белого человека с индейцами, который нередко оказывается очень трудным для людей, выросших в цивилизованном обществе. То, что индеец, высказавший вслух похвалу какой-то вещи, демонстрирует тем самым своё желание получить её, далеко не всеми воспринимается как оказание любезности владельцу этой вещи, чаще это принимают за вымогательство милостыни наглым нищим, к тому же ещё вооружённым. Допустим, однако, что белый заинтересован в том, чтобы наладить отношения с индейцами, и ради этого он готов даже поддаться на такое вымогательство. В этом случае он, понятно, сделает тот подарок, который от него, как ему кажется, просят, а на самом деле всего лишь извещают, что этот подарок не будет неуместен. Но как ему поступать дальше? Обычно он не представляет, что ему следует говорить и делать согласно индейским представлениям о приличиях, и замолкает. Тогда как в этом случае может продолжить беседу индеец?

Представьте себе, что вы оказали какую-нибудь любезность только что представленному вам человеку – да хоть бы сделали комплимент его костюму, его политическим взглядам или его художественному вкусу – ведь вы будете ожидать от него ответной любезности? А как вам быть, если он ограничился вежливым поклоном? Вероятно, вы, увидев, что ваш собеседник почему-то держится столь замкнуто, ещё разок-другой попробуете сказать ему что-нибудь приятное.

Подобным же образом поведут себя и индейцы с той разницей, что вам, скорее всего, быстро наскучит получать поклоны в ответ на ваши комплименты, и вы прервёте беседу, а индейцы сделают это очень нескоро, тем более, что в ходе неё они к своей выгоде получают вполне вещественные подарки. Мне известны случаи, когда белый, решивший завязать добрые отношения с индейцами, но не понимавший их этикета и не знавший, что ему следует сказать, оказывался раздет буквально до нижнего белья. Нередко это приводит к тому, что такой человек на основании подобного опыта начинает относиться к индейцам, как к бессовестным вымогателям. Но, к счастью, бывают и люди, которые способны, попав подобным образом впросак, не обидеться на индейцев, а наоборот, заняться тщательным изучением их обычаев, чтобы в дальнейшем уже не оказываться в столь неловком положении.

Глава 58

Я имею в виду прежде всего покойного мистера Роберта С. Нейборса, о котором мне хотелось бы сказать несколько добрых слов. Этот человек, родом из Вирджинии, моего возраста, приехал в Техас, кажется, примерно в то же время, что и я. Он, как и я, служил в армии Техаса, но поступил в неё, насколько я помню, через два или три года после того, как я оттуда уволился. Во время вторжения мексиканских войск, произошедшего в 1842 году, он попал в плен и провёл около полутора лет в тюрьме Сан-Карлос-де-Пероте – я слышал, что из техасцев, оказавшихся там, выжила лишь четверть. После возвращения оттуда он стал индейским агентом, причём это он первым установил такой порядок, что индейский агент не ожидает визитов, сидя в офисе, а сам навещает индейцев и выясняет, есть ли у них какие-нибудь проблемы, требующие его вмешательства.

В это-то время, незадолго до того, как Техас вошёл в состав Соединённых Штатов, и началась война с Мексикой – наверное, где-то за год до этого, а может, меньше – мы и познакомились с мистером Нейборсом. Как раз именно с ним приключилось такое, о чём я говорил. Он, будучи в лагере тонкава, встретился с Мупицукупу, старейшиной команчей, которого я уже упоминал, когда тот явился туда во главе отряда в сорок человек с требованием дани, которую тонкава ему безропотно предоставили. Мистер Нейборс заговорил с Мупицукупу и в ходе беседы раздарил ему и его людям всю одежду, которая на нём была. Однако, так как его желание наладить добрые отношения с команчами было искренним и вполне бескорыстным, этот случай не расстроил его, а скорее развеселил – во всяком случае, мне он рассказал о нём как о забавном происшествии – тем более, что привёл его к редкому успеху. Мупицукупу не просто подружился с ним, а пригласил его участвовать в набеге за Рио-Гранде (поскольку оба они уже умерли, я могу написать это) –такого доверия белые нечасто удостаиваются от индейцев, и мне не приходилось слышать о каком-либо ещё индейском агенте, который мог бы похвастаться подобным приглашением.

Мистер Нейборс в отношении индейцев придерживался таких же взглядов, как и я, и он был добрым соратником мистеру Хьюстону в деле установления мира. Это благодаря ему удалось добиться того, что команчи не только заключили целый ряд договоров с белыми, но и содействовали разведке пути от Сан-Антонио на Эль-Пасо – и кто же это был? Кто лично вёл экспедицию белых через прерии и горы? Потсунаквахипу (Бизоний Горб) и Исавиа (Жёлтый Волк), племянники Мукуору собственной персоной… Впрочем, я позже напишу, отчего вышло так, что примирение именно с этими двумя вождями стало составлять особую заслугу.

А осенью позапрошлого года я узнал, что мистер Нейборс был застрелен в спину, и это было дело рук тех, кто старался устроить войну между индейцами и белыми.

Глава 59

Возвращаюсь к истории моего знакомства с команчами, к тому моменту, когда я сделал подарок своему собеседнику. Между прочим, я не собираюсь здесь называть его имя, поскольку в ходе дальнейшего повествования мне, наверное, нельзя будет не упомянуть о помощи, которую он оказывал в некоторых эпизодах борьбы за освобождение рабов, а эти сведения могут представлять опасность для него и (мне неизвестно, жив ли он ещё, он довольно пожилой человек) его нумунахкани.

Я в то время не имел ещё ясных представлений о том, что с точки зрения индейцев считается учтивым, но я ориентировался на то, что они, будучи народом, стоящим в начале пути развития к цивилизации, должны быть похожи, в том числе и по своим воззрениям, на европейских варваров древности. Таким образом, я вообразил, что нахожусь среди германцев, как их описали Цезарь и Тацит, и повёл себя так, как, по-моему, следовало бы вести себя при разговоре с представителями племён, изображённых данными античными авторами. Кстати сказать, пользуясь случаем, я хотел бы порекомендовать произведения этих двух римлян, хотя мне неизвестно, достаточно ли хороши их переводы на английский язык: так уж получилось, что мне ни разу не попадались переводные издания их сочинений. Не скажу того, чтобы их работы давали какой-то точный ключ к пониманию индейцев, ведь индейское общество отличается от древнегерманского, пожалуй, не меньше, чем древнегерманское от нашего, но утверждение, что они могут оказать некоторую и даже весьма существенную помощь в этом деле, я полагаю, можно назвать вполне справедливым.

Итак, лишь только в нашем разговоре возникла пауза – а надо сказать, что у индейцев принято вести беседу неторопливо, и начинать говорить прежде, чем закончил другой, считается верхом неучтивости – я сказал, что нахожу очень красивой вышивку на мокасинах того старейшины, которому я подарил куртку. И что вы думаете? Он немедленно снял с себя мокасины и преподнёс их мне, причём его лицо, у индейцев обычно непроницаемое и чрезвычайно редко выражающее какие-либо эмоции, осветилось самой искренней радостью. Как я понял позже, получилось так, что я не только отозвался хорошо о нём самом и дал ему случай продемонстрировать свою щедрость, но и похвалил искусность его жены, которая вышивала рисунок на этих мокасинах.

Глава 60

Я понимаю, что с точки зрения белого человека этот мой поступок не кажется вполне пристойным. Одно дело сказать ничего не значащий комплимент, и совсем другое – сделать это, зная заранее, что твой собеседник придерживается таких правил приличия, согласно которым от него ожидается, что он подарит свою вещь человеку, похвалившему её. По нашим представлениям так способен поступить попрошайка, нищий, а поскольку подарок выпрашивается не у какого-нибудь состоятельного господина, а у бедного индейца – человек совершенно бесчестный. Но в глазах индейцев это выглядит совсем иначе.

Во-первых, в их обществе вовсе нет нищих. Есть люди сравнительно зажиточные, а есть небогатые, однако напрочь отсутствует такой слой, который не может самостоятельно добывать себе пропитание и занимается тем, что выпрашивает милостыню. Само собой, при кочевом образе жизни и охотничьих занятиях иной раз случается, что какие-то нумунахкани оказываются в таком положении, что лишь посторонняя помощь может спасти их от голодной смерти, но такая помощь не имеет ничего общего с подаянием, за счёт которого постоянно живут целые семьи в цивилизованной части Соединённых Штатов. Индейцы, получив подобную помощь, не примутся восхвалять тех, кто окажет её, и не станут призывать на них благословение Господне, но, пережив трудное время, сами окажут такую же помощь кому-нибудь, кто в ней нуждается, и нет ничего невозможного в том, что это будут их прежние благодеятели.

Во-вторых, поскольку у индейцев отсутствует слой нищих, то отсутствует и типаж наглого нищего, не просто выпрашивающего, а вымогающего подачку. Тем, кто возразит мне, опираясь, может быть, на собственный опыт, я отвечу, что имею в виду индейское общество, а вовсе не тех отдельных индейцев, которые покинули его и включились в наше. Разумеется, очень часто, хотя, конечно, не всегда, случается, что такие люди, оторвавшиеся от своих соплеменников, не могут найти себе достойного места среди белых, оказываются на самых низших социальных ступенях и живут какими-то случайными доходами, состоящими в значительной степени из подаяния. И индеец, с которым произошло такое несчастье, обычно сопровождающееся, к тому же, пьянством, становится, в сравнении с другими нищими, куда более агрессивным и склонным к различным преступлениям, так что его просьбы о милостыне действительно принимают характер угроз. Но в том-то и дело, что это касается именно индейцев, попавших в общество белых – я думаю, излишне писать о том, что это в гораздо худшем отношении характеризует нас, чем этих индейцев – а вовсе не тех, кто живёт в своей естественной среде. Там совершенно не считается зазорным что-либо попросить у другого человека и, тем более, не просить, а просто дать ему понять, что ты был бы рад такому-то подарку. Естественно, в подобном случае совершенно не может идти речи о каком-либо вымогательстве: когда индеец захочет получить что-нибудь не в подарок, а в качестве добычи, он не станет просить эту вещь, а потребует её, или, может быть, присвоит её молча, не исключено, что убив перед этим её владельца, если конечно посчитает его достойным противником, способным оказать сопротивление. Но подарок у индейцев – это именно подарок, а не милостыня и не дань. И сделать его хорошему человеку, при том, что это действительно уместный и желанный подарок, считается ничуть не меньшей радостью, чем получить его.

К тому же, мне было известно, что индейцы обычно имеют при себе пару, а то и несколько, запасных мокасин, так что для моего собеседника не было никакой проблемы в том, чтобы оказать мне любезность, сделав такой подарок.

Глава 61

Получив мокасины и осмотрев их, я сказал, что нахожу их очень мягкими и думаю, что в них можно ходить совершенно бесшумно, а потому они как нельзя лучше подходят для охоты. Мы разговорились на эти темы, и я с удивлением узнал, что индейское понятие охоты – совсем не то же самое, что наше; а такое дело, как подстрелить себе что-нибудь на обед, индейцы вовсе за охоту не считают, примерно, как мы не сочли бы заготовкой дров сбор хвороста для костра, на котором будет приготовлен подобный обед, и не назвали бы лесорубом человека, принесшего этот хворост. Когда я выразил желание посмотреть, как выглядит индейская охота, меня пригласили поучаствовать в ней.

Как оказалось, под охотой индейцы разумеют нападение на заранее выслеженное стадо бизонов. При этом они не находят нужным удовольствоваться одним-двумя добытыми животными, а стремятся уложить их столько, сколько окажется возможно. Это, однако, никогда не доходит ни до заметного уменьшения бизоньих стад, ни до бесполезного истребления ради забавы, в какое иной раз превращаются охоты белых. Все части добытых животных – начиная от мяса и шкур и заканчивая, например, копытами, из которых варят клей – индейцы всегда пускают в дело, и у них ничего не пропадает зря. Можно, наверное, сказать, что вся хозяйственная жизнь индейцев построена вокруг бизонов и охоты на них.

Способ такой охоты весьма специфичен, и он требует от оружия, предназначенного для неё, не совсем обычных качеств. Например, оказалось, что моя винтовка, великолепная, когда речь идёт о повседневной добыче пропитания, мало пригодна к тому, чтобы охотиться на бизонов, как это принято у индейцев. Прежде всего, её прекрасные дальнобойность и точность становятся бесполезны, так как, если вы будете стрелять издали, вы добудете, возможно, одно животное, но спугнёте всё остальное стадо. Впрочем, даже и такая добыча ещё не обеспечена, поскольку сорок четвёртый калибр, пожалуй, недостаточен для охоты на бизонов, и лишь при очень удачном попадании вы сможете свалить это животное. Индейцы охотятся конными, и они стараются подъехать к стаду, как можно дольше не поднимая тревоги, а когда бизоны пускаются вскачь, то гонят своих коней вместе с ними и на скаку стреляют в них почти в упор, не больше, чем с нескольких ярдов. Ясно, что здесь нужно оружие более скорострельное, чем точное, и обязательно мощное. Хорошо подходят гладкоствольные ружья крупного калибра, причём сравнительно короткие – для удобства заряжания. Кстати сказать, индейцы умеют стрелять из них очень быстро, потому что не используют ни патронов, ни пыжей, ни шомполов. Они кладут несколько пуль в рот, на глаз отмеряют заряд, высыпая порох на ладонь, и затем бросают его в ствол, а после этого выплёвывают туда пулю и дальше держат ружьё дулом вверх, опуская его лишь в самый момент выстрела, так, чтобы пуля не успела из него выкатиться. Само собой разумеется, стрелять так на сколько-нибудь значительную дальность невозможно, но этого и не требуется. Зато скорострельность получается такая, о какой при обычном способе заряжания можно только мечтать.

Глава 62

Конечно, мою винтовку тоже можно было бы заряжать подобным образом, но я ни за что не стал бы так делать: это ничем не лучше по сравнению с тем, как если бы такое оружие заряжали дробью. Так что во время охот с индейцами на бизонов (та, о которой я написал, что меня на неё пригласили, была первой, но далеко не единственной) мне обычно удавалось сделать два-три выстрела, больше – очень редко, а иной раз, особенно поначалу – и вовсе только один. То есть большой пользы непосредственно для охоты от моей винтовки вроде бы не было, но это только с одной стороны, а зато с другой у меня появилась привычка, которая в дальнейшем оказалась очень полезна, не стрелять впустую и выбирать такой момент, когда я смогу уложить бизона одной пулей.

Кроме того, вышло так, что я освоил другое оружие, куда более пригодное для охоты на бизонов по индейскому способу – лук и стрелы. Это может показаться странным, но стрела способна уложить такое животное гораздо надёжнее, чем ружейная пуля – я имею в виду, естественно, случай, когда вы стреляете в упор с коня на скаку, как это делают индейцы. Стрелой вам нужно просто пробить грудную клетку бизона, а она у него достаточно велика, чтобы не промахнуться, даже если вы только-только научились стрелять из лука. Пулей же лучше целиться в висок или, может быть, в позвоночник, ведь даже при большом калибре её может оказаться недостаточно для того, чтобы свалить столь крупное животное, поразив его в грудь, поскольку трудно рассчитывать на попадание в сердце, а лопатку бизона пуля может и не сломать. Но если в лёгких у него находится острый наконечник стрелы, то это животное непременно умрёт, и тем раньше, чем быстрее оно бежит. Ну и, конечно, немалые преимущества даёт скорострельность лука – он уступает в этом смысле только револьверам, для охоты на бизонов, по-моему, непригодным; хотя, говорят, некоторые пользуются ими – я не знаю, с каким успехом.

Лук, надо сказать, вообще очень интересное оружие, качества которого почему-то принято сильно недооценивать. Умение пользоваться им сослужило мне хорошую службу. Возможно, позже я что-нибудь напишу об этом.

Глава 63

Первая моя охота с индейцами оказалась удачной, и это, я думаю, способствовало тому, что мои отношения с ними становились всё лучше, хотя тут моей заслуги нет: я за время охоты выстрелил только один раз, и, кажется, мимо, а потом долго и безуспешно пытался зарядить свою винтовку, так, чтобы не отстать при этом от остальных охотников. Позже я научился делать это на скаку.

Во время беседы, последовавшей за охотой, я решил рассказать индейцам о Боге, и они доброжелательно отнеслись к этому моему намерению. Наш разговор вызвал большой интерес у моих новых знакомых и затянулся очень надолго. Нельзя сказать, чтобы я сразу добился каких-то значительных успехов в деле распространения христианской веры, но, по крайней мере, меня слушали с большим вниманием и задали много вопросов, свидетельствовавших о том, что слова мои не пропали даром, а легли на благодатную почву. Так что я, видя, что мне по силам наставить индейцев на истинный путь, постарался как можно больше укрепить наши дружеские отношения.

В дальнейшем мне удалось обратить и окрестить некоторое количество индейцев. К сожалению, не все они полностью отказались от языческих верований и дикого образа жизни. С другой стороны, были такие случаи, что мне удавалось пробудить добродетель даже в тех дикарях, которые отвергали христианство. Бывало такое, что индейцы, не ставшие христианами, говорили мне: «Апю, – они называли меня этим словом, – мы не хотим делать то, о чём ты просишь, но, раз ты говоришь, что это понравится Богу, то мы сделаем это». Я, наверное, ещё упомяну пару-другую эпизодов, когда индейцы-язычники оказывались милосерднее и праведнее, чем иные из христиан.

Слово «Апю» на языке команчей означает «отец». Индейцы стали называть меня так, потому что слышали, как мистер Хьюстон и другие белые обращались ко мне, и посчитали, что «отец» – это моё имя. Я сначала пытался разубедить их в этом, но безуспешно. Как-то раз было, что мы очень долго обсуждали, какую роль играют в нашем обществе и что означают фамилия и первое имя, и уже тут мне оказалось трудно объяснить, почему у нас принято называть человека словом, обозначающим его семью, или же словом, хотя и обозначающим его лично, но таким, которое ничего не говорит о том, что это за человек, да и, как правило, неизвестно, что оно значит. Когда я рассказал индейцам, что у нас используются ещё и прозвища, они сочли именование человека по прозвищу самым лучшим и наиболее правильным способом обращения. Собственно, у них так и принято звать людей. Но, как бы не оборачивалась и в какие бы дали не заходила наша беседа об именах, относительно того, как называть меня, индейцы всегда выдвигали аргумент, оказывавшийся просто непробиваемым. Они говорили: «Но ведь другие белые люди не зовут тебя ни «Эйбрахам», ни «Мак-Хаммер», а всегда говорят тебе «отец». Значит, это и есть твоё имя». В конце концов я решил, что в практическом смысле это вопрос неважный, бросил переубеждать индейцев касательно этого и стал отзываться на имя «Апю».

Здесь я упоминаю об этом ещё и для того, чтобы показать, как сильно отличаются наши и индейские обычаи, и как поэтому трудно нам бывает понять друг друга. Но всё же, несмотря на это, мы можем договориться между собой, если только сумеем делать уступки друг другу – и по справедливости, я полагаю, первыми вставать на этот путь следует нам, белым, как людям более цивилизованным.

Одним словом, проповедь христианства среди индейцев – дело нелёгкое, и к тому же его сильно затрудняет отношение к ним со стороны большей части белых. Но тем больше радости доставляют даже самые маленькие успехи.

Глава 64

Я думаю, стоит сказать несколько слов о некоторых обычаях индейцев, во всяком случае, о тех, которые сыграли какую-то роль в отношении меня.

Индейцы в Техасе, по крайней мере, команчи, питаются в основном мясом бизонов (хотя и именуются «пенатека» – едоками мёда), а рыбу, так же, как и птицу, считают плохой пищей и едят её лишь в голодное время, в какое они не брезгуют также крысами, ящерицами, лягушками, змеями и кузнечиками. Так что уже по этой причине соблюдение поста при их образе жизни встречает некоторые затруднения. Впрочем, женщины у них собирают фрукты, ягоды и орехи, а кроме того, у команчей нередко бывает кукуруза, которую они выменивают. В отличие от других индейских племён, собак команчи не едят ни при каких обстоятельствах, даже в самый тяжёлый голод, по крайней мере, насколько я видел и знаю.

Принято думать, будто команчи едят всегда, в любое время дня и ночи. На самом деле это вовсе не так, но понять это можно, лишь если живёшь вместе с ними, а не приезжаешь к ним иногда. Просто обычаи гостеприимства у команчей состоят в том, чтобы, когда бы не появился званый или незваный гость, прежде всего накормить его и, естественно, поесть при этом вместе с ним, так что для тех, кто к ним приезжает, это выглядит, как постоянная трапеза.

Надо сказать, что у индейцев принято все сколько-нибудь важные беседы вести за трубкой, передавая её друг другу, и на вас не станут смотреть как на хорошего человека, если вы пренебрежёте этой традицией. Само собой, мне тоже волей-неволей пришлось к ней приобщиться, и одно время курение даже вошло у меня в привычку, от которой я, к счастью, сумел избавиться.

Зато – и это меня чрезвычайно радует, тем более, что, я полагаю, и моя маленькая лепта сыграла тут свою роль – команчи почти что совершенно не затронуты другим пагубным пристрастием, сгубившим немало белых, а для индейцев смертельно опасным – страстью к виски. Известно, что даже меленький стаканчик этого напитка, способный согреть в мороз и слегка развеселить белого, обращает индейца в такое состояние, которого белый достигнет, выпив несколько бутылок. Почему так происходит, я сказать не могу, но, пожалуй, упомянутая мной ранее книга мистера Дарвина проливает некоторый свет на этот вопрос и, по крайней мере, выводит его из числа неразрешимых. Однако, каковы бы ни были причины такого явления, оно вынуждает цивилизованных людей принять меры к тому, чтобы полностью уничтожить всякую возможность употребления индейцами виски и других опьяняющих напитков, включая сюда даже пиво и пульке, в то время как для большей части белых вполне достаточно разумной умеренности. И вот находятся же такие люди, которые, наоборот, продают виски индейцам! Мало того, зачастую не довольствуются прибылью от этой отвратительной торговли, а ещё и, пользуясь их опьянением, обманом извлекают из них множество других выгод! Да и виски, которым торгуют с индейцами – обычно самый мерзкий, а бывает, что и ядовитый, от которого наступает слепота и даже смерть… Но негодяям, именующим себя честными коммерсантами, нет дела до этого! И, тем более, до того, что их товар, даже в тех, прямо сказать, редких случаях, когда он вполне доброкачественен, превращает пусть и жестокого, и не лишённого массы других недостатков, но благородного дикаря в человека совершенно опустившегося. Только сравните Чингачгука из «Последнего из могикан» мистера Купера с индейцем Джоном из «Пионеров» – и имейте в виду, что в этой книге описана ещё далеко не самая катастрофическая картина душевного падения из тех, какие бывают в жизни среди спившихся индейцев.

Какую же радость вызывает у меня то, что команчи сумели самостоятельно, без подсказки цивилизованных людей осознать вред, который приносит им виски, и отказаться от его употребления! И я далёк от того, чтобы ставить им в вину ту безжалостность, даже свирепость, с которой они учиняют свои расправы над торговцами, осмеливающимися предложить им этот пагубный товар.

Глава 65

Впрочем, какими бы низкими мерзавцами ни были люди, пытающиеся продать команчам виски, и от них бывает некоторая польза, а именно, вот какая.

Как и все другие индейцы, команчи не считают преступлением нападения, угоны скота и захват пленных – надо только отметить, что это не считается за преступление в случае, если с теми, на кого они нападают, у них нет договора о мире, или же если этот договор нарушен. Захваченных людей команчи чаще всего освобождают за выкуп, хотя нередки случаи, что такой пленный включается в индейское общество и становится полноправным членом племени. Это, конечно, может случиться не со всяким, и сильно зависит от личности человека: если он не в состоянии относиться к лишениям, связанным с индейской жизнью, и к порядкам, принятым у индейцев, как к чему-то естественному – я обращаю внимание, не терпеть их, а именно полностью свыкнуться с ними – то подобная возможность для него исключена, и тогда ему остаётся либо смерть в индейском плену, либо освобождение. Принято думать, что первый из этих двух вариантов гораздо более вероятен, потому что индейцы якобы очень жестоко относятся к своим пленным. Об ошибочности такого суждения я напишу чуть позже, а пока что вернусь к теме выкупа.

В отличие от нашего общества, его уплата на деле вовсе не является непременным условием освобождения. В очень многих случаях вопрос может быть урегулирован каким-нибудь иным способом. И бывало, что мне удавалось уговорить команчей отпустить захваченных ими людей совершенно без всякого материального возмещения, просто убедив их, что тем самым они совершат богоугодное дело. Естественно, мои переговоры на этот счёт не всегда, а поначалу даже очень редко оказывались удачными.

Но однажды я увидел, как команчи приволокли в посёлок компанию торговцев. Я по обыкновению – это случилось, когда я уже давно был знаком с индейцами, подолгу жил среди них, и у нас уже установились некоторые взаимоотношения – попросил разрешения поговорить с ними; старейшина, о котором я говорил, что мы с ним обменялись подарками, и он пригласил меня на охоту, позволил мне это. Торговцы признались в том, что их товаром, который они собирались сбыть, был виски, и что им безразличен вред, приносимый этим пойлом. Конечно, после этого всё, что я мог предложить им – это возможность исповедаться. Старейшина команчей спросил меня, буду ли я, как обычно, уговаривать его освободить захваченных им белых, а я ответил, что и не подумаю этого делать, поскольку я намерен просить его лишь за хороших людей, которые не причиняют индейцам зла; а те, о ком идёт речь, хотя и ни на кого не нападали, не совершали краж и убийств, но привезли на продажу такую мерзость, что я скорее просил бы за них, если бы они перебили половину жителей нумунахкани.

В итоге торговцы получили по заслугам, а индейцы после этого случая стали гораздо внимательнее относиться к моим просьбам об освобождении пленных, говоря между собой, что если уж Апю просит кого-то отпустить, то, наверное, это безобидный человек, с которым стоит поступить так.

Глава 66

Теперь я напишу немного о том, как индейцы вообще относятся к пленным, из-за чего их обращение с ними называют жестоким, и почему, на мой взгляд, такое суждение едва ли можно считать вполне справедливым.

Как и у всех варварских племён, грабежи и угоны лошадей у индейцев являются частью хозяйственной жизни, и осуждать их за это – всё равно, что осуждать древних германцев за их набеги, греков и римлян – за захват рабов, а средневековых рыцарей – за вымогательство пошлин, отработок и прочих повинностей. Само собой, при таком порядке естественными становятся военные столкновения и, следовательно, захват пленных является обычным делом. Что с этими пленными делать дальше? Рабовладения у индейцев нет, поскольку рабский труд не находит у них применения, а выкуп пленных они, я думаю, переняли у белых, скорее всего, у испанцев, то есть это должно было случиться сравнительно недавно. Какие есть ещё варианты, кроме этих двух? Можно, разумеется, пленного отпустить или же, наоборот, убить, но тогда зачем было брать его в плен? Ведь в этом случае проще, например, убить его сразу, на месте. И индейцы, когда считают, что от пленных будет больше хлопот, чем выгоды, поступают одним из этих двух способов. Правда, с тех пор, как белые стали платить деньги за скальпы и тем самым превратили их из свидетельства доблести в материальную ценность, у индейцев всё чаще происходят убийства пленных – ведь даже женский или детский скальп теперь стоит каких-то денег. Но и такое, что захваченных людей оставляют на свободе живыми и невредимыми, тоже не редкость – если, конечно, эти люди не оказывают сопротивления.

Особо следует сказать о случаях, когда врага берут в плен, чтобы не просто убить его, а убить жестоко, после продолжительных пыток. Я думаю, любому понятно, что подобного обращения с точки зрения человека, не страдающего безумием – даже индейца – заслуживают не все подряд, а только лишь действительные враги. Однако при общественном устройстве индейцев, во-первых, всякий мужчина – это воин, а во-вторых, нет ни воинской повинности, ни наёмного войска, поэтому участие каждого человека в войне является, по крайней мере, формально, добровольным, и единственное средство принуждения, которым можно привлечь кого-то к ней – это общественное мнение. Причём того, кто не пожелает воевать в каком-либо конкретном случае, и не примет участия в войне, даже если все остальные его соплеменники сделают это, никто и не подумает объявить трусом или человеком недостойным – такая участь ожидает лишь тех, кто сначала согласится воевать, а потом передумает без веской причины. Подобные же порядки они предполагают у нас, и потому считают каждого, кто в ходе войны с ними взялся за оружие, даже солдат, несущих службу лишь по обязанности, своими сознательными врагами. Понятно, что отпускать на свободу такого врага глупо. Но и просто убить его, то есть не предоставив ему возможности продемонстрировать свою стойкость под пытками, индейцы посчитали бы за унижение – ведь тем самым убийца как бы говорит о своём враге, что тот столь ничтожен, что недостоин какого-либо внимания. Для нас это выглядит странным и непонятным, но с точки зрения индейцев убить пленного врага, не пытая его перед этим – значит оскорбить его, а человек, считающий себя благородным и великодушным, не должен наносить подобных незаслуженных оскорблений. Так что во время войны вооружённым взрослым мужчинам, попавшим в плен к индейцам, обычно грозит очень мучительная смерть, причём это относится как к большим военным столкновениям, так и к мелким стычкам, в которых участвуют, может быть, всего несколько человек.

Само собой, торговцы виски, о которых речь шла выше, поскольку их товар был вредоносен – и индейцы понимали это – лишились жизни таким способом, который команчи применяют к своим злейшим и притом наиболее подлым врагам.

Глава 67

Но в основном, когда индейцы захватывают пленных, они это делают не для убийства, а для того, чтобы присоединить их к своему племени – я имею в виду их исконные обычаи, существовавшие у них до того, как они познакомились с возможностью получать выкуп за похищенных людей.

Бывает, конечно, что тех, кто не был убит непосредственно во время нападения, индейцы сперва уводят в плен, но потом всё равно убивают. Наиболее часто это происходит тогда, когда белые преследуют их, стараясь освободить пленных – и именно потому, что пленные, задерживая похитителей, мешают им уйти от погони. Также случается, что люди, попавшие в руки индейцев, оказываются не в состоянии перенести обычный для тех жизненный уклад и умирают – причём больше не от голода, холода и непомерного труда, а от отчаяния и непонимания той обстановки, в которой они оказались.

Кстати, именно с непониманием чаще всего связано то, что те, кто оказался в индейском плену, испытывают большие несчастья. Мы, белые, воспринимаем положение человека, попавшего в плен, исключительно как положение раба. Ну конечно, кем ещё может быть тот, кого насильно захватили и удерживают у себя – неужели же полноправным соплеменником? Для нас это выглядит какой-то несуразностью, а вот ведь это на самом деле так и есть. У индейцев каждое племя и весь народ в целом тем сильнее, чем больше в нём людей, и пленных они берут для того, чтобы, присоединив их к себе, стать многочисленнее. Белым это непонятно, и, попав в индейский плен, они обычно держат себя совсем не так, как следовало бы. Считая себя обращёнными в рабство, они либо стараются бежать, причём нередко используют оружие, что, разумеется, приводит к их гибели, либо, наоборот, опасаясь быть убитыми, ведут себя с той покорностью, какую рабовладельцы на Юге желают видеть у своих негров – а в этом случае и отношение к ним со стороны индейцев становится соответствующим. Я рассказывал уже о миссис Пламмер, дочери мистера Паркера, которая была захвачена команчами, а после освобождения записала свои воспоминания, и говорил, что не могу считать их вполне достоверными. Но один случай, который у неё описан, когда она, не стерпев издевательств от индианок, кинулась в драку на них, предполагая, что индейцы сейчас убьют её, а те вместо этого рассудили по справедливости и признали её правой, выглядит очень похожим на то, что бывает в действительности.

Между прочим, только представьте себе, что что-нибудь подобное случилось на Юге между негром и белыми – я имею в виду, конечно, не раба, а свободного негра, о невольниках же и говорить нечего. Его попросту убьют, и ему ещё повезёт, если это обойдётся без мучений и пыток. Это даже не то что обычное дело, а, скорее, правило, почти не знающее исключений, и южане считают это естественным, хотя, несомненно, не все они находят это справедливым. Ну и, разумеется, оказавшись в плену, белые ожидают подобного же, а то и более жестокого отношения к себе – дикари ведь считаются гораздо более способными на всяческие зверства, чем цивилизованные люди. Но на самом деле обращение индейцев с пленными очень сильно, если не главным образом, зависит от того, как они держат себя. Если их поведение будет правильным, то нет ничего невозможного в том, что с ними станут считаться как с равными, и жизнь в индейском племени может даже оказаться более привлекательной, чем в нашем обществе. Известно немало случаев, когда белые, которых удалось спасти после того, как они прожили какое-то время среди индейцев, убегали обратно к ним. Я уже упоминал об одном из родственников мистера Паркера, который поступил так, и это вовсе не является редким исключением.

Глава 68

Однако, конечно, даже такому человеку, который, оказавшись в руках индейцев, нашёл с ними общий язык и, может быть, ещё и сумел подружиться с ними, стоит посочувствовать: ведь он оказывается оторван от общества своих родственников и друзей, утрачивает доступ к культурным благам, вынужден терпеть разнообразные лишения и теряет связь с христианской церковью. Тем более это относится к людям, между прочим, составляющим большинство пленных, которые не смогли свыкнуться с таким положением. Так что их освобождение и возвращение в цивилизованное общество по крайней мере не менее важно, чем обращение индейцев в христианскую веру: оно ведь приводит к тому, что в лоно церкви вновь являются её дети. И этого удаётся добиться, но только в том случае, когда применяются правильные средства. Нет ничего глупее, чем пытаться преследовать индейцев, которые угоняют пленных: это лучший способ сделать так, чтобы похитители перебили их – я уже писал об этом. В этом случае едва ли удастся даже отомстить за такое убийство, поскольку, избавившись от пленных, индейцы, скорее всего, легко смогут скрыться. Здесь следует применять совсем другой подход. Я упоминал, например, денежный выкуп, но это вовсе не единственная возможность вернуть людей, захваченных индейцами.

Кстати сказать, есть расхожее мнение, что индейцам никогда не следует платить выкупа, потому что это, дескать, только приучает их к тому, чтобы похищать людей ради денег. На самом деле нет: индейцы, во всяком случае, в Техасе, не настолько знакомы с употреблением денег и не настолько любят их, чтобы организовывать какие-либо предприятия для их приобретения. Свои грабительские набеги они устраивают ради той добычи, которая им непосредственно достаётся, и, например, лошади для них гораздо желаннее, чем деньги. Впрочем, пожалуй, это не касается отдельных изгоев и отщепенцев, покидающих свои племена и собирающихся в банды – такие люди бывают, конечно, и среди индейцев, а не только среди белых. Вот они-то по причине своего особого положения гораздо чаще, чем прочие, сталкиваются с цивилизацией и с её плодами, в первую очередь – с деньгами, и имеют поэтому совсем иное отношение к ним. А основная масса индейцев… Боюсь, со временем мы действительно приучим её похищать людей с целью получения выкупа, а также совершать всякие другие преступления, которые пока что ей неизвестны. Но виной этому будет не выплата денег за освобождение пленных, а то, что вместо наилучших благ цивилизации мы, как правило, несём индейцам наихудшие её напасти.

Глава 69

Весь мой опыт общения с индейскими старейшинами свидетельствует о том, что искренность и бесхитростность в разговоре с ними приносят больше пользы, чем достижение сколь угодно выгодных договорённостей, если на деле они оказываются неравноправными или несправедливыми. Сколько было случаев, когда мне ставили условия, неприемлемые для меня! Я отказывался выполнять их, а через некоторое время – иногда даже прервав разговор со мной и возобновив его лишь при следующей встрече – мои собеседники смягчали свои требования. Если я был готов выполнить их, я соглашался и действительно выполнял, как бы тяжелы они ни были – это могло повторяться несколько раз, а потом я вдруг видел, что индейцы отвечают согласием на мои просьбы, не выдвигая со своей стороны вообще никаких условий… Должен сказать, что такие поступки, являющие подлинное благородство, характерны вовсе не для всех индейцев, но старейшины, как правило, ведут себя именно так.

Я упоминал уже о том, что старейшина и вождь – это не то же самое. У команчей старейшина может быть одновременно и вождём, но это разные должности в племени. Старейшины – люди наиболее уважаемые и заслуженные, известные своей рассудительностью и справедливостью. Они управляют жизнью своего нумкнахкани во времена мира. Такая репутация и такая должность требуют от них большой мудрости, поэтому редко случается, чтобы они приняли какое-нибудь важное решение иначе, как всесторонне обдумав его, а хорошо обдуманные их решения обычно и благородны, и милосердны.

Вожди же командуют во время войны, причём у команчей эта должность не постоянная. Если только я правильно понял этот обычай, тот индеец, который претендует на неё, должен начать особый «танец войны», и все, кто признают его вождём, присоединяются к этому танцу, выражая тем самым своё намерение участвовать в готовящемся военном предприятии под его предводительством. Конечно, если этот танец начнёт старейшина, пользующийся большим уважением, недостатка в воинах, желающих сражаться вместе с ним, не будет. Тот же, у которого нет должной репутации, если подобным образом заявит о своей претензии на место вождя, рискует, что к нему никто не присоединится, и он будет выглядеть смешным. Но бывает и такое, что человек, даже не имеющий никакой известности, сказав перед началом танца зажигательную речь, побуждает своих слушателей затанцевать вместе с ним, а это у индейцев означает клятву, равнозначную нашей воинской присяге. Такой танец сопровождается боевыми кличами и песнями, которые слышны издалека и должны оповещать окружающих о том, что команчи приступают к военному походу, а также о масштабах этого похода, которые можно прикинуть, оценив на слух количество участников танца. Масштабы эти могут быть самыми разными: от грандиозного нашествия, подобного тому, о каком я собираюсь скоро уже рассказать, до ночной вылазки с целью похищения нескольких лошадей, которая в случае удачи может обойтись вообще без применения оружия.

Кстати сказать, очень распространено такое мнение, что индейцы не воюют ночью, и к команчам это тоже относят: якобы это запрещают их правила, основанные на религиозных верованиях. Во всяком случае, многие считают, что даже во время войны с индейцами нет нужды по ночам нести караул, чтобы он поднимал тревогу в случае их нападения. Я бы не сказал, что вполне согласен с этим: мне достоверно известен ряд случаев, когда команчи нападали на своих врагов ночью. Но, пожалуй, можно утверждать с известной долей вероятности, что если они воевали с вами днём, а после захода солнца прекратили свои атаки, или если вы слышите среди ночи их военные песни, то, скорее всего, вам нечего ожидать их нападения раньше наступления утра. Однако вообще я не решился бы дать сколько-нибудь исчерпывающий свод правил, которым команчи следуют при ведении войны: уж очень они сложны и многообразны.

Глава 70

Я хочу ещё упомянуть об одной проблеме, которая иной раз играет известную роль при освобождении захваченных индейцами женщин. Речь идёт о судьбе родившихся у них детей. То, что я напишу, касается не только команчей, но и по крайней мере некоторых других племён.

Отношения в семьях у индейцев довольно необычны. Так же, как и мы, они имеют различные степени родства: супруги, родители, сыновья и дочери, братья и сёстры, дяди и тёти, племянники и племянницы… Но вот что удивительно: если детей своей сестры индеец зовёт племянниками, а они его – дядей, то детей брата он называет сыновьями и дочерями, а они его – отцом, так же, как и своего настоящего отца. То же относится и к индейским женщинам: племянниками они зовут только детей своих братьев, а дети сестёр именуются тем же словом, что и их собственные дети – и те, соответственно, называют словом «мать» (на языке команчей «пиа») не только свою родительницу, но и её сестёр. Из-за этого у индейцев получается очень сложная и запутанная система родственных отношений, в которой сами они, однако, отлично разбираются: если у нас достаточно сказать «троюродный брат» или «четвероюродный племянник», то у них степень родства между двумя людьми зависит от того, какой пол имел каждый из тех родственников, через которых связаны между собой эти двое. И я не знаю, почему, но по этой системе дядя, который брат матери, считается более близким родственником не только, чем дядя, который брат отца и называется словом «отец», но и чем действительный отец.

На судьбу детей, которые родились у женщин, попавших в плен, это влияет таким образом, что индейцы считают право дяди по матери на ребёнка более приоритетным, чем право его отца, и поэтому, если удаётся договориться об освобождении женщины, то, как правило, вместе с ней освобождают и её детей. Мне известно, что такой обычай есть у многих племён; я не знаю, из-за чего он появился, но, во всяком случае, он выглядит, как очень гуманный. Я слышал, конечно, про такие случаи, когда индейцы-отцы противились ему. Но немного находилось таких людей, кто поддержал бы их, и всякий раз им приходилось смириться.

Глава 71

Итак, если в коротких словах описать всё то, чем я занимался в течение времени, прошедшего с осени 1836 года, когда мистер Хьюстон познакомил меня с индейскими старейшинами, до событий в Сан-Антонио 1840 года, то можно сказать, что я проповедовал команчам христианство, охотился вместе с ними, сначала посещал их, а потом и подолгу жил у них. Мне удалось завязать дружеские отношения с некоторыми индейцами, но, конечно, далеко не со всеми из тех, с кем я общался, а иные из них смотрели на меня, если говорить мягко, с большими подозрениями. Тем не менее, даже и для таких людей мои слова имели какое-то значение, чем не всякий белый может похвастаться, и благодаря этому моё посредничество при освобождении пленных нередко бывало успешным, а случалось и такое, что с Божьей помощью мне удавалось добиться этого даже без уплаты выкупа. И я должен сказать, что с течением времени мои успехи, как в деле распространения христианской веры, так и в деле чисто практического милосердия, становились всё ощутимее, но…

И вот тут я возвращаюсь к тому, что произошло 19 марта 1840 года. Если говорить точнее, мы – я и те индейцы, в нумунахкани которых я находился – узнали обо всём этом не в тот же день, а несколько позже. Нам было известно, конечно, о том, что Мукуору, Квинхай и другие старейшины должны были вести переговоры с должностными лицами Техаса. В конце зимы, примерно за месяц до этого, я виделся с Мукуору и беседовал с ним, кроме прочего, о предстоящей ему встрече. Он тогда рассказал мне, что год назад его нумунахкани подверглась нападению техасских рейнджеров и тонкава, причём погибло много детей и женщин, и он хочет во что бы то ни стало прекратить войну. Мне, между прочим, известно, что этот налёт возглавлял полковник Джон Х. Мур, о котором я слышал, что теперь, с началом войны, он снова завербовался в состав техасских рейнджеров, а кроме того, ведёт какие-то финансовые дела в пользу Конфедерации.

Мы с Мукуору ещё тогда долго обсуждали то, что, как нам обоим представлялось, должно было стать существенным затруднением при переговорах. А именно, с одной стороны, было ясно, что техасцы поставят непременным условием мира возвращение всех пленных без всякого выкупа, но с другой – старейшины, в чьих нумунахкани эти пленные жили, разумеется, намеревались получить какие-то выгоды при их освобождении. Мукуору предполагал, что ему удастся убедить людей из других нумунахкани отпустить пленников даром или, может быть, за какую-нибудь чисто символическую выплату, однако он понимал, что это может произойти не сразу, а только в результате торга: индейцы в конечном счёте выполнят требования техасской администрации, но перед этим они обязательно попытаются вытянуть из неё хоть что-нибудь. А техасцы в случае затягивания такого торга могли прервать переговоры, поскольку команчи, мол, не соглашаются на их требования – этот вариант, естественно, не устраивал Мукуору и других индейцев, желавших непременного установления мира. Поэтому Мукуору решил подать своим соплеменникам пример, освободив без всяких условий пленников, живших у него – мисс Локхарт и других детей, о которых я уже упоминал. Он полагал, что после такого его поступка остальные старейшины быстрее согласятся отпустить своих пленных. Ещё во время нашей беседы он высказал намерение взять их всех с собой на переговоры в Сан-Антонио и там передать техасцам.

Так вышло, что именно это стало поводом к тому, что произошло во время этих переговоров. Впрочем, я уверен: не будь этого повода, обязательно нашёлся бы какой-нибудь другой.

Глава 72

Я не помню точной даты, когда это было, но случилось так, что в нумунахкани того самого старейшины, с которым мы обменялись подарками – я тогда гостил у него в течение уже довольно долгого времени – явился с сильным отрядом вождь по имени Исанаика (Воющий волк). Мне чрезвычайно повезло, что я не столкнулся с ним до того, как его встретил старейшина, поскольку он приехал именно для того, чтобы убить меня, и, без сомнения, сделал бы это. Старейшине же он объявил о своём намерении и потребовал от него, чтобы тот выдал меня ему. Подробности беседы между ними мне неизвестны, но они договорились о том, чтобы позвать меня, и чтобы Исанаика при мне изложил причины, побудившие его к такому намерению, а я бы ответил на его слова. Итак, я предстал перед собранием индейцев, одна часть которых громко требовала моей смерти, а другая вела себя сдержанно, собираясь выслушать обе стороны и поступить справедливо, но в соответствии, конечно, с индейскими, а не с нашими понятиями о справедливости.

Это был один из тех случаев, когда моей жизни грозила действительная опасность, которой мне удалось избежать. К сожалению, я не помню уже всех подробностей произошедшего – с того времени прошло больше двадцати лет – но постараюсь передать если не точное содержание фраз, которыми мы обменивались, то хотя бы их общий смысл.

Я писал уже о том, что мне иной раз задают вопрос, как случилось, что индейцы не убили меня, несмотря на то, что я долго жил среди них. Что же, я надеюсь, что то, что я сейчас напишу, поможет кому-нибудь не быть убитым. Но прошу иметь в виду, что одни и те же аргументы на разных людей – и, я бы сказал, даже на одного и того же человека, но в разных ситуациях – могут действовать совершенно по-разному. Так что я не стал бы рекомендовать использованные мной риторические приёмы, да и всю линию поведения в целом как универсальное средство пережить конфликт с индейцами. Тут скорее можно посоветовать всегда помнить о том, что если сохранять спокойствие и не позволять своим мыслям путаться, то ваши возможности учесть и использовать конкретные обстоятельства окажутся шире, и вероятность благополучного исхода – больше.

Глава 73

Старейшина предложил Исанаике высказаться, и тот начал свою длинную и красочную речь с обвинения белых людей – как он выразился, моих братьев – в том, что все они – трусливые и подлые предатели, недостойные того, чтобы разговаривать с ними, и заслуживающие лишь смерти. Затем он рассказал про то, что произошло в Сан-Антонио, и про некоторые другие события, последовавшие за этим. Для нас – меня и индейцев, у которых я гостил – это было первое известие о случившемся, которое мы получили. Сведения, изложенные Исанаикой, мне, наверное, лучше будет сразу дополнить некоторыми подробностями, о которых я услыхал позже.

Прежде всего он рассказал о том, как старейшины во главе с Мукуору отправились на переговоры. Я уже говорил, что они для демонстрации своих мирных намерений не взяли с собой ружей, и что их сопровождали женщины и дети. Кое-кто из техасцев, бывших тогда в Сан-Антонио, болтал потом, что якобы индианки прятали под одеждой топоры и собирались передать их своим мужьям, когда те решат напасть на белых. Это, естественно, совершеннейшая чушь, выдуманная для того, чтобы иметь возможность сказать хоть какое-то оправдание. Исанаика подробно описал, как были одеты те, кто уезжал на переговоры, и как были раскрашены их лица. Я бы особо отметил то, что с их луков были сняты тетивы – сам Исанаика не подчёркивал этого обстоятельства, просто упомянув о нём среди прочих, но такая деталь означает, что они не могли готовить какого-либо внезапного нападения, ведь для того, чтобы натянуть тетиву на лук, нужно время.

Проводив старейшин, индейцы стали ожидать их возвращения, чтобы услышать, удалось ли им договориться о том, что белые дадут за освобождение пленных хотя бы немного припасов или, может быть, одеял – или же придётся возвратить их даром; все предполагали второе, но всё-таки надеялись на первое. Однако на следующий день вместо старейшин вернулась только жена Мукуору и рассказала, что во время переговоров, когда старейшины беседовали с белыми в Доме Совета, те начали стрельбу и перебили всех мужчин-индейцев. Дети и женщины – конечно, те, кто остался в живых, ведь среди них тоже были убитые – оказались захвачены в плен, но её отпустили, чтобы она рассказала соплеменникам о случившемся и передала им требование в течение не более чем двенадцати дней освободить всех находящихся в их руках белых – на этот срок техасцы объявили перемирие.

Как я узнал позже, во время переговоров Мукуору был задан вопрос, почему из всех пленных он привёл только мисс Локхарт – на мексиканских детей техасцы, разумеется, не обратили никакого внимания. Тот ответил, что остальные находятся не в его власти – и это было правдой, поскольку они принадлежали другим нумунахкани. А мисс Локхарт сообщила, что видела на стоянке команчей, откуда старейшины отправились в Сан-Антонио, ещё дюжину или полторы белых, и конечно, её слова были расценены как обвинение Мукуору во лжи. Тот заявил, что другие индейцы, от которых зависело освобождение этих людей, хотели бы получить что-нибудь за это, и произнёс фразу, которую переводчик-мексиканец передал словами «Как вам нравится этот ответ?» Сейчас уже нельзя узнать, что именно сказал Мукуору, поскольку все, кто его слышал и говорил на языке команчей, включая переводчика, погибли. Но даже в переводе эту его фразу можно понять как вопрос о том, что он должен передать другим старейшинам: согласятся ли техасцы удовлетворить просьбу об уплате выкупа, или же они требуют, чтобы индейцы отпустили пленных без какой-либо оплаты. Однако она была сочтена за издевательство, и представители Техаса, воспользовавшись этим предлогом, объявили индейцам, что они арестованы и будут освобождены лишь в обмен на пленных – и в этот самый момент в Дом Совета явились солдаты. Индейцы, конечно, схватились за ножи, и началась стычка, итог которой уже был мной описан.

Глава 74

Надо сказать, что про мисс Локхарт говорят, будто в плену у команчей она подвергалась побоям, пыткам и насилиям, и что при освобождении на её лице было множество ожогов, а нос был сожжён до кости. Я, правда, сам не видел её, но думаю, что это такие же выдумки, как и топоры, якобы приготовленные индейцами для внезапного нападения. То есть команчи действительно нередко поступают так с пленными, в том числе и с женщинами, но совершенно невероятно, чтобы что-то такое было именно в этом случае.

Во-первых, эти россказни появились только после того, как мисс Локхарт уже умерла, и поэтому их стало невозможно проверить. Во-вторых, до освобождения она провела в плену больше полутора лет – следовательно, обращение с ней и вообще отношение к ней со стороны индейцев было, по крайней мере, таким, что она смогла выжить в течение всего этого срока. В диких условиях ничего подобного попросту невозможно, если человек подвергается дурному обращению. Ну и наконец, Мукуору, человек рассудительный, отправляясь на переговоры о мире, разумеется, не стал бы брать на них мисс Локхарт, если бы она была в таком виде, что эти переговоры могли оказаться под угрозой срыва. Так что я ни капли не верю этой истории о жестокости команчей.

Однако другая история об их жестокости не вызывает никаких сомнений. Надо ли говорить о том, что известие об убийстве в Доме Совета привело индейцев в негодование? Я думаю: неужели же на свете есть люди, которые надеются, что такие меры могут вызвать какие-то ещё чувства, кроме гнева – страх, например? Устрашить может сила врага, но не его подлость…

Исанаика рассказал о том, что произошло с пленными, которых предполагалось отпустить при любом результате переговоров, кроме того, который случился – ведь индейцы лишь хотели попробовать, не удастся ли ещё и получить за них какой-нибудь выкуп. После того, как стало известно о произошедшем, все эти люди, включая маленькую сестру мисс Локхарт, которая, хотя и была захвачена вместе с нею, но принадлежала не Мукуору, а другому старейшине, были подвергнуты долгим пыткам и убиты. А какой ещё реакции на нападение во время переговоров о мире могли ожидать от индейцев те, кто устроил его? Я полагаю, что в мучительной смерти этих пленных, несостоявшееся освобождение которых слало лишь предлогом для убийства индейских старейшин, виновата администрация Техаса. Но – важная деталь – трое детей, уже принятые в нумунахкани команчей, избежали её. Я ещё упомяну о них чуть позже.

Глава 75

Затем Исанаика перешёл к рассказу о том, что он сделал после того, как люди, находившиеся в плену у индейцев, были замучены. Он сказал, что поедет в Сан-Антонио, и начал военный танец. К его предприятию присоединилось человек триста воинов.

Добравшись до города, Исанаика велел всем, кто отправился вместе с ним, ожидать и готовиться к бою, а сам в сопровождении ещё одного человека въехал на городскую улицу и объявил спрятавшимся в домах белым всё, что о них думает. По его представлению всякий, кто услышал бы подобное в свой адрес, должен был выйти на улицу и сражаться с ним. Но никто из техасцев так не поступил, а вместо этого ему сказали, что если он хочет воевать, то ему следует обратиться к солдатам. Однако и солдаты ответили ему, что не выйдут на бой, поскольку срок двенадцатидневного перемирия, данного белыми для того, чтобы индейцы освободили пленных, ещё не истёк.

Исанаика, услыхав это, поразился глупости белых, считающих, что можно сначала нарушить данное слово и перебить людей, приехавших на переговоры, а сразу после этого объявить перемирие – то есть, значит, дать слово соблюдать его – и надеяться, что только что обманутая сторона тоже будет придерживаться этого перемирия, хотя она даже не обещала так поступать. Тем не менее, полагая, что техасцы в самом деле на полном серьёзе ожидают от индейцев, что те не начнут войны до окончания означенного срока, он крикнул, чтобы впредь они даже не думали устанавливать подобные односторонние перемирия и не надеялись, что это может спасти их жизни, но всё же на сей раз он не истребит их и не сожжёт города, однако не потому, что прощает их, а лишь оттого, что не желает уподобляться им как людям, совершающим предательские нападения в то время, когда их враги рассчитывают на мир. Солдаты отвечали ему на это, что ждут его в Сан-Антонио после окончания перемирия и тогда будут готовы сразиться с ним.

Покинув город, Исанаика вернулся к своим воинам и изложил им всё описанное здесь, добавив, что напасть на белых прямо сейчас будет поступком недостойным, а вернуться после окончания перемирия и сделать это тогда – неразумным, поскольку нет ничего разумного в том, чтобы нападать на врагов, которые заранее знают время и место нападения. Так что белые, конечно, получат по заслугам за своё предательство, но произойдёт это не здесь, не сейчас, и не в ближайший срок, а позже, и всем, кто пожелает в этом участвовать, стоит основательно подготовиться, на что, разумеется, нужно время. Поэтому воинам следует пока что разойтись по своим нумунухкани и снова собираться, когда будет обдумано, организовано и начато большое отмщение белым, а до того мстить по мере возможности.

Здесь я добавлю к рассказу Исанаики, что, как я потом узнал, он говорил в Сан-Антонио с капитаном Уильямом Д. Реддом, про которого можно сказать, что он был, в общем, довольно дельным человеком, оказавшимся, однако, в таком положении, что, как ему не поступить, всё было бы плохо. Он командовал одной из рот, участвовавших в убийстве старейшин, и, насколько я понимаю, это не очень-то ему нравилось, однако, будучи офицером, не мог же он нарушить отданных ему приказов! Но, пока речь шла об их выполнении, всё было ещё куда ни шло. А вот когда он получил выговор от полковника Лизандера Уэллса – я знал этого человека ещё со времён войны против мексиканцев, он служил в кавалерии и участвовал в том сражении, где мы их разгромили – и был обвинён им в трусости за то, что, соблюдая объявленное перемирие, не застрелил Исанаику и не стал сражаться с его воинами, то уже не стерпел и вызвал его на дуэль. Тот принял вызов, и в результате оба погибли: капитан Редд был убит на месте, а полковник Уэллс, получив ранение, скончался недели через три после этого.

Глава 76

Описанием возвращения из Сан-Антонио Исанаика закончил изложение событий и перешёл затем к заключительной части своей речи. Смысл этого заключения в общем совпадал со смыслом вступления, но оно было гораздо более конкретным. А именно, Исанаика теперь прямо указал, что его обвинения, ругательства и угрозы относятся не просто к белым вообще, а прежде всего к моей персоне, каковую он находит справедливым лишить жизни как можно более мучительным способом. И он объявил, что собирается немедленно приступить к исполнению этого дела справедливости, а потому требует от старейшины всего лишь не вмешиваться.

Между прочим, я хотел бы отметить, что меня не перестают поражать у индейцев две особенности, совершенно противоположные, но при этом свойственные одним и тем же людям. Они способны говорить, наверное, лаконичнее древних спартанцев, и, пожалуй, будь царь Леонид индейцем, вместо фразы «молон лабэ» он смог бы ограничиться лишь одним словом, посчитав, что этого вполне достаточно, а может быть даже и слишком много. Однако если есть надобность произнести длинную речь, чтобы убедить в чём-либо своих слушателей, те же самые индейцы превращаются в великолепных ораторов, говорят невероятно пространно и красочно, и производят огромное впечатление на аудиторию. Всё это вполне относилось к филиппике, произнесённой Исанаикой по моему адресу. К концу её глаза окружавших нас индейцев сверкали столь яростно, что одно это само по себе было способно наводить ужас. Но её продолжительность дала мне возможность поразмыслить над апологией, которая, как читатель понимает – поскольку я смог сохранить себе жизнь, чтобы писать сейчас эти строки – оказалась вполне успешной.

Однако людям, которые хотели бы знать, как можно не погибнуть от рук индейцев, не следует рассчитывать на то, что красноречие чем-нибудь поможет им в любых условиях. Я-то находился в гостях, и по обычаям команчей старейшина должен был предоставить мне возможность ответить Исанаике. А повстречайся мы с ним где-нибудь вне пределов нумунахкани, я был бы схвачен и убит без всяких разговоров, даже не зная, по какой причине. Кстати сказать, я и представить себе не могу, с каким количеством белых именно это случилось после убийств в Сан-Антонио. И нужно добавить ещё, что старейшина, если бы пожелал, вполне мог на этот раз не соблюсти обычаев, тем более что случай – нападение во время переговоров о мире – был из ряда вон выходящий.

Я постараюсь вспомнить всё то, что я тогда ответил Исанаике, но, пожалуй, не смогу передать точного содержания моей речи, тем более, что говорил я на языке команчей. К тому же это заняло бы слишком много места, ведь я тогда, пользуясь предоставленным мне словом, намеренно пытался потянуть время, чтобы бурные эмоции, вызванные выступлением моего оппонента, могли улечься.

Глава 77

Прежде всего я сказал, что Исанаика совершенно зря зовёт тех, кто убил старейшин в Сан-Антонио, моими братьями. У них, правда, такой же цвет кожи, что и у меня, но разве будет хоть крупица истины в словах человека, который назовёт тонкава братьями Исанаики и других команчей из-за того, что они имеют кожу одинакового цвета? Можно, конечно, найти ещё много чего, кроме цвета кожи, что у меня есть общего с этими убийцами, но ведь и у тонкава с команчами тоже найдётся много одинакового, однако никому не придёт в голову даже сравнивать тех с другими. Мои слова, конечно, нуждаются в доказательствах, но за ними дело не станет. Во-первых, все, кто виновны в убийстве старейшин – это техасцы, а я и моя семья – из Массачусетса, и у нас совершенно разные законы. Например, в Техасе негр по закону может быть только рабом (в этом законе прежде существовали некоторые исключения, но как раз в описываемое время они были отменены, хотя позже опять введены), а у нас – наоборот, нет рабства. Я привёл ещё несколько различий в законах, которые могли быть поняты индейцами, и заключил, что уже отсюда должно быть видно, что у меня с техасцами не больше сходства, чем у команчей с тонкава. Разумеется, этот аргумент сам по себе не подействовал на моих слушателей, да и никак не мог на них подействовать, поскольку я говорил о вещах, неизвестных им. Но я решил его высказать, рассчитывая на то, что, когда я перейду к доказательствам, более ясным для них, он, возможно, усилит впечатление от моих слов.

Затем я сказал, что люди, которые убили старейшин, иначе верят в Бога, чем я. Каждому известно, как они относятся к мексиканцам, и никто, находящийся в здравом уме, не назовёт техасцев и мексиканцев братьями. Также всем известно, что мистер Хьюстон – человек, всегда поступающий с индейцами честно и старающийся заключить мир с ними – никогда не делал чего-то подобного тому, что случилось в Сан-Антонио. Он был дружен с Дивали из племени чероки, и подарил ему саблю, которую тот держал в руках, когда был убит, причём убили его, как и старейшин команчей, техасские солдаты. Так вот, эти убийцы, нарушившие мир во время переговоров, обращаются к Богу с молитвами совсем не так, как это делают мексиканцы, мистер Хьюстон и я, а большая часть из них, в отличие от нас, вовсе не почитает Его мать и других святых. И если кто-нибудь не видит, что их нельзя называть моими братьями оттого, что я и моя семья живём по одним законам, а они – совсем по другим, то после того, что я сказал теперь, всем должно стать ясно, что я им такой же брат, как мексиканцы или мистер Хьюстон. Этот довод был уже понятен многим из индейцев, особенно обращённым, и некоторые из них, в том числе из тех, кто приехал вместе с Исанаикой, подтвердили сказанное мной кивками и жестами.

Конечно, мои слова несколько смутили и поколебали Исанаику, но их было совершенно недостаточно, чтобы убедить его отказаться от своего намерения. Так что я, воспользовавшись, разумеется, сведениями, полученными из его рассказа, перевёл разговор на то, что Исанаика имел ничуть не больше оснований, чтобы убить меня, чем чтобы сделать это с людьми в Сан-Антонио или с теми тремя пленными детьми, которых индейцы оставили в живых. Я должен пояснить, что это высказанное мной соображение не заключало в себе никакой угрозы для них: такая возможность, что Исанаика после того, что я сказал, убил бы их, согласно обычаям команчей начисто исключалась. Во всяком случае, ему нельзя было бы сделать этого открыто, а только тайно, что, конечно, могло бы случиться, но тогда, если бы это стало известно, то непременно вызвало бы войну с их нумунахкани.

Глава 78

Вот тут Исанаика мог бы уже, если бы захотел, отказаться от своего намерения убить меня, и тогда его воины должны были бы признать, что этот отказ достаточно обоснован. Но подобного желания у него не было, а потому он назвал мои слова ложью, которую я говорю для того, чтобы сохранить жизнь, и добавил, что непременно лишит меня её – я передаю его слова в очень сильном сокращении. Не могу сказать, насколько мой ответ ему был осмысленным, но он оказался правильным в этой ситуации.

Я согласился с тем, что он может убить, кого ему вздумается – если только он действительно сможет это сделать – но потребовал, чтобы он не смел говорить о том, что меня он хочет убить в порядке мести за старейшин, поскольку я не имею отношения ни к их убийству, ни к людям, совершившим его, возмущён им не меньше, чем индейцы, и, как и сам Исанаика, не желаю иметь с этими людьми ничего общего. А в подтверждение сказанного мной я намерен поступить противоположно тому, как поступили они – то есть, если он хочет сражаться со мной, я и не подумаю уклоняться от этого.

Присутствовавшим индейцам понравились мои слова, и они выказали своё одобрение им. Смысл моего манёвра состоял вот в чём: поскольку мне не удалось отговорить Исанаику от его идеи расправится со мной, а, стало быть, я не смог отвести от себя угрозы этой расправы, мне оставалась лишь возможность как-нибудь изменить характер угрозы – и вот этого-то я и добился своей речью. А именно, я максимально дистанцировался от убийства в Сан-Антонио, причём тем больше, что это ничуть не изменило моего фактического положения человека, который сейчас будет, вероятно, убит. Но этим самым я превратил свою предполагаемую смерть из дела справедливости, общего для всех воинов Исанаики, да, пожалуй, и для всех команчей, в частное дело самого Исанаики, которое он, следовательно, должен осуществить самостоятельно, в одиночку – то есть я повернул ситуацию так, что мне уже не грозило то, что меня схватит толпа индейцев, привяжет к столбу и начнёт пытать.

Правда, сказанное мной практически неизбежно вело к тому, что мне придётся драться с Исанаикой, но, разумеется, меня это беспокоило значительно меньше.

Глава 79

Исанаика на сей раз был сама лаконичность. Он протянул руку к одному из своих товарищей, и тот вложил в неё топор, который вынул из-за пояса. Затем он встал напротив меня, молча кинул этот топор мне под ноги и достал свой. Всё это яснее всяких слов говорило о том, что он собирается драться со мной прямо сейчас. Я мог бы, конечно, не поднимать топора, но тогда всё сказанное мной было бы аннулировано, а опасность быть зарубленным мне представлялась предпочтительной по сравнению с опасностью быть зажаренным.

Обычаи индейцев, к счастью, не требуют немедленного принятия вызова, и я располагал минутой-другой, чтобы собраться с мыслями, подготовиться и, если сочту нужным, что-нибудь сказать. Положение, в котором я очутился, может показаться безвыходным, но мне было хорошо известно, что это далеко не так. Дело в том, что индейцы, хотя о них принято думать, как об искусных бойцах, на самом деле не умеют ни боксировать, ни фехтовать – по крайней мере, на Западе. Их способ ведения военных действий напоминает то, как сражались средневековые сарацины. Я читал старинные записи, сделанные одним из моих предков – правда, неизвестно, кто именно это был, так как там не названо имя автора – о крестовом походе под главенством Людовика Святого, и то, что он рассказывает об их стрельбе с коней на скаку, очень похоже на то, как воюют техасские индейцы, в том числе и команчи. Естественно, что они достигли больших успехов как в верховой езде, так и в обращении с луком, а об их способе заряжания ружей я уже писал. Но в рукопашном бою их искусство невелико, а у нас принято считать его опасным в основном оттого, что в цивилизованной части Америки оно тоже очень мало развито, за исключением бокса: мы, американцы, ценим человеческую жизнь и пользуемся кулаком там, где европеец хватается за клинок, в серьёзном же бою предпочитаем стрелять, а не колоть или рубить. В общем-то, ни для кого не секрет, что любой белый, который станет драться с индейцем без оружия, легко одержит победу – дело лишь за тем, чтобы найти такого индейца, которого удастся убедить не пускать в ход нож. Но вот если речь идёт о вооружённой схватке, то средний американец не будет уже иметь такого преимущества перед индейцем, поскольку обычно оказывается, что оба противника в равной мере незнакомы с искусством фехтования, и главная роль переходит к таким качествам, как ловкость и подвижность, выносливость, умение переносить боль, а они, как правило, выше у индейца.

Но в нашей семье, происходящей от древнего рыцарского рода из Оркнеи, традиции несколько иные. У нас так принято, чтобы юноши, изучая различные науки и искусства, уделяли должное внимание и искусству обращения с холодным оружием, причём вне зависимости от намеченной профессии. Не избежал фехтовальных тренировок и я, так что, хотя мне уже довольно давно не приходилось браться ни за саблю, ни за топор, некоторая уверенность в себе у меня была.

Глава 80

Поэтому в течении того небольшого времени, которое имелось в моём распоряжении, я думал вовсе не о том, смогу ли я уцелеть в предстоящем бою с Исанаикой. Я понимал, что мне это может оказаться по силам, а если нет, то всё равно то, что меня ожидает, намного лучше, чем то, что команчи сделали с пленными, которых собирались отпустить. Что касается невозможности исповедаться, я твёрдо рассчитывал на Божье милосердие, ибо Он справедлив, и Ему ведомо, что причиной этой невозможности было моё служение Ему. Я лишь попросил старейшину, чтобы он постарался, если это не будет трудно или опасно, в случае моей смерти отправить тело в какой-нибудь мексиканский монастырь для погребения по католическому обряду: церковь Нуэстра-Сеньора-де-ла-Канделария-и-Гуадалупе в Сан-Антонио была бы ближайшим, но после недавних событий очень неподходящим местом для похорон миссионера, который погиб от удара топором, нанесённого индейцем. А в общем мои мысли в это недолгое время были направлены совсем на иное.

Я не имел ни малейшего желания причинить Исанаике смерть или даже какие-то сколько-нибудь серьёзные ранения. Господи, да в чём же он был неправ?! Как ещё ему следовало отреагировать на совершённое техасцами предательство и на требования, которыми оно сопровождалось?! Другое дело, если бы он был воспитан в цивилизованном обществе, а не в индейском – тогда от него можно было бы ожидать чего-то иного. Гибель пленных заслуживает всяческого сожаления, но как может здесь идти речь о какой-либо мести за неё? Кто вздумал бы мстить Исанаике, поставил бы себя на сторону мерзавцев, которые подготовили убийство старейшин, приехавших на переговоры о мире – преступление, которое никогда и никому не прощается. На него не подействовали мои слова, он не счёл нужным обратить на них своё внимание? Вовсе нет. Иной на его месте велел бы своим воинам схватить меня и исполнил бы то, что задумал сначала, Исанаика же сделал наиболее благородный выбор из всех вариантов, которые у него были. В самом деле, часто ли можно ожидать того, что человек, решивший убить другого, откажется от этого намерения после исключительно словесных убеждений? Это было бы невероятным случаем, какие иногда бывают, но в серьёз на них и надеяться нечего. Словом, по своим индейским понятиям Исанаика поступал абсолютно справедливо, и ему нечего было поставить в упрёк.

Однако не только это соображение занимало мои мысли. Индейские обычаи чрезвычайно сложны, и не стоит думать, что нескольких лет даже очень близкого общения с команчами достаточно для того, чтобы изучить все их нюансы. Какие-либо прецеденты совершенно не позволяют судить о последствиях того или иного поступка, поскольку в других условиях и эти последствия будут совсем другими. Я не мог даже надеяться, что мне удастся предвидеть, как поступят индейцы в зависимости от того, каков будет результат нашего поединка. Поэтому я решил, что мне не следует делать ничего такого, что выходило бы за рамки защиты моей жизни, и с этим решением, помолившись и вверив себя Богу, я поднял с земли топор, кинутый мне Исанаикой.

Глава 81

Хотя с тех пор прошло уже очень много времени, я прекрасно помню всё, что последовало дальше. Мой противник, конечно, оказался очень сильным, ловким и проворным бойцом – не обладай он такими качествами, едва ли он мог бы заслужить у своих соплеменников авторитет вождя. Но что толку от быстроты движений, когда ты не знаешь, какими эти движения должны быть?

Замахнувшись топором, Исанаика яростно кинулся на меня. Индейцы редко отбивают нанесённые по ним удары, да и оружие их мало приспособлено для этого, так что они обычно стараются защититься, увернувшись от направленного в них лезвия. Поэтому мой противник и от меня ожидал чего-то подобного, а не того, что я сделал – нанёс прямой удар верхней стороной топора по запястью его поднятой руки. Мало того, что его удар пропал, так я ему ещё и руку отбил. Тем не менее, он снова напал на меня таким же точно образом и с такой же яростью. Я и в первый раз был готов к тому, что он не прекратит атаку и начнёт затем новую, а продолжит её и нанесёт ещё хотя бы пару ударов после сорванного первого; ну а тут уж я прямо ждал этого, однако ничего подобного не произошло. Это нападение я отбил тем же способом, что и предыдущее, с той разницей, что теперь мой удар пришёлся не по запястью Исанаики, а по его пальцам.

Исанаика провёл ещё несколько атак, закончившихся точно так же, если не считать того, что пару раз они были отбиты мной ударом по древку его топора, а не по его руке, прежде чем решил сменить тактику. По тому, как он прибрал к себе израненную руку с топором и выставил вперёд левую, было ясно, что теперь он собирается пустить в ход её, вероятно, для того, чтобы сперва схватить меня, а только после этого замахнуться и ударить. Заметив это, я несколько раз стукнул его обухом по направленной на меня кисти, сперва просто, а затем с обманными движениями, и этими превентивными контратаками вынудил его отказаться от проведения задуманного им приёма.

Тогда Исанаика попытался отбивать мой топор своим, но, поскольку я не делал больших замахов, ему было трудно предвидеть траекторию ударов, и, чтобы успеть на них среагировать, он должен был выставить руку с топором вперёд. Я тут же ударил его обухом по древку так, что этот удар соскользнул на его пальцы, и этим вынудил его отдёрнуть руку. После этого мой противник постарался применить приём защиты, который подсмотрел у меня – отбивать удары верхней стороной топора, прямыми, а не круговыми движениями. Но у него не было опыта в этом, а кроме того, он представления не имел о батманах, так что и тут для него дело кончилось лишь несколькими новыми повреждениями рук.

По этому описанию читателю может показаться, что бой с индейцем был для меня лёгким делом. Это верно, что я не позволил ему нанести мне ни одной царапины, и сам при этом ни разу не счёл нужным использовать лезвие своего топора. Но к тому, что это удалось мне, имелись веские причины. Во-первых, моя фехтовальная подготовка: не будь её, я был бы зарублен ещё в первой атаке Исанаики, ну разве что он предпочёл бы не убить меня, а только ранить. Во-вторых, везение: для меня было большой удачей то, что Исанаика пожелал сражаться топорами, а не копьями или ножами. Впрочем, если бы пришлось драться на копьях, то, пожалуй, я бы имел шансы защититься, не знаю только, удалось ли бы мне сделать это, не убив своего противника. А если бы он избрал ножи, с которыми неприменимы фехтовальные приёмы, то ничто не мешало мне взять в другую руку какую-нибудь палку, и не исключено даже, что этак я добился бы того же самого. Всё же в общем следует сказать, что рукопашный бой с индейцем – это вовсе не тот способ, который способен помочь сохранить жизнь обычному белому американцу, хотя при определённых условиях может сработать и он. Я ещё хочу отметить, что Исанаика, хотя уже еле мог держать топор в руке, ни звуком, ни даже выражением лица не показал этого, и скорость его движений ничуть не уменьшилась. Едва ли противника, способного на такое, можно не считать очень и очень серьёзным, а это общая черта если не всех, то почти всех индейцев.

Глава 82

Ещё огромным везением для меня было то, что, несмотря на непроницаемость лица моего противника, мне верно удалось уловить момент, когда он отчаялся и потерял надежду добиться успеха своими атаками.

Исанаика вдруг отступил назад, а потом снова кинулся на меня с поднятым топором, совершенно так, как в первый раз и в последующие за ним. И я точно так же отбил его удар, но теперь он даже не старался попасть по мне, а намеренно приносил свою руку в жертву, чтобы отвлечь моё внимание. В тот миг, когда мой топор только лишь соприкоснулся с его пальцами, он выбросил вперёд левую руку, пытаясь схватить меня. Это грозило бы мне смертью, но я успел отмахнуть топором плашмя по его кисти – возможно, потому, что меня помимо воли насторожило повторение Исанаикой его явно неудачной атаки, да ещё и проведённое как-то бесцельно и вообще очень неаккуратно, как мне почувствовалось, совершенно без расчёта на успех. И, поскольку движение левой руки моего противника меня напугало, а сам он оказался ближе ко мне, чем был прежде в течение всего боя, я добавил ему левым кулаком в правую сторону головы – не помню, как правильно называется этот удар, кажется, хук или свинг. Я так думаю, что это, может быть, спасло меня от повторного удара Исанаики. Во всяком случае, его не последовало, хотя, конечно, мой противник просто должен был нанести его, если бы ему удалось меня схватить, и, не иначе, собирался поступить так и при неудаче.

Мне представляется, что раз Исанаика начал эту атаку с приёма, про который ему заранее было ясно, что его не удастся провести против меня, и это, скорее всего, приведёт его к новой травме и так уже разбитой в кровь руки, но который он всё же решил использовать в качестве отвлекающего, то, наверное, он рассчитывал, что лишь только это может способствовать его успеху. А так как предпринятая им атака всё равно не сработала, после неё мой противник, пожалуй, и не знал, что ему дальше предпринять. Во всяком случае, с виду это выглядело именно так.

И вот тогда я обратился к нему с такой фразой:

– Не дашь ли ты мне сейчас время, чтобы я мог сказать то, что мне следует сказать, но чего нельзя было сказать раньше?

Исанаика выпрямился, опустил окровавленную руку с топором и сделал шаг назад в знак своего согласия. Я не думаю, что на его месте кто-нибудь поступил бы иначе.

Глава 83

Я произнёс длинную речь, смысл которой попытаюсь передать вкратце.

Прежде всего я спросил всех присутствующих, помнят ли они, что перед началом боя я просил Бога, чтобы он позаботился обо мне. Разумеется, они помнили, и я сказал, что мне сначала не было известно, выполнил ли Он мою просьбу, но теперь уже все должны ясно видеть, что Он сделал это, ведь не будь у меня Божьей помощи, такой великий и прославленный вождь, как Исанаика, убил бы меня сразу же, и сам при этом ничуть не пострадал бы. А раз так, заключил я, раз сам Бог теперь незримо защищает меня, то, значит, никому, даже и такому могучему и доблестному воину, как Исанаика, не удастся меня поразить. Индейцы выразили своё согласие со мной негромким одобрительным ропотом: среди них очень немногие были христианами и поняли меня более или менее верно, но остальные восприняли мои слова, как относящиеся к их божеству, которое они именуют великим духом.

Я намеренно льстил Исанаике, причём именно для того, чтобы его задобрить и уговорить прекратить бой. Кстати сказать, по-моему, у меня получалось вполне натурально высказывать свои похвалы ему таким тоном, как будто я говорил что-то само собой разумеющееся, неоспоримое и всем известное. Но целью моей лести было не сохранение жизни себе, а избежание необходимости убивать своего противника. Я уже сказал, что с самого начала не имел ни желания, ни намерения делать это, а сейчас, когда передо мной стоял человек с израненными руками, про которого мне было теперь ясно, что я мог бы уложить его без особого риска, мне это казалось исключительно подлым делом.

Продолжая свою речь, я сказал, что, защищая и оберегая меня, Бог, вместе с тем, не желает причинять зла и Исанаике, а хочет лишь того, чтобы он не убивал тех, кто не виновен в убийстве старейшин. Если же я попытался бы убить Исанаику, то в этом Бог не стал бы помогать мне, а без Его помощи я, конечно, не имел бы никакой возможности справиться с храбрым вождём. Так что если он намерен продолжать драться со мной, то мы можем делать это сколько угодно долго, но, как мне кажется, никто из нас не победит другого, а потому это будет сущей бессмыслицей.

Я думаю, что мог бы прекратить бой и не прибегая к подобной дипломатии. Мне видно было, что Исанаика, слушая меня, держит свой топор с огромным трудом, буквально, двумя пальцами. По-видимому, это причиняло ему невероятную боль, хотя ни по его лицу, ни по позе нельзя было бы этого сказать. Но именно по положению на рукоятке топора его пальцев, с которых капала кровь, я понимал, что мне, пожалуй, нетрудно будет обезоружить его, и даже прикинул, каким приёмом это было бы лучше сделать. Однако я не собирался приводить в исполнение ничего подобного. У индейцев существует один такой обычай, который может показаться цивилизованному человеку особенно диким: если вождь терпит поражение в поединке и при этом остаётся жив, то часто бывает – хотя и не всегда, и я затрудняюсь сказать, в каких случаях это происходит, а в каких нет – что его убивают его же воины. С точки зрения дикарей в этом есть некоторый смысл: они, естественно, не хотят иметь вождя, проигравшего в бою, а для самого этого вождя смерть, может быть, более милосердный исход, чем простое смещение – я вспоминаю сейчас о судьбе Наполеона, и мне кажется, что в конце своей жизни он был несчастен гораздо более, чем любой другой человек, оказавшийся бы на его месте, но не совершивший перед этим столь грандиозных деяний. И я думаю, если бы мне удалось обезоружить Исанаику, то вполне возможно, что команчи, приехавшие вместе с ним, после этого убили бы его, а это было для меня нежелательно. Не говоря уже о моральной стороне всего того, что касалось возможной смерти Исанаики – я уже описал свои мысли на этот счёт – она могла повлечь за собой непредсказуемые последствия для меня. Как изменилось бы отношение индейцев ко мне – я и представить не могу, и мне очень не хотелось подвергать себя риску узнать это.

Глава 84

Далее я сказал, что понимаю недоверие Исанаики к моим речам, касавшимся того, что я не заслуживаю его мщения, и, более того, будь я на его месте, я сам, наверное, не поверил бы таким словам. Но Бог видит правду и ложь, и если бы я лгал, то Он, конечно, не вступился бы за меня, а значит, я был бы уже убит. Впрочем, точно установить, что я говорю правду, пока что нельзя, ведь для этого нужно, чтобы наш бой с Исанаикой закончился с каким-нибудь явным итогом, а это, как я сказал раньше, невозможно, поскольку Бог не желает смерти никого из нас. Однако это можно выяснить другим способом, а именно, таким, который покажет какой-нибудь бесспорный результат, никому не причинив вреда, и поэтому будет угоден Богу – например, стрельбой в цель из ружья.

И, сказав так, я спросил затем Исанаику, что он думает: если я с Божьей помощью попаду в мишень с такого расстояния, с которого больше никто не сможет попасть в неё, то сочтёт ли он это достаточно убедительным доказательством моей правдивости? Разумеется, я схитрил, задавая ему этот вопрос, и единственное моё оправдание состоит в том, что эта хитрость не была направлена во вред человеку, к которому я её применил. Мне, кстати, очень повезло, что он не предложил в ответ какое-нибудь другое состязание, где у меня не было бы такого преимущества перед индейцами, как то, которое я имел благодаря своей великолепной винтовке. Впрочем, я так понимаю, его мысли были заняты другим: он, насколько я могу судить, ни за что не отказался бы от продолжения боя, если бы предполагал или даже точно знал, что это приведёт к его смерти; а, вернее сказать, если бы он это точно знал, то, я думаю, тем более не отказался бы. Но ситуация выглядела для него совсем иначе: сперва он не смог поразить меня после многократных попыток, но при этом и сам тоже не погиб, хотя руки его были очень сильно разбиты, а потом получил объяснение, из которого следовало, что так и будет бесконечно продолжаться дальше. Перед такой перспективой прекращение нашего поединка представлялось вполне разумным делом, однако Исанаика должен был поразмыслить о том, не посчитают ли его воины подобный поступок недостойным вождя. Я очень надеялся на то, что он решит этот вопрос положительно для меня, поскольку индейские понятия о чести, насколько я смог разобраться в них, ни от кого не требуют бесполезных и бессмысленных поступков, а в данном случае продолжение боя стало бы для Исанаики именно таковым. И, к счастью, ему ничего не было известно о выдающихся качествах моей винтовки, да, кажется, и никто из индейцев не знал о них, ведь в их присутствии я ни разу не стрелял ни по маленькой цели, ни на большую дальность, а только охотился на бизонов, как я уже описывал, но в такой охоте эти качества не проявлялись.

В общем, после некоторого размышления Исанаика ответил в том смысле, что если великий дух направит мои пули в цель, которую кроме меня никто не сможет поразить, то это будет достаточным подтверждением всего того, что я сказал.

Глава 85

Пусть читатель извинит меня, но я не имею ни малейшей охоты описывать последовавшее состязание в стрельбе, тем более, что там не было ничего, заслуживающего внимания. Если кто-нибудь желает почитать о чём-то подобном, то я мог бы отослать этого человека к книгам мистера Купера, о которых упоминал выше – там, насколько я помню, были эпизоды со стрельбой в цель, да ещё, пожалуй, поинтереснее того, в котором участвовал я. Вот только мистер Купер лишь косвенным образом даёт понять, что герой его книги имел винтовку такого же типа, как моя, а прямо нигде не говорит об этом, и потому меткость этого персонажа представляется удивительной и даже невероятной. Разумеется, для индейцев с их гладкоствольными ружьями, которые они, к тому же, заряжали без пыжей, оказались совершенно недоступны такие дальности стрельбы, на которых я не испытывал каких-либо затруднений с поражением цели. Они, конечно, посчитали мою меткость сверхъестественной и вполне закономерно уверились в правдивости моих слов о том, что у них нет оснований мстить мне. Я должен заметить, что сейчас что-то подобное уже едва ли возможно: за прошедшие с того времени двадцать с лишним лет индейцы узнали много нового об огнестрельном оружии и его свойствах, а кроме того, приобрели немалое количество самых современных его моделей, так что теперь преимущества нарезного ствола им хорошо известны.

Итак, Исанаика, как и остальные индейцы, согласился с тем, что его намерение убить меня было ошибочным, и что я заслуживал смерти не больше, чем те трое пленных детей, которых команчи не убили. Тогда я задал ему вот какой вопрос: не может ли случиться так, что кто-нибудь из индейцев, воспылав справедливой жаждой мести, обратит её не на тех, кому следовало бы подвергнуться ей, а, например, на этих детей? Исанаика ответил, что никогда не поступил бы так, но я возразил ему, спросив, все ли команчи столь же благородны, как он, и тогда он должен был признать, что такая опасность существует. Побеседовав ещё, мы смогли договориться о том, что вовсе не с каждым белым, кого индейцы смогут убить, нужно так поступать.

Но мало того! Мы разговаривали очень долго, и огромный мой успех, в который мне самому было трудно поверить, состоял в том, что у меня получилось убедить Исанаику вот в каких положениях: во-первых, сохранить жизнь тем, кто невиновен в убийстве старейшин, в том числе упомянутым детям – дело столь же справедливое, как и отомстить тем, кто в нём виновен; во-вторых, что, как ни крути, а лучший способ сделать это – вернуть их белым; и в-третьих, что раз Бог (Исанаика понял так, что речь идёт о великом духе, которому поклоняются индейцы) моими руками повредил руки Исанаики, то это, может быть, знак, что ему стоит пока что оставить военную сторону и заняться вот этой мирной стороной дела справедливости. К последнему положению Исанаика отнёсся более или менее скептически, но согласился с тем, что оно не выглядит невероятным, и нам – то есть мне и нескольким индейцам, настроенным в мою пользу – удалось уговорить его помочь освобождению пленных.

Немало пособил мне при достижении этой договорённости старейшина: он припомнил описанный мной ранее случай с торговцами, продававшими виски, и ещё несколько подобных, о которых я здесь не упомянул, заключив, что Исанаика может вполне довериться моим суждениям, поскольку я не такой человек, чтобы заступаться за тех, кто этого не заслуживает.

Глава 86

Я полагаю, некоторую роль в нашем разговоре сыграло вот какое соображение. После убийства старейшин первоочередным и самым насущным делом индейцы считали отмщение, но, хотя об этом никто не говорил, всем понятно было, что война с белыми когда-нибудь закончится заключением мира. Только-только услыхав о подлости, совершённой техасской администрацией, в первый момент, конечно, никто и не помышлял о столь отдалённом будущем, но когда неожиданно оказалось, что вдруг объявился белый, которого не нужно убивать, да ещё к тому же он объявился прямо сейчас, а не когда-нибудь нескоро, то это, я думаю, должно было вызвать некоторые мысли, ведущие, например, к такому умозаключению, что чем больше теперь будет проявлено излишней, ненужной жестокости, тем труднее потом будет договориться с белыми о мире. Я не знаю, имелись ли подобные мысли у Исанаики, но у некоторых команчей они появились – мне это известно, поскольку я разговаривал с ними о том, что когда-нибудь в будущем война, несмотря на произошедшие события, всё же будет прекращена.

Однако и речи не может идти о том, что такое соображение могло играть главнейшую роль в том, как изменились взгляды и намерения Исанаики. У нас принято думать, что чувство справедливости будто бы чуждо индейцам. На самом деле это не так, Господь даровал его им, как и всем прочим людям, но просто оно очень сильно отличается от нашего. Например, у индейцев нет пригодных на все случаи заповедей, подобных тем, которым следуем – или не следуем – мы, а если и есть что-то похожее, то они не общепринятые и не вечные. Точно так же у индейцев нет правила прецедента, и поэтому в каких-нибудь сложных случаях они не имеют готового указания религии или закона на то, что справедливо, а что нет, и каждый раз такое решение у них должно быть принято заново. Это кажется менее удобным, чем то, как принято решать вопросы справедливости у нас, поскольку может требовать гораздо более продолжительных размышлений и рассуждений, но, с другой стороны, такой порядок более гибок, а это больше подходит к условиям жизни на Западе, где соприкасаются между собой совершенно различные народы с разными привычками и обычаями. Поэтому зачастую получается так, что индейцы поступают даже более справедливо, чем мы. И с этим согласуется то, что если они приняли уже какое-либо решение, то это вовсе не означает, что их нельзя переубедить новыми доводами, если конечно они будут достаточно вескими.

Может показаться, что неудачи атак Исанаики и ранения рук побудили его согласиться со мной, но на самом деле они лишь заставили его усомниться в ранее принятом решении и задуматься о нём ещё раз. Не будь мои аргументы вполне основательными, он, конечно, после этих новых размышлений ничуть не изменил бы своих взглядов. Однако дело заключалось именно в том, что теперь, с учётом услышанного от меня, он, поразмыслив, пришёл к совсем иным выводам, чем прежде. Определённые сомнения в правильности его новой позиции у него остались, и он не скрывал их, но в дальнейших его поступках мог бы отыскать несправедливость только лишь человек, предубеждённый против индейцев.

Глава 87

Дня, кажется, через два мы – я, Исанаика и его воины – покинули нумунахкани, где я гостил, причём, несмотря на то, что эти индейцы приехали с намерением жестоко убить меня, я теперь имел полную, насколько это возможно, уверенность в том, что никто из них не попытается причинить мне какое-нибудь зло. Я решил встретиться и поговорить со старейшинами команчей, в нумунахкани которых находились взятые в плен белые, чтобы постараться убедить их освободить этих пленных; и начать с тех троих детей, о которых было написано выше. Но разъезжать в одиночку по землям индейцев после всего того, что случилось в Сан-Антонио, мне было бы опасно, и я уговорил Исанаику сопровождать меня, сказав ему, что это будет как раз той помощью справедливому делу, какую он мог бы оказать, и которая очень понравилась бы Богу.

За время, прошедшее до нашего отправления в путь, раны Исанаики начали заживать. Между прочим, индейцы гораздо искуснее во врачевании, чем у нас принято думать о них. Вероятно, большая часть того, что они делают при лечении больных и раненых – совершенно бесполезные обряды, вызванные их невежеством, но при этом они широко применяют лекарственные растения и разнообразные составы животного, а может быть и минерального происхождения, дымы успокаивающего действия, кровоостанавливающие повязки, лечебные компрессы, примочки, отвары и настойки – словом, их медицинский арсенал едва ли уступит по многообразию всяческих средств нашим аптекам и госпиталям. Им известно, например, растение, сок из корней которого способен излечить даже от укуса гремучей змеи, однако важно не превышать необходимой дозы, поскольку это растение само ядовито. К такому изобилию природных медикаментов прибавляется жизненная сила индейцев – я уж не знаю, прирождённое ли это свойство индейской расы или оно воспитывается в их организмах диким образом жизни – и в итоге получается, что как по доле выздоравливающих больных и раненых, так и по скорости их выздоровления наша современная медицина, основанная на науке, не очень-то сильно ушла от первобытного состояния. Хотя, разумеется, с новыми открытиями и изобретениями этот разрыв всё более возрастает – чего стоит одно только использование спирта для обработки ран!

После того, как Исанаика был подвергнут действию различных лечебных средств, которые я не берусь перечислить, его наиболее пострадавшие пальцы – мизинец и безымянный на правой руке – закрепили при помощи своеобразных лубков довольно необычного устройства. Ему в ладонь вложили чурбачок размером с половину рукоятки от ножа и примотали повреждённые пальцы к нему. Это, конечно, ограничивало его возможность действовать рукой, но не очень значительно: например, стрелять из ружья и даже лука Исанаика, хотя и с некоторым трудом, всё же мог. Много позже я упоминал этот способ наложения лубков в беседе с военными хирургами, и они, как правило, сперва изумлялись, а затем признавали, что не смогли бы сделать лучше: потеря подвижности пальцев после заживления при таком способе всё равно ещё не исключит возможности пользоваться ими. Как видите, индейские приёмы врачевания, хотя и примитивны, но действенны не менее, чем вполне научные.

Как христианскому миссионеру мне следовало бы, наверное, выступить против языческих обрядов, проводимых в ходе лечения больных и раненых, но я, поразмыслив, решил не вмешиваться в эти дела из опасения, что от такого вмешательства вреда может оказаться больше, чем пользы. Ведь мне неизвестно, например, является то или иное действо, совершаемое индейцами, лечебным, или же это суеверное идолопоклонничество, а расспросы здесь не помогут, поскольку сами индейцы даже и не отличают одно от другого. Так что я думаю, лучше будет подождать того времени, когда наша врачебная наука сможет дать индейцам больше, чем их нынешние народные средства, перемешанные с суевериями, и только тогда начать бороться против этих суеверий в области медицины, а до этого у нас будет большая опасность лишь подорвать доверие к себе, если окажется, что наши методы лечения дают худшие результаты, чем традиционные индейские.

Глава 88

Прежде всего оказалось, что моё решение ехать не иначе, как в сопровождении Исанаики, было исключительно правильным. Индейцы, к которым мы прибыли, кидали на меня взгляды, полные ненависти, и если бы не его присутствие, то, я думаю, жестоко расправились бы со мной.

Я говорил со старейшиной по имени Пиава, который, по словам Исанаики, мог принять решение об освобождении тех троих детей, ради которых мы приехали. Мне удалось перекинуться несколькими словами с одним из них, мальчиком по имени Букер Вебстер, и он рассказал мне, что его матери, которая тоже была в плену у команчей, невероятно повезло: она сумела бежать вместе с другим ребёнком как раз перед тем, как жена Мукуору вернулась из Сан-Антонио, и индейцы, услышав рассказ о том, что там произошло, замучили пленных. Этот мальчик не имел возможности присоединиться к своей матери, и ужасающие сцены пыток, которым были подвергнуты люди, лишь недавно надеявшиеся на возвращение свободы, прошли у него перед глазами; однако он хорошо держался, особенно, если учесть его юный возраст: на вид ему было, наверное, лет двенадцать.

Пиава в разговоре со мной был очень холоден. Он молча слушал то, что я говорил ему, и его лицо при этом не выражало никаких чувств, кроме, как мне показалось, сдержанной надменности. Лишь один раз, когда у меня закончились аргументы, и я, видя, что все они совершенно не произвели впечатления, в отчаянии повторил тот довод, что, оставшись среди команчей, дети рискуют быть убитыми, старейшина, дождавшись паузы, сказал, что он это уже слышал, и что человеку, которому больше нечего говорить, лучше помолчать, чем повторять уже сказанное. По индейским представлениям эта его фраза считалась чудовищно невежливой, и единственным моим утешением было то, что раз он так сказал, то, следовательно, слушал меня достаточно внимательно. Я умолк, и мы долго сидели в тишине, причём по виду Пиавы нельзя было сказать, размышляет ли он о моей просьбе или же просто ждёт, когда я встану и уйду. И я уже почти что решил, что пора бы сделать это, когда он наконец сказал, что возвратит детей белым. После того, как мы с Исанаикой покинули его нумунахкани, он так и поступил.

Глава 89

Распрощавшись с Пиавой, я стал объезжать земли команчей, стараясь повсюду отыскать находящихся в плену белых и уговорить индейцев отпустить их. Исанаика и ещё несколько его воинов сопровождали меня, и это очень мне помогало. Мы старались ехать быстро – я не скажу, разумеется, что опережая новость об убийстве в Сан-Антонио, потому что мы же и сообщали о ней тем индейцам, к которым наведывались, но и не отставая от неё.

Когда мы приезжали в очередную нумунахкани, Исанаика произносил там речь, которая по содержанию центральной части совпадала с той, какую он сказал, когда собирался меня убить – я изложил её выше – но имела совершенно иные вступление и заключение. Теперь он не говорил, что это гнусное предательство совершено белыми вообще, а особо отмечал, что в нём виновны чиновники Техаса и те его жители, кто желает присвоить земли команчей; но это далеко не все белые, среди которых есть и такие, кто возмущён подобной подлостью не меньше, чем индейцы. И он убеждал слушавших его, что месть за старейшин, убитых в Сан-Антонио, должна быть справедливой, поэтому её нельзя направлять против тех белых, кто неповинен в этом убийстве. Авторитет прославленного вождя добавлял веса его словам, и почти все, к кому мы приезжали, соглашались с ними; некоторые слушали молча и не давали никакого ответа, но, во всяком случае, никто не возражал и не говорил обратного. Я как-то спросил Исанаику, что бы он сказал, если б кто-нибудь заявил о несогласии с ним. Он совершенно серьёзно ответил мне, что такому человеку он предложил бы убить меня, а после того, как тот потерпел бы неудачу, попытавшись это сделать, разъяснил, что это произошло из-за его неправоты, потому что великий дух воспрепятствовал его несправедливому поступку. Я не стал спрашивать, как бы Исанаика поступил в случае, если бы попытка убить меня оказалась успешной, и мы продолжили наше путешествие.

Почти со всеми старейшинами, которых мы навещали, я был знаком, с немногими прочими мы знали друг друга понаслышке, и всем им было хорошо известно, что для меня обычно просить у индейцев, чтобы они освободили находящихся у них белых. Но на сей раз я мог прибавить к своим просьбам тот аргумент, который ранее уже изложил Исанаике, а именно, что после событий в Сан-Антонио белым, оказавшимся среди команчей, угрожает опасность, и лучший способ избежать этой опасности для них – вернуться к своему народу. Поэтому – говорил я индейцам – им стоит отпустить тех белых, которые находятся у них, если, конечно, они не желают им зла – а такие белые, которым индейцы желали зла, все были, разумеется, убиты уже давным-давно – и Бог будет очень рад, если они так поступят.

Я упоминал уже о том, что случаи, когда белые, попав к индейцам, не желают возвращаться обратно в цивилизацию, вовсе не так уж редки. В самом деле, иные наши порядки, да, к примеру, хоть то же самое рабство в Южных штатах, куда более отвратительны, чем вся индейская дикость – и это вполне естественно, что у человека, сумевшего привыкнуть к ней, может не быть никакого желания снова оказаться в обществе с такими порядками. В моих разъездах по территории команчей, которыми я занимался в конце весны и первой половине лета 1840 года, мне встречались белые, которые уже по нескольку лет жили среди индейцев, были довольны такой жизнью и совсем не хотели распрощаться с ней. Само собой, я даже не пытался уговорить старейшин тех нумунахкани, к которым относились эти люди, предоставить им свободу, ведь свобода для них и означала бы возможность остаться там, где они находились. Но, конечно, большая часть тех белых, кто мне встретился в этом путешествии, надеялась, что им удастся вырваться из плена, и мечтала о возвращении. К ним-то и относились просьбы, которые я обращал к индейским старейшинам, и, к моему удивлению, многие из этих просьб были выполнены – я полагаю, именно по той причине, что Исанаика согласился составить мне компанию в этих моих поездках, и во время бесед всячески поддерживал меня.

Глава 90

Разумеется, лишь небольшое количество моих просьб было исполнено вполне бесплатно, а по большей части старейшины давали мне понять, что ожидают от меня подарков. И мне приходилось делать такие подарки, ведь в отличие от техасской администрации я не имел возможности предложить индейцам за освобождение белых, находящихся у них в плену, заключения договора о мире. К счастью, эти подношения и в самом деле имели характер подарков, а не выкупа: я, вручая их, демонстрировал своё дружеское отношение и уважение к старейшинам, а они в качестве ответного знака добросердечного расположения ко мне делали то, чего просил от них я, благо, для них это не составляло труда. Подарки мои, конечно, должны были иметь такую ценность, чтобы их не стыдно было преподносить уважаемым людям, и я, в общем-то, немало потратился на них, хотя мне страшно и представить, какие у меня были бы расходы, если бы мне пришлось именно выкупать пленных. Пару раз, однако, я должен был прервать поездку и, договорившись с Исанаикой о последующей встрече, покидать территорию команчей, чтобы пополнить свои запасы ножей, топоров, шильев и прочего, что можно было бы подарить индейцам – я предпочитал возить им предметы, перечисленные мной, или что-нибудь подобное, а не одеяла и котлы, которые слишком уж много весят, и не бисер, который красив, но, по-моему, бесполезен, хотя удобен для перевозки, и индейцы обычно очень рады получить его. Благодаря товарищеским отношениям с мистером Хьюстоном я располагал в банках Техаса некоторым кредитом – не будь этого обстоятельства, мои закупки, видимо, оказались бы невозможны даже при том, что они были не так уж и велики.

Словом, деятельность по освобождению пленных, которую я вёл, в денежном плане вызывала у меня затруднения лишь временные и в целом незначительные, но для людей, не входящих в состоятельные слои общества – то есть для большей их части – она оказалась бы совершенно непосильной. Однако же для представителей, наоборот, высших общественных классов Техаса – для плантаторов, например, если бы они только оказались способны наладить хоть сколько-нибудь мирные отношения с индейцами – в ней не было бы вообще ничего обременительного. Я неспроста сделал эту оговорку, но более подробно раскрою то, что имею в виду, говоря о способностях плантаторов установить мир, чуть позже.

А пока что я хотел бы отметить вот какое отличие этих господ от индейских старейшин, с которыми мне приходилось договариваться о том, чтобы они отпустили пленных. Попробуйте-ка добиться от этих южных джентльменов освобождения кого-нибудь из их чёрных рабов! Попробуйте уговорить их, взывая к их христианскому милосердию, к благородной честности, к доброте – в самом наилучшем случае вам возразят: «А на какие средства негры будут жить, если предоставить им свободу?» Но то соображение, что эти люди всю жизнь практически даром – то есть за самое скромное содержание – работали на своего владельца и, следовательно, по справедливости должны бы получить плату за это, даже не придёт им в голову. Чаще же на предложение дать рабу свободу вы услышите от плантатора цену этого раба, которую вы можете уплатить, и тогда делать с ним, что вам угодно, даже освободить его, если конечно это позволяется местными законами – в Техасе, например, это запрещено. А случается и такое, что почтенный рабовладелец пожелает нажиться на ваших филантропических чувствах, и, видя, что вы согласны заплатить не за то, чтобы приобрести себе раба, а за то, чтобы дать человеку свободу, назовёт вам цену гораздо больше рыночной, причём, если ему не удастся получить от вас такую сумму, допустим, потому, что у вас её нет, то свою досаду от этого он выместит на том же самом рабе.

Что я могу сказать про общество, которое порождает подобных субъектов и устанавливает законы, позволяющие им такие выходки? То, что я вполне понимаю тех, кто, покинув его, не желает в него возвращаться и предпочитает дикие индейские обычаи этим законам.

Глава 91

Случалось, конечно, и такое, что старейшины, с которыми я говорил, наотрез отказывались отпускать своих пленников, и с моей стороны было бесполезно настаивать. Как я узнал совсем недавно, одной из тех белых, о чьём освобождении мне так и не удалось договориться, была племянница мистера Паркера, о которой я уже писал, что её долгое время считали убитой, но прошлой зимой всё же нашли.

Кое-с-кем из тех людей, к освобождению которых мне удалось приложить руку, мы больше никогда не встречались, с иными мы потом ещё виделись, даже неоднократно, а некоторые стали мне добрыми товарищами. Один джентльмен, с которым мы познакомились в то самое время – он тогда был четырнадцатилетним юношей – служит сейчас в том же полку, что и я, хотя он по рождению южанин из Луизианы. Его зовут мистер Гийом Прео, родители его были французами, приехавшими в Америку после первого свержения Наполеона, и его отец, служивший во Франции солдатом, участвовал в обороне Нового Орлеана, сражаясь против красных курток, я так понимаю, плечом к плечу с моим. Может показаться странным, но именно беседы с этим молодым человеком раскрыли мне глаза на то, какую роль играли – и продолжают играть ещё и сейчас – плантаторы-рабовладельцы в войнах с индейцами.

Он рассказал мне, что его отец по прибытии в Луизиану должен был добывать себе пропитание охотой: у него не было ни земли, ни других средств к существованию, зато опыт лёгкого пехотинца, полученный в армии, весьма благоприятствовал охотничьим занятиям. Меня это очень заинтересовало, поскольку напоминало историю поселения в Америке моих предков. Им, однако, повезло гораздо больше, чем месье Прео старшему: те места, в которых охотничал мой прадед Грегори Мак-Хаммер, и поныне вполне пригодны для этих занятий, а вот в нижней Луизиане всяческая дичь, населявшая её ещё совсем недавно, теперь совершенно повывелась. Случилось это оттого, что местность по берегам Миссисипи была очищена от лесов и сплошь засажена хлопком и сахарным тростником, причём стебли хлопчатника и багасса плантаторами попросту сжигаются в огромных количествах, а гигантские клубы дыма разгоняют живность по всей округе даже на большом удалении от реки. Семья Прео вынуждена была поэтому переселиться подальше от побережья, но землевладельцы, разобрав лучшие участки и устроившие на них приносящие доход плантации, взялись затем и за худшие; так что для охоты в Луизиане остаётся всё меньше места, и даже там, где земля ещё не стала чьей-то собственностью, охотиться стало в общем-то не на что. То есть, в луизианских лесах, конечно, и сейчас можно что-то подстрелить, но разве что ради развлечения или чтобы внести какое-нибудь разнообразие в привычную пищу, а о возможности обеспечения повседневного пропитания охотой едва ли может идти речь.

Естественно, что при таких обстоятельствах семейство Прео решило попытать удачу по другую сторону Сабина, и здесь, в Техасе, мистер Гийом Прео во время одной из охотничьих экспедиций был схвачен команчами, из рук которых мне удалось освободить его.

Глава 92

На Севере, где нет рабства, и потому каждый работник может по своему желанию свободно выбирать, куда ему наниматься – только не подумайте, что я считаю этот порядок вершиной справедливости, но он точно справедливее рабовладения – уже из-за одного этого людям свойственно учиться, развиваться и совершенствоваться. Поэтому в Новой Англии, а с некоторых пор в Нью-Йорке, на Среднем Западе и даже в Калифорнии всё больше распространяется фабричная промышленность, причём, к изумлению южан, оказывается, что негры, естественно, прошедшие должное обучение, ничуть не хуже справляются со сложными машинами, чем белые. На Юге же, где раб бесправен, для него не имеет никакого смысла чему-то учиться, а во многих местах и вовсе запрещено обучение невольников даже чтению и письму – я говорю здесь не о привилегированных домашних неграх, которых хозяева, наоборот, нередко заставляют получить довольно приличное образование, а об основной массе рабов – и в промышленности от такого работника будет мало толку. Так что главной отраслью, в которой рабский труд находит применение, является земледелие, а именно, выращивание хлопчатника и сахарного тростника.

Что нормальный состоятельный американец сделает с имеющимися у него деньгами? Разумеется, пустит их в оборот, чтобы они приносили прибыль. Но на Севере и на Юге это действие будет иметь совершенно различное содержание. Северянин приобретёт новые машины для своей фабрики, новый корабль, новое помещение для магазина или склада, гостиницы или ресторана, откроет новый банк, проложит новую железнодорожную ветку. А южанин купит новых рабов. Но для того, чтобы найти приложение их рукам, ему понадобится ещё и новая земля, да и не только для этого, а ещё также потому, что хлопок и сахарный тростник со временем истощают почву, и её урожайность уменьшается. Но если машин, зданий, кораблей и тому подобного можно сделать столько, сколько нужно, то земли на свете есть столько, сколько её создано Господом, и если кто-то нуждается в большем её количестве, чем прежде, то у него есть лишь одна возможность: завладеть – я не говорю о том, законно ли, справедливо ли, или же нет – чужим участком. По этой-то причине никто до такой степени, как плантаторы Юга, не нуждается в присвоении индейских земель и – поскольку индейцы, разумеется, не собираются уступать их миром – не желает войны с ними.

Глава 93

И эти джентльмены получили войну, которой они так хотели! Правда, она оказалась совсем не такой, какую они хотели…

Слова Исанаики про то, что команчи откладывают мщение на некоторое время, но не вовсе отказываются от него, были сказаны не зря. Пока я добивался от старейшин освобождения пленных, непричастных к убийству в Сан-Антонио, он договаривался с ними о военном походе. До поры до времени меня не ставили в известность о том, что он подготавливается, но однажды Исанаика спросил меня, встану ли я на сторону техасцев, если команчи в отместку за подлое предательство нападут на них. У нас вышла длинная беседа, припомнить всё содержание которой я едва ли смогу. Мы довольно далеко углубились в рассуждения о справедливости и о том, сколь по-разному воспринимают это понятие наши народы. Возможно, у меня получится передать ход нашего разговора кратко, но если нет, то я прошу читателя очень уж строго не взыскивать.

На вопрос Исанаики я ответил, что и не подумаю делать этого, так как возмущён тем, что устроили техасские должностные лица, и не могу найти возражений против того, что команчи должны отомстить им. Между прочим, поскольку я никогда ни от кого не скрывал такого своего отношения к данному вопросу, у меня в дальнейшем был целый ряд конфликтных ситуаций, ни одна из которых, к счастью, не привела ни к чьей смерти, хотя подобное вполне могло бы случиться; во всяком случае, некоторые из джентльменов, с которыми мне довелось поссориться по этому поводу, прилагали все усилия к тому, чтобы достичь именно такого результата. Самому рьяному и настойчивому из этих господ удалось всё же отделаться несколькими переломами, после чего ему волей-неволей пришлось отказаться от осуществления своих намерений в отношении меня. Ну действительно: не убивать же человека за его искренние убеждения и за то, что он пытается поступать в соответствии с ними, если есть возможность не делать этого! Хотя по закону я оказался бы прав, а спасаться от толпы линчевателей мне всё равно тогда пришлось…

Впрочем, я отвлёкся. Возвращаюсь к нашему разговору с Исанаикой.

Глава 94

Я не знаю, насколько хорошо и понятно мне тогда удалось изложить свои взгляды. Вопрос очень уж противоречивый: с одной стороны, я, как уже написал, не могу назвать войну, начатую команчами против Техаса, несправедливой. Но с другой, война, даже самая праведная, несёт гибель и разорение не только тем, кто вызвал её, и даже главным образом не им, зато очень часто – людям, никак не связанным с её причинами: это относится и к войне за независимость нашей страны, и к той, которая началась сейчас, тоже. А всё же случается такое, что не воевать нельзя, и приходится идти на это, несмотря на все несчастья, какие война влечёт за собой. Тут важно, из-за чего и для чего она ведётся. Войны наших дедов и отцов против красных курток принесли немало зла жителям Америки, зато освободили от власти английской короны не только их, но и все будущие поколения – если, конечно, они не выпустят оружия из рук или не обратят его вместо защиты свободы и независимости на какие-то другие цели, не столь высокие и благородные, чего, к несчастью, можно опасаться.

Про нынешнюю войну говорят, что она идёт будто бы за сохранение Союза, а не за отмену рабовладения. На самом деле раскол нашей страны на две разные части не нужен никому, и конфедераты показали это, когда, едва только что провозгласив своё отделение, тут же открыли огонь по форту Самтер, зная, что, если они этого не сделают, гарнизон форта всё равно должен будет покинуть его через несколько дней. Вопрос стоит не о распаде Союза, а о том, кто в нём будет главенствовать – рабовладельцы-южане или же свободные северяне – и, соответственно, какие порядки в нём будут установлены. То есть фактически эта война установит, быть рабству у нас в Штатах, или нет, и если дело будет решено в пользу свободы для всех наших граждан, в том числе и для ещё не родившихся, то это стоит любых страданий, которые она может принести ныне живущим.

Рассуждая о предстоящей войне команчей с Техасом, мы всегда говорили о мести за злодейское убийство старейшин. Если бы это было действительной причиной, то мне следовало бы выступить против войны и всячески убеждать индейцев отказаться от такого замысла, хотя бы только лишь потому, что Господь не велит мстить и берёт дело отмщения на себя. Но на самом деле речь шла вовсе не об этом, а о том, чтобы показать техасцам, да и всем другим белым: подлость в отношениях с индейцами недопустима, она выйдет себе дороже. Сами белые ведь тоже нуждаются в том, чтобы понимание этого было у всех, и никому даже в голову не приходило бы в дальнейшем совершать такие предательства: мир с индейцами разных племён, очевидно, ещё не единожды будет нарушаться и вновь устанавливаться, но для его заключения необходимо хотя бы некоторое доверие между сторонами; подлости же подрывают всякое доверие и потому ведут к уничтожению самой возможности установления мира. Ну кому, в самом деле, после случившегося в Сан-Антонио придёт в голову вступать хоть в какие-то переговоры с правительством мистера Ламара? Выходит, что война индейцев против Техаса была в то время единственным путём, совсем необязательно ведущим, но всё же способным привести в будущем к миру.

Глава 95

Исанаика немало подивился этому положению. Мне кажется, что он хотел испытать меня, а вовсе не всерьёз предложил мне принять участие в войне на стороне команчей, раз я считаю эту войну справедливой. Конечно же, я ответил ему, что это для меня неприемлемо. Он сказал, что ему известно о таких белых, которые ни за что и никогда не берут в руки оружие, и, насколько он видит, у меня есть с ними кое-что общее, отличающее нас от всех прочих, но я, тем не менее, вовсе не таков, как они. Я подтвердил его слова и сказал, что, действительно, за четыре года до этого мне довелось служить солдатом в армии Техаса и сражаться против войск Санта-Анны – я полагал это возможным для себя не только из-за того, что тогдашняя война была справедливой, а ещё и потому, что в ходе неё исключалась вероятность причинения вреда тем мексиканцам, которые в ней не участвовали. Правда, выпущенные мной пули наверняка попали в кого-то из солдат, а это люди подневольные, и то, что им приходится воевать, не очень-то зависит от их желания, так что я сожалею об этом. Но, с другой стороны, на то они и солдаты, и если даже по ним не стрелять, то они-то стрелять всё равно должны помимо собственного желания, когда им отдан такой приказ; стало быть, застрелить кого-либо из них – грех неизбежный, и тут уж ничего нельзя сделать, кроме как вымолить прощение у Господа.

А вот предстоящая война команчей против Техаса наоборот, предполагает, что в ходе неё обязательно пострадают не только виновники убийства индейских старейшин, и даже не только военные вообще, но и гражданские тоже, и в их числе, конечно, окажутся такие, которые не желают никакого зла команчам и хотят только лишь жить с ними в мире, а также дети и женщины. Потому, сказал я Исанаике, я не только не могу принять участия в военном походе против Техаса, но и считаю своим долгом предупредить о нём техасцев, чтобы те из них, на ком нет вины, и кто не намерен сражаться против индейцев, могли бы спастись от грозящих им совершенно незаслуженных злоключений.

Поразмыслив над моими словами, Исанаика сказал мне, что уедет на несколько дней, а мне надо ждать его возвращения, и до того времени я не должен покидать нумунахкани. Это было просьбой и, вместе с тем, требованием, так что с моей стороны лучше было даже не пытаться поступить вопреки сказанному.

Глава 96

Вернувшись вскоре – уезжал он, очевидно, для того, чтобы посоветоваться с другими вождями – Исанаика объявил мне, что если я намерен сообщить техасцам о выступлении команчей против них, то могу это сделать, но мне следует выехать только после того, как войско индейцев двинется в путь. Большое множество людей никогда не передвигается так быстро, как может скакать один, и мне наверняка удастся опередить его, чтобы предупредить техасцев о грозящей им опасности. Затем, сказал Исанаика, я могу вернуться к команчам, и они будут рады покурить со мной. Это выражение означает у индейцев самое мирное и дружеское отношение к собеседнику. Другими словами, Исанаика дал понять, что вожди не только позволяют мне известить белых о готовящемся нападении – правда, очень незадолго до него – но и останутся довольны, если я именно так и поступлю.

Много позже я слышал рассказы о том, как вожди совещались между собой относительно меня. Тут были и Потсунаквахипу, и Исавиа – я упоминал уже, что они приходились племянниками убитому Мукуору, но тогда я ещё не написал, что это родство у индейцев считается более близким, чем родство между отцом и сыновьями. Когда Исанаика изложил перед собранием мои намерения, это достаточно сильно впечатлило вождей. Ими были высказаны самые разные мнения, и среди прочих прозвучало предложение немедленно убить меня без всяких разговоров. Как мне рассказали, Исанаика показал вождю, предложившему это, свою руку, которая к тому времени уже, можно сказать, почти совсем зажила, и задал ему целый ряд довольно язвительных вопросов. В общем, собрание нашло, что этот вариант едва ли можно считать удобнейшим из всех остальных, и после долгих обсуждений вынесло то самое решение, какое было сообщено мне Исанаикой. Я полагаю, что вожди приняли его потому, что оно наилучшим образом устраивало всех: во-первых, ни от кого из индейцев согласно этому решению не требовалось воспрещать мне поступать так, как я считал должным, то есть, как разъяснил им Исанаика, выступать против Божьей воли; во-вторых, техасцы, получив моё предупреждение, скорее всего, могли бы принять какие-то меры к спасению, но не успели бы организовать ответные военные действия; а в-третьих, насколько я понимаю, не только по нашим, но и по индейским представлениям тоже, больше чести и доблести в нападении на предупреждённого противника, чем на такого, который не ожидает войны.

Я поступил в точности так, как сказал мне Исанаика: выехав после выступления в поход индейского войска, постарался опередить его. Не уверен, что смог бы это сделать, но, к счастью, мне повстречался по дороге почтальон, гораздо лучший наездник, чем я, и на свежем коне. Он, правда, не очень-то верил мне, пока я не показал ему следы индейцев, но когда он увидел их своими глазами, тут же поскакал в Гонсалес, сказав, что сообщит о вторжении техасским рейнджерам. Я не мог поспеть за ним, и добрался до Гонсалеса значительно позже; там, убедившись, что почтальон уже приехал и поднял тревогу, немного передохнул и тут же отправился обратно к команчам.

Глава 97

О том, как проходила военная экспедиция, получившая потом наименование «Великий рейд», я услыхал только поле того, как она уже закончилась. Индейское войско не напало, как можно было ожидать, на Сан-Антонио, а, обойдя и его, и Гонсалес с северо-востока, двинулось прямо к побережью Мексиканского залива – его на Юге обычно именуют просто Залив. Возможно, вожди приняли такое решение с учётом того, что, пользуясь их позволением, я намеревался предупредить техасцев, но в любом случае это был хороший ход с их стороны. Техасские рейнджеры, следившие за продвижением индейцев, и видевшие, что их путь ведёт к Виктории, даже не подумали сообщить об их приближении населению этого города. Не исключено, конечно, что они не имели такой возможности, но мне кажется, что действительно в спешке просто не задумались о том, что команчи будут атаковать его. Техасцы, разумеется, предполагали, что первым делом подвергнется нападению Сан-Антонио – не только потому, что убийство, за которое мстили индейцы, произошло там, но и из-за того, что это ближайший к их землям город, так что налёт на Викторию стал полной неожиданностью.

Впрочем, Виктория пострадала не очень сильно: команчи подожгли, я слышал, только одно или два здания на окраине города и убили несколько человек, которых застали на улице, а остальные смогли укрыться в домах и открыли стрельбу из окон. Рассказывают, что будто бы именно это вынудило индейцев покинуть город, но, насколько мне известно, их отвлёк табун, который пригнали мексиканские торговцы. Команчи до самого вечера собирали вместе разбежавшихся лошадей и только на следующий день продолжили свой поход, целью и конечным пунктом которого была, конечно, вовсе не Виктория. Этот город лишь подвернулся им по дороге, и, будь его население готово к обороне, они прошли бы мимо него так же, как прошли мимо Сан-Антонио. Но, поскольку их там не ждали, они ненадолго задержались и нанесли кое-какой ущерб, однако не сделали ничего такого, что можно было бы назвать более или менее серьёзным нападением.

Совсем иначе дело пошло в Линнвилле. Сейчас уже немногие помнят, что был такой порт, а ведь он уступал во всём Техасе по количеству привозимых и хранящихся на складах грузов только Галвестону. И всё множество этих грузов, а также огромное количество прочего имущества из домов жителей досталось команчам, которые, совершенно разорив город, предали его затем огню. Очевидцы, да и не только они, часто с иронией рассказывают о партиях шёлковых лент, дорогих шляп и зонтиков, которыми украсили себя индейские воины, однако помимо товаров такого рода захвачено было довольно большое количество серебра – правда, об этом не очень охотно упоминают, и я ещё напишу о том, что вполне могло стать одной из причин весьма сдержанных разговоров на этот счёт.

Глава 98

Что касается числа убитых, то и в Линнвилле оно оказалось, к счастью, невелико. Жители, за редким исключением, спаслись, частью добравшись на лихтере до стоявшей в бухте шхуны мистера Уильяма Г. Маршалла, а частью – отплыв от берега на лодках. Я слышал, что один из погибших, таможенный инспектор Хью О. Уоттс, попал в руки команчей из-за того, что замешкался, пытаясь спасти из своего дома золотые часы; также по причине этой задержки оказалась в плену его жена и погибли двое рабов.

Был один случай, который считают забавным. Судья Джон Хейс – не полковник Джон К. Хейс, служивший тогда техасским рейнджером, а другой человек с таким же именем – не стерпел зрелища разорения города, спрыгнул с лодки, выбрался на берег и в одиночку яростно напал на команчей с ружьём в руках. Те посчитали его сумасшедшим и не причинили ему никакого зла: у индейцев не принято трогать таких людей, поскольку про них думают, будто они одержимы духами. Он, впрочем, тоже не сделал им ничего плохого, потому что его ружьё оказалось незаряженным – но он понял это только на берегу, когда отступать ему было уже поздно. Так что отступить пришлось индейцам.

Достигнув берега моря – на самом деле это был залив Лавака – команчи посчитали свою месть исполненной, а добычу достаточно обильной, и двинулись в обратный путь. Как сказал позже Потсунаквахипу, «в наши намерения не входило убить всех белых: ведь белые же не убили всех команчей». Впрочем, индейцам следовало уже завершать рейд не только с точки зрения их взглядов на справедливость, но и по причинам военного характера: они сильно нагрузили своих коней и мулов трофеями, что замедляло их, и при этом довольно далеко зашли вглубь территории Техаса, а между тем техасцы уже оправились от неожиданности и собрали силы для обороны и ответного удара.

К техасским рейнджерам, шедшим по следам команчей, присоединились ополченцы и солдаты, и вместе они постарались напасть на индейское войско, но дело ограничилось парой перестрелок с его арьергардом и ссорой между капитанами Джоном Тамлинсоном и Бенджамином Мак-Каллохом – тем самым джентльменом, который сейчас носит звание бригадного генерала в армии Конфедерации, а тогда служил в составе техасских рейнджеров. Он обвинил капитана Тамлинсона в том, что тот упустил возможность задержать команчей, и, разругавшись с ним, в сопровождении ещё троих человек уехал в Гонсалес. Стычка, произошедшая на следующий день после его отъезда, также ни к чему не привела, а после неё отряд капитана Тамлинсона уже не смог догнать индейцев.

Но капитан Мак-Каллох в Гонсалесе соединился с техасскими рейнджерами капитана Мэтью Колдуэлла, вернувшимися с патрулирования, ополченцами, собравшимися под командованием полковника Эдварда Берлесона, и солдатами генерала Феликса Хьюстона, прибывшими из Остина, а брат полковника Берлесона, мистер Джонатан Берлесон, привёл около дюжины разведчиков тонкава, возглавляемых вождём по имени Пласидо. Вот эти-то тонкава и отыскали снова следы команчей, возвращавшихся из своего военного похода.

Глава 99

Про Пласидо стоит сказать несколько слов особо. Его индейское имя – Хашукана – означает «Его нельзя убить». В то время ему было пятьдесят с лишним лет – сейчас, значит, должно быть больше семидесяти. Он, как видно по имени, крещёный, но едва ли его можно назвать христианином, поскольку он отнюдь не отказался от людоедства – позорного порока тонкава, из-за которого все прочие индейцы относятся к этому племени с ненавистью и презрением, причём оно, в свою очередь, не остаётся в долгу перед ними. И то, что тонкава во время индейских войн в Техасе всегда или почти всегда сражались на стороне белых – вероятнее всего, естественное следствие таких взаимоотношений. Здесь, скорее, достойно удивления то, что цивилизованные люди или, точнее сказать, люди, называющие себя цивилизованными, избрали себе в союзники именно людоедов, а не какое-нибудь другое племя, обычаи которого больше соответствовали бы слову «цивилизованный». Впрочем, это становится вполне понятным и даже само собой разумеющимся, если допустить, что войны против индейцев вызваны не различием между дикостью и цивилизацией, а, как я указывал выше, желанием некоторой части нашего общества присвоить себе индейские земли.

Союзничество с белыми не принесло Пласидо ничего такого, чего он мог бы, пожалуй, ожидать: ни мира и спокойствия, ни какого-либо богатства, ни господства над индейцами других племён – ни для него лично, ни для тонкава вообще. Три года назад мистер Хардин Р. Раннелс, тогдашний губернатор Техаса, вновь собрал техасских рейнджеров, которые были распущены, когда Техас вошёл в состав Соединённых Штатов, назначил полковника Джона С. Форда, известного как Рип Форд, их командиром и приказал ему в нарушение федеральных законов вторгнуться на Индейскую территорию и напасть там на команчей. Мистер Форд тогда набрал индейских разведчиков, в основном тонкава, и среди них опять был Пласидо. Участие в этом набеге вызвало, естественно, новый всплеск ненависти к тонкава со стороны команчей, да и индейцев других племён тоже. И вот тут-то случилось так, что в Техасе против тонкава было выдвинуто – справедливо или нет, мне точно неизвестно, но, полагаю, в данном случае нет – обвинение в убийстве, и в результате, как я слышал, Пласидо едва избежал виселицы. Спас его не кто иной, как мистер Нейборс – поэтому я и думаю, что обвинение было ложным: он, насколько я его знал, вряд ли стал бы спасать кото-то, кто действительно заслуживает казни – но как спас? Единственным способом, который оказался возможен: тонкава были переселены на Индейскую территорию. Эта мера, конечно, отвела от них непосредственную угрозу, но мне не кажется, что их нынешнее положение в окружении враждебных племён можно назвать сколько-нибудь безопасным.

Глава 100

Техасцы перехватили войско команчей около Сливового ручья. Завязалась перестрелка, в которой с техасской стороны один человек был убит и с полдюжины ранено, и она продолжалась, пока индейцы не провели мимо техасцев своих лошадей и мулов, гружённых трофеями. Капитан Колдуэлл, поддержанный техасскими рейнджерами, потребовал от генерала Хьюстона преследовать отступающих команчей, и тот отдал приказ сесть на коней – для перестрелки техасцы спешились – и приступить к погоне. Однако «арьергард» – если этот термин применим к индейскому войску – команчей рассеялся, и через некоторое время преследование пришлось прекратить, поскольку оно стало бессмысленным.

Большую часть награбленного индейцы смогли сохранить и увезти к себе, но всё же техасцы отбили довольно значительное количество вьючных животных – генерал Хьюстон, как я слышал, писал в рапорте, что около двух сотен. Впрочем, в том же рапорте были указаны потери команчей свыше 40 человек – число, к которому сами команчи, когда я спросил их, верно ли оно, отнеслись весьма иронически. От техасцев, между прочим, я слышал и вдвое большую цифру, но думаю, вполне достоверно можно говорить о дюжине убитых и предположительно – едва ли больше, чем о двух. Кстати сказать, после боя тонкава, не смущаясь присутствием белых людей, по своему обыкновению устроили отвратительное каннибальское пиршество – об этом свидетельствуют их же техасские союзники, к изумлению, и не подумавшие пресечь и остановить его.

Что же касается отбитых лошадей и мулов с добычей, команчи говорили, что некоторых из них они оставили преднамеренно, чтобы отвлечь погоню. Не знаю, правда ли это, поскольку хвастливость индейцам не чужда, но, во всяком случае, всё так и получилось: и техасцы остались с трофеями, и команчи ушли не с пустыми руками. Между прочим, слитки серебра из Линнвилла так и не отыскались: их не оказалось ни среди индейской добычи – а они должны были как-то проявиться, ведь индейцы в серебре не нуждаются, и непременно пустили бы его в обмен – ни среди того имущества, которое было возвращено. Злые языки поговаривают о том, что именно серебро команчи бросили, а техасские рейнджеры и ополченцы его присвоили, но я не стал бы утверждать этого без веских доказательств, которыми я не располагаю, хотя такая версия действительно очень похожа на правду. А вообще этот вопрос в Техасе, как я отметил раньше, не очень-то принято обсуждать, чтобы не наводить тень на репутацию участников сражения у Сливового ручья, которые в Техасе считаются – за исключением разведчиков-тонкава, разумеется – национальными героями.

Глава 101

В целом этот Великий рейд оказался очень хорошей войной, если только в отношении войны вообще применимо это слово. Я не могу достоверно сказать, сколько человек погибло, но это число совсем невелико, просто несравнимо с обычными жертвами в войнах между белыми. Техас понёс, может быть, и больше потерь, чем было убито индейцев в Сан-Антонио, но очень ненамного, и уж точно меньше суммарного количества убитых и захваченных в плен там. Кстати, в отношении этих пленных женщин и детей поступили весьма разумно: отпустили их восвояси без каких-либо условий – я говорю, конечно, о тех из них, кто не успел до этого сбежать самостоятельно. Потери убитыми у индейцев около Сливового ручья тоже нельзя назвать значительными: о тех цифрах, которые сообщали мне участники перестрелки-техасцы, между прочим, не таких уж и огромных, один из команчей сказал: «Да, наверное, среди нас было бы примерно столько погибших, и даже, может быть, немного больше, если бы белые попадали всякий раз, когда они стреляли». Впрочем, мне так и не удалось узнать цифры, которая выглядела бы совершенно надёжной и не вызывала бы никаких сомнений.

Ущерб во время этого набега потерпело в основном имущество техасцев, и он оказался действительно велик: индейцы уничтожили целый портовый город, который потом так и не был восстановлен. Однако эти потери, хотя бы и чрезвычайно высокие, по-моему, нельзя всё же сравнивать с человеческими жизнями. Впрочем, если подумать хорошенько, в нашем обществе жизнь иной раз может зависеть от богатства, да и приобретение богатств стоит многих истраченных жизней… Ну а, что касается сторон, непосредственно участвовавших в военных действиях, обе они в имущественном плане остались очень довольны, и, что особенно замечательно, поскольку редко случается, обе они полагали себя одержавшими победу, а следовательно имели основания вообще быть довольными результатами войны.

Но если постараться всё же выяснить действительного победителя, то надо учесть вот какие соображения. Во-первых, название «Великий рейд» было дано этому набегу техасцами, а не индейцами, и это, я думаю, кое-что говорит о том впечатлении, которое он произвёл. А во-вторых, правительство Техаса посчитало нужным отомстить команчам, и осенью направило на их территорию отряд под командованием полковника Мура, о котором я уже упоминал. Ему удалось найти и разгромить одну нумунахкани, численность которой превышала полторы сотни человек, причём захватил живыми он три с небольшим десятка женщин и детей, а все остальные были убиты. Мне нечасто доводилось слышать о том, чтобы победившая в войне сторона начинала новую войну с целью отомстить побеждённому противнику – если конечно она действительно считала себя победившей.

Глава 102

Техасское правительство, возглавляемое мистером Ламаром, не имело, конечно, никаких реальных возможностей добиться военными средствами своих целей в вопросе взаимоотношений с индейцами – заставить их покинуть пределы Техаса, чтобы плантаторы могли присвоить освободившуюся землю. Но, что касается возмещения военных затрат, то это в войнах против цивилизованных народов они могут немедленно окупиться – ведь победитель получает не просто территорию, которую ещё только предстоит освоить, а местность, уже приносящую доход – я даже не говорю о всякой прочей военной добыче. Ну а у индейцев и захватить-то нечего, кроме голой необработанной земли. Конечно, её хозяйственное использование в будущем даст возможность извлекать из неё какие-то деньги, но это произойдёт очень нескоро: история показывает, что на это зачастую нужны даже не годы, а десятки лет. Выражаясь языком финансистов, время оборота капитала, вложенного в дело, оказывается слишком велико, и, если уж браться за эту отрасль, то надо понимать, что расходы станут окупаться не завтра, не послезавтра и, может быть, даже не в этом десятилетии. Но господам из правительства Техаса непременно хотелось начать получать прибыль до окончания срока президентских полномочий мистера Ламара, и они надеялись, что новые и всё большие вложения денег в войны с индейцами как-то приблизят момент, когда эти вложения дадут, наконец, дивиденды. Конечно, затраты на содержание техасских рейнджеров и армии не шли ни в какое сравнение с соответствующими статьями бюджета Соединённых Штатов и, тем более, европейских стран, но всё равно были весьма чувствительны для финансов молодого государства, только что обрётшего независимость. Я слышал – пусть меня поправит тот, кто обладает более точной информацией – что одни только лишь прямые военные расходы Техаса за время с 1838 по 1841 год превысили сумму в два с половиной миллиона. Так что к тому времени, когда мистер Хьюстон вновь был избран президентом, дела республики находились в ужаснейшем расстройстве. Скорее даже можно сказать, что этим расстройством вызвано избрание мистера Хьюстона, как всем известного приверженца миролюбивой политики.

И эта политика принесла свои плоды. Хотя мистер Хьюстон за время своего второго президентского срока не потратил на всевозможные дела с индейцами – от жалования индейским агентам до подарков старейшинам и вождям – и ста тысяч долларов (опять же, если кто-нибудь более осведомлён, чем я, то пусть он меня поправит), ему удалось заключить мирные договоры с целым рядом племён, в том числе и с команчами. Конечно, их заключение стоило больших трудов, но мало-помалу нам – сторонникам мира и мистера Хьюстона – удалось вернуть доверие индейцев, так сильно подорванное за то время, пока президентом Техаса был мистер Ламар. К примеру, когда была учреждена медицинская комиссия для лечения индейцев, они поначалу и не думали обращаться туда, предпочитая ограничиваться собственной традиционной медициной. Мне, однако, удалось уговорить воспользоваться врачебной помощью этой комиссии нескольких человек, которые в ней нуждались, и они согласились на это, главным образом, из дружеского расположения ко мне; затем, когда один из них заболел повторно, я снова посоветовал ему направиться туда же, и он последовал моему совету гораздо охотнее, чем в первый раз; а потом он и другие выздоровевшие уже сами повели в медицинскую комиссию своих пока что сомневающихся соплеменников.

Те договоры, которые были заключены с индейцами, особенно ценны, по-моему, вот чем: в них, правда, записано, что мир устанавливается навсегда – это, конечно, нереально – но на самом деле предусмотрена и такая возможность, что война вновь начнётся, и оговорено, что в этом случае убивать и брать в плен следует только вооружённых мужчин, но не женщин и детей. Разумеется, белые ещё не однажды столкнутся с индейцами, однако эти статьи должны всегда соблюдаться. Невообразимо горько мне было узнать, что противники мира, о нападении которых на Индейскую территорию я недавно написал здесь, именно их и нарушили – поэтому после того, как окончится война против Конфедерации, нам, белым, вновь придётся потратить кучу усилий, чтобы вновь достигнуть хоть сколько-нибудь доверительных отношений с индейцами. И удастся ли это ещё?.. Но, к счастью, то, что после мистера Раннелса в Техасе избрали губернатором мистера Хьюстона, позволяет надеяться, что там есть здравомыслящие люди, которые эти усилия приложат.

Добавлю ещё вот что: перед началом Великого рейда команчи, чтобы обезопасить свои нумунахкани, покинутые воинами, заключили мир с племенами шайеннов и арапахо, против которых они прежде воевали, причём очень жестоко. С того времени, насколько мне известно, этот договор ни разу не был нарушен. Пожалуй, нам есть чему поучиться у индейцев.

Глава 103

Я думаю, что мистеру Хьюстону, может быть, удалось бы справиться с беспорядком в делах и долгами, оставшимися после мистера Ламара, но вышло так, что в Мексике в это самое время вновь захватил власть и в очередной – кажется, в пятый, но точно я уже и не помню – раз стал президентом генерал Санта-Анна. Мне, конечно, неизвестно, насколько сильно его огорчала независимость Техаса, но, судя по тому, как повела себя мексиканская армия – очень сильно. Она, правда, не устраивала больше таких грандиозных вторжений, как в 1836 году, но дважды, с промежутком менее, чем в полгода, захватывала Сан-Антонио, а уж более мелких нападений я, наверное, и не смог бы перечислить. Между прочим, заодно с мексиканцами воевали чероки – и меня совершенно не удивляет, что после того случая, о котором я здесь писал, когда был убит Дивали, вожди этого племени сделали то, в чём прежде их обвиняли, по-моему, без достаточных оснований – сговорились против Техаса и выступили на стороне Мексики. А тут ещё из-за того, что мистер Хьюстон решил вывезти государственные архивы из Остина, который был слишком уж близко к мексиканской границе, возмутились граждане этого города, не желавшие потерять звание жителей столицы. Я не присутствовал при этом и знаю о событиях лишь с чужих слов, но слышал, что там дело не обошлось без стрельбы. Повод может показаться ничтожным, но истинная причина была гораздо глубже. Она состояла в том, что общие интересы всей Техасской республики, такие, как, например, мир с индейцами или независимость от Мексики, противоречили частным стремлениям, среди которых можно назвать и жажду наживы, и простое тщеславие. Но, к счастью, все эти бурные события не смогли ни разрушить молодого государства, ни даже сбить его с того политического пути, по которому оно было направлено после избрания президентом мистера Хьюстона. Однако они всё же создавали чудовищные трудности, едва-едва переносимые для задушенной долгами страны, преодолевавшей их с огромным трудом.

Словом, администрация Техаса нуждалась, во-первых, во времени, а во-вторых, в спокойствии, и, судя по тому, как теперь решались ею вопросы с индейцами, этого было бы вполне достаточно; но ни тем, ни другим она не располагала. А часты ли в истории случаи, когда государство, которому нужны эти две вещи, имеет их в своём распоряжении? Может быть, и бывало такое, но когда и в международных отношениях чёрные тучи предвещают грозу, и внутренние неурядицы раздирают общество на части, а подавить их нет сил, то рассчитывать на это не приходится…

Правительство Техаса приняло мудрое решение, и после окончания президентского срока мистера Хьюстона, когда его сменил на этом посту доктор Энсон Джонс, республика вошла в состав Соединённых Штатов. Но в результате этого Мексика по всем правилам объявила войну Техасу, а Соединённые Штаты в ответ – ей.

Глава 104

Всё это время я продолжал нести индейцам слово Божье, но и других дел у меня тоже хватало. Могу с гордостью сказать, что вместе со многими очень достойными джентльменами и я приложил кое-какие усилия к заключению мирных договоров с индейцами, не пропавшие даром. Сыграли свою роль и моё умение изъясняться на языке команчей, и понимание хотя бы некоторых из их обычаев, которые ставят в тупик людей, воспитанных в цивилизованном обществе, и добрые, а в иных случаях можно сказать, что и дружеские, отношения с ними. Здесь надо ещё отметить, что мистер Хьюстон часто просто не мог уделять должного внимания индейским делам. Ему ведь приходилось вести переговоры и с мексиканским правительством – он, несмотря ни на что, не оставлял попыток решить вопрос независимости Техаса мирным путём – и с теми господами, которые определяют политику Соединённых Штатов – но тут уж я мало что могу сказать кроме того, что известно всем, ведь тайные дела есть тайные дела, а мистер Хьюстон – совсем не такой человек, чтобы доверять их тем, кто с ними не связан, даже и самым близким друзьям; тем более, что наши отношения с ним, пожалуй, нельзя назвать очень уж близкими, они, скорее, заслуживают слова «товарищеские», чем «дружеские». И вот, в случаях, когда мистер Хьюстон был занят внешней политикой и не мог из-за этого уделить должного внимания вопросам, касающимся индейцев, нам, его сторонникам, бывало, приходилось брать на себя в этих вопросах большую ответственность. Каких трудов стоило, скажем, добиться того, чтобы генерал Эдвард Х. Таррант, назначенный вести переговоры, и индейские старейшины соглашались друг с другом! А мы всё же сумели сделать это…

Когда война с Мексикой только началась, никто, конечно, не мог предвидеть того, как она пойдёт. Знай я это заранее, я и не подумал бы поступать на военную службу. Но мы все – я имею в виду, жители Техаса – на полном серьёзе ожидали повторения событий десятилетней давности и предполагали, что мексиканская армия снова дойдёт до Вашингтона, а может и до Сабина, истребляя всех по пути, как это было в Аламо, и хорошо, если остановится там. Поэтому я поступил так же, как и десять лет назад: взял винтовку и, надев сутану, отправился к мистеру Хьюстону. Всем тогда было не до смеха, но мистер Хьюстон оценил эту шутку и даже поддержал её, воспроизведя те самые фразы, которыми мы обменялись при первой нашей встрече. Существенная разница заключалась в том, что теперь при нашем разговоре присутствовал генерал Закари Тейлор.

Глава 105

Благодаря войскам Соединённых Штатов, находившимся под командованием генерала Тейлора, мексиканская армия при вторжении в Техас не имела успехов, даже отдалённо похожих на такие, которых она добилась в прошлый раз. Началось это вторжение, правда, с того, что мексиканцы разгромили отряд американских драгун, находившийся в разведке, чем дали Штатам законный повод к объявлению войны.

Кстати сказать, я слышал, что далеко не все американцы с одобрением отнеслись к этой войне, и президента Полка обвиняли в том, что она затеяна с целью завладения территориями, принадлежавшими Мексике. В конечном итоге, в общем-то, так и оказалось. Но нам в Техасе было тогда совершенно не до этого. Мексиканские власти своей политикой сумели так настроить техасцев, что те были готовы принять помощь против них от кого угодно, вне зависимости от действительных намерений того, кто эту помощь оказал бы. Между прочим, я считаю нужным отметить, что лично мне совершенно непонятно, насколько искренними были аргументы, приводимые против войны, ведь те самые господа, которые их высказывали, впоследствии выдвинули на президентских выборах сперва генерала Тейлора, одержавшего на них победу, а затем генерала Уинфилда Скотта – оба этих джентльмена не просто воевали против Мексики, а командовали кампаниями. Впрочем, это уже относится к политике, а в данной области, к сожалению, неискренность очень часто перерастает роль простого порока и становится заурядным приёмом достижения той или иной цели. Так что я не знаю, насколько серьёзно следует воспринимать эти возражения.

Но если уж говорить по совести, то Мексика имеет на те земли, о которых идёт речь, ничуть не больше прав, чем Соединённые Штаты, а законным их сувереном следует считать индейские племена – однако такой подход, по-моему, безукоризненный с точки зрения справедливости, плохо согласовывался бы с реальностью. Можно, мне кажется, рассудить ещё вот с какой стороны: кому и какой вред либо пользу принёс переход этих территорий из состава Мексики в состав Соединённых Штатов? Думаю, Мексику нельзя считать понёсшей сколько-нибудь значительные потери, ведь утраченные ей земли были слабо освоены и не приносили почти никакого дохода, а за них она получила денежную компенсацию, позволившую ей справиться со своими финансовыми затруднениями. Да и для самих этих земель результаты войны оказались благотворны – я считаю достаточным подтверждением этого положения тот факт, что золото в Калифорнии было обнаружено сразу же, как только её отбили у Мексики. Кстати, хотя это открытие и породило Золотую лихорадку со всем её, прямо сказать, развращающим воздействием на общество, но только представьте себе, что произошло бы, если б о калифорнийском золоте стало известно раньше, и тогда ко всем тем отвратительным явлениям этой Золотой лихорадки, которые мы наблюдали, прибавилась бы ещё алчность продажной мексиканской администрации…

Нет, хотя США и приобрели в результате этой войны обширные территории, и, стало быть, по своей форме она явилась захватнической, но по сути я не могу её назвать грабительской и несправедливой. Впрочем, как бы к ней не относиться, а ничего изменить ни я, ни кто-нибудь другой из людей, живших тогда в Техасе, не мог бы. Мы все оказались в таком положении, что выбора у нас, можно сказать, не было: либо присоединение к Штатам и война против Мексики, либо мексиканское вторжение и гибель.

Глава 106

Первая победа мексиканцев стала для них и последней: воевать против регулярной армии Соединённых Штатов – это совсем не то же самое, что против наспех собранного и недисциплинированного ополчения. В течение недельной осады форта Техас, который был построен по приказу генерала Тейлора на берегу Рио-Гранде против Матамороса, от бомбардировки погибли только два человека. Один из них, правда, был майор Джейкоб Браун, командовавший гарнизоном, мой земляк из Массачусетса; он был ранен ядром в ногу и умер через два дня на третий после этого, всего за несколько часов до того, как осада была снята. Ныне форт, который он оборонял, носит его имя.

Генерал Тейлор, сперва отступивший от Рио-Гранде, чтобы защитить Пойнт-Исабел, через который снабжалась его армия, двинулся затем на выручку к осаждённому форту и, дважды одержав победу в боях с мексиканцами, обратил их в бегство. Про техасцев говорят, что они отличные наездники, и обычно это так и есть, но в этих двух сражениях американские регулярные войска показали, насколько недостаточно одного только искусства верховой езды, чтобы именоваться хорошим солдатом-кавалеристом. Я не был свидетелем того, как отличились конные артиллеристы майора Сэмюэла Б. Рингольда, который, будучи смертельно ранен мексиканским пушечным ядром, не покинул поля боя, и капитана – вскоре он стал полковником – Джеймса Дункана, одного из трёх офицеров, выступивших на военном совете за продолжение наступления, не видел, как драгуны капитана Чарльза О. Мэя, разгромили вражескую артиллерию и не только захватили орудия, но и взяли в плен генерала Ромуло Д. де ла Вега, однако мне довелось беседовать и с очевидцами, и с участниками этих славных баталий. Возможно, конечно, что их рассказы слегка преувеличивали и приукрашивали то, что было на самом деле. Даже если это так, и те подробности, которые я слышал, в чём-то не вполне соответствовали действительности, то всё же мне трудно даже представить, чтобы техасское ополчение могло совершить что-нибудь подобное сделанному регулярными войсками. Оно неоднократно одерживало победы в яростных перестрелках, в том числе и против превосходящего противника, умеет оно вести и артиллерийскую стрельбу. Но под вражеским обстрелом привезти пушки на позицию, отцепить их от передков, установить и открыть огонь с дистанции, на которой он губителен, или, построившись в колонну по четыре, с саблями в руках атаковать неприятельскую батарею, готовую палить картечью, и, потеряв убитыми и ранеными больше четверти солдат и почти половину лошадей, всё же ворваться на неё – для этого нужна особая армейская выучка и такая дисциплина, которая, наверное, вообще говоря, возможна у ополчения, однако у иррегулярных войск мне не встречалась.

Кстати сказать, среди кавалеристов армии Соединённых Штатов, отбивших мексиканские пушки, я повстречал своего старого товарища, мистера Прео, с которым познакомился за шесть лет до этого, когда он попал в плен к индейцам. Он служил сначала рядовым драгуном, но в скором времени благодаря своим прежним охотничьим занятиям сделался разведчиком.

Глава 107

Расскажу сразу о встрече и знакомстве с ещё двумя людьми, хотя оба они прибыли в армию примерно через месяц после начала войны – с отцами Энтони Рэем и Джоном Мак-Элроем. Они были капелланами, которых прислал отец Джон Дж. Хьюз, архиепископ Нью-Йорка (в то время – епископ, архиепархии тогда ещё не было), лично беседовавший с президентом Полком и растолковавший ему, что солдаты-ирландцы и луизианские французы нуждаются в священниках-католиках – это, конечно, было по силам только такому решительному человеку, как он. Я напомню, что за пару лет до этого он добился от мистера Джеймса Харпера, тогдашнего мэра Нью-Йорка, запрета собраний протестантов, намеревавшихся выступить против католиков, пригрозив ему, что если в городе начнутся беспорядки, подобные произошедшим незадолго до того в Филадельфии, и будет подожжена хоть одна католическая церковь, как это случилось там, то Нью-Йорк превратится во вторую Москву, а мистер Харпер станет мэром огромной груды пепла. Такая угроза звучит, как будто, не очень-то по-христиански, но благодаря ей было предотвращено кровопролитие. У нас, в тихой и спокойной Новой Англии, она может показаться чрезмерной или даже вовсе излишней, однако отец Джон, живущий в Нью-Йорке, городе, где человека могут ограбить и убить прямо на улице, я полагаю, лучше понимает, как следует разговаривать с ньюйоркцами, и, в частности, с мистером Харпером, о котором известно, что он открытый противник католической веры. Эх, если бы удалось направить его неукротимую энергию не только на дело защиты католической веры, но и на дело свободы!

У меня сложились добрые отношения с отцом Энтони. Он был француз из Лиона, возрастом лет под сорок, приехавший в Америку году, кажется, в 1840 или около этого, очень интересный и разносторонний человек. От него я услышал весьма подробную историю Жанны д’Арк, он же познакомил меня с философской системой мистера Джорджа В. Ф. Хегела – философия была его предметом, он был профессором и преподавал её в Джорджтаунском колледже, так что ему были известны самые новые достижения этой науки. По мере возможности – и у него, и у меня хватало других дел, особенно во время четырёхдневной битвы за Монтеррей, когда мы с ним находились на противоположных сторонах от этого города – он занимался со мной французским и немецким языками, а я, сколько мог, помогал ему с изучением испанского и языка команчей.

К сожалению, наше знакомство с отцом Энтони оказалось недолгим. В самом начале следующего года – тогда ещё месяца не прошло с Рождества – он отправился из Монтеррея в Матаморос, причём по дороге остановился в Серальво и прочёл там проповедь, которую слушали и американцы, и мексиканцы, а затем двинулся дальше. Это был последний раз, когда его видели живым.

Позже нашлось его тело, пронзённое несколькими копьями: он был убит бандитами или партизанами. Я пишу «или» потому, что, хотя иной раз бывает трудно найти разницу между этими двумя понятиями, она есть, и существенная. Но об этом я напишу, пожалуй, позже.

Глава 108

Другой из новоприбывших капелланов, отец Джон, как оказалось, был уже мне понаслышке известен. Это тот самый человек, который открыл в Джорджтауне воскресную школу для чернокожих детей, где их учили молитвам и катехизису, чтению и правописанию…

Во время жизни в Техасе я, разумеется, переписывался с родственниками и знакомыми, получал по почте газеты и был более или менее в курсе событий, происходивших на Восточном побережье, во всяком случае, связанных с католической церковью. И вот, если не ошибаюсь, осенью 1838 года до меня доходят известия о позорнейшем скандале, в котором главную роль сыграл отец Томас Ф. Малледи, умерший в прошлом году – тот самый, кто стал первым президентом колледжа Святого Креста в Вустере, а до этого был президентом Джорджтаунского колледжа. Занимая эту должность, он предпринял некоторые строительные работы, конечно, весьма полезные колледжу, но потребовавшие довольно крупных расходов. А средства на проведение этих работ были взяты в кредит. И для того, чтобы расплатиться, отец Томас счёл возможным продать кое-какие активы, принадлежащие Обществу Иисуса в Мэриленде – они находились в его распоряжении, поскольку он получил должность настоятеля этой провинции, а отец Уильям Мак-Шерри, занимавший её перед ним, сменил его на посту президента колледжа. В самом деле, почему бы не избавиться от некоторой части собственности, раз эта часть приносит – вероятно, из-за плохого управления, хотя, конечно, тут нет полной уверенности – один лишь чистый убыток?

Отцы Томас и Уильям, договорившись между собой, запрашивают разрешение на продажу у тогдашнего генерального настоятеля Общества, отца Яна Рутана, и получают оное, но с теми оговорками, что, во-первых, вырученные средства не пойдут на уплату долгов Джорджтаунского колледжа – уже из этого видно, сколь добросовестно и скрупулёзно достопочтенные отцы намеревались соблюдать поставленные условия – во-вторых, что покупатели гарантируют право продаваемой собственности продолжать исповедовать католическую веру… Я думаю, что из всех цивилизованных стран этот словесный оборот может быть понятен только у нас, ну и ещё в России – хотя даже там рабы теперь уже освобождены. Да-да, отцы Томас и Уильям собрались продать принадлежащих Обществу негров. Третьим условием было то, что новые владельцы не будут разлучать семьи. Само собой, плантаторы, купившие этих рабов – одним из них стал мистер Генри С. Джонсон, бывший губернатор Луизианы и бывший сенатор США, а другим мистер Джесси Бейти, тоже считавшийся довольно известным в Луизиане джентльменом – намеревались соблюдать второй и третий пункты так же аккуратно, как продавцы – первый.

Отец Ян, живший в Европе и, видимо, не очень хорошо представлявший себе наши порядки, мог, наверное, всерьёз надеяться на выполнение своих требований. Но наши, американские участники этой коммерческой операции – им-то точно было известно, как обстоят у нас дела с правами, которые имеет чья-нибудь собственность, даже если она верит в Бога и состоит в законном браке. Когда я писал здесь о лицемерии – после повествования о беспорядках в Бостоне, связанных с сожжением урсулинского монастыря – я имел в виду как раз этих господ, естественно, не только названных, а вообще всех, приложивших свою руку к описанной сделке. И вот, спустя почти восемь лет, чуть ли не на другом конце континента, в Техасе, я с изумлением вижу своими глазами одного из них собственной персоной, да ещё именно того, кто, будучи клерком Джорджтаунского колледжа, запятнал себя не только участием в этой продаже, но и выпуском объявлений о беглых рабах, а также выплатой вознаграждения за их поимку! Вот эти мои слова, как вы понимаете, относятся к отцу Джону. Но, что, по-моему, особенно омерзительно, он, оказывается, был, к тому же ещё… Да-да, тем самым человеком, который до этого организовал воскресную школу для негритят. Какое слово тут можно сказать, кроме слова «лицемерие»?

Глава 109

Понятно, что моё отношение к отцу Джону не могло не быть предвзятым, а он, само собой, видел это, наверняка понимал, чем заслужил такое, и я даже не старался изобразить каких-либо добрых чувств к нему. К счастью, ссоры из-за этого между нами не возникло – пишу «к счастью» потому, что от неё в то время не произошло бы никакой пользы. Думаю, это оттого, что я с ним почти не виделся: он, поскольку был человеком пожилым и болезненным, оставался всё время в Матаморосе и служил там, а после окончания боёв на севере Мексики уехал в Бостон. Я не знаю, да и не интересуюсь, как они поладили с отцом Джоном Б. Фицпатриком, сменившим отца Бенедикта, умершего незадолго до этого. Сейчас, я слышал, отец Джон занимается новым колледжем в бостонском Зюйд-Энде. Могу сказать, что личные встречи с ним и некоторые реплики, слышанные мной от него краем уха, были мне весьма неприятны, но зато, по крайней мере, достаточно сильно подействовали на меня в том, на мой взгляд, положительном плане, что укрепили мою ненависть к рабству. Полагаю, его присутствие в армии раздражало бы меня, так что я в общем доволен, что он остался в тылу и занимался своими делами там.

Ну а я, будучи в составе техасских конных стрелков, находившихся под командованием генерал-майора Джеймса П. Хендерсона, покинул Матаморос, оставленный мексиканцами и занятый нашими войсками без боя, и отправился сначала вверх по течению Рио-Гранде, а потом за реку, на Монтеррей – противник отступил другим путём, на Линарес, однако предпринятая попытка преследовать его вышла неудачной, и генерал Тейлор решил двигаться маршрутом, идущим через Камарго и Серальво. Я числился рядовым, но, поскольку все знали о том, что я священник, моё действительное положение и обязанности, которые мне приходилось исполнять, были совсем не такими, как у остальных солдат. На мою долю выпадало, разумеется, всё то, что должен делать служитель Господа – от чтения молитв при самых различных обстоятельствах до написания писем домой для тех моих сослуживцев, которые просили об этом. Хотя я и находился среди протестантов, ко мне обращались со всеми этими делами, когда не было протестантских пасторов, то есть почти всегда, за очень редкими исключениями. Иной раз такой труд был, конечно, утомительным, часто – скорбным, ведь мы были на войне… Но чувство, что можешь кому-то помочь, кого-либо выслушать и успокоить, что окружающим нужны твои несколько слов, и они поэтому рады тебе – оно того стоило.

Куда более сильные неудобства и досаду мне доставляли представления о том, что, раз я исполняю священнические обязанности, то меня следует освободить от солдатских. Кстати, десятью годами раньше, когда я служил под командованием мистера Хьюстона, ничего подобного не было: в то время каждый и сам делал всё, что мог, и от других ожидал того же. А теперь… Меня, например, практически не ставили в караульную службу – для этого каждый раз мне надо было вызваться добровольцем. Но и тогда меня назначали неохотно, и даже в таких случаях вместе со мной на пост обычно попадал какой-нибудь солдат, который говорил мне что-то вроде «ваше преподобие, вы присядьте, посидите, передохните, а я уж покараулю, и не беда, если вы задремлете…» Ирландцы-католики, кстати сказать, менее склонны к подобной ложной почтительности, чем другие. Этакая манера избавить меня от военных тягот была ещё неприятнее, чем вовсе не стоять на часах, и я в конце концов бросил напрашиваться на эту и другие службы.

Глава 110

Несколько слов об ирландцах-католиках, раз уж я упомянул их здесь. Точнее сказать, конечно, не о всех о них, а только о малой их части, но получившей весьма печальную известность. Я имею в виду мексиканский батальон Святого Патрика, составленный в основном из перебежчиков-американцев ирландского происхождения и католического вероисповедания, но, надо отметить, не только из них. В нём служили также и те, кто никогда не был гражданами США и не числился в американской армии, люди протестантского вероисповедания и разных национальностей, среди которых были индейцы и беглые негры-рабы. Некоторые поступали в этот батальон, привлечённые лёгким получением гражданства Мексики и военного чина, высоким жалованием, обещаниями земельных участков, но большая часть или, по крайней мере, очень многие – потому что они, несмотря на то, что у нас самая свободная страна на земле, так и не смогли в ней найти свободы исповедовать свою веру, а то и просто жить. Как такое могло выйти? Сейчас мне придётся писать очень невесёлые вещи, а впрочем, всё, что связано с этим батальоном Святого Патрика, окрашено в весьма минорные тона…

Как мы здесь, в Америке, смотрим на переселенцев из Европы? Так ли, как следует смотреть добрым христианам? Нет, к сожалению, далеко не всегда мы смотрим на них так. Мы глядим и думаем: «вот человек, который не придерживается наших обычаев, а вот – который не говорит на нашем языке, а вон у того иные религиозные убеждения, и все они нам не соотечественники, родились не здесь, и не имеют никакого права на эту землю, землю Америки, благословенной страны, дарованной нам Господом…» Но разве нам одним Он даровал её? Разве у нас не такие же в точности права, как у людей, приехавших сюда вчера, ведь и мы сами, либо наши предки тоже приехали сюда когда-то?

Взглянем на ирландцев. Почему они едут в Америку? Оттого ли, что у них отсутствует любовь к своей родине, зато в избытке имеется жадность до тех выгод, предоставляемых человеку свободным и демократическим обществом, которыми мы здесь пользуемся? Вовсе нет. У себя дома они едва выживают на грани нищеты под гнётом английских землевладельцев, присвоивших себе поля и луга, принадлежавшие когда-то их предкам. И нас должно бы роднить с ними то, что их несчастья – те же самые, против которых восстали в своё время наши прадеды, но только гораздо более обострённые, и есть ещё то важное отличие, что они не в силах сейчас сбросить с себя этот гнёт. Вот в таких-то условиях Ирландию вдруг поражает голод, ведь у её жителей не имеется средств, чтобы питаться чем-либо, кроме картофеля, а его урожай сгнил на корню… И тут даже нет свободного выбора: умирай или уезжай – потому что второго варианта запросто может и не оказаться; нужна ещё некоторая доля везения, чтобы смочь покинуть свою разорённую и угнетённую родину и выжить, а не умереть с голоду под забором принадлежащего какому-нибудь англичанину битком набитого амбара. Но вот кому-то это удаётся. Что чувствует, чего ожидает, на что надеется этот человек, увозящий на чужбину маленький кусочек Ирландии в своём сердце и больше ничего? Приехав в страну, известную по всему миру как страна свободы, он желает какого-то богатства, какого-то успеха, рассчитывает завладеть чем-то, ему не принадлежащим? Нет: он готов работать до седьмого пота, служить верой и правдой, он уповает только лишь на то, что теперь-то все его усилия не пойдут прахом, не обогатят какого-нибудь господина землевладельца, оставив самого его таким же нищим, каким он был; и залогом того, что это будет так, он полагает всего-то-навсего простое человеческое отношение к себе… А получает ли он его?

Он получает, как и там, за океаном, гонения на свою веру. Не так уж часто они принимают столь грубые формы, как упоминавшиеся мной тут беспорядки в Бостоне и Филадельфии, но дело ведь не в формах. Хватает и того, что, поступив в армию, он должен посещать протестантские службы, католических ведь нет… Вот, кстати, смысл беседы отца Джона с президентом – чтобы устранить хоть одну из многих причин произошедшего. Одну из многих, потому что католицизм – далеко не единственный повод к тому, чтобы на приезжего ирландца у нас здесь смотрели недобрым взглядом. На него смотрят так, прежде всего, из-за того, что он приезжий, или, может быть, из-за того, что он ирландец, нередко из-за того, что он беден, и поэтому не делает покупок, по этой же причине его считают вполне способным на преступления, затем, он зачастую готов наниматься на работу за самую маленькую плату – и на него злятся из-за этого, а когда он уже нанялся – из-за того, что, хотя он прекрасный сельский работник, от него мало толку на фабрике… Другими словами, он видит – не всегда, но, к сожалению, часто – такое же отношение к себе, какое видел бы и в Англии. И как же ему быть с этим? То же самое относится и к приезжим из других стран.

Глава 111

Я вовсе не намерен оправдывать тех, кто вступил в батальон Святого Патрика, но этот их поступок следует объяснить – прежде всего, в наших же собственных интересах, чтобы впредь не допускать ничего такого, что могло бы вызвать что-нибудь подобное. Нам ведь, вполне возможно, придётся ещё не однажды сражаться за свою свободу, да хоть бы против тех же красных курток – кто поручится, что они в третий раз не покусятся на неё? И потому необходимо понимать, отчего случилось то, что случилось. Так вот, объяснение, которое я вижу, не снимает вины с людей, служивших в этом батальоне – за исключением беглых рабов, разумеется – но не меньшую вину возлагает на наше общество. Чего ещё мы могли ожидать от приезжих при таком отношении к ним? К счастью, с того времени оно, вроде бы, стало меняться в лучшую сторону…

Скажу ещё пару слов о рабах. Их переход на сторону Мексики, в отличие от всех прочих, настолько понятен, что, по-моему, не нуждается ни в каких пояснениях. Сражаться против поработителей – это закон борьбы за свободу, а встать в такой борьбе плечом к плечу с их врагами – дело вполне естественное… В начавшейся сейчас войне освобождение рабов сразу привлекло бы на нашу сторону всё или почти всё негритянское население Штатов, дало бы нам не только новые добровольческие полки, а может, и целые дивизии, но и партизанскую войну в тылу у конфедератов. Она и так уже давно идёт, хотя и в скрытом виде, нужно только признать это, провозгласить законность этой войны, объявить её участников свободными гражданами, и тогда можно будет вместе выступить против общего противника. Наверное, эта мера оттолкнёт от нас сторонников рабовладения, по каким-то причинам выступающих за Союз… Такая ли это большая потеря в сравнении с выгодами, которые мы получим?

Возвращаюсь к печальной истории батальона Святого Патрика. Солдаты, вступившие в него и сражавшиеся – надо признать, сражавшиеся храбро и умело – против армии Соединённых Штатов, тем самым совершили преступление, и они понесли наказание за это. Но можно ли сказать, что они были наказаны по заслугам? Поступили ли с ними справедливо, по закону? Нет, к сожалению, даже такого нельзя сказать об этих беднягах, за исключением лишь некоторых. Военный суд приговорил к смерти пятьдесят человек, и сорок восемь из них были повешены – при том, что в законе сказано: наказанием за дезертирство и переход на сторону врага во время войны должен быть расстрел, а повешение применяется только за шпионаж и ещё за зверства в отношении мирного населения. Тридцать из этих несчастных – в том числе один с ампутированными ногами – подверглись казни на глазах у обеих воюющих армий, в тот самый момент, когда была взята штурмом Мексиканская Военная Академия. Я не знаю, для чего это было сделано, зачем понадобилось омрачать подобным зрелищем суровую и грозную картину, наполненную самым высоким героизмом, проявляемым в полной мере и той, и другой стороной…

Приговорённые держались мужественно, под стать тем, кто сражался перед их взорами. За минуту до смерти они, связанные по рукам и ногам, всячески издевались и насмехались над полковником Уильямом С. Харни, распоряжавшимся их казнью – теперь он генерал, в самом начале войны командовал в Сент-Луисе, да так разумно и решительно, что его смещение сделалось, по-моему, настоятельной военной необходимостью – и громко приветствовали мексиканский флаг, развевавшийся над зданием Академии. И вот, в тот миг, когда кто-то – как стало известно потом, последний оставшийся в живых кадет – взбежал на крышу, сорвал этот флаг и, обернув его вокруг своего тела, бросился вниз со стены, Харни дал команду, по которой повозки двинулись с места, и осуждённые, стоявшие на них по трое на каждой, повисли в петлях… Как же разительно не сочетались друг с другом эти два акта – жертвенности и жестокости!

Солдаты батальона Святого Патрика, дезертировавшие из армии США до объявления войны, избежали смертной казни, но и их наказание не было справедливым. По закону им грозило клеймение, бичевание или каторга – что-нибудь одно из трёх, а военный суд приговорил их и к тому, и к другому, и к третьему сразу. К счастью, заключение их было недолгим: только до окончания войны, и они, кажется, все его пережили, надо сказать, в отличие от техасцев, попадавших в руки мексиканской армии – я упоминал об этом, когда писал про мистера Нейборса.

Глава 112

Вот, написал… Отвлечься бы мне теперь как-нибудь от этих невесёлых воспоминаний… Ведь не только же они одни связаны у меня с Мексиканской войной?

Раз уж я упомянул генерала Харни и Сент-Луис, то к месту, возможно, окажется снова забежать вперёд и сказать, что генерал Натаниэль Лайон, который спас ситуацию в Миссури, был ещё одним человеком, с которым я познакомился в Мексике. Там он носил звание второго лейтенанта, а после взятия Мехико – он тогда проявил большую храбрость при захвате нескольких вражеских орудий – стал первым лейтенантом. Он обратил на себя моё внимание тем, что не вступил в офицерский клуб, организованный после победы, объяснив это тем, что не одобряет войну против Мексики и не имеет охоты проводить время в окружении людей, чьи взгляды в основном противоречат его убеждениям. Своё отношение к вопросу о войне я изложил выше, надеюсь, достаточно ясно, чтобы дать понять, что, хотя мы и очень не во всём сходились на этот счёт с лейтенантом Лайоном, но кое-в-чём вполне соглашались, и этого хватало для того, чтобы нам было о чём поговорить. В дальнейшем оказалось, что и в наших взглядах на рабовладение тоже имеется немало общего. Впрочем, в то время, когда мы только что познакомились, у меня, да, пожалуй, и у него тоже эти взгляды ещё нельзя было назвать вполне развитыми.

О генерале Лайоне говорят, что будто бы его действия в Сент-Луисе были излишне жёсткими. Нет, господа, не излишне. Сказано: не судите, да не судимы будете. Кому довелось, исполняя свой воинский долг, вдруг увидеть, что то, что он совершает, подчиняясь требованиям этого долга, помимо его собственной воли оказывается жестокостью, обращённой против угнетённой стороны… Я рассказывал о том, как вождь Исанаика спросил меня, стану ли я во время войны между команчами и техасцами сражаться на стороне своего народа – белых – против индейцев, и я ответил ему, что не буду этого делать, так как в тех обстоятельствах это значило бы выступить на стороне мерзавцев. Мне-то можно было так ответить, у меня был выбор, а вот те, кто служит в армии, подобной возможности лишены… Так вот, на человеке, который по долгу службы оказался в описанном мной положении и должен был сражаться против индейцев, порабощённых двумя белыми негодяями и справедливо расправившихся с ними, лежит моральная обязанность, лишь только это станет возможным, выступить за правое дело, и поступать столь же жёстко в отношении стороны угнетателей, искупая этим совершённое прежде. И если мятежникам в Сент-Луисе вздумалось стрелять, не стоя открыто, а укрываясь за спинами своих жён и детей, то грех падает на них, а не на тех, кто открыл по ним ответный огонь.

Если генералу Лайону доведётся прочесть эти строки, то, поскольку в наших с ним прежних беседах он прислушивался к моему мнению, я хотел бы, чтобы он знал: я считаю, что во всей этой Сент-Луисской истории он поступил, как добрый христианин, по совести и по справедливости, а в отношении мистера Клейборна Ф. Джексона и генерала Стерлинга Прайса, которых он не арестовал, несмотря на то, что они подготовляли мятеж, возможно, даже чересчур мягко и милосердно.

Глава 113

Я собирался придерживаться хронологического порядка, да вот так вышло, что взялся писать про батальон Святого Патрика, с которым нам впервые пришлось столкнуться при Монтеррее, а потом нужно было написать о его печальной судьбе, но эти прискорбные события случились почти год спустя, и совсем в других местах, не на севере Мексики, а на юге её. Ну а после этого я и вовсе отвлёкся… Напишу ещё об одном джентльмене из Ирландии, между прочим, протестантского, а не католического вероисповедания, с которым мне довелось познакомиться тогда же, когда и с генералом Лайоном, в самом конце войны, и уж после этого вернусь к описанию событий по порядку.

После того, как была взята Мексиканская Военная Академия, среди убитых, множество которых лежало между камнями и скалами на склонах холма, там, где прошли штурмующие, мы – со мной были солдаты, назначенные в похоронную команду – отыскали раненого офицера из Нью-Йоркского добровольческого полка. В тот момент, когда атака наших войск почти что захлебнулась, он, ободряя подчинённых своим примером, повёл вперёд две роты и первым поднялся на вал мексиканской батареи, но здесь, получив, кажется, картечину или, может быть, пулю в бедро, упал. Его посчитали убитым, однако он выжил, и мы благополучно доставили его в госпиталь. Это произошло не то во второй половине того же дня, когда наша армия штурмовала Военную Академию, не то на следующий день – мне уже трудно вспомнить точно, поскольку нам тогда выпало очень уж много работы, а я, к тому же ещё, в течение долгого времени находился под впечатлением от казни, описанной мной выше, и не особо запоминал подробности событий.

Найденным нами раненым был лейтенант Томас М. Рид, вскоре он получил звание капитана, но после окончания войны вышел в отставку, а ещё года, вроде бы, через два уехал в Европу, на родину. Во время одного из посещений госпиталя я узнал его и разговорился с ним. Оказалось, что он не только храбрец, но и довольно интересный человек – журналист (печатался, если я не ошибаюсь, в «Нью-Йорк Геральд»), даже, наверное, можно так о нём сказать, литератор. Одно время он работал на фабрике в Новом Орлеане, своими глазами видел там картины рабского труда и вообще рабской жизни – это сделало его убеждённым аболиционистом. Мне и прежде доводилось слышать о людях, которые боролись против рабства не только словом – в Конгрессе и на собраниях, в газетных статьях и книгах – но и делом: давали приют беглым невольникам, помогали им пробраться на Север или в Канаду, а то и устраивали побеги – иной раз при этом даже не обходилось без стрельбы. Но я впервые видел человека, который горько сокрушался из-за того, что не принял участия в такой борьбе, пока был здоров, а теперь уже не сможет этого сделать ввиду своей раны. Я всячески убеждал его не отчаиваться, не считать себя потерянным для дела справедливости и освобождения, и посоветовал, раз у него есть литературный талант, выступить за него на этом поприще. В ответ он грустно улыбнулся и сказал, что перо-то он держать, конечно, может, но кто же теперь займёт его место в строю сражающихся за свободу с оружием в руках?

Я так думаю, что эти слова капитана Рида, да и в целом наши беседы с ним сыграли серьёзную роль в том, как развивались мои взгляды.

Глава 114

Итак, я возвращаюсь к лету 1846 года, на берега Рио-Гранде.

Ни партизаны, ни бандиты нас тогда ещё не беспокоили, и ни об одном случае, подобном тому, который позже произошёл с отцом Энтони, я в то время не слышал. Был, правда, некий сеньор по имени Каналес, которого мексиканские власти объявили бандитом, и назначили награду за его поимку. После того, как армия Соединённых Штатов пересекла реку и направилась к Монтеррею, он, как я слышал, несколько раз предлагал нашему командованию услуги своей банды или, может быть, лучше будет сказать, что своего отряда. Дело в том, что в действительности этот сеньор, имевший, между прочим, юридическое образование, был вовсе не бандитом, а оппозиционером, со времён, как говорят, мексиканской войны за независимость находившимся в противостоянии с правительством или, сказать точнее, со всеми правительствами Мексики, то и дело сменявшими друг друга. Генерал Тейлор, тем не менее, отказался от его предложений и в довольно резкой форме потребовал от него, чтобы он прекратил свои посещения американского военного лагеря. Впрочем, я должен сказать, что всё это мне известно понаслышке, хотя эти сведения никем не подвергались сомнению, и что самого сеньора Каналеса я ни разу не видел. Зато достоверно известно, что полгода или около того спустя сеньор Каналес служил уже генералом мексиканской армии, видимо, получив прощение за свою прежнюю то ли бандитскую, то ли оппозиционную деятельность.

В течение почти всего лета армия сосредотачивалась в полевых лагерях поблизости от Камарго; снабжение к нам подвозилось по Рио-Гранде пароходами. Многие добровольцы там неожиданно для себя очутились в таких условиях, к которым совершенно не были привычны. Для нас было большой удачей, что мексиканская армия всё это время не вела никаких действий. Да что там, даже партизаны тогда могли бы нанести нам серьёзный ущерб. Я пишу здесь слово «даже» не потому, что они сражаются хуже солдат – как раз наоборот, они гораздо смелее и инициативнее – но их отряды всегда имеют сравнительно небольшую численность и уступают регулярным войскам лишь из-за этого. Впрочем, к мексиканским партизанам я ещё вернусь позже.

Подготовка наших добровольческих полков оказалась такой, что их способен был полностью лишить боеспособности, например, дождь – хотя, конечно, надо признать, дожди в Техасе и Мексике – это совсем не то же самое, что дожди в более умеренных широтах. Впрочем, со временем и добровольцы научились сбережению своего оружия от воды и ржавчины, и вообще обращению с ним. Но поначалу они просто шокировали тех, кто был более привычен пользоваться ружьём или пистолетом. Скажем, заряжать оружие, поставив курок не на предохранительный, а на боевой взвод, для многих из этих джентльменов было обычным делом. Случайные выстрелы сделались привычным явлением в лагерях добровольческих частей, и мы удивлялись тому, как мало у нас происходит несчастных случаев из-за подобной небрежности.

Глава 115

Вот даже не знаю, как мне будет лучше описать славную битву за Монтеррей. Она стала первым действительно крупным сражением, в котором мне довелось участвовать. Пожалуй, ни для кого тогда невозможно было охватить взглядом всё происходящее, а что касается меня, то перед моими глазами прошли лишь малюсенькие фрагменты общей картины боя, да и те в весьма разрозненном виде. Наверное, стоит сперва, до того, как я примусь за описание своих впечатлений, сказать пару слов о том, как дело развивалось в целом, но я должен обратить внимание, что это всё стало мне известно лишь позже, с чужих слов, и, думаю, в исторических книгах эта баталия освещена, конечно, гораздо лучше и точнее, чем сумею это сделать я. Однако для читателя, не интересовавшегося прежде сражением за Монтеррей, и не имеющего времени либо возможности обратиться к работам военных историков, не помешает хотя бы в очень общих чертах изложить ход этой битвы.

Северную сторону города, к которой подступила наша армия, защищали сильные укрепления, из которых мы были обстреляны, едва только приблизились на дальность пушечного выстрела. Но их взятие ещё не позволило бы войскам вступить на улицы Монтеррея, так как город находился в пределах артиллерийского огня из фортов, расположенных к югу от него, за рекой Санта-Катарина, и к западу. Поэтому отряду под командованием генерал-майора Уильяма Дж. Уорта, в который вошли и техасские конные стрелки генерала Хендерсона, а в их числе и я, было приказано совершить обход и захватить эти позиции. Мы это сделали, в то время как другая часть армии атаковала мексиканцев с северо-востока, не давая им отправить никаких подкреплений к тем, кто оборонялся против нас на западе, причём дошло до того, что генерал Тейлор лично повёл солдат на штурм крепости, закрывавшей путь к городу. Благодаря этим ударам мы смогли после взятия Епископского дворца – укреплённого пункта, расположение которого на высокой скале позволяло видеть весь Монтеррей, как на ладони – ворваться в дома и на улицы, пробиться почти до самой площади Пласа-Майор, центра города и последнего оплота мексиканских войск, после чего были начаты переговоры и подписана капитуляция.

Глава 116

Само собой, во время сражения мне были совершенно неизвестны ни диспозиции, ни планы, ни зачастую даже смысл тех действий, в которых я принял участие. Получив соответствующие приказы, мы выступили из лагерей и после марша через Серальво, занявшего, в общем, гораздо больше дней, чем было, по-моему, нужно на этот переход, в течение которого нам так и не повстречался ни один мексиканский солдат, подошли к Монтеррею. Это произошло в воскресенье, но отметить его нам удалось лишь краткой молитвой, поскольку здесь ставшее уже привычным неторопливое и размеренное течение походной жизни оказалось прервано.

Я увидел довольно большую и весьма живописную долину, окружённую горами. У их подножья на противоположной от нас стороне угадывалась река, а перед ней стоял город, над которым возвышался собор Метрополитана-де-Нуэстра-Сеньора-де-Монтеррей. Его здание ярко вырисовывалось на фоне горного склона, поднимавшегося позади. Виднелись и некоторые другие строения, но больше не в самом городе, где они особо не выделялись среди прочих, а на холмах, окружавших его. Хорошо различалось сооружение на утёсе, высившемся справа от города – я тогда ещё не знал, что это Епископский дворец. Правее дороги, ведущей к центру Монтеррея, стояла цитадель, артиллеристы которой – мне потом сказали, что они были из того самого батальона Святого Патрика, о котором я писал – вели огонь по нашим передовым отрядам, и как раз, когда я разглядел это укрепление, мимо меня пронесли в тыл нескольких раненых. Другая дорога сворачивала налево и шла к восточной стороне города.

Во время марша мы заранее знали, что приближаемся к Монтеррею, и что он вот-вот покажется, но, когда мы достигли его, как оказалось, немногие были внутренне готовы к тому, что вот прямо сейчас начнётся битва. Вечером первого же дня сражения я получил хорошую возможность убедиться в этом. Нам – техасским конным стрелкам, и, мне тогда было неизвестно, кому ещё – отдали приказ проверить снаряжение и боеприпасы, построиться и, свернув с дороги, наступать направо, через долину. Едва отойдя от главных сил армии, мы увидели – впервые за несколько месяцев – противника. Мексиканская кавалерия, вооружённая копьями, атаковала нас, но мы встретили её дружным ружейным огнём и вынудили отступить. За день атаки повторялись ещё несколько раз, во время одной из них мексиканцы едва не захватили генерала Уорта и его штаб, но солдаты конной артиллерии, двигавшиеся вместе с нами, терпеливо выждав подходящего момента, ударили по ним картечью и тем спасли положение. Наши стрелки, рассыпавшиеся, чтобы избежать рукопашного боя, в котором им нечего было противопоставить вражеским копьям, ободренные грохотом орудийной пальбы, остановились и вновь открыли огонь.

Если говорить лично обо мне, то я в этот миг уже думал, что всё потеряно. Ко мне устремились сразу несколько мексиканцев, а я и те, кто был рядом со мной, понимали, что не успеем перезарядить ружья, и мы, повернув коней, поскакали прочь, надеясь на то, что кто-нибудь из наших сумеет застрелить гонящихся за нами. Это могло бы превратиться в бесславное бегство с поля боя, но артиллерийский залп, который мы услыхали за своими спинами, дал нам понять, что наши товарищи продолжают сражаться. Мы осадили коней и, обернувшись, увидели, что мексиканцы, уцелевшие от картечи, смешались, и их атака захлебнулась, но стоит им немного оправиться, и тогда уже ничто не спасёт ни наших артиллеристов, ни наших командиров. Тогда мы, не сговариваясь, дали шпоры коням и, как были, с разряженными ружьями и большими – по техасской моде – ножами в руках, кинулись на врага, рассчитывая больше напугать его, чем нанести какой-то действительный вред. Это сработало: мексиканские кавалеристы, оказавшиеся после картечного залпа поодиночке, поодаль друг от друга, каждый против, как минимум, троих наших – хотя по общей численности они, я думаю, нам не уступали, но не могли быстро собраться хотя бы небольшой группой, чтобы помочь друг другу – отступили.

Это был самый напряжённый эпизод, главное, что мне запомнилось за день, а заслуживающие упоминания подробности остальных схваток я, пожалуй, уже и не смогу вспомнить.

Глава 117

К вечеру мы достигли гор, обступавших город, и остановились на ночёвку. Было ещё не очень поздно, часов, может, около шести, но уже совсем стемнело из-за туч, дождя и сильнейшего ветра, да к тому же хребет, у подножья которого мы находились, возвышался с западной стороны от нас, и солнце садилось за него. В мирное время такая погода, я думаю, не помешала бы нам – по крайней мере, тем, кто был привычен к полевому образу жизни – соорудить какой-нибудь навес, найти хоть немного более-менее сухого топлива и развести какой-никакой костерок. Но на виду у противника мы, конечно, не могли заниматься устройством лагеря, да ещё для такого количества народу – нас насчитывалось в общей сложности, наверное, тысячи две человек, так что всякие мысли о кострах пришлось оставить. К счастью, было хотя бы не очень холодно, и расположение нашей стоянки на склоне позволяло надеяться, что что утром мы проснёмся не лёжа в лужах. Тем не менее, перспектива такой ночёвки, которая нам предстояла – в дождь под открытым небом, имея лишь одеяло для защиты от непогоды – выглядела чрезвычайно непривлекательно.

И вот тут-то ко мне подошёл один из наших солдат «поговорить о спасении души». Он, разумеется, мог бы прийти ко мне исповедаться за день или за два до этого, но в то время не чувствовал настоятельной необходимости поступить так, а вот теперь она у него появилась. Я в, насколько мог, весёлой манере пожурил его за такое небрежение, мы побеседовали и вместе посмеялись насчёт этого. Кажется, мне удалось если не восстановить спокойствие в душе этого человека, то хотя бы в некоторой мере вернуть его туда. По-моему, смех – самое лучшее средство для этого, особенно, если вы смогли заставить собеседника посмеяться не над кем-то другим, а над самим собой, то есть над его собственными страхами. Я был вполне удовлетворён тем, как изменилось расположение духа обратившегося ко мне солдата, и доволен итогами нашего разговора, но, когда мы с ним пожелали друг другу спокойной ночи, я увидел, что три человека уже дожидаются своей очереди, чтобы поговорить со мной, и ещё двое направляются ко мне, очевидно, с теми же намерениями, а вскоре вокруг меня собралась, хотя и небольшая, но, можно было уже так её назвать, толпа. К счастью, появились полковники Джон К. Хейс и Джордж Т. Вуд, которые в очень невежливых, а то и в не очень пристойных выражениях разогнали солдат и отправили их спать. «Разумеется, преподобный отец Эйб помолится за спасение всех этих ваших душ (я опускаю обращения, эпитеты и междометия), если только вы дадите ему по-человечески отдохнуть перед завтрашним тяжёлым днём!!!» Своими оригинальными речевыми оборотами они, в общем, несколько подняли настроение всем тем, с кем я не успел переговорить, и хорошо сделали…

Глава 118

Следующий день выдался действительно тяжёлым, по крайней мере, его первая половина.

Вскоре после того, как мы сели на коней и двинулись дальше вперёд, перед нами снова появилась мексиканская кавалерия. Полковник Хейс с саблей в руке выехал из рядов и, несколько приблизившись к вражескому отряду, принялся делать различные экстравагантные – мне тут трудно найти какое-нибудь другое подходящее слово – жесты, которые можно было бы посчитать демонстрацией намерения сразиться с кем-нибудь из мексиканцев врукопашную. Это удивило всех нас: полковник Хейс был известен как прекрасный наездник и великолепный стрелок, но все также знали о том, что он совершенно не умеет фехтовать. Один мексиканский офицер – позже стало известно, что это был полковник Хуан Нахера – поскакал ему навстречу, собираясь схватиться с ним, но полковник Хейс бросил саблю и застрелил его, после чего вернулся к нашему строю, приветствуемый одобрительными возгласами своих подчинённых, техасских рейнджеров. Это, кажется, всем известно, но я на всякий случай напомню, что до войны с Мексикой он был их капитаном, и полк, которым он теперь командовал, состоял в основном из тех, кто и прежде служил под его началом.

Некоторое время спустя я заговорил с полковником Хейсом об этом происшествии, но разговор пришлось сразу прекратить, поскольку тут же выяснилось, что мне нечего сказать ему, ведь он на полном серьёзе полагал свой поступок совершенно пристойным и считал, что сделал всё именно так, как следовало. В дальнейшем мы с ним виделись довольно часто, но ни разу больше не обменялись ни словом. Что тут можно сказать? Тогда я сражался на одной стороне с техасскими рейнджерами, а потом так вышло, что мы с ними выступаем друг против друга. Наверное, это хорошо, что я заранее увидел то, как они относятся к подобным военным приёмам, и потому теперь могу учитывать это.

Мы спешились и открыли огонь по мексиканским кавалеристам, укрываясь за своими лошадьми от ударов их копий. Они трижды атаковали нас, но, понеся большие потери от нашей стрельбы, должны были отступить, а мы продолжили движение и вскоре вышли к дороге, ведущей из Монтеррея вглубь Мексики, и к реке.

Глава 119

Итак, наш отряд оказался вот в каком положении. Слева от нас, за возвышенностью, на вершине которой стоял Епископский дворец, находился город Монтеррей, где оборонялись мексиканцы. Направо через горы шла дорога на Сальтильо, и откуда нам угрожали мексиканцы. Прямо перед нами, на холмах за рекой мы ясно различали укрепления, занятые мексиканцами. И только позади нас, там, откуда мы пришли, мексиканцев, мы надеялись, не было, хотя для них не составляло труда перекрыть и этот путь. К счастью, после всех нападений, успешно нами отбитых, противник перестал нас тревожить со стороны Сальтильо, а на других направлениях он совсем не проявлял никакой активности. Так что генерал Уорт смог дать нам небольшой отдых, подкрепивший нас лучше, чем целая ночь, проведённая под дождём. Ближе к середине дня он приказал переправиться через реку и захватить артиллерийские позиции, располагавшиеся прямо перед нами.

Крутизна склонов, по которым нам пришлось подниматься, вынудила нас оставить коней внизу и идти в бой пешком. Но благодаря этому мы достигли мексиканских позиций незаметно и напали на них неожиданно. Внезапности способствовало и то, что эти позиции были наиболее отдалёнными от направления, с которого наступали войска генерала Тейлора, и мексиканцам, вероятно, было трудно ожидать, что атака на них начнётся до того, как будет захвачен Монтеррей. Во всяком случае, серьёзного сопротивления там они организовать не смогли; наш штурм был очень скоротечен и увенчался полным успехом.

Вторая половина дня, однако, прошла во всё нарастающей тревоге: хотя войска противника и бездействовали в отношении нас, мы продолжали оставаться – и это всем было ясно – крохотным островком на территории, занимаемой мексиканцами, и не имели никакой связи с основными силами армии. До нас в течение всего дня доносились звуки стрельбы со стороны города, а из укреплений, захваченных нами на другом берегу реки, было видно и клубы дыма от выстрелов, что позволяло хотя бы приблизительно судить не только об интенсивности боя, но и о продвижении войск генерала Тейлора. Насколько мы могли понять по пальбе, которую слышали, сражение было очень напряжённым, однако дымные облака поднимались над одними и теми же местами на восточных окраинах Монтеррея, ничуть не приближаясь к нам. Это вызывало беспокойство, но, по крайней мере, было ясно, что, пока наши товарищи так упорно атакуют мексиканцев, те вынуждены будут направлять против них все силы, а значит, им будет не до нас. Поэтому гораздо больше опасений мы испытывали насчёт того, что на нас могут напасть со стороны Сальтильо. В этом случае нам нельзя было бы ни уйти с дороги, что вновь открыло бы сообщение Монтеррея с тылом, ни отступать вдоль неё, так как тогда мы оказались бы прижаты к холму, на котором стоял Епископский дворец, и, кроме него, ещё одно сильное укрепление; а захватить этот холм загодя, не дожидаясь появления противника с угрожаемого направления, мы тоже не могли, поскольку мексиканцы, засевшие на нём, прекрасно видели нас сверху и были, конечно, готовы к отражению штурма.

Глава 120

Такие обстоятельства сохранялись в течение ночи, в которую погода была не лучше, чем в предыдущую, и всего следующего дня. Мы слушали звуки боя на противоположном от нас конце города и напряжённо ожидали, что будем атакованы; к счастью, этого так и не произошло, но мы все чудовищно вымотались. Мне-то хотя бы было полегче, чем остальным: когда занят каким-нибудь делом, это само по себе отвлекает от всяких волнений, а если твоё дело ещё и состоит в том, чтобы поговорить с людьми, успокоить, выслушать их, то и сам волей-неволей успокаиваешься и начинаешь нервничать меньше. Другим же пришлось, как я видел, довольно тяжко. На многих наших солдатах такая обстановка, когда длительное время находишься в опасности, но не можешь ничего сделать, сказалась очень нехорошо.

Надо думать, однако, что мексиканцы на холме, перекрывавшем дорогу к Монтеррею, находились не в лучшем положении. Они наблюдали за нами два дня подряд, даже стреляли из пушек, но из-за расстояния их ядра не принесли нам вреда. Думаю, ко второй ночи они уже устали ждать нашего нападения. Но именно вот на эту-то ночь, ближе к утру, генерал Уорт и назначил, как оказалось, захват холма, на котором они укрепились.

Вечером сразу после наступления темноты нам было приказано отдыхать, приготовив всё к тому, чтобы среди ночи не зажигая огня собраться и пойти в атаку. Впереди наступали техасские конные стрелки, и в самых первых рядах шёл полковник Хейс вместе со своими техасскими рейнджерами. Он повёл наш отряд вверх по очень крутому склону, и от нас требовалось, карабкаясь по нему, соблюдать полную тишину. Это была, как я увидел утром, наиболее обрывистая сторона холма, и почти отвесный участок, по которому мы лезли, имел высоту футов восемьсот. Не уверен, что я отважился бы подняться там днём, но ночью этого было не видно. Зато мексиканцы совершенно не ждали нашего появления на вершине с той стороны, где мы взобрались на неё, так что атака оказалась внезапной для них и потому закончилась быстро и очень успешно. После того, как мы взяли укрепление на западной стороне холма, противник занял оборону в Епископском дворце, а это было прочное каменное здание с башней посередине и с плоскими, как, впрочем, большинство строений в Мексике, да и в западной части Техаса тоже, крышами по сторонам от неё. С этих крыш по нам открыли ураганный огонь, но, к счастью, из-за темноты мексиканцы не могли целиться. Однако нам пришлось приостановить наступление до тех пор, пока солдаты подполковника Дункана – я упоминал его, когда писал про начало кампании; звание полковника он получил как раз после этого сражения – не подняли на холм гаубицу. Тогда ещё, кажется, не употреблялись готовые картечные заряды для таких орудий; если я правильно помню, их ввели как раз после войны. Во всяком случае, наши артиллеристы в том сражении ими не располагали, так что, когда после нескольких выстрелов по Епископскому дворцу мексиканцы пошли на вылазку, нам пришлось пережить несколько довольно опасных минут. Однако слаженными ружейными залпами мы отразили вражескую контратаку, причём, едва солдаты противника, не выдержав нашей стрельбы, замешкались, остановились и побежали обратно, мы бросились вслед за ними и, как это говорится, на плечах у них ворвались во дворец.

Глава 121

Наутро с противоположного от нас конца Монтеррея снова стала слышна стрельба: войска генерала Тейлора продолжили атаки засевшего в городе противника. Мы, захватив холмы в тылу у мексиканцев, наконец-то получили оборонительные позиции, на которых можно было бы выдержать серьёзный бой, и могли теперь считать себя более-менее в безопасности. Но занятые нами укреплённые пункты предназначались для бомбардировки города в случае его захвата армией Соединённых Штатов, а для того, чтобы поддержать наступление генерала Тейлора точным артиллерийским огнём, они не годились: от них было слишком далеко до той стороны Монтеррея, которую штурмовали наши товарищи. Прежде они своими беспрерывными нападениями не позволяли мексиканцам атаковать нас, сейчас же пришёл наш черёд помочь им, ударив по противнику со спины и заставив его воевать на два фронта.

К счастью, я не участвовал в первых попытках прорваться на улицы города. Наши солдаты понесли в них огромные потери. Мексиканцы палили из ружей и пистолетов с крыш, из окон верхних этажей, из-за парапетов балконов – всё с такого расстояния, с какого трудно промахнуться, а сами оставались почти что в безопасности, поскольку, сделав выстрел, тут же скрывались внутри домов. Причём стрельба велась не только спереди, но с боков, и даже в спину, из тех зданий, мимо которых солдаты уже прошли. Улицы оказались перегорожены баррикадами в рост человека и больше, в них были устроены амбразуры для пушек, заряженных картечью – продвигаться вперёд оказалось невозможно.

Нашим пришлось отступить, унося раненых и оставив на месте убитых. Я не то что сбился со счёта, а даже и не пытался посчитать, сколько человек мне пришлось обойти со словами утешения и молитвами об отпущении, пока те, кто умел этим заниматься, извлекали из них мексиканские пули и перевязывали им раны. Все были, прямо сказать, разъярены тем, какую встречу нам устроили – хотя, если говорить начистоту, чем она отличалась от того, как полковник Хейс позавчера застрелил полковника Нахеру? Мексиканцы, по крайней мере, не пытались дать нам понять, что будто бы намерены перестреливаться, выйдя из укрытий и выстроившись во фронт лицом к лицу с нами. Но всё же весь наш отряд был просто-таки охвачен гневом. Звучали слова о том, что надо бы подтащить орудия и огнём из них в упор разнести в руины городские строения. Командование приняло, однако, более практичное решение.

Глава 122

Мне было приказано во время следующей атаки на город не соваться в первые ряды, а держаться позади и помогать раненым. Я и сам не горел особым желанием вырываться вперёд, поскольку у меня тогда ещё не имелось пистолетов, а моя винтовка без штыка не подходила для ближнего боя. Но и отставать от тех, кто сражался с мексиканцами, дальше, чем на сотню шагов я тоже не намеревался. Так что мне прекрасно видна была большая часть происходящего, да и о том, чего я не видел своими глазами, я всё же мог составить себе представление.

Миновав несколько отдельно стоящих построек на окраине города, солдаты подобрались к зданиям, примыкавшим друг к другу, промежутки между которыми образовывали неширокие улицы. Ни в окнах, ни на крышах никого не было видно, но мы уже знали, что, стоит вступить на эти улицы и пройти по ним совсем немного, как отовсюду начнётся стрельба, и пули посыпятся на нас градом, а если продвинуться ещё чуть дальше, то путь окажется перекрыт баррикадой. И было понятно, что отовсюду – из проёмов балконных дверей, из-за створок ставней, из-за занавесок – за нами внимательно наблюдают, приготовив заряженное оружие.

По команде мы открыли огонь по окнам домов – не рассчитывая поразить кого-то, а для того, чтобы показать мексиканцам, прятавшимся в засадах, что им не стоит сейчас высовываться. И пока мы палили, несколько наших солдат-артиллеристов с пушечными картузами, ломами и лопатами в руках побежали вперёд. Достигнув зданий, они уложили под их стенами заряды, завалив их камнями, выломанными кирпичами, засыпав землёй. Я видел, как возле строения прямо передо мной один солдат прорезал картуз и, согнувшись, пошёл к нам, обходя лужи и аккуратно насыпая пороховую дорожку; остальные в это время продолжали обкладывать заряд булыжниками и обсыпать галькой, чтобы удар от взрыва не разошёлся в воздух, а обрушился бы всей своей мощью на стену. Такая же работа шла возле домов правее, почти на самом берегу реки, и левее от меня. Вот, наконец, заряды были готовы, и те, кто закладывал их, со всех ног бросились к нам, но старательно оббегая за пару-другую ярдов насыпанные на земле пороховые дорожки, чтобы не то что, не дай Бог, не наступить на них, а даже и брызги грязи от бега не попали бы на порох.

Я помню, как огонь побежал по пороховым дорожкам, как один за другим громыхнули взрывы, разбросавшие в разные стороны кирпичи и камни, и как из пролома, появившегося в стене напротив меня, высунулось недоумевающее усатое лицо в огромной, как это принято у мексиканцев, шляпе, растерянно произнесло какую-то фразу – что именно, было не слышно из-за расстояния – и спряталось обратно.

Глава 123

Наши солдаты бросились вперёд, к пробитым взрывами дырам в стенах домов. Здание передо мной, то, из которого выглядывал усатый кабальеро, атаковали техасские рейнджеры полковника Хейса. Подбежав к пролому, они задержались на несколько мгновений, чтобы дать в него с дюжину ружейных выстрелов, а затем, выхватив ножи и пистолеты, друг за другом полезли внутрь. Раздалась стрельба, интенсивная, но очень недолгая, а через минуты три-четыре в окне второго этажа появился человек и помахал нам шляпой – мне и другим, кому не было приказано участвовать в захвате дома.

По этому сигналу к нам подвезли зарядные ящики, наполненные пушечными картузами, и мы принялись разгружать их. Артиллерийский офицер, прискакавший в этот момент – это был майор Томас Чайлдс, джентльмен из Массачусетса, но тогда я ещё не знал его в лицо – приказал относить порох внутрь окружавших нас зданий. Кто-то из солдат, недовольный тем, что пришлось таскать тяжести, попробовал было возразить, но майор Чайлдс в нескольких фразах, да таких, что все, кто их слышал, покатились со смеху, красочно объяснил ему, что держать целую кучу картузов под открытым небом – дело небезопасное, и он смирился с необходимостью принять меры предосторожности и потрудиться ради этого. Пока мы носили порох в какой-то, кажется, сарай, стоявший неподалёку от занятых мексиканцами домов, но защищённый от выстрелов и прочих случайностей другими строениями, артиллеристы забрали у нас ещё одну партию зарядов, чтобы пробивать следующие проходы в стенах городских зданий. Мы как раз закончили свою работу, когда техасские рейнджеры, захватившие дом прямо перед нами, один за другим выскочили из него наружу, чтобы не пострадать при взрыве. Вслед за ними из пролома появились солдаты, насыпавшие пороховую дорожку, они подожгли её, и через несколько секунд из окон с грохотом вырвались клубы дыма и пыли – это была пробита противоположная от нас стена, общая с соседним домом. Наши снова полезли в дыру, чтобы пробраться ко второму зданию не по простреливаемой улице, а сквозь первое. В других домах, через которые прокладывали проходы вперёд, тоже раздались взрывы, и ото всюду слышны были выстрелы, временами вроде бы ненадолго стихавшие, но тут же снова начинавшие хлопать часто-часто, почти подряд друг за другом.

Я вместе с несколькими солдатами подошёл к проломленной стене, и навстречу нам из пробоины высунулись два артиллериста, сказавшие, что следующий дом уже захвачен, а теперь нужен ещё порох, чтобы пробивать стены дальше. Мы все вместе с одним из этих двоих вернулись к сараю, где взяли каждый по полудюжине картузов, и побыстрее пошли снова к домам, потому что увидели, что со стороны Епископского дворца к нам приближается несколько запряжек с зарядными ящиками, а нам не хотелось снова заниматься их разгрузкой, тем более, что людей для этого там хватало и без нас. Артиллеристы – в проломе появился ещё и третий – забрали у нас часть зарядов и унесли их, а мы оставались снаружи дома и время от времени осторожно выглядывали из-за угла, но там не было ничего видно, кроме нескольких убитых, лежавших посреди улицы.

Глава 124

После того, как громыхнул взрыв во втором от нас здании, из дыры в стене высунулся техасский рейнджер – то есть, само собой, теперь этот парень был техасским конным стрелком, как и я, а в техасских рейнджерах он служил до войны, но я всё же называю их так отдельно от всех остальных солдат, поскольку они во главе с полковником Хейсом держались особняком – сказал, что теперь будет штурм третьего дома, и спросил, не присоединится ли к этому делу кто-нибудь из стоявших снаружи. Несколько человек полезли в пролом, и я слышал, как он посоветовал им, что, может быть, лучше окажется не примыкать штыки к ружьям, а держать их в руке, как кинжалы, поскольку в тесноте этак выйдет больше толку – я, кстати, ещё от деда слышал, что штыки использовали таким способом во время войны за независимость. На мой вопрос, нет ли раненых, техасский рейнджер ответил мне, что среди наших пока нет, а из мексиканцев, которые все лежат там, где упали, может быть, кто-нибудь ещё жив, но он не обращал на это внимания.

Тогда я решил, что мне стоит пойти внутрь дома, и, пригнувшись, пролез в пролом. В помещении, куда я попал, никого не оказалось: техасский рейнджер и солдаты, которых он позвал с собой, уже ушли вперёд. Вся обстановка была разгромлена, ну и ещё бы: сначала тут взрывом проломали стену, а после началась стрельба и, может быть, даже рукопашный бой. Возле самой дыры в стене – его только оттащили в сторону с прохода – лежал тот самый усач в шляпе, который выглядывал наружу, а кроме него в комнате было ещё трое или четверо убитых. Я не сказал бы, что помню во всех подробностях то, что увидел, но отдельные картины и сейчас стоят у меня перед глазами. Право же, мне не очень хотелось бы расписывать их тут: в зрелище поля битвы после её окончания, по-моему, вряд ли можно найти что-нибудь доброе или весёлое, будь это хоть огромное пространство, хоть комнатка шириной в десять или двенадцать футов.

Я прошёл вперёд, в соседнее помещение, поднялся на второй этаж, осмотрел комнаты там; осторожно высунув голову через люк, окинул взглядом крышу – на неё подниматься было опасно: могли подстрелить с другой – затем спустился обратно. До меня всё время доносились звуки боя. Пока я обследовал дом, наши очистили от вражеских солдат ещё одно здание и пронесли мимо меня заряды, чтобы взорвать следующую стену – и я тоже, перешагивая через обломки и пригибаясь, чтобы пролезть через пробоину, пошёл дальше, в смежное строение, а затем, когда они продолжили своё движение вперёд, последовал за ними. Наступление наших товарищей сквозь дома, стоявшие на другой стороне улицы, шло так же успешно. Через окно я видел, как баррикада, перегораживавшая улицу – всё пространство перед ней было завалено телами наших солдат, участвовавших в первой атаке – подверглась обстрелу с верхних этажей и с крыш; мексиканцы, укрывавшиеся за ней, дали несколько ответных выстрелов, которые не могли причинить вреда, а потом убежали. Один раз из окна дома, стоявшего наискосок от того, в котором находился я, выпал на улицу мексиканский солдат – кажется, он был уже мёртв, а не разбился при падении. Позже я видал, как человек пять или шесть мексиканцев выскочили из дверей дома напротив и побежали в сторону центра города; одного из них застрелили, а остальным удалось скрыться.

Глава 125

Через некоторое время ко мне присоединилось трое солдат, с которыми мы до этого таскали порох и прятались за стеной, пробитой взрывом, потом ещё двое. Вместе мы отыскали в захваченных домах нескольких ещё живых мексиканцев, находившихся в сознании. К сожалению, ни одного из них нельзя уже было спасти, их раны оказались слишком тяжелы. Не все они поверили мне, когда я говорил им, что я католический священник. Но таким я сказал, что Господь милостив, и, конечно, простит им то, что они не желают исповедаться перед первым встречным, на ком нет даже священнического облачения – поступив в техасское ополчение, я, как и за девять лет до этого, стал, разумеется, носить не сутану, которую я в Техасе вообще нечасто надевал, а одежду, более удобную для военной службы – главное, чтобы они осознали грехи, отягчавшие их души, и искренне покаялись в них, а Всевышний, увидав это, несомненно смилостивится над ними. Надеюсь, кому-нибудь из этих людей чем-то помогли мои слова… Во всяком случае, я молился о спасении всех их – и исповедавшихся, и не ставших этого делать, и тех, кто погиб, прежде чем я мог с ними поговорить.

Тем временем наши продолжали захватывать один дом за другим, подрывая стены между ними и выбивая обороняющихся; то же самое было на другой стороне улицы и – но этого я уже не видел – справа от нас, в зданиях, стоявших вдоль берега реки, тоже. Взрывы и стрельба почти не прекращались: когда они стихали у нас, потому что в это время закладывали очередной заряд, грохот раздавался откуда-нибудь ещё. Среди солдат, шедших впереди, появились убитые и раненые; мы, как могли, оказывали помощь тем, кто в ней нуждался – по большей части она состояла в наложении повязки для остановки кровотечения, в устройстве какого-нибудь ложа помягче и поудобнее, и в молитве об отпущении грехов. Некоторых пострадавших хорошо было бы доставить в госпиталь, но мы не решились ни нести их по улице под обстрелом, ни волочить через проломы в стенах, поскольку это могло лишь ухудшить их состояние. Один из солдат сказал, что вернётся на окраину города и приведёт доктора или кого-нибудь ещё, кто сумеет обработать раны, а если там никого не найдёт, то поднимется на холм к Епископскому дворцу и на позициях-то уж точно отыщет такого человека, который сумеет справиться с этим делом; после этого он ушёл. Мне лишь потом стало известно, что как он сказал, так и поступил, потому что, выполнив свои священнические обязанности, я пошёл дальше вперёд, чтобы помочь тем, кому я ещё окажусь нужен.

Уже стало темнеть, когда наступление приостановилось, и я поэтому нагнал наш передовой отряд, расположившийся на отдых в богато обставленной комнате очередного дома. Один человек, укрываясь за занавеской, смотрел в окно на улицу, а остальные, усевшись на столах и в креслах и улёгшись на полу, обсуждали дальнейшие действия. Кто-то сказал, что мы уже совсем близко подошли к центру Монтеррея, и перед нами теперь собрались большие силы мексиканцев, что в незнакомом городе сражаться лучше при дневном свете, и что к завтрашнему дню артиллеристы смогут подвезти свои орудия поближе и поддержать атаку огнём, а кроме того, что нужно поужинать. Офицеры техасских рейнджеров – они были без формы и каких-то знаков различия, так что мне неизвестно, кто из них носил какое звание, но сами они все знали друг друга в лицо и, разумеется, помнили, кто имеет какой чин – посоветовались и сочли эти соображения достаточно вескими. Прервавшись на ночь, наутро сражение не возобновилось: были начаты переговоры, которые привели к тому, что спустя несколько дней мексиканская армия с оружием, в том числе с шестью пушками, покинула город.

Глава 126

Первое время после того, как Монтеррей перешёл в руки американских войск, было спокойным. Отряд генерала Уорта, в который входили техасские конные стрелки, расположился в городе, другие части встали лагерями поблизости от него. Поначалу наши отношения с мексиканским населением казались вполне доброжелательными: оно снабжало нас всяческим продовольствием, в том числе фруктами, за которое мы всегда аккуратно расплачивались, и это было хорошим заработком для беднейшей части местных жителей. Но вскоре нам пришлось столкнуться сперва, видимо, с бандитизмом, а затем и с партизанскими действиями.

Преступность в Мексике – явление очень распространённое. О её масштабах можно судить, например, по крестам, установленным вдоль дорог. Каждый из них обозначает место, где был найден и похоронен убитый бандитами человек. Дело в том, что такие жертвы преступлений оказываются ограблены дочиста, и если кто-нибудь обнаружит мёртвое тело, то ему совершенно нечем вознаградить себя за труд и потерю времени, которые пришлось бы затратить на то, чтобы отвезти покойника на кладбище. Поэтому в Мексике принято хоронить убитых там, где их нашли, и ставить над могилой простой крест. Количество этих крестов таково, что солдаты армии Соединённых Штатов, незнакомые с мексиканскими обычаями, думали сначала, что ими отмечаются расстояния на дорогах.

Разумеется, готовая к бою армия на марше представляла собой совершенно неподходящую цель для бандитских нападений, да и вообще разбои и ограбления стали затруднительны в её присутствии, так что кабальерос, посвятившие себя такому роду занятий, вынуждены были временно поумерить свой пыл. Но когда войска остановили наступление, разбили лагеря, и солдаты стали ходить по округе не строем полка или роты, а небольшими группами и даже поодиночке, сеньоры, подвизавшиеся в этой отрасли, чьи способности и навыки оказались на время не востребованы, сочли возможным вернуться к своей прежней деятельности.

Дезертиров у нас хватало: лишь малая часть из них перебежала к мексиканцам, однако, тем не менее, её оказалось достаточно, чтобы составить целый батальон Святого Патрика, о котором я писал; таких же, кто, убежав, направился обратно на восток, в сторону Штатов, было гораздо больше. Исчезновение того или иного сослуживца ещё летом перестало восприниматься как что-то необычное. Но через некоторое время после взятия Монтеррея кое-кого из пропавших солдат, которых считали дезертирами, начали находить убитыми.

Глава 127

Это, конечно, сильно взбудоражило всех нас. Первое, да, пожалуй, и второе найденное мёртвое тело ещё не вызвали большого беспокойства, но затем распространилось понимание того, что каждый из пропавших, возможно, не убежал из армии, а был убит мексиканцами. Появились страх и сильная подозрительность по отношению к местным жителям, и прошло не так уж много времени, как случилось происшествие: один из солдат кентуккийского полка застрелил какого-то мексиканца, вероятно, с испугу. Дело достигло ушей генерала Тейлора, и речь зашла, как я слышал, чуть ли не о расформировании полка (я, правда, не уверен в правдивости этих слухов), так что солдаты составили петицию, и в результате её подачи было проведено расследование, выявившее конкретного виновного, которого с позором уволили из армии. После этого случая вышел приказ, запрещающий кому-либо покидать лагерь с оружием. Не знаю, на что рассчитывало командование, отдавая его, но привёл он к таким последствиям, что после того, как ещё несколько наших солдат были обнаружены даже не просто убитыми, а прямо-таки изрубленными на куски и страшно изуродованными, в войсках возник настоящий заговор с целью учинить расправу над, как, видимо, полагали его участники, теми, кто совершал все эти убийства.

Мне позже стал известен способ, каким солдаты вынесли из лагерей своё оружие. Ружейные стволы относили к реке, якобы для того, чтобы почистить, замки – просто в карманах, а приклады – спрятав их под одеялами, накинутыми в качестве плащей; с пистолетами, которыми были вооружены почти все техасские рейнджеры, не было вообще никаких трудностей. Я уж не знаю, по каким признакам заговорщики отличали тех мексиканцев, кого считали невиновными, от тех, с кем намеревались поквитаться, но в одну из ночей они перебили, как мне рассказывали, несколько десятков человек.

На сей раз никакого официального расследования не проводилось, и вообще наше командование старалось вести себя так, как будто ничего не произошло. Однако несколько полков, в том числе техасские конные стрелки, были выведены из состава армии генерала Тейлора и отправлены обратно в Штаты. Правда, в скором времени большая часть служивших в них солдат оказалась в армии генерала Скотта, готовившейся высадиться в южной части Мексики. Техасские рейнджеры тоже присоединились к ней, но значительно позже, уже в самом конце войны.

Я слышал такие рассуждения, что этот отвод войск был не связан с описанным мной инцидентом, а вызван необходимостью их переброски для участия в захвате Веракруса. Возможно, это так и есть, но точно я сказать не могу, поскольку никогда не говорил об этом с теми, кто был достаточно компетентен в данном вопросе, который не очень-то сильно меня занимал, тем более, что, вернувшись в Техас, я уволился с военной службы.

Глава 128

Однако вскоре мне довелось снова присоединиться к нашим войскам, только уже в качестве частного лица. Дело было в том, что я получил известия о смерти нескольких знакомых, служивших теперь у генерала Скотта, от жёлтой лихорадки – этого бича жаркого и влажного климата, который периодически посещает побережье Техаса и Луизианы, но особенно свирепствует в Мексике. Очевидно, моим товарищам по техасскому ополчению там грозила эта страшная болезнь, и они нуждались в помощи врачей и священников. Так что я посчитал необходимым поехать в Веракрус и отправился туда, правда, уже не в куртке, а в сутане, но всё же с винтовкой в багаже.

О работе, доставшейся на мою долю в армейских госпиталях, особо говорить нечего: если она чем и отличалась от той, которую обыкновенно исполняют священнослужители в таких учреждениях, то разве что отношением со стороны больных и раненых: некоторые из них уже знали меня по армии генерала Тейлора, кто только в лицо, а кто и лично; и они, надо думать, сказали обо мне пару слов остальным, с кем я знаком не был, поэтому мне было гораздо легче говорить с ними – причём, как с католиками, так и с протестантами – чем это обычно бывает.

Другим важным делом, которым мне пришлось заняться, стали разнообразные поставки. Вообще американская армия снабжалась в целом более или менее приемлемо; в важнейших вещах, таких, как продовольствие и боеприпасы, никогда не было недостатка, хотя бы близкого к тому, какой мы могли наблюдать у мексиканцев. Но прочие предметы, особенно всяческие мелочи, не необходимые, но сильно облегчающие жизнь, оказывались редкостью, и в них появлялась нужда. К примеру, свечи: казалось бы, не такая уж и насущная штука, да и не сказать, что незаменимая, но с ними куда как удобнее, чем без них, особенно в южных широтах, где солнце садится за горизонт почти отвесно, и темнота наступает мгновенно, без всяких сумерек. Именно со свечей, которые понадобились в госпитале, начинался перечень грузов, вошедших в первую поставку, которую я выписал – разумеется, с Мак-Хаммер Кэндл Фэктори, а доставил их в Веракрус на своём корабле вместе с большой партией всяких других товаров мой брат Джордж; но вот что оказалось для меня неожиданностью, так это то, что вместе с ним приехал проведать меня отец. Я больше десяти лет не виделся с ними обоими, и это была очень радостная встреча. Не буду расписывать её подробности, и так понятные всякому, кто может представить себе столь длительную разлуку с родными. Скажу, однако, что некоторые деловые вопросы, которые мы ещё прежде обсуждали в переписке, в этой нашей беседе мы решили окончательно, и с того времени я стал исполнять обязанности торгового представителя Мак-Хаммер Кэндл Фэктори. Первоначально в сферу моей деятельности входили только мексиканские территории, оккупированные американской армией, но после войны, когда я вернулся в Штаты, мне удалось наладить коммерческие связи сначала в Луизиане и в восточной части Техаса, затем в Миссисипи и Арканзасе (сейчас, конечно, сношения с этими местностями приостановились), а после – по всему Среднему Западу, до самых Великих озёр.

Глава 129

Войска генерала Скотта продвинулись вперёд, в более здоровые местности, чем побережье Залива, а госпитали и прочие тыловые учреждения – в том числе снабженческие, с которыми я теперь был так же связан, как и с медицинскими, поскольку грузы, привезённые Джорджем и предназначавшиеся для армии, находились на моём попечении – последовали за ними. Я предпочёл также направиться вглубь мексиканской территории вместе с войсками и их ближайшими тылами, не только для того, чтобы исполнять свой долг священнослужителя, но и потому, что на месте было виднее, в каких товарах нуждается армия, и, значит, можно было быстрее организовать их доставку из Веракруса. Не сделай я этого, обстановка, которая сложилась со снабжением, не предстала бы передо мной в столь ясном свете, и я не знаю, как скоро мне стало бы понятно, что главное, что необходимо – это мулы для подвоза грузов с побережья. Уяснив эту ситуацию, я пошёл на то, чтобы продать часть запасов имущества, имевшихся в моём распоряжении, мексиканцам в Веракрусе, и приобрести на вырученные деньги упряжных и вьючных животных. И эти покупки, и собственно снабженческая работа потребовали моего участия в нескольких экспедициях, оказавшихся не вполне безопасными. Во время одной из них мне довелось встретиться и обменяться несколькими словами с достопочтенными отцами Селедонио Д. де Хараутой и Мартинесом (его первого имени я не знаю, он был заместителем отца Селедонио), а также с сопровождавшими их кабальерос. Слова эти были не очень доброжелательными, а скорее угрожающими, но, во всяком случае, они не стали пустыми угрозами, поскольку выстрелами мы тоже обменялись.

Я говорил уже, что мексиканские бандиты – это не то же самое, что партизаны, а позже коротко рассказал или, пожалуй, тут скорее подходит слово упомянул, о действиях первых. То, как действуют вторые, почти не отличается: вся разница состоит в том, что бандиты иногда могут отпустить живыми тех, кого они обобрали, партизаны же так никогда не поступают.

Другие различия заметить очень трудно: они заключаются в том, что бандиты выбирают в качестве своих жертв тех, у кого, как им кажется, есть чем поживиться, а партизаны – американцев. То есть, бандиты – это те, кто прежде грабил и убивал мексиканцев, а после вторжения американской армии обратил свои алчные взоры и на её солдат тоже, и нападают они, главным образом, ради добычи. Партизаны же появились уже после начала войны, они действуют только против американцев – впрочем, так как провизией они снабжаются за счёт местного населения, у них иной раз случаются конфликты и с мексиканцами; во всяком случае, мексиканцы, оказавшие им какую-либо помощь, склонны красочно расписывать перед американцами эти конфликты – и по своей организации больше похожи на ополчение, чем на банды. Но с виду этих отличий не разобрать, разве что в случае, когда вас ограбили и не убили, вы можете сделать вывод, что нападавших интересовала не ваша жизнь, а только ваше имущество, и, следовательно, это были бандиты, а не партизаны. Когда же бандиты не щадят своих жертв, то разницы не найти, поскольку партизаны убитых тоже дочиста обирают. Внешний вид тех и других также практически одинаков, и нет каких-либо признаков, по которым можно было бы отличить банду от партизанского отряда: например, военную форму, как правило, находящуюся в самом жалком виде, можно запросто встретить и там, и там.

Я, между прочим, не уверен, что в Монтеррее и его окрестностях действовали одни только бандиты. Поначалу это было так, однако потом к ним присоединились и партизаны, но мне неизвестно, произошло это до того, как я покинул те места, или уже позже.

Отец Селедонио, хотя у нас его часто зовут бандитом, возглавлял не банду, а именно партизанский отряд.

Глава 130

В моих разъездах мне неоднократно пришлось повстречаться и с бандитами, и с партизанами. В половине таких случаев несколько наших выстрелов извещали храбрых кабальерос о том, что мы готовы к бою, и этого оказывалось достаточно, чтобы пробудить в них миролюбие и заставить отказаться от агрессивных намерений. Бывали и более серьёзные перестрелки, но почти всегда нам удавалось отбиться благодаря тому, что повозки и вьючные животные создавали для нас достаточную защиту от вражеских пуль и копий.

Однажды, когда я ехал из Веракруса в одну из расположенных неподалёку асиенд за мулами, и со мной была команда нанятых погонщиков – в тот раз, кажется, с полдюжины наших выздоравливающих из госпиталя и примерно столько же мексиканцев – по нам вдруг стали палить из зарослей, окружавших дорогу. Поскольку никакого прикрытия у нас не имелось, а противник стрелял из засады, нам оставалось только пришпорить коней и попытаться галопом проскочить опасное место. Мы так и поступили, но при этом наша кавалькада, вероятно, рассыпалась по одному – я потом встретил в Веракрусе двоих американцев, которые ездили тогда со мной, и они, как и я, ускакав вперёд после начала стрельбы, потеряли всех остальных и оказались в одиночестве, а потом сумели добраться до города; что случилось с другими, мне неизвестно, так как я никого из них больше не видел. Когда я в тот раз возвращался обратно в Веракрус, по дороге мне встретилось несколько мексиканцев; некоторые из них были вооружены, и хотя все они снимали передо мной свои шляпы и кланялись – в Мексике принято такое почтительное отношение к священнослужителям, а на мне тогда была сутана – я совершенно не уверен, что они не были теми самыми людьми, которые стреляли в нас.

С отцом Селедонио мы повстречались на дороге из Веракруса в Пуэблу, где он со своим отрядом поджидал наш обоз. При первых выстрелах мы, как это в таких случаях делается, собрали повозки к одному месту и поставили их одну к другой, образовав, правда, скорее кучу, чем круг, а затем открыли ответный огонь по кустам, из которых в нас стреляли. И вот тут, к нашему удивлению, нападавшие не ретировались и не продолжили перестрелку, а бросились в атаку, которую мы еле-еле смогли отбить – к счастью, не все из нас разрядили свои ружья, и кое-у-кого имелись также пистолеты. Наши погонщики-мексиканцы страшно перепугались: один из них вдруг указал на человека в сутане, бывшего среди партизан, и заорал «Падре Мартинес!!!», а остальные подхватили его крик и добавили к нему вопли «Падре Хараута!!!»

Глава 131

Я к тому времени был уже наслышан об этих двух отцах, разумеется, больше о втором, чем о первом, поскольку он командовал отрядом и вообще считался вдохновителем мексиканского партизанского движения. Я говорил здесь прежде, что американцы нередко обвиняют этого сеньора в бандитизме, кроме того, в отношении него зачастую можно услышать упрёки во всяческих зверствах, а иной раз и в куче других пороков. Он был довольно примечательной личностью, и его судьба стоит того, чтобы потратить некоторое время на рассказ о ней, хотя бы из чувства справедливости, чтобы отмести от него беспочвенные обвинения, хотя это, может быть, окажется кому-нибудь не по нраву.

Отец Селедонио – человек примерно моего возраста или чуть старше, родом не мексиканец. Он приехал из Европы, из Испании, где, насколько мне известно, служил солдатом и сражался на стороне дона Карлоса. После поражения карлистов ему пришлось отправиться на Кубу, и тут он стал священнослужителем, а незадолго до войны получил приход в Веракрусе. Священник из него, надо думать, получился хороший: плохому не удалось бы собрать партизанский отряд, как это сделал он после высадки войск генерала Скотта, и воевать во главе него столь храбро, решительно и успешно. Успехи его были, в общем-то, не очень велики – как максимум, разгромленные обозы типа нашего – но они сильно выделялись на фоне действий других отрядов и, тем более, банд. Вот эти-то успехи и вызвали ненависть к отцу Селедонио со стороны большей части американцев, и как следствие – разнообразные обвинения. Все утверждения о бандитизме, разумеется – полная чепуха, если только не относить сознательно слово «бандиты» к партизанам, но тогда придётся объявить таковыми, например, генерала Урреа и других вполне респектабельных сеньоров. Впрочем, я знаю таких людей, которые не видят никакой разницы между понятиями «бандит» и «мексиканец»… Что касается жестокости, мне неизвестно о каких-либо пытках или мучениях тех, кто попал в руки к партизанам отца Селедонио – практически все они были либо расстреляны, либо просто зарезаны. Я слышал, что люди из его отряда даже повешение применяли лишь в исключительных случаях – правда, не из человеколюбия, а чтобы не тратить зря времени. Можно сказать, наверное, что регулярная армия Мексики обращалась с пленными более жестоко, чем отец Селедонио, несмотря даже на то, что из его рук живым не вышел, кажется, никто, а часть американцев, попавших в мексиканские тюрьмы, удалось освободить прежде, чем они там умерли. И при этом мне иной раз рассказывают чуть ли не об индейских пытках… Возможно, конечно, что я не всё знаю про отца Селедонио и его людей, но те, от кого я слышу подобные россказни, как правило, в целом информированы меньше меня.

Глава 132

После заключения мира между Соединёнными Штатами и Мексикой отец Селедонио объявил, что не намерен признавать себя и свой отряд побеждёнными, и будет продолжать войну. Последнее крупное сражение, в котором участвовали американские войска, было именно попыткой захватить или убить его в маленьком городке под названием не то Секвалтепэн, не то Секвалтеплэн, или как-то в этом духе. Сделать этого им не удалось, но генерал Джозеф Лэйн, командовавший экспедицией, сообщил, что там было убито полторы сотни партизан, включая отца Мартинеса, и ещё полсотни взято в плен, а американцы потеряли одного человека убитым и шестерых ранеными; кроме того, большая часть городка была уничтожена пожаром. Поскольку я немного знаком на практике с людьми отца Селедонио и с тем, как они сражаются (я ещё допишу эпизод, посреди которого я отвлёкся от своего повествования), такое соотношение потерь вызывает у меня некоторое недоумение. Не то чтобы я сомневался в количестве убитых и, тем более, пленных мексиканцев – эти-то ведь обязательно должны были оказаться налицо в количестве, соответствующем сообщённому, в отличие от трупов – но у меня есть сильная неуверенность в том, что все они действительно являлись партизанами; хотя, раз там погиб отец Мартинес, то какое-то количество партизан среди этих людей, значит, было. Однако я не думаю, что очень большое, иначе наши потери, пожалуй, оказались бы посерьёзнее. Я, правда, не слышал такого, что кто-либо из захваченных отрицал, что он входит в отряд отца Селедонино, но также и не слышал, чтобы их об этом спрашивали. Между прочим, в бою, о котором идёт речь, участвовали техасские рейнджеры полковника Хейса, а этих джентльменов я тоже знаю не понаслышке, даже, я бы сказал, получше, чем партизан отца Селедонио; и, надеюсь, по всему тому, что я уже написал, понятно, что я о них думаю, и что считаю возможным от них ожидать.

Надо сказать, после этой войны у нас стало принято полагать, что мексиканцы в военном отношении представляют собой ничтожество. Те, кто разделяет это мнение, правда, не видели сами, как они дерутся, но хорошо знают, что ими не выиграно ни одного сражения – ну, кроме той стычки с драгунами, с которой началась война. Однако, заметьте, мексиканских бандитов никто не считает чем-то несерьёзным. Во-первых, я обращу внимание на то, что хотя партизаны сражаются за то же, за что и солдаты, но в отношении всех жизненных условий и следующих из них качеств, в том числе военных, они таковы же, как бандиты, а не как солдаты, то есть представляют собой опасность для противника, с которой нельзя не считаться. Во-вторых, разница в боеспособности солдат и партизан вызывается, по-видимому, в основном даже не этими условиями, а тем, что мексиканские господа офицеры, выражаясь попросту, грабят своих подчинённых, наживая огромные состояния на почти не скрываемых кражах обмундирования, продовольствия, боеприпасов и жалования, и эти кражи практически никогда не караются – в результате голодный оборванец с пустыми карманами, каким зачастую является мексиканский солдат, сражается соответственным образом. У партизан же картина совершенно иная: довольствия они не получают, и оно хотя бы поэтому просто не может быть украдено командирами, которые, кстати сказать, наоборот, нередко тратят собственные деньги на содержание своего отряда; а добыча распределяется, насколько я знаю, по справедливости – когда это не так, партизаны обычно очень быстро расходятся по домам и возвращаются к своим повседневным мирным занятиям, и их отряд просто тихо исчезает, чего с отрядом отца Селедонио отнюдь не произошло. Конечно, многие партизаны выглядят довольно бедно, не то что мексиканские бандиты, которые – разумеется, та маленькая их часть, у коей, благодаря достигнутым успехам, есть такая возможность – просто обожают одеваться, как знатные сеньоры, и украшают свои бархатные костюмы золотыми и серебряными галунами, пряжками, бубенцами и пуговицами. Однако в таких случаях и предводители этих партизан смотрятся очень скромно, и хотя нередко подобная скромность бывает показной, но гораздо чаще денежные состояния их на самом деле весьма невелики. Поэтому, в отличие от мексиканских солдат и офицеров, между которыми неизбежна, скажем так, некоторая скрытая враждебность, партизаны, по крайней мере, те, которые не прекратили борьбы, имеют все основания чувствовать определённое единение со своими командирами. Эти причины ведут к тому, что в отношении боевых свойств партизаны в Мексике сильно превосходят регулярные войска, и потому я с большим недоверием отношусь к тому, что отряд отца Селедонио мог подвергнуться такому разгрому, как об этом рассказывают, не нанеся в ответ значительных потерь.

Глава 133

Крайне примечательно и то, как погиб отец Селедонио. Он присоединился к восстанию, поднятому генералами Мариано Паредесом, бывшим президентом Мексики, свергнутым в начале войны, и Мануэлем Добладо, которые, так же, как и он сам, выступили против заключения мира с Соединёнными Штатами. Повстанцы взяли город Гуанахуато, но были разгромлены генералом Анастасио Бустаманте, тоже, между прочим, бывшим президентом – это произошло в середине лета 1848 года. Отца Селедонио захватили в плен, когда он вёл разведку, и на следующий день по приказу генерала Бустаманте расстреляли. Генералы Паредес и Добладо, кстати сказать, оба избежали подобной судьбы. Первый из них был отправлен в ссылку, но меньше чем через год амнистирован; вскоре после этого он, правда, умер и, говорят, в бедности. Второй и сейчас живёт очень неплохо – занимает должность, если я не ошибаюсь, губернатора Гуанахуато, во всяком случае, занимал её недавно.

Вот так вышло, что человек, наверное, наиболее храбро сражавшийся на стороне Мексики, после того, как сменилась политика её правительства, из доблестного патриота превратился в глазах властей в преступника, заслуживающего смертной казни. Мирный договор, конечно, обязывал мексиканские войска усмирить партизан, не прекративших военные действия против армии Соединённых Штатов. Но зачем нужно было расстреливать отца Селедонио, мне непонятно; тем более, что, если я правильно помню, меньше чем через месяц после его гибели американская армия покинула Мексику – то есть исчезла причина даже просто держать его под арестом. Ясно, что он не избежал бы казни, если бы попал в руки нашей оккупационной администрации, но в том-то и дело, что схватили и расстреляли его мексиканцы, а не американцы. Очевидно, тут сыграли роль какие-то политические причины.

Глава 134

Политика в Мексике, по-моему, вообще очень странная и непредсказуемая вещь. Взять, к примеру, того же Санта-Анну. Я говорил, что обострение мексикано-техасских отношений, которое привело в итоге к войне, было связано с его очередным вступлением в должность президента, но когда эта война началась, он уже находился в изгнании. И вот тут его снова пригласили в Мексику с Кубы, где он тогда жил, поскольку считалось, что у него есть опыт в военных действиях против американцев – речь, разумеется, о техасских американцах – и потому он может оказаться полезен в битвах с армией Соединённых Штатов. Для этого, правда, пришлось, во-первых, свергнуть президента Паредеса, который был против этого приглашения, а во-вторых, Санта-Анне объявить, что будто бы на освободившееся президентское кресло он не претендует и намеревается лишь сражаться против наших войск.

Новый президент Хосе М. Салас, для чьего спокойствия было сделано это заявление, взялся воевать чрезвычайно рьяно и провёл ряд мер, таких, как призыв на военную службу мужчин в возрасте от шестнадцати до пятидесяти лет и введение тюремного заключения как наказания за отказ предоставить квартиры солдатам. Но поражение при Монтеррее вынудило его покинуть президентский пост, который занял – кто бы вы думали? Санта-Анна собственной персоной.

Отказавшись, таким образом, от одного из своих обещаний, он, правда, выполнил другое – возглавить мексиканскую армию. И вот, когда она с ним во главе отправилась на север, чтобы атаковать генерала Тейлора, в столице началось восстание из-за того, что вице-президент Валентайн Г. Фариас, оставленный там в качестве временно исполняющего президентские обязанности, вознамерился реквизировать церковное имущество на сумму в пятнадцать миллионов песо. Ну это ж надо было додуматься – в стране, где религия установлена законом, а следовательно, жители покорствуют не столько Богу, сколько священнослужителям; и где при этом традиции таковы, что никто не садится в присутствии стоящего священника, где ему все кланяются, снимая шляпы, и где к нему принято относиться не только с почтением, но и с доверием – взять и попытаться вот эдаким образом, прямо сказать, ограбить церковь! Да ещё во время войны, когда жизнь большей части общества должна была стать беднее и тяжелее, чем обычно… Кто-то надеялся на какой-нибудь другой результат, кроме восстания?

Надо заметить, что сеньор Фариас и прежде несколько раз становился временным президентом Мексики в ходе перерывов в президентских сроках Санта-Анны. В течение всей своей политической карьеры он выступал против церкви; в итоге дошло до того, что предыдущее его временное правление закончилось государственным переворотом – хотя в Мексике это не редкость – и высылкой его из страны. Тогда он вступил в конфликт уже с самим Санта-Анной, присоединившись к восстанию генерала Урреа, после поражения которого бежал в Соединённые Штаты, и лишь с началом войны снова вернулся в Мексику. Теперь же эти два достойных политика опять взялись сотрудничать друг с другом, как и прежде…

Во главе восстания стояли бывший президент Салас и генерал Педро М. де Анайя. Уличные бои в столице Мексики продолжались, пока туда не вернулся Санта-Анна, потерпевший поражение от войск генерала Тейлора. Он сместил Фариаса – в дальнейшем этот беспокойный сеньор неоднократно ещё появлялся на политической арене с разными степенями успеха, пока не умер три года назад – назначил на его место генерала Анайю и договорился с церковными властями, в десять раз уменьшив требуемую с них сумму – такие уступки успокоили восставших и позволили восстановить порядок. Позже генерал Анайя стойко оборонялся от американских войск при Чурубуско; как я слышал, его солдаты сдались там лишь потому, что полностью израсходовали все боеприпасы – во всяком случае, так он заявил при капитуляции.

То, что мной сказано здесь об этих двух вождях восстания, я полагаю, вполне позволяет судить об их позиции в отношении войны против Соединённых Штатов. Взгляды их последователей на этот вопрос, конечно, не могли быть какими-либо иными. И тем не менее – мне неизвестно, чья это выдумка, но это, безусловно, не может быть ничем другим, кроме как чьей-то выдумкой, имеющей политические цели – восстание, о котором идёт речь, в Мексике по сей день называется не иначе, как восстание сторонников президента США Полка. Лично у меня, когда я об этом узнал, глаза полезли на лоб…

Как видите, при том, что политика – по необходимости вообще не очень-то добропорядочный род занятий, в Мексике она принимает особенно, так сказать, интересные формы, чтобы не выражаться слишком уж грубо. Пожалуй, мне стоит теперь вернуться от разговора о ней к рассказу про то, что произошло, когда стало ясно, что на наш обоз напали не просто какие-то бандиты, а партизаны отца Селедонио.

Глава 135

Крики о том, что нападающих возглавляет отец Мартинес, и значит, отец Селедонио тоже где-то тут, подействовали на наших людей по-разному. Смерть грозила всем: американцам – само собой, а нанятых погонщиков-мексиканцев партизаны перебили бы за то, что те пошли на службу к их врагам – такое уже неоднократно случалось. Сознание того, что пощады нам ждать нечего, понудило одних сражаться с удвоенной яростью, но других страх заставил выронить оружие и прекратить всякое сопротивление. К счастью, этот момент совпал с переломом, наступившим в ходе неприятельской атаки: наверное, половина тех, кто бросился на нас из кустарника, была выбита нашим огнём, и перевес нападавших стал не таким подавляющим, как в самое первое мгновение; а им теперь пришлось лезть через наши повозки – это-то и спасло нас, поскольку тут мы могли уже пустить в ход ножи и прочее холодное оружие – у кого что оказалось – с меньшей опасностью, чем если бы драться пришлось без такого прикрытия. Я помню лицо партизана, который, взяв в зубы свой длинный мачете, забрался было на повозку, но тут перед ним по очереди были убиты двое, а он лез за ними третьим, и понял, что сейчас тоже получит удар, который не сможет отразить, потому что у него заняты руки – тогда он помедлил с полсекунды, а потом соскочил обратно на землю, осеняя при этом себя крестным знамением. Справа от меня, в двух-трёх ярдах, двое смогли запрыгнуть внутрь нашего укрепления и зарубили кого-то из погонщиков, но одного из них тут же закололи штыком, а другого сбили с ног, и кто-то из наших солдат ударил его прикладом по голове – линия обороны, прорванная было на этом участке, оказалась восстановлена, потому что никто из партизан не полез за этими двоими. Мы, буквально сказать, почувствовали какое-то ослабление вражеского натиска – и вот тогда-то один из погонщиков узнал отца Мартинеса, появившегося из зарослей с яростной жестикуляцией и громогласными призывами к атаке, и поднял крик.

Я увидел около себя двоих мексиканцев, которые, крестясь и бормоча молитвы, пятились назад от повозки. Наверное, ещё через секунду-другую они бросились бы бежать – и угодили бы прямо в руки врагов, поскольку мы были окружены со всех сторон. Тогда я подобрал копьё, принадлежавшее одному из убитых партизан, несколько раз ударил древком этих погонщиков, всучил его в руки одному из них и, схватив их, кажется, за одежду, потащил обратно к повозке. Они сильнейшим образом разъярили меня: когда от того, как будет драться каждый, зависит то, сможем ли мы все уцелеть, эти двое вздумали шарахаться – да ещё не от врагов, наседавших на нас, а от одного лишь имени их предводителя! И при этом имели наглость молиться Богу – это бросив в опасности товарищей, в тот момент, когда я-то, священник, оставил молитвы на потом!

Вот, вспомнил – и опять рассердился… Переписывать то, что написал, не буду, оставлю, как есть. Хотя вообще-то я ещё тогда понял: а чего же ещё можно ожидать от тех наших погонщиков-мексиканцев, которые испугались? Они ведь были либо пеонами – хозяева-асиендадос нередко сдавали нам в наём своих пеонов и получали за них деньги по контракту – либо, может быть, и свободными людьми, но такими, над которыми постоянно висела угроза попасть в долговую кабалу. Страх стал у них привычкой всей жизни, ведь проявление смелости для людей их общественного положения – это зачастую лишь способ подвергнуть зверской расправе и себя, и свою семью. Что удивительного в том, что человек, привыкший снимать шляпу и опускать глаза к земле перед падре, перед асиендадо, перед бандитом, перед оборванцем-солдатом, испугался? Вся жизнь готовила его именно к такой реакции на опасность…

Я не помню, какие слова я употребил, когда наорал на этих двоих, и, наверное, хорошо, что не помню. Во всяком случае, думаю, они едва ли прежде слышали что-нибудь похожее от священника. Вероятно, это было для них неожиданно; я напугал их такой внезапностью, и их страх столкнулся с другим страхом. В подобных случаях никогда нельзя быть уверенным в том, как отреагирует человек: эти погонщики могли тут же броситься бежать, а если хорошенько подумать, то от них, пожалуй, можно было ожидать и нападения на меня. Не знаю, что в душе этих людей присоединилось к тем двум страхам, о которых я сказал – чувство ли долга – они ведь при найме давали обещание выполнять то, чего мы от них потребуем – или, может быть, чувство оружия, вложенного в руки – но, к счастью, они отреагировали так, как было нужно: один с копьём, другой с подобранным с земли мачете в руках снова присоединились к тем, кто отбивался от партизан. Это встряхнуло и остальных, кто испугался, и мы, отбросив противника от повозок в тех местах, где он смог достичь их, зарядили свои ружья и снова открыли огонь, заставив партизан ретироваться под прикрытие кустарника.

Глава 136

На радостях я громко возгласил «Глорию» и вознёс молитву о спасении душ всех окружавших меня людей, после чего крикнул нашим мексиканцам по-испански, что Господь простит им грехи, если только они будут храбро и честно сражаться. Это всё слышали и партизаны, так что из зарослей, к которым они отступили, раздалась стрельба, и возле меня пролетело несколько пуль. К счастью, повозка, за которой я укрывался, мешала стреляющим разглядеть меня, и они не могли хорошо прицелиться. Не прекращая ружейного огня, партизаны принялись осыпать нас угрозами и проклятиями, я же, поскольку их выкрики могли смутить и испугать наших погонщиков, стал отвечать на эти угрозы насмешками. Насколько помню, началось это с того, что кто-то из наших врагов выкрикнул особенно замысловатую фразу, а я в ответ спросил, неужели же он надеется, что Господь хоть в чём-нибудь будет помогать такому доброму католику, каким он, судя по этой фразе, является. Этот мой вопрос, видимо, сконфузил партизан, поскольку не только их крики, но даже и выстрелы ненадолго стихли, а наших мексиканцев и тех американцев, кто понимал по-испански, ободрил и несколько развеселил. Увидев это, я продолжил «беседу» с неприятельскими крикунами, не переставая одновременно заряжать винтовку и палить по тем местам, где видел взметнувшееся от вражеского выстрела облачко дыма.

Мы теперь находились в лучшем положении, чем партизаны, поскольку стреляли из-за повозок, а им служил укрытием лишь кустарник, мешавший нам заметить противника, но не создававший практически никакого препятствия для летящих пуль. Вероятно, понимая это, неприятельские предводители призвали своих людей к новому нападению, и – странное и даже необыкновенное для иррегулярных войск дело – они, будучи уже однажды отброшены нами, тем не менее, снова кинулись в атаку. Дисциплинированные солдаты-то не всегда на такое способны, а ополченцы или партизаны – крайне редко. По-моему, одно это уже много говорит о том, насколько отряд отца Селедонио отличался от прочих. На сей раз наши враги, правда, ни в одном месте не пробились сквозь кольцо повозок – я уже писал, что по своей форме укрепление, которое мы из них состроили, едва ли заслуживало такого названия – но зато они сумели поджечь штук, кажется, семь или восемь из них, а всего в нашем обозе их было – я забыл сразу сообщить об этом – больше двух десятков. Сделав это, партизаны бегом отступили обратно, и теперь не разрозненно, как после прошлой атаки, а по команде, очевидно, заранее оговорённой и поданной отцами, командовавшими отрядом.

Глава 137

Мы везли, помимо всего прочего, и боеприпасы, так что теперь нам пришлось спасать от огня порох и готовые патроны. В обычное время пожар на пороховом складе вызывает панику и бегство, но нам было некогда паниковать и некуда бежать. Мы все понимали, что у нас есть лишь одна возможность предотвратить взрыв, и когда кто-то, указав на горящую повозку, крикнул «Там порох!», я даже и не задумался перед тем, как полезть на неё. Но меня грубо оттолкнули в сторону, и человек, который это сделал, запрыгнул наверх и подал нам оттуда ящик с патронами. Я вместе с кем-то ещё подхватил его, и вдвоём мы оттащили его подальше – я имею в виду, ярдов на десять, наверное, а может, и меньше. Другие люди в это время откатывали в стороны соседние повозки, чтобы пламя не перекинулось на них.

Партизаны, хотя и отступили снова под прикрытие зарослей, но не прекращали стрельбы – и тем, кто, забравшись в повозки, сбрасывал с них патронные ящики и бочонки с порохом, пришлось особенно тяжко, поскольку они, и так будучи в самых опасных местах, оказались ещё и без всякой защиты от вражеских пуль. Некоторые из них были убиты, почти все остальные получили ранения или ожоги. На том парне, который оттолкнул меня, горела куртка, когда он спрыгнул с повозки, держа в руках последний лежавший в ней ящик с патронами – я повалил его на землю и накрыл полами своей сутаны, чтобы погасить его одежду. Весь остальной груз повозки спасти, разумеется, не удалось, но нам – мне и тем, кто был поблизости – ещё повезло, что этот человек уберёг нас от взрыва.

Повозка же, находившаяся правее от меня – кажется, третья или четвёртая по счёту, может быть, пятая – взорвалась, осыпав всех нас обломками. Я видел, что возле неё упала целая куча людей, я не могу сказать, сколько. Некоторые из них были не убиты, а только ранены, и им следовало помочь. Первой моей мыслью было, правда, то, что надо бы потушить или отбросить подальше от только что спасённых боеприпасов горящие обломки, но через мгновение я увидел, что этим уже занимаются, и ринулся к пострадавшим от взрыва. Среди них были такие, кого ранило не очень тяжело, но были и умирающие, к кому я должен был поспешить. Из всех этих людей я помню только одного мексиканца, который просил меня отыскать его жену и передать ей причитающиеся ему по контракту деньги – я поэтому его и запомнил, и потом сделал, как он просил, хотя поиски стоили больших трудов. Но труды эти оказались не напрасны, и позволили, нельзя сказать, что утешить, но хотя бы уберечь его семью от долговой кабалы – вот только не знаю, надолго ли, ведь в Мексике угроза превратиться в пеонов постоянно нависает над семьями бедняков…

Потом был ещё один взрыв на другой стороне нашего укрепления, но не такой сильный. Поджоги, устроенные партизанами, обернулись для нас большими потерями и очень подорвали наши надежды, которые, после того, как стало ясно, что за противник на нас напал, и так были невелики. Но зато, благодаря тем парням, кто полез на горящие повозки спасать от огня боеприпасы, у нас под рукой появилось огромное количество патронов, и наши стрелки могли устроить врагам настоящий свинцовый ливень! Я говорю не о себе: к моей винтовке не подходили пули для армейского оружия, однако её заряжать дольше, так что имевшийся у меня запас я не успел тогда израсходовать. А вот те, кто был вооружён ружьями военного образца, палили теперь не переставая, больше наугад, чем прицельно, и, можно сказать, просто выкосили свинцом кусты вокруг повозок, не оставив партизанам никакого укрытия поблизости!

Правда, и наше укрепление потеряло после поджогов свою целостность: в едином прежде кольце появились проёмы, и через них враг мог ворваться внутрь него после того, как хотя бы немного поутихнет пламя, которым были охвачены подожжённые повозки. Нам, разумеется, это было ясно, и мы понимали, что партизаны непременно воспользуются данным обстоятельством; так что следующая их атака не была для нас неожиданностью, тем более, что мы знали уже, какой опасный противник нам противостоит, и предполагали, что он не оставит нас в покое после только лишь двух неудач. И вот, когда эта атака последовала, я и увидел своими глазами знаменитого отца Селедонио.

Глава 138

Мы прекрасно слышали команду, по которой партизаны снова кинулись на нас, и открыли бешеный огонь, пытаясь уложить их как можно больше, прежде чем они добегут до повозок. Им теперь пришлось преодолевать более открытое пространство, чем раньше, поскольку, как я сказал, нашими пулями были отбиты с кустов целые груды зелёных веток, и из-за этого обзор вокруг импровизированного укрепления, где мы оборонялись, заметно улучшился. Но, конечно, и речи не могло быть о том, что врагов удастся остановить одной только стрельбой, и дело обойдётся без рукопашной схватки, шансов уцелеть в которой я, прямо говоря, не видел.

И вот, насыпая в ствол порох, я заметил среди бегущих на нас людей одного, одетого в сутану, но это был не тот, кого я видел раньше, не отец Мартинес. Он держал в одной руке саблю, а в другой пистолет, и весь его облик говорил о том, что он возглавляет нападающих. Увидев меня, он выстрелил в мою сторону – промахнулся – и что-то крикнул мне, а я в ответ что-то крикнул ему, не помню, что именно, да это и неважно. Я отвёл взгляд от него, лишь чтобы дослать в ствол пулю, а когда снова поднял глаза, его уже не было в поле моего зрения; вероятно, он был загорожен от меня повозкой, за которой я укрывался. Вот так вышло, что мне удалось повстречаться и перекинуться парой слов с отцом Селедонио.

Несмотря на то, что этот человек сражался против нас, я должен сказать, что сражался он доблестно. Мексика не была его отечеством, но стала ему новой родиной, и, хотя на нём вовсе не лежала обязанность принимать участие в боевых действиях, он сам возложил её на себя, полагая, что война идёт за страну и за её народ, а не за политические интересы некоторых сеньоров, то и дело сменявших друг друга в президентском кресле и на местах поблизости от него. Он и его партизаны безжалостно убивали пленников, поскольку не могли их стеречь, но не совершали ненужных жестокостей, таких, как те, что творила с попавшими в плен регулярная мексиканская армия. Он не составлял себе капитала на войне, как это зачастую делали офицеры и генералы, имевшие служебные чины, но приобрёл уважение бедняков, присоединявшихся к его отряду, и, возможно, именно поэтому вместо заслуженной награды получил от властей Мексики пули расстрельной команды – без всякого суда, просто по приказу генерала, в руках которого он оказался…

Впрочем, я не могу сказать, что мексиканский суд – это такое учреждение, которое способно вершить справедливость. Однажды мне довелось наблюдать его за работой. Дело шло об убийстве, произошедшем прямо на улице, полной народу, на глазах у множества очевидцев. Судья спросил у родственников убитого, подавших жалобу, сколько свидетелей они могут представить, и те ответили, что десятерых. Почтенный служитель Фемиды печально вздохнул и сказал, что этого недостаточно. Истцы, отойдя в сторону и посовещавшись вполголоса, говорят ему, что приведут шестнадцать свидетелей, но судья, испустив ещё более печальный вздох, сообщает, что у обвиняемого, который, кстати сказать, производит впечатление благородного и честного кабальеро, имеется двадцать свидетелей. Родственники убитого снова советуются между собой и, сдержанно откланявшись, покидают здание суда. Я сперва ничего не понял в этой сцене, но мне подсказали, что каждый из «свидетелей», о которых идёт речь – это тысяча испанских долларов. То есть истцам был задан вопрос, сколько они готовы заплатить за то, чтобы преступник был приговорён к смертной казни, и они предложили сначала десять, затем шестнадцать тысяч, но судья сказал, что убийца предлагает двадцать, и его придётся оправдать. Родственники убитого, видя, что у них недостаточно денежных средств, чтобы добиться правосудия, ничуть не возмущаются взяточничеством судьи, а относятся к нему, как к должному, и с достоинством, словно джентльмены, потерпевшие поражение на обыкновенном аукционе, уходят… Между прочим, в том конкретном случае, который я описываю – уходят, чтобы убить оправданного преступника своими силами, не прибегая к помощи закона, раз попытка обратиться к нему не дала результата. Я не знаю, как разворачивалось это дело дальше, но мне сказали, что в Мексике суды практически всегда именно так и работают. Очевидно, если бы отца Селедонио после того, как он был захвачен в плен, стали бы судить за его участие в восстании генералов Паредеса и Добладо, то у генерала Бустаманте нашлось бы гораздо больше «свидетелей», чем у него.

У нас в Штатах некоторые джентльмены находят возможным радоваться такой кончине отца Селедонио и возводить на него всяческие обвинения, не имеющие ничего общего с действительностью – ну а я, человек, в отличие от этих джентльменов, участвовавший в перестрелке с ним, должен сказать, что считаю подобные проявления радости верхом неприличия.

Глава 139

Наша пальба не могла задержать противника: один мексиканец падал от выстрела в упор, но за его спиной оказывался следующий, и ему теперь не нужно было перелезать через повозку, а достаточно было перепрыгнуть через её обгоревший остов. Времени на то, чтобы перезарядить оружие, не оставалось, а численный перевес врагов не позволял надеяться на что-то после того, как дело дойдёт до штыков и копий, топоров и ножей…

Я уже отложил в сторону винтовку, вынул нож и подобрал другой рукой какую-то палку, потому что первые из партизан, выставив вперёд свои копья, ворвались внутрь кольца наших повозок, когда мы услышали сигнал атаки, подаваемый кавалерийским трубачом, и топот копыт. Американские драгуны, на скаку стреляя по партизанам, пронеслись мимо нашего укрепления, а потом развернулись и помчались обратно к нам уже с саблями в руках. В одном из них я с удивлением узнал мистера Прео, своего товарища, про которого я уже писал прежде. Как оказалось, это он, будучи в патруле, заметил дым от горящих повозок и решил подъехать поближе, чтобы узнать, что происходит. Звуки стрельбы дали ему понять, что на дороге идёт бой; он не мешкая поскакал за подмогой и успел как раз вовремя, чтобы спасти нас.

Партизаны, неожиданно атакованные с тыла, бросились бежать. Драгуны устремились было в погоню, но залп, данный противником из зарослей, вынудил их остановиться и, спешившись, вступить в перестрелку. Вот ещё одно соображение относительно боевых качеств отряда отца Селедонио: много ли найдётся хотя бы даже регулярных частей, которые способны, внезапно оказавшись в таком положении и ударившись в бегство, всё же остановиться и снова открыть огонь, прикрывая отступление своих товарищей? Или, может быть, это сделал какой-то специально выделенный резерв – но если так, то и в этом случае следует признать, что партизанский отряд, с которым мы столкнулись, значительно превосходил своей дисциплиной все прочие, раз этот резерв смог продержаться до самой последней минуты, не вступая в бой, даже когда сам отец Селедонио лично принял участие в атаке, и начать стрельбу лишь тогда, когда настал действительно критический момент. Так или иначе, большая часть партизан сумела добежать до своих коней, спрятанных в овраге поблизости, и, вскочив на них, скрыться, а драгуны, едва успевшие выручить нас, уже не могли их преследовать, поскольку после долгой скачки галопом их кони чуть не падали с ног и отчаянно нуждались в отдыхе.

Несмотря на большое количество убитых и раненых, можно было сказать, что нам чрезвычайно повезло. Если бы драгуны опоздали на четверть часа, мы, конечно были бы перебиты, а всё, что мы везли – захвачено и уничтожено партизанами. Но нам удалось не только избежать разгрома, но и сохранить больше половины грузов. Правда, нам не хватало повозок для спасённых от огня боеприпасов, и, поскольку оказались, что много мулов пострадало от партизанских пуль, теперь недоставало и упряжных животных. Мы выгрузили всё малополезное, чтобы увезти порох, а некоторые из драгун, командир которых согласился сопроводить наш обоз во время дальнейшего пути, великодушно предоставили нам своих коней – не будь этой их помощи, пришлось бы бросить ещё несколько повозок, так как оставить при них охрану и потом вернуться за ними было бы слишком рискованно. Груз, который мы не брали, кое-кто предлагал сжечь. Я сказал, что этого делать не нужно: там не было ничего такого, что пригодилось бы партизанам, а вот мирным жителям все эти мелочи, начиная от свечей, которые я уже упоминал, и заканчивая кофе, чаем и сахаром, точно не помешали бы.

Пока мы разгружали и снова загружали повозки, перевязывали раненых и хоронили убитых – как наших, так и партизан – драгунские кони отдохнули, и после этого наш обоз продолжил свой путь.

Глава 140

За время, пока армия стояла в Пуэбле – головная дивизия начала марш оттуда на Мехико за два дня до моего дня рождения, то есть седьмого августа – это было наиболее опасное столкновение из тех, что мне довелось видеть. Но вообще партизаны немало досаждали нам своими налётами, так что снабжение оказалось сильно затруднено, при том, что нам и так крайне не хватало повозок и особенно мулов. Некоторые обозы были полностью разгромлены и разграблены, а люди, сопровождавшие их, перебиты. В начале лета, недели через две или три после занятия Пуэблы, генерал Скотт приказал стянуть туда всю армию, сняв даже гарнизоны Халапы и Пероте – двух городов, через которые шла дорога от Веракруса. Понятно, что ему требовалось собрать в одном месте свои силы при очень небольшой их численности – говорили, что армия Санта-Анны превосходит их раз в пять, а то и больше – но после этого доставка припасов войскам и находящимся при них вспомогательным службам стала исключительно рискованным делом. Однако вскоре пополнения, прибывшие в Веракрус, выступили в путь к Пуэбле, и под их охраной снова стало возможно наладить снабжение, без которого особенно страдали госпитали – я слышал, что каждый пятый солдат из армии генерала Скотта находился там, больной или раненый. Не знаю, насколько точна эта цифра, но очень похоже, что примерно так оно и было; во всяком случае, в середине лета в госпиталях лежало не меньше двух тысяч человек.

Когда войска двинулись в путь – четыре дивизии вышли из Пуэблы одна за другой с суточным интервалом – я решил ехать вместе с ними. С одной стороны, мой небольшой опыт армейских поставок говорил о том, что для лучшей их организации мне следует находиться в войсках, а не при складах в Веракрусе: я и так знал, какие товары у меня там имеются, и в каком состоянии, а охрана их при помощи офицеров флота была поставлена довольно неплохо, и это дело не требовало моего присутствия. Да и вообще, как я заметил, наилучших успехов достигали те из агентов, занимавшихся снабжением, кто самолично сопровождал армию и мог своими глазами видеть, в чём она нуждается.

Другой причиной моего решения стало то, что в войсках генерала Скотта служило немало католиков, и я, особенно после того, как узнал о гибели отца Энтони – известие о ней было получено мной только летом, почти через полгода после этого печального события – чувствовал, что мой долг – быть с этими людьми и сделать всё для того, чтобы у них не имелось ни малейшего повода пойти по стопам перебежчиков, поступивших в мексиканский батальон Святого Патрика, о горестной судьбе которых я уже писал. Я, правда, не стал теперь поступать на службу, и, разумеется, не получил капелланской должности, однако, оставаясь при этом частным лицом, старался быть при армии, чтобы те, кто нуждался в моей помощи, всегда могли ко мне обратиться. Во время похода на Мехико я познакомился с мистером Джоном Д. Маккарти, который тогда служил капелланом, а сейчас, я слышал, живёт где-то на дальнем северо-западе. Он очень дельный и благочестивый – в самом лучшем смысле этого слова – человек, к тому же и храбрый: хотя, его отношение к войне, которого он не скрывал, было резко отрицательным – в моём присутствии он, не стесняясь и не обинуясь, прямо так и говорил солдатам: «Парни, это нечестивая война» – при Чурубуско он находился в боевых порядках, помогая раненым и ободряя замешкавшихся. Но он всё же протестант, и солдаты-католики, относясь к нему с таким же уважением, как и я, предпочитали, разумеется, обратиться со своими нуждами ко мне, а не к нему – а, кстати сказать, иной раз и протестанты тоже, из тех, с кем мы вместе служили в армии генерала Тейлора.

Глава 141

Не уверен, что мне стоит пытаться изобразить сражения на юге Мексики столь же детально, как битву за Монтеррей – прежде всего, потому, что о них у меня не осталось настолько же ярких впечатлений. Теперь в мои обязанности не входило непосредственное участие в боях, зато хватало других дел. Но я не думаю, что описание довольно рутинной деятельности по снабжению армии будет читателю интересно. Нужно, пожалуй, сказать несколько слов об общем ходе кампании, но это, как и то, что я прежде говорил о взятии Монтеррея – скорее всего, только лишь для тех, кто никогда не интересовался данными событиями и потому совершенно незнаком с ними, ведь существует множество книг, в которых они изложены гораздо лучше и подробнее, чем это смогу сделать я.

Примерно через полторы недели после выступления из Пуэблы армия подошла к оборонительным пунктам, занятым мексиканскими войсками, и начался бой, продолжавшийся два дня, результатом которого стало взятие укрепления возле моста через реку Чурубуско и находившегося перед ним монастыря Сан-Матео, превращённого в форт, открытие дальнейшего пути на Мехико и установление перемирия. Но вскоре поступило известие, что Санта-Анна приказал использовать эту передышку не столько для переговоров с американским командованием, сколько для подготовки обороны столицы, и тогда наше наступление продолжилось. Мексиканская Военная Академия стала главным укреплённым пунктом на подступах к Мехико, и после её захвата, об отдельных обстоятельствах которого я уже упоминал, армия генерала Скотта заняла и сам город.

Мне не хотелось больше возвращаться к воспоминаниям о батальоне Святого Патрика, после того, как я уже написал о нём – уж очень они печальны, и навевают на меня невесёлое настроение – но, видимо, придётся сказать про него ещё несколько слов. Почти весь он был взят в плен, когда сдались мексиканские войска, оборонявшие монастырь Сан-Матео. Это случилось к вечеру второго дня сражения. В первый его день наша артиллерия вступила в перестрелку с мексиканской и понесла серьёзные потери из-за того, что уступала ей и числом, и мощностью орудий; один из участвовавших в этом деле артиллеристов сказал при мне, что, будь у мексиканцев выучка немного получше, они не оставили бы от наших пушек и следа – столь велики были их преимущества. О том, чтобы подавить батареи противника, не могло быть и речи, а наступать под их огнём представлялось делом совершенно невозможным, но зато стрельба мексиканцев показала расположение их позиций – благодаря этому три бригады нашей пехоты смогли обойти эти позиции и вклиниться между ними и главными силами Санта-Анны. Ночь, которую предстояло провести нашим ребятам в окружении противника, живо напомнила мне обход Монтеррея, описанный здесь ранее, тем более, что, как и тогда, вечером погода испортилась, и начался дождь. Тогда я, подумав, что не помешает сказать этим парням несколько добрых слов, и узнав, что к ним на помощь выступает ещё одна бригада, подошёл к её командиру, генералу Джеймсу Шилдсу, и попросил разрешения идти вместе с его солдатами, которое он мне любезно предоставил. В пути мы встретили офицера-разведчика, возвращавшегося, видимо, с донесением – это был капитан Роберт Э. Ли, тот самый, который полтора с небольшим года назад, будучи в чине подполковника, командовал захватом мистера Джона Брауна и его людей в Харперс-Ферри, а теперь, как я знаю, носит звание генерала в армии Конфедерации и служит командующим вооружёнными силами Вирджинии. Он отправил с нами своего проводника, и тот показал нам дорогу к месту, где расположились ушедшие вперёд наши товарищи.

Мне кажется, я очень не зря предпринял это небольшое путешествие. Погода, да и вообще вся обстановка были такими, что почти никто из солдат не спал, так что, когда я читал им подходящую к случаю и очень короткую проповедь, у меня не было недостатка в слушателях. Я сказал несколько слов про такой же, как теперь, дождь, вымочивший нас под Монтерреем, упомянул и о том, как одиннадцатью годами раньше мы под командованием мистера Хьюстона разгромили армию Санта-Анны и взяли в плен его самого. По выражению лиц и жестам солдат, внимавших мне, я увидел, что они преисполнены решимости драться со всей возможной доблестью. И ближе к утру, когда дождь стих и сменился необычайно густым туманом, эта решимость оказалась воплощена ими в действительные поступки. Стремительным ударом они атаковали с тыла и захватили вражеские позиции вместе с пушками, причём весь бой длился не дольше, чем тот, о котором я только что рассказывал им, что в нём мы победили Санта-Анну. Мексиканцы, сделав несколько ружейных залпов, обратились в бегство, и так вышло, что дело было решено силами лишь одной бригады из четырёх, а участие солдат генерала Шилдса, которые даже не успели выступить с ночного бивака, ограничилось тем, что они постреляли издали по бегущим. Среди нескольких сотен захваченных в плен оказался уже упоминавшийся мной сеньор Салас, бывший президент Мексики.

Глава 142

Успех ночного боя, а также и то, что небо прояснилось, способствовали всеобщему подъёму настроения. Мексиканские солдаты, бежавшие к главным силам своей армии, навели там некоторую панику, следствием которой стало отступление всей их армии к Чурубуско. Наши войска начали преследование тремя колоннами. Бригада генерала Шилдса – я не сказал сразу, что она состояла из Нью-Йоркского и Южнокаролинского добровольческих полков – входила в левую из них, которой было приказано переправиться через реку в стороне от монастыря Сан-Матео и находившегося возле него моста, чтобы перекрыть противнику дорогу в тыл. Я продолжал следовать за ней, но меня попросили держаться поближе к артиллеристам лейтенанта Джессе Л. Рено – этот джентльмен служит сейчас в форте Ливенворт в Канзасе – которые теперь наступали вместе с нами и двигались позади пехотинцев.

Батарея лейтенанта Рено была вооружена облегчёнными гаубицами, и с того времени это – мой любимый тип артиллерийского орудия. Такие гаубицы считаются непригодными для перестрелок с вражеской артиллерией из-за малой дальности стрельбы. Я не вижу тут большой беды, поскольку на моей памяти подобные перестрелки, кажется, ни разу не приводили к быстрому достижению какого-нибудь результата, а практически всегда являлись бесполезной тратой времени и боеприпасов для обеих участвующих сторон. Вражеские батареи, чему я неоднократно был свидетелем, лучше захватить прямой атакой конницы или даже пехоты, ну, в крайнем случае подавить их ружейным огнём рассыпного строя, орудия же применять не для этого, а для таких дел, в которых от них будет действительная польза. Более существенным недостатком представляется мне то, что удар этих гаубиц при выстреле ядром гораздо слабее, чем у пушек, но, впрочем, они предназначаются для стрельбы гранатами и шрапнелью, а не ядрами; картечью же они палят ничуть не хуже. Зато такая гаубица имеет гораздо меньшую массу, чем другие орудия: её можно легко разобрать, чтобы навьючить на одного коня лафет с колёсами, а на другого – ствол, который весит в три с половиной раза меньше, чем ствол обычной гаубицы того же калибра, и мне, как оказалось, вполне по силам поднять его в одиночку. Если бы под Монтерреем в распоряжении подполковника Дункана имелось хотя бы одно такое орудие, втащить его на отбитую у мексиканцев позицию и начать обстрел Епископского дворца удалось бы гораздо быстрее. Столь малый вес облегчённых гаубиц делает возможным, я думаю, для хороших артиллеристов в некоторых случаях скрытно подвезти их на расстояние точной стрельбы к цели, внезапно открыть по ней смертоносный огонь и затем, если нужно, снова отступить, может быть, даже прежде, чем противник сможет предпринять какие-то ответные действия. Эх, если бы мы имели хоть одно такое орудие в Канзасе!.. Впрочем, про Канзас я напишу позже – разумеется, только то, что можно доверить бумаге.

Впереди бригады генерала Шилдса шли войска генерала Франклина Пирса, который стал потом президентом Соединённых Штатов, а после того, как наша колонна вступила в бой, к нам присоединились подошедшие на подмогу кавалеристы майора Эдвина В. Самнера – этот джентльмен, как я слышал, недавно получил звание генерала. Помню, я был очень рад встретить среди тех, кто прискакал к нам в составе его отряда, драгун, за несколько месяцев до этого спасших наш обоз от партизан отца Селедонио, о чём я рассказывал, и в том числе мистера Прео.

Центральная колонна американских войск наступала параллельно нашей, но не переходила через реку Чурубуско, а двигалась по другому её берегу и атаковала монастырь Сан-Матео. Правая – обошла монастырь вокруг и напала на укрепление, защищавшее мост позади него. Во второй половине дня это укрепление, а затем и монастырь были взяты после упорнейшего сопротивления. Когда оно было, наконец, подавлено, войска, штурмовавшие эти оборонительные пункты, смогли прийти к нам на помощь, в чём мы очень нуждались.

Глава 143

Наша колонна выдвинулась дальше всех вперёд, и солдаты, вместе с которыми я отправился, должны были, если я правильно понимаю (мне неизвестно, какие приказы они имели в действительности), захватив асиенду Порталес, расположенную во вражеском тылу на расстоянии чуть меньше пушечного выстрела от моста через Чурубуско, во-первых, препятствовать отступлению противника, а во-вторых, не допустить подхода подкреплений к нему. Само собой, им пришлось столкнуться с чрезвычайно яростной обороной и с тяжелейшими контратаками, ведь от пункта, за который шёл бой, зависела судьба той части мексиканских войск, которая, будучи отрезанной нами от остальной армии, обороняла мост и монастырь – а стало быть, исход всего сражения.

Генерал Пирс, командовавший бригадой, части которой шли во главе нашей колонны, за день до этого упал с коня и повредил себе ногу. Ему следовало бы лечь в госпиталь, но он отказался это сделать и возглавил свои войска, несмотря на то, что его пришлось для этого привязать к седлу. После того, как началась стрельба, солдаты хотели вынести его в тыл – он запретил это делать и оставался лежать там, где шёл бой, до самого его конца. Поступок, конечно, очень храбрый, но в таком состоянии командовать своими войсками генерал Пирс не мог.

О накале боя можно судить по тому, что в первые же его минуты получили тяжёлые ранения полковники Джордж В. Морган из бригады генерала Пирса и Уорд Бёрнетт, командовавший Нью-Йоркским добровольческим полком, а позже был убит полковник Пирс М. Батлер из Южнокаролинского добровольческого, причём в этом полку погиб и подполковник Джеймс П. Дикенсон. При таких потерях в командовании, да к тому же после бессонной ночи и последовавшего за ней марша наши солдаты всё же справились со своей задачей: ни единый мексиканец так и не смог пройти к Чурубуско мимо нас, хотя у меня не один и не два раза возникало ощущение, что нам придётся отступить. Какие-то определённые подробности мне трудно вспомнить: события этого дня несколько перемешались у меня в памяти. Артиллеристы то и дело поворачивали свои гаубицы вправо или влево, смотря по тому, с какой стороны атаковал противник; находясь возле них, я старался всячески помочь им. Моя винтовка была при мне, но лейтенант Рено сказал, что будет больше пользы, если я стану подносить боеприпасы, а не стрелять, так что я за весь бой не выпустил ни одной пули. Затем, я помню, как вместе с кем-то из солдат оттаскивал раненых от дороги, по обеим сторонам которой шли рвы с водой, подальше в заросли кукурузы, на ходу читая молитву об отпущении. Под конец боя мне пришлось собрать у этих раненых патронные сумки и отнести их тем, кто оставался в строю и продолжал вести огонь. Но все эти воспоминания у меня какие-то нечёткие и неполные: мы все тогда были уже с утра сильно вымотаны, а за день вымотались ещё больше.

Глава 144

С огромным облегчением мы вздохнули, когда дивизия генерала Уорта, захватив мост, пришла после этого к нам на помощь. Мексиканцы, видя, что теперь им не удастся ни пробиться к монастырю, ни выбить нас с асиенды, прекратили атаки. Но позиция, которую они занимали, представляла собой просто кукурузное поле и была совершенно непригодна для обороны. Поэтому их войска начали отход, а удар нашей кавалерии превратил его в бегство. Для меня на этом бой закончился.

Приказа продолжать марш на Мехико не поступило, и войска получили передышку. Это оказалось очень вовремя: мы не спали прошедшую ночь и весь день не ели. Солдаты срывали початки и грызли кукурузу сырой: приготовить её было нельзя, поскольку у нас практически не имелось дров. Я бы не сказал, что продолжать наступление было совершенно невозможно, но все чудовищно устали, да и боеприпасы подошли к концу; бригады, входившие в другие две колонны, находились примерно в таком же состоянии, как и мы.

Приостановка боевых действий, а затем и установленное перемирие стали желанным отдыхом для солдат – но не для меня. Я говорил уже, что при Чурубуско к нашим войскам в плен попала большая часть батальона Святого Патрика – это его солдаты сопротивлялись особенно стойко и, как рассказывали сдавшиеся мексиканцы, в течение долгого времени не позволяли им капитулировать. И об их печальной участи я тоже рассказал. Эти бедные люди нуждались в священнике; я был с ними до самой их гибели и старался помочь им, чем мог. Добавлю, что если бы у меня – или, например, у покойного отца Энтони – была возможность видеться с ними до их побега из американской армии, то многие из них, пожалуй, его бы и не совершили… Остальное, что я собирался написать об этих несчастных, я уже написал. И о том, что немедленно после их казни вместе с похоронной командой направился к только что взятому нашими войсками зданию Военной Академии, тоже упоминал. От живописания всего того, что я там увидел, я предпочёл бы уклониться: читатель помнит, вероятно, что я небольшой любитель изображать поле закончившейся битвы – я упоминал об этом, когда писал про штурм Монтеррея.

Глава 145

После боя за Мексиканскую Военную Академию было ещё сражение за Мехико, но если первое из этих событий я, хоть и издали, мог наблюдать, второго не видел совершенно, и о нём мне сказать решительно нечего, поскольку в то время, когда оно происходило, я был занят своими священническими обязанностями. Впрочем, я слышал восторженные рассказы о том, как показали себя при этом деле наши облегчённые гаубицы: мне говорили, что полковник Улисс С. Грант, командующий 21 Иллинойским добровольческим полком, участвовавший в штурме, приказал тогда втащить такую гаубицу на колокольню и, собрав её там, открыть огонь по противнику сверху – он в то время носил звание первого лейтенанта и как раз после этого был произведён в капитаны.

С момента этого сражения, закончившегося взятием мексиканской столицы, победа Соединённых Штатов стала уже не просто несомненной, а, прямо сказать, весь ход событий вёл непосредственно к ней. Однако Санта-Анна ещё сопротивлялся, рассчитывая, я полагаю, не на перелом в войне – такой возможности уже не было – а, скорее, на то, что ему удастся выговорить более лёгкие условия мира.

Важным эпизодом этого сопротивления стала осада Пуэблы, которую наши войска покинули для похода на столицу Мексики. В этом городе, правда, оставался гарнизон численностью свыше двух тысяч человек, но состоял он по большей части из больных и раненых, так что полковник Чайлдс, назначенный военным губернатором Пуэблы, мог рассчитывать не больше, чем на четыре сотни солдат – я упоминал об этом джентльмене, когда писал про битву за Монтеррей; тогда он был ещё майором и командовал колонной, штурмовавшей город, и это он приказал убрать заряды пороха с улицы в сарай. Санта-Анна же после оставления Мехико располагал, как говорили, шестью тысячами или около того – и это не считая многочисленных партизан, которые собрались вокруг Пуэблы и, как стало известно, угнали оттуда почти весь скот, предназначенный для продовольствия гарнизона. В этом городе, надо сказать, имеются три крепости, стоящие отдельно друг от друга. Как я слышал, по современной военной науке выходит, что такое обстоятельство облегчает, а не затрудняет оборону, но я не думаю, что это относится к случаям, когда силы настолько малы, да и для них недостаточно провизии, а перевес противника так велик.

Мексиканская армия, выбитая нашими войсками из Мехико, подступила к крепостям Пуэблы и атаковала их, но безуспешно. Тогда Санта-Анна предъявил полковнику Чайлдсу ультиматум, который тот отверг. Крепости, занятые американскими солдатами, держались, хотя припасы в них подходили к концу. А войска генерала Скотта были лишены возможности помочь им – ведь это означало покинуть гораздо более важный пункт – столицу Мексики, взятую с таким трудом.

Глава 146

Лично для меня этот, надо сказать, довольно смелый, решительный и с точки зрения военного искусства, по-моему, даже можно так выразиться, красивый манёвр мексиканских войск – они ведь перерезали дорогу, по которой снабжалась наша армия – имел несколько особое значение. Дело в том, что в Пуэбле находилось некоторое – не то чтобы очень большое, но всё же довольно значительное – количество принадлежащих мне товаров, предназначенных для армейских поставок, и имелась такая возможность, что они попадут в руки противника или будут уничтожены. Надо сказать, что нашлись джентльмены, постаравшиеся помочь мне в этой затруднительной ситуации: полагая взятие Пуэблы мексиканской армией неизбежным и, следовательно, всё хранившееся там имущество потерянным, они, тем не менее, сделали весьма альтруистическое предложение и заявили, что готовы принять на себя все убытки от предполагаемого захвата противником моих товаров. Мне для этого надлежало передать право собственности на них этим самым джентльменам, а они бы уплатили мне их стоимость – разумеется, неполную. На мой вопрос о том, как они намерены принимать товар, находящийся в осаждённой врагом Пуэбле, мои собеседники ответили, что им вполне достаточно списка, заверенного моей подписью, поскольку, принимая во внимание мою личность, они целиком и полностью готовы поверить мне на слово. Я, однако, не был склонен к подобному доверию в отношении них… Когда мы перешли к обсуждению того, какую долю стоимости заявленного мной списка они готовы выплатить, мне была названа цифра тридцать процентов от рыночных цен и указано, что она превышает вероятность того, что мои товары будут спасены. Я спросил джентльменов, для чего же им идти на столь неоправданный риск, и тогда они, несколько помявшись, признались мне, что занимаются не своим собственным делом, а являются всего лишь агентами, и решились провести эту операцию, рассчитывая на премию от своей компании за покупку партии товаров по столь заниженной цене; то же, что эта партия скорее всего окажется захваченной мексиканцами, они намереваются списать на действие непреодолимой силы – ясно, что военная неудача армии является именно таковой, а подробности всего этого дела компания едва ли сможет выяснить.

Объяснение выглядело похожим на правду, но меня оно не удовлетворило, и я, сказав своим собеседникам, что мне нужно время для размышлений, принялся наводить справки. Мне удалось установить, что эти господа вовсе не являлись чьими-либо агентами, а действовали на собственный страх и риск; но рисковали они не очень сильно, поскольку у них уже имелась договорённость о том, что товары, за которые они собирались заплатить меньше трети цены, будут куплены у них армией Соединённых Штатов по полной стоимости. Эту сделку устроил им один джентльмен, служивший квартирмейстером; я, правда, не смог выяснить ряд деталей, например, сколько процентов пообещали ему за то, что армия оплатит товары, уже почти что находящиеся в руках мексиканцев, но общая схема махинации стала мне понятна. К сожалению, я так и не раздобыл формальных доказательств, которые можно было бы предъявить суду; между прочим, именно поэтому я предпочёл бы не называть здесь имена участников изложенного мной сговора, так как обвинение в клевете, которое джентльмены такого сорта, я полагаю, не постесняются выдвинуть, может отразиться на делах Мак-Хаммер Кэндл Фэктори. Мне-то лично нет дела до подобных кляуз, но доставлять какие-либо неприятности семье не хотелось бы.

Кое-кто из моих знакомых, кому я сообщил о том, что мне удалось узнать, намеревался вызвать на дуэль сначала упомянутого мной квартирмейстера, а затем по очереди его подельников, поскольку видел, что другого законного способа воздать по заслугам этим господам не имеется. Я отговорил его от этой затеи, объяснив, что нет ничего разумного в том, чтобы честно драться с бесчестными людьми. Дело, к сожалению, ограничилось всего лишь тем, что на сей раз они не получили выгоды, на которую рассчитывали, поскольку я отказался от их предложения. Но надеюсь, что эта компания за годы, прошедшие с тех пор, на чём-нибудь попалась, ну или хотя бы попадётся в будущем.

Глава 147

Осада Пуэблы продолжалась почти месяц, а потом Санта-Анна должен был снять её, поскольку в Веракрусе высадились бригада генерала Лэйна – я, забегая вперёд, говорил о нём, что позже он командовал попыткой захватить отца Селедонио, когда был убит отец Мартинес – и двинулась на помощь полковнику Чайлдсу. Мексиканская армия направились навстречу ей, но потерпела поражение и отступила. Войска генерала Лэйна преследовали её и окончательно рассеяли.

После этих событий борьба со стороны Мексики превратилась в исключительно партизанскую, а через некоторое время Санта-Анна покинул страну, и её новый президент Мануэль де ла Пенья заключил мирный договор с Соединёнными Штатами. Действия генерала Лэйна как будто бы поставили последнюю точку в войне, и он выглядит, как доблестный победитель, завершивший её. Однако, я думаю, среди джентльменов, участвовавших в ней, найдётся не такое уж большое количество тех, кто посчитал бы этого господина достойным каких-либо воинских почестей. И вовсе не потому, что он прибыл в Мексику к самому концу войны, тогда победа была уже решена. Дело совсем в другом.

Из того, что я написал, кажется, видно, что, несмотря на действия против нас не только мексиканской армии, но и партизан, а также и бандитов, мы, насколько возможно, старались щадить мирное население и даже наладить с ним какие-то добрые отношения. Этого требовало и снабжение армии – нельзя было привезти всё, что необходимо; что-то приходилось обязательно покупать у местных жителей, в особенности это касается мулов – и, кроме того, это же нужно было, чтобы лишить поддержки наших противников. Генерал Скотт, например, отдал приказ, чтобы все американские военнослужащие, в том числе, разумеется, и протестанты, вели себя с католическими священнослужителями столь же почтительно, как это принято у мексиканцев: снимали бы перед ними головные уборы и вставали бы при их появлении. Я рассказывал про инцидент в Монтеррее… Командование, по крайней мере, пыталось его предотвратить и даже предприняло некоторые шаги в защиту мексиканского населения, хотя и неудачные. Наконец, мы все считали своей обязанностью расплачиваться с жителями за всё, что нам от них было нужно, сколь возможно щедро. То есть, когда нам отказывались предоставить требуемое, случалось, что с нашей стороны звучали угрозы, и обычно они действовали таким образом, что мексиканцы, услышав их, уступали силе, но после этого денежные расчёты с ними, насколько мне известно, всегда производились исключительно точно и аккуратно, а о таком, чтобы солдаты могли совершать безнаказанные преступления в отношении мирных людей, и речи не шло…

И вот появляется бригада генерала Лэйна, и вместе с ней прибывают техасские рейнджеры полковника Хейса. Она идёт деблокировать Пуэблу, сталкивается с армией Санта-Анны, побеждает её – и городок, в котором произошёл этот бой, отдаётся затем солдатам на разграбление. Другое место, также небольшой городок с мирным населением, где мексиканские войска пытались закрепиться, подвергается артиллерийской бомбардировке. О том, как генерал Лэйн пытался захватить отца Селедонио, я уже упоминал… И такие поступки со стороны новоприбывших войск, производимые с одобрения, а то даже и по приказу этого господина, вызвали – правда, конечно, не у всех – соответствующее отношение к нему. Я слышал, что, хотя он горячий сторонник мятежа, и у него есть боевой опыт, его не взяли в армию Конфедерации именно из-за характера этого опыта. Не знаю, насколько слухи соответствуют действительности, но само их появление, я полагаю, кое-что говорит о репутации, которую этот человек приобрёл во время службы в Мексике.

Глава 148

Мирный договор был заключён в конце зимы, а оккупация Мексики прекращена и американские войска отправлены в Штаты через полгода после этого. За срок, прошедший до возвращения домой, армия так и не успела выкупить все принадлежавшие мне грузы, и изрядное количество их оставалось в Веракрусе на складах. Я, видя заранее, что не успею сбыть всё, разумеется, предлагал свои товары не только нашим военным, но и мексиканцам тоже, и, между прочим, провёл ряд успешных сделок с ними. Но всё же, когда назрел вопрос, остаться ли мне в Мексике после того, как её покинет американская армия, чтобы попытаться распродать остатки, или же также вернуться в США, выбрал второе.

Конечно, в Мексике промышленными изделиями можно торговать несколько дороже, чем в Штатах, но распродаваться эти изделия будут значительно дольше, и окажется, что вся прибыль, получаемая за счёт разницы в ценах, пропадёт из-за длительности оборота капитала. В то же время рынок одного только Нового Орлеана способен поглотить огромные количества разнообразнейших товаров в самое малое время – и это вполне окупает не только некоторое уменьшение цен на них, вызванное конкуренцией со стороны других коммерсантов, но и затраты по доставке их туда из Веракруса. Отец и братья вполне согласились с этими соображениями и, поскольку новый рынок сбыта для продукции Мак-Хаммер Кэндл Фэктори на Миссисипи был гораздо предпочтительнее, чем в Мексике, одобрили моё намерение перебраться вместе со всеми нераспроданными товарами в Новый Орлеан.

Что касается особенностей торговли в Мексике, надо отметить ещё вот какие обстоятельства. Состоятельные сеньоры в этой стране все как один считают себя потомками благородных испанских идальго – многие из них действительно таковыми являются – и бережно хранят крайне высокие понятия об аристократической чести. Поэтому добиваться от них заключения письменных контрактов – вещь исключительно трудная, ведь они расценивают подобные требования как проявление недоверия к своему слову. Само по себе это было бы ещё не страшно, но в сочетании с неимоверной забывчивостью и сверхъестественной способностью передумать такая особенность мексиканского характера чудовищно затрудняет коммерческие операции. Запросто можно в первой половине дня заключить – на словах, разумеется – сделку с каким-нибудь достойным кабальеро, между прочим, выгодную ему гораздо больше, чем вам, а вечером наблюдать на его лице лёгкое удивление, вызванное напоминанием об этой сделке, и совершеннейшую апатию в отношении её осуществления. Причём это ещё хороший вариант, если вы узнаёте, что операция не состоится, в тот же самый день, когда договорились о ней, а нередко случается, что ваш мексиканский партнёр ставит вас в известность об этом лишь спустя некоторое время, в течение которого вы находитесь в полной уверенности, что всё будет в порядке, тем более, что он вас в этой уверенности всячески поддерживает. На деле, как правило, оказывается, что сеньор попросту не располагает нужной суммой денег, причём в одной половине случаев её у него и не было при заключении договора, только он либо не знал об этом, либо рассчитывал на поступление средств, которого почему-нибудь не произошло, а в другой – деньги-то имелись, но сеньору заблагорассудилось, например, сыграть в карты, или как-либо ещё проявить своё благородство – и они кончились. В очень редких случаях дело оказывается можно решить при помощи векселей, но, разумеется, не стоит идти на это иначе, как сразу непосредственно через банк, если, конечно, вы не желаете связываться с достопочтенным мексиканским судом, который я уже описывал, и в самом наилучшем случае, какового может и не произойти, внезапно сделаться собственником какой-нибудь асиенды, населённой толпой пеонов, а заодно нажить себе смертельного врага в лице её прежнего владельца. Само собой, у меня и в мыслях не было делать что-нибудь такое, что могло бы допустить подобную возможность.

Не столь знатные господа обычно более аккуратны в отношении своих обещаний, но, во-первых, они гораздо реже располагают деньгами, и, конечно, речь идёт о значительно меньших суммах, а во-вторых, и у них тоже самое любимое слово во всём испанском языке – маньяна, то есть «завтра».

Глава 149

Тот небольшой опыт торговли с мексиканцами, который я получил в Веракрусе, оказался довольно полезен для коммерческих занятий в Луизиане и других Южных штатах, где деловые традиции также несколько отличаются от принятых в Новой Англии, хотя, конечно, несоизмеримо ближе к ним. Южане, как и мексиканцы, склонны считать действительным моментом заключения договора не подписание контракта, а обмен рукопожатиями между сторонами – но они, во-первых, по крайней мере, не отказываются и от письменного заверения сделки, а во-вторых, в подавляющем большинстве случаев полагают устное обещание ничуть не менее обязывающим, чем составленный по всем правилам документ – а зачастую даже более, хотя, разумеется, никакой суд не примет факт совершённого рукопожатия в качестве основания для иска. Подобное отношение к делам, конечно, прекрасно характеризует наших южных джентльменов, но, к сожалению, при этих и многих других положительных качествах им свойственны также и недостатки, иные из которых я не могу назвать иначе, как отвратительными.

При общении с наиболее состоятельными господами на Юге вам прежде всего бросится в глаза их высокомерие. У нас в Новой Англии принято, чтобы собеседники, чьё социальное положение весьма различно, тем не менее, обращались один к другому, как равный к равному. Отчасти так же дело обстоит в Техасе и в Новом Орлеане – но лишь отчасти. Однако, стоит вам немного подняться по течению Миссисипи – а мне пришлось совершить множество поездок по ней сразу же, как я прибыл из Веракруса – и вы окажетесь в местности, где от демократизма в отношениях между людьми не остаётся и следа. Дух презрения с одной стороны и показного преклонения, маскирующего скрытую ненависть – с другой охватывает за очень редкими исключениями почти всё общество сверху донизу: пароходчики (от них зависит всё сообщение по реке) с пренебрежением относятся к купцам, те – к лавочникам, которых снабжают товарами, эти – к своей многочисленной клиентуре. Крупный торговец не замечает мелкого, пока тот не сделает ему поклона, богатый пассажир проходит на пароход мимо очереди, ожидающей посадки на него, леди, едущая в повозке с кучером, не повернёт головы в сторону той, которая сама правит лошадьми…

А над всем этим стоят плантаторы-рабовладельцы, торгующие хлопком и сахаром, результатом усилий своих многочисленных невольников, находящихся в полной и беспредельной их власти. И вот как же при том, что все их доходы достаются им при непременном условии именно такого безграничного владычества над чернокожими рабами, этим господам не выработать в своём характере надменности? Как при том, что эти доходы гигантски превосходят доходы остальных слоёв населения, им не распространить своё надменное отношение на представителей этих слоёв? Как при том, что владельцы плантаций доминируют в тамошнем обществе, всем прочим людям не воспринять от них характернейших черт их поведения, даже если на словах эти черты признаются отрицательными?

Примечательная особенность: белые отбросы презирают свободных негров и домашних рабов, свободные негры – домашних рабов и белых отбросов, а домашние рабы – белых отбросов и свободных негров. Разумеется, представители каждого их этих классов выражают своё отношение к другим, используя безопасные для себя способы. Ну а в самом низу всей этой пирамиды спесивости, высокомерия и чванства находятся полевые рабы, в среде которых, однако, тоже есть разделение на настоящих негров и относящихся к ним пренебрежительно мулатов.

Я полагаю, что правительство Луизианы в начале войны с Мексикой покинуло Новый Орлеан и перебралось в Батон-Руж вовсе не из-за опасности высадки мексиканских войск, как об этом говорят, а, скорее, из-за высокомерия рабовладельцев, желавших, чтобы его резиденция находилась у них под боком, там, где их господство незыблемо, а не в портовом городе с его развитой торговлей, где одно это само по себе уже создаёт значительно большую свободу в человеческих взаимоотношениях и, следовательно, не может не уменьшать общий градус почтительности – разумеется, лишь внешней – к плантаторским кругам.

Глава 150

Поодаль от речных берегов, где почва хуже, а отвоз грузов требует существенных затрат, земля поэтому не представляет такой ценности для плантаторов, и обычный тип землевладельца – это фермер с дюжиной-другой рабов, редко больше, а зачастую и меньше. Манеры в таких местах не столь подвержены влиянию пороков богатейшей части общества, и в целом принято вести себя гораздо проще. Но и тут вы сразу заметите разницу в положении между двумя людьми по одному лишь тому, как они обращаются друг к другу; а кроме того, здесь ярче проявляются другие отталкивающие черты характера, вызванные, я думаю, тем, что небогатые рабовладельцы вместо того, чтобы держать особых надсмотрщиков, часто берутся сами принуждать своих рабов к труду и, стало быть, исполнять наказания. Такой обычай ведёт, как мне кажется, к тому, что все члены общества делаются менее чувствительны к жестокости – я обращу внимание, это происходит не оттого, что она, вообще говоря, наличествует в окружающей жизни, как, например, на территориях, пограничных с индейскими, а оттого, что она волей-неволей свойственна наиболее состоятельному общественному слою, с которого берут пример все остальные.

Я слышал от многих сведущих людей, что на порядки и традиции, бытующие по берегам Миссисипи, наложило отпечаток следующее обстоятельство: большая часть владельцев плантаций, расположенных вдоль реки – это либо приезжие, либо сыновья приезжих, которые, бросив все связи со своей родиной и нередко промотав своё состояние, явились сюда, чтобы поскорее нажиться на труде рабов. Соответственно, эти господа, и так имея в основном дурной и грубый нрав, смотрят на своих невольников просто как на рабочий скот или машины, предназначенные для извлечения прибыли, и нисколько не обращают внимания на их потребности, как нравственные, так и материальные, а наличие первых зачастую и вовсе отрицают. На Восточном побережье же, как говорят, рабство имеет гораздо более мягкие и даже патриархальные формы. Мне трудно судить об этом, поскольку я не имел случая наблюдать их, однако рабство, я полагаю, везде остаётся рабством.

Кроме того, то же самое нередко приходится слышать об отношении хозяев к рабам в Миссури, Теннесси и Кентукки, где, как я могу заключить по своим собственным наблюдениям, наиболее сильной угрозой наказания для негра является угроза продать его на Юг, что должно бы означать гораздо лучшее положение невольника в этих штатах. Но ведь на деле-то выходит, что там, где выращивание хлопка не приносит таких выгод, как в Арканзасе, Миссисипи и Луизиане, плантаторы получают свои доходы именно за счёт торговли рабами с Югом – то есть как раз вот таким образом наказывая их, причём безо всякой вины, а просто потому, что это приносит деньги – и извлекаемая из такой коммерции прибыль оказывается столь велика, что в своё время ради неё даже был принят закон о запрете трансатлантической работорговли.

Затем, в Луизиане есть семьи, которые живут там уже давно, и для них владение плантацией – не способ быстро разбогатеть, выжимая все силы из невольников, а дело, которым занимались их предки на протяжении нескольких поколений. И что же? Я соглашусь, что на таких старых плантациях, где хозяева имеют консервативные взгляды, неграм обычно живётся получше, чем у тех, кто ещё не окупил средства, вложенные в хлопковое или сахарное производство, и стремится побыстрее сделать это, ну или же, не имея подобной причины, тем не менее, ведёт своё дело так, как будто у него есть такое стремление. Но респектабельные консерваторы, не гонящиеся за гигантскими прибылями и не высасывающие из рабов все соки, а старающиеся сберечь и приумножить наследство, полученное ими от предков, и потому сохраняющие сравнительно мягкие порядки, как раз из-за этого проигрывают в финансовой борьбе тем, кто своих негров не щадит – и в результате то и дело становятся банкротами, а их имущество, в том числе и невольники, уходит с молотка… Кому? Именно таким плантаторам, для которых важно лишь, чтобы раб принёс им больше денег, чем за него заплачено, и сделал это как можно скорее, а страдания, которые испытывает этот живой человек, их не беспокоят совершенно.

Глава 151

Выходит, что в обоих приведённых примерах рабство, хотя и не выглядит столь варварски, является всё же несомненным злом – и у меня нет оснований соглашаться с теми, кто утверждает, что будто бы на Востоке дело обстоит как-то иначе. Уж очень многое говорит против этого утверждения.

В первую очередь, я думаю, следует взглянуть на то, как сами рабы относятся к своему положению – и что же мы тогда увидим? Нат Тёрнер, казнённый тридцать лет назад – я помню панические слухи, вызванные его бунтом, они тогда докатились и до Бостона – и Денмарк Весей, с которым это случилось девятью годами раньше, хотя, насколько я знаю, он не успел сделать ничего противозаконного; мистер Фредерик Дуглас, чьё имя вызывает такую ненависть у людей, разделяющих мнение об умственной неполноценности негров, и преподобный отец Джосайя Хенсон, автор книги, привлекающей общественное внимание настолько, что для второго издания, выпущенного три года назад компанией мистера Джона П. Джуэтта в Бостоне, ему пришлось расширить и дополнить её; миссис Соджорнер Трут, сила логики и красноречие которой заставили однажды её слушателей предположить, что она – переодетый мужчина, и ещё одна женщина – её настоящего имени я не стану называть, но она известна как Мозес, и рабовладельцы мало к кому питают такую злобу, как к ней – всё это негры именно с Восточного побережья, и мне не кажется, что их судьбы свидетельствуют в защиту положения о мягкости рабства в тех местах.

Затем, отнюдь не в пользу рабства говорят и законы Южно-Атлантических штатов, направленные как против рабов, так и против свободных негров. Вот для примера один из них, детали которого мне описал мой брат Джордж: при постановке корабля на ремонт в док чернокожие матросы с него – имеется в виду, свободные – должны содержаться в тюрьме, откуда их потом забирает капитан. Понятно же, что ему выгоднее – забрать своих прежних матросов, которым он уже сколько-то должен, или нанять на их место новых, которым он ещё ничего не должен? Так вот, согласно этому мудрому закону, принятому наиболее уважаемыми гражданами, то есть наиболее состоятельными рабовладельцами, если капитан «забудет» взять из тюрьмы своих чёрных матросов и уйдёт в море без них, что кажется вполне естественным, поскольку всё сделано для того, чтобы он так и поступил – их продают с аукциона.

Опять же, то, что я говорил в ответ на положение о мягкости рабовладения в Кентукки, Теннесси и Миссури – что рабов оттуда ради выгоды сбывают на Юг – имеет место и в Восточных штатах: да взять как пример хотя бы операцию, проведённую отцами из Общества Иисуса, о которой я упоминал выше.

Наконец, хотя на Западе были и беспорядки в Олтоне, когда погиб мистер Элайджа П. Лавджой – он, будучи протестантом, выступал против католической веры, но я воздаю ему должное за его борьбу против рабовладения – и бои в Канзасе, и практически открытое неповиновение федеральным законам техасского губернатора Раннелса, но мятеж, вылившийся в войну, начался именно на Восточном побережье. Я думаю, это связано с тем, что избрание президентом США мистера Линкольна, от которого ждут отмены рабства, является для тамошних плантаторов и их доходов более серьёзной угрозой, чем для рабовладельцев Запада, а раз так, то, значит, доходы, которые приносит им труд невольников, должны быть весьма велики. Судите сами, насколько это сочетается с мнениями о мягком отношении к рабам на Востоке.

Заключая в целом, могу сказать, что Юг производит двойственное впечатление: за что-то его можно назвать прекрасным, но его черты, вызываемые рабовладельческими порядками, омерзительны; они просто убивают всю прелесть, которую те края имели бы сами по себе, без таких порядков – и я рассчитываю, что теперь-то мы их отменим.

Глава 152

Впрочем, я в который уже раз отвлёкся от последовательного изложения своих воспоминаний. Что же, я возвращаюсь к нему, и по ходу повествования постараюсь описать те картины жизни рабов и их хозяев, которые мне пришлось наблюдать на Юге. Крайне неприятный опыт… Но в общем итоге, я считаю, весьма положительный, поскольку это как раз он превратил мою неприязнь к институту рабовладения в ненависть.

Мистер Прео дал мне рекомендательное письмо к земляку его отца, мистеру Мишелю де Россе, владевшему пароходной компанией в Новом Орлеане – теперь она принадлежит его дочери, мисс Мари де Россе. Рекомендация оказалась весьма кстати: с одной стороны, мистер де Россе нуждался в выгодных фрахтах, а с другой – возможность доставить грузы вверх по Миссисипи и её притокам, чтобы продать их, минуя промежуточных оптовиков, и для меня была очень к месту. Это, конечно, требовало несколько большего времени, чем реализация крупными партиями в Новом Орлеане, но в данном случае разница в ценах вполне окупала задержку, в отличие от варианта, предполагавшего сбыт всех этих товаров мексиканцам в Веракрусе. Мы заключили контракт на речные перевозки моих грузов пароходами, и торговые сделки, которые мне удалось провести в результате этого, принесли серьёзную прибыль, но мало того: вышло так, что я смог достигнуть ещё ряда предварительных договорённостей на поставки различных промышленных изделий в окрестности Батон-Ружа и в местности, лежавшие выше него по течению. Я сообщил в Бостон об этих договорённостях, воспользовавшись телеграфом, линия которого была проведена совсем недавно, и в самом скором времени Джордж доставил необходимые товары – в количестве несколько большем, чем требовалось моим заказчикам, с расчётом на то, чтобы в этих товарах не возникло недостатка до его следующего рейса. Такой резервный запас позволил мне расширить область моих коммерческих операций, распространив её на берега Красной реки и на побережье Залива – опять же, при помощи пароходов мистера де Россе, сотрудничество с которым переросло в долговременное и взаимовыгодное партнёрство.

Позже оказалось, что удобнее Джорджу на его корабле доставлять грузы не только в Новый Орлеан, но и в Мобил, Галвестон и Корпус-Кристи, завести там конторы и нанять местных агентов, пароходами же выгоднее пользоваться для перевозок по рекам, а не по морю. С учётом этого я занялся в основном операциями на Миссисипи, хотя на меня легло также и общее управление нашей торговлей на Юге, требовавшее, конечно, разъездов по городам на берегах Залива, но лишь время от времени.

В Мобиле, впрочем, коммерция оказалась неудачной. Там так и не удалось найти кого-нибудь, кто оказался бы дельным управляющим. Я сменил нескольких человек на этой должности, а двоих из них пришлось даже в результате проверки их деятельности отправить в тюрьму. Как бы досадно это ни звучало, но мне представляется, что цепочка неуспехов, постигших контору в Мобиле, вызвана неприязненным отношением к северянам и к католикам, которое господствует среди тамошних жителей. Негоцианты в этом городе упорно отказывались идти на какое-либо сотрудничество, несмотря на проистекавшие для них выгоды, и вообще предпочитали совершать такие действия, которые были для них даже убыточны, лишь бы только это наносило удар по моим торговым делам. Тех двух джентльменов, о которых я только что сказал, судьи всячески пытались спасти от заслуженного наказания, хотя противозаконность их поступков была очевидна и не вызывала никаких сомнений. После того, как я, тем не менее, добился осуждения второго из них, поведение наиболее влиятельных господ из местного общества, и раньше-то не очень доброжелательное, стало почти что непристойным, и тогда мы с отцом и братьями, посоветовавшись по телеграфу, решили свернуть коммерцию в Мобиле. Если жители этого города настолько не желают иметь те выгоды, которые они получали бы от торговли с Мак-Хаммер Кэндл Фэктори, то они ведь свободные люди, живущие в свободной стране, и мы не вправе заставлять их.

Глава 153

В Техасе дело обстояло совсем иначе. Там я мог опереться на помощь своих друзей и знакомых; а кроме того, нравы в этом штате вообще куда более простые, чем в старых, заселённых раньше, где уже успела оформиться категория старожилов. Среди техасцев не так уж мало недавних выходцев с Севера, и то, что вы приехали оттуда, по крайней мере, само по себе, вряд ли может стать причиной дурного отношения – в отличие от взглядов и убеждений, часто встречающихся на Севере, вроде того, что права и свободы должны распространяться не только на белых, но и на негров; впрочем, я сейчас пишу не об этом. К тому, что меня знали довольно многие джентльмены, особенно из политических сторонников мистера Хьюстона, добавлялось то, что даже среди людей, с которыми мы лично не были знакомы, я пользовался определённой известностью. Участие в кампаниях против Мексики – я имею в виду и ту, которая двенадцатью годами ранее привела Техас к независимости – а также длительная жизнь среди индейцев и умение договориться с ними составили мне такую репутацию, что даже те господа, с которыми у меня сложились неприязненные отношения – а таких хватало – вели себя сдержанно, по крайней мере, настолько, что это никак не сказывалось на моих коммерческих делах.

Однако и в Техасе у торговли есть свои особенности, делающие этот рынок второстепенным по сравнению с простёршимся вдоль Миссисипи. Он – наверное, можно так выразиться – имеет определённую ёмкость и неспособен поглотить товары в количестве, которое превышало бы её; поэтому в Галвестон и особенно в Корпус-Кристи не имеет смысла ввозить слишком много – вы всё равно не сможете получить выручку больше некоторого известного размера. Конечно, с заселением Техаса эта ёмкость постепенно возрастает – в Галвестоне довольно заметно, а в Корпус-Кристи гораздо медленнее – но она имеет место быть, и попытки превысить её не дадут успеха попросту из-за того, что вся совокупность конечных потребителей завозимой продукции не обладает средствами сверх некой суммы и потому не в состоянии выкупить товаров больше какого-то определённого количества. Это обстоятельство доставляет массу неудобств, среди которых на первом месте оказывается обострение конкуренции между купцами, приводящее нередко – при особенностях правопорядка, имеющихся вообще на Западе, но очень ярко проявляющихся именно в Техасе – к различным эксцессам, считающимся недопустимыми в более цивилизованных местностях. Проще говоря, пару раз в коммерческих делах случалась такая ситуация, что приходилось стрелять.

Одной из причин существования подобной предельной ёмкости рынка является, я полагаю, рабовладение; а именно, то, что рабский труд имеет чудовищно низкую производительность. Что может предложить Техас в обмен на промышленные изделия? Хлопок, сахар, немного табака, немного индиго… Всё это вырабатывается трудом невольников, которым не доверишь устройства сложнее, чем коттон-джин – об этой штуке я ещё скажу пару слов. Освобождение их способствовало бы усовершенствованию труда и развитию его производительности, а значит, расширению фонда товаров, которыми Техас располагал бы для обмена на продукцию Новой Англии, и преодолению его бедности… До сей поры приходилось более или менее мириться с существующими порядками, обуславливающими такое положение вещей, но теперь, когда началась война, у нас появится, думаю, возможность ниспровергнуть их; и надо будет не упустить эту возможность – для блага, в числе всех остальных, самих же техасцев.

При всех описанных неудобствах Мак-Хаммер Кэндл Фэктори в техасской торговле имела несколько особое положение из-за моих близких отношений с команчами. А именно, торговля с индейцами, справедливо считающаяся делом не слишком надёжным и даже опасным, лично для меня таковой вовсе не была.

Глава 154

Рынок Луизианы, Миссисипи и Арканзаса гораздо обширнее, чем техасский, однако его принципиальное отличие состоит вовсе не в этом, а в том, что благодаря пароходному сообщению по реке названные штаты являются не только местами сбыта промышленных изделий, но и как бы воротами, открывающими путь для торговли – потенциально имеющей обширнейшие масштабы – по всему Среднему Западу. И дело тут заключается не столько в прибыли – коммерция в Калифорнии, располагающей огромным количеством золота, но испытывающей нужду в товарах, в денежном плане оказалась бы выгоднее – сколько в том, что купцы, которые возьмутся обеспечивать эти области, тем самым поспособствуют освоению западных территорий и разделят заслуги в их приобщении к цивилизации.

Принято считать, что главная честь в этом многотрудном деле должна доставаться тем, кто находится на самом переднем рубеже, пионерам, первыми приходящим в необжитые края – охотникам, золотоискателям, миссионерам, исследователям – и это так и есть. А про торговцев нередко можно услышать нелестную фразу, что они, дескать, стоят за спинами этих людей и получают свои прибыли их руками. Я не стану возражать против этого, но правда заключается в том, что без купцов у себя за спиной первопроходцы не смогли бы идти вперёд. Те, кто привозит товары в дикие места, вроде бы нечасто сталкиваются с хищными зверями, враждебными индейцами или затруднениями, вызванными явлениями природы, и они не скрывают, что делают это ради обогащения, но их роль тоже необходима, и требует изрядных трудов, а не одного только капитала.

А ведь и деятельность этих торговцев должна опираться на какую-то базу – им необходимо место, где они смогут пополнить свои распроданные запасы. Такой базой для освоения западных территорий и должны стать города Среднего Запада. Надо, чтобы там появились магазины и склады с обширным ассортиментом, а значит, удобные пути подвоза, водные и железнодорожные, хорошая почта и телеграфная связь, а со временем и собственная фабричная промышленность. И, распространяя свою торговую деятельность на эти области, я всегда держал в уме не только их нынешние нужды, но и потребности, связанные с их будущим развитием, столь важным для всей нашей страны – не упуская из виду, разумеется, и частных интересов Мак-Хаммер Кэндл Фэктори.

Хотел бы вот ещё что отметить. В глазах общественного мнения первопроходцы обычно выглядят сплошь героями, а роль аморального негодяя, которому достаются все выгоды от проникновения цивилизации в новые земли именно благодаря его отрицательным качествам, оно склонно отводить купцам, организующим торговлю с этими местами. На самом же деле должная нравственность вовсе не является непременным атрибутом той или другой части общества, живущего на фронтире. Такие люди, которые всегда готовы обобрать, а то и убить ближнего, спаивать целые племена индейцев и торговать их скальпами, присвоить чужой участок и совершать прочие неприглядные дела, есть и среди золотоискателей, своими руками копающих землю, и среди зверобоев, чей обед зависит от меткого глаза, среди солдат и офицеров, призванных поддерживать порядок, и даже среди людей науки, изучающих и открывающих для человечества новые, неизвестные ему прежде горизонты. Коммерсанты же, которых, казалось бы, сам род занятий должен превращать в беспринципных охотников за прибылью, вовсе не всегда, хотя и нередко становятся таковыми. Но есть некоторые определённые отрасли, которые сами по себе являются омерзительными… Скажу так: мне трудно даже представить себе человека, который избрал бы средством заработка, например, азартные игры, и, занимаясь этим, смог бы сохранить свои нравственные качества в целости, при том, что это ещё не самый гадкий из способов получения дохода, бытующих в диких и особенно пограничных с ними местностях.

И снова я отвлёкся, причём отошёл далеко от линии своего рассказа, задумавшись о том, какие перспективы откроет в будущем развитие торговли на Среднем Западе, в котором я принял деятельное участие. Видимо, мне настолько не хочется описывать отвратительные картины рабовладения на Миссисипи, что я помимо своей воли пытаюсь отодвинуть момент, когда придётся, наконец, за них взяться. Что же… Я приступаю.

Глава 155

О, это южное гостеприимство, хлебосольное радушие, проявляемое по отношению не только к друзьям и знакомым, а буквально ко всем подряд, кому выпадет удача оказаться во владениях луизианского, миссисипского или арканзасского плантатора, даже к такой фигуре, как коммерческий агент, чьё посещение связано исключительно с торговыми делами!

Хозяин плантации, скорее всего, выйдет встречать вас на крыльцо – ему наверняка успели заранее доложить о вашем приближении к его дому, если только вы не скачете галопом. Этот дом, почти всегда деревянный и чаще всего двухэтажный, обычно построен довольно грубо, но этого обстоятельства незаметно из-за прекрасной отделки. Вас окружает толпа – размер её в некоторой степени зависит от состояния владельца – чернокожих слуг с добродушными улыбающимися лицами, и вам ни мгновения не придётся ожидать, когда у вас примут шляпу после того, как вы её снимите. Вам непременно предложат напитки и закуски, если только вы не приехали прямо во время обеда или ужина – тогда вас без всяких церемоний проводят в столовую и пригласят присоединиться к трапезе. Хозяин немедленно распорядится, чтобы в честь вас было приготовлено какое-нибудь особое блюдо, составляющее гордость господской кухарки – рабыни, играющей среди прочих негритянок такую же роль, какую управляющий играет среди слуг – и если вы появились, когда уже все сели за стол, то это окажется десерт, который подают в самом конце, но его всё же обязательно успеют приготовить к нужному времени.

Прежде, чем пригласить вас в кабинет или в библиотеку – если она есть в доме; очень часто есть, но книги в ней скорее красивы, чем содержательны, и читаны из них немногие – чтобы заняться делами, хозяин предложит вам прогуляться и осмотреть местные достопримечательности. Все таковые расположены, разумеется, в пределах его имения – это может быть конюшня или псарня, тенистый парк с яркими клумбами и висящими на деревьях качелями, иногда какое-нибудь техническое приспособление – но лишь если это действительно что-то выдающееся – или просто поля, на которых растёт хлопок либо сахарный тростник – но только тогда, когда они действительно обширны. Во всяком случае, то, что вам продемонстрируют, будет предметом, которым принимающий вас владелец плантации гордится – с основанием или без такового – и он покажет вам это, желая не только развлечь вас, но и похвастаться перед вами.

Словом, вы окажетесь окружены вниманием и заботами, которые будут в основном исходить от негров, принадлежащих джентльмену, чьи владения вы посетили, однако непосредственно вы их получите, если можно так выразиться, через его руки, и задолго до того, как речь зайдёт о делах, вероятнее всего, почувствуете себя премного обязанным этому милому и радушному человеку. У нас на Севере не принято ставить предполагаемого делового партнёра в подобное положение.

Глава 156

Итак, вы находитесь в гостях на плантации, и можете наблюдать там самые идиллические картины южной жизни. Хозяин приглашает вас расположиться в удобном кресле, которое вам услужливо подвинет чернокожий лакей, а другой принесёт поднос с фруктами и бисквитами, нальёт вам лимонаду или сделает джулеп. Хозяйка, милейшая щебетунья, при вас подзовёт служанку и велит ей сходить на кухню, напомнить тётушке – тут прозвучит имя кухарки – чтобы та испекла пирог, так как у мистера – она назовёт фамилию и пояснит вам, что это небогатый человек, живущий неподалёку – приболела жена, а потому она собирается навестить её и отвезти ей гостинец, ведь у состоятельных господ принято проявлять заботливость к соседям. Через некоторое время она вместе с дочерями – если они есть – действительно сядет в коляску, управляемую чёрным кучером, и уедет на часок-другой, а мужчины смогут отдохнуть от её приятного, но, может быть, несколько утомительного общества.

Если вы останетесь в гостях на ночь – а вам не только предложат, но и, скорее всего, станут уговаривать так поступить – в ваше распоряжение будет предоставлена прекрасная комната с великолепной кроватью, и слуга-негр… Или служанка, причём хозяин предложит вам выбрать из нескольких, да ещё и весело подмигнёт при этом – если конечно вы приехали к нему без жены. Иной господин, читая эти строки, может быть, с удовольствием улыбнётся, но я попытаюсь подпортить ему настроение, напомнив, что дитя рабыни является собственностью её хозяина, который может делать с ним, что ему угодно: приставить к чёрной работе, выпороть, продать, а то и, например, затравить собаками для развлечения – и ребёнок человека, воспользовавшегося подобным родом гостеприимства, если он родится, окажется именно в таком положении. Впрочем, это ещё вопрос, большие ли шансы на успех имеет моя попытка: есть ведь и такие джентльмены, кому безразлична судьба их детей… Добавлю, что служанкам, в отличие от гостя, возможность выбора не предоставляется; в их обязанности входит вне зависимости от их действительных чувств изображать те, какие угодны господину, к которому они приставлены.

Разумеется, этакий сорт хозяйского радушия принят далеко не на всех богатых плантациях и даже не на большинстве их, но для плантатора, не прибегающего к нему, невелика вероятность прослыть весёлым и добродушным человеком, стать «душой компании» на Юге. Скажу ещё, что тем господам, которые считают возможным использовать подобные способы развлечения гостя, нет разницы, женат ли этот гость, или же он является, например, католическим священником. И если вы предпочтёте превосходному, но всё же душному спальному помещению открытую и проветриваемую веранду, и выспитесь, устроившись в стоящем на ней кресле, где каждый сможет вас видеть в течение всей ночи, то они расценят это как непонятное чудачество, стоящее на грани оскорбительного пренебрежения их гостеприимством.

Полагаю, найдутся господа, которые заявят, что священнику непристойно писать о подобных явлениях. Отвечу, что действительная непристойность – это знать о них и при этом не бороться против них всеми возможными способами… Вы, читатель, теперь о них знаете, если не знали раньше.

Глава 157

Допустим, однако, что южная идиллия, открывающаяся перед вашим взором, не была разрушена тем, что вы очутились в подобной ситуации. Идёт приятная болтовня с хозяином и его домочадцами в гостиной или на веранде, а может быть, вы прогуливаетесь по парку, или же перешли уже к деловому разговору – поскольку мои посещения практически всегда были связаны с коммерческими операциями, эта часть беседы являлась непременной. Но вдруг вас прерывают… Экая неприятность! – посмеётся, может быть, кто-нибудь, – которой, надо полагать, не случается на Севере!

Но дело состоит не в том, что вас отвлекли, а в том, из-за чего это произошло, и каким образом. Например, до вашего слуха могут донестись отдалённые – или не очень – вопли истязаемого человека. Согласитесь, на Севере такое встречается столь нечасто, что это стало бы чрезвычайным событием. На Юге же… Наверное, есть такие плантации, на которых подобного не бывает вовсе, мне здесь трудно судить: логика говорит, что если вы не наблюдали каких-либо фактов, то из этого нельзя делать вывода об их отсутствии. Но, в любом случае, не бывало прежде – не значит, что и не будет; законы это позволяют.

Хозяин, увидев ваше замешательство, скорее всего, постарается вас успокоить. Возможно, он скажет вам, что это по его приказу воспитывают нерадивого раба или рабыню, и опишет проделки, за которые назначено наказание. А есть вероятность, что он и сам не знает о причине шума – тогда он подзовёт негра-слугу, одетого в хороший костюм, из-под которого выглядывают белоснежные манжеты и воротник отутюженной сорочки, и велит ему – самым спокойным голосом, ведь так принято у джентльменов – выяснить и доложить, что происходит. Слуга уйдёт и через две-три минуты вернётся, а может быть, если ему это известно, сразу ответит, что некий Энди плохо почистил лошадь или некая Джилли разбила тарелку – и сейчас получает по заслугам. Подобная оценка того, насколько справедливо наложено наказание, высказанная негром-рабом, то есть человеком, который сам может подвергнуться такой же участи, и весёлая интонация, с какой эта оценка будет высказана, должны бы дать вам понять, что не происходит ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться – но тон услышанных вами криков говорит об обратном.

Бывает, что хозяин, щадя ваши чувства, прикажет приостановить экзекуцию, чтобы продолжить её после того, как вы уедете – хотя вот об этом, может быть, и не будет сказано в вашем присутствии. Но вы всё равно понимаете: это лишь отсрочка расправы, и для бедной жертвы она означает только то, что к её страданиям прибавится ещё некоторое время мучительного их ожидания. О совершенной отмене наказания, наложение которого на рабов за их проступки в качестве непременной составной части входит в общий порядок, соблюдающийся на плантации, разумеется, и речи не идёт: такое событие, как визит постороннего человека, конечно, ни в коем случае не может быть причиной нарушения этого порядка. То есть я не сказал бы, что распоряжение остановить ради вашего спокойствия расправу над провинившимся негром свидетельствует о большой тактичности человека, у которого вы гостите. Но нельзя, по-моему, назвать тактичным и другой вполне вероятный вариант – а именно, тот, что плантатор может предложить вам вместе сходить и взглянуть на то, как наказывают раба, хотя, пожалуй, в большинстве подобных случаев имеется в виду не развлечь вас ещё и этаким специфически южным зрелищем, а просто предоставить вам возможность убедиться своими глазами в том, что жестокость наказания хотя и имеет место быть, но отнюдь не превосходит некоторых пределов, считающихся среди рабовладельцев допустимыми. К вопросу о том, каковы эти пределы, я ещё вернусь…

Глава 158

Или, может быть, ваша беседа с хозяином дома окажется прерванной тем, что к нему явился с докладом надсмотрщик.

На Севере существует стереотипный взгляд на человека, занимающего эту должность на плантации. Он представляется белым мужчиной с тяжёлыми кулаками, обычно грубо одетым и, как правило, имеющим такой же грубый нрав, вооружённым кнутом и пистолетом, и почти непременно бородатым. Такой типаж действительно распространён, но в этой профессии встречаются и совершенно иные люди.

Вы можете увидеть в роли надсмотрщика человека, больше всего похожего на протестантского пастора. Он держится, в отличие от тех, чей образ я описал только что, довольно скромно, и его речи, обращённые к вверенным ему рабам, выглядят, как проповеди смирения и покорства. Они переполнены цитатами, выхваченными из Библии, нередко переиначенными, а то и просто вымышленными, говорящими о послушании и о трепете, с которым слушатели должны относиться… Вовсе не к Господу, а к своему господину, ну и, конечно, к надсмотрщику – «пророку его»! Некоторые из таких людей вполне искренне верят в то, что говорят, и я бы сказал, что это гораздо хуже, чем когда подобный надсмотрщик сознательно лжёт для того, чтобы внушить невольникам идею повиновения хозяину. Чем хуже? Я даже не стану говорить о душах, как самого этого человека, так и тех негров, которые под воздействием его проповедей станут смотреть на своего владельца, как на божество. Очевидное зло состоит в том, что, уверовав в святость своего господства над рабами, он уверует также и в святость своего права и обязанности карать их – ведь это он сам в своих же собственных глазах является орудием небесного возмездия за непокорность! Тогда в нём исчезнет всякое сострадание, а вместе с этим от него станет невозможно ждать вообще ничего человеческого.

Тип надсмотрщика, о котором я говорил до этого, требуя от невольников подчинения, ничего им не проповедует, а попросту грозит расправой, и выглядит при этом гораздо более отталкивающе, но… Я помню один случай, когда плантатор, к которому я заехал по своим торговым делам, пожелал показать мне свои владения и для этого пригласил меня прокатиться с ним в двуколке. Мы ехали по дорожке мимо поля сахарного тростника, который негры рубили и грузили в повозки, а несколько белых с кнутами в руках прохаживались вдоль их вереницы. Вдруг, завидев нас, один из этих надсмотрщиков, прежде неспешно фланировавший, сделал несколько быстрых шагов и пару раз угрожающе щёлкнул кнутом, как будто заметил какой-то непорядок. Тогда из-под кустика, росшего возле дорожки, встала сидевшая там чернокожая женщина и почти бегом направилась к куче нарубленных тростниковых стеблей, схватила охапку их и потащила к повозке. Когда мы подъехали поближе, я увидел в тени кустика сидящего на земле негритёнка, наверное, нескольких месяцев от роду – женщина, несомненно, была его матерью. Надсмотрщик, заметив, что я повернул голову в её сторону, с самым зверским выражением лица прикрикнул на неё и погрозил ей кулаком, отчего она вздрогнула, согнулась и ещё ускорила шаг; другой, стоявший чуть дальше от неё, хлопнул своим длинным кнутом по земле у её ног…

Отвратительная сценка, не правда ли? Но через некоторое время мне пришло в голову, что негритянка, конечно, не могла сидеть с ребёнком так, чтобы об этом не было известно надсмотрщикам, а те погнали её таскать тростник, именно увидев приближение хозяина, причём, несмотря на угрожающие жесты и выкрики, даже пальцем её не тронули, хотя она, разумеется, нарушила порядок, оставив работу. Следовательно, это как раз они, люди, выглядящие и ведущие себя столь грубо, во внимание к её материнству разрешили ей побыть с ребёнком и всего лишь изображали свирепость, а она подыграла им, сделав вид, что испугалась их угроз.

Не могу сказать, насколько часто или редко встречается у надсмотрщиков человеческое отношение к рабам, хотя бы потому, что они вынуждены скрывать его, ведь сама их должность ничего подобного не предусматривает. Мне известны среди них и такие, чья безжалостность является исключительной и притом совершенно непритворной. Но этих, которые зверствуют, откровенно признавая, что творят жестокости потому, что им так хочется, а не оправдывают своих злодеяний тем, что они, дескать, угодны Богу, поскольку следуют из установленного Им порядка – таких, по крайней мере, хотя бы возможно ещё убедить в том, что их поступки дурны и бесчеловечны, в отличие от «пасторов».

Глава 159

С некоторых пор появилась ещё одна разновидность надсмотрщика. Господин, который выглядит – одет и держится – как доктор; и у такого иной раз хватает наглости представляться доктором и подписываться М. Д., хотя бы все его медицинские познания исчерпывались тем, что он прочитал статью в «Де Боу Ревю», ежемесячном журнале мистера Джеймса Д. Б. де Боу, представлявшую собой собрание наиболее сенсационных выдержек из доклада доктора Сэмюэла А. Картрайта, сделанного им для Медицинской ассоциации Луизианы и напечатанного в «Медицинском и хирургическом журнале Нового Орлеана». Надсмотрщик этого типа понуждает рабов к труду «согласно новейшим научным данным», он так и сыплет медицинскими терминами типа «дизестезия» и «драпетомания», и зовёт порку не наказанием, а методом лечения этих психических болезней, свирепствующих среди негров, под воздействием которых они ленятся работать или даже совершают побеги. Что же касается действительных знаний по медицине, то врач, выведенный мистером Купером в романе «Пионеры» (я не помню его имя), думаю, превосходит всех таких надсмотрщиков, вместе взятых.

К собственному изумлению, я узнал, что, помимо надсмотрщиков-мужчин, в этой почтенной профессии подвизаются также и женщины... Но я предпочёл бы воздержаться от их описания, ограничившись упоминанием о том, что такие прецеденты существуют.

А нередко случается, что надсмотрщиками становятся чернокожие невольники. Подобных рабов вывела в своей книге миссис Стоу под именами Сэмбо и Квимбо. Говорят, она никогда не бывала на южных плантациях, но, тем не менее, портреты этих двоих кажутся написанными с натуры. Главного героя – Тома – хозяин тоже хотел поставить на должность надсмотрщика, но миссис Стоу предпочла уберечь своего персонажа от мерзостей, которые ему пришлось бы творить, если бы он поддался на это. Я полагаю, именно для того, чтобы избавить его от подобной судьбы, она изобразила Саймона Легри столь диким и буйным, ведь в действительной жизни лишь настолько грубый и неотёсанный субъект может спасовать перед добродетелью раба, а хоть чуточку более рассудительный легко найдёт способ подчинить его своим отвратительным прихотям и желаниям, несмотря на всю его стойкость. На самом деле такой невольник, каким в книге миссис Стоу показан Том, имеет возможность не поступать против своей совести лишь при условии, что его хозяин разрешит ему это – в противном же случае… У рабовладельцев Юга есть отработанные способы заставить свою собственность делать то, что от неё требуют, вне зависимости от того, что она думает на сей счёт. Большинство из этих господ или, если они сами такими делами не занимаются, из их надсмотрщиков потратило бы не больше четверти часа на то, чтобы добиться от книжного Тома первого удара по несчастной рабыне, и получаса – на то, чтобы он исхлестал её в кровь, а иным хватило бы и пяти минут. С позволения читателя я умолчу о том, что это за способы. Думаю, и без того понятно, что они крайне жестоки – слишком жестоки для того, чтобы описывать их на бумаге, которая может попасть на глаза людям чувствительным и ранимым. Да и не хотелось бы делать подсказок господам типа Легри, которые по своей грубости этих способов не знают.

Глава 160

Когда ваше общение с владельцем плантации оказывается прервано появлением надсмотрщика, то в самых редких случаях они вдвоём выйдут в соседнее помещение или отойдут на несколько шагов, чтобы переговорить наедине – но вы, разумеется, понимаете: если человек, обязанный присматривать за рабами, обращается к своему господину, то это происходит по их поводу, и именно в тех случаях, когда что-то случилось не так, как обычно. Чаще же вам придётся вместе с достопочтенным плантатором выслушать доклад о каком-либо происшествии – манера, в которой он будет представлен, зависит от того, к какому из вышеперечисленных типов относится делающий его надсмотрщик, содержание же в большинстве случаев состоит в том, что кем-то из негров сделано что-нибудь, требующее хозяйского вмешательства или хотя бы решения. И этим решением, как правило, является определение мер, которые следует принять в отношении провинившегося.

У нас на Севере принято считать порку наиболее распространённым наказанием, применяемым к рабам – из-за того, что от кнута на спинах невольников остаются рубцы, которые мы потом можем наблюдать у тех, кто подвергался этому способу «воспитания». Да и в образ надсмотрщика, каким он нам представляется, кнут входит в качестве неотъемлемого атрибута. Но в действительности на нашем рабовладельческом Юге в ходу огромное количество всяческих средств покарать невольника.

Например, обливание струёй холодной воды из насоса. Об этом способе причинить мучения человеку мне поведал лейтенант Рид – я писал, что познакомился с этим джентльменом во время войны, после того, как нашёл его раненым у стен Мексиканской Военной Академии. Я не очень-то верил его словам о том, что подобная, как мне казалось, шутка может быть превращена в пыточный приём, пока не убедился в этом собственными глазами. Первые полминуты несчастный, подвергшийся этому методу истязания, может испытывать даже некоторое удовольствие, особенно в жару, но затем тугая струя превращается в непрерывно бьющую по голове кучу молоточков, удары которых нестерпимы, но ни один из них не может разбить череп, чтобы прекратить мучения злополучной жертвы… Негры на Юге неспроста называют это дьявольским душем. После такого наказания, как и после порки, человек будет, может быть, несколько дней не способен даже встать на ноги, но оно не оставляет следов на его спине.

Впрочем, и для того, чтобы избить провинившегося раба, и для того, чтобы качать воду насосом, необходимо прилагать усилия. А в распоряжении южных рабовладельцев и служащих им надсмотрщиков имеется возможность добиться таких же, если не более сильных страданий без всякого труда. Несчастного горемыку запирают в чрезвычайно тесную, не дающую вытянуть ноги и препятствующую движениям клетку, ничуть не защищающую от солнечных лучей, или даже в железный ящик, раскаляющийся под их действием; иногда же просто привязывают к какому-нибудь столбу – и оставляют так, без воды и пищи, на несколько дней. Другим невольникам не возбраняется издеваться над наказанным, но они не смеют ничем помочь ему. Просто представьте себе, уважаемый читатель, что у вас, например, зачесался нос, и нет возможности поднести к нему руку – и вы получите представление о малюсенькой толике мучений, достающихся на долю того, чьему хозяину вздумалось использовать в отношении него подобную меру. Я не спроста пишу «вздумалось», потому что, несмотря на утверждения апологетов рабовладения о том, что наказаниям подвергаются лишь нерадивые и провинившиеся негры, расправа над невольниками и по закону, и на деле зависит лишь от желания тех людей, в чьей власти они находятся.

Глава 161

Вышеперечисленные и другие подобные жестокости грозят рабам в случаях, когда хозяин не имеет намерения клеймить или увечить их, но у него ведь может возникнуть и такое желание, особенно если он посчитал то, что было сделано невольником, посягательством на самые основы своего права владеть неграми и повелевать ими.

Говорят, что будто бы высокая стоимость рабов – достаточная гарантия того, что хозяева не станут дурно обращаться с ними. Вовсе нет. Взгляните, как наши северные меценаты легко и даже с удовольствием жертвуют на благотворительность довольно солидные суммы. Богатый рабовладелец, искренне считающий институт рабства благом, точно так же вполне в состоянии пожертвовать ради его поддержания стоимостью раба и даже нескольких, если безжалостная расправа над ними внушит остальным страх перед белым господином и идею покорности ему. А кроме того, на Юге бытуют такие способы жестоко искалечить невольника, которые не приводят к потере его трудоспособности, или даже – вот уж настоящее изуверство – хотя превращают его в инвалида, но не мешают ему заниматься тем единственным видом работы, который хозяин ему назначил.

Иной раз случается, что раб имел несчастье навлечь на себя такой гнев белых господ, что те решают подвергнуть его смертной казни – я уже писал, что подобный конец практически всегда ожидает на Юге даже свободного негра, посмевшего ударить белого; раба – тем более. Бывает, что приговор ему хозяин выносит самолично, но чаще – вроде бы, кажется, чаще, хотя я, конечно, не могу тут говорить точно – он приличия ради «советуется» с другими солидными и уважаемыми рабовладельцами, заранее согласными с ним. Такое совещание называется словом «суд», в нём принимает участие судья и присяжные, и в ходе него более или менее соблюдаются некоторые юридические формальности. В этом случае негр, которого всего лишь повесят, может считать, что ему очень повезло, потому что, несмотря на поправку к Конституции, запрещающую жестокие наказания, подобный суд запросто может приговорить его к сколь угодно зверскому способу казни. Мне известны случаи сожжения заживо – такой вид расправы применяют к рабам, например, за покушение, причём, как успешное, так и неудачное, на убийство белого – преступление, за которое белым, даже самым отъявленным мерзавцам, не может грозить ничего страшнее виселицы. Более того, эти суды устраиваются нередко именно для того, чтобы легитимировать жестокость, которая тогда выглядит не как произвол рабовладельца, а как решение, вынесенное органом, представляющим всё общество – ведь хозяин и без суда волен по закону, например, запороть неугодного раба до смерти, а это куда мучительнее, чем просто повесить его. Но даже и в случае целенаправленного убийства невольника его владелец вряд ли понесёт кару, потому что кто же заявит об этом? Да и свидетелями окажутся негры, а их показания против белых согласно законам Южных штатов не принимаются и не учитываются судами. Я позже расскажу об одном забавном эпизоде, поведанном мне Джорджем, когда эта, с позволения назвать её так, законодательная норма сыграла на пользу делу свободы… Вернусь снова к книге миссис Стоу – к тому месту, где Легри не обращает внимания на угрозу молодого мистера Шелби привлечь его к суду за убийство Тома – а ведь он мог бы ещё и посмеяться над этой угрозой. Как правильно показано несколькими строчками ниже, кулак или трость действуют в таких условиях гораздо лучше, чем закон, хотя о людях, прибегающих к подобным средствам, принято говорить, что, мол, благоразумие не принадлежит к числу их добродетелей.

Редко бывает так, что суд означает для негра более мягкое наказание, чем то, какое грозило бы ему без этой процедуры. Для подобного исхода дело должно получить очень широкую огласку – например, такую, как дело уже упоминавшегося мной Ната Тёрнера, который был повешен, в то время как многие участники его бунта подверглись гораздо более жестоким расправам, что осталось, по большей части, неизвестным широкой общественности. Оправдательный приговор в отношении раба – это иногда случается – на деле, как правило, приводит лишь к тому, что тот оказывается в распоряжении своего владельца, но только более раздражённого, чем прежде, со всеми последствиями, которые из этой ситуации проистекают…

Глава 162

Впрочем, для того, чтобы оказаться повешенным, негру даже не обязательно возбуждать в белых господах какого-либо гнева и ненависти. От лейтенанта Рида я услыхал об одном происшествии, про которое сам он узнал от непосредственного участника, считавшего, что его рассказ о весёлой шутке, устроенной им вместе с компанией друзей, должен развлечь и позабавить слушателей – и действительно, довольно многие из жителей Юга, слышавших эту историю, находили её забавной. Сама по себе она меня не удивила: я тогда уже вполне представлял себе, чего можно ожидать от буйной плантаторской молодёжи, но вот то, что весьма значительное количество южан отнеслось к ней этаким образом, ввело меня в грех гнева, причём на весьма продолжительное время. Я пишу – грех… Вот не то, чтобы я осуждал кого-нибудь, кто отреагировал бы так же, как я, но бороться против зла следует с холодной головой.

Что произошло: рассказчик, молодой человек из состоятельной семьи, охотился в лесу вместе с друзьями, и их собаки убежали так далеко, что уже не слышно было их лая. Охотникам пришлось остановиться, они спешились и после ожидания в течение некоторого времени заскучали. Их внимание привлёк стук топора – недалеко от них раб с близлежащей плантации, которого все они знали, рубил дрова. Со скуки эти юные джентльмены надумали позабавиться: в шутку обвинить его в побеге и в подготовке преступного нападения – ведь негр находился в лесу без надзора, да ещё с топором – судить его, приговорить и повесить. Так они и поступили, намереваясь посмотреть, сколько времени он сможет провисеть в петле, не умирая. Но, когда они это сделали, их собаки неожиданно выгнали оленя на поляну, где происходила эта шуточная казнь. Охотники немедленно вскочили на коней и устремились в погоню за добычей, забыв перерезать верёвку, а когда они возвратились после окончания охоты, повешенный ими негр уже задохнулся. Владелец его потребовал суда над участниками забавы, этот суд состоялся и приговорил их к уплате стоимости раба, что было для них совершенно не обременительно, а истца вполне удовлетворило.

Мне известен другой схожий случай, когда четверо мерзавцев из числа белых отбросов напали с самыми гнусными целями на девушку-рабыню и не понесли никакого наказания. Им, правда, пришлось состроить постные рожи, когда её хозяин отчитывал их, говоря, что если бы ей был причинён какой-нибудь вред, то они в жизни бы с ним не расплатились, но тем дело для них и ограничилось. На замечание о том, что ей в действительности был причинён вред, этот достойный джентльмен ответил: «Ну, подумаешь, какой там вред? В худшем случае у меня станет одним маленьким мулатом больше».

Если кому-нибудь опять захочется сказать мне, что священнику не следует писать о подобных непристойностях, то он может считать, что уже сказал это, а я пропустил его слова мимо ушей.

Этот человек – владелец негритянки – впоследствии очень пострадал. Полагают, что он стал жертвой правонарушения. Надеюсь, читатель поймёт, если я не стану здесь называть ни фамилии этого господина, ни местности, где всё это произошло, ни того, что именно с ним случилось. А вот о судьбе непосредственных участников описанного злодеяния мне ничего неизвестно, поскольку я, к сожалению, так и не смог выяснить их имена.

Глава 163

Я, вероятно, подвергнусь сейчас обвинениям в том, что пишу лишь о плохих сторонах взаимоотношений между рабами и их хозяевами на Юге, умалчивая о хороших. Ну да я не намерен отрицать, что всё, о чём мной тут сейчас сказано, представляет собой отклонения от обычной южной жизни, которая течёт размеренно и неторопливо, когда негры не совершают провинностей, не халтурят и не портачат; тем более, не возмущаются своим рабским положением – тогда и белые относятся к ним вполне добродушно, и всё это действительно выглядит, как идиллия. Однако суть в том, что сами эти отклонения от неё – обычны. Чтобы стало яснее, что я имею в виду, мне, наверное, надо рассказать о паре необычных отклонений.

К таковым относится, например, история мистера Соломона Нортапа. Это музыкант-скрипач, свободный негр из Нью-Йорка, которого похитил и продал в Луизиану некий Джймс Х. Бёрч. Данный джентльмен, между прочим, известен тем, что в его собственности находилась Доркас Аллен, рабыня, убившая двоих своих детей, чтобы спасти их от продажи на Юг, и оправданная судом – это случилось на Восточном побережье в конце тридцатых годов. Снятие с неё обвинения, конечно, свидетельствует о мягкости отношения к рабам на Востоке на фоне, например, повешения негритянки, которую звали Аннис, в Миссури дет за десять до этого за такое же преступление, не правда ли? Вернусь, однако, к мистеру Нортапу. Ему невероятно повезло: после двенадцати лет пребывания в рабстве он сумел тайно подать о себе весточку своей семье, остававшейся на Севере и не знавшей, куда он запропастился. Его родственникам – жена и старшая его дочь, когда он пропал, поступили работать прислугой – удалось привлечь к этой истории внимание мистера Вашингтона Ханта, тогдашнего губернатора штата Нью-Йорк, и в результате получилось отыскать мистера Нортапа в Луизиане и возвратить ему свободу, а его семье – мужа и отца. Мистер Эдвин Эппс, в собственности которого находился к этому времени мистер Нортап, ужасно возмутился, но его вынудили смириться с освобождением принадлежащего ему имущества, убедив его, что если он станет протестовать, то проиграет дело. Между прочим, мистера Бёрча даже привлекли к суду за похищение, но он избежал наказания, хотя никаких сомнений в его виновности ни у кого не имелось, поскольку показания негров против белых согласно закону просто не рассматриваются.

После освобождения мистер Нортап написал книгу, в которой изложил историю своего пребывания в рабстве. Я начинал её читать, но, к сожалению, вынужден был отложить на время это занятие, лишь проглядев, причём, весьма бегло, большую её часть. Могу уже, однако, сказать: если вас, господа, не устраивает произведение миссис Стоу, поскольку она не была на Юге и не видела описанных ею сцен своими глазами, то вот вам книга человека, к которому нельзя отнести такого упрёка. И, надо отметить, списанный с натуры мистер Эппс в связи с историей негритянки по имени Пэтси выглядит куда более отвратительным, чем вымышленный мистер Легри. Впрочем, при желании вы, разумеется, легко сможете найти причину, по которой и это сочинение признаете не заслуживающим доверия: ведь его автор – негр. Ну и ладно. В апреле сего года вы ясно дали понять, что говорить с вами следует голосом пушек, а вовсе не печатным словом, написанным, безразлично, негром или белым; вы предпочитаете такой стиль дискуссии – что же, теперь сможете вдоволь наслушаться. Кстати сказать, весьма интересный факт, что выстрел негра звучит не менее убедительно, чем выстрел белого – в отличие от голоса – был известен задолго до минувшей весны.

Так вот, то, что преступно порабощённый человек сумел всё же обрести свободу, причём сделал это законным образом – это тоже отклонение от обычной жизни на Юге, но, в отличие от тех, о которых я рассказал ранее, до чрезвычайности редкое. Мне, например, ни разу не приходилось слышать о других подобных случаях, хотя, конечно, ни для кого не секрет, что бизнес по похищению свободных негров и продаже их в рабство поставлен у нас на широкую ногу.

И ещё вот какое соображение мне хотелось бы высказать: похоже, действительно невозможно объяснить только лишь словами, не прибегая к оружию, то, почему один негр по закону заслуживает свободы, а другой нет, если вся разница между ними заключается в том, что первый был захвачен работорговцами в Вашингтоне, а второй – в Гвинее.

Глава 164

Далее я хотел бы написать несколько слов о другом случае, произошедшем в Луизиане, тоже не относящемся к заурядным отклонениям от южных обычаев.

Один джентльмен – не думаю, что мне стоит называть здесь его имя – шокировал новоорлеанское общество тем, что не только дал вольную принадлежавшей ему рабыне – это не очень распространено на Юге, а кое-где, к примеру, в соседнем Техасе, и вовсе запрещено законом – но и затем женился на ней. Нельзя, разумеется, сказать того, что безнравственное отношение к невольницам является общепринятой нормой в Южных штатах: господа, которые пользуются своей властью над ними, как правило, предпочитают не распространяться об этом, по крайней мере, во всеуслышание. Однако в данном случае тамошнее общественное мнение высказалось однозначно: согласно его взглядам насильственное принуждение рабыни к греховному сожительству в сравнении с тем, как поступил джентльмен, о котором идёт речь – вещь вполне допустимая, а вот его выходка есть ни что иное, как вызов, брошенный всему Югу, его законам, традициям, привычкам, и его представлениям о нравственности.

Наибольшее негодование в связи с изложенным испытывали дамы из высшего света Нового Орлеана, жёны плантаторов. Ещё бы: человек их круга общения, получается, не просто попытался ввести в этот круг вольноотпущенницу – само по себе это оказалось бы ещё более или менее приемлемо – но и как бы уравнял их с нею, поскольку посмел сочетаться с ней законным браком, ведь основа их общественного положения – это именно замужество за состоятельным рабовладельцем, а остальные их отличия от прочих женщин не так уж и заметны; даже и по цвету кожи, у многих из них куда более тёмному, чем им хотелось бы, иная луизианская леди вполне могла бы быть принята, скажем, за квартеронку – не подумайте только, что я вижу в этом что-нибудь дурное.

У мужчин, принадлежащих к тому же социальному слою, необходимо заметить, градус возмущения в целом оказался чуть ниже, при том, конечно, что у кое-кого из них прорывались и гораздо более радикальные фразочки, чем у любой из дам – например, предложение линчевать негодяя, осмелившегося нанести столь чудовищное оскорбление всему обществу. Впрочем, такие идеи высказывались лишь отдельными горячими головами и не получили какого-либо развития. К тому же подобные выпады были, на мой взгляд, вполне скомпенсированы тем, что, хотя тот джентльмен, о ком я говорю, и подвергся остракизму со стороны новоорлеанских плантаторов, некоторые из них отнюдь не разорвали с ним отношения, в отличие от своих жён – я пишу так потому, что среди женщин, входящих в высший свет, мне неизвестны исключения, однако это тот самый случай, когда я рад был бы заблуждаться по своему неведению. Ну что же: по-моему, можно сказать, что господин, про которого я рассказываю, разом и обрёл любящую жену – да, любящую, ведь, получив свободу, она имела право отказаться затем от замужества, но не воспользовалась этой возможностью – и выяснил, кто из его друзей в действительности заслуживает такого наименования.

Случай этот, о котором мне известно довольно подробно, не единичный, хотя и весьма редкий; о прочих схожих историях я знаю лишь по слухам, и очень отрывочно.

Глава 165

Или вот ещё одна история, связанная с тем, что хозяин отпустил своих рабов на свободу.

Покойный мистер Джон Мак-Доно считался в Новом Орлеане большим оригиналом и филантропом, но при этом нельзя сказать, что пользовался уважением у горожан. Он разработал целую систему, по которой его рабы могли освободиться, проработав на него пятнадцать лет – мне это напомнило правила относительно белых законтрактованных слуг во времена английского владычества, правда, им свобода предоставлялась, по крайней мере, по закону, после меньшего срока пребывания в рабстве. Своих вольноотпущенников мистер Мак-Доно отправлял в Либерию, и для него, по-видимому, оказалось весьма важным государственное устройство этой африканской страны. Во всяком случае, он определил двух принадлежавших ему молодых негров, Вашингтона У. Мак-Доно и Дэвида Мак-Доно – к тому, чтобы отправиться туда и войти в состав её правительства; для этого он – между прочим, в нарушение законов Луизианы – обучил их чтению и письму, а затем дал им вольные и отослал получать образование в Пенсильванию, в колледж Лафайета. Мистер Вашингтон У. Мак-Доно, хотя и не смог доучиться, направился всё же в Африку, а мистер Дэвид Мак-Доно, успешно получив диплом, вознамерился остаться в Штатах, чтобы трудиться в области медицины. Таковые желания вызвали вспышку гнева у мистера Джона Мак-Доно, который в наказание решил вернуть в рабство своего «неблагодарного и беспринципного» – как мне говорили, это его собственные слова – вольноотпущенника. Такой оборот, однако, оказался невозможен – в свободных штатах не так просто отобрать у человека его бумаги и порвать либо сжечь их, как в той же Луизиане – и тогда достопочтенный филантроп, несказанно возмущённый, поскольку законы, принимаемые северянами, встают на сторону негров, хотя бы и вольных, ограничился тем, что разорвал отношения со своей бывшей собственностью, бросив её без всяких средств к существованию. К счастью, благодаря содействию мистера Уолтера Лоури, бывшего сенатора от Пенсильвании, и покойного мистера Джона К. Роджерса, глазного хирурга из Нью-Йорка, мистер Дэвид Мак-Доно не пропал; он успешно продолжил образование, женился, и ныне практикует, насколько мне известно, на Манхэттене. Полное имя его теперь Дэвид Кирни Мак-Доно: он после смерти мистера Роджерса в память о нём принял его второе имя. Описанные события произошли ещё до моего появления в Новом Орлеане, и я знаю о них по рассказам, но они вполне достоверны.

Как видите, несмотря на то, что жестокосердие в отношении рабов и вообще негров на Юге нельзя назвать чем-то общеустановленным – те, кто неумеренно проявляет его, подвергаются, по крайней мере, на словах, порицанию, если только не имеют к тому причины – но обращение с ними как с настоящими, действительными людьми, а не с недочеловеками, то есть, например, как с имеющими право на защиту закона, является почти уникальным. По-моему, это именно то самое и есть, для обозначения чего предназначено слово «бесчеловечность».

Глава 166

Я указал, что закабаление белых было в ходу, когда Соединённые Штаты являлись ещё колониями Англии, но тут же вспомнил об одной истории, случившейся относительно недавно, перед самой войной с Мексикой.

Некая миссис Рафф, немка, два с лишним десятка лет назад приехавшая в Новый Орлеан из Европы, повстречалась на улице с женщиной, как две капли воды похожей на её попутчицу в том путешествии, умершую во время плавания. Оказалось, что это её дочь, которая тогда была ещё четырёхлетним ребёнком, по имени Салома Мюллер, только теперь её зовут Салли Миллер, и она – рабыня мистера Луиса Бельмонти, содержателя ресторана, который купил её у прежнего владельца, мистера Джона Ф. Миллера, давшего ей это новое имя. Дело в том, что её отец, оставшись в пути без денег, вынужден был продаться в кабалу вместе со всей семьёй – сыном и двумя дочерями – капитану корабля, а тот, прибыв в Штаты, распродал их поодиночке, так что теперь стало невозможно узнать об их дальнейшей судьбе.

Немецкая община Нового Орлеана была в ярости; она подала иск о незаконном порабощении, и суд установил – по разным признакам, в том числе, по родимым пятнам – что женщина, о которой идёт речь, действительно является той самой девочкой, ехавшей на одном корабле с миссис Рафф. По словам мистера Бельмонти он и представить себе не мог, что покупает не рабыню, а свободного человека, и его признали добросовестным приобретателем, что исключало какие-либо претензии к нему. Мистер Миллер же заявил, что означенная женщина на самом деле находится в рабстве в полном соответствии с законом: она квартеронка – бабка её была негритянкой – о чём ему сообщил прежний её владелец.

Дело перешло в Верховный суд Луизианы, поскольку вопрос стоял уже не об одном этом частном случае, а о том, как вообще определить, что белый человек – действительно белый. В конце концов было вынесено решение, что всякий, кто внешне выглядит как белый или индеец, не должен предоставлять доказательства отсутствия у него чернокожих предков и, следовательно, своего права на свободу; обязанность доказывать лежит на том, кто утверждает, что данный человек является рабом. Таким образом, Салома Мюллер, поскольку мистер Миллер подтвердить своих слов о ней не смог, была освобождена, а вот её дети остались в рабстве: суд посчитал несомненным, что по отцовской линии они имеют негритянское происхождение, и, следовательно, должны быть отданы своему владельцу, а не своей матери. Я сравниваю это решение с обычаями индейцев, изложенными мной раньше, и это сравнение говорит не в пользу белых… В отношении же тех, кто с виду может быть признан похожим на негра, мулата или квартерона, предоставления каких-либо доказательств не нужно: внешности считается вполне достаточно. Между прочим, я уже обращал внимание читателя на то, что в Луизиане даже среди высшего общества встречаются достаточно темнокожие леди и джентльмены.

Рабовладельцы были возмущены тем, что невольница получила свободу; они не оставили так этого дела: вскоре Конституционный съезд Луизианы упразднил Верховный суд, и судьи, из которых он состоял, во главе с мистером Франсуа К. Мартином – он умер спустя несколько месяцев после этого – потеряли свои места. На следующий же день сие почтенное учреждение было вновь создано, но покойный мистер Айзек Джонсон, тогдашний луизианский губернатор, занявший впоследствии пост генерального прокурора штата, не назначил в него ни одного из прежних судей.

Глава 167

Раз уж я упомянул темнокожих, то надо сказать, что среди свободных жителей Луизианы наличествуют – в отличие от, например, Техаса – люди не просто со смуглым цветом кожи, а самые настоящие негры. Часть из них даже наделена правами – у нас на Севере это само собой разумеется, но в Южном штате, где в ходу рабство, такое явление выглядит, пожалуй, не вполне обычным. Они, конечно, могут, помимо всего прочего, приобретать собственность – в том числе земельные участки и рабов. Поэтому в Луизиане – и в некоторых других штатах на Юге тоже – случается, хотя и крайне редко, что чернокожий может не только занимать место надсмотрщика, но и быть владельцем плантации – неожиданно, однако, впрочем, я совсем недавно упомянул о негритянке, вышедшей замуж за плантатора, и ставшей, следовательно, плантаторшей. Сейчас же я хочу сказать не о ней, а о тех представителях африканской расы, которые сознательно делаются рабовладельцами и даже работорговцами.

Если разобраться, то едва ли найдутся на свете люди более несчастные, чем те, кто относится к этому слою общества. Со всех сторон они окружены ненавистью и презрением – такие чувства питают к ним и чернокожие, чью среду они покинули, и белые, в чей круг они не вошли и не смогут войти. Ещё бы: для всех прочих негров они выглядят как предатели, вставшие на сторону врага в необъявленной, подспудной и даже намеренно скрываемой войне между невольниками и их хозяевами, которая идёт в действительности, несмотря на все уверения апологетов рабства. Белые же, иные из которых не очень-то желают терпеть даже того, что чернокожий может быть хотя бы просто свободным, смотрят на тех из них, кто имеет рабов, не только как на презренных перебежчиков, присоединившихся к стану рабовладельцев, но при этом ещё и как на людей, подрывающих исключительное право белой расы на господство, то есть, вместе с тем, покушающихся на идейное основы этого стана. И подобные взгляды – как у тех, так и у других – не только выражаются в нескрываемой ненависти, но и в любую минуту готовы превратиться в действие. Как же неграм-рабовладельцам не отвечать обществу взаимностью? Но нельзя сказать и того, что отношение окружающих к этим людям незаслуженно. Дело в том, что почти все они обращаются со своими находящимися в неволе соплеменниками куда более жестоко, чем любой белый, а кроме того, никогда не упустят случая продемонстрировать своё превосходство над ними – и обычно это выглядит весьма мерзостно.

Интересно обратить внимание на то, какими способами чёрные рабовладельцы подавляют свои упрёки совести, которая у них, конечно, как у всякого человека, имеется, хотя не всякий следует её велениям. Мне известен один из них, завсегдатай нижнего зала гостиницы «Сент-Чарльз» – до того, как она сгорела – и ротонды в гостинице «Сент-Луис», главных рынков «живого товара» в Новом Орлеане. Можно сказать, до некоторой степени забавно было видеть, сколь скрупулёзно и даже придирчиво он изучал цвет кожи рабов, выставленных на продажу, и сравнивал его со своим. Дело в том, что он принципиально покупал только тех, кто был светлее него – мулатов, квартеронов – и таким занятным образом выражал свою ненависть к белой расе. Другой приобретал негров исключительно с Гаити – это было связано с его старыми обидами: он сам происходил из семьи бывших рабов, сперва неслыханно обогатившейся во время гаитянской революции, но затем частью перебитой, а частью вынужденной бежать с этого острова, бросив на нём всю присвоенную недвижимость и большую часть остальной собственности. Ещё один, занимавшийся работорговлей, привозивший невольников из Кентукки и Теннесси, высказывался в том смысле, что чернокожие рабы заслуживают самого дурного обращения за то, что не восстают против своих поработителей и этим позорят негритянский народ… С этим достойным джентльменом произошёл несчастный случай во время одного из его рейсов: он упал за борт с парохода, стукнулся обо что-то головой и погиб, или, может быть, сначала стукнулся, а потом упал – это так и осталось неизвестным. Подозревали негров из партии, которую он вёз, но, поскольку он и сам был негром, расследовать дело не стали. На судьбе принадлежавшей ему партии, во всяком случае, оно никак не отразилось: её всё равно распродали с аукциона в Новом Орлеане.

Глава 168

По этим моим записям можно, вероятно, подумать, что в рабовладении заключаются все те дурные черты, которые вообще есть в Луизиане. Я, однако, далёк от того, чтобы утверждать что-либо подобное. Рабство, по-моему, наихудшее из того, с чем приходится столкнуться в тех местах, но вовсе не единственное, без чего они стали бы – мне не хотелось бы быть слишком категоричным, поэтому я постараюсь выразиться поосторожнее – одним из самых прекраснейших уголков нашей страны. Я имею в виду кое-какие особенности тамошних природных условий.

Первая из них состоит в том, что Новый Орлеан расположен в низине между двумя дамбами, одна из которых, намытая водами Миссисипи, идёт вдоль по речному берегу, а другая, тоже естественного происхождения, таким же образом отделяет эту впадину от озера Пончартрейн – город, стало быть, находится на перешейке между двумя водоёмами, и уровень земли на его улицах значительно ниже уровня воды в них обоих. Данное обстоятельство создаёт постоянную угрозу наводнений, одно из которых произошло во второй половине весны и в начале лета на следующий год после окончания войны с Мексикой.

В ту весну река поднялась, как говорят, гораздо выше, чем это бывало прежде; во все последующие годы я никогда не видел, чтобы вода достигала такого уровня. И вот, это случилось в четверг, около четырёх часов пополудни – я, правда, не помню дату, но то ли в конце апреля, то ли в начале мая; и у меня сейчас нет под рукой календаря, чтобы уточнить – Миссисипи прорвала дамбу в нескольких милях выше Нового Орлеана, на плантации, принадлежавшей мистеру Пьеру Сове – по правилам того времени, толчком к отмене которых как раз и послужили описываемые события, именно на этом джентльмене лежала обязанность заботиться о её поддержании в должном виде. Сначала залило земельные участки, расположенные к западу от города, дней через пять затопило Лафайет – городок, в то время самостоятельный, теперь входящий в состав Нового Орлеана – а потом под водой оказались кладбища, находившиеся за городской чертой, Американский район и, наконец, часть Французского Квартала – так именуются две половины, из которых состоит город. Они разделены между собой широкой – не меньше ста футов – улицей, называющейся Канал-стрит. Первоначально по ней намеревались проложить канал, но этот проект не был осуществлён, от него осталось только название. Теперь же она, как, впрочем, и другие улицы, действительно превратилась в канал, по которому нужно было плавать на лодках: глубина достигала пяти или шести футов.

В газетах писали об аллигаторах и змеях, появившихся среди затопленных зданий, и говорили, что несколько человек погибли от их укусов. Не знаю, правда ли это, но утонувшие были действительно, а кроме того, известно также и о случаях голодной смерти: дело в том, что наиболее сильно оказались залиты части города, удалённые от реки, поскольку они располагаются ниже – как я говорил, Новый Орлеан лежит в котловине между двумя природными дамбами – и, так как жильё там дешевле, населяет их беднота, по большей части, люди, недавно приехавшие из Германии и Ирландии. Многих из них разлившаяся вода отрезала в их домах от всего остального мира. Кого-то удалось спасти на лодках, но всё их имущество погибло, и им некуда было идти после того, как их доставили на сушу. Общим счётом количество потерявших свои жилища значительно превысило цифру в десять тысяч человек. В муниципалитете Американского района – в то время каждая из названных частей Нового Орлеана, а также населённая французами окраина, отделяющаяся от Французского Квартала Эспланадэ-авеню, которая ограничивает старый центр города, имели свои муниципалитеты и собственные бюджеты, мэр же пользовался весьма ограниченной властью над ними, особенно в финансовых делах – раздавались голоса, предлагавшие оказать денежную помощь пострадавшим от наводнения, однако это предложение не прошло, и благотворительность была отдана в частные руки.

Глава 169

Об опасности наводнения говорили ещё до того, как оно началось. Особенно настойчиво на неё указывал новоорлеанским властям мистер Джордж Т. Данбар, весьма знающий инженер, служивший тогда землемером в Американском районе. Он давно предлагал проект водосброса из Миссисипи в Пончартрейн, признанный, однако, слишком дорогим, а теперь, беспокоясь из-за необычно сильного подъёма воды в реке, прямо предупреждал об угрозе катастрофы. Никаких действий для предотвращения несчастья, которое вскоре воспоследовало, предпринято не было.

Должен признаться, что я, будучи в то время человеком, совсем недавно появившимся в Новом Орлеане и незнакомым ещё с местными условиями, считал высказываемые опасения преувеличенными и полагал, что многолетний опыт, который, конечно, имели городские власти, даёт им достаточные основания пребывать в спокойствии. Мне как новичку в городе это, может быть, простительно – думать, что раз за предшествующую сотню с лишним лет ничего подобного не случалось, то не произойдёт и впредь. Но люди, знакомые с обычным характером разливов реки, я думаю, должны были встревожиться и что-то сделать, увидев, какой высоты уровень воды достигает в какие даты, и сопоставив эти значения с данными прошлых лет.

Как оказалось, ущерб от наводнения многократно превысил предполагаемые затраты на меры, предложенные мистером Данбаром. К счастью для меня, мои товары хранились на складах, стоявших у самого берега Миссисипи, то есть на возвышенных местах, и потому не пострадали.

После того, как вода начала заливать низменности, оставаться в прежнем бездействии было уже нельзя, и власти Нового Орлеана приступили к постройке дамб для защиты города – в Американском районе и по угрожаемым сторонам Французского Квартала. Однако, когда землекопы взялись за работу, на них стали нападать жители мест, лежавших выше по течению реки: строительство защитных сооружений приводило к затоплению их домов, и из-за этого люди были готовы пойти на очень серьёзные столкновения. До применения оружия, насколько я знаю, нигде не дошло, но кровопролитие едва не случилось: при возведении дамбы вдоль Канал-стрит толпа, возглавляемая, между прочим, господами из муниципалитета Американского района, вооружившись лопатами и кирками, попыталась прогнать строителей и снести её.

В конце концов новоорлеанские власти направили к месту прорыва негров и специально нанятых ирландцев, поручив опытным инженерам командование их отрядами, а общее руководство доверив мистеру Данбару. Решение это было не таким простым, как кажется на первый взгляд: я отметил уже выше, что три разные части города имели свои собственные, отдельные от других бюджеты, а пункт, где должны были производиться работы, лежал вовсе вне городской черты, и формально получалось, что обеспечивать ремонт дамбы должен был мистер Сове как владелец участка, на котором она была прорвана. Названные обстоятельства сильнейшим образом затрудняли переговоры между теми лицами, от кого зависело производство работ, но необходимость всё же заставила этих джентльменов отбросить частные интересы районов, которые они представляли, и заняться общегородским бедствием. Месяца через полтора после начала наводнения пробоина в дамбе была, наконец, заделана, и вода на улицах начала медленно спадать.

Глава 170

Одним из важнейших результатов наводнения стал политический скандал, разразившийся в городе. Газеты – и во главе их «Дэйли Крэзент», виднейший новоорлеанский печатный орган, в котором, между прочим, одно время сотрудничал мистер Уолт Уитмен, наш замечательный поэт, уволенный из редакции за свои аболиционистские взгляды, а на следующий год после описанных мной событий ею стал управлять мистер Джон У. Крокетт, сын мистера Дэви Крокетта – громогласно вопрошали: «Кто виноват?», и этот вопрос означал, что властям города придётся понести ответственность.

Ещё прежде, чем были устранены разрушения дамбы, в прессе зазвучали голоса, доказывавшие необходимость изменений в городском управлении. Покойный мистер Абдиэль Д. Кроссман, в то время занимавший пост мэра Нового Орлеана – причём побеждавший на выборах четыре раза подряд, хотя родом он не только не из Луизианы, но даже и не с Юга, а из Мэна – пользуясь поддержкой своих избирателей, многие из которых были, прямо сказать, разъярены поведением некоторых муниципалитетских политиков, провёл эти изменения в жизнь. Большей части представителей власти, выступавших против инженерных мер, направленных на предотвращение наводнения, и против оказания помощи пострадавшим, под давлением возмущённой общественности пришлось уйти в отставку либо отказаться от переизбрания на занимаемые ими места в управлении районов; сильнейшей критике подверглись также все те, кто защищал старое разделение города. Таким образом, у мистера Кроссмана оказалось достаточно влияния, чтобы выдвинуть программу отмены прежнего порядка и создания общегородского правительства, а тремя годами позже эта программа была осуществлена: Американский район, Французский Квартал и Мариньи – такое название носит французская окраина – и, кроме того, упоминавшийся мной городок Лафайет объединились под главенством единого муниципалитета; полномочия мэра довольно значительно расширились. Это, разумеется, само по себе не предотвращает возможности будущих наводнений, но теперь, пожалуй, уже не случится такого, что каждый район станет поступать в соответствии лишь со своими собственными интересами в ущерб остальным, и важные решения, касающиеся всех, можно будет принять гораздо легче и быстрее.

Впрочем, надо отметить, что популярность мистера Кроссмана обеспечивалась не только его позицией по изложенным вопросам, но и, например, тем, что он даже не пытался пресечь беспорядки, вспыхнувшие в Новом Орлеане после того, как на Кубе в результате неудачной попытки захватить этот остров были казнены испанский генерал Нарсисо Лопес, присоединившийся к нему полковник Уильям Л. Криттенден – племянник мистера Джона Дж. Криттендена, сенатора от Кентукки, в то время находившегося в должности генерального прокурора США; в нашей армии этот молодой человек носил звание лейтенанта – и, как утверждают, до нескольких сотен их последователей, среди которых насчитывалось немало американцев. Возможно, власти Испании действительно проявили излишнюю суровость, однако же, вполне правомерную, а вот учинённые толпой новоорлеанцев нападение на испанское консульство и, тем более, разгром магазинов, принадлежащих испанцам, совершенно непричастным к этой истории, разумеется, были нарушением закона. Вспыхнувшие волнения по справедливости следовало остановить и привлечь к ответственности их участников, но мистер Кроссман не решился выступить против погромщиков, поскольку опасался потерять поддержку своих избирателей. Закончился этот инцидент тем, что правительству Штатов пришлось выплачивать Испании компенсацию.

Глава 171

В общем счёте наводнение способствовало развитию Нового Орлеана, и дело тут не только в административном переустройстве города. Большое значение имело то, что инженеры-строители стали в нём весьма уважаемыми фигурами, ведь от их знаний зависели сперва борьба с катастрофой и устранение её последствий, а затем принятие технических мер по предотвращению подобного в будущем. Власти теперь готовы были щедро оплачивать весьма смелые и дорогостоящие проекты, так что со всех Соединённых Штатов и даже из-за границы в Луизиану съехалось огромное количество образованных людей. Ну а когда столько инженеров собирается в одном месте, они, будьте уверены, не станут сидеть сложа руки.

Новый Орлеан нуждался в восстановлении пострадавших зданий и улиц, но вместе с тем началось и общее преобразование города. Наиболее заметно изменился центр Французского Квартала – площадь Джексона, тогда именовавшаяся площадью д’Армэ – это название сохранилось с тех давних времён, когда она являлась военным плацем, предназначенным для парадов. На ней был полностью перестроен собор, посвящённый Святому Людовику, под началом которого мои предки шесть веков назад воевали в Африке. Покойный отец Антуан Блан, прежде в течение пятнадцати лет занимавший пост новоорлеанского епископа, а как раз в описываемые мной годы сделавшийся архиепископом, заключил контракт с мистером Жаком Н. Б. де Пуйи, архитектором, разработавшим проект, и мистером Джоном П. Кирваном, на которого возложили производство строительных работ – ещё до того, как река прорвала дамбу, месяца, кажется, за полтора. Дело, однако, не пошло на лад: сперва оказалось, что проект не годится, и в него необходимо было внести значительные изменения, так что старое здание собора пришлось чуть ли не полностью снести, а затем – это случилось спустя полгода с небольшим после наводнения, насколько помню, недели через две или три после Рождества – рухнула центральная из трёх башен, возвышающихся над фасадом, причём сильно пострадали вновь возведённые стены и крыша. К счастью, обошлось без жертв, но ущерб составил, как я слышал, около двадцати тысяч долларов. В результате оба названных джентльмена были уволены, и новый собор был построен без их участия. Отец Антуан привлёк к делу приезжих инженеров, и результат получился великолепный. Гранёные острые шпили, возносящиеся к небу, видны издалека и прекрасно сочетаются с бельведерами на мансардных крышах – по французской моде; их надстроили незадолго до моего появления в Новом Орлеане – двух составляющих единый архитектурный ансамбль соседних зданий, Кабильдо – это испанское слово означает «муниципалитет» – и Пресвитерии, которая, правда, никогда не использовалась для проживания священников, пока принадлежала церкви, а теперь она продана городу.

Глава 172

Собор Святого Людовика и расположенные по бокам от него Кабильдо и Пресвитерия занимают дальнюю от реки сторону площади Джексона, а справа и слева от неё находятся ещё два очень примечательных здания, построенные, как и собор, после наводнения. Прежде чем говорить о них, надо сказать, что во Французском Квартале Нового Орлеана чрезвычайно распространена такая архитектурная особенность, как галереи вдоль всего фасада дома, почти обязательные на втором этаже, а нередко имеющиеся и на третьем – я имею в виду, конечно, у достаточно больших строений, а не у одноэтажных. Пространство под ними играет роль пешеходного тротуара, не только крытого, но и отделённого от остальной части улицы рядом столбов, которые, помимо того, что поддерживают эти галереи, предохраняют людей от всяческих случайностей с испуганными лошадьми и тому подобных происшествий.

Те два здания, про которые я хочу сказать, стали настоящим украшением города, и апартаменты, расположенные в них, заслуженно носят славу наиболее престижного наёмного жилья в Новом Орлеане, а значит, и во всей Америке за исключением Восточного побережья Соединённых Штатов. Принадлежат они баронессе Микаэле Л. А. де Понтальба, даме, считавшейся в те годы самой богатой леди Луизианы – я имею в виду, до того, как она уехала во Францию. Во время строительства, непосредственно управляемого известным на Юге подрядчиком, мистером Сэмюэлем Стюартом, её часто можно было видеть сидящей верхом на лошади и наблюдающей за работами, а инженерный проект этих зданий, выполненный в парижском стиле, хотя в целом был составлен мистером Джеймсом Галлиером и мистером Генри Ховардом, довольно знаменитыми архитекторами, многие детали в нём принадлежит её руке. Это она впервые решила сделать столбы и перила галерей, о которых я говорил, что устанавливать их входит в новоорлеанские домостроительные обычаи, не из дерева, а из литого чугуна – так получается не только прочнее, но и гораздо красивее: ажурные орнаменты очень оригинально смотрятся на фоне стен из красного кирпича, и это новшество с того времени стало чрезвычайно популярным. Оно заметно меняет весь вид тех улиц Французского Квартала, где есть дома с такими новомодными галереями, и наглядно показывает, что Новый Орлеан весьма основательно претендует на то, чтобы считаться крупным современным городом, не уступающим городам Атлантического побережья. Вообще говоря, на это указывают не только новые здания, а весь вид площади Джексона, каким он стал сейчас. Проект её переустройства – металлические ограждения, дорожки, даже скамейки – был полностью разработан баронессой де Понтальба. Рассказывают, что она, столкнувшись во время работ с противодействием мистера Кроссмана, явилась к нему и сумела его убедить в своей правоте по тем вопросам, в которых их взгляды расходились, правда, пригрозив ему при этом ружьём.

В центре площади возвышается конная статуя генерала Джексона, копия установленной в Вашингтоне напротив особняка президента Соединённых Штатов. К возведению сего памятника тоже приложила руку баронесса – она оплатила его в память о том, что её дядя, полковник Пьер Д. де ла Ронд, сражался под знамёнами этого полководца во время обороны Нового Орлеана; как я упоминал в начале своих записей, мой отец также участвовал в том бою. Относительно этого изваяния мой брат Джордж отметил, что в Европе ему не встречалось ничего подобного. Там, конечно, имеются скульптуры, изображающие всадников на вздыбленных конях: он рассказывал, например, о виденных им позолоченной статуе саксонского курфюрста Августа в Дрездене, где он однажды был по делам, и о несравненно более величественной бронзовой фигуре русского царя Петра в Санкт-Петербурге. Но они оба ведь были монархами; памятник человеку, занимавшему пост президента демократического государства, должен соперничать с воздвигнутыми этим властителям, думается, отнюдь не в богатстве или величественности, а в чём-то другом. И наш американский скульптор, мистер Кларк Миллс, создал произведение искусства, превосходящее все европейские именно такой чертой, которая указывает на прогресс и, следовательно, на неотлучную его спутницу свободу, а не на верноподданичество – инженерным совершенством. Дело в том, что эта статуя – настоящий шедевр технической мысли – держится лишь на двух точках опоры, в то время как прочие, изображающие коней, поставленных на дыбы, не могут обойтись без третьей: все они опираются не только на копыта, но ещё и на хвост.

Глава 173

На значение, которое приобрёл Новый Орлеан, неоспоримо указывает тот факт, что миссис Дженни М. Линд-Гольдшмидт, известная как Шведский соловей – в то время ещё мисс Линд – в ходе своего знаменитого турне не могла не посетить этот город; она провела в нём целый месяц, в течение которого дала тринадцать концертов – апартаменты ей на это время предоставила, между прочим, баронесса Понтальба. Огромная популярность мисс Линд основывалась – и первым об этом заявил мистер Финеас Т. Барнум, устроитель её гастролей – не столько на том, что она, как утверждают – мне не удалось посетить ни одного из её выступлений, поэтому я не могу сам судить – великолепная певица, сколько на её свободолюбивых взглядах и добродетельности: едва ступив на американскую землю в Нью-Йорке, она приветствовала флаг Соединённых Штатов, назвав его символом свободы, которому поклоняются угнетенные всех наций, а заработанные ей деньги идут, как известно, главным образом, на благотворительность – она даже и самого мистера Барнума сумела увлечь за собой по этой стезе.

Приверженцев аболиционизма, и меня в их числе, однако, весьма разочаровало и огорчило то, что филантропия мисс Линд, как оказалось, распространялась лишь на белых и вовсе не касалась негров. Сторонники освобождения рабов пытались заручиться её поддержкой, но она отказалась выступить на их стороне и вообще обсуждать этот вопрос. Такая её позиция дала кое-кому основания высказаться в том смысле, что мисс Линд, дескать, поддерживает рабовладение, а все её свободолюбивые слова – не более, чем лицемерие, и что это следует принимать во внимание также и при оценке её деятельности в отношении благотворительности. Я не думаю, что дело действительно обстояло так. Насколько можно понимать по тем фразам мисс Линд, которые она проронила о неграх, ей была неприятна или, точнее даже будет сказать, отвратительна именно чернокожая раса; если б речь шла не о Соединённых Штатах, а о древних Афинах или Риме, либо о современной России – я, забывшись, написал «современной», хотя следовало бы выразиться «России полгода назад» – где в рабстве находились белые, то, мне так представляется, она придерживалась бы иных взглядов на дело их освобождения. Впрочем, я пишу это совсем не для того, чтобы оправдать её, поскольку и подобных воззрений тоже не могу одобрить: не очень-то хороша такая филантропия – по-гречески это значит любовь к людям – при которой не все люди считаются за людей.

К счастью, имеются, как мне кажется, основания полагать, что миссис Линд-Гольдшмидт либо переменила своё дурное отношение к неграм, либо, что было бы ещё ценнее, она борется с ним: известно, что позже она делала пожертвования миссис Стоу для выкупа рабов на свободу и с большой похвалой отзывалась о её книге. Я полагаю, именно прочтение этого романа позволило ей судить о положении негров не только по внешности, как она видела его прежде, но взглянуть на него как бы изнутри, и, должно быть, это стало причиной изменения её позиции. Мною говорилось уже, что «Хижина дяди Тома» вызывает кучу возражений у сторонников рабства. И имеется целая плеяда полемистов, избравших для таковых возражений ту же самую форму художественного произведения, весьма удобную, поскольку она допускает не только увлекательный вымысел, но также и прямо ложный. Между прочим, центральное место в ряде образцов этой литературы занимает фигура «аболициониста», который, выводя беглых рабов на Север и в Канаду, не освобождает их, а присваивает себе. Что сказать? Господа авторы, изображающие подобных персонажей, просто не способны понять, что на Севере рабство по множеству причин – начиная от природных условий и кончая уровнем развития техники – не может быть прибыльным, негр же для них – это вовсе не человек, а капитал, сущность которого состоит в том, чтобы приносить хозяину доход, и поэтому они в принципе не в состоянии представить себе, что возможно бескорыстное освобождение рабов… Ну да ладно, я имел в виду сказать другое. Леди и джентльмены, выступающие за рабовладение, а из всей вашей обширной анти-Томовской писанины найдётся хоть одно такое произведение, которое способно было бы не заглушить упрёки совести у ваших единомышленников – с этим-то вы справляетесь, ведь у них её упрёки и не могут быть очень сильны – а перетянуть противника на вашу сторону, как это делает «Хижина дяди Тома», которой вы поэтому так боитесь и так рьяно против неё выступаете?

Глава 174

Говоря о том, сколь большую роль играет в наше время Новый Орлеан, я не могу упускать из виду вот какой достаточно невесёлый момент. Этот город запирает устье Миссисипи – транспортной артерии, в зависимости от которой находится не только половина Юга, но и весь Средний Запад; кто обладает им, тот держит в своих руках всю торговлю этих огромных территорий. Новоорлеанский порт сейчас имеет для снабжения мятежников значение не просто большее, чем, скажем, Галвестон или Мобил, а перевешивает все прочие гавани Залива, вместе взятые. Командование Союза никак не сможет допустить, чтобы он оставался в их руках, и ограничиться одной лишь его блокадой, да ещё к тому же не располагая какой-нибудь военно-морской базой поблизости. И возможности ждать, когда армии Севера пробьются вдоль Миссисипи к побережью, тоже не имеется: такой план значил бы, что они никогда этого не сделают, поскольку противостоящие им войска Конфедерации будут отлично обеспечены оружием и всеми необходимыми припасами, поступающими через этот город. Следовательно, нам надо ожидать высадки десанта Союзом и захвата Нового Орлеана с моря.

Удастся ли это? Не произойдёт ли такого, что случилось с десантом красных курток почти полвека назад? Есть основания полагать, что нет. Во-первых, завоевание устья Миссисипи слишком важно для Соединённых Штатов, чтобы отступиться от него при первой неудаче, и возможности нашего флота вести упорные атаки существенно больше, чем те, которыми располагал тогда английский, хотя бы потому, что ему не нужно пересекать океан. Во-вторых, современные паровые корабли способны войти в русло реки и подняться вверх по ней, а если там оборона окажется слишком прочной, то пройти через озеро Пончартрейн или Сальвадор и высадить морскую пехоту на их берегах – тогда она окажется совсем неподалёку от города и без больших затруднений сможет пробиться к нему; паруса же не позволяли сделать ничего подобного.

И вот теперь я перехожу к самому печальному – я имею в виду даже не артиллерийскую бомбардировку Нового Орлеана. Завладение этим пунктом настолько важно для Союза, что оно оправдает любые средства, которые придётся применить в ходе него, включая преднамеренное рукотворное наводнение, которое во время весеннего подъёма воды в Миссисипи может быть проведено с чрезвычайной лёгкостью. Само собой, для этого наш флот должен подступить к городу примерно в середине или в начале второй половины апреля. Стоит морской пехоте оказаться на берегах реки выше по течению, чем он расположен – а ей не будет слишком трудно достичь означенных позиций, не тем путём, так другим – и останется только надеяться, что конфедеративные власти проявят достаточно благоразумия, чтобы капитулировать; если же нет, то войска, несомненно, произведут взрывы дамб и захватят Новый Орлеан, предварительно затопив его. Это был бы очень трагичный вариант развития событий, но такова военная необходимость. Я не допускаю мысли, что военное командование Союза сочтёт возможным оставить в руках врага столь важный город, овладеть которым, к тому же, можно с такой лёгкостью, или не прибегнет к указанному способу, если в его применении появится необходимость, хотя он и выглядит на первый взгляд чрезмерно жестоким. Другого просто не допускает логика войны, и, если, конечно, мои ожидания оправдаются, в чём я ни капли не сомневаюсь, останется надеяться лишь на сдачу города без боя; в противном случае ответственность за жертвы падёт на головы тех, кто станет оказывать бесполезное сопротивление.

Глава 175

Опасность наводнений составляет первую из неприятных особенностей природных условий нижней Луизианы, вторая же заключается в том, что в этой местности ежегодно в самые жаркие месяцы лета появляется жёлтая лихорадка. Те, кто имеют такую возможность, обычно отправляются вверх по реке, на собственные плантации либо в гости, или же в более северные города, чтобы переждать период, когда болезнь наиболее опасна. Но большинство населения Нового Орлеана, конечно, не может совершать подобных путешествий – кто-то из-за дел, а кто-то просто из-за того, что это накладно – и потому вынуждено оставаться дома. Поскольку действию жёлтой лихорадки наиболее подвержены люди, относящиеся к северным народам – негры, мексиканцы, индейцы, а также те, кто имеет примесь их крови, меньше заболевают, а заболев, реже умирают и чаще выздоравливают – сильнее всего страдает от неё немецкая и ирландская беднота. Впрочем, если подсчитать и сравнить, то в большую часть лет количество жертв этой болезни окажется относительно невелико рядом, например, с таковым от несчастных случаев на пароходах или от преступности. Но в отдельные годы она даёт сильнейшие вспышки – так произошло, например, в 1841 и 1847 годах.

А в 1853 году Новый Орлеан был поражён самой настоящей эпидемией, которая унесла, как говорят, чуть ли не десять тысяч жизней. Случалось, что в день умирало до двухсот человек – обычно примерно подобное количество смертей насчитывается за весь летний сезон. Но лишь после того, как число жертв превысило этот средний годичный показатель в пять раз, в середине июля городские власти дали оповещение об опасности. До того, как это пришлось сделать официально, известие о необычайно бурном развитии болезни всячески замалчивалось: деловые круги опасались, что будет введён карантин, и пострадает торговля. Когда же необходимость властно заставила принять меры против эпидемии, они оказались гораздо более строгими и даже жестокими, чем кто-либо мог предположить. Было запрещено покидать город; патрули, выставленные, чтобы пресечь такие попытки, стреляли в людей без предупреждения. Правда, эта мера оказалась не очень действенной: те, кто желал выбраться за пределы Нового Орлеана, хотя и с некоторым трудом, но вполне могли это сделать, обратившись за помощью к неграм, хорошо знавшим окрестные болота; и даже нельзя сказать, что это стоило слишком дорого. Прилагались значительные усилия и к тому, чтобы изолировать заболевших и оградить от них здоровых: на отдалённом острове было создано нечто вроде лепрозория, куда отправляли тех, кого поразила болезнь. Я не уверен, что это имело большой смысл: по общепринятому мнению жёлтая лихорадка передаётся не от человека к человеку, подобно множеству других заболеваний, а вызывается болотными миазмами. Однако городские власти приняли такое решение, и оно проводилось со всей возможной суровостью. Но в то же самое время не прекращались балы, регаты и всякие прочие развлечения с огромным количеством участников, среди которых, вероятно, были такие, кто уже успел заразиться, только у них пока что не проявились симптомы.

Глава 176

Картины, которые можно было наблюдать во время эпидемии, едва ли мыслимо назвать иначе как ужасающими. Пушечная стрельба, производимая для сотрясения воздуха, чтобы отогнать смертоносные испарения, бочки, которые с той же целью расставляли вдоль улиц и поджигали, управляемые чернокожими возницами повозки, отвозящие заболевших к судам, идущим на остров, всадники, сопровождающие их с ружьями в руках… Другие повозки, на которых везут мёртвых. Люди, внезапно падающие без чувств – и те, кто только что стоял рядом, тут же шарахаются от них, выхватив носовые платки и поднеся их к лицу…

Наверное, не будет преувеличением сказать, что Новый Орлеан был спасён от жёлтой лихорадки 1853 года неграми, которые, может быть, зная, что эта болезнь не так сильно поражает их расу, как белую, меньше боятся её. Эти люди, занимающие самую низшую ступень в луизианском обществе, выполняли все необходимые работы – если бы не они, город, возможно, просто вымер бы. Напишу несколько слов о том, что мне довелось видеть самому.

Вереница чернокожих землекопов роет траншею, насыпая невысокий вал вдоль неё. Они продолжают работу, начатую в предыдущие дни, и неизвестно, когда она будет закончена. Дело происходит в низине поодаль от реки, местность здесь болотистая, и от влажной земли поднимаются удушливые пары. Кругом снуют торговки и их дети – тоже чёрные и мулаты. Идёт время, и относительная прохлада утра сменяется нестерпимой жарой. Негры вскоре начинают шататься от изнурения – вопреки расхожему мнению, тяжёлый труд в луизианском климате для них ничуть не менее утомителен, чем для белых – но не бросают своего занятия. Более того: оно сопровождается весёлыми песнями – точнее сказать, такими, которые считались бы весёлыми в другой обстановке – и шутками, в том числе не очень пристойными.

Появляется повозка, она подъезжает к самой траншее. Пение смолкает. Теперь негры откладывают лопаты в сторону и выгружают из повозки почерневшие трупы. Затихают детские крики, все собираются вокруг, мужчины снимают шляпы. Молитва занимает очень немного времени, и после неё по знаку белого надзирателя за работами, лицо которого закрыто повязанным платком, мертвецов опускают в вырытую траншею, укладывая их потеснее в одном из её концов, а затем засыпают землёй. Это – своеобразная передышка: закапывать куда легче, чем выкапывать. Вслед за тем землекопы идут к противоположному концу траншеи, и их тяжёлая работа возобновляется, ведь за этой повозкой скоро приедет следующая. Снова звучат песни, выкрики и грубые прибаутки. Они кажутся чудовищно неуместными, но лишь это, да ещё виски и бренди – надо сказать, мерзейшего качества – поглощаемые в огромных количествах, поддерживает чернокожих могильщиков в работе и даёт им силы. Занятые на захоронениях люди получают, как утверждают газеты, по пяти долларов за час; для землекопа такая оплата выглядит гигантской, особенно, если он негр, обязанный вообще-то, по луизианским представлениям, в силу цвета своей кожи трудиться бесплатно, но кто согласится занять их место? А без выполнения этой работы, не только тяжёлой, но и смертельно опасной, Новый Орлеан был бы обречён на гибель.

Я скажу ещё несколько слов об одной женщине, чей вклад в спасение от эпидемии оказался весьма значительным. Это миссис Мари К. Лаво, она негритянка, занимается парикмахерским делом в собственном салоне; её считают колдуньей, и это связано с языческими верованиями, которые необычайно стойки у чернокожих вообще, а особенно в Луизиане. Среди белых, главным образом, среди своих постоянных клиентов, эта леди также пользуется известным авторитетом: посетители её салона составили даже целый комитет, чтобы обращаться к ней за помощью, и она – доброе отношение и хороший уход действуют независимо от того, оказывает их христианин или язычник, а колдовство тут не при чём – смогла спасти многих заболевших.

Как всегда бывает в Новом Орлеане с обычными вспышками жёлтой лихорадки, так случилось и с эпидемией 1853 года: она угасла после того, как прошли самые жаркие дни года.

Глава 177

Если не брать во внимание описанные мной неприятные особенности, а также того, что из-за влажного воздуха в летнюю жару бывает слишком уж душно, то Луизиану можно было бы считать великолепным местом. Ну, ещё следует заметить, что по временам ураганы приносят большое беспокойство. В остальном же это – чудесный край.

Я вырос в Новой Англии, и мне привычны тамошние красоты: Северные Аппалачи, а не луизианские низменности; клёны и берёзы, а не болотные кипарисы, увитые испанским мхом; открытые водные пространства и скалистые острова Бостонской бухты, а не узкие протоки и заросшие озёра в дельте Миссисипи. Говорят, все портовые города чем-то похожи друг на друга. Пожалуй, вообще с этим суждением стоит согласиться, по крайней мере, отчасти, однако мой родной Бостон если можно назвать похожим на Новый Орлеан, то, наверное, только лишь тем, что и там, и там вдоль берега вплотную один к другому стоят корабли. Но даже они совершенно различны: в Бостоне над набережной возвышается целый лес мачт океанских парусников и паровых шхун, а в Новом Орлеане – столь же густо стоят пароходные трубы. Трудно, наверное, ожидать, что кому-нибудь может понравиться местность, столь несхожая с привычной ему, сколь несхожа нижняя Луизиана с Массачусетсом. А всё же я полюбил и мрачное величие её заболоченных лесов, и бурную энергичность, царящую – в противовес бостонской размеренной деловитости – на новоорлеанских пристанях, и эти миссисипские пароходы, которые больше похожи не на корабли, а на плавучие гостиницы или рестораны, но при этом великолепно справляются с сообщением и развозкой грузов по реке.

Раз уж я написал про несчастья, случившиеся в Новом Орлеане во время моего пребывания там, то мне, наверное, не следует воздерживаться от хотя бы беглого и неполного описания того, что в нижней Луизиане произвело на меня благоприятное впечатление, тем более, что я уже успел рассказать немного об архитектурных преобразованиях во Французском Квартале, которые в первую очередь нужно отнести к этой категории. Кому-то из читателей, конечно, отлично известно всё то, что я собираюсь изложить здесь; возможно, что для такого человека могут даже оказаться скучны те картины природы, которые мне хотелось бы изобразить. Однако ведь не все бывали в низовьях Миссисипи, и не всем известна грозная красота тамошних мест, а она очень даже стоит того, чтобы уделить ей немного внимания.

Глава 178

Представьте, что вы покинули Новый Орлеан, миновали лежащие за городской чертой кладбища, и углубились в начинающийся после них заболоченный лес. Земля под вашими ногами влажная, местами вам встретятся лужи, кое-где попадутся протоки значительной длины, иные из которых уже не получится просто обойти стороной – и их всё же нельзя назвать ручьями, поскольку вода в них обычно стоячая, а если и есть течение, то очень вялое. Вы можете выйти на берег одного из каналов, идущих к Пончартрейну – все они устроены между дамбами, отгораживающими их от окружающей низинной местности. Кроме них, к озеру ведёт из Мариньи двухпутная железная дорога, проложенная по Элизиан Филдс-авеню, длиной миль в пять или около того, так что вместо пешей прогулки вы могли воспользоваться ею и проехаться в весьма элегантном вагоне, влекомом паровозом или конной запряжкой. Впрочем, если вы доберётесь пешком до промежуточной станции на Джентилли-роуд, вам ничто не мешает сесть на поезд здесь и далее наблюдать луизианские виды из него. Вы можете отворить дверцу купе и расположиться в мягком кресле внутри, а если хотите, то поднимайтесь на крышу вагона и присаживайтесь на установленный вдоль неё двусторонний диван, прикрытый от солнечных лучей лёгким навесом. Я предпочитаю эти верхние места: они обдуваются ветерком, и с них открывается более широкий кругозор.

Вероятно, устроившись на удобном сиденье, вы сможете лучше оценить окружающие вас красоты, чем бредя по сырой почве. Дорога идёт то мимо сахарных плантаций, то через лес, который, хотя и растёт на болоте, но вовсе не выглядит тёмным или мрачным – вас окружают самые яркие оттенки зелени, и надо находиться в очень уж угрюмом настроении, чтобы не залюбоваться ими.

Поезд доставит вас в Милнебург – портовый городок на Пончартрейне, значительная часть зданий которого построена над водой на вбитых в дно сваях и соединена с сушей при помощи деревянных настилов. Конечный участок железной дороги идёт по такому настилу и выдаётся довольно далеко вперёд от берега. Благодаря этому океанские корабли, которые обычно становятся на якорь здесь, на озере, а не в устье Миссисипи, могут швартоваться буквально борт о борт к поездам, что чрезвычайно ускоряет перегрузку товаров, отправляемых далее на речные пароходы, да и для пассажиров так очень удобно пересаживаться. Но у вас нет надобности выходить в море, и потому, выйдя из вагона или сойдя с его крыши, пройдите немного назад вдоль рельсов, по которым приехали. Дойдя по доскам настила до береговой черты и оказавшись на идущей вдоль неё дамбе, вы увидите весьма наглядно, сколь угрожаемо от наводнений место, где расположен Новый Орлеан: в самом городе из-за тесно примыкающих друг к другу строений не так заметен уклон земной поверхности вглубь суши, как здесь, да и Миссисипи при всей её полноводности не производит впечатления такой гигантской массы воды, как огромное озеро Пончартрейн. Перед тем, как вы пройдёте на берег, можете осмотреть маяк на конце настила – раньше там был деревянный, теперь построен новый, кирпичный – а после того, как сделаете это – перекусить во французском ресторане мистера Люсьена Будро – его будет видно ещё из поезда, по левую руку; разбитый перед ним сад выходит прямо на Элизиан Филдс-авеню, и вы проедете вдоль изящной железной ограды с двумя ажурными арками, над которыми большими красными буквами выведено название этого весьма модного заведения. Ну а затем направляйтесь вдоль берега озера, и знайте при этом: как ни близко от вас находятся цивилизованные места, но вы всё же покинули их.

Вы идёте по самой береговой линии, и с одной стороны от вашего пути простирается водная гладь Пончартрейна – на нём почти не бывает волн даже в самый сильный ветер – а с другой чередуются солнечные поляны и светлые перелески, и чем дальше вы отходите от Милнебурга, тем ближе деревья подступают к воде, опуская даже иной раз в неё свои корни. Вместе с тем вы всё чаще замечаете в просветах между ними не только яркую зелень травы, но и блеск луж, размеры которых позволяют назвать некоторые из них скорее даже небольшими озерцами. Сворачивайте в лес и приготовьтесь увидеть своими глазами настоящий пейзаж из самой захватывающей сказки, какие вы слушали в детстве.

Глава 179

А может быть, вам покажется приятнее отправиться к этим сказочным местам на пароходе. Тогда пройдите к реке – у берега вы увидите массу этих судов, плавучих сооружений, иные из которых больше напоминают перемещающиеся по воде дворцы, чем просто на средства транспорта, каковыми они являются по своей сущности. Немалое их число окажется готовящимся отплыть с минуты на минуту, в какое бы время дня вы не появились на новоорлеанской набережной, а найдутся даже и такие, что пустятся в плавание среди ночи. Если вы желаете подняться немного вверх по течению Миссисипи, то вам вообще не придётся искать корабль, который будет для вас попутным, но пароходы выходят и в Залив – я упоминал уже об этом, когда говорил о своих коммерческих делах в Луизиане – так что с их помощью можно достигнуть самых низовьев реки. Впрочем, устройство их таково, что для морских сообщений они не очень годятся, и потому в этом направлении их отходит значительно меньше: ведь надёжнее добираться в Алабаму, Техас и, тем более, Флориду океанскими кораблями.

Рассказывать о миссисипских пароходах людям, которые хотя бы раз были на берегах этой реки – пустая трата времени, чернил и бумаги, но я прошу прощения у читателя, которому доводилось бывать там, и всё же уделю немного места их описанию в расчёте на то, что эти записи могут попасться на глаза человеку, живущему, например, на Восточном побережье, и никогда не посещавшему бассейн Миссисипи.

Представьте себе салон фешенебельной гостиницы, пышно убранный и ярко освещённый, заставленный роскошной мебелью. Он длинный, но едва ли можно сказать, что узкий: его ширина может быть даже такова, что посередине сделан рад колонн, и пространство от них до стен не кажется тесным. На полу дорогие ковры, потолок поддерживается ажурными поперечными балками, и он весьма высок, иногда настолько, что по боковым сторонам зала устроены антресоли – там же, наверху, расположены окна, откуда льётся солнечный свет; в ночное же время тут зажигаются подвешенные к балкам хрустальные люстры. Под антресолями – или, когда их нет, просто у стены – имеется буфет, и бармен, стоящий за его стойкой, готов сделать для вас коктейль; перед этим буфетом расставлены окружённые стульями столы, за которыми обедают, выпивают и закусывают, играют, иногда читают… Если вы захотите найти какую-нибудь странность и осмотрите помещение со всей потребной для этого внимательностью, то заметите, что в нём нет бильярда – впрочем, во многих гостиничных салонах также не предусмотрено такое развлечение, но именно в данном случае это неспроста.

В дальнем конце зала вы увидите раздвижные двери шириной в половину стены, ведущие в другой салон, дамский. Это его именование не означает, что вход туда мужчинам совершенно воспрещён, но для джентльмена прилично заходить в него лишь по приглашению, которое может сделать одна из находящихся там леди. В противоположной от дамского салона торцевой стене сделаны другие двери; выйдя через них, вы окажетесь на обширной веранде, простирающейся довольно далеко вперёд от помещения, которое вы только что покинули. Крыша её спереди и с боков опирается на столбы, стоящие по внешнему краю и соединённые между собой перилами. В поперечнике эта веранда заметно больше, чем салон, оставшийся у вас за спиной, и, заглянув за его угол, вы можете видеть, что она охватывает его с боков, образуя галереи, огороженные с внешних сторон балюстрадами, подобные тем, о которых я говорил, рассказывая про архитектурные особенности Французского Квартала, но, как правило, куда более широкие. Многочисленные двери и зашторенные окна, выходящие на эти галереи, принадлежат не салону, а находящимся по бокам от него спальным номерам, которые могут ещё иметь выход во внутренний коридор, идущий между ними и салоном, антресоли которого, если они есть, устроены как раз поверх этих номеров.

Посреди описанной веранды вы увидите ведущую вниз широкую лестницу – или иногда две симметрично расположенные – и, судя по тому, что её ступени и перила озарены ярким солнечным светом, она идёт отнюдь не в подвал, а, скорее, на нижний этаж, причём, имеющий довольно большую высоту, куда больше, чем обычно делаются в жилых домах…

Вы пока что не бросили ни одного взгляда за пределы веранды, а между тем вид, который можно с неё наблюдать, очень даже стоит того, чтобы им полюбоваться. Итак, самое время обратить на него внимание.

Глава 180

Расположившись в одном из стоящих на веранде кресел, вы можете насладиться открывающимся вашему взору речным пейзажем… Почему непременно речным? Потому что всё, описанное мной сейчас – и грандиозный зал с его буфетом и антресолями, и находящийся позади него дамский салон, и спальные номера по бокам, и галереи, на которые они выходят, и сама веранда, где вы сидите – составляет второй этаж или, точнее сказать, вторую палубу огромного, выкрашенного ослепительно белой краской миссисипского парохода.

Давайте продолжим его осмотр – поднимемся по одной из ведущих наверх лестниц на третью палубу, которая играет роль крыши для веранды и боковых галерей. На очень больших пароходах эта палуба ещё не самая верхняя – там устроены такие же крытые галереи, как на второй; на них выходят окна и двери антресолей салона, и нам придётся преодолеть ещё один подъём по лестнице. Но чаще всё же бывает, что для того, чтобы достичь открытой площадки, нужно подняться только лишь на один этаж над салоном.

Здесь вы можете окинуть взором всю длину пароходной надстройки, и, я думаю, она должна поразить вас своими размерами – до двух с половиной сотен футов, а иной раз и больше. На океанских кораблях никогда не делают таких громадных сооружений, да их там и представить себе нельзя, а на речном пароходе – вот, пожалуйста; собственным глазам не верить не приходится. Посередине этой верхней палубы как правило находится сравнительно узкое и длинное помещение для команды, с некоторых пор называемое обычно «техас», а над ним возвышается лоцманская рубка, откуда открывается обзор на все стороны. По бокам от неё или несколько ближе к носу стоят две высоченные – футов, наверное, до ста – дымовые трубы, которые заваливают назад, когда пароход идёт у берега с нависающими над водой деревьями, а в кормовой части – паровые трубы, чаще всего также две, тоже довольно немалых размеров, но не обращающие на себя большого внимания и даже просто-напросто теряющиеся из вида рядом с дымовыми.

Взгляните теперь вперёд – там, по бокам носовой части, вы увидите вздымающиеся выше верхней палубы направленные вперёд и в стороны, подобно усикам гигантского насекомого, две огромные сходни, настоящие подъёмные мосты – если только пароход не стоит у берега, принимая пассажиров; тогда одна из них будет опущена, а может быть, и обе, и в таком случае вы сможете в должной мере оценить эти невероятные конструкции лишь после того, как начнётся плавание. Но может так повезти, что вы, наоборот, застанете большие погрузочные работы, когда сходни используются в качестве подъёмных кранов – вот тогда, в такой работе, я думаю, они должны произвести на вас особенно сильное впечатление.

Ещё над верхней палубой могут выступать справа и слева посередине её длины или чуть ближе к корме два громадных полукруглых кожуха, закрывающих гребные колёса – но их может и не быть, поскольку многие пароходы имеют не два боковых, а одно кормовое колесо, да и боковые не всегда настолько велики, чтобы превышать своим поперечным размером высоту верхней палубы над водой.

Теперь, уважаемый читатель, я приглашу вас снова спуститься на веранду, находящуюся перед салоном, и оттуда направиться ещё дальше вниз по лестнице. Мы осмотрим основание, на котором установлена вся вышеописанная грандиозная конструкция – то есть собственно корабль.

Глава 181

Спускаясь по ступеням, киньте взгляд вокруг, и вы увидите, что строение, только что обследованное нами, установлено на столбах, воздвигнутых на корпусе парохода и укреплённых наклонными подкосами, и эти столбы имеют высоту в два – два с половиной человеческих роста. Тут же становится ясно, что, хотя мы сперва сочли гигантскую длину надстройки совершенно запредельной, она отнюдь не является невозможной в смысле инженерного дела, поскольку, в отличие от океанских кораблей с их сравнительно небольшими надстройками и рубками, на речных пароходах она занимает почти всю – а иногда и совсем всю – длину судна, и эта длина потому, хоть и весьма велика, но всё же не чрезмерна.

Вам, вероятно, может показаться, что подобная многоэтажная конструкция должна бы глубоко сидеть в воде. Вовсе нет! Осадка миссисипских пароходов чрезвычайно мала – четыре-пять, у самых больших – шесть футов – я имею в виду, без загрузки. При этом корпус выступает из воды совсем чуть-чуть, и трюм потому очень низок – в нём невозможно находиться, кроме как пригнувшись. Как же оказалось возможным такое, что корабль, настолько возвышающийся над водой, погружён в неё так мало? Ясно, для чего это сделано: Миссисипи изобилует мелями, причём они под напором масс воды весьма часто меняют своё местоположение, да и во время рейса пароход должен приставать иногда к совсем необорудованному берегу – потому и необходимы гигантские подъёмные сходни – но каким образом кораблестроители сумели такого добиться? Всё дело в том, что огромная надстройка, кажущаяся столь массивной, на самом деле почти ничего не весит. Салон, спальные номера – теперь, когда мы увидели, что они размещаются не в здании на суше, а на корабле, можно уже звать их каютами – и все прочие помещения практически пусты; в них находится лишь мебель. Собственный вес их очень невелик, и пассажиры добавляют к нему совсем немного. Я думаю, если бы на каком-нибудь, даже довольно большом пароходе разобрать верхнюю часть и уложить доски от неё по всей площади его нижней палубы, то высота получившегося штабеля, может быть, не превысит и пары футов. Вот потому-то оказывается, что весь корабль необычайно лёгок для своих грандиозных размеров, и его осадка в сравнении с ними совершенно незначительна.

Грузы, которые перевозятся обычно по Миссисипи, при довольно солидном объёме имеют не слишком уж большой вес: вниз по реке везут в основном хлопок с прилегающих к ней плантаций, также табак и иногда зерно; вверх – по большей части привозные товары, находящие спрос у состоятельных людей, живущих по берегам: кофе, фрукты, мебель, различную утварь и всяческую галантерею – всё не такое уж и тяжёлое. Привозятся также металлические изделия – сельскохозяйственные инструменты, оружие – но доля их в общем товарном потоке невелика, так что ни на каком пароходе они никогда не составляют сколько-нибудь значительной части груза. И среди него совершенно не бывает стали, чугуна, меди или других металлов в виде сырья, тем более, руды, а также угля: по берегам Миссисипи нет ни месторождений, откуда их могли бы везти в Луизиану, ни промышленных предприятий, на которые их могли бы доставлять. Вот поэтому полностью загруженный миссисипский пароход сидит в воде лишь ненамного глубже, чем абсолютно пустой.

Глава 182

Взглянем теперь на огненное сердце корабля – его паровую машину. Для этого нам вовсе не придётся спускаться внутрь корпуса: она стоит прямо на палубе, открытая нашим взорам, а в подпалубное помещение её механизмы и не вместились бы – вы ведь помните, оно настолько низкое, что находящийся в нём человек не может выпрямиться во весь рост.

Прямо позади лестницы, по которой мы спустились, уложены рядами дрова, а между ними располагаются топки; часто их бывает две, а иной раз их число доходит до восьми – вроде бы я не видел, чтобы их было больше – и они имеют довольно значительные размеры – куда грандиознее, чем на кораблях, чьи машины работают на угле. Это сделано потому, что на Миссисипи главным видом топлива для пароходов является дерево, причём оно подаётся огромными поленьями, которые никто не удосужится расколоть или разрубить – а иной раз даже и просушить как следует – и топка должна иметь величину, позволяющую загружать их в неё.

Я сказал, главным – но отнюдь не единственным.

Миссисипские пароходы столь популярны не только из-за комфортабельности своих салонов и кают, но и из-за быстроходности. В самом деле: скорость этих громадных плавучих сооружений значительно превосходит таковой показатель любого иного вида транспорта, которым можно было бы путешествовать между расположенными вдоль реки городами, если только речь не идёт о коротких вояжах – не больше нескольких миль – когда лошадь оказывается быстрее. Железные дороги позволят, конечно, передвигаться со значительно меньшими затратами времени, но пока что их сеть лишь в немногих отдельных местах соприкасается с Миссисипи, оставляя почти всю её протяжённость в руках водных средств сообщения. И раз скорость хода играет роль в том, какой из пароходов предпочтут пассажиры, будьте уверены, здесь развернётся упорная борьба за неё.

Нередко можно наблюдать, как два белых гиганта, стуча по воде плицами своих огромных колёс, несутся с неимоверной быстротой, стараясь один настигнуть, а другой оторваться от своего соперника. Такие гонки обычны между наиболее фешенебельными миссисипскими судами, и победа в них, особенно над противником, который считается сильным, необычайно поднимает престиж парохода, одержавшего её. Если вы станете свидетелем подобного состязания, то вам бросится в глаза, что из высоченных труб у участвующих в нём кораблей вырываются не только клубы дыма, но и языки пламени – что же горит в их топках, давая столь сильный огонь?

Как-то раз один южанин из Луизианы язвительно высказался в моём присутствии о Новой Англии в том смысле, что там принято есть лошадиный корм – он имел в виду овсянку: на Юге она редкость, вместо неё едят обычно кукурузу, фасоль или рис. Я ответил, что джентльмен, вероятно, никогда не бывал в тех местах, о которых говорит, иначе его гораздо сильнее поразила бы другая особенность кухни Северных штатов: дело в том, что, помимо конского корма, у нас употребляют в пищу ещё и пароходное топливо. Всех, кто меня в тот момент слышал, эта фраза привела в некоторое замешательство, а я, выдержав небольшую паузу, продолжил: «Видите ли, так уж вышло, что мы, северяне, предпочитаем жечь в топках паровых машин уголь, а свиные окорока, которые для этого используются у вас, мы обычно едим».

Да, любезный читатель, не имея в своём распоряжении угля, кочегары миссисипских пароходов, когда надо поднять давление пара до предела, чего нельзя обеспечить дровами, к тому же нередко сырыми, кидают в топки свинину. Можно было бы использовать ворвань, но её на Юге тоже не достать. Получается дорого, однако расходы окупаются, и потому подобное расточительство, немыслимое где-нибудь на Гудзоне, на Миссисипи вполне обыкновенно.

Глава 183

Над топками или иногда за ними размещены котлы, а дальше – паровая машина. Она занимают среднюю часть палубы; по сторонам и позади неё остаётся немало свободного места, как и вокруг топок. Возле них, в передней части, как я уже сказал, укладывают дрова; остальное пространство занимается палубным грузом. Ближе к корме почти на всех пароходах сделано помещение для тех пассажиров, кому не по карману каюта; тут же перевозят обычно и рабов. Кроме того, кипы тюков, ящики и бочки расставляют так, что между ними получаются промежутки, которые тоже можно использовать в этом качестве; от дождя и солнечных лучей они укрыты всем верхним сооружением, а от ветра – грузами, так что получается почти ничуть не хуже. Разве что, нет окон, но это, кажется, беда не такая уж и большая, ведь палубный пассажир, если ему нужно, обыкновенно может – я, пожалуй, упомяну позже о случаях, когда это не так – выйти на край палубы, чтобы бросить взгляд вокруг.

Так устроены наиболее шикарные пароходы на Миссисипи; те, что не относятся к этому высшему классу, поскольку имеют не такие громадные размеры и не такую роскошную отделку, в целом повторяют описанную конструкцию, и стремление подражать первейшим кораблям реки, проявляющееся с той или иной степенью успеха, весьма заметно в них. Они обслуживают также Огайо, Теннесси, частично Миссури, Арканзас и Красную реку, и это благодаря им сообщение на Среднем Западе стало таким быстрым и комфортным, что огромные территории, полсотни лет назад бывшие более дикими, чем Сибирь и Африка – страны, в которые уже тогда всё ж таки проникали хоть какие-то отзвуки цивилизации – превратились теперь в культурные местности с многочисленным населением. Справочник пароходов мистера Джона Т. Ллойда, в котором перечислены не только сами эти суда, но и несчастья с ними, причём помещено множество иллюстраций со взрывами котлов, пожарами, подброшенными в воздух и пытающимися спастись людьми, так что можно подумать, будто его цель – отпугнуть многочисленных пассажиров и грузоотправителей от современного речного транспорта, конечно, не сумеет её достигнуть.

Я, кажется, чрезмерно увлёкся описанием этих огромных плавучих дворцов. Однако, право же, они стоят того, чтобы уделить столько места рассказу о них.

Добавлю сюда, что впервые увидел их я отнюдь не после возвращения из Мексики, а ещё тогда, когда ехал в Техас. Но я намеренно не стал упоминать о них на страницах, где описана та поездка, во-первых, для того, чтобы не отвлекаться от более важных вещей, про которые там говорится, а во-вторых, потому, что в то время пароходы ещё не достигли той степени совершенства, благодаря которой ныне они производят столь яркое впечатление на, пожалуй, каждого увидевшего их человека, и тот, кто желает привлечь к ним внимание, должен писать, конечно, о нынешних, а не о тогдашних речных судах.

Вернусь всё же к рассказу о чудесах Луизианы – теперь не о тех, что были сотворены человеческими руками, а о гораздо более грандиозных.

Глава 184

Итак, отъехав от Нового Орлеана, может быть, на десяток-другой миль, сойдите с парохода на берег. Вы окажетесь, скорее всего, на какой-нибудь плантации; если неподалёку от города, то, вероятно, на сахарной: хлопковые начинаются выше Батон-Ружа. Пересеките её и углубляйтесь в растущий позади неё лес, тот самый, в который вы могли зайти с противоположной стороны, если бы начали свой путь от озера Пончартрейн, или же лежащий напротив него, если с парохода вы вышли на другой берег реки.

Наверное, в первые минуты вашего пешего путешествия, когда вы только-только оставили цивилизацию позади, у вас под ногами будет сухо… Я говорю – пешего, потому что если вы решили посетить луизианский лес, то конь вам не понадобится; забегая вперёд, скажу, что для вас важнее окажется лодка. Как и по пути от Нового Орлеана к Милнебургу, вы очень скоро заметите, что почва местами хлюпает, и таких мест попадается всё больше, а лужи, сперва встречавшиеся вам изредка, становятся всё шире и глубже. Вам, скорее всего, попадётся тропинка, ведь вы не так уж далеко отошли от населённых областей. Может быть, она покажется вам старой и заросшей – но всё равно, если только вы не знаете местности и не наметили заранее себе точного маршрута, то сворачивайте на неё: люди, которые её проложили, сделали это не просто так, и она вряд ли заведёт вас куда-нибудь, откуда можно выбраться, лишь возвращаясь по собственным следам.

Продвигаясь вперёд, обратите внимание, как меняется растительность по мере того, как вы углубляетесь в заболоченные лесные заросли. Вокруг стало темнее: деревья тут выше, чем на опушке или неподалёку от неё, и всё чаще вам бросается в глаза испанский мох, обвивающий их. Его длинные пряди здесь, где болота совсем рядом, и в густом, влажном воздухе стоит исходящий от них запах тины, прелых листьев и тёплой воды, свисают уже не пучками, а целыми занавесями, и они немало способствуют тому, что даже в самый солнечный день у подножья деревьев царит глубокий полумрак. Только представьте, как таинственно выглядят слегка колышущиеся тени от них в туманную лунную ночь! Древние сказки о неведомых и загадочных лесных существах, которые производили на нас такое сильное впечатление в далёком детстве, оживают уже здесь, а ведь вы ещё только в самом начале пути в эту удивительную и жутковатую страну…

Тропинка, по которой вы идёте – или, если вам такая не попалась, то, волей-неволей, ваш путь по бездорожью, отмечаемый позади вас ниточкой следов – петляет, выбирая участки, где посуше, и огибая топкие места. Иной раз вы видите, что тропа делает крюк размером в сотню футов, а затем возвращается, чтобы пройти в нескольких шагах от вас. Хотите срезать? Почему бы нет, но на всякий случай вооружитесь длинной палкой, чтобы прощупывать почву перед собой. Скорее всего, вы надумаете вернуться обратно на тропу, не пройдя и половины пути, а если и преодолеете его целиком, то, во-первых, промокнете, и отнюдь не по колено – может, по пояс, а может, и по грудь – ну а во-вторых, потратите куда больше времени, чем если бы обошли вокруг. Тропинка не просто так сделала петлю: те, кто проложил её, хотели бы, наверное, идти по прямой, но в конце концов предпочли обогнуть – уяснив это, вы бросите попытки свернуть с неё, и правильно поступите. Продолжайте свой путь, не сходя с тропы, и вашему взору откроются такие картины, которые мало где ещё можно увидеть…

Глава 185

Куда вы можете выйти по такой тропинке? Вполне вероятно, что она приведёт вас к небольшому домику, стоящему на берегу озерца. Не вздумайте только скрываться, завидев это строение: его обитатели заметили вас уже давно, и наблюдают за вами; если вы так поступите, они, скорее всего, заподозрят у вас недобрые намерения. Не позавидуешь вам, если так случится! Вы хорошо сделаете, если, подходя к домику, наоборот, окликнете его хозяев, причём лучше не только на английском, но и на французском языке. Вам, может быть, сразу не ответят – тогда подождите некоторое время. И не пугайтесь, если из-за приоткрывшейся двери или ставня высунется ружейное дуло: места здесь дикие, и жители ведут себя осторожно; но они не злые люди, и будут очень рады нескольким монетам, которые вы предложите им за то, чтобы воспользоваться их лодкой. Если хозяин не одолжит её, а захочет сам отвезти вас, куда вам надо – соглашайтесь: он беспокоится не столько о своей лодке, сколько о том, чтобы вы не заблудились. С таким провожатым ваш путь будет, во всяком случае, легче, чем без него: он возьмёт на себя обязанности не только чичероне – причём, не исключено, что это окажется весьма молчаливый чичероне, вовсе не напоминающий римского оратора, несмотря на название должности, в которой он взялся послужить вам – но и гребца.

Впрочем, виды, которые вам представятся, когда вы, сев в лодку, отправитесь в путь по глади лесного озера, едва ли будут нуждаться в каких-нибудь комментариях. Вас окружат растущие прямо из воды болотные кипарисы, стволы которых достигают в поперечнике нередко десяти, а то и пятнадцати-шестнадцати футов, с корой, покрытой глубокими трещинами, и корнями, торчащими из воды иногда на высоту больше человеческого роста. Испанский мох свисает с них седыми полотнищами, напоминающими истрёпанные паруса призрачных кораблей, и временами вы ощутите себя словно бы в пещере, с потолка которой спускаются сталактиты – но только не застывшие и безжизненные, а колеблющиеся при любом движении воздуха, так похожего здесь на вязкую, густую жидкость. Всё вокруг охвачено полумраком и туманом… Тишина? Вроде бы да, и вы, чтобы лишний раз не нарушить её, говорите со своим спутником редко и вполголоса, но на самом деле тишины здесь нет.

В зарослях, густо покрывающих бесчисленные островки и торчащих пучками из воды между деревьями, беспрерывно стрекочут насекомые, а лягушачий хор, то затихая на время, то возобновляясь, перекатывается от одной протоки к другой. Шумно хлопая крыльями, пролетит пеликан или цапля…

Временами вы можете услышать звук, наводящий на мысль о храпе какого-то великана – очень низкий и довольно продолжительный рокот. Однажды я слышал нечто подобное в Бостонском порту на огромном океанском пароходе, когда там выбирали якорь – тяжеленные звенья цепи, наматывавшейся на шпиль, глухо гремели одно о другое, и, сливаясь друг с другом, эти удары, которых было, наверное, полторы или две дюжины в каждую секунду, создавали похожее звучание. Это ревёт аллигатор.

Глава 186

Эти животные достигают, говорят, пятнадцати футов в длину, а вес их может составлять до тысячи фунтов. Впрочем, столь огромные встречаются редко; я видел, самое большее, примерно десятифутовых. На Севере их считают свирепыми, кровожадными, ненасытными, но южане склонны относиться к ним спокойнее, зная, как редко они на самом деле становятся причиной чьей-либо смерти или увечья – если только люди сами не беспокоят их и стараются держаться от них подальше. Ум этих рептилий часто недооценивают, а он доходит до того, что они, случается, плавают, держа на носу ветку, чтобы приманить птиц – причём именно только в сезон, когда те строят гнёзда. Заметив впереди аллигатора – он, правда, может показаться вам лежащим в воде бревном, но вы просто храните в памяти и всегда учитывайте такую возможность – не подплывайте к нему, и тогда вряд ли он станет нападать на вашу лодку. Если при вас есть собака, крепко держите её за ошейник, иначе, кинувшись вперёд, она непременно станет жертвой зубов, гораздо более страшных, чем её собственные. Немало количество собак съедено аллигаторами… Я чуть позже скажу, при каких обстоятельствах.

Может случиться так, что вам попадётся какая-нибудь, скажем, неприметная протока, и вы захотите свернуть в неё, а ваш провожатый посоветует не делать этого. Если он негр, то расскажет про каких-нибудь ведьм, живущих там, куда вы собираетесь направиться; от француза или испанца вы услышите, вероятно, историю, также связанную с суевериями, но всё же несколько более согласующуюся с христианской религией; белый американец ограничится, пожалуй, сообщением о том, что в тех местах опасно, и люди не возвращаются оттуда живыми, а не исключено, что просто откажется вести вас туда без каких-либо объяснений. Эти слова, в отличие от тех, какими вас станут отговаривать люди с более мистическим складом ума – вовсе не преувеличение. Жителям болот известно, что кое-куда не стоит заглядывать без приглашения: вашему посещению там не будут рады. Дело, конечно, не в выдуманных неграми ведьмах и не в чём-то подобном. Это – объяснение, годное для того, чтобы показать впечатлительному слушателю всю степень опасности, которой он подвергнется, если не последует совету своего провожатого. В действительности же она исходит не от каких-то потусторонних существ, а от людей, которые по тем или иным причинам не хотят видеть у себя незваных гостей и склонны приветствовать их, например, неожиданным выстрелом из зарослей; учитывая же то, что они прекрасно знают здешнюю местность и все её условия, им обычно с успехом удаётся оградить себя от нежеланных визитёров.

Кто они такие и почему так дорожат своим уединением? Полвека назад в таких отдалённых уголках заболоченных лесов Луизианы скрывались посёлки, где жили люди капитана Жана Лафита. Теперь уже нет пиратов, но остались ещё контрабандисты. Понятны причины, по которым они не горят желанием встречаться со случайными посетителями и готовы на весьма решительные действия, когда появляется вероятность такой встречи. Однако это не единственные, кто там прячется. Луизианские топи стали надёжным пристанищем для убежавших с плантаций рабов.

Глава 187

То, что несчастные беглецы прячутся в болотах, не составляет никакого секрета на Юге, и я не раскрываю никакой тайны, сообщая об этом. Владельцы сбежавшей собственности и охотники за беглыми – особые люди, занимающиеся за плату её поиском, поимкой и возвращением хозяину – примерно знают, где её можно отыскать, но известно им также и то, что они запросто могут найти в этих местах свою смерть.

Несчастное положение негра-раба лишь усугубляется тем, что и пищу, и одежду, и кров он, в отличие от крестьян-рабов Старого света – того явления, что до недавних пор оставалось ещё в России – получает от своего господина. Этот порядок не воспитывает у него навыков к самостоятельной жизни, и, обретя свободу, он продолжает нуждаться в помощи. Беглецу, которому посчастливилось встретиться с аболиционистами или сбежать к индейцам, они окажут её, но этакое везение выпадает совсем немногим. Из остальных большая часть снова возвращается в руки своих владельцев или погибает; мало кому удаётся достичь мест, где не угрожает поимка, и выжить там. Одной лишь удачи здесь совершенно недостаточно, необходимы ещё и недюжинные личные качества, на первом месте из которых должно стоять, наверное, свободолюбие, и, конечно, эта черта сопровождается соответствующим набором других. Так вот, представьте себе беглого раба, наделённого подобными качествами, добавьте к его образу то, что на своём пути он, возможно, уже переступил через труп собаки, а может быть, и надсмотрщика, соедините его ещё с несколькими такими же, как он, и поместите их в описанный мною выше пейзаж – залитый водой и затянутый туманом лес, не только неграм, но и белым кажущийся наполненным сверхъестественными существами… Сильно ли вам захочется оказаться с этими беглецами лицом к лицу при том, что их ставка – это жизнь и свобода, за которую они станут бороться всеми средствами, а ваша – всего лишь деньги?

Сказав о собаке, я имел в виду животное из числа тех, которые натасканы выслеживать негров. На немалом числе плантаций надсмотрщики держат своры этих злобных чудовищ, а такой охотник за беглыми, у кого их нет – чрезвычайная редкость, поскольку лишь отличный следопыт может себе позволить полагаться на своё искусство, а не на их нюх. На сухой местности уйти от них можно лишь с огромным трудом и при столь же огромной удаче. Хорошо, если во время побега удалось украсть лошадь или мула – однако часто ли такое случается? Топор, нож или лопата иной раз позволят справиться не более чем с двумя-тремя собаками, а как быть, когда их больше? Всё, однако, меняется, если только беглецу удаётся достичь болота. Здесь собачий нюх действует уже не так безотказно, и, кроме того, водные преграды сами по себе создают больше трудностей для ищеек, чем для людей. Мне довелось слышать рассказ одного негра о том, как он, взобравшись на поваленное дерево, нависавшее над водой, и вооружившись длинной заострённой палкой, ранил и столкнул в воду нескольких бросившихся за ним собак подряд, одну за другой. Известен мне также случай, когда беглецу удалось справиться с собакой голыми руками: он забрался в воду по грудь, и на такой глубине, где он стоял ногами на дне, ей пришлось барахтаться, что сильно помогло ему. Топкие места, угодив в которые, человек может выбраться, воспользовавшись палкой или верёвкой, для собак нередко становятся могилой. Наконец, ещё одну опасность для них представляют собой аллигаторы – не только из-за того, что там, где человек может проявить разумную осторожность, у злобных ищеек есть лишь их яростная свирепость, нередко приводящая их прямо в аллигаторову пасть, но и потому, что эти огромные пресмыкающиеся, как говорят, особенно любят именно собачье мясо и никогда не упускают случая полакомиться им. Стоит добавить, что все собаки, охотившиеся за тем беглым негром, о котором я только что сказал, и сброшенные им в воду, сами тут же превратились в добычу аллигаторов. Иной раз такое случается и с двуногими охотниками за беглыми, и редко когда можно сказать уверенно, стали ли они жертвой исключительно собственной неосторожности или же попали в хитроумную ловушку, умело подстроенную теми, кого они ловили.

Глава 188

Надеюсь, я не слишком утомил читателя своими описаниями Луизианы. Думаю, по одному их объёму понятно, какое сильное впечатление она на меня произвела. Я мог бы, пожалуй, ещё долго расписывать её чудесные красоты, но, полагаю, пора бы мне уже вернуться к своему повествованию, от которого я снова отвлёкся, и на этот раз столь надолго.

Итак, после окончания войны с Мексикой я – наверное, можно так выразиться – обосновался в Новом Орлеане. Оговорку я делаю по той причине, что этот город стал наиболее частым, но вовсе не единственным местом моего пребывания. Напротив, последующий период моей жизни оказался наполнен различными путешествиями в куда большей мере, чем все предыдущие. Я рассказал уже о том, что коммерческие дела Мак-Хаммер Кэндл Фэктори потребовали многочисленных разъездов по Южным штатам, лежащим по берегу Залива и вдоль Миссисипи, но несколько лет спустя расширение дел компании вынудило меня – я пишу об этом отнюдь не как о чём-то неприятном – распространить сферу своих вояжей до самых Великих озёр. Первое время я отвозил в те места готовые товары, но позже оказалось, что всё то, что только можно произвести на Среднем Западе, лучше производить там, а с Восточного побережья доставлять лишь такие предметы, для изготовления которых необходимо сложное промышленное оборудование.

Нашей семьёй были выделены средства, и я завёл одну за другой несколько мастерских с конторами, магазинами и складами при них – в Сент-Луисе, в Луйвилле, в Чикаго, в других местах. Эти новые предприятия начинали с работы в деревообрабатывающей и кожевенной отрасли, благо, сырья для такого производства вокруг хватало. Не все они оказались успешными. В Сент-Луисе, например, дело пошло из рук вон плохо, поскольку среди тамошних жителей, в основном, выходцев с Юга, которые не сумели найти себе места на своей родине, оказались слишком уж сильны взгляды на жизнь, характерные для белых отбросов. Представьте только: вы ищете работников, и к вам приходит наниматься субъект, который умеет, самое большее, таскать мешки, и то плохо, а кроме того, он и такую работу выполнять вовсе не горит желанием. Как же: он ведь не какой-нибудь негр, а свободный белый человек, которому трудиться не пристало! Зачем же он пришёл к вам? Не ради заработной платы, хотя её получить он тоже не прочь, если вы, не разобравшись, что это за работник, выплатите её ему, на что он, вероятно, даже не рассчитывал. Весь смысл его появления у вас состоял лишь в том, чтобы украсть, что попадётся под руку – хоть бы тот же мешок, который ему поручено куда-то отнести – продать этот предмет, хорошо, если за четверть его цены, а на полученные таким образом деньги напиться виски. Взыскать с него стоимость украденного невозможно: у него ничего нет… Конечно, было бы неправдой сказать, что все бедняки Сент-Луиса таковы – а речь здесь идёт, собственно, о беднейшей части населения этого города, поскольку именно она работает по найму – но большинство из них выглядит в указанном отношении отвратительно. Да и в других отношениях тоже: я напомню, что именно эти джентльмены открыли стрельбу по солдатам генерала Лайона из-за спин женщин и детей, после чего получили по заслугам.

Глава 189

У читателя может появиться ощущение, что мои осуждающие слова относятся вообще к беднякам, занимающимся наёмным трудом. Вовсе нет! Я знаю, что у многих моих земляков с Севера, особенно из тех, кто входит в состоятельные слои общества, имеются такие взгляды, что будто бы рабочие сплошь ленивы… Ну и, к тому же, обладают ещё целым букетом прочих отрицательных качеств, которыми якобы как раз и вызвана их бедность. По-моему, говорить подобные вещи – бесстыдство ничуть не меньшее, чем для южных рабовладельцев обвинять в лени негров, чьим трудом создано всё богатство этих господ. Тут получается точно то же самое: какой-нибудь фабрикант, банкир, а то и просто рантье, живущий исключительно плодами труда рабочих, смеет заявлять, что они, получая ничтожную плату, проявляют недостаточно усердия! Да пусть даже это так и есть – ну а чего же ещё ожидали эти джентльмены, сами совершенно никакого усердия не проявляющие, от людей, начисто лишённых результатов своих усилий? Ведь это бедняки выполняют всю работу, неважно, хорошо или плохо, а владельцы солидных состояний лишь присваивают её себе. Добавлю ещё вот что: хотите хорошей работы – дайте хорошую оплату. Дадите – получите, и зачастую не просто хорошую, а прямо отличную!

Но это относится к бедноте трудящейся, а не к такой, которая развращена даровым трудом рабов и подачками от их владельцев, то есть, получается, не Юга, а, например, к бедноте свободных штатов. С нею – не то что с рабами – можно поистине достигать невозможного, творить чудеса, горы свернуть и чуть ли не планету сдвинуть; нужно только вознаграждать её старания достойным образом, а не нищенской платой. Недаром мистер Энгельс и доктор Мэркс приходят в своих сочинениях к выводу, что за нею будущее! Впрочем, те господа, которые упрекают рабочих в недостаточном трудолюбии, как правило, делают это как раз именно для того, чтобы оправдать свою скаредность в отношении них. Я – надеюсь, читателю это понятно – совершенно не разделяю воззрений, столь бессовестно провозглашаемых подобными джентльменами.

Однако, что касается большей части бедняков из Южных штатов, всё, что мной сейчас тут сказано хорошего, к ней вовсе не относится. Такую публику проще вовлечь в какое-нибудь сомнительное предприятие вроде упоминавшейся мной попытки захвата Кубы или подобных же экспедиций мистера Уильяма Уокера, которые привели в итоге к его гибели – сейчас уже мы можем видеть, что провал этих авантюр оказался благом – чем приставить её к работе. Мало того, что белые отбросы неспособны к труду, они ещё к тому же считают себя каким-то высшим сортом людей – на том основании, что имеют белую кожу, протестантское вероисповедание и место рождения уже в Америке, а не в Европе: там родились и оттуда приехали не сами они, а их предки в каком-то поколении. Да и это была бы не беда, но они ведь утверждают превосходство этого своего сорта, нападая на тех, кто к нему не относится – главным образом, на многострадальных ирландцев и немцев. И вот, в результате беспорядков, известных как «кровавый понедельник», подобных тем, что случились в Бостоне и в Филадельфии – первые я описывал, а о вторых упоминал – открытая мною в Луйвилле мастерская сгорела, а трудившиеся в ней люди – надо сказать, все прекрасные работники – разъехались из города. Услыхав об этом происшествии, я немедленно отправился туда с самыми серьёзными намерениями, однако по прибытии увидел, что понесённые мной убытки ничего не стоят в сравнении с тем, насколько пострадали другие – число одних только убитых превышало сотню, хотя официально считается, что их было лишь двадцать два человека – и присоединился к призывам отца Мартина Дж. Сполдинга, епископа Луйвилла, не мстить, а сохранять спокойствие. До сих пор окончательно не уверен, но всё же склоняюсь к тому, что это было правильным решением: ведь, хотя никто из виновных, включая всем известного подстрекателя Джорджа Д. Прентиса, не понёс заслуженного наказания, и Луйвилл по сю пору поражает приезжих видом обугленных развалин и пустых витрин на центральных улицах, дело заключается не в том, чтобы покарать негодяев и добиться возмещения ущерба, понесённого гражданами, а в том, чтобы уничтожить сами порядки, порождающие возможность подобного в будущем – рабовладение, непременным продуктом которого являются вот такие белые отбросы. К этому мы сейчас приступили.

Впрочем – печально, но действительность заставляет признать это – жадность богатых создаёт нищету и оборванцев, в том числе, готовых на всяческое буйство, и в свободном обществе. Вот следующая проблема, которой нужно заняться сразу, как только будет покончено с рабством.

Глава 190

Да, в свободных штатах тоже хватает разнообразных общественных затруднений. Но всё же, если в Сент-Луисе моё предприятие так и не смогло превысить масштабов небольшой мастерской, а в Луйвиллское совсем пришлось закрыть – после беспорядков, во-первых, хороших работников стало набрать труднее, чем в Миссури, а во-вторых, в ходе разговора на повышенных тонах с мистером Джоном Барби, тогдашним мэром, я сам заявил ему, что не намерен больше вести дела у него в городе, раз там такое состояние правосудия – то вот в Чикаго производство пошло на лад; оно серьёзно выросло в размерах, и сейчас там изготавливаются уже и металлические изделия, в том числе, достаточно сложные, которые успешно продаются по всему Среднему Западу.

Мне не хотелось бы, чтобы меня поняли в том смысле, что на Юге будто бы вообще нет дельных людей. Это совсем не так, и я никогда не утверждал ничего подобного. Для примера я расскажу немного о мисс де Россе, владелице пароходной компании, с которой, как я уже говорил здесь, Мак-Хаммер Кэндл Фэктори довольно давно весьма плодотворно сотрудничает, и я очень надеюсь на продолжение этого сотрудничества в будущем.

Милейшая новоорлеанская леди, в которой сочетаются все самые лучшие качества американской южанки и француженки при полном отсутствии свойственных таковым типажам отрицательных черт, вынуждена была взяться за дела из-за болезни отца. Но оказалось, что в её руках компания заработала так, как никогда раньше, и после выздоровления мистер де Россе решил сохранить управление за дочерью. Рассказывая о миссисипских пароходах, я дал описание одного из принадлежащих ей судов, с помощью которых я без каких-либо затруднений могу, когда угодно, добраться сам и доставить нужные грузы в любое место на реке и её притоках.

Конечно же, владелица целой флотилии таких удобных, быстрых и престижных средств сообщения пользуется огромным вниманием общества. К её словам прислушиваются и высказанные ею воззрения обсуждают. Пожелай она приобрести благосклонность плантаторских кругов – не было бы ничего проще: при её капитале для этого достаточно всего лишь публично выражать одобрение южным порядкам и традициям. Равным образом, ей не составило бы труда снискать репутацию филантропки, за которой она, однако, вовсе не гонится. Те взгляды, каких мисс де Россе, нимало не стесняясь мнением респектабельных собеседников на сей счёт, придерживается, имеют под собой не этическое, а вполне рациональное основание: человек, считает она, в том числе негр, исполняет работу гораздо лучше, если ему платят за неё, чем если его принуждают к ней.

Разумеется, такие воззрения на Юге отнюдь не встречают поддержки со стороны высших общественных слоёв, и позиции, на которых по вопросу о свободе и рабстве стоит мисс де Россе, нередко вызывают неодобрение – ведь если из положений этой позиции сделать выводы, против разумности которых никто не смог бы возразить, они получились бы вполне аболиционистскими. Её отношение к тому, что из-за своих убеждений она может потерять кого-то из клиентов, кто предпочтёт воспользоваться услугами её конкурентов-пароходчиков, следует назвать, наверное, философским.

Глава 191

Я припоминаю замечательный случай, когда во время одной из бесед в ответ на высказывания мисс де Россе в пользу свободного и оплачиваемого труда некий господин сказал, что, мол, от негров совсем не ожидается какого-то особого качества работы, которое требовало бы оплаты, ведь на труд более сложный, чем сбор хлопка или рытьё канав, они всё равно неспособны. Мне в этот момент вспомнились описанные мной здесь картины похорон во время желтой лихорадки, когда неграм пришлось платить, причём очень немало, но прежде чем я успел привести этот пример, мисс де Россе переспросила: «Вы, стало быть, считаете, что такую работу, результат которой зависит от ума и знаний, белый сделает лучше, чем негр, просто потому, что он белый?» «Скорее, – уточнил её собеседник, – белый сумеет её сделать, в отличие от негра». «Ну что же, – улыбнулась в ответ она, – действительно, ни один чернокожий механик у меня пока что не сумел взорвать парохода». Присутствующие приняли сперва её слова за шутку, ведь на Юге негр, который был бы механиком – фигура совершенно невозможная, но мисс де Россе пояснила, что в принадлежащей ей компании есть два негра, которые служат в этой должности, правда, по условиям их контракта они никогда не спускаются по течению ниже Каира и не сходят на берег на южной стороне Огайо и западной стороне Миссисипи, чтобы не подвергнуться похищению; оба прекрасно справляются со своими обязанностями, и ни разу не было так, чтобы на пароходе у кого-нибудь из них взорвался котёл.

Дальнейшее меня насмешило. Кто-то из джентльменов задумчиво произнёс, что сказанное мисс де Россе кажется невероятным, во всяком случае, он не может поверить во что-то подобное. Среди присутствовавших юношей, по большей части принадлежавших к плантаторским семьям, мгновенно возник спор о том, кому из них вызывать на дуэль этого джентльмена, посмевшего усомниться в словах леди и, следовательно, нанёсшего ей оскорбление. Мисс де Россе к огромной радости названных юношей сказала, что находит чрезвычайно благородной их готовность погибнуть за её право свободно высказываться, не сталкиваясь с необоснованными сомнениями, даже при том, что эти высказывания противоречат их убеждениям – по-моему, это прозвучало весьма иронично, но никто из них в этот момент иронии не заметил – и тут же огорчила их, добавив, что никакого оскорбления ей нанесено не было, поскольку изложенное ею в Южных штатах в самом деле выглядит невозможным; кроме того, джентльмен, у которого вполне естественно вырвались слова недоверия, совершенно не имел намерения причинить ей обиду, а значит, о какой-либо дуэли не может идти речи, и её гораздо сильнее опечалит, если кто-нибудь не согласится с ней в этом, а не в том, что и из негра может получиться хороший механик.

Забавно было наблюдать за тем, как менялись выражения лиц упомянутых юношей по мере того, как у них появлялось понимание, в какой роли они сейчас выступили.

Глава 192

Помимо многочисленных путешествий по Миссисипи с её притоками и по побережью Залива, я наконец-то съездил домой в Бостон, где столько лет не был, увиделся после такой длительной разлуки с родными, посетил снова те места, где прошло моё детство. Я, признаться, и не думал, что эта поездка так обрадует меня…

Если говорить откровенно, я не возвращался столь долго потому, что мне было горько представить себе Бостон и его окрестности без покойного деда, который, провожая меня в Техас, подарил мне свою старую, но грозную винтовку. Однако, когда я приехал в наш дом, оказалось, что мои мысли и чувства, в противоположность ожиданиям, отнюдь не захвачены пустотой и печалью. И дело совсем не в том, что эта печаль возмещалась радостью от встречи с родными и друзьями, с кем мы не виделись много лет – всё то время, когда я был на Западе. Вовсе нет. Просто в Бостоне и его окрестностях, по которым мы в своё время гуляли и катались вместе с дедом, я почувствовал рядом его образ, как будто живого человека. Понимаю, что это всего лишь обычное действие человеческой памяти, а всё же на душе становится как-то теплее от этого. В общем, после первого своего посещения я десять лет подряд – в этом году ещё нет, и, боюсь, не получится, но до этого каждый год – приезжал в Бостон на недельку-другую, а то и на три, чтобы, погостив и отдохнув дома, вернуться затем со свежими силами сюда, на берега Огайо и Миссисипи.

В первую же поездку домой, или, точнее сказать, на обратном пути, мне довелось свести знакомство с одним джентльменом, в то время мало кому известным, а теперь о нём говорит, наверное, весь цивилизованный мир, и его очень ждут у нас с надеждой, что он присоединится к нашей борьбе… Но, впрочем, я думаю, что это вряд ли: ему сейчас хватает дел у себя на родине.

Возвращаясь из Бостона, я должен был проехать через Нью-Йорк, чтобы подписать кое-какие бумаги с мистером Энтони С. Дж. Меуччи, владельцем свечного завода, расположенного в этом городе, а кроме того, учёным, весьма сведущем в химии, механике, электричестве и ещё во многих других областях. Будучи приглашён к нему в дом, я встретился там с одним из его работников, который при виде моей сутаны состроил недовольное выражение лица и пробормотал по-итальянски что-то не очень благожелательное насчёт папистов – я более или менее понял, поскольку итальянский язык очень похож на латинский. Меня удивило это: ведь итальянцы – сплошь католики, так что подобное отношение, обычное у протестантов, для них не характерно. Я как можно мягче – и не с позиции священника по отношению к верующему, а как один джентльмен у другого – осведомился у него о причинах, по которым его реакция при виде меня оказалась так несходна с реакцией большей части его соотечественников. В ответ мой собеседник достаточно раздражённым тоном спросил, не известно ли мне, отчего взгляды Его Святейшества так несходны со взглядами большей части его соотечественников и, главное, с теми взглядами, которые он сам же декларировал несколько лет назад. Речь шла о европейской политике, в то время мне почти неизвестной, а именно, об освобождении Италии из-под австрийского владычества – я поэтому, прежде чем составить какое-либо суждение, должен был расспросить этого джентльмена о том, что он имеет в виду. Мы разговорились, и к концу беседы оказалось, что наши взгляды на вопросы национальной независимости гораздо ближе, чем ему первоначально показалось на основании одного лишь моего облачения. Он выразил сожаление о том, что сделал такие поспешные выводы, извинился за резкость – я ответил, что, по-моему, в его словах, обращённых ко мне, не было резкости, а было лишь вполне естественное и, самое главное, искреннее выражение чувств – и рассказал мне о своём друге по имени Уго Басси, священнике, который служил капелланом в армии генерала Дурандо, затем, после прекращения войны, оказался вынужден бежать из Италии, но был схвачен и расстрелян по ложному обвинению – исходным пунктом цепи событий, приведшей к этому, как раз и стала перемена политики Святого престола с патриотической и свободолюбивой на консервативную. По завершении беседы мы расстались с джентльменом, о знакомстве с которым я рассказываю, добрыми товарищами. Его зовут Джозеф Гарибальди.

Глава 193

К этому же периоду моей жизни относится и то, что из человека с аболиционистскими взглядами я стал действительным аболиционистом – в том смысле слова «действительный», в котором оно понимается в философской системе мистера Хегела. Я расскажу о том, как это произошло, но о некоторых подробностях мне придётся умолчать.

Один плантатор, добродушнейший и милейший весельчак, так и сыплющий искромётными шутками, у которого я был в гостях по коммерческим делам, решил показать мне свои владения и пригласил меня прокатиться верхом по обширным хлопковым полям, лежавшим в окрестностях его дома. День стоял очень жаркий, и, казалось, едва ли такая прогулка могла бы доставить большое удовольствие, но предусмотрительный хозяин взял с собой нескольких негров с длинными турецкими опахалами, которыми они обмахивали нас и создавали нам тень. И вот, проезжая мимо рабов, собиравших хлопок, я заметил, что одна совсем молоденькая девочка, лет, может быть, тринадцати или четырнадцати, бывшая среди них, вдруг пошатнулась и упала наземь. Обморок от солнечного жара – не такая уж большая редкость для чернокожих, как об этом обычно думают белые. Зная, какими средствами обычно приводят в себя невольников, лишившихся чувств – миссис Стоу писала в своей книге о булавке, но на самом деле чаще в ход идёт огонёк сигары – я соскочил с лошади и, сняв с седла флягу, стал брызгать водой в лицо девочки. Думаю, ей помогло также то, что слуга, склонивший надо мной опахало, укрыл от солнца и её, так что она очень быстро очнулась – быстрее, чем к нам подошёл надсмотрщик со своей методой вернуть сознание упавшей в обморок.

Когда негритянка пришла в себя и снова взялась за работу, а я сел на коня, плантатор, у которого я гостил, всё это время наблюдавший за нами из седла, с широкой улыбкой громко спросил меня:

– А что, понравилась вам девчонка? Соглашусь: симпатичная. Хотите, подарю её вам?

Предложение это было шуточным, но мне такая шутка не очень понравилась, и я, вместо того, чтобы посмеяться ей, напомнил собеседнику, что я католический священник.

– Так что же? – расхохотался он, – Переоденьте её мальчишкой, только и всего! – и, поскольку я и на сей раз не развеселился, обвел глазами негров с опахалами, которые тут же принялись старательно скалить зубы. А девочка, как мне показалось, в этот момент взглянула на хозяина с ужасом – впрочем, то, пришлась ли шутка по душе ей, его интересовало меньше всего, так что он этого не заметил. Мы продолжили путь, слуги снова побежали вслед за нашими конями, и вскоре этот эпизод забылся; однако ему пришлось стать прологом истории, достойной, по-моему, пера мистера Купера или сэра Уолтера Скотта. Я, к сожалению, не сумею изложить её столь искусно, как это сделали бы они, тем более, что до сих пор не могу сохранять спокойствия, вспоминая о ней, но постараюсь приложить к этому все усилия.

Глава 194

Вечером того же дня радушный хозяин пригласил меня взглянуть на коттон-джин – примитивную машину, виденную мной уже много раз и совершенно не вызывавшую у меня никакого интереса. Тем не менее, вежливость требовала, чтобы я ответил согласием на это приглашение, и мы прошли к складам, куда негры приносили собранный ими хлопок. Вереница их – обоих полов и всех возрастов – подходила сначала к весам, а потом направлялась к машине, которая тут же очищала волокна от семян. Мы беседовали с владельцем плантации о чём-то отвлечённом, не требовавшем большого внимания, и я, скользнув взором вдоль цепочки рабов, заметил девочку, которая сегодня днём потеряла сознание. Она тоже увидела меня и, изменившись в лице, что-то зашептала стоявшей позади неё негритянке лет, на вид, может быть, тридцати или тридцати пяти. Та обеспокоенно глянула на меня один раз, тут же отвернулась и больше не обращала головы в мою сторону; они недолго пошептались, после чего девочка снова повернулась передом к весам – то есть лицом ко мне – но теперь, я выразился бы так, просто воткнула свой взгляд в землю у себя под ногами.

Подошла её очередь. Взвесив содержимое своей корзины, она неуверенным шагом приблизилась к коттон-джину; тут, стоя уже возле него, девочка вдруг подняла глаза. Быстро бросив взор на меня, затем на взрослую негритянку, следовавшую за ней, она начала засыпать свой хлопок, и, ещё раз посмотрев мне в лицо, решительно сунула в машину руку!

Я не очень хорошо помню дальнейшее. Негритянка, стоявшая позади девочки, страшно закричала, и я не могу сказать, кинулся ли я вперёд от её крика, или же сделал это раньше. Случайно вышло, что я подбежал к коттон-джину прежде других, и там, увидев, что кроме меня помочь больше некому, засунул руку в отверстие машины, схватил девочку за запястье и резким рывком выдернул наружу её ладонь, уже захваченную острыми стальными зубьями. Помню, как она заорала именно в этот момент, хотя, очевидно, боль почувствовала раньше. Может быть, не заметила её в первое мгновение? Мне тоже досталось – на пальцах левой руки у меня до сих пор несколько шрамов в память о том случае – но ощущение боли появилось уже потом, после того, как меня усадили на принесённый стул, и несколько чёрных невольниц принялись хлопотать вокруг меня, останавливая кровь и накладывая повязки.

Если меня поступок юной рабыни привёл в недоумение, то её хозяина – в сильнейшую ярость. Этот достойный джентльмен чуть позже любезно разъяснил мне причины произошедшего. Девочка, оказывается, приняла за чистую монету его шуточное предложение подарить мне её; она рассказала о нём своей матери – ею была негритянка, стоявшая в очереди после неё – и та посоветовала дочери как бы случайно, по неосторожности, засунуть руку в машину: не станет же хозяин дарить своему гостю покалеченную рабыню! Однако «несчастный случай» был подстроен очень уж грубо: от надсмотрщиков не ускользнули ни взгляды, которые обе невольницы бросали на меня, ни их перешёптывания, да и – самое главное – движение, которым девочка положила руку в пасть машины, явно выглядело совершенно преднамеренным. Таким образом, замысел их оказался раскрыт, и они не осмелились отрицать, что решились пойти на такой шаг – мать подсказала, а дочь осуществила – для того, чтобы избежать разлуки и уберечь девочку от непристойного обращения со стороны нового хозяина, то есть меня.

Негодованию почтенного плантатора не было предела. Ещё бы: «чёрные мерзавки» – так он о них выразился – не просто нанесли ущерб его собственности: израненная рука девочки принадлежала ему вместе со всей этой девочкой, и то, что она сделала, само по себе было злодеянием в отношении него. Но мало того: они поступили так с той именно целью, чтобы нарушить его волю, помешать осуществлению его намерения; пускай даже этого намерения не имелось в действительности, однако в их-то представлении оно было, и они посмели восстать против него! Ну а кроме того, вдобавок выставили дураком своего хозяина перед гостем: тот теперь станет думать, будто на его плантации негры могут вытворять всё что хотят.

Глава 195

Выпив принесённого нам виски и слегка успокоившись, этот обходительнейший джентльмен тепло поблагодарил меня за столь самоотверженную заботу о его собственности и выразил мне своё горячее сочувствие, но добавил, что мой риск оказался совершенно неоправданным: невольница хотя и не лишилась ладони, однако вряд ли сможет в дальнейшем что-то делать ею. А учитывая то, что чего-нибудь подобного лишь чудом не произошло со мной… Право, это была бы совсем ненужная жертва, даже если бы девчонка не пострадала совсем, и если бы она стоила вдесятеро дороже: ведь никакие деньги не могли бы возместить потерю моей руки, а такой результат благородного, но необдуманного порыва, которому я поддался, был скорее вероятен, чем просто возможен; и счастье, что многочисленные ранения пальцев у меня оказались хоть и страшными на вид, однако, по утверждениям понимающей в этом деле пожилой негритянки, ухаживавшей за мной, неопасными – в противном случае мой гостеприимный хозяин был бы безутешен.

В заключение любезный плантатор добавил к изложенным соображениям то, что из-за строптивости и своевольности обеих рабынь моему самоотверженному поступку всё равно придётся пропасть впустую, ведь девчонка, руку которой я сохранил, и её мать запросто могут не перенести наказания, которое им полагается за непокорство, а если и выживут, то станут после него ни на что не годны и будут проданы порознь за бесценок кому-нибудь из тех рабовладельцев, чья суровость к невольникам общеизвестна. Я с удивлением спросил его, неужели он считает необходимыми настолько жестокие меры, и мне было сказано, что при обращении с неграми не следует ровнять их, что называется, под одну гребёнку; чтобы воспитательные приёмы давали плоды, надо обязательно учитывать индивидуальность тех, в отношении кого они применяются. А именно, если провинившиеся сознательно шли на утрату руки, то, значит, и отрезание ушей либо клеймение, а тем более, обычные наказания вроде порки или «дьявольского душа» для них не будут действенны, объяснил мне хозяин. Он, впрочем, в первый момент, рассердившись, приказал было их высечь и, кроме того, сам хорошенько побил обеих, но ему пришло в голову, что этак мерзавки могут умереть слишком быстро, а, учитывая тяжесть их провинности, смерть для них окажется скорее незаслуженным избавлением от кары, чем справедливым воздаянием за содеянное. Поэтому поспешные распоряжения были отменены, и этих рабынь сейчас привязывают к столбам, где они проведут несколько дней без пищи и воды, в мучениях, соответствующих степени их вины.

Я спросил достопочтенного джентльмена, почему бы ему не проявить милосердие к этим несчастным – на это он с грустной улыбкой ответил, что всегда готов снисходительно отнестись к проступку, совершённому без злого умысла, по неосторожности, хотя бы и граничащей с нерадивостью. Соседи не раз и не два пеняли ему за ненужное добросердечие, утверждая, что он своим мягким отношением испортит негров, которые привыкнут к тому, что, например, за пролитый кофе можно отделаться несколькими пощёчинами, но такой уж он человек, что не в силах назначать излишне жестокие расправы провинившимся живым существам, будь то лошади, собаки или негры. Однако если речь идёт о преднамеренном непослушании, к каковому, конечно, относится и противодействие желаниям хозяина, пусть даже и существующим не в реальности, а только в воображении рабов, то он никак не может допустить безнаказанности – иначе назавтра все его невольники будут с полным основанием считать, что его требования к ним ничего не стоят, и этими требованиями дозволяется пренебрегать, раз возмездие за неповиновение перестало быть неотвратимым.

Глава 196

Когда я немного пришёл в себя, и рука стала болеть меньше, плантатор пригласил меня сходить взглянуть на провинившихся. Мне не хотелось этого, но я согласился, не знаю почему. Обе негритянки были привязаны за руки к столбам, врытым в землю на поляне позади складов, сараев и прочих служб, возле них стояло несколько надсмотрщиков, а вокруг собралась толпа негров, из которых одна часть шумно зубоскалила, а другая смотрела на бедолаг скорее сочувственно. При нашем приближении гомон смолк, и рабы с поклонами расступились, давая нам дорогу. Наказанные невольницы с ужасом воззрились на нас – я до сих пор ясно помню взгляды двух пар глаз с налитыми кровью белками. На чёрной коже синяки плохо видны, но по этому признаку было понятно, что им уже немало досталось.

Я заметил, что израненная ладонь девочки забинтована чистыми тряпками, частично уже пропитавшимися кровью.

– Кто это сделал? – грозным голосом спросил владелец плантации, указывая на повязку.

– Тётушка… – старший из надсмотрщиков назвал ему имя той негритянки, которая занималась и моими ранами. – Она сказала мне, что если не пустить в ход её травки с мазями и не завязать руку, то девчонка истечёт кровью и сдохнет, а вы тогда будете недовольны. Так что я подумал, пусть её…

– Да? Ну, пусть… – согласился хозяин. Надсмотрщик немного помялся и сказал:

– Зря вы, сэр, велели не пороть их. Это хорошо бы подействовало на остальных.

– Тебе так хочется поработать плетью? – усмехнулся плантатор.

– Видите ли, хозяин, случай уж больно подходящий: почти все негры здесь, так что сгонять не надо…

– Ладно, – согласился почтенный джентльмен после некоторого раздумья. – По полудюжине ударов каждой, больше не нужно. Но смотри, чтобы они не подохли раньше времени! Знаешь, пожалуй, после того, как они отстоят своё у столбов, я перед тем, как продать, отдам их на денёк тебе и остальным ребятам – так что в ваших интересах, чтобы они были к тому времени ещё живы.

– Слушаюсь, сэр! – осклабился надсмотрщик. Он с непристойными шутками разорвал платья на спинах обеих привязанных негритянок и собрался уже приступить к исполнению своих обязанностей, но тут я, увидев, что у меня вроде бы осталась ещё одна возможность предотвратить расправу, попросил его повременить и обратился к его хозяину с предложением купить несчастных рабынь. Однако тот даже не понял, что речь идёт о том, чтобы спасти их от справедливой – с его точки зрения – кары. Он ответил мне, что они, во-первых, совсем не заслуживают такого доброго хозяина, каким я кажусь ему, а во-вторых, после того, как закончится наказание, обе будут совершенно непригодны для службы у меня, так что если я хочу сделать такую покупку, он с удовольствием продаст мне, но не этих, а каких-нибудь других невольниц. Хотя, может быть, он как раз, наоборот, всё понял и захотел поиздеваться ещё и над моими чувствами. Этого я выяснять не стал.

К счастью – я напомню читателю, что моё посещение плантации было связано с коммерческими делами – мы с её досточтимым владельцем не успели скрепить подписями достигнутые нами взаимовыгодные соглашения, и я мог без каких-либо последствий молча повернуться и пройти на конюшню, где сесть на свою лошадь и уехать прочь, аннулировав тем самым все устные договорённости, что я не преминул сделать под летевшие мне в спину звуки ударов и крики истязаемых.

Глава 197

Возможно, прочитанное вызовет у читателя не одно лишь сострадание к несчастным, но и гнев. Я предполагаю, что описание моей ретирады может возбудить такое чувство по отношению не только к порядкам, принятым на Юге, но также и к моей личности. Если это окажется так, то могу сказать, что нахожу означенное чувство, вспыхивающее при подобных рассказах, а тем более, при лицезрении вышеописанного, непременной чертой порядочного человека, без которой нельзя именоваться таковым. Меня тогда тоже охватила сильнейшая ярость, но более всего я был взбешён не поступками плантатора или его надсмотрщиков – чего ещё от них можно было ждать, как не того, что здесь изложено? – а тем, что я не сумел найти никакого способа не только предотвратить расправу над бедными рабынями, но хотя бы даже немного смягчить сердце их владельца. Однако что я мог поделать? Умолять его о милосердии? Он лишь посмеялся бы надо мной. Воззвать к его религиозным чувствам? Для него – протестанта – мои слова не имели бы никакого веса, а с точки зрения его исповедания он поступал совершенно правильно, именно так, как следует. Устроить скандал, бросить злодеям в лицо обвинения в безжалостности?.. Нет, мне оставался при столкновении с этим очевидным злом только один способ – применить силу – но в тех условиях он не мог привести ни к чему хорошему, и мне пришлось спасовать…

А всё же я не считал возможным просто взять и бросить двух жертв в руках хищников, тем более, что сам отчасти был причиной случившегося с ними. Едучи с плантации, я несколько раз поворачивал коня назад, однако, задавая себе вопрос, что я скажу или сделаю, когда вернусь во владения законного собственника несчастных невольниц, я не мог отыскать ответа на него, и поэтому снова продолжал путь дальше… пока спустившаяся на землю темнота не помогла мне найти решение, в верности которого я не сомневаюсь и по сей день.

Я повернул обратно, и, не доезжая до плантации, сделал крюк, чтобы обогнуть её стороной и попасть не к господскому дому, а к служебным постройкам. Привязав коня в уединённом месте поодаль, я прошёл пешком несколько сот ярдов при свете луны и, пользуясь густой тенью зарослей, окружавших здания, скрытно приблизился к поляне, на которой находились привязанные к столбам невольницы. Собаки услыхали меня издалека и подняли было лай, но, к счастью, на этой плантации они мало походили на свирепых сторожей, а были, скорее, добродушными увальнями, и, к тому же, может быть, узнали во мне по запаху недавнего гостя – хозяин, помимо всего прочего, показывал мне эту свою, как он выразился, свору, хотя, я думаю, у любого охотника применение к ним такого слова вызвало бы улыбку – и вскоре успокоились. Поднятый ими шум больше помог мне – предупредил о том, что кто-то сторожит бедолажных рабынь, поскольку один из собачьих голосов доносился до меня со стороны поляны, где те несли своё наказание. И это предупреждение оказалось как нельзя более кстати: не будь его, я мог бы и не заметить надсмотрщика, сидевшего на бревне неподалёку от столбов, в тени деревьев. Хорош бы я был, если б прямо у него на глазах вдруг выскочил из кустов на освещённое место! Однако этого не произошло: слышав лай не только с псарни, но и отсюда, я, прежде чем обнаружить себя, внимательно осмотрелся из-за густых ветвей и к своему неудовольствию увидел этого часового. Он, как мне показалось, клевал носом, и я подумал, что стоит выждать минут десять или, может быть, с четверть часа – он тогда уснёт, и можно будет, тихонько подобравшись, освободить несчастных негритянок. Но собака, лежавшая у его ног, всполошилась – видимо, услышала меня – и надсмотрщик вдруг, схватив ружьё, направил его в мою сторону и скомандовал:

– Эй, кто там прячется? А ну выходи! Застрелю!

Глава 198

Я, хотя сильно перепугался, разумеется, и не подумал выполнять этого требования, а тут же бросился на землю и отполз в сторону. Грохнул выстрел, и там, где я только что стоял, на землю посыпались листья. Через полминуты на его звук прибежало несколько человек с фонарями, почти неодетых, зато вооружённых. Среди них я узнал старшего надсмотрщика, того, который уговорил хозяина плантации дать разрешение на порку рабынь.

– Это ты стрелял? – спросил он, увидев, что караульный заряжает ружьё.

– Да, – отвечал тот, и, указав на свою лохматую собачонку той породы, представителей которой можно увидеть в любой негритянской хижине – там, где неграм разрешают держать собак – добавил: – Она почуяла кого-то в зарослях.

– Попал в кого-нибудь?

– Не знаю, надо посмотреть.

– Пойдём посмотрим, – и надсмотрщики направились в мою сторону. Зайдя в кусты, они остановились в нескольких шагах от меня. К счастью, я был скрыт от них частой сеткой зелёных ветвей, одежда моя имела тёмные цвета, а фонари, хотя и давали свет, но больше слепили тех, кто держал их в руках, чем освещали местность; ну а главное, собака совсем утратила интерес ко мне и, пройдя несколько шагов вместе со своим хозяином, вернулась обратно к бревну, чтобы улечься возле него, он же не стал подзывать её. Так что я, прижавшись к земле и замерев, остался незамеченным, при том, что мне были отлично слышны слова, которыми обменивались люди, старавшиеся отыскать меня.

– Если только тебе не почудилось, то это, наверное, кто-то из негров хотел притащить этим двоим поесть и попить, – вглядываясь в темноту, произнёс старший. – Небось, удирает сейчас со всех ног.

– Тогда, выходит, может и хорошо, что я не попал, – отозвался часовой.

– Да тебе вообще незачем стрелять было, – старший повернулся к нему. – Спугнул только… Вдобавок, нас всех переполошил, и хорошо, если хозяина не разбудил. Хотя отсюда до дома порядочно; там, пожалуй, не слыхать, да ещё за деревьями. Но имей в виду: если он спросит, что такое случилось, я скажу, что это ты оплошал.

– А что же мне делать было?

– Да сидеть и не подавать вида, что ты его заметил! Выйдет на открытое место – вот тогда брать его на мушку, не раньше. А то какой же смысл стрелять в цель, которую ты не видишь? Не то что не видишь, а и не уверен даже, есть ли там вообще кто-нибудь.

– Ну…

– Ладно, ты молодой ещё. С чего тебе все эти вещи понимать? Так что хозяин, если узнает, может быть, тебя, наоборот, похвалит ещё, что не уснул. Ты ведь давно уже сидишь… Эй, ты! – старший надсмотрщик обратился к другому своему подчинённому, стоявшему рядом, – Иди оденься и смени его!

– До утра? – унылым голосом спросил тот.

– Ну, можешь тогда спать до полудня. А ты, – он повернул голову к ещё одному, – завтра после обеда свободен; но только, как придёшь с поля, не вздумай пить, выспись лучше: тебе сторожить здесь. С полуночи я тебя сам сменю.

Оба надсмотрщика промычали что-то в знак согласия, после чего все отошли от меня. Стараясь не шуметь, я отполз назад. Мне теперь стало ясно, что задуманное мной требует более основательной подготовки. Я вернулся к своей лошади и уехал в находившийся неподалёку городок, в котором провёл остаток ночи и следующий день.

Глава 199

Сняв гостиничный номер и немного выспавшись, я купил мула и пару огромных корзин, которые, проделав у каждой из них в дне дыры и застелив их изнутри одеялами, повесил с боков на его вьючное седло. Местный врач, он же аптекарь, осмотрел и обработал мою порезанную коттон-джином руку, наложил свежую повязку и приготовил мне мазь – чуть ли не целую пинту – для дальнейшего самостоятельного ухода за ранами. Из нескольких кусков кожи я кое-как сшил – очень мешало, что левая рука была забинтована – довольно грубые и лишённые каких-либо украшений мокасины. А кроме того, за этот день я соорудил себе вооружение – лук и стрелы.

Я говорил уже, что лук напрасно недооценивают. Более того, многие считают это оружие чем-то таким, что уже совсем устарело и не может найти применения в наше время. По-моему, совершенно зря. Главный недостаток лука состоит в том, что стрельба из него требует длительных упражнений, но если вы уже научились пользоваться им, то у вас появляется масса преимуществ.

Первое из них – то, что оружие себе вы можете выстрогать своими руками в самой дикой местности при помощи только лишь топора или ножа. Без надлежащей обработки, которую делают индейцы, оно, вероятно, прослужит совсем недолго, но в течение, по крайней мере, нескольких дней, прежде чем рассохнуться, будет работать вполне исправно. Затем, когда у вас кончится порох, может быть, неоткуда будет его достать, а стрелы недолго изготовить самостоятельно, если только вы знаете, как их делать. Возможно обойтись без наконечников и оперения – достаточно заострить деревянное древко в виде трёхгранной пирамидки, чтобы оно стало смертоносным, а вместо птичьих перьев прикрепить хотя бы листья; такие стрелы, наверное, не переживут одного выстрела, но на один-то их точно хватит.

Другое важное качество лука – то, что стрельба из него гораздо тише, чем из ружья или пистолета. Многие думают, что он совершенно бесшумен – это вовсе не так, но индейцы знают способы уменьшить звук настолько, чтобы он был не громче хлопка в ладоши. Кажется странным, но тишине выстрела немало способствуют прикреплённые к луку украшения из перьев, конского волоса, кожи и меха. Изготовив себе лук, я именно с этими целями привязал к его плечам и вплёл в тетиву несколько обрезков, оставшихся от мокасин, и сам удивился, насколько такая мера оказалось действенной: звук при выпуске стрелы из звонкого, как удар плети, сразу стал совсем глухим, словно стукнули молотком по чему-то мягкому.

Меня беспокоило то, сумею ли я управляться с луком при моей пораненной левой руке. К счастью, у меня пострадали, главным образом, пальцы, а сама ладонь осталась цела, и, сделав для проверки несколько выстрелов, я убедился, что могу попадать в цель ничуть не хуже, чем раньше. Ну а что касается того, что мне наверняка придётся пустить в ход своё оружие – на этот счёт каких-либо иллюзий у меня уже не имелось, и я заранее обдумал и взвесил этот вопрос, рассмотрев его со всех сторон, в том числе и с моральной. Кто-то, может быть, не согласится с тем, что допустимо сознательно замыслить и подготовить причинение быстрой и безболезненной смерти людям, которые не только замыслили, а уже и приступили к тому, чтобы подвергнуть других смерти долгой и мучительной? Плантатор же ведь, хоть и требовал, чтобы его рабыни не умерли преждевременно, ничуть не скрывал, что это лишь для того, чтобы продлить их страдания, а то, что в итоге они обе должны были погибнуть, пусть и не оговаривалось, но ясно подразумевалось. Ну что ж, я тогда, наоборот, не соглашусь с тем, что допустимо не покарать таких мерзавцев. Сказано: не мстите за себя, но дайте место гневу Божию. Однако, когда в душе вспыхивает негодование именно что не за себя, а за других – разве можно положительно знать, что не тебя Господь избрал Своим орудием? Ведь сказано: кто прольет кровь человеческую, кровь того прольется рукою человека. Конечно, здесь невозможно чего-либо утверждать, и даже мысль об этом есть более проявление гордыни, чем готовности послужить Богу, но, ведь не просто же так нам, людям, дана совесть, и, я думаю, вряд ли для того, чтобы мы поступали вопреки ей.

Глава 200

Вечером – чтобы меня заметило поменьше народу – я покинул гостиницу и отправился в дорогу, причём на всякий случай поехал сначала в другую сторону и сделал петлю вокруг городка. Когда я привязывал коня и мула в прежнем укромном месте, было уже совсем темно. Обувшись в мокасины и повторив свой путь, проделанный предыдущей ночью, я снова увидел двух привязанных к столбам негритянок; на бревне неподалёку сидел, опираясь на ружьё, надсмотрщик – тот, которого обещал подменить старший. Памятуя об этом обещании, я затаился в зарослях и принялся поджидать смены.

Время, протянувшееся до неё, мне показалось непереносимо длительным. Караульный несколько раз вставал со своего места и прогуливался взад-вперёд, потягиваясь на ходу; я был лишён такой возможности. К счастью, сегодня собака не сторожила наказанных, или, точнее будет сказать, учитывая её качества как сторожа, не составляла компании часовому, и мне можно было не беспокоиться о том, что она учует меня на моём посту, хотя, когда я только подходил к плантации, как и вчера, раздавался лай, вскоре прекратившийся.

Я почти потерял уже терпение, когда послышался звук шагов, и на поляне появился старший надсмотрщик.

– Не спал? – строго спросил он своего подчинённого.

– Сколько тебя ждать? Ты сказал, в полночь придёшь, – проворчал тот.

– Сейчас как раз полночь и есть.

Сменившийся пробормотал в ответ что-то невнятное, и старший прикрикнул на него:

– А ну, поговори мне!

Надсмотрщик плюнул себе под ноги, положил ружьё на плечо и направился в сторону зданий плантации. Вскоре он скрылся за деревьями, и шаги его затихли вдали. Сменивший его закурил трубку и уселся на бревно, прислонив своё ружьё к стоявшему рядом дереву.

Я отлично помнил разговор этого человека с его хозяином, и понимал, что он негодяй; убить его мне казалось поступком скорее добрым, чем дурным, но намерения непременно сделать это у меня не было. Если б он задремал, и я мог бы отвязать и спасти несчастных невольниц, не потревожив его, то я так и поступил бы. Впрочем, помнил я и о словах, которые он сказал вчерашнему часовому, и мне было ясно, что с него нельзя спускать глаз, даже если он будет выглядеть уснувшим. Пожалуй, самый безопасный способ действий состоял как раз в том, чтобы сначала застрелить надсмотрщика, а потом только заниматься рабынями. Однако я решил всё же попытаться спасти две жизни, не отбирая при этом третьей, хотя её обладатель вызывал во мне жгучую ненависть. Мне казалось, что это возможно, так как при нём не было собаки; в противном случае мне пришлось бы убить и его, и её. Обдумав всё заранее, я приготовился без колебаний сделать и то, и другое, несмотря на то, что собаку мне было бы жаль.

Надсмотрщик докурил свою трубку, встал, взяв ружьё в руки, прошёлся туда-сюда, уселся снова. Я выждал какое-то время после этого и, видя, что он вроде бы не шевелится, подобрался, не выходя из-за кустов, к нему поближе – на такое расстояние, с которого мог отчётливо видеть все его движения, даже самые незаметные. Постояв на месте несколько минут, в течение которых он сохранял неподвижность, я решился: наложил стрелу на лук и, осторожно ступая, двинулся вперёд, на освещённую луной поляну.

Глава 201

Чего я с опасением ждал, то и произошло: едва я прошёл несколько шагов, как надсмотрщик, мне казалось, что задремавший, направил ружьё в мою сторону и скомандовал:

– Эй ты, черномазый, а ну-ка, ни с места!

Он, очевидно, не узнал меня в темноте и не заметил лука в моих руках, или же не понял, что это лук; принял меня, видимо, за кого-то из рабов, пытающегося, может быть, принести воды несчастным. Впрочем, именно к такой встрече он и готовился, а в неверном свете луны ему представилось то, чего он ожидал увидеть. Если б он знал, что перед ним нахожусь я, и догадался о моих намерениях, ему лучше всего было бы дождаться, когда я подойду к столбам и примусь резать верёвки, которыми к ним были привязаны негритянки – для этого мне понадобились бы обе руки, и пришлось бы отложить лук, а кроме того, вряд ли я смог бы тогда наблюдать за ним с прежней внимательностью. К счастью, надсмотрщик, по всей вероятности, полагал, что ему надо предотвратить попытку не освободить рабынь, а только напоить их, и повёл себя в соответствии с этим.

Мои планы не включали в себя, а лишь допускали убийство караульного, однако обстоятельства сложились так, что иного выхода у меня не осталось: он держал в руках нацеленное в меня ружьё, и я должен был защищаться, на что имел в таких условиях полное право по закону. Так что я быстро выпустил в него одну за другой четыре стрелы подряд. Это заняло несколько секунд; первая заставила его негромко вскрикнуть и шатнуться назад, после четвёртой он повалился с бревна на землю. Наложив на лук пятую стрелу, я приблизился и убедился, что надсмотрщик мёртв. Я выдернул стрелы из его тела – две из них при попадании раскололись, но мне нужно было не сохранить их для повторной стрельбы, а просто забрать, чтобы те, кто найдут труп, увидели раны, нанесённые ими, но не поняли, что стрелы вовсе не индейские. На индейцев должны были указывать и следы мокасин, оставленные мной – это я продумал заранее.

Теперь пришло время избавить невольниц от их горькой участи. Я подошёл к ним; девочка, в забытьи откинувшись назад, висела на руках, привязанных за запястья, а взрослая женщина, склонив голову и закрыв глаза, тяжело дыша, стояла всё же на ногах. Я решил начать с матери. Предвидя то, в каком состоянии я найду обеих негритянок, я взял с собой фляжку воды, и, откупорив её, смочил губы женщины. Она сделала несколько глотков прежде чем открыть глаза, в которых тут же появилось выражение дикого ужаса. Тогда я зажал ей рот ладонью и несколько раз позвал её по имени – его мне назвал её владелец. Когда по движению зрачков я увидел, что она слышит меня, я сказал ей, что собираюсь спасти её и её дочь, и хочу, чтобы она не кричала, а помогла мне в этом. Мне пришлось повторить трижды или четырежды, но в конце концов она посмотрела на меня вполне осмысленно и согласно моргнула глазами. После того, как я отнял руку от её рта, чтобы достать нож и перерезать верёвки, которыми она была привязана, женщина зашептала имя дочери и затем стала умолять меня напоить её. Я, однако, закончил сперва с верёвками; негритянка, освобождённая от них, чуть не рухнула наземь, мне пришлось поддержать её. Правильнее будет сказать, что я поднёс её к дочери, чем подвёл, но тут она собралась с силами и, взяв флягу, которую я ей дал, принялась приводить девочку в чувство. Я тем временем резал верёвки, которыми были стянуты её руки. Как раз, когда я справился с последней, она, к радости своей матери, чуть пошевелилась и застонала.

Я взвалил ещё почти что бессознательную девочку себе на плечи головой в одну сторону, ногами в другую, и подхватил женщину, повесив её локтем себе на шею: она едва могла переступать ногами. В таком порядке мы добрались до лошади и мула. Усадив обеих негритянок в корзины, я сел на коня, и, ведя мула в поводу, двинулся в путь.

Глава 202

До рассвета оставалось ещё несколько часов, и я постарался за это время отъехать подальше, а чтобы нас было труднее отыскать, проделал часть пути по воде небольшой речки. Взрослая негритянка по дороге привела дочку в чувство, напоила её и успокоила; обе они немного перекусили. Мне хотелось отыскать удобное место, где можно было бы остановиться и осмотреть израненную руку девочки, и утром такое место нашлось – небольшая возвышенность, с которой открывался широкий обзор на окружающую её равнину, исключавший возможность того, что к нам кто-то подберётся незамеченным.

Мы расположились среди камней на вершине холмика, здесь я мог дать отдохнуть своим животным и заняться ранами младшей негритянки. Они обе меня узнали, но смотрели на меня теперь не со страхом на лицах, а с благодарным выражением – что могло быть приятнее, чем видеть такую перемену? Я разбинтовал руку девочки, ожидая найти под повязкой нечто ужасное – в моей памяти запечатлелся тот вид, который она имела, когда я только что выдернул её из машины; она тогда показалась мне изрезанной в клочья. Витки ткани, густо пропитанной запёкшейся кровью, особенно последние, отдирались с трудом, и моя пациентка, морщась, вздрагивала от боли, когда я их снимал. Но, к моему удивлению, множественные раны, покрывавшие всю ладонь, начали уже немного затягиваться, и я не заметил никаких признаков гниения, столь частых в подобных случаях. Вероятно, это было следствием вмешательства той негритянки, которая перевязывала и мою руку. Мать, успокаивавшая дочь, подтвердила эту догадку:

– Ну, не реви, – сказала она, – Ты ведь вытерпела, когда тётушка… – она назвала имя, – отрезала кусочки от твоей руки, и знаешь теперь, что это хоть и больно, но не настолько, чтобы нельзя было удержаться от крика. А добрый масса даже и не делает ничего подобного, так что теперь тебе кричать вообще незачем.

Мазь, составленная мне врачом, пригодилась не только для рук – и моей, и девочки – но и для спин обеих негритянок, покрытых следами от плети. Я промыл все наши раны, смазал их лечебным средством и перевязал – так, как советовал мне сей весьма понимающий в своём деле джентльмен; он вручил мне помимо баночки с мазью целый тючок корпии и чистых бинтов, правда, заплатить за них пришлось несколько дороже, чем они стоят обычно. И вот за этим-то занятием в моей памяти всплыл вид другой израненной ладони, гораздо более страшный, поскольку раны её были по большей части размозжёнными, а не резаными; я сам нанёс их больше десяти лет тому назад – и здесь мной описан этот случай. Я говорю про Исанаику, индейца, с которым мне пришлось схватиться в рукопашную.

Мимоходом замечу, что я равно не имею сожалений и даже можно, наверное, сказать, что примерно в одинаковой степени доволен тем, что сохранил жизнь этому вождю и лишил таковой надсмотрщика. И тот, и другой проявляли жестокость, которая мне претила, но жестокость жестокости рознь: у индейца это качество, вообще-то отвратительное, было отчасти справедливым, в какой-то мере, пожалуй, даже благородным – читатель помнит, я надеюсь, как он отреагировал на слова жителей Сан-Антонио – и, во всяком случае, не низменным, хотя очень печально, что жертвой его, точнее, его соплеменников, стала тогда, в числе прочих – я упоминал об этом – ни в чём не виновная маленькая девочка.

Возможно, кото-то возмутит то, что я сравниваю здесь дикого индейца и белого христианина? Ну что мне сказать в ответ? Разве то, что меня, наоборот, возмущает, когда кто-нибудь находит несравнимыми белого и индейца или негра.

Воспоминание об Исанаике пришлось удивительно к месту: именно оно навело меня на мысль, ставшую для всех нас спасительной.

Глава 203

Следовало решить, как быть дальше, и понятно, что это решение лежало целиком на мне. Само собой подразумевалось, что к своему хозяину обе рабыни не вернутся, об этом у нас, всех троих, даже мыслей не возникало. Но негритянки, как я понял, предполагали, что будут теперь вместо «злого массы» принадлежать «доброму массе» – это было, конечно, невозможно, не говоря уже о том, что такой оборот дел, если и устраивал их, то совсем не подходил мне. По моему разумению, они должны были стать свободными, а для этого их следовало, конечно, переправить на Север или даже в Канаду: в то время рабовладельцы уже протащили через Конгресс этот позор нашей нации – закон о беглых рабах. В любом случае, о том, чтобы они оставались в течение какого-нибудь, хотя бы и небольшого времени, на Юге, где их в любой момент могли схватить и возвратить владельцу, не могло быть и речи. Но как провезти через несколько штатов беглянок, которых наверняка уже ищут, да ещё при таких явных приметах, как израненная рука девочки и свежие следы порки? Я не видел никакой сколько-нибудь реальной возможности пробраться с ними туда, где они оказались бы в безопасности, пусть даже в относительной.

И вот в тот самый момент, когда лишь медицинские процедуры отвлекали меня от тяжёлых и печальных раздумий о положении, в котором мы все трое очутились, и о том, что нам предпринять для выхода из него, мне вспомнился тот случай с Исанаикой, и появилась идея скрыться у команчей. Путь до их земель был в несколько раз короче, чем до Иллинойса – ближайшего свободного штата, и к тому же проходил по гораздо менее населённым областям. Я, вернувшись из Мексики, возобновил свои посещения индейских нумунахкани, и, хотя теперь бывал там куда реже, чем прежде, и на гораздо более краткое время, мои отношения как с тамошней паствой, так и с теми команчами, которые христианства не приняли, если и изменились, то лишь к лучшему. Поэтому я был уверен, что мне помогут, и это так и оказалось.

Добраться до нумунахкани того старейшины, который давным-давно подарил мне мокасины и пригласил меня поохотиться на бизонов, оказалось не слишком трудным делом. Охотники за беглыми рабами, завидев гружёную повозку, непременно сунут свой нос под лежащий в ней товар – закон позволяет им это, и негры, спрятавшиеся под досками, рулонами тканей, мешками и тюками, становятся их добычей, а те, кто помогает им, попадают под арест. Но кто заподозрит миссионера, едущего без всякой повозки, верхом, и ведущего за собой вьючного мула, в том, что он везёт двух беглянок? Очень повезло, что обе они были небольшого роста и весили немного, так что каждая из них расположилась в своей корзине, где благодаря проделанным в дне дырам они могли свесить ноги и усесться с удобством; если же поблизости был кто-то посторонний, то они закрывали эти дыры одеялами – их можно было увидеть, лишь нагнувшись и заглянув под корзины – и сидели внутри, затаившись. Мы, к тому же, могли в любой момент съехать с дороги и пробираться по самым узким тропинкам, а то даже и вовсе через заросли, так что для нас не составляло никакой проблемы обогнуть стороной заставу охотников за беглыми – если, конечно, я замечал её впереди до того, как с неё увидели нас; в противном случае это вызвало бы подозрения. Да и тогда, когда свернуть было нельзя, нам каждый раз удавалось преодолеть опасные места без каких-либо неприятностей.

Не исключено, что вышенаписанные строки попадутся на глаза тем самым джентльменам, чьи заслоны нам пришлось преодолеть – я имею в виду, разумеется, лишь тех из них, кто умеет читать – и дадут им некоторые подсказки на будущее. Сознавая это, я, тем не менее, посчитал допустимым изложить их на бумаге, поскольку сейчас, когда началась война, во-первых, подобные способы спасения рабов из неволи в основном уступили место другим, более радикальным и более действенным, а во-вторых, будущее упомянутых джентльменов представляется не таким уж продолжительным.

Глава 204

Когда мы прибыли в нумунахкани к старейшине, про которого я уже давно написал, что не стану называть его имя как раз из-за помощи, оказанной им мне в этой истории, а позже и в других подобных, он подумал, что приехавшие со мной негритянки – это мои жена и дочь, просто я прежде не говорил ему о них. Ему, разумеется, было известно, как техасцы – большая их часть – относятся к чернокожим, но он знал и то, что я не техасец, и потому полагал такое положение вещей вполне возможным. Я, конечно, сказал, что это вовсе не так, и добавил про взрослую женщину, что её будет вернее считать мне сестрой, а не женой. Старейшина воспринял мои слова слишком буквально и, соответственно, решил, что девочка приходится мне племянницей. Читатель, возможно, помнит, что эта степень родства у индейцев считается более близкой, чем между отцом и дочерью, а вот я в тот момент совсем позабыл о таких особенностях их семейных отношений: уж больно много набралось тогда всякого другого, чем была занята моя голова. Произошло, таким образом, некое недоразумение, но оно оказалось очень удачным: я пользовался у индейцев большим уважением, и они приняли несчастных беглянок, как моих самых ближайших родственниц, со всем возможным добросердечием, причём, нисколько не интересуясь, было ли наше родство действительным, несмотря на явное внешнее несходство, или, как это говорится, названным.

Я не мог надолго задерживаться в нумунахкани, мне нужно было срочно вернуться в цивилизованные области, но всё же я провёл у команчей несколько дней и убедился, что негритянки начали привыкать к жизни среди индейцев. Дело в том, что если вы живёте в их обществе в течение какого-нибудь более или менее длительного срока, то вам надо принимать участие в повседневных занятиях. Для мужчин это в основном охота, для женщин – главным образом, выделка бизоньих шкур, а кроме того, присмотр за лошадьми, шитьё, приготовление пищи. Ничего из этого мои беглянки не умели, но очень скоро научились – девочка в той мере, в какой позволяла её израненная ладонь, которая, кстати, довольно быстро зажила в результате применения индейских методов врачевания, хотя подвижность её оказалось в значительной степени утрачена – и находили свои новые разнообразные обязанности куда менее утомительными, чем нудный и монотонный сбор хлопка, тем более, что теперь им была ясно видна польза от их труда, шедшего частью на удовлетворение их личных нужд и к тому же оставлявшего им куда больше времени на отдых. К примеру сказать, именно у «диких индейцев» они обе впервые познакомились с таким благом цивилизации, как обувь.

Я старался как можно чаще навещать их, а по прошествии некоторого времени, когда у меня открылась такая возможность, забрал их и переправил в Канаду. Старейшина команчей сказал, что ему жаль расставаться с ними, чувства обеих негритянок к нему и к другим индейцам были обоюдными, но в Техасе им грозила опасность вновь попасть в руки рабовладельцев, и, посоветовавшись, мы решили, что лучше уж им уехать туда, где её не будет. Конечно, на новом месте жительства, оказавшегося для них ещё более непривычным, чем команческая нумунахкани, им следовало помочь с обустройством, а младшая из них с её плохо работающей рукой особенно нуждалась в такой помощи. Я постарался сделать в этом направлении, что было в моих силах, и кое-что мне удалось: девочка прошла курс школы и сейчас работает счетоводом в одной из канадских контор Мак-Хаммер Кэндл Фэктори. Её мать научилась читать и писать; мы предоставляли ей место, но она предпочла посвятить себя медицине и поступила на работу в больницу, а теперь, с началом войны, вернулась в Штаты и ухаживает за ранеными в армейском госпитале на Востоке.

Глава 205

Вся эта история, конечно, глубоко и всесторонне потрясла, прежде всего, самого меня. Я просто-таки нуждался в том, чтобы поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, вызванными ею – но это должен быть такой собеседник, который волне понял бы меня, так что мои друзья-команчи, которые вообще не видят ничего дурного или неправильного в том, чтобы убить врага, тут совсем не подходили. Я мог и даже, более того, должен был исповедаться, однако я побоялся делать это на Юге – побоялся не за себя, а за своих беглянок и за индейцев, у которых они жили. Подозрения, не имеющие под собой оснований, недостойны сами по себе, однако можно ли считать необоснованными мои опасения? Если отец Антуан Блан запретил сёстрам Святого Семейства носить монашеские одежды из-за того, что они чернокожие – и они ходят поэтому в простых синих платьях – то из одного лишь этого разве не видно, что он выполнял волю рабовладельцев подобно тому, как в Европе преподобные отцы выполняют волю монархов? Ну а то, что его преемником стал отец Жан-Мари Один, бывший в то время, когда происходили описанные мной тут события, епископом Галвестона, ярый и, похоже, искренний сторонник рабства?.. Есть в архиепархии Нового Орлеана священник, которому я мог бы довериться, отец Клод П. Местр, но тогда он ещё не приехал в Штаты. Если бы опасность грозила одному лишь мне… Поскольку могли пострадать и другие люди, я решил отложить исповедь до тех пор, пока не окажусь у себя на родине, в Новой Англии.

Обращу внимание, что если брать чисто юридическую сторону дела, то меня можно обвинить лишь в освобождении невольниц – деяние, которое закон трактует как преступление, однако сам этот закон преступен, ибо направлен против Конституции – самого её смысла, выраженного в преамбуле – и многие наши наиболее достойные граждане открыто заявляют, что не намерены ему подчиниться, а в недалёком будущем он, безусловно, будет отвергнут и уничтожен. Гибель надсмотрщика? Наличие у него в руках ружья сделало его убийство абсолютно законным актом самообороны. Если бы описанная история стала тогда известна, я, конечно, мог бы подвергнуться не только судебному преследованию, но и линчеванию, однако, опять же, не за то, что застрелил этого человека, а за «хищение собственности», от которой, между прочим, сам владелец решил избавиться, только не освободив, а зверски замучив её. Причём, надо сказать, в этом случае факт убийства если бы сыграл какую-то роль, то, скорее, в мою пользу: как правило, линчеватели охотно хватают и вешают либо мажут смолой и вываливают в перьях людей безобидных, а когда им предстоит напасть на кого-нибудь опасного, про кого известно, что он не постесняется стрелять, весьма склонны разбежаться – разумеется, если сталкиваются с достаточно решительным отпором. Мне разок пришлось разогнать толпу их… Но раз на раз не приходится, доводилось и самому спасаться бегством, и вообще, совершенно незачем на рабовладельческом Юге предавать огласке подобные происшествия. Это сейчас я спокойно доверяю случившееся бумаге, и то не полностью – не называю ни места, ни времени, ни имён – а до начала войны даже на Севере не стоило рассказывать обо всех этих событиях кому попало, в Луизиане же и Техасе – тем более.

Словом, хоть я и пребывал в смятении, тяготившем меня, но проговориться было нельзя, и первым человеком, с которым мне весьма нескоро довелось побеседовать по душам об этом деле, стал мой брат Джордж, привёзший в Новый Орлеан очередную партию товаров.

Глава 206

Он выслушал меня с большим вниманием, затем молча встал и, заложив руки за спину, повернулся лицом к окну – наш разговор происходил в его каюте – и боком ко мне. Я заметил, однако, что он, кося глазом в мою сторону, наблюдает за тем, что я стану делать дальше.

– Ну так что ты мне скажешь? – спросил я его. Джордж усмехнулся, сел снова на своё место и, хитро прищурившись, сказал:

– Занимательная история. Давай-ка я расскажу тебе другую…

Прежде чем изложить то, что он мне поведал, я должен дать кое-какие пояснения, излишние для жителей морских побережий, но необходимые тем читателям, что проживают в глубине континента, в том числе и в речных портах, где редко можно встретиться с таким, о чём я сейчас собираюсь написать, или же эти явления куда менее выражены.

В любом прибрежном городе имеется особая категория населения, занятия которой так или иначе связаны с морем – за исключением столь небольших городков и посёлков, что там это относится ко всем обитателям; в таком случае, конечно, подобной категории не выделяется. Люди, входящие в неё, зовутся «портовыми» или «гаваньскими». У них своеобразный уклад жизни, внешний вид, жаргон, даже походка, которые отличают их от остального общества. В этой категории, охватывающей всех, хоть как-нибудь соприкасающихся с мореходством – от таможенника до докера и от кабатчицы до жены сторожа портового склада – в свою очередь, есть особый слой тех, кто служит на кораблях и потому бывает в открытом море. Сюда относятся и рыбаки, и гарпунёры, и, например, стюарды в буфетах пассажирских судов. Собственно моряками считаются лишь те представители этого слоя, кто непосредственно участвует в ведении корабля. Конечно, в этой системе имеются свои изъятия: особняком стоят, например, портовые лоцманы, которые именно что управляют кораблями при заходе в гавань и выходе из неё, но по своей службе не покидают порта и не пускаются в плавание, или владельцы парусных лодок, яхтсмены, наоборот, совершающие иногда довольно длительные морские переходы в одиночку, однако считающиеся более-менее посторонними во всей этой иерархии из-за малого размера своих судов и обусловленной этим слабой связи с остальным портовым сообществом. Моряки делятся на различные, можно так выразиться, корпорации – тут и, скажем, кочегары пароходов, и штурманы, а высшее положение занимают, составляя как бы особую касту среди всех прочих, капитаны кораблей. Этих последних все знают, и сами они знают друг друга; в отношении них, занимающих верхнюю ступеньку описанной лестницы, действуют, можно сказать, некие особые неписанные правила, строго соблюдаемые «гаваньскими». К примеру, не только сам капитан говорит о своём корабле «я», но и все другие их отождествляют: скажем, в Бостонском порту просто нельзя услышать фразу ««Ханна» снимается с якоря» или ««Ханна» ошвартовалась» – этим именем называется корабль Джорджа в честь той «Ханны», на которой служил под командованием полковника Гловера наш прадед Грегори Мак-Хаммер – вместо этого прозвучит «Капитан Мак-Хаммер снимается с якоря» и «Мак-Хаммер ошвартовался». Надо отметить, что при этом не различаются наёмные капитаны и те, кто сами являются владельцами своих кораблей. Понятно, что первые занимают в обществе положение ниже, чем вторые, но описываемая здесь мной иерархия не совпадает с социальной; согласно ей арматоры относятся к «гаваньским», причём стоят среди них на самых высоких позициях, но в число моряков они вовсе не входят, и, соответственно, право собственности, столь важное вообще, в том отношении, о котором я говорю, роли не играет.

Разумеется, при таких условиях – во-первых, наибольшая значимость, а во-вторых, неотделимость личности от корабля – всякий капитан делается объектом всеобщего пристального внимания: его всюду узнают, про него говорят, и все сведения о нём, которые не держатся в секрете – а подчас и такие, которые держатся – становятся широко известны среди «гаваньской» публики.

Всё это я сообщаю здесь для того, чтобы читатель, незнакомый с названными особенностями отношений между моряками, мог представить себе вполне то место, которое занимают среди них капитаны кораблей, иначе ему могут оказаться непонятны некоторые существенные детали в последующем изложении.

Глава 207

Прежде всего Джордж рассказал мне о том, с каким особым отношением на море приходится сталкиваться американцам, в отличие от моряков всех прочих наций – хотя, если говорить строго, это же относится к бразильцам и к кое-кому ещё.

Если во время плавания вы встретите, например, английский военный корабль, то запросто может быть, что с него вам подадут сигнал привестись к ветру и лечь в дрейф, чтобы принять вооружённую партию, которая досмотрит ваш груз. Унизительно, не правда ли? Любого американского моряка, когда-либо сталкивавшегося с чем-то подобным, пробирает дрожь негодования при одном лишь воспоминании об этом – Джордж и команда его корабля не составляют исключения. Но, тем не менее, никому на «Ханне», несмотря на всё недовольство, и в голову не придёт назвать столь возмутительный порядок несправедливым.

– Почти полвека назад, – пояснил мне Джордж, – наша страна запретила трансатлантическую торговлю рабами, опередив в этом вопросе Англию. И вот тут оказалось, что запрет ввоза негров даже выгоден для вирджинских рабовладельцев, которые выращивают их для продажи на Глубокий Юг – они не преминули воспользоваться этим гуманным шагом, чтобы взвинтить цены и нажиться на нём. Ну а после так вышло, что мы отстали, попросту выронили из рук первенство в нашем деле свободы: и Англия, и Франция уже отменили рабство в своих владениях, в то время как у нас… – он вздохнул и, помолчав немного, продолжил: – Мы с тобой понимаем, какая ничтожная по числу, зато сильная своим богатством часть нашего народа выступает против освобождения, не направляемая при этом чьей-либо указкой, а вполне осознанно, побуждаемая собственными интересами. Однако ж я собираюсь сейчас говорить не об этом, а о том, что сохранение владения рабами превращает в пшик запрет иностранной торговли ими. Здесь, на Юге есть целая партия мерзавцев… Впрочем, в основном не здесь, а больше на Востоке, в Джорджии и Южной Каролине, ещё во Флориде и Алабаме, хотя и тут они тоже имеются. Тот же Джеймс де Боу – я не припомню, публиковал ли он в своём «Ревю» что-нибудь вот прямо такое, но его голос звучит в унисон с голосами Роберта Ретта и Уильяма Янси… Партия, которая выступает за возобновление ввоза негров; и за отделение от Соединённых Штатов заодно. Они имеют наглость утверждать, что заботятся о бедных фермерах, которым не по карману купить себе даже одного невольника, но, дескать, привоз рабов из Африки вызовет снижение цен на этот товар, и тогда откроются новые возможности. Ну а в ожидании той счастливой поры, когда закон снова разрешит трансокеанскую негроторговлю, эти господа занимаются ею наперекор ему. Досмотры, проводимые английскими – конечно, не только английскими, нашими тоже – военными кораблями, направлены к пресечению её. Они нас всех – то есть всю команду «Ханны» – приводят в ярость… Хотя меня проверяют реже, чем других – это из-за паровой машины. Работорговцы предпочитают не занимать ни её механизмами, ни углём драгоценное пространство трюма, предназначенное для того, чтобы забить его неграми, словно бочку сельдями; да и какой механик пойдёт служить на невольничий корабль? Так что по одной лишь дымовой трубе уже видно, что я, скорее всего, не вожу рабов… Гораздо реже, а всё-таки мы каждый раз готовы порвать на части досмотровую партию. Однако ж терпим, и я даже не подумаю уклоняться от этого унижения, поскольку знаю, что, во-первых, виновны в нём вовсе не английские военные моряки, а наши рабовладельцы, и, во-вторых, эти позорные обыски приводят всё же к тому, что пусть и ничтожная часть рабов, но обретает свободу, а их угнетатели получают по заслугам – лишь это как-то извиняет такую практику. Чёрта с два мы бы позволили хоть одному англичанину ступить к нам на палубу, если б это было не так!.. Взгляни-ка на картинку над рундуком!

Последняя фраза Джорджа была для меня совершенно неожиданной, однако я, хоть и не понимая, чем вызвана эта смена темы, встав с места, придвинулся поближе к висящему на стенке каюты изображению двух парусников.

Глава 208

– Это очень неплохая копия прекрасной работы мистера Николаса Конди, – добавил Джордж. Я много раз потом внимательно рассматривал эту картину, вглядывался в детали, но в первый момент увидел лишь то, что на ней нарисованы два двухмачтовых корабля, один из которых преследовал другой и вёл по нему огонь из установленной на носу пушки. Паруса переднего были многократно прострелены, а нижний на задней мачте уже буквально изодран в клочья. Несколько дыр имелось и в парусах того, кто догонял его.

– Здесь изображены события более чем двадцатилетней давности, – Джордж, не вставая, повернулся ко мне, чтобы объяснить то, что я увидел. – Два балтиморских брига; тот, что справа, называется «Адмирал», и это невольничье судно.

– Вот почему на нём нет флагов? – спросил я.

– Именно, – подтвердил он. – Работорговля приравнена к пиратству не только по законам, но даже и с точки зрения тех, кто ею занимается, а морским разбойникам незачем обозначать себя. Что ты скажешь о ветре на этой картине?

– Его нет? – я предположил это, заметив, что флаги преследователя, занимавшего левую половину изображения, свисали вниз почти вертикально, так что даже трудно было разглядеть, какому государству они принадлежат.

– Почти нет, – поправил меня Джордж. – Волны лишь чуть искажают отражения кораблей в воде, а поставленные паруса плоские, как дощатые стены… Здесь есть одна неточность: вот этот бриг, – он указал на нарисованный слева, – настиг своего противника, идя на вёслах, а тут они не показаны.

Ещё раз посмотрев на картину и сравнив паруса обоих кораблей, я заметил, что на «Адмирале» они расположены как-то странно, по-разному на передней и задней мачтах. Я спросил об этом, и Джордж ответил:

– Работорговец понял, что ему не уйти, и решил принять бой. Смотри: взял на гитовы нижние паруса, чтобы уберечь их от ядер. Но пушки на нём стоят с боков, и для того, чтобы стрелять, ему нужно лечь с бакштага на галфвинд. Видишь орудийные порты? – по белой полосе вдоль борта преследуемого корабля располагалось семь квадратных отверстий, из которых смотрели пушечные стволы; очевидно, столько же было и с другой стороны. – Поэтому он вытравил фалы кливеров и фор-стакселя, даже не потрудившись подобрать их шкоты, так, что они повисли чуть не до самой воды, и обрасопил прямые паруса на фок-мачте – вон как их заполоскало, хотя ветерок самый тихий. Между прочим, оцени, как же восхитительно нарисовано! Ведь кажется, даже шелест слышно, хотя это замершая, неподвижная картина! С парусами в таком положении он приведётся к ветру, и семь его пушек противоположного от нас борта окажутся против одной… Если только успеет! Но его преследователь не намеревается предоставить ему такой возможности. Этому маленькому кораблику грозит продольный огонь, который сметёт всё с его палубы, и у него единственная возможность избежать этого – поразить своего противника прежде, чем это случится, словно матадор быка… Ты ведь видел в Мексике корриду?

– Как он называется? – задал я вопрос, имея в виду корабль.

– У него было непристойное название. Я говорю «было», потому что сейчас этого брига уже нет на свете. Прежде он звался «Генрикетта» и принадлежал одному из самых гнусных бразильских работорговцев, Жозе де Серкейре Лиме. Если бы сей благородный фидалгу не умер больше десяти лет назад, то я не знаю, как бы я удержался от того, чтобы не зайти в Сальвадор, не выкрасть его – ну или захватить силой – и не продать где-нибудь здесь на плантацию: именно для него это было бы как нельзя более справедливо, и, к тому же, он сам уж очень походил на мулата, судя по его портрету. Хотя, конечно, это мерзость – так поступать, даже с ним… После того, как англичане захватили этот бриг и переименовали его со свойственным им юмором, он стал их самым успешным охотником за невольничьими судами. Здесь представлен один из его подвигов; в этом бою было освобождено свыше четырёхсот рабов.

Глава 209

– Свыше четырёхсот! – ахнул я, – Да как же они могли поместиться на этом «Адмирале»?

– Словно солёная рыба в бочке… – проговорил Джордж. – Если быть более точным, ближе к пяти сотням, чем к четырём. Посчитай-ка головы, торчащие над его фальшбортом!

Я не обратил сперва внимания на множество тёмных точек, видневшихся по верхнему краю корабельного корпуса. Их оказалось около полусотни; хотя они были изображены весьма мелко, но всё же по-разному, и эта разница бросалась в глаза – я имею в виду, после того, как вы их вообще заметили. На самой корме точки отстояли друг от друга дальше, и к некоторым из них были пририсованы чёрточки, непохожие ни на что, кроме ружей, направленных в сторону корабля-преследователя. А в середине и на носу они скучились какой-то толпой; люди явно стояли там в страшной тесноте при том, что никакой причины для подобного скопления вроде бы не имелось. Даже мне, сухопутному человеку, было понятно, что матросы такой толчеи устроить не могут. Но я вспомнил, что видел однажды что-то похожее: во время войны с Мексикой при посадке солдат на пароход случилась давка, напоминавшая эту, и мне подумалось, что те, кто столпился на палубе нарисованного корабля, наверное, тоже не имеют отношения к управлению им, а играют роль пассажиров.

– Это негры? – уточнил я у Джорджа, указав на переднюю часть «Адмирала». Не ответив мне, он спросил:

– А на что, по-твоему, похоже вот это пятнышко на воде, точно посередине между двумя бригами?

Я пригляделся. До этого вопроса оно казалось мне чем-то вроде случайной кляксы, но, едва лишь подумав, что у него может быть какой-то смысл, я ясно различил голову и руки барахтающегося в воде человека, упавшего за борт – очевидно, с «Адмирала», а не с настигавшего его корабля. На мой вопрос, верна ли моя догадка, Джордж опять не дал ответа, и указал на два других пятна, прежде незамеченных мной. Они тоже располагались на воде за кормой невольничьего судна, но дальше от него, в тени преследователя, под самым основанием его передней мачты. Рассмотрев их внимательно, я счёл, что при всём описанном окружении они не могут быть ничем иным, кроме как тоже головами плывущих людей. Джордж и теперь не подтвердил моего предположения, а вместо этого снова, столь же внезапно, как и в первый раз, перешёл к другой теме.

– В сороковом году, во время первого моего рейса в Лондон, – проговорил он, отвернувшись к окну, – мне довелось побывать там на выставке Королевской академии художеств… – тут он жестом пригласил меня снова занять место за привинченным к стенке маленьким откидным столиком, давая тем самым понять, что обсуждение картины с двумя кораблями считает оконченным.

Глава 210

– Там были, – продолжил Джордж, – помимо всего прочего, представлены работы художника по имени Уильям Тёрнер. Одна из них называлась «Невольничье судно». Жаль, что ты не видел её… Она получила самые нелестные отзывы от публики. Один рецензент – анонимный – заявил, что она абсурдна, и только позорит выставку. Кто-то из членов Королевской академии назвал эту картину и другую, висевшую рядом, просто пятнами… Да эти господа по большей части даже не поняли того, что изображено на ней! «Невольничье судно» – что же тут непонятного? Ведь так гласит подпись! Оно, удаляясь, оставляет за собой след: с него выбрасывают в море мёртвых, а заодно и умирающих, которых поедают чайки и фантастические рыбы. Плюс к ним – цвета воды и неба, которых никогда не бывает в природе, и всё это – в ожидании надвигающегося урагана. Как там?.. «Величественные и грозные силы природы!» – вот как выразился один из обсуждавших. Причём они здесь, эти силы? Зачем художник добавил к своему сюжету ещё и их?.. Всего-навсего картинка того, что происходит где-то далеко, в центральной Атлантике, на которую зритель приглашается взглянуть – именно в качестве постороннего наблюдателя – и, к тому же, малореальная… Да если бы!!!

Последнее восклицание Джорджа было исполнено гнева, от которого он даже задохнулся на несколько мгновений.

– Я, может быть, неправ, может быть, ошибаюсь, – продолжал он, немного помолчав, – Я ведь совершенно не разбираюсь во всех этих изобразительных искусствах… Зато немножко понимаю в морском деле, и что вижу, то вижу. Трёхмачтовая марсельная шхуна на этой картине – такая же, как моя «Ханна» – идёт не от зрителя, а на него, она не удаляется, а наоборот, приближается – и если кто-то скажет, что это не так, то ему придётся добавить, что я никогда в жизни не видел бушприта, и не знаю, как он выглядит. Там ведь ещё ясно видно, что фор-марс изображён чуть больше по размеру, подробнее и чётче, чем грот-марс, а значит, он ближе. То есть, я имею в виду, что это ясно видно всем, кроме господ искусствоведов… Откуда же тогда могли взяться эти ладони тонущих, торчащие из волн, цепи, плывущие по воде, как будто они вовсе не из железа, негритянка, взмахнувшая ногой в кандалах, тело которой уже терзают рыбы-падальщики? Они ведь все впереди этой шхуны, а не позади неё.

– Откуда? – спросил я, не понимая.

– Только с другого корабля. С какого? Да именно с того, на котором художник расположил зрителя! Больше неоткуда. Это на нём перевозят невольников, по нему названа картина, и это его преследует шхуна. Ей тяжко приходится: через её палубу перехлёстывают волны, она идёт под одним кливером, однако раз уж она, несмотря на всё это буйство стихии, до сих пор следует за негодяем, то, значит, не бросит погони! И пират-негроторговец не уйдёт от возмездия, оно неминуемо его настигнет. На нём понимают это, и потому стали выбрасывать рабов за борт; но волны не смогут скрыть его преступлений – по-моему, вот что означает та аллегория, что цепи изображены не идущими ко дну, как должны бы, а держащимися на плаву какой-то неведомой силой и отмечающими его след. Непонятно, для чего взят вид с невольничьего корабля? Вот ты как хочешь, а я не могу найти иной причины, кроме как чтобы сказать всякому, кто смотрит на картину: эта жуть, которую ты видишь, творится на той же палубе, на которой ты стоишь, прямо рядом с тобой! Ты что-нибудь сделал, чтобы пресечь и предотвратить её? Нет? Просто отвернулся или зажмурился, чтобы не видеть? Тогда вон та шхуна идёт и по твою душу. Она – неотвратимая справедливая кара даже за простое безразличие в отношении чудовищных злодеяний, совершающихся в мире, то есть за молчаливую поддержку их. Она говорит и живодёрам, кидающим в море людей, и тем равнодушным скотам, что спокойно стоят рядом: «Вам конец. Мне, возможно, тоже, но вам – точно. Настигну и утоплю. Вы это понимаете – потому и прибавляете к своим злодеяниям всё новые. Только они вас не спасут – и это вы тоже понимаете. Надеетесь, что шторм вас избавит от меня? Зря: я не отступлюсь. Может, очень может быть, что потону и я. Может быть. Но вы – точно».

Глава 211

Я слушал, не перебивая, и только когда Джордж закончил, задал вопрос:

– Ты говоришь, выбрасывают… Для чего?

Он мрачно усмехнулся:

– Чтобы избежать наказания. Видишь ли, по закону судно считается невольничьим только в том случае, если при досмотре на нём обнаружены рабы. Трюм, разделённый на этажи такой высоты, что там можно передвигаться лишь на четвереньках, кандалы и цепи, котёл только что сваренного риса или кукурузы на полтысячи человек при численности команды в три-четыре десятка – это всё зачастую признаётся недостаточными доказательствами. Если капитан пойдёт на арест судна даже с самым полным набором таковых, то он ещё и виноватым может оказаться, а задержанных им мерзавцев отпустят. Так что при опасности работорговцы поступают вполне естественным образом: выкидывают свой живой груз за борт, нередко прямо на глазах у досмотровой партии – та в подобном случае ничего не может с ними сделать. Обычно негров при этом связывают по двое, чтобы они сразу же тонули.

– Как это – прямо на глазах? – изумился я, – Да ведь это же убийство!

– Вот именно. Международная конвенция позволяют военным флотам тех государств, которые подписали её, карать преступников за работорговлю, а вот убийство – это совсем иное деяние, оно находится в ведении полиции, а не флота, да ещё иностранного. Нарушение суверенитета способно стать поводом к войне…

– Хорошо, я не спорю, что их нравственность допускает такое, и законы не могут создать достаточных препятствий… Но ведь целый корабль рабов – это огромные деньги, – у меня в голове не укладывалось рассказанное Джорджем.

– Да, – согласился он, – до сотни тысяч, иной раз и больше. Только это ведь суммы, которые выручаются здесь, в Америке, а затраты, делаемые в Африке, ничтожны, и обычная прибыль просто громадна. Негров перевозят в таких условиях, что в пути гибнет в среднем, я полагаю, до четверти их, но бывают такие случаи – например, если на борт проберётся какая-нибудь заразная болезнь – что и больше половины. Неоднократно слыхал о подобном… И вот, даже если допустить, что обыкновенные потери достигнут этой величины, станут половинными, а флот при этом сможет перехватывать каждое второе невольничье судно – сейчас ему удаётся настигнуть едва ли каждое десятое – то и тогда работорговцы будут оставаться в плюсе. Так что частичная, а иногда и полная гибель груза для них не очень чувствительная неудача. Но мало того – они ведь ещё и страхуют его, оговаривая, помимо всего прочего, возмещение убытков вот такого рода.

– И им выплачивают страховку? – я был глубочайше поражён этим новым для меня известием, – При таких явных поводах уклониться от этого?

– Представь себе, да, и очень аккуратно. Если страховая компания попытается оспорить причитающиеся с неё выплаты, то наверняка выиграет дело, да только кто из работорговцев обратится к ней после этого?

– Но ведь такая картина означает, что при любых запретах океанская работорговля всё равно будет процветать…

– А вот мы и подошли к тому, о чём я сказал в начале нашего разговора. Я считаю, что нет, не при любых, однако полностью согласен с тем, что её не удастся остановить, пока бороться будут лишь с ней самой, а не с её причиной. По-моему, есть только один вполне надёжный способ прекратить негроторговлю, привоз невольников, похищения людей – это уничтожить само рабовладение. Вот настоящая цель, а всякие конвенции, запреты, досмотры – лишь признаки того, что мы медленно, но верно к ней движемся. Признаки – да… А вместе с тем, это признаки такого особого рода, что вот они-то как раз и способствуют приближению к этой великой цели. Как бы это объяснить… Сила примера, что ли… Зная, что ты не одинок в борьбе против зла, ты крепче и яростнее нападаешь на него, и сам становишься примером для других, в том числе и для тех, с кого брал пример.

Мне показалось, что я правильно понял, что хотел сказать Джордж, однако для пущей уверенности я уточнил:

– Итак, ты считаешь, что на пути борьбы за свободу…

– Надо ясно понимать, – ответил он, – что пытаться только ущемить рабство, смягчить его, поставить в рамки – всё это ни к чему не приведёт. Его мало даже срубить по самый корень, следует и корни вырвать, и не опускать оружия, пока оно не будет уничтожено совершенно – лишь это можно считать победой. Пока что до неё далеко? Значит нужно приближать её, борясь со злом всеми возможными средствами, причём обязательно подходя к самой грани возможного, и даже переходя за неё: именно таким способом эта грань отбрасывается всё дальше. И ещё помнить, что стоит ослабить нажим – и зло полезет обратно, захватывая снова те позиции, которые вчера были у него отбиты…

Джордж помолчал с полминуты, затем невесело улыбнулся и сказал куда менее серьёзным тоном, чем прежде:

– Давай я всё же перейду к той истории, которую хотел тебе рассказать?

Глава 212

Услышанный мной рассказ был посвящён одному джентльмену, занимавшемуся тем почтенным, но противозаконным бизнесом, о котором мы говорили. В своё время он очень неплохо зарабатывал, будучи в полной безопасности, поскольку над его кораблём развевался флаг Бразилии, а в сундучке, стоявшем в каюте, имелись все документы, подтверждавшие право на этот флаг, несмотря на то, что ни сам он, и никто из его команды не знал ни одного слова по-португальски. Однако после некоторых событий политического характера для него наступили тяжёлые времена: Бразилия присоединилась к государствам, подписавшим конвенцию по борьбе с работорговлей, что предоставляло право английскому военному флоту досматривать корабли под её флагом – я пишу «английскому», потому что флотам других стран-участниц конвенции, разумеется, тоже, но их роль в пресечении столь прибыльной коммерции была сравнительно невелика. Между прочим, именно такую цель – дать Англии возможность обыскивать свои суда, чтобы уберечь их флаги от позора – преследовали Австрия, Пруссия и Россия, представители которых также подписали этот документ: до этого негроторговцы, стараясь избежать ответственности, случалось, выдавали себя за подданных названных государств.

Лишившись возможности укрываться от наказания под чужим флагом, джентльмен, о котором шла речь, тем не менее, ничуть не упал духом. Его корабль, построенный в Балтиморе – хотя тут я мог неправильно понять Джорджа; возможно, выражение «балтиморская постройка» означает тип корабля, а не место, где его сделали – имел медную обшивку подводной части и отличался быстрым ходом, что позволяло ему сторониться нежелательных встреч с военными судами и продолжать своё опасное, но весьма прибыльное предприятие. Рассказывали, что три или четыре раза англичанам всё-таки удавалось настигнуть и досмотреть его, а однажды дело дошло даже до того, что он был арестован. Вот только захватить его с поличным – то есть с невольниками на борту – никак не получалось, и он поэтому неизменно выходил сухим из воды, несмотря на то, что род его занятий ни для кого не составлял секрета. Казалось, что так и будет продолжаться дальше, и ничто не предвещало беды, однако…

Глава 213

Как-то раз произошло такое, что несколько обстоятельств совершенно случайно наложились друг на друга.

Корабль того джентльмена, о котором рассказывал Джордж, имея в трюме полный груз негров, оказался застигнут мёртвым штилем. И в ту же полосу безветрия – воздух был недвижим настолько, что пламя зажжённой свечи ничуть не отклонялось в сторону – попала шхуна, управляемая другим капитаном, ненависть которого к рабовладению вообще и к работорговле в частности была общеизвестна. К несчастью почтенного негоцианта, подвизавшегося на рынке живого товара, эта шхуна была оснащена паровой машиной и могла давать ход, в то время как его судно сохраняло абсолютную неподвижность. Два капитана, чьи взгляды столь расходились, были знакомы между собой и, конечно, издали узнали корабли друг друга. Аболиционист, понимая, что второго подобного случая может никогда не представиться, поднял английский флаг и, встав бортом к носу невольничьего корабля, то есть угрожая ему продольным пушечным огнём, потребовал сигналом, чтобы тот принял досмотровую партию. Разумеется, у него не было никакого права поступать подобным образом, если только он не получил каперского свидетельства от Англии, а он такового именно что не получал. Вообще, каперы, занимающиеся охотой за работорговцами – это большая редкость, поскольку премии, выплачиваемые за освобождённых негров, не составляют значительных сумм, и дело это не слишком выгодное. Джордж уточнил, что ему известны только два частных корабля, которые ловили невольничьи суда по каперским бумагам – «Дарт» и «Китти» – и то, это было в старые времена, и деятельность второго из них на этом поприще, кажется, закончилась весьма неуспешно. Конечно, не было бы ничего невозможного, если б капитан паровой шхуны решил ступить на этот путь бескорыстно, не ради денег, а согласно своим убеждениям, однако для того, чтобы подобное предположение выглядело хоть сколько-нибудь правдоподобно, ему следовало иметь соответствующую репутацию. Но дело заключалось в том, что как раз такая у него и была. По-видимому, ничуть не сомневаясь, что этот капитан действует в полном согласии с законом, негроторговец ответил на его требование положительно; впрочем, у него и не оставалось какого-либо другого варианта: уйти он не мог, а всякая попытка сопротивления при описанной взаимной позиции кораблей немедленно стала бы для него смертельной.

Глава 214

Поскольку неоднократно случалось, что задержанные работорговцы устраивали внезапные нападения, с паровой шхуны в досмотровую партию отрядили достаточно большую и хорошо вооружённую группу матросов, которая разместилась в трёх шлюпках. Они должны были пристать к борту невольничьего судна в разных местах, и тем, кто на них находился, следовало подняться на его палубу одновременно, по сигналу.

Шлюпки прошли уже более половины пути, разделявшего корабли, когда с того, к которому они направлялись, вдруг упал в воду якорь. Это было совершенно неожиданно: глубина океана там, где происходили описываемые события, была такой, что самый длинный канат не достал бы до дна. Причина сего действия выяснилась спустя полмгновения: с шумом и плеском, обычным при постановке на якорь, неожиданно слился жуткий многоголосый крик, и потрясённые моряки увидели, что толстый канат, со страшной скоростью бегущий в воду, увлекает за собой огромное количество чернокожих людей – мужчин, женщин, детей – закованных в кандалы, привязанные к нему своими цепочками…

Я был совершенно ошеломлён, услыхав это, и Джордж, увидев моё состояние, на несколько секунд прервал свой рассказ. Когда я пришёл в себя настолько, что мог слушать дальше, и попросил его продолжать, он сообщил мне, что якорный канат с невольничьего судна ушёл в воду весь: его верхний конец не был закреплён. Капитан шхуны тотчас приказал спустить оставшуюся двухвёсельную шлюпку и, подав сигнал досмотровой партии подниматься на борт работорговца, направился на ней туда же. К его прибытию матросы уже овладели всем кораблём и собрали его команду на палубе, наведя на неё ружья. Задержанные, понимая, что малейший повод может привести к открытию стрельбы, в ходе которой они будут все до одного перебиты, благоразумно воздержались от каких-либо действий, хотя бы отдалённо походивших на попытку сопротивления. Некоторые из них, зная, что, раз они захвачены без негров на борту, осуждение им не грозит, нагло ухмылялись, но не более того.

В этом месте я прервал Джорджа и задал ему вопрос, была ли хоть какая-нибудь возможность спасти несчастных, утопленных мерзавцами. Он помолчал несколько минут, прежде чем ответить. Ведя свой рассказ, он становился всё мрачнее и мрачнее, однако тут голос его сделался совсем угрюмым.

– Из частной беседы я знаю о случае, – сказал он, – когда один капитан военного корабля – не спрашивай, какой нации – преследовавший торговца невольниками, опасаясь, что тот может расправиться со своим товаром, дал ему сигнал: «Если причините вред грузу, вместе с капитаном и помощником повешу всю команду». Ты понимаешь, что это значит в переводе на юридический язык? «Я намерен совершить на вас пиратское нападение», вот что. В тот раз это получилось: мне сказали, что в подзорную трубу было видно, как матросы на работорговце, размахивая ножами, ворвались на ют, где стояли капитан и его помощник с пистолетами в руках, между ними произошёл короткий разговор, а потом негров, уже выведенных из трюма, стали загонять обратно. Настигнуть его тогда, правда, так и не удалось, и те бедолаги, жизни которых спас этот сигнал, работают сейчас на плантациях где-нибудь здесь, на Юге, или, может быть, в Бразилии… Давать подобные обещания даже для военных моряков чрезвычайно рискованно, капер же, прибегнувший к таким угрозам, в глазах закона сразу превращается в обычного морского разбойника. С твоего позволения я бы вернулся к своему рассказу…

Глава 215

Я кивнул, и Джордж продолжил. Он сказал мне, что, взглянув на лица своих матросов, окруживших негодяев и взявших их на прицел, капитан паровой шхуны прочёл у них в глазах даже не ожидание, а молчаливое требование приказа расправиться с командой захваченного корабля. Лишь привычка к дисциплине, а вовсе не законопослушность удерживала их от того, чтобы сделать это самостоятельно, без такого приказа. Затем капитан перевёл взор на людей, только что совершивших у него на глазах ужасное преступление – убийство сразу нескольких сот человек. Их предводитель – тот самый господин, который прежде выдавал себя за бразильца, а теперь отбросил эту маску за ненадобностью, владелец невольничьего судна – нахально улыбнулся и задал вопрос:

– Ну что, капитан, сколько черномазых вы нашли у меня в трюме? Если ни одного, то я не смею вас задерживать. Я, видите ли, тороплюсь продолжить свой путь: мне хотелось бы побыстрее получить страховку за утонувший якорь. Он у меня застрахован, как и вся прочая собственность, – сказав это, работорговец весело подмигнул.

Глядя в упор на наглеца, капитан-аболиционист некоторое время хранил молчание, потом спросил своего помощника, возглавлявшего досмотровую группу:

– Ни одного?

– Ни одного, сэр! – отвечал тот.

– Какие-нибудь другие доказательства, что судно невольничье?

– А вот этого, сэр, сколько угодно! – был ответ.

– Что именно?

– Кровь на палубе, и мы все свидетели, что этот след оставлен неграми, когда якорный канат волочил их за борт.

– Не годится: если погода испортится, её может смыть волнами. Что ещё?

– Решётки с замками и нары в трюме, циновки, кандалы, избыточные запасы воды и провианта… – начал перечислять помощник.

– Прикажите принести сюда кандалы, – прервал его капитан.

Пока распоряжение исполнялось, задержанный негоциант, беззаботно хмыкнув, проговорил:

– Вы собираетесь что-то доказать кандалами? Товар как товар; я слышал, он пользуется спросом в Новой Англии, так что мне показалось выгодным доставить туда партию из Гвинеи… – его матросы рассмеялись вместе с ним. Он ещё поязвил: – Гляньте, до чего он доводит, этот аболиционизм – до поступления американца на службу англичанам, чтобы гоняться по морям за другими американцами! А ещё, говорят, из семьи патриотов… Вот он, весь ваш патриотизм!

Когда груда кандалов была свалена на палубе, капитан шхуны отдал приказ надеть их на команду и на владельца невольничьего корабля, сковав им руки за спиной.

– Каждого, кто на требование повернуться и завести руки назад вздумает не сделать этого или хоть чуть помедлит, застрелить на месте, – добавил он. Весёлость задержанных моряков пропала, как по волшебству.

– Вы, стало быть, намереваетесь доставить меня английским властям в кандалах? – с деланным спокойствием осведомился торговец рабами, – Что же, посмотрим, не получится ли так, что вы пострадаете от этого сильнее, чем я. Между прочим, могу ли я взглянуть, всё ли у вас в порядке с каперскими бумагами? – ответом ему был лишь сумрачный взгляд капитана.

Едва лишь оказались застёгнуты кандалы на последнем матросе невольничьего судна, капитан отдал новый приказ – привязать закованных в цепи моряков к канату второго якоря.

Глава 216

На этом месте я попросил Джорджа сделать паузу. Я, разумеется, догадался, какое продолжение должен иметь его рассказ. Мне нужно было немного поразмыслить. Мы помолчали несколько минут, потом я спросил:

– Ты говоришь, капером этот капитан не был… Что же он намеревался делать, если бы работорговец не утопил своих негров? Или если бы он вёз какой-нибудь другой груз?

– Второй вариант исключается, – ответил Джордж. – В тех широтах корабли ходят всегда с востока на запад, то есть из Африки в Америку, а те, кто занимается работорговлей, никогда ничего другого в этом направлении не возят, и с пустыми трюмами тоже не ходят. Я иногда доставляю товар из Гвинеи: слоновые бивни, древесину ценных пород – эбен, билингу, бафию – и это весьма выгодные рейсы, но для торговцев неграми выходит недостаточно прибыльно в сравнении с их обычными грузами. Так что повстречать в местах, где всё это случилось, невольничье судно, трюм которого не был бы забит рабами, почти что нереально. Что же до первого… Мне неизвестно. Возможно, что этот капитан и сам не подумал, как поступит в случае успеха. Окажись я в такой ситуации, что у меня в руках захваченный негроторговец, а каперского свидетельства не имеется… Нет, не знаю, что бы я делал на его месте. Пожалуй, можно было бы доставить его во Фритаун, ну или в Нассау, где сдать английским властям вместе с грузом… Не исключено, что пришлось бы предстать перед судом. И, в любом случае, это достаточно тягостное занятие, при том, что единственным возмещением была бы возможность понаблюдать за повешением негодяя и за освобождением его живой собственности – впрочем, по-моему, оно того стоило бы. Знаешь, я думаю, решение остановить торговца невольниками у него было скорее импульсивным, чем осмысленным.

Мы ещё помолчали, затем Джордж вновь приступил к изложению произошедшего.

– Как ты понимаешь, – сказал он, – от спокойствия, с которым прежде держался работорговец, не осталось и следа. Кандалы на его руках оказались очень к месту, но всё же его пришлось сбить с ног и прижать к палубе, чтобы исполнить приказ, отданный капитаном – так он бесновался. Изрыгаемые им проклятия могли бы заглушить артиллерийскую канонаду, самый громкий пароходный гудок и рёв урагана, вместе взятые, и один из матросов, которые его вязали, спросил, не следует ли заткнуть ему рот кляпом. Капитан ответил на это: «Если хотите; мне не мешает», и отошёл в сторону.

Джордж рассказал и о некоторых других моряках из команды задержанного невольничьего корабля – о том, как они отреагировали, узнав, что их ждёт. Кто-то так же, как их капитан, ругался и пытался сопротивляться, кто-то умолял и плакал… Один ничуть не возражал против того, что его убьют, но возмущался тем, что это сделают таким же способом, каким работорговцы только что расправились с неграми: он ведь белый человек, и заслуживает того, чтобы его лишили жизни более уважительным способом. «Молчи, дурак! – ответил ему другой, которого привязывали рядом, – Утонуть – самая подходящая смерть для моряка. Он ведь нас и повесить мог бы, словно последних собак. А видишь – не стал». «Да, правду сказать, мы и есть собаки, – отозвался третий, – И поделом нам…» Якорь уволок их всех в морскую пучину; корабль их тоже был потоплен.

Глава 217

Джордж, конечно, не сказал мне ни имён тех, о ком он говорил, ни названий их кораблей; и я не стал спрашивать. Но он задал мне вопрос: как я думаю, правильно ли поступил тот капитан, про которого он мне рассказал. Мне было трудно ответить, и после некоторого размышления я смог сказать лишь, что это было не по закону.

– Ну да, – подтвердил Джордж, – тут не было ничего ни законного, ни милосердного, ни благородного или достойного… Что достойного в том, чтобы утопить связанных людей? Да и честного не было – они ведь дали себя связать, полагая, что их предадут суду, который вынесет оправдательное решение из-за недостатка доказательств, а оказалось, что с ними просто расправились. Пожалуй, я не стану спорить, если кто-нибудь назовёт действия капитана мерзкими – но, что делать: например, выносить помойное ведро тоже мерзко, а всё же кому-то приходится этим заниматься. Однако я тебя спрашиваю о другом: был ли его поступок правильным и справедливым? Или ты полагаешь, что ему следовало повести себя как-то иначе?

Обдумав всю описанную ситуацию ещё раз, я должен был признать, что единственно приемлемым с точки зрения справедливости вариантом для капитана было если не утопить работорговцев, то повесить их. Наверное, можно возражать и не соглашаться с этим, но тогда придётся согласиться, что в работорговле нет ничего дурного, а негры – вовсе не люди.

Здесь мне стоит, вероятно, сделать некоторое отступление от линии моего повествования. Ведь кто-нибудь – и я даже знаю таких джентльменов, от которых подобного можно ожидать – скажет, что негры действительно не люди, или, может быть, не вполне люди, а нечто вроде домашних животных, ну или диких, если говорить о тех, кто живёт в Африке и не пойман ещё рабовладельцами. Такое воззрение, противоречащее и очевидности, и Библии, объясняется тем, что господа, придерживающиеся его, стремятся оправдать свои жестокости – не обязательно только те, которые они творят на самом деле, но и те, что готовы сотворить, либо те, к каким относятся с одобрением или же с равнодушием – то есть, выражаясь словами Джорджа, с молчаливым одобрением. Будь даже подобный взгляд верным, в качестве оправдания он бы никуда не годился, ведь сказано: праведный печется и о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко.

Не лучше этих и те, кто утверждает, что рабство негров есть будто бы Божье установление, ссылаясь на проклятие Ханаана, но умалчивая о том, что наложил его Ной, который, хотя и был праведником, однако ж его слова – вовсе не то же самое, что слова Господа, и напрочь игнорируя, что сказано: в поте лица твоего будешь есть хлеб. В поте лица именно твоего, а не твоих рабов – что тут может быть непонятного? Только, разве, то, чего люди, трактующие Библию так, как им выгодно, не желают понимать и замечать.

Глава 218

Услышав о моём отношении к поступку капитана из его рассказа, Джордж начал перечислять:

– Во-первых, он приказал выбросить за борт не одного человека, а всю команду. Во-вторых, эти люди были безоружны и, кроме того, связаны. Да и вообще, это была более месть, чем необходимость. В-третьих, он поднял английский флаг, чего не имел права делать. А главное, – тут Джордж снова помрачнел, – ему не удалось спасти никого из негров. Я добавил бы ещё, что утопленные работорговцы не питали жестоких и непристойных чувств по отношению к ним, но перевозка на невольничьем корабле сама по себе есть жестокость, а непристойности на них творятся постоянно, без какого-либо особого намерения, просто походя, так что если говорить об этой стороне дела, то выходит всё то же самое. Но ты видишь, насколько в целом хуже всё то, что натворил он, по сравнению с тем, что сделал ты? А я, тем не менее, считаю так же, как ты сказал: что это было правильно и справедливо. И если бы мне встретился в море заведомый работорговец, я поступил бы… Нет, теперь, зная, к чему это приводит – не так же, как этот капитан! Я не стал бы подавать негодяю никаких сигналов, а просто ударил бы ему по палубе картечью, после чего абордировал бы его, пленных отдал бы неграм и повёл корабль… А вот в Африку не вышло бы: ветры противные. Ну значит, в свободные Штаты. Ладно, я совсем не это хочу сказать. А то, что, на мой взгляд, тобой вообще ничего дурного не было сделано, но ты почему-то беспокоишься из-за этого. Вот уж незачем!

Слова младшего брата заставили меня серьёзно задуматься. Общество, в котором мы живём, изнывает под огромным грузом пронизывающих его проблем. Одни из них более важные и яркие, другие – менее, какие-то, в прошлом очень резкие, со временем отходят на второй план, иные, наоборот, прежде будучи едва заметными, теперь вспыхивают с такой силой, что ради их решения нужно оставить в стороне все прочие. Некоторые удаётся решить, но по большей части они не исчезают, а продолжают тлеть в готовности произвести настоящий взрыв, как только будет какая-нибудь возможность к этому. И вдобавок они все ещё так или иначе взаимоувязаны и переплетены между собой. Кое-какие из них представляются совершенно частными, такими, которые никогда и ни при каких обстоятельствах тебя не затронут… А вот раз – и вдруг оказывается, что некий вопрос, о котором ты раньше, может быть, вообще не задумывался, внезапно именно для тебя становится первостепенно насущным!

Какую из этих проблем следует считать главнейшей? Такой, что в сравнении с ней все остальные имеют значение подчинённое или малосущественное? От которой никуда не спрятаться и никак нельзя отгородиться или абстрагироваться? Здесь, на этих страницах, я упоминал уже о целом ряде всем известных противоречий, столкновений, конфликтов, приводящих даже к войнам. В прошлом центральным вопросом существования нашей нации были взаимоотношения с Англией. Он и сейчас ещё остаётся: красные куртки не утратили своих аппетитов; хотя они теперь обращают больше внимания на восточные страны, и прежней остроты здесь уже не чувствуется. Мексика и индейцы – с ними тоже доводилось воевать нашей армии, и, должно быть, мир не единожды прервётся у нас на Западе. Но можно ли сказать, что тут лежит корень и источник наших общественных неурядиц? По-моему, нет. Религиозные споры? При всём том, насколько резко они подчас проявляются, в целом столкновения из-за них ныне – лишь бледная тень тех, что были сто лет назад, и, тем более, ещё раньше, так что в делах религии, я надеюсь, мы придём к тому, что разногласия станут разрешаться мирно, хотя кто знает наверняка? Противоречия между богатыми и бедными? В Европе они уже бушуют, и мы, я думаю, на пути к тому же, но прежде, чем они всколыхнут наше общество, должны быть решены другие – между правом и бесправием, и первое из них – между свободой и рабством. Сейчас каждый, кроме слепых и нарочно зажмурившихся, видит, что история уже приступила к решению этого противоречия, обострившегося до того, что разгорелась война – именно из-за него, а не из-за каких-то других причин, с такой виртуозностью выдумываемых демократическими политиками и подпевающими им газетчиками, благо, недостаточная решительность иных республиканцев позволяет всяким писакам стряпать подобные измышления. Но тогда, лет десять назад, было отнюдь не очевидно, что именно в данном споре жизненно необходимо решить, на чьей ты стороне, постольку в нём просто не получится остаться на нейтральной позиции – и, встав на эту сторону, все свои силы направить к достижению её целей.

Как же я благодарен Господу, что мне нужно было уяснить лишь этот момент, а вопрос выбора стороны передо мною, в отличие от столь многих, метающихся то туда, то сюда, вовсе не стоял!

Глава 219

Как читателю нетрудно будет догадаться, со времени изложенной беседы аболиционизм стал составлять существенную сторону моей жизни, которую, если уж я взялся записывать свои воспоминания, мне нельзя будет обойти стороной. Не всё, однако, можно доверить бумаге, так что мне, к сожалению, придётся умолчать о некоторых обстоятельствах и, главным образом, сохранить в секрете ряд имён – так же, как я не сообщал их в истории с двумя негритянками – чтобы не подвергать опасности тех, в отношении кого возможна расправа, при том, что я совсем не желаю им никакого зла. Между прочим, надо сказать, что хотя перед нами теперь стоит множество грядущих военных горестей, именно в связи с начавшейся войной имеется основательная надежда на перемены к лучшему в законодательстве. А именно, такие, что люди, чьи поступки заслуживают всяческого одобрения, но считающиеся сейчас преступниками, поскольку ради достижения целей свободы, то есть соблюдения духа нашей Конституции оказались вынуждены нарушить те или иные отдельные законы, будут избавлены от преследования и смогут открыто заявить о своих деяниях, направленных на благо нашего общества и всей страны. До тех пор, пока этого не случится, я, конечно, не обрету возможности осветить для читателя подвиги этих достойнейших людей – да, действительно, многое из сделанного ими более чем заслуживает столь громкого слова – как бы мне ни хотелось этого сделать.

Я писал выше про то, что, родившись в Новой Англии, я полюбил Луизиану, столь непохожую на неё. А вот теперь пришло время рассказать о том, как, вернувшись после долгого отсутствия на родину, я заново проникся горячими чувствами к своему родному Массачусетсу. О, страна свободы, ты имеешь то, чего лишена прекрасная Луизиана!Но когда-то – во времена моего прапрадеда – ведь и ты не располагала в полной мере этим общественным благом, которым ныне пользуешься, так что я уверен: дайте срок, и мы принесём его не только на луизианские поля и болота, но распространим по всему Югу, сделав всё наше государство действительно свободным, таким, как завещано нам отцами-основателями.

Читатель, может быть, помнит упомянутую мной раньше историю, случившуюся незадолго до моего отъезда в Техас с мистером Гаррисоном – и там было сказано, что сейчас ничего подобного у нас в Бостоне уже невозможно. Чтобы проиллюстрировать и подтвердить это положение, я предам здесь то, что мне сообщили во время второго моего приезда домой.

Глава 220

Как читателю нетрудно будет догадаться, со времени изложенной беседы аболиционизм стал составлять существенную сторону моей жизни, которую, если уж я взялся записывать свои воспоминания, мне нельзя будет обойти стороной. Не всё, однако, можно доверить бумаге, так что мне, к сожалению, придётся умолчать о некоторых обстоятельствах и, главным образом, сохранить в секрете ряд имён – так же, как я не сообщал их в истории с двумя негритянками – чтобы не подвергать опасности тех, в отношении кого возможна расправа, при том, что я совсем не желаю им никакого зла. Между прочим, надо сказать, что хотя перед нами теперь стоит множество грядущих военных горестей, именно в связи с начавшейся войной имеется основательная надежда на перемены к лучшему в законодательстве. А именно, такие, что люди, чьи поступки заслуживают всяческого одобрения, но считающиеся сейчас преступниками, поскольку ради достижения целей свободы, то есть соблюдения духа нашей Конституции оказались вынуждены нарушить те или иные отдельные законы, будут избавлены от преследования и смогут открыто заявить о своих деяниях, направленных на благо нашего общества и всей страны. До тех пор, пока этого не случится, я, конечно, не обрету возможности осветить для читателя подвиги этих достойнейших людей – да, действительно, многое из сделанного ими более чем заслуживает столь громкого слова – как бы мне ни хотелось этого сделать.

Я писал выше про то, что, родившись в Новой Англии, я полюбил Луизиану, столь непохожую на неё. А вот теперь пришло время рассказать о том, как, вернувшись после долгого отсутствия на родину, я заново проникся горячими чувствами к своему родному Массачусетсу. О, страна свободы, ты имеешь то, чего лишена прекрасная Луизиана!Но когда-то – во времена моего прапрадеда – ведь и ты не располагала в полной мере этим общественным благом, которым ныне пользуешься, так что я уверен: дайте срок, и мы принесём его не только на луизианские поля и болота, но распространим по всему Югу, сделав всё наше государство действительно свободным, таким, как завещано нам отцами-основателями.

Читатель, может быть, помнит упомянутую мной раньше историю, случившуюся незадолго до моего отъезда в Техас с мистером Гаррисоном – и там было сказано, что сейчас ничего подобного у нас в Бостоне уже невозможно. Чтобы проиллюстрировать и подтвердить это положение, я предам здесь то, что мне сообщили во время второго моего приезда домой.

Глава 221

Были, однако же, конечно, и такие случаи, когда рабовладельцам удавалось одержать победу.

Против своей воли комиссар Джордж Т. Кёртис оказался вынужден отправить Томаса Симса, беглого раба, обратно в Джорджию; и федеральному маршалу Чарльзу Девенсу – сейчас этот джентльмен, произнёсший на третий день войны такую пламенную речь в Механикс-холле, служит майором 3-го Массачусетского стрелкового батальона – пришлось передать хозяину его живую собственность, свободу которой он потом безуспешно пытался выкупить. Во время процесса было собрано больше сотни полицейских, а здание суда обтянули цепями, чтобы никто не посмел оказать помощь несчастному. Ну что же, эти меры привели к тому, что бостонцы почувствовали, как рабовладение где-то в далёкой Джорджии унижает их достоинство и посягает на их свободу – ведь для того, чтобы пройти в суд, теперь необходимо было пригнуться, склониться перед цепью, этим символом угнетения, как в древние времена римляне должны были склониться перед ярмом в Кавдинском ущелье.

Позже беглеца Энтони Бёрнса схватили якобы за ограбление ювелирного магазина, а не за побег – именно для того, чтобы он, зная о своей невиновности, не стал сопротивляться. Процесс постарались скрыть от общественности; лишь случайно мистер Ричард Г. Дана, адвокат, а кроме того, моряк и писатель – Джордж познакомил меня с этим прекрасным джентльменом, от которого я узнал подробности дела – проходя мимо здания суда, услышал, что там происходит, и смог предложить арестованному свои услуги. Вмешательство его, однако, не помогло: власти со змеиной хитростью, хотя и тщетно, пытались выудить признание у несчастного узника, не допускали в зал ни граждан, ни даже защитников, и наконец вынесли заранее подготовленное решение в пользу рабовладельца, объявив, что он представил достаточно доказательств своей правоты – при этой фразе мне невольно вспомнился словесный оборот «достаточно свидетелей», относящийся к мексиканскому правосудию, о котором я писал выше.

Возмущение противников рабства тогда дошло до того, что они попытались вызволить несчастного с применением силы, правда, безуспешно; во время нападения совершенно напрасно погиб один из охранников тюрьмы. Многие были арестованы из-за этого, и девять человек предстали перед судом, которому, впрочем, не удалось установить вину никого из них. Для конвоирования одного негра по Стейт-стрит до корабля, отправляющегося в Вирджинию, потребовалось полтораста солдат…

Но все эти события привели в итоге к тому, что у нас в Массачусетсе был принят наиболее прогрессивный во всех Соединённых Штатах закон о личной свободе, и никогда больше не заводилось ни одного судебного дела о выдаче беглого раба. Мистер Эдвард Г. Лоринг, в то время бывший судьёй по делам о наследстве, усилиями которого эти два негра попали снова в руки своих хозяев, лишился преподавательского места в Гарвардском университете, а законодательное собрание штата проголосовало за отстранение его от судейской должности, и лишь заступничество мистера Генри Дж. Гарднера, тогдашнего губернатора, позволило ему сохранить за собой этот пост… до тех пор, пока мистер Гарднер сам не был переизбран. Мистер Натаниэль П. Бэнкс, занявший губернаторское кресло после него – теперь этого джентльмена, который служит ныне в армии Союза и носит звание генерала, сменил мистер Джон А. Эндрю, ещё больший враг рабства – выполнил требования законодательного собрания, и верному слуге рабовладельцев пришлось покинуть Массачусетс. Он, правда, получил должность в Суде по претензиям от президента Бьюкенена, но и тот теперь уже уступил свои полномочия мистеру Линкольну…

Бёрнс впоследствии был выкуплен на свободу, и это дело потребовало, мало того, что денежных затрат, а ещё и хлопот, непереводимых в деньги, куда больших, чем те, каких стоило освобождение другого беглеца, Шадраха Минкинса, произведённое силой. Я обращу внимание на то, что, хотя джентльмены, которых обвиняли тогда в нападении на судебных приставов, подверглись преследованию, но наши прекрасные массачусетские присяжные не дали их в обиду.

Глава 222

И здесь я хотел бы рассказать ещё одну историю, случившуюся позже, которая заставляет меня плакать всякий раз, как я её вспоминаю – и вот прямо сейчас, когда я пишу, тоже.

Я как-то присутствовал на постановке небольшой пьесы, написанной по мотивам «Хижины дяди Тома». Сцена изображала собой аукционный зал, в котором продавали рабов. Была надежда, что главного героя – чёрного невольника – смогут выкупить на свободу, но по ходу сюжета победу на торгах одерживал отвратительный негодяй-плантатор. Мне не запомнилось, какие имена носили персонажи, так что для удобства изложения я буду звать их здесь Том и Легри. И вот положительные герои собрали все свои деньги, однако Легри с издевательским смехом ещё надбавил цену. Аукционист уже поднял свой молоток, как вдруг из зрительного зала на сцену взбежала маленькая девочка и, вывернув свой вязаный кошелёк, высыпала из него в ладонь несколько медяков, которые присоединила к кучке монет, собранной для выкупа Тома…

Спектакль был безнадёжно сорван. Зрители, грохоча стульями, вскочили с мест; актёры, не в силах продолжать играть, кто отвернулся от зала, кто закрыл лицо ладонями, кто просто замер ошеломлённый… Только представьте себе картину, которая была бы уморительна при всяких других обстоятельствах: Легри, прижав кулак к глазам и дрожа всем телом, уткнулся головой в одно плечо Тома, а аукционист, уронив молоток, вцепившись пальцами в свой галстук и зажмурившись – в другое; сам же Том, всплеснув руками и не замечая этих двоих, склонил голову на бок и с растерянной, но лучезарнейшей улыбкой сквозь слёзы, которых он даже и не думает скрывать, стоит посреди сцены… И это был самый лучший срыв спектакля, наверное, за всю историю театра со времён Эсхила и Софокла!

А посреди всего этого – девочка, искренне не понимающая, почему действие вдруг прекратилось, и что вообще вокруг неё творится. Только что она со страстной надеждой, что это поможет спасти человека, пожертвовала всем тем немногим, чем могла, и вот… Она, конечно, желала победы; наверное, сознавала, что может и потерпеть поражение – однако произошло то, чего она совсем не ожидала, да и не могла даже предвидеть возможности чего-то подобного. И вот она стоит, сама готовая заплакать оттого, что вместо предполагаемой радости или же отчаяния происходит нечто непонятное… Родители, как и все присутствующие, растроганные до слёз, хотели увести её, но Легри, едва придя в себя, остановил их.

– Милая моя! Деточка, – прерывающимся голосом сказал он, – ты благородно поступила… Только это не могло бы принести пользы. Чтобы сладить с таким извергом и подлецом, как тот, которого играю я, нужны не деньги: они тут не помогут. Для этого нужен пистолет…

– Да, сэр! – очень серьёзно ответила ему девочка. А потом, повернувшись к Тому и, схватив его кулачками за брюки, глядя на него снизу вверх глазами, единственными в зале, которые смогли удержаться от слёз и остаться сухими, воскликнула: – Я обещаю тебе! Обещаю, что снова приду, как только накоплю на пистолет… – и заботливо убрала обратно в кошелёк свои центы и полуценты.

Я думаю, джентльмены, это прекрасно! Но пистолету всё же уместнее быть в наших с вами руках, чем в её.

Глава 223

Упоминание об отсутствующем пока что пистолете навело меня сейчас на кое-какие более печальные воспоминания, связанные с оружием, предназначенным для борьбы за свободу. Опишу один невесёлый случай…

Мои родственники, как я сказал, входили в Бостонский комитет бдительности, и это способствовало тому, что у меня появились знакомства в аболиционистских кругах. Для людей, вставших на путь действительного – то есть не на словах – свободолюбия, я был интересен тем, что являлся сторонником их идей, проживавшем постоянно на Юге, в самом логове их врагов. Из этого обстоятельства вытекало то, что я имел возможность оказывать помощь такого рода, какой им нельзя было ожидать ни от кого более. И, поскольку оказание её воспринималось мной – и сейчас воспринимается – как долг пред Господом и человечеством, я старался, в чём мог, посодействовать тем, кто стремился к освобождению – я хочу сказать, и к освобождению рабов от хозяев, и к освобождению нашей страны от института рабовладения. Не всегда, конечно, при этом удавалось держаться в рамках, установленных законом, но, перефразируя слова доктора Мэркса и мистера Энгельса, я считаю презренным делом скрывать как свои взгляды, так и участие в работе Подземной железной дороги, комитетов бдительности и разных других обществ, со справедливым пренебрежением относящихся к этому мерзкому акту о беглых рабах, который наше неповоротливое правительство всё никак не соберётся отменить, хотя уже давно пора это сделать, и другим подобным законодательным гнусностям. Да, гнусностям, именно это слово я считаю тут подходящим – ведь право же, до смешного доходит! Я лишь один пример приведу: поскольку в Мексике запрещено рабство, негры из Южных штатов нередко бегут туда, и во избежание таких случаев в Техасе был принят закон, запрещающий мексиканцам разговаривать с рабами. Вот даже интересно, как это будет выглядеть, если кто-нибудь там, например, купит себе негра-конюха и наймёт мексиканца-кучера?

Что такое Подземная железная дорога, известно, наверное, всем в Штатах, но на всякий случай – вдруг эти мои записи будет читать иностранец – я скажу, что это вовсе не подземная, не железная, и не дорога, а огромная ассоциация, образованная для помощи беглым рабам на их пути к свободе. Я не знаю, откуда взялось такое название, но когда беглецам удаётся связаться с кем-либо из её участников, дальнейшее их следование на Север, а в последние годы – в Канаду, поскольку и на Севере стало опасно, становится быстрым, как будто по железной дороге, и скрытым от глаз преследователей, словно её рельсы проложены под землёй, так что слова эти выбраны довольно метко.

Из того, что мной уже написано, я думаю, понятно, что дело свободы не могло ограничиваться одними лишь ненасильственными средствами. Уже первый мой шаг по этому пути, описанный выше, показал мне, насколько невозможно бороться против зла, не противопоставляя ему вооружённой силы, а всё, что я узнал в дальнейшем, ясно говорило: решившись добиваться освобождения, никак нельзя при этом заранее отказываться от насилия в отношении тех, кто ему препятствует. Сказано: кто украдет человека и, поработив его, продаст его, или найдется он в руках у него, то должно предать его смерти – а как можно допускать, что те, кто удерживают такого украденного человека в рабстве, менее виновны, чем те, кто вверг его – или его предков – в оное?

Но всякие меры – и насильственные тоже, конечно – лишь тогда хороши, когда они применяются разумно и к месту. В противном же случае вреда от них может оказаться больше, чем пользы.

Глава 224

И вот однажды ко мне обратились за помощью несколько джентльменов, чьи намерения были весьма благими, но, к сожалению, не слишком серьёзными. Это прекрасно, я полагаю, когда справедливость зажигает огонь в сердцах людей, как у той девочки, про которую я писал, но одного такого огня мало; взрослый человек обязан добавить к нему ещё и разум. Означенные джентльмены руководствовались, видимо, только лишь огнём.

Разумеется, о делах, связанных с освобождением рабов, не имелось возможности говорить вполне открыто, и встречались иной раз немалые затруднения даже в том, чтобы навести надёжные справки о человеке, обратившемся за содействием. Однако доверие тут – вещь необходимая, и я, несмотря на то, что чрезвычайно мало знал о людях, искавших моей помощи, согласился оказать её, но дать им такое согласие – это выяснилось потом – было с моей стороны крайне неосмотрительно. Моя роль состояла в том, чтобы получить груз, заявленный как церковные книги, и отправить его дальше. Сейчас мне уже можно сказать, что на самом деле в ящиках, которые были посланы на моё имя, находилось оружие. Я могу лишь строить предположения о том, кому именно оно предназначалось; впрочем, читатель и сам легко построит таковые – для этого мне достаточно сообщить, что дело было в середине прошлого десятилетия. И меня не особенно интересовали такие подробности: вполне достаточной казалась уверенность – а она-то у меня имелась – в том, что пересылаемый мной груз послужит для очередного – и сильного, крепче всех прежних – удара по рабовладению…

Отправленной мне партии оружия я так и не получил. Впоследствии выяснилось, что люди, попросившие у меня помощи, представители состоятельной филантропически настроенной молодёжи, хотя и были добронамеренными, но слишком уж увлеклись игрой в тайные общества и конфиденциальные союзы – в ущерб не только своим целям, но и собственной безопасности. Прежде всего, в те времена не составляло труда произвести отправку оружия совершенно легально, особенно, располагая такими средствами, которые имелись у этих молодых людей. Для этого достаточно оказалось бы, например, открыть оружейный магазин где-нибудь в Сент-Луисе, Олтоне, ну или, скажем, в Чикаго, чтобы возить туда товар, не привлекая ничьего внимания и не возбуждая никаких подозрений. Маршрут можно было проложить по железной дороге или по Огайо. Нет, этим господам захотелось навести скрытность там, где она меньше всего нужна, и они состряпали фальшивые бумаги, как им казалось, утаивающие характер груза. А чтобы избежать лишних глаз, решили отправить его морем, на шхуне, принадлежащей одному из них. Естественно, им можно было поступить и таким образом, но для этого требовалось основательное и всестороннее знание дела. Они же таковым не обладали и, вероятно, секретности ради, не сочли нужным включить в свой круг людей, которые могли бы правильно организовать задуманную перевозку. Не будучи знакомы с кораблевождением – среди них были яхтсмены, однако опыта двух-трёхдневных прогулок под парусом едва ли достаточно, чтобы говорить о знакомстве с оным – они пустились в путь в сезон штормов, и непогода вынудила их укрыться в Чарльстоне – этом логове сторонников рабовладения.

Глава 225

Не то чтобы таможенная служба в Южной Каролине работала очень уж хорошо, но столь грубую подделку, что сотворили джентльмены, о которых идёт речь, она раскрыла, как мне потом стало известно, довольно легко. Дело в том, что им для чего-то вздумалось приплести к делу мистера Генри У. Бичера – записать его как отправителя груза. Дескать, груз Библий, направленный от одного священника к другому, вряд ли вызовет подозрения… На чарльстонские власти это имя подействовало, словно красная тряпка на быка – оно тогда ещё не приобрело такой известности, как каких-нибудь полгода спустя, после публикации его речи в «Нью-Йорк Дэйли Трибюн» и начала сбора денег на винтовки для свободного Канзаса, но уже обращало на себя самое серьёзное внимание. Впрочем, и помимо этого молодые люди допустили целую кучу несоответствий, доходящих прямо до несуразностей, от которых их предостерёг бы любой человек, хотя бы отдалённо связанный с морской торговлей, если бы таковой входил в их компанию. Чего стоили одни только идеально сфабрикованные бумаги на груз при небрежнейшем судовом журнале и убогом общем состоянии корабля… Словом, мистер Валентайн ван Брюэр, в то время судья в Чарльстоне, располагал целым букетом весьма основательных поводов к тому, чтобы потребовать обыска шхуны, в ходе которого оружие было обнаружено, а находившиеся на борту члены тайного аболиционистского общества арестованы. Мало того, при аресте он провёл провокацию, на которую поддался один из организаторов предприятия – именно это я имел в виду, когда писал, что применение вооружённой силы должно быть уместным. Как кстати оказалась бы запальчивость этого джентльмена сейчас, когда война началась! Но тогда она не могла привести ни к чему хорошему. Результатом стало обвинение в покушении на жизнь представителя властей, чрезвычайно скорый суд и – я не сомневаюсь в том, что заранее предрешённая – смертная казнь.

Другой молодой человек, между прочим, внёсший наибольший денежный вклад во всю эту затею, и избранный по сей причине капитаном шхуны, растерялся, перепугался – ему пригрозили виселицей за соучастие – и дал согласие шпионить за аболиционистами, которое заверил письменно. Оно едва не стоило ему жизни: хотя депеши, отправляемые им на Юг, не могли нанести слишком уж большого вреда делу освобождения просто потому, что он был очень мало информирован, сам факт его измены, совершённой с перепугу – судья ван Брюэр насчёт повешения, разумеется, мог лишь блефовать: Южная Каролина во всех отношениях далеко не так дика, как Техас, и в отношении правосудия тоже – настолько разъярил наиболее радикальных сторонников свободы, особенно негров, что пришлось приложить немало усилий, чтобы отговорить их от слишком резких и при этом совсем ненужных мер. Но Соединённые Штаты этот господин предпочёл покинуть, и правильно сделал: на его совести, как стало известно, есть несколько человек, выданных им, убитых и схваченных в Южной Каролине – беглых невольников и людей, помогавших при их побеге и следовании на Север – так что он в любой момент мог сделаться объектом чьего-нибудь мстительного возмущения. Уму непостижимо, кстати сказать, то, что ему удалось убедить чарльстонские власти в причастности мистера Бичера к авантюре с оружием. Мол, он якобы дал согласие на то, чтобы его вписали в бумаги… Думаю, первый вопрос у любого способного к размышлению человека, услышавшего про что-нибудь подобное, был бы о том, на каком языке – на английском или на латинском – написаны Библии, отправляемые мистером Бичером, протестантом, преподобному отцу Мак-Хаммеру, католику. Но юные джентльмены, похоже, к таковым людям не относились. А судья ван Брюэр поверил – или сделал вид, что поверил – их измышлениям.

Однако, в этой истории есть, по-моему, нечто замечательное, а именно реакция самого мистера Бичера: подвергнувшись ложным обвинениям в пересылке оружия, он не стал пытаться опровергнуть их, что было бы тщетно, а просто сделал так, что они перестали быть ложными.

Глава 226

Выходка этой компании – я никого из неё не хочу называть по имени, хотя все эти люди, думаю, стали известны южнокаролинским властям – косвенным образом привела к целой куче не самых приятных последствий.

Во-первых, груз оружия попал в руки южан, и вскоре значительная его часть, если не весь он, очутилась в Канзасе, но – допуская, что он туда и направлялся изначально – совсем не в тех руках, для которых он был предназначен. К счастью, в составе партии не имелось новейших образцов, заряжающихся с казны, так что полученный сторонниками рабства подарок скорее сэкономил им деньги, чем увеличил их военную силу: недостатка в подобном оружии на Юге не ощущалось, нужно было только оплатить его, а средств на это дело рабовладельцы всё равно не жалели.

Во-вторых, чарльстонская портовая администрация насторожилась и начала тщательно проверять всё то, на что прежде не обращала большого внимания. В результате едва не была захвачена целая группа беглых рабов, следовавшая морским маршрутом Подземной железной дороги – подробности этой истории сообщил мне Джордж.

Прежде чем я приступлю к её изложению, мне хотелось бы отметить вот что. Я писал уже о том, что сторонники рабства, после выхода «Хижины дяди Тома» взявшиеся выдвигать на литературном поприще самые дикие измышления, говорят о своих противниках, что те якобы не освобождают невольников, а присваивают их себе. Другая мысль, которая постоянно присутствует в подобных сочинениях, состоит в том, что негры якобы ничуть не желают оказаться на свободе, и аболиционисты устраивают им побеги против их воли. Что тут можно сказать? Такое, конечно, иной раз бывает, прежде всего потому, что вчерашний раб, вдруг получивший вольную и брошенный с этой бумагой в руках на произвол судьбы, не имеет средств к существованию и обычно не умеет зарабатывать на себя, а потому превращается в нищего – именно в такое положение мистер Джон Мак-Доно пытался, но безуспешно, поставить своего непокорного вольноотпущенника, о чём я здесь рассказывал. И отмечал, кроме того, что по этой причине помощь тем, кто находится в рабстве, не должна ограничиваться их освобождением. Но апологеты рабовладения распространяют это довольно редкое нежелание свободы на всю негритянскую расу; случается даже, что и на свободных чернокожих. И, удивительное дело: мнение негра, обычно ничего не стоящее, в этом случае приобретает необычайную весомость, а те, кто поступает вопреки ему, объявляются тиранами, попирающими право невольника оставаться в неволе.

Хорошо, допустим даже, что почтенным рабовладельцам удалось внушить неграм желание пребывать в рабстве – они весьма усердно стремятся к этому, но, как можно видеть, по большей части тщетно. Как следовало бы тогда относиться к такому желанию? Вопрос правомерный, при том, что обратные-то их желания во внимание не принимаются, и это считается нормальным.

Я писал уже прежде, что сказано: в поте лица твоего будешь есть хлеб, и из этих слов видно, что рабство есть учреждение богопротивное. А кроме того, это значит: будешь есть хлеб – а не отдавать его белому хозяину. Отсюда следует, что раб, имеющий возможность убежать, но не пользующийся ею – не меньший грешник, чем его владелец. То же относится ко всем, кто стоит между этими двумя, начиная с тех, кто кощунственным образом трактует раздел 2 статьи IV Конституции, и заканчивая охотниками за беглыми неграми и просто сторонниками рабства, выступающими за него как на деле, так и на словах.

Впрочем, у конфедератов теперь своя конституция, хотя и списанная с нашей, но без упоминания свободы и с добавлением пунктов, увековечивающих рабовладение, которые придают ей совершенно иной общий смысл. Посмотрим, как надолго Господь допустит её существование.

Глава 227

На самом же деле аболиционисты и не думают побуждать к побегам невольников, желающих оставаться в рабстве, причём по вполне практической причине. История, которую я собираюсь поведать, как раз показывает, почему не стоит так поступать.

К тому времени, когда произошёл этот случай, я уже неоднократно принимал участие в рейсах по маршрутам Подземной железной дороги, и даже имел в своём заведовании определённый участок пути – сейчас об этом и о некоторых других вещах уже можно говорить открыто, ну а о том, о чём нельзя, я, конечно, умолчу. Именно я проводил до корабля группу беглых, о которой идёт речь. В их числе был один, вовлечённый в побег не по своей воле: он случайно подслушал разговор тех, кто готовился бежать, и они заметили это. Им пришлось взять его с собой, чтобы он не поднял тревогу. Ирония судьбы – причём, как потом оказалось, довольно злая ирония – состояла в том, что этого негра, который был выведен из рабства своими сотоварищами, звали Мозес. По дороге и потом у индейцев, где беглецы пережидали, пока не уляжется беспокойство из-за их исчезновения с плантации, и их не бросят разыскивать, он вёл себя очень тихо, и по его почти постоянной беззубой улыбке можно было подумать, что он доволен тем, как обернулась его судьба. В нумунахкани этот человек выполнял, правда, женскую работу, однако так бывает довольно часто: из бывших рабов немногие умеют ездить верхом и обращаться с оружием настолько хорошо, чтобы от них был какой-то толк на охоте – и всё же, как я заметил, они обычно очень быстро учатся этому, но лишь тогда, когда стрелять надо не в бизонов, а в охотников за беглыми.

На корабле, которым негры добирались до свободных штатов, было принято, что они, в зависимости от своих склонностей, и, разумеется, от пола – но в тот раз вся группа беглецов состояла исключительно из мужчин – поступали в распоряжение механика, боцмана или кока, и под их присмотром приобретали кое-какие умения и знания, небесполезные в последующей жизни. Судовой механик – мы часто беседовали с ним – джентльмен, из которого получился бы великолепный преподаватель, с огромной радостью рассказывал мне об успехах своих подопечных: иные из них после плавания сходили на берег, будучи уже в состоянии поступить на работу помощником машиниста, хотя до этого имели дело, самое большее, с коттон-джином, и то, лишь загружая в него хлопок. Но что касается Мозеса, то его способности оказались гораздо ниже. В то время как прочие научились одни бодро бегать по вантами и пертам, другие стоять за штурвалом и выдерживать курс по компасу, а третьи даже исправно следить за показаниями манометра и при надобности стравливать пар из котла, он крайне неохотно покидал уголок трюма, где для беглецов было выделено место и повешены гамаки, и ему, как, впрочем, и некоторым другим, оказалось нельзя доверить даже работу кочегара – единственным делом, с которым он мог справиться вполне, был поднос топлива от угольных ям к топкам. Необходимо отметить, что такой уровень развития настолько же не следует ставить в вину самому этому негру, насколько нельзя считать его свойством чернокожей расы вообще: этот Мозес – всего-навсего успешный продукт воспитания, которое получают рабы от своих хозяев. Я полагаю, что весьма небольшое количество зубов у него является другим результатом этой же воспитательной системы; уверенности у меня, конечно нет, но выглядит весьма похоже на то. К счастью, она далеко не всегда даёт подобные успехи, и среди подвергнувшейся ей невольников немало таких, из кого она, наоборот, сделала настоящих людей, готовых отстаивать свою жизнь и свободу, и стремящихся к счастью.

Глава 228

Так случилось, что надвигающаяся буря заставила капитана зайти на стоянку в порт Чарльстона; знай он, насколько взбудоражены тамошние власти только что произошедшим инцидентом, который я описал выше, он и не подумал бы так поступить, а пристал бы в какой-нибудь другой гавани или, в крайнем случае, перештормовал бы в открытом море. Но ему об этом известно не было, и стихия тогда разбушевалась весьма сильно: во время продолжавшейся несколько дней непогоды в Чарльстоне, этом южном городе, даже выпал снег, и кораблям, застигнутым ею, пришлось несладко, так что решение переждать было более чем обосновано. Оно, однако, повлекло за собой весьма тяжкие последствия, которые могли бы оказаться ещё тяжелее.

Когда корабль пришвартовался, Мозес захотел как можно быстрее очутиться на берегу. Ему сказали, что этого делать не следует, поскольку путь до свободных штатов ещё не близок, и здесь он рискует снова попасть в рабство, несмотря на свои вольные бумаги, особенно при том, что они у него не слишком надёжные. Ни для кого не секрет, что так часто делалось до войны, но на всякий случай мне, наверное, нужно пояснить, что вся группа беглецов была снабжена различными документами, разумеется, подложными, которые могли бы сработать при нечаянной встрече с представителями властей, если бы её не удалось избежать, но вряд ли выдержали бы сколько-нибудь серьёзную проверку. Мозес в ответ расшумелся – на этого забитого человека всё же подействовали в положительном направлении порядки на корабле, где он, например, ел, сидя за одним столом с белыми матросами – и заявил, что ему вовсе не нужна такая свобода, какую он получил, что прежний труд в поле для него был несравненно легче, чем нынешнее перетаскивание угля, и что он рад бы возвратиться на плантацию к своему хозяину. Справедливости ради нужно сказать – это мне сообщил судовой механик – что бестолковость этого человека, который, когда его попытались научить работе кочегара, раз за разом пытался совершенно забить топку углём, пока кто-нибудь не останавливал его, вызвала к нему довольно неприязненное отношение со стороны команды, и за время плавания ему пришлось выслушать от неё немало грубых слов, чуть не переходивших иной раз в побои – но именно, что никогда не переходивших: за этим строжайше следили – а кроме того, сама обстановка кочегарки и угольных ям, да ещё в качку, вероятно, должна была угнетающе действовать на него, привыкшего к открытому пространству и к твёрдой земле.

Капитан корабля говорил потом, что такое заявление прямо-таки поставило его в тупик. Он, чтобы Мозес успокоился, пообещал ему, что после прибытия в Северные штаты – если тот захочет – купит для него билет на поезд, который отвезёт его обратно к хозяину. Это предложение, однако, не прекратило скандала, виновник которого наотрез отказался ещё хоть раз выходить в плавание. Тогда капитан сказал, что прямо отсюда, из Чарльстона отправит Мозеса по железной дороге домой на его плантацию, но не сейчас, а перед отплытием, сразу же, как кончится шторм, чтобы корабль мог немедленно после этого уйти в море – так для него получится даже дешевле – но тот, видя, что эти странные, невиданные им прежде белые вместо того, чтобы избить его за то, что он осмелился возражать, да и вообще подать голос, делают ему всяческие уступки, взялся настаивать на своём желании сойти на сушу незамедлительно, невзирая ни на какие увещевания. Разговор кончился тем, что ему пригрозили другие негры, те, которые вовлекли его в побег, и лишь тогда он, умолкнув, сделал вид, что подчинился, но удрал с корабля, спрыгнув за борт, следующей же ночью.

Глава 229

Как потом выяснилось, едва Мозес выбрался из воды на берег, как был тут же пойман блюстителями порядка и допрошен самим судьёй ван Брюэром, поднятым по такому случаю из постели – к тому, что чарльстонские власти вдруг начали столь ревностно выполнять свои обязанности по охране собственности господ рабовладельцев, привела именно описанная мной выше авантюра с тайной перевозкой оружия. Достопочтенный судья немало намучался, пытаясь разобрать ответы на свои вопросы, поскольку Мозес говорил на луизианском креольском языке, в котором имеется некоторое количество английских слов, но основу его составляет французский, и, к тому же, сильно шепелявил – я помню, как сам беседовал с этим человеком, и могу сказать, что и мне было непросто понять, о чём он говорит. Судье Ван Брюэру помог в этом один из чиновников портовой администрации, мистер Эймон Н. Галлахер, через посредство которого тот решил вести всё дело, открытое, поскольку Мозес, будучи добропорядочным и благовоспитанным рабом, поступил так, как ему полагалось по закону, а именно, не замедлил выдать и тех диковинных белых, что имели столько поводов задать ему трёпку, однако ни разу пальцем его не тронули, и негров, которым ничего не стоило перерезать ему глотку ещё во время побега, но они не стали этого делать, а, хотя он был для них обузой, потащили его с собой.

Однако по законам Южной Каролины суд не мог принять показаний Мозеса просто потому, что направлены они были против белого, а дал их чернокожий, и власти нуждались в доказательствах иного рода, выудить которые поручили мистеру Галлахеру. Джордж рассказал мне, что этот джентльмен за время стоянки в Чарльстоне дважды посещал капитана на его корабле и беседовал с ним. В первый свой визит он на прямой вопрос о том, не известно ли ему что-нибудь про исчезнувшего негра, ответил отрицательно – в то время судья ван Брюэр ещё пытался раздобыть улики, связываясь по телеграфу со штатами, лежащими вдоль Миссисипи, и с Техасом, потом, отчаявшись в этой затее, бросил её – но, поднявшись на борт во второй раз, не постеснялся признаться, что с самого начала знал о нём, и даже принимал участие в допросе этого беглеца, который во всех подробностях изложил властям историю своего путешествия, и они поэтому имеют теперь чрезвычайно веские основания подозревать в побеге всех остальных негров, находящихся на корабле.

Капитан, однако, уяснил по этим хитроумным зигзагам, что, хотя речь идёт вовсе не о подозрениях, а о совершенной уверенности, но вескость означенных оснований недостаточна для того, чтобы арестовать людей, которых он вёз – за прошедшие несколько дней судье ван Брюэру и его компании не удалось доказать подложность их вольных бумаг – и даже задержать его выход в море после окончания шторма. Поэтому он, сохраняя абсолютное спокойствие, дал понять мистеру Галлахеру, что если Мозес, нанятый кочегаром, поскольку предъявил не вызывающие сомнений документы, не желает соблюдать условий заключённого им контракта, то и он, хотя имеет на то полное право, не намерен этого требовать, так как является сторонником свободы, и ему противно оказаться даже отдалённо похожим на господ рабовладельцев; однако же ни ему, ни его матросам, являющимся свободными чернокожими, нет дела до россказней этого негра, и что тем, кто без законных причин попытается воспрепятствовать его отплытию, не поздоровится. Само собой, беседа между двумя джентльменами велась без столь резких выражений и вообще не настолько прямолинейно: капитан, например, в один из её моментов сделал тот намёк, что захват английским флотом матросов на американских кораблях в прошлом повлёк за собой войну США против красных курток – желая при этом не только пригрозить, но и воззвать к национальным чувствам мистера Галлахера, ирландца родом, рассчитывая, что тот не захочет уподобляться англичанам. Во всяком случае, корабль, не имея других потерь, кроме злосчастного Мозеса, в итоге покинул Чарльстон и благополучно достиг затем места назначения. Судья ван Брюэр был среди тех, кто появился на пристани, чтобы проводить его – хотя он и укрывался в карете со шторками на окнах, капитан разглядел его в подзорную трубу и даже приветливо помахал ему рукой на прощание, после чего наблюдал ответную довольно эмоциональную жестикуляцию. Надо думать, несколько дней спустя достопочтенный служитель закона о беглых рабах получил по телеграфу те доказательства, которых ему так не хватало.

Глава 230

Эта история повлекла за собой другую, закончившуюся гораздо более трагически, очевидцем чего мне довелось стать.

Сторонники рабовладения, разумеется, не оставили положения вещей в таком состоянии, в каком оно находилось, а приложили всяческие усилия к тому, чтобы изменить ситуацию. Мистер Прео – его полк тогда нёс службу в Техасе – сообщил мне о поступивших приказах, требовавших принять меры для пресечения негритянских побегов к индейцам. Некоторые офицеры старались даже добиться того, чтобы эти приказы исполнялись, но большинство военных относилось к ним достаточно… юмористически, если не сатирически: у армии на Западе хватало и других занятий.

Однако чарльстонским представителям власти благодаря рассказу Мозеса стал довольно подробно известен один из маршрутов Подземной железной дороги, и дело стояло лишь за тем, чтобы захватить с поличным очередную следующую по нему группу беглецов. Южнокаролинцы, разумеется, не могли никого ловить на побережье Залива, но щедро поделились полученными сведениями со своими коллегами и единомышленниками в Луизиане и Техасе, и те вознамерились в полной мере воспользоваться ими. Мне неизвестно, как именно взаимодействовали между собой представители властей трёх названных штатов. Однако, во-первых, несомненно, что все они руководствовались неким общим планом, так как подготовка задуманного ими требовала строгого согласования между многими лицами, находившимися в разных местах, и выполняющими разные функции. Во-вторых, я могу с большой долей уверенности сказать, что едва ли федеральные органы были извещены о замысле местных, да и вообще этот замысел выглядел как чрезвычайно частный, такой, в который не посвящают слишком широкого круга. Очень многое указывает на достаточно невысокий уровень полномочий организаторов намеченного захвата при том, что местности, находившиеся в их ведении, должны были иметь весьма немалую протяжённость – в противном случае им не удалось бы достигнуть совсем никаких результатов. В самом деле, эти люди располагали обширными, но не очень-то точными данными о ветке Подземной железной дороги, которую вознамерились перекрыть. Они, конечно, не знали, в какой именно из многочисленных нумунахкани команчей беглые рабы пережидали то время, когда их пытались схватить «по горячим следам»: бестолковый Мозес не мог назвать даже фамилии своего владельца – вероятно, попросту не знал её – а уж о том, чтобы сообщить имена индейцев, у которых он жил, и речи не было. Да и прямое указание на конкретную нумунахкани помогло бы тут не сильно, поскольку неизвестным осталось бы её расположение в настоящее время: индейцы беспрестанно кочуют с места на место, и далеко не всякий белый, кто задаст кому-нибудь из них вопрос о том, где сейчас можно найти того или иного старейшину, получит на него ответ; сам же разыскиваемый, скорее всего, немедленно будет извещён, что он кому-то зачем-то понадобился. Кроме того, охотники за беглецами не имели сведений ни об их маршрутах, ни даже о пункте, в котором те завершали сухопутную часть своего пути и отправлялись дальше морем. Но зато они знали теперь, на каком корабле сбежавших негров повезут на Север, и выследить этот корабль, идущий вдоль побережья Залива, чтобы устроить засаду на него, не составляло чрезмерного труда – однако, конечно, лишь при условии, что в деле участвует достаточно большое количество людей, облечённых хотя бы самой минимальной властью в местностях, расположенных по этому побережью.

Я сильнейшим образом подозреваю, что у тех, кто намеревался перехватить беглых рабов, имелся ещё один резон напасть как раз тогда, когда группа, которую они ловят, будет подниматься на борт, а именно, возможность захватить сам корабль и завладеть его грузом. Обоснований для этих подозрений я не имею, да и нет нужды их обосновывать; читатель, полагаю, сам сможет судить, насколько они справедливы, прочтя изложение событий, к которому я сейчас приступаю. Впрочем, я ничуть не отношу этих подозрений к южнокаролинцам, участие которых во всём деле, скорее всего, ограничивалось одним лишь предоставлением сведений; думаю, что у них самым главным мотивом было желание отомстить за свои уязвлённые чувства и за ощущения, испытанные ими, когда они оказались в роли хищников, от которых ускользнула добыча.

Глава 231

Мы вместе с одним джентльменом сопровождали группу беглецов от нумунахкани, где они жили первое время после побега, к берегу моря. Здесь, наверное, мне надо ещё уточнить, что отнюдь не все негры решались пуститься в этот путь; иные из них предпочитали остаться с команчами, чему те были весьма рады. Мой напарник служил разведчиком в армии, и эта служба, в ходе которой ему приходилось в одиночку совершать дальние путешествия по землям, населённым индейцами, позволяла ему надолго отлучаться для участия в таких маршрутах. Благодаря его искусству следопыта и военной форме – я для таких экспедиций тоже иногда переодевался в армейский мундир – нам неоднократно удавалось избежать неприятностей с патрулями и заставами. От того, чтобы сообщить читателю имя этого джентльмена, как и имена моряков, возивших освобождённых рабов на Север, я должен, к сожалению, воздержаться по той же причине, по какой Джордж не назвал мне имя капитана, про которого рассказывал, что он приказал утопить негроторговцев – это про них всех я говорил, что нынешние законы объявляют их поступки правонарушениями.

Наша кавалькада двигалась к месту встречи с кораблём – оно находилось на очень необжитом участке морского берега, где мы чувствовали себя в безопасности от посторонних глаз – когда разведчик сообщил мне, что заметил вдалеке едущую по нашим следам большую группу всадников. Они не пытались нас настигнуть и старались двигаться скрытно, но держались за нами неотступно. Понятно, что ничего хорошего от них ждать не приходилось. Особенно беспокоило то, что они появились как раз тогда, когда нам нельзя стало свернуть: по сторонам от места, по которому пролегал наш путь, находились морские заливы – именно расположение на полуострове делало пункт, выбранный нами для посадки на корабль, таким уединённым. Если бы преследователи появились раньше, когда мы ехали по равнине, можно было бы попытаться скрыться от них, воспользовавшись какой-нибудь уловкой, которые столь мастерски применяют в подобных случаях команчи, но на этом участке нашего маршрута не имелось возможности так сделать. В прошлые разы, когда мы сопровождали предыдущие группы, безлюдность окружающей местности делала её, как нам казалось, весьма благоприятной для наших целей, и мы даже торопились достигнуть её, чтобы спрятаться от случайных встреч, прибывая к месту посадки на корабль иногда за день-два до его появления. К счастью, на сей раз такого опережения не было, и наши товарищи-моряки должны были уже ждать нас в конце пути – надеясь на это, мы с беспокойством, но не показывая вида, что заметили тех, кто шёл по пятам за нами, продолжили движение вперёд. Ожидания наши оправдались: приблизившись к оговорённому месту, мы увидели сперва дымок из трубы, а чуть позже три знакомые мачты, и пустили наших лошадей и мулов вскачь к ним. Группа, преследовавшая нас, тоже, судя по поднятым ею клубам пыли, перешла на галоп.

Нас уже поджидали шлюпки с корабля. Подскакав к береговой черте, мы тут же сели в них, оставив коней с мулами на берегу без всякого присмотра. Обычно разведчик оставался при них, а я, совершив визит на корабль, возвращался затем на берег, после чего мы отгоняли наш небольшой табун обратно к индейцам, одолжившим мне этих верховых животных. Однако на сей раз ввиду несомненной опасности мы приняли решение бросить их, а индейцам я бы потом возместил эту потерю.

Капитан корабля, когда мы поднялись к нему на борт, встретил нас радушно, но на его лице играла ироническая улыбка.

– Я беспокоился о том, успеете ли вы уйти от этих негодяев, – он ткнул пальцем в сторону берега, на который уже выехали наши преследователи, по виду типичные охотники за беглыми рабами, – и рад, что вам это удалось. Однако взгляните сюда, – и он указал на множество лодок, внезапно появившихся и уже успевших окружить корабль со всех сторон: до этого они, очевидно, ждали в засаде момента, когда группа беглецов окажется на борту.

Глава 232

Против ожидания, лодки не устремились к нам, а застыли на месте, охватив корабль кольцом, хотя враждебность намерений тех, кто в них сидел, была очевидна. Пять или шесть из них направились к берегу, чтобы забрать оттуда людей, преследовавших нас, которые уже успели достигнуть кромки воды. Когда они после этого отчалили и направились в нашу сторону, капитан, внимательно наблюдавший за ними, произнёс:

– Прекрасно! – и, заметив моё недоумение, пояснил: – Я боялся, что они оставят кого-нибудь на суше сторожить лошадей. Но, надо думать, среди этих джентльменов не нашлось желающих уклониться от… – и, окинув взглядом безлюдный берег, добавил: – Да тут это, пожалуй, и не нужно.

Он вызвал механика и вполголоса отдал ему какие-то распоряжения; тот, козырнув, скрылся в люке машинного отделения. Матросы увели вниз негров и моего товарища-разведчика. Боцман по приказу капитана принёс ему рупор и тоже ушёл; мы остались на палубе вдвоём. Лодки тем временем – после того, как к сидевшим в них присоединились наши преследователи с берега – стали приближаться, стягивая круг, и, когда они подошли на несколько десятков ярдов, капитан сказал в рупор:

– Господа, вы, как я вижу, хотите подняться ко мне на борт с оружием в руках. Среди вас есть федеральный маршал с федеральным ордером? Если нет, то я буду рассматривать ваше нападение как пиратское.

Ответом ему был гогот, раздавшийся с лодок, и выкрики:

– Тебе и шерифа хватит!

Капитан пожал плечами и проговорил назидательным тоном:

– Шерифы и другие представители местных властей смогут взойти на мой корабль тогда, когда я буду находиться в порту. А пока что, в открытом море, я нахожусь вне их юрисдикции. Здесь – только федеральный маршал, у которого на руках должен быть федеральный ордер. Предупреждаю, что всякий другой человек, который полезет ко мне на борт, будет об этом жалеть. Очень сильно, но не очень долго.

С лодок опять донеслись издевательские крики. Капитан, пробормотав «Ну, я и не надеялся», пригласил меня пройти в кормовую надстройку и, войдя после меня внутрь неё, закрыл за собой дверь, ведущую на палубу. В надстройке я увидел собравшихся матросов, приготовившихся к бою. Двое были одеты поверх морской формы в грубые фартуки из парусины; каждый из них держал в руках, на которых были толстые рукавицы, необычно выглядящее оружие – сияющее начищенной бронзой нечто, похожее на совсем небольшой, фута два в длину, пушечный ствол, и от его заднего конца шёл, мне сначала показалось в полумраке помещения, что канат, но правильнее будет назвать это толстой – с палец – парусиновой лентой, поскольку её форма в поперечнике была плоской, а не округлой; ширину она имела примерно в толщину руки. Другие концы этих лент скрывались в ведущем вниз люке. Прочие вооружились более традиционно: я заметил у них короткие крупнокалиберные двустволки, револьверы – они тогда уже получили довольно широкое распространение – абордажные сабли и пики. Рядом с матросами и разведчиком – он находился тут же – толпой стояли негры, которых мы привели на корабль; у двоих или троих были топоры, у других – только ножи. Один из них шагнул к капитану и попросил:

– Сэр, масса, дозвольте нам тоже драться! Это ж нам больше всех надо.

Я не смогу хорошо описать, какое выражение лица сделалось у того, когда он услышал эти слова. Можно было бы сказать, что радостная улыбка, а можно – злой оскал, но ни то, и не другое, а и то, и другое вместе, одновременно. Схожие выражения лиц были у матросов, и у меня, может быть, тоже, но на себя я не имел возможности посмотреть со стороны.

– Друзья! Джентльмены! – отвечал капитан, – Я счастлив слышать от вас это! Но… Видите ли, сейчас от бойцов потребуется не храбрость, а особая выучка. Кто сунется в драку без неё – тому конец. Так что… И вы, и я останемся здесь, вперёд не полезем. Вот если мои парни не справятся, тогда будет наш с вами черёд, – и с этими словами он пожал руку обратившемуся к нему беглецу.

Глава 233

Прошла, может быть, минута или две. В дверь снаружи застучали. Взгляды всех присутствующих обратились к капитану, но он самым спокойным голосом произнёс:

– Подождём. Пусть они все поднимутся на палубу.

– Эй, ты! – донеслось из-за двери, – А ну, открывай, и давай сюда черномазых! Не то мы сейчас подожжём твоё корыто!

Капитан усмехнулся и негромко спросил матросов:

– Джентльмены, все слышали и запомнили эти слова? На случай, если кто-нибудь из них уцелеет и вздумает подать в суд… – после чего сказал, чтобы успокоить меня и негров: – Разумеется, не подожгут. И даже пальцем снастей не тронут. Это ведь приличные люди, уважающие чужую собственность… Особенно, когда думают, что сейчас смогут заполучить её себе!

Снаружи послышалось ещё несколько угрожающих выкриков, потом в дверь принялись чем-то бить. Вскоре раздался голос: «Пусти-ка меня! Дай, я…», потом другой: «Нет, этак можно и приклад сломать!», наконец кто-то спросил: «А у кого топор есть? Тащите его сюда!» При этих словах капитан повернулся к матросам и сказал:

– Ну, а вот теперь начинаем! – он подошёл к люку и спросил в него: – Давление? – ему ответил голос механика, назвавшего какую-то – я не помню её – цифру. – Отлично, так и держите! – после этого капитан обернулся к матросам в фартуках, сжимавшим в руках бронзовые стволы: – Помните: вы идёте на бакборт и потом поднимаетесь на полуют, а вы – на штирборт, и в вашем распоряжении вся остальная палуба.

– Да, сэр, есть, сэр! – ответили те почти в один голос и придвинулись к двери; ленты из люка потянулись вслед за ними. Боцман отпер засов и приоткрыл дверь, сделав небольшую щель, оба матроса – один стоя, другой присев на колено – тут же выставили в неё дула своего оружия, а капитан крикнул в люк: «Пускайте!»

Обе ленты сразу набухли и округлились, став теперь действительно похожими на канаты, из-за двери внезапно раздался громкий шипящий свист, а через мгновение – крики боли. Боцман распахнул дверь настежь, и два матроса в фартуках сразу же вышли на палубу, а остальные направились вслед за ними; сам он пошёл после всех. Негры, памятуя о словах капитана, и видя, что он не трогается с места, остались ждать внутри, я и разведчик – тоже. Свист и вопли, доносившиеся в надстройку снаружи, не прекращались, но стали тише, по-видимому, отдаляясь от неё; ленты-канаты, подобно огромным змеям, постепенно вытягивались из люка – очевидно, кто-то снизу ещё подталкивал их – и уползали за дверь. Ни стрельбы, ни звуков рукопашной схватки, против ожидания, не было слышно.

Через, может быть, минуту боцман заглянул в дверной проём и доложил:

– Готово, сэр!

– Все? – уточнил у него капитан.

– Из тех, кто спрыгнул за борт, нескольким удалось выбраться на берег; вон они валяются теперь там, сэр.

В ответ капитан молча кивнул и затем, повернувшись к люку, крикнул в него:

– Закрывайте!

Глава 234

Мы вышли из надстройки, и нашим глазам представилось жуткое зрелище. На палубе в разных местах лежало всего несколько человек мёртвых и умирающих, но в воде вокруг корабля плавала целая куча трупов. Мне запомнился вид мертвеца с окровавленной головой в одной из причаленных к кораблю лодок – по-видимому, он расшибся, упав в неё при прыжке за борт. Бросив взгляд на берег, я увидел там, у самой кромки воды, тех, про кого докладывал боцман. Они лежали, казалось, неподвижно, но один из них, вдруг приподнявшись на четвереньки, прополз с полдюжины шагов и снова упал; после этого я заметил, что и из остальных некоторые тоже шевелятся.

На тех, кто лежал на палубе – на мертвецов, а ещё больше на живых – было страшно смотреть. Кожа на лицах и на ладонях местами покраснела и вздулась пузырями, а местами даже совсем слезла; отовсюду слышалось тяжёлое и громкое хриплое дыхание, прерывающееся кашлем. Слезящиеся глаза, рты, жадно ловящие воздух, как будто его не хватает… Прежде мне не доводилось видеть людей в таком состоянии, а хуже выглядели лишь те, кто подвергся индейским пыткам.

– Что с ними случилось? – спросил я у капитана.

– Ожоги паром из машины, – отвечал тот. – Лучше бы им было не соваться ко мне на борт. Я ведь предупреждал, что будут жалеть…

– А если бы с ними был федеральный маршал? – задал я вопрос, вспомнив о словах капитана, с которыми он обращался к этим несчастным до того, как они напали на его корабль.

– Тогда я, разумеется, разрешил бы подняться на палубу, но только ему и его помощникам. Сомневаюсь, что их могло бы быть больше, скажем, полудюжины – этак значков не напасёшься. Только беглецов они у меня не нашли бы: очень трудно без освещения отыскать негра в угольной яме, особенно, когда он прячется не в этой, а в соседней. Ну а водить участников досмотра по трюмам и машинному отделению, при этом переправляя тех, кого они ищут, из одних помещений в другие, уже обысканные, можно хоть до завтра.

Я снова заговорил о напавших на нас беднягах.

– Так много их, я вижу, спрыгнуло в воду… Это не спасло их?

– Нет. Если бы у них были обычные ожоги… А как вода могла помочь тем, у кого ошпарены лёгкие, и кто поэтому еле может дышать? И глаза тоже? Разве что возможность утонуть и быстрее избавиться от страданий. Однако не все ею воспользовались, – и капитан мрачно кивнул в сторону берега и тех охотников за беглыми, что сумели до него доплыть. – Они же ещё и не понимают того, насколько опасна струя пара из брандспойта, не знают того, что он куда хуже кипятка, принимают его вроде как за шуточки какие-то, кидаются вперёд… А потом, получив свою порцию ожогов, сигают за борт, но только когда это уже поздно, нужно было сделать так раньше. Ещё ведь найдутся такие господа, которые раскричатся насчёт того, что, мол, пускать пар в тех, кто уже спрыгнул с корабля – это неоправданное зверство, хотя сами не посовестились бы пострелять в убегающих. На самом деле, когда мой матрос направляет струю на уже обваренного паром человека, плавающего в воде, он этим вынуждает его нырнуть с головой, чтобы тот поскорее захлебнулся, так что это акт милосердия.

Я даже не стал ничего говорить капитану о том, что применённое им оружие было слишком жестоким, помня, что наши беглецы, если бы были схвачены и доставлены к своим хозяевам, подверглись бы ещё более безжалостным, мучительным и продолжительным наказаниям; спросил лишь:

– Что же, им совсем никак нельзя помочь?

– Можно, – ответил он. – Побыстрее исповедать – тех, кто ещё в состоянии что-нибудь сказать – и побыстрее прикончить.

Среди команды корабля ни убитых, ни даже раненых не имелось.

Глава 235

Из ещё дышавших и находившихся в сознании охотников за неграми, действительно, не все могли говорить, а голоса тех, кому удавалось с трудом и болью произнести несколько слов, были хриплыми и гнусавыми. Видя это, я постарался, чтобы не утруждать их лишний раз, задавать им такие вопросы, в ответ на которые они могли бы кивнуть или помотать головой. После того, как я обошёл тех из них, кто оставался на палубе корабля, нас с разведчиком перевезли на берег, и умирающие, которые лежали там, тоже получили возможность исповедаться. Здесь мы собрали как своих лошадей и мулов, так и принадлежавших нашим преследователям, и возвратили табун индейцам с солидным прибытком, чем они, разумеется, остались весьма довольны. Мне в результате всей этой истории тоже досталось кое-какое приобретение, но у меня оно вызвало гораздо меньше радости, тем более, что обстоятельства его получения были и вовсе мрачными, дальше некуда.

Среди тех, кого в тот раз я постарался, как мог, утешить перед смертью, мне встретился один знакомый; мы вместе с ним служили в техасских конных стрелках во время войны с Мексикой, а до этого он был техасским рейнджером. Я удивился, увидев его; он, когда узнал меня, видимо, тоже: вздохнул вроде как с облегчением, но тут же сморщился от боли, вызванной этим вздохом; всё же через несколько секунд насилу проговорил, делая большие паузы между словами:

– Я уж думал… Так и сдохну… Без покаяния…

Его исповедь мне особенно тяжело было выслушивать: он, насколько я его знал, был неплохим парнем, без жестокости в характере, без ненависти к кому-либо и без гордыни, влекущей за собой желание превозноситься над людьми, относящимися к другим расам, которое так часто проявляется особенно на Юге… Словом, имел все задатки к тому, чтобы стать добродушным и совсем безобидным человеком, но попал в дурное окружение, полез во всякие глупости и авантюры, к каковым я отношу и его прежнюю службу в техасских рейнджерах – по-моему, она не очень-то соответствовала его нраву – и вот, погиб в таком деле, которое добрым никак не назвать. Ради чего? Я прикидываю, сколько могла составить награда за поимку невольников, и, с другой стороны, на сколько участников засады её нужно было бы разделить в случае успеха. Добавляю сюда то, что корабль с его грузом охотники за беглыми могли бы присвоить под тем или иным предлогом – в качестве штрафа за помощь беглецам, например – или даже без всякого предлога. Какая сумма пришлась бы на каждого? Вроде не так уж мало, если бы все эти деньги поделить поровну. Но штука-то в том, что именно вот такого никогда не бывает в подобных предприятиях; доля тех, кто присоединился к нему в качестве рядового участника, и тех, кто занимался его организацией, различаются, как жалование солдата и генерала, поэтому надежды поправить свои дела, которые питают первые из названных, редко оправдываются… Но цифры, которые им называют при вербовке, конечно, выглядят весьма внушительно, и в желающих рискнуть жизнью – причём, рассчитывая на то, что степень этого риска совсем невелика, и не зная, какова она на самом деле – нет недостатка. Ну вот, эти тоже полагали, что их численное превосходство над нами сведёт риск к минимуму…

Мой старый сослуживец – я не стану называть здесь его имени, просто не хочу – на прощание подарил мне всё, что у него было, понимая, что ему это больше не пригодится – огромный, больше фута длиной и фунтов в пять весом, револьвер, полученный им во время службы в Мексике. Каждому из техасских рейнджеров – то есть, тогда уже техасских конных стрелков – было выдано по два таких, но один ему позже пришлось продать; этот же он берёг, как последнее, что отличало его от белого отброса, не имеющего вообще ничего сколько-нибудь ценного, и расстался с ним лишь перед тем, как перейти в иной мир. Состояние, в котором находилось его оружие, было более или менее плачевным: пружина, удерживавшая запыжеватель на своём месте, совсем не работала, и тот был привязан к истёртому, с облезшим воронением, стволу кожаным шнурочком… Капитан, увидев это, криво усмехнулся и, забрав револьвер у меня из рук, перевязал шнурок по-другому, после чего, показав мне, как его теперь отвязывать и привязывать обратно – очень легко и быстро, буквально, в мгновение ока – вернул мне подарок, сделанный умирающим.

Глава 236

Вот уж мрачная история, по-моему… Сперва речь идёт о защите жизни, свободы и счастья от подонков, стремящихся лишить других этих неотъемлемых прав, и вы одерживаете победу над ними, а они получают по заслугам. Затем выясняется, что эти негодяи, поскольку имели возможность поступить так, завлекли с собой кого-то, вовсе не такого подлеца, как они сами, человека, который всего-навсего хотел подзаработать, и, причём, не рассчитывая сделаться богатеем, не ради какой-то роскоши или ещё каких излишеств, а просто чтобы свести концы с концами. Далее оказывается, что вместе с мерзавцами – поделом им – пострадал – и ведь как пострадал! – ещё и этот человек тоже… Вот и задумаешься тут, справедлива ли сторона, на какой ты был в этом деле, раз она причиняет людям такие незаслуженные страдания и гибель. Да незаслуженные ли?

Желал ли зла кому-нибудь этот парень? Нет, не желал. Просто делал работу, на которою подрядился. Разве есть в этом что-то плохое? А вот есть! Ты скажешь, что не хотел сделать ничего дурного, что просто у тебя «работа такая» – ну а зачем же ты занялся ею? Ты вовсе не злобный негодяй, ты интересуешься лишь тем, чтобы получить деньги – так подумай, за что тебе их заплатят, какую мерзость тебе скажут сотворить, какие несчастья ты понесёшь другим людям. И ещё о том, для чего твоя работа нужна тем, на кого ты взялся работать… Для того, чтобы нажиться, не правда ли? Идёт ли тут речь о ловле беглых негров, о набеге на Индейскую территорию или об авантюре вроде тех, что устраивали генерал Лопес на Кубе и мистер Уокер в Нижней Калифорнии, Никарагуа и Гондурасе – а для чего же ещё-то, кроме этого? И, так как эти подлецы, которые поручают тебе совершать злодейства, желают непременно остаться в плюсе, то выйдет, что причинённое тобой зло окажется куда больше достающихся тебе выгод, так что лучше бы ты сам, без них, просто взял и ограбил тех, на кого тебя, словно собаку, натравили, приманив деньгами. Ты, может быть, полагаешь, что в этом случае стал бы виновен перед своими жертвами? А ты и так виновен; и разница, помимо размеров исходящего от тебя зла, состоит ещё в том, что этак на тебе не было бы греха равнодушия и греха лицемерия. То есть, хоть бы ты даже сам искренне верил, что ничего плохого не совершаешь, и что если б ты не присоединился к устроенному какими-то мразями человеконенавистническому предприятию, то просто то же самое, что делаешь ты, делал бы какой-нибудь другой человек, который поступил бы на твоё место, а всё же и вина лежит на тебе, и применение к тебе людьми, против которых ты выступил под чужим и чуждым тебе флагом, всех приёмов обороны, сколь угодно жёстких и даже жестоких, правомерно и справедливо. Так что мне жаль человека, о котором я говорю… Но жаль именно того, что его втравили в такую мерзость, как охота за людьми, а вовсе не того, что он погиб в ходе неё. Первое вполне закономерно повлекло за собой второе.

Закономерно ли? Могло бы не повлечь? Возможно ли было, что произойдёт наоборот, что победили бы ловцы беглых? Да это сплошь и рядом происходит, и пойманные негры возвращаются к хозяевам, а те из них, кто оказывает сопротивление, и белые, встающие на их сторону, гибнут – тут уж либо одни победят, либо другие; никакого третьего нет. Однако у этих людей, терпящих поражение в бою за свободу, есть сознание того, что их цель, хотя бы её и не удалось достигнуть, стоила того. А что касается охотников за беглыми… Ну, если вы, господа, взялись за это дело и, стало быть, сами признали, что ценность вашей жизни не выше того, чтобы вернуть раба его законному владельцу, то не будьте уж мелочны: она, значит, не стоит и того, чтобы о ней сокрушаться.

Со времени, когда случилось описанное мной, прошло больше пяти лет, наполненных всяческими событиями, но лишь теперь, когда началась война, я впервые предаю огласке изложенный выше эпизод борьбы за свободу. Я говорил уже, что применение оружия должно быть своевременным, а слово – это тоже оружие, иной раз ещё посильнее пушки, и надо, пользуясь им, учитывать возможные последствия. Раньше, до начала военных действий, рассказ о том, что случилось при попытке захвата корабля охотниками за беглецами, мог вызвать ненужное насилие, теперь же он, может быть, даст понять, что, раз враг взялся за оружие, то дело завязалось серьёзное, что относиться к нему следует соответственным образом, и что миндальничать более уж не приходится.

Добавлю помимо сказанного, что в своё время, ещё до войны с Мексикой и до того, как он поступил в техасские рейнджеры, мне довелось спасти жизнь этому парню, про которого я написал тут, отговорив его от попытки продать виски команчам – я упоминал уже, к каким последствиям приводит такой бизнес … В тот раз, но не в этот.

Глава 237

Тем, кто устроил засаду, не удалось тогда захватить беглецов, но было очевидно, что эта линия Подземной железной дороги раскрыта, и пользоваться ею больше нельзя. Также стало ясно, что капитан и вся команда его корабля находятся даже не то что под подозрением, а просто-напросто в отношении них власти не располагают уликами, которые принял бы суд, и лишь по этой причине их не подвергают немедленному аресту. Мы воспользовались этим обстоятельством и отправили от имени капитана и, наоборот, на его имя несколько писем и телеграфных сообщений с ложными данными относительно якобы предстоящих побегов, рейсов и маршрутов. У нас не было расчёта ни на что большее, чем просто ради смеха зря погонять охотников за беглыми по зарослям и болотам, а вышло так, что заодно мы выяснили, через которые отделения почты и телеграфа лучше не отправлять сообщений, чтобы не огорчаться тем, как тамошние сотрудники соблюдают поправку к Конституции, охраняющую от нескромных глаз чужие секреты.

Необходимо было, однако, найти какой-то другой путь для отправления беглецов на Север. И он нашёлся – сейчас уже можно сказать о нём, поскольку с началом войны он перестал действовать; а до того этот маршрут работал очень успешно, и на нём – по крайней мере, из моих подопечных – охотникам за рабами ни разу не удалось никого схватить. На вид он выглядел куда опаснее не только, чем пролегавший по Заливу на корабле, но и чем те, которыми скрытно пробирались на Север или в Мексику негры, оказавшиеся без помощи со стороны Подземной железной дороги – заброшенные, никому неизвестные тропинки через лесные чащобы, безводные пустыни и прочие с трудом проходимые места. Этот путь был, казалось бы, на самом виду и совпадал с главной дорогой, соединяющей рабовладельческие штаты со свободными – рекой Миссисипи. Я нашёл его – или, правильнее будет сказать, что мне указали его – совершенно случайно.

Однажды при погрузке моих товаров на пароход в Новом Орлеане я заметил одного чернокожего грузчика, который взялся руководить остальными. «На этот ящик масса не велел ничего ставить, там хрупкие вещи! Ставь рядом с ним, а не на него!» «Вот эти ящики, масса сказал, будут выгружать прежде других, так что их надо поставить здесь, с краю!» Я не давал никаких таких распоряжений, но в указаниях, которыми сыпал негр, не было, как мне показалось, ничего вредного, и я не стал вмешиваться, полагая, что он всего лишь разыгрывает из себя большого и важного босса перед другими грузчиками. Я, конечно, не запомнил бы его в лицо, если бы он не стал так вести себя с моими товарами, и, думаю, кроме меня никто больше не обратил на него особого внимания. И вот я вдруг с изумлением узнаю его в одном из тех людей, которые разгружают пароход в Каире – он всячески пытается снести на берег какой-нибудь ящик, но ему никак не подворачивается подходящий момент: всё таскают местные грузчики, они забирают грузы прямо у него из рук, и он, закусив губу, с тоской смотрит с парохода на пристань. Мне приходит в голову, что он сбежал из Нового Орлеана, я нахожу предлог, чтобы позвать его к себе в каюту, запираю дверь и вынуждаю его признаться. Вышло довольно грубо и неосторожно: этот парень, когда увидел, что я его раскрыл, ещё попробовал на меня кинуться, но такой номер у него не прошёл. Ну что же: он показал себя смелым и решительным человеком, а я очень доходчиво – разумеется, не словесно – разъяснил ему, что хватать противника спереди голыми руками за горло и стараться его задушить таким способом – не самая лучшая идея, и что, попытавшись провернуть такую штуку, можно сильно пострадать. В итоге он успокоился, причём ему удалось это сделать, не получив никаких травм, и мы смогли снова вернуться к речевому общению, в ходе которого я донёс до него, что собираюсь помочь ему – видя, что я запросто могу сдать его властям, но и не думаю поступить так, он поверил мне и, в свою очередь, рассказал, каким способом преодолел более тысячи миль, оставшись никем не замеченным.

Глава 238

Этот чёрный парень, как оказалось, весьма хитроумно задумал свой побег. Он заранее выяснил, до какого города ему нужно добраться, чтобы оказаться в свободном штате, разузнал, какой пароход туда отправляется, когда он отплывает, и сколько дней будет в пути. Появившись во время погрузки, он включился в неё, и вёл себя с таким расчётом, чтобы негры с парохода подумали, что он служит на пристани, а негры с пристани – что он из команды парохода, и на всякий случай у него оставалась ещё возможность сказать, что будто бы он невольник кого-то из пассажиров или отправителей. Ссылаясь на приказания «массы» – при том, что ему было неизвестно, кому какие грузы принадлежат, этого оказалось вполне достаточно – он заставил грузчиков разместить ящики, тюки и бочки так, что наверху штабеля, под самой второй палубой, осталось пустое место, где в продолжение рейса можно было со всеми удобствами валяться и спокойно покуривать трубочку – и спрятался там во время суматохи, обычной в момент отплытия. Как раз именно для того, чтобы не выдать себя запахом табака – а во время сна сопением или, может быть, храпом – хитрый негр распорядился при погрузке таким образом, что это его убежище оказалось возле самой паровой машины, которая заглушала все запахи и звуки. Для того, чтобы попасть в него, нужно было пройти ближе к корме, там залезть на штабель, пользуясь тем, что с одного его края ящики были как бы случайно поставлены уступами, и проползти довольно извилистым путём, причём, передвинув в одном месте коробку, игравшую роль двери – следовало знать, которую: прочие, стоявшие рядом с ней, были слишком тяжёлыми, чтобы можно было сделать это в одиночку, да ещё лёжа. Сей путь беглец должен был проделывать туда и обратно – точнее, сначала обратно, а потом туда – каждую ночь, в самый тёмный её час, чтобы вылить за борт ведро – его, снабжённое крышкой, он приготовил заранее, как и запас кукурузы, бекона, табака, бутылку для воды – и ещё раз, для того, чтобы, свесившись с края палубы, наполнить эту бутылку. Я спросил его, что бы он сделал, если бы его заметили за такими занятиями – он ответил, что изобразился бы уборщиком, нанявшимся за проезд до следующей пристани, и, может быть, ему удалось бы продолжить свой путь, а нет – он тогда выпрыгнул бы за борт и, будучи хорошим пловцом, добрался до берега вплавь; но ему повезло, и его никто не обнаружил в течение всего рейса.

В дальнейшем оказалось, что этот парень не только хитрый и смелый, но, кроме того, ещё весёлый и добродушный. Была возможность переправить его в Канаду, но он отказался воспользоваться ею. Ему выправили бумаги свободного человека – настоящие, хотя и полученные весьма окольными путями – после чего он присоединился к Подземной железной дороге, неоднократно ездил на Юг, несмотря на грозившую ему там опасность, и немало способствовал тому, что ещё многие беглецы нашли свой путь к свободе. Добавлю к этому, что, случись ему сейчас с кем-нибудь подраться, он уже, скорее всего, не станет хватать своего противника пальцами за горло, а поступит несколько иначе: беглые негры очень быстро учатся не только стрелять.

Глава 239

Само собой, опыт этого беглеца для наших целей – то есть для целей Подземной железной дороги – нельзя было использовать, так сказать, в чистом виде. Во-первых, не всякий негр так боек, как тот, о путешествии которого я рассказал, а во-вторых, ему ведь выпало редкое везение, на какое невозможно рассчитывать, когда подобных рейсов предполагается сделать не один, и не два, а много. Но он указал нам и маршрут, и – в общих чертах, конечно – способ передвижения по нему. Однако для того, чтобы беглецам попасть на борт парохода, нужно было изыскать другие пути, более надёжные. Спасаться в случае обнаружения, прыгнув в воду, тоже не годилось. Даже для отличных пловцов, которые нечасто встречаются среди рабов, это подходило лишь как мера на самый крайний случай: ширина Миссисипи в некоторых местах велика настолько, что у очень немногих есть хоть какие-нибудь шансы добраться вплавь до суши, пустившись в этот заплыв с середины реки; хотя, впрочем, идя вверх по течению, пароходы держатся обычно поближе к берегу, где течение слабее, однако реку им довольно часто приходится пересекать с одной стороны на другую. Устроить поверх палубного груза незаметную снизу лежанку на одного человека несоизмеримо легче, чем соорудить нечто подобное даже для двоих-троих, не говоря уже о большем количестве беглых. Словом, нам пришлось внести целый ряд существенных изменений в тот порядок, каким путешествовал на пароходе негр, про которого я рассказал. Что это были за изменения, я пока что, к сожалению, ещё не могу поведать читателю, скажу только, что благодаря им удалая авантюра с риском на самой грани допустимого была превращена в достаточно спокойное предприятие, и они позволили нашей новой линии, как я уже отмечал выше, не потерять ни одного пассажира.

Лишь однажды, после нескольких лет благополучной работы, маршрут оказался под угрозой раскрытия. Ученик лоцмана случайно обнаружил группу беглецов: мальчишкам, когда они вдруг оказались на пароходе без родительского присмотра, свойственно стремление весь его облазить и сунуть свой нос в каждую щель. В результате меня среди ночи вдруг разбудил старший из группы – не побоялся покинуть запрятанное среди груза убежище и подняться ко мне в каюту, причём проследил за тем, чтобы этого никто не заметил – и трагическим голосом сообщил, что вот прямо сейчас уже юный сыщик, очевидно, докладывает своему боссу о чудовищном преступлении, совершающемся на нижней палубе – провозе беглых рабов…

Я перепугался, наверное, не меньше, чем этот негр. Надел сутану, спрятал под неё то, что, как мне казалось, могло пригодиться – револьвер, но не тот, который мне отдал обожжённый паром бывший техасский рейнджер, а другой, карманный (его я завёл себе после канзасских событий, о которых напишу ниже), и нож, в техасском понимании этого слова – после чего, не обуваясь, вышел и направился к лоцманской рубке предотвращать наше разоблачение… Мне пока что неизвестно было, каким способом, и получится ли вообще это сделать.

Глава 240

Я по сю пору неимоверно рад, что мальчишка, поднявшись в рубку, не закрыл за собой дверь – именно поэтому я, подойдя к лестнице и остановившись внизу возле неё, прекрасно слышал его разговор с лоцманом. Это был мистер Хорас Биксби, один из известнейших на Миссисипи представителей данной профессии. Она – а вовсе не профессия капитана, как это принято, наверное, во всём остальном мире – состоит в ведении парохода по реке, избегании мелей и других опасных мест, отыскании в темноте причалов и всём прочем, без чего любое путешествие превратилось бы в катастрофу. Я боюсь даже представить, что могло бы случиться с пароходом, останься он вдруг без лоцмана в рубке, да ещё в ночной темноте… Однако вернусь к своему повествованию.

– Так сколько, ты говоришь, там негров? – спросил мистер Биксби своего ученика в тот момент, когда я ступил уже было на нижнюю ступеньку лестницы. – И тебе показалось, будто они прячутся, словно беглые? А ну-ка, Сэми, подсчитай, какая это сумма выйдет в долларах, если продать их?

– Ух! – ошарашенным голосом ответил тот, – Получается, несколько тысяч, сэр!

– Ну а теперь попробуй подумать спокойно. Ясно же, что без помощи аболиционистов беглые негры на пароход пробраться не смогли бы?

– То есть, сэр… Вы полагаете, что здесь засела ещё целая банда аболиционистов?

– Разумеется. Но ты представь себе, что это не аболиционисты, похитившие черномазых, а обычные бандиты, которые, скажем, ограбили банк и унесли оттуда вот такие деньги, как ты сказал – несколько тысяч долларов.

– И застрелили при этом кассира, управляющего и ещё с полдюжины посетителей?

– Ну да.

– И шерифа?

– И шерифа. Вместе с его помощниками, – я, конечно, не видел снизу выражения лица мистера Биксби, но чувствовал по его голосу, что он сдерживает улыбку. – Скажи-ка, как сильно тебе хотелось бы оказаться на пути у этой шайки, когда она уезжает с добычей после ограбления?

– Ой… Нет, сэр, я предпочёл бы вообще не сталкиваться с такими людьми. Да ведь им убить кого-нибудь – всё равно, что мне… – Сэми замялся, подыскивая подходящее сравнение.

– Здравое рассуждение. А как бы ты ответил, велика ли разница между грабителями и аболиционистами – помимо той, что первые похищают монеты, золотые слитки и ценные бумаги, а вторые негров, хотя и на одинаковую сумму?

– Как будто, не очень велика, сэр…

– Ну, вообще-то она есть, и довольно существенная. Видишь ли, мало кто из бандитов думает о себе, что делает доброе дело, а вот аболиционисты уверены в этом. И того, кто выдаст беглого раба, они считают последним негодяем. Если такой человек попадётся к ним в руки… Лучше бы ему было оказаться в плену у индейцев. Он умрёт в страшных мучениях.

В первое мгновение я готов был вломиться в рубку, чтобы обвинить лоцмана в чудовищной клевете, до какой не доходят даже худшие враги свободы, но в следующее до меня дошло, что он сочиняет эти выдумки неспроста.

– Ничего себе!.. – ошеломлённо пробормотал его ученик. И тут же спросил: – А женщины? Если негра выдаст, например, какая-нибудь женщина, то, сэр, неужели аболиционисты и её убьют?

– Нет, – ответил мистер Биксби, немного подумав. – Женщин они никогда не убивают. Вырезают им ноздри, обрубают уши и оставляют жить так…

– Боже, да ведь это… – Сэми был потрясён.

– Да. А перед тем, как уйти, привязывают её к кровати, чтобы она не могла никого позвать на помощь.

Я так думаю, что в этот момент на пароходе было никак не менее двух человек, прилагавших неимоверные усилия, чтобы не расхохотаться, но один из них при этом был занят ещё и полезным делом – подыскивал аргументы, которые возымели бы действие на собеседника – ну а кроме того, управлял судном.

Глава 241

– Так вот что-то я в толк не возьму, – продолжил мистер Биксби после небольшой паузы: – тебя послушать, так покажется, что от одних разбойников ты, вроде, говоришь, стоит держаться подальше, а насчёт других, наоборот, готов из кожи вон полезть, чтобы дать им повод поймать тебя и живьём с тебя эту кожу содрать.

– Бр-р-р, – дав такой ответ, Сэми на несколько секунд замолчал, а потом спросил: – А что, если сообщить властям про этих беглых, написав записку без подписи?

– Вот спасибо тебе, дорогой! – лоцман, наконец, мог рассмеяться; я по-прежнему не имел подобной возможности. – Негры же, говоришь, видели тебя? Да и кто ещё, кроме лоцманского ученика, станет среди ночи бродить по пароходу, заглядывая туда и сюда? Так что у аболиционистов не будет никаких сомнений, что это ты обнаружил черномазых. Ну а кому бы ты сообщил о них первым делом?

– Вам, сэр…

– То-то и оно. Стало быть, кого аболиционисты сочтут автором такой записки?

– Ну… Получается, либо меня, либо вас, – по голосу Сэми чувствовалось, что, произнося это, он закусил губу.

– Точно! – ответил со смешком мистер Биксби. – И как ты думаешь…

– Я думаю, сэр, – перебил его ученик, – что это у меня была плохая идея, которую не стоит осуществлять. Но что же тут можно сделать?..

– А что бы ты сделал, оказавшись свидетелем ограбления банка – зная, что бандиты не простят тебе, если ты их выдашь?

– Ох, сэр… – Сэми задумался. – Наверное, с моей стороны было бы очень храбрым делом рассказать про них шерифу и судье. Но… По правде говоря, я не уверен, что у меня хватило бы смелости.

– Неужто ты смолчал бы и сделал вид, что ничего не заметил?

– Ну… Если б кто-нибудь назвал меня трусом из-за этого, то я бы ответил, что, будь он на моём месте, у него самого душа в пятки ушла бы.

– Неплохой ответ! А знаешь ещё о чём поразмысли: что, если бы сбежал какой-нибудь негр, с которым ты дружен? Да хоть Джим…

– Нет, сэр, Джим не из таких, кто стал бы бегать от своего хозяина!

– Да? Ну а если бы хозяин решил продать его на Юг – это как, возможно?

– Пожалуй… Да, я бы не очень удивился, если бы ему пришло такое в голову, сэр.

– И допустим, что Джим узнал бы об этом, но у него появилась бы возможность убежать – тогда он ею воспользовался бы?

– Хм… Продать на Юг… Если так, то, думаю, да, тогда бы он, наверное, убежал.

– А дальше представь: если б Джим сбежал, и тебе стало бы известно, где он прячется – выдал бы ты его?

– Ох-ох-ох, сэр… Ну и вопросы вы задаёте – потруднее, чем про мели, мысы и протоки. Если б я, к примеру, стал помалкивать – это было бы плохим делом, да? Хозяин Джима – не самый приятный человек, но ведь он не сделал мне ничего дурного. Почему же я должен скрывать, где находится его беглый негр?

– И как, после этого ты стал бы дружить с Джимом по-прежнему? После того, как его поймали бы и выпороли за побег? Мог бы при встрече угостить его яблоком?..

– А почему нет? Джим – покладистый парень, и если бы он даже сбежал, так это не со зла, сэр, не потому, что он плохой негр, а только чтобы его не продали на Юг.

– Ну а он? Взял бы он твоё яблоко, если б ты после всего, о чём мы говорили, протянул его ему?

В рубке наступила продолжительная тишина, а потом послышался голос Сэми:

– Мда, сэр… Это вы меня неплохо так спросили…