Мелатонин в моей крови

Эпилог

Три года спустя.

Он просыпается в 4:47 утра — как всегда. Ни будильника, ни постороннего шума. Свет за окном ещё тот серый, зимний, когда непонятно, ночь уже закончилась или день просто поленился начаться. Илья садится на кровати, проводит ладонью по лицу и чувствует привычную сухость в глазах — плакать он разучился давно, но сам механизм сна всё ещё иногда подаёт голос в виде этих мелких, почти бытовых неудобств.

Рядом на подушке темнеет вмятина. Алиса ушла в ночную смену ещё вчера в восемь. Он помнит, как она застёгивала пальто, как чмокнула его в щёку, как сказала: «Ты главное ложись в двенадцать, не сиди опять с этими спектрограммами». Она до сих пор говорит «ложись», хотя оба знают — его сон давно не подчиняется ничьим приказам.

Илья встаёт, натягивает домашние штаны и идёт на кухню. В 4:47 утра весь мир кажется принадлежащим только ему — и ещё дворнику внизу, чья метелица щёлкает по асфальту. Он ставит чайник, щёлкает выключателем настольной лампы и раскрывает ноутбук. На заставке — график. Его любимый. Сутральный профиль мелатонина здорового человека — плавная, как колыбельная, кривая: низкий уровень днём, резкий подъём после захода солнца, пик в два часа ночи и медленное снижение к утру. Рядом — его собственный график за прошлую ночь. Прямая. Почти идеально горизонтальная. 0,7 нг/мл. Плюс-минус 0,3 на протяжении двадцати четырёх часов.

Он давно перестал называть это болезнью. В карте, которую они с Алисой подготовили для нового гранта, значится сухо и академично: «Синдром устойчивого циркадного гомеостаза (СУЦГ), приобретённый, постнатальный». Звучит как приговор. Или как сверхспособность в мире, где сверхспособности не нужны никому, кроме комиксов.

Чайник щёлкает. Илья заваривает зелёный чай — без теина, Алиса настояла после истории с тахикардией — и открывает папку под названием «Протокол 204-А». Материалов здесь почти пять гигабайт. Сканы старых журналов, расшифровки интервью, показания двух живых свидетелей и одно неопознанное тело, найденное в морге города Коврова в 2007 году. Документы, которые они с Алисой собирали по крупицам два года, рискуя лицензиями, а однажды — и свободой.

Вторая часть расследования закрыта полгода назад. Бывший главный эпидемиолог области, некто Марат Шакирович Нуриев, сейчас даёт показания в СИЗО по обвинению в превышении должностных полномочий и причинении смерти по неосторожности. Статья 109 УК, часть 2. Смехотворно мелко за девятнадцать детских жизней. Но это лучше, чем ничего. Адвокат Нуриева уже подал апелляцию, и Илья знает: через полгода-год этот человек выйдет. Они всегда выходят. Тюрьмы строят для тех, кто грабит ларьки, а не для тех, кто переписывает биологические часы человечества.

Но есть кое-что важнее наказания. Память.

Илья открывает чистый лист. Он пишет уже третью статью для «Журнала экспериментальной и клинической медицины», и каждый раз редакция возвращает её с пометкой «Требует дополнительного рецензирования». Почти год он пытается опубликовать данные о рекомбинантном мелатонине МТ-2, о том, как одна молекула может перепрограммировать эпифиз на вечную активность. И каждый раз кто-то невидимый нажимает кнопку «подождите».

Сегодня он решил написать иначе. Не научную работу — личное письмо.

«Уважаемая редакция», — начинает он и тут же стирает. Слишком официально. Слишком лживо для того, что он хочет сказать.

Он хочет сказать вот что: «Мне тридцать пять лет, и я ни разу в жизни не видел сна. Не того, что люди называют кошмарами или эротическими грёзами. Ни одного образа, который не был бы сфотографирован моими открытыми глазами. Когда я закрываю веки, я вижу только черноту — абсолютную, бесконечную, горячую. Это не метафора. Мои коллеги-сомнологи говорят, что у меня атараксия коры во время циклов быстрого движения глаз, но они тоже не знают, каково это — каждую ночь проживать шесть часов в пустой комнате собственного черепа».

Илья останавливается. Рука замирает над клавиатурой.

Пять лет назад он ненавидел свою бессонницу. Считал её браком, ошибкой эволюции, личным адом, который за что-то заслужил. Теперь он знает: это не ад. Это шрам. Отличие от нормы, которое не лечится, но с которым можно жить, если перестать ждать, что оно исчезнет.

Он удаляет написанное и начинает заново. Коротко. По делу. Как учил профессор Вяземский, царство ему небесное.

«Цель настоящего сообщения — описать клинический случай длительной персистенции рекомбинантного аналога мелатонина в крови пациента, подвергшегося внутриутробной инъекции препарата серии "Аденозин-4" в 2004 году. Уникальность случая заключается в том, что пациент жив, не имеет неврологических дефицитов и ведёт нормальную социальную жизнь. Это первое документальное подтверждение того, что генная модификация эпифиза совместима с долгосрочным выживанием человеческого организма».

Он пишет быстро, почти механически. Техника выверена до автоматизма — за эти годы он стал не хуже любого лаборанта разбираться в иммуноферментном анализе и высокоэффективной жидкостной хроматографии. Он цитирует свои же прошлые работы, ссылается на Алису как на соавтора, прилагает графики, таблицы, спектрограммы. Всё аккуратно, всё по ГОСТу, всё так, будто речь идёт о чужом пациенте, а не о нём самом.

Закончив, он перечитывает последний абзац:

«Таким образом, мы полагаем, что синдром устойчивого циркадного гомеостаза не является заболеванием в классическом смысле. Это альтернативный фенотип, требующий не лечения, а адаптации. Пациент вынужден компенсировать отсутствие сна повышенной когнитивной нагрузкой, однако на момент публикации сохраняет полную трудовую и социальную активность. Вопрос о долгосрочном прогнозе остаётся открытым».

Вопрос о долгосрочном прогнозе. Илья усмехается. Какой там прогноз — они с Алисой сами не знают, что с ним будет через десять лет. Болезнь Паркинсона? Аутоиммунный менингит? Полное истощение коры? Или, наоборот, он доживёт до ста, бодрый и несокрушимый, потому что его организм давно отказался от сна как от ненужного рудимента?

Он сохраняет документ под именем «Статья_3_финал» и закрывает ноутбук. За окном уже почти светло. 7:12 утра.

В подъезде хлопает дверь. Илья прислушивается — шаги тяжёлые, усталые. Алиса. Она всегда возвращается с ночных дежурств будто выжатая, волочит ноги до лифта и если не видит его сразу, то вздыхает так, что слышно на лестничной клетке.

Он открывает дверь раньше, чем она успевает достать ключи.

— Ты не спал, — говорит она не спрашивая.

— Чайник только вскипел.

— Илья, четвёртый час ночи, — она входит, сбрасывает ботинки и вешает пальто на плечики, даже не попав в прорезь. — Ты снова сидел над этой статьёй?

— Угу.

— Отправь уже её. Хуже не будет.

— Будет. — Он идёт на кухню, наливает ей чай — с бергамотом, чёрный, две ложки сахара. За три года выучил наизусть. — Если они снова её завернут, я подам в этический комитет. Хватит.

Алиса садится за стол, обхватывает кружку ладонями. Под глазами у неё фиолетовые круги, волосы собраны в неряшливый пучок. Она выглядит на сорок, хотя ей нет и тридцати. Ночные смены — это не просто работа, это война с собственной физиологией. Илья иногда ловит себя на мысли, что завидует ей. Её способности валиться с ног после шестнадцати часов бодрствования. Её умению отключаться, как выключают свет — щёлк, и нет ничего.

— Ты знаешь, — говорит она, отхлебывая чай, — нам сегодня прислали нового пациента. Мальчик, десять лет. Не спит с рождения.

Илья замирает.

— Что?

— Точнее, спит, но не больше четырёх часов в сутки. Мать говорит, с младенчества такое. Все врачи разводили руками, прописывали фенобарбитал, глицин, пустышки. А толку ноль.

— Где родился?

— Питер. Но мать оттуда, из Владимирской области. — Алиса смотрит на него серьёзно, даже усталость с её лица сползает куда-то. — Илья, я взяла кровь на анализ. Пришлю в нашу лабораторию завтра. Уровень мелатонина — 1,1 нг/мл в 10 утра.

Он садится напротив. Сердце бьётся где-то в горле, но руки спокойны. Этому он тоже научился за три года — не показывать, не выдавать, не позволять эмоциям разгонять пульс выше девяноста.

— Это не может быть совпадением, — говорит он.

— Не может. — Алиса ставит кружку. — Я проверила базы. Мальчик не входит в списки по протоколу «Аденозин», но... его бабушка работала в детской областной больнице в 2004-м. Лаборанткой.

— Бабушка жива?

— Умерла в 2021-м. От инсульта. Но остались её дневники. Мать принесёт завтра.

Илья молчит минуту. Может, две. Слышно, как на кухне капает вода из крана — он опять забыл закрутить как следует. И за окном просыпается город: сигналят машины, лает где-то соседская собака, и дворник закончил мести и теперь гремит бачком для мусора.

— Ты хочешь сказать, — медленно произносит он, — что Нуриев был не один. И протокол не закрылся в 2004-м.

— Я хочу сказать, что мы искали во взрослых больницах. А надо было в детских. — Алиса накрывает его ладонь своей. Пальцы у неё холодные, даже через кружку чая не отогрелись. — Мы только начали, Илья. Теперь мы знаем, куда смотреть.

Он поднимает глаза. В них нет страха. Нет злости. Только то, что приходит после трёх лет расследований, полицейских допросов, угроз в соцсетях и одного подожжённого почтового ящика. Усталое, спокойное, нестираемое любопытство.

— Покажешь мне его анализы?

— Ты обедал? — спрашивает она вместо ответа.

— Нет. Я встал в пять.

— Илья.

— Что? Я работал.

Она вздыхает так, как вздыхают женщины, которые любят дураков. Встаёт, идёт к холодильнику, достаёт яйца, помидоры, сыр. Начинает жарить омлет, и запах масла мгновенно заполняет кухню, перебивая запах зелёного чая и утренней сырости.

Илья смотрит на неё. На её спину в мягком свитере, на то, как ловко она разбивает яйца одной рукой, на родинку за левым ухом, которую он целовал сотни раз. И думает о том, что три года назад он был один. Боялся, ненавидел, не спал в пустой квартире и считал каждый час до рассвета. А теперь вот — омлет. Чай с бергамотом. Спектрограммы. И мальчик в Питере, который тоже никогда не видел снов.

— Алиса.

— Мгм?

— Ты думаешь, мы сможем ему помочь?

Она выключает газ, переворачивает омлет на тарелку, разрезает пополам, ставит половину перед ним. Садится напротив и впервые за сегодня улыбается. Не дежурно-врачебной улыбкой, а той самой — тёплой, чуть грустной, которую он полюбил в ней в первый же месяц их совместной работы.

— Не знаю, — честно говорит она. — Но если у кого-то и есть шанс, то у нас. Потому что мы — единственные, кто знает, где лежит та самая прямая. Не кривая. Не норма. А настоящая, живая линия человека, который не выключил свет.

Он ест омлет. Тёплый, чуть пересоленный (она всегда пересаливает, когда волнуется), с расплавленным сыром и помидорами, которые лопаются во рту мелкими кислыми бомбочками. За окном окончательно наступает утро. Солнце ещё не взошло, но небо над крышами стало молочным, почти белым.

После завтрака они вместе идут в кабинет. Алиса подключается к больничной сети, открывает файл с анализами мальчика. Илья садится рядом, вчитывается в цифры, сверяет со своими старыми протоколами. Данные совпадают почти идеально. Те же маркеры воспаления на нижней границе нормы. Тот же уровень кортизола, слегка приподнятый к полуночи. И тот же чёртов мелатонин — которого много, когда должно быть мало, и мало, когда должно быть много.

— Будем писать новый грант, — говорит Илья. — Назовём «Аденозин-2. Долгосрочные последствия».

— А Нуриев?

— А что Нуриев? — Он смотрит на график, на эту ровную, убийственно ровную линию. — Пусть сидит. Или выйдет. Нам не до него. Нам нужно успеть, пока этот мальчик не вырос, пока его мозг сформировался. Мы знаем, каково это — не спать и сходить с ума от одиночества каждую ночь. Мы не имеем права оставить его одного.

Алиса кивает. Она знает. Сама видела его на терапии в первый год, когда он ещё кричал по ночам, хотя не спал. Когда сидел в углу спальни с закрытыми глазами и шептал: «Я не хочу быть один в этой темноте».

Они работают до обеда. Составляют план, распределяют задачи, пишут письма в три института. К двум часам дня Илья чувствует, как привычное напряжение начинает отпускать — не сон, нет, этого не будет никогда, но усталость, настоящая, тяжёлая, как мешок с песком. Алиса замечает первой.

— Иди в душ, — говорит она. — Я закажу пиццу.

— Не хочу пиццу.

— А хочешь?

— Хочу, чтобы ты придвинулась.

Она улыбается. Садится на подлокотник его кресла, кладёт голову ему на плечо. От неё пахнет больницей — спиртом, хлоркой и какой-то невыразимой усталостью, которую не смыть никаким душем. Илья обнимает её за талию, закрывает глаза на секунду. Внутри, за веками, всё та же чернота. Но теперь она не пугает. Теперь он знает: там, в этой черноте, не он один.

Где-то в Питере десятилетний мальчик сейчас, наверное, сидит перед телевизором или читает книгу фонариком под одеялом — потому что заснуть не может, а притворяться, что спишь, надоело ещё в детском саду. Он ещё не знает, что где-то во Владимире его анализы уже сравнивают с чьей-то удивительной, невозможной историей. Что двое людей разбирают по винтикам механизм его бессонницы, чтобы понять — это проклятие или подарок. И что ответа нет даже у них.

Но завтра будет новый день. Новые графики. Новые письма в редакции. Новые мальчики и девочки, которые не спят с рождения, чьи родители устали слышать «это пройдёт» и «попейте ромашку». Илья открывает глаза, смотрит на монитор, на ровную линию своего профиля, и в сотый раз думает одно и то же.

«Я жив. Я не сплю. И это — не самая страшная правда на свете. Самая страшная — что таких, как я, почти не осталось. Но, может быть, их станет больше. А может, мы научимся не множить боль, а лечить её. Прямо сейчас. Пока не стало слишком поздно».

Он нажимает «Отправить» на своём письме в редакцию. Алиса целует его в висок. За окном моросит декабрьский дождь, и город готовится ко второму за эту зиму снегопаду. Илья встаёт, идёт в душ, и, пока вода стекает по лицу, впервые за долгое время не проклинает свою бессонницу.

Он просто живёт. С мелатонином в крови, который не падает никогда. Прямая линия. Вечное бодрствование. И, может быть, это и есть его подлинная норма.

Глава 1: Нулевая фаза

В лаборатории сна было холодно, как в морге — шестнадцать градусов, поддерживаемых кондиционерами, которые гудели ровно и безжалостно. Илья Жуковский сидел в кресле для пациентов, опутанный датчиками, похожий на человека, которого готовят к казни на электрическом стуле. На голове — шапочка с электродами, на пальце — клипса оксиметра, на груди — два пояса, регистрирующих дыхание и сердечный ритм. Он уже проходил через эту процедуру четыре раза за последние полгода, но каждый раз испытывал одно и то же: смесь скуки, унижения и глухой, невысказанной злости на собственное тело, которое отказывалось делать то, что умеют даже черви.

— Ты уверен, что это необходимо? — спросил он у лаборантки. Девушку звали Лена, ей было лет двадцать пять, и она носила хвостик, веснушки и бесконечное терпение. Она была одной из немногих, кто не смотрел на Илью как на инопланетянина.

— Протокол, — ответила Лена, проверяя импеданс электродов на мониторе. — Восемь часов записи полисомнограммы. Если не будешь дёргаться, может, даже получится что-то интересное.

— Я не сплю, — напомнил он терпеливо, в тысячный раз. — Восемь часов в кресле с закрытыми глазами. Чем это может быть интересно?

— А вот и узнаем, — сказала она и улыбнулась той улыбкой, которая означала: «Я ничего не могу поделать, но стараюсь быть вежливой».

Она выключила свет и вышла, оставив Илью в полной темноте. Только красные огоньки на оборудовании светились где-то справа, напоминая глаза ночных зверей, которые следят из темноты. Он закрыл глаза — и увидел черноту. Ту самую, абсолютную, горячую, которая не становилась ни глубже, ни светлее, сколько ни всматривайся. Она была всегда. С раннего детства, сколько он себя помнил.

Илья родился с редчайшим нарушением циркадных ритмов. В медицинской карте, которую он возил с собой как паспорт, значилось сухо и академично: «Синдром устойчивого циркадного гомеостаза (СУЦГ), врождённый, неуточнённой этиологии». Это был вежливый способ сказать: «Мы понятия не имеем, что с тобой не так, но ты не спишь, и это очень странно». Первые годы жизни — кошмар для матери, которая пыталась укачать его, дать тёплое молоко, спеть колыбельные. Ничего не работало. Он просто лежал с открытыми глазами в темноте и смотрел в потолок. В три года научился читать — потому что читать было легче, чем притворяться спящим. В пять — собирал радиоконструкторы. В семь — спалил кухню, пытаясь воспроизвести опыт Вольты с батарейками.

К десяти годам врачи поставили диагноз. К двенадцати — смирились, что вылечить нельзя. К шестнадцати Илья сам начал изучать сомнологию, нейрохимию и фармакологию, потому что никто другой не мог объяснить ему, что происходит с его собственным мозгом.

Теперь ему было тридцать два. Он защитил кандидатскую по биологии, работал старшим научным сотрудником в Институте молекулярной медицины и считался ведущим специалистом по циркадным нарушениям в регионе. Иронией судьбы было то, что он лечил других от того, от чего не мог вылечить себя. Пациенты с хронической бессонницей приходили к нему, жаловались на ночные пробуждения, на усталость, на кошмары. Он выписывал им мелатонин, когнитивно-поведенческую терапию, светотерапию. И каждый раз, глядя в их сонные, измученные лица, чувствовал странную, почти запретную зависть.

Они хотя бы знали, что такое сон. Они могли его потерять, но когда-то он у них был.

У Ильи не было никогда.

Время в темноте тянулось медленно. Нудно. Без единой зацепки для ума. Он пытался считать секунды — сбивался через минуту. Пытался вспомнить всё, что случилось за день: утренний допрос у следователя, равнодушный профиль Нуриева в стекле автозака, холодные руки Алисы, когда она держала его за локоть. Пытался строить планы — что скажет ей завтра, когда она вернётся с дежурства, как убедит её не лезть в эту историю дальше, потому что там, в глубине, пахло не просто тюрьмой, а чем-то похуже. Чем-то, что имело запах старой крови и формальдегида.

Ничего не помогало. Мысли расползались, как тараканы, и возвращались на круги своя.

«Почему я? — думал он в сотый раз за эту неделю. — Почему именно я выжил? И зачем вообще этот эксперимент? Кому понадобилось отключать людям сон?»

Ответа не было. Только тишина, холод и ровное пиканье кардиомонитора.

Четыре часа спустя — как он потом узнал по временным меткам на записи — Лена включила свет и объявила перерыв. Она выглядела уставшей, но глаза у неё горели.

— Ни одной фазы быстрого сна, — сказала она, глядя в монитор. — Как обычно. Но есть кое-что странное.

— Что именно? — Илья сел в кресле, потянулся, хрустнув шеей.

— Твоя тета-активность. Она не падает. У нормального человека во время бодрствования тета-ритм — признак сонливости. Он растёт к вечеру, падает утром. А у тебя — ровная линия. Как у человека, который всегда чуть-чуть засыпает, но никогда не засыпает до конца.

— Это плохо?

Лена пожала плечами.

— Это не нормально. Но ты и сам это знаешь.

Он кивнул и закрыл глаза снова. В черноте за веками ничего не изменилось.

После перерыва он не стал дожидаться окончания протокола. Сорвал с себя датчики, натянул джинсы и свитер и вышел на улицу, в серый, промозглый ноябрь. Владимир встретил его мокрым снегом и ветром, который дул с Оки, неся запах воды, ржавчины и чего-то ещё, чего Илья не мог опознать. Он зажёг сигарету — вредная привычка, которую Алиса ненавидела, — и пошёл в сторону института.

Мысли возвращались к Нуриеву.

Марат Шакирович Нуриев, бывший главный эпидемиолог области, ныне подследственный по делу о превышении должностных полномочий. Сидел в СИЗО уже восемь месяцев. Обвинение было смехотворно мягким — часть 2 статьи 109 УК, причинение смерти по неосторожности. Максимальный срок — три года. Илья знал, что Нуриев выйдет через полтора, если адвокаты не вытащат его раньше. А вытащат — обязательно. Потому что у Нуриева были деньги, связи и то, что в России всегда стоило дороже правды, — умение молчать.

Но дело было не в сроках. Дело было в том, что Нуриев знал что-то про Илью. Что-то, чего не знал даже он сам.

Их первая очная ставка состоялась три дня назад. Илью вызвали в СИЗО свидетелем, хотя он никогда не видел Нуриева до того момента. Они сидели по разные стороны стекла, говорили через переговорное устройство, и голос Нуриева звучал спокойно, почти ласково.

«Здравствуйте, Илья Аркадьевич, — сказал он тогда. — Я рад, что вы согласились встретиться».

«Я не соглашался. Меня привели».

«Детали». Нуриев улыбнулся, и улыбка его была улыбкой старого учителя, который пережил всех своих учеников и теперь смотрит на мир с лёгкой, почти эстетской грустью. «Вопрос в другом: зачем вы ищете то, что уже похоронено? Протокол закрыт. Пациенты мертвы. Единственный, кто выжил, — вы. У вас прекрасная карьера, молодая жена, вы скоро, возможно, станете профессором. Зачем вам ворошить этот осиный рой?»

«Девятнадцать людей, — сказал Илья. — Вы убили девятнадцать людей».

«Я их не убивал. У них была редкая генетическая аномалия, которую мы пытались лечить инновационным методом. Метод не сработал. Это называется "экспериментальная терапия", и она всегда сопряжена с риском. Родители подписали информированное согласие».

«Которое они не поняли».

«Которое они прочитали». Голос Нуриева оставался спокойным. «Илья, вы умный человек. Неужели вы правда верите, что кто-то может отменить прогресс? Мы стояли на пороге величайшего открытия в истории сомнологии. Человек, который не нуждается во сне, — это человек, который получает треть жизни дополнительно. Представьте: наука, искусство, технологии — всё это могло бы развиваться в два раза быстрее. Никакого простоя. Никакого "завтра утром". Только вечное бодрствование, вечное творчество, вечная продуктивность».

«И вечное безумие, — сказал Илья. — Вы не знаете, что такое не спать. Вы понятия не имеете, каково это — шесть часов в темноте, с открытыми глазами, в пустой квартире, когда весь город спит, и только ты один смотришь в потолок и считаешь трещины. Вы бы не выдержали и недели».

«Возможно, — легко согласился Нуриев. — Но вы выдержали. И вы не безумны. И вы не больны. Вы — следующий шаг эволюции».

Илья тогда почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от страха — от отвращения. От того, как легко этот человек говорит о смерти, как красиво упаковывает убийство в научную терминологию.

«Где список? — спросил он. — Полный список младенцев, участвовавших в протоколе».

«В архиве ФСБ».

«Вы врете».

«Проверьте». Нуриев пожал плечами. «Я уже сказал всё, что знал, следователям. Если вы хотите услышать от меня покаяние — не дождётесь. В своё время я считал, что поступаю правильно. Возможно, я ошибался. Но это не меняет фактов: мелатонин-МТ-2 работает. Вы — живое тому доказательство».

Он положил трубку прежде, чем Илья успел ответить. Стекло между ними стало матовым, и конвой увёл Нуриева в глубь коридора. Илья остался сидеть, сжимая бесполезную трубку, и думал о том, что его жизнь никогда уже не станет прежней. Потому что он только что услышал правду — и она оказалась хуже любых догадок.

Теперь, шагая по мокрому асфальту, Илья прокручивал в голове каждое слово того разговора. Мелатонин-МТ-2. Рекомбинантный аналог гормона сна, который должен был заменить естественный мелатонин более стабильной молекулой. В интернете не было ни одной научной статьи об этом веществе. В базах данных PubMed и eLibrary — ноль результатов. Словно его никогда не существовало.

Но Нуриев говорил так, будто держал его в руках.

Илья докурил сигарету, затушил о перила моста и достал телефон. На экране высветилось сообщение от Алисы: «Приезжай в лабораторию. Есть новости».

Алиса Терехова была сомнологом, кандидатом медицинских наук и его женой уже два года. Они познакомились на конференции по циркадным ритмам в Казани, где Илья выступал с докладом о вторичной бессоннице у пациентов с хронической болью. Алиса сидела в третьем ряду и задала единственный вопрос, который никто не решался задать: «А вы сами спите, доктор Жуковский?» Он тогда соврал, сказал «да», но она, видимо, не поверила. Потому что через месяц она появилась в его институте с предложением совместного исследования. Ещё через три месяца они стали жить вместе. Ещё через год — поженились.

Алиса знала его диагноз. Знала, что по ночам он не спит, а сидит за ноутбуком или читает научные журналы, или просто лежит с открытыми глазами. Она принимала это как факт биографии — не как болезнь, не как трагедию, а как странную особенность вроде дальтонизма или леворукости. И за это Илья был ей благодарен больше, чем за всё на свете.

Он доехал на такси до института, поднялся на третий этаж и толкнул дверь лаборатории. Алиса сидела за столом, разбирая стопки ксерокопий — журналы регистрации пациентов, выписки из историй болезни, какие-то рукописные заметки на серой, пористой бумаге.

— Это из областного архива, — сказала она, не поднимая головы. — Я попросила знакомого гинеколога. Родильные дома Владимира и области за 2003–2005 годы.

— И что там? — Илья сел напротив, положил руки на стол.

— Пока ничего. Но я нашла один интересный документ. — Она протянула ему пожелтевший лист. — Приказ главного эпидемиолога области № 47-а/с от 14 февраля 2004 года. О проведении профилактической вакцинации новорождённых от менингита. Препарат «Менинго-Аден». Вакцинация проводилась в трёх роддомах города.

— И?

— И такой вакцины никогда не существовало, — сказала Алиса, и в голосе её прозвучала та стальная нотка, которую Илья научился распознавать. — Я проверила реестр Минздрава. Ни «Менинго-Аден», ни чего-то подобного. Это фальшивка. Прикрытие.

Илья взял лист, поднёс к свету. Подпись Нуриева стояла внизу, чёткая, каллиграфическая, будто он гордился своим почерком.

— Девятнадцать детей, — прошептал он. — И они все получили эту «вакцину».

— Или не все. — Алиса открыла ноутбук. — Я нашла ещё кое-что. Отчёт о поствакцинальных осложнениях за 2004 год. Двадцать два случая. В девятнадцати — летальный исход. В трёх — «наблюдательная фаза». Два ребёнка умерли в 2005-м, один...

— Один жив до сих пор.

— Да. Ты.

Они молчали несколько минут. На часах было одиннадцать вечера, за окном хлестал снег с дождём, и где-то на улице сигналила машина — кто-то спешил домой, в тепло, к семье, к нормальной жизни.

— Нам нужно узнать, кто ещё работал с Нуриевым, — сказал Илья наконец. — Техники, медсёстры, фармацевты. Кто готовил этот препарат. Кто вводил его детям. Кто составлял этот фальшивый приказ.

— Я уже ищу, — ответила Алиса. — Но это займёт время. Архивы оцифрованы плохо, многие документы утеряны. Может, стоит нанять частного детектива?

— Нет. — Илья покачал головой. — Никого постороннего. Если кто-то узнает, что мы копаем под Нуриева, нас закроют быстрее, чем мы успеем чихнуть. У него везде люди. Ты же видела, как следователь на очной ставке ему поддакивал.

Алиса подняла глаза. В них читалось что-то, чего Илья не видел давно, — страх. Не за себя, за него.

— Илья, — тихо сказала она. — А что, если мы отступим? Передадим всё следователям и уйдём? У нас есть показания Нуриева, есть эти бумаги. Пусть они дальше разбираются.

— Они не разберутся. — Он сел рядом, взял её за руку. — Следователям плевать на мёртвых младенцев. У них нет ресурсов, нет времени, нет желания. А у нас — есть. Потому что я каждый день чувствую эту дрянь в своей крови. Каждый день. Я знаю её формулу, хотя никто мне её не говорил. Я знаю, как она связывается с рецепторами, как обходит гематоэнцефалический барьер, как перепрограммирует эпифиз. Я знаю это, потому что она стала частью меня. И я хочу знать, зачем они это сделали. Не просто «почему» — зачем. Что они хотели получить? Оружие? Лекарство? Новый вид человека?

— Может, просто деньги, — горько усмехнулась Алиса. — Гранты, контракты с фармкомпаниями. Самая банальная причина.

— Тогда они бы давно всё запатентовали. — Илья встал, прошёлся по комнате. — А они спрятали. Уничтожили. Почему? Если у тебя есть формула бессонницы — вечной, абсолютной, не поддающейся лечению, — ты либо продаёшь её фармкорпорациям как лекарство от нарколепсии, либо... либо ты что-то скрываешь. Что-то, что делает эту формулу опасной не только для сна.

Алиса молчала. Она знала, что спорить бесполезно. Когда Илья входил в этот режим — жёсткий, одержимый, почти безумный, — его невозможно было остановить. Таким он был в Казани, когда доказывал свою теорию о вторичной бессоннице. Таким он был, когда писал диссертацию. Таким он был, когда делал ей предложение.

— Ладно, — сказала она наконец. — Но давай договоримся. Если мы найдём что-то, что угрожает жизни — твоей или моей, — мы немедленно прекращаем. Согласен?

— Согласен.

Она не поверила. Он это видел по её глазам. Но она кивнула и вернулась к бумагам.

Ночь они провели в лаборатории. Алиса уснула в три часа утра, уронив голову на стопку журналов. Илья укрыл её пледом, выключил верхний свет и сел за компьютер. Он открыл базу данных Роспатента и начал поиск по ключевым словам: «мелатонин-МТ-2», «рекомбинантный аналог», «Менинго-Аден». Ничего. Пустота.

Тогда он полез в архивы диссертаций. 2003–2005 годы, медицинские вузы Москвы, Санкт-Петербурга, Казани, Нижнего Новгорода. Тема «мелатонин», «шишковидное тело», «эпифиз», «циркадные ритмы». Сотни работ. Тысячи страниц.

На двадцать седьмой диссертации он нашёл.

Работа кандидата медицинских наук Сергея Викторовича Горелова, кафедра фармакологии ММА имени Сеченова, 2004 год. Название: «Фармакокинетика и фармакодинамика рекомбинантных аналогов мелатонина в эксперименте». В списке литературы значилась работа Нуриева М.Ш. «Сравнительная характеристика эндогенного и экзогенного мелатонина у новорождённых с перинатальной энцефалопатией», 2003 год, журнал «Педиатрия», № 4.

Работы, которой не существовало.

Илья проверил. «Педиатрия» за 2003 год — четыре номера. В четвёртом — статья о лечении кишечных инфекций. И всё. Никакого Нуриева.

Он открыл диссертацию Горелова дальше. Глава 3, «Экспериментальная часть». «Для исследования были использованы образцы рекомбинантного аналога мелатонина (МТ-2), любезно предоставленные лабораторией экспериментальной нейрофармакологии НИИ имени Склифосовского». Примечание: «Формула соединения засекречена по требованию заказчика исследований».

Заказчик не был указан.

Илья откинулся на спинку стула. Сердце колотилось где-то в горле, но руки оставались спокойны — этому он научился за тридцать два года бессонницы. Не показывать, не выдавать, не позволять эмоциям разгонять пульс выше девяноста.

Горелов. НИИ Склифосовского. Лаборатория экспериментальной нейрофармакологии.

Он нашёл телефон института и, не глядя на часы (было пять утра), набрал номер. Гудки. Никто не брал трубку. Он оставил сообщение на автоответчике: «Доброе утро, меня зовут Илья Жуковский, Институт молекулярной медицины, Владимир. Мне нужны контакты сотрудников лаборатории экспериментальной нейрофармакологии, работавших в 2003–2004 годах. Буду признателен за перезвон».

Положил трубку и посмотрел на Алису. Она спала, свернувшись калачиком, с пледом на плечах, и в свете монитора казалась совсем девочкой. Илья вдруг остро, до боли, понял, что она права. Они лезут в осиное гнездо. И если эти люди убивали младенцев двадцать лет назад, они не остановятся перед тем, чтобы убить двух взрослых исследователей.

Но он не мог остановиться. Не мог. Потому что впервые за тридцать два года его бессонница получила имя. Мелатонин-МТ-2. Формула, которая текла в его крови, которая переписала его мозг, которая сделала его тем, кем он стал. Он должен был знать, кто её создал. И почему.

За окном светало. Снег перестал, и серое, молочное небо опустилось над Владимиром. Где-то внизу залаяла собака, загудел мусоровоз, и мир проснулся — медленно, нехотя, как человек, которому не хватает пяти минут до будильника.

Илья не спал. Он никогда не спал. Но сегодня впервые его бодрствование имело цель.

Он открыл чистый лист и начал писать список того, что предстояло сделать.

1. Найти Сергея Горелова (жив ли? где работает?).

2. Достать полный текст его диссертации.

3. Внедриться в архив НИИ Склифосовского.

4. Найти других выживших (если они есть).

5. Понять, почему мелатонин-МТ-2 убил девятнадцать людей— но оставил его живым.

Пункт пятый он обвёл в кружок. Пять раз. Красным.

А потом позвонил Лене, лаборантке, и сказал: «Мне нужен повторный анализ крови. Не клинический — токсикологический. На поиск неизвестных пептидов. Ты сможешь?»

Лена помолчала секунду.

— Илья Аркадьевич, это вне протокола.

— Я знаю.

— Это может стоить мне работы.

— Я знаю, — повторил он. — Поэтому я и звоню тебе. Ты единственная, кто не спросит лишнего.

Длинный выдох в трубке. Потом: «Привозит образцы в шесть вечера. Буду одна».

Он отключил звонок и посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали — от кофеина? от страха? от того, что он наконец приближался к ответам, которые искал всю жизнь?

Илья не знал. Он знал только одно: ночь закончилась. Началось утро. И в его крови по-прежнему текла та самая прямая линия — ни спадов, ни подъёмов, только ровный, убийственно ровный уровень мелатонина, который не должен был существовать в природе.

Но он существовал. Как и он сам.

Илья закрыл ноутбук, разбудил Алису и сказал:

— Поехали домой. Завтра будет тяжёлый день.

Она посмотрела на него, ничего не спросила, только кивнула и взяла его за руку.

Выходя из института, Илья обернулся. На дверях лаборатории висела табличка: «Отдел сомнологии и циркадной медицины». Он сам выбирал это название три года назад, когда создавал отдел. Тогда оно казалось правильным. Теперь — почти насмешкой.

Он выключил свет.

За стеклянной дверью лаборатории остались лежать горы бумаг, распечатки спектрограмм и один пожелтевший приказ за подписью человека, который знал правду. Илья забрал этот приказ с собой, сунул во внутренний карман куртки, ближе к сердцу.

В машине Алиса спросила:

— Ты нашёл что-то новое?

— Нашёл.

— Расскажешь?

— Дома.

Она не настаивала. Она знала: если Илья говорит «дома», значит, ему нужно переварить информацию, разложить её по полочкам, подготовиться к её вопросам. Это была одна из его странностей — ритуалы, которые заменяли ему нормальный сон. Утром — чёрный кофе без сахара. Днём — двадцатиминутная медитация, хотя он не умел расслабляться. Ночью — бесконечное перебирание фактов, пока они не выстроятся в логическую цепочку.

Они ехали через весь Владимир. Город просыпался: открывались ларьки с шаурмой, бабушки везли тележки с картошкой на рынок, школьники бежали на автобус, поправляя тяжёлые рюкзаки. Обычная жизнь. Люди, которые спали по ночам и не знали, что такое прямая линия.

Илья завидовал им. Нет, не зависть — скорее грусть. Такая же, как у человека, который смотрит на уличный футбол из окна больничной палаты. Он никогда не сможет спать, но он хотя бы может смотреть на тех, кто умеет.

Дома он снял куртку, повесил на спинку стула и достал ноутбук. Алиса пошла в душ — она устала, и ей нужно было отмыть от лаборатории запах формальдегида и хлорки. Илья остался на кухне, открыл браузер и начал новый поиск.

Сергей Горелов.

Он нашёл его за пятнадцать минут.

Горелов не умер, не пропал, не сменил имя. Он работал профессором на кафедре фармакологии в том же самом университете, где защитил диссертацию. Московская медицинская академия имени Сеченова. Сайт кафедры — с фотографиями сотрудников, списком публикаций, расписанием консультаций.

Илья кликнул на фото. Горелову было за пятьдесят — седой, в очках, с умными, чуть усталыми глазами. В анкете значилось: «Член Европейской ассоциации по изучению сна, автор 127 научных работ, руководитель 6 кандидатских диссертаций».

Ни слова о мелатонине-МТ-2. Ни слова о Нуриеве. Ни слова о девятнадцати мёртвых младенцах.

Илья закрыл сайт, достал телефон и набрал номер кафедры. На этот раз ему ответили.

— Доброе утро, — сказал женский голос. — Кафедра фармакологии, слушаю.

— Здравствуйте, меня зовут Илья Жуковский, я из Владимира, Институт молекулярной медицины. Мне нужно связаться с профессором Гореловым. Вопрос научного характера.

— Профессор Горелов сейчас на лекции. Оставьте ваш номер, я передам.

Илья продиктовал номер, поблагодарил и положил трубку. Посмотрел на часы — 9:15. День только начинался.

Алиса вышла из душа, закутанная в халат, с мокрыми волосами. Села напротив, положила руки на стол.

— Ну?

— Я нашёл Горелова. Он жив, работает в Сеченовке, профессор. Жду звонка.

— Ты сказал ему про Нуриева?

— Нет. Сказал, что вопрос научного характера.

Алиса покачала головой.

— Илья, ты уверен, что это не опасно? Горелов работал с этими людьми. Может, он сам участвовал в протоколе.

— Может быть. — Илья пожал плечами. — Но он мой единственный след. Кроме него, никого нет. Нуриев молчит. Архивы пусты. Базы данных ничего не дают. Если я не поговорю с Гореловым, я никогда не узнаю.

— А если он откажется?

— Тогда я поеду в Москву и найду его лично.

Алиса вздохнула. Она знала: когда Илья произносил такие фразы ровным, спокойным тоном, это значило, что решение принято и обжалованию не подлежит.

— Хорошо, — сказала она. — Но я еду с тобой.

— Я и не собирался без тебя.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, тёплой, чуть грустной, которую он полюбил в ней с первого дня. Илья на секунду закрыл глаза — не для того, чтобы уснуть, а чтобы запомнить этот момент. Серое утро, запах кофе, мокрые волосы Алисы, и где-то далеко, в Москве, человек, который, возможно, знал всё.

Телефон завибрировал. Незнакомый номер, московский.

Илья поднял трубку.

— Илья Аркадьевич? — Голос был мужской, глубокий, с лёгкой хрипотцой. — Сергей Викторович Горелов. Мне передали, что вы меня ищете.

— Да, спасибо, что перезвонили. — Илья старался говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — У меня к вам вопрос, который может показаться странным. Вы в 2004 году работали над рекомбинантным аналогом мелатонина, верно?

На том конце провода повисла тишина. Длинная, тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— Откуда вы это знаете? — спросил Горелов, и в голосе его прозвучало не удивление — страх.

— Я один из пациентов, — сказал Илья. — Тот самый двадцатый. Который выжил.

Тишина стала ещё глубже.

Потом Горелов сказал:

— Приезжайте. Я всё расскажу. Но не по телефону.

Он назвал адрес и время — завтра, 14:00, его кабинет в академии. И предупредил:

— Никому не говорите. Никому.

Связь оборвалась.

Илья опустил телефон на стол. Руки дрожали

— уже не от кофеина. Алиса смотрела на него, не дыша.

— Ну? — спросила она.

— Он согласился встретиться. Завтра. В Москве.

— И что он сказал?

— Сказал, чтобы я никому не говорил.

Они посмотрели друг на друга. В глазах Алисы — тревога. В глазах Ильи — странное, почти болезненное спокойствие. Он нашёл свою нить. И теперь потянет за неё, куда бы она ни привела.

Даже если в конце окажется пропасть.

За окном окончательно рассвело. Ноябрьское солнце — бледное, безжизненное — пробилось сквозь тучи и легло на кухонный стол жёлтыми квадратами. Илья посмотрел на свет, потом на свою руку. Сквозь кожу просвечивали вены, синие, почти чёрные. Где-то там, внутри, текла та самая формула. Мелатонин-МТ-2. Нить, связавшая его с мёртвыми детьми, с Нуриевым, с Гореловым, с теми, кто двадцать лет назад решил, что может переписать человеческую природу.

Он сжал кулак, разжал.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я узнаю всё.

Алиса молча взяла его за руку. Её пальцы были холодными, как всегда. Но тепло, которое от них исходило, было настоящим.

Илья закрыл глаза — и увидел черноту.

Но теперь в этой черноте забрезжил свет.