Меч и Мор

Щавель

Я давно уже позабыл собственное имя, но это неважно. В конце концов, это не моя история. Это история моей хозяйки. Мор.

Уже много, много лет меня окружали только тьма, черви и кости моего предыдущего хозяина. Местного вождя. Хороший был старик. Злой, как цепной пёс. Я любил его руку. Она была тёплой до последнего, даже когда он умирал, сжимая меня в кулаке так, будто я мог утащить его душу обратно, прочь из этой могилы.

Не утащил.

Я пел в этой проклятой тьме уже много лет. Старую колыбельную с Инис-Мон*, ту самую, что друиды напевали над младенцами, чтобы отогнать от них злых духов. Пел, не зная, что мой голос стал лишь дрожью в стали и кости. Пел, потому что иначе… ничего не было: ни имени, ни тела, ни даже возможности сойти с ума.

Помню, когда я был ещё человеком, у меня был острый нюх. Однако запах и вкус — это первое, что я забыл. Что-то я помнил, конечно. Например, что в тот день, когда мы на острове увидели римские лодки, пахло дымом и цветущими яблонями.

Я помнил это. Я просто забыл, что это значит.

Эта мысль забавная, ведь первое, что развеяло мою тьму, было ворчание о запахе. А если дословно:

— Боги, ну и вонь здесь… Его что, в сраном нужнике похоронили?

Сраный нужник, подумал я. Видимо, моя будущая хозяйка — бард.

Звук сломал тишину, как весло ломает гладь озера. Скрежет камней. Шорох пыли. Чавканье грязи.

Девичий голос выругался, а я замер, потому что моя дрёма наконец спала окончательно. Тьма, окружавшая меня, сменилась робким лунным светом, и я увидел её.

Тогда я не знал, что её зовут Мор. Она была просто девушка. В сером плаще, в тёмной тёплой одежде. Из-под подбитого мехом капюшона виднелось бледное лицо, а до груди свешивались сальные чёрные косицы.

Девушка была красивой. Прямо… очень красивой, отталкивающе красивой. Потом я узнал, что это тоже — часть её проклятия.

Девушка наклонилась. Её пальцы скользнули по мне, убили вековую грязь и сжали рукоять.

И я это почувствовал.

Я снова чувствовал.

Я ощутил биение крови в чужой ладони. Я ощутил, как эта кровь бежит по венам — горячая, живая, глупая, — и мне захотелось рассмеяться от того, как это… человечно.

Моя рукоять, когда-то обмотанная кожей, давно превратилась в голую кость — мою собственную бедренную кость, если память не врёт. Пальцы девушки сжались крепко-крепко.

— Полегче, — прохрипел я ей в голову.

Я не говорил… сколько? Сто лет? Двести? Когда тебя закапывают в землю с мертвецом, время теряет значение.

Тишина в ответ.

Я мысленно закатил глаза. Ну конечно. Наверняка красотка окажется какой-нибудь римлянкой или саксонкой, и я снова останусь без собеседника. Потому что судьба меня ненавидела. Потому что мою «речь» понимали только люди нашей крови, люди старых богов, люди этой земли.

— Ну давай, — взмолился я. — Не молчи. Скажи что-нибудь. Скажи «щавель», если слышишь меня. Пожалуйста, пожалуйста. Ну же. Щавель. Простое слово. Дава-а-ай.

Девушка не шевелилась. Лунный свет полосой ложился на её лицо, выхватывая острый подбородок и пухлые губы, чуть приоткрытые. Она смотрела на меч.

— Щавель? — прошептала она. — Какой, к дьяволу, щавель?

Были бы железо умело лить слезы, я бы разрыдался.

— Ты… Ты меня слышишь? Ты меня слышишь!

Она резко выпустила рукоять, откинув меня, как змею. Я чуть не взвыл от обиды: тепло ушло, тьма снова начала подбираться к краям сознания.

Я лежал в камнях, на костях своего бывшего хозяина. На самом краю могилы, в его ногах, стояла она. Моя надежда. Моя возможность снова жить.

Я закричал. В прямом смысле — горла у меня не было, лёгких тоже, но я закричал. Нечем гордиться, но я стал умолять:

— НЕТ! Нетнетнетнет! Пожалуйста! Пожалуйста, возьми меня обратно! Я хороший! Не бросай меня так! Клянусь всеми богами, я не причиню тебе вреда!

Девушка не уходила. Капюшон спал с её тёмных кос. Лицо у неё оказалось округлым, непривычно белым, словно сама луна поцеловала её при рождении.

Потом что-то произошло. Её выражение лица вдруг изменилось: с ужаса на ещё более не понравившийся мне детский восторг. Её глаза расширились, рот раскрылся в шумном «ах!», и она прикрыла его ладонями.

— Ты… Каледвулх*!

Если бы у меня были веки, я бы моргнул.

Калед… что?

— Чего? — выдохнул я, позабыв, что она меня слышит только когда сжимает рукоять.

— Меч короля Артура, — благоговейно прошептала она, становясь рядом со мной на колени. — Тот самый. Тот, что выковали на Авалоне. Тот, что…

— Погоди-погоди-погоди, — перебил я, хотя она меня не слышала. Бесполезно. Я заскрежетал внутри себя, проклиная всё на свете. — Какой Артур? О чём ты вообще?

Она в это время шептала себе под нос:

— Легенда говорит, что он вернётся, когда Британия будет в беде… Что меч ждёт своего короля в… ну, не в земле же, вообще-то про озеро говорили…

— Девушка, — позвал я жалобно. — Милая. Я не знаю никакого Артура.

Она разглядывала меня с таким выражением, будто ей явилась сама богиня Дану. Что-то шептала, трогала пальцами, водила по спиралям, которые друиды выжгли на металле в тот самый день, когда…

Нет. Не надо об этом. Об этом позже.

— Каледвулх, — повторила она громче, и голос её задрожал. — Легенда правдива. Я… я нашла его. Я!

Она схватила меня обеими руками, прижала к груди, и я снова ощутил её тепло. Её сердце колотилось где-то совсем рядом, и на миг я забыл, что хотел сказать.

Сто лет темноты. Проклятье, как же это хорошо — чувствовать чужую жизнь.

Я вздохнул в её мыслях. Тьма отступила. Как бы мне ни хотелось её разочаровывать…

— Кто такой король Артур?

Она молчала так долго, что я начал беспокоиться: не хватил ли её удар.

— Ты не знаешь… — выдохнула она. — Ты серьёзно не знаешь, кто такой Артур?

— Какой-то бритт? — несмело предположил я.

— Какой-то… бритт?!

— Не бритт? Имя вроде бриттское, — осторожно сказал я. — Кто это? С севера? С юга? Я вообще не знаю никаких королей, кроме Кунобелина*, но тот, кажется, помер ещё до того, как я…

Она всё ещё сжимала меня в руках, и я слышал, как её дыхание сбилось. Восторг медленно сползал с её лица, уступая место чему-то более сложному. Разочарованию? Замешательству?

— Ты не Каледвулх, — сказала она наконец.

— Девушка, я понятия не имею, кто такой этот твой Кале… как его там. Я даже не знаю, кто я сам. Почти. Я помню Инис-Мон. И друиды…

Я осёкся.

— Друиды? — переспросила она. — Инис-Мон?

— Я там был, — просто сказал я. — Видел, как подходят лодки римлян. Видел, как мои братья идут на берег с факелами и ветками омелы, думая, что это остановит римские мечи. Глупые были. И я был глупым.

Даже вспоминая о такой горечи, я поймал себя на мысли, что хочу говорить ещё, ещё, ещё. Боги, как же приятно было общаться с кем-то кроме трупных червей и той тупой землеройки.

— Сколько тебе лет?

Ах, если бы я знал.

— Хм. Ты знаешь Боудикку*? Она держала меня, когда жгла Лондиниум. Хорошая была женщина.

— Боудикка, — эхом отозвалась она. — Это было… больше пятисот лет назад.

Пятьсот.

Цифра повисла в воздухе, тяжёлая, как жернов.

Значит, я провёл в могиле не меньше ста пятидесяти лет.

— Значит, пятьсот, — спокойно повторил я. Не желая об этом думать, я решил сменить тему. — А этот твой Артур… он был великим воином?

— Великим королём, — поправила она с жаром. — Он объединил Британию. Разбил саксов при Бадоне! Владел мечом, который выковали на Яблочном Острове…

— Погоди-погоди. — Я попытался поднять руку, но вспомнил, что у меня её нет. — Саксов? Наёмников-саксов?

Какое-то время девушка молчала. Потом выдохнула сквозь зубы:

— Теперь половина Британии — их. Особенно восток.

Мир так сильно изменился. Ещё бы. Пятьсот лет прошло. Да даже сто пятьдесят лет — это огромный срок по людским меркам. Достаточно, чтобы сменилось шесть поколений.

Я смотрел на неё своим не-зрением. Чувствовал, как её пальцы гладят мою рукоять, как тепло разливается по моей кости, и вдруг понял одну простую вещь:

— Ты говоришь, — медленно проговорил я, смакуя каждый звук, — на языке моей матери. Ты из Эйре*. Как твоё имя, девушка?

— Меня зовут Мор, — сказала она тихо. — И я в самом деле из Эйре и говорю с тобой на своём языке.

Забавно: сердца у меня нет, и груди нет, но в самом моём нутре что-то сладко защемило.

Её глаза расширились, потому что рукоять потеплела под её пальцами.

— И что девушка из Эйре делает у могилы старого вождя на чужом острове?

Она глянула на кости. Рёбра, сведённые в дугу. Череп, в котором пустые глазницы казались чернее самой ямы. Скелет лежал в позе младенца, прижатый к собственным коленям, как будто пытался снова стать маленьким и не знать ничего про войну, холод и предательство.

— Вождь, — сказала Мор и поморщилась. — Боги, я… я не хотела его тревожить.

— Не думаю, что он будет в обиде.

Вокруг лежало то, что осталось от богатого погребения.

Ткань, которой его накрывали, стала крошкой. В местах, где когда-то была клетка, теперь были только тёмные ленты пыли и несколько нитей. Кожа ремней сгнила в грязный порошок. Дерево… дерево исчезло вовсе. От щита не осталось даже намёка: лишь тонкий след железных заклёпок, рассыпанных как семечки. Бронза позеленела и покрылась язвами, но всё ещё лежала рядом с костями: пара колец, обломок фибулы, закрученный браслет, который когда-то был широким и гордым, а теперь стал тонким и ломким, как сухая трава.

И только я со своими ножнами казался кукушонком, подброшенным в чужое гнездо. Тление и ржавчина не касались того, что должно вечно хранить тайное знание друидов. Таков был договор с богами.

Мор наконец посмотрела на меня. Её подбородок был выпячен, зубы сжаты, брови сведены. Она ни капли не была похожа на Боудикку, но очень сильно мне её напомнила.

— Я здесь, потому что ты пел.

— Глупая девчонка, — пожурил я. — Ты же из Эйре. Разве матушка не говорила тебе, что бывает с девочками, которые идут в лес вслед за песенкой?

Её челюсти сжались сильнее.

— Может, мне именно это и надо?

На это уже замолчал я.

Это была очень странная девочка.

— «Это»? Быть украденной в Холмы? Попасться в ловушку Доброго Народа?

— Да.

И снова, как жаль, что у меня нет век, чтобы выразительно моргнуть, и пальца, чтобы покрутить им у виска.

— Ты… сумасшедшая? — предположил я.

Мор тихо засмеялась, разбудив эхо в древних камнях.

— А ты как думаешь? Я разговариваю с мечом.

— Справедливо.

Какое-то время она молчала, исследуя меня. Спирали на кости. Полумесяц на самом навершии с другой стороны. Тонкую линию огама — бороздку через рукоять, как ветвь с листьями невпопад.

— Значит, ты знаешь о Народе Холмов, — проговорила она вслух.

— А как ты думаешь? Я сам из Эйре. И я… — я замялся, подбирая слова. — Скажем так. Я знаю очень, очень, очень многое.

Она задумчиво хмыкнула.

А потом поднялась на ноги и сунула меня в ножны, а потом — себе за пояс.

Её бедро было тёплым.

— Отлично. Значит, ты поможешь мне их найти, — сказала она так, как будто мы только что обсудили планы на завтрак, и похлопала по мне. — Пошли, Каледвулх. То есть… как тебя там на самом деле зовут?

— Не помню, — буркнул я, совершенно не в восторге от этой идеи и в совершенном восторге от того, что она взяла меня с собой. — Зови как хочешь.

Она выбралась из могилы, придерживая меня одной рукой. Над её головой раскинулось небо, усыпанное звёздами, а вокруг могилы стоял редкий лес. Дубы и орешник вымахали так высоко, что, казалось, задевали вершинами низкие облака.

По тому, как девушка поправила от ветра меховой воротник, я понял, что ей холодно. Должно быть, была осень.

— Тогда буду звать тебя… Щавлем, — сказала она.

— Только попробуй.

— Щавель, Щавель, Са-вэ*…

Вот так и началось наше странствие. Меч по имени Савэ и сумасшедшая девчонка из Эйре.

Инис-Мон — остров Англси у северо-западного побережья Уэльса. В римских источниках Мона (Mona) фигурирует как важный центр друидов; в 60–61 гг. н. э. остров был атакован войсками наместника Светония Паулина. Во время захвата территории друиды были убиты, а священные рощи сожжены.

Каледвулх — в ранней валлийской традиции меч короля Артура называется Caledfwlch (иногда переводят как «Разрезающий Сталь». Гальфрид Монмутский латинизировал название: меч в его работе XII века «История королей Британии» именуется Калибурн. Во французской средневековой литературе меч стал Экскалибуром.

Кунобелин — вождь кельтского племени тринобатов, обитавшего на юге Британии. Правил ориентировочно с 9 до 43 года н. э.

Эйре — ирландское название Ирландии

Боудикка — царица иценов, возглавившая крупное восстание против Рима в Британии около 60–63 гг. н. э. В ходе восстания были разрушены Камулодунум (Колчестер), Лондиниум (Лондон) и Веруламиум (Сент-Олбанс)

Савэ — примерное звучание Samhadh [sˠawə] — «щавель» на ирландском языке.

Монастырь

Вот так я наконец-то оказался там, где мне и полагалось быть по праву рождения, — прижатым к женскому бедру.

С непривычки я реагировал на каждую мелочь, как щенок, которого впервые вынесли на улицу. Ветка хрустнула — я зашипел в её мыслях. Пошёл дождь — я задрожал в её ладони. Сова ухнула в темноте — клянусь, у меня аж ножны скрипнули, так что она прижала меня рукой.

Собственно, она прижимала меня постоянно — то ли чтобы не выпал, то ли чтобы не паниковал, то ли просто потому, что так удобнее было продираться сквозь лес.

Мне было плевать на причину.

Я пригрелся о её бедро. Каждым дюймом клинка я чувствовал, как её мышцы перекатываются во время ходьбы: упруго и уверенно. Кровь стучала у неё под кожей, и я ловил этот ритм, как пьяница — последнюю каплю.

Мор шла быстро. Она не была той девочкой, которая выходит ночью из дома и пялится на звёзды в восторге. Она двигалась так, как ходят люди, привыкшие ночевать в грязи и просыпаться от чужих шагов.

— Ты как там? — спросила Мор, поправляя меня за поясом.

— Мокро, — буркнул я.

— Чего?

— Я сказал: мокро. С плаща течёт. Капли на рукоять попадают.

Она фыркнула.

— Меч, который боится дождя. Боги, ну и сокровище мне подсунули.

— Я не боюсь, — обиделся я. — Мне просто… неприятно. Раньше у меня был какой-то дурацкий колпак на рукоять. Кожаный, с кисточкой. Истлел.

— У тебя был колпак? С кисточкой?

— Ну да. Хозяин нашил туда всяких бубенцов, думал, это отпугивает злых духов. Он странный был. Представляешь: идёт в атаку, а на мече — погремушка.

Она засмеялась. Тихий такой, хрипловатый смех, совсем не похожий на тот восторженный визг, когда она приняла меня за меч Артура.

— Ты шутишь.

— Ни капли. Ненавидел эту штуку, но она была полезна.

— Ты поэтому в мечи попал? — Мор снова пошла, огибая огромный валун. — За непочтение к священным колпачкам?

— Ха-ха. Остроумно.

Лес поредел внезапно.

Мы вышли на край оврага. Внизу тёк грязный, но шумный ручей. Я не успел буркнуть: «Осторожнее!» — девушка прыгнула вниз и, не боясь переломать ноги, стала спускаться. Ловко, как лисица.

За густо разросшимися кустами боярышника и шиповника оказалась привязана к коряге лохматая печальная пони, которая при её приближении заржала. Там же обнаружился обложенный камнями костерок — уже холодный и сырой. Над ним висело на ивовых прутьях что-то совершенно чёрное.

— Мой угорь, — вздохнула Мор, опускаясь на колени возле углей. С её капюшона трагично капало. — Два часа ловила.

— Что ж бросила тогда?

Мор зыркнула на меня.

— Потому что услышала тебя.

Пони подошла к ней почти бесшумно, ткнулась мохнатой мордой в плечо. Мор потрепала её по чёлке.

Я молчал. Надеялся, что она наконец расскажет мне сама, какая нелёгкая несёт её в Холмы, о которых, я уверен, в Эйре всё ещё предупреждает свою внучку каждая бабушка. Надеялся, что она расскажет мне, как она оказалась здесь, так далеко от родных земель.

Мор молчала.

Я ждал, но терпение моё осталось где-то там, в могиле прошлого хозяина.

— Ну?

— Что «ну»?

— Рассказывай уже. Зачем ты бросила ужин и помчалась навстречу неприятностям?

Мор молчала, наконец принявшись за погребение рыбы — то есть сняла её вместе с ивовыми прутиками и откинула в сторону шиповника. Нас окружила сплошная серая стена: ливень скрывал мир, срывал листья, стучал о камни и с шипением наполнял ручей.

— Нууу?

Мор раздражённо вздохнула.

— Мне нужно найти того, кто наложил на меня проклятье. Это один из Ши.

— Проклятье? — переспросил я.

— Проклятье, — ответила Мор.

Ясно. Чувствительная тема. И для подробностей мне ещё нужно было заслужить её доверие.

— Значит, ты ищешь Ши, чтобы они вежливо проводили тебя к тому, кто тебя проклял, — резюмировал я. — Ты всё-таки сумасшедшая. Или просто идиотка.

Мор сжала рукоять так, как будто это было моё горло.

— Ты серьёзно хочешь, чтобы тебя увели под Холмы? — продолжил я. — Там не мёд и не вечный пир, девочка. Там время течёт иначе. Один год — сто лет здесь. А потом тебя выплюнут обратно старухой… или вообще не выплюнут.

— Я знаю, что там, — огрызнулась она, отпустила рукоять и начала собираться в дорогу.

— Вот оно что, — вздохнул я, но она этого, конечно, уже не услышала.

Она сунула котелок в мешок, притороченный к пони, и принялась за странное.

Сначала из-за пазухи появились перчатки. Толстые, грубые, явно не по размеру — мужские. Мор натянула их с каким-то ожесточением, словно готовилась не в дорогу, а к драке. Потом — уголь. Она присела у ручья, как у зеркала, растёрла его в чёрную кашицу и принялась мазать лицо. Брови, лоб, переносицу, глаза, скулы.

Я наблюдал. Это какая-то ритуальная раскраска? Пиктская? Тогда она бы взяла вайду. Новая мода? В моё время люди использовали известковый раствор, чтобы сделать волосы жёсткими и уложить их в диковинные причёски. Использовали косметику, конечно: сурьму и киноварь. Но уголь?

— Ты что делаешь? — не выдержал я. — Выглядишь как пугало.

Мор меня не слышала.

Она достала шарф и принялась наматывать его на лицо так, что открытыми остались только глаза. Сверху натянула капюшон и закрепила его фибулой у самого горла.

Пони всхрапнула и покосилась на хозяйку.

— Даже пони в шоке, — прокомментировал я.

Мор легко вскочила в седло, и пони потрусила вдоль ручья. Дождь хлестал по листьям, по спине, по моей бедной рукояти, и я мечтал о том дурацком колпаке с кисточкой так отчаянно, что чуть не заскулил вслух.

Духи, однако, смилостивились надо мной — в лице Мор. Она накрыла меня полой плаща и снова сжала рукоять.

— Что происходит? — тут же спросил я. — К чему этот маскарад?

— Чтобы не трогали.

Я задумался. Это имело смысл. Она — снова повторюсь — была просто красавицей. Причём совсем юной на вид и путешествовала одна по какой-то причине.

Этот мир был жесток к одиноким девушкам. Что пятьсот лет назад, что сейчас.

Пони оказалась умнее нас обоих. Она сама выбирала дорогу, сама обходила топи, сама останавливалась пощипать траву, когда ей вздумается, и Мор её не торопила.

Уставшая девочка с уставшим клинком на такой же уставшей лошади — мы, должно быть, выглядели жалко.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Мор.

— О чём?

— О чём хочешь. О том, каково это — быть мечом.

— Ну, быть мечом — это скучно, — начал я. — Лежишь себе, ждёшь, пока кто-нибудь не возьмёт и не начнёт махать. Иногда тебя точат. Иногда чистят. Иногда втыкают в кого-нибудь. Последнее — самое интересное, но быстро надоедает.

— Ты убивал? — спросила она просто, поторопив пони мягким движением бёдер.

— Я — нет. Я инструмент. Это хозяева убивали.

— Значит, теперь я — твоя хозяйка? Так ты меня называешь?

— Что-то вроде. Я не могу сам собой махать. Это должна быть ты. «Хозяйка» проще, чем «рука-что-меня-носит».

— Я бы предпочла просто «Мор».

Это меня удивило.

— Мор. Ладно… Мор, — повторил я мягче. — Хочешь совет, Мор?

— О чём?

— О Добрых Соседях. Если повстречаешь их, никогда не называй своего настоящего имени.

— Я знаю про это.

— И тем не менее ты встретила странный говорящий клинок в странной могиле — и сразу назвала своё имя. Я чувствую, что оно настоящее. В именах есть сила, поверь мне, — я вздохнул. — Мор. «Великая» на языке Эйре. Громкое имя.

Она раздражённо фыркнула и шмыгнула носом.

— Я буду осторожнее, — пообещала она глухо, из-под шарфа.

— Хочешь второй совет?

— Ну?

— У тебя с носа течёт. Если не найдёшь сухое и тёплое место в ближайшее время — заболеешь.

Мор выдохнула смешок.

— Про это не волнуйся. Я никогда не болею.

— Никогда не болеешь, — повторил я. — Это тоже часть твоего загадочного «проклятья»?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что если девчонка путешествует по одиноким островам, не боясь ни разбойников, ни темноты, ни Добрых Соседей и при этом говорит, что никогда не болеет… — я сделал паузу. — То либо она врёт, либо она уже не совсем человек.

— Я не вру.

— Значит, второе.

Она ничего не ответила. Дождь шелестел по плащу и по ушам пони, которая уже не всхрапывала, а просто несла свою ношу, понурив голову. Её копыта чавкали по грязи.

Люблю я Дал Риаду. Где нет камней, там болото.

Пони свернула с тропы, обходя огромную лужу, и я почувствовал, как Мор устало опёрлась на меня — не как на оружие, а как на посох.

— Холодно, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Ты чувствуешь?

— Я чувствую всё, что ты чувствуешь, когда держишь меня.

— А когда не держу?

— Только вижу и слышу.

— Как? У тебя ни ушей, ни глаз нет.

— Рта у меня тоже нет, но я говорю.

— Это магия?

— Очевидно.

— Ненавижу, когда всякие странности объясняются магией.

— Ну, смирись. Боги, что создали нас, решили, что магия — удобная заплатка на прорехи в повествовании.

Она фыркнула.

Мне нравилось говорить с ней.

Мы ехали дальше, иногда обмениваясь уколами, пока она не остановила лошадь на единственном на острове холме. На небесах наконец иссякли запасы воды, но луна была скрыта тучами, и было темно. Однако отсюда хорошо было видно и море со всех сторон, и как сквозь жухлый осенний полог травы проступают кости более светлых камней, и как дорога спускается к…

— Это что ещё такое?

— Монастырь.

Я, кажется, ослышался.

— Монастырь? Святилище этих… которые распятому богу поклоняются?

— Христиан, да.

— И какого хрена он тут делает?

Конечно, я встречал христиан за свою долгую жизнь. До того как попасть в руки далриадцев, меня носил римский легионер. Я молча наблюдал за тем, как Рим отверг старых богов и взял распятие. Я видел, как бритты стали называть себя «римлянами», и видел, как чужая вера просочилась в них, как масло впитывается в сухую кожу.

Но здесь?

Островитяне всегда были упрямыми. Мне это нравилось.

— Как это случилось? Когда? — потребовал я.

Мор глянула на меня. Пони перебирал копытами, явно примеряясь к спуску.

— Сюда приплыл проповедник из Эйре. Коллум Килле.

— Раньше северные племена съедали проповедников, — буркнул я.

— Ну, этого не съели, — её голос был насмешливым. Мор явно забавляло моё ворчание. — Он пришёл к королю Бруде, прогнал чудовище из озера, перекрестил ворота его крепости — и двери сами собой открылись.

— Магия, — буркнул снова я.

Она усмехнулась и пустила пони вниз.

Это было странное место: большое, как деревня, но в центре стояла не круглая хижина вождя, а довольно неплохой дом с каменным основанием и высокими стенами. Поселение окружала пара валов и ров, через который был перекинут мост. По обе стороны от моста стояли большие каменные глыбы.

Это были стоячие камни, выше Мор на лошади. На них монахи начертали кресты в сплетении знакомых мне с детства узоров.

Мне не понравились эти камни. Они не говорили со мной.

Мы проехали дальше.

Ворота оказались не заперты.

Мор толкнула створку, и та поддалась с мерзким скрипом. Во дворе было пусто. Ни огонька, ни собаки, ни человека. Только камень, отсвечивающий остатками дождя, и провалы дверей в низких строениях вдоль унылого на вид частокола.

— Эй! Есть кто? — закричала Мор.

Одна из дверей открылась. В проёме показалась фигура. Маленькая, сгорбленная, в тёмной рясе с капюшоном.

— Есть, есть. Мир тебе, дитя, — сказал монах. — Ты пришла погреться?

Мор потянула пони за поводья, шагнув ближе к старику.

— Не только. На острове Мулэ говорят, что вам нужна… помощь.

Если бы у меня были брови, я бы поднял их высоко-высоко.

— Помощь? Ты что, христианка? Какая ещё помощь нужна монахам от девчонки? Только не говори мне, что ты…

Она убрала с меня руку.

— …Засранка мелкая.

Монах изучал Мор. Я не видел его лица: за его спиной горела жаровня и лампа, подсвечивая только абрис — редкие белые волосы на макушке, потрёпанную шерстяную ткань на плечах.

— Сколько тебе лет, дитя? — спросил старик усталым тоном. Взрослые так говорят с детьми, когда те просятся на войну и уверяют, что могут убить дракона.

Мор выпрямила плечи и сделала пару шагов к нему. То ли монах был коротышкой, то ли девушка высокой — а может, и то и другое, — но он оказался почти на голову ниже её.

— Восемнадцать, — ответила она.

Оу.

Восемнадцать? Да у неё молоко на губах не обсохло! А я тут радуюсь её мягким, тёплым бедрышкам. Боги, я ужасен.

Лицо монаха смягчилось.

— И много ли дева восемнадцати лет знает о демонах?

— О демонах? — переспросила она. — Мало.

Её ладонь снова легла на меня.

— Но о Народе Холмов? Скажем так: я знаю очень, очень, очень многое.

Моё нутро потеплело.

Монах какое-то время изучал её, потом вздохнул и перекрестился.

— Меня зовут аббат Фергно. Я покажу, где оставить коня.

Примечания ко 2 главе: Коллум Килле (Colum Cille, “Колумба”) — ирландский святой, монах и проповедник; прозвище Colum Cille обычно переводят как «Голубь Церкви». Считается одним из самых влиятельных ирландских святых раннего Средневековья; в 563 году основал монастырь на Айоне, распространял христианство среди пиктов, скоттов, англосаксов.

Король Бруде (Bridei mac Maelchon, Бруде мак Мелхон) — король пиктов (ориентировочно 560–586). В житийной традиции Коллум Килле посещает его крепость и спорит с ним о вере; с этим же кругом сюжетов связаны истории про Лох-Несс. Резиденцию Бруде обычно связывают с районом современного Инвернесса.

Остров Мулэ (Muile) – остров Малл в составе архипелага Внутренние Гебриды, в западной части Шотландии.

Фергно (Fergna Brit mac Failbe, Фергно Бритт, сын Файлби) — четвёртый аббат Айоны (605–623), первый настоятель монастыря после ближайших учеников Коллум Килле.

Хворь

— Пойдём, пойдём, — засуетился аббат Фергно. — Пони оставим в сарае за трапезной. Там у нас козочки, сено найдётся… Бедная животина, вымокла вся.

Мор повела пони за ним. Я болтался у её бедра, исследуя двор своим не-зрением. Монастырь внутри оказался больше, чем снаружи. Длинные сараи, деревянные постройки, в центре — тот самый дом с каменным основанием. Всё мокрое, тёмное, тихое.

— Как зовут пони? — спросил аббат.

— Нонин.

Аббат улыбнулся и покивал, как будто это имело смысл. Я фыркнул.

— «Маргаритка»? Серьёзно?

Пони, словно услышав меня, всхрапнула и вскинула голову, почти по-собачьи отряхнувшись. Совсем не по-цветочному.

— А где все? — спросила Мор, оглядываясь.

— Спят, — ответил Фергно. — Поздно уже. Ночь на дворе.

— Врёт, — сказал я в пустоту. Ничего, я давно уже привык говорить сам с собой. — Или не договаривает.

Сарай оказался маленьким. Мор поморщилась, когда вошла. Должно быть, запах был так себе; хвала богам, я его не чувствовал. Хоть что-то выгодное в том, чтобы быть холодным оружием.

Нонин обрела временный приют в стойле рядом с двумя козами, которые посмотрели на неё с презрением, свойственным всем козам с начала времён. Мор обтёрла пони соломой, потрепала её по холке, что-то шепнула в лохматое ухо и вышла вслед за аббатом.

— Пойдём, дитя, — Фергно семенил впереди. — Согреешься, поешь горячего. Ты, я вижу, совсем замёрзла.

Трапезная оказалась длинным низким помещением с грубыми деревянными столами и скамьями. В очаге у дальней стены тлели угли, и аббат сразу же принялся их раздувать, подкидывая щепки и сухие поленья.

— Садись, садись, — махнул он в сторону скамьи.

Мор села. Сняла промокший плащ, повесила на спинку, поближе к теплу. Меня она положила поперёк бёдер, одной рукой на ножнах, второй рукой ослабляя шарф так, чтобы освободить рот. Перчатки она не сняла, а плечи держала настороженно приподнятыми.

В трапезной стало светлее от огня. Фергно поставил перед Мор миску с кашей и хлеб. Сам сел напротив, подперев щёку ладонью, и смотрел на неё с доброй, усталой улыбкой.

Он оказался намного моложе, чем показался мне вначале. Может, лет сорока пяти. Его старила ранняя лысина, а оставшиеся волосы оказались жиденькими и светлыми. Видок у него был мышиный и невзрачный, зато нос — выдающийся, красный и мясистый.

— Из какого ты рода, девочка?

— Из простого, — Мор отправила в рот ложку каши.

— Из какого простого? У тебя выговор… — он прищурился. — Ты с запада? С островов?

— Из Эйре, — сказала Мор. — Но давно уже здесь.

— Из Эйре, значит, — аббат кивнул. — Знаешь, основатель этого монастыря был из Эйре… Ты ведь знаешь про Колумба?

О нет. Только не проповеди. Верните меня обратно к моему старику-язычнику в могилу.

Мор орудовала ложкой, не поднимая глаз и не отвечая.

— Как тебя зовут, дитя?

Чавканье в ответ.

— Ну как-то мне надо тебя называть, верно? — Фергно улыбнулся, разведя руками. Улыбка у него была хорошая, открытая и слегка извиняющаяся.

— Мор, — буркнула она.

— Хорошее имя, легко запомнить. Что ж ты, Мор, по ночам одна ездишь? Родители знают?

Тишина. Ложка скребла по миске.

— Ага, — кивнул Фергно, будто она ответила. — Сиротка, значит. Ну, царствие им небесное. А муж?

Мор на мгновение подняла глаза и снова уткнулась в миску.

— Нет мужа, — сам себе ответил аббат. — Понимаю. Не до того сейчас. Ну да время, да? Раньше-то как, в тринадцать уже женились, а теперь девки замуж не спешат, ждут, оно и хорошо… Время еще такое неспокойное, — он вздохнул. — Вон на востоке саксы прут, на севере пикты шумят, а по островам вообще неясно, что творится. Ты с Мулэ когда уезжала?

Молчание.

— А на Скайе* была? Говорят, там этой весной ярмарка хорошая была… — он помолчал, ожидая ответа. — Или это мне брат Финтан врал? Он любит приукрасить. Бывало, придёт с рыбалки и расскажет, что селёдку руками ловил, а она, главное, размером с локоть. Ну я ему верю, конечно, а чего ж не поверить? Грех брату не верить.

Мор, кажется, поняла, что отвечать необязательно, и сосредоточилась на хлебе.

— Не была, понятно. Ну, может, и к лучшему. Там тоже неспокойно. Говорят, разбойники объявились, изгнанники какие-то. А куда путь держишь-то, если не секрет? Далеко ли собралась?

Он больше не ждал ответа. Я уже выл, сам не зная, от смеха или от простого человеческого:

— Боги, заткни его! Просто берёшь — и навершием, вот прям костью, прямо ему в его это болтливое еб…

Мор снова убрала руку.

— Далеко, видать. Кто ж по ночам-то ездит? Осенью-то! В дождь такой! — он покачал головой. — Храбрая, значит. Или отчаянная. Или просто делать нечего.

Он вздохнул и поднялся.

— Ладно, пытать не буду.

Да ладно.

— А в обитель зачем пожаловала? Помощь, говоришь?

Мор доела кашу, отодвинула миску и посмотрела на аббата в упор. Видимо, он наконец задал нужный вопрос.

— Вы ищете кого-то, кто разбирается в… нечисти, — сказала она. — Я разбираюсь.

— Ага, конечно. «Ты», — не мог не вставить я. — К твоим услугам, кстати. Я всё ещё тут. Твой меч. Говорящий меч. Прямо здесь.

Фергно молчал долго. Потом перекрестился и убрал руки со стола.

— Нечисть, говоришь, — повторил он тихо. — А не боишься, девочка, что я тебя приму за нечисть? Приходишь в святой дом до петухов. Прячешь лицо. Вся какой-то грязью перепачкана, но я-то не слепой: я вижу, какая ты красавица на самом деле. Ну? Что скажешь?

Я похолодел. Она немного вытащила меня из ножен, и я постарался не издать ни звука.

— Скажу, — ответила Мор, — что каша была вкусной. А если вам не нужна помощь — скажу «до свидания».

Она поднялась, подхватывая плащ.

Я мысленно присвистнул. Ну и характер.

Фергно вскинулся:

— Постой. Не обижайся, дитя. Если ты можешь помочь… Я… я не поэтому спросил. Просто…

— Просто вы боитесь, — перебила его Мор, не оборачиваясь. Она указала пальцем на угол трапезной, где густели тени. — Там, в углу. Миска с молоком и миска с медом для Соседа, верно? Я подумала, что для кошки, но кошкам не дают мед. Вы надеетесь задобрить того, кого не может прогнать ваш крест.

В углу и правда стояли две миски. Я их не заметил. Болтовня Фергно отвлекла меня, но не её.

— Умница, — выдохнул я мысленно.

Фергно побледнел так, что стал похож на покойника. Его челюсть мелко задрожала.

— Откуда…

— Тот, кто может навредить монахам, молока не пьет.

Аббат тяжело сглотнул, и его подозрительность сменилась надеждой. Он подошел к очагу, подбросил дров. Огонь вспыхнул ярче, осветив его лицо — худое, измождённое, с тёмными кругами под глазами. Мор снова села, на сей раз на край стола.

— Как похолодало, — начал он, глядя в огонь, — захворал брат Комгалл. Проснулся утром и не смог встать. Думали, устал, переработал. Он у нас за скотиной смотрит, дело тяжёлое. Ну, оставили в келье, велели отдыхать.

Мор слушала, не перебивая. Я тоже слушал.

— На следующий день слёг брат Аэд. Тоже утром не встал. Потом ещё двое. А потом… — Фергно замолчал, сглотнул. — Потом они начали умирать.

— От чего? Как?

— Не знаю, — голос Фергно дрогнул. — Нет у них ни жара, ни кашля, ни язв. Не рвёт их, не поносит. Просто… слабеют. Лежат, спят, едва дышат. Есть не просят. Пить — тоже. Мы вливаем воду силой, а толку…

— Сколько умерло?

— Двое. Остальные пока живы, но… — он махнул рукой. — Лежат. Тают на глазах.

Мор молчала. Я тоже молчал, переваривая услышанное.

— Лекари среди вас есть? — спросила она наконец.

— Есть, конечно. Мы образованные. Но как стало хуже, я велел с Мулэ позвать местного… — он явно сглотнул какое-то мерзкое-премерзкое для святого мужа словечко, вроде «колдуна», «травника» или даже — на что я особо не надеялся — «друида». — Так он руками развёл. Говорит: не знаю такой хвори. Может, порча, говорит. Может, демоны.

— И вы поверили?

— А ты бы не поверила? — Фергно обернулся к ней, и его глаза блеснули. — Здоровые мужики, вчера ещё дрова кололи, а сегодня лежат как младенцы в колыбели.

Мор подошла к окну. За мутным бычьим пузырём ничего не было видно — только тьма.

— Можно на них посмотреть? — спросила она.

— Сейчас? Ночью?

— Время дорого вам обходится.

Аббат подумал и кивнул.

— Пойдём. Только тихо.

Мор сунула меня за пояс и шагнула к двери. Я успел заметить, как Фергно перекрестился ей вслед. То ли от страха, то ли на удачу.

Мы вышли во двор. Мор зябко повела плечами и сжала меня крепче.

— Ну и что ты думаешь? — спросила она шёпотом.

— Пока ничего, — честно ответил я. — Надо посмотреть на больных. И на то, где они лежат.

— Думаешь, что-то в кельях?

— Думаю, что если бы это была обычная хворь, лекарь бы её узнал. А раз не узнал… — я замялся. — Может, отрава. Может, вода испорчена. Может, еда. Спроси, что они все ели в тот день.

Ели они ячменную кашу, хлеб и рыбу, что утром наловили, как и всегда.

Мы подошли к длинному строению.

— Здесь, — шепнул он.

Он толкнул дверь, и мы зашли. Мор поморщилась — значит, снова воняло. А еще было очень тихо.

Вдоль стен стояли узкие лежанки. На пяти из них лежали люди. Они спали, глаза их были закрыты. До самых ушей они были укрыты шкурами. Мор подошла к ближайшему, а Фергно подсветил лампой с горящим жиром, прикрывая пламя ладонью. На лавке лежал, свернувшись, совсем юный парнишка с редкой рыжеватой бородкой.

— Брат Аэд, — сказал Фергно из-за спины.

Мор присела на корточки, всмотрелась в лицо. Я всматривался вместе с ней.

Ничего. Ни ран, ни сыпи, ни слёз, ни пены, ни судорог, ни кашля, как аббат и говорил. Только жуткая меловая бледность.

— Аэд, — позвала Мор тихо. — Ты слышишь меня?

Он не ответил.

— Кто эти двое, что умерли? Где они лежали?

— Брат Брендан вон там лежал, — Фергно указал на пустую лежанку у окна. — А брат Комгалл, что первым умер, в другом доме.

— Отведите меня туда.

Мы вышли. Фергно повёл нас к отдельной пристройке у самой стены. Хижина была маленькая, меньше сарая, что был у коз, с покосившейся дверью.

— Здесь, — сказал он, отворяя дверь. — После того как он упокоился, мы тут всё убрали. Подумали: может, зараза какая…

Внутри было пусто. Солома на полу да деревянный крест на стене. Мор вошла, огляделась, присела потрогать солому и понюхать углы.

Интересно, что она искала? Чёрную плесень? Или проделки духов? Пука* любит метить границы, но, насколько я знаю, крестов боится, да и смерть бы подстроил повеселее.

Мор задумчиво промычала и поставила локти на колени.

— Идеи? — шепнула она.

— Спроси, кто убирался здесь после смерти, — шепнул я. — И как он себя чувствует.

— Кто убирался тут?

— Я, — сказал Фергно. — Я сам. Не хотел братьев пускать, боялся…

— И ничего не нашли? Ничего странного?

Аббат покачал головой.

Мор поднялась. Лицо её в свете лампы казалось вырезанным из кости — острое, бледное, сосредоточенное.

— Я останусь здесь до утра, — сказала она. — Посмотрю на них ещё, когда рассветёт. Спокойной ночи, аббат Фергно.

Аббат открыл было рот, но потом перекрестился и ушел.

Мы остались одни. Наконец-то. Мор, закутавшись в плащ, упала на задницу у стены так, что ножны стукнули о солому, и закрыла глаза.

— Эй? Ты как? — спросил я тихо.

— Устала, — ответила она шёпотом. — Спать хочу.

— Поспи. Я постерегу.

Она фыркнула.

— Меч-сторож. Ну-ну.

— Я серьёзно. Ты меня держишь — я вижу и слышу. Если кто подойдёт — разбужу.

— А это удобно.

— Для тебя — всё что угодно.

Зачем я это сказал. Почему я такой.

Она чуть ослабила хватку, но руку не убрала.

— Ну и как тебе монастырское гостеприимство? — прочистил воображаемое горло я, издав на деле скрип о ножны.

— Аббат добрый.

— Ага. И это плохо.

— Почему?

— Добрые люди слишком поздно замечают плохие вещи. Слишком заняты тем, чтобы быть добрыми.

Мор хмыкнула, но спорить не стала.

Я почувствовал, как её пальцы расслабились, дыхание стало ровным — она уснула. Быстро, как человек, который весь день рыл могилу, чтобы достать болтливый меч, весь вечер мок под дождем в дороге, а утром его не ждет ничего хорошего.

Я остался один в тишине. Слушал ночь. Где-то скрипнула дверь. Где-то молился аббат Фергно. Где-то лежали пятеро живых мертвецов.

Что-то здесь было не так.

Утро покажет.

Примечания: Нонин (ирл. Nóinín) — «маргаритка». Распространённое уменьшительно-ласкательно от nóin («цветок, маргаритка»). Скай (гэльск. Skye) — остров к северу от Мулла. В VII веке здесь жили как гэльские поселенцы Дал Риады, так и пиктские общины. Пука (ирл. púca) — дух или оборотень ирландского фольклора, способный принимать облик животного. Часто считался проказливым, но не всегда злым.

Сумасшедшая

Пока монастырь спал, у меня было время подумать.

Обычные размышления обычного говорящего меча: во что превратилась моя жизнь и в какой именно момент боги решили, что будет забавно подкинуть меня в руки восемнадцатилетней девчонки. Чем дольше я думал, тем отчётливее понимал: дело не во мне, дело в ней.

Она слишком легко меня приняла.

Я, конечно, очарователен, но даже в моё время, когда магия была не в диковинку, люди не реагировали на говорящий клинок так. Были страхи, были обряды, были вопросы. Я ведь не котелок, который можно приторочить к седлу и утащить с собой! Мор же просто схватила меня и пошла по своим делам.

Почему?

Она уже встречалась с чем-то подобным? С Добрым Народом, с их колдовством, с говорящими оленями, собаками и деревьями? Или она в настолько глубоком отчаянии, что её даже говорящий меч не смог пронять?

Или она просто сумасшедшая?

Точно сумасшедшая, раз полезла в монастырь, полный странных мужиков, чтобы спасти их от неизвестной хвори. Какое ей до этого дело вообще? Она весь путь из Эйре сюда проделала для этого? Зачем? И что это за хворь может быть? Испорченное зерно? Но тогда бы все болели! Да и аббат подкармливает Соседа, как будто ждёт набега из Холмов.

Я перебирал варианты, пока мыши шуршали в соломе, и к утру решил, что, как только Мор проснётся, я буду строг, я задам ей вопросы, я выведу её на чистую воду и…

Утро распорядилось иначе.

Крик петуха пробился сквозь щели в стене, и Мор проснулась, резко, как кошка, почуявшая чужака. Чёрные косы растрепались за ночь, уголь ссыпался, стёрся и размазался, сделав её лицо сероватым в тусклом свете утренних сумерек. Она огляделась, словно не сразу поняла, где она, и потянулась к мечу. Я тут же оживился:

— Как спалось?

Мор вздрогнула.

— Нормально, — ответила она и потёрла глаза. — Как прошла ночь?

— Тихо. Здесь много мышей, и неудивительно, учитывая, что тут по углам стоят мёд с молоком. Но я о другом подумал. Ты до сих пор ничего мне о себе…

Она разжала пальцы и потянулась, разминая шею.

Если бы у меня были руки, я бы придушил её. Она точно знала, что делала. Нельзя же так с живым предметом!

— ЭЙ! Я всё ещё тут! У меня есть вопросы! Ты не сможешь отмалчиваться вечность! Эй! Мор! МОР!

Мы вышли во двор. Вернее, она вышла во двор, пока я болтался у неё на поясе, вибрируя от негодования. Просто меч, который она не считала нужным слушать.

Во дворе молодой монах колол дрова. После каждого взмаха топором он тяжело выдыхал, по его бледному лицу катился пот, ряса на его широкой груди была насквозь мокрой.

Он заметил Мор, выпрямился, вытер лоб рукавом и улыбнулся, широко и открыто.

Я приготовился к неприятностям.

— Доброе утро, сестра! — окликнул он приветливо.

Мор не ответила. Только сжала мою рукоять, натянула шарф выше и обошла его по такой широкой дуге, будто между ними лежала выгребная яма.

Он проводил её взглядом, удивлённо моргнул и снова взялся за полено.

— Это что сейчас было? — спросил я.

— Ничего, — отрезала Мор.

— Ты уверена? Если ты собираешься разобраться в том, что тут происходит, хорошо бы его расспросить. Вдруг он знает что-то…

— Разберусь без твоих советов.

— О. Разумеется. Забудь, что я вообще разговариваю.

Я с достоинством замолчал.

Она дошла до колодца, с грохотом открутила ручку, и ведро ударило о воду. Смыв уголь и утреннюю сонливость, Мор вытерлась рукавом и, наконец, снова посмотрела на меня. Вздохнула, будто делала одолжение, и сжала пальцы вокруг костяной рукояти.

Она молчала. Я молчал. Мы молчали. Её большой палец скользнул по огаму на моей рукояти, и я сдался:

— Если ты не собираешься продать меня в ближайшей кузнице на подковы и дверные петли, нам надо узнать друг друга лучше. Воин, что не доверяет своему мечу, умирает быстро и глупо.

Мор сжала зубы и снова натянула на лицо шарф, а на бледные ладони — перчатки.

— Я знаю.

— Хорошо, что знаешь. Хорошо бы ещё про это помнить.

— …ладно. Хочешь правды? — вздохнула она и выдавила через силу. — Я не люблю идиотов. Знаешь, вот этих, которые улыбаются и норовят помочь.

— И что плохого в хорошем отношении?

— Мне как-то спокойнее одной. Без хорошего отношения. Без любого отношения, — буркнула она, оглядывая монастырское подворье. Всё ещё стучал топор и слышался треск брёвен. — Если тебе так проще, считай это моей причудой.

Когда-то я знал воина, что взял себе гейс, который запрещал ему открывать двери. Однажды он его нарушил, потому что в доме у него начался пожар, а дверь открыть было некому. Сделав всего пару шагов, он встретил свою смерть: на голову ему упала балка.

Его слуги тоже считали это его «причудой».

— Ладно, как скажешь, — нехотя скрипнул я ножнами. — Он бледный, кстати. И тяжело дышит. Ты заметила?

Мор замерла.

— Что?

— Монах. С топором. Может, тоже заболел?

Мор повернула голову в сторону, где разносились удары топора, и перемялась с ноги на ногу. После своей выходки она явно не спешила возвращаться и начинать приветливую беседу.

— Раз уж ты шарахаешься от каждого встречного, займись хоть делом. Проверь скот.

— Скот?

— Коров, коз, овец, что у них тут есть. Если это проделки Соседей, следы часто видны не на людях, а на хозяйстве. Странные следы, странное поведение, молоко скисает без причины, сливки синеют, яйца тухнут и всё такое.

Она помолчала, потом коротко кивнула.

— Это разумно.

— Да, — сказал я как можно небрежнее. — Удивительно, правда? Я не только хорош собой.

Мор пошла к хлеву. Нонин встретила её печальным вздохом, как будто за ночь успела постичь всю тщетность бытия в компании монастырских коз. Мор потрепала пони по холке и принялась за дело.

Я наблюдал, как она молча и деловито перебирает шерсть, заглядывает за уши, осматривает рога, копыта, шею. Она делала это без брезгливости и без суеты, как человек, который не раз уже возился с живностью. Один особенно наглый козёл попробовал боднуть её в бедро, но Мор поймала его за рог, перевернула на спину и начала осматривать. Козёл так растерялся, что притворился околевшим.

Следов не было. Ни узоров в шерсти, ни плетений, ни подвязанных колокольчиков, ни лент, ни веночков из травы, ни прочей дряни, которой Добрые Соседи любят помечать то, что считают своим. Овцы были самыми обыкновенными: грязными, заспанными, с репейником в боках и клопами в шерсти. Единственная монастырская корова выглядела несчастной, но не зачарованной.

— Ну? — спросил я, когда Мор наконец выпрямилась.

Она стояла, уперев руку в бок, и с разочарованием разглядывала животных.

— Не то, — сказала она.

— Не то в смысле «я зря мокла под дождём ради кучки больных монахов»?

Мор сняла с изгороди ведро, перевернула его, села и мрачно уставилась в солому под ногами.

— Слушай, — сказал я после долгой паузы. — А может, нам просто убраться отсюда? Ты сделала что могла. Кашу поела, на коз посмотрела. Честь спасена.

— Не могу, — она покачала головой. — Я пришла помочь.

— Ну, не получилось — не получилось. Не ты же их в могилу сводишь.

— Я не знаю, что их сводит. И это бесит.

— Мне начинает казаться, что это твоё обычное состояние.

Мор фыркнула, но без веселья. Потом она поднялась, с раздражением швырнула ведро обратно и пошла к дому, где лежали больные.

— Опять?

— Опять.

— Думаешь, что-то изменилось? Ты же уже смотрела на них.

— Ночью. В темноте. И после дороги. Может, я что-то пропустила.

— Отлично. Обожаю бессмысленные повторения. Это моя любимая часть расследований.

Во дворе стало оживлённее: из трапезной тянуло дымом, кто-то тер щеткой котел, кто-то нёс корзину с репой, горбатый старик звонил в колокол у молельни с таким видом, будто и сам предпочёл бы ещё часок полежать в тёплой постели. Никто не задерживал на Мор взгляда дольше, чем следовало.

У дверей дома нас нагнал аббат Фергно.

— Ты уже на ногах, дитя, — сказал он, запахивая плащ на груди. — Я как раз собирался звать тебя к хлебу.

— Потом, — отрезала Мор. — Сначала хочу ещё раз взглянуть на больных.

На этот раз в келье уже не было ночной жути, но лучше от этого не стало. Утренний серый свет сделал всё ещё более жалким: узкие лежанки, сбившиеся шкуры, миски с недоеденной похлёбкой у стены, мокрая тряпка на полу.

Мор подошла к ближайшей лежанке и опустилась на корточки. Под шкурами лежал тот самый юнец, брат Аэд. Днём он казался ещё моложе, чем ночью. Пухлая верхняя губа, прозрачная кожа на висках, рыжеватый пушок на щеках. Не монах, а мальчишка, который должен был гонять гусей, а не умирать в святом доме.

Мор натянула рукава на перчатки и подняла его руку. Длинные пальцы, грязноватые ногти, синеватые жилки под кожей. Ни укусов, ни синяков не было. Она перешла ко второму. Потом к третьему.

Я начинал злиться. Не на Мор даже, а на саму эту дрянь. Я не любил невидимых врагов. Волка можно ткнуть копьём. Сакса можно ткнуть копьём дважды. Римлянина можно ткнуть копьем, отпинать и размолоть его кости колесницей. А это? Как с таким бороться?

И главное, зачем?

— Ну? — спросил я, когда Мор закончила со всеми. — Есть великие открытия?

Она прикусила губу, взяла край покрывала у ближайшего и дёрнула его вниз, оголив плечи и грудь.

— Эй, — пробормотал аббат. — Дитя…

— Тихо, — сказала Мор.

Фергно затих.

Я всматривался вместе с ней. Рёбра проступали резко. Ключицы торчали. На груди кожа была тонкая и серая. Мор снова проверила всех. Все выглядели так, как будто их морили голодом.

— Аббат, — сказала она наконец. — Они всегда были такими тощими?

Фергно моргнул.

— Так… они же не едят ничего. Конечно, похудели.

— Вы же говорили, что болезнь началась, как похолодало. Это совсем недавно случилось, недели две назад.

Аббат подошёл ближе.

— Ну… Они монахи. У нас посты. Работа. Кто-то всегда худее, кто-то крепче… — Фергно почесал лысеющую макушку. — Но, если признаться, они сильно похудели, да. Брат Колум в кузнице работал, пока она не обвалилась. А как умер, так его один человек на руках вынес.

Аббат перекрестился.

Я пытался вспомнить хоть что-нибудь похожее. Войны, осады, дурную воду, ядовитые грибы, женщин из курганов, которые улыбались слишком ласково. Мысли скользили, как угри в мутной воде.

Мор раздражённо постучала по мне пальцами, шумно выдохнула носом и отошла к окну. Между мокрых построек брели два пожилых монаха с вёдрами. Оба двигались медленно, но твёрдо.

Фергно заметил, куда она смотрит.

— Старики у нас крепкие, — сказал он с кривой улыбкой. — Им всё нипочём. А вот молодые…

Он осёкся.

Мор повернулась к нему так резко, что я почувствовал это движение всем клинком.

— Что?

— Ничего, — сказал аббат. — Просто язык мой длиннее ума.

Но я уже насторожился.

— Спроси, — сказал я тихо. — Не отпускай это.

Мор медленно подошла ближе.

— Значит, болеют только молодые? А кто-нибудь из старших?

— Нет, — ответил Фергно сразу. Потом нахмурился. — Нет. Никто. Брат Киран из всех был самым старшим, ему было около сорока. Он горцем был, они из камня сделаны.

Я вспомнил шатёр после битвы. Молодого воина, который клялся, что встретил в лесу девушку с глазами как мёд. Вспомнил короля, который три ночи подряд исчезал из лагеря, а на четвёртую не смог подняться с постели.

Вспомнил себя, юнца на двух ногах. В ночь Бельтайна я хватал смеющуюся девушку за зелёный подол и шептал в её белые плечи что-то грязное и сладкое, когда мы рухнули в обнимку в вереск. После бурной ночи я спал трое суток. Когда пришёл в себя, наставник отхлестал меня ореховым прутом до крови и сказал: «Не лезь в лес, если твоё хозяйство громче твоего разума».

Я тогда злился. Думал, что старик боится, что я перепорчу всех деревенских девок. А теперь…

Мне стало очень не по себе.

— Расскажи мне о них, — сказала она. — О тех, кто заболел.

Фергно побледнел.

— Зачем тебе это?

— Затем, что я пока ничего не понимаю, — отрезала Мор. — А если вы хотите, чтобы я продолжала пытаться, начните отвечать.

Я чуть не замурлыкал. Вот за это я её и уважал. Ну, не только за бедро, конечно. Хотя и за него тоже.

Он поколебался, но всё же начал.

Брат Комгалл раньше был дружинником у какого-то мелкого короля на большой земле. После гибели господина пришёл в монастырь с кровью на руках и просьбой дать ему новое имя. Киран служил в доме знатного человека, выполняя работу, о которой говорить стыдился, а потом бежал. Колум был из хорошей семьи, но за ним тянулась дурная слава, о которой Фергно говорил так уклончиво, что даже мне стало всё ясно. Аэд и его брат были сиротами, красивыми, тихими, пришли в монастырь еще детьми и вечно таскались за Комгаллом, как утята.

— И все мужчины, — тихо добавила Мор.

— Это мужской монастырь, дитя. Было бы странно, если бы среди нас затесалась женщина.

— Не в этом дело. Мужчины, еще молодые, и с таким прошлым...

Фергно вскинул голову, и в глазах его блеснула обида.

— Что ты хочешь этим сказать, дитя? Что мои братья заболели за свои прошлые грехи? — голос его дрогнул, но тут же окреп. — Так нет такого греха, который не был бы отпущен в стенах этой обители! Христос не отвернулся от разбойника на кресте, а ты бы хотела, чтобы мы отвернулись от своих? Все мы грешники.

Мор не отступила и не отвела взгляда. Дождалась, пока он выдохнется, и только тогда сказала спокойно, как о погоде:

— Про грехи вы сказали сами. Значит, сами про это думали. Вы ничего больше не хотите мне сказать?

— Я хочу сказать, — вклинился я, — что запирать толпу мужиков в четырёх стенах — это противоестественно.

Уголок рта Мор дёрнулся. Фергно ещё какое-то время держал праведную злость во взгляде, но потом плечи у него опустились, и он покачал головой.

— Я и так сказал больше, чем тебе следовало знать. Это тебе помогло?

Мор перемялась с ноги на ногу и потрясла меня.

Я колебался. Мне не хотелось озвучивать вслух свои опасения, а если я скажу ей убираться, разве она послушается?

Однако, я вздохнул.

— Готов поспорить на свои ножны, что это... Как это христиане называют? Чертовщина. Добрые Соседи. А у них даже кузницы своей нет. Ну, счастлива? Теперь бери пони и поскакали отсюда.

Аббат меня не слышал, а её молчание истолковал по-своему, как и всегда.

— Я пошлю за лекарем на большую землю. А ты… Юным девицам не место в монашеской обители.

Мор слегка наклонила голову, на удивление спокойно принимая поражение.

— Тогда я уеду на следующее утро, — сказала Мор так, что даже я ей почти поверил.

Фергно кивнул и вышел, перекрестившись.

— Вот и славненько, — сказал я. — Куда поедем?

Мор дождалась, когда шаги Фергно стихнут, села на край скамьи, закрыла рот ладонью и вдруг коротко, неверяще хохотнула.

— Мор?..

Она подняла меня на уровень своих глаз и вдруг обняла обеими руками, прижавшись лбом к крестовине. Я опешил. Почти уверен, что от растерянности у меня в ножнах клинок запотел.

Я постарался сделать голос мягким-мягким.

— Милая, у тебя всё хорошо?

— Наконец-то, — выдохнула она. — Это не хворь! Не бестолковая деревенская дрянь! Ты сам это сказал! Это "чертовщина". Это Добрые Соседи!

Она сжала мои ножны крепче.

— Наконец-то я нашла их.

Ох.

Вот как.

Значит, всё-таки сумасшедшая.

Дева в Зелёном

Её шаги были почти беззвучными.

Не хрустела ветка под её пятой, не рвался о колючки подол. Там, где её волос касался лунный свет, они сияли серебром. Издали девушка казалась одновременно знакомой и чуждой, как и все красивые вещи в темноте.

Я следил за ней, прислонённый к стене у сарая со скотиной, который у меня язык не поворачивался (не только из-за его отсутствия) назвать хлевом.

Мор надеялась, что запах дерьма и мокрой шерсти заглушит запах железа, и не слушала мои возражения.

Впрочем, замеченная мной девушка меня не боялась. Напротив.

— Ну здравствуй, — промурлыкал я, всё ещё в плену грёз, когда девушка меня тронула. — А я тебя ждал.

— Прости, что заставила ждать, — пропела в ответ прекрасная госпожа, — но хоть посрать-то я могу без твоих советов.

Морок мгновенно разбился вдребезги.

— Мор, ну ради всех богов…

— Тише. Мы в засаде, — напомнила она.

— И что? Меня слышишь только ты.

— К счастью.

Пока я думал, что это — комплимент или оскорбление, Мор укуталась в тёмный плащ и прижалась к тени за поленницей.

Я лежал у неё на коленях. Мы провели в этой дурацкой засаде уже половину ночи.

Мне было скучно.

Место она выбрала хорошее, надо признать: сарай стоял слева от ворот, и отсюда открывался вид на всё убранство монастыря. Только кособокая громада самой церкви с колокольней скрывала от нас часть двора.

Смотреть на остальное тоже было не очень интересно: всё те же мокрые крыши, колодец, хижинки и тёмные прогалины между ними. Дым от очага над местным лазаретом казался белоснежным, а полоска тумана на западе, где берег был ближе всего, — морской пеной.

Мор зевнула. Её ресницы слипались, и она то и дело тёрла их костяшкой большого пальца.

— Значит, теперь Волшебный Народец не так часто показывается смертным? — протянул я, чтобы отвлечь её разговором. Она промычала. — Забавно. В моё время нужно было постараться, чтобы случайно не наткнуться на них.

— Правда?

— Ага. У нас говорили, что каждый каирн в Британии — это их дом. Один идиот, мой знакомый, на Самайн влюбился в одну девушку. После праздника она исчезла в тумане у одного холма. Истории надо бы на этом закончиться, но нееет. Он взял лопату и пошёл копать этот холм, чтобы попасть к Соседям.

— И как? Нашёл?

— Ага. Нашёл гору человеческих костей. И среди них — серебряную брошь, что он подарил той девушке. Дурак так испугался, что стал заикой. И мочился под себя временами.

— М-м.

Я вздохнул.

— Что я хочу сказать: твой замысел… Это опасно, глупо и плохо закончится. Умные люди бегут от Волшебного Народа, а не ищут его. И на то есть причина.

— Тссс.

— Нет, Мор, серьёзно, послушай меня…

— Тише! Смотри…

Дверь одной из хижин приоткрылась.

Молодой монах — тот же, что колол дрова этим утром, я узнал его по широким плечам и лохматому чубу, спадавшему на бровь, — вышел, опасливо озираясь.

Мор замерла, припав к земле, как дикая кошка.

Не заметив нас, он двинулся мимо хлева к вратам монастыря, и даже в темноте я смог заметить, что щёки его горели, а глаза блестели. Откинув брус, он приоткрыл створку врат… и улыбнулся.

Сначала мне показалось, что к нему просто прильнул туман. Странный туман, что скользнул из-за створки ворот и стал выше, гуще, тоньше… И только потом я понял, что эти туманные руки уже обняли его шею.

Ночная гостья прильнула к нему, целуя, и монах негромко засмеялся, подхватывая её на руки и отвечая.

Мор издала тихое раздражённое шипение. Очевидно, блудливый идиот — не то, что она ожидала найти.

Что-то негромко прошептав, он развернулся.

Я увидел её лицо. Бледное, как снег на вершине Бен-Невиса в солнечный день, когда он становится таким ярким, что смотреть больно. Зелёный подол качнулся, и то, что сперва показалось изящными кожаными туфельками, оказалось чем-то совершенно иным.

У неё не было точёных икр, не было изящных щиколоток, не было ступней — нет, только тонкие, сухие оленьи копытца.

Мор окаменела. Я чувствовал, что её сердце бьётся быстрее, чем у загнанного зверя. Я видел, что она не может отвести глаз от копыт девы в зелёном, которую монах уже нёс вглубь монастыря.

— Какая красивая, — прошептала Мор.

— Она не человек, — сказал я. — Запомни это.

— Я знаю.

— Мор. У неё копыта.

— Я знаю, — повторила Мор, но лицо у нее оставалось глуповатым, а рот приоткрытым. — Так вкусно пахнет…

— Я не чувствую запахов.

— Земляникой пахнет… И чем-то ещё таким… сладким…

— Падаль тоже пахнет сладко.

Мой голос заставил её отмереть. А может, это сделала негромко хлопнувшая за влюблённым идиотом дверь в его хижину.

На какой-то миг я понадеялся, что на самом деле Мор окажется той, кем я её видел: девчонкой, очарованной сказками и не готовой к столкновению с правдой за ними. Может, теперь, когда она увидела её, когда она поняла, что это на самом деле существует и это на самом деле убивает, — может, теперь Мор примет правильное решение.

Мор поднялась на ноги и быстрым шагом пошла к хижине.

Я выругался.

— Мор. Мор, стой. Ты не знаешь, что делаешь.

— Я должна понять, — бросила девчонка сквозь зубы, подступая к дому на цыпочках.

Сдавленный шёпот. Торопливые шаги, неловкий смешок. Глухой удар ладони о дерево. Тяжёлое дыхание мужчины. И голос девы, тихий, тянущийся, как струйка холодного мёда:

— Тише… тише… не спеши… я ведь здесь… я пришла…

Мор придвинулась ближе к окну.

— Не надо, — сказал я уже тише. — Ты и так всё поняла.

Мор медленно, очень медленно заглянула в окно, закрытое роговыми пластинами в деревянных рамочках.

Я видел то же, что и она, — почти ничего. Тот бедный свет, что давало ночное светило, роговые пластины рассеивали. Внутри были видны только какие-то размытые пятна: вот одно склонилось, вот другое откинулось назад, вот пятно поменьше посветлело — дева скинула своё платье, пятно побольше последовало её примеру.

Слышно было лучше, чем видно.

— Я думал, ты не придёшь, — выдохнул он. — Я ждал… два дня тебя не было…

— Бедный мой, — прошелестела она. — Бедный, бедный. Так истосковался?

Монах задышал чаще.

Белое пятно закачалось медленно и лениво, со сладкими вздохами. Я услышал тихий, неприятный скрежет, который совсем не мешал мне наслаждаться зрелищем. Воображение дорисовывало то, чего не улавливали глаза Мор.

Я не мог перестать смотреть.

От меня осталась только одна кость, та самая рукоять, которую изо всех сил сжимала Мор, однако древнему голоду было достаточно и этого.

Боги, как мне хотелось бы снова ощутить касание девичьих губ к моей коже — и плевать, что после этого прекрасная Дева в Зелёном выпьет мою душу. Ведь это будет «после».

Мор двинулась прочь, и я протестующе дёрнулся в ножнах, пытаясь развернуться обратно. Скрип получился жалобный и очень красноречивый.

— Извращенец, — успела буркнуть она перед тем, как пинком открыть дверь в хижину.

Всё пришло в движение.

Мор выдернула меня из ножен — впервые за долгое время, полностью, резко, со свистом — и оказалась у кровати. Кончик моего клинка упёрся деве между лопаток, почти касаясь. Она качнулась. Монах вскрикнул и пополз назад, отпихивая любовницу. Он упал, запутавшись в собственных ногах.

Дева соскользнула с постели и обернулась.

Слишком белая, слишком тонкая, слишком безупречная — настоящая богиня, горячечная мечта о женщине, какой её может вообразить истосковавшееся сознание; настолько идеальная, что меня замутило. Волосы стекали по её плечам тяжёлым золотом. Лишь только ниже бёдер красота ломалась — и то, когда золотистые копыта стукнули по полу, они показались мне невероятно грациозными.

Мор застыла, будто забыла, зачем пришла. Её челюсть снова отвисла.

Тогда Дева улыбнулась — медленно и лениво.

— О, — протянула она, склонив голову к плечу. — А это ещё кто?

Монах уже кутал бёдра в холстину, вжимаясь спиной в стену.

— Нет, боже милостивый, всё не так, как…

Дева даже не обернулась к нему.

— Это твой мужчина? — спросила она, не сводя огромных серебряных глаз с Мор. Зрачки у неё были вытянутые и лежали поперёк переливающейся радужки.

— Нет! — выдохнула Мор, краснея.

— Тогда подойди ближе, — сказала Дева. — Здесь хватит тепла на всех.

Монах издал удивлённый писк.

Она шагнула вперёд — плавно, почти ласково. Мор попятилась. Её каблук стукнулся о порог.

— Не надо, — сказала она. Голос дрогнул.

— Отчего же? — Дева наклонила голову ещё сильнее — будь она человеком, шея бы её хрустнула, — и волосы струйками мёда потекли ей на грудь и живот. — Ведь это нужно вам всем, верно? Всем людям нужна любовь.

Она подняла руку и медленно провела пальцами по своей ключице, по горлу, по груди.

— Скажешь, я не права?

Мор сглотнула. Её руки задрожали сильнее.

Дева сделала ещё один шажок. Копыта мягко, почти нежно стукнули по полу.

— Стой на месте, — процедила Мор. — Или я убью тебя.

Добрая Соседка замерла, хлопнула ресницами и засмеялась, прикрывая алые губы кончиками чёрных когтей.

— Убьёшь меня? Ты хоть когда-то убивала, ммм?

— Очень много раз, — прорычала в ответ Мор, сжимая пальцы крепче.

Мор ужасно неумело держала меч.

Это было понятно мне. Это было понятно Деве. Если бы в хижину заглянула гребаная пони, это и ей бы стало понятно.

Между кончиком моего клинка и Девой было меньше ладони. Она не пыталась увернуться. Напротив — наклонилась чуть вперёд, будто проверяя, хватит ли у Мор духу нажать.

Однако я видел: на белоснежной коже уже расцветали некрасивые сизые пятна. Ночную гостью трясло от близости железа.

— Глупышка, — прошептала она. — Я — ответ на их молитвы. Они сами меня призвали. Попросили о помощи. О компании.

— Поэтому ты убиваешь их?

Тарлах, к тому времени вернувший себе божеский вид и теперь не знающий, куда себя деть, вскинулся.

— Нет! Всё не так!

На миг на лице Девы мелькнуло что-то злое и древнее. А потом она уже вся была другой — капризной и обиженной, как дитя.

— Верно, — протянула она, в тот же миг прильнув к нему и положив ладонь на его грудь. — Скажи ей! Тут явно какое-то недоразумение!

— Недоразумение?! Ты слепой?! — напустилась Мор на Тарлаха. — Ты что, не видишь? У неё… да у неё копыта!

— Я знаю, кто она, — нахмурился Тарлах, накрывая нагое тело своей любовницы плащом. — Она из Волшебного Народа! Я понимаю это.

— Понимаешь? Ох, дружище, в самом деле? — пробурчал я. Ноздри Мор раздулись.

— Она тот самый лесной демон, который убивает тут всех! Твоих братьев!

— Нет! — Тарлах спрятал Деву за своей спиной. — Она пришла позже! Она… Она пытается помочь! Снять это проклятье! Если бы ты не вмешалась, всё бы уже было в порядке!

Тарлах тяжело дышал, кудри спадали на лихорадочно блестящие глаза. Клянусь, ещё этим утром, когда он приветствовал Мор у поленницы, у него не было таких острых скул и таких теней вокруг век.

Дева выглядывала у него из-за плеча с таким видом, будто вся сцена её забавляла. На губах её подрагивала та улыбка, что бывает у тех самых маленьких ублюдков, что отрывают мухам крылья, поджигают собакам хвосты и тыкают палками в трупы кошек.

— В порядке? — переспросила Мор. — Ты же едва живой!

— Нет, — рявкнул Тарлах. — Нет! Ты ничего не понимаешь! Она сказала, что чувствует это. Что здесь есть что-то злое. Что она может это вытянуть!

— Она из тебя душу вытянет!

— Ты, — выплюнул Тарлах, — просто завидуешь.

Мор чуть не выронила меня.

— Что?

— Ходишь тут, как дикарка, в своём тряпье, пугаешься всего живого, а теперь ещё и врываешься ночью в чужую хижину с мечом! Ты сумасшедшая!

— Я тебя спасаю, тупой ты ублюдок!

Дева тихо, серебристо засмеялась, прижимая губы к его плечу. Её узкий тёмный язык скользнул по коже Тарлаха, на одно биение сердца присосался к крупной родинке. Тарлах качнулся.

Стерва даже не пыталась скрыть это от нас. Она пила его, как слепень телёнка.

Бедный, бедный тупой телёнок.

— Не ссорьтесь из-за меня, — прошелестела она. — Это так грубо. Я ведь никого не держу. Если милый Тарлах не хочет, я уйду. Прямо сейчас. Оставлю его одного…

— Нет!

Мор коротко выдохнула сквозь зубы.

— «Нет, нет, нет», только это и повторяешь. Хуже дятла. Надоел.

Что ж.

Фехтовать она не умела. Что в моё время, что в этот век, мечи были оружием богачей, а не простого люда. А вот топоры, дубины, копья, косы и просто палки — это было куда более привычно руке крестьянина.

И Мор явно умела обращаться с дубинкой.

Она сделала короткий шаг, короткий замах, ловко меня прокрутила — и точно знала, сколько сил приложить, чтобы мужик свалился ничком.

Моё навершие врезалось Тарлаху в висок с таким сладким, таким правильным звуком, что я почти застонал. Это, конечно, была не кровь на моём клинке, но неплохо для начала.

— Ох, — Дева нахмурилась. — Как грубо.

— Грубо я выпущу тебе кишки, если ты не перестанешь дурачиться, — Мор перешагнула через Тарлаха.

— Глупая смертная, я одним копытом могу тебя…

Мор с рычанием впилась в свою грубую перчатку зубами и дёрнула головой в сторону, как делает волк, отрывая кусок мяса от кости. Перчатка шлёпнулась на пол. Скинув с лица капюшон и шарф, Мор обнажила свою гладкую бледную кожу.

Дева хмыкнула.

Потом её зрачки сузились.

Потом она попятилась, да так быстро, что оступилась, упала, ахнула и попыталась спрятаться одеждой.

— Ты… Ты проклята! Как я раньше… Ты проклята! Не трогай меня!

Я не понимал, что происходит.

— Мор?.. Что за…

— Значит, ты знаешь, кто я?

— Я поняла! Я уйду! Я больше не появлюсь в этом монастыре! Мне даже не нравятся эти мужики! Они сами виноваты! Они позвали меня, и я пришла, но я уйду!

— Да мне плевать, — вдруг очень тихо сказала Мор, — на этих мужиков, на этот монастырь и на тебя.

Я совершенно не понимал, что происходит.

Я не узнавал её голос, таким холодным и жёстким он стал. Я не узнавал её взгляд. Я не узнавал ту жестокость, ту лишенную прошлого трепета перед Волшебным Народцем напористость, что овладела Мор.

Дева в Зелёном глядела в её лицо огромными звериными глазами.

— Что тебе нужно?

— Сведения. Кто это сделал со мной? Что прокляло меня?

— Я не знаю.

— Врёшь, — Мор наклонилась ближе.

— Не вру! Клянусь всеми холмами, я не знаю, где и кто он.

— Он? Говори, чтоб тебя! — рявкнула Мор, и Дева заскулила. — Что за он? Как он выглядит? Как мне его найти?

— Я не знаю! Я не знаю этого! Я знаю… Слушай. Он старше всего, — прошептала Дева. — Я чувствую его след, очень старый след на твоей коже. Если это так, то тебе не стоит его искать. Правда не стоит.

— Это мне решать, — сказала Мор. — Почему он проклял меня?

— Я не знаю, — Дева почти плакала. — Я ничего не знаю, девочка. Я простая Ши, я пасу оленей, я играюсь со смертными, откуда мне это знать?

Мор прервала её резким жестом голой ладони, от которой Дева закрылась рукавом.

— Ты можешь снять это? — спросила она.

Дева так резко замотала головой, что ударилась затылком о стену.

— Нет! Нет, я бы не стала даже пытаться. Мне жить хочется.

— Ты можешь отвести меня Под Холмы, чтобы я могла найти того, кто сможет?

Дева уставилась на неё так, будто Мор предложила ей вместо сыра порезать на хлеб ломтями луну.

Я же был настолько растерян, что не находил в себе сил даже вставить ехидное словцо.

Мне было жутко.

Добрые Соседи боялись железа, да, конечно — но вот так? Никогда я не видел такого страха у них.

— Я… не смогу. Я утеряла свой волшебный покров. Без него я не могу найти вход в Холмы. И не вижу других из Народа.

У Мор дёрнулась щека, и она резко втянула воздух сквозь зубы, оседая перед Девой на колени. Дрожащей рукой Мор откинула со своего лица косицы, и те звякнули бронзовыми колечками, резко отлетев назад.

— Ты хоть на что-то годишься, кроме блуда? Ни имени, ни места, ни лица! Бесполезная дрянь.

Голос сорвался на последнем слове. Дева в Зелёном поморщилась и заерзала.

— Я… Я могу показать тебе, где зарыто золото. Где водится лосось, жир которого даст тебе всю мудрость этого мира! Я могу сделать тебя богатой! Известной!

С пола застонал Тарлах.

— Моя… голова…

— Лежи, — бросила Мор, даже не глянув на него, только ткнула его под рёбра мыском сапога.

Он заткнулся. Может, снова потерял сознание.

Везучий телёнок. Я бы не отказался потерять наконец сознание.

Мор нетерпеливо провела клинком у Девы перед лицом.

— Дай мне хоть что-то, и я отпущу тебя. Хоть что-то стоящее.

Дева закивала.

— Если хочешь попасть в Холмы, — быстро заговорила она, — тебе надо на большую землю. Есть холм, смертные зовут его Трон Артура*. Там стоит город, большой город, Дин Эйдин*, а под ним — там есть грот. В том гроте можно увидеть то, что желает твоё сердце.

— Отлично… Трон Артура. Город. Грот под городом. Как туда попасть?

— Колодец, — выдохнула Дева, явно порадовавшись тому, как смягчился тон голоса Мор. — Нужно прыгнуть в колодец и дать ему унести тебя.

Поздней осенью прыгнуть в колодец.

Что ж. Значит, вот как я проведу остаток вечности: ржавея в пещерах под какой-то скалой, названной в честь какого-то королька, имя которого я слышу второй раз в жизни.

— Отлично, — Мор выдохнула и убрала меня в ножны.

Добрая Соседка вскинула голову.

И красота начала возвращаться к ней, словно страх был всего лишь трещиной в глазури. Лицо её разгладилось, золотые волосы скользнули по её плечам, даже ресницы распушились.

Нестерпимо прекрасное лесное чудо. Ни следа от дрожащего напуганного зверя.

— Я могу идти?

— Разумеется, — Мор кивнула и поднялась на ноги.

Дева вспорхнула следом.

Она улыбнулась, расправляя на своём стройном теле летящее платье. Её копытца стукнули разок, другой, третий, и она сделала почти танцевальный прыжок — и тогда рука Мор метнулась вперёд.

Это было простое, почти нежное прикосновение. Мазок пальцами по тонкой коже.

И всё замерло. Честное слово, замерло.

Дева в Зелёном упала.

Её копыта заскребли по полу. Она попыталась вздохнуть, сказать слово — но её кожа уже трескалась, ссыхалась, шуршала, осыпалась на пол.

Я мог только с ужасом наблюдать, весь похолодев.

Не прошло и двух ударов сердца, как Дева в Зелёном сжалась в комок — и умерла, рассыпавшись на рой вспыхнувших светлячков. Часть вылетела в щель приоткрытой двери — туда, где в лазарете ещё дышали её прежние любимцы. Один метнулся к Тарлаху, рассыпая сияющую пыльцу, и заполз ему в ухо. Остальные гасли, замертво падая на пол — отнятые души, которым было больше некуда возвращаться.

Мор какое-то время смотрела на трупики насекомых. Потом опустила взгляд на свою руку. Пальцы её дрогнули. Лицо сделалось таким, будто она вот-вот расплачется.

Но Мор только выдохнула, стиснула зубы и натянула перчатку. Она присела рядом с Тарлахом, чтобы заглянуть в его лицо.

Какая бы болезнь ни терзала монастырь, в ту ночь она начала отступать. Это было ясно по тому, как смягчались углы на лице у Тарлаха, и здоровый цвет стал возвращаться его щекам.

Никак молитвы аббата были услышаны.

— Что ж. Это должно помочь, — глухо сказала Мор, выпрямляясь и хлопая меня по рукояти. Я вздрогнул и тонко зазвенел под её рукой. — Здесь мы закончили.

К утру мы уже были далеко от монастыря.

Примечания:

- Бен-Невис (Beinn Nibheis) — самая высокая гора Британских островов, расположенная в Шотландии. Забавно, что согласно одной из интерпретаций, её название можно перевести как «Злобная гора».

- Ши (sídhe, sìth) — обитатели Иного мира в гэльской традиции; в широком смысле их можно сопоставить с фэйри. Слово также связано с холмами, где они обитают. «Фэйри» — более позднее слово, пришедшее через французскую традицию.

- Трон Артура (Arthur’s Seat) — холм вулканического происхождения рядом с Эдинбургом. Название «Трон Артура» закрепилось в более поздней традиции, так что это авторское допущение. ;)

- Дин Эйдин (Din Eidyn) — крепость и область вокруг современного Эдинбурга.

Грязь

К рассвету лодчонка унесла нас прочь от острова, прочь от монастыря, прочь от того бедного оглушённого идиота, к чьим щекам уже возвращался здоровый румянец и который понятия не имел, что его лесная зазноба вспыхнула и исчезла, как сухой торф в костре. Ветер швырял брызги через борта, просаливая мои ножны. При обычных обстоятельствах я бы возмутился.

Но я молчал. Я вообще ничего не сказал ей с того самого момента. Одно это должно было стать для неё сигналом: что-то пошло сильно не так.

Мор сидела на носу лодки, плотно запахнув плащ и низко надвинув капюшон. Она смотрела вперёд, на проступающий из тумана материк — тёмный, горбатый и древний, похожий на спину спящего зверя. Мор тоже хранила молчание, будто уехала из монастыря не с мешочком ячменя и свёртком сыра, а с обетом. Меня она не держала.

«Хорошо, — угрюмо думал я. — Наслаждайся тишиной. Варись в ней».

Сам я этой тишиной не наслаждался.

Беда была не только в том, что она сделала.

Беда была в том, как она это сделала.

Я видел, как люди убивают в ярости, в ужасе, в горе, из благочестия, в пьяном кураже или в жарком безумии войны; как убивают терпеливо и долго, и быстро, и порой неожиданно для самих себя. Я видел, как убивают женщины — и они делали это чище. Я видел друидов, выносивших приговоры с глазами холоднее зимней ночи, и королев, улыбавшихся, пока горели города. Ничто из этого меня не удивляло.

Люди вечно притворялись, будто смерть — это какой-то особый язык, на котором говорят только боги и чудовища, а потом начинали болтать на нём без умолку, стоило жизни прижать их к стенке.

Когда Мор сорвала перчатку и Дева отпрянула, когда эта тварь съёжилась, как опалённый лист, когда она молила, скулила и сулила золото, мудрость, корону и всё то привычное блестящее дерьмо, которым торгует Дивный Народ, — Мор не выглядела наслаждающейся убийством, но и не выглядела так, как будто жестокость ей претит. Нет, вовсе нет. Её глаза горели, как у гончей, взявшей след.

Первого Доброго Соседа, которого Мор так долго, судя по всему, искала и так хотела увидеть… Она убила его. Так корова походя хвостом прихлопывает слепня. Мол, не отвлекай. У меня тут дела.

Это пугало меня сильнее, чем весь Дивный Народ вместе взятый.

Лодка ткнулась в берег. Лодочник пробормотал что-то о том, чтобы она смотрела под ноги. Мор поднялась, не отвечая, спрыгнула на мелководье и потянула за собой пони.

Большая земля встретила нас без всякой торжественности: мокрые холмы, клочья серого тумана, кусты дрока, редкие берёзы, кривые от ветра, и дорога — если так можно было назвать размешанную копытами и телегами грязь. Где-то вдали блеяли овцы и надрывался петух.

Мы, конечно, поехали в противоположную сторону.

Тропа вела вверх через тёрн и вереск, затем повернула вглубь земель, сквозь заросли дубняка и пятна ссохшегося папоротника. Пару раз мы проезжали мимо огрызков стен, заросших плющом там, где земля уже давно начала переваривать камни. Мор едва удостаивала их взглядом.

Ехали быстро. Нонин, бедная маленькая страдалица, уже к полудню начала шумно сопеть и коситься на хозяйку с немым укором. Потом встала, топнула копытом, навалила кучу и высоко заржала на мягкий толчок пятками в бока.

— Засранка, — прошипела наконец Мор, но спешилась.

Она присела на плоский камень под наклонившимся ясенем, поставила меня напротив, развернула хлеб, откусила, прожевала, проглотила и только тогда посмотрела на меня.

Я посмотрел в ответ — надеюсь, она это почувствовала.

Так мы провели какое-то время.

Затем она со вздохом взяла меня за рукоять и спросила:

— Ты собираешься дуться вечно?

Я сказал:

— Я ещё не решил.

Она издала невесёлый смешок и снова куснула хлеб.

Чуть позже начался дождь — сначала мелкий, колючий, затем ровный и плотный.

К сумеркам Мор нашла убежище в старой круглой башне на низком холме. Верхний этаж давно обвалился. Сквозь трещины в камне пророс папоротник. Мор набрала сухого хвороста, сколько смогла найти под прикрытием стен, развела чахлый костерок и оставила котелок снаружи — набираться дождевой воды. Дым в сыром воздухе стлался низом.

Я ждал.

Костерок трещал, выбрасывая искры в сырой воздух. Я мог бы молчать дальше — видят боги, у меня в этом огромный опыт, — если бы не начал уже сходить с ума от этой тишины.

— Ты собираешься мне хоть что-нибудь объяснить? — спросил я наконец, улучив момент, когда она поправила меня за поясом.

— Нет, — ответила она.

— Отлично. Значит, будем сидеть и смотреть, как догорают дрова.

Она промолчала. Я вздохнул — насколько вообще может вздыхать существо без лёгких.

— Мор, я видел много дерьма. Очень, очень много дерьма. Огромную, до самых небес, дымящуюся кучу навоза. Я видел такие ужасы, от которых сам Кухулин бы поседел и попросился к мамочке. То, что я увидел сегодня ночью… это не напугало меня. Просто…

Я запнулся.

— …я не узнал тебя.

Её пальцы на моей рукояти дрогнули.

— Ты меня и не знаешь, — тихо сказала она.

— Верно. Потому что ты не даёшь мне себя узнать.

Она подняла голову. В свете костра её лицо было вырезано из огня и тени — острое, чужое, с глазами, в которых отражалось пламя.

— А ты бы хотел узнать? — спросила она. — В самом деле?

— Я бы хотел понять, кому я служу, — ответил я. — Потому что пока мне кажется, что я привязан к бешеной лисе.

Мор дёрнулась.

— Не потому, что ты жестокая или что-то такое, — поспешил вставить я, потому что её пальцы стали разжиматься. — Но я не могу предугадать, что ты сделаешь, почему ты это сделаешь и понимаешь ли ты сама, кто ты такая.

Несколько мгновений она молчала.

— Ты ведь всё сам видел, — сказала она тихо. Голос её в пустой башне прозвучал глухо, будто она говорила из колодца. — Ты видел.

— Я видел, как ты убила древнюю тварь. И я видел, что ты сделала это так, будто вытряхнула мусор из сапога.

Мор повернулась ко мне, вытащив меня из ножен на пару пальцев. Огонь костра плясал в её зрачках, и на миг мне показалось, что я смотрю в два багряных провала, в которых нет ни дна, ни жалости.

— Она заслужила это. Двое умерли из-за неё. И если бы я её не остановила, она бы обманула и…

— Ты схватила её за шкирку, как паршивую кошку, и она умерла, Мор.

— Я знаю.

— Знаешь? Чудненько. Тогда объясни мне, что я видел в том монастыре? Какого хрена ты искала Добрых Соседей? За этим? Ты хочешь убить их? Я не понимаю!

Мор молчала, и это взбесило меня ещё сильнее.

— Ты хоть понимаешь, во что вляпалась?! — мой голос сорвался на скрежет. — Дивный Народ не умирает от «прикосновений»! Мы никогда не убивали их, даже в старые времена! Мы договаривались, откупались, и для этого требовалось три ночи ритуалов и жертвоприношения! Ты нарушила законы, которые стояли здесь до того, как твой бог научился ходить по воде!

Я хотел крикнуть что-то ещё — про безумие, про то, что за нами теперь придёт вся свита Неблагого Двора, про то, что я не хочу быть мечом в руках живой катастрофы…

Но Мор вдруг судорожно вдохнула. Это был даже не плач, а какой-то надломленный, свистящий всхлип, как будто из неё разом выпустили весь воздух. Она сжалась, закрыв лицо рукой, и плечи её мелко затряслись.

— Я не знала, что она рассыплется, — прошептала она сквозь пальцы, и в этом шёпоте было столько подлинного, детского ужаса, что я подавился собственным гневом.

— Что, прости?

— Та дева. Я не знала, что она умрёт от одного прикосновения. Я думала… — Мор запнулась. — Я думала, что раз она из Волшебного Народа, она не…

— Не превратится в горстку мёртвых светлячков, — закончил я за неё, всё ещё строго, но уже тише.

Она кивнула.

— Ты не знала, — проскрежетал я. — Но ты взяла и убила Доброго Соседа, Мор. Что с тобой случилось? Что за проклятье, которое заставляет Дивный Народ скулить от страха?

Вместо ответа Мор медленно стянула правую перчатку.

В неверном свете костра её рука выглядела… обычной. Тонкие пальцы, мозоли от поводьев. Но стоило ей поднести ладонь ближе к огню, как пламя испуганно метнулось в сторону, словно живое существо, не желающее касаться этой бледной плоти.

— Ты спрашивал, убивала ли я раньше, — она посмотрела на ладонь так, будто та была чужой. — Да. Первым я убила своего младшего брата. Потом — отца, который бросился к нам. Потом — лекаря. Потом — коня, когда я запрыгнула на него, чтобы убежать, и моя голая кожа коснулась его крупа. Всё, чего я касаюсь, умирает.

Она говорила это без всяких чувств. Что-то вроде: на востоке встаёт солнце, дождь мокрый, осы жалят, я убиваю голой рукой.

Дождь заполнил последовавшую тишину. Мне ужасно хотелось сказать что-нибудь остроумное. Ничего не пришло.

Вместо этого я спросил:

— Как давно?

— Какое-то время назад.

Чудесно.

— Какое-то время с какого момента?

Она подобрала прутик и сунула его в угли, пока кончик не засветился красным.

— Мне исполнилось тринадцать, когда это случилось, — сказала она. — Первая… э-э-э… с первой… С того дня, когда я… У меня…

Я подождал какое-то время, но она так и не продолжила, только спрятала горящее лицо в колени.

— О, — я издал звук, который у мечей заменяет понимающее «хмыканье». — Дни Морриган. Кровь Луны. Первая красная река, а?

Мор вскинулась.

— Ты… откуда ты… Откуда ты знаешь такие слова?! — прошипела она, оглядываясь на пустые стены башни, словно камни могли её подслушать и упасть в обморок.

— Послушай меня, девочка. В моё время мы выводили девочек к священным источникам, когда они входили в цвет. Это был праздник. Чего ты стыдишься? Это природа.

Мор медленно выдохнула, но плечи её всё ещё были подняты к ушам.

— Значит, в тринадцать, — продолжил я, смягчая тон. — Твоя кровь проснулась, и вместе с ней проснулось… это?

— Да, — она снова уставилась в огонь. — Утром я коснулась руки брата, когда он принёс мне воды. Он просто… упал. Даже не вскрикнул, ничего, просто — раз, и мёртвый. Я закричала, отец прибежал, схватил меня за плечи…

Она замолчала, и я почувствовал, как её пальцы, всё ещё без перчатки, судорожно сжались на моей костяной рукояти. Мне стало не по себе. Не от страха умереть — я и так мёртв, — а от размера той боли, что она в себе носила.

— Я не хотела её убивать, — Мор шмыгнула носом. — Я думала, она сильнее. Я думала, если она бессмертна, то сможет выдержать моё касание. Я разозлилась, да, но думала, что она просто... Ну, в обморок упадет? Или... Не знаю. Чихнет? Ойкнет?

— Ты искала того, кто не умрёт. Поэтому ты искала Соседей? — догадался я. — Ох, Мор…

— Я искала ответы! — она резко выпрямилась. — Ши знают всё. Они живут вечно. Я думала, она скажет мне имя того, кто сделал это со мной. Или хотя бы почему! За что?! Я была просто девчонкой из рыбацкой деревни! Я даже не успела никому ничего плохого сделать!

Я промолчал. Я знал, что богам и судьбе не нужны причины. Иногда ты просто оказываешься тем самым деревом, в которое бьёт молния. Не потому, что ты плохое дерево, а потому, что ты стоишь на холме.

— Тот «Он», о котором она говорила… — Мор снова натянула перчатку, медленно расправляя кожу на каждом пальце. — «Старше всего». Это не просто колдун.

— Нет, — согласился я. — Если Ши плачут от страха при его упоминании, то мы ищем кого-то из Древних.

Мор кивнула, не став уточнять, что за «Древний» такой. Она выглядела измотанной.

— Нам нужно в Дин Эйдин, — сказала она, заваливаясь на бок прямо на холодные камни и подтягивая колени к груди. — В тот грот. Плевать на колодец. Если я должна прыгнуть в пасть к демону, чтобы понять, что это за зараза и как от неё избавиться, я это сделаю.

— Только постарайся не убить его раньше времени, — проворчал я. — А то у кого мы будем спрашивать дорогу обратно?

Мор не ответила. Дождь за стенами башни усилился. Костёр зашипел, борясь с каплями, падающими сверху.

— Савэ?

— М-м-м?

— Ты — меч. Ты сделан из железа. Железо не умирает. Но… ты не боишься моего касания?

Я коротко, хрипло рассмеялся.

— Я мёртв уже пятьсот лет. Во мне нет ни крови, ни дыхания, ни сердцебиения. Что ты можешь у меня отнять? Разве что свою компанию. Вот это действительно будет потеря.

Мор впервые за вечер улыбнулась — блёкло, одними уголками губ.

— Спасибо. Ну… за то, что не замолчал.

— Не обольщайся. Мне просто нравится звук собственного голоса. Спи уже. Я посторожу.

Мор уснула быстро. Видимо, признание вытянуло из неё последние силы, и теперь она лежала, свернувшись клубком. Нонин рядом глухо фыркнула и затихла — лошади чутко ловят покой хозяев.

Я остался один, вслушиваясь в шёпот дождя и треск умирающих углей. Так прошло несколько часов, должно быть, потому что Мор то ворочалась, то похрапывала, то вовсе лежала неподвижно, как тряпичная кукла. Костёр прогорел.

Мир вокруг башни казался вымершим, пока до меня не долетел звук. Ритмичный, тяжёлый, хлюпающий.

Шаги.

Я «навострил» слух. Это не были шаги Дивного Народа. Слишком много шума, слишком много гомона, отрыжки, икоты и пьяных песен, в которых слишком часто мелькали непристойности. Двое. Судя по заплетающимся голосам, из тех, кто пропил последние гроши в ближайшем селении и теперь тащился домой через холмы.

— Гляди-ка, огонь, — пробасил один. — В старой башне. Небось, бродяжка какая пристроилась.

— Или ведьма, — хохотнул второй. — Пойдём проверим, Гил. Мокро на улице, а там, глядишь, и обогреют.

Я не стал ждать.

— Мор! Вставай! — рявкнул я ей в самую голову. — У нас гости!

Мор подскочила, ошалело озираясь.

Поздно.

Они ввалились в пролом башни, шатаясь. Грязные, заросшие, с мутными глазами. Один потянулся к ножу на поясе, второй сразу уставился на Мор.

Мор сжала пальцы на рукояти, но Гил — тот, что покрупнее, — наступил тяжёлым сапогом на мои ножны, придавливая меня к земле.

— Куда потянулась, егоза? — он осклабился, обнажив острые зубы. — Мы просто погреться зашли.

— Уходите, — голос Мор дрожал, но она смотрела на них без страха. — Я опасна. Вам не следует делать то, что вы задумали.

— О, мы всё понимаем, — второй, пониже, уже развязывал пояс. — Ты тут одна, ночь длинная. Поделись теплом с добрыми людьми, и мы тебя не обидим.

Я был мечом. Я не мог даже сдвинуться, а потому просто кричал, ругался, проклинал их, но они даже не слышали меня.

Боги, сколько же ненависти может вместить кусок железа.

— Пожалуйста… — Мор сжала зубы, отползая подальше и отворачиваясь. — Я прошу вас. Не трогайте меня. Вам будет плохо.

— Нам будет очень хорошо, милая, — Гил схватил её за плечи и рывком подтянул к себе.

Мор обмякла. Она перестала сопротивляться. Совсем. Она просто закрыла глаза и выдохнула. Она позволила ему повалить себя обратно на камни.

— Так-то лучше, — пропыхтел Гил.

Он опытным жестом растолкнул её ноги коленями, а рукой полез к её шее, сдирая с неё шарф. Мор приподняла голову, чтобы ткань легче соскользнула, и это Гилу явно понравилось: он хохотнул.

— Ты мой послушный ягнёночек, да?

Он схватился за её подбородок, грубо разворачивая её лицо к себе.

Всё произошло в абсолютной тишине.

Гил не вскрикнул. Он просто вдруг… обмяк. Как будто кто-то перерезал невидимую нить, державшую его тело. Его пальцы, только что сжимавшие кожу Мор, внезапно стали белыми, как старый воск. Глаза закатились, и он мешком рухнул на неё, придавливая своим весом.

— Гил? Ты чего, перепил? — его приятель недоумённо хмыкнул. — Дай я тогда…

Он отпихнул бездыханное тело прочь, и его пальцы сомкнулись в чёрных косах Мор, дёрнули и, должно быть, коснулись её загривка.

Результат был тот же. Насильник даже не успел удивиться. Его лицо мгновенно посерело, челюсть отвисла, и он завалился на неё, как срубленное дерево.

Мор лежала под двумя мёртвыми телами, глядя в пустоту над собой и шумно дыша носом. Дождь продолжал капать сквозь пролом в потолке.

— Мор… — тихо позвал я.

Она не ответила. Она медленно вылезла из-под трупа. Её трясло. Она села в углу, натягивая на тело одежду, закрывая лицо капюшоном и, обхватив колени руками, какое-то время сидела, успокаивая дыхание. Потом Мор снова прижала меня к груди. Её кончик носа скользнул по огаму.

— Каждый раз одно и то же, — прошептала она в мою рукоять, и я похолодел.

Конечно.

Красивая, одинокая, молоденькая девушка. На дорогах Британии такая приманка всегда найдёт своего зверя. Сколько раз она уже уговаривала, просила, предупреждала — и сколько раз видела, как похоть в глазах сменяется мертвенной белизной?

В древности бритты добровольно приносили жертвы богам, чтобы те дали им жизнь. Друиды и друидессы резали скот и иногда людей, чтобы земля была плодородной. Весь мой мир был построен на умножении жизни. А Мор… Мор была алтарём наоборот. Она принимала жертвы, нужны они или нет, добровольно они отданы или случайно, и возвращала лишь пустоту. Никакой гармонии, никакого колеса, вращающегося сквозь жизнь и смерть, только трупы, трупы и трупы.

Я почувствовал, как она сильнее прижала меня к груди. Если бы у меня были руки, я бы обнял её, погладил по голове. Умер бы, скорее всего, тоже, но.

— Мор, — позвал я. — Ты не виновата. Слышишь? Не в этот раз. И не в те «каждые разы».

Она не пошевелилась.

— Грязь заслуживает того, чтобы её топтали, — продолжал я, и во мне снова заговорил суровый судья-друид. — Ты дала им выбор. Ты предупредила. Они выбрали свою долю сами. Вставай. Оставь их воронам.

Она кивнула, тяжело и заторможенно. Встала, поправила плащ и присела рядом с трупами, быстро проверяя их карманы. Гил лежал с открытыми глазами. Второй уткнулся носом в каменную пыль. Её пальцы двигались жуткой сноровкой, которая приобретается только долгой практикой.

Мор достала из-под его пояса полупустой кошель, забрала его нож, срезала с его косы бронзовую побрякушку, затем перешла ко второму. У того за пазухой нашёлся костяной гребень, ещё один нож и маленькое серебряное кольцо. Она забрала всё. Даже медную фибулу, стягивавшую его грязный плащ.

Друиды учили, что вещи покойника несут на себе тень его духа, и брать их без очистительного костра — верный путь навлечь на себя гнев предков. Вряд ли Мор бы это напугало.

— Они им больше не понадобятся, — глухо сказала она, запихивая добычу в седельную сумку. — А мне нужно кормить Нонин. И покупать хлеб.

— Разумно, — ответил я. — Мертвецам не нужно серебро, а живым не стоит быть слишком гордыми. Особенно живым в твоём положении.

Когда с обыском было покончено, она поднялась. На её лице не было ни тени раскаяния.

— Всё, — бросила она, не глядя на тела.

Мы вышли под дождь. Нонин встретила нас тихим, тревожным ржанием, поводя ушами и вскидывая голову. Она чуяла смерть, все звери чуют её, но, как и мне, деваться пони было некуда. Лошадь лишь покорно ткнулась носом в плечо хозяйки, когда та подошла, чтобы проверить подпругу.

Мор взобралась в седло.

Мы двинулись в сторону туманных холмов, оставляя позади башню с её новыми постоянными жильцами.

Примечания от автора:

Неблагой Двор — в фольклорной логике романа одна из опасных сторон Иного мира. В поздней шотландской традиции встречается представление о Благом и Неблагом Дворах фэйри: первые могут быть коварны, но не обязательно враждебны, вторые же связаны с вредом, похищениями, болезнями и жестокими играми со смертными. Здесь это авторская художественная система, собранная из гэльских и британских фольклорных мотивов.

Кухулин (ирл. Cú Chulainn «пёс Куланна») — герой ирландских мифов. Полубог, герой уладского цикла саг, а также шотландской и мэнской мифологии, отважный, яростный воин. Считается воплощением ирландского бога Луга, который в то же время является его отцом.

Болотные вожди

Мы двигались на юго-восток, углубляясь в земли Дал Риады.

Голые скалы, скрученные ветром берёзы и вездесущая сырость — вот и всё, что окружало нас. Нонин месила копытами раскисший намёк на дорогу, извергая пар из ноздрей, как маленький болотный дракон. Дождь прекратился. Чем дальше мы отходили от моря в горы, тем холоднее становилось, судя по тому, как Мор прятала красный кончик острого носа в воротник.

Она молчала. Опять.

За пятьсот лет в земле я привык к тишине. Земля молчит солидно, с достоинством, она полна тяжёлых, ленивых мыслей о корнях и камнях. Молчание Мор было другим. Она сидела в седле, сжавшись, то и дело касалась моей рукояти, после чего одергивала пальцы.

Я чувствовал себя неловко. Что в таком случае делать? Успокоить? Спросить, как она? Пошутить? Отвлечь?

«Эй, да забудь ты про тех двоих — ну, помнишь, тех, что хотели тебя изнасиловать, а ты их убила? Так вот, давай я расскажу тебе о традициях этого края!»

О да. Девичье сердечко точно растает.

Когда она коснулась меня в двадцатый раз, я понял, что, даже не признаваясь в этом, она ждала моих слов. Потому я прочистил воображаемое горло.

— Дуннад* ещё стоит?

Мор вздрогнула, будто я уколол её лезвием сквозь ножны.

— Столица скоттов? Конечно. Что с ней станет? Огромная скала, старая крепость, — она сделала паузу и потянула тонким носом, на мгновение вытащив его из-под клетчатой обмотки шарфа. — Нам туда не надо.

Она натянула поводья, заставляя Нонин остановиться у края обрыва. Тропа поползла резко вверх, огибая очередное гранитное чудовище. Из тумана внизу проступали очертания массивного каменного утёса, облепленного бревенчатыми постройками.

— Почему? Там можно купить нормальной еды. Обменять безделушки.

— Те двое могут быть из Дуннада. Кто-то может узнать кольцо. И, кроме того, если я попаду в толпу…

Её плечи опустились. Она посмотрела на свои ладони. В перчатках. Всегда в перчатках.

Сменил тему я умело, конечно. Красавчик.

— Ты права. Твоя лошадь, твои трофеи, твои правила, — мягче сказал я.

Мор кивнула, разворачивая пони в обход скалы, прямиком в густые, чёрные заросли дубняка.

— Значит, будем обходить с севера. Немного дольше, но так будет лучше.

Мы заночевали под защитой старого дуба, чьи корни узловатыми пальцами впивались в каменистый склон. Ноябрьский ветер, злой и порывистый, срывал последние жухлые листья. Мор устроила чахлый навес, но огонь разводить не стала — побоялась патрулей из крепости, а, может, очередных пьяниц. Полотно над её головой то и дело хлопало, как крыло вспугнутой птицы.

Мор сидела, прижавшись спиной к стволу, и грызла сухую лепёшку, размачивая её в воде.

Иронично. В древние времена её бы могли счесть богиней. Или хотя бы её дочерью. Её бы посадили на колесницу, запряжённую красными конями, отправили против соседнего племени, о ней стали бы слагать легенды и поднимать кубки у костров, с горящими глазами рассказывая о том, как Мор, Великая, уничтожила войско противника, просто бросившись в толпу с голыми руками.

Смертоносная дева, способная убить самого грозного воина одним прикосновением, сидела в грязи и ужинала сырой мукой.

— Савэ? — позвала она тихо.

— Ммм?

— Те двое… в башне. Их духи… они придут за мной?

Я издал короткий металлический скрежет.

— Их духи сейчас сидят в самом грязном углу подземного мира и спорят, кто из них оказался большим идиотом. Если боги будут милостивы, то в новой жизни они получат шанс исправить ошибки прошлой*, — Мор напряглась, и я фыркнул. — А может, станут двумя свиньями за то, что делали. Не думай о них.

Она хмыкнула и кивнула в темноте. Коварнейшая из пони, Нонин заинтересовалась убранными к стволу дерева сумками, и успокоилась, только получив краюху хлеба к добавок к своему ячменю.

В следующий раз Мор заговорила уже когда пони, долгое время боровшаяся со сном на ногах, наконец улеглась набок и перебрала в воздухе копытами, как потягивающаяся собака — лапами.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Мор. — Что-нибудь… хорошее? Из твоего времени?

Я вздохнул. Изнутри рукояти поднялось старое, почти забытое тепло, когда я подумал о моём времени, и о том, что она хочет узнать об этом.

Ведь именно за этим я и был создан. Я — последнее оружие бриттов против Рима, верно, но я же и вечный хранитель друидской мудрости. Устной, мать её, мудрости.

Честное слово, лучше бы мои учителя переняли у Рима традицию ведения записей. Но нееет. Зачем. Ведь можно взять друида, оторвать ему ногу и засунуть его душу в клинок. Это же проще и правильнее, чем взять сраные чернила и моток светлой ткани.

Я стряхнул раздражение — клинок скрипнул в ножнах.

— Ну слушай… Раньше, когда май приходил на эти холмы, земля надевала такие яркие краски, что они казались нарисованными, и не иначе. Всюду цвёл дрок, да так густо, будто солнце упало в траву и разбилось на тысячи осколков…

Я говорил о тепле, о цветах и наступлении лета, и Мор будто согрелась от этого и постепенно стала клевать носом. К середине моего рассказа о празднике первых плодов её дыхание выровнялось. Она уснула, обняв мои ножны обеими руками — крепко, как ребёнок обнимает любимую тряпичную куклу.

Наутро мы продолжили путь.

Туман рассеялся, открывая впереди узкую мрачную теснину, уходящую прямо вглубь гор.

Вход в Гленко*. Первое поганое место на нашем пути.

Там, где горы сходились так близко, что небо казалось серой ниткой, я впервые за пятьсот лет почувствовал, как по моему лезвию пробежала нехорошая дрожь. Будь я человеком, стоял бы весь в мурашках. Будь на мне волчья шкура, шерсть вдоль хребта встала бы дыбом.

— Мор, — позвал я, когда Нонин испуганно повела ушами и наотрез отказалась делать следующий шаг вглубь долины.

— М-м-м?

Я сам не знал, что хотел ей сказать. Моя рукоять попыталась согреть её ладонь.

— Осторожнее. Камни скользкие.

— Я знаю, — буркнула Мор и толкнула пони пятками.

Впереди ущелье Гленко пожирало небо. Скалы на несколько тёмных минут сомкнулись над нами, словно челюсти какого-то древнего, окаменевшего зверя. Вверху перекатились камни, потревоженные вороном, и, когда они с сухим стуком упали в стороне, Нонин вскинула голову и задрожала, остановившись.

Мор, не задумываясь, потрепала её по ушам:

— Успокойся, дурочка, это всего лишь камни...

— Ты уже ездила здесь? — спросил я, чтобы отвлечься.

— Нет.

— Плохо. Там впереди будут озёра, а между ними — болота. Плохая дорога для одинокого странника, — проворчал я. — К тому же для того, кто не знает дороги.

— Дорога под ногами и никуда из-под них не денется. Хватит нагнетать.

Нагнетать?

Что это, наивность или глупость, интересно?

Меня снова взял холод: боги, куда лезет эта девочка?

Нет, я знал, куда, я знал, зачем, и знал, почему мы не могли приткнуться к какому-нибудь торговому каравану. Но тащиться через ущелье, а потом болота? В одиночестве?

Чтобы прыгнуть в колодец, мрачно напомнил я себе. Чтобы встретиться с Соседями.

Вернее — ввалиться в их дом. Или утонуть, пытаясь.

Я уже предчувствовал, что, вопреки тому, что Мор мне очень нравилась как… ээ… хозяйка, исключительно как хозяйка, наш с ней совместный путь будет очень и очень недолгим. Можете называть это друидским чутьём.

— Если соберёшься пойти за болотными огоньками — сделай мне одолжение и оставь меня на каком-нибудь видном камешке недалеко от дороги.

— В тебе совсем нет веры в меня.

— Во мне вообще мало что есть. В основном железо и сожаления.

Мор негромко рассмеялась.

— Болотные огни, говоришь? — с любопытством протянула она. — Правду говорят, что это призраки Соседей? Остатки их магии, остатки их душ?

— Нет. Не надо приписывать этим высокомерным ублюдкам все странности этого мира. Твари в Гленко старше, а у Соседей нет ни духа, ни души, ни совести, — мой тон опустился до низкого, размеренного распева, который я так ненавидел в своём наставнике. — Ещё до того, как Великие Дворы построили свои холмы, здесь жили старые духи, и люди подчинялись им, и были старые порядки. Когда умирал вождь, его не хоронили. Его топили в болоте с камнем, привязанным к горлу, чтобы его призрак не ходил по земле и не досаждал преемникам. Эти огни? Это пламенеющая злоба болотных вождей, Мор.

Я скрежетнул смешком, заметив, как Мор поёжилась.

— Ну и, может быть, немного их жира.

— Их жира?!

— Жир хорошо горит, знаешь.

— То есть они всё равно стали призраками.

— Нет. Они стали болотными огнями.

— В чём разница?

— Призраки преследуют, пугают, наводят ужас. Болотные огни ждут, когда ты оступишься.

— Как жизнерадостно, — пробормотала Мор, оглядывая взглядом блёклые холмы, тусклую ржавчину травы здесь и там и гигантские глыбы отколовшейся породы, каждая — ростом с две Мор.

Пейзаж был бы прекрасен — в другое время, другую погоду, при другом случае. Между гор, насколько хватало глаз, тянулись более мягкие холмистые склоны, лишь издалека казавшиеся пологими и простыми для подъёма. По ним ползли полосы травы и бурого мха, а дальше, там, где земля проседала, тускло блестела вода. Лужи собирались в заросшие реденьким ивняком и камышами болотца, болотца — в озёра. Вода в низинах лежала неподвижно, отражая низкое небо будто бы в кусочках потемневшего металла.

Всё вокруг было серым: тёмно-серым, светло-серым, тускло-серо-зелёным, серо-ржавым и просто серым. Я упоминал серый цвет? Нет? Так вот — серость.

Здесь не было ни лесов Эйре, ни уютных монастырских долин, ни человеческого тепла вообще. Только ветер, камень и пространство. Даже горные козы, которых мы иногда замечали высоко на склонах, казались лишь пёстрыми лишайниками, прилипшими к скале.

Древнее место. Очень древнее. Из тех, где мир выглядит недостроенным.

Нонин шла всё медленнее, косясь на воду. Я тоже косился, насколько мог это делать без глаз.

В горах темнело быстро.

Хоть маленькая упрямая пони и была создана для подобных маршрутов, но всему был предел. Когда Нонин в темноте споткнулась уже третий раз, испуганно заржала и чуть не упала, Мор выдохнула сквозь зубы пар и остановилась.

Как я понял по хмурому лицу Мор, мы преодолели гораздо меньшее расстояние, чем она рассчитывала.

— Прекрасно. Отлично.

— Ммм?

— Место так себе для ночёвки.

— Милая, тут все места — весьма «так себе». Знаешь, что ещё «так себе»? Идея прыгать в колодец посреди ноября, чтобы попасть в Волшебные Холмы. Я уже говорил тебе, что это ужасная идея?

— Да.

— У меня есть шанс тебя отговорить?

— Нет.

— Ну, приятно поболтали. Всегда рад. Если что, я буду висеть у тебя на поясе, обращайся.

Мор с шипением обнажила зубы, переместив меня ближе к своей пояснице, и стала осторожно вести Нонин к укрытию у скал в стороне от дороги. Ночной воздух наполнялся звуком журчащей воды. Земля громко чавкала под четырьмя копытами и двумя ногами, пока не сменилась шелестом мелкой гранитной крошки. Там она и оставила испуганно фыркнувшую Нонин.

Даже мне — пролежавшему больше сотни лет в могиле — стало вдруг жутко. А может, как раз и поэтому стало жутко: так сильно темнота вокруг нас напомнила мне ту, подземную, что я мелко завибрировал на бедре Мор, когда она ушла в туман искать мох и ветки, которыми можно было бы накормить пламя.

— Ты чего? — похлопала она меня по рукояти ладонью. — Темноты боишься?

— Это естественный человеческий страх, — огрызнулся я.

— Ты не человек.

— Был когда-то им.

Она с интересом покосилась на меня — под тусклым звёздным светом её глаза были совершенно чёрными, — но была, должно быть, слишком уставшей, чтобы поддерживать разговор, да и для сбора хвороста требовались две руки, так что я остался висеть за её поясом, шлёпая то по её плащу, то по её бедру.

Не худшая судьба, если подумать.

Мор спустилась к озеру, чтобы нарвать ивняка.

— Осторожнее, — сказал я ей в спину, прекрасно понимая, что она меня не слышит. — Там скользко. И темно. И вода. Помнишь воду? Та штука, в которой люди тонут.

Она, разумеется, не ответила.

Я злился на неё. Немного. Совсем чуть-чуть. Самую малость, какую может позволить себе древний хранитель мудрости, беспомощно болтающийся у девичьей задницы.

Мне оставалось лишь голодно ловить все эти звуки: как Мор ломает тонкие ветки, как ругается себе под нос, запутавшись сапогом в корнях ивняка, как стучит копытами Нонин у нашего укрытия. Простые, глупые, человеческие звуки. Они удерживали темноту на расстоянии вытянутой руки.

Мор выпрямилась, прижав охапку ивняка к груди. Вытерев сопливый нос плечом, она сделала шаг, поскользнулась на мокром камне, выругалась и чудом удержалась на ногах.

— Конечно, — пробормотал я. — Давай, разбей себе голову. Прекрасное окончание дня.

Мор вернулась к скалам, бросила поломанные ветви к кучке мха, и, явно почувствовав моё негодование, опустила на ножны ладонь.

— Ты опять ворчишь?

Я в ответ лишь протяжно и, надеюсь, красноречиво вздохнул в её мысли.

Она хмыкнула.

— Ты дрожал, — сказала она, присев на корточки возле будущего костра.

— Я не дрожал. Я… звенел от бдительности.

— От страха.

— От бдительности, вызванной разумным опасением. Это другое.

Мор достала огниво. Несколько раз ударила кремнем, но искры гасли в сыром мху. Она наклонилась ниже, заслонила кучку коленом от ветра, попробовала снова. Не удалось. Снова, снова. Ругнувшись, она рухнула задом на плащ, вытянула ноги, стянула с рук перчатки и положила меня поперек своих коленей.

Ладони у неё были ледяными и влажными. Я очень постарался потеплеть, чтобы согреть их.

— В могиле было так же темно? — спросила она.

Я мог бы отшутиться. Сказать что-нибудь про гостеприимство покойников или про то, что у её нынешнего лагеря хотя бы есть пони и никакой вождь не шуршит опарышами под боком.

— Нет. В могиле было иначе.

Её палец почти щекотно скользнул по огаму, но мне не хотелось продолжать эту мысль.

— Знаешь, когда я только начинала путешествовать, — тихо сказала она, — я пообещала себе, что никогда не возьму себе спутника. Да даже пони — это риск, и приходится быть очень…

Она осеклась на полуслове.

Я не спросил её, почему, потому что увидел то же, что и она.

Огонёк подсветил озеро, пустил зелёные блики по чёрной воде.

Погас.

Зажёгся дальше.

Зажёгся ближе.

Ещё один.

И ещё один.

Пальцы Мор мёртвой хваткой вцепились в мою костяную рукоять. Её сердце заколотилось так бешено, что этот ритм толчками пошёл по лезвию прямо в мой разум.

— Спокойно, — скользнул я в её мысли.

Огоньки приближались. Их было пять или шесть. Они зажигались и гасли, выхватывая из темноты ржавые верхушки камышей.

Но хуже всего было то, что под этими парящими гнилушками вода в низине больше не была неподвижной. Она пошла кругами. Что-то длинное, тяжёлое и медленное бесшумно волочилось по дну озера, поднимая со дна вековую муть.

Нонин утробно, испуганно засипела, вжимая уши в череп. Она попыталась осадить назад, попятилась, но Мор удержала её за поводья, замерев каменным изваянием.

— Они не видят тебя, — заговорил я, стараясь перебить стук её собственного сердца. — У них давно нет глаз. Они ищут живое тепло. Твой страх для них — как факел в ночи, так что возьми себя в руки. Сделай вдох. Медленный вдох.

Один из огоньков — крупный, размером с кулак взрослого мужчины, — подплыл к самому берегу. Озёрная тина чавкнула, и над чёрной поверхностью озера показалось что-то округлое, светлое, пустое и старое.

Кость.

Из озера поднялся лошадиный череп. Тень. Движение.

Мор стала очень-очень медленно оседать там, где стояла, натягивая на лицо капюшон, закрывая светлое пятно между ним и шарфом. Пони она отпустила, и Нонин быстренько умчалась куда подальше. Умная скотинка.

— Это не болотные огни, — прошептал я. — У болотных огней нет…

Я замолк, когда существо вытащило на берег своё одутловатое, тёмное тело и встряхнулось.

Да.

Этого.

— Мне бежать?

— Нет. Не двигайся. Молчи.

Огоньки заняли места у кромки воды, и в долине Гленко стало очень-очень тихо, будто небо накрыло всё вокруг тяжёлой подушкой.

Вот теперь, подумал я, да.

Вот теперь — как в могиле.

Примечания к главе:

Дунáдд (Dunadd)— неприступная крепость на высокой скале, окруженная топями Кринанского мха; столица раннесредневекового гэльского королевства Дал Риада на западе Шотландии. Дунадд являлся сакральным центром края: на вершине скалы до сих пор сохранился высеченный в камне след ноги. По преданию, во время коронации правитель ставил туда стопу, присягая на верность самой шотландской земле. Реинкарнация у друидов — древние кельты верили в переселение душ (метемпсихоз). Согласно их доктрине, задокументированной ещё Юлием Цезарем, душа человека бессмертна и после смерти переходит в другое тело — не обязательно человеческое. Гленкó (Glen Coe) — долина ледникового происхождения в Шотландском нагорье. Название связано с рекой Coe; точное происхождение названия спорно. В позднейшей традиции Гленко часто ассоциируется с образом “долины плача”, особенно из-за сурового ландшафта и резни клана Макдональдов в XVII веке.

Хозяин озера

Когда я прибыл на Инис Мон из Оссори*, мне было не больше семи лет. Ещё на корабле я занемог, как думал тогда, от тоски, ведь меня, маленького волчонка, отняли от моей стаи. Забравший меня наставник, пусть и давал мне травы от морской болезни, но насмехался: как жителя Эйре может тошнить от качки волн? В те времена о нас слыла слава как об отчаянных морских разбойниках.

Когда же мы высадились, оказалось, что меня взяла ветряная хворь.

Многое из смертной жизни я забыл, но до сих пор помню это ощущение, когда тебе хочется впиться пальцами в собственную плоть и расчесать свои кости, лишь бы унять этот невыносимый зуд.

Что-то похожее я испытал сейчас.

Милостивая ночь не позволяла в подробностях рассмотреть существо, выползающее на берег, но мне и не нужно было зрение — я ощущал его древность и магию, как тот самый зуд глубоко внутри себя.

— Келпи*, — Мор выдохнула это слово, и её губы коснулись кости.

Из воды вышла только передняя часть твари: длинная шея, грудь, похожая на валуны, обтянутые чёрной кожей, передние ноги. Упершись копытами, келпи вытащил больше своего распухшего тела на берег с душераздирающим хрипом. Спина его была горбатой, как перевёрнутая лодка.

Из того, что хотя бы смутно можно было сравнить с конём, у существа был только череп, и тот слишком большой для лошадиного. Когда келпи встряхнул головой, длинные водоросли гривы облепили вытянувшуюся, как стебель, шею.

Добрые Соседи были прекрасны. Их вид, грация, голоса, манеры, одежда.

В келпи не было ничего прекрасного. Он был как ощущение глубины в озере. Он был как чувство, когда твоей ноги что-то коснулось в воде. Он был как внезапная судорога в теле от слишком долгого плаванья, как тихая смерть от наполняющей твои лёгкие воды и как раздувшееся, покрывшееся жирным воском тело утопленника, что поднялось со дна по весне.

Меня затошнило, как там, на корабле, хоть желудка у меня не было.

— Спокойно, — прошептал я в мысли Мор. — Не шевелись.

Мор вжалась в мох.

Келпи издал низкий, хлюпающий звук. Он медленно повернул голову из стороны в сторону и обратил взгляд к блуждающим огонькам. Кажется, он нас не заметил.

— Подойди, — раздался из раструба его глотки низкий мужской голос.

Мор вздрогнула всем телом.

— Тише, тише, тише, — зачастил я.

— Ну же! — голос стал резче.

Хвала милостивой Эриу*, келпи говорил это не нам.

Один из болотных огоньков подплыл ближе, потух и зажёгся уже над землёй, дрожа. Туман стал гуще.

— Мой владыка, светлейший Вереск, — ответили из тумана. — Чего желаете?

Келпи медленно опустил голову. Вода с его гривы потекла по шее вместе с какой-то слизью и чем-то похожим на лягушачью икру.

— Не называй меня так, — сказал он.

Огонёк вздрогнул. Я, если честно, тоже.

Слишком уж это было странно — слышать такой голос из такого тела. Не звериный рёв, не шипение, не бульканье болотной жижи, а мужской голос: низкий, усталый, раздражённый.

— Как пожелаете, — ответил огонёк.

— Я желаю получить своё приглашение.

Огонёк вспыхнул ярче, словно смутился. Или сделал вид, что смутился. С блуждающими огоньками всегда так: ни лица, ни глаз, ни позвоночника, зато наглости — как у барда после третьего кувшина.

— Ах, приглашение.

— Да, приглашение. То самое, которое должно было прийти три ночи назад.

— Понимаете, владыка…

— Нет.

— Что «нет»?

— Нет, я не понимаю.

— Глашатай сказал, что все приглашения отправлены, — осторожно произнёс огонёк.

— Все?

Вода вокруг передних копыт келпи пошла мелкой рябью. Огонёк благоразумно отлетел на пол-локтя назад.

— Свадьба непростая. Два рода. Два берега. Два старых договора. Вы же понимаете, сейчас времена… напряжённые.

Мор очень медленно повернула ко мне лицо. Я ощутил её вопросительный взгляд: мы правда сейчас лежим в болоте и слушаем, как древняя озёрная тварь жалуется, что её не позвали на свадьбу?

Да, девочка. Добро пожаловать в дела Добрых Соседей. Здесь тебя могут утопить, проклясть, украсть имя, превратить в лань — а потом триста лет оскорбляться из-за неправильного места за пиршественным столом.

— Времена всегда напряжённые. Я желал отвлечься от напряжения.

— Я понимаю, мой владыка.

— В твои времена тоже было много напряжения, верно? Ты же с южных болот, ты… э, забыл твоё имя. Там всегда на Границах* что-то происходило, верно, верно…

— Канилл, — неохотно отозвался огонёк, качнувшись над камышами. — Меня звали Канилл, когда у меня ещё были колени, владыка.

— И где моё приглашение, Канилл?

Огонёк тихо потрескивал. Остальные держались у кромки воды, то вспыхивая, то тускнея, словно прислушивались.

— Приглашения распределяются по спискам…

— Я хозяин озера. Я должен быть в списке.

— Никто не спорит. Посланник мог задержаться. Или его могли убить, мой владыка.

— Убить? Кто же? Смертные? — келпи совсем по-лошадиному фыркнул. — Или ты веришь в эти сказки о возвращении фоморов*?

При этом слове туман над озером будто стал гуще. Огоньки вспыхнули, как угли, на которые плеснули жиром. Мор не шелохнулась, но я почувствовал, как она вся собралась в одно натянутое сухожилие.

— Если позволите, — прошептал другой огонёк женским голосом, подплыв на ладонь ближе.

Келпи повернул голову к нему.

— Мой владыка! Говорят, Великие Дворы готовятся к большой жатве. Ткачи плетут знамёна, кузнецы в Холмах не гасят горны уже третью луну. Будет война. По-настоящему большая война.

Келпи издал тяжёлый, хлюпающий звук, похожий на то, как из болотной жижи вытягивают застрявший сапог.

— Снова? — равнодушно обронил он. — С кем на этот раз? Народ опять не поделил яблоневые сады с Неблагим Двором?

— Нет, владыка. Но Благой Двор велел всем малым хозяевам держаться ближе к своим владениям. Говорят, в этот Самайн граница между мирами стала тоньше яичной скорлупы.

— Вот почему свадьба, — протянул Вереск, опуская морду. — Дворы связывают пути.

— Если позволите, владыка! — влез первый огонёк, Канилл, вперёд того, с женским шепотом. — Дворы всегда ищут способ объединиться, когда…

Келпи перебил его ударом по воде копытом.

— Я хочу на свадьбу, — упрямо и обиженно сказал он.

Огонёк на миг вспыхнул совершенно отчаянно.

— Мой владыка, возможно, были причины… эээ… отложить ваш визит?..

— Это какие же?

— Вы утопили посла Тисового Двора.

— Он наступил мне на хвост.

— Вы съели двух музыкантов на празднике Летней Луны.

— Они фальшивили.

Мор уткнула лицо в мох. Я почувствовал, как её плечи дрогнули.

Она смеялась, беззвучно и явно истерично из-за абсурдности ситуации.

О боги.

О нет.

Не сейчас.

Вереск поднял голову.

— Здесь кто-то есть.

Мор окаменела.

Огоньки вспыхнули разом. Туман заволновался, скользнул между камнями, лизнул мох, край Мориного плаща.

— Не дыши, — сказал я.

Разумеется, совет идиотский. Люди, как назло, нуждаются в дыхании. Но Мор послушалась. Я почувствовал, как она втянула воздух и сжала себя до маленького комка под плащом, до камня, до тени, до ничего.

Одно чёрное копыто опустилось на берег. Потом другое, и третье, и четвёртое. Вода каскадами потекла с поднявшегося над землёй тела.

Земля под нами дрогнула.

— Живое, — прошелестел один из огоньков, доселе молчавший.

— Много живого в горах, — резко сказал Вереск. — Козы. Птицы. Насекомые.

Он сделал ещё шаг.

Я видел его теперь лучше, чем хотел. Мокрая кожа на груди висела складками. В провалах рёбер перекатывалась чёрная вода. С лошадиного черепа свисали водоросли, и среди них что-то мелкое ползало и обвивало жёлтую кость.

Он шёл прямо к нам.

Мор задрожала всем телом.

Я лихорадочно перебирал всё, что знал о келпи, озёрных хозяевах, болотных вождях, огнях, Дворах, гейсах, табу и старых глупостях, которыми наставники забивали мне голову.

Железо. Вода. Имя. Приглашение. Оскорбление. Гордость.

Я вцепился мыслью в последнее, как утопающий в кувшинку.

— Мор, — прошептал я так тихо, как только мог. — Когда я скажу, повторяй за мной слово в слово.

Она почти незаметно сжала рукоять.

Вереск был уже близко.

— Ну? — сказал он в темноту. — Кто пришёл к моему берегу незваным?

— Скажи: «Тот, кто принёс вести о свадьбе».

Мор не шевельнулась.

— Что? — одними губами.

— Скажи.

Она подняла голову ровно настолько, чтобы голос не ушёл в мох.

— Тот, кто принёс вести о свадьбе, — произнесла Мор хрипло.

Огоньки замерли. Келпи склонил череп.

— О-о-о?

— Да, — прошептал я в её мысли. — Теперь слушай меня очень внимательно, потому что, если ты скажешь «эээ», мы умрём самым мокрым образом из всех возможных. Скажи: «Владыка Вереск, приглашение задержали из-за волнений на Границах. Вы же знаете, на Границах всегда волнения».

Она повторила. Вереск выпрямился, переступив копытами. С его тела о землю что-то громко и влажно шлёпнулось.

— Это правда, — медленно сказал он. — Хм. Кто же тебя послал?

Вот тут, конечно, было бы хорошо иметь план.

У меня плана не было. Молчание затягивалось. Келпи стал наклонять голову.

— Невеста, — быстро сказала Мор.

Келпи довольно выдохнул носом, и я подумал о Нонин, выпрашивающей краюху хлеба.

— Сама Крапива, — прошептал он. — О-о, конечно, Крапива! Как я рад, что мелкая мерзавка меня не забыла. Я, знаешь ли, часто бывал в её Холме, пока там не пересохло русло. Приятно знать, что они помнят старых друзей!

Мор молчала.

Умница. Прекрасная умница.

— Как твоё имя, дитя? Ты странно пахнешь, — сказал Вереск. — Смертью.

— Скажи: «Все дороги сейчас пахнут смертью».

— Все дороги сейчас пахнут смертью.

— «Поэтому я и пришла».

— Поэтому я и пришла.

Келпи медленно опустил голову ниже, почти касаясь её капюшона костяным носом. Он глубоко вдохнул и выдохнул так, что косы Мор отлетели назад и звякнули за её затылком бронзовыми колечками.

Он молчал долго, так что я успел придумать четыре разных версии нашей смерти и одну — совсем нелепую — версию спасения, в которой Нонин героически возвращалась и лягала келпи в череп.

Наконец хозяин озера сказал:

— Ты очень маленькая для посланницы.

Я поспешил:

— Скажи: «Большие посланники слишком заметны».

— Большие посланники слишком заметны.

На этот раз келпи издал тот самый мокрый смешок и слегка кивнул.

— Верно. Что ж. Я благодарен за приглашение! Не останешься ли отужинать? У меня, конечно, нет человечины, сезон не тот, но есть жирная форель, она не менее вкусная. А ещё сладкий угорь, и беззубки, и, конечно, раки размером с твою ладонь! Мы варим их с солью и дикими травами, нежные, хоть губами ешь, а форель подаём с черникой и брусникой, в этом году она была особо кислой, отличный соус получается.

И тут случилось то, что не могло не случиться.

Мор была голодна. Нестерпимо, дико голодна. Дни на сухих лепёшках и воде сделали своё дело.

Живот её выдал такое предательское, долгое и отчётливое «уррр», что, кажется, даже камыши на другом берегу задрожали.

Вереск медленно, с влажным шорохом наклонил свой массивный лошадиный череп набок. В его пустых глазницах зажглись насмешливые голубые искорки.

«Савэ…» — голосок Мор в моей голове стал тонким, жалким и испуганным. — «Я сейчас умру, да? Из-за того, что не вовремя захотела жрать?»

«Если мы выберемся, я лично заставлю тебя сожрать мешок муки, — в панике отозвался я, чувствуя, как внутри ножен лезвие сводит судорогой отчаянных поисков выхода. — Только не соглашайся на ужин! Помнишь правила? Никакой еды из рук Соседей!»

Келпи шумно втянул воздух ноздрями черепа. Водоросли на его шее зашевелились.

— О, — протянул он, и его глубокий, усталый голос на этот раз прозвучал почти ласково. — Посланница Крапивы голодна. Бедное дитя. Дорога в Гленко долгая, из Гленко — ещё дольше. Так ещё и моя матушка скоро спустит снег с Трёх Сестёр*. Тебе обязательно надо согреться перед дорогой. Что может быть лучше печёных в травах беззубок?

— Говори, быстро: «Владыка Вереск, для меня огромная честь…»

Мор сглотнула голодную слюну.

— Для меня огромная честь, владыка, — повторила она вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— «…но невеста наложила на меня гейс, — бормотал я дальше. — Пока я не вернусь с вашим ответом, ни одна крошка еды и ни одна капля воды не должны коснуться моих губ. Иначе её проклятие иссушит моё тело до Бельтайна».

Мор перевела дыхание и без запинки выдала всю эту друидскую чушь в костяную морду келпи.

Огонёк Канилл над водой тихонько и ехидно затрещал, словно оценив масштаб вранья. Хозяин озера медленно выпрямил свою бесконечную шею, поднимаясь над нами так, что у Мор хрустнула шея. Он вскинул голову к беззвёздному, низкому небу.

— Гейс, вот оно как, — задумчиво повторил он. — Да... мелкая дрянь всегда любила эти дурацкие гейсы. Помню, она запретила своему первому ухажеру смотреть на луну по вторникам, и бедняга в конце концов упал в колодец. Мы так с ней, собственно, и познакомились в итоге, когда его вымыло в моё озеро, я тогда жил в Лох-О... Ну, хорошо. Раз так, я не стану гневить невесту. Каков будет наш ответ, Канилл? Мы идем на свадьбу?

Огонек робко качнулся:

— Но владыка... у нас все еще нет свитка с печатью...

— У нас есть ее посланница! — рявкнул келпи, и от его голоса по воде пошла тяжелая волна. — Этого достаточно. Мы выступаем на юг на следующей луне. Передай это Крапиве, дитя. А теперь... уходи.

Келпи снова выгнул шею, его голова опустилась вровень с лицом Мор. Его голос стал тихим: таким, что расслышать его могла только девушка.

— Ты принесла мне желанные новости, умная маленькая посланница. И ты мне нравишься. Но смертным, даже умным, не стоит долго сидеть на моём берегу ночью.

Мор замерла. Я грязно и витиевато выругался.

Но келпи не напал, раскусив наш обман, нет — он развернулся и побрел обратно к воде, весело размахивая змееподобным хвостом. Огромное, горбатое тело келпи с шумом обрушилось обратно в озеро.

Вода сомкнулась над лошадиным черепом, зеленые огоньки один за другим погасли, и долина Гленко снова погрузилась в глухую, серую, давящую темноту.

Мор лежала неподвижно до тех пор, пока круги на воде не сгладились в мелкую, естественную рябь. Потом она с тихим хрипом выпустила воздух и перевернулась спиной на мокрую землю.

— Твою мать, — выдохнула она, закрыв лицо ладонями.

Я лежал на её животе, совершенно разделяя её мнение.

Примечания к главе:

Оссори (или Osraige, но по понятным причинам Оссори звучит лучше) — древнее пограничное королевство на юго-востоке Ирландии (Эйре). В ирландском фольклоре этот регион и его правители тесно связаны с древними легендами о «волчьей крови» — мифах об оборотнях, способных по своей воле принимать облик диких волков.

Келпи (Kelpie) — в шотландской низшей мифологии водяной дух-оборотень, обитающий в озёрах и глубоких реках. Обычно принимает облик коня, заманивающего путников, чтобы утащить их на дно и сожрать.

Эриу (Ériu) — великая богиня плодородия, суверенитета и верховной власти в кельтской (ирландской) мифологии, принадлежащая к племени Туата Де Дананн. По преданиям, именно она встретила первых смертных людей, приплывших на остров, и попросила назвать землю в её честь в обмен на благословение. От её имени произошло название Ирландии — Эйре (Éire).

Границы — тектонический разлом и естественная географическая граница, делящая Шотландию на суровое, неприступное Горное нагорье (Хайлендс) на севере и более мягкие, заселённые равнины (Лоулендс) на юге.

Фоморы — в кельтской мифологии древняя раса первобытных великанов и чудовищ, олицетворяющих хаос, шторма, увядание и дикую, разрушительную мощь природы. Они правили землями до прихода прекрасного племени Туата Де Дананн, которые в жестокой войне низвергли фоморов в морские пучины и подземный мир.

«…моя матушка скоро спустит снег с Трёх Сестёр…» — речь идет о Калех (ирл. и гэльск. Cailleach) — божественная колдунья, божество-творец и богиня погоды, а также прародительница других богов. Согласно поверьям, три хребта в Гленко — это её застывшие служанки, а сама Старуха управляет холодами, засыпая горы снегом из своего фартука.

Лох-О (Loch Awe) — одно из самых длинных и глубоких пресноводных озёр Шотландии, расположенное в регионе Аргайл. Окружённое крутыми скалами и густыми лесами, оно веками считалось культовым местом: по легендам, озеро возникло, когда одна из нимф (или сама Кайлех) забыла закрыть священный горный источник, и хлынувшая вода затопила всю долину.

Медовары

Нонин, наша маленькая святая пони, нашлась утром дальше по дороге и поприветствовала Мор радостным ржанием и боданием её в грудь. Мы продолжили путь.

И, о боги, что за путешествие это было.

Стоило наступить сумеркам, как я улавливал этот ставящий мою воображаемую шерсть дыбом зуд и видел где-то на границе зрения мелькание блуждающих огней, которые, впрочем, тут же гасли, стоило Мор шевельнуться как-то не так. Кажется, она не замечала их — а может, не хотела замечать. Я тоже не обращал её внимания на наших сопровождающих. Блуждающие огоньки опасны только в том случае, когда ты идёшь на их свет. Она их не видит? Прекрасно. Меньше на одну проблему.

А проблем хватало.

Ночью был звук кирок, бившихся о камни прямо под нашими ногами. Мор перекрестила землю. Я не возражал.

Были странные угловатые тени, быстро бегущие по направлению к нам через серо-бурые холмы и исчезающие, стоило Мор достать меня из ножен. Клянусь, я слышал короткое «Извините» перед тем, как одна из особо близко подошедших тварей решила прикинуться посеревшей осокой.

Был весёлый женский разговор — будто прачки обсуждали наряды, чудесный приплод у охотничьих псов короля и то, как хорош стал юный принц, — но когда мы обогнули валун, скрывающий реку, у воды никого не было.

Был проклятый козёл, что сорвался со скалы и упал замертво буквально в десяти локтях от нас, из-за чего заорала Мор, заорал я и заорала пони. Пони успокоили, а козёл был зажарен.

В ту ночь нас догнали снег и волки.

Я вслушивался в их вой, тоскуя сильнее обычного, пока Мор медленно моргала, глядя на огонь, сытая и согретая. Мы устроились в небольшой пещере так, чтобы со стороны долины не было видно костра.

Волки выли где-то на уступах оставшихся за нами горных вершин Трёх Сестёр. Их голоса, подхваченные ледяным ветром, падали на дно ущелья, дробились о гранитные стены и заполняли пещеру. Мор лениво перевела взгляд на темноту за порогом, поворошила прутиком угли и снова закрыла глаза.

Для неё это был просто признак близкой зимы. Для меня это было как слышать родную речь и не быть способным ответить.

В Оссори, на моей далёкой родине, говорили, что волк воет не от голода, а потому что видит звёзды и плачет о том, что никогда не сможет до них допрыгнуть. Красивая сказка для глупых бардов.

Я знал правду. Они выли, потому что заявляли права на эти горы. Они перекликались, проверяя, все ли живы, все ли на месте, крепки ли зубы у вожака и в безопасности ли стая.

И именно потому внутри меня разливалась такая глухая, такая чёрная тоска, что мой клинок гудел в такт их протяжным переливам.

Пятьсот лет назад у меня была своя стая. Были братья, была луна, отражавшаяся в золотых волчьих глазах. Я помнил, каково это — бежать по хрустящему инею на четырёх лапах, чувствуя тяжёлый, пьянящий рокот крови в теле. Помнил, как пахнет испуганный олень и как сладок первый кусок мяса, когда кровь добычи исходит паром на морозном воздухе.

Друиды Инис-Мон отобрали это. Я сам позволил им это сделать.

Волки пели о том, что они свободны и они вместе. Я же был один.

Вечный кусок металла, привязанный к девичьему бедру, которое неизбежно рано или поздно истлеет, — а я останусь.

— Савэ? — Мор не открывала глаз, но её ладонь, уже согретая костром, нащупала мою рукоять. Видимо, моя дрожь всё-таки передалась ей сквозь ножны. — Ты чего?

— Ничего, милая, — глухо отозвался я, заставляя сталь успокоиться под её пальцами. — Отдыхай. Просто вспомнил, что в моё время собаки были крупнее, а выли чище. Нынешние совсем обленились.

Она негромко промычала в ответ.

— Не бойся, — проворчала она сквозь зевок. — Я защищу тебя от волков.

Я засмеялся.

Да, девочка, давай, проверни этот нож в моём сердце, а затем накрой меня тёплым одеялом и поцелуй в лобик.

— Не волки меня волнуют, — заметил я. — А всё, что происходит вокруг нас.

— Ты же говорил, что в твоё время странности были на каждом шагу?

— Ну, не настолько же. Друиды могли заметить, что цветы распустились не по сезону, или скот ведёт себя необычно, или грибы вдруг за ночь выросли кругами. Но…

— Но не тени, что бегут на нас из сумерек, а потом извиняются?

Она передёрнула плечами.

— Напугалась?

— Нет, — она поёрзала на месте. — Да. Но козёл был страшнее.

Где-то в глубине пещеры, за нашими спинами, медленно капала вода. За порогом, в непроглядной ноябрьской тьме, беззвучно кружились крупные, тяжёлые хлопья снега.

— Пять лет я путешествовала, Савэ. Всю Эйре объездила. Потом на корабле попала в Думнонию, оттуда — в Гвинед, Дивед, Поуис, Регед*… Все места, где, как говорили, плясали в тумане девы, где пропадали дети, — и ничего. А тут…

— Мгм, — согласился я, вспоминая её радость от встречи с Девой в Зелёном и то, как суетились мои наставники из-за любого неправильно полетевшего ворона. — Думаю, келпи предупредил о маленькой посланнице. Пользуйся, пока они не сообразили, что ты смертная.

Мор посмотрела на меня и покачала головой.

Мы вышли из Гленко ранним утром, и перед нами раскинулся край торфяников, Раннох-Мур*. Огромная, плоская, как могильная плита, пустошь. Чёрная, сочащаяся ледяной водой земля, поросшая бурым мхом, над которой ветер крутил колючую снежную крупу.

На заросшем камышом островке посреди болотного озера ютилось десятка два серых хижин. У въезда, на покосившемся деревянном столбе, сиротливо болтался грубый крест из связанных ивовых веток. Но новой христианской вере скоттов здесь явно не особо доверяли: прямо под крестом, в затоптанной сапогами грязи, лежали кости забитого козла.

Мор остановилась, чтобы нанести маскировку: запасённый с ночи уголь она смешала с маслом и грубо размазала его по лицу, затем укуталась в шарф и спрятала волосы и лоб под капюшоном.

— Тихо, — глухо выдохнул я в разум Мор, заставив её замереть с поводьями в руках. — Дыма слишком много.

Мор прищурилась, вглядываясь в серость горизонта. Из-за стен не доносилось ни криков домашней птицы, ни лая. Я знал эту тишину. Такая бывает, когда люди затаились в ожидании резни — или когда их уже вырезали.

Когда навстречу нам из этого самого краннога* выехали всадники, я заметил сине-зелёные рисунки на их лицах и понял, что это был конец.

— Пикты*, — процедил я. — Бежим!

Мы не успели. Нонин едва успела проморгаться и припустить из размеренного шага в рысь, как длинноногие лошади настигли нас и обошли полукругом. Мор с шипением натянула поводья, и пони загарцевала на месте.

Семь человек. На головах — грубые кожаные шлемы, поверх рубах — клетчатые плащи, скреплённые на плечах фибулами. В руках они держали короткие копья с широкими наконечниками.

Пикты засмеялись между собой, кружа над ней, как вороны над отбившимся от стада ягнёнком. Их тёмные глаза хищно скользили по фигуре Мор, по пони, задерживались на мне.

— Славный нож у девки, — сказал один из них на пиктском. Мор повернулась к нему молча. Не думаю, что она знала их язык. Мужчина улыбнулся ей во все острые зубы.

Их лошади шумно, хрипло дышали, выпуская из ноздрей густые клубы пара, а под копытами с противным хлюпаньем проседал раскисший торф.

— Чьих ты будешь? — спросил другой, с седой бородой и шрамом через разрисованную вайдой* щёку. Он медленно протянул копьё, и Мор подалась назад, но острие всё равно звякнуло о бронзовое колечко в её косе. Старик хохотнул. — Смотрите-ка, братья, какая нарядная дева к нам пожаловала. Да не чета дояркам из краннога.

— Так, дела паршивые, — проворчал я, чувствуя, как внутри ножен начинает звенеть ярость. — Либо тебя ограбят, либо…

Пикт помоложе заговорил.

— Молчит. Знать, скоттка. Или бриттка. Это наша сторона болот, — он наклонил голову. — Значит, и девка — наша. И пони её. Хорошенькая пони.

— Пони? — переспросил другой, широкоплечий, с лицом, исписанным так густо, что за вайдой и лица-то не было видно. Он прищурился на молодого. — Ах, Сычонок-Сычонок. Слишком ласково ты смотришь на лохматую скотину. Иль в твоём роду невест выбирают по крепости копыт?

Пикты снова засмеялись. Молодой, тот самый Сычонок, оскалился и мотнул арканом.

— Я хвалю доброе животное, Элфин! У неё спина крепкая и ноги хорошие.

— У девки тоже ноги есть, — сказал третий, наклоняясь в седле, чтобы рассмотреть Мор под капюшоном. — Хотя морду ей надо бы окунуть в ручей, прежде чем судить честно.

«Ты понимаешь их? Что он сказал, Савэ?» — мысленный голос Мор был тонким и острым, как игла.

Я коротко перевёл.

— Немая, что ли? — фыркнул тот, что с раскрашенным лицом, и спросил на гэльском* с плохим произношением: — Откуда?

Мор остро зыркнула на него.

— Не вздумай отвечать на гэльском! — быстро вставил я. — Лучше разыгрывай немую.

Старик со шрамом уже потянул поводья своей кобылы, собираясь подъехать ближе.

Если они коснутся её, то умрут, как Гил и его приятель.

Я уже видел, как это случится. Пикты не станут отступать после первой смерти. Они не пьяные дорожные свиньи, решившие, что одинокая девчонка — это мягкая подстилка на ночь. Они были стаей. Стая не разбегается, когда падает первый волк. Она кидается на то, что его укусило.

Мор убьёт одного. Они заарканят Нонин. Потом попытаются убить Мор. Потом Мор убьёт ещё двоих, может, троих, а потом копьё всё равно найдёт горло, бок, живот, бедро. И я, великий хранитель древней мудрости, буду лежать в грязи рядом с мёртвой девочкой…

Нет.

Думай, Савэ, думай.

Перед нами были дети гор. Отважные и безрассудные северные варвары, которых даже римляне не смогли победить и отгородились от них валом. Они до сих пор носили вайду, и я узнавал на их щитах и лицах лошадь, и полумесяцы Матери-Луны, перечёркнутые стрелами Отца, и змей, и вепрей.

Старая Северная кровь.

Взгляд вожака вновь вернулся ко мне.

— Меч мне, — сказал он.

Сычонок мотнул арканом, Элфин опустил копьё ниже. Наконечник оказался у колена Мор. Ещё одно копьё звякнуло о стременной ремень. Нонин задышала чаще, готовая в любую секунду взвиться и уронить нас обоих в грязь.

— Меч, — повторил старик.

Мор поняла, потому что сжала меня так, что я почувствовал её пульс в каждой трещинке кости.

«Нет», — сказала она мне без слов.

Моя храбрая, глупая, упрямая девочка.

— Отдай, — сказал я.

Она вздрогнула так резко, что старик хмыкнул.

«Что?!»

— Отдай, — повторил я. — Медленно.

Старик начал терять терпение. Его кобыла шагнула ещё ближе, и я увидел под растрёпанной гривой амулет из зубов, костяных бусин и маленького медного полумесяца. У меня внутри что-то болезненно дрогнуло.

Мой последний хозяин носил похожий.

Мор сглотнула. Очень медленно она отпустила поводья и потянула меня вверх из-за пояса. Металл с сухим, зловещим шорохом скользнул по внутренней обшивке ножен.

— Значит, девка понимает людской язык, — проворчал Элфин.

— Может, немая?

— Или сумасшедшая.

— Или ведьма, — пробормотал другой, что молчал до этого. — Она с Трёх Сестёр пришла. С первым снегом. Дурной знак.

— Заткнись, Поросёнок.

— Мор, — сказал я уже мягче. — Доверься мне.

Она ненавидела это. Я почувствовал.

Мор перехватила ножны и протянула меч. Старик наклонился в седле, и его рука сомкнулась на моей рукояти.

Сначала я почувствовал его ладонь: грубую и тёплую. Потом — его силу и то, что в его костях. Потом — кровь под кожей. Я долго, протяжно вздохнул.

— Старая кровь. Хорошая кровь…

Он услышал меня. Я понял это по тому, как его глаза раскрылись.

— Ну здравствуй, — сказал я.

Старик побледнел под вайдой.

Пикты вокруг ухмылялись. Сычонок вытянул шею.

— Хороший? — спросил он.

Старик не ответил. Он смотрел на меня так, как смотрят на мертвеца, который пришёл на поминальный пир.

— Ты слышишь меня, северный волк?

Он сжал рукоять так, что костяшки пальцев посерели.

— Кто ты? — прошептал он.

Смех стих.

— Что? — Элфин нахмурился.

Старик поднял руку, приказывая молчать. Его взгляд не отрывался от моего клинка.

— Кто ты? — повторил он уже тише.

Правда была длинной, а копья — близко, поэтому я призвал всё своё вдохновение и сказал:

— Я голос из могилы твоего деда.

Старик перестал дышать.

— Не твоего по крови, может быть, — быстро добавил я. — Но твоего по земле. По Старой Крови. По тем знакам, что ты носишь на лице. Мой хозяин был из клана водяного коня.

Старик резко посмотрел на Мор и прерывисто, шумно выдохнул.

Она сидела неподвижно. Лицо под углём, шарфом и капюшоном. Только глаза видны — чёрные, огромные, злые от страха.

— А она? — спросил он.

Я вдохновился.

— Ох, она… На твоём месте, северный волк, я бы убрал от неё копьё твоего Сычонка, пока оно не проросло в его руках ядовитым терновником. Посмотри на неё внимательно. Она пришла с Трёх Сестёр вместе с белым саваном Кайлех, у неё в косе — бронза мёртвых, а стоит её коснуться — и сама Зима заберёт твой дух. Мы идём от Владыки Топей туда, куда не стоит смертным даже смотреть.

Боги, что я несу.

Старик со шрамом шумно, со свистом втянул воздух через зубы.

Варвары Хайленда — великие мастера придумывать себе ужасы на пустом месте, нужно было лишь вовремя подтолкнуть его мысли в правильное русло. За сто лет в кургане пиктского царя я досыта наслушался их погребальных плачей и родовых песен. Я знал, чем их пронять.

Пикты переглянулись между собой.

— Старик? С кем ты говоришь? Ты… ты занемог от болотной сырости?

— Что нам делать?

— Режем девку или нет?

— Молчать! — рявкнул старик, да так, что Элфин от неожиданности дёрнул поводья. — Что это за дева, голос? Куда она держит путь?

Пикты отвели лошадей на шаг дальше от Нонин. Мор сощурилась.

— Она — Зимняя Весть, — вдохновенно врал я, чувствуя, как внутри клинка закипает весёлая, злая радость игрока, поставившего на кон последнюю рубаху. — Она идёт на празднование к подземным духам, неся договор от малых хозяев Гленко. Болотные вожди лично провожали её до края камней! Вы хотите встать между духами? Хотите, чтобы ваше озеро вскипело гнилой кровью, а кранног ушёл под лёд вместе с вашими жёнами и лохматыми коровами?

— Что… что ей нужно на нашей стороне болот? — прошептал старик. Его губы едва шевелились.

— Ей нужна дорога, — отчеканил я, меняя тон на леденящий приказ. — Ей нужен покой. И ей нужно её железо, в котором заперто моё слово. Верни меня хозяйке, старик. Иначе первый же шаг твоей кобылы назад станет твоим последним.

Он резко, почти испуганно протянул меня обратно. Изнутри его разума до меня долетел короткий, панический всплеск облегчения, когда контакт прервался. Мор, не издав ни звука, перехватила ножны. Металл со стуком вернулся на её бедро, и я мгновенно нырнул обратно в её острые, горячие, испуганные мысли.

Мор прижала меня к груди, и я замурлыкал.

— Я всё уладил.

Старик между тем медленно осадил свою кобылу назад. Наконечник его копья теперь смотрел строго в грязь. Он поднял руку, призывая всадников расступиться, и обернулся к парням. Лицо его под синей вайдой было серым, как овечья шкура.

— Назад, — приказал он, и его голос больше не был издевательским. Я вполголоса переводил всё Мор. — Уберите арканы.

— Но дядя! — вскинулся один из них. — Она может быть лазутчицей!

— Она не лазутчица. Она — Зимняя Весть.

— Зимняя Весть? Ты снова съел те грибы?

— Молчать!

Выражения их лиц, когда старик пересказал им мой бред, были совершенно неописуемыми. Ужас, восхищение, благоговение, подозрение и, наконец, ещё немного ужаса и стыда. Стая замолкла, пригнувшись в сёдлах.

Старик же повернулся к Мор.

— Моё имя — Талорк, Зимняя Весть, — пробормотал он, наклонив голову. — Талорк сын Уэна, из людей Чёрного Мха. Мы осквернили твой путь глупыми речами и худыми мыслями. Прости нас. Я не знал, кого вижу.

Мор молчала.

«Савэ?» — в мыслях, тем не менее, её голос звучал высоко и тонко. — «Что, мать твою, происходит?!»

— Всё в порядке. Сиди прямо, — сказал я. — Не кивай слишком быстро. Не улыбайся. Изображай посланницу подземных богов.

«Посланницу подземных богов? Савэ…»

Талорк повернулся к своим.

— Сычонок. Слезай.

— Что?

— Слезай, щенок.

Молодой пикт моргнул, потом соскочил в грязь. Теперь, без лошади, он казался совсем юным: длинный, нескладный, едва ли старше пятнадцати.

— На колено, — приказал Талорк. — Извиняйся.

— Дядя…

— На колено, пока я не повесил твою шкуру сушиться рядом с козьей!

Сычонок рухнул на одно колено так быстро, что грязь брызнула на его плащ. Остальные пикты притихли.

— Моё имя — Дрест, — выдавил парень, не глядя на Мор. — Дрест сын Дреста. Я говорил дурные слова. Пусть те, кто под землёй, не услышат их первыми.

Широкоплечий не ждал приказа.

— Элфин, сын Бруде, — сказал он низко. — Я держал копьё слишком близко к Зимней Вести. Пусть копьё моё не вспоминает этого, когда я выйду против врага.

— Киниод, сын Уургуиста. Я говорил глупо. И пусть это слово утонет раньше меня!

— Нехтон, сын Друстана. Прости меня.

— Гартнаит, сын Талорка. Никогда более моё копьё не коснётся одинокой девы на дороге.

Имена падали в сырую землю тяжёлыми камнями, и мне вдруг стало не по себе. В старые времена люди не разбрасывались именами просто так. Имя — это не звук. Это крючок. Узел. След от босой ступни в глине мира.

Эти дурни выкрикивали их Мор, как будто пытались сунуть свои души ей в сумку.

Мор медленно кивнула. Я восхищался её самообладанием.

— И прими это, — старик рванул притороченный к седлу небольшой кожух. — Здесь сок этих гор. Вересковый мёд, сваренный руками моих бабок, в котором нет ни капли монастырской воды скоттов. Прошу тебя, дева… когда ты спустишься под землю… шепни духам наши добрые имена. Назови нас. Назови наш кранног! Пусть старые хозяева знают, что вепри Фортриу* чтят древние договоры и подкармливают болота! Скажи им, что Талорк сын Уэна не скупится.

Мор медленно, стараясь не делать резких движений, перехватила петлю протянутого ей кожуха.

Пикты, все семеро, смотрели на неё так, будто сейчас она могла запеть, превратиться в змею или вознестись к небесам.

«Мне надо что-то сказать. Они ждут, что я что-то скажу!»

— Хорошо. Повтори за мной. Anwau kikwlō.

Мор повторила. Пикты вздрогнули.

«Что я сказала?»

— Что-то типа «ваши имена уже знают».

Талорк облегчённо выдохнул, и вся его стая разом притихла. Старик резко взмахнул рукой, и лохматые кони, хлюпая копытами по торфу, осадили назад, освобождая дорогу.

Мор не заставила себя ждать. Она сильно толкнула Нонин пятками. Пони, всё ещё нервно косясь на пиктских кобылиц, припустила быстрой, ровной рысью прямо в серое марево торфяников Раннох-Мур.

Мы отъехали уже на добрые две сотни локтей, когда Мор осторожно обернулась.

Пикты не уехали. Семь всадников, похожие на угловатые каменные изваяния среди бурой осоки, медленно тронулись следом. Они не приближались, держались на почтительном, строгом удалении — лохматые кони шли шаг в шаг, их копья мерно покачивались на фоне серого неба, закрывая нашу спину от любого, кто мог прийти с севера.

— Они едут за нами.

— Конечно же они едут за нами. Они думают, что страшно оскорбили посланницу духов, саму Зимнюю Весть! Теперь их долг — защитить её от таких же дураков.

— Зимняя Весть, серьёзно? Савэ, откуда в тебе столько вдохновенного вранья?

— О, милая, — вздохнул я в её мысли, устраиваясь поудобнее у её бедра. — Когда ты полтора столетия лежишь без дела, у тебя появляется куча времени, чтобы придумывать сказки. Я могу рассказать тебе парочку…

— Савэ.

— Да?

— Заткнись.

Я довольно звякнул в ножнах.

— Как пожелает Зимняя Весть.

Примечания к главе:

Думнония, Гвинед, Дивед, Поуис, Регед — раннесредневековые бриттские королевства на западе и севере Британии. В VI–VII веках это земли потомков романизированных бриттов: Уэльс, Корнуолл, юго-запад и север острова.

Раннох-Мур — обширная болотистая пустошь в Шотландском нагорье; даже сегодня считается одним из самых пустынных и труднопроходимых ландшафтов Шотландии.

Кранног — укреплённое поселение на искусственном или естественном островке посреди озера или болота. Такие поселения были распространены в Шотландии и Ирландии и служили одновременно жильём, убежищем и защитой от врагов.

Пикты — группа народов, населявших север и восток Британии в поздней античности и раннем Средневековье. Римляне и бритты считали их северными варварами; пикты известны каменными символами, воинской культурой и загадочным языком.

Гэльский язык — язык гэлов, пришедших из Ирландии и основавших королевство Дал Риада на западе Шотландии. В VII веке гэльский соседствовал в Британии с бриттскими языками, пиктским и латынью церковников.

Вайда — растение, из которого получали синий краситель. В античной и средневековой традиции синий цвет на коже часто связывали с северными народами Британии; в тексте вайда используется как воинская раскраска пиктов.

Вепри Фортриу — в тексте родовое или воинское самоназвание пиктов из области Фортриу. Фортриу — одно из важнейших пиктских королевств раннего Средневековья; вепрь — один из характерных звериных образов пиктской символики.

Во тьму

Путешествовать под присмотром пиктов оказалось весело. Ну, по крайней мере, для меня.

Они были шумными ребятами. В отличие от осторожной Мор, пикты не боялись, что их заметят. Они жгли высокие костры, хохотали у них, пели, рассказывали истории, эхо которых долетало до нас через сырой ночной воздух, зычно гавкали, если поблизости звучал волчий вой, и всё это так сильно напоминало тот уклад, в котором я рос ещё босоногим мальчишкой, что на душе у меня становилось одновременно легко и горько.

Помню, я был в руках одного мальчишки до того, как попал к старику-пикту. Он был из Эйре, много пел, пил и смеялся, и был довольно странным даже по моим меркам, а я всякого перевидал. Я почему-то всегда шёпотом с ним разговаривал. А как ещё говорить с тем, кто мог усесться у ручья и часами — не шучу, часами! — смотреть на то, как солнце играет бликами по воде, и перебирать струны арфы?

Пикты хохотали так, будто опасность была шуткой, и я вспомнил его вместе со строчкой из его песни: «Смейся, пока живёшь, ведь мёртвым ты пробудешь очень долго».

Он весело её пел, хотя весёлой она не была.

Вскоре его, конечно, убили.

Туман и мокрый снег постепенно сменились колючим морозцем. Не слишком сильным, но достаточным, чтобы покрыть болотную грязь хрустящей глазурью. Нонин больше не чавкала копытами в жиже, а бодро семенила по замёрзшим кочкам. Иссохшие стебли полыни и зонтики собачьей петрушки, кусты ежевики и редкие, корявые берёзы на откосах — всё покрылось бахромой инея.

Пикты держались на расстоянии, достаточно близко, чтобы видеть нас и заметить любую опасность, но достаточно далеко, чтобы не осквернять путь Зимней Вести своим присутствием.

Талорк оказался человеком суеверным, но не глупым. Он не пытался подъезжать к Мор без нужды — лишь один раз предупредил, что ребята видели рядом гигантского зверя, никак медведя, представьте себе! — не заговаривал с ней первым и, кажется, велел своим щенкам не пялиться на неё слишком откровенно.

Щенки, разумеется, пялились.

Особенно Сычонок.

Каждый раз, когда Мор оборачивалась, он немедленно делал вид, что изучает небо, копыта своего коня, ручей, мох — всё, что угодно, лишь бы не признаться, что смотрел на неё.

— Он опять? — спросила Мор на третий день.

— Ммм?

— Тот мальчишка. Пялится.

— Сычонок? Он не мальчишка. Он северный воин. У него есть аркан, нож и, вероятно, три волоса на груди.

Мор посмотрела на меня очень устало.

— Тебе весело.

— Милая, я полтора столетия слушал, как мёртвый пикт разговаривает с червями. Позволь мне немного радости.

— Плевать, — буркнула Мор. — Главное, пусть не приближается. Ни он, ни другие крашеные. Боги, когда они наконец уже оставят меня в покое…

В то утро я наблюдал за восходом солнца, ну, насколько это было мне доступно.

Большей своей частью я лежал под Мор, которая спала в палатке, и палатка была хорошенько закрыта от непогоды, но над «потолком» была небольшая щель, и сквозь неё я видел, как небо становится из угольного серым, сиреневым, розовым и наконец столь ярко, столь жизнерадостно-голубым, что я несколько раз шевельнулся на грани её сознания.

Просыпайся.

Проснись.

Давай же, милая.

Мне уже не терпится наконец-то увидеть солнце.

— Встаю, заткнись уже, — пробормотала Мор.

Она потянулась, потёрла глаза, откинула полу палатки, и я ахнул.

Полтора столетия во тьме кургана, а затем вечная ноябрьская серость — и вот оно. Настоящее солнце. Железо под её плащом потеплело само по себе, без всякой магии. Мор стянула с лица шарф, подставляя лучам испачканные углём щёки, и шумно выдохнула струю белого пара.

— Холодно? — спросил я.

— Да. Щиплет прямо.

— Щиплет… — выдохнул я. — Это хорошо…

Спустя час Нонин бодро семенила по замёрзшему настилу, Мор уже почти привыкла к семи теням, что неотступно следовали за нами на расстоянии двух сотен локтей, а равнина Раннох-Мур сглаживалась на наших глазах. Впереди, там, где серость болот сменялась первыми густыми зарослями предгорных лесов, тропа упиралась в каменистый ручей.

Талорк выехал вперёд, подняв копьё. Его лохматая кобыла фыркнула, разбивая копытом тонкую корку льда у берега. Свет бликовал на его поверхности, и я снова подумал про того мальчишку-арфиста, и даже не смог вспомнить его имя, вот как бывает.

Интересно, вспомню ли я имя Мор спустя двести, триста, четыреста лет?

Думаю, да. Надеюсь, что да.

Старик повернулся к ней и коротко наклонил голову, коснувшись рукой лба.

— Дальше — земля скоттов, Зимняя Весть, — пророкотал он на своём языке, а я переводил его слова Мор. — Дальше наши кони не ходят, если не хотят попробовать на вкус стрелы их вождя. Мы исполнили договор. Не забудь назвать наши имена под землёй.

Мор медленно кивнула в ответ, повторив его жест.

Пикты не стали задерживаться. Талорк коротко свистнул, и вся семёрка единым, слаженным махом развернула лошадей. Только Сычонок продолжал с какой-то тоской в заломленных бровях оборачиваться снова и снова, снова и снова, пока не получил тяжёлый подзатыльник от Нехтона, вроде бы.

Мы снова остались одни.

Мор впервые за несколько дней шумно выдохнула. Её плечи наконец-то опустились. Дикая стая пиктов, готовая в любую секунду свалиться в религиозный экстаз или поножовщину, наконец-то ушла.

Дальше были земли Дал Риады, лес за серой кромкой болот, каменистый ручей под копытами Нонин и узкая тропа, уходящая на юг между мёрзлыми кустами орешника к Стерлингу, Антонинову валу и, наконец, Трону Артура, или как там теперь зовут Дин Эйдин.

Но ровно в тот миг, когда Нонин осторожно ступила передними копытами в ручей, из зарослей на другом берегу вылетела стрела. Она ударила в камень так близко от носа пони, что белая щепка известняка брызнула Мор на плащ.

Нонин взвилась.

Мор вскрикнула и вцепилась в поводья.

— Назад! — рявкнул я. — Держись!

Сначала я увидел только тёмные пятна между стволами, потом блеск наконечников, затем лица под шерстяными капюшонами. Человек десять. Может, больше. Лучники, двое всадников на низких, крепких лошадях, остальные пешие — с круглыми щитами, копьями и короткими мечами у поясов.

Скотты.

Разумеется, скотты.

У собственной границы они увидели копейщиков с сине-зелёной вайдой на лицах и странную девушку, что скрывала своё лицо. Никто не стал спрашивать, что здесь, собственно, происходит.

— Назад! — заорал кто-то на гэльском. — От ручья!

Талорк резко развернулся и взвыл — низко, хрипло, так, что его лошадь рванула мордой вверх, а остальные пиктские кони ответили таким же нервным хрипом.

Пикты, уже готовые уйти обратно в серое марево болот, вернулись так быстро, словно их дёрнули обратно за верёвку.

Элфин первым пустил лошадь вперёд, вставая между Мор и стрелками. Вторая стрела вошла ему в щит с сухим треском.

— Беги! — прикрикнул он на Мор.

И всё вокруг Мор ожило.

Пикты сшиблись со скоттами прямо у ручья.

Это была бешеная, грязная пограничная стычка: лошади, лёд, камни, крики, мокрые щиты, скользкие копыта, арканы, вцепившиеся в чужие руки и шеи, копья, которые били туда, куда позволяла толчея. Ручей сразу вспенился грязью, потом кровью. Белая корка льда сломалась под копытами, вода плескала вверх, снег сыпался с ветвей, и всё это было слишком близко, слишком громко, слишком быстро.

Талорк ударил копьём в щит ближайшего всадника так, что тот едва вылетел из седла. Элфин выбрался на другой берег и врезался своим конём в пеших лучников. Сычонок — Дрест сын Дреста, дурная щенячья голова, — метнул аркан, и один из скоттских копейщиков захрипел, когда петля затянулась у него вокруг шеи.

— Беги, Весть! — заорал Дрест.

Голос у него сорвался, стал совсем мальчишеским.

— Помни наши имена!

О, вот теперь я возненавидел собственное вдохновенное враньё по-настоящему.

Эти раскрашенные идиоты действительно верили, что перед ними не перепуганная девочка с проклятыми руками, а Зимняя Весть, посланница подземных духов. Они верили, что оскорбили её, что должны искупить это и очистить её путь.

Я солгал, чтобы их копья не вошли Мор в бок, а теперь они дрались за неё так, будто за их спинами стояли сами подземные хозяева и лично пересчитывали их раны.

Нонин в панике плясала на месте, и Мор пыталась её угомонить, вывести из воды, но на её пути то и дело кто-то вставал, падал, поднимал оружие, умирал, рычал, кидался под копыта, хватал за поводья, за капюшон, тыкал копьём, получал в морду.

— Мор, двигайся, — сказал я жёстко.

Мор зажмурилась, вскрикнула и ударила Нонин пятками, сурово и сильно. Пони так опешила, что рванула с места низко, резко, взбрыкнув задними копытами.

Вода брызнула вверх ледяными осколками. Мор пригнулась к её шее, и в тот же миг стрела свистнула над её капюшоном так близко, что бронзовые колечки в косах тонко звякнули.

Я выругался.

Позади Талорк заревел что-то неразумное. Элфин сшибся с пешим скоттом щит в щит. Кто-то из пиктов засмеялся — высоко, дико, почти радостно.

Боги, как же они любили драку.

Как же мне было тошно оттого, что сейчас они бились из-за нас.

— Не оборачивайся, — велел я.

Мор, разумеется, тут же обернулась.

Она увидела, как Талорк, развернувшись в седле, закрывает отход своим телом и копьём. Как один из скоттов хватает пиктского коня под уздцы и получает рукоятью ножа в лицо. Как Дрест, слишком высокий для своего возраста и слишком лёгкий для настоящей битвы, соскальзывает с лошади, потому что та встаёт на дыбы от стрелы в шее.

— Он упал! — выдохнула Мор.

Дрест исчез под ногами лошадей.

— Не смей.

— Савэ!

— Не смей, Мор.

Мор издала горлом высокий, жалостливый звук — словно щенок, которого пнули.

Нонин уже неслась по узкой тропе между первыми деревьями. Ветки били Мор по плечам. На капюшон сыпался иней. Позади битва распадалась на отдельные звуки: крики, топот, глухие удары, свист стрел, хрип лошадей, голоса, ещё один мальчишеский крик — и потом всё это начало глохнуть.

Мор не остановилась.

Мы ехали, пока Нонин сама не сбавила ход и не перешла на неровную рысь, а потом на шаг. Лес вокруг стал гуще. Земля под копытами была уже не болотной, а твёрдой, покрытой палой листвой, инеем и камнями. Сквозь голые ветви виднелись ярко-голубые полосы неба.

Мы ехали, и ехали, и я уже не радовался хорошей погоде.

Скоро мы добрались до стоячего камня — замшелого, порыжевшего, с выщербленным знаком, который когда-то мог быть спиралью, и только там Мор наконец слезла с пони.

Слезла — громко сказано. Она сползла, едва не повиснув на седле, несколько мгновений стояла, опустив голову и тяжело дыша в шарф, а потом села прямо в снежную грязь.

— Мор?! — Я тут же всполошился. — Ты ранена? Стрела?!

— Нет… — Она судорожно втянула воздух. — Нет, я цела.

— Тогда какого хера ты сидишь в грязи?!

— Заткнись, а, — прохрипела она в ладони, которыми закрыла лицо. — Они вернулись из-за нас. Из-за твоего вранья, Савэ!

— Да… Я знаю.

Древняя друидская мудрость гласит: если девушка расстроена и злится из-за того, что ты натворил, лучшим решением будет закрыть свой рот, а не оправдываться.

Нонин, дрожа всем телом, ткнулась носом ей в плечо. Вспомнив, что перчатка могла съехать, что пони горячая, живая, мягкая и смертная, Мор поправила ткань на запястье и только потом погладила Нонин по морде.

— Идиоты… — пожаловалась она пони.

Я согласно прогудел под её пальцами. Она выглядела так, будто могла проспать сутки, не просыпаясь. Если бы я был человеком, я бы укутал её в покрывало, обнял и сторожил этот её сон.

Мы задержались у камня недолго. Мор дала Нонин несколько пригоршней овса, сама пожевала кусок сухой лепёшки с остервенением человека, которому вопреки всему надо оставаться живым, и мы пошли дальше.

Мор дала нашей святой пони прийти в себя, ведя её на поводе. У несчастной лошадки всё ещё были дикие глаза, и она дёргалась на каждый звук. Вторя её беспокойству, Мор замирала, оглядываясь. Скотты всё ещё могли нагнать нас и закончить начатое. Вряд ли они стали бы задавать вопросы после того, как пикты кинулись на них у границы.

К полудню солнце спряталось за низкими тучами, и лес снова стал ноябрьским: серым, мокрым, хмурым. С ветвей падал иней, и это было слышно, а воронье карканье раздавалось будто со всех сторон. Ветер проходил между стволами с тонким свистом, словно кто-то медленно выдыхал сквозь зубы.

Мор нашла узкую звериную тропу, потом потеряла её у каменной осыпи, потом снова нашла. Один раз нам пришлось снова перейти ручей, совсем мелкий, но Нонин долго не хотела заходить в воду, и Мор стояла рядом, бледная от усталости и раздражения, уговаривая её так тихо, как будто говорила с ребёнком.

— Давай, хорошая. Ну же. Там нет стрел. Видишь? Нет стрел.

К вечеру мы добрались до старой хижины — если это можно было назвать хижиной. От неё остался полукруг стены из грубо сложенных камней, половина крыши и закопчённое пятно там, где когда-то был очаг. Зато место стояло в низине, под прикрытием кривых берёз, и с тропы его почти не было видно.

Она собрала сухие ветки под остатками крыши, долго возилась с огнивом, ругаясь себе под нос, пока наконец не сделала жалкий, дрожащий огонёк, закрыв его палаткой, прислонённой к стене. Скоро просмоленная шкура, которая служила всё это время нам укрытием, начала темнеть сверху от копоти.

Мор стянула верхнюю куртку и обтёрла Нонин сухой соломой. Пони благодарно фыркнула, но не стала подворачивать ноги и ложиться, как делала это в Гленко, слишком уж взвинчённой она была.

Ночь опустилась быстро.

Где-то далеко ухнула сова. Нонин подняла голову, послушала, потом снова уткнулась в жалкую охапку травы, которую Мор добыла под снегом.

— Спи, — сказал я. — Я покараулю.

Я понял, что всё совсем плохо, когда Мор не стала спорить, лишь натянула шарф выше, легла боком у каменной стены и положила руку на мои ножны, а затем и сунула меня под щёку, моей костью к своей коже.

Сначала ничего не происходило, но боги одарили меня не только прекрасным чувством юмора и отвратительной судьбой, но и проницательностью. Я знал, что что-то пойдёт не так, чувствовал каждой капелькой железа в своём клинке.

Нонин перестала жевать и подняла голову. Её уши вздрогнули, провернулись, насторожились, и она стала перебирать копытами; мышцы заходили под её мокрой шкурой.

До того, как я успел и слово сказать, Мор распахнула глаза и села.

— Что такое?

— Тихо.

Снаружи хрустнула ветка.

От огня остались только угли и их янтарное сияние, которого хватало лишь на то, чтобы показать край её щеки, тёмную линию шарфа и белые пальцы, сжимающие мою рукоять — перчатки она вывернула изнанкой и надела на палочки у огня, чтобы просушить.

— Скотты? — одними губами спросила она.

— Не знаю.

Хруст повторился.

Потом ещё.

— Кто там? — крикнула Мор и вытянула меня из ножен. Сталь прошелестела в темноте. — Покажись!

За стеной кто-то резко вдохнул.

А потом из темноты донёсся знакомый голос:

— Зимняя Весть?

Говорили на пиктском.

Из-за стены вывалился Дрест, тот самый Сычонок. Без лошади. Без шлема. С порванным плащом, грязью на половине лица, разбитой губой и перевязанным кое-как плечом. Перевязка уже потемнела от крови. В одной руке он держал аркан, в другой — маленький кожаный мешок.

Увидев Мор, он резко выпрямился и, к моему ужасу, просиял. Потом, видимо, вспомнил, что перед Зимней Вестью полагается вести себя как перед посланницей духов, и попытался опуститься на одно колено. Получилось плохо. Нога подогнулась, и он едва не ткнулся лицом в землю.

— О нет, — сказал я.

Мор уставилась на него.

Дрест поднял голову. На его лице было всё сразу: боль, страх, восторг, упрямство и та особая подростковая решимость, от которой старшие родственники обычно заранее недоверчиво щурятся.

— Зимняя Весть, — прохрипел он.

— О нет, — повторил я.

Дрест заговорил быстро и горячо. Половину слов он проглатывал, но общий смысл, к моему глубочайшему несчастью, был ясен почти сразу.

— Он говорит, — перевёл я мрачно, — что его лошадь пала, его люди ушли к болотам, скотты перекрыли ручей, а он… э… последовал за тобой.

— Почему?

Я не хотел переводить.

Очень не хотел.

Дрест продолжил. Голос у него крепчал с каждым словом, будто сама собственная глупость давала ему силы. Он приложил грязную ладонь к груди, потом указал на Мор, потом на землю под ногами, потом куда-то вниз, будто там действительно были подземные боги, которые ждали его заявления.

— Савэ, — сказала Мор очень тихо. — Что он говорит?

Я вздохнул.

— Что Талорк велел ему вернуться домой, а он сбежал, — продолжил я. — Потому что… Ох, Мор. Потому что его кровь не для коровьего навоза и болотной соломы. И… О боги, я не могу это произнести.

— Смоги.

Дрест горячо повторил последние слова, попутно возмущаясь, что почему-то Зимняя Весть говорит с ним на языке грязных скоттов, хотя она вообще не с ним говорила. Кажется, он пока не совсем это понял.

— Он хочет служить тебе, — я вздохнул.

Мор тут же уставилась на него своими уставшими и злыми чёрными глазами и даже стянула с губ шарф, чтобы чётко, ясно сказать:

— Нет. Как это на пиктском, Савэ?

— Na.

— Na!

Дрест обиделся мгновенно, побледнев и сведя брови над переносицей. Клянусь, его губы были готовы задрожать, но он упрямо шагнул вперёд, горячо взмахнув рукой и начал говорить. Дрест издал вопросительное, заведённое «М?!», подняв обе брови и вытаращившись на Мор. Глаза у Сычонка и вправду были как у совы: круглые и крапчатые.

Я послушал его. Подумал.

— Он знает дороги, — протянул я, уже взвешивая его пользу. — Знает, где патрули. Знает, какие тропы уходят в лес и где можно обойти их сторожевые места. Говорит, что без него тебя поймают до заката.

— Нет.

— Он ещё говорит, что дал клятву подземным духам, и теперь его нельзя просто так отослать прочь.

— Савэ.

— Я лишь перевожу.

— Нет, — повторила Мор уже жёстче. — Я не буду снова использовать их. Хватит.

Дрест, кажется, понял. Он выпрямился, насколько мог, вскинул подбородок и прорычал долгую тираду себе под нос почти взрослым голосом. В конце всё равно сорвался на хрип, и лицо у него побелело от боли.

— Что теперь?

— Он говорит, что не может уйти. Он видел, как его люди сражались за твой путь. Если он вернётся, то их кровь будет пролита зря.

Мор сжала поводья.

— Их кровь пролита из-за нас.

— Да.

— И теперь он хочет, чтобы я взяла его с собой, чтобы это имело смысл? Это не имеет никакого смысла.

Сычонок не понимал, что я отвечал ей. Он хмурился, вслушивался, пытался понять, злился от того, что она говорит на незнакомом языке, и издавал смешные «Э?!» и «Ммм!», когда она отворачивалась от него ко мне.

— Это их понимание долга, Мор. Конечно, им нужен смысл. Нет ничего плохого в том, чтобы…

— Он ребёнок!

Дрест резко вскинул голову и показал крупные белые зубы, но Мор не обращала на него внимания.

— Ммм!

— Он пятнадцатилетний пикт с ножом и целью, — сказал я. — В его племени это почти зрелый муж.

— Он умрёт.

— Э?!

— Все смертные умирают, Мор.

— Не смей говорить так, будто это ничего не значит!

Мор посмотрела на его окровавленный рукав, потом на свои перчатки, которые, спохватившись, подхватила и стала натягивать на руки.

Её лицо изменилось.

— Я не могу, — сказала она. — Не могу так. Я всю жизнь… Чтобы никто не умирал. Чтобы случайно никто не… А теперь они — специально?! Нет!

Дрест переводил взгляд с её лица на мой клинок. В свете почти умершего огня его глаза казались огромными, и он, кажется, наконец понял, с кем она говорит.

Зимняя Весть гневалась на свой меч.

Зимняя Весть отвечала голосу, которого он не слышал.

Зимняя Весть спорила с железом у костра, пока снаружи темнел лес.

— О-о-о, — издал он и наконец затих ненадолго, показав рукой на меня, на неё, и привалившись спиной к стене. Мол, говорите, я не мешаю.

Боги. Я почти видел, как в его дурной щенячьей голове эта сцена превращается в священную.

— Он не должен идти за мной, — сказала Мор глухо, отвернувшись от него. — Никто не должен идти за мной.

— Тогда остановись.

Она застыла.

— Что?

— Остановись, — повторил я, холодея под её рукой. — Поверни назад. Найди место, где нет людей, Соседей, бриттов, пиктов, скоттов и мальчишек, которые хотят умереть. Что угодно, только не иди дальше.

Мор посмотрела на меня, выгнув чёрные брови двумя полумесяцами.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Сейчас? Когда я так близко?

— Мне давно надо было сказать это.

— Можно подумать, ты вообще когда-то молчал! Каждый раз, когда мы видели хоть что-то, что могло помочь мне с проклятьем! Дева в Зелёном — нельзя, келпи — нет-нет, болотные огни — не вздумай!

Дрест, видимо, понял отдельные слова и резко втянул воздух.

— Мор. Не ори. Послушай меня. Ты идёшь к Добрым Соседям.

— Ну да?! В том и смысл!

— К тем самым, которые крадут детей, меняют младенцев в колыбелях, заводят людей в холмы на одну ночь, а выпускают через сто лет. К тем, кто кормит их сладким и делает из них домашних зверьков. К тем, кто сводит с ума!

— Я знаю, — сказала Мор.

— Нет. Не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, потому что пять лет ходишь по дорогам и слушаешь старух, монахов и пьяных идиотов. Но ты не знаешь. Я знаю. Я помню мир, когда люди оставляли молоко у корней не из сказочной вежливости, а потому что иначе утром находили в люльке синий труп. Я помню, Мор.

— Поздравляю.

Мир стал белеть по краям моего «зрения».

— Не смей отмахиваться от моих слов.

— А ты не смей говорить со мной так, будто я дура.

— А как мне с тобой говорить, если ты ведёшь себя как дура?

Она побледнела.

— Я к ним не плясать и дурачиться, Савэ, — сказала она. — Я иду искать того, кто это сделал.

— И если тот, кто это сделал, сидит среди них, ты думаешь, он встретит тебя у ворот, снимет проклятье и попросит прощения? Поцелует в лобик и утешит?

— Нет.

— Тогда что?

— Не знаю!

Последнее вырвалось из неё слишком громко.

Нонин шарахнулась в сторону, Дрест отступил на полшага и тут же поморщился от боли. Мор резко закрыла рот так, что клацнули зубы, и заговорила сквозь них.

— Не знаю, — повторила она уже тише. — Я не знаю, что будет! Я ничего не знаю, Савэ. Кроме того, что если остановлюсь, то это всё. Тогда я просто буду ждать, пока кто-нибудь ошибётся и умрёт от моей руки.

— Живая.

— Что?

— Ты будешь живая.

— Это не жизнь.

— Это лучше смерти.

— Не тебе об этом говорить. Ты-то бессмертный кусок железа! Ты уже не помнишь, как это — бояться умереть или причинить кому-то боль. Ну подумаешь, кто-то умер за тебя, да? Какая разница! Ты отлежишься в грязи ещё пару сотен лет, а потом найдёшь себе новую дуру, которая тебя поднимет. Смертные же постоянно умирают!

Вот теперь замолчал я. Она тоже застыла, поняв, что перегнула палку.

В молодости мои наставники всегда наказывали меня за вспыльчивость и дурной нрав. И даже теперь, когда у меня не было крови, чтобы вскипеть, я всё равно ощутил, как греется что-то внутри, потом вспыхивает красным — и становится ледяным, колючим, пустым.

Я обиделся.

По-настоящему.

Все мои силы ушли на то, чтобы спокойно сказать:

— Мы достаточно наговорили друг другу. Нам обоим надо остыть. Отпусти мою рукоять, пожалуйста.

Мор уставилась на меня мокрыми глазами, сжала губы и откинула в сторону, вытащив из-за пояса. Со звоном мои ножны встретились с камнем, и я вздохнул, слабо зашевелившись в стали, оглушённый, почти ослепший, видящий только очертания теперь, когда Мор была дальше, чем я привык.

Я слышал её голос, чёткий и звонкий, всё тише.

— Мне не нужны сопровождающие. Я собираюсь в Дин Эйдин, мальчик! — она прямо обратилась к нему на языке скоттов, и я видел, как тень мальчишки отшатнулась. — К скоттам! К Добрым Соседям, в их страну Вечного Лета — но до этого я иду к скоттам, и тебя там убьют, ты понимаешь или…

Она ещё долго говорила, но я слышал только глухое бубнение. Сычонок ещё долго стоял, кивал, горячо подавался вперёд, потом отшатывался. Всё это доносилось до меня как сквозь толщу воды или гору камней, будто я снова оказался в кургане, или словно меня опоили чем-то.

Без руки хозяина я погружался во тьму.

Эх, вдруг подумал я, сейчас бы напиться Мор назло. Было бы хорошо.

Было бы…

Золото

Я проснулся со вздохом и долго, с наслаждением потянулся. Спину ломило. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я смог открыть глаза и широко-широко, до щелчка в челюсти, зевнуть. Когда я потёр глаза, ресницы зашуршали и защекотали кожу. Перевернувшись на живот, я наткнулся на острый, неудобный камешек — и только тогда замер.

Медленно сел, откинув с лица всклокоченные после сна волосы.

Где это я?

Всё вокруг было золотым и летним. Кажется, я уснул после работы прямо в ячменном поле. Опьяняющий запах зреющего зерна, почти медовый в своей сладости, наполнял густой тяжёлый воздух. Громко стрекотали кузнечики, сверху им вторили повизгивающие стрижи. Солнце клонилось к закату, трогая вершины дубов по левую сторону от поля, небо ещё было светлым, но уже розовело. Мои смуглые ноги были босыми и испачканными в земле. Я пошевелил ими. Подсохшая грязь осыпалась, оставшись только в складках кожи и между пальцами.

Странно.

Я не мог понять, что именно было не так: может, то, что глаза у меня вдруг защипало, или то, что собственные грязные пальцы ног показались мне чем-то совершенно волшебным. Осторожно я проверил голову, зарывшись в пряди пальцами, отчего звякнули бронзовые украшения и косточки в косах. На моей гудящей черепушке, однако, не нашлось ни шишек, ни крови.

Видимо, просто слишком хорошо поспал? Может, припекло? Может, накануне мы с парнями знатно перебрали тёмного эля, и Нант опять уронил меня с телеги по дороге домой? Да нет, в боку не кололо, а во рту не пересохло.

Я поднялся, чувствуя, как сухая ячменная ость щекочет голени, и побрёл в сторону деревни. Где-то совсем рядом прыснули прочь потревоженные воробьи. Поле зашумело, будто рассмеялось надо мной, и я тоже засмеялся.

Смех вышел хриплый и громкий, и я прижал ладонь к горлу.

— О, — сказал я вслух, чувствуя под пальцами звук. — Ну надо же.

До чего же податливой и мягкой была земля под босыми подошвами! Каждый шаг отзывался во всём теле. Рядом вилась оса, и я лениво отогнал её рукой, вприпрыжку спускаясь с поля по пыльному склону, к орешнику и трём вырастающим из-под земли стоячим камням.

Отсюда виднелся прозрачный дымок. Я прошёл дальше и увидел свою деревню на Инис-Мон, которую от меня отделял широкий ручей. Низкие круглые дома под соломенными крышами, загон для коз, сушащиеся у стены рыбацкие сети, длинная полоса полотна, натянутая между двумя яблонями. Колыхалась трава, шелестели листья, скрипели жерди от ветра, и даже облака, розовые снизу, казались живыми.

Мне махнули рукой, и я поднял ладонь в ответ.

— А вот и наш бездельник! — крикнул старый плотник; его звали Бран. — Ты где пропадал? Наставник уже все глаза проглядел, с самого полудня тебя ищет!

Я только рот открыл, чтобы ответить, как из-за амбара выскочила стайка девчонок с корзинками, полными яблок. Та, что шла первой, — черноволосая, румяная, в расшитой рубахе — притормозила, окинула меня быстрым взглядом с головы до ног и лукаво подмигнула, прикусив нижнюю губу. Остальные тут же прыснули со смеху, толкая её локтями в бока.

В груди у меня что-то неловко подпрыгнуло.

Всё на своих местах. Все живы. Никто не умирает, никто не плачет в чёрные от угля ладони.

«Угля?» — пронеслось в мыслях. — «Какого ещё угля?»

Я обернулся на девчонку. Она всё ещё улыбалась, глянув поверх своего плеча.

— Опять в поле уснул, трудяга?

— Я не спал, — с достоинством ответил я, поворачиваясь к Брану и встряхивая головой.

— Конечно. Ты беседовал с духами зерна.

Я рассмеялся в ответ, чувствуя, как лицо заливает глупая, жаркая краска. Бран тоже усмехнулся и покачал головой.

— Иди. Старик тебя заждался. И он… Ох…

Его взгляд скользнул над моим плечом, и у меня шерсть на загривке встала дыбом.

— …!

Меня позвали по имени, я обернулся — и увидел наставника.

Он шёл от большого дуба у края деревни, опираясь на посох, жилистый, седой до белизны, но всё ещё прямой, как копьё. На нём был тёмно-зелёный плащ, выцветший на плечах, а на шее — костяные бусины и маленькая бронзовая спираль. Каждая его черта была настолько знакомой — от всклокоченной бороды до тёмных от древесного сока пальцев, — что внутри всё сжалось от облегчения… и от страха.

— Катувеллун Хен*, — сказал я, склонив голову.

— Где ты был, волчий недоносок?!

На его лбу сошлись складки, но в глазах светилось стариковское ворчливое облегчение. Он замахнулся посохом и ткнул им мне в грудь. Больно ткнул.

— Ай! Я… Хах, это хороший вопрос. Кажется, я уснул… э-э, в поле?

— Кажется? — он прищурился. — Ты пропал с полудня! Мальчишки нашли твой серп у межи и решили, что тебя утащили Соседи! Твоя мать уже обещала отдать им лучшую козу, если вернут тебя целым!

Я моргнул. Мне казалось, что моя матушка осталась в Оссори. Видимо, приплыла на Лугнасад*?

— Передай матери, что козу можно оставить.

— Сам передашь, если она не снимет с тебя шкуру раньше.

Наставник оглядел меня внимательнее. Его взгляд задержался на моих волосах, на грязной тунике, на босых ногах. Потом он взял меня за подбородок и повернул лицом к закатному солнцу. Ладонь у него была сухая, тёплая, пахла дымом и чем-то горьким, растолчённым в ступке. По моему подбородку она прошла с шершавым шорохом.

Я замер, наклонив к нему голову.

— Глаза у тебя дурные. Всегда дурные, щенок ты бесхвостый, но сейчас и вовсе. Говоришь, уснул в поле? В голову могло напечь, — сказал Катувеллун со вздохом. — Идём. До темноты надо посмотреть, что с тобой случилось.

Он развернулся к деревне, и люди расступились перед ним легко и привычно. Кто-то хлопнул меня по плечу. Кто-то сунул в руку яблоко. Я смотрел на него, на свою загорелую ладонь, на веснушки до самых розовых ногтей, на синеватую спираль татуировки, спускающуюся с предплечья на кисть, на родинку между указательным и большим пальцем, и вдруг понял, что забыл что-то важное.

Чью-то руку?

Я нахмурился.

Рука была маленькая. На ней должна была быть перчатка, иначе…

— …!

Я поднял голову на звук своего имени. Мысль ускользнула.

— Иду!

Вокруг бурлил Лугнасад. Август на Инис-Мон всегда пах головокружительно: перезрелыми яблоками, дымом ритуальных костров, растопленным воском и потом сотен людей, съехавшихся со всего острова. Отовсюду доносился этот праздничный, предвкушающий гул.

Я откусил яблоко и едва не стонал, потому что оно было прохладное, хрустящее и кисловатое, сок потёк по моему запястью.

У дома наставника рос рябиновый куст. На ветках висели красные ягоды, чересчур яркие даже для лета. Они блестели, как сгустки крови среди зелени.

Я остановился, запрокинув голову.

Изнутри черепа, прямо за ушами, заболело. Звук, похожий на свист стрелы, заставил меня дёрнуться, и я резко обернулся.

Звук утонул в весёлом гомоне деревни. За мной никого подозрительного не было. Только наставник, ругаясь, толкнул перед собой дверь в хижину и сказал мне поторапливаться. Сбоку послышался смешок. У стены дома, в тени навеса, сидели трое младших учеников-подростков. Один чинил ремень на сандалии, другой обдирал кору с ореховой ветки, третий, самый мелкий, перебирал пучки высушенной полыни. Я кивнул им. Последний показал мне язык. Грубо.

— Эй, …! Ты чего застыл у куста? — выглянул из хижины другой знакомый голос. Нант ухмылялся во весь рот, молодой, как и я, с такой же, как у меня, татуировкой полумесяца на лбу. Их нам нанесли в один вечер, и с тех пор мы по праву считали себя братьями. — Завтра великий сбор, а ты дрыхнешь, будто тебе за это три коровы пообещали!

— Отвяжись, Нант, — буркнул я, но сам улыбнулся. Я хлопнул его по плечу, проходя мимо в прохладу дома, и пригнулся, чтобы не потревожить сушащиеся травы.

— Слушай, тебя у ручья девчонка искала, — Нант заговорщически наклонился к моему уху, понизив голос. — Та черноволосая, дочка кузнеца, ну. Злая, как сто кошек в мешке, косой своей махала так, что чуть Брохану ухо не срезала. Спрашивала, где ты шляешься. Ты гляди, братишка… Если ты её тогда, после праздника, обрюхатил, её отец тебе руки-то повыдёргивает. И никакой Катувеллун Хен тебя не спасёт, под землю от кузнечного молота не спрячет.

— Не придумывай, ничего я не сделал, — ответил я.

В памяти всплыли смутные, жаркие образы: папоротник, смех, быстрые пальцы, расплетающие косу, мои смуглые руки на белом женском животе. Но всё это казалось каким-то… нарисованным. Как узоры вайдой на лице.

— Ну-ну, — хохотнул Нант. — Рассказывай бабкам у костра.

— …! — рявкнул наставник, и Нант сделал большие испуганные глаза и поспешно убрался восвояси.

Лучи солнца падали через окна, и пыль светилась в воздухе. На полках стояли миски, каменные грузила, ножи для трав, костяные иглы, маленькие мешочки с завязками, связки корней и омелы, и грибов, и змеиных выползков, и сушёных ящериц. У стены лежала арфа без одной струны, а рядом — миска, которую Брохан уже неделю не может доделать. Внутри была стружка.

Всё было знакомо.

Настолько знакомо, что хотелось лечь прямо на земляной пол и перестать думать.

— Садись, — велел Катувеллун.

Я сел на дубовую колоду у очага.

— Ну-ка, повернись к свету, — проворчал старик, нажимая пальцами чуть выше моего левого уха. — Здесь не болит?

— Нет.

— Наклони голову.

Я наклонил. Волосы свесились, закрыв меня до живота хаосом каштановых прядей с нитками, унизанными ракушками, каменными звёздочками — монетами Соседей* — и тонкими беличьими косточками с огамом.

— А здесь? — его ноготь царапнул затылок.

— Нет.

Катувеллун Хен недовольно хмыкнул, убирая руки, и впился взглядом в мои зрачки.

— Серп бросил. Бронзу потерял. Голова пустая, как старая бочка из-под эля. Сегодня мы чтим богов в роще малой жертвой, а завтра великий день Луга*. Завтра мы срезаем первый сноп, кони будут скакать по холмам, а ты ходишь, как будто снова не те грибы собрал.

— Такое всего раз было.

— Раз, не раз, но в Самайн ты перестанешь быть учеником и станешь полноправным друидом. А ты всё ещё дурак. Соберись, …, и не позорь мои седины.

Я кивнул, опустив глаза.

Самайн. Я стану друидом. Я отправлюсь на Ир Уидва*, проведу там неделю среди курганов и духов, и моё обучение будет закончено, а потом я… Да весь мир будет открыт передо мной! Моя роща. Мои люди. Может, я отправлюсь обратно на Эйре, в Оссори, служить местному королю. Или буду путешествовать по Британии и помогать нуждающимся. А может... может, останусь здесь, на Инис-Мон, женюсь, заведу ораву детей с золотыми глазами и слишком острыми зубами, буду помогать с жатвой, разводить костры на Бельтайн, буду стругать маски для Самайна и…

— Ладно. — Катувеллун Хен прервал мои мысли, отвернулся к полкам, шурша сухими листьями. — Иди к матери, поешь и убеди её, что Соседи не подменяют быков вроде тебя. Тебя, если подменять, так телегой вывозить надо. А после — жду тебя у рощи. Белые одежды не забудь, пора готовить подношение.

— Да, мастер.

Я чувствовал взгляд наставника между лопаток, когда вышел из его дома, щурясь, и пошёл к маме.

Дорога была короткой. У амбара лежала знакомая рыжая собака, приветливо завилявшая мне хвостом. На меня радостно прикрикнула женщина, бьющая бельё о плоский камень у ручья:

— Ну и попадёт тебе сейчас, волчонок!

Я засмеялся, махнул ей рукой, пригнулся под верёвкой с мокрым полотном и увидел свою мать перед домом.

Она сидела на низкой скамье у очага, сложенного под соломенным навесом, поджав одну ногу под себя, и мешала в горшке длинной деревянной ложкой. Рядом с ней на камне лежали лепёшки, накрытые полотном, связка зелёного лука и маленький кувшин мёда. Пахло мясной похлёбкой.

Я остановился как вкопанный.

Матушка подняла уставшие глаза.

— Вот ты где.

Я виновато улыбнулся.

— Мам…

Она подошла и схватила меня за лицо обеими руками, маленькая и очень сердитая, и всё равно держала меня так, будто я был ребёнком… а потом с силой дёрнула меня за косу.

— Ай!

— …! Где тебя носило?! Ты знаешь, что я успела себе надумать? Ты совсем не бережёшь моё сердце, да? Совсем на мать наплевать?

Я растерянно моргал.

— Я тут хожу от дома к ручью, от ручья к дубу, от дуба к старому козлу Катувеллуну, потому что мой сын оставил серп у межи и пропал, будто его земля проглотила! А ты — спал?! В ячмене, как… Да-да, не смотри на меня так! Мне всё Нант рассказал! Дурень!

Она дала мне подзатыльник и прижала меня к себе, крепко прижала, и я весь сложился над ней — здоровый мужик, которого только что отругали, как ребёнка. Ну и пусть. Я стоял, уткнувшись лицом в её волосы, и мне казалось, что в груди у меня что-то ломается и срастается заново.

Я помнил её. Конечно, помнил. Как можно было не помнить? Вот у неё платок сбился. Вот её запах, запах сушёных цветов жимолости, бараньего жира и пота. Вот её сердитое дыхание у моего уха.

Почему же утром мне показалось, что она осталась за морем?

Глупость.

Сонная дурь.

Мать отстранилась и хлопнула меня по плечу.

— Садись. Ешь.

Похлёбка была густая, с бараниной и овсом. Она нарубила сверху целую горку лука-порея, и я взял ложку. Голодно и требовательно сжался желудок, будто я не ел несколько веков. Я обжёг язык, зажмурился, выругался, и матушка снова шлёпнула меня по затылку.

— Боги, ну что за дикарь? Куда спешишь так? Не волк же, никто твою миску не отнимет!

Я хотел огрызнуться, но не стал. Я был занят. Я ел.

Боги, как я ел.

Мясо распадалось на волокна в зубах. Лук был сладким. Овёс разбух в бульоне, впитав жир, соль и дымный запах очага. Я чувствовал, как от похлёбки теплеют грудь и живот, как расслабляются плечи. Матушка подала мне лепёшку, потом вторую, потом кусок белого сыра, потом велела макать хлеб в мёд, потому что у меня, видите ли, лицо было как у покойника.

Мёд тянулся тонкими нитями. Я слизнул его с пальцев и опять замер от нелепого, почти болезненного счастья.

Простые вещи оказались такими огромными, что я не знал, куда их деть.

— Что смотришь? — спросила мать.

— Ничего… Просто очень вкусно.

Она прищурилась.

— Плащ снимай, дыр наделал.

Она снова села рядом, взяла иглу с костяным ушком и принялась чинить край моего плаща. Работала быстро, мелкими, точными движениями, а я смотрел на неё, жуя. Мне захотелось спросить, сколько ей лет, сколько лет мне, сколько времени прошло с тех пор, как я видел её в последний раз, и почему при мысли об этом внутри становится пусто, словно я заглянул в колодец.

Но она подняла глаза, и вопрос исчез. Остался только вкус мёда во рту.

— После рощи не пей с Нантом, — сказала она.

— Мам, да не буду я пить ни с кем.

— Я тебя родила, щенок. Не оскорбляй меня такой бездарной ложью.

Я рассмеялся. Она тоже улыбнулась, хотя попыталась скрыть это, наклонившись за ниткой.

На улице сгущался вечер. Золото сменилось лиловой дымкой и серым туманом остывающего лета, воздух наполнился жужжанием комаров, которые вечно толпами налетали с леса, от ручья тянуло прохладой, и где-то — я не видел, где — звонко смеялись дети.

Первый удар барабана, глухой и далёкий, докатился до меня эхом.

Я быстро доел, вытер миску куском хлеба, и матушка велела мне умыться у ручья, чтобы я не пошёл к духам чумазым. Я пошёл к ручью за домом, встал перед водой на колени и увидел своё отражение.

Молодое лицо, светло-карие глаза, волчьи, как у моего отца. Полумесяц рогами вверх на лбу и вязь у линии волос. Украшения, запутавшиеся в прядях. Щетина, пока что не готовая стать бородой вопреки всем моим попыткам, рыжеватая и редкая у углов рта, пухлые губы и густые брови, ранние морщинки у глаз от частых улыбок.

Из воды на меня смотрел высокий, плотно сбитый парень с широкой костью и тяжёлыми плечами. Крепкая, надёжная порода Оссори, созданная для того, чтобы держать щит и стоять намертво за свою землю и своих людей.

Я в ответ смотрел так, как будто увидел себя впервые.

Рядом в воду упал лист рябины и разбил отражение на дрожащие осколки.

— Эй, — окликнул Нант, подходя к другому берегу широкими шагами. — Что, снова влюбился в своё отражение? Смотри не захлебнись!

Я фыркнул и плеснул в него водой.

Он отскочил, смеясь, и я тоже засмеялся — легко, громко, без причины.

— Серп твой принёс. Не теряй. — Он протянул мне его ореховой рукояткой вперёд.

Нант был уже в робе, и я тоже поспешил домой переодеться.

Ткань была небелёная, плотная, с сероватым льняным отливом. К празднику её стирали золой, полоскали в ручье, сушили на ветру и натирали душистыми травами. Я затянул пояс, поправил на шее шнур с медными самородками, сунул за пояс свой серп и вышел из дома.

Мать ждала у порога.

В руках она держала небольшой круглый хлеб.

— Для рощи, — сказала она.

Я принял его обеими руками. Он был ещё тёплый. На верхней корке она выдавила три луча, расходящихся из середины. Я провёл большим пальцем по одному из них.

— Хорошо. Я передам его богам.

Она кивнула, но не ушла. Смотрела на меня внимательно, будто хотела что-то сказать и не решалась.

— Что?

— Ничего, — сказала она наконец. — Иди. Старик тебя заждался.

Я шагнул было прочь, но она вдруг схватила меня за запястье.

— Вернись после, — сказала она тихо. — Обязательно вернись. Обещай мне, …!

Я хотел спросить, что она имеет в виду, но с холма снова ударил бубен, потом второй, третий, и деревня зашевелилась.

Мать отпустила меня.

Я пошёл прочь, но обернулся на ходу, вскинув руку с хлебом.

— Вернусь, мам! Обязательно!

И просиял, совершенно в этом уверенный.

Примечания к главе:

Катувеллун Хен — Савэ обращается к наставнику с приставкой «Хен», Hen переводится как «Старый» или «Древний» (от валлийского слова hen). Примеры из жизни: Коэль Хен (Coel Hen) — знаменитый правитель и полулегендарный вождь бриттов, чье имя переводится как «Коэль Старый». Лливарх Хен (Llywarch Hen) — бриттский поэт, бард и князь VI века, имя которого также означает «Лливарх Старый».

Лугнасад — кельтский праздник, знаменующий начало осени и сбор первого урожая. Он отмечается 1 августа (или в ночь на первое августа), происходит от имени божества света и мастерства — Луга.

Монеты Соседей или «деньги фэйри» — народное название маленьких окаменелых члеников стеблей криноидей, древних морских животных. Из-за круглой или звёздчатой формы их принимали за каменные монетки, бусины или следы Иного мира.

Луг — одно из важнейших кельтских божеств, известное в разных традициях как галльский Lugus, ирландский Lugh и валлийский Lleu. Его часто связывают не просто с “солнцем”, а прежде всего с мастерством, искусствами, ремёслами, воинской удачей, правом и умением побеждать не грубой силой, а совершенством навыка.

Ир Уидва / Yr Wyddfa, или Сноудон — высочайшая гора Уэльса и всей Британии к югу от Шотландского нагорья: её высота составляет 1085 метров. Валлийское название Yr Wyddfa обычно переводят как «могила», «курган» или «погребальный холм»; по легенде, на вершине был похоронен великан Рита Гаур, побеждённый королём Артуром.

Жертвоприношение

— Тоже мне — волк из Оссори. Маменькин сынок, — поддразнил меня Нант и толкнул локтём в бок. Я в ответ пихнул его рукой в плечо, почти свалив в кусты крапивы.

— В полнолуние я откушу тебе голову.

— Это если тебя мамочка отпустит погулять.

Я, зарычав, погнался за ним и скоро настиг. Пусть и юркий, быстрый, как белка, Нант был коротконог. В этот раз я всё-таки покатал его по крапиве, и он возопил, прося пощады, потому что наставник, конечно, лишит его головы, если увидит зелёные следы на белой ткани.

Как всегда милосердный, я помог ему подняться, и мы пошли через луг, догоняя и обгоняя спешащих на ритуал людей. Сегодня, в ночь перед днём почитания Луга и первого снопа зерна, мы приносили малую жертву всем богам и духам, чтобы те не отвернулись от нас из зависти.

Чем ближе мы подходили к роще, тем тише становилась процессия.

Дубы стояли на вершине холма, огромные, тёмные, старше памяти многих родов, и, стоило ступить в их круг, как ладони мои потеплели, а дыхание спёрло в груди.

Моя роща. Место, где кусачего мальчишку из Оссори сделали тем, чем я являюсь: друидом, певцом, лекарем, держателем законов, хранителем знаний поколений, посредником между богами и людьми, способным читать знаки в звёздах, небе, дыму и травах.

В Самайн я займу своё место по праву, и при мысли об этом у меня внутри всё расцветало, и дрожь пробегала до кончиков пальцев. Великая, великая честь. Тяжкая ноша и священный долг.

В центре рощи лежал большой плоский камень.На нём уже стояли чаши с молоком и мёдом, яблоки, круги сыра, пучки полыни и зверобоя. Рядом, привязанная к молодому дубку у камня, ждала белая овца. Она беспокойно переступала тонкими ногами и блеяла. Шею овцы обхватывала красная верёвка, а в шерсть были вплетены сиреневые цветы конского чертополоха*.

Катувеллун Хен стоял у камня в зелёном плаще поверх белых одежд. Другие друиды держались рядом с ним: старшие ученики Катувеллуна, к которым мы протолкались, женщины-друидессы и двое мужчин из южного поселения, которых я знал по лицам и не помнил по именам. Брохан, другой ученик Катувеллуна, куда более прилежный, окинул нас презрительным взглядом.

— Когда-нибудь боги устанут принимать за веселье вашу глупость, — сказал он. — Надеюсь, я буду рядом и увижу это.

— Заткнись, зануда.

— Вы позорите белые одежды.

— Ты позоришь воздух, открывая пасть, — процедил Нант, весь красный от стыда.

Я фыркнул, закрывая его собой от взора наставника, хоть он и не глядел на нас.

Глаза Катувеллуна Хена были туманными от воскурённых на алтаре трав. Младшие ученики уже раскачивались, ударяя руками в туго натянутые барабаны, и ритм боя поменялся, став более частым, отдающимся в груди сердцебиением: не сигнал о сборе на место, а начало ритуала.

Люди ещё шептались, обсуждали день, качество овцы, и будет ли завтра такая же жара, но когда наставник поднял серп, роща замолчала окончательно. Остались только барабаны.

Я прикрыл глаза, улыбаясь и глубоко дыша. Лёгкие распирало. По шее сзади пробежали мурашки.

Сейчас начнётся.

Сначала высокими голосами запели женщины. Песня была старая, такая старая, что в ней уже никто не разбирал всех слов, да и не надо было. Как река идёт по руслу, как кровь идёт по телу, так песня шла через нас. Скоро мы запели все. Мы пели о зерне, которое умирает в земле и встаёт зелёным, и о солнце, которое пронзает лето золотым ножом, о руке, что срезает первый сноп и просит прощения, и о мёртвых, которые лежат под корнями и держат землю снизу, чтобы живым было где стоять.

Мой голос нашёл своё место сразу — ниже Нанта, выше Брохана, рядом со старым Мадоком, который порой забывал донести себя до выгребной ямы, но пел так, будто его слушали сами боги. Они и слушали. Сегодня — слушали. Я чувствовал их присутствие всей кожей, как и всегда на Инис-Мон.

Катувеллун Хен сделал первый шаг вокруг камня. Потом ещё.

Слова начали сплетаться, как мокрая шерсть в пальцах, и через какое-то время я уже не мог сказать, что именно пою. Песня текла сама собой, моим ртом, чужими ртами, горлом старого Мадока, тонким голосом юной слепой Эйрвен, глухим басом Брохана. Овца перестала блеять и только дрожала у дубка, вытянув шею.

Катувеллун Хен шёл вокруг камня всё быстрее. Его зелёный плащ цеплялся за край плиты, за сухие ветки, за собственные ноги, но старик не спотыкался. Лицо его стало неподвижным.

Первым в забытьё ушёл Нант.

Мгновение назад он стоял возле меня, а в следующий миг его уже не было рядом. Он качнулся вперёд, потом назад, но не упал. Губы у него продолжали двигаться, только голос стал другим, и, запрокинув голову, он выкрикнул:

— Таранис*! О, я слышу тебя!

Потом Эйрвен рассмеялась.

— Госпожа, о светлая Бранвен*!

Её глаза закатились, остались только белки, и две женщины по обе стороны от неё положили руки ей на плечи. Эйрвен не сопротивлялась.

Моё горло перехватило, и я содрогнулся. Кровь стала горячей в груди, в животе, в паху, в подошвах. Меня обуяло возбуждение, ничего общего не имеющее с женщинами, но куда как более могущественное. Я застонал, запрокинув голову. Земля отвечала моему сердцу медленным биением.

Тум.

Тум.

Тум.

Катувеллун Хен поднял серп обеими руками.

— Модрон*, прими молоко. Дон*, прими мёд. Луг, прими хлеб. Тевтат*, прими сыр и соль. Таранис, прими дым. Езус*...

Овца дёрнулась, но Катувеллун Хен положил ладонь на её лоб, закрыв глаза, и животное успокоилось.

— Езус, прими то, что связано. Андрасте*, прими то, что не бежит. Бранвен, прими то, что отдано ради мира.

Он провёл серпом по горлу овцы.

Кровь вышла быстро. Овца задёргалась, и двое учеников удержали её за ноги. Кто-то из женщин запел громче. Брохан, корчась в священном экстазе, застонал в землю.

Роща наконец забрала меня.

Моя песня ушла вниз, туда, где лежали кости, которые ласково обнимала земля. Там было тесно от мёртвых. Трепет быстро уступил место ужасу.

Я увидел дуб выше неба, с ветвями, на которых висели алые ленты. Под дубом стоял человек с лицом, наполовину скрытым тенью, наполовину прекрасным. Нагнувшись, он поцеловал ребёнка в лоб, и дитя почернело.

Меня затягивало всё глубже.

Под ногами была не земля, а плоский камень, мокрый от крови, только овцы на нём уже не было. Я поскользнулся и упал на спину, и со стороны увидел себя — или кого-то с моим лицом, с моими волосами, с моим ртом, раскрытым в беззвучном вопле. Я увидел огонь, так много огня, что заболели глаза. Пылали не только факелы, а будто весь остров сразу, и из-за моря поднимался гигантский красный дракон…

Я с трудом разомкнул ресницы, но лишь на миг, и увидел овечью кровь. Она стекала по выемке в камне, собиралась в каменной чаше, переливалась через край и впитывалась в землю. Я стоял среди поющих, смеющихся и плачущих людей и смотрел, как красное исчезает в чёрном. Раскрытая и голодная земля принимала жертву без звука, без благодарности, без насыщения. Песня становилась всё громче.

Я должен был петь дальше.

Мой рот двигался, вроде бы, но внутри меня, там, где ещё недавно было сытое тепло, уже начала расползаться тонкая холодная трещиной.

Я хотел вцепиться в то, что вижу, в реальный, обычный ритуал в ночь перед Лугнасадом, но барабан снова забрал меня, и роща расплылась перед глазами вовсе.

Запястья жгло от верёвок. Колени намертво придавили к холодной плите тяжёлым камнем. Рот забили травой и жёсткой тканью. Я пытался кричать — выходило только мычание. Надо мной стоял Катувеллун Хен, белый от ужаса и решимости, и плачущий. Я видел его лицо в трещинах рогатой маски, которую мы надевали, только когда… Когда…

О нет!

Катувеллун Хен плакал, а рука у него всё равно не дрожала.

— Прости, — сказал он.

Огонь за морем. Вороны над берегом. Люди, пришедшие с железом и чужими богами. Дым над священной рощей. Крики у ручья. Корабли. По-звериному ревели высоко поднятые в воздух морды карниксов. Брохан, с рассечённой щекой, тащил меня за плечи и орал мне в лицо, чтобы я не засыпал. Нант, мёртвый, с омелой в руке и древками, торчащими из груди, расстрелянный с лодок римскими легионерами.

Белый плащ Катувеллуна Хена, забрызганный кровью.

Я был выбран. Я сам согласился, потому что все смотрели на меня, потому что земля горела, потому что мёртвые прижались слишком близко к линии между нашим и их миром, потому что Катувеллун Хен положил руки мне на плечи и сказал, что мой голос не должен умереть вместе с телом.

Мой голос. Наше знание. Их железо. Наша месть.

Я был тем, что связано.

Я был тем, что не бежит.

Я был тем, что отдано ради мира.

Я был костью, отделённой от тела, дымом в носу от трав, которые должны были унять боль, сохранить сознание — и я вспомнил, что травы не помогли, и я обмочился и зарыдал, когда Катувеллун Хен поднял что-то, кутая это в белое полотно, и полотно стало красным, и я понял, что это моя нога, отрезанная у самого паха.

Так они отняли у меня путь, что я должен был пройти.

— Не засыпай! Держись! Ты должен, мальчик мой, ты должен быть в сознании!

— Пожалуйста, — хотел сказать я, но не мог из-за обслюнявленного мешка трав во рту, — хватит. Мне больно. Я не могу. Умоляю, хватит…

Мне было так страшно. Так страшно. Я так хотел, чтобы всё это остановилось, чтобы было иначе, чтобы я никогда не приплывал на этот остров, никогда, никогда, чтобы я остался с мамой, которой никогда не было на Инис-Мон, ведь она осталась в Оссори с моими братьями и сёстрами, с моим гордым отцом с широкими плечами и волчьей улыбкой. Никогда она не кормила меня похлёбкой и медовыми лепёшками, никогда не видела мои татуировки, никогда, никогда, никогда…

Кто-то держал мою голову. Кто-то пел мне прямо в ухо. Я видел дубовые ветви, небо между ними и наползающую со всех сторон тьму, и засыпал.

И был огонь, молот и кость, моя кровь в глине горна, мои волосы в смоле, мои зубы, брошенные в воду для закалки, мой язык, которого уже не было, и всё равно я кричал.

Кричал так долго, что крик стал формой, полосой металла. Стал клинком.

И когда Катувеллун Хен наклонился надо мной в последний раз, его лицо было старым, серым, а в руках он держал меня.

Меч.

— Помни нас. Будь нами, — сказал он и перерезал мне горло серпом.

И я вспомнил.

Весь мир ударил меня в грудь.

Я отшатнулся от камня, едва не сбив Нанта плечом, споткнулся о Брохана. Песня цеплялась за меня, желая утянуть снова, глубже, обратно, но я не хотел. Люди продолжали раскачиваться, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то выкрикивал имена богов. Катувеллун Хен посмотрел на меня поверх кровавого камня.

— Нет, — выдохнул я.

— …? — Нант схватил меня за локоть. — Что с тобой?

Я посмотрел на него, вырвался и рванулся прочь.

— …!

Кусты малинника хлестали по лицу, но боли не было. Был только ужас. Чистый, первобытный, дикий ужас зверя, которого вот-вот замуруют в стену, запрут в железной клетке.

— Назад! Не трогайте меня! — орал я, захлёбываясь ледяным ноябрьским воздухом, путаясь в полах льняной робы.

Позади послышался хруст. Тяжёлый, поспешный топот по подлеску. Кто-то бежал за мной, ломая ветки, дыша в спину.

— …! — донёсся из тумана отчаянный крик. — Стой! Куда ты прыгаешь, дурень?! В болото же уйдёшь!

Это был голос Нанта. Он бежал сзади, его шаги приближались, он тянул ко мне свои тёплые, живые, пахнущие элем руки.

Я развернулся, увидел его лохматую голову, его испуганные глаза, но всё было не так, всё было странно. Сквозь его кожу уже проступала синяя пиктская вайда, хотя Нант был с полуострова Ллин*, из каменного городища на склоне Ир Эйвл*, и пиктов в жизни не видел, как и я.

— Нет! Нет! Ты мёртв!

— Да стой же ты, ради всех богов! — Нант тяжело дышал, остановившись в трёх шагах. Он протягивал руки, но боялся схватить меня. — Что с тобой? Я жив! Посмотри на меня! Это же я! Нант! Твой друг!

Я тяжело дышал, пятясь к обрыву, моя голова раскалывалась. Всё моё существо, запертое между человеческой памятью и вековой сталью, требовало одного-единственного якоря. Самого простого, мать его, заурядного якоря.

— Назови моё имя! — исступлённо взревел я, подаваясь вперёд, глядя в его крапчатые, круглые совиные глаза. У Нанта разве были такие глаза? Нет. Нет. Это были не его глаза. Боги, это были не его глаза. — Если ты настоящий… если это моя роща… если это моя мать… НАЗОВИ МОЁ ИМЯ!

Нант нахмурился.

— Что?

— Моё имя!

Он моргнул, потом попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой.

— Ты опять надышался дымом?

— Назови меня по имени, Нант!

Где-то внизу, под землёй, всё ещё жила песня.

Тум.

Тум.

Тум.

Губы Нанта двигались. Звук начался, но не стал словом. Только глухой удар барабана прокатился по роще.

Он назвал меня, но вместо имени я услышал только:

— Тум.

Тум.

Тум.

Я попятился.

— Ещё раз.

— …, ты меня пугаешь.

Опять.

Пустота.

Моё имя падало в неё и исчезало, не касаясь мира.

Я засмеялся. Коротко, сипло, больно.

Я не услышал, потому что друиды на месте моего имени оставили дыру. Потому что не бывает у мечей имён, которые им дали при рождении родители, потому что мечи не рождаются, и нет у них матерей, и вместо молока из груди они пьют кровь из ран, и я должен был стать мечом, только мечом, и никогда больше — человеком.

— Нет.

Нант шагнул ко мне. Запыхавшись, нас догнала ещё пара учеников. Лиц у них не было, никаких черт, только хлебный мякиш, только белое пережёванное тесто.

— Послушай…

— Нет!

Я оттолкнул его обеими руками и бросился прочь.

Он схватил меня за плащ. Я рванулся, фибула слетела, и ткань осталась в его руках. Белая одежда путалась в ногах, тропа скользила под ногами. Один шаг — лето, другой шаг — каменистая горная почва, покрытая инеем.

Я бежал между дубами, мимо лент, костей и старых даров, вниз по тропе, туда, где ещё горели деревенские огни.

Домой.

К маме.

Я обещал ей.

Ругаясь, Нант нёсся за мной.

— Стой!

Я не остановился.

Оставшаяся позади роща вдруг ожила, стала слишком высокой, дубы закрыли собой небо и тянули древесные руки за мной. Трещала кора. Где-то рядом заблеяла овца — и понеслась вровень со мной, подпрыгивая на тонких ногах. Её перерезанное горло зияло, голова безвольно болталась, свесившись набок.

Я вскрикнул и метнулся в сторону от неё.

Лёгкие горели. Сердце билось так сильно, что мир дёргался в такт.

Деревня внизу мерцала, словно отражение в воде.

Люди у костров не двигались, а покачивались туда-сюда, как травяные куклы. Моя мать стояла у порога дома, держа в руках круглый хлеб, хотя она должна была быть у рощи, или у очага, или за морем, или мертва.

Я споткнулся, ударился коленом о камень, вскочил и побежал дальше.

— Мама! — крикнул я.

Она подняла голову. Её лицо стало стекать, как воск со свечи.

— Вернись после, — повторила она. — Обязательно вернись.

Я зажал уши руками и побежал мимо, рыдая.

Нант нагнал меня у берега ручья. Врезался в спину, схватил за плечи, и мы оба рухнули на мокрую гальку. Вода плеснула в лицо. Я захрипел, перевернулся, ударил его локтём, но он был крепким, живым, злым и испуганным.

— Хватит! — заорал он. — Хватит, слышишь?!

Он впечатал меня спиной в воду, и я хлебнул воды, но схватил его за ворот белой робы.

— Назови моё имя!

— Да называю я!

— Нет! Назови!

— Ты сошёл с ума!

— Назови!

Он тряхнул меня так, что зубы клацнули.

— Тебя зовут…!

Ручей перестал течь. Комары повисли в воздухе. Пламя дальних костров застыло острыми языками. Где-то у плетня рыжая собака раскрыла пасть, но лай не вышел. Луна стояла над холмом плоская и белая.

Нант замер надо мной, всё ещё держа меня за плечи.

— Тебя зовут… — повторил он уже тише, хрипло.

На миг я увидел под его лицом другое: гладкое, бледное, нечеловечески красивое, с глазами без белков и улыбкой, в которой не было Нанта.

Я ударил его кулаком в зубы.

Мир треснул.

Ручей раскололся длинной чёрной линией от берега до берега. Потом треснуло небо. Потом дом моей матери, луг, роща, яблони, холмы, золотое поле ячменя. Всё пошло тонкими светлыми трещинами, будто было не миром, а расписной чашей.

Извне потянуло сыростью, ноябрём, болотом, и я вдохнул этот запах полной грудью, и вспомнил имя. Не своё, нет, увы, никогда не своё, но её:

— Мор. Мор!

Я вспомнил руку на рукояти. Её злость. Её чёрные глаза. То, как она откинула меня в сторону, и как я погружался во тьму, обиженный, жалкий, древний дурак.

— Мор, — выдохнул я.

Нант перестал быть Нантом.

Вода под нами стала травой.

Трава стала камнем.

Камень стал пустотой.

Я падал сквозь тьму, что заполнила трещины между мирами, крича во всю мочь:

— Мор! Где ты?!

Примечания к главе:

Конский чертополох — кельтское название цикория. Привычное нам слово «цикорий» (cichorium) имеет греко-римские корни, а поскольку друиды Инис-Мон противостоят Риму, в тексте используется буквальный перевод исконно валлийского названия ysgall y meirch / marchysgall («чертополох лошадей»).

Таранис — кельтский бог грома, бурь и небесного огня, часто изображавшийся с колесом. Один из триады высших богов (наряду с Тевтатом и Езусом), которым, по свидетельствам римлян, приносили самые жестокие человеческие жертвы — чаще всего через сожжение.

Бранвен — в валлийской мифологии богиня любви и красоты. Трагическая фигура, символизирующая жертвенность: по легенде, она была отдана замуж ради мира между Британией и Ирландией, но мир обернулся кровавой войной, и Бранвен умерла от разбитого сердца.

Модрон — валлийская Божественная Мать, покровительница материнства, плодородия и осеннего урожая. Её образ восходит к древнекельтскому культу Матерей-богинь, питающих землю.

Дон — прародительница валлийских богов (семьи, известной как «Дети Дон»), могущественная богиня-мать, повелевающая землёй и судьбами. Её аналог в ирландской мифологии — богиня Дану.

Тевтат (Тутатис) — бог племени, покровитель общины и бог войны. Защитник «своих» людей от чужаков. Человеческие жертвы Тевтату традиционно приносились через утопление.

Езус — могущественный кельтский бог лесов и деревьев. Часто изображался суровым жрецом или дровосеком, отсекающим ветви дуба. В древности человеческие жертвы Езусу приносились особым образом: их вешали на священных деревьях и оставляли истекать кровью.

Андрасте — свирепая бриттская богиня войны, победы и воронов. Богиня яростного сопротивления. Именно к Андрасте взывала королева Боудикка во время своего знаменитого восстания, принося в её рощах пленных римских легионеров в жертву.

Ллин — полуостров на северо-западе Уэльса, в землях будущего Гвинеда.

Ир Эйвл / Yr Eifl — горная гряда на полуострове Ллин. На её склонах находится Тре’р Кейри — одно из самых известных каменных городищ железного века в Британии, окружённое мощными стенами; Нант именно оттуда.

Земляника (часть 1)

Тьма выплюнула меня так же резко, как и поглотила.

Я рухнул на землю, больно отбив колени и ладони, и шумно, с хрипом втянул в себя воздух. Никакого ледяного ноября. Никакого запаха горящих дубовых рощ. Воздух был густым и слегка затхлым, словно я оказался где-то рядом с цветущим от жары озером.

Я вскинул голову, ожидая увидеть Соседей, римлян или Брохана с перерезанной глоткой, но вместо этого вокруг была только зелень, так много зелени, что стало больно глазам.

Я узнал Эйре.

Я знал её чёрный торф и острые камни под пятой, соль на ветру и то, как тропы для скота врезаются в холмы. Я знал форму тысячи стоячих на моём родном острове камней, каирнов, дольменов, гробниц и курганов, и, сколько бы лет я ни провёл вдали от дома, я сразу узнал изгиб реки Боанн, близ которой стоял Ши-ан-Вру. Именно здесь мои родители сговорились о моём обучении у друидов.

Однако эта Эйре была нарисована кем-то, кто помнил о ней только хорошее и имел в наличии только самые яркие краски. Так люди вспоминают детство.

Небо сияло так, будто никогда не видело зимы. Ближайший домик стоял недалеко от высокого камня близ орешника — именно там меня выплюнуло чёрное ничто, — и выглядел до тошноты ладным, окутанным уютным дымком из трубы, и дым этот пах свежим хлебом, парным молоком, мёдом и печёными яблоками — всем сразу, удушающе, приторно по-домашнему.

Всё ненастоящее. Теперь я знал всё это, кишками чувствовал. Это должно было насторожить меня ещё там, в доме моей матери, но мы все порой хотим быть слепы и счастливы, верно?

Но после всего, что я прошёл, я наконец понял — это не посмертие и не возвращение домой.

Всё это было мороком.

Я не знал, что случилось между нашей с Мор ссорой и тем, как я оказался здесь, но случилось что-то очевидно дрянное. Предательская память не шла на уступки — может, я правда не помнил, а может, не до конца вытащил себя из прошлого.

Но кое-что я знал точно: моё тело давно сгнило, оказаться в Эйре мы никак не могли, и, куда бы нас ни забросило, в этом сладком мороке я — абсолютный чужак.

— Мор, — прохрипел я, садясь и рассматривая ссадины на своих руках, к которым налипла грязь и трава. — Дурочка. Что же ты натворила…

Рассиживаться было некогда. Время, несомненно, играло против меня. Выдохнув, я поднялся на ноги и отряхнул колени. На мне всё ещё были светлая роба и зелёный плащ, серп так и висел на поясе. Подол был чистым, словно я не бежал через грязь, не падал в ручей, не сбивал о корни ноги в кровь.

Чудесно. Очень правдоподобно.

Я двинулся к дому. Трава под босыми ногами пружинила мягко, словно я ступал по тканому ковру. Ни единого камешка, ни колючей ветки.

Дверь хижины была гостеприимно распахнута. Я опасливо заглянул внутрь.

В золотистом свете очага стояла женщина и месила тесто, а в углу, подвинув лавку к маленькому окошку, старик плёл корзину из ивовых прутьев.

— Мир этому дому, — произнёс я, не пересекая порога. — Я ищу девушку. Чёрные волосы, бледная, карие глаза. Знаете её?

Женщина не ответила, продолжала терзать тесто с тем же ровным, безупречным ритмом: вмять, перевернуть, придавить. Старик в углу даже не поднял головы.

— Вы оглохли? — Я сделал один шаг внутрь и тут же пожалел об этом.

Резко, одновременно они повернули ко мне головы.

Губы женщины растянулись так, что кожа на щеках залоснилась от натяжения. Старик улыбнулся точно так же, показывая такие же идеальные зубы, в свои-то годы.

Они молчали. Я сделал шаг назад.

— Я, пожалуй, пойду. Приятно было поболтать.

Тогда женщина подняла руку, перемазанную в серой муке. Она вытянула длинный палец, указывая мимо меня, куда-то вглубь нарисованной деревни, к холмам. Старик повторил её жест, ткнув в том же направлении.

— Понял, — процедил я.

Я попятился прочь, не сводя с них глаз, и, едва оказавшись на улице, быстро зашагал прочь. Спиной я чувствовал их пустые взгляды, а, обернувшись, увидел, что они идут за мной, неслышно и слишком быстро, всё так же улыбаясь, всё так же указывая руками, и сорвался на бег.

Я бежал, проклиная босые ноги, тело, Соседей, Мор, себя самого и всякого, кто хоть раз говорил, будто людям полезно иногда снова почувствовать землю под ступнями.

Деревня оказалась больше, чем казалась с первого взгляда. За первым домиком потянулись другие: белёные стены, соломенные крыши, раскрытые двери, дым из труб, пучки зверобоя над порогами, детские рубашки на верёвках, горшки у лавок.

Люди выходили следом.

Женщина, держащая на бедре младенца. Мальчишка лет десяти, рыжий, веснушчатый, с деревянным мечом в руке. Двое мужчин, бросивших вилы у стены. Старуха с кувшином, которая бежала за мной с прытью подростка.

Все они улыбались.

— Твою мать, — ругнулся я и понёсся быстрее, чем олень в Бельтайн.

Выставив перед собой ногу, я заскользил с холма по влажной траве, как по снегу, в конце больно ударился ступнёй, зашипел, пару раз подпрыгнул и влетел животом в невысокий заборчик, окружавший соседний дом.

Обернулся.

Дюжина теней замерла там, выше по склону, и наконец опустила руки.

Я дышал так, что впору свесить на плечо язык. Горло пересохло, и мне пришлось напомнить себе: горла нет, языка нет, и даже болящих ног у меня уже нет. Странным образом это помогло.

Я огляделся и замер почти сразу, потому что увидел Мор. И не сразу узнал её.

Она стояла во дворе в светлом платье с закатанными рукавами и смеялась, уворачиваясь, пока парнишка лет четырнадцати пытался стащить что-то из её корзины. Её волосы сияли на солнце, как вороньи перья: не сальные сосульки, потому что в пути мыться некогда, а густая, лоснящаяся коса до груди, короче моих. Щёки раскраснелись.

На одно мгновение она выглядела совсем юной и такой красивой, что у меня стало больно и сладко в груди.

Из дома вышел мужчина, настоящий медведь, а не мужчина, если честно, — черноволосый, курчавый, с бронзовой от загара кожей, огромными плечами и не менее выдающимся животом. В руках у него была овца.

— Идиотка кудлатая, — громыхнул его голос. — Если она ещё раз заберётся в дом, сделаю из неё похлёбку!

— Пап! Не смей обижать Снежинку! Она не виновата, что боги дали ей овечьи мозги! — засмеялась Мор.

Отец. Скалящийся подросток — её брат, получается? Оба живы.

Мир накренился у меня под ногами.

На одну глупую секунду мне хотелось позволить этому быть правдой.

Это худшая часть. Вот как Соседи — а это их дело, без сомнений, только они были способны на морок столь реалистичный и сладкий — ловят тебя в свои сети. Любой смельчак сможет устоять перед ужасом, но как можно отказать любимым? Как можно отвернуться от обещания покоя?

Или от материнской руки, протягивающей тебе хлеб?

Я стоял у невысокого заборчика, и мне хотелось одновременно сбежать и оставить Мор тут с её счастьем — и схватить за плечи, и трясти, пока её взгляд не прояснится.

Вместо этого я сделал глубокий вдох и поднял руку:

— Добрый день!

Мор обернулась и увидела меня.

Вся эта лживая Волшебная страна замерла. Её чёрные глаза всё ещё блестели от смеха. Она с любопытством наклонила голову, рассматривая меня.

— Милая, — выдохнул я. — Вот ты где.

Её брат сощурился с настороженной подозрительностью, отец нахмурился, пытаясь вписать меня в историю. Морок подтолкнул меня самого к удобной лжи: ты кузен, ты гость, ты друг, ты дальний родич, и я на миг сам почти поверил в это, и пришлось больно ущипнуть себя за бок.

— Добрый день, — ответил отец, медленно опуская овцу наземь. — Мы знакомы?

Я оскалил зубы в подобии улыбки.

— Простите, что не представился сразу. Я проделал долгий путь. Забыл о манерах. Моё имя Савэ.

— Щавель? — прыснул подросток и дёрнул Мор за рукав. — Что это за имя такое? Ты его знаешь?

Я смотрел поверх плеча мужчины-медведя на Мор.

Боги. Вот как они взяли её. Она могла забыть о том, что сделала и о том, чего была лишена, но тело помнило — я видел это в том, как она прильнула к своему младшему брату, приобняв его и погрузив пальцы в его лохматые кудри, даже теперь, когда её лицо стало пустым и растерянным.

Конечно. Тут она могла прикасаться к людям и никому не делать дурного. Её проклятие здесь спало, как хорошо накормленный волкодав у очага.

Моё сердце ударилось о рёбра достаточно сильно, чтобы причинить боль.

Я хотел сказать: твой отец мёртв, и твой брат умер от твоей руки, этот дом — ловушка, это небо — нарисовано, и этот идеальный маленький мирок — это пасть, смыкающаяся вокруг тебя, но не посмел. Лишь протянул руку ладонью вверх.

Человеческая кожа. Человеческое тепло. Нелепое, хрупкое, взятое взаймы у Соседей чудо.

И железо в моих костях под ним.

— Пройдёшься со мной?

Мор уставилась на мою протянутую руку так, словно я предложил ей змею. Её брови сошлись на переносице, образуя знакомую упрямую складку.

— Зачем? — спросила она.

— Поговорим.

— Мы знакомы?

Проклятое тело тянулось к ней с той же тупой, животной уверенностью, с какой язык тянется к сколотому зубу: больно будет, а всё равно проверяешь. Я сложил пальцы в кулак, спрятал ладонь в складках зелёного плаща и заставил себя отступить на полшага.

— Знакомы, — сказал я.

Отец — то, что носило лицо её отца, — шагнул вперёд, закрывая её собой полностью. Овца, которую он поставил на землю, заблеяла и потянулась мордой к корзине. Только теперь я заметил, что корзинка была полна ягод: ежевики, черники, земляники и малины, и плевать на сезоны и времена созревания. А вот овца была очень даже настоящей на вид. Слюна на губах, жёлтые глаза, грязная шерсть на брюхе. Мир вокруг умел делать животных лучше людей. Возможно, потому что животным достаточно было жрать, дышать и радоваться тёплой руке.

— Если вы знакомы, — медленно сказал мужчина, — почему она вас не узнаёт?

Отличный вопрос, на самом деле. Я и сам с удовольствием послушал бы ответ.

— Я не причесался, — ответил я, улыбаясь. — Да и в последнее время тяжеловато себя узнать. Особенно после того, как меня вырывает из одного кошмара и швыряет в другой.

— У нас здесь нет кошмаров.

— Да, я заметил. Ни кошмаров, ни мух, ни дерьма, ни детей с соплями. Удивительное место!

Мор отодвинула отца в сторону, и тот подчинился.

— Уходи, — приказала она.

Меня почти затопило облегчением. Голос был её. Сухой, холодный и колючий.

Я беспомощно развёл руками:

— Не могу.

— Можешь. Ног у тебя две, кажется.

— Это только кажется. На самом деле у меня давно уже нет ног. Ну, остался кусочек от одной. Ты ещё очень любила наглаживать её большим пальцем. Прямо вот тут.

И я показал на сгиб бедра у своего таза, отчего отец её побагровел, и она побагровела, и стали они очень между собой похожи.

— Что ты… — начала Мор, её пальцы нервно сжались на плече брата.

— Я много чего знаю, Зимняя Весть, — сказал я тихо, сделав ещё полшага вперёд. — Я знаю, что ты ненавидишь сушёные яблоки. Знаю, что ты спишь, натянув шарф до самых глаз, и ужасно при этом похрапываешь! И я знаю, почему ты всегда носишь перчатки, даже в самую жару.

Мор побледнела.

— Я… я не ношу перчатки.

— Носишь, — отрезал я. — Потому что боишься.

— Эй! — рявкнул «отец», делая шаг ко мне. — Ты! Пошёл вон с моего двора! Нам тут не нужны сумасшедшие!

Он толкнул меня в плечо, но я лишь тяжело покачнулся, не сдавшись. Всё моё внимание было приковано к Мор — на него я даже не повернул головы.

— Ты не он. Того, чьё имя ты назвал, я знала. Он был моим хорошим другом.

Подросток дёрнул её за косу.

— Это какой такой хороший друг?

Она оттолкнула его руку так резко, что мальчишка моргнул.

— Он был не похож на тебя, — продолжила она уже злее. — Совсем. Он был…

Она запнулась, и я хохотнул.

— Старый? — подсказал я. — Невыносимый?

Она молчала.

— Железный?

Мор отшатнулась.

— Я не знаю, кто ты, но тебе нужно уйти!

— Птичка, иди в дом. Твоя мама...

— Посмотри на меня. Не на них. На меня! — Я шагнул вперёд. — И скажи, что ты не знаешь меня. Скажи, что забыла того, кому дала это дурацкое имя, и я уйду!

Иллюзия боролась за неё, заливая двор медовым солнечным светом, заставляя птиц петь громче и слаще.

Но Мор была упрямой засранкой. В этом мы с ней были похожи.

— Ты… — прошептала она и нахмурилась.

Её взгляд скользнул по щедрой россыпи рыжих веснушек на моём смуглом лице, по всему мне, от макушки до пят, а я был мужчиной, и потому приосанился и округлил грудь, перекатив назад плечи.

— Ты… ты так выглядел?

Я развёл руками и криво, невесело усмехнулся.

— Разочарована?

Отец положил руку ей на плечо — спокойно и тяжело, пальцы касались тонкой ткани платья, живой кожи у распущенного ворота, и ничего не происходило. Она не вздрогнула от ужаса. Он не умер. Мир не почернел по краям.

Счастье, значит.

Вот какое счастье ей дали. Не золото, не власть, не исцеление мира, не благодарных людей у ног. Только двор, родители, брат, дурацкая овца, корзина ягод и ладонь на плече.

— Не слушай его, птичка, — сказал мужчина мягко.

Но Мор было плевать на него так же, как и мне. Она смотрела мне в лицо расширенными глазами, и я невольно подался ближе.

До этого у меня не было возможности так хорошо рассмотреть её длинные ресницы и упрямые брови; я не мог оценить её рост, хотя я сравнивал её с аббатом Фергно там, на Айоне, и решил, что это он был низким. Но, будем честными, когда ты меч, люди вообще кажутся великанами. Мор и вправду оказалась высокой, макушка доставала мне до переносицы.

Только когда у меня заболели щёки, я понял, что продолжал улыбаться, как полудурок.

— Милая, — выдохнул я и снова протянул ей ладонь, — пойдём отсюда.

Из распахнутой двери донёсся женский голос:

— Дочка! Иди в дом. Пироги совсем остынут!

Мор вздрогнула всем телом.

На пороге стояла женщина. Полная, темноволосая, в светлом переднике, с мукой на щеке и малышом на бедре. За её спиной в глубине дома горел очаг, на столе лежал хлеб, по лавке бежала полоска солнечного света, и всё там было таким маленьким, домашним, обычным, что я замер.

Какие же они ублюдки, эти Соседи. Как смеют они брать память израненных судьбой, как мы с ней, и осквернять её подобным образом.

— Я всё понимаю, — вдруг отрывисто бросила Мор. Я поднял брови.

— Вряд ли. Это всё не настоящее. Это морок. Это…

— Я знаю!

Я уставился на неё, совершенно опешив.

— Ты… знаешь?

— Я не дура, Савэ! Конечно, я знаю! Моя мать умерла вместе с ребёнком, когда мне было десять. А мой отец и брат… Но это неважно! Здесь это неважно! — Она взмахнула рукой в сторону дома. — Ты просишь меня бросить ЭТО? Ради чего?

— Ради…

— Нет. Нет, Савэ. Ты не понимаешь. Ты не видишь.

— Вижу я всё! — сказал я грубее, чем хотел. — Вижу, потому что сам только что бросил то же самое.

В глазах у неё стояли слёзы, злые и блестящие. Она бы скорее откусила себе язык, чем дала им упасть, и от этого мне сделалось ещё хуже.

— И что? — спросила она. — Тебе стало легче?

Я открыл рот и почти сразу закрыл.

Нет, мне не стало легче. Мне хотелось назад. В золотое поле, к матери, к Нанту, к Брохану с целым горлом, к наставнику, который ещё не держал серп у моей шеи. Хотелось так сильно, что, будь я живым человеком, я бы, наверное, сел на землю и вцепился пальцами в траву, как ребёнок в материнскую юбку.

Но я был мечом, созданным для того, чтобы знать, наставлять, помнить, а сейчас от меня требовалось одно — резать наживую, а это я умел делать.

— Послушай меня...

— Нет! Я не хочу!

— У тебя есть воля и есть свой путь, который ты должна пройти. Ты не слабачка, которая поддастся…

— Заткнись.

— …мороку, лишь бы никогда не чувствовать боль. Это не жизнь. Это…

— Я сказала, заткнись!

Её голос сорвался, став тонким, отчаянным и совсем детским.

И, конечно, она сделала то, что в любом возрасте делали упрямые девицы, мальчишки, друиды, короли, псы и всякое прочее живое существо, если загнать его между правдой и болью.

Она побежала.

— Стой!

Фальшивый «отец» шагнул мне наперерез, растопырив руки. Я врезался в него плечом, ожидая сопротивления, а вместо этого прошёл сквозь что-то вязкое и тёплое. Меня передёрнуло, но я удержался на ногах и рванул за ней.

За спиной что-то засмеялось голосом её брата.

— Беги-беги! — кричал он. — Там тоже красиво! Очень красиво! Всегда! Всегда!

Но я уже не обращал на него внимание.

Примечания к главе «Земляника»:

Боанн (Бойн) — река в Ирландии (провинция Ленстер). В мифологии это священная река, названная в честь богини Боанн, создательницы этого русла. Долина реки Бойн — сердце древней сакральной Ирландии, где плотность курганов, мегалитов и прочих следов Иного мира на один квадратный локоть превышает все мыслимые пределы.Ши-ан-Вру — более известное как Ньюгрейндж. Огромный коридорный курган в долине Бойн, построенный задолго до друидов и даже до египетских пирамид (около 3200 г. до н.э.). В кельтских легендах это Бру-на-Бойне — «дворец» или обитель племени богини Дану (Туата Де Дананн), то есть подлинный, осязаемый вход в Волшебную страну, Иной мир под холмами, где не властно человеческое время.

Земляника (часть 2)

Вокруг нас умирало лето.

С каждым пройденным шагом золотой свет тускнел, травы под ногами чернели, превращаясь в чавкающий, холодный и мёртвый торф. Уютные домики вдалеке рушились, оседая мокрым перегноем, но я не всматривался.

Передо мной была Мор; из стороны в сторону хлестала её чёрная коса. Бегала она быстро: боги дали ей длинные ноги, а годы путешествий сделали их сильными.

— Стой! — вскричал я. — Да стой же ты, дура!

Конечно, она не послушалась. Она упрямо неслась вперёд, туда, где мир терял очертания, словно лживое волшебство Соседей попросту не успело дорисовать это место. Вокруг нас стало темно.

И из этой тьмы, как спина кита из зелёного моря травы, показался исполинский курган. Гранитные валуны охраняли узкий зев входа. Спирали на них казались живыми, они будто медленно вращались и мерцали, усыпляя, очаровывая, заставляя мою шерсть встать дыбом.

Ши-ан-Вру.

Врата в Иной мир.

Я крикнул без слов — вышел хриплый звук, который должен был значить: стой, дурочка, стой, не туда, не туда, куда же ты несёшься, упрямая беда моя?!

Вбив пятки в грязь, я метнулся вперёд изо всех сил, протянул руку, и мои пальцы коснулись кончика её косы.

Я почти схватил её, почти, но опоздал на какую-то ничтожную долю мгновения.

Она скользнула между камнями, прямо во мрак входа. Тень проглотила её мгновенно, без звука, не оставив даже шороха шагов. Я влетел следом, и мои пальцы схватили лишь ледяной, затхлый сквозняк.

Мор исчезла.

— Да чтоб тебя! — выдохнул я, шаря впотьмах по стенам и переходя на быстрый шаг.

Здесь пахло пылью, древними костями и медью. Мои босые ступни шлёпали по мокрому, холодному камню.

Я шёл на ощупь, выставив одну руку перед собой, другой держась за стену, потому что проход оказался узким, низким и устроенным явно не для человека моего роста. Разумеется. Когда я был мечом, всё было огромным. Когда я снова оказался человеком, весь Иной мир внезапно решил стать норой для барсуков.

Пару раз я ударился плечом о выступающий камень, один раз приложился лбом так звонко, что из глаз брызнули белые искры, и выругался уже без всякого достоинства, зато с чувством. Мне ответило эхо. Оно покатилось вперёд и вернулось откуда-то сбоку хихиканьем.

Я остановился, потому что готов был поклясться железом и костью: это было не эхо.

Не мог мой голос вернуться ко мне визгливым смехом с придыханием, будто что-то маленькое и вредное пряталось и зажимало рот ладонью. У меня неприятно стянуло кишки.

Тихий смех в темноте древнего кургана — это как вой волков в лесу, только почему-то сильно, сильно жутче.

Я пошёл быстрее, стараясь не смотреть в ответвление коридора слева, из которого что-то глядело на меня.

Проход изгибался там, где не должен был, уходил вниз там, где Ши-ан-Вру должен был держать свой древний, прямой путь к солнечной камере, раздваивался, снова срастался, заставлял меня выбирать между несколькими одинаковыми тьмами.

В одном месте коридор пошёл вниз, и я увидел три боковые ниши, полные ягод.

Земляника лежала на камнях россыпями. Она пахла так вкусно, что у меня рот наполнился слюной. В детстве я ел её горстями, когда слуги моего отца приносили полные корзинки из леса, и этот запах напомнил мне о временах, когда лето казалось бесконечным, а мир был добрым и безопасным.

Я не стал идти в тот коридор, и какое-то время спустя услышал голоса. Первый мне сразу не понравился, потому что жизнь научила меня не доверять людям, которые умели говорить так мягко и вкрадчиво. Так же звучал Катувеллун Хен, когда перед ритуалом поцеловал меня в лоб, обнял и сказал, что гордится мной.

Отвечал незнакомцу тоненький детский голосок. Ребёнок, судя по тону, был напуган. Слов я не разобрал, но поспешил на источник звука.

Ши-ан-Вру наконец смилостивился и привёл меня к солнечному колодцу.

Я был тут всего раз и помнил это место, но не узнал его. Высокий свод над моей головой расходился ярким и отчего-то красным пятном света. Камни стояли вокруг каменной глыбы, покрытые резьбой и ямками, что казались следами пальцев на сырой глине.

В центре, там, где зимой должен был ложиться луч солнца, рос куст земляники прямо из каменного алтаря. Спелые ягоды слабо светились изнутри, как угли под золой.

А рядом сидела девочка лет шести, может, меньше. В простой рубашонке, в сбившемся на одно плечо платьице, с босыми ногами и чёрными волосами, подвязанными на затылке ленточкой.

Я остановился так резко, что едва не поскользнулся на мокром камне.

Во мне что-то провалилось — ведь над ней согнулось нечто огромное.

Фигура была высокой, сутулой, длинной, как человек, которого потянули за макушку и забыли остановиться. Половина тела имела вид мужчины в тёмной одежде: плечо, рука, край лица, подбородок, тонкие губы. Другая половина уходила в черноту, расплывалась по стене, по полу, по своду, будто курган сам отрастил себе руку и лицо, чтобы удобнее было говорить с ребёнком. Там, где должен был быть второй глаз, темнела ямка.

В руке эта дрянь держала маленькую плетёную корзинку.

Корзинка была полна земляники.

— Вот, — шептала фигура, наклоняясь к девочке. — Для тебя. Самые сладкие. Ты же любишь сладкое, правда?

Девочка смотрела на ягоды и улыбалась.

— Можно? — спросила она.

— Не надо!

Мой голос вышел хриплым и низким.

Девочка вздрогнула и подняла голову.

Боги.

Те же глаза.

Больше. Темнее. Ребёнок смотрел на меня испуганно и очень внимательно, а фигура повернула ко мне половину лица.

— Гость, — сказала она приятным низким голосом. — Как невежливо входить без приглашения.

Я сделал ещё шаг, опуская голову и поднимая плечи.

— Милая, отойди от него, — попросил я удивившим меня самого мягким голосом.

Девочка сжалась, но не отошла. Фигура опустила свободную руку ей на волосы. Медленно, почти нежно, длинные пальцы прошлись по её макушке, пригладили выбившиеся пряди, зацепились за косу. Это должно было выглядеть ласково. Именно поэтому мне захотелось отрубить этой руке все пальцы, по одному, и скормить ему.

— Хорошая девочка, — прошептала фигура. — Тихая девочка. Храбрая девочка. Никому не скажет, правда?

Ярость вдарила в голову так резко, что меня замутило. Я бросился между ними, отталкивая его, встал перед малюткой Мор и выдернул серп из-за пояса.

Жалкое оружие, если честно. Маленькое, ритуальное, слишком лёгкое в руке.

— Тронешь её, — прорычал я и ощутил, как под этим фальшивым телом, как под ненастоящей моей кожей, зашевелился настоящий волк из Оссори, уже скалящий за меня клыки, — и я сделаю из половины человека две четверти.

Полумужчина посмотрел на серп и склонил голову к тому, что должно было быть его плечом.

— Но я уже тронул. Она моя, — сказал он, усмехнувшись.

Я оскалил клыки. Ногти болезненно выпали из пальцев, сменяясь чёрными волчьими когтями, а челюсть хрустнула.

— Ошибаешься, — пророкотал я.

За моей спиной девочка шмыгнула носом. Тень выпрямилась, становясь всё выше и выше, заполняя собой своды кургана.

— Железо… — прошелестел голос, и в нём больше не было ласки. Только вечный, могильный холод. — Ты не имеешь над ней власти, мёртвое железо.

Я попятился вместе с Мор. Окружение Ши-ан-Вру стало ярче с тем, как глаза мои изменились.

В голове тоже щёлкнуло.

Мысли — короче. Волчьи мысли.

Плохой запах.

Детёныш за мной. Защитить детёныша. Порвать чужака. Неправильный чужак. Не отсюда.

Он сделал шаг. Я рявкнул, полоснул перед собой серпом и щёлкнул зубами.

— Пр-рочь!

— С-Савэ, — заскулил детёныш. — Мне страшно… Давай… Давай уйдём…

— Да, — ответил я, протягивая лапу назад. — Да. Уйдём. Дер-р-ржи меня. Мор-рок. Пр-росто… плохой сон.

— Плохой сон… Тогда надо… надо проснуться?

Я кивнул. Фигура скрестила руки. Насмешка. Ухмылка. Злой, плохой, синий глаз вспыхнул. Один, второй. Вырвать. Вырвать!

Голос донёсся эхом. Настоящий голос из настоящего прошлого, пойманный стенами.

— Моя наречённая… Живи и жди меня. Впитывай зиму в своё горячее сердце. Тебя… никто не тронет.

И тогда Мор вцепилась мне в руку обеими своими ладошками, и меня прошило волной холода.

Я резко обернулся.

Страшная тень, древний курган, зелёная Эйре, шум ветра в коридорах, запах земляники, багровый свет из окна над нами, мох, спирали, собственная ломота в костях, горячее моё дыхание и ритм сердца — всё исчезло.

Мор — уже взрослая, моя Мор, четыре косы на шарфу, бронзовые украшения в них, клетчатый плащ, следы от сажи на лице — на один невозможный, бесконечный миг держала меня за руку. Вокруг нас была полная тьма, но её бледное лицо сияло в ней, и она улыбалась мне тонкими, испачканными земляничным соком губами и была такой красивой, что я почти заскулил.

Я тут же схватил её за ладонь обеими руками и, пока мог, с силой притянул к своей груди. Наши тела столкнулись, и я уткнулся лицом в шею, жадно вдыхая, но запаха уже не почувствовал.

Мир сужался, сужался, сужался, пустел, глох.

— Прости, — всхлипнула она. — Я такая дура…

— Ничего. Ничего, милая. Всё хорошо. Всё правда хорошо. Всё так, как надо.

— Нет…

— Я тут. Я рядом. Дыши.

— Нет! Нет, не так! Это моя вина… Я обиделась, и я пошла… Я дошла до Трона Артура и прыгнула в грот, там был такой… типа колодец? Я думала спросить тебя, но подумала, что если коснусь тебя, то ты… Ты снова будешь злиться и ворчать, и я просто прыгнула, и… Я не знала! Я не знала, что тебя тоже…

— Погоди, что?!

На короткий миг Мор перестала всхлипывать, вытерла красный кончик носа и посмотрела в сторону.

— Вот об этом я и говорю! Савэ… не начинай.

— О нет, я как раз начну. Я буду начинать долго, громко и с большим удовольствием, потому что ты только что сказала «я дошла до Трона Артура и прыгнула в грот» таким тоном, будто речь о том, что ты споткнулась о кочку, а не сиганула в пасть древней дряни! Ты понимаешь, что ты буквально втолкнула нас в Иной мир? Без спроса! Без ритуалов! Ты хоть подношения сделала? Боги, скажи, что ты хотя бы грёбаный горшок масла вперёд себя в этот «типа колодец» швырнула!

— Нет, — потупилась она и тут же вскинулась. — Я не знала, что всё будет так! Я подумала…

— Мор. Ты могла спросить меня!

— Могла. Но я злилась. Долго…

— Долго? Сколько мы не разговаривали?

Она судорожно втянула воздух.

— Неделю… — её голос дрожал, гулким эхом отражаясь от влажных каменных стен. — Или восемь дней. Я сбилась со счёта.

— Восемь дней?!

— Я думала, ты обиделся! — выкрикнула она, глотая слёзы. — Ты замолчал тогда, у костра, после нашей ссоры из-за Дреста, а я что?! Я тоже гордая!

— Ты дура, а не гордая!

— А ты дурак!

Где-то в темноте тихо капала вода. Вокруг была полная темнота, и неплохо было бы зажечь хоть какой-то факел, по правде, потому что даже я со своим зрением видел не дальше вытянутой руки.

Грот под Троном Артура оказался глухой, бездонной дырой. Земля давила сверху грудой чёрного базальта.

Но хуже всего был звук.

Где-то совсем рядом, в глубине провалов, шумела подземная река. Это не было ласковым журчанием весеннего ручейка — вода шла впотьмах тяжёлым, яростным потоком, ворочая камни и разбиваясь о невидимые пороги. Гул стоял такой, будто глубоко под землёй утробно рычал огромный, голодный зверь. Эхо этого рёва билось о стены грота.

Каменный мешок, из которого живыми не выходят.

Мне хотелось долго, пронзительно, страдающе вздохнуть, но я сдержался.

— Та тень, — сказал я наконец. — Кто это был?

— Не знаю.

— Уверена?

Мор прижалась ко мне плотнее и ткнулась лбом.

— Я не знаю, кто это. Но я вспомнила, — сказала она. — Не всё. Кусками. Я помню ягоды. Помню, что они были очень вкусные, а я была голодной… Мама рожала, и меня выгнали, и я гуляла, а потом заблудилась… Помню… Он сказал что-то, но не помню что… И поцеловал меня в лоб. И назвал своей маленькой невестой.

Во мне вскипела злость, такая сильная, что изнутри словно ошпарило, и одновременно с этим всё поледенело.

Вот оно.

Это чудовище клеймило её, как клеймят скотину, накормило её сладкой ложью и назвало своей.

Вот как всё случилось.

— Милая…

— Не называй меня так.

— Поздно. Я уже привык.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Ты сейчас будешь слушать меня, даже если тебе захочется засунуть меня под ближайший камень и навалить сверху ещё три. Ты не виновата, что ребёнку дали подарок, который нельзя было брать. Не виновата, что тебя тронули. Ты была совсем крохой! Ты не сделала ничего такого, за что тебя можно было проклясть.

— Я убила брата.

— Да.

Она замолчала так резко, будто я ударил.

— Я не буду поддакивать лжи Соседям, — продолжил я. — Это уже случилось с тобой. Он умер. Твой отец умер. Твоя мать умерла. Это правда, и она будет болеть, пока ты жива. И это всё из-за того, что тебе повстречалась тварь под холмом, но ты не заслужила этого. Тебя прокляли. Ты не виновата.

— Я не знаю, как перестать… Перестать…

Я оборвал её прежде, чем она снова начала всхлипывать. Под её щекой я и так был весь мокрый от слёз.

— Начни с того, что больше не прыгай в волшебные дыры, когда тебе плохо.

— Это твой совет?

— Лучший из всех, что я сегодня давал. Второй: не ешь светящуюся землянику в древнем кургане. Третий: если твой меч говорит «не туда», возможно, хоть раз в жизни стоит поверить своему мечу.

— Ты не говорил «не туда». Ты орал: «Стой, дура».

— Смысл тот же.

Она издала странный звук: то ли всхлип, то ли смешок, то ли оба сразу, и мне ужасно захотелось взять её лицо в ладони, посмотреть в глаза и поцеловать эти слёзы на её щеках. Моя милая, злая, несносная, упрямая спутница, моя милая Мор, моя… Моя…

Ах, да.

Ведь я всего лишь меч. И теперь я снова был лишь им. Всё было так, как должно было быть.

Я быстро пришёл в себя, когда вспомнил кое-что по-настоящему важное.

— А пони? Боги, что с Нонин? Пожалуйста, скажи, что ты хотя бы Нонин не затолкала в этот сраный колодец!

Мор сжала мою рукоять так, словно очень хотела меня придушить. Её бледное личико пылало от стыда, как я злорадно посчитал, вполне справедливого.

— Нет. Пони осталась с Сычонком.

Я замер, а потом застонал так, что сталь отозвалась жалобным звоном.

— С Сычонком?! Ты притащила сюда этого… этого… Гр-р-р! Ладно. Ладно. Я спокоен. Я древний кусок железа. Я видел падение королевств, гибель священных рощ и людей, которые пытались лечить кашель сушёной лягушкой. Я могу перенести тупость одной безмозглой девчонки.

Мор насупилась. Её брови сошлись на переносице, но — удивительное дело — она не стала ни перечить, ни ругаться.

И, что самое главное, она не выпускала меня из рук. Держала крепко, отчаянно, будто боялась, что, если разожмёт пальцы, мы оба снова провалимся в тот приторный кошмар, из которого еле выбрались.

Это заставило меня смягчиться. Немножечко. Самую малость.

— Эй. Нам хотя бы не придётся вытаскивать Нонин из пони-морока.

Мор шмыгнула носом и непонимающе скосила на меня глаза.

— Ты представляешь, какое бы это было безумие? — хмыкнул я. — Говорящие стога сена? Бесконечные горы отборного ячменя? Лохматые пиктские жеребцы, которые наперебой поют ей любовные баллады и заманивают в конюшню сладкой репкой? Да она бы в жизни оттуда не ушла!

Губы Мор дрогнули. Она попыталась удержать суровое, виноватое выражение лица, но не справилась и тихонько рассмеялась. Грот подхватил её голос, переливаясь эхом.

— Дурак, — прошептала она, когда успокоилась.

— Я твой дурак, Мор. К сожалению для нас обоих. А теперь давай выбираться из грота.

И я добавил, совсем тихо, хотя, возможно, не стоило это говорить вслух, потому что прозвучало это жалко и жалобно:

— И больше не отпускай меня, ладно?

Крепко-крепко прижав меня к своей груди, Мор кивнула.

— Никогда.

Свадьба

Это был очень, очень странный грот.

Я помнил те из них, что мои предки почитали священными. То были настоящие подземные озёра. В часы отлива в них можно было попасть только лёжа плашмя в лодке, а внутри долго любоваться кристаллами соли и выстлавшим дно перламутром пополам с костями древних вождей. В часы прилива там можно было захлебнуться и стать украшением дна.

Этот грот был тесным, мрачным карманом у подземной реки. Падение с её «берега» могло не то что переломать кости Мор — оно бы и мой железный хребет погнуло.

— Кажется, другого выхода нет… — прошептала она, ещё раз ощупав дальнюю сторону грота.

Пол был скользким. Стена так густо обросла щётками кристаллов, что римляне бы загнали по меньшей мере сотню рабов, лишь бы набрать себе из недр мрамора на купальни. В полумраке известковые натёки походили на зубы, растущие из камня.

— Плохая идея, — без особой надежды протянул я, глядя туда же, куда и она.

Она смотрела на небольшой уступ над пропастью. Между «стеной» и чернеющим зевом подземной реки было до смешного мало места. Стопу, даже женскую, можно было поставить разве что боком, и то только молясь всем богам разом.

Мор вздохнула, натянула повыше перчатки, перевесила наперёд плоскую сумку и полезла на этот уступ, вжавшись в кристаллы спиной. Между пальцами её свободной руки заструилась стекающая к ногам вода. Другой она крепко сжимала меня. Носки её сапог висели над пустотой.

— Отпусти меня, дурочка, — прошипел я. — Будешь падать — нужны будут две руки!

— Я не собираюсь падать, — ответила Мор и сделала маленький скользящий шаг в сторону. Она посмотрела влево — второй грот, или другая пещера, или очередной тупик начинался примерно в локтях десяти от неё. Всего ничего.

Очень, очень много.

От тревоги я стал ледяным в её руке.

— Маленькими шажками. Не смотри вниз, — прошептал я напоследок. Она выпустила рукоять и стала продвигаться боком. В каком-то месте уступ был шире, и во мне что-то расслаблялось. В другом — настолько узким и наклонным, что подошва начинала сползать сама собой, как ни поставь, и из Мор вырывался тонкий придушенный звук.

Каждая крупица грязи под носками её сапог, каждый сорвавшийся в реку камешек отдавались во мне вибрацией ужаса.

Я мог бы сжать её локоть и удержать. Проклятье, я мог бы посадить на закорки, выпустить когти и перемахнуть эту пропасть… Я мог бы помочь ей. Но только в мороке. В реальном мире я болтался у неё за поясом, бился навершием о камень и был совершенно бесполезен.

Удивительное ощущение. Ненавижу.

— Мананнан*, проведи её, — взмолился я, пользуясь тем, что Мор меня не слышит. — Я больше ничего не прошу.

Мор шумно втянула воздух, пошарила ногой и наконец нащупала новый, более надёжный выступ. Я почувствовал, как вместе с ней расслабилось всё моё железо, хотя мечи, разумеется, не умеют расслабляться и вообще не испытывают ничего похожего на страх. Особенно за глупых девиц, добровольно прыгающих в волшебные колодцы.

Последний участок Мор преодолела уже почти на четвереньках: ухватилась за край прохода, подтянулась и перекатилась на живот, вцепившись в камень обеими руками. Некоторое время она лежала поперёк узкой площадки, тяжело дыша и не обращая внимания на воду, которая стекала со свода ей прямо за ворот, потом отползла подальше от края, села и только тогда сняла меня с перевязи. Руки у неё дрожали.

— Ты как?

— Всё ещё железный. Ты?

— В порядке.

— Ну и чудненько.

— Ага.

Будь я человеком, от этого великолепного разговора сейчас бы перекатился с мыска на пятку, потёр ладони о бёдра и очень сосредоточенно бы стал смотреть в сторону.

Я ничего не добавил. Мор молча полезла в сумку.

Она вытащила огниво, маленький свёрток пакли, пропитанной жиром, и огарок свечи, от которого осталось меньше трёх пальцев. Кремень высек несколько дохлых искр, пакля задымилась, нехотя занялся огонь. Мор зажгла фитиль.

Перехватив меня за ножны, она подняла свечу над головой. Я заметил, что пламя даже не вздрогнуло. Никакого сквозняка.

Мы находились в пещере, достаточно широкой, чтобы человек в три раза выше Мор, ежели такой существовал хоть где-то, мог выпрямиться в полный рост. Каменные своды уходили куда-то вверх и вдаль, расходясь несколькими тёмными рукавами. Подземная река осталась позади, за узким лазом, но здесь шум воды распадался на сотни звонких эхо. Свет выхватил из черноты вокруг нас блестящие стены, белые известковые складки и сероватый мох под ногами. Странно: обычно мху требуется хотя бы немного света, чтобы расти таким ковром. Я решил, что где-то в сводах есть трещины, которых мы отсюда не видим. Тонкие грибы в углу всё равно выглядели крайне подозрительно.

Мор подошла к одному проходу в коридор, к другому, поводила носом, посмотрела внутрь, потом опустилась на какой-то плоский валун и уставилась перед собой в темноту.

— Ну? — протянул я после долгой паузы. — Долго будем сидеть? Свечи не так много осталось. Это же последняя из тех, что ты украла из монастыря? Удивляюсь, как они…

— А смысл?

— Извини?

— Смысл идти куда-то? Мы заблудимся, Савэ, — тихо и очень зло ответила она. — Мы сидим в чёртовой дыре под горой. Пони осталась наверху с этим… пиктом. И мы ничего не нашли.

— Как это — ничего?! — Я подпрыгнул бы, будь у меня ноги. — Мор, да мы узнали больше, чем за все твои скитания! Мы знаем, как выглядит та тварь. Мы знаем, что это был не просто случайный дух из кустов, а ублюдок, который сознательно поставил на тебе метку! Мы знаем, что…

— И что с того?! — рявкнула она, да так громко, что эхо в пещере унесло её голос вглубь коридоров. — Что мне с этого знания, Савэ?! Мне легче стало?! Проклятие снялось?! Я могу перчатки снять?!

Она взмахнула рукой, опомнилась и прикрыла дрогнувшее пламя рукой, потом поставила свечу у камня и встряхнула с ненавистью руками в своих грубых перчатках.

— Эй! Ты узнала правду о своём проклятии!

— Я знала её и без той твари! Я и так знала, что меня прокляли! Я думала, что в этом гроте есть выход, или ответ, или… хоть что-то, что продвинет меня к моей цели! Кто-то, с кем можно поговорить! А вместо этого я просто прыгнула в колодец, как тупой баран, и посмотрела на старые картинки в своей голове!

Она раздражённо дёрнула плечом и отвернулась к стене.

Я замолчал. Я-то был рад. Рад до безумия, потому что впервые за пять веков я почувствовал себя человеком, но для неё…

— Ничего не изменилось, — сказала она сквозь зубы. — Совсем ничего.

Слова застряли у меня где-то в несуществующем горле.

Потому что она была права. И потому что мы оба знали, что всё изменилось.

Она не упомянула, что там, в иллюзии, всё было иначе. Я не вспомнил о том, как я смотрел на её губы в земляничном соке и думал совсем не о друидском долге.

Совсем не вспомнил. Ни разу.

Мор опустила руки и тяжело вздохнула, пряча лицо в ладони.

— Извини, — пробормотала она сквозь пальцы и подняла свечу. — Я не должна была орать.

— Ничего, — тихо ответил я. — Тебе полезно. Помогло же?

— Не особо.

— Печально. Поплачешь об этом по дороге. Поднимай свою тощую задницу и идём.

Она коротко фыркнула и поднялась, решительным шагом зайдя в самый правый коридор.

Её большой палец раз за разом щекотал огам на моей кости. Раньше она тоже часто держалась за меня в темноте, во сне или просто когда дорога становилась слишком тихой, но теперь это ощущалось иначе.

Я помнил её ладонь в своей и то, как её грудь ударилась о мою грудь и как легко оказалось обнять её, будто руки мои только затем и существовали все эти годы, чтобы однажды сомкнуться у неё на спине.

Какая невозможная мысль. Этому было не суждено случиться, этому было не бывать. Даже если бы я остался человеком, а она не убивала одним прикосновением — наши жизни разделяли столетия. Такое количество оборотов Колеса*, что проложенную ими дорогу можно было протянуть до Луны.

Не имело никакого смысла обсуждать то, что было в мороке. Только душу себе бередить.

Мы оба определённо думали об этом, и именно поэтому с великим увлечением обсуждали стены.

— Это же известняк? — спросила Мор.

— Он самый. Мрамор, наверно, тоже. Ниже должен быть или глубже в стенах.

— И… эм. Известь. Из известняка.

— Да, да. Строительство. Хорошие материалы.

— Тут есть следы воды.

— Под землёй? Невероятно.

Она уловила просочившуюся в мой голос издёвку и насупилась.

— Я пытаюсь понять, куда идти.

— А я пытаюсь поддерживать разговор, чтобы мы случайно не начали обсуждать что-нибудь неловкое.

Мор споткнулась.

— Нечего обсуждать, — произнесла она после паузы.

— Полностью согласен.

Мор шла дальше, держа свечу перед собой. На стенах появились длинные царапины, расположенные слишком высоко для человека и слишком ровно для зверя. Она провела рядом с одной пальцами.

— Ты был довольно высокий, — вдруг сказала она. — И… крупный.

— Старая добрая порода Оссори. Нас растили на ячменной каше, кабанятине и уверенности, что любую землю по любую сторону моря можно взять набегом.

— Ммм.

— Значит… — Прочистил я воображаемое горло. — Ты всё-таки не была разочарована?

Мор нахмурилась, уставившись прямо перед собой, и в ответ лишь покачала головой, тут же ускорив шаг.

Если я хотя бы немного знал мою хозяйку — она была смущена до ужаса. Я самодовольно посмеялся, и вибрация прошлась изнутри ножен.

Где-то позади нас звонко капнула вода, потом ещё раз — двумя быстрыми каплями подряд, будто первая толкнула вторую.

Мор остановилась.

— Ты слышал?

— Воду? Мы под землёй, Мор. Тут подземная река рядом, если ты не заметила.

Она покосилась через плечо. Свеча в её руке поднялась выше, выхватывая из темноты пройденный коридор. За нами ничего не было, впереди тоже. Однако Мор не двигалась, прислушиваясь, и я тоже замолчал.

Снова капнуло.

В этот раз звук был тише и пришёл откуда-то справа.

— Она перемещается, — сказала Мор.

— Вода?

— Да.

— Ужасно подозрительно. Обычно она соблюдает приличия и капает строго в одном месте, и совсем никуда никогда не течёт.

Мор недовольно дёрнула перевязь, и я стукнулся ножнами о её бедро. Где-то в темноте упал камень, застучал по полу коротеньким: хах, хах, хах.

Совершенно не так, как должен звучать падающий камень, если говорить начистоту.

Мой собственный смех оборвался.

— Мор.

— Я слышала.

Она выхватила меня из ножен так быстро, что клинок отозвался гулом. Свеча дрогнула в другой руке, пламя вытянулось, но снова застыло ровно, словно было нарисовано жёлтой краской. Мор развернулась, выставив меня перед собой. По стене заметалась её длинная тень.

— Кто здесь?!

Пещера ответила россыпью мелких капель.

Одна упала совсем близко. Вторая — у неё за спиной. Третья будто звякнула прямо над головой, и Мор взмахнула мной, едва не задев клинком свод.

Что-то шевельнулось у самой кромки моего не-зрения, слишком быстрое и маленькое. Складка темноты, которая тут же расправилась, снова став обыкновенной стеной.

— Похоже на морок. Мы всё ещё не выбрались, — прошипел я. — Смотри, куда ногу ставишь.

Она медленно пошла дальше, не убирая меня в ножны и почти не отрывая ступней от пола. Теперь каждый шаг давался ей осторожнее: сначала выставленная нога прощупывала дорогу, затем переносился вес. Коридор постепенно становился шире.

Где-то совсем рядом снова засмеялся упавший камень, и ему ответил второй, запрыгавший по полу слева от нас.

— Не смотри, — тут же сказал я, когда она хотела повернуться.

Один смешок был тонким и звонким, второй — низким, с присвистом. Они быстро обменялись несколькими звуками, похожими на щёлканье, и стихли.

— Соседи, — подтвердила Мор и перебрала по рукояти пальцами. Кожа перчатки скрипнула.

— Возможно.

— Возможно? Ты же знаешь очень, очень, очень многое.

— Знаю. Например, что сейчас не надо показывать им, как сильно ты испугалась.

— Я не испугалась.

— Прекрасно. Тогда перестань так сжимать мою рукоять.

Она сердито посмотрела на меня, но не успела ответить. Из глубины коридора донёсся протяжный звук. Низкий, дрожащий, он поднялся к сводам, раскатился в камне и стих, оставив после себя мелодичный перезвон.

Мор присела, ругнувшись. Мой клинок завилял в её руке.

Протрубили снова. На этот раз звуку ответило несколько голосов — сперва глухих, затем всё более высоких, пока они не слились в странную тягучую песню. Слова разобрать было невозможно. Пещера превращала их в шорох воды, стук капель и шелест ветвей, хотя никаких ветвей здесь в помине не было.

Разумеется, Мор пошла на звук.

Я попытался объяснить, что это чудовищно глупая идея. Потом велел ей остановиться. Затем пригрозил больше никогда с ней не разговаривать, если она немедленно не повернёт обратно. Мор не ответила ни разу и только ускорилась, высоко подняв свечу.

Стены раздвинулись. Коридор вывел нас к широкой каменной арке, и Мор остановилась перед самым порогом.

За аркой находилась огромная пещера. Её своды терялись в темноте, но внизу горели десятки маленьких огней — красных, зелёных, белых. Они висели в воздухе ровными рядами, будто звёзды спустились под землю и решили соблюдать какой-то порядок. Между ними тянулась светлая полоса гладкого камня, а по обе стороны громоздились валуны и блестящие известковые складки.

На ближайшем валуне сидело что-то маленькое и почти незаметное.

Я различал согнутые тонкие ноги и непропорционально большую голову, но всякий раз, когда пытался рассмотреть лицо, видел лишь серое пятно камня. Рядом устроилось второе существо. Оно болтало ногами и прижимало ладони ко рту, сдерживая смех.

Мор их не замечала.

— Впереди кто-то есть, — сказал я.

— Где?

— На камне справа. Двое.

Она повернула свечу туда.

Огонь осветил пустой выступ.

Существа затихли. Одно наклонилось к другому и прошептало что-то, отчего оба снова задрожали от беззвучного смеха. Я видел их, потом не видел и видел снова: то из темноты проступали длинные, неправдоподобно острые носы, то слишком мускулистые руки, свисавшие почти до пола, потом всё это казалось лишь игрой света и тени. Я бы поверил, если бы был дураком, а не друидом.

— Я никого не вижу.

— Просто поверь мне, что там сидят двое.

Мор сделала шаг под арку.

Кто-то тут же потянул её за край плаща.

Она резко обернулась и полоснула мной по воздуху. Клинок встретил только пустоту, зато сверху раздался возмущённый писк. На одно короткое мгновение я увидел похожее на белку существо — совершенно лысое и в очень изящных башмаках. Оно висело на каменном выступе, подцепив плащ длинным костяным крючком.

— Не трогай её! — прошипел кто-то с валуна. — Ты что, не чуешь?

Белка шумно втянула воздух, посмотрела на Мор уже без прежней весёлости и поспешно отпустила плащ.

— Чую, — обиженно ответила она. — Я же не лапой полезла.

Над ухом Мор засвистели от восторга. Из-под каменной скамьи высунулась широкая лягушачья морда, а следом показалась тонкая синяя рука с семью пальцами. Существо ухватилось за мой клинок и провело влажным пальцем по кости рукояти.

Мир вокруг меня содрогнулся.

— Ей тоже покажи! — заверещали с валуна. — Невежливо являться на свадьбу и не видеть невесту!

Что-то зелёное блеснуло перед её лицом: длинное перо хлестнуло по воздуху, не дотянувшись до кожи, и холодная маслянистая капля попала ей под левый глаз. Мор машинально провела по лицу тыльной стороной перчатки.

— Не размазывай! — крикнул я слишком поздно.

Она распахнула глаза и ахнула, отшатнувшись.

Теперь мы видели окружающее нас безумие таким, каким оно было на самом деле.

Сводчатый потолок был затянут тёмно-зелёной тканью, по которой ползли живые золотые пауки. Ряды валунов превратились в скамьи, набитые гостями. Там, где мгновение назад я видел только складки известняка, сидели прекрасные мужчины и женщины с глазами без белков, звери в расшитых одеждах, тощие старики с ветвистыми рогами, птицы размером с ребёнка и существа, состоявшие из коры, мха и спутанных человеческих волос. Между их ногами и под скамьями сновали десятки мелких уродцев: крылатых, хвостатых, пернатых, покрытых чешуёй или мягкой плесенью. Возле дальней стены три бледные девушки держали в ладонях болотные огни.

Сотни лиц повернулись к нам.

Музыка на миг стихла.

Мор выставила меня перед собой, удерживая равновесие.

— Савэ, — одними губами произнесла она.

— Вижу.

— Где мы?

— Полагаю, на свадьбе.

Светлая полоса, которую мы приняли за гладкий камень, оказалась длинным полотном, усыпанным лепестками боярышника. Оно вело прямо к возвышению, где стоял накрытый белой тканью алтарь. Над ним возвышался кривой крест из двух тисовых ветвей, перевязанных золотой нитью. По обе стороны чадили курильницы.

Перед алтарём сидела огромная чёрная кошка.

Ростом она была Мор почти до пояса. Густая шерсть блестела, а длинный хвост раздражённо хлестал по рассыпанным лепесткам. Между ушами венком из крапивы крепился белый покров, спускавшийся на круглую спину кошки. На пушистой грудке, поверх единственного белого пятна, лежало тяжёлое серебряное ожерелье с зелёными камнями.

Рядом с невестой стоял дрозд размером с лебедя. Его чёрные перья отливали синим и золотым. На груди лежала широкая цепь, на жёлтых лапках поблёскивали кольца, а с крыльев свисал белый плащ, украшенный таким количеством вышивки, что на неё, должно быть, ушла целая зима.

У алтаря стоял тощий человек в монашеском одеянии. По крайней мере, оно должно было изображать монашеское, но было сшито из ярко-зелёной ткани и рыболовной сети, а пояс состоял из сплетённых змеиных шкур. Выбритую макушку «монаха» обрамляли короткие перья. Почти что человеческое по своему строению лицо украшал ястребиный клюв. В одной руке он держал раскрытую книгу, в другой — ветвь яблони, с которой свисали маленькие бронзовые колокольчики.

Судя по поднятой ветви и раскрытому клюву, мы прервали его на середине речи.

— …либо ведомо здесь кому о клятве, крови, прежнем обещании, долге, гейсе или ином препятствии, не позволяющем соединить сих двоих по закону единого бога, двух Дворов и девяти дорог, пусть назовёт его прежде третьего звона, — закончил он после паузы.

Один колокольчик тихо звякнул.

— Мы сейчас уйдём, — шепнула Мор.

— Медленно.

— Очень медленно.

Совиная тварь рядом с Мор зажала клюв обеими руками. Лисий коротышка уже катался по полу.

Мы попятились.

Чёрная кошка возле алтаря подняла голову.

Её зрачки сузились. Хвост замер, изогнувшись над полом, а затем невеста поднялась и вдруг оскалилась в совершенно человеческой улыбке.

— Посланница, — произнесла она.

По залу прошёл шёпот.

Мор остановилась.

— Не отвечай, — предупредил я.

— Я и не собиралась.

— Даже не дыши в её сторону.

Кошка шагнула с возвышения, волоча покров по лепесткам.

— Ты всё-таки пришла, — продолжила она с таким облегчением, словно ждала Мор много лет. — Я уже начала опасаться, что дороги тебя не пропустят!

Дрозд повернул к ней чёрную голову с тонким клювом.

— Какая посланница?

— Моя, разумеется.

— Ты не говорила ни о какой посланнице.

— А ты не спрашивал.

— Крапива.

— Дрозд.

Они посмотрели друг на друга. Невеста обнажила клыки. Жених распушил перья, став почти вдвое толще.

И тогда в дальнем конце зала раздался знакомый тяжёлый вздох. Гости заволновались, торопливо расступаясь, и между скамьями поднялась исполинская лошадиная голова. С желтоватого черепа свисали болотные цветы и праздничные ленты, в пустых глазницах горели голубые огни.

Владыка Вереск увидел Мор.

Огни в его глазницах вспыхнули ярче.

— А вот и ты! Зимняя Весть! — обрадовался он. — Я всё гадал, куда подевалась посланница Крапивы!

Мор медленно сжала мою рукоять.

«Я тебя убью», — сказала она мысленно.

«Для этого тебе придётся выжить», — ответил я.

Третий колокольчик так и не прозвенел.

Примечания к главе:

Мананнан (Мананнан мак Лир) — владыка морей, туманов и проводник между мирами в кельтской (ирландской) мифологии. Страж побережья и лодочник, переправляющий души в Иной мир, а также покровитель путешественников.

Обороты Колеса — в данном контексте автор осознанно использует неоязыческое осмысление «Колеса» как метафоры бесконечного цикла времени, смены эпох и перерождений (реинкарнации).

Похищение невесты

Над алтарём снова качнулась яблоневая ветвь.

Второй колокольчик звякнул чуть громче первого. Звук поднялся к затянутым зелёной тканью сводам, размножился в каменных коридорах и вернулся тонким перезвоном со всех сторон.

Теперь все смотрели на Мор.

Я был уверен, что моя молчаливая спутница догадается снова прикинуться немой.

Очень зря.

— Это так странно, — выдохнула Мор.

Тишина стала такой густой, что в ней было слышно, как один из золотых пауков перебирает лапками по ткани.

Дрозд медленно повернул голову.

— Что именно?

— Кошки ведь едят птиц.

Дрозд вылупил на неё тёмные глаза в ободке жёлтых век.

— Замолчи, — прошипел я, но Мор вскинула свободную руку и не послушала меня.

Очевидно, увиденное так поразило её — а может, при падении из морока в грот она так сильно ударилась головой, — что Мор выпалила:

— Кошки — это кошки. Птицы — это птицы, они… кладут яйца! Как они могут, ну… жениться?

Где-то под скамьёй подавились смехом.

Крапива издала короткий горловой звук, следом — удивительно похожий на человеческое «гы». Её круглая спина задрожала. Она прижала уши, оскалила клыки и вдруг расхохоталась — сипло, хрипло, совершенно неприлично.

— Вот видишь! — объявила она жениху.

После чего развернулась и огромным чёрным комом соскочила с возвышения.

Белый покров взметнулся за ней. Крапива промчалась по усыпанному лепестками полотну, сшибла курильницу и направилась прямо к нам.

— Лови её! — взвизгнул Дрозд.

Все повернулись к нам — особенно, судя по всему, родня со стороны жениха всех видов пернатости. Особенно мне не понравился здоровенный, на голову выше Мор, ворон. Его клюв отсвечивал металлической, бритвенной остротой.

Крапива подлетела к Мор и юркнула ей за спину.

— Беги! — весело велела она.

— Куда?!

— Отсюда!

— Я не собираюсь тебя спасать!

— Уже поздно!

В нашу сторону бросились сразу трое.

Первым был тонкий рогатый мужчина, до сих пор сидевший на почётной скамье. Его бархатный плащ разлетелся двумя белыми крыльями, в руке блеснула булавка длиной с кинжал. Мор успела поднять меня. Булавка ударила по клинку. Звук был такой, будто кто-то царапнул по внутренней стороне моего черепа.

Мор отступила, пропустила острый кончик мимо плеча, оттолкнула нападавшего клинком и царапнула по вскинувшемуся к её лицу крылу.

Плоть зашипела, бархат задымился под железом. Мужчина отшатнулся, завизжав точно поросёнок.

Нам повезло. Обычно подгорные Соседи не особенно-то боялись железа, в отличие от их лесных и холмистых родичей.

— БЕГИ! — рявкнул я. Мор рванула между скамьями.

Крапива неслась рядом, не отставая. Иногда она прыгала на спинки скамей и оттуда — на камни, избегая чужих ног.

— Стой! — взревел Дрозд.

— Не могу! — крикнула Крапива через плечо. — Теперь я боюсь, что съем тебя!

Она снова хрипло хохотнула и припустила быстрее.

Дрозд распахнул крылья. Плащ сорвался с него, накрыл священника и погасил одну из курильниц. Жених взлетел прямо над головами гостей, задев зелёный полог. Золотые пауки посыпались вниз, и свадебный зал окончательно лишился последних остатков достоинства.

— Налево! — крикнула Крапива.

— Там стена!

— Сейчас будет проход!

— Откуда ты…

— Вереск! Сюда!

В стену врезалась исполинская лошадиная голова.

Камень содрогнулся. Из-под свадебного морока показалась тёмная расселина.

Владыка Вереск отступил на шаг и снова боднул стену.

Куски известняка полетели во все стороны; с потолка сорвалось несколько каменных сосулек. Гости завизжали, прикрывая лица. Один из них попытался схватить келпи за гриву — и тут же взлетел в воздух, потому что Вереск лягнул его в живот.

— Вот теперь похоже на свадьбу! — прогремел келпи.

Он тряхнул черепом. Голубой огонь в его глазницах сменился азартным зелёным и плеснул наружу.

— Вереск! — закричал Дрозд сверху. — Не смей им помогать!

— Почему?

— Потому что это моя невеста!

— Пока ещё нет. Третий раз не прозвонили.

— Останови их!

Вереск задумался. По крайней мере, наклонил череп набок так, будто задумался.

— А я не хочу.

И с явным удовольствием лягнул задними копытами ещё одну скамью.

Та перевернулась вместе с гостями. По залу покатились кубки, венки, блюда с чем-то студенистым и живо поползшим в стыки между камнями. Болотные огоньки заметались под сводами, то разгораясь, то почти исчезая. Я услышал робкое «Владыка Вереск, прошу вас», потонувшее в диком конском ржании. Кто-то затрубил в рог, кто-то ответил ему пронзительным пением, а лисомордый коротышка забрался на опрокинутую скамью и принялся хлопать в ладоши и пританцовывать, очевидно наслаждаясь хаосом.

Вереск развернулся поперёк прохода. Его огромное тело заслонило нас от половины зала.

— Бегите! — проревел он. — Я выиграю вам время!

— Ты спятил! — крикнула Мор.

— Я знаю!

Она нырнула в пробитую им расселину.

Крапива скользнула следом, потом прыгнула вперёд, и теперь мы мчались за её высоко поднятым распушившимся хвостом. За нами ринулись сразу несколько существ, каким-то чудом протиснувшихся мимо Вереска.

— Мор! Обернись!

Первого же я встретил остриём. Он остановился сам, увидев железо. Бежавший следом врезался ему в спину. Лезвие вошло в живот похожего на воробья Соседа — он хрипло заорал.

Мор толкнула обоих сапогом и побежала дальше. На моём клинке осталась отвратительная зелёная кровь, продолжавшая дымиться.

— Вытри меня? Это мерзко.

— Чуть позже! — пропыхтела девушка.

Проход резко ушёл вниз. За нами раздались хруст, вопль и удары копыт, и пламя в глазницах Вереска озарило узкие скользкие стены.

Не представляю, как этот гигант протиснулся в расщелину.

— Быстрее! — поторопил он, боднув Мор между лопаток, из-за чего она взвизгнула и чуть не упала. — Они сейчас вспомнят про другой проход!

— Здесь есть другой проход? — спросила Мор.

— Разумеется.

— Тогда зачем ты пробивал стену?!

— Так было веселее.

Сзади послышался крик Дрозда, усиленный пещерным эхом:

— Перехватить их у реки!

Вереск восторженно заржал.

— Соображает! Из него мог бы выйти приличный муж!

Коридор закончился внезапно. Камень оборвался у широкой подземной реки, несущейся между чёрными стенами. Вода ударялась о скалы, вскипала белой пеной и уходила под низкий свод, где человеку невозможно было пройти даже пригнувшись.

Мор резко остановилась и замахала руками. Крапива вцепилась когтями в её плащ и дёрнула назад.

— Дальше некуда, — сказала Мор.

— Дальше вода, — возразил Вереск.

Келпи прянул. Течение подхватило и приподняло его, и закрутилось вокруг медленными чёрными кольцами. Я увидел, что его хвост в воде сделался как у сома, а вдоль мощных ног и крупа раскрылись широкие чёрные перепонки.

— Забирайтесь.

— Мор, НЕ забирайся на спину келпи! Он утопит тебя!

За нашими спинами раздался громоподобный рык, и огромная тень зверя скользнула по стене.

Мор обернулась и застыла.

— Ох, чтоб меня, — выдохнула Крапива. — Это дед Дрозда. Он вроде съел его отца.

— Мор, отмена плана. Прыгай на сраного келпи. Сейчас же!

Мор намотала шарф поверх лица, натянула капюшон, закрыв лоб, уши и шею, и примерилась к гладкой и скользкой даже на вид лошадиной спине. От рёва дедушки Дрозда, явно не птичьей породы, под нашими ногами задрожали мелкие камушки.

Из гривы Вереска выползли длинные водоросли, переплелись на спине и легли толстой мокрой подушкой.

— Седло, — гордо сообщил он. — У меня было настоящее, золотое, но…

— Сойдёт! — перебила его Мор и прыгнула.

Между ней и шкурой Вереска оставалась плотная прослойка из платья, плаща и самодельного седла, но я всё равно чувствовал, как она старается не прижиматься к нему сильнее необходимого. Крапива вцепилась в плащ Мор, устроившись сзади.

— Держитесь, милые дамы. Я покажу вам, как скачут у нас в Хайленде.

В проход высыпали преследователи.

Наконец в слишком маленький для него проход протиснулся тот самый гигант, похожий на медведя, сквозь шкуру которого пробивались толстые шипы и рога; верхом на нём сидела пернатая женщина с натянутым луком, за ней — двое низеньких существ в кольчугах из рыбьей чешуи. Над ними бил крыльями Дрозд.

Звонко запела стрела, и Вереск прыгнул.

У меня не было сердца, однако оно, без сомнения, осталось на берегу.

Вода сомкнулась над нами.

Мор одной рукой обхватила водоросли, другой — прижала меня к боку. Течение ударило так, что её ноги сорвались со спины келпи. Она не успела сжать колени, но ноги коснулись крупа и вошли в липкую плоть келпи. Именно так эти чудовища удерживают на своей спине идиотов, решивших оседлать бесхозных лошадей, пока топят их.

Крапива распласталась сзади, непрерывно вопя дурным кошачьим голосом.

Вереск нёсся под водой.

Он скакал по дну, отталкиваясь от камней, и с каждым прыжком река вытягивалась вокруг него длинным туннелем. Внутри этого туннеля странным образом одновременно оставался и не оставался воздух. Мор тут же вымокла, выдохнула мелкий горошек белых пузырьков, унесшихся назад, и с широко распахнутыми глазами втянула воздух-воду в грудь. Рядом с нами мелькали растерянные бледные рыбы, корни, человеческие лица и длинные руки, что тянулись к нам из глубины, но не могли пробить течение.

Позади что-то ярко вспыхнуло.

Стрела вошла в водяную стену, сразу потеряла скорость и поплыла рядом, нелепо покачиваясь. Следом появилась вторая. Она задела Вереска по хвосту и разлетелась на зелёные искры.

Дрозд летел по расселине над рекой, прижимая крылья к бокам на узких поворотах. Его перья отливали золотом, глаза горели от ярости.

— Крапива! — прокричал он, и голос с трудом, но всё-таки пробился через толщу реки. — Вернись! Я всё прощу!

— Не слышу! — проорала она.

Дрозд сложил крылья и камнем бросился вниз.

— Справа! — предупредил я.

Мор выхватила меня из ножен. Сделать это, сидя на скачущем по дну келпи, было подвигом, который я предпочёл бы никогда больше не переживать. Дрозд вылетел из воды прямо над нами, выставив жёлтые когти. Мор пригнулась и взмахнула клинком.

Я рассёк широкую золотую цепь на его груди.

Железо не коснулось птицы, но Дрозд закричал так, будто я отрубил ему крыло. Цепь рассыпалась. Тяжёлые звенья спутали ему перья на крыльях, и он потерял равновесие, заметавшись, и попал в поток.

На миг я увидел его распластанным в воде: огромные глаза, раскрытый клюв, перья, прижатые к телу. Потом течение швырнуло его обратно в темноту.

Вереск так громко заржал, что водяной туннель задрожал. Потолок над нами становился всё ниже. Впереди осталась только чёрная щель, в которую едва ли протиснулась бы даже обычная кошка.

Мор успела только пискнуть и прижать меня к себе.

Келпи оттолкнулся копытами ото дна и прянул в этот крохотный просвет между камнями.

Вода ударила со всех сторон. Мор согнулась над его шеей, изо всех сил удерживая ткань на голове. Меня прижало к её горлу. Мир вокруг закрутился, сжался, и на несколько страшных мгновений не осталось ничего, кроме рёва, темноты и ощущения, что какой-то больной ублюдок пытается протолкнуть нас через игольное ушко. Моя сталь застонала, костяная рукоять почти что захрустела от давления.

Потом Вереск вынес нас на поверхность.

Он пробил тонкий лёд и вылетел из маленького озера вместе с фонтаном чёрной воды. Мор качнулась, чудом не перелетела через его голову и закашлялась, с утробными звуками выплевывая из себя по меньшей мере пару пинт речной воды.

Я понятия не имел, где мы оказались. Над нами висело низкое белёсое небо. Озеро лежало посреди занесённой снегом пустоши; из-под наста торчали сухие чёрные стебли вереска, а по дальним холмам ползла метель. Ветер ударил Мор в мокрую одежду, и она судорожно втянула воздух и почти сразу застучала зубами.

— Все целы? — жизнерадостно спросил Вереск.

Чёрная кошка скатилась с него яростным мокрым клубком и стала встряхиваться, разразившись таким потоком отборной ругани на трёх языках, что я невольно заслушался.

Мор наконец сползла с его спины. Сапоги провалились в снег по щиколотку, с подола ручьями стекала вода. Она отжала юбку, потом капюшон со слипшимся серым мехом, быстро заправила под него выбившиеся косы и обхватила себя руками.

— Нет времени, — выговорила она, стуча зубами. — Нужно уходить. За нами…

Она обернулась к озеру.

Обломки льда ещё качались на чёрной воде, но сама поверхность уже успокаивалась. Ни Дрозда, ни его людей видно не было.

— Они выберутся в другом месте. Здесь могут пройти только водные духи вроде меня, — сказал Вереск и пожал могучими лошадиными плечами. — А может, не выберутся. Река сегодня в прекрасном настроении!

Он встряхнулся. На Мор обрушился новый дождь из ледяных брызг, водорослей и свадебных лент. Один примятый белый цветок упал на снег возле её сапога.

— Прекрати! — взвизгнула она.

Крапива села, обернув хвостом лапы, и стала сердито вылизываться. От её свадебного наряда остались только тяжёлое ожерелье и несколько зелёных листьев, запутавшихся в мокрой шерсти. Дёргающийся кончик чёрного хвоста стремительно покрывался инеем.

— Вот это была свадьба, — удовлетворённо вздохнул Вереск.

— Ты разрушил зал, напал на гостей и помог невесте сбежать!

— Да.

— Зачем? — воскликнула Мор, отжимая плащ снова и снова. Вода всё никак не переставала струиться между её пальцев.

Вереск наклонил череп набок.

— Ты привела меня на свадьбу, Зимняя Весть.

— Я?!

— Ну, разумеется, не сама пригласила. Ты передала мне приглашение от Крапивы. Помнишь?

Крапива перестала вылизывать грудку и покосилась на Мор. Мор покосилась на кошку.

— Допустим, — мяукнула та.

— Вот! — обрадовался Вереск. — Ты привела меня на её свадьбу, я вывел тебя с неё. А заодно и невесту, чтобы дважды не ходить. Справедливо?

— По-твоему, это так работает?

— А разве нет?

Мор открыла рот, подумала и закрыла.

— Кроме того, стало весело, — продолжил Вереск. — До вашего прихода они два часа пели, один час давали клятвы и даже ни разу никого не уронили в огонь. Постная церемония. Мои свадьбы проходили совсем иначе.

Мор оставила плащ в покое. Мокрая ткань уже начинала твердеть на морозе.

— Твои свадьбы?

Голубые огни в глазницах Вереска разгорелись.

— Семь раз я женился! На четвёртой меня украли прямо из-под венца. Две баньши утащили меня на остров и требовали выкуп. Моя возлюбленная приехала на третий день, перебила их всех, сожгла остров и украла меня обратно. Вот это была потеха!

— А остальные шесть?

— Расскажу в другой раз, Зимняя Весть, — подмигнул келпи и развернулся. — Если Дрозд решит повторить свадьбу — позовите.

Вереск шагнул обратно в озеро.

— Погоди! — позвала Мор. — Куда нам теперь?

Вода поднялась вокруг его ног, скрыла живот, спину, а потом и всё ещё свисающие с черепа цветы.

— Вереск!

Последними исчезли голубые огни.

По озеру прошла рябь. Ветер быстро затянул чёрную воду и сошедшиеся криво-косо льдины позёмкой.

— Нам нужно двигаться, — сказал я. — Немедленно. Ещё немного — и одежда замёрзнет на тебе.

Крапива подняла заднюю лапу и принялась задумчиво выкусывать что-то из мокрой шерсти, всё ещё что-то шипя себе под нос.

— Ты! — Мор указала мной на неё. — Ты знаешь, где мы?

Кошка уставилась на железо и медленно вытянула язык из своей шерсти.

— Знаю.

— Тогда веди нас к людям! Или хотя бы туда, где можно развести огонь.

— Никаких «веди нас», — тут же вмешался я. — Не проси её ни о чём.

— У тебя есть другие идеи?! Я замерзаю!

— Поэтому нам нужно идти, а не заключать договоры с первой встречной Кат Ши!

Крапива задумчиво глянула на эту странную смертную, которая, на её взгляд, говорила сама с собой, потом встала, потянулась и побежала через снег к тёмной гряде на севере.

— За тем холмом есть старое зимовье, — бросила она через плечо. — Если останетесь здесь, Дрозд найдёт вас раньше, чем вы околеете.

Мор смотрела ей вслед.

— Не смей, — предупредил я.

Она пошла за Крапивой.

— Мор.

«Ещё раз спрошу: у тебя есть другие идеи?»

Их не было. От этого становилось только хуже.

Снег под ногами скрывал кочки и промёрзшие лужи. Мор дважды провалилась почти по колено, едва удержав равновесие. Мокрый подол бил по ногам, сапоги хлюпали при каждом шаге, дыхание её быстро стало частым. Крапива двигалась впереди лёгкими прыжками, но постоянно оборачивалась, проверяя, не отстали ли мы.

— Ужасно неловко разговаривать с кошкой, — буркнула она себе под нос.

Крапива остановилась и взмахнула хвостом.

— Можешь вообще с ней не разговаривать, — предложил я. — Как тебе такое?

Но слова уже были сказаны.

Шерсть заструилась, как чёрный дым. Кошачье тело вытянулось вверх, передние лапы стали руками, задние — длинными человеческими ногами. Хвост скользнул вокруг бёдер и превратился в складку чёрного платья.

Через мгновение по снегу уже шла красивая молодая женщина с восхитительно пышными формами, с тяжёлой копной чёрных волос, босая, растрёпанная и всё ещё в серебряном ожерелье. Белый след кошачьей грудки сохранился серебряной прядью у виска. Зелёные глаза с узкими зрачками остались совершенно звериными.

Она не обращала внимания ни на снег под босыми ногами, ни на ветер. Мор опешила, челюсть её отвисла.

— Так лучше?

«Рот закрой, дрозд залетит,» — хмыкнул я.

— Нормально, — стушевавшись, ответила кошке-не-кошке Мор.

«Не называй ей своего имени, не благодари и ничего не обещай».

«Я помню».

«Ты сорвала свадьбу заявлением, что кошки едят птиц. Позволь мне сомневаться в твоей рассудительности».

Мор сильнее сжала рукоять, заставив меня замолчать.

Крапива свернула между двумя занесёнными снегом валунами. За ними ветер стал чуть слабее, но идти пришлось вверх. Мор поскользнулась на насте, упёрлась в меня обеими руками и несколько мгновений тяжело дышала, склонив голову. Щёки её были пунцовыми.

Мне пришлось напомнить себе то, что говорила Мор в первый день нашего знакомства: она не может заболеть. Не может заболеть, ни разу не болела — как-то так она сказала.

Правда, я знал ещё и то, что холоду не требовалась болезнь, чтобы забрать смертное тело себе.

«Ты как?»

«Мне жарко».

Проклятье. Проклятье!

«Быстрее иди. Не раздевайся. Говори со мной».

— Уже видно! — воскликнула Кат Ши, показав рукой. — Нам туда!

Впереди действительно показалась низкая постройка, почти целиком скрытая под снегом. Издали её можно было принять за очередной маленький холмик или занесённый метелью куст.

Крапива оглянулась и широко улыбнулась.

— А ты не промах, смертная. Ты спасла меня от нежеланной свадьбы! Проси что хочешь в уплату этого долга.

«Ничего не отвечай», — немедленно сказал я.

Мор шагнула дальше, стараясь не смотреть на Крапиву.

— Почему ты вообще выходила за Дрозда, если так хотела сбежать?

«Почему ты ей отвечаешь? Меня не слышно?»

Веселье исчезло с лица Крапивы.

— Потому что Дрозд запер Чертополоха у границ Благого Двора.

— Что за Чертополох?

— Мой возлюбленный.

Мор остановилась.

«Иди. Остановишься — замёрзнешь».

Она послушалась, но теперь смотрела на Кат Ши.

— Чертополох — твой возлюбленный?.. В смысле… цветок? Колючка такая, с фиолетовым хохолком?

— Он не просто колючка! — оскорблённо взвизгнула Крапива. — Он весьма благородный сорняк! Колючий, упрямый и так красиво цветёт по осени!

— И Дрозд о нём знал? И всё равно заставил тебя выйти за себя?

— Он всё и устроил. Чертополох — пука, — Кат Ши встряхнула на плечах чёрный плащ, подбитый мехом, которого всего мгновение назад не было. — Осенью Дрозд заманил его в Благой Двор перед тем, как границы закрылись на зиму. Теперь Чертополох не сможет уйти оттуда до весны.

— Он в темнице?

— Нет. Может бродить где пожелает, пока не пытается пересечь границу. Наверняка уже украл у стражи лошадей и убедил кого-нибудь, что его задница предсказывает погоду.

Мор фыркнула, но смех тут же перешёл в кашель. Под порывом ветра она согнулась сильнее и, прерывисто выдохнув, ослабила ворот плаща, потянула в сторону шарф.

«Мор. Оденься. Не верь теплу. Это тело обманывает тебя».

Она поморщилась, но вернула на шею мокрый и наверняка колючий шарф.

— Раз граница закрыта на зиму, то весной он вернётся сам?

— Если доживёт.

Крапива произнесла это тихо.

— Дрозд подкупил стражу. Пока я ему подчиняюсь, Чертополоха не замечают. Если я откажусь, стражникам напомнят, что по их землям бродит чужой пука. Дрозд сказал, что будет очень огорчён, если с Чертополохом что-нибудь случится.

— Вот ублюдок, — выдохнула Мор.

«Не верь ей».

«Думаешь, она врёт?»

«Не знаю. Поэтому и не верь».

Мы добрались до зимовья. Дверь перекосило, нижний край вмёрз в снег. Крапива хотела было ухватиться за кольцо, но тут же отпрянула, поняв, что оно железное.

— После вас.

Мор встала рядом. Меня она не выпустила: упёрлась сапогом в камень, навалилась на дверь плечом и сорвала её с наледи.

— Входи, — сказала Крапива.

«Не переступай порог по её приглашению».

Мор задержалась, почти заскулив от холода.

«Я знаю, знаю, милая. Прости. Потерпи немного».

— Чей это дом?

— Ничей. Люди бросили его пару зим назад.

— Ты не считаешь его своим?

— Зачем мне человеческая нора?

Лишь после этого Мор вошла.

Внутри было темно, но сухо. Вдоль стены тянулась каменная лежанка, в углу сохранилась куча старого торфа. Мор опустилась перед очагом и положила меня рядом, чтобы найти огниво. Оно оказалось спрятанным в котелке рядом.

Она выронила кремень, подняла его, ударила по кресалу и выронила снова. Её руки дрожали так сильно, что первые искры гасли, не успев коснуться пакли.

На третий раз пакля задымилась. Мор склонилась над ней, осторожно раздувая огонёк, и вскоре занялся торф.

Только тогда она снова накрыла ладонью мою рукоять и прижала меня к своей груди. Как бы я хотел обнять её и согреть.

— У тебя губы синие, — заметила Крапива, подавшись вперёд.

— Оставайся там, — сказала Мор.

Крапива пожала плечами и отодвинулась.

Мор расстегнула плащ и расправила его перед огнём. Перчатки она не сняла. Вода капала с одежды на земляной пол, а дрожь никак не проходила. Мор свернулась в клубочек рядом с огнём.

«Тебе бы раздеться».

«Одежды больше нет».

«Голышом будет теплее, чем в этом».

«Позже».

Каюсь, я немного скис.

Некоторое время слышались только потрескивание торфа и её тяжёлое дыхание.

— Ты сказала, что обязана мне, — наконец произнесла Мор.

— Да.

— Тогда расскажи, что знаешь о моём проклятии.

Кошачьи зрачки Крапивы сузились и снова расширились.

— Я ничего не знаю, клянусь хвостом. Кроме того, что лучше я оближу твой меч, чем коснусь тебя.

«Спасибо, не заинтересован.»

Крапива заметила, что Мор опустила плечи и потемнела лицом, и поёрзала на месте.

— Старший брат Чертополоха может знать больше. Он служит Владыке Неблагого Двора и разбирается в старых проклятиях.

Мор замерла, протянув руку к огню. От перчатки запарило.

— Брат Чертополоха будет признателен, если ты спасёшь его брата, — продолжила Крапива. — Мы бы могли провести тебя к нему. Может, даже к самому Королю Неблагого Двора, Владыке-Охотнику.

«Не соглашайся».

Мор молчала.

Я чувствовал, как понемногу утихает дрожь в её руке. Хотелось верить, что вместе с теплом к ней вернётся и разум.

«Мы уходим, как только ты согреешься. Одни».

«Куда?»

«Подальше от неё».

«А потом?»

Я не ответил.

«Мы не знаем, где находимся, — продолжила Мор. — Не знаем дороги обратно. Всё, что мы нашли в гроте, не помогло снять проклятие. А она знает того, кто может хотя бы распознать метку».

«Она утверждает, что знает. Дева в Зелёном говорила то же самое».

«Всё равно это больше, чем было у нас час назад».

«Именно на это она и рассчитывает. Ты отчаялась, и теперь готова пойти куда угодно за первой, кто поманил тебя ответом».

Мор отвернулась к огню.

«За пять лет меня ещё никто им не манил».

Она подумала это негромко, почти без прежней злости, и возразить было нечего.

Крапива не торопила её. Сидела напротив, обняв колени, и смотрела в огонь узкими зелёными глазами, ничего не зная о нашем споре.

— Что тебе нужно? — наконец спросила Мор.

— Проведи меня через границу. Я Кат Ши из другого Двора и не могу войти туда одна. Ты смертная — тебя пропустят. Мы найдём Чертополоха, а он отведёт тебя к своему брату.

«Нет».

Мор стиснула рукоять.

«Савэ…»

«Нет, милая. Пожалуйста».

«У нас нет другой зацепки».

«Тогда мы найдём другую».

«Когда? Ещё через пять лет?»

«Если понадобится. Я буду с тобой. Мы справимся».

Она посмотрела на меня. В отсветах огня лицо казалось осунувшимся, под глазами лежали тёмные круги. Потом её взгляд опустился на перчатки.

Я уже знал, что проиграл.

«Если ты всё равно собираешься совершить эту глупость, хотя бы заставь её дать слово».

Мор медленно выдохнула.

— Поклянись, что Чертополох существует. Что после встречи с ним ты отведёшь меня к его брату и расскажешь всё, что узнаешь о моей метке. И что не обманешь меня, не предашь и не отдашь меня ни Благому, ни Неблагому Королю.

«Ни их людям, слугам и союзникам».

— Ни их людям, слугам или союзникам, — добавила Мор.

Улыбка Крапивы исчезла, но она повторила клятву, пусть и морщась. Очевидно, ей не нравилось давать подобные обещания смертной.

— И поможешь мне выйти обратно.

— И помогу тебе выйти обратно.

Мор закрыла глаза.

— Хорошо. Я проведу тебя.

«Мор…»

«Я решила».

Крапива улыбнулась, обнажив тонкие клыки, и придвинулась к очагу.

— Я рада. Тогда отдохни пока. Нам предстоит долгий и очень весёлый путь.

Мор недовольно нахмурилась и отсела на каменную лежанку, вытянув к теплу ноги. Одежда оставалась сырой, но хотя бы перестала примерзать к телу. Крапива устроилась напротив, по-кошачьи подобрав под себя ноги, и принялась методично расчёсывать пальцами густые волосы.

Какое-то время они молчали.

— Как тебя зовут? — наконец спросила Крапива.

«Нет».

— Не скажу.

Крапива прищурилась.

— Почему?

— Потому что ты Кат Ши, а я не настолько глупая, чтобы отдавать тебе своё имя.

Крапива не стала спорить, наоборот, даже повеселела, судя по ямочкам на её щеках. Подбросив в огонь кусочек торфа, она проследила, как по нему разбегаются красные трещины.

— Тогда как мне тебя называть?

— Ты уже называешь меня Зимней Вестью.

— Мне не нравится.

Мор потёрла ладонью лоб. Я уже видел, что глаза у неё слипались от усталости.

— Называй меня как хочешь.

«Это тоже плохая идея».

«Почему?»

«Ты только что разрешила кошке дать тебе имя».

«Прозвище».

«Уверен, она высоко оценит разницу, когда сожрёт твою душу».

Крапива оглядела Мор с головы до ног. Её ноздри едва заметно дрогнули, будто она снова уловила исходящий от Мор запах смерти.

— Ежевика.

Мор моргнула.

— С чего это?

Кат Ши засмеялась:

— Ты тёмненькая, колючая и наверняка очень, очень вкусная!

«О чём я и говорил».

Примечания к главе:

Кат Ши (шотл.-гэльск. cat-sìth — «фэйская кошка») — существо из шотландского, преимущественно хайлендского фольклора. Её описывали как огромную чёрную кошку размером с собаку, с белым пятном на груди, выгнутой спиной и вздыбленной шерстью. В одних преданиях Кат Ши принадлежит к народу фэйри, в других считается ведьмой, способной принимать кошачий облик.

Благой и Неблагой Дворы (Seelie Court и Unseelie Court) — разделение фэйри, характерное прежде всего для шотландской традиции. Слово seelie означает «благословенный», «счастливый» или «приносящий удачу», а unseelie — «неблагословенный», «несчастливый». Однако Благой Двор нельзя считать однозначно добрым: его обитатели могли быть прекрасными, помогать людям и вознаграждать вежливость, но оставались опасными и жестоко мстили за оскорбления. Фэйри Неблагого Двора считались более враждебными, звероподобными и могли причинять зло без всякого повода. Привычное представление о двух строго организованных королевских Дворах во многом является поздней литературной систематизацией фольклора. В романе эти образы свободно переработаны и встроены в устройство авторского мира.