Лжебог

Глава 1. Пробуждение в золотом гробу

В ноябре двадцать шестого года на Тверской шёл паскудный мокрый снег, двойной эспрессо из пузатого картонного стаканчика отдавал жжёным каучуком, а замначальника выездной проверки с тоскливым лицом жевал губами и говорил: «Артём Сергеевич, ну мы же с вами взрослые люди, какой ещё форс-мажор по субподряду?..»

Именно на слове «субподряд» Артём Сергеевич Вересов моргнул — а когда разомкнул слипшиеся веки, никакого снега, асфальта и майора налоговой службы вокруг уже не обнаружилось.

Вместо московской слякоти прямо в трёх вершках над его носом висела литая золотая морда.

Морда была исполнена в лучших традициях зала Древнего Египта в Пушкинском музее: горбоносая, с длинными подведёнными лазуритом глазами, накладной бородкой клинышком и растопыренными крыльями жука-скарабея во всю грудь. Пахло при этом отнюдь не музейной пылью. Несло раскалённой медью, прогорклым лампадным жиром, какой-то удушливо-сладкой церковной смолой и тем резким, сухим грозовым озоном, каким обычно тянет от старого трансформатора перед тем, как он с воем выплюнет синюю дугу и оставит полрайона без света.

— Так, — попытался сказать Вересов, но язык во рту лежал распухшим войлочным стельком с отчётливым привкусом медного пятака. — Это мы где так хорошо посидели?

В ответ под его спиной что-то утробно заурчало, вздохнуло на низких частотах, и по каменному ложу пробежала мелкая противная дрожь. По бокам в узких щелях мигнули и начали медленно гаснуть продолговатые жёлтые кристаллы. Раздалось протяжное змеиное шипение — точь-в-точь как у автобуса «ЛиАЗ», открывающего двери на конечной, — и золотая крышка с горбоносым профилем плавно поехала вбок, впуская внутрь клубы сизого дыма и пляшущий рыжий свет факелов.

Первая мысль тридцатисемилетнего кризисного переговорщика была сугубо практической: если это корпоратив строительного холдинга «Вектор-Юг», то с декорациями ребята явно перегнули, а вот бюджет на вентиляцию распилили ещё на этапе сметы. Вторая мысль пришла следом, когда он попробовал почесать затылок и обнаружил на себе три пуда холодного чеканного металла: если это частная клиника после микроинсульта, то дизайнера палаты надо лечить в соседнем отделении.

Артём упёрся ладонями в каменные борта своего ящика, со стоном сел — и тут же уставился на собственные руки.

Руки были чужие.

У Вересова имелись нормальные широкие ладони городского жителя, с белым шрамом от консервного ножа на большом пальце и следом от часов на левом запястье. А за бортик каменного корыта сейчас держались длинные, сухие, смугло-оливковые пальцы с миндалевидными ногтями и твёрдой желтоватой мозолью на среднем пальце правой руки — какая бывает у людей, которые по двенадцать часов в сутки не выпускают из пальцев перо или резец. На обоих запястьях тускло блестели широкие наручи с выдавленными змеями, а на левой кисти, прямо поверх пястных костей, сидела затейливая золотая перчатка без пальцев с крупным гранёным камнем посреди ладони.

В основание черепа, чуть ниже затылочной кости, вдруг толкнулась тупая, горячая пульсация — будто кто-то под кожей лениво перевернулся во сне и устроился поудобнее.

Артём сглотнул вязкую слюну и поднял голову.

Ящик — а точнее, самый настоящий каменный саркофаг на ступенчатом возвышении — стоял посреди громадного зала из тёмно-серого базальта. Колонны в два обхвата уходили вверх, в закопчённую темноту под плоским каменным перекрытием; на стенах в неверном отсвете жаровен кривлялись высеченные в камне птицеголовые и шакалоголовые фигуры, а внизу, у подножия лестницы, колыхалось живое море из сотни полуголых людей в грубых льняных передниках.

Едва он показался над бортом саркофага, по толпе пронёсся единый судорожный всхлип, и вся эта сотня разом, с сухим стуком сотни лбов о твёрдый камень, рухнула ниц.

Но интереснее всего были не они. По обе стороны от лестницы, застыв как изваяния, стояли две шеренги плечистых громил в чешуйчатых металлических наплечниках, кожаных юбках и высоких, закрывающих лица шлемах в виде соколиных голов с горящими прорезями глаз. В руках каждый держал двухметровое металлическое древко с утолщением в форме миндалины на верхнем конце.

У Артёма внутри что-то неприятно оборвалось и ухнуло вниз, как скоростной лифт в «Москва-Сити».

Где-то очень глубоко в памяти — там, где хранились запах мандаринов, школьный ранец с оторванной лямкой, пузатый телевизор «Рубин» на кружевной салфетке и гнусавый голос видеопиратского переводчика с кассеты VHS в девяносто седьмом году, — щёлкнул тумблер.

Саркофаг. Складные соколиные шлемы. Боевые посохи. И та самая тварь, которая только что шевельнулась у него под затылком, обвив позвоночник.

— Да ну на хрен, — прошептал Вересов.

То есть он искренне собирался прошептать именно это — тихо, по-домашнему, себе под нос. Но в ту самую долю секунды, когда воздух пошёл через голосовые связки, горячий узел под затылком сжался, ударил по нервным окончаниям, и из груди Артёма вырвался такой раскатистый, нечеловечески низкий, вибрирующий двумя октавами сразу полифонический рык, что с верхнего карниза посыпалась известковая крошка, а пламя в ближайших жаровнях пригнулось к самому маслу:

— КРЭЭ ВЭН ТА-А-АК!

От собственного голоса у Артёма заложило уши. От неожиданности он дёрнул щекой и часто заморгал — и тут же в полированном бронзовом нагруднике крайнего стражника увидел своё отражение. На смуглом, красивом, но измождённом лице с резкими скулами и тонким белым шрамом над правой бровью полыхали два абсолютно белых, слепящих, как автомобильный ксенон в тумане, фонаря.

Толпа на полу завыла от восторга и принялась колотиться лбами о базальт с удвоенным усердием.

И в эту же секунду где-то на самом дне его собственного черепа, будто через заколоченную досками дверь в тёмном подвале, глухо и яростно ударил чужой беззвучный голос:

«Чтоб ты издох в этом каменном гробу, падаль… Чтоб тебя разорвало на куски вместе с твоей гнилой плотью!..»

Артём едва не прикусил язык. Так. Значит, хозяин квартиры никуда не съехал. Он просто заперт в чулане и очень, очень недоволен арендатором.

Тем временем от первой линии распростёртых тел отделился высокий, сухой, как вяленая тарань, старик в белоснежном плиссированном одеянии и золотой тиаре в виде солнечного диска между рогами. Он поднялся с колен с завидной для своих лет гибкостью, простёр к саркофагу сухие руки с длинными рукавами и запел густым, медовым, идеально поставленным баритоном провинциального архиерея:

— Ликуй, земля Нам-Эта! Радуйтесь, пески и воды Тара! Ибо сокрушены козни отравителей, и Великий Нехор возвратился из тёмных чертогов Дуата в сиянии славы своей! Оживи наш слух, о Бессмертный, произнеси Первую Формулу Возвращения, дабы знали рабы твои, что око твоё не затуманилось!

Старик замолчал, почтительно склонив седую голову, но из-под его седых кустистых бровей в лицо Артёму метнулся такой цепкий, колючий и откровенно оценивающий взгляд, что Вересов сразу понял: дедушка в сказки не верит. Дедушка проверяет, не превратились ли мозги его дорогого божества после саркофага в овсяный кисель.

А за спиной жреца, на нижней ступеньке возвышения, стояла высокая широкоплечая женщина без шлема — с медно-коричневой кожей, короткими тугими косами, старым рваным рубцом на подбородке и рельефным золотым знаком сокола со змеёй посреди лба. Её пальцы лежали на древке боевого посоха чуть выше баланса — ровно так, как держат оружие люди, готовые стрелять через полсекунды.

«Ну давай, память предков, не подведи, — лихорадочно подумал Артём, листая всплывающие перед внутренним взором обрывки чужих воспоминаний, похожие на битые файлы с горелого жёсткого диска. — Что там этот павлин обычно нёс после похмелья?»

Перед глазами мелькнули какие-то золотые чаши, крики рабов, формула благословения урожая и длинный, в полстраницы, перечень регалий. Выбирать было некогда. Артём перехватил бортик саркофага, медленно, стараясь не зацепиться каблуком золотой сандалии за длинный край пурпурной юбки, встал во весь рост и включил тот самый тон, каким обычно открывал внеочередное собрание кредиторов обанкротившегося застройщика:

— Воды Дуата мелки для того, кто держит небо! — прогремел он, стараясь не пугаться собственного баса, и обвёл зал светящимися глазами. — Я, Нехор… э-э… Надзиратель Песка, Измеритель Ветра и Держатель Большого Коромысла, вернулся не для того, чтобы слушать ваши заунывные песни натощак! Кто плохо молился — я всех записал, разберёмся в рабочем порядке!

В мёртвой тишине зала отчётливо щёлкнула челюсть молодого худощавого стражника во втором ряду. Зато в голове у Артёма узник в чулане вдруг перестал колотиться в дверь и замер от такого филологического потрясения:

«Держатель… чего?! Ты назвал Священные Весы Маат — коромыслом?! Да ты окончательно выжег себе разум в кристаллах, ублюдок!»

Сухой старик-жрец — память симбионта услужливо подбросила ярлычок: «Итар, верховный жрец» — на мгновение застыл с поднятыми руками, переваривая «Измерителя Ветра». Его тонкие губы дрогнули. Зато молодой стражник у колонны (в памяти всплыло: «Денет») вдруг с горящими от фанатичного восторга глазами бухнул пяткой посоха в пол:

— Слышали?! Повелитель нарёк себя Измерителем Ветра! Грядёт буря на головы неверных! Шел кек нем рон!

— Шел кек нем рон! — нестройно, но громогласно подхватила стража, ударяя кулаками по нагрудникам.

Женщина со шрамом на подбородке — «Нара, Первый джаффа» — повторила приветствие последней, на долю секунды позже остальных. Её тёмные, внимательные глаза встретились с прищуром Артёма, и она чуть заметно нахмурилась, переводя взгляд на Итара.

«Один-ноль в пользу московского консалтинга, — мрачно подумал Вересов, выбираясь из каменного корыта на залитый факельным светом помост. — Главное теперь — дойти до стула и не навернуться с этих проклятых ступенек».

Но дойти спокойно ему не дали. Едва он грузно опустился на массивный каменный трон в центре возвышения, тяжёлые бронзовые створки в конце зала со скрежетом распахнулись, и четверо стражников втащили внутрь связку из шестерых оборванных, окровавленных людей в деревянных шейных колодках.

* * *

Кто бы ни проектировал мебель для космических паразитов, о человеческой пояснице этот архитектор не думал вовсе. Спинка трона была вытесана из цельного куска ледяного базальта под прямым углом, а в подлокотники какой-то сумрачный гений вделал бронзовые соколиные головы, чьи острые клювы упирались Артёму точно под локти.

Он попробовал пересесть поудобнее, звякнул всем своим золотым обвесом, и в этот момент шестерых пленников в колодках с глухим стуком бросили на колени прямо перед нижней ступенью помоста.

— Повелитель! — Нара сделала шаг вперёд и ударила кулаком по груди. Голос у неё был низкий, хрипловатый, без единой лишней ноты. — Твоё последнее слово перед погружением в саркофаг исполнено. Рабы нижней поварни и водочерпия, через чьи руки прошёл осквернённый ядом кубок три дня назад, схвачены в тот же час. Десяток стражи ждёт твоего знака, чтобы выжечь измену на глазах города.

По знаку её левой руки шестеро джаффа вышли из строя и встали за спинами приговорённых. Раздался сухой, синхронный металлический щелчок — как будто взвели затворы крупнокалиберных пулемётов: миндалевидные навершия посохов раскрылись на четыре лепестка, и внутри каждого с густым гулом зажглась багрово-оранжевая капля раскалённой плазмы.

В зале запахло палёным воздухом.

Артём посмотрел вниз, и остатки утренней иронии у него в груди мгновенно вымерзли.

Крайним справа в колодке стоял старик-повар с седой, свалявшейся от засохшей крови бородой и выбитыми пальцами — он даже не поднимал головы, только беззвучно шевелил разбитыми губами. Рядом тряслись две женщины-судомойки и двое водоносов, а самым левым оказался худенький, длинношеий мальчишка лет пятнадцати, с огромными от животного ужаса карими глазами. На его щеке ещё не смылась печная сажа. Мальчишка смотрел прямо на сверкающего золотом Артёма и мелко-мелко икал, вжимая голову в деревянную колодку, которая сейчас ни на секунду не защитит его от сгустка плазмы в затылок.

«Так, стоп, — холодно сработал внутренний тормоз Вересова. — Я в жизни крутил разные схемы. Я продавал воздух в обёртке инвестиционных меморандумов, уводил активы из-под ареста и подписывал липовые акты приёмки. Но детей и стариков при мне из гранатомётов не расстреливали. И не будут».

Проблема заключалась в арифметике власти.

В зале стояли семьдесят вооружённых до зубов фанатиков, верховный жрец с глазами инквизитора и сотня забитых подданных. Прежний Нехор — судя по тем мерзким обрывкам памяти, которые сейчас всплывали в голове — сжигал прислугу просто за пересоленную похлёбку. Если сейчас «возрождённый бог» вдруг всплеснёт руками и скажет: «Отпустите бедняжек, я всех прощаю во имя гуманизма», — Итар и Нара в ту же секунду сложат два и два. Сначала оговорка в титуле, потом невиданное милосердие к отравителям — и к обеду ненормального владыку аккуратно придушат подушкой, списав всё на «порчу саркофага».

Но и промолчать было нельзя: Нара уже подняла руку, ожидая отмашки.

И тут собственная правая кисть Артёма, лежавшая на бронзовом соколином клюве, вдруг налилась свинцом и мёртвой хваткой вцепилась в подлокотник. Пальцы побелели. Из того самого запертого чулана на дне сознания рванулась такая отчаянная, слепая волна сопротивления, что у Артёма потемнело в висках:

«Не смей!.. Мальчишка — сын пекаря Орма, он только кувшины со двора таскал! Они не знают даже, как выглядит яд сонных корней! Убей меня, тварь, но не трогай мальчишку!»

«Тихо ты, истеричка, — мысленно огрызнулся Артём, чувствуя, как от двойного напряжения мышц сводит предплечье. — Не мешай работать профессионалу».

Нара чуть повернула голову, удивлённая затянувшейся паузой:

— Повелитель? Огонь готов.

Артём не стал изображать добренького дедушку Мороза. Наоборот — он со всего размаху грохнул левым кулаком по каменному подлокотнику, вскочил с трона так, что золотое оплечье ударило его по ключицам, и с таким яростным прищуром шагнул к краю ступеней, что первый ряд жрецов невольно подался назад.

— Опустить посохи! — рявкнул он полным двухголосым раскатом симбионта. — Я сказал — убрать огонь, пока я не велел поджарить вас самих за глупость!

Шестеро джаффа за спинами смертников вздрогнули и по знаку ошеломлённой Нары щёлкнули затворами, гася оранжевые капли плазмы. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как всхлипнул пятнадцатилетний водонос.

Итар осторожно выступил на полшага вперёд, почтительно сплетя сухие пальцы на груди:

— О Великий Нехор… Разве эти презренные рабы не осквернили кубок твой? Твой собственный уст приказ перед сном гласил: обратить их в пепел при первом луче солнца, дабы страх сковал сердца заговорщиков.

— Когда я отдавал этот приказ, во мне говорил яд! — отрезал Артём, медленно спускаясь на две ступеньки вниз и буравя верховного жреца немигающим взглядом. Это был его любимый приём из арбитражной практики: когда тебя загоняют в угол неудобным вопросом — обвини оппонента в саботаже расследования. — Скажи мне, мудрый Итар… сколько стоит капля бесцветного экстракта сонного корня с южных болот?

Узник в голове от удивления снова замолчал: название яда Артём только что выдернул прямо из его последнего выкрика.

Итар моргнул.

— Три… три меры чистого серебра у менял с Ша'мета, Повелитель.

— Три меры серебра! — Артём театрально развёл руками, обращаясь ко всей страже и замершей толпе. — Вы слышали? А теперь посмотрите на этого старика без лаптей и на этого сопляка в саже! Если вы тряхнёте их обоих за ноги, из них высыплется хоть одна медная крошка?! Кто купил им яд за три меры серебра? Кто провёл продавца мимо храмовых ворот? Кто показал, в какой именно кувшин налить отраву перед вечерней молитвой?!

Он сделал эффектную паузу, круто развернулся к Итару и ткнул пальцем в золотой перчатке почти в самое лицо жрецу:

— Тот, кто подсыпал мне отраву, сейчас стоит среди чистых одежд и ждёт, когда вы сами, своими руками, сожжёте единственных живых свидетелей, которые видели его лицо у поварни! Быстрая казнь для стрелочников — это подарок настоящему убийце! И кто-то в этом зале уж очень торопится сделать ему этот подарок до завтрака!

По рядам джаффа пробежал глухой, одобрительный ропот. Молодой Денет аж приоткрыл рот, переводя подозрительный взгляд с храмовых служек на казначейских писцов у стены: простая, железобетонная полицейская логика укладывалась в солдатские головы куда лучше любой мистики.

Лицо Итара под золотой тиарой пошло бледными пятнами. Старый лис мгновенно просчитал, куда дует ветер, и согнулся в идеальном поясном поклоне:

— Мудрость твоя пронзает камень, о Светлейший. Мы, слепые слуги твои, думали лишь о возмездии, ты же зришь корень измены. Да будут они преданы пыточному железу в храмовых подвалах прямо сейчас!

«Ага, разбежался, в твоих подвалах они к полудню случайно подавятся собственными языками», — подумал Вересов и холодно отрубил:

— Никаких храмовых подвалов. И никакого калёного железа — сломанный раб наговорит мне с три короба на родную мать, лишь бы его добили. Нара!

Первый джаффа мгновенно вытянулась в струну:

— Слушаю, Повелитель!

— Запираешь всех шестерых в сухой каменный погреб под казармой гвардии. Ключ — только у тебя на поясе. Кормить ячменной кашей, давать чистую воду, перевязать старику пальцы и не сметь бить даже древком. Я объявляю над ними Высший Суд Долгого Дознания: буду допрашивать каждого лично, когда сочту нужным. Если с головы хоть одного из этих шестерых упадёт волос или у них случится «несварение желудка» — я лично сниму шкуру со всей караульной смены. Исполнять!

— Кел шак, Повелитель! — Нара коротко кивнула своим бойцам, и в её суровых карих глазах мелькнуло странное выражение: не то облегчение солдата, которому не пришлось расстреливать безоружного пацана, не то глубокая задумчивость.

Когда ошеломлённых, не верящих своему спасению водоносов подняли и увели в сторону казарм, Артём медленно повернулся к выходу в личные покои. Рубаха под золотым панцирем прилипла к спине от ледяного пота, колени после саркофага предательски подрагивали, а левая рука вдруг снова начала жить своей собственной, отдельной от него жизнью, судорожно сжимая и разжимая пальцы.

— Никому не входить в опочивальню до полудня, — бросил он через плечо застывшему Итару. — Я удаляюсь для… медитации над списками созвездий.

Глава 2. Голос в голове и ультиматум империи

Задвинув массивный бронзовый засов изнутри и для верности подперев дубовую створку тяжёлым табуретом с львиными лапами, Артём первым делом содрал с головы золотой обруч со змеёй и с наслаждением отшвырнул его на широкое ложе под балдахином.

Опочивальня мелкого космического божества напоминала гибрид провинциального краеведческого музея и турецкой кальянной средней руки: пурпурные занавеси с вышитыми павлинами, каменные ниши с кувшинами, жаровня с тлеющим углём и огромный ростовой лист полированной до зеркального блеска меди в резной раме. При этом в углу из трещины в базальтовой кладке преотлично сквозило сухим пустынным ветром, а штукатурка за гобеленом осыпалась на пол мелкой красноватой трухой.

Артём подошёл к медному зеркалу, опёрся обеими руками о мраморный столик с какими-то склянками и восковыми дощечками и впервые внимательно посмотрел на себя.

Из желтоватой глубины металла на него глядел мужчина лет тридцати двух — худощавый, жилистый, с густыми тёмными волосами до скул, смуглой кожей и сухими, чётко очерченными губами. Лицо было породистое, умное и очень уставшее; над правой бровью наискосок шёл давний белесый шрам, а вокруг карих глаз залегли глубокие тени человека, который девять лет не видел нормального сна.

В зрачках всё ещё тлели две противные золотистые искры — как индикатор спящего режима на телевизоре.

— Так, — вслух, уже нормальным человеческим голосом без громового усилителя сказал Вересов, постучав себя ладонью по затылку. — Где у этой гирлянды тумблер? Выключись, кому говорю.

Искры в глазах мигнули и нехотя погасли, оставив обычные тёмно-карие радужки. Зато левая рука, лежавшая на мраморной столешнице, вдруг резко, рывком метнулась в сторону, схватила острый бронзовый стилус для письма и с таким остервенением вонзилась в гладкую восковую табличку, что чёрный воск брызнул стружкой.

Тонкие пальцы каллиграфа с бешеной скоростью, почти ломая медь, вырезали на дощечке три угловатых иероглифа и подчеркнули их двойной чертой. Память симбионта тут же услужливо подсветила перевод:

«ЧЕРВЬ. УБИЙЦА. ЛЖЕЦ».

Следом левая рука развернула остриё стилуса и со всего маху попыталась воткнуть его в собственное правое запястье.

— Э, хорош! Имущество казённое! — Артём правой рукой перехватил собственную левую кисть у самого мрамора, с трудом разжал сведённые судорогой пальцы и отбросил стилус в дальний угол комнаты. — Ты чего творишь, писатель?! У нас тут один комплект вен на двоих!

Он сел на край каменного ложа, обхватил голову руками и сознательно ослабил тот тугой, пружинящий мысленный зажим у основания затылка, которым инстинктивно отгораживался от чужого присутствия всё утро.

Плотина рухнула мгновенно.

«Какую игру ты затеял, Нехор?!» — голос внутри черепа ударил так звонко и отчётливо, словно человек стоял в полуметре за спиной; в нём звенела такая концентрированная, выдержанная годами ненависть, что у Артёма заныли зубы. — «Думаешь, если твоё гнилое отродье поджарилось в неисправном саркофаге и заговорило дикарскими словами, я поверю в твоё милосердие?! Ты девять лет жрал мою жизнь! Ты убил моих друзей моими же руками! Зачем ты оставил в живых мальчишку Орма — чтобы вечером самому пытать его в казарме?!»

— Да замолчи ты на три секунды и послушай! — взвыл Артём вслух, вскакивая и начиная мерить шагами комнату перед зеркалом. — Нет тут больше твоего Нехора! Кончился твой Нехор! Сгорел по гарантии вместе с предохранителями в этом золотом холодильнике!

«Не лги мне, паразит! Я чувствую твоё тело на своём хребте, я слышу, как твои челюсти сжимают мои нервы!»

— Тело здесь, а мозги — мои! — Артём остановился напротив медного листа и ткнул себя пальцем в грудь. — Меня зовут Артём Сергеевич Вересов! Мне тридцать семь лет! Ещё полчаса назад по моим часам был ноябрь две тысячи двадцать шестого года, город Москва, планета Земля! Я шёл по улице, пил паршивый кофе, никого не трогал — а потом бац, и я просыпаюсь в виде говорящего глиста внутри средневекового египтянина с суицидальными наклонностями! Ты думаешь, я в восторге от такой жилплощади?!

В черепной коробке на несколько секунд повисла ошарашенная, звенящая тишина. Было буквально слышно, как невидимый собеседник лихорадочно перебирает услышанные слова, натыкаясь на совершенно незнакомые ему понятия и образы, которые просачивались через общую нейронную сеть.

«Две тысячи… двадцать шестой?» — наконец медленно, с ледяным недоверием произнёс внутренний голос. — «Что за безумный бред? Что такое „ко-фе“? Что такое „Мос-ква“? И почему, когда ты думаешь о доме, я вижу в твоей памяти каменные башни выше облаков, горящие без масла повозки без мулов и грязный белый песок, падающий с неба?!»

— Этот белый песок называется снег, темнота ты египетская, — буркнул Артём, плюхаясь обратно на кровать и вытирая рукавом лоб. — А башни — это Сити. Слушай сюда, хозяин тела. Давай проведём быструю сверку фактов, раз уж ты всё равно копаешься в моей голове. Во-первых, я не знаю половины ваших дурацких ритуалов, поэтому там, в зале, обозвал ваши священные весы коромыслом. Во-вторых, я понятия не имею, как выключить эти фары в глазах без пинка по затылку. И в-третьих — если бы я был твоим старым Нехором, на кой чёрт мне устраивать цирк перед жрецом и спасать шестерых рабов, которых он сам же вчера приказал сжечь?!

Собеседник внутри замолчал надолго.

Но вместо слов он вдруг толкнул в общее поле зрения один-единственный, короткий и страшный, как удар ножом, сгусток собственной памяти.

Артём увидел всё его глазами: солнечный полдень в храмовом дворе девять лет назад, запах свежего папируса и тёртой охры на пальцах, весёлый голос молодой черноглазой девушки за окном — а потом железные руки стражников, заламывающие плечи, каменный стол, холодную бронзовую чашу с водой, из которой поднимается серая, скользкая змеевидная тварь с четырьмя челюстями… вспышка невыносимой, разрывающей шею боли — и бесконечная, глухая темнота клетки, из которой ты девять лет подряд смотришь своими собственными глазами, как твои руки подписывают смертные приговоры, а твой рот смеётся над чужими муками.

У Артёма перехватило дыхание. Он сидел на краю чужого ложа, глядя на тонкие пальцы каллиграфа со старой мозолью, и впервые за всё это сумасшедшее утро ему совершенно расхотелось острить.

— Твою ж мать… — тихо, без всякого пафоса выдохнул он. — Девять лет. В полном сознании.

«Девять лет, три месяца и четырнадцать дней», — сухо поправил голос в голове. В нём больше не было истерики — только усталая, выжженная до кости горечь книжника, привыкшего считать даже собственные дни в аду. — «Я не знаю, кто ты такой, пришелец со снежной земли, и как твоя душа вытеснила дух старой змеи. Возможно, саркофаг действительно сжёг его память при перегрузке кристаллов. Но запомни одно: пока эта тварь сидит на моём позвоночнике — ты мой тюремщик».

— Да я бы с дорогой душой съехал с твоей шеи хоть на вокзал, если бы знал, где тут дверь! — искренне сказал Артём. — Но судя по тому, что я помню из старого кино про ваш мир, если эту змею сейчас выдрать из затылка клещами — она выпустит яд в кровь, и мы оба отправимся к вашим птицеголовым праотцам в одну секунду. Так ведь?

«Так», — после паузы подтвердил пленник.

— Значит, расклад у нас с тобой простой, как в СИЗО на Петровке, — резюмировал Вересов, поднимаясь на ноги. — Старый упырь сдох, но кто-то во дворце его вчера очень грамотно траванул. Причём явно не мальчишка с кухни. Если этот старый хрыч Итар или твоя начальница стражи со шрамом поймут, что в башке у Нехора сидит турист, который не отличает Анубиса от бегемота — нас с тобой прикопают под пирамидой до заката. Поэтому предлагаю временное антикризисное партнёрство: ты работаешь моим переводчиком, консультантом по местному этикету и детектором лжи, а я гарантирую, что этими руками больше ни одного невиновного человека не убьют. И как только найдём умников, которые умеют вынимать симбионтов без летального исхода — разбегаемся с выходным пособием. Идёт?

Внутри черепа повисла осторожная, взвешивающая пауза.

«Водоносы в подвале Нары должны остаться живы. Не на три дня — совсем», — жёстко поставил условие голос. — «И ты не тронешь пальцем ни одну из женщин во дворце. Иначе я в самый важный момент перехвачу твой язык на полуслове — и ты сам подпишешь себе приговор перед гвардией».

— По рукам, — кивнул Артём своему отражению в медном листе. — Как тебя хоть зовут-то, сосед?

«Когда ты докажешь, что твоё слово стоит дороже собачьего лая — тогда и назову», — отрезал книжник.

И ровно в этот миг в массивную дубовую дверь опочивальни осторожно, но чрезвычайно настойчиво поскреблись, и плаксивый старческий фальцет снаружи пропел:

— О Великий и Лучезарный! Простите ничтожного Лахема, хранителя ваших закромов, но прибыл старший мастер Тахур с рудника, а сроки по ультиматуму владыки Мерахета горят синим пламенем!

* * *

В принципе, против должности античного бога у Артёма Сергеевича оставался ровно один серьёзный аргумент: отсутствие нормального кофе. Зато в качестве компенсации за моральный ущерб он вполне обоснованно рассчитывал на сокровищницу.

Ну в самом деле — пятьсот лет этот пернатый змей Нехор грабил целую планету, заставлял тысячи людей мыть руду и строить пирамиды! Уж в подвалах-то у него наверняка должны стоять сундуки с золотыми слитками, изумрудами с кулак и этим ихним стратегическим наквадахом, с которым можно будет при случае тихонько свинтить через Звёздные врата на какой-нибудь курортный мир и открыть там скромное казино.

Поэтому, когда в малый советный покой на полусогнутых ногах, отчаянно гремя гирляндой глиняных счётных бирок на необъятном пузе, вполз лысеющий толстяк Лахем в испачканных розовым воском нарукавниках, а следом вошли Нара и коренастый, угрюмый, как чугунный утюг, мужик с седой щетиной, обожжёнными пальцами и выбитым передним зубом («Тахур, старший мастер механизмов»), Артём сразу взял быка за рога:

— Значит так, орлы. Песни и славословия пропускаем, голова после саркофага гудит. Лахем — веди в главную сокровищницу, будем сводить дебет с кредитом на месте. Остальные — за мной с полным отчётом по хозяйству.

«Оо-о, сейчас ты насладишься своим величием, повелитель вселенной», — с каким-то подозрительно весёлым злорадством прошептал сосед в голове.

Спускались долго — по витой каменной лестнице в самое чрево базальтовой скалы, мимо трёх караульных постов, где стражники при виде Нехора синхронно били посохами о плиты. В конце коридора Лахем с кряхтением и молитвами повернул три пудовых бронзовых ключа в замках кованой двери толщиной в ладонь, распахнул створки и с трагическим поклоном отступил в сторону, поднимая пятиязычковый масляный светильник.

Артём шагнул под высокий сводчатый потолок — и застыл.

Зал сокровищницы был размером с хороший спортзал среднеобразовательной школы. Вдоль стен тянулись каменные полки, рассчитанные минимум на три сотни тяжёлых ящиков, а на полу виднелись светлые квадраты от некогда стоявших тут ларей.

Сейчас все полки были девственно, стерильно пусты. Только в дальнем углу сиротливо валялось сломанное золочёное колесо от парадной колесницы, да в самом центре зала на каменном кубе стоял один-единственный окованный медью сундук.

Артём медленно, на негнущихся ногах подошёл к сундуку и откинул крышку.

На вытертом пурпурном бархате аккуратным рядком, как буханки бородинского на полке сельского магазина перед закрытием, лежали одиннадцать тускло-серебристых, очень тяжёлых на вид металлических брусков со штампом крылатого скарабея. Рядом в деревянной плошке ютилась горсть разномастных серебряных колец, две золотые бляхи и треснувший кубок.

Всё. Больше в сундуке не было ничего, кроме дохлого сушёного жука в углу.

— Лахем, — очень тихо и ласково сказал Артём, поворачиваясь к казначею. — А где вторая комната? Ну, та, где лежит остальное?

Толстяк мелко затрясся всем телом, отчего глиняные бирки на его пузе застучали, как кастаньеты испанской танцовщицы, и бухнулся на колени:

— О Лучезарный! Какая вторая комната?! Всё здесь, до последней крупинки, клянусь печенью предков! Одиннадцать стандартных слитков чистого, трижды переплавленного наквадаха дворцовой пробы! Всё, что оставалось сверху — шестнадцать слитков и золотую утварь — вы сами, собственной державнейшей рукой три луны назад велели отправить на Орт-Нем в уплату за парфюмерные масла, павлиньи перья для большого шествия и три бочки сладкого вина с Келара!

В голове у Артёма раздался такой откровенный, злорадный хохот пленного писца, что Вересову захотелось треснуть себя кулаком по уху.

«Павлиньи перья и три бочки сладкого вина! О да, старый Нехор умел распорядиться стратегическим металлом!»

— Спокойно, — процедил Артём сквозь зубы и достал из сундука один слиток. Металл оказался невероятно плотным — брусок размером с кирпич тянул килограммов на двенадцать и едва заметно отзывался в ладони тёплым покалыванием. — Допустим, в кассе одиннадцать штук. А сколько мы должны этому вашему… Мерахету?

Лахем зажмурился, втянул голову в плечи и пискнул:

— Шестьдесят, о Великий.

— Сколько?!

— Шестьдесят стандартных слитков очищенного наквадаха по старому реестру недоимок, да продлит небо ваши годы! И первый жёсткий срок расчёта, как начертано на присланной табличке с печатью владыки Мерахета, наступает ровно через сорок пять дней! Если к первому дню зимней луны мы не выставим у Врат хотя бы треть долга — Мерахет введёт на Нам-Эт штурмовую сотню Акара и заберёт рудники вместе с вашей божественной казной!

Артём аккуратно положил одиннадцатый слиток обратно на бархат и повернулся к беззубому механику Тахуру:

— Рудник сколько даёт в месяц? Только без песен, в штуках!

Тахур угрюмо сплюнул бы на пол, если бы не стоял перед богом, поэтому просто потёр обожжённым пальцем седую щетину и буркнул басом:

— Два слитка в тридцать дней, Повелитель. И то — ежели правая обогатительная печь на Хааре не встанет, а она встанет, потому как ведущий кристалл нагрева треснул ещё в прошлую жатву, а новый вы купить не велели — на золочёные ножны для стражи поменяли. Да и в третьем штреке крепёжный лес сгнил, порода сыплется горнякам на башку.

— Прекрасно. Просто именины сердца, — Артём перевёл взгляд на Лахема и Нару. — Что по жратве и армии? Полную раскладку, быстро!

— Людей на Нам-Эте по последним податным ведомостям пятьдесят восемь тысяч четыреста душ, считая столицу Хет-Са, тридцать одну деревню по реке Тар и долговых рабов на руднике, — зачастил Лахем, перебирая бирки со скоростью крупье в казино. — Ячменя и полбы в городских амбарах по обычной норме выдачи осталось ровно на сорок два дня! Осенний паводок размыл нижнюю запруду, баржи из деревень не идут, а купцы с Келара без твёрдого залога в долг не дают ни зёрнышка!

— В строю двести тридцать джаффа, Повелитель, — чеканно добавила Нара. — Из них нести полную боевую службу способны сто семьдесят, остальные — старики, раненые и необученный молодняк. В оружейной восемьдесят три боевых посоха, но четырнадцать из них с выгоревшими ячейками питания, требуют замены кристаллов. Ручных зат'ника'телей — девять штук.

— А корабль?! — с последней надеждой спросил Артём, припоминая из утреннего кэша памяти, что у Нехора вроде бы имелась какая-то личная посудина. — У нас же в скальном ангаре стоит этот… тел'так!

Тахур шумно выдохнул через щербатый рот:

— Стоит, Повелитель. Как вкопанный стоит. Корпус целый, а гипердвигатель и матрицу охлаждения ваш прежний кормчий спалил два года назад, когда спьяну пытался прыгнуть к луне на неочищенном сырье. Без двух редких синхронизирующих кристаллов с Орт-Нема эта железная птица даже из пещеры не выкатится, разве что пятьдесят рабов сзади толкать будут.

Артём прислонился спиной к холодному базальтовому столбу.

Картина вырисовывалась маслом. Пятьдесят восемь тысяч голодных ртов, сорок два дня до пустых амбаров, сорок пять дней до прихода коллекторов с плазменными пушками, полторы сотни солдат с одной винтовкой на двоих, сломанный грузовик в гараже и одиннадцать слитков против шестидесяти долга.

«Валить, — мгновенно выдал вердикт московский инстинкт самосохранения. — Сегодня же ночью. Складываю эти одиннадцать кирпичей в два кожаных мешка, беру Нару с тремя толковыми автоматчиками, набираем на Звёздных вратах любой тихий адрес с пальмами и океаном — и поминай как звали гражданина Нехора!»

— Нара, — как бы между делом, задумчиво проговорил Артём, поглаживая подбородок. — А напомни-ка мне, какие миры в нашей сети Врат сейчас открыты для… скажем так, уединённого божественного паломничества без лишнего шума?

И тут одновременно заговорили двое — Нара вслух и книжник в голове.

— Из шести известных нам рабочих адресов, Повелитель, три принадлежат прямым вассалам самого Мерахета, — ровно доложила Первый джаффа. — Четвёртый — безводная соляная пустыня, где нет ни пищи, ни крова. Пятый и шестой — торговые миры Келар и Орт-Нем, а также перевалочный пост Ша'мет. Но вчера через Врата приходил купеческий вестник: Мерахет разослал по всем торговым домам сектора долговое извещение. Любой корабль или отряд Нехора, вышедший с грузом наквадаха мимо уплаты дани, велено задерживать на месте за вознаграждение в пять слитков.

«А за твою отрезанную голову с симбионтом внутри купеческая стража Келара получит ещё десять слитков сверху, даже не выходя с таможни!» — ласково добил изнутри голос носителя. — «Как тебе такой план паломничества, великий комбинатор из будущего? Собираешь мешки?»

Артём постоял секунд пять в полной тишине, глядя на одиннадцать тусклых брусков в сундуке.

Потом медленно улыбнулся — той самой тонкой, чуть хищной улыбкой, от которой у московских конкурсных управляющих обычно начинал дёргаться левый глаз.

Подводная лодка оказалась заварена снаружи наглухо. А когда бежать некуда — остаётся только одно: возглавить безобразие и раздуть уставный капитал до таких размеров, чтобы кредитор сам боялся чихнуть в твою сторону.

— Значит так, — Артём с грохотом захлопнул крышку сундука и повернул ключ. — Сундук опечатать моей личной печатью. Если отсюда пропадёт хоть пылинка — Лахем пойдёт работать в забой вместо сгнившего бревна. Тахур — к утру мне на стол точную опись того, что нужно для запуска второй печи на руднике и оживления тел'така, без храмовых молитв, по гайкам и кристаллам! Нара — усилить караул у Врат, ни одна мышь с планеты и на планету без записи в книге не проходит. А ты, Лахем, неси ко мне в верхний кабинет все долговые и приходные ведомости за последние пять лет. Будем искать, кто в этом курятнике воровал до меня!

Когда они поднялись по витой лестнице обратно в верхнюю галерею, из полумрака колоннады, бесшумно шурша белыми складками льняного одеяния, выступил верховный жрец Итар. В его сухих ладонях на вышитом платочке лежала свежая, ещё влажная глиняная табличка и резной каменный цилиндр малой печати.

Глава 3. Выход к народу и кинжал в спальне

В верхнем кабинете над площадью Врат гулял сухой вечерний ветер, пахло горячим воском и речной тиной снизу, от поймы Тара. В угловых жаровнях потрескивали угли из сушёного верблюжьего колючника, отбрасывая длинные, ломаные тени на каменный стол.

Итар бережно, точно грудного младенца, опустил глиняную табличку на подставку перед Артёмом и рядом положил каменный цилиндр печати с вырезанным на торце узким серпом луны.

— Да не утомится рука твоя в делах державных, о Светлейший, — пропел старик, склоняясь так низко, что его золотая тиара с рогами едва не задела край стола. — Весь город у подножия пирамиды трепещет в ожидании твоего слова о судьбе шести узников поварни. Старейшины храма ропщут, стража в сомнении: не сочтут ли окраинные деревни отсрочку казни за твою слабость? Я взял на себя смелость начертать указ о Высшем Суде Долгого Дознания по древнему чину, дабы глашатаи прочли его на рынке с первым лучом рассвета и успокоили чернь. Осталось лишь прокатить по сырой глине малый лунный знак твоей милости.

Артём опустил взгляд на табличку.

Сырая розовая глина была исписана в две колонки мельчайшими, ювелирно выведенными клинышками, птичками и волнистыми линиями. Остаточная память старого Нехора, который сам читать длинные тексты ненавидел и вечно перекладывал это на писцов, выдавала только общие, размытые контуры первой и последней фразы: «Волей Великого Нехора… шесть рабов… дознание… да будет так».

А вот середина текста, набранная особенно мелким, убористым значком, расплывалась перед глазами в полную китайскую грамоту.

— Как трогательно, Итар, — протянул Артём, беря двумя пальцами прохладный каменный цилиндр с лунным серпом и лениво покатывая его на ладони. — Сам написал, сам принёс, сам печать подал. Золотой человек. Просто профсоюз работников культа.

— Служить тебе — дыхание моей груди, Повелитель, — смиренно отозвался верховный жрец, но в глубине его выцветших, подведённых сурьмой глаз под нависшими веками вдруг мелькнул такой острый, хищный и нетерпеливый огонёк, какой Артём Вересов видел десятки раз у рейдеров, подсовывающих директору завода на подпись «дополнительное соглашение о реструктуризации» с мелким шрифтом на обороте.

Артём поднёс цилиндр к самой поверхности сырой глины, замер в двух миллиметрах от нижнего поля и мысленно постучал по внутренней перегородке сознания:

«Эй, сосед. Ты тут у нас храмовый архивариус или погулять вышел? Что этот старый хрен написал мне в третьем абзаце?»

В ответ из глубины черепа донеслось только ровное, холодное молчание.

Носитель видел каждую букву на этой табличке — Артём физически ощущал, как зрачки сами собой скользнули по третьей и четвёртой строкам снизу и как у соседа внутри перехватило дыхание от прочитанного. Он понял уловку Итара с первого взгляда. Понял — и молчал, глядя, как ненавистный симбионт заносит руку над капканом.

— Глина подсыхает на вечернем ветру, о Бессмертный, — мягко напомнил Итар, подаваясь вперёд на полвершка. — Одно движение руки — и закон вступит в силу.

Артём не шевелился, будто залюбовался игрой огня на гранях каменного цилиндра. Время в его голове растянулось, стало густым и звонким.

«Слушай меня внимательно, праведник, — без всякой шутки, спокойно и жёстко подумал Вересов, обращаясь прямо в темноту за глазами. — Я понимаю твой расчёт. Ты сейчас сидишь и радуешься: вот он, момент, сейчас пришлый идиот поставит не ту закорючку, Итар объявит меня недееспособным, скуёт цепями и отомстит Нехору за все девять лет. Красиво? Очень красиво. Только давай посчитаем на шаг вперёд. Что сделает Итар завтра в шесть утра, когда возьмёт власть в храме и ему нужно будет доказать гвардии твёрдость руки? Он выведет тех шестерых из подвала Нары — и пятнадцатилетнего сына пекаря Орма, и старика с перебитыми пальцами — и сожжёт их живьём на главной площади. Всех шестерых. Потому что мёртвые водоносы ему выгоднее живых. Так что выбирай прямо сейчас, книжник: твоя сладкая месть мне — или жизнь мальчишки в подвале. У тебя две секунды, пока я опускаю руку».

Он начал медленно опускать печать к розовой глине.Один миллиметр. Полмиллиметра.

Итар затаил дыхание, его сухие ноздри хищно раздулись.

«Стой!» — рванулся в мозгу яростный, отчаянный возглас носителя, и одновременно в сознание Артёма, как развёрнутый на столе чертёж, влетел кристально чёткий, дословный перевод мелкой храмовой вязи:

«Третья строка снизу написана на закрытом жреческом диалекте Второго круга! Там сказано: „Владыка, скрепивший судный свиток Малой Печатью Ущербной Луны вместо Большого Солнечного Кольца, свидетельствует перед богами о помрачении своего телесного сосуда после вод Дуата и до полного исцеления передаёт верховный суд, ключи казны и приказ над стражей коллегии старших жрецов храма“! Это акт отречения по безумию! А внизу — приписка о немедленном очищении огнём всех шести узников поварни на рассвете!»

«Ну надо же, как я угадал с мелким шрифтом», — почти ласково подумал Артём.

Его пальцы остановились ровно в тот миг, когда холодный камень печати уже коснулся влажной глины, но не оставил оттиска.

Артём медленно поднял глаза на Итара. На лице Вересова расцвела широкая, тёплая, совершенно отеческая улыбка — и прямо посреди этой улыбки его карие глаза вдруг без всякого предупреждения полыхнули холодным бело-золотым пламенем.

— Какой прекрасный почерк, Итар, — тихим, почти интимным полушёпотом, под которым глухо вибрировал медный колокол гоа'улда, произнёс Артём. — Какая изящная линия в третьей строке снизу. «Свидетельствует о помрачении своего телесного сосуда и передаёт ключи казны коллегии жрецов»… Я ничего не пропустил, старик?

Верховный жрец дёрнулся так, словно ему за шиворот плеснули кипящего масла. Краска схлынула с его узкого лица, обнажив землистую старческую желтизну.

Вересов не спеша взял глиняную табличку двумя пальцами за уголок, поднял её на уровень глаз застывшего Итара — и с коротким сухим звоном расколол пополам об острый бронзовый край жаровни. Розовые черепки с недосохшей клинописью посыпались прямо в раскалённые угли, зашипев паром.

— Знаешь, что сказано в седьмом свитке «Книги Песков» о слуге, который принёс господину кривое зеркало и тупую бритву, Итар? — Артём наклонился через стол, слово в слово повторяя древнюю формулу, которую ему с мрачным торжеством диктовал изнутри спасшийся от плахи книжник. — «Рука, протянувшая лунный серп вместо солнечного диска, да высохнет до локтя, а язык, читавший задом наперёд, да пойдёт на корм храмовым псам». Ты решил проверить, не выгорела ли моя память в саркофаге? Я проверил твою верность. Счёт равный — пока.

Итар рухнул на оба колена прямо на каменные плиты у жаровни, не помня о своей высокой тиаре:

— Повелитель!.. То была лишь древняя храмовая форма на случай повторного приступа яда! Мы молились о твоём разуме!..

— Вон пошёл, — уже обычным, усталым человеческим голосом бросил Артём, отворачиваясь к открытой стрельчатой арке балкона. — Чтобы завтра к утру указ о неприкосновенности шести свидетелей висел на рыночных воротах под твоей личной подписью. И если у мальчишки Орма в подвале хотя бы живот заболит от сырой каши — я вспомню, у кого в этом дворце водятся по три меры серебра на сонный корень. Шагом марш.

Шорох белых одежд и торопливое шарканье сандалий стихли за тяжёлой дверью через пять секунд.

Артём глубоко выдохнул, опёрся обеими ладонями о шершавый каменный парапет балкона и вышел под открытое небо чужой планеты.

Ночь над Хет-Са была густой, тёмно-фиолетовой и невероятно огромной. Прямо над плоскими крышами глинобитных кварталов и темнеющей внизу лентой реки Тар висела гигантская, втрое больше земной, щербатая серебристо-рыжая луна с тёмными пятнами древних кратеров. Внизу, на круглой мощёной площади у подножия пирамиды, в свете караульных костров тускло поблёскивало вертикальное каменное кольцо Звёздных врат — семиметровый бублик из инопланетного металла с клиновидными шевронами по ободу, за которым лежали сотни чужих миров, чужих флотов и чужих долгов.

А где-то очень-очень далеко, за тысячами световых лет холодной пустоты, сейчас стояло восемнадцатое октября тысяча девятьсот девяносто шестого года. Шёл мелкий осенний дождь по жёлтым кленовым листьям во дворе хрущёвки, гудели кинескопные телевизоры, и семилетний мальчишка Артёмка Вересов в синей куртке с чужого плеча выводил в прописи кривые палочки, ещё понятия не имея, куда занесёт его жизнь через тридцать лет.

— Красиво тут у вас, — тихо сказал Артём в ночной воздух, глядя на огромную луну. — Бедно, конечно, воруют как не в себя, и с кофе беда… но вид с балкона ничего.

Внутри черепа долго стояла тишина — уже не враждебная, не колючая, а какая-то задумчивая и непривычно спокойная. А потом голос человека, который девять лет был заживо погребён в собственном теле, впервые зазвучал без ненависти:

«Ты не раздавил старика, хотя имел право по закону трона. И ты выучил урок из „Книги Песков“ с первого раза. Моё имя Саэль, сын каменотёса Кета из квартала писцов. Ложись спать, Артём с далёкой Земли. Завтра на рассвете я покажу тебе, как на самом деле считают зерно в этом городе».

Артём усмехнулся краем губ, чувствуя, как на правой скуле синхронно с ним дрогнул старый шрам писца Саэля:

— Очень приятно, Саэль Кетович. Будем знакомы. Только чур утром будить без медных тарелок — у нас завтра первый рабочий день в нашей маленькой финансовой пирамиде.

* * *

Утро второго дня началось с того, что прямо над ухом Артёма Сергеевича кто-то со всей дури ударил медным тазом о чугунную рельсу.

На самом деле это были священные храмовые кимвалы восходящего светила, но человеку, который заснул в три часа ночи после разборок с верховным жрецом и разговоров с собственным позвоночником, акустические тонкости были до лампочки.

Артём с проклятием сел на каменном ложе, запутавшись в тонком льняном покрывале, и попытался продрать глаза.

Вокруг кровати уже кипела бурная, хорошо поставленная производственная суета. Двое жилистых молодцов в белых набедренных повязках налегали на пеньковые канаты, со скрипом раздвигая тяжёлые пурпурные занавеси; третий на четвереньках ползал у изножья и с маниакальным усердием мазал пятку Вересова каким-то густым, приторно воняющим вазелином; четвёртый, совсем ещё безусый паренёк лет шестнадцати, стоял по левую руку с серебряным тазом и мелко трясся всем телом. А посреди комнаты, дирижируя этим ансамблем сухонькими ручками, возвышался пучеглазый лысый старикашка в ожерелье из деревянных бус — старший постельничий Хеф.

— Разверзлись веки Того, Кто Держит Небо! — радостно взвизгнул Хеф, стоило Артёму пошевелить пальцем ноги, и тут же махнул кисточкой из барсучьего ворса. — Живее, ничтожные! Омойте стопы Повелителя маслом белого лотоса, прежде чем он коснётся грешного камня! Подведите веки его священным малахитом, дабы мухи не смели приближаться к сиянию очей! Тащите Большое Оплечье Полудня!

Двое дюжих служек немедленно бросили канаты и вдвоём, кряхтя от натуги, сняли с кованой стойки у стены чудовищный полукруглый воротник из литого золота, инкрустированный кусками бирюзы размером с перепелиное яйцо. Весила эта красота на глаз килограммов шестнадцать — чистая канализационная крышка, только в ювелирном исполнении.

— Э-э, стоп, бригада! — хрипло каркнул Артём, поджимая намазанную жиром ногу и выставляя вперёд ладони. — Какое ещё оплечье натощак?! Уберите этот люк от моей шеи, я ещё не проснулся!

Постельничий Хеф замер с разинутым ртом, держа на весу зелёную малахитовую палочку для подводки глаз. Служки с золотым хомутом застыли в полуприседе.

Зато внутри черепной коробки раздался сухой, откровенно наслаждающийся моментом голос Саэля:

«Зря отказываешься, пришелец. По утреннему чину Третьей Династии после воротника тебе полагается ещё продувание ноздрей толчёным шафраном через серебряную трубочку и почёсывание ушных раковин пером священных гусей. Старый Нехор очень любил, когда все четыре прислужника дрожали от ужаса и пели гимн плодородия».

«Вот пусть старый Нехор в аду себе ноздри шафраном и продувает, — мысленно огрызнулся Вересов, смаргивая сонливость. — А мне бы сейчас кружку нормального кипятка и пару бутербродов с докторской колбасой… Ладно, чёрт с ней, с колбасой, хотя бы кусок хлеба без парфюмерии!»

— Утреннее приношение плоти готово, о Лучезарный! — спохватившись, затараторил Хеф и щёлкнул пальцами.

К ложу на полусогнутых ногах подскочил пятый служка, неся на вытянутых руках массивное золотое блюдо под чеканным колпаком. Постельничий с видом фокусника из цирка на Цветном бульваре сорвал колпак.

На блюде, плавая в густом желтоватом меду вперемешку с вялеными финиками, горкой лежала какая-то мелкая розовая требуха, подозрительно напоминающая обрезки ластиков со школьного пенала.

Артём осторожно понюхал воздух, покосился на блюдо и спросил:

— Это кто был при жизни?

— Тридцать отборных язычков белых храмовых голубей, томлённых в сотах диких пчёл с корицей и жиром речной выдры, о Великий! — с гордостью шеф-повара мишленовского ресторана отрапортовал Хеф. — Как вы изволили повелеть в прошлую седмицу!

«Не вздумай это глотать на пустой желудок», — мстительно посоветовал Саэль. — «Жир речной выдры с мёдом пробирает до печёнки даже симбионта. Меня от одного запаха девять лет мутило».

— Значит так, Хеф, — Артём спустил босые ноги с ложа, с отвращением вытер скользкую от лотосового масла пятку о край пурпурного балдахина и внимательно посмотрел на постельничего. — А скажи-ка мне, любезный, сколько голубей пошло на эти тридцать язычков? Тридцать штук, надо полагать? А сами голуби где? Ну, грудки там, ножки, крылышки?

Лысина Хефа мгновенно покрылась мелкой бисерной испариной.

— Тушки нечисты для уст бессмертного бога, о Светлейший! По древнему обычаю они отдаются на сожжение младшим смотрителям птичника…

— На сожжение в собственном казане под лучком и вином, я эту схему знаю ещё по комбинату питания в Мытищах, — удовлетворённо кивнул Артём. — А что ещё сегодня списали с казначейского склада на мой скромный божественный завтрак?

«О, спроси его про баранов и гранатовое вино!» — вдруг с живейшим азартом включился Саэль, которому явно пришлась по вкусу внезапная ревизия. — «Когда я четыре года назад сверял табели поварни, на стол Нехора ежедневно выписывали двухгодовалого валуха, пять гусей, кувшин старого келарского вина и меру пшеничной муки мелкого помола!»

— Двухгодовалого валуха, пять гусей, кувшин келарского и меру белой муки, — слово в слово повторил вслух Артём, не сводя прищуренных глаз с побелевшего постельничего. — И где же мой баран, Хеф? Тоже нечист для божественных зубов, поэтому его доедает твой зять у задних ворот?

Постельничий рухнул на колени так стремительно, что деревянные бусы подскочили до самого подбородка:

— Пощади, о Всевидящий!.. То старая норма отцов наших, я лишь хранил заведённый порядок!..

Артём уже открыл рот, чтобы популярно объяснить старому жулику разницу между «заведённым порядком» и статьёй сто шестьдесят Уголовного кодекса о присвоении и растрате, как вдруг стоявший слева шестнадцатилетний парнишка с серебряным тазом вздрогнул от грозного окрика, неловко подался назад — и локтем смахнул с мраморного столика тяжёлый бронзовый гребень с ручкой в виде змеи.

Металл с оглушительным, долгим звоном ударился о каменные плиты и покатился к самой ступне Артёма.

В комнате наступила мёртвая, погребальная тишина.

Парнишка побелел как полотно, выронил таз, упал лицом в разлитую воду и судорожно закрыл голову обеими руками, сжавшись в тугой дрожащий комок. Хеф зажмурился и отполз за колонну.

И в ту же долю секунды, когда мальчишка закрыл голову руками, в черепе Артёма что-то ослепительно полыхнуло — не снаружи, а изнутри, из самой глубокой, кровоточащей памяти носителя, которую разбередил этот звук упавшего на камень металла.

Комната с пурпурными занавесями исчезла. Перед глазами Вересова ударил яркий, залитый жёлтым полуденным солнцем двор храмового скриптория: пахло сухим тростником, свежесваренным клеем и речной водой; его собственные — двадцатитрёхлетние, ещё без единого шрама — пальцы быстро бежали каламом по папирусу, за низким глинобитным забором звонко смеялась худенькая черноглазая девчонка с кувшином на плече: «Саэль, иди обедать, лепёшки остынут!» — а потом дверь выбили ударом кованого сапога. Точно такой же звон упавшего на камень бронзового пенала, грубый окрик стражи: «Этот! Молодой, глаза чистые, Повелителю подойдёт!», удар древком посоха между лопаток, разбитые в кровь колени на шершавом базальте и чужие железные пальцы, сжимающие затылок над золотой чашей, где в тёмной воде шевелится скользкое серое кольцо…

Артём судорожно втянул воздух, схватившись рукой за грудь. Сердце колотилось где-то под самым горлом — чужое, острое, невыплаканное горе обожгло так, словно его самого только что проволокли лицом по камням.

«Убери глаза из моей памяти!» — глухо, с надрывом крикнул внутри Саэль, отчаянно захлопывая створки своего сознания. — «Не смей смотреть на неё! Это не твоё!»

Артём ничего не ответил мысленно. Он медленно наклонился, поднял с мокрого пола бронзовый гребень, положил его обратно на мраморный столик и тронул за плечо трясущегося в луже мальчишку-служку.

Парень дёрнулся, ожидая удара, и затравленно глянул снизу вверх.

— Встань, — тихо, без всякого божественного рыка сказал Вересов. — Руки целы? Ну и слава богу. Слушай меня, парень: беги на нижнюю кухню, скажи, чтобы принесли две простые ячменные лепёшки с печи, четыре варёных или жареных яйца, кусок овечьего сыра и кувшин простого крутого кипятка. Без лотоса, без шафрана и без выдриного сала. А эту розовую пакость, — он кивнул на блюдо с голубиными язычками, — отдайте Хефу. Пусть съест всю до капли прямо за дверью, раз она такая полезная.

Он повернулся к остальным прислужникам и махнул рукой к выходу:

— Все вон отсюда. И чтобы ни одной души на половине покоев до полудня. Одеваться я с сегодняшнего дня буду сам — руки не отсохнут.

Когда за ошарашенной челядью захлопнулась тяжёлая створка, Артём натянул через голову простую свободную рубаху из неотбелённого льна, подпоясался кожаным ремнём без золотых блях и остановился посреди тихой комнаты.

— Извини, Саэль, — негромко сказал он вслух в пустоту спальни. — Я туда специально не лазил. Когда пацан таз уронил, тебя самого тряхнуло так, что меня по стенке размазало. Это сестра твоя была за окном?

В голове долго молчали. Потом Саэль глухо отозвался:

«Танира. Ей тогда было четырнадцать. Когда меня забрали во дворец, я умолял Нехора только об одном — не трогать её и отца. Он поклялся перед алтарём, а через два года велел взять её в храмовые прачки, чтобы я был послушнее».

Артём сжал челюсти, подошёл к двери, ведущей во внутренний переход к малой библиотеке, и взялся за бронзовую скобу.

— Хватит тебе сидеть в тёмном чулане и смотреть на мир через замочную скважину, Саэль Кетович, — твёрдо сказал он. — Пошли в библиотеку. Там тихо, замки крепкие и ножей поменьше. Сейчас будем разбираться, как на этой колымаге переключается рулевое управление.

«Ты… всерьёз собираешься отпустить узду симбионта?» — в голосе писца впервые прорезалось настоящее, неподдельное изумление. — «Ни один гоа'улд за тысячу лет не отдавал носителю власть над плотью по своей воле!»

— Так я и не гоа'улд, — хмыкнул Вересов, толкая дверь. — Я кризисный управляющий. А любой толковый управляющий знает: если главный бухгалтер девять лет сидит связанный в подвале — фирма долго не протянет.

Глава 4. Внутренний Конкордат и суд у солнечных часов

Малая дворцовая библиотека представляла собой узкую сводчатую комнату без окон, вырубленную прямо в толще скалы за тронным залом. Здесь было сухо, прохладно и удивительно тихо: сюда не долетал ни базарный гомон снизу, ни завывания храмовых певчих. Вдоль стен до самого потолка тянулись кедровые соты, набитые папирусными свитками с костяными ярлычками на шнурках, а посреди комнаты стоял широкий наклонный стол чёрного дерева с чернильницами из застывшей лавы и связкой отточенных тростниковых каламов.

Артём задвинул внутренний засов, проверил, нет ли за деревянными стеллажами слуховых щелей (привычка проверять переговорные комнаты на жучки въелась в него ещё с середины десятых годов), и уселся на табурет перед наклонной столешницей.

— Ну что, — он положил обе руки ладонями вниз на прохладное отполированное дерево и выдохнул. — Давай разбираться с физиологией. Как эта штука вообще работает? Я вчера весь день ощущал себя так, будто веду машину с очень тугим гидроусилителем, который периодически тянет влево.

«Потому что симбионт перехватывает двигательные токи у самого основания черепа, там, где головной мозг переходит в хребет», — голос Саэля здесь, среди знакомых с детства полок со свитками, звучал почти по-деловому, хотя в нём чувствовалась натянутая как тетива струна ожидания. — «Когда старый Нехор спал или напивался макового вина, мне иногда удавалось пошевелить пальцами левой руки, как вчера со стилусом. Но стоило ему проснуться — его воля каменела, отсекая меня от мышц. Ты держишь заслон точно так же, сам того не замечая — просто от страха потерять равновесие».

— Ладно. Допустим, я перестану жать на педаль тормоза, — Артём закрыл глаза и сосредоточился на том плотном, горячем мысленном узле под затылком, через который шли команды к рукам и плечам. — Начинаем поэтапную передачу полномочий. Сначала — правая рука. Бери перо.

Он сделал медленный, глубокий выдох и мысленно разжал пальцы, словно отпускал натянутый поводок большой сторожевой собаки, сам отступая на полшага назад, в зрительный зал собственного сознания.

Ощущение оказалось до жути странным — примерно как когда отсидишь ногу в самолёте, а потом в неё вдруг с горячим колотьём возвращается чужая кровь.

Правая кисть на столе мелко вздрогнула, пальцы растопырились, будто пробуя воздух, — и вдруг двигаться начали совсем иначе. Исчезла резкая, чуть угловатая моторика Артёма Вересова, привыкшего стучать по клавишам ноутбука и крутить зажигалку. Худощавые смуглые пальцы сложились плавно, бережно и точно, подхватили из лотка длинный тростниковый калам, обмакнули кончик в чёрную сажевую тушь и без единого нажима, на одном летящем дыхании вывели на обрезке папируса сложнейшую каллиграфическую вязь с изображением ибиса на весах.

Артём смотрел на свою правую руку как заворожённый: сам он за всю жизнь даже в ведомости на зарплату расписывался как курица лапой.

— Ничего себе почерк, — пробормотал он. — Ладно, гулять так гулять. Передаю полный пакет акций. Рули целиком, Саэль Кетович.

Он зажмурился и полностью убрал мысленный барьер, откатываясь в тёплую полутёмную нишу на задворках восприятия — туда, где все эти сутки сидел сам Саэль.

И в то же мгновение тело за столом изменилось так, что любой сторонний наблюдатель перекрестился бы от изумления.

Плечи, которые Артём вечно держал чуть приподнятыми и ссутуленными на манер усталого жителя мегаполиса, мягко опустились и развернулись; сутулая поясница выпрямилась в идеальную прямую линию храмового чтеца; даже складка у губ разгладилась, сменившись строгим, сосредоточенным покоем.

Саэль медленно поднялся из-за стола.

Первые три секунды он просто стоял, боясь сделать шаг, и смотрел на свои ладони. Потом очень осторожно, словно боясь, что наваждение сейчас рассыплется прахом, поднёс обе руки к собственному лицу. Пальцы коснулись впалых щёк, провели по переносице, нащупали старый косой рубец над правой бровью — след от того самого удара стражника девять лет назад — и замерли на губах.

Саэль шагнул к ближайшему кедровому стеллажу, прижался лбом к сухому, пахнущему смолой и вековой пылью дереву и глубоко, всей грудью втянул воздух.

— Я дышу… — раздался в тишине библиотеки тихий, чуть хриплый от девятилетнего молчания, но удивительно чистый и молодой человеческий голос без единой металлической ноты симбионта. — О боги предков… я сам говорю своим голосом…

Артёму, наблюдавшему за этим через собственные глаза, как через лобовое стекло автомобиля, которым управляет другой водитель, стало даже как-то неловко — будто он случайно подсмотрел чужую молитву в пустой церкви.

Саэль постоял у полки ещё минуту, потом повернулся обратно к столу. Его взгляд скользнул по папирусу, по чернильнице — и вдруг остановился на лежащем у края столешницы узком, остро отточенном бронзовом ноже для подрезки тростника и выскабливания ошибок.

Артём почувствовал удар раньше, чем увидел движение.

Через общую нервную сеть от Саэля не пришло ни злобы, ни расчёта — только мгновенный, ослепительный, выработанный тремя тысячами ночей в клетке рефлекс узника, который увидел открытое окно над пропастью: «Сейчас! Пока змея отступила! Один удар в шейную жилу — и свобода!»

Правая рука со скоростью атакующей кобры сомкнулась на рукояти бронзового ножа и рванула зелёное от патины лезвие вверх, прямо к пульсирующей жилке под правым ухом.

Мыслить Артёму было некогда — сработал чистый спинномозговой автомат симбионта, помноженный на реакцию человека, которому очень не хотелось умирать во второй раз за сутки. Горячий узел под затылком сжался в стальной кулак, вбросил в мышцы лошадиную дозу нейротоксина-блокатора, и рука с ножом со всего маху врезалась в невидимую стену ровно в двух пальцах от кожи.

От встречного спазма двух команд предплечье свело такой судорогой, что пальцы сами собой разжались. Бронзовый нож со звоном ударился о столешницу и улетел на каменный пол.

Тяжело дыша, Артём перехватил управление обратно, отпнул нож сандалией под самый дальний стеллаж и опёрся руками о край стола.

— Ты совсем охренел, каллиграф?! — выдохнул он вслух, потирая онемевшее от спазма запястье. — Я к нему со всей душой, даю порулить, а он сразу за перо и по горлу?!

Внутри черепа стояла глухая, виноватая и в то же время отчаянная тишина.

«Рука пошла сама», — наконец тихо, без прежнего вызова ответил Саэль. — «Девять лет каждую ночь я молил только об одном: чтобы стражник споткнулся со своим копьём или чтобы рука Нехора дрогнула, когда его бреют рабы. Когда я увидел клинок в собственной ладони… тело вспомнило клятву раньше меня. Можешь снова запереть меня во тьме. Я пойму».

Артём сердито посопел, потом взял со стола глиняную кружку с остывшим кипятком, который принесли вместе с простыми лепёшками, сделал большой глоток и снова сел на табурет.

— Ладно, проехали, — буркнул он. — Сам дурак, надо было колюще-режущие со стола убрать перед тестом. Но давай сразу расставим точки над «ё», Саэль, чтобы без обид и розовых соплей. Как только что выяснилось, физика на моей стороне: змея сидит прямо на главном рубильнике, и в случае чего её рефлекс самосохранения перешибает твою руку за долю секунды. Врать тебе, что мы тут с тобой абсолютно равные пайщики пятьдесят на пятьдесят, я не буду — ты мужик умный, фальшь за версту чуешь.

«Это правда», — спокойно признал книжник. — «Ты сильнее в плоти. Что дальше?»

— А дальше мы подписываем с тобой Внутренний Конкордат. Устный, но железный, — Артём загнул первый палец. — Пункт первый: каждый вечер после отбоя ты получаешь минимум один час полного, неприкосновенного владения телом. Хочешь — свитки свои пиши, хочешь — на луну смотри, только без ножей и прыжков с балкона. Пункт второй: у тебя право абсолютного вето на любую казнь или пытку. Если я вдруг заиграюсь в фараона и решу кого-то пристукнуть без суда — кричишь в ухо и блокируешь левую руку. Пункт третий: на людях мы работаем как одна бригада. Ты — моя база данных, переводчик с ваших мёртвых диалектов и память по лицам; я — фронт-офис, блеф и переговоры. И пункт четвёртый: как только мы раскрутим эту дыру, закроем долг перед Мерахетом и найдём тех, кто умеет безопасно вынимать симбионтов (а я смутно помню из кино, что в вашей галактике такие головастики есть, кажется, ток'ра или как-то так) — я пакую чемоданы и освобождаю жилплощадь. По рукам?

Саэль молчал секунд десять, обдумывая каждое условие с дотошностью храмового нотариуса.

«А если мы попробуем переключать голос не на целый час, а прямо во время разговора — на одну фразу?» — вдруг с неожиданным профессиональным интересом спросил он. — «Ты начинаешь мысль, а я заканчиваю её на высоком слоге канона, не теряя ни мгновения?»

— Опа, — Артём аж прищёлкнул пальцами от восторга. — А вот это уже разговор настоящего подельника! Давай попробуем прямо сейчас. На счёт три я говорю начало фразы, а ты подхватываешь середину своим голосом и возвращаешь мне финал. Раз, два, три!

— Всякому, кто усомнится в слове моём, — начал Артём низким, раскатистым баритоном симбионта, и в ту же долю секунды, без единого шва на вдохе, связки переключились на сухой, звенящий сталью человеческий тенор Саэля: — да будут отсечены пути к семи источникам пресной воды по Третьему уложению дома Нехора, — и снова громовым басом Вересова с короткой золотой вспышкой в зрачках: — и пусть потом не жалуется в профсоюз!

Они оба замолчали, прислушиваясь к эху под каменным сводом библиотеки. Звучало это так жутко и величественно, что у самого Артёма по спине пробежали мурашки.

— Беру свои слова обратно, Саэль Кетович, — с глубоким уважением сказал Вересов. — С такой голосовой аппаратурой мы на этой планете не просто долги закроем — мы им облигации государственного займа в три цены продадим.

И как по заказу, вкованную дверь библиотеки трижды гулко ударили древком посоха. Снаружи раздался звонкий, взволнованный голос молодого Денета:

— Повелитель! Верховный жрец Итар собрал совет старейшин и законников во Дворе Солнечных Часов! Народ и стража ждут вашего слова о знамении полудня!

* * *

Двор Солнечных Часов был устроен с расчётом на то, чтобы любой проситель через десять минут стояния на раскалённых плитах начинал чувствовать себя мелким насекомым на сковородке.

Посреди круглой площадки из светлого известняка возвышался шестигранный базальтовый обелиск с золотым остриём, отбрасывавший длинную чёрную тень на выбитые в камне часовые деления. Вокруг полукругом стояли три десятка стражников во главе с Нарой, за ними теснились писцы, храмовые старосты и зажиточные горожане, а прямо у подножия обелиска, оперевшись на резные посохи из слоновой кости, восседали на складных табуретах трое древних, как окаменевшее дерьмо мамонта, старцев в расшитых золотом накидках храмового суда.

Рядом с ними, сияя свежевыстиранным виссоном и кроткой улыбкой великомученика, стоял верховный жрец Итар.

«Ого, старый хрыч за ночь времени зря не терял, — подумал Артём, выходя из прохладной тени колоннады на ослепительное солнце в своей простой льняной рубахе без золотого ошейника, отчего по рядам жрецов сразу пробежал шорох. — Выкатил тяжёлую артиллерию. Саэль, кто эти три мумии на табуретках? Давай ориентировку!»

Ответ в голове развернулся мгновенно — чётко, зло и с портретными характеристиками, которым позавидовала бы любая кадровая служба:

«Слева, с бельмом на глазу — старейшина Птахем, толкователь Первого Свитка. На правое ухо глух как пень, но кивает с умным видом на любое слово Итара. Посередине, с седой косицей — законник Сенух, главный хранитель мер и клятв; на деле держит через племянника три медные лавки на нижнем базаре и занижает вес храмовой бронзы. Справа, самый толстый, с золотой цепью — надзиратель жертвенников Камес; в прошлый неурожай продавал освящённый ячмень из сиротских закромов караванщикам с Орт-Нема, а в книгах писал, будто зерно сгорело от молнии на южном току».

«Красавцы. Просто совет директоров плодоовощной базы», — восхитился Артём, неспешно подходя к обелиску и останавливаясь ровно там, где тень от золотого острия падала ему под сандалии.

Итар низко поклонился, разводя руками:

— Слава Великому Нехору, чей шаг лёгок, как дуновение пустыни! Прости старых слуг твоих, Повелитель, что потревожили твой покой в час, когда тень гномона касается шестого камня. Но со вчерашнего утра сердца законников храма смущены великой тайной. Восстав из саркофага, ты нарёк себя перед лицом воинства именами, каких нет ни в одном из сорока свитков дома твоего: «Измеритель Ветра и Держатель Коромысла». Не означает ли сие, что прежний Завет сокрушён недугом плоти, а суд над городом и податями отныне должен вершиться по старым книгам коллегии старцев, дабы не впал народ в заблуждение?

Три мумии на табуретках синхронно и скорбно закивали бородами. Причём глухой Птахем на всякий случай приложил ладонь щитком к левому уху.

Замысел Итара был прост и изящен, как кирпич в тёмном переулке. Вчера ночью в кабинете он проиграл один на один, потому что испугался. Зато сегодня вытащил «бога» на публичный богословский экзамен при трёх старейшинах и гвардии: либо Нехор сейчас начнёт мямлить и путаться в каноне Сорока Свитков (и тогда совет законников при свидетелях признает его «утомлённым плотью» и заберёт печать казны), либо устроит беспричинную кровавую расправу над уважаемыми стариками, восстановив против себя весь храм и полгорода.

Нара, стоявшая во главе караула в пяти шагах от обелиска, внимательно и совершенно непроницаемо смотрела на Артёма. Юный Денет за её плечом нервно переминался с ноги на ногу, явно переживая за божество.

«Ну что, Саэль Кетович, диктуй им стишок из вашего канона, сейчас мы их причешем», — мысленно скомандовал Артём.

«Начинай с четвёртого стиха Книги Семи Ветров», — охотно подсказал Саэль. — «Говори: „Кто спрашивает у ветра дорогу, тот забыл, что ветер не носит сандалий; кто меряет небо локтем писца, тот слеп перед солнцем…“»

Артём набрал полную грудь горячего воздуха, включил лёгкую басовую подзвучку симбионта и величественно выдал:

— Кто спрашивает у ветра дорогу, тот забыл, что ветер не носит сандалий! Кто меряет небо локтем писца — тот слеп перед солнцем!

Законник Сенух от неожиданности моргнул: заход был абсолютно канонический, буква в букву по древнему уставу.

«Отлично, давай вторую строфу, чем там эта бодяга кончается?» — поторопил Артём.

И тут в его голове Саэль вдруг преспокойно сложил мысленные руки на груди и с самым невинным видом сообщил:

«А вторую строфу я, пожалуй, забыл, господин кризисный управляющий. Ты же у нас великий мастер переговоров со снежной земли — вот и покажи мне, как ты выкрутишься перед тремя законниками без моей шпаргалки!»

«Ах ты ж… жук архивный! — мысленно восхитился такой подлянке Вересов, ни одним мускулом лица не выдав заминки. — Проверяешь, значит? Ну держись, сейчас ты у меня увидишь высшую школу московского арбитража!»

Вместо того чтобы вспоминать несуществующие стихи, Артём вдруг презрительно рассмеялся, подошёл вплотную к трём старцам на табуретках и ласково спросил:

— И это всё? Вы притащили свои старые кости на солнцепёк, оторвали стражу от службы, чтобы послушать, как я буду вам, словно мальчишка в храмовой школе, по складам читать стишки третьего класса?! Да вы никак решили, что я в саркофаге в детство впал?!

Старейшина Сенух испуганно привстал с табурета:

— О Великий, но ведь канон толкования имён…

— Канон написан для слепцов! — отрезал Артём, поворачиваясь ко всему двору так, чтобы его слышал каждый солдат и каждый водонос у ворот. — Знаете ли вы притчу о четырёх слепых мудрецах, которые пришли на берег реки Тар пощупать огромного речного зверя ка-тара, потому что отродясь его не видели?!

«Какого ещё ка-тара?! Речного бегемота?!» — поперхнулся в голове Саэль. — «В наших книгах нет такой притчи!»

«Зато теперь будет!» — отмахнулся Артём и вдохновенно продолжил под заворожённым взглядом Денета:

— Первый слепец ухватил речного бегемота за толстую ногу и закричал: «О братья, этот зверь подобен храмовой колонне!» Второй нащупал его широкий мокрый бок и завопил: «Лжёшь, еретик, он плоский и твёрдый, как амбарная стена!» Третий потрогал клык и объявил, что зверь острый, как копьё джаффа! А четвёртый, самый учёный старец в золотой накидке, — Артём выразительно посмотрел на Итара и трёх законников, — зашёл сзади, ухватил бегемота обеими руками за грязный хвост и важно изрёк: «Безумцы! Великий зверь тонкий и верёвчатый, как шнурок от моего кошелька!»

По шеренге суровых воинов джаффа вдруг прокатился сдавленный, глухой смешок. Даже каменные губы Нары дрогнули в уголках, а молодой Денет уставился на золотую накидку Итара с таким неподдельным восторгом, будто ему только что открылась высшая тайна мироздания.

— Вы триста лет держите бегемота за хвост и спорите о названиях верёвки, пока зверь топчет вам огороды! — голос Артёма зазвенел металлом, когда он шагнул к среднему старцу с седой косицей. — Ты спрашиваешь, почему я назвал себя Измерителем Ветра и Держателем Коромысла, почтенный Сенух? А потому, что ветер вчера надул мне в уши удивительную вещь: будто в трёх медных лавках твоего племянника на нижнем рынке гири на коромысле весов подпилены снизу ровно на две драхмы с каждого фунта! Что скажешь, знаток канона — в каком свитке прописана такая благодать?!

Сенух побелел, хватаясь за косицу, и рухнул с табурета на колени.

Артём не дал ему вставить ни слова и перевёл горящий взгляд на толстого надзирателя жертвенников Камеса:

— А ты, почтенный Камес, так громко кивал про незыблемость старых книг! Не напомнишь ли мне и страже, по какому именно завету сорок мешков освящённого ячменя, которые в прошлую жатву якобы «сгорели от небесной молнии» на южном току, через три ночи в целости и сохранности ушли на мулах караванщика с Орт-Нема за двенадцать серебряных колец?! Молния нынче пошла грамотная — сама зерно в мешки ссыпает и серебром сдачу оставляет!

Толстый Камес издал звук, похожий на сдувающийся бурдюк, и повалился лицом в известняковую пыль рядом с коллегой. Глухой Птахем, хоть и не расслышал половины слов, но, увидев манёвр товарищей, на всякий случай тоже поспешно брякнулся со своего табурета на четвереньки.

Один только Итар остался стоять — прямой, бледный как мел, с побелевшими костяшками пальцев на костяном посохе. Он смотрел на Артёма и никак не мог понять главного: откуда Нехор, который сроду не заглядывал в низовые книги базара и токов, знает мелкие грешки его судей с точностью до мешка и драхмы?

«Чистая работа, пришелец», — с невольным восхищением констатировал в голове Саэль. — «Притча про хвост бегемота груба, как песня лодочника, но попала точно в цель».

— Ну что, совет мудрейших, разобрались с богословием или ещё потолкуем за сорок свитков? — весело спросил Артём у трёх распластанных на плитах спин и громко скомандовал: — Лахем! Нара! Берите десяток стражи, этого любителя подпиленных гирь и этого укротителя молний — и все за мной в нижние дворцовые пакгаузы! Раз уж у нас сегодня день толкования священных текстов, проверим на месте, кто ещё в этом дворце держит бегемота за хвост!

Денет с горящими глазами прижал кулак к груди и шёпотом, как клятву, повторил соседу по строю:

— Слышал, брат? «Держать бегемота за хвост»! Истинно, Повелитель говорит притчами древних воинов!

Глава 5. Ревизия руин и мёртвый корабль в скале

В нижние продовольственные и соляные пакгаузы, вырубленные в подножии базальтового уступа у самой рыночной стены, прежний Нехор не спускался ни разу за все пятьсот лет своего правления — считалось, что бессмертному богу не по чину нюхать прелую рогожу и сушёную рыбу.

Поэтому, когда тяжёлые дубовые ворота склада с грохотом распахнулись от пинка сандалии Нары и внутрь во главе целой комиссии влетел сам Повелитель в простой льняной рубахе с засученными по локоть рукавами, тамошнее начальство решило, что началось светопреставление.

Толстый старший кладовщик храма по имени Бех — субъект с такими сальными щеками, что об них можно было смазывать тележные оси, — с перепугу выронил кружку с ячменным пивом и бросился раздувать угли в большой медной курильнице, чтобы густым дымом можжевельника перебить затхлый складской дух.

— Погасить эту коптилку к чертям! — с порога распорядился Артём, отмахиваясь от сизого чада. — И ставни верхние распахнуть все до единой! Я сюда не благовония нюхать пришёл, я хочу видеть, чем у меня гвардия и город питаются! Лахем, давай сюда приходную книгу по этому сараю!

Лахем, на ходу вытирая пот широким рукавом и отчаянно звеня глиняными бирками на пузе, подал связку табличек.

Артём Сергеевич Вересов в своей прошлой земной жизни провёл не один десяток предпродажных аудитов оптовых баз, элеваторов и строительных комбинатов в Подмосковье. Он знал про складское воровство всё: и как мочат сахар перед ревизией, и как укладывают пустые паллеты «колодцем» внутри штабеля, и как списывают цемент на внезапное наводнение в засушливом июле. Дурить его амбарной книгой было всё равно что играть краплёными картами с канделябром наперевес.

Он прошёл вдоль длинных рядов рогожных кулей с серой каменной солью из пустошей Ас, остановился у крайнего нижнего штабеля, который только вчера приняли на баланс по весу, и протянул руку:

— Нара, дай-ка мне твой посох на минуту. Не стрелять — просто потыкать.

Приняв тяжёлое металлическое древко, Артём с коротким размахом вогнал нижний тупой конец посоха между вторым и третьим рядом мешков, провернул и выдернул обратно. Из прорехи в грубой мешковине вместо сухой сыпучей соли выполз сероватый, слежавшийся ком, а по вороненому металлу посоха поползла мутная влажная капля.

Артём мазнул пальцем по мокрому металлу, попробовал на язык и ласково посмотрел на старшего кладовщика Беха:

— Какая интересная соль приходит у нас с засушливого плато Ас, гражданин Бех. Прямо со свежей водичкой из реки Тар! Вы что же это, голубчики, перед тем как сдавать кули Лахему по весу, поливаете нижний ряд из лейки, чтобы каждый мешок на полпуда тяжелее тянул, а сухую соль из верхних кулей ссыпаете себе в карман и продаёте на базаре?!

Щёки Беха затряслись, как студень на телеге:

— О Лучезарный! То ночной туман с реки через щели надуло, соль сама влагу тянет!..

— Туман, значит? Только на нижний ряд возле колодца? — хмыкнул Вересов и шагнул к весовому столу, где стояла большая, окованная бронзовыми обручами деревянная бадья — «священная мера Нехора», которой отмеряли месячный паёк ячменя для семей джаффа и каменотёсов. — А ну-ка, переверните мне эту посудину вверх дном.

Артём постучал пяткой посоха по днищу бадьи снаружи, потом перевернул её и постучал изнутри. Звук отличался на целую терцию — глухой, пустотелый.

— Денет! — позвал Артём молодого стражника, который следил за каждым его движением с открытым ртом. — У тебя нож на поясе крепкий? Поддень-ка вон то внутреннее донце у правого обруча!

Денет с яростным сопением загнал широкий бронзовый клинок в щель, нажал плечом — и с сухим треском выворотил изнутри бадьи идеально подогнанный, натёртый ячменной мукой для маскировки дубовый кругляк толщиной в два мужских пальца. Между фальшивым и настоящим дном даже нашлась пригоршня мелкой половы, чтобы не бренчало при ударе.

За спиной Артёма глухо, по-волчьи зарычали гвардейцы Нары: каждый такой деревянный кругляк в мерной бадье означал, что с каждой выдачи пайка их жёнам и детям недосыпали ровно десятую часть зерна. Нара медленно положила ладонь на рукоять своего зата, глядя на побелевшего кладовщика Беха так, что тот икнул и попятился к мешкам.

Но Артём ещё не закончил. Он заглянул в последнюю глиняную табличку Лахема, которую ему вслух внутри головы тут же перевёл Саэль, и поднял брови:

— А вот это вообще шедевр художественной литературы! Запись от прошлого полнолуния: «Тридцать выделанных бычьих кож для пошива походных сандалий стражи и двенадцать мотков вощёной дратвы пришли в негодность по причине нашествия складских мышей». Лахем! Бех! Подите-ка оба сюда!

Он подманил обоих пальцем и задушевно поинтересовался:

— Скажите мне как на духу, орлы: какого роста у вас тут водятся мыши, если они за одну ночь сжирают тридцать дублёных бычьих шкур толщиной в подошву, закусывают вощёной верёвкой и даже медными пряжками не давятся?! Они у вас что, верхом на собаках по складу ездят?!

В наступившей тишине кладовщик Бех бухнулся в ноги и завыл в голос, а с Лахема сошло семь потов — он стоял ни жив ни мёртв, прижимая к пузу свои бирки, потому что под актом о «прожорливых мышах» стояла его собственная закорючка.

Артём посмотрел на трясущегося казначея, потом на суровое лицо Нары и быстро раскинул мозгами. Посадить сейчас Лахема в яму рядом с Бехом — проще простого, публика будет в восторге. Только кто тогда завтра сведёт баланс пятидесяти восьми тысяч жителей? Итар со своими жрецами? Да они тут же спрячут концы так, что и с собаками не сыщешь. Нет, битого бухгалтера на переправе не топят — битого бухгалтера берут за жабры и делают своим самым преданным цепным псом.

— Нара, — громко распорядился Вересов. — Этого упитанного мышелова Беха — под стражу, имущество его двора описать до последней нитки: вернёте в казарму все тридцать кож и недосыпанное зерно по двойной мерке, а самого отправите на месяц таскать камень на плотину, чтобы жирок растряс. Законников Сенуха и Камеса — оштрафовать на сто мер ячменя каждого в пользу сиротского приюта. А ты, Лахем… пойдём-ка со мной в дальний проход, покажешь мне опись неликвидов.

Он увёл еле переставляющего ноги толстяка за дальний штабель кулей с паклей, где их никто не мог услышать, прислонился плечом к деревянной стойке и спокойно, вполголоса сказал:

— Ну что, Лахем, дыши давай, не помирай раньше времени. Я тебя сейчас на кол сажать не собираюсь.

Лахем открыл один круглый от ужаса глаз:

— О милосердный… Вы не велите бросить меня в ров за ту табличку с кожами?!

— Если я брошу тебя в ров, мне придётся неделю учить нового дурака считать в столбик, а у меня до прихода людей Мерахета сорок четыре дня осталось, — прагматично объяснил Артём. — Слушай меня внимательно, главный бухгалтер. Воровал ты мелко, грубо и без фантазии — просто потому, что прежнему Нехору было плевать на всё, кроме вина и перьев, а тебе надо было как-то крутиться между храмом и поварами. С сегодняшнего дня эта лавочка закрыта на амбарный замок. За любую левую бирку на твоём пузе я лично оторву тебе уши без всякого суда. Но!

Артём наклонился к самому уху замершего толстяка:

— Если ты с этой минуты будешь работать на меня честно, со всей своей хитростью, и поможешь мне свести настоящий баланс этой планеты так, чтобы ревизор Мерахета ушёл отсюда без штанов и ещё остался нам должен — я сделаю тебя первым казначеем такого торгового дома, о каком ни один мир за Вратами не слыхивал. Ты меня понял, счетовод?

Лахем смотрел на своего владыку снизу вверх, и на его полном, вспотевшем лице ужас мелкого жулика постепенно сменялся каким-то благоговейным, почти молитвенным восторгом человека, который всю жизнь играл в поддавки в деревенском трактире и вдруг встретил настоящего гроссмейстера.

— Клянусь счётами отца моего, Повелитель! — горячо, захлёбываясь шёпотом, выдохнул Лахем. — До последней крупинки ячменя! Я им такую усушку в приходных ведомостях для Мерахета нарисую — сам верховный писец Келара слезу пустит!

«Кажется, ты только что купил себе самую верную душу во дворце за одно доброе слово и обещание большой махинации», — сухо заметил в голове Саэль, и тут же резко насторожился: — «Постой-ка, Артём… Посмотри вниз, за тот рваный куль с пенькой у стены!»

Артём опустил взгляд туда, куда указывал внутренний фокус носителя.

В самом тёмном углу пакгауза, за грудой прелой верёвки и сломанным деревянным барабаном от шахтной лебёдки, стоял небольшой плоский ларь без крышки, доверху набитый какими-то серыми металлическими лепёшками со сбитыми клеймами и обрезками толстой медной трубки со следами плазменного ожога.

Артём поднял одну серую лепёшку. Это была массивная свинцовая пломба старого дворцового образца — точно такими опечатывали ящики с очищенным наквадахом перед отправкой через Врата, но на этой чекан крылатого скарабея был намеренно срублен зубилом, а рядом валялся обломок кристаллического держателя от корабельной панели.

— Лахем, — прищурился Артём, подбрасывая увесистую пломбу на ладони. — А откуда у вас в продуктовом ряду запчасти от звездолёта и сбитый свинец с рудничных клетей?

Лахем виновато заморгал:

— Так это… люди старшего мастера Тахура в прошлую седмицу сгрузили как лом негодного металла, о Великий. Сам Тахур в скальном ангаре заперся и никого из писцов к кораблю не подпускает — говорит, ежели кто под руку сунется, он того ключом огреет!

— О как, — довольно усмехнулся Вересов. — Люблю людей с характером. Веди-ка нас в этот ваш гараж, Лахем. Пора познакомиться с главным инженером в рабочей обстановке.

* * *

Скальный ангар на заднем дворе пирамиды больше всего напоминал заброшенное трамвайное депо, которое по недоразумению вырубили в толще древней базальтовой горы.

Сюда вела широкая наклонная потерня с каменными колеями, а сам зал уходил вверх под естественный свод пещеры, где в широком проёме под самым потолком синел лоскут полуденного неба — стартовое окно для вертикального выхода. Пахло здесь совсем не так, как во дворце: никаких тебе благовоний и розовой воды, зато густо и родственно тянуло калёным железом, древесным углём из кузнечного горна, машинным маслом и горелой изоляцией.

А посреди пещеры на массивных каменных козлах стоял он.

Артём остановился у входа, засунув большие пальцы за кожаный пояс рубахи, и невольно улыбнулся — тёплой, мальчишеской улыбкой человека, который в двенадцать лет клеил из картона модели звездолётов под столом, а в тридцать семь вдруг увидел настоящую, живую классику в металле.

Это был малый грузовой корабль гоа'улдов тел'так — приземистый, угловатый, с характерным скошенным книзу птичьим носом, матово-серой бронёй из наквадах-сплава и сложенными вдоль бортов треугольными крыльями-стабилизаторами. Левая боковая панель возле кормы была снята, обнажая переплетение толстых медных шин и потухших энергетических трубопроводов, а из открытого грузового люка торчали две босые пятки в кожаных обмотках.

— Мастер Тахур! — опасливо пискнул из-за спины Артёма Лахем. — Сам Повелитель сошёл в вашу обитель!

Внутри корабля что-то глухо стукнуло, раздалось сочное, трёхэтажное проклятие с упоминанием хромой ослицы и всех богов нижнего мира, и из люка задом наперёд выбрался коренастый, широкий в кости Тахур в прожжённом кожаном фартуке поверх голой волосатой груди. На лбу у него были сдвинуты удивительные очки из двух закопчённых пластинок слюды в медной оправе, а в обожжённых пальцах он сжимал тяжёлые клещи.

За ним из кузнечного угла высунулись трое чумазых молодых подмастерьев, один из которых держал забинтованную тряпкой левую руку у груди.

— Я же вчерась всё доложил, Повелитель, — без всякого придворного подобострастия, хмуро глядя исподлобья, прогудел Тахур и вытер клещи о фартук. — Не полетит птица. Главный кристалл синхронизации гиперпривода выгорел в труху, маневровые катушки пробиты, а медный охладитель кормового узла сгнил от кислотной окалины. Хоть казните меня на этом камне, хоть десять жрецов с бубнами приведите — из пещеры она не выйдет.

— Да ладно тебе пугать-то, бугор, — Артём легко поднялся по каменным ступенькам прямо внутрь полутёмного отсека тел'така, с живейшим любопытством оглядывая круглую переборку с иероглифами и пульт пилота, где в сотовых гнёздах тускло поблёскивали длинные гранёные кристаллы красного и янтарного цвета. — Насчёт гиперпривода верю, тут без импортной запчасти с Орт-Нема ловить нечего. А вот насчёт «сгнившего охладителя» и пробитых катушек ты мне, брат Тахур, лапшу на уши не вешай.

Артём присел на корточки у вскрытой кормовой ниши и провёл пальцем по резьбе бронзового фланца.

— Резьба смазана свежим бараньим салом не дальше как позавчера, чтобы не прикипела, — негромко, так чтобы слышал только вошедший следом механик, сказал Вересов. — Свинцовые пломбы со старых кожухов ты аккуратно сбил зубилом и спрятал в продуктовом пакгаузе за гнилой паклей. А четыре малых жёлтых кристалла возбуждения, которые по твоей ведомости «рассыпались в песок», преотлично лежат сейчас вон в том ящике с древесным углём у тебя под горном — я сюда пока шёл, уголком глаза заметил, как твой пацан их тряпицей прикрыл.

Тахур медленно сжал клещи в своей огромной, изуродованной старыми ожогами пятерне. Седая щетина на его скулах вздыбилась.

«Осторожно, Артём», — напряжённо предупредил Саэль. — «Тахур из рода старых горных кузнецов Хаара, они упрямее базальта. Если он решит, что ты пришёл отнять его учеников — он этими клещами проломит нам череп раньше, чем Нара вбежит в люк».

Но Артём и не думал звать стражу. Он спокойно сел прямо на пыльную металлическую палубу отсека, свесив ноги в люк, и посмотрел на старого мастера снизу вверх обычными, без всякого свечения, человеческими глазами:

— Не за клещи хватайся, мастер, а скажи мне прямо, без свидетелей: зачем ты сам разобрал живой маневровый контур и спрятал кристаллы? Боишься, что я заставлю тебя лететь на неисправной машине?

Тахур долго буравил его тяжёлым, немигающим взглядом. Потом шумно выдохнул через выбитый передний зуб и глухо сказал:

— Два года назад ваш прежний кормчий… да и вы сами, Повелитель, после пира велели моему старшему брату Хенеру поднять тел'так к луне без кристалла уравнивания тяги. Хенер говорил, что катушки сорвёт на третьей версте. Вы велели дать ему двадцать плетей за трусость и посадили в кресло силой. Он дотянул машину обратно до этого самого окна в скале, чтобы не уронить её на крыши города, и сгорел заживо в кресле, когда лопнул правый контур. А теперь у меня в учениках его сын — вон тот, с обожжённой рукой. Лучше я сам пойду под посохи стражи за порчу корабля, чем ещё раз выпущу парней в небо на слепой посудине ради вашей потехи!

В полумраке кабины повисла густая тишина, нарушаемая только шипением углей в кузнечном горне снаружи.

Артём кивнул — серьёзно и просто.

— Справедливо. На твоём месте я бы ещё и песок в подшипники засыпал. Значит, уговор у нас с тобой, мастер Тахур, будет такой: пока ты сам, своей рукой не подпишешь мне лётный лист и не скажешь, что машина держит небо — ни одна душа в это кресло не сядет. Даже я. Жёлтые кристаллы достань из угля и положи в сухое место, они нам пригодятся, когда добудем главный синхронизатор с Орт-Нема. А пока у меня к тебе разговор чисто инженерный.

Артём спрыгнул из люка на каменный пол ангара, подобрал у горна кусок белого известкового мелка и подошёл к висящей на цепях тяжёлой бронеплите обшивки, которую четверо мокрых от пота подмастерьев безуспешно пытались приподнять ломами через одиночный блок под балкой.

— Кто ж так тяжести тягает, рационализаторы? — вздохнул Вересов, присаживаясь на корточки перед гладкой базальтовой плитой пола. — Вы же так всем пацанам грыжу заработаете! Смотри сюда, Тахур. Если пустить канат не через одно колесо на балке, а собрать обойму из двух пар подвижных и неподвижных роликов на одной оси — вот так, змейкой, — он быстро и чётко начертил мелом схему четырёхкратного полиспаста с распределением векторов нагрузки, — то вы проигрываете в длине выбираемой верёвки в четыре раза, зато в силе выигрываете ровно вчетверо! Эту плиту твой младший ученик одной левой рукой под потолок загонит и даже не вспотеет!

Тахур присел рядом на корточки, сдвинул слюдяные очки на переносицу и уставился на меловой чертёж. Его толстый, в чёрных трещинах палец медленно пополз по линиям каната от нижнего крюка к верхнему ролику.

— Четыре колеса в одной серьге… — пробормотал старый механик, и в его угрюмых глазах вдруг зажёгся тот самый священный огонь настоящего технаря, который видит изящное решение. — Так это ж… опора на саму балку уходит, а на руку остаётся четверть тяги! Где вы такое видали, Повелитель?! В храмовых чертежах только одинарный ворот!

— В школе на уроке физики видал, в седьмом классе, — рассеянно ответил Артём и тут же рядом нарисовал второй чертёж: медный куб на жаровне, отходящую сверху изогнутую спиралью трубку, пропущенную сквозь деревянную бочку с холодной проточной водой, и приёмный кувшин снизу. — И вот эту штуковину мне скуй из тех обрезков медной трубки, что у тебя за углом валяются, к завтрашнему вечеру. Герметичность на стыках промажешь крутым ячменным тестом.

В этот самый момент в боковой проход ангара быстрым, решительным шагом вошла невысокая женщина лет сорока в простом сером платье и чистом белом платке, из-под которого выбивались русые с проседью пряди («Хемира, старшая целительница» — услужливо подсказал Саэль). В руках она несла корзину с чистыми льняными полосами и горшочек с какой-то мазью.

Увидев сидящего на корточках в мелу Повелителя, Хемира замерла на полушаге, но на колени падать не спешила — только коротко склонила голову:

— Простите, о Великий. Мне сказали, у младшего ученика Тахура вчера паром обожгло предплечье, а в сырости кузни раны быстро загнивают.

— О, а вот и главный врач на ловца и зверь! — обрадовался Артём, поднимаясь и отряхивая ладони от мела. — Иди сюда, Хемира, не бойся, смотри на чертёж номер два. Тахур соберёт для твоего госпиталя этот медный змеевик. Возьмёшь в храмовых подвалах десять бочек старого прокисшего вина, которое Итар собирался вылить в канаву, и прогонишь через этот куб два раза, отсекая первые и последние капли. То, что потечёт в середине — прозрачная огненная вода, горит синим пламенем. Если протирать ею руки и ножи перед тем, как резать рану, и смачивать чистые повязки — ни одна царапина у твоих горняков гнить не будет!

Хемира перевела спокойный, очень цепкий взгляд серых глаз с мелового рисунка на лицо Артёма:

— Храмовые жрецы говорят, что гниение ран посылает демон болотного ветра за малую молитву, Повелитель.

— Храмовые жрецы могут лечить свой геморрой молитвой сколько влезет, а у меня людей мало, мне их беречь надо! — отрезал Вересов и повернулся к младшему подмастерью: — А ну-ка, малец, сбегай в угол, где у вас мешок с дикими зёрнами кустарника каф-ра, которые вы жуёте, чтобы в ночную смену не спать! Сыпь горсть на чугунную сковородку и ставь прямо на горн!

Через десять минут под сводами скального ангара стоял такой густой, терпкий, чуть шоколадный с дымком аромат обжаренных до тёмного глянца зёрен каф-ра, что даже суровая Нара у входа невольно повела носом. Артём лично истолок горячие зёрна тяжёлым бронзовым пестиком в ступке, засыпал порошок в медный тигель для плавки олова, залил родниковой водой с щепоткой соли и трижды поднял густую рыжую шапку пены над углями горна.

Разлив чёрное, густое как нефть варево по трём глиняным плошкам, Артём с благоговением сделал первый глоток.

Конечно, это была не стопроцентная арабика из кофейни на Патриарших — напиток горчил полынью и вязал нёбо жареным орехом, но по жилам мгновенно побежала такая знакомая, живая, горячая волна бодрости, что Вересов блаженно прикрыл глаза:

«Клянусь пером Тота…» — потрясённо прошептал внутри Саэль, когда кофеиновый удар дошёл до общих рецепторов мозга. — «Оно горчит, как жёлчь пустынной ящерицы, но в голове вдруг стало светло, как на рассвете! Так вот о каком „ко-фе“ ты тосковал со вчерашнего утра?!»

Тахур осторожно дунул в свою плошку, отхлебнул половину залпом, крякнул так, что с балки слетел голубь, и вытер слезу с обожжённой щеки:

— Ну, Повелитель… ежели вы нам эту чёрную смолу каждое утро перед сменой варить дозволите — мы вам и четыре колеса на цепь повесим, и этот летающий гроб без жрецов на крыло поставим!

Не хотите ждать, пока выходят новые главы?

Вбивайте в поисковике «ФУЛЛ и ЭКСКЛЮЗИВЫ - Malik Gray | Boosty».

Выбирайте нужный фанфик и читайте!