Ликвидность - двадцать рублей

Глава 1

Маржин-колл у мусорных баков

В аду, как выяснилось, напрочь отсутствовала клиентоориентированность, а вопрос отопления стоял даже острее, чем в среднестатистическом областном центре в начале октября. Никаких тебе кипящих котлов со смолой, никакой серы, грешников на раскаленных сковородках и даже захудалого черта с вилами на ресепшене. Вместо этого мне выдали промёрзшую бетонную отмостку, грязное месиво из мокрого ноябрьского снега под щекой и непередаваемый букет ароматов, в котором гнилая капуста и скисшее молоко боролись за доминирование с кошачьей мочой и прелой листвой.

Первым в сознание вернулся звук — низкое, утробное, вибрирующее на подкорке гудение в пятьдесят герц. Так гудят старые советские трансформаторные будки во дворах спальных районов, обклеенные поверх облупившейся серой краски объявлениями о быстрых займах и избавлении от алкогольной зависимости по фотографии.

Вторым вернулся холод. Он не просто щипал кожу — он уже хозяйничал внутри, неторопливо пересчитывая мои позвонки и превращая пальцы в бесчувственные замороженные сосиски.

Я попытался вдохнуть поглубже, но грудную клетку тут же скрутило сухим, лающим кашлем. В горле драло так, словно я всю ночь курил стекловату вперемешку с дешёвым махорочным табаком. Разлепив слипшиеся ресницы, я уставился в мутное свинцовое небо, зажатое между облезлой кирпичной стеной трансформаторной подстанции и тремя пузатыми зелёными баками на кривых колёсиках. С края ближайшего бака свисала пустая сетка из-под лука и задумчиво раскачивалась на колючем ветру, будто приветствуя нового резидента этой элитной локации.

— Так, стоп, — прохрипел я пересохшими губами, и собственный голос показался мне чужим, надтреснутым и каким-то прокуренным. — Где мой персональный котёл? Я бронировал VIP-место в седьмом кругу...

Последнее, что я помнил с пугающей, кристальной четкостью — это залитый мертвенно-синим светом четырёх мониторов кабинет на двадцать восьмом этаже бизнес-центра. Полночь. Остывший эспрессо в фарфоровой чашке. И вертикальная, отвесная, как ущелье в Марианской впадине, красная свеча на графике фьючерсов, которая за четыре минуты сожрала не только мой гарантийный депозит, но и всё безумное кредитное плечо.

Там были все деньги. Мои собственные, накопленные за двенадцать лет нервной торговли. Деньги инвесторов, которым я с улыбкой уверенного в себе хищника обещал двадцать процентов годовых в валюте без риска. Деньги старых друзей, вложивших в мой «железобетонный инсайд» отложенное на квартиры детям. И даже деньги тётки, продавшей дачу. Когда рынок пошёл против меня, я не зафиксировал убыток — гордыня и азарт заставили меня усредняться, доливать заёмные средства, закладывать машину и квартиру, пытаясь пересидеть бурю. А потом случился гэп на открытии азиатской сессии, терминал мигнул багровой плашкой принудительного закрытия позиций, и на счетах вместо восьмизначных сумм остался красивый, идеально круглый минус с шестью нулями.

Потом начал звонить телефон. Он звонил не переставая, вибрируя на стеклянном столе как раненое насекомое. А потом сердце в груди сжалось в раскалённый чугунный кулак, в глазах потемнело от зашкалившего за двести сорок давления, и я сполз с кожаного кресла Herman Miller на холодный керамогранит, хватая ртом воздух и чувствуя, как меня раздавливает не столько обширный инфаркт, сколько невыносимая, тошнотворная плита вины перед десятками людей, чьи жизни я только что пустил под откос.

И вот теперь — мусорные баки.

Я попробовал перевернуться на бок и опереться на локоть, но в то же мгновение от правой голени вверх до самого затылка прострелила такая ослепительная, выворачивающая наизнанку вспышка боли, что я подавился собственным криком и ткнулся лбом обратно в грязный снег.

— Твою ж дивизию... — прошипел я сквозь стиснутые зубы, когда перед глазами перестали плясать багровые мушки.

Медленно, по миллиметру, стараясь не дышать, я всё-таки подтянул спину к шершавой кирпичной кладке трансформаторной будки и вытянул ноги перед собой. Пора было провести первичный аудит доставшегося мне в управление имущества. И результаты этого аудита выглядели так, словно компанию не просто обанкротили, а предварительно пропустили через промышленный шредер.

Моего кашемирового пальто и итальянских лоферов не наблюдалось и в помине. Вместо них на мне красовался неопределённо-бурый, когда-то тёмно-синий китайский пуховик на рыбьем меху и комковатом синтепоне. На левом рукаве зияла длинная рваная прореха, замотанная крест-накрест старой синей изолентой, из которой при каждом движении уныло лезли серые клочья утеплителя. Молния была вырвана с мясом в районе живота, и куртка держалась только на двух верхних кнопках и честном слове.

Ниже дела обстояли ещё живописнее: вытянутые на коленях плотные трико с лампасами, заляпанные засохшей грязью, и разношенные до состояния бесформенных калош зимние кроссовки на лопнувшей подошве. Правая штанина чуть ниже колена была разорвана в клочья и насквозь пропитана бурой, уже начавшей засыхать на морозе коркой крови.

Дрожащими, плохо слушающимися пальцами я осторожно раздвинул края рваной ткани. Голень распухла так, что напоминала лиловую перезрелую дыню. Поперёк кости шла глубокая, неровная рваная ссадина — то ли я в этом теле со всей дури приложился об острый край железного бака, то ли неудачно слетел с обледенелых ступенек, то ли мне кто-то заботливо помог ускориться обрезком арматуры. Я с замиранием сердца пошевелил пальцами в дырявом кроссовке и аккуратно прощупал саму кость через отёк. Ещё один приступ тошноты подкатил к горлу от острой боли, но характерного хруста осколков не было.

Не открытый перелом. Скорее всего, тяжелейший ушиб надкостницы, гематома на полголени, глубокое рассечение мягких тканей и, возможно, надрыв связок в голеностопе. Для платной швейцарской клиники — пустяк на неделю физиотерапии. Для человека, валяющегося в ноябрьской слякоти за помойкой — прямая заявка на гангрену, сепсис или банальное замерзание насмерть из-за потери мобильности.

Я поднял руки к лицу. Пальцы были моими — и одновременно не моими. Те же пропорции, та же старая белёсая отметина на костяшке указательного пальца правой руки, оставшаяся ещё со времён детской возни с перочинным ножиком в дедовском гараже, но кожа загрубела, ногти обломаны, в трещинках въевшаяся грязь, а на запястье, где ещё вчера приятно тяжелил руку платиновый Patek Philippe, синел только бледный след от какого-то дешёвого ремешка, которого давно след простыл.

Похлопав себя по груди и бокам, я запустил замёрзшие ладони в карманы пуховика.

В левом обнаружилась дыра, ведущая прямиком в недра синтепоновой подкладки, и скомканный, совершенно пустой коробок из-под спичек с облезлой балабановской этикеткой. Я замер, задержав дыхание, и нырнул рукой в правый карман. Пальцы нащупали холодный, ребристый кругляш металла. И рядом — второй.

Я вытащил их на свет и разжал ладонь. На посиневшей коже лежали две слегка потускневшие десятирублёвые монеты.

Двадцать рублей.

Ни бумажника из кожи ската. Ни платиновых карт с безлимитным овердрафтом. Ни паспорта, ни ключей от квартиры, ни даже завалящего кнопочного телефона. Двадцать рублей в стране, где стакан самого паршивого растворимого кофе из автомата стоит пятьдесят.

Первой накатила знакомая, липкая волна паники — рефлекс человека, привыкшего измерять свою безопасность и право на существование цифрами на экране. Мозг по инерции попытался прикинуть маржу, ликвидность, стоимость заёмных средств, и тут же наткнулся на глухую бетонную стену. У меня не было ничего. Вообще ничего. Я бомж с разбитой ногой в продуваемом всеми ветрами закутке между трансформаторной будкой и мусорными контейнерами, а на улице в лучшем случае минус пять и к ночи обязательно придавит до десяти.

А потом вдруг наступила тишина.

Я прислушался. Гул трансформатора никуда не делся, где-то за домами завывала сирена скорой и шуршали по мокрому асфальту шины утренних машин, на соседней берёзе сварливо каркала ворона. Но внутри моей головы и вокруг меня стояла абсолютная, звенящая, благословенная тишина.

В кармане не разрывался от звонков сотового. Никто не орал в трубку сорванным фальцетом: «Где мои деньги, тварь?!». Никто не слал в мессенджеры фотографии своих детей с подписью «Ты оставил их на улице». Мне не нужно было через два часа ехать на встречу с людьми, у которых вместо глаз были прицелы, и врать им про временные технические сбои у клирингового брокера. Мне не нужно было смотреть в глаза лучшему другу детства, чьи сбережения сгорели в моём терминале за двести сорок секунд.

Кем бы я ни был в этой странной, вывернутой наизнанку реальности — параллельным двойником-неудачником, самим собой, чудом пережившим клиническую смерть и потерявшим год памяти в свободном падении на социальное дно, или грешником, получившим максимально извращённое чистилище — старого меня с моими многомиллионными долгами здесь больше не существовало. Обязательства были списаны подчистую. Процедура банкротства прошла через полную перезагрузку матрицы.

Я откинул затылок на холодный кирпич, посмотрел на серую тучу над головой и вдруг расхохотался. Сначала тихо, сипло, со свистом в бронхах, а потом всё громче, до слёз в уголках глаз и спазмов в пустом желудке, пугая ворону на ветке.

— Свободен... — выдохнул я, вытирая рукавом драного пуховика выступившие слёзы и размазывая по щеке сажу. — Господи боже мой, ни копейки долга! Кредитный рейтинг — ноль, обязательства — ноль, телефон — отсутствует как класс! Да это же лучший квартальный отчёт за последние пять лет!

Видимо, мироздание решило, что уровень моего оптимизма не соответствует утверждённому регламенту страданий, потому что ровно в этот момент у меня в переносице что-то сухо щёлкнуло, словно включился старый ламповый тумблер, и прямо поверх панорамы мусорных баков развернулась полупрозрачная, ядовито-зелёная, как на древних монохромных мониторах терминала Bloomberg из восьмидесятых, текстовая строка:

[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПРОТОКОЛА «ВНЕШНЕЕ УПРАВЛЕНИЕ»... УСПЕШНО] [ПОДКЛЮЧЕНИЕ К НЕЙРОСЕТИ НОСИТЕЛЯ... КАЧЕСТВО СИГНАЛА: ПАРШИВОЕ, МНОГО ИСТЕРИЧНОГО ШУМА] [ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РЕЖИМ ЖЁСТКОЙ ЭКОНОМИИ, НЕУДАЧНИК!]

Я заморгал и на всякий случай потряс головой. Зелёные буквы не исчезли — напротив, они услужливо сместились ровно на угол поворота зрачков, сохраняя идеальную резкость и контрастность на фоне облезлой краски контейнера для ТБО.

— Отлично, — пробормотал я себе под нос. — К переохлаждению и открытой травме голени добавился делирий. Или сотрясение мозга с визуальными галлюцинациями.

[ОШИБКА ДИАГНОСТИКИ] — тут же высветилось новое окно, а в голове прозвучал сухой, идеально поставленный, но донельзя ехидный баритон диктора, комментирующего биржевой крах с бокалом мартини в руке. — [Для полноценного делирия в вашем кровотоке катастрофически не хватает этанола, а для качественной шизофрении — серотонина и свободной глюкозы. Вы совершенно трезвы и пугающе вменяемы, хотя глядя на ваш прошлый инвестиционный портфель, в последнее верится с трудом.]

— Ты ещё кто такой? — поинтересовался я у пустоты, чувствуя, что после собственного некролога на экране терминала меня уже вообще ничем нельзя вывести из душевного равновесия. — Голос совести? Если да, то ты опоздал на сутки, мы уже закрыли реестр кредиторов.

[Совесть — актив неликвидный и списанный за полной амортизацией ещё в 2009 году,] — парировал голос, и перед глазами развернулась аккуратная таблица с пугающе знакомой биржевой вёрсткой. — [Я — Автоматизированная Система Антикризисного Регулирования Судьбы, версия 0.94-бета (бюджетная сборка без магических модулей, фаерболов и гаремов из эльфиек). Можете называть меня просто Системой. Моя задача — оцифровать ваше жалкое существование и посмотреть, за сколько часов бывший волк с Московской биржи превратится в неопознанный замёрзший труп для отчётности районного морга. Ознакомьтесь с текущим балансом предприятия:]

СУБЪЕКТ: Северцев Артём Викторович, 38 лет (физиологический износ соответствует 51 году). СТАТУС: Технический дефолт с последующей реструктуризацией на дне. ЛИКВИДНАЯ КАПИТАЛИЗАЦИЯ: 20 руб. 00 коп. (в свободно конвертируемой мелочи Банка России). ДВИЖИМОЕ И НЕДВИЖИМОЕ ИМУЩЕСТВО В ОПЕРАТИВНОМ ДОСТУПЕ:

Пуховик синтепоновый (износ 88%, теплоизоляция: символическая) — 1 шт.Брюки спортивные с повышенной вентиляцией правой штанины — 1 шт.Обувь условно-зимняя (требуется герметизация скотчем или молитвой) — 1 пара.Коробок спичечный (демо-версия без спичек) — 1 шт.

СОСТОЯНИЕ БИО-АКТИВА:

Общий запас жизнеспособности: 54/100 (стабильно снижается на 4% в час из-за гипотермии).Износ опорно-двигательного аппарата: 42% (Критическое повреждение: обширная контузия и рваная рана мягких тканей правой большеберцовой области, растяжение связок голеностопа. Штраф к скорости передвижения: -70%. Риск инфицирования в течение 24 часов: 68%).Энергетический резерв (калории/гидратация): 11% (Желудок пуст со вчерашнего полудня. Организм доедает остатки гликогена в печени и начинает с тоской присматриваться к собственным мышцам).

АКТИВНЫЕ НАВЫКИ И ПАССИВНЫЕ ОСОБЕННОСТИ:

[Волк с помойки] (Пассивный) — полное отсутствие страха перед потерей деловой репутации по причине её окончательной кончины. +20% к хладнокровию в стрессовых ситуациях.[Финансовый калькулятор] (Врождённый) — способность мгновенно оценивать рентабельность, маржинальность и скрытый подвох любой сделки, даже если речь идёт о сдаче пустых бутылок.[Второе дыхание банкрота] (Временный бафф) — эйфория от списания прошлых долгов временно притупляет болевой синдром на 25% и не даёт лечь и тихо умереть прямо здесь.

Я внимательно, от первой до последней строчки, перечитал висящую в воздухе сводку. Будь я героем какого-нибудь модного романа про попаданцев, я бы сейчас, наверное, начал требовать системный магазин с эликсирами исцеления, пространственное кольцо на кубометр объёма или хотя бы навык призыва жареной курицы за ману. Но двадцать лет на рынке приучили меня работать исключительно с теми данными, которые есть в стакане котировок, а не с собственными влажными фантазиями.

— Значит, без магии, — констатировал я, сжимая в кулаке нагревшиеся от кожи две десятирублёвые монеты. — Никаких лечебных пилюль за очки опыта и случайных чемоданов с баксами в соседнем баке?

[В соседнем баке лежит выброшенная позавчера сломанная гладильная доска, пакет с картофельными очистками и дохлый голубь Аркадий,] — любезно проинформировала Система. — [Могу подсветить Аркадия рамочкой как эпический трофей, если вам это поднимет корпоративный дух, но есть его сырым настоятельно не рекомендую — ваш износ ЖКТ не потянет орнитоз. Вся магия нашего с вами сотрудничества закончилась на том моменте, когда ваша душа вместо законного котла получила билет в это пропитое тело вашего местного двойника, который вчера вечером неудачно отметил продажу последнего мобильника и улетел с бетонного парапета теплотрассы прямо на арматуру бака. Считайте мой интерфейс бесплатным аналитическим терминалом с функцией будильника.]

— То есть местный я был банальным алкашом-маргиналом, и мы с ним синхронно освободили жилплощадь в своих мирах? — уточнил я, мысленно ставя галочку: «Пробить по базам статус документов и наличие живых родственников при первой возможности».

[Бинго. Правда, жилплощадью он в последние полгода называл подвал дома номер четырнадцать по улице Строителей, откуда его три дня назад выселил с помощью черенка от лопаты местный сантехник за кражу латунного вентиля. Так что возвращаться по адресу прописки не советую — там сейчас котировки вашего лица находятся на исторических минимумах. Рекомендую заняться более насущным вопросом: через сорок две минуты температура ваших конечностей упадёт ниже порога обратимости, и мы перейдём от увлекательного диалога к ампутации пальцев в хирургии по полису ОМС, которого у вас, кстати, тоже нет.]

Я опустил взгляд на свою распухшую ногу, потом на две монеты в ладони, а затем медленно обвёл глазами двор, видневшийся в просвет между углом трансформаторной будки и стеной панельной девятиэтажки.

Типичный спальный массив начала восьмидесятых: серые плиты с облупившейся плиткой, застеклённые кто во что горазд балконы, кривые железные грибки над старой песочницей. И самое главное — этот двор, как и весь город вокруг, я знал. Это был мой родной город. В прошлой жизни я уехал из этих окраин в центр пятнадцать лет назад, сменив хрущёвку родителей на панорамные апартаменты, но географию окраин не пропьёшь и не сотрёшь даже инфарктом.

Если мой местный двойник повторял мою базовую биографию до того момента, как наши дорожки разошлись — я ушёл в большие финансы, а он покатился по наклонной — то базовые исходные данные семьи должны были совпадать. Родителей не стало ещё в начале десятых. А в 2016 году умер дед Игнат, переживший бабку всего на полгода.

После деда осталась крошечная однушка на первом этаже, которую в моей реальности быстро продали и поделили с родственниками (а здешний я, судя по пуховику и рассказам Системы, свою долю давно и успешно конвертировал в спиртосодержащие жидкости). Но кроме квартиры у деда Игната был ещё один актив. Актив настолько неликвидный, юридически кривой и далёкий от цивилизации, что в прошлой жизни я даже не стал тратить время на поездки к нотариусу, а местные риелторы при упоминании этого места просто вешали трубку.

Гаражно-строительный кооператив «Ветеран». Самый край промзоны за железнодорожной сортировочной станцией, у старого болота и лесополосы.

Тысяча двести ржавых железных коробок, слепленных в конце семидесятых из ворованного с завода листового проката, старых швеллеров и корабельного сурика. Земля под ними числилась в бессрочном пользовании давно ликвидированного треста, кадастровых номеров не было у девяноста процентов боксов, электричество в дальних рядах обрезали за долги ещё при Ельцине, а продать там гараж можно было только по членской книжке за цену металлолома — да и то, если найдётся безумец, готовый пилить на край географии. Даже если здешний Артём Северцев пропил всё до последней рубашки, притащить крановщика с воровайкой в дебри «Ветерана» без документов на землю и распилить дедов бокс из шестимиллиметровой советской стали ему бы просто никто не дал — тамошние старики-гаражники за чужаков с болгарками в своих рядах стреляли солью из двустволок без предупреждения.

А я, в отличие от всех потенциальных покупателей и воров, точно знал две вещи.

Во-первых, в дальнем углу дедова бокса номер восемьдесят восемь стояла сваренная на оборонном заводе из куска толстостенной трубы печка-буржуйка, на которой дед зимой грел воду и варил картошку курам.

А во-вторых, я до сих пор помнил, куда дед Игнат с упорством старого партизана прятал запасной ключ от навесного замка, когда они с нами, мелкими пацанами, ходили туда за соленьями из смотровой ямы: снизу слева от ворот, где лист железа чуть отходил от уголка рамы, на согнутом из стальной проволоки крючке в промасленной тряпице.

Внутри грудной клетки, прямо под ледяной коркой озноба, вдруг зажёгся крошечный, но очень злой и азартный уголёк. Точно такой же, какой загорался во мне много лет назад, когда я сидел в прокуренной съёмной комнате с первым компьютером и сотней долларов на счету, вычисляя идеальную точку входа на падающем рынке.

— Система, — негромко позвал я, сжимая в кулаке два червонца. — Сколько сейчас стоит проезд в пригородном муниципальном автобусе или пазике до промзоны?

Перед глазами мигнула короткая строчка справочного запроса:

[Муниципальный маршрут № 42 (Автостанция «Северная» — Промзона ТЭЦ-3 / ГСК «Ветеран»). Стоимость проезда при оплате наличными по льготному пригородному тарифу без багажа: 20 рублей 00 копеек ровно. Ближайшая остановка — 340 метров на северо-восток за углом гастронома.] [Примечание аналитика: Вы собираетесь вложить 100% своего уставного капитала в логистическую операцию с непредсказуемым исходом и без единого рубля на обратный билет. Узнаю почерк мастера! Жду не дождусь, когда мы приедем к закрытым воротам и торжественно замёрзнем перед ними насмерть.]

— Заткнись и считай пульс, — почти ласково ответил я своему внутреннему терминалу, убирая монеты обратно в целый правый карман и зажимая их там пальцами, чтобы не выронить по дороге. — Обратный билет нужен тем, кто собирается отступать. А мы открываем длинную позицию на выживание с плечом один к бесконечности.

Схватившись левой рукой за ржавую скобу вентиляционной решётки на стене будки, я стиснул зубы так, что заскрипела эмаль, перенёс вес на здоровую левую ногу и начал медленно, сантиметр за сантиметром, отрывать своё промёрзшее тело от бетонной отмостки.

Рынок открылся. Торги начались.

Глава 2

Палка-копалка и базовый теханализ

В теории красивое решение «открыть длинную позицию на выживание» звучало так, будто на заднем фоне должен был немедленно грянуть симфонический оркестр Ханса Циммера, а камера — взмыть над крышами спального района. На практике же мой триумфальный подъём с колен продлился ровно полторы секунды и закончился позорным пикированием носом в кирпичную кладку трансформаторной будки.

Как только я оторвал задницу от бетонной отмостки и по старой памяти попытался чуть придержать равновесие мыском правой ступни, внутри распухшей голени взорвалась ручная осколочная граната.

Мир мгновенно схлопнулся до ослепительно-белого пятна с чёрной рваной каймой по краям. Левая рука, вцепившаяся в ржавую вентиляционную скобу, предательски разжалась — промёрзшие сухожилия просто отказались держать восемьдесят с лишним килограммов сырого и крайне потрёпанного веса. Я со всего маху приложился скулой о ледяной силикатный кирпич, сдернув кожу, и с глухим мешочным стуком сполз обратно в грязную снежную кашу, судорожно хватая ртом колючий воздух.

Сердце колотилось где-то под самым кадыком — часто, неровно, с противными перебоями, словно разболтанный маховик старой стиральной машины. Желудок вывернуло сухим спазмом, но блевать было решительно нечем: мой местный предшественник перед уходом в астрал позаботился о полной очистке баланса не только в карманах, но и в пищеварительном тракте.

Перед слезящимися глазами тут же услужливо мигнула зелёная строчка системного лога:

[ВНИМАНИЕ! Зафиксирована несанкционированная попытка вертикализации без обеспечения залоговой устойчивости.] [Болевой шок: +18%. Запас жизнеспособности снижен до 51/100.] [Комментарий аналитика: Блестящий старт, Артём Викторович! Ещё два таких рывка — и вы успешно пробьёте двойное дно, причём лбом. Напоминаю, что правая конечность в настоящий момент выведена из эксплуатации и числится на балансе исключительно для симметрии в гробу.]

— Чтоб у тебя... материнская плата... окислилась... — просипел я в воротник драного пуховика, пережидая, пока раскалённый гвоздь в голени сменит режим с отбойного молотка хотя бы на тупую, пульсирующую зубную боль.

Холод тем временем перешёл в наступление по всем фронтам. Пока я лежал неподвижно на отмостке, сырость пробила тонкий, сбившийся комками синтепон куртки на спине и добралась до поясницы. Тело начала бить крупная, неконтролируемая дрожь — верный признак того, что организм сжигает последние крохи энергии на обогрев внутренних органов, окончательно списывая со счетов пальцы рук и ног.

В голове раздался мелодичный, издевательски бодрый перезвон старого кассового аппарата, и прямо по центру поля зрения развернулось новое диалоговое окно в двойной рамочке:

[СРОЧНОЕ ПРЕДПИСАНИЕ АНТИКРИЗИСНОГО УПРАВЛЯЮЩЕГО № 001] Наименование операции: «Прямохождение для чайников» Суть проблемы: Триста сорок метров до автобусной остановки на одной ноге без точки опоры вы будете прыгать примерно до весенней оттепели, где вас и найдут подснежником. Теплопотери через контакт с бетоном критические. Задачи микро-квеста:

Обзавестись эрзац-костылём или надёжной опорной конструкцией из подручного мусора.Изолировать открытую рану голени от уличной грязи (сепсис в наш бюджет на четвёртый квартал не заложен).Покинуть зону поражения у трансформаторной будки.

Лимит времени: 15 минут 00 секунд. Штраф за провал: Гипотермия второй степени, мышечный ступор, бесплатный билет в патанатомию без очереди. Вознаграждение за выполнение: Базовая калибровка вестибулярного аппарата (+2% к координации при хромоте), разблокировка справочного модуля картографии окраин. [ТАЙМЕР ЗАПУЩЕН: 14:59... 14:58... 14:57...]

Тикающие в правом верхнем углу зелёные секунды подействовали на мой мозг лучше любого нашатыря. Я всю сознательную жизнь работал под давлением закрывающегося рынка: когда до клиринга остаются считаные минуты, паника испаряется, уступая место ледяной, почти механической расчётливости.

Пятнадцать минут. Девятьсот секунд. Вполне достаточно, если не тратить ресурс на жалость к себе и хаотичную суету.

Не пытаясь больше вскакивать, я перекатился на левый бок, подтянул под себя здоровую ногу и, опираясь одной рукой о землю, а другой придерживая на весу раненую правую голень, по-крабьи пополз вдоль стены будки в сторону трёх зелёных мусорных баков. Снега здесь было совсем немного — скорее мокрая, подтаявшая крупка вперемешку с водой в трещинах асфальта и рыжими листьями клёна. Значит, я слегка переоценил мороз со сна: на улице сейчас болталось где-то около нуля, может, минус один с противным сырым ветром, который по ощущениям вытягивал душу сильнее сухого десятиградусного минуса. Ноль градусов при стопроцентной влажности — это вообще любимая температура смерти для бродяг: вроде лужи ещё не встали колом, а переохлаждение подкрадывается мягко, незаметно, под убаюкивающую сонливость.

Таймер отсчитал две минуты, когда я добрался до крайнего контейнера.

Воняло здесь так, что резало глаза, но выбирать торговую площадку не приходилось. Я задрал голову и провёл быстрый визуальный скрининг доступных активов.

Сами баки были забиты бытовыми пакетами с верхом, но интереснее всего оказалось пространство за ними — узкая ниша между контейнерами и бетонным забором детского сада, куда местный дворник или жильцы ближайшего подъезда сваливали крупногабаритный неликвид. Там темнела та самая сломанная гладильная доска в цветочек, рассохшаяся оконная рама без стекла, картонные коробки из-под бытовой техники, размокшие от мокрого снега, и... торчащий из-за выщербленной бетонной урны круглый деревянный брус.

Я прополз ещё полметра, запустил руку за урну и потянул находку на себя.

Вместе с палкой наружу с сухим шуршанием вывалился облезлый, стёртый до куцых культяпок берёзовый веник, прикрученный к концу ржавой стальной проволокой. Классическая дворницкая метла старого образца, списанная с довольствия ЖЭКа по причине перелома рабочего инструмента. Верхний конец черенка был расщеплён — видимо, дворник от широты души долбанул им по наледи или по хребту какому-нибудь особо наглому посетителю своей территории (не исключено, что даже бывшему владельцу моего нынешнего тела).

Я перехватил черенок посередине и с усилием надавил на него локтем, проверяя на изгиб.

Берёза оказалась сухой, звонкой, отполированной до жёлтого блеска мозолистыми ладонями нескольких поколений работников метлы и лопаты. Толщина — миллиметров тридцать пять, ни единого гнилого сучка по всей длине. Если обломить острые щепки сверху и избавиться от остатков мёртвого веника снизу, выходила не просто палка-копалка, а практически ортопедическая трость ручной работы.

[Обнаружен предмет: «Посох пролетариата (б/у)». Прочность: 78/100. Эргономика: суровая отечественная. Требуется минимальная доработка напильником или зубами.] — тут же вставила свои пять копеек Система, пока на таймере тикало 11:14.

Ни напильника, ни пассатижей у меня в инвентаре не числилось, а проверять крепость местных зубов об ржавую стальную проволоку было бы верхом идиотизма — стоматология в этой стране стоила дороже почки даже в самые тучные годы. Зато у меня был железный мусорный бак с приваренными по бокам ушами для захвата мусоровозом.

Я просунул нижний конец черенка с остатками веника в стальную проушину бака, зажал его на излом и трижды с коротким рывком качнул древко вверх-вниз, используя его как полутораметровый рычаг. Ржавая проволока жалобно скрипнула, нагрелась на сгибе и лопнула. Обрубок веника полетел обратно за урну, обнажив тупой, слегка размочаленный, но вполне устойчивый торец дерева.

Следующим этапом значился острый расщеп сверху — опираться на него ладонью значило гарантированно загнать под кожу пару пятисантиметровых заноз. Подтянув к себе кусок отколовшегося от поребрика шершавого бетона, я зажал черенок между коленями (осторожно, чтобы не задеть распухшую правую ногу!) и принялся методично, короткими злыми ударами сбивать и затирать острые древесные зубья камнем, как первобытный неандерталец, мастерящий копьё на мамонта.

К седьмой минуте на таймере торец стал более-менее округлым, а я даже немного согрелся от монотонной физической работы — по спине под мокрым пуховиком пробежала первая тёплая струйка пота.

— Пункт первый закрыт, — пробормотал я, отбрасывая бетонный обломок. — Переходим к медицине катастроф.

Я снова посмотрел на свою правую голень. Из-за недавнего падения и ползания на коленях бурая корка на ране треснула, и по синюшной отёчной коже к лопнувшему кроссовку медленно ползла свежая тёмно-вишнёвая дорожка крови. Хуже того, края разорванной грязной штанины с лампасами при каждом движении елозили прямо по открытому мясу, щедро засевая его всей таблицей Менделеева и богатой микрофлорой придомовой помойки.

Нужна была повязка. Прямо сейчас, до того как я поставлю себя вертикально и кровь под давлением прильёт вниз с удвоенной силой.

Искать бинты в мусорном баке мог только самоубийца. Снимать с себя застиранную серую футболку, надетую под пуховик на голое тело, при нуле градусов и пронизывающем ветре — тоже сомнительная инвестиция: воспаление лёгких убивает ничуть не хуже заражения крови, просто с более громкими спецэффектами.

Взгляд упал на развороченную полу моего китайского пуховика, где на месте вырванной молнии и внутренней дыры от левого кармана топорщилась серо-голубая нейлоновая подкладка, а под ней виднелся слой белого, на удивление чистого внутри синтепона, который всю жизнь провёл между двумя слоями ткани без доступа уличной грязи.

Я оценил ущерб теплоизоляции. Слева на уровне бедра куртка всё равно не застёгивалась и продувалась насквозь — пять квадратных дециметров подкладки погоды для моего термобаланса уже не делали.

Сунув два пальца в прореху внутреннего шва со стороны чистой изнанки, я с треском рванул тонкую синтетическую ткань вдоль подола. Дешёвый китайский капрон разошёлся легко, почти по линеечке, выдав мне длинную, сантиметров сорок, и довольно широкую ленту ткани, да ещё и с пластом пушистого белого синтепона в придачу. Чтобы наверняка не лапать внутреннюю сторону повязки грязными ладонями, я держал лоскут строго за самые кончики.

Откинув в стороны лохмотья грязного трико (пришлось надорвать штанину чуть выше, чтобы завязать её узлом над коленом и убрать с раны), я стер пересохшие капли вокруг рассечения чистым пушистым комочком свежего снега, снятым с самой верхушки кирпичного столбика будки, приложил к ране подушечку чистого синтепона, а сверху туго, в три оборота, перетянул голень полосой нейлоновой подкладки, зафиксировав концы двойным морским узлом сбоку от кости.

Алая точка тут же проступила сквозь синтепон, но не поползла дальше — импровизированная давящая повязка сработала. А чтобы узел не развязался при ходьбе, а верхушку самодельной трости не клинило в руке, я бережно отмотал со своего левого рукава добрый метр старой синей изоленты (хвала неизвестному гению русской инженерной мысли, замотавшему куртку с троекратным запасом!). Половина липкой ленты ушла на то, чтобы намертво прихватить повязку на ноге поверх узла, а второй половиной я в два слоя обмотал обструганный камнем верхний набалдашник берёзового черенка. Получилась почти фирменная прорезиненная рукоять.

На таймере перед глазами горело 04:12.

— Ну что, калькулятор с ушами, — выдохнул я, вытирая лоб тыльной стороной запястья и примеряясь к новой трости. — Принимай промежуточный акт выполненных работ.

[Подпункты 1 и 2 зачтены условно — с поправкой на то, что стандарты военно-полевой хирургии только что застрелились в углу,] — отозвалась Система, но в голосе её мне послышалась едва уловимая нотка разочарованного уважения: быстрой смерти под забором явно не выходило. — [Штраф к риску инфицирования временно снижен с 68% до 41%. У вас осталось три минуты пятьдесят секунд, чтобы вынести свою тушку из красной зоны у трансформатора. И не вздумайте снова падать на скулу — у нас товарный вид лица и так тянет максимум на фоторобот рецидивиста.]

Во второй раз я действовал по всем правилам работы с тяжёлыми весами.

Никакой спешки. Черенок плотно упёрт в трещину асфальта у левого бедра — так, чтобы не соскользнул по мокрой снежной каше. Правая рука давит на обмотанный синей изолентой торец сверху вниз, левая держится за металлическую скобу на стене будки, а правая нога согнута в колене под углом сорок пять градусов и полностью выключена из схемы опоры.

Раз. Два. Выдох — и жим одной левой ногой.

Бедренная мышца мелко задрожала от напряжения и голода, колено хрустнуло так звонко, словно я раздавил грецкий орех, в глазах на секунду поплыли серые круги ортостатического коллапса, но я устоял. Вцепившись мёртвой хваткой в скобу и привалившись плечом к кирпичу, я переждал десять секунд, пока кровь не распределится по сосудам и головокружение не отпустит, а затем осторожно переставил берёзовый черенок на полшага вперёд.

Опора на палку — перенос веса — короткий прыжок-подшаг левой ногой. Пауза. Снова палка вперёд — перенос веса — подшаг.

Голень, оказавшись в вертикальном положении, немедленно налилась горячим свинцом и заныла так мерзко, будто в кость вкручивали тупой ржавый саморез, но это была уже рабочая, терпимая боль — без тех ослепительных разрядов, от которых вырубается сознание. Давящая повязка держала отёк в узде, а полутораметровая берёзовая палка принимала на себя добрую половину массы тела не хуже заводского костыля.

Шаг. Удар черенка о мокрый асфальт. Подшаг.

Я выбрался из зловонного тупика за трансформаторной будкой, миновал угол панельной девятиэтажки и замер на краю внутридворового проезда, как раз когда таймер в углу экрана отсчитал 00:48 и рассыпался горстью зелёных пикселей.

[ПРЕДПИСАНИЕ № 001 ВЫПОЛНЕНО!]

Получено вознаграждение: Калибровка вестибулярного аппарата (+2% к координации при движении с опорой).Дополнительный микро-бонус за уложившийся тайминг: [Стрессоустойчивость нищеброда +1].Разблокирован модуль: Базовая топографическая привязка и сводка внешней среды.

Я прислонился поясницей к железному столбику бельевой сушилки во дворе, тяжело дыша и выпуская в сырой серый воздух густые клубы пара. Теперь, выбравшись из каменного мешка за помойкой на открытое пространство двора, я мог провести полноценный теханализ окружающей реальности — сверить, так сказать, котировки двух миров и окончательно понять, куда именно меня занесло.

Хмурое утро медленно разгоралось над крышами. Судя по рассеянному свинцовому свету и редким прохожим в тёмных куртках, спешащим со двора с поднятыми воротниками и полусонными лицами, времени было около половины восьмого утра буднего дня.

Воздух пах сырой прелой листвой, выхлопными газами прогреваемых во дворе бюджетных кредитопомоек, углём с дальней промзоны и тем неуловимым, тоскливым запахом позднего ноября, когда первый несмелый снег уже выпал ночью, но тут же превратился под колёсами и ботинками в серую водянистую кашу при нуле градусов. С голых чёрных веток тополей лениво срывались тяжёлые ледяные капли и звонко шлёпали по козырькам подъездов.

Я прищурился, вглядываясь в торец соседнего дома за детской площадкой.

Синяя эмалированная табличка с белыми буквами: «Улица Строителей, д. 16».

А чуть дальше, в просвете между двумя облезлыми хрущёвками и девятиэтажкой, светилась красная светодиодная вывеска сетевого продуктового дискаунтера, пристроенного к старому советскому гастроному с мозаикой из цветного стекла на глухом фасаде. По ступенькам крыльца осторожно спускалась бабка с хозяйственной сумкой-тележкой в шотландскую клетку, а на рекламном щите через дорогу висел наполовину ободранный ветром баннер строительной ярмарки со знакомым до боли шестизначным городским кодом телефона и призывом покупать зимнюю пену со скидкой до тридцатого ноября.

В углу зрения услужливо всплыла краткая справочная плашка разблокированного модуля:

[ГЕОЛОКАЦИЯ: Северный жилой массив, мкр-н Заречный. Температура воздуха: +0,4 °C, влажность 94%, ветер северо-западный, 5 м/с. Атмосферное давление: 742 мм рт. ст.] [ТЕКУЩАЯ ДАТА: 14 ноября. День недели: вторник. До расчётного закрытия календарного года: 47 суток.]

Внутри всё окончательно встало на свои места, сложившись с сухим щелчком кубика Рубика.

Никаких эльфов, летающих островов, попадания в тело пионера в тысяча девятьсот семьдесят шестой год или Российской империи с дирижаблями и городовыми. Это был тот же самый город, та же самая страна и даже примерно тот же самый временной отрезок плюс-минус пара месяцев — идеальный зеркальный слепок моей родной реальности, только с одной маленькой, но фундаментальной поправкой в исходном коде.

В этом слепке Артём Викторович Северцев никогда не уезжал в столицу покорять фондовые площадки, не открывал хедж-фонд, не пил двадцатилетний односолодовый виски на закрытых приёмах и не хоронил под обломками маржинальной пирамиды чужие судьбы и миллионы. Здешний я прожил тихую, серую, бездарную жизнь на родной окраине, где-то на четвёртом десятке сломался, начал пить горькую, профукал всё нажитое родителями имущество и бесславно закончил свой земной путь вчера вечером у трансформаторной будки на улице Строителей, уступив место у штурвала мне.

Я скосил глаза на отражение в тёмном, забрызганном грязью боковом стекле припаркованной рядом старенькой «Лады Гранты».

Из мутного зеркала на меня смотрел худой, осунувшийся мужик лет сорока на вид, хотя по паспорту нам обоим было тридцать восемь. Ввалившиеся щёки, густая пятидневная щетина с отчётливой проседью на подбородке, свежая багровая ссадина на правой скуле от близкого знакомства с кирпичом, глубокие тени под воспалёнными серыми глазами и криво нахлобученная вязаная шапка-пидорка в катышках, чудом не слетевшая с головы во время ночёвки в снегу (я обнаружил её у себя на макушке только сейчас — настолько она сроднилась с онемевшими ушами).

Видок был такой, что в моём прошлом бизнес-центре охрана вызвала бы Росгвардию ещё на дальних подступах к вращающимся дверям. Но здесь, в сумерках ноябрьского утра рабочей окраины, я удивительным образом почти сливался с пейзажем — ну, мало ли какой работяга с похмелья или после производственной травмы ковыляет с палкой в сторону травмпункта или опохмелочной разливайки?

Я запустил левую руку в правый карман пуховика и привычным жестом перекатил подушечками пальцев две тёплые десятирублёвые монеты.

Середина ноября. На улице слякотный ноль, который со дня на день неизбежно рухнет в крутые предзимние минуса — в наших краях зима редко миндальничала после двадцатых чисел, заворачивая сразу под пятнадцать с ледяным ветром из степи. До Нового года — сорок семь дней. В активе — драные шмотки, одна рабочая нога, берёзовый дрын с синей изолентой, двадцать рублей наличными и призрачный шанс на старый дедов гараж за железной дорогой, где никто не был уже лет восемь.

По всем канонам классического риск-менеджмента такой портфель следовало немедленно признать безнадёжным и подавать на ликвидацию.

И именно поэтому мне вдруг до чёртиков, до весёлого звона в ушах захотелось вытащить эту безнадёжную сделку в плюс. Не ради яхт, панорамных пентхаусов и цифр на брокерском счету — от одной мысли о светящихся свечных графиках меня до сих пор слегка подташнивало. А ради того, чтобы просто доказать этому хмурому серому миру и ехидному голосу в собственной черепной коробке, что человека можно раздеть до нитки, переломать и выбросить за мусорные баки, но пока его мозги варят, он ещё поторгуется с судьбой за каждую копейку.

[Пульс стабилизировался на отметке 88 ударов в минуту, уровень эндорфинов аномально завышен для субъекта с дырявым кроссовком,] — сухо прокомментировала Система, подсвечивая тонкой пунктирной зелёной стрелкой проход вдоль торца гастронома в сторону проезжей части. — [Спешу испортить ваш мотивационный монолог суровой логистикой: автобус маршрута № 42 подходит к остановке «Гастроном "Заречный"» через одиннадцать минут сорок секунд. Следующий рейс по расписанию — через час двадцать, к этому моменту ваш левый кроссовок окончательно промокнет, а правая нога раздуется так, что вас не пустит в салон даже слепой водитель катафалка. Рекомендую переставлять копыта поживее.]

— Принято в работу, штурман, — хмыкнул я, поглубже надвигая катышковую шапку на лоб и запахивая на груди рваный ворот пуховика.

Я перехватил поудобнее свою берёзовую трость, оттолкнулся плечом от столбика бельевой сушилки и мерным, выверенным ритмом — удар палки о мокрый асфальт, перенос веса, подшаг здоровой ногой — заковылял мимо мутных луж и спешащих на работу прохожих туда, где за углом старого гастронома шумела утренняя дорога и ждал мой первый в этой жизни инвестиционный проект стоимостью ровно двадцать рублей.

Глава 3

Инвестиция в один конец

Триста сорок метров по разбитому тротуару рабочей окраины в режиме одноногого пирата Сильвера стали для меня весьма наглядным пособием по теории относительности. Когда ты едешь в прогретом салоне немецкого седана под негромкий джаз, триста метров — это две секунды между светофорами. Когда ты прыгаешь вокруг берёзового черенка от метлы в насквозь промокшем левом кроссовке, а правая голень при каждом толчке отзывается так, словно к ней подключили сварочный аппарат, триста сорок метров превращаются в полноценный крестовый поход.

Каждые тридцать шагов мне приходилось делать короткую техническую остановку: приваливаться плечом к очередному бетонному столбу или углу облезлой хрущёвки, переводить сбившееся дыхание и смаргивать мутную пелену пота, заливавшую глаза.

Но, что удивительно, пока тело выполняло эту примитивную механическую работу, голова работала с пугающей, холодной ясностью. Так бывало на бирже в дни грандиозных обвалов: пока вокруг в дилинговом зале стоял мат, летали клавиатуры и взрослые мужики хватали корвалол, я обычно откидывался в кресле и начинал раскладывать варианты по полочкам.

Давай начистоту, Северцев, сказал я сам себе, перепрыгивая через очередную бурую лужу с плавающим в ней бычком «Явы». Какие вообще альтернативы есть у человека в твоём положении прямо сейчас, пока ты не отдал концы от переохлаждения и начинающегося воспаления?

Вариант «А» — социальный и, на первый взгляд, самый разумный. Доковылять не до автобусной остановки, а до ближайшего приёмного покоя городской больницы или травмпункта. Упасть на кафельный пол перед регистратурой, изобразить умирающего лебедя и потребовать экстренной медицинской помощи, которую по закону обязаны оказать даже без паспорта и полиса ОМС.

Я мысленно прокрутил этот сценарий на три шага вперёд, и внутренний риск-менеджер тут же поставил на нём жирный красный крест.

Во-первых, открытого перелома или артериального кровотечения у меня нет. В государственной травматологии восьми утра вторника на меня, благоухающего помойкой и одетого в заклеенный синей изолентой пуховик, посмотрят как на досадное недоразумение. В лучшем случае через четыре часа сидения в коридоре под брезгливыми взглядами очереди медсестра мазнёт мою голень зелёнкой, намотает казённый марлевый бинт поверх грязи и пинком отправит обратно на мороз — потому что койко-место в стационаре бомжу с банальным ушибом и рваной ссадиной никто не даст. Во-вторых, если я начну качать права или устрою обморок, дежурный врач просто вызовет наряд ППС. А встречаться с доблестной полицией, не имея на руках ни единой бумажки, удостоверяющей личность, и не зная до конца, в каких именно мелких грехах успел замазаться мой покойный местный предшественник за последний месяц — значило добровольно подписаться на обезьянник или спецприёмник.

Вариант «Б» — ночлежки, приюты для бездомных или церкви.

Ещё хуже. Без документов и флюорографии в приличную социальную гостиницу сходу не пустят, а в стихийных притонах или на теплотрассах у меня на лбу неоновыми буквами горит надпись «слабое звено». Хромой одиночка с чужими мозгами, не знающий местных понятий и иерархии — это просто ходячий донор последнего пуховика и кроссовок. Меня там разденут в первую же ночь свои же товарищи по несчастью.

Значит, оставался только Вариант «В». Автономная база. Собственный угол, пусть самый убогий, холодный и забытый богом, но закрывающийся изнутри на железный засов, где можно перевести дух, высушить шмотки, обработать рану и осмотреться без риска получить арматурой по кумполу во сне.

И таким углом во всей вселенной для меня сейчас мог быть только дедов гараж в ГСК «Ветеран».

Прыг. Удар палки. Подшаг.

Пока я огибал облупившийся угол старого гастронома, откуда тянуло сводящим челюсти запахом свежей выпечки и жареных беляшей (желудок при этом издал такой протяжный, тоскливый вой, что на меня оглянулась проходившая мимо дворничиха), память услужливо подбросила картинку семилетней давности из моей прошлой, «богатой» жизни.

Тогда, в шестнадцатом году, я прилетел на похороны деда всего на полтора дня — прямо между двумя крупными сделками по слиянию региональных ритейлеров. В дорогом чёрном пальто, с вечно мигающим в руке смартфоном, раздражённый слякотью провинциального кладбища и бедностью родственников. Помню, как вечером на поминках в крошечной дедовской однушке тётка Лида протянула мне потрёпанную серую книжечку из плотного картона с выцветшим штампом «ГСК "Ветеран", ряд 14, бокс 88» и связку тяжёлых железных ключей на стальном кольце от ключей зажигания.

«Тёмка, дед ведь гараж со всем добром тебе отписать хотел, ты ж у него старший внук... Заберёшь? Там и машина его старая стоит, и инструмента полно...»

Как же я тогда снисходительно, барски усмехнулся! Потрепал тётку по плечу, положил на клеёнку кухни пачку пятитысячных купюр «на памятник и ограду» и небрежно отодвинул серую книжку двумя пальцами, словно дохлую мышь:

«Тёть Лид, ну какой гараж, о чём ты? Я в Москве живу, у меня одно парковочное место в подземном паркинге стоит как вся эта промзона вместе с рельсами. Тем более у деда там земля неоформленная, самострой советский на птичьих правах, его даже продать по закону нельзя — только геморрой с бумагами собирать. Пусть стоит закрытый, есть не просит, или сдайте кому-нибудь под картошку...»

Сдать его тётка Лида, разумеется, никому не смогла — кому нужен железный ящик без света за сортировочной станцией, куда от конечной автобуса ещё полтора километра месить грязь вдоль лесополосы? А в этой реальности, судя по тому, что мой местный двойник даже не вспомнил про бокс № 88 в своих пьяных мытарствах (Система при сканировании памяти не выдала ни единого визита туда за последние десять лет), гараж так и остался стоять памятником советской эпохи. Забытым, никому не нужным, набитым под крышу дедовским хламом, который тогда казался мне мусором, а сейчас представлялся пещерой Али-Бабы.

Ведь дед Игнат, прошедший послевоенное голодное детство и отпахавший сорок лет слесарем-инструментальщиком шестого разряда на номерном заводе, не выбрасывал вообще ничего. Ни гнутого гвоздя, ни обрезка медного провода, ни старой телогрейки, ни пустой консервной банки. Если в этом мире существовало место, где можно было нарыть дров, спичек, тряпок, инструмента и кусок цветного металла на продажу, не имея в кармане ни гроша — то это был бокс номер восемьдесят восемь.

[Трогательные мемуары о дедушке повышают уровень сентиментальности на 12%, но никак не влияют на расписание общественного транспорта,] — бесцеремонно вклинилась в мои мысли Система. — [До прибытия борта повышенной комфортности ПАЗ-32054 осталось две минуты десять секунд. Поднажмите на весло, капитан Сильвер, он уже поворачивает со стороны путепровода.]

Я вынырнул из-за угла гастронома к автобусной остановке буквально на последнем издыхании.

Остановка представляла собой ржавый навес из гнутого поликарбоната, заклеенный в три слоя объявлениями о продаже дров, бурении скважин и скупке волос. Под навесом, ёжась от промозглого ветра и переминаясь с ноги на ногу в мокрой снежной каше, стояли человек шесть: трое хмурых мужиков в промасленных куртках с логотипами какой-то металлобазы, две тётки необъятных размеров с баулами и тощий парень в наушниках. При моём эффектом появлении — в драном пуховике с синей изолентой, с замотанной куском синтепона кровавой голенью и двухметровым берёзовым дрыном наперевес — очередь синхронно и совершенно безмолвно расступилась на полтора метра в стороны, образовав вокруг меня комфортную санитарную зону отчуждения.

И ровно в эту секунду из-за серой завесы мелкой измороси, чихая глушителем и распространяя вокруг себя густой сизый аромат несгоревшего восемьдесят второго бензина и горелого трансмиссионного масла, к бордюру подкатил он.

Павловский автобусный завод. Модель тридцать два ноль пять. Рыже-белый кузов со следами героической борьбы против сквозной коррозии при помощи кисточки и половой краски, картонка перед радиатором и заляпанная грязью табличка «42. А/С СЕВЕРНАЯ — ТЭЦ-3 (ГСК ВЕТЕРАН)» за лобовым стеклом.

Двустворчатая дверь-гармошка с астматическим шипением и лязгом распахнулась прямо передо мной.

Заходить внутрь этого чуда отечественного автопрома с негнущейся правой ногой по трем крутым, обледенелым металлическим ступенькам высотой по тридцать сантиметров каждая было отдельным видом экстремального спорта. Я пропустил вперёд работяг и тёток с баулами, затем закинул свой берёзовый посох на верхнюю площадку, мёртвой хваткой вцепился обеими руками в холодные стальные поручни у входа и, помогая себе рывком плечевого пояса, в два приёма буквально втянул своё тело в салон на одной левой ноге.

Сзади тут же с грохотом захлопнулась пневматическая дверь, отсекая уличный ветер, автобус вздрогнул всем своим железным нутром, завыл коробкой передач и с места рванул вперёд так, что я едва не улетел в проход.

Спасло то, что сразу за перегородкой водительской кабины, прямо над колесной аркой, оказалось свободно одиночное дерматиновое сиденье — то самое «козырное» место, куда обычно никто не садится в слякоть, потому что с печки под торпедой туда тянет жаром, а от дверей дует по ногам. Для меня же сейчас это было кресло первого класса в Emirates.

Я рухнул на продавленный поролон, вытянул гудящую правую ногу вдоль борта так, чтобы никому не мешать в проходе, прислонил берёзовый черенок к колену и блаженно прикрыл глаза. В салоне стоял густой, спёртый дух мокрых овчинных тулупов, перегара, дешёвого табака и горячего тосола, но главное — здесь было тепло! Печка под ногами водителя завывала на максимальных оборотах, и уже через полминуты ледяные пальцы в моём дырявом кроссовке начало болезненно, но спасительно покалывать от возвращающегося кровообращения.

[Поздравляю с успешной посадкой в VIP-шаттл,] — промурлыкал в голове системный аналитик. — [Климат-контроль: в режиме "баня по-чёрному", массаж позвоночника обеспечивается убитыми рессорами заднего моста на каждой кочке. Приготовьте ваш золотой запас — приближается главный босс локации.]

Я открыл глаза. По проходу, лавируя между стоящими пассажирами с грацией опытного моряка во время восьмибалльного шторма в Бискайском заливе, ко мне двигалась кондукторша.

Это была монументальная женщина лет пятидесяти пяти в безразмерном синем жилете поверх трёх свитеров, с пуховым платком на пояснице, красным обветренным лицом и тяжёлой кожаной сумкой на ремне, набитой мелочью так, что ею при желании можно было проломить броню лёгкого танка. Взгляд её маленьких, выцветших глаз обладал встроенным рентгеном, который за долю секунды сканировал платежеспособность любого живого существа в радиусе десяти метров.

Остановившись напротив моего сиденья, она упёрла одну руку в крутой бок, второй взялась за верхний поручень и медленно, снизу вверх, осмотрела мою композицию: дырявые кроссовки в грязи, замотанную окровавленным куском подкладки и синей изолентой голень, берёзовый дрын от метлы, рваный пуховик и свежую ссадину на небритой скуле.

В салоне вокруг нас повисла напряжённая тишина. Мужик на соседнем ряду даже перестал жевать пирожок, предвкушая бесплатное утреннее шоу с высадкой безбилетного контингента на полном ходу в сугроб.

— Гражданин отдыхающий, — густым, прокуренным контральто произнесла кондукторша, не моргнув и глазом. — Это вам не карета скорой помощи и не бесплатный трансфер до вытрезвителя. Оплачиваем проезд или десантируемся на светофоре?

В любой другой ситуации — скажем, неделю назад в моей прошлой жизни — от такого тона у меня бы непременно дёрнулось веко. Но сейчас я лишь вежливо, уголками потрескавшихся губ улыбнулся этой железной валькирии пригородных маршрутов, неторопливо извлёк из правого кармана две согретые ладонью десятирублёвые монеты и с тихим звоном выложил их на её широкую, обтянутую обрезанной шерстяной митенкой ладонь.

— Один до конечной, пожалуйста, — произнёс я максимально ровным, интеллигентным баритоном человека, который просто совершает утренний променад в экстравагантном костюме. — И если можно, без десантирования. У меня сегодня плотный график переговоров в ГСК «Ветеран».

На лице кондукторши отразилась сложная гамма чувств: от глубокого профессионального изумления (бомжи с окровавленными ногами и палками в её практике обычно либо канючили «доехать одну остановочку Христа ради», либо начинали бычить) до подозрительности — уж не фальшивые ли червонцы ей подсунул этот слишком грамотно разговаривающий оборванец. Она даже попробовала монеты большим пальцем на ребро, хмыкнула, ссыпала их в кожаное чрево сумки и с сухим треском оторвала от катушки узкий бумажный билетик с синими фиолетовыми цифрами.

— До «Ветерана» так до «Ветерана», — буркнула она уже без прежней агрессии, протягивая мне клочок бумаги. — Только палку свою под ноги людям не суй и кровью сиденье не измажь, мне потом отмывать. И держись крепче — после переезда грунтовку развезло, трясти будет так, что пломбы повылетают.

— Благодарю за клиентский сервис, — кивнул я, бережно зажимая синий билетик между пальцами.

Как только кондукторша двинулась дальше в хвост салона, перед глазами тут же развернулось уведомление о закрытии финансовой транзакции:

[ТРАНЗАКЦИЯ ПРОВЕДЕНА]

Списание средств: -20 руб. 00 коп.Текущий остаток ликвидности: 0 руб. 00 коп. (Достигнуто состояние «Абсолютный ноль». Доступно микро-достижение: «Ва-банк на все двадцать», эффектов нет, но звучит гордо).Полученный актив: Проездной билет серии АА № 442815 (бумага газетная, калорийность при жевании близка к нулю, сумма цифр слева — 10, сумма цифр справа — 10).[Примечание аналитика: Ого! У вас в руках счастливый билет, Артём Викторович! Жаль только, что по правилам вашей прошлой жизни его полагается съесть, а запить нам нечем. Зато теперь мы официально банкроты во второй раз за сутки, но уже с комфортом и в движении.]

Я посмотрел на крошечный прямоугольник серой бумаги. Четыре-четыре-два и восемь-один-пять. Десять и десять.

Мелочь, глупое совпадение теории вероятностей с шансом примерно один на восемнадцать разрядов рулона, но я почему-то не стал комкать билетик и бросать его под ноги, а аккуратно спрятал в единственный целый правый карман пуховика — туда, где ещё минуту назад лежал весь мой уставной капитал. В конце концов, когда на счетах абсолютный ноль, даже благосклонность слепой статистики стоит того, чтобы поставить её на баланс.

Пазик тем временем выбрался из лабиринта панельных девятиэтажек спального района, перевалил через горбатый бетонный путепровод над железнодорожными путями и покатил вдоль бесконечных серых заборов промзоны.

Я повернул голову к мутному, запотевшему и забрызганному снаружи дорожной грязью окну, протёр ладонью небольшой кружок на стекле и стал смотреть на проплывающий мимо пейзаж.

Серые бетонные плиты с ржавой егозой поверху. Корпуса давно закрытого завода железобетонных изделий с выбитыми стеклами цехов, сквозь которые проросли молодые кривые берёзки. Чёрные градирни ТЭЦ-3 на горизонте, лениво выплёвывающие в низкое ноябрьское небо жирные клубы белого пара. Сортировочная горка, где маневровый тепловоз с тоскливым гудком толкал вереницу ржавых полувагонов с углём и металлоломом.

Двадцать пять минут тряски пролетели как один миг. Под мерный гул мотора, тепло печки и монотонное покачивание на рессорах меня даже начало опасно размаривать в сон — сказались бессонная ночь организма на морозе, кровопотеря и откат после адреналинового рывка. Несколько раз веки сами собой смыкались, и голова клевала на грудь, но при каждом ухабе на разбитом асфальте промзоны пазик подбрасывало так, что отзывалась болью раненая нога, не давая окончательно отключиться.

Наконец салон опустел: работяги вышли у металлобазы, тётки с баулами сошли у какого-то оптового склада за переездом. Автобус свернул с разбитого асфальта на раскисшую гравийку, прополз ещё километр вдоль чёрной лесополосы и с усталым выдохом пневматики замер на развороте у покосившегося железного щита, на котором сквозь ржавчину угадывались выведенные белой краской по трафарету буквы:

ГСК «ВЕТЕРАН» ПОСТОРОННИМ ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЁН

— Конечная, приехали! — крикнул водитель из кабины, не оборачиваясь, и со скрежетом открыл переднюю дверь.

Я глубоко вдохнул тёплый автобусный воздух в последний раз, перехватил покрепче берёзовый черенок и, осторожно спускаясь со ступенек спиной вперёд, шагнул обратно в сырой ноябрьский холод. Дверь за моей спиной тут же захлопнулась, пазик обдал меня на прощание клубом сизого дыма, развернулся в жидкой грязи пятачка и бодро затарахтел обратно в сторону города, увозя с собой последнюю ниточку, связывавшую меня с цивилизацией.

Вокруг воцарилась глухая, ватная тишина окраины, нарушаемая только шумом ветра в голых вершинах лесополосы да далёким перестуком товарняка на сортировке.

Передо мной до самого горизонта, уходя в серую дымку болотной низины, тянулись бесконечные, угрюмые ряды ржавых железных гаражей — настоящий город мёртвых машин и забытых вещей, где в четырнадцатом ряду меня ждал бокс номер восемьдесят восемь. Или медленная смерть под запертыми воротами, если за прошедшие годы кто-то всё-таки сменил на них замок.