Лето

О прочтении и значении имён в произведении

О прочтении и значении некоторых имён (тех, для которых это требует уточнения на взгляд автора произведения)

Все эти имена очень древние. Это даже не олд норс, а раньше. Реконструированы из протоскандинавских/древнегерманских.

! Ударение при произнесении имени всегда на первый слог

Eldjárn – в произведении Эльдъярн.

Значение: огонь + железо

Эдьдъярн произносится в современном исландском ближе к Эльтьяртн (ль - тоже глухой звук), но это тоже неточно, нет у нас соответствующих звуков, и согласные звонкие. А что в олд норсе было - точно не известно.

Hæra – в произведении Хеара

Смысл: седина, старость; также серебристо-белый цвет, обычно связываемый со старостью.

Читается примерно Хэара или Хеара, или Хэра, это всё условно, на самом деле там дифтонг, как в английском bear.

Húnvǫr – в произведении Ху́нвёр

Значение: медвежонок (или детёныш вообще) + второй элемент имени более неоднозначный: то-ли внимательный, заботливый, то ли весна или женщина в поэтическом смысле.

AluniR - в произведении Алунир

Установить точный смысл сложно.

Варианты: благородный, храм, целый (в смысле весь, достигший максимума), всеобщий, либо защита, удача, а также колдовство.

Второй вариант имени Ölnir

Ǫlnir Этот звук похож на английский в слове bird помесь Ё, Э и О

Darrhǫðr - в произведении Даррхёд

Значение: копьё +битва

Ásfriðr - в произведении Асфрид

Значение: бог (из асов) + любовь, мир, защита.

Обычно имена с-фрид - женские, а это имя указано как мужское. И здесь это верно

Reiðalfr - в произведении Рейдальф

Значение: гнездо, дом + эльф

Eldfríðr - в произведении Эльдфрид

Значение: прекрасный/красивый огонь

Agdis - в произведении Агдис

Значение:

тут 2 варианта возможны для первого элемента: ужас/сильный страх или лезвие/остриё (оружия),

второй элемент: диса, т.е. женское божество, сверхъестественное женское существо у язычников, далее - просто женщина или дева.

Sigvin - в произведении Сигвин.

Sig (от протогерманского sigiz) — означает «победа», «триумф»;

vin (от winiz) — переводится как «друг», «любимый», «возлюбленный».

Глава 1 Полдень

Солнце горело яростно. Вода блистала в его лучах. Пронзительно голубое небо, отражённое в волнах, словно бы чертог небесного огня и дно того чертога вспомнили о своей целостности и летели навстречу друг другу для нового единения.

Корабль шёл ходко от самого берега, а затем, спустя должное время, наступил момент, и сокол моря полетел стремительно и славно. Люди, дерево, железо, море и небеса встретились в одном мгновении в едином порыве, и солнечный свет радовал воду теплом так глубоко, как мог.

Волк моря бежал по лесу соли и, всадница ветра следовала с ним единым путём.

Иссякла основа, окутана хладом, колышется крона, пронзителен ветер, но солнце вновь близко, и жар его светел, и тает времён ледяная преграда…

Солнечный свет всё танцевал вокруг неё, словно бы свиваясь в тугой вихрь.

Огонь неба – солнце. Солнце дома – очаг. Однажды, тоже в полдень, солнце дома вспыхнуло так ярко, что превратило дом в пепелище, правда, ему помогли...

Жаркий, оранжевый, красный, жёлтый. Такой добрый, пока танцевал зимними вечерами в каменной границе очага…. Зло и яростно он рвался сквозь брёвна, лихо лаская дерево. Злой пламень всё более явно шёл на белый свет. Солнышко ему не улыбалось, оно хмурилось и не желало смотреть, укрывалось редкими облаками, полдень сделался бы прохладным, но злой костёр грел нежеланной лаской, насмехаясь над прежней своей добротой под кровом длинного дома.

Не нашлось слов, способных укротить огонь.

Дом горел ярко.

Пронзительный полдень поблёк, дышать было трудно, глазам казалось, что света вокруг слишком много, а то вдруг от света вокруг ей сделалось хорошо, как будто бы она ощутила с ним родство. Но это было позже, в море, на корабле.

Корабль шествовал по лесу соли в блеске солнечного света сам, как блик на воде, Хеаре грезилось, как он летит, так она видела, как будто с высоты птичьего полёта смотрела. Она смотрела на волны и проклинала свой город. И глазами птицы она видела море и небо серым, и чёрное облако пепла маячило перед ней, а глазам женщины видно было синеву неба, отражение той синевы в воде, и как вершину и дно мира пронизывает солнечный свет так глубоко, как только может, но никакой свет уже не мог согреть и порадовать женщину на корабле, как никакие слова Алунира не смогли обрести для неё смысл.

Но Хеара истово желала жить. Именно поэтому её слёзы обманули обречённых ею спутников — слёзы не лгали.

Катя дрожала как в лихорадке, мир вокруг неё пронзали солнечные лучи, мир и её саму, насквозь, подобно острым клинкам, дотла и вовсе до пустоты, подобно самому жаркому пламени недр земли.

Земля разверзлась, огонь плеснул жаром, оранжевым, красным…

Солёная хладная зыбь — память.

Память — море, пронзённое солнечным светом.

***

Катя проснулась, достала из ящика возле стола фотографии и судорожно их перебрала, найдя искомое, она тяжело, со всхлипом, выдохнула. И вот вдруг успокоилась, на миг её улыбка стала очень холодной, потом болезненной и затем нежной, но не так, как ещё недавно бывало при взгляде на это фото, теперь иначе, и всё-таки. Ей казалось, что воздух невероятно явно насыщен дыханием моря и солнечным светом.

Порыв ветра, влажный, с привкусом моря, ощутимо коснулся лица. Катя подошла к окну и загляделась на синеву и зелень перед собой.

Катя помнила огонь, что плескался подобно воде и был повсюду, помнила боль, боль, правда, милосердно неполно. А потом осталось ощущение надрыва. Будто бы часть её оторвалась и унеслась далеко, только та часть так и оставалась с ней единым целым, хоть и не кровоточила уже рана, а саднила и нагнетала сознание предчувствием зияющей бездны.

Катя узнала это ощущение, именно оно толкнуло её в юности на такие поступки, от последствия которых чудом спасла Катю Алинина бабушка.

Одно дело в тут пору было доброе, ей так казалось и тогда, и сейчас. Брат ощутил, хоть и смутно, что судьба у них одна на двоих. Потом как будто снова забыл.

Катя словно бы снова проснулась.

Солнце, блистающее на листьях деревьев, солнце, пронзающее солёную воду, лёд… Капли росы, капли слёз, чистых от соли...

Катя встряхнулась. Недолго с ума сойти, ежели так продолжать. Хеара и всё, что она думала – это воспоминания и только… У Кати сдавило сердце.

Любовь с Костей случилась вроде вокруг того, что Алина заболела, и он случайно про то узнал.

Из-за того Костя и Катя начали общаться. Затем он уехал.

Потом Костя внезапно вернулся. В его отношении появилась заметная настороженность, но и заметный же интерес лично к ней, какой-то болезненный интерес, так ей иногда казалось, но это её не беспокоило, скорее, вызывало любопытство.

Потом, в конце апреля, Костя заглянул без предупреждения, но Катя не удивилась и даже немного обрадовалась, хоть и была занята.

Катя раскладывала на столе рисунки, стараясь освободить немного места. Пахло красками и водой из-под крана. Вода из-под крана в городе имела характерный такой, «жёсткий» запах, который вызывал у Кати смутную ассоциацию с ощущением крови в носу. Неприятно несколько, но вода ей для рисования была нужна. И кипячёная почему-то ощутимо хуже смывала краску с кисточки, хоть и пахла заметно лучше для Кати.

Гость перебирал и рассматривал её рисунки, и в какой-то момент он сказал:

— Я уезжаю на днях. Кстати, место, то куда еду, красивое.

Он кивнул на её рисунки, что лежали разбросанными на столе. Почему-то опять разбросанными, а ведь началось с того, что она их аккуратно стала складывать…

— Хочешь поехать со мной?

Он вроде бы пошутил.

— Ни денег, ни времени, но я согласна.

Катя вроде бы пошутила в ответ.

И они поехали.

И поначалу Кате казалось, что она вообще одна приехала, некоторое время она Костю не видела и не слышала, бродила там и тут, рисовала много.

В день накануне отъезда, он снова появился и спросил, можно ли с ней побродить, мол, куда бы она ни шла.

Катя согласилась, просто потому как: «а чего бы и нет».

Солнце, синева небес и воды, отголосок моря скорее на грани образа, нежели ощущения, янтарные отблески света на чуть волнистой поверхности вод. За озером красные крыши домиков, «приподнявшиеся над водой, как будто высматривая, что там, на том берегу». Кате почти мерещились птицы с красными пёрышками. Только эти птички очень уютно сидели в своих «гнёздышках» и никуда лететь не хотели. Но что-то от принадлежности к небу в них было.

Плетение железных оград, плетение ещё безлиственных тонких деревьев, острые навершия небольших строений на фоне синего неба в отблесках водной глади.

Сноп белых берёзовых стволов, вскинувшихся над сапфировым озером, навстречу разверзшимся синевой небесам.

Чёрные тонкие ветви над лазурью вод и, словно бы опавшие с них, золотые солнечные блики в воде.

Катя оглянулась на соседние с той самой липой деревья, чуть не заплакала, но напротив, взгляд сделался ясным, душу обволокло пронзительное тепло. Светло, чисто, на грани крик, на грани тишина.

Лиственное, но будто бы сильно сродни окружающей хвое.

Знатные деревья, серая кора, чуть покрытая иногда зеленоватым мхом на фоне светло-голубого неба.

Липа, та самая, которой четыреста пятьдесят лет.

Словно арка, расходится от корней двумя мощными сводами и соединяется выше над землёй.

Увидев, Катя «узнала» его до того, как прочла табличку.

Возле дерева, что было огорожено оградкой, Катин взгляд застыл, а мысли напротив рассеялись, растворились в мире, аромат совсем свежей травы и влажной земли. Катя ощущала себя стебельком. Травинкой, совсем ещё юной, ей отчаянно захотелось стать к небу и солнцу хоть чуточку ближе.

Потом оказалось, что они с Костей стоят рядом, смотрят на дерево и держатся за руки.

На обратном пути она ещё раз смотрела на город, но теперь иначе, с благодарностью, ощущая некоторую причастность к нему и тому, что вокруг.

Белые каменные цветы по округлой стене башенки, увенчанной остроконечной красноватой черепицей, плющ на стенах, покамест просто тонкие веточки. «Быть может, летом он будет зелёным и цветущим», — подумалось Кате. Окошки на светло-оранжевой крыше показались глазами, взор которых, устремлённый в небо, словно бы исподволь коснулся и Кати, с интересом, кажется, совсем не злым.

Ещё одна башенка была запечатлена на другом фото.

Совсем другая башня и узор каменный совсем другой, но схоже белого камня по тёмному цвету стен. Серая башня с неярко-оранжевой черепицей крыш, желтеющие у стен кусты, взбудоражившие воображение отголоском солнечного цвета.

Длинные серые ступени, овеянные тонкими ветвями по сторонам, ведущие к морю. Чувство торжества встречи и предощущений – воспоминаний прощания.

Аккуратная, уже более светлая, но всё ещё неяркая трава, стрельчатые домики спокойных красноватых и светло-жёлтых оттенков.

Человек напротив одного такого, сидящий к Кате спиной, и два стройных дерева справа и слева от него.

Вечером она нарисовала цветущие под снегом и солнцем ветви, посреди ветвей была птичка с неярко-жёлтым оперением, цветом, как некоторые из тех домов, что она видела днём... Катя сперва ощутила боль оттого, что цветы, казалось, вот-вот опадут и увянут от холода, а потом она поняла, что нет, выживут. Солнце несмотря ни на что пришло вовремя. Цветы обожгло холодом, но не убило.

Картинку ту с жёлтой птицей и цветущими ветками в снегу Катя отослала Алине через Лизу, а взаимопритяжения, возникшего возле древней липы, Косте хватило ещё где-то на неделю.

Он просто исчез из её жизни. Лиза как будто знала что-то, но помалкивала. А Катя и не выспрашивала, потому как думала, что раз он так решил, то так тому и быть. Во всяком случае, она так думала до сих пор.

Среди фотографий была ещё просто картинка, похоже распечатанная из интернета.

Выныривать из воспоминаний было почти больно.

— Я бы туда совсем не хотела вновь попасть, если бы помнила… А ты зачем поехал?

Катя посмотрела теперь на своё фото.

— Ярок и пронзителен солнечный луч в полдень, особенно когда небеса почти полностью серые, и вот вдруг он… Но чтобы семена проросли, солнцу приходится дотянуться так глубоко, как это необходимо.

Глава 2 Дерево

Полдень в разгаре, бой на исходе.

Поединок для смертного долгий, сбитый полётом стрелы…

Ран борозды тяжки, кости расколоты, кровь напитала землю, души, сплетая врагов вязко, крепко, как не сплело бы, случись, побратимство. Бой за победу допреж завершился, кровь ради смерти, смерть ради славы.

Жив Дархёд, мёртв его враг и все, кто с ним были следом и раньше, ярко и блёкло ушли и забылись. Всё не упомнишь, всех не помянешь. Может, кто смог бы, я же не стану. Давнее дело, славное в чём-то. Всё ж таки в прошлом, там пока и оставлю.

Солнце пылает, ветер танцует. Голосом вещих, песнею жадных воздух проникнут, время их близко.

Дархёд позвал к себе лучшего мастера из тех, кто мог бы изготовить щит. Звали того мастера Уни.

Щит изготовлен, златом оплачен, слишком, изрядно. Ясень был изображён на щите. Дархёд вручил Эльдъярну, сыну Уни, щит. Эльдъярн принял дар.

В ту ночь шёл сильный дождь, но костёр горел ярко под кроной древнего дерева, которая была столь обширна, что от места, где горел костёр, до ствола было около двадцати шагов, и слова Эльдъярна, и музыку струн хорошо слышали люди. И шелест летней листвы в потоках небесных, чистых, был с песнею струн согласен.

Песня звучала негромко, ветер притих беспокойный, внимающий будто.

Светлые пряди, словно луч лунный. Луна затаилась средь ночи и неба.

Дождь наполнил самую краткую ночь года влажной прохладой и запахом свежести.

Влаги мутной струи моют

Игга скакуна убранство.

Каплет мёд, блистая влагой,

Каждой каплей он сияет,

Но терзает Нидхёгг корни,

Но олени гложут ветви.

Слов бранящихся потоки

Сложно ли доставить белке?

Жаром воздуха и неба

Жатвы урожай проникнут.

Месяца и ветра хладом

Меч – мерило мести веет.

Жаждут древа корни влаги,

Жаден Нидхёгг и олени,

Воды Урд – забота вещих.

Волк и ворон знают тропы,

Приводящие к истоку

Приобщённых к славе воев.

Вои жаждут ярой славы,

Ворсу – дань, вождю – прибыток.

Замирают в льдистом хладе

Застывающие злаки.

Месяца и ветра хладом

Меч – мерило мести веет.

Древних слов звучанье гулко.

Древо дремлет, не явилось…

Девятью корнями семя,

Девятью мирами древко…

Ветр порывистый под корнем

Веет льдом, ревущий следом,

Весел брат огня и моря

Вей деревьев сокрушитель.

Вручённый Эльдъярну щит — круглый и на нём изображен ясень, сей дар был неспроста.

Перед битвой Дархёд, отец Алунира, сказал, что людей слишком мало. Эльдъярн услышал. Наутро Дархёд узнал, что Эльдъярн и ещё несколько человек ушли ночью, и сказал о них насмешливые, злые слова. Но когда битва уже началась, Эльдъярн вернулся и не один, а другие из тех, что ушли, уже не вернулись. Эльдъярн вернулся вместе с удачей Дархёда.

Дархёд был лучшим из вождей, что были до сих пор. Все признавали это, он всегда побеждал в битвах, но те, кто ходили с ним в походы, возвращались в свой дом редко.Потому отец Эльдъярна не хотел, чтобы Эльдъярн шёл к Дархёду, но в тот раз Эльдъярн его не послушал. Однако после той битвы Эльдъярн вернулся, и его отец, человек, изготовивший щит, подаренный Дархёдом Эльдъярну, щит с изображением ясеня, тоже вернулся в город у моря.

Уни, отец Эльдъярна был лучшим мастером во многом, в городе у моря его род уважали.

Люди города строили лучшие корабли из тех, что были до сих пор. Корабли ходили из города за серебром.

Спустя время Дархёд задумал ещё поход туда, откуда привёл Агдис однажды.

Агдис была той женщиной, что хозяйничала в доме Дархёда с того дня, как он её привёл, но никогда не была там госпожой.

Идти в родные края Агдис вновь люди не хотели. «Потому что на севере», — говорили меж собой, — «не осталось такого, что бы хотелось забрать».

А через недолгое время объявился Алунир, сын Дархёда и Агдис.

Алунир, подобно отцу, тоже собирал людей в великий поход, но собирался прежде создать вещи, через которые во всех делах будет ему великая удача.

Алунир хотел с большой удачей идти на юг, по земле.

Дархёд был богат, потому как в бою был удачлив, и люди за ним шли, и не было у него привычки тратиться на пустое, но богатство своё он всегда щедро расточал во имя того, к чему шёл. Он шёл к славе рода. И немалого достиг, хотя всегда думал, что судьба была сделать больше.

Обширны были его замыслы о славе рода и обращены были к северу.

Детей Агдис он не считал достоянием своего рода, хотя насчёт Алунира, уже когда его не было, иной раз сомневался. С одной стороны, именно этот сын был схож с ним и обликом, и устремлением как никакой другой, с другой, самой значимой помехой и в весьма неудачное для Дархёда время оказался именно он, Алунир, старший сын Агдис.

Когда пропавший в далёкой битве, почти что мальчишка ещё, исчез, Дархёд никак не ждал его возвращения. И не особо грустил о нём. Сыновей у него было в достатке, а то, что Агдис, по слухам, учила старшего сына чему не следовало, породило желание выдохнуть с облегчением и спокойно следовать дальше. Что Дархёд и сделал.

Но Алунир не только вернулся спустя ряд лет, придя, он ещё и увёл лучших людей Дархёда, и после восполнить утраченное так, чтобы исполнить задуманный наиболее победоносным поход, Дархёд так и не смог.

Когда Алунир вернулся и так некстати затеял своё дело, Дархёд мог просто, для себя, уничтожить помеху. Он не сомневался, что справился бы. Остановило чутьё. Нечто на грани, такое, когда случалось, Дархёд обращал внимание на знаки. Знаки и люди были на стороне Алунира. Может, будь он моложе, Дархёд не смирился бы. Но он тогда позволил Алуниру и тем, кто захотел уйти с ним, поступить по-своему, сочтя, что их уход разве что отсрочит его задумку.

Но вернуть набранную однажды мощь не вышло.

Алунир уже не вернулся, сгинул на сей раз окончательно, Рейндальф зато притопал. Второй сын Агдис.

Менее половины ушедших притащились с ним. И две женщины, та, что ещё Алунир приводил, не вызвала никакого интереса у Дархёда. С ней всё Рейндальф возился, потом вообще корабль запросил, уверяя, что с это женщиной удастся вернуть сокровища.

Дархёд либо не дал бы корабль, либо пошёл бы с ними, но, единственный раз в жизни, на его намеренья действительно повлияла женщина. Вторая из тех, что привёл в его дом Рейндальф. Эльфрид.

Эльфрид была дочерью человека, которого Дархёд уважал. Когда-то они были друзьями, может так и оставались бы, если бы не Рейндальф со своим сватовством к Эльфрид. Досадная история, из-за которой прозвучали слова, о которых Дархёд жалел. А всё Агдис, его когда-то чересчур зарвавшийся воронёнок. Так он звал её про себя.

Когда отец Эльфрид сообщил, что выбрал в мужья дочери не Рейндальфа, второго сына Агдис, Агдис заявила, глядя ему в глаза, то, чего и за глаза-то говорить не следует.

Дархёд, и никто другой тоже, вероятно, не сказал бы, отчего она вообще оказалась при этом разговоре. Но она была там.

— Нет человека достойнее моего сына, так что не лги, что дело в этом, — сказала Агдис.

— То, что Дархёд в доме терпит мальчишку, не значит, что и я должен принять твой стыд, женщина.

Агдис не была Дархёду женой, потому крови в тот день не пролилось. Но давняя дружба отступила в прошлое. А о предмете того спора Дархёд с Агдис ни до, ни после, не говорил. И Дархёд никогда не задавался вопросом, почему так.

Когда Эльфрид объявилась в его доме с Рейндальфом, Дархёд решил, что тот привёл её для себя, исполнив-таки давнюю задумку. О чём он и поинтересовался.

— Она хочет вернуться домой, я ей это обещал, — ответил Рейндальф.

Ответ Дархёда устроил, поначалу.

А когда пришло время ехать, Эльфрид заболела. Рейндальф ушёл, Дархёд дал-таки ему корабль. Болезнь Эльфрид прошла столь же внезапно, как и появилась, едва он ушёл. При Рейндальфе она словно бы стыдилась своих намерений…

С отцом Эльфрид Дархёд договорился, старая дружба не вернулась, но взаимное уважение стало крепче.

Эльфрид повела себя разумно, даже с Агдис поладила, тихо вела себя, слишком, пожалуй.

Немного времени спустя Дархёд ощутил, что время свершений на исходе.

Уйти захотелось достойно, славно.

А путь сложился внезапно для него самого.

Он пошёл в торговый путь и, уже возвращаясь, встретил человека по имени Эльдъярн. Тот щит, что Дархёд однажды отдал Эльдъярну в дар, до тех пор был цел.

Сперва разговор у них был мирным, но затем Дархёд вдруг понял, что вот он – путь к славной смерти – и слукавил ради неё.

— Мой корабль ушёл в поход за твоим кладом, и то, что оба, твой брат и Рейндальф, в той земле остались, моё дело.

Был поединок, Эльдъярн был ранен и Дархёд тоже.

Дархёд, однако, отказался доводить дело до конца.

— Один на один с тобой ничего решать не буду, а вот ежели соберешь людей, приходи, поговорим. С первой весенней зарёй к устью реки.

Чтобы Эльдъярну было проще набрать людей, Дархёд постарался, чтобы о том богатстве, что ныне при нём было, узнало народу побольше. Это было осенью. В ту зиму Дархёд домой уже не пошёл, отослал кого счёл нужным, и остался ждать.

Дархёд был воином славным и умелым. И его удача всегда была сильнее прочих, в бою, во всяком случае. Так было с того дня, как случилось его первое сражение, и так было до последнего его дня. В последний свой день Дархёд проиграл бой Эльдъярну.

Но этот бой случился, потому что Дархёд хотел умереть славно и лучшего способа не нашёл для этого.

Впрочем, уходил он с лёгким сердцем и с ясным разумом. И, уходя, Дархёд улыбался. И почему-то вспоминал именно Агдис и Алунира. И Рейндальфа.

Перед смертью Дархёд решил, что всё-таки искренне благодарен Агдис за Алунира, не будь его, смерть Дархёда могла бы и не случиться столь славной, как вышло.

Алунир не был у Дархёда ни старшим, ни единственным сыном. Зато схож был с отцом и обликом, и повадкой как никто другой.

Потому в бою они были всегда где-то рядом, на острие.

В тот день Алунир бился славно, как, пожалуй, никогда более, ни до, ни после.

Ярость в крови и пронзительно холодный разум, сила с каждым движением словно бы прибывающая подспудно, словно бы он стал един с той мощью, что тянется от земли к небу, а та, что идёт от неба к земле, освещала его силу… Он помнил, как остался один против врагов, но как упал — не запомнилось. Помня то, что было перед тем, он никак не мог взять в толк, как же это вообще могло случиться с ним. Но однажды понял, что именно в том была судьба.

А поняв, он до поры до времени сделался очень прилежным рабом.

Кузнечное дело ещё при доме отца давалось ему великолепно. Мастер, что считался лучшим в округе, уже через год обучения заявил, что более Алунира учить ему нечему. Бывший ученик, правда, допускал, что изрядно учителю успел надоесть, кроме прочего.

В новом качестве, в чужой стране к усердию в обучении желанному ремеслу Алуниру заметно прибавилось внимательности и почтения, зримого, к тем, кто учил. От кого бы ни приходилось принимать науку, от хозяина, мастеров или хозяйской дочки даже.

Вопреки расхожим байкам, которые среди ему подобных звучали время от времени, Алунир видел, что уйти от хозяина в этой стране — дело пропащее. Однако момент выбрал и смог. Причём не один, с Хунвёр. Но на тот момент он знал, что без неё и смысла-то нет. Всё, чему научился здесь, он чтил ценным для себя, но её дар был истинным сокровищем, ради которого стоило прошагать эту часть пути. Шаг за шагом, день за днём, всё, что следовало, и сверх того, терпеть и принимать как должное, учиться обращаться лучшим образом с тем, что есть.

Хотя Хунвёр шла без охоты с ним, но никогда не пыталась сделать что-либо, чтобы уйти от него. Он сумел получить её доверие и даже своеобразную верность, пожалуй. А чтобы этого достичь, он научился искренне ценить её, любить по-своему. Как своё самое ценное детище, так, примерно. Хотя нежность возникла с первой их встречи, поймав её яростно растерянный взгляд, он ощутил чувство принадлежности, чувство родства не менее близкого, чем даётся кровью. Но, может, это пригасло бы скоро, если бы не её дар.

По тому, как она смотрела на золото, он заподозрил, почуял и осторожно, потихоньку затем разобрался что к чему. И стал это в ней воспитывать и растить. По наитию. Благо, многое тому способствовало, прежде всего она сама, и странное небрежение её отца в неменьшей степени.

Испытывая за то некоторую благодарность, в своё время Алунир убил его легко. Впрочем, и без того злости на хозяина у него не было, из-за Хунвёр опять же, отец хорошо её учил, кое-чему полезному в том числе, и Алунир, работая на него, очень многому научился. Но за небрежение к очень-очень многому Алунир был благодарен более всего.

Источником силы своей удачи, обеспечившей возвращение домой, Алунир считал золотую гривну, изготовленную из того золота, что указала Хунвёр. Золото помаленьку пришлось отбирать, долго получилось, а, может, для этого дела и быстро даже.

Хунвёр была ценнее сама по себе, но это сокровище стало лучшим делом его рук.

Он хотел создать три подобных, поначалу счёл, что этого хватит. Вот только в доме отца и по дороге туда подходящего золота не нашлось. И Алунир понял, что придётся ещё поискать. Но Хунвёр была с ним, и в успехе своём он не сомневался.

Агдис, выслушав то, что он счёл нужным сказать ей о своих замыслах, заметила, что два или три сокровища он найдёт уже такими, как должно, если найдёт.

Агдис говорила, что ему следует использовать всё, на что он способен, чтобы узнать и сделать, что он хочет, он знал, о чём она говорит, но предпочёл понять её по-своему.

Там, где он нашёл искомое, он обрёл больше, чем ждал. Но там и потерял.

Сначала он потерял доверие Хунвёр.

Когда оставил её в горящем доме и не велел выходить без золота в руках. Она ослушалась, и он никак не наказал её, но тот взгляд, которым она смотрела на него до того дня, изменился ощутимо.

Затем он сам в себе усомнился, на миг лишь, но было.

Это произошло после того, как Эльдъярн вернулся, и дело насчёт сожжённого дома уладить не удалось. Он не сомевался, что сможет, но не сумел.

Третьей потерей стало доверие тех, кто пришёл с ним.

Хеара выкрала и отдала Эльдъярну и сокровища города, и то, что Алунир принёс с собой.

Алунир мог бы начать всё сначала, вернуть доверие Хунвёр, ведь сумел уже раз после смерти её отца отыскать подходящее золото, вернуть силу и благость своей удачи, но он захотел поверить Хеаре. Он ясно видел, что она любит жизнь, и что город, который она не захотела оставить даже ради того, чтобы уйти с братом, город был ей дорог, Алунир видел явно.

В миг своей смерти Алунир ощущал нож в правом плече, так, как если бы он был раскалён в огне, собственно пламя было повсюду, но более всего жгла его суть неисполненная судьба. Замкнутая в тот миг местом и символом его смерти.

Так что его брату, Рейндальфу, от судьбы Алунира ничего считай не досталось. Может и к лучшему для него же было бы, если бы он это вовремя понял.

Рейндальф привык получать желаемое, он рано научился понимать людей. Кроме матери, рано или поздно, ему удавалось с любого добиться своего. С Дархёдом он дело иметь опасался и связывался особо осторожно и не часто. Не получалось лишь с матерью, при всём желании, как ни старайся, за это он особенно уважал и ценил её, как ни странно.

Когда Алунир ушёл и стало ясно, что на сей уж раз не вернётся, Рейндальф изо всех сил постарался как следует использовать сложившиеся обстоятельство для наибольшего блага себе самому. Месть за Алунира оказалась уместна, кроме того, сблизила его с соучастниками. До того он вроде бы и главным среди них не считался, а тут признали.

Как сын Агдис он в силу колдовства верил, но не обладал ни чутьём, ни пониманием того, что было с этим связано. Дар Хунвёр, как-то связанный с её способностью отличать одно золото от другого и даже находить оное при неких обстоятельствах, он тоже числил колдовством и полагал, что его можно будет использовать себе на благо.

Рейндальф счёл хорошей удачей то, что Хунвёр заодно со своим даром досталась теперь ему. И решил этой удачей как следует воспользоваться.

Её уверения, что дар её куда-то делся якобы, доверия у него не вызывали. Но он понял, что пользы дела для, нужно бы заручиться её доверием, с момента, как он решил, что ему это нужно, времени на достижение цели ушло всего ничего.

Но чтобы найти клад, следовало хоть приблизиться к нужному месту. Рейндальфа влекла идея найти именно то самое сокровище, что волновало Алунира, в отличие от брата и Хунвёр он не отличил бы то золото от какого-то другого, но в том, что Алунир понимал в этом лучше него, не сомневался, и Агдис сказала, что если удастся, это золото решит его судьбу. Он понял для себя самым лучшим образом её слова.

А путь к кладу проявился для него при встрече с Асфридом.

Вот тут и пришло на ум Рейндальфу, что можно вспомнить об Эльфрид, с пользой для себя.

Эльфрид привлекла Рейндальфа когда-то тем, что была особенной, по мнению очень многих.

Кто-то самым главным её достоянием считал красоту, были и другие мнения, Рейндальфа манило само возможное обстоятельство обладания особенным по мнению большинства.

И то, что пришлось за неё бороться, ему тоже нравилось само по себе.

А вот то, что, когда ей предложили выбрать между ним и Асфридом, предпочли не его, ему не понравилось, очень. Но быстро забылась ошпарившая разум ярость. Хорошо, так и не выплеснувшаяся ни во что недостойное.

Злости потом уже не было, скорее досада и недоумение. Дружба с Асфридом сама по себе была удачей, так решил Рейндальф. Что касается Эльфрид, она осталась в его памяти как досадливое недоразумение. Но, тем не менее, она была самой красивой женщиной из всех, что он видел когда-либо. Однако же, красота юной девицы часто преходяща, он это уже подметил, потому не казалась ему красота юной Эльфрид истинной. А вот дружба Асфрида со временем обрела истинную ценность, она долгое время казалась Рейндальфу и настоящей, и стоящей, и, тем не менее, и она оказалась преходящей.

Они встретились далеко от родных мест и убедить брата, что золото Эльдъярна вот-вот будет найдено, оказалось делом несложным для Рейндальфа. И дальше настроить нужным образом получилось. Ещё сказал, что Эльдъярну новый корабль добыть не светит, и что тот факт, что клад его перейдёт в другие руки, будет тому зримым свидетельством. И ещё много чего наговорил Рейндальф побратиму. И так удачно получилось, слова ложились одно к одному, ладно и складно было. Асфрид так проникся, что даже чрезмерно расстарался, но главное, что Рейндальф его дождался, где договорились, хоть и с запозданием.

Хоть и поздно, но Асфрид понял, что на самом деле Рейндальф не знает, в какой земле клад… Однако же, когда осознал, сказал о том Рейндальфу и не более.

Но вот не хватило никому из побратимов ни хитрости, ни смекалки, когда уже достали золото. Может, чего другого не хватило.

Но умер Рейндальф легко, как и жил. Внезапная злость на Асфрида, что привела к поединку, и то схлынуть успела. Он ни о чём и ни о ком не жалел, осталось любопытство, что ждёт Хунвёр, чей уход он успел заметить, но и о ней он не успел пожалеть.

У мужчины по имени Уни были синие глаза, пронзительные, как ясные небеса в пору, когда зима отступает перед яростным солнцем, эти глаза оставались по-птичьему зоркими до последнего его дня.

Волосы у него были как то золото, о котором в песнях поют, и даже в преклонном возрасте, серебро в них не победило золота. А сила у него была такова, что немало мужчин втайне радовались, что сей человек предпочитал слово войне всякий раз, как только было возможно. И ещё этот человек был мастером и по дереву, и по металлу. Корабли, которые он создал, были лучше тех, что кто-либо сделал до него.

Уни женился на Сигвин, дочери славного вождя.

Старший сын Уни и Сигвин, Эльдъярн, построил дом поодаль от города. Его сестра Хеара и его брат Асфрид сочли тот дом и своим тоже.

Асфрид по делам был более подобен отцу, чем старший брат, Эльдъярн.

Для Асфрида с детских лет порядок, закон, обычай были во главе мыслей и дел.

Эльдъярн, Хеара и Асфрид были детьми одной матери и одного отца, рождение Асфрида стоило их матери жизни. Роды прошли плохо, но ребёнок выжил и остался здоров, его отец счёл тот ряд событий знаковым, потому и дал такое имя сыну.

Асфрид, подобно отцу, предпочитал прочим делам кузнечное. Со временем его отец сам перестал ездить к людям, когда его звали, стал вместо него ездить Асфрид. И был он тогда ещё очень молод, но вёл себя всегда по обычаю и разумно, так что люди были довольны.

В одной из тех поездок он увидел Эльфрид и, хотя своего собственного богатства тогда не имел будущий муж, а Эльфрид при том была богатой невестой, её отец на этот брак согласился, и Эльфрид тоже была ему рада.

Вместе с обретением жены, вернее, прямо перед тем, Асфрид стал побратимом человеку по имени Рейндальф.

Эльфрид стала причиной и знакомства, и вражды, и мира между Асфридом и Рейндальфом.

На Эльфрид хотел жениться Рейндальф, и ещё желал себе в жёны Эльдфрид Асфрид. Будущие побратимы тайно бились из-за Эльфрид, и никто не победил. Тогда они стали побратимами и предоставили решать Эльдфрид и её отцу, будет ли она женой Асфриду или Рейндальфу. Эльфрид выбрала Асфрида себе в мужья.

Асфрид привёл Эльфрид в дом своего старшего брата — Эльдъярна. Потому что считал тот дом и своим тоже.

А спустя время в дом Эльдъярна пришёл Рейндальф, некоторые говорили, что такое имя у него оттого, что очень мало он похож на отца. И действительно он говорил о себе: сын Агдис и только. Но он был очень красив, высок и светловолос, явно не схож обликом с Агдис, более чем с Дархёдом. Его волосы были цвета золота, волосы Дархёда, даже и в юности, были скорее серыми. Глаза Рейндальфа были яркими, синими, иногда в них таилась тьма ясной ночи. У Дархёда были серые глаза. Сталь его взгляда была холодной и тяжёлой. Облик Агдис был тёмным, тёмными были её глаза и волосы, иногда и слова её были темны.

Как в тот день, когда отец Эльфрид объявил о выборе её мужа.

Агдис сказала отцу Асфрида:

— Напрасно ты не сделал для сына то единственное, что мог бы.

Отец Асфрида тогда ничего не ответил.

И вот спустя время после того как Асфрид женился на Эльфрид, Рейндальф, Эльдъярн и Асфрид ушли за хорошим железом, которое Рейндальф знал, где взять, и пока их не было, пришёл Алунир и сжёг дом Эльдъярна.

По возвращению – это Асфрид стал говорить людям, что как есть нельзя оставить всё, что то, как поступил Алунир, прощать недостойно, а тех, кто не захотел бороться с ним, тем более.

Никогда ещё Асфрид не действовал так решительно как в тот день, никогда ещё люди так охотно не шли за ним, хоть и немного их было, но действовали они слаженно. Люди привыкли, что Асфрид всегда чтил порядок и закон и говорил он так, что по его выходило, что, забирая богатство города, они поступают по правде.

Когда Эльдъярн уходил из города, Асфрид ушёл с ним.

Но женщины, подобно жене Асфрида, отказались уйти с ними, впрочем, немногие звали своих жён следовать за собой, на кораблях места было немного.

Спустя время Асфрид забрал у Эльдъярна часть того, что взяли из города, и попытался уйти тайно, но ему не удалось. Это случилось там, где он ни людей, ни дорог не знал толком.

Асфрид сказал Эльдъярну, что узнал от своего побратима, Рейндальфа о том, что золотой клад Эльдъярна Рейндальф вот-вот отыщет. И Эльдъярн отпустил Асфрида, правда, ничего ему с собой не дал.

Рейндальф тогда сказал Асфриду, что Дархёд прибрал к себе Эльфрид, а отец её боится возразить, и что детей Асфрида он поселил в хлеву. И что он, Рейндальф, готов помочь Асфриду спасти жену, но товарищам его придётся заплатить, чтобы они согласились пойти против Дархёда.

Уже узнав в море, что Рейндальф не знает толком, где клад Эльдъярна искать, Асфрид согласился помочь с этим ради Эльфрид.

А потом, над кладом уже, Рейндальф признал, что не знает толком, где Эльфрид теперь, что оставил её больной в доме Дархёда, а прочее додумал.

После того состоялся поединок, смертельный для обоих побратимов.

Рейндальф умер первым. Асфрид успел ещё пожалеть об этой смерти вопреки всему. И ещё ему стало жаль, что с отцом вышло так, как вышло.

Но, кроме вины перед Эльдъярном, Асфрида перед смертью ничто не тяготило.

Эльдъярн умел и любил работать с железом, но это была лишь одна из основ, но не суть его пути. А путь у него и сестры Хеары был один. Явный и неявный тоже.

Мать Эльдъярна была дочерью славного вождя. Она стала женой не по своему выбору, но говорили, потом уже любила мужа неистово, более своих детей. После рождения Хеары и Эльдъярна, несколько лет она не рожала, а затем умерла при родах последнего своего сына. Когда это случилось, её бабушка пришла проводить её в посмертие и осталась учить Хеару чему сочла нужным, и учила, пока не оставила явный мир. Та женщина была очень древней, люди рассказывали, что её звали почтительно, бабушкой, уже тогда, когда бабка матери Эльдъярна появилась на свет, и давно уже не было никого, кто бы помнил её истинное имя, а если кто и знал иное, то помалкивали. У матери Эльдъярна, Хеары, Асфрида и отца Эльфрид была одна бабушка.

Эльдъярн женскими делами не занимался, и Хеара в мужские не лезла, но там, где считали нужным, они всегда держались друг друга, и, даже не сговариваясь, в любом деле оказывались заодно. Так что дом отца она покинула, чтобы перейти в дом брата, о другом речь велась несколько раз, но не случилось.

А через недолгое время объявился Алунир и сжёг дом Эльдъярна. Накануне того полдня, когда дом сгорел, жило там пятьдесят человек.

Однако же когда Эльдъярн уходил из города из-за распри, разожжённой Асфридом, Хеара осталась в доме отца. И с тех пор Эльдъярн больше не встречал сестру в явном мире, однако же путь у них так и остался общим.

***

Лето было в разгаре, яблоки уже налились основательно, хоть и не поспели толком. Но хозяйка яблоневого сада недолго сегодня пробыла там. Она спешила в лес. Туда, где Эльдъярн искал подходящее дерево, найти мужа ей удалось довольно споро.

Непривычные украшения создавали некоторое неудобство. Но теперь она считала себя обязанной хоть что-то надевать каждый день, как прочие люди, да и муж считал, что это ей подобает. Было красиво, обряд соблюдался, и Эльдъярн был доволен, а привычка придёт со временем.

Она нашла его здесь, потому что хотела спросить о том, что при других спрашивать считала неуместным.

— Как всё-таки случилось, что ты навсегда покинул тот город? Отца, сестру…

Об этом однажды спросила хозяйка яблоневого сада Эльдъярна, он ответил ей скупо, но она поняла, что к чему. А было так.

В ту заключительную их беседу Алунир предложил Эльдъярну из города уходить вместе и в этом случае обещал, что доля Эльдъярна во всех делах будет лучшая после его собственной.

Эльдъярн же сказал, что уходить сам собирался, но вовсе в другую сторону. А за то, что Алунир с домом сделал, мол, ответа так ведь и не было.

Алунир сказал:

— Из того, чем сейчас владею, я тебе ничего отдать не могу. Со временем сочтёмся, но только ежели будешь со мной.

Асфрид сказал тогда людям:

— По закону ли это? Вы, кто были здесь, приняли в городе вора. И теперь молчите. Я каждого назову поживой коня, кто откажется признать, что этот человек таков.

Он указал на Алунира, а люди молчали.

Тогда отец Асфрида и Эльдъярна сказал за всех:

— Я как ваш старший ближайший родич рассудил об этом деле и решил, что оно не стоит крови. Только дом сгорел, людей там не было. Алунир должен Эльдъярну денег, не более. И я говорю, что этот долг верно было бы отдать не позднее чем через пять лет.

Асфрид никогда прежде не спорил с отцом, а когда тот так говорил, то и никто обычно не спорил. Однако тогда он сказал:

— Ты, отец, сам таков как тот, кого защищаешь, так вижу теперь. Не ждал от тебя такого. Значит, по-твоему, можно просто захотеть и взять у другого что придётся под руку, а когда-нибудь, при случае, уж вернуть, или как придётся… Да я вижу, тут уже так принято стало?

С этими словами он сорвал у одного из воинов Алунира украшение с плаща. Отец его попробовал сына остановить, а тот человек ударил ножом, и так вышло, что отцу Асфрида удар достался. Остался ли отец жив в итоге, Эльдъярн не узнал, после, когда уходили, Уни ещё дышал и требовал от обоих сыновей, чтобы ушли из города и никогда не возвращались.

А между тем дело разошлось по городу. Огонь кое-где наружу пошёл… Всё больше в тех домах, где пристроились люди Алунира, но и не только.

Эльдъярн потом не раз думал, что странно вышло, вроде распря-то была у него и Алунира, а в итоге в тот день похоже, что лишь они двое ни с кем не скрестили оружие.

— Хеара сказала, что не хочет оставлять город. Не может уйти. И осталась. Будь не она… Теперь её нет. И отца нет. Ты сама говорила…

Эльдъярн замолчал.

Хозяйка смотрела на него и видела, что ушедшее не отпускает, и не его только, а и тех, кто ушёл.

Каждой весне лето следовало, каждой осени — зима. С того дня, как утверждён на земле ряда круг времён. Каждому дню итог, каждой ночи завершение. Но не каждому семени прорасти, но не каждому цветку обернуться плодом.

Тому, кто видел ряд времён ясно, явлено, что круг нерушим. Тому, кто видел погибшее семя, явно известно, что не всему суждено войти в этот круг, но дано ли покинуть его? Может ли отделиться часть от целого, не разрушая саму суть единства при том?

Тот, кто стоял на грани, ведает суть преломления бытия. И может понять, что ряд кругов тянется от истока, и истоком замыкается каждый оборот. И каждый раз мир на весах, достанет ли воли жизни? Или смерть всё-таки перевесит её… Возможно ли. Та, кто видела жизни исток, знала, что нет, но она и смерти исток видела. И что о том знала, о том людям не ведала. Потому что желала, чтобы жизнь их не иссякала.

Хеара видела исток бед. Знала, что путь Алунира сильнее её пути. Но она не могла отступиться, пока была жива.

Но сила воли — продолжение творящих её. Хеара и Эльдъярн следовали одним путём, в нём была воплощена их воля. И в явном мире судьба Хеары была слабее, чем путь Алунира, однако её воли было достаточно, чтобы не пустить в явный мир, заставить спать то, что снова должно было явиться в следующем проявлении.

Но на очередном обороте, из-за поступка Хеары и судьба Эльдъярна иссякла, так если бы не Хозяйка яблоневого сада, что умела коснуться находящегося между оным и грядущим, судьба Эльдъярна на исходе ряда времён ушла бы в небытие вместе с жизнью.

Но Хозяйке не просто было жаль птицу, что обрекла пылать в вечном огне свою суть, она ощущала себя должницей Судьбы. Потому и сотворила колдовство через угли и золото. И ради Эльдъярна, конечно. Она знала, что по сути путь у Эльдъярна с сестрой всё ещё общий, и это та часть жизни, что не может измениться. Да и не стала бы хозяйка рвать связь с родом и желать бы такого не стала никому.

Но ради того, чтобы вернуться однажды, птицу-вестницу Хозяйка определила к своему дереву, так получалось, что когда сама она будет в мире явном вновь, то и птице дорога откроется. А уж вернуть её истинной хозяйке будет делом следующим, ежели та ещё будет такой, как должно.

А вот путь, который Хеара считала столь значимым – его суть растворилась и рассыпалась во времени, и теперь, когда он словно бы и значение утратил. Но память о том, что был он, тоску и беспокойство несла. Будоража волю, найти, как вернуть… Но знать, что стоит возвращать, а что оставить, оно для каждого своё такое, правильное, или всё-таки нет?

Агдис внушала людям трепет не с юности даже, а с детства. Когда люди радовались, она обычно была спокойна, а когда она улыбалась, взгляд её был холоден. А смех Агдис и вовсе наводил жуть, говорили, что она смеялась так редко, что с непривычки, видимо, он был похож на воронье карканье.

Однако Агдис много чего понимала, не всякому ясного. А с годами Агдис обрела ещё и мудрость. Даже среди её темноволосых и темноглазых родичей её глаза казались людям слишком тёмными, а волосы слишком взлохмаченными. Никто, впрочем, не говорил о ней плохо, об Агдис люди вообще старались не говорить. Но был один человек, родич её, хоть и не самый близкий, кто захотел на ней жениться, едва Агдис вышла из детского возраста.

Но она ответила на единственное предложение о замужестве, что не станет женой, и никто её не заставит, пока будущий муж не докажет, что достоин её. А если, мол, кто-то сочтёт, что может ей указывать, то такой человек и муж будущий пожалеют изрядно.

Ничего доказывать Агдис её дальний родич не пожелал. Но подарки ей приносил время от времени, и на словах всегда был на её стороне.

Любая работа у Агдис спорилась как ни у кого ладно, дела делать она умудрялась за троих, и отец её не спешил от неё избавиться, тем более, что никто больше и не звал Агдис замуж.

Через три года спеси у Агдис поубавилось, на родича она уже поглядывала с нежностью, а он, хоть обзавёлся женой к тому моменту, продолжал приносить ей подарки.

Но однажды с юга пришли к ним светловолосые и светлоглазые люди. Агдис о них знала уже, да и видеть доводилось, но теперь они ей были интересны, на одного из них смотрела так и вовсе пристально, не скрываясь.

Агдис знала, что некрасива, даже на взгляд сородичей. Однако же решила, что тот мужчина, в котором она увидела особую силу и особый ум, будет тем, в чьём доме ей быть хозяйкой.

Агдис узнала, что имя его Дархёд. Единственный раз их взгляды встретились, но она вместо теплоты посмотрела с презрением, потому что он глянул совсем не так, как ей бы хотелось.

И договориться на той встрече ни о чем не вышло. Чего хотел Дархёд от её родни, Агдис знать не хотелось, и она не слушала и не смотрела вдаль. Она знала, что получит желаемое, и чуяла, что лучше бы ей не знать, как именно это произойдёт.

И действительно, ничего хорошего та встреча родне Агдис не принесла, через год Дархёд вернулся со многими воинами и после боя, грабежа и смертей, которые ей пришлось увидеть, она оказалась там, где задумала стать хозяйкой год назад, в доме Дархёда.

А в день рождения их первого сына Дархёд преподнёс ей голову единственного человека, что, может быть, любил её.

Сам Дархёд к Агдис относился без нежности, во всяком случае, прилюдно, особого почтения тоже не проявлял, однако же он явно её ценил. И несмотря ни на кого, она стала в его доме властвовать, Дархёд не поощрял этого, но и не препятствовал ей.

Старший сын Агдис и Дархёда сгинул однажды, но она-то знала, что жив и ещё вернётся, она ради этого не раз колдовала, и сподвигла её к этому в равной мере материнская любовь и досада на Дархёда. Досада была глубока, и на самом-то деле Агдис мечталось: когда судьба их старшего сына проявится в полной мере, Дархёд всё-таки признает мать славного сына госпожой в своём доме, глупая была мысль и безнадёжная, да и до мечты не дотягивала, стремление подспудное.

Алунир вернулся и привёл с собой полезную девчонку. Её пользу Агдис первым делом от сына разведала. А потом… Сперва она возненавидела Хунвёр, еле терпела. А когда поняла, отчего так, переменилось это. Обликом и сутью Хунвёр была схожа с самой Агдис, далеко не во всём, а вот всё-таки заметно. Да и судьбы их, словно бы искажённые основательно, а всё же отголоски друг друга. Агдис подучила девчонку, чему смогла, колдовского дара у той не было, он, дар, у Хунвёр был совсем иным. Так что учила обыденному, тому, что та могла освоить. А учиться девчонка умела.

С нескрываемым злорадством наблюдала Агдис, как Дархёд не смог совладать с Алуниром. Временами ей хотелось, чтобы до драки дошло, но не сложилось.

Когда Алунир ушёл с лучшими воинами Дархёда заодно, Агдис сочла себя отомщённой, а мечта её о признании в этом доме ушла в смертную тень.

Спустя время Дархёд сказал ей:

— Ни проклятия, ни благословения тебе как матери не скажу, но то, что славного сына родила, признаю.

Сказал как-то вечером, между делом, и отвернулся к госпоже своего дома. Эльфрид.

Эльфрид была прекрасна, от рождения и до последнего своего дня. Прочее было то так, то эдак. Иногда она поступала умно, а иногда глупо. Порой была проницательна, а иногда очевидного подолгу не замечала. Порой при ней была добрая удача, но иная тоже случалась.

Хорошо давались Эльфрид обычные женские уменья, лучше многих, но не лучше всех. Красоту она ощущала особенно тонко, людей понимала не так хорошо. Отец гордился ею, мать переживала за её судьбу более, чем за прочих своих детей. Братья и сёстры числили Эльфрид особо ценным сокровищем. Однако из тех, что не предполагается вечно хранить при себе.

Тех, кого Эльфрид любила, она любила искреннее, но верна была лишь до поры до времени.

Ещё Эльфрид легко оставляла прошлое в прошлом, горевать ей случалось, но долго — никогда.

И ещё никогда и ни перед кем Эльфрид не чувствовала вины, разве что смущение, когда ей казалась что то, что она хочет сделать, такой-то человек может счесть недостойным. Но если она чего хотела, подобное её не останавливало.

Асфрида она выбрала, потому что отец сказал, чтобы о Рейндальфе и не думала, а ещё потому, что жизнь с Асфридом представлялась ей и спокойной, и богатой. Он был склонен к ремеслу более, чем к войне, наподобие своего отца, и о тех местах, где ей предстояло жить, она слышала немало красивых сказок. Это потом уж Эльфрид недоумевала над собой, ведь не было так уж невозможно заведомо побывать в своём будущем доме. Не своём даже. А в том, где ей предстояло жить с Асфридом в качестве мужа.

Может, подобное и не разочаровало бы её, впрочем, кто знает.

Живя с Асфридом, Эльфрид чувствовала себя вполне счастливой. Как и в доме отца, она создавала красивые вещи, и без утайки учила женщин своему мастерству, и сама с охотой и радостью училась у других. Асфрид нередко дарил ей украшения. Эльфрид была в этом доме самой нарядной даже и в обычный день, тем более по праздникам. Она со всеми ладила, кроме Хеары, сестры мужа, та вела себя отстранённо, да и в доме бывала далеко не каждый день, хоть и не раз говорила, что считает сей дом своим. Но Хеара со всеми, кроме братьев, вела себя как с Эльфрид, той было не обидно, хоть и странно такое.

А после некоего беспокойства, когда сожгли дом Эльдъярна, Эльфрид нашла даже, что жизнь улучшилась, людей и событий вокруг стало больше, а сказать, чтобы быт её сделался беднее, тоже было бы неверно. Но так было недолго.

Вернулся Эльдъярн. Потом в городе был бой, Эльфрид за себя и близких изрядно испугалась, но ничего плохого с ней и детьми её, по крайней мере, не случилось, а когда Асфрид сказал, что она может пойти с ним, но дальше неясно, что и как будет, она ответила, что вернётся к отцу и будет ждать там. Говоря это, Эльфрид не лгала, просто потом нашла иное лучшим для себя.

Лучшим она сочла дом Дархёда. Настоящей жены у него не было, а богатство было изрядным. Эльфрид всё ещё была прекрасна, а Дархёду она сказала, что Асфрид не вернётся за ней, на что Дархёд ответил, что лучше бы тому и правда не возвращаться.

В новом доме Эльфрид опять со всеми поладила, заведомо решив не бороться с Агдис за власть, она была довольна тем, что, в отличие от Агдис, она для всех Госпожа по имени. Снова она творила красоты и довольствовалась жизнью. О прошлом же вспоминала легко, смеялась забавному, могла и слезу пролить над грустным воспоминанием, но такое случалось редко и никогда не длилось больше мгновения. Асфриду она желала добра, но как можно дальше от неё, и никогда из-за него не плакала.Однако же, вспоминала чаще, чем кого-либо ещё.

От Асфрида Эльфрид родила сына и дочь, что оставались при ней в доме нового мужа. Дархёд ушёл в свой последний поход незадолго до рождения их единственного общего ребёнка. Эльфрид не дожила до известия о его смерти и о судьбе своего новорождённого сына она ничего не узнала, впрочем, ни о нём, ни о ком другом она не тревожилась. Ей казалась, что она прожила хорошую жизнь, чересчур короткую, но полную красоты и добра.

И надо сказать, что никто и никогда не вспоминал её плохим словом, разве что мыслью.

Провожала в посмертие Эльфрид Агдис. Исполнила она всё основательно, не испытывая ненависти к Эльфрид, если и было такое, то прошло, а когда, то ведь уже и не важно.

Агдис так никогда и не узнала, было ли известно Дархёду о том, как она ему отомстила за дар в честь рождения Алунира. Если и знал, то, видно, ничего это для него не значило. Решив так, Агдис, казалось бы, вовсе стала к нему равнодушна. Но в тот день, когда узнала, что он мёртв, она сожгла себя вместе с домом, где всю свою взрослую жизнь была хозяйкой, но так и не стала госпожой.

Никто не слышал, о чём она думала перед тем, как умереть. А Агдис в тот день вспомнила и простила всех пятерых мужчин, которых, так или иначе, считала своими. И как бы там ни было, Агдис ушла с лёгким сердцем, не оставив ничего, чтобы однажды её судьба проявилась вновь. Но то можно сказать лишь о её личной судьбе.

Рейндальф знал, что не Дархёд был его отцом, имени же Агдис не назвала даже ему.

И если бы не внешность сына, она бы и сама не могла бы знать точно. Ведь и Дархёд в то время часто ещё вспоминал, что она женщина.

Это было ночью, Агдис приноровилась ради своих колдовских дел уходить ночью так, чтобы никого не потревожить иной раз. Она ушла к лесу, там она словно бы очнулась и ощутила непривычное – страх. Это разозлило её, и она пошла дальше.

В свете костра тот мужчина был невероятно красив. Агдис не знала этого, но сама она была как порождение ночного леса для него, тёмное воплощение глубинного, вечного.

Хунвёр как-то раз рассудила, что жизней у неё было три. Три истока, приведших к тому, как всё закончилось для неё.

Матери Хунвёр не знала. У отца было немало жён, схожих лишь тем, что все они принесли ему только дочерей. Если сыновья и рождались, то более нескольких месяцев не жили.

Среди же дочерей отца Хунвёр была последней. После неё очередные жёны даже девочек не рожали. В чем бы ни была причина, отец Хунвёр не унывал и максимально эффективно использовал всё, чем владел. Жил, искренне полагая, что его славные замыслы переживут и его самого, и всех его дочерей. Хунвёр не знала, стоит ли счесть, что он ошибался, но иногда она думала об этом именно так.

Первая жизнь завершилась для неё смертью отца. Со временем Алунир стал значить для Хунвёр даже больше, чем родитель, правда, осознала она это, лишь поняв, что уже больше не увидит его.

Она всегда о нём помнила в отличие от отца, облик которого стал весьма блёклым к концу её жизни, взгляд Алунира обжигал её сталью и огнём, стоило только обернуться к воспоминаниям.

Но не с его ухода она числила конец второй своей жизни.

Ушёл Алунир, и случилось то, что случилось у Хунвёр с Рейндальфом.

Она была в растерянности, не знала, что делать, её дар не откликался толком, она сама понимала, что страх, видно, мешает, она действительно боялась, сейчас стало ясно, что домой её не вернут. Её никто не держал вроде, иди Хунвёр, пока не … Но куда?

Она отошла от людей и стояла на твёрдой ровной земле, но так, будто бы на самой вершине скал, а вокруг пропасть – так ощущалось. Оттуда, где она стояла, людей было не видно, хоть и слышно ещё. Осознав, что кто-то подошёл за ней, она не двинулась с места, даже не обернулась.

Рейндальф заглянул ей в глаза и тихонько так, будто признаваясь в сокровенном, казалось бы, сказал:

— Разве ты не видишь? Хунвёр?

И она решила, что видит в его взгляде нежность и страсть и преданность. Она подумала, что он не оставит её, никогда. Обняла. Она не видела недоумения на его лице, впрочем, оно было недолгим, почему бы нет? Дальнейшее незатянувшееся действие происходило размеренно и не спеша, а Хунвёр казалось, трепетно и нежно.

Близость была болезненной и краткой, но Хунвёр запомнилось иное.

Дар проснулся, не так, как прежде, теперь было сложнее, но она старалась. Когда сил не оставалось, она смотрела на Рейндальфа и находила ещё, сколько бы ни требовалось.

Вот в день его смерти вторая её жизнь, судя по ощущениям, завершилась.

Когда они откопали золото, она что-то сказала ему, а он так глянул в ответ, что всё ей стало ясно. Вот только вместо того, чтобы отчаяться, она неистово захотела жить, во имя исключительно самой своей жизни теперь.

Рейндальф и Асфрид пошли за кладом вдвоём, только Хунвёр ещё была с ними, прочим людям сказано было остаться возле корабля.

Бой, состоявшийся над золотым кладом, не пережили ни Рейндальф, ни Асфрид, их кровь напитала одну землю, перемешавшись поболее чем прежде, ровно с той землей, откуда перед тем они достали золото.

Хунвёр ушла, ни на золото, ни на побратимов не оглядываясь.

До корабля она добралась, но за ней к берегу подошли другие люди, и пришлось кораблю уйти. Хунвёр продали там, где согласились дать за неё хоть сколько-то серебра, поверив её словам о том, что она не смогла отыскать клад для Рейндальфа и Асфрида и в то, что те убили друг друга. А она и не поняла, с чего вдруг. Все решили, что от Хунвёр прибывает только зло.

А тот человек, что заплатил за неё, подарил Ху́нвёр своей госпоже, хозяйке яблоневого сада.

Со дня смерти Рейндальфа Хунвёр не ощущала себя ни живой, ни мёртвой. Она яростно старалась жить, она хотела этого. Но живой себя не ощущала. Она не верила больше ни себе, ни людям, ни миру. Но хозяйка вернула ей доверие, сперва миру, затем уж себе самой. Людям Хунвёр уже больше не доверяла по-настоящему, до самого конца, хотя со многими была в добрых отношениях. И муж у неё был, но доверия к людям, ни к кому, кроме хозяйки, больше уже не проснулось.

В самый последний свой момент, невольно, Хунвёр обернулась к воспоминаниям, и опять взгляд Алунира, глаза цвета стали и сила, пронизанная пламенем, и пламя вокруг него и вокруг неё, всё одно к одному. А в итоге жизни, от которых золото и угли.

Костя шёл по берегу вулканического острова в Норвежском море, куда оказалось совсем непросто добраться. И не было никаких подсказок на вопрос: «Удалось попасть, куда нужно было?».

Неожиданно и, казалось бы, на пустом месте, он пошатнулся и упал на колени.

***

Катя с Лизой так и не смогли отправиться к острову. Вот так, в тревоге непроходящей, они встречали утро теперь на берегу, сидя рядышком и глядя на море.

Катя вдруг встала и отошла в сторону.

Лиза, думая о своём, всё так же смотрела поодаль от приближающейся белой птицы.

Ночь была короткой, потому утро наступило уже очень скоро.

***

Алина окликнула примолкшего Влада, он посмотрел в глаза женщине, радужки её глаз всё ещё были чересчур яркими. Обычно они были светлыми. Вспоминались озёра ясным, безветренным утром.

Во взгляде Алины была просьба. Его сестра тоже просила бы о том же, теперь он знал. Новая жизнь вместо старой смерти…

Это было задолго до того как пришёл Алунир, ещё раньше чем у Эльдъярна появился корабль. Летом ярким, хоть и не жарким вовсе, Эльдъярн и его сестра Хеара стояли среди пурпурного и зелёного разнотравья. Со спины время от времени прилетали струи тёплого, пронизанного солнечным светом ветра, с моря веяло прохладой. Хеара глянула прямо на солнце и сказала:

— Вот если волк однажды догонит солнце, возможно ли, чтобы отпустил потом, добровольно?

— Ничего, кроме вечной боли, но ведь добыча… Желанная, — неопределённо ответил Хеаре брат.

— Волк и ворон вечно сродни, но всегда порознь, у них разные пути. Возможно ли иное?

Ответил ли что-то Эльдъярн, Владу не вспомнилось.

Но стало слегка любопытно, а возможно ли оно вот теперь…

— Если... да, настоящее может стать сильнее, — сказал Влад вслух.

Лежбища лишился

Лебедь крови белый,

Алчный огня неба

Алых рек пыланья.

Больше нет меж ними

Бора острой стали.

Бродящему в ветре

Брошено – пусть бродит.

Оглянувшись напоследок на дерево, с которого вместе с ночной темнотой слетел ореол тайны, но то не для всякого взгляда, Алина «увидела десяток историй», причудливые, переплетённые ветви которых расплелись этой ночью. И теперь половина оставлена только прошлому, потому что только в прошлом для того место. Так случилось для настоящего. Но сейчас она окинула взглядом их все, и Влад увидел вместе с ней.

Глава 3 Лето

Придя из лесу к дому, Хозяйка оглянулась на опушку, уже стоя у двери. Лиса смотрела на неё, как обычно, вроде бы. Но сердце Хозяйки цапнуло предчувствие. Она отвернулась к двери и замерла на миг, слушая ветер и глядя ясно. Лето на дворе, но её улыбка веет холодом и нежностью. Вошла.

Она закрыла дверь на засов, надела самое яркое платье из гладкой и блестящей чужеземной ткани. Строго огляделась вокруг. Решилась.

Сняла засов с двери, распахнула настежь ту дверь и смотрела, как гость подходит к ней. Позвала.

— Заходи Эльдъярн, жду вот уже. Недавно собрался навестить меня? Чувствую, что так.

— Давно решил, день выбирал, — ответил гость, ступив на порог.

— И чем же подходящ нынешний день оказался?

— Ясно солнце светит, — ответил Эльдъярн.

Хозяйка кивнула одобрительно. А в глазах её плясали радость и печаль, как если б встретились свет луны и солнца.

Эльдъярн встал подле неё, она подняла взгляд.

— Я Эльдъярн сын Сигвин, дочери Бьярра, вождя славного в той земле, откуда я родом. Имя моего отца Уни. Отец моего отца звался Годорм, а матерью Уни была Сольрун. Годорм знаменит тем, что сделал, а Сольрун тем, о чём поведала людям. Отцом Годорма был Эрвальд, мой прадед Эрвальд был слаб глазами, но творил красивые вещи. Имя женщины, от которой Годорм родился, Гроа. Гроа пряла лучшую пряжу, Гроа знала старые песни. Прадед слепого Эрвальда тоже звался Эрвальдом, а ещё о нём говорят —тот Эрвальд, чей город у моря. И хоть я теперь не всех называю, о ком ведаю, говорю о тех, о ком должен сказать. Теперь ты знаешь мой род. Назови мне своё имя, Хозяйка.

— То имя, о котором ты спрашиваешь, не назову, не следует мне, но покажу тебе. Чуть погодя. Об отце твоём я от тебя что-то уже слышала. Расскажи о Сигвин, чувствую, что о Сигвин ты ещё не всё сказал.

— Я расскажу о Сигвин тебе, Хозяйка. Она не желала быть женой Уни. Но Бьярр послушал Сольрун. О том сватовстве есть сказка: Красное яблоко, зрелое да спелое, вот о чём попросила однажды девушка как предсвадебный дар от своего жениха. Она сказала, чтобы он принёс ей яблоко на следующий день, до того, как солнце зайдёт. Это было осенью. И только на одном дереве окрест можно ещё было сыскать яблоки. Туда и отправился жених и, придя вечером, он не нашёл там яблок, однако же тогда на него напали лихие люди, но с ними он справился и остался ночевать среди яблонь. С утра он глянул на дерево, подле которого очнулся, и увидел то самое яблоко, которое искал, зрелое да спелое. Высоко от земли, на самых верхних ветвях дерева, жених стал взбираться к вершине, намереваясь оборвать ветку с яблоком. И когда уже он был совсем близко, белый туман окутал дерево, а затем, когда он спал, оказалось, яблоко исчезло. Он спустился вниз, окрасив дерево кровью вчерашних ран. Но он был сильным человеком.

Жених отправился к себе в кузню и сковал золотое яблоко, взял он и меди, и бронзы, и драгоценных камней и сделал его как живое на вид. И к полудню он это яблоко принёс в дом невесты. К полудню он пришёл, ярко светило солнце.

— Обычно тем моя сказка кончается, но тебе Хозяйка расскажу, что было дальше и что было сказано о грядущем.

Сигвин сыну своему Уни в жёны выбрала Сольрун. И отец Сигвин, Бьярр, именно ей отказать не смог. Однако же обычай был соблюден. Сигвин спросили, что она думает. Сигвин сказала, что не желает Уни в мужья, и спросила Сольрун, почему та её выбрала. Сольрун сказала:

— Через тебя и моего сына ясень и яблоня обручатся. А до того ещё славные дела начнутся, родится то, что вернётся, когда дерево вновь прорастёт. И снова золото будет сиять в руках благом мира. Но золоту тому среди углей плавиться. Так должно быть. Так замкнётся круг, а когда разомкнётся он, начнётся добрый ряд времён. И тогда мерой одного уголька станет истинное золото.

Эльдъярн взял хозяйку яблоневого сада за руку, она кивнула, глядя ему в глаза. Эльдъярн надел браслет на её запястье, и слёзы и боль явились в её взгляде. Но она не отдёрнула руку. Впрочем, он говорил ей раньше, что теперь не отпустит, и она уже раньше это приняла.

А на опушке леса снова бродила лиса. Недовольно поглядывая на дома, но и не убегая пока под лесной полог.

Хозяйка Эльдъярну вскоре на неё указала со словами:

— Вот, спрашивал ты о моём имени.

Эльдъярн кивнул и ничего более не ответил ей. Так выглядело со стороны, но женщина подле него ощутила иное, самое благое проявление пламени коснулось её.

Хозяйка на лису глянула, замерла на миг до оцепенения и к Эльдъярну обернулась вновь. Она снова смотрела ему в глаза, и её ладони были холодны, что лёд. Эльдъярн взял ладони Хозяйки в свои крепко, но нежно. И переплелись их взгляды.

От истоков своих до этого момента вились две дороги порознь, а теперь соединились.

— Фосо[1], — сказал Эльдъярн.

Лиса, что гуляла поодаль, фыркнула, будто на неё водой плеснули, оторопело замерла и убежала.

И тогда уже они пошли к людям.

Когда народ собрался, Госпожа сказала:

— Теперь у меня есть муж, и я с ним останусь.

Потом, к вечеру уже это было, хозяйка ещё раз на лес оглянулась с благодарностью и печалью и сказала уже только Эльдъярну:

— Буду как прежде бродить иной раз по лесу, но он меня как прежде не встретит. Знать, время для того пришло, а я вот хоть чувствовала, к чему идёт, но ведь не забуду… Вот как ты Хеару сейчас вспоминаешь, о ней же думаешь?

— Если бы она была здесь, вы бы поладили.

— Может, ещё случится…

Эльдъярн не знал, о чём это она, знала же, что нет его сестры теперь в явном мире…

Не было такого, что нарисовала Катя. Не стояли вот так рядом Алунир и Хеара на фоне моря, если только когда на корабле могло быть нечто вроде, да не так… Но ей захотелось нарисовать именно это, чтобы было ощущение, что они вместе, на фоне моря, получилось далеко не с первого раза.

Кате подумалось о Сигвин. Редко к кому любовь приходит в один день, но так случилось с матерью Хеары.

— Зачем я тебе? — спросила Сигвин мужа однажды, — Сольрун много чего наговорила, отцу моему понравилось или другое причиной ещё, но вот я здесь. И неужели не видишь, что не здесь моё место? Я дочь славного вождя, мне и муж такой, под стать, нужен был…

— У каждого к славе свой путь. И если одни не создадут, другим и взять нечего и нечем… Посмотри, Сигвин, вот корабль, что я сделал, посмотри, вон серебро, что привезли на нём сегодня. Вот люди, творящие в этом городе… Придёт вождь, чей путь будет достойным, и у него будет всё достойное его, и это определит его путь.

Сигвин примолкла. Сперва она возмутилась, глаза её засверкали непокорством, что-то пришлось не по нраву гордой дочери славного вождя… А затем она прильнула к мужу и с тех пор была с ним и душой и разумом до последнего своего дня.

Костя осторожно отобрал у Кати рисунок и отложил в сторону.

— Мы уже здесь, не там, видишь? — он с лёгкой насмешкой смотрел на неё, но с пониманием, глубоким. И немного тревожно тоже.

— Здесь, конечно… Но и там тоже. Этого ведь не отнять, и это к добру.

Катя сказала всё это уверенно и затем лёгонько поцеловала Костю, просто желая прикоснуться.

Взгляд ворона летит над камнем и морем, над лесом и полем. Он узнаёт то, что видит, и узнан в ответ.

Исток, итог, вспомнил, увидел.

Костя решил, что память эта — повод идти вперед и ради того, что было прежде, и во имя того, что теперь может быть. И тех, кто может быть тоже.

Увидеть теперь символ и вновь обрести золото...

Катя уже хотела отстраниться и спросить, всё ли в порядке, и отчего он словно бы застыл, глядя и на неё и вроде бы нет. А потом она увидела и поняла, он улыбнулся ей.

— Здравствуй, Хеара, я Алунир.

Хеара видит — Алунир сед, как она, и понимает — схож с ней, он таков от рожденья. Но сила его судьбы клонит её к земле, словно ветер, который у её крыльев нет сил одолеть, но Хеара не склонилась перед ним, у неё тоже есть судьба, и не ей решать, чья сильнее.

Она не склонилась перед ним, но кивнула ради достоинства встречи.

Алунир сказал:

— Я принёс золото и ищу ещё подобное ему, я говорю тебе об этом, теперь ты знаешь Хеара, зачем я здесь.

Алунир был высок, но Хеара не сильно уступала ему, потому как встала на каменное подножие, что лежало там, где они встретились, с очень давнего времени. Камень скользкий, и острые края ощутимы сквозь мягкие подошвы, но Хеаре важно быть с собеседником как можно более вровень. Она стоит уверенно и крепко.

— У каждого свой путь, не ступай на мой путь Алунир, иди поодаль.

Алунир недоволен тем, как говорит с ним Хеара, но он любуется ею, как любовался бы красивым камнем берега, случись ему прийти с моря к родной земле.

— Я пришёл сюда, значит, здесь буду, пока не сочту, что пора уйти, и я возьму то золото, что ищу, где бы оно ни было.

Хеара видит, что он сделает, как говорит, она отвечает ему:

— Не трогай того, что сделано мной.

И Алуниру не хочется бороться с ней, хочется мира с ней… Но он не рад тому, потому что так недолго забыть о своём.

— Думаю, что не получится, как ты хочешь, но людей, по возможности, трогать не буду.

Хеара смотрит на него пристально, а затем в небо над лесом и говорит, не глядя на Алунира теперь:

— Не так говоришь, сами люди важны, но иногда важнее то, что они делают, а то, что они могут сотворить, определяет то, что у них есть, и то, что могут получить для своих дел.

Алунир понимает её, но его взгляд лишь становится ярче.

— Я дам потом больше многим, нежели сейчас возьму. Не тем, с кого соберу, зато многим.

Хеара не может победить и узнаёт это, глядя на Алунира, но и принять того, что видит, не может:

— Я сказала.

— И я сказал.

—А теперь можешь? — спросил Костя у Кати.

Она ответила: «Да».

И пока ещё было возможно, им захотелось просто побыть вдвоём.

В дверь к ним постучал кто-то, но они уже не слышали.

Лиза, устав стучать в дверь, усмехнулась и отправилась на экскурсию одна.

Она теперь сознавала себя отчего-то совершенно свободной. Знание о прошлом было источником, однако не отягощало ничуть, она вдруг поняла, что готова верить миру и людям вновь, с чего бы, казалось бы? Но она верила.

Улыбка пропала с губ, но затаилась в её глазах.

В необычайно потрясающе красивой долине Лиза забралась на камень. Оглядела мир с высоты в полтора раза выше обычного.

Травы — зелёные, жёлтые, серебристые — колыхались окрест, невысокие, но сильные, лихо бегал в них ветер. Ощутимо прохладный воздух, насыщенный дыханием океана, сбил дыхание на миг.

Лизе примерещилось, что некий мужчина стоит рядом и смотрит на неё. Болезненно знакомое лицо, из воспоминаний Хунвёр, но совсем другой взгляд. А может лицо вовсе и не похоже, на то, из воспоминаний. Лизе стало любопытно.

Лиза с камня спрыгнула и побрела по полю, люди, с которыми она здесь была, находились недалеко. Она шла и понимала себя заново. А когда добралась до людей, она увидела их несколько иначе.

А тех, при ком было золото, и ещё более по-другому, чем прочих. Лиза покачала головой, смиряясь и даже чуточку радуясь осознанию.

Выдохнув, она посмотрела ещё внимательнее.

А в этот момент на неё саму обратил внимание мужчина, который искренне недоумевал, с чего вдруг судьба этой незнакомой девушки стала ему вот сейчас очень интересна. Ему не суждено было узнать… Во всяком случае сразу.

***

В августе в яблоневом саду Алинином плоды поспели ярко и густо. Лето солнечное, пронизанное добрым жаром сияло, ещё не вспомнив об осени. Костя и Влад орудовали в самодельной кузнице, был там и третий мужчина, помощником.

Алина, Катя и Лиза готовили пирог с вишней и розмарином и ещё один с яблоками. А заодно и банки для яблочного сока.

И столь проникнуто жизнью было каждое дерево в саду, что казалось, вот промеж спелых плодов сейчас расцветут ещё и цветы весенние. Солнце с любопытством и ожиданием будто смотрело и на людей, и на деревья, и на птиц... То же самое солнце сияло над соленым и лесным простором, надо всем миром от истока и впредь.

А ведь был момент тревожный. Бежала лисичка там, где огонь пылал. Бежала по снегу, до которого огонь жаждал, да не мог дотянуться. И кабы не коснулись её отблески того пламени, и теперь огонь древний метался бы, не находя пути. Но свершилось, в череде оборотов веретена, в череде дней, минувших и грядущих, вновь легла в полотно ниточка, вплетаясь в суть бытия. Сперва опало с неё сгоревшее до угольков, а затем уж нить засверкала золотом древности, и продолжился ряд времён. Да будет так.

[1] - Fōzō прото-норс, древнее олд норса, прото-древнескандинавское, значение - лиса.