Лекарь 4-класса. Крымская война

Глава 1. Пять минут

— Коваль ранен.

Фе́льдшера почти заглушали дизель-генератор и далёкие разрывы. Под потолком мелко дрожала лампа, по бетонным стенам ходили слабые тени.

Лапин не поднял головы. Обе руки были заняты: одна удерживала край раны, вторая искала повреждённый сосуд в открытом животе рядового. Кровь прибывала быстрее, чем ассистент успевал промокать её салфетками. Аппарат искусственной вентиляции с натужным шипением проталкивал воздух в лёгкие раненого, но тот всё равно дышал неровно, с хрипом.

— Давление?

— Семьдесят на сорок. Падает.

— Куда попало?

— В грудь. Может, ниже ушло. Не поймём. Кровит сильно.

Лапин осторожно провёл пальцами глубже и нащупал край разорванной печени. Отступать было некуда. Если бросить сейчас, этот парень не дождётся даже следующего измерения давления.

— Живот открыт. Закончу и приду.

— Виктор Алексеевич, Коваль тяжёлый…

— Я слышал. Закончу и приду.

Он по-прежнему не смотрел на соседний стол, куда уже переложили Сергея. Стоило повернуть голову — и руки могли остановиться. На секунду, не больше. Но иногда хватало и секунды.

Перед ним лежал безымянный рядовой с распоротым животом. Молодой, судя по лицу. Лет двадцать, может, двадцать один. Если сейчас отойти от стола, через три минуты он умрёт. В хирургии не было своих и чужих. Был только человек, которого ты уже начал оперировать и которого нельзя оставить открытым.

Лапин затянул узел, проверил сосуд и бросил пропитанный кровью тампон в таз. Ассистент сразу вложил ему в ладонь новый.

— Ещё салфетку. Быстрее.

Кровь продолжала сочиться из повреждённой ткани, но уже не била толчками. Давление оставалось низким, однако рядовой пока держался.

— Шейте, — приказал Лапин второму хирургу. — Послойно. Контроль гемостаза не пропустите.

Он отступил от стола и одним движением стянул перчатки.

— Дальше сами.

До соседнего стола было пять шагов.

Лапин сделал их слишком быстро и всё равно опоздал.

Сергей Ковалёв лежал на спине. Разрезанная форма потемнела от крови, которая успела пропитать ткань от груди до пояса. Лицо уже приобрело ровный восковой оттенок. Лапин слишком часто видел такой цвет и каждый раз надеялся ошибиться.

Фельдшер стоял рядом, опустив руки. На полу возле его сапог валялась вскрытая упаковка перевязочного пакета.

Лапин подошёл к Сергею и взял его за запястье. Кожа оставалась тёплой и влажной, будто человек просто уснул после тяжёлой работы. Пульса не было. Он передвинул пальцы, прижал сильнее, хотя знал, что ничего не найдёт.

Коваль смотрел в низкий бетонный потолок. Глаза ещё не успели закрыть.

— Пять минут, Виктор Алексеевич, — произнёс фельдшер. — Не дотянул пяти минут.

Лапин продолжал держать друга за руку.

Надо было что-нибудь сказать. Выругаться. Позвать Коваля по имени. Попросить прощения, хотя бы теперь, когда тот уже не мог ответить. Можно было ударить по столу или потребовать отчёт, кто и что делал. Всё это было бы естественно и, наверное, правильно.

Он не сделал ничего.

Слова не выходили. В пересохшем горле стоял привкус крови и лекарств, хотя маска закрывала рот, а чужая кровь не могла туда попасть.

Рука Коваля медленно остывала под его пальцами.

У входа в подвал скрипнула дверь. Кто-то задел носилками косяк, выругался, а затем крикнул сорванным голосом:

— Док! Следующий!

Последнее слово ударило сильнее разрыва.

Сон оборвался.

Лапин открыл глаза и некоторое время смотрел на серый пластиковый потолок медицинского модуля.

По стене медленно сползала капля конденсата. В углу гудел обогреватель, который всю ночь работал на пределе, но так и не прогрел помещение. От двери тянуло ноябрьской сыростью. Под раскладушкой валялся один носок, а на спинке стула висела куртка.

Лапин лежал неподвижно. Сердце билось тяжело, но ровно. Он не вскрикнул и не проснулся в холодном поту. Это осталось в прошлом, вместе с первыми годами после Чечни. Теперь после такого сна в груди появлялась знакомая тяжесть, будто туда положили небольшой камень.

Опять.

Больше двадцати лет прошло, а эти пять минут никуда не делись. Они не стирались и не становились короче. Каждую ночь, когда сон возвращался, Лапин снова не успевал.

Он сел на раскладушке и поставил ноги на холодный линолеум. Поясница отозвалась тупой болью. Пришлось несколько секунд посидеть, прежде чем наклониться и растереть лицо ладонями.

Пятьдесят два года. Вроде бы ещё не старик, если верить бодрым врачам из телевизора. Только левое ухо слышало хуже правого, спина болела после каждой долгой операции, а для сна требовались таблетки или такая усталость, при которой человеку уже всё равно, где лежать.

Подполковник медицинской службы в отставке. Три войны, несколько командировок, две контузии. Ни семьи, ни детей, ни даже собаки. Собака требовала бы возвращаться домой вовремя, а Лапин никогда не знал, когда освободится.

После выхода на пенсию он продержался в московской квартире полгода.

Сначала нашлись дела. Лапин заменил кран на кухне, прикрутил дверцу шкафа и разобрал коробки, которые стояли на антресолях со времён второй чеченской. Потом дела закончились. Остались телевизор, кружки в раковине и люди за окном, которые каждое утро куда-то спешили.

Он пытался жить по их правилам. Ходил в магазин, готовил обед на два дня, ругался с управляющей компанией из-за отопления. Несколько раз встречался с бывшими сослуживцами, но разговоры неизменно сворачивали либо к болезням, либо к тем, кого уже не было.

Через полгода Лапин понял, что больше не выдержит.

В квартире было слишком тихо. В этой тишине становилось слышно всё, что обычно заглушала работа.

В двадцать втором году он достал с антресолей старую сумку и уехал туда, где ещё требовались врачи. Не ради денег и не из желания кому-то что-то доказать. От громких слов он отвык давно. Здесь хотя бы было понятно, зачем вставать утром и зачем мыть руки перед тем, как войти в операционную.

Лапин нащупал на тумбочке термос, налил чай в металлическую крышку и сделал глоток. Чай давно остыл и горчил сильнее обычного.

Возле термоса лежала старая фотография. Он и Коваль стояли у выгоревшей стены, щурясь от солнца. Оба были моложе, худее и почему-то очень серьёзные, хотя за минуту до снимка Сергей рассказывал какую-то похабную историю.

Лапин перевернул фотографию изображением вниз.

За перегородкой послышались быстрые шаги. У двери остановились. Несколько секунд человек снаружи не решался войти, потом негромко постучал костяшками.

— Входи уже.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы в комнату заглянул Денис. Молодого ординатора прислали к ним три месяца назад, и за это время он так и не научился будить старших без виноватого выражения лица. Под глазами залегла краснота, волосы справа примяла шапка.

— Виктор Алексеевич, простите, что поздно. Там тяжёлого привезли. Осколок в правое бедро, кровь не останавливается. Жгут я наложил, а давление всё равно уходит.

Лапин вернул крышку на термос и опустил ноги в берцы. Возиться со шнурками не стал, только стянул верхние петли, поднялся и надел куртку поверх тонкого свитера.

— Когда доставили?

— Минут семь назад.

— Семь?

Денис опустил глаза.

— Я думал, что сам справлюсь.

— Теперь уже не думаешь. Идём.

В коридоре было заметно холоднее. Лампа под потолком мигала, хотя электрик менял её дважды и оба раза клялся, что теперь всё будет работать. Возле перевязочной висел график дежурств. В свободном углу кто-то нарисовал кривой череп и вывел под ним: «Начальник смены».

Лапин открыл дверь плечом. В перевязочной смешались запахи спирта, свежей крови и мокрой одежды.

На столе лежал боец в уже разрезанных брюках. Лицо у него было серым, губы побелели. Повязка на правом бедре промокла насквозь, кровь стекала по краю стола и капала на пол.

Денис сразу метнулся к монитору.

— Давление уже шестьдесят пять…

— На цифры потом смотри. Сначала на человека.

Лапин подошёл к столу и быстро осмотрел раненого. Жгут был наложен поверх штанины. Ткань собралась под ним плотными складками, и кровь продолжала проходить ниже турникета.

— Он у тебя белый весь. Не видишь?

— Вижу, но…

— Тогда почему смотришь на монитор?

Денис ничего не ответил.

Лапин надел перчатки, провёл рукой по внутренней стороне бедра и нашёл пульсацию в паховой области. Прижал артерию кулаком, перенеся на руку вес тела. Раненый дёрнулся и простонал.

— Держите его.

Санитар зафиксировал плечи бойца.

Кровь перестала идти толчками. Теперь она медленно сочилась из-под повязки.

— Снимай свой жгут, — велел Лапин. — И бери выше.

— Если снять, опять откроется.

— Артерию я держу. Снимай.

Денис расстегнул турникет. Руки у него дрожали, и вороток дважды выскользнул из пальцев.

— Выше, — повторил Лапин. — Почти в пах. Штанину расправь. Не накладывай поверх складок, она тебе не мешок с картошкой.

Ординатор передвинул жгут и начал затягивать.

— Сильнее. Ещё.

— Так?

— Ещё оборот. Теперь фиксируй.

Денис закрепил вороток. Лапин постепенно ослабил давление на артерию и проследил за раной. Кровь больше не шла.

— Время запиши.

— Записал.

— Руки чем обрабатывал?

— Хлоргексидином.

— Ещё раз обработай и смени перчатки.

— Я только надел.

— Этими перчатками ты каталку двигал.

Денис посмотрел на свои ладони, будто впервые их увидел, и молча отошёл к раковине.

Раненый повернул голову и попытался что-то сказать. Первые слова не получились, только сухой хрип.

Лапин наклонился ближе.

— Что?

— Живой я, командир?

— Пока да.

— Больно.

— Это неплохой признак. Только лежи спокойно и не помогай нам. Сами справимся.

Боец слабо кивнул.

Лапин снова проверил повязку и посмотрел на монитор. Давление оставалось низким, но больше не падало.

— Два венозных доступа есть?

— Один.

— Ставь второй. Начинай инфузию и готовь операционную. Анализы уже взяли?

— Нет.

— Тогда когда собирался?

Денис молча потянулся за системой.

Лапин стянул испачканные перчатки.

— Жить будет. Если больше ничего не пропустили.

— Виктор Алексеевич…

— Потом. Сейчас работай.

Он вышел в коридор и направился к умывальнику. Надо было смыть кровь, выпить кофе и проверить, что Денис правильно подготовит пациента. Обычная ночная работа. Ничего такого, о чём потом рассказывают журналистам. Никаких подвигов. Просто плохо наложенный жгут, несколько потерянных минут и человек, который мог умереть, потому что молодой врач смотрел на цифры, а не на его лицо.

За бетонным забором бывшей школы коротко взвыла сирена.

Лапин остановился возле раковины и прислушался. Звук шёл издалека и пока не приближался. За последние годы он научился различать такие вещи почти безошибочно.

Он открыл кран. Холодная вода ударила по пальцам, и Лапин потянулся за мылом.

Новый звук возник внезапно.

Он шёл прямо над крышей: сначала тяжёлый шелест, затем нарастающий визг воздуха.

Тело отреагировало раньше сознания. Старая привычка заставила пригнуться, втянуть голову в плечи и повернуться боком к окну. Так учили ещё в Афгане, а закрепили в Чечне.

Но пятьдесят два года — не двадцать пять. Усталость тоже требовала своё.

Лапину не хватило одной секунды.

Он успел только шагнуть к несущей стене.

Вспышка не имела звука.

Звук пришёл следом и сразу заполнил собой всё пространство. Пол ударил Лапина в грудь, воздух вышибло из лёгких. В левом ухе возник тонкий протяжный звон, знакомый ещё с первой контузии. В рот набилась сухая пыль.

Некоторое время он не понимал, где верх.

Потом зрение вернулось.

Лапин лежал на боку. В метре от его лица валялась сорванная со стены металлическая раковина, а из обломанной трубы била вода. Струя ударялась о линолеум и разбрызгивала по коридору серую жижу.

Он попытался вдохнуть.

Грудь не поднялась. Внутри что-то хрустнуло, и горло заполнила тёплая солёная жидкость.

Лапин сглотнул и сразу понял, что это кровь.

Сознание работало ясно. Наверное, ненадолго.

Грудная клетка. Переломы рёбер. Возможно, повреждено лёгкое.

Нет. Боль ниже.

Живот. Печень или селезёнка.

Он попробовал пошевелить ногами и не почувствовал ничего.

Хуже.

Нижняя половина тела отсутствовала не физически — он видел край собственного берца, — но связи с ней уже не было. Повреждение позвоночника или массивная травма таза. Скорее всего, и то и другое. Внутреннее кровотечение. Критическая кровопотеря.

Меньше минуты. Может, две, если повезёт.

Хотя слово «повезёт» здесь не годилось.

Лапин скосил глаза. В пыли мигал сорванный с потолка светильник. Чуть дальше лежал белый кроссовок. Только один. Он не понял, был ли внутри человек и куда делось остальное.

Криков не слышно. Возможно, никто не кричал. Возможно, левое ухо окончательно отказало, а правое забило звоном после взрыва.

Надо было позвать Дениса.

Надо было сказать, чтобы тот ещё раз проверил гемостаз у бойца с бедром. Чтобы не торопился с обработкой культи. Чтобы смотрел на кожу и дыхание, а не ждал, пока монитор сообщит очевидное.

Лапин открыл рот, но вместо слов вышел тёмный сгусток.

Зрение начало сужаться. Сначала исчезли края коридора, потом раковина и разбитая лампа. Остался небольшой светлый круг перед глазами.

Он попытался вспомнить, всех ли проверил.

Кого-то забыл.

Мысль была простой и будничной. Почти досада.

Потом не стало света.

Холод он почувствовал раньше всего остального.

Это был не холод ноябрьского коридора. Озноб шёл изнутри, словно тело долго пролежало в сырой земле и теперь никак не могло согреться.

Лапин попытался вдохнуть. Грудную клетку сразу свёл тяжёлый спазм, и он закашлялся. Кашель рвал горло, отдавался болью под рёбрами и не приносил облегчения. На языке появился знакомый металлический привкус.

Он открыл глаза.

Над ним был сводчатый каменный потолок, почерневший от копоти. Свет давали несколько масляных плошек, поэтому стены оставались в полумраке. Жёлтые отблески дрожали на камне, когда мимо проходили люди.

Пахло мокрым сукном, кровью, нечистотами и кислым хлебом.

Гной Лапин различил отдельно. Этот сладковатый тяжёлый запах нельзя было спутать ни с чем.

Контузия. Гипоксия. Предсмертные галлюцинации.

Объяснение было разумным. Другого пока не находилось.

Он пошевелил ногами.

Обе послушались.

Лапин повторил движение, теперь медленнее. Согнул колено, провёл пяткой по жёсткой поверхности. Нога была на месте и чувствовала грубую ткань под собой.

Странно. Он точно помнил, что после взрыва не чувствовал ничего ниже пояса.

На нём лежало колючее шерстяное одеяло. Под спиной были не матрас и не раскладушка, а несколько досок, прикрытых тонкой подстилкой.

Вокруг стоял непрерывный гул. Кто-то стонал рядом, кто-то кашлял дальше, за перегородкой ругались два мужских голоса. Несколько человек бредили одновременно, и отдельные слова сливались в бессвязный разговор.

Звон в левом ухе исчез.

Лапин прислушался. Слух работал слишком хорошо. Он различал скрип обуви по камню, потрескивание фитиля в плошке и чьё-то тяжёлое дыхание за соседним топчаном.

Он поднял руку, чтобы протереть глаза, и остановился.

Ладонь была чужой.

Длинные тонкие пальцы. Бледная кожа. Ногти аккуратные, с лёгкой синевой у основания. На костяшках не было старых шрамов, ожогов и мелких порезов, которыми за тридцать лет покрылись его собственные руки.

Пальцы дрожали.

Лапин медленно повернул кисть, осмотрел тыльную сторону и провёл большим пальцем по ладони. Чувствительность сохранялась. Рука была настоящей, тёплой и живой.

Только не его.

Он опустил взгляд.

На теле была грубая холщовая рубаха со шнуровкой у ворота. Под ней проступали острые ключицы. Грудь оказалась узкой, почти впалой, плечи — худыми. Лапин попытался сесть, но силы закончились раньше, чем он поднялся до половины. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Он опёрся локтем о доски и всё-таки приподнялся.

За спиной прогремел удар. Каменный свод дрогнул, с потолка посыпалась мелкая крошка.

Правая рука сама поднялась к лицу. Пальцы сложились в щепоть и торопливо коснулись лба, живота, правого и левого плеча.

Лапин уставился на них.

Крестное знамение.

Он никогда не крестился при обстрелах. Не крестился перед операциями и не носил нательного креста. Даже в самые плохие дни руки у него искали инструменты или стену, но не лоб и плечи.

Сейчас движение произошло без его участия.

Не мысль. Не решение. Привычка, записанная в мышцах.

Чужая привычка. Чужое тело.

Дерьмо.

— Господин Сабуров! Очнулись, слава тебе Господи!

К топчану торопливо подошёл приземистый человек с короткой бычьей шеей. Маленькие глаза сидели близко к переносице, нос был свёрнут в сторону. Грязный парусиновый фартук покрывали бурые пятна. От незнакомца пахло луком и перегаром.

— Лежите, ваше благородие. Куда же вы встаёте? — Он обтёр ладони о фартук и потянулся к Лапину. — Вас как с ног свалило, мы уж думали, всё. Отмучился лекарь. Чахотка-то нынче совсем вас донимает.

Лапин молча наблюдал за ним.

Сабуров. Лекарь. Ваше благородие. Чахотка.

Каменный свод, масляные плошки, одежда незнакомца, грохот орудий снаружи.

Вводных было много, и ни одна не имела разумного объяснения.

Незнакомец снова протянул к нему руки. Под ногтями чернела грязь, на указательном пальце засохла чужая кровь.

Этого оказалось достаточно.

Врачебная привычка отодвинула всё остальное. Неважно, где он находится и почему смотрит на мир чужими глазами. Человек с такими руками не имел права прикасаться к больным.

— Ты кто? — спросил Лапин.

Голос прозвучал выше и слабее привычного. После двух слов в груди снова засвистело.

— Дык Прохор я, ваше благородие. — Незнакомец удивлённо заморгал. — Фельдшер здешний. Вы чего, не признали?

Лапин спустил ноги с топчана. Слабость накрыла сразу, и пришлось вцепиться пальцами в край досок. Он подождал, пока перестанет кружиться голова, выпрямил спину и огляделся.

Помещение напоминало большой склад. Ровные каменные стены, низкие своды, несколько узких окон под потолком. Воздуха не хватало, хотя зал был огромным.

На полу, на соломе и шинелях, лежали десятки людей. Солдаты в рваных мундирах соседствовали с матросами в полосатых рубахах. Раненых никто не разделял. Человек с раздробленной ногой лежал рядом с больным, который кашлял кровью. Дальше метался в жару ещё один, а у его головы сидел солдат с перевязанной культёй.

Между рядами ходили хмурые небритые санитары. Носилки они тащили прямо по грязи, задевая лежащих сапогами. В углу стояли переполненные вёдра. Закрытые окна покрывал конденсат.

Никто не проветривал помещение. Никто не отделял больных от раненых. Повязки на многих потемнели от крови и гноя.

Госпиталем это можно было назвать только по должности людей, которые здесь работали.

На деле получалась скотобойня.

— Ваше благородие, тут с бастиона опять привезли, — сообщил Прохор. — Шестая партия с утра. Матросик один совсем плох. Ногу ему ядром разворотило. Фон Брадке приказали вас кликнуть, как очнётесь.

Сабуров. Лекарь. Чахотка.

Лапин снова посмотрел на свои руки. Тонкие пальцы продолжали дрожать, хотя ногти были чистыми. Ни одного знакомого шрама.

Какой сейчас год, он не знал. Не понимал и того, почему не умер в разрушенном коридоре. Но перед ним стоял фельдшер с грязью и засохшей кровью под ногтями, а вокруг лежали люди, которых добивали не только раны.

Этого пока хватало.

Лапин поднялся. Чужое тело сразу качнулось в сторону. Он упёрся ладонью в стену, переждал головокружение и заставил спину выпрямиться.

— Веди.

Прохор крякнул от удивления. Возможно, прежний Сабуров разговаривал с ним иначе. Спорить фельдшер не стал и пошёл между рядами.

Лапин двинулся следом.

Каждый шаг давался тяжелее, чем должен был. В груди свистело, дыхание оставалось поверхностным, а в коленях ощущалась неприятная слабость. Это тело явно давно болело и не собиралось выдерживать привычный рабочий темп.

Разбираться с ним придётся потом.

Прохор привёл Лапина к длинному столу из неструганых досок. Дерево потемнело от старой крови, а свежая стекала по краю и капала на пол.

На столе лежал молодой матрос. Левая штанина была разорвана выше колена. В ране виднелись размозжённые мышцы, осколки кости, земля и куски сукна.

Кровь выходила толчками.

Артериальное кровотечение. Бедренная артерия повреждена, но не пересечена полностью. Иначе матрос уже не дышал бы.

Двое санитаров стояли рядом и смотрели то на раненого, то на Прохора. Один держал серый комок корпии.

— Вот, ваше благородие. — Прохор почесал нос тем же пальцем, на котором засохла кровь. — Я ему корпии примотал маленько, да всё одно течёт. Сейчас ещё положим, потуже повяжем и оставим. Всё одно не жилец.

Лапин посмотрел на корпию. Нити были надёрганы из старой ткани и плохо выстираны. Между ними темнела грязь. Эту дрянь собирались положить прямо на открытую рану.

— Убери руки.

Прохор недоумённо посмотрел на него.

— Чаво?

— Отойди от стола. Быстро.

Лапин шагнул к раненому.

Перчаток не было. Кровоостанавливающих зажимов тоже. Ни коагулятора, ни нормального отсоса, ни монитора. Только деревянный стол, грязная ветошь и собственные пальцы, которые дрожали от слабости.

Он нащупал пульсацию выше раны, прижал бедренную артерию к кости и перенёс на руку вес тела. Мышцы чужого запястья задрожали почти сразу, но давление удалось удержать.

Кровь перестала бить толчками. В ране осталось медленное тёмное подтекание.

— Господин Сабуров, что делать-то? — спросил один из санитаров.

Сабуров.

Имя по-прежнему ничего не значило.

Некогда.

Лапин осмотрел стол. В деревянной лохани лежали два ампутационных ножа и пила. Деревянные рукояти потемнели от многолетнего использования, на одном лезвии остались засохшие бурые пятна.

— Спирт есть?

— Чаво? — переспросил Прохор.

— Водка. Чем крепче, тем лучше. Ещё кипяток и чистая ткань. Быстро.

— Ваше благородие, водку-то зачем? Её внутрь дают, для сугреву. Ну и чтоб не орал, когда резать станете. А на рану лить — только добро переводить.

— Кипяток есть?

— В кухне, может, найдётся. Только повару…

— Неси.

Прохор продолжал стоять.

Лапин поднял на него глаза.

— А ежели не положено? — упрямо спросил фельдшер. — Водка казённая. За неё отчёт давать.

— А умирать ему положено?

Прохор осёкся.

— Водку сюда. Кипяток тоже. Ножи отмыть и протереть. Увижу на лезвии старую кровь — заставлю тебя собственными пальцами соскребать.

— Ваше благородие…

— Бегом.

Прохор отступил и метнулся к шкафу. Один санитар побежал в сторону выхода, второй остался возле стола.

— Чего стоишь? — спросил Лапин. — Держи ему плечи. Если очнётся, свалится.

Санитар торопливо подчинился.

Большой палец начал неметь. Запястье болело от напряжения, спину свело из-за неудобной позы. В груди поднимался кашель, и Лапин сжал зубы, стараясь не сбить давление на артерию.

Он посмотрел на бледные запястья, на кровь, пропитавшую рукава холщовой рубахи, затем поднял глаза к закопчённым сводам.

Почему ему достались ещё пять минут, он не понимал.

Возможно, это продолжалась предсмертная галлюцинация. Возможно, повреждённый мозг успевал прожить целую жизнь за секунду. Объяснение годилось не хуже любого другого.

Но под его рукой лежал живой человек. Матрос дышал часто и неглубоко. Кровь больше не била из раны.

Правила не изменились.

Остальные вопросы могли подождать. Если у него вообще будет потом.

Санитар вернулся с деревянной бадьёй, над которой поднимался пар. Следом подошёл Прохор и поставил на стол мутную стеклянную бутыль.

— Вот. Только вы, ваше благородие, глядите, не всю…

— Открывай.

Прохор вытащил пробку.

— Лей мне на руки, — приказал Лапин. — Не каплями. Нормально лей.

— Так водка же…

— Лей.

Холодная жидкость обожгла кожу и потекла по запястью под рукав. Запах спирта перебил госпитальную вонь лишь на несколько секунд.

Лапин перенёс давление на другую руку.

— Теперь нож.

Санитар протянул ампутационный нож. Лапин осмотрел лезвие и увидел у рукояти старое бурое пятно.

— В кипяток его.

— Так рукоять попортится, — заметил Прохор.

— Новый выстругаешь. Мёртвому матросу нога уже не понадобится.

Фельдшер недовольно поджал губы, но опустил нож в горячую воду. Через некоторое время Лапин велел вынуть его и щедро облил лезвие водкой.

Матрос застонал и слабо дёрнул головой.

— Держите крепче, — сказал Лапин санитарам. — Особенно плечи и здоровую ногу. Если очнётся, втроём не удержите.

Один из мужчин перекрестился.

Лапин медленно вдохнул тяжёлый воздух. В груди сразу засвистело, но кашель удалось сдержать.

Чужое тело. Чужое имя. Незнакомое место.

Под руками человек, который мог умереть, если врач потратит время на собственный страх.

Лапин взял нож поудобнее.

— Работаем.

Глава 2. Мальчишка

Ампутация закончилась.

Лапин отступил от стола и только теперь позволил себе опустить руки. Пальцы дрожали от напряжения и скользили в чужой крови. Матрос лежал без сознания, однако дышал ровно, насколько вообще мог дышать человек после такой кровопотери. Культю стянули чистой тканью. Свежая кровь на повязке пока не проступала.

Последние полчаса Лапина держала работа. Теперь она кончилась, и тело Сабурова сразу потребовало своё.

В груди резко сжало. Он попытался вдохнуть, но воздух застрял где-то под ключицами, а следом начался кашель. Лапин согнулся, упёрся ладонями в край стола и несколько раз судорожно втянул воздух между приступами. Каждый толчок отдавался под рёбрами, в спине и висках. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Кто-то из санитаров протянул ему тряпицу. Лапин прижал её ко рту и дождался, пока кашель немного отпустит.

На серой ткани осталось свежее алое пятно.

Ясно.

Чахотка зашла далеко. Постоянный кашель, кровохарканье, слабость, одышка после получаса работы. Грудная клетка узкая, мышц почти нет, пальцы синеватые. В нормальных условиях такому больному требовались покой, питание и сухой тёплый климат. Здесь имелись холод, недосып, голод и госпиталь, где тиф ходил между койками свободнее лекарей.

Год. Может быть, два, если беречься.

Беречься не получится.

— Ваше благородие, водицы бы испили, — неуверенно предложил санитар.

Лапин скомкал испачканную ткань и спрятал её в ладони.

— Стол убери. Доски отмой кипятком.

— Кипятком?

— Им.

Он ещё не успел выпрямиться, когда за спиной послышались твёрдые размеренные шаги. Человек шёл неторопливо, но остальные почему-то сразу уступали ему дорогу.

— Господин Сабуров!

Лапин обернулся.

Перед ним стоял сухой высокий человек в мундире, застёгнутом до самого воротника. Спину он держал так прямо, словно за ней была закреплена доска. Узкое лицо заканчивалось длинным носом, бледные губы были поджаты. Аккуратные бакенбарды уже тронула седина. На переносице сидело пенсне.

Пахло от него уксусом и старой бумагой.

Адриан Христофорович фон Брадке. Главный врач госпиталя.

Имя пришло сразу, вместе с чужим страхом. Колени у Лапина ослабли, плечи сами попытались опуститься, а взгляд — уйти в сторону. Это боялся не он. Боялось тело Сабурова, которое слишком хорошо знало человека перед собой.

Лапин дождался, пока ноги снова станут твёрдыми, и выпрямился.

— Слушаю.

Фон Брадке задержал на нём взгляд. Видимо, прежний Сабуров отвечал иначе.

— Мне доложили о весьма странном распоряжении, коллега. — Главный врач покосился на стол, на лохань с инструментами и на пустую бутыль. — Фельдшер утверждает, что вы израсходовали казённую водку на обмывание рук и хирургических принадлежностей. Я правильно его понял?

— Правильно.

— Стало быть, вы это признаёте?

— А зачем мне отказываться?

Фон Брадке поправил пенсне.

— В таком случае объясните, на каком основании вы распорядились казённым имуществом вопреки установленному порядку. Инструкция Медицинского департамента предписывает при надобности обтирать инструменты ветошью, смоченной уксусом. Водка выдаётся тяжелораненым для внутреннего употребления и обезболивания. Для мытья железа она не предназначена.

Лапин посмотрел на матроса. Тот по-прежнему дышал. Один из санитаров стоял возле культи и не решался убрать пропитавшуюся повязку.

— Инструкция предусматривает гангрену?

Фон Брадке несколько секунд молчал.

— Не паясничайте, господин Сабуров.

— Я спрашиваю.

— Инструкции составляли люди, чья учёность не подлежит сомнению. Они устанавливают порядок, без которого военный госпиталь превратится в балаган.

Лапин зачерпнул из бадьи воду и начал смывать кровь с пальцев. Вода быстро стала розовой.

— Здесь уже не балаган.

— Что вы изволили сказать?

— Здесь хуже.

Главный врач поджал губы ещё сильнее.

— Вы забываетесь.

— Бывает.

— Прежде я не замечал за вами подобной дерзости.

— Прежде я плохо себя чувствовал.

— Вы и теперь едва держитесь на ногах.

— Но матрос пока жив.

Фон Брадке посмотрел на раненого, затем снова на Лапина.

— Пациенты на войне умирают, коллега. Это прискорбно, но неизбежно.

— Некоторые умирают от ран. Остальным помогают.

— Кто помогает?

— Мы.

Лапин вытер руки куском чистой ткани и бросил её в отдельный таз.

— Можете написать в рапорте, что лекарь Сабуров отказался гноить раненых в соответствии с циркуляром. Уксус старую кровь не смывает. Грязь остаётся на железе, потом попадает в рану. Начинается гниль. Дальше лихорадка и смерть. Цепочка короткая.

— Ваши рассуждения ничем не подтверждены.

— Матросом подтверждены.

— Одним случаем?

— Для него одного достаточно.

Фон Брадке медленно снял пенсне, протёр стёкла платком и вернул его на переносицу.

— Порядок существует не для удобства отдельных лекарей. Я не позволю вам расходовать припасы по собственному разумению, господин Сабуров. При следующем подобном случае вы прежде испросите разрешение.

— Пока разрешение придёт, пациент умрёт.

— Тогда это будет воля Божья.

— Нет. Это будет промедление.

Главный врач побледнел, хотя до того тоже не отличался здоровым цветом.

— Я доложу-с.

— Докладывайте.

Фон Брадке развернулся и направился к выходу. Санитары расступались перед ним, стараясь не смотреть в глаза. Уже у двери он остановился.

— И ещё одно, господин Сабуров. Ваши обязанности не дают вам права разговаривать с начальством в подобном тоне.

Лапин снова посмотрел на повязку матроса.

— Ясно.

Главный врач подождал, но продолжения не последовало. Его шаги ещё некоторое время раздавались под каменными сводами, затем стихли.

Лапин глубоко вдохнул и сразу пожалел об этом. В горле снова зачесалось, а в груди появился знакомый свист. Воздух в зале был тяжёлым от дыма, крови, гноя и немытых тел.

Нужно было выйти хотя бы на несколько минут.

Во дворе холод сразу пробрался под рубаху. С моря тянуло сыростью, ноябрьский ветер продувал тонкую одежду насквозь, зато здесь можно было дышать без привкуса чужой гнили.

Госпиталь занимал старые провиантские склады на Северной стороне. Во дворе стояли телеги, пустые бочки и разбитые ящики. Между ними натянули несколько палаток для легкораненых, но людей всё равно некуда было класть. У стены лежали доски, на которых темнели пятна крови. Чуть дальше виднелась яма с отрезанными руками и ногами. Возле неё крутилась тощая собака.

С юга доносилась канонада. Отдельные выстрелы уже не различались: над Севастополем стоял ровный тяжёлый гул, который временами усиливался и снова отходил дальше.

У стены на перевёрнутом ведре сидел тощий матрос с перевязанной ногой. Старый шрам проходил через левую щёку к прищуренному глазу. Бритую голову уже покрывала тёмная щетина. В зубах матрос держал пустую глиняную трубку и время от времени затягивался ею так старательно, будто в чашечке действительно был табак.

Неподалёку молодая девушка стирала корпию в деревянном корыте. Рукава платья она закатала выше локтей. Вода была мутной от крови, а над ней не поднималось ни капли пара. Пальцы девушки покраснели и распухли от холода.

Лапин остановился на крыльце и несколько раз медленно вдохнул.

Матрос вынул трубку изо рта.

— Ваше Резательство, дозвольте полюбопытствовать. Чего это немец наш отсюда вышел, будто ему скипидару под корму плеснули? Никак вы его резать обещались?

Лапин посмотрел на него.

— Ты кто?

— Фёдор Кошкин по документам. Фитиль по жизни. С «Силистрии» мы, вашбродь. Теперь вот временно сухопутный, покуда нога обратно к службе не присохнет.

— Почему Фитиль?

— Долго рассказывать. Да и соврать придётся, а я после ранения человек почти честный.

Матрос снова сунул трубку в зубы.

— К госпиталю меня определили для лёгкой работы. Только работа здесь одна: жмуриков считать. Нонеча покойники торопливые пошли. Раньше матрос помирал чинно, с последним словом и прочим достоинством. А эти — раз, и готов. Не уважают смерть.

Лапин знал такой юмор. В чеченских подвалах шутили почти так же, только слова были другими. Когда вокруг слишком много крови, человек либо смеётся, либо начинает бояться каждого следующего звука.

Отвечать он не стал.

Девушка вытащила из воды пучок корпии, выжала его сильными руками и бросила в таз, где уже лежала целая груда такого же серого материала.

Лапин спустился с крыльца.

— Как зовут?

Девушка выпрямилась и быстро вытерла мокрые руки о передник. На вид ей было лет девятнадцать. Крепкая, широкоплечая, привыкшая к тяжёлой работе. Русые волосы были спрятаны под косынкой, но несколько прядей выбились и прилипли к вискам. Серые глаза смотрели прямо, без обычной робости перед лекарем.

— Дарья Михайлова, господин лекарь. При раненых помогаю.

— Сестра милосердия?

Девушка слегка замялась.

— Можно и так сказать. Я сперва сама приехала, потом к сёстрам пристала. Руки-то у меня есть, а здесь всякие нужны.

— Что стираешь?

Даша посмотрела на корыто.

— Корпию. Вон сколько крови набралось. Ежели не выстирать, новой не хватит.

Лапин опустил пальцы в воду. Она была ледяной и скользкой от крови.

— Мыло есть?

— Был кусок. Весь истёрли.

— Котёл?

— На кухне два. Только повар не даст. Он и к пустому котлу с ножом никого не подпускает.

— Дрова?

— Дров мало.

Лапин поднял из таза выстиранный пучок. Между нитями остались бурые комочки, а от мокрой ткани всё ещё пахло старой кровью.

— Это нельзя класть в рану.

— Отчего? Мы хорошо прополоскали.

— Кровь смыли. Гниль оставили.

Даша нахмурилась.

— Какая же гниль, коли чисто?

— Та, которой глазами не увидишь.

Он бросил корпию обратно.

— В холодной воде зараза остаётся в нитках. Потом эту корпию положат другому человеку в свежую рану, и через два дня у него поднимется жар. Ещё через день пойдёт гной. Если повезёт, отнимут руку или ногу. Если не повезёт, закопают.

Даша посмотрела сначала на таз, потом на свои руки.

— Ой, да что ж это делается-то… Всю жизнь ведь так стирали.

— Всю жизнь люди после лёгких ран гнили?

Она не ответила.

— Нужен котёл, кипяток и мыло. Корпию кипятить, потом сушить. Если найдётся утюг — проглаживать горячим.

— А оттого что будет?

— От жара зараза дохнет.

— Невидимая?

— Она самая.

Даша вытащила руки из воды и растёрла пальцы.

— Это вроде бесов, что ли?

— Бесов крестом пугают. Эту дрянь только кипятком.

Фитиль снял трубку с губ.

— Выходит, в госпитале две нечисти: невидимая и казённая. Которую кипятком, а которую и кипятком не возьмёшь.

Лапин посмотрел на него.

— У тебя нога болит?

— Вашими молитвами.

— Будешь много говорить — заболит сильнее.

— Молчу. Я человек понятливый, особливо когда мне ногу обещают.

Лапин снова повернулся к Даше.

— Найдёшь котёл. Если повар не даст, скажешь, что приказал лекарь Сабуров. Дрова тоже найди.

— А если не дадут?

— Придёшь ко мне.

— А вы что сделаете?

— Не знаю. Но котёл будет.

Со стороны ворот донёсся скрип колёс. Одна лошадь недовольно заржала, затем во двор въехали две телеги. Лошади шли тяжело, опустив головы. На соломе лежали раненые в мокрых серых шинелях.

Фитиль убрал трубку за пояс.

— С бастионов. Опять свинец ловили. Рыба нонче не клюёт, так они пули собирают.

Санитары побежали к телегам. Одни хватались за носилки, другие пытались стаскивать раненых прямо за одежду. Несколько человек могли идти сами, но держались на ногах только потому, что цеплялись друг за друга.

Лапин подошёл к первой телеге.

Возле заднего борта сидел юнкер в почти новом мундире. На вид ему было не больше девятнадцати. Светлые волосы прилипли ко лбу, над верхней губой пробивался редкий пушок. Правую руку он прижимал к плечу, между пальцами медленно сочилась кровь.

Увидев лекаря, юнкер попытался встать.

— Господин лекарь! Честь имею…

Он поставил ногу на землю, покачнулся и едва не упал. Лапин придержал его за здоровое плечо.

— Сиди.

— Юнкер Иван Чиж. Определён на четвёртый бастион.

— Я не спрашивал.

— Виноват.

— Руку убери.

Чиж послушался не сразу. Видимо, ему казалось, что без ладони рана начнёт кровить сильнее. Лапин осторожно отвёл его пальцы и разрезал сукно возле плеча.

Ранение оказалось легче, чем выглядело. Пуля на излёте или небольшой осколок прошёл по наружной стороне плеча, вырвал кусок мышцы и ушёл, не задев кость. Крупные сосуды были целы. Пальцы двигались, чувствительность сохранялась.

— Пустяки.

Чиж посмотрел на него с надеждой.

— Правда?

— Нет, вру умирающему человеку из вежливости.

Юнкер растерянно моргнул.

— Жить будешь, — пояснил Лапин. — Если не станешь мешать.

Он повернулся к Даше:

— Принеси водку и чистую ткань. Не из этого таза.

Даша побежала к складу.

Чиж сидел смирно несколько секунд, потом всё же заговорил:

— А мы их отбили, господин лекарь. Ей-богу, отбили. Француз шёл густо, колонной, а наши ударили картечью. Я сам видел, как они остановились. Потом ещё дали, и они побежали.

Лапин промыл кожу вокруг раны. Когда спирт попал на открытое мясо, юнкер дёрнулся и шумно втянул воздух.

— Сиди.

— Сижу.

— Тогда не прыгай.

— Виноват. Оно жжёт.

— Для того и лью.

Чиж закусил губу, но молчать долго не смог.

— Я маменьке напишу. Она в Твери живёт. Она, конечно, испугается, но я объясню, что рана пустая. Можно ведь написать, что пустая?

— Пиши.

— Она будет гордиться. Маменька мне перед отъездом сказала, что служба — это долг и что дворянин обязан быть там, где опаснее всего. Я прежде не вполне понимал, а теперь понял. Там, на бастионе, всё иначе видится.

— Через час перестанет.

— Что перестанет?

— Иначе видеться.

Юнкер не понял, но кивнул.

Лапин продолжил очищать рану. На ткани остались земля, нитки мундира и мелкие частицы пороховой копоти. Он вынимал их одну за другой, пока края не стали чистыми.

— Я после войны, может быть, в лекари пойду, — снова заговорил Чиж. — Это ведь благородное занятие. Человека спасти лучше, чем неприятеля убить. Вы, должно быть, много людей спасли?

— Не считал.

— А убить человека вам приходилось?

Лапин задержал руку.

— Рукой пошевели.

Чиж послушно согнул и разогнул пальцы.

— Хорошо?

— Хорошо.

— Значит, нервы целы.

— Я не о руке спрашивал, господин лекарь.

— А я о ней отвечаю.

Мальчишка напоминал тех, кого Лапин видел в Грозном зимой девяносто пятого. Такие же худые лица, слишком новая форма и убеждённость, что после первого боя они поняли про жизнь что-то важное. Потом они попадали в подвалы, где не хватало крови и обезболивающих, и звали матерей теми же голосами.

Лапин наложил повязку и затянул узел.

— Готово. Руку не поднимать. Повязку самому не трогать. В грязь не лезть.

— А на бастион когда можно?

— Когда я скажу.

— Но там мои…

— У тебя там кто-нибудь пропадёт без одной твоей руки?

Чиж задумался.

— Нет, господин лекарь.

— Тогда полежишь. Через неделю посмотрим.

— Слушаюсь.

Юнкер улыбнулся. Улыбка получилась виноватой и совсем мальчишеской.

Рана была чистой. Кость и сосуды не пострадали, температура оставалась нормальной, пульс после дороги успокаивался. Молодой организм должен был справиться без особого труда.

Если в рану больше никто не полезет.

Лапин велел Даше отвести Чижа к легкораненым, а сам вернулся к телегам.

Работа продолжалась до вечера. Одному солдату пришлось отнять голень, у второго осколок застрял между рёбрами, третьего уже нельзя было спасти. Лапин приказал отнести его отдельно и дать водки, чтобы человек хотя бы умер не в общем ряду.

Тело Сабурова слабело с каждым часом. Сначала начали дрожать пальцы, затем перед глазами появилась лёгкая серость. К вечеру Лапин перестал чувствовать ступни, хотя продолжал стоять. Кашель возвращался при каждом глубоком вдохе, и он уже не пытался выходить во двор: времени на это не было.

Даша несколько раз приносила воду и чистую ткань. Она не задавала лишних вопросов, быстро понимала, что от неё требуется, и не отворачивалась, когда под ножом показывалась кость. Только один раз, во время ампутации, побледнела и стиснула зубы.

— Если дурно, отойди, — сказал Лапин.

— Не дурно.

— Тогда лицо поправь.

Она упрямо покачала головой и осталась у стола.

Когда последнего раненого унесли, Лапин несколько секунд смотрел на пустое место перед собой и не мог вспомнить, что собирался делать.

Даша протянула ему полотенце.

— Идите, Григорий Михалыч.

Он вытер руки.

— Куда?

— Спать. Вы белее того, которого сейчас унесли.

— Тот был мёртвый.

— Вот и я о том.

Спорить не хотелось. Лапин дошёл до своей каморки за дощатой перегородкой, сел на топчан и попытался снять сапоги. На втором у него не хватило сил. Он лёг прямо в одежде, закрыл глаза и сразу провалился в тяжёлый сон.

Проснулся от холода.

В каморке было темно. Через щель в перегородке тянуло сыростью, в углу кто-то скрёбся. Крыса или мышь. Судя по звуку, крупная.

Лапин сел и несколько секунд ждал, пока комната перестанет двигаться. Во рту пересохло, рубаха прилипла к спине. Он не знал, сколько спал, но масляная плошка в коридоре ещё не погасла. Часа два. Может быть, три.

Старая привычка заставила подняться.

В госпитале стало тише. Те, кто мог спать, спали. Остальные стонали, кашляли или лежали молча. Плошки догорали, и санитары экономили масло, поэтому между рядами оставались длинные тёмные участки.

Лапин шёл медленно, присматриваясь к лицам. У ампутированного матроса повязка оставалась сухой, дыхание было ровным. Солдат с ранением груди начал хрипеть сильнее. Лапин поправил его положение, велел санитару приподнять верх топчана и пошёл дальше.

У койки Чижа стоял человек.

Лапин остановился.

Прохор держал в одной руке снятую повязку, а другой шарил в кармане грязного фартука. Юнкер спал на спине и тяжело дышал через открытый рот. Рана на плече оставалась неприкрытой.

Фельдшер вытащил серый комок корпии.

Лапин увидел грязь на его пальцах. Тёмная полоса лежала под ногтями, кожа блестела от жира. Прохор скрутил корпию и поднёс её к ране.

Лапин подошёл молча.

Он схватил фельдшера за воротник и рванул назад. Прохор охнул, взмахнул руками и рухнул между койками. Корпия упала рядом.

Несколько раненых проснулись. Кто-то выругался в темноте.

— Вы что, ваше благородие? — Прохор приподнялся на локте. — Я ж повязку меняю.

Лапин подобрал корпию и поднёс её к плошке. Между нитями застряли тёмные соринки.

— Этим?

— А чем ещё? Чистая она.

— Из кармана?

— Так где ж её носить?

Лапин бросил корпию ему на грудь.

— Вон.

Прохор сел.

— Мне велели перевязки делать.

— Кто велел?

— Адриан Христофорыч. По распорядку.

— К этому раненому больше не подходи.

— А ежели мне приказано?

Лапин наклонился и негромко произнёс:

— Ещё раз увижу твои руки возле его раны — сломаю пальцы. Тогда перевязывать станет нечем.

Прохор уставился на него исподлобья.

— Вы, ваше благородие, не грозитесь. Я человек служивый. За меня спросить могут.

— Пусть спрашивают.

— И спросят.

— Вон.

Фельдшер поднялся, подобрал корпию и отряхнул фартук.

— Как скажете. Только за последствия не отвечаю.

— Ты и сейчас ни за что не отвечаешь.

Прохор ушёл, задевая койки сапогами. Уже в коридоре он начал ругаться вполголоса, однако возвращаться не стал.

Лапин осмотрел Чижа.

Юнкер продолжал спать. Кожа вокруг раны пока не изменилась, кровь почти не сочилась. Лапин не мог определить, успел ли Прохор коснуться открытых тканей до того, как полез за корпией.

Он снова промыл плечо водкой и наложил свежую повязку.

Обойдётся.

Иного всё равно не оставалось.

Не обошлось.

Через сутки Чиж уже не узнавал людей.

Лицо юнкера покраснело, губы пересохли и растрескались. Он метался на койке, сбрасывал одеяло и пытался подняться, хотя правой рукой почти не владел. Плечо распухло. Кожа вокруг раны стала горячей, тугой и багровой, краснота расползалась к груди и шее. Из глубины появился тяжёлый сладковатый запах.

Лапин снял повязку.

Ткани потемнели. Из раны сочилась мутная жидкость. Пульс у Чижа был частым и слабым, дыхание — поверхностным. Жар поднялся ещё ночью и продолжал расти.

Быстрое рожистое воспаление. Возможно, уже началось заражение крови.

В прежней жизни Лапин назначил бы антибиотики, вскрыл очаг, поставил дренаж и следил за анализами. У мальчишки были бы хорошие шансы. Здесь не имелось ни антибиотиков, ни анализов, ни возможности понять, насколько далеко зашла зараза.

Оставался нож.

— Держи его, — сказал он Даше.

Она встала со стороны здорового плеча и навалилась на юнкера всем телом. Губы у неё побелели, но руки не дрожали.

Фитиль удерживал ноги.

— Ты зачем здесь? — спросил Лапин.

— Рук недостача. У меня пока две.

— Нога?

— Не отвалилась.

— Тогда держи.

Чиж дёрнулся, едва Лапин коснулся воспалённой кожи. Глаза у него оставались закрытыми.

— Маменька… — пробормотал он. — Вы не сердитесь… Там из пушек… Мы отбили…

— Держите крепче.

Лапин взял нож и сделал первый разрез. Гной вышел сразу, смешанный с кровью. Юнкер закричал и выгнулся так, что Фитиль едва удержал его ноги.

— Лежи, Ваня. Дыши.

— Маменька… не надо…

Лапин расширил разрез, затем сделал ещё один. Нужно было освободить воспалённые ткани, убрать всё мёртвое, дать гною выход. Он работал быстро, но осторожность уже мало что меняла. Зараза ушла дальше видимой границы.

Даша отвернулась на секунду.

— На него смотри, — сказал Лапин. — Не на рану.

Она кивнула и снова перехватила плечо юнкера.

Лапин удалял потемневшие участки ткани, промывал разрезы и каждый раз видел одно и то же: кровь была жидкой, мышцы почти не сокращались, от раны шёл тяжёлый запах.

Плохо.

Он сделал всё, что позволяли инструменты и время. Наложил рыхлую повязку, чтобы отделяемое не оставалось внутри, и велел давать юнкеру воду маленькими порциями.

— Он поправится? — тихо спросила Даша.

— Не знаю.

— Но вы же всё вычистили.

— Что увидел — вычистил.

— А остальное?

Лапин посмотрел на Чижа. Мальчишка снова метался и говорил с матерью, которой здесь не было.

— Остальное уже в крови.

Даша вытерла руки о передник и подняла глаза на Лапина.

— А лекарство какое-нибудь дать нельзя?

— Можно поить. Когда боль усилится — опий.

— И всё?

Лапин поправил повязку. Края разрезов он не сводил, чтобы гною было куда выходить.

— Всё. Больше у нас ничего нет.

Фитиль вынул изо рта давно погасшую трубку и покрутил её между пальцами.

— Небогато нынче медицина живёт.

— Какая есть.

До вечера Лапин ещё несколько раз подходил к Чижу. Повязка быстро пропитывалась, под кожей возникали новые затёки. Их приходилось вскрывать и удалять ткани, которые уже успели потемнеть. Пока юнкер мог глотать, Даша понемногу поила его с ложки.

Жар не спадал. К вечеру Чиж перестал кричать и почти не двигался. Это было хуже прежнего бреда: сил на крик у него больше не осталось.

Ночью дыхание стало редким. Лапин сидел у койки и считал паузы между вдохами, хотя исход уже не вызывал сомнений. Рядом задремала Даша, положив голову на сложенные руки. Свеча возле окна почти догорела, по подсвечнику застыл толстый наплыв сала.

Перед рассветом Чиж надолго затих, а потом вдруг открыл глаза. Взгляд у Чижа прояснился. На несколько секунд он снова стал похож на прежнего восторженного юнкера. Только лицо посерело, кожа остывала, а пульс под пальцами Лапина почти исчез.

— Господин лекарь…

— Я здесь.

— Маменьке ведь напишут?

— Напишут.

— Вы сами?

Лапин помолчал.

— Сам напишу.

Чиж слабо кивнул и провёл рукой по одеялу, словно хотел за что-нибудь ухватиться. Лапин подал ему ладонь. Юнкер сжал её сразу и неожиданно крепко. Жар ещё держался, но кончики пальцев уже холодели.

Так же когда-то держал его Коваль.

— Я ведь не испугался? — спросил Чиж.

— Нет.

— Правда?

— Правда.

Юнкер закрыл глаза.

— Маменька говорила, бояться стыдно.

— Все боятся.

— И вы?

— И я.

Чиж посмотрел на него снова. Этот ответ помог лучше любого утешения.

— Тогда ничего.

Лапин подтянул одеяло к его плечу.

— Дыши, Ваня.

Юнкер попытался улыбнуться, но только дрогнули губы. Он сделал короткий вдох, потом ещё один. Следующей паузы тело уже не выдержало. Чиж тихо выдохнул и затих.

Лапин не сразу выпустил его руку. Потом всё же проверил пульс на шее. Под пальцами была ещё тёплая кожа.

Девятнадцать лет.

Рана в плечо. Кость цела, сосуды целы. Через неделю он должен был снова проситься на бастион и писать матери о первом бое.

Теперь матери придётся писать другое.

Лапин закрыл юнкеру глаза.

Коваля убил осколок. Там оставались те самые пять минут, но была война, разорванная грудь и рана, с которой нельзя спорить.

Здесь всё началось с грязных пальцев.

Прохор полез в чистую рану. Фон Брадке требовал соблюдать порядок. Казённую водку берегли для отчёта, корпию полоскали в холодной воде, старую кровь оставляли на ножах. Потом юноши с лёгкими ранами умирали в жару, и всем было удобно считать это неизбежностью.

Я бы спас.

В другой палате. Другими средствами. В другое время.

Нет.

Не спас.

Чиж умер у него на руках. Остальное годилось только для рапорта.

Даша пошевелилась, подняла голову и несколько секунд сонно смотрела на койку. Потом увидела лицо юнкера и выпрямилась.

— Григорий Михалыч?

Лапин отпустил руку Чижа.

Даша прикрыла рот ладонью. Слёзы сразу выступили на глазах, но она не издала ни звука.

К палатке подошли двое санитаров с носилками. Они остановились у входа и ждали распоряжения.

Лапин встал. Ноги затекли, спина ныла, в груди собирался новый приступ кашля. Он посмотрел на свои руки. Тонкие пальцы Сабурова больше не дрожали.

— Накройте его, — сказал он.

Один санитар развернул кусок серого полотна и укрыл юнкера с головой.

Рядом стонал другой раненый. Кто-то просил воды. В глубине госпиталя упало ведро, и Прохор громко выругался.

Лапин повернулся к следующей койке.

— Работаем. Следующий.

Глава 3. Чистая работа

Утром тело Чижа вынесли во двор.

Двое санитаров несли носилки осторожно, хотя теперь юнкеру уже не могли причинить боль. Серая холстина обрисовывала острые ступни и провалившуюся грудь. У дверей один санитар неловко перехватил рукоять, носилки качнулись, но второй удержал их и сердито прошептал что-то товарищу.

Лапин смотрел им вслед, пока створки не закрылись.

В палате стало немного просторнее. Только и всего. Сосед Чижа повернулся лицом к стене, другой раненый натянул шинель на голову. Здесь привыкли к смерти, но умерший девятнадцатилетний юнкер с пустой раной в плече беспокоил людей сильнее, чем солдат, привезённый с оторванной ногой. В такой смерти каждый мог узнать собственную.

Лапин убрал нож в лохань и вытер руки. Ночью он почти не спал, однако пальцы больше не дрожали. В груди саднило после кашля, во рту оставался металлический привкус.

Времени на усталость не было.

— Все санитары этого крыла — сюда.

Он говорил негромко, но повторять не пришлось. Люди начали сходиться к операционному столу, вытирая руки о фартуки и штаны. Набралось шестеро — небритых, измученных мужчин в стоптанных сапогах. Они умели таскать носилки, держать раненых во время ампутации и выносить покойников. Большего от них прежде не требовали.

Прохор пришёл последним. Под правым глазом у него наливался свежий синяк. Фартук блестел от старого жира, под ногтями чернела грязь. Фельдшер остановился в стороне и скрестил руки на груди.

Лапин подождал, пока стихнут разговоры.

— С сегодняшнего дня работаем иначе. Старую корпию перебрать. Всё, что нельзя отстирать, — сжечь. Остальное кипятить со щёлоком и сушить в чистом месте. Перед перевязкой мыть руки горячей водой с мылом. Если мыла нет — со щёлоком, потом обтирать спиртом или уксусом. Грязными руками к ране не подходить.

Один из санитаров поскрёб щетину.

— Ваше благородие, где ж мы кипятку напасёмся? Повар дрова к каждой щепке считает.

— Кипяток будет.

— А коли не будет?

— Тогда будем греть воду по ведру. Но холодной корпией раны больше не забивать.

Санитары переглянулись. Возражать никто не решился, однако по лицам было видно: многие сочли новые распоряжения лекарской причудой. Сегодня велели кипятить тряпки, завтра, чего доброго, заставят мыться целиком.

Прохор хмыкнул и сплюнул на пол.

— Слыхали? Новый порядок у нас. — Он посмотрел на санитаров, словно искал поддержки. — Только Адриан Христофорыч другого приказали. Корпию полоскать, спирт без ведомости не расходовать, лекарям в хозяйство не лезть. Или вам, господин Сабуров, теперь циркуляры не указ?

Лапин подошёл к нему.

Тело Сабурова ещё не восстановилось после ночи. При каждом шаге в коленях появлялась слабость, но Прохору этого видеть не следовало.

— Ты убил Чижа.

Фельдшер перестал усмехаться.

— Чаво?

— Рана была чистой. После твоей перевязки началась гниль.

— А вы докажите. Может, его французская пуля отравила. Может, кровь дурная. Может, воля Божья.

— Пуля прошла навылет. Кость и сосуды не задела. В рану полез ты.

Прохор расправил плечи.

— Напраслину на меня не возводите. Я по распорядку действовал. Меня сам Адриан Христофорыч поставили, а вы меня при людях бесчестите.

— Вон из моего отделения.

Несколько санитаров опустили глаза. Прохор медленно расцепил руки.

— Не имеете права.

— Здесь не будешь работать.

— Меня главный врач назначил.

— Вот у него и работай.

Прохор сделал шаг вперёд. От него пахнуло перегаром, луком и несвежей одеждой.

— Вы, ваше благородие, меня не пугайте. Я человек служивый. За меня спросить могут.

— Пусть спрашивают.

— А я никуда не пойду.

Лапин взял его за ворот и потянул к выходу.

Силы он рассчитал плохо. Прохор оказался тяжёлым и сразу упёрся сапогами в каменный пол. В груди у Лапина кольнуло, к горлу подступил кашель. Пришлось отпустить ворот и прижать кулак ко рту.

Фельдшер ухмыльнулся.

— Слабы вы стали, господин Сабуров. Побереглись бы.

Лапин переждал первый спазм и выпрямился.

— Тогда сам пойдёшь. Иначе я при всех проверю складские ведомости. Начнём со спирта, который ты списывал на умерших.

Улыбка исчезла.

Лапин не знал, списывал ли Прохор спирт именно таким способом. Но фельдшер испугался раньше, чем успел возразить. Значит, ошибся Лапин только в подробностях.

— Это вы чего такое говорите?

— То, что слышал. Приведём писаря, пересчитаем бутыли, сверим фамилии. Если всё чисто, вернёшься.

Прохор смотрел исподлобья. На скулах выступили красные пятна.

— Попомните, ваше благородие. Я своё ещё возьму.

— Вон.

Фельдшер сорвал с крюка старую шинель и пошёл к выходу, задевая плечом санитаров. У двери он обернулся, но ничего не сказал.

Когда шаги стихли, Лапин снова посмотрел на собравшихся.

— Плевать на пол тоже запрещается. Кто не понял, может уйти следом.

Желающих не нашлось.

Теперь требовался человек вместо Прохора. Непьющий, спокойный и достаточно упрямый, чтобы заставить остальных выполнять непривычную работу.

У окна кряжистый санитар чинил расшатанную койку. Пока остальные слушали Лапина и поглядывали на Прохора, тот подгонял сосновый клин в разболтавшееся соединение. Он работал небольшим молотком, нанося короткие и точные удары. Широкие пальцы были в старых порезах и мозолях, но ногти оставались чистыми.

Лапин подошёл ближе.

— Как зовут?

Санитар отложил молоток и поднялся. Левую ногу он заметно приволакивал.

— Савелий Крутов, барин лекарь.

Лицо у него было тяжёлое, грубо сложенное, с нависшими бровями. Серые глаза смотрели спокойно.

— Старшим санитаром будешь.

Крутов немного подумал, словно оценивал не честь, а объём предстоящей работы.

— Буду.

— Пить при раненых нельзя. Воровать тоже. За грязные руки выгоню.

— Я не пью.

— Совсем?

— Когда наливают — пью. На службе не наливают.

— Ясно. А чужое берёшь?

— Чужого мне не надо.

— Что с ногой?

— При Альме приложило. Кость срослась, да не по уставу.

— Ходить можешь?

— Могу.

— Тогда собирай людей. Старую солому вынести, пол вымыть горячей водой. Столы выскоблить. Вёдра для нечистот убрать от раненых и закрывать крышками.

Крутов кивнул.

— Сделаем.

— К вечеру?

— К полудню.

Лапин посмотрел на койку. Новый клин сидел плотно, рама больше не качалась.

— Добро.

Крутов впервые едва заметно усмехнулся.

— На пользу — так на пользу.

Для кипячения корпии нужны были котёл, топливо и щёлок или мыло. Собственными распоряжениями их было не добыть. Лапин оставил отделение Крутову и вышел во двор.

Интендантские склады стояли в отдельном каменном здании за госпиталем. Дорогу разбили телеги, и ночной мороз прихватил глубокие колеи тонкой коркой льда. При каждом шаге грязь трескалась под сапогами. Ветер приносил со стороны города пороховую гарь и редкие звуки канонады.

У складов было заметно чище. Крыша не текла, окна оставались целыми, возле крыльца не лежали ни раненые, ни сломанные носилки. Часовой в аккуратной шинели проверил бумаги Сабурова и только после этого открыл дверь.

Внутри было тепло. Пахло кожей, дёгтем, сукном и хорошим табаком. Ящики стояли ровными штабелями, бочки лежали на деревянных подставках, а каждый тюк имел бирку с номером.

Госпиталь за стеной просил бинты и дрова. Здесь они, вероятно, имелись. Оставалось доказать, что раненым положено не только умирать по утверждённой норме.

Кабинет начальника снабжения находился в конце коридора. Лапин постучал один раз и вошёл, не дожидаясь ответа.

За широким столом сидел сухой мужчина лет сорока двух. Тёмный сюртук был застёгнут до горла, длинные пальцы держали перо. Под глазами лежали тени, будто интендант не спал несколько ночей. На столе не было ни дорогих безделушек, ни лишней бумаги. Только амбарная книга, чернильница и деревянная табакерка.

Павел Петрович Жогин.

Имя снова пришло из памяти тела. Вместе с ним появилось смутное знание: с этим человеком прежний Сабуров предпочитал не спорить.

Жогин дописал строку, посыпал её песком и поднял голову.

— Григорий Михайлович. Неожиданный визит. Обычно господа лекари присылают ко мне фельдшеров с записками, которые невозможно разобрать. Присаживайтесь. Чаю?

— Нет времени.

— Времени теперь ни у кого нет. Чай от этого хуже не становится.

— Мне нужен железный котёл. Вёдер сорок. Ещё дрова, мыло и чистая холстина.

Жогин положил перо на подставку.

— Сразу четыре нужды. Вы решили открыть собственную прачечную?

— Решил перестать класть грязь в раны.

— Похвальное намерение.

— Корпию нужно кипятить. Для этого требуется котёл.

— Разумеется.

Интендант сказал это так спокойно, что Лапин на мгновение решил, будто вопрос решён.

— Когда можно забрать?

— Нельзя.

— Почему?

Жогин откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

— Потому что свободного котла у меня нет. Те, что числятся за госпиталем, находятся на кухне. Если я отдам вам один из них, несколько сотен человек останутся без горячей пищи. Вы предлагаете мне сделать такой выбор?

— Предлагаю найти ещё один.

— Друг мой, я не кузнец. Котлы не растут у меня во дворе.

— На складе они есть?

— На складе числится имущество, предназначенное для других частей.

— Значит, есть.

Жогин улыбнулся одними губами.

— Вы лечите, Григорий Михайлович, а мы обеспечиваем. Каждому своё, не правда ли? Поверьте, если начать разбирать армейские запасы по частным просьбам, через неделю войска останутся без сапог, лошади — без овса, а госпитали — без свечей. У меня нет права предпочесть ваши нужды чужим.

Он открыл нижний ящик и достал пачку бумаг, перевязанных суровой ниткой.

— Вот нормы. Мыло выдаётся для банных нужд. Дрова — для кухни, операционной и офицерских палат. Холстина предназначена для носилок, белья и саванов. Для кипячения корпии отдельной статьи не предусмотрено.

— На саваны холстина предусмотрена.

— Смертность тоже предусмотрена.

Жогин произнёс это без усмешки. Он не издевался и не пытался задеть Лапина. Сообщал хозяйственный факт.

— Вчера умер юнкер, — сказал Лапин. — Девятнадцать лет. Пуля прошла через мягкие ткани плеча. Через сутки началась гниль.

— Я слышал. Прискорбный случай.

— Не случай. Его перевязали грязной корпией.

— Возможно.

— Если продолжать так же, завтра умрут другие.

Жогин постучал пальцем по перевязанной пачке.

— А если я отдам вам кухонный котёл, другие умрут от голода. Если выдам дрова сверх нормы, кто-то замёрзнет. Если сниму холстину с носилок, тяжёлых понесут на шинелях. Вы видите только своё отделение. Я вынужден видеть всё снабжение.

— У вас чисто и тепло.

Длинные пальцы интенданта перестали стучать по столу.

— Вы считаете, что я отапливаю кабинет ради удовольствия?

— Не знаю.

— Бумага сыреет. Чернила расплываются. Приказы и ведомости портятся. Без них через два дня никто не поймёт, кому что положено.

— Раненые лежат у меня на сыром полу.

— Я не отрицаю их страданий.

— Вы их учитываете.

— Это моя служба.

Лапин опёрся ладонью о край стола. После дороги дыхание снова стало поверхностным, но садиться перед Жогиным он не хотел.

— Что нужно сделать, чтобы получить котёл?

— Подайте прошение фон Брадке. Он составит требование и приложит обоснование. Затем бумага поступит начальнику госпитальной части, после чего её направят в интендантство. Если требование утвердят и свободное имущество найдётся, я выдам его немедленно.

— Сколько это займёт?

— При благоприятных обстоятельствах недели две.

— За две недели мне котёл уже не понадобится. Некого будет перевязывать.

Жогин вздохнул.

— Вы хотите, чтобы я нарушил порядок ради вашей уверенности в новом способе. Но если каждый лекарь потребует отдельный котёл, отдельный склад и собственную норму спирта, армия развалится быстрее, чем от неприятельских ядер.

— Она и так разваливается.

— Возможно. Но не в моей власти собрать её заново.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Жогин первым взял перо.

— Напишите прошение. Я обещаю не задерживать его у себя.

— У вас оно и не задержится. Оно задержится до вас.

— Тогда ваши претензии обращены не по адресу.

— Ясно.

— Рад, что мы поняли друг друга.

Лапин направился к двери.

— И берегите себя, Григорий Михайлович, — добавил Жогин. — Вы выглядите хуже многих своих пациентов. Чахотка не любит усердных людей.

Лапин обернулся.

— Она вообще мало кого любит.

— С этим трудно спорить.

По дороге обратно ветер усилился. Ледяная крупа била в лицо и забивалась за воротник. Лапин шёл медленно, выбирая места посуше, и перебирал возможные решения. Можно было греть воду в нескольких вёдрах. Можно было выменять котёл у кухни или забрать ночью, но тогда повар поднимет крик. Оставалась старая бочка, если Крутов сумеет залатать дно.

Когда Лапин обогнул угол госпиталя, он почувствовал запах дыма.

На заднем дворе под навесом из рваной парусины уже топили печь.

Крутов сложил из битого кирпича невысокий очаг и поставил на него железную бочку из-под солонины. Верхнее дно было выбито, отверстие внизу закрывала жестяная заплата, обмазанная глиной. В огне трещали обломки ящиков и старые части телеги. Вода в бочке уже начинала парить.

Даша стояла рядом в грубом фартуке и перебирала корпию. Совсем тёмные мотки она бросала в отдельную корзину, остальные складывала возле бочки. Лицо девушки раскраснелось от жара, выбившиеся из-под косынки пряди прилипли ко лбу.

Крутов поднялся с колен.

— Спроворили, барин лекарь.

Лапин осмотрел очаг.

— Бочка не потечёт?

— Уже течёт. Только мало. Глина прихватится — перестанет.

— Чем стирать будете?

— Щёлоком. У прачек выменял.

— На что?

— На табак.

— У тебя был табак?

— Был.

— А теперь?

— Теперь чистая корпия будет.

Даша опустила в воду первый моток и прижала его длинной палкой.

— Закипит — четверть часа держать, — распорядился Лапин. — Потом вынуть чистой палкой, отжать между досками и развесить так, чтобы земли не касалось.

— А руками нельзя? — спросила Даша.

— Когда остынет — можно. Пока горячая, обваришься.

— Я терпеливая.

— Новые руки взять негде.

Она посмотрела на покрасневшие пальцы и кивнула.

Крутов вытер ладони о тряпицу.

— Ещё штуку сделал.

Он достал из кармана длинную полоску пружинной стали, согнутую пополам. Концы были расплющены и покрыты неглубокой насечкой. Получились грубые щипцы, которыми можно было захватить край ткани или на короткое время прижать небольшой сосуд.

— Из сломанной часовой пружины? — спросил Лапин.

— Из рессорной полосы. В кузне нагрел, вытянул, потом снова закалил. Вы говорили, пальцами в ране шарить нехорошо.

Лапин несколько раз сжал щипцы. Пружинили туго, концы сходились не совсем ровно, однако инструмент годился для грубой работы. Полноценного кровоостанавливающего зажима из него не получилось: не было ни замка, ни удобных колец, а сильное давление могло раздавить сосуд. Но захватить лигатуру, удалить сор из раны или удержать конец артерии на несколько секунд уже было возможно.

— Насечку мельче сделать сможешь?

— Смогу.

— И концы тоньше. Только не острые.

— Спроворю.

— Сделай ещё два. Разного размера.

Крутов забрал щипцы, внимательно осмотрел их и спрятал обратно.

— Добро.

Редкая благодарность оказалась неудобной. Лапин предпочёл осмотреть двор.

Госпиталь стоял на небольшом уклоне. Выше палаток находились выгребные ямы и ров, куда сбрасывали отнятые конечности. Ниже располагались бочки с привозной водой. Земля после дождей раскисла, и мутная жижа медленно стекала вниз, собираясь возле деревянных подставок. Одна бочка стояла без крышки. Санитар зачерпнул из неё воду ковшом, отпил и вылил остаток обратно.

— Эй! — окликнул его Лапин. — Ковш в бочку не опускай. Наливай через кран.

— Так кран не идёт, ваше благородие.

— Починим. Воду перед питьём кипятить.

Санитар посмотрел на бочку, затем на новый котёл.

— А корпию где тогда варить?

Вопрос был разумным.

— Найдём вторую посуду.

Лапин поднялся по склону. Возле рва пахло гниющим мясом и известью, которой присыпали только самые старые остатки. По краям лежали обрывки окровавленной ткани. В жиже виднелись собачьи следы.

До зимней вспышки тифа или холеры здесь не требовалось ни французов, ни англичан. Госпиталь справится сам.

Он вернулся в главное здание и поднялся на второй этаж.

В приёмной фон Брадке сидел молодой писарь с чернильными пальцами. Увидев Лапина, он прикрыл ладонью исписанный лист.

— Адриан Христофорович заняты.

— Чем?

— Служебным делом.

— Передай, что Сабуров пришёл по служебному делу.

За дверью заскрипел стул.

— Пусть войдёт, — раздался голос главного врача.

В кабинете пахло уксусом, сургучом и тёплой бумагой. Фон Брадке сидел за столом, где перья лежали в ровный ряд, а бумаги были выровнены по краю. Пенсне он протирал белым платком.

— Господин Сабуров. Снова вы. Надеюсь, теперь речь не о казённой водке.

— О воде.

— В таком случае говорите.

— Выгребные ямы и ров для отходов нужно перенести ниже по склону. Старые засыпать землёй и известью.

Фон Брадке надел пенсне.

— На каком основании?

— Стоки идут к питьевым бочкам.

— Ямы находятся на расстоянии, установленном планом.

— План составляли до дождей?

— План утверждён начальством.

— Грязная вода этого не знает.

Главный врач поджал губы.

— Коллега, тиф возникает от дурного воздуха, скученности и общего ослабления организма. Ямы здесь ни при чём.

— Тогда почему в сухих палатах тифа меньше?

— У вас есть наблюдения?

Лапин достал сложенный лист. Последние часы он записывал цифры по книгам отделения, насколько позволял почерк прежних лекарей.

— За неделю в нашем крыле умерло двенадцать человек от ран. Двадцать восемь — от лихорадки и поноса. Большинство пили воду из нижних бочек.

Фон Брадке не взял лист.

— Это ничего не доказывает.

— Доказывает, что люди мрут не только от пуль.

— На войне всегда бывают болезни.

— Их можно уменьшить.

— Перенос ям потребует рабочих. У меня каждый санитар занят. Известь расходуется для хозяйственных надобностей и обеззараживания помещений. Новые рвы нужно согласовать с комендантом.

— Пока будете согласовывать, вода останется грязной.

— Не драматизируйте.

— Я не драматург. Я лекарь.

Фон Брадке положил платок рядом с чернильницей.

— Вы за два дня успели израсходовать спирт сверх нормы, устроить во дворе самодельную прачечную, отстранить фельдшера и теперь требуете перестроить госпитальное хозяйство. Вам не кажется, что для лекаря четвёртого класса это чрезмерная деятельность?

— Нет.

— Прохор подал на вас жалобу.

— Быстро управился.

— Он утверждает, что вы угрожали ему увечьем и самовольно отстранили от обязанностей.

— Угрожал. Отстранил.

— Вы хотя бы понимаете серьёзность своего положения?

— Понимаю. У меня не хватает людей.

Главный врач снял пенсне и медленно положил его на стол.

— Вы либо больны сильнее, чем я полагал, либо окончательно забыли субординацию.

— Субординация не очищает воду.

— Довольно. Я направлю рапорт начальнику госпитальной части. До получения ответа вы не вправе предпринимать новые хозяйственные меры без моего письменного разрешения.

— Ямы сегодня присыплют известью.

— Я запрещаю.

— Тогда дайте письменный запрет.

Фон Брадке замолчал.

— Зачем?

— Чтобы после первой вспышки холеры было ясно, кто остановил работы.

Несколько секунд главный врач смотрел на него через стол. Затем придвинул чистый лист, но пера не взял.

— Вы шантажируете начальство, господин Сабуров?

— Прошу оформить распоряжение.

— Ступайте в своё отделение.

— Известь?

— Вон.

Лапин убрал лист со статистикой в карман.

— Ясно.

В коридоре писарь поспешно опустил голову. Видимо, через дверь было слышно достаточно.

К полудню с бастионов привезли новую партию раненых. Среди них оказался пехотный унтер-офицер с раздробленным правым локтем. Картечь превратила сустав в смесь костных обломков, сукна и земли. Кисть оставалась тёплой, но пульс на ней не прощупывался. Сохранить руку было невозможно.

Лапин велел готовить ампутацию.

На этот раз стол выскоблили щёткой, промыли щёлоком и облили кипятком заранее, чтобы доски успели остыть. Ножи выварили, затем Крутов заточил их до бритвенной остроты. Чистая корпия сохла во дворе на натянутых верёвках; для операции Даша выбрала уже остывший материал и сложила его в прокалённый металлический лоток.

Хлороформа в отделении не было. Унтеру дали опий и водку, но сознания он не потерял.

— Как зовут? — спросил Лапин.

— Егор… Кондратьев, ваше благородие.

— Егор, руку придётся отнять выше локтя.

Унтер посмотрел на раздробленный сустав. Лицо у него было серым, губы дрожали.

— А без этого никак?

— Никак.

— Ясно.

— Держать будут крепко. Кричать можно. Дёргаться нельзя.

— Постараюсь.

Фитиль, стоявший у двери, покачал головой.

— Вот она, военная служба. Утром две руки, к обеду одна, а жалованье прежнее.

Унтер неожиданно усмехнулся.

— Тебе бы язык отнять.

— Пробовали. Не прижился у нового хозяина, обратно вернули.

Лапин посмотрел на Фитиля.

— Выйди.

— Уже выхожу. Человека ободрил и довольно.

Когда дверь закрылась, Крутов занял место у здорового плеча унтера. Ещё двое санитаров удерживали ноги и повреждённую руку. Даша поставила рядом лоток с инструментами и чистой корпией.

— Готовы? — спросил Лапин.

Крутов кивнул.

— Держу.

Лапин обмыл кожу вокруг предполагаемого разреза спиртом. Унтер стиснул зубы ещё до того, как нож коснулся плеча.

Работать предстояло быстро.

Круговой разрез прошёл через кожу и мышцы. Унтер закричал и попытался подняться, но Крутов удержал его на столе. Лапин оттянул мягкие ткани выше и открыл кость.

— Пилу.

Даша вложила рукоять ему в ладонь.

Несколько движений. Кость поддалась с сухим скрежетом. Санитар унёс отделённую руку, стараясь не смотреть на неё.

Из глубины культи показалась кровь. Лапин прижал плечевую артерию пальцем, затем подхватил её конец щипцами Крутова.

— Нить.

Даша подала вываренный шёлк. Лапин обвёл сосуд лигатурой, затянул два узла и только после этого отпустил щипцы. Кровь не пошла.

Остальные сосуды пришлось искать и перевязывать по одному. Самодельный инструмент помогал захватывать их, однако грубые концы скользили, и дважды Лапин возвращался к пальцевому прижатию.

— Ещё тоньше нужны, — сказал он Крутову.

— Сделаю.

Лапин обмыл культю тёплой кипячёной водой, удалил костные опилки и проверил каждую лигатуру. Затем прикрыл рану лоскутами, оставив нижний край незашитым для стока, и наложил чистую повязку.

Операция заняла дольше пяти минут. В здешних условиях она всё равно прошла быстро.

Унтер потерял сознание ближе к концу. Пульс оставался слабым, но ровным. Повязка не промокала.

Лапин выпрямился и почувствовал, как рубаха прилипла к спине. В груди свистело. Пришлось упереться ладонью в стол, пока не прошла слабость.

В дверях задержались двое лекарей из соседних отделений. Одного Лапин узнал благодаря памяти Сабурова. Доктор Штерн, грузный мужчина с короткими бакенбардами, и без того краснолицый, после духоты в операционной стал почти багровым.

Он указал на металлический лоток:

— Вы инструменты кипятили?

— Кипятил.

— Сталь испортите.

— Зато смою старую кровь.

— Для этого достаточно уксуса.

— Недостаточно.

Штерн подошёл к столу и осмотрел культю. Крутов тем временем молча складывал использованные инструменты в лохань.

— Щипцы ваши?

— Крутова.

Штерн взял инструмент, несколько раз сжал пружинные половины и провёл пальцем по насечке.

— Любопытная вещица. Но сосуд ею легко повредить.

— Легко. Поэтому держать надо недолго.

— И всё же пальцы надёжнее.

— Чистые — да.

Лицо Штерна налилось ещё сильнее.

— Вы хотите сказать, что мы работаем грязно?

— Хотел бы сказать — сказал бы.

Второй лекарь кашлянул в кулак, скрывая улыбку. Штерн вернул щипцы на лоток, ещё раз проверил повязку и направился к двери.

— Посмотрим, что станет с культёй через три дня.

— Посмотрим.

Другого честного ответа у Лапина не было. Чистая работа уменьшала опасность нагноения, но не отменяла кровопотерю, холод, тиф и слабость самого раненого. Он не мог обещать унтеру жизнь. Теперь хотя бы появилась возможность не приблизить его смерть собственными руками.

К вечеру вода в бочке почернела от смытой с инструментов старой крови.

Даша и двое санитаров развесили последнюю корпию под навесом. Крутов выточил вторые щипцы и теперь правил ампутационный нож на ремне.

Лапин вышел на крыльцо.

Мороз усилился. Над Южной стороной вспыхивали редкие разрывы, а через несколько секунд до Северной доходил глухой звук. Воздух пах дымом и морской сыростью.

Фитиль сидел на перевёрнутом ведре, завернувшись в шинель. Пустая трубка торчала у него в зубах.

— Вышли ветер понюхать, Ваше Резательство?

— Воздуха не хватает.

— Воздуху у нас много. Остального мало.

Лапин прислонился к косяку. После операции кашель опять усилился, и каждый вдох приходилось делать осторожно.

Фитиль вынул трубку.

— Я вам весточку принёс. По доброте душевной и врождённой склонности совать нос не в своё дело.

— Говори.

— Прохор возле интендантских складов обретается. С людьми Жогина шепчется, будто старые приятели. А писарь Адриана Христофорыча весь вечер бумагу марал. Говорят, на вас рапорт ушёл. Лекарь Сабуров самовольничает, казённое добро портит и начальство ни во что не ставит.

— Быстро.

— Бумага, ваше благородие, она в госпитале одна здоровая. Ни тиф её не берёт, ни гангрена.

Лапин посмотрел на тёмный силуэт батареи.

Жогин не отказал ему прямо и не сделал ничего, за что можно было ухватиться. Брадке получил жалобу Прохора и теперь имел формальный повод отстранить Сабурова. Система пока только примеривалась. Настоящее давление начнётся позже.

— Что ещё? — спросил Лапин.

— Ещё повар котёл ищет. Тот, которого у него никто не брал.

— Мы взяли бочку.

— Я ему так и сказал. А он говорит, бочка тоже казённая.

— Была пробитая.

— По ведомости, может, целая. У них имущество от бумаги зависит. Если в бумаге бочка цела, значит, и дырка в ней неуставная.

Лапин невольно усмехнулся.

Фитиль заметил это и довольно прищурился.

— Вот. Уже польза от моей службы. Один лекарь за день улыбнулся. Можно в рапорт писать.

— Не увлекайся.

— Молчу.

Некоторое время они слушали канонаду.

— Плохо ваше дело, — наконец произнёс Фитиль. — Вы тут кораблик в бутылке строите. Мачты ровные, снасти новые, палуба выскоблена. А начальство поглядит и бутылку об стену. Потому как не положено кораблю в бутылке плавать.

— Зачем тогда строить?

Матрос пожал плечами.

— А чтоб руки делом занять. Иначе ими человека придушишь.

Лапин сунул ладони в карманы сюртука. Пальцы коснулись холодной стали новых щипцов.

За его спиной лежал унтер с чистой повязкой. Во дворе сохла вываренная корпия. Крутов точил ножи, а Даша заставляла санитаров мыть руки перед каждой перевязкой.

Это было немного. Одно отделение в огромном госпитале. Несколько чистых инструментов, бочка кипятка и люди, которые пока соглашались работать иначе.

Пластырь на ране, которую требовалось вскрывать и чистить целиком.

Но до всей системы Лапин не дотянется. Сейчас ему хватало этой палаты.

— Пусть попробуют разбить, — сказал он.

Фитиль вставил трубку в зубы.

— Вот и я говорю: иттить — не иттиться, а посмотреть надобно.

Из палаты позвали лекаря. У кого-то снова открылась кровь.

Лапин оттолкнулся от косяка.

— Работаем.

Он вернулся внутрь, где Крутов уже снимал промокшую повязку, а Даша ставила на стол таз с чистой водой.

Глава 4. Тень Пирогова

Утро началось с мётел.

Обычно госпиталь просыпался под стоны, кашель и скрип телег во дворе. Сегодня по коридорам бегали санитары, хлопали двери, а фон Брадке отдавал распоряжения таким голосом, будто неприятель уже занял первый этаж.

Лапин закончил перевязку и подошёл к умывальнику. Вода в жестяном рукомойнике за ночь остыла. Он смыл с пальцев кровь, растёр руки мылом и услышал за спиной частый шорох.

Двое санитаров мели каменный пол жёсткими метлами. Сухая грязь поднялась до подоконников. В воздухе висела серая пыль, оседала на койках, повязках и открытом лотке с инструментами. Один раненый закашлялся и накрыл лицо шинелью.

— Прекратить.

Санитары продолжили мести. Старший только покосился на Лапина и сильнее налёг на метлу.

— Не слышал?

— Адриан Христофорыч велели, ваше благородие. Проверяющий едет. Самый главный.

— Пыль тоже проверять станет?

Санитар замер.

— Не могу знать.

Лапин отобрал у него метлу и поставил к стене.

— Пол мыть. Горячей водой. Если воды мало, начинайте от входа. Метлой здесь больше не махать.

— А Адриан Христофорыч ежели спросят?

— Скажешь, Сабуров запретил. Ему привычно.

Оба санитара ушли за вёдрами. Лапин накрыл инструменты чистой холстиной и снова вымыл руки. Пыль уже попала куда могла. Теперь оставалось ждать, сколько новых лихорадок даст сегодняшняя чистота.

Во двор почти вбежал Фитиль. Повреждённую ногу он берёг только тогда, когда за ним наблюдал лекарь; в остальное время костыль едва поспевал за хозяином. Матрос остановился у двери, перевёл дыхание и сунул в зубы пустую трубку.

— Дело — труба, Ваше Резательство. Гипсовый царь пожаловал.

— Кто?

Фитиль вынул трубку.

— Николай Иванович Пирогов. Собственной персоной, с бородой и свитой. Адриан Христофорыч возле него так ходит, будто его к мундиру вместо пуговицы пришили. Ведёт по офицерским палатам. Там с утра и простыни чище, и больные, должно быть, благовоспитаннее.

Лапин посмотрел в коридор. Писарь фон Брадке торопливо снимал со стены закопчённую плошку, а санитар прятал за перегородкой ведро с грязной водой.

Имя Пирогова он знал задолго до того, как впервые взял в руки скальпель. Топографическая анатомия, эфирный наркоз в полевых условиях, гипсовая повязка, сортировка раненых. На экзаменах фамилию произносили спокойно, как название метода или раздел учебника. За ней терялся живой человек.

Теперь этот человек находился в соседнем коридоре.

— Пусть осматривает.

Фитиль прищурился.

— И всё?

— У нас раненый на столе.

— Вот за это я вас и уважаю. К вам хоть государя привези — вы сперва спросите, где у него рана.

— Фитиль.

— Ухожу. Я ведь только весть принёс. Дальше сами со знаменитостями управляйтесь.

На операционном столе лежал рядовой Белозёров, доставленный накануне с четвёртого бастиона. Коническая пуля вошла выше левой ключицы, раздробила её наружный край и застряла под мышцами возле плечевого сустава. Рука сохраняла чувствительность, пульс на запястье прощупывался, однако любое движение вызывало сильную боль. К утру края раны отекли, а кожа вокруг стала горячей.

Пулю следовало удалить. Оставлять в глубине свинец, клочья мундира и костные осколки было опаснее, чем взяться за трудную рану.

Белозёров лежал бледный, с мелкими каплями пота на лбу. Даша поила его водой с ложки, а Крутов проверял крепления стола. Возле стены стоял доктор Штерн. Он пришёл посмотреть на операцию и с тех пор дважды напомнил, что повреждение возле крупных сосудов не прощает излишней смелости.

— Пульс? — спросил Лапин.

Даша положила пальцы на запястье солдата.

— Частый. Слабее, чем утром.

— Хлороформ принесли?

Штерн качнул головой.

— Интендантство отпустило один флакон на три отделения. Его уже употребили при ампутации бедра.

— Ясно.

Белозёров повернул голову.

— Ваше благородие, без усыпления, значит?

— Значит.

— Я вытерплю.

— Не обещай. Тебе нужно лежать смирно. Терпеть будем мы.

Фитиль, задержавшийся у двери, одобрительно кивнул.

— Правильно. Солдату одно страдание, а вас вокруг него четверо.

— Вон.

— Уже нет меня.

Матрос исчез, но пустая трубка ещё секунду торчала из-за косяка.

Белозёрову дали настойку опия и немного водки. Даша обмыла кожу вокруг раны тёплой водой с мылом, после чего Лапин обработал края спиртом. Прокипячённые инструменты успели остыть и лежали в металлическом лотке под чистой тканью. Корпию выварили утром, высушили возле печи и сложили отдельно от старого перевязочного материала.

— Савелий, плечи держи. Даша, руку. Не тяните без команды.

Крутов занял место у изголовья. Даша встала справа и осторожно зафиксировала предплечье.

Лапин сделал разрез по краю входной раны, удалил два клочка сукна и небольшой костный осколок. Белозёров напрягся всем телом, однако Крутов удержал его без рывка.

— Дыши.

Солдат шумно втянул воздух.

— Не могу.

— Можешь. Кричи, если надо. Плечом не двигай.

Лапин расширил доступ и осторожно раздвинул ткани. Работать приходилось почти вслепую. Пуля сидела глубже, чем показалось при первом осмотре. Указательный палец нащупал её тупой край, но свободного пространства для щипцов не хватало.

— Руку немного наружу. Медленно.

Даша отвела предплечье. Белозёров застонал и попытался повернуться, но Крутов прижал его к столу.

— Ещё немного. Стой.

Положение пули изменилось. Теперь Лапин мог подойти к ней сбоку, не проходя рядом с пульсирующим сосудом.

Дверь открылась.

Он не поднял головы. В операционной стало теснее, затем послышался голос фон Брадке:

— Здесь, Николай Иванович, лекарь Сабуров производит одну из своих…

— Тише, коллега.

Голос был низким и спокойным. Человек, которому он принадлежал, не нуждался в повторении.

Лапин ввёл щипцы Крутова в рану и попробовал захватить пулю. Насечка скользнула по свинцу. Инструмент годился для ткани и лигатур, но гладкий деформированный металл удерживал плохо.

— Другие.

Даша подала пулевые щипцы из набора Штерна. Лапин сменил инструмент, снова нашёл пулю и сжал рукояти.

Белозёров дёрнулся.

Пуля вышла на несколько линий, зацепила острым краем повреждённую ткань, и рана быстро наполнилась тёмной кровью. Не артерия. Небольшая вена или мышечная ветвь. Опасно, но поправимо.

— Корпию.

Даша промокнула кровь. Лапин удерживал пулю щипцами и не мог освободить вторую руку без риска снова потерять её в глубине.

Человек, стоявший рядом, понял это раньше остальных.

Он снял сюртук, передал его фон Брадке и закатал рукава рубахи. Затем вымыл руки в приготовленном тазу и подошёл к столу.

Лапин увидел крепкие кисти, коротко остриженные ногти и точные, экономные движения. Пирогов не стал лезть пальцами в глубину раны. Он взял чистую корпию, прижал кровоточащий участок у края разреза и освободил Лапину обзор.

— Теперь, — произнёс он.

Лапин потянул щипцы. Пуля вышла вместе с клочком сукна и упала в лоток.

— Держите ещё.

— Держу.

Лапин осмотрел рану, нашёл повреждённый сосуд и перевязал его тонким шёлком. Пирогов слегка изменил положение пальцев, не мешая работе. Кровь перестала накапливаться.

— Можно отпускать.

Пирогов убрал корпию. Несколько секунд они смотрели на рану, проверяя результат.

Сухо.

Лапин удалил оставшиеся обломки кости и частицы ткани, затем промыл рану тёплой кипячёной водой. Сшивать её наглухо он не стал. Соединил края редкими швами, оставил нижнюю часть открытой для оттока и наложил сухую повязку.

Белозёров к концу операции почти не реагировал на боль. Лицо посерело, пульс стал нитевидным.

— В тёплую палату, — распорядился Лапин. — Поить понемногу. Повязку смотреть каждый час. Если кровь проступит — сразу ко мне.

Крутов и санитар переложили солдата на носилки.

Только теперь Лапин выпрямился и посмотрел на человека напротив.

Пирогов оказался ниже, чем представлялся по портретам, и заметно крепче. Проседь уже тронула бороду. Внимательные глаза не выражали ни одобрения, ни недовольства. Он рассматривал Лапина так же, как несколько минут назад рассматривал рану: без торопливости, но ничего не пропуская.

От него пахло табаком, холодным воздухом и уксусом, которым в госпиталях обтирали руки.

— Чистая работа, — произнёс он.

— Благодаря вам сосуд не пришлось искать в крови.

— Нашли бы. Только позже.

Пирогов вымыл руки ещё раз и внимательно осмотрел лоток.

— Инструменты кипятили?

— Да.

— Все?

— Те, которым кипяток не повредит. Остальные отмываем горячей водой и обтираем спиртом.

— Рукояти рассохнутся.

— Крутов заменит.

Пирогов поднял щипцы из пружинной стали.

— Это что за устройство?

— Сделал санитар. Для лигатур, удаления сора и короткого удержания мелких сосудов.

Он сжал концы и посмотрел, как сходится насечка.

— Грубо. Давление неравномерное.

— Поэтому надолго не оставляем.

— И всё же полезно.

Штерн, до сих пор молчавший у стены, шагнул ближе.

— Я предупреждал господина Сабурова, что кипячение испортит сталь.

Пирогов вернул щипцы на лоток.

— Тогда, доктор Штерн, вам следует найти способ сохранить и сталь, и пациента. Желательно одновременно.

Штерн покраснел, коротко поклонился и отошёл.

Фон Брадке держал сюртук Пирогова на вытянутых руках. Выглядел он так, будто ему вручили не одежду, а чужую ответственность.

— Адриан Христофорович, — сказал Пирогов, надевая сюртук, — распорядитесь прекратить сухое подметание. Пыль оседает на ранах. Полы следует мыть.

— Я уже отдал соответствующее распоряжение-с.

Лапин посмотрел на него.

Фон Брадке поправил пенсне.

— Оно, вероятно, было неверно понято исполнителями.

— Тогда объясните второй раз. И проследите лично.

— Слушаю-с.

— Теперь оставьте нас с господином Сабуровым.

Главный врач поклонился и вышел. Штерн последовал за ним, задержав взгляд на инструментах.

Пирогов посмотрел на Лапина.

— Григорий Михайлович Сабуров?

— Да.

— Пройдёмте во двор. Здесь мало воздуха, а вам его и без того не хватает.

На крыльце было холодно. Ветер шёл со стороны бухты и пробирался под одежду. Лапин вдохнул осторожно, но кашель всё равно начался. Пришлось отвернуться и прижать ко рту платок.

На ткани осталось небольшое красное пятно.

Пирогов заметил его, однако ничего не сказал, пока приступ не прошёл. Затем достал сигару, срезал кончик небольшим ножом и прикурил от защищённой ладонями спички.

— Давно кровохарканье?

Память тела дала смутный ответ.

— Несколько месяцев.

— Жар по вечерам?

— Бывает.

— Пот ночью?

— Бывает.

— Вы, коллега, перечисляете признаки чахотки с таким спокойствием, будто речь идёт о насморке у другого человека.

— Другого лечить легче.

— Это верно.

Пирогов отошёл к краю крыльца. Его взгляд задержался на бочке, в которой кипятили корпию, на верёвках с высушенным полотном и на кирпичном очаге Крутова.

— Я слышал о вас ещё до приезда. Лекарь четвёртого класса требует кипятить инструменты, расходует водку на руки и грозит главному врачу холерой. История звучала занимательно, хотя рассказчик явно рассчитывал на другой вывод.

— Кто рассказывал?

— Неважно. В госпитале слухи передвигаются быстрее раненых.

Пирогов стряхнул пепел.

— Где вы обучались, Григорий Михайлович?

— В университете.

— Это я прочёл в формулярном списке. Меня интересует остальное.

Лапин молчал.

— Вы работаете не так, как учили вас в университете, — продолжил Пирогов. — Не так, как принято у французов или немцев. Вы заранее раскладываете инструменты в порядке употребления. Не ищете сосуды, а идёте к ним. Ассистенту даёте короткие команды, будто он знает последовательность операции прежде вас. И смотрите не на рану отдельно, а на всего человека. Откуда это?

— С войны.

— Вы участвовали только в нынешней кампании.

— Значит, быстро учусь.

Пирогов посмотрел на него поверх сигары. В уголках глаз появились мелкие морщины.

— Любопытно-с.

— Что именно?

— Вы врёте без всякого старания убедить собеседника.

— Хорошая ложь требует времени.

— А у вас его нет?

— У раненых нет.

Пирогов усмехнулся.

— Допустим. Ваше прошлое пока оставим. Объясните настоящее. Зачем вы кипятите корпию?

— После кипятка раны гниют реже.

— Насколько реже?

— Точной ведомости пока нет. Мало времени прошло. Но чистые культи держатся лучше, а рожистого воспаления в моём крыле меньше.

— Причина?

— Зараза переносится на руках, инструментах и старом перевязочном материале.

— Миазмы вы отвергаете?

— Дурной воздух человеку не помогает. Но одной вони для гниения мало.

Пирогов медленно затянулся.

— Продолжайте.

— Холодная вода смывает видимую кровь. То, что вызывает гниль, остаётся. Жар эту заразу уничтожает. Поэтому корпию нужно кипятить, инструменты отмывать, руки обмывать перед каждой операцией. Если есть спирт — обтирать спиртом.

— Вы считаете заразу живой?

Опасная граница находилась совсем близко. Лапин мог сказать правду, но не мог её доказать. Слова о мельчайших организмах вызвали бы больше вопросов, чем пользы.

— Не знаю. Возможно. Важно другое: она переносится и боится жара.

— Откуда вам это известно?

— Из наблюдений.

— Чьих?

— Моих.

— За несколько дней?

— Не только здесь.

Пирогов снова посмотрел на него, но расспрашивать не стал.

— В Вене, — произнёс он после паузы, — доктор Земмельвейс требовал от акушеров мыть руки раствором хлорной извести. Смертность родильниц снижалась. Его выводы приняли без восторга.

Лапин кивнул.

— Людям трудно признать, что они сами приносят смерть на руках.

— Особенно врачам.

— Особенно врачам.

Пирогов докурил сигару до половины и погасил её о край подмёрзшей бочки.

— Теория ваша пока хромает, коллега. Наблюдений мало, доказательства неполны, а объяснение устроит разве что натурфилософа. Но сухие культи спорят убедительнее трактатов. Я осмотрел двенадцать ваших пациентов. У соседей положение хуже.

— У меня поступления легче.

— Не скромничайте. Я умею различать лёгкую рану и чистую работу.

Он подошёл к верёвке, снял с неё полоску сухой холстины и растёр между пальцами.

— Проглаживаете?

— Если есть горячий утюг.

— А воду для питья кипятите?

— Насколько хватает посуды и топлива.

— Выгребные ямы?

— Выше водяных бочек.

— Видел.

— Фон Брадке считает, что план важнее уклона.

— Фон Брадке прослужил достаточно долго, чтобы принимать утверждённую бумагу за природный закон.

Из госпиталя вышел писарь и почтительно поклонился.

— Адриан Христофорович просят дозволения представить господину профессору ведомости и рапорт.

Пирогов коротко кивнул.

Через минуту на крыльце появился фон Брадке. Под мышкой он держал папку, перевязанную зелёной тесьмой. Сначала главный врач посмотрел на Пирогова, затем на Лапина.

— Николай Иванович, осмелюсь представить сведения о движении больных и раненых. Кроме того, я счёл необходимым обратить ваше внимание на некоторые действия господина Сабурова.

— Какие именно?

Фон Брадке открыл папку.

— Самовольное расходование спирта. Порча хирургических принадлежностей кипячением. Использование казённой бочки без разрешения интендантства. Отстранение фельдшера Прохора от исполнения обязанностей. Наконец, вмешательство в устройство выгребных ям и водоснабжения госпиталя.

— Фельдшера за что отстранили? — спросил Пирогов.

— Господин Сабуров утверждает, что тот перевязывал раненых нечистыми руками.

— Утверждаю, — сказал Лапин.

— Прохор служит при госпитале семь лет, — продолжил фон Брадке. — До настоящего времени нареканий медицинского характера не имел.

— Воровство считается медицинским нареканием? — спросил Лапин.

Главный врач повернулся к нему.

— Это голословное обвинение.

— Ведомости проверим — станет не голословным.

— Господа, — негромко произнёс Пирогов.

Оба замолчали.

Пирогов взял папку, просмотрел первые листы и задержался на таблицах движения больных. Он читал долго, иногда возвращаясь к предыдущей странице. Фон Брадке стоял прямо, но его пальцы несколько раз поправили пенсне.

— Эти сведения точны? — спросил Пирогов.

— Насколько возможно при нынешнем количестве поступающих.

— В отделении Сабурова за последние дни умерло меньше ампутированных, чем у доктора Штерна.

— Срок наблюдения слишком мал для выводов.

— Согласен. Поэтому выводов делать не станем. Будем наблюдать дальше.

Фон Брадке заметно расслабился.

Пирогов закрыл папку.

— Для наблюдения условия должны сохраняться. Распорядитесь выдать господину Сабурову мыло, топливо и спирт в разумном количестве. Расход записывать отдельно. Кипячение корпии продолжить. Инструменты осматривать после каждой обработки; всё испорченное вносить в ведомость.

— Но циркуляр…

— Циркуляр не запрещает врачу мыть руки.

— Разумеется, не запрещает-с.

— Значит, противоречия нет. Ямы следует перенести ниже водяных бочек. Если немедленный перенос невозможен, старые присыпать известью, воду брать из верхней ёмкости и кипятить.

— Для работ потребуется согласование с комендантом.

— Согласуйте.

— Это займёт время.

— Тогда начните с извести.

Фон Брадке опустил глаза на папку.

— Слушаю-с.

Пирогов вынул из неё рапорт Лапина, пробежал взглядом текст и вернул главному врачу.

— Оставьте у себя.

— Как прикажете распорядиться?

— Подшейте. Если методы господина Сабурова увеличат смертность или приведут к порче припасов, рапорт получит ход. Если смертность продолжит снижаться, у вас останется любопытный образец служебного усердия.

Лицо фон Брадке сохранило прежнее выражение, но ухо над воротником покраснело.

— Я действовал исключительно в интересах порядка.

— Не сомневаюсь. Теперь употребите тот же порядок для выдачи извести.

— Слушаю-с.

Главный врач поклонился и вернулся в здание.

Лапин проводил его взглядом.

— Вы оставили ему рапорт.

— Разумеется. Рвать казённую бумагу бессмысленно. Напишут новую, длиннее прежней.

— Он попытается пустить её дальше.

— Попытается. Если вы дадите повод.

Пирогов надел перчатки.

— Я не могу отменить субординацию и не собираюсь делать вас удельным князем в одном крыле госпиталя. Но опыт следует продолжить. Ведите записи: рана, операция, обработка, исход. Без цифр ваше кипячение останется причудой больного лекаря.

— Людей для записей нет.

— Найдите. Вы сумели найти бочку.

— Бочку проще научить писать.

— Не всегда.

Пирогов спустился с крыльца и направился к соседнему корпусу. Через несколько шагов остановился.

— Щипцы Крутова покажете мне вечером. И позовите его самого. Мастер должен объяснять собственную работу.

Остаток дня Пирогов провёл в госпитале. Он переходил из палаты в палату, осматривал раненых, менял назначения и несколько раз сам вставал к операционному столу. Никакой свиты возле него вскоре не осталось. Фон Брадке занимался известью, писарь переписывал распоряжения, а сопровождавший Пирогова чиновник не выдержал госпитального воздуха и ушёл во двор.

Лапин видел Пирогова в работе и постепенно перестал замечать историческое имя.

Остался хирург.

Пирогов не делал лишних движений и не торопился ради впечатления. Перед ампутацией он долго ощупывал повреждённую конечность, выбирая уровень разреза. С солдатами говорил спокойно, называл их «братцами» и не обещал того, чего не мог исполнить. Один раз резко остановил молодого лекаря, который собирался отнять голень выше необходимого.

— Вам пилить проще, а ему потом жить, — сказал Пирогов. — Оставьте человеку колено, если оно ещё принадлежит человеку.

Лапин услышал эту фразу из-за соседнего стола и запомнил.

К вечеру привезли ещё две телеги. Отложить разговор пришлось. Они работали при плошках и свечах, пока воздух не стал тяжёлым от дыма. Крутов менял воду в тазах, Даша подавала корпию, а Фитиль таскал дрова и уверял каждого встречного, что состоит при двух великих резателях сразу, поэтому теперь имеет право на двойную порцию каши.

Пирогов услышал это, когда мыл руки.

— А работать вдвое больше вы тоже готовы?

Фитиль задумался.

— Николай Иванович, так ведь каша — дело телесное, а работа — духовное. Их смешивать вредно.

— Любопытно-с. Ступайте за дровами.

— Уже иду. Учёный человек сразу видит, кому что полезно.

Только поздно вечером поток раненых ослаб. Лапин вернулся в каморку, снял сюртук и сел на топчан. Сапоги стягивались плохо: ступни отекли, пальцы не слушались. Со вторым он возился несколько минут, затем бросил его у стены и остался сидеть.

Кашель начался почти сразу. Лапин наклонился, прижал ко рту платок и дождался, пока отпустит. На этот раз крови было немного. Усталость ощущалась сильнее боли. Тело Сабурова израсходовало всё, что могло дать за день, и теперь требовало хотя бы нескольких часов покоя.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Пирогов. Сюртук он не снял, только расстегнул верхние пуговицы. В одной руке держал записную книжку, в другой — щипцы Крутова.

— Не спите?

— Уже нет.

— Тогда позволите пять минут?

— Проходите.

Пирогов сел на единственный табурет. Тот жалобно скрипнул под ним.

— Чай найдётся?

— Заварки нет.

— Значит, кипяток.

Лапин налил воду из небольшого чайника. Пирогов обхватил кружку ладонями и некоторое время молчал. Вблизи он выглядел старше своих сорока четырёх лет. Под глазами лежали тени, в бороде оказалось больше седины, чем Лапин заметил утром.

— Ваш Крутов, — наконец произнёс Пирогов, положив щипцы на стол, — человек полезный.

— Да.

— Я попросил его сделать ещё несколько образцов. С разной шириной концов. Для удержания лигатур вещь удобная. Сосуд доверять ей следует осторожно.

— Я ему то же сказал.

— Он ответил: «Добро».

— Значит, понял.

Пирогов сделал глоток.

— У вас все разговоры такие короткие?

— Когда понимают с первого раза.

— Завидная среда.

За перегородкой кто-то застонал. Послышались шаги Даши и тихий скрип ковша о ведро. Лапин прислушался, но его не позвали.

— Я осмотрел человека, которому вы вчера отняли руку, — сказал Пирогов. — Культя спокойная. Рано судить, но пока работа хорошая.

— Посмотрим через неделю.

— Верно.

Пирогов покрутил кружку.

— Вы знаете, что ваши способы встретят сопротивление?

— Уже встретили.

— Я говорю не о фон Брадке. Он служит инструкции, потому что иной опоры у него нет. Доктора станут сопротивляться сильнее. Признать вашу правоту для них означает признать собственные ошибки.

— Ошибки бывают у всех.

— Смерть пациента делает эту мысль менее утешительной.

Лапин промолчал.

Пирогов посмотрел на его руки. На костяшках остались красные трещины от щёлока и спирта.

— В Вене Земмельвейса высмеивали не потому, что его цифры были плохи. Цифры как раз получились слишком хорошими. Он говорил врачам: вы приносите родильную горячку от трупов. А человеку легче поверить в миазм, провидение или дурное сложение больного, чем увидеть кровь на собственных руках.

— Поэтому нужно показывать результат.

— И вести записи.

— Вы уже говорили.

— Повторение полезно. Особенно упрямым людям.

— Ясно.

Пирогов усмехнулся.

— Вот теперь я понимаю, почему фон Брадке вас не любит.

Он допил воду и поставил кружку на стол.

— Завтра Жогин получит распоряжение выдавать вашему отделению припасы по отдельной ведомости.

— Получать будете не всё, что запросите, и за каждую выдачу придётся расписываться. Однако на первое время вам хватит.

— Жогин найдёт способ придержать припасы.

— Несомненно. Только сделает это аккуратно. Сошлётся на разбитую подводу, задержку в дороге или нужды другого госпиталя. Причина всякий раз будет уважительной.

— Вы говорите о нём как о старом знакомом.

Пирогов повертел пустую кружку и поставил её ближе к краю стола.

— Я знаю людей этого склада. Павел Петрович отличается от обычного казнокрада тем, что понимает меру. Он никогда не возьмёт столько, чтобы опустели полки, и не откажет вам прямо, если отказ можно занести в рапорт. У него непременно найдётся ведомость, расписка или чужое распоряжение.

— Почему же его до сих пор не выгнали?

— А кого поставить вместо него? — Пирогов помолчал, прислушиваясь к шагам за перегородкой. — Интендантство держится на людях, которые помнят, на каком складе осталась мука, где искать исправные подводы и с кем договориться, чтобы обоз не простоял неделю. Жогина можно отдать под следствие завтра же. На его место, возможно, назначат человека честного. Пока тот освоится, госпиталь останется без хлеба и топлива.

— Удобно выходит.

— Отнюдь. Удобными бывают объяснения. А это положение дел.

— Положение можно изменить.

— Можно. Только сперва следует убедиться, что больной выдержит лечение.

Лапин посмотрел на Пирогова. Тот говорил без снисходительности и не пытался защитить Жогина. За спокойными словами стояла усталость врача, который слишком часто видел, как правильная операция убивает ослабленного пациента.

— Тогда ничего не трогать и ждать, пока сгниёт?

— Нет. Убирать гниль там, куда сегодня хватает рук. Завтра, если повезёт, доберёмся до следующего места.

На столе лежали грубые щипцы Крутова. Возле них стояла металлическая кружка с остывающим кипятком. За дощатой перегородкой кто-то тяжело кашлял, сестра уговаривала раненого выпить воды, скрипела плохо подогнанная койка.

Лапин провёл пальцем по зазубренному краю столешницы.

— Получается пластырь. Рану он не вылечит.

— Зато иногда не даёт человеку истечь кровью, пока до него не дошёл лекарь.

Ответа у Лапина не нашлось.

Пирогов поставил кружку на стол и поднялся с табурета. Несколько часов в тесной каморке дали о себе знать: он выпрямился не сразу, провёл ладонью по пояснице и только потом надел сюртук.

— Через три дня я должен уехать. До отъезда просмотрю ваши записи. Заодно составим описание нового порядка обработки ран, чтобы его смог повторить любой лекарь, а не только вы.

— С объяснением причин?

— Пока без причин. Мы не знаем их достаточно хорошо. Запишем последовательность действий, расход припасов и результаты по каждому больному. Если цифры подтвердятся, появится основание продолжать работу и требовать снабжения.

— А если на следующей неделе смертность вырастет?

— Тогда разберём каждого умершего. Возможно, вы допустили ошибку. Возможно, я слишком поспешно поверил первым результатам. Врач, который заранее объявил себя правым, становится опаснее болезни.

Пирогов дошёл до двери и взялся за ручку, но выходить не спешил.

— И ещё одно. Осада может затянуться на месяцы. Ваши лёгкие столько ждать не обязаны. Спите при любой возможности.

— Постараюсь.

— Вы произносите это так, будто уже решили не исполнять совет.

— Другого честного ответа у меня нет.

Пирогов коротко усмехнулся.

— Бывает.

Слово прозвучало сухо и почти по-солдатски. Пирогов вышел, дверь за ним закрылась, и Лапин остался один. На столе рядом с новыми щипцами лежало подписанное распоряжение. Бумага давала ему несколько дней спокойной работы. Возможно, неделю. В госпитале даже такая отсрочка считалась подарком.

Бумага не давала полной свободы и не превращала Жогина в послушного кладовщика. Она только разрешала продолжать опыт, получать ограниченное количество мыла, спирта и топлива и вести отдельную ведомость.

Этого хватало.

Фон Брадке подшил рапорт, а не отказался от него. Жогин исполнит приказ так, чтобы каждый кусок мыла пришлось отвоёвывать заново. Штерн станет ждать первой загнившей культи. Пирогов скоро уедет.

Но завтра корпию снова будут кипятить. Воду возьмут из верхней бочки. Старую яму присыплют известью. Несколько раненых получат шанс, которого вчера у них не было.

Лапин погасил свечу и лёг, не раздеваясь. В темноте слышались кашель, шаги дежурного санитара и далёкие орудия с Южной стороны.

Работы стало больше.

Значит, можно было спать.

Через несколько минут его всё-таки позвали.

Лапин нащупал сапоги, поднялся и открыл дверь.

— Что случилось?

— У Белозёрова повязка кровит, ваше благородие.

— Ясно. Свет прибавьте. Сейчас буду.

Он застегнул сюртук и пошёл в операционную.

— Работаем.

Глава 5. Свои люди

Утром во двор въехала телега с припасами.

Возница придержал лошадь у крыльца, обругал застрявшее в колее колесо и спрыгнул в грязь. Под рогожей лежали берёзовые поленья, два ящика мыла, свёртки некрашеной холстины и небольшой бочонок спирта с казённой печатью. Рядом стоял мешок хлорной извести. Всего было немного, но ещё вчера Лапин не получил бы и половины без трёх прошений и двух недель ожидания.

Крутов вышел из отделения, осмотрел груз и постучал костяшкой пальца по бочонку.

— Полон?

Возница пожал плечами.

— По бумаге полон.

— Значит, мерить будем.

— Мерьте. Моё дело привезти.

Следом за телегой появился Жогин. Он шёл неторопливо, выбирая сухие места между колеями. Тёмный сюртук был застёгнут до горла, сапоги успели забрызгаться только у каблуков. Под глазами лежали привычные тени, а длинные пальцы одной руки придерживали папку с ведомостями.

Интендант остановился перед Лапиным и приподнял фуражку.

— Доброе утро, Григорий Михайлович. Прибыл исполнить распоряжение Николая Ивановича. Лично, чтобы впоследствии не возникло недоразумений.

— Уже возникли?

— Помилуйте, пока ни одного. Тем и дорожу.

Он передал Лапину лист. Внизу стояли подписи кладовщика и писаря, возле каждой позиции значилось количество. Отдельной строкой указывалось, что имущество выдаётся отделению лекаря Сабурова для наблюдения за новым порядком обработки перевязочного материала.

Ни свободы, ни доверия бумага не давала. Она только позволяла Жогину точно знать, сколько получил Лапин и куда всё должно было деться.

— Савелий, принимай, — распорядился Лапин. — Спирт измерить. Холстину убрать от сырости. Известь не ставить рядом с мылом.

— Добро.

Крутов позвал двух санитаров и полез на телегу. Жогин наблюдал, как они снимают груз, не вмешиваясь и не торопя. Когда бочонок поставили на землю, он провёл пальцем по сургучной печати.

— Прошу обратить внимание: спирт отпущен без примеси. Двадцать штофов. Расход полагается вносить в особую книгу.

— Внесём.

— На обработку рук, инструментов и ран?

— Краёв ран.

— Благодарю за уточнение. Ведомость любит точность.

— Раненые тоже.

Жогин едва заметно улыбнулся.

— В этом мы с вами единодушны, друг мой.

За его спиной Даша и санитар развешивали вываренную корпию. Крутов успел починить ещё одну бочку, поэтому теперь в одном дворе кипятили перевязочный материал и воду для питья. Из-под навеса тянуло дымом. Возле очага лежала разобранная тележная ось, которую собирались пустить на топливо.

Интендант подошёл к бочкам и осмотрел глиняные заплаты.

— Хозяйство ваше разрастается.

— Людей привозят больше.

— Людей всегда привозят больше, чем припасов. Это одно из немногих правил, которое ни один циркуляр не в силах изменить.

Жогин поднял край высохшей холстины и растёр ткань между пальцами.

— Николай Иванович распорядился поддерживать ваш опыт. Я исполню. Вы получите мыло, некоторое количество спирта и топливо сверх прежнего расхода. При наличии на складе, разумеется.

— Разумеется.

— Однако советую вести записи особенно тщательно. Теперь каждый лишний штоф, каждое полено и каждый аршин ткани будут замечены.

— Кем?

— Всеми, кому их не досталось.

Лапин посмотрел на телегу. Дрова были сухими, но их хватило бы ненадолго. При непрерывном кипячении половина уйдёт за несколько дней. Остальные отделения продолжали топить палаты сырым хворостом и обломками ящиков.

Жогин не угрожал. Он объяснял счёт.

— Вы отняли эти припасы у других? — спросил Лапин.

— Ничего не отнимал. Перераспределил в соответствии с письменным распоряжением профессора Пирогова.

— Откуда?

— Дрова предназначались для второго офицерского корпуса. Холстина — для носилок. Спирт составлял запас на случай большого поступления раненых. Мыло удалось собрать понемногу с трёх складов.

— В офицерском корпусе станет холоднее.

— Если расход не уменьшат — станет.

— А при большом поступлении не хватит спирта.

— Возможно.

Жогин говорил спокойно, не оправдываясь. На его месте другой чиновник скрыл бы происхождение груза или сослался на распоряжение начальства. Этот хотел, чтобы Лапин представлял цену каждой выданной вещи.

— Можно было отпустить меньше, — сказал Лапин.

— Николай Иванович указал количество.

— И вы не убавили ни штофа.

— Я не нарушаю прямых приказов. Это вредная привычка.

Санитары сняли с телеги последний ящик. Крутов разложил дрова под навесом и накрыл брезентом.

— Сошлось, барин лекарь. В бочонке недоливу на кружку, не более.

Возница возмущённо вскинул голову.

— Пока везли, усохло.

— Спирт? — спросил Крутов.

— Бочка новая. В дерево ушло.

— Добро. Из тебя потом выйдет.

Жогин тихо кашлянул, скрывая усмешку.

— Видите, Григорий Михайлович, какие подозрительные люди вас окружают. Даже естественной убыли не признают.

— Спирт имеет свойство убывать возле казённого склада.

— Как и прочее имущество. Война, друг мой. Все вещи куда-нибудь убывают.

Он протянул Лапину перо. Подписывать пришлось на крышке ящика. Чернила на холоде загустели, и первая буква вышла слишком жирной.

— Один экземпляр вам, другой мне, третий фон Брадке, — объяснил Жогин. — Еженедельно ваш расход станут сверять с числом операций и перевязок.

— Кто станет?

— Пока не решено. Возможно, господин Нелидов, когда поправится. До ранения он служил при штабе и умеет обращаться с бумагами.

Лапин поднял голову.

— Какой Нелидов?

— Штабс-капитан Аркадий Сергеевич. Его вчера доставили на перевязочный пункт у Михайловской батареи. Сегодня должны перевести сюда. Рука раздроблена осколком.

Жогин забрал подписанный лист, промокнул чернила песком и спрятал бумагу в папку.

— Прошу вас не видеть умысла в каждом моём слове. Нелидова я знаю шапочно. Образованный молодой человек, хотя излишне нервен.

— Откуда вам известно о его переводе?

— Снабжение требует осведомлённости. Нужно заранее знать, сколько привезут ртов, сколько понадобится коек и куда девать умерших. Вы видите рану после того, как больного положат на стол. Я должен увидеть её в ведомости раньше.

— Раны в ведомостях не кровят.

— Именно поэтому с ними легче работать.

Жогин надел фуражку.

— Не стану мешать. Через неделю ожидаю первую запись о расходе. Если потребуется что-либо сверх выданного, подавайте требование через фон Брадке. Со своей стороны обещаю рассмотреть его без задержки.

— А выдать?

— Если будет что выдавать.

Он поклонился и направился к воротам. У самой телеги остановился, пропуская санитаров с носилками, затем отошёл в грязь, чтобы не задеть раненого чистым рукавом.

Лапин проводил его взглядом.

Пирогов добился припасов. Жогин выдал их полностью, заранее показал цену и оставил за собой право отказать в следующий раз. Придраться было не к чему.

— Хитрый, — произнёс Крутов.

— Да.

— Дрова всё равно хорошие.

— Поэтому и хитрый.

Крутов подумал и кивнул.

— Добро.

В отделении пахло щёлоком, мокрой тканью и известью. Утренние перевязки ещё не закончились. Даша переходила от койки к койке, снимала старую корпию и складывала её в закрытое ведро. Волосы под косынкой намокли от пота, на щеке осталась серая полоса.

Лапин заметил, что девушка дважды перечитала одну и ту же запись на дощечке у койки и всё равно перепутала приготовленные повязки.

— Эта для Кондратьева, — сказал он.

Даша посмотрела на свёрток в своих руках.

— Я к нему и иду.

— Кондратьев лежит у окна.

Она оглянулась на противоположный конец палаты и виновато улыбнулась.

— Сейчас отнесу.

— Когда спала?

— Ночью.

— Сколько?

— Не считала.

— Значит, мало.

— Я не устала, Григорий Михалыч.

— Уже вижу.

Входная дверь открылась, и в палату вошла грузная женщина в тёмном платье. Белый чепец сидел без единой складки, хотя подол был забрызган грязью почти до колен. За ней держались две молодые сестры в одинаковых серых платьях и белых передниках. Одна несла узел с бельём, другая прижимала к груди небольшую икону.

Женщина остановилась в проходе и осмотрела палату. Сначала койки, затем закрытые вёдра, чистую ткань на столах и только после этого людей.

— Здравствуй, Дарья.

Даша быстро поставила повязки на край стола.

— Здравствуйте, Матрёна Филипповна.

Старшая сестра подошла ближе и взяла её за подбородок.

— Глаза покажи.

— Чего их показывать?

— Мне виднее, чего.

Матрёна повернула лицо девушки к окну. Под глазами у Даши проступили тёмные полукружья, кожа стала бледнее, чем неделю назад.

— Опять ночью сидела?

— У Белозёрова кровь пошла. Потом у старика жар поднялся.

— А других сестёр в госпитале уже не осталось?

— Я знала, что делать.

— Вот и беда. Как узнает девчонка, что делать, так сразу решает делать за всех.

Матрёна отпустила её и повернулась к Лапину.

— Вы лекарь Сабуров?

— Да.

— Матрёна Филипповна. Старшая над сёстрами. О вас говорят разное.

— Здесь обо всех говорят разное.

— Верно. Одни говорят, вы хороший лекарь. Другие — что без креста и начальства не боитесь. Третьи говорят, будто всё это одно и то же.

— А вы кому верите?

— Рукам.

Она посмотрела на его пальцы, покрасневшие от щёлока, затем на инструменты под чистой тканью.

— Пока руки у вас заняты делом.

— Кого привели?

Матрёна кивнула молодым женщинам.

— Лизавету и Анну. Обе из общины, обе обучены простому уходу. Лиза читает и пишет, Анна крепче и крови меньше боится. Оставлю их у вас на несколько дней. Если не загубите, останутся дольше.

Худенькая Лизавета поклонилась. Ей было около восемнадцати. Лицо оставалось бледным, а пальцы так сильно сжимали узел, что побелели ногти. Анна выглядела старше, держалась прямо и смотрела на раненых без любопытства.

— Руки мыть перед каждой перевязкой, — сказал Лапин. — После лихорадочных больных — особенно тщательно. Старую корпию не класть рядом с чистой. Воду для питья брать из верхней бочки и кипятить.

— Слыхали? — спросила Матрёна.

— Слыхали, — ответила Анна.

Лизавета кивнула.

— Голос у тебя тоже имеется, девонька.

— Слышала, Матрёна Филипповна.

— Вот и ладно.

Даша взяла приготовленные повязки.

— Я им всё покажу.

— Ты им ничего не покажешь, — отрезала Матрёна. — Ты пойдёшь спать.

— Сейчас нельзя. У нас ещё одиннадцать перевязок.

— У них руки есть.

— Они не знают порядка Григория Михалыча.

— Узнают. Не святые горшки обжигают.

Даша повернулась к Лапину, рассчитывая на поддержку.

— Я закончу и пойду.

— Нет, — сказал он. — Иди сейчас.

— Но Белозёрова нужно смотреть через час.

— Я посмотрю.

— У вас операция.

— Значит, посмотрит Анна.

Матрёна одобрительно хмыкнула.

— Слышала лекаря? Ступай.

Даша открыла рот, но спорить не стала. Сняла передник, аккуратно сложила его и пошла к выходу. У двери задержалась.

— Если что случится, разбудите.

— Не случится, — сказала Матрёна. — А если случится, без тебя управятся. Охолонь.

Когда Даша вышла, старшая сестра приблизилась к Лапину.

— Она при вас третью ночь не спит.

— Я не велел.

— Молодые редко губят себя по приказу. Чаще по собственной охоте.

— Здесь все не высыпаются.

— Все и мрут. Не лучший пример.

Матрёна говорила без обвинения, но её взгляд оставался жёстким.

— Я пришлю ещё сестёр, если дадут. Вы учите их чистоте, я прослежу, чтобы они не падали возле ваших столов. Только и вы меру знайте.

— Меры здесь нет.

— Значит, заведите. Вы же завели кипяток там, где его отродясь не было.

Лапин посмотрел на неё внимательнее.

— Справедливо.

— Вот и договорились.

Матрёна повернулась к новеньким.

— Лиза, узел положи. Анна, покажи ей, как рукава подвязать. Волосы убрать под косынку. К раненому ничего лишнего не должно свисать.

Она прошла к ближайшей койке и сама поправила сползшую шинель на груди спящего солдата. Её движения не соответствовали тяжёлой фигуре: быстрые, привычные, без лишнего шума.

Лапин вернулся к перевязкам.

До полудня Лизавета дважды роняла корпию, один раз перепутала чистое ведро с использованным и побледнела, когда пришлось снять повязку с ампутированной голени. После третьего замечания она перестала извиняться и начала слушать. Анна работала медленнее Даши, но держала руки уверенно и задавала вопросы только после того, как заканчивала порученное.

Матрёна осталась в отделении. Она не вмешивалась в назначения и не пыталась советовать лекарю, зато замечала всё остальное: пустую кружку у лихорадочного, мокрое бельё под раненым, слишком туго завязанную тесёмку. Через час Лапин понял, почему сёстры боялись её больше, чем фон Брадке.

Снаружи заскрипели колёса. Во двор вошёл санитар.

— Ваше благородие, тяжёлого привезли. Офицер. Рука разбита.

— На сортировку.

— Он без памяти почти.

— Тем более.

Носилки поставили возле операционного стола. На них лежал худой мужчина лет тридцати в расстёгнутом мундире. Правый рукав был разрезан от плеча и пропитан кровью. Выше локтя затянули ремень, подложив под него обрывок ткани. Лицо раненого стало серым, губы посинели от холода.

— Штабс-капитан Нелидов, — сообщил сопровождавший фельдшер. — С третьего бастиона. Осколком бомбы в руку. Кровь еле уняли.

Лапин разрезал остатки рукава и ослабил ремень, прижав плечевую артерию пальцами. Кровотечение возобновилось не сразу. Значит, часть сосудов пережало обломками и размятыми тканями.

Повреждение начиналось выше локтя. Сустав был открыт, нижний конец плечевой кости раздроблен, предплечье держалось на полосах мышц и кожи. Пальцы холодные. Пульса на запястье не было. В глубине раны застряли клочья сукна и чёрная земля.

Сохранить руку не получится. Даже если соединить кости, кровообращение не восстановить. Попытка обойдётся Нелидову жизнью.

— Когда ранило?

— Перед рассветом.

— Чем обезболивали?

— Опий дали. Немного.

— Хлороформ есть?

Анна открыла шкаф и достала небольшой тёмный флакон.

— Остался после вчерашнего.

Лапин посмотрел на просвет. На дне было немного, но для короткой ампутации могло хватить, если давать осторожно. После разговора с Пироговым фон Брадке отпустил флакон из общего запаса. Первая польза от бумаги уже лежала у Лапина на ладони.

Нелидов открыл глаза.

— Где я?

— В госпитале.

— Рука?

— Плохо.

Штабс-капитан попытался повернуть голову. Увидел разрезанный рукав и быстро отвёл взгляд.

— Пальцев не чувствую.

— Кровь к ним не идёт.

— Это можно исправить?

Лапин не ответил сразу. Нелидов понял по паузе.

— Нет. Руку придётся отнять выше повреждения.

Нелидов сглотнул и здоровой рукой вцепился в жердь носилок.

— Всю?

— Выше локтя.

— Может быть, не торопиться? Пирогов ведь здесь. Я слышал, Николай Иванович сохраняет конечности, которые другие лекари отнимают.

— Сохраняет, если есть что сохранять.

— Пусть хотя бы посмотрит.

— Посмотрит, если успеет. Решение от этого не изменится.

Нелидов облизал пересохшие губы.

— Я штабс-капитан. Мне тридцать лет. Как я буду служить без руки?

— Сначала выживите.

— Вы не ответили.

— Сейчас это не главный вопрос.

Офицер закрыл глаза и несколько секунд лежал молча. Потом заговорил торопливо, почти не переводя дыхания:

— Знаете ли, перед боем я читал Лермонтова. Глупость, конечно. Там было: «И с грустью тайной и сердечной я думал: жалкий человек…» А дальше не помню. Столько лет помнил, а теперь вылетело. Вы читали «Валерик», доктор?

— Читал.

— Он ведь тоже был на Кавказе. Вероятно, видел такие раны. Хотя по стихам не скажешь. В стихах кровь чище.

— Берегите дыхание.

— Я не боюсь.

— Боитесь. Это не стыдно.

Нелидов открыл глаза и впервые посмотрел на него прямо.

— Зачем вы так?

— Чтобы не тратили силы на враньё. Бояться можно. Дёргаться нельзя.

Офицер посмотрел на инструменты. Крутов уже вынул ножи из горячей воды и вытирал их чистой холстиной. Лизавета готовила корпию, стараясь не глядеть на раздробленную руку. Анна складывала шёлковые нити.

— Наркоз будет? — спросил Нелидов.

— Хлороформ. Его мало, поэтому работать придётся быстро. Уснёте не сразу и проснётесь, возможно, раньше конца.

— Обнадёжили.

— Я не для этого здесь.

В дверях появилась Матрёна. Она посмотрела на Нелидова, потом на Лизавету.

— Девонька, не белей раньше больного. Дыши носом. Если начнёт мутить, отойди от стола, но лоток не роняй.

— Не уроню.

— Все так говорят до первого раза.

Лапин обмыл руки, растёр их мылом и обтёр спиртом. Кожу на плече Нелидова очистили тёплой водой, волосы сбрили. Крутов ещё раз проверил стол.

— Нож острый?

Он провёл лезвием по натянутой нитке. Та распалась без усилия.

— Добро.

Лапин осмотрел здоровую левую руку штабс-капитана.

— Кольца нет.

— Я не женат.

— Это сейчас неважно. Спрашиваю, чтобы ничего не потеряли.

— У меня часы были.

Фельдшер показал карманные часы на цепочке.

— При нём были. И бумажник.

— Передайте Матрёне под расписку.

— А почему не мне? — спросил Нелидов.

— Потому что через минуту вы уснёте.

Анна сложила в несколько слоёв чистую ткань и смочила её хлороформом. Лапин сам поднёс маску к лицу раненого, оставив доступ воздуху.

— Дышите спокойно.

— Запах сладкий.

— Бывает.

— Если я не проснусь…

— Тогда часы вам не понадобятся.

Нелидов неожиданно усмехнулся.

— Вы всегда так утешаете?

— Только офицеров.

Дыхание постепенно углубилось. Лапин считал вдохи и следил за пульсом на левой руке. Веки штабс-капитана перестали дрожать, пальцы разжались.

— Хватит. Маску убрать. Если начнёт приходить в себя — понемногу добавишь. Не лей прямо на ткань возле свечи.

Анна кивнула.

— Савелий, плечо. Второй — грудь. Лиза, стой у лотка и слушай команды. Матрёна Филипповна, пульс возьмёте?

— Возьму.

Она положила пальцы на левое запястье Нелидова.

Лапин выбрал место выше раздробленных тканей, где мышцы оставались целыми. Высоко, но не у самого плечевого сустава. Чем длиннее культя, тем легче Нелидову будет потом управляться с одеждой и, если повезёт, с протезом.

— Работаем.

Первый разрез прошёл через кожу. Лапин сформировал передний и задний лоскуты, затем пересёк мышцы. Крутов прижал артерию выше разреза, поэтому крови было меньше, чем ожидалось.

Нелидов застонал и повернул голову.

— Просыпается, — сказала Матрёна.

— Немного хлороформа.

Анна снова поднесла ткань. Лапин подождал два вдоха.

— Убрать.

Кость перепилили быстро. Крутов принял отделённую руку и положил в таз, накрыв холстиной. Лизавета на этот раз не отвернулась, но губы у неё стали бескровными.

— Нить.

Она подала шёлк не той толщины.

— Тоньше.

Пальцы девушки заметались по лотку.

— Эта?

— Да.

Лапин нашёл конец плечевой артерии, подхватил его щипцами Крутова и перевязал. Инструмент всё ещё был грубым, но после правки насечка держала лучше. Остальные сосуды пришлось искать по одному. Кровь постепенно перестала выступать.

— Пульс? — спросил он.

— Частый, — ответила Матрёна. — Слабеет.

— Хлороформ больше не давать. Укрыть ноги. Крутов, не отпускай плечо.

Лапин промыл культю тёплой кипячёной водой, удалил костную пыль и повреждённые края мышц. Спиртом обработал только кожу вокруг. Шить наглухо не стал: соединил лоскуты несколькими редкими швами, оставив нижний край свободным для оттока.

— Корпию.

Лизавета подала чистый материал. Руки у неё дрожали, но теперь она смотрела туда, куда следовало.

Повязку наложили плотно, не перетягивая плечо. Лапин проверил, не проступает ли кровь, и только после этого отступил от стола.

— На койку возле печи. Согревать постепенно. Пить давать по ложке, когда окончательно очнётся. Повязку осматривать каждые полчаса первые два часа.

Матрёна убрала пальцы с запястья больного.

— Пульс держится.

— Хорошо.

Санитары переложили Нелидова на носилки. Когда его понесли, пустой рукав мундира соскользнул с края стола. Лизавета подняла рукав и замерла, не зная, куда деть.

— В узел с его вещами, — сказала Матрёна. — Ничего не выбрасывай без спроса.

Девушка послушалась.

Лапин опустил руки в таз. Вода сразу стала розовой. За спиной Матрёна что-то тихо сказала Анне, затем обе сестры вышли вслед за носилками.

Старшая задержалась в дверях.

— Быстро управились.

— Наркоз короткий.

— Не о том говорю.

Лапин вытер руки.

— О чём?

Матрёна кивнула в сторону таза, где под холстиной лежала отнятая рука.

— Иные торопятся так, будто от покойника убегают. Вы не торопились.

— Медлить тоже нельзя.

— Вот и я вижу: нельзя, а вы успеваете.

Она посмотрела на Лизавету.

— Эту не гоните. Трусливая, зато слышит с первого раза.

— Посмотрим.

— Посмотрите. Только не долго. Девонька зелёная уже.

Лизавета стояла у стены и держала лоток обеими руками.

— Выйди на воздух, — сказал Лапин. — Пять минут. Потом вымоешь лоток.

— Я могу сейчас.

— Выйди.

Она поклонилась и поспешила в коридор.

Матрёна одобрительно кивнула.

— Учитесь.

— Чему?

— Мере.

— До неё далеко.

— Ничего. Дорога знакомая.

Она ушла, оставив после себя слабый запах мыла и ладана.

Нелидов очнулся к вечеру.

Лапин подошёл к нему после обхода. В палате горели две плошки, но света всё равно не хватало. Пламя отражалось в металлической кружке и в потемневшем стекле окна. У печи сушились портянки, поэтому к обычному госпитальному запаху прибавился мокрый войлок.

Штабс-капитан лежал на спине. Правое плечо было туго перебинтовано и прикреплено к туловищу широкой полосой ткани. Пустой рукав Матрёна сложила на табурете вместе с мундиром.

— Аркадий Сергеевич.

Нелидов открыл глаза не сразу.

— Где рука?

— Отняли.

— Я знаю. Где она?

Лапин посмотрел на него внимательнее.

— За госпиталем. Её похоронят вместе с остальными.

— Вместе с остальными, — повторил Нелидов.

Здоровой рукой он осторожно коснулся повязки и сразу отдёрнул пальцы.

— Болит кисть.

— Бывает.

— Но кисти нет.

— Нервы ещё не поняли.

— А когда поймут?

— Не скоро. Может быть, никогда до конца.

Нелидов прикрыл глаза. На виске выступил пот.

— Я чувствую пальцы. Будто они сжаты. И ногти впиваются в ладонь.

— Это пройдёт или станет слабее.

— Вы говорите так спокойно.

— У вас жара нет. Повязка сухая. Поэтому спокойно.

— Я не об этом.

Лапин отогнул край одеяла и проверил ноги. Тёплые. Пульс оставался частым, но не исчезал под пальцами.

— Пить хотите?

— Нет.

— Всё равно выпьете.

Он подал кружку. Нелидов сделал два глотка и отвернулся.

— Зачем вы меня спасли?

— Работа такая.

— Теперь я никому не нужен.

— Это вы быстро решили.

— Саблю держать не могу. Стрелять не могу. Даже мундир без помощи не надену.

— Научитесь.

— Чему? Застёгивать пуговицы зубами?

— Если понадобится.

Нелидов посмотрел на него с раздражением. Это было лучше, чем пустой взгляд.

— Вам легко говорить. У вас обе руки.

Лапин опустил кружку.

— Да.

Спорить было не о чем. Можно сколько угодно рассказывать о протезах, переучивании и службе без строя, но Нелидов пока видел только пустой рукав. Остальное для него не существовало.

— Я закончил кадетский корпус, — произнёс штабс-капитан после паузы. — Десять лет служил. Отец продал часть имения, чтобы меня снарядить. Всё напрасно.

— Читать умеете?

Нелидов нахмурился.

— Разумеется.

— Писать левой рукой пробовали?

— Нет.

— Попробуете.

— Для чего?

— Мне нужны записи по раненым. Фамилия, рана, операция, чем обрабатывали, что стало через день и через неделю. Пирогов потребовал вести наблюдения.

— Вы предлагаете мне считать ваши повязки?

— Сначала научитесь держать перо. Потом будете считать.

— Госпитальный писарь из штабс-капитана.

— Здесь есть люди и с худшей карьерой.

Нелидов отвернулся к стене.

— Это унизительно.

— Умирать от скуки унизительнее.

— Вы всем калекам предлагаете службу?

— Тем, кто умеет писать.

— А если я откажусь?

— Будете лежать.

Лапин забрал кружку и поднялся.

— Подумайте. Торопиться некуда. Раньше чем через несколько дней я вас к столу всё равно не посажу.

— Вы уверены, что я выживу?

— Нет.

Нелидов снова повернул голову.

— Честный ответ.

— Других нет.

Лапин пошёл к соседней койке. За спиной послышалось:

— Доктор.

Он остановился.

— Бумагу можно будет получить завтра?

— Можно.

— И перо.

— Перо тоже.

— Я только попробую.

— Этого хватит.

В дверях стояла Матрёна с чашкой жидкой каши. Она пропустила Лапина и ничего не сказала. Только посмотрела на него, затем на Нелидова.

К ночи похолодало. Ветер усилился и гнал через двор мелкую ледяную крупу. Дым от печей стелился низко, попадал в окна и заставлял раненых кашлять.

Лапин вышел на крыльцо после перевязки Белозёрова. Кровотечение больше не повторялось, но возле раны появился отёк. Температура оставалась невысокой. Пока можно было ждать.

Возле стены темнела фигура Фитиля. Матрос сидел на полене и пытался раскурить пустую трубку, прикрывая её ладонью от ветра.

— Табак от этого не появится, — сказал Лапин.

— А я не курю. Я вспоминаю.

— Что?

— Как курил.

— Полезное занятие.

— Дешевле настоящего табаку.

Фитиль убрал трубку и подвинулся на полене.

— Весточка у меня, Ваше Резательство. Не то чтобы важная, а так, для общего расстройства духа.

— Говори.

— Прохор никуда не делся. При складе околачивается. Сегодня утром с писарем Адриана Христофорыча встречался.

— Видел?

— Обоими глазами. Даже тем, который хуже служит.

— О чём говорили?

— Ушей на такое расстояние Господь не выдал. Но писарь дал Прохору бумагу, а Прохор писарю — мешочек.

— Что в мешочке?

— Звенело. Может, молитвы металлические.

— Куда Прохор отнёс бумагу?

— К Жогину не ходил. Пошёл к нижним складам, где маркитанты товар принимают. Потом вернулся без неё.

Лапин прислонился плечом к косяку. Холод сразу прошёл через сюртук.

— Ещё что-нибудь?

— Спирт ваш сегодня уже считали. Кладовщик спрашивал у возницы, целиком ли доставил. А Прохор возле телеги всё кружил и носом водил.

— Пусть считает.

— Так-то оно так. Только человек, который долго считает чужое, однажды непременно найдёт недостачу. Даже если сперва её не было.

— За спирт отвечает Крутов.

— Крутову я верю. А замку на вашей каморке — не очень. Его гвоздём открыть можно.

— Поставим другой.

— Уже сказал Савелию. Он ответил: «Спроворю». Разговорчивый человек.

Фитиль некоторое время смотрел во двор. Возница увозил пустую телегу, и колёса снова вязли в грязи.

— Вы с Павлом Петровичем осторожнее, — сказал матрос. — Он добрый, пока бумагу подписывает. А как бумага подписана, сразу выходит, что сам ты себе яму вырыл.

— Он сегодня всё выдал.

— Вот потому и осторожнее. Когда у такого человека обе руки на столе, значит, ногу под столом надо искать.

Лапин невольно усмехнулся.

— Глубокая мысль.

— Морская. На суше таких не бывает.

— За Прохором смотри. Сам не лезь.

— А если он полезет?

— Тогда зови меня.

— Вы его кашлем напугаете?

— Фитиль.

— Ясно. Смотрю, не лезу. В случае чего кричу.

Он поднялся, сунул трубку за пазуху и заковылял к кухне.

— Куда?

— Кашу вспоминать. Настоящую нынче дают редко.

Лапин остался на крыльце. Прохор искал бумаги, складские люди считали спирт, Жогин заранее предупредил о недовольстве соседних отделений. Ничего необычного. В госпитале ежедневно воровали, доносили и сводили старые счёты. Не всякий шёпот за сараем был заговором.

Однако замок стоило сменить.

Поздно вечером Лапин сел за ведомости. Пирогов потребовал записывать состояние каждого оперированного, и откладывать было нельзя. Пока в памяти сохранялись подробности, он занёс в журнал Белозёрова и Нелидова, указал количество израсходованного спирта, шёлка и корпии. Потом начал составлять требование на новые плошки и масло.

Перо царапало бумагу. Почерк Сабурова был мелким и ровным, но Лапин ещё не до конца к нему привык. После нескольких строк пальцы задрожали. Клякса закрыла половину фамилии.

Он выругался, присыпал лист песком и начал заново.

За день тело успело устать так, будто разгружало ядра. В груди саднило, между лопатками тянуло, а левая кисть временами немела. Лапин несколько раз сжимал пальцы, возвращая им послушание.

Из палаты донёсся кашель. Затем тихий голос сестры:

— Воды принести?

Раненый что-то невнятно ответил.

Лапин отложил перо. До сна оставалось проверить Нелидова, Белозёрова и двух ампутированных. Если всё спокойно, можно будет лечь часа на три.

В коридоре горела одна свеча. Света хватало только на ближайшие двери. Дальше стены уходили в полумрак, и Лапин шёл на голоса, кашель и редкий скрип коек.

У палаты Белозёрова он остановился.

Даша сидела на стуле возле двери и спала, привалившись плечом к стене. Матрёна всё-таки уложила её днём, но к вечернему дежурству девушка вернулась. Косынка сползла на затылок, несколько русых прядей упали на щёку. Руки лежали на коленях, покрасневшие от горячей воды и щёлока.

На полу возле её ног стояла кружка. Вода давно остыла.

Лапин хотел разбудить Дашу и отправить в постель. Потом услышал ровное дыхание Белозёрова за дверью. Повязку уже проверили, на табурете лежала чистая корпия, рядом стояла закрытая плошка с водой. Девушка закончила работу и села на минуту. Организм решил за неё.

Сюртук снимать не стоило. В коридоре было холодно, а кашель и без того усилился. Лапин вернулся к своей двери, взял с крюка запасную солдатскую шинель и накрыл Даше плечи.

Она пошевелилась, подтянула край шинели к подбородку и не проснулась.

Лапин задержался возле неё. Во сне Даша выглядела моложе своих девятнадцати лет. Не сестра, которая держала солдата во время ампутации и умела отличить рожистое воспаление по цвету кожи. Обычная девушка, измученная работой.

Он поправил край шинели, чтобы ткань не касалась пола, и убрал руку.

Все привязанности начинались с таких мелочей. Принести воду. Укрыть. Остаться возле койки на лишний час. Потом человек занимал место, которое прежде пустовало, и его уже нельзя было считать одним из многих.

Коваль тоже когда-то попросил прикурить. Потом они вместе прошли три войны.

Хватит.

Лапин выпрямился и увидел Матрёну.

Она стояла в другом конце коридора с лампой в руке. Свет падал снизу, подчёркивая морщины на лице. Старшая сестра посмотрела на спящую Дашу, на шинель и затем на Лапина.

— Днём спала два часа, — тихо сообщила она.

— Мало.

— Я ей то же сказала.

— Утром не будить до обхода.

— Утром раненых привезут.

— Значит, до первой телеги.

Матрёна подошла ближе и потрогала шинель.

— Казённая?

— Запасная.

— А то свой сюртук снимать вам не по лёгким.

— Я знаю.

Она посмотрела на него так, словно собиралась сказать ещё что-то, но передумала.

— У Нелидова жару нет. Боль сильная. Дала опия по вашему назначению.

— Повязка?

— Сухая.

— Хорошо.

— Идите спать, лекарь. Здесь я досмотрю.

— Сначала Белозёров.

— Уже смотрела Даша. Крови нет.

— Я сам.

Матрёна покачала головой.

— Упрямый человек хуже больного ребёнка. Ребёнка хоть напугать можно.

Лапин приоткрыл дверь палаты. Белозёров спал на спине, рука была уложена на свёрнутую шинель. Повязка оставалась чистой. Дыхание частое, но ровное. Лапин коснулся его лба, проверил пульс и закрыл дверь.

Матрёна ждала в коридоре.

— Убедились?

— Да.

— Теперь ступайте.

— Ясно.

— Вот и славно.

Он прошёл мимо, но возле каморки обернулся. Матрёна поставила лампу на пол, осторожно подняла Дашу со стула и повела её к свободной койке. Девушка почти не проснулась, только опёрлась на широкое плечо старшей сестры.

Лапин вошёл к себе и закрыл дверь.

Утром Нелидов попросил бумагу.

Он лежал полусидя, подперев спину двумя свёрнутыми шинелями. Лицо стало ещё бледнее, однако жар не поднялся, а повязка оставалась сухой. На табурете стояла чернильница, рядом лежали перо и лист.

— Рано, — сказал Лапин.

— Вы обещали.

— Обещал дать бумагу. Не обещал, что сможете писать.

— Проверим.

Лапин подал ему дощечку, чтобы подложить под лист. Нелидов устроил её на коленях и взял перо левой рукой. Перо сразу повернулось между пальцами.

— Правой легче было, — произнёс он.

— Неожиданно.

Штабс-капитан недовольно посмотрел на него, поправил хват и обмакнул перо в чернильницу. Первая линия вышла слишком жирной и ушла вниз.

— Это должна была быть буква?

— Пока нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Было бы хуже, если бы это уже считалось вашим лучшим почерком.

Нелидов сжал губы и провёл вторую линию. На этот раз ровнее.

— Что писать?

Лапин достал черновую запись.

— Фамилия: Белозёров. Рядовой. Ранение выше левой ключицы. Пуля извлечена вчера утром.

— Медленнее.

— Я и так медленно.

— Для вас.

Лапин придвинул табурет и начал диктовать по одному слову. Нелидов выводил буквы с усилием. Плечо у него быстро заболело, хотя работала здоровая рука. После третьей строки на лбу появился пот.

— Хватит, — сказал Лапин.

— Я не закончил.

— Поэтому продолжите позже.

— Всего три строки.

— У вас вчера отняли руку. Три строки достаточно.

Нелидов положил перо. Пальцы дрожали.

— Жалкое зрелище.

— Разборчиво.

— Вы лжёте.

— Нет. Медленно, криво, но разобрать можно.

Штабс-капитан посмотрел на лист. Первая строка заметно сползала, вторая держалась ровнее, третья снова ушла вниз.

— Через неделю будет лучше, — сказал Лапин.

— А через месяц?

— Если будете заниматься — ещё лучше.

— И я стану превосходным писарем.

— Для начала — терпимым.

В уголке рта Нелидова появилось слабое движение, похожее на усмешку.

— Вы умеете вдохновлять подчинённых.

— Вы мне не подчинённый.

— Это утешает.

Лапин забрал дощечку, но лист оставил.

— Отдыхайте. После обеда ещё две строки.

— Пять.

— Три.

— Четыре.

— Ясно. Три.

Он поднялся.

У двери стоял Фитиль с охапкой дров.

— Гляжу, Ваше Резательство, канцелярию открыли.

— Дрова неси к печи.

— А господин штабс-капитан, выходит, теперь нашим бумажным адмиралом будет?

Нелидов поморщился.

— Матрос, вы всегда говорите, не получив позволения?

— Нет, ваше благородие. Бывает, я и с позволения молчу. Но редко.

— Вон, — сказал Лапин.

— Несу дрова, не видите? Одновременно выйти и принести их внутрь затруднительно. Тут даже Пирогов не поможет.

Фитиль прошёл к печи. Нелидов посмотрел ему вслед.

— Невыносимый человек.

— Полезный.

— Это не одно и то же.

— Здесь часто одно.

Лапин вышел в коридор.

У котла работал Крутов. Лизавета развешивала вываренную корпию, Анна меняла воду в палатах. Даша стояла возле стола и объясняла новенькой, как отделять чистый материал от использованного.

Матрёна следила за отделением без суеты, но ни одна ошибка от неё не ускользала. Людей всё равно не хватало, инструменты приходилось чинить, дрова — считать по поленьям, а время давно стало самым дорогим припасом. Жогин вёл свой счёт спирту, Прохор крутился возле складов, фон Брадке держал рапорт под рукой. Через два дня должен был уехать Пирогов.

Зато хозяйством теперь занимался Крутов, Фитиль приносил новости, Даша уже сама учила сестёр, а Нелидов вывел левой рукой первые три строки. Кривые, медленные, но разборчивые.

Пока немного. Здесь всё полезное начиналось с малого.

Из приёмной позвали лекаря: с бастиона доставили новых раненых. Лапин закатал рукава и направился к умывальнику.

— Работаем.

Глава 6. Нить надежды

Чистая корпия закончилась на третий день после большого поступления раненых.

Последние пригодные мотки Даша разложила на столе ещё до утреннего обхода. Их хватало на две ампутации, несколько тяжёлых перевязок и, если резать ткань уже, ещё на десяток небольших ран. К вечеру не останется ничего.

Во дворе с рассвета кипела бочка. Санитары перебирали снятую корпию, отделяли почерневшую и слипшуюся от гноя, остальное замачивали в щёлоке. Работа шла медленно. Вываренный материал приходилось ждать, пока он остынет, затем отжимать руками и развешивать под навесом. В ноябрьской сырости ткань сохла плохо. У печи получалось быстрее, но от тесноты и жара раненые начинали задыхаться.

Лапин посмотрел на остатки чистой корпии и закрыл ящик.

— Савелий.

Крутов оторвался от ампутационного ножа, который правил на кожаном ремне.

— Я здесь, барин лекарь.

— Пойдёшь со мной на склад.

— За тканью?

— За ней.

— Не даст.

— Знаю.

Крутов убрал нож в лоток и вытер руки. Спорить он не стал.

В палатах пахло мокрой шерстью, кровью и щёлоком. Два окна держали приоткрытыми, однако свежего воздуха от этого почти не прибавилось. Ветер задувал внутрь дым от дворового очага, и раненые возле стены кашляли под шинелями. Даша переходила от койки к койке, проверяла повязки и экономила корпию так старательно, что один длинный моток уже разделила на четыре части.

— На Кондратьеве не жалей, — сказал Лапин. — Если промокнет, менять придётся всё.

— Тогда до вечера не хватит.

— Возьмём ещё.

Даша посмотрела на него, затем на Крутова.

— У Жогина?

— У него.

— Даст?

— Вот и узнаем.

Она не стала спрашивать дальше. За последние дни все в отделении научились различать обещание и намерение. Лапин ничего не обещал.

До складов было несколько сотен шагов, но дорога заняла почти четверть часа. Грязь доходила до щиколоток, под тонкой коркой льда стояла вода. Крутов шёл впереди, выбирая места потвёрже. Лапин отставал. Холодный ветер с бухты забирался под шинель, и кашель начинался при каждом глубоком вдохе.

Возле караульной будки пришлось остановиться. Лапин отвернулся, прижал платок ко рту и дождался, пока грудь отпустит. Крутов смотрел в сторону, будто разглядывал складскую стену.

— Кровь? — спросил он, когда Лапин убрал платок.

— Немного.

— Обратно бы вам.

— Сначала ткань.

— Добро.

Во дворе стояли подводы, пахло овсом, дёгтем и мокрой кожей. Здесь не лежали раненые, никто не стонал и не просил воды. Люди таскали ящики, перекатывали бочки, сверяли номера на бирках. Война выглядела аккуратнее, пока её считали штуками и пудами.

Жогин сидел в кабинете за амбарной книгой. На столе горела лампа, хотя день уже наступил. Рядом лежали две пачки ведомостей, перевязанные тесьмой, табакерка и линейка. Интендант дочитал строку, поставил точку и только потом поднял голову.

— Доброе утро, Григорий Михайлович. Савелий… простите, отчества не знаю.

— Крутов, — ответил санитар.

— Очень приятно. Проходите.

Свободный стул в кабинете был один. Жогин указал на него Лапину, но тот остался стоять.

— Вам нужна корпия, — продолжил интендант.

— И холстина.

— Разумеется.

Он раскрыл другую книгу и быстро нашёл нужную страницу.

— За три дня ваше отделение получило сорок аршин холста и восемь пудов корпии. Здесь ваша подпись. Здесь подпись господина фон Брадке. Количество выдано по распоряжению Николая Ивановича полностью.

— Всё ушло на перевязки.

— Я не сомневаюсь.

— Сегодня привезут ещё раненых.

— Их привезут не только к вам.

Жогин повернул книгу, чтобы Лапин видел записи. Возле названий отделений стояли числа, даты и подписи. Для второго корпуса выдача задерживалась уже два дня. В офицерском крыле оставалось меньше половины положенного запаса. Ещё три госпиталя подали требования, но пока ничего не получили.

— Дать вам больше можно только за их счёт, — сказал Жогин. — Николай Иванович велел поддерживать ваш порядок обработки. Он не велел оставить без перевязочного материала остальной госпиталь.

— У вас на складе есть ткань.

— Есть. Запас на случай большого приступа или новой бомбардировки.

— Большое поступление уже идёт.

— И всё же комендант не объявлял расход неприкосновенного запаса.

Жогин говорил без удовольствия. Он не торжествовал и не пытался задеть Лапина. От этого отказ становился крепче. С грубостью можно было спорить. Против цифр требовались другие цифры.

— Покажите остаток.

Интендант слегка поднял брови.

— Вы мне не доверяете?

— Нет.

— Благодарю за прямоту.

Жогин позвонил в небольшой колокольчик. Вошёл кладовщик с ключами на железном кольце.

— Откройте третье помещение. Господин Сабуров желает убедиться, что казна ещё существует.

Кладовщик посмотрел на Лапина без всякого расположения, но возражать не стал.

В третьем складе было сухо и прохладно. Тюки лежали на деревянных поддонах, между рядами оставались узкие проходы. На каждом куске картона значились часть, дата поступления и количество. Жогин шёл впереди и касался бирок кончиком пальца.

— Холст для носилок. Полотно для белья. Сукно на зимнее обмундирование. Перевязочный запас гарнизона. Последний без распоряжения коменданта я не отпущу даже Пирогову. Можете считать это трусостью.

— Считаю осторожностью.

— Не ожидал похвалы.

В дальнем углу запах изменился. К сухому сукну примешалась плесень. За штабелем ящиков лежали тюки, потемневшие по краям. Нижние почти касались каменного пола, а на верёвках выступила зелёная сырость.

Лапин подошёл ближе.

— Это чьё?

— Уже ничьё, — ответил Жогин. — Кровельный жёлоб сорвало в прошлую бурю. Вода прошла по стене. Имущество осмотрели и признали негодным.

Крутов присел возле одного тюка, потянул носом воздух и надавил на ткань. Снаружи она отсырела, но внутри сохранялась сухой.

— Не вся пропала.

Кладовщик нахмурился.

— Руками не трогать.

Крутов убрал ладонь.

— Уже потрогал.

— Эти тюки списаны по акту, — сказал Жогин. — Их полагается уничтожить после утверждения ведомости.

— Когда? — спросил Лапин.

— Когда ведомость вернётся.

— А пока они сгниют окончательно.

— Вероятно.

Лапин разрезал глазами тюк на слои. Верхнюю ткань пришлось бы выбросить. Среднюю можно распороть, прокипятить со щёлоком, высушить и прогладить. Получилось бы несколько сотен повязок.

— Отдайте их отделению.

— Не могу.

— Они списаны. Казне не принадлежат.

— Напротив. Пока уничтожение не засвидетельствовано, они принадлежат казне, хотя и не числятся пригодными к употреблению. Если я выдам вам списанное имущество, ревизор спросит, на каком основании. Если у раненых после этой ткани начнётся гниль, спросят уже с вас. Фон Брадке получит прекрасный повод закрыть ваш опыт.

— Мы выварим ткань.

— Вы уверены в результате. Я уверен только в бумаге.

— Удобная уверенность.

— Другой у меня нет.

Лапин посмотрел на кладовщика. Тот держал связку ключей возле живота и старательно не встречался с ним глазами. По углам нескольких тюков были заметны свежие потёртости. Их недавно двигали. Возможно, перекладывали ради просушки. Возможно, готовили к вывозу. Доказывать нечего.

— Сколько времени идёт ведомость?

— От трёх дней до двух недель.

— Через две недели здесь останется плесень.

— Весьма вероятно.

— И тогда ткань сожгут.

— Если найдутся люди и топливо.

Крутов поднялся.

— Значит, не сожгут.

Жогин повернулся к нему.

— Отчего же?

— Дрова дороже.

Несколько секунд интендант молчал, затем кивнул.

— Вы понимаете хозяйство, Крутов.

— Малость.

— Тогда должны понимать и остальное. Я не могу превратить непригодное в пригодное одним росчерком пера.

— А в непригодное можете, — сказал Лапин.

Жогин не улыбнулся.

— Для этого существует комиссия.

Разговор закончился. Лапин понял это раньше, чем интендант предложил вернуться в кабинет. Можно было поднять шум, потребовать фон Брадке, пригрозить Пироговым. В лучшем случае они получили бы несколько мотков через день. В худшем Жогин запер бы помещение, а спор ушёл по инстанциям.

— Идём, Савелий.

Крутов первым направился к двери.

— Григорий Михайлович, — окликнул Жогин.

Лапин остановился.

— В начале следующей недели будет новая выдача. Если поступление раненых возрастёт, подайте требование с подписью фон Брадке. Я постараюсь отпустить часть запаса раньше срока.

— Постараетесь?

— Не обещаю того, чего могу не исполнить.

— Разумно.

— Берегите себя, друг мой. Вы плохо выглядите.

— Зато хорошо расписался.

— Пока да.

На улице Крутов долго молчал. Они миновали караульную будку и вышли на дорогу к госпиталю. Только тогда санитар произнёс:

— Тюки ночью повезут.

— Видел?

— Нижние сухие. Сырость сверху. Переложить можно было ещё неделю назад. Не переложили, зато верёвки свежие.

— Куда повезут?

— Не могу знать.

— Там, где заплатят. Только доказать мы ничего не сможем.

— Нечем, — согласился Крутов.

— Значит, пока оставим.

Санитар покосился на Лапина.

— А ткань?

— Придётся быстрее возвращать в дело старую.

— Руками столько не отожмут.

— Вот и придумай что-нибудь.

Крутов оглядел дорогу и задержал взгляд на разбитой телеге. От неё уцелели два колеса, ось и часть кузова. Чуть дальше, наполовину утонув в грязи, лежал ворот от лебёдки. Санитар подошёл к обломкам, потрогал ось и прикинул её на глаз.

— Два бревна понадобятся. Ровных. Ещё железная полоса на рукоять.

— Что хочешь сделать?

— Давильню.

— Для корпии?

— Для неё.

— Долго?

Крутов потёр подбородок и ещё раз осмотрел тележную ось.

— К обеду управлюсь, если её не повело.

— Забирай.

— Телега казённая.

— Тем лучше. По ведомости она всё равно целая.

Крутов усмехнулся и принялся разбирать кузов.

К полудню во дворе стояла тяжёлая деревянная рама. Савелий собрал её из носилочных досок, двух крепких стоек и поперечины от телеги. Между стойками он установил два обтёсанных берёзовых вала. Нижний закрепил намертво, верхний посадил на железные стержни и прижал деревянными клиньями. Сбоку приделал длинную рукоять. Давильня выглядела надёжно, но пальцы между валами лучше было не совать.

— Пальцы между валами не совать, — предупредил Крутов. — Рукавами не цепляться. Крутить ровно.

— А если застрянет? — спросила Даша.

— Тогда назад.

— А назад крутится?

Крутов посмотрел на рукоять.

— Сейчас будет.

Он снял железную скобу, переставил её и снова закрепил. Даша дождалась, пока работа закончится, затем деревянными щипцами вытащила из бочки распаренный моток корпии. Лизавета подхватила другой конец чистой палкой и направила ткань между валами.

— Медленно, — распорядился Крутов.

Даша налегла на рукоять. Верхний вал скрипнул, сделал половину оборота и остановился.

— Туго.

— Ещё.

Она упёрлась ногой в нижнюю перекладину. Валы провернулись, захватили ткань, и в подставленный таз потекла мутная горячая вода. С другой стороны вышла плоская полоса корпии.

Лизавета потянулась к ней рукой.

— Не трогай, — остановил Лапин.

Девушка отдёрнула пальцы.

Крутов подцепил ткань палкой и перенёс на чистую доску. Она оставалась горячей, но воды в ней почти не было.

Даша снова повернула рукоять и посмотрела на Савелия.

— Это же сколько теперь за день можно сделать?

— Пока дерево не разбухнет — много.

— А после?

— Высушим. Сделаю железные втулки, если найду.

— Ой, да что ж это делается-то. У нас скоро настоящий завод будет.

— Завод не знаю, — ответил Крутов. — Прачечная будет.

Фитиль наблюдал за испытанием, сидя на перевёрнутом ведре.

— Машина хорошая. Только названия нет.

— Давильня, — сказал Крутов.

— Не годится. Давильня у нас и без того есть. Вся служба военная.

— Тогда сам придумай.

Матрос обошёл раму, потрогал стойку и отдёрнул руку, когда Крутов на него посмотрел.

— Назовём интендантством. С одной стороны суёшь мокрое и тяжёлое, с другой выходит плоское и без последней капли.

Даша засмеялась. Даже Лизавета прикрыла рот ладонью.

— Фитиль, — произнёс Лапин.

— Что? Я имущество хвалю.

— Возьми ведро и отнеси грязную воду.

— Вот так всегда. Стоит человеку дать имя полезной вещи, как его назначают в водовозы.

Он поднял ведро обеими руками и понёс к сливной яме.

До вечера через валы пропустили почти всю корпию, снятую при утренних перевязках. Почерневшие мотки сожгли, пригодные выварили со щёлоком, отжали и развесили под навесом. Часть перенесли к печи на деревянные рамы. Запас не увеличился, но теперь материал возвращался в работу за день, а не за два или три.

Жогин по-прежнему держал склад. Однако несколько десятков раненых уже меньше зависели от его ведомостей.

Лапин не считал это победой. Победа предполагала конец дела. Здесь конец только отодвинулся.

Нелидов работал полусидя на койке. С момента ампутации прошло четыре дня, и поднимать его надолго Лапин не разрешал. Штабс-капитан подкладывал под бумагу дощечку, прижимал лист локтем и медленно выводил буквы левой рукой. Почерк оставался крупным, строки сползали вниз, но записи можно было разобрать.

На табурете возле него лежали три испорченных листа. Четвёртый Нелидов упрямо не отдавал.

— У вас здесь две фамилии на одной строке, — сказал Лапин.

— Я вижу.

— Тогда перепишите.

— Бумагу тоже следует беречь.

— Поэтому не портите следующую.

Нелидов сжал перо сильнее, чем требовалось. Кончик зацепился за волокна, и на лист упала клякса.

— Превосходно.

— Бывает.

— Вам легко говорить.

— Мне легко читать. Пишете вы.

Нелидов посыпал кляксу песком, подождал и осторожно стряхнул его на край стола.

— Вчера ушло четыре штофа спирта. Один — на операцию, остальное — на руки и перевязки. После стирки вернулось меньше половины корпии.

— Куда делась?

— Негодную сожгли, остальная ещё сохнет. В журнале всё есть.

— Хлороформ?

— Меньше трети флакона.

Лапин посмотрел на тёмную склянку в шкафу. Остатка хватит на одну короткую операцию. Может быть, на две, если больные заснут быстро и не придётся добавлять. Новую подводу ждали только через несколько дней.

— Составьте требование.

— Уже.

Нелидов протянул ему лист. Первые строки заметно клонились вниз, зато дальше почерк выровнялся. Штабс-капитан указал число операций, остаток хлороформа и сослался на распоряжение Пирогова об отдельном учёте. Внизу оставались места для двух подписей: Сабурова и фон Брадке.

— Откуда знаете форму?

— Десять лет служу. Бумаги везде болеют одинаково. Только болезни называются по-разному.

Лапин перечитал требование.

— Хорошо.

— Настолько, чтобы отправить?

— Настолько.

Нелидов положил ладонь на край стола и опустил взгляд на пустой рукав.

— Вот и вся польза от штабс-капитана.

— Четыре дня назад вы не могли провести ровную черту.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Это факт.

Лапин подписал требование и вернул лист.

— Отдохните. Через час проверю повязку.

— Я ещё не закончил журнал.

— Закончите после.

— Там осталось две фамилии.

— Аркадий Сергеевич.

Нелидов поднял голову.

— Ясно.

Это слово он произнёс без удовольствия, но перо положил.

За соседним столом Даша учила Лизавету готовить перевязку. Девушка уже не роняла корпию и не отворачивалась от тяжёлых ран, зато торопилась. Она схватила вымытый инструмент голой рукой за рабочий конец, и Даша сразу отобрала его.

— Ещё раз так сделаешь — перемывать всё.

— Я руки мыла.

— А потом дверь открывала, ведро двигала и косынку поправляла. Мой снова.

— Но лекарь ждёт.

— Лекарь подождёт. Гниль потом ждать не станет.

Лизавета бросила взгляд на Лапина.

— Иди мой, — подтвердил он.

Она вздохнула и направилась к умывальнику.

Даша разложила инструменты заново. Порядок совпадал с тем, который Лапин устанавливал сам: нож, иглы, шёлк, щипцы Крутова, чистая корпия. Ничего лишнего.

Матрёна стояла у дальней койки и меняла под раненым мокрое бельё. Она слышала разговор, но вмешиваться не стала. Когда Лизавета вернулась с чистыми руками, старшая сестра только проверила её ногти.

Отделение понемногу училось работать без постоянного надзора. Крутов распоряжался хозяйством. Даша следила за перевязками. Нелидов записывал расход и исходы операций. Лапин мог отойти от стола на несколько минут и не обнаружить по возвращении грязную корпию в свежей ране.

На войне несколько минут тоже считались припасом.

Дверь распахнулась так сильно, что ударилась о стену.

Двое ополченцев внесли носилки. Один поддерживал передний конец обеими руками, второй прижимал локтем к боку окровавленную ладонь.

— Лекаря! Живой ещё!

Лапин подошёл к носилкам. Молодой солдат лежал, подтянув колени к животу. Шинель ниже пояса пропиталась кровью. На ткани виднелось влажное желтоватое пятно, от которого шёл характерный запах.

— Когда ранило?

— Часа два назад. Бомба разорвалась у траверса. Он сперва сам шёл, потом лёг.

— Имя?

— Рябов. Ефим. Из ополчения.

Лапин разрезал шинель и рубаху. Осколок вошёл слева и ниже пупка. В рваной ране застряли нитки белья и земля. Кровь сочилась медленно, но вместе с ней выходила мутная жидкость. Кишка повреждена. Возможно, не в одном месте.

Рябов открыл глаза.

— Пить.

— Нельзя.

— Хоть глоток.

— Губы смочим.

Лапин осторожно ощупал живот. Мышцы были напряжены, прикосновение вызывало резкую боль. Два часа после ранения — слишком рано для развившегося общего воспаления брюшины, но содержимое повреждённой кишки уже попадало внутрь. Времени оставалось мало.

На шум пришёл Штерн. Он остановился возле носилок, наклонился и осмотрел рану.

— Кишечник.

— Да.

— Безнадёжен.

Слово прозвучало спокойно. Штерн не злорадствовал и не прятался за теорией. Для врача его времени вывод был обычным и почти неизбежным.

— Перенесите за ширму, — продолжил он. — Опий. Немного вина или водки. Пусть священника позовут.

— Если осколок повредил одну петлю, можно ушить.

Штерн выпрямился.

— Вскрыть живот?

— Да.

— При огнестрельной ране?

— Осколочной.

— Это ничего не меняет.

— Для осколка — нет.

Штерн снял очки, протёр их платком и снова надел.

— Вы найдёте внутри кровь, содержимое кишок и повреждение, которое не сможете исправить. Даже если исправите, он умрёт от воспаления. Только не к утру, а через два дня.

— Если оставить, умрёт наверняка.

— А после операции?

— Почти наверняка.

— Тогда зачем?

Лапин посмотрел на Рябова. Солдат слышал разговор. Лицо у него стало серым, однако взгляд оставался осмысленным.

— Ефим, — сказал Лапин. — В животе повреждена кишка. Без операции умрёшь. Скорее всего, сегодня ночью.

Рябов сглотнул.

— А если резать?

— Тоже можешь умереть. Шанс малый.

— Совсем малый?

— Совсем.

— А без ножа?

— Нет шанса.

Рябов закрыл глаза. Губы шевельнулись, но Лапин не разобрал слов. Возможно, молился.

— Режьте, ваше благородие.

Штерн покачал головой.

— Он согласится на что угодно. У него боль и страх.

— Он понял достаточно.

— Фон Брадке узнает.

— Запишите, что я вас предупредил, — сказал Лапин. — Это будет правдой.

Несколько секунд Штерн смотрел на него, затем отошёл от носилок.

— Я не стану мешать. Но участвовать тоже не буду.

— Не прошу.

— Когда он умрёт, не говорите, что вас не предупреждали.

— Не скажу.

Лапин повернулся к своим.

— Даша, стол и чистый фартук. Крутов, нагрей ещё воды. Не из нижней бочки. Лиза, шёлк и тонкие иглы. Матрёна Филипповна, позовите отца Никодима. Пусть поговорит с ним до наркоза.

— Хлороформа мало, — напомнила Даша.

— Знаю. Используем сколько есть.

Рябова перенесли в операционную. Отец Никодим пришёл быстро, будто ждал в коридоре. Он наклонился над солдатом и говорил так тихо, что Лапин не слышал слов. Рябов несколько раз ответил, перекрестился дрожащей рукой и поцеловал небольшой медный крест.

Пока священник исповедовал раненого, Лапин готовился.

Инструменты выварили. Шёлк прокипятили отдельно. Стол выскоблили, обмыли щёлоком и горячей водой. Лапин велел зажечь ещё две свечи и поставить их подальше от хлороформа. Света всё равно не хватало, но работать при одной плошке было нельзя.

Крутов принёс два кувшина кипячёной воды. Один оставили горячим, второй остудили.

— Ещё нагрей, — сказал Лапин. — Может понадобиться.

— Добро.

— И таз под стол.

Нелидов появился в дверях, придерживая пустой рукав левой рукой.

— Вам лежать велено.

— Я слышал, что случилось.

— Поэтому и велено.

Штабс-капитан посмотрел на Рябова.

— Я могу сидеть у изголовья. Держать маску или говорить с ним.

— Маску не дам.

— Тогда говорить.

— Зачем?

Нелидов помолчал.

— Когда мне отнимали руку, вы велели не тратить силы на враньё. Помогло.

— Вы были под хлороформом.

— Не всё время.

Лапин оценил его лицо. Бледный, губы сухие, на лбу пот. До койки он дойдёт сам, обратно, возможно, придётся нести.

— Сядете. Если станет дурно — сразу уйдёте.

— Благодарю.

— Не за что.

Отец Никодим закончил и отошёл. Перед уходом он коснулся плеча Лапина.

— Сделайте, что можете, душа моя.

— Другого не умею.

— Потому и говорю.

Рябову дали опий, хотя действовать он начнёт нескоро. Остатки хлороформа Анна капнула на сложенную ткань. Лапин сам держал маску и следил за дыханием. Полного глубокого сна добиваться было опасно: средство заканчивалось, больной ослаб от кровопотери, а о точной дозировке здесь можно было только мечтать.

— Ефим, смотри на меня, — сказал Нелидов.

Солдат перевёл на него мутный взгляд.

— Вы офицер?

— Пока числюсь.

— Рука где?

— Отняли.

Рябов посмотрел на пустой рукав.

— Больно?

— Сейчас да. После поговорим. Ты откуда?

— Из-под Калуги.

— Москву видел?

— Нет.

— Тогда расскажу.

Нелидов начал читать «Бородино». Не громко и не торжественно. Он произносил знакомые строки ровно, оставляя между ними короткие паузы. Рябов слушал, пока веки не закрылись.

— Хватит, — сказал Лапин. — Маску добавлять только по команде.

Он сделал разрез, расширяя существующую рану. Брюшина открылась. Внутри находились кровь и мутная жидкость с резким запахом. Лапин сразу увидел клочок сукна, занесённый осколком, и удалил его щипцами.

— Свет ближе. Не над флаконом.

Даша переставила свечу.

— Корпию.

Она промокнула кровь, не касаясь кишечника грубой тканью. Лапин осматривал петли последовательно, от раны в обе стороны. Спешить было нельзя. Пропущенное отверстие сделало бы всю операцию бессмысленной.

Первое повреждение нашлось быстро. Осколок рассёк стенку кишки по краю. Второе располагалось глубже и было меньше, но через него тоже просачивалось содержимое. Брыжейка кровила из небольшой ветви.

Никакого зажима, способного надёжно удерживать сосуд, у него не было. Щипцы Крутова могли помочь лишь на несколько секунд.

— Савелий, прижми здесь. Пальцем. Не отпускай.

Крутов положил чистый палец туда, куда показал Лапин. Кровь перестала накапливаться.

— Шёлк.

Даша подала нить. Лапин провёл лигатуру под повреждённым сосудом и затянул узел. Крутов убрал палец.

Сухо.

— Дальше.

Нелидов продолжал читать. На середине строфы голос у него дрогнул, но он сделал вдох и не остановился.

Рябов застонал. Живот напрягся.

— Немного хлороформа.

Анна поднесла ткань. Лапин ждал, следя за дыханием.

— Убрать.

Теперь кишка. В прошлой жизни у него были бы тонкие иглы, подходящий материал, отсос, нормальный свет и ассистенты, которые знали каждый следующий шаг. Здесь игла была толще нужного, шёлк мог стать источником гниения, а Даша впервые видела открытый живот.

— Смотри на руки, — сказал он ей. — Если я попрошу нить, подаёшь сразу. Больше ничего.

— Поняла.

Лапин наложил первый ряд редких швов, затем осторожно завернул повреждённый край внутрь и сблизил наружные оболочки кишки. Стежки требовалось затягивать ровно: слабый разойдётся, сильный прорежет ткань.

Пальцы Сабурова начали дрожать.

Лапин остановился на один вдох.

Дыши.

Шум в левом ухе усилился, хотя это ухо никогда не было контужено. Фантом прежнего тела напомнил о себе не вовремя. Он сжал пальцы, разжал и продолжил.

Одно отверстие закрыто.

Второе оказалось меньше. С ним Лапин справился быстрее. После последнего узла он осмотрел оба шва и не увидел просачивания.

— Вода.

Промывать брюшную полость большим потоком было опасно, но оставить внутри грязь и кишечное содержимое означало подписать приговор. Лапин осторожно обмывал загрязнённые места тёплой кипячёной водой и сразу удалял жидкость чистой корпией. Не лил вслепую, не тер внутренности, не пытался добиться невозможной чистоты.

Штерн всё ещё стоял в дверях. Он снял платок с лица и наблюдал молча.

— Ещё воду, — сказал Лапин.

Крутов принёс последний кувшин.

Рябов перестал стонать. Дыхание стало поверхностным, редким.

— Пульс? — спросил Лапин.

Матрёна держала запястье солдата.

— Слабый. Есть.

— Хлороформ больше не давать. Ноги укрыть.

Нелидов сбился и замолчал.

— Говорите, — приказал Лапин.

— Он меня не слышит.

— Говорите.

Штабс-капитан продолжил с той строки, которую помнил.

Лапин ещё раз проверил швы на кишке и перевязанную ветвь сосуда. Осколок он нашёл возле задней стенки — небольшой, неровный кусок железа. Щипцы скользнули, пришлось взять его пальцами через чистую ткань.

— Есть.

Даша подставила лоток. Осколок упал на металл.

Лапин закрыл брюшную стенку послойно. Делать широкий открытый сток внутрь живота было нечем и опасно; нижний край кожной раны он не свёл полностью, оставив выход для поверхностного отделяемого. Повязку наложил чистую, не слишком тугую.

— Всё.

Никто не ответил.

Рябов лежал неподвижно. Матрёна всё ещё держала его за запястье.

— Пульс есть, — сказала она. — Едва.

— На койку возле печи. На спину. Не поить. Губы смачивать. Если вырвет, голову сразу набок. Опий без меня не давать.

Крутов и санитар перенесли солдата на носилки.

Нелидов попытался подняться с табурета и сразу сел обратно. Лицо у него стало серым.

— Я предупреждал, — сказал Лапин.

— Знаю.

— Савелий, потом отнесёшь его.

— Я дойду.

— Не дойдёте.

— Это унизительно.

— Уже слышал.

Крутов без дальнейших разговоров подставил штабс-капитану плечо. Нелидов хотел возразить, но сил не осталось. Он опёрся на санитара и вышел.

Штерн задержался в дверях.

— Вы закрыли кишку шёлком?

— Да.

— Нить останется внутри.

— Останется.

— Начнётся нагноение.

— Может начаться.

— И всё же вы зашили.

— Иначе содержимое снова пойдёт в живот.

Штерн посмотрел на окровавленную воду в тазу, затем на Лапина.

— Если он проживёт до утра, это ещё ничего не докажет.

— Согласен.

— И если умрёт, это не докажет, что вы ошиблись.

Лапин поднял на него глаза.

— Не ожидал.

— Я не одобряю вашу операцию. Но отказался участвовать. Значит, не мне теперь приписывать себе решение.

Он ушёл.

Лапин вымыл руки. Вода стала бурой. Потом он вымыл их второй раз и только тогда заметил, что пальцы едва слушаются.

Рябов дожил до утра, но жар всё-таки начался. Пульс оставался частым и слабым, живот болел при малейшем прикосновении. Ночью солдата один раз вырвало желчью. Лапин держался поблизости, каждый час осматривал повязку и не позволял давать больному воду, сколько бы тот ни просил. Даша только смачивала ему губы.

На второй день улучшения не было. Рябов лежал с закрытыми глазами и не сразу понимал обращённые к нему слова. К вечеру жар усилился, живот снова стал напряжённым, хотя прежней твёрдости уже не было. Возле нижнего края разреза появилась узкая полоса красноты.

Даша заметила её во время смены повязки.

— Гниль?

— Пока воспаление.

— А разница?

— Во времени.

Она посмотрела на Рябова и больше ничего не спросила.

Чуда не произошло. Молодой солдат по-прежнему мог умереть в любой час. Загрязнённая рана, повреждённая кишка, холодная палата и никаких лекарств, способных остановить заражение. После такой операции ему требовалось гораздо больше, чем мог дать госпиталь.

Лапин менял наружную повязку, понемногу давал опий и следил, чтобы больного не поили сразу кружками. Остальное теперь зависело не от его рук.

К вечеру второго дня Рябов открыл глаза и попросил воды без прежнего бреда. На этот раз он сразу узнал Лапина.

Живот оставался болезненным, но стал мягче. Рвота не повторялась.

На третье утро Лапин услышал слабые кишечные шумы.

Он стоял над койкой дольше обычного, не доверяя себе. Затем осторожно приложил ухо к животу ещё раз.

Есть.

Рябов открыл глаза.

— Чего слушаете?

— Живот.

— Что говорит?

— Ругается.

— На кого?

— На меня.

Солдат попытался улыбнуться, но сил не хватило.

— Воды дадите?

— Ложку.

— Всего?

— Если останется внутри, через час ещё.

Даша принесла воду. Рябов проглотил одну ложку и закрыл глаза. Вода не вернулась.

Возле двери стоял Штерн. Он вошёл, осмотрел больного и сам приложил пальцы к животу. Потом проверил пульс и посмотрел на повязку.

— Третий день, — произнёс он.

— Да.

— Жар есть.

— Есть.

— Он ещё может умереть.

— Может.

Штерн выпрямился.

— Но кишка, вероятно, держит.

— Вероятно.

— Любопытно.

Слово прозвучало не так, как у Пирогова. Без усмешки и без профессорского интереса. Штерн словно пробовал его на вкус и пока не решил, нравится ли оно ему.

— Вы будете записывать ход болезни?

— Уже записываем.

— Я хотел бы посмотреть.

— Нелидов даст журнал.

— Если не возражаете.

— Не возражаю.

Штерн постоял у койки ещё немного и ушёл. Не поклонился, не признал ошибку и не назвал операцию успешной. Лапин уважал его за это больше, чем уважал бы за поспешные поздравления.

В коридоре Даша тихо сказала Лизавете:

— Слышала? Кишка держит.

— Значит, выживет?

— Тише ты.

Крутов правил нож возле печи и делал вид, что не слушает. Нелидов уже вывел в журнале: «Третьи сутки. Жар умеренный. Рвоты нет. Вода удержана».

Лапин прочёл запись.

— Слово «успешно» не писать.

Нелидов поднял голову.

— Я не собирался.

— Хорошо.

— Но он жив.

— Сегодня.

Даша перестала улыбаться.

— Григорий Михалыч, мы понимаем.

— Нет. Пока не понимаете. Шов может разойтись. Жар может усилиться. Начнётся гниль — и мы ничего не сделаем. Радоваться рано.

— А когда можно? — спросил Фитиль.

— Потом.

— Удобное время. Никогда не наступает.

— Поэтому работаем сейчас.

Лапин повернулся к Крутову.

— Щипцы готовы?

— Две штуки. Концы тоньше сделал.

— Покажешь после обхода. Даша, повязки в третьей палате. Лиза, вода остыла — смени. Аркадий Сергеевич, отдыхать.

— У меня журнал.

— У вас жар.

Нелидов коснулся лба.

— Небольшой.

— Я не спрашивал.

Штабс-капитан отложил перо.

Люди разошлись по своим местам. Тихая радость осталась, хотя Лапин попытался прижать её, как сосуд пальцем. Возможно, и не следовало давить слишком сильно. Им редко доставалось что-нибудь, кроме усталости и новых носилок. Три дня чужой жизни тоже считались достаточной причиной улыбнуться.

Сам он улыбаться не мог.

Поздно вечером Лапин вернулся в каморку. В отделении стало тише. Рябов спал, повязка оставалась сухой, вода удержалась. До утра можно было ничего не менять.

Лапин сел на топчан и начал снимать сапоги. Первый поддался сразу, второй пришлось стягивать обеими руками. Пальцы плохо сгибались, кожа на костяшках потрескалась от мыла, щёлока и спирта.

Кашель начался, когда он наклонился.

Приступ продолжался долго. Воздуха не хватало, перед глазами поплыли тёмные пятна. Лапин упёрся ладонью в край топчана и ждал. Когда грудь наконец отпустила, на платке осталось алое пятно размером с пятак.

Вчера было меньше.

Он сложил ткань чистой стороной наружу и убрал со стола. Потом посмотрел на руки. Молодые руки Сабурова уже не казались чужими. На правом указательном пальце остался след от иглы, на большом — ожог от горячего инструмента. Ногти были коротко обрезаны. Трещины вокруг суставов саднили.

Такими руками сегодня пришлось держать человеческую кишку.

В прежней жизни подобная операция потребовала бы освещённой операционной, обученной бригады, стерильных инструментов и лекарств после вмешательства. Даже там никто не дал бы гарантии. Здесь вместо бригады были Даша, Крутов и две сестры, вместо стерильности — кипяток и щёлок, вместо лекарств — опий.

Рябов всё ещё жил.

Пока только это.

Коваль тоже жил после ранения. Ещё несколько минут. Лапин в то время стоял у другого стола и зашивал живот рядовому, имени которого теперь не помнил. Рядовой выжил.

Выбор был правильным. От этого он не становился легче.

Лапин потёр ладонями лицо. Усталость мешала отделять нынешний госпиталь от чеченского подвала. Там пахло гарью и дизельным топливом, здесь — салом, плесенью и мокрым сукном. Раненые кричали одинаково.

Он не мог спасти армию. Не мог снабдить все госпитали, исправить фон Брадке или заставить Жогина раздать тюки со склада. Севастополь всё равно ждало то, что уже случилось в истории, хотя точной даты Лапин не помнил.

До всего этого он не дотягивался.

Сегодня хватило рук на одного Рябова. На несколько петель кишки, два ряда швов и ложку воды на третьи сутки.

Пластырь не лечил большую рану. Он только закрывал место, из которого сейчас шла кровь.

Иногда этого хватало, чтобы человек дождался врача.

За дверью послышались шаги. Кто-то остановился и негромко постучал.

— Григорий Михалыч, — позвала Даша. — Рябов проснулся. Живот болит сильнее.

Лапин взял сапог.

Передышка закончилась.

— Сейчас буду.

Он обулся, застегнул сюртук и открыл дверь.

— Воду не давали?

— Нет.

— Жар?

— Выше вечернего.

— Ясно. Свет прибавьте.

Они пошли по коридору. Из палат доносились кашель, стоны и сонное бормотание. За стенами госпиталя глухо работали орудия.

Завтра привезут новых.

Сегодняшнего ещё следовало удержать.

— Работаем.

Глава 7. Цена чуда

Утром Николай Иванович Пирогов пришёл к Рябову без свиты. Фон Брадке тоже не было, и палата впервые за несколько дней обошлась без заранее наведённого порядка.

Рябов не спал. Он лежал на спине, боясь лишний раз повернуться, и следил за Пироговым с настороженным уважением. Знаменитого хирурга он прежде видел только издали, во время обхода, а теперь тот стоял возле его койки и собственноручно откидывал одеяло.

Пирогов осмотрел повязку, осторожно прижал ладонь к животу и начал ощупывать ткани вокруг разреза. Рябов поморщился, но мышцы оставались мягкими. Краснота по краям раны не увеличилась. На нижней части повязки проступило небольшое желтоватое пятно без кишечного запаха.

— Пьёт? — спросил Пирогов.

— Понемногу. Воду удерживает. Утром отошли газы.

— Стул?

— Пока нет.

— Жар?

— Вчера вечером был выше. Сейчас меньше.

Пирогов взял Рябова за запястье и некоторое время считал пульс. Потом проверил язык, заглянул под повязку ещё раз и выпрямился.

— Болит? — спросил он у солдата.

— Болит, ваше превосходительство.

— Я не превосходительство. Где сильнее?

Рябов показал пальцем на левую сторону живота.

— Здесь. Но уже не так, как до ножа. Тогда будто кол внутри ворочали.

— Тошнит?

— Нет.

— Это хорошо. Лежите смирно и слушайте лекаря Сабурова. Даже если он запретит то, чего очень хочется.

Рябов покосился на кружку с водой.

— Он пить не даёт.

— Значит, особенно в этом.

Пирогов опустил одеяло и отошёл к окну. На стекле выступила влага, под рамой тянуло холодом. Он вытер руки чистой тканью, которую подала Даша, и только после этого посмотрел на Лапина.

— В академических трудах подобные вмешательства заканчиваются одинаково, — произнёс он. — Проникающая рана живота, повреждение кишки, вскрытие брюшной полости. Затем воспаление, лихорадка и смерть. Воздух, говорят, приносит внутрь миазмы. Вы нарушили не один канон, Григорий Михайлович.

— Каноны Рябову не помогали.

— Это я уже понял.

— Внутри были земля, сукно и содержимое кишки. Оставить их означало дождаться смерти.

— А открыть живот означало приблизить её по всем известным нам правилам.

— По известным вам.

Пирогов чуть прищурился.

— Опасная оговорка.

Лапин промолчал. Оправдываться было нечем. Он зашил два повреждения кишки способом, которому Сабурова никто не учил, промыл загрязнённые места кипячёной водой и оставил внутри шёлк. Для любого врача этой эпохи каждое действие выглядело либо безрассудством, либо случайной догадкой. Объяснить тридцать лет хирургической практики он всё равно не мог.

Пирогов снова посмотрел на Рябова.

— Вы сделали то, что для нашего времени считается невозможным. Подчёркиваю: считается. Это ещё не значит, что он выжил.

— Знаю.

— Если проживёт хотя бы месяц, случай следует описать подробно. Состояние до операции, ход вмешательства, материал нитей, обработку, каждый день после. Без умолчаний и без желания приукрасить результат.

— Нелидов записывает.

— Я видел его журнал. Почерк пока напоминает пьяного муравья, но содержание годится.

Рябов слабо усмехнулся и сразу прижал ладонь к животу.

— Не смешите больного, — сказал Лапин.

— Вы правы. Исправлюсь.

Пирогов застегнул сюртук. Движение получилось привычным, дорожным, и Лапин только теперь заметил небольшой саквояж возле двери.

— Уезжаете?

— Ненадолго, хотя на войне это слово ничего не значит. Две недели, возможно, три. В тыловых госпиталях Симферополя скопились раненые и больные. Тиф уже пошёл по палатам, людей размещают где придётся, врачей не хватает. Потом вернусь в Севастополь.

— Значит, не Петербург.

— До Петербурга сейчас дальше, чем до луны. Здесь работы достаточно.

Он взял саквояж, но уходить не торопился.

— Я оставил фон Брадке письменное распоряжение не мешать вашему наблюдению. Жогин должен продолжать отдельную выдачу припасов. Все расходы заносите в журнал. Особенно спирт, мыло, топливо и ткань. Если цифры сойдутся, к вам будет труднее придраться.

— Но возможно.

— Разумеется. Бумага не защищает, Григорий Михайлович. Она только заставляет противника потратить больше времени.

— Бывает полезно.

— Иногда этого хватает.

Пирогов поставил саквояж на койку у стены и понизил голос:

— Пока я находился здесь, ваши порядки терпели как мою причуду. После моего отъезда всё изменится. Вы останетесь без человека, чьё имя заставляет фон Брадке читать распоряжение до конца.

— Справимся.

— Вы опять отвечаете не на то.

— Другого ответа нет.

Пирогов помолчал. В палате кашлянул старый солдат, у дальней стены заскрипела койка.

— Они станут ненавидеть вас не за мыло и не за перерасход спирта, — продолжил он. — За Рябова.

Он кивнул в сторону лежащего солдата.

— До этой операции любой врач мог увидеть повреждённую кишку и сказать: сделать ничего нельзя. Он давал больному опий, приглашал священника и сохранял спокойную совесть. Теперь вы показали, что иногда сделать можно. Следовательно, при следующей такой ране отказ уже придётся объяснять.

— Пусть приходят. Покажу, как шить.

— Ремеслу можно научить. Гораздо труднее научить человека сомневаться в том, во что он верил двадцать лет. Особенно если за этими двадцатью годами стоят умершие больные.

— Ошибки бывают у всех.

— Вы способны сказать это о своих?

Лапин посмотрел на Рябова. Тот прикрыл глаза, но по напряжённому лицу было видно, что он слушает.

— Нет.

— Вот и они не способны. Только каждый защищается по-своему.

Пирогов протянул руку. Его ладонь была широкой, сухой и тёплой.

— Продолжайте работу. Я вернусь, как только разберусь с госпиталями. Если найду приличные грудные капли, привезу. Хину тоже поищу, хотя от чахотки она вас не спасёт.

— Знаю.

— Иногда вы знаете слишком много.

— Иногда недостаточно.

— Любопытно-с.

Пирогов коротко сжал его руку, забрал саквояж и вышел.

Лапин проводил его до двери, затем вернулся к койке. У Рябова пересохли губы. Даша уже смочила ткань водой и осторожно провела по ним.

— Он правда уезжает? — спросил солдат.

— Вернётся.

— А вы останетесь?

— Пока не выгонят.

— Не выгонят. Вы меня из живота обратно вытащили.

— Я тебя ниоткуда не вытаскивал. Кишку зашил.

— Всё одно.

— Не одно. Лежи.

Рябов послушно закрыл глаза.

Последствия операции появились ещё до полудня.

Слух о лекаре, который распорол человеку живот, вынул осколок и зашил всё обратно, разошёлся по Северной стороне быстрее любого приказа. К рассказу сразу добавились подробности. В одной версии Лапин держал сердце Рябова в руках. В другой вынимал кишки на стол, мыл их водкой, а потом складывал обратно по памяти. Фитиль уверял, что к вечеру лекарь должен был научиться пришивать отнятые головы, если интендантство отпустит достаточно ниток.

К крыльцу начали приносить тяжелораненых из соседних отделений. Сначала двоих, потом ещё троих. К полудню во дворе стояли четверо носилок, а возле ворот спорили санитары, требуя пропустить пятого.

Первый снег уже успел смешаться с грязью. Белые крупинки держались только на крышах и плечах неподвижных людей. Под сапогами оставалась бурая жижа.

Лапин вышел на крыльцо вместе с Дашей. Крутов следовал за ними с лотком и ножницами. Нелидов остался в коридоре возле своего журнала, откуда хорошо слышал всё происходившее во дворе.

На первых носилках лежал унтер-офицер с раздробленным тазом. Осколок ядра вошёл сбоку, сломал подвздошную кость и вырвал большой участок тканей. Повязка пропиталась мочой и кровью. Раненый был в сознании, но почти не реагировал на прикосновения.

Лапин осмотрел рану, проверил пульс и поднялся.

— К безнадёжным. Опий по назначению. Согреть.

Носильщик не двинулся.

— Ваше благородие, нам велели к вам.

— Я осмотрел.

— Так вы резать не будете?

— Нечего резать.

Даша нахмурилась.

— Григорий Михалыч, у Рябова тоже живот был повреждён.

— У Рябова таз был цел. Здесь раздроблена кость, повреждён пузырь и уже пахнет гнилью. Я не выращу ему новый таз.

Унтер открыл глаза.

— Значит, всё, господин лекарь?

Лапин присел возле него.

— Да.

— Долго?

— Не знаю. Дадут опия. Боль станет меньше.

— Не врёте?

— Нет.

Унтер слабо кивнул и отвернулся. Носилки подняли.

Вторым оказался молодой матрос с гниющей раной бедра. Нога распухла от колена до паха, кожа потемнела и покрылась багровыми пятнами. При осторожном надавливании под пальцами ощущался сухой хруст. Поражение уже поднялось выше места, где можно было отнять конечность.

Лапин вытер пальцы спиртом.

— Отдельно от остальных. Инструменты после него кипятить дольше. Опий.

— Доктор Штерн велел к вам, — произнёс пожилой санитар. — Сказал, лекарь Сабуров теперь безнадёжных лечит.

— Этот у вас сколько лежал?

— Четвёртый день.

— Когда нога начала раздуваться?

— Вчера к вечеру.

— Почему тогда не отняли?

Санитар пожал плечами.

— Доктор смотрел.

Штерн либо опоздал с решением, либо не хотел брать на себя ампутацию бедра у уже ослабленного матроса. Теперь он отправил раненого к Сабурову, переложив заодно и больного, и ответственность.

— Передайте доктору Штерну: чудес не осталось. Все ушли на Рябова.

— Так обратно нести?

— В отдельную палату для умирающих. Не к ампутированным.

— У нас мест нет.

— Здесь тоже.

Санитар посмотрел на матроса, затем на Лапина.

— Хорошо вам говорить, ваше благородие.

— Мне тоже некуда его положить.

Ответ не помог, но спорить санитар перестал.

Третий раненый хрипел через отверстие в груди. Кровь при каждом выдохе пенилась на рваных краях раны. Воздух входил внутрь со слышимым свистом, правая половина грудной клетки почти не поднималась.

Этого ещё можно было попытаться удержать.

— В палату, — сказал Лапин. — Даша, принеси промасленный холст. Плотный.

Она убежала внутрь. Лапин прижал ладонь к отверстию, перекрыв ток воздуха. Раненый забился, потом сделал короткий вдох и немного успокоился.

Даша вернулась с куском чистого полотна, пропитанного льняным маслом. Лапин сложил его в несколько слоёв и плотно закрыл рану.

— Держи здесь. Не отпускай.

— Так?

— Сильнее. Крутов, бинт вокруг груди. Закрепи холст, но не перетягивай здоровую сторону.

Они вместе перенесли раненого внутрь.

Четвёртый лежал неподвижно. Повязка на голове сползла, и под ней виднелась размозжённая кость с серой тканью. Зрачки не реагировали, дыхание сбивалось и прерывалось долгими паузами.

Лапин поправил повязку.

— За ширму. Священника позвать.

— Вы даже не попробуете? — спросила Даша.

— Нет.

Она открыла рот, но он уже повернулся к следующему раненому в воротах.

До вечера Лапин осмотрел ещё одиннадцать человек. В отделение приняли четверых. Двух отправили на ампутацию в другие корпуса, потому что свободных столов не было. Остальных пришлось вернуть или положить к безнадёжным.

Каждый отказ требовал времени. Надо было осмотреть рану, объяснить носильщикам, иногда самому больному, что здесь ему не помогут. Потом вписать имя в журнал, если имя удавалось узнать. Смерть тоже нуждалась в учёте.

Даша перестала задавать вопросы после третьего отказа. Она приносила воду, держала повязки и уводила тех, кого Лапин соглашался принять. Однако каждый раз, когда носилки поднимали обратно, её лицо становилось жёстче.

Во время короткого перерыва она догнала Лапина возле умывальника.

— Григорий Михалыч.

— Что?

— Вы ведь не из-за мест им отказываете?

Он продолжал растирать мыло между пальцами.

— Не только.

— Тогда почему?

— Потому что на одного безнадёжного уйдут корпия, опий, время сестры и место у печи. За это время двое тех, кого можно спасти, останутся без перевязки.

— А если тот всё-таки выживет?

— Как Рябов?

— Да.

Лапин смыл пену.

— Рябов был в сознании, пульс держался, повреждение можно было исправить. Мы рисковали, но риск имел смысл. У матроса гниль ушла в живот. У унтера разбит таз. У последнего половины черепа нет.

— Значит, одних спасают, а других нет.

— Да.

Даша посмотрела на свои руки.

— А как понять, кого?

— Для этого и нужен лекарь.

— А если лекарь ошибся?

Лапин вытер пальцы.

— Тогда человек умрёт из-за его ошибки.

— И всё?

— Нет. Лекарь будет помнить. Следующий.

Из операционной позвали к раненому в грудь. Повязка пропускала воздух, и холст пришлось закреплять заново.

Когда Лапин вышел, возле стола Нелидова стоял Жогин.

Интендант снял перчатку и перелистывал журнал расходов, придерживая страницы длинным указательным пальцем. Нелидов сидел прямо, хотя уже заметно устал. Пустой рукав был аккуратно приколот к сюртуку, а левая рука лежала возле чернильницы.

— Аркадий Сергеевич ведёт ваши записи с образцовым усердием, — произнёс Жогин. — Я давно не встречал столь разборчивого почерка у человека, который пишет не той рукой.

— Можете взять его к себе.

Нелидов поднял голову.

— Меня, кажется, ещё не спросили.

Жогин улыбнулся.

— Разумеется, штабс-капитан. Я только отдаю должное вашим способностям.

Он закрыл журнал и повернулся к Лапину.

— А также результатам вашего отделения. Смертность после ампутаций ниже, расход спирта выше, дрова исчезают с быстротой, достойной хорошей печи. Всё вполне закономерно.

— Зачем пришли?

— Проверить выдачу. И полюбоваться последствиями славы.

Из приёмной донёсся стон. Санитары заносили очередные носилки.

— Со всего гарнизона вам несут тех, кому уже пора заказывать саван, — продолжил Жогин. — Это неудобно для всех. Соседние лекари избавляются от тяжёлых больных, вы тратите припасы, а затем в ведомостях появляется лишняя смертность.

— Вас моя смертность беспокоит?

— Меня беспокоят цифры, друг мой. Они имеют привычку превращаться в приказы.

— Тогда радуйтесь. Пока цифры хорошие.

— Именно это и создаёт затруднение.

Жогин взял со стола отдельный лист.

— За последнюю неделю вы получили больше мыла, спирта и топлива, чем любое другое отделение. Если ваши методы распространят на весь госпиталь, запасы закончатся прежде, чем первая бумага об их пополнении дойдёт до Симферополя.

— Значит, надо требовать больше.

— От кого?

— От интендантства.

— А интендантство потребует у армии. Армия — у государства. Государство, вероятно, обратится к Господу Богу, потому что других поставщиков не останется.

Нелидов опустил голову, скрывая усмешку.

— Пирогов оставил распоряжение, — сказал Лапин.

— И оно будет исполнено. В пределах наличных средств.

— Удобные слова.

— Точные. Бумага не производит дрова. Если ударят морозы, придётся выбирать между вашими котлами и печами в офицерском корпусе. Фон Брадке выберет офицеров. Я тоже, если распоряжение будет отдано письменно.

— А если не письменно?

— Тогда постараюсь получить письменное.

Жогин говорил ровно, почти участливо. Он не угрожал отнять припасы и не требовал прекратить кипячение. Он объяснял, как именно всё случится, когда запасов перестанет хватать.

— Вы слишком заметны, Григорий Михайлович, — продолжил он. — Пока ваши больные умирали немного реже, это считали странностью. После Рябова о вас говорит половина Северной стороны. Сегодня вам несут безнадёжных. Завтра потребуют повторить удачу. Послезавтра обвинят в том, что вы не повторили.

— Поэтому мне следует работать хуже?

— Не хуже. Тише.

— Как?

— Не знаю. Я не врач.

— Зато советуете.

— Бесплатно. В наше время это редкость.

Жогин надел перчатку.

— Система не любит людей, которые требуют для себя отдельного порядка. Она терпит их, пока они полезны или защищены сильным покровителем. Николай Иванович уехал. Ненадолго, но отсутствие и две недели остаётся отсутствием.

— Ясно.

— Вы произносите это слово так, будто выставляете человека за дверь.

— Обычно помогает.

Интендант приподнял фуражку.

— Тогда не стану испытывать ваше терпение. Берегите дрова, друг мой. Зима только началась.

Он прошёл к выходу, но возле двери остановился, пропуская Дашу с тазом окровавленной воды. Прижал рукав к боку, чтобы она не задела его, и только потом вышел.

Нелидов подождал, пока шаги стихнут.

— Он прав насчёт припасов.

— Знаю.

— И насчёт больных.

— Знаю.

— Тогда почему вы смотрели на него так, будто собирались вскрыть без хлороформа?

— Потому что он тоже знает.

Нелидов осторожно размял пальцы левой руки.

— Я сверил расход. Дров действительно осталось на четыре дня, если продолжать кипятить в нынешнем объёме.

— Крутову скажите.

— Уже сказал. Он ответил: «Спроворим».

— Значит, спроворит.

К вечеру поток носилок ослаб. Раненых накормили жидкой кашей, в палатах сменили воду и вынесли вёдра. Даша с Анной заканчивали перевязки. Лизавета работала в дальней палате с ампутированными.

Лапин проверял новые щипцы Крутова. Концы стали тоньше, насечка мельче, а пружинная сталь уже не так сильно сдавливала захваченную ткань. Кровоостанавливающего инструмента они всё равно не заменяли, но подхватывать лигатуры стало удобнее.

— Эти лучше, — сказал Лапин.

— Ещё тоньше сделать?

— Один такой. Второй оставь. Если слишком истончишь, согнётся.

— Добро.

Из дальней палаты донёсся звон металла. Следом упало что-то тяжёлое.

Лапин положил щипцы и пошёл туда. В дверях его едва не сбила Даша.

Лизавета сидела на полу возле койки Кондратьева. Лоток лежал у стены, грязная вода растекалась по каменным плитам. Девушка привалилась спиной к кровати и дышала открытым ртом. На щеках горел неровный румянец.

Даша опустилась рядом и похлопала её по лицу.

— Лиза. Слышишь? Очнись.

Девушка слабо отмахнулась.

— Испугалась, — сказала Даша. — Я велела не смотреть на культю, когда повязку снимаем. Она всё равно посмотрела.

Лапин присел и взял Лизавету за запястье. Пульс шёл часто, не меньше ста двадцати. Кожа оказалась горячей и сухой.

— Давно жар?

Лизавета не ответила.

— Лиза, давно тебя знобит?

— Не знобит.

Голос прозвучал невнятно.

— Вчера было?

— Устала только.

— Даша, ворот расстегни.

Она развязала тесёмки платья. Лапин приподнял рубаху на животе девушки. На коже проступали розовые пятна. Ближе к бокам отдельные элементы уже темнели и почти не исчезали при надавливании.

Тиф.

При такой тесноте и вшах удивляться следовало не болезни, а тому, что она появилась лишь теперь.

— Матрёну позови.

Даша посмотрела на сыпь и побледнела.

— Это что?

— Тиф. Иди.

Она вскочила.

Матрёна появилась почти сразу. Белый чепец сидел безупречно, но рукава были закатаны, а на переднике остались мокрые пятна после смены белья. Старшая сестра опустилась рядом с Лизой и приложила ладонь к её лбу.

— Сыпной?

— Похоже на него.

— Когда началось?

Лизавета отвернула лицо.

— Не знаю.

— Я тебя спрашиваю, девонька.

— Позавчера голова болела.

Матрёна стиснула губы.

— А вчера?

— Жар был немного.

— Почему молчала?

— Я работать могла.

— Теперь лежать будешь.

— Не гоните меня, Матрёна Филипповна. Я больше лоток не уроню.

— Дура.

Матрёна сказала это тихо и провела ладонью по мокрым волосам девушки.

— Я спрашивала тебя утром. Ты сказала, что здорова.

— Я думала, устала.

— Думала она.

Старшая сестра подняла глаза на Лапина.

— Куда?

— В дальнюю каморку возле чёрного хода. Отдельную посуду. Бельё снять и выварить. Платье тоже. Если вши есть — прожарить над паром, потом кипятить. Матрас лучше сжечь.

— У нас других почти нет.

— Тогда набить новый соломой.

— Добро.

— Кондратьева перенести. Его бельё тоже обработать. Пол вымыть горячей водой со щёлоком.

Даша вернулась с Анной. Вместе они подняли Лизавету. Девушка попыталась встать сама, но ноги подогнулись, и Матрёне пришлось принять на себя почти весь её вес.

— Я могу идти, — пробормотала Лиза.

— Вижу, как можешь. Обопрись.

— Я руки мыла.

— Знаю.

— Каждый раз.

— Знаю, девонька.

Они медленно пошли по коридору.

Лапин посмотрел на разлитую воду и инструменты на полу.

— Всё перемыть и прокипятить. Воду вынести. Голыми руками не трогать.

Даша кивнула. Пальцы у неё дрожали, и она сцепила их, чтобы Лапин не заметил.

Он заметил.

— Сначала вымой руки.

— Я сейчас соберу.

— Сначала руки.

Она молча направилась к умывальнику.

Борьба продлилась четыре дня.

Лизавету изолировали в тесной каморке с одним маленьким окном. Из щелей тянуло холодом, поэтому Крутов перенёс туда железную печку и вывел трубу через прежнее отверстие в стене. Дрова сразу стали уходить быстрее, но Жогину об этом пока не докладывали.

На второй день жар усилился. Лиза металась на койке, сбрасывала одеяло и пыталась подняться. Она просила принести чистый лоток, звала мать, потом начинала считать повязки и сбивалась на одном и том же числе.

Матрёна сидела возле неё чаще остальных. Меняла мокрое бельё, поила маленькими глотками и расчёсывала спутанные волосы. Уходила только тогда, когда Лапин приказывал ей поспать.

— Другую сестру поставьте, — возражала она.

— Анна сменит.

— Она в палатах нужна.

— А вы нужны живой.

— Не вам решать.

— Здесь мне.

Матрёна смотрела тяжело, но уходила на два часа, после чего возвращалась раньше срока.

Лапин заходил в каморку между операциями и обходами. Он следил за пульсом, заставлял Лизу пить, обтирал разгорячённую кожу тёплой водой с уксусом. Холодную воду не использовал: озноб только усиливал жар и отнимал последние силы. Из лекарств оставались опий при сильном беспокойстве и несколько средств, которые почти ничего не меняли.

Он знал название возбудителя. Знал, что болезнь переносят платяные вши, которые после укуса оставляют заражение на коже и одежде. Знал, что происходит с мелкими сосудами и почему на теле темнеет сыпь. Эти знания позволяли объяснить каждое ухудшение и не давали ни одного средства его остановить.

В прежней жизни Лизе дали бы нужное лекарство и восполняли потерю жидкости. Здесь даже безопасно влить раствор в вену было нечем.

Разорванную кишку можно было найти и зашить. Перерезанный сосуд — перевязать. С тифом нельзя было договориться руками.

На третий день Лизавета ненадолго пришла в сознание. Лапин сидел возле койки и считал пульс. Девушка открыла глаза и долго смотрела на него, словно пыталась вспомнить имя.

— Григорий Михалыч.

— Я здесь.

— У меня тиф?

— Да.

— Я умру?

— Не знаю.

Она слабо улыбнулась.

— Вы всегда так говорите.

— Другого ответа нет.

Лиза пошевелила рукой. На пальцах кожа покраснела и потрескалась от щёлока.

— Я мыла их. Каждый раз. Дарья проверяла.

— Знаю.

— До скрипа.

— Всё правильно делала.

— Тогда откуда?

Лапин поправил влажную ткань у неё на лбу.

— От вшей. Скорее всего, с чужой одежды. Или с белья.

— Но я чистая.

— Болезнь этого не спрашивает.

— Значит, зря мыла?

— Нет. Других спасла.

Она закрыла глаза. Через несколько секунд снова заговорила:

— Матрёна Филипповна сердится?

— На себя.

— Не надо. Я ей соврала.

— Сама скажешь, когда поправишься.

Лизавета открыла глаза и посмотрела на него внимательнее.

— Вы сейчас тоже соврали.

— Бывает.

— Плохо умеете.

— Спи.

Она уснула или снова провалилась в бред. Пульс под пальцами становился слабее.

К вечеру четвёртого дня дыхание изменилось. Паузы между вдохами удлинились, губы посинели, кисти похолодели. Матрёна потрогала запястье девушки и долго не убирала руку.

— Ниткой идёт, — сказала она. — Скоро оборвётся.

Лапин поправил одеяло.

— Позовите отца Никодима.

— Уже послала Анну.

Священник пришёл через четверть часа. На подоле заштопанной рясы налипла грязь, борода намокла от мелкого снега. От него пахло холодным воздухом, воском и дымом.

Он кивнул Лапину, подошёл к койке и сел рядом. Лизавета не открыла глаз.

Никодим не стал читать молитвы громким церковным голосом. Он говорил тихо, называя девушку по имени, и делал паузы, будто ждал ответа. Иногда Лиза шевелила губами. Возможно, слышала.

Лапин отошёл к окну. На стекле замёрзли мутные полосы. Во дворе Крутов разбирал старый ящик на дрова, а Фитиль держал доску ногой и что-то говорил. Слов через стекло было не разобрать.

Священник причастил Лизавету и укрыл её до подбородка. Потом подошёл к Лапину.

— Отходит, — сказал он.

— Вижу.

— Вы сделали всё, что могли.

— Мало.

— Для человека всегда мало.

Лапин смотрел во двор.

— У вашего Бога странный порядок, отче. Она приехала сюда стирать чужое бельё и выносить нечистоты. Мыла руки, пока кожа не лопнула. Почему она? Почему не Прохор?

— Не знаю.

Лапин повернулся к священнику.

— И это весь ответ?

— А какого ответа вы ждёте? Что Господь отметил её за чистоту? Что её смерть должна чему-то нас научить? Не знаю, Григорий Михайлович. На войне умирают без разбора. Болезнь тоже не выбирает.

— Значит, Бог здесь ни при чём.

— Бог не забирает. Он принимает. Забирают ядра, голод, холод и зараза.

— Удобно устроено.

— Нет. Удобно было бы найти во всём ясный смысл. Тогда возле умирающих не пришлось бы сидеть молча.

Лапин посмотрел на койку.

— Я знал, чем её лечить.

— Почему же не лечили?

— Такого лекарства ещё нет.

— Значит, вы не могли.

— Я видел каждое ухудшение. Заранее знал, что будет дальше. И ничего не мог остановить.

— Вы поили её, обмывали, не оставляли одну.

— Это уход, отче. Не лечение.

— Для умирающего эта разница меньше, чем для лекаря.

Лапин сжал пальцы. Трещины на коже саднили.

— Если я признаю, что некоторых спасти нельзя, однажды мне станет безразлично. Вместо человека останется рана. Живот. Культя. Разбитый череп. Я буду резать то, что ещё можно резать, а потом перестану помнить имена.

— Вам уже не всё равно.

— Пока.

— Мясник не спорит со священником из-за смерти чужой девочки. Он считает работу оконченной, когда нож вымыт.

— Вы плохо знаете мясников.

— А вы плохо знаете себя, душа моя.

Лапин отвернулся. Никодим не пытался положить руку ему на плечо и не предлагал помолиться. За это Лапин был ему благодарен.

Дыхание Лизаветы стало реже. Она сделала один неглубокий вдох, затем ещё один. После долгой паузы грудь поднялась в последний раз.

Матрёна наклонилась над девушкой, подождала и приложила пальцы к шее.

— Всё.

Никодим перекрестился и закрыл Лизавете глаза.

Лапин посмотрел на часы, лежавшие на полке.

— Без четверти шесть.

Матрёна резко повернулась к нему.

— Зачем вам время?

— Для журнала.

— Девонька умерла, а вам журнал.

— Если начнут болеть другие, надо знать, когда всё началось и сколько длилось.

Она хотела ответить, но промолчала. Потом поправила волосы Лизы и спрятала их под косынку.

— Матрас сжечь, — сказал Лапин. — Бельё и платье кипятить отдельно. Каморку вымыть щёлоком. Стены побелить известью. Все, кто ухаживал, меняют одежду и моются горячей водой.

— Слышала.

— Матрёна Филипповна.

— Всё исполню.

Он задержался у двери.

— Вы не виноваты.

Старшая сестра не подняла головы.

— И вы не виноваты, лекарь.

— Я знаю.

— Врёте хуже Лизы.

Лапин вышел.

Даша ждала в коридоре со стопкой выглаженной корпии. По её лицу было видно, что она услышала шаги и поняла всё ещё до того, как открылась дверь.

— Умерла?

— Да.

Пальцы Даши разжались. Корпия упала на пол. Чистые белые мотки раскатились по плитам, один остановился возле сапога Лапина.

Даша прикрыла лицо ладонями. Она не закричала, но плечи начали вздрагивать.

Лапин подошёл ближе. Первым движением хотелось притянуть её к себе и дать выплакаться. Он уже поднял руку, но остановился.

Даша была женщиной. Молодой, живой, с выбившейся из-под косынки прядью и красными от слёз глазами. Он заметил это слишком отчётливо и сразу разозлился.

Ему было пятьдесят два. Ей девятнадцать. У него в памяти оставались четыре войны, смерть Коваля и люди, которых он не сумел удержать.

Впереди у Даши ещё могла быть обычная жизнь, хотя в осаждённом Севастополе трудно было представить, что это значит. Лапин помнил о разнице в возрасте. Тело Сабурова — нет. Молодое тело откликнулось на её близость прежде, чем он успел себя одёрнуть.

Лапин положил ладонь ей на плечо. Обнимать не стал.

— Дыши.

Даша отняла руки от лица. Слёзы продолжали течь по щекам.

— Она ведь всего боялась, Григорий Михалыч. Крови, покойников, Матрёну Филипповну. А всё равно работала.

— Знаю.

— После войны хотела к сестре вернуться. Сестра у неё замужем, под Полтавой живёт. Лиза собиралась детей грамоте учить.

Этого Лапин не знал. Теперь узнал, когда сведения о человеке уже годились только для письма родным.

— Почему она?

— Тиф.

— Я не про болезнь.

— Другого ответа у меня нет.

Даша опять прикрыла лицо. Лапин крепче сжал её плечо.

— Послушай. Лиза сделала всё, что могла. Мы тоже.

— Не всё. Вы столько знаете…

— Недостаточно.

Признать это вслух оказалось тяжелее, чем он ожидал. Даша подняла на него глаза. До этой минуты она, похоже, верила, что лекарь всегда знает, что делать дальше. Теперь перед ней стоял усталый человек, у которого закончились и средства, и ответы. Утешения в этом не было.

Лапин убрал руку и указал на корпию.

— Она упала на пол. Придётся кипятить заново.

Даша уставилась на белые мотки.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Лиза умерла, а вы про корпию.

— Следующему её положат в рану.

Она вытерла лицо ладонями и опустилась на колени. Собирала ткань медленно, иногда промахивалась мимо корзины.

Лапин присел и поднял моток возле своего сапога.

— Григорий Михалыч…

— Что?

— Вам совсем не жалко?

Он положил корпию в корзину.

— Жалко.

— Не видно.

— Значит, руки не дрогнут.

Даша смотрела на него ещё несколько секунд, затем подняла следующий моток.

— Умойся, — сказал Лапин. — Потом переоденься. Ты была у Лизы.

— А дальше?

— В операционную. Привезли двоих с Инкерманских высот.

— Я смогу.

— Через десять минут.

Она кивнула.

Лапин поднялся. В конце коридора стояла Матрёна. Она слышала хотя бы часть разговора и смотрела на руку, которую он недавно держал на Дашином плече. Ничего не сказала. Только подошла, взяла у девушки корзину и поставила рядом.

— Иди мойся, девонька. Я соберу.

— Я сама.

— Вижу, какая самостоятельная. Ступай.

Даша послушалась.

Нелидов сидел за столом. Перед ним лежал открытый журнал, перо оставалось сухим. Он ждал.

— Лизавета, — сказал Лапин. — Фамилию спросите у Матрёны. Смерть без четверти шесть. Тиф, четвёртый день явной болезни.

Нелидов обмакнул перо.

— Возраст?

— Восемнадцать. Может, девятнадцать.

— Я узнаю.

Он начал писать. Первая буква получилась неровной, и штабс-капитан задержал перо над бумагой.

— Аркадий Сергеевич.

— Да?

— Не переписывайте. Разобрать можно.

Нелидов кивнул.

В операционной Крутов уже наливал горячую воду в таз. На столе лежал солдат с раздробленным предплечьем. Второй раненый ждал возле стены, прижимая к боку пропитанную кровью повязку.

Лапин снял сюртук, закатал рукава и подошёл к умывальнику. На мыльнице лежал небольшой серый обмылок. Он намочил руки и начал растирать пальцы, ладони и запястья.

Кожа вокруг суставов саднила. Щёлок попал в трещину на большом пальце, и Лапин на секунду сжал зубы.

Лизавета мыла руки так же. До скрипа.

Крутов стоял возле стола и ждал распоряжений.

— Даша придёт через несколько минут, — сказал Лапин. — Пока осмотрим сосуды.

— Добро.

За стеной снова загремели колёса. Привезли следующую телегу.

Рябов жил. Лиза умерла. Жогин считал дрова, фон Брадке хранил рапорт, Пирогов ехал в другие госпиталя. Никакого обмена одной жизни на другую не было. Война не вела таких счетов. Она брала там, где могла дотянуться.

Лапин смыл мыло, обтёр руки спиртом и подошёл к столу.

Крутов подал ему вываренный ампутационный нож.

— Работаем.

Глава 8. Крыса в подполе

Утром Лапин сразу почувствовал неладное.

Он стоял возле медного таза и растирал мокрые ладони, пока Даша понемногу лила ему на руки спирт из кувшина. Жидкость попала в трещины на коже, но привычного жжения не было. Она растекалась медленно, оставляла на пальцах липкость и пахла не только сивухой. К спиртовому духу примешивались сырость, прелое дерево и стоячая вода.

Лапин поднял руки к лицу и ещё раз принюхался.

— Чистую холстину.

Даша подала сложенный лоскут.

— Что случилось, Григорий Михалыч?

— Спирт разбавили. Принеси водку из шкафа. И щёлок.

Она взглянула на кувшин, но спрашивать не стала. Лапин заново вымыл руки, обтёр их водкой из старого запаса и подошёл к столу.

На столе лежал рядовой с осколком в плече. Железо вошло неглубоко, кость не задело, крупные сосуды оставались целы. Работа была обычная: расширить рану, извлечь осколок вместе с клочьями сукна, остановить кровь и наложить повязку. Лапин закончил быстро, однако всё это время помнил запах из кувшина.

После операции он вернулся к умывальнику. На дне оставалось около кружки жидкости. Лапин налил немного на выскобленную доску и подождал. Хороший спирт быстро испарился бы, оставив только запах. Этот лежал мутным пятном, а по краям собирались мелкие капли воды.

Даша смотрела через его плечо.

— Водой разбавили?

— Водой.

— Может, чистой?

— Чистая так не пахнет.

Он провёл пальцем по мокрой доске и вытер его холстиной. Вода могла быть из дождевого чана, нижней бочки или первого попавшегося колодца. Неважно. После такой примеси спирт уже не годился ни для рук, ни для инструментов, ни для краёв раны.

Отказ в котле ещё можно было объяснить порядком. Недостачу дров — войной и зимой. Даже гнилую корпию на складе Жогин прикрывал ведомостями, нормами и чужими нуждами. Но человек, который отливал спирт и заменял его грязной водой, сам приносил заразу к операционному столу.

Чиж умер после грязной перевязки. Теперь то же самое могло начаться у любого раненого, которого Лапин оперировал за последние дни.

Он насухо вытер доску.

— Аркадий Сергеевич.

Нелидов поднял голову от журнала. Он работал в коридоре возле окна, где днём было светлее. Пустой рукав аккуратно прикололи к сюртуку, а пальцы левой руки уже держали перо без прежнего напряжения.

— Слушаю.

— Поднимите все выдачи за последние две недели. Спирт, мыло, корпию и холстину. Отдельно — что пришло со склада и что приняли мы.

— Расход тоже?

— Весь.

Нелидов посмотрел на кувшин.

— Опять недостача?

— Хуже. Проверьте цифры.

Штабс-капитан отложил журнал и потянулся к пачке ведомостей. Вопросов он больше не задавал.

Через час Нелидов появился в каморке Лапина с несколькими листами. Почерк на первом ещё заметно уходил вниз, зато следующие строки лежали почти ровно.

— По складским книгам нам выдали всё полностью, — сообщил он. — Пять бочонков спирта за две недели. На каждом стояла печать, и каждый принят по ведомости. Здесь подпись Крутова, здесь моя, на первых двух — ваша.

— Количество сходится?

— По объёму — да. По крепости мы записей не вели.

— Начнём.

Нелидов разложил остальные бумаги.

— С мылом проще. Последняя партия легче положенного примерно на три фунта. Я сперва решил, что ошибся при приёмке, но предшествующая тоже была меньше. Корпия пришла вся, однако два тюка хорошей льняной заменили грубой пеньковой. На бирках этого нет.

— Значит, со склада отпускают одно, а до отделения доходит другое.

— Или подмена происходит раньше и в складских книгах уже записана ложь.

— Печати были целы?

— Насколько я мог видеть.

Из коридора донёсся стук клюки. В дверях показался Фитиль. Он опирался на палку, которую выстругал Крутов, но больную ногу уже не волочил. Рана заживала спокойно, и матрос начал скучать по занятиям, где требовались не только носилки и вёдра.

— Печать — вещь смирная, ваше благородие, — сказал он. — Куда поставят, там и стоит. Сургуч снизу подрезать можно. А если своя печатка имеется, тогда и вовсе красота.

Лапин подвинул кувшин к краю стола.

— Пробуй.

Фитиль понюхал, поморщился и вернул его на место.

— Водичка. И не колодезная.

— Прохора давно видел?

— Вчерась. Возле маркитантских лавок за батареей тёрся. Там торгуют всем, чего в городе отродясь не бывало: табаком, ромом, свечами, мылом. За хорошую цену и родную мать отыщут, ежели кто потерял.

— Что он там делал?

— Руками не поймал. Говорил с возницей из нижних складов, потом заходил к маркитанту Шапиро. Вышел без свёртка, зато карман оттопырился.

Нелидов нахмурился.

— Вы уверены, что это были деньги?

— Не молитвенник же он туда положил.

Фитиль переступил с ноги на ногу и посмотрел на Лапина.

— Дозвольте последить. Прохор меня за человека не считает. Я для него матрос увечный, который языком служит, потому как больше нечем. Пусть так и думает.

— Нога выдержит?

— До французов не побегу. А по нашим закоулкам управлюсь.

— Никакой драки.

— Ваше Резательство, да разве я похож на буйного?

Из коридора донёсся голос Матрёны:

— Похож!

Фитиль вытянул шею к двери.

— Матрёна Филипповна, человеку поручение дают. Не сбивайте начальство с правильной мысли.

— Начальство тебя потом со двора подбирать будет.

— Значит, будет чем заняться.

Лапин дождался, пока матрос снова посмотрит на него.

— Узнай место и время. Больше ничего. Если заметят — уходи.

— Ясно.

— Это моё слово.

— Было ваше, стало общее. Война-с.

Фитиль сунул трубку в зубы и вышел, постукивая клюкой.

К полудню Лапина вызвал фон Брадке.

Главный врач сидел в кабинете среди раскрытых папок. На столе лежало несколько требований на топливо, и каждое было испещрено пометками. В комнате пахло уксусом, табаком и нагретой бумагой. Печку топили хорошо. Фон Брадке считал это необходимостью: в сырости чернила расплывались, а бумаги портились.

— Господин Сабуров, ваше отделение снова превысило норму расхода.

Он постучал ногтем по ведомости.

— За минувшую неделю вы получили столько спирта, сколько два других отделения вместе. Мыла — почти втрое больше. Дрова уходят без всякой меры. Я вынужден сократить следующую выдачу наполовину.

— На каком основании?

Фон Брадке поправил пенсне.

— На основании наличных запасов-с. А также представленной господином Жогиным сводки. Она составлена весьма подробно.

Лапин взял лист. Цифры сходились. На бумаге его отделение получило пять полных бочонков спирта. Ни слова о том, что в последнем была вода. Мыло тоже значилось полностью, а корпия — лучшего качества.

Фон Брадке не выглядел сообщником. Он был раздражён, но раздражение предназначалось перерасходу, а не человеку, который его обнаружил. Воровство требовало гибкости и умения не замечать собственные правила. Фон Брадке мог отправить больного на смерть ради циркуляра, однако украсть у этого больного кусок мыла ему бы не позволил тот же циркуляр.

Жогин пользовался чужой порядочностью так же свободно, как чужой подлостью.

— Сократите выдачу, и смертность вырастет, — сказал Лапин. — Рябов жив потому, что мы мыли руки, вываривали шёлк и не положили ему в живот старую грязь.

— Рябов — один случай.

— В журнале есть остальные.

— Я видел журнал. Срок наблюдения недостаточен для окончательных выводов.

— Но достаточен для сокращения припасов?

Фон Брадке поджал губы.

— Не паясничайте. Казна не может снабжать одно отделение за счёт всего госпиталя. Я подпишу половину требования. Остальное получите, если господин Жогин подтвердит наличие запаса.

Значит, круг замкнулся. Жогин составлял сводку, фон Брадке по ней сокращал выдачу, а за остатком следовало обращаться к самому Жогину.

Лапин сложил лист и положил на стол.

— Как прикажете.

Главный врач снял пенсне.

— Что?

— Я сказал: как прикажете.

— И вы не намерены спорить?

— Приказ понятен.

Фон Брадке посмотрел на него внимательнее.

— Ваша покорность беспокоит меня сильнее прежней дерзости, господин Сабуров.

— Обратитесь к инструкции. Возможно, там предусмотрен и такой случай.

— Ступайте.

Лапин вышел прежде, чем главный врач успел передумать. Поднимать шум было рано. Если Жогин узнает о разбавленном спирте, следующая подвода придёт чистой, Прохор исчезнет, а все прежние недостачи объяснят ошибкой кладовщика.

Вечером в госпитале стало относительно тихо. Раненых накормили жидкой кашей, в палатах сменили воду и вынесли вёдра. Возле печей сушились вываренные повязки. Из дальнего крыла доносился кашель, но после обычного дневного гула коридоры казались почти спокойными.

В каморке Лапина собрались те, кому не хотелось сразу расходиться.

Крутов протопил маленькую железную печь обломками ящиков. На плите грелся закопчённый чайник, в котором плавали несколько листьев неизвестного происхождения. Фитиль называл это чаем, Крутов — горячей водой, а Лапин не видел причины спорить.

Сам Савелий сидел на перевёрнутом ящике и вырезал рукоять для пилы. Нож двигался неторопливо, тонкая сосновая стружка падала ему под сапоги. Пахло смолой и тёплым деревом.

Нелидов устроился ближе к лампе. В вещах умершего офицера нашёлся старый номер «Северной пчелы», и штабс-капитан читал вслух заметку о петербургской театральной премьере.

— «Публика приняла новое представление с живейшим восторгом, а госпожа Самойлова удостоилась неоднократных вызовов…»

— Куда её вызывали? — спросил Крутов.

— На сцену. Поклониться.

— За что?

Нелидов опустил газету.

— За хорошую игру.

— Работала бы плохо — домой раньше ушла.

— Савелий, театр устроен несколько иначе.

— Значит, зря.

Даша тихо рассмеялась.

Она сидела на табурете рядом с Лапиным и зашивала его сюртук. Рукав разошёлся по шву после того, как лекарь зацепился за торчащий из носилок гвоздь. Сам Лапин собирался оставить всё как есть, но Матрёна объявила, что человек с рваным рукавом не имеет права требовать чистоты от остальных.

— Не дёргайтесь, — сказала Даша. — Я длину примеряю.

— Я не двигаюсь.

— Дышите.

— Постараюсь перестать.

Она подняла голову и посмотрела на него с укором.

— Вы сегодня злой.

— Бывает.

— Сегодня больше обычного.

— Спирт разбавили.

— Знаю. Но рукав-то не виноват.

Лапин не нашёл возражения и замолчал.

Нелидов снова зашелестел газетой. Крутов продолжил снимать стружку. За стеной кто-то негромко ругался из-за украденной кружки, затем Матрёна одним окриком прекратила спор.

В комнате было тесно. От печи шёл сухой жар, лампа коптила, а чай в закопчённом жестяном стакане отдавал дымом. Лапин сидел на краю топчана и неожиданно понял, что ему хорошо.

Не удобно. Для удобства здесь не хватало половины необходимых вещей. Именно хорошо.

В прежней жизни он возвращался после смены в чистую пустую квартиру. Там всегда была горячая вода, хороший кофе и лекарства, которые не приходилось выпрашивать у интенданта. Можно было закрыть дверь, включить свет и не слышать чужого кашля. Обычно Лапин так и делал.

После смерти Коваля он перестал звать к себе сослуживцев. Потом перестал ходить к ним. Женщины появлялись редко и ненадолго. Собаку он не завёл, хотя однажды почти решился. Живое существо требовало возвращаться домой и давало судьбе ещё одну возможность ударить в больное место.

Так было проще. Не привязался — не потерял. Не пообещал — не предал. Работа оставалась безопаснее людей.

Здесь это правило почему-то перестало действовать.

Нелидов, ещё неделю назад просивший объяснить, зачем его спасли, теперь спорил с Крутовым о театре и берёг каждую строчку журнала. Савелий без приказа чинил койки, делал инструменты и отдавал табак прачкам за щёлок. Фитиль исчез на весь день ради чужого спирта, хотя мог лежать возле печи и честно ссылаться на раненую ногу.

Даша склонилась над его рукавом. Косынка сдвинулась, возле виска выбилась русая прядь. На пальцах остались красные трещины после щёлока, но иглу она держала уверенно. Иногда шевелила губами, считая стежки.

Лапин смотрел дольше, чем следовало.

В прежней жизни ему было пятьдесят два. Тело Сабурова не знало этого возраста. Оно отзывалось на близость молодой женщины быстрее, чем Лапин успевал напомнить себе о разнице в тридцать с лишним лет, о войне, чахотке и полном отсутствии будущего, которое можно было бы ей предложить.

Но дело было не только в молодом теле.

Он боялся за Дашу. После смерти Лизаветы проверял её лоб чаще, чем требовалось, прислушивался к кашлю и следил, чтобы Матрёна выгоняла девушку спать. Делал это незаметно и всё равно понимал: прежний Лапин не стал бы замечать столько.

Может, Сабуров принёс с собой не только кашель, слабые лёгкие и привычку креститься при взрыве. Может, чужое тело сохранило способность тянуться к людям, которую сам Лапин давно в себе выжег.

Или ничего чужого здесь не было. Он просто устал быть один.

Мысль оказалась неприятной. Почти стыдной.

Даша подняла голову.

— Чего вы на меня смотрите? Криво вышло?

— Ровно.

Она осмотрела шов и потянула нить.

— Тогда не мешайте.

— Я молчу.

— Вы молча тоже умеете мешать.

Нелидов спрятал усмешку за газетой. Крутов даже не поднял головы, но нож в его руках на секунду остановился.

Лапин кашлянул.

— Спасибо.

Даша посмотрела на него уже без улыбки.

— Вам бы поспать, Григорий Михалыч. Под глазами черно.

— Посплю.

— Когда?

— Потом.

— Фитиль правильно говорит. Удобное время, никогда не наступает.

— Зря вы его слушаете.

— А кого ещё? Вы ничего хорошего не советуете.

— Руки мыть советую.

— Кроме рук.

Лапин хотел ответить, но дверь распахнулась и впустила в каморку холодный воздух.

На пороге стоял Фитиль. Щёки и нос покраснели от мороза, на шапке таял мелкий снег. Из-за пазухи матрос достал тряпичный узелок и положил его на стол с видом человека, доставившего захваченное неприятельское знамя.

— Господам и прочим труженикам — картошка печёная. Прямо из золы. Выменяна на доброе слово и обещание не бить хозяина.

— За что вы собирались его бить? — спросил Нелидов.

— Не собирался. Потому и картошку отдал: ценит мирных людей.

Даша развязала узелок. Запах печёной картошки быстро смешался с дымом и сосновой стружкой. Картофелин было шесть — мелких, обугленных с одного бока. Крутов молча разделил их так, чтобы Даше и Нелидову достались самые крупные.

Фитиль протянул руки к печи.

— Вот теперь можно и о казнокрадстве.

Лапин подвинул ему стакан.

— Согрейся. Потом говори.

— Одно другому не мешает. Прохор наш, оказывается, человек хозяйственный. Сам ничего тяжёлого не носит. Подвода идёт от нижних складов к госпиталю, однако сперва сворачивает к старому леднику за провиантскими сараями. Там Прохор уже ждёт.

Он взял картофелину, разломил её и подул на пар.

— Бочонки открывают аккуратно. Сургуч подрезают снизу, пробку вынимают. Чистый спирт отливают во фляги, а вместо него добавляют воду из дождевого чана. Потом пробку обратно, сургуч нагревают, печатку ставят. Комар носа не подточит, особливо если комар не умеет читать ведомости.

— Кто возница? — спросил Нелидов.

— Петра зовут. Фамилии не добыл. Лицо длинное, тулуп рыжий, левый сапог верёвкой перевязан.

— Куда уходит спирт?

— К Шапиро. Прохор относит фляги сам, деньги получает там же. Сегодня перед рассветом ожидают три новых бочонка. Тара у него уже спрятана возле ледника.

— Жогина видел?

— Нет. Такие господа при бочках не стоят. У них для этого руки чужие имеются.

Нелидов потянулся за бумагой.

— Значит, прямой связи с Жогиным пока нет.

— Прохор скажет, — ответил Лапин.

Фитиль прожевал кусок картошки.

— Если захочет.

— Захочет.

В каморке стало тихо. Даша перестала шить и посмотрела на Лапина.

— Вы ночью пойдёте?

— Да.

— У вас кашель.

— Знаю.

— На холоде станет хуже.

— Знаю.

— И всё равно пойдёте.

— Да.

Она затянула узел на рукаве сильнее, чем требовалось, и откусила нить.

— Готово.

Лапин надел сюртук. Шов получился ровным и почти не отличался от старого.

— Спасибо.

— Не за что.

По её тону выходило обратное.

Лапин повернулся к Крутову.

— Савелий, пилу отложи. Через час выходим.

— Добро.

— Фёдор, покажешь дорогу.

— Вашими молитвами.

— Аркадий Сергеевич, приготовьте бумагу, чернила и двух свидетелей из тех, кому можно доверять.

Нелидов сложил газету.

— Чьи показания писать?

— Прохора.

Тепло возле печи ещё держалось. На столе остались картофельные очистки, Дашина игла и газета со столичными новостями. Несколько минут назад всё это напоминало дом.

Теперь снова началась работа.

За два часа до рассвета мороз усилился. Снег под ногами затвердел и тихо скрипел при каждом шаге.

Старый ледник оказался низким бревенчатым сараем, наполовину вкопанным в землю. Крыша над дальним углом провалилась, дверь висела на одной петле, а внутри пахло гнилой соломой и старым мясом. Возле стены стоял большой дождевой чан без крышки.

Лапин, Крутов и Фитиль спрятались за штабелем пустых ящиков. Света не зажигали.

Первые полчаса прошли спокойно. Потом холод добрался под шинель. Ноги Сабурова начали дрожать, пальцы на руках онемели. Лапин прижал кулаки к животу и старался дышать неглубоко.

Зуд в груди появился внезапно. Сначала лёгкий, затем нестерпимый. Лапин закрыл рот рукавом и стиснул зубы. Кашель уже поднимался, толкал рёбра изнутри. Глаза наполнились слезами, в груди резко кольнуло.

Если сейчас сорвётся, Прохор услышит ещё со двора.

Крутов нащупал его плечо и протянул флягу. Лапин сделал один маленький глоток. Вода была ледяной, но горло немного отпустило.

— Обратно бы вам, — едва слышно произнёс Савелий.

— Поздно.

— Добро.

Фитиль сидел ближе к выходу и не оборачивался. Только поднял руку, требуя тишины.

Со двора донёсся скрип колёс. Лошадь фыркнула, затем тихо звякнула сбруя.

Телега остановилась возле ледника. Возница в рыжем тулупе спрыгнул на землю и огляделся. Левый сапог действительно был обмотан верёвкой.

Из-за сарая появился Прохор. Он нёс фонарь с опущенной заслонкой, пустое ведро и две медные фляги.

— Привёз? — спросил он.

— Три бочонка. Давай живее. Мне ещё в офицерское крыло.

— Не развалится.

— Сам фон Брадке объясняй, если не успею.

Прохор поставил фонарь на снег, забрался на телегу и подтащил первый бочонок к краю. Ножом осторожно подрезал сургуч вокруг пробки. Печать отделилась целиком.

Фитиль не ошибся.

Прохор вынул пробку, наполнил спиртом первую флягу, потом вторую. Возница стоял рядом и следил, чтобы жидкость не проливалась.

— Хватит, — сказал он. — В прошлый раз лекарь недостачу заметил.

— Объём был полный.

— Они там не вовсе дураки.

— Был бы умный, не лечил бы солдат за казённое жалованье.

Прохор подошёл к чану. На поверхности воды лежала тонкая корка льда, среди прелых листьев плавала дохлая мышь. Фельдшер пробил лёд ведром, зачерпнул воду и вернулся к телеге.

— Ну, с Богом.

— Не стоит Его сюда приплетать, — сказал Лапин.

Прохор выронил ведро. Вода плеснула на снег и сапоги. Возница отшатнулся к лошади.

Крутов вышел из-за ящиков, ухватил Прохора за ворот и заломил ему руку. Фельдшер вскрикнул, но Савелий сразу прижал его лицом к борту телеги.

Фитиль перегородил вознице дорогу. Клюку он держал поперёк груди.

— Стой, мил человек. Куда же ты? Спирт ещё не приняли.

Лапин подошёл к открытому бочонку. Рядом лежали целая сургучная печать, две наполненные фляги и нож Прохора. Доказывать подмену больше не требовалось.

— Господин Сабуров, — заговорил фельдшер. — Ваше благородие, вы не так поняли. Тут всё по распоряжению.

— Чьему?

Прохор замолчал.

— Вставай.

Крутов поднял его и продолжал держать за руку.

— Я человек служивый! — выкрикнул Прохор. — При интендантстве числюсь. Вы меня хватать права не имеете. Я фон Брадке пожалуюсь!

— Пожалуешься.

— Он вас под суд отдаст!

— Возможно.

— Отпусти, медведь! Руку сломаешь!

Крутов посмотрел на Лапина.

— Не ломай. Пока нужна подпись.

Прохор перестал вырываться.

— В госпиталь его. Возницу тоже.

— Я ничего не делал! — торопливо произнёс тот. — Мне велели подводу сюда пригнать, я и пригнал. Я в бочонки не лазил.

Фитиль поднял с телеги одну из фляг.

— А это само налилось?

— Прохор налил.

— Вот в госпитале и расскажешь.

До каморки добрались быстро. Возницу оставили под присмотром двух санитаров, а Прохора ввели внутрь. Нелидов ждал за столом. Перед ним лежала бумага, чернильницу он поставил слева, чтобы не задеть пустым рукавом.

Крутов усадил Прохора на табурет. Тот сразу поднялся.

— Я стоять буду.

— Сиди, — сказал Лапин.

Прохор сел.

Фитиль встал у двери, а Крутов остался возле печи. Угли почти прогорели, но в каморке ещё сохранялось тепло.

Лапин снял перчатки и положил их на стол.

— Юнкер Чиж умер после твоей перевязки.

Прохор посмотрел в пол.

— Опять за старое. Не доказано. Может, пуля дурная попалась.

— Пуля прошла навылет. Кость была цела. Крупные сосуды не задеты. Потом ты полез в рану грязными руками.

— Все так перевязывают.

— Он умер.

— На войне люди мрут.

Лапин несколько секунд смотрел на него. Фон Брадке говорил почти то же самое. Разница заключалась только в произношении.

— Чижа ты убил по глупости. Сегодня было иначе. Ты отлил спирт и долил воду из чана, где плавает дохлая мышь.

Прохор облизал губы.

— Спирт всё очистит.

— Нет.

— Откуда вам знать?

— Знаю.

Лапин подвинул к нему одну из медных фляг.

— Этим спиртом мы обмываем руки и края ран. Если его разбавить грязной водой, зараза останется. Потом она попадёт в разрезанные мышцы, под кожу, к кости. Начнётся гниль. Кожа потемнеет, нога распухнет, под пальцами появится хруст. Человек будет лежать в сознании и чувствовать, как его тело разлагается.

Прохор отвёл взгляд.

— Я не лекарь. Мне приказали.

— Кто?

— Не скажу.

— Значит, отвечать будешь один.

— И что вы сделаете? Побьёте? Я синяки фон Брадке покажу. Крутов меня хватал, Фитиль угрожал. А вы ночью казённую подводу остановили. Ещё посмотрим, кого под суд отдадут.

Он произнёс это уже увереннее. Страх понемногу проходил. Прохор понял, что Лапин не собирается его бить, и снова вспомнил о служебном положении.

Лапин повернулся к Фитилю.

— Во второй палате лежат пятеро с «Силистрии»?

— Семеро. Двоих вчера принесли.

— Разбуди их. Покажи спирт и воду. Объясни, кто смешивал.

Фитиль взялся за ручку двери.

— С превеликим удовольствием. Они Прохора помнят. Он одному повязку с мясом отодрал, а другому водку зажал. Соскучились.

Прохор побледнел.

— Вы не посмеете.

— Я не стану тебя бить.

— Они забьют.

— Возможно.

— Вы лекарь!

— Поэтому знаю, сколько ударов человек выдержит. А матросы могут не знать.

Фитиль открыл дверь.

— Стой!

Прохор вскочил. Крутов положил ему ладонь на плечо и снова усадил.

— Стой, Христа ради. Я скажу.

Лапин кивнул Нелидову. Перо коснулось бумаги.

— Имя, чин и должность.

— Прохор Федосеев. Фельдшер четырнадцатого госпиталя. Бывший.

Последнее слово он проговорил едва слышно.

— Громче.

Прохор повторил всё сначала. Нелидов обмакнул перо и продолжил запись.

— Кто велел доливать воду в спирт?

— Павел Петрович.

— Фамилию назови.

Фельдшер помедлил и покосился на дверь.

— Жогин.

Нелидов записал имя. Перо зашуршало по бумаге, и Прохор следил за каждой выводимой строкой.

— Дальше.

Поначалу из него приходилось вытягивать каждое слово. Потом он заговорил охотнее, будто надеялся спастись количеством подробностей. По книгам Жогин отпускал госпиталю чистый спирт полностью. По дороге Прохор с двумя возницами вскрывал бочонки, отливал часть во фляги и доливал воду. Сургуч разогревали, после чего печати возвращали на место. Спирт относили маркитанту Шапиро. Тот продавал его офицерам, трактирщикам и госпитальной прислуге. Расчёт шёл через складского писаря. Сам Прохор получал по рублю серебром с бочонка.

С мылом обходились проще. Лучшие куски забирали, остальные резали и добавляли дешёвое щёлочное мыло, чтобы сошёлся вес. Льняную ткань подменяли пеньковой. Подмоченные тюки списывали как негодные, а после просушки по ночам отвозили маркитантам.

— Кто ещё в этом участвовал? — спросил Лапин.

Прохор назвал возниц, двух кладовщиков и писаря. На имени Жогина голос снова понизился.

— Он сам деньги брал?

— Я не видел.

— Тогда не выдумывай. Говори только то, что видел.

— Он распоряжался. Писарь говорил, сколько отлить и куда отнести. Без Павла Петровича никто бы со склада ничего не вынес.

— Когда началось?

— Я при нём второй год.

— Сколько бочонков разбавили за последний месяц?

Прохор задумался.

— Семь. Может, восемь.

— Восьмой сегодня?

— Да.

— Значит, семь.

Нелидов продолжал писать. Левая рука уставала, и несколько раз ему приходилось разминать пальцы. Лапин не торопил.

Когда показания закончились, штабс-капитан перечитал их вслух. Прохор дважды поправил даты и потребовал убрать слова о прямой передаче денег Жогину. Нелидов исправил. Лапин не вмешивался. Ему требовалось признание, которое не рассыплется от первой неточности.

— Подпиши.

Прохор взял перо. Рука дрожала, на бумагу упала клякса.

— Если подпишу, он меня убьёт.

— Если не подпишешь, Фитиль позовёт матросов.

— А после подписи?

— До утра посидишь запертым. Потом решим.

— Доброе у вас правосудие.

— Другого нет.

Прохор вывел фамилию и поставил кривой росчерк.

Лапин забрал лист.

— Савелий, отведи его в чулан. Руки свяжи спереди. Не бей. Воды дай.

— Добро.

— Я не собака, чтобы в чулане сидеть!

Крутов поднял его за ворот.

— Собака бы такого не сделала.

Прохор больше не спорил. Дверь за ними закрылась.

Фитиль проводил его взглядом и взял со стола остывшую картофелину.

— Матросов всё-таки не звать?

— Не звать.

— Жаль. Обрадовались бы.

— Пусть спят.

— И то верно. Утром ещё умирать, силы понадобятся.

Лапин посмотрел на него.

— Фёдор.

— Молчу.

Нелидов отложил перо и растёр пальцы. На среднем осталась чернильная полоса.

— Передадите признание фон Брадке?

— Нет.

Штабс-капитан поднял глаза.

— Почему? Здесь достаточно для официального дознания.

— Для начала дознания — да. Потом Жогин скажет, что Прохор врёт, спасая себя. Возницы откажутся от показаний. Писаря переведут или он исчезнет. Следствие будет идти месяцами.

— Но у нас есть бочонок, фляги и печать.

— Прохора накажут. Возможно, возницу. До Жогина не доберутся.

Нелидов помолчал.

— Вы не хотите справедливости?

— Хочу чистый спирт, мыло и ткань. Сегодня.

— А если он продолжит воровать у других?

Вопрос был точным. Лапин развернул лист и посмотрел на подпись Прохора.

Можно было отдать бумагу фон Брадке. Началось бы следствие. Жогина временно отстранили бы от выдачи, склады опечатали, каждую подводу задерживали для проверки. Через несколько дней госпиталь остался бы без дров, спирта и хлеба. Потом приехал бы новый чиновник, честный или осторожный, но не знающий, где взять лошадей и кому дать рубль, чтобы обоз прошёл сегодня, а не через неделю.

Пирогов уже объяснял это. Больной мог не выдержать лечения.

— Пока я отвечаю за это отделение, — сказал Лапин. — До остальных не дотянусь.

— Пластырь, — произнёс Нелидов.

— Что?

— Вы как-то говорили Николаю Ивановичу. Про пластырь на большой ране.

Лапин сложил бумагу вчетверо.

— Он хотя бы останавливает кровь.

— А гниль остаётся.

— Остаётся.

Нелидов посмотрел на закрытую дверь чулана.

— Значит, вы будете шантажировать Жогина.

— Договариваться.

— Разница невелика.

— Для него — большая. При шантаже у человека отнимают выбор. Я дам ему выбор.

— Между признанием Прохора и бесперебойным снабжением вашего отделения?

— Да.

— Щедро.

— Здесь многие получают меньше.

Нелидов слабо усмехнулся. Впервые улыбка не выглядела случайной судорогой усталого лица.

— Что будет с Прохором?

— Пусть решает Жогин. Но к раненым тот больше не подойдёт.

— Вы доверите его человеку, который всё устроил?

— Нет. Поэтому сначала возьму плату.

Лапин убрал признание во внутренний карман сюртука и подошёл к печи. Угли покрылись серым пеплом, но железо ещё сохраняло тепло. Он положил на него ладони.

На рукаве держался новый шов. Даша затянула нитки крепко, почти по-хирургически. Несколько часов назад они сидели возле этой печи, делили шесть печёных картофелин и слушали старую газету. Лапин поймал себя на том, что хочет вернуться именно к тому вечеру, а не в свою прежнюю квартиру с горячей водой и тишиной.

Это было неразумно. Опасно. И, вероятно, уже поздно исправлять.

Он защитил своё отделение не потому, что так требовала отвлечённая врачебная совесть. За дверями палат лежали его больные. В коридоре работали его люди. Даша, Крутов, Фитиль, Нелидов, Матрёна — он уже называл их своими, хотя никому этого не сказал.

Коваль тоже когда-то стал своим. Началось с сигареты возле госпитальной палатки, потом были Афганистан, Чечня и пять минут, которых Лапину не хватило.

Пять минут иногда длились двадцать лет.

— Аркадий Сергеевич, идите спать, — сказал он. — Утром перепишете расход чисто.

— А вы?

— К Жогину.

— Сейчас?

— После первого обхода. Пусть успеет позавтракать.

— Милосердно.

— Я врач.

Нелидов собрал бумаги и закрыл чернильницу.

— Работаем, — произнёс он, явно примеряя чужое слово.

— Не злоупотребляйте.

— Постараюсь.

Он вышел. Фитиль последовал за ним, прихватив последнюю картофелину и фляги с украденным спиртом.

Лапин остался возле печи. В госпитале было тихо лишь несколько минут. Потом в дальней палате позвали сестру, за стеной закашлялся раненый, а во дворе загремели колёса ранней подводы.

До рассвета оставалось меньше часа.

Лапин сел на топчан, но сапоги снимать не стал. Завтра предстоял разговор с человеком, который умел прикрывать воровство чужими нуждами и всегда находил разумное объяснение каждой подлости.

Теперь разумное объяснение было и у Лапина.

Он не собирался спасать систему. Ему требовались чистый спирт, мыло, холстина и несколько недель, в течение которых никто не полезет в его бочонки.

Этого пока хватало.

Работаем.

Глава 9. Долг платежем

Утренний обход Лапин начал с дальней палаты.

За ночь печи успели остыть, и в помещении было сыро. На каменных стенах выступила влага, раненые лежали под шинелями поверх казённых одеял, а возле двери санитар безуспешно пытался разжечь отсыревшие щепки. Пахло человеческим потом, щёлоком, вчерашней кашей и повязками. Запах гнили почти исчез. Лапин пока не привык считать это достижением, но каждый раз отмечал.

Ефим Рябов лежал в углу, отделённый от остальных пустой койкой. Он не спал и следил за приближением лекаря осмысленным взглядом. Лицо оставалось бледным, однако прежней серости уже не было. Щёки немного запали, губы пересохли, но дыхание стало ровнее.

— Как ночь?

— Терпел, господин лекарь.

— Это не ответ.

Рябов подумал.

— Живот тянуло. Под утро отпустило. Воды выпил кружку, обратно не пошла.

— Жар был?

— Дарья Михайловна щупала. Сказала, нету.

Даша подошла с лотком чистой корпии и поставила свечу на перевёрнутую кружку. В палате уже светало, но в дальнем углу всё ещё не хватало света. Она откинула одеяло и помогла размотать повязку.

Лапин осмотрел разрез. Края раны держались ровно, без новой красноты и заметного отёка. Между редкими швами проступило немного желтоватой жидкости, но кишечного запаха не было. Нижний край оставался открытым для стока. Лапин осторожно положил ладонь на живот и начал ощупывать, наблюдая за лицом больного.

Рябов поморщился только возле разреза.

Живот был мягким. Не доска. Не тот неподвижный, напряжённый живот, после которого в его прежней жизни звонили в реанимацию, а здесь посылали за священником.

— Газы отходили?

Ополченец отвёл глаза.

— Были малость.

— Малость — это сколько?

— Сосед два раза ругался.

С соседней койки отозвался пожилой солдат:

— Не два, ваше благородие. Всю ночь канонадил. Французам бы так — давно войну кончили.

По палате прошёл негромкий смех. Рябов покраснел и попытался натянуть одеяло выше.

Лапин снова прикрыл ему живот.

— Хорошо.

— Чего же хорошего? — пробормотал Рябов.

— Значит, кишка работает.

— Так бы сразу и сказали. А то перед всей палатой допрос учинили.

— На следующее ранение повешу над койкой ведомость. Будешь отмечать сам.

Рябов улыбнулся. Слабо, но без прежней муки.

— Есть охота, господин лекарь. Так охота, что ремень бы сварил.

— Ремень оставь на потом. Дарья, дай ему три ложки жидкого бульона. Не жира. Если через два часа не усилится боль и не начнёт тошнить, повтори.

— Всего три? — спросил Рябов.

— Можем начать с двух.

— Три в самый раз.

Даша поправила повязку и накрыла больного. На её лице появилась улыбка, которую она старалась скрыть, занимаясь корпией. Рябов был первым человеком в этом госпитале, которому Лапин вскрыл живот и зашил повреждённую кишку. Несколько дней назад они ждали смерти после каждого нового часа. Теперь больной торговался из-за ложки бульона.

Чудо оказалось голодным, недовольным и пускало ветры на всю палату. Так было лучше.

— Григорий Михалыч, на кухне мясо одним запахом выдаётся, — тихо сказала Даша. — Повар опять скажет, что для рядовых отдельного бульона не положено.

— Скажи, что лекарь велел.

— Говорила вчера. Он ответил, что лекарь пусть сам корову найдёт.

Лапин посмотрел на неё.

— Найди Матрёну Филипповну.

— Это зачем?

— Пусть она поговорит с поваром.

Даша поняла и усмехнулась.

— Жалко человека.

— Которого?

— Повара.

С другой стороны палаты позвали санитаров. У раненого после ночной перевязки промокла повязка на бедре. Лапин велел Даше идти за бульоном, а сам перешёл к следующей койке.

Обход занял почти два часа. У одного солдата после ампутации голени края культи оставались чистыми, у другого начиналась краснота вокруг осколочной раны. Третьему пришлось снова раскрыть повязку и удалить кусок шинельного сукна, который вчера не заметил молодой лекарь из соседнего крыла. Лапин не стал выяснять, кто именно. Записал случай в журнал и велел промыть рану.

Когда он вернулся к Рябову, возле койки уже стояла Даша с жестяной кружкой. Ополченец медленно глотал бульон с ложки и смотрел на неё так, словно она принесла ему рождественского гуся.

— Не торопись, — сказала Даша. — Григорий Михалыч велел три.

— Я считаю.

— Ты уже четыре раза рот открыл.

— Один раз воздух глотнул.

— Воздух тебе бесплатно. Бульон по счёту.

Лапин остановился в проходе. Рябов заметил его первым и виновато закрыл рот.

— Три ложки, — напомнил Лапин.

— Так три и было.

Даша показала четыре пальца.

— Предательство, — сказал Рябов.

— Бывает. Через два часа ещё получишь.

Ополченец облизал ложку и отдал её с явным сожалением.

Лапин вышел из палаты. За его спиной Даша велела Рябову лежать спокойно и не выпрашивать еду у соседей. Тот пообещал, но слишком быстро.

Рябов жил. Пока это был факт, а не надежда.

Лапин остановился возле умывальника и посмотрел на свои руки. Кожа на пальцах потрескалась от щёлока, под ногтями остались тёмные полоски, которые не брало мыло. Этими руками он зашивал кишку Рябова. Теми же руками сегодня предстояло держать бумагу с признанием Прохора.

Чистый спирт, мыло, холстина, дрова. Без них никакого Рябова не было бы. Остался бы опий, священник и место в общей яме.

Лапин вытер руки и надел сюртук.

— Вы к Жогину? — спросила Даша, догнав его у выхода.

— К нему.

Она поправила край косынки. После вчерашнего вечера её взгляд то и дело задерживался на зашитом рукаве Лапина, словно девушка проверяла, держится ли работа.

— Возьмите шарф. На дворе мороз.

— У меня есть воротник.

— Воротник кашель не лечит.

— Шарф тоже.

— Зато шея не мёрзнет.

Даша сняла с крюка серый шерстяной шарф и протянула ему. Лапин хотел отказаться, но увидел выражение её лица и передумал. Спор занял бы больше времени.

— Верну.

— Не потеряйте.

— Постараюсь.

— Вы так говорите, когда исполнять не собираетесь.

Он обмотал шарф вокруг шеи. Пахло щёлоком, дымом и немного хлебом.

— Теперь собираюсь.

Даша отошла, удовлетворённая этой малой победой. Лапин вышел во двор.

Мороз за ночь окреп. Снег возле крыльца утоптали до грязной ледяной корки, над кухней поднимался редкий дым. Санитары катили тележку с дровами, бережно придерживая каждое полено. Со стороны батарей доносились отдельные выстрелы. Канонада пока не начиналась.

На полпути к административному корпусу Лапин закашлялся. Он успел отвернуться к стене и прикрыл рот платком. Приступ оказался короче ночного, но после него в груди осталось жжение. На ткани выступили несколько алых точек.

Не ржавых. Свежих.

Лапин сложил платок пятном внутрь и убрал в карман. Шарф немного согревал горло. Сказать Даше об этом означало признать её правоту, поэтому до возвращения он решил не кашлять. Решение было медицински безупречным и совершенно бесполезным.

Кабинет Жогина находился в бывшей складской конторе. В передней сидел писарь с красными от холода руками и переписывал накладную. Увидев Сабурова, он поднялся.

— Павел Петрович заняты.

— Освободятся.

Лапин прошёл мимо, не дожидаясь разрешения.

Жогин сидел за столом и завтракал. Возле локтя стоял стакан крепкого чая, на блюдце лежали два куска белого хлеба с маслом. Один кусок был надкушен. Здесь топили сухими дровами, поэтому в комнате было тепло, а на окнах не выступала влага.

Жогин поднял глаза от ведомости.

— Григорий Михайлович. Друг мой, вы входите с такой решительностью, будто у меня началось кровотечение.

— Пока нет.

— Обнадёживает.

Интендант отложил хлеб и вытер пальцы салфеткой. Одет он был, как обычно, аккуратно: тёмный сюртук застёгнут, воротник закрывал шею. Только круги под глазами стали темнее. Вероятно, Прохор не вернулся с ночного дела, и Жогин уже знал, что случилось нечто неприятное.

— Присаживайтесь. Чаю?

— Нет.

— Напрасно. Чай нынче приличный, что само по себе почти преступление.

Лапин остался стоять и снял перчатки.

— Фон Брадке сократил выдачу моему отделению наполовину.

— Слышал. Досадное решение.

— Сводку составляли вы.

— Разумеется. Это моя обязанность.

— Значит, решение не должно вас удивлять.

Жогин развёл руками.

— Цифры упрямы, Григорий Михайлович. Ваше отделение действительно потребляет больше соседних. Я не могу скрывать это от главного врача, даже из расположения к вам.

— Не можете?

— Не хочу вводить начальство в заблуждение. Мы оба служим.

Лапин достал сложенный лист и положил на стол рядом с маслом.

Жогин не сразу взял бумагу. Сначала посмотрел на неё, затем на Лапина. Улыбка сохранилась, но пальцы перестали барабанить по столешнице.

— Что это?

— Прочтите.

Интендант развернул лист.

Лапин наблюдал за его лицом. Жогин читал медленно, не пропуская ни строки. На середине он отставил чай, чтобы не мешал. Длинные пальцы дважды разгладили бумагу возле сгиба. Больше ничем он себя не выдал.

Закончив, Жогин перечитал подпись Прохора и положил признание поверх ведомости.

— Любопытно.

— Мне тоже показалось.

— Почерк штабс-капитана Нелидова?

— Его.

— Он быстро приспособился к левой руке.

— Работает.

— Вы умеете находить людям занятие.

— Иногда.

Жогин коснулся ногтем подписи.

— А Прохор, как я понимаю, нашёл занятие сам. Ночью, возле ледника, с казённым спиртом.

— Вы хорошо осведомлены.

— Он не явился утром. Возница тоже пропал. Нетрудно сложить два числа, когда они стоят рядом.

Интендант снова взял признание и пробежал глазами последние строки.

— Здесь много слов. Имен, дат, догадок. Однако всё написано человеком, которого поймали за руку. Если Прохор решил уменьшить собственную вину, ему выгодно назвать начальника. Желательно такого, которого никто не любит.

— Фляги, вскрытый бочонок и печать у меня.

— Это доказывает воровство Прохора.

— Возница даст показания.

— Сегодня даст. Завтра вспомнит иначе. У него семья и слабая память.

— Есть Фитиль и Крутов.

— Матрос, известный буйным нравом, и санитар, участвовавший в незаконном задержании казённой подводы.Для дознания свидетели были не слишком надёжными.

Жогин объяснял это без нажима, с той вежливой обстоятельностью, которая у него заменяла угрозы. Он уже понял, насколько опасна бумага, и теперь проверял, решится ли Лапин пустить её в ход.

— Вы намерены отнести признание Адриану Христофоровичу? — спросил он. — Что же, отнесите. Он распорядится провести внутреннее дознание. Прохора запрут в чулане, возницу отстранят от службы, складского писаря заставят давать объяснения. Я, со своей стороны, выражу крайнее удивление и окажу проверяющим всё необходимое содействие.

— Умеете?

— Содействовать? Друг мой, я только этим всю жизнь и занимаюсь.

— Склады опечатают.

— Отчасти. Полностью закрыть их нельзя даже ради торжества закона. Но выдача остановится, пока чиновники будут сверять книги, считать остатки и выяснять, чья подпись стоит под каждой накладной. На три дня, на пять, может быть, на неделю. Дрова начнут отпускать по особому разрешению, спирт — под две подписи. Каждый мешок крупы придётся показывать комиссии, прежде чем он попадёт на кухню.

Жогин придвинул стакан, однако пить не стал. Чай уже перестал парить.

— Госпиталь это переживёт, — добавил он. — Не весь, разумеется. В одной палате погаснет печь. В другой лекарь не получит спирта. На кухне задержат муку, потому что чиновник не успел пересчитать мешки. Вы ведь добиваетесь справедливости, Григорий Михайлович? У неё имеется цена, и порой её удобно считать по ведомости: столько замёрзших, столько умерших от гангрены, столько оставшихся без хлеба. Поставите под ней свою подпись?

В кабинете было жарко. Лапин размотал шарф и положил его на спинку стула.

— К фон Брадке я не пойду.

У Жогина слегка дрогнули брови.

— Разумно.

— Бумагу получит следственная комиссия гарнизона. Вместе с печатью, флягами и выписками Нелидова. Не через госпитальное начальство.

Интендант перестал улыбаться.

— У вас нет доступа к комиссии.

— У меня нет. У Пирогова есть.

— Николай Иванович уехал.

— Вернётся.

— Через две недели многое меняется.

— Складские книги за две недели не исчезнут.

Жогин посмотрел на него внимательнее.

— Могут сгореть.

— Тогда разбираться станут ещё охотнее.

Несколько секунд они молчали. В печи треснуло полено. За стеной писарь кашлянул и снова заскрипел пером.

Лапин продолжил:

— Проверят не только последний месяц. Поднимут закупки, списания и выдачи. Подмоченную холстину. Недовес мыла. Продажу спирта маркитантам. Гнилую солонину, которая по бумагам проходила годной. Начнут с Прохора, а закончат вашими книгами.

— Вы слишком верите в усердие военных аудиторов.

— Нет. Я верю в их любовь к чужим ошибкам.

— Допустим, комиссия заинтересуется. Что дальше?

— Вас отстранят от складов. Затем станут искать деньги.

— И найдут?

— Не знаю.

— Вот именно.

Жогин снова откинулся на спинку кресла, но прежней уверенности уже не было. Его пальцы легли на край стола и замерли.

— Вы врач, Сабуров. В дознании вы понимаете меньше, чем в чахотке.

— Мне не нужно доказать всё. Достаточно начать проверку.

Жогин чуть прищурился.

— Угрожаете?

— Объясняю течение болезни.

— И прогноз?

— Неблагоприятный.

На краю стола лежало вскрытое письмо. Жогин, видимо, читал его перед завтраком и не успел убрать. Лист наполовину закрывала ведомость, но несколько строк оставались видны. Почерк был мелким, врачебным. Лапин различил латинские названия средств, затем русские слова: усилившееся кровохарканье, вечерняя лихорадка, истощение, необходимость покоя и усиленного питания.

Он задержал взгляд на письме чуть дольше, чем следовало.

Жогин заметил. Схватил лист и сунул его под папку. Движение вышло быстрым, почти испуганным.

— Не касается службы, — сказал он.

— Ваша жена?

Интендант застыл.

— Я сказал: не касается службы.

— Чахотка.

— Вы читаете чужие письма, Григорий Михайлович?

— Оно лежало передо мной.

— Значит, следовало смотреть на меня.

— Я смотрел.

Жогин сцепил пальцы. Кожа на костяшках побелела.

— Не смейте использовать это.

— Не собираюсь.

— Вы уже используете. Произнесли вслух и ждёте, что я испугаюсь ещё сильнее.

— Я врач. Увидел симптомы.

— Врач, — повторил Жогин. — Очень удобное слово. Им можно прикрыть всё.

Лапин не ответил. В письме не было ничего неожиданного. Креозот, отвар исландского мха, усиленное питание, сухой воздух, покой. Средства, которые могли немного облегчить кашель и поддержать силы, но не остановить болезнь. Деньги покупали женщине отдельную комнату, чистое бельё и время без общей тифозной палаты.

Только времени оставалось немного.

— Давно болеет? — спросил он.

— Третий год.

— Кровь пошла недавно?

Жогин посмотрел на него с ненавистью.

— Месяц назад. Сначала прожилки. Теперь больше.

— Худеет?

— Вы проводите осмотр по письму?

— Спрашиваю.

— Зачем?

Лапин помолчал.

— Не знаю.

Это была правда. Помочь жене Жогина он не мог. Даже если бы увидел её лично, диагноз не изменился бы. Советы остались бы теми же: тепло, питание, покой, свежий воздух, не лежать среди тифозных больных. Всё это стоило денег.

Жогин отвернулся к окну.

— В Симферополе ей дают отдельную комнату. Печь топят каждый день. При ней женщина, которая меняет бельё и следит, чтобы она ела. Врач приходит дважды в неделю. Двести рублей серебром в месяц. Иногда больше.

— Много.

— На жалованье не оплатить.

— Нет.

— Вот видите. Вы умеете считать не хуже меня.

Интендант поднялся и прошёлся вдоль стола. Его походка оставалась спокойной, но пальцы то сжимались, то разжимались.

— Десять лет назад я попытался пресечь воровство на другом складе, — произнёс он. — Был молод, глуп и верил, что служебное рвение кому-нибудь нужно. Я нашёл недостачу, написал рапорт и назвал фамилии. Через неделю недостача оказалась моей. Свидетели вспомнили, что распоряжения отдавал я. Спасся только потому, что тесть продал дом и заплатил людям, способным поправить бумаги.

Он остановился напротив Лапина.

— После этого я усвоил простую вещь. Система не наказывает воровство. Она наказывает тех, кто ворует без разрешения, и тех, кто мешает разрешённому воровству. Я выбрал сторону, которая выживает.

— За счёт раненых.

— За счёт всех. Раненые здесь не особенные, друг мой. У мужика забирают хлеб, у солдата сапоги, у лекаря спирт. Генерал забирает славу. Каждый берёт то, до чего дотягивается.

— В бочонке была вода с дохлой мышью.

Жогин отвёл глаза.

— Этого я не приказывал.

— Вы приказали отливать спирт.

— Разбавлять следовало чистой водой.

— Выходит, даже у вас есть правила.

Жогин поморщился.

— Вам непременно нужно моё раскаяние? Не будет его. Я продаю спирт, провожу по книгам негодную ткань и имею дела с маркитантами. На одно жалованье жену в лечебнице не удержать. Её переведут в общую палату, к тифозным. Тогда счёт пойдёт не на месяцы, а на дни.

Он всё ещё говорил негромко, однако привычная мягкость пропала. Последние слова дались ему с трудом.

— Вы тоже каждый день решаете, кому достанется помощь. Одному отнимаете ногу, чтобы он не умер. Безнадёжному оставляете опий, а чистую корпию и время отдаёте тому, кого ещё можно вытянуть. Вы называете это врачебной необходимостью. У меня необходимость своя.

— За неё расплачиваются другие.

— А за вашу кто платит?

Жогин обошёл стол и остановился напротив Лапина.

— Последний хлороформ вы истратили на Рябова. Следующего резали бы без него. Дрова для ваших печей сняли с офицерского корпуса. Спирт, выданный по распоряжению Пирогова, не возник из воздуха. Его недополучили соседи. Вы ведь не спрашивали какие.

Не спрашивал. Лапин только проследил, чтобы всё доставили вовремя.

— Я хотя бы не торгую этим спиртом.

— Пока вам хватает других способов добывать нужное.

От печи шёл сильный жар. Лапин расстегнул ворот сюртука.

Перед ним стоял человек, который воровал не на новый дом и не на табак. Это ничего не оправдывало. Чиж всё равно умер. Вода из чана всё равно попала бы в раны. Чужая любовь не превращала грязь в лекарство.

Но она объясняла, почему Жогин не остановится.

Лапин вспомнил Коваля. Пять минут, чужой живот под руками, кровь на перчатках. Он выбрал пациента, потому что иначе не мог. Рядовой выжил. Коваль умер. Правильное решение не перестало быть предательством только потому, что его можно было обосновать.

Жогин тоже обосновал всё заранее.

— Сядьте, Павел Петрович.

— Я у себя в кабинете.

— Тогда можете стоять.

Лапин взял признание Прохора и сложил по прежним сгибам.

— Я не передам его комиссии. Пока.

Жогин не шелохнулся.

— Продолжайте.

— Фон Брадке тоже ничего не увидит. Прохор больше не войдёт в моё отделение и не подойдёт к раненым. Возница исчезнет с этого пути. Подмена спирта прекращается.

— Во всём госпитале?

— Во всём.

— Вы многого хотите.

— Пока мало.

Жогин вернулся в кресло и положил ладони на стол.

— Что ещё?

— Моё отделение получает спирт, мыло, холстину и дрова по требованию. Без воды, подмены и недовеса. Каждый бочонок принимают Крутов и Нелидов. Если обнаружат примесь, бумага уйдёт Пирогову в тот же день.

— Ваше отделение уже получает больше остальных.

— Будет получать столько, сколько нужно.

— Кто определит нужду?

— Я.

Жогин тихо усмехнулся.

— Скромно.

— Мне не нужна скромность. Мне нужен чистый спирт.

— А если его нет?

— Найдёте.

— За счёт кого?

Лапин промолчал.

Интендант наклонился вперёд.

— Нет, Григорий Михайлович. Вы произнесите. Полезно слышать собственные условия. Если я дам вам сухие дрова, чистое мыло и лучшую ткань сверх нормы, где я их возьму? С неба? Со французских складов? Я заберу их у Штерна, у офицерского крыла, у тифозного барака. Кому-то достанется сырая холстина. Кто-то будет мыть руки водой. Чья-то печь погаснет ночью.

— Перестаньте сбывать припасы маркитантам.

— И через месяц мою жену попросят из лечебницы. Вы предлагаете мне выбрать?

— Вы уже выбрали.

— Ошибаетесь. Теперь выбирать придётся и вам.

Жогин сказал это негромко, без прежней злости.

— Вы принесли признание Прохора и решили, что поймали меня за горло. Но порядок от этого не изменится. Вы лишь выбили в нём место для своего отделения. Раньше спирт уходил Шапиро, теперь часть останется у вас. Не в кармане, разумеется, а в кладовой. Для вашей совести это существенная разница. Для раненого у Штерна — никакой.

— Грязной воды в спирте больше не будет. Ни у Штерна, ни у меня.

— Это можно устроить.

— Подмоченный холст нужно просушивать, кипятить и выдавать, а не списывать для продажи.

— И это можно.

— Значит, устроите. А недостающее возьмёте из своей доли.

Жогин посмотрел на него внимательнее и впервые усмехнулся без обычной чиновничьей любезности.

— Наконец-то, Григорий Михайлович. Теперь мы говорим о деле.

— Работаем.

— Нет, друг мой. Теперь мы работаем вместе.

Лапин промолчал. Жогин нашёл точное слово и произнёс его нарочно. Хотелось ударить его, однако от этого спирт чище не стал бы.

— Вы услышали условия.

— Каждое.

— Ваш ответ?

Жогин взял надкушенный хлеб, повертел в пальцах и вернул на блюдце.

— Спирт будет чистым. В каждом бочонке. Мыло и ткань получите сегодня. Дрова — сколько смогу провести по книгам. Ваш Нелидов будет расписываться отдельно. Прохор исчезнет.

— Куда?

— Вы же сказали, что это мой выбор.

— Живым.

Жогин поднял брови.

— Вы ещё и заботитесь о нём?

— Нет. Он должен иметь возможность дать показания, если вы забудете условия.

— Предусмотрительно.

— Я врач.

— Вы уже говорили.

Лапин убрал признание во внутренний карман.

— К полудню подводы будут.

— И ещё одно. Письмо жене отправьте сегодня. Пусть её переведут в сухую комнату, если нынешняя сырая.

Жогин посмотрел на папку, под которой лежало письмо.

— Там сухо.

— Тогда пусть чаще проветривают. Не держат рядом тифозных. Креозотом не увлекаются — раздражает лёгкие и желудок.

— Это поможет?

— Немного.

— Она выздоровеет?

Лапин не стал лгать.

— Нет.

Жогин медленно кивнул. Ни благодарности, ни злости в его лице уже не осталось.

— Ступайте, Григорий Михайлович.

Лапин надел шарф.

— К полудню.

— Я помню.

Он вышел.

В передней писарь продолжал переписывать накладную, старательно не поднимая глаз. На улице мороз показался почти приятным после жаркого кабинета. Лапин остановился у стены и глубоко вдохнул. Сразу закашлялся.

Шарф не помог. Даша оказалась права лишь в том, что шее было теплее.

Обратно он шёл медленно. Разговор отнял больше сил, чем ночная засада. Прохора поймали, Жогина прижали, снабжение обещали. По всем признакам следовало считать дело выигранным.

Победы обычно пахли иначе. Хотя, возможно, Лапин просто забыл.

У крыльца его встретила Даша.

— Вернули.

Она взялась за конец шарфа, проверяя, цел ли.

— Я обещал.

— Вы много чего обещаете.

— Это было легче.

— С Жогиным договорились?

— Да.

Даша посмотрела на него внимательнее, но спрашивать не стала.

— Рябов удержал бульон. Живот не заболел. Он уже просит кашу.

— Не давать.

— Я сказала.

— Что ответил?

— Что уйдёт к другому лекарю.

— Пусть сначала встанет.

— Я так и сказала.

Она улыбнулась и пошла в палату. Лапин задержался возле двери. Разговор с Жогиным остался в административном корпусе, а здесь всё продолжалось по прежнему порядку: Даша спорила с голодным Рябовым, Крутов чинил койку, санитар нёс кипяток. Жизнь не знала, какой ценой для неё добыли ещё несколько дней.

К полудню во двор въехали две подводы.

Первым их заметил Фитиль. Он появился в дверях перевязочной и крикнул так, словно увидел неприятельскую кавалерию:

— Ваше Резательство! Интендантство кается! Имуществом!

Лапин вышел на крыльцо. За ним потянулись Даша, Нелидов и двое санитаров. Крутов уже стоял у первой телеги и разговаривал с возницей. Разговаривал он, как обычно, немногословно, зато возница быстро перестал спорить и начал развязывать брезент.

Под ним лежали дрова. Не гнилые обломки и не сырые поленья, которые требовалось неделю сушить возле печи, а ровная берёза. На второй подводе стояли ящики с мылом, два небольших бочонка и тюки холстины.

Крутов взял верхнее полено, ударил им о край телеги. Дерево отозвалось сухим звуком.

— Добро.

— Всё по ведомости, — сообщил возница. — Приказано принять без задержки.

Нелидов развернул накладную.

— Спирт — два бочонка. Мыло — восемь пудов. Холст льняной — двадцать пять аршин. Топливо...

— Сначала бочонки, — сказал Лапин.

Крутов поддел сургуч ножом и вытащил пробку. Резкий запах спирта сразу разошёлся по двору. Лапин налил немного в жестяную кружку, смочил пальцы и подождал. Жидкость быстро испарялась, кожа охладела. Никакой липкости, сырого дерева или стоячей воды.

— Чистый, — сказал он.

Фитиль присвистнул.

— Вот оно что. Павел Петрович, значит, душу обрёл. Где-то на складе завалялась.

— Фёдор, помогай разгружать.

— Словом или руками?

— Можешь молча.

— Тогда руками легче.

Даша развязала край тюка. Под грубой наружной обёрткой лежал светлый льняной холст, сухой и плотный. Она провела ладонью по ткани.

— Григорий Михалыч, да этого надолго хватит.

— Если беречь.

— Мы бережём.

— Будете беречь лучше.

Она взглянула на него.

— Что вы ему сказали?

— Что грязь в спирте убивает.

— Он понял?

— Он умеет считать.

Ответ Дашу не удовлетворил, но спорить при возницах она не стала. Вместе с санитарами взялась за тюк и понесла его в кладовую.

Крутов проверял каждый ящик. Мыло оказалось хорошим, без примеси песка и излишней воды. Дрова сложили под навесом, холст перенесли в сухую каморку, бочонки поставили возле стены и закрыли новым замком. Нелидов записывал всё до последнего куска.

Фитиль вертел в руках брусок мыла.

— Белое. Пахнет прилично. С таким и помирать не стыдно.

— Не трать, — сказал Крутов.

— Я только любуюсь.

— Глазами любуйся.

— У меня глаз один исправный. Ему близко надо.

Крутов забрал мыло и уложил обратно в ящик.

Люди радовались без шума. Санитар провёл рукой по сухому полену, Даша пересчитала тюки, Матрёна велела немедленно выделить часть ткани для перевязочной. Для них две подводы означали чистые руки, тёплую палату и возможность не класть старую корпию в свежую рану.

Лапин смотрел на них с крыльца.

Жогин не солгал. Он выполнил условия быстро и точно. Где-то в другом крыле сегодня недосчитаются дров или получат более грубую ткань. Возможно, интендант действительно сократил продажу маркитантам. Возможно, просто переложил недостачу на тех, у кого не было признания Прохора во внутреннем кармане.

Проверить всё Лапин не мог.

Даша подняла на него глаза и улыбнулась. Не Жогину, не Пирогову, не удаче. Ему. Она считала, что Лапин опять добился своего и защитил отделение.

Он отвернулся.

— Савелий, замок держать закрытым. Выдача только по записи Нелидова.

— Добро.

— Спирт проверять при каждом приёме.

— Сделаем.

— Дрова считать утром и вечером.

Фитиль покачал головой.

— Вот так и портятся хорошие люди. Сначала спирт считают для раненых, потом раненых — для спирта.

— Разгружай.

— Уже порчусь, ваше благородие.

Лапин вернулся в каморку.

Печь здесь не топили с ночи. В комнате было прохладно, на столе остались картофельная кожура и восковое пятно от лампы. Он сел на топчан, снял шарф и положил рядом. В зашитом Дашей рукаве немного тянуло плечо. Нитки держались.

Несколько минут Лапин просто сидел. В палате звякнула кружка, кто-то позвал сестру, затем заговорил Фитиль. По голосу выходило, что он объяснял санитарам правила обращения с честно добытым казённым мылом.

Сделка состоялась.

Чистый спирт уже стоял за стеной. Рябов вечером получит ещё бульона. У Кондратьева сменят повязку сухой корпией. Крутов затопит печь хорошими дровами. Всё, ради чего Лапин пошёл к Жогину, теперь можно было потрогать руками и внести в журнал.

От этого легче не становилось.

Дверь открылась без стука. Нелидов вошёл с гроссбухом под мышкой, закрыл дверь и остался стоять возле стола.

— Приняли всё полностью, — сообщил он. — Недовеса нет. Спирт чистый. Холст соответствует накладной.

— Записали?

— Да.

— Хорошо.

Нелидов не ушёл.

Лапин посмотрел на него.

— Что ещё?

Штабс-капитан положил гроссбух на стол. Пальцы левой руки были испачканы чернилами. Пустой рукав аккуратно закололи у локтя, но сегодня Нелидов несколько раз касался его, сам того не замечая.

— Павел Петрович остаётся при должности.

— Остаётся.

— Я видел его возле конторы. Он распоряжался следующей выдачей.

— Значит, работает.

— А Прохора утром вывели через задние ворота двое людей Жогина.

Лапин выпрямился.

— Куда?

— Не знаю. Он был жив. Руки связаны, но шёл сам.

— Хорошо.

Нелидов помолчал.

— Вы не передали признание.

— Нет.

— Обменяли его на припасы.

Это прозвучало не вопросом.

— Да.

Штабс-капитан отвернулся к окну. За мутным стеклом санитары складывали дрова под навесом.

— Я надеялся, что ошибся.

— Бывает.

— Не отшучивайтесь, Григорий Михайлович.

— Я не шучу.

Нелидов повернулся.

— Вы понимаете, откуда взялось всё это? Дрова, мыло, холст? Запас не появился за одно утро. Его сняли с других выдач.

— Возможно.

— Не возможно. Именно так.

Голос у него дрогнул. Он сделал паузу и продолжил тише:

— Я служил при штабе. Вёл ротные ведомости, сверял провиант и фураж. Если одному подразделению дают сверх нормы, разницу берут у другого или прячут в следующем месяце. Жогин не заплатил за наши припасы из собственного кармана. У Штерна сегодня недосчитаются спирта. В тифозном бараке получат меньше дров. Кто-нибудь положит в рану грязную корпию, потому что чистая лежит у нас.

— Я знаю.

Нелидов замолчал. Похоже, признание обезоружило его сильнее возражений.

— И всё равно согласились?

— Да.

— Почему?

Лапин посмотрел на зашитый рукав. Ответ был готов ещё в кабинете Жогина, но там он звучал как условие сделки. Здесь требовалось произнести его перед человеком, которого Лапин спас и сделал частью отделения.

— Потому что Рябов жив.

— Один Рябов?

— И вы. Кондратьев. Белозёров. Ещё сорок человек.

— А в соседнем крыле лежат другие сорок.

— Лежат.

— Чем они хуже?

— Ничем.

— Тогда почему?

Лапин поднялся. После бессонной ночи ноги стали тяжёлыми, в груди саднило от кашля.

— Потому что я не могу отвечать за всех.

— Удобно.

— Нет.

Он подошёл к Нелидову.

— Удобно было бы отдать бумагу фон Брадке и считать долг исполненным. Началось бы дознание. Склады закрыли бы, Жогин свалил всё на Прохора, а через неделю мы остались бы без спирта и дров. Зато я был бы честным человеком.

— А теперь?

— Теперь у меня есть припасы.

— Я спросил не об этом.

— Другого ответа нет.

Нелидов коснулся пустого рукава.

— Вы когда-то сказали, что умирать от скуки унизительнее. Дали мне бумагу, заставили писать. Я поверил, что здесь можно навести порядок. Пусть только в одном отделении, зато честно.

— Честностью кровь не остановишь.

— А подлостью, выходит, можно?

— Бывает, что можно.

Нелидов отвернулся. Лапин дал ему немного помолчать, затем заговорил уже без прежней резкости:

— Когда вас привезли, хлороформа оставалось на одну операцию. Следом могли принести мальчишку с раздробленной ногой, и ему пришлось бы обойтись водкой и чужими руками. Но хлороформ получили вы.

— Потому что меня привезли первым?

— Потому что в ту минуту на столе лежали вы.

— Случай решил.

— Он многое решает. Врач работает с тем, кто перед ним. Нельзя беречь последнее лекарство для раненого, которого ещё не принесли.

Нелидов коснулся пустого рукава.

— Но границу провели вы сами.

— Сам.

— По стенам своего отделения.

— По ним.

Лапин кивнул в сторону коридора.

— Там Рябов заново учится есть. Крутов пересчитывает дрова. Даша кипятит корпию. Вы сводите ведомости. До этих людей я могу дотянуться. Весь госпиталь мне пока не удержать.

Нелидов долго смотрел на него, затем тихо произнёс:

— Пластырь.

— Снова?

— Почему нет? Вы же назвали своё отделение пластырем на большой ране.

— Было.

— Но под ним может остаться гниль.

— Может.

— И надолго его не хватит.

— Иногда надолго не требуется. Нужно только остановить кровь и выиграть немного времени.

Нелидов прошёл к столу и провёл ладонью по обложке журнала.

— Жогин сказал вам то же самое?

— Почти.

— Что теперь вы часть его системы?

— Да.

— И вы согласились?

Лапин вспомнил тёплый кабинет, письмо о чахотке и лицо человека, который покупал жене ещё один месяц за чужой спирт.

— Я не спорил.

— Значит, он прав.

— Частично.

— А в чём ошибается?

— Он считает, что мне это понравится.

Нелидов впервые за весь разговор слабо усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.

— Вы страшный человек, Григорий Михайлович.

— Бывает.

— И снова ваше «бывает».

— Другого слова пока нет.

За дверью прошли санитары с тюком холста. Один задел косяк, выругался, и Матрёна немедленно потребовала не поминать нечистого возле чистой ткани.

Нелидов прислушался.

— Они думают, что вы победили Жогина.

— Пусть.

— Даша тоже?

Лапин посмотрел на него.

— Особенно её не касайтесь.

— Я не собирался.

— Тогда зачем спросили?

— Потому что вам не всё равно, что она думает.

Лапин резко нахмурился. Нелидов заметил перемену и сразу отступил:

— Я понял, Григорий Михайлович. Больше не буду.

Он опустил взгляд на левую руку. Средний палец почернел от чернил, возле ногтя расплылось свежее пятно.

— Как записать сегодняшнюю выдачу?

— Отдельно от прежних. Спирт, мыло, холст, дрова. Укажите не только количество, но и качество.

— На какое распоряжение сослаться?

— На дополнительное распоряжение интенданта.

— У него нет номера.

— Спросите. Павел Петрович умеет снабжать номерами уже совершившиеся события.

Нелидов взял со стола журнал, но открывать не стал.

— Признание Прохора останется у вас?

— Да.

— Надолго?

— Пока Жогин помнит наш разговор.

— Вы всё-таки называете это договорённостью?

— Название ничего не меняет. Спирт теперь чистый.

— Значит, цель оправдывает средство?

— Значит, завтра Даша не занесёт в рану воду из чана.

Нелидов поджал губы и направился к выходу. Возле двери он задержался, придерживая журнал локтем.

— Вы взяли на себя часть его вины.

— Своей мне достаточно.

— Отец Никодим, вероятно, рассудил бы иначе.

— Пусть рассуждает, если я его спрошу.

— А вы спросите?

— Нет.

Нелидов кивнул. Иного ответа он, похоже, не ждал.

— Я внесу выдачу.

— Аркадий Сергеевич.

Штабс-капитан обернулся.

— С этого дня всё отпускать под запись. Каждую кружку спирта, каждый кусок мыла, каждый аршин холста. Мы получили больше, чем нам полагалось. Значит, потерять не имеем права.

— Слушаюсь.

Нелидов уже взялся за дверь, когда Лапин добавил:

— И проследите, чтобы вечером Рябову дали ещё три ложки бульона.

Штабс-капитан обернулся.

— Эту выдачу тоже записывать?

— Если живот снова заболит — запишете всё, вплоть до последней ложки.

— А если не заболит?

— Тогда дадите ещё три и не станете отвлекать меня хорошими новостями.

Нелидов улыбнулся. В последнее время это случалось чаще, хотя улыбка всё ещё выглядела непривычно на его осунувшемся лице.

— Работаем?

— Не присваивайте чужие слова, Аркадий Сергеевич.

Дверь за ним закрылась.

Лапин некоторое время сидел на топчане, растирая озябшие пальцы. Потом заметил рядом Дашин шарф и обмотал им шею, хотя в каморке было достаточно тепло. Шерсть пахла печным дымом, щёлоком и свежим хлебом. Обычный госпитальный запах. Только прежде он почему-то его не замечал.

Сделка вышла нехитрая. Жогин сохранил должность и молчание Лапина. Отделение получило чистый спирт. Прохора утром увели живым, но что с ним сделают дальше, Лапин не знал. В Симферополе жена интенданта продолжала кашлять кровью в отдельной комнате, оплаченной холстом, мылом и повязками, которых недосчитались чужие раненые.

Правильного решения здесь не было. Лапин выбрал то, после которого знакомые ему люди проживут ещё несколько дней.

Он подошёл к окну. Крутов складывал под навесом дрова и проверял поленья на сухость. Рядом вертелся Фитиль, размахивал руками и, судя по движениям, объяснял столяру, как следует обращаться с деревом. Крутов не отвечал. Даша вынесла из кладовой свёрток холста, прижала его к груди и осторожно обошла грязную лужу.

Свои.

Лапин не любил это слово со дня смерти Коваля. Двадцать лет обходился без него и считал, что окончательно отучил себя делить людей на своих и остальных. Пациент лежал перед ним — этого хватало. Пациента можно было спасти или потерять, занести в журнал и перейти к следующему.

Со своими так не получалось. Их нельзя было спокойно передать другому врачу. Нельзя было не заметить чужую усталость, кашель или порезанные щёлоком пальцы. Из-за них принимали дурные решения и называли это необходимостью. Из-за них руки однажды начинали дрожать именно тогда, когда должны были оставаться твёрдыми.

Теперь он сам провёл границу вокруг нескольких палат и назвал всех внутри своими. Жогин понял это раньше него и воспользовался.

Лапин прижал лоб к холодному стеклу. Мороз немного приглушил головную боль.

За дверью послышались быстрые шаги.

— Григорий Михалыч!

Даша вошла, не постучав. Лицо у неё было серьёзным, дыхание сбилось.

— С пятого бастиона две телеги. Один с бедром, кровь через жгут идёт. У второго живот разорвало. Штерн уже смотрел, сказал не брать.

— Куда положили?

— Во дворе.

Лапин снял шарф и бросил его на топчан.

— Рябов?

— Бульон удержал.

— Хорошо. Крутову — стол готовить. Нелидову — записывать поступление. Спирт взять из нового бочонка, сначала проверить.

— Уже проверили.

— Ещё раз.

Даша кивнула и выбежала.

Лапин задержался на секунду. За окном лежали новые дрова, в кладовой стоял чистый спирт, во внутреннем кармане хранилось признание Прохора. Цена сделки уже ждала во дворе на двух телегах.

Он закатал рукава. Шов на правом держался крепко.

Потом вышел в коридор.

— Работаем.

Глава 10. Зимний ад

Зима пришла в Севастополь за одну ночь.

Ещё вечером по двору растаскивали сапогами жидкую грязь, а утром она затвердела и покрылась белёсой коркой. Вода замёрзла в вёдрах возле прачечной. На внутренней стороне окон выступил лёд, и санитарам пришлось отогревать задвижки горячей тряпкой.

Когда Лапин вошёл в дальнюю палату, над койками стоял пар от дыхания. Раненые спали в шинелях, натянув воротники до самых глаз. Один укрыл ноги пустым мешком из-под муки, другой подложил под одеяло две нагретые половины кирпича. Кирпичи давно остыли, но солдат продолжал держать их возле живота.

Печи топили с полуночи. Крутов экономно подбрасывал по одному полену и следил за тягой, однако тепла хватало только на середину палаты. У крайних коек каменные стены оставались мокрыми и холодными.

Сухие берёзовые дрова доставляли по распоряжению Жогина. Подводы приходили вовремя, Нелидов записывал каждое полено, Крутов проверял древесину на звук и складывал под навесом. В соседних отделениях топили хуже. Там жгли сырые обломки ящиков, щепу и старые носилки, если на них уже нельзя было носить людей.

Лапин знал, откуда взялось их тепло. Поэтому в соседние палаты без надобности не заходил.

У Белозёрова ночью промокла повязка.

Рана под ключицей уже затягивалась и последние дни не беспокоила. Теперь на корпии проступила свежая кровь. Лапин размотал повязку и осмотрел края. Гноя не было, запах оставался обычным, но ткани выглядели рыхлыми и кровоточили даже после лёгкого прикосновения.

— Рот открой.

Белозёров послушно разомкнул губы.

Дёсны распухли, стали багровыми и мягкими. Между зубами выступила кровь. Два нижних резца шатались, хотя солдат уверял, что ещё неделю назад мог разгрызть ими сухарь.

— Давно?

— Третий день, ваше благородие. Думал, от щётки.

— Какой щётки?

— Никакой. Оттого и думал.

Лапин провёл пальцами по голени. Под кожей прощупывались плотные болезненные участки. Белозёров поморщился.

Цинга.

Осада только началась, а питание уже состояло главным образом из каши, сухарей и солонины. Иногда на кухню привозили капусту, но её не хватало даже для офицерских палат. Лук доходил редко. Свежего мяса рядовые не видели неделями.

В прежней жизни хватило бы нескольких таблеток. Здесь таблеток не было.

— Зубы не трогай. Сухари размачивать. Повязку менять дважды в день, осторожно.

— Они выпадут?

— Если ничего не сделать — могут.

Белозёров провёл языком по шатающемуся резцу и погрустнел.

— Мне им ещё французов кусать.

— Найдёшь другое оружие.

Лапин закончил перевязку и пошёл искать Крутова.

Савелий колол дрова во дворе. Мороз не мешал ему работать: с лица шёл пот, а на бороде висели мелкие льдинки. Он поставил очередное полено на колоду, размахнулся и расколол его одним ударом.

— Савелий.

Крутов обернулся.

— Мне нужна хвоя. Сосновые или еловые ветки, зелёные и без плесени. Набери столько, сколько донесёшь.

— Для печи?

— Для людей.

Крутов посмотрел на топор, потом на лекаря.

— Люди горят хуже берёзы.

— Будем варить.

— Добро. Спроворю.

К вечеру в отделении пахло смолой.

Крутов приволок на спине связку сосновых лап. Даша и Анна оборвали иглы, промыли их в двух водах и сложили в медный котёл. Лапин велел не кипятить долго, а только хорошо распарить под крышкой. Витамином он это не называл. Объяснил проще: моряки давно знают, что хвойный отвар помогает от кровоточивости дёсен и слабости.

Фитиль сидел возле печки и следил за приготовлением с недоверием человека, которого собирались отравить на казённый счёт.

— Ваше Резательство, вы бы сперва на неприятеле испытали. Если француз после этого выживет, тогда уж и нашим можно.

— Француза нет.

— Я могу поискать.

— Сиди.

Даша сняла крышку. Пар ударил в потолок, а терпкий запах стал таким густым, что Нелидов перестал писать и чихнул.

— Вот видите, — оживился Фитиль. — Организм уже сопротивляется.

— Ваш организм сопротивляется всему, кроме водки, — заметила Даша.

— Водка, сестрица-зарница, нашему организму родная. А это дерево.

Лапин налил себе половину кружки и подождал, пока отвар немного остынет. На вкус он оказался горьким, смолистым и неприятно вязал рот. Приходилось признать: Фитиль имел основания для беспокойства.

— Пить утром и вечером, — распорядился Лапин. — Сначала больным с кровоточивостью, затем остальным.

Фитиль заглянул в свою кружку.

— А ежели оно обратно попросится?

— Получишь новую порцию.

— Жестокий вы человек, Григорий Михайлович.

— Пей.

Матрос перекрестился и сделал глоток. Несколько секунд он молчал, прислушиваясь к ощущениям.

— Ну как? — спросила Даша.

— Будто сосну съел.

— Целиком?

— С дятлом.

Даша рассмеялась и отвернулась к котлу, чтобы не расплескать отвар. Даже Крутов усмехнулся, хотя сразу скрыл улыбку в бороде.

Нелидов выпил молча. Только поставил кружку на стол чуть осторожнее обычного.

— Придётся завести отдельную графу, — сообщил он. — Хвоя, количество вязанок, расход по палатам.

— Записывайте, — разрешил Лапин.

— По весу или по объёму?

Фитиль покачал головой.

— Не успели человека от смерти спасти, а его уже в ведомость определили.

— По вязанкам, — сказал Лапин. — Нам не аптеку содержать.

Через несколько дней хвойный запах въелся в одежду и стены. Раненые ругались, однако пили. Тех, кто пытался вылить отвар под койку, Даша ловила безошибочно: в палате сразу начинало пахнуть так, словно там вымыли пол сосновой смолой.

Белозёрову стало лучше не сразу. Кровь из дёсен шла ещё несколько дней, зато рана под ключицей перестала мокнуть. Через неделю нижние зубы шатались меньше. Солдат проверил их размоченным сухарём и объявил соседям, что лекарское дерево действует.

Вечерами возле буржуйки собирались те, кто ещё держался на ногах. Крутов чинил инструменты, Нелидов переписывал журналы, Даша латала бельё. Иногда Фитиль приносил печёную картошку или половину луковицы и отказывался объяснять, откуда взял.

Лапин обычно садился с краю и слушал.

Когда-то он возвращался после дежурства в пустую квартиру. Там было чисто, тепло и тихо. Тишину он считал удобством, пока не заметил, что начал включать радиоприёмник, едва переступив порог. После смерти Коваля друзья приходили несколько раз. Потом перестали. Лапин сам сделал всё, чтобы они перестали.

Здесь тишины не было даже ночью. За стеной кашляли, в палате звякали кружки, Крутов точил сталь, а Фитиль спорил с Дашей из-за картофельной кожуры. И всё же Лапин впервые за долгие годы не хотел, чтобы люди расходились.

Это было непрактично.

К своим привыкают. Потом замечаешь, если человек дольше обычного не возвращается из палаты. Слышишь его кашель среди десятков других. Откладываешь для него сухую пару рукавиц. Начинаешь делать исключения.

Жогин уже доказал, сколько стоят исключения.

Даша спорила с Фитилём, отбирая у него последнюю картофелину для раненого. Усталость сделала её лицо тоньше. Под глазами лежали тени, движения иногда замедлялись. Лапин несколько раз велел ей отдыхать, но девушка неизменно соглашалась и через час снова появлялась в палате.

Он привык и к этому.

В середине декабря Даша ошиблась у операционного стола.

Лапин заканчивал ампутацию предплечья молодому ополченцу. Крупные сосуды были перевязаны, оставалось проверить культю, наложить редкие швы и закрыть её чистой повязкой.

— Шёлк.

Даша подала ему моток корпии.

Лапин посмотрел на её руку.

— Шёлк, Даша.

— Да, Григорий Михалыч.

Она убрала корпию и взяла нить. Пальцы двигались медленно, словно девушка не чувствовала их. Через несколько минут с края стола упал чистый моток. Даша наклонилась, чтобы поднять его.

— Не трогай. Он грязный.

— Я сейчас другой…

Она выпрямилась, схватилась за стол и закрыла глаза.

Лапин передал иглу Анне.

— Держи здесь. Савелий, повязку закончишь со мной.

Даша попыталась возразить, но не успела. Колени подогнулись. Лапин подхватил её раньше, чем она ударилась о пол.

Девушка была горячей даже через платье. От волос пахло потом и щёлоком. Косынка сползла набок.

— Я не больна, — пробормотала она. — Душно стало.

В помещении было холодно. У Крутова над воротником стоял пар.

— Давно жар?

— Нет жара.

— Давно?

Она открыла глаза, но посмотрела мимо него.

— Позавчера голова болела. Потом прошло.

— Не прошло.

— Работать могла.

— Уже нет.

Лапин велел Крутову закончить повязку, поднял Дашу и понёс в каморку. Молодое тело Сабурова отозвалось кашлем уже в коридоре. Пришлось остановиться, прижать девушку крепче и переждать спазм.

Даша попыталась встать.

— Не дёргайся.

— Я сама дойду.

— Нет.

— Тяжело же.

— Бывает.

Он уложил её на топчан и расстегнул верхние пуговицы платья. Пульс был частым, слабым. Кожа оставалась сухой и горячей, губы потрескались. Под косынкой возле затылка виднелись свежие расчёсы.

Вошла Матрёна Филипповна с тазом воды.

— Умаялась, дурная. Я ей сколько говорила…

— Когда она жаловалась на голову?

Матрёна поставила таз.

— Третьего дня. Я велела спать. Она сказала, от копоти разболелась.

— А вчера?

— Вчера её знобило после прачечной. Решили, на дворе простыла.

Лапин осторожно осмотрел кожу на груди и животе. Сыпь уже появилась: редкие розовые пятна возле рёбер, несколько более тёмных точек на боку. Не первый день болезни. Даша скрывала жар, пока могла стоять.

Матрёна тоже увидела пятна.

— Опять тиф?

— Похоже.

Старшая сестра села и крепко сжала край передника.

— Господи. Лиза ещё сорока дней не пролежала.

Лапин опустил платье и накрыл Дашу одеялом.

Случай Лизаветы он помнил по часам. Сначала головная боль, потом жар и сыпь. На четвёртый день она перестала узнавать людей. Ещё через сутки умерла. Лапин знал название возбудителя и устройство болезни, но ни одно из этих знаний не становилось лекарством.

Знать иногда было хуже, чем не знать.

— Матрёна Филипповна, палаты принимаете вы. Анна и остальные работают только под вашим надзором. Дашину одежду обработать жаром, бельё выварить. Каморку закрыть. Входить будете вы и я.

— А сами где спать станете?

— Некогда.

— Григорий Михайлович…

— Потом.

Матрёна намочила тряпицу и положила её Даше на лоб.

— Выдюжит?

Лапин посмотрел на девушку.

— Не знаю.

Старшая сестра ждала другого ответа, но просить не стала.

Крутов принёс чистое бельё, два ведра воды и железный лист для прогревания одежды. Он не задавал вопросов. Снял шапку, перекрестился на Дашу и вышел выполнять распоряжения.

Лапин остался возле топчана.

Даша металась, сбрасывала одеяло и что-то говорила. Сначала он различал отдельные слова: брат, прачечная, Лиза. Потом речь стала бессвязной. Иногда она обращалась к нему и просила не выгонять её из операционной.

Он поил её маленькими порциями. Вода часто стекала по подбородку, и тогда приходилось приподнимать голову, ждать, пока девушка проглотит, и давать ещё ложку.

Много лет Лапин мог смотреть на тяжёлого больного и видеть прежде всего признаки: пульс, дыхание, цвет кожи, реакцию зрачков. Отстранённость помогала работать. Лицо мешало. Имя мешало ещё сильнее.

С Дашей этот порядок не действовал.

Он видел покрасневшие от щёлока пальцы. Вспоминал, как она спорила из-за его шарфа и считала ложки бульона у Рябова. Помнил ямочку на щеке. Всё это не имело отношения к диагнозу и всё равно оставалось перед глазами.

Тело Сабурова тоже вмешивалось. Молодое, слабое, слишком живое. Лапин замечал близость Даши раньше, чем успевал отвести взгляд, и сердился на себя. Теперь сердиться было не на что. Девушка лежала в жару, а он не мог сделать для неё больше, чем сделал для Лизы.

— Дыши, — сказал он.

Даша не услышала.

К вечеру Лапин установил порядок во всём отделении. Раненых остригали, рубахи и бельё вываривали со щёлоком. Швы одежды прогревали особенно тщательно. Старую солому вынесли и сожгли. В палаты перестали пускать посторонних.

Фон Брадке явился после полудня.

Он остановился у закрытой двери каморки и потребовал объяснить, почему без его разрешения портят казённое бельё и стригут нижних чинов.

— Потому что у нас тиф.

— Тиф бывает в каждом военном госпитале. Это не повод нарушать установленный порядок.

— Это повод не пускать вас внутрь.

Фон Брадке поправил пенсне.

— Господин Сабуров, вы забываетесь.

— Нет. Вши переходят с одежды. Сейчас вы войдёте, подойдёте к больной, потом пойдёте в другую палату.

— Вы по-прежнему держитесь своей теории о насекомых?

— Да.

— Никаких убедительных доказательств у вас нет.

— У вас тоже. Но больная лежит у меня.

Лапин закрыл дверь.

Фон Брадке ещё несколько минут говорил в коридоре о подчинении и рапорте. Потом ушёл. Вероятно, писать.

Следующие три дня Лапин почти не спал.

Он выходил только на тяжёлые операции и короткие обходы. Основную работу взяла Матрёна. Анна меняла повязки, Крутов следил за кипятком, корпией и печами. Нелидов вёл журналы, распределял припасы и дважды в день приносил Лапину ведомость.

Фитиль приносил еду.

— Положите, — говорил Лапин.

Через несколько часов матрос возвращался и находил картошку нетронутой.

— Ваше Резательство, она от вашего взгляда сытнее не станет.

— Потом съем.

— Она раньше сама помрёт.

— Фёдор.

— Молчу. Но картошка жалуется.

На третий раз Фитиль принёс не только картошку, но и кружку бульона. Поставил всё на стол и остался у двери.

— Даша бы заставила.

Лапин посмотрел на него.

— Пользуешься отсутствием начальства?

— Временно исполняю.

Лапин выпил бульон. Фитиль забрал пустую кружку и ушёл, ничего больше не сказав.

Бессонница быстро ударила по лёгким. Кашель стал глубже, на платке появились сгустки. Один раз Лапин едва успел отвернуться от топчана. После приступа долго сидел, уперевшись ладонями в колени, пока не перестало темнеть перед глазами.

Если он свалится рядом, пользы от этого не будет никому.

Лапин лёг на пол возле топчана и проспал, вероятно, около часа. Проснулся оттого, что Даша позвала брата.

На четвёртый день за дверью раздались шаги.

Лапин сидел возле топчана и менял влажную тряпицу на лбу Даши. Он решил, что Крутов принёс воду.

— Оставь возле печи.

— Вы совсем перестали узнавать людей, Григорий Михайлович?

Лапин обернулся.

В дверях стоял Пирогов. На плечах его дорожного пальто лежал снег, борода намокла, под глазами залегли тёмные круги. За последние недели он заметно похудел.

Пирогов снял пальто и передал его Фитилю, который появился следом.

— Повесить где посуше, — попросил он.

— У нас где посуше, там обычно или лекарь, или спирт, — ответил матрос. — К которому ближе?

— К спирту нести опасаюсь. Повесьте возле лекаря.

Фитиль унес пальто.

Пирогов вымыл руки, сел возле топчана и осмотрел Дашу. Проверил пульс, дыхание, сыпь, осторожно оттянул нижнее веко. Потом накрыл девушку и повернулся к Лапину.

— Какой день?

— Жар заметили четыре дня назад. Головная боль началась раньше. Вероятно, шестой или седьмой.

— Пьёт?

— С трудом. Воду удерживает.

— Сознание?

— Бред. Иногда ненадолго узнаёт.

Пирогов кивнул.

— Пока держится.

Он оглядел каморку, заметил ведро, обработанную одежду, чистые тряпки и таз со щёлоком.

— Я прошёл через ваши палаты. Половина людей острижена, бельё выварено. Фон Брадке встретил меня рапортом о порче имущества.

— Быстро написал.

— Для рапортов у него отменное здоровье.

Пирогов достал сигару, но не зажёг. Повертел в пальцах и убрал обратно.

— В других госпиталях хуже. Больные лежат вместе со здоровыми, солому меняют раз в неделю. Жгут можжевельник и смолу, открывают окна. После этого к тифу прибавляется воспаление лёгких.

— Воздух здесь ни при чём.

— Вы в этом уверены?

— Я уверен, что дело не только в воздухе.

Лапин взял Дашину рубаху, приготовленную для обработки, и показал внутренний шов.

— Здесь живут вши. В соломе, в одежде, в складках одеял. Тиф идёт вслед за ними. Где бельё вываривают и одежду прогревают, новых больных меньше.

Пирогов внимательно посмотрел на шов.

— Вы считаете, что вошь переносит болезненное начало от одного человека к другому?

— Считаю.

— Через укус?

— Возможно, через укус. Возможно, когда человек расчёсывает кожу. Механизм сейчас неважен. Важно убрать вшей.

Лапин не мог позволить себе знать слишком много. Даже Пирогов однажды спросит, откуда лекарь четвёртого класса получил сведения, до которых европейская медицина дойдёт через десятилетия.

— Какие у вас доказательства? — спросил Пирогов.

— Пока наблюдения. Лизавета работала с грязным бельём и заболела. Даша перебирала корпию, которую принесли из соседнего крыла. В нашем отделении после вываривания белья новых случаев почти не было.

— «Почти» — полезное слово.

— Честное.

Пирогов прошёлся по комнате.

— Врачи тоже заражаются. Некоторые проводят в палатах мало времени.

— Но касаются больных и одежды. Уносят вошь в рукаве или воротнике.

Пирогов остановился.

— Любопытно-с.

Он произнёс это без усмешки.

— Если вы правы, для борьбы с тифом понадобятся не курения и уксус, а котлы, мыло, дрова и сменное бельё.

— Да.

— То есть всё то, чего нет.

— И то, что чаще всего воруют.

Пирогов устало потёр переносицу.

— Значит, придётся начинать с интендантов.

Лапин вспомнил разговор с Жогиным.

— Они будут сопротивляться.

— Пусть. Я тоже умею составлять бумаги. Иногда даже убедительные.

Пирогов снова подошёл к Даше.

— А её вы заразившейся вошью объясняете?

— Да.

— Не переутомлением, не холодом, не дурным воздухом?

— Переутомление помогло болезни. Но не принесло её.

— Если она поправится, ваш порядок следует описать. Если не поправится — тоже.

Лапин посмотрел на него.

— Она поправится.

Пирогов помолчал.

— Вы говорите это как лекарь?

— Нет.

Николай Иванович не стал спрашивать дальше. Только ещё раз проверил пульс Даши и поднялся.

— Я переговорю с фон Брадке. Потом осмотрю палаты.

— В соседнем крыле холодно.

— Уже заметил.

— Дрова у нас.

— Это я тоже заметил.

Лапин ожидал вопроса, но Пирогов не задал его. Возможно, увидел отдельные ведомости Нелидова. Возможно, знал достаточно без них.

Перед выходом он задержался.

— Вам следует поспать.

— Следует.

— И поесть.

— Тоже.

— Ничего из этого вы не сделаете.

— Поел.

Из коридора донёсся голос Фитиля:

— Свидетельствую! Насильно!

Пирогов слабо усмехнулся.

— Значит, не всё потеряно.

Ночью Даше стало хуже.

Бред прекратился, но облегчения это не принесло. Она лежала неподвижно, дышала часто и поверхностно. Пульс ослабел, кожа оставалась сухой. На губах выступили трещины.

Лапин менял прохладные обтирания, давал воду по ложке и следил, чтобы девушка не захлебнулась. Он не пытался сбить жар ледяным снегом: резкое охлаждение могло только истощить её ещё сильнее. Вода была прохладной, не холодной.

Около полуночи Даша перестала реагировать на голос.

Лапин сел рядом и взял её за руку.

Когда-то так же лежал Коваль. Тогда рядом были другие люди, разорванный живот на столе и пять минут, которых не хватило. После этого он решил, что близких у него больше не будет.

Решение продержалось двадцать лет.

Теперь перед ним лежала девятнадцатилетняя девушка, которая спорила с поваром из-за трёх ложек бульона, стирала корпию до трещин на пальцах и считала своим долгом следить, надел ли лекарь шарф.

Никакого права на неё у Лапина не было. Ни возраст, ни чужое молодое тело, ни благодарность ничего не меняли. Но мысль о том, что утром топчан окажется пустым, он принять не мог.

— Дыши, — тихо сказал он. — Я здесь.

Даша не ответила.

Часы определяли по смене свечей. Одну заменил Крутов, вторую принесла Матрёна. Под утро в печи остались только красные угли.

Пульс долго не менялся. Потом Лапин заметил, что промежутки между ударами стали ровнее. Дыхание углубилось. На висках выступил пот.

Он вытер Даше лицо и сменил влажную рубаху. Жар ещё держался, но кожа перестала быть сухой. Через полчаса девушка пошевелилась и попыталась открыть глаза.

— Воды, — едва слышно произнесла она.

Лапин поднёс кружку.

— По глотку.

Она выпила немного, закашлялась и снова закрыла глаза.

— Григорий Михалыч?

— Здесь.

— Вы меня выгнали?

— Куда?

— Из операционной.

— Пока нет.

Даша попыталась улыбнуться.

— Значит, плохо работала.

— Ужасно. Корпию уронила.

— Подниму.

— Она грязная. Возьмёшь другую.

Несколько секунд девушка молчала.

— Вы опять не спали.

— Спал.

— Врёте.

— Бывает.

— Ругаться буду.

— Потом.

Она заснула. Теперь сон был спокойным, без бреда. Пульс оставался слабым, но стал ровнее.

Лапин сидел рядом ещё около часа. Только после повторного осмотра позволил себе признать: кризис, похоже, миновал.

Когда он вышел в коридор, там ждал Крутов. Савелий стоял возле стены со снятой шапкой в руках.

— Ну как, барин лекарь?

— Жар пошёл на убыль. Пьёт. Узнаёт.

Крутов перекрестился.

— Выходит, выдюжит.

— Похоже.

— Добро.

Он надел шапку и ушёл к печам. Для Крутова разговор был окончен.

Лапин умылся. Вода оказалась ледяной, зато немного привела его в чувство. В зеркале над тазом отражалось лицо Сабурова: бледное, осунувшееся, с воспалёнными глазами. На подбородке проступила щетина. Он выглядел старше тридцати четырёх, но всё равно не на свои пятьдесят два.

Чужое тело постепенно становилось его собственным. Вместе с кашлем, слабостью и теми чувствами, которые Лапин считал давно отмершими.

Во второй палате его встретил Нелидов.

Штабс-капитан стоял у крайней койки, прижимая журнал локтем. На постели лежал старый солдат, которого несколько дней назад перевели от Штерна с запущенной раной бедра. Серое сукно закрывало лицо.

— Умер полчаса назад, — сообщил Нелидов. — Перед смертью пришёл в сознание. Просил написать жене.

— Записали адрес?

— Да.

— Письмо?

— Начал. Он успел передать несколько слов.

Лапин приподнял сукно и осмотрел покойного. На этом всё. Ни один признак уже не требовал решения.

— Закончите письмо. Без медицинских подробностей.

— Что написать о смерти?

— Что был не один.

Нелидов кивнул.

— Даша Михайловна?

— Лучше.

Штабс-капитан закрыл глаза на секунду.

— Слава Богу.

— Запишите время смерти. Потом поешьте.

— А вы?

— Уже спрашивали.

Лапин вышел во двор.

Метель кончилась. Снег закрыл грязь, колеи и тёмные пятна возле крыльца. За ночь всё стало ровным и белым, однако возле кухни уже протоптали дорожку, а у прачечной снег посерел от вылитой воды.

Канонада продолжалась. Мороз сделал звуки резче, и отдельные выстрелы хорошо различались со стороны бастионов.

Фитиль вышел следом, завернулся в шинель и вставил в зубы пустую трубку.

— Бело нынче, — заметил он. — Будто и не было ничего.

Лапин посмотрел на двор.

Под снегом осталась прежняя грязь. Весной она снова выйдет наружу. Если госпиталь доживёт до весны.

— Даша выживет, — сказал он.

Фитиль вынул трубку.

— Я знал.

— Врёшь.

— Безусловно. Но красиво.

Некоторое время они молчали.

Рябов снова просил кашу. Белозёров мог жевать размоченный сухарь. Даша спала без бреда. В палате лежал один новый покойник, а возле ворот уже скрипели колёса следующей телеги.

Никакого равновесия не существовало. Одна спасённая жизнь не требовала другой взамен. Война ничего не считала и не сводила.

Счёт вёл только Нелидов.

— Ваше Резательство, — произнёс Фитиль, глядя на приближающуюся подводу, — дело опять труба.

— Вижу.

Лапин повернулся к двери.

Пластырь держался не потому, что рана стала меньше. Его каждый день приходилось накладывать заново.

— Работаем.

— Вашими молитвами, — ответил Фитиль и заковылял следом.

Глава 11. Глаза и уши

К концу декабря морозы ослабли. Снег теперь шёл почти каждый день: тяжёлый, влажный, он набивался в колеи, налипал на сапоги и к вечеру превращался во дворе в серую кашу. Канонада за бухтой не прекращалась, но за толстыми стенами госпиталя её слышали хуже. Иногда дрожали стёкла. Иногда с потолка сыпалась известковая пыль. Раненые перестали обращать внимание.

Даша поправлялась медленно.

На шестой день после того, как спал жар, она потребовала платье. Матрёна Филипповна отказала. Тогда Даша дождалась, пока старшая сестра уйдёт в палату, свесила ноги с топчана и попыталась встать сама.

Лапин застал её возле двери. Девушка держалась за косяк обеими руками и дышала так, словно прошла от бастиона пешком.

— Куда?

— В прачечную.

— Зачем?

— Там Анна корпию перебирает. Она хорошие мотки с плохими путает.

— Пусть путает.

Даша посмотрела на него с подозрением.

— Вы сами говорили, что от плохой корпии люди мрут.

— Говорил.

— Так чего же…

Она не договорила. Пальцы соскользнули с косяка, колени подогнулись. Лапин успел подхватить её и усадил на топчан.

— Вот поэтому.

— Голова немного закружилась.

— Вижу.

— Уже прошло.

— Лежи.

— Я шесть дней лежу.

— Полежишь семь.

— Матрёна Филипповна одна не справляется.

— Справляется.

— Она сама вчера сказала, что у неё две руки, а дел на восемь.

— У Крутова тоже две. У Анны две. У меня пока обе.

— От вас в прачечной одна беда будет.

— Бывает.

Даша отвернулась к стене. На щеках у неё появился слабый румянец, но лицо ещё оставалось худым, а под глазами лежали серые тени. За время болезни она потеряла столько сил, что даже короткий спор заставил её вспотеть.

Лапин налил в кружку воды и подал ей.

— Пей.

— Не хочу.

— Значит, надо.

— Вы со всеми больными такой?

— Нет. С покладистыми хуже.

Она выпила несколько глотков и вернула кружку.

— Завтра встану.

— На полчаса.

— На час.

— На четверть часа.

— Это нечестно.

— Я врач.

— Вот потому и нечестно.

Из коридора донёсся голос Фитиля:

— Ваше Резательство, дозволено войти к узнице совести?

— Входи.

Матрос появился с миской каши и куском хлеба, который был слишком белым для рядовой госпитальной кухни. Хромота почти не мешала ему передвигаться, если он забывал, что за ним наблюдают. У двери Фитиль сразу начал припадать на раненую ногу сильнее.

— Больной ноге привет, — сказал Лапин.

— Вашими молитвами. К перемене погоды крутит.

— На улице снег идёт со вчерашнего дня.

— Вот и докрутило.

Фитиль поставил миску Даше на колени и сел напротив на перевёрнутое ведро. Пустая трубка привычно торчала у него изо рта.

— Ешьте, сестрица-зарница. Тут каша особая. С мясным духом.

Даша пошевелила ложкой содержимое миски.

— А мясо где?

— Дух отдельно от тела живёт. Отец Никодим подтвердит.

— Ты опять у повара украл?

— Зачем же сразу украл? Я попросил по-христиански. Он отказал по-казённому. Пришлось искать середину.

— Какую?

— Пока он отвернулся.

Даша попробовала кашу и поморщилась.

— Холодная.

— Я её нёс через весь коридор. Дважды спасал от Крутова и один раз от самого себя. За такие труды она имела право остыть.

— А хлеб откуда?

Фитиль посмотрел на ломоть, будто увидел его впервые.

— Пристал по дороге. Хлеб, он такой. Только отвернёшься — уже с тобой.

Лапин стоял у печи и грел руки. Щёлок разъел трещины возле ногтей, и от тепла пальцы начинало саднить. Он слушал их разговор, не вмешиваясь.

Ещё неделю назад каморка пахла жаром, потом и мокрым бельём. Теперь к обычному запаху дыма и щёлока примешивался мясной бульон. Даша сидела, спорила и ела. За стеной Крутов правил пилу. Нелидов выводил цифры в журнале. Всё снова заняло привычные места.

Лапин успел привыкнуть и к этому.

Он слишком хорошо понимал, что привычка опасна. К порядку привыкают быстрее, чем к людям, но теряют его так же тяжело. Ещё недавно ему хватало стола, инструментов и возможности работать. Теперь он замечал пустой табурет, если Фитиль задерживался, прислушивался к шагам Даши и знал, когда Крутов сердится, хотя тот почти не менялся в лице.

В прежней жизни такие подробности не задерживались в памяти. Лапин сам приучил себя не запоминать лишнего. После Коваля это оказалось нетрудно. Достаточно несколько раз отказаться от приглашения, не перезвонить, не зайти к сослуживцу после выписки. Потом люди переставали предлагать.

Здесь они не спрашивали разрешения.

Даша спорила. Фитиль таскал еду. Крутов чинил всё, до чего мог дотянуться. Нелидов занимал половину стола ведомостями и жаловался на плохие чернила.

Лапин не знал, виновато ли молодое тело Сабурова. Возможно, дело было не в теле. Возможно, он только устал возвращаться туда, где никто не ждал.

Мысль ему не понравилась.

— Григорий Михалыч, — позвала Даша.

— Что?

— Вы на меня смотрите.

— Проверяю, ешь ли.

— Ем.

— Медленно.

— Фитиль сказал, что казённую пищу надо удивлять постепенно.

— Фитиль много говорит.

— Это от недоедания, — объяснил матрос. — В сытом человеке слова лежат спокойно. В голодном бродят.

— Аркадий Сергеевич, — позвал Лапин. — Ведомость готова?

Нелидов поднял голову от журнала.

Писать левой рукой он научился быстрее, чем ожидал сам. Почерк оставался крупным, угловатым, местами строки уходили вниз, но теперь Нелидов мог заполнить страницу без долгих остановок. Он держал бумагу локтем, а перо зажимал между большим и указательным пальцами слишком крепко, отчего рука быстро уставала.

— Готова. Осталось свести расход спирта за последние два дня.

— Недостача есть?

— Нет. Крутов принял оба бочонка полностью. Крепость, по его выражению, «не для питья, а для пользы».

Фитиль вынул трубку.

— Варвар. Разве одно другому мешает?

— В вашем случае — постоянно, — сказал Нелидов.

— Вот что образование с человеком делает. Одну руку отняли, а язвить всё равно двумя может.

Нелидов впервые за утро улыбнулся.

— Язвительность, Кошкин, не в руках.

— Это и пугает.

Лапин подошёл к столу и просмотрел ведомость. За неделю отделение израсходовало спирта больше обычного. Пришлось обрабатывать одежду, вываривать бельё и несколько раз мыть палаты после тифозных. Хлорной извести тоже осталось мало. Дров пока хватало, но Крутов уже отметил, что последние поленья пришли сырее прежних.

— Добавьте требование на два ведра, — сказал Лапин. — Старые рассохлись от кипятка. И на железный лист для прогревания одежды. Этот повело.

Нелидов записал.

— Отнести сегодня?

— Сейчас. Передайте Жогину лично. Если его не будет — старшему писарю, под расписку.

— Хорошо.

Штабс-капитан промокнул страницу песком, сложил бумаги в папку и поднялся. Пустой правый рукав он заправил за пояс. Движение уже стало привычным, хотя каждый раз Нелидов на секунду забывал, что второй руки нет, и пытался придержать папку несуществующими пальцами.

Лапин видел это раньше. Обычно штабс-капитан злился и краснел. Сегодня лишь прижал папку подбородком и застегнул шинель одной рукой.

— Я скоро вернусь.

— Не торопитесь. Во дворе скользко.

— Я не больной, Григорий Михайлович.

— Вы пациент с обязанностями.

— Ещё хуже.

Нелидов вышел.

Лапин вернулся к Даше. Миска опустела наполовину.

— Доедай.

— Не лезет.

— Значит, медленно.

Фитиль одобрительно кивнул.

— Я же говорил. Пища должна привыкнуть к человеку.

— Вон, — сказал Лапин.

— Я при больной.

— Ты мешаешь ей есть.

— Я создаю настроение.

— Создавай в палате.

Фитиль поднялся с ведра, забрал пустую кружку и направился к двери.

— Сестрица-зарница, если он опять станет вас голодом морить, кричите. Я далеко не уйду.

— Куда ты пойдёшь?

— Проверю, хорошо ли Крутов колет мои дрова.

Из коридора донёсся голос Савелия:

— Фёдор.

Фитиль остановился.

— Вот видите. Уже соскучился.

Он вышел и прикрыл за собой дверь.

Даша посмотрела на Лапина поверх миски.

— Вы улыбались.

— Нет.

— Я видела.

— После тифа зрение бывает ненадёжным.

— Врёте.

— Ешь.

Она всё-таки доела кашу.

До полудня в отделении было тихо. Лапин успел осмотреть Рябова, которому уже разрешили жидкую кашу, сменить повязку Белозёрову и проверить культи у троих ампутированных. У одного края раны покраснели. Лапин снял два шва, дал сток мутному отделяемому и велел менять корпию чаще.

Потом во двор въехала подвода.

С неё сняли четверых солдат. Огнестрельных ран не было. Один не мог разогнуть пальцы, двое не чувствовали стоп, у четвёртого сапоги примерзли к портянкам. Людей нашли утром возле батареи после ночного дежурства. Смена задержалась, солдаты несколько часов просидели за земляным валом, почти не двигаясь.

Первого уже начали лечить по старому обычаю. Фельдшер из соседнего крыла усадил его на лавку и растирал побелевшую кисть снегом. Солдат молчал, глядя на собственную руку так, словно она принадлежала другому.

— Оставьте, — сказал Лапин.

Фельдшер не сразу понял, что обращаются к нему.

— Чего-с?

— Руку оставьте.

— Так замёрзла. Кровь разгоняю.

На коже уже появились ссадины. В снегу возле лавки виднелись розовые пятна.

Лапин взял солдата за запястье. Пульс прощупывался. Пальцы были белыми, плотными и совершенно нечувствительными.

— Вы кожу сдираете.

— Снег чистый.

— Во дворе госпиталя?

Фельдшер посмотрел под ноги. Снег вокруг лавки был перемешан с золой, соломой и конским навозом.

— Всегда снегом тёрли, ваше благородие. После мороза так положено.

— Больше не положено. Савелий, тазы. Воду нагреть до тёплой, не горячей. Проверять рукой.

Крутов уже шёл к прачечной.

— А сразу к печи нельзя? — спросил один из санитаров.

— Нельзя. И растирать нельзя. Сапоги не стаскивать силой. Разрезать.

Сапожник потом выставит счёт. Речь шла о казённом имуществе, и фон Брадке непременно вспомнит циркуляр. Лапин решил пережить это, когда придёт время.

Крутов принёс два медных таза. Воду смешали из котла и бочки, пока она не стала ровно тёплой. Термометра под рукой не было, поэтому Лапин проверял её внутренней стороной предплечья.

Обмороженные кисти и стопы погрузили в воду. Солдаты сначала ничего не почувствовали. Через несколько минут один застонал, другой попытался выдернуть руку.

— Больно, ваше благородие.

— Хорошо.

— Чего же хорошего?

— Чувствительность возвращается.

— Лучше бы не возвращалась.

— Поздно. Терпи.

Воду поддерживали тёплой, понемногу доливая из котла. Кожа медленно меняла цвет. На пальцах одного солдата появилась пятнистая краснота, затем вернулась боль. Другому повезло меньше: два пальца на ноге оставались серыми, а возле ногтей проступили тёмные участки.

Лапин не стал обещать, что обойдётся без ампутации. Обморожение показывало настоящую глубину не сразу. Иногда через сутки ткани оживали, иногда граница омертвения становилась видна только через несколько дней.

— Не трогать, не растирать, пузырей не вскрывать, — распорядился он. — Сухая корпия между пальцами. Ноги приподнять. Горячее питьё дать всем.

Фельдшер стоял рядом и смотрел, как солдат, которого он растирал снегом, начинает шевелить большим пальцем.

— А если гангрена всё равно будет?

— Тогда отнимем то, что умерло.

— Стало быть, ваш способ тоже не всегда спасает.

— Не всегда.

— А отчего же мой запрещаете?

Лапин показал ему ссадины на кисти.

— Потому что вы добавили к морозу грязную рану. Мало было одной беды.

Фельдшер насупился.

— Я по старому правилу.

— Старое правило тоже бывает дурным.

— Умные люди его придумали.

— Умные люди ошибаются чаще дураков. У них возможностей больше.

Крутов кашлянул в бороду, скрывая усмешку. Фельдшер посмотрел на него, но спорить не стал.

Работа заняла больше двух часов. Раненых уложили возле печи, но не вплотную к ней, укрыли сухими шинелями и напоили горячим отваром. Один из солдат спросил, нельзя ли вместо хвои дать водки.

— Нельзя, — ответил Лапин.

— От водки теплее.

— Ненадолго.

— А от вашей ёлки?

— Противнее. Зато дольше помнишь.

Солдат понюхал кружку и тяжело вздохнул.

— Видно, французам нас не взять. Мы сами управимся.

К вечеру кисти у двоих порозовели. У третьего на тыльной стороне руки поднялись пузыри. Четвёртого оставили под наблюдением: два пальца на правой стопе не подавали хороших признаков.

Лапин вымыл руки и вернулся в каморку.

Нелидов уже сидел за столом.

Шинели он не снял. В комнате было жарко, буржуйка гудела, а на висках штабс-капитана выступил пот. Левая рука лежала на раскрытом журнале. Пальцы сжимали перо так крепко, что тонкое древко заметно изгибалось.

Лапин остановился у двери.

На столе пахло мятой. За этим запахом оставался другой — слабый, табачный, дорогой. Жогин пользовался хорошим табаком, и в его кабинете им пропитались бумаги, шторы и сукно кресла. Нелидов мог набраться запаха, пока ждал ведомости. Ничего особенного.

— Аркадий Сергеевич.

Штабс-капитан дёрнулся. На бумаге появилась длинная чернильная черта.

— Вы вернулись, — сказал он.

— Очевидно. Снимите шинель.

— Я продрог.

— Вы потеете.

Нелидов попытался расстегнуть воротник. Пальцы не слушались, пуговица дважды выскользнула.

— Рука беспокоит?

— Да.

— Культя?

— Нет. Пальцы.

Он прикрыл глаза.

— Большой и указательный. Они сжаты. Я пытаюсь разжать, но не могу. Ногти входят в ладонь. Особенно указательный. Будто сейчас проткнёт насквозь.

Лапин сел напротив и осторожно ощупал культю через рубаху. Кожа была тёплой, припухлости не появилось. Шов давно сняли, рана зажила чисто.

— Здесь болит?

— Нет.

— А здесь?

— Тоже нет. Болит ниже. Там, где руки уже нет.

— Бывает.

— Вы всегда говорите это так спокойно.

— Потому что боль не моя.

Нелидов невесело усмехнулся.

— Честно.

— Со временем станет легче. Не сразу. Иногда помогает разминать культю, иногда — движение здоровой рукой. Мозг ещё не привык, что пальцев нет.

— Мозг упрям.

— У всех.

Лапин убрал руку.

— Ведомости приняли?

— Да.

— Жогин был?

— Был.

— Возражал против расхода?

Нелидов слишком быстро поднял голову.

— Нет. Почему вы спрашиваете?

— Спирта ушло больше нормы. Хлорной извести тоже.

— Он ничего не сказал. Только просмотрел бумаги.

— Вёдра?

— Обещал прислать завтра.

— Железный лист?

— Запишут в следующую выдачу.

Лапин кивнул. Всё выглядело обычным. Жогин соблюдал договор, пока бумага с признанием Прохора оставалась у Сабурова. Обманывать по мелочам интенданту сейчас не имело смысла.

Нелидов вытер ладонь о колено. От мяты у него позеленел край губы.

— Вам нехорошо, — сказал Лапин.

— Мне стыдно жаловаться на пальцы, которых нет.

— Боль от этого не становится выдуманной.

— Служить она мешает вполне по-настоящему.

— Сегодня хватит. Ложитесь.

— Мне надо закончить журнал.

— Завтра.

— Если всё откладывать на завтра, получится интендантство.

Лапин посмотрел на него. Шутка была слабой, но всё же шутка.

— Полчаса. Потом спать.

— Хорошо.

Даша проснулась и завозилась на топчане.

— Григорий Михалыч?

— Здесь.

— Раненых привозили?

— С обморожениями.

— Руки отнимать будете?

— Пока нет.

— Я могу повязки…

— Нет.

— Я только сидя.

— Нет.

— Тогда хоть корпию переберу.

— Завтра.

— Вы всё на завтра откладываете.

Нелидов тихо сказал:

— Я предупреждал.

Даша повернула голову.

— Аркадий Сергеевич, не помогайте ему.

— Виноват. У нас временное служебное перемирие.

Лапин подал ей воду. Даша выпила и снова легла. Спорить долго сил ещё не хватало.

Вечером в палатах стало тише. Обмороженные уснули после опия. Крутов проверял печи, Матрёна обходила койки, Анна меняла повязки. Фитиль где-то пропадал и вернулся с двумя луковицами, которые отказался заносить в ведомость.

Лапин сел к столу напротив Нелидова.

— Аркадий Сергеевич, мне понадобится ваша помощь.

Штабс-капитан закрыл текущий журнал.

— Слушаю.

— Нужно составить записку для Пирогова. Об обработке белья и борьбе с тифом.

Перо в пальцах Нелидова остановилось.

— Докладную?

— Пока черновик. С цифрами.

— Какими именно?

Лапин придвинул журнал заболеваемости.

— Сколько тифозных поступило за месяц. Сколько заболело внутри отделения. Смертность до вываривания белья и после. Расход мыла, щёлока, дров. Отдельно укажите, сколько стоит заменить умершего солдата, если найдёте такие расчёты.

— Военное ведомство не пишет в ведомостях стоимость человека.

— Оно пишет стоимость его мундира, сапог, ружья, пайка и лечения. Сложите.

Нелидов провёл пальцем по краю журнала.

— Вы хотите доказать генералам, что мыть людей дешевле, чем хоронить?

— Да.

— Это может подействовать.

— Потому вас и прошу.

Нелидов не ответил.

Лапин раскрыл второй журнал.

— В нашем крыле после обработки одежды новых случаев почти не было. Одного этого мало. Нужно сравнение с соседними палатами. Пирогов сможет проверить цифры сам.

— Фон Брадке скажет, что условия различаются.

— Пусть скажет. Мы это укажем.

— Доктор Штерн возразит, что тиф приходит от дурного воздуха и общего истощения.

— Это тоже укажем.

Нелидов поднял глаза.

— Вы собираетесь сами перечислить возражения против своего способа?

— Иначе их перечислят за нас.

— А если цифры окажутся не такими убедительными?

— Значит, способ пока не доказан.

— Вы всё равно продолжите?

— Да.

— Почему?

— Потому что больных стало меньше.

— Но в докладной это ещё не будет доказательством.

— В докладной — нет. В палате — будет.

Нелидов долго смотрел на раскрытые книги. Потом спросил:

— Что именно писать о вшах?

— Осторожно. Не утверждение. Наблюдение. Заболевание чаще появляется там, где люди лежат в грязном белье, а одежду не обрабатывают жаром. После уничтожения вшей число новых случаев уменьшается. Причину пусть обсуждают профессора.

— Но вы сами считаете вшей переносчиками.

— Считаю.

— Почему же не написать прямо?

— Потому что тогда спорить станут не о тифе, а обо мне.

Нелидов провёл ладонью по лицу.

— Разумно.

— От вас мне нужна бумага, которую дочитают до конца. Я напишу: «Бельё кипятить». Через две строки меня назовут сумасшедшим лекаришкой. Вы умеете сказать то же самое на языке, который начальство считает своим.

— Вы мне доверяете?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Лапин посмотрел на него.

— Вы ведёте мои журналы.

— Это не ответ.

— Ответ.

Нелидов отвёл взгляд. Пальцы его здоровой руки медленно сжались, смяв край чистого листа.

— Я постараюсь составить набросок к утру.

— К утру не требуется. Вы и так не спите.

— Сегодня боли меньше.

— Полчаса назад было невыносимо.

— Теперь отпустило.

— Значит, тем более ложитесь.

— Григорий Михайлович, дайте мне работу.

В голосе Нелидова появилось такое напряжение, что Лапин не стал спорить.

— Хорошо. Только черновик. Без переписывания набело.

— Хорошо.

— И никаких таблиц до полуночи.

— Как прикажете.

Лапин поднялся и пошёл на вечерний обход.

У Рябова после каши заболел живот. Ничего опасного он не нашёл, но велел вернуться к бульону ещё на сутки. Ополченец обиделся и заявил, что от такого лечения человек скорее умрёт с голоду, чем от раны.

Белозёров снова проверял зубы сухарём.

— Отложи, — сказал Лапин.

— Я осторожно.

— Ты каждый час проверяешь?

— А как узнать, действуют ли ёлки?

— Утром узнаешь.

— До утра могут выпасть.

— Тогда утром найдёшь.

У обмороженных началась боль. Один ругался, другой молча плакал, уткнувшись в стену. Лапин дал обоим опий и проверил повязки. Пузыри на кисти увеличились, но кожа под ними оставалась тёплой. На стопе дела шли хуже. Два пальца потемнели, хотя окончательное решение принимать было рано.

Возвращаясь в каморку, Лапин услышал скрип пера. Нелидов продолжал писать.

— Полночь скоро.

— Заканчиваю страницу.

— Одну.

— Одну.

Лапин лёг на топчан у противоположной стены. Даша спала рядом за старой ширмой, которую Матрёна поставила для приличия. За стеной кашляли раненые. В печи оседали угли.

Он проснулся от того же скрипа.

Свеча на столе почти догорела. Нелидов сидел, сильно наклонившись над бумагой. Писал он быстро, без обычных остановок, и время от времени оглядывался на топчан.

Лапин спустил ноги на пол.

— Аркадий Сергеевич.

Нелидов резко выпрямился. Перо выпало из пальцев. Он накрыл исписанный лист чистой страницей.

— Вы не спите, — сказал Лапин.

— Боль разбудила.

— И вы решили лечить её письмом?

— Иногда помогает.

Лапин подошёл ближе. Из-под верхнего листа выступал угол бумаги, исписанный мелким почерком. Нелидов так ещё не писал. Для журналов ему требовались крупные буквы, иначе левая рука сбивалась.

— Это не записка Пирогову.

— Нет.

— Что тогда?

Штабс-капитан облизнул пересохшие губы.

— Личное.

Лапин ждал.

— Стихи, — добавил Нелидов. — Или попытка. Не знаю.

— Лермонтов пострадает?

— Вероятно.

— Тогда спрячьте от Пирогова.

Нелидов слабо улыбнулся, но глаза остались испуганными.

— Вы не станете читать?

— Зачем?

— Вы могли бы решить, что я пишу что-то…

Он замолчал.

— Что?

— Глупое.

— Это уже признано.

Нелидов опустил голову.

— Да.

Лапин вернулся к топчану.

Он не любил, когда лезли в чужие письма. За годы службы ему доводилось видеть тетради раненых, незаконченные записки, фотографии с подписями на обороте. Иногда всё это приходилось складывать в пакет и отправлять родным. Читать без необходимости он перестал ещё в Афганистане.

Если Нелидов писал стихи, пусть пишет. Если письмо семье — тем более.

— Погасите свечу, когда закончите, — сказал Лапин. — Завтра обещали раненых с четвёртого бастиона.

— Сейчас закончу.

— Вы это уже говорили.

— Теперь не совру.

— Хорошо бы.

Лапин лёг и закрыл глаза.

Утром Нелидов выглядел хуже. Он пришёл к столу раньше остальных, привёл журналы в порядок и приготовил чистый лист для новых поступлений. Ночной бумаги нигде не было.

Даша впервые вышла в коридор сама. Матрёна поддерживала её под локоть, хотя девушка утверждала, что может идти без помощи.

— До окна и обратно, — распорядился Лапин.

— До палаты.

— До окна.

— Там всего пять шагов.

— Тебе хватит.

— Я не старуха.

Матрёна фыркнула.

— Старухи, девонька, умнее. Им когда велят лежать, они радуются.

— Вы сами не лежите.

— Потому что некому меня заставить.

— Я могу, — сказал Лапин.

Матрёна посмотрела на него.

— Вы сперва себя уложите, лекарь.

Фитиль, проходивший с охапкой дров, остановился.

— Могу помочь. У меня опыт с непокорными.

— Иди, — одновременно сказали Лапин и Матрёна.

Матрос понёс дрова дальше.

Даша дошла до окна, постояла, держась за подоконник, и вернулась. На обратном пути ноги у неё дрожали, но она упрямо не просила помощи. Лапин хотел подхватить её, однако Матрёна опередила и усадила девушку на топчан.

— Завтра до двери палаты, — сказал Лапин.

— Сегодня после обеда.

— Завтра.

Даша сердито откинулась на свёрнутую шинель.

В этот момент во дворе застучали колёса.

С четвёртого бастиона привезли семь человек. Двоих можно было сразу отправить на перевязку. У третьего осколок вошёл в плечо и остался возле лопатки. Четвёртому раздробило голень. Остальные получили лёгкие раны.

Лапин занялся голенью. Сохранить её не представлялось возможным: кость была разбита на несколько частей, крупные сосуды повреждены, стопа уже холодела. Солдат лежал молча и только спросил, дадут ли ему хлороформ.

— Дадут.

— В прошлый раз соседу не дали.

— Сегодня есть.

— Хороший день, выходит.

— Смотря для кого.

Крутов подготовил стол. Анна разложила корпию и шёлк. Хлороформ давали понемногу. Лапин следил за дыханием солдата и время от времени приподнимал ему веко. Когда тело обмякло, а на оклик он больше не отозвался, можно было начинать.

Ампутация продолжалась около получаса. Лапин убрал всё размозжённое, поочерёдно перевязал сосуды и ещё раз осмотрел культю. Глухо зашивать рану он не стал: между редкими швами оставил место для оттока. Крутов удерживал ногу и менял напитанную кровью корпию. Анна стояла с другой стороны стола. Лицо у неё стало белым, однако с места она не сошла и каждое распоряжение выполнила верно.

Закончив, Лапин вышел во двор и направился к умывальнику. Воду после первых морозов держали возле прачечной, в закрытом ведре, иначе к утру сверху намерзал лёд. На крюке висело чистое полотенце, сложенное вдвое. Даша завела этот порядок ещё до болезни и бранила каждого, кто вытирал руки о фартук.

Лапин уже потянулся за полотенцем, когда заметил Нелидова у ворот.

Штабс-капитан разговаривал со старшим писарем Жогина — невысоким человеком в добротном тёмном пальто. Тот стоял вполоборота и говорил тихо, почти не разжимая губ. С такого расстояния нельзя было разобрать ни слова.

Нелидов вытянулся перед ним, будто перед старшим офицером. Пустой рукав был заправлен за пояс, подбородок поднят. Только левая рука дрожала и портила всю выправку.

Писарь умолк и протянул ладонь.

Нелидов помедлил, затем достал из-за пазухи запечатанный конверт и отдал ему.

Тот сразу спрятал бумагу во внутренний карман, коротко кивнул и пошёл в сторону складов.

Лапин вытер руки.

Передача могла относиться к ведомостям. Нелидов постоянно переписывался с интендантством, требовал ткань, мыло, дрова и посуду. Для этого его и посадили за журналы.

Но требования обычно лежали в общей папке. Их не прятали за пазуху и не запечатывали личным сургучом.

Нелидов обернулся.

Увидев Лапина, он остановился. Лицо стало ещё бледнее. Рот приоткрылся, словно штабс-капитан собирался что-то сказать, но забыл первое слово.

— Аркадий Сергеевич?

— Да.

— Вам плохо?

— Нет. Я… передал бумагу.

— Вижу.

Нелидов быстро коснулся пустого рукава.

— Требование на холст. Старший писарь сам пришёл забрать.

Лапин посмотрел в сторону складов. Человек в тёмном пальто уже скрылся за углом.

— Почему отдельно от ведомостей?

— Жогин просил уточнение. По качеству ткани.

— Какое?

— Чтобы льняную не заменяли пеньковой.

Это звучало правдоподобно. Лапин сам требовал того же после старых подмен. Жогин мог приказать оформить отдельную бумагу, чтобы прикрыть выдачу перед проверкой.

— Хорошо, — сказал он. — Возвращайтесь в тепло.

Нелидов не двинулся.

— Григорий Михайлович…

— Что?

— Я хотел…

Он посмотрел на Лапина, потом на открытые двери отделения. Изнутри позвал Крутов: у оперированного снова промокала повязка.

— Потом, — сказал Лапин. — Кровь пошла.

— Да. Конечно.

Лапин вернулся в операционную.

Кровотечение оказалось небольшим. Ослабла лигатура на одном из мышечных сосудов. Крутов прижал место пальцем, Лапин перевязал сосуд снова и наложил свежую повязку.

Когда он освободился, Нелидов уже сидел за журналом. На вопрос о разговоре тот ответил, что ничего важного не было.

Лапин не стал возвращаться к теме.

Вечером Даша попросила принести ей работу. Матрёна дала корзину с чистой корпией и велела только перебрать мотки, не вставая с топчана. Девушка согласилась с таким видом, словно получила должность заведующей всем госпиталем.

Фитиль устроился рядом и попытался помогать.

— Этот чистый, — сказал он, поднимая серый моток.

— Грязный.

— Я его с чистой стороны держу.

— У него нет чистой стороны.

— Тогда зачем храним?

— Затем, что ты всё подряд в корзину бросаешь.

— Не всё. Полено не бросил.

— Потому что Крутов отнял.

Лапин просматривал журнал, слушая их вполуха. Нелидов сидел напротив и готовил черновик для Пирогова. Левой рукой он написал заголовок: «О наблюдаемых средствах к уменьшению госпитальных горячек». Ниже шли цифры поступлений и смертей.

— Хорошее название, — сказал Лапин.

— Осторожное.

— Поэтому хорошее.

— Я не написал о вшах в заголовке.

— И не надо.

Нелидов перевернул страницу.

— Здесь перечислены случаи Лизаветы и Даши Михайловны. Без лишних подробностей.

Даша подняла голову.

— А меня зачем в бумагу?

— Для пользы науки, — ответил Нелидов.

— Я согласия не давала.

— Имя можно убрать.

— Нет уж. Раз заболела по-настоящему, пишите.

Фитиль перебрался к столу и заглянул через плечо штабс-капитана.

— А меня там нет?

— Вы тифом не болели.

— Это недоработка. Я при госпитале состою давно, а в науку до сих пор не попал.

— Могу внести вас в расход продовольствия.

— Вот. Опять человека в ведомость.

Тепло от печи доходило до стола. Даша перебирала корпию. Крутов за дверью строгал новую рукоять. Нелидов писал бумагу, которая могла заставить хотя бы несколько госпиталей кипятить бельё.

Всё выглядело так, как должно.

Только Нелидов несколько раз останавливался посреди строки и смотрел на чернила, не замечая, что перо продолжает оставлять тёмное пятно.

После ужина Лапин вышел во двор.

Снег снова пошёл. Фонари горели тускло, и дальше середины двора трудно было что-либо различить. Возле бывшей часовни, где теперь держали сломанные носилки, стояли двое.

Одного Лапин узнал по длинной седой бороде. Отец Никодим был без шапки, снег таял на волосах и плечах заштопанной рясы.

Перед ним на коленях стоял Нелидов.

Штабс-капитан прижимал единственную руку ко рту. Плечи у него дрожали. Он говорил быстро, сбивался и начинал сначала. Слов Лапин не слышал.

Никодим слушал молча.

Потом положил ладонь Нелидову на голову. Не перекрестил, не поднял. Оставил руку на его волосах и что-то тихо сказал.

Лапин отошёл под навес.

Война ломала человека не в тот момент, когда отнимала у него руку. Иногда это происходило позже, когда боль стихала и появлялось время понять, что прежней жизни больше нет. Нелидов держался благодаря журналам, цифрам и чужой необходимости. Этого могло оказаться мало.

Лапин вспомнил запах мяты, бессонницу и ночные стихи. Фантомная рука болела у Нелидова сильнее в тревоге. Теперь тревоги хватало.

Подойти он не мог. Исповедь не нуждалась в лекаре. Если штабс-капитан хотел рассказать что-то ему, то сделает это сам.

Никодим помог Нелидову подняться. Тот пошатнулся, но удержался на ногах. Священник перекрестил его и медленно направился к тифозной палате.

Несколько минут Нелидов не двигался и смотрел под ноги, на истоптанный снег. Потом отряхнул колени и медленно пошёл к отделению. Лапин переждал под навесом, не желая попадаться ему навстречу. Объясняться после исповеди Нелидов вряд ли был готов, а вытягивать признания Лапин не умел.

Когда он вошёл в каморку, штабс-капитан уже занял своё место за столом. Краснота вокруг глаз ещё не прошла, зато руки больше не дрожали. Это спокойствие выглядело непривычным, но после слёз человеку иногда становилось легче. По крайней мере, ненадолго.

Даша спала, отвернувшись к стене. Пустая корзина возле топчана показывала, что она всё-таки перебрала всю корпию, хотя Матрёна велела оставить половину на завтра.

Лапин остановился у стола.

— Закончили?

— Да. Прочтите, пожалуйста.

Нелидов собрал исписанные листы и передал их ему. Несколько мест были зачёркнуты, на полях теснились поправки. Почерк к концу стал мельче, но оставался разборчивым.

Записка получилась осторожной. Нелидов не пытался объявлять наблюдения доказанной истиной. Он привёл число заболевших до вываривания белья и после, отдельно подсчитал умерших, указал расход мыла, топлива и щёлока. В конце предлагалось повторить тот же порядок в нескольких палатах, а затем сравнить результаты.

— Отправим Николаю Ивановичу, — решил Лапин. — Пусть проверит расчёты.

— Я внёс всё, о чём вы просили: смену соломы, кипячение белья, прогревание одежды. Насекомых назвал возможными переносчиками заразы. Без утверждения.

— Верно.

Нелидов помедлил, прежде чем спросить:

— Вы уверены в цифрах?

— Их считали вы.

Штабс-капитан посмотрел на раскрытый журнал, словно хотел сверить их ещё раз.

— Да. Я.

Лапин сложил листы и прижал их журналом, чтобы не завернулись края.

— На сегодня довольно. Перепишете набело завтра. Сейчас вам нужен сон.

Лапин собрал исписанные листы, но Нелидов не поднялся.

— Григорий Михайлович…

— Слушаю.

Штабс-капитан провёл ладонью по пустому рукаву, расправляя несуществующую складку.

— Вы ведь спасли меня.

— Помню.

— Тогда я вас толком не поблагодарил. Всё смотрел на плечо и думал о том, чего больше нет.

— После ампутации многие начинают именно с этого.

Нелидов помолчал. За стеной звякнуло ведро, кто-то негромко выругался и сразу затих.

— Что бы теперь ни случилось, я вашего поступка не забуду.

Лапин задержал на нём взгляд. Эти слова мало походили на благодарность. Так говорят перед отъездом или перед признанием, на которое всё ещё не хватает духу.

Можно было спросить про запечатанный конверт. Про ночное писание, которое Нелидов назвал стихами. Про колени в снегу перед отцом Никодимом. Вопросы уже сложились, оставалось произнести.

Но перед ним сидел человек, недавно лишившийся руки. Он почти не спал, мучился от боли в отсутствующих пальцах и всё же каждый день сводил журналы. Для подозрения этого было мало. Для жалости — достаточно, а жалость Лапин не любил.

— Долг вы вернули, Аркадий Сергеевич. Без ваших ведомостей фон Брадке уже похоронил бы меня. Чахотка не успела бы.

Нелидов слабо усмехнулся.

— Вы шутите?

— Не привыкайте.

— Постараюсь.

Лапин положил черновик рядом с журналами и накрыл его чистым листом.

— Спать.

— А вы?

— Обойду палаты.

— Работаем?

Слово прозвучало тихо. Нелидов произнёс его не как привычную команду, а как просьбу.

— Работаем, — ответил Лапин.

Он вышел в коридор.

У обмороженных снова усилилась боль. Рябов ночью выпросил у соседа кусок сухаря и теперь лежал, виновато прикрыв глаза. Белозёров во сне держался рукой за передние зубы. Крутов дремал возле печи, положив голову на сложенные руки. Матрёна прикрыла его старой шинелью.

Всё оставалось на месте.

Лапин проверил повязки, подбросил полено в печь и вернулся к каморке. Из-за двери слышался тихий скрип пера.

Нелидов опять писал.

На этот раз Лапин не вошёл сразу. Постоял в коридоре, прислушиваясь. Потом кто-то застонал в дальней палате, и он пошёл на голос.

До утра оставалось несколько часов. Этого обычно хватало, чтобы что-нибудь изменилось.

Глава 12. Нож в спину

Утро началось с хлеба.

Лапин нашёл ломоть в кармане сюртука, когда искал платок. Хлеб был завёрнут в чистую тряпицу и разрезан пополам, словно кто-то заранее решил, сколько ему полагается съесть сейчас, а сколько оставить на потом.

Он поднял голову.

Даша сидела возле стола и перебирала корпию. Матрёна Филипповна разрешила ей работать только полчаса, не вставая с табурета. На коленях у девушки лежала корзина, возле ног стояла другая — для мотков, которые следовало выварить заново. Даша смотрела на свои руки с таким усердием, будто ничего вокруг не замечала.

— Это что?

— Хлеб.

— Вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Откуда он у меня в кармане?

— Может, пристал по дороге.

Фитиль, который в этот момент растапливал печь, обернулся.

— Бывает. Хлеб нынче привязчивый. Ко мне вчера тоже пристал, только Крутов отодрал.

Савелий сидел у стены и правил на камне малый ампутационный нож. Он не поднял головы.

— Украл.

— Вот видите, Ваше Резательство. Человек не различает промысел и воровство. Потому и необразованный.

Лапин посмотрел на Дашу. Она всё ещё не поднимала глаз, но по щекам уже разошлась слабая краска.

— Я не голоден.

— Конечно, — сказала она. — Вы никогда не голодны. Еда сама куда-то исчезает.

— Раненых сначала кормят.

— Они уже ели.

— Всех проверила?

— Всех. Рябов кашу выпросил. Белозёров сухарь в отвар макал. У третьей печи Кондратьев свою порцию соседу отдал, потому что зуб болит. Я Матрёне Филипповне сказала.

— А сами?

Даша наконец посмотрела на него.

— Я тоже ела.

— Что?

— Кашу.

— Сколько?

— Достаточно.

— Это не мера.

— Тогда половину миски.

— Почему половину?

— Потому что вторую Фитиль съел.

Матрос прижал ладонь к груди.

— Не съел, а спас от остывания.

— Доедать надо было, — сказал Лапин.

— Я доела бы, если бы этот морской стервятник не стоял над душой.

— Неправда. Я сидел.

Лапин развернул тряпицу. Хлеб был вчерашний, уже подсохший по краям, но белее обычного госпитального. Вероятно, Фитиль снова договорился с поваром тем способом, который не следовало заносить в ведомость.

Раньше Лапин вернул бы ломоть. Привычка не брать для себя держалась дольше иных клятв. В Афгане он не ел, пока не накормят всех в перевязочном пункте. В Чечне однажды разбил санитару губу за спрятанную банку тушёнки. Позже правило осталось, хотя рядом давно не было голодных раненых. В пустой квартире он мог до полуночи сидеть над остывшим ужином, потому что некому было напомнить: дежурство закончилось.

Теперь за ним следили.

Даша считала, сколько он съел. Фитиль добывал хлеб. Крутов без разговоров ставил возле топчана кружку с хвойным отваром. Матрёна замечала кровь на платке, сколько бы Лапин ни складывал его пятном внутрь.

Это раздражало. Значит, уже стало необходимым.

Он отломил кусок и положил в рот.

Даша снова опустила голову к корпии.

— Чего улыбаетесь? — спросил Лапин.

— Я не улыбаюсь.

— После тифа лицо плохо слушается?

— Бывает.

Фитиль одобрительно покачал головой.

— Ученица превзошла учителя. Скоро сама резать начнёт.

— Тебя первого, — сказала Даша.

— Меня нельзя. Я при госпитале для бодрости.

Лапин завернул оставшийся хлеб и убрал обратно в карман.

У стены Нелидов перевернул страницу журнала.

Он пришёл раньше всех. Чернила уже успели подсохнуть на трёх заполненных листах, однако записи выглядели хуже обычного. Строки сползали, цифры стояли неровно, некоторые слова были переписаны дважды. Штабс-капитан сидел в застёгнутой шинели, хотя в каморке было тепло. Лицо после бессонной ночи осунулось, под глазами темнели почти чёрные полукружья.

Лапин подошёл к столу.

— Спали?

— Немного.

— Сколько?

— Не считал.

— Значит, нисколько.

Нелидов провёл пальцем по пустому рукаву.

— Боль не дала.

— Та, которой нет?

— Она самая.

— Ложитесь после утреннего поступления.

— Я должен закончить сводку.

— Закончит Даша.

Девушка подняла голову.

— Я?

— Цифры складывать умеешь?

— До двадцати.

— Здесь больше не понадобится.

— Григорий Михайлович, — Нелидов прижал ладонь к раскрытому журналу. — Я справлюсь.

В голосе прозвучало больше, чем требовала обычная ведомость. Лапин видел такое у раненых, которые просили не отнимать ногу, хотя сами понимали, что выбора нет. Человек защищал уже не конечность, а прежнее представление о себе.

— До обеда, — уступил он. — Потом спать.

Нелидов кивнул, но благодарности в его лице не появилось.

— Я хотел поговорить с вами.

— Говорите.

Штабс-капитан посмотрел на Дашу, затем на Фитиля и Крутова.

— Наедине.

Во дворе застучали колёса. Кто-то распахнул наружную дверь, и по коридору потянуло снегом, конским потом и мокрой шерстью. Санитар крикнул, что привезли троих с батареи.

Лапин уже снимал сюртук.

— Потом.

Нелидов закрыл глаза.

— Да. Конечно.

Первого солдата ранило осколком в плечо. Кость осталась цела, кровотечение почти остановилось, но под лопаткой прощупывался твёрдый край металла. Второму задело бок, рана оказалась поверхностной. Третий лежал неподвижно. Ядро перебило обе ноги выше колен, жгуты наложили поздно, лицо стало серым, пульс на шее едва чувствовался.

Лапин отправил первых двух в перевязочную, третьего велел перенести ближе к печи и дать опий.

— Оперировать не будете? — спросил молодой санитар.

— Нет.

— А если ноги отнять?

— Он умрёт раньше, чем мы закончим первую.

Санитар посмотрел на раненого, потом на Лапина.

— Так и оставить?

— Не одного. Позови отца Никодима.

Умирающий открыл глаза.

— Ваше благородие.

Лапин наклонился.

— Здесь.

— Воды.

Он смочил губы солдата, но пить не дал. Человек попытался приподнять голову и не смог.

— Ноги-то целы?

— Нет.

— Ясно.

Больше солдат ничего не спросил.

Лапин задержался возле него на несколько секунд, проверил повязки и пошёл в перевязочную. Осколок из плеча следовало достать, пока вокруг него не началось нагноение.

Даша сидела у стола и складывала чистую корпию. Она попыталась подняться.

— Сиди.

— Я могу помочь.

— Можешь. Отсюда. Следи, чтобы Анна ничего не брала грязными руками.

Анна покраснела.

— Я уже не беру.

— Вот и следите друг за другом.

Осколок лежал неглубоко. Лапин расширил рану, нащупал металл пальцем и извлёк его пулевыми щипцами. Раненый терпел без хлороформа, только стискивал зубами свёрнутый ремень. Крови было немного. Крутов промокнул её корпией, а Анна подала тёплую воду для промывания.

Лапин уже накладывал повязку, когда из коридора донёсся голос фон Брадке:

— Господин Сабуров, закончите и выйдите-с.

В перевязочной стало тише.

Фон Брадке никогда не ждал окончания операции. Обычно он входил, вставал возле двери и начинал говорить об инструкциях, расходе или очередной жалобе. Сегодня остался в коридоре.

Лапин затянул узел.

— Повязку завтра сменить. Если появится жар или рука начнёт неметь — позвать лекаря.

Солдат вынул ремень изо рта.

— А вы кто же?

— Сегодня я.

Он вымыл руки, надел сюртук и вышел.

Адриан Христофорович стоял возле стола Нелидова. Рядом с ним находились дежурный офицер госпиталя, незнакомый Лапину пожилой писарь и двое нижних чинов. Солдаты остались у входной двери. Ружья висели за плечами, штыки были в ножнах. Конвой не требовался, но приказ пришли исполнять всерьёз.

Фон Брадке держал плотный лист с сургучной печатью. Пенсне сидело немного криво. Он несколько раз поправил его, прежде чем заговорить.

— Господин Сабуров, мне предписано довести до вашего сведения распоряжение военно-медицинского начальства.

— Доводите.

— При свидетелях-с.

— Здесь все слышат.

Фон Брадке оглянулся на палаты. Раненые, способные двигаться, уже приподнялись на койках. Фитиль стоял у печи с кочергой. Крутов положил инструменты на край стола и вытер руки о чистый фартук. Даша сидела возле корзины, вцепившись пальцами в корпию.

Только Нелидов не поднял головы.

Фон Брадке развернул бумагу.

— На основании поступившего рапорта и приложенных к нему свидетельств лекаря четвёртого класса Григория Михайловича Сабурова надлежит временно отстранить от заведования отделением госпиталя номер четырнадцать и самостоятельного производства операций впредь до особого рассмотрения-с.

Он сделал паузу. В коридоре кашлянул раненый.

— Основаниями названы неоднократное нарушение установленного порядка лечения, проведение операций, не одобренных госпитальным начальством, и самовольный расход казённых припасов. Отдельно указана порча белья, холста и обмундирования кипячением, прожариванием и обработкой едкими растворами.

— Щёлоком, — сказал Лапин.

Фон Брадке оторвался от листа.

— Что?

— Едкий раствор называется щёлоком. Дальше.

Пенсне снова съехало. Главный врач поправил его и продолжил:

— Также отмечены остригание нижних чинов без соответствующего предписания, перемещение больных между палатами вопреки утверждённому распорядку, давление на фельдшеров и сестёр, понуждение их к исполнению неуставных требований…

— Мы сами исполняли, — сказала Даша.

Фон Брадке повернулся к ней.

— Вас не спрашивают.

— А написано про нас.

— Дарья, — негромко сказал Лапин.

Она умолкла, но корпия в её руках затрещала.

Фон Брадке опустил глаза к бумаге.

— Наконец, лекарь Сабуров распространяет недоказанные и способные вызвать смущение среди служащих суждения о причинах госпитальных горячек. В рапорте особо приводится его утверждение, что уменьшение числа новых заболеваний после прожаривания одежды может указывать на перенос заразы насекомыми, обитающими в швах белья.

Лапин перестал слушать.

О кипячении знал весь госпиталь. Расход видел Жогин. На остриженных солдат смотрели врачи из соседних отделений. Историю с Рябовым Штерн собственноручно внёс в журнал.

Но эту фразу они сформулировали вчера.

Не утверждение. Наблюдение. Заболевание чаще появляется там, где люди лежат в грязном белье. После уничтожения вшей число новых случаев уменьшается. Причину пусть обсуждают профессора.

Лапин повернул голову.

Нелидов сидел за столом, положив левую руку на раскрытый журнал. Пальцы смяли край страницы. Лицо стало белым, возле рта зеленел след от мяты.

Запах табака. Ночное письмо. Конверт за пазухой. Исповедь возле часовни.

Лапин успел увидеть всё это раньше. Факты лежали перед ним по порядку, как инструменты на столе. Он сам отказался взять нужный.

Нелидов поднял глаза.

— Значит, не стихи, — сказал Лапин.

Штабс-капитан открыл рот не сразу.

— Нет.

Фон Брадке замолчал. Пожилой писарь посмотрел сначала на Нелидова, потом на бумагу в руке главного врача.

Даша резко поднялась. Табурет опрокинулся и ударился о стену.

— Вы написали?

Нелидов не ответил.

— Он вам руку отнял? — спросила она. — Он вас заставил здесь сидеть? Он вам жизнь испортил?

— Даша, сядь.

— Не сяду!

Она сделала шаг к Нелидову, но слабость ещё не прошла. Колени подогнулись, Матрёна успела подхватить её за плечи и усадила на ближайшую койку.

— Охолонь, девонька.

Фитиль медленно вынул трубку изо рта.

— Вторую руку вам, ваше благородие, Господь оставил зря.

Нелидов дёрнулся, словно матрос ударил его.

Крутов ничего не сказал. Он положил на стол точильный камень, обошёл печь и направился к штабс-капитану. Шёл неторопливо, слегка приволакивая левую ногу. Лицо оставалось обычным. Только волосатые руки сжались в кулаки.

Дежурный офицер положил ладонь на эфес сабли.

— Стойте!

Крутов не остановился.

— Савелий, к печи, — сказал Лапин.

Санитар замер.

— Барин лекарь…

— К печи.

Крутов посмотрел на Нелидова. Тот сидел, не двигаясь, и словно ждал удара.

— Добро.

Савелий вернулся к буржуйке, поднял кочергу, которую бросил Фитиль, и поправил поленья.

— Фёдор, хватит.

— Да я ничего, Ваше Резательство. Человек слово написал. За слово нынче ноги не ломают.

— Хватит.

Фитиль сунул трубку в рот и отвернулся.

Фон Брадке сложил бумагу. Удовлетворения на его лице не было. Он посмотрел на печь, на чистые корзины с корпией, на лежавших в палате раненых, потом снова на Лапина.

— Вы должны немедленно передать журналы, припасы и больных доктору Штерну. До окончания рассмотрения вам запрещено распоряжаться в отделении и проводить операции без прямого приказа старшего врача.

— У ворот истекающего кровью тоже принести к вам за прямым приказом?

— Не передёргивайте-с.

— Я уточняю.

— Предписание относится к госпитальной службе.

— Тогда так и запишите.

Пожилой писарь посмотрел на фон Брадке. Тот поджал губы.

— Запишите-с.

Перо заскрипело по бумаге.

— Каморку следует освободить до вечера, — продолжил фон Брадке. — Она относится к служебным помещениям. Личные вещи вы можете забрать сейчас или позднее, под надзором дежурного.

Личных вещей у Лапина почти не было. Чужие документы Сабурова лежали под матрасом. Смена белья, бритва, чашка, несколько исписанных листов. Всё умещалось в наволочку.

— Штерн где?

— Его уже известили.

Словно услышав своё имя, доктор Штерн появился в дверях. Он снял шапку, стряхнул снег с плеч и остановился возле нижних чинов. Лицо было недовольным. Лапин не понял, на кого именно он сердится.

— Адриан Христофорович.

— Вы принимаете отделение-с.

— Я получил распоряжение.

— Тогда приступайте.

Штерн посмотрел на Лапина.

— Мне нужно принять больных.

— Для этого я вас и жду.

Фон Брадке хотел что-то добавить, однако Лапин уже повернулся к палатам.

Передача заняла больше часа.

Штерн слушал молча и записывал сам, хотя обычно поручал бумаги фельдшеру. У Рябова он осмотрел живот, проверил шов и осторожно надавил возле нижнего края разреза.

— Жар был?

— Три дня нет. Воду удерживает, жидкую кашу тоже. Сухари ворует.

— Не ворую, — отозвался Рябов с койки. — Одолжил.

— У кого? — спросил Штерн.

— У Кондратьева.

С соседней койки донеслось:

— Врёт. Сам взял, пока я спал.

— Значит, не проснулся. Кто спит, тому хлеб без надобности.

Лапин откинул одеяло и показал повязку.

— Ещё неделю только жидкое. Если живот станет твёрдым, начнётся рвота или из раны пойдёт кишечный запах — сразу ко мне.

Фон Брадке, стоявший за спиной, кашлянул.

— К дежурному лекарю, — исправился Лапин. — Меня здесь не будет.

Штерн записал.

— Швы когда снимать?

— Наружные швы снимете через несколько дней, если края останутся сухими. Те, что внутри, не трогайте.

— Я представляю, как ведут таких больных.

— Тогда к чему вопрос?

Штерн перестал писать и посмотрел на Лапина.

— Я принимаю пациента, которого оперировали вы. Мне нужно услышать всё, что вы считаете важным, а не догадываться после вашего ухода.

— Хорошо. Пишите дальше.

Возле обмороженных они задержались. Два пальца на правой стопе одного солдата за ночь стали темнее, однако торопиться с ножом было нельзя. Между живой и погибшей тканью ещё не появилась ясная граница.

— Пока ничего не отнимать. Держите повязку сухой, не растирайте и не вскрывайте пузыри. Через день осмотрите снова.

— Снегом я больных не растираю, — заметил Штерн.

— Значит, одной причиной для спора меньше.

— Вы и в самом деле думаете, что я из упрямства отрежу человеку здоровые пальцы?

Лапин поправил край одеяла на ноге солдата.

— Я передаю вам больного, а не составляю мнение о вашем характере.

Штерн поджал губы, но распоряжение записал полностью.

У койки Белозёрова он сам осмотрел распухшие дёсны и осторожно проверил, насколько прочно держатся нижние резцы.

— Хвойный отвар оставьте утром и вечером, — сказал Лапин. — Сухари размачивать. Зубы не трогать, хотя он всё равно будет проверять их каждый час.

— Хвою против цинги применяют и без ваших новшеств.

— Тем лучше. Хоть здесь ничего не придётся доказывать.

— Я с вами сейчас не спорю, Сабуров.

Штерн говорил раздражённо, но без злорадства. Чужое отделение свалилось на него вместе с сорока больными, журналами, печами и порядками, которые уже нельзя было отменить одним распоряжением. Чистая корпия лежала в отдельных корзинах, вода кипела по часам, а возле каждой койки висела запись о перевязках. Что бы Штерн ни думал о Сабурове, теперь ему предстояло либо сохранить эту работу, либо объяснять, почему без неё людям стало хуже.

Лапин отдал ему ключи от кладовой.

— Спирт принимает Крутов. Проверяет запах, осадок и крепость. Нелидов записывает расход отдельно от складской ведомости.

При имени штабс-капитана Штерн помедлил.

— Писаря мне оставят?

Нелидов стоял возле стола. Он вздрогнул.

— Спросите у него, — ответил Лапин.

— Аркадий Сергеевич?

Штабс-капитан облизнул губы.

— Я останусь, если позволят.

Фитиль громко сплюнул в ведро с золой.

Штерн сделал вид, что не заметил.

— Мне нужен человек для журналов.

— Вам нужен другой человек, — сказала Даша.

— Дарья, — предупредила Матрёна.

Лапин снял с полки черновик записки для Пирогова и передал его фон Брадке.

— Здесь наблюдения по тифу. С цифрами.

Главный врач взял листы двумя пальцами.

— Все ваши бумаги подлежат рассмотрению-с.

— Рассматривайте. Желательно глазами.

— Не паясничайте.

— Я серьёзно. Если цифры неверны, вы это докажете. Если верны — придётся кипятить бельё.

Фон Брадке пролистал первые страницы. Заголовок заставил его нахмуриться.

— «О наблюдаемых средствах к уменьшению госпитальных горячек».

— Хорошее название, — сказал Штерн.

— Вас не спрашивали-с.

— Теперь я заведую отделением. Меня как раз следует спросить.

Адриан Христофорович посмотрел на него поверх пенсне.

— Вы намерены продолжать эти порядки?

Штерн оглянулся на койки.

— Пока не увижу вреда — да.

— В рапорте указано…

— Рапорт касается Сабурова. Кипяток чина не имеет.

Фон Брадке поджал губы и передал бумаги писарю.

— Приобщите.

Это была не победа. Лапин больше не отвечал за отделение. Но Штерн записал распоряжения, Крутов остался у печи, а Даша всё ещё держала в руках чистую корпию. Пластырь пока не оторвали. Только лекаря от него отодрали.

Когда передача закончилась, фон Брадке с дежурным офицером ушёл в административный корпус оформлять приём журналов. Нижние чины остались в коридоре.

Нелидов подошёл к Лапину возле каморки.

— Григорий Михайлович.

Лапин складывал вещи в наволочку. Сначала документы Сабурова, потом бельё, бритву и чашку. Чашку пришлось завернуть в рубаху, чтобы не разбилась.

— Я должен объяснить.

— Должны были вчера.

— Я хотел.

— Видел.

Нелидов опустил голову. В левой руке он держал мятный листок, уже размятый в зелёную кашицу.

— Жогин сказал, что госпитальное место мне оставят лишь до первой проверки. Потом признают неспособным к службе и уволят без полного пенсиона. Я не могу вернуться в полк. Не могу писать правой рукой. Не могу даже сам застегнуть шинель, если пальцы замёрзли.

— Я знаю.

— Он предложил подтвердить то, что и без меня всем известно.

— Не всем.

— Про кипячение знали многие.

— Про вшей написали вы.

— Я не назвал это доказанным. Я написал, что вы так полагаете.

— Осторожно.

Нелидов сжал мяту в кулаке.

— Он сказал, что вас только проверят. Что Пирогов вернётся, даст объяснение и всё закончится. А мне сохранят место при штабе. Я думал…

— Не надо.

— Выслушайте.

— Зачем?

— Я должен сказать.

Лапин завязал наволочку узлом и положил её на топчан.

— Вам нужно, чтобы я понял. Я понимаю. Вы испугались.

Нелидов побледнел ещё сильнее.

— Да.

— Бывает.

— Не говорите так.

— Как?

— Будто это случайность. Будто человек оступился на льду.

— Вы предпочитаете длинное название?

Штабс-капитан закрыл глаза.

— Я подлец.

— Это тоже ничего не меняет.

— Я хотел прийти к вам вчера. У ворот. Потом ночью. Я даже начал…

— Но не пришли.

— Нет.

— Ясно.

Нелидов шагнул ближе.

— Если бы я сказал, Жогин всё равно нашёл бы другого.

— Возможно.

— Тогда почему…

— Потому что я спас не другого.

Штабс-капитан отшатнулся.

Лапин сразу пожалел о сказанном. Фраза попала точно, а точность не всегда была нужна вне операционной. Перед ним стоял сломанный человек, который уже произнёс себе всё это ночью у Никодима.

Но забирать слова обратно он не умел.

— Вы могли сказать мне, — продолжил Лапин тише.

— Тогда пришлось бы выбирать вам.

— Вы уже выбрали за меня.

— Я боялся, что вы отдадите признание Прохора и начнётся следствие. Жогин сказал, что тогда закроют склады, а меня обвинят в участии. Я ведь вёл ваши ведомости. Подписывал выдачи.

— Он соврал.

— Теперь я знаю.

— Нет. Теперь вам хочется так думать.

Нелидов опустил голову. Раздавленный лист мяты выпал из пальцев.

— Вы меня не простите?

Лапин взял наволочку.

— Я сейчас не могу.

— А потом?

— Не знаю.

Это был единственный честный ответ.

В палате раненые уже знали, что Сабуров уходит. Госпитальные новости распространялись быстрее тифа, хотя для них не требовались вши.

Белозёров протянул Лапину завёрнутый в бумагу сухарь.

— Возьмите, ваше благородие.

— Зачем?

— В дороге.

— У тебя зубы шатаются.

— Потому и отдаю. Всё одно не сгрызу.

— Размочишь.

— А вам кто размочит?

Лапин посмотрел на Дашу. Она стояла возле дверей с таким лицом, что ответ становился очевиден.

— Оставь себе.

Рябов приподнялся на локте.

— Я комиссии скажу. Всё как было. Что вы меня распороли, зашили и я живой остался.

— Скажи ещё, что сухари не ел.

— Так это неправда будет.

— Тогда для комиссии ты свидетель ненадёжный.

По палате прошёл негромкий смех. Рябов тоже усмехнулся, затем схватился за живот.

— Вот видите. Из-за вас швы разойдутся.

— Из-за сухарей скорее.

Лапин поправил ему одеяло.

Никто не произносил речей. Один ампутированный отвернулся к стене и вытер лицо краем подушки. Солдат с обмороженной стопой спросил, вернётся ли Сабуров завтра. Лапин ответил, что не знает. Пустые обещания оставались разновидностью дурного лечения.

Матрёна ждала возле выхода из палаты.

— Вернётесь.

— Не знаете.

— Зато вы уходить не умеете.

— До сих пор получалось.

— Плохо получалось, лекарь. Видно же.

Она перекрестила его раньше, чем он успел отступить.

— Это лишнее.

— От лишней молитвы никто не помирал.

— Статистики нет.

— Вот и соберите.

Фитиль стоял рядом, засунув руки в карманы робы.

— Ваше Резательство, прикажете Нелидова не бить вовсе или пока не вернётесь?

— Вовсе.

— Неудобный приказ.

— Выполняй.

— А если сам упадёт?

— Подними.

Фитиль поморщился.

— Это уже сверх службы.

Крутов принёс свёрток с инструментом. Внутри лежали самодельные щипцы, которые он изготовил из рессоры.

— Возьмите.

— Они нужны здесь.

— Ещё спроворю.

— Савелий.

Крутов не убрал протянутую руку.

— У лекаря железо должно быть.

Лапин взял щипцы и сунул их под завязку наволочки.

— Спасибо.

— Добро.

Даша проводила его до каморки. Серый шерстяной шарф Лапин уже намотал на шею, но она всё равно поправила край, закрывая ворот сюртука.

— Задушишь.

— Так теплее.

— Дышать нечем.

— Всё равно кашляете.

Она сунула руку в его карман. Лапин почувствовал, как рядом с утренним хлебом оказался ещё один свёрток.

— Нет.

— Да.

— Что там?

— Лук и кусок сала.

— Откуда?

— Фитиль дал.

— Значит, украл.

— Он сказал — пристало по дороге.

Лапин хотел вернуть свёрток, но Даша накрыла карман ладонью.

— Не трогайте.

— Я не ребёнок.

— Дети хотя бы едят, когда велят.

Глаза у неё покраснели, однако она не плакала.

— Куда вы пойдёте?

— Найду место.

— Какое?

— Где есть крыша.

— На Северной стороне все крыши дырявые.

— Значит, будет проветривание.

— Григорий Михалыч…

Он ждал.

Даша хотела сказать что-то ещё, но вместо этого снова поправила шарф.

— Вернитесь.

— Если позволят.

— Не это.

Лапин понял. Она тоже.

— Работай, — сказал он.

— Работаю.

Он вышел во двор.

Жогин стоял возле административного корпуса и разговаривал со складским писарем. На нём был тёмный сюртук под тёплой шинелью, ворот застёгнут до горла. Увидев Лапина с наволочкой, интендант отпустил писаря и спустился с крыльца.

Случайной встреча могла быть только по бумагам.

— Григорий Михайлович.

— Павел Петрович.

— Сожалею.

— Плохо выходит.

Жогин вздохнул.

— Вы считаете, что я торжествую. Напрасно. Ваше отделение потребляет много, но хотя бы даёт понятный результат. Штерн осторожнее. Осторожность в медицине обходится казне не дешевле храбрости.

— Тогда зачем?

— Потому что вы держали у себя признание Прохора и полагали, что тем самым держите меня. Подобные отношения требуют равновесия.

— Теперь оно есть?

— Почти.

Жогин посмотрел на двери корпуса. Через мутные стёкла виднелась фигура дежурного офицера.

— Отдайте бумагу. Признание Прохора и все копии, если они существуют. После этого свидетели начнут путаться, рапорт потеряет убедительность, а комиссия обнаружит, что смертность в вашем отделении действительно ниже. Вас восстановят.

— Когда?

— Не завтра. Но быстрее, чем без моей помощи.

— Нелидову тоже это сказали?

Лицо Жогина не изменилось.

— Аркадий Сергеевич взрослый человек. Он принял решение.

— После того как вы объяснили ему, что он останется без пенсиона.

— Я объяснил положение. Не я отнял ему руку и не я составлял правила о служебной годности. Он мог отказаться.

— Нож тоже режет сам. Рука будто ни при чём.

Жогин впервые отвёл взгляд.

— Вы опять упрощаете.

— Я хирург. У меня работа такая.

— Вы всё ещё считаете себя выше остальных, друг мой. Вы выбираете пациента на столе и называете это необходимостью. Я выбираю человека, способного написать правду, и вы называете это подлостью.

— Он написал не правду. Он написал удобную часть.

— Разве вы не кипятили казённое бельё? Не жгли солому? Не оперировали живот вопреки принятым правилам? Не учили сестёр снимать с больных одежду и уничтожать вшей? Всё это было.

— Было.

— Тогда в чём ложь?

— В том, что вы убрали выживших.

Жогин помолчал.

— Комиссия рассмотрит и их.

— Если дойдут бумаги.

— Дойдут.

— Через ваши руки?

— Других у нас нет.

Лапин поправил наволочку на плече.

— Признание останется у меня.

— Тогда отстранение может затянуться.

— Бывает.

Вежливость исчезла с лица Жогина. Осталась усталость.

— Зачем вам это? Вы потеряли отделение. Прохор исчез. Пирогов неизвестно когда вернётся. Бумага больше не защищает вас.

— Значит, защищает кого-то другого.

— Кого?

— Пока не знаю.

Жогин усмехнулся, но без веселья.

— Я советовал вам работать тише.

— А я работал как умел.

— Вы поняли хотя бы цену своей прямоты?

Лапин посмотрел на административный корпус, на складские крыши и на окна своего отделения. За одним из них мелькнула белая косынка Даши.

— Понял. Она ниже вашей.

Он пошёл к воротам.

За воротами Лапин остановился, не сразу решив, куда идти. Из окна каморки Северная сторона казалась просторнее. Вблизи госпитальный корпус почти упирался в склады, землянки и временные бараки, а между ними проходила разбитая обозами дорога. В колеях стояла густая бурая жижа. Снег сохранился только по краям, но и там его перемешали с золой, соломой и конским навозом.

Мимо медленно проехала подвода. Раненый возле борта сидел, согнувшись и прижимая ладонь к боку. Ещё двоих укрыли шинелями с головой, и Лапин не понял, живы ли они. За телегой шли матросы с ящиками на плечах. Женщина возле землянки разливала похлёбку, снимая пену деревянной ложкой. У коновязи мальчишка в шинели не по росту пытался взвалить на спину мешок с овсом. Мешок всякий раз тянул его вниз. После третьей попытки мальчишка сел прямо в грязь, перевёл дух и принялся развязывать мешок, чтобы нести овёс частями.

За бухтой ударило тяжёлое орудие. Раскат дошёл не сразу и отозвался в груди тупой дрожью.

Лапин отошёл к обочине, пропуская ещё одну телегу. В госпитале его постоянно кто-нибудь звал. Даша спрашивала, годится ли корпия. Крутов приносил сломанный инструмент. Нелидову не хватало цифры для ведомости. В палате стонали, в прачечной требовали дров, на печи выкипал котёл. Работа находила его даже ночью.

За оградой никто не знал ни Сабурова, ни Лапина. Никому не требовались его руки.

Он поправил наволочку на плече и пошёл вдоль дороги. Выбирать направление не имело смысла. Каморку следовало освободить к вечеру, а людей, к которым можно было бы прийти со своими вещами, в Севастополе у него не было.

Можно было обратиться в соседний госпиталь, но предписание наверняка разошлют к вечеру. Можно найти постоялый угол у кого-нибудь из жителей, если хватит денег Сабурова. В кошельке лежало несколько монет. На долгую жизнь их не хватало. На короткую — возможно.

Начался кашель. Лапин поставил наволочку в снег и согнулся, прикрыв рот платком. Приступ продолжался дольше обычного. В груди саднило, перед глазами потемнело. Когда он убрал платок, на ткани остались свежие алые пятна.

Отдохнуть. Поесть. Не лежать на холоде. Не надрываться.

Советы для чахоточного звучали разумно только там, где не шла война.

Он нащупал в кармане хлеб. Раненые в отделении уже получили завтрак. Теперь они были не его больными. Эта мысль не освобождала, а отнимала привычное оправдание.

Лапин отломил кусок и стал жевать. Хлеб успел впитать запах шерстяного шарфа и дыма. Есть без горячей воды было трудно, но он проглотил.

За спиной закричали.

Сначала лошадь резко заржала, потом послышался треск дерева. Лапин обернулся.

На повороте переднее колесо подводы попало в глубокую колею. Ось переломилась, телега накренилась и завалилась набок. Один раненый скатился в снег. Другого прижало бортом. Возница пытался удержать лошадь, а молодой санитар стоял над упавшим солдатом и растерянно смотрел на кровь.

Она быстро растекалась по шинели возле бедра.

Лапин сунул хлеб обратно в карман и побежал.

Слабые лёгкие отозвались сразу. Воздуха не хватало, наволочка била по боку, но расстояние было небольшим.

— Не поднимайте его.

Санитар вздрогнул.

— А вы кто?

— Руку уберите.

Тот прижимал к ране клочок шинели. Ткань пропиталась насквозь. Кровь шла толчками.

Артерия.

Лапин отбросил грязный лоскут, прижал сосуд пальцами выше раны и почувствовал, как струя ослабла.

— Ремень.

Санитар продолжал смотреть.

— Какой?

— Любой. Быстро.

Молодой офицер, ехавший верхом за подводой, спрыгнул с лошади и снял пояс. Лапин велел обернуть бедро выше раны, подложил сложенную тряпицу и затянул ремень с помощью обломка спицы.

Кровь почти остановилась.

Раненый пришёл в себя и застонал.

— Ногу не трогать, — сказал Лапин. — Вторую подводу сюда. Его в ближайший перевязочный пункт, не в четырнадцатый госпиталь. Жгут ослабить через четверть часа и снова прижать сосуд, если кровь пойдёт.

Санитар моргнул.

— Я не умею.

Лапин взял его руку и поставил пальцы на нужное место.

— Здесь. Чувствуешь?

— Да.

— Дави к кости. Сильнее.

— Так?

— Сильнее.

Молодой офицер смотрел на окровавленный рукав Лапина и на наволочку, лежавшую в снегу.

— Вы лекарь?

За воротами госпиталя виднелась фигура дежурного солдата. Формально Сабурову запретили заведовать отделением и самостоятельно оперировать. Бумага осталась там, за оградой. Кровь шла здесь.

— Пока да.

Раненый снова открыл глаза.

— Ваше благородие…

— Дыши. Сейчас повезут.

— Ногу отнимут?

Лапин осмотрел рану. Осколок прошёл возле бедренной артерии. Если сосуд только надорван, ногу, вероятно, придётся ампутировать. Если удастся перевязать повреждённую ветвь — шанс оставался. Обещать было рано.

— Сначала довезут.

Подошли двое матросов. Вместе они освободили второго раненого из-под борта. Лапин быстро осмотрел его: перелом предплечья, несколько ушибов, крови немного.

— Этого можно сажать. Первого только лёжа. Шинель под бедро. Не под рану.

Офицер снял с седла свёрнутое одеяло.

— Годится?

— Годится.

Лапин снова проверил жгут. Пульс на стопе не прощупывался, но сейчас это было допустимо. Главное — не дать человеку истечь кровью до перевязочного пункта.

Санитар продолжал давить на сосуд. Лицо у него побелело.

— Рука устала.

— Другой смени.

— А если снова пойдёт?

— Снова прижмёшь.

— Я боюсь неправильно.

— Бойся потом.

Матросы подняли раненого на уцелевшие носилки. Тот закричал, попытался схватиться за бедро, но Лапин удержал его руку.

— Не трогай.

— Больно.

— Знаю.

— Помру?

— Не сейчас.

Носилки понесли к подошедшей подводе.

Лапин поднял наволочку из снега. Рядом лежал выпавший свёрток. Тряпица развернулась, на грязном снегу белел кусок хлеба.

Он стряхнул с него землю и убрал обратно в карман.

— Куда его? — спросил офицер.

Лапин показал вдоль дороги.

— Там перевязочный пункт. Скажите: ранение бедра, повреждение артерии, жгут наложен несколько минут назад. Время запомнили?

— Запомнил.

— Повторите.

Офицер повторил.

— Хорошо. Дальше.

Санитар посмотрел на него непонимающе.

— Что дальше?

Лапин поставил его пальцы точнее и сильнее прижал к бедру раненого.

— Держите здесь. Сильнее.

Подвода тронулась.

— Работаем.

Глава 13. Возвращение

В трактире на Северной стороне пахло мокрой овчиной, перегаром и старым табаком. Два маленьких окна затянуло морозным узором, поэтому даже днём в помещении горели плошки. Вдоль бревенчатых стен стояли грубо сколоченные столы. За ними сидели матросы, обозные и ополченцы, которым предстояло возвращаться на батареи.

Лапин устроился возле кирпичной печи. Перед ним стояла кружка кипятка, рядом лежала наволочка с вещами Сабурова. Она успела испачкаться на дороге, но узел, которым он затянул горловину, держался.

Прошло двое суток.

Первую ночь Лапин провёл в людской при портовом складе. Смотритель взял с него две серебряные монеты и разрешил лечь на лавке возле двери. Спать там не получилось: всю ночь входили грузчики, лязгали засовы, кто-то ругался из-за пропавшего мешка муки. Под утро Лапин задремал, но его разбудил кашель.

На следующий день он перебрался в трактир. Здесь было теплее, а хозяин не задавал вопросов, пока посетитель платил за кипяток и не занимал место у печи во время обеда.

Без работы тело Сабурова сдало быстрее, чем Лапин ожидал. Пока рядом лежали раненые, можно было не замечать слабость. Теперь она осталась единственным делом. К вечеру начиналась лихорадка, ночью ломило спину, а на платке после кашля появлялись тёмные сгустки. Есть не хотелось. Дашин хлеб закончился вчера, сало он отдал старому матросу, который два дня ждал места в госпитале. Луковицу оставил себе, но грызть её без хлеба не стал.

Лапин обхватил кружку ладонями. Кипяток давно остыл, однако глина ещё сохраняла тепло.

За соседний стол сел молодой солдат в серой шинели. Правая рука висела на перевязи из грязного холста. Повязку на предплечье наложили неровно: один край сполз, под другим засохла кровь. От ткани шёл сладковатый запах начинающегося нагноения.

Солдат достал кисет, зажал его зубами и попытался одной рукой развязать тесёмки. Узел не поддавался. Он тихо выругался, дёрнул больным плечом и зажмурился.

Лапин смотрел на повязку.

Самостоятельно оперировать ему запретили. К чужому отделению он больше не принадлежал. Формально рана за соседним столом его не касалась.

Запах от этого слабее не становился.

Лапин отставил кружку, поднялся и пересел к солдату.

— Чего надо, барин?

— Руку покажи.

— А ты лекарь?

— Покажи.

Солдат помедлил, затем положил предплечье на стол. Лапин развязал перевязь и приподнял край повязки. Ткань прилипла к ране. Отдирать её всухую было нельзя.

— Когда перевязывали?

— Вчера. Или позавчера. На батарее дни не считают.

— Жар был?

— Ночью знобило.

— Пальцами шевели.

Солдат сжал кисть и поморщился. Пальцы двигались, чувствительность сохранялась, но кожа вокруг повязки стала горячей.

— До вечера пойдёшь в перевязочный пункт.

— Мне на батарею велено.

— Сначала к лекарю.

— Начальству скажи.

— Скажу, если оно сюда придёт. Пока скажешь сам: рана нагноилась, повязка присохла, ночью был озноб.

— Они меня обратно отправят.

— Тогда вернёшься и сядешь здесь. Через два дня руку отнимут. Кисет левой развязывать уже научился.

Солдат посмотрел на больную руку и перестал спорить.

Лапин поправил перевязь, подняв предплечье немного выше, и закрепил узел сбоку, чтобы тот не давил на шею. Больше без тёплой воды и чистой корпии сделать было нельзя.

— Не отдирай повязку сам. Размочить надо.

— Ясно.

— Повтори, что скажешь лекарю.

Солдат повторил, пропустив озноб.

— И про жар.

— Ночью знобило.

— Теперь иди.

— Кисет-то…

Лапин развязал тесёмки и подвинул мешочек обратно.

— Курить с жаром дурное дело.

— А без табаку будто выздоровею.

— Нет. Но кашлять будешь меньше.

Солдат хмыкнул, спрятал кисет и поднялся. У дверей он обернулся, словно хотел поблагодарить, однако передумал и вышел на мороз.

Лапин вернулся к печи.

Должность у него отняли. Привычку замечать гниль — нет. Профессия вообще плохо подчинялась бумагам. Можно было запретить человеку оперировать, но нельзя заставить его не видеть криво наложенную повязку.

Он сделал глоток. Кипяток окончательно остыл.

Дверь трактира распахнулась, и внутрь ворвался морозный воздух. Посетители у входа выругались. Хозяин выглянул из-за стойки, но кричать не стал: на пороге стоял Фитиль.

Матрос был в шинели, наброшенной поверх робы. Шапка съехала на затылок, один конец шарфа волочился по плечу. Левая скула посинела, под носом засохла кровь.

Он быстро оглядел помещение и заметил Лапина.

— Ваше Резательство!

— Дверь закрой.

Фитиль захлопнул дверь и протиснулся между столами.

— Еле сыскал. Все кабаки от пристани до батареи обошёл. В одном чуть не побили.

Лапин посмотрел на его скулу.

— Чуть?

— Побили. Но не те, кого искал.

— Почему не в отделении?

— Потому что Гипсовый царь вернулся.

Лапин поставил кружку.

— Пирогов?

— Николай Иванович собственной персоной. Утром приехал, ещё дорожной грязи с сапог не сбил. Сначала к тифозным пошёл, потом к нам. Увидел Штерна, спросил, где вы. Штерн ему бумагу показал. После этого все разом задвигались.

— Кто тебя послал?

— Пирогов. Сказал найти господина Сабурова и привести для объяснений. Я уточнил, живого ли. Он на меня посмотрел. Пришлось уходить без подробностей.

— Что в отделении?

— Живы. Штерн порядков не ломал. Даже Прохора не вернул, хотя тот сам не вернулся бы. Даша за корпией следит. Крутов за спиртом. Матрёна за всеми сразу. Только лица такие, будто мы покойника караулим, а он уйти забыл.

Фитиль заметил наволочку и кружку.

— Вы тут живёте?

— Пока.

— Хорошее место. Если не дышать.

— Ты тоже пахнешь не розами.

— Вашими молитвами. Идёмте, Григорий Михалыч. Там фон Брадке, Жогин и Пирогов собрались в одной комнате. Такое редко бывает. В природе зверьё умнее.

Лапин поднялся. Перед глазами сразу потемнело, пришлось опереться ладонью о стол.

Фитиль перестал улыбаться.

— Плохо?

— Бывает.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Матрос взял наволочку.

— Сам понесу.

— Отдай.

— Не отдам. Вы два дня без присмотра — и уже зелёный. Даша увидит, мне достанется.

— От неё?

— От Матрёны. Даша ещё слабая, а Матрёна здоровая.

Лапин спорить не стал. Он бросил на стол монету, застегнул сюртук и плотнее обмотал шею серым шарфом.

На улице шёл мелкий снег. До госпиталя было недалеко, но дорога заняла почти полчаса. Лапин дважды останавливался из-за кашля. В первый раз Фитиль отвернулся, делая вид, что проверяет узел на наволочке. Во второй молча подставил плечо.

— Никому не говори.

— О чём?

— О крови.

— А я разве видел?

— Видел.

— Тогда Даше скажу, что не видел. Она поймёт.

— Фёдор.

— Молчу.

У ворот госпиталя дежурный солдат узнал Сабурова и выпрямился. Потом вспомнил об отстранении и неуверенно посмотрел на административный корпус.

— Господин лекарь, вам…

— Вызван к Пирогову, — сказал Фитиль. — Препятствовать будете — он потом лично объяснит, в чём вы неправы.

Солдат отступил.

Во дворе ничего не изменилось. Крутовский котёл дымил возле прачечной, под навесом сохли вываренные полотнища, санитары несли носилки к приёмному покою. Только теперь всё это существовало без Лапина. Он успел почувствовать себя лишним ещё до того, как переступил порог административного корпуса.

Внутри было жарко. От печей пахло перегретым железом, мокрой шерстью и сургучом. В приёмной сидели писари. При появлении Лапина двое уткнулись в бумаги, третий проводил его взглядом.

Дверь кабинета фон Брадке оставили открытой.

Фитиль поставил наволочку у стены.

— Мне дальше нельзя.

— Тебе и сюда нельзя.

— Я это редко учитываю.

— Возвращайся в отделение.

— А если вас опять выгонят?

— Тогда найдёшь другой трактир.

— Эти уже кончились.

Лапин вошёл в кабинет.

Пирогов сидел не за хозяйским столом, а на стуле у окна. Походный сюртук он не снял. На сапогах засохла дорожная грязь, под глазами залегли тени. За две недели он заметно похудел. Перед ним на краю стола лежали предписание об отстранении, рапорт Нелидова и журналы отделения.

Фон Брадке стоял у шкафа, держа пенсне в руке. Он выглядел утомлённым, но сохранял обычную прямую осанку. Жогин расположился по другую сторону стола. Его пальцы лежали на спинке стула и время от времени отбивали короткую дробь.

Пирогов указал Лапину на свободное место.

— Садитесь, Григорий Михайлович. Вид у вас скверный.

— У меня лицо такое.

— Два дня назад оно было лучше.

— Два дня назад была работа.

Пирогов задержал на нём взгляд, но расспрашивать не стал.

— Мы обсуждаем ваш случай. Адриан Христофорович полагает, что действовал в соответствии с порядком. Павел Петрович полагает, что вообще здесь ни при чём. Оба, вероятно, правы. Это и тревожит.

Фон Брадке надел пенсне.

— Я получил рапорт от офицера, приложенные свидетельства и распоряжение старшего начальства. Не исполнить его я не мог-с.

— Могли проверить содержание, — сказал Пирогов.

— Для этого Сабуров и отстранён временно, до рассмотрения. Я не объявлял его виновным.

— Вы отдали его отделение другому врачу и выставили его за ворота.

— Служебная каморка полагается заведующему отделением.

— Значит, формально всё безупречно.

— Я этого не утверждаю. Я утверждаю, что не нарушил предписания.

Пирогов повернулся к Лапину.

— Штерн сохранил ваши порядки?

— При передаче обещал сохранить.

— Сохранил, — подтвердил фон Брадке. — Кипячение не прекращено. Тифозные лежат отдельно. Расход спирта ведётся прежним порядком.

— Тогда хотя бы больные не участвуют в этом споре, — сказал Пирогов.

Он взял рапорт Нелидова.

— Здесь перечислены нарушения Сабурова. Большая часть известна всему госпиталю: расход припасов, перенос больных, остригание нижних чинов, операция Рябову. Но есть и сведения, которые содержались только в черновой записке, приготовленной для меня.

Жогин слегка качнул головой.

— Черновик уже находился среди бумаг отделения. Прочесть его мог не один штабс-капитан.

— Мог. Но не каждый передавал вам запечатанные письма.

В кабинете стало тихо.

Жогин не изменился в лице.

— Мне ежедневно передают десятки бумаг.

— Эту вы помните.

— Разумеется. После отстранения Сабурова документ приобрёл значение.

— До отстранения, — поправил Пирогов.

Жогин перестал барабанить пальцами.

— Николай Иванович, вы хотите доказать, что рапорт составлен по моему внушению. Это серьёзное обвинение. Для него недостаточно совпадения формулировок и нескольких разговоров с раненым офицером.

— Поэтому я никого не обвиняю. Я задаю вопросы.

— В вашем исполнении разница невелика.

— Любопытно-с. Вы её всё же заметили.

Фон Брадке снял пенсне и протёр стёкла.

— Следует вызвать штабс-капитана. Без его показаний разговор не имеет предмета.

— Именно это я и предложил полчаса назад, — сказал Пирогов.

Он позвонил в колокольчик. Писарь заглянул в кабинет, получил распоряжение и ушёл.

Лапин сидел у стены и слушал. Пирогов не мог отменить приказ одним словом. Не мог арестовать Жогина или заставить фон Брадке порвать официальную бумагу. Его сила заключалась в другом: ни один из присутствующих не мог позволить себе, чтобы знаменитый хирург письменно поручился за Сабурова и потребовал разбирательства уже по существу.

Жогин понимал это не хуже остальных. Он сохранял спокойствие, потому что спор ещё не был проигран. Даже признание Нелидова доказывало давление на писаря, но не воровство на складах. Признание Прохора оставалось в наволочке Лапина. Если пустить его в ход сейчас, дело расползётся дальше отделения и заденет снабжение всего госпиталя.

Тот же выбор. Только людей вокруг стола стало больше.

Нелидова привели через несколько минут.

Штабс-капитан вошёл сам. Пустой рукав был аккуратно приколот к груди, шинель застёгнута. Он успел привести себя в порядок, но бессонную ночь спрятать не смог. Возле рта остался зелёный след от мяты.

Нелидов поклонился Пирогову, затем фон Брадке. На Жогина он не посмотрел.

Лапина заметил последним.

— Аркадий Сергеевич, — начал Пирогов, — это ваш рапорт?

— Мой.

— Вы писали его добровольно?

Нелидов провёл пальцами по пустому рукаву.

— Я поставил подпись.

— Я спросил о другом.

— Знаю.

Фон Брадке положил пенсне на стол.

— Отвечайте прямо, штабс-капитан. Вам угрожали?

Нелидов посмотрел на Жогина.

Интендант встретил взгляд спокойно.

— Аркадий Сергеевич, — произнёс он, — от вас требуют правды. Только её.

— Вы и прежде так говорили.

Жогин едва заметно нахмурился.

Пирогов подвинул к Нелидову рапорт.

— Изложенные здесь факты верны?

— По отдельности — да.

— А вместе?

Нелидов облизнул губы.

— Вместе они лгут.

— Объясните.

— Григорий Михайлович кипятил бельё. Тратил больше дров и спирта. Остригал больных. Переводил их между палатами. Рябова оперировал без разрешения. Всё было.

— Тогда в чём ложь?

Нелидов положил ладонь на край стола. Пальцы дрожали, но голос постепенно становился ровнее.

— В рапорте нет смертности. Нет числа нагноений. Нет Рябова после операции. Нет тифозных, которые не заболели. Получается, что лекарь портил холст, жёг дрова и резал людей ради собственных опытов. Я знал, что это не так.

— Почему написали?

Нелидов снова посмотрел на Лапина.

Лапин ничего от него не ждал. Два дня назад ответ уже был дан: страх, пенсия, пустой рукав, невозможность вернуться в полк. Сейчас требовалось лишь произнести это при свидетелях.

— Мне сказали, что при первой проверке меня признают неспособным к службе, — заговорил Нелидов. — Место в госпитале я получил временно. Без полного пенсиона жить мне не на что. Господин Жогин предложил подтвердить нарушения Сабурова. Взамен обещал место при штабе.

— Я обещал ходатайствовать, — возразил Жогин. — Не больше.

— Вы сказали, что найдёте другого, если я откажусь.

— И нашли бы. Факты были известны.

— Формулировки диктовали вы.

Жогин убрал руку со спинки стула.

— Осторожнее, Аркадий Сергеевич.

— Я уже был осторожен.

Нелидов сказал это тихо. Лапин увидел, как у него снова задрожали пальцы.

Пирогов спросил:

— Вы утверждаете, что Павел Петрович заставил вас написать ложный рапорт?

— Нет. Он не держал мою руку. Я написал сам.

— Но под его давлением?

— Да.

Жогин вздохнул.

— Николай Иванович, перед вами человек, который пытается снять с себя ответственность. Я действительно сообщил ему о вероятной проверке и последствиях для неспособного к строевой службе офицера. Это не угроза, а положение вещей. Я также просил изложить известные ему нарушения. Рапорт подписал он. Бумагу передали по установленному порядку. Теперь, увидев Сабурова и испугавшись осуждения, штабс-капитан называет мой совет принуждением.

— Вы обещали ему место? — спросил фон Брадке.

— Обещал ходатайство. Для однорукого офицера канцелярская служба разумнее полка.

— В обмен на рапорт?

— После рапорта. Аркадий Сергеевич нуждался в поддержке.

— Очень своевременной, — заметил Пирогов.

Жогин повернулся к нему.

— Вы можете презирать меня, Николай Иванович. Но донос не станет ложным только потому, что писарь испугался последствий. Сабуров действительно нарушал правила.

— Не станет. Поэтому мы вернёмся к результатам.

Пирогов открыл журнал Нелидова и развернул его к фон Брадке.

— Здесь смертность за последние недели. Здесь количество нагноений. Здесь расход материалов. Цифры подтверждены подписями Штерна и вашим писарем. Я лично осматривал Рябова до отъезда и осмотрел сегодня. Больной жив. В отделении Сабурова после обработки белья число новых случаев горячки уменьшилось. Это не доказывает его рассуждений о насекомых, но доказывает пользу порядка.

Фон Брадке наклонился над журналом.

— Я видел цифры.

— И всё же отстранили его.

— Я отстранил его до рассмотрения. Вопрос стоял не только в смертности. Лекарь не вправе единолично менять порядок госпиталя.

— Согласен.

Фон Брадке поднял голову. Такого ответа он не ожидал.

— Согласны?

— Разумеется. Если каждый врач начнёт действовать по собственному разумению, госпиталь развалится. Но если установленный порядок убивает людей, его надо менять. Не тайком и не после доноса, а распоряжением ответственного лица. Ответственность за применение этих мер я принимаю на себя.

— У вас нет полномочий отменять полученное предписание.

— Нет. Поэтому я уже составил заключение и прошу вас приложить его к делу. До окончательного решения Сабурова можно вернуть к работе под моим наблюдением. Формально заведовать отделением продолжит Штерн. Оперировать Сабуров будет с его ведома или с моего. Хозяйственные распоряжения останутся за главным врачом.

Лапин посмотрел на Пирогова. Решение было неудобным для всех, а потому разумным. Он возвращался к больным, но не получал прежней свободы. Фон Брадке сохранял лицо и исполненный приказ. Штерн оставался заведующим. Разбирательство продолжалось.

Жогин тоже сохранял должность.

— Временная мера, — сказал фон Брадке.

— До особого рассмотрения, — подтвердил Пирогов.

Главный врач ещё раз просмотрел журнал.

— Я могу допустить Сабурова к врачебной работе под вашим личным поручительством, Николай Иванович. Но распоряжаться казённым имуществом он не будет.

— Пусть требования подписывает Штерн.

— Согласен.

— И меры против горячки продолжатся.

— Они и не прекращались. Доктор Штерн счёл их полезными.

Пирогов кивнул.

— Хорошо.

Он повернулся к Жогину.

— Что касается снабжения, Павел Петрович, я прошу вас впредь особенно тщательно проверять качество спирта, мыла и ткани, выдаваемых четырнадцатому госпиталю.

— Разумеется.

— Если возникнет новая подмена, я дам делу официальный ход. Не через госпитальное начальство.

Жогин понял предупреждение. На его лице ничего не изменилось.

— Вы вправе обратиться куда сочтёте нужным.

— Именно.

Лапин молчал. Пирогов не знал о признании Прохора, но Жогин знал, что бумага существует. Теперь к этому прибавлялось поручительство Пирогова и возможность нового рассмотрения. Равновесие снова сместилось, однако противник не был разбит. Его лишь заставили убрать руку с горла отделения.

Пирогов собрал листы.

— Аркадий Сергеевич, ваш рапорт останется в деле вместе с сегодняшними объяснениями. Решение о вашей дальнейшей службе примет начальство. До этого вы не должны работать с бумагами отделения Сабурова. Адриан Христофорович найдёт другого писаря.

Нелидов кивнул.

— Слушаюсь.

— Вы свободны.

Штабс-капитан поклонился и вышел.

Жогин задержался.

— Полагаю, моё присутствие больше не требуется.

— Пока нет, — ответил Пирогов.

— Тогда честь имею.

У двери он остановился и посмотрел на Лапина.

— Рад, что ваше отсутствие оказалось недолгим, Григорий Михайлович.

— Плохо выходит.

— В другой раз постараюсь лучше.

Он произнёс это почти дружелюбно и ушёл.

Фон Брадке вызвал писаря, продиктовал временное распоряжение и поставил подпись. Потом передал бумагу Лапину.

— Вы допускаетесь к работе под наблюдением доктора Штерна и Николая Ивановича. Самостоятельные хозяйственные распоряжения, перемещение больных между отделениями и операции, выходящие за пределы обычной практики, требуют моего согласия-с.

— Если раненый не успевает дождаться?

— Решение принимает заведующий отделением. В неотложном случае — дежурный лекарь.

— Ясно.

Фон Брадке посмотрел на него поверх пенсне.

— Не считайте это признанием вашей правоты во всём, господин Сабуров.

— Не считаю.

— Ваши методы дают результат. Ваш способ их вводить разрушает порядок.

— Порядок тоже даёт результат.

— Не всегда тот, которого вы хотите.

— В этом и спор.

— Именно-с.

Фон Брадке собрал свои бумаги и вышел. Он не был побеждён и не выглядел побеждённым. Просто у него появился новый документ, который предстояло исполнять наряду со старыми.

Пирогов дождался, когда дверь закроется.

— Вы едва стоите, Григорий Михайлович.

— Сижу.

— Не остроумничайте. Где жили эти два дня?

— На складе. Потом в трактире.

— Ели?

— Иногда.

— Кровь при кашле была?

Лапин промолчал.

— Ясно, — сказал Пирогов. — Вы хороший хирург и отвратительный больной.

— Частое сочетание.

— Сегодня оперировать не будете.

— Буду.

— Это не предложение.

— Если есть кому работать — не буду.

Пирогов устало потёр переносицу.

— Штерн справился. Порядки сохранил, больных принял добросовестно. Вы несправедливы к нему.

— Я ничего о нём не сказал.

— Лицо сказало.

— У меня лицо такое.

— Это я уже слышал.

Пирогов поднялся.

— Возвращайтесь в отделение. Поешьте. Поспите хотя бы два часа. Потом осмотрите больных вместе со Штерном и примите дела в той части, которую он вам отдаст. Пока этого достаточно.

— Спасибо.

— Благодарить будете после окончательного рассмотрения. Я дал поручительство, но бумага не исчезла. Жогин отступил, потому что сейчас ему невыгодно продолжать. Фон Брадке согласился, потому что получил основание. Через неделю всё может измениться.

— Знаю.

— И признание Прохора у вас?

Лапин посмотрел на него.

— Откуда знаете?

— Жогин слишком осторожно говорил о снабжении. Без угрозы он был бы смелее. Кроме того, Фитиль плохо умеет скрывать довольное лицо.

— Бумага у меня.

— Пока оставьте. Но если спирт снова окажется разбавленным, принесёте её мне.

— Тогда начнётся дознание.

— Возможно.

— Склады закроют.

— Возможно.

— Люди останутся без припасов.

— А если вы будете бесконечно прикрывать воровство ради текущей выдачи, люди останутся без припасов навсегда.

Лапин не ответил.

Пирогов надел перчатки.

— Я понимаю вашу сделку, Григорий Михайлович. Не уверен, что одобряю. Это разные вещи.

— Я тоже не одобряю.

— Тем лучше. Когда подобные решения начинают нравиться, лекарь превращается в чиновника.

— Или в мясника.

Пирогов задержал взгляд на его лице.

— Мясник не мучается из-за качества спирта. Идите. У вас жар.

Лапин поднялся. Пол качнулся, но быстро встал на место.

В коридоре возле окна стоял Нелидов. У ног лежал небольшой узел с вещами. Верёвка распустилась, из ткани выглядывал край рубахи. Штабс-капитан пытался затянуть узел одной рукой, прижимая его коленом к стене.

Лапин подошёл и остановился рядом.

Нелидов выпрямился.

— Я не уезжаю. Пока. Фон Брадке велел ждать решения.

— Слышал.

— Писарем у вас больше не буду.

— Нет.

Нелидов опустил взгляд на узел.

— Я сказал правду не ради вас.

— Знаю.

— Я испугался, что Жогин откажется от меня. Он уже отказался.

— Бывает.

Штабс-капитан коротко усмехнулся. Смех вышел хуже кашля.

— Опять это слово.

— Другого нет.

Лапин наклонился, взял концы верёвки и затянул узел. Пальцы сделали двойную петлю сами. Нелидов смотрел на его руки.

— Вы могли не помогать.

— Мог.

— Почему помогли?

— Узел плохой.

Лапин выпрямился.

— Вы меня простили?

— Нет.

Нелидов кивнул, словно ожидал именно этого.

— Когда-нибудь?

— Не знаю.

— Ясно.

Лапин взял наволочку, которую Фитиль оставил у стены.

— К отцу Никодиму сходите.

— Уже ходил.

— Ещё раз.

Он пошёл к выходу. У двери оглянулся. Нелидов стоял у окна и держал связанный узел единственной рукой. Этого было достаточно. Остальное происходило уже не при Лапине.

Во дворе снег усилился. Фитиль ждал под навесом, хотя ему велели вернуться в отделение. Он делал вид, что помогает санитару разбирать пустые носилки.

— Ну? — спросил матрос.

— Допустили к работе.

— А я говорил.

— Ты говорил, что начальство потрошат.

— Так я издали слышал. Может, внутри потрошили тихо.

— Наволочку зачем оставил?

— Чтобы вы вернулись за ней. Надёжный способ.

— Иди в отделение.

— Вместе пойдём. А то опять потеряетесь.

Они пересекли двор. Возле прачечной Даша проверяла вываренную корпию. Она сидела на табурете, укрыв ноги старой шинелью, и перебирала мотки. Матрёна стояла рядом и что-то выговаривала Анне.

Даша первой заметила Лапина.

Она не вскочила и ничего не уронила. Только замерла с мотком в руках. Потом посмотрела на Фитиля.

Матрос кивнул.

Даша медленно выдохнула.

— Вернули?

— Временно.

— Это как?

— Штерн остаётся заведующим. Я работаю под его началом и под поручительством Пирогова.

— Значит, вернули.

— Значит, работать разрешили.

Матрёна перекрестилась коротко, почти незаметно.

— Бог даст, теперь выдюжим.

— До сих пор без меня выдюживали.

— Плохо вы о нас думаете, лекарь.

— Наоборот.

Даша положила корпию в корзину и поднялась. Слабость ещё не прошла, поэтому она на секунду оперлась ладонью о край стола. Лапин сделал шаг к ней, но остановился. Девушка сама выпрямилась.

— Вы ели?

— Да.

Фитиль за его спиной кашлянул.

Даша посмотрела на матроса.

— Что?

— Ничего. Я при госпитале для бодрости.

— Фёдор.

— В трактире кипяток пил, — сдался Фитиль. — Насчёт еды история умалчивает.

— Я ел вчера.

— Вчера уже кончилось, — сказала Даша.

— Разберёмся позже.

— Сейчас.

— Дарья.

— Григорий Михалыч.

Матрёна тяжело вздохнула.

— Девоньки, принесите лекарю кашу. Пока они будут мериться упрямством, следующая война начнётся.

— Эта ещё не кончилась, — заметил Фитиль.

— Потому и не стой без дела.

Матрос исчез в прачечной.

Даша пошла к отделению. Лапин двинулся следом. У двери она остановилась.

— Подождите.

— Зачем?

— Так надо.

Она вошла внутрь одна. Через минуту вернулась, держа сложенный белый фартук.

Лапин узнал его. Ткань выварили и прогладили, но на левом краю осталось бурое пятно, которое не взял ни щёлок, ни кипяток. Фартук висел на нём в утро отстранения.

— Я его сохранила, — сказала Даша. — Штерн хотел другой выдать.

— Этот уже старый.

— Зато ваш.

Она протянула фартук.

Лапин взял его. Полотно пахло мылом и горячим железом.

— Спасибо.

— Не за что.

По её тону выходило обратное.

В отделении всё действительно осталось на своих местах. Корзины с чистой и использованной корпией стояли раздельно. На печи кипела вода. Возле коек висели записи о перевязках. Штерн сидел за столом и просматривал журнал, который теперь заполнял пожилой госпитальный писарь.

Увидев Лапина, доктор поднялся.

— Мне передали распоряжение.

— Мне тоже.

— До окончательного решения отделением заведую я.

— Знаю.

— Операции согласовываем.

— Если есть время.

— Если времени нет, оперирует тот, кто возле стола. Но потом записывает причину.

— Разумно.

Штерн посмотрел на наволочку.

— Каморку вам вернули. Я туда не переселялся.

— Почему?

— Не люблю, когда у меня над головой кашляют.

— Бывает.

— И пациенты спрашивали, когда вы вернётесь. Надоело отвечать.

Штерн протянул ему журнал.

— За два дня умерли трое. Один с рваным бедром — через час после вашего ухода. Старик из третьей палаты — ночью, сердце. Ещё один тифозный из соседнего крыла. Его перевели слишком поздно.

Лапин просмотрел записи.

— Новые нагноения?

— Два. Один поступил уже с гнилью, у второго повязка промокла ночью. Анна заметила утром.

— Рябов?

— Сухарь не отняли. Он спрятал его под матрасом.

— Даша знала?

— Думаю, весь госпиталь знал, кроме меня.

— Теперь знаете.

— Поэтому и сообщаю.

Штерн подвинул к нему черновик для Пирогова.

— Фон Брадке вернул после того, как снял копию. Я добавил данные за два дня.

— Вы продолжили записи?

— Цифры не виноваты в вашем характере.

— Мой характер тоже не виноват.

— Это спорно.

Лапин раскрыл черновик. Штерн действительно добавил число новых случаев, расход дров и количество обработанных комплектов белья. Почерк был мельче нелидовского и заметно аккуратнее.

— Спасибо.

— Я не для вас писал.

— Знаю.

Они посмотрели друг на друга. Штерн первым отвёл взгляд к палатам.

— У вас жар.

— Пирогов уже сообщил.

— Тогда поешьте и ложитесь.

— Сначала обход.

— Вы два дня не заведовали отделением. Ещё полчаса оно проживёт.

— А если нет?

— Тогда я вас разбужу.

Даша принесла миску каши и поставила на стол. Рядом положила ложку.

— Садитесь.

Лапин посмотрел на неё, потом на Штерна.

— Сговорились?

— Нет, — ответил доктор. — До этого не требовалось.

Спорить с двумя было неразумно. Особенно когда один из них держал миску, а другая — его фартук.

Лапин сел. Каша оказалась тёплой, жидкой и почти без соли. Он съел несколько ложек. Даша осталась возле стола.

— Можете идти.

— Могу.

— Почему стоите?

— Проверяю.

— Что?

— Чтобы еда не исчезла.

Штерн вернулся к журналу, скрывая усмешку.

Лапин доел кашу. Тело приняло её без благодарности, но и без тошноты. Уже хорошо.

Даша забрала пустую миску и только после этого передала ему фартук.

— Теперь можно.

Он снял сюртук, повесил его на гвоздь и надел фартук. Ткань легла на плечи привычно. Даша завязала тесёмки на спине, потому что Лапин не сразу попал в узел ослабевшими пальцами.

— Туже не надо.

— Я ещё не затянула.

— Тогда можно.

Она затянула немного сильнее.

Лапин подошёл к умывальнику. Крутов поставил рядом кувшин с тёплой водой. Никаких приветствий не последовало.

— Щипцы сделал? — спросил Лапин.

— Ещё пару. Лучше прежних.

— Покажешь.

— Покажу.

Фитиль выглянул из прачечной с охапкой дров.

— А мне, Ваше Резательство, замечание будет?

— Будет.

— За самовольный уход?

— За драку.

— Это одна драка. Уход отдельно.

— Тогда два замечания.

— Справедливо. Сразу легче.

Лапин намылил руки. Щёлок попал в трещины на пальцах, кожу защипало. Крутов полил водой, затем подал чистую ветошь.

Из палаты донёсся голос Рябова:

— Господин лекарь вернулся?

— Нет, — крикнул Фитиль. — Это дух его. Пришёл сухари отнимать.

— Тогда я сплю!

Лапин вытер руки.

Даша стояла возле двери в палату. Она не улыбалась, но ямочка на щеке всё же появилась.

Он посмотрел на неё, на Крутова, на Фитиля и на Штерна, который уже приготовил журнал для обхода. Отделение прожило без него два дня. Чистая корпия не исчезла, вода продолжала кипеть, больных не бросили. Пластырь держался не на одном лекаре.

Это следовало запомнить.

— Начнём с Рябова, — сказал Штерн.

— С обмороженных. Потом Рябов.

— Почему?

— Пока он спит, сухарь не ест.

Из палаты донеслось возмущённое:

— Я всё слышу!

Фитиль поставил дрова у печи.

— Значит, не спит. Дело опять труба.

Лапин отодвинул занавеску и вошёл в палату.

— Работаем.

Глава 14. Двуглавый порядок

Утренний обход Лапин и Штерн проводили вместе.

За два дня без Сабурова доктор успел освоиться в отделении и теперь не собирался изображать временного жильца. Он подписывал требования, распределял дежурства и разговаривал с фон Брадке. Лапин снова оперировал и назначал лечение, однако формально последнее слово оставалось за заведующим.

Обоих такой порядок раздражал. Пока он не мешал больным, раздражение можно было терпеть.

Штерн носил в кармане толстую тетрадь в кожаном переплёте и записывал всё, что казалось ему новым или сомнительным. Иногда карандаш появлялся у него в руке раньше, чем Лапин успевал закончить объяснение. Потом доктор перечитывал запись, задавал следующий вопрос и ждал ответа с тем терпением, которое хуже открытого спора.

У койки обмороженного солдата они задержались дольше обычного.

Лапин снял сухую повязку и осмотрел правую стопу. Два пальца почернели и высохли. Между мёртвой и живой тканью уже обозначилась узкая красная граница. Гноя не было, кожа выше оставалась тёплой, жар у больного за ночь не поднимался.

Солдат приподнялся на локте и посмотрел на собственную ногу.

— Отнимать будете, ваше благородие?

— Два пальца, скорее всего.

— А сейчас?

— Нет.

— Отчего же? Они ведь уже не мои.

— Пока твои. Лежи.

Штерн достал карандаш.

— Вы по-прежнему намерены ждать, Григорий Михайлович?

— Намерен.

Лапин провёл пальцем вдоль красной полосы, не касаясь почерневшей кожи, и велел Анне приготовить свежую сухую корпию.

— Мёртвое отделяется само. Если жара и гноя не будет, торопиться незачем.

— Принято удалять омертвевшие части, прежде чем они начнут отравлять кровь.

— Принято. Только после ножа останется свежая рана.

— Для того и существует перевязка.

— В Петербурге — возможно. Здесь в одной палате лежат сорок человек, а за стеной стирают старую корпию. Чем меньше свежей плоти мы откроем этому воздуху и этим рукам, тем лучше.

Штерн посмотрел на Анну. Сестра как раз завязывала повязку и после недавних уроков следила, чтобы конец бинта не коснулся одеяла.

— Вы снова возвращаетесь к невидимой заразе.

— Я возвращаюсь к результату. Сухое не гниёт. Разрежем — может загнить.

— Это объяснение недостаточно для науки.

— Солдату достаточно.

Больной перевёл взгляд со Штерна на Лапина.

— Мне науки не надо. Мне бы в сапог потом влезть.

— Влезешь, — сказал Лапин. — Сапог набьёшь тряпкой.

— А бегать?

— От кого?

Солдат задумался.

— От французов.

— На двух пальцах не бегают. Бегают на ногах. Нога останется.

Больной лёг обратно, заметно успокоившись. Штерн сделал запись и убрал карандаш.

— Ответственность за ожидание мы несём вместе.

— Знаю.

— Я напоминаю не вам. Себе.

Это Лапин мог понять.

Они перешли к Рябову. Ополченец сидел на койке, свесив ноги, и размачивал сухарь в кружке с бульоном. При виде врачей он попытался спрятать кружку под одеяло, но поздно.

— Опять сухарь? — спросил Лапин.

— Он мягкий.

— Вчера тоже был мягкий.

— Вчера другой был.

Штерн откинул край рубахи и осмотрел живот. Рана стянулась ровно, краснота вокруг шва почти исчезла. Живот оставался мягким, жара не было. Рябов терпел осмотр с выражением человека, которого отвлекли от важного дела.

— Боль после еды? — спросил Штерн.

— Если много съем.

— Сколько для вас много?

Рябов подумал и показал ладонями расстояние примерно в две миски.

— Вот столько.

— Ему давали две миски? — Штерн посмотрел на Лапина.

— Ему дали одну. Вторую он добыл.

— Не добыл, а выменял, — возразил Рябов. — На табак. Честная торговля.

— Табак откуда?

Ополченец замолчал.

— От Фитиля, — сказал Лапин.

Из-за соседней койки донеслось:

— Неправда, ваше благородие. Матрос Кошкин табаком с больными не торгует. Он его даром раздаёт, а потом честно принимает благодарность кашей.

Рябов посмотрел на невидимого защитника с укоризной.

Штерн опустил рубаху пациента и записал что-то в тетрадь.

— Что пишете? — спросил Лапин.

— Что больной после вскрытия живота способен нарушать режим, торговаться и скрывать продовольствие. Полагаю, прогноз благоприятный.

— Сухарь отнять, — распорядился Лапин.

Рябов прижал кружку к груди.

— Господин доктор Штерн, вы же заведующий. Защитите от самоуправства.

— Не могу. Сухарь вещественное доказательство.

Даша забрала кружку. Рябов проводил её скорбным взглядом, но спорить не стал. Для человека, которому недавно не давали шансов дожить до утра, утрата размоченного сухаря оставалась терпимой неприятностью.

Обход продолжался ещё около часа. Штерн задавал вопросы, Лапин отвечал, если видел в них смысл. Они расходились в объяснениях, но редко — в действиях. Доктор не верил, что горячка переходит вместе со вшами, однако требовал вываривать бельё, потому что после вываривания заболевших стало меньше. Он считал спирт избыточным средством для мытья рук, но сам уже подходил к столу с закатанными рукавами.

Этого пока хватало.

После обхода Штерн ушёл к фон Брадке с очередным требованием на дрова и хлорную известь. Лапин вернулся в каморку.

На столе лежали журналы Нелидова. Последняя заполненная им строка относилась к утру отстранения. Дальше тянулись чистые страницы.

Пожилой писарь, которого прислал фон Брадке, исправно записывал поступивших и умерших, но к хозяйству отделения его не допускали. Он числился сразу при трёх палатах, путал корпию с бинтами и однажды занёс два бочонка спирта в графу с продовольствием. После этого Крутов отказался ставить под его записями крест.

Уход Нелидова оставил не пустой стул, а дыру. Через неё снова могли утечь спирт, ткань и дрова.

Даша вошла с пустой корзиной и остановилась у стола.

— Савелий дрова принял. Два воза. Сухие.

— Сколько?

— Четыре десятка больших поленьев. Ещё мелких много.

— Сколько именно?

— Он на топорище зарубил.

— Топорище к ведомости не подошьёшь.

— Можно новое взять и это отдать писарю.

Лапин поднял на неё глаза. Даша говорила серьёзно.

— Не примет.

— Тогда зря он писарь.

Она поставила корзину возле двери и заглянула в книгу.

— Нелидов быстро писал.

— Быстро.

— И понятно.

— Не всегда.

Даша посмотрела на последнюю заполненную страницу, но разобрать написанное не могла. Читать её никто не учил. Она запоминала распоряжения с первого раза, различала повязки по узлам и могла пересчитать больных, однако бумага превращала всё это в недоступный ей порядок.

Лапин придвинул чернильницу.

— Спирт привезли?

— Один бочонок. Сургуч целый. Крутов пробку вынул при мне. Водой не пахнет.

— Мыло?

— Два ящика. В одном сорок два куска, в другом сорок. Два раскрошились.

— Вес проверили?

— Савелий поднял оба. Сказал, второй легче.

— На сколько?

— Не сказал. Пошёл искать весы.

Лапин записал количество и оставил место для веса. Перо царапало бумагу, чернила ложились неровно. Руки Сабурова были тоньше прежних, но для письма всё равно не годились: пальцы привыкли держать инструмент крепко, а перо требовало лёгкости. Через несколько строк буквы начали сползать к нижнему краю.

Даша наблюдала за ним.

— Я бы научилась.

— Чему?

— Писать.

— Научишься.

— Когда?

Лапин посмотрел на стопку незаполненных ведомостей.

— Судя по этим книгам — сегодня ночью.

Она не улыбнулась.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Сначала буквы. Потом цифры. Считать умеешь?

— До двадцати.

— А дальше?

— Дальше обычно уже чужое добро.

Фитиль повлиял на неё сильнее, чем следовало.

— Сегодня после ужина принесёшь грифельную доску.

— Где взять?

— У писаря.

— Он не даст.

— Тогда попросишь Матрёну.

Даша кивнула. Просьба в исполнении Матрёны обычно мало отличалась от приказа.

Лапин дописал строку о дровах. Вести книги предстояло самому, пока Даша не научится хотя бы отмечать расход. Значит, спать придётся ещё меньше. Тело Сабурова от этого лучше не станет, но Жогин не должен увидеть пустых страниц.

В дверь постучали.

На пороге стоял молодой лекарь в новом мундире. Сапоги блестели, пуговицы были начищены, на воротнике не осталось ни пылинки. Светлые усики выглядели так, словно их отпустили специально к первому назначению. От молодого человека пахло одеколоном, морозом и дорожной кожей.

Он поклонился.

— Лекарь Дмитрий Александрович Иволгин. Направлен к доктору Штерну по распоряжению Николая Ивановича Пирогова.

Лапин отложил перо.

— Сабуров. Штерн у главного врача. Что велено делать здесь?

Иволгин вынул из внутреннего кармана сложенную бумагу.

— Наблюдать способы устройства перевязочного отделения и помогать при операциях. Николай Иванович особо упомянул уменьшение госпитальных горячек и нагноений.

Он говорил уверенно, но не развязно. Взгляд сначала задержался на столе, потом на закопчённой печи и узком топчане. Лапин узнал это выражение. Иволгин ожидал увидеть тайную лабораторию или кабинет знаменитого хирурга. Вместо этого нашёл каморку с дырой в штукатурке и лекаря, который сам сводил расход мыла.

— Где учились? — спросил Лапин.

— В Московском университете. Затем полгода состоял при госпитальной клинике. Изучал труды Нелатона, Ру и Дюпюитрена. Особенно меня занимают вопросы хирургической горячки и очищения воздуха. Парижские врачи придают большое значение проветриванию и хлорным окуриваниям.

— Проветривание у нас есть.

— А окуривание?

— Иногда горит каша. Дыму достаточно.

Иволгин не сразу понял, шутит ли собеседник.

— Я имел в виду медицинские средства.

— Щёлок. Кипяток. Мыло. Чистое бельё. Спирт для рук и инструмента.

— Разумеется. Но это вспомогательные меры.

— Здесь они основные.

Иволгин посмотрел на Дашу, которая всё ещё стояла у двери.

— Николай Иванович говорил о каком-то новом порядке. Я полагал, речь идёт о хирургической технике.

— До техники надо дожить.

— Простите?

— Пациента сначала кладут на чистую койку. Потом его оперируют. Если поменять местами, он сгниёт после самой красивой операции.

Молодой лекарь слегка нахмурился.

— Анатомия русского солдата не отличается от анатомии больного в Париже.

— А грязь отличается количеством.

Лапин закрыл журнал и поднялся. Иволгин оказался почти на голову выше, хорошо сложенный и ещё не уставший. Руки у него были чистыми, ногти коротко острижены. Уже неплохо.

— Даша, покажите Дмитрию Александровичу отделение.

— С какой палаты начать?

— Со второй. Там утром меняли солому.

Иволгин оживился.

— Есть ли там интересные случаи?

— Есть пол.

— Не понял.

— Его надо вымыть. Потом разберёте с Анной использованную корпию и посмотрите, как её вываривают.

Молодой врач выдержал паузу.

— Вы предлагаете мне мыть пол?

— Сначала смотреть. Если увидите грязь — мыть.

— Я прибыл помогать при операциях.

— Поможете. Когда поймёте, что происходит с операционной тряпкой после операции.

Иволгин покраснел, но голос сохранил ровным.

— Подобную работу обычно поручают санитарам.

— Обычно санитары моют так, что кровь остаётся в щелях. Вы будете потом касаться тех же досок сапогами и подходить к столу. Значит, должны знать, как их отмывают.

— Это проверка?

— Работа.

Иволгин посмотрел на бумагу Пирогова, словно надеялся найти там запрет на щётку и ведро.

— Доктор Штерн осведомлён?

— Он заведует отделением. Спросите, когда вернётся. До тех пор можете стоять здесь. Пол от этого чище не станет.

Даша взяла у печи деревянное ведро и протянула молодому лекарю щётку.

— Мыло там. Вода горячая, не обожгитесь.

Иволгин принял щётку не сразу. Потом снял мундир, аккуратно повесил его на свободный гвоздь и остался в рубахе и жилете.

— С чего начинать?

— От печи, — сказала Даша. — И тряпку чаще полощите. Иначе только размажете.

Он вышел вслед за ней, сохранив остатки достоинства.

Лапин вернулся к ведомости. Молодого лекаря можно было научить. Совсем безнадёжный отказался бы снимать мундир.

Через несколько минут в коридоре послышался голос Фитиля:

— Ваше Резательство, к вам торговое сословие. Само пришло, ногами.

Матрос появился в дверях. За ним стоял невысокий сутулый человек в длинном тёмном сюртуке. Потёртый картуз он держал перед собой обеими руками. Жидкая борода была аккуратно расчёсана, цепкие глаза быстро осмотрели каморку, сундук и раскрытые книги.

Лапин видел его прежде у маркитантских лавок. Исаак Шапиро принимал спирт, который Прохор отливал из казённых бочонков. На допросе фельдшер назвал его первым.

— Зачем привёл? — спросил Лапин.

— Он сам хотел. Я только показал дорогу. За малую плату.

Шапиро покосился на матроса.

— За две картофелины.

— По нынешнему времени состояние.

— Жди снаружи, — сказал Лапин.

— А если торговля нечестная?

— Тогда позову.

— Кричите громче. Торговцы быстро бегают.

Фитиль исчез. Шапиро вошёл в каморку и прикрыл дверь.

— Я догадываюсь, господин лекарь, что вы обо мне слышали.

— Не догадываетесь. Знаете.

Маркитант вздохнул.

— Тогда нам легче говорить.

— Что вам нужно?

— Мне? Ничего. Пока. Но вам требуются товары, которых господин Жогин не выдаст, даже если захочет. Потому что на его складах их нет.

— Откуда знаете, что требуется мне?

— В городе говорят. У лекаря Сабурова мало шёлка, плохие иглы и больные с распухшими дёснами. В городе много говорят, когда Фёдор Кошкин ходит по лавкам и спрашивает одно и то же у каждого продавца.

За дверью кто-то сдержанно кашлянул. Фитиль не ушёл и даже не пытался убедить собеседников в обратном.

— Что вы можете достать? — спросил Лапин.

Шапиро придвинул к себе табурет, сел и положил картуз на колени.

— Шёлк для перевязки сосудов найду. Не сразу и не всякий, но хороший. Иглы тоже будут. Совсем тонких не обещаю: такие теперь разбирают прежде, чем они доходят до лавок. Хинина достану немного. С хлороформом сложнее. Один аптекарь в Бахчисарае держал несколько флаконов, только я не знаю, остались ли они у него. Госпитали нынче покупают всё, не торгуясь.

— Ещё?

— Лук. Сушёная зелень. Кислая капуста, если бочку по дороге не испортят. Иногда попадаются цитроны.

— Лимоны нужны.

Маркитант провёл большим пальцем по потёртому краю картуза.

— Нужны многим. Бывают у купцов, которые ещё возят товар с южного берега. Но дорога из Ялты стала дорогой в буквальном смысле: за лошадь платят дважды, на каждом посту проверяют кладь, а до места всё равно доезжает не каждая телега. Из Балаклавы теперь и вовсе ничего надёжно не обещают.

— Сколько?

— За лимоны?

— За шёлк, иглы и хлороформ.

Шапиро назвал сумму спокойно, словно речь шла о мешке картофеля. Лапин решил, что ослышался, и попросил повторить. Цена не изменилась.

— Грабёж.

— Грабёж, господин лекарь, выглядит иначе. При грабеже у вас забирают деньги, а товара вы не получаете. Я же должен найти товар, купить его, провести через посты и доставить сюда. Ещё желательно живым.

— Спирт Прохора вы тоже доставляли живым.

Шапиро опустил взгляд и расправил вмятину на тулье картуза.

— Спирт принесли мне люди со склада. На бочонке стояла казённая печать. Они показали бумагу о списании.

— И вы поверили?

— Я торговец. Если на товаре печать, а при нём бумага, я не нанимаю следователя. Я верю ровно до тех пор, пока за этой бумагой не приходит человек с ружьём.

— Теперь пришёл человек без ружья.

Шапиро поднял глаза на Лапина.

— Потому я и пришёл сам. С человеком без ружья иной раз выходит дороже.

Лапин открыл сундук и достал кошель Сабурова. Денег оставалось достаточно. Жалованье он получил еще вчера. В госпитале тратить было почти не на что: еду давали, одежда досталась вместе с телом, развлечений Лапин не искал.

Он отсчитал часть серебра и положил монеты на стол.

— Половина. Шёлк, иглы, хлороформ. Хинин, если будет. Из съестного — лук, кислая капуста, лимоны или цитроны. Без гнили.

Шапиро не потянулся к деньгам.

— Срок?

— Три дня.

— За три дня я обещаю только узнать, что можно привезти. Доставка займёт дольше.

— Пять.

— Семь.

— Пять. На шестой мне уже нечем будет зашивать.

— Тогда шёлк и иглы — через пять. Остальное позже.

— Годится.

Шапиро собрал монеты и убрал их во внутренний карман.

— Вы платите своим жалованьем за казённых раненых. Это редкая привычка.

— Дурная?

— Для торговли — хорошая. Для вас — не знаю.

Лапин достал из наволочки сложенный лист, не разворачивая положил его рядом с чернильницей.

Взгляд маркитанта сразу остановился на бумаге.

— Прохор подробно рассказал, кому носил спирт и кто платил возницам. Пока признание лежит здесь. Если вместо шёлка придёт гниль или вы решите предупредить Жогина, бумага пойдёт дальше.

Шапиро помолчал.

— Господин Жогин и без меня знает, что бумага у вас.

— Теперь знаете и вы.

— Я не обманываю человека, который заранее приготовил свидетеля.

— Прохор не свидетель. Он фельдшер.

— Тем хуже для всех.

Маркитант поднялся, надел картуз и поклонился.

— Через пять дней получите шёлк и иглы. Хлороформ — если Господь и аптекарь окажутся сговорчивы.

— На Господа не рассчитывайте. Платить буду аптекарю.

— Поэтому с вами и приятно иметь дело.

Шапиро вышел.

Лапин убрал признание обратно. Торговец не стал надёжнее после разговора. Просто теперь обман обходился ему дороже честной поставки. Для начала этого хватало.

Из второй палаты донёсся возмущённый голос Иволгина.

— Вы что себе позволяете?

Лапин вышел в коридор.

Молодой лекарь стоял возле койки Белозёрова. Рукава рубахи были закатаны, колени брюк намокли, а на пальцах остались серые разводы. Левой рукой он держался за запястье.

Перед ним стояла Даша с деревянной лопаткой для мази.

Штерн успел вернуться и теперь наблюдал за обоими из дверей соседней палаты. Тетрадь оставалась у него под мышкой.

— Что случилось? — спросил Лапин.

Иволгин повернулся к нему.

— Я хотел осмотреть рану. Эта сестра ударила меня по руке.

— Не ударила, а остановила, — сказала Даша. — Он прямо от ведра пошёл. Даже не сполоснул пальцы.

— Я не собирался касаться самой раны.

— Уже потянулись.

— Я хотел отодвинуть край повязки.

— Значит, коснулись бы.

Иволгин посмотрел на Штерна.

— Доктор, полагаю, подобное обращение с лекарем недопустимо.

— Дарья Михайловна, чем вы его остановили? — спросил Штерн.

Даша показала лопатку.

— Этим.

— Чистая?

— Утром вываривали. Для новой мази приготовила.

Штерн кивнул.

— Тогда вреда нет.

— Дело не во вреде мне, — сдержанно произнёс Иволгин. — Сестра не вправе распоряжаться врачом.

Лапин взял его за кисть и повернул ладонью к свету. В складках кожи осталась грязь, под ногтями собралась тёмная кайма.

— Этими руками собирались трогать повязку?

— Я осматривал больного.

— Этими?

Иволгин высвободил кисть.

— Я забыл вымыть. Это ошибка. Но сестра могла сказать.

— Сказала, — возразила Даша. — Дважды.

Молодой врач промолчал. Значит, было два предупреждения.

— В этом отделении чистые руки важнее чина, — сказал Лапин. — Даша отвечает за повязки. Пока ваши пальцы грязные, возле раны распоряжается она.

— Но я врач.

— Поэтому с вас спрос больше.

Штерн переложил тетрадь в другую руку.

— Господин Сабуров прав. Правило действует для всех. Я однажды тоже получил замечание.

Даша посмотрела на него с удивлением.

— От вас?

— От Сабурова. Лопатки тогда не было.

— И вы это допустите? — спросил Иволгин.

— Допущу замечание. Удары впредь заменим словами, если слова будут услышаны.

Он повернулся к Даше:

— Дарья Михайловна, в следующий раз позовите старшего врача.

— Пока позову, он в рану залезет.

— Тогда стойте между ним и больным. Лопатка для мази.

— Слушаюсь.

По её тону Лапин понял, что лопатка останется запасным средством.

Иволгин уже остывал. Вместо прежнего возмущения на лице появилось смущение. Он снова посмотрел на собственные пальцы.

— Где умывальник, я знаю.

— Вымыть с мылом, — сказал Лапин. — Потом спиртом. После этого вернётесь и осмотрите Белозёрова.

Молодой лекарь поднял глаза.

— Вы всё же позволите?

— Вы приехали учиться. Я не собираюсь держать вас при ведре до весны.

— А если я снова ошибусь?

— Даша рядом.

Ямочка на щеке девушки обозначилась прежде, чем она успела отвернуться.

Иволгин посмотрел на лопатку и впервые за день усмехнулся.

— Это я уже заметил.

Он пошёл к умывальнику.

Штерн проводил его взглядом.

— Не безнадёжен.

— Рано судить.

— Он признал ошибку.

— После удара.

— Некоторые не признают и после ампутации.

Белозёров с койки осторожно поднял руку.

— Ваши благородия, а меня осматривать сегодня будут? Или молодой лекарь пока весь пол не перемоет, мне лежать?

— Будут, — ответил Лапин. — Рана куда-нибудь спешит?

— Нет. А я по нужде хочу.

Даша убрала лопатку и помогла ему подняться.

К вечеру отделение успокоилось. Иволгин осмотрел Белозёрова уже чистыми руками, выслушал замечания Лапина и сам попросился на перевязку следующего больного. Штерн следил за ним, не вмешиваясь. Даша стояла рядом, но лопатку оставила на столе.

После ужина она принесла грифельную доску.

— Писарь дал?

— Матрёна попросила.

— Ясно.

— С чего начинать?

Лапин написал мелом букву «А».

— С этого.

— Почему с неё?

— Она первая.

— Удобно устроилась.

Даша повторила знак. Первый вышел кривым, второй напоминал козлы для пилки дров, третий уже можно было узнать.

— Достаточно, — сказал Лапин. — Завтра продолжим.

— Я ещё не устала.

— Я устал.

Она посмотрела на него внимательнее, но спорить не стала. Забрала доску и ушла к Матрёне. У двери задержалась.

— Вы сегодня ели?

— Да.

— Что?

Лапин вспомнил кружку бульона, которую поставили рядом во время перевязки.

— Бульон.

— Весь?

— Большую часть.

— Я проверю.

— Каким образом?

— Фитиль допил остаток. Спрошу, много ли ему досталось.

После её ухода Лапин ещё некоторое время смотрел на закрытую дверь. В прежней жизни никто не считал, сколько он съел, и не учился писать ради госпитальной ведомости. Это было удобно. Пустая квартира ничего не требовала и ничем не рисковала.

Здесь оказалось иначе. Он сам приучил Дашу следить за каждым мотком корпии, а теперь она тем же способом следила за ним. Возражать было поздно.

Лапин придвинул журналы и продолжил записи. Приход спирта, расход мыла, выдача холста, дрова, умершие, переведённые, новые нагноения. Перо царапало бумагу. Свеча коптила, с фитиля время от времени приходилось снимать нагар.

На середине страницы в груди защекотало.

Он отложил перо и прикрыл рот платком, надеясь переждать. Кашель всё равно начался. Первый спазм удалось сдержать, второй согнул его над столом. Воздуха не хватало. Лапин упёрся ладонью в край доски и старался делать короткие вдохи между толчками, чтобы не вызвать новый приступ.

Чернильница дрогнула под рукой. Несколько капель попали на ведомость.

Когда кашель ослаб, он некоторое время сидел неподвижно. В каморке снова стало слышно потрескивание дров.

На платке осталось широкое красное пятно.

Лапин поднёс ткань ближе к свече. Крови было больше, чем прежде. По одному приступу нельзя было решить, сколько осталось времени и насколько далеко зашла болезнь. Причиной мог стать лопнувший сосуд. Могло не повториться неделю. Могло повториться через час.

Хороших вариантов среди них не было.

Он сложил платок пятном внутрь и убрал в карман. Тело Сабурова предупреждало уже не намёками. Работать прежним темпом оно долго не сможет. Значит, дело надо передавать раньше, чем Лапин рассчитывал.

Штерн уже научился смотреть на цифры. Даша запомнила порядок лучше многих лекарей. Крутов мог наладить прачечную из пробитой бочки и тележной оси. Иволгин сегодня вымыл пол, признал ошибку и вернулся к больному. Пока мало. Другого материала не было.

Лапин промокнул чернила на странице и снова взял перо.

Стёкла в окне задребезжали.

Сначала он решил, что рядом разорвался одиночный снаряд. Затем пол под сапогами ощутимо качнулся, с потолка посыпалась известковая крошка. Следующий удар наложился на первый, потом пришёл третий. Отдельные выстрелы слились в тяжёлый непрерывный гул.

В коридоре проснулись раненые. Кто-то спросил, где его сапоги. Другой начал читать молитву. Печная дверца звякнула от нового толчка.

Лапин поднялся и подошёл к окну. За мутным стеклом вспыхивало зарево. Орудия били не по одному бастиону. Канонада шла широким фронтом, и промежутков между залпами почти не оставалось.

Это означало одно. Скоро привезут раненых.

Дверь открылась. На пороге стояла Даша. Она ещё держала грифельную доску, прижав её к груди.

— Григорий Михалыч, во дворе подводы. Много. За первыми ещё идут.

Лапин снял с гвоздя фартук.

— Штерна разбудить. Иволгина тоже. Два стола готовить сразу. Крутову — кипяток и свет. Анна пусть освобождает проход. Лёгких в третью палату, тяжёлых во двор под навес.

Даша повернулась, но задержалась на секунду.

— Вы опять кашляли?

— Потом.

— На платке кровь?

— Даша.

Она сжала губы.

— Работаем, — сказала она и вышла.

Лапин завязал тесёмки фартука. Пальцы слушались хуже обычного, однако узел затянулся с первого раза.

Во дворе уже кричали санитары. Колёса подвод гремели по мёрзлой земле. Кто-то звал лекаря.

Лапин погасил свечу, чтобы не тратить зря, и вышел из каморки.

— Работаем.