Культурный код исчезающего индивида

Пролог

Задумайтесь, пожалуйста, о том, что примерно через двадцать лет на планете исчезнет один большой или, может быть, даже гигантский народ. Это советский народ, представители которого день ото дня дряхлеют и скоро их совсем не останется. Ни одного. И меня.

Это был народ, породивший всё постсоветское население – русских, белорусов, украинцев, половину Средней Азии, здоровенный кусок Кавказа, четверть Израиля, чуток Германии и Соединенных Штатов. Продолжать можно бесконечно, вплоть до Австралии через Бразилию и остров Пасхи.

Я – представитель этого народа. Я – носитель его культурного кода, то есть идеологии, привитой в детстве. Как любят говорить, впитанной с молоком матери.

Да, мы все помним эти новогодние мандарины, манную кашу с комками в детском саду и толстые колготки. Это стало мемом, растиражированным в сети – с глупыми комментариями глупых женщин. Или мужчин, похожих на женщин. Ну, вы, наверное, таких знаете.

Удивительным образом за двадцать лет эти комментарии радикальным образом изменились. Мы начали коллекционировать то, от чего недавно избавлялись. Например, советские новогодние игрушки. Женщины и мужчины, ныне бабушки и дедушки, плевавшие в детстве бесплатной кашей, за двадцать лет внезапно поняли, что теперь, как ни проси, бесплатную кашу больше не получишь. А те, кто смеялся над мемами, снова начали носить советские колготки.

Но комментарии сохранились. Интернет вообще всё хранит, пока, конечно, платят за хостинг. Весь яд, всю глупость…

Я, носитель культурного кода советского народа, хочу рассказать вам об этом исчезающем народе. Теперь, когда время всё расставило по своим местам.

Колесо обозрения

Кто-то недобрый придумал колесо обозрения. Какие чувства оно должно вызывать по мнению изобретателя? Восторг полета? Ничуть. Когда сидишь на макушке этого колеса, обозревать окрестности некогда: я обычно судорожно вцепляюсь в хлипкую цепочку, отделяющую меня от пропасти. И если в детстве я испытывала просто страх, то теперь к нему прибавилось маниакальное желание выпрыгнуть из кабинки на самой маковке колеса, тем самым выпилившись из этой сложной и слишком длинной жизни. А что? Всмятку, гарантированно.

В чём удовольствие-то? Недавно я думала о колесе обозрения и нечаянно мысленно сравнила его с войной. На войне испытываешь страх, и на колесе испытываешь страх. На войне есть вероятность увечья, и на колесе есть вероятность увечья. На войне вероятность смерти несколько выше, конечно, но и тут: только шагни один раз влево…

А в постсоветском пространстве колесо обозрения стало символом запустения. В перестройку ржавые неработающие колеса высились над заброшенными парками и курортами. Они для меня были символом всего гигантского и мёртвого, как, например, наша страна.

Казалось, я должна была избегать колеса обозрения всю свою жизнь. Но один раз я на нём всё-таки покаталась.

Это было ещё в детстве, в Московском парке Победы. На колесо стояла очередь, хотя, я считаю, обозревать в Московском районе нечего. Мама обычно любой наш выход в люди превращала в испытание, в гонку неизвестно куда и неизвестно за чем. Это сейчас мамы в выходной день неторопливо прогуливаются с детьми, вкушая мороженое. А раньше в единственный мамин выходной надо было всюду успеть: детский театр в семь – это дедлайн (билеты куплены, не пропадать же добру), колесо обозрения до пяти (еще надо добраться на трёх транспортах в детский театр), катание на лодках до трёх (смотри выше про три транспорта), кафе-мороженое в час (постоять в очереди), парикмахерская у мамы к одиннадцати.

В общем, в тот день, загнанные, как савраски, подлетаем мы к колесу обозрения. Которое работает до пяти. Без пятнадцати пять подходит наша очередь.

Я беру синенький бумажный билетик в потную ладошку, и мы забираемся в кабинку. Ну, как забираемся? Колесо же медленно крутится, не останавливаясь ни на минуту. Мне четыре года, у меня маленькие толстые ножки, одну из которых я пытаюсь закинуть в движущуюся кабинку. Ноги разъезжаются, и я падаю. Если бы у меня был папа, он бы, наверное, взял меня на руки. Но для юной мамы я – неподъёмный толстый ребёнок. Кабинка, уныло скрипя, уплывает от меня вверх. Билетерша недовольно смотрит, у неё конец рабочего дня. Наконец меня методом «тяни-толкай» запихивают в кабинку.

Колесо обозрения стонет на ветру, как раненое морское животное. В Питере, представьте, сногсшибательные ветра. Это же побережье Балтийского моря.

Итак, мы поднимается на самый верх. По дороге я испытываю все те чувства, которые я описала в самом начале, то есть сижу, вцепившись в хлипкую цепочку, отделяющую меня, такую маленькую, от такой большой пропасти. Сперва мы выше деревьев, а потом – выше домов.

Когда мы на самой макушке, колесо снова тоскливо стонет и… останавливается. Вся махина, похожая на турбину атомной электростанции, застывает в тишине, слышны лишь остренькие, негромкие поскрипывания наших хрупких кабинок.

Внизу суетятся лилипуты – не больше мухи. Лилипуты, которым перестало подчиняться огромное колесо.

Оно упрямо стоит. В соседней кабинке какой-то кавказец достает лаваш и начинает его есть, отщипывая по крошке. Видимо, собирается сидеть тут долго-долго.

– Не бойся, – шепчет мне мама. – Сейчас нас снимет пожарная машина.

Господи, ещё и пожарная машина! Мама не верит в скоропостижную смерть. В то, что мы так глупо умрём, разбившись вместе с гигантским колесом. А я верю, я – маленькая, мне страшно и холодно. Сначала страшно, а потом холодно.

Через пятнадцать минут колесо обозрения вновь издаёт невероятно тоскливый металлический стон и начинает двигаться в обратном направлении.

В американском фильме показали бы, как пострадавших от огромного колеса встречают психологи, кутают их в шерстяные одеяла и дают чашку горячего чая. У нас ничего подобного. Мы вылезли из кабинки, отряхнулись, как утки, вышедшие из воды, и пошли дальше.

– Ну что, мама? – спросила я дрожащими, синими от холода губами. – Теперь в театр?

Мама посмотрела на наручные часики, и мы решительно понеслись на трёх транспортах в детский театр.

Бойтесь, дети, советских людей. Всех нас, воспитанных в СССР. Потому что у нас четырёхлетний ребёнок секунду назад готовится к скоропостижной смерти, а спустя два часа хлопает в ладоши в Большом театре кукол.

Качелька

У нас не было оград в детских садах. Не от кого. Это сейчас обязательная должность в детском саду – охранник. Современники «обилетили» этим ярмом всех бывших военных. У нас же не было заборов, не было камер видеонаблюдения, висящих на фасадах, не было кодовых замков.

Детский садик – не секретный объект. Никакой секретности в детских горшках и манной каше нет. Самое страшное происшествие тех лет в детском саду – ребёнка забрал не тот родственник. Например, если родители в разводе и забрал не тот родитель, которому был присужден ребёнок.

Садики работали до семи вечера, а уже потом на детские площадки приходили подростки (покурить втихаря от родителей), собачники (да-да, собачники – с собаками) и любители выпить на троих.

Бомжей в ту пору у нас не было. Невозможно было встретить лежащего на детской скамеечке субъекта, распространяющего амбре немытого тела.

Поэтому было вполне доступно… покачаться ночью на детских качелях.

Даже если ты толстая детина-второклассница. Или мама, которая весит под шестьдесят килограмм.

И детские качельки, представьте, не ломались под нашим весом. Они были добротные, рассчитанные на ребёнка-слона.

Я обычно делала «полусолнце» пару десятков раз, а мама просто сидела на своих качелях, потому что у неё был плохой вестибулярный аппарат и её тошнило от высоты. Потом мы некоторое время болтали висящими в воздухе ногами и уходили домой. Зимой ещё смотрели на звёзды, потому что территория детского сада не освещалась от слова «совсем» и было прекрасно видно ночное небо.

В тот день, о котором я хочу рассказать, я уже покачалась и болтала ногами.

Внезапно метрах в десяти от нас мелькнули две тени. На поверку это оказались подростки, которые пришли на детскую площадку выпить пива втихаря от родителей. Они были одеты в спортивные куртки, а на их длинных волосах красовались трогательные полосатые шапочки-«петушки».

Сейчас шапочку-«петушок» никто не наденет из-за одного только названия, ну вы понимаете…

Заметив нас, они немного покачались на тонких ногах. Потом один из них выдал свистящим шёпотом:

– Уходите отсюда! Здесь наша территория!

Я попыталась встать с качелей, но мама остановила меня движением руки и покачала головой.

Тогда второй подросток крикнул фальцетом:

– Это наши качели! Мы на них качаемся по ночам!

Я испуганно взирала на маму, но мама, казалось, хотела сделать подросткам назло.

– Никуда мы не пойдём! – нагло заявила она.

– Сейчас бутылкой кинем! – взвизгнул первый подросток.

Мама упрямо набычилась и – ни с места.

Я поразилась маминой храбрости, которая тогда казалась мне глупостью.

– Сейчас закидаем камнями! – засуетились подростки. – Камнем в лоб хотите? Вот такая дыра в голове будет!

Мы промолчали, но с места не сдвинулись.

Подростки стали лихорадочно искать на детской площадке хоть один камень, но территория была вылизана дворниками начисто. Один пацан даже принялся копать, как собака, в песочнице, чтобы найти хотя бы мелкий камешек.

Мама уверенно сидела на качелях и болтала в воздухе ногами.

Они не подходили к нам ближе десяти метров, и я немного успокоилась.

Внезапно подростки повернулись друг к другу и начали тихо совещаться. Результатом совещания стала удивительная мысль:

– Вы что, беременные?! – крикнул первый, вероятно, бывший у них заводилой.

Женщины, по мнению мужчин, весьма далеки от логики, а беременные женщины, по мнению тех же мужчин, даже родную речь с трудом понимают.

Мы с мамой удивлённо переглянулись. Маму ещё можно было заподозрить в тайной беременности, она хотя бы половозрелая, а я-то нет!

– Да! – с вызовом рявкнула мама.

В панельном доме напротив детского сада начали загораться окна. Залаяла чья-то собака, сонный мужской голос протянул лениво:

– Чё орёте-то? Ночь на дворе…

– Ну, если беременные, то сидите качайтесь, конечно! – снова свистящим шёпотом прошелестел первый подросток. – А мы в другой садик пойдём.

И их трогательные шапочки-«петушки» угнездились над скамейками у крайнего подъезда.

Беременность – «священная корова» советского общества. Как и материнство вообще. Вместе с детством. В бесконечных советских очередях пропускали вперёд только беременных и участников Великой отечественной войны. Так что наша мнимая беременность стала для подростков отличным предлогом ретироваться, сохранив собственное мужское достоинство, раз уж мы не испугались и не освободили качели по их требованию.

Причинили бы они нам какой-нибудь вред? Вряд ли. Это сейчас в новостях пишут, что дети озверели. То тут, то там какое-нибудь происшествие, раздутое прессой до небес. В моём детстве о таком и не слышали.

В тот день мы из вредности просидели на качелях ещё минут пятнадцать, хотя накачались уже по самое некуда, и только потом пошли домой.

Сейчас этого детского сада нет, здание продали под офисы. Территория огорожена, качельки, домики и песочницы снесены, вместо них автостоянка. Я жалею, что в юности у меня не было возможности фотографировать, а то бы осталась память о нашем с мамой быте времен моего детства, в том числе об этом детском саде.

Курортный роман

Дело было так: в сентябре мы всей семьёй отправились в Евпаторию. В сентябре – это значит в бархатный сезон, когда зуб на зуб не попадает. Всей семьёй – это значит, что нас было пятеро: мама, отчим, пятнадцатилетняя я и два толстых трёхлетних оболтуса – мои брат и сестра, двойняшки.

Море уже было не особенно тёплым, но зато там плавало много медуз. Ветра тоже были не особо дружелюбными, но зато наблюдались прекрасные алые закаты на лазоревом небе.

Но самое главное – к тому моменту я уже курила втайне от родителей. И если в Питере можно было улизнуть и «дымнуть» где-нибудь в подворотне, то в Евпатории мама глаз с меня не спускала. И к тому же негде было достать сигарет. Я приберегла последнюю пачку на чёрный день. Но чёрный день всё не наступал – мама бдела.

Несколькими словами опишу нашу дислокацию. Жили мы на туристической базе, впятером в одном металлическом контейнере. Если бы дело было в июле, мы бы сдохли от жара нагретого металла, а в сентябре мы по ночам околевали от холода. Тогда такие туристические базы росли на побережьях, как грибы: люди зарабатывали первоначальный капитал.

В соседнем контейнере справа жила влюблённая, как голуби, пара бывших осуждённых без детей. Хозяйка правого контейнера была приземиста, лыса, покрыта татуировками и радостно сверкала мелкими редкими зубами. Чтобы описать её партнёра, достаточно несколько слов: взгляните на великана Грошика из фильмов о Гарри Поттере. Это точная его копия, только сосед также был с головы до пят покрыт татуировками.

Соседи из контейнера слева были куда приличнее: там жила интеллигентная татарская семья с восьмилетним мальчиком Русланом.

Об этом мальчике и пойдёт речь. Он находился в том возрасте, когда влюблённости спонтанны и не имеют никакого отношения к реальным женским красотам. В восемь лет мальчик ещё не знает, что девичьи лодыжка и запястье должны быть тонки, кожа нежна, зубы целы, а цвет лица свеж. Впрочем, о чём я тут говорю! У меня к пятнадцати годам хотя бы появилась талия. А цвет лица был не просто свеж, а отливал породистой зеленью коренного питерца.

И вот однажды под покровом ночи я выбралась за контейнер «пыхнуть» свою болгарскую «Стюардессу», думая, что меня никто не видит. Внезапно раздался шорох (я от неожиданности чуть не проглотила окурок), и в свете унылого фонаря появился Руслан. Он набычил свой детский лоб и солидно произнёс:

– Кури-кури! Я покараулю.

И покараулил. А заодно пригласил меня кататься на качелях, забавно покраснев лицом и опустив глаза.

Когда я догадалась, что была его первой любовью? А вот сейчас, когда мне стукнуло сорок пять лет. А тогда я рассматривала его как забавную козявку, увязавшуюся за моим хвостом.

Это были качели-лодочки для двоих. Ёлки-палки, сейчас я просто мечтаю, чтобы старую дуру – меня – пригласили на такое романтическое свидание. Но была одна проблема: качели не имели тормозов. Раскачавшись хотя бы до «полусолнца», они неслись уже по инерции своей огромной массы, и никакой возможности быстро затормозить не было.

Нам уже, в общем-то, надоело кататься, и голова кружилась у обоих, меня подташнивало, но качели было не остановить и, соответственно, из них не выбраться. Я предприняла отчаянный шаг: высунула ногу за борт и принялась шаркать ею по земле.

– Не надо! – сказал Руслан. – Ногу сломаешь!

Высунул свою и сам принялся шаркать.

– Давай оба сломаем по одной ноге? – демократично предложила я, борясь с тошнотой.

И мы радостно заржали.

Проблема с курением решилась, меня стали везде отпускать.

– Вместе с Русланом? – спрашивала мама, снисходительно улыбаясь. Я кивала, и мне всё сходило с рук.

Мы настолько обнаглели, что стали купаться по вечерам без взрослых, благо море было мелкое. И я помню один эпизод.

Однажды вечером море просто кишело медузами. Мы залезли в воду и кидались ими друг в друга, как два дурака. Наш освободившийся сосед, как две капли воды похожий на великана Грошика, наблюдал с берега за этой вакханалией. И улыбался. Я бы написала, что лыбился, но мы же в хорошей компании… Внезапно этот пятидесятилетний мужик решил тоже порезвиться, как ребёнок. Он подплыл ко мне и вцепился густо татуированной рукой в мою грудь. Я опешила: питерцы не привыкли, чтобы с ними так обращались. Руслан побагровел. Он стоял по колено в воде, сжимая и разжимая кулаки, но сделать ничего не мог. Он же не Давид, победивший Голиафа. Вечер был испорчен, и мы перестали ходить на море.

Но всё хорошее всегда заканчивается. У нас была путёвка на две недели, а у родителей Руслана на месяц. Я, право слово, не знаю, как они грелись в металлическом контейнере в октябре. Но не в этом суть.

Чемоданы были собраны. Мы отправились на вокзал, а Руслан увязался нас провожать. В те годы ещё никто не слышал о мобильных телефонах, Интернете, Телеграме и прочем. Поэтому, когда поезд тронулся, Руслан бежал рядом с нашим окном до конца перрона и ветер доносил обрывки его слов:

– ...иши мне! …агадан… апомни адрес …агадан!

Разумеется, я не писала ни в какой Магадан и сразу забыла Руслана на тридцать лет. А вспомнила только сейчас.

Три билета на "Солнышко"

В Ленинграде был зоопарк. И есть зоопарк в Питере. Это всё один и тот же зоопарк – очень старый, по-моему, построенный ещё в дореволюционные времена. Нет, животные в нём, конечно, не дореволюционные, но немного странноватые…

Начнём с белых медведей. Они не белые! Суть в том, что в Питере очень грязный климат. Настолько грязный, что коренные питерцы ходят в тёмных куртках, чтобы не было видно грязи. Если видишь кого-нибудь в светлых тонах, сразу становится ясно, что это приезжий. Обувь. Да, из обуви мы предпочитаем берцы. У нас, может быть, один из лучших балетов в мире с лучшими на свете белыми пуантами, но на улице мы ходим в чём угодно – в дутиках, в грубых полуботинках, раньше даже было принято ходить в валенках – обязательно с галошами… Вернёмся к белым медведям. Всё то, из-за чего мы носим вышеописанную обувь, у них на шерсти. Все эти наши питерские осадки, вся эта каша из грязного мокрого снега, все эти проливные дожди, которых в Арктике просто нет. Белые медведи, в лучшем случае, жёлтые – летом. Зимой они облезлые и грязные.

Обезьяны. Обезьян в нашем зоопарке много, всех сортов и разновидностей. Они, в отличие от белых медведей, живут в закрытых тёплых вольерах. Когда заходишь в обезьяний павильон, можно потерять сознание от амбре… как бы это выразиться… обезьяньего помёта. На глазах изумленной публики, они в этом… как бы это выразиться… помёте роются, валяют свою морковь (почему в нашем зоопарке обезьян кормят морковью, а не бананами – первый вопрос, возникающий в голове у ребёнка, пришедшего в обезьянник). Ну, в общем, что возьмёшь с обезьян, это же наши предки! Вы заметили, как я деликатно избегаю слова «говно»?

Жирафы. Кто по-настоящему мне всегда нравился, так это жирафы. В нашем зоопарке у них отдельный вольер с крытыми (зимними) и открытыми (летними) отсеками. Жирафам в нашем зоопарке так хорошо, что они постоянно размножаются, и все с удовольствием смотрят на маленьких тонконогих телят с мягкими рожками. Питер – город жирафов, короче.

Любой питерский ребёнок всё это видел с пелёнок, точнее, с дошкольного возраста. Обычно в зоопарк приходят лет в пять-шесть, а в следующий раз, если не возникла страсть к зоологии, уже со своими детишками, которым тоже лет пять-шесть. Но мне довелось побывать в зоопарке лишний разок.

Дело в том, что я на двенадцать лет старше брата и сестры (они двойняшки), и, соответственно, когда пришло их время изучать роющихся в фекалиях обезьян, мне уже было семнадцать лет. И вот, прости господи, семейный выход – в зоопарк. Зачем там была нужна девица-динозавр пубертатного периода? Очень просто: родители видели необходимость пихать меня во все мероприятия двойняшек, ибо им надзор, а мне – воспитание.

Итак, мы достойно выдержали и белых медведей, и макакин павильон. Но дело в том, что в зоопарке образца 1995 года было ещё некоторое подобие детских аттракционов. И вот мама подходит к кассе детских каруселек, смачно отсчитывает купюры и говорит:

– Три билета на «Солнышко»!

Подходим к этому «Солнышку». Как я и говорила раньше, Ленинградский зоопарк рассчитан на детей пяти-шести лет. Таким образом карусель «Солнышко» представляла собой крошечное колесо обозрения, которое поднималось максимум на три метра. И кабинки в нём были рассчитаны, соответственно, на дошколят.

Билетерша пустующего «Солнышка» очень обрадовалась, что к ней привалило сразу три посетителя, как-никак выручка. Я стояла, предчувствуя свой позор, и умоляла любого бога, чтобы никто из знакомых подростков не видел, как я катаюсь на «Солнышке».

Знаете эту фишку подростков: если несёшь яйца из магазина, то обязательно встретишь одноклассника, который сострит: «Юля с яйцами!», или «Яйца не разбей!», или «Сейчас получишь по яйцам!» Если родители тебя послали за туалетной бумагой, то и тут ты обязательно кого-нибудь встретишь. А я тогда была в одиннадцатом классе.

И вот меня посадили на «Солнышко», чтобы я следила там, на этой космической высоте в три метра, чтобы брат и сестра не чебурахнулись. Сижу я, значит, скрючившись буквой «зю», в крошечной кабинке, упираюсь коленями в подбородок. Рожа у меня красная от позорища, и я прилагаю титанические усилия, чтобы казаться маленькой и незаметной на случай появления любых моих знакомых. Бедное «Солнышко» отчаянно скрипнуло и накренилось: ему предстояло проехать три круга с такой коровой.

После «Солнышка» я прокатилась на «Божьей коровке», затем, разумеется, на «Уточках», не удалось избежать и «Ромашки», но последнее испытание меня добило. Помните песенку «У пони длинная чёлка из нежного шёлка»? В нашем зоопарке тоже была полудохлая пони, которая катала детскую тележку по кругу. Настало время испытать пони на крепость. Всё с той же красной рожей я влезла с двойняшками в крохотную тележку. Пони хотела было резво побежать по привычной колее, но вместо этого неистово заржала в предсмертных судорогах и едва не протянула копыта. Тележка подозрительно накренилась на сторону, где сидела я. Маленькие колёсики под тяжестью такого груза ушли глубоко в грунт.

Пришлось вмешаться груму, и меня сняли с проклятой телеги.

Что я хочу сказать вам, дорогие взрослые, в отличие от меня, люди… Всё надо делать вовремя: ходить в зоопарк, кататься на «Солнышке» и тем более на пони. В следующий раз я пошла в этот треклятый зоопарк, когда моему сыну было пять лет. Это было ровно двенадцать лет спустя (в нашей семье рожают каждые двенадцать лет). И я чуть в обморок не упала, когда увидела тележку с пони – конечно, не с той же самой: я уверена, что та самая пони все-таки сдохла от натуги, пытаясь свезти меня.

Презерватив

Итак, я в одиннадцатом классе.

К тому времени, к началу 90-х годов, наши дворовые детские площадки имели крайне жалкий вид. Выстроенные на века здоровенные металлические ракеты, в которых дети будущего должны были мечтать о полетах в космос, ржавели и желтели потёками и местами облупившейся краски. Качели… их не стало. В один прекрасный день они стали небезопасны, приехали мужики в жёлтых жилетах, разрезали их автогеном и сдали в металлолом. Тогда появились качели из покрышек. Выбирали сук покрепче, вешали на него канат и к нему привязывали покрышку. На покрышке можно было вертеться или качаться, засунув её между ног.

Но к тому времени меня уже мало интересовали качели. Времяпрепровождение у одиннадцатиклассников вне школы было самое плебейское: мы играли в карты. Во дворе ещё сохранились детские деревянные домики, вросшие облезлыми окошками в землю. В них-то мы и набивались по четверо-пятеро, чтобы спрятаться от родительских глаз. Уединённость – это необходимое, но недостаточное условие для подросткового развития. Из-за проблем с жильём многие из нас не имели не то что своей комнаты в квартире, но и собственного угла. Наш район – неблагополучный, застроенный общежитиями. И мы находили себя, тесно усевшись в этих крохотных домиках, построенных для трёхлетних детей.

Компания у нас была простецкая: Илюха – мой одноклассник, родители которого были алкоголики, брат Илюхи постарше нас на год, родители которого, естественно, были те же самые алкоголики, Майка, дочка Ирины Викторовны – единственной санитарки единственного в районе детского сада, ну и ваша покорная слуга. Как звали брата Илюхи, я сейчас не могу вспомнить. Пусть будет просто «брат Илюхи». Он ухаживал за Майкой.

Играли мы в подкидного дурака. В этом возрасте у меня почему-то развилась привычка вычурно разговаривать, не называя вещи своими именами. Например, доставая из своей пятерни валета и бросая его на стол, я пафосно провозглашала: «Вальтер!» У брата Илюхи была привычка припрятывать козырные карты в нагрудный карман клетчатой рубашки, поэтому мы всегда знали, сколько у него козырей. Майка не участвовала в игре, потому что ей не разрешала мама. Илюха всё время чему-то улыбался.

И вот, сидим мы однажды в своём маленьком домике, по-птичьи подогнув ноги. «Вальтер!» – передразнивает меня брат Илюхи, когда я бросаю на стол валета, а сам тянется к нагрудному карману, чтобы вытащить козырь. Резким движением достает шестерку пик. Но вместе с шестеркой из кармана выпадает какой-то непонятный целлофановый квадратик и приземляется прямо мне на колено. Моё внимание было направлено в другую сторону, и я не заметила, откуда появился этот предмет.

– Что это? – мы с Майкой принялись рассматривать незнакомый квадратик.

Мальчишки переглянулись.

– Презерватив, – нехотя произнёс Илюхин брат.

– А откуда он здесь взялся?

– Из моего кармана, – снова процедил мальчишка.

И тут мы с Майкой уставились на него во все глаза. В наших взглядах читалось подозрительное: «Ты что, не девственник?»

Глаза у мальчишек забегали под градом наших неозвученных вопросов, и Илюха принялся длинно и путано объясняться:

– Родители нам дали по презервативу на всякий случай…

– На какой такой случай?! – громогласно вопросила Майка.

– Мало ли, какой случай может случиться, – справился со смущением Илюхин брат и бережно припрятал презерватив обратно в кармашек.

Казалось бы, инцидент исчерпан. Но нет! Вечером того же дня я подошла к своей ничего не подозревающей бабушке и заявила:

– Ба! Мне нужен презерватив!

От такого заявления моя, в общем-то, современная бабуля вытаращила глаза.

– На всякий случай! – уточнила я и выдула здоровенный пузырь из жвачки.

Прямо скажем, во всех остальных случаях отказа мне не было. Но тут…

– На какой такой случай?! – бабушка Нина упёрла руки в бока и прищурила глаз, как уголовник в фильме «Джентльмены удачи».

Я почуяла неладное и начала мямлить:

– Мало ли какой… Вон у мальчишек есть по презервативу…

– У каких мальчишек?! – заорала бабушка. – Откуда у них презервативы?!

Она окинула меня оценивающим взглядом, точь-в-точь таким же, какой недавно был у нас с Майкой. Он означал: «Ты что, не девственница?!» Но, немного поразмыслив, бабушка успокоилась на этот счёт. Как говорится, пенсионерам не позволяет здоровье, а пионерам – отсутствие места.

– Родители мальчишкам дали по презервативу, – я совершенно утратила инстинкт самосохранения. – На всякий случай.

И тут бабуля раскипятилась:

– Это что за родители такие?! На что они детей, спрашивается, толкают?!

Тут же последовала обширная лекция о том, что пионеры могут использовать презерватив по назначению только в браке и после того, как родят бабушке пятого правнука. Пятый правнук – это вообще священная обязанность каждого пионера перед бабушкой и Родиной. Особенно перед Родиной, потому что отечеству нужны порядочные граждане от порядочных родителей, чтобы неукоснительно выполнять все призывы Родины: летать в космос, осваивать Марс, в крайнем случае, честно трудиться токарем на заводе. Поэтому, по мнению бабушки, минимум до сорока пяти лет мне презерватив не нужен. А там дальше, глядишь, и климакс настанет.

Занавес.

Фотография

Я росла ещё при прабабушке Люсе, которая была долгожительницей и, что удивительно, закончила свои дни в своем уме. Она была человеком трудной судьбы, пережившим революцию, две войны, вырастившим не только собственных детей, но и фактически внуков. Достойно проводившей в мир иной свою мать – прапрабабушку Паню (Прасковью), тоже прожившую настолько долго, что я её помню живой. Растившей уже правнучку – меня. Ну как – помогавшей растить.

Всё хорошо, но, как вы понимаете, бабушка Люся родилась ещё при царе и окончила церковно-приходскую школу – три класса. Она писала только по-церковнославянски и читала только одну книгу – Евангелие. Как ни странно, второй её страстью после Евангелия был сериал «Богатые тоже плачут», популярный у нас после перестройки.

Таким образом, будучи вожаком нашей стаи, бабушка Люся имела глубоко православное мировоззрение. И с её подачи я с пелёнок усвоила, что самое главное для меня – не принести в подоле. За моим подолом тщательно следили три пары глаз: прабабушки Люси, бабушки Нины и мамы.

Мы жили в коммунальной квартире. И внезапно мой подол оказался объектом для близкого рассмотрения соседей.

В одиннадцатом классе я уже встречалась со своим будущим мужем – Аликом. Отношения наши были чисто платонические, но встречались мы каждый день. Он приезжал ко мне вечерами из профтехучилища, мы брали мою собаку Нору и шли с ней гулять со всеми вытекающими последствиями: хождением за ручку, неумелыми детскими поцелуями и, разумеется, раскуриванием одной сигареты на двоих. Последнее особенно нас сближало.

У нас была коммуналка на девять семей, и одной из соседок была тётя Аня Асолоткина, которая неожиданно решила принять участие в моей половой жизни. Она дала маме ценный совет: мне, старшей дочери, нельзя встречаться с одним мальчишкой, иначе я принесу в подоле. Нужно, чтобы у меня было много разных ухажёров и я им всем отказывала. Ути-пути, бозе мой! Во-первых, откуда у меня множество ухажёров? Я же не дочь Рокфеллера, у которой приданое исчисляется миллионами долларов. Во-вторых, оказалось, что у нас какая-то узбекская семья. Это для узбеков мнение соседей гораздо важнее мнения членов семьи.

В общем, мама решила подстраховаться и закатила мне скандал. Где-то примерно в это время пьедестал мамы уже начал немного шататься. Я росла без отца, поэтому мама для меня была божеством, но в тот день я была оскорблена, унижена и поражена тем, какой у мамы отрыв от реальности. А самое главное, меня покинуло чувство защищенности в семье. Меня посетила мысль, что любая посторонняя Асолоткина может меня очернить в глазах членов моей семьи и я или получу трёпку ни за что или (о ужас!) семья вообще от меня отвернётся.

К чему я это веду? С самого раннего детства мне внушалось, что беременность – это полный конец света. И последние сводки с семейных фронтов этот факт подтвердили.

И вот сейчас я смотрю на фотографию. Качели. Да, я по-прежнему рассказываю про качели. На качелях сижу я, и я беременна. И это единственная фотография времён моей беременности. Я в белой футболке и широких светлых брючках. Живота особенно не видно, я просто похожа на немного полноватую женщину.

Мне казалось, что ничего особенного со мной не происходит. Я не придавала этому событию никакой важности, только немного испытывала облегчение от того, что не принесла в подоле. Сейчас я смотрю, что молодые жёны устраивают гендерные вечеринки, на которых сообщают отцам пол ребёнка. Они празднуют и наслаждаются своим состоянием. Если бы удалось вернуть время вспять, я бы вела себя по-другому, ведь это была моя единственная беременность.

Первый звоночек прозвенел в родильном доме. Я лежала в послеродовой палате с немолодой женщиной, уже знавшей толк в жизни. У неё муж был намного младше. На выписку она заказала множество нарядов для своей девочки, завила волосы. И сказала:

– Хочу вынести мужу свой подарок!

Подарок? Эта краснолицая курица, которую я родила, является подарком? Я впервые столкнулась с такой точкой зрения.

Наконец мне помогла поставить мозги на место моя дальняя родственница. Она приехала на смотрины, причём раньше других гостей. А мне было нечего надеть, всё было мало. Сверху у меня висели огромные разбухшие от молока груди, в середине тулова оттопыривался ещё не опавший живот, а снизу завершали картину отёкшие ещё во время беременности ноги. И у меня не было ничего из одежды, чтобы встретить гостей, кроме растянутой домашней футболки, а я прекрасно знала, что мои подруги приедут стройными, подтянутыми и красиво одетыми.

– Ничего! – сказала мне эта дальняя родственница. – Зато смотри, какой у тебя мальчик хороший. А у них нет никого! Пустоцветы!

Тогда я впервые поняла, что со мной случилось что-то важное. Этому важному человеку в моей жизни сейчас исполнилось двадцать два года.

Мамой быть очень трудно и одиноко. Понятно, наверное, почему трудно? А одиноко – потому что приходится отпускать взрослых детей. Сначала мы питаем иллюзии, что растим детей для того, чтобы нам подали пресловутый стакан воды в старости. Но любимым детям не желают ухаживать за немощными, поэтому помоги мне бог нормально состариться и безболезненно умереть.

Впервые о Боге

Я и сейчас хожу на детскую площадку качаться на качелях. Весу во мне восемьдесят килограмм, поэтому всегда находятся сердобольные гражданки, делающие мне замечания. Для чего, интересно, людям говорить очевидные вещи? По их мнению, я не знаю свой возраст и то, что качели для детей? Или мне с весами не разобраться? Такие люди, как правило, считают себя умнее других и, будучи не в состоянии разобраться в сложном, транслируют очевидное.

В ближайшем парке как раз поставили очень интересные качели. Они похожи на перевёрнутую черепаху, только вместо панциря у них крупная верёвочная сетка. Будь я ребёнком, у меня обязательно вывалилась бы в ячейку рука или нога, но взрослому в самый раз. На эти качели надо ложиться вниз спиной, чтобы рассматривать небо.

Я, качаюсь, как правило, ночью. Небо кажется бездонным резервуаром с мазутом. В большом городе ночью не видно звёзд из-за уличного освещения. Где-то сбоку сияет белая луна с голубоватыми прожилками.

Однажды со мной произошёл такой случай. Когда ложишься спиной на качели, ночной пейзаж в зоне видимости рассекает высокая полосатая труба с мелкими красными огоньками навигации. Дело было зимой, труба вовсю дымила (это труба ТЭЦ), луна только нарождалась, и, когда я легла на качели, она находилась слева от трубы. В какую-то секунду моё сознание помрачилось, и я не знаю, сколько времени пролежала, глядя вверх. По ощущениям, это длилось всего лишь мгновение. Когда я смогла снова сфокусировать зрение на луне, она уже сияла справа от трубы. Вот такое чудо. Не удивляйтесь, я всё необъяснимое называю чудом.

Большой взрыв? Вы серьёзно обсуждаете эту научную парадигму? С серьёзными лицами? При галстуках? Я прямо вижу, как собираются уважаемые люди с верительными грамотами и дипломами и приходят к консенсусу. По отношению к величине Вселенной, величина одного человека – это бесконечно малая величина, которой можно пренебречь, выражаясь математическими терминами. Величина, которая с трудом вылетела на орбиту Земли, а рассуждает о зарождении Вселенной. Полиграфа Полиграфовича не напоминает из известного произведения Михаила Булгакова?

Так начинаешь верить в Бога – на качелях.

Главный вопрос неофита: Бог добрый или злой? Почему добрый Бог допускает болезни и несчастья? Как будто от решения этого вопроса что-то зависит в жизни человека. Если Бог существует, то власть его – создателя всего – безгранична. И вопрос доброты Бога вообще не имеет никакого значения: вы в его безграничной власти. Этот вопрос – доброго и злого Бога – произрастает из нашей обезьяньей привычки и способности что-то выгадать, подсуетиться. Для нас Бог – это, в некотором роде, начальник клерков. Нужно посмотреть, в каком он настроении, подсунуть липовый отчёт о проделанной работе, выклянчить премию, повышение, отпуск. Далее наше воображение не может распространиться.

Почему же Бог допускает болезни и несчастья? Я нашла ответ на этот вопрос. Бог вне границ наших понятий добра и зла, потому что он вечен и бесконечен.

Наши понятия добра и зла выросли из осознания нашей смертности и понятия боли, что взаимосвязано. Ребёнок, впервые притронувшись к горячему чайнику, обжигается и говорит: «Чайник – плохой, злой! Он меня обжёг!» Так он признает понятие боли. А осознание неотвратимости своей смерти – это фундаментальное открытие раннего детства. Через него проходят абсолютно все дети. Где-то в три-четыре года тебя как обухом по голове: мама когда-то умрёт. А как же без мамы? И ты умрёшь! И кошка твоя, Мурка, умрёт! Все умрут! Страх смерти потом затирается, запирается на окраинах подсознания, но он никуда не девается. Поэтому, болезни – зло (ведут к смерти), несчастный случай – зло (ведёт к смерти), нищета – зло (ведёт к смерти). У современного человека даже такая мелочь, как потеря работы – зло. Потому что там уже выстраивается логическая цепочка к нищете и, опять же, смерти. По большому счёту, страх смерти и есть основной двигатель нашей цивилизации.

Бог, повторюсь, вечен и бесконечен. Он никогда не умирал. У него совершенно другое сознание, свободное от шелухи беспомощного, стареющего от рождения тела. Свободное от страха смерти. Надеюсь, я понятно объясняю свои мысли?

У меня назрел ещё один вопрос про Бога, на который я пока не нашла ответа: а зачем мы вообще Богу нужны? Со всеми своими обезьяньими повадками и теорией Большого взрыва? Вопрос-то, похоже, основной во всей истории человечества. Либо Бог невероятно терпелив, либо многого о нас не знает.

Как так получилось, что советский человек, сначала истово отрицавший Бога, теперь так же истово в него уверовал? Просто этот человек состарился и почуял смерть. Всем своим уродливым старческим телом почуял, когда отказывают то зрение, то рука, то нога. С того самого мгновения, как он маленьким ребёнком осознал себя смертным, это знание сидело у него в мозгу, как гвоздь. Время пришло. Увы! Всесильные учёные мужи, рассуждающие о Большом взрыве, не нашли лекарства от старости. И остаётся цепляться за соломинку…

Первые воспоминания о себе

Человек от рождения себя не помнит, это понятно. Так получилось, что мои первые воспоминания о себе связаны со старческой немощью. Сейчас они сильно приукрашены, много додумано и доосознано, особенно при сравнении с воспоминаниями других людей – моих родственников.

С момента моего рождения мы с мамой жили в частном доме прабабушки Люси в Горелово. Когда мне было два года, мы получили комнату в коммунальной квартире в центре Ленинграда. Значит, это воспоминания того периода, когда мне было меньше двух лет.

В доме прабабушки Люси было две комнаты – большая (зала) и маленькая, а ещё солнечная веранда, холодная и тёплая кухни. Удобства, соответственно, холодный туалет с выгребной ямой.

В то время ещё была жива прапрабабушка Паня. Ей было глубоко за девяносто, она уже не ходила, но находилась в здравом уме, что в её возрасте редкость. Она лежала обтянутым морщинистой кожей скелетом на железной кровати в маленькой комнате. Всего на своём веку прапрабабушка родила одиннадцать детей, но к тому времени в живых осталось только двое – её самая младшая дочь, моя прабабушка Люся, и ещё одна дочь постарше – Раиса. Прабабушка Люся часто попрекала старую мать, что та отдала её (Люсю) «в люди» в семь лет, а теперь ей приходится досматривать мать перед смертью. Суть этих претензий тогда была мне непонятна. В самом деле, откуда двухлетнему ребёнку знать дореволюционные дела? Паззл сложился потом, когда прапрабабушка Паня уже умерла, а я была подростком. Прапрабабушка и правда отдала свою семилетнюю дочь Люську в посудомойки.

Я в возрасте чуть меньше двух лет уже ходила на своих двоих и непременно везде лезла. Когда взрослым было необходимо избавиться от меня, они сажали меня на крошечный стульчик рядом с кроватью прапрабабушки и она посильно меня развлекала.

Одним из первых слов, выученных мною, было слово «чонок» – как я позже узнала, сокращенное от «арапчонок». Так меня называла старая Прасковья из-за смуглой кожи и чёрных волос.

Прапрабабушка обычно ласково со мной заговаривала, пела прибаутки, а я её слушала, сидя на стульчике. Мы представляли собой довольно странную пару. Прапрабабушка Паня уже была черна от старости, кожа в пятнах обтягивала череп и руки. Не было даже намёка на зубы, рот ввалился. Облысевшая голова была повязана белым платком. Но, как ни странно, я ничуть её не боялась. Хотя в этом возрасте ещё ничего и никого не боишься, кроме бабайки. Прабабушка Люся иногда давала мне в эти моменты пожевать то дольку солёного огурца, то краюху хлеба. В общем, всё, что нынешним детям давать запрещено, ибо подавятся, отравятся или умрут от диатеза.

Однажды мне дали большую шоколадную конфету и усадили возле кровати старой Прасковьи. Конфета была в бумажной обёртке, а под обёрткой у неё был ещё один фантик – из фольги. Я тогда уже понимала, что конфету надо развернуть, но маленьким пальчикам это никак не удавалось.

– Дай мне! – внезапно сказала старая Прасковья и протянула немощную руку.

Я отдала конфету.

Прасковья, которая по старости уже много лет ничего не ела, кроме белого мякиша, размешанного с молоком, остервенело отбросила фантики и вцепилась в шоколад беззубым ртом. Сейчас я бы поразилась, какая тяга к жизни, к удовольствиям может быть у умирающего человека, но тогда я была ещё несмышлёнышем.

Я удивилась, но не заревела, как ревут многие малыши, стоит только у них что-нибудь отобрать.

Старухе было не справиться с конфетой, и она спрятала её между матрасами (её кровать была сетчатой, с двумя ватными матрасами). Кульминация наступила несколько позже, когда вечером затопили печку. Конфета растаяла в тепле, а старая Прасковья захотела её достать, в результате чего шоколадом были вымазаны матрас, простыня, одеяло и руки беспомощной умирающей старухи.

Такую картину и застала прабабушка Люся, войдя в маленькую комнату.

– Мамка! Мамка! – кричала с непередаваемым тверским говором прабабушка Люся, не менее древняя, своей совершенно древней матери. – Смотри, ты опять обосралася!

– Та где? – беззубо шамкала старая Прасковья.

– И всё говном вымазала!

Тут прапрабабушка Паня сообразила, что если узнают про то, что она отобрала у меня конфету, её будут ругать ещё больше, и «созналась»:

– Обосралася я, Люська!

Этот эпизод я сейчас не очень понимаю, как трактовать. Возможно, у старой Прасковьи уже были провалы в памяти, и она забыла про шоколад, поэтому и «созналась».

Но, тем не менее, её почти неживое тело перевернули и поменяли бельё.

У Кира Булычёва есть повесть «Тайна третьей планеты», а у меня теперь есть моё самое первое воспоминание о себе «Тайна первой конфеты».

Вскоре мы с мамой переехали в центр Ленинграда. Остались в прошлом и тёплая печка, и маленький стульчик, и старая Прасковья. Воспоминания о прапрабабушке Пане очень скоро выветрились из детской головы. Через некоторое время я приехала с мамой в Горелово в гости, пришла в маленькую комнату и села на стульчик уже изрядно подросшей попой. Старой Прасковьи на кровати больше не было. Тогда я не задумывалась, куда же она делась. А на эту кровать стали укладывать спать меня. Пятно от шоколада так и не отстиралось с матраса.

Саночки

Смущение – это какое-то странное чувство. Говорят, есть приятное смущение, например, от комплимента. Для меня смущение – это, в первую очередь, чувство неловкости от того, что я делаю.

Например, я испытываю (в свои-то сорок шесть лет!) смущение от того, что я – писатель. Потому что это «ненастоящая» профессия. Вроде как я не тружусь – таково всеобщее мнение подруг моей мамы. Вот если бы я работала шпалоукладчицей – это совсем другое дело! Это почётный труд!

Я никому ничего не собираюсь доказывать. В самом деле, как доказать человеку, получившему среднее специальное образование, что рождение смыслов – это тяжёлый умственный труд?

Слава богу, у меня нет камней преткновения по этому поводу в моей маленькой (не родительской) семье. Потому что достаточно тяжело торопливо извергать из себя текст, одной рукой помешивая борщ. Моя вторая половинка обычно терпимо относится к стуку клавиш по ночам. Не говоря уже о том, что я могу начать бегать из угла в угол, когда меня осенит очередная «гениальная» писательская идея.

Но моё первое смущение случилось со мной где-то в четыре года. Дело было опять в Горелово, где я гостила зимой у прабабушки Люси.

В Горелово все друг друга знают. По крайней мере, так было в моём детстве. Мало того, всё это поселение напоминает пиратский бриг, потому что все жители носят клички. Я специально не пишу, что это напоминает поселение уголовников, потому что «уголовники» или «пираты» были очень старые люди. Прабабушкин телевизор чинил Валька Кулак. Нет, он не был кулаком по классификации зажиточных крестьян Владимира Ильича Ленина. Просто на одной руке у него не хватало пальцев. Одного мужчину в уже весьма почтенном возрасте называли Андусей, потому что он всю жизнь прожил в Горелово и соседи помнили, что, будучи сопливым мальчишкой, он представлялся Андрюшей, не выговаривая букву «р». Представляете, каково в шестьдесят лет быть Андусей? Лучшей подругой прабабушки была Верка Рыжая. Именно так: не рыжая Верка, а Верка Рыжая. На ней и остановимся.

Несмотря на прозвище, Верка была в преклонном возрасте, дородная и действительно красила волосы хной, отчего имела рыжую шевелюру. Верка жила у самой речки, а мы жили на Речном переулке, поэтому все пути прабабушкиной подруги вели мимо нашего дома. И каждый раз она останавливалась у нашего забора, чтобы обсудить последние сплетни, которые я старательно подслушивала и то, что понимала в возрасте четырёх лет, разносила среди детворы.

Однажды случился конфуз. Как многие старые женщины, Верка недолюбливала жену своего сына. В четырёхлетнем возрасте я быстро усвоила, что улыбчивая Веркина невестка Галя – неряха, плохо готовит, засранка, неумеха и разбаловала детей. А Галя была очень добра ко мне и всегда угощала конфетами. Как-то раз она остановилась у нашей калитки и протянула мне конфету, а я, по-пиратски прищурив глаз, выдала ей:

– В вашем салате одна картошка, если копнуть поглубже!

Дело было сразу после Нового года, и у всех на столе стоял «оливье».

Галина как-то сразу поблекла и ушла. А я с тех пор все салаты копала глубже, чтобы разобраться, из чего они состоят.

Видимо, после этого между Веркой и её невесткой состоялся нелицеприятный разговор. Так или иначе, Верка Рыжая то ли решила отомстить мне по вредности характера, то ли чисто из вредности, но на следующий день она ввела меня в смущение. Первый раз в жизни.

Прабабушка Люся повезла меня на речку кататься на санках. Речка наша – Дудергофка – хоть и имеет жалкий вид, но, как у всякой порядочной реки, у неё есть высокий берег и низкий. На высоком берегу я и каталась на санках, а прабабушка Люся ловила меня внизу, чтобы я не уплыла по течению. Всё это происходило у дома Верки Рыжей. Тут-то она и вышла на улицу.

– Ай, какая большая девочка! – посмеялась она надо мной. – Про все салаты знает, а её бабушка на саночках возит!

Я насторожилась, а Верка продолжила:

– Бабушка-то старенькая, у неё ножки болят, у неё ручки болят!

Я не очень понимала, к чему она клонит, а Рыжая развивала мысль:

– Посадила бы бабушку на санки и покатала! Ты ведь уже большая!

Саночки у меня были обыкновенные, советские – с алюминиевыми полозьями и деревянной решеткой сверху. А сзади у них была спинка, которая удерживала ребёнка.

Я с большим трудом вылезла из санок со спинкой. Зацепилась за верёвку, упала, встала.

– Садись, – говорю, – бабушка Люся!

Прабабушка решила поддержать шутку и под Веркино улюлюканье взгромоздилась на санки.

Я решительно взялась за веревку, но санки не сдвинулись с места. Я забежала со стороны спинки, решив, что буду толкать. Ни с места.

Верка расходилась пуще прежнего:

– Ой, каши мало ела!

Вокруг нас со всего берега собралась толпа старух с внучатами. Все пересмеивались, глядя на мои потуги.

– Ладно! – сказала наконец прабабушка Люся. – Придется мне, такой старой, тебя домой на саночках везти!

Впервые в жизни я была посмешищем. Пунцовая не то от смущения, не то от мороза, я взгромоздилась на санки, и меня повезли домой.

С тех пор смущение мне всегда неприятно. Уже давно нет ни Верки Рыжей, ни прабабушки Люси, а я всё ещё везу свои саночки.

Красный "Мерседес"

А вот моего сына смутить в детстве было нереально.

Он не застал ни прабабушку Люсю, ни бабушку Нину, ни, тем более, старуху Прасковью. На его век хватило меня и моей мамы.

Вообще так сложилось, что наша семья – курятник: мужчин в ней мало, а женщин много. Поэтому у нас всех всегда были мамки-няньки. Сейчас гендерный баланс более-менее выровнялся, потому что старухи умерли, зато выросли мой брат и сын.

Моего сына зовут Дима, в обиходе – Котёночек. Сейчас Котёночку двадцать два года, это огромный мужичина, похожий на шахида, потому что не бреет бороду.

А в те времена, о которых пойдёт речь, Котёночку было лет пять. Дело, как водится, было в гостях. Как обычно, у бабушки – моей мамы.

Мама росла в Горелово. Видимо, оттуда у неё острый язычок.

И вот, сидим мы с Котёночком у неё в гостях, пьем чай из блюдечка, и тут мама говорит ни к селу ни к городу:

– Эх, шубки-то у меня нет… совсем бабушка замёрзла!

Котёночек и ухом не повёл, продолжая тянуть чай.

А моя мама, думая его смутить, заявила:

– Купил бы ты мне шубу, Котёночек!

Все думали, что ребёнок сейчас начнет суетиться – денег-то у него нет. Но Котёночек отложил блюдечко и важно сказал:

– Вот вырасту и куплю тебе шубу!

Но и от бабушки Иры не так-то легко было отвязаться:

– А какую шубу ты мне купишь? Чёрную или белую?

– Я тебе, бабушка, и чёрную, и белую шубу куплю! – снова важно ответил Котёночек. – Две шубы у тебя будет!

Сейчас он поражает реалистичностью своих взглядов на жизнь и не делит шкуру неубитого медведя. А тогда твердо верил в то, что говорит.

– И ножки-то у меня больные, – жалобно продолжила мама, думая о сапожках. – Мёрзнут, ходить холодно!

Но сапожки – это не масштаб Котёночка. Он с разбегу пообещал:

– Вырасту, машину тебе куплю, бабушка!

– Как машину? – опешила бабушка Ира. – Какую ещё машину?

Котя наморщил лобик и выпалил:

– Красный «Мерседес»!

В общем, неизвестно, кто над кем посмеялся. Мамина шутка не удалась.

Но один раз на моей памяти Котёночка удалось смутить.

Нас пригласили на день рождения маленькой девочки. Ну как маленькой? Ей исполнялось пять лет, а Коте уже исполнилось семь.

Это были невозможно тяжёлые годы, когда я уже болела, но прикладывала все усилия для того, чтобы работать. Очень глупое решение, но я боялась, что не смогу обеспечить Котёночку счастливое детство. Тогда я не понимала, что понятие счастливого детства не подчиняется законам денежного оборота, и несознательно делала детство Котёночка несчастным. Он просто имел мать, которая жила через силу и не имела возможности им заниматься. Из этой ситуации были разные выходы: например, получить инвалидность и заниматься посильным трудом. Но я этого выхода почему-то боялась.

В общем, у нас не было времени купить подарок, и, по старой советской привычке, я купила книжку. У меня было много нерешённых проблем, и проблема подарка была где-то на последнем месте.

Мы пришли в гости – чистые, нарядные, с книжкой. Но именинницу книжка совершенно не заинтересовала. Она скучно на неё поглядела и отложила в сторону.

Зато другой мальчик подарил ей туфли на каблуке. Его мама была тонким психологом и угадала с подарком. Именинница была на седьмом небе от счастья. Она в первый же вечер натерла себе туфлями кровавые мозоли, но ни на секунду их не снимала.

Котя чувствовал себя не в своей тарелке, и мы быстро ушли с праздника.

Я тогда подумала про эту девочку: «Вырастет – работать не будет!» Не хочу показаться старухой, которая всё время твердит «я же говорила», но так и случилось. Она выросла и не работает. Не тот менталитет. Может, и к лучшему. Всё-таки мы – железное поколение. Гвозди бы делать из этих людей! А новое поколение родило нежных девочек: матерей и домохозяек, никак не пригодных для хождения в робе.

С тех пор Котя уяснил, что в любом непонятном случае надо дарить женщине туфли.

Котёночек вырос очень трудолюбивым. В его подростковом периоде его минула наркомания, геймерство, и вообще никакие пороки современного мира нас не коснулись. Он рано, как только закончил Академию, отделился от меня и стал жить самостоятельно, своим умом. Я была строгой матерью, и в первое время его будоражила эйфория свободы. Он подолгу со мной не разговаривал, а при разговоре всячески подчёркивал, что я ему не указ. Но и это прошло. Сейчас ему хочется просто побыть Котёночком, и пока что есть один человек, с которым это возможно. И, пока я жива, этот здоровенный мужик для меня Котёночек.

Красных «Мерседесов» он больше никому не обещает.

Я рождена на радость людям

Люди очень любят вспоминать свою первую минуту славы, и я люблю. У многих советских людей эти воспоминания одинаковы, как под копирку: табуреточка, Дед Мороз и стишок Агнии Барто или Фёдора Тютчева. Моя же первая минута славы связана с балетом.

Когда мне было два года, мы с мамой переехали из Горелово в центр Ленинграда и заняли одну комнату в коммунальной квартире. Квартира была на девять семей. Там же занимала маленькую комнату моя бабушка Нина (дочь прабабушки Люси). Наша семья всегда держалась вместе.

Так, внезапно, я перешла с попечения одной старушки на попечение другой. Хотя бабушку Нину старушкой в то время никак нельзя было назвать.

Она рьяно взялась за моё воспитание. У неё была масса идей по моему физическому и психическому развитию. Обычно родители имеют амбиции по развитию ребёнка – ровно такие, какие им не удалось реализовать в собственном детстве, и приписывают детям свои собственные детские мечты. Так и случилось: в возрасте четырёх лет меня отдали в кружок балета. В моём случае это было не очень актуально, тем более что я имела большой лишний вес. Но бабушку Нину ничто не могло смутить.

– Вот так балерины делают! – показывала она мне, широко разводя руки в стороны, растопырив пальцы и показывая нечто похожее то ли на знак «хэви метал», то ли на жест «идет коза рогатая».

Я его очень быстро запомнила. На кружке, едва встав в первую позицию пухлыми ножками, я развела ручонки и отожгла фирменный бабушкин знак.

Руководитель кружка меня терпеть не мог, считая совершенно бесперспективным ребёнком. И был прав.

На том же кружке занималась девочка из моего детского сада, которая как раз считалась очень перспективной. Она была стройной и мускулистой. В постановках «Лебединого озера» нашей самодеятельности она танцевала белого и чёрного лебедя.

Эта девочка – Лера – стояла у станка впереди меня, и ей невероятно высоко удавалось задирать ногу в батмане, в то время как моя нога едва отрывалась от пола на сорок пять градусов. Однажды, когда она делала батман, я обнаружила, что у неё дырка на колготках как раз на причинном месте. Мне доставляло удовольствие рассматривать её трусы и противно хихикать при этом. А что? Интересно же, у кого какие трусы!

Наш престарелый инструктор, казалось, никаких дурацких дырок не замечал. И в один прекрасный день важно сказал мне:

– Правильно смотришь! Смотри на неё внимательно и повторяй! У неё большой талант!

Но Лера-то прекрасно поняла, куда я смотрю и при этом противно хихикаю. Она покраснела и убежала в раздевалку. Педагог так ничего и не сообразил. Лера, вероятно, не могла самостоятельно зашить свои колготки, и её родители по неизвестным причинам не могли. Тогда я превратила каждую её репетицию в пытку, а она так и не научилась не обращать внимания на мои смешки.

Так я отзанималась полгода и ни одной роли мне не дали. Ни в одной постановке. На всех постановках нашей самодеятельности зал был пустой. Только я и билетёрша сидели в первом ряду. Наконец моей бабушке Нине это всё надоело: она жаждала моей славы, и между ней и балетмейстером состоялась маленькая сделка. Однажды я увидела, как пятирублевая купюра с дедушкой Лениным перекочевала из бабушкиной руки в руку инструктора, и он заговорщицки ей подмигнул:

– Не сумлевайтесь! Будет танцевать партию чёрного лебедя!

С того дня партии чёрного и белого лебедей разделили: белого лебедя танцевала Лера, а чёрного – я. Я разучила свою партию и с нетерпением ждала премьеры. А бабушка-то как ждала! Она пригласила на мой дебют всех своих знакомых пенсионеров. И в один прекрасный день мы с ней вручили пригласительный билет моей маме.

– Партия чёрного лебедя! – торжествующе произнесла при этом бабушка.

– Белядя! – подтвердила я.

В назначенный день нашего представления в зале был аншлаг. Там всего-то было мест двадцать, и все они были заняты. Я, волнуясь, выглядывала из-за кулис, и моя чёрная корона, сделанная из крашеного картона, сваливалась мне на нос.

Зрелище было не для слабонервных. Тут надо сказать, что в балете участвовал ещё один колоритный персонаж – сам балетмейстер. Из-за того что в самодеятельность шли одни девочки, он самолично танцевал партию принца. Балетмейстер был стар, и фигура у него была воистину лягушачья – тонкие ножки, худая сморщенная жопка и круглый живот. В колготках это выглядело очень живописно. Соответственно, от одного его выхода на сцену в зале начались смешки. И вот – мой звёздный час! На сцену, высоко подкидывая пухлые ножки, начисто забыв свою партию и растопырив за спиной пальцы в жесте «хэви метал», вылетел чёрный «белядь».

Сказать, что зал смеялся, – значит ничего не сказать. Зал рыдал со смеху. В первом ряду, корчась и утирая слёзы, выступившие от хохота, сидела моя мама. Бабушка Нина оглядывала всё это безобразие с оскорбленным видом. После представления гости должны были оставить отзыв на специально распечатанной афише, и все написали, что партия чёрного лебедя была бесподобна.

Вот тогда я впервые поняла, что рождена на радость людям.

Проститутка

Однажды, мама встала с утра, закрутилась у зеркала, подвила кудри и запела:

Колокольчики-бубенчики ду-ду,

На работу я сегодня не пойду!

Это означало, что у мамы на работе выходной, который мы можем провести вместе.

Я была в первом классе, и мне в такие дни разрешилась не ходить в школу – слишком редки они были.

Внезапно, мама повернулась ко мне и, слегка приобняв, спросила:

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Проституткой! – ни мало не сомневаясь, ответила я.

Мамина рука замахнулась и едва не опустилась мне на щеку:

– Кем?! – взревела мама.

– Проституткой! – снова ответила я, уже оробев.

– А кто такая проститутка? – после долгого молчания спросила мама.

– Та, которая учится в институте…

На самом деле, я хотела сказать «институткой», но почему-то на язык легло слово «проститутка», где-то услышанное ранее. Понятно, что мама не стала мне объяснять в таком нежном возрасте, кто такие проститутки на самом деле.

Но это была присказка, сказка будет впереди. Речь пойдет о первой лжи, которая у меня случилась очень поздно – в первом классе.

***

Мой вес мешал мне не только в балете, но и в школе, начиная с самого первого класса, меня считали некрасивой, и никто не хотел со мной дружить. Кроме одной девочки, которая была очень худой. С ней тоже никто не хотел дружить. Кроме того, она была двоечницей, и ее папа был алкоголиком. Не очень понятно, откуда было известно про алкоголизм ее папы, и какое это имеет отношение к дружбе между детьми.

Она жила рядом со мной – в общежитии прядильной фабрики имени Анисимова. Ее тоже звали Юля. Юля Безверхова.

Я не очень хорошо понимаю механизм возникновения сплетен, и среди детей, и среди взрослых, но моя бабушка Нина сразу заподозрила, что Юля из неблагополучной семьи.

К тому времени я освоила телефон, проведенный на кухне в нашей коммуналке, и принялась целыми днями по нему общаться. Коммуналка была велика, а телефон один. И соседи возмущались, что им надо говорить по делу, а драгоценный аппарат все время занят мной.

К семи годам я ни разу не была ни у кого в гостях, кроме бабушки Люси в Горелово. Я совершенно не знала, как живут другие люди, и представляла себе, что все живут в коммуналках с мамами и бабушками Нинами.

Юля Безверхова была гораздо более развита, чем я. Ей уже в первом классе разрешали находиться дома одной. И однажды она пригласила меня в гости.

Я спросила разрешения идти целых двести метров по улице у бабушки Нины, чем вызвала бурю в стакане воды.

– Там же Людка живет! – кричала бабушка Нина. – В этом общежитии! А она – проститутка! Валютная!

Как вы понимаете, я сразу прониклась к этой Людке огромным уважением и захотела на нее посмотреть. Ведь это был второй человек, занятый таким полезным занятием, как учеба в институте, кроме моей мамы.

Но в гости меня решительно не отпускали.

– Обмани! – посоветовала мне Юля. – Скажи, что идешь за булкой или молоком, а сама забеги ко мне!

Но мне к семи годам и в магазин-то никогда не приходилось выходить. Бабушка Нина так пеклась о моем благополучии, что я жила как лягушонок, вынутый из болота и завернутый в сухую ватку.

Кроме того, бабушка Нина подслушала этот наш с Юлей разговор и очень рассердилась.

– Это испорченная девчонка! – снова возмущалась она. – Она учит нашего ребенка врать!

– Ты же не будешь мне врать? – вопрошала меня бабушка Нина.

– Нет! – честно глядя ей в глаза, отвечала я.

На самом деле и это какое-то недоразвитие. Врать для ребенка – это нормально. Это этап его познания жизни, способ отстаивания своих границ и опыт социального взаимодействия.

***

Я где-то прочитала, что вранье бывает женское и мужское.

Женщина врет, придумывая бесконечное множество подробностей, накручивая их на основную лживую версию. И все больше и больше в них запутывается. Поэтому ее легко уличить.

Мужчина врет, не договаривая. Этим все сказано. Например, он был в гараже и у любовницы, а скажет, что только в гараже.

У меня с детства мужской тип вранья, несмотря на то, что я – женщина. Поэтому, однажды днем я сообщила бабушке Нине, что желаю немного поспать в маминой комнате. У бабушки уже тогда была своя маленькая клетушка в нашей коммуналке.

Убедившись, что ничего не подозревающая бабушка спокойно удалилась к себе, я вскочила и, как была – в пижаме – побежала по улице в Юлино общежитие. Это был риск, но я на него пошла, очень уж мне хотелось познакомиться с Людкой.

В общежитии фабрики Анисимова, куда я влетела как ураган, был огромный коридор с засиженными мухами тусклыми лампочками без абажуров. С Юлей мы договорились заранее, что она меня там и встретит.

– Покажи мне скорее Людку! – запыхавшись, выпалила я.

Юля подошла к двери одной из комнат, равномерно расположенных по обе стороны коридора, пнула дверь ногой и заорала:

– Людка! Людка! Тебя к телефону!

Из двери показалась оплывшая от избытка спиртного физиономия, затем выплыл огромный живот в линялом фланелевом халате. На голове у Людки были бигуди.

– Где телефон? – уныло спросила она. – Не звонил же…

– Уже отключились! – хладнокровно ответила Юля.

Знакомство с Людкой меня разочаровало. Я уж думала, что там всем проституткам проститутка.

Наспех распрощавшись с Юлей, я, опять же в пижаме, понеслась домой и легла в свою кровать.

К слову, бабушка Нина ничего не заметила. Так и повелось врать с тех пор – по мужскому типу. Например, если мне надоело с кем-нибудь болтать по телефону, я обычно говорю, что мне надо идти с собаками. Собаки – это святое, собеседник сразу отваливается.

Дырка от бублика

Я понимаю, что говорю чудовищные вещи, но воровать для детей – это тоже нормально.

Маленькие дети еще не знают, что брать чужое – нехорошо. И их первый опыт воровства – это способ получить негативную обратную связь от взрослых. Опыт социальной реакции. Это происходит еще в раннем детстве, а у многих в начальных классах средней школы, когда они присваивают резинки или линейки одноклассников. Хотя к начальной школе уже почти все знают, что воровать – это плохо и наказуемо.

Воруют и подростки. Из чувства протеста. Это тоже если не нормально, то очень распространено.

Я не пытаюсь оправдать свое несуществующее уголовное прошлое. Я здесь аки Родион Раскольников в последних главах «Преступления и наказания» пытаюсь разродиться воспоминаниями, которые у многих давно вытеснены, как негативные. И теперь, когда они начисто вытеснены, люди представляют себя настолько белыми и пушистыми, что проклинают меня, когда я говорю очевидные вещи.

Все в детстве что-то присваивали, хоть пуговицу. Я, как опытный медвежатник, начала сразу с денег.

***

Не знаю, откуда это у меня, но мне с самого раннего детства, когда я еще находилась на полном попечении взрослых, хотелось иметь деньги. И сейчас я – ужасный жмот, жму копейку к копейке, потому что привыкла иметь хотя бы маленькие средства. Всегда. Я привыкла составлять на бумаге подробные бюджеты расходов на месяц. И, естественно, перед походом в магазин я составляю список покупок. Это помогает контролировать траты моих небольших денег и не разориться.

В пятилетнем возрасте я часто находилась одна в маминой комнате. Как я и писала ранее, бабушка уже имела свою клетушку в нашей коммуналке. В такое время я ходила по комнате и трогала различные вещи, чтобы ощутить их вес и шероховатость в руке.

Я часто любила читать, в то время я уже читала. Я любила сидеть в шкафу.

И вот однажды, мне пришла в голову мысль залезть в карман маминого пальто. Там обнаружилась… советская копейка. Я покатала ее по ладони и хотела бережно положить обратно. Но потом отнесла ее в свою копилку. Я чувствовала себя при этом очень важной от того, что у меня есть собственные деньги.

Так и повелось. Я повадилась забираться к маме в карман и все время там что-то находила. Один раз даже нашла не копейку, а целый огромный белый пятак. Помните? Такими расплачивались в метро.

Копилочка моя наполнялась, а мама ничего не замечала.

И вот в один прекрасный день я не нашла в кармане свою очередную копеечку, а обнаружила… небольшую дырку в подкладке. Тот факт, что мои денежки утекают сквозь эту дырку меня очень возмутил, и я взяла нитку с иголкой и очень аккуратно прореху зашила.

Этим я себя и выдала. Еще бы долго никто не догадался, что я подворовываю. В тот же день мама обратила внимание на аккуратный детский шовчик в подкладке на месте дырочки.

Потрясая пальто, мама пришла ко мне с красным лицом и и взревела:

– Что это? Что это, я спрашиваю?

Меня спросили об этом, я честно призналась. В то время я еще не умела врать. Вы помните, что лгать я научусь только через два года?

Мама не обладала моей толерантностью, поэтому тем же вечером я была отлуплена как Сидорова коза, и получила положенную мне негативную социальную реакцию. Несмотря на то, что повинную голову меч не сечет.

Это все не означает, что я была каким-то испорченным ребенком. Я была нормальным ребенком. Как все. В этом вопросе самое главное для родителей – правильно и вовремя дать оценку действия. В данном случае, воровства. Мне дали оценку не особо деликатно, но я ее усвоила.

Так закончилась печальная карьера Юльки Золотой ручки.

***

На самом деле, я оправдываю воровство только в одном случае: когда человек голодает. Еда – это базовая потребность организма, в отличие, от, скажем, самоуважения. Я оправдываю Осипа Мандельштама, который «крысятничал» хлеб на этапе и в лагере у сокамерников. Просто человек был поставлен в невыносимые жизненные условия.

«А как же блокада Ленинграда?» – спросите вы. Ведь известен случай, когда от голода умер даже пекарь, выпекавший блокадный хлеб.

Но блокада Ленинграда – это не только случай беспрецедентного мужества, но и случай беспрецедентного преступления против человечества. Давайте не будем сравнивать поведение человека, который украл еду от голода, с преступлениями государств и режимов. Потому что только встав на уровень принятия потребности маленького человека, каждого в отдельности, мы придем к процветанию многих народов.

По поводу блокады Ленинграда… Отмечу, что она родила не только описанный выше подвиг пекаря, но и многочисленные случаи каннибализма, о которых принято умалчивать. Это, конечно, уже никак нельзя оправдать. Но все-таки это не преступление отдельного человека, а одно общее преступление – против человечества.

Такие дела.

Развенчание идола

Есть вещи, которые в жизни нам не дано выбирать, какая бы у нас ни была демократия. Нам не дано выбирать, от кого родиться. Мать – это данность, которая связывает нас от рождения, и нам этого не изменить.

Так получилось, что у меня не было отца, я росла в неполной семье. У ребёнка из традиционной семьи не формируется культ одного родителя. У него перед глазами реальный пример социального взаимодействия внутри основной ячейки общества. Допустим, мать отругала, а отец похвалил. И наоборот. Всегда есть берег, к которому можно прибиться. А у меня была мать, и вместо отца – мать. Это как в государстве все три ветви власти – исполнительная, законодательная и конституционный суд – размещены в одних руках. В нашем маленьком государстве мама единолично казнила и миловала. Причём, чаще казнила. Она редко бывала в хорошем настроении.

Сейчас в сети много откровений более молодых, чем я, людей о буллинге в школе. Я не помню, чтобы у нас в школе был буллинг. У нас было насилие в семье. И непонятно, что хуже: терпеть побои от чужих людей или от собственных родителей.

Насилие это было от малого до великого.

Малое насилие выражалось в том, что ребёнок всегда должен был знать своё место. Мне, например, не разрешалось перебивать взрослых, когда они разговаривают. Разговаривать они могли часами – как вживую, так и по телефону. Уже тогда я понимала, что их разговоры не имеют никакого смысла. Всё их содержание – сплетни по старой деревенской (гореловской) привычке. Уровень образования в нашей семье был чрезвычайно низок. Тут не говорили практически ничего умного. Никто в нашей семье не разбирался ни в литературе, ни в других видах искусства. Разговоры были примерно такие:

– А он что про меня сказал?

– А она что про меня ответила?

Абсолютно все соседи были важнее меня. От этого я себе казалась ещё более маленькой и незначительной.

Помню один случай. Мы с мамой шли откуда-то дворами, и я попросилась писать. Пока мы искали подходящий кустик, мама встретила свою знакомую и у них завязался долгий преинтереснейший разговор на тему «А она что про меня сказала?» И длился он до тех пор, пока мамина подруга не заметила, что я наделала в штаны. Надо сказать, я испытала небольшое удовлетворение от этой ситуации: хоть как-то привлекла внимание взрослых.

В редкие минуты, когда мама была в хорошем настроении, она могла даже проявить фантазию. Например, однажды, когда я заболела краснухой, мне было разрешено сделать в кровати домик из старого зонтика. Современные мамы на это неспособны: зонтик выколет глаза спицами.

Большое насилие заключалось в том, что мама меня била по поводу и без повода. За самые мелкие провинности. Я не обижалась и не сердилась. Поскольку, как я говорила, у меня в семье был только один авторитет – мать, все её действия казались мне правильными и логичными. Я признавала, что виновата в страшном преступлении, например, в потере носка под кроватью, и была свято уверена, что за такое все и всегда получают тычки, а то и ремнём. Я не убегала от наказания и не уворачивалась от ремня.

Я слишком мало знаю о детстве самой мамы, чтобы судить о том, переняла ли она эту привычку от бабушек. Никто и никогда не говорил со мной о её детстве.

Но много позже я поняла, что бессмысленная жестокость к мелкоте, будь то ребёнок, щенок или котёнок – это форма отчаяния. Точнее, способ его выплеснуть. И поняла, на опыте моей мамы и на своём собственном, что многие одинокие матери склонны к насилию над ребёнком.

Помню случай (это было в первом классе), когда мама меня очень жестоко избила.

Дело было так.

У советского школьника на выбор было только два вида спортивных костюмов: чёрный и синий. Они различались только цветом. Сейчас бы ни один ребёнок не надел по собственному желанию этот выкидыш советской текстильной промышленности. Да и тогда от него было мало радости. Состоял костюм из обтягивающей тело водолазки и таких же обтягивающих трико.

В то время мне часто доставалось из-за сломанных и потерянных вещей. Даже из-за сломанных карандашей. А спортивную форму я носила в полиэтиленовом мешке, который часто забывала в самых неподходящих местах.

Но однажды мне пришла в голову блестящая идея запихать костюмчик в ранец к учебникам, чтобы он не потерялся. Сказано – сделано! И я тут же об этом забыла.

И вот прихожу я из школы домой без пакета.

– Где чёртов пакет? – интересуется мама.

А я не помню, где чёртов пакет. У меня начался буквально склероз, я до сих пор очень рассеянный человек. Я стою, глотая слёзы, в полном осознании своего преступления и ожидании наказания.

В тот раз меня били по-особенному жестоко. Мама всё распалялась и распалялась, пока у меня на лице не остался синяк в виде петли от сложенного пополам ремня. Увидев, как он багровеет, мама пришла в себя. И испугалась, что синяк заметят педагоги в школе.

И тут… бинго! Я вспомнила, где моя спортивная форма.

– Надо иметь голову на плечах! – кинула мне мама.

На следующий день я пошла в школу со щекой, намазанной маминым тональным кремом «Прелесть».

Не очень нормально для взрослого человека признавать, что его били в детстве. Тем более, мать. Некрасивая это тема. Родители – священная корова каждого бывшего ребёнка. Сейчас множественные псевдопсихологи насильно вытаскивают из нас то, что должно атрофироваться с возрастом. Чем старше мы становимся, тем больше хорошего мы помним о своём детстве. Какое бы оно ни было. Какие бы ни были родители.

Я намного старше своих брата и сестры, и никто из ныне живущих в нашей семье не помнит меня ребёнком. Кроме мамы. Это единственный человек, единственная память.

Мама была всегда.

Милосердие превыше справедливости

Откуда у нашего народа устойчивое понятие о жестокости, как о справедливости? Я встречала только три точки зрения на возмездие:

– милосердие превыше справедливости;

– наказание должно быть адекватно преступлению;

– нужно совершить акт возмездия, чтобы неповадно было.

Милосердные люди в нашем обществе в меньшинстве, потому что для милосердия необходимо совершить акт сопереживания, а это тяжёлый труд. Существует такое понятие, как «ужас сопереживания». То есть, чтобы сопереживать, необходимо добровольно испытывать ужас. Не каждый на такое пойдёт. И вообще, не каждый на такое способен пойти. Я сейчас говорю о серьёзных вещах, а не о сопереживании потерявшему носовой платок.

Мама моя, как вы понимаете, всегда относилась к поклонникам возмездия. У неё не было возможности не заметить какой-то мелкий проступок. У неё не было времени, чтобы учить словами.

Наше поколение тяжёлое, хоть и не послевоенное. Женщины нашего поколения, в большинстве своём, даже к пятидесяти годам не способны разобраться со своими матерями. Просто ждут их смерти, чтобы с кинутым на гроб комом земли осталось только хорошее. Чтобы просто оплакать. Не предполагая, что после смерти матери их ждёт одиночество.

Человек, потерявший мать, – самый одинокий человек на свете. Поэтому необходимо всё-таки применять к ним, нашим матерям, милосердие, которого мы в детстве от них не получали.

Я писала выше, что мама была великим поборником справедливости. Справедливость у неё примерно такая. Недавно она узнала, что грядет повышение социальной пенсии инвалидам, не имеющим никакого стажа. Разумеется, ей захотелось, чтобы пенсию прибавили ей, а не инвалидам.

– Никакого стажа! – возмутилась она. – Дармоеды!

Да, мама нашла справедливый подход к парализованным от рождения, с болезнью Дауна, врожденным слабоумием. Продолжите этот список.

Это всё люди, не положившие ни кирпичика в строительство нашего государства. А мама внесла большой вклад.

Таково печальное положение вещей со справедливостью у старшего поколения. Не работают от рождения! Лентяи! Это в нашем-то государстве, где получить пенсию по инвалидности можно только путём многолетних мытарств по инстанциям.

Мама принадлежит к поколению, которое любую жестокость оправдывает государственными интересами.

Сейчас она давно вышла из репродуктивного возраста, и, хотя ей кажется, что она ещё «ого-го-го», я вижу, что она уже «э-ге-гей», то есть разум её ослабевает.

Поскольку моё, скажем так, интересное детство научило меня, что, наоборот, милосердие превыше справедливости, я долгое время пыталась объяснить ей, отчего до сих пор не прекращено расследование гибели царской семьи.

В этом месте кратко введу вас в курс дела. Про расстрел царской семьи, наверное, знает каждый грамотный человек. Не очень понятно, почему так принципиально ставится вопрос об их останках. Дело в том, что их останки могут стать мощами. Царская семья причислена к лику святых страстотерпцев.

А я наконец-то нашла ребёнка с ещё более несчастливой, чем у меня, судьбой.

Вернёмся к милосердию.

– Цесаревича Алексея-то зачем расстреляли? – привожу я свой главный аргумент в пользу милосердия. – Он был несчастным, уже и так умирающим ребёнком.

Мама начинает путано мне объяснять:

– А вот проклятые белогвардейцы его бы короновали и у нас опять был бы царь…

То есть фактически оправдывает убийство больного ребёнка государственными интересами.

Государственные интересы, которые она представляет, – это боязнь пролетариев того времени не справиться с ситуацией из-за отсутствия у них опыта в управлении государством. Прямая извилина, не позволяющая дать ситуации, которая и так под контролем (здесь я имею в виду арест царской семьи), развиваться естественным путём.

Некоторое время мама думает над тем, что я сказала, и, как мне кажется, ум её просветляется.

На самом деле, никому не нравится быть жестоким. И моей маме не нравится. Сейчас она часто думает, что в жестокости нет рационального зерна, и ей это нравится. Мама всё реже рассуждает о «государственных интересах» и всё чаще занимается простыми хозяйственными делами, на которые у неё уходит всё больше сил.

Я надеюсь, что к тому времени, когда душа её освободится, она тоже будет идти путём милосердия.

Было бы удивительно приятным событием, если бы наша страна прожила хоть какой-то период своей истории без детоубийств, междоусобных войн, стихийных бедствий и моров. Наверное, мы бы удивительно продвинулись в вопросах морали. А может, пали бы совсем низко.

Уплочено

Когда же я в первый раз выяснила, что мама не идеальна? Когда идол впервые покачнулся? Сразу, как только я услышала это слово.

Моя мама неправильно произносит слова. Вместо «платит» она говорит «плотит», а вместо «уплачено» – «уплочено».

– Кто за девушку плотит, тот её и танцует!

Это было в старших классах.

«Как же так? – подумала я. – А меня дерут за каждую «тройку» по русскому!»

У меня тогда не было типичной питерской спеси, дескать, я коренная петербурженка. Не было и предубеждения против выходцев из деревни. Но деревенское слово больно кольнуло, и меня посетила мысль, что мама не идеальна.

Чуть позже я впервые проявила жестокость к ней.

Мама занимала на железной дороге пост руководителя среднего звена и очень гордилась им. Однажды она решила, что я достойна доверия, и разоткровенничалась:

– Я всегда мечтала оттуда вырваться! – говорила она, имея в виду Горелово. – Я – то, что я из себя сделала, а не то, что из меня сделала жизнь!

И мне захотелось сделать ей больно, и я поняла, что могу.

– И для этого ты родила меня в восемнадцать лет? – гаденько усмехнулась я. – Чтобы вырваться из деревни?

Так я впервые положила камень в её протянутую руку.

Видели бы вы её несчастные глаза!

Я уж не знаю, мамина ли природная доминантность привела её к хорошей должности или эта доминантность является следствием должности. Грубая, мужская работа, скорее всего, и наложила свой отпечаток. Там, где её не просили, она всегда вмешивалась и принимала решения. За меня, за моего мужа, за моего сына, за брата и сестру. Как тот пролетарий, который боится дать ситуации естественное развитие.

Мама обожала и обожает контроль. Даже сейчас у неё «под контролем» всё, даже фрикадельки, которые я варю в супе, находясь за три километра от неё в своей квартире.

Я всегда мечтала стать взрослой, чтобы избавиться от этого контроля. Ну, как всегда? С девяти лет…

Я рано оформилась в женщину, в этом возрасте у меня уже был второй размер груди. В тринадцать я начала встречаться с будущим мужем. В девятнадцать, на втором курсе института я вышла за него замуж. Спасибо, что предложил.

Любила ли я его? Сейчас я думаю, что нет. Это была своего рода сделка. Обоюдовыгодная.

С моей стороны, муж гарантировал мне уход от мамы и создание своей собственной семьи. Он меня фактически выучил, потому что я была у него на содержании, пока не закончила институт. У меня от него ребёнок. Любимый. Единственный.

С его же стороны… Он получил жильё (мы переехали в квартиру бабушки Нины), работу (его оформил к себе мой отчим). То есть некоторую стабильность в смутное для него и для страны время.

Мы неплохо устроились. Фактически мы с мужем уберегли друг друга и от алкоголизма, и от наркотиков, которые распространялись в то время, как чёрная оспа.

Любил ли он меня? Нет, скорее всего. Стоило моей болезни проявиться, он почуял, что пахнет жареным, и ушел к другой женщине, которая к тому времени уже имелась. Это называют «запасным аэродромом».

Но мы прожили вместе девять лет.

Жили мы не очень хорошо. С точки зрения психологии, моя позиция – позиция жертвы. Я всегда жду наказания за малейшую провинность. И это наказание мне всегда прилетало – от мамы, а потом и от мужа. Мама быстро обучила его, как со мной обращаться. Логика здесь железная. Ведь если даже родная мать считает своего ребёнка никчёмным человеком, то так и есть. Любое моё достоинство оборачивалось провалом. Я была простодушной, значит меня считали простоватой. Я была ласковой, значит хотела лишнего. Я была больна, значит просто ленилась. А то, что всё это в конце концов привело к инвалидности, значит, что я хорошо устроилась на шее у государства.

Вас, наверное, интересует, чем я больна? Закину удочку: об этом позже.

Вернёмся.

В то время из «троечницы» и «подметалы» я сразу стала «засранкой». И пробыла «засранкой» много лет.

Вообще, время жизни с мужем для меня – проходной этап. Цель этого замужества достигнута не была. Главой семьи (всех семей) по-прежнему была мама. Она начальствовала в семье, как в техническом отделе железной дороги. Для того чтобы сохранить свою неполноценную, проходную семью, мне необходимо было дать маме гигантского пинка под зад, на что я не решилась.

Моя семья распалась.

Долгое время спустя, когда я стала брать инвалидность, я ударила маму второй раз:

– Ты по дому ничего не делаешь, а теперь и работать не будешь! – гадко сказала она мне.

Инвалиды – это же дармоеды, помните?

Я собралась с силами и спокойно ответила:

– Я уже никогда не буду такой, как вы. Зато все вы будете такой, как я.

Это был удар ниже пояса. Мама стареть и умирать не собиралась вовсе. Она свято верила, что ещё сто лет проскачет, как конь. Я опять положила ей в руку камень.

– Какая ты злая! – закричала она.

Ну, выходит, я – злая, а она – добрая.

Сепарации, собственно, так и не произошло. Идол качается, но с пьедестала падать не собирается. Мне сорок шесть лет, я вырастила своего ребёнка, но зависимость от мамы не прошла. С годами она научилась ранить меня сильнее, тоньше, изощреннее. Она уже не может меня избить, но, на самом деле, избивает. Просто по-другому.

Я писала, что она больше не хочет быть жестокой. Это так. Чтобы было понятно, приведу аналогию. Волк не знает анатомии ягненка, он инстинктивно режет ему горло. «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать...»

Слишком хороший человек

Я выросла «слишком хорошим человеком». Опять же, по мнению моей мамы. Можно ли быть слишком хорошим человеком? Хорошим человеком с избытком? Что за градация хороших человеков? Где провести черту?

Человек, для которого его битье считается привычным, сам напрашивается на битье.

Такой случай со мной произошёл недавно.

Я давно уже живу в отдельной квартире и, казалось бы, не должна ни от кого зависеть. А недавно я взяла в приюте двух маленьких собачек. И одна, знаете ли, очень любит брехать на проходящих по лестнице людей. Вроде бы дом дореволюционный и стены в нем добротные. Вроде бы никто и не жаловался. Но тут у меня с соседом по лестничной клетке состоялся такой разговор.

– Вам мои собачки лаем по ночам не мешают? – спросила я его и с ужасом обнаружила, что заискиваю перед ним.

Что бы я, интересно, сделала, если бы сосед пожаловался на лай? Перевязала бы собаке пасть?

А сосед раздулся от важности такого, казалось бы, незначительного эпизода и ответил:

– Мне не мешают, но я у жены спрошу, не мешают ли собачки ей.

Что за чушь собачья? Что за дурацкое поведение – моё? У меня совершенно безобидные маленькие собачки, которые и мешать никому не могут!

Честно, я не знаю плакать или смеяться над собой. Горе луковое...

Слишком ли я хороший человек? Похоже, что слишком. Это уже в духе Гоголя, словно мелкий чиновник решил выслужиться перед генералом.

А самый главный генерал моей жизни – мама (да, эта часть книги полностью посвящена моей маме, терпите!) – часто задаётся вопросом:

– А в чём, доченька, смысл твоей жизни?

Во как я вырулила! Нравится? Глава о смысле жизни бесполезного инвалида.

Смысл моей жизни – находить смыслы в жизни для моих читателей и меня самой. Рождать смыслы – тяжелая умственная работа, которая практически никем не замечена в моём случае.

Какие смысли в жизни у обычного работающего человека, имеющего семью? Точно не знаю, но могу предположить: получить высокую зарплату, на неё построить дом, посадить дерево и вырастить сына.

Мне удалось вырастить сына.

В остальном, я – совершенно бесполезный член общества. Убыточный человек. Слишком мало я принесла пользы, заболев в двадцать семь лет.

Собственно, вопрос «В чем смысл твоей жизни?» можно немного перевернуть и изложить его так: «Имеешь ли ты право на существование?»

Но моё право на существование – не мой промысел. Я уже родилась, значит, сбылась. Сбылось и то, что я выросла и заболела, и родила сына, который болезнь мою не унаследовал – он здоров. Сбылось то, что я пишу вам эти строки.

Сбылось то, что я – не произвольный набор атомов, а оформленный в самостоятельный разумный организм. Ведь разумная жизнь во Вселенной, между нами говоря, редкость. Я же не лежу куском скалы где-нибудь на Марсе. А значит, мне уже сильно повезло быть мыслящим существом.

Сбылось то, что я имею уникальную душу, сформировавшуюся под влиянием уникального жизненного опыта. Также я имею набор навыков, чтобы написать и издать книгу, в которую я вложила свой смысл, который вы можете принять или не принять. Но я – изобретатель смыслов, в том числе и для вас.

Как говорят истеричные молодые люди: «Я не просила меня рожать!» Это совершенно не мой план, что зародилась клетка и её не выбросили в пластмассовое ведро абортария. И все последующие события мало зависели от меня. Ни вины моей, ни усилий, ни умысла.

Что с того, что я «слишком хороший человек»? Я работаю над тем, чтобы стать просто хорошим человеком. Шутка. А потом, может, мне стать плохим? А потом и вовсе негодяем?

Воспитываю себя, как могу. Сознаюсь, что недавно я очень плохо поступила – довела юную даму до белого каления.

Ко мне обратилась девушка из соседнего дома с просьбой, чтобы мои собаки не гадили на детской площадке. Я так удивилась! Мы с собаками никогда туда не ходили ни в прямом, ни в переносном смысле. И тут девушка транслирует мне очевидные истины. Видимо, её голова полна стереотипов. Ну сами посудите: странноватая одинокая женщина с двумя собачонками. Писательница. Кто знает, что у писателей на уме? Ходят тут, ссут и срут, понимаешь ли... Не правда ли, странно, что люди обычно ищут простых решений, простых виновников своих непростых неприятностей? И в их головах селятся мысли не выше ссанья или сранья?

Её вопли возымели ровно обратное действие: я из вредности взяла собак под мышку и пошла на детскую площадку.

Позже я встретила ту же девушку на улице, у арки нашего дома. Она транслировала незнакомому мужчине информацию о том, что он паркуется на её место. Я задумалась тогда: хороший она человек или плохой? С одной стороны, следование правилам и ограничениям – это хорошо для общества, ибо любая культура состоит из ограничений. С другой стороны, разве не глупое это поведение? Я имею в виду слепое следование стереотипам и самовольное назначение себя «начальником всея двора»?

Так что тружусь, работаю над собой. Хочу стать сначала просто хорошим человеком, а потом и вовсе плохим. У меня такая карьерная лестница… Чтобы было, чем оправдывать своё существование.

Ребенок, который вырасти не хотел

Я всегда хотела вырасти, чтобы у меня была своя воля, которую я бы могла диктовать. Выросла, диктовать свою волю не могу. Сломалось что-то во мне ещё с детства.

Я помню, что брату с сестрой доставалось от меня в детстве. Они были реактивные, гипервозбудимые дети. Ремень в их воспитании отсутствовал. Помню, что один раз дала тычка брату и он полетел на пол. Я уже училась в институте и была здоровенной девицей. И меня в это время уже было сложно избить. Мама тогда строго-настрого запретила мне бить двойняшек. Внезапно! Я очень удивилась. А что, так можно? А брат вспоминал мне, что я его била в детстве.

Вообще, я всю жизнь связана с детьми, как старшая дочь в многодетной семье (причем, я намного старше брата с сестрой). И, несмотря на мою болезнь, я состоялась, как мать.

Мой сын в детстве вырастать не хотел, чем я горжусь. Он хотел оставаться маленьким. Для меня это основной маячок, греющее воспоминание о том, что всё-таки, несмотря на обстоятельства, я обеспечила ему счастливое детство.

Била ли я его? Била. Я не знала других отношений, кроме паттерна поведения, навязанного мне моим несчастливым детством. Но редко, гораздо реже, чем били меня.

Что уж тут говорить, растила я его одна. Это уже по умолчанию.

Помню один случай.

Бабушка Нина уже умерла, и мы с сыном жили в её трёхкомнатной квартире, где находились одна проходная комната, одна большая спальня и одна маленькая детская. Я торчала на кухне, когда внезапно погас свет. Живя без мужа, я всё делала сама, поэтому пошла и отжала кнопку электрического автомата. Вспыхнул свет. Но через секунду снова погас. Тогда я побежала в детскую, где находился трёхлетний Котёночек, и застала его за очень интересным занятием: он запихивал ножницы в розетку. Изолированные ручки ножниц уже к тому времени оплавились.

С перепугу я избила ребёнка. В ту минуту это оказался единственный доступный мне способ спасения его жизни. Это в очередной раз случилось от страха и безысходности.

Я помню, что одно в своём воспитании Котёночка я уяснила твёрдо: ребёнок должен вставать в хорошем настроении. Поэтому я его не трясла и не орала у него над ухом, когда он просыпался, а садилась к нему на кровать и целовала его. Помню его сонным, со сложенными уточкой губами. Это даже иногда мне снится.

Сейчас, повторюсь, Котёночек – здоровенный мужичина. Периодически я чувствую вину за то, что часто была с ним нетерпелива и строга. И за наказания. В такие дни я звоню сыну и спрашиваю:

– У тебя было счастливое детство, Котёночек?

При этом у меня всё сжимается внутри в ожидании, что сейчас на меня выльется словесный поток, состоящий из детских обид – правдивых и мнимых. А что, если Котёночек меня разлюбил? Как ни крути, я не была идеальной матерью. И никто не был идеальной матерью.

Но Котёночек чешет свой, такой же, как у меня, прямой нос с горбинкой (я прямо вижу, как он это делает!) и отвечает:

– Да, мама! У меня было счастливое детство.

– А что там было счастливого? – у меня снова всё сжимается внутри.

– Я был счастлив с тобой, у меня было много друзей… – начинает перечислять Котя.

И ни слова упрёка. Какой же дурной я кажусь себе со своими претензиями к моей собственной матери в эти моменты!

Пубертат – это время большого одиночества для и без того одинокой матери.

Когда Котёночек сепарировался (а сепарировался он удачно), мне казалось, что я схожу с ума от тревоги за его будущее. Мой Котёночек вышел из берегов и не слушался меня ни в чём. Это очень большая тревога.

У нас были скандалы, потому что он не хотел ходить в школу. Счастливые утра с поцелуями отошли в прошлое. Один раз, чтобы поднять его в школу, мне пришлось вылить на него ведро холодной воды, ведь взрослого ребёнка не отшлёпаешь. Он не хотел вставать из принципа, просто чтобы показать, что я ему не указ.

Он меня совершенно не слышал в этот период. Думаю, сказалось то, что мы и в его детстве не очень много разговаривали. Я ему ничего не объясняла из своей взрослой, жизни. Он тоже редко со мной делился, а когда хотел со мной поделиться, я всегда была занята.

Казалось бы, будет ещё большее одиночество?

Ещё большее одиночество было. Котёночек вырос и забыл о моём существовании. Совсем.

Взрослого ребёнка надо заслужить. Рождение грудного ребёнка – это наша воля. Обретение взрослого ребёнка – это его воля. Иногда для этого надо даже умереть, чтобы он пришел проститься к смертному одру.

Какой никчёмной кажется прожитая жизнь, когда тебя отвергает взрослый ребёнок!

Этот день настал. Я хорошо его помню.

Когда Котёночек был маленький, мы ходили с ним в магазин, и я, для того чтобы он рос мужиком, давала ему носить пакет с туалетной бумагой, а сама несла тяжёлые сумки. В тот день, о котором я говорю, мы пошли со взрослым Котёночком в магазин, набрали продуктов, и тут Котёночек протягивает мне пакет с туалетной бумагой, а сам берет тяжёлые сумки. И улыбается в бороду.

Уже хочется внуков – это последняя кукла в жизни женщины. Дальше она уже сама как кукла. Как мумия.

Мне кажется, я больше никого не буду наказывать...

Сиротство при живых родителях

Отковырнём небольшой кусочек истории, один небольшой пласт. Что там происходило с детьми?

Декретный отпуск до Великой Отечественной войны составлял около шестидесяти дней. Роженицы приравнивались к лодырям и «летунам», с которыми в то время разговор был короткий. Поэтому развивалась сеть яслей и детских садов, призванных оградить женщин от «лёгкого» материнского труда и направить их на труд во благо Отечества.

Слово-то какое – «летун». Не зная подоплеки, я бы подумала, что речь идет о шуточном названии авиаторов.

Вот отсюда и пошёл укоренившийся стереотип, в котором материнский труд считается лёгким и не уважается в обществе.

Существует небольшое количество «неблагонадежных» семей, которые сохранили родительские традиции. Родительские традиции, где вы, ау?!

Теперь представим, что какой-нибудь нарком по семейным делам попал в наше время и представим, что он думает.

Детей воспитывают роботы: роботы показывают мультики, учат азам английского, поют детям колыбельные, наконец.

Разве это не мечта наркома о социалистическом будущем?

Какова же роль родителей в воспитании современного ребёнка? Вовремя усадить к роботу и включить его. Робот Алиса – это вообще признак богатой социальной жизни ребёнка.

Я рассказывала, что меня маленькую усаживали на скамеечку к престарелой лежачей Прасковье, чтобы ограничить мою младенческую живость. Но теперь в семьях нет Прасковьи. Зато есть робот Алиса.

Я как-то попросила Алису рассказать мне сказку. Сказка была очень толерантная, особенно к отношениям между кошками и собаками. Искусственный интеллект родил такую историю: жили-были кошка и собака, они дружили и делились колбасой. А где же литературный конфликт? Где противостояние добра злу? Ведь любая сказка учит, что зло сильнее, умнее, коварнее, но потом случается чудо и побеждает всегда добро. Если мыслить прагматично, то где правда жизни? Кошка же не делит колбасу с собакой.

Для современного ребёнка будет открытием, что серый волк опасен для жизни. Он вообще-то жрёт Красную Шапочку с бабушкой. Ладно бы это было не последнее открытие.

Я понимаю, что такая история придётся по вкусу большинству населения. Ведь люди, в принципе, не понимают конфликт литературного произведения, не хотят переживать и сопереживать героям. Для них это «заумь». Любой среднестатистический человек проживёт без «Преступления и наказания». И стихи любят только такие: бабочка вспорхнула, кузнечик запиликал, и в конце они поженились. И даже это надо разжевать и объяснить.

С такими сказками мы движемся в общество простых мыслей. Таких мыслей, которые по простоте своей отражаются даже на лбу. В общество, которое много кушает и мало думает. Представьте, как будут выглядеть наши потомки: развитые квадратные челюсти и узкий незначительный лоб.

Ведь как обучают искусственный интеллект? Берется, допустим, тысяча среднестатистических людей, отслеживаются их реакции, допустим, в Интернете, записываются, и на основании этих данных формируют реакции и ответы искусственного интеллекта. Никакой рандомной выборки, просто тысяча среднестатистических человек с их стандартными запросами и потребностями.

А началось всё с Википедии. Надо сказать, что на Западе очень ценят Википедию, как некий консенсус мирового разума. Торжество демократии. На самом деле, информации, размещенной в Википедии, грош цена. Ресурс не проверяет компетентность своих авторов, поэтому статью по медицине может написать, например, слесарь-сантехник (при всём моём уважении к этой нужной профессии). Вдобавок, в Википедии существует война мнений. К некоторым статьям предложено больше тысячи правок, если смотреть по истории изменений. Допустим, какой-нибудь вдохновенный студент-волонтёр пишет, что Земля круглая. Тут же появляется некто, кто правит статью и пишет, что Земля плоская. Студент-волонтер снова исправляет статью. Круглая. Плоская. Круглая. Плоская. Наконец это всё надоедает и авторы приходят к консенсусу: Земля местами круглая, а местами плоская. Грош цена такой информации, как вы понимаете.

Примерно таков принцип выдачи искусственным интеллектом интеллектуальной продукции: кошка с собакой – природные антагонисты, но делятся колбасой.

Вернёмся к нашим детям, которые в перспективе будут с квадратными челюстями.

Станут ли они воспринимать своих родителей, собственно, как родителей? Как воспитательный элемент в их жизни? Или станут детьми искусственного интеллекта?

От этого напрямую зависит судьба этих родителей в старости. Или нам придется построить сотни гектаров зон (зачеркнуто) домов престарелых с роботами, меняющими памперсы. Кто, простите, будет их строить? Как там будут учитываться нужды стариков, если у нас собачка дружит с кошечкой? Или памперс будут, от незнания жизни, натягивать на голову?

Будут ли среди наших потомков мыслители, поэты, музыканты? Хороший вопрос.

Слишком много вопросов, и мне рисуется будущее в не очень радужном свете. Наши дети с развитием цифровых технологий стали сиротами при живых родителях.

Обнадёживает только феномен «Гарри Поттера» – книги, захватившей умы детей во всём мире. Книге, в которой, согласно традиции, добро борется со злом и побеждает. Книге, которая учит детей, в том числе, и достойной смерти.

Будут ли у нас ещё такие книги?

Нелюбовь

Представление о нормальной семье, в которой все друг друга одинаково любят, взлелеянное мной, в корне неверно.

Моя мама, родившая троих детей, долго рассказывала мне, что мать всех своих детей любит одинаково. Потом мама долго рассказывала мне, что мать гораздо больше любит того ребёнка, которому в данный момент времени плохо и трудно.

На самом деле, мать такой же человек, как и все, со своими приоритетами в жизни и их расстановкой. Поскольку она родила меня ещё в том возрасте, когда сама была фактически подростком, то и отношение ко мне чисто потребительское и инфантильное. Для неё первый ребёнок – только источник проблем.

Ребёнок, надо сказать, для современного человека вообще источник проблем, а не любви, потому что наше общество построено на нелюбви. Искоренилась со временем потребность в детской любви и нежности.

Вот перед тобой краснолицая курица с бесконечными поносами и температурами. Ребёнок накладывает ограничение на тех, кто до этого самоограничением не занимался. Его первые потребности – обеспечение нормальной едой, питьем и чистота – это базовые потребности организма, без которых «оно» просто умрёт. А это ответственность, на которую не каждая инфантильная личность сможет пойти.

И самое главное, ребёнок мешает трудиться на благо Родины и для собственного благосостояния. Мне на работу, а у него понос!

Инфантильные матери, как правило, не могут разобраться в приоритетах. Одинокие матери балансируют на тонкой грани между материнством и достатком. А ребёнок, как правило, не отвечает их ожиданиям. У него свой собственный план развития, потребность в общении и просто любви.

Уж лучше собачку завести или кошечку сроком на те же условные пятнадцать-восемнадцать лет. А что? Если они сильно заболели, их можно безболезненно усыпить.

Вернёмся к нелюбви.

Признать, что ты не любишь своего ребёнка, для матери невозможное умственное и моральное усилие. А что я делаю не так? Почти накормлен, почти напоен, почти одет. Слегка избит, значит воспитан.

Признать, что ты не любишь своего ребёнка, сродни акту самоуничижения, потому что у нас рожают не для чего-нибудь, а для того чтобы иметь материнский статус в обществе. Состояться как мать.

Это самоосознание, возможно, подвигнет к какому-нибудь душевному труду по отношении к своему ребёнку. Может, приведёт к лишней конфете, лишней улыбке.

Осознать, что тебя не любит мать, для ребёнка – крушение мира. Мира, в котором он должен крутиться, как солнышко. Это нарушение его ментальной безопасности, потому что отец и мать –её гаранты.

Если хоть один раз не покормить, скажем, собаку, как вы думаете, она не заметит? Заметит. В её собачьей голове начнут крутиться мысли типа: «А вдруг хозяин и впредь будет забывать меня кормить?» Почему я сравнила с собакой? Потому что маленькие дети так же преданны родителям, как собаки.

Что же начинает делать ребёнок, которого не любят? Он начинает стараться заслужить любовь родителей. Он становится старательным ребёнком. Думает, что чем больше он старается, тем больше к нему любовь. Но любовь не наступает. Просто к старательному ребёнку начинают предъявлять всё больше и больше требований. С него требуют больше. А строптивого ребёнка любят. Вот такой парадокс.

Это замкнутый круг, из которого нет выхода. Нелюбимый ребёнок старается всю жизнь, до самой смерти родителей. И после смерти родителей его жизнь теряет смысл.

Вы скажете, что это розовые сопли? Вроде как кинул чашку супа, и этого достаточно?

Это даже не на уровне звериных инстинктов. На уровне звериных инстинктов существует материнский инстинкт, так и тот атрофировался. Как объяснить людям, что любовь к ребёнку воспитывается так же трудно, как умение читать и писать? У многих из-под палки.

Моя мать больше всех любит своего сына – моего брата. У неё вообще особое пресмыкание перед мужчинами. Только для них ей надо быть хорошей, а для нас с сестрой можно побыть и плохой. Что мы там думаем о себе и о ней, не особо для неё важно.

Мало того, мы с сестрой такие дуры, что нас надо учить в зрелом возрасте. У меня, правда, у самой сыну двадцать два года. Да ладно бы, учила, каково быть старой, как готовиться к смерти. Так всё одна глупость: фрикадельки не пересоли, лук режешь неправильно. Скоро будет учить нас подтирать зад туалетной бумагой. Обучать заново ходить на горшок.

Так случается со многими старухами: ждёшь от них мудрости, а там маразм. Да маразм-то какой ядрёный, с подвыподвертом. Раньше я считала, что при маразме (по-научному – при деменции) человек становится блаженным, как ребёнок. «Будьте, как дети!» – учит нас Библия. Если это дети, то какие-то злобные. Какие-то безумные исчадия ада, которых на старости лет Бог смиряет умственной и физической немощью.

Вопрос поставлен. Каков же на него ответ? Что нам теперь делать с этим пережитком? Существует кофе, приготовленный с любовью. Может, в институтах организовать факультеты пеленания куколок с любовью?

Должны ли мы отдать жизнь, подарив ее?

Акт деторождения – значимое, если не центральное событие жизни каждой женщины. В общественном сознании до сих пор существует мнение, что женщина должна состояться как мать.

Мне довелось быть беременной только один раз. Когда я сообщаю об этом на осмотре гинеколога, она (или он, не люблю гинекологов-мужчин) обычно делает растерянное лицо. В самом деле, довольно странно в эпоху абортов не делать аборты.

Я помню, что в детстве, когда мы жили в коммуналке, соседки обсуждали на кухне, какое количество абортов им пришлось сделать. Говорили с азартом, словно хвалились, кто больше.

Между тем, я считаю, что связь между матерью и ребёнком сакральна и волшебна.

Во-первых, как я уже говорила раньше, нам не дано выбирать мать, отца, пол и дату рождения. Это как абсолютная величина и относительная. Например, материя – абсолютная величина. А время – относительная величина, придуманная людьми. Как имя. Люди просто договорились, что один виток планеты будут называть «сутки» и делить их на более мелкие части – часы, минуты и секунды. Абсолютные величины зависят только от Бога, они неизменны.

Во-вторых, женский организм во время беременности настолько отличается от мужского организма, что даже имеет дополнительную систему кровообращения – плацентарную. Словно мужчина и женщина не принадлежат к одному биологическому виду.

В-третьих, ну это же странно и удивительно. Скажите какому-нибудь инопланетянину, что мы размножаемся, засунув себе в живот другой организм. Вот он (инопланетянин) удивится!

Рождение ребёнка, так или иначе, тесно связано со смертью. Мать добровольно жертвует своим здоровьем ради его рождения. Это первое прикосновение к смерти, вызванное рождением ребёнка – физиологическое.

Социальная смерть матери – второй аспект того, чем жертвует мать ради деторождения.

Ребёнок подрастает и сепарируется – это третья смерть матери. Смерть как авторитета. Смерть как светила, вокруг которого крутится жизнь маленького человечка. Этакого божка.

Остановимся на этапе социальной смерти матери.

При просмотре, скажем, фигурного катания, часто можно услышать такую фразу:

– Ну, это ж матери необходимо памятник ставить!

Имеется в виду мать фигуристки или фигуриста – юного дарования.

Или так:

– Да там же мать жизнь отдала!

Довольно, на мой взгляд, естественно отдать жизнь за ребёнка. Это же понятно ещё на этапе самого акта деторождения. Нет?

Возникает очень важный морально-этический аспект деторождения: должны ли мы пожертвовать своей жизнью, подарив её другому созданию?

Сразу оговорюсь, что это выбор отдельно каждой матери. Есть матери, которые видят смысл своей жизни в рождении и воспитании детей, а есть женщины-чайлдфри, которые вообще не видят смысла в рождении ребёнка.

Но если ребёнок уже рождён, то где разумная граница между его потребностями и потребностями матери?

Я – престарелый ребёнок. Как я и писала раньше, я не сепарировалась. В мои неполные пятьдесят потребность в материнской любви у меня очень велика. И закончится она (эта потребность) только со смертью матери.

Или не закончится.

Однажды я проработала день в магазине похоронной атрибутики, и ко мне пришёл мужчина покупать венок для своей только что похороненной матери. Он был нетрезв, шатался, в его руке болталась распечатанная бутылка водки. Мужчина пытался со мной заговорить, но я отвечала ему сухо. В какой-то момент я поняла, что он не со мной хочет говорить, а со своей покойной матерью. Поэтому он пришёл её найти там, где оставил – в похоронном бюро. Но для покойницы материнское служение уже закончилось. Хотелось обнять его и погладить по голове. Я знаю, что почувствую то же, что и он, когда мама умрёт.

Я часто виню мать в своих бедах, в своей неудавшейся жизни. Примитивный человеческий мозг всегда ищет простых решений. Кто виноват в моей болезни? Непонятно. Существует целая теория возникновения шизофрении (а я болею шизофренией – вот секрет, который я обещала раскрыть) из-за неправильного отношения к ребёнку внутри семьи. Это не главенствующая теория, но для моего пещерного мозга очень заманчивая. И одно время я почти убедила себя в её вине. Ведь, если я чувствую боль, значит я не любима. Но, выходит, я любила сама.

Старики – они такие ушлые, докучливые маразматики, но наша память хранит их молодыми. Сейчас я единственный человек на свете, кто помнит маму в двадцать два года. Она не была красивой, она была милой. У неё была прическа, как у Мэри Поппинс в советском фильме (видно, такая прическа тогда была в моде). У неё было много бус, которые она развешивала на трюмо. Я всегда узнавала маму по запаху, даже в младенчестве. Это был запах духов «Кристиан Диор».

Могу ли я требовать, чтобы та женщина и эта, которой она стала (это две совершенно разные женщины), отдали мне жизнь? Я знаю, что мучаю её, будучи не в состоянии отпустить. У неё уже очень низкое качество жизни: давление, сердечная болезнь, сахарный диабет… Но, может быть, она ещё жива только от того, что её больной, неудачный ребёнок нуждается в ней? Бог просто не осмеливается её забрать.

Любовь превыше милосердия

Ранее я говорила, что милосердие превыше справедливости. А теперь я говорю, что любовь превыше милосердия.

Есть люди, которые считают, что любовь продаётся. Нет, я не о пресловутой проституции.

Есть люди, которые откровенно предлагают деньги, а есть люди, которые думают, что, если будут очень стараться, то купят любовь.

На самом деле, чем больше стараешься, тем больше от тебя требуют. Это путь в никуда. Самая нечестная покупка в жизни. Проигравший и обманутый тут тот, кто покупает любовь.

Деньги честнее. Вот я тебе купил шубу, значит я тебя люблю. Это мой вклад в отношения.

Тоже, конечно, путь в никуда.

Тот, кто привык покупать любовь, обычно заискивает: продаешься? Продаешься?

Жалко их.

Обычно продаются. И в том, и в другом случае.

Но ребёнок ещё не знает, что такое материальные блага. И не может определить, сильно старается мать или нет. Любовь маленького ребёнка безусловна просто по факту его рождения. Как же можно её предавать?

Можно. Многократно можно.

Нельзя, на самом деле, но само получается.

Настоящим предательством безусловной любви ребёнка является попытка заставить его стараться, чтобы заслужить любовь матери.

Рынок, я бы даже сказала, базар. Например, сегодня ты смотрел мультики и не беспокоил маму, сегодня я тебя люблю. А вчера мне пришлось учить с тобой уроки, вчера я тебя не очень любила, потому что ты туповат. И вообще, взрослому человеку не интересно спускаться на твой уровень – до таблицы умножения.

Или вот ещё одна форма предательства: желание всё время гордиться ребёнком. Вместо любви – гордиться.

Выжившие из ума старики не могут предложить за любовь к себе абсолютно ничего. Они прошли путь к смерти, и теперь у них ничего нет, даже разума. Ухаживать за ребёнком выгодно: родители надеются, что им подадут пресловутый стакан в старости. Ухаживать за стариком тоже может быть выгодно, например, из-за наследства. Но большинство отечественных стариков не могут предложить ни недвижимости, ни счёта в банке. Мы же не какие-нибудь Рокфеллеры, мы гордо демонстрируем рваные штаны и резиновые галоши.

Единственное, что может подарить старик за свой досмотр, – свою любовь, материнскую или отеческую. Но, во-первых, такой товар в большинстве случаев не котируется на рынке, а во-вторых, опять же, пресловутое старческое безумие.

Как же приятно иметь дело со стариками, сохранившими разум! Как ценят они любое поглаживание по руке, любую мимолетную ласку. Это ценишь, только когда уже напрямую столкнулся с такой бедой, как старческое безумие.

Мне радость общения с мудрым стариком не дана, и придётся с этим смириться. Разум моей мамы ослабевает с каждым днём. Было бы хорошо, если бы она превращалась в маленького беспомощного ребёнка, но она превращается в чёрствую и глупую старую каргу.

Однажды со мной случай случился. Это было ещё в молодости.

Моему сыну было около года, и мы наняли ему массажистку. Это была вечная студентка из тех, кто всю жизнь учится в медицинском институте, выживая случайными заработками.

В ту пору и бабушка Нина уже потеряла разум. Мы с мужем попросили делать массаж и ей, но нам отказали.

– От детей пахнет грудным молоком, а от стариков воняет псиной, – пояснила свой отказ массажистка. – Мне будет неприятно.

Что ни говори, ухаживать за ребёнком куда приятнее, чем наблюдать безумную старость, когда старик не может даже нормально справить нужду, потому что не может найти туалет.

Любовь выше милосердия.

Я жую эту фразу, словно уговариваю себя полюбить мать. Словно я совершаю какое-то гигантское усилие над собой.

А ведь в детстве я её очень любила. Так что же мне мешает принять её в немощи? Видимо, моя пресловутая инфантильность. Я хочу беспрерывно потреблять мать, а она уже хочет потреблять меня.

У меня есть здоровые брат и сестра. Тем не менее, я знаю, что в усугубляющейся немощи моей матери она останется со мной. Другие дети помогут максимум деньгами. Но деньгами – это честно, как я уже писала выше.

Поэтому очень важно, жизненно необходимо полюбить её прямо сейчас. Отпустить своё несчастливое детство и чёртов диагноз. Иначе потом передо мной разверзнется потеря такого масштаба, что моей крыше не пережить этого сотрясения.

Я должна это сделать для себя, чисто из меркантильных побуждений – чтобы мой сын видел перед собой образец родительского почитания.

Я должна победить. Должна обернуть мамину смерть не горем, а своей личной победой.

Мне необходимо полюбить её безусловно, вне «базарной» стоимости её поступков и высказываний. Вне её денег и наследства. Иначе нас с ней ждет путь в никуда: я буду мучиться каждую секунду своей жизни и мучить её. Удастся ли мне её полюбить – вопрос остаётся открытым.

Я должна дать такую любовь, которой у меня никогда не было. Которой меня никто не учил. Эта любовь – к немощному, сумасшедшему существу – настолько табуированная тема в нашем обществе успешного потребления, что я не имею у себя перед глазами ни одного её примера. Про это не пишут книг, не имеется ни одного чёртова коуча, а продажные психологи советуют сепарироваться и отстаивать свои границы. Я должна научиться этому сама.

На этом и закончим про мою маму.

Не кури, сестра!

Собственно, мне от отца ничего не досталось, кроме неприлично иностранной внешности, фамилии и отчества.

Ещё до болезни мне довелось работать на Московском вокзале города Санкт-Петербурга, в котором я родилась и живу. Этот вокзал примечателен не тем, что он – памятник архитектуры, а тем, что там проходной двор. Железнодорожный состав может позволить себе стоять у перрона только тридцать минут, настолько велико количество поездов.

Соответственно, там можно встретить кого угодно – от абхаза до финна.

Работала я плохо, с многочисленными перекурами. А курить повадилась в арке неподалёку.

Когда мигрантов из Средней Азии было немного, мою внешность можно было счесть примечательной. Но теперь…

– Не кури, сестра! – крикнул мне молодой бородатый азербайджанец, проходящий мимо.

Я лишь отмахнулась от него.

На следующий день история повторилась, только азербайджанцев было два. Они пошушукались и выдали хором:

– Не кури, сестра!

На третий день эта парочка уже поджидала, когда я выйду на обед.

– Зачем куришь, женщина?! – как-то обиженно поинтересовался безусый восемнадцатилетний кавказец. – Апа тебе губы оторвет!

Я популярно им разъяснила, что я – не мусульманка, что мои ошибки – это мои ошибки и они мне дороги.

Отвлекусь.

Курение – одна из самых дорогих моих ошибок в прямом и переносном смысле. Сейчас, когда мне сорок шесть лет, я выкуриваю две пачки сигарет в день и не могу остановиться. Когда-то я питала иллюзии, что смогу бросить в любой момент, но теперь ни на сигарету не могу уменьшить свой ежедневный паёк. И меня почему-то не мотивирует мысль, что можно умереть от рака лёгких. Какая разница, от чего умирать, если это событие всё равно неизбежно?

Итак, на четвёртый день азербайджанцы, дождавшись, когда я выйду покурить в обед, привели мне под руки древнейшее ископаемое – седую старуху неизвестной национальности, которую я ранее видела просившей милостыню недалеко, на Гончарной.

– Вот что будет, если не бросишь курить! – пролопотала она мне на ломанном русском. – Всевышнего прогневаешь, и он заставит тебя попрошайничать.

– Я сейчас расскажу про эту женщину, – затянул один из кавказцев. – Сначала она прогневила Всевышнего, потом он отнял у неё сына, потом отнял мужа, потом он отнял у неё дом…

В ответ я привела свои доводы:

– Не думаю, что Всевышний настолько туп и злобен.

Молодые кавказцы ушли, ведя старуху под уздцы, и, казалось, отчаялись призвать меня к порядку.

Но они предприняли ещё одну попытку.

Их несколько дней не было, и я спокойно проводила свои обеденные перерывы.

За это время я убедилась, что моё личное курение – на самом деле, дело общественное и касается лиц кавказской национальности и выходцев из Средней Азии всех полов и возрастов.

Однажды я стояла на своём коронном месте – единственном разрешённом на вокзале месте для курения, в связи с недавно введёнными законами, и мимо меня на тележке носильщика проезжал обложенный корзинами и потрёпанными чемоданами, перевязанными бечёвкой, пожилой кавказский джентльмен. Аксакал.

Реакция его на моё поведение была непредсказуемой. Он выпучил глаза, соскочил с телеги, принялся тыкать в меня указательным пальцем и кричать на весь вокзал:

– Во!!! Во!!!

Я не сразу сообразила, чем он так потрясён, и на всякий случай мило ему улыбнулась, так и не решив для себя, нужна ли ему психиатрическая скорая.

От моей улыбки старец успокоился так же внезапно, как и возбудился, сел обратно на телегу, поджал под себя ноги, и носильщик повёз его восвояси.

Вернёмся к двум молодым азербайджанцам. Через неделю парни появились снова и привели с собой… муллу, чтобы изгонять из меня джиннов. Джинны – это бесы по-русски, злые духи. У православных – бесы, у мусульман – джинны.

Мулла открыл небольшую книжку и затянул надо мной молитвы, надо понимать, суры Корана. Но джинн из меня выходить не хотел. Он нагло совал мне в рот сигарету, щёлкал зажигалкой и выпускал изо рта колечки дыма.

Вокруг нас собралась небольшая толпа зевак и началось негромкое улюлюканье.

Мулла сердито смотрел на меня, но пользы от молитв не было никакой. Проще было огреть меня Кораном по голове.

Мусульмане сдались. Что сделаешь с такой адиёткой?

Я уже рассказывала эту историю один раз – своей подруге. Как видите, в конце эта история превращается в анекдот, но моей подруге было совсем не смешно. Ей пришло в голову, что кавказцы могли меня избить за непослушание. Могли. Наверное. Но они предпочли возиться со мной, как с писаной торбой. Может, потому что были намного моложе меня и уважали мой возраст? Как бы то ни было, убедить их в том, что я не мусульманка, не представлялось возможным. Они считали меня заблудшей овцой Аллаха (чему, в первую очередь, способствовала моя экзотическая внешность) и всячески пытались вернуть на путь истинный.

Я и сейчас частенько слышу на улице:

– Не кури, сестра!

Только теперь чаще от таджиков.

С Московского вокзала я вскоре уволилась, потому что моя болезнь дала о себе знать. Хорошие были денёчки.

Мигелевна

Однажды мне пришлось зарабатывать на жизнь продажей рассады томатов.

В Ленинградской области по весне бывают морозные «утренники», и люди, рано высадившие рассаду, её лишаются: она висит почерневшими от мороза тряпками, поэтому продавать по весне рассаду в нашем городе – очень выгодное дело. А рассаду цветов можно и вовсе продавать до середины июня – до самой Троицы, когда у питерцев есть привычка ходить на кладбище и высаживать цветы на могилы родственников.

В тот день ко мне пришёл очень колоритный клиент. Внешности он был чисто узбекской, к тому же стар и изо рта у него торчал единственный зуб.

Входя в дом, азиаты первым делом оценивают обстановку. Этот сразу сказал:

– Хорошую квартиру тебе муж купил!

Нельзя говорить, что мужа нет, потом не отвяжешься. Азиаты цепкие, как репейники, бросившие семя у дороги, и из всего извлекают выгоду. Если сказать, что живёшь в хорошей квартире без мужа, то они найдут тебе мужа – какого-нибудь бедного узбекского вдовца с пятью детьми. Они твёрдо убеждены, что русские должны делиться. Особенно своими квартирами. Не сомневайтесь, бедный вдовец будет ревностно относиться к своим супружеским обязанностям – охранять имущество. Если бедного вдовца на горизонте нет, то несчастную незамужнюю русскую можно пристроить куда-нибудь второй женой. А то, что плов не умеет варить, не беда. Научится.

Итак, я отвечаю престарелому клиенту:

– Да-да, у меня богатый муж!

Он разочарованно вздыхает и закладывает за губу насвай.

– Плеваться здесь нельзя! – увидев это, на всякий случай предупреждаю я.

Он опять вздыхает (вот глупая женщина!) и из недр своих бездонных карманов достает вещевую сумку в клеточку:

– Мне сорок горшков!

И тут я его сразу начинаю уважать, потому что он – «жирный» клиент. Обычно берут десять кустов максимум, а этот замахнулся сразу на две тысячи рублей.

Но у меня три вида рассады томатов: салатные, засолочные и черри. Спрашиваю, какие ему нужны. Вид у него делается обескураженный, из чего следует, что земледелец он аховый.

– Большие помидоры нужны или маленькие? – терпеливо расспрашиваю я.

– А! Большие нужны, маленькие не нужны!– находится он и обнажает единственный зуб. – У меня рот большой, поэтому только большие!

Смеётся.

Я сметаю с окна сорок горшков томатов сорта «Бычье сердце» и укладываю в обширную вещевую сумку.

– Э, женщина! – машет он мне руками. – Куда плохие кладёшь? Хорошие клади!

У меня все горшки с рассадой одинаковые, как братья-близнецы, но узбекам надо хоть в чем-то поторговаться, вот он и призвал меня к ответу для порядка.

Теперь кульминация. Он переводит мне деньги через Сбербанк Онлайн. Вводит мой телефон, на экране высвечиваются моё имя и отчество: «Юлия Мигелевна М.»

Он смотрит на меня, потом на телефон. Потом на телефон и снова на меня. Такое впечатление, что в этот момент у меня выросла собачья голова или уши царя Мидаса.

Узбек забывает, что делал. Хлопает себя руками по бёдрам, предвкушая удовольствие, и разражается кудахтающим смехом.

– Ты какой национальности? – спрашивает он.

Я становлюсь мрачной, потому что мне уже давно надоели эти расспросы. С детства.

– У меня отец кубинец, – поясняю я.

– Кубанец?! – громко интересуется узбек.

– Ку-би-нец! – по слогам разъясняю я. – Из Кубы. Из Латинской Америки!

Клиент выпячивает губы от удовольствия. Причмокивает.

– А как его звали-то?

– Что не ясно?! – сержусь я. – Его звали Мигель. Если точнее – Мигель-Анхель.

Меня уже раздражает эта сцена. Я готова плюнуть на выручку в две тысячи рублей и выгнать узбека за дверь.

– А ты испанский язык знаешь? – дышит мне в лицо клиент единственным зубом.

– Немножко…

Теперь вишенка на торте:

– А знаешь, как твоё имя будет по-испански?! – в восторге вопит узбек и заходится смехом: – Хулия! Ху-ли-я!

Вот так и живу всю жизнь. Теперь ещё и Сбер выдает меня при каждом удобном случае.

С отчеством вообще не всё ладно.

В бытность моей работы на Московском вокзале мне приходилось общаться с большим количеством людей, неутомимо стремившихся называть меня по имени-отчеству. А я была молода. Мне был стеснителен даже сам факт обращения ко мне по отчеству. Тем более, по такому квадратному, сразу выдававшему во мне «агента иностранной разведки». Поэтому я представлялась Юлией Михайловной.

Но тут меня выдала внутренняя железнодорожная электронная почта, в которой было прописано моё имя-отчество по паспорту. Однажды мне позвонила другая сотрудница и сказала в трубку:

– Ничего не понимаю. В электронной почте нет никакой Юлии Михайловны Миланес. Есть Юлия Мигелевна. Это вы?

– Я! – промямлила я.

– Что вы голову людям морочите?! – рассмеялась она. – К вашему сведению, я вообще Зарема Хамзатовна. Понятно?

С моей фамилией тоже много казусов. С самого детства, и в садике, и в школе считалось, что в моей фамилии ударение на последнюю гласную букву – на букву «е». На прибалтийский манер. И только во взрослом возрасте выяснилось, что ударение падает на букву «а». У меня фактически началась новая жизнь, в которой я поправляю всех старых друзей, делающих ошибку в моей фамилии. Их, правда, осталось не так много, чтобы из-за этого переживать.

Так что я – довольно странный гибрид матерного испанского имени с квадратным отчеством и прибалтийской фамилией.

Вторая фотография

Есть у меня одна фотография из моего счастливого детства, которой я раньше стыдилась, а теперь смеюсь, на неё глядючи.

На этой фотографии мне примерно пять лет, и сделана она у прабабушки Люси в Горелово. Летом.

Там (в Горелово) был свой мир и свой колорит. Поскольку прабабушка Люся родилась до революции, у неё имелись свои представления о том, как должен выглядеть здоровый ребёнок из порядочной семьи.

Вы, наверное, подумали, что меня одевали в кисейные платья с рюшами? Нет же!

Дореволюционное происхождение прабабушки Люси с прапрабабушкой Паней покрыто мраком. Старая Прасковья имела фамилию по мужу Гончарова, а имение в Тверской области, откуда происходит наша русская ветка, как раз и принадлежало Гончаровым (дворянской семье). Причем, не очень понятно, откуда у нас эта фамилия.

Первая версия, выдвинутая мной, заключается в том, что мои предки были крепостные крестьяне и при отмене крепостного права получили фамилию своих бывших хозяев. Говорят, такое практиковалось.

Но тут маленькая неувязочка. Дело в том, что прабабушка Люся – поповна. Муж прапрабабушки Пани был священником захудалого прихода в селе Базарово Тверской области. А в священники шли младшие дети из обедневших дворянских семей.

Понимаю, что теперь, когда абсолютно все находят у себя благородные корни, вторая версия выглядит вычурно и нелепо.

Но, тем не менее, вернемся к кисейным платьям.

Мой деревенский вид был что надо, по прабабушкиным представлениям. Я ходила чуть ли не в лаптях.

Прабабушка берегла даже ленты для кос, которые советская промышленность выпускала без всякого дефицита. Хорошо характеризует мою внешность тех времен тот факт, что в мои тонкие длинные косички вплетали разноцветные обрезки от ветоши, которые прабабушка собирала, будучи уборщицей на меховой фабрике «Рот-Фронт».

Что может быть унизительнее? Даже не ветошь, а обрезки от ветоши!

Прабабушка Люся считала, что климат в Ленинграде очень холодный. Примерно как на Северном полюсе. Поэтому я всегда должна была быть тепло одета. Даже в тридцатиградусную жару я носила шерстяные колготки со слабой резинкой. Мало того, что они были со слабой резинкой, так ещё и куплены на вырост, поэтому живописными морщинами спускались по моим пухлым ногам. Внизу эти пухлые ноги завершались сандалиями (слава богу, что не болотными сапогами!), состоящими из деликатных, тонких полосочек кожзаменителя. Пальцы ног были разделены этими полосочками и казались небольшими осьминогами.

Сверху? Вы же помните, что я жила практически на Северном полюсе? Поэтому сверху был акриловый свитер, как теперь говорят «с анималистическим рисунком». То есть он копировал расцветку зебры. Свитер был мамин, поэтому мне закатывали рукава.

А живот и ноги обтягивала юбка в красную и коричневую клетку.

Любой модельер, хоть детский, хоть взрослый, сошёл бы с ума, увидев такой look.

Теперь немного о моей комплекции. Деточка была крупной. На питании деточки, в отличие от одежды, прабабушка Люся не экономила.

До сих пор в анналах памяти сохранилось корытце свежего творожка, привезённого Люсей с базара, с клубничным вареньем, которым меня кормили на завтрак. Помню, один раз я не выдержала пытки творожком, выбежала из-за стола и ринулась на улицу. А прабабушка, держа в одной руке корытце, а в другой – ложку, принялась меня догонять. Видимо, рассчитывала запихать в меня свежий творожок на бегу.

Скоро уже доберемся до развязки. Пока накидаю ещё немного деталей.

В ту пору я дружила с девочкой Таней на два года старше меня. Она была из семьи военных, и сама всегда отличалась военной выправкой. Таня была стрижена строго «под горшок», и ни одна волосинка не выбивалась из её прически. Белые гольфики с помпончиками никогда не морщились на её стройных голенях. Туфельки были аккуратно подобраны к платью. Она не сутулилась, не кривлялась и ещё много всяких «не».

И вот Танин папа-военный позвал профессионального фотографа, чтобы запечатлеть девочек, стоящих на гореловской улице.

В тот момент, чтобы вы ещё лучше представляли мой вид, я ела батон, разрезанный пополам и густо намазанный сметаной с клубничным вареньем.

Фотограф был очень доволен. Танин папа рассчитывал, что фотограф «снимет девочек». Но фотограф снял только меня. Я была интереснее и колоритнее девочки в аккуратных гольфиках с помпончиками.

Итак, вот эта фотография: деревенская улица, половинка девочки Тани в качестве мебели и я, во всей своей красе, увлечённо жующая батон.

Фотография сделана приблизительно в 1982 году.

Сейчас я прекрасно понимаю фотографа, потому что сама немного снимаю. Но тогда… Это был провал! Когда он принёс мою фотографию маме, она меня отлупила. Ибо нечего в таком виде фотографироваться, только родню позорить.

И я много лет испытывала чувство вины, глядя на эту фотографию. За то, что я толстая. За то, что плохо одета. За этот чёртов батон. За обрезки от ветоши!

При чём тут мой папа?

Когда я смотрю сейчас на эту фотографию, я очень смеюсь, представляя, что было бы, если б её послали моей родне на Кубу. Вот бы они … удивились!

Черножопая

Как я уже говорила, от отца мне достались только нерусские внешность и имя с фамилией. Про имя с фамилией поговорила, потом об этом продолжу. Теперь немного про внешность.

Собственно, внешность человека, его этническая принадлежность – это пароль «свой-чужой». Так же, как и речь.

Русская речь у меня, слава богу, правильная, но и это не спасает от нападок из-за внешности. Среднестатистический россиянин не особо понимает, кто перед ним, он отслеживает маркеры «свой-чужой». Причём, чем ниже уровень развития у человека, тем сильнее он гордится своей национальностью. Так я побыла «черножопой» и оказалась чужой в своей родной стране.

Это случается повсеместно. Помню, один раз на поэтическом вечере я читала свои стихи, и вдруг из-за ближнего столика прилетела фраза:

– У нас что, теперь черножопые делают русскую литературу?

Хорошо бы русским при этом помнить, что черножопее Пушкина ещё никого в русской литературе не было.

Разумеется, в тот день я пришла домой в плохом настроении.

Я сдаю комнату в своей квартире, и жилец у меня узбек. Мы с ним дружим, и я поделилась с ним этой ситуацией.

– Жопу мыла? – с иронией спросил у меня он. – Посмотри-ка, жопа не чёрная?

Хорошо ему шутить, когда он – член своей диаспоры. У него общение, национальные праздники. Братья-сестры, как они говорят.

Мы, полукровки, никуда не можем прибиться.

С рождения я христианка и крещена прабабушкой Люсей в православие, то есть не годна к близкому общению с магометанами.

Я же с рождения имею оливковую кожу, прямой нос, чёрные глаза и волосы, то есть маркеры принадлежности к другой цивилизации, Как правило, эти маркеры опознаются как восточные.

– Вот! – говорят русские (из тех русских, которые любят рассуждать на диване о миграционной политике государства). – Узбеки должны принять нашу культуру, а не лезть к нам со своей!

Это большое лукавство. Желание сломать непонятные чужие устои, принизить, оторвать и выбросить. На моём примере становится очевидно, что никакой человек с природным маркером чужой цивилизации не будет принят русскими, как свой. Как бы хорошо этот человек ни знал русский язык, русскую культуру.

Или вот ещё пример.

У меня есть знакомая, с которой я училась в институте. Эта женщина, с которой мы теперь прекратили общение, очень любила рассуждать о миграционной политике.

Как-то раз мы сидели в летнем кафе турецкой кухни, и речь зашла как раз об этом.

– Надо стенка на стенку, если государство умыло руки! – горячо произнесла она.

В это время прошла узбекская официантка (кафе-то турецкое!), и меня посетила мысль, что всё хорошее, что есть у кавказцев и азиатов, русские приписывают себе. Например, кавказскую кухню. Русские делают одолжение, кушая хорошую, вкусную и дорогую кавказскую кухню, потому что они предоставляют работу и платят деньги. А так-то грузины – люди второго сорта.

– Как ты можешь такое говорить?! – не менее горячо ответила я. – Вот мы сидим и едим пахлаву. Я же первая пострадаю, если стенка на стенку. Потом будете мне на похороны собирать.

Но она словно не слышит, ощерилась:

– Они наши рабочие места забирают!

Я уже ору:

– Я! Я забираю ваши рабочие места! Ты со мной пахлаву ешь!

Но её мозг так устроен, что она не может детализировать проблему. Либо допускает, что можно пожертвовать институтской подругой ради великой русской национальной идеи.

Совсем плохо у нас, полукровок, со вступлением в брак.

У русских мужчин в принципе очень плохо со вступлением в брак. Они не любят, они занимаются любовью. Не хотят строить семью. Делают бесконечные расстановки отношений. А потом к сорока годам рассуждают о проблеме мужского одиночества.

В отношении полукровок их обычно очень тянет «переспать с латиночкой». А вдруг у неё не так, как у русских, а поперёк? Как там у них с темпераментом? Потянет на Шакиру? Спешу заверить, что у нас всё то же самое.

Серьёзные отношения с полукровкой никто не рассматривает. Никто не хочет детей-полукровок.

Я ничего не имею против восточных мужчин, но восточные мужчины, которых в Питере множество, женаты. Неженатых узбеков вообще не бывает. Им родители уже в семнадцать лет говорят, что пора остепениться и подумать о детях.

Опять же, вопрос религиозной принадлежности.

Как-то у меня возникла потребность поделиться с этим с мамой.

– Не выдумывай! – бросила мне она. – Ты такая яркая, необычная, интересная!

Ну конечно! Я опять выдумываю!

Я такая яркая, необычная, интересная… Только черножопая.

Мой бывший муж, как я теперь понимаю, женился на мне от безысходности. Просто прибился к семье, стоящей выше по статусу, чем его родительская семья. К семье более-менее обеспеченной, со связями и жилплощадью. И так же быстро бросил меня, стоило ему только встать на ноги. Моя этническая принадлежность – не единственная причина распада нашей семьи, но существенная.

В нашем скоротечном браке родился сын, тоже, естественно, полукровка, похожий на меня и на деда-латиноса как две капли воды. И имеет те же самые проблемы с одиночеством, что и я. Со своей второсортностью, по сравнению с этническими русскими. Он ещё, может быть, не ощутил её (второсортность) в полной мере по молодости лет, но ему это предстоит. Ему нужно вдвое больше пробивной силы, чтобы устроиться в жизни, чем человеку со среднестатистической внешностью.

Большой специалист по продажам

Многие считают, глядя на мою внешность, что я умею торговаться и продавать, ведь торговля у восточных людей в крови. Ничего подобного, меня любой таджик ломает о колено, стоит только ему начать торговаться.

Расскажу, как я продавала на Авито велосипед сына и свой старый телефон.

Велосипед был очень дорогим, стоил больше десяти тысяч рублей, но после того как мой сын переехал на съёмную квартиру, оказался невостребованным и занимал место в квартире. Я подала объявление о продаже, выставив заведомо низкую цену в две с половиной тысячи рублей.

Но таджики всё покупают за тысячу. Они считают, что тысяча – это справедливая цена за всё, начиная от лаваша и заканчивая «Ламборгини».

Итак, я договорилась, что ко мне придёт на просмотр велосипеда один таджик. Он пришёл вовремя, слегка осмотрел велосипед, присел на стул, согнув спину, и выставил мне под нос указательный палец правой руки:

– Тысяча!

Теперь я знаю, что когда выставляют один палец, у таджиков это означает тысяча.

– Нет! – терпеливо сказала я. – Этот велосипед стоит больше.

– Я такой велосипед много купиль, – заявил таджик и снова выставил мне под нос указательный палец.

Я сделала ему знак уходить. Таджик нехотя поднялся и поковылял к двери. Я думала, что представление закончилось, но не тут-то было.

На следующий день раздался звонок в дверь. На пороге стоял тот же самый таджик.

– Пришел велосипед купить, – поведал он мне, и я, которой срочно нужны были деньги, снова впустила его в квартиру.

На этот раз он долго осматривал велосипед, вернее, старательно ощупывал шины.

Наконец он поднялся с колен, выкинул перед моим носом указательный палец и гордо высказался:

– Тысяча!

Я довольно невежливо приказала ему идти туда, откуда его мама родила.

– Требуется ремонта! – настаивал таджик. – Шины совсем плохая!

Я снова указала ему на дверь, но он не отступал:

– Я за тысяча десять таких куплю!

Это был новый двухлетний горный велосипед.

Наконец этот орёл гордо удалился. Но, видимо, мой хороший велосипед ему очень приглянулся, потому что и на третий день я обнаружила его на пороге.

– Пришёл велосипед смотреть?! – гневно спросила его я.

– Нет! – скромно ответил он. – Вчера смотрель, сегодня пришла покупать.

И торжественно выкинул мне под нос указательный палец правой руки, громогласно заявив:

– Тысяча!

Я сначала протёрла глаза, потом усомнилась в своих ушах, потом мне отказал разум. Таджик меня сломал.

– Бери за тысячу, – устало сказала я.

Мне правда очень нужны были деньги, а других покупателей не намечалось.

Таджик радостно потёр руки, и у него заблестели глазки.

Через какое-то время я продавала старый телефон. Опять же, таджику, только другому.

До него мне написало человек десять таджиков с очень выгодным предложением продать им телефон за тысячу рублей. Но я отнеслась к их выгодным предложениям индифферентно.

Разумеется, этот таджик пришел по объявлению с Авито смотреть телефон прямо ко мне на квартиру. Но я сразу с порога его предупредила:

– За тысячу не отдам!

Глупая русская испортила ему всё удовольствие от торговли, потому что он как раз поднял руку, чтобы выкинуть указательный палец.

Таджик проверял телефон досконально. Телефон был хороший, я аккуратно пользуюсь вещами. Наконец он промямлил:

– Мне для дочери! – у него на лбу при этом появилась единица с тремя нолями.

– За тысячу не отдам, – снова сурово ответила я.

– Я подумаю! – ответил он.

Он купил телефон на второй день за три с половиной тысячи. Видимо, цифровая техника внушает таджикам больше уважения, чем средства передвижения. У него, наверное, всё сознание перевернулось от такой суммы.

Но у меня был ещё один старый телефон, который я выставила на Авито на следующий день.

Тот же таджик мне написал в чате снова:

– У тебя есть ещё один телефон? Ты что, богатый?

Да, я очень богатая, продаю барахло на Авито. Сарказм.

– Будете брать? – огорошила я его.

– Завтра, – взял он паузу на раздумье.

Очевидно, второй телефон ему нужен не был, но он решил, что надо хоть что-то с меня поиметь, раз я «богатый».

– Давай немного побалуемся? – написал он мне в чате Авито на следующий день.

«Да он ещё и игрун! – с сарказмом подумала я. – Баловник! Слово-то какое знает!»

И забанила его к чертям собачьим.

На следующий день раздался звонок в дверь (благо мой адрес знают все авитовские азиаты). На пороге стоял этот таджик. Я приоткрыла дверь на цепочку.

– Пришел снова смотреть телефон, – пояснил он. – Мне для вторая дочка нужно.

А мне, как обычно, нужны были деньги. Я вынесла телефон на лестничную площадку.

– Какой пароль? – спросил он, водя пальцем с грязным ногтем по экрану.

– 1977.

– Твой год рождения? – Глазки таджика цепко скользнули по моему уже траченному молью лицу. – А я на десять лет моложе! – радостно завопил он. – Давай дружить!

Ну конечно! Ведь все русские кидаются на молодое тело таджиков!

И этого хорошего человека я невежливо отправила в то место, откуда он родился.

Вот такая у нас дружба народов.

Яблоки на Кубе

Если дальше развивать тему моей внешности, то в Горелово (и не только) многие принимали меня за цыганку. Это было в те времена, когда про азиатов никто и не слышал, а кавказцев можно было встретить только на рынке.

Когда родились брат и сестра (они разнояйцевые близнецы), мне было двенадцать лет, но я была девочка очень развитая физически и мне можно было дать не двенадцать, а шестнадцать-семнадцать лет.

Двойня в семье – это такое стихийное бедствие, что любой человек годится в помощь, даже сопливый подросток. Прабабушка Люся была уже очень стара и едва справлялась с одним ребёнком, а тут двое! Мы с ней разделили усилия: я возилась с братом, а прабабушка – с сестрой.

Разумеется, в свои двенадцать я ничего толком не умела – ни накормить, ни смесь подогреть, ни спать уложить. Поэтому я брала маленького брата на руки и тупо ходила с ним по Горелово.

Брат мой был (и есть) похож на своего отца (моего отчима), то есть круглоголов и рыж. Поэтому, когда гореловские обыватели встречали меня на улице с ним на руках, они обычно цокали языками и приговаривали:

– Надо же! Цыганка такого рыжего родила!

Вскоре по Горелово разнёсся слух, что Люськина правнучка в подоле принесла, да ещё такого рыжего. А потом деревенских обывателей огорошили новостью о том, что детей вообще-то двое. И они принялись меня жалеть следующим образом:

– Ну дура-то она дура и есть! Куда теперь с двумя детьми? С одним нашла бы себе какого-нибудь плохонького или кривенького, а двух-то куда? Вот Люське села на горб на старости лет, теперь такую ораву корми…

Прабабушке Люсе в ту пору было семьдесят восемь лет, и физически ей уже на горб сесть было невозможно, но гореловских это не смущало.

Особенно меня оскорбляло не то, что у меня выводок детей, а то, что в женихи мне прочили «какого-нибудь плохонького или кривенького». В ту пору я твёрдо верила, что встречу достойного мужчину, а лучше – принца на белом коне.

Каждый раз, когда я шла с братом или сестрой по посёлку, местные останавливались и заговаривали со мной с унизительно-жалостливыми интонациями:

– Что же ты так? Люська не досмотрела!

Я популярно объясняла, что это мои брат и сестра, но мне никто не верил. Считалось, что родила я, а мама приняла на себя «мой позор» и усыновила детей.

Вообще такой полёт мысли характерен для тогдашних гореловских обывателей. Тогда не было никаких «жареных» новостей в газетах, вся жёлтая пресса заключалась в бабских сплетнях у плетней: кто с кем и кого нагулял.

В ту пору за мной уже ухаживал будущий муж, бывший тогда совсем мальчишкой. И вот, новости о моей многодетности донеслись до его матери. В тот день, когда ей соседки открыли глаза на аморальность будущей невестки, она выскочила на улицу перед нашим домом и принялась кричать:

– Проститутка! Моего решила охмурить, а сама с двумя детьми!

Мой «плохонький и кривенький» густо покраснел, но свою мать унять никак не мог. Так она и орала сиреной у нашей калитки. Хорошо, хоть ворота дёгтем не вымазали.

Занавес.

***

Недавно меня опять приняли за цыганку. Я попала в облаву на цыган.

Дело было на Московском вокзале. Стою у входа на станцию метро «Площадь Восстания», примус починяю, то есть, как водится, курю. Вокруг стоят цыганки (многие с детьми на руках, точь-в-точь как я в своё время с братом) и стреляют сигареты. Дать сигарету цыганке – то же самое, что сказать мужчине-азиату, что ты не замужем. Многие цыганки вообще не курят, просто так они проверяют, кто из прохожих к ним лояльно относится, чтобы потом этих прохожих обобрать. Извините, погадать.

И вдруг меня очень вежливо, но твёрдо берёт под локоток женщина-полицейский и ведёт в автозак на проверку документов. А автозак уже доверху набит цыганками.

Мне почему-то совсем не страшно, и меня ничто не возмущает. Я кручу головой во все стороны, осматриваясь в новой для себя ситуации.

Начали проверку документов, доходит очередь до меня. Слава богу, паспорт я всегда ношу с собой. Полицейский раскрывает паспорт и громко читает:

– Миланес Юлия Мигелевна!

Дальше он уже листает мой паспорт, как интересный детектив. Типа, интересно, чем же дело закончится.

– У меня отец кубинец, – поясняю я. – А мама – русская.

– Нагулянная ты, выходит? – поинтересовалась сидящая рядом старая цыганка.

– Почему? – спокойно отвечаю я. – Я в браке родилась.

Я вообще уже давно привыкла к разным вариантам своей нагулянности.

– Живёте рядом? – полицейский уже улыбается чему-то.

– Ага! – подтверждаю я.

Он взвешивает мой паспорт на ладони, словно принимая какое-то решение. Потом протягивает его мне.

– Хорошо сейчас на Кубе! Там, небось, сейчас яблоки и апельсины! – говорит он мечтательно. – А у нас зима!

– Там тепло, там яблоки! – подшучиваю я над ним фразой из известного (мне) советского фильма.

Он прибавляет:

– Вы свободны!

Цыганки провожают меня тоскливыми взглядами.

– Чой-то? – возмущаются они. – Эту выпустили, и нас выпустите!

Я иду по улице и улыбаюсь, снег падает мне на лицо. А что? Хоть какое-то приключение в моей скучной жизни, сюжет для небольшой заметки.

Вот такие яблоки с апельсинами.

Параллельная реальность

Когда-то мне довелось стать кумиром молодежи (курам на смех!)

Я сама была в выпускных классах средней школы, и у меня была школьная подруга по имени Катя. Но речь пойдёт не о Кате, а о её младшей сестре – Насте. Настя была младше нас на семь лет.

К тому времени я перестала быть толстым неуклюжим ребёнком, как это часто бывает у подростков, и стала стройной девушкой, красивой, как экзотическая птица.

Эти несколько лет мне хорошо запомнились, потому что больше никогда в жизни я не была красивой. Вернее, не чувствовала себя красивой. После родов в двадцать четыре года вся детская тучность вернулась ко мне с лихвой, и я опять стала среднестатистической непривлекательной женщиной.

Настя же обещала вырасти в русскую красавицу. В свои девять лет она была красива исконно русской красотой: тут и крупные глаза, синие, как озёра, и носик уточкой, и вьющиеся тёмно-русые волосы.

Но она не обращала внимания на свои достоинства, они ей казались незначительными. Её привлекала моя экзотическая красота.

Всё во мне её восхищало: и моё раннее курение, и привычка одеваться в красное, и манера красить глаза под «героин-гёрл».

У них с Катей была очень строгая мама, которая одевала их под тургеневских девушек конца девятнадцатого века. Понятно, что маленькой девочке тоже хотелось притягивать взгляды юношей (хотя я притягивала взгляды только кавказцев и азиатов).

И Настю, и Катю, как показало время, ждала счастливая женская судьба в удачных замужествах. В отличие от меня.

В общем, у Насти завелась кукла, которую звали Юлия Миланес. Это была не обычная советская большеголовая кукла, а только входившая тогда в детскую моду подделка на Барби.

Сначала кукла одевалась скромно – в закрытые блестящие купальники, сделанные из обрезков. Но Настя была труженица нитки и иголки, и кукла начала обрастать гардеробом: у неё появилось красное вечернее платье, а на длинных чёрных волосах красовалась огромная «золотая» советская прищепка для занавесок.

Обросла кукла и шубами. Одну – собачью, в пол – Настя сшила любимице, срезав мех с капюшона своей куртки, за что ей досталось от матери. Вторая шуба была из лебяжьего пера, то есть из старой детской шапки-капора на лебяжьем пуху. Уже тогда эта кукла была чудом в перьях, как и её хозяйка.

И вот, Юлия Миланес начала дефилировать по Настиной квартире в модельных нарядах и вести себя, как боевая подруга нового русского: курить, пить и ругаться матом.

Вскоре кукла потребовала себе лимузин. Его купил Настин папа – игрушечный красный автомобиль с некрутящимися колесами.

И, разумеется, у Юлии Миланес было множество Кенов, которые падали к её ногам. Кукла кокетничала, строила глазки и, страшно сказать, спала с некоторыми Кенами под одним одеялком.

В ход пошёл даже английский язык, который Настя изучала в школе: кукла Юлия Миланес начала разговаривать на английском и встречаться с иностранными миллионерами.

Мама Насти о приключениях куклы ничего не знала, иначе пресекла бы всё на корню. Она, повторюсь, была сторонницей строгого воспитания и запретов. Но любой запрет – это повод его нарушить. Особенно, когда девочка из бедной семьи мечтает о красивой жизни.

Образовалась какая-то параллельная реальность, в которой Настя жила не с мамой, а с куклой.

Настя перестала играть в куклы, повзрослев как-то внезапно. Она заневестилась, но во время походов на модные в то время дискотеки всегда представлялась молодым людям моим именем и рассказывала душещипательную историю об испанском (не кубинском!) папе, который вынужден был покинуть страну по независящим от него обстоятельствам.

Так моя сиротская история стала чужим семейным преданием.

Настя не смогла получить образования, рано вышла замуж и родила девочку. Я уже давно о ней ничего не слышала, но в то время, когда я её ещё помню, повзрослевшей и рано, в двадцать лет, поседевшей, они с мужем жили очень бедно. Настолько бедно, что не могли себе позволить новых игрушек для своей девочки. Их дочь играла с одетой в уже траченную молью шубу куклой Юлией Миланес – имя куклы сохранилось и в следующем поколении.

После каждой игры куклу аккуратно укладывали вместе с лимузином в сервант, как величайшее семейное достояние. Там, среди советских хрустальных стопок и фарфоровых сервизов, она и улыбалась всем своей белозубой нарисованной улыбкой – мечтой американского стоматолога.

Вечно юная кукла из чужого детства...

Однажды я видела сон, в котором на большой городской свалке валяется кукла Юлия Миланес со всеми своими причиндалами: купальниками, красным вечерним платьем, двумя облезлыми шубами и лимузином.

Сон в руку, как говорится. Туда ей и дорога: эта кукла не оправдала ничьих ожиданий.

Рамазан

От русских плавно перейдем снова к азиатам.

Единожды нечистый меня попутал сдать комнату в своей квартире таджику. Сдавала я через агента. Мне бы сразу понять, что жилец будет беспокойный: он всё время крутился на месте и переступал ногами. Темперамент, однако.

– Я – турок! – заявил он мне, едва придя в мою квартиру.

Я посмотрела на его физиономию и сразу поняла, что он не турок, а таджик. А новый жилец продолжал набивать себе цену:

– Вы не думай! – заявил он. – Я не с гор! Я – историк таджикского народ!

Историк таджикского народа приехал в Россию работать – правильно, где? – на стройке. Ручной бетономешалкой.

Следующее его заявление было таким:

– Я – религиозный!

Это сразу внушило мне уважение к нему. Религиозный человек не может быть плохим и глупым, по моему мнению.

Я сдала ему комнату, о чем очень скоро пожалела.

Шел мусульманский пост – Ураза. Во время поста они многократно читают молитвы, но перед молитвой обязательно совершают омовение (таджик благоговейно произносил «ОмОвение!» с ударением на две буквы «о» как коренной житель Вологды). Жилец прописался у меня в ванной. И даже ночью в квартире по несколько раз раздавался звон будильника, по которому таджик вставал и совершал омовение (с ударением на две буквы «о»).

Но это было только начало: приближался главный мусульманский праздник – Рамазан.

В одно прекрасное (но не очень) утро я проснулась от многоголосья чужой речи за пределами своей комнаты. Беспрерывно хлопала входная дверь.

Я оделась по-приличному и высунула нос в коридор. Там, скрестив ноги по-турецки, сидели два таджика в национальных полосатых халатах. Каждый держал в руках по пиале и ел руками таджикский плов. По рукам у них стекало масло.

– Вы кто? – осторожно спросила я.

– Мы брат жены! – ликующе провозгласили таджики.

Из комнаты жильца раздавался непрерывный гул голосов, из чего я заключила, что там находится примерно человек семь.

Я выдвинулась в столовую. На моем кремовом диване сидели, весело чирикая по-таджикски, четыре женщины в хиджабах. У их ног возились дети от года до семи лет. Простое деление показало, что на одну женщину приходится по три ребенка.

– Мы сестра брата! – поведали они мне.

В кухне на газовой плите ворчал и пукал огромный казан с пловом. Им заведовали два здоровых мужика.

– Мы брат брата! – громогласно провозгласил один и сунул мне в руки нечто похожее на белую засохшую говешку. Оказалось, это горный таджикский сыр из овечьего молока.Облагодетельствовав меня, братья брата принялись собирать горкой рис в казане.

В ужасе я решила заглянуть в ванную комнату. И там на краю чугунной ванны сидели два молодых мужика – видимо, сёстры сестры.

Я в панике вернулась к себе в комнату и заплакала. Жизнь меня к такому не готовила.

На следующий день я встала с твердым намерением выгнать таджика ко всем чертям. Я вызвала его на разговор, а он, брызгая слюной и перебивая меня, заявил, что гости приходят к нему только раз в году – отмечать Рамазан.

Время было глухое по части сдачи комнаты: только что началась специальная военная операция, и город опустел. Произошел великий исход приезжих из Питера – русские рванули в Казахстан и Армению, чтобы их не застали военные действия и чтобы не попасть под призыв, а иностранцы просто испугались и уехали домой переждать войну от греха подальше.

Я подумала и решила таджика не выгонять.

Вскоре я заметила, что в квартире завелось привидение. Таинственным образом исчезала еда из моих кастрюль. Кто-то курил в комнате жильца, пока он был на работе. В один прекрасный момент я заметила, как по коридору в сторону туалета пробежал незнакомый мужик с накинутым на голову капюшоном худи. Капюшон, видимо, был нужен, чтобы казаться маленьким и незаметным. Типа, мужик в домике.

Я взяла в руки швабру и с нею наперевес подождала незнакомца у дверей туалета.

– Брат брата?! – гневно проревела я, когда он, крадучись, выполз на свет божий.

В тот же день вечером таджики уверяли меня, что это временное неудобство и что брат брата вот-вот снимет себе жилплощадь.

Видимо, в этот момент на меня нахлынула моя шизофрения, а может быть, ситуация со сдачей комнат в аренду так и не выровнялась, но мы стали проживать втроём: я в большой комнате, а в восьмиметровой – жилец-таджик и брат брата.

На второй день такого совместного проживания брат брата совершенно освоился и, нежно улыбаясь, схватил меня за задницу. Наверное, от избытка чувств.

– Молодой ещё! – пояснил мне жилец. – Ещё шестидесяти нет!

Когда я выразила своё негодование, весёлая улыбка брата брата потускнела. Видимо, ему его выходка казалась очень уместной.

– Извините! – промямлил он. – Я на границе с Пакистаном служил, в голову раненый.

И тут я поняла, что мне совсем не кажется, что ситуация с жильцом-таджиком и братом брата выходит из-под контроля. Во мне выкристаллизовалась мысль, что я и так с ними мучаюсь, а дальше будет только хуже.

Я дала им две недели, чтобы они нашли себе новое жильё и съехали от меня.