Куба, любовь моя

Глава 1. Удар и стакан воды

Перед смертью Алексей Смирнов успел поставить себе диагноз.

Он вышел из корпуса после аккредитации, почти сутки не спал и на ходу смотрел в телефон. На экране кто-то прислал поздравление, длинное и наверняка душевное, но Алексей прочёл только первые две строки. Потом рядом взвизгнули тормоза.

Удар пришёлся слева, ниже рёбер. Телефон вылетел из руки, асфальт оказался перед лицом, а в животе разлилась тупая боль.

Разрыв селезёнки. Внутреннее кровотечение.

Сдать аккредитацию и немедленно стать собственным первым пациентом было даже смешно. Посмеяться Алексей не успел.

Теперь живот болел снова, только удар был ни при чём. Внутри сжималось, отпускало и опять сжималось, будто пустой желудок пытался переварить сам себя.

Алексей открыл глаза.

Над ним медленно вращались деревянные лопасти. На каждом обороте что-то поскрипывало в креплении, но воздуха от вентилятора почти не было. Жара лежала на коже вместе с потом, рубашка под спиной отсырела. Пахло старой пылью, керосином, пережжённым маслом и чем-то сладковато-гнилым, что могло быть мусором во дворе.

С улицы донёсся автомобильный клаксон.

Алексей дёрнулся и закрыл голову руками раньше, чем понял, что лежит не на дороге. Под ним был тюфяк, набитый чем-то комковатым, а над головой — потолок с тёмными разводами у стены.

Несколько секунд он слушал собственное дыхание. Воздух входил свободно. Рёбра не болели. Живот был мягким, если не считать голодных спазмов. Ни крови во рту, ни слабости после массивной кровопотери, ни разлитой боли.

Может быть, больница. Очень плохая больница.

Он убрал руки от лица и посмотрел на них.

Кожа была смуглой. Запястья — тоньше его собственных, пальцы — длиннее. На указательном виднелся небольшой белый шрам, которого Алексей не помнил. Ногти подстрижены коротко, в складках остались тёмные следы въевшейся грязи.

Он согнул пальцы, повращал кистями, ощупал предплечья. Руки слушались без задержки. Чувствительность сохранялась. Никакого онемения, никакого тремора.

Чужими они от этого быть не перестали.

Алексей сел. Комната качнулась, в глазах потемнело, и ему пришлось ухватиться за край тюфяка. Головокружение прошло быстро, оставив после себя тошноту и кислый привкус во рту. Тело было молодым, но истощённым: рёбра проступали под кожей, штаны держались на бёдрах только благодаря затянутому ремню.

Возле стены стоял стол с одной кривой ножкой. На нём лежала жестяная кружка, а рядом темнел засохший кофейный след. Расшатанный стул, деревянный ящик, керосиновая лампа без стекла, окно с москитной сеткой вместо рамы. Штукатурка когда-то была голубой, но теперь цвет сохранился только в углах.

На ржавом гвозде возле двери висело зеркало.

Алексей поднялся не сразу. Сначала посидел, пережидая очередной спазм, потом поставил босые ноги на тёплые доски. Тело знало, как сохранять равновесие, хотя ощущалось непривычно лёгким. Он сделал два шага, остановился и только после этого подошёл к зеркалу.

Трещина пересекала отражение от левого виска до подбородка.

На Алексея смотрел худой черноволосый парень лет девятнадцати. Кожа смуглая, лицо узкое, на щеках проступила редкая щетина. Прямой нос с небольшой горбинкой, сухие губы, тёмно-карие глаза. Волосы слегка вились и торчали так, словно их расчёсывали пальцами, да и то неделю назад.

Алексей потрогал нос. Отражение повторило движение.

— Ну что, Смирнов, допрыгался, — произнёс он по-русски.

Голос тоже оказался чужим: ниже, чем ожидалось, и хриплым от жажды.

Никто не ответил. За стеной женщина бранила ребёнка, на улице продавец тянул длинное, певучее название своего товара, а вентилятор продолжал скрипеть. Никакого белого коридора, сияния и покойных родственников. Если загробная жизнь существовала, обставлена она была бедно.

Он вернулся к столу и взял кружку. На дне не осталось ни капли. Рядом лежала сложенная вчетверо газета. Заголовки Алексей прочёл сразу и только после второго абзаца понял, что они напечатаны по-испански.

Этого языка он прежде не знал.

Во всяком случае, не настолько, чтобы без труда разбирать заметку о заседании кабинета министров. Однако слова складывались в смысл сами собой. Он попытался вспомнить, как будет по-испански «окно», и взгляд невольно переместился к москитной сетке.

Ventana — окно. На стол он посмотрел уже намеренно: mesa. Вода в пустой кружке называлась agua. Испанские слова не вспоминались и не переводились — они сразу обозначали вещи, будто Алексей пользовался ими с детства. Так рука в темноте тянется к выключателю раньше, чем успеваешь сообразить, на какой стене он находится.

С прошлым владельца тела этот фокус не работал. Алексей зажмурился, напряг память и получил несколько разрозненных картинок: двор с чугунной колонкой, резкий запах спирта, крупные мужские руки, державшие деревянную трубку. Кому принадлежали руки, он не знал. Имена не приходили, лица расплывались, а попытка вспомнить родителей оставила после себя только неприятную пустоту.

Он развернул газету и нашёл дату: 15 июня 1951 года. Проверил ещё раз, потом перевернул страницу, словно на обороте могли напечатать другую.

За москитной сеткой трещал репродуктор. Диктор назвал Гавану, президента Карлоса Прио Сокарраса и перечислил очередные достижения правительства. Голос у него был густой и какой-то сытый что ли... уверенный... В животе заурчало.

Алексей ещё раз перечитал дату, затем посмотрел на голые стены, пустую кружку и рёбра, заметные под смуглой кожей. Итак, Гавана, июнь пятьдесят первого. До ординатуры он всё-таки добрался — правда, не до той и не совсем живым.

В комнате нашлось немного. В кармане брюк лежали две пуговицы, обрывок нитки и табачная труха. Под тюфяком пряталась бритва, которой можно было разве что скоблить подошвы. Алексей проверил полки, заглянул под стол, после чего выдвинул единственный ящик. Там стоял кожаный саквояж, потёртый на углах и испачканный внизу белёсыми потёками.

Он поставил находку на стол и повозился с замками. Левый открылся под большим пальцем сам собой. Правый пришлось приподнять и нажать сбоку. Откуда он это знал, Алексей понятия не имел, однако руки явно пользовались саквояжем не впервые.

Внутри лежало всё медицинское имущество хозяина тела. Скальпель с деревянной рукоятью; на несъёмном лезвии возле кончика виднелась щербина. Хирургический пинцет был слегка погнут, но концы сходились. Рядом нашёлся единственный кровоостанавливающий зажим. Алексей несколько раз сжал кольца, проверил замок и отложил инструмент: этот хотя бы работал.

Две хирургические иглы хранились в бумажном пакетике вместе с остатками шёлка. Нить успела собрать пыль и пахла старой кожей. Ещё имелись бытовые ножницы с ржавчиной у колец, два многократно стиранных бинта, клочок ваты, целый ртутный термометр и склянка с парой глотков спирта. От жидкости тянуло карболкой.

На дне, отдельно от остального железа, лежала деревянная акушерская трубка, завёрнутая в чистую тряпицу. Алексей взял её осторожнее, чем скальпель. Дерево потемнело и стало гладким там, где его годами держали пальцами. Он ещё раз повертел трубку, и ладонь сама перехватила её так, как требовалось для осмотра. Тело помнило работу лучше, чем имя прежнего владельца.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Если заболеет Наполеон, я готов.

Шутка прозвучала неплохо, но оценить её было некому.

Он закрыл саквояж и снова проверил одежду. Денег не было. Вообще. Ни монеты, ни спрятанной купюры, ни продукта, который можно было съесть. В шкафу обнаружилась только горсть соли, а в жестянке из-под кофе сидел дохлый таракан.

Желудок сжался.

Украсть еду? Попросить у соседей? Вчерашний выпускник медицинского вуза, переживший смерть и переселение в чужое тело, мог бы отнестись к подобным мелочам философски. К сожалению, философия калорий не содержала.

В дверь забарабанили.

Алексей вздрогнул и сразу разозлился на себя. С улицы вновь послышался клаксон, но теперь он заставил себя не пригибаться. Вместо этого взял саквояж за ручку и подошёл к двери.

Засов застрял. Руки сами приподняли створку, после чего дерево поддалось.

За дверью стоял босой мальчишка лет десяти. На нём висела рубаха с чужого плеча, перехваченная верёвкой. Одно ухо заметно оттопыривалось, и мальчик то и дело прикрывал его ладонью. На коленях темнели свежие ссадины.

— Доктор Алехо, скорее! — выпалил он. — Роса плачет, а малыш уже почти не кричит. Со вчера водой утекает.

Алексей задержался на имени.

Алехо. Значит, так звали человека в зеркале.

— Куда утекает?

Мальчик посмотрел на него с сомнением.

— Из него. Поносом. Донья Мерседес дала отвар, но он ничего не держит. Роса сказала привести тебя.

— Почему меня?

— А кого ещё? — Пацан убрал ладонь от уха и тут же вернул её обратно. — Ты мне колено перевязал, когда я об железо распорол. Помнишь? Даже не загноилось.

Это было уже что-то. Владелец тела умел делать перевязки и, судя по саквояжу, где-то учился. Не врач, иначе имелись бы документы, инструменты и хотя бы еда. Медбрат, санитар, недоучившийся фельдшер — вариантов хватало.

— Как тебя зовут?

Мальчик нахмурился.

— Пако.

— Конечно, Пако. Я проверял.

— Ага, — без всякой почтительности отозвался тот. — Ещё скажи, что меня зовут Хуан.

Алексей невольно улыбнулся. Пако заметил и тоже расплылся в улыбке, словно только этого и ждал.

Идти к больному ребёнку было опасно. Он не знал местных правил, не понимал, чего умел прежний Алехандро, и не имел права лечить даже в собственной эпохе без надзора. Шесть курсов и аккредитация не делали из него опытного врача. Тем более детского.

Если младенец умрёт, никто не станет разбираться в степенях обезвоживания и отсутствии лекарств. Здесь его знали. Здесь от него чего-то ожидали.

Можно было закрыть дверь и сказать, что он болен.

Из соседней комнаты потянуло жареным луком. Желудок отозвался так громко, что Пако опустил взгляд на его живот.

— Роса даст поесть, — сообщил мальчик деловым тоном. — Наверное.

На таком уровне социальной лестницы врачебная этика становилась удивительно понятной.

— Жди.

Алексей нашёл гуаяберу, понюхал её и решил, что выбирать всё равно не из чего. Ткань была грубой, многократно стиранной, но чистой. Он застегнул рубаху, взял саквояж и вышел в коридор.

— И давно ребёнку плохо?

— Со вчера. Сначала кричал, потом спал. Роса его будит, а он глаза открывает и опять спит.

— Кровь была?

— Где?

— В испражнениях.

Пако дёрнул плечом.

— Не знаю. Там всё грязное.

Они спустились по деревянной лестнице во внутренний двор. Позже Алексей вспомнил нужное слово — solar: старый дом с комнатами для множества семей и общим двором. Здесь жили сразу, тесно и без возможности скрыть чужую беду.

Между галереями висели простыни, рубахи и детские пелёнки. У чугунной колонки стояли женщины с вёдрами. Из открытых дверей пахло бобами, углём, мочой и хозяйственным мылом. Где-то играло радио, причём музыка из него смешивалась с плачем младенца и ударами молотка.

Полная женщина тёрла песком жестяной таз и ругалась с мужчиной наверху.

— Иди в карахо, старый козёл!

Точный перевод Алексей не знал, но направление было знакомым. Судя по тому, как засмеялись соседки, слово пригодится.

Пако нырнул под мокрую простыню. Алексей последовал за ним и машинально обошёл выбоину, которой ещё не успел заметить. Тело знало этот двор. От этого делалось не по себе сильнее, чем от чужого отражения.

Роса жила на первом этаже. В её комнате было жарче, чем во дворе: единственное окно выходило на кирпичную стену, а керосинка дополнительно нагревала воздух. Пахло кислым молоком и поносом. Запах был тяжёлым, сладковатым. Алексей узнал его и перестал думать обо всём остальном.

Молодая женщина сидела на краю кровати. Волосы выбились из косы, под глазами легли тени, платье на груди намокло от молока. На руках она держала мальчика месяцев восьми. Тот лежал вяло, с закрытыми глазами, и только иногда издавал слабый звук.

— Алехо, — сказала Роса. — Сделай что-нибудь.

Ни приветствия, ни вопросов о цене. Значит, дела были совсем плохи.

Он поставил саквояж, вымыл руки над тазом тем обмылком, который нашёл у керосинки, и попросил положить ребёнка на кровать.

Роса подчинилась, но не отпустила его ладонь.

Алексей коснулся лба, осмотрел рот. Язык был сухим, губы покрылись мелкими трещинами. Глаза запали. При плаче слёз не было. Большой родничок находился ниже костных краёв. Кожная складка на животе расправлялась медленно.

Тяжёлое обезвоживание.

В нормальной больнице ребёнку поставили бы вену, взяли анализы и начали восполнять жидкость под наблюдением. Здесь имелись кровать, ложка и дворовая колонка. Даже вес малыша приходилось определять на глаз.

— Сколько раз был понос?

— Не знаю. Много. Сначала я меняла пелёнки, потом кончились чистые. Он умрёт?

— Если будем стоять и обсуждать, шансы улучшаться не станут. Кровь видела?

— Нет. Вроде нет. Донья Мерседес сказала, что из него выходит дурное.

— Вместе со всей водой, — пробормотал Алексей.

Он хотел спросить, ел ли ребёнок, как мочился, была ли температура, но часть ответов лежала перед ним. Мочеиспускания давно не было, грудь младенец брать перестал, а жар оказался умеренным. Главной угрозой сейчас была не причина поноса, а то, что ребёнку нечем поддерживать кровообращение.

— У тебя есть чистая кастрюля?

Роса растерялась.

— Есть.

— Вода, соль, сахар?

— Соль есть. Сахара мало.

Она произнесла это с таким выражением, что Алексей понял: речь идёт не о кухонной мелочи. Сахар был едой и деньгами. Керосин, чтобы кипятить воду, тоже стоил денег.

— Понадобится.

— А порошок?

— Какой порошок?

— Лекарство. Пако сказал, ты лечил людей.

В её голосе впервые послышалось недоверие. Молодой сосед с потрёпанным саквояжем требовал отдать последнее ради подслащённой воды. Роса имела полное право решить, что он сошёл с ума.

Алексей открыл саквояж, хотя прекрасно знал, что внутри. Движение немного успокоило женщину: врач искал лекарство, значит, всё происходило как положено.

— У меня нет порошка, который вернёт ему воду. Можно дать что угодно от поноса и похоронить обезвоженного ребёнка с чистым животом. Тебе это надо?

Роса крепче прижала сына.

— Нет.

— Тогда кипятим воду. Пако, принеси из колонки. Полную кастрюлю.

— Я уже бегу.

— Не беги по лестнице. Разольёшь — будешь снова стоять в очереди.

Мальчик исчез. Роса поставила на керосинку закопчённую кастрюлю и стала искать сахар. Бумажный кулёк оказался лёгким. Женщина развернула его, заглянула внутрь и несколько секунд молчала.

— Это на неделю.

— Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

Хороший вопрос. Алексей снял крышку с банки соли, чтобы не отвечать.

— Дай ложку.

Пока вода нагревалась, он пытался восстановить пропорции. Стандартный раствор требовал точности, а мерной посуды не было. Ошибка с сахаром снизит пользу, избыток соли может ухудшить положение. Он нашёл кружку примерно на четверть литра, проверил её объём по кастрюле и решил готовить небольшими порциями.

Роса следила за ним без доверия. Ребёнок опять испражнился почти одной водой. Она сняла пелёнку, и Алексей осмотрел содержимое. Крови не было. Уже хорошо.

Когда вода прокипела, Роса хотела снять кастрюлю голой рукой. Алексей успел подать ей тряпку. Они остужали жидкость, переливая её между чистыми кружками. Затем он добавил сахар и совсем немного соли, размешал, попробовал кончиком языка.

Раствор должен был быть сладким, но не приторным, и не солонее слезы. Этот вышел терпимым.

— Дай ему грудь, — велел Алексей.

Роса попробовала. Ребёнок повернул голову, но не смог сосать.

— Теперь держи полусидя. Не запрокидывай.

Он набрал половину чайной ложки и осторожно влил раствор за щёку. Младенец сглотнул с задержкой. Вторая порция вышла обратно вместе с жидкой рвотой.

Роса вскрикнула и прижала его к себе.

— Я говорила!

— А я слышал. Вытирай.

— Ему хуже от твоей воды.

— Ему хуже от того, что в нём воды не осталось. Будем давать меньше.

Она посмотрела на дверь, словно собиралась позвать донью Мерседес. Алексей видел это и понимал, что авторитет прежнего Алехандро держится на одной удачной перевязке Пако.

Он поставил ложку.

— Послушай меня. Я не обещаю, что он поправится. Я вообще сейчас мало что могу обещать. Но если перестать поить, он умрёт. Не от травы, не от дурного воздуха и не от Божьей воли. Оттого, что кровь станет слишком густой и сердцу нечего будет гонять. Поняла?

Роса смотрела на него, тяжело дыша.

— А если его опять вырвет?

— Подождём и дадим ещё. Медленнее. По капле, если понадобится.

— Ты раньше так делал?

В прошлой жизни Алексей видел регидратацию в учебниках, на занятиях и в отделении, но сам несколько часов младенца из ложки не выпаивал. В новой жизни он не делал вообще ничего.

— Я знаю, почему это должно работать.

Ответ Росе не понравился. Ему тоже.

Пако вернулся с водой, хотя вода больше не требовалась, и едва не выронил кастрюлю у порога.

— Что делать?

На стене висели старые часы с маятником. Они отставали или спешили, но минуты показывали.

— Следи за стрелкой. Каждые пять минут напоминай мне. Только не каждую минуту спрашивай, прошло ли пять минут.

— Я умею смотреть часы.

— Тогда у тебя квалификация выше, чем у половины знакомых мне санитаров.

Пако не понял, но усмехнулся на всякий случай. Алехо тоже улыбнулся. Шутка хотя бы получила признание.

Следующая ложка осталась внутри. Потом ещё одна. На третьей ребёнок закашлялся, и Алексей уменьшил порцию. Приходилось следить, чтобы жидкость не попала в дыхательные пути, ждать после рвоты, снова начинать с нескольких капель.

Работа была медленной, грязной и однообразной. Через час затекла спина. Через два голод вновь скрутил живот. Керосинка погасла, и Роса зажгла лампу, экономно выкрутив фитиль. В комнате стало пахнуть гарью.

Соседки заглядывали в дверь, шептались и уходили. Одна принесла чистую тряпку, другая — немного воды. Донья Мерседес не появилась, но её отвар стоял на подоконнике в бутылке из тёмного стекла.

— Пять минут, — объявил Пако.

— Ты это уже говорил.

— Потому что опять прошло.

— Незаменимый ты человек. Возьми ложку.

Пако сразу перестал улыбаться.

— Я?

— Ты. Руки мыл?

Мальчик спрятал их за спину.

Алексей отправил его к тазу, заставил намылить пальцы и вымыть грязь под ногтями. Пако ворчал, что вода чистая и без мыла, а от мыла руки становятся скользкими. Алехо проверил результат, остался недоволен и заставил повторить.

— Доктор, ты всех так мучаешь?

— Только тех, кто хочет дожить до старости.

— А я не хочу быть старым.

— Разумно. Но сначала попробуй дожить хотя бы до двенадцати.

Пако осторожно взял ложку. Под присмотром Алехо влил раствор за щёку младенцу и просиял, когда тот сглотнул.

— Видел?

— Видел. Не торопись.

Мальчик отнёсся к делу серьёзно. Он следил за часами, держал кружку обеими руками и каждый раз смотрел на Алехо, дожидаясь разрешения. Роса немного расслабилась и наконец съела кусок хлеба, который принесла соседка.

Самому Алехо никто хлеба не предложил. Он старался не смотреть, как женщина жуёт.

Постепенно ребёнок начал сопротивляться. Сначала отворачивал голову, потом сжал губы и попытался оттолкнуть ложку. Сил у него прибавилось совсем немного, но это было лучше неподвижности.

— Он не хочет, — сказала Роса.

— Отлично. Значит, уже может хотеть.

Через некоторое время младенец сам облизнул губы после ложки. Потом заплакал, когда Пако слишком долго возился с часами. Плач оставался слабым, без слёз, однако теперь в нём появилось раздражение.

Алексей позволил Росе снова предложить грудь. Ребёнок взял сосок, несколько раз потянул и устал. Этого пока хватало.

За стенами стемнело. На улице включили радио, откуда полилась румба. Кто-то отбивал ритм ладонями по столу. В комнате горела одна керосиновая лампа, и тени от людей двигались по стене вместе с пламенем.

— Ты правда доктор? — спросил Пако.

Он сидел на полу, привалившись к кровати, и тёр глаза.

— Сложный вопрос.

— У докторов есть белые халаты.

— Халат — опасная вещь. Наденешь, и все сразу думают, что ты знаешь, что делаешь.

— А ты не знаешь?

Алексей посмотрел на ребёнка. Тот дышал ровнее, слизистые оставались сухими, но пульс уже не был таким частым и слабым.

— Я хотя бы знаю, чего не знаю.

Пако обдумал ответ.

— Донья Мерседес говорит, у тебя пустые руки.

— Передай донье Мерседес, что пустые руки легче мыть.

Мальчик хихикнул. Алексей выждал мгновение, убедился, что шутка сработала, и только после этого вернулся к ложке.

На четвёртом часу ребёнок разозлился по-настоящему. Он выгнулся на руках у матери, ударил по кружке и закричал. Раствор выплеснулся Росе на платье.

Она засмеялась и тут же заплакала.

— Тише, — сказал Алексей. — Силы появились, но тратить их все сразу необязательно.

Младенец продолжал орать. Для человека с головной болью звук был бы мучительным. Алехо слушал его почти с удовольствием.

Немного позже Роса сменила пелёнку и застыла.

— Алехо.

По её лицу он понял раньше, чем она показала ткань. Пелёнка была мокрой не от жидкого стула.

— Хорошо.

— Он пописал.

— Я вижу.

— Значит, всё?

— Значит, стало лучше. Всю ночь продолжай поить. После каждого жидкого стула — ещё. Грудь давай понемногу, но часто. Если перестанет глотать, снова станет вялым, начнётся кровь или жар усилится — пришлёшь Пако.

— Я сам приду, — заявил мальчик.

— Ты сначала поспишь.

Роса прижала сына к груди и поцеловала его в макушку. Потом схватила руку Алехо. Он ожидал рукопожатия, но женщина потянула его пальцы к губам.

Алексей отдёрнул ладонь.

— Не надо. Я врач, а не святой.

Роса не обиделась. Она вытерла лицо краем платья, уложила ребёнка и подошла к маленькому шкафу. Оттуда появилась глиняная миска, накрытая тарелкой.

Под тарелкой лежали чёрные бобы с рисом и куриное крыло.

По комнате сразу распространился запах перца, жира и жареного лука. Во рту у Алехо собралась слюна. Он сглотнул, надеясь, что это осталось незаметно.

— Возьми, — сказала Роса. — Больше у меня нет.

— Сахар тоже кончился.

— Сахар я заработаю.

Спорить из приличия было бы благородно и глупо. Он принял миску.

Роса порылась в кармане передника и достала несколько монет.

— И это.

Алехо пересчитал деньги на ладони. Шестьдесят сентаво. Он ещё не знал местных цен, но по тому, как Роса держала монеты перед тем, как отдать, сумма для неё была не пустяковой.

Можно было вернуть половину. Можно было взять только еду. Можно было сообщить, что первый приём бесплатный, и начать новую жизнь с красивого жеста.

Желудок снова свело.

Он положил монеты в карман.

— Утром зайду.

На подоконнике стоял отвар доньи Мерседес. Тёмная жидкость пахла травой и чем-то горелым. Алехо взял бутылку, но не вылил.

— Пока не давай этого. Сначала надо понять, что там.

Роса удивилась.

— Ты говорил выбросить.

— Я был голодный и злой. Теперь я только голодный.

Пако засмеялся громче, чем заслуживала шутка. Алехо улыбнулся ему в ответ.

Они вышли во двор. После душной комнаты ночной воздух показался прохладным, хотя рубашка сразу прилипла к спине. На галерее женщины обсуждали выздоровление ребёнка так, словно Алехо уже сотворил чудо, а не несколько часов вливал подслащённую воду.

— Доктор Алехо! — окликнула его соседка у колонки. — Что ты ему дал?

— Сахар, соль и четыре часа моей жизни.

— И всё?

— Если хотите, могу выписать красивую бумажку. Тогда лечение станет дороже.

Женщина расхохоталась. Пако посмотрел на Алехо с гордостью, будто тоже участвовал в удачной остроте.

У двери своей комнаты Алехо остановился.

— Ты хорошо помогал.

— Я знаю.

— Скромность тебя погубит.

— А это болезнь?

— Нет. Поэтому лечить бесполезно.

Пако убежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Алексей хотел крикнуть, чтобы тот не сломал шею, но решил не тратить силы. В этом дворе дети, вероятно, учились падать раньше, чем читать.

Он запер дверь, поставил миску на стол и сел. Ложки в комнате не было. Сначала Алехо попытался есть куском засохшего хлеба, найденным под тарелкой, потом перестал изображать воспитанного человека и взялся пальцами.

Бобы остыли и слиплись с рисом. Куриное крыло состояло преимущественно из кожи, сухожилий и тонких костей. Ничего вкуснее Алексей не ел.

Он обглодал мясо, разломил суставы, выскреб со дна остатки соуса и только после этого заметил, что не оставил ни крошки. Голод немного отступил. Вместо него пришла усталость, тяжёлая и приятная.

На столе лежали заработанные монеты.

Алехо выложил их в ряд. Четыре по десять сентаво и одна двадцатка. На одной стороне был герб, на другой — профиль человека, которого он не узнал. Медицинское образование впервые расплатилось с ним без ведомостей, подписей и обещаний, что настоящая жизнь начнётся после ординатуры. В желудке лежала съеденная курица, а на столе поблёскивали шестьдесят сентаво. Роса заплатила не за сахар и соль — их она отдала сама, причём последние. Деньги полагались за то, что Алехо знал, сколько положить в кружку и как заставить умирающего ребёнка глотать.

Он придвинул саквояж и перебрал содержимое уже без прежнего отвращения. На скальпеле осталась щербина, однако лезвие можно было заточить. Шёлк придётся прокипятить и проверить на прочность, бинты — снова выстирать, погнутый пинцет — выправить. Даже ржавчину на ножницах стоило попробовать счистить песком. Хорошего инструмента из этого не получится, но человек с пустыми руками не стал бы привередничать.

За стеной мужчина доказывал женщине, что не брал её деньги. Та отвечала так громко, что в объяснения верилось всё меньше. Во дворе звякнуло ведро, кто-то плеснул воду на камни, а из приёмника на втором этаже донеслась румба. Музыку перекрыли два автомобильных гудка с улицы. Алехо опять напряг плечи, но на этот раз не пригнулся.

Он подошёл к окну. Между крышами светились вывески, вдалеке проезжали машины, и в одной из них наверняка сидел человек, который никогда не доедал куриные крылья до тонких косточек. Такой человек спал на ровном матрасе, утром выбирал чистую рубашку, а хлеб покупал, не пересчитывая предварительно мелочь. Возможно, ему даже клали в стакан лёд и не спрашивали, сможет ли он за него заплатить.

Алексей провёл пальцем по щербатому лезвию скальпеля.

За еду он сегодня работал четыре часа. Значит, завтра нужно узнать, сколько здесь платят за перевязку, осмотр и вправленный вывих. Потом — найти того, кто продаёт нормальный спирт. Разобраться, кем был Алехандро Родригес и почему от его обучения остался только этот саквояж. Научиться отвечать на чужие вопросы до того, как их начнут задавать.

А ещё требовалось утром вернуться к ребёнку. Одна мокрая пелёнка не означала выздоровления, а Роса могла сделать раствор слишком солёным или решить, что после первого улучшения лечение закончено.

Обязанность раздражала. Это было хорошо: раздражение означало, что он уже рассчитывал дожить до утра.

Алехо убрал деньги в пустую жестянку из-под кофе и задвинул её под тюфяк. Потом лёг, положив саквояж рядом с собой. Лопасти вентилятора скрипели на каждом обороте.

Перед глазами снова возник экран телефона и две непрочитанные строки поздравления. Он отвернулся к стене.

В прошлой жизни Алексей шесть лет учился, чтобы когда-нибудь начать жить нормально. Не начал. Теперь ждать он не собирался.

Сначала еда. Потом инструменты. Затем чистая рубашка и кровать.

Со льдом можно было не торопиться.

Он закрыл глаза и почти сразу уснул.

Глава 2. Ржавый скальпель и чужая вера

Утром Алехо спустился к дворовой колонке, нашёл возле стока плоский камень и принялся точить скальпель.

Камень оказался слишком грубым. После первых движений на лезвии появились светлые царапины, а щербина возле кончика никуда не делась. Алехо сменил угол, добавил воды и попробовал ещё раз. Металл скрежетал так, что женщина у колонки дважды оглянулась, но промолчала. В соларе человек мог творить любую дичь! Для примера: пилить собственную кровать, варить мыло в собственном котле (если он у него был) или держать курицу под напором воды из колонки — соседи вмешивались только тогда, когда шум мешал спать или вонь становилась невыносимой.

После вчерашних бобов голова больше не кружилась. В животе оставалась приятная тяжесть, которую Алехо время от времени проверял, прижимая ладонь к рубашке. Организм получил еду и теперь требовал продолжения. Шестьдесят сентаво лежали в жестянке под тюфяком, ребёнок Росы пережил ночь, а у самого Алехо впервые появился план хотя бы на ближайшие два дня.

Сначала он собирался зайти к младенцу и убедиться, что Роса не бросила выпаивание после первой мокрой пелёнки. Потом нужно было выяснить цены на спирт, мыло и нормальную еду. Если останутся деньги, купить хлеб и яйца. Если не останутся — найти ещё одного пациента.

Скальпель пока не становился ни острее, ни надёжнее.

В прошлой жизни таким лезвием не позволили бы разрезать даже учебный бинт. Здесь Алехо предстояло вскрывать абсцессы, обрабатывать раны и, если особенно не повезёт, резать живого человека. Он провёл ногтем поперёк кромки, нашёл заусенец и снова приложил металл к камню.

— Ты его хочешь убить или лечишь?

Алехо поднял голову.

Пако стоял на лестнице, держась одной рукой за перила. Обычно мальчишка спускался через две ступеньки и сообщал новости ещё до того, как останавливался. Сейчас он молчал, тяжело дышал и прикрывал ладонью оттопыренное ухо. Рубаха сбилась на плечо, на босых ступнях налипла уличная грязь.

— Смотря кого ты имеешь в виду. Если про скальпель, то надежды мало.

Пако не улыбнулся.

— Там кандела, доктор.

Слово Алехо слышал впервые. Память тела не дала готового перевода, но во дворе сразу повернулись две женщины. Одна перекрестилась, другая поставила ведро на камни и спросила:

— У Инес?

Пако кивнул.

Кандела буквально означала огонь. Здесь, судя по лицам, речь шла о беде, при которой вода уже не помогала.

Алехо вытер скальпель о край старой тряпки.

— Говори нормально.

— Племянница тётушки Инес родила ночью. Мальчик живой, кричит, всё у него есть. А из неё кровь идёт и идёт. Донья Мерседес велела принести ещё тряпок, но чистых уже не осталось. Роса сказала бежать за тобой.

— Давно родила?

— Ещё темно было.

— Послед вышел?

Пако растерялся.

— Кто?

— То, что вышло после ребёнка.

— Не знаю. Там в ведре что-то лежит.

Женщина у колонки прервала стирку и подошла ближе. Руки у неё были в мыльной пене до локтей.

— Девочка почти не разговаривает. Инес хотела нести её к дороге, искать машину, но Мерседес не разрешила.

— Правильно сделала.

— Значит, ты пойдёшь?

Вопрос прозвучал не как просьба. Вчера вечером весь солар видел, как Алехо вышел от Росы с миской еды и деньгами. Моими первыми деньгами в этом проклятом мире! Теперь соседи проверяли, действительно ли во мне появился талант врача или младенцу просто повезло.

Послеродовое кровотечение было плохим случаем для проверки.

В больнице женщине поставили бы две широкие иглы, начали бы вливать раствор, определили группу крови, ввели препараты, сокращающие матку, и вызвали акушера. При необходимости её отвезли бы в операционную. Алехо располагал щербатым скальпелем, одним зажимом, двадцатью миллилитрами спирта и опытом студента, которого к тяжёлой роженице подпускали главным образом для того, чтобы он не мешал.

— Её нужно в больницу.

— На гуагуа? — Женщина посмотрела на него как на дурака. — Она до остановки не дойдёт.

Алехо понял слово по её движению: женщина махнула рукой в сторону улицы, откуда донёсся рёв автобуса. Гуагуа. Значит, автобус. Почему автобус на Кубе назывался словом, похожим на детскую попытку изобразить собаку, выяснять было некогда.

— Тогда на такси?

— Ты заплатишь?

Вопрос был справедливым. Алехо мог пожертвовать все шестьдесят сентаво... Вот только всего его невеликого "богатства" просто не хватит. Таксист деньги возьмет, но всё равно не посадит в салон женщину, из которой течёт, как в ливень из прохудившейся крыши. А если бы посадил, денег хватило бы разве что до ближайшего перекрёстка.

Он поднялся, сунул скальпель в саквояж и застегнул замки.

— Веди.

Пако сорвался с места. Алехо поймал его за ворот рубахи.

— Сначала зайдём к Росе. Быстро.

Младенец спал у матери на руках и при прикосновении недовольно сморщился. Губы оставались суховатыми, но глаза уже не были такими запавшими, а кожная складка расправилась быстрее. За ночь ребёнок дважды помочился. Понос продолжался, однако Роса не прекращала давать раствор и прикладывала сына к груди.

Алехо проверил пропорции в кружке, велел добавить воды и не скрывал облегчения дольше, чем требовалось для сохранения врачебного достоинства.

— Продолжай, если начнёт рвать или снова перестанет мочиться, пришлёшь за мной Пако.

— Как? Он же сейчас уходит с тобой.

— В вашем доме других детей нет?

Роса посмотрела за его плечо.

В коридоре стояли трое мальчишек разного роста и с одинаково любопытными лицами.

— Хорошо, — устало улыбнулся Алехо. — Резерв кадров имеется.

Пако снова потянул его к выходу.

Они прошли два квартала почти бегом. Солнце ещё не поднялось над крышами, но между домами уже стало душно. Из открытых окон соблазнительно пахло кофе, жареным луком и возможно даже с мясом. Хотя приятные запахи смешивались с отвратительной вонью ночных горшков. На углу торговец раскладывал зелёные бананы, рядом две собаки, что-то делили между собой. По мостовой проехал старый «Форд-Т», оставив после себя сизый выхлоп. Клаксон заставил Алехо сбиться с шага, и Пако сразу оглянулся.

— Ты чего отстал?

— Бегу со всех ног. Разве не видно?

— Видно, еще бы чуть-чуть и ты бы стену снес плечом.

— Стена первая начала.

На этот раз мальчик коротко усмехнулся. Алехо дождался реакции и прибавил шаг.

Солар Инес отличался от его дома только цветом облупившейся штукатурки. Во дворе стояли женщины с тазами и свёрнутыми простынями. Никто не разговаривал громко. Из комнаты в дальнем углу доносился младенческий крик — сердитый, сильный, совершенно не подходящий к общей тишине.

Инес встретила Алехо в дверях. Это была широкая женщина лет сорока с распущенными волосами и тёмными пятнами крови на платье.

— Ты Алехандро?

Пако ответил за него:

— Доктор Алехо.

Инес пропустила их внутрь.

Первым Алехо почувствовал запах крови. Не металлический оттенок, который оставался на перчатках после перевязки, а тяжёлый запах сырого мяса, смешанный с потом, дымом и отваром каких-то горьких трав. Возле стены горела лампа, хотя дневного света уже хватало. На блюдце дымилась кучка листьев.

На кровати лежала девушка, почти ребёнок. Шестнадцать, самое большее семнадцать лет. Мокрые волосы прилипли к вискам, губы посерели, на серой наволочке её лицо выделялось только тёмными провалами глаз. Рядом, в плетёной корзине, кричал новорождённый.

У изножья кровати стояла донья Мерседес.

Алехо узнал её по бусам из сушёных семян и отсутствующему переднему зубу. Старуха была ниже, чем он ожидал, но шире в плечах. Её руки с выпуклыми венами лежали на животе роженицы. Она давила ритмично и правильно, хотя, вероятно, не называла это наружным массажем матки.

Мерседес посмотрела на саквояж.

— Роса послала мальчика, а он привел мальчишку.

— Значит, у нас сегодня детское отделение.

Шутка не получила никакой поддержки. Пако промолчал, Инес отвернулась, да и Алехо перестал улыбаться.

Он поставил саквояж на стул и подошёл к больной.

— Как её зовут?

— Лусия, — ответила Инес. — Это моя племянница.

— Лусия, слышишь меня?

Девушка открыла глаза, но не смогла сосредоточить взгляд на враче. Алехо взял её за запястье. Пульс находился с трудом, бился быстро и пусто. Кожа была прохладной, влажной. Когда он прижал ноготь, нормальный цвет возвращался медленно.

— Кровь давно идёт так сильно?

— Сразу после родов стало много, — ответила Мерседес. — Потом меньше. Теперь опять.

Она говорила без суеты, низким ровным голосом. В нём не было ни просьбы о помощи, ни желания передать ответственность. Старуха сообщала факты и ждала, сможет ли юнец сделать из них что-нибудь полезное.

Алехо откинул простыню. Под бёдрами лежали сложенные тряпки, насквозь пропитанные кровью. Инес попыталась заменить верхнюю, но Мерседес остановила её.

— Оставь. Пусть увидит, сколько.

Разумно. Алехо мысленно добавил это к тому, что не хотел признавать вслух.

Он положил ладонь на нижнюю часть живота. Матка была увеличенной, мягкой и плохо очерченной. После нескольких движений под рукой на короткое время появилось уплотнение, затем мышца снова расслабилась.

— Послед покажите.

Мерседес подбородком указала на таз под кроватью.

Алехо присел. Плацента лежала среди мокрых тряпок. Осматривать её в таком виде было неудобно, но один край действительно выглядел рваным. Полной уверенности это не давало: часть могла остаться внутри, а могла повредиться уже после рождения. Однако вместе с продолжающимся кровотечением и дряблой маткой картина получалась достаточно скверной.

— Она вся вышла? — спросил он.

— Я собрала то, что вышло, — отозвалась Мерседес. — Чего не видела, того не видела.

Это был «лучший» ответ, который Алехо услышал за последние сутки.

— Внутри мог остаться кусок.

— Мог.

— Тогда его придётся убрать рукой.

Мерседес посмотрела ему в лицо, затем на его пальцы.

— Пустой?

— Что?

— Желудок у тебя пустой?

Вопрос застал его врасплох.

— Уже нет.

— Хорошо. В обморок не падай. Одного лежачего мне хватит.

У Пако вырвался нервный смешок. Алехо посмотрел на него и почувствовал, что тоже готов улыбнуться, но Лусия тихо застонала. С кровати на пол упала ещё одна тёмная капля.

— У меня нет перчаток, — сказал он. — И рук у меня только две. Нужен человек, который умеет помогать и принесёт чистую ткань, спирт, инструменты. Пако, ты знаешь миссию в Регле?

— Знаю, где паром.

— Этого пока достаточно. Спросишь падре Альберто. Высокий, в старой сутане.

— Я знаю падре. Он кормит по четвергам.

Разумеется, в Гаване Пако знал прежде всего места, где кормили.

Алехо достал из саквояжа бумажный пакет с иглами и осторожно оторвал свободный край. Шёлк пришлось переложить в чистую тряпицу. На бумаге он написал по-испански, крупно и без лишних медицинских украшений:

«Тяжёлое кровотечение после родов. Возможна задержка части плаценты. Нужны спирт, мыло, чистые простыни и помощь. Сентро Абана, солар Инес, с Пако».

Подписался именем, к которому ещё не привык.

— Отдашь лично в руки.

— А если его нет?

— Найдёшь того, кто знает, где он. Скажи, женщина умирает.

Пако взял записку, но не побежал.

— Паром стоит пять сентаво.

Алехо полез в карман и вспомнил, что деньги оставил под тюфяком. Инес уже искала что-то в складках платья. Мерседес была быстрее она достала монеты и протянула Пако.

— Быстрее! Быстрее, некогда ждать, не появляйся пока не приведешь падре!

Мальчик исчез.

Алехо вымыл руки тем мылом, которое нашлось у Инес, и вернулся к кровати. Стерильность? Она сейчас была крайне сомнительна: вода была из дворовой колонки, таз использовали неизвестно для чего, под ногтями всё равно оставалась въевшаяся грязь. Но относительная чистота отличалась от грязи хотя бы давала шанс.

— Продолжай массаж, — сказал он Мерседес. — Когда матка станет плотнее, не отпускай сразу.

— Я делаю это дольше, чем ты живёшь.

— Тогда сегодня мне повезло.

Старуха посмотрела на него внимательнее. Ответ ей, кажется, понравился, хотя лицо не изменилось.

Он попробовал приложить ребёнка к груди. Иногда кормление помогало матке сокращаться, но Лусия почти не реагировала, а младенец быстро потерял сосок и закричал. Инес забрала его и прижала к себе.

Алехо снова проверил пульс. Считать точное количество ударов не имело смысла. Он и без часов понимал, что сердце пытается компенсировать потерю крови и пока проигрывает.

— Можно дать ей воды? — спросила Инес.

— Если в сознании и не тошнит — понемногу. Не вливай силой.

Лусия сделала два глотка подслащённой воды, закашлялась и отвернула голову. Восполнить такую кровопотерю без переливания было невозможно. Хотелось поставить укол в вену, но в саквояже не было ни иглы, ни шприца, ни раствора. Подкожное введение жидкости тоже оставалось невозможным без жидкости и инструмента.

Оставалось уменьшать кровотечение и ждать.

Мерседес массировала матку, Алехо время от времени сменял её и пытался сдавливать её через брюшную стенку. Когда кровотечение снова усилилась, он прижал кулак над лоном и навалился, стараясь уменьшить приток к тазу. Давить приходилось долго. Поза была неудобной, плечо быстро заныло, пальцы свело от напряжения.

— Не туда, — сказала Мерседес.

— Что?

Она положила ладонь рядом с его кулаком.

— Здесь сильнее бьётся.

Алехо немного сместил давление и ощутил пульсацию под костяшками.

— Здесь.

Старуха проговорила устало. Она вернулась к роженице и продолжила работать.

За дверью собирались соседи. Кто-то принёс ещё воды, кто-то — простыню. В комнате стало жарче. Пот стекал у Алехо по вискам и попадал в глаза. Вытереться он не мог, поэтому моргал и ругался про себя.

Прошло не меньше получаса. Потом ещё столько же.

Пароходный гудок донёсся со стороны бухты. Алехо представил Пако в очереди на переправу и впервые пожалел, что не отправил взрослого. Потом вспомнил, что взрослые здесь либо работали, либо если не работали не имели денег на паром. Пако хотя бы умел быстро бегать и не боялся задавать вопросы.

Лусия на несколько минут пришла в себя.

— Ребёнок?

— Жив, — ответила Инес. — Мальчик.

Девушка попыталась повернуть голову к корзине.

— Лежи, — сказал Алехо. — С ним всё куда лучше, чем с тобой.

Лусия посмотрела на него взглядом больного человека.

— Кто ты?

— Пока сам точно не уверен.

Мерседес подняла глаза.

Алехо прикусил язык.

— Доктор, — поправился он. — Алехо.

— Молодой.

— Это временно, молодость быстро проходит.

Лусия закрыла глаза. Пако бы оценил шутку, но его не было, а остальные не засмеялись. Алехо почувствовал раздражение, совершенно неуместное рядом с умирающей женщиной. Видимо, страх требовал хоть какой-нибудь реакции, кроме собственного пульса в висках.

Кровотечение немного уменьшилось, но не прекратилось. Матка сокращалась под руками, затем снова становилась мягче. Если внутри действительно остался фрагмент плаценты, одним массажем они могли выиграть время, но не решить проблему.

— Будем ждать священника? — спросила Мерседес.

— Будем ждать руки. Сутана идёт в комплекте. — услышала она злой ответ Алехо.

— У тебя есть свои. — не осталась в долгу Мерседес.

— И если я полезу ими сейчас, одной рукой ты будешь держать Лусию, другой — свет, а третьей подавать мне всё остальное.

Мерседес впервые показала отсутствующий зуб. 888

— Значит, пустые руки умеют считать.

Час спустя Алехо уже начал думать, что падре не придёт.

Лусия снова перестала отвечать. Дыхание оставалось частым, на шее выступил пот. Кровь шла медленнее, но за ночь она потеряла слишком много. Даже после устранения причины девушка могла умереть от шока, инфекции или повторного кровотечения. Успешная процедура не вернула бы то, что уже впиталось в матрас и тряпки.

В коридоре наконец послышался голос Пако:

— Сюда! Я говорил, последняя дверь!

В комнату вошёл высокий пожилой священник с полотняной сумкой в руке. Он слегка сутулился, хотя потолок был достаточно высоким. Сутана выглядела чистой, но ткань на локтях истончилась и блестела. На солнце падре успел вспотеть, однако от его рук пахло мылом и слабой карболкой.

Алехо отпустил живот Лусии и выпрямился. Спина отозвалась такой болью, что он ухватился за спинку кровати.

Падре Альберто сначала посмотрел на роженицу, затем на мокрые тряпки и таз с плацентой. Вопросов о вере и последнем причастии не последовало.

— Пульс?

— Частый, слабый. Сознание плавает. Матка дряблая, на массаж отвечает ненадолго. Плацента, возможно, неполная.

— Сколько времени прошло после родов?

— Несколько часов. Точно никто не знает.

Падре поставил сумку на стол и засучил рукава сутаны. Его руки оказались крупными, с узловатыми суставами. Он сам пропальпировал живот, проверил пульс, заглянул в таз и только потом посмотрел на Алехо.

— Нужно удалить остатки.

Это прозвучало не вопросом.

— Да.

— Делал раньше?

Алехо хотел ответить уверенно. Правильный молодой врач в авантюрном романе наверняка сообщил бы, что справится, после чего справился бы. Алексей Смирнов присутствовал при ручном обследовании матки, учил технику, помогал на занятиях и один раз выполнял часть манипуляции под рукой преподавателя. Это было больше, чем имел любой человек в комнате, и намного меньше, чем требовалось Лусии.

— Самостоятельно — нет.

Падре задержал на нём взгляд. Серые глаза слегка прищурились.

— Хороший ответ. Я делал. Давно.

Алехо посмотрел на его руки ещё раз.

— Вы врач?

— Сейчас я священник.

— Удобная специальность. Можно лечить и сразу принимать жалобы после осложнений.

Уголок рта падре дрогнул. Наконец-то хоть кто-то оценил.

— Сначала вымоем руки, сынок. Потом решим, кому Господь сегодня доверяет меньше.

Из сумки появились два куска мыла, бутылка спирта, металлическая коробка с инструментами и свёрнутые простыни. Перчаток не было. Падре принёс ещё стеклянный шприц, но лекарств, способных быстро сократить матку, у него не оказалось.

— Морфий? — спросил Алехо.

— Нет.

— Новокаин?

— Осталось немного, но здесь он почти не поможет.

Лусия получала только глотки сладкой воды и боль, на которую не хватало даже сил закричать. При достаточной кровопотере человек иногда переносил мучительную процедуру тише, чем здоровый. В этом не было милосердия — только плохая работа мозга без нормального кровоснабжения.

Падре организовал комнату несколькими спокойными распоряжениями. Инес забрала ребёнка и вышла. Соседок от двери отогнали. Мерседес поставила на огонь большую кастрюлю и опустила туда инструменты. Чистую простыню разорвали на полосы, оставив одну целой. Лампу придвинули к изножью, хотя дневной свет проникал через окно.

Алехо мыл руки долго. Обмылок скользил между пальцами, вода в тазу быстро стала мутной. Он вычистил ногти краем щепки, снова намылил кисти, предплечья и локти. Падре поливал воду из кувшина, не позволяя ему опускать руки обратно в таз.

— Семь раз? — спросил Альберто после очередного намыливания.

Алехо замер.

— Что?

— Ты считаешь.

Он действительно считал.

— Привычка.

— Полезная.

Падре не спросил, где девятнадцатилетний парень приобрёл такую привычку. Это молчание оказалось неприятнее расспросов.

После спирта кожа загорелась. На костяшке обнаружилась маленькая ссадина, которую Алехо раньше не замечал. Он выругался вполголоса.

— Поздно менять руки? — спросил падре.

— Эти хотя бы мои. Временно.

Священник снова посмотрел на него, но Лусия застонала, и разговор закончился.

Мерседес продолжала наружный массаж. Падре встал у изголовья и заговорил с девушкой тихо, без молитвенных интонаций:

— Лусия, сейчас будет больно. Слышишь меня?

Она едва заметно кивнула.

— Кричи, если сможешь. Кусаться тоже можно, но лучше не доктора. Он нам ещё пригодится.

— Спасибо, падре, — пробормотал Алехо. — Очень укрепляет доверие.

Он осторожно начал ручное обследование. Лусия напряглась и слабо вскрикнула. Мерседес удерживала её бёдра, падре не давал приподниматься плечам и продолжал говорить. Не о Боге, смерти или спасении. Он велел девушке смотреть на деревянную балку над кроватью, считать сучки и не задерживать дыхание.

Внутри было горячо, скользко и тесно. Алехо работал медленно, стараясь не причинять лишней травмы. Пальцы различали сгустки, гладкую стенку матки и рыхлый участок ткани, который не должен был там оставаться.

— Есть, — сказал он.

— Уверен? — спросил падре.

— Нет. Но похоже.

— Тогда не торопись.

Совет был правильным и раздражающим. Алехо нашёл край ткани и осторожно начал отделять её боковой поверхностью пальцев. Лусия закричала. Звук вышел слабым, но Инес за дверью тут же заплакала вместе с младенцем.

Ткань не поддавалась. Алехо изменил положение кисти, почувствовал, как сводит предплечье, и остановился.

— Если потянешь, оторвёшь кусок, — тихо произнёс падре.

— Я знаю.

— Хорошо.

В его голосе не было ни насмешки, ни попытки показать превосходство. От этого замечание раздражало ещё сильнее.

Алехо продолжил, отделяя ткань постепенно. Кровь стекала по его руке к локтю и капала на пол. Запах спирта почти исчез под запахом крови и пота. Лампа нагревала голени. Мерседес держала Лусию и повторяла несколько слов на незнакомом языке, но теперь Алехо слышал в них не заклинание, а ритм. Девушка цеплялась за этот ритм, как до этого за голос падре.

Наконец участок под пальцами сдвинулся.

— Получилось, — выдохнул Алехо.

— Сначала вынь, потом радуйся.

Он осторожно вывел руку. В ладони лежал тёмный рыхлый фрагмент вместе со сгустками. Мерседес поднесла таз, и Алехо опустил туда находку.

Кровь не остановилась.

На несколько секунд в комнате стало очень тихо. Алехо смотрел на пропитывающуюся ткань и понимал, что мог ошибиться. Внутри мог остаться ещё один фрагмент. Причиной могла быть не только плацента. Матка могла не сокращаться из-за истощения, травмы или чего-то, чего он не обнаружил.

Падре не произнёс ни слова.

— Массаж, — сказал Алехо.

Он начал бимануальное сдавление матки. Внутренняя рука приподнимала её, наружная сжимала через живот. Мерседес встала рядом и по указанию Алехо поддерживала давление сверху. Работа требовала силы, которой после долгого ожидания почти не осталось.

Сначала ничего не менялось.

Лусия перестала кричать. Это было хуже крика.

— Говори с ней, — бросил Алехо падре.

— Лусия, открой глаза.

Девушка не отозвалась.

Падре позвал снова, похлопал её по щеке. Веки дрогнули.

Под руками Алехо матка наконец начала уплотняться. Не сразу и не чудесным образом. Мышца словно нехотя собиралась вокруг его пальцев, затем опять размягчалась. Он продолжал сдавливать, пока плотность не стала устойчивее.

Поток крови уменьшился. Через несколько минут вместо него осталось медленное истечение.

— Чистую ткань, — попросил Алехо.

Мерседес подала сложенную полосу. Они заменили пропитавшиеся тряпки и стали ждать, насколько быстро намокнет новая.

Минута прошла. Потом вторая.

Кровь оставила на ткани пятно, но уже не пропитала её насквозь.

Алехо осторожно убрал внутреннюю руку и продолжил массаж снаружи. Падре проверил пульс Лусии.

— Всё ещё плохой.

— Другого у нас нет.

— Она потеряла много крови.

— Я вижу.

Слова вышли резче, чем следовало. Падре промолчал.

Инес вошла с кружкой. Лусия не смогла пить самостоятельно, поэтому Алехо лишь смочил ей губы. Вливать воду без сознания было опаснее, чем оставить её в покое.

— Она будет жить? — спросила Инес.

Вчера он уже слышал этот вопрос от Росы. Тогда ответ зависел главным образом от воды, терпения и того, насколько сильно организм ребёнка успел пострадать. Сейчас Алехо не мог даже приблизительно оценить потерю крови.

— Сейчас кровотечение стало меньше. Это всё, что я могу сказать.

— Но она не умрёт?

— Если я совру, ей лучше не станет.

Инес стиснула кружку обеими руками.

Мерседес положила ладонь ей на плечо.

— Делай, что он говорит. Бояться будем потом.

Уважения в голосе старухи ещё не было. Появилось другое: она признала за Алехо право продолжать работу. Для первого знакомства этого хватало.

Они оставались возле Лусии ещё несколько часов.

Алехо проверял матку и считал пульс. Падре заставил Инес нагреть камни, завернуть их в ткань и положить к ногам больной. Мерседес меняла простыни, следила за выделениями и не давала родственницам поить Лусию своими отварами, пока та не пришла в сознание достаточно, чтобы глотать. Потом ей стали давать сладкую воду маленькими порциями.

К полудню девушка открыла глаза и узнала тётку. Пульс оставался частым, слабость была тяжёлой, но новое кровотечение не началось. Она могла умереть к вечеру. Могла получить инфекцию через несколько дней. Могла поправиться, если организм выдержит и за ней будут следить.

Алехо объяснил это Инес дважды. Второй раз слушала Мерседес и заставила его повторить признаки опасности: усилившуюся кровь, жар, дурной запах, боль, спутанность сознания.

— Я останусь до ночи, — сказала старуха.

— Матка должна оставаться плотной.

— Я знаю, где матка, мальчик.

— Уже заметил.

Мерседес вытерла руки и посмотрела на него снизу вверх.

— Ты говоришь много, когда боишься.

Алехо открыл рот, собираясь возразить, затем закрыл.

— А вы, значит, молчите?

— Я старая. Мне можно экономить слова.

Она подняла таз с окровавленными тряпками и вынесла во двор. Бусы сухо постукивали у неё на груди.

Падре мыл инструменты в горячей воде. Его движения были привычными и точными. Зажим он держал не как человек, однажды увидевший медицинское железо в больничном шкафу.

— Где вы работали? — спросил Алехо.

— В Сантьяго. Потом в Гаване.

— Хирургом?

— Да.

— А потом решили, что одного способа терять пациентов недостаточно?

Падре поднял на него глаза. Алехо выждал паузу, надеясь хотя бы на сухую усмешку.

— Потом решил, что резать людей мне нравится больше, чем следует.

Ответ уничтожил шутку, не повысив голоса.

Алехо взял полотенце и начал вытирать руки. В складках кожи оставалась кровь, под ногтями темнели узкие полосы.

— Извините.

— Не за что. Врачи шутят, когда им страшно. Священники начинают говорить о Боге. И то и другое раздражает окружающих.

Теперь Алехо засмеялся. Усталость сделала смех слишком громким, поэтому он быстро замолчал и посмотрел на кровать.

Лусия спала. Инес сидела возле неё с младенцем на руках.

— Где ты учился? — спросил падре.

Вот и вопрос.

— В медицинском лицее.

— Этому там не учат.

— Рассказывают.

— Рассказывают многое. Руки запоминают меньше.

Алехо долго вытирал один и тот же палец. Можно было сослаться на покойного отца, тайного наставника или случайную практику. Любая подробная ложь потребовала бы следующей.

— Я не знаю, кто я теперь, падре, — произнёс он наконец. — Но я знаю, что нужно мыть руки и не оставлять плаценту внутри. Пока мне хватает.

Альберто сложил инструменты в металлическую коробку.

— Тогда начни с этого.

Он не спросил, что означает «теперь». Не поинтересовался, почему юноша смотрит на собственные руки, как на одолженные. Его молчание не было доверчивостью. Падре услышал странность и сознательно оставил её на месте.

В коридоре появилась Инес. В одной руке она держала бумажный кулёк с двумя луковицами и корнями юки, в другой — живую курицу, связанную за лапы.

— Доктор…

Она попыталась передать ему птицу. Курица сразу ударила крылом по саквояжу, возмущённо закудахтала и едва не вырвалась.

Алехо поймал её под туловище. Птица оказалась тёплой, пыльной и значительно тяжелее вчерашнего куриного крыла.

— У нас больше ничего нет, — сказала Инес. — Деньги ушли повитухе и за воду.

Мерседес, вернувшаяся с тазом, спокойно заметила:

— Я денег не брала.

Инес смутилась.

— Раньше. За роды.

— Роды прошли. За кровь я не брала.

Алехо посмотрел на старуху. Та отвернулась к Лусии, словно разговор закончился.

Он мог отказаться от курицы. После вчерашней еды голод уже не стирал мысли, а Лусии понадобились бульон и силы. Красивый поступок выглядел очевидно.

Потом Алехо вспомнил пустой шкаф и шестьдесят сентаво под тюфяком.

— Половина останется здесь, — сказал он. — Сварите бульон Лусии, когда сможет есть. Вторую половину я заберу.

Инес закивала с таким облегчением, будто он согласился принять деньги.

Алехо повернулся к падре:

— У вас в миссии кормят по четвергам?

— Иногда даже по пятницам.

— Сегодня какой день?

— Суббота.

— Значит, курица явилась вовремя.

Падре посмотрел на птицу, потом на саквояж Алехо. Хитрость не требовала особой проницательности: молодой доктор заметил хорошие инструменты и теперь искал повод увидеть шкаф, где они хранились.

— Поедешь со мной?

— Нужно вернуть вам спирт. И помочь разделить гонорар.

— Разделить курицу я умею.

— А вдруг неправильно выберете анатомическую плоскость?

Падре взял свою сумку.

— Идём, сынок. Пока я не передумал и не оставил тебе клюв.

Пако сидел во дворе возле колонки и ел зелёный плод, похожий на маленькую грушу. Увидев Алехо, он вскочил.

— Она живая?

— Пока да.

— Я быстро сбегал?

— Ты успел до похорон. Считай, быстро.

Мальчик посмотрел на курицу.

— А это тебе?

— Нам. Половина остаётся Лусии.

— Какая половина?

— Та, в которой меньше костей.

Пако недоверчиво нахмурился, соображая, возможно ли так разделить птицу. Падре положил ладонь ему на голову и дал ещё пять сентаво.

— Отнеси матери. Это за дорогу.

— Я сам заработал.

— Поэтому ей и отнесёшь.

Пако спрятал монету в рот, чтобы не потерять, и убежал. Алехо проводил его взглядом.

— Он её проглотит.

— Один раз уже глотал. На следующий день вернулась.

— Полезная у вас система денежного обращения.

До пристани они шли медленно. После нескольких часов у кровати ноги у Алехо дрожали, а плечо ныло от долгого давления. Курица висела вниз головой и время от времени пыталась клюнуть его в колено. Улицы к полудню наполнились людьми. Из открытых дверей доносилась музыка, возле лавки спорили над костяшками домино, мимо проехал блестящий автомобиль с белокожей парой на заднем сиденье.

Женщина в машине держала у колен маленькую собаку. На шее у собаки был светлый бант.

Алехо посмотрел на курицу, потом на собаку.

Одна получала мясо, вторая сама должна была стать мясом. В Гаване социальный порядок соблюдался даже среди животных.

На пристани пахло мазутом, солью и рыбой. Билет стоил пять сентаво. Падре заплатил за обоих, прежде чем Алехо успел вспомнить о своих деньгах под тюфяком.

— Верну.

— Из будущих гонораров?

— Из церковной половины курицы.

— Тогда ты уже должен мне больше, чем она весит.

Паром был старым, с облупившейся краской на поручнях. Пассажиры теснились под навесом, но Алехо остался у борта. Ветер с бухты не был прохладным, зато уносил запах крови, который ему всё ещё мерещился на руках.

Гавана с воды выглядела богаче, чем из солара. Светлые фасады, купола, портовые краны, автомобили вдоль набережной. Если не смотреть на гнилые доски пристани и мусор у свай, город мог сойти за открытку.

На другой стороне бухты Регла встретила их складами, рабочими в пропотевших рубахах и запахом рыбы. Миссия находилась недалеко от воды. Бывший склад разделили дощатыми перегородками на часовню, кухню и две лечебные комнаты. Над входом висел деревянный крест. Краска на нём облупилась, но пол внутри был выметен.

В часовне сидели три женщины. За перегородкой кашлял мужчина, и по кашлю Алехо сразу заподозрил туберкулёз. В другой комнате лежали двое стариков и худой портовый рабочий с перевязанной ногой.

— Здесь у вас лечебница или зал ожидания перед раем?

— Иногда одно ускоряет другое, — ответил падре.

Он отнёс курицу на кухню и передал женщине в фартуке. Та ловко перехватила птицу за крылья, выслушала распоряжение насчёт половины и пообещала приготовить бульон для Лусии.

Алехо подошёл к рукомойнику. Он снова мыл руки, хотя кожа уже покраснела и саднила от спирта. После третьего намыливания падре поставил рядом кружку воды.

— Кровь смылась.

— Запах остался.

— Это бывает.

— У вас часто?

— Реже, чем раньше.

Дверь миссии открылась.

В часовню вошёл полный человек в дорогой сутане. За ним следовал молодой священник с папкой под мышкой. У первого было гладкое круглое лицо, маленькие глаза и пухлые руки. На правом пальце блеснул аметистовый перстень. От него пахло одеколоном, который перебил даже карболку.

Падре Альберто вытер руки.

— Монсеньор Альварес.

— Альберто. Я надеялся застать вас на месте.

Епископ произнёс это ласково, но посмотрел сначала на открытую медицинскую коробку, затем на мокрые простыни и только после этого — на хозяина миссии.

— Мне пришлось отлучиться к роженице.

— Вы снова занимаетесь медицинской практикой?

— Я помог женщине не умереть.

— Разумеется. — Альварес улыбнулся. — Именно так всегда и начинается нарушение порядка: с обстоятельства, которое кажется важнее самого порядка.

Его взгляд переместился на Алехо.

— А это кто?

— Алехандро Родригес, — ответил падре. — Помогал мне.

Алехо вытер руки о полотенце и коротко наклонил голову.

— Доктор?

— Пока без официального титула.

— Понимаю.

По тону монсеньора было ясно, что он понял не только отсутствие титула. Нелегальная лечебница, бывший хирург в сутане и неизвестный юноша с чужими навыками складывались в неудобную картину.

Молодой священник открыл папку.

— На прошлой неделе из запасов миссии израсходовали четыре простыни, почти бутылку спирта и значительное количество мыла, — продолжил Альварес. — Сегодня, судя по всему, расход увеличился.

— Две простыни можно выстирать, — сказал падре. — Спирта ушло меньше четверти бутылки.

— Речь не только о количестве. Пожертвования передавались для нужд прихода. Епархия рассматривает возможность открыть благотворительное отделение при клинике в Ведадо. Там имеются надзор, врачи и отчётность.

— И пациенты, способные приехать в Ведадо.

— Не всякого человека можно спасти, Альберто.

— Сегодня одну женщину было можно.

Монсеньор помолчал. Улыбка осталась на месте.

— Ваша склонность к частным победам трогательна. Но церковь обязана думать шире.

Алехо посмотрел на чистые ногти епископа, дорогую ткань сутаны и папку с подсчитанным мылом. За перегородкой снова закашлял мужчина. Альварес не повернул головы.

— Простите, монсеньор, — вмешался Алехо. — Если клиника в Ведадо получит это мыло, отчётность у неё действительно станет намного чище.

Падре Альберто прикрыл глаза.

Молодой священник перестал писать. Монсеньор посмотрел на Алехо с новым интересом.

— Вы дерзки, сеньор Родригес.

— Мне сегодня уже говорили. Видимо, жара.

— Молодость часто принимают за оправдание. Иногда даже сама молодость.

Альварес повернулся к падре:

— Через неделю я хочу получить полный список больных, расходов и имущества. До решения епархии новые пациенты не должны оставаться здесь на ночь. Мы ещё обсудим, насколько эта деятельность соответствует вашему положению.

— Обсудим.

Монсеньор протянул руку для прощания. Падре коснулся перстня губами. Алехо ограничился поклоном.

После ухода Альвареса в часовне ещё некоторое время пахло одеколоном.

— Я помог? — спросил Алехо.

— Несомненно. До твоего замечания он собирался закрыть лечебницу через месяц.

— А теперь?

— Возможно, через неделю.

Алехо виновато потёр затылок.

— Шутка не зашла.

— Это была не шутка.

Падре направился к деревянному шкафу у стены и открыл дверцы. Внутри лежали свёрнутые бинты, коробка хирургических игл, два зажима Кохера, мотки шёлка, несколько стеклянных шприцев и банки с порошками. После содержимого собственного саквояжа Алехо смотрел на шкаф как голодный человек на витрину пекарни.

Альберто достал с нижней полки иглодержатель.

Инструмент был старым. На кольцах виднелись потёртости, металл потемнел возле шарнира, но бранши сходились ровно. Падре несколько раз сжал кольца, проверил замок и положил иглодержатель на стол.

— Возьми.

Алехо не сразу протянул руку.

— За помощь?

— За то, чтобы в следующий раз ты не держал иглу пассатижами.

— Откуда вы знаете про пассатижи?

— У тебя нет иглодержателя. Значит, ты либо не накладываешь швы, либо используешь пассатижи. На человека, который отказывается накладывать швы, ты не похож.

Алехо взял инструмент. Металл был прохладным и тяжёлым ровно настолько, насколько требовалось. Пальцы легли в кольца без поисков. Он сжал рукояти.

Замок щёлкнул.

Алехо разжал его и попробовал снова. Щелчок получился сухим, ясным. Никакого люфта.

Улыбка появилась сама. Он посмотрел на падре, ожидая, что тот тоже оценит редкое качество инструмента. Альберто действительно усмехнулся.

— Господь дал тебе руки, сынок. Остальное придётся добывать самому.

— Я предпочёл бы деньги.

— Их Он раздаёт ещё неравномернее, чем способности.

Алехо проверил замок в третий раз.

— Спасибо, падре.

— Не благодари. Иногда подарок — это способ привязать человека к месту.

— Тогда вы выбрали правильную приманку.

Он убрал иглодержатель в саквояж, между погнутым пинцетом и бумажным пакетом с иглами. Инструмент выглядел там слишком хорошо.

Падре закрыл шкаф.

— Завтра утром зайдём к Лусии. Если начнётся жар, понадобится найти сульфаниламиды.

— У меня нет денег.

— У миссии тоже.

— Отлично. Значит, мы уже работаем на равных.

Альберто дал ему два чистых куска ткани и немного мыла, завёрнутого в бумагу. Спиртом делиться не стал: после визита монсеньора каждая капля превратилась в строку будущего отчёта.

На улице Алехо остановился у двери и ещё раз открыл саквояж. Иглодержатель лежал на месте. Он коснулся колец, закрыл замки и только после этого пошёл к пристани.

Курицы при нём не было. Денег не прибавилось. Лусия могла не пережить ночь, монсеньор Альварес запомнил его лицо, а обратный билет снова пришлось оплатить падре.

И всё же в саквояже появился настоящий инструмент.

Для второго дня новой жизни этого было достаточно.

Глава 3. Нейтральная территория

Спустя два дня Алехо снова осматривал Лусию и впервые не боялся обнаружить под простынёй свежую кровь.

Девушка лежала у открытого окна, прикрытая до подбородка тонкой тканью. Она оставалась бледной, быстро уставала и говорила так тихо, что Инес приходилось наклоняться к кровати, но матка сократилась, кровотечение не возобновилось, а температура держалась чуть выше нормы. От выделений не пахло гнилью. После комнаты Росы это был второй случай, когда больной не умер, несмотря на участие Алехо.

Он вымыл руки, вытер их принесённым полотенцем и ещё раз объяснил Инес, что нужно проверять ночью. Женщина слушала внимательно, шевеля губами вслед за его словами, словно заучивала молитву.

— Если начнётся сильный жар, она перестанет узнавать людей или выделения станут дурно пахнуть, пошлёте за мной. Не утром, не после завтрака и не когда донья Мерседес закончит спорить с соседками. Сразу.

— Мерседес сказала то же самое.

— Значит, сегодня наука и народная мудрость не подрались. Редкое событие, надо записать дату.

Инес улыбнулась из вежливости. Лусия даже не открыла глаз.

Шутка не зашла. Алехо принял это без обиды: за последние двое суток он выяснил, что женщины после тяжёлой кровопотери составляли неблагодарную публику.

У двери его остановили родственники. Их оказалось пятеро: сама Инес, её муж, две женщины из соседних комнат и старик, чьего отношения к Лусии Алехо так и не понял. Они долго переглядывались, после чего Инес развернула угол платка и высыпала ему на ладонь монеты.

— Мы собрали, сколько смогли.

Денег было немного — песо и сорок сентаво разной мелочью. Алехо узнал вчерашнюю монету доньи Мерседес, ту самую, которой оплатили дорогу Пако. Видимо, мальчик всё-таки отнёс её матери, мать передала Инес, и теперь пять сентаво вернулись к человеку, ради которого начали путешествие.

— Падре тоже помогал.

— Падре денег не возьмёт.

— А ты возьмёшь, — без осуждения сказала Инес.

Алехо сжал монеты в кулаке. Отказ выглядел бы красиво, но красота плохо насыщала и ещё хуже покупала спирт.

— Возьму. Половину отдам миссии.

Он собирался отдать меньше половины и сразу понял, что падре всё равно узнает. Альберто умел смотреть на человека так, что ложь сама становилась неудобной, хотя священник не задавал ни одного прямого вопроса.

Инес кивнула. Ей было важно не то, как разделят деньги, а то, что за спасение племянницы заплатили. Бесплатная помощь пахла милостыней, а оплаченная работа возвращала семье хотя бы часть достоинства.

К вечеру Алехо оставил падре шестьдесят сентаво, выторговал у него несколько метров шёлка и отправился на Обиспо. Формально ему требовались спирт, бинты, сведения о дешёвом аптекаре и человек, который мог заточить скальпель, не превратив лезвие в зубья пилы. Всё это можно было искать утром.

Сейчас он хотел потратить деньги на ром.

После Сентро Абана улица казалась почти чистой. Подметальщики согнали мусор к водостокам, над входами в магазины горели вывески, а в витринах лежали вещи, которым не приходилось бороться за место с тараканами. Между прохожими медленно двигались американские автомобили. В одном из них сидели две женщины в светлых платьях; на заднем сиденье возле их ног стояла корзина с бутылками и льдом.

Алехо невольно проводил корзину взглядом.

В его комнате имелась кружка, одна тарелка с трещиной и пустая жестянка из-под кофе. Лёд относился к той же области жизни, что чистые простыни и одежда, купленная по размеру: ничего необычного, если деньги уже есть, и почти недостижимая роскошь, пока их нет.

Из ресторана пахло жареной свининой, чесноком и горячим хлебом. Алехо замедлил шаг, прочёл цены у двери и пошёл дальше. За одно блюдо просили столько, сколько он оставил падре. Организм немедленно предложил пересмотреть распределение гонорара, однако деньги уже лежали в церковном ящике. Отобрать их обратно не позволяла даже новая нравственность, приспособленная к голоду.

Бар Тио Пепе нашёлся между лавкой часовщика и узкой дверью, за которой женщины в ярких платьях поднимались на второй этаж без покупок. Вывеска над входом выцвела, зато внутри горели две лампы и вращался потолочный вентилятор. Воздуха тот почти не давал, но разгонял сигарный дым по всему помещению, никого не обделяя.

У стойки помещалось десять человек, за тремя столиками сидели матросы, грузчики и двое мужчин в одинаковых светлых рубашках. На стене висела фотография молодого боксёра. Он стоял в трусах и перчатках, выставив перед собой кулаки, и смотрел в объектив с такой уверенностью, будто заранее знал исход всех будущих драк.

За стойкой находился тот же человек лет через тридцать и несколько сотен пропущенных ударов.

Пепе был широк в плечах, тяжёл и лыс. Сломанный нос сросся в сторону, седые усы закрывали верхнюю губу, а одна нога при ходьбе задерживалась на половину шага. В углу рта торчала погасшая сигара. Он протирал стакан краем фартука, хотя ткань на фартуке выглядела грязнее стекла.

Алехо занял свободное место и положил на стойку двадцать пять сентаво.

— Дайкири.

Пепе посмотрел на монеты, затем на него.

— За эти деньги я и без подсказки догадался.

— Со льдом.

— Молодой человек хочет всё сразу.

— Вторую жизнь лучше начинать правильно.

Слова вырвались прежде, чем Алехо успел их остановить. Пепе поднял глаза, но расспрашивать не стал. Он достал бутылку, выжал в стакан лайм, добавил сахар и ром, после чего зачерпнул из металлического ведёрка несколько неровных кусочков льда.

— Если заболею, верну напиток, — предупредил Алехо.

— Если заболеешь, доплатишь за комнату наверху. Там уже умеют лечить мужчин от последствий хорошего вечера.

Пепе придвинул стакан и продолжил вытирать посуду. Алехо сделал глоток. Холод отозвался в зубах, ром обжёг язык, а кислота лайма заставила сглотнуть. Напиток оказался слишком хорош для человека, который ещё недавно ел куриное крыло пальцами.

Он выпил второй раз медленнее.

— Мне сказали, у тебя знают людей в порту.

— У меня знают ром. Людей знают в полиции.

— Полиция мне пока не нужна.

— Всем она не нужна, пока не приходит сама.

Пепе поставил чистый стакан на полку и взял следующий. Разговор он не прекращал, но и навстречу не шёл. Алехо понял правила: сначала посетитель должен объяснить, чего хочет и почему хозяину следует слушать.

— Мне нужен аптекарь, который продаст спирт, шёлк и новокаин без вопросов о лицензии. Ещё нужен человек, умеющий точить медицинский инструмент. Не мясницкий нож, а скальпель.

— Аптекарь без вопросов стоит дороже аптекаря с вопросами. Что касается скальпеля, его проще выбросить и купить новый.

— Если бы я мог купить новый, начал бы с него и не портил тебе вечер разговорами.

Пепе оглядел застиранную гуаяберу, старые ботинки и саквояж у ног Алехо. На кожаной крышке ещё виднелось тёмное пятно от куриного крыла.

— Ты тот мальчишка из Сентро Абана, который вытащил роженицу?

— Она не утонула. Вытаскивать не пришлось.

— Пако вчера рассказал, что ты залез в женщину по локоть, падре держал её за плечи, а старая Мерседес командовала вами обоими.

— Пако умеет улучшить любую историю. По локоть там не требуется, если пациентка обычного размера.

Пепе задержал на нём взгляд. Алехо ждал усмешки и получил короткий хриплый звук, который можно было принять за кашель.

— Значит, доктор Алехо.

— Пока достаточно Алехо.

— В Гаване недостаточно. Если лечишь бесплатно, тебя называют святым. Если берёшь деньги — доктором. Если больной умирает, тогда называют полным именем, чтобы полиция не перепутала.

— Я беру деньги.

— Тогда садись за стол, доктор. Посмотрим, умеешь ли ты считать их до того, как потеряешь.

Под вентилятором сидел худой парень лет двадцати двух. Выцветшая гуаябера висела на нём свободно, чёрные волосы были обрезаны неровно, а на левой ладони белел длинный шрам. Он писал в маленьком блокноте, время от времени прищуривая один глаз. Карандаш лежал не за ухом, как сперва показалось Алехо, а всё время менял место: то оказывался в пальцах, то исчезал в кармане, то снова появлялся над страницей.

Когда Алехо подошёл, парень закрыл блокнот ладонью.

— Хозяин предлагает сыграть, — объяснил Алехо. — Полагаю, отказ здесь считается признанием слабоумия.

— Нет. Иногда бедности.

Пепе принёс деревянную коробку, тяжело сел напротив и высыпал костяшки на стол. Две упали на пол. Он не нагнулся, только подтолкнул одну короткой ногой к Алехо, а другую — к своему соседу.

— Мигель, знакомься. Это новый доктор. Он пока лечит людей, но уже ищет аптекаря без лицензии.

— Лицензия нужна аптекарю или доктору?

— Обоим, — ответил Алехо. — Поэтому мы сразу нашли общую тему.

Мигель убрал блокнот в карман и протянул руку.

— Мигель Вальдес.

Рукопожатие у него было сухим и крепким. При этом один глаз оставался чуть прищуренным, будто он оценивал Алехо по частям и не хотел тратить зрение на всю фигуру.

— Его называют Эль Гато, — сообщил Пепе. — Он считает, что за глаза.

— Потому что я вижу, когда ты достаёшь костяшку из рукава.

— Если бы видел, не проигрывал бы.

Пепе перемешал домино ладонями. Сухой перестук сразу привлёк внимание соседнего столика. Один из матросов повернул стул, чтобы следить за игрой, и поставил на край их стола горсть фасоли.

— Ставки? — спросил Алехо.

— Фасоль принадлежит ему. Если проиграешь, он её заберёт.

— А если выиграю?

— Он всё равно заберёт. Это его фасоль.

Матрос кивнул, подтверждая право собственности.

Каждый взял по семь костяшек. Алехо разложил свои на ребре: дубль-пять, пять-три, три-один, шесть-четыре, четыре-два, два-ноль и один-ноль. Набор выглядел неплохо. Он прикинул связи, запомнил выходы и решил придержать дубль.

Пепе начал с шести-двух. Мигель добавил два-три. Алехо мог поставить тройку к тройке или открыть четвёрку через шесть-четыре. Он выбрал второй вариант, сохраняя длинную цепочку мелких чисел.

Пепе посмотрел не на костяшку, а на его пальцы.

— Ты держишь двойки.

— У тебя богатое воображение.

— Ты посмотрел на левую сторону, прежде чем ходить к шестёрке.

— Или хотел, чтобы ты так решил.

— Тогда у тебя богатое воображение.

Мигель усмехнулся и положил четвёрку к четвёрке. Игра продолжилась. Алехо следил за вышедшими числами, считал костяшки и уже через несколько ходов решил, что понял руки обоих соперников. Пепе часто открывал пятёрки, значит, избавлялся от слабого набора. У Мигеля оставалось не меньше двух единиц. Ещё немного, и можно было закрыть стол на двойках.

Когда Алехо положил два-ноль, Пепе постучал толстой костяшкой по дереву, но ходить не стал.

— Проход.

Мигель тоже развёл руками.

Уверенность Алехо окрепла. Он раскрыл ноль через один и приготовился закончить дублем-пять после следующего круга.

Пепе положил один-пять.

Алехо ответил дублем, довольный тем, что сохранил сильную костяшку до нужного момента. Хозяин бара сразу приставил к ней пять-ноль, закрыл оба доступных направления и опустил на стол пустые ладони.

У Алехо осталось три костяшки.

— Погоди.

Он наклонился над линией. По его расчётам Пепе должен был оставить себе тройку. Если не оставил, значит, избавился от неё раньше, хотя тот ход выглядел невыгодным.

— На четвёртом ходу ты положил три-четыре.

— Значит, видел.

— Но тогда ты открывал мне четвёрку.

— Я открывал тебе мысль, что ты контролируешь игру.

Мигель достал карандаш и перекатил его между пальцами.

— Ты каждый раз задерживал руку над сильной костяшкой. Пепе не считал точки. Он считал твои паузы.

— Я тоже следил за вами.

— Ты следил за столом, — возразил Пепе. — Стол не врёт, но и правды не рассказывает.

Он собрал костяшки и подвинул коробку к Алехо.

— Ты играешь как американец, акере. Хочешь заранее купить следующие три хода, запереть их в сейф и получить расписку. Здесь думают на один ход. Зато делают его правильно.

Незнакомое обращение прозвучало без насмешки. Так можно было назвать приятеля, случайного собутыльника или человека, которого пока проверяли на право сидеть за одним столом. Алехо запомнил слово, не спрашивая перевода.

— Ты специально отдал мне сильный конец.

— Он стал сильным только у тебя в голове.

— Ещё партию.

— Сначала заплати за урок.

Пепе поднял два пальца. Алехо заказал ром ему и Мигелю, после чего пересчитал оставшуюся мелочь. Аптекарь без лицензии отодвинулся ещё на один вечер.

— Что ты писал? — спросил он, пока Пепе возвращался к стойке.

Мигель положил ладонь на карман с блокнотом.

— Адреса.

— Я не полиция.

— Полиция тоже так говорит, когда хочет адреса.

За соседним столиком громко засмеялись. Один из мужчин в светлой рубашке поднялся, подошёл к стойке и что-то прошептал Пепе. Хозяин перестал наливать ром, выслушал его и бросил короткий взгляд на Мигеля.

Тот вытащил карандаш.

— Где?

— Возле склада Санчеса. Две машины без номеров, шестеро парней. У троих были револьверы.

— Кто руководил?

— Не видел. Они искали Лино.

Карандаш остановился над бумагой. Мигель поднял голову и уже без прежней ленцы спросил:

— Зачем он им понадобился?

— Вчера разгружал ящики на складе Санчеса. Груз принадлежал людям министра, а эти явились за своей долей. Лино отказался отдать половину заработка.

Мужчина оглянулся на дверь, будто сказанного уже хватало для неприятностей, и вернулся к своему столу. Мигель проводил его взглядом, после чего записал время, название склада и несколько фамилий. Кончик карандаша сломался. Он выругался, подточил дерево маленьким ножом и снова склонился над страницей.

— Это у вас политика? — Алехо подвинул к себе коробку с домино. До сих пор политика представлялась ему делом людей в костюмах, которые спорили перед микрофонами и никогда не таскали ящики.

— Здесь она устроена проще. Один человек крадёт груз, а второй приносит партийную бумагу и объясняет, почему имел на него законное право.

Мигель говорил быстро, но не сбивался. Эти самые группы действия содержали чиновники, партийные деятели и прочие состоятельные граждане, которым требовались вооружённые сторонники без официальной формы. Сегодня они охраняли митинг, завтра ломали пальцы наборщику за неудачную листовку, а послезавтра приходили в порт и забирали часть платы у грузчиков. Полиция обычно появлялась после драки, когда оставалось определить, у какой стороны меньше полезных знакомств.

— И ты всё это записываешь? — Алехо кивнул на блокнот. — Боишься, что они сами забудут, кого ограбили?

Мигель проверил заточенный грифель на полях.

— Они как раз помнят. Забывают остальные. Через неделю в газетах напишут об уличной ссоре, а через месяц чиновник скажет, что никакой группы никогда не существовало. Я хочу, чтобы хотя бы даты не исчезли вместе с разбитыми зубами.

Алехо набрал новую порцию костяшек. Спорить с человеком, который собирал политические свидетельства между двумя партиями в домино, ему не хотелось. В прошлой жизни он избегал даже заседаний студенческого совета: там долго обсуждали справедливость, плохо проветривали аудиторию и почти никогда не выдавали еду.

— Я лечу тех, кого приносят. Кто их ударил и с какой программой, меня не касается.

Мигель прищурился.

— Пока не касается.

— Надеюсь сохранить это состояние как можно дольше.

Пепе вернулся со стаканами и поставил перед каждым по порции рома. Себе он налил меньше, чем остальным.

— Не пугай доктора революцией. Он ещё первую выпивку не переварил.

— Я не говорил о революции.

— Тем хуже. Люди, которые не говорят о революции, обычно уже прячут оружие.

Мигель дёрнул себя за ухо и убрал блокнот. Алехо заметил жест, но расспрашивать не стал. У всякого человека в Гаване имелось что-то, о чём он предпочитал молчать. Сам Алехо в этом отношении обладал преимуществом: он не знал даже собственных тайн.

Вторая партия началась медленнее. Теперь он следил не только за костяшками, но и за руками Пепе. Бармен играл свободно, без заметных пауз. Мигель постукивал карандашом по столу, когда ему не нравился ход, и переставал, если получал нужное число. Алехо успел воспользоваться этим дважды.

На третьем круге с улицы донёсся скрежет тормозов.

Стакан в руке Алехо качнулся, несколько капель попали на стол. Он заставил пальцы разжаться и поставил его на дерево. Никто не успел заметить его реакцию: за дверью разбилось стекло, кто-то закричал, а затем по мостовой затопали тяжёлые ботинки.

Мужчина влетел в бар боком, ударился плечом о косяк и удержался на ногах. Левую руку он прижимал к груди, кровь текла между пальцами и капала с локтя. На пороге раненый оглянулся, словно ждал погони, после чего сделал ещё два шага.

Пепе уже вставал.

— Лино!

Мужчина попытался ответить, но вместо слов выдохнул воздух и опустился на колено. Пепе подхватил его под здоровое плечо. Мигель схватил полотенце со стойки, сложил в несколько раз и прижал к предплечью поверх пальцев раненого.

— Держи здесь. Сильнее.

Кровь быстро пропитала ткань.

— Они видели, куда ты пошёл? — спросил Мигель.

— Не знаю. Я свернул у аптеки. Один остался там… витрину разбил.

— Кто?

— Люди Суареса. Теперь они называют себя группой действия. Будто от нового названия ножи становятся короче.

Пепе оглянулся на дверь. Мужчины в светлых рубашках встали без команды, один вышел на улицу, другой запер боковую створку.

— Нужно отвезти его в Каликсто Гарсия.

Лино замотал головой и едва не вырвал руку из-под полотенца.

— Там копы. У меня в кармане листовки.

Мигель выругался, быстро обыскал его рубаху и достал сложенную пачку. Бумаги исчезли у него под поясом.

— Теперь нет.

— Они знают моё лицо. Сдадут обратно людям Суареса или посадят за драку. Пепе, не вези меня туда.

— Если сдохнешь в моём баре, ты мне испортишь доски.

Алехо уже стоял рядом. После первого взгляда определить повреждённый сосуд было невозможно, но кровь шла обильно, толчками усиливаясь под руками Мигеля. Кисть Лино побледнела, пальцы дрожали.

— Не убирай полотенце, — сказал Алехо. — Прижимай сильнее.

Пепе посмотрел на него.

— Ты можешь помочь?

Правильный ответ зависел от того, что скрывалось под тканью. Алехо мог остановить наружное кровотечение, перевязать доступный сосуд и проверить, не повреждены ли сухожилия. Мог также захватить нерв, пропустить второй источник крови, занести инфекцию и оставить человека без руки. Опыт самостоятельной работы по-прежнему состоял из одной роженицы и четырёх часов с обезвоженным младенцем.

За его спиной лежал саквояж. Внутри находился хороший иглодержатель, несколько метров шёлка и единственный зажим.

— Посмотрю. Сначала уложите его.

Пепе смахнул домино со стола предплечьем. Костяшки посыпались на пол, матрос торопливо убрал свою фасоль. Лино уложили на спину и подложили под голову свёрнутый фартук. Мигель не отпускал руку.

Алехо открыл саквояж.

— Нужна кипячёная вода. Много. Чистые простыни или рубахи. Мыло и лампа.

— Ром? — спросил Пепе.

— Мне потом. В рану не лей.

— В порту льют.

— В порту люди делают много вещей, после которых приходят к врачам.

Пепе не спорил. Он отправил мальчишку из кухни за водой, снял со стены вторую лампу и поставил на стол. Посетители не разбежались, но отступили к стенам. Бар быстро перестал походить на нейтральное место: дверь заперли, на полу остались кровь и домино, а у двух мужчин под рубашками отчётливо проступили рукояти оружия.

Алехо вымыл руки. Пепе поливал воду, пока он намыливал пальцы и предплечья. После мыла Алехо обработал кожу остатками собственного спирта и попросил бутылку самого крепкого рома, чтобы протереть стол вокруг больного и неповреждённую кожу вдали от раны.

— Жгут есть? — спросил Мигель.

— Нет. Дай ремень.

Мигель вытащил ремень из брюк и одной рукой удержал их на бёдрах. Алехо подложил под кожу сложенную ткань, затянул импровизированный жгут выше локтя и отметил время по часам над стойкой.

— Долго держать нельзя. Когда скажу, ослабишь. Сейчас руку не отпускай.

Лино смотрел на приготовления с возрастающей тревогой.

— А выпить?

— Нельзя.

— Ты собираешься резать меня трезвым?

— Я собираюсь не дать тебе захлебнуться рвотой, если потеряешь сознание. После этого можешь напиться так, чтобы забыть моё лицо.

— Твоё лицо я уже не люблю.

— Хороший признак. Значит, соображаешь.

Пепе хмыкнул. Алехо невольно улыбнулся и сразу вернулся к ране.

Ткань снимали постепенно. Сначала открыли нижний край и усилили давление пальцами. Потом Мигель осторожно убрал полотенце целиком.

Нож прошёл по внутренней поверхности предплечья. Рана была глубокой, неровной, с размятыми краями. На коже остались грязь и мелкие стеклянные крошки — вероятно, Лино падал возле разбитой витрины. После наложения жгута кровь не хлестала, но быстро заполняла глубину.

— Пальцами пошевели.

Лино согнул их не полностью. Большой палец двигался, мизинец тоже. Средний и указательный слушались хуже, хотя причиной могла быть боль.

— Чувствуешь?

Алехо касался кожи ниже раны тупым концом пинцета, сравнивая участки. Чувствительность сохранялась, но на одном месте Лино несколько раз путал прикосновение с уколом.

— Плохо?

— Если бы было хорошо, мы продолжали бы играть.

Он промыл рану кипячёной водой, остуженной в чистой миске. Пепе принёс ещё две бутылки, но Алехо запретил использовать их внутри. Вода смыла часть крови и песка. Мелкие кусочки грязи пришлось убирать пинцетом. Один застрял глубже, возле рассечённой мышцы.

Новокаина не было.

Алехо предупредил Лино, велел двум мужчинам удерживать плечо и продолжил осмотр. Раненый матерился сначала громко, потом перешёл на однообразное «carajo», повторяя его на каждом движении пинцета.

— Ругайся, — разрешил Алехо. — Только не дёргай рукой. У меня здесь нерв, сосуд и единственный шанс выглядеть человеком, который знает, что делает.

— Ты не смешной, доктор.

— Это от волнения. В спокойном состоянии я ещё хуже.

Кто-то возле стены засмеялся. Алехо услышал и на мгновение ощутил знакомое удовлетворение. Затем ослабил жгут.

Кровь появилась сразу. Один источник находился в глубине и бил короткими толчками. Не крупная магистральная артерия, иначе кисть уже выглядела бы хуже, но достаточно серьёзный сосуд, чтобы Лино продолжал терять кровь.

Алехо снова затянул ремень, промокнул рану и приготовил зажим.

В операционной ему дали бы несколько инструментов, отсос, нормальный свет и ассистента, понимавшего команды. Здесь Мигель держал лампу, Пепе раздвигал края двумя прокипячёнными ложками, а собственная тень Алехо закрывала половину поля.

— Лампу левее.

— Так?

— Ещё. Теперь не двигай.

— Я не двигаю.

— У тебя рука дрожит.

— Потому что штаны падают.

— Пусть падают. Сейчас они здесь наименее важная часть тела.

Мигель стиснул зубы и поднял лампу выше.

Алехо ввёл зажим в рану. Металл скользнул по ткани, концы не захватили ничего. Он отступил, снова промокнул кровь и попробовал под другим углом. Лино напрягся, Пепе сильнее удержал предплечье.

На третий раз зажим сомкнулся. Алехо ослабил ремень.

Кровотечение почти прекратилось.

Не идеально. Из нескольких мелких сосудов сочилась кровь, но опасный источник был зажат. Алехо проверил пульс на запястье. Слабый, однако различимый. Кисть постепенно розовела.

— Поймал? — тихо спросил Пепе.

— Пока держу.

Он провёл под сосудом шёлковую нить, затянул узел и осторожно снял зажим. Лигатура осталась на месте. Кровь не возобновилась.

Алехо выдохнул через нос. Руки не дрожали. Внутри стало легко и жарко, хотя работа только начиналась.

Он снова промыл рану, удалил остатки грязи и осмотрел сухожилия настолько хорошо, насколько позволял свет. Полного разрыва не обнаружил. Лино с трудом, но шевелил пальцами. Чувствительность не исчезла.

Теперь следовало оставить рану открытой или, по крайней мере, свести края редкими швами, обеспечив отток. Нож был грязным. Стекло, уличная пыль и чужие пальцы побывали внутри раньше пинцета Алехо. Пенициллина у него не было. Даже сульфаниламидов не осталось.

Он посмотрел на развороченные края.

Если ничего не сделать, Лино вернётся в свою комнату, замотает руку грязной тряпкой и утром попробует работать. В открытую рану попадёт всё, что имелось в порту, кроме морской воды — а возможно, и она. Аккуратный шов позволял закрыть повреждённую мышцу и удержать повязку.

Ещё он выглядел бы как настоящая работа врача.

Алехо взял иглодержатель. Пальцы легли в кольца уверенно, замок щёлкнул с первого движения.

— Ты будешь зашивать? — спросил Пепе.

— Сведу края. Не наглухо.

— Один мой знакомый после такой раны ходил с распоротой рукой. Сначала ему всё красиво стянули, потом рука раздулась. Когда разрезали обратно, запах стоял до самой пристани.

— Кто его зашивал?

— Лекарь на сахарном складе.

— Чем промывал?

— Ромом.

— Я промыл водой и убрал грязь.

Пепе не отступил.

— Нож от этого чище не стал.

Раздражение оказалось сильнее, чем заслуживал вопрос. Совет давал бармен, который несколько минут назад собирался залить рану спиртным. Но случай он запомнил правильно. Пепе знал, как гниёт мясо, даже если не называл бактерий.

— Если оставить всё открытым, Лино через час засунет туда рукав, а завтра пойдёт разгружать ящики. Я наложу редкие швы и оставлю промежутки. Утром сниму повязку и проверю. При первом признаке инфекции откроем.

— Утром ты придёшь сюда?

— Или к нему домой.

Лино поднял голову.

— Лучше сюда. В моём доме пятеро детей. Они решат, что нитки нужно развязать.

— Значит, сюда. Не будешь работать, мочить повязку и пить до потери сознания.

— Последнее зачем?

— Чтобы заметить, если начнёшь умирать.

Алехо наложил первый шов. Края сошлись слишком хорошо. После второго рана стала выглядеть чище, после третьего — почти спокойно. Он оставлял промежутки, но меньше, чем следовало. В глубину положил узкую полоску прокипячённой ткани, рассчитывая использовать её как дренаж. Полоска вышла тонкой и могла быстро забиться кровью.

Пепе наблюдал молча.

— Слишком плотно? — спросил Алехо, не поднимая глаз.

— Ты врач.

В ответе не было согласия.

Алехо мог снять один шов. Это заняло бы минуту и показало, что он услышал предупреждение. Вместо этого он проверил натяжение, завязал последний узел и обрезал нить.

Работа выглядела аккуратно. На фоне грязного бара, окровавленного стола и разбросанного домино ровные стежки казались доказательством порядка.

Он наложил повязку и потребовал принести бумагу. Мигель оторвал чистый лист из конца блокнота.

— Записывай. Руку держать выше. Повязку не мочить. Если появятся жар, нарастающая боль, онемение пальцев, дурной запах, красные полосы по руке или отёк — сразу за мной.

— Ты сам не можешь написать?

— После моих букв больной может решить, что ему выписали завещание.

Мигель записал всё быстро и разборчиво. Алехо заметил, что тот не спрашивает ни одного слова, хотя медицинские формулировки ему явно не нравились.

— И утром я осмотрю, — добавил Алехо.

— Во сколько?

— После восьми.

Пепе поднял бровь.

— Значит, к полудню.

— В восемь.

— Запиши полдень, Гато. Тогда, если доктор явится в десять, мы сможем похвалить его за пунктуальность.

Мигель дописал время. Лино осторожно сел. Кожа оставалась сероватой, рубаха прилипла к спине, но сознание прояснилось. Пепе дал ему подслащённой воды и кусок хлеба, не предложив ром.

Звонок над дверью прозвучал, когда мужчины помогали Лино спустить ноги со стола.

В бар вошли двое полицейских.

Рядовой остался у порога. Он был широколицым, сонным и держал ладонь возле кобуры без особого интереса. Второй снял фуражку, вытер платком лоб и оглядел помещение.

Капитан оказался маленьким и узкоплечим. Китель висел на нём свободно, рукава собирались над запястьями, а планка медалей выглядела слишком тяжёлой для тонкой груди. Жидкие усики он поправлял указательным пальцем после каждого второго движения. Пот выступил на висках, хотя на улице стало прохладнее.

Сначала капитан заметил запертую створку. Затем посетителей у стен, опрокинутые стулья и мокрый след на вытертом столе. Только после этого его взгляд остановился на окровавленных тряпках.

— Пепе, — произнёс он скрипучим, ровным голосом. — У аптеки разбили витрину. Владелец говорит, через дверь прошёл раненый человек. Удивительное совпадение: след крови заканчивается возле твоего заведения.

Пепе вернулся за стойку и достал чистый стакан.

— В аптеке продают бинты. Возможно, человек вспомнил об этом слишком поздно.

— Возможно. А возможно, ты снова принимаешь у себя людей, которые участвуют в политических беспорядках.

— В моём баре участвуют только в выпивке и домино.

Капитан положил фуражку на стойку. Пепе поставил перед ним стакан, налил немного рома и рядом оставил сложенную купюру. Рамирес накрыл деньги платком, промокнул им лоб и убрал ткань в карман. Стакан он не тронул.

Никто не объяснял, что произошло. Объяснение оскорбило бы всех присутствующих своей ненужностью.

Капитан собирался повернуться к выходу, но заметил Лино. Тот сидел у стены, спрятав перевязанную руку под чужой рубахой. Кровь на штанах скрыть не удалось.

— Ваше имя?

— Лино Перес.

— Вы были у аптеки?

— Проходил мимо. Стекло уже разбили.

— И порезались воздухом?

Лино посмотрел на Пепе. Хозяин бара не вмешался.

Алехо закрыл саквояж, но Рамирес услышал щелчок замка. Его взгляд переместился на кожаную крышку, затем на руки Алехо. В складках ногтей ещё оставалась кровь.

— А вы кто?

— Алехандро Родригес.

— Род занятий?

Можно было назвать себя санитаром, помощником падре или человеком, который оказался рядом. Тогда капитан спросил бы, откуда инструменты и почему все исполняли его распоряжения. После удачной перевязки сосудов скромность казалась особенно неудобной.

— Я занимаюсь медициной.

— Это не должность.

— Здесь была рана предплечья с сильным кровотечением. Я остановил его, проверил движения и чувствительность кисти, обработал повреждение и наложил швы. Если вам требуется должность, можете назвать меня человеком, благодаря которому сеньор Перес ещё способен отвечать на ваши вопросы.

В помещении стало тихо. Даже Мигель перестал крутить карандаш.

Рамирес поправил ус. Он понял каждое слово и особенно хорошо понял последнее предложение.

— Я спрашивал, есть ли у вас разрешение на врачебную практику, сеньор Родригес.

— Нет.

— Диплом?

Алехо вытер пальцы о ткань. Адреналин ещё не ушёл, а молчание окружающих ошибочно напоминало внимание аудитории. Хотелось закончить разговор так же аккуратно, как рану.

— Если бы я сначала искал диплом, вам пришлось бы задавать вопросы трупу. Можете проверить пульс, капитан. Для этого разрешение не требуется.

Шутка не получила ни одной улыбки.

Пепе отвернулся к полке. Мигель медленно убрал карандаш за ухо. Даже Лино, чья жизнь могла служить оправданием, смотрел на Алехо без благодарности.

Рамирес не повысил голоса. Он взял со стойки фуражку, провёл большим пальцем по её краю и снова поправил ус.

— Сеньор Родригес, незаконная медицинская деятельность вызывает вопросы. Укрытие участников вооружённых столкновений вызывает ещё больше вопросов. Обычно я начинаю задавать их в участке, где никто не торопится и не мешает посторонний шум.

Он надел фуражку и посмотрел на Пепе.

— Сегодня я ограничусь именем. Позднее мы обсудим документы вашего молодого гостя и происхождение его пациентов.

Пепе кивнул без выражения.

— Когда захотите выпить, капитан, дверь открыта.

— Я заметил, что сегодня она была закрыта.

Рамирес повернулся и вышел. Рядовой задержался у двери, посмотрел на кровь, на нетронутый ром и последовал за начальником.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Мигель выдохнул, снял карандаш с уха и постучал им по столу.

— Ты зачем это сделал?

— Что именно?

— Рамирес уже получил деньги и собирался уйти. Ему не были нужны ни ты, ни твой диплом, пока ты не решил показать, что знаешь длинные слова.

— Он всё равно видел саквояж.

— Видел. Но между «видел» и «запомнил имя» в Гаване помещается много безопасной жизни.

Алехо начал укладывать инструменты. Шёлк завернул отдельно, зажим протёр спиртом. Он понимал, что Мигель прав, и от этого каждое движение становилось тщательнее.

— Если сразу позволить ему разговаривать как с преступником, он будет приходить за деньгами.

— Он и так будет приходить, — быстро возразил Мигель. — Только раньше ему требовались деньги Пепе, а теперь ещё понадобится твоё унижение. Ты сделал мелкого продажного капитана смешным перед целым баром. Такие люди не забывают смех, даже когда никто не засмеялся.

— Никто и не засмеялся.

— Именно.

Пепе вынес из-за стойки таз с водой и поставил возле стола. Он опустился на корточки неуклюже, оберегая короткую ногу, и начал собирать костяшки домино. На белых точках одной из них засохла кровь.

Мигель хотел помочь, но Пепе остановил его движением ладони.

— Отведи Лино домой через кухню. Не по Обиспо. Хосе посмотрит, нет ли людей Суареса у переулка.

— Я останусь, — упрямо сказал Лино.

— Ты уже остался без половины крови. На сегодня достаточно.

Мигель помог ему подняться. Перед выходом он задержался рядом с Алехо.

— Утром не забудь прийти. Пепе может простить плохую игру. С больными у него сложнее.

— Я сказал, что приду.

— Здесь все много говорят.

Они ушли через кухню. Посетители постепенно вернулись к столам. Один поднял опрокинутый стул, другой потребовал новую бутылку. В баре снова заговорили, однако прежнего шума пока не было. Люди слушали Пепе, хотя тот молчал.

Хозяин нашёл последнюю костяшку под столом и выпрямился. Потом подошёл к стойке, отсчитал несколько купюр и положил их рядом с саквояжем.

— Пять песо.

Алехо посмотрел на деньги.

— Лино столько не заплатит.

— Он будет отдавать мне понемногу. Остальное моё.

Сумма превышала всё, что Алехо заработал за первые дни. За пять песо можно было купить нормальную гуаяберу, мыло, еду на неделю и, если повезёт, немного новокаина. Он взял деньги и сложил в карман.

— Спасибо.

— Это не подарок.

Пепе поставил окровавленную костяшку на ребро и поскрёб ногтем засохшее пятно.

— Ты остановил кровь и сохранил ему руку. За это получаешь деньги. Теперь поговорим о том, что ты сделал с моим баром.

Алехо не ответил.

— Здесь сидят грузчики, матросы, мелкие воры, люди партий и люди, которые следят за людьми партий. Иногда за соседними столами оказываются те, кто через час будет стрелять друг в друга. Я не спрашиваю, что у них под рубахой, пока они не достают это внутри. Благодаря этому сюда можно войти, когда больше идти некуда.

— Лино как раз было некуда идти.

— Поэтому я разрешил положить его на стол. Разрешил один раз. Ты решил, что вместе с больным получил право распоряжаться всем помещением.

— Если бы я ждал твоего разрешения, он продолжал бы терять кровь.

— Тогда нужно было сказать: «Пепе, я могу помочь, но мне потребуются стол, вода и закрытая дверь». Это занимает меньше времени, чем твоя речь перед Рамиресом.

Алехо вынул из кармана купюры и разгладил их на крышке саквояжа.

— Хорошо. Я должен был спросить.

— Должен был. Но операция — не худшее. Ты поговорил с капитаном так, будто после твоего ответа он перестал быть капитаном. Он не перестал. Зато теперь помнит твоё лицо, мою дверь и человека с перевязанной рукой.

— Он продажный вымогатель.

— Ты открыл Америку, акере. В следующий раз сообщи, что море солёное.

Пепе положил чистые костяшки в коробку. Окровавленную оставил на столе.

— У тебя верная рука. Возможно, даже слишком верная для твоего возраста. Но после работы ты начинаешь думать, что остальные тоже лежат перед тобой и ждут, когда ты решишь, где резать. Рамирес не лежал. Я тоже.

Алехо почувствовал, как пальцы снова сжались вокруг денег. Хотелось возразить, что без него Лино умер бы, что Пепе сам собирался тащить раненого через дворы, а барменский опыт не заменял шести лет медицинского образования. Всё это оставалось правдой и ничего не меняло.

— В следующий раз спрошу.

— В следующий раз сначала остановишь кровь. Потом спросишь. Я не требую, чтобы ты был вежливым, когда человек умирает.

— А с полицией?

— С полицией можешь быть кем угодно, но не за моим столом и не за мои деньги.

Пепе взял оставленный Рамиресом стакан и вылил ром обратно в бутылку через воронку.

— Нейтралитет дорого стоит. Сегодня ты добавил к цене своё имя. Посмотрим, кто его оплатит.

Он снял со стены ключ и открыл дверь.

Алехо поднял саквояж.

— Ты обещал аптекаря.

— Обещал посмотреть, умеешь ли ты считать деньги. Пока умеешь только зарабатывать неприятности.

— Это тоже капитал.

Пепе посмотрел на него из-под седых бровей.

— Завтра осмотришь Лино, после этого поговорим об аптекаре. Если рука будет горячей или опухнет, швы снимешь.

— Я знаю.

— Хорошо. Тогда завтра узнаем, знаешь ли ты это руками.

На улице стало темнее, но прохладнее не сделалось. От порта пахло солью, рыбой и мазутом. По Обиспо шли люди, из открытых дверей доносилась музыка, у стены двое мальчишек играли на монеты. Американец в белом костюме ругался с извозчиком из-за сдачи, держа под мышкой коробку дорогих сигар.

В кармане Алехо лежали пять песо. Он несколько раз коснулся купюр через ткань, убеждаясь, что они не исчезли. За один вечер его руки принесли больше, чем растворы для Росы и помощь Лусии вместе. На эти деньги можно было купить еду, спирт и рубашку без чужих заплат. Если подобные вызовы станут постоянными, чистые простыни тоже перестанут быть мечтой.

Рамирес запомнил его имя, но капитан казался мелким, потным и вполне покупаемым. Таких людей Алехо видел и раньше, только вместо кителя они носили халаты, сидели в учебной части и распределяли места на кафедрах. При правильном обращении любой бюрократ превращался в задачу с известным решением.

Гораздо больше его занимала рука Лино.

Шов получился хорошим. Кровоснабжение кисти сохранилось, движения пальцев не исчезли, повреждённый сосуд удалось перевязать. Полоска ткани должна была обеспечить хотя бы небольшой отток. Утром Алехо снимет повязку, проверит температуру кожи и при необходимости уберёт один или два стежка.

Он повторил это про себя дважды и почти убедился.

У перекрёстка проехал автомобиль. Короткий сигнал заставил Алехо остановиться. Он не пригнулся, но пальцы сильнее сжали ручку саквояжа. Машина скрылась за поворотом, оставив запах бензина.

Алехо продолжил путь.

На дне саквояжа лежала костяшка домино — дубль-пять. Видимо, она попала туда, когда Пепе смахнул игру со стола. На белой поверхности остался бурый след от пальцев Лино.

Вернуть костяшку можно было утром.

Он всё равно обещал прийти.

Глава 4. Посыльный в ночи

Алехо проснулся от стука в дверь и сначала решил, что проспал утро.

Он приподнялся на локте, посмотрел на окно и увидел за москитной сеткой тусклый свет фонаря. Двор оставался тёмным. Кто-то кашлянул на верхней галерее, в общем туалете плеснула вода, затем снова стало тихо. До рассвета оставалось не меньше двух часов.

Стук повторился. Три неторопливых удара, небольшая пауза и ещё два.

Пако так не стучал. Мальчишка обычно бил в дверь обеими руками, одновременно выкрикивая половину новости. Падре Альберто назвал бы его по имени. Пепе, скорее всего, добавил бы ругательство и потребовал открыть, пока не пришлось платить плотнику.

Алехо сел. После вчерашнего рома во рту пересохло, голова слегка гудела, а правая лопатка болела от нескольких часов над рукой Лино. Усталость была обычной, почти приятной. В жестянке под тюфяком лежали пять песо. В саквояже — хороший иглодержатель и шёлк. Утром предстояло снять с раны повязку и убедиться, что он не натворил глупостей.

В дверь постучали в третий раз.

— Доктор Алехо?

Голос принадлежал взрослому мужчине и звучал негромко. Человек за дверью не боялся разбудить соседей, но и не собирался привлекать их внимание.

Алехо нащупал спички, зажёг керосиновую лампу и убавил фитиль. Света хватило, чтобы найти штаны и гуаяберу. Вчерашняя рубаха пахла табаком, ромом и засохшей кровью, однако другой не было. Он застегнул её, сунул ноги в ботинки и подошёл к двери.

— Кто там?

— Нас прислал Пепе. Нужна помощь.

— Пепе знает, что врачи иногда спят?

— Он сказал, что ты бедный. Мы решили, что это важнее сна.

Ответ мог принадлежать человеку из бара. Сам Пепе выразился бы грубее, но смысл сохранился.

Алехо не отодвинул засов.

— Что случилось?

За дверью немного помолчали.

— Человека ранили. Он ещё жив. Остальное увидишь на месте.

— Привезите сюда.

— Нельзя.

— Тогда везите в больницу.

— Если бы подходила больница, доктор, мы не стояли бы возле твоей двери.

Во дворе открылась одна из комнат. Женщина выплеснула воду в канавку, сердито велела кому-то убираться с прохода и снова закрылась. Незнакомцы отступили от двери, пропуская её. Значит, их было по меньшей мере двое и они не хотели устраивать сцену.

Алехо поднял лампу, отодвинул засов и приоткрыл створку.

Первый мужчина стоял в двух шагах от порога. Ему было около сорока, щетина на квадратном подбородке уже тронута сединой, над правой бровью тянулся старый светлый шрам. Помятый костюм сидел хорошо и стоил дороже всей обстановки комнаты. Второй оказался моложе, узкоплечим, с незажжённой сигарой во рту. Он держал шляпу обеими руками и рассматривал облупленную стену, словно впервые видел жильё, где штукатурка могла упасть на голову бесплатно.

Оружия Алехо не заметил. Отсутствие оружия на виду ничего не означало.

— Пепе сказал, что ты вчера спас руку грузчику, — произнёс мужчина со шрамом. — И что сначала остановишь кровь, а потом начнёшь задавать вопросы.

— Пепе говорил о моих недостатках дольше, чем о достоинствах?

— Он сказал, что недостатки мы заметим сами.

Это уже походило на Пепе.

— Кто ранен?

— Родственник человека, который заплатит за осмотр десять песо. Если понадобится больше работы, договоритесь отдельно.

Десять песо за то, чтобы посмотреть. Алехо ещё утром собирался выяснить, сколько стоит хлеб, а теперь стоимость двух месяцев его комнаты ждала во дворе и не торговалась.

Он вспомнил повязку на предплечье Лино. Ранение произошло несколько часов назад. К восьми Алехо обещал явиться в бар, снять ткань, проверить пальцы, температуру кожи, боль и отёк. До восьми оставалось достаточно времени, если незнакомцы не лгали насчёт короткой поездки.

— Где пациент?

— В порту.

— На машине?

— Машина в переулке.

Мужчина говорил спокойно, не подталкивал Алехо и не переступал порог. Отказаться теоретически можно было. После этого двое знали бы его комнату, лицо и то, что молодой подпольный врач предпочёл не выезжать к их раненому. Теория получалась неубедительной.

Алехо вернулся к столу, убрал лампу от края и открыл саквояж. Инструменты со вчерашнего вечера лежали отдельно от грязных тряпок. Он проверил склянку с остатками спирта, переложил иглодержатель, добавил кусок мыла, два бинта и шёлк. Домино обнаружилось между свёртком ткани и старым термометром. Дубль-пять с бурым следом на белой поверхности.

— У вас есть чистая вода, свет и ткань? — спросил Алехо, закрывая замки.

— Найдём.

— Это не ответ.

Старший посмотрел на молодого. Тот вынул изо рта сигару.

— Вода есть. Фонари есть. Чистая ткань зависит от того, насколько ты требовательный.

— Если у вас всё найдётся, я требовательный. Если ничего нет, быстро становлюсь неприхотливым.

Молодой едва заметно усмехнулся. Мужчина со шрамом остался серьёзен.

— Идём, доктор.

— Сначала оставлю записку.

На столе не нашлось подходящей бумаги. Алехо оторвал чистую полосу от края газеты и написал: «Пепе. Вызвали в порт. Буду к восьми или пришлю человека. Повязку не трогать. Алехо».

Посыльные наблюдали за ним с порога.

— Передадите в бар на Обиспо, — сказал он. — Сразу после того, как приедем.

— Если человек не умрёт по дороге, — уточнил молодой.

— Если он умрёт по дороге, вам всё равно будет нетрудно передать записку.

Смешок на этот раз прозвучал отчётливо. Алехо задержал на молодом взгляд, получил нужную реакцию и только после этого погасил лампу.

Во дворе было душно. Пахло сточной водой, угольным дымом и вчерашней фасолью. У колонки спала собака, положив голову на лапы. Она открыла один глаз, посмотрела на троих мужчин и решила не вмешиваться.

Чёрный «Шевроле» стоял в соседнем переулке без света. Молодой открыл заднюю дверь, подождал, пока Алехо сядет, и устроился рядом. Мужчина со шрамом занял место водителя.

— Записка, — напомнил Алехо.

Водитель передал бумагу молодому.

— Карлос, отвезёшь потом.

— Если доктор не ошибся дорогой, — сказал Карлос и убрал записку во внутренний карман.

Машина тронулась. Улицы Сентро Абана оставались почти пустыми. Возле пекарни разгружали мешки, у стены спал извозчик, прикрыв лицо шляпой, а из открытого подвального окна тянуло горячим тестом. Алехо не ел со вчерашнего вечера, и желудок немедленно напомнил о себе.

На одном из перекрёстков водитель коротко посигналил телеге. Алехо напряг плечи и прижал саквояж к коленям. Карлос заметил движение, но ничего не спросил. Он вообще не проявлял любопытства, хотя сидел достаточно близко, чтобы Алехо чувствовал запах табака от его незажжённой сигары.

По мере приближения к бухте в воздухе становилось больше соли, мазута и гниющей рыбы. У портовых ворот горели фонари. Ночные смены заканчивали разгрузку, над ящиками двигались крюки, цепи звякали о камень, рабочие перекрикивались между складами. Даже в такой час порт не пустовал. Он лишь работал тише и с грузами, о которых старались не писать в накладных.

«Шевроле» свернул между двумя кирпичными пакгаузами и остановился перед железной створкой. Водитель дважды мигнул фарами. Ворота сразу отъехали в сторону.

— Записка, — снова произнёс Алехо.

Карлос выбрался из машины, подозвал рабочего в кепке и передал ему бумагу вместе с монетой.

— Бар Пепе на Обиспо. В руки хозяину.

Рабочий прочёл адрес, посмотрел на Алехо и спрятал записку за пазуху.

— Если потеряешь, доктор отрежет тебе что-нибудь полезное, — добавил Карлос.

— У него всё полезное уже отрезано работой, — ответил Алехо. — Пусть сначала доставит.

Рабочий засмеялся и побежал к выходу. Карлос перевёл сигару в другой угол рта, будто признал, что молодой врач хотя бы умеет разговаривать с людьми.

В пакгаузе пахло кофе, пылью, сырым деревом и кровью. Керосиновые фонари висели на балках и освещали только отдельные участки пола. Вдоль стен стояли ящики без надписей. Возле конторки человек в парусиновых брюках держал ладонь на стволе прислонённого дробовика.

Раненого уложили в середине склада на снятую с петель дверь. Под голову ему подсунули свёрнутую куртку, живот накрыли полотенцем, быстро темневшим от крови. Трое мужчин стояли рядом и спорили вполголоса. Один предлагал залить рану ромом, другой требовал найти щипцы, чтобы немедленно вытащить пулю.

Единственный стул занимал грузный сицилиец лет пятидесяти. Белая рубашка натянулась на его плечах, галстук был ослаблен, дорогой пиджак лежал на ящике рядом. Короткая шея и массивные кисти выдавали человека, который когда-то много дрался, а потом получил возможность поручать драки другим. Сигару он держал левой рукой. Мизинца на ней не было.

Когда Алехо приблизился, мужчина поднялся. Движение потребовало от окружающих больше внимания, чем крики раненого.

— Доктор Алехо?

— Алехандро Родригес.

— Сальваторе Галло. Тото для тех, с кем мне приходится часто разговаривать.

Голос у него был негромкий, с растянутыми гласными. Он не предложил руки.

— Пепе сказал, вы можете остановить кровь.

— Если она течёт снаружи. Сначала мне нужно посмотреть.

— Смотри.

Тото отступил. Один из его людей поставил саквояж Алехо на ящик, другой освободил место возле раненого. Приказа никто не ждал.

Пациенту было около двадцати пяти. Кожа на лице посерела, волосы намокли от пота, губы потеряли цвет. Дышал он часто и неглубоко, стараясь не двигать животом. При каждом толчке двери под ним веки дрожали.

— Как зовут?

— Энцо.

— Энцо, меня слышишь?

Раненый открыл глаза.

— Достань её.

— Сначала выясню, где она.

— В животе, карахо.

— Уже полезная информация. Кто-нибудь запомнил, когда в него стреляли?

Карлос посмотрел на часы.

— Около сорока минут назад.

Алехо взял Энцо за запястье. Пульс находился, но был частым и слабым. Холодный пот, бледность, нарастающая заторможенность. Кровь могла уходить внутрь быстрее, чем наружу.

— Свет ближе. Не над лицом, сюда.

Фонарь переставили. Алехо потребовал воду и мыло. Кто-то подал таз, в котором плавали щепки. Он велел вылить воду, ополоснуть посуду и принести другую. Недовольства не последовало. Люди Тото поглядывали на хозяина, а тот наблюдал за врачом и курил.

После мытья рук Алехо разрезал рубашку бытовыми ножницами. Входная рана находилась справа и немного ниже пупка. Отверстие было небольшим, края испачканы порохом и кровью. Под пациентом скопилось меньше крови, чем можно было ожидать по его состоянию.

— Повернём на бок. Медленно, всем телом. Один держит плечи, второй таз.

Энцо застонал, когда его приподняли. Алехо осмотрел спину и поясницу. Выходной раны не было.

— На спину.

Живот почти не участвовал в дыхании. Алехо осторожно положил ладонь на кожу. Мышцы напряглись ещё до давления. Справа болезненность оказалась сильнее, но через несколько секунд Энцо уже не мог показать одно место: боль разошлась по животу.

— Не дави, — прохрипел он.

— Больше не буду. Рвота была?

— Нет, — ответил Карлос.

— Сознание терял?

— На минуту в машине.

— Кровь изо рта?

— Не видел.

Алехо снова проверил пульс, затем приложил ухо к груди, выслушал дыхание и посмотрел на цвет ногтей. Если пуля ушла вверх, могла пострадать грудная клетка, однако пока основная беда находилась ниже рёбер.

Рядом с саквояжем кто-то положил револьвер. Возможно, оружие мешало владельцу держать фонарь. Возможно, ему хотели напомнить, что просьбу Тото лучше понимать с первого раза. Ствол лежал на чистой тряпке, которую Алехо собирался использовать для раны.

Он поднял ткань двумя пальцами.

— Эту уже нельзя назвать чистой.

Владелец револьвера убрал его и принёс другую.

— Что нужно для пули? — спросил Тото. — Щипцы? Нож?

— Операционная.

— У тебя есть инструменты.

— Для кожи, мелких сосудов и швов. Не для живота.

Тото вынул сигару изо рта и стряхнул пепел на пол.

— Пуля осталась внутри. Её нужно достать.

— Когда его привезут к хирургу, тот решит, нужно ли искать именно пулю. Сейчас опасны дыры, которые она сделала по дороге.

— Мой прежний врач доставал пули здесь.

— Из плеча можно достать пулю и получить благодарного дурака со шрамом. Если я разрежу живот вашего человека на складе, мне придётся найти повреждённую кишку, остановить внутреннее кровотечение и понять, что ещё задетo. У вас нет наркоза, крови для переливания, нормального света и достаточных инструментов. У меня нет опыта, который способен заменить всё это.

Последние слова дались труднее остальных. Признаться вооружённым людям, что не умеешь выполнить требуемую операцию, было почти так же неприятно, как согласиться и убить пациента.

Тото смотрел на него, не меняя выражения.

— Ты уверен, доктор?

Окружающие замолчали. За стеной пакгауза грохнула цепь, потом рабочие снова начали перекрикиваться. Сигарный дым щипал Алехо глаза.

— Уверен, что здесь он умрёт, если мы начнём резать. До клиники ещё может доехать.

— Может?

— Другого обещания у меня нет.

— Сколько времени?

— Не знаю. Полчаса. Час. Возможно, меньше. Он уже теряет сознание и уходит в шок.

Слово Тото понял. Он повернул голову к Карлосу.

— Звони Рохасу. Скажи, везём мальчика с животом. Пусть готовит всё, что потребуется.

— Полиция?

— Рохас знает, кого предупреждать, а кого не будить.

Карлос ушёл к конторке. Другие люди начали освобождать проход к воротам.

— Как повезём? — спросил Тото.

— На этой двери. Переложить на сиденье можно только вместе с ней. Ноги немного согнуть, сверху одеяло. Пить не давать.

— Он просит воду.

— Значит, пока способен просить. Губы смочим, но пить нельзя. Его будут оперировать.

Тото наклонился к племяннику и сказал несколько слов по-итальянски. Энцо слабо выругался в ответ. Дядя выпрямился.

— Тряпка на рану нужна?

— Нужна, чтобы туда не попала грязь. Кровь, которая его убивает, мы отсюда не остановим.

Алехо обработал кожу вокруг входного отверстия и накрыл его сложенной тканью. Слишком туго давить не стал. Затем попросил два одеяла и, пока их искали, снова проверил пульс.

Во двор пакгауза вбежал Мигель. Волосы у него торчали сильнее обычного, гуаябера была застёгнута неправильно, а ремень перекрутился на боку. Следом появился рабочий, которому передали записку.

— Он сказал, что ты нужен здесь, — быстро произнёс Мигель, переводя дыхание. — Пепе отправил меня следом. Карлос уже звонил в бар и спрашивал людей для крови. Какая группа?

Алехо посмотрел на Тото.

— Знаете группу крови племянника?

— Первая, — ответил тот. — Кажется.

— «Кажется» для переливания мало.

— Первая положительная, — вмешался мужчина с фонарём. — После прошлой драки Рохас записывал.

— Тогда нужны доноры с первой группой. В клинике всё равно проверят совместимость.

Мигель уже развернулся к выходу.

— На ночной смене есть двое. Возможно, трое. Один сдавал кровь сестре.

— Тащи всех, кто согласится. Не обещай, что кровь возьмут.

— Люди Тото обещают лучше меня.

Он бросил быстрый взгляд на сицилийца. Тото не обиделся.

— За потерянную смену заплатят, — распорядился он. — Если кровь подойдёт — ещё сверху.

Мигель кивнул и убежал. Через несколько минут он вернулся с четырьмя рабочими. Один натягивал рубаху на ходу, другой сердито выяснял, зачем его подняли от ужина, хотя в руках держал недоеденный хлеб. Разговор о плате сразу сократил число возражений.

Грузовик подогнали к задним воротам. На полу кузова лежали мешки с табаком. Их сдвинули к стене, дверь с Энцо поставили на сложенные одеяла и закрепили верёвками, чтобы она не ездила на поворотах. Мигель сел у головы, Алехо — сбоку. Доноров разместили ближе к кабине.

— Ты едешь? — спросил Алехо у Тото.

— Следом. Если машина остановится, моя понадобится для тех, кто должен объяснить причину.

Он говорил о возможной поломке, нападении или полицейском посте с одинаковой интонацией.

Грузовик тронулся. Первые выбоины заставили Энцо застонать. Алехо поддерживал его плечо и следил, чтобы голова не запрокидывалась. Пульс на запястье стал хуже, поэтому пришлось искать его на шее.

Мигель держал фонарь возле пола.

— Он дышит?

— Дышит.

— Я вижу, что грудь двигается.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты молчишь.

— Я считаю.

Мигель замолчал, но ненадолго.

— Если станет хуже, что ты сделаешь?

— Постараюсь, чтобы дыхательные пути оставались свободными. Остальное должен делать хирург.

— А кровь?

— Внутри. Руками не достать.

На следующем повороте Энцо открыл глаза и попытался подняться. Алехо удержал его за плечи.

— Лежи.

— Холодно.

— Это не от погоды.

Он накрыл раненого вторым одеялом. Жара в кузове была такой, что пот стекал по вискам самого Алехо, однако Энцо дрожал.

Мигель посмотрел на окровавленную ткань.

— Вчера Лино, сегодня этот. Порт решил обеспечить тебя работой.

— Пусть сначала научится платить без ножей и револьверов.

— Эти платят лучше всех.

— Потому что заранее включают похороны в расходы.

Один из доноров фыркнул. Алехо дождался короткого смеха, после чего снова сосредоточился на дыхании пациента.

У клиники грузовик остановился, когда небо над крышами начало светлеть. Здание стояло на широкой улице между Ведадо и Мирамар. Вывеска имелась, хотя небольшая: фамилия доктора Рохаса, часы приёма и перечень специальностей. Ночью главный вход был закрыт. Их ждали со двора.

Двое санитаров выкатили металлическую каталку. Один сразу проверил пульс, второй помог перенести Энцо вместе с дверью, после чего уже на каталке осторожно переложил его на чистую простыню.

Алехо пошёл рядом и коротко докладывал:

— Выстрел около часа назад. Входная справа ниже пупка, выхода нет. Сознание терял, пульс частый и слабый, живот напряжён, болезненность разлитая. Пить не давали. Никаких препаратов тоже.

— Рвота?

— Не было.

— Аллергии?

— Не знаю.

Санитар не стал уточнять, почему сопровождающий врач знает так мало. Он повторил сведения сестре, а та уже записывала их на бланке.

После соларов, миссии и бара Пепе клиника поражала не роскошью, а количеством исправных вещей. Электрические лампы горели во всём коридоре. Вода из крана текла сразу. У стены стояли две одинаковые каталки, и обе катились без скрипа. В стеклянном шкафу лежали упаковки бинтов, несколько шприцев и столько зажимов, сколько Алехо до сих пор видел только на занятиях.

Резиновая трубка шла от стеклянной бутыли к игле в руке Энцо. Сестра быстро закрепила её полосами лейкопластыря.

Троих портовых рабочих повели в соседнюю комнату. Четвёртый остался ждать и доедать хлеб.

Из операционного блока вышел мужчина лет сорока. Волосы были гладко зачёсаны, на висках появилась ранняя седина. Белый халат сидел как дорогой пиджак, под ним виднелась чистая рубашка с галстуком. Он посмотрел сначала на раненого, затем на Алехо.

— Докладывайте.

Обращение предназначалось именно ему.

Алехо повторил сведения. Врач слушал без вопросов, пока не дошло до направления выстрела.

— Положение тела?

— Не знаю.

— Дистанция?

— Не знаю. На коже возле входа была копоть, но рубашка пропиталась кровью. Точно оценить не смог.

— Живот пальпировали?

— Осторожно. Напряжение разлитое, справа боль сильнее.

— Пульс при первом осмотре?

— Около ста двадцати. Потом считать на запястье стало трудно.

Врач посмотрел на сестру.

— Готовьте вторую операционную. Группа и совместимость немедленно. Рентген, если не задержит стол.

Он повернулся к Тото, который вошёл следом за каталкой.

— Сальваторе, у вашего племянника не аппендицит.

— Я никогда не умел правильно произносить медицинские слова.

— Зато хорошо произносите суммы. Сегодня это пригодится.

Тото принял замечание без улыбки.

— Сделай всё необходимое, Рохас.

— Я именно этим и занят.

Врач снова посмотрел на Алехо.

— Доктор Октавио Рохас.

— Алехандро Родригес.

— Где вы учились, сеньор Родригес?

— В медицинском лицее. Потом много смотрел.

— Смотреть полезно. Особенно перед тем, как начать резать. Почему вы не вскрыли живот на месте?

— Потому что на складе имелись один щербатый скальпель, керосиновый фонарь и люди, которые считали щипцы достаточным оснащением. Я не смог бы найти все повреждения и остановить внутреннее кровотечение.

— Но пулю нашли бы.

— Возможно.

— Родственники любят пули. Они помещаются в ладони и помогают не думать о перебитых сосудах.

Рохас говорил спокойно, без насмешки в голосе. Он провёл пальцем по краю простыни, заметил на ней древесную пыль от двери и велел заменить.

— Вы приняли правильное решение. Это ещё не означает, что пациент выживет.

— Я ему того же не обещал.

— Хорошо. В коридоре хватает людей, которые обещают вместо нас.

Рохас вошёл в операционный блок. Двери закрылись.

Мигель уселся на деревянную скамью возле доноров и принялся записывать имена в блокнот. Тото разговаривал с администратором у стойки. Он не спорил о цене, только требовал перечислять каждую сумму отдельно. Плата за ночной вызов, операционную, кровь, лекарства, палату и молчание персонала заносилась в разные строки. Даже страх в его присутствии приобретал бухгалтерскую форму.

Алехо подошёл к раковине. Кран открылся легко, вода ударила в эмалированную чашу сильной струёй. Рядом лежало светлое мыло с запахом лаванды. Он намылил руки, провёл пальцами между пальцев, вычистил ногти и повторил всё заново.

Розовая вода быстро стала прозрачной, но он продолжал тереть кожу.

На столике у окна стоял чёрный телефон с круглым диском. Ничего общего со смартфоном, кроме назначения, у него не было. Алехо всё равно задержал взгляд. Перед глазами на мгновение появился яркий экран, две непрочитанные строки и серый асфальт, резко приблизившийся к лицу.

В коридоре хлопнула дверь. Он выключил воду и потянулся за полотенцем.

— Если будешь мыть руки до костей, оперировать станет неудобно.

Голос донёсся с кожаного дивана в дальнем углу.

Там сидел высокий худой старик в мятом халате. Под глазами лежали серые мешки, щёки обвисли, на подбородке пробилась редкая щетина. Длинные пальцы с пожелтевшими ногтями держали металлическую фляжку. Пока фляжка стояла на колене, кисть дрожала. Когда старик поднял её ко рту, движение оказалось неожиданно точным.

— Доктор Идальго, — представился он после глотка. — Запасной хирург. Меня вызывают, когда не уверены, что Рохас приедет. Потом Рохас приезжает, и я снова становлюсь мебелью.

Алехо вытер руки.

— Мебель обычно не пьёт.

— Поэтому служит дольше.

Идальго посмотрел на закрытые двери операционной.

— Входное где?

— Справа, ниже пупка.

— Выхода нет?

— Нет.

— Стреляли спереди?

— Мне не сказали. На коже была копоть, но рубашка могла задержать часть следов.

— Умно. Не выдумываешь того, чего не видел.

Старик отвинтил крышку, понюхал содержимое и на этот раз пить не стал.

— Живот?

— Напряжён. Сильнее болело справа, потом боль стала разлитой. Пульс падал.

— Значит, кишку задел почти наверняка. Возможно, брыжейку. Если стрелявший стоял ниже или мальчик наклонился, ход может уйти вверх. Если нет — искать будут в тазу или спине. Дальше гадать бессмысленно.

— Рохас сделает рентген.

— Если сестра успеет раньше, чем больной умрёт на красивой каталке.

Идальго произнёс это без удовольствия. Руки снова дрожали, но вопросы он задавал в правильном порядке и не пытался угадать пулю по запаху.

— Вы бы стали оперировать на складе? — спросил Алехо.

— Сейчас?

— Когда не пили.

Старик посмотрел на него дольше, чем требовалось.

— Пил я почти всегда. Раньше меньше.

Он убрал фляжку в карман.

— Нет. Я бы довёз. Полость нужно открыть достаточно широко, осмотреть всё по порядку, найти повреждения, а не сувенир для дяди. На складе люди хватают первое, что блестит, и считают работу законченной. Ты правильно оставил руки снаружи.

— У меня не было выбора.

— Выбор был. Разрезать проще. Люди с оружием довольны, доктор занят делом, кровь льётся туда, где её видно. Отказ выглядит хуже, зато пациенту иногда полезнее.

Фраза не походила на заготовленную мудрость. Идальго говорил о хорошо знакомой ошибке и смотрел не на Алехо, а на собственные пальцы.

Из операционной вышла сестра, назвала фамилию одного донора и увела его. Мигель немедленно поднялся.

— Кровь подошла?

— Предварительно. Остальные ждут.

— Сколько понадобится?

— Столько, сколько скажет хирург.

Она исчезла за дверью, не дав ему продолжить.

— Здесь женщины разговаривают со мной как с полицейским, — пожаловался Мигель.

— Потому что ты задаёшь вопросы, на которые тебе не обязаны отвечать.

— Я привёл доноров.

— Поэтому тебя ещё не выставили.

Мигель хотел возразить, но заметил Идальго. Старик уже откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Со стороны он выглядел спящим. Только пальцы в кармане халата продолжали сжимать фляжку.

Ожидание растянулось почти на два часа.

Алехо выпил кофе, который принесла сестра. Напиток оказался крепким и сладким. Рядом на подносе лежали два куска хлеба с маслом. Он съел оба, стараясь не торопиться, потом собрал крошки мокрым пальцем. В клинике еда для персонала была лучше, чем ужин большинства соседей в соларе.

Мигель отказался от кофе, зато трижды сходил узнавать о доноре. Тото почти не двигался. Он сидел на стуле, который принесли из кабинета, курил одну сигару за другой и время от времени сверял часы. Люди рядом с ним разговаривали шёпотом.

Наконец двери открылись.

Рохас вышел в чистом халате, но рукава рубашки под ним оставались закатанными. Следом санитар вынес металлический таз. Среди окровавленных салфеток лежала деформированная пуля.

Тото поднялся.

— Он жив, — сказал Рохас. — Повреждены толстая кишка и несколько сосудов брыжейки. Крови потерял много. Мы устранили то, что нашли, переливание продолжается. Ближайшие дни решат больше, чем мои слова в коридоре.

— Пуля?

Рохас посмотрел на таз.

— Если она вам дорога, вымойте и вставьте в кольцо. С медицинской точки зрения она была наименее интересной частью операции.

Тото кивнул Карлосу. Тот забрал таз у санитара и понёс к стойке, не выражая желания делать украшение.

— Мне можно к нему?

— Когда переведут в палату. Ненадолго. И без семейных советов возле кровати.

Рохас снял шапочку и провёл ладонью по волосам. Затем обратился к Алехо:

— Ваш осмотр был точным настолько, насколько позволяли условия. Вы не назвали повреждения, которых не могли знать, и не полезли в живот ради впечатления. Для молодого человека это редкое сочетание.

— Я боялся его убить.

— Страх иногда полезнее самоуверенности. Главное — не путать его с совестью. Это разные органы, хотя болят похоже.

Слово «коллега» он пока не произнёс. Алехо почему-то ждал именно его и остался слегка разочарован.

Рохас заметил саквояж у его ног.

— Покажите инструменты.

Алехо поставил сумку на скамью и открыл. На фоне клинических шкафов содержимое выглядело имуществом бродячего цирюльника: щербатый скальпель, погнутый пинцет, единственный зажим, старые бинты, бумажный пакет с иглами. Только иглодержатель падре Альберто смотрелся прилично.

Рохас взял скальпель, провёл ногтем рядом со щербиной и вернул.

— Этим можно вскрыть нарыв. Живот — только при желании ускорить наследство.

— Я уже пришёл к такому выводу.

— Иногда правильный вывод выгоднее хорошего инструмента. Но не стоит строить на этом практику.

Рохас закрыл саквояж.

— Зайдите завтра. Возможно, найду для вас несколько игл и нормальный шёлк. Считайте это не подарком, а вложением. В Гаване мало людей, способных вовремя отказаться от операции. Остальные либо слишком осторожны, либо слишком любят чужие деньги.

— А я, по-вашему, деньги не люблю?

— Вы приехали среди ночи к вооружённым людям с этим скальпелем. Конечно, любите.

Теперь Рохас едва обозначил улыбку.

— До свидания, коллега.

Он ушёл прежде, чем Алехо успел ответить.

Тото ждал возле выхода. В руке он держал зажим для купюр. Три бумажки по десять песо отделились от пачки без пересчёта.

— Мы договаривались о десяти за осмотр, — сказал Алехо.

— Десять были бы, если бы ты посмотрел и уехал. Ты заставил нас потерять время на грузовик, доноров и клинику Рохаса.

— Тогда обычно платят меньше.

— Обычно — да. Но племянник пока жив, а ты не стал делать то, что от тебя требовали. Люди, которые умеют не подчиняться чужой панике, иногда полезны.

Тото протянул деньги. На месте отсутствующего мизинца кожа собралась в плотный рубец.

— Тридцать песо. Пепе получит свою долю за рекомендацию отдельно.

Алехо взял купюры. Бумага оказалась сухой, плотной и почти новой. Тридцать песо составляли год его нынешней аренды. На них можно было купить еду, спирт, рубашки, нормальные ботинки и ещё оставить достаточно, чтобы несколько недель не смотреть на чужую курицу как на состояние.

— Вы записываете такие расходы? — спросил он.

Тото убрал зажим в карман.

— Я записываю все расходы.

— Даже когда платите больше обещанного?

— Особенно тогда. Человек быстро забывает деньги, которые заработал. Долг помнит дольше.

Угрозы в голосе не было. Тото сообщил правило, по которому жил сам и собирался заставить жить других.

— В следующий раз, если моим людям понадобится врач, тебя найдут.

— В следующий раз я хочу заранее знать, что именно вы называете врачебной работой.

— Узнаешь на месте. Так честнее.

Он повернулся к палате. Разговор закончился без рукопожатия и приглашения.

Мигель стоял у выхода и ждал портовых рабочих. Один донор ещё оставался в процедурной, двоим заплатили за потерянное время, четвёртый успел уснуть на скамье.

— Ты получил деньги? — спросил Мигель.

— Получил.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы не отвечать.

— Значит, много.

— Значит, тебе пора вернуть людей в порт.

Мигель прищурился и посмотрел на карман Алехо.

— Пепе получил записку. Лино спит в задней комнате бара. Повязка промокла немного, пальцами шевелит. Пепе сказал, что подождёт до восьми.

Алехо посмотрел на часы над дверью.

Было без четверти восемь.

— Почему ты сразу не сказал?

— Ты разговаривал с хирургами и людьми Тото. Кроме того, Лино не умирал.

— Это пока не диагноз.

— Тогда поезжай. Я доставлю остальных.

Алехо подхватил саквояж и вышел на улицу.

Солнце уже поднялось над крышами. Асфальт начинал нагреваться, возле тротуара поливали водой цветы, а из кафе напротив пахло кофе и выпечкой. После прохладного коридора клиники рубашка сразу прилипла к спине. Хотелось вымыться, сменить одежду и хотя бы час поспать на тюфяке, не прислушиваясь к чужому дыханию.

У обочины стояло жёлтое такси.

Раньше Алехо прошёл бы пешком. До Обиспо было неблизко, однако пятьдесят сентаво казались деньгами даже после щедрости Тото. Теперь в кармане лежало тридцать песо, а Пепе ждал его к восьми.

Он поднял руку.

Такси остановилось возле самого тротуара. Водитель наклонился и открыл заднюю дверь.

— Куда, сеньор?

— На Обиспо. Бар Тио Пепе.

Алехо сел на мягкое кожаное сиденье, положил саквояж рядом и всю дорогу держал ладонь на кармане. Машина двигалась быстрее автобуса и не пахла десятками чужих тел. Радио тихо играло мамбо. На перекрёстке водитель посигналил велосипедисту, Алехо вздрогнул, но руки от денег не убрал.

До бара оставалось несколько кварталов, когда автомобиль остановился возле грузовика, перегородившего улицу. Рабочие выгружали рулоны ткани. Проехать было невозможно.

— Придётся объехать, — сообщил водитель. — Или подождать минут десять.

Алехо посмотрел на часы таксиста. Восемь минут девятого.

Справа находилась портная лавка. За стеклом висел белый льняной пиджак, лёгкий, хорошо скроенный, с узкими лацканами. Рядом стоял манекен в тёмных брюках и чистой рубашке. Костюм был не самым дорогим, однако после застиранной гуаяберы выглядел одеждой человека, которому в клинике не задают вопрос о дипломе прежде, чем выслушать диагноз.

На стекле мелом написали: «Подгонка за один день».

— Долго они? — спросил Алехо.

Водитель высунулся из окна, обменялся ругательствами с грузчиком и пожал плечами.

— Кто их знает. Можно вернуться на квартал и поехать через парк. Будет дороже.

Деньги в кармане впервые позволяли выбрать не самый дешёвый путь.

— Объезжай.

Такси сдало назад. Алехо продолжал смотреть на пиджак, пока витрина не скрылась за углом. Завтра можно было прийти и узнать цену. Только узнать, не покупать. Сначала нужны были инструменты, спирт и еда. Потом рубашки. Костюм относился к расходам, которые требовали спокойного расчёта.

На дне саквояжа лежал дубль-пять с кровью Лино.

Алехо коснулся кожаной крышки и снова посмотрел на часы.

Опоздание составляло одиннадцать минут. Раневую инфекцию не определяли по расписанию, а Лино находился у Пепе и шевелил пальцами. Пока ничего непоправимого не произошло.

Такси свернуло к Обиспо. Алехо велел водителю ехать быстрее и не стал спрашивать, сколько будет стоить.

Глава 5. Белый лён

К бару Тио Пепе Алехо добрался без четверти двенадцать.

Такси довезло его до Обиспо за двадцать минут и пятьдесят сентаво, но между клиникой и баром уместились ещё купание у дворовой колонки, подсчёт денег и два часа сна. Каждое из этих занятий по отдельности казалось разумным. После ночи без сна руки дрожали бы сильнее, засохшая кровь на рубашке привлекала внимание, а тридцать песо не следовало бросать под тюфяк одной пачкой. В сумме получилось почти четыре часа.

Алехо объяснил себе, что Лино как раз нужен покой. Кровотечение остановлено, кисть тёплая, пальцы двигались, повязка промокла незначительно. Мигель видел его утром и не сообщил ничего опасного. Если бы произошло серьёзное ухудшение, Пепе прислал бы человека.

Последний довод был особенно хорош, потому что перекладывал обещание на человека, который его не давал.

Дневной свет проникал в бар через открытую дверь и показывал всё, что вечером прятал сигарный дым: тёмные разводы на стенах, липкие пятна возле стойки, царапины на столе и несколько засохших капель крови между половицами. Пепе стоял спиной ко входу и полоскал стаканы в металлическом тазу. Услышав шаги, он оглянулся, вынул изо рта погасшую сигару и указал подбородком на дверь подсобки.

— Наконец-то.

— Я сказал, что приду утром.

Пепе посмотрел на часы над полкой с бутылками.

— У тебя в России утро до обеда?

Алехо замер, но хозяин уже отвернулся к тазу. Разумеется, никакой России в его словах не было. Пепе спросил, в какой стране Алехо привык так считать время, а усталый мозг сам подставил опасный ответ.

— В медицинском лицее утро начиналось, когда просыпался преподаватель.

Шутка не заинтересовала Пепе.

В подсобке пахло сырым деревом, табаком и кровью. Лино лежал на узком топчане под старой простынёй и смотрел на трещину в потолке. Рядом стоял таз с розовой водой, на ящике лежали грязные бинты. Услышав Алехо, раненый повернул голову.

— Вот и наш доктор.

Голос оставался ясным, хотя в нём появилась хрипота. Кожа была бледной после кровопотери, под глазами залегли тени.

— Как спал?

— Он пестанью не сомкнул, — ответил Пепе от двери. — К утру задремал минут на десять и снова проснулся. Рука болит.

Незнакомое слово Алехо понял по контексту: сон, дремота, возможно, самая короткая её разновидность. Сам Лино выглядел так, будто подобной роскоши действительно не видел всю ночь.

— Боль сильнее, чем вчера?

— Пока ты не спросил, была терпимой.

— Значит, пока я не пришёл, ты был здоров.

Алехо поставил саквояж на стул и вымыл руки в принесённой воде. Мыло плохо пенилось, кожа после спирта саднила. Он намылил пальцы ещё раз, вытер их чистой полосой ткани и начал разматывать повязку.

Верхние слои оставались сухими. Внутренний бинт прилип к ране и пропитался прозрачной сукровицей с небольшими тёмными сгустками. Резкого запаха не было. Это успокоило Алехо раньше, чем следовало.

Он смочил ткань и снял её постепенно. Чёрные швы удерживали края. Кожа вокруг нитей покраснела, предплечье слегка отекло, а ладонь была теплее здоровой. Полоска ткани, оставленная для оттока, намокла и почти перестала выполнять свою работу.

— Пальцами пошевели.

Лино согнул кисть, затем по очереди пальцы. Указательный и средний слушались хуже. При попытке полностью разогнуть их лицо у него дёрнулось.

— Здесь чувствуешь?

Алехо касался кожи тупым концом пинцета и сравнивал участки. Чувствительность сохранялась. Пульс на запястье определялся уверенно, цвет под ногтем возвращался быстро. Признаков нарушения кровоснабжения не было.

Оставалась рана.

Боль, отёк и покраснение после глубокой травмы могли быть обычной воспалительной реакцией. Нить раздражала ткани, рассечённая мышца начинала отекать, а Лино провёл ночь с опущенной рукой и несколько раз вставал, несмотря на распоряжения. Всё это было правдой.

Правдой оставалось и другое: нож побывал на улице, прежде чем войти в предплечье, а сам Алехо свёл края плотнее, чем следовало.

— Будешь снимать? — спросил Пепе.

— Не все. Сначала открою промежуток.

Алехо перерезал крайний шов. Лино выругался и попытался отдёрнуть руку, но Пепе удержал её за запястье. Края разошлись на несколько миллиметров. Появилась кровь, затем немного мутной сукровицы. Гноя не было.

Он осторожно надавил вокруг раны. Отделяемого стало больше, однако запах не изменился, а ткани в глубине выглядели живыми. Можно было снять остальные нити, полностью раскрыть повреждение и оставить заживать медленно. Это снизило бы риск закрытой инфекции, но Лино с открытой мышцей и без антибиотиков пришлось бы неделями сидеть без работы. Можно было оставить швы, улучшить отток и наблюдать.

Последнее слово решало всё. Наблюдать.

— Пока остальные оставлю.

Пепе не отвёл взгляда от раны.

— Вчера ты говорил, что снимешь их при первом отёке.

— Я говорил — при нарастающем отёке, жаре или гное. Сейчас рука тёплая, не горячая. Пальцы двигаются, кровь поступает нормально. После такой раны припухлость неизбежна.

— Боль усилилась.

— Потому что закончился страх и началось похмелье.

— Я не пил, — сказал Лино.

— Вот видишь. Организм не понимает, что происходит.

На этот раз Лино коротко усмехнулся, но Пепе остался серьёзен.

Алехо вынул пропитавшуюся полоску ткани, промыл открывшийся промежуток и уложил новый дренаж, шире прежнего. Повязку закрепил свободнее и подложил под предплечье свёрнутое одеяло.

— Руку держать выше. Не работать, не мочить. Если боль усилится, появится жар, дурной запах или краснота поползёт вверх, сразу посылай за мной.

— Куда? — спросил Пепе.

— Домой. Или в миссию.

— Ты ведь собирался зайти к Рохасу.

Алехо вспомнил обещанные иглы и хороший шёлк.

— Тогда пришли Пако. Он меня найдёт.

— Вчера ты сказал, что будешь в восемь.

— Вчера я не знал, что ночью придётся кататься по Гаване с человеком, у которого пуля в животе.

Пепе поправил под рукой Лино одеяло.

— А Лино не знал, что к полудню его рука станет толще. У каждого нашлось дело.

Возразить было нечего. Алехо застегнул саквояж, потом снова открыл его и достал свёрток чистой ткани.

— Этого хватит на две перевязки. Вечером я зайду ещё раз.

Пепе принял ткань.

— Во сколько начинается твой вечер?

— Когда стемнеет.

— Это уже точнее.

На стойке Алехо обнаружил вчерашнюю костяшку домино. Он положил дубль-пять в коробку, заказал кофе и расплатился сам, не дожидаясь угощения. Пепе налил ему из жестяного кофейника. Напиток успел остыть и горчил, но после бессонной ночи Алехо выпил две чашки.

Из бара он вышел с ощущением, что сделал достаточно. Не всё возможное — такой роскошью врачи почти никогда не располагали, — но достаточно для имеющихся признаков. Один шов снят, отток восстановлен, кровоснабжение не нарушено. Вечером он вернётся и проверит.

До вечера оставалось много времени.

Портная лавка находилась на улице, где тротуары мыли перед открытием магазинов, а автомобили не оставляли возле дверей надолго. Это была ещё не богатая часть Ведадо, но Сентро Абана отсюда казалась другим городом. В витринах лежали импортные ткани, за стеклом аптеки стояли одинаковые коричневые флаконы, а возле кафе пожилой официант протирал ножки столиков белой салфеткой.

В лавке пахло угольным утюгом, мелом и новой тканью. Запах был сухим и чистым. Ни крови, ни карболки, ни пота больного человека.

Портной носил на шее сантиметровую ленту и смотрел на посетителей поверх очков. Он выслушал просьбу, осмотрел застиранную гуаяберу Алехо, его плечи, длину рук и только потом спросил, для какого случая нужен костюм.

— Деловые встречи.

— В Гаване все встречи деловые, если на них приходят в костюме.

— Тогда для людей, которые замечают одежду раньше человека.

Портной кивнул и снял с полки два свёртка. Первый лён отдавал желтизной и был плотнее. Второй оказался почти белым, лёгким, с тонкой ровной нитью. Алехо сжал ткань в пальцах. Она быстро нагрелась от кожи и почти не мялась.

— Этот.

— Дороже.

— Насколько?

Названная сумма заставила его снова потрогать материал, теперь уже без прежней нежности. За костюм просили тридцать восемь песо. Больше, чем Тото заплатил за ночной вызов.

— За эти деньги он должен ещё ставить диагнозы.

— За эти деньги, сеньор, он не будет мешать вашим диагнозам.

Портной предложил местную ткань дешевле, но Алехо уже видел себя в первом варианте. Он поторговался, отказался от жилета, выбрал более простые пуговицы и сбил цену до тридцати двух песо с рассрочкой. Половину следовало внести сейчас, остальное — после подгонки.

Когда деньги легли на стол, в животе неприятно потянуло. Шестнадцать песо могли превратиться в несколько недель еды, спирт, бинты и первую порцию новокаина. Вместо этого они становились тканью, которую нельзя было надевать к большинству его пациентов.

Портной записал имя и впервые обратился к нему не как к мальчишке с улицы, а как к заказчику:

— Разденьтесь, сеньор Родригес.

Одно слово окупило часть расходов.

Сантиметровая лента легла на плечи, прошла вокруг груди и талии. Портной записывал цифры в тетрадь, вкалывал булавки в будущую выкройку и время от времени просил выпрямиться. Алехо постоянно опускал руки, будто мешал ассистенту во время осмотра, и дважды пытался повернуться вслед за мастером.

— Стойте спокойно.

— Обычно, когда вокруг меня ходят с иглами, я предпочитаю следить.

— Тогда костюм получится для человека, который всё время оглядывается.

Алехо заставил себя смотреть в зеркало.

Отражение пока не изменилось: худой парень, растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами. Однако портной уже обозначил мелом линию плеч и приложил к груди отрез светлого льна.

Алехо расправил плечи.

— Вот так, — сказал портной. — Запомните положение. Костюм не исправляет осанку, он только делает её недостатки дороже.

После примерки Алехо вышел на улицу и ещё несколько секунд ощущал на плечах прохладу ткани. Возле витрины стоял коренастый грузчик в расстёгнутой рубахе. Его тяжёлые веки создавали впечатление, будто разговоры он вёл во сне. На правом предплечье темнела плохая татуировка якоря, одна линия расплылась и превратила лапу в пятно.

Грузчик смотрел на манекен, но при виде Алехо медленно выпрямился.

— Алехандрито?

В памяти тела ничего не открылось. Возникло только неприятное узнавание: голос был знакомым, человек — важным, а под этим лежала пустота.

— Массарадж, — грузчик протянул руку. — Мы думали, ты помер.

Алехо пожал шершавую ладонь и одновременно поймал имя.

— Рауль.

— Значит, хоть это помнишь.

Рауль Флохо. Прозвище подходило ему настолько хорошо, что могло и не принадлежать памяти носителя. Он двигался медленно, говорил с ленцой и после рукопожатия потянулся, хрустнув плечами.

— Куда ты пропал? Я два раза приходил. Соседка сказала, ты никого не узнаёшь и целыми днями кипятишь тряпки.

— Головой ударился. Некоторое время всё было как в тумане.

— Головой? — Флохо посмотрел на его волосы, словно под ними должен был сохраниться шрам. — А говорили, тебя нашли в комнате. Ты лежал один.

— Перед этим упал на улице.

Ложь вышла слишком быстро. Алехо сунул руки в карманы, но один оказался зашит, и пальцы уткнулись в ткань.

Флохо заметил движение.

— Теперь ты доктор?

— Занимаюсь медициной.

— Пако говорит, ты ребёнка вытащил и женщину после родов. В баре вчера Лино зашил.

— Лино уже успел рассказать?

— В порту быстрее крови ходят только сплетни. — Флохо потрогал край светлого отреза, выставленного в витрине. — Значит, хорошо брегаешь.

Слово Алехо слышал впервые, но Флохо кивнул на лавку и потом на свои брюки, блестевшие от старости на коленях. Одни крутились, перебивались и искали работу в порту. Другие заходили к портному с деньгами мафии. Оба способа, видимо, назывались одинаково.

— Пытаюсь заработать.

— Все пытаются. Получается не у всех.

Флохо говорил без зависти. Скорее, проверял, станет ли Алехо оправдываться. Тот не стал.

— Ты всё ещё на причале?

— У Санчеса уже нет. После той истории с мешками нас троих выгнали. Сейчас таскаю сахар, когда дают смену, а между сменами берегу силы.

— Неплохая работа для Флохо.

— Раньше ты шутил лучше.

Настоящий Алехандро наверняка знал историю увольнения, имена остальных и причину, по которой Флохо получил прозвище. Новый мог только улыбаться и надеяться, что молчание примут за усталость.

Рауль прикрыл глаза ещё сильнее.

— А Мануэль вернулся?

Имя ничего не вызвало.

— Не видел.

— Его и не было. Он утонул три года назад.

На этот раз ловушка не маскировалась под дружескую болтовню. Алехо отвёл взгляд к витрине.

— Я же сказал: после удара многое выпало.

— Многое или всё?

— Не знаю.

Флохо помолчал, потом провёл ладонью по подбородку.

— Помнишь лодку старика Риоса? Мы взяли её ночью и пошли к Сан-Мигелю. Ты ещё штаны потерял, когда полез в воду.

Можно было отказаться от ответа. Можно было сказать, что не помнит. Но Флохо смотрел спокойно, почти лениво, и Алехо захотел вернуть хотя бы подобие прежней близости.

— Такое трудно забыть.

— Верно.

Флохо кивнул и на мгновение даже улыбнулся.

— Только лодки у Риоса никогда не было. Он рыбу с берега ловил.

Шум улицы не изменился. Возле кафе звякнула посуда, продавец газет выкрикнул заголовок, за перекрёстком просигналил автомобиль. Алехо не дёрнулся, хотя гудок прозвучал близко.

— Хорошая проверка.

— Плохая. — Флохо почесал татуированный якорь. — Хорошая не понадобилась бы.

— Я действительно не помню.

— Тогда зачем врёшь?

На этот вопрос не имелось ответа, который можно было дать возле портной лавки.

Флохо постоял ещё немного. В его лице не появилось ни страха, ни подозрения в подмене. Перед ним находился старый друг, который забыл общую жизнь и пытался скрыть это дешёвой ложью. Для обиды такого объяснения хватало.

— Если увидишь Лино, скажи, ребята собрали ему немного денег. Я вечером занесу.

— Он у Пепе. Рана выглядит терпимо, но работать пока нельзя.

— Я знаю. Был у него утром до тебя.

Значит, Флохо видел руку. Алехо хотел спросить, показался ли отёк сильнее, однако в этот момент его дёрнули за рукав.

Пако стоял рядом, согнувшись и упираясь ладонями в колени. Босые ступни покрывала серая пыль. Обычно он начинал говорить ещё на бегу, но сейчас сначала несколько раз вдохнул.

— Пепе сказал тебя найти.

— Что с Лино?

— Рука стала во какая.

Пако развёл ладони, показав размер небольшой дыни.

— Он ругается и не даёт трогать. Пепе снял повязку, а там мокро.

— Какого цвета?

— Что?

— То, что на повязке. Красное, жёлтое, прозрачное?

Мальчик поморщился, вспоминая.

— Тёмное. И ещё вода, только липкая.

— Запах есть?

— Пахнет Лино. Он третий день не мылся.

— Жар?

— Пепе трогал лоб и сказал, что нет.

Флохо слушал, не вмешиваясь.

Отёк усилился. Это уже не нравилось Алехо, но лихорадки и дурного запаха пока не было. Дренаж мог забиться снова, а Лино наверняка опускал руку и ходил по бару. Требовалось осмотреть рану, возможно, убрать ещё два шва.

— Передай Пепе, чтобы снял наружную повязку, но не трогал полоску в ране. Руку выше. Я зайду вечером.

— Когда вечером?

Вопрос прозвучал голосом Пепе.

— До темноты.

Пако кивнул, но не побежал.

— Он очень ругается.

— Если ругается связно, это хороший признак.

Мальчик всё ещё ждал. Алехо вынул из кармана десять сентаво.

— Купи ему сладкой воды. И сам поешь.

Пако взял монету, прикрыл ладонью большое ухо и наконец сорвался с места.

Флохо посмотрел ему вслед.

— Я буду в порту. Если не отпустят на смену, зайду к Лино.

— Скажи ему держать руку выше.

— Ты уже сказал.

Он ушёл, не назвав Алехо братом.

К вечеру Алехо добрался до Серро, где семилетний мальчик распорол ступню о край ржавого листа. Рана оказалась глубокой, но чистой: мать сразу промыла её кипячёной водой, а железо вошло сбоку и не задело сухожилия. Алехо обработал края, наложил три шва и полчаса объяснял, почему ребёнку нельзя завтра бегать босиком.

За работу ему дали восемьдесят сентаво, два яйца и свёрток жареных бананов.

Когда он вышел, солнце уже опустилось за крыши. Воздух после дневного зноя оставался тёплым, над канавами появились комары. До Обиспо предстояло идти почти час, если не тратить деньги на автобус.

Алехо остановился возле лавки, где под навесом горела керосиновая лампа. В саквояже лежали использованные инструменты, а на следующее утро Рохас обещал принять его в клинике. Он не спал нормально двое суток. Лино был под присмотром Пепе и Флохо; оба знали тревожные признаки. Если бы начался жар или появился гной, за ним прислали бы Пако.

До утра оставалось меньше двенадцати часов.

Он купил у торговки хлеб, сел на край каменного ограждения и съел его вместе с одним яйцом. Второе решил оставить на завтрак. Потом поднялся, постоял, глядя в сторону центра, и пошёл домой.

На следующее утро Пако не пришёл.

Это стало ещё одним доводом, хотя Алехо его уже не искал.

К Рохасу Алехо отправился после завтрака.

Второе яйцо оказалось испорченным. Он разбил скорлупу над жестяной тарелкой, почувствовал запах и выбросил всё во двор, после чего съел остаток вчерашнего хлеба, запил водой и собрал саквояж.

Перед уходом Алехо ещё раз подумал о Лино.

Накануне вечером он не дошёл до бара. За ночь Пако не появился, Пепе никого не прислал, а значит, жара, гноя и красных полос пока не было. Утром следовало сначала заехать в клинику, забрать обещанные иглы и шёлк, затем отправиться на Обиспо и осмотреть руку. Если отёк продолжал расти, Алехо снимет остальные швы уже новым инструментом и оставит рану открытой.

Порядок выглядел разумным. Особенно потому, что начинался не с Лино.

До клиники Алехо добрался на гуагуа. Автобус шёл медленно, останавливался возле каждого рынка и был набит людьми так плотно, что саквояж пришлось держать над головой. Рядом потел мужчина с корзиной живых цыплят, сзади плакал ребёнок, а женщина у окна всю дорогу прижимала к носу платок. За поездку Алехо дважды наступили на ботинок и один раз попытались открыть боковой карман саквояжа.

У ворот клиники он спустил рукава, пригладил волосы ладонью и вошёл через тот же боковой подъезд, куда несколькими днями раньше привезли Энцо.

Днём здание выглядело ещё дороже. На кафельном полу не осталось древесной пыли от складской двери, электрические лампы не горели, а солнечный свет падал через высокие окна на белые стены и металлические каталки. Пахло эфиром, мылом и свежим кофе.

За стойкой сидела полная сестра в накрахмаленном чепце. Она заполняла карточки и не подняла головы, пока Алехо не назвал Рохаса.

— У доктора обход.

— Я подожду.

— Приём по записи.

— Он сам велел мне прийти.

Сестра посмотрела на его гуаяберу, старые ботинки и потёртый саквояж.

— Все так говорят.

— Тогда передайте, что пришёл Алехандро Родригес. Тот, который не стал оперировать сеньора Галло на складе.

Перо остановилось над бумагой.

— Здесь не обсуждают пациентов.

— Прекрасное правило. Передайте доктору только имя.

Сестра исчезла за дверью и вернулась через несколько минут.

— Сядьте. Доктор скоро освободится.

В коридоре стояли три стула. На одном дремал пожилой мужчина с перевязанной шеей, два других занимали женщина в тёмном платье и мальчик с рукой на перевязи. Алехо устроился возле окна, положил саквояж между ног и посмотрел на настенные часы.

Было без четверти девять.

Если Рохас отдаст обещанное сразу, к Пепе он попадёт раньше десяти. Лино всё равно спал после тяжёлой ночи, а ранние перевязки редко делали людей благодарнее.

Через полчаса по коридору прошёл Рохас. Он был без пиджака, в белом халате поверх рубашки и галстука. Увидев Алехо, хирург слегка замедлил шаг.

— Вы пришли.

— Вы приглашали.

— Это не всегда одно и то же.

Рохас открыл карту, которую нёс в руке, прочёл несколько строк и обратился к сестре:

— Сеньора Вильяр должна получить препарат до полудня. Если муж снова потребует другого врача, объясните ему, что другой врач получит ту же аллергию, но возьмёт больше денег.

Сестра кивнула. Рохас уже собирался уйти, но Алехо поднялся.

— Коллега, вы обещали иглы и шёлк.

— Я помню.

— Отлично. Я боялся, что хорошая память в этой клинике оплачивается отдельно.

Рохас посмотрел на часы.

— Сейчас оплачивается моё время. У меня два послеоперационных больных, один ребёнок с непроходимостью и семья, которая считает, что деньги дают право стоять в операционной. Подождите ещё немного.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Ещё немного продолжалось больше часа.

Женщину в тёмном платье вызвали первой. Потом санитар провёз по коридору каталку, и Алехо невольно присмотрелся к лицу лежавшего мужчины. Пациент был в сознании, кожа сохраняла нормальный цвет, дыхание оставалось ровным. Ничего срочного.

В половине одиннадцатого Алехо подошёл к стойке.

— Сеньора, мой свёрток можно найти без участия доктора?

— Если бы я знала, какой свёрток вы называете своим.

— Иглы и шёлк. Доктор Рохас обещал.

— Доктор Рохас много чего обещает. Поэтому у него есть сестра.

Она поднялась, открыла шкаф и перебрала несколько металлических коробок. Нужного пакета среди них не оказалось.

— Значит, ещё не приготовили.

— Тогда дайте мне три иглы и моток шёлка отсюда.

Сестра закрыла дверцу.

— Это имущество клиники.

— Через пять минут оно станет тем же имуществом в бумажном пакете.

— Через пять минут вы всё ещё будете человеком без должности, который требует хирургические инструменты.

Спорить дальше не имело смысла. Алехо вернулся к стулу и посмотрел на часы.

Лино находился у Пепе. Повязку там умели снять без него, температуру — проверить ладонью, а за врачом послать Пако. Иначе обстояло с иглами. Две старые могли сломаться в ткани при следующем вызове, а грязный шёлк уже однажды оказался внутри раны.

Он остался.

Рохас освободился ближе к одиннадцати. На этот раз халат был расстёгнут, галстук ослаблен, а на правом рукаве темнела влажная полоса до локтя. Хирург увидел Алехо на прежнем месте и остановился.

— Вы настойчивы.

— Я беден. У бедности много неприятных симптомов, и настойчивость — один из самых дешёвых.

— Идёмте.

Он провёл Алехо в небольшой кабинет, где стояли письменный стол, кушетка и застеклённый шкаф. Окно было закрыто, но под потолком работал вентилятор. На столе лежали истории болезни, чашка с остывшим кофе и раскрытая коробка инструментов.

Рохас снял халат и бросил его на спинку стула.

— Покажите ваши иглы.

Алехо достал бумажный пакет. Хирург высыпал содержимое на белую салфетку и осмотрел обе иглы, поворачивая их пинцетом.

— Одну можно оставить для ремонта обуви.

— А вторую?

— Для обуви, которую уже не жалко.

— У меня другой не было.

— Это объясняет применение, но не улучшает металл.

Рохас открыл ящик стола и достал небольшой свёрток. Внутри лежали четыре изогнутые иглы разного размера и моток гладкого хирургического шёлка. Не богатство клиники, но после имущества Алехо набор выглядел почти новым.

— Кипятить перед употреблением, — сказал Рохас. — Шёлк тоже. Бумага не делает содержимое стерильным, даже если выглядит убедительно.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я хочу, чтобы пациентов, которых вы однажды отправите ко мне, не приходилось сначала очищать от обломков вашего инструмента.

Алехо переложил свёрток в саквояж, Рохас взял чашку, обнаружил, что кофе остыл, и поставил обратно.

— Сейчас вы собираетесь к пациенту с раной предплечья?

— Да, собираюсь осмотреть рану повторно.

Хирург ничего не сказал, только посмотрел на часы. Алехо тоже посмотрел.

— Я должен был быть там раньше, — добавил он.

— Тогда зачем вы сидели в моём коридоре?

Вопрос прозвучал без обвинения. Рохас действительно хотел понять порядок действий.

Алехо коснулся крышки саквояжа.

— Потому что две мои иглы годятся для обуви. Если сегодня принесут другого раненого, у меня снова не будет нормального инструмента.

— А если человек с предплечьем нуждался в вас сегодня утром?

— За мной прислали бы.

— Возможно.

Рохас подвинул к себе верхнюю историю болезни и раскрыл её. Разговор для него закончился, но Алехо остался возле стола.

— Вы считаете, я должен был сначала идти к Лино?

— Я не составляю расписание вашей практики, коллега. Если начну, вам придётся платить за консультацию.

— Очень удобно.

— Удобство не имеет отношения к медицине. Вы выбрали инструмент, потому что он понадобится многим пациентам. Теперь проверьте, не заплатил ли за него один конкретный.

Рохас обмакнул перо в чернильницу.

Нравоучения в его голосе не было. Он лишь назвал обмен, который Алехо уже совершил, и вернулся к работе.

— Сестра проводит вас.

— Дорогу я помню.

— Тогда тем более не задерживайтесь.

Алехо вышел из кабинета со свёртком в саквояже. На часах было двадцать минут двенадцатого.

От клиники он собирался сразу ехать на Обиспо. Возле перекрёстка уже стояло свободное такси, и Алехо поднял руку, но в этот момент вспомнил о портном. Финальная примерка была назначена на полдень. Мастер предупреждал, что после двух уйдёт за фурнитурой и вернётся только вечером.

До лавки оставалось три квартала. Примерка должна была занять четверть часа. После неё Алехо возьмёт такси и поедет к Пепе. Теперь у него были новые иглы, хороший шёлк и достаточно денег, чтобы не выбирать между двумя адресами.

Оставалось выбрать только порядок.

Такси проехало мимо. Алехо поправил ручку саквояжа и свернул к лавке портного.

Через пятнадцать минут портной надел на него брюки, затянул пояс и попросил встать на низкий деревянный помост перед зеркалом.

Белая рубашка шла к костюму отдельно. Ткань была тонкой и прохладной, воротник не тёр шею, рукава заканчивались точно у запястий. Алехо дважды попытался закатать их и оба раза получил по пальцам мелом.

— В таком виде рукава носят опущенными.

— А если придётся работать?

— Для работы у вас есть старая рубашка.

Пиджак ещё лежал на столе. Мастер заканчивал брюки: вставал на колени, расправлял ткань у щиколоток, вкалывал булавки и снова отходил к зеркалу. Алехо не знал, куда девать руки. В карманы их убирать запретили, скрещивать на груди было неудобно, поэтому он держал их вдоль тела и выглядел на собственный взгляд человеком, которому впервые доверили присутствовать на своих похоронах.

И всё же отражение нравилось ему.

Рубашка скрыла худобу, ровные плечи пиджака добавляли возраста, брюки не собирались складками над ботинками. Даже старые туфли выглядели терпимо, если не смотреть вниз. В таком виде можно было войти в «Насьональ», назвать себя доктором и дождаться, пока кто-нибудь потребует документы.

Алехо ослабил воротник.

— Не трогайте, — сказал портной.

Колокольчик над дверью звякнул. Мастер вздрогнул, булавка вошла ему в палец, и он недовольно обернулся.

Пако стоял на пороге.

Мальчик не закрыл дверь и не прикрыл ладонью ухо. Он смотрел только на Алехо.

— Лино домой отнесли.

— Почему?

— Пепе сказал, в баре дети не должны смотреть. Он сначала кричал, потом начал говорить, что на складе вода и надо закрыть ворота. Жена пришла. Они его вдвоём с Флохо унесли.

Алехо ступил с помоста. Портной поймал его за край брюк.

— Стойте, сеньор. Здесь булавки.

— У него жар?

— Горячий весь. А рука красная. Тут полосы, — Пако провёл грязным пальцем от собственного запястья к подмышке. — Уже выше локтя. Пепе сказал: не найду тебя — могу домой не возвращаться.

— Когда он начал путаться?

— Утром знал меня. Потом спросил, почему я не на смене. Я сказал, что мне десять. Он засмеялся, а потом опять спросил.

Лихорадка, спутанность, быстро нарастающий отёк и красные полосы от раны. Никаких пограничных признаков больше не осталось.

Алехо нагнулся, чтобы снять брюки.

— Сеньор, осторожно.

Портной удерживал ткань у левой щиколотки. Несколько булавок уже стояли на месте, остальной край оставался свободным.

— Если вы сейчас снимете брюки, линия уйдёт. Мне придётся начинать заново.

— Человеку плохо.

— Я слышу. Мне нужно двенадцать минут. Может быть, пятнадцать.

Мастер не знал ни про инфекцию, ни про красные полосы. Для него молодой врач торопился на очередной вызов и собирался испортить дорогую работу, когда оставалось подшить две штанины.

Алехо посмотрел на Пако.

— Далеко он?

— У себя. Флохо нашёл телегу, но хозяин просит деньги.

— Сколько?

— Песо.

Дорога займёт минут двадцать даже бегом. Телега не поедет быстрее. Инфекция развивалась не последние четверть часа: она уже ушла за пределы раны, и разница между двадцатью минутами и тридцатью пятью вряд ли могла что-то изменить. Если Алехо уйдёт сейчас, брюки придётся привозить снова, встреча с людьми Тото окажется под угрозой, а именно Тото мог дать доступ к пенициллину. Не сегодня и не Лино — но следующему пациенту.

Пока эти доводы складывались, портной продолжал вкалывать булавки.

Алехо не остановил его.

— Найди телегу и скажи, что я заплачу, — велел он Пако. — Пусть готовят Лино к перевозке. Ничего не дают пить, если он плохо соображает.

— Ты сейчас придёшь?

— Как только закончим.

Пако перевёл взгляд с него на портного, стоявшего на коленях у белых брюк.

— Хорошо.

Мальчик вышел. Колокольчик звякнул тише, чем при его появлении.

— Поднимите левую пятку, — попросил портной.

Алехо поднял.

В зеркале воротник лежал ровно, ткань не собиралась на спине, пиджак ждал на столе. По позвоночнику стекал пот и впитывался в новую рубашку. Хотелось сорвать брюки вместе с булавками и бежать, но каждая прошедшая минута делала предыдущую задержку бессмысленной, если уйти сейчас.

Портной закончил одну штанину и перешёл ко второй.

— Не сгибайте колено.

Алехо выпрямил ногу.

Через одиннадцать минут мастер вынул последнюю булавку и позволил спуститься с помоста. Переодеваться Алехо не стал. Схватил саквояж и оставил портному деньги вместе с пиджаком.

— Заверните всё. Я пришлю человека.

— Но рубашка…

Дверь уже закрылась.

Пако ждал за углом. Увидев Алехо, он побежал, ничего не сказав.

У нужного дома стояла телега. Старая кобыла жевала что-то возле водостока, возница сидел на облучке и не торопился. Флохо спорил с ним, держа в руке несколько монет.

— Остальное доктор отдаст, — говорил он.

— Доктор уже здесь, — Алехо протянул вознице песо. — Подгони ближе к двери.

Флохо посмотрел на новую рубашку. Если удивился, то вида не подал.

— Он уже не встанет.

— Поэтому нужна дверь или доски. Перенесём лёжа.

— Сначала посмотри.

Запах ощущался на лестнице. К обычной вони портового дома примешивался сладковатый, тяжёлый оттенок. Алехо знал его по гнойным отделениям и анатомическому корпусу. Здесь запах был теплее и хуже, потому что исходил от живого человека.

В комнате плакали дети. Старшая девочка прижимала к себе двух младших, мальчик лет пяти сидел под столом. Жена Лино стояла возле кровати и держала мокрую тряпку над тазом, словно забыла, куда собиралась её положить.

Сам Лино лежал поверх простыни. Он не метался, как описывал Пако, а время от времени резко дёргал здоровой рукой и бормотал о каких-то ящиках. Лицо осунулось, губы пересохли. Дыхание было частым и неглубоким.

— Лино.

Раненый повернул голову не сразу.

— Ворота закрой. Санчес увидит.

— Это Алехо. Посмотри на меня.

Взгляд на мгновение остановился на его лице, потом соскользнул к окну.

Алехо коснулся шеи. Пульс частил, удары были слабыми и неровными. Кисти оставались прохладными, хотя лоб горел. Он прижал ноготь на здоровой руке; цвет возвращался медленно.

Рана уже не была главной опасностью. Но оставалась её источником.

Повязка промокла насквозь. Кожа предплечья натянулась, покраснение поднялось выше локтя, по внутренней стороне руки тянулись две тёмно-красные полосы. Пальцы отекли и почти не сгибались. Между швами блестело мутное отделяемое.

— Когда повязку меняли?

— Утром, — ответила жена. — Пепе снял старую, но Лино не дал трогать нитки. Кричал.

— Воду кипятите. Флохо, принеси больше света и чистую ткань. Пако, найди человека, который отвезёт записку падре Альберто. Потом в аптеку — спрашивай сульфаниламиды. Любые. Скажешь, я заплачу.

— А телега?

— Ждёт. Сначала откроем рану, потом повезём.

Алехо расстегнул саквояж не с первой попытки. Правый замок заело, и он дёрнул его так сильно, что кожа затрещала. Ножницы, пинцет, зажим. Руки следовало вымыть, хотя полной асептики здесь уже не существовало. Он быстро намылил пальцы и предплечья, ополоснул спиртом инструменты и вернулся к кровати.

— Держи его руку.

Флохо поставил лампу и взял Лино за запястье.

— Ты утром видел, что стало хуже?

— Видел отёк. Пепе послал мальчика. Потом ещё раз.

Ни обвинения, ни вопроса в голосе не было.

Алехо подцепил первый шов. Нить глубоко врезалась в распухшую кожу. Пришлось надавить пинцетом, чтобы провести под ней ножницы. Лино застонал и попытался вырвать руку.

— Держи крепче.

После перерезанного узла края разошлись. Из глубины показалось мутное буро-жёлтое отделяемое с кровью. Оно не выстрелило наружу и не принесло облегчения. Рана открылась медленно, как открывается слишком долго запертая дверь. Запах усилился.

Алехо снял второй шов. В глубине лежали сероватые участки повреждённой мышцы, вокруг них скопился гной. Ткани кровили плохо. Он провёл пинцетом вдоль раневого кармана и обнаружил, что воспаление ушло дальше видимого разреза.

— Воды.

Флохо подал кружку. Алехо промывал рану, пока стекавшая жидкость не стала светлее, убирал сгустки и погибшие кусочки ткани, расширял края там, где отделяемое не находило выхода. Полноценная хирургическая обработка требовала операционной, обезболивания и инструментов. Здесь имелись щербатый скальпель, одна лампа и человек, который мог умереть ещё до телеги.

Лино перестал отдёргивать руку.

— Говори с ним.

Флохо наклонился к больному.

— Эй. Помнишь смену у северного крана? Ты мне ещё два песо должен.

Лино не ответил.

— Лино.

Флохо похлопал его по щеке. Веки дрогнули.

Алехо снова проверил пульс. На запястье он почти исчез. На шее ещё определялся, частый и тонкий.

— Переносим сейчас. Дверь снимите с петель.

Двое соседей уже стояли у входа. Один побежал за инструментом, второй помог убрать детей. Жена Лино начала заворачивать мужа в простыню.

— Не укутывай плотно. И ничего в рот.

— Он воды просил.

— Теперь нельзя.

— Ты сказал дать ему пить утром.

— Утром он был в сознании.

Она застыла, сжимая край простыни. Алехо услышал собственные слова и понял, что Лино просил воду утром, когда Пако приходил за ним к портному. Значит, времени было больше пятнадцати минут. Оно лежало между первым сообщением и вторым, между обещанным вечерним визитом и завтраком, между каждым удобным решением.

Соседи принесли отвёртку и начали снимать дверь. Заржавевшие винты не поддавались. Флохо отдал им нож, сам взялся за верхнюю петлю.

Лино судорожно вдохнул.

Алехо повернулся. Грудь поднялась ещё раз, с длинной паузой. Потом последовал короткий хриплый выдох.

— Лино.

Ответа не было.

Пульс на шее исчез. Алехо приложил ухо к груди, хотя уже ничего не ожидал услышать. Затем сцепил ладони, положил их на грудину и начал давить.

Кровать скрипела при каждом движении. Жена Лино схватила его за плечо.

— Что ты делаешь?

Флохо перехватил её и отодвинул.

— Не мешай.

Алехо продолжал компрессии. Грудная клетка под ладонями пружинила, затем поддалась с сухим хрустом. Воздух вышел из лёгких Лино, будто тот попытался заговорить. Жена закричала, дети отозвались из соседней комнаты.

Никакого ответа не было. Зрачки оставались широкими, пульс не появлялся. Даже если удастся на несколько секунд протолкнуть кровь по сосудам, в комнате не было ничего, что могло устранить причину остановки.

Алехо сделал ещё несколько нажатий и убрал руки.

На новой манжете темнели бурые капли. Одна попала на ткань возле пуговицы и быстро расползлась по волокнам.

В комнате стало слышно, как на улице возница понукает кобылу.

Жена Лино села возле кровати и взяла мужа за здоровую руку. Плакать она перестала. Старшая девочка вошла, увидела отца и прижалась к стене.

Флохо накрыл лицо Лино краем простыни. Потом поднял таз, собрал мокрые тряпки и вынес их во двор. Вернувшись, он сказал соседу:

— Телегу отпусти. Деньги пусть оставит вдове.

Ни «брат», ни «доктор» не прозвучали.

Алехо промыл инструменты, завернул их в грязную ткань и сложил в саквояж. Он не занёс в рану ножевую грязь и не заставлял Лино прятать листовки. От больницы Лино отказался сам — ещё тогда, в баре, при свидетелях. Нож тоже держал не Алехо. Эти две правды ничего не исправляли. Чёрная нить вошла в кожу с его иглы; он сам раздвинул края, увидел припухлость и решил, что рану можно пока не открывать. Потом назвал Пепе время, не пришёл, лёг спать и наутро счёл отсутствие Пако добрым знаком. Пятнадцать минут у портного уже ничего не меняли. Они лишь довершили то, на что ушло три дня.

Возле двери жена Лино окликнула его:

— Он всё спрашивал, когда ты придёшь.

Алехо задержал руку на косяке, но не обернулся. Любой ответ сейчас предназначался бы не ей, а ему самому.

Флохо освободил проход. Сначала он посмотрел на влажную манжету, затем на саквояж с плохо застёгнутым замком.

— Иди. Тут работы для тебя больше нет.

К вечеру в баре осталось всего несколько человек. Два матроса без интереса перекладывали домино за дальним столом; никто не считал очки и не спорил. На стойке лежала кепка Лино, примятая с одного бока. Рядом Пепе собирал мелочь в жестяную кружку и отмечал каждую сумму на обороте старого счёта.

Алехо занял привычный табурет, поставил саквояж между ботинками и положил руки на стойку.

Пепе поднял глаза. Посмотрел на пятно возле пуговицы, на красные костяшки Алехо и снова принялся считать монеты.

— Рома, — попросил Алехо.

Хозяин подвинул к нему бутылку и чистый стакан.

— Двадцать сентаво.

Обычная цена была ниже. Алехо положил монету, налил себе половину стакана и выпил. Ром обжёг пустой желудок. Он налил ещё.

Пепе продолжал считать.

— Это вдове?

— На похороны. Лино ещё утром был должен за две бутылки. Я списал.

— Щедро.

Пепе положил последнюю монету в кружку.

— Я сказал ему ночью ехать в больницу. Он послал меня в карахо. Утром увидел отёк и послал мальчика за тобой. Потом решил, что дождётся доктора, раз уж заплатил пять песо.

Он не посмотрел на Алехо.

— Каждый сделал что-нибудь разумное. Получился труп.

Алехо сжал стакан. По стеклу прошла тонкая трещина от края к середине. Он разжал пальцы и поставил его на стойку.

В бар вошёл Мигель. Волосы у него были мокрыми, будто он только что умылся, карандаш торчал за ухом. Он заметил кепку и кружку с деньгами, снял карандаш, но блокнот не достал.

— Я был у семьи.

Пепе коротко кивнул.

Мигель сел через один табурет от Алехо.

— Флохо сказал, смерть наступила после инфекции.

— После моей попытки лечения, если хочешь точности.

— Я хочу точности.

— Тогда запиши септический шок.

Мигель достал блокнот, но оставил его закрытым на стойке.

— Если бы Лино поехал в больницу в первый вечер, у него был шанс?

— Был.

— Он не поехал из-за листовок и людей Суареса. В государственной больнице сообщили бы полиции. В частную у него не было денег.

— Всё верно.

— Значит, дело не только в ране.

Алехо налил ещё рома. Стакан с трещиной тихо щёлкнул, когда горячая ладонь коснулась стекла.

Мигель продолжил:

— Его жена согласна рассказать, что случилось. Не сейчас. После похорон. Я запишу нападение у склада, отказ от больницы, отсутствие лекарств. Если собрать такие случаи…

— Швы тоже запиши.

Мигель замолчал.

— Напиши, что рану стянули слишком плотно. Что человек, который это сделал, обещал прийти утром, явился к полудню, увидел отёк и оставил нитки. Потом обещал вернуться вечером.

— Я не знал, что ты…

— Ты многого не знаешь. Это никогда не мешало тебе записывать.

Пепе перестал считать деньги, но не вмешался.

Алехо повернулся к Мигелю.

— Полиция его не зашивала. Люди Суареса не говорили Пако, что отёк нормальный. Вчера вечером до бара оставался час ходьбы, а я хотел спать. Сегодня мальчик сказал про полосы и бред.

Он провёл большим пальцем по трещине на стакане.

— У портного оставалась вторая штанина.

Мигель посмотрел на его рубашку. Пятно высохло и стало бурым.

— Я не собирался делать из тебя героя.

— Какая жалость. Я уже подготовил речь.

Шутка прозвучала привычно, и Алехо по инерции выдержал паузу. Никто не улыбнулся.

Мигель открыл блокнот, посмотрел на чистую страницу и снова закрыл.

— Смерть всё равно нельзя оставить безымянной.

— Имя у него было. Лино Перес. Не заменяй его словом «жертва».

— Я помню имя.

— Тогда сначала сходи на похороны без карандаша.

Мигель убрал блокнот в карман. Поднялся не сразу, словно ждал, что Алехо скажет ещё что-нибудь, но тот смотрел в стакан.

Перед выходом Мигель остановился возле Пепе.

— Завтра принесу деньги от ребят из типографии.

— Положишь в кружку.

Дверь закрылась.

Пепе пересчитал монеты ещё раз, завернул их вместе со счётом и убрал под стойку.

— Я тоже должен был открыть рану, — сказал он. — Ножниц у меня хватило бы.

— Ты не врач.

— Сегодня это Лино не помогло.

Он забрал треснувший стакан, перелил оставшийся ром в другой и поставил его перед Алехо.

На этот раз денег не потребовал.

Посыльный от портного принёс свёрток около десяти вечера и оставил его у соседки. Алехо нашёл пакет на тюфяке, когда вернулся домой.

Комната за день нагрелась. Вентилятор вращался под потолком и скрипел на каждом обороте. Алехо поставил саквояж на пол. От инструментов пахло кровью и гноем. Их следовало немедленно вымыть и прокипятить.

На левой манжете осталось несколько пятен. Самое большое начиналось возле пуговицы, куда попала кровь во время компрессий. Рядом темнел узкий мазок от грязного пальца, ниже виднелись мелкие жёлто-бурые точки.

Он налил воду в таз, намочил мыло и начал стирать.

Первая вода быстро порозовела. Алехо вылил её в ведро, добавил свежую и снова натёр манжету. Мыло плохо растворялось в прохладной воде, ткань скользила между пальцами. Пятно стало светлее, но не исчезло.

Он сменил воду ещё раз.

Кожа на руках уже была раздражена спиртом и частым мытьём. Мыло вошло в трещины возле ногтей, защипало, однако Алехо продолжал тереть ткань о ткань. Несколько раз он расправлял манжету под лампой, находил оставшийся контур и снова опускал рубашку в таз.

За стеной спорили соседи. Во дворе заплакал ребёнок, затем женщина запела ему тихую песню. С улицы донёсся автомобильный гудок. Алехо вздрогнул, сжал мокрую ткань и не сразу разжал пальцы.

В четвёртый раз вода осталась почти чистой.

Он выжал рубашку, расправил рукав и поднёс манжету к лампе. Кровь смылась. Жёлто-бурый контур сохранился между нитями, заметный только на просвет.

Алехо снова взял мыло, но оно выскользнуло из рук и упало в таз. Поднимать его он не стал.

Рубашку повесил на спинку стула. С мокрой манжеты капала вода и собиралась на полу.

Только после этого он вымыл инструменты, положил их в кастрюлю и поставил на керосинку. Пока вода нагревалась, Алехо сел на тюфяк и осмотрел руки. На правой костяшке лопнула кожа. Крови было мало, но он всё равно обработал ссадину остатками спирта.

В кастрюле звякнул зажим.

Алехо лёг, не раздеваясь дальше, и отвернулся к стене. Через несколько минут керосинка погасла сама: закончилось топливо.

Утром манжета высохнет. Тогда пятно можно будет проверить ещё раз.

Он уже знал, что увидит.

Глава 6. Отель «Насьональ»

Утро началось с влажной ткани.

Алехо снял рубашку со спинки стула и поднёс к окну. Солнце уже поднялось над крышами Сентро Абана, и при жёстком свете на левой манжете проступил желтовато-бурый контур. Хозяйственное мыло смыло кровь, но между нитями остался след, заметный на просвет. Костяшки после ночной стирки саднили, возле ногтей кожу стянуло.

Он надел рубашку, застегнул пуговицы и расправил манжету. Подворачивать край было бессмысленно: пятно всё равно просвечивало с изнанки. Алехо одёрнул рукав и решил оставить всё как есть. Рубашка ещё не высохла окончательно, но другой у него не было.

В жестянке из-под кофе оставалось двадцать два песо. Алехо пересчитал деньги, отделил десять и некоторое время держал купюры в руке. Вдове Лино они были нужнее. Ему самому предстояло расплатиться с портным, купить хотя бы мыло и бинты для миссии и оплатить дорогу в Реглу. После этих расходов от первого большого гонорара останется значительно меньше, чем он успел вообразить.

Деньги всё равно следовало отдать.

Он сунул купюры в карман и вышел во двор. У колонки уже стояла очередь. Женщина в ночной рубашке полоскала пелёнки, двое мальчишек делили кусок хлеба, над водостоком кружились мухи. Жара набирала силу, от мусорных баков пахло гниющими фруктами и мочой.

В баре на Обиспо было пусто. Двери стояли открытыми, но вчерашний дым ещё держался под потолком. Пепе мыл пол за стойкой, тяжело опираясь на швабру. На стене возле фотографии молодого боксёра висела кепка Лино.

Хозяин не поздоровался.

Алехо положил купюры на влажную стойку.

— Это вдове. На похороны я не пойду.

Пепе провёл шваброй вдоль досок, выжал грязную воду в ведро и только после этого посмотрел на деньги.

— И правильно.

— Она не возьмёт?

— Возьмёт. У покойников дорогие привычки: гроб, свечи, земля. Всё нужно оплатить до того, как они начнут обещать вернуть.

Пепе собрал купюры и завернул их в лист бумаги, на котором вчера записывал пожертвования.

— Утром приходил старший сын Лино. Спрашивал, явится ли доктор проститься.

— И что ты сказал?

— Что у доктора работа.

— Удобно.

— Ему не понравилось. Родственники с ночи пьют, жена не спала, а мальчику двенадцать. Если хочешь объяснить им про сепсис и недостаточный отток, сначала дождись, пока кончится ром. Желательно весь на Кубе.

Алехо посмотрел на кепку. На козырьке белела засохшая соль, ткань с одного бока была примята.

— Передай деньги без моего имени.

— Они и так поймут.

— Тогда соври.

— За хорошую ложь берут отдельно.

Дверь подсобки открылась, и в зал вышел Карлос — молодой человек с незажжённой сигарой, который приезжал за Алехо на чёрном «Шевроле». При дневном свете его узкие плечи казались ещё тоньше. Пиджак под левой рукой топорщился так, что портной мог бы поставить диагноз без осмотра.

Карлос кивнул Пепе и остановился возле Алехо.

— Хефе ждёт тебя сегодня вечером. Восемь часов, ресторан на террасе «Насьоналя».

Новое слово не требовало перевода. Так Карлос называл человека, чьи распоряжения передавал без объяснений.

— Передай сеньору Галло, что я буду.

Карлос осмотрел Алехо от старых ботинок до влажной манжеты.

— Говорят, ты заказал костюм.

— В Гаване сплетни доставляют быстрее врачей.

— Ньоо, доктор, скоро станешь совсем бакан.

По взгляду Карлоса на рубашку и насмешливому тону Алехо понял: речь шла о человеке шикарном, заметном и, вероятно, слегка довольном собой.

— Сначала дождись костюма.

— Саквояж тоже принеси. Хефе любит понимать, за что платит.

— Он уже видел мои инструменты.

— Тогда хочет узнать, не продал ли ты их на похороны.

Карлос попрощался с Пепе коротким движением двух пальцев и вышел. Через открытую дверь Алехо увидел припаркованный у тротуара «Шевроле».

Пепе убрал свёрток с деньгами под стойку.

— Значит, сегодня станешь личным доктором Тото.

— Пока он только хочет поговорить.

— Тото не приглашает людей в «Насьональ», чтобы узнать их мнение о погоде.

— Я ещё не согласился.

Пепе взялся за швабру.

— Поэтому уже заказал костюм.

Алехо не стал отвечать. Возле двери он остановился и ещё раз посмотрел на кепку Лино, после чего вышел на Обиспо.

Костюм был готов к полудню. Портной потребовал снять гуаяберу, проверил плечи, заставил Алехо пройтись между зеркалом и столом, затем подтянул левый рукав на ширину пальца. Нижняя пуговица держалась на нескольких витках тонкой нити.

— Здесь слабо, — заметил Алехо.

— До вечера выдержит.

Портной выразительно посмотрел на оставшуюся часть платы. После расчёта у Алехо осталось меньше денег, чем ему хотелось. Мастер завернул брюки и пиджак в плотную бумагу, перевязал бечёвкой и добавил запасную пуговицу.

На улице Алехо переодеваться не стал. Белый костюм на пароме привлёк бы больше внимания, чем саквояж с торчащей ручкой ножниц. Он нёс свёрток под мышкой и старался не вспоминать, сколько еды, спирта и лекарств только что превратилось в хорошо подогнанный лён.

Перед переправой Алехо зашёл в аптеку. Купил два фабричных бинта, небольшой кусок карболового мыла и несколько пакетиков сульфаниламида. Аптекарь запросил за порошок столько, что Алехо дважды пересчитал сдачу. От покупки спирта пришлось отказаться. В миссии оставался церковный, а у него самого — несколько глотков в склянке.

К трём часам он сошёл с парома в Регле.

В миссии пахло рыбой, варёными бобами и слабым раствором карболки. В лечебной комнате кашлял мужчина; кашель был глубоким, влажным и слишком знакомым. В пустой часовне падре Альберто сидел на скамье и чинил переплёт старого требника. Возле него лежали баночка клея, обрезки ткани и несколько прижатых камнем страниц.

Увидев Алехо, он снял очки.

— Я ждал тебя утром.

— Почему?

— Лино был моим прихожанином.

Алехо поставил саквояж возле скамьи.

— Я не пошёл на похороны.

— Их ещё не было.

— Тогда и не пойду.

Падре вернул очки на нос и посмотрел на его руки. Ссадины на костяшках потемнели, в одной трещине снова выступила кровь.

— Пепе сказал, что ты оставил деньги.

— Пепе слишком много говорит для владельца нейтральной территории.

— Он говорил о Лино. О тебе пришлось спрашивать.

Алехо расстегнул саквояж. Вынул два бинта, карболовое мыло, два пакетика сульфаниламида и положил на скамью несколько песо.

Хороший шёлк Рохаса остался на дне под чистой тканью. Там же лежали четыре изогнутые иглы. Падре в сумку не заглянул.

— Это куплено на деньги за Энцо, — объяснил Алехо. — Порошка мало. Один пакет на полный курс не хватит, поэтому не начинайте давать его каждому, у кого поднялась температура.

Альберто взял один пакетик и прочёл мелкую надпись.

— У рабочего за перегородкой жар третий день.

— У него, скорее всего, туберкулёз. Этот порошок не поможет.

— А женщине с воспалённым ожогом?

— Может помочь, если обработать рану и давать достаточно долго. Одним пакетиком вы только на несколько дней успокоите себя.

— Иногда нескольких дней хватает, чтобы найти ещё.

— А иногда их хватает микробам, чтобы привыкнуть.

Падре положил пакет обратно.

— Оставишь больше?

— Нет.

Ответ прозвучал быстрее, чем Алехо хотел.

Альберто посмотрел на саквояж, но не попросил открыть его.

— Эти два уже ваши. Остальное мне понадобится на вызовах.

— Чьих?

— Тех, где есть пациенты.

Падре не стал поправлять. Он отложил требник и взял лежавший рядом бумажный свёрток с костюмом.

— Покажи.

— Что?

— Вещь, ради которой ты опоздал.

Алехо дёрнул узел сильнее, чем требовалось. Бечёвка впилась в бумагу. Он разорвал упаковку и разложил пиджак на коленях.

Падре потрогал ткань и сразу заметил нижнюю пуговицу.

— Портной торопился.

— Он сказал, до вечера выдержит.

— Пуговицы плохо понимают время.

Альберто достал из кармана сутаны иглу с тёмной ниткой.

Алехо переоделся в маленькой комнате за часовней. Новые брюки пришлось защищать от пыли полотенцем, рубашка оставалась вчерашней. Жёсткий воротник давил на шею. Галстук он завязал со второй попытки и сразу немного ослабил.

Когда Алехо вернулся, падре велел надеть пиджак, затем снять его и сел у окна. Без широких плеч и плотной ткани Алехо снова выглядел худым девятнадцатилетним парнем с красными руками. Альберто пришивал пуговицу мелкими частыми стежками.

— Сегодня Галло хочет со мной поговорить, — произнёс Алехо. — Думаю, предложит постоянные вызовы.

— На складах?

— Где понадобится.

— Соглашаться будешь?

— Смотря что он назовёт работой.

— А что работой назовёшь ты?

— Если человек ранен, мне безразлично, кто ему платит.

Падре протянул иглу через ткань и затянул нить.

— Лино платил сам.

— Я помню.

За перегородкой снова закашлял мужчина. На кухне звякнула крышка кастрюли, кто-то попросил добавить воды в бобы. Альберто не торопился со следующим стежком.

— Вчера у меня умер пациент, — сказал Алехо. — С пенициллином у него был бы шанс.

Он не добавил, что шанс был бы выше, если бы он вовремя пришёл, снял швы и открыл рану. Падре мог знать это от Пако. Если знал, то не показал.

— Галло даст тебе пенициллин?

— Если договорюсь.

— Даст тебе или своим людям?

Алехо поправил манжету.

— Сначала своим. Но без канала у меня нет даже возможности просить.

— Значит, просить всё равно придётся.

— Зато будет у кого.

Падре закончил последний стежок, дважды продел нитку через петлю и откусил лишнее.

— Эта пуговица теперь выдержит дольше остальных.

— Очень обнадёживает.

Альберто передал ему пиджак.

— Я не стану запрещать тебе лечить плохих людей, Алехо. Иногда они болеют так же неудачно, как хорошие. Только не бери чужие лекарства за свои.

— Если они будут в моём саквояже, разница небольшая.

— Для больного — возможно. Для владельца саквояжа обычно больше.

Алехо надел пиджак. Левый рукав лёг на запястье и скрыл пятно. Пуговица держалась крепко. Он машинально потянулся закатать рукава, вспомнил портного и опустил руки.

Падре собрал оставленные припасы, не пересчитывая пакетики.

— Сегодня вечером у Лусии начался жар. Зайдёшь завтра?

— Зайду.

— Утром?

Алехо посмотрел на него.

— До полудня.

— Это уже честнее.

На пароме белый костюм привлекал взгляды. Портовые рабочие уступали Алехо место, женщины задерживали глаза на пиджаке, а кондуктор назвал его сеньором, прежде чем заметил потёртый саквояж. В Сентро Абана он не вернулся. До встречи оставалось несколько часов, и Алехо провёл их в дешёвой кофейне возле Ведадо, где заказал одну чашку.

К восьми вечера жёлтое такси остановилось у парадного входа в «Насьональ».

Алехо расплатился, осторожно выбрался на тротуар и проверил брюки сзади, прежде чем выпрямиться. Швейцар в ливрее с золотыми позументами открыл дверцу и протянул руку к саквояжу. Увидев потёртую кожу, белёсые потёки и плохо застёгивающийся замок, он изменил движение и поправил дверцу автомобиля.

Алехо прошёл мимо с таким видом, будто в сумке лежали документы на сахарный завод, а не ржавые ножницы и скальпель со щербиной.

В холле воздух был сухим и прохладным. Кондиционеры гудели под высокими сводами, и через несколько шагов пот на спине начал остывать. Пахло сигарами, воском для паркета и женскими духами. По светлому полу проходили американцы в вечерних костюмах, возле стойки портье женщина смеялась слишком громко, а носильщик катил тележку с чемоданами, на которой поместилось бы всё имущество солара.

На террасе играл небольшой оркестр. Между столиками двигались официанты в белых куртках, лёд звенел в серебряных вёдрах. За ограждением темнело море.

Тото Галло сидел за угловым столом спиной к стене. Перед ним стояли чашка эспрессо, стакан воды и несколько счетов, прижатых пепельницей. Справа расположился сухой мужчина в серых нарукавниках. Он сверял цифры в накладной с раскрытым гроссбухом. Слева сидел Рохас и читал лист наблюдений.

— Температура снизилась, — говорил хирург. — Кишечник начал работать. Если родственники перестанут кормить Энцо через дверь, у него есть шанс поправиться без второй операции.

— Моя сестра принесла бульон, — сказал Тото.

— Ваша сестра считает, что любовь усваивается лучше воды. Санитару пришлось отнять кастрюлю.

Тото заметил Алехо и сложил счета в одну стопку.

Карлос стоял у колонны. Он осмотрел костюм, показал большой палец и тихо произнёс:

— Бакан.

Теперь смысл слова стал окончательно ясен. Алехо поправил галстук, словно носил подобную одежду ежедневно.

Карлос отодвинул для него стул.

— Добрый вечер, сеньор Галло. Коллега.

— Садитесь, доктор.

Алехо поставил саквояж у ног. Рохас закончил читать лист, сделал пометку и передал бумагу бухгалтеру. Тот вложил её между накладными, не задавая вопросов. Судя по порядку действий, Рохас не впервые отчитывался здесь о пациенте.

— Энцо идёт на поправку, — сообщил Тото. — Доктор говорит, что вы сделали на складе ровно столько, сколько требовалось.

Рохас снял очки.

— Сеньор Родригес не хирург. Пока. Но он понимает, когда пациенту нужен хирург, и не пытается заменить операционную самоуверенностью. Это встречается реже, чем диплом.

— От коллеги почти приятно слышать.

— Не привыкайте. Я говорил с сеньором Галло.

Тото подвинул пепельницу, освободив место между собой и Алехо.

— Мне нужны ваши руки. Иногда мои люди не могут обратиться в больницу. Иногда могут, но не хотят объяснять, откуда появилась рана. Бывает, человеку нужен врач, который не запоминает имён, женщин и номеров комнат.

— Венерические болезни можно было назвать короче.

Карлос у колонны усмехнулся. Алехо выдержал паузу, дождался реакции и только потом посмотрел на Тото.

Сицилиец не улыбнулся, но сигару выбрал не сразу.

— Говорят, вчера умер грузчик, которого вы зашивали.

Бухгалтер перестал листать накладные. Рохас поднял глаза. По его взгляду Алехо понял: хирург сопоставил рассказ Тото с пациентом, к которому тот собирался после клиники.

— Говорят правильно.

— Из-за раны?

— Из-за инфекции после раны.

— После ваших швов.

— После моих швов.

Тото отрезал кончик сигары маленьким серебряным ножом.

— Вы не оправдываетесь.

— Это не помогает больным.

— Репутации иногда помогает.

— Тогда наймите адвоката. Я потребую больше.

Карлос снова хмыкнул, но быстро замолчал. Тото раскурил сигару и выпустил дым в сторону террасы.

— Я предлагаю платить за каждый вызов. Столько же, сколько платят другие мои люди за работу вашего уровня.

— Вы хотите, чтобы я был доступен в любое время. Это оплачивается отдельно.

Бухгалтер поднял перо.

— Доктор хочет постоянную плату?

Новое слово прозвучало рядом с гроссбухом и сразу обрело точное значение.

— Доктор хочет лекарства, — ответил Алехо. — Деньги я тоже не отвергаю.

— Десять песо в неделю за готовность, — сказал Тото. — Эта сумма считается авансом. Если вызовов не будет, она остаётся у вас. Если будут — вычитается из гонорара.

— Пятнадцать.

— Десять.

— Тогда сложные случаи оплачиваются отдельно и не входят в аванс.

Бухгалтер посмотрел на Тото. Тот кивнул, и перо коснулось бумаги.

— Отдельно, — подтвердил он. — Если я сочту случай сложным.

— Если сложным сочту я.

— Вы быстро научились считать чужие деньги.

— Свои закончились быстрее.

Тото затянулся сигарой.

— Двенадцать в неделю. Сложные вызовы — по договорённости. На этом закончим с наличными.

Алехо кивнул. Сумма была не такой, чтобы покупать автомобили, но позволяла оплачивать комнату, еду и часть припасов, даже если неделю никто не получит пулю.

— Теперь лекарства.

— Список передадите Карлосу.

— Мне нужны бинты, шёлк, спирт, новокаин, шприцы и иглы. Пенициллин — для тяжёлых инфекций. Морфий — для ранений и после операций.

— Бинты и спирт получите, если они нужны на моём вызове. Остальное — под конкретного человека.

— Я должен иметь хотя бы небольшой запас.

— Небольшой запас быстро становится большим, когда доктор начинает лечить соседей.

— Соседи тоже иногда платят.

— Не мне.

Тото стряхнул пепел в пепельницу.

— Пенициллин дорогой, Алехо. Его трудно достать и ещё труднее сохранить до того момента, когда он понадобится. Вы получите препарат, если он нужен моему человеку. Каждая доза записывается. Если захотите лечить половину порта, сначала купите половину порта.

— А если препарат останется после курса?

— Тогда Карлос заберёт остаток.

— Даже открытый?

— Если он испортился, бухгалтер запишет, кто его испортил.

Человек в нарукавниках не поднял головы.

— Новокаин и шёлк можно держать у доктора, — вмешался Рохас. — Иначе на каждом вызове вы сначала будете искать склад, а потом пациента. Морфий и пенициллин разумнее выдавать по необходимости.

— Вы поручитесь за расход?

— Нет. Я сказал, что разумно. Поручительство стоит дороже консультации.

Тото перевёл взгляд на Алехо.

— Небольшой запас обычных материалов. Дорогие препараты — по запросу. Чужих пациентов ими не лечить без моего разрешения.

Условие уже содержало будущий ответ на вопрос, которого пока никто не задавал. Если перед Алехо окажутся два больных, лекарство будет принадлежать не тому, кому оно нужнее, а тому, чьё имя Тото признает своим.

— И ещё одно, — сказал Алехо. — Медицинское решение принимаю я. Если человека нельзя оперировать на складе, его везут в клинику. Если пулю не нужно доставать, я её не достаю. Если пациенту нельзя давать ром, ваши люди не вливают его через воронку.

— В мою клинику никого не везут без согласования, — произнёс Рохас. — У меня есть лицензия, персонал и пациенты, которые не любят встречать вооружённых родственников в коридоре.

— В тяжёлых случаях Карлос звонит доктору Рохасу, — решил Тото. — Если клиника откажет, ищем другое место.

— А вмешательство?

— Вы решаете, что делать с раной. Я решаю, когда и к кому вы едете.

Тото произнёс это спокойно, словно разделил обязанности между водителем и механиком.

— Когда звонит Карлос, вы бросаете ужин, сон, женщину и другого пациента. Мои вызовы идут первыми.

Алехо посмотрел на Рохаса. Хирург не отвёл глаз и не попытался объяснить, что именно предлагалось. Вчера Алехо сам поставил Лино после клиники и портного. Теперь такой порядок определял другой человек, зато вместе с ним появлялись лекарства, деньги и возможность пользоваться настоящей операционной.

— Если я уже оперирую, сначала закончу.

— Если бросите моего человека посреди операции, я всё равно не стану звать вас второй раз.

— Значит, договорились.

Бухгалтер достал из внутреннего кармана конверт, отсчитал двенадцать песо и положил их внутрь. Затем записал сумму в гроссбух. Ни названия работы, ни условий рядом не появилось — только дата, инициалы и цифры.

— Первый недельный аванс, — объяснил он. — Расходные материалы пойдут отдельной строкой.

Алехо взял конверт. Бумага была плотной, край хрустнул под пальцами.

— Где меня будут искать?

Карлос подошёл к столу и положил перед ним карточку с телефонным номером.

— Если ты дома, пришлём человека. Если у Пепе — позвоним туда. Когда сменишь жильё, сообщишь адрес. Не заставляй хефе ждать, пока мы обойдём половину Гаваны.

Тото накрыл гроссбух ладонью, и бухгалтер закрыл книгу.

На этом разговор закончился. Алехо получил право решать, как лечить человека. Очерёдность людей уже определили без него.

У столика появилась женщина в узком изумрудном платье. Она двигалась неторопливо, хотя мужчина в тёмном костюме ждал её возле входа на террасу. На тонком запястье сверкал браслет, пальцы покрывали кольца. При ней не было ни сумочки, ни денег.

— Сальваторе, Артуро просил напомнить, что машина ждёт.

Голос оказался низким, с лёгкой хрипотцой.

Тото посмотрел на часы.

— Передай мужу, что я спущусь через пять минут.

Женщина не ушла. Её взгляд задержался на Рохасе, прошёл по закрытому гроссбуху и остановился на Алехо. Она оценила новый костюм, старые ботинки и саквояж у его ног. Алехо не понравилась последовательность осмотра главным образом потому, что она была правильной.

— Это ваш новый доктор?

— Алехандро Родригес, — представил Тото. — Сеньора Элена Вальехо.

Она протянула руку. Кольца мешали нормально соединить пальцы, и Алехо машинально подумал, сколько грязи могло оставаться под оправами.

— Вы слишком молоды для человека, которому доверяют чужие тайны.

— Тайны обычно переживают врачей, сеньора. Особенно если хорошо платят.

Элена чуть приподняла бровь.

— И много вам платят?

— Недостаточно, раз я всё ещё ношу эти ботинки.

Она рассмеялась негромко. Алехо почувствовал знакомое удовлетворение от удачной шутки и тут же разозлился на себя. Женщина ему нравилась. Молодое тело не интересовалось ни её мужем, ни человеком, ожидавшим возле входа.

Элена провела пальцем по лацкану его пиджака, проверяя ткань.

— Костюм хороший. Ботинки действительно всё портят.

— Я начну лечение снизу.

— Mon cher docteur, сначала научитесь выбирать пациентов.

Мужчина возле двери сделал шаг ближе. Элена заметила движение и на мгновение посмотрела на Тото. Тот даже не повернул головы.

— Иди в машину, — произнёс он. — Артуро не любит ждать.

— Артуро много чего не любит.

Она убрала руку с пиджака Алехо, попрощалась с Рохасом и пошла к выходу. Возле двери сопровождающий пропустил её вперёд, затем последовал за ней. Решить, где провести следующие пять минут, Элене не позволили, но последнее слово она всё-таки оставила за собой.

Алехо смотрел вслед дольше, чем требовала вежливость.

— Доктор, — негромко произнёс Рохас.

— Что?

— Диагноз уже поставили?

— Пока собираю анамнез.

Тото поднялся, допил остывший эспрессо и кивнул бухгалтеру. Тот взял книгу, счета и перо. Карлос последовал за ними, но возле Алехо задержался.

— Хефе будет внизу. Если хочешь найти Идальго, он сидит в кантине у служебного входа. Рохас вызвал его дежурить, потом передумал.

— Зачем мне Идальго?

Карлос кивнул на саквояж.

— Пепе говорил, твой скальпель годится только пугать кур.

После их ухода Алехо остался за столом с Рохасом. Хирург собрал листы наблюдений, выровнял края и убрал очки в футляр.

— Иглы забрали? — спросил он.

— Они в саквояже. Вместе с шёлком.

— Хорошо.

— Сколько я вам должен?

— Мне — ничего.

Алехо посмотрел на закрытый гроссбух, который бухгалтер унёс вслед за Тото.

— Значит, подарок?

— Нет. Подарки не записывают.

Рохас застегнул футляр.

— Клиника внесла материалы в расходы по делу Энцо. Сеньор Галло решил, что они понадобились из-за его пациента. Теперь бухгалтер знает, у кого находится имущество.

— Четыре иглы и моток шёлка уже считаются имуществом организации?

— В хорошей бухгалтерии считается даже верёвка на упаковке. Поэтому она и хорошая.

— Вы могли предупредить.

— Тогда вы, возможно, ушли бы из коридора и всё-таки добрались до своего пациента.

Рохас произнёс это без нажима. Алехо положил ладонь на ручку саквояжа.

— Вы знали, что я останусь?

— Я знал, что вам нужны инструменты. Остальное выбрали вы.

Хирург поднялся.

— Тото платит вовремя, коллега. Это его главное достоинство. Его недостатки обычно обнаруживают люди, решившие, что уже расплатились.

— А вы расплатились?

— Я достаточно давно работаю врачом, чтобы не отвечать на вопросы бесплатно.

Рохас одёрнул пиджак.

— Если привозите пациента в мою клинику, сначала сообщаете мне. Не Тото, не Карлосу и не администратору. Мне. И никогда не обещаете родственникам, что я соглашусь.

— Понял.

— Хорошо. Теперь можете идти за своим скальпелем. Судя по вашему саквояжу, он нуждается в помощи не меньше владельца.

Рохас направился к лобби. Алехо остался за столом ещё на несколько секунд, после чего убрал конверт во внутренний карман и поднял саквояж.

Кантина находилась за углом от отеля, возле служебного въезда. Здесь не было оркестра, хрусталя и кондиционеров. Под потолком вращался грязный вентилятор, за стойкой пахло жареным маслом, дешёвым ромом и потом кухонных рабочих.

Идальго сидел за липким столом в мятой рубашке. Халат висел на спинке соседнего стула. Перед стариком стояла рюмка, а возле локтя лежала сложенная медицинская карта. Видимо, Рохас действительно вызвал его на случай осложнений у Энцо, но до операционной не допустил.

Увидев Алехо, Идальго молча протянул руку.

— Вы даже не спросите, зачем я пришёл?

— Если за советом, всё равно не послушаешь. Если с инструментом, доставай.

Алехо открыл саквояж и подал щербатый скальпель. Идальго осмотрел лезвие против света, провёл ногтем рядом с повреждённым концом и вынул из кармана небольшой точильный камень.

— Кто пытался его точить?

— Я.

— Тогда два песо.

— Почему не один?

— Один за работу. Второй за исправление твоей.

Алехо положил монеты на стол.

Пока Идальго держал скальпель на весу, его пальцы заметно дрожали. Когда металл лёг на камень, дрожь исчезла. Старик менял угол короткими точными движениями, время от времени смачивал поверхность водой из стакана и проверял кромку под лампой. Металл тихо скрежетал, за стойкой стучали костяшки домино, кухонный рабочий спорил с барменом из-за недопитого рома.

Через несколько минут Идальго вытер лезвие собственной ветошью и положил скальпель на сложенную карту.

— Щербина осталась. Убирать её полностью — значит сточить половину лезвия. Для небольшого разреза хватит.

Алехо взял инструмент и машинально провёл подушечкой большого пальца по кромке.

Кожа разошлась легко. Выступила яркая капля.

Идальго забрал монеты.

— Проверил?

— Проверил.

— Тогда не спрашивай, острый ли.

Алехо прижал палец чистым краем платка.

— Предупредить не могли?

— Мог. Но ты уже заплатил за урок.

Старик опрокинул в рот остаток рома и подвинул пустую рюмку к краю стола.

Алехо завернул скальпель отдельно от чистых игл.

— Его всё равно придётся кипятить.

— Кипяти. Камень лечит металл, а не грязь.

Идальго снова взял медицинскую карту. Разговор закончился так же внезапно, как начался.

В «Насьональ» Алехо вернулся через главный вход. Швейцар на этот раз не попытался забрать саквояж. В холле стало люднее, из ресторана доносилась музыка, возле лифта спорили двое американцев. После кантины прохладный воздух снова показался роскошью, к которой можно привыкнуть быстрее, чем следовало.

Алехо прошёл в главный бар и сел за стойку красного дерева. Под рукавом пиджака скрывалась манжета с пятном. Во внутреннем кармане лежал конверт с первым авансом и карточка с номером Карлоса. В саквояже находились вчерашний свёрток Рохаса, заточенный скальпель и остатки старого шёлка.

Бармен в белой куртке остановился напротив.

— Что желаете, сеньор?

Вежливое обращение всё ещё доставляло удовольствие.

— Дайкири.

Бармен охладил бокал, налил ром, добавил сок лайма и сахар, затем встряхнул всё со льдом. Напиток он процедил в стекло на тонкой ножке. На поверхности осталась лёгкая пена, снаружи выступили мелкие капли воды.

Алехо сделал глоток.

Коктейль был холодным, кислым и достаточно сладким, чтобы ром ощущался только после того, как он проглотил. В баре пахло табаком и полированным деревом. Никто не плакал за стеной, не просил найти телегу и не спрашивал, когда придёт доктор.

Он допил, поставил бокал на стойку и поднял два пальца.

— Ещё один.

Глава 7. Пенициллин и гардения

За три недели Алехо выезжал к людям Тото одиннадцать раз.

Двум он зашил ножевые раны, одному вправил вывихнутый палец, ещё троим лечил последствия, о которых женатые мужчины предпочитали говорить шёпотом. Остальные вызовы оказались скучнее и потому выгоднее: расстройство желудка после устриц, ожог от сигары, бессонница, похмелье и воспалившийся фурункул на месте, которое его владелец называл поясницей.

Каждую субботу Карлос привозил двенадцать песо, раскрывал маленькую записную книжку и просил расписаться. Сложные случаи оплачивались отдельно. Через две недели жестянка из-под кофе перестала вмещать деньги, а на третьей Алехо внёс залог за квартиру на границе Сентро Абана и Ведадо.

Переезд занял одну поездку на чужом фотинго.

Машину одолжил Пепе у посетителя, который задолжал бару за пять бутылок рома и два разбитых стакана. Автомобиль кашлял сизым дымом, правая дверца не закрывалась без удара плечом, а сиденье водителя было подложено мешком из-под сахара. Хозяин машины уверял, что двигатель американский и потому вечный. Пепе отвечал, что смерть тоже существует давно и от этого не стала надёжнее.

Всё имущество Алехо поместилось в багажнике. Старый тюфяк свернули и перевязали верёвкой, хотя новая квартира сдавалась с кроватью. В таз уложили кастрюлю, кружку, две тарелки и керосиновую лампу. Саквояж Алехо в машину не отдал и всю дорогу держал на коленях.

Пако ехал сзади возле тюфяка, придерживал дверцу и громко сообщал прохожим, что доктор перебирается в собственный дворец. У нового дома он первым взбежал по лестнице, трижды пересчитал комнаты и обнаружил кладовку, которую хозяин квартиры в число помещений не включил.

— Значит, их три, — решил мальчик. — Здесь я буду спать, когда стану твоим помощником.

— Здесь будут бинты, мыло и вещи, которые не следует трогать руками.

— Я и не трогаю.

Пако произнёс это, держа в руках ртутный термометр.

Алехо отобрал футляр и поставил саквояж на кухонный стол. Собственная кухня состояла из раковины, железной плиты с газовым баллоном и шкафа, дверца которого закрывалась только при помощи сложенной бумаги. В ванной имелся душ. Вода шла тонкой струёй, зато не требовала ведра, очереди у колонки и переговоров с соседкой, решившей постирать бельё именно тогда, когда врачу нужно было мыть руки.

Спальня выходила окном во внутренний двор. Там росло кривое дерево, под ним стояла скамейка, а на верёвках сушилось меньше белья, чем во всём прежнем соларе над одной лестницей. За стеной жила пожилая вдова с канарейкой. Птица пела по утрам и молчала ночью, чем уже выгодно отличалась от большинства прежних соседей.

Пепе внёс тюфяк, оглядел чистую кровать и опустил старую постель возле стены.

— Выбросить?

Алехо посмотрел на вытертую ткань. На ней он пришёл в себя в чужом теле, впервые понял, что умер, и съел куриное крыло, заработанное стаканом солёной воды. Из тюфяка пахло пылью, потом и старым жильём.

— Оставь пока.

— У тебя теперь есть матрас.

— Вдруг разбогатею ещё сильнее и заведу гостя.

Пепе потрогал тюфяк носком ботинка.

— На этом можно укладывать только врага.

— Значит, применение найдётся.

Вечером Алехо впервые закрыл за собой входную дверь и услышал щелчок английского замка. Хозяин квартиры особенно гордился этим замком и уверял, что такой же стоит у одного американского адвоката в Мирамаре. Алехо проверил язычок, дёрнул ручку и прошёл в ванную.

Он стоял под душем, пока вода не стала холодной. Потом вытерся чистым полотенцем, лёг на кровать и погасил свет.

Матрас оказался слишком мягким. Тело провалилось в него, поясница через несколько минут заныла, а подушка держала голову непривычно высоко. Простыни пахли мылом и солнечным теплом. Никто не ругался во дворе, не хлопал дверями и не кашлял за тонкой перегородкой. Даже канарейка спала.

Алехо пролежал с закрытыми глазами около четверти часа, встал и проверил замок.

Саквояж стоял на кухонном столе. Он перенёс его в спальню, поставил возле кровати и снова лёг. Водопроводная труба за стеной негромко гудела. Через несколько минут в трубе что-то стукнуло, Алехо сел, прислушался и убедился, что в квартире никого нет.

Замок он проверил ещё дважды.

Под утро пришлось спустить на пол старый тюфяк. На нём спина сразу нашла привычные впадины, а рука могла касаться ручки саквояжа. Алехо уснул и проснулся от канарейки, когда солнце уже освещало половину комнаты.

Чистая кровать осталась нетронутой.

На четвёртый день после переезда Карлос постучал в дверь теми же тремя ударами, которыми обычно сообщал, что у кого-то появились медицинские неприятности. На этот раз в руках у него была картонная коробка, обвязанная бечёвкой.

— Только вчера въехал, а уже обзавёлся дверью, которую приходится открывать, — заметил он. — В прежнем месте замок хотя бы не притворялся полезным.

— Зато там в комнату входили вместе с дверью. Что принёс?

Карлос прошёл на кухню, положил коробку на стол и огляделся. Он отметил душ, новую кофеварку, неразобранный тюфяк и саквояж возле кровати. Особенно долго смотрел на чистые простыни.

— Хефе платит слишком много.

— Можешь сказать ему, что я согласен получать меньше.

— Зачем говорить человеку то, что его расстроит?

Карлос вынул из внутреннего кармана сложенный лист. Бумага была разграфлена чернилами. В первой колонке стояли номера, во второй — название препарата, дальше оставили место для даты, пациента, расхода и примечаний.

В коробке находились шесть флаконов пенициллина, завёрнутых отдельно. Рядом лежали ампулы с растворителем, стеклянный шприц с металлическим поршнем, четыре многоразовые иглы и небольшой пузырёк спирта. На каждом флаконе красным карандашом поставили номер.

Алехо вынул один и прочёл этикетку.

— Под кого?

— Сеньор Томас Дельгадо. Работает в министерстве общественных работ, подписывает разрешения на портовые склады и любит женщин, которые не принадлежат ему. Вторая привычка сегодня интересует нас больше первой.

— Диагноз уже поставили?

— Если бы поставили, не присылали бы доктора.

— Иногда меня присылают именно после этого. Проверить, не врёт ли предыдущий.

Карлос передал ему авторучку.

— За коробку распишешься здесь. Флаконы выделены под Дельгадо. Вписываешь каждое введение, а после курса я забираю лист, пустые флаконы и остаток.

— Пустые тоже?

— Бухгалтер считает их быстрее полных.

Алехо повертел флакон в пальцах. Стекло было целым, пробка сидела плотно, порошок оставался белым и сухим.

— Кто определил количество?

— Рохас сказал, сколько выдать на первые дни. После анализов получишь остальное или вернёшь лишнее. Сам решишь, что делать с человеком, но препарат принадлежит делу Дельгадо.

— А шприц?

— Пока у тебя. Если потеряешь, бухгалтер запишет.

— У него когда-нибудь кончаются страницы?

— Люди раньше.

Карлос дождался подписи, пересчитал флаконы ещё раз и убрал копию записи в карман.

— Машина внизу. После Дельгадо отвезу кровь в клинику Рохаса. Вечером у тебя столик в «Тропикане».

— Я не заказывал.

— Поэтому столик хороший.

— Зачем?

Карлос взял со стола кофеварку, заглянул внутрь и поставил обратно.

— Хефе считает, что доктору полезно показываться там, где его могут увидеть нужные люди. Белый костюм надень. Старый саквояж тоже возьми.

— Чтобы нужные люди увидели, что я бедный?

— Чтобы они поняли, что ты работаешь. Бедные в «Тропикану» приходят без саквояжей и через служебный вход.

Дом Дельгадо стоял в Мирамаре за высокой оградой. Возле ворот дежурил человек в белой рубашке, который проверил машину, открыл заднюю дверцу и только потом пропустил Карлоса во двор. По обеим сторонам дорожки росли подстриженные кусты. На траве вращался разбрызгиватель и поливал участок водой, которой хватило бы солару Алехо на весь день.

Сам хозяин принял доктора в кабинете, обшитом тёмным деревом. На стене висела фотография президента Прио с размашистой подписью, рядом — семейный портрет. Сеньор Томас Дельгадо стоял в центре снимка, положив ладонь на плечо молодой жены. Двое детей сидели перед ними на низких стульях. Фотограф сумел придать семейству выражение людей, которые никогда не спорили из-за денег.

Дельгадо оказался плотным лысеющим мужчиной около пятидесяти. Светлый костюм скрывал живот хуже, чем ему, вероятно, обещал портной. На указательном пальце блестел тяжёлый перстень. Им чиновник постукивал по столу, пока Карлос объяснял условия визита.

— Сальваторе знает, что я ценю его помощь, — перебил Дельгадо. — Дальше мы с доктором справимся.

Он посмотрел на Карлоса. Тот не двинулся.

— Доктору понадобится отвезти материал в клинику, — напомнил Алехо.

— Машина останется во дворе, — решил Карлос. — Я подожду у водителя.

Только после того, как дверь закрылась, Дельгадо повернул ключ в замке и задёрнул штору на внутреннем окне. Затем достал из шкафа бутылку виски, налил половину стакана и выпил одним глотком.

— Мне сказали, у вас есть пенициллин.

— Есть. Сначала расскажите, что случилось.

— Всё уже написано в записке.

На столе действительно лежал конверт. Внутри находились две строки от частного врача: сыпь неясного происхождения, подозрение на сифилис. Подписи Алехо не разобрал.

— Этот врач вас осматривал?

— Он видел достаточно.

— Я тоже хочу.

Дельгадо медленно поставил стакан.

— Молодой человек, моё время стоит дорого.

— Пенициллин дороже. Раздевайтесь.

Чиновник посмотрел на дверь, словно проверял, не услышал ли приказ Карлос. Потом снял пиджак, расстегнул рубашку и раздражённо спросил, достаточно ли этого. Не было достаточно.

Шанкр, о котором он рассказал после нескольких прямых вопросов, появился около двух месяцев назад и зажил без лечения. Теперь на туловище проступала бледная сыпь, на ладонях и подошвах пятна были темнее. Лимфатические узлы увеличились сразу в нескольких местах. Горло беспокоило по утрам, выпадение волос Дельгадо связывал с возрастом, а слабость — с работой.

Картина подходила слишком хорошо, чтобы её игнорировать, но лечить влиятельного человека по одному взгляду Алехо не собирался.

— Кровь нужно исследовать. Рохас организует.

Дельгадо застегнул рубашку.

— Анализы оставляют бумаги.

— Если я ошибся, пенициллин вам не нужен.

— Вы не ошиблись.

— Тогда зачем вызвали меня?

Чиновник надел пиджак, расправил лацканы и снова сел за стол. На семейной фотографии его жена улыбалась, положив пальцы на спинку кресла.

— Сделайте укол. Один сегодня, второй при необходимости. После этого забудем друг друга.

— Так не получится.

— Мне сказали, это чудесное американское лекарство.

— Американцы любят продавать чудеса по флаконам. Болезни читать рекламу не умеют.

Алехо открыл саквояж и положил на стол расходный лист. Дельгадо увидел собственную фамилию и недовольно постучал перстнем по дереву.

— Уберите это.

— Без учёта мне не выдадут препарат. Без анализов я не определю лечение. А короткий случайный курс может убрать проявления болезни, не решив проблему. Вы увидите чистую кожу, вернётесь к прежней жизни и через некоторое время узнаете, что зараза никуда не делась.

— Сколько времени потребуется?

— Точную схему определим после анализа и разговора с Рохасом. Не один укол и не два, сделанных между заседаниями.

— Я не могу исчезнуть на неделю.

— Исчезать не нужно. Придётся приходить на инъекции, соблюдать назначения и временно оставить женщин в покое.

Дельгадо поднял на него взгляд.

— Последнее не обсуждается.

— Тогда я зря трачу пенициллин.

— Вам платит Сальваторе. Делайте работу.

Алехо закрыл коробку, но не убрал её в саквояж.

— Сальваторе платит, чтобы вы остались здоровы. Один укол этого не обеспечит. Если хотите купить приятное мнение, вызовите того врача, который написал записку без подписи.

Перстень перестал стучать.

— Вы понимаете, с кем разговариваете?

— С человеком, у которого, вероятнее всего, вторичный сифилис. Должность на сыпь не влияет.

Дельгадо встал.

— В этом доме никто не должен знать диагноз. Особенно моя жена. Её отец возглавляет комиссию, от которой зависит несколько разрешений Сальваторе. Если возникнет скандал, неприятности получит не только моя семья.

— Вы продолжали спать с женой после появления язвы?

— Это вас не касается.

— Теперь касается.

Алехо кивнул на семейную фотографию.

— Она могла заразиться. Это не означает, что заразилась, но её необходимо обследовать. Если результат подтвердится, лечить придётся обоих.

Дельгадо взял стакан, обнаружил, что тот пуст, и налил ещё. На этот раз пить не стал.

— Вы ей ничего не скажете.

— Я не стану обсуждать с ней ваши похождения. Но не могу осматривать женщину, брать у неё кровь и колоть лекарство, не объяснив, что ищу заразную болезнь.

— Придумайте объяснение. Для этого вам тоже платят.

— Я врач, а не семейный секретарь.

— Сегодня придётся поработать обоими.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. За закрытым окном работал разбрызгиватель. Вода равномерно ударялась о листья, а на письменном столе лежали разрешения для людей, которые наверняка ждали подписи Дельгадо не меньше, чем он ждал укола.

Алехо взял чистый лист.

— Вы скажете жене, что у вас обнаружили инфекцию, которой можно заразиться при близком контакте. Без названия и подробностей. Объясните, что врач потребовал обследовать супругу. Я подтвержу только это.

— Она спросит, откуда инфекция.

— Вы чиновник. Придумайте неправдоподобный ответ и повторяйте его уверенно. Насколько я понимаю, это входит в обязанности.

Шутка не понравилась Дельгадо. Кожа вокруг рта побелела, перстень снова ударился о стол.

— Осторожнее, мальчик.

Алехо дождался, пока чиновник отвернётся к шкафу, и выпустил воздух через нос. Удачная реплика могла стоить ему пациента, лекарства и первого приличного жилья. Рот по-прежнему работал быстрее стремления разбогатеть.

— Завтра жена будет здесь, — произнёс Дельгадо. — Вы возьмёте кровь и не назовёте болезнь, пока не поговорите со мной.

— Если результат окажется положительным, она должна знать, что нуждается в лечении и что инфекция передаётся половым путём.

— Вы дадите мне время.

— Один день. До результатов.

Чиновник долго смотрел на семейный портрет, затем сел.

— Делайте свой анализ.

Карлос занёс из машины небольшой медицинский футляр, который подготовил Рохас. Кровь Алехо взял сам. Дельгадо отвернулся при виде иглы и продолжал давать указания секретарю через закрытую дверь, пока стеклянная трубка медленно наполнялась.

Первую инъекцию Алехо отложил до подтверждения и согласования схемы. Чиновнику это не понравилось, зато он впервые понял, что коробка не превратилась в его собственность вместе с визитом врача.

Перед уходом Дельгадо вложил в ладонь Алехо пять песо.

— За молчание.

Алехо посмотрел на купюру.

— За визит уже заплатил сеньор Галло.

— Это не за визит.

— Тогда молчание стоит дороже.

Чиновник добавил ещё пять. Алехо сложил деньги и убрал во внутренний карман.

— Теперь оно стало вдвое надёжнее?

— Нет. Зато я буду вспоминать о нём с большим удовольствием.

На улице Карлос взял футляр с кровью и поставил его в ящик со льдом. Он не спросил о диагнозе, но посмотрел на коробку с нераспечатанными флаконами.

— Не колол?

— Жду анализа.

— Дельгадо привык получать сразу.

— Поэтому у него сифилис.

Карлос закрыл ящик.

— Если скажет хефе, что остался недоволен, мне придётся приехать к тебе ещё раз.

— Привози завтрак. Сегодня я не ел.

— В «Тропикане» кормят.

— За мой счёт?

— Стол оплачивает хефе. Всё остальное зависит от твоего аппетита и способности вовремя остановиться.

Вечером Алехо надел белый костюм, новые ботинки и рубашку, купленную два дня назад. Старые туфли Элена назвала главной болезнью его одежды, и диагноз оказался достаточно точным, чтобы потратить восемь песо.

Алехо взял саквояж и спустился к машине.

По дороге в Марианао Карлос курил, высунув локоть в окно, и почти не разговаривал. Только перед поворотом к кабаре он сообщил:

— За вторым столом справа сидит заместитель начальника порта. За ним американец, который покупает сахар. Возле сцены будет один адвокат Тото. Тебе не нужно к ним подходить.

— Тогда зачем ты перечисляешь?

— Чтобы ты случайно не начал лечить их бесплатно.

— А если кто-нибудь упадёт?

— Сначала посмотри, сколько у него денег.

— Ты быстро учишься медицине.

— Я работаю рядом с врачами. У одного научился считать пульс, у другого — счета.

«Тропикана» находилась под открытым небом, но назвать её садом можно было только после покупки билета. Королевские пальмы поднимались между столиками, на ветвях висели светильники, а дорожки мыли перед каждым представлением. За оградой Марианао пахло пылью, канавами и угольным дымом. Внутри к этим запахам примешивались дорогие духи, жареные орехи, сигары и лёд из серебряных вёдер.

У служебного прохода два рабочих катили ящики с бутылками. Один был бос, второй нёс пиджак официанта на голом плече, чтобы не пропитать ткань потом до начала смены. Через несколько шагов посетителей встречали мужчины в белых куртках и женщины в платьях, цена которых могла прокормить семью Лино несколько месяцев.

Алехо получил столик во втором ряду. Официант уже поставил на него бутылку рома, сифон, лайм и ведёрко со льдом.

— Это тоже от сеньора Галло?

— Первый напиток, сеньор. Дальше можно записать на ваш счёт.

Красивой жизни хватило ровно на один дайкири.

Алехо положил саквояж возле правой ноги, ослабил галстук и оглядел сцену. Оркестр настраивался за лёгкой занавесью. Труба несколько раз взяла одну ноту, барабанщик проверил ритм, а из служебного прохода донёсся женский крик. Посетители его не услышали или сделали вид, что не услышали.

Перед началом представления к столику подошёл мулат в жёлтом пиджаке. Тонкие усики были уложены аккуратнее волос, красный платок в нагрудном кармане лежал ровным треугольником. Левую скулу он прижимал салфеткой со льдом.

— Карлос сказал, здесь сидит доктор, который не требует карточку больного раньше имени.

— Карлос многое говорит. Имя?

— Эстебан. Для публики — Ла Вос. Голос. Сегодня, как видишь, с дополнительным украшением.

Он убрал салфетку. Под глазом наливался синяк, у скулы темнела рассечённая кожа.

— Кто?

— Басист.

— За музыку?

— За женщину. Из-за музыки люди редко бьют так точно.

Алехо подвинул свободный стул.

— Сядь. Челюсть открой.

Эстебан послушался, хотя продолжал говорить. Удар пришёлся сбоку. Зубы оставались целыми, челюсть двигалась ровно, двоения в глазах не было, зрачки реагировали одинаково. Рана оказалась неглубокой, но края немного расходились.

— На сцену когда?

— Через восемнадцать минут. Если не выйду, удержат половину недельного заработка. Если администрация узнает про драку, вторую половину отдаст басисту за причинённое беспокойство.

— Справедливая система.

— Здесь всё справедливо, доктор. Богатые платят, бедные работают, а артисты улыбаются между ними.

Алехо вымыл руки в маленькой раковине за баром, обработал ссадину и стянул края узкими полосками ткани с клеящим составом. Эстебан морщился, но не мешал.

— Широко рот не открывай.

— Я певец.

— Сегодня пой тихо.

— За тихое пение денег не дают.

— Тогда пластырь не трогай. После выступления приложишь холод. Если начнёт двоиться в глазах, появится тошнота или не сможешь открыть рот, найдёшь меня.

— Если я не смогу открыть рот, меня найдёт директор.

Эстебан посмотрел в маленькое зеркало, попросил у проходившей гримёрши пудру и осторожно замазал края синяка.

— Хорошо вышло. У тебя талант скрывать чужие неприятности.

— За это мне сегодня уже заплатили.

Певец скосил взгляд на белый костюм.

— Значит, день удачный. Скажи официанту, что следующий бокал за счёт Ла Вос. Один. После третьего люди начинают считать меня богатым.

Он ушёл за кулисы, а свет над столиками приглушили.

Оркестр начал с медленной мелодии, затем вступили барабаны. На сцену вышли танцовщицы в высоких головных уборах. Перья качались отдельно от тел, блёстки отражали свет, каблуки попадали в ритм. С близкого расстояния Алехо видел не только улыбки, но и пот на ключицах, напряжённые икры, полоски пластыря на ступнях.

Роситу он заметил не сразу.

Она двигалась в третьем ряду, в бирюзовом костюме с золотой вышивкой. Тёмные волосы были подняты, возле правого виска белела гардения. Росита не выделывала больше движений, чем остальные, и не улыбалась шире. Она просто не опаздывала за музыкой и не спешила впереди неё. Даже когда поворачивалась спиной к залу, плечи оставались частью танца.

После номера девушки ушли за занавесь. Оркестр продолжил играть, официанты зажгли свет над столами, и Эстебан вышел к микрофону. Пудра почти скрыла синяк. Первые несколько строк он пропел осторожно, затем забыл о пластыре и раскрыл рот так широко, что один край отклеился. Алехо показал ему пальцем на скулу. Эстебан отвернулся от публики, прижал полоску и включил движение в поклон.

После песни Эстебан вернулся к столику уже без жёлтого пиджака. Рядом с ним шла танцовщица из третьего ряда — та самая, с гарденией у виска.

— Доктор Алехо, это Росита. Росита, это человек, благодаря которому публика сегодня смотрела на мой рот, а не на синяк.

Девушка остановилась возле свободного стула, но садиться не стала.

— Значит, ты и есть новый доктор Сальваторе?

— Зависит от того, кто спрашивает.

— Пока только женщина, которой Эстебан обещал выпивку за чужой счёт.

— Тогда садись. До появления шпионов можно успеть допить.

Теперь её волосы частично распустились, гардения держалась на одной шпильке, а на шее осталась тонкая дорожка пота. Сценический костюм прикрывал меньше, чем требовалось от одежды, но Алехо сначала посмотрел на её ступни. На правой пятке блестел свежий волдырь.

Она заметила взгляд.

— Обычно мужчины начинают выше.

— Обычно мужчины не знают, сколько стоит воспалённая пятка.

— И сколько?

— Смотря кому принадлежит. У танцовщицы она дороже всей остальной ноги.

Росита опустилась на свободный стул и сняла одну туфлю. Подушечки пальцев были красными, на пятке пластырь отклеился от пота.

— Тогда осмотри дорогое имущество, доктор.

— За тебя платит заведение?

— За меня всегда кто-нибудь платит.

Алехо достал из саквояжа чистую ткань, но Росита отодвинула ногу.

— После. Я пришла выпить.

Она взяла его бокал, повернула стекло чистой стороной и сделала глоток. На краю остался след помады.

— Карлос сказал, у Сальваторе появился новый доктор. Молодой, дерзкий и с сумкой, которая старше его.

— Карлос сегодня особенно разговорчив.

— Он сказал только половину. Остальное знают официанты, водители и женщины, возле которых мужчины обсуждают дела, считая, что мы слышим одну музыку.

— И какую половину рассказал Карлос?

Росита вернула бокал.

— Ты отказался резать племянника Тото на складе. Потом купил костюм, новую квартиру и ботинки. Значит, отказ оказался выгодным.

— Если бы я его разрезал, костюм пришлось бы покупать для похорон.

Она улыбнулась, но прежде посмотрела на его лицо, словно проверила, должен ли разговор оставаться лёгким.

— Говорят, ты жил в Сентро Абана.

— Там многие живут. Некоторые даже добровольно.

— Теперь ближе к Ведадо?

— Достаточно близко, чтобы хозяин поднял аренду, и достаточно далеко, чтобы водители жаловались на дорогу.

— Один?

Вопрос прозвучал без нажима. Росита поправила ремешок туфли и посмотрела на сцену, где Эстебан заканчивал песню.

— С саквояжем.

— Удобный сосед. Не ревнует и не требует ужина.

— Зато будит ночью.

— Карлос часто присылает машину?

Теперь вопросы сложились в ряд. Адрес, жильё, вызовы, машина. Каждая тема подходила для флирта, но Росита двигалась между ними слишком последовательно.

Алехо провёл пальцем по мокрому краю бокала.

— Когда кому-нибудь плохо.

— Людям Сальваторе часто плохо?

— Они едят жирное, много курят и общаются с теми, кто носит оружие. Набор вредных привычек.

— А лекарства возишь с собой?

Росита кивнула на саквояж. Взгляд задержался на замках, затем вернулся к Алехо.

— Иногда там только бинты.

— А сегодня?

— Сегодня пластырь для певца и средство от любопытства.

— Помогает?

— Нужно вводить медленно. Возможны побочные явления.

Росита ждала продолжения. Алехо выдержал паузу, рассчитывая на улыбку, но она только провела пальцем по столу и собрала каплю воды от ведёрка со льдом.

— Шутка не зашла, — признал он.

— Я ещё решаю.

— Обычно это происходит быстрее.

— Обычно мужчины не говорят, что пошутили. Они повторяют громче.

Эта реплика задела точнее, чем вопросы о лекарствах. Алехо усмехнулся и впервые отвёл взгляд. Росита заметила.

На сцене Эстебан объявил следующий номер. Оркестр начал мамбо. Несколько пар вышли к свободному месту между столами.

— Танцуешь? — спросила Росита.

— Разумеется.

— Плохо?

— Этого я не говорил.

Через минуту выяснилось, что тело Алехандро помнило местный ритм лучше своего нового владельца, но этого было недостаточно. Алехо правильно переносил вес, пока не начинал думать о ногах. После этого левая ступня уходила не туда, плечи отставали, а руки держали партнёршу так, словно собирались переносить её на носилки.

Росита вытерпела половину мелодии.

— Ты точно кубинец?

— После удара головой появились сомнения.

— Какие?

— Иногда хочется вовремя приходить и кипятить воду.

Она рассмеялась. Алехо повернулся, потерял ритм и наступил ей на носок.

— Карахо.

— Это я должна сказать.

— Я сэкономил тебе время.

Они вернулись к столу. Росита снова сняла туфлю и осмотрела носок.

— Ногу не сломал, — определил Алехо. — Я всё ещё хороший врач.

— Ты держишь женщину как больную простыню.

— Простыни обычно не оценивают технику.

— Поэтому у тебя с ними лучше получается.

Она произнесла это без прежней осторожности. Несколько секунд они оба смеялись, и Алехо впервые не проверял, понравилась ли ей шутка.

Официант принёс два маленьких бокала вишнёвого ликёра — подарок Эстебана. Росита подняла свой, но пить не стала.

— Зачем Сальваторе показал тебя сегодня?

— Спроси у него.

— Я спрашиваю у тебя.

— Возможно, хочет, чтобы люди знали, где искать врача.

— Или чтобы врач понял, кто его ищет.

Алехо посмотрел через зал. Карлос стоял возле дальней колонны и разговаривал с мужчиной в сером костюме. На них он не смотрел, что ничего не доказывало.

— Ты работаешь на Тото? — спросил Алехо.

Росита медленно повернула бокал за ножку.

— Здесь все на кого-нибудь работают. Эстебан — на публику. Официанты — на управляющего. Управляющий — на человека, который платит полиции. Ты — на больных, если они получили разрешение раньше других.

— Я спросил о тебе.

— А я ответила.

— Нет.

— Значит, тебе не понравился ответ.

Она сделала глоток. Алехо собирался продолжить, но в этот момент Эстебан подошёл к столику и похлопал его по плечу. Ликёр плеснул на белый лацкан.

Певец замер.

— Доктор, я хотел поблагодарить, а получилось дороже.

На ткани расплылось тёмно-красное пятно. Алехо промокнул его салфеткой, только увеличив влажный край.

— Не трогай, — сказала Росита.

Она отобрала салфетку, промокнула пятно сухим уголком и оценила результат.

— До дома не исчезнет.

— Утешила.

— Я не священник.

Росита вынула гардению из волос. Под цветком несколько прядей сразу рассыпались по плечам. Она взяла булавку, которой он крепился, и приколола цветок к лацкану поверх пятна.

Пальцы коснулись груди Алехо. Он почувствовал через рубашку прохладу металла, запах пудры и гардении.

— Теперь никто не увидит, — сказала она.

— Кроме тебя, Эстебана и официанта.

— Официанты не видят пятен, пока им платят. Эстебан забудет после второго бокала. Я умею хранить чужие неприятности.

Фраза повторяла слова певца о враче. Росита могла услышать их раньше или выбрала случайно. Алехо не понял, предлагает ли она услугу, напоминает о своей работе или продолжает флирт.

Эстебан поднял руки.

— Я уже ничего не помню.

— Тогда принеси выпить, — велела Росита.

Певец ушёл, а она поправила цветок. Белые лепестки закрыли почти всё пятно. Возле края остался красный полукруг.

— Тебя ждут за кулисами? — спросил Алехо.

— Меня всегда где-нибудь ждут.

— А ты всегда уходишь?

— Если не уйду сама, придут напомнить.

Росита надела туфлю, поднялась и наклонилась к нему так близко, что её волосы коснулись пиджака.

— Не держи дорогие лекарства в старом саквояже, Алехо. Замки плохие.

— Ты проверяла?

— Я танцовщица, mi doctor. Мы замечаем руки.

Она ушла к служебному проходу. Возле занавеси её остановил мужчина в чёрном костюме, сказал что-то на ухо и пропустил дальше.

Карлос всё ещё стоял у колонны.

Обратно Алехо поехал один. Машина Тото понадобилась другому гостю, поэтому он взял такси. У Центрального парка велел остановиться, хотя до новой квартиры оставалось несколько кварталов в противоположную сторону.

— Передумали, сеньор?

— Врачам вредно возвращаться домой без последнего вызова.

— Пациент далеко?

— Пока не знаю, существует ли он.

Бар Пепе почти опустел. Двое матросов спали за дальним столом, положив головы возле недоигранного домино. Пако собирал пустые бутылки и зевал так широко, что большое ухо казалось ещё больше. Пепе за стойкой записывал что-то на клочке бумаги.

За столом под вентилятором сидел Мигель. Волосы прилипли ко лбу, гуаябера помялась, карандаш он перекатывал между пальцами с такой скоростью, что дважды уронил.

Увидев Алехо, Мигель встал.

— Мне сказали, ты сегодня в «Тропикане».

— Там тоже лечат людей. В основном от недостатка внимания.

Мигель посмотрел на гардению.

— Вижу, работа тяжёлая.

— Ты ждал ради обсуждения цветов?

Пако подошёл ближе, но Пепе кивком отправил его на кухню.

Мигель упёрся ладонями в стол.

— У нас заболел Рафаэль Крус. Он помогает в типографии, учится на юридическом. Три дня жара и кашель. Студент-медик выслушал лёгкие, сказал, что пневмония. Мы достали немного пенициллина, начали колоть, ему стало легче, а сегодня препарат закончился. Следующую партию обещают утром.

— Кто назначил дозы?

— Ординатор из Каликсто Гарсия. Он сам приходил в первый день, но сейчас дежурит.

— Сколько пропущено?

— Следующую инъекцию нужно делать почти сейчас.

— Почему не отвезли в больницу?

— Он участвовал в драке возле университета. В участке знают имя. Кроме того, мест нет.

— Это разные причины.

— Обе настоящие.

Алехо снял цветок с лацкана и положил на стол. Под ним осталось пятно, потемневшее по краям.

— Где больной?

Мигель быстро убрал карандаш в карман.

Типография находилась в десяти минутах ходьбы от бара, за лавкой канцелярских товаров. Днём там печатали счета, объявления и листки для магазинов. Ночью станок молчал, но запах краски, масла и нагретого металла держался в тесном помещении.

Рафаэль лежал в задней комнате на раскладной койке. Ему было не больше двадцати. Возле стены стоял таз с мокрыми тряпками, на ящике — бутылка воды, кружка и два пустых флакона.

— Эти препараты откуда?

— Из университетской аптеки, — ответил Мигель. — Не спрашивай фамилию.

— Мне нужна не фамилия, а этикетка.

Алехо осмотрел флаконы, затем больного. Рафаэль отвечал на вопросы, но быстро уставал и несколько раз закрывал глаза посреди фразы. Температура оставалась высокой, пульс был частым. Дышал он поверхностно, левая половина грудной клетки отставала. При выслушивании дыхание внизу слева оказалось ослабленным, выше слышались влажные хрипы. На губах выступила сухая корка, мокрота была ржавого цвета.

— Когда стало легче?

— После второй инъекции, — сказал Мигель. — Температура снизилась, он поел. К вечеру снова хуже.

— Сколько воды выпил?

— Не знаю.

— Тогда узнай.

Алехо заставил Рафаэля сделать несколько глотков, проверил живот, состояние сознания и ещё раз посчитал дыхание. Больница была бы безопаснее, но утверждать это человеку без документов, места и защиты от полиции не имело смысла.

— Один флакон не вылечит его.

— Я знаю. Он не даст прервать курс до утра.

— Утром препарат точно будет?

— Так сказал человек из аптеки.

— Люди говорят много.

— У нас есть деньги на следующую партию. Не хватает только времени.

— Сколько денег?

Мигель назвал сумму. Её не хватало даже на один флакон по портовой цене.

Алехо накрыл пустые флаконы чистой тканью и выпрямился.

— Держите его полусидя. Поите часто и понемногу. Если начнёт путаться, посинеет сильнее или перестанет нормально дышать, всё равно повезёте в больницу. Хоть к дверям и бросайте там.

— У тебя есть пенициллин?

— Есть.

— Тогда дай.

Вопрос прозвучал не как просьба. Мигель стоял между Алехо и дверью, но угрозы в позе не было. Он лишь не собирался позволять разговору закончиться общими рекомендациями.

— Препарат выдан под конкретного пациента. Флаконы пронумерованы, я расписался за каждый.

— И что?

— На чёрном рынке такой флакон стоит до двадцати песо. Если он исчезнет, мне придётся объяснить это Карлосу, Тото и бухгалтеру. В любой удобной для них последовательности.

Мигель заговорил быстрее:

— Рафаэль собирал деньги для семьи Лино. Он помогал печатать обращения грузчиков и доставал сведения о людях Суареса. Ты его не знаешь, но видел его работу. Теперь у тебя в сумке лежит то, что позволит ему дожить до следующей дозы, а ты объясняешь цену стекла.

— Я объясняю, кому оно принадлежит.

— Лекарство принадлежит тому, кто болен.

— Скажи это Тото.

— Я говорю врачу.

Алехо посмотрел на Рафаэля. Молодой человек услышал спор и открыл глаза.

— Не надо, Мигель.

Голос едва различался за шумом вентилятора.

— Молчи, — велел Алехо. — Тебе силы понадобится для другого.

Рафаэль закрыл глаза.

Мигель перевёл взгляд на пиджак. Красное пятно на лацкане осталось без гардении и теперь было видно целиком.

— Новый костюм, новая квартира, машина по вызову. Сколько флаконов помещается в этих карманах?

— Ни одного. Портной зашил их от людей, которые считают чужое своим.

— Ты три недели назад сам был таким человеком.

— Именно поэтому знаю цену.

— Нет. Три недели назад ты знал, что люди умирают без лекарств. Сейчас знаешь, кому подавать расходный лист.

Алехо взял саквояж.

— Если отдам препарат, утром должен купить замену. У меня нет надёжного продавца и гарантии, что флакон настоящий. Если не найду, сорву лечение другого пациента.

— Богатого.

— Больного.

— Которому Тото выдаст ещё.

— Возможно. А возможно, спросит, куда делся этот.

Мигель дёрнул себя за ухо.

— Тебя пугает не пациент. Тебя пугает, что отберут доступ.

Это было ближе к правде, чем Алехо хотелось.

— Да, пугает. Если потеряю канал, следующий Лино тоже останется без лекарства. Только на этот раз у меня не будет даже возможности украсть флакон для твоего товарища.

— Удобно. Чем больше людей ты собираешься когда-нибудь спасти, тем проще отказать тому, кто лежит перед тобой.

Алехо застегнул замки.

— До утра поите его и следите за дыханием. Я попробую найти аптекаря.

— Сейчас полночь.

— Поэтому обещаний не будет.

Мигель отступил от двери.

— Цветок забыл.

— Оставь себе. Он не учтён.

Алехо вышел в печатный зал. Возле станка лежала пачка листов, прижатая свинцовой литерой. На верхнем листе перечислялись имена задержанных студентов. Бумага пахла свежей краской.

На улице было теплее, чем в типографии. Алехо прошёл один квартал, затем второй. На перекрёстке остановился под фонарём и открыл саквояж.

Шесть флаконов лежали в коробке. Первый пока не использовали: кровь Дельгадо ещё находилась в клинике Рохаса. Если анализ подтвердит диагноз, препарат понадобится в ближайшее время. Отсутствие одного флакона заметят при следующем пересчёте или после курса. До этого оставалось несколько дней, возможно, меньше.

Двадцать песо в кармане были. Десять от Дельгадо, остаток недельного аванса и часть платы за предыдущий вызов. На чёрном рынке можно было купить замену, если Пепе даст имя аптекаря и если препарат окажется настоящим.

Если.

Алехо закрыл коробку и продолжил путь к новой квартире.

Возле освещённой витрины аптеки он остановился. Решётка была опущена, внутри на стеклянных полках стояли одинаковые флаконы. Дежурного окна не имелось. В отражении Алехо увидел белый костюм, старый саквояж и тёмное пятно на лацкане.

Под манжетой рубашки всё ещё оставался слабый след крови Лино. Его можно было заметить только на свету.

Алехо повернул обратно.

Пепе сидел на кухне за баром, чистил чеснок и курил сигару. Рядом стояла миска с фасолью, из кладовой пахло луком и старым ромом.

— Ты быстро насладился красивой жизнью, — заметил он.

Алехо поставил саквояж на стол.

— Где Мигель?

— Вернулся к больному. Пако понёс им воду.

— Я не просил использовать мальчика.

— Поэтому я послал его с водой, а не с оружием.

Алехо достал флакон и положил возле миски.

Пепе не прикоснулся к нему.

— Ты осмотрел парня?

— Пневмония. Лечение уже начали, следующую партию обещают утром. Этот флакон не решит всё, но позволит не пропустить дозу.

— «Обещают утром» — это когда?

— Когда найдут препарат.

— Значит, не утром.

— Скорее всего.

Пепе снял сигару с губ и покрутил между пальцами.

— Лекарство Тото?

— Выдано под Дельгадо.

— Того жирного чиновника, который закрывает портовые склады?

— Его.

— Хороший выбор. Один подписывает бумаги, другой их печатает. Болезнь тоже разбирается в политике.

Алехо вынул деньги.

— Здесь десять песо. Завтра дам ещё. Найди мне настоящий флакон, не муку в стекле.

Пепе посмотрел на купюры.

— Это не плата мне.

— А кому?

— За лекарство. Я не продаю ложь Сальваторе по десять песо. У меня бар, а не похоронное бюро.

— Тогда не лги. Ты ничего не видел.

— Уже видел.

— Забудь.

— Память портится от рома, а ты принёс деньги.

Пепе убрал купюры в ящик, но флакон оставил на столе.

— Если Мигель неправильно разведёт, твой добрый поступок закончится стеклом, водой и трупом.

— Он получит письменные указания. Лучше я сам введу препарат.

— Тогда возвращайся.

Алехо покачал головой.

— Если вернусь с флаконом, Мигель поймёт, откуда он. Если препарат передашь ты, сможет считать, что я нашёл его через аптекаря.

— Гато умеет считать не хуже Карлоса.

— Пусть считает молча.

Пепе раздавил зубчик чеснока плоской стороной ножа.

— Нейтральная территория, акере. Сначала ты шьёшь человека на моём столе, потом прячешь здесь политические хвосты, теперь оставляешь краденое лекарство. Ещё немного, и мне придётся брать плату за революцию.

— Возьми с Мигеля.

— У него нет денег.

— Поэтому я и принёс флакон.

Пепе посмотрел на него из-под седых бровей.

— Когда Карлос спросит, что произошло?

— При разведении нарушилась герметичность. Препарат пришлось списать.

— Звучит умно.

— Я старался.

— Умная ложь опаснее глупой. Глупую человек забывает, а умную начинает защищать.

Он взял флакон, поднёс к лампе и прочёл номер.

— Напиши всё про дозу и время. Я передам. Если парень доживёт до утра, Мигель найдёт остаток курса. Если нет — не приходи объяснять, что сделал достаточно. Сегодня я это уже слышал.

Алехо достал лист и написал указания. Рука не дрожала, но номер флакона пришлось проверить дважды.

Пепе сложил бумагу, завернул вместе с лекарством в чистую ткань и спрятал свёрток под рубаху.

— Деньги пойдут на замену. Если придётся доплатить, принесёшь остальное.

— Принесу.

— И сними костюм, пока не испортил.

— Уже поздно.

Пепе осмотрел красное пятно.

— Женщина?

— Ликёр.

— Значит, женщина стояла рядом.

— Ты собирался передать лекарство.

— Собираюсь. Нельзя же идти к больному, не установив диагноз врачу.

Алехо закрыл саквояж.

— Как найдёшь аптекаря?

— Сначала разбужу человека, который украл две коробки из клиники. Потом узнаю, не продал ли он всё людям Тото. Гавана тесная, а хорошие лекарства ходят по кругу.

— До полудня мне нужен настоящий флакон.

— До полудня у тебя будет настоящий счёт. Остальное зависит от удачи.

В новой квартире было тихо. Алехо не включил потолочную лампу, зажёг настольную и снял пиджак. Пятно успело высохнуть. Возле него осталась маленькая жёлтая полоска пыльцы от гардении.

Расходный лист лежал в коробке с препаратами.

Алехо пересчитал флаконы. Пять. Потом выставил их в ряд по номерам и ещё раз проверил пропуск.

Он внёс дату осмотра Дельгадо, отметил взятие крови и отсутствие введения. Следующая строка оставалась пустой. Нельзя было записать инъекцию, которой не делали: результат анализа мог прийти утром, а даты не совпали бы с назначением Рохаса. Написать о разбитом флаконе тоже следовало до того, как Карлос обнаружит недостачу, но не слишком рано.

Алехо обмакнул перо и вывел номер.

В графе примечаний написал: «Нарушение герметичности при подготовке. Препарат уничтожен».

Последнее слово получилось темнее остальных. Он промокнул чернила краем старой газеты и перечитал строку.

В личном блокноте Алехо открыл последнюю страницу и поставил тот же номер рядом с одной буквой: «Р». Ни имени Рафаэля, ни Мигеля там не было. Ниже записал время, после которого понадобится следующая доза.

Теперь существовали два учёта. В одном препарат уничтожили. В другом его ввели человеку, которого бухгалтер Тото не знал.

Алехо сложил официальный лист, убрал в коробку и пересчитал деньги. После залога за квартиру, костюма, ботинок, платы Пепе и завтрашней покупки оставалось меньше десяти песо. Если продавец потребует двадцать, придётся занимать или просить очередной аванс. Карлос спросит зачем.

На стене тихо загудела водопроводная труба.

Белый пиджак висел на спинке стула. Его следовало утром отнести в чистку, пока ликёр не въелся окончательно. Алехо подошёл, взял ткань за плечи и почувствовал запах гардении. Цветок остался в типографии, но сладкий аромат удержался на лацкане вместе с пыльцой и тёмным пятном.

Он повесил пиджак обратно.

Потом проверил замок, перенёс саквояж в спальню и лёг на старый тюфяк возле нетронутой кровати.

Глава 8. Правильные врачи

Пепе постучал около восьми, когда Алехо наконец перестал слышать водопроводную трубу за стеной.

Всю ночь она отзывалась внутри стены короткими ударами. Стоило провалиться в сон, как кто-то открывал кран этажом выше, вода проходила по старому стояку, и за изголовьем раздавался очередной стук. К утру Алехо уже не понимал, действительно ли шум продолжается или голова повторяет его по привычке.

Он лежал на новом матрасе поперёк кровати. Простыня сбилась под боком и намокла от пота, подушка оказалась на полу, а саквояж стоял возле двери в спальню. Старый тюфяк остался свёрнутым у стены: накануне Алехо решил, что одна бессонная ночь ещё не даёт ему права признать поражение.

В дверь постучали снова — три раза подряд, затем один особенно сильный удар.

— Открывай, акере. Я старый человек и не собираюсь умирать на твоей лестнице.

Алехо разлепил глаза, сел и некоторое время смотрел на собственные колени. Виски ныло, язык прилип к нёбу. Он нашёл штаны, натянул их, не застёгивая, и прошёл в прихожую.

Английский замок щёлкнул со второго раза.

За дверью стоял Тио Пепе. Под мышками его рубахи расплылись тёмные пятна, усы опустились, а погасшая сигара торчала изо рта без обычной уверенности. В правой руке хозяин бара держал небольшой свёрток из серой бумаги.

— Твой студент жив, — сообщил он вместо приветствия. — Рафаэль. Утром университетские добытчики принесли ещё два флакона. Температура снизилась, дышит без посторонней помощи и уже требует вернуть ему листовки.

Алехо отступил, пропуская его в квартиру.

— Мог начать с доброго утра.

— Доброе утро стоит дороже. Кофе есть?

В кофеварке оставался вчерашний осадок. Алехо налил воды, поставил её на плиту и только после этого понял, что всё это время держал живот втянутым, будто ждал удара. Он медленно выдохнул и застегнул штаны.

Пепе положил свёрток на кухонный стол, но садиться не стал. Внутри серой бумаги находился флакон с белым порошком. Этикетка отличалась от тех, что привёз Карлос, зато пробка была целой, стекло — без трещин, а содержимое не сбилось в комок.

— Откуда?

— Из американского госпиталя.

— Это сказал продавец?

— Он поклялся здоровьем матери.

— Значит, препарат может оказаться мелом.

— Его мать умерла шесть лет назад, так что клятва обошлась ему недорого. Но человек надёжный. Раньше работал санитаром, пока не выяснилось, что часть больничных запасов выздоравливает у него дома.

Алехо поднёс флакон к окну, повертел и осмотрел порошок на свет. Настоящий пенициллин тоже не выдавал себя внешностью. Оставалось довериться Пепе и неизвестному вору, который уважал медицинское имущество настолько, что регулярно выносил его из больницы.

— Сколько?

Пепе снял сигару с губ и положил возле свёртка.

— Восемнадцать песо за лекарство. Ещё два — за плохую память. Я сначала предложил один, но он вспомнил, что у него большая семья.

Двадцать песо.

Алехо открыл жестянку из-под кофе. В ней лежали остатки недельного аванса, деньги Дельгадо и несколько монет, которые он ещё недавно пересчитывал перед каждой тарелкой бобов. После аренды, ботинок, новой рубашки и ночного поручения Пепе накопления снова приобрели знакомый вид: дно жестянки просматривалось между купюрами.

Он отсчитал десять песо.

— Проверял Рафаэля утром?

— Я похож на врача?

— После ночи с украденным пенициллином — больше, чем многие мои знакомые.

— Я передал флакон, велел делать, как написано на твоей бумаге, и дождался мальчика из университета. Потом Рафаэль обругал Мигеля за то, что тот не даёт ему встать. По-моему, это хороший признак.

— Не всегда. Некоторые ругаются непосредственно перед смертью.

— Поэтому я и не люблю врачей. От вас нельзя получить хорошую новость без условий.

Пепе пересчитал купюры и спрятал их во внутренний карман. Движение получилось медленным: после ночных поисков у него болела спина, хотя признаться в этом он согласился бы только под угрозой бесплатного лечения.

— Карлос коробку ещё не проверял?

— Нет.

— Тогда подмени флакон сейчас. И не перепутай номера. Люди Тото простят тебе болезнь, пьянство и даже честность, если она случится впервые. Ошибку в расходной книге не простят.

Алехо принёс коробку из спальни. Пять флаконов стояли в картонных ячейках, шестая оставалась пустой. На официальном листе уже появилась запись об уничтоженном препарате. Ложь высохла и выглядела убедительнее правды.

Он поставил новый флакон в пустое гнездо, затем заметил различие в этикетках.

— Не подойдёт.

Пепе наклонился над коробкой.

— Почему?

— У Тото американская партия с красными номерами. Этот из другого госпиталя.

— Порошок тот же.

— Объясни это бухгалтеру. Он лечит цифры.

Алехо вынул один из учтённых флаконов, осторожно смочил наклеенную бумажную полоску и снял её со стекла. Под этикеткой остался липкий след. Этикетку с купленного флакона пришлось соскабливать ножом. Потом Алехо перенёс красную полоску на новое стекло и пригладил краем ложки.

Работа получилась не безупречной. Один угол отходил, бумага сморщилась от воды, но при обычном осмотре подмена не бросалась в глаза.

Пепе наблюдал молча.

— Что?

— Ничего. Запоминаю, как молодой врач занимается спасением человечества.

— Я спасаю собственную шкуру.

— Это и есть самая распространённая разновидность человечества.

Алехо поставил флакон в коробку и снова пересчитал содержимое. Теперь всё сходилось: шесть номеров, шесть стеклянных пузырьков, один расходный лист и десять песо, исчезнувшие из жестянки.

— Ты помог украсть препарат у Тото, — сказал он. — Если Карлос узнает, тебе тоже достанется.

— Я продал лекарство за твои деньги. В Гаване это называется торговлей.

— Ты отнёс его Рафаэлю.

— Это называется доставкой.

— И нашёл замену.

— Дополнительная услуга. Всё законно, если разделить преступление на достаточно мелкие части.

Кофеварка забулькала. Алехо снял её с огня, разлил кофе в две чашки и обнаружил, что сахара осталось на одну ложку. Пепе забрал чашку без сахара, попробовал и поморщился.

— Богатая квартира, — произнёс он. — Даже кофе горчит отдельно от хозяина.

— В следующий раз принеси сахар.

— В следующий раз не воруй лекарства перед сном.

Он выпил ещё, поставил чашку и направился к двери. Возле спальни Пепе задержался, увидев чистую кровать и свёрнутый старый тюфяк.

— Ты всё ещё спишь на этой заразе?

— Сегодня спал на кровати.

— Вид у тебя хуже.

— Матрас непривычный.

— Конечно. Он не кусается и не пахнет прежним владельцем.

Пепе открыл дверь, но перед выходом обернулся:

— Мигель поймёт, откуда пришёл флакон. Не жди благодарности. У таких людей благодарность быстро превращается в новую просьбу.

— Он уже попросил.

— Значит, всё работает.

Когда дверь закрылась, Алехо вернулся на кухню и ещё раз открыл коробку. Подменённая этикетка держалась. Издалека флакон не отличался от остальных, а Карлос вряд ли станет размачивать бумагу и сравнивать клей.

Ночью лекарство принадлежало Дельгадо. Потом его уничтожили в расходной книге, ввели Рафаэлю и снова вернули на место в чужом флаконе. Бухгалтерия Тото пережила происшествие лучше пациентов.

В жестянке осталось совсем немного.

Алехо умылся, надел чистую гуаяберу и решил, что бедность нуждается в правильном выражении лица.

Парикмахерская находилась на тихой улице в Ведадо, между табачной лавкой и магазином мужской одежды. За стеклом сидели трое мужчин с одинаково белой пеной на щеках. Ещё двое ждали вдоль стены и спорили о бейсболе.

Внутри пахло горячими полотенцами, лосьоном, тальком и ромом, который владелец держал под стойкой для постоянных клиентов. На полках стояли бутылки из зелёного стекла, кисти из светлой щетины и металлические коробочки. Электрический вентилятор гнал по потолку тёплый воздух и шевелил газетный лист на коленях пожилого посетителя.

— Бритьё? — спросил мастер.

— И волосы.

— Коротко?

Алехо посмотрел на себя в зеркало. За последние недели волосы отросли и торчали над ушами, а щетина делала лицо старше, но не солиднее. Он выглядел человеком, которого могли пустить через служебный вход, если тот заранее покажет инструменты.

— Чтобы я был похож на врача.

Мастер обошёл кресло и осмотрел его затылок.

— Врачи бывают разные.

— Тогда на дорогого.

— Это больше зависит от костюма.

— Костюм уже есть.

— Значит, половина работы выполнена без меня.

Алехо сел в тяжёлое кожаное кресло. На него накинули чистую ткань, затянули ворот и обернули лицо горячим полотенцем. Первые секунды стало трудно дышать, затем влажное тепло расслабило челюсть. После ночи, проведённой между трубой, расходным листом и воспоминанием о Рафаэле, чужие руки занимались им самим и ничего не требовали взамен, кроме заранее известной платы.

Мастер снял полотенце, взбил пену в чашке и нанёс её густой кистью. Опасная бритва прошла по щеке с тихим сухим шорохом. Лезвие двигалось возле сонной артерии, но Алехо не открывал глаз. Старик держал инструмент увереннее многих врачей, которых он видел на практических занятиях.

— Голову левее.

Алехо послушался.

Возле стены продолжался спор. Один посетитель утверждал, что судья продал игру, второй требовал доказательств, третий объяснял, что человеку с таким лицом доказательства не нужны. Радио играло сон, с улицы доносились автомобильные гудки.

После бритья мастер приложил прохладное полотенце, потом плеснул на ладони лосьон и похлопал Алехо по щекам. Кожу защипало. Волосы он подровнял ножницами, смочил и зачесал назад, но одна прядь почти сразу вернулась на лоб.

— С ней ничего не сделать, — сообщил мастер.

— Оставьте. Пациентам полезно видеть, что врач тоже не всесилен.

Шутка понравилась одному из ожидающих. Алехо услышал смешок и улыбнулся отражению.

За бритьё и стрижку пришлось отдать песо и двадцать сентаво. Ещё десять мастер получил на чай. После недавних двадцати песо такая сумма казалась мелкой, хотя месяц назад Алехо прожил бы на неё несколько дней.

На улице солнце ударило в гладкие щёки. Кожа после лосьона горела, ворот гуаяберы царапал шею, зато мужчины у витрин перестали смотреть на него как на посыльного.

В табачной лавке на углу Алехо попросил хорошую сигару.

Продавец положил перед ним три штуки разной толщины и начал объяснять происхождение листа, выдержку и характер дыма. Алехо слушал с серьёзным видом, хотя понимал только цену. Он взял среднюю сигару, понюхал её, как видел у посетителей «Насьоналя», и кивнул.

— Отличный выбор, сеньор.

Песо исчез из кармана. Сигара заняла его место в нагрудном кармане и сразу придала гуаябере более состоятельный вид. Курить её Алехо пока не собирался. Ему нравилось само наличие вещи, которую можно было не употреблять немедленно.

Завтрак он заказал в кафе возле Малекона: кофе, тостаду с маслом и два яйца. Столик стоял под полотняным навесом. От моря тянуло солью и гниющими водорослями, по набережной проходили американцы с фотоаппаратами, а мальчишка у парапета продавал газеты, размахивая ими перед автомобилями.

Кофе оказался густым и сладким. Тостада хрустела, масло стекало на тарелку. Алехо ел медленно и смотрел, как вода разбивается о камень. Несколько недель назад шестьдесят сентаво казались состоянием, а теперь он потратил больше двух песо на лицо, сигару и завтрак. После этого в кармане оставалось меньше денег, чем стоил один флакон пенициллина.

И всё же сожаления не было. Ради горячего полотенца, чистого воротника и возможности не спрашивать цену яиц тоже стоило пережить несколько ночных вызовов.

Счёт всё-таки проверил дважды.

На обратном пути Алехо увидел старьёвщика. Тот устроился возле стены заброшенного дома и продавал мебель, керосиновые лампы, посуду и вещи, прежних владельцев которых не хотелось представлять. Между сломанным креслом и штабелем ящиков стоял дубовый шкаф с двумя стеклянными дверцами. Одно стекло треснуло и частично выпало, зато полки сохранились, а под слоем пыли виднелись выцветшие латинские надписи.

Алехо остановился.

Это был старый аптечный шкаф. На верхних полках ещё оставались круглые следы от склянок, внизу находился запирающийся ящик. Замок заедал, но ключ поворачивался.

— Пять песо, — сообщил старьёвщик.

— За дрова?

— За дуб.

— Дуб тоже горит.

— Тогда шесть. Раз вы знаете материал.

Алехо открыл дверцы, пошатал шкаф и проверил заднюю стенку. Дерево отсырело возле пола, одну петлю держали два винта вместо трёх, но полки выдержали бы инструменты, бинты и лекарства. В миссии всё это хранилось в разномастных ящиках, куда легко залезали мыши, дети и люди, считавшие спирт универсальным средством от скорби.

Шкаф ему был нужен.

Три песо, оставшиеся после утренних расходов, тоже были нужны. Алехо ещё раз осмотрел замок и предложил полтора.

Через десять минут они договорились на два песо и пятьдесят сентаво. За перевозку возчик потребовал ещё сорок сентаво.

Алехо заплатил, оставив себе несколько монет.

Шкаф погрузили на повозку и обвязали верёвкой. По дороге к парому одна дверца постоянно открывалась, поэтому Алехо ехал сзади и придерживал её рукой. Повозка подпрыгивала на мостовой, стекло дребезжало, лошадь лениво переставляла ноги. Возчик всю дорогу жаловался на вес дуба и утверждал, что за эти деньги согласился бы везти мебель, а не дом.

— Это медицинский шкаф.

— Тогда пусть вылечит мою спину.

— Сначала заплатите за приём.

Возчик засмеялся и перестал жаловаться на два квартала.

Падре Альберто встретил их во дворе миссии. Он помог снять шкаф с повозки, хотя Алехо просил не надрываться, и вместе с двумя портовыми рабочими они затащили мебель в лечебную комнату.

Дуб занял почти всю свободную стену.

— Теперь у нас есть шкаф, — произнёс падре, глядя на пустые полки. — Осталось найти то, что в него поставить.

— Начинать с содержимого было бы слишком просто.

Алехо снял дверцы с петель, вымел дохлых тараканов и протёр дерево влажной тряпкой. Падре нашёл подходящий винт, исправил нижнюю петлю и вырезал из картона временную вставку вместо разбитого стекла. В лечебной комнате пахло пылью, карболкой и кашей с кухни. За перегородкой ребёнок плакал во время перевязки, а из часовни доносились голоса двух женщин.

Работа заняла больше часа. Пот пропитал спину Алехо, парикмахерский лосьон смешался с запахом старого дерева, и от утренней свежести осталось только гладкое лицо.

Падре открыл верхнюю дверцу и принюхался.

— От тебя пахнет дорогим мылом.

— Парикмахером.

— Значит, у врача дела идут хорошо.

— У лица идут лучше, чем у кошелька.

Они расставили на полках бинты, мотки шёлка, карболку, чистые тряпки и несколько пустых склянок. Шкаф получился слишком большим для запасов миссии. Между предметами оставалось столько места, что каждый выглядел особенно бедно.

Падре взял связку ключей, попробовал один ключ в замке и вернул Алехо.

— Оставь у себя.

— Это ваш шкаф.

— Ты его купил.

— Для миссии.

— Значит, ключ должен быть здесь. Но если лекарства будут приходить через тебя, ты всё равно захочешь знать, сколько осталось.

Алехо покрутил ключ на пальце.

— Вы считаете, я стану прятать здесь имущество Тото?

— Я считаю, что пустые полки плохо влияют на врачей. Им хочется немедленно что-нибудь достать, купить или украсть.

— В таком случае шкаф стоит поставить в часовне. Пустые скамьи могут плохо повлиять на священника.

Альберто усмехнулся и вытер руки о сутану.

— Что случилось ночью?

Вопрос прозвучал без подготовки. Алехо продолжил протирать нижний ящик, хотя пыли там уже не осталось.

— Почему обязательно что-то случилось?

— Ты купил шкаф, потратил деньги на парикмахера и пришёл работать руками. Обычно человек делает это после бессонной ночи или плохого решения.

— У меня были оба.

Он закрыл ящик и проверил замок.

Про Рафаэля рассказывать не хотелось. Падре спросил бы, кому принадлежал препарат, кто заплатил за замену и что Алехо написал в расходном листе. Все ответы были понятны заранее, а произносить их вслух означало превратить поступок в исповедь. Исповеди Алехо не просил.

— Один пациент получил лекарство не из того источника, — сказал он. — Теперь источник снова считает, что всё на месте.

— Пациент жив?

— Пока.

— А источник?

— Тоже. К сожалению, бухгалтерия отличается хорошим здоровьем.

Падре не потребовал подробностей. Он положил на одну из полок свёрнутую детскую рубашку, которую использовали вместо перевязочной ткани.

— Тогда шкаф пригодится.

— Для чего?

— Чтобы помнить, сколько у нас действительно есть. Когда лекарства лежат в разных коробках, человеку легче вообразить запас.

Алехо сунул ключ в карман.

— Мне нужно в клинику. Забрать анализ Дельгадо.

— Того чиновника?

— Вы быстро узнаёте чужие тайны.

— Ты сам назвал фамилию.

— Значит, я плохо храню тайны.

Падре прикрыл дверцу с картонной вставкой.

— Шкаф хороший, сынок.

— Два песо пятьдесят.

— Я говорил не о цене.

— А зря. С неё всё начинается.

Алехо поднял саквояж и вышел, оставив ключ у себя.

В клинике Рохаса пахло эфиром, мылом и полировкой для пола. После миссии запах чистоты казался почти дорогим.

Сестра за стойкой приняла имя Дельгадо, проверила журнал и велела ждать. Доктор Рохас находился в операционной. Конверт с анализом лежал у него в кабинете, а доступ к кабинету считался важнее времени молодого человека без лицензии.

Алехо сел у окна.

Неподалёку от процедурной стоял молодой врач в наглаженном халате. Он просматривал историю болезни, время от времени поправляя очки в тонкой золотой оправе. На безымянном пальце блестел выпускной перстень Гаванского университета.

Сестра вернулась к стойке и положила журнал перед Алехо.

— Доктора Рохаса придётся подождать. Если вопрос срочный, можете обратиться к доктору Мендесу.

Молодой врач услышал фамилию, закрыл карту и подошёл.

— Октавио Мендес. Что у вас к доктору Рохасу?

— Алехандро Родригес. Я жду результаты анализа.

Мендес посмотрел на саквояж, затем на чисто выбритое лицо Алехо.

— Вы родственник пациента?

— Врач.

— В таком случае назовите клинику.

— Частная практика.

— Адрес?

— Меняется вместе с пациентом.

Мендес поправил очки средним пальцем. Ответ ему не понравился, но прежде, чем он успел продолжить расспросы, из процедурной позвала сестра.

— Доктор, взгляните на сеньора Вильяра. Он говорит, что ему жарко.

— После сыворотки такое бывает.

Мендес вошёл в комнату. Дверь осталась открытой.

Алехо сначала услышал металлический звон — на пол упал лоток. Затем сестра снова позвала врача, на этот раз громче.

Он поднялся раньше, чем решил вмешаться.

На кушетке сидел полный мужчина лет шестидесяти. Брючина на правой ноге была закатана, ступню покрывала свежая повязка. Сестра помогала ему надеть рубашку после осмотра, но пальцы пациента уже не слушались. Ворот рубашки он дёргал обеими руками, будто ткань мешала дышать.

На шее и груди проступили красные пятна. Лицо наливалось кровью, веки отекли. Мужчина попытался вдохнуть и выдал высокий хриплый звук.

Мендес отбросил карту.

— Что вводили?

— Противостолбнячную сыворотку. Десять минут назад. Сначала пробу, затем всю дозу.

— После пробы реакции не было?

— Только небольшое покраснение.

Мендес уложил пациента, быстро проверил пульс и повернулся к шкафу.

— Поднимите ноги. Кислород сюда. Адреналин.

Диагноз он поставил сразу. Руки тоже знали, что делать.

Сестра подкатила кислородный баллон и надела маску. Вторая подняла ножной конец кушетки. Мендес достал ампулу, прочёл надпись, затем посмотрел в карту.

На обложке стояла красная отметка. Ниже крупно записали: тяжёлое нарушение ритма, приступы сердцебиения, предписание не вводить адреналин без решения старшего врача.

— У него аритмия, — сказала сестра. — Доктор Рохас особо предупреждал.

— Я вижу.

Мендес ещё раз проверил пульс. Под пальцами удары шли часто и неровно. Мужчина пытался вдохнуть через сужающуюся гортань, в углах губ появилась синеватая полоса. Давление сестра определить не смогла.

— Рохас где?

— В операционной. Ему уже сообщили. Сказали, закончит через несколько минут.

Несколько минут у них не было.

Алехо остановился у порога. Вмешиваться в чужой клинике ему не следовало. Здесь находился дипломированный врач, который узнал анафилаксию, потребовал кислород и достал нужную ампулу. Алехо мог вернуться на стул и позволить порядку работать.

Порядок пока держал ампулу в руке.

— Вводите, — произнёс он.

Мендес резко обернулся.

— Кто вас сюда пустил?

— Дверь.

— Выйдите.

Алехо подошёл ближе и посмотрел на пациента. Отёк усиливался. Хрип стал тише не потому, что мужчине полегчало: воздуха проходило меньше. Пульс на шее частил, кожа покрылась холодным потом.

— Давление падает. Адреналин в мышцу, не в вену. Начните с небольшой дозы и следите за ритмом.

— Я знаю лечение анафилаксии.

— Тогда лечите.

Мендес сжал ампулу. Стекло скрипнуло под пальцами.

— В карте прямое предписание старшего врача. У больного тяжёлое нарушение ритма. Адреналин может его убить.

— Может. Без него через несколько минут придётся обсуждать другую причину смерти.

Сестра возле кислородного баллона смотрела то на одного врача, то на другого. Для неё Мендес оставался начальником, Алехо — посторонним человеком в гуаябере. Приказ выполнять она могла только один.

Мендес перевёл взгляд на часы.

— Рохас идёт.

— Пациент тоже. Только в другую сторону.

Шутка вышла хуже, чем хотелось. Никто не отреагировал.

Мужчина сорвал маску, попытался подняться и сразу обмяк. Сестра удержала его на кушетке. На запястье пульс уже не определялся.

Алехо приблизился к Мендесу.

— Набирайте шприц.

— Не командуйте мной.

— Хорошо. Тогда решайте сами, но быстрее.

— Вы ничем не рискуете, Родригес. Если пациент умрёт от аритмии после укола, отвечать буду я.

Это была правда, и именно поэтому Мендес стоял с ампулой.

Алехо посмотрел на кислородную маску, потом снова на него.

— Если возьму шприц сам, отвечать вам всё равно придётся. Только ещё и за то, почему человек без лицензии вводил препарат в вашей процедурной.

Мендес перевёл взгляд с больного на ампулу, будто ещё раз проверял не название препарата, а собственное решение. Потом надломил стеклянную шейку салфеткой и протянул руку.

— Шприц, сестра. Быстрее.

Стеклянный цилиндр звякнул о край лотка. Мендес набрал раствор, выпустил воздух и задержал поршень возле нужного деления. Дрожь в пальцах ещё сохранялась, но на точность уже не влияла. Он задрал брючину пациента выше колена, выбрал место на наружной поверхности бедра и ввёл иглу. Мужчина почти не отреагировал.

После укола Мендес заговорил сёстрам, больше не глядя на Алехо:

— Давление измеряйте каждую минуту. Пульс считайте непрерывно и отмечайте изменения ритма. Подготовьте следующую дозу, но без моего распоряжения не вводите. Кислород оставьте.

Он потребовал принести антигистаминное, распорядился держать рядом кофеин и кордиамин, а затем снова приложил пальцы к запястью больного. Приказ Рохаса всё ещё лежал в раскрытой карте, однако теперь Мендес действовал так, словно отвечать предстояло не перед начальником, а перед человеком на кушетке.

Алехо придержал голову пациента, пока сестра поправляла съехавшую маску. Воздух с тихим шипением поступал из баллона, но заметного облегчения не было. Кожа вокруг губ сохраняла серовато-синий оттенок, каждый вдох сопровождался сиплым звуком, а частый пульс на шее сбивался через несколько ударов.

Мендес посмотрел на настенные часы.

— Давление?

Сестра медленно выпустила воздух из манжеты и покачала головой:

— Не слышу, доктор.

— Проверьте ещё раз. Не торопитесь.

Она заново затянула манжету, накачала её и наклонилась к фонендоскопу. Алехо следил не за стрелкой, а за грудью пациента. Сначала ничего не менялось. Потом мужчина втянул воздуха немного больше, задержал его и шумно выдохнул. Следующий вдох тоже остался хриплым, но уже не оборвался в горле.

— Есть давление, — сообщила сестра. — Очень низкое.

— Продолжайте измерять.

Мендес выслушал грудь, не снимая кислородной маски полностью. В процедурной никто не говорил лишнего. Через несколько минут мужчина открыл глаза и попытался спросить, что произошло. Вместо слов получился сип.

— Не пытайтесь говорить, сеньор Вильяр. Силы вам сейчас нужны для дыхания.

Мужчина услышал или хотя бы перестал шевелить губами. Мендес придержал маску, пока сестра снова измеряла давление.

В коридоре торопливо застучали каблуки. Рохас вошёл без халата, в рубашке с закатанными рукавами. Он не стал задавать вопросы с порога: сначала посмотрел на цвет лица пациента, затем на поднятый край кушетки, кислородный баллон и вскрытую ампулу возле лотка.

— Что произошло?

Мендес поправил очки. На переносице остался влажный след.

— Реакция на противостолбнячную сыворотку. Сыпь, отёк лица и гортани, затруднённый выдох, затем резкое падение давления. Адреналин ввёл в мышцу бедра. Дыхание стало свободнее, пульс на запястье появился.

— Когда ввели?

Сестра назвала время и показала запись в процедурном листе.

Рохас взял пациента за запястье. Несколько секунд считал удары, после чего приложил фонендоскоп к груди и велел Вильяру медленно вдохнуть. Тот послушался не сразу. Воздух прошёл с хрипом, но уже без прежнего свиста.

— Сколько адреналина?

Мендес ответил.

— Ритм?

— Частый, нерегулярный. Резкого ухудшения после укола не заметил.

Рохас переставил фонендоскоп левее, послушал ещё несколько сокращений и выпрямился.

— Другого выбора у вас не было. Оставьте его здесь, кислород продолжайте. Давление и пульс записывать каждые пять минут. Вторую дозу приготовьте, но пока не вводите. Пусть принесут всё необходимое на случай нового падения давления.

Он отдал фонендоскоп сестре и лишь тогда посмотрел на Алехо.

— Родственникам сообщу сам. Им достаточно знать, что реакцию заметили вовремя.

Кто именно не позволил Мендесу ждать ещё несколько минут, Рохас выяснять при свидетелях не стал.

— Сеньор Родригес, ваши результаты готовы. Ждите в коридоре.

Алехо вышел.

Через несколько минут Мендес прошёл мимо него, не повернув головы.

Рохас появился позднее и пригласил Алехо в кабинет.

На столе лежал запечатанный конверт с фамилией Дельгадо. Хирург сел, снял очки и подвинул бумагу через стол.

— Реакция положительная. Клинические признаки и результат совпадают. Лечить придётся.

Алехо убрал конверт во внутренний карман.

— Жена придёт на обследование завтра.

— При хорошем результате вы получите только одного злого чиновника. При плохом — двух пациентов и семейную войну. Запасы пенициллина рассчитаны?

— Тото выдал первые флаконы. Остальное обещал после анализа.

— Тогда сообщите Карлосу сегодня.

Рохас открыл историю болезни, но читать не стал.

— Теперь о процедурной. Вы заставили Мендеса ввести адреналин?

— Я не прикасался к шприцу.

— Именно поэтому ваш поступок оказался умнее обычного. Если бы вы сделали укол сами, мне пришлось бы объяснять, почему посторонний человек лечит пациента моей клиники.

— Он бы умер, пока мы объясняли друг другу полномочия.

— Возможно. Мендес поставил диагноз правильно, назначил кислород и достал препарат. Его остановили мои указания.

— Ваши указания запрещали лечить анафилаксию?

— Мои указания запрещали без необходимости вводить адреналин человеку, у которого уже были опасные нарушения ритма. Они написаны после предыдущего приступа, когда молодой врач едва не убил его из-за неправильной дозы. Сегодня необходимость была. Мендес это понимал, но хотел, чтобы ответственность принял я.

Рохас раскрыл карту и сделал короткую запись.

— В официальном отчёте доктор Мендес своевременно распознал осложнение и ввёл препарат. Медицинская сестра подтвердила последовательность действий. Вашего имени там не будет.

— Удобно.

— Для всех. Мендес сохраняет репутацию, клиника — пациента, вы — свободу. Родственники получают хорошую историю вместо причины для суда.

— А вы?

Рохас поднял глаза.

— Я получаю врача, который в следующий раз, возможно, примет решение без ожидания. И другого врача, который должен запомнить: в моей клинике он не отдаёт распоряжений.

— Я не врач по вашим бумагам.

— Тем более.

Он поставил подпись и закрыл карту.

— Вы умеете видеть срочность, коллега. Это полезное качество. Но сегодня вы рисковали лицензией Мендеса, положением сестры и именем клиники. Своего диплома на стол вы не положили, потому что его нет.

— Пациент жив.

— Это хороший исход. Не путайте его с доказательством безошибочности метода.

Рохас снова надел очки.

— Результаты вы получили. Дальше вас проводит сестра.

Алехо вышел в коридор и направился к умывальной. На ладонях оставался запах резины от кислородной маски и чужого пота.

Мендес стоял возле дальней раковины. Он мыл руки до локтей, хотя во время процедуры почти не касался пациента. Золотой перстень лежал на краю фаянса.

Алехо открыл соседний кран.

Некоторое время они молчали. Вода стекала по белой чаше, мыло пахло лавандой. Мендес смыл пену, снова намылил пальцы и только потом заговорил:

— Вы считаете меня трусом?

— Я не успел составить полную историю болезни.

— Не шутите.

Алехо посмотрел на его отражение в зеркале. Мендес держал спину прямо, но пальцы тёр сильнее, чем требовалось.

— Вы поставили диагноз раньше меня, — сказал Алехо. — Потребовали кислород и достали адреналин. Потом увидели запрет.

— Я видел не запрет. Я видел предыдущую историю пациента. После адреналина у него уже возникало опасное нарушение ритма. Если бы сердце остановилось сегодня, вы ушли бы через боковую дверь. Сестра сказала бы, что не знает вашего имени. Доктор Рохас выразил бы сожаление семье. А я лишился бы места и, возможно, права работать.

— Поэтому вы собирались ждать?

— Я собирался получить решение старшего врача, который знал пациента.

— Пациент не собирался ждать вместе с вами.

Мендес выключил воду.

— Вам легко говорить. У вас нет лицензии, положения и фамилии в реестре. Вы рискуете жизнью больного и называете это смелостью, потому что собственная карьера уже отсутствует.

— Я рисковал не только его жизнью.

— Моей — больше, чем своей.

Алехо вытер руки. Полотенце сразу намокло: он не стряхнул воду.

— Да.

Мендес повернулся к нему. Вероятно, ожидал возражения или очередной колкости.

— Да, — повторил Алехо. — Если бы укол дал фибрилляцию, отвечали бы вы. Если бы я ничего не сказал, а он задохнулся, отвечали бы тоже вы. Хороший выбор: потерять пациента или карьеру.

— Вы ещё и насмехаетесь.

— Нет. Я говорю, что не хотел бы стоять на вашем месте.

Мендес взял перстень и надел на палец.

— Но поставили меня туда сами.

— Вы уже там стояли. Я только не дал сделать вид, что до прихода Рохаса это место пустое.

Несколько секунд Мендес смотрел на него, затем взял полотенце и медленно вытер руки.

— Пациента спасли не вы.

— Знаю.

— Диагноз поставил я.

— Знаю.

— И препарат ввёл я.

— Это тоже успел заметить.

Мендес поджал губы, но враждебность в его взгляде немного изменилась. Презрение осталось, зато к нему добавилось раздражённое признание того, что разговор идёт не с шарлатаном.

— Больше не вмешивайтесь в мою работу.

— Если будете работать, не придётся.

Мендес бросил полотенце в корзину.

— Вы невыносимы, Родригес.

— Это пока не требует лечения.

Он вышел. Алехо остался у раковины, снова открыл воду и вымыл руки ещё раз.

Записка ждала на кухонном столе.

Хозяин квартиры вошёл с запасным ключом, не нашёл жильца и оставил бумагу под пустой чашкой. На листе стояла печать участка. Сеньору Алехандро Родригесу предлагалось явиться к капитану Рамиресу для уточнения сведений о месте жительства и профессиональной деятельности.

Внизу приписали от руки: «Сегодня до шести».

Было без четверти пять.

Алехо проверил коробку с пенициллином, переложил конверт Дельгадо в саквояж и некоторое время стоял возле шкафа. Брать сумку в участок не хотелось. Оставлять дома тоже было опасно: хозяин уже продемонстрировал, насколько английский замок зависит от кубинского ключа.

В конце концов Алехо спрятал коробку под старым тюфяком, а саквояж оставил в запертой кладовке. В карман положил паспортные бумаги носителя, деньги и карточку Карлоса с номером телефона.

Позвонить Тото означало решить проблему сразу и признать, что без мафии он не способен пройти через кабинет мелкого полицейского. Алехо оставил карточку в кармане.

Участок занимал старое здание с внутренним двором. Штукатурка возле входа осыпалась, на стене висел портрет президента Прио, а под ним дежурный сержант заполнял журнал. В коридоре пахло табаком, хлорной известью и людьми, которых держали здесь слишком долго.

Сержант принял записку, посмотрел на фамилию и указал на скамью.

— Капитан занят.

Дверь кабинета Рамиреса была прикрыта неплотно. Изнутри доносились голоса, скрип стула и редкие глухие удары. Кто-то тяжело дышал. Второй человек требовал назвать место, где спрятаны деньги.

Алехо сидел, положив ладони на колени. Через щель он видел край стола, сапоги сержанта и связанную руку человека на стуле. Пальцы распухли, ногти посинели от тугой верёвки.

— Его жена обещала принести до пяти, — произнёс Рамирес. — Сейчас сколько?

— Пять десять, капитан.

— Тогда подождём ещё десять минут. Я не хочу, чтобы потом говорили, будто полиция не умеет входить в положение семьи.

Последовал ещё один удар.

Человек на стуле закашлялся. Кашель оборвался стоном. По голосу Алехо узнал торговца льдом с рынка. Он дважды покупал у него колотый лёд для миссии и однажды торговался из-за пяти сентаво.

Дверь приоткрылась шире. Один из сержантов вышел в коридор, вытирая костяшки платком. Увидев Алехо, он бросил ткань в карман и направился во двор.

Теперь Алехо видел задержанного лучше. Голова свисала на грудь, левый глаз заплыл, губа была разбита. Человек дышал часто и старался не двигать туловищем. Этого хватало, чтобы предположить повреждение рёбер. Для большего требовался осмотр, которого никто не собирался разрешать.

Можно было войти, назвать себя врачом и потребовать прекратить.

После этого Рамирес спросил бы о лицензии, узнал адрес квартиры, получил повод обыскать саквояж и посадил Алехо рядом с торговцем. Профессиональный долг хорошо звучал до тех пор, пока не требовал выбрать стул.

Алехо продолжал сидеть.

Через несколько минут дверь распахнулась. Рамирес вышел, вытирая платком шею. Китель висел на нём свободно, усики блестели от пота. При виде Алехо капитан улыбнулся.

— Сеньор Родригес. Вы пунктуальны. В баре Тио Пепе я составил о вас другое мнение.

— Стараюсь исправляться.

— Проходите.

Торговца оттащили к стене вместе со стулом. Верёвку на руках ослабили, но не сняли. Он открыл здоровый глаз и узнал Алехо. Никакой просьбы во взгляде не было. Только короткое понимание того, что доктор всё видел.

Рамирес сел за стол, поправил бумаги и взял верхний лист.

Капитан налил себе кофе из маленького кофейника, проверил температуру и поморщился.

— Ваша деятельность вызывает вопросы. Вы снимаете квартиру, хотя официальной работы не имеете. Соседи сообщают, что к вам приезжают автомобили. Иногда ночью.

— Я лечу людей.

— Вы окончили университет?

— Медицинский лицей.

— Диплом?

— Не завершил обучение.

Рамирес аккуратно разгладил лист.

— Тогда вы не врач.

— Это можно объяснить пациентам. Желательно до того, как они позовут.

Капитан посмотрел поверх бумаги.

— Вы снова шутите.

Алехо заставил себя не улыбаться.

— Привычка.

— Плохая. Особенно при разговоре с властью.

Рамирес отложил лист и промокнул платком верхнюю губу.

— За незаконную практику полагается арест. Если пациент умрёт, обстоятельства станут серьёзнее. Насколько мне известно, недавно умер портовый рабочий, которого вы лечили.

Значит, имя Лино уже дошло до участка.

— Он отказался от больницы после ножевого ранения.

— А вы зашили рану без разрешения.

— Остановил кровотечение.

— Суд разберётся.

Торговец у стены снова закашлялся. Рамирес даже не повернул головы.

— Конечно, — продолжил он, — полиция перегружена. Город большой, преступлений много. Некоторые вопросы приходится рассматривать не сразу. Иногда бумаги лежат месяцами.

Алехо достал деньги.

После шкафа, парикмахера, завтрака и сигары в кармане оставалось немного. Он отделил две купюры, положил на стол и подвинул к капитану.

Рамирес не притронулся.

— Что это?

— Плата за ваше время.

— Вы пытаетесь дать взятку офицеру полиции?

Голос остался ровным. В соседней комнате кто-то засмеялся.

Алехо добавил ещё одну купюру.

— Я оплачиваю внимательное изучение обстоятельств. Вы сами сказали, что полиция перегружена.

Рамирес взял деньги, пересчитал и положил под папку.

— Внимательность требует постоянства, сеньор Родригес. Один разговор редко отвечает на все вопросы.

— Как часто возникают новые?

— Зависит от вашей практики. Автомобили, иностранцы, люди из порта. Всё это создаёт работу.

Он подвинул лист к краю стола.

— Сегодня я ограничусь уточнением адреса. В следующий раз попрошу список пациентов. Закон должен понимать, кого вы лечите.

— Врачебная тайна.

— Вы сами только что признали, что не врач.

Рамирес улыбнулся. Усики поднялись вместе с уголками губ.

— Можете идти. Передайте Тио Пепе, что его разрешение на продажу алкоголя скоро потребует продления.

Торговец пошевелился у стены.

Алехо не встал.

— Ему нужен врач.

— Кому?

— Задержанному.

Рамирес посмотрел в сторону торговца, словно только сейчас заметил человека возле шкафа.

— Он упал при попытке сопротивления.

— Возможно, сломаны рёбра.

— Тогда вы оба удачно встретились.

— Я могу осмотреть.

Капитан сложил руки на животе.

— Можете. После осмотра подпишете бумагу, что повреждения получены до задержания.

— Я не видел его до задержания.

— В таком случае вам трудно утверждать обратное.

Один из сержантов остановился в дверях. Рамирес ждал.

Алехо посмотрел на торговца. Тот едва заметно качнул головой. Просил ли он не вмешиваться или не хотел подписанной лжи, понять было невозможно.

— У него может быть повреждено лёгкое, — сказал Алехо. — Если дыхание станет хуже, он посинеет или потеряет сознание, везите в больницу.

— Благодарю за бесплатную консультацию.

Рамирес убрал деньги в ящик.

Алехо поднялся.

Во дворе участка уже стемнело. Возле ступеней стояла женщина в дешёвом платье. В одной руке она держала пустой кошелёк, в другой — несколько смятых купюр. Денег не хватало, и она пересчитывала их снова, словно бумага могла размножиться от терпения.

— Там мой муж, — произнесла она, заметив Алехо. — Вы врач?

— Да.

Слово вышло раньше осторожности.

— Что они с ним сделали?

Алехо посмотрел на дверь участка. Через стену донёсся кашель.

— Ему нужно в больницу, когда выпустят.

— Когда выпустят?

Она ждала ответа, которого у него не было.

Алехо отвёл взгляд, спустился на тротуар и пошёл к перекрёстку. Деньги, отданные Рамиресу, лежали теперь в том же ящике, куда должны были попасть её купюры. Его заплатили за отсрочку. Её муж платил за каждый вдох.

У стены Алехо остановился и достал сигару.

Покровный лист немного помялся в кармане, но в остальном покупка сохранила достойный вид. Он откусил кончик, хотя продавец наверняка счёл бы это варварством, сунул сигару в рот и вынул спички.

Первая погасла от ветра.

Вторую он прикрыл ладонью. Пламя коснулось табака, дым пошёл в лицо и заставил закашляться. Алехо сжал сигару пальцами, пытаясь удержать, и услышал сухой хруст.

Покровный лист треснул посередине. Начинка высыпалась на ладонь.

— Карахо.

Сигара стоила целый песо. Утром он купил её, чтобы носить в кармане, как человек, который не считает мелочь. К вечеру мелочи почти не осталось, а курить стало нечего.

Алехо бросил обе половины в сточную канаву и прошёл несколько шагов. В мутной воде плавали бумага, кожура и окурки.