Кто уснет первым

Глава 1

1. Замок

Свадьба младшего брата ещё гремела, когда Зайон Морель ушёл. Не по-английски — он попрощался со всеми, кого нашёл, — но очень быстро, сразу после того, как тётя Одиль в третий раз взяла его за локоть и спросила, что ему мешает устроить жизнь.

— Ничего не мешает, — сказал он.

— Тогда почему ты один?

Честный ответ звучал бы так: ему тридцать один год, он переводит инструкции к бытовой технике и знает, как будет «не погружать в воду» на восьми языках, а «можно я вас провожу» — ни на одном. Тётя Одиль спросила бы, при чём тут инструкции, и была бы права. Зайон сказал, что ему рано вставать, и сбежал.

На улице моросило. Зонт остался в гардеробе ресторана, номерок — у него в кармане, и возвращаться под взгляд тёти Одиль было выше его сил. Он поднял воротник пиджака и свернул в переулок, которым никогда не ходил. Так было короче до трамвая. И темнее — там никто не спросил бы, почему он один.

Лавка оказалась слева: одно окно, вывеска «Всякая всячина», колокольчик над дверью. Зайон зашёл не из любопытства. Просто под козырьком не капало, а внутри горел жёлтый свет.

Пахло воском, пылью и почему-то апельсинами. За прилавком сидела старуха в вязаной кофте и решала кроссворд.

— Закрываемся через десять минут, — сказала она, не поднимая головы.

— Я только переждать дождь.

— Пережидать у нас тоже платно.

Он решил, что это шутка, и улыбнулся. Старуха не улыбнулась. Пришлось смотреть товар.

Подсвечники. Фарфоровая собака без уха. Коробка пуговиц. Глобус, на котором ещё существовали страны, которых давно нет. И отдельно от всего, на выцветшей бархатной подушечке, — латунный замочек размером со спичечный коробок. Он был сделан в виде улитки: дужка выходила из раковины, а замочная скважина пряталась там, где у улитки должен быть глаз. Замок был закрыт.

— А ключ? — спросил Зайон.

— Ключа нет.

— Зачем тогда замок без ключа?

Старуха отложила кроссворд и посмотрела на него поверх очков — долго, оценивающе. Так смотрят на подозрительную дыню.

— Не всё на свете продаётся комплектом, молодой человек. Двенадцать.

Он заплатил. Позже он пытался объяснить себе зачем — и не смог. Может быть, улитка на своей подушечке выглядела так же неуместно, как он сам за свадебным столом между тётей Одиль и чужим ребёнком, который весь вечер кидался в него горошком.

К замку на нитке была привязана картонная бирка. Дома, повесив мокрый пиджак на дверь ванной, Зайон прочёл её с профессиональным интересом.

Инструкция по применению.

1. Взять в руку перед сном.

2. Загадать желание. Одно.

3. Держать вдали от скептиков.

4. Не погружать в воду.

Пункт третий был составлен небрежно: непонятно, кого от кого держать. Пункт четвёртый Зайон перевёл бы изящнее. Но в целом текст ему понравился. Он хотя бы не обещал, что изделие сделает жизнь проще и ярче.

Свет он включать не стал. Лёг, зажал улитку в кулаке. Латунь быстро нагрелась. За стеной сосед смотрел футбол и стонал на каждом угловом.

«Это глупо», — подумал Зайон.

Потом закрыл глаза и очень быстро, шёпотом, как диктуют пароль от вайфая, сказал:

— Хочу найти девушку. Свою. По-настоящему. И не через тётю Одиль.

Последнее он добавил на всякий случай. В инструкциях важна точность.

2. Ключ

Изабелла Кастелли не любила, когда мужчина на свидании начинал фразу со слов «если честно». Дальше почти всегда шла криптовалюта.

Сегодняшнего звали Бенуа, его нашла мама, и о криптовалюте он говорил час сорок. Изабелла засекла. Она работала детским стоматологом и привыкла следить за временем: сколько пациент продержится с открытым ртом, прежде чем попробует её укусить. Бенуа кусаться не пытался, но рот не закрывал совсем.

— Ты же понимаешь, что за этим будущее? — спросил он, когда принесли счёт.

— Понимаю, — сказала Изабелла. — А у тебя протекает пломба на шестёрке слева. Сходи к врачу, пока будущее не наступило.

Бенуа обиделся и разделил счёт пополам с точностью до последней монеты. Изабелла даже немного зауважала его за последовательность.

Трамвай ушёл у неё из-под носа. Она пошла пешком — злая, на каблуках, которые надела зря, — и свернула в переулок, потому что так было короче. Дождь почти кончился. Над дверью маленькой лавки горел свет, и в ту секунду, когда Изабелла с ней поравнялась, звякнул колокольчик и наружу вышел мужчина в мокром пиджаке. Он чуть не налетел на неё, отшатнулся, придержал дверь и пробормотал:

— Простите.

И ушёл в морось, подняв воротник. Изабелла успела заметить только затылок, сутулые плечи и то, что пиджак был хороший и его было жалко.

Дверь осталась открытой. Она вошла — сама не зная зачем.

— Мы закрыты, — сказала старуха за прилавком.

— У вас открыто.

— Это ему было открыто. — Старуха вздохнула и сняла очки. — Ну ладно. Раз уж пришли.

Она полезла в ящик под прилавком, долго там шуршала и наконец положила перед Изабеллой маленький латунный ключ. Головка у него была закручена спиралью — вышла раковина улитки.

— Я ничего не собиралась покупать.

— Знаю. Двенадцать.

— А от чего он?

— От замка.

— А замок где?

— Только что продала.

Изабелла оглянулась на дверь, за которой исчез мокрый пиджак, потом снова посмотрела на ключ.

— И зачем мне ключ без замка?

— А зачем вам был сегодняшний вечер? — спросила старуха. — Его вы тоже купили. И дороже, чем за двенадцать.

Спорить с пожилыми людьми после десяти вечера Изабелле не позволяла профессиональная этика. Она заплатила.

Дома её встретил Бруно — огромный лохматый пёс неопределённой породы, которого она три года назад взяла из приюта как сторожевого. За три года Бруно не залаял ни разу. Ни на почтальона, ни на соседского кота, ни на грозу. Он посмотрел на Изабеллу, понял, что еды она не несёт, и ушёл обратно на кровать.

К ключу была привязана картонная бирка. «Инструкция по применению», — прочла Изабелла и фыркнула. Третий пункт — «держать вдали от скептиков» — она зачитала вслух и посмотрела на Бруно.

— Ты скептик?

Бруно вздохнул так, что стало ясно: да, и ещё какой.

Она смыла макияж, легла и, чувствуя себя полной дурой, сжала ключ в ладони. Это ведь ничего не стоит. То есть стоит двенадцать — но больше ничего.

— Хочу встретить своего человека, — сказала она в потолок. — Нормального. По-настоящему.

Подумала и добавила:

— И чтобы без криптовалюты.

Бруно лёг поперёк её ног и захрапел. Через десять минут уснула и она.

3. Первая ночь

Изабелла проснулась от того, что кто-то сказал «гм».

Это был не Бруно. Бруно говорил «хрр», иногда «пф». А это «гм» прозвучало задумчиво, по-мужски и совсем рядом.

Она открыла глаза. В полосе света от уличного фонаря на соседней подушке лежал мужчина и смотрел на неё. Спокойно, почти вежливо — как человек, который ещё не до конца проснулся и не успел испугаться.

— Простите, — сказал он. — Кажется, это не мой дом.

Изабелла закричала.

Мужчина закричал тоже — громче и почему-то выше, чем она. Секунды три они кричали дуэтом, пока у обоих не кончился воздух. Бруно поднял голову, оглядел их с глубоким неодобрением и опустил её обратно.

— Бруно! — Изабелла скатилась с кровати, запуталась в одеяле и встала у стены. — Фас! Бруно, фас!

Бруно зевнул, подполз по одеялу к незнакомцу и улёгся ему на ноги. Хвост дважды стукнул по матрасу.

— Он у вас добрый, — сказал мужчина дрожащим голосом.

— Он у меня идиот! Не двигайтесь!

Она нашарила на тумбочке первое, что попалось под руку. Попалась электрическая зубная щётка. Изабелла выставила её перед собой и для убедительности нажала кнопку. Щётка зажужжала.

Мужчина медленно поднял руки. В одной у него было зажато что-то маленькое и блестящее.

— Я не знаю, как я здесь оказался. Честное слово. Я лёг спать у себя. На Липовой. Дом семь, квартира двенадцать. У меня за стеной сосед смотрел футбол.

— Мне плевать на вашего соседа!

— Да. Конечно. Простите. Я к тому, что у меня есть алиби. То есть свидетель. Он, правда, не видел, как я засыпал, но слышал… наверное… — Он покосился на жужжащую щётку и закончил упавшим голосом: — Нет, это плохое алиби.

— Я вызываю полицию.

— Да. Это правильно. Я бы на вашем месте тоже вызвал.

Телефон лежал на тумбочке. Изабелла набрала номер одной рукой, не опуская щётку.

— Полиция, слушаю вас.

— У меня в кровати мужчина.

— Он вам угрожает?

Изабелла посмотрела на кровать. Мужчина натянул её одеяло в ромашках до самого подбородка, Бруно лежал у него на ногах, и оба смотрели на неё одинаково печально.

— Нет, — сказала она. — Это я ему угрожаю. Щёткой. Приезжайте быстрее, пока не сел заряд.

Ехали двенадцать минут. Это были очень длинные двенадцать минут.

— Можно я хотя бы сяду? — спросил он минуте на третьей.

— Нет.

— Хорошо.

На пятой он сказал, что ему холодно. Он был в шортах и серой футболке с надписью «Я ЧИТАЮ ИНСТРУКЦИИ». Изабелла прочла надпись, и подозрений у неё стало больше.

— Вы правда не помните, как сюда попали?

— Я помню, что лёг спать. И загадал желание.

— Какое?

Он покраснел — это было видно даже при фонаре.

— Неважно.

Только сейчас Изабелла почувствовала, что в её собственном кулаке до сих пор зажат ключ. Она сжала его крепче и промолчала. Мысль, которая мелькнула у неё в голове, была слишком нелепой, чтобы думать её в присутствии постороннего мужчины в шортах.

На восьмой минуте он нервно улыбнулся — видимо, хотел показать, что не опасен. Улыбка вышла жалкая, но прикус у него был идеальный. Изабелла отметила это машинально, по профессиональной привычке, и почему-то разозлилась ещё сильнее.

Полицейских было двое. Старший — сержант Боннар, усатый, с термосом под мышкой и лицом человека, которого разбудили посреди очень хорошего сна. Младший — стажёр Люк, совсем мальчишка, с блокнотом наготове и восторгом в глазах: ночной вызов, мужчина в чужой кровати, настоящее дело.

— Имя, — сказал Боннар.

— Зайон Морель.

— Как проникли в квартиру?

— Я уснул.

— Где?

— У себя.

— А проснулись?

— Здесь.

Люк записывал каждое слово. Боннар посмотрел на входную дверь — она была заперта на цепочку изнутри. Посмотрел в окно — четвёртый этаж, гладкая стена, ни карниза, ни водосточной трубы. Посмотрел на Зайона в шортах.

— Вы альпинист?

— Я переводчик инструкций.

— Это хуже, — сказал Боннар и отхлебнул из термоса. — Употребляли что-нибудь?

— Два бокала. На свадьбе брата. И торт.

— Торт не считается. Собирайтесь.

Собирать Зайону было нечего. Он встал — босиком, в шортах, с блестящей штукой в кулаке — и беспомощно огляделся. Изабелла и сама не поняла, что на неё нашло. Она открыла шкаф, достала толстые шерстяные носки с оленями, которые ей подарила мама и которые она никогда не носила, и сунула ему в руки.

— Там холодно. На лестнице.

— Спасибо, — сказал он так серьёзно и благодарно, будто она отдала ему почку.

Это тоже разозлило.

Из окна она видела, как его усаживают на заднее сиденье патрульной машины: шорты, футболка про инструкции, олени на ногах. Мигалка покрутилась над мокрым асфальтом и уехала за угол.

Изабелла легла. Бруно положил голову на пустую подушку и тяжело вздохнул.

— Предатель, — сказала ему Изабелла.

* * *

В машине было тепло. Тихо бормотала рация, дворники мерно счищали морось. Стажёр Люк дважды поворачивался назад, чтобы задать вопрос, и дважды сержант Боннар говорил ему: «Не мешай человеку».

Зайон смотрел на проплывающие фонари. Страх понемногу отпускал, и под ним обнаружилась огромная ватная усталость. Олени грели ноги. Глаза закрылись сами.

На следующем светофоре Люк снова обернулся.

Заднее сиденье было пустым. Ремень безопасности был пристёгнут — к пустоте.

Люк закричал. Боннар ударил по тормозам. Они вдвоём обшарили салон: под сиденьями, за сиденьями, даже в багажнике, хотя туда из салона не пролезла бы и кошка. Потом Боннар молча отвинтил крышку термоса, налил себе чаю и выпил до дна.

— Мы его не задерживали, — сказал он.

— Но…

— Мы его отвезли домой. На Липовую, семь. Пиши.

— Мы же туда не доехали!

— Пиши, Люк. У меня до пенсии четыре месяца.

* * *

Зайон проснулся в своей кровати в двадцать минут пятого. За стеной было тихо — футбол давно кончился. В кулаке лежал замок-улитка.

Он полежал, глядя в потолок. Сон. Конечно, сон: свадьба, два бокала, торт, который вроде бы не считается. Он сел, откинул одеяло — и долго смотрел на свои ноги.

На ногах были шерстяные носки с оленями.

— Это был не сон, — сказал Зайон вслух. — Это были носки.

4. Вторая ночь

Весь следующий день Зайон делал вид, что работает. На экране висела инструкция к финской кофемашине, и за шесть часов он перевёл из неё одну фразу: «Не оставляйте прибор без присмотра». Бирку от замка он перечитал раз четырнадцать. Что делать, если желание исполнилось как-то не так, там не говорилось. Про возврат — тоже.

К вечеру он принял решение: не спать. Не уснёшь — никуда не перенесёшься. Логично. Он сварил кофе, потом ещё, сел на кухне с ноутбуком и финской кофемашиной и приготовился к долгой ночи.

У Изабеллы день прошёл хуже. Шестилетний пациент укусил её за палец — впервые за полгода, — потому что она отвлеклась и думала про оленей. В обед позвонил сержант Боннар.

— Насчёт вашего ночного гостя, мадемуазель. Можете не волноваться. Больше он не придёт.

— Вы его арестовали?

Пауза в трубке вышла долгой.

— Мы его… доставили.

— Куда?

— Мадемуазель, — очень устало сказал Боннар, — у меня до пенсии четыре месяца.

И отключился.

К ночи Изабелла подготовилась как следует. Под дверную ручку спальни — стул. Под подушку — телефон и перцовый баллончик, который подруга подарила ей два года назад «для вечерних прогулок». Ключ-улитку она собиралась выбросить, но рука не поднялась, и ключ тоже отправился под подушку.

— Бруно, — сказала она строго. — Если что — фас. Ну хотя бы гавкни.

Бруно посмотрел на неё с жалостью.

Она уснула, сунув руку под подушку.

* * *

В два сорок Зайон пил пятую чашку кофе и переводил на португальский «не допускайте попадания влаги в отсек для батареек», когда из спальни донёсся глухой удар и женский голос произнёс слово, которого не было ни в одной инструкции.

Он схватил первое, что стояло на столе. Это был батон.

В его кровати, среди его подушек, сидела вчерашняя женщина. Пижама с вишнями, волосы дыбом, в одной руке телефон, в другой — какой-то баллончик.

— Ты, — сказала она.

— Я, — согласился Зайон. — Но это моя квартира. Правда. Вот, смотрите. — Он зачем-то указал батоном на стену. — Это мои обои.

Она нажала на баллончик.

Дальше всё случилось очень быстро. Зайон пригнулся, струя ушла в сторону, ударилась в зеркало шкафа — или просто повисла в воздухе, этого потом никто не мог восстановить, — и через секунду кашляли и рыдали оба.

— Не трите! — кричала Изабелла из-под рукава. — Не трите глаза!

— Я не тру!

— Вы трёте, я слышу!

В ванную они ворвались вместе и стукнулись над раковиной лбами. Раковина была маленькая — для одного человека, который живёт один. Они умывались по очереди и одновременно, толкаясь локтями, и вода летела на зеркало, на пол, на пижаму с вишнями и на футболку, на которой сегодня было написано «КОФЕ — ЭТО НЕ ЕДА».

Когда стало можно открыть глаза, Изабелла первым делом подобрала с пола телефон.

— Опять? — спросил Зайон. Глаза у него были красные, как у кролика.

— Ты меня похитил!

— Я сидел на кухне! Я специально не спал!

— Это ещё подозрительнее!

Полиция приехала через пятнадцать минут. В дверях стояли сержант Боннар с термосом и стажёр Люк с блокнотом. Боннар посмотрел на Зайона — заплаканного, мокрого, с батоном в руке. Узнал. Долго молчал.

— Липовая, семь, — тихо сказал он.

Люк стал белым, как кафель в ванной.

— Мадемуазель Кастелли? — Боннар заглянул в спальню, где Изабелла стояла в мокрой пижаме и сжимала баллончик. — А вы здесь как оказались?

— Уснула, — ответила Изабелла.

Боннар посмотрел на Люка. Люк смотрел в потолок.

Сержант прошёл на кухню, сел на табуретку, отвинтил термос и выпил чай, как лекарство. Потом сказал:

— Значит, так. Я ничего не записываю. Никто никого не похищал. Вы оба взрослые люди, разберитесь как-нибудь сами. — Он поднялся и посмотрел на них с отеческой тоской. — И очень вас прошу: в следующий раз звоните в другое отделение.

Уже на лестнице Люк зашептал:

— А если она сейчас исчезнет? Как он вчера? Это нормально?

— Это не наш район, Люк, — ответил Боннар, и дверь подъезда хлопнула.

* * *

Они остались вдвоём на его кухне в половине четвёртого утра. Изабелла сидела на маленьком кухонном диванчике, завернувшись в его плед. Зайон стоял у плиты и не знал, куда деть руки. Батон лежал на столе между ними, как улика.

— Чай будете? — спросил он наконец.

— Буду. — Пауза. — Изабелла.

— Что?

— Меня зовут Изабелла. Раз уж я у вас в пледе.

— Зайон.

— Я знаю. Вас вчера записывали.

Он поставил чайник. Она разжала кулак и положила на стол ключ с головкой-улиткой. Зайон долго на него смотрел. Потом молча вышел в спальню, вернулся и положил рядом замок.

Улитка и улитка. Ключ — и скважина в улиточьем глазу.

— Лавка в переулке, — медленно сказала Изабелла. — Старуха с кроссвордом.

— Вчера вечером.

— Мокрый пиджак! — Она ткнула в него пальцем. — Это был ты. Ты меня чуть не сбил.

— Я придержал вам дверь.

— Ты чуть не сбил меня с ног.

— И придержал дверь, — упрямо повторил Зайон.

Он потянулся к ключу — проверить, подойдёт ли.

— Не надо, — быстро сказала Изабелла. — Вдруг станет хуже.

Он убрал руку. Чайник щёлкнул. Он налил ей чаю, себе — шестую за ночь чашку кофе: хуже уже точно не будет.

— Что ты загадал? — спросила она, перейдя на «ты» так легко, как будто они давно на нём.

— Ты первая.

— Я первая спросила.

— Это не аргумент.

— Это самый главный аргумент.

Он помолчал. Посмотрел в окно, где начинало сереть небо.

— Найти девушку. Свою. По-настоящему. — И, поскольку врать было бессмысленно: — И не через тётю Одиль.

Изабелла смотрела в чашку.

— Я тоже, — сказала она наконец. — Только у меня было «без криптовалюты».

— У меня нет криптовалюты.

— Я заметила. У тебя есть батон.

Он рассмеялся первым. Она — через секунду и тут же рассердилась на себя за это.

— Это ничего не значит, — сказала Изабелла. — Слышишь? Это не значит, что ты мой человек. Это значит, что эта штука сломалась.

— Возможно, ошибка перевода, — согласился Зайон. — Так бывает. В оригинале написано «найти», а переводчик пишет «доставить».

— Ты так переводишь?

— Нет. Но я видел инструкцию к пылесосу, где «насадка для мебели» превратилась в «прибор для наказания стульев».

Она прыснула в чай. Потом взяла со стола его телефон, не спрашивая, и вбила туда свой номер.

— Если твоя улитка опять что-нибудь устроит, сначала звонишь мне. А потом уже кричишь.

— Я кричал не первым.

— Ты кричал выше. — Она вдруг спохватилась. — Подожди. Как мне теперь домой? Я в пижаме. Без ключей. Дома собака одна, а дверь в спальню подпёрта стулом изнутри. Я забаррикадировалась от тебя — и попала к тебе.

— Я вызову такси. И найду тебе какую-нибудь обувь. Подожди минуту.

Он ушёл в прихожую и долго рылся в шкафу. Нашёл кроссовки — на четыре размера больше нужного — и старую куртку. Вернулся на кухню.

— Вот, примерь…

Диванчик был пуст. На столе стояла её чашка, ещё тёплая. Плед лежал на подушках, сохранив форму сидевшего человека. Ключа на столе не было. Замок остался.

Зайон сел на её место. Плед был тёплым.

— Значит, вот как это работает, — сказал он пустой кухне.

Через двадцать минут пришло сообщение:

«Я дома. Бруно спит на моей подушке. Стул на месте. Это ничего не значит».

5. Правила

Третья ночь была его.

Весь вечер они переписывались — коротко и по-деловому, как два диспетчера, у которых на одну полосу садятся два самолёта.

«Сегодня, видимо, твоя очередь».

«Видимо».

«Я лягу на диване. Кровать твоя. Без криков, пожалуйста».

«Без баллончика, пожалуйста».

«Баллончик кончился. На тебя».

«Бруно тебя ждёт. Я серьёзно. Он с девяти лежит на твоей стороне и смотрит на подушку».

Зайон перечитал последнее сообщение несколько раз. У него никогда не было своей стороны кровати. И никто никогда его не ждал — даже собака.

Он лёг в одиннадцать, с замком в руке и в носках с оленями: потом не придётся мёрзнуть. Проснулся от того, что ему в ухо дышит Бруно. В соседней комнате горел торшер. Изабелла сидела на диване с книгой, и на журнальном столике стояли две чашки.

— Ты храпишь, — сказала она вместо приветствия. — Секунд сорок, пока не проснулся.

— Я не храплю.

— Сорок секунд, Зайон.

В ту ночь он составил правила. Это вышло само собой: если не знаешь, как устроена вещь, к ней надо написать инструкцию. Изабелла выдала ему листок из рецептурного блокнота, и он вывел на нём аккуратным почерком человека, который пишет «не погружать в воду» на восьми языках:

Инструкция по эксплуатации друг друга

1. Хозяин спит на диване. Гость появляется в кровати.

2. Гость не кричит. Хозяин не брызгает.

3. Полицию не вызывать. У сержанта Боннара пенсия.

4. Кто уснёт первым — уходит.

5. Не погружать в воду.

— Пятый пункт зачем? — спросила Изабелла.

— Он был в оригинале. Из оригинала нельзя выкидывать пункты.

— А четвёртый? Это же только про гостя. Хозяин может спать сколько угодно.

— Знаю. Но так звучит лучше.

Она прилепила листок магнитом на холодильник, рядом с графиком прививок Бруно. А на следующую ночь принесла ему копию, переписанную от руки зелёной ручкой, — «чтобы было в двух экземплярах, как положено».

Дальше ночи пошли по очереди: его — её — его. И очень скоро выяснилось, что значение имеет только четвёртый пункт.

Гость появлялся в чужой кровати около полуночи и исчезал, как только засыпал снова. Можно было уснуть через десять минут и проснуться дома, как будто ничего не случилось. Сначала так и делали — из вежливости, от неловкости, от усталости.

Потом перестали.

Однажды Изабелла уснула у него под утро посреди спора о том, можно ли считать омлет блюдом или это просто яйца, которым не повезло. Зайон договорил фразу, повернулся — и обнаружил, что объясняет свою позицию пустому пледу. Он ещё минут пять сидел на кухне и почему-то не мог встать.

После этого они начали бороться со сном.

Это было глупо и очень по-детски. Они играли в карты — Изабелла жульничала и не скрывала этого. Варили какао. Читали вслух худшие места из инструкций, над которыми работал Зайон: «Перед началом эксплуатации убедитесь, что вы — это вы». Изабелла рассказывала про пациентов: про мальчика, который соглашался открыть рот, только если она залает; про девочку, которая на каждом приёме делала ей предложение. Она ненавидела слово «зубки» — Зайон узнал это на шестую ночь и больше никогда его не произносил. Он ни разу не поднимался на смотровую площадку над портом, хотя прожил в городе двенадцать лет, — она узнала это на седьмую ночь и долго не могла поверить.

Вещи начали путешествовать. Всё, что держишь в руках, когда засыпаешь, оказывается с тобой. Изабелла однажды уснула, прижимая к груди коробку эклеров из кондитерской у своего дома. Зайон нашёл её у себя в кровати вместе с коробкой и сказал, что это самое романтичное, что для него когда-либо делали.

— Я просто проверяла, работает ли доставка, — ответила Изабелла. — Не обольщайся.

Через две ночи он уснул с зубной щёткой в кулаке — чтобы не просить у неё. Щётка так и осталась у неё в стакане: синяя рядом с зелёной. Ни один из них об этом не заговорил.

Днём они не виделись. Это тоже никто не обсуждал. От Липовой до Каштановой было сорок минут на четырнадцатом трамвае, и оба знали оба адреса. Однажды Зайон доехал до её клиники, постоял у входа, посмотрел, как мама тащит внутрь упирающегося малыша, — и уехал обратно. Однажды Изабелла проехала мимо его остановки, вышла на следующей и долго шла пешком в обратную сторону — к своей.

Днём всё стало бы настоящим. А ночью можно было делать вид, что это просто магия.

На десятую ночь — её — они сидели у него на балконе в половине пятого утра. Она в его куртке, он в её носках с оленями. Внизу проехал первый пустой трамвай.

— Ты так и не вернул мне носки, — сказала Изабелла.

— Я их ношу. Только по ночам. По твоим.

Она ничего не ответила. Потом зевнула — широко, по-детски, — и Зайон вдруг испугался.

— Не спи.

— Почему?

Он не нашёл, что сказать. Она посмотрела на него, и он понял: она бы тоже не нашла.

Она продержалась до рассвета. А потом уснула прямо там, на балконе, положив голову ему на плечо, — и плечо стало лёгким.

6. Неправильный ответ

Перед тринадцатой ночью Изабелла зашла в лавку.

Она не собиралась. Просто шла с работы, и переулок оказался по пути — хотя раньше никогда по пути не был. Колокольчик звякнул. Старуха решала, кажется, всё тот же кроссворд.

— Я хотела спросить, как это работает, — сказала Изабелла.

— Хорошо работает, — ответила старуха, не поднимая головы. — Жалоб не поступало.

— Я не жалуюсь. Я хочу понять. Он загадал девушку. Я загадала… человека. И нас просто… — она поискала слово, — привезли друг к другу?

— Вещи не выбирают, мадемуазель. Вещи доставляют.

— А если бы в тот вечер ключ купила не я? Если бы зашла другая?

Старуха вписала в клеточки слово и только потом подняла глаза.

— Тогда зашла бы другая.

Изабелла вышла и минут десять простояла на углу, не замечая, что опять пошёл дождь.

* * *

Ночь была её — значит, она переносилась к нему. Зайон ждал с какао и новой колодой: старую Бруно сжевал наполовину. Что-то не так, он понял сразу. Она не сказала ни «привет», ни «ты опять в этой футболке», ни что-нибудь про его обои. Села на кухонный диванчик и обхватила колени.

— Можно я спрошу одну вещь? А ты ответишь честно.

— Конечно.

— Если бы ты увидел меня в трамвае. Просто так, без всякой улитки. Ты бы подошёл?

Зайон был переводчиком. Двенадцать лет он отвечал за точность каждого слова, и «наверное» в его профессии было неприличным словом. Если в оригинале написано «не знаю», ты не имеешь права перевести «да».

— Не знаю, — сказал он. — Я в трамвае обычно смотрю в окно. И я ни к кому не подхожу. Я три месяца ходил в одну кофейню и пил капучино с корицей, потому что не мог сказать бариста, что не люблю корицу. Он один раз насыпал её по ошибке, и я…

— То есть нет.

— Я этого не говорил.

— Ты сказал «не знаю». Это и есть «нет», только трусливое.

— Это не одно и то же. Это вообще разные…

— Зайон. — Она смотрела не на него, а на холодильник, где висела инструкция с пятью пунктами. — Нас привезли. Понимаешь? Как посылки. Ты загадал девушку — тебе выдали меня. Могла быть любая. Зашла бы в лавку другая — была бы другая. И ты бы сейчас пил какао с ней и рассказывал ей про корицу.

— Но это ты.

— Потому что так получилось! Не потому что ты выбрал. Ты меня не выбирал. Ты бы на меня в трамвае даже не посмотрел, ты сам сказал.

— Ты меня тоже не выбирала, — сказал он и понял, что это ошибка, ещё до того, как договорил. — Ты меня щёткой встретила.

— Вот именно, — тихо сказала Изабелла.

Она встала.

— Я ухожу.

Она дошла до прихожей и остановилась перед дверью. Постояла. Посмотрела на свои босые ноги, на пижаму, на часы — было без двадцати три. За дверью был чужой подъезд, чужая улица и сорок минут на трамвае, который не ходит до шести. Дома на её подушке спал Бруно, а ключей от собственной квартиры у неё с собой не было.

Уйти отсюда можно было только одним способом.

Изабелла развернулась, прошла мимо него в спальню, легла на его кровать поверх одеяла и отвернулась к стене.

— Выйди, — сказала она. — Я засыпаю.

— Изабелла…

— Выйди на кухню, Зайон. Мне надо уснуть, а когда ты стоишь в дверях, у меня не получается.

Он вышел.

Уснуть со злости невозможно. Изабелла лежала и считала овец, потом зубы — по формуле, сверху справа, все тридцать два, — потом опять овец. С кухни не доносилось ни звука, и это злило ещё больше.

— Ты можешь хотя бы не молчать так громко? — крикнула она через полчаса.

— Извини, — донеслось с кухни.

Прошёл ещё час. Зайон сидел над остывшим какао и слушал, как она ворочается. Потом ворочаться перестали. Он подождал ещё немного, тихо подошёл к двери спальни и заглянул.

Кровать была пуста. На подушке осталась вмятина и чёрная резинка для волос.

Он сел на край кровати и долго держал резинку в руке, как будто и она могла куда-нибудь исчезнуть.

7. Не погружать в воду

Утром Изабелла повела Бруно гулять на набережную. Спала она плохо — и там, и дома — и чувствовала себя так, будто её всю ночь переводили на чужой язык без словаря.

Ключ лежал в кармане куртки. Всю дорогу она сжимала его в кулаке.

Она рассуждала так. Если между ними что-то настоящее, оно останется и без ключа. А если всё держится на латунной улитке за двенадцать монет — значит, ничего и не было. Значит, их просто возили туда-сюда, как посылки. А посылкам не положено ничего чувствовать к тому, кто расписался в получении.

Пятый пункт она помнила наизусть.

Река была серая, тяжёлая, у берега кружились жёлтые листья. Изабелла достала ключ, посмотрела на улитку — и бросила.

Бульк вышел совсем тихий.

И тогда Бруно залаял. Впервые за три года — громко, хрипло, отчаянно, так, что на набережной обернулись все. Он поставил передние лапы на парапет и лаял на воду, туда, где расходились круги.

— Тихо, — сказала Изабелла. — Бруно, тихо. Всё. Всё уже.

Он не умолкал минуты две. Потом сел и посмотрел на неё — без упрёка, просто долго. Так смотрят на человека, который сделал глупость и сам это знает.

* * *

Следующая ночь была его. Зайон лёг в одиннадцать — с замком в одной руке и чёрной резинкой в другой. Пока засыпал, сочинил целую речь: про трамвай, про корицу, про то, что «не знаю» в его профессии означает не «нет», а «требуется уточнение у заказчика».

Проснулся он в четыре утра. В своей кровати. За стеной было тихо.

Он решил, что, наверное, уснул как-то неправильно. Повернулся на другой бок. Уснул снова. Проснулся в семь — опять у себя.

Следующая ночь была её. Он не ложился вовсе. Заварил чай с чабрецом, который она любила, постелил себе на диване, вытряхнул из-под кровати клочья шерсти Бруно, оставшиеся с прошлого раза. Сел на кухне.

Полночь. Час. Три.

В пять он пошёл в спальню и долго стоял над пустой кроватью, как будто от его взгляда что-то могло измениться.

Потом взял бирку от замка и перечитал её — наверное, в двухсотый раз. И только теперь прочёл так, как прочёл бы на работе, а не как человек, который надеется.

«4. Не погружать в воду».

Это был не совет по уходу за изделием. Это была кнопка выключения.

Он вышел на кухню. На холодильнике висела копия их инструкции — та, что Изабелла переписала для него зелёной ручкой. Пятый пункт она тогда обвела. Он думал — в шутку.

Зайон не написал ей. Она не написала ему. Так прошли ещё три ночи. Он выяснил, что разучился спать по ночам: лежал с открытыми глазами и прислушивался, не скрипнет ли кровать, не засопит ли над ухом собака. На четвёртый день он нашёл в ящике с ложками её резинку — вторую, он и не знал, что их две, — и понял, что так дальше нельзя.

Колокольчик над дверью лавки звякнул в половине шестого вечера.

— Мы закрываемся, — сказала старуха.

— Я быстро. — Зайон положил на прилавок замок-улитку. — Это можно починить?

Старуха даже не взглянула на замок.

— Вещь — нельзя. Ключ на дне. Замку теперь только висеть.

— А… — Он не знал, как спросить. — А всё остальное?

Она отложила кроссворд, сняла очки и посмотрела на него — долго, как в первый вечер. Как на подозрительную дыню.

— Молодой человек. Вам две недели привозили человека прямо в кровать. А вы приходите ко мне и спрашиваете, как до неё доехать.

Зайон молчал.

— Вещи доставляют, — сказала старуха. — До порога. Через порог люди ходят сами. — Она надела очки и снова взялась за ручку. — Четырнадцатый трамвай. До Каштановой. Это вам бесплатно.

8. Пешком

Он поехал на следующее утро. В том самом пиджаке — давно высохшем.

Четырнадцатый трамвай шёл через весь город сорок минут, и Зайон впервые в жизни не смотрел в окно. Он смотрел на людей. На каждую темноволосую женщину, на каждую собаку — хотя прекрасно знал, что Изабелла в это время на работе, а Бруно лежит на её подушке. Женщина с таксой дважды поймала его взгляд и пересела поближе к водителю.

На светофоре у моста рядом с трамваем остановилась патрульная машина. Зайон узнал усы раньше, чем лицо. Сержант Боннар тоже его узнал — и медленно опустил стекло.

— Только не говорите мне, — сказал он в открытое окно трамвая, — что вы опять к ней.

— К ней, — признался Зайон. — Но через дверь.

Боннар закрыл глаза и выдохнул так, будто ему вернули четыре месяца жизни.

— Через дверь — это не к нам, — сказал он. — Люк, поехали.

* * *

Детская стоматология на Каштановой была выкрашена в жёлтый. В приёмной стоял аквариум с одной толстой рыбой, по стенам бродили нарисованные жирафы с безупречными зубами, а на маленьких стульчиках сидели маленькие люди и их бледные родители.

— Вы с ребёнком? — спросила девушка за стойкой.

— Нет.

— Взрослый врач через дорогу.

— Мне к доктору Кастелли.

— У доктора Кастелли пациенты до семи лет.

— Я подожду, пока они закончатся.

Девушка посмотрела на него с сомнением, но записала. Зайон сел на синий стульчик, рассчитанный на пятилетнего, и колени оказались почти у подбородка. Мальчик рядом — лет шести, с машинкой в руке — долго его разглядывал.

— Вам тоже страшно? — спросил он.

— Очень.

— Она не больно делает, — утешил мальчик. — Только ругается, если рот не открываешь. И один раз лаяла.

— Лаяла?

— Мне. Чтобы я открыл. Я открыл.

Зайон кивнул. Он вдруг понял, что знает, как она лает, — она показывала ему на седьмую ночь, — и от этого стало и смешно, и страшно одновременно.

Пациенты закончились к часу. Дверь кабинета открылась, и Изабелла в белом халате, с маской на подбородке, сказала в сторону приёмной:

— Следующий.

И увидела его.

Она стояла в дверях секунд пять. Он сидел на синем стульчике, обхватив колени, в высохшем пиджаке, и не знал, вставать ему или нет.

— Проходите, — сказала она наконец. Очень спокойно. Как пациентам.

В кабинете было кресло, а над ним на потолке — нарисованное облако и надпись «ТЫ МОЛОДЕЦ!». Зайон сел в кресло, потому что больше садиться было некуда. Изабелла осталась стоять, прислонившись к шкафу с инструментами.

— Что ты тут делаешь?

— Записался. Почти честно.

— У нас до семи лет.

— В очереди я вёл себя на шесть с половиной.

Она не улыбнулась. Но и не выгнала.

— Я приехал на четырнадцатом, — сказал Зайон. — Сорок минут. И ни разу не посмотрел в окно. Я смотрел на всех женщин с собаками. Одна чуть не вызвала полицию. Потом нам встретился Боннар, и, по-моему, он впервые был рад меня видеть.

— Зайон…

— Подожди. Я переводчик, мне надо договорить, иначе потеряется смысл. — Он взялся за подлокотники. — Ты спросила, подошёл бы я к тебе в трамвае. Я не знаю, что бы я сделал месяц назад. Месяц назад я ещё пил капучино с корицей, которую терпеть не могу. Но я знаю, что сделал сегодня. Я пришёл. Без замка. Через дверь. Меня никто не доставлял — я сам купил билет. — Он помолчал. — Он стоил меньше двенадцати.

Изабелла смотрела на него, и он не мог понять, что у неё в лице. Потом она отвернулась к окну.

— Я выбросила ключ, — сказала она.

— Я знаю. Пятый пункт.

— Я думала: если без него ничего не останется, значит, ничего и не было. Просто магия. Значит, не жалко.

— И?

Она долго молчала.

— Я пятую ночь не сплю, — сказала Изабелла окну. — Ложусь — и жду. Сама его утопила — и жду. Бруно на меня обиделся. Он лаял, представляешь? Три года молчал, а тут… — Голос у неё дрогнул, и она сердито кашлянула. — Это не считается. Я просто плохо сплю.

— Ты говорила, что «не знаю» — это трусливое «нет», — сказал Зайон. — А «я просто плохо сплю» — это тогда что?

Изабелла повернулась.

— Открой рот.

— Что?

— Открой рот. Профессиональная привычка. Я так успокаиваюсь.

Он открыл. Она включила лампу, наклонилась и посмотрела — внимательно, долго, как смотрела, наверное, в сотни детских ртов.

— Прикус идеальный, — сказала она. — Меня это бесит с первой ночи.

— Это комплимент? — спросил Зайон. С открытым ртом получилось «кобплибент».

— Это диагноз.

Она наклонилась ниже — и задела коленом педаль. Кресло с тихим гудением поехало назад. Зайон оказался в горизонтальном положении, лицом к облаку и надписи «ТЫ МОЛОДЕЦ!», а Изабелла, потеряв равновесие, упала на него сверху, и лампа светила обоим в глаза.

Они хохотали так, что в дверь заглянула девушка из приёмной, посмотрела на них и молча закрыла дверь.

А потом Изабелла его поцеловала. Неловко, под лампой, в кресле с облаком. Самый неудобный поцелуй в его жизни — и единственный, который он потом помнил по секундам.

* * *

Вечером он пришёл к ней сам — по лестнице, через дверь, с коробкой эклеров. Бруно встретил его в прихожей. Не залаял, не завилял хвостом — просто привалился к его ногам всей своей тяжестью. Ну наконец-то. Сколько можно.

Замок-улитку Зайон повесил на перила её балкона и защёлкнул. Открыть его теперь было нечем. Это никого не беспокоило.

Они сидели на балконе до трёх, по привычке: пили какао, спорили про омлет, и стоило одному начать клевать носом, второй толкал его в бок.

— Можно спать, — сказала наконец Изабелла. — Ты никуда не денешься.

— В инструкции об этом ничего нет.

— Я её перепишу.

Зайон уснул первым — где-то посередине её фразы о том, что носки с оленями ему, вообще-то, идут. Проснулся в половине седьмого. На том же месте, где уснул. С её головой на плече и Бруно поперёк ног.

Из всего, что случилось с ним за этот месяц, это было самое невероятное.