Коты, бывшие и прочие неудобства

Пролог

Коты появляются в моей квартире в тот же вечер, когда я ухожу с работы.

Я сижу на кухне, на подоконнике, и держу кружку двумя руками, хотя кофе давно остыл и греть об него ладони уже бессмысленно. Заварила я его крепче, чем надо, — я всегда завариваю крепче, чем надо, — и с третьего глотка перестала чувствовать вкус.

Один кот обходит комнату по периметру, вдоль плинтуса, и задерживается в каждом углу. В третьем углу стоит коробка с зимними вещами, которую я собиралась убрать на антресоль ещё тогда, когда они стали не нужны. Второй запрыгивает на стол и садится в полуметре от меня.

— Даже не думайте, — говорю я.

Дымчатый переступает лапами и садится ближе.

Утром я смотрела на руку начальника, которая лежала на спинке моего кресла, и считала расстояние от его пальцев до моего плеча — ладонь, может быть, меньше, и меряла я его так, как меряют то, что нельзя назвать вслух. Днём я написала заявление стоя, у принтера, и нажимала на ручку так, что последняя строчка продавилась на второй лист.

В четыре позвонил Олег. Голос у него был мягкий и домашний.

— Как ты?

— Никак.

Он долго выдыхал в трубку. Так он заканчивает разговоры, которые пошли не по его плану.

Я ставлю кружку на подоконник и смотрю вниз, во двор. Соседка с пятого выгуливает таксу вокруг детской площадки, третий круг подряд. Или четвёртый, я сбилась. У мусорных баков разгружают машину.

Дымчатый сходит со стола на подоконник и ложится между мной и окном, вытеснив кружку к самому краю. Я переставляю кружку к стене.

У меня нет работы, нет планов на завтра и два чужих кота, которых я не просила.

Я не хочу новых отношений.

Не хочу начинать сначала.

Не хочу быть сильной ради галочки.

Я хочу, чтобы меня перестали трогать, проверять, учить жить и решать за меня. Беда в том, что стоит перестать быть удобной, и мир немедленно начинает проверять, надолго ли тебя хватит.

Рыжий заходит на кухню, садится в дверях и смотрит, как я сижу.

— Что, — говорю я ему.

Он не отвечает и не уходит.

Я допиваю холодный кофе и ставлю кружку в раковину, где она задевает тарелку, тарелка звенит, и оба кота поворачивают головы одновременно.

Потом дымчатый спрыгивает с подоконника и идёт к двери — проверять, заперта ли она, насколько я могу судить по его виду.

Я больше не хочу быть чужой самой себе.

С этого всё и начинается.

Глава 1

Будильник звонит вовремя, но я не сплю уже минуту: последнее время просыпаюсь раньше него и лежу с закрытыми глазами, жду.

Нащупываю телефон, нажимаю «ещё пять минут» и кладу его экраном вниз. Через пять минут нажимаю то же самое. Потом ещё раз.

Потом всё-таки сажусь и ставлю ноги на пол, который холодный, потому что батарею включат только к вечеру, а до вечера в этом доме принято мёрзнуть. За окном шумит мусоровоз, у соседей сверху роняют что-то тяжёлое, и больше ничего не происходит.

На кухне первым делом я вижу мусорное ведро, набитое до крышки: вчера я решила, что вынесу его потом, и это «потом», как обычно, не наступило.

— Отлично, — говорю я ведру. — Ты тоже молодец.

Я ставлю чайник, достаю кружку, зачем-то достаю вторую и убираю обратно: доставать две я перестала не сразу и, видимо, ещё не перестала. Кофе получается такой крепкий, что на языке остаётся горечь; я доливаю воды, пробую, морщусь и допиваю до дна.

Кружку я ставлю подальше от края стола, ближе к стене.

Смотрю на часы и зависаю над ними секунд на десять. Или на двадцать. Я никуда не опаздываю.

Обычно в это время я уже стою в прихожей и ищу второй ботинок. Сегодня я стою на кухне с пустой кружкой и слушаю, как гудит холодильник.

Пакет с мусором я опять обхожу, хотя он стоит ровно на дороге и задевает меня по ноге.

В вагоне я встаю у двери и держусь за поручень одной рукой, второй прижимая сумку к боку. На «Полянке» входит мужчина с рюкзаком и задевает меня углом рюкзака, извиняется, я киваю. В тёмном стекле напротив у меня сжаты губы; я разжимаю их и досчитываю до своей станции.

Турникет пропускает меня с третьего раза: карта срабатывает, только если приложить её углом. У лифта кто-то разлил кофе, уборщица ставит жёлтый конус, и я обхожу его по краю.

На экране открыт вчерашний график: четыре отдела, семнадцать строк, и в девяти стоит дата, которую мне пообещали и не дали. Четвёртая строка сверху — отдел, который ни разу на моей памяти не сдал таблицу вовремя, и я до сих пор не знаю, как зовут их начальника: в письмах он подписывается одной буквой.

Начальник появляется у моего стола слишком быстро, минуты через три после того, как я села, — он караулил.

— Как настроение? Настроение сегодня как, а?

— Рабочее.

Он улыбается и подходит ближе, чем нужно, так что я вижу пятнышко на его рукаве.

— А выглядишь… ну, как всегда. Отлично выглядишь.

Я киваю, не поднимая головы, и двигаю мышкой, чтобы экран не гас. Он гаснет всё равно, у этого монитора своё мнение насчёт двух минут, и я жму пробел.

— Там по проекту, это самое, сроки горят, — говорит он. — Сегодня бы задержаться. На часок. Или сколько получится. У тебя же сейчас… свободнее, чем раньше.

Я поднимаю глаза.

— Задерживаться не буду.

Он делает вид, что не слышит, и кладёт руку на спинку моего кресла.

Сначала я смотрю на эту руку — на пальцы, на обручальное кольцо, на расстояние до моего плеча. Потом перевожу взгляд на стол, потом обратно на руку.

— Убери.

Он усмехается.

— Да ладно тебе. Ну чего ты.

Я встаю, и кресло на колёсиках скрипит по ламинату громче, чем я рассчитывала, — оно всегда так скрипело, просто раньше я старалась вставать аккуратно. Хорошо. Пусть слышат в соседнем ряду.

— Убери руку, — повторяю я.

Теперь он смотрит иначе: сначала удивление, потом раздражение. Я только что нарушила негласный договор, по которому я терплю, а он делает вид, что это комплимент.

— Ты чего завелась? Я же ничего такого.

Внутри у меня что-то встаёт на место, и я слышу собственный голос ровным.

— Вот именно. Ты своё «ничего такого» делаешь регулярно.

— Это шутка была. Ты всё не так понимаешь. Не надо так реагировать, — говорит он, и с каждой фразой говорит быстрее.

Я его уже не слушаю.

Я складываю в сумку телефон, документы, ключи, зарядку от наушников и проверяю молнию — спокойно, ровно, не роняя ничего.

— Ты куда?

— Домой.

Пауза.

— Совсем.

Заявление я пишу стоя, на углу стола у принтера, где лежит бумага и где обычно подписывают всё, что нужно подписать быстро. Почерк выходит слишком аккуратным, и это меня злит; я сильнее нажимаю на ручку, от чего последняя строчка продавливается на второй лист.

Я отдаю лист и не жду ответа.

На улице я останавливаюсь в двух шагах от дверей и перекладываю сумку на другое плечо. Ремешок давно вытянулся и съезжает.

Я прохожу два квартала и на третьем сажусь на скамейку у остановки, потому что у меня начинают дрожать колени — так бывает, когда долго простоишь на одном месте и кровь возвращается в ноги, и я объясняю это себе именно так.

Сумка съезжает с колен. Я подхватываю её у самой земли, ставлю рядом и придерживаю ладонью.

На другой край скамейки садится женщина с пакетом из аптеки, достаёт коробочку, читает что-то на обороте, убирает обратно и уходит к переходу. Коробочку она потом достаёт ещё раз, уже на переходе.

Телефон вибрирует во внутреннем кармане. Я лезу за ним двумя пальцами, цепляю ключи и вытаскиваю всё вместе.

Юля.

«Ирка, ты жива?»

Я печатаю одним пальцем, второй рукой придерживая сумку.

«Жива. Ушла. Кажется, навсегда».

Ответ приходит через секунду:

«Ого».

Он дёргается ещё раз, прямо в руке.

Олег.

«Ты правда всё бросила?»

Я читаю сообщение дважды.

— Ну конечно, — говорю я телефону, потому что сказать это больше некому: на остановке я одна.

Экран гаснет сам, и я убираю телефон во внутренний карман, застёгиваю молнию и дёргаю её ещё раз, проверяя.

К остановке подходит четвёртый автобус, стоит с открытыми дверями и уезжает пустым. Водитель смотрит на меня через стекло, я качаю головой.

До конца рабочего дня ещё пять часов, и впервые за шесть лет они не мои.

Я встаю. Иду пешком: автобус едет туда же, только быстрее, а быстрее мне никуда не надо.

Через квартал соображаю, что на столе осталась моя кружка. Белая, с выцветшей надписью про понедельник, которую мне подарили на какой-то корпоратив и которую я так и не полюбила.

Возвращаться за ней я не буду. Пусть стоит.

Глава 2

Дома я снимаю куртку, вешаю её на крючок и стою в прихожей, пока с рукава не перестаёт капать.

Я ставлю чайник, достаю кружку, насыпаю кофе — две ложки, как всегда, хотя сегодня никакого «как всегда» уже нет. Руки делают это сами, и от этого становится немного легче.

Телефон вибрирует на столе и разворачивается на четверть оборота.

Олег.

Я вытираю ладони о джинсы и беру трубку на четвёртом гудке.

— Ну ты чего? — голос у него спокойный, отрепетированный.

— Что именно «я чего»?

— Уволилась. Трубку не берёшь. Мне Юля сказала. Всё нормально вообще?

— Уже да, — говорю я. — Только не начинай.

— Я не начинаю. Я просто переживаю.

Я сажусь на табурет и подтягиваю к себе сахарницу, в которой лежат скрепки.

Мы прожили вместе шесть лет и разъехались три месяца назад, и все эти три месяца Олег звонит так, будто перерыв у нас технический и вот-вот закончится, а я каждый раз отвечаю, чем и поддерживаю в нём эту уверенность.

— Олег, давай честно. Ты звонишь не потому, что переживаешь. Ты звонишь, потому что привык, что тебе всё докладывают.

В трубке становится тихо. Потом он вздыхает.

— Ир, я же… я же не про это. Я про то, что если что — я рядом. Ты знаешь. Что бы там ни было, ты всегда можешь… позвонить хотя бы.

Я перебираю скрепки и раскладываю их на столе по размеру. Больших четыре, маленьких одиннадцать, одна погнутая, её я откладываю отдельно.

— Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Я к тому, что рассчитывать можно. На меня. Вот и всё, что я хотел.

— Спасибо, — говорю я. — Но пока не надо быть рядом. Мне нужно самой.

— Ладно.

«Ладно» у него выходит с нажимом на первый слог, и трубку он не кладёт ещё секунды две. Я отключаюсь первой и ссыпаю скрепки обратно в сахарницу, погнутую тоже.

Чайник щёлкает. Я наливаю кофе, сажусь на подоконник и смотрю вниз. По двору идут люди с пакетами, у каждого есть маршрут; у меня на сегодня маршрута нет. Женщина из соседнего подъезда несёт два пакета в одной руке, а третий прижимает подбородком, и я жду, дойдёт ли она так до двери. Дошла.

К обеду я разбираю нижний ящик в шкафу. Из него выходят: четыре зарядки, две от техники, которой у меня уже нет, старые чеки за ремонт, провод с оплавленным штекером и ключ от квартиры, в которой я жила до Олега. Ключ я узнаю не сразу: сначала думаю, что он от почтового ящика, потом вижу брелок, облезлую божью коровку, и вспоминаю.

Ключ я кладу обратно, чеки выбрасываю, зарядки складываю стопкой и придавливаю коробкой.

Порядок получается условный. Коробка сползает со стопки, я ставлю её ещё раз, боком, и на этот раз она стоит.

Звонок в дверь застаёт меня на середине коридора.

— Открывай, это я!

Юля вваливается сразу всем объёмом: чемодан на колёсиках, рюкзак на одном плече, две переноски и пакет, который она сразу ставит на пол и задвигает ногой к стене.

— В пакет не смотри. Там корм, тряпки и что-то ещё, я сама не помню. А вот это — твои новые соседи.

Я присаживаюсь на корточки к переноскам, из одной на меня смотрят жёлтые глаза, из второй зелёные, и обе морды придвигаются к решётке одновременно, как будто их этому где-то учили. Жёлтые — у рыжего. Зелёные — у дымчато-серого, который светлее к животу и линяет, судя по решётке, круглый год.

— Феликс и Персик, — говорит Юля, отцепляя рюкзак. — Две недели. Я предупреждала. Отпуск.

Феликс издаёт короткое недовольное «мрр» и толкает дверцу лбом. Персик молчит и смотрит поверх моего плеча, в глубину коридора.

— Они сложные? — спрашиваю я.

— Относительно. — Юля показывает пальцем на Феликса. — Этот умеет открывать дверь в подъезд. Лапой и весом. Потом будешь ловить его по этажам. А Персик ворует хлеб. Просто потому что может.

Она открывает обе переноски и отступает на шаг.

Коты не вылетают. Они выходят по очереди, Феликс первым, и идут на кухню, не оглядываясь. Персик по дороге останавливается у стула, запрыгивает на него и садится.

Юля проходит следом, оглядывает кухню тем взглядом, которым осматривают чужую квартиру люди, считающие, что имеют на это право, и трогает пальцем чистую плиту.

— У тебя тут монашеская тишина. Идеально для интровертного ретрита. Точно не передумала? Могу отвезти их маме. Могу. В смысле, могу, но ты скажи сейчас, потому что такси уже внизу.

— Оставляй, — говорю я. — У меня как раз… в графике пустота. Много пустоты.

Она подходит и обнимает меня одной рукой, быстро и крепко, второй придерживая лямку рюкзака, который к этому моменту уже наполовину сполз с плеча.

— Ты держись, ладно? Я знаю, ты умеешь. Но если что — можно и не уметь.

— Я справлюсь. Особенно если не придётся никому это доказывать.

Юля кивает, целует меня в щёку, подхватывает чемодан и уже в дверях оборачивается:

— Такси ждёт. Персик, не рушить тюль. Феликс, не строить революцию. Ирка, пиши.

Дверь закрывается. Колёсики чемодана стучат по ступенькам — четыре этажа, лифт у нас едет со скоростью пешехода, — потом хлопает подъездная дверь, и стук уходит во двор.

Я поворачиваю ключ дважды и дёргаю ручку.

В пакете оказываются: полтора килограмма корма, две миски, пластиковый совок, четыре пакета наполнителя и свёрнутое вафельное полотенце. Лоток Юля забыла.

Миски я расставляю на кухне у батареи, потому что больше их поставить некуда: кухня у меня такая, что два кота и две миски — это уже планировка. В одну насыпаю корм, во вторую наливаю воду из-под крана. Феликс приходит на звук, опускает морду в миску и тут же поднимает, оглянувшись на меня.

— Ешь, — говорю я.

Он ест. Персик спрыгивает со стула, обходит миску по дуге и садится в дверях, откуда видно и меня, и коридор.

Я сажусь на пол, спиной к шкафу, и вытягиваю ноги.

— Официально — добро пожаловать.

Феликс доедает и уходит на подоконник. Персик остаётся в дверях.

Глава 3

Феликс сбегает в восемь утра, через щель шириной в ладонь, которую я оставила открытой на две секунды.

Я как раз собралась быть ответственным человеком и вынести мусор — тот самый пакет, который стоит у двери со среды, подтекает на линолеум и каждый день напоминает мне о себе ровно в тот момент, когда выносить его уже поздно. Чайник на плите, кружка на столе, тапки на ногах. Я беру пакет, поворачиваю ручку и в эту секунду слышу телефон.

Номер незнакомый, три девятки на конце — банк или доставка. Я возвращаюсь на кухню, чтобы не разговаривать в подъезде, и ставлю пакет у порога.

В трубке молчат, потом дают отбой. Перезванивать я не буду: если банк — перезвонит сам, если доставка — тем более.

Чайник щёлкает. Я наливаю кофе, делаю первый глоток и только тогда смотрю под стол, где Феликс спит с шести утра на сложенном вчетверо вафельном полотенце.

Полотенце пустое, с вмятиной посередине, и ещё тёплое.

Я проверяю за занавеской, под кроватью, в шкафу с постельным бельём и за стиральной машиной, куда он не влезет при всём желании, но проверить надо, иначе потом окажется, что именно туда он и влез. Персик сидит посреди кухни, подняв заднюю лапу, и умывается, не прерываясь на моё имя.

— Феликс.

Персик опускает лапу и смотрит на меня жёлтыми глазами, в которых нет ни одной новости.

В прихожей дверь стоит на ладонь от косяка. Я толкаю её, и она уходит внутрь: замок не защёлкнулся.

— Великолепно, — говорю я порогу.

В подъезде пахнет пылью и чужим ремонтом, и лампочка на площадке мигает через раз с прошлого месяца. Я спускаюсь на пролёт вниз, поднимаюсь на два вверх, заглядываю в нишу с почтовыми ящиками. Пусто.

— Феликс? Феликс, ну.

Голос у меня получается вежливый и просительный, как у человека, который пришёл за долгом и уже понял, что ничего не получит.

Он сидит у лифта, подогнув хвост, и ждёт кабину с выражением пассажира, которому обещали бизнес-класс, а лифт, между прочим, стоит на девятом и никуда не торопится.

— Иди сюда.

Он не двигается. Я делаю шаг — он отступает на полступеньки и снова садится, выдержав ровно то расстояние, на котором меня можно не воспринимать всерьёз.

Внизу хлопает подъездная дверь. Феликс срывается с места и уходит вниз по лестнице тремя длинными прыжками.

— Да стой ты!

Я бегу следом в тапках, которые после стирки стали на размер меньше, в халате и без ключей. На пролёте между четвёртым и третьим он устраивается между прутьями перил и начинает смотреть в окно, за которым ничего нет, кроме мусорных баков и тополя.

— Просто утро мечты, — говорю я вслух и отдираю тапок, который остался на ступеньку выше. Подошва липнет: тут кто-то что-то пролил и не вытер.

— Он у вас часто так?

Голос идёт сверху и звучит без раздражения и без усмешки. Я оборачиваюсь.

Мужчина стоит на площадке четвёртого — на моей же, — в расстёгнутой куртке, с ключами в руке. Два ключа на кольце, больше ничего. Он смотрит на кота, а не на меня, и смотрит так, как смотрят на знакомую вещь.

— Нет, — отвечаю я. — То есть да. Обычно тише.

Он кивает, скорее себе, спускается на три ступеньки, приседает на корточки и щёлкает пальцами один раз.

— Иди.

Феликс идёт.

Не ко мне. К нему. Спокойно, не торопясь, с видом человека, который сам так решил ещё вчера.

Мужчина подхватывает его под грудь, одной рукой, не сюсюкая и не делая из этого события, и протягивает мне.

— Держите.

Я прижимаю кота к груди. Он тут же начинает извиваться и бить задними лапами в воздух, оскорблённый тем, что свободу отменили.

— Спасибо, — говорю я. — Он… не мой. Временно.

— Нормальный кот.

Его взгляд скользит по моим тапкам, по халату, по завязке, которая волочится по ступеньке, и возвращается к Феликсу. Без оценки, как проверяют комплектность.

— Это тоже временно, — уточняю я.

Он усмехается краем рта и уходит вниз, и подъездная дверь внизу закрывается без хлопка: он придерживает её ладонью.

Я поднимаюсь, захожу и закрываю дверь до щелчка, а потом ещё раз дёргаю ручку на себя.

Феликс вырывается в прихожей и уходит на кухню, задев хвостом пакет с мусором. Персик по-прежнему сидит на своём месте и провожает его взглядом человека, у которого всё получилось.

— Соучастник, — говорю я Персику.

Кофе за это время остыл до комнатного. Я выливаю его в раковину, ставлю чайник заново и опираюсь ладонями о столешницу, пока в горле не перестаёт стучать. Столешница у края отходит от стены, и туда всё время что-то закатывается.

На столе лежит телефон экраном вверх. Сообщение от Олега: «Ты правда всё бросила?» — второе за два дня, слово в слово. Я открываю, пролистываю до конца и кладу телефон обратно лицом в стол.

Персик запрыгивает на стол и садится рядом с кружкой, вплотную, и смотрит на неё, пока я не отодвигаю.

— Ты хотя бы из подъезда не сбегаешь. Пока.

Он моргает медленно, в два приёма, как моргают коты, когда считают разговор законченным.

Часы на плите показывают двадцать минут девятого, и это значит, что в прежней жизни я бы сейчас выходила из метро. Я стою посреди кухни в халате, с растрёпанными волосами, с чужим котом на батарее и с пакетом мусора у двери.

Взрослая женщина бегала по подъезду за котом, который ей не принадлежит, и объясняла незнакомому мужчине, что это временно, — и объясняла дважды, что хуже всего.

Имени его я не спросила.

И спрашивать не собираюсь.

Пакет с мусором всё ещё стоит у двери. Я выношу его наконец, в халате и в тапках, и на обратном пути проверяю замок дважды.

Глава 4

Кофе заканчивается раньше, чем я успеваю почувствовать вкус, — я пью его быстро с тех пор, как перестала завтракать на бегу, и от привычки бегать осталась только скорость.

Феликс лежит на батарее, вытянувшись во всю длину так, что хвост у него свисает до пола, а Персик сидит под столом и смотрит в одну точку на плинтусе, где, насколько я вижу, ничего нет.

Я проношу кружку в раковину, возвращаюсь, сажусь, встаю, прохожу до окна и обратно, и на третьем круге задеваю плечом дверь спальни, останавливаюсь и стою перед ней, держась за ручку, хотя заходить туда мне не нужно.

Мысль о вчерашнем соседе приходит без формы — так бывает, когда точно знаешь, что забыла что-то важное, и не можешь вспомнить что, и ходишь весь день с этим ощущением, пока оно само не пройдёт.

Я открываю ноутбук. Экран светится пустотой, и я закрываю его через минуту — не до конца, потому что между половинками застряла крошка. Включаю телевизор, сразу убираю звук и ловлю себя на том, что слежу за губами ведущей.

Телефон на столе оживает.

Олег.

Я смотрю на экран и кладу телефон обратно. Он звонит снова, потом ещё раз.

Я беру трубку.

— Ты где? — без приветствия.

— Дома.

— И что ты там делаешь?

Я оглядываюсь. На столе крошки, в раковине кружка, под столом кот.

— Сейчас? Ничего.

— Ты понимаешь, что у тебя сейчас… ну, вообще-то сложный период, — голос у него становится плотнее. — Ты одна. Без работы. Я же вижу.

— Олег, давай без этого.

— Я не без этого. Я переживаю. Ты опять всё на эмоциях.

Я молчу и смотрю, как Персик двигает хвостом по полу. Раз. Ещё раз.

— Я уволилась, — говорю я. — Это моё решение.

Он молчит ровно столько, чтобы я успела пожалеть, что ответила.

— Тебе просто тяжело одной, — говорит он мягче. — Ты опять думаешь, что справишься.

— Я справлюсь, — отвечаю я автоматически, и на слове «справлюсь» голос у меня садится.

— Вот. Ты всегда так. Сама. А потом…

— Мне сейчас не нужен этот разговор.

— Конечно, — холодеет он. — Когда разговор был нужен, ты ушла.

Я нажимаю «завершить» и сую телефон в карман халата. Карман у халата с дыркой в углу, телефон каждый раз норовит уйти в подкладку, и каждый раз я думаю, что зашью.

Через несколько секунд под ладонью коротко дёргается — сообщение. Я не переворачиваю.

Я иду в ванную, включаю горячую воду и подставляю под струю ладони, и держу их там, пока кожа не краснеет и пальцы не перестают слушаться.

Потом закрываю кран и вытираю руки о полотенце, которое висит здесь с прошлой недели.

Когда я возвращаюсь на кухню, Феликс уже сидит на столе и смотрит в окно. Я протягиваю руку, чтобы согнать его, и останавливаюсь на полдороге.

В подъезде тот мужчина смотрел не на меня, а на кота. Обычно сначала смотрят на меня, и по лицу видно, как складывается сумма. Он посмотрел на кота, потом на мои тапки, потом снова на кота.

Я трясу головой и открываю форточку.

— Всё, — говорю я вслух.

Коты не реагируют. Феликс перекладывает лапу, Персик выходит из-под стола и садится у миски.

Я сажусь за стол, всё-таки открываю сообщение от Олега, пролистываю до конца и закрываю, не дочитав.

Потом пишу Юле:

«Один из твоих котов сбежал. Поймали. Всё нормально».

Ответ приходит почти мгновенно:

«Я знала, что он что-то устроит».

Я усмехаюсь и кладу телефон на стол рядом с кружкой. Потом отодвигаю его к сахарнице, на расстояние вытянутой руки. Феликс спрыгивает со стола на подоконник, и от толчка телефон едет обратно ко мне. Я отодвигаю его снова и ставлю сверху сахарницу, чтобы не ездил.

Сегодня я не обязана отвечать сразу.

Телефон под сахарницей всё равно дёргается: Юля прислала фотографию моря с подписью «завидуй», и я не завидую, а убираю сахарницу и ставлю телефон на зарядку.

Глава 5

В начале шестого что-то будит меня само, без будильника. Я переворачиваюсь на другой бок и через десять минут всё равно встаю.

В коридоре я задеваю плечом куртку, она сползает с крючка, и я поднимаю её с пола. Крючок я вкрутил в первый день, на глаз, и на нём висит только то, что легче куртки. На рукаве, у локтя, светлая кошачья шерсть — три или четыре волоска. Я снимаю их и стряхиваю с пальцев.

Вчера этот кот сидел между прутьями перил и смотрел на меня с претензией, а его хозяйка стояла ниже, на пролёте, в халате и в тапках, которые ей малы. Халат был синий. Или серый, я не разглядывал, я разглядывал кота.

«Он… не мой. Временно».

И потом почти тем же тоном:

«Это тоже временно».

Я вешаю куртку обратно, проверяю, держится ли крючок, и иду на кухню.

Там пахнет новой мебелью и картоном, и запах этот держится третью неделю, хотя картон я почти весь вынес. Наливаю воду в чайник, ставлю его и открываю окно. Во дворе выезжает первая машина, сдаёт назад дважды и всё равно задевает бордюр.

Чайник щёлкает. Я насыпаю кофе прямо в кружку, заливаю кипятком, и половина гущи всплывает и остаётся плавать сверху, потому что ситечка у меня нет и, судя по темпам переезда, не будет. Пью стоя, у подоконника; гуща лезет на зубы.

Телефон на столешнице ползёт к краю и останавливается.

Роман.

— Да.

— По четвергу сроки сдвигаются, — говорит Роман. — Я перенёс на вторник, они согласились. Сейчас не лучшее время для резких движений.

— Я не двигался.

— Ты стал менее доступным. Мы так не договаривались.

— Я занят.

— Мы все заняты. Вопрос в приоритетах.

Я смотрю во двор. На детской площадке со вчера стоит чей-то самокат, и его до сих пор никто не забрал.

— Надо увидеться, — говорит Роман. — Лучше сегодня.

— Хорошо.

Я отключаюсь и кладу телефон на столешницу экраном вниз.

Открываю ящик. Приборы лежат в плёнке, перетянутые резинкой. Я достаю вилку, верчу её в руке и кладу обратно: распаковывать набор ради одного завтрака глупо.

Есть всё равно не хочется. Я открываю приложение, листаю до того места, где заказывал в прошлый раз, и заказываю то же самое, не читая, что это было.

Пока жду, вскрываю коробку с книгами и ставлю их на полку без порядка, корешками наружу. Две книги оказываются одной и той же: я купил её дважды, с разницей в год, и оба раза не дочитал. Полка заполняется на треть.

Экран загорается снова.

Кристина.

«Ты где? Ты опять молчишь».

Я не отвечаю и возвращаюсь к коробке.

Доставка приезжает за двадцать минут. Курьер звонит дважды: сначала «я на месте», потом «а вход у вас где, тут шлагбаум». Я выхожу к нему без куртки.

— Подъезд с торца, — говорю я. — Где шлагбаум, там и есть.

— А. Вижу.

Он отдаёт пакет и уезжает, не дожидаясь, пока я посмотрю, что внутри. Ем из контейнера стоя, у той же столешницы, и ставлю контейнер в раковину.

Перед выходом проверяю карманы: ключи, телефон, кошелёк. У двери задерживаюсь и прислушиваюсь к площадке.

За соседней дверью что-то падает, потом там смеются — коротко, один раз.

Я стою ещё секунды три. Потом закрываю свою дверь, проверяю её на себя и спускаюсь вниз через ступеньку; на втором этаже вспоминаю, что окно на кухне открыто, и не возвращаюсь.

Глава 6

Персик исчезает ближе к полудню.

Я замечаю это не сразу: сначала оглядываюсь на пустой стул, потом на пустой подоконник, потом иду считать котов по комнатам.

Феликс спит на подоконнике, вытянув лапы. Я трогаю его ухо — тёплое, — и он дёргает усом, не просыпаясь.

— Персик, — зову я.

Тишина.

Я обхожу коридор, заглядываю в ванную, открываю шкаф с постельным, поднимаю покрывало и смотрю под кровать, где, кроме пыли и одной гантели, никогда ничего не было. Отодвигаю шторку душа — уже из принципа, — и два кольца соскакивают со штанги. Я вешаю их обратно, хотя сейчас не до колец.

Нигде.

— Прекрасно, — говорю я вслух, потому что разговаривать с котами я начала быстрее, чем готова признать. — Один побегал для разминки, второй решил не отставать.

На кухне я беру пакет с кормом и трясу им над миской, потому что на этот звук приходят даже те, кто притворяется мёртвым.

Приходит Феликс, садится у миски и смотрит на пакет. Не тот кот.

Я проверяю входную дверь, которая закрыта на два оборота, как я её и оставила, окна тоже закрыты, потому что с утра холодно, и остаётся, стало быть, балкон.

На балконе пусто, и я всё равно осматриваю ящик с инструментами, который стоит там с прошлого лета, заглядываю за старую сушилку и, придерживаясь за перила, высовываюсь посмотреть вниз, хотя смотреть вниз с четвёртого этажа мне не хочется совершенно.

Потом спускаюсь на этаж ниже и звоню соседке, у которой в подъезде всегда пахнет укропом — не иногда, а всегда, в любое время года, и что она с этим укропом делает, я так и не выяснила.

Она открывает и придерживает дверь ногой, потому что руки у неё в чём-то мокром и она держит их на весу.

— Персика не видели? Рыжий, с характером.

— Рыжий?

— Ну. С характером.

— Неа. У меня сегодня всё спокойно. У меня вообще спокойно, я борщ варю. Вам, кстати, свёкла не нужна? Я три кило взяла, куда мне три кило.

— Нет, спасибо.

— Ну смотрите.

Дверь закрывается аккуратно, но с намёком: если ещё раз, то уже без укропа.

Я поднимаюсь обратно, открываю шкаф второй раз и перекладываю стопку простыней, хотя уже знаю, что кота там нет, и знала это ещё в первый раз.

— Персик.

Кота нет. Есть Юлина зарядка, которую она искала при мне по телефону в прошлый вторник.

— Зато вот, — говорю я Феликсу. — Зарядка.

Феликс поднимает голову.

— Тебе неинтересно, я поняла.

Зарядку я кладу на тумбочку, где она немедленно теряется среди моих.

— Все сбегают, — сообщаю я в пустой коридор. — Олег, работа, планы, привычная жизнь. Теперь коты. Что дальше? Холодильник оформит командировку?

Холодильник как раз включается и начинает гудеть громче обычного.

— Вот именно.

На экране висит пропущенный от Юли, и я перезваниваю, зажимаю телефон плечом и продолжаю искать, потому что стоять на месте и разговаривать я сейчас не могу.

— Только не паникуй, — начинает она. — То есть паникуй, но не сильно.

— Уже поздно.

— Что, опять?

— Угадаешь, кого не хватает?

Пауза.

— Только не Персика…

— Персика.

— Я же говорила, его нельзя выпускать. Он из тех, кто сначала делает, а потом даже не жалеет.

— Спасибо. Поддержка уровня «мать года».

— Ты на него кричала?

— Нет. Я с ним вообще как с человеком.

— Вот. Он из таких, которые уходят молча. И обидно.

— Прекрасно. Я ещё и виновата.

— Найдётся, — говорит Юля. — Рыжие возвращаются.

— Это ты про кота или философствуешь?

— Пока не решила.

Я сажусь на край ванны и перекладываю телефон в руку. Край холодный, и это, как ни странно, помогает.

— Ладно. Если что — сообщу.

— Он не из теряющихся, — добавляет она. — Просто проверяет границы.

— Идеально. Именно этого мне сейчас не хватало — проверок границ от временно прописанных котов.

Юля смеётся и отключается.

Я снова выхожу на балкон и перегибаюсь через перила дальше, чем следует.

Он там.

Только не на моём балконе, а на соседском, через полтора метра бетона и пустоты.

Сидит у самых перил, подобрав хвост, и смотрит во двор.

— Персик.

Он поворачивает голову, смотрит на меня и отворачивается обратно.

Я оцениваю расстояние — полтора метра, четвёртый этаж, тапки после стирки на размер меньше, — и даже если я внезапно обрету способности человека-паука, выглядеть это будет сомнительно, особенно со стороны двора, где как раз кто-то курит.

Значит, сосед.

Я возвращаюсь в квартиру, смотрю на футболку с пятном от вчерашнего соуса и иду переодеваться, но на полдороге разворачиваюсь, потому что, пока я переодеваюсь, он успеет перебраться ещё куда-нибудь, и тогда переодевание окажется единственным, чего я сегодня добилась.

В коридоре я останавливаюсь у соседней двери и поднимаю руку к звонку.

Рука зависает. Звонок у него, кстати, без кнопки: пластина и два провода, въехал и не починил.

Постучать почти незнакомому мужчине с фразой «у вас на балконе мой кот» — это начало романтической комедии, а я в футболке с пятном и в тапках, которые мне малы.

— Великолепно, — бормочу я. — Мой социальный пик.

И стучу.

Глава 7

Дверь открывается не сразу.

Я успеваю трижды пожалеть, что вышла в коридор, и придумать запасной вариант на случай, если он не откроет: сделаю вид, что перепутала этажи, благо этажи у нас одинаковые до последней трещины на плитке.

Щёлкает замок.

— Да?

Он смотрит на меня спокойно, придерживая дверь ладонью.

— У меня кот, — говорю я. — То есть не у меня. У вас. Мой кот у вас на балконе. Рыжий, с характером. И, кажется, считает балкон своим.

Он поворачивает голову в сторону комнаты.

— А, этот, — произносит ровно.

«Этот» мне не нравится: значит, они уже знакомы.

— Можно? — киваю я внутрь.

— Заходите.

Я вхожу и останавливаюсь сразу за порогом. Квартира новая: на столе ни следа, книги на полке стоят так, что их явно поставили сегодня и не по порядку, в углу коробка, заклеенная скотчем крест-накрест, и на ней маркером написано «кухня», хотя стоит она в комнате.

Персик сидит на балконе спиной к нам, хвост обёрнут вокруг лап.

— Ну конечно, — говорю я. — Одной территории ему мало.

— Расширяется, — отвечает сосед и выходит на балкон первым.

Персик оборачивается, видит движение и решает, что началась игра, после чего уходит под стол, оттуда под кресло, оттуда снова на балкон, и делает это без единого лишнего движения, как делают коты, которые никуда не спешат.

— Он думает, что мы играем, — говорю я.

— Я понял.

Он заходит с одной стороны стола, я с другой. Персик пропускает нас обоих и садится на подоконник, между горшком без цветка и стопкой каких-то бумаг.

Я тянусь к нему, он спрыгивает, бумаги съезжают, и половина уходит на пол веером, причём веером ровным, как будто их кто-то так и разложил.

— Извините.

— Не трогайте, я потом.

Он всё-таки наклоняется и собирает верхние листы, а я в это время загоняю Персика в угол между шкафом и стеной. Кот разворачивается и уходит у меня между ног.

Мы дважды почти сталкиваемся. Я отступаю на шаг и задеваю стул, стул проезжает по полу.

— Простите.

— Всё нормально.

— Он вообще спокойный, — зачем-то объясняю я. — Просто иногда думает, что мир ему задолжал.

— Понимаю.

Персик останавливается посреди комнаты, садится и смотрит на нас обоих.

Сосед наклоняется и берёт его под грудь. Без «кис-кис» и без ловкости охотника — просто берёт.

Кот не сопротивляется.

— Держите.

Я принимаю рыжего предателя. Он тут же начинает урчать, громко, на всю комнату.

Кот найден. Я стою с ним посреди чужой комнаты и не знаю, куда деть руки, потому что обе заняты котом.

— Спасибо. Извините за вторжение.

— Ничего. Балкон я часто держу открытым.

— Прекрасно. Значит, это не последний визит. Он любит проверять границы.

— Учту, — он чуть улыбается.

Мы оба молчим. Персик урчит за двоих.

— Максим, — говорит он.

— Ирина. Ира, — добавляю я зачем-то.

Он кивает.

Я перехватываю кота поудобнее и поворачиваюсь к выходу, и в этот момент на столе загорается экран его телефона. Входящий. Он смотрит на экран, не переворачивает телефон и не берёт трубку, и экран гаснет сам, успев показать, что звонят долго.

Я смотрю на кота, чтобы не смотреть на телефон, а кот смотрит на телефон.

— Ладно, — говорю я. — Буду держать рыжего в рамках.

— Удачи.

В подъезде тихо. До своей двери я дохожу за шесть шагов и только там понимаю, что всё это заняло минут десять, не больше, хотя по ощущению должно было занять полдня.

Персик продолжает урчать. Ключи я достаю из кармана, не выпуская его, и он воспринимает это как личное оскорбление.

— Ты невозможен, — говорю я ему и закрываю дверь на два оборота.

Он смотрит тем самым взглядом: «Я знаю».

Феликс встречает нас в коридоре и обнюхивает Персика от морды до хвоста — долго, обстоятельно, с обеих сторон. Потом разворачивается и уходит на кухню первым.

Глава 8

Дверь за ней я придерживаю, чтобы не хлопнула, и потом стою в прихожей, пока в подъезде не стихают шаги.

Потом иду в комнату. Балкон открыт, из него тянет холодом. Я закрываю дверь, замок щёлкает сухо.

На полу у порога лежит светлая шерстинка, через шаг вторая, и я подбираю обе, растираю между пальцами и выбрасываю в ведро, хотя выбрасывать там, по большому счёту, нечего.

Балкон приоткрываю снова, на ладонь.

На столе загорается экран.

Роман.

Я наливаю воды, выпиваю полстакана и только потом беру трубку.

— Да.

— Ты дома?

— А где ещё.

— Нам нужно встретиться. Сегодня.

— Мы договорились.

Он молчит. Ему не нравится, когда отвечают спокойно.

— Максим, сейчас не время отвлекаться.

— Я отвлёкся на кота.

— Я не про кота.

— А я про кота.

Секунда тишины.

— Просто не теряй… ну. Фокус, — говорит он наконец.

— Не терял.

Я отключаюсь первым и ставлю стакан в раковину, рядом с утренним контейнером. Пластик изнутри липкий.

Я выкидываю контейнер, мою стакан и вытираю руки о полотенце.

Сажусь на диван, который слишком мягкий и который я выбирал по фотографии, поэтому встаю через полминуты. Прохожу по комнате два круга, останавливаюсь у полки и переставляю две книги корешками в одну сторону.

На балконе, у самых перил, остался отпечаток — кот сидел там достаточно долго, чтобы на пыли остался круг. Я стираю его ладонью и вытираю руку о футболку.

Она сказала «прекрасно» и посмотрела на меня так, что я проверил, застёгнута ли рубашка.

Я открываю ноутбук и загружаю таблицу. Правлю две цифры в третьем столбце, пересчитываю сумму, возвращаю первую цифру обратно. Название у файла такое, что искать его я буду по дате, а не по имени.

Через пару минут я замечаю, что смотрю не в экран, а в отражение в стекле балконной двери.

— Ну да, — говорю я себе. — Отличный фокус.

Телефон оживает. Кристина.

Я печатаю: «Занят. Позже наберу», отправляю и уношу телефон в прихожую, в карман куртки.

Возвращаюсь, закрываю ноутбук и ставлю его на полку, к книгам.

В семь я спускаюсь к машине, потому что Роман прислал адрес, а до этого адреса сорок минут по вечерним, и это если не встать на мосту. В лифте едет женщина с коляской, и я придерживаю дверь, пока она выкатывает коляску через порог.

Разговор с Романом занимает час и ничего не меняет. Он говорит про сроки, я отвечаю, что сроки прежние; он говорит «мы же команда», я допиваю остывший чай и прошу счёт. Счёт несут долго, и последние десять минут мы молчим, глядя в разные стороны зала.

— Ты стал жёстче, — говорит он у выхода.

— Я стал короче.

Обратно я еду в правом ряду и никого не обгоняю, а во дворе стою в машине ещё минуты три, прежде чем заглушить двигатель.

В подъезде пахнет чужим ужином. За соседней дверью бубнит телевизор, и сквозь него слышно, как разговаривают с котом: слов не разобрать, но интонация такая, какой говорят с тем, кто точно не ответит.

Я открываю свою дверь и приоткрываю балкон ещё на ладонь.

Глава 9

Персик отправляется на пол сразу за порогом и садится посреди коридора с таким видом, будто это он меня принёс.

Потом начинает умываться: сначала лапу, потом за ухом, потом снова лапу.

— Спасибо, — говорю я.

Он не отвлекается.

Я иду на кухню и ставлю чайник, и только там выясняется, что всё это время я держала кота двумя руками, прижав к себе, отчего у меня затекло левое плечо.

Из комнаты доносится скрип: Персик залез на стул и оттуда на стол.

Звонит телефон.

Олег.

Я смотрю на экран, даю ему прозвонить дважды и беру трубку.

— Да.

— Ты решила вообще не выходить на связь? — без приветствия.

— Я была занята.

— Чем?

Чайник начинает гудеть, и я отхожу с телефоном к окну.

— Котов спасала.

Пауза.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Он выдыхает в трубку.

— Ира, ты уволилась. Ты дома целыми днями. И при этом с тобой невозможно… Поговорить с тобой невозможно.

— Мы сейчас разговариваем.

— Ты понимаешь, что это ненормально?

— Что именно? Коты или увольнение?

— Всё вместе.

Я собираю пальцем крошки со стола в кучку и ссыпаю их в ладонь. Половина мимо.

— Если хочешь поговорить — говори. Только без сценария, где я обязательно разваливаюсь.

— Я не пишу никаких сценариев, я просто беспокоюсь, и если бы ты хоть раз…

— Ты всегда «просто беспокоишься», когда теряешь контроль.

Он замолкает. В трубке слышно, как у него работает телевизор и кто-то там смеётся.

— Ты с кем-то?

Персик спрыгивает со стола и приземляется на все четыре сразу.

— Что?

— Ты трубку не берёшь. Странно себя ведёшь. Я спрашиваю нормально.

— Нормально — это когда ты готов к любому ответу.

— Я готов.

Чайник щёлкает, я наливаю кипяток мимо кружки, задеваю её костяшками и обжигаю палец — не сильно, но так, что дальше разговор идёт уже под холодной водой.

— Чёрт.

— Вот видишь.

— Я обожглась, Олег.

Я сую палец под холодную воду и держу его там. Вода шумит, и я не слышу, что он говорит следующие несколько секунд.

— …и поэтому тебе тяжело одной, — доносится, когда я убавляю воду.

— У меня два кота и чайник с характером.

— Ира.

Я жду.

— Я не враг тебе.

— Я знаю. Но и не спасатель.

Он долго выдыхает — так он всегда делает, когда понимает, что дальше будет не по его.

— Ладно. Делай как знаешь.

— Спасибо.

Я нажимаю «завершить» и кладу телефон экраном вниз.

— Вот так, — говорю я пальцу, который всё ещё под краном.

Палец под холодной водой краснеет и перестаёт дёргать. Я закрываю кран и вытираю руку о полотенце.

Лоток Юля так и не привезла, а коробка, которую я приспособила в первый вечер, продержалась ровно два дня.

Я достаю из-под раковины пластиковый таз, в котором последний раз замачивала шторы и который с тех пор стоит там без дела. Таз великоват, но другого нет. Пакет, которым я его выстилаю, рвётся на сгибе, и я беру второй.

Наполнитель идёт из мешка сразу весь, я не успеваю наклонить обратно, и половина мешка оказывается в тазу, а горсть — на плитке. Веник стоит за стиральной машиной, достать его можно только боком, и я решаю, что подмету потом.

— Отлично.

Персик приходит на шорох ещё до того, как я ставлю таз к стиральной машине, обнюхивает край, забирается внутрь и разгребает наполнитель двумя лапами так, что крупинки летят мне на босые ноги и потом обнаруживаются по всей квартире.

— Это временно, — говорю я ему, и говорю это уже второй раз за два дня: в первый раз — соседу на лестнице, и тогда речь шла о Феликсе.

Он выходит и идёт по коридору, оставляя белую дорожку до самой кухни.

Я иду за ним и по дороге подбираю совок, которым так и не подмела. Феликс наблюдает со стиральной машины, свесив хвост, и когда я прохожу обратно, трогает лапой мои волосы.

На рукаве у меня остались две светлые шерстинки, и я снимаю их и щёлкаю пальцами над ведром, хотя за сегодня делаю это уже третий раз.

— Всё, — говорю я вслух. — Это просто балкон.

Телефон на столе дёргается и замолкает.

Юля.

«Ну? Рыжий революционер дома?»

Я печатаю:

«Сидел на чужом балконе. Вернулся с чувством собственного достоинства».

Ответ приходит быстро:

«Я же говорила. Он проверяет границы».

Я смотрю на дверь, за которой в шести шагах живёт человек с открытым балконом.

— Отличная компания, — бормочу я. — Один проверяет границы, второй проверяет меня.

Феликс зевает во весь рот, показывая клыки, и укладывается на батарею.

— Двое, — говорю я ему. — Вас двое, а достаётся мне.

Он закрывает глаза раньше, чем я договариваю.

Чай я допиваю холодным и мою кружку, а горсть наполнителя всё-таки заметаю — не веником, а тряпкой, потому что за стиральную машину так и не лезу.

Глава 10

Я сталкиваюсь с ним у лифта.

Я иду выбрасывать мусор, на этот раз дважды проверив дверь, и на повороте задеваю его пакетом по колену, а пакет снизу подтекает, и на плитке остаётся тёмная капля, которую я замечаю раньше, чем он.

— Извините.

— Ничего.

Он отступает на полшага и смотрит на каплю. Я перехватываю пакет второй рукой, снизу.

— Доброе утро, — говорит он.

— Доброе. Сегодня без эвакуаций.

Он нажимает кнопку вызова и держит палец на ней лишнюю секунду, как будто от этого лифт поедет быстрее, а лифт где-то на девятом и ехать не собирается.

— Коты освоились?

— Да. Я теперь живу у них.

За дверью на площадке включают дрель, и мы оба поворачиваем головы в ту сторону. Дрель работает и работать не перестаёт.

— Можно вас… — Он смотрит на пакет. — На минуту. Или лучше потом, потом даже лучше.

— Говорите сейчас. Потом я буду мыть руки.

— У меня завтра встреча. Рабочая, — говорит он. — Не то чтобы важная. Важная.

— Так.

— Там любят смотреть на человека целиком. Не только на цифры.

— Целиком — это с биографией или с сопровождением?

— С сопровождением.

Дрель замолкает. Я перекладываю пакет обратно.

— У меня сейчас под контролем только график выноса мусора, — говорю я.

— Это больше, чем кажется.

— Это меньше, чем кажется.

Он не спорит. Проводит большим пальцем по краю ключей и смотрит на цифры над лифтом.

— Мне было бы проще, если бы вы были рядом. Ненадолго. Играть ничего не нужно.

— Вы уверены, что это хорошая идея?

— Нет, — отвечает он сразу. — Но идея честная.

Лифт приезжает и открывается пустой.

— Мне вниз, — говорит он и придерживает дверь рукой. — Вам?

— Мне к мусоропроводу.

Он отпускает дверь. Она начинает закрываться, он ставит в проём ботинок, и двери разъезжаются обратно.

— Я буду ждать ответа.

— Я подумаю. Это не «да», если что.

— Я понял.

Двери закрываются, кабина уходит вниз, и я стою на площадке, пока не перестаёт гудеть трос, с пакетом в руке, как человек, которому только что предложили что-то непонятное.

Потом иду к мусоропроводу, поднимаю крышку и опускаю пакет. Он уходит вниз с гулким стуком, и крышка хлопает на весь подъезд. Этажом ниже открывается дверь, кто-то выходит на площадку послушать, из-за чего шум, и уходит обратно.

Руки я вытираю о джинсы дважды, прежде чем достать ключи.

Феликс сидит в коридоре у самой двери. Персик выглядывает из комнаты и садится рядом с ним.

— Не начинайте, — говорю я котам. — Я ещё ничего не решила.

На кухне я мою руки дважды, с мылом, и только потом беру телефон, потому что после мусоропровода иначе не получается.

Юле я звоню сама, чего обычно не делаю днём.

— Сосед позвал меня на рабочую встречу.

— В смысле позвал? — Она жуёт. — Как спутницу или как переводчика с человеческого?

— Сказал: просто прийти.

— Ирка.

— Что.

— Ничего, — говорит она, и слышно, как она что-то записывает. — Ничего. Я просто записала дату.

Я убираю телефон в ящик стола и достаю из холодильника всё, что там есть: половину пачки творога, три яйца и вчерашний огурец. Обед из этого не выходит, выходит завтрак, и я всё равно его делаю, потому что это единственное дело на ближайшие три часа. Яйца отправляются на сковороду, огурец — под нож. Пахнет нормальной едой, и по кухне это заметно сильнее, чем по мне.

Феликс приходит на запах и садится на соседний стул так, что морда оказывается ровно на высоте стола, — позиция, выбранная не случайно. Творог я ем ложкой прямо из пачки: мыть потом тарелку ради двух ложек — это уже перебор для дня, в котором я дважды мыла руки после мусора.

— Даже не думай.

Он не думает. Он ждёт.

Глава 11

В девять он стучит — два коротких удара, без звонка, хотя звонок у меня, в отличие от его, работает.

Я стою в коридоре с без четверти девять, то есть пятнадцать минут без всякого дела, и за это время дважды перекладываю ключи из кармана в сумку и обратно, а на третий раз роняю их на пол.

Пока я поднимаю ключи, он стучит ещё раз.

— Иду.

Максим стоит без суеты, куртка застёгнута до горла, в руке ключи от машины. Он не улыбается.

— Готова?

— В теории.

Он кивает и отступает на полшага, освобождая проход. Из-за его плеча тянет холодом: на площадке открыто окно.

Коты сидят в дверях кухни рядом, как комиссия по надзору за моральным обликом хозяйки. Феликс поднимается, делает два шага к двери и садится снова.

— Не устраивайте митинг, — говорю я им.

Персик даже не моргает. Предатель.

Я закрываю дверь и проделываю всё то же самое: два оборота, рывок ручки на себя. Замок щёлкает громче, чем обычно, и звук уходит вверх по лестнице.

Лифт приезжает сразу, будто стоял на нашем этаже, и внутри у него тесно и ярко, а лампа под потолком мигает на третьем этаже и дальше перестаёт.

Максим стоит рядом, не касаясь меня и не отодвигаясь. Я смотрю на свои ботинки, он — на цифры над дверью.

— Если передумаешь, — говорит он куда-то в стену кабины, — можем развернуться. В смысле, прямо там развернуться.

— А ты?

— Я не передумываю.

Я поворачиваюсь к нему, насколько можно повернуться в кабине.

— Уверен?

— Нет, — отвечает он так же спокойно. — Но всё равно поеду.

Двери открываются на первом этаже, и в кабину сразу заходит женщина с собакой. Собака обнюхивает мои колени, женщина извиняется, мы выходим.

На улице холоднее, чем я рассчитывала, поэтому я застёгиваю пальто до конца и всё равно достаю из кармана шарф.

Он открывает машину и придерживает мою дверь, пока я сажусь. Пока я пристёгиваюсь, он ждёт и не заводит двигатель.

Музыки нет. Он выезжает со двора, притормаживает у шлагбаума и опускает стекло, чтобы поднести пропуск.

— Напомни, — говорю я, глядя вперёд, — я там зачем?

— Потому что я так решил.

Я поворачиваю голову. Он не улыбается.

Через полминуты он добавляет:

— И потому что мне важно, чтобы ты была рядом.

Ещё через километр, уже другим голосом, деловым:

— Николай не подписывает с теми, кто приезжает один. У него теория, что человеку, которому некого взять с собой, и слово держать не перед кем. Теория дурацкая. Работает третий год.

Он говорит это и перестраивается в левый ряд, хотя обгонять некого.

Тишина после этого выходит тяжёлая. Я смотрю на его руки на руле: большой палец лежит поверх обода, остальные снизу.

— Это уже ближе к правде.

Город редеет: дома становятся ниже, между ними появляются пустыри, потом гаражи, потом забор с рекламой, которую я не успеваю прочитать, потому что читаю медленнее, чем он едет.

— Ты нервничаешь? — спрашиваю я.

— Да.

— Насколько?

Он обгоняет фуру и отвечает уже после того, как возвращается в свой ряд.

— Настолько, чтобы не делать глупостей.

— Это обнадёживает.

— А ты?

Впереди на обочине стоит машина с поднятым капотом, и мы оба провожаем её взглядом.

— Я думаю, стоит ли бежать.

— Беги.

Я поворачиваюсь к нему целиком, насколько позволяет ремень.

— Серьёзно?

— Если хочешь. Я не держу.

Он говорит это слишком ровно, без единого намёка на то, что будет удерживать.

Именно поэтому становится тревожно.

— Ты странный.

— В смысле?

— Большинство на твоём месте начали бы убеждать.

— А ты бы поверила?

Я молчу.

Машина сворачивает с трассы, дорога сужается, деревья подходят ближе. Впереди показываются дома — обычные, в два этажа, с шиферными крышами.

— Если они будут смотреть на меня как на приложение к тебе, — говорю я, — я уйду.

— Не будут.

— Откуда такая уверенность?

— Я не позволяю.

Он произносит это тихо, не отрывая глаз от дороги, и переключает передачу.

В бардачке у него что-то катается на каждом повороте — мелкое и железное, катается уже километров двадцать, и он ни разу на это не отвлёкся.

Я сцепляю руки в замок и кладу их на колени, как кладут в кабинете у врача.

— Ты всегда так?

— Как?

— Решил — сделал.

Он задумывается дольше, чем я жду, и притормаживает перед выбоиной.

— Почти всегда.

— Это пугает.

— Знаю.

Мы подъезжаем к дому. Он глушит двигатель, и в машине становится слышно, как остывает металл под капотом.

Я отстёгиваю ремень, но дверь не открываю. Он тоже не двигается.

— Последний шанс, — говорит он.

— Убежать?

— Да.

Во дворе кто-то заводит бензопилу, она работает секунд пять и глохнет.

— Если побегу, ты остановишь?

Он молчит, и я успеваю досчитать до трёх.

— Нет.

В этом «нет» больше, чем в любом «да».

Я киваю и берусь за ручку. С первого раза дверь не поддаётся, надо дёрнуть сильнее; я дёргаю, и щелчок выходит громче, чем весь наш разговор.

Бежать уже не хочется.

Сумку я перекладываю с колен на сиденье и оставляю там.

Глава 12

Максим выходит из машины без паузы и открывает багажник. Я остаюсь сидеть и достаю телефон: сети нет, одно деление появляется и гаснет.

Через лобовое стекло виден дом в два этажа, без вывески и без стеклянного фасада, и в таком доме можно открыть офис, склад или подпольный кружок вязания, и никто во дворе не удивится.

Багажник хлопает. Я выхожу, и каблук уходит в щель между плитами; я вытаскиваю ногу, отряхиваю подошву о траву и догоняю Максима у крыльца.

У крыльца стоит ведро с окурками, доверху, и рядом второе, пустое и чистое, которое, видимо, ждёт своей очереди. Дверь без ручки, с приваренной скобой.

— Здесь, — говорит Максим и открывает её на себя.

Внутри тепло и пахнет чаем и деревом. Комната без украшений: стол, четыре стула, двое мужчин. Один постарше, в свитере с растянутым воротом, второй моего возраста, в рубашке с закатанными рукавами.

Они смотрят сначала на Максима, потом на меня. Коротко.

— Ирина, — говорит Максим.

И всё. Без пояснений и без «моя».

— Николай, — говорит старший и протягивает руку через стол, не вставая. Ладонь у него сухая и жёсткая.

Младший кивает и не представляется.

Мы садимся за стол — старый, с потёртым краем, по которому двигали кружки не один год, и на моём месте край протёрт сильнее всего, из чего я делаю вывод, что сюда обычно и сажают гостей.

— Чай? — спрашивает младший. — У нас только чёрный. То есть зелёный где-то был, но он… не знаю, где он.

— Чёрный.

Он наливает из заварника, чай выходит почти чёрным, и я разбавляю его кипятком из чайника, который стоит тут же, на подставке.

На столе между нами лежит обрезок чего-то серого, спиленный с краю. Его двигают туда-сюда весь разговор, как пепельницу.

— По сентябрю у нас двадцать две, — говорит Николай. — Вы просили двадцать пять.

— Двадцать пять по октябрьскому курсу, — отвечает Максим. — По сентябрьскому — двадцать три и две.

— Считайте.

Максим достаёт телефон, открывает калькулятор и кладёт его на стол экраном вверх, чтобы видели все.

Младший тянется через меня за сахарницей, задевает мою кружку, чай выплёскивается на блюдце.

— Простите.

— Ничего.

Я промокаю блюдце салфеткой, складываю её вдвое и убираю под край кружки.

Пока Максим считает, Николай смотрит не на телефон, а на него.

— Двадцать три и две, — говорит Максим.

— Хорошо.

Из всего разговора я понимаю ровно две вещи: двадцать две и двадцать пять — это цена за штуку, и штук должно быть очень много, иначе никто не ехал бы сюда полтора часа.

Дальше идут числа, и после третьей позиции я перестаю понимать и их, поэтому слушаю не смысл, а тон, и тон мне нравится: никто не давит и никто не делает пафосных пауз.

— А вы давно… ну, вместе? — вдруг спрашивает младший и сразу делает вид, что это он у чайника спросил.

Вопрос звучит почти лениво.

— Достаточно, — отвечает Максим.

Я делаю глоток, чтобы не выдать лицо, и чай оказывается горячее, чем я рассчитывала.

— Осторожнее, — говорит Николай. — Я всегда кипятком до краёв.

— Уже поняла.

Кружку я не отставляю. Держать её горячей оказывается удобно: руки при деле.

После этого перед резкими формулировками появляются паузы, будто при мне их произносить неудобно.

Максим едва заметно наклоняется ко мне.

— Нормально?

— Да.

Он кивает, и дальше говорит увереннее.

— Нам важна стабильность, — произносит Николай, глядя на Максима.

— Она будет.

Без клятв и без лишних слов.

Когда встреча заканчивается, никто не произносит финальных фраз. Двигаются стулья, младший составляет кружки в раковину, Николай выпускает нас, подпирая дверь плечом: в руках у него чайник.

Мы отходим к машине. На улице светлее, чем казалось из окна.

— Спасибо, — говорит Максим.

— За что?

— Ты была нужна.

Это звучит иначе, чем «ты помогла».

Я сажусь в машину и только тогда замечаю, что спина у меня напряжена, а когда отпускаю плечи, они опускаются сами и ниже, чем я думала.

— Хочешь поесть? — спрашивает он, заводя двигатель.

— Очень.

Он коротко усмехается и выезжает со двора задним ходом, потому что развернуться здесь негде.

Мы молчим километра три. На повороте к трассе он пропускает трактор с прицепом — тот идёт медленно, с одним работающим поворотником, — и барабанит пальцами по рулю.

— Я ничего не испортила? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову на секунду.

— Нет.

И добавляет:

— Ты сделала ровно то, что нужно.

Я смотрю в окно. Поля, заправка с одной работающей колонкой, фура на обочине с поднятым капотом.

На заправке он останавливается, уходит внутрь и возвращается не сразу: у них не проходит карта, и ему приходится снимать наличные в банкомате у входа.

В машину он приносит два стакана кофе и бумажный пакет. В пакете две сосиски в тесте.

— Роскошно.

— Ты сказала «очень».

Кофе обжигающий, и первый глоток я делаю зря. Тесто внутри холодное. Я съедаю всё и вытираю пальцы о последнюю салфетку из пакета, которую он подаёт, не глядя.

Стакан в подстаканник не входит — подстаканник под другой диаметр, — и я держу его между колен. На въезде в город он тормозит резче, чем собирался, потому что перед нами встаёт маршрутка, и кофе всё-таки выплёскивается мне на джинсы.

— Салфетки кончились, — говорит он.

— Я поняла.

Пятно я растираю ладонью, и от этого оно становится больше.

Никто сегодня не повысил голос, не хлопнул дверью и не попытался меня переиграть.

И мне не хотелось сбежать.

Это ощущение я запоминаю.

Пятно на джинсах к вечеру высыхает и становится светлее ткани, и я понимаю, что джинсы теперь только в стирку.

Глава 13

Юля звонит ровно в тот момент, когда я открываю дверь, и из-за этого ключ остаётся в замке снаружи, а обнаруживаю я это только через полчаса.

— Ну? — говорит она вместо приветствия. — Я готова слушать.

Я захожу и закрываю дверь спиной, не отнимая телефон от уха.

— Вернулась.

— Это я слышу. В каком виде?

Я оглядываю себя: пальто на месте, сумка на плече, каблук с левой туфли слегка стёрт о щебёнку, и это единственное, что сегодня со мной случилось физически.

— В собранном.

— Ира.

— Что?

— Ты звучишь как человек, который сходил оплатить коммуналку.

Я прохожу на кухню, бросаю сумку на стул и включаю чайник.

— Мы приехали. Сели. Поговорили. Попили чай. Разъехались.

Юля молчит несколько секунд.

— И это всё?

— А что должно было быть?

Она вздыхает так, будто я сознательно лишаю её красивого сюжета.

— Тебе было страшно?

Я думаю над этим непозволительно долго для такого вопроса.

— До — да. После — тоже. Во время… нет. Странно, да?

— Нормально.

— А рядом с ним?

Стул подо мной скрипит, и я качаюсь на нём назад, проверяя, выдержит ли, — он выдерживает, хотя качаться на нём мне не советовали ещё в детстве.

— Спокойно.

— Это хорошо или подозрительно?

Вот это меня и смущает.

Феликс проходит по столу и сбрасывает ложку на пол, я наклоняюсь за ней, телефон съезжает с плеча, и я ловлю его у самого пола, приложившись коленом о ножку стола.

— Ты там живая?

— Кот.

— Понятно.

Ложку я кладу в раковину, включаю воду и смываю с неё шерсть. Шерсть не смывается и прилипает к пальцам.

— У меня всё в шерсти, — говорю я. — Вообще всё.

— Привыкай.

— Я не собираюсь привыкать.

— Ага.

— Юль.

— Что «Юль». Рассказывай дальше.

— Он не суетился, — говорю я, вытирая руку полотенцем. — Не говорил «всё под контролем», не играл в спасателя. Просто разговаривал.

— И ты не чувствовала, что тебя куда-то втягивают?

— Нет.

Получается твёрже, чем я собиралась.

— Ты давно так ни про кого не говорила, — хмыкает Юля.

— Не начинай.

— Я ещё даже не начала. Слушай, у меня тут… — у неё что-то падает, она чертыхается и возвращается через полминуты. — Всё. Так что там с Олегом?

Я смотрю в окно, где мужчина в третий раз заезжает на одно и то же место, каждый раз выходит посмотреть, ровно ли встал, и, судя по лицу, доволен не бывает.

— Олег активизировался.

— Конечно. У него встроенный датчик: если ты начинаешь дышать ровно — срочно вмешаться.

Я усмехаюсь, но без веселья.

— Он говорит, что я не справляюсь.

— Он это говорит с тех пор, как ты перестала жить по его инструкции.

Чайник шумит. Я не спешу его выключать: когда что-то гудит вместо тебя, легче.

— Что там у тебя? — спрашивает Юля. — Это чайник или ты меня глушишь?

— Чайник.

— Я устала объяснять, — говорю я тише. — Даже когда никто не требует отчёта.

— Это не про Максима.

— Знаю.

— Слушай, — говорит Юля другим голосом, деловым. — Я, возможно, вернусь раньше.

— Насколько раньше?

— Пока не знаю. Тут… — она замолкает на полсекунды. — Тут по обстоятельствам.

— Юль.

— Всё нормально. Котов пока не отдам, не радуйся.

— Я и не радовалась.

Мы прощаемся без выводов, без «будь осторожна» и без прогнозов.

Я выключаю чайник, наливаю воду в кружку и забываю положить заварку. Обнаруживаю это через минуту, когда делаю первый глоток. Вода к этому времени уже не кипяток.

Заварку я засыпаю прямо в кружку с водой и накрываю блюдцем. Чаинки всплывают и крутятся.

Коты занимают свои места: Феликс на батарее, Персик на стуле напротив.

Ключ я нахожу в двери снаружи, когда иду выносить мусор. Стоял там полчаса.

— Полчаса, — говорю я Персику. — Заходи кто хочет.

Персик смотрит на меня из дверей и уходит первым, показывая, куда идти.

Я устала так, как устают после дня, в котором ничего не случилось.

Тело весь день ждало подвоха. Подвох не пришёл.

Мусор я в итоге так и не выношу. Пакет переезжает от двери к плите и обратно, и на этом день заканчивается.

Глава 14

В девять вечера я жарю картошку, и это решение принято не головой.

Головой я весь вечер решала, стоит ли отвечать на сообщение, которое пришло в шесть и состояло из одного слова: «Дома?».

Чеснок на сковороде темнеет быстрее, чем я успеваю его перевернуть, и я снимаю сковороду с огня, и ровно в этот момент звонят в дверь — коротко, один раз, как звонят люди, которые не уверены, что вовремя.

Я вытираю ладони о полотенце, иду открывать и по дороге задеваю бедром угол стола.

Максим стоит на площадке в куртке. Без цветов и без объяснений.

— Привет.

— Привет. Заходи, у меня там горит.

На кухне уже пахнет так, что придётся открывать окно. Я открываю, и с улицы тянет холодом; Феликс тут же спрыгивает с батареи и уходит в комнату.

— Ты занята?

— Уже нет.

Максим садится за стол, не снимая куртки. Я выключаю конфорку и накрываю сковороду крышкой.

Он молчит. Я не тороплю: у него привычка начинать разговор тогда, когда он сам к этому готов.

Я в это время скребу лопаткой дно сковороды, где пригорело сильнее всего, и скребу громко.

— Ты вчера исчезла, — говорит он наконец.

— Я не исчезла. Я ушла домой.

— Разницы немного.

Я опираюсь на столешницу.

— Для меня есть.

Он кивает, как будто принимает это как рабочий факт.

— Ты злилась?

— Нет.

— Тогда что?

Сказать «испугалась» — слишком прямолинейно. Сказать «ничего» — нечестно. Я снимаю крышку, переворачиваю картошку и ставлю крышку обратно.

— Мне показалось, что всё стало слишком быстро, — говорю я в сковороду. — И слишком глубоко.

— Это плохо?

— Это непривычно.

Персик запрыгивает на стол и идёт к нему, задевая хвостом солонку. Максим ловит солонку у самого края и ставит на место, а кота снимает на пол.

— Я не давлю, — говорит он. — И не планирую вперёд за нас двоих.

— Я знаю.

— Тогда в чём…

— В том, что ты звучишь так, будто всё просто.

Он снимает куртку и вешает её на спинку стула. Разговор, значит, не на минуту.

— А разве нет?

Я прохожу к окну, закрываю его наполовину и возвращаюсь. Коты синхронно поворачивают головы — Феликс из дверей, Персик из-под стола.

— Когда всё просто, обычно чего-то не замечают. Я привыкла, что сначала долго присматриваются. Потом сомневаются. Потом ещё раз думают, потом опять сомневаются. А тут…

— Тебя пугает «по-настоящему»?

Я смотрю на него прямо.

— Да.

Он не улыбается и не отшучивается.

— Я не собираюсь исчезать завтра. Но и тянуть тебя туда, куда ты не хочешь, не буду.

Он говорит это так, как говорят о расписании поездов.

Я снимаю сковороду с плиты и ставлю на подставку, причём руку кладу на ручку без прихватки, хотя знаю, что у этой сковороды ручка греется, и каждый раз вспоминаю про это уже после.

— Чёрт.

— Холодную воду.

— Знаю.

Я держу пальцы под краном. Вода шумит, и следующие несколько секунд я его не слышу.

— …мне нужно чуть медленнее, — говорю я, закрывая кран.

— Хорошо.

Он говорит это сразу, без паузы.

— Ты всё контролируешь?

— Почти всё.

— А меня?

Уголок его губ дёргается.

— Нет.

Мы замолкаем. На лестничной клетке кто-то выносит мусор: слышно, как хлопает крышка мусоропровода.

Я достаю тарелки, и верхняя оказывается с щербиной на краю, поэтому ему достаётся нижняя, а щербатую я забираю себе.

Он ест, не спрашивая, что это.

— Ты всегда так анализируешь? — спрашивает он через какое-то время.

— Только когда не уверена.

— А сейчас?

— Сейчас я пытаюсь понять, где граница.

Он коротко выдыхает.

— Если найдёшь — скажи.

— А если нет?

— Тогда будем искать вместе.

Он отставляет тарелку и всё-таки касается моей руки — неуверенно, проверяя, не отдёрну ли.

Я не отдёргиваю. Ладонь у него тёплая, кончики пальцев холодные.

— У тебя руки ледяные.

— Это с улицы.

— Ты пришёл сорок минут назад.

Персик запрыгивает на стол во второй раз, и мы оба смотрим на него.

У соседки сверху в этот момент начинает работать телевизор, и там идёт передача про ремонт: я узнаю её по музыке, потому что она идёт по субботам и однажды три недели подряд рассказывала про семью, которая переделала балкон в спальню.

— Он всегда так?

— Он считает, что без него ничего не решается.

Максим убирает руку, чтобы снять кота.

— Подожди.

Я лезу в шкаф за контейнером. Крышки у меня живут отдельно от контейнеров, в каком-то своём порядке, который я сама завела года три назад, и ни одна крышка ни разу не нашлась с первого раза.

— Помочь?

— Сиди.

Со второй попытки нахожу. Накладываю остаток сковороды, прижимаю крышку, она не защёлкивается с одного угла, и я прижимаю ещё раз.

— Это что?

— Это ужин.

— У меня есть еда.

— У тебя в холодильнике вода и горчица.

— И сыр.

— Сыр я видела. Он зелёный с угла.

— Он не зелёный.

— Максим.

— Ну, немного.

— Значит, будет с сыром. С моим.

Он берёт куртку и контейнер и держит контейнер на ладони, снизу, как держат что-то горячее, хотя там уже давно не горячее.

— Я у себя.

— Знаю.

Дверь закрывается тихо, и я стою в прихожей и слушаю, как в подъезде стучат шаги — шесть шагов, пауза, ключ, его замок, — и как у него там сразу включается вода, и потом ещё минуту ничего, и я всё это время стою, хотя стоять в прихожей и слушать соседа через стену — занятие, которое я сама себе никогда бы не разрешила объяснить.

Сковорода остывает, и мыть я её не буду: залью водой и оставлю до утра, а утром она будет отмокать ещё полдня, и это единственный способ, которым я мою сковородки уже лет пять.

Коты расходятся по местам, а окно я закрываю до конца, хотя запах всё равно остаётся и простоит до утра.

В одиннадцать звонит Юля. Не пишет — звонит, и это само по себе сообщение.

— Спишь?

— Нет.

— Ну?

Я смотрю на плиту, где стоит сковорода, и перекладываю лопатку с одного края на другой.

— Он приходил. Поели. Всё.

— Поели, — повторяет она.

— Да.

— Понятно.

Она говорит это так, как обычно не говорит: коротко и без продолжения.

— Юль.

— Всё, я поняла. Спокойной ночи.

Она кладёт трубку первой, чего тоже обычно не делает. Я стою с телефоном, начинаю набирать её снова, стираю номер, начинаю и стираю опять. Потом кладу его на клеёнку экраном вниз.

Я выключаю свет на кухне и думаю, что медленно — это иногда просто способ отложить неизбежное.

И впервые эта мысль меня не пугает.

В темноте я наступаю на что-то мелкое и твёрдое, и это, разумеется, наполнитель, который к этому дню добрался уже и до коридора.

Глава 15

Контейнер тёплый снизу, и в прихожей я стою с ним дольше, чем нужно, чтобы просто дойти до кухни.

Потом перекладываю его в другую руку и иду.

Тарелок у меня две, обе новые, обе ни разу не мытые, и я достаю верхнюю, переворачиваю содержимое контейнера на неё и сразу понимаю, что зря: на тарелке это выглядит как еда, которую нужно есть сидя, ножом и вилкой.

Вилку я достаю из плёнки. Резинка соскакивает, набор рассыпается по ящику, и я собираю его обратно одной рукой.

Ем сидя. На середине встаю, наливаю воды, сажусь обратно. Стул подо мной один из двух, и второй до сих пор стоит в плёнке.

Картошка с чесноком, слегка пережаренная по краям. К четвёртому куску я замечаю, что ем медленнее, чем обычно.

Контейнер я мою сразу. Соус оставил по краю тонкую полоску; она сходит не с первого раза, и я беру губку жёсткой стороной.

Пластик под струёй становится чистым за десять секунд.

Еда была хорошая. Не «вкусно, спасибо», а настоящая, с ощущением, что её готовили не из вежливости и не по обязанности.

Для меня.

Контейнер я ставлю на решётку для сушки, и решётка под ним кренится: одна ножка ушла в сторону ещё на той неделе. Я перекладываю контейнер в раковину и зачем-то нюхаю воздух. Запах кухни остался: тёплый, не из доставки.

Я открываю окно. Холодный воздух заходит резко, и на секунду становится легче.

Мусорное ведро у меня пустое второй день, потому что есть дома нечего и выбрасывать, соответственно, тоже нечего, но я всё равно вынимаю пакет, завязываю и выношу на площадку, к мусоропроводу.

В подъезде тихо. За её дверью слышно, как что-то падает — мягко, с высоты примерно стола.

Я возвращаюсь, закрываю дверь и сажусь.

Если я сижу просто так, обычно это значит, что назревает решение, конфликт или разговор, который придётся вести жёстко.

Сейчас не назревает ничего, и я сижу уже минут десять.

Потом встаю, нахожу в коробке отвёртку — не ту, вторую, крестовую, — и подтягиваю ручку на дверце шкафа, которая болтается с переезда. Шуруп проворачивается вхолостую, и я затягиваю соседний, чтобы держалось хотя бы на одном.

Телефон на столе разворачивается экраном ко мне.

Кристина.

Я смотрю на экран секунду дольше обычного, потом беру трубку и зажимаю её плечом, потому что руки в этот момент заняты той самой решёткой.

— Да.

— Ты опять пропал.

— Я не пропадал.

Решётка встаёт с третьего раза. Я ставлю на неё контейнер.

— У тебя голос другой.

— Какой?

— Закрытый.

— Удобный.

Она замолкает. В трубке слышно её дыхание и где-то далеко телевизор.

— Я могу приехать. Сейчас могу, я как раз… ну, я недалеко.

— Не надо.

— Почему?

Хороший вопрос, и отвечать на него я не собираюсь, поэтому смотрю, как во дворе разворачивается машина — в три приёма, потом в четыре.

— Потому что не надо.

Пауза становится плотнее. Я вытираю руки о полотенце и перекладываю телефон в руку.

— Ты отдаляешься, — говорит она уже без мягкости.

— Я стою на месте.

— Нет. Ты просто перестал объяснять.

Вот это ближе к правде.

— Мы же обсуждали, что это временно, — продолжает она.

— Что именно временно?

Она не отвечает сразу.

— Всё.

— «Всё» — удобное слово.

— Ты изменился.

— Возможно.

— Это из-за неё?

Я не уточняю, из-за кого.

— Это из-за меня.

Тишина. Раньше я бы начал сглаживать и раскладывать по пунктам; я даже набираю воздух, чтобы начать, и не начинаю.

В трубке у неё что-то щёлкает — зажигалка или замок сумки.

— Ладно, — говорит она наконец. — Потом поговорим.

— Потом.

Я отключаюсь первым и кладу телефон экраном вверх. Пусть мигает, если захочет.

Прохожу по комнате два круга. На втором задеваю ногой коробку с книгами, и та проезжает по полу сантиметров десять. Останавливаюсь у окна.

Во дворе спорят из-за парковки: мужчина машет руками так, будто пространство обязано перестроиться под его аргументы. Кто-то хлопает дверью. Машина всё-таки уезжает.

На решётке остаётся сушиться её контейнер. Я беру его, вытираю полотенцем насухо и ставлю у двери, чтобы не забыть вернуть.

Потом всё-таки открываю переписку и печатаю: «Спасибо за картошку». Смотрю на это секунды три, ставлю точку, стираю её и отправляю.

Ответ приходит быстро.

«Контейнер верни».

Я усмехаюсь и убираю телефон в задний карман, потом достаю обратно, потому что сидеть с ним неудобно.

Она не спросила ни «что дальше», ни «мы же».

Телефон дёргается снова, уже в руке. Роман, и не сообщением, а звонком; я жду четыре гудка и всё-таки отвечаю.

— Завтра в одиннадцать, — говорит он вместо приветствия. — Без опозданий.

— Я не опаздываю.

— Я на всякий случай.

Он отключается первым.

Раньше я соглашался на чужой темп. Удобно, предсказуемо.

Я сажусь на край кровати и стягиваю носки. Один из них цепляется за браслет часов — браслет расстёгивается, я отцепляю носок, застёгиваю обратно и кладу часы на тумбочку циферблатом вниз.

Раздражает не Кристина и не Роман. Раздражает то, что я впервые не просчитал всё заранее: не заложил страховку, не выстроил дистанцию.

Она появилась без расчёта.

Я встаю и всё-таки закрываю окно на кухне, потому что от подоконника тянет по полу.

Я ложусь, не разбирая постель. Потолок тёмный, квартира на месте, работа на месте, все фигуры расставлены.

Одна деталь в прежнюю схему не вписывается: мне не хочется возвращать всё к состоянию «под контролем».

Если это движение — скорость я выберу сам.

Но направление, похоже, уже выбрано, и выбрано не совсем мной.

Я встаю, чтобы выключить свет в коридоре, и обнаруживаю, что он и так выключен.

Глава 16

Он приходит без предупреждения второй вечер подряд.

Я в это время мою кружку, которая и так чистая, и вода идёт с шумом, и кружка выскальзывает, и я ловлю её о край раковины и всё-таки скалываю ручку — маленький белый след на глазури, который потом будет цепляться за палец.

Звонок в дверь застаёт меня с кружкой в руках.

— Привет.

— Привет.

Он проходит на кухню, снимает куртку и вешает её аккуратно, на плечики, которые висят у меня на ручке шкафа с прошлого лета, потому что повесить их некуда, а выбросить жалко. Даже когда внутри у него, вероятно, не так ровно, куртка висит ровно.

Я закрываю кран и поворачиваюсь, вытирая руки.

— Я пришёл не из-за работы.

— А из-за чего?

Он не садится. Остаётся стоять так близко, что мне приходится смотреть чуть вверх.

— Вчерашний разговор не закончился.

Вот это «не закончился» мне не нравится.

— Он закончился тем, что ты ушёл.

— Я ушёл, потому что ты закрылась.

Я усмехаюсь и перекладываю кружку в другую руку.

— Ты слишком быстро привыкаешь к тому, что я рядом.

— Я не привыкаю. Я учитываю.

— Учитывают расходы. Я не статья бюджета.

Уголок его губ дёргается — не улыбка, реакция.

— Ты споришь с тем, чего я не говорил.

— Пока не говорил.

Он замолкает и делает шаг ближе. Я не отступаю и не приближаюсь.

Кружку я ставлю на стол, сколотой ручкой к себе.

— Ты думаешь, я тебя втягиваю?

Феликс выбирает этот момент, чтобы пройти по столу, и кружка отправляется на пол, где разлетается на четыре куска и ещё какую-то мелочь, которую я потом буду выметать из-под плиты неделю.

— Не двигайся, ты босиком, — говорит он.

— Я знаю.

Он лезет за веником за стиральную машину, куда я сама лезть ленилась третий день, и я держу совок. Веник короткий, обломанный с одного края, и мести им приходится боком. Один кусок он подбирает пальцами, и я говорю «осторожно», а он говорит «да».

Мы стоим на коленях у плиты и собираем то, что осталось от кружки, и в этом положении, когда оба смотрят в пол, продолжать разговор оказывается проще.

— Я думаю, у тебя всё… — Осколок не заходит в совок с первого раза, и я подцепляю его ещё раз, и он опять не заходит. — Всё ускоряется. Решения, люди, повороты. А ты не замечаешь, как кто-то оказывается внутри, потому что смотришь вперёд, а не по сторонам.

— Люди сами заходят.

— А выход есть?

— Есть. Там же, где вход.

— Это слишком легко сказано.

— Может быть.

— Тебе легко так говорить. Ты не тот, кто потом остаётся с последствиями.

— Ты уверена?

Я молчу, потому что в этой фразе больше, чем он произнёс.

Феликс проходит между нами и трётся боком о его ногу, оставляя на брюках светлую полосу. Максим наклоняется и проводит ладонью по своей штанине, не глядя вниз.

— Я не хочу снова оказаться «между». Когда вроде вместе, но всё на твоём темпе.

— На моём?

— Ты живёшь быстро.

— Я живу как живу.

Он ссыпает в ведро мелочь, крупные куски оставляет в совке, и в ведре звенит дольше, чем должно бы от одной горсти.

— Я больше не хочу бежать, чтобы не отстать.

Он не перебивает, хотя видно, что хочет.

— Я не замедляюсь из-за… ну. Из-за страха, — говорит он наконец.

— А из-за меня?

Он перестаёт двигаться. Даже пальцы на рукаве замирают.

— Я не собираюсь тормозить жизнь. Но я не тащу тебя за собой.

— Иногда ты не замечаешь, что толкаешь.

Он подходит ещё ближе. Между нами почти не остаётся пространства, и я чувствую его тепло, хотя он меня не касается.

В любой другой ситуации я бы уже отошла.

— Я не тащу, — говорит он тихо. — Но и ждать годами не буду.

— Потому что иначе останусь сзади.

— Или потому что хочешь.

Это неприятно. И, кажется, верно.

Я выдыхаю и обнаруживаю, что до этого держала воздух.

— Мне нравится быть рядом.

Слова выходят без подготовки.

— Это не повод обороняться.

— Это повод быть осторожной.

— Со мной?

— С собой рядом с тобой.

Он кивает. Медленно.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Просто хорошо.

Он берёт куртку, но не идёт к двери, и в этот момент у соседей выключают телевизор, и в кухне становится слышно, как капает кран, который я не до конца закрыла.

— Ты злишься? — спрашиваю я.

— Немного.

— На меня?

— На то, что меня заранее записали в «слишком».

Я опираюсь ладонями о стол и некоторое время смотрю на свои руки.

— Я не хочу снова растворяться.

— Я не прошу тебя терпеть.

— Пока.

Он резко смотрит на меня.

— Ты всё время добавляешь «пока».

— Потому что знаю, как бывает.

Он не отвечает дольше обычного.

— Я не герой и не идеальный вариант. Но я не играю.

— Я тоже.

Он подходит к двери и берётся за ручку.

— Я не бегу, — добавляет он. — Но и не стою на месте.

— А если я остановлюсь?

Он задерживает руку на ручке.

— Тогда я пойму, идёшь ты со мной или нет.

И выходит. Без хлопка и без последнего слова.

Я закрываю кран до упора, он всё равно капает раз в несколько секунд, и я сажусь на табурет.

Плечи опускаются только на втором выдохе.

Феликс запрыгивает на стол и садится напротив. Персик устраивается в дверях.

— Всё нормально, — говорю я им.

Голос выходит ниже, чем хотелось.

Совок с осколками так и стоит у ведра. Я вынимаю из него самый крупный кусок — тот, где ручка, — поворачиваю сколом к свету и всё-таки не выбрасываю, а кладу на подоконник.

Персик подходит к совку и нюхает его.

— Не лезь.

Он не лезет, но садится рядом и сидит, как поставленный на пост. Мелочь из-под плиты я выметаю уже в одиннадцатом часу, найдя половину под холодильником, и всё равно нахожу ещё один осколок через три дня, босой ногой.

Мы не разругались, не расстались и ни о чём не договорились. Мы просто перестали делать вид, что всё гладко.

И дышать от этого стало легче.

Кусок с ручкой так и лежит на подоконнике, и утром я его переставлю, чтобы не мешал открывать форточку, а выбрасывать не стану.

Глава 17

Кристина не успокаивается, и это, в общем, предсказуемо: я сам две недели делал вид, что вопрос решится без разговора.

Сообщения приходят днём, три подряд, и я не отвечаю. Потом звонок, и его я сбрасываю, потому что стою в очереди на кассе, а передо мной женщина выкладывает из корзины двенадцать банок кошачьего корма, которые я от нечего делать пересчитываю дважды. Через час она звонит снова.

На третий раз беру.

— Да.

— Ты серьёзно? — без приветствия.

— Да.

Я прохожу к окну с пакетом из магазина в руке. Во дворе двое стоят у открытого капота.

— Максим, ты не можешь просто исчезнуть.

— Я не исчез.

— Ты перестал отвечать, ты не пишешь, ты не берёшь трубку два дня, и я узнаю, что у тебя всё хорошо, от Лёши, который… который видел тебя в среду. В среду, Максим. Это называется исчез.

— Это называется пауза.

— У нас не было паузы! — голос у неё срывается. — У нас были отношения.

Вот это слово снова.

Я ставлю пакет на подоконник и опираюсь ладонью рядом.

— Мы встречались.

— Ты ночевал у меня!

— Да.

— Это не «встречались»!

Я выдыхаю и перекладываю трубку к другому уху, а за окном кто-то заводит машину и глушит, заводит и глушит, и делает это уже минуты три.

— Кристина, я не обещал тебе будущего.

Пауза.

— Ты вёл себя так, будто оно есть.

— Я вёл себя так, будто мне удобно.

Она замолкает, и я слышу, как она дышит.

— И это моя вина, — говорю я. — Не то, что не влюбился. То, что не сказал тебе об этом тогда, когда сам понял. Тянул, потому что так было спокойнее мне.

— Ты хоть слышишь, как это звучит?

— Слышу. Извини.

Слово выходит не гладко, и поправлять его я не пытаюсь.

— Это из-за неё? — говорит она тихо.

Я не уточняю, кого она имеет в виду.

— Это из-за меня.

— Не ври.

— Я не вру.

Я и правда не вру, и это раздражает сильнее всего — её и меня.

— Ты стал другим.

— Возможно.

— Ты раньше не убегал.

— Я не убегаю.

— Тогда что ты делаешь?

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле.

— Закрываю.

Тишина повисает длинная. Не театральная — тяжёлая.

— То есть всё? — спрашивает она наконец.

— Всё.

— И ты так спокойно это говоришь?

— Да.

— Потому что тебе всё равно?

— Потому что мне не всё равно. И я не хочу продолжать то, во что не верю.

Она вздыхает, и в этом вздохе слышно, что она решила сказать что-нибудь напоследок.

— Ты пожалеешь.

— Возможно.

— Она не такая простая, как тебе кажется.

— Я и не ищу простоты.

Снова тишина, и в этот раз длинная.

— Я могу приехать? Просто поговорить нормально, как взрослые люди, я не буду ничего… Я не буду ничего устраивать, если ты про это.

— Не надо.

— Ты даже не даёшь шанса.

— Шанс был. Я им не воспользовался.

Тишина. Где-то у неё капает вода — у неё всегда подтекал смеситель в ванной, и она всё собиралась его починить.

— Понятно, — говорит она. — Береги себя.

— Ты тоже.

Я отключаюсь.

Телефон ложится на стол экраном вверх, и я его не переворачиваю.

Пакет с подоконника разбираю: хлеб, сыр, помидоры, четыре яйца, соль. Одно яйцо разбито, причём не мной — оно уже такое было, — и половина его стекла на дно пакета, где теперь всё в желтке.

Я вынимаю остальные три, мою руки, выбрасываю пакет и мою руки ещё раз.

Соль у меня уже есть. Я покупаю соль каждый раз, когда не помню, есть ли соль. Вторая пачка уходит на верхнюю полку, к первой.

Хлеб я режу криво: первый кусок толстый, второй тоньше, третий опять толстый.

Прохожусь по квартире. Два круга.

Ни облегчения, ни трагедии. Стало меньше лишнего, вот и всё.

Бутерброд я доедаю стоя, у окна, и половина сыра съезжает на пол. Я подбираю его и выбрасываю, потом мою руки, потом зачем-то протираю подоконник, на котором и так ничего нет.

В соседней квартире в это время двигают что-то тяжёлое, коротко, в два приёма, и затихают.

Дело не в том, что Кристина «не та», и не в том, что Ира «особенная». С Ирой я просто не просчитываю дистанцию и не думаю, когда отодвинуться, чтобы сохранить контроль, — а контроль у меня, вообще-то, сильная сторона, и мне это всегда нравилось.

С ней он работает хуже, и это, видимо, и называется тем словом, которое я пока не готов произносить даже про себя.

Я опускаюсь на край кровати и сижу, упершись локтями в колени, пока не затекает шея.

Экран загорается.

Сообщение от неё: «Ты жив?»

Я усмехаюсь и набираю её номер вместо ответа.

— Жив, — говорю я, когда она берёт трубку.

— Проверяю. У тебя там тишина третий час.

— Завтра в одиннадцать встреча. Без приключений.

Она молчит секунду, и на фоне у неё шумит вода.

— Постарайся.

Одно слово, а я потом ещё несколько раз мысленно его повторяю.

Никто не требует доказательств и не держит за рукав.

Я ставлю телефон на зарядку, и кабель опять не контачит: надо подпереть его книгой. Книга — та самая, купленная дважды. Подпираю.

— Держи, — говорю я ей.

Утром она окажется на полу, телефон — заряженным наполовину, и так третью неделю подряд.

Глава 18

Юля пишет днём: «Приезжай, я привезла тебе ужасную вазу».

Ваза действительно ужасная.

— Это малахит, — говорит Юля.

— Это не малахит.

— Ну… в честь. В честь малахита.

Зелёная, с золотым ободком, тяжёлая, как гантель. Юля утверждает, что в отпуске это выглядело иначе.

— Куда ты её поставишь?

— Я? Это тебе.

— Юль.

— Ирка.

Полчаса мы решаем, куда её деть, и приходим к тому, что деть её некуда, и ставим на холодильник, где она смотрится ещё хуже, чем на столе, что казалось невозможным.

Потом чай. Потом ещё чай. Потом Юля рассказывает про отпуск ровно две фразы и переводит разговор на моих котов, то есть на своих.

Я собираюсь домой в шесть, выхожу в восемь.

Уже темнеет — не ночь, а тот серый час, когда дорога везде выглядит одинаково и фары включать вроде рано, а без них уже плохо.

Навигатор предлагает короткий путь, и я соглашаюсь, потому что короткий, и потому что за рулём я всегда соглашаюсь с навигатором, даже когда он предлагает глупости.

Сначала всё нормально: асфальт, редкие фонари, чьи-то заборы. Потом дорога сужается до одной полосы, фонари кончаются совсем, и я еду со скоростью сорок, потому что не вижу, где кончается обочина.

Машину подбрасывает.

Двигатель глохнет сразу, без всякого перехода, будто кто-то вынул ключ, руль тяжелеет, я жму на тормоз сильнее, чем надо, и меня чуть заносит на гравии, и всё это занимает секунды две, не больше.

Поворачиваю ключ. Стартер щёлкает вхолостую. Ещё раз. И ещё.

— Ну пожалуйста, — говорю я панели. — Ну один раз.

Панель не реагирует.

Я сижу и смотрю на приборную панель, где горит то, что и должно гореть, и не горит ничего нового. Аварийка работает, значит, дело не в аккумуляторе. Или не только в нём. Я в этом не разбираюсь и никогда не собиралась разбираться, и всю жизнь считала, что это нормально — не разбираться, и вот сижу.

Телефон: одно деление. Потом ни одного.

В салоне становится очень тихо. Я слышу, как дышу.

Капот я всё-таки открываю. Стою, смотрю на двигатель, двигатель смотрит на меня. Что я рассчитывала там увидеть — не знаю.

Закрываю — с третьего раза, потому что замок не защёлкивается, пока не надавишь ладонью. Руки после капота чёрные, и вытереть их нечем. Я вытираю их о внутреннюю сторону сумки, там всё равно уже что-то пролилось год назад.

Впереди дорога упирается в сетку и кусты, за ними стоит сарай или что-то вроде. Позади полоса асфальта уходит в серое.

Оставаться в машине я не хочу. Не могу объяснить почему — просто не хочу, и это единственное, в чём я сейчас уверена.

Я беру сумку, запираю дверь, дёргаю её и иду назад по дороге, туда, где, по моим расчётам, должна быть сеть.

Гравий хрустит под ногами громче, чем мне бы хотелось.

— Ну давай, — говорю я телефону.

Телефон я держу на вытянутой руке, и он на секунду оживает — одно деление, — и я останавливаюсь, чтобы поймать его получше, и ровно в эту секунду позади меня раздаётся ещё один хруст, которого там быть не должно.

Я стою. Шаги тоже стоят.

Где-то далеко, дворах в трёх, начинает лаять собака и лает потом всё время, пока я иду.

Ладно, думаю я. Ладно.

Я иду дальше, стараясь не ускоряться: ускоряться — значит показать, что я слышу. Под ногой проворачивается камень, я оступаюсь и выпрямляюсь.

Сердце бьётся быстро, но ровно, и в голову лезет ерунда: я не позвонила Юле сказать, что доехала. Не доехала.

И ваза осталась у неё на холодильнике. То есть у меня она должна была остаться, и вот об этом я думаю сейчас.

Шаги за спиной возобновляются. Не бег. Просто идёт человек, чуть быстрее меня.

Телефон ловит сеть. Я пишу Максиму, не глядя в экран, и половину букв приходится править: «Машина заглохла. Я в дачах. За мной кто-то идёт».

Сообщение уходит с задержкой. Он звонит через десять секунд.

— Где ты?

— Дачи. Съезд с трассы, короткий путь. Впереди тупик, позади ничего.

— Точку скинь.

— Связь прыгает, я не…

Значок отправки крутится секунды три и всё-таки сменяется галочкой.

— Ушла, — говорю я.

— Вижу. Тогда так: найди свет. Фонарь, окно, любое. И не беги.

— Почему не бежать?

— Потому что.

Фонарь виден впереди, метрах в пятидесяти: жёлтый круг на пустой дороге, а вокруг ничего.

— Вижу фонарь.

— Иди к нему. Я выехал.

Пятьдесят метров занимают больше времени, чем должны. Я считаю шаги и на тридцать втором сбиваюсь.

Под фонарём я останавливаюсь и разворачиваюсь.

Свет слабый, жёлтый и делает границу. Я стою внутри.

Мужчина останавливается в полутени, шагах в пяти. Куртка, шапка, руки в карманах, лица не видно. Ботинки светлые — почему-то я замечаю ботинки.

— Девушка, вы… это. Заблудились?

— Нет. Меня сейчас заберут.

— Я могу помочь. У меня тут… я тут рядом.

Он делает шаг вперёд. Я — шаг назад, оставаясь в свете, и прижимаю телефон к уху сильнее, хотя связь уже оборвалась и в трубке тишина.

— Я уже вызвала, — говорю я твёрже, чем ожидала от себя. — Спасибо.

Он стоит. Не спешит. Стоит секунд восемь или десять, я потом никак не могу вспомнить сколько.

Потом разворачивается и уходит обратно в темноту, и шаги слышны ещё долго.

Телефон показывает «нет сети».

Я опускаю руку, и рука оказывается затёкшей. Колени тоже. Я сажусь на бордюр, под самым фонарём, и холод проходит сквозь джинсы за полминуты, а может, и быстрее.

Фары появляются неожиданно, хотя я их и жду.

Машина тормозит слишком резко, её ведёт по гравию последний метр, и я успеваю подумать, что он сейчас въедет в столб, — он не въезжает, но встаёт ближе к столбу, чем мне бы хотелось.

Максим выходит, оставив дверь открытой. Сигнал открытой двери пищит всё время, пока он идёт ко мне, и этот писк потом остаётся в голове дольше всего.

Он останавливается на расстоянии вытянутой руки и смотрит.

— Ты цела?

Я киваю.

Он касается моего лица — одной стороны, потом другой, — и берёт меня за запястье, разворачивая руку ладонью вверх, как будто там может быть что-то написано.

— Я цела, — говорю я.

— Да.

Ладонь у него тёплая, и только от этого я понимаю, насколько замёрзла.

— В машину.

Я встаю. Колени слушаются со второго раза.

Внутри тепло и пахнет его курткой. Он садится за руль, захлопывает дверь, и писк наконец прекращается. Двигатель он не заводит секунд пять.

— Ты вышла одна.

— Связи не было.

— Я не спрашиваю, почему. Я говорю, что ты вышла одна.

Он сжимает руль обеими руками и разжимает пальцы по одному.

— Больше так не делай.

— Я…

— Я испугался, что не успею.

Он говорит это, глядя в лобовое стекло, и тон у него такой, каким сообщают цифры.

Я смотрю в боковое окно, туда, где кончается свет фар.

— Он ушёл сам. Я не знаю, кто это был. Может, вообще никто, может, он там живёт.

— Может.

— Ты так не думаешь.

— Я не думаю. Я просто ехал.

Он заводит двигатель, разворачивается в три приёма, потом сдаёт назад и разворачивается ещё раз, потому что с первого не вышло.

Моя машина остаётся на обочине с аварийкой. Он притормаживает рядом, выходит, забирает оттуда коврик и бросает мне на колени, потому что печка ещё не прогрелась.

— Это коврик.

— Я вижу.

Километра через два меня начинает трясти, уже по-настоящему, и я держу руки под ковриком, чтобы не было видно, хотя в машине темно и видно там всё равно ничего нельзя.

Он кладёт руку мне на колено, поверх коврика, и не спрашивает, можно ли, и я этому рада, потому что на вопрос мне пришлось бы отвечать.

Печка наконец прогревается, и стекло изнутри запотевает снизу вверх. Он протирает своё рукавом, а моё остаётся, и дорогу я дальше вижу через полосу.

Испугалась я не темноты и не мужчины в полутени.

Испугалась я того, что, если бы он не приехал, я бы снова сказала себе: ну вот, видишь, не надейся.

А он приехал. Без «я же говорил». Просто приехал.

И шаги за спиной уже не кажутся главным.

Коврик я держу на коленях до самого дома и на прощание отдаю его обратно, зачем-то сложив вдвое.

Глава 19

Мы доезжаем молча.

Фары выхватывают мокрый асфальт, столбы, чёрные силуэты деревьев. На въезде в город он снижает скорость до разрешённой и дальше едет ровно шестьдесят, хотя обычно так не ездит, хотя дорога пустая и хотя я ничего про это не говорю.

У подъезда он глушит двигатель и не выходит. Я тоже не тороплюсь открывать дверь.

Тишина в машине оказывается громче дороги.

— Ты могла позвонить.

Он смотрит на руль так, будто руль сейчас ответит.

— Я думала, что быстро.

— Ты думала.

Я поворачиваюсь к нему.

— Это не было подвигом, если что.

— Я знаю.

Он проводит ладонью по рулю сверху вниз, как будто проверяет, на месте ли тот.

— Я искал тебя сорок минут.

— Я не просила.

Во дворе срабатывает чья-то сигнализация, орёт четыре раза и замолкает.

Он коротко выдыхает — не злость, скорее раздражение на бессмысленность фразы.

— Дело не в просьбе.

Я открываю дверь и выхожу. Ночной воздух холоднее, чем в машине, и это чувствуется сразу, потому что я так и не согрелась.

Он выходит следом, обходит капот и останавливается напротив.

— Ты понимаешь, что это было опасно?

— Это были дачи, а не тайга.

— И что?

— И ничего.

Мы стоим под фонарём у подъезда — тем самым, который горит через раз и на который я уже полгода собираюсь кому-нибудь пожаловаться, но так и не выяснила кому; сейчас он как раз горит.

У него дрожит линия челюсти. Немного.

— Я не обязан за тебя отвечать, — говорит он тихо. — Но если ты рядом со мной, я всё равно отвечаю.

И больше ничего не добавляет. Стоит и смотрит куда-то мне в плечо.

— Я не просила, — повторяю я, уже без напора.

— Ты и не должна была. Это я решил за себя, не за тебя.

Он делает шаг ближе. Не агрессивно, просто сокращает расстояние.

— Ты не маленькая, я это знаю, я вообще не про это, но когда ты в половине девятого пишешь «за мной кто-то идёт», а потом связь обрывается на середине слова, я перестаю думать рационально, совсем, и я ехал сто сорок там, где шестьдесят.

— Сто сорок?

— Примерно.

— Максим. Если бы ты там ушёл в столб, я бы сидела под тем фонарём и ждала человека, которого уже нет.

Он молчит дольше, чем молчал весь вечер.

— Да, — говорит он наконец. — Это было глупо. Хорошего варианта у меня тогда не было, но глупый от этого не перестал быть глупым.

Я отвожу взгляд. Мимо проезжает машина, фары проходят по нам обоим, и я жду, пока она проедет.

— Я не хотела тебя… — Слово находится не сразу, и находится неудачное. — Втягивать.

— Втягивать куда?

— В свои страхи. Во всё вот это, что у меня тут происходит последнюю неделю.

Он хмурится, и в свете фонаря это выглядит серьёзнее, чем есть.

— Ты думаешь, я стою рядом, пока тебе удобно?

Я пожимаю плечами, и это движение получается у меня убедительнее слов.

— Я привыкла разбираться сама.

— И чем это закончилось?

Вопрос без издёвки. Я не отвечаю.

Он касается моего плеча — не резко, почти осторожно. Ладонь тёплая.

Я чувствую и вес руки, и паузу: он сам не уверен, можно ли дольше.

Руку он убирает раньше, чем это стало бы неловко. Ветер тут же находит место, где она была.

— Посмотри на меня.

Я смотрю. Упрёка нет, есть напряжение, которое он держал весь вечер.

— Больше так не делай.

Не приказ и не угроза. Просьба, которую он не привык формулировать вслух, и поэтому она выходит коротко.

— Ты злишься?

— Я испугался.

Это тяжелее, чем «злюсь».

— Я не подумала.

— Я знаю.

— Я правда не подумала.

Он не отступает.

— Я не буду решать за тебя, — говорит он. — Но и делать вид, что меня это не касается, не буду.

— Это я переживу.

— Я тоже.

Мы замолкаем. Ссора не разгорается — она просто перестаёт быть агрессивной.

— Мне сложно, когда за меня решают, — говорю я тише.

— Я не решаю за тебя.

— Ты говоришь так, будто уже всё решил.

Он чуть качает головой.

— Я решил только одно: если ты со мной — я не делаю вид, что меня это не касается.

Это просто. И от этого сложнее всего спорить.

Я впервые за вечер выдыхаю нормально.

— Хорошо.

— «Хорошо» — это «я поняла» или «отстань»?

Я почти улыбаюсь.

— Это «я поняла».

Он кивает. Напряжение отпускает.

Внизу хлопает подъездная дверь, и мы одновременно оборачиваемся. Мужчина с пакетом идёт к бакам, не глядя в нашу сторону, крышка бака хлопает, он уходит обратно.

— Пойдём, — говорит Максим.

Лифта мы не ждём, идём пешком, и на третьем этаже он пропускает меня вперёд, потому что там всегда стоит чей-то велосипед.

На площадке он задерживается у своей двери.

— Ты в порядке?

— Да.

Он смотрит ещё секунду, будто проверяя.

— Если станет страшно — звони.

— Даже если это глупо?

— Особенно если глупо.

Я киваю. Он заходит к себе, дверь закрывается.

Я вхожу, включаю свет и прислоняюсь к стене, и руки у меня дрожат, и это уже не от холода, потому что в квартире тепло.

На полу у двери валяется мой же шарф, который я не помню, как уронила.

Феликс выходит из комнаты и садится посреди коридора. Персик остаётся в дверях кухни.

— Всё нормально, — говорю я им.

Шарф я поднимаю и вешаю на крючок, и он тут же сползает обратно.

Я иду на кухню, наливаю воду и не пью. Ставлю стакан, сажусь, встаю.

Телефон я беру в руки трижды. На третий раз нахожу его номер, и палец висит над вызовом достаточно, чтобы экран погас сам. Второй раз он гаснет быстрее.

«Особенно если глупо», — сказал он двадцать минут назад.

Я выхожу на площадку в чём есть и стучу. Два раза, негромко: двенадцатый час.

Он открывает сразу. Не удивляется. Куртку он даже не снял.

— Я не придумала, что скажу.

— Не надо.

— Мне не страшно, — говорю я и слышу, что вру, и не исправляюсь. — Мне просто не хочется быть одной.

Он молчит секунду.

— Заходи.

Я не захожу. Стою на своём коврике и смотрю на него через полтора метра площадки, где лампочка мигает через раз.

— Или ты ко мне, — говорю я. — У меня коты.

— Убедительный аргумент.

Он закрывает свою дверь и проверяет её на себя — привычка, я это уже знаю, — и идёт за мной.

Шарф всё-таки падает с крючка, когда мы проходим мимо. Феликс подходит к нему, обнюхивает и ложится сверху.

Никто из нас его не поднимает.

Глава 20

Будит меня не звук, а движение.

Он поворачивается рядом — осторожно, будто кровать может нас кому-то выдать. Получается наоборот: матрас качается, и я открываю глаза.

Несколько секунд лежу неподвижно и слушаю, и в квартире тихо, и это обычная тишина, без вчерашнего прислушивания к каждому шороху. Свет через шторы, тепло под одеялом, чужое плечо в двадцати сантиметрах.

Вчерашний вечер никуда не делся и к утру не рассыпался на «показалось». Это немного удивляет.

Максим лежит на спине и смотрит в потолок — не напряжённо, а так, как смотрят в пустое место, когда не спешат начинать день.

— Доброе, — говорю я.

Он поворачивает голову.

— Доброе.

Голос ещё не собранный, без делового слоя.

— Который час?

Он нащупывает телефон на полу, прищуривается, потом отодвигает его на вытянутую руку.

— Начало восьмого. Можно считать, что мы всё ещё не участвуем.

— Я согласна не участвовать.

Он кладёт телефон обратно на книгу, и телефон с неё соскальзывает. Он кладёт его во второй раз, уже на пол, рядом с книгой.

Лежать долго нам не дают.

Феликс спрыгивает с подоконника с таким грохотом, что это можно трактовать только как политическое заявление. Следом на кухне начинает ездить по полу миска.

— Нас раскрыли.

— Они знали с самого начала.

Приходится вставать, и первое, на что я наступаю, — что-то мелкое и твёрдое: крупинка наполнителя, они теперь везде, включая коридор, где лотка нет и не было.

На кухне всё осталось со вчера: две кружки, мёд без крышки, нож не на своём месте.

Мне впервые не хочется немедленно это убирать.

Я включаю чайник и почти сразу выключаю: вода в нём со вчера. Выливаю, набираю новую, включаю заново.

Кран при этом капает. Он капает всю неделю, и всю неделю я собираюсь что-нибудь с этим сделать.

Максим садится за стол, проводит рукой по волосам и оглядывается — не оценивающе, скорее запоминает, где что стоит.

— У тебя кран течёт.

— Я знаю.

— Ключ есть?

— Есть какой-то. В коробке с зарядками.

Он находит ключ раньше, чем я успеваю сказать, в какой коробке, лезет под раковину и что-то там подтягивает. Из-под раковины он достаёт заодно губку, которую я потеряла в прошлом месяце, и молча кладёт её на край мойки. Кран перестаёт капать. Занимает это меньше минуты.

— Спасибо.

— Кофе есть?

— Есть. Но я его… без сертификата качества варю.

— После вчерашнего меня сложно напугать.

— Самоуверенность — плохая привычка.

Я насыпаю кофе и замечаю, что двигаюсь спокойно, без желания произвести впечатление.

Он встаёт, достаёт из хлебницы хлеб и находит нож без уточнений — в третьем ящике, где он и лежит. Это выглядит так естественно, что я замечаю. Он замечает, что я заметила. Мы оба делаем вид, что ничего не происходит.

Кусок он отрезает слишком толстый. Смотрит на него, как на просчёт.

— Я так не режу.

— Уже понял.

Он пытается исправить, и становится хуже: второй кусок выходит клином, третий отламывается, а четвёртый он резать уже не берётся.

Мы смотрим на этот хлеб вместе. Довольно долго смотрим. Феликс тоже приходит посмотреть.

— Оставь. Это честнее, чем стараться.

Феликс занимает центр стола и садится ровно между нами. Персик выбирает колени Максима.

— Это проверка? — спрашивает он.

— Экзамен. Без пересдачи.

— Жёсткие условия.

Он чешет Персика за ухом. Тот не возражает и устраивается поудобнее, подмяв под себя край его футболки.

Мы сидим за столом и не пытаемся заполнить тишину.

— Как ты?

Я прислушиваюсь к себе.

— Нормально. Даже странно нормально.

— Это хороший диагноз.

— Не торопись радоваться. Я ещё не выходила в большой мир.

Он кивает и пьёт кофе, который я всё-таки сделала слишком крепким.

Через какое-то время он смотрит на часы.

— Мне нужно ехать.

— Угу.

— Не «угу», а я правда еду.

— Я и говорю: угу.

В коридоре он надевает куртку и проверяет карманы, а я стою рядом и не знаю, полагается ли здесь какая-то особенная реплика, поэтому не говорю ничего и потом полдня думаю, надо ли было.

Он открывает дверь и задерживается на секунду.

— Я вечером буду дома.

— Если не передумаешь.

Он смотрит внимательнее.

— Не передумаю.

Дверь закрывается.

Я стою в коридоре и слушаю, как он открывает свою дверь, как у него там что-то падает — судя по звуку, ключи, — как он говорит что-то себе под нос и как дверь закрывается уже у него; и только после всего этого возвращаюсь на кухню.

Тишина возвращается и стоит ровно, как стояла до него, только теперь она не давит.

На кухне Феликс доедает из миски с видом человека, который всё контролирует. Персик перебирается на подоконник и смотрит во двор.

— Ну и как вам, — говорю я им. — Комиссия довольна?

Комиссия не отвечает.

Кривой кусок хлеба я съедаю всухую, стоя у окна и глядя во двор, где ничего не происходит, а кофе переливаю в чистую кружку и грею об неё руки.

Утро я не разбираю на детали и не пытаюсь понять, что это было и к чему приведёт.

Просто пью, пока не остынет окончательно.

Глава 21

В шесть с чем-то сон кончается сам, и дальше я лежу без него.

Ира спит, уткнувшись в подушку, дышит ровно. Я лежу и слушаю, как она дышит, и замечаю, что делаю это уже минут десять.

Вчерашний вечер сидит не в голове, а где-то под рёбрами: та минута на трассе, когда синяя точка на карте перестала двигаться, в трубке было «вижу фонарь», и потом ничего, и телефон у неё не отвечал ещё сорок минут.

Ехал я тогда так, как ездить нельзя. На втором повороте меня повело к обочине, я выровнял и не испугался, и вот это пугает меня сейчас сильнее самой скорости.

В бардачке всю дорогу каталась какая-то железка. Я помню её стук и не помню ни одного знака.

В голове шли варианты. Все варианты были плохие, и я их не отгонял, а перебирал по очереди, как перебирают ключи на кольце, проверяя, все ли на месте.

Сейчас она лежит рядом и дышит, и у неё на щеке отпечаталась складка от подушки.

Складка потом держится ещё полчаса. Я почему-то слежу за тем, как она сходит.

В начале седьмого я всё-таки встаю, беру телефон и выхожу на кухню, прикрыв за собой дверь так, чтобы язычок не щёлкнул.

Ночью я на эту кухню уже выходил. В начале второго стало ясно, что не усну, и я нашёл эвакуатор с круглосуточным номером, договорился на одиннадцать и продиктовал адрес по памяти: съезд с трассы, дальше до тупика, синяя, с аварийкой. Диспетчер переспросил про цвет дважды, потом сказал «понял, серая», и я согласился, потому что спорить в полвторого ночи про цвет чужой машины — это уже лишнее. Оплату взял на себя, карта прошла с третьего раза. Потом сидел здесь в темноте и подбирал, как скажу ей про это утром.

Все варианты звучали так, будто я решил за неё, и других у меня до сих пор нет.

Из ванной приходит рыжий, садится напротив холодильника и смотрит на него.

— Там закрыто, — говорю я ему шёпотом.

Холодильник гудит. Рыжий ждёт. Минуты через три он уходит, ничего не добившись.

На холодильнике у неё магнитом прижат список: «корм, лоток (!), лампочка на кухню». Лампочка вычеркнута. Лоток с восклицательным знаком.

Я возвращаюсь и ложусь обратно. Она поворачивается во сне и кладёт руку поперёк одеяла, не на меня, а рядом.

Через полчаса она открывает глаза.

— Доброе.

— Доброе.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Ни планов, ни ролей.

Голос у неё с утра ниже, чем днём. Она про это, кажется, не знает.

Кот с подоконника падает так, что я сначала думаю про полку.

Приходится вставать.

На кухне я второй раз за утро вижу список на холодильнике и второй раз думаю, что лоток с восклицательным знаком — это про то, что человек живёт с чужими котами вторую неделю и всё ещё считает это временным.

Она включает чайник, и дальше идёт полчаса, которые потом не пересказать: хлеб, который я режу криво, кофе, который она варит крепче, чем пьют люди, и кот, выбравший мои колени и придавивший край футболки так, что встать я могу только с потерями.

Я всё это время жду удобного момента и понимаю, что удобного не будет.

— В одиннадцать за твоей машиной приедет эвакуатор, — говорю я. — Я договорился ночью.

Она ставит турку на подставку, не наливая.

— Так.

— Отвезут на сервис у рынка.

— Ты и сервис выбрал.

— Я там был. Они нормальные.

Она молчит, и это молчание другого сорта, чем минуту назад.

— Максим. Это моя машина.

— Я знаю.

— Ты не спросил.

— Было полвторого ночи.

— И что бы случилось, если бы ты спросил в полвторого ночи?

Тут мне нечего ответить, потому что случилось бы ровно ничего: она бы открыла один глаз, сказала «угу» и заснула обратно, и машину увезли бы туда же.

— Ничего, — говорю я.

— Вот и я так думаю.

Она наконец наливает — сначала себе, потом мне, — и моя кружка выходит полнее.

— Давай так, — говорит она. — Эвакуатор пусть будет твой, раз уже. Сервис я выбираю сама и звоню туда сама.

— Сервис нормальный.

— Возможно. Но звонить буду я.

— Ладно.

Это «ладно» даётся мне тяжелее, чем сто сорок по ночной дороге, и почему — я разберусь потом.

— И в следующий раз буди, — добавляет она.

— В полвторого?

— В полвторого.

Она говорит это без нажима, как договариваются про мусорный пакет.

Через несколько минут я смотрю на часы. В одиннадцать эвакуатор, и встреча тоже в одиннадцать.

— Мне нужно ехать.

В коридоре я надеваю куртку и проверяю карманы. Она стоит рядом и не спрашивает, когда я вернусь.

— Я вечером буду дома.

— Если не передумаешь.

Я смотрю внимательнее, но подвоха там нет: она говорит это не для проверки, а на всякий случай, как говорят про погоду.

— Не передумаю.

Двери рядом. Удобная архитектура.

Я выхожу в подъезд и на площадке между этажами ловлю себя на том, что насвистываю. Я не свищу примерно никогда.

В телефоне висит непрочитанное от Романа и пропущенный от Кристины, ночной.

Раньше я бы ответил обоим, чтобы не оставлять хвостов.

Романа я всё-таки открываю: «В 11 не получится, перенесли на 12». Значит, эвакуатор и встреча разъехались сами, и двигать ничего не надо — редкий день. Кристине не отвечаю.

Внизу я открываю дверь подъезда плечом, потому что руки заняты. На крыльце стоит женщина с двумя пакетами и ждёт, когда кто-нибудь выйдет: домофон у неё не срабатывает. Я придерживаю дверь ногой, пока она заходит.

— Спасибо. У меня он через раз, вот именно через раз, и я уже не знаю, к кому идти.

— К старшему по подъезду.

— А кто у нас старший?

Этого я не знаю. Она уходит к лифту, продолжая говорить уже сама с собой.

Тыл уже не только я.

Ключи от машины я нахожу не в том кармане и обыскиваю два, прежде чем понять, что держу их в руке.

Глава 22

Сообщение я читаю не сразу.

Я стою у раковины и отскребаю со сковороды то, что присохло к ней ещё во вторник, отходит оно плохо, и я скребу дольше, чем оно того стоит, потому что скрести проще, чем взять телефон.

— Не смотри на меня так, — говорю я Феликсу.

Феликс сидит на подоконнике в полуметре от меня и смотрит, как вода уходит в раковину, с тем вниманием, которого заслуживает не всякое кино.

— Это сковорода. Её моют. Иногда.

Он переводит взгляд на меня, потом обратно на воду.

Телефон на сушилке светится, на него летят брызги, я замечаю это слишком поздно и вытираю экран о футболку, отчего он становится не чище, а ровно наоборот.

«Если захочешь — зайду. Если нет — скажи».

— Так, — говорю я.

Я вытираю руки и перечитываю. Сообщение слишком нормальное: без подтекста, без попытки продавить.

Персик приходит из комнаты и устраивается на спинке дивана с выражением «мы ждём решение».

— Вас никто не спрашивал.

Коты молчат. Осуждение — их базовая настройка.

Я печатаю: «Заходи. Только без подвигов».

Ответ приходит быстро:

«Хорошо».

И всё. Никаких уточнений и никаких дополнительных условий, как будто речь о хлебе.

Я ловлю себя на улыбке и тут же перестаю. Рано расслабляться, я умею накручивать даже из нормальных вещей.

Готовлю без вдохновения. Просто еду: макароны, помидоры, сыр, который лежал с прошлой недели и который я на всякий случай нюхаю. Помидоры оказываются вчерашними только с одного бока, и этот бок я срезаю.

— Нормальный, — говорю я сыру.

Всё равно вожусь минут двадцать там, где хватило бы пяти: перекладываю, поправляю, пробую, хотя всё уже готово и пробовать там нечего.

Звонит Юля.

— Ты чего такая довольная?

— Я ничего не говорила.

— Ты дышишь довольно.

— Юль, я готовлю.

— Ага. Готовит она.

Она отключается первой, и я стою с телефоном в руке и с ложкой в другой.

— Да хватит, — говорю я себе.

Феликс не реагирует. Согласен.

Звонок в дверь застаёт меня за третьим протиранием стола.

— Привет.

— Привет.

Он разувается, ставит ботинки носками к стене и проходит на кухню, как будто бывал здесь уже не впервые.

— У тебя пахнет.

— Это еда.

— Я понял, что еда. Я в хорошем смысле.

— План есть?

— Есть. Не обсуждать судьбу человечества.

— И куда это всё идёт, — добавляю я.

Он задерживает взгляд на секунду.

— А ты уверена, что не хочешь?

— Сегодня уверена.

Мы едим и говорим о ерунде.

О соседке, которая сверлит по вечерам так, будто ремонт у неё образ жизни и будто других занятий у неё нет, — и она, кстати, начинает сверлить ровно в этот момент, и мы оба смотрим на стену.

О магазине, где переставили молочку и теперь её ищут все, включая продавцов.

О Персике, который считает себя хозяином подъезда.

Дрель замолкает. Через полминуты начинает снова.

— У меня есть беруши.

— Не надо беруши.

Никто не выясняет отношений и не тянет разговор вглубь. Просто ужин.

Про машину я вспоминаю в середине и всё-таки спрашиваю:

— Сколько я тебе должна за эвакуатор?

— Нисколько.

— Максим.

— Я её туда не гнал, но я её оттуда забрал.

— Это не ответ, это формулировка.

Он смотрит на меня и отвечает не сразу.

— Четыре двести.

— Спасибо.

Переведу я их завтра, он сделает вид, что не заметил, а я сделаю вид, что не заметила, как он сделал вид.

В сервис днём я звонила сама. Там сказали «до четверга» и спросили только номер машины, и это был первый за неделю разговор, в котором от меня больше ничего не потребовалось.

Он собирает тарелки прежде, чем я успеваю встать. Верхняя едет по нижней, он придерживает её большим пальцем.

— Я сам.

— Не мешаю твоему триумфу.

Он фыркает. Одну тарелку моет дольше остальных, потому что к ней присох сыр, и в итоге оставляет её отмокать.

Мы перебираемся в комнату и садимся рядом — не вплотную, но и не на безопасной дистанции. Я подтягиваю плед.

— Он тут для психологической устойчивости.

— Тогда пусть работает.

Он целует меня спокойно. Без демонстраций и без попытки сделать момент.

Я тихо смеюсь.

— Что?

— Всё слишком нормально.

— Опасно звучит.

— Проверим?

Дальше мы перестаём комментировать происходящее и перестаём выбирать правильные слова.

Потом я лежу, уткнувшись лбом ему в плечо, и слушаю, как на кухне гудит холодильник, который гудит, замолкает и через минуту начинает снова, и на третий раз я уже жду, когда он замолчит, вместо того чтобы спать.

— Если начнёшь анализировать, — говорит он, — я уйду.

— Даже не собиралась.

— Врёшь.

— Возможно. Но не сегодня.

Он усмехается.

Феликс устраивается в ногах, придавив одеяло так, что его не сдвинуть. Персик проверяет обстановку из дверей и решает, что можно временно ослабить контроль.

Я закрываю глаза.

На кухне Персик роняет что-то мелкое — судя по звуку, крышку от банки, — и она катится по полу до самого коридора и там останавливается. Никто из нас не идёт смотреть.

Он дотягивается до выключателя. Щёлкает дважды: с первого раза промахивается.

— Не тот, — говорит он в темноту.

— Тот.

— Значит, тот.

Глава 23

Максим уходит рано.

Он не крадётся и не извиняется за будильник: встаёт, одевается, где-то в темноте роняет ремень, говорит «ш-ш» — не мне, ремню, — и целует меня в висок.

— Я напишу.

— Угу.

Я честно засыпаю обратно и просыпаюсь в десять с чем-то, одна.

Его часы лежат на тумбочке циферблатом вниз. Забыл. Я беру их в руки — они тяжелее, чем выглядят, — и кладу обратно.

Коты распределились по квартире так, будто ночью не происходило ничего заслуживающего протокола: Феликс у окна с видом председателя собрания, Персик на диване, и на моё появление он не реагирует вообще.

До обеда я успеваю сварить кофе, выпить его холодным, потому что забыла про него на полчаса, запустить стирку и один раз поругаться с крышкой от контейнера, которая не закрывается ни одной стороной.

Телефон дёргается ровно тогда, когда машинка выходит на отжим.

Максим: «Есть минут десять?»

«Есть».

Он звонит сразу. По голосу слышно, что идёт: шаги, ветер в микрофон, потом дверь и тишина.

— Слушай. Мне нужен твой… ну. Мозг мне твой нужен. Прямо сейчас.

— Наконец-то. Обычно про мозг вспоминают в конце.

Машинка щёлкает и замолкает, я вытаскиваю бельё в таз, иду с ним на балкон и зажимаю телефон плечом, отчего он тут же начинает ехать вниз.

— Короче. Они вчера сказали, что надо ускоряться.

— Кто «они»?

— Роман и ещё двое. Сказали, что схема непрозрачная.

— Она вчера была прозрачная?

— Она три года была прозрачная, всё то время, пока я её полностью держал.

— Ага.

Телефон съезжает, я ловлю его подбородком и прижимаю обратно.

— И вот это всё: «мы же команда», «давай по-человечески». По-человечески — это когда делаешь, как они сказали. Я не против команды. Я против того, как это слово у них работает.

— Подожди.

Я вешаю пододеяльник, он сползает с верёвки в таз, я вешаю его заново и закрепляю двумя прищепками, хотя обычно хватает одной.

— Всё, слушаю.

— Я говорю, что мне это не нравится.

— Тебе не риск не нравится, тебе не нравится, что тебя загнали в угол и назвали это сотрудничеством.

Он молчит секунды три.

— Ну… да.

— Тогда не бейся лбом, а дай им кнопку: табличку какую-нибудь, отчёт, что угодно, лишь бы они думали, что нажимают.

— А решения?

— А решения у тебя. Ты всё равно считаешь быстрее.

— Дальше.

— Дай подумать.

Прищепка отскакивает и улетает с балкона вниз. Я перегибаюсь через перила и вижу, как она лежит на козырьке балкона этажом ниже.

— Что там у тебя?

— Прищепка улетела. На козырёк.

— Серьёзная потеря.

— У меня их шесть. Было семь.

Последнее полотенце я вешаю на угол сушилки, где оно точно не высохнет, и делаю это не потому, что мне всё равно, а потому что места на верёвке уже нет, а перевешивать всё заново из-за одного полотенца я не буду ни сегодня, ни вообще.

— Смотри. Им не нужен результат, им нужно, чтобы ты спрашивал.

Ветер поворачивает пододеяльник, и он лезет мне в лицо. Я отодвигаю его локтем.

— Значит, пусть спрашивают тебя. Отчёт раз в неделю, сам, до того как попросят.

— Это же лишняя работа.

— Это полчаса в неделю вместо полугода объяснений.

— А если они спросят, почему раньше не присылал?

— Скажешь, что раньше не просили.

— Так не пойдёт.

— Тогда скажи, что раньше было нечего присылать.

На балконе холодно, руки краснеют быстрее, чем я успеваю закончить.

— Может сработать, — говорит он наконец, и по паузе перед этим слышно, что он успел прокрутить всё дважды.

— Может и нет. Но хотя бы ты не будешь выглядеть человеком, который оправдывается.

Он тихо выдыхает. У него на фоне кто-то говорит «Максим Сергеич, вас ждут», и он отвечает «сейчас», отодвинув трубку, и слово получается громче всего разговора.

— Спасибо.

— Только не превращай меня в стратегический штаб. Я максимум диванный аналитик.

— Диванный аналитик меня устраивает.

— Дорого берёт.

— Учту.

— Ты часы забыл.

Пауза.

— Я думал, потерял.

— Нет, они тут. На тумбочке.

— Пусть лежат.

Часы, кстати, старые, и ремешок у них потёрт в одном месте — том самом, где застёжка. Носит он их, по-моему, лет десять. За десять лет ремешок можно было бы и поменять, но, видимо, нельзя.

Я переворачиваю их циферблатом вверх и оставляю так.

Вечером он приходит с пакетом, в котором лампочки.

— У тебя в коридоре не горит.

— Не горит с четверга.

— Вот. Я взял две, они парами продаются.

Он ставит пакет на тумбочку, садится за стол и проводит рукой по лицу — усталость есть, но без надрыва, и это видно по тому, как он сразу тянется к вилке.

Я ставлю перед ним тарелку. Он не спрашивает, что это.

— Ну?

— Работает, — говорит он с набитым ртом, дожёвывает и повторяет: — Работает. Как только услышали слово «контроль», так сразу… ну. Расслабились. Забавно даже.

— Люди любят кнопки. Даже если они ни к чему не подключены.

— Роман сегодня первый раз не пытался меня продавить. Сидел, слушал. Минут двадцать. Потом сказал, что подумает, и ушёл раньше всех.

— Значит, почувствовал, что смысла нет.

— Или у него дела.

— Или у него дела.

Он ест быстро, как ест человек, который с утра пил только кофе, и половину своей порции я перекладываю ему, и он это замечает, но ничего не говорит.

Персик садится у его ноги и смотрит вверх.

— Ему нельзя, — говорю я.

— Я и не даю.

— Ты уже дал.

— Один раз.

Он откладывает вилку.

— Хорошо, что я тебе позвонил.

— Или потому что не справился бы один?

Он отвечает не сразу.

— Я не люблю, когда мне помогают из жалости.

— Я рада, что была кстати.

— Ты очень помогла.

Он произносит это без повышения голоса и без благодарственной интонации. Просто говорит.

— У тебя мука на рукаве.

Я смотрю на рукав. Мука там со вчера: я пекла шарлотку, которая не получилась, и половина её стоит в холодильнике.

— Хочешь неудавшуюся шарлотку?

— Насколько неудавшуюся?

— Она плоская.

— Давай.

Он съедает два куска и не говорит, что она плоская. Третий кусок он отламывает пальцами прямо с блюда, и крошки идут по столу, и Феликс немедленно начинает их есть.

— Я иногда слишком долго держу всё внутри, — говорит Максим.

— Заметно.

— В смысле — заметно?

— В смысле — видно.

Он усмехается.

— Ты не боишься в это лезть?

— В цифры — нет. В тебя — иногда.

— И всё равно лезешь.

— Ну да.

Потом он идёт в коридор, встаёт на табурет и меняет лампочку, а табурет качается, потому что у него одна ножка короче, и я держу его за эту самую ножку.

Свет в коридоре оказывается ярче, чем был: он взял не ту мощность, и теперь у меня в коридоре операционная.

— Ой.

— «Ой».

— Поменяю.

— Не надо, пусть. Мне даже нравится.

Он слезает, ставит табурет на место и уносит коробку из-под лампочки на кухню, к мусорному ведру, потому что в коридоре ведра нет.

Коробку по дороге перехватывает Персик: сначала трогает лапой, потом валит на пол и залезает внутрь целиком, хотя коробка ему мала примерно вдвое.

— Он туда не помещается, — говорит Максим.

— Он считает иначе.

Персик сидит в коробке, из которой торчат уши и половина спины, и смотрит на нас с выражением полной законности происходящего.

Коробку мы в итоге не выбрасываем.

— Я к себе.

— Угу.

— Часы заберу завтра.

— Они никуда не денутся.

Дверь закрывается тихо. Я убираю тарелки, вытираю стол, споласкиваю губку и кладу её на край раковины, где она всегда сползает.

Она сползает.

Феликс запрыгивает на стул и смотрит на меня так, будто ждёт решения по важному вопросу.

— Ничего, — говорю я ему. — Всё идёт.

В коридоре я минуту стою под новым светом. В этом свете видно, что плинтус у меня отходит от стены с одного края и отходит, судя по пыли, давно.

Всё-таки слишком яркий.

Глава 24

Стиральная машина заканчивает отжим и переходит на слив, и в этот момент звонит телефон.

Я стою рядом с полотенцем в руке. За полотенцем и пришла, минуты три назад.

Телефон лежит на подоконнике, экраном вверх. Олег.

— Да.

— Можешь говорить?

— Могу. Только у меня машинка, я выйду.

Я выхожу в коридор и закрываю дверь ванной ногой.

— Нам надо встретиться. Я тут разбирал шкаф и…

Он не договаривает. Раньше он всегда договаривал.

— Хорошо. Где?

Мы выбираем кофейню недалеко от центра. Ту, где мы никогда не были вдвоём.

Я прихожу раньше на двадцать минут, потому что не рассчитала с метро и потому что выходить раньше — это у меня с работы осталось, и сажусь у окна.

За стеклом темнеет. Машины тормозят слишком резко перед светофором, кто-то смеётся на весь зал.

Кофе я заказываю сразу, чтобы руки были заняты. Кофемашина за стойкой шумит так, что бариста дважды переспрашивает, какой именно. Капучино. Без сиропа. Да, без сиропа.

Он входит ровно по времени. Ставит на соседний стул картонную коробку из-под чего-то, снимает куртку, кладёт её сверху и садится напротив.

— Привет.

— Привет.

Коробка небольшая, заклеена одной полоской скотча, наискось.

— Там твои вещи, — говорит он. — Зарядка от ноутбука, книжка, перчатки зимние. Ещё какая-то ерунда, я не разбирал.

— Спасибо.

— Я нашёл это всё в ящике с проводами. Я вообще не понимаю, откуда у нас столько проводов.

— Это у всех так.

— Наверное.

Он заказывает американо и пару минут говорит о работе — сначала о своей, потом о моей, потом о бывшей моей, причём про бывшую мою говорит осторожно, как про диагноз. О ремонте, который он так и не закончил: плитку привезли не ту, менять её оказалось дольше, чем ждать новую, и ванная третий месяц стоит с наполовину выложенной стеной. Он к этому привык.

Я слушаю про плитку минут пять и ни разу не перебиваю.

Потом никто из нас ничего не говорит.

— Ты изменилась. Не в плохом смысле, я не к тому.

— Или просто перестала стараться быть удобной.

Он усмехается, и усмешка выходит без обиды, чего я, честно говоря, не ожидала.

— Возможно.

Ему приносят американо. Он крутит чашку на блюдце, не поднимая глаз, и крутит её потом весь разговор; блюдце от этого понемногу уезжает к краю стола, и к концу разговора оно там и оказывается.

— У тебя кто-то есть?

Вопрос звучит спокойно. Слишком спокойно.

— Да.

Ни паузы, ни оправданий.

Он кивает.

— Я так и думал.

— По каким признакам?

— Ну… ты не объясняешься. Раньше ты вот прямо с порога начинала объяснять, даже когда никто ничего не спрашивал, я не в упрёк, просто ты так делала. Всегда.

Я беру салфетку из держателя и складываю её вчетверо.

— Мне больше не нужно разрешение.

— Я тебе ничего не запрещал.

— Я не говорю, что запрещал.

— Нет, ты именно это и говоришь.

— Я говорю, что ты всегда знал, как правильнее.

Он перестаёт крутить чашку и начинает снова.

За соседним столом девушка объясняет кому-то по телефону, как доехать: «на автобусе, потом пешком, не через арку, через арку не надо».

— Я думал, у нас будет… — он останавливается и машет рукой. — Не знаю. По-другому как-то.

— Я тоже.

— Мы же планировали. Дом этот. Всё это.

— Мы планировали «когда-нибудь».

— Ну да. Сначала работа, потом ремонт, потом «когда станет стабильнее». А потом как-то…

Он не заканчивает и эту фразу тоже.

Он молчит. Официантка проходит мимо и забирает пустой стакан с соседнего стола, задев наш столик бедром; кофе в моей чашке качается, но не выплёскивается.

— Ты жалеешь?

Салфетка разворачивается сама. Я складываю её снова и прижимаю дном чашки.

— Не знаю.

— Это «нет» или это «да»?

— Это «не знаю», Олег.

Он кивает, как будто я сказала что-то другое.

— Мы слишком долго откладывали, — говорю я. — А потом оказалось, что откладывать уже нечего.

Это выходит жёстче, чем я собиралась, и смягчать я не берусь.

За стойкой роняют что-то металлическое, бариста говорит «ой», кто-то за дальним столом смеётся, мы оба поворачиваем головы, и я успеваю заметить, что у окна сидит женщина с ноутбуком, а на экране у неё открыта таблица, и она смотрит в эту таблицу уже минут двадцать, не трогая мышку, и я почему-то слежу за ней весь наш разговор, как будто это важнее.

— Я думал, ещё успеем, — говорит он, когда все отворачиваются обратно.

— Я тоже.

К нам подходит официантка и спрашивает, будем ли мы что-то ещё, и мы говорим «нет» одновременно, и она уходит, а мы сидим, и я думаю, что за шесть лет мы с ним, кажется, ни разу не заказали ничего одновременно и всегда спорили, кто будет решать первым.

— И сейчас? — спрашивает он.

— Сейчас — никак. Я не строю по пунктам. Пункты, они… — Я слышу, что начинаю объяснять, и останавливаюсь. — Они иногда просто исчезают из списка.

Он кивает медленно. Потом ещё раз, отдельно, — видимо, первый не засчитался.

— Он знает об этом?

— О чём?

— О том, что ты… — он замолкает, подбирая слово, и не находит. — Ну.

— Что «ну»?

— Да ничего. Я хотел сказать одно, а прозвучало бы другое, и мы бы это полчаса разбирали, как всегда. Забудь.

— Уже забыла.

За соседним столом девушка заканчивает объяснять дорогу и начинает объяснять её заново, тому же человеку и теми же словами.

— Ты уверена, что тебе это нужно? — говорит Олег наконец. — Вот это всё. Заново.

Уголок губ всё-таки дёргается.

— Я уверена. Просто не в формате «навсегда к пятнице».

Олег выдыхает.

— Ты спокойная.

— Да. То есть нет, не спокойная. Я просто перестала доказывать что-то в чужих головах, там всё равно не моя территория. Это другое.

— Раньше ты такой не была.

— Раньше я пыталась всё успеть. И успевала, между прочим. Просто не то.

— И как тебе сейчас?

Я смотрю в окно, где женщина пытается открыть зонт, зонт не открывается, она бьёт им о бордюр, и он открывается.

— Нормально. Не то чтобы идеально. Но я хотя бы знаю, где я.

Кофе мы допиваем молча. Он оставляет на дне чашки половину, как всегда оставлял.

У выхода он надевает куртку, зацепив рукав за ручку двери, и дёргает его дважды.

— Я рад, что тебе хорошо.

— Мне тоже.

Он придерживает мне дверь, потом идёт направо, я налево. На углу я оборачиваюсь — его уже не видно.

Коробку я перекладываю под мышку, она легче, чем выглядит, и снизу у неё отходит клапан.

В метро коробка мешает, потому что не помещается ни на колени, ни под ноги, и я держу её на весу до самой пересадки, а на «Библиотеке» мужчина напротив спрашивает, не помочь ли.

— Спасибо, не надо.

Некоторые вещи не случаются не потому, что нельзя, а потому что однажды ты просто не решаешься.

В кармане дёргается телефон, и достать его получается только на эскалаторе.

Максим: «Как ты?»

«Нормально», — пишу я.

Это честно.

Юля звонит, когда я уже поднимаюсь по эскалатору.

— Ну как?

— Нормально.

— Ирка.

— Юль, я в метро, тут связь.

— Ты не в метро, ты на эскалаторе, я слышу.

— Нормально всё. Он привёз коробку.

— Какую коробку?

— С моими вещами.

Юля молчит секунды две.

— Он что, три месяца её собирал?

— Видимо.

— Ладно. Ты как?

— Нормально, — говорю я и понимаю, что говорю это уже третий раз за вечер и что это правда.

Дома я вскрываю коробку ножом, потому что скотч не поддаётся, и нож соскакивает и режет картон наискось, через всю крышку.

Внутри зарядка, перчатки, книга, которую я не дочитала, чек из магазина за две тысячи какого-то года и один носок.

Носок не мой.

Персик забирается в пустую коробку раньше, чем я успеваю её сложить, и остаётся там до ночи.

Глава 25

Я вижу её раньше, чем понимаю, кто это.

Женщина стоит у подъезда, чуть в стороне, в аккуратном пальто и на каблуках, которые не для нашего двора, где между плитками растёт трава. Она смотрит в телефон и не листает его — просто держит перед собой, как держат, когда ждут.

Иду я от магазина с пакетом, в котором гречка, корм и почему-то пачка соды, — соду я не помню, как брала, и дома у меня уже есть одна, начатая года два назад: я купила её, когда везде писали, что содой отмывается всё, и с тех пор ею ничего не отмыто.

Ручки режут пальцы. Я перехватываю пакет снизу, и гречка внутри съезжает в угол.

Дверь подъезда открывается, и выходит Максим.

Он останавливается — не резко, а как останавливаются, когда видят то, чего не планировали на сегодня.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

— Я ненадолго. Я правда ненадолго.

— Хорошо.

Я подхожу ближе, и теперь меня видят оба. Она скользит по мне взглядом — быстро, по-деловому.

— Мы можем поговорить?

Максим моргает.

— О чём?

— О нас.

Слово повисает над дворовой плиткой, и никто из нас троих не берётся его снимать.

Я перекладываю пакет в другую руку, и на пальцах остаётся белая полоса поперёк, которая потом краснеет.

— Я подожду в квартире, — говорю я.

— Не надо, — отвечает он слишком быстро.

Она это замечает. Я тоже.

— Я не собираюсь ничего устраивать, — говорит она мне. — Я просто хочу… не знаю. Закрыть вопрос. Это звучит ужасно, я понимаю, как это звучит.

— Закрывай, — говорит он.

— Не здесь же.

Мы всё-таки заходим в подъезд, все трое, потому что на улице холодно и потому что никто из нас не знает, как иначе, а стоять во дворе втроём ещё хуже.

В подъезде тянет чужим ужином, и наверху хлопает дверь, потом ещё раз, и оба раза не та, которая нам нужна.

Если я сейчас уйду, я буду стоять за своей дверью и ловить каждый звук в коридоре. Придумывать интонации. Додумывать паузы. Я это знаю про себя точно.

— Я никуда не ухожу.

Сердце бьётся быстрее, чем я позволяю себе показать, и пакет я ставлю на пол, чтобы не было видно рук.

Она приподнимает брови.

— Уверена?

— Да.

Максим смотрит на меня — не как на человека, который сейчас всё испортит.

— Я не возвращаюсь назад, — говорит он ей. — Это не пауза. Это конец.

Он не повышает голос и не делает шагов навстречу. Стоит где стоял.

Она смотрит на него несколько секунд, потом переводит взгляд на меня и смотрит уже иначе — коротко и без интереса.

— Понятно.

— Кристина…

— Нет, подожди. — Она поднимает руку, не глядя на него. — Я не за этим ехала через весь город. Я хотела услышать это от тебя не в трубку. В трубку я не поверила — решила, что ты просто устал. Я две недели сама себе объясняла, что у тебя работа, что ты такой человек, что это временно, и я устала себе это объяснять.

Максим молчит.

— Всё, — говорит она. — Теперь нормально.

Она поправляет ремень сумки, который и так на месте.

— Удачи.

Это уже мне.

И идёт к выходу.

У почтовых ящиков она роняет ключи и подбирает их, не оборачиваясь, а дверь за ней закрывается на доводчике медленно — единственное, что происходит здесь не резко.

Каблуки слышно ещё несколько шагов по асфальту, потом нет.

Сверху кто-то спускается, доходит до площадки между этажами, слышит тишину, в которой двое стоят и молчат, и уходит обратно.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да. А ты?

— Нормально.

Он проводит рукой по затылку — короткий жест, который у него появляется, когда напряжение только что отпустило.

— Я не собираюсь оставлять… ну, незакрытые истории. Не люблю.

— Я видела.

Мимо нас по лестнице спускается женщина с собакой, собака обнюхивает его ботинок обстоятельно, с двух сторон, женщина говорит «Тиша, фу», и они уходят, причём собаку приходится тянуть.

— Ты ревнуешь? — спрашивает он, когда дверь внизу хлопает.

— Немного.

— Хорошо.

— Что в этом хорошего?

— Не знаю. Хорошо и всё.

Он касается моей руки, как будто между делом. Ладонь холодная, он только с улицы.

Я накрываю её второй рукой, чтобы согрелась.

Потом понимаю, что сделала это не думая, и убирать теперь странно, а не убирать — тоже как-то.

Пальцы задерживаются на лишнюю секунду. Со стороны — случайность.

Не для неё и не для вида: её уже нет.

— Я не выбираю между, — говорит он. — Я уже… в смысле, я выбрал. И менять не собираюсь.

Без нажима и без красивой интонации, с запинкой посередине.

— Тогда пусть это будет очевидно.

— Будет.

— Это не требование.

— Я понял, что не требование.

Он берёт мой пакет, не спрашивая, и мы идём наверх, и на третьем этаже опять обходим чужой велосипед, который опять цепляется педалью за пакет.

— Она давно ждала?

— Не знаю. Минут двадцать, наверное. Я её не видел, пока не вышел.

— Холодно же.

— Да.

Он говорит это так, что становится ясно: про «холодно» он тоже подумал.

У моей двери он ставит пакет на пол и придерживает мне сумку, пока я ищу ключи. Ключи, как обычно, в другом кармане.

— Гречку я уронила, — говорю я, разглядывая пакет. — Там пачка лопнула.

— Где?

— У подъезда, кажется. Когда ставила.

Мы оба смотрим вниз, на площадку, но гречки не видно; найдётся она через два дня, в подъезде между вторым и третьим этажом, и соседка снизу будет считать, что это кто-то насыпал птицам.

Уже у двери я понимаю, что дыхание выровнялось не сразу.

На кухне я разбираю пакет, и сода в итоге отправляется в шкаф, к той, что уже там стоит.

— У тебя две соды, — говорит Максим.

— Я знаю.

— Зачем?

— Не знаю. У меня ещё где-то есть крахмал, если уж на то пошло.

— Зачем тебе крахмал?

— Затем же, зачем вторая сода.

Он не спорит, достаёт обе, ставит рядом и разворачивает этикетками в одну сторону. Я смотрю на это и ничего не говорю.

Потом всё-таки переставляю правую чуть глубже, чтобы дверца закрывалась, но дверца всё равно не закрывается, потому что мешает крахмал.

Каблуки по плитке, короткое «понятно», его «не возвращаюсь» — звук остался, а сцена кончилась.

Он не сделал ни шага. Этого хватило.

Гречку из пакета я всё-таки пересыпаю в банку, и половина идёт мимо, на стол.

Глава 26

Замок щёлкает — не хлопок, а тихий металлический звук, когда дверь закрывают аккуратно, чтобы никого не будить.

От него я и просыпаюсь.

Персик сидит в ногах кровати и смотрит на дверь. Феликса не видно вообще.

Он ушёл.

Телефон на тумбочке светится. Сообщение отправлено две минуты назад:

«Не стал будить. Напишу».

Конечно, не стал. Будить меня — почти служебное преступление, он это выяснил на второй день.

Я набираю:

«Я всё равно проснулась».

Ответ приходит быстро: «Так и знал».

На кухне обнаруживается, что кофе кончился. Не почти кончился, а кончился: банка пустая, на дне пыль, и я зачем-то трясу её над туркой.

В ванной таз с наполнителем выглядит хуже, чем вчера. Персик за ночь разгрёб его так, что половина содержимого на плитке, и по коридору до самой кухни идёт белая дорожка.

Всё. Хватит.

Я одеваюсь и иду в зоомагазин у метро — тот, с попугаем в клетке у кассы.

Лотков там четырнадцать видов, и я стою перед стеллажом восемь минут — засекала, потому что в какой-то момент стало смешно стоять перед лотками так долго.

Закрытый домик или открытый. С бортиком или без. С совком в комплекте и без.

— Вам для кого? — спрашивает продавщица.

— Для двух котов. Временных. То есть не моих.

— Временных, — повторяет она без выражения. — Берите с высоким бортом, они всё выгребают.

Я беру с высоким бортом и четыре килограмма наполнителя; совок у меня есть, Юлин. Кофе покупаю по дороге, в магазине у дома, и беру не тот, что обычно, потому что обычного нет.

Обратно иду с двумя пакетами, и ручки режут пальцы одинаково с обеих сторон.

Лоток занимает в ванной больше места, чем таз, и я ставлю его между стиральной машиной и трубой, высыпаю наполнитель и убираю таз в кладовку, где он теперь мешает двери.

Персик приходит на шорох первым, обходит лоток по дуге, обнюхивает борт снаружи, заглядывает внутрь и уходит, не сказав по этому поводу ничего.

— Серьёзно?

Феликс приходит вторым, залезает внутрь и сидит там минуты три, ничего не делая, — просто сидит и смотрит на меня оттуда.

— Вы издеваетесь.

Я подметаю белую дорожку в коридоре, мою руки и только потом варю кофе, который оказывается не тем, но пить его можно.

Раньше в таких паузах я начинала проверять: что он имел в виду, как это закончится, где подвох.

Сейчас мысли приходят и уходят, как будто мимо.

Приходит сообщение.

«Доехал. Позвоню позже».

Отвечаю не сразу — руки в наполнителе.

Потом открываю ноутбук и захожу на сайт с вакансиями, первый раз за две недели. Пролистываю страницу, вторую, закрываю. Формулировки везде одинаковые: «стрессоустойчивость», «работа в динамичной среде», «дружный коллектив».

Открываю обратно. На второй странице висит моё собственное место: вести графики, согласовывать сроки между отделами, напоминать, собирать подписи. Слово в слово, только зарплата на восемь тысяч выше той, что платили мне. Я смотрю на это дольше, чем собиралась.

На третьей странице нахожу объявление без единого из этих слов. Контора на четыре человека, нужен кто-то, кто «умеет держать в голове двадцать дел и не делать из этого драмы».

Я его открываю. Читаю дважды. Потом открываю почту и пишу четыре строки: что шесть лет держала в голове двадцать дел, что ушла, когда двадцать первым стало терпеть, и что резюме приложу, если оно им вообще нужно.

Над кнопкой «отправить» я сижу минуты три, и Феликс за это время успевает прийти, посмотреть на экран и уйти, ничем мне не помогнув.

— И тебе спасибо, — говорю я ему вслед, потому что больше сказать некому.

Отправляю.

Потом иду мыть руки, хотя они чистые, и вытираю их о полотенце, которое давно пора сменить.

Феликс запрыгивает на клавиатуру и печатает четыре символа, три из которых — одна и та же буква.

— Спасибо.

Ближе к вечеру приходит ещё одно.

«Скучаю».

Я замираю.

Слово короткое, без смайлов и без уточнений. Просто так.

Печатаю: «Я тоже». Держу палец над экраном секунды три и отправляю. Потом перечитываю ещё раз, хотя там два слова.

Потом нахожу в переписке с Юлей её последнее сообщение, двухдневной давности, и отвечаю: «Ты когда за котами?»

Ответ приходит через час и состоит из одного слова: «Скоро».

Я смотрю на это «скоро» дольше, чем оно того стоит, и убираю телефон, так и не придумав, что на него отвечают.

Проверяю замок на двери — привычно, дважды. Выключаю свет на кухне.

В ванной Персик наконец залезает в новый лоток и выгребает наполнитель через высокий борт.

Глава 27

Дверь я закрываю тихо, придерживая язычок замка пальцем. Привычка, и не самая бесполезная: у неё слух на уходы.

На третьем этаже второй день красят перила. Я задеваю плечом стену, потому что иду по стеночке, чтобы не задеть перила, и на куртке остаётся белая полоса. Оттирать её я буду вечером и не оттру.

На этаж ниже я отправляю ей три слова и получаю ответ раньше, чем дохожу до второго.

Конечно проснулась. У неё слух на уходы такой, что можно сдавать в службу охраны: поднимет тревогу по звуку носка об линолеум.

Я иду к машине и по дороге думаю, что дверь придерживал зря.

Во дворе я торможу у её машины, которую эвакуатор поставил у третьего подъезда, и смотрю на неё, пока сзади не начинают сигналить, — машина стоит, с машиной всё нормально, и смотреть там, вообще говоря, не на что.

День идёт ровно. Две встречи, одна лишняя — на неё можно было не ехать, я знал, что можно, и поехал.

В разговорах, где раньше я бы сглаживал и подстраивался, сегодня говорю короче. Без агрессии, по делу. Люди перестают спорить быстрее, чем я ожидал.

Между встречами я захожу в торговый центр за зарядкой и выхожу оттуда с зарядкой, лотком для кошек и упаковкой наполнителя.

Объяснить это я могу так: в ванной у неё стоит таз. Пластиковый таз, в котором, судя по разводам, замачивали шторы. Таз стоит там вторую неделю.

В зоомагазине я стою перед стеллажом дольше, чем стоял утром перед графиком поставок. Лотки отличаются бортом, крышкой и ценой в диапазоне от трёхсот рублей до трёх тысяч, и последнее меня искренне удивляет.

— Вам с фильтром? — спрашивает продавец.

— А что даёт фильтр?

— Ничего.

Я беру без фильтра, с высоким бортом.

Лоток не влезает в багажник поперёк и влезает вдоль, если сложить заднее сиденье. Сиденье я складываю.

К обеду я пишу ей:

«Доехал. Позвоню позже».

Ответ:

«Хорошо. Без подвигов».

Вот это мне нравится. Без «где ты», «когда обратно», «что ел».

Она не держит меня и сама не просит, чтобы держали её. Хотя я бы, наверное, и подержал.

Ближе к вечеру накатывает усталость. Нормальная, рабочая.

У выхода меня ловит Роман. Куртка у него на руке, хотя на улице не настолько тепло, чтобы нести куртку в руках, и я почему-то думаю именно об этом.

— На два слова.

Мы отходим к окну, где стоит фикус, который никто не поливает, кроме уборщицы, а она льёт в него воду из чайника, и от этого на земле белые разводы.

— Отчёт твой… это. Пришёл, — говорит Роман.

— Пришёл.

— Вчера. Сам. Я его даже не просил.

— Мы так и договаривались.

Он берёт лист фикуса двумя пальцами и отпускает.

— Ты понимаешь, как это выглядит. Ты нас построил.

— Я выслал отчёт.

— Ты выслал его до того, как мы успели спросить. Это и есть построил.

Тут он прав, и я не спорю.

— Максим, я не против, — говорит он. — Мне надо понимать, где я стою. Вот и всё.

За три года он ни разу не сказал этого такими словами. Говорил «мы же команда», говорил «вопрос в приоритетах». Про себя — первый раз.

— Ты стоишь там же, где стоял. Схему я не менял и не собираюсь. Раз в неделю ты будешь знать про неё всё, и спрашивать не придётся.

— А если я захочу спросить чаще?

— Спрашивай. Только тогда отвечать буду я, а не трое через тебя.

Он смотрит в окно. Внизу на парковке двое грузят в багажник что-то длинное, оно не входит, и они пробуют ещё раз. Мы оба некоторое время на это смотрим.

— Ты завтра будешь?

— Буду.

— Точно?

— Роман.

— Всё, понял.

Он перекладывает куртку на другую руку и уходит первым. У самой двери оборачивается и ничего не говорит.

Я сажусь в машину и минуту сижу, прежде чем завести. На парковке напротив кто-то втискивается между двумя внедорожниками, сдаёт назад четвёртый раз, и я ловлю себя на том, что болею за него. Он всё-таки втискивается.

Телефон я беру, чтобы написать «как ты». Стираю. Пишу «ну что». Стираю.

Пишу:

«Скучаю».

Секунду думаю, не глупо ли, и роняю телефон между сиденьем и ручником.

Достаю его оттуда двумя пальцами, вместе с чьим-то старым чеком и монетой в десять рублей. Монету кладу в подстаканник, чек — обратно.

На экране в это время уже стоит «Скучаюю», потому что я нажал что-то, пока доставал.

Стираю лишнюю букву. Отправляю.

Ответ приходит через несколько минут:

«Я тоже».

Я смотрю на эти два слова секунд десять и откидываюсь на спинку.

Хорошо устроился. Женщина, которая не цепляется, не проверяет и не требует доказательств, — и ты сам, без всякой просьбы, считаешь часы до того, как развернёшься обратно.

Если это ловушка, я захлопнул её сам.

«Вернусь послезавтра», — пишу уже на выезде, стоя на светофоре. Сзади сигналят до того, как загорается зелёный: у нас тут все знают, когда он загорится.

Не потому что надо и не потому что так правильно.

Потому что хочу.

Лоток остаётся в багажнике и ездит там по всем поворотам ещё двое суток.

Глава 28

Он пишет днём: «Буду к вечеру».

Накопилось у меня за это время немного: вымытые окна на кухне, которые я мою раз в год, и то не каждый, найденный под подоконником карандаш, который искала ещё зимой, и полторы серии какого-то сериала, из которого я не запомнила ни одного имени.

Ещё я один раз набрала Юлю и сбросила на втором гудке. Она перезвонила через минуту, я сказала «случайно», она сказала «ага».

По делу он за эти два дня написал четыре раза: «на месте», «всё нормально», «тут дождь», «завтра». Остальное было не по делу.

Вечером я слышу, как хлопает входная дверь в подъезде. Потом шаги — узнаваемые, ровные.

Через минуту стук.

Я открываю почти сразу и сразу жалею, что почти сразу.

Он выглядит уставшим. Не разбитым, просто после дороги: щетина темнее обычного, куртка в руке, на плече полоса от ремня сумки.

— Привет.

— Привет.

Пауза длится дольше обычного. Не неловкая — просто за два дня между нами появилась дистанция, тонкая, но её видно.

— Можно?

— Уже.

В руках у него, кроме сумки, пакет из зоомагазина. Пакет он ставит у двери и накрывает курткой, но пакет большой, и куртка его не накрывает.

Он выпрямляется и задевает стул. Тот громко проезжает по полу.

— Чёрт.

Он ставит стул обратно, ножка цепляется за половик, и половик едет следом, а Феликс, спавший на стуле, уходит из кухни с видом оскорблённого.

— Прости. Дорога… выбесила дорога.

— Я вижу.

Я достаю из холодильника то, что там есть: полпачки творога, огурцы, вчерашнюю картошку.

Он моет руки и садится есть прямо из контейнера, не дожидаясь тарелки, и я вспоминаю, что ровно за это всю жизнь ругала Олега, — а сейчас стою, смотрю и молчу, и молчать мне при этом совершенно не тяжело.

— Долго ехал?

— Да там… — Он машет вилкой, в которой ещё картошка. — Объезд, ремонт, одна полоса, реверсивное это, как его. Стояли сорок минут, потом ещё двадцать, и я в какой-то момент вышел просто постоять.

— На трассе?

— Ну а где.

— Максим.

— Все выходили, — говорит он. — Там стояло машин сорок.

— Это не аргумент.

— Это наблюдение.

Я ставлю чайник, и коты немедленно начинают кружить вокруг него: Персик деловито, вплотную, Феликс издалека, из дверей, где он обычно и решает, участвовать ли.

— Ты как? — спрашивает он.

— Нормально.

Он смотрит внимательно, тем взглядом, которым проверяют, не говорят ли ему то, что он хочет услышать.

— Правда?

— Да.

Пауза выходит длиннее, чем нужно на такой ответ.

— Я думал, ты будешь злее.

— За что?

— Ну… за то, что уехал.

Я пожимаю плечами и достаю вторую кружку.

— Ты не обязан отчитываться за каждую поездку.

— Приятно слышать.

— Не расслабляйся.

Чайник щёлкает, я разливаю чай и ставлю кружку перед ним, а он не пьёт сразу, а греет об неё ладони, хотя в квартире тепло и греть ему, в общем, нечего.

— Там всё спокойно. Рабочие вопросы, ничего такого.

Я провожу пальцем по краю своей кружки, по ободку, где рисунок стёрся почти весь.

— Я не проверяю.

— Я знаю. Я просто говорю.

Он доедает картошку, закрывает контейнер и относит его в раковину, потом возвращается, делает глоток чая, обжигается, ставит кружку и наклоняется вперёд, упершись локтями в колени.

— Два дня в машине — это, я тебе скажу, слишком много времени для мыслей.

— И?

— И я там понял одну вещь. Одну.

— Ну.

Персик запрыгивает на стол и обнюхивает его кружку. Он отодвигает кружку, кот идёт за ней.

— Мне не нравится уезжать, когда непонятно, в каком мы… — Он останавливается и трёт бровь. — В каком мы состоянии.

— И в каком мы?

— В нормальном.

Он морщится, будто сам слышит, как это звучит.

— В нормальном, — повторяет он. — Только я хочу, чтобы это было не по умолчанию. Чтобы кто-то это вслух сказал. Желательно я.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

Я сажусь напротив.

— Я не держу тебя на коротком поводке. И не собираюсь.

— Я знаю.

— Тогда в чём вопрос?

Он молчит дольше обычного, и молчит не как человек, подбирающий реплику, а как человек, решающий, говорить ли вообще.

— Я не собираюсь оставлять себе запасные выходы.

Он произносит это и на секунду отводит взгляд, будто проверяет себя.

Раньше он так не говорил. Раньше он оставлял себе пространство, и я это видела.

Сейчас пространства меньше. Это уже не про меня, это про него.

Я молчу дольше, чем собиралась. Персик за это время успевает дойти от двери до стола.

— Ты уже выбрал.

— Да.

— Тогда мне не нужны подтверждения.

Он смотрит так, будто ждал сопротивления и приготовил на него ответ.

Каблуки на плитке я всё-таки на секунду вспоминаю. Звук никуда не делся, просто он теперь тише.

— Ты спокойная.

— Я не ищу подвох. Пока.

— «Пока».

— Ну да. Прости, вырвалось.

Персик выбирает этот момент, чтобы запрыгнуть на стол и лечь между нами, вытянувшись во всю длину. Максим отодвигает кружку, чтобы освободить ему место, и не сгоняет.

— Он всегда ложится, когда разговор серьёзный, — говорю я.

— Он ложится, где теплее.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же.

— У меня на кухне теплее всего у плиты. Он там не ложится.

— Значит, у плиты шумно.

— Значит, характер.

— Значит, батарея.

Юля, кстати, утверждает, что Персик так делал и у неё — садился между ней и телевизором ровно в тот момент, когда начиналось что-то, что она собиралась досмотреть, — и она считает, что это характер, а я считаю, что это батарея, и мы обе, скорее всего, ошибаемся, потому что коту просто нравится, когда на него смотрят.

Он усмехается и встаёт налить себе ещё, и наливает мимо кружки, потому что смотрит не туда, а на меня.

— Ой.

— Тряпка на батарее.

Он идёт за тряпкой, не находит её там, где она обычно лежит, потом всё-таки находит на батарее и вытирает.

— Я не уезжаю, чтобы отдохнуть от тебя, — говорит он куда-то в кружку.

— Хорошо.

— И не возвращаюсь, чтобы убедиться, что ты на месте.

— Я не предмет мебели.

— Я знаю. Я про себя говорю, а не про тебя.

Он касается моей руки — не как проверка, а как привычка. Тепло после дороги, немного шершавые пальцы.

— Соскучилась?

Я смотрю прямо.

— Да.

Он выдыхает — почти незаметно.

— Я тоже.

Коротко, и этого хватает.

Коты недовольно мяукают, требуя внимания. Он нагибается и чешет Персика за ухом, а Феликс подставляет голову с другой стороны и получает своё.

— Что в пакете?

— Ничего.

— Максим.

Он идёт в коридор и приносит оттуда лоток. С высоким бортом, без фильтра.

Я смотрю на лоток. Потом на него. Потом иду в ванную и возвращаюсь с точно таким же, только уже использованным, который я купила в тот день, когда он уехал.

Мы стоим на кухне с двумя лотками.

— Я решил, что таз — это несерьёзно, — говорит он.

— Я тоже так решила.

— Когда?

— В тот день, когда ты уехал. После обеда.

Он считает что-то про себя.

— Я его взял часа за два до этого.

— Тогда мой пусть будет запасной.

Он говорит это совершенно серьёзно, и я наконец смеюсь.

— Запасной лоток.

— А что.

— Ничего. Просто «запасной лоток».

— У людей и не такое бывает.

Второй лоток мы ставим в коридоре, у кладовки, потому что в ванной для него места нет. Персик приходит, обнюхивает его и уходит обратно в ванную, к первому.

— Всё нормально? — спрашивает он уже тише.

— Да.

Это не «всё как раньше». Это «мы стоим».

Он остаётся. Без обсуждений будущего и без громких слов.

За два дня ничего не рассыпалось — не потому что мы держали, а потому что не пришлось.

Мы стоим рядом, не обнимаясь и не двигаясь навстречу, и расстояние сокращать не нужно: его и нет.

Он проводит большим пальцем по моему запястью — почти машинально.

В коридоре в это время Феликс залезает в запасной лоток, садится и смотрит на нас оттуда. Мы оба это видим и оба молчим.

Раньше я всё время отмечала, где заканчиваюсь я и начинается другой человек.

Сейчас об этом просто не думается.

Запасной лоток мы в тот вечер так и не убираем. Он стоит у кладовки, и утром я о него спотыкаюсь.

Эпилог

Прошло несколько месяцев. Я не считала — считает он, и то по каким-то своим поводам.

В шкафу появилась его футболка, которую я иногда надеваю первой. Он больше не спрашивает, куда она делась.

Работа у меня та самая, на четыре человека: ответили через день, взяли через неделю, и первое, что я там сделала, — сказала «нет» на просьбу задержаться. Никто не умер, и меня это до сих пор слегка удивляет.

Юля приезжала за котами дважды. Оба раза уезжала без них.

В первый раз она приехала с переноской, поставила её в коридоре, открыла дверцу и сказала: «Так, мальчики». Мальчики ушли под диван оба. Через сорок минут мы пили чай, переноска стояла в коридоре открытая, и Юля говорила, что у неё сейчас всё сложно с квартирой, но это ненадолго.

Во второй раз она приехала уже без переноски. Постояла в дверях ванной, посмотрела на два лотка — у нас теперь два лотка, потому что мы с Максимом купили по одному в один и тот же день, не сговариваясь и не зная друг про друга, — и сказала:

— Ну ладно.

— Юль.

— Что «Юль». У тебя им лучше.

— Я не об этом.

— Я знаю, о чём ты, — сказала она. — Не сегодня.

И перевела разговор на сушилку.

Сушилку мы с Максимом обсуждаем третью неделю: он считает, что ей место в ванной, я — что в комнате у батареи, и позавчерашний спор об этом занял двадцать минут. Сушилка стоит в коридоре, где неудобно обоим.

Ночью я просыпаюсь от того, что он тянет на себя одеяло. Одеяло у нас одно, и это отдельная тема: мы третий месяц собираемся купить второе и каждый раз забываем.

Я тяну одеяло обратно, и он не просыпается, но отпускает, и это у нас уже отработано до автоматизма.

Его рука ложится поперёк моей талии — тяжёлая, тёплая, не удержать, просто так.

Я не убираю.

Часа в четыре приходит Персик и укладывается ровно между нами. Двигаться приходится обоим, и одеяло уезжает окончательно — на пол, вместе с углом простыни.

— Твой кот, — говорю я в темноту.

— Твой, — отвечает он, не просыпаясь.

Под утро я просыпаюсь снова: он держит пальцы на моём запястье, там, где пульс, и явно считает.

— Ты чего? — шепчу я, не открывая глаз.

— Проверяю.

— Что?

Пауза короткая.

— Что ты здесь.

— Сорок девять?

— Пятьдесят два.

— Ну вот.

Мы не говорим о будущем и не строим громких планов.

Иногда молчим так долго, что это уже отдельное занятие.

Никто не уходит в другую комнату, хлопнув дверью.

Однажды вечером я спрашиваю:

— А если станет сложно?

Он в это время вкручивает лампочку в коридоре, стоя на табурете, и табурет под ним скрипит. Лампочка идёт туго, он поворачивает её в другую сторону, потом обратно.

— Тогда останемся, — говорит он сверху. — И посмотрим.

Лампочка загорается. Он слезает, отодвигает табурет к стене и только потом целует меня — неуверенно, почти серьёзно, без привычной иронии.

Феликс наблюдает за этим с подоконника и в какой-то момент отворачивается к окну.

У стены табурет и остаётся. Он простоит в коридоре ещё неделю, я дважды ударюсь о него мизинцем, оба раза Максим скажет «уберу», и оба раза не уберёт.

Я больше не ищу глазами выход из комнаты.

И впервые — не потому, что его нет.

А потому что не хочется.