Кондитер из будущего

Пролог

Сорок лет жизни я отдала кондитерскому делу. Мои руки на автомате, с закрытыми глазами помнили идеальную текстуру любого теста, температуру карамели и плотность крема. Я думала, что знаю о жизни всё.

Вся моя жизнь прошла в одном городе. Я родилась и выросла в Ленинграде. Молодой девчонкой пришла работать в легендарное кафе «Север» на Невском проспекте — самую крупную, дорогую и престижную кондитерскую города. Десять лет я создавала те самые знаменитые ленинградские торты и пирожные, за которыми люди часами стояли в очередях.

А потом пришли девяностые. Советский Союз рухнул, цеха закрылись, и я осталась на улице. Время было страшное, голодное. На моих плечах оказалась вся семья: пожилая мама, младшие брат и сестра. Чтобы прокормить их, я крутилась как могла — замуж так и не вышла, личную жизнь наглухо перечеркнула. Пекла торты на дому. Из-под полы доставала дефицитный сахар, сливочное масло, сбивала кремы вручную на крохотной кухне и продавала знакомым, лишь бы заработать маме на лекарства и поднять мелких.

Когда жизнь начала налаживаться, меня, как опытного мастера, пригласили в хорошее место — кондитерскую «Лакомка» на Садовой. А оттуда, оценив мой талант, переманили в очень хорошее, элитное место — в знаменитую кулинарию ресторана «Метрополь». Там, среди изысканных десертов и современных технологий, я и трудилась последние годы, став первоклассным шеф-кондитером.

Тот вечер, когда мне исполнилось 58 лет, начинался как обычно. Я шла с работы уставшая, через слабо освещённый сквер. Они появились внезапно — трое отморозков. Наглые лица, ухмылки, стойкий запах перегара. Окружили молча. Я даже испугаться не успела. Один из них с размаху ударил меня по голове чем-то тяжёлым.

Мир вспыхнул миллионом искр и тут же погрузился в абсолютную, ледяную темноту.

Глава 1

ГЛАВА 1

Очнулась я от невыносимой, дикой боли. Она волнами накатывала на виски, взрывалась в затылке и стягивала грудную клетку так, что каждый вдох давался с хрипом. Но страшнее боли был парализующий, липкий ужас. Я попыталась открыть глаза, но веки от тяжелых отёков и запекшейся крови склеились, не слушаясь. Вокруг царила непроглядная тьма.

Первая мысль была панической: я ослепла! Меня избили в сквере, и я потеряла зрение!

— Скорую... вызовите скорую... — попыталась закричать я, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, тонкий девичий сип.

Этот звук ударил по мозгам сильнее грозы. Это был чужой голос. Писклявый, молодой, совсем не мой! Сердце испуганной птицей забилось о ребра. Руки... я попыталась поднести руки к лицу, но пальцы наткнулись на грубую, пропитанную чужой кровью и сыростью холщовую ткань. Я ощупала свои ключицы, шею, лицо — кожа была гладкой, молодой, но чужой. Где мои морщины? Где мои руки, привыкшие к кондитерским инструментам?

На секунду мне показалось, что я сошла с ума. Накатило удушье, дикий, животный страх сдавил горло. На лбу выступил холодный пот. Я схожу с ума, я умираю, это предсмертный бред! Вокруг плыл жуткий, незнакомый запах сырости, болотной вони, застарелой гари и какого-то тошнотворного, дешевого сального мыла. Мой Ленинград так не пахнет! Где я?!

— Любава! Дома ты, Любава, дома! — раздался совсем рядом детский, прерывающийся от слёз голосок. — Живая... Матушка заступница, очнулась-таки!

И в этот момент, стоило этой маленькой девочке заговорить, в моей голове будто плотину прорвало. В мозг с мясом вкрутилось чужое имя — Любава. На меня обрушилась лавина чужой памяти, чужих страхов и чувств. Это было до тошноты жутко: моё собственное «я», пятидесяти восьмилетняя Любовь Васильевна, кондитер из Ленинграда, оказалась заперта в теле девятнадцатилетней девчонки! Мысли путались, сознание двоилось. Я едва сдерживала мысленный крик, готовая забиться в истерике от этого сумасшествия.

Чужая память тела подсказала: это Настенька, младшая сестренка. Восьмилетняя сирота. А мы — в нашем собственном, небольшом частном деревянном домике, который остался от родителей в строящемся, глухом Санкт-Питер-Бурхе.

Маленькие, прохладные ладошки прижали к моему горящему лбу мокрую тряпку. Я через силу, превозмогая тошноту и панику, приоткрыла глаза сквозь узкие щёлочки век. Серые бревенчатые стены, низкий потолок, массивный бок белёной печи. Никакой больницы. Восемнадцатый век. Сумасшедший дом наяву!

— Не переживай, сестрица, я компрессы тебе делаю, водичку постоянно меняю, — быстро, захлебываясь словами, заговорила Настенька и шмыгнула носом. — Ты ведь три дня уже лежишь пластом, горячая вся, в себя совсем не приходишь! Только бредила да звала кого-то...

— Как... три дня? — выдохнула я, содрогаясь от ужаса перед собственной беспомощностью.

— Да, три дня, Любавушка, — закивала Настенька, сильнее сжимая мою руку. — С портомойни за это время уже из самой избы люди приходили. Ругались страшно! Говорили, коли завтра поутру не выйдешь белье бучить да на плоты полоскать не пойдешь, то уволить грозились. А как ты пойдешь-то, когда тебя тати в переулке едва до смерти не забили!

Из глубин этого нового, чужого тела вспыхнули картинки трехдневной давности. Настоящая Любава была девкой тертой, сиротская жизнь научила её жесткой осторожности. Три дня назад в портомойной избе — специальном доме, где женщины с утра до ночи калечили спины, стирая одежду богачам, — она получила расчет за месяц. Целых пять рублей серебром. Деньги, за которые в этом диком веке могли запросто перерезать горло.

И Любава подстраховалась. Прямо там, на работе, улучив минутку, пока никто не видел, она спрятала часть денег — засунула два рубля глубоко в лиф платья, за тугой корсаж, поближе к сердцу. Туда, куда ни один вор с ходу не залезет. А три рубля положила в кожаный кошель на поясе, чтобы купить Настеньке еды.

Вот за этот кошель на неё и напали в темном переулке. Сбили со спины на грязную деревянную мостовую, вырвали кошель, а за попытку сопротивления жестоко забили ногами и кулаками. Израненная, вся в синяках, она из последних сил приползла к дому, рухнула через порог и отключилась на трое суток. И именно в этот момент её угасающая душа сменилась моим разумом.

Паника внутри меня всё еще выла сиреной. Хотелось закрыть лицо руками, проснуться, сбежать из этого чужого деревянного дома, из этого страшного прошлого. Но когда я увидела заплаканные, полные надежды глаза маленькой Настеньки, которая прижималась ко мне как к единственному спасению, мой ленинградский, закаленный характер пересилил страх. Сходить с ума будем потом. Сейчас нужно выжить.

Я с трудом сглотнула вязкую слюну и осторожно прижала девочку к себе, превозмогая боль в отбитых реках.

— Тише, Настёна, не плачь, — тихо, сквозь силу сказала я чужим голосом. — Главное — я очнулась. Живая. А работу мы найдем, и деньги новые заработаем. Не пропадем мы с тобой в этом Питере. Слышишь? Не пропадем. Молчи

Глава 2

ГЛАВА 2

Целую неделю я пролежала пластом на жесткой деревянной лавке, покрытой грубым тюфяком, медленно, по миллиметру отходя от жестоких побоев. Дни и ночи слились для меня в одну сплошную, тягучую, кошмарную массу, где реальность путалась с обрывками моих прошлых мыслей. Разум то уплывал в глухой, удушливый бред, то возвращался обратно. В беспамятстве мне чудилось, что я всё ещё нахожусь в своём Ленинграде: то я бежала по темному, залитому дождем Невскому проспекту, пытаясь скрыться от тех троих отморозков, то стояла у огромных раскалённых кондитерских печей «Севера», а вокруг горели столичные софиты и пахло сладкой карамелью, ванильным кремом и свежими бисквитами. Я кричала, звала маму, младших брата и сестру, металась по колкой, пахнущей прелью и пылью соломе. Собственная голова казалась мне раскалённой чугунной печью, а перед глазами плыли кроваво-красные и желтые круги.

Каждый раз, когда я в ужасе распахивала глаза, с хрипом выныривая из этого кошмара, я видела перед собой одно и то же лицо. Маленькая Настенька не отходила от меня ни на шаг, испуганно вглядываясь в мои полуоткрытые веки. Моя восьмилетняя сестрёнка оказалась невероятно мужественной и преданной девочкой. Пока я металась в беспамятстве, этот ребёнок без устали ухаживал за мной. Она то ложилась рядом, прижимаясь всем тельцем и пытаясь согреть своими худенькими, дрожащими ручками мою ледяную от озноба спину, то без конца бегала к кадушке за свежей водой. Её маленькие ладошки постоянно меняли холщовый компресс на моём лбу. Тряпка быстро становилась горячей, сухой, и Настенька снова и снова смачивала её, стирая капельки пота с моих иссеченных губ.

Всё это время нашей единственной спасительницей была коза. Обычная, серая, сметливая коза с клочковатой шерстью, которая жила у нас на небольшом заднем дворе. Настенька сама, без чьей-либо помощи, справлялась с ней в эти страшные дни. Каждое утро и вечер, едва солнце поднималось над Питером, она брала тяжелое деревянное ведерко и своими маленькими, ещё слабыми пальчиками ловко сдаивала козу в старый глиняный кувшин.

Я отчетливо помню тот момент, когда впервые за неделю пришла в сознание настолько, что туман перед глазами рассеялся. Я смогла сфокусировать взгляд на бревенчатом потолке, сквозь щели которого пробивался блеклый луч утреннего солнца, полный танцующих пылинок. Настенька сидела на краю постели. Её личико было серым от усталости, под огромными глазами залегли глубокие темные тени, а ладошки были покрыты мелкими царапинами и пахли сухим сеном. В руках она бережно, стараясь не пролить ни капли, держала тяжелую глиняную кружку. От белой жидкости поднимался тонкий, едва заметный парок.

— Любавушка, милая, очнулась... Глазки открыла! — прошептала она, и её голосок сорвался, а глаза тут же наполнились слезами радости. — На, глотни, тепленькое, только-только из-под козы. Сама доила, для тебя старалась, матушка. Глотни, сестрица, силы-то вернутся.

Она осторожно поднесла кружку к моему лицу. Я почувствовала густой, резкий запах — это был ни с чем не сравнимый аромат парного козьего молока, смешанный с запахом луговых трав, скошенной травы и едва уловимой ноткой печного дыма от остывающей печи. Настенька бережно придерживала мою голову за затылок, и я сделала первый робкий глоток. Горячая жидкость обожгла потрескавшийся язык, и я впервые по-настоящему почувствовала этот насыщенный вкус. Молоко в моём двадцать первом веке показалось бы слишком жирным и плотным, но сейчас оно было идеальным. Оно оказалось невероятно сладковатым, с легким солоноватым привкусом, густым, как жидкие сливки. Это молоко мягко обволакивало моё пересохшее, саднившее горло, приятным теплом разливалось по пищеводу и будто мгновенно впитывалось в каждую клеточку измученного тела, возвращая к жизни и даруя забытую сытость. Я сделала еще несколько жадных глотков, чувствуя, как по венам разливается живительная сила.

«Умница ты моя, какая же помощница растёт, настоящая спасительница», — с нежностью и глубокой, щемящей благодарностью подумала я, когда окончательно пришла в себя и глядела, как сестрёнка старательно вытирает мне подбородок чистой холщовой тряпицей.

Слава богу, кости после нападения воров остались целы — руки и ноги двигались, пальцы слушались, ребра при глубоком вдохе еще ныли, но уже не пронзали тело острой болью. Жуткие фиолетово-черные синяки на груди и плечах наконец начали желтеть и постепенно сходить. К концу недели я уже могла самостоятельно, пусть и покачиваясь, садиться на лавке.

Когда туман в голове окончательно рассеялся и паника уступила место трезвому, холодному расчету взрослой женщины, я поняла, что совершенно ничего не знаю о нашей нынешней жизни. Прошлое девятнадцатилетней Любавы всплывало в сознании какими-то рваными, смутными вспышками. Я знала, как держать валёк в портомойне, знала, что этот город зовётся Питером, но совершенно не ориентировалась дальше нашего забора. Память тела подсказывала, как затапливать печь или мыть полы, но где мы находимся географически — я не понимала.

Я ласково погладила Настеньку по её спутанным, светлым волосам и тихо позвала:

— Настенька, ты присядь со мной рядышком, отдохни. Голова у меня после тех воров до сих пор кругом идёт, гудит вся... Смутно всё помню, обрывками какими-то, будто память напрочь отшибло. Расскажи мне, глупой, где мы вообще живём? Где наш дом находится? Я будто в тумане каком-то, ничего вспомнить не могу. Молчи

Глава 3

ГЛАВА 3

Настенька испуганно захлопала ресницами, и в её глазах, ещё влажных от недавних слёз, отразилось искреннее недоумение. Она бережно поставила пустую глиняную кружку на щербатый деревянный стол у кровати и придвинулась ко мне почти вплотную. Маленькие ладошки девочки снова коснулись моих щёк — она проверяла, не вернулся ли палящий жар, от которого я бредила всю неделю.

— Ох, Любавушка… Неужто и впрямь воры тебе всю память из головы вышибли? — тихо, с испугом в голосе прошептала сестрёнка. — Как же ты умудрилась позабыть? Дом-то наш, батюшкин! Мы ведь на самой окраине стоим, за Фонтанной речкой, почитай, у самого глухого леса. Батюшка, когда жив был, нарочно тут землю взял, подальше от шумных каменных строек и царских гвардейцев. Говорил, тут воздух чище и скотине раздолье.

От её слов в моей голове со скрипом повернулся воображаемый ключ. Память тела — эта странная, пугающая штука — мгновенно отозвалась на её объяснения. В сознании, словно сквозь грязное стекло, проступила чёткая топографическая карта. Санкт-Питер-Бурх начала eighteenth века. Это в моем двадцать первом веке Фонтанка — почти центр города, окруженный гранитными набережными и роскошными дворцами. А сейчас, в эпоху застройки, здесь была глухая, дикая окраина. За Фонтанной речкой действительно начинался густой, мрачный хвойный лес, куда приличные люди без топора и охраны соваться не решались. Наш домик стоял обособленно, окруженный покосившимся деревянным забором, за которым чернели огороды и небольшие участки таких же бедняков.

— Батюшка наш плотником был, ты помнишь? — Настенька заглядывала мне в глаза, умоляя вспомнить. — Он этот дом своими руками рубил, брёвнышко к брёвнышку складывал. Потому он у нас крепкий, не чета мазанкам на острове. А как матушки с батюшкой от болотной лихорадки не стало, так мы вдвоём и хозяйничаем. Ты ведь всю жизнь дома сидела, за мной приглядывала да хозяйство вела, а как прижало — первый раз в портомойню нанялась. Всего месяц там отработала, первый раз жалованье получила… А я за домом да за козой нашей, Ромашкой, приглядываю…

Я закрыла глаза, слушая её звенящий голосок, и передо мной пронеслись смутные картинки. Настоящая Любава была сугубо домашней, тихой девчонкой. Жизни она совсем не знала, тяжелее ухвата ничего в руках не держала, а всю мужскую работу по дому делал отец. Когда родителей не стало, ей пришлось переступить через свой страх и впервые в жизни пойти работать в портомойную избу — специальный дом, где женщины с утра до ночи калечили спины, стирая одежду богачам. Всего один месяц каторжного труда, разбитые в кровь непривычные пальцы, вечно мокрая холщовая юбка — и вот такой страшный финал в темном переулке. Пять рублей за первый в её жизни месяц работы — это была цена её изломанного здоровья.

«Значит, портомойня за Фонтанкой… — размышляла я, чувствуя, как внутри просыпается трезвый, деловой разум ленинградки, пережившей голод девяностых. — И приказчик грозился уволить, если завтра не выйду на работу. Ну и пусть увольняет. Возвращаться туда — это верная смерть. С отбитыми ребрами я и одной простыни в лохани не поверну, просто упаду там и замерзну в ледяной воде».

Но мысль о потере единственного источника дохода заставила сердце сжаться от вполне осязаемого страха. Нам нужно было на что-то жить. Одной козьей кружкой молока сыт не будешь, впереди маячила сырая питерская осень, а за ней — бесконечная зима.

Вдруг я вспомнила. Два рубля!

Судорожная, паническая мысль заставила меня забыть о боли. Я резко рванулась вперед, отчего в боку тут же вспыхнуло острое пламя, заставившее меня глухо застонать.

— Любава, тебе нельзя вставать! Лежи! — испуганно вскрикнула Настенька, пытаясь удержать меня за плечи.

Но я её не слышала. Мои пальцы, дрожащие от напряжения и слабости, уже судорожно шарили по вороту моей грубой исподней рубахи. Настоящая Любава хоть и была домашней, робкой девочкой, но в тот день на неё нашло странное, пугающее предчувствие. Словно ледяной ветерок шепнул ей на ухо, что случится беда. Сердце у неё тогда сжалось от непонятной тревоги, и интуиция заставила её проявить неожиданную осторожность. Как только приказчик выдал ей тяжелые монеты, она, повинуясь этому внутреннему голосу, втайне от чужих глаз отсчитала два рубля и спрятала их.

Я запустила руку глубоко под корсаж, за лиф платья, поближе к сердцу — туда, где Любава, дрожа от своего предчувствия, укрыла монеты. Пальцы наткнулись на плотную, жесткую складку ткани. Сквозь неё отчетливо прощупывались два твердых, тяжелых металлических диска.

Они были на месте. Воры их не нашли. Предчувствие спасло нам жизнь.

Я облегченно выдохнула и откинулась обратно на соломенный тюфяк, чувствуя, как по вискам катится холодный пот, а сердце колотится где-то в самом горле. Две крупные, увесистые монеты. Два рубля. В этом веке это были приличные деньги, на которые две сироты могли скромно кормиться целый месяц, если покупать только муку, крупу и самую дешевую соль.

У нас был целый месяц форы. Месяц на то, чтобы моё новое девичье тело окончательно зажило, и я смогла придумать, как применить свои сорокалетние навыки первоклассного кондитера в этом суровом Санкт-Питер-Бурхе. Кондитерские печи «Севера» и «Метрополя» остались в далеком будущем, но здесь, в этом деревянном домике, была старая добрая русская печь. И у меня были руки, которые помнили идеальные рецепты.

Я открыла глаза и посмотрела на Настеньку, которая со слезами на глазах перепуганно смотрела на меня.

— Всё хорошо, маленькая моя, — я натянуто улыбнулась разбитыми губами и ласково привлекла её к себе, чувствуя, как паника окончательно отступает перед холодной решимостью. — Всё хорошо. Наша заначка цела. Завтра в портомойню я не пойду, пускай увольняют. Мы начнем другую жизнь. Ты мне веришь?

Настенька шмыгнула носом, уткнулась мне в плечо и тихо, но решительно ответила:

— Верю, сестрица Любава. С тобой не пропадем. Молчи

Глава 4

ГЛАВА 4

Пока моё новое тело медленно оправлялось после побоев, я целыми днями лежала на жёсткой лавке, смотрела в потемневший бревенчатый потолок и снова и снова перебирала в голове все возможные способы заработать.

Возвращаться в портомойню я не собиралась.

Стоило только представить огромные чаны с кипящим щёлоком, тяжёлые мокрые простыни и ледяную воду Фонтанной речки, как отбитые рёбра начинали ныть ещё сильнее. Даже если бы меня не уволили, долго я там всё равно не протянула бы. После такого избиения первое же ведро или тяжёлый валёк могли снова уложить меня на лавку, а то и вовсе отправить на тот свет.

Нет.

Я сорок лет прожила кондитером и слишком хорошо знала цену своему ремеслу, чтобы снова калечить себя тяжёлым физическим трудом.

Значит, нужно начинать своё дело.

Пусть совсем маленькое.

Главное, чтобы каждый день приносил хоть несколько монет.

Я мысленно пересчитала наши деньги.

Два рубля.

Для бедной семьи это были немалые деньги, но если бездумно покупать на них еду, через несколько недель мы останемся ни с чем.

Нет.

Эти деньги должны были превратиться в капитал.

Я начала мысленно перебирать самые простые продукты.

Мука.

Яйца.

Немного сахара.

Возможно, позже — мёд.

Всё это можно было достать гораздо легче, чем дорогие пряности или заморские сладости.

«Что я умею лучше всего?» — спросила я саму себя.

Ответ пришёл сразу.

Бисквит.

Не тот роскошный торт, который мы выпекали в «Метрополе», а самый простой, лёгкий корж.

Для меня приготовить такое тесто было проще простого. Руки сами помнили, как аккуратно отделять белки от желтков, сколько времени взбивать массу, когда осторожно вводить муку, чтобы сохранить каждую крупинку воздуха.

Здесь, в молодом Санкт-Питер-Бурхе, большинство пекарей готовили сытную выпечку — тяжёлые пироги на дрожжевом тесте, ковриги, караваи, медовые пряники. Такая еда долго хранилась и хорошо насыщала.

А я могла предложить совсем другое.

Лёгкую, нежную выпечку, какой большинство простых людей ещё никогда не пробовало.

Конечно, сначала придётся испечь совсем немного.

Проверить печь.

Понять, какая здесь мука.

Научиться работать без привычных мне инструментов.

Но это было уже ремесло.

А ремесло я знала лучше собственного имени.

Я закрыла глаза, и память Любавы вновь подсказала мне устройство города.

До большого торга было далеко.

Да и идти туда одной — значит сразу столкнуться с опытными торговцами, которые чужака быстро вытеснят.

Нет.

Начинать нужно осторожно.

Вдоль дороги за Фонтанной речкой каждый день проходили плотники, каменщики, подрядчики, возчики и купцы. Кто-то ехал в город, кто-то возвращался обратно.

Если выставить возле калитки небольшой чистый столик, накрыть его белым льняным полотенцем и разложить свежую выпечку, аромат сам привлечёт покупателей.

Главное — испечь так, чтобы человек, попробовав однажды, захотел вернуться снова.

Я невольно улыбнулась.

Вот теперь мысли стали правильными.

Не о том, как прожить ещё один день.

А о том, как построить новую жизнь.

Я осторожно пошевелила пальцами.

Они ещё немного дрожали, но уже слушались меня.

Ещё несколько дней.

Совсем немного.

И мои руки снова начнут творить.

Только теперь не в ленинградском кондитерском цехе, а здесь, в маленьком деревянном доме на окраине молодого Санкт-Питер-Бурха.

И именно отсюда начнётся наша с Настенькой новая жизнь. Молчи не Пеши принето

Глава 5

ГЛАВА 5

На следующий день я впервые предприняла попытку встать с постели. Накатило сильное головокружение, к горлу подступила тошнота, а бревенчатый потолок на секунду зловеще качнулся и поплыл перед глазами. Я упрямо сжала зубы, с трудом спустила ноги на холодный пол и, тяжело дыша, замерла. Тело после жестокого избиения всё ещё страшно болело. Каждое движение отзывалось тупой, тянущей болью в отбитых боках, а синяки на плечах словно стянули кожу тугой коркой. Кое-как, еле-еле передвигаясь и судорожно держась за шершавые, пахнущие смолой брёвна стен, я двинулась вперёд. Мне нужно было лично, хозяйским взглядом взрослой женщины осмотреть этот дом, в котором мне теперь предстояло жить.

Батюшка Любавы действительно был умелым плотником, и сруб стоял крепкий, просторный, срубленный на совесть. Планировка дома оказалась очень толковой для частного жилья того времени. Начала я свой осмотр с комнат. Всего в доме было две небольшие спальни, расположенные в самой тихой и дальней его части. Первой шла наша с Настенькой комнатка — узкая, уютная, где мы и спали на жёсткой лавке. Сразу за деревянной перегородкой находилась вторая спальня. Судя по смутным вспышкам памяти тела, когда-то это была комната покойных родителей, а теперь она стояла пустой, тихой и немного заброшенной.

Из спален я, потихоньку переставляя гудящие ноги, перебралась в центральную часть дома. Здесь располагалась просторная горница, которую в народе попроще называли людской, а в больших господских домах именовали залом. Это была главная комната, где стоял большой обеденный стол, широкие скамьи вдоль стен и висели иконы в красном углу. Из людской широкая дверь вела на просторную кухню, а за ней уже шли большие, прохладные сени — неотапливаемый деревянный коридор-прихожая, который соединял жилые комнаты с выходом на улицу и служил буфером от холода. К сеням примыкала крытая пристройка, которую в моём времени назвали бы верандой, а здесь величали подсенями — просторное место под навесом, где можно было спрятаться от дождя и хранить хозяйственную утварь.

За окном тянулась унылая, затяжная питерская осень. В этом болотистом крае, который только-только начинал застраиваться, сырость была постоянной, липкой и въедливой. Она проникала повсюду: проступала тёмными влажными пятнами по углам сруба, заставляла холщовые занавески казаться сырыми на ощупь и оседала каплями на маленьких оконцах, затянутых мутноватым бычьим пузырём вместо дорогого стекла. Тяжёлый, промозглый воздух Санкт-Питер-Бурха пробирал до самых костей, и спастись от него можно было только возле печи.

Их в доме было две, и батюшка сложил их исключительно по-белому. Работая городским плотником, он хорошо знал новые царские указы и потому сразу устроил в доме настоящие дымовые трубы. Первая печь — небольшая, аккуратно обмазанная гладкой глиной — стояла между двумя спальнями и равномерно обогревала обе комнаты. Вторая — главная кормилица дома, массивная, сложенная из хорошего обожжённого кирпича, — возвышалась на кухне. Из её недр на крышу уходила широкая труба, уводившая весь горький дым наружу. Благодаря этому стены и потолок оставались чистыми, без удушливой копоти, а в доме пахло сухим теплом берёзовых поленьев.

Настенька, пока я болела, уже успела протопить кухонную печь с самого утра. Я еле доползла до кухни, тяжело привалилась спиной к деревянному косяку и протянула свои новые, огрубевшие девичьи ладони к раскалённому белому боку печи. Я жадно вдыхала идущий от кирпича плотный жар, чувствуя, как тепло медленно проникает в ноющие кости. Мой профессиональный взгляд кондитера сразу оценил размеры печного пода: широкий, ровный, хорошо прогретый. Для выпечки воздушного бисквита такая печь, если правильно выдержать жар и вовремя закрыть заслонку, могла подойти даже лучше современной духовки. Главное — она отлично просушивала дом, а значит, капризное яичное тесто не опадёт от болотной сырости.

Я медленно провела ладонью по тёплому кирпичу и впервые после своего пробуждения по-настоящему улыбнулась.

— Ну здравствуй, моя новая помощница, — едва слышно прошептала я. — Посмотрим, на что мы с тобой способны…

Именно возле этой печи должна была начаться наша новая жизнь.

Глава 6

ГЛАВА 6

Тяжело дыша, я продолжала стоять у тёплого бока кухонной печи, стараясь не делать резких движений. Каждый вдох по-прежнему отдавался тупой болью в груди. Казалось, кто-то крепко стянул рёбра железным обручем, и стоило вдохнуть чуть глубже, как внутри всё пронзало огнём. Я понимала: если ничего не предпринять, работать в ближайшее время не смогу.

— Настенька, — тихо позвала я девочку, стараясь говорить спокойно, чтобы не испугать её. — Помоги-ка мне. Поищи в сенях длинный кусок плотной холстины. Нужно крепко перевязать грудь, а то дышать совсем невмоготу.

Сестрёнка, которая всё это время не отходила от меня ни на шаг, тут же бросилась выполнять просьбу. Через минуту она уже вернулась с длинной полосой плотной домотканой ткани.

— Вот, Любавушка. Это батюшка ещё оставил. Говорил, холст крепкий, на всякое дело пригодится.

Я благодарно кивнула. Мы с трудом, морщась от боли, несколько раз туго обмотали тканью мою грудную клетку. Настенька осторожно затянула узел на спине.

Я медленно вдохнула.

Боль никуда не исчезла, но стала терпимее. Повязка удерживала рёбра, и теперь каждое движение уже не казалось настоящей пыткой.

— Спасибо, Настёна, — тихо сказала я. — Теперь полегче.

Девочка облегчённо улыбнулась.

— Я боялась, тебе совсем худо станет...

— Ничего. Выкарабкаемся.

Немного постояв у печи и собравшись с силами, я медленно направилась к деревянным ларям и сусекам. Теперь настало время посмотреть правде в глаза. Как бы ни хотелось надеяться на чудо, жить нам предстояло тем, что осталось в доме.

Я открыла большую кадушку для муки.

На самом дне белела лишь небольшая горсть.

Потом подняла крышку второго ларя. Пусто.

В третьем нашлось немного овсяной шелухи и несколько забытых зёрен.

Я тяжело вздохнула и присела возле подпола. Холодный воздух пах землёй и сыростью. Спустившись на несколько ступенек вниз, я внимательно осмотрела полки.

Несколько сморщенных репок.

Горсть сухого гороха.

Кувшин с козьим молоком.

Небольшой мешочек соли.

И всё...

Даже сушёных грибов почти не осталось.

— Насть... — тихо позвала я. — И это все наши запасы?

Девочка виновато опустила голову.

— Всё, Любавушка. Пока ты хворала, я старалась понемножку брать, чтобы надольше хватило. Только ведь семь дней прошло... Молоко Ромашка даёт, вот оно нас и кормило. А муку я берегла. Думала, очнёшься — хоть лепёшку тебе испеку.

У меня невольно защемило сердце.

Маленькая восьмилетняя девочка целую неделю одна ухаживала за тяжело избитой сестрой, доила козу, топила печь, носила воду, следила за домом и ещё умудрялась экономить последние продукты.

— Умница ты моя... — прошептала я, ласково погладив её по голове.

Настенька прижалась ко мне и едва слышно всхлипнула.

Я снова посмотрела на скудные припасы.

Горсть муки.

Несколько репок.

Горох.

Соль.

Козье молоко.

Вот и всё богатство двух сирот.

Картофеля, разумеется, не было. В начале восемнадцатого века простой люд о нём почти ничего не знал. Репа, брюква, капуста да горох оставались главной пищей большинства бедных семей.

На мгновение сердце неприятно сжалось.

Впереди осень.

Потом долгая, суровая зима.

Работы нет.

Запасов почти нет.

Но паниковать было нельзя.

За свою жизнь я пережила немало тяжёлых времён. Видела пустые полки девяностых, училась работать практически без продуктов, выкручивалась, когда казалось, что выхода уже нет.

И сейчас найду.

Обязательно найду.

Я медленно расправила плечи и посмотрела на Настеньку.

— Ну ничего, сестрёнка, — сказала я уже гораздо увереннее. — Главное — у нас есть свой дом. Есть Ромашка. Есть две спрятанные монеты. А самое главное — у меня целы руки и голова. Пока человек умеет думать и работать, он не пропадёт.

Настенька внимательно посмотрела на меня и вдруг улыбнулась.

— Я тебе верю, Любавушка.

Я тоже улыбнулась.

Теперь оставалось решить самый главный вопрос.

На что потратить наши последние два рубля так, чтобы они вернулись не двумя, а десятью

Глава 7

ГЛАВА 7

Октябрьский ветер со свистом бился в углы нашего сруба, заставляя пузырь на маленьком оконце жалобно подвывать. Прошло ещё три дня. За это время тугая холщовая повязка сделала своё дело — рёбра всё ещё ныли, но дышать стало легче. Острые приступы боли сменились глухим, терпимым нытьём, а жуткие синяки на лице почти сошли, оставив лишь желтоватые тени под глазами.

Но вместе с болью уходили и наши последние запасы.

Накануне вечером мы с Настенькой доели последний варёный горох. В кадушке не осталось ни горсти муки, в подполе лежала пустота, а кувшин с молоком почти опустел.

Ждать больше было нельзя.

Я подошла к сундуку, достала платье и осторожно распорола потайной шов на изнанке лифа. Пальцы сразу нащупали холодный серебряный кружок.

Рубль.

Тяжёлый, увесистый.

Наше единственное богатство.

Я несколько секунд молча держала его на ладони. В прошлой жизни деньги были обычным делом — пришли, ушли. Здесь же один рубль мог решить, будем мы жить или голодать.

— Настёнушка, подай мне чистый платок, — сказала я, надевая старенькую сермягу. — Пора идти на торг.

Девочка испуганно посмотрела сначала на меня, потом на серебряную монету.

— Любавушка... Неужто весь рубль потратим? Может, я сама сбегаю? У соседа ржаная мука дешевле...

Я улыбнулась и покачала головой.

— Нет. Сегодня всё куплю сама. Мне нужно своими глазами увидеть товар. Хорошая мука — половина успеха. А ты пока запри Ромашку в загоне.

Через несколько минут мы уже шли по размытой дороге.

Санкт-Питер-Бурх встречал привычной сыростью. Из болот тянуло холодом, по колеям стояла густая грязь, телеги вязли почти по ступицу. Со всех сторон доносился звон топоров. Молодая столица продолжала строиться. Плотники тесали брёвна, каменщики разгружали лодки с камнем, крестьяне везли лес.

Город шумел, рос и жил.

До Троицкой площади мы добрались почти через час.

Рынок встретил нас гулом сотен голосов. Пахло дымом, свежим хлебом, дёгтем, рыбой, мокрой шерстью и лошадиным потом. Люди толкались между рядами, купцы громко расхваливали свой товар, приказчики спорили с покупателями.

Я крепко держала Настеньку за руку.

Потеряться здесь было проще простого.

Возле мучных рядов девочка удивлённо остановилась.

— Любавушка... Нам же туда надо, где рожь продают. Белая мука дорогая, её только господа покупают...

— Белую тоже купим, — спокойно ответила я. — И ржаную обязательно возьмём. Нам нужен обычный хлеб для еды. Но ещё мы испечём такой хлеб, какого здесь никто ещё не пробовал.

Настя ничего не поняла, но спорить не стала.

Я подошла к мешкам с пшеничной мукой.

Запустила ладонь внутрь.

Растёрла муку между пальцами.

Сухая.

Лёгкая.

Без комков.

То, что нужно.

— Хорошая мука, — сказала я торговцу. — Отвесь мне небольшой мешок.

Потом мы купили и ржаную муку — для домашнего хлеба.

Следом выбрали десяток крупных свежих яиц.

После этого я долго искала хороший сахар.

На прилавке лежали большие сахарные головы — белые, плотные, словно выточенные из камня.

— Дедушка, — обратилась я к торговцу, — отколите мне кусок вот от этой головы. Только чистый, без серого налёта.

Старик внимательно посмотрел на меня поверх очков.

— Разбираешься?

— Немного.

Он усмехнулся, аккуратно отколол нужный кусок и завернул его в чистую бумагу.

Вслед за сахаром мы купили немного соли, небольшой кувшинчик мёда и кусок свежего сливочного масла. Для себя взяли ещё пару реп, немного крупы и небольшой ломоть солонины. Теперь дома можно было приготовить горячую похлёбку и испечь настоящий ржаной хлеб.

Когда покупки были закончены, солнце уже клонилось к закату.

Настенька бережно несла лукошко с яйцами, словно величайшее сокровище.

Я тащила две тяжёлые торбы. В одной лежали продукты для нашей будущей выпечки, в другой — всё необходимое, чтобы мы сами не остались голодными.

Рёбра снова начали ныть, плечи ломило от тяжести, но внутри впервые за долгое время появилась уверенность.

Теперь у меня было всё необходимое.

Оставалось лишь доказать самой себе, что знания, привезённые из будущего, смогут изменить нашу судьбу.

Глава8

ГЛАВА 8

Утренний Санкт-Питер-Бурх встретил нас густым, маслянистым туманом, который приполз со стороны Невы и напрочь стёр границу между сырой землёй и свинцовым небом. В комнатах нашего сруба стоял промозглый, липкий холод — та самая въедливая балтийская сырость, от которой холщовые занавески казались мокрыми на ощупь. Я поднялась со скамьи на самом рассвете. Тихонько, стараясь не скрипеть половицами, я вышла из нашей маленькой спальни, где Настенька ещё сладко сопела, глубоко зарывшись носом в старый отцовский овчинный тулуп. Рёбра после недели болезни всё ещё отзывались тупой, тянущей болью, но тугая холщовая повязка держала тело крепко. Пора было приниматься за дело. В ларях гулял ветер, и медлить больше мы не могли.

Я пришла на кухню и первым делом подошла к нашей белой печи. Растопить её для выпечки такого праздничного хлеба — это не просто дров подбросить, тут нужен был точный расчет. Я аккуратно укладывала сухие березовые поленья колодцем, оставляя между ними ровные зазоры для воздуха. Береза прогорит, даст ровный, чистый жар без копоти. Нам сейчас печь перекаливать нельзя, этот хлеб — штука капризная, как барыня. Ему нужно среднее, ласковое тепло, чтобы пропекся и не опал.

Сухой треск разгорающейся щепы далеко разнёсся по притихшему дому. Настенька проснулась в спальне, затеребила кулачками заспанные глаза и босиком прибежала ко мне на кухню, поёжилась от сквозняка, тянувшего по половицам.

— Любавушка, ты уж на ногах? — Настя сладко зевнула, поправляя растрепавшуюся светлую косичку. — Давай я дров подкину, я умею, батюшка учил!

— Не трогай дрова, Настён. Я сама, — я ласково подтолкнула её к двери. — Ты лучше Ромашку подои, да таз самый большой деревянный ошпарь кипятком и насухо вытри. Чтобы ни капли жира, ни соринки там не было. Насухо-насухо, поняла?

Девочка удивленно округлила глаза, глядя на меня снизу вверх.

— Насухо? А зачем, сестрица? Мы ж пироги всегда в замасленной лохани месили, чтоб тесто не липло.

— То обычные пироги, — улыбнулась я. — А у нас с тобой другое чудо будет. Ступай к Ромашке, а я пока сахаром займусь.

Пока печь медленно разгоралась, уводя прозрачный дым в кирпичную трубу, я принялась за подготовку продуктов. Сахарного песка в мешках не существовало. Передо мной на дубовом столе лежал тот самый кусок сахарной головы, за который мы вчера отдали двадцать копеек из нашего рубля. Он был твердым и зеленовато-белым, как обломок речного льда в заморозки.

Я завернула сахар в плотную чистую ветошь, положила на широкую плаху и взяла в руки тяжелый батюшкин молоток с гладкой рукоятью. В тишине дома раздался глухой, дробный стук. Бах! Бах! Сахар кололся неохотно, с сухим, пронзительным хрустом. Когда крупные куски превратились в мелкую крошку, я пересыпала их в тяжелую каменную ступку — чужую, доставшуюся Любаве от матери, — и принялась тереть деревянным пестиком.

Настенька, уже вернувшаяся из загона с кувшином молока, замерла у порога кухни. Она испуганно посмотрела на то, как я с силой давлю пестиком дорогую сласть, всплеснула руками и засыпала меня вопросами:

— Любава! Это что? Что ты делаешь-то? Зачем ты сахар бьешь, в пыль его перетираешь? Что ты собираешься делать-то из него, матушка?

Я упрямо крутила пестиком по часовой стрелке, чувствуя, как кристаллы скрежещут по камню. Руки быстро заныли, плечи налились свинцом. Когда куски наконец превратились в мелкую, белую, пушистую пудру, Настя пристроилась на цыпочках у края стола и во все глаза смотрела на эту горку.

— Ой… — прошептала она, протягивая тонкий палец к белой горке. — Словно снег зимний, рассыпчатый. А пахнет-то как сладко! Только… Любава, а откуда ты это умеешь? Откуда ты это знаешь вообще? Мама ведь тебя такому не учила, она и сама никогда сахар в пыль не терла, мы его всегда кололи да с чаем вприкуску сосали. Да и не пекла ты сроду ничего, кроме пресных лепешек на поду!

Сердце у меня глухо застучало в груди. Вопрос восьмилетнего ребенка ударил прямо в цель. Я с трудом сглотнула и, стараясь, чтобы ладони не дрожали, отставила ступку в сторону.

— А вот и умею, Настёна, — тихо, но уверенно ответила я, глядя ей прямо в глаза. — В портомойной избе, когда у купцов белье принимала, от чужих кухарок краем уха слышала, как во дворцах господам сласти готовят. Всё на ус наматывала, покуда ты дома спала. Вот и пригодилось. Хватит расспросов, давай за дело браться. Это не пирог будет, а бисквитный хлеб. И никаких дрожжей нам не понадобится. Весь секрет в воздухе. Мы заставим воздух поднять наше тесто.

Настя недоверчиво хмыкнула, но промолчала, послушно пододвигая ко мне глиняную миску с яйцами. Наступил самый ответственный момент. Нам нужно было отделить белки от желтков. Никаких приспособлений здесь не было — только ловкость рук и мой глазомер. Я аккуратно надкалывала хрупкую скорлупу ножом, разламывала её надвое и осторожно переливала желток из одной половинки в другую, позволяя прозрачному, густому белку стекать в ошпаренный деревянный таз.

— Гляди, Настя, — наставляла я сестренку, пока она завороженно следила за тягучей струйкой. — Сюда, к белкам, ни одна капля желтка попасть не должна. Желток — он жирный, если хоть малая толика проскочит, белок в пену не собьется, хоть весь день мутовкой маши. Поняла науку?

— Поняла, — прошептала девочка, боясь даже вздохнуть рядом с миской. — Они как слезинки чистые. А теперь что?

— А теперь, берись за мутовку. Будем силу здешнюю проверять.

Наська крепко ухватилась за тяжелую деревянную мутовку — палочку с пятью сучками на конце, которой местные бабы обычно сбивали масло. Нам предстояло совершить подвиг вручную.

Я зажала ручку мутовки между ладонями и начала быстро вращать её туда-сюда. В тазу заплескалось, пошла крупная, мыльная пена. Руки затряслись от непривычного напряжения уже через три минуты. Спину ломило, ребра отзывались острой вспышкой при каждом резком повороте кистей. Запах сырых яиц смешивался с теплым ароматом березовых поленьев из печи.

— Давай я, Любавушка! Я смогу, я сильная! — Настя не выдержала, видя, как я бледнею, и перехватила у меня деревянную ручку.

Мы сменяли друг друга каждые несколько минут. Девчушка пыхтела, высовывала от усердия кончик языка, её светлые косички смешно подпрыгивали в такт движениям. И чудо действительно произошло. Постепенно, шаг за шагом, жидкий, склизкий белок начал поглощать холодный воздух сырой питерской кухни. Он густел, белел, наливался тяжелой, глянцевой силой. Наконец, когда я подняла мутовку вверх, белая масса не опала обратно, а осталась стоять плотными, острыми, белоснежными пиками, похожими на замерзшие сугробы за Фонтанкой.

В этот момент Настя на секунду перестала крутить мутовку. Она пристально вгляделась в моё лицо, словно пыталась разглядеть под синяками кого-то другого.

— Любава… — тихо прошептала девочка, утирая пот со лба. — Взгляд у тебя такой серьезный стал... До воров-то ты пугливая была, плакала всё время. Любава, ты так изменилась после тех побоев, совсем другой стала...

Я на секунду замерла от её слов. Внутри всё сжалось от страха, но я быстро взяла себя в руки, ласково погладила девочку по голове и постаралась ответить как можно спокойнее:

— Так ведь, Настёна, после того как меня воры в переулке едва насмерть не забили, у любого человека всё внутри перевернется. Испугалась я сильно, вот и прибавилось ума-разума. Поняла, что кроме меня нас с тобой защитить некому. Вот и стала строже. Ну-ка, подай мне желтки.

В отдельной плошке я быстро растёрла деревянной ложкой желтки с нашей сахарной пудрой — они мгновенно побелели и стали густыми, как хорошая деревенская сметана. Теперь медлить было нельзя ни секунды, пена долго ждать не будет. Печь как раз выстоялась, березовые поленья прогорели до прозрачных, дышащих малиновым светом углей, и от кирпичного пода шёл ровный, глубокий, ласковый жар.

Я начала соединять массу. Просеяла сквозь мелкое сито белую крупитчатую муку — она ложилась на желтки невесомым, пушистым облаком. А затем, затаив дыхание, в три приема ввела взбитые белки. Мешать нужно было строго в одну сторону, снизу вверх, бережно, словно хрустальную вазу переносишь, чтобы не разрушить ни один воздушный пузырек. Тесто на глазах становилось живым, дышащим, пышным, издавая тихий, едва слышный шорох лопающихся микропузырьков.

Батюшка Любавы оставил после себя глубокую круглую глиняную латку — широкую плошку для запекания. Я достала маленький кусочек коровьего масла, купленный на торжке специально для выпечки, и тонким слоем смазала им стенки и дно латки. Затем слегка присыпала мукой и, стараясь не встряхнуть таз, осторожно перелила туда воздушное кремовое тесто. Оно легло пышной, тяжелой волной, заполнив латку почти до самых краев.

— Ну, Господи, благослови, — прошептала я, бережно подхватывая тяжелую глиняную посудину через тряпичную прихватку.

Я шагнула к печи, Настенька услужливо откинула в сторону тяжелую чугунную заслонку. Лицо обдало сухим, чистым березовым теплом. Осторожно, плавно, словно несла спящего младенца, я поставила латку в самую глубину печного пода и плотно прижала заслонку на место.

Всё. Теперь оставалось только ждать и молиться, чтобы капризное тесто справилось с вечной питерской сыростью. Потянулись самые долгие сорок минут в моей новой жизни. Молчи

Глава 9

Первые двадцать минут мы с Настенькой сидели на скамье у стола тихо, почти не дыша. Сестрёнка испуганно поглядывала на тяжелую чугунную заслонку печи, из-под которой едва заметно сочился прозрачный, дрожащий от зноя воздух. В доме было слышно только, как за окном уныло сеял мелкий питерский дождь, стуча по бревенчатым венцам, да изредка сыро и уютно постреливало бревнышко в поддувале. Я сидела, сжав кулаки так, что ногти врезались в ладони. Мой внутренний голос кричал, что без весов и в чужой печи такое сладкое угощение — это чистая лотерея, но характер не позволял поддаваться панике.

А потом по кухне поплыл запах.

Сначала он был едва уловимым, тонким, смешанным с сухим березовым жаром. Но постепенно, минута за минутой, аромат густел, наливался сладостью и тяжелел. Это не был привычный для здешних мест кислый запах ржаной закваски или тяжелый, удушливый дух пирогов на свином сале. Нет. Нашу кухню медленно затапливал умопомрачительный, нежный аромат запеченного яичного крема и горячего сахара.

Настенька зашевелилась на скамье, смешно задергала маленьким носиком, втягивая воздух. Её глаза округлились от удивления, но за этим удивлением тут же лавиной посыпались новые расспросы. Настя повернулась ко мне, дергая за рукав сермяги:

— Любава, это что? Что это в печи так сладко пахнет? Это зачем мы столько яиц извели, сестрица? А откуда ты это знаешь вообще? Как пекли-то такое, если там ни закваски нет, ничего? Мамка ведь нас такому не учила, сама она не умела печь окромя простых калачей, да и те у неё плотные выходили! Откуда в тебе эта наука?

Сердце у меня глухо застучало в груди от такого натиска. Вопросы восьмилетнего ребенка сыпались один за другим, заставляя меня лихорадочно соображать на ходу. Я с трудом сглотнула вязкую слюну, обняла сестрёнку за плечи и, стараясь, чтобы мой девичий голос звучал как можно мягче и убедительнее, ответила:

— Не знаю я, Настёна, откуда... Оно мне само как-то видится. Будто во сне приснилось, как этот пирог поднимается, и внутри всё подсказало, что так и надо делать. Я так вижу и так считаю правильно. В портомойной избе, когда у купцов белье принимала, от чужих кухарок краем уха слышала, как во дворцах господам сласти готовят. Всё на ус наматывала, покуда ты дома спала. Вот и пригодилось. Хватит расспросов, маленькая моя, видишь — получается ведь.

Девочка притихла, удивленно переводя взгляд с меня на печную заслонку, но спорить не стала. Запах был слишком правильным, чистым, без подгорелой гари. Всё пеклось как надо.

Когда сорок минут истекли, я поднялась со скамьи. Ноги уже держали прочно, а повязка на ребрах почти не мешала. Я взяла с полки сухую, тонкую березовую лучинку, тщательно обтерла её рушником и шагнула к печи.

— Настя, заслонку приоткрой, только плавно, не стучи, — тихо скомандовала я.

Девочка бережно потянула за чугунное кольцо. Из печного чела на нас хлынул такой густой, горячий поток сладкого аромата, что в горле пересохло. Там, в малиновом полумраке, на широком кирпичном поду возвышалась наша глиняная латка. Тесто поднялось невероятно — оно выросло в два раза, округлилось пышной, ровной, золотисто-румяной шапкой и едва заметно подрагивало от жара.

Я осторожно потянулась рукой внутрь печи и плавно вонзила березовую лучину в самую середину дышащего коржа. Вынула. Лучинка была абсолютно сухой, без единого следа сырости, а на её кончике запеклось лишь несколько воздушных золотистых крошек.

— Готов, родной… — облегченно выдохнула я.

Прихватив латку толстой холстиной, я бережно, стараясь не растрясти, выставила её на дубовый стол. Настенька тут же подскочила ближе, опёрлась ладошками о край столешницы и замерла, боясь прикоснуться. Сладкий корж на глазах остывал, его румяная корочка чуть пошла тонкими, красивыми трещинками, а сам он был настолько пышным и пористым, что казался невесомым. Получился настоящий, воздушный шедевр, похожий на нежную пироженку.

— Любавушка… — Настя благоговейно протянула пальчик к теплому золотистому боку. — Он же… он же как пух лебяжий. Местные бабы пироги пекут — они как камни тяжелые, а этот словно дышит. Как мы его резать-то будем? Он же сломается! И что мы теперь с ним делать-то станем?

Я улыбнулась разбитыми губами, глядя на это воздушное чудо, и в голове уже зрел четкий план:

— Резать пока не будем, пускай остынет хорошенько, осядет самую малость. А делать вот что станем: этот сладкий корж мы аккуратно завернем в чистый рушник, положим на деревянный лоток и завтра с утра поутру понесем продавать. Нам за него хорошие деньги дадут, вот увидишь. На кусок ржаного хлеба и крупу точно заработаем.

Глава 10

ГЛАВА 10

Утром туман над Санкт-Питер-Бурхом стоял такой плотный, что соседний забор едва проглядывал серой тенью. Настенька крутилась у стола, не сводя глаз с укрытой чистым рушником латки. Пришло время решать, как подавать наше сокровище на торжке. Целиком такой огромный, невиданный корж никто из обычных прохожих купить не решится — побоятся цену монетой отдавать за незнакомую диковину.

Я взяла длинный батюшкин нож с гладкой деревянной рукоятью, тщательно протерла лезвие и примерилась. Рука не дрогнула. Нож вошел в румяную корочку с легким, едва слышным шуршанием. Корж внутри оказался желтовато-пышным, пористым, как сухая озерная губка, и дышал такой нежностью, что у Насти снова перехватило дыхание. Из этой формы у меня получилось ровно двенадцать ровных, широких ломтей. Каждый кусок был толщиной в два пальца. Мы бережно уложили их на чистый деревянный лоток, накрыли сверху тонкой холстиной, чтобы дорожная пыль не садилась, и двинулись в путь.

Идти до площади было тяжело. Шла уже третья неделя после того страшного нападения, а синяки и побои на моем лице и шее до конца так и не прошли — пугали багрово-желтыми отметинами. Каждое движение отзывалось тупой болью в стянутых повязкой ребрах. Но едва мы вышли за калитку, как физическая боль отступила перед шоком от увиденного. Я шла и во все глаза глазела по сторонам, жадно впитывая облик этого дикого, строящегося Питера. В моей голове, ленинградки из двадцать первого века, постоянно происходило безумное наложение двух эпох.

Мы шли вдоль извилистого русла Фонтанки. В моем времени здесь шумели машины, высились роскошные гранитные набережные и стоял величественный Аничков дворец. А сейчас вокруг раскинулась топкая, болотистая глушь. Вместо гладкого камня — наспех вбитые в грязь дубовые сваи, а берега заросли густым, мрачным сосняком. Мы свернули к Неве, и вдалеке, сквозь клочья серого тумана, проступили знакомые очертания. Моё сердце пропустило удар: на том берегу, на Заячьем острове, высились каменные стены Петропавловской крепости. В двадцать первом веке я сотни раз видела её, сияющую парадными огнями. Сейчас она была серой, грозной, только-только достроенной в камне, без своего знаменитого высокого золотого шпиля, но её мощный, приземистый силуэт был точно таким же, каким дожил до моих дней. Чуть дальше, у самого берега, сиротливо темнел крошечный, рубленный из сосновых брёвен Домик Петра Первого. Его я тоже узнала сразу — в моем Ленинграде его бережно укрыли каменным футляром, а тут он стоял живой, пахнущий свежей смолой, с маленькими слюдяными окошками.

«Надо же… — думала я, едва поспевая за Настей по хлюпающей деревянной мостовой. — Города еще толком нет. Одни болота, мазанки, гнилые деревянные настилы вместо асфальта и бесконечный стук плотницких топоров. Но эти стены, эта река — они вечные. Я хожу по тем же местам, где триста лет спустя буду спешить на работу в "Метрополь"».

От этих мыслей кружилась голова. Мимо нас, обдавая запахом сыромятной кожи, проносились тяжелые телеги с диким камнем, гвардейцы в зеленых кафтанах громко перекрикивались с рабочим людом, а прохожие мужики и бабы косились на меня настороженно и хмуро. Избитая девка с лотком и маленькой девчушкой на буксире доверия у здешнего люда не вызывала. Время было лихое, к чужакам относились с подозрением.

На торжке у Гостиного двора мы пристроились с краю, у мучных рядов, где было поменьше крикливых торговок. Я выставила лоток перед собой, глубоко вдохнула сырой, пахнущий дегтем и конским потом воздух, и решительно откинула рушник.

— Ломти сладкие! Праздничное угощение! — негромко, но твердо позвала я, стараясь держать спину прямо.

Народ поначалу просто проходил мимо, но сладкий, густой аромат запеченного сахара и яиц, плывущий от лотка, заставлял людей замедлять шаг. Первым остановился плотный, бородатый купец в добротном синем кафтане. Он хмуро оглядел мои синяки, потом перевел взгляд на лоток и удивленно насупился. Перед ним лежали невиданные в Питере куски — легкие, пышные, пористые, совсем не похожие на здешние тяжелые калачи или ржаные коврижки.

— Это что за диковина у тебя, девка? — недоверчиво спросил он, скрестив руки на животе. — Пирог не пирог, сухарь не сухарь. Откуда привезла? И почему сама вся синяя, будто с разбойниками дралась?

— Напали воры, дяденька, третья неделя пошла, как выкарабкалась, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза серьезным, тяжелым взглядом. — Но товар у нас чистый. Это сладкий корж, на чистых яйцах да белой муке запеченный. Нежный, во рту сам тает. Попробуй, хозяин.

Купец подозрительно прищурился, пошевелил ноздрями, втягивая аромат, и спросил главное:

— И почем же твое угощение? Небось, цену ломишь барскую?

Цену я рассчитала еще дома, чтобы и продукты окупить, и копейку на жизнь выгадать — не большую и не маленькую, самую приемлемую для зажиточного человека.

— Две копейки за большой ломоть, хозяин, — ровно произнесла я.

Мужчина задумался, взвесил на ладони медную монету. Для бедняка две копейки — деньги, а для купца — пустяк за такую диковинку. Он протянул монету, аккуратно взял двумя пальцами пышный кусок и тут же отломил половину. Настенька замерла, вцепившись в мою юбку. Купец положил кусок в рот, замер на секунду, жуя, и его суровое лицо вдруг разгладилось от крайнего удивления. Корж растаял на языке, оставив густой, нежный вкус, какого в этом сыром городе никто никогда не пробовал.

— Батюшки… — выдохнул купец, утирая бороду. — Да он же легкий, как облако! Ну и девка… Давай еще два ломтя для моих домашних. Живо!

Вокруг нас тут же начали собираться другие люди. Настороженность из-за моих синяков сменилась купеческим любопытством. Лоток медленно, но верно пустел, а в нашем кошеле весело зазвенела первая честно заработанная медь.

Глава 11

Торговля шла на удивление бойко, и наш деревянный лоток пустел прямо на глазах. Купцы, приказчики из соседних лавок и просто зажиточные горожане, привлечённые диковинным ароматом, подходили один за другим. Две копейки за ломоть — цена для них была плевая, а вкус воздушного коржа казался здешним людям настоящим кондитерским чудом. Настенька принимала медные монеты у покупателей и тут же, сияя от гордости, передавала их мне. Я бережно прятала деньги в небольшой холщовый кошель, крепко затянутый у меня за поясом. На худеньких щёчках сестрёнки впервые за всё это время проступил яркий, радостный румянец.

— Любавушка, гляди, всего два кусочка осталось! — восторженно прошептала она, преданно заглядывая мне в глаза. — Ой, сколько меди-то у нас теперь! Неужто мы всё-всё продали?

Я не успела ей ответить. Прямо перед нашим лотком выросла широкая, грузная фигура. Плотная серая сермяга, пахнущая сыростью, застарелым потом и дешёвым табаком, — этот запах я узнала бы из тысячи. Моё новое девичье тело инстинктивно сжалось, а в груди похолодело. На память пришёл тот самый каторжный месяц, когда Любава до кровавых мозолей ворочала простыни в портомойне.

Перед нами стоял Прохор Савельич — приказчик портомойной избы. Тот самый, что три недели назад, как раз перед моим беспамятством, приходил к нашему дому и грозился вышвырнуть меня с работы, если я не явлюсь бучить бельё.

Приказчик хмуро зыркнул на мои желтушные синяки, брезгливо оглядел лоток с последними двумя кусками выпечки, а затем уставился на мой пояс, где под холстиной угадывался потяжелевший кошель. Его маленькие, заплывшие жиром глазки нехорошо блеснули завистью и злобой.

— Ишь ты… Глядите-ка, люди добрые, портомойка-то наша забаловать решила! — Прохор Савельич шумно сплюнул прямо под колёса проезжающей телеги и упёр руки в бока. — Мы её в избе ждём, простыни барские колом стоят, полоскать некому, а она тут на торжке лакомствами спекулирует! Откуда добро, девка? Уж не у купцов ли обноски воровала, чтобы на муку разжиться? А ну марш назад в портомойню, пока я жандармам тебя не сдал за самовольный уход!

Настенька испуганно скрылась за моей спиной, крепко ухватившись пальчиками за подол моей юбки.

Внутри меня на секунду проснулась прежняя, робкая Любава, готовая разрыдаться от страха перед грозным хозяином. Но разум мгновенно подавил эту девичью панику. Я выпрямила спину, насколько позволяли затянутые повязкой рёбра, и посмотрела на приказчика прямым, холодным и тяжёлым взглядом, от которого тот даже слегка замялся.

— В портомойню я больше не вернусь, Прохор Савельич, — ровно и твёрдо отчеканила я, не отводя глаз. — Здоровье моё после воров и так подорвано, тяжёлого мне носить нельзя. А товар мой честный, батюшкиным рублём оплаченный. Жандармов звать не за что, законов государевых мы с сестрой не нарушаем — торгуем своим, на своей земле.

Приказчик от такой наглости аж воздухом поперхнулся. Лицо его налилось бурой кровью, а кулаки сжались. В этом суровом веке простые девки не смели так разговаривать с приказчиками, но мой характер сломать было не так-то просто.

— Ах ты, дрянь безотцовская! — прорычал он, делая шаг вперёд и занося тяжёлую руку над лотком. — Да я твой лоток сейчас в грязь растопчу, чтоб знала, как…

— Эй, Савельич! А ну поостерегись! — раздался сзади густой, грозный бас.

Из толпы мучного ряда вышел тот самый первый бородатый купец в синем кафтане, который купил у нас первые ломти. В руке он держал надкусанный кусок, а его суровое лицо не обещало приказчику ничего хорошего.

— Ты чего к девчонкам привязался? Торгуют честно, товар у них — князьям подавать не стыдно. Обидишь сирот на глазах у всего честного торжка — я тебе сам бороду-то повыдёргаю, да в твою портомойню купцы ходить перестанут. Усек?

Прохор Савельич воровато огляделся. Вокруг нас уже собирался народ, и купцы неодобрительно гудели, разглядывая багрового приказчика. Связываться с зажиточными мучниками Савельич не решился. Он злобно сплюнул, ткнул в мою сторону толстым грязным пальцем и процедил сквозь зубы:

— Ладно... Бог с тобой, девка. Но в портомойню дорогу позабудь навсегда. Пропадёте с голоду зимой, приползёшь на коленях — не приму!

Он резко повернулся и растворился в сером питерском тумане. Я облегчённо перевела дыхание, чувствуя, как мелко дрожат колени. Мы выстояли. Последние два кусочка коржа у нас тут же забрала жалостливая бабка-калачница.

Наш деревянный лоток окончательно опустел, а кошель на поясе приятно потяжелел — в нём весело и весомо звенели все двадцать четыре честно заработанные медные копейки. С площади мы уходить не спешили. Мой первый кондитерский шаг в восемнадцатом веке оказался удачным, и теперь эти деньги нужно было немедленно обменять на всё необходимое для жизни. Карманы Любавы из прошлого были пусты, а впереди нас ждали долгие балтийские холода.

Я крепко взяла Настю за руку, и мы уверенно пошли по торговым рядам. Первым делом вернулись к доброму бородатому купцу в мучной ряд. Высыпали перед ним монеты, и он отвесил нам большой, плотный мешок простой ржаной муки для домашнего хлеба и увесистый холщовый мешочек хорошей пшеничной, крупитчатой муки — для будущих кондитерских дел. Следом, у разбитной бабы с калачами, сторговали крупной серой соли, завёрнутой в плотную ветошь, и горсть сушёного гороха. На последние медные копейки я отыскала торговца с пасеки и выменяла у него небольшой глиняный горшочек густого липового мёда. Мёд нам ещё пригодится, потом придумаем, как использовать его с толком.

Самой важной и дорогой покупкой стали дрова. На оставшуюся сдачу я наняла мужика с лошадью и телегой, доверху гружённой сухими, звенящими берёзовыми поленьями — теми самыми, что дают чистый, ровный жар без копоти. Деньги ушли все до единой копеечки. Мы бережно погрузили наши мешки с мукой, соль и заветный горшочек с мёдом прямо на телегу, поверх пахучих поленьев. Настенька устроилась рядом, счастливая и прижимающая к себе пустой лоток.

Когда телега со скрипом покатилась по грязной деревянной мостовой в сторону нашей калитки за Фонтанной речкой, вместо тяжёлого кошелька у нас было всё необходимое для жизни. Я прижимала руку к перевязанным рёбрам, чувствуя, что в этом суровом городе люди готовы платить за настоящее мастерство. Значит, у нас появился шанс не просто выжить, а начать новую жизнь.

Глава 12

Последний ломоть сладкого коржа купила пожилая калачница. Старушка бережно завернула угощение в чистую холстину, перекрестилась и, улыбнувшись Настеньке, пожелала нам Божьей помощи.

Я развязала кошель и ещё раз пересчитала выручку. Двадцать четыре медные копейки приятно звякнули в ладони.

— Всё продали... — прошептала Настенька, не веря своим глазам. — Любавушка... Неужто и вправду всё раскупили?

— Всё до последнего кусочка, — улыбнулась я. — А теперь пора покупать то, без чего дальше не обойтись.

Мы снова отправились в мучной ряд.

Бородатый купец, у которого утром брали муку, сразу узнал нас и широко улыбнулся.

— Ну что, хозяюшки? Видать, не зря старались?

— Благодарение Богу, весь товар раскупили, — ответила я. — Теперь муки надобно побольше. И ржаной для хлеба, и крупитчатой белой.

Купец без лишних разговоров отвесил большой мешок ржаной муки, затем наполнил холщовый мешочек лучшей белой крупитчатой.

— Добрая мука, — сказал он. — Для сдобы лучше не сыщешь.

Я аккуратно отсчитала монеты, а купец, улыбнувшись, бросил сверху ещё горсть муки.

— На удачу.

Мы поблагодарили его и отправились дальше.

У бакалейной торговки купили крупной соли, а затем подошли к пасечнику. На его прилавке рядами стояли глиняные горшочки с янтарным мёдом.

Я долго выбирала и наконец остановилась на небольшом горшочке густого липового мёда.

— Такой мёд любую выпечку украсит, — с гордостью сказал пасечник.

Следующей покупкой стал небольшой кусочек свежего сливочного масла.

— Для чего масло-то? — удивилась Настенька.

Я тихонько улыбнулась.

— Завтра понесём на торг уже не один корж, а два.

— Два?!

— Один испечём такой же, как сегодня. А второй попробуем сделать по-новому. Посмотрим, какой люди быстрее раскупят. Покупатель лучше любого советчика.

Настенька широко раскрыла глаза.

— Значит, мы теперь разные сласти печь будем?

— Будем понемногу учиться. Если всё время печь одно и то же, люди скоро привыкнут. А удивлять покупателя нужно постоянно.

После этого мы купили у свечника две толстые сальные свечи — вечерами без них работать было невозможно.

Последней покупкой стали сухие берёзовые дрова. После недолгого торга я наняла извозчика с телегой.

Когда все покупки были уложены, я заглянула в кошель.

Он опустел до последней копейки.

Но вместо денег у нас теперь были мука, соль, масло, мёд, свечи и целая телега сухих берёзовых поленьев.

Я посмотрела на Настеньку и улыбнулась.

— Ну что, сестрёнка?

Она крепче прижала к груди узелок со свечами.

— Домой?

— Домой. Сегодня нас ждёт долгая ночь. Нужно испечь два коржа, чтобы завтра снова удивить весь торг.

К дому мы добрались уже в густых осенних сумерках. Над строящимся Санкт-Питер-Бурхом стлался сырой туман, а с Невы тянуло холодом. Извозчик остановил телегу у калитки, помог сложить сухие берёзовые поленья возле бани, занёс в сени мешки с мукой, горшочек липового мёда, узелок соли, кусочек сливочного масла и две сальные свечи.

— Благодарствую, добрый человек, — сказала я.

Мужик кивнул, поправил вожжи и вскоре скрылся в вечернем тумане.

Настенька сразу побежала к Ромашке.

— Любавушка! Ромашка уже ждёт!

— Подои её, Настёна, а я пока печь растоплю.

Я принесла из сеней несколько сухих берёзовых поленьев, сложила их в печь, высекла кресалом искру и осторожно раздула огонь. Скоро поленья весело затрещали, наполняя дом приятным теплом.

Пока печь прогревалась, Настенька вернулась с полным кувшином парного молока.

Мы наскоро поужинали тёплым молоком с остатками вчерашней лепёшки.

Покончив с ужином, я зажгла одну из новых сальных свечей. Неровный жёлтый огонёк осветил стол.

— Ну что, Настёна, пора приниматься за работу.

— За два коржа?

— За два, — кивнула я. — Один испечём точно таким же, каким торговали сегодня. А второй попробуем сделать медовым. Если людям понравится больше, будем печь его чаще.

Настенька радостно захлопала в ладоши.

— Значит, завтра узнаем, какой вкуснее!

— Именно так.

Я достала сахарную голову, завернула её в чистую холстину и начала осторожно колоть тяжёлым молотком.

Глухие удары разносились по тихой избе.

Потом долго растирала сахар в каменной ступке, пока он не превратился в белую, нежную пудру.

Настенька тем временем просеяла через сито муку, приготовила яйца, смазала сливочным маслом две небольшие глиняные латки и аккуратно присыпала их мукой.

Печь к этому времени уже хорошо прогрелась.

Я отделила белки от желтков, и мы по очереди долго взбивали белки деревянной мутовкой. Работа была тяжёлой, руки быстро устали, но вскоре белая масса стала густой и крепкой.

— Смотри, Настёна, — сказала я, поднимая мутовку. — Видишь? Пена держится. Значит, всё получилось.

Девочка восхищённо улыбнулась.

Желтки я растёрла с сахарной пудрой до светлой пышной массы, затем осторожно ввела муку и взбитые белки, стараясь не выпустить ни капли воздуха.

Получившееся тесто разделила на две части.

В первую не стала добавлять ничего — это был наш уже проверенный корж.

Во вторую положила немного липового мёда и осторожно размешала деревянной лопаткой. Сразу по избе поплыл тонкий сладкий аромат.

— Ой... — тихонько выдохнула Настенька. — Как вкусно пахнет!

— Это только начало, — улыбнулась я. — Посмотрим, что завтра скажут покупатели.

Я осторожно разлила тесто по двум латкам и, когда печь дошла до нужного жара, поставила обе формы глубоко на под. Настенька быстро закрыла тяжёлую заслонку.

Теперь оставалось только ждать.

Мы молча сидели у печи, прислушиваясь к потрескиванию дров.

Завтра решится многое.

Если люди одинаково хорошо примут оба коржа, значит, у нас появится не один товар, а сразу два. А с этого и начинается настоящее кондитерское дело.

Глава 13

Рассвет за окном едва брезжил, пробиваясь сквозь тусклый бычий пузырь серым неверным светом. В спальне было на удивление тепло — привезённые вчера берёзовые поленья честно отдали свой жар, выгнав липкую питерскую сырость из деревянных углов. Я поднялась со скамьи тихо, стараясь не скрипеть половицами, но Настенька уже не спала. Она сидела на постели, поджав босые ножки и накинув на плечи отцовский тулуп. Глаза у малышки были круглыми, заспанными и полными какого-то особого, робкого ожидания.

— Любавушка… — тихонько, словно боясь вспугнуть утреннюю тишину, позвала она.

Девочка вдруг запнулась, опустила взгляд на свои бледные пальчики и зашептала совсем тихо, перебирая край овчины:

— Мне сегодня сон приснился, сестрица. Будто всё наше воронье время кончилось. Будто мы кашу сладкую едим, а печь у нас горячая-горячая, и дров полные сени. И так мне во сне тепло стало… Любава, а можно я тебя… как мамку называть иногда буду? Когда совсем пугливо станет? Живая она как будто рядом стояла, гладила меня.

У меня внутри всё перевернулось от этих слов. Простая девятнадцатилетняя Любава, чьё тело я теперь занимала, действительно была для неё единственной опорой, а мой собственный сорокалетний разум понимал, какую тяжесть тащит эта маленькая сирота. Я подошла, опустилась перед ней на колени прямо на холодный пол, бережно взяла её ладошки в свои и, покачав головой, ответила как можно мягче:

— Нет, Настёна, меня мамой называть не надо. Мама — это мама, её никто не заменит. Она у нас одна была, и ты её и так можешь любить, помнить и в сердце носить. А я тебе сестра. Твоя старшая сестра, и я всегда буду рядом, чтобы тебя защитить.

Девчушка шмыгнула носом, на секунду погрустнела, но потом согласно кивнула и крепко прижалась к моему плечу:

— Хорошо, Любавушка. Сестра так сестра. Главное — что ты со мной.

— Ну вот и ладно. Давай-ка лапти натягивай, пора за товар приниматься. Рассвет не ждет.

Мы вышли на кухню. На дубовом столе, укрытые плотными холстинами, высились два круглых холмика. Они уже полностью остыли за ночь и стали плотнее. Я растопила очаг, поставила греться чугунок с колодезной водой и достала заварку. Пока вода шумела, подбираясь к кипению, я взяла длинный батюшкин нож, насухо обтерла лезвие чистым рушником и примерилась к первому коржу — классическому, чистому бисквиту. Нож вошел в золотисто-румяную корочку мягко, с ровным, едва слышным шуршанием. Тесто внутри получилось идеальным: пористым, сухим, желтоватым от хороших яиц.

— Гляди, Настя, рука должна ровно идти, — наставляла я сестру, аккуратно ведя лезвие от края к центру. — Чуть скосишь — кусок тонким выйдет, сломается на лотке. Из этого коржа у нас, как и вчера, вышло ровно двенадцать пышных ломтиков. Каждый толщиной ровно в два твоих пальчика.

Один из этих двенадцати ароматных, дышащих нежностью кусочков я решительно отложила в сторону и положила на глиняную тарелку перед сестрой. На лоток пойдёт только одиннадцать.

— Ой, Любавушка, это мне? — Настя всплеснула ручками, не веря своим глазам. — А как же торг?

— Торг подождет, — улыбнулась я, наливая в кружки горячий, крепкий травяной чай. — Как так — печем, а ты только облизываешься? Ешь, сестрица, заслужила. Нам силы сегодня понадобятся.

Я придвинула к себе янтарно-глянцевую шарлотку. Нож разрезал яблочный корж с сочным, мягким хрустом. Срез оказался на диво удачным. Белое тесто отлично пропеклось, а тонкие дольки трех яблок стали мягкими, полупрозрачными, словно янтарные капельки, и пахли так густо, карамельно и свежо. Из этой латки у меня вышло десять кусков, и один из них, самый сочный, я отрезала пополам. Половину яблочного чуда протянула Насте, а вторую половину взяла себе. Мы сели за стол, обжигаясь горячим чаем. Настя откусила кусочек, зажмурилась от счастья, и на её личике проступило такое блаженство, что у меня отлегло от сердца. Бисквит таял во рту, а печеное яблоко оставляло нежный кисленький вкус. Сама я тоже с удовольствием съела свою половинку шарлотки, запивая её терпким чаем. Настоящий кондитерский завтрак в восемнадцатом веке.

Покончив с едой, я уложила товар. На деревянном лотке у нас теперь лежало одиннадцать кусков обычного бисквита и девять кусков яблочной шарлотки. Всего ровно двадцать кусков на продажу.

Перед самым выходом я подошла к тяжелому сундуку в углу спальни.

— Настя, иди-ка сюда, — позвала я девочку. — Гляди внимательно и запоминай нашу казну.

Я откинула тяжелую дубовую крышку и достала один из холщовых свертков. Тот второй, целый серебряный рубль с тяжелым царским чеканом, который воры тогда не нашли, мы даже разворачивать не стали.

— Этот рубль мы, Настёна, уберем далеко и надолго, — строго сказала я, пряча его на самое дно сундука, под отцовские железные инструменты. — Это наш неприкосновенный запас на самый черный день, если зима совсем лютовать станет. Покуда сами своим трудом на жизнь зарабатываем, трогать его не смеем.

Зато из кармана юбки я достала наш рабочий кожаный кошель и высыпала монеты прямо на ладонь. Монеты приятно звякнули на ладони. Настя удивленно захлопала ресницами, пересчитывая медь:

— Любавушка, да как же? Да тут же целая полтина! Ты разве её вчера не потратила, когда мы муку да дрова везли?

— Нет, глупенькая, — улыбнулась я, подмигнув сестре и ссыпая медь обратно в кошель. — Ты всё перепутала. Вчера-то у мучников да дровяников мы потратили те двадцать четыре копейки, что за первый наш бисквит выручили. Всё до копеечки на припасы обернули, зато лари полные и береза у бани лежит. А эта полтина — она еще с первого нашего похода осталась, когда я про два рубля вспомнила. Мы тогда из первого рубля пятьдесят копеек на еду извели, а эти пятьдесят целехонькими лежали. Вот их-то мы сегодня с собой и возьмем.

Я бережно затянула шнурок кошелька и закрепила его у себя на поясе.

— Наторгуем сегодня еще сверху, добавим к этой полтине, да купим наконец обувь хорошую зимнюю — и мне, и тебе. А то в лаптях по питерской болотной каше долго не набегаешь, ноги застудим. Да свечей надобно взять побольше, сухого трута да доброй бересты, чтобы печь споро разводить, не теряя времени. Спичек ведь еще не придумали — каждый раз огнивом возиться приходится. К зиме надо готовиться, пока дороги окончательно не развезло.

Я накрыла лоток с двадцатью кусками чистой холстиной, перехватила поудобнее кожаные лямки. Рёбра под тугой повязкой всё ещё отзывались глухой болью, но внутри уже разгорался чистый профессиональный азарт.

— Ну, господи благослови, — выдохнула я, толкая тяжелую дубовую дверь в сырой рассвет. — Пошли, Настёна. Посмотрим, как Санкт-Питер-Бурх нашу шарлотку встретит.

Глава 14

Утренний торжок встретил нас привычным гулом, криками разносчиков сбитня и липким, промозглым туманом, выползавшим со стороны Невы. В кожаном кошеле на моём поясе надёжно лежала вчерашняя полтина, а на деревянном лотке, укрытом чистым рушником, ждали своего часа двадцать кусков — одиннадцать классических бисквитов и девять ломтей ароматной шарлотки.

Торговля шла спокойно. Никакого бешеного ажиотажа не было — люди подходили медленно, подолгу приглядывались ко второму, новому пирогу и расспрашивали. Янтарно-глянцевая шарлотка манила своим непривычным карамельным видом. Тонкие дольки яблок, запечённые в пышном тесте, слегка проступили сквозь золотистую корочку, покрытую тончайшей сахарной глазурью от карамелизовавшегося сока. Прохожие замедляли шаг, привлечённые густым, сладким ароматом печёных яблок, который плыл над грязной площадью. Брали аккуратно, по одному ломтю, пробуя новинку. Настенька, сияя от гордости, принимала тяжёлые медные монеты у покупателей и тут же передавала их мне.

Когда на лотке оставалось всего три последних куска шарлотки, а кошель приятно потяжелел, я вдруг услышала сзади голос. Он прозвучал тихо, но от него у меня по спине пробежал ледяной хлад. Голос казался чужим, но в то же время до ужаса знакомым — я слышала его в том грязном, тёмном переулке три недели назад.

— О, девка… Живая, надо же, — раздался вкрадчивый, наглый шёпот.

Прямо впритык ко мне подошёл парень лет двадцати двух. На нём был оборванный, грязный кафтан, а из-под рваного картуза смотрели наглые, прищуренные глаза. Я инстинктивно отшатнулась назад, не до конца понимая, о чём речь, и крепче прижала к себе деревянный лоток с остатками выпечки.

Парень сделал шаг следом, наклонился и выдохнул мне прямо в ухо гнилым, табачным перегаром:

— Думал, прибили мы тебя тогда… А ты, гляжу, живучая оказалась. Да ты не бойся, я тебя тогда и пальцем не трогал, старшие махали. Если б ты сразу кошель отдала, а не вцепилась в него как кошка бешеная, никто бы тебя и пальцем не коснулся. Сама виновата, девка. Радуйся, что дышишь.

Внутри меня ленинградский характер взрослой женщины мгновенно выжег девичью панику. Я понимала: кричать бесполезно, но и показывать страх перед этой мразью нельзя. Я обняла Настю одной рукой за плечо, выпрямила спину и посмотрела на парня прямым, жёстким и леденящим взглядом.

— А я и не боюсь, — твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза.

— Да ну? — прищурился он, явно удивлённый такому отпору.

— Ага, — ровно процедила я. — Откуда смелость-то? Да вы мне в том переулке всю трусость и отбили, всю её там растеряла. Больше пугаться нечему. Пошёл вон отсюда, пока я крик на всю площадь не подняла. Купцы мучные меня со вчерашнего дня знают, мучители тут же твои кости пересчитают. Убирайся, покуда цел.

Парень воровато огляделся по сторонам, заметив, что соседние торговцы уже посматривают в нашу сторону. Он злобно сплюнул под ноги, натянул картуз пониже на лоб и, сделав шаг назад, прошептал так, что у меня внутри всё заледенело:

— Я вас до дома проведу, девка. Жди.

Он резко повернулся и в одно мгновение растворился в густом питерском тумане среди торговых рядов.

Я облегчённо перевела дыхание, чувствуя, как мелко дрожат руки, но расслабиться было некогда. Последние три кусочка шарлотки у нас за копейки забрал проезжавший мимо подгулявший писарь, и лоток окончательно опустел. Кошель на поясе теперь приятно оттягивал юбку — к нашей вчерашней полтине добавились сорок копеек за сегодняшнюю выпечку. Итого у нас на руках было девяносто копеек!

— Ну что, Настёна, — я ласково потрепала сестру по щеке, стараясь говорить как можно спокойнее. — Пошли обувку тебе да мне справлять, как и задумывали. Хватит в лаптях болотную жижу месить.

Мы направились в сапожный ряд, где пахло густым дёгтем и дублёной кожей. После короткого торга у честного мастера-кожевника мы купили Настеньке крепкие кожаные постолы, подбитые изнутри войлоком, а себе я взяла прочные, высокие башмаки на толстой подошве. За обе пары отдали ровно семьдесят копеек.

Оставшиеся двадцать копеек я решила потратить на еду и быт. В мыльном ряду за две копейки я выменяла кусок хорошего серого коровьего мыла, чтобы отмыть дом и постирать вещи. В лавке у завозного торговца мы взяли связку толстых сальных свечей и приличный запас сухого трута с доброй берестой для растопки. А на сдачу у продуктовых рядов докупили еды на вечер: взяли чуть-чуть домашнего сыра, небольшую упругую капусту на похлёбку и несколько штук крупного репчатого лука.

Когда со всеми авоськами мы с Настёной наконец пошли домой, туман за площадью сгустился ещё сильнее. Стоило нам свернуть на пустынную деревянную мостовую, уводящую к Фонтанной речке, как из серой дымки со стороны канавы бесшумно выросла та самая фигура. Вор перегородил нам путь. Он бесцеремонно протянул руку к моим тяжёлым мешкам и нагло ухмыльнулся:

— Давай свои авоськи, помогу.

Я инстинктивно дёрнулась назад, закрывая собой испуганную Настеньку, и крепко вцепилась в узлы с мукой и овощами.

— Руки убрал! Чего пристал?

— Извини ты меня, девка… — парень силой перехватил у меня тяжёлую корзину со свечами и ржаную муку, оставив мне лишь лёгкий мешочек с луком и яблочной латкой. — Я себе всё это время места не находил, всё думал — умерла ты после того переулка или нет. Провожу вот, чтоб никто больше не сунулся. Меня, кстати, Митькой звать. А тебя как, строптивая?

Делать было нечего — кричать на пустынной дороге у болота было некому, а товар он из рук уже не выпускал. Пришлось идти рядом, настороженно ловя каждое его движение.

— Любавой звать, — буркнула я, упрямо шагая вперёд в своих новых, непривычно тяжёлых башмаках.

Настенька шла с другого боку, испуганно попискивая своими новыми постолами и намертво вцепившись в мою юбку.

— Любава, значит… — Митька легко подбросил на плече наш мешок, словно тот ничего не весил. — А характер у тебя совсем не тот, что три недели назад был. Тогда ты только скулила да за батюшкин кошель тряслась, а сегодня смотришь совсем иначе. И откуда ты этот сладкий хлеб печь умеешь? В наших краях бабы окромя кислых коврижек ничего не знают.

— Жизнь заставит — и не такому научишься, когда на руках малая сестра осталась, а в закромах шаром покати, — холодно ответила я, переводя тему от опасных расспросов. — Лучше скажи, Митька, зачем ты нам помогаешь? Сначала чуть до смерти не забили, а теперь авоськи тащишь? Где тут резон?

Парень на секунду посерьёзнел, поправил рваный картуз и хмуро посмотрел на серую гладь Фонтанки, вдоль которой мы шли.

— Резон простой. Не дело это — девок-сирот на смерть забивать. Живая осталась — и слава богу. Завтра снова на торг пойдёшь? Я там крутиться буду, пригляжу за вами, чтоб всякие рябые коврижечники не ворчали.

— Да нас вроде и так никто не трогает, — отрезала я.

— Это пока не трогает, — хмуро бросил Митька. — Моё слово на Фонтанке силу имеет, теперь тебя точно никто не обидит.

Так за разговором мы дошли до нашей калитки. Митька аккуратно сгрузил наши мешки прямо у сеней на деревянное крыльцо, не пытаясь зайти внутрь. Он внимательно оглядел наш крепкий батюшкин сруб, чистую поленницу свежих берёзовых дров у бани и уважительно хмыкнул.

— Ну, бывай, Любава, — Митька коротко кивнул, засовывая руки в карманы серого кафтана.

— Спасибо за помощь, Митька, — ответила я, чувствуя, как страх окончательно сменяется глухим удивлением перед этим странным воровским состраданием.

Парень ничего не ответил, лишь подмигнул притихшей Настеньке, повернулся и быстро растаял в наползающем вечернем тумане.

Мы занесли продукты в дом и заперли дубовую дверь на тяжёлый засов. Мы были обуты, сыты, в сенях лежало свежее мыло и свечи, а на завтрашний день у нас появился неожиданный защитник.

Глава 15

Мы заперли дубовую дверь на тяжёлый засов, и в доме наконец-то воцарилась тишина. Настенька сбросила новые, пахнущие кожей постолы у порога и сразу убежала во двор — Ромашка на привязи уже заждалась. Я слышала сквозь бревенчатую стену её тонкий, ласковый голосок, пока она поила и кормила нашу козу. А я в это время, превозмогая ломоту в рёбрах, принялась за печи. Растопила малую голландку в спальне, чтобы к ночи выгнать липкую сырость, и жарко развела огонь в большой кухонной печи новыми берёзовыми поленьями.

Первым делом я замесила ржаное тесто на хлеб из серой муки, накрыла квашню чистым рушником и поставила её ближе к теплу. Следом пришло время ужина. Настоящих щей у нас не получалось — не было квашеной капусты, да и картошки в этом веке в помине никто не знал. Я мелко покрошила свежие листья капусты, репу, лук. Налила в чугунок колодезной воды, но, глядя на пустую воду, вздохнула.

— Надо хоть маленький кусочек сала взять на торжке в следующий раз, — подумала я вслух, помешивая варево деревянной ложкой. — А то постная похлёбка совсем пустая, дух изголодавшийся не согреет.

В это время в избу вернулась Настенька, неся кувшин тёплого, густого молока. Мы уселись за стол, налили по кружке парного молока и принялись за ужин, тихонько обсуждая дела.

— Любавушка, — Настя отпила глоток, оставив белые усы над губой, и округлила глаза. — А Митька этот… он точно нас больше не обидит? Мне так пугливо было, когда он авоськи забрал.

— Не бойся, маленькая, — я ласково вытерла ей нос краем платка. — Он теперь сам за нас боится. Места себе не находил, думал, умерла я после того переулка. Видишь, как жизнь поворачивается? Вор, а совесть внутри заскребла. Ты лучше пей молоко да думай, какое мы диво-дивное завтра людям понесём. Нам удивлять торг надо, чтобы копейка не переводилась.

Я отставила кружку и крепко задумалась. Продукты у нас теперь были знатные: яйца ещё оставались в ларе, масло коровье, пахнущее сливками, целая сахарная голова, липовый мёд и мука белая пушистая. Что бы такое испечь из кондитерского арсенала двадцать первого века, чтобы здешний люд ахнул и чтобы раскупали вмиг? Обычную шарлотку с тремя яблоками мы повторим обязательно — её сегодня распробовали, завтра будут искать. А вот что сделать вторым пирогом?

— Сделаем медовик, Настён, — решительно сказала я, когда мы принялись за дела. — Мягкий, душистый, с богатым медовым ароматом. Такого в Питере точно никто не видывал.

Наступила долгая рабочая ночь. Под мерный стук дождя за окном мы трудились не покладая рук. Настенька, усердно сопя, помогала мне во всём: перетирала сахар в пудру, долго взбивала яйца мутовкой, пока они не стали светлыми и пышными, вовремя подавала глиняные латки. Я бережно вымешивала ржаное тесто, которое уже подошло и дышало в тепле.

В итоге мы приготовили два отличных пирога на продажу: одну пышную яблочную шарлотку с румяной корочкой и один ароматный медовик. Когда сладкое было готово, я занялась нашим хлебом — сформировала и выпекла три круглых, тяжёлых каравая ржаного хлеба с хрустящей запечённой корочкой. Изба наполнилась таким сытным, родным духом, какого в этом доме не было со дня смерти батюшки.

Часам к двум ночи всё было кончено. На столе под холстинами остывали пироги и хлеб, чугунок с похлёбкой томился на краю пода. Мы обе валились с ног от усталости. Перед тем как лечь, я сходила в спальню и подкинула в печку ещё три крупных берёзовых полена на ночь, чтобы тепло держалось до самого утра.

Мы улеглись под отцовский овчинный тулуп. Настенька мгновенно прижалась к моему боку и заснула, тихонько посапывая. А я лежала в темноте, глядя на угасающие отсветы пламени, чувствовала новые прочные башмаки, стоящие у лавки, и думала, что завтрашний день мы встретим во всеоружии.

Глава 16

ГЛАВА 16

Утро началось со спорых, привычных хлопот. Туман за окном стоял белый, густой, ровно парное молоко в ушате. Настенька, весело поскрипывая новыми кожаными постолами, убежала на задний двор подоить Ромашку. В избе приятно пахло свежеиспечённым хлебом, берёзовым теплом и печёными яблоками. Мы наскоро позавтракали: отрезали по щедрому ломтю от тёплого ржаного каравая, положили сверху по кусочку домашнего сыра и запили всё это свежим молока.

После завтрака пришло время резать пироги. Я бережно разделила шарлотку и наш новый медовик — на лоток легло ровно двадцать сочных, созревших за ночь кусков. Яиц дома после этого больше не осталось, лари опустели. Укрыв товар чистым рушником, мы повязали платки и вышли за калитку.

Едва мы переступили порог, как я от неожиданности чуть не заорала во весь голос. Сердце ушло в пятки. Прямо у забора, привалившись плечом к гнилой слеге, стоял Митяй. Его серый кафтан насквозь промок от утренней росы — видать, караулил нас тут с самого рассвета.

— Ты… ты… ты чего тут делаешь?! — у меня от испуга даже дыхание перехватило, я аж заикаться стала, прижимая лоток к груди. — Напугал до смерти! Ты зачем нас тут караулишь? Проваливай отсюда, не к чему это всё! Мы сами дорогу знаем, не маленькие!

— Да ладно тебе, Любушка, не серчай, — Митяй нагло, но вполне дружелюбно ухмыльнулся и поправил свой рваный картуз. — Дело говорю. Давай помогу, лоток-то тяжёлый, чай рёбра ещё отзываются глухой болью.

— Сама понесу! Не безрукая! — огрызнулась я, пытаясь обойти его по хлюпающей грязи.

— Давай-давай, — не унимался Митяй. Он аккуратно, но настойчиво перехватил у меня из рук деревянный лоток. Повёл носом, втягивая воздух, и зажмурился:

— М-м-м, как пахнет-то… Угостишь?

Я сердито выдохнула, но отнимать ношу не стала. Настенька шла рядом, уже без прежнего страха поглядывая на нашего проводника.

— Угощу, — буркнула я, поспевая за его широкими шагами в своих новых башмаках. — Вот дойдём до торжка, тогда и угощу.

На торжке у мучных рядов Митяй бережно опустил лоток на прилавок. Я решительно откинула чистый рушник, являя миру янтарную шарлотку и тёмный, пахнущий диким мёдом медовик.

— Выбирай, какой глянется, — сказала я Митяю. — Обещала ведь.

Митяй придирчиво осмотрел куски, указал на медовое чудо, а когда я протянула ему ломоть, вдруг ловко сунул мне в руку медную монетку. Я глянула на ладонь — там весомо блестели пять копеек.

— Ой, зачем? — я удивлённо уставилась на него. — Я же угощаю, Митяй! Забери назад.

— Нет, — буркнул он, пряча руки в карманы кафтана и уже вовсю жуя сладкое тесто. — Я в состоянии заплатить. Не по-людски это — у сирот кусок отнимать.

— Так у меня сдачи нет с пятака! — растерялась я. — Ломоть-то две копейки стоит.

— А сдачу и не надо, — отрезал парень, довольно зажмурившись. — Вкусно, девка… Сроду такого не едал. Ладно, торгуйте, я не полезу больше.

Он повернулся и ушёл в толпу. Торговля закрутилась, но шла спокойно, без бешеного наплыва. Люди подходили медленно, подолгу приглядывались ко второму, новому пирогу и расспрашивали. Медовик манил своим пряным, карамельным видом. Прохожие замедляли шаг, привлечённые густым медовым ароматом, который плыл над грязной площадью. Брали аккуратно, по одному ломтю, пробуя новинку.

Когда на лотке оставалось всего четыре последних куска — два медовика и два яблочных, сквозь толпу к нам вырос Митяй. Лицо его выражало крайнее нетерпение. Он воровато огляделся по сторонам и приглушённо, но быстро заговорил:

— Любава, постой! Дело есть. Тут по всему торжку слухи ходят о твоих пирогах. Люди со вчерашнего дня болтают, что девка со шрамами после побоев кондитерское чудо продаёт. Вот тебя и ищут! Серьёзный человек расспрашивает, из богатого дома, видать. Хочет сам твоё диво попробовать. Я его приметил, сюда веду. Ты рушник-то с лотка пока не снимай, пускай товар лицом встретит, когда он подойдёт.

Я облегченно перевела дыхание. Спустя минуту сквозь толпу к нашему лотку действительно подошёл статный, зажиточный купец в дорогой лисьей шубе поверх шёлкового кафтана и в высокой собольей шапке. Синяки мои к этому времени уже почти зажили, оставив лишь блеклые следы, так что купец больше разглядывал лоток, с которого я плавно откинула холстину. Глаза его удивлённо блеснули.

— Так вот ты какая, Любава, — густым, сытым басом проговорил купец. — Весь Гостиный двор о твоей воздушной выпечке твердит. Ну-ка, дай мне кусочек медового на пробу.

Купец степенно принял ломоть, медленно прожевал и на секунду зажмурился. Медовик явно произвёл на него сильное впечатление.

— Невероятно... — протянул он, утирая усы шёлковым платком. — Пышно, сладко, а во рту ровно снег тает. Слушай меня, девка. Забираю все четыре остатка, что у тебя есть, плачу за них щедро. А ещё вот что предложу: у меня через три дня званый пир для заморских гостей. Испеки мне к пятничному утру три огромных круглых медовика и два яблочных, да побольше, в самые широкие твои формы! Принесёшь прямо к моему амбару на набережной. Ежели не подведёшь — заплачу тебе за каждый пирог по серебряному рублю.

Я выпрямила спину, кондитерский опыт двадцать первого века подсказывал, что такая работа за бесценок не делается. Я покачала головой, глядя купцу прямо в глаза:

— Нет, не четыре, а шесть рублей, сударь, — твёрдо отрезала я.

Купец аж отшатнулся от удивления, брови его поползли вверх, а лицо налилось багрянцем:

— Да не сошла ли ты с ума, девка?! Шесть рублей за пироги?! Да за такие деньги корову сторговать можно!

— Работа тяжёлая, — спокойно, без тени страха ответила я, хотя внутри всё сжималось. — Я одна. Испечь столько пирогов, без устали стоять возле печи, пока дрова подгорают, караулить жар... Нет, работы слишком много, шесть рублей — честная цена за такое диво к вашему пиру.

Купец тяжело задышал, сердито поправляя лисью шубу, но вкус медовика, который ещё таял у него на языке, перевесил жадность. Он хмуро зыркнул на меня:

— Ладно. Хорошо. Рубль сейчас даю задатка, а ещё шесть рублей — как заказ принесёшь ко мне на набережную.

— И тут не соглашусь, — покачала я головой, заставив купца снова насупиться. — За пирогами пускай ваши люди сами ко мне приедут. Не на чем мне доставлять такой груз, транспорта у меня нету. Пять огромных латок в руках через всю Фонтанку не донесёшь, растрясу, побью по дороге всё кондитерское чудо. На вашей телеге пускай приедут и заберут.

Купец тяжело задумался, переводя взгляд с пустого лотка на моё упрямое лицо, барабаня толстыми пальцами по дорогому кафтану. Наконец он шумно выдохнул и махнул рукой:

— Ладно, Любава, договорились! Мои люди на телеге к пятничному утру к твоей калитке сами подкатят. Но смотри у меня, если пироги осядут или подгорят — из-под земли достану!

Он запустил руку в глубокий карман кафтана, выудил оттуда тяжёлую серебряную монету и весомо опустил её на наш деревянный лоток:

— Вот тебе один серебряный рубль задатка — на муку, сахар да прочие нужные продукты. В пятницу мои люди ещё шесть рублей серебром привезут.

Купец удовлетворённо хмыкнул, бережно завернул выпечку в чистый платок и пошёл прочь. Лоток был полностью пуст, а на дереве лежал настоящий серебряный рубль задатка и сегодняшняя выручка вместе со вчерашней полтиной.

— Ну что, Настёна, — я выдохнула, бережно пряча деньги. — Вот теперь мы по-настоящему при деньгах. Пошли по рынку, а то у нас дома яйца совсем кончились после ночной выпечки, шаром кати. Да и припасы к такому огромному заказу нужны большие.

Мы крепко взяли пустой лоток и уверенно пошли по рядам делать закупки. На этот раз кошель был сытым, и мы могли позволить себе всё необходимое. Первым делом я завернула к молочницам: купила кувшинчик густой, жирной сметаны, хороший кусок коровьего масла, а у соседа-птичника набрала целую корзину свежих яиц про запас. Следом у мясника сторговала настоящее сокровище на вечер — добрый кусок свежего сала с мясными розовыми прослойками для сытной похлёбки и ещё один кусочек поменьше, уже солёного, с чесноком, чтобы с хлебом вприкуску есть.

Я шла по рядам, неся корзины, и напряжённо считала в уме оставшиеся деньги. Продукты к купеческому заказу мы взяли, но надо было думать о тепле. Настеньке на зиму обязательно нужно было тёплую шерстяную шаль справить, да и платья тёплые суконные нам обеим криком кричали.

Занятая этими подсчётами, я чуть не наткнулась на широкую мужскую грудь. Передо мной, словно из-под земли, опять вырос Митяй.

Глава 17

ГЛАВА 17

Митяй стоял прямо передо мной у мясных рядов, опершись рукой о деревянный столб навеса. Его наглые глаза были округлены от крайнего, почти благоговейного изумления. Он покачал головой, сдвинул рваный картуз на самый затылок и шумно присвистнул на весь торг.

— Ну и девка… — вполголоса, качая головой, протянул вор. — Ну и строптивая! Да ты сошла со своего ума, Любава? Богатого купца из первой гильдии, самого Овчинникова, так крутануть! Вместо четырёх рублей — шесть с него содрала! Да ещё и телегу его заставила к своей калитке прислать… Я из толпы глядел, аж дышать позабыл. Думал, он тебя жандармам сдаст за такую наглость. Откуда в тебе это взялось?

Я перехватила поудобнее потяжелевшую корзину со свежими яйцами и сметаной, чувствуя, как новые кожаные башмаки надёжно стоят на грязной сосновой щепе мостовой. Настенька прижалась к моему боку, бережно прижимая к груди узелок с салом и купленную у овощников крепкую бордовую свёклу.

— Откуда, Митяй, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в переносицу. — Работа эта тяжёлая, господская. Огромные латки ворочать, без устали печь караулить… За бесценок кондитерское чудо не делается. А телега мне и впрямь нужна, не на себе же пять огромных пирогов через всю Фонтанку тащить. Побью, растрясу по дороге, господа плеваться станут. Купец это и сам уразумел, потому и спорить не стал.

Митяй уважительно цокнул языком, а потом решительно забрал у меня из рук самые тяжёлые корзины.

— Так, девки, — скомандовал он, оглядывая наши горы припасов. — Мешки неподъёмные, а у тебя, Любава, рёбра ещё болят. Сами не дотащите. Ну-ка стойте здесь, я сейчас.

Он скрылся в толпе и вернулся буквально через пару минут, ведя за узду ломовую телегу с хмурым извозчиком. Митяй ловко закинул туда наши авоськи с мукой, корзины с яйцами и свёклой, а затем подсадил притихшую Настеньку.

— Прыгай, Любава, до самого дома с ветерком доедете, — ухмыльнулся он, сунув извозчику какую-то мелкую монету.

Лошадь медленно тронулась, потянув телегу по хлюпающей деревянной мостовой в сторону Фонтанки. Митяй пошёл рядом, придерживая рукой край телеги, чтобы наши хрупкие припасы не растрясло на колдобинах.

— Митяй, — заговорила я, мерно покачиваясь на досках. — Нам к пятнице этот огромный господский заказ выстоять надо, сил на обычную торговлю не останется. На торг мы со своим лотком придём только в субботу. С новым товаром.

— В субботу, значит? — парень понимающе кивнул. — Ладно. В субботу утречком приду, помогу, если что.

Так за разговором телега ходко довезла нас до самой калитки. Митяй вместе с извозчиком бережно сгрузили тяжёлые корзины прямо у сеней на деревянное крыльцо. На прощание парень хмыкнул, нагло подмигнул Настеньке, круто повернулся на каблуках и быстро растаял вместе с извозчиком в наползающем вечернем тумане.

Мы занесли продукты на кухню и заперли тяжёлую дубовую дверь на надёжный засов. На душе наконец-то воцарилась тишина. Сегодня был только вторник, полуденное солнце едва пыталось пробиться сквозь пелену облаков, а до пятницы у нас оставалось ровно три дня, и план в моей голове уже был рассчитан до единой минуты.

Настенька пулей убежала во двор — накормить и напоить заждавшуюся на привязи Ромашку. А я выложила наше богатство на дубовый стол: гору свежих белых яиц, кувшин сметаны, брусок жёлтого коровьего масла, капусту, лук и два куска сала. Настенька, вернувшись в избу, бережно покатила по столешнице свёклу.

— Любавушка, — Настя потрогала пальчиком тёмный бок корнеплода и удивлённо подняла на меня глаза. — А свёклу-то мы зачем взяли? Разве её в сладкий хлеб кладут? Похлёбку-то мы с салом да капустой варить станем.

— Свёкла нам, Настён, для магии нужна, — ласково улыбнулась я сестре, раскладывая продукты по местам. — Мы из неё сок давить станем, каплю всего. Купец Овчинников заказал три огромных медовика да две шарлотки, и мы их сделаем на диво. Но чтобы шесть рублей полностью себя оправдали, мы ему сюрприз приготовим. Зефир сделаем. Воздушное, нежное лакомство из яблок и взбитых белков. Пятнадцать штук оставим белыми, ровно снег, а ещё пятнадцать подкрасим свекольным соком — получатся нежные, розовые облака. Такого чуда во всём городе ни один заморский гость отродясь не видывал.

Настенька удивлённо округлила глаза и смешно наморщила носик:

— Какой такой зефир? Любавушка, а что это за зефир такой? Я и слова-то такого отродясь не слыхала. Это ровно пастила сухая будет, сотовая? И откуда ты знаешь, как этот зефир делать?

— Не знаю, но хорошо представляю себе, как его делать, — ответила я, пряча улыбку. Профессиональная память шеф-кондитера двадцать первого века вела меня лучше любых учебников, но сестрёнке этого объяснять не стоило. — Пастила жёсткая, её жевать надо, а зефир — он мягкий, пышный, во рту сам тает, ровно сладкий пух. Ну, увидишь и сама попробуешь. Я тебе и белый, и розовый зефир дам распробовать, как только поспеет. Как так — кондитер работает, а самое вкусное мимо рта?

У Настеньки от моих слов аж дух перехватило, глаза засияли от какого-то детского, робкого ожидания, и она спросила совсем тихо:

— Неужто и впрямь получится, сестрица?

— А как же! — весело ответила я и легонько щёлкнула её по кончику маленького носа. — Ещё как получится, маленькая. Ну а теперь давай ужинать. Нам силы понадобятся.

Я растопила кухонную печь, стараясь расходовать поленья бережно — берёзовые дрова в Питере нынче дорогие, их на праздничную выпечку беречь надо. Мелко покрошила свежие листья капусты, репу, лук и бросила в чугунок вместе с куском свежего сала с мясными розовыми прослойками. Когда сытная, наваристая похлёбка была готова, мы с Настей с огромным удовольствием поели, закусывая тёплым ржаным хлебом.

Сытый ужин вернул нам силы. Спина моя после долгой дороги и тяжёлой торговли хоть и поднывала, но рассиживаться было нельзя.

— Ну что, Настёна, поели, а теперь за дела домашние приниматься пора, — сказала я, поднимаясь из-за стола и поджигая от огнива толстую сальную свечу. — Работы у нас впереди много, хату запускать нельзя. Прямо сегодня, во вторник, уборку и начнём. Давай-ка ветошь, принимайся за лавки.

Мы дружно взялись за работу. До самой темноты в избе стучали деревянные вёдра и шуршали тряпки. Первую часть уборки мы закончили, когда ночь уже глухо обняла Санкт-Питер-Бурх. Уставшие, но довольные, мы улеглись в постель. Завтра, в среду, нам предстояло закончить уборку, полностью перестелить всё бельё и затопить баню. С этими мыслями я и уснула под мерный шум питерского дождя.

Глава 18

Утро среды началось для нас ни свет ни заря. Солнце ещё не успело пробиться сквозь плотный питерский туман, а мы с Настенькой уже вовсю гремели вёдрами. Нужно было поскорее закончить уборку в срубе, которую мы начали вчера вечером, и вычистить всё до единой щёлочки. Настоящий кондитер не может прикасаться к тесту, пока на кухне не прибрано.

Я взяла кусок того самого нового щёлочного мыла, настругала его острым ножом прямо в лохань с тёплой водой и суровой ветошью принялась драить дубовый стол, лавки и подоконники. Настенька шоркала голиком половицы, вымывая из углов застоявшуюся пыль. Изба медленно, но верно наполнялась чистым, свежим щёлочным духом.

Когда с мытьём стен и полов в доме было покончено, я решительно направилась к большому отцовскому сундуку. Стелить чистое бельё на старые постели, где мы спали столько времени, было нельзя. Я откинула тяжёлую дубовую крышку, перебрала инструменты и на самом дне, укрытое плотной холстиной, нашла настоящий клад. Это было старое, но удивительно хорошее тёплое стёганое одеяло. Лоскуток к лоскутку, со всей душой и любовью — его ещё матушка Настеньки своими руками сшила, пока была жива.

Я бережно вытащила его на свет, и Настя, увидев матушкину работу, тихонько ахнула, прижав ладошки к груди:

— Любавушка… Матушкино одеяло-то! Живое… А я думала, мы его совсем потеряли.

— Не потеряли, маленькая, видишь, батюшка в сундуке припрятать успел, — я ласково обняла сестрёнку за плечи. — Ну-ка, давай старую ветошь с постелей долой. Сейчас всё перестелим, во всё чистое оденемся и маминым одеялом укроемся. Будет у нас тепло и сухо, как во сне твоём.

Мы дружно сняли все старые серые простыни, свернули их в большую кучу и застелили кровати свежим холщовым бельём, которое пахло сухим ветром. Сверху я бережно расправила мамино стёганое одеяло.

По логике вещей, дома стирку разводить не стоило, чтобы сырость по углам не копить. Мы ведь баню сегодня пораньше затопили. Вода во встроенном чане уже вовсю исходила ласковым, густым паром, и в предбаннике было тепло. Туда мы всю грязную постель и охапку наших старых вещей и унесли. Сначала нужно было хорошенько постараться, сделать всю грязную работу, перестирать всё, а уже потом самим мыться.

Прямо там, в бане, я замочила бельё в деревянном корыте и принялась споро тереть его, обильно намыливая щёлочным мылом. Спина гнулась тяжело, рёбра отзывались глухой, терпимой болью, но я упрямо тёрла холстину, смывая накопленную за недели грязь. Настенька помогала выжимать — мы крутили плотную ткань в четыре руки, выжимая грязную воду до последней капли. Выстиранные вещи мы развесили на верёвках здесь же, в предбаннике, и в сенях, где гулял сквозняк.

Только после этого пришло время мыться самим. Раскалённые речные валуны в каменке уже вовсю полыхали малиновым светом. Мы заперли дверь изнутри и перебрались на полок.

Ежели честно, с самого дня попадания в этот мир я ни разу толком не мылась — всё только обтиралась понемногу тряпицей на кухне, пока раны затягивались. Из-за сломанных рёбер я дико боялась идти в баню и париться, думала, от сильного жара и движений грудь разорвёт от боли. Но сегодня рёбра уже почти зажили и лишь глухо потягивали, так что мы с Настенькой решили от души попариться.

Ах, какая это была баня! Настоящее спасение. Я плеснула ковш на каменку — баня мгновенно отозвалась глубоким, сухим жаром. Я бережно распарила Настеньку, смывая с её худеньких плеч всю сырость последних недель. Себя я отмывала долго, докрасна растирая кожу сухой мочалкой с щёлочным мылом. Вместе с мыльной пеной в щели половых досок уходила вся прошлая каторжная жизнь Любавы, копоть портомойни и ледяная болотная хмарь.

Из бани мы вышли совершенно другими людьми — чистыми, распаренными, с ярким румянцем во все щёки. Дома мы достали из сундука и надели старые, латаные-перелатанные, но зато чистые-пречистые рубахи и платья.

Устали мы знатно, поэтому перед большой работой надо было обязательно перевести дух и отдохнуть. Я растопила очаг, вскипятила ключевую воду и налила нам по большой кружке горячего травяного чая. Мы сели за чистый, пахнущий мылом дубовый стол, неторопливо пили чай вприкуску с остатками вчерашнего ржаного хлеба и просто молчали, слушая, как уютно трещит огонь.

Лишь когда чашки опустели, а силы вернулись, я посмотрела на притихшую Настю и ласково подмигнула:

— Ну что, сестрица, убрались, отстирались, отмылись, чаю попили и отдохнули. А теперь пора и за дело приниматься. Начнём сегодня вечером делать зефир — каркас снимем, яблоки уварим, массу взобьём да отсадим сушиться. Как раз управимся до ночи, чтобы завтра, в четверг, нам меньше работы было. Пироги-то огромные, с ними завтра целый день возиться придётся, так хоть со сладким пухом время сэкономим.

Настенька согласно и радостно закивала, готовая немедленно помогать мне у кухонного стола. Наступало время первой настоящей кулинарной магии.

Глава 19

На кухонном столе ровно горела толстая сальная свеча, разгоняя вечерний сумрак. В избе после большой уборки и бани дышалось легко, пахло свежевымытым деревом и сухим щёлоком. Настенька, одетая в старое, но чистое латаное платьице, забралась на скамью, с любопытством поглядывая на разложенные продукты. Наступало время той самой магии, ради которой мы выкупили у овощников крепкую бордовую свёклу.

— Ну что, сестрица, — улыбнулась я, закатывая рукава рубахи. — Будем делать то, чего в Санкт-Питер-Бурхе отродясь никто не пробовал.

Первым делом я взяла нож и аккуратно разрезала три крупных сочных яблока. Вычистила сердцевины, уложила половинки на глиняную латку и отправила их в ещё тёплую печь. Нам нужно было хорошенько запечь их, чтобы мякоть стала совсем мягкой. Пока яблоки томились в печном тепле, я придвинула к себе свёклу.

— Гляди, Настя, сейчас будем делать красивый розовый цвет.

Я натёрла половинку корнеплода на мелкой батюшкиной тёрке, завернула сочную кашицу в чистый холщовый лоскут и крепко сжала его над глиняной чашкой. Настенька даже рот приоткрыла от удивления, когда сквозь суровые нити холста потекли густые рубиновые капли.

— Ой, Любавушка, ровно краска чернильная! — прошептала она, заворожённо глядя на яркий свекольный сок.

Вскоре я достала из печи испускающие сладкий пар яблоки. Ложкой отделила нежную мякоть от шкурки и тщательно протёрла её через частое сито, пока в миске не осталось гладкое густое пюре. Добавила сахарную пудру и ложку липового мёда, хорошенько вымешала деревянной лопаткой и оставила массу остывать у раскрытого окна, откуда тянуло сырым речным холодком.

— А теперь, Настёна, держи мутовку. Пришла твоя главная работа.

Я пододвинула к ней глубокую глиняную чашу, куда бережно, без единой капли желтка, отделила белки от шести свежих яиц.

— Сбивать надо крепко. Так, чтобы пена стала белой, словно зимний снег, и не стекала с мутовки. Справишься?

— Справлюсь, Любавушка!

Девчушка поудобнее перехватила гладкую ручку мутовки и принялась старательно крутить её между ладонями.

В избе раздался частый дробный стук дерева о глиняные стенки. Настя старалась изо всех сил. Щёки её после бани раскраснелись, на лбу выступили мелкие капельки пота. Белки постепенно густели, превращаясь сначала в лёгкую пену, а затем — в плотную белоснежную массу. Когда руки у малышки начали уставать, я перехватила мутовку и довела белки до крепких пиков.

Остывшее яблочное пюре я соединила со взбитыми белками, и началась настоящая кулинарная магия. Мы долго взбивали массу вместе. Она быстро светлела, насыщалась воздухом, увеличивалась в объёме и превращалась в густой, пышный, блестящий крем.

Я разделила её поровну в две латки.

— Гляди внимательно, Настя.

В одну из них я добавила всего несколько капель свекольного сока.

Несколько движений лопаткой — и белая масса окрасилась в красивый нежно-розовый цвет.

— Получилось! — радостно всплеснула руками Настенька. — Любавушка, какой красивый цвет!

У нас не было кондитерских мешков, поэтому я воспользовалась двумя обычными ложками. На широкие доски, застеленные чистыми холстинами, мы аккуратно отсадили тридцать белых и тридцать розовых половинок будущего зефира. Все они отлично держали форму и наполняли избу густым яблочно-медовым ароматом.

Обе доски мы осторожно перенесли к печи и поставили на тёплый край пода. Там зефир должен был за ночь подсохнуть, чтобы утром можно было соединить половинки.

На дне латок осталось совсем немного воздушной массы. Я аккуратно соскребла её на маленькое блюдце.

— Ну, пробуй, кондитер, — улыбнулась я. — Это честно заработанная награда.

Настенька осторожно попробовала сначала белую массу, потом розовую. Личико её озарилось счастливой улыбкой.

— Ох, Любавушка… Она же тает во рту! А яблоком и мёдом пахнет так вкусно…

— Завтра попробуешь уже настоящий зефир, — засмеялась я. — За ночь он подсохнет, мы соединим половинки, обсыплем сахарной пудрой — вот тогда и будет настоящее чудо.

Мы задули свечу, забрались на чистую постель и укрылись тёплым одеялом. Спалось нам в эту ночь сладко и спокойно. Впереди ждал долгий четверг, но первый шаг к большому купеческому заказу был уже сделан.

Глава 20

Четверг начался, когда ночная тьма ещё плотно укутывала Санкт-Питер-Бурх. Поднялись мы с первыми петухами. За ночь, проведённую на тёплом краю пода, наш зефир полностью преобразился. Я подошла к печи, бережно приподняла холстину и улыбнулась. На досках ровными рядами лежали аккуратные, подсохшие половинки. Тридцать штук вышли белоснежными, как свежий январский наст, а тридцать — нежно-розовыми, точно рассветное небо над Невой. Свекольный сок, который мы выдавили вчера вечером, окрасил их просто великолепно.

Сверху зефирины подёрнулись тонкой матовой корочкой, а внутри остались пышными и пружинистыми. Стоило слегка нажать пальцем — масса послушно прогибалась и тут же возвращала форму. Густой яблочно-медовый аромат был таким, что у меня невольно потекли слюнки.

Но работа была ещё не окончена. Я аккуратно поддевала ножом подсохшие половинки с холстины. Они легко отделялись, оставаясь снизу чуть липкими. Я брала одну белую половинку и плотно прижимала её к другой такой же половинке. Они мгновенно схватывались между собой, превращаясь в пышную круглую зефирину. Так же бережно я соединила попарно и все розовые половинки.

Когда все шестьдесят половинок превратились в тридцать готовых зефирин, пришло время последнего штриха. У меня оставался приличный кусок сахарной головы. Я положила его в холщовый мешочек, тщательно истолкла деревянным пестом, а затем просеяла через тонкое сито, пока не получилась белоснежная, лёгкая сахарная пудра. Ею я щедро обсыпала каждую зефирину. Белая сахарная пыль легла на розовую и белую корочку, словно лёгкий утренний иней. Теперь зефир был полностью готов.

Я бережно переставила доски с готовым зефиром на дальнюю скамью, прикрыла чистым рушником и принялась растапливать большую кухонную печь. Поленья укладывала плотно, колодцем, чтобы пламя горело ровно, а кирпичи пода хорошо прогрелись и долго держали жар.

— Настён, давай мутовку, присаживайся за яйца, — скомандовала я, выставляя на стол большую глиняную лохань.

Работа закипела в четыре руки. Сначала мы принялись за три больших медовика. На каждый ушло по десять яиц. В дело пошли и желтки, оставшиеся после приготовления зефира, — тесто стало густым, тяжёлым и приобрело красивый золотистый оттенок. Липовый мёд я заранее растопила на краю очага вместе с коровьим маслом, пока по кухне не поплыл густой карамельный аромат. Настенька усердно, до ломоты в ладонях, взбивала яйца, а я постепенно вводила тёплую медовую смесь и просеянную муку.

Когда тесто для медовиков было готово, мы без передышки принялись за две большие шарлотки. На них ушло ещё двадцать яиц. Белки взбивали до плотной пены, чтобы бисквит получился высоким и воздушным. Яблоки я нарезала тонкими дольками, уложила их ровным узором на дно форм и залила пышным тестом.

К этому времени печь уже выстоялась, угли прогорели и светились ровным жаром. Я подхватила тяжёлый батюшкин ухват, поудобнее перехватила его, стараясь не тревожить заживающие рёбра, и одну за другой отправила все пять латок в печь.

— Ну, Господи, благослови, — тихо выдохнула я, прикрывая тяжёлую заслонку. — Теперь главное — удержать ровный жар.

Следующие три часа превратились в настоящее кондитерское бдение. Я почти не отходила от печи, время от времени приоткрывала заслонку, проверяла готовность лучиной и следила, чтобы ни один пирог не подгорел. Изба раскалилась так, что мы с Настенькой то и дело вытирали пот рукавами.

Но результат превзошёл все мои ожидания. Когда под вечер пришло время доставать выпечку, по кухне поплыл такой богатый аромат, что даже Ромашка в хлеву тревожно замычала. Три медовика вышли пышными, тёмно-янтарными, с ровной румяной корочкой и насыщенным медовым ароматом. Две шарлотки получились золотистыми, а яблоки под нежным бисквитом стали мягкими и сладкими.

Мы уложили все пять больших пирогов на стол, накрыли их плотными холстинами, чтобы они медленно остывали. Рядом на досках красовался наш воздушный зефир. Весь купеческий заказ на шесть рублей серебром был полностью готов и ждал пятничного утра.

Уставшие до смерти, с гудящими ногами, мы с Настенькой без сил повалились на чистую постель. Я прижала к себе сестрёнку, укрыла нас тёплым одеялом, и мы почти сразу уснули. Завтра на рассвете у нашей калитки должна была загреметь купеческая телега.

Глава 21

ГЛАВА 21

Тяжёлый, утробный грохот колёс разорвал предрассветный питерский туман, заставив нас с Настёной разом подскочить на лавках. Сердце заколотилось в самое горло — приехали! На дворе едва-едва занимался сырой, блеклый пятничный рассвет. Мы, путаясь в подолах и на ходу запахивая платки, бросились к столу. Пять огромных чугунных латок, укрытых суровыми холстинами, ещё дышали густым, тягучим печным теплом. А рядом, на широких липовых досках, манили матовой сахарной корочкой тридцать воздушных зефирин.

Едва я успела сорвать с петель тяжёлый дверной засов, как в сени, обдав нас речной прохладой, без стука ввалился Митяй. Картуз его намок от росы, а в глазах горело лихорадочное нетерпение.

— Ну что, строптивая? Не сожгла? Выстояли?! — вместо приветствия шумно выдохнул он, оглядывая кухню любопытными глазами. — Там на улице кобыла Овчинникова копытом бьёт, приказчик приехал, пироги требует! Давай, поворачивайся, девка!

Мы бросились выносить заказ в четыре руки. Митяй, легко подхватывая по две тяжеленные латки сразу, бережно, словно хрусталь, тащил их к калитке. На улице у телеги, устланной толстым слоем сухой золотистой соломы, нас ждал хмурый приказчик в овчинном жилете. Он придирчиво, с недоверием приподнял край холстины над медовиком, замер на секунду, шумно втянул носом воздух — и его суровое лицо дрогнуло, он аж крякнул от удивления.

Но когда Митяй бережно устроил на соломе доски с нашими бело-розовыми куполами, обсыпанными тончайшим сахарным инеем, приказчик и вовсе дар речи потерял. Он уставился на эту невидаль, смешно шевеля густыми бровями. Митяй тоже замер рядом, шумно поводя носом, заворожённый нежным яблочно-медовым ароматом, который густо плыл над латками.

— Это зефир, — твёрдо, с кондитерской гордостью сказала я, глядя приказчику прямо в глаза. — Подарок от меня лично для заморских гостей барина. Скажи ему: во рту тает, ровно сладкий пух. Пускай господа удивятся.

Приказчик лишь уважительно мотнул головой, запустил руку в глубокий кожаный кошель и выудил оттуда пригоршню увесистых, тускло поблёскивающих монет. Когда они весомо легли в мою ладонь, у меня аж пальцы задрожали. Шесть крупных серебряных рублей! Настоящее серебро — наш окончательный расчёт за этот безумный, бессонный заказ.

Телега с грохотом покатилась прочь по деревянной мостовой, увозя наши шедевры, а Митяй повернулся к нам, пряча шальную ухмылку в усы.

— Ну, девки, дело сделано. Богатство в руках! — он весело подмигнул притихшей Настёне. — А ну-ка, хозяйка, согрей путника чаем! Живот от утренней хмари сводит, да и малая вон совсем посинела от холода. Показывай, чем богаты!

Я лишь рассмеялась от избытка чувств — после такой победы куска хлеба для нашего невольного защитника было не жалко. Я жарко растопила кухонный очаг, налила в большой глиняный чайник ключевой воды и набросала туда пахучих сухих трав, что сушились под потолком. На чистый, выскобленный добела стол Настенька споро выставила кружки, сияя глазами.

Я отрезала по щедрому, истекающему соком ломтю от вчерашней яблочной шарлотки, положила на деревянное блюдце оставшиеся три штучки зефира — две нежно-розовые и одну белоснежную — и придвинула к парню.

Митяй уставился на угощение, ровно на диво заморское. Он осторожно, двумя огрубевшими пальцами подцепил круглую розовую зефирину. Слегка сдавил её — она мягко, послушно спружинила в его ладони, ровно живое облако.

— Это что ж за пух такой? — недоверчиво хмыкнул он, воровато оглядевшись по сторонам. — Неужто едят?

— Кусай, кусай, Митяй, не бойся, не отравим! — звонко рассмеялась Настенька, подпирая кулачком пухлую щёку.

Митяй зажмурился и осторожно откусил половину. На секунду он замер, перестал жевать, и вдруг глаза его округлились так, что картуз сам собой съехал на затылок. Он шумно, со свистом выдохнул, утирая рот рукавом кафтана:

— Мать Пресвятая… Она ж растаяла! Прямо на языке пропала, ровно снег весенний! Сладкая, а кислинкой яблочной отдаёт, и дух лесной… Любава, девка, да ты никак ведьма?! Откуда ты такое лакомство знаешь? Наши бабы окромя кислых коврижек да засушенной до деревянного хруста пастилы ничего отродясь не видывали. Это ж господское диво, за такое во дворце золотом платить станут!

— Кондитерская наука, Митяй, — спокойно ответила я, хотя у самой внутри всё пело от гордости, пока я отпивала обжигающий чай. — Налетай на шарлотку, она тоже знатная вышла.

Парень уплетал выпечку за обе щёки, запивая горячим настоем, и всё качал головой, не переставая удивляться упрямому девичьему характеру и нашему честно заработанному богатству.

— Пошли на торг прямо сейчас! Чего ждать-то? — Митяй решительно поднялся из-за стола, утирая усы плотной ладонью. — Кошель серебром набит, а вы в старых латаных сукманах ходите, ветер сквозь дыры так и свищет. Провожу вас, от меня ни на шаг не отходите! Здешние торговцы, как серебро почуют, три шкуры с девок спустят, а со мной не забалуют. Да и припасы в лари докупить надо под новые заказы. Пошли!

Мы споро собрались. Я бережно припрятала серебряные рубли на самое дно кожаного кошелька на поясе, Настенька накинула свой старый платок, и мы вышли за калитку.

Пятничное утро выдалось на удивление ясным, но морозным — лужи у дороги подёрнулись хрупким ледком, а изо рта вовсю валил белый пар. На торг мы шли налегке, без деревянного лотка — сегодня натруженные за четверг руки наконец-то отдыхали. Но наша главная цель лежала дальше продуктовых рядов.

Мы втроём уверенно направились на торг. Чтобы не надрывать спины, Митяй сразу же нанял извозчика с широкой ломовой телегой, и мы покатили прямиком к одёжным рядам. Шить платья времени не было, зима наступала на пятки, поэтому мы решили взять всё готовое и тёплое.

У торговцев мы выбрали две отличные, добротные суконные курточки — короткие тёплые шубейки, подбитые овечьим мехом. Следом подобрали два готовых платья из плотного тёмно-синего сукна — одно мне и одно Настёне — и четыре холщовые нижние рубахи. Каждой из нас досталось по большой, тяжёлой шерстяной шали с густой бахромой — Настеньке взяли её любимую, яркую бордовую, а себе я выбрала строгую тёмную.

Настенька мгновенно закуталась в неё, спрятала в складки ладошки, зажмурилась от блаженства и тихо прошептала:

— Ой, Любавушка… ровно на печке стою!

В довершение мы взяли по три пары плотных шерстяных чулок для каждой — ноги в суровые морозы нужно беречь пуще всего.

Сложив всю одежду в телегу, мы покатили к продуктовым и бакалейным лавкам. Сегодня мы ни в чём себе не отказывали. Наш кошель был сытым, и лари требовалось забить до самого верха.

В телегу один за другим ложились мешки: огромный холщовый мешок лучшей белой пшеничной муки, тугой мешок ржаной муки для домашнего хлеба, разные крупы — ядрица, горох да пшено — и целый мешок сушёных яблок для будущих шарлоток. В бакалейной лавке мы взяли большой глиняный ушат липового мёда, целую корзину свежих яиц в соломе и запас колотого сахара. Следом набрали ворох овощей: крепкую репу, лук, морковь и целую сетку свёклы для розового зефира. У мясника сторговали настоящее богатство — добрый окорок, свежее мясо для наваристых щей, три куска солёного сала с чесноком, а мясной приказчик, хитро ухмыляясь, взвесил нам связку сочных домашних колбасок. Под конец мы набрали охапку толстых сальных свечей, чтобы в избе больше никогда не бывало темно, и три бруска щёлочного мыла.

Уже у самого выхода из торга я приметила ряды с шерстью.

— Постой, дяденька, — придержала я извозчика. — Нам бы матрасы обновить. Спать на соломе жёстко, бока мнёт.

У торговцев сырьём мы сторговали три огромных мешка самой дешёвой, грубой, но чистой шерсти. Она пахла живым овечьим стадом, но для набивки наших тюфяков под тёплые одеяла подходила идеально.

Я сидела в телеге, бережно придерживая корзину с яйцами, а вокруг меня горой возвышались наши новые шубейки, мешки с мукой, колбасы, свечи и три пухлых мешка с шерстью. Подсчитав в уме все расходы, я удивлённо выдохнула: за всю эту огромную гору, за то, что наполнило наш дом сытостью и теплом до самой весны, мы потратили ровно три рубля серебром! Ровно половину купеческого расчёта. В кошельке ещё весомо звенела оставшаяся половина, а это значило, что впереди у нас сытая, надёжная зима и тёплая изба. Наша новая жизнь в Санкт-Питер-Бурхе наконец-то обретала прочную, нерушимую почву под ногами.

Дорогие читатели!

К сожалению, публикация новых глав на этой платформе временно приостанавливается по техническим причинам.

Спасибо каждому, кто был со мной и поддерживал эту историю. Для меня это очень ценно.

Если вы хотите дочитать книгу до финала и следить за новостями, напишите мне в личные сообщения. Я обязательно отвечу каждому.

Спасибо за ваше доверие и поддержку! ❤️