Книга третья. Закрытие года

Часть первая. Тендер. Глава 1. Мёртвый архитектор

Данила вошёл в серверную в пять двадцать утра.

Я стоял у гермодвери. Видел, как он бежит по коридору подвала — в моей куртке, расстёгнутой, в кедах на босу ногу, без шапки. Очки с погнутой дужкой сползли на кончик носа. Он не поправлял.

Остановился на пороге. Запыхавшийся.

Аркадий Семёнович сидел за ЭЛТ-монитором. Спиной к двери. Печатал двумя пальцами. Медленно.

Не обернулся.

— Даня, — сказал он. — Ты в кедах. Зима.

Данила стоял.

— Аркадий Семёнович, — сказал он.

— Я двадцать пять лет ходил по Изнанке в одном пальто, — сказал Аркадий Семёнович, не отрываясь от экрана. — И ни разу не простыл. Взыскатели не простывают. — Пауза. — А ты — не взыскатель. Ты простынешь. Надень носки.

Данила засмеялся. Хрипло. Подошёл. Встал за спиной Аркадия Семёновича. Посмотрел на экран.

— Регистрационный учёт, — сказал он.

— Регистрационный учёт, — согласился Аркадий Семёнович. — Поле «Корпус». Я его сделал числовым. Олег говорил — не надо. Я не дослушал.

— Двести девяносто четыре костыля, — сказал Данила. — Из-за одного поля.

— Двести девяносто четыре, — согласился Аркадий Семёнович. — Двадцать пять лет люди не могли записать «корпус Б». Писали «2». Или «корпус 2 (Б)» в поле «Примечание». Или вообще не писали. А потом почтальоны искали квартиры. Скорая искала. Пожарные. — Он нажал клавишу. — Я сейчас посмотрел — в две тысячи девятнадцатом году скорая сорок минут искала дом двенадцать, корпус Б, на Октябрьской. Потому что в системе было «12/2». Женщина с инсультом.

Он помолчал.

— Выжила, — сказал он. — Я посмотрел. Выжила. Но сорок минут.

Данила положил руку ему на плечо. Не как взыскатель. Как сын.

Аркадий Семёнович на секунду замер. Потом продолжил печатать.

* * *

К восьми утра в подвале было двенадцать человек.

Аркадий Семёнович не вставал из-за монитора. Пил кофе из кружки «Лучшему папе» — Денис наливал, не спрашивая, каждые сорок минут. Печатал. Говорил.

Говорил он мало. Но каждое слово — как ключ. Как будто он не объяснял, а открывал двери, которые двадцать пять лет стояли закрытыми.

— Модуль «Регистрационный учёт» — основа, — сказал он. Всем. Не оборачиваясь. — На нём — всё. Кто где живёт. Кто кому кем приходится. Кто кому должен. Если здесь ошибка — она расходится по всем модулям. Как трещина в фундаменте.

Кирилл записывал. На ноутбуке. Каждое слово.

— Здесь — три ошибки, — сказал Аркадий Семёнович. — Мои. Из две тысячи первого. Поле «Корпус». Связь «родственник» — я сделал её односторонней: если Иванов — отец Петрова, то Петров не знает, что он сын Иванова. И дата. Я хранил даты как строку. «14.11.2001». А потом кто-то пишет «14 ноября 2001 г.». И система не понимает, что это одно и то же.

— Дата как строка, — сказал Денис. Глухо. — Я пятнадцать лет с этим живу.

— Знаю, — сказал Аркадий Семёнович. — Я видел. Ты написал сорок одну функцию, чтобы переводить даты из одного вида в другой. Сорок одну, Дениска.

— Сорок две, — сказал Денис.

— Сорок две, — согласился Аркадий Семёнович. — Одна — в модуле «Архив». Её ты от меня спрятал.

Денис покраснел.

* * *

Я сидел на раскладушке. Смотрел. «Логом».

Каждый раз, когда Аркадий Семёнович называл ошибку, «Лог» показывал её. Костыли, которые на неё ссылались. Двести девяносто четыре — на поле «Корпус». Сто семьдесят — на одностороннюю связь. Шестьсот двенадцать — на даты.

Тысяча семьдесят шесть костылей. На трёх ошибках. В одном модуле.

Аркадий Семёнович чинил ошибку — и костыли падали. Как домино. Не надо было чинить каждый. Достаточно было починить то, что они латали.

>> Изменение «Связь «родственник» — односторонняя» (2001, Ковалёв А. С.): исправлено.

>> Связанные изменения (компенсирующие, 2002–2026): 170 — более не требуются, удалены.

>> Технический долг изменений (4 912,7) — погашен.

>> Взаимозачёт: Ковалёв А. С. (0) → остаток зачтён в погашение основного долга носителя.

Четыре девятьсот.

>> Технический долг: 727 947,7 [заморожен].

Я сидел на раскладушке и смотрел, как падает цифра.

Не по тысяче в неделю. Не по семьдесят два за ночь.

По пять тысяч. За одно исправление.

— Аркадий Семёнович, — сказал я.

— Да.

— Вы знаете, сколько это?

— Знаю, — сказал Аркадий Семёнович. — Вижу. У меня — «Лог» остался. После взыскателя. Как у тебя. — Он помолчал. — Я двадцать пять лет видел, как растёт. Каждый день. Восемнадцать тысяч раз. — Пауза. — Теперь вижу, как падает. Это лучше, Алексей. Это гораздо лучше.

* * *

К обеду Аркадий Семёнович захотел подняться наверх.

— Мне надо посмотреть на город, — сказал он. — Двадцать пять лет. Я видел только Изнанку. Копию. Мне надо посмотреть, что стало с оригиналом.

Денис посмотрел на меня.

Я посмотрел на Дениса.

— Аркадий Семёнович, — сказал Денис. Осторожно. — Наверху… Там холл. Лестница. И…

— И доска, — сказал Аркадий Семёнович. — Я знаю. Ты мне ночью рассказал. С гвоздиками.

— Вы хотите её видеть?

Аркадий Семёнович подумал.

— Хочу, — сказал он. — Двадцать пять лет меня никто не видел. Хочу посмотреть, как меня видели.

* * *

Холл мэрии был полон.

Обеденный перерыв. МФЦ работал. Бабушки с пакетами документов. Молодые матери с колясками. Мужик в куртке «Газпром» — тот же самый, кажется, что месяц назад ругался по телефону. Кристина из окна номер три — с кофе в бумажном стаканчике.

Мы вышли из неприметной двери «Технические помещения». Я, Денис, Аркадий Семёнович. Данила остался внизу — сказал, «я его доску видеть не хочу, это его».

Аркадий Семёнович остановился посреди холла. В сером пальто. В костюме девяностых. С кривым галстуком. Посмотрел вокруг.

На терминал электронной очереди. На табло. На окошки. На стенд «Информация».

— Здесь был паркет, — сказал он. — Дубовый. Ёлочкой. Мы с Олегом спорили — тянуть кабели под паркетом или по стенам. Я сказал — под паркетом. Красиво. Олег сказал — потом не доберёшься. — Он посмотрел на плитку под ногами. Серую, керамическую. — Не добрались. Сняли паркет. Положили плитку.

Он медленно пошёл к мраморной лестнице.

Остановился у стены.

У доски.

* * *

Серая. Мраморная. С позолоченными буквами.

«Памяти сотрудников отдела информатизации городской администрации

КОВАЛЁВА АРКАДИЯ СЕМЁНОВИЧА

СТРЕЛЬНИКОВА ОЛЕГА ВАЛЕНТИНОВИЧА,

погибших при исполнении служебных обязанностей

14 ноября 2001 года».

Под ней — полочка. Стеклянная банка. Две гвоздики. Красные. Свежие — Денис менял их каждую пятницу, сегодня утром тоже.

Аркадий Семёнович стоял и смотрел.

Долго.

Люди шли мимо. Бабушки. Матери. Мужик в «Газпроме». Никто не смотрел на доску. Никто не смотрел на старика в сером пальто, стоящего перед ней.

Как в Изнанке. Взгляд соскальзывал.

Только теперь — не потому что он взыскатель. Потому что люди всегда так смотрят на мемориальные доски. Никак.

>> Объект: Мемориальная доска.

>> Изменение: «Официальная версия гибели сотрудников (пожар в серверной)» (2001).

>> Тип изменения: костыль.

>> Технический долг: 12,0.

Двенадцать.

Аркадий Семёнович протянул руку. Коснулся букв. Своей фамилии. «КОВАЛЁВА». Провёл пальцем по позолоте.

— Это я придумал, — сказал он. Тихо.

Денис рядом со мной вздрогнул.

— Что? — сказал он.

— Пожар, — сказал Аркадий Семёнович. Не оборачиваясь. — В первую ночь. В Изнанке. Мы с Олегом поняли, что не вернёмся. Что там, в проде, нас будут искать. Ваша мама, Дениска. Моя жена. — Он помолчал. — У меня была жена. Тамара. Она умерла в двенадцатом году. Я узнал вчера. Посмотрел в регистрационном учёте, пока ты спал.

Белая полоска от кольца. На безымянном пальце. Я видел её двадцать раз. Теперь знал — чья.

— Мы подумали — пусть лучше будет пожар, — сказал Аркадий Семёнович. — Пусть похоронят. Пусть не ищут. Пусть не ждут. Это легче — когда хоронят, чем когда ждут. — Он убрал руку от доски. — Я тогда ещё был администратором. С правами. Я мог отправить синхронизацию. Одну запись. В прод. Я отправил. В протокол происшествий. «Пожар в серверной. Два сотрудника. Тела не обнаружены».

Тишина.

— Это был мой первый костыль, — сказал Аркадий Семёнович. — Раньше Отката. Раньше всего. Двенадцать единиц. Самый маленький. — Он посмотрел на доску. — И самый долгий. Двадцать пять лет.

* * *

Денис стоял рядом со мной. Белый.

— Вы, — сказал он. — Вы придумали пожар. Чтобы мы… Чтобы мама…

— Чтобы твоя мама не ждала, — сказал Аркадий Семёнович. Повернулся. Посмотрел на Дениса. — Олег не хотел. Он сказал — пусть ждут. Пусть ищут. Вдруг найдут. Я сказал — не найдут. Никогда. Это хуже. Ожидание без конца — хуже, чем похороны. Я был старше. Я был начальником. Я решил.

— Вы не дослушали, — сказал Денис. Шёпотом.

Аркадий Семёнович долго смотрел на него.

— Не дослушал, — сказал он. — Олег говорил — «Дениска будет ждать. Он упрямый. Он будет ждать, даже если похоронят». Я сказал — ерунда, пятнадцать лет, переживёт. — Он посмотрел на гвоздики в банке. — Ты ждал.

— Двадцать пять лет, — сказал Денис.

— Двадцать пять лет, — согласился Аркадий Семёнович. — Олег был прав. Я — нет.

* * *

Денис не ответил.

Он смотрел на доску. На гвоздики, которые сам поставил сегодня утром. На позолоченные буквы, которые двадцать пять лет врали.

Потом медленно протянул руку. Взял из банки гвоздики. Обе. Подержал.

Аркадий Семёнович смотрел на него. Не двигался.

— Я их менял каждую пятницу, — сказал Денис. — Мама попросила. Перед тем как умерла. В восемнадцатом. Сказала — Дениска, не бросай папу. Я не бросил.

Он посмотрел на цветы.

— Я думал — я ношу цветы на могилу, — сказал он. — А носил — на костыль.

Аркадий Семёнович молчал.

Денис положил гвоздики обратно в банку. Аккуратно. Поправил.

— Пусть стоят, — сказал он. — До тридцать первого. Если папа вернётся — я сниму. Сам. И доску сниму. — Он посмотрел на Аркадия Семёновича. — А если не вернётся — пусть стоят. Он заслужил. Даже на костыле.

Аркадий Семёнович снял очки. Протёр краем галстука. Долго. Надел.

— Дениска, — сказал он. — Прости меня.

— За что?

— За пожар. За похороны. За двадцать пять пятниц.

Денис смотрел на него. Долго. Как пятнадцатилетний мальчик, который сидел в серверной после школы и смотрел на мигающие лампочки.

— Вы её построили, — сказал он наконец. — Систему. Которая всех держит. Воду, тепло, больницы. Отец говорил — это революционно. — Он помолчал. — Почините её. До тридцать первого. Тогда прощу.

— Это сделка? — спросил Аркадий Семёнович.

— Это — дослушайте до конца, — сказал Денис. — Хоть раз.

* * *

Мы спустились обратно в подвал. Аркадий Семёнович — первым. Медленно. Держась за перила.

На середине лестницы он остановился. Положил руку на грудь. Слева. Постоял.

— Аркадий Семёнович? — сказал я.

— Ничего, — сказал он. — Сердце. Двадцать пять лет не болело. Взыскателям не болит. А теперь — вспомнило.

Он пошёл дальше.

Я посмотрел на него. «Логом».

>> Пользователь: Ковалёв Аркадий Семёнович.

>> Статус в контуре: [признан умершим, 2001].

>> Состояние здоровья: [нет данных — пользователь не зарегистрирован в модуле «Здравоохранение»].

Не зарегистрирован. Мёртвый. Его нет в больничной системе. Его нет нигде.

Если сердце…

Я догнал Дениса.

— Денис, — сказал я тихо. — Его нужно воскресить. Официально. Сегодня.

Денис посмотрел на меня.

— Рябцева, — сказал он.

* * *

Рябцева приехала в два.

Выслушала. Посмотрела на Аркадия Семёновича — за монитором, двумя пальцами, кофе из «Лучшему папе». Посмотрела на меня.

— Вы понимаете, — сказала она, — что признать умершего живым — это суд? Заявление. Доказательства. Свидетели. Экспертиза. Месяц. Минимум.

— У нас четырнадцать дней, — сказал я.

— Знаю.

— Ему шестьдесят восемь, — сказал я. — Двадцать пять лет он не старел — там. Здесь — постареет. Сердце уже. Если что-то случится — скорая его не примет. Больница не примет. Его нет. Он мёртв.

Рябцева долго смотрела на Аркадия Семёновича.

— Документы, — сказала она. — Какие-нибудь. Паспорт. Пропуск. Что угодно.

Аркадий Семёнович не оборачиваясь сунул руку во внутренний карман пальто. Достал. Положил на стол рядом с кружкой.

Пропуск. Пластиковый. Пожелтевший. С фотографией — он же, моложе на двадцать пять лет, с чёрными волосами. «Администрация города. Отдел информатизации. Ковалёв А. С. Начальник отдела». Срок действия — до 31.12.2001.

— Двадцать пять лет в кармане, — сказал Аркадий Семёнович. — Пальто не менялось. Карманы — тоже.

Рябцева взяла пропуск. Посмотрела. Перевернула.

— Это не паспорт, — сказала она.

— Это то, что есть, — сказал Аркадий Семёнович.

Рябцева подумала.

— Отпечатки, — сказала она. — У вас в две тысячи первом брали отпечатки? Для допуска в серверную?

Аркадий Семёнович подумал.

— Брали, — сказал он. — Я настоял. Режимный объект.

— Они в базе, — сказала Рябцева. — Если не удалили. — Она посмотрела на меня. — Совпадение отпечатков — это экспертиза. Экспертиза — это основание. Основание — это… — Она вздохнула. — Это всё равно суд. Но быстрый. Если Гусев попросит.

— Гусев попросит, — сказал я.

— Гусев попросит, — согласилась Рябцева. — Он сейчас кого угодно попросит. Он за честность теперь горой. Неофит.

* * *

К вечеру у Аркадия Семёновича были взяты отпечатки — Пахомов приехал с чемоданчиком, снимал прямо в подвале, Аркадий Семёнович прикладывал пальцы к стеклу, не отрываясь от монитора. Через три часа пришёл ответ: «Совпадение — 98%. Ковалёв Аркадий Семёнович, 1958 г.р.».

Рябцева положила распечатку на стол перед ним.

— Вы — Ковалёв, — сказала она. — Официально. Пока — только для полиции. Суд — в понедельник. Гусев договорился.

Аркадий Семёнович посмотрел на распечатку. Долго.

— Девяносто восемь процентов, — сказал он. — Два процента — кто?

— Погрешность, — сказала Рябцева. — Двадцать пять лет. Кожа меняется.

— Два процента, — повторил Аркадий Семёнович. — Это, наверное, взыскатель. Двадцать пять лет. Два процента — не я.

Он положил распечатку под кружку. И продолжил печатать.

* * *

>> Технический долг: 716 204,3 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

Я смотрел на цифру. Ночь. Подвал. Все разошлись — кроме Аркадия Семёновича, Данилы и Дениса. Они сидели втроём у ЭЛТ-монитора. Говорили вполголоса. Как трое инженеров, которые двадцать пять лет не виделись и вдруг оказались в одной серверной.

Шестнадцать тысяч. За один день.

Модуль «Регистрационный учёт» — сорок процентов. Аркадий Семёнович сказал — к послезавтра закончим.

Тринадцать дней.

Семьсот шестнадцать тысяч.

Если по шестнадцать в день — двести восемь. Не хватает пятисот.

Если люди…

Мой телефон завибрировал. Вадим Сергеевич. Сообщение. Одно.

«Лёш. Придумал. Не спи. Сейчас приеду».

Я посмотрел на часы. Одиннадцать сорок вечера.

Через двадцать минут Вадим Сергеевич спустился в подвал. В пальто поверх пижамы — видимо, придумал дома, в кровати, и сразу выехал. С папкой. С салфеткой.

Положил салфетку на стол. Рядом с кружкой «Лучшему папе». Рядом с распечаткой отпечатков.

На салфетке, крупными буквами, его размашистым почерком, — два слова.

«ПОЧИНИ ОДНО».

Аркадий Семёнович оторвался от монитора. Посмотрел на салфетку. Поверх очков.

— Это что? — спросил он.

— Это, — сказал Вадим Сергеевич, — то, что услышит весь город. Завтра. В семь утра. По радио.

Аркадий Семёнович долго смотрел на салфетку.

— Почини одно, — повторил он.

— Почини одно, — сказал Вадим Сергеевич. — Не всё. Не много. Одно. Магнит со счётчика. Липовую справку. Временный кран. Одно. Каждый. Сто двадцать семь тысяч человек. По одному.

Аркадий Семёнович помолчал.

— В две тысячи первом, — сказал он, — на запуске системы Олег хотел слоган. Для горожан. Чтобы пользовались. Он придумал — «Город — в одной базе». Я сказал — пошло. Не дослушал. — Пауза. — «Почини одно» — лучше.

Вадим Сергеевич покраснел. От удовольствия. Как школьник.

— Правда? — сказал он.

— Правда, — сказал Аркадий Семёнович. — Ваш Георгий бы подтвердил.

Глава 2. Почини одно

В шесть пятьдесят восемь утра в комнате над шаурмичной было девять человек и одно радио.

Радио принёс Ашот. Снизу, с кухни. Старый «Панасоник» с антенной, обмотанной изолентой. Поставил на подоконник. Покрутил ручку.

— Сто три и восемь, — сказал он. — «Курортное ФМ». Я его двадцать лет слушаю. Там утром Ромыч. Ромыч шутит плохо. Но песни хорошие.

Ромыч как раз шутил. Про погоду. Минус шесть, гололёд, «держитесь за мужей, девушки, а мужья — за поручни».

Вадим Сергеевич сидел на подоконнике рядом с радио. В пальто. Со вчерашней салфеткой в руке. Мял её.

— Он не скажет лишнего? — спросил он. В третий раз.

— Он не может сказать лишнего, — сказала Ника. — Он может сказать только правду.

— Вот этого я и боюсь, — сказал Вадим Сергеевич.

Кирилл сидел за ноутбуком. На экране — таблица. Пустая. Столбцы: «Время», «Сколько», «Кто», «Что». Сверху крупно: «ПОЧИНИ ОДНО — ДЕНЬ 1».

Я сидел у стены. Под картой с флажками. Смотрел в интерфейс.

>> Технический долг: 716 204,3 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 13 дней, 17 часов, 1 минута.

Цифра стояла. Ночью она ползла — по ноль-одной, по ноль-три. Кто-то в городе не спал. Сейчас — стояла.

* * *

— А теперь — внимание, — сказал Ромыч. — У нас в студии гость. Я сам не очень понимаю, кто это. Мне сказали — охранник торгового центра «Вертикаль». И что у него есть важное сообщение для города. И что за эфир заплатили. — Пауза. — Шаурмой. Я не шучу. Мне в студию принесли двенадцать шаурм. Я съел две. Георгий, добрый день.

— Добрый день, — сказал Гоша.

Голос в динамике был такой же, как в жизни. Низкий. Спокойный. Чуть медленный. Как будто каждое слово он сначала проверял — правда или нет. А потом говорил.

— Георгий, что вы хотите сказать городу?

Пауза.

— Я хочу сказать, — сказал Гоша, — что у каждого из вас есть одна вещь, которую вы сделали временно. И она осталась.

Ромыч хмыкнул.

— Например?

— Например, магнит на счётчике, — сказал Гоша. — Или справка, которую вам сделала знакомая. Или кран, который вы обмотали изолентой в десятом году и сказали — потом поменяю. Или провод, который вы кинули от соседа. Или отчёт, в котором вы написали цифру, которую от вас хотели. Не ту, которая была.

— Ну, у кого этого нет, — сказал Ромыч. Весело.

— Ни у кого нет, — согласился Гоша. — Поэтому я и прошу. Почините одно. Не всё. Одно. Сегодня.

— А зачем? — спросил Ромыч. — Честно, Георгий. Ну магнит. Ну изолента. Кому от этого плохо?

Я перестал дышать.

Вадим Сергеевич перестал мять салфетку.

Гоша не может соврать. Гоша не может уйти от ответа. Обет. Клятва маме. Если его спросили «зачем» — он скажет. Всю правду. Про Изнанку. Про взыскателя. Про долг. Про людей, которых забыли.

В прямом эфире. На весь город.

— Город держится на временных решениях, — сказал Гоша. Медленно. — Все вместе. Ваш магнит — маленький. Но таких магнитов — сто тысяч. И кранов. И справок. Это как долг. Общий. Кто-то за него платит. Сейчас за него платит один человек. Мой друг.

— Ваш друг? — Ромыч уже не смеялся.

— Мой друг, — сказал Гоша. — У него долг. Большой. Не его — наш. Он за нас платит. Если мы каждый починим одно — ему станет легче. — Пауза. — А ещё — вернутся люди.

— Какие люди?

— Которых вы забыли, — сказал Гоша.

Тишина в эфире. Секунды три. Для радио — вечность.

— Георгий, — сказал Ромыч наконец. Очень осторожно. — Вы… Вы сейчас о чём?

— О соседе, — сказал Гоша. — У вас был сосед. Или коллега. Или брат. А потом — не было. И вы не помните, что он был. Но что-то в квартире осталось. Куртка. Кепка. Кот, который орёт под дверью. Чашка, из которой никто не пьёт. — Пауза. — Если у вас есть такая чашка — вы поймёте. Если нет — просто почините одно. Это не страшно. Это даже приятно. Я проверял.

Ромыч молчал.

Потом сказал — совсем другим голосом. Не эфирным.

— У меня в машине, — сказал он, — в бардачке лежат перчатки. Рабочие. Сорок шестой размер. У меня — сорок второй. Я не знаю, чьи. Полгода лежат. Я не выбрасываю.

— Не выбрасывайте, — сказал Гоша.

— Почему?

— Потому что за ними вернутся, — сказал Гоша. — Если мы починим.

* * *

В комнате над шаурмичной было тихо.

Ашот стоял в дверях. С подносом. Шаурма остывала.

— Это правда? — спросил он. Шёпотом. — Ромыч — правда?

Я открыл архив. Нашёл. Не искал — оно само всплыло. Как всплывают имена, когда о них думаешь.

>> Запись 262. Пользователь: Беляев Станислав Андреевич.

>> Контур: ПРОД. Взыскан: 27.11.2026, 14:12.

>> Технический долг на момент взыскания: 100,6.

>> Основные изменения: монтаж антенн-ретрансляторов без разрешения (крыши), 11 лет.

— Беляев, — сказал я. — Станислав. Монтажник. Ставил антенны для радио. На крышах. Без разрешений. Двадцать седьмого ноября. — Я посмотрел на радио. — Он был Ромычу брат.

Ашот поставил поднос. Сел на табуретку.

— Сорок шестой размер, — сказал он.

* * *

Радио продолжало. Ромыч поставил песню. Потом ещё одну. Потом — без объявления — снова заговорил. Сам. Без Гоши.

— Я сейчас сниму с крыши нашей студии одну штуку, — сказал он. — Там висит антенна. Её кто-то поставил — я не знаю кто — я знаю только, что она без разрешения. Я давно знаю. Мы через неё вещаем на Железноводск. Я сейчас её сниму. Железноводск, простите. Неделю нас не будет. Потом поставим по-нормальному.

Я смотрел в интерфейс.

>> Пользователь: Беляев Роман Андреевич.

>> Изменение: «Ретранслятор (крыша, ул. Курортная, 7) — без разрешения» (2017, передано от: [запись в архиве]).

>> Добровольное исправление: в процессе.

Через двадцать минут:

>> Изменение «Ретранслятор (крыша, ул. Курортная, 7)»: исправлено (демонтаж).

>> Технический долг изменения (4,2) — погашен.

>> Режим учёта взыскателя: добровольное погашение пользователем контура — зачтено в погашение основного долга носителя.

>> Отметка пользователя: учтена.

Четыре и две.

>> Технический долг: 716 200,1 [заморожен].

Я посмотрел на последнюю строчку.

«Отметка пользователя: учтена».

Раньше такой не было. Ни у Нины Фёдоровны с магнитом. Ни у Гусева с блокнотом. Ни у кого.

— Кирилл, — сказал я. — Запиши. Ромыч. Четыре и две. Ретранслятор.

— Записал, — сказал Кирилл. — Первый.

— И ещё запиши: «Отметка пользователя». Новое слово.

Кирилл посмотрел на меня.

— Что значит?

— Не знаю, — сказал я. — Запиши.

* * *

До девяти утра — сорок один человек.

Я их видел. Не лица — строки. Цифры. Ноль-три. Ноль-восемь. Один и две.

>> Пользователь: Хачатрян Л. Г. Изменение: «Счётчик воды — магнит» (2015). Исправлено. 0,7. Отметка учтена.

>> Пользователь: Солнцева И. В. Изменение: «Справка о доходах (детский сад, льгота)» (2023). Исправлено (заявление об отзыве). 1,9. Отметка учтена.

>> Пользователь: Мирошниченко А. П. Изменение: «Кран (подвал, изолента)» (2011). Исправлено. 0,4. Отметка учтена.

Кирилл вбивал. Строка за строкой. Ника диктовала мне через плечо — я говорил, она переписывала в тетрадь. Третью. «Люди».

К десяти — двести сорок.

К одиннадцати — шестьсот.

Вадим Сергеевич сидел у телефона. Его телефон звонил каждые две минуты.

— Да. Да, «Отладка». Нет, не секта. Нет, денег не надо. Ничего не надо. Почините одно. Что? Магнит? Снимите. Нет, нам не надо фото. Нам видно. — Он прикрывал трубку рукой. — Лёш, им видно?

— Видно, — сказал я.

— Нам видно, — сказал Вадим Сергеевич в трубку. — Как — не могу объяснить. Видно, и всё. Как налоговой.

Это был лучший довод за всю неделю. Люди не верили в магию. В налоговую — верили.

* * *

В полдень позвонила мама.

— Лёша, — сказала она. — Я слушала радио.

— Мам.

— Это твой Гоша? Такой вежливый. Он у меня тогда пельмени ел — ты помнишь? — три тарелки и сказал «спасибо» каждый раз.

— Помню.

— Лёша, — сказала мама. Помолчала. — У меня есть одно.

Я ждал.

— Счёт за газ, — сказала мама. — Лицевой. Он до сих пор на папу. Четырнадцать лет. Я не переоформила. Сначала — некогда было. Потом — как будто если переоформлю, то он… — Она не договорила. — Квитанции приходят — «Гордеев Игорь Николаевич». Я плачу. Каждый месяц. Ему.

Я стоял у окна. Смотрел на улицу. На ледяной тротуар. На вывеску «У Ашота».

>> Пользователь: Гордеева Татьяна Петровна.

>> Изменение: «Лицевой счёт (газ) — на умершего владельца» (2012).

>> Технический долг: 0,4.

Ноль четыре. Весь мамин долг. Всё, что у неё было. Четырнадцать лет квитанций на имя папы.

— Мам, — сказал я. — Не надо.

— Надо, — сказала мама. — Гоша же сказал — одно. Это моё одно. — Пауза. — Я сегодня в газовую схожу. Они до двух. Возьму свидетельство. И свой паспорт.

— Я с тобой схожу.

— Не надо, — сказала мама. — Это я сама. Это — моё.

Она положила трубку.

В два пятнадцать:

>> Пользователь: Гордеева Татьяна Петровна.

>> Изменение «Лицевой счёт (газ) — на умершего владельца»: исправлено (переоформление).

>> Технический долг: 0.

>> Отметка пользователя: учтена.

Ноль.

Мама — ноль. Первый раз в жизни.

Я сидел у стены и смотрел на эту строчку. Долго.

Ника подошла. Села рядом. Положила голову мне на плечо. На правое. Тёплое.

— Мама? — спросила она.

— Мама, — сказал я.

* * *

Ашот спустился вниз. Сказал — «к обеду». Не вернулся.

Через полчаса я услышал с улицы ругань. На армянском и русском одновременно. Выглянул в окно.

Ашот стоял на стремянке у столба. Рядом — Рустам, электрик ЖЭКа, в каске и с монтажным поясом. Ругались.

Я спустился.

— Сам кинул, — говорил Ашот. — Сам и сниму!

— Вы не снимете, — говорил Рустам. — Вас там убьёт. Там фаза. Слезьте, Ашот Ервандович.

— Не слезу.

— Что происходит? — спросил я.

Ашот посмотрел на меня сверху. Со стремянки. В фартуке. В шапке.

— Провод, — сказал он. — От столба к гриль-печи. Двадцать первый год, как открылись. Сын сказал — пап, давай официально подключим, это сто тысяч. Я сказал — сто тысяч? Кину от столба. Временно. — Он похлопал по столбу. — Пять лет временно.

>> Объект: Шаурмичная «У Ашота» (ПРОД).

>> Изменение: «Подключение гриль-печи — от уличного освещения» (2021).

>> Технический долг: 6,4.

— Ашот, — сказал я. — Это шесть с половиной. Это Рустам за пять минут.

— Это моё, — сказал Ашот. — Гоша сказал — каждый своё. Я не каждый? Я — каждый. — Он посмотрел на Рустама. — Ты держи стремянку. Я сниму. А потом ты поставишь нормально. За деньги. Я заплачу. Сколько?

— Счётчик, автомат, кабель, разрешение в сетях, — сказал Рустам. — Тысяч сорок.

— Сорок, — сказал Ашот. — Сын говорил — сто.

— Сын ваш в двадцать первом цены не знал.

— Сын ваш… мой сын ничего не знал, — согласился Ашот. — Держи.

Рустам вздохнул. Посмотрел на меня. Я пожал плечами.

Рустам полез на стремянку следом. Снизу, страхуя. Обхватил Ашота за пояс.

Ашот снял провод. Сам. Своими руками. Рустам рядом — держал, подсказывал, где фаза, куда не тянуться.

Провод упал в снег.

>> Изменение «Подключение гриль-печи — от уличного освещения»: исправлено (демонтаж).

>> Технический долг изменения (6,4) — погашен.

>> Отметка пользователя: учтена.

Гриль-печь внутри погасла. Шаурмичная осталась без грилля.

— Ашот, — сказал я. — А как вы будете жарить?

— На газу, — сказал Ашот. Слез со стремянки. Отряхнул руки. — У меня старая плита есть. С девяносто пятого. Данина. Он мне её подключил. Нормально. С разрешением. — Он посмотрел на провод в снегу. — Надо было слушать Даню. А не сына.

* * *

К вечеру Кириллова таблица стала длинной.

Четыре тысячи двести строк.

Кирилл не вбивал их вручную — к обеду он сдался. Я диктовал, он не успевал. Тогда он написал маленькую программу — «чтобы считала». Я открывал интерфейс, называл последнюю цифру, он вбивал одну — общую. Программа делила на время, рисовала график.

График шёл вверх. Сначала полого. Потом — круче.

— Сарафан, — сказал Вадим Сергеевич. — Это сарафанное радио. Люди рассказывают соседям. Соседи — своим. Ромыч уже трижды повторил. — Он посмотрел на Кириллов график. — Кривая как у хорошего запуска. Как у крема для рук в двадцать втором. Помнишь, Лёш?

— Помню. Ты тогда купил четыреста отзывов.

— Не напоминай, — сказал Вадим Сергеевич. — Дашка до сих пор удаляет.

* * *

Дашка, кстати, сидела у нас с трёх.

Девятнадцать лет. Племянница Вадима Сергеевича. Студентка. Розовые волосы, телефон в каждой руке. Вадим Сергеевич вызвал её — вести страницы. Телеграм-канал «Почини одно». Группа ВКонтакте. Аккаунт в запрещённой сети, «для мам».

— Дядь Вадь, — говорила Дашка, не поднимая головы. — У нас девять тысяч подписчиков. За шесть часов. И пишут.

— Что пишут?

— Разное. — Она листала. — «Секта». «Развод на деньги». «Где реквизиты». «Нет реквизитов? Значит, развод хитрее». — Пауза. — «Снял магнит, мне за воду насчитали за полгода, вы мне заплатите?»

— Ответь — нет, — сказал Вадим Сергеевич.

— Уже ответила. — Она листала дальше. — «Я сняла. Мне стало легче. Не знаю почему». «Я сосед снизу, мы с этим соседом двадцать лет не разговаривали, а сегодня вместе меняли стояк». «У меня в прихожей висит мужская куртка. Я живу одна. Я не знаю, чья она. Я её не выбрасываю. Это нормально?»

Дашка подняла голову.

— Дядь Вадь, — сказала она. — Что ей ответить?

Вадим Сергеевич посмотрел на меня.

Я подошёл. Посмотрел на экран. На фамилию. На адрес — Садовая, двенадцать.

Открыл архив.

>> Запись 268. Пользователь: Лукин Евгений Васильевич.

>> Контур: ПРОД. Взыскан: 2.12.2026, 07:40.

— Ответь, — сказал я, — «Не выбрасывайте. Его зовут Евгений. Он ходил в ней на работу. На автобазу. Он вернётся».

Дашка смотрела на меня. Долго. Девятнадцать лет. Розовые волосы.

— Это правда? — спросила она.

— Спроси у Гоши, — сказал я.

Гоша как раз поднимался по лестнице. С эфира — его после Ромыча позвали ещё на две станции, и он везде говорил одно и то же. Добрый день. Почините одно. Это правда.

— Правда, — сказал Гоша. С порога. Не зная, о чём речь.

Дашка написала. Отправила.

Через минуту — ответ. Одно слово.

«Спасибо».

Ещё через минуту:

>> Пользователь: Лукина Наталья Сергеевна.

>> Изменение: «Справка-вызов с места работы (учебный отпуск, фиктивный)» (2019).

>> Добровольное исправление: в процессе.

* * *

К полуночи остались Кирилл, Ника и я.

Ника спала на диване. Кирилл спал за ноутбуком, лицом на клавиатуре. На экране — бесконечная строка «ффффффффф».

Я сидел у окна. Внизу горела вывеска Ашота. Без грилля, на старой газовой плите, Ашот всё равно работал до одиннадцати. Сказал — на газу даже вкуснее. Даня был прав.

Я открыл интерфейс.

>> Технический долг: 703 418,2 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 12 дней, 23 часа, 59 минут.

>> За сутки: −12 786,1.

>> В том числе: исправления исполнителя (Ковалёв А. С., Ершов Д. В., Стрельников Д. О.) — 9 101,5; добровольные погашения пользователей — 3 684,6.

Три тысячи шестьсот. От людей. За один день.

Немного. Если делить на двенадцать дней — сорок четыре тысячи. Мало.

Но это был первый день. Первый день, когда город сам.

Я пролистал вниз. Внизу, под цифрами, была строчка. Её не было вчера.

>> Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 4 288.

Четыре тысячи двести восемьдесят восемь.

Не долг. Не единицы. Люди. Отметки.

Я смотрел на эту строчку и не понимал, что она значит. Система ничего не делает просто так. Палыч говорил — в каждой строке счёта есть смысл. Даже если ты его не видишь.

Особенно если не видишь.

Я взял блокнот Палыча. Коленкоровый. Открыл на последней странице, где я пишу свои заметки.

Написал:

«19 декабря. Отметки — 4 288. С 7 ноября. Что считают?»

Подчеркнул. Дважды.

Потом выключил свет. И лёг на пол рядом с диваном. Ника, не просыпаясь, свесила руку. Нашла моё плечо. Правое.

Левое было холодное. Она это знала. Даже во сне.

Глава 3. Зинаида Петровна

— Я её нашёл, — сказал Данила.

Воскресенье. Девять утра. Подвал мэрии. Аркадий Семёнович за ЭЛТ-монитором, Денис рядом — на табуретке, с ноутбуком на коленях. Данила — за вторым столом, который Денис притащил из бывшей «Серверной №1». На столе — ноутбук, сорок листов бумаги со схемами модуля ЖКХ и кружка с надписью «Лучший сотрудник месяца. Октябрь 2014». Кружку Денис нашёл в шкафу. Сотрудника никто не помнил.

— Кого? — спросил я.

— Зинаиду Петровну.

Он повернул ноутбук ко мне.

На экране — карточка. Регистрационный учёт. Новый — Аркадий Семёнович со вчерашнего вечера пустил нас смотреть.

«Кудрявцева Зинаида Петровна, 1943 г.р. Адрес регистрации: пос. Горный, ул. Лесная, д. 4. Место работы (последнее): санаторий «Горный воздух», расчётный отдел, бухгалтер. Уволена: 31.03.2014 (ликвидация организации)».

— Восемьдесят три года, — сказал Данила. — Живая. Посёлок Горный. Это под санаторием. Два километра. Я туда за хлебом ходил. В обед. — Он помолчал. — Она мне сырники приносила. По понедельникам. Говорила — Данечка, ты худой, как провод.

— Ты хочешь к ней?

— Хочу, — сказал Данила. — Она — последняя. Мама — умерла. Ашот — постарел. Она — последняя, кто помнит меня до. — Пауза. — И Палыча. Она с ним двадцать два года в одной комнате.

Аркадий Семёнович не оборачиваясь сказал:

— Езжайте. Регистрационный учёт — я сегодня закончу без вас. Тут осталась только дата. Шестьсот двенадцать костылей. Это скучно. Это я сам.

— Аркадий Семёнович, — сказал Данила. — Вы же говорили — даты на всё влияют.

— На всё, — согласился Аркадий Семёнович. — Поэтому — сам. Я их сделал. Я их и уберу. — Он нажал клавишу. — Иди, Даня. Сырники ждут.

* * *

«Нива» Ашота завелась с третьего раза.

Ашот вышел на крыльцо. В фартуке. Посмотрел, как я кручу ключ.

— Ей тридцать лет, — сказал он. — Она как я. Утром не хочет. Потом едет до вечера.

— Ашот, может, на автобусе?

— В Горный автобус не ходит. С четырнадцатого года. Как санаторий закрыли. — Он похлопал «Ниву» по капоту. — Только она ходит. Езжай. Даню вези аккуратно. Он мне ещё плиту чинить будет.

Данила сел рядом. В моей куртке — свою он так и не купил. В шапке Ашота, вязаной, с помпоном. В новых ботинках — Ника вчера заставила купить. Сказала: «Ты в кедах в декабре. Ты простудишься. Ты взрослый человек. Тебе пятьдесят пять». «Тридцать четыре», — сказал Данила. «Паспортно — пятьдесят пять». «Паспортно — я умер». — «Тем более».

Мы выехали за город. Серпантин. Снег по обочинам. Сосны. Через двадцать минут — поворот на санаторий. Мы проехали мимо. Ворота с табличкой «НЕ ВХОДИТЬ — ПРИВИДЕНИЯ» стояли там же. Таксофон у ворот — тоже.

Данила посмотрел на ворота. Не сказал ничего.

Ещё через два километра — посёлок.

Горный.

Тридцать домов. Половина — заколочены. Магазин «Продукты» с решёткой на окне. Остановка — без автобуса. Снег на крышах. Дым из трубы — в шести, может, в семи домах.

Лесная, четыре, — в конце улицы. Деревянный дом. Синий. Краска облезла. Забор — штакетник. Калитка — на проволоке. Во дворе — расчищенная дорожка к крыльцу. Узкая. На одного человека.

Я заглушил двигатель.

Данила не выходил.

— Боишься? — спросил я.

— Боюсь, — сказал он. — Двадцать один год. Она меня похоронила. Все похоронили. — Он посмотрел на дом. — Я выйду, постучу. Она откроет. И что? «Здравствуйте, Зинаида Петровна, я Данечка, я не умер, я был в параллельном мире, где каждую ночь всё откатывается»?

— Скажи — «здравствуйте, Зинаида Петровна, я Данечка».

— А дальше?

— А дальше — она скажет.

Данила посмотрел на меня.

— Ты стал как Палыч, — сказал он.

— Я считаю, — сказал я. — Иди.

* * *

Он постучал.

Долго никто не открывал. Потом — шаги. Медленные. Шарканье тапок по деревянному полу. Звяканье цепочки.

Дверь приоткрылась на цепочку.

Маленькая старушка. Очень маленькая. В пуховом платке поверх халата. В очках с толстыми стёклами. Седые волосы, убранные в пучок. Лицо — как печёное яблоко. Глаза — живые. Очень.

Она посмотрела на Данилу. Снизу вверх.

Долго.

— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — сказал Данила. — Это я. Данечка.

Зинаида Петровна смотрела.

Потом сняла очки. Протёрла их краем платка. Надела.

Посмотрела ещё раз.

— Ты почему без шапки ходишь, — сказала она. — Сейчас же зима.

— Я в шапке, — сказал Данила.

— Это не твоя шапка. Ты свою потерял. В девяносто девятом. Я тебе тогда новую связала. Серую. — Она помолчала. — Ты и её потерял.

— Потерял, — согласился Данила.

Зинаида Петровна сняла цепочку. Открыла дверь.

— Заходи, — сказала она. — У меня тесто стоит. С вечера. Я в воскресенье всегда ставлю. На всякий случай.

* * *

Кухня. Маленькая. Тёплая. Печка — настоящая, кирпичная, с чугунной плитой. На плите — чайник. На стене — часы с кукушкой. Кукушка не выскакивала — дверца была заклеена скотчем.

— Сломалась в двенадцатом, — сказала Зинаида Петровна, проследив мой взгляд. — Кричала ночью. Я заклеила. Временно.

Я посмотрел на кукушку. «Логом».

>> Объект: Часы настенные с кукушкой.

>> Изменение: «Механизм кукушки — заблокирован (скотч)» (2012).

>> Технический долг: 0,1.

Ноль один. Как у Нины Фёдоровны. Как у всех, кто ночью не хочет слышать кукушку.

Зинаида Петровна ставила сырники. Двигалась медленно, но точно. Как человек, который пятьдесят лет на одной кухне и знает, где каждая ложка.

Данила сидел за столом. Смотрел на неё.

Она не спрашивала. Ни где он был. Ни почему не постарел. Ни почему не звонил.

Она ставила сырники.

— Зинаида Петровна, — сказал Данила наконец. — Вы не спрашиваете.

— А что спрашивать, — сказала она. Не оборачиваясь. — Ты пришёл. Не постарел. Значит, был там, где не стареют. — Она перевернула сырник. — Пётр Павлович говорил — есть такое место. Где время не идёт. Он туда в конце и ушёл.

Данила замер.

Я — тоже.

— Пётр Павлович? — сказал я.

Зинаида Петровна обернулась. Посмотрела на меня. Впервые — внимательно.

— А вы кто, молодой человек?

— Алексей. Я… — Я не знал, что сказать. — Я Данилин друг. И Петра Павловича.

Зинаида Петровна смотрела на меня.

— Петра Павловича, — повторила она. — Вы его знали?

— Знал.

— Где?

Я молчал.

Она смотрела на меня через толстые стёкла очков. И в этом взгляде было что-то, что я видел раньше. Много раз. У стойки в Изнанке. Когда Палыч поднимал глаза от счётов и смотрел — как будто прицеливался. Как будто взвешивал.

Двадцать два года в одной комнате. Научишься.

— Там, где время не идёт, — сказал я.

Зинаида Петровна долго молчала.

Потом выключила плиту. Сняла сковородку. Поставила на стол. Села.

— Расскажите, — сказала она. — Только по порядку. Пётр Павлович не любил, когда не по порядку.

* * *

Я рассказал.

Не всё. Не про Откат, не про взыскателей, не про архив. Про шаурмичную. Про весы. Про то, как он сидел в углу у кассы и взвешивал. Про «я не учу, я считаю». Про чистую рубашку — каждый день, где он только брал их, я так и не узнал. Про счёты.

— Счёты, — сказала Зинаида Петровна. — Деревянные. С зелёной костяшкой посередине. Одна костяшка зелёная, остальные — коричневые.

Я снял счёты с шеи. Положил на стол.

Зелёная костяшка. Посередине.

Зинаида Петровна смотрела на них.

Потом протянула руку. Маленькую, сухую. С узловатыми пальцами. Тронула зелёную костяшку. Сдвинула. Щёлк.

— Эту я ему поменяла, — сказала она. — В восемьдесят девятом. Старая треснула. Он ругался. Я пошла в «Канцтовары» — а там только зелёные. Он сказал — Зинаида Петровна, что это за безобразие. А потом привык. Говорил — по ней сверяюсь. Где середина.

Она сдвинула костяшку обратно.

Щёлк.

— Он с ними ушёл, — сказала она. — Тридцать первого. В одиннадцатом году.

* * *

Вот что она рассказала.

Тридцать первого декабря две тысячи одиннадцатого года в санатории «Горный воздух» закрывали год.

Закрытие года — это когда бухгалтерия сводит всё. Все проводки. Все остатки. Все счета. Если сходится — год закрыт. Если не сходится — сидишь, пока не сойдётся.

В одиннадцатом году не сходилось.

— Двенадцать тысяч, — сказала Зинаида Петровна. — Двенадцать тысяч триста рублей. Мы искали с двадцать пятого. Всё отделение. Не нашли. Тридцать первого в шесть вечера Пётр Павлович сказал — идите, девочки, домой. Новый год. Я сам.

Она смотрела на счёты.

— Я сказала — Пётр Павлович, я с вами. Он сказал — Зинаида Петровна, у вас внук. Идите. А я — один. Мне всё равно, где встречать. — Пауза. — Он был вдовец. С девяносто восьмого. Жена умерла. В тот же год, когда пенсионный фонд… Он всегда говорил — «я остался в девяносто восьмом вместе с пенсией». Шутил так. Но не шутил.

Я вспомнил. Первый день. Изнанка. Стойка. «Пётр Павлович остался в девяносто восьмом году вместе с моей пенсией. Чего надо?»

Я думал — это про деньги.

Это было не про деньги.

— Я ушла в семь, — сказала Зинаида Петровна. — Он сидел за столом. Лампа горела. Счёты. Чай в стакане с подстаканником. Он сказал — с наступающим, Зинаида Петровна. Я сказала — с наступающим, Пётр Павлович. И ушла.

Она помолчала.

— Утром первого я пришла. Сторож сказал — свет всю ночь горел. Я поднялась. Дверь — закрыта изнутри. Сторож открыл запасным ключом. — Она смотрела на счёты. — Лампа горит. Чай — холодный. Журнал проводок — открыт. Последняя проводка — двадцать три сорок семь. Сторно. Двенадцать тысяч триста.

— Нашёл, — сказал Данила. Тихо.

— Нашёл, — согласилась Зинаида Петровна. — Ошибка была в марте. Девочка из кадров дважды провела отпускные. Он нашёл. Исправил. Год закрыт. — Она подняла глаза. — А его нет. И счёт нет. Всё остальное — на месте. Очки — на столе. Пальто — на вешалке. Шапка. А счёт нет.

— Он их с собой взял, — сказал я.

— Он их всегда с собой брал, — сказала Зинаида Петровна. — Даже в туалет. — Она почти улыбнулась. — Шучу. Не в туалет. Но домой — всегда.

* * *

Сырники остывали.

Данила не ел.

— Зинаида Петровна, — сказал он. — А милиция?

— Приходила. Как с тобой. Посмотрели. Дверь закрыта изнутри. Окна — третий этаж, решётки. Сказали — ушёл через… — Она махнула рукой. — Не знаю, что сказали. Через полгода — без вести. Через пять лет — признали. — Она посмотрела на Данилу. — Как тебя.

— Меня — в десятом.

— В десятом, — согласилась она. — Я на суде была. Свидетелем. Сказала — Данечка не мог уйти. Он записку оставил. — Пауза. — Они спросили — какую записку. Я сказала — «не трогай, оно работает». Судья засмеялась.

Она встала. Медленно. Подошла к буфету. Старому, тёмному, с резными дверцами. Открыла верхний ящик. Порылась. Достала коробку. Жестяную. Из-под датского печенья — синюю, с мельницей на крышке.

Поставила на стол.

Открыла.

Внутри — бумажки. Открытки. Фотографии. Пуговица. Ключ на верёвочке.

И жёлтый листок. Квадратный. С выцветшими синими буквами.

«Не трогай. Оно работает. — Д.»

Данила смотрел на листок.

— Он висел у меня на мониторе, — сказала Зинаида Петровна. — Три года. После тебя. Девочки хотели снять — я не дала. Говорила — Данечка вернётся, а записки нет, обидится. — Пауза. — Потом пришёл новый сисадмин. Молодой. Монитор поменял. Старый унёс. Я записку сняла. Успела.

Она протянула листок Даниле.

Данила не брал.

— Это ваше, — сказал он.

— Это твоё, — сказала Зинаида Петровна. — Ты написал. Я хранила. — Пауза. — Хранить — это не значит иметь. Пётр Павлович говорил. Хранить — это до тех пор, пока хозяин не придёт.

Данила взял листок.

Двумя руками. Как берут что-то очень хрупкое.

Смотрел на свой почерк. Двадцатилетней давности. Нет — двадцатипятилетней. Он написал его, когда ему было тридцать. Он был тот же. Почерк — тот же.

Он сложил листок вдвое. Положил во внутренний карман моей куртки. Застегнул.

Потом взял сырник. Откусил.

— Вкусно, — сказал он. С набитым ртом. — Как тогда.

Зинаида Петровна села обратно. Поправила платок.

— Ешь, — сказала она. — Худой, как провод.

* * *

Я вышел во двор. Покурить — не курю, но надо было выйти.

Стоял у калитки. Смотрел на посёлок. На дым из шести труб. На заколоченные окна.

Открыл архив.

Двести сорок шесть.

>> Запись 246. Пользователь: Пётр Павлович.

>> Контур: ТЕСТ. Взыскан: [дата Изнанки].

>> Последнее состояние: …кого ждут. Надо было считать — кого ждут…

Кого ждут.

Его ждали. Восемьдесят три года. Маленькая женщина в пуховом платке. С тестом, которое ставят по воскресеньям. На всякий случай.

Пятнадцать лет.

Я вспомнил, как он сидел в Изнанке у стойки. Пятнадцать лет взвешивал чужие жизни. И ни разу — ни разу — не сказал, что у него кто-то есть. Никого нет, говорил. Вдовец. Никто не ждёт.

Он не знал.

Или знал — и не считал. Потому что Палыч считал только то, что можно взвесить.

— Я ошибся, — сказал я вслух. Его голосом. — Сильно ошибся.

* * *

Когда я вернулся, Зинаида Петровна стояла у буфета. Держала в руках стакан. Гранёный. В подстаканнике. Мельхиоровом. С узором из листьев.

— Его, — сказала она. — Со стола. Я забрала. Когда кабинет освобождали. — Она поставила стакан на стол. Рядом со счётами. — Пятнадцать лет мою раз в неделю. Не знаю зачем.

— Знаете, — сказал я.

Зинаида Петровна посмотрела на меня. Долго.

— Знаю, — согласилась она.

Тишина. Только чайник на плите. И часы с заклеенной кукушкой.

— Алексей, — сказала она. — Вы сказали — знали его. В прошедшем. — Пауза. — Он там? Где время не идёт?

Я посмотрел на Данилу. Данила смотрел в тарелку.

Я не мог соврать. Не обет. Просто — не мог. Не ей.

— Он не там, — сказал я. — Он… в другом месте. Его забрали. За долги. Чужие. Мои.

Зинаида Петровна молчала.

— Он заплатил за меня, — сказал я. — Сам. Предложил. Сказал — «я заплачу полностью».

— Это он, — сказала Зинаида Петровна. Очень тихо. — Это он. Он всегда — полностью. Никогда — частями.

— Его можно вернуть, — сказал я. — Есть способ. До тридцать первого.

— До тридцать первого, — повторила она.

— До полуночи. Тридцать первого декабря.

Зинаида Петровна посмотрела на подстаканник.

Потом на счёты.

Потом — на меня.

— Закрытие года, — сказала она.

— Закрытие года, — сказал я.

— Значит, должно сойтись, — сказала Зинаида Петровна. — Он всегда говорил. Закрытие года — это когда всё сходится. А если не сходится — значит, кто-то где-то соврал. Ищи, где соврал. Исправь. И сойдётся.

* * *

Перед уходом я сделал одну вещь.

Попросил стремянку. Зинаида Петровна дала — старую, деревянную, из чулана.

Я залез. Снял скотч с дверцы кукушки. Посмотрел механизм. Пружина соскочила с оси. Двенадцать лет назад. Поэтому кукушка кричала невпопад — механизм бил не по часам, а как попало.

Я поставил пружину на место. Подтянул. Проверил.

Поставил стрелки на без одной минуты двенадцать.

Подождал.

Ровно в двенадцать дверца открылась. Кукушка выглянула. Прокуковала. Двенадцать раз. Чисто. По часам.

>> Изменение «Механизм кукушки — заблокирован (скотч)»: исправлено.

>> Технический долг изменения (0,1) — погашен.

>> Взаимозачёт: Гордеев А. И. → остаток зачтён в погашение основного долга носителя.

Ноль один.

Зинаида Петровна стояла внизу. Смотрела вверх. На кукушку.

— Двенадцать лет, — сказала она. — Я думала — она сломалась.

— Она не сломалась, — сказал я. — Она просто кричала не вовремя. Теперь — вовремя.

— Пётр Павлович бы сказал — вот видите, Зинаида Петровна. Не сломалось. Сбилось. Сбилось — значит, можно поправить.

Я спустился.

Она проводила нас до калитки. Стояла в пуховом платке на узкой дорожке. На одного человека.

— Данечка, — сказала она. — Ты приходи. По понедельникам. Сырники.

— Приду, — сказал Данила.

— И Петра Павловича, — сказала она. Мне. — Если вернёте. Пусть зайдёт. Я тесто поставлю. — Пауза. — Я его каждое воскресенье ставлю. Пятнадцать лет. На всякий случай.

* * *

На обратном пути Данила молчал.

Только у поворота на санаторий сказал:

— Останови.

Я остановил.

Он вышел. Подошёл к таксофону у ворот. Синему, облупленному. «Для отдыхающих». Который он сам починил в две тысячи четвёртом. И который заработал, когда он вернулся в прод.

Он достал из кармана жёлтый листок. Развернул.

Посмотрел на него.

Потом снова сложил. Убрал.

Вернулся в машину.

— Я думал её здесь повесить, — сказал он. — На таксофон. — Пауза. — Не буду. Не надо больше записок «не трогай». Надо — трогать. Чинить. По-нормальному.

* * *

В подвале мэрии было тихо. Одиннадцать вечера. Денис спал на раскладушке. Аркадий Семёнович сидел за монитором. Не печатал. Просто сидел.

На экране — одна строка. Зелёная.

>> Модуль «Регистрационный учёт»: компенсирующих изменений — 0. Технический долг модуля — 0.

Ноль.

Модуль. Целый модуль. Первый — с нуля, после ЖКХ, который Данила построил заново. А этот — починен. Не переписан. Починен.

— Даты, — сказал Аркадий Семёнович. Не оборачиваясь. — Шестьсот двенадцать. Я сделал их за семь часов. Без перерыва. — Он снял очки. Потёр переносицу. — Двадцать пять лет назад я бы сделал за час. Но тогда я не знал, что их будет шестьсот двенадцать.

— Аркадий Семёнович, — сказал Данила. — Вы обедали?

— Дениска приносил. Я не помню что.

— Шаурму, — сказал Данила. — Пустая обёртка у вас под ногами.

Аркадий Семёнович посмотрел под ноги. На обёртку.

— Вкусно было, — сказал он. — Наверное.

Я открыл интерфейс.

>> Технический долг: 684 912,6 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 11 дней, 0 часов, 48 минут.

>> Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 9 017.

Шестьсот восемьдесят пять тысяч.

Девять тысяч отметок.

Данила сел на свой стул. Достал жёлтый листок. Положил на стол. Рядом с кружкой «Лучший сотрудник месяца». Посмотрел.

Потом взял ручку. Перевернул листок. На обратной стороне, мелко, написал:

«Не трогай — пока не знаешь как. Знаешь — трогай. — Д.Е., 2026».

И приклеил на край ЭЛТ-монитора Аркадия Семёновича.

Аркадий Семёнович посмотрел. Прочитал. Долго.

— Это мне? — спросил он.

— Это всем, — сказал Данила.

Глава 4. Здравоохранение

Суд над мёртвым начался в девять ноль-ноль.

Зал номер четыре. Городской суд. Второй этаж. Скамейки. Герб на стене. Окно с решёткой. Батарея — горячая. Я проверил «Логом» — ноль. Честная батарея.

Судья — Тамара Викторовна Ли. Пятьдесят пять лет. Короткая стрижка. Очки на цепочке. Лицо человека, который видел всё, и всё — уже надоело.

Она открыла папку. Посмотрела в неё. Посмотрела на Аркадия Семёновича.

Аркадий Семёнович сидел на скамейке заявителя. В сером пальто. В костюме девяностых. В галстуке — Денис утром перевязал. Ровно. Аркадий Семёнович посмотрел в зеркало и сказал «так не носят». Денис сказал «теперь носят».

— Заявитель, — сказала судья. — Ковалёв Аркадий Семёнович.

— Я, — сказал Аркадий Семёнович.

— Признан умершим решением суда от… — она посмотрела в папку, — от четырнадцатого мая две тысячи второго года. На основании заявления супруги, Ковалёвой Тамары Николаевны.

— Да.

— Где вы находились с четырнадцатого ноября две тысячи первого года по восемнадцатое декабря две тысячи двадцать шестого?

Пауза.

Я сидел во втором ряду. Рядом — Рябцева, Денис, Данила. Сзади — Гусев. В штатском. Без усов. С подстаканником в портфеле — я видел, когда он открывал.

Аркадий Семёнович встал.

— Ваша честь, — сказал он. — Я находился в подвале здания администрации. В серверной. За гермодверью.

Судья подняла глаза.

— Двадцать пять лет?

— Двадцать пять лет.

— В подвале мэрии.

— Не совсем в подвале, — сказал Аркадий Семёнович. — В копии подвала. В тестовом контуре. Это… — Он поискал слово. — Это сложно объяснить. Но я могу. Если у вас есть два часа и доска.

Судья смотрела на него.

Долго.

Потом посмотрела в папку.

— Заключение экспертизы, — сказала она. — Отпечатки — совпадение девяносто восемь процентов. Пропуск сотрудника администрации образца двухтысячного года — подлинный. Показания свидетелей… — Она перевернула лист. — Стрельников Денис Олегович. Сын погибшего… — она запнулась, — пропавшего сотрудника. Утверждает, что узнал заявителя. По голосу, по очкам и по манере не дослушивать.

Денис кашлянул.

— Это правда, ваша честь, — сказал он. С места. — Он и сейчас не дослушивает.

— Я дослушиваю, — сказал Аркадий Семёнович. — Теперь.

Судья посмотрела на них обоих. Поверх очков.

— Сядьте, — сказала она. Аркадию Семёновичу. — Вам шестьдесят восемь лет. Сидите.

Аркадий Семёнович сел.

* * *

Суд длился сорок минут.

Судья не спрашивала, где серверная-копия. Не спрашивала, что такое тестовый контур. Она спросила другое.

— Ковалёв, — сказала она. — Почему вы не пришли раньше?

— Не мог, — сказал Аркадий Семёнович.

— Почему?

Аркадий Семёнович помолчал.

— Я был должен, — сказал он. — Очень много. Таким, как я, не выходят. Пока не заплатят.

— Заплатили?

— Нет, — сказал Аркадий Семёнович. — За меня заплатил другой человек. — Он не посмотрел на меня. — Молодой. Ему тоже некогда.

Судья долго молчала. Потом закрыла папку.

— Решение суда о признании Ковалёва Аркадия Семёновича умершим — отменить, — сказала она. — Решение вступает в законную силу по истечении месяца со дня принятия в окончательной форме. — Она посмотрела на Аркадия Семёновича. — Это значит, Ковалёв, что ещё месяц вы — на бумаге — мёртвый. Потом — живой. Пенсию оформите в феврале.

— Месяц, — сказал Аркадий Семёнович.

— Месяц. Таков закон.

— Двадцать первое января, — сказал Аркадий Семёнович. Посмотрел на меня. — После закрытия года.

Судья подняла бровь.

— Вам куда-то надо успеть?

— Да, ваша честь, — сказал Аркадий Семёнович. — Починить город.

Судья смотрела на него.

Потом — впервые за утро — почти улыбнулась.

— Ковалёв, — сказала она. — У меня в квартире, на Октябрьской, двенадцать, корпус Б, — в квитанциях за воду семь лет писали «корпус 2». Вчера пришла квитанция — «корпус Б». Первый раз. — Она помолчала. — Это вы?

— Это я, — сказал Аркадий Семёнович. — Я его и сломал. В две тысячи первом. Простите.

— Октябрьская, двенадцать, корпус Б, — повторила судья. Медленно. — В девятнадцатом году скорая искала мою мать сорок минут.

Тишина.

Аркадий Семёнович встал. Сам. Без разрешения.

— Она выжила, — сказал он. — Я видел. В регистрационном учёте. Ли Мария Сергеевна. Восемьдесят семь лет. Жива.

Судья смотрела на него. Долго.

— Жива, — сказала она. — Сидите, Ковалёв. Заседание закрыто.

* * *

В коридоре Рябцева взяла меня за рукав.

— Месяц, — сказала она. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Он мёртвый до двадцать первого января.

— Его нет в больничной базе. Нет полиса. Нет СНИЛСа. Если у него с сердцем — скорая приедет и не сможет его оформить. Система не пропустит. «Пациент умер».

— Я знаю.

— И?

— И сегодня мы идём в больницу, — сказал я. — Модуль «Здравоохранение». Двести сорок семь тысяч. Если починим — система пропустит кого угодно. Даже мёртвого.

Рябцева посмотрела на меня. Вынула сигарету. Не зажгла. Как Денис.

— Гордеев, — сказала она. — Ты сейчас сказал — «даже мёртвого». В здании суда.

— Я считаю, — сказал я.

* * *

Городская больница — на окраине. Пять корпусов. Хирургия, терапия, роддом, поликлиника, административный. Между корпусами — подземные переходы, построенные в семидесятых. В переходах — трубы. На трубах — хомуты. Я видел их «Логом» ещё с улицы — как светящиеся пятна. Сотни.

Главврач — Шмидт Виктор Аронович. Шестьдесят лет. Седая борода. Белый халат поверх свитера. Кабинет на третьем этаже административного. На стене — грамоты. На подоконнике — алоэ в горшке. Под алоэ — тарелка. В тарелке — вода. Протекает.

— Денис Олегович, — сказал Шмидт. Устало. — Я вас десять лет прошу. Запись к врачу падает. Учёт лекарств врёт. Квоты на операции — я их считаю на бумажке. Вы мне каждый раз — акт, акт, акт. «Работы выполнены».

— Я знаю, — сказал Денис. — Простите.

Шмидт замолчал. Посмотрел на Дениса.

— Что?

— Простите, — повторил Денис. — Акты были липовые. Работы не выполнялись. Я признался прокуратуре. У меня подписка о невыезде. — Он положил на стол папку. — Здесь — все сто восемь актов. Двенадцать — по вашей больнице. Я хочу их отработать. Бесплатно. Сейчас.

Шмидт смотрел на папку. Потом — на Аркадия Семёновича, который стоял за Денисом и смотрел на алоэ.

— А это кто?

— Архитектор системы, — сказал Денис. — Ковалёв Аркадий Семёнович.

— Ковалёв погиб, — сказал Шмидт. — В две тысячи первом. Там доска.

— Ещё месяц — погиб, — сказал Аркадий Семёнович. Не отрываясь от алоэ. — У вас под горшком течёт. Батарея?

— Кондиционер, — сказал Шмидт. Растерянно. — Конденсат. С потолка.

— Временное решение, — сказал Аркадий Семёнович. — Тарелка.

— Седьмой год, — сказал Шмидт.

* * *

Модуль «Здравоохранение» жил в подвале административного корпуса. Комната без окон. Две стойки. Шум вентиляторов. Табличка на двери: «Серверная. Вход только для персонала ООО «Стрельников и партнёры»». Кто-то дописал маркером внизу: «И для Господа Бога, если он разберётся».

Аркадий Семёнович сел за терминал. Денис — рядом. Данила — у второй стойки, с ноутбуком.

Я смотрел «Логом».

>> Объект: Модуль «Здравоохранение» ЕГИС «Город».

>> Изменений: 4 711.

>> Технический долг модуля: 247 001,9.

Четыре тысячи семьсот одиннадцать.

Но что-то было не так. Я смотрел на список — и половина строк была серой. Не красной. Серой. Как в тикетах Кирилла. Как «Взыскан».

>> Изменений, утративших основание: 1 342.

>> Основание: исправление базового объекта (модуль «Регистрационный учёт»).

>> Статус: ожидают удаления.

— Аркадий Семёнович, — сказал я. — Тысяча триста. Серые.

Аркадий Семёнович не оборачиваясь кивнул.

— Регистрационный учёт, — сказал он. — Больница брала оттуда адреса. Корпуса. Даты рождения. Родство. Всё — кривое. Двадцать пять лет больница латала мои кривые данные. Своими костылями. — Он нажал клавишу. — А вчера данные стали прямые. И костыли — больше не нужны. Висят. Ничего не латают. Просто — висят.

— Как леса на доме, который уже достроили, — сказал Данила.

— Как леса, — согласился Аркадий Семёнович. — Их надо снять. Аккуратно. По одному. Чтобы ничего не упало.

Он начал.

Я смотрел, как серые строки исчезают.

Одна. Ещё одна. Десять. Сто.

>> Компенсирующие изменения, утратившие основание: удалено 1 342.

>> Технический долг изменений (11 207,6) — погашен.

>> Взаимозачёт: Ковалёв А. С. → остаток зачтён в погашение основного долга носителя.

Одиннадцать тысяч.

За два часа.

Денис сидел и смотрел на экран. Молча.

— Я эти костыли ставил, — сказал он наконец. — Половину. С две тысячи двенадцатого. Каждый раз — пациент с адресом «корпус 2», а в паспорте — «корпус Б». Каждый раз — ручная правка. Каждый раз — ещё одна заплатка. — Он посмотрел на Аркадия Семёновича. — Я думал, это больница криво работает.

— Это я криво работал, — сказал Аркадий Семёнович. — А больница — латала. Как умела.

* * *

К обеду мы дошли до лекарств.

Модуль «Учёт лекарственных средств». Аптека больницы. Склад. Списание. Наркотические — отдельно, в сейфе, с журналом.

Тут костыли были другие. Не мои — сказал Аркадий Семёнович. Люди.

>> Изменение: «Списание просроченных препаратов — по дате поступления (не по дате списания)» (2016).

>> Изменение: «Остатки на складе — корректировка вручную раз в квартал «до сходимости»» (2014).

>> Изменение: «Журнал стерилизации инструментов — заполнение по шаблону» (2018).

Последнее я знал.

Тамара Григорьевна Лесничая. Старшая медсестра хирургии. Двести восемьдесят первая в архиве. Последняя, кого взял дубль перед объединением. Журналы стерилизации. По шаблону. Восемь лет.

— Где хирургия? — спросил я.

* * *

Хирургическое отделение. Второй корпус. Четвёртый этаж.

Пост медсестры. За столом — женщина. Сорок с небольшим. Тёмные волосы под шапочкой. Усталые глаза. Бейдж: «Оксана Юрьевна Демченко. Старшая медсестра (и. о.)».

Перед ней — журнал. Толстый, в зелёной обложке. «Журнал контроля стерилизации».

Она писала. Аккуратно. Ровным почерком. Дата. Номер цикла. Температура — сто тридцать два. Давление — два. Время — двадцать минут. Подпись.

Я посмотрел «Логом».

>> Пользователь: Демченко Оксана Юрьевна.

>> Изменение: «Журнал стерилизации — заполнение по шаблону» (2026, принято от предыдущего исполнителя).

>> Технический долг: 86,9.

Восемьдесят шесть.

Ещё месяц — и было бы сто. Если бы взыскатель работал.

Он не работал. Он был приостановлен. Он был — я.

— Оксана Юрьевна, — сказал я.

Она подняла голову.

— Посещения с пяти, — сказала она.

— Я не посетитель. Я из «Отладки». Мы с главврачом. По системе.

— А. — Она вернулась к журналу. — Система — это не ко мне. Система — это вниз, в подвал.

— Автоклав, — сказал я. — Сколько он показывает на самом деле?

Она перестала писать.

Медленно подняла голову.

— Что?

— Вы пишете — сто тридцать два. Две атмосферы. Двадцать минут. — Я смотрел на неё. — Сколько он показывает на самом деле?

Оксана Юрьевна смотрела на меня. Долго. Потом встала. Закрыла журнал. Сказала:

— Пойдёмте.

* * *

Стерилизационная — в конце коридора. Маленькая комната. Кафель. Раковина. И автоклав — большой, серый, похожий на стиральную машину с круглым люком. Советский. «ГК-100». На боку — табличка инвентарного номера. Год — восемьдесят девятый.

— Он не держит давление, — сказала Оксана Юрьевна. Тихо. Закрыла дверь. — С восемнадцатого года. Прокладка. Доходит до ста двадцати шести. И полтора. И держит, пока не откроешь. Мы гоняем по сорок минут вместо двадцати. Чтобы наверняка.

— А пишете — двадцать.

— Пишу то, что надо писать. — Она посмотрела на меня. — Если написать правду — отделение закроют. Санэпидстанция закроет. Новый автоклав — два миллиона. Его заказывали в восемнадцатом. В девятнадцатом. В двадцать втором. Нет денег. А операции — каждый день. Аппендицит не ждёт тендера.

— Тамара Григорьевна так же делала, — сказал я.

Оксана Юрьевна замерла.

— Тамара… — сказала она. Нахмурилась. — Я не… Кто?

Не помнит. Конечно.

— Ваша предшественница, — сказал я. — Старшая медсестра. До вас.

— До меня старшей не было, — сказала Оксана Юрьевна. Медленно. — Я и. о. с первого декабря. До меня… — Она замолчала. Нахмурилась сильнее. — Странно. Кто-то же был. Я не могла быть и. о. ни за кем.

Она посмотрела на шкафчик в углу. Металлический. С именными ячейками. На одной ячейке — табличка. «Т. Г. Л.».

— Это чей? — спросил я.

— Не знаю, — сказала Оксана Юрьевна. — Он закрыт. Ключа нет. Я хотела вскрыть, а девочки сказали — не трогай. Не знаю почему. Сказали — не трогай, и всё.

* * *

Автоклав чинил Фёдор Ильич.

Он приехал через сорок минут. На автобусе. Своём — четыреста семнадцатом. С чемоданчиком инструментов. В телогрейке.

Посмотрел на автоклав.

— «ГК-100», — сказал он. С нежностью. — Ленинградский завод. Я на таких в армии работал. В медсанбате. — Он погладил люк. — Прокладка, говорите?

— Прокладка, — сказала Оксана Юрьевна.

Фёдор Ильич открыл люк. Посмотрел. Вынул прокладку. Резиновую. Чёрную. Потрескавшуюся. Покрутил в пальцах.

— Это не прокладка, — сказал он. — Это — воспоминание о прокладке. — Он посмотрел на Оксану Юрьевну. — Восемь лет?

— Восемь.

— Восемь лет оно держало сто двадцать шесть, — сказал Фёдор Ильич. — Это не автоклав плохой. Это автоклав — герой.

Прокладки такой нигде не было. Завод закрылся в девяностых. Фёдор Ильич позвонил троим — один, в Ставрополе, нашёл. Старую, но целую. Со склада. Таксист привёз через два часа. Я заплатил таксисту. Фёдор Ильич заплатил ставропольскому — шаурмой не взял, взял деньгами, сказал «я ему тридцать лет должен, за коленвал».

К шести вечера прокладка стояла.

Фёдор Ильич запустил цикл.

Мы стояли и смотрели на манометр. Оксана Юрьевна, Фёдор Ильич, я, две медсестры — пришли посмотреть.

Стрелка ползла.

Сто двадцать. Сто двадцать шесть. Сто тридцать.

Сто тридцать два.

Две атмосферы.

Держит.

Оксана Юрьевна закрыла лицо руками.

Фёдор Ильич смотрел на стрелку. Довольный, как кот.

— Двадцать минут, — сказал он. — Как в инструкции.

* * *

Оксана Юрьевна вернулась к посту. Открыла журнал. Зелёный. Толстый.

Перевернула на сегодняшнюю страницу.

Написала. Ровным почерком.

«21.12.2026. Автоклав ГК-100 инв. № 0417. Произведён ремонт (замена уплотнительной прокладки). Предыдущие записи с 2018 г. не соответствуют фактическим параметрам стерилизации (фактически: 126 °С, 1,5 атм, 40 мин). Довожу до сведения главного врача. Демченко О. Ю.».

Подписала.

Посмотрела на подпись.

— Меня уволят, — сказала она. Спокойно.

— Не уволят, — сказал Шмидт.

Он стоял у неё за спиной. Я не заметил, когда подошёл.

— Я знал, — сказал Шмидт. Тихо. — С девятнадцатого года. Я знал, что автоклав не держит. Я подписывал заявки. Мне отказывали. Я подписывал журналы. — Пауза. — Если увольнять — то меня.

Оксана Юрьевна смотрела на него.

— Виктор Аронович…

— Завтра я отправлю это в санэпидстанцию, — сказал Шмидт. — Сам. С объяснительной. И копию — в департамент. С заявкой на новый автоклав. — Он взял журнал. Подержал. — В пятый раз.

>> Пользователь: Демченко Оксана Юрьевна.

>> Изменение «Журнал стерилизации — заполнение по шаблону»: исправлено.

>> Технический долг: 6,2.

>> Отметка пользователя: учтена.

>> Пользователь: Шмидт Виктор Аронович.

>> Технический долг: 71,4 → 38,0.

>> Отметка пользователя: учтена.

Восемьдесят — с одной. Тридцать три — с другого.

Взаимозачёт — Фёдору Ильичу. Остаток — мне.

* * *

Вечером, уже в темноте, я вернулся на четвёртый этаж.

Один.

Шкафчик в углу стерилизационной. «Т. Г. Л.». Закрыт.

Я не стал его вскрывать. Я просто стоял и смотрел.

>> Объект: Шкафчик именной (хирургическое отделение).

>> Связан с: [запись в архиве — 281].

Тамара Григорьевна. Двадцать шесть лет в этой больнице. Восемь — с журналами по шаблону. Потому что аппендицит не ждёт тендера.

Девочки сказали — не трогай. Не знают почему.

Я знал почему. Там её халат. Её кружка. Её туфли для смены. Её что-то ещё. Что-то, что держит место. Как куртка Лукина в прихожей. Как перчатки Беляева в бардачке.

— Тамара Григорьевна, — сказал я. Тихо. — Автоклав держит. Сто тридцать два. Двадцать минут. Как в инструкции.

Шкафчик молчал.

Я пошёл к лифту.

У лифта меня ждал Данила. С ноутбуком под мышкой.

— Аркадий Семёнович домой ушёл, — сказал он. — Денис увёз. Сказал — у него лицо серое. Не как у взыскателя. Как у человека, который восемь часов сидел в подвале.

— Сердце?

— Говорит — нет. Говорит — устал. — Данила помолчал. — Лёх. Он неделю назад был в Изнанке. Там не устают. Он не привык.

Лифт пришёл. Мы зашли.

Я открыл интерфейс.

>> Технический долг: 667 839,1 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 10 дней, 3 часа, 12 минут.

>> Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 14 216.

Шестьсот шестьдесят восемь.

Четырнадцать тысяч отметок.

Лифт ехал вниз. Медленно. Скрипел.

Я смотрел на левую руку. На пальцы.

Они были белые. Не бледные — белые. До второй фаланги. Как будто я держал их в снегу.

Вчера было — до первой.

Я сжал кулак. Пальцы слушались. Только не чувствовали — как ватные.

Данила смотрел на мою руку.

Ничего не сказал.

Лифт остановился. Двери открылись.

Я убрал руку в карман.

Глава 5. Холод

Проснулся я от того, что не чувствовал левой руки.

Шесть утра. Садовая. Моя квартира. Четвёртый этаж. Батарея — горячая, новая, Рустам поставил в начале декабря. За окном — темно. Фонарь во дворе. Снег.

Ника спала рядом. Лицом к стене. Рыжие волосы на подушке. Хомут — Михалычев кот — спал у неё в ногах. Ника привезла его из Железноводска на выходные. Сказала — мама устала, у Хомута характер. Хомут открыл один глаз. Посмотрел на меня. Закрыл.

Я поднял левую руку. Посмотрел.

Белая.

До запястья.

Не бледная. Не синюшная. Белая. Как гипс. Как бумага. Как снег на подоконнике. Ногти — тоже белые. Под ногтями — ничего. Ни розового, ни синего.

Я сжал кулак. Пальцы послушались. Медленно. Как будто сигнал шёл через вату.

Разжал.

Тронул правой рукой. Холодная. Не прохладная — холодная. Как металл на морозе. Как стальная гермодверь в подвале мэрии.

Я открыл интерфейс.

>> Пользователь: Гордеев Алексей Игоревич.

>> Технический долг: 667 103,5 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 9 дней, 17 часов, 59 минут.

И ниже — строчка. Новая. Её не было вчера.

>> Функция «Взыскатель (ПРОД)»: приостановлена.

>> Готовность возобновления функции: 61%.

Шестьдесят один процент.

Я смотрел на эту цифру. Долго.

Шестьдесят один — сегодня. Вчера — сколько? Пятьдесят восемь? Пятьдесят пять? Строчки не было. Я не видел. Она была — я не видел.

Девять дней. Тридцать девять процентов.

По четыре с хвостиком в день. К полуночи тридцать первого — сто.

Ровно сто.

Ровно в двадцать три пятьдесят девять.

* * *

Я встал. Тихо. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Сел. Положил левую руку на стол. Смотрел на неё.

Рука на столе. Белая. Пальцы чуть согнуты. Как у манекена в витрине.

Я вспомнил Аркадия Семёновича. Там. В Изнанке. Скамейка. Белая сторона. Левая половина лица — белая, как мрамор. Левая рука — белая. Он двадцать пять лет ходил так. Половина человека — человек. Половина — функция.

Я думал — это шрам. Метка. Как моя прядь.

Это был не шрам. Это был процесс.

Чайник закипел. Я не встал.

На кухню зашёл Хомут. Посмотрел на меня. Подошёл. Понюхал руку на столе. Левую.

Отпрыгнул. Зашипел.

Потом сел в углу. Смотрел.

— Ты тоже видишь, — сказал я ему.

Хомут не ответил. Михалычев кот. Кот сантехника, которого я не успел спасти. Кот, который месяц орал под дверью пустой квартиры, пока Ника его не забрала.

Кот, который знает, как выглядит взыскатель.

* * *

— Покажи, — сказала Ника.

Она стояла в дверях кухни. В моей футболке. Босиком. Волосы — во все стороны.

Я не стал прятать.

Она подошла. Села напротив. Взяла мою левую руку. Двумя своими.

Вздрогнула. Не отпустила.

— Холодная, — сказала она.

— Холодная.

— Как у него. — Она не сказала у кого. Не надо было. — Тогда. Когда он тебе на щёку положил.

— Как у него.

Ника держала мою руку. Грела. Дышала на неё. Как на замёрзшие пальцы в детстве, когда приходишь с катка.

Не грелась.

— Сколько? — спросила она.

Я сказал. Шестьдесят один. Девять дней. По четыре в день.

Ника молчала. Долго. Держала руку.

— Значит, в полночь — сто, — сказала она.

— В полночь — сто.

— И если не хватит…

— Если не хватит — функция возобновится. «Закрытие периода». Взыскание всех выше порога. Разом. — Я смотрел на нашу руку. На мою белую в её рыжих веснушках. — И я — постоянный взыскатель. Как он был.

— Двадцать пять лет на скамейке, — сказала Ника.

— Не на скамейке, — сказал я. — Он на скамейке сидел уже после. Когда сняли. А до — ходил. Двадцать пять лет ходил по городу и клал руку на плечо.

Ника подняла глаза.

— Значит, хватит, — сказала она.

— Ника…

— Значит, хватит, — повторила она. Твёрдо. Как говорила курьерам, когда заказ надо довезти к девяти, а уже без десяти. — Я не буду двадцать пять лет смотреть, как ты ходишь в сером пальто. Я буду смотреть, как ты ходишь в своей дурацкой куртке. С пятнами от шаурмы. Понял?

— Понял.

— Записал?

— Записал.

Она не отпускала руку. Грела. Не грелось.

Хомут в углу перестал шипеть. Подошёл. Лёг Нике на ноги. Как будто тоже грел.

* * *

Аркадий Семёнович жил у Дениса.

С понедельника. После суда. Денис сказал — у тебя нет квартиры, у тебя нет денег, у тебя нет полиса, ты мёртвый, ты живёшь у меня. Аркадий Семёнович сказал — неудобно. Денис сказал — двадцать пять пятниц с гвоздиками было удобно? Аркадий Семёнович не нашёл, что ответить.

Я заехал за ним в восемь. На «Ниве».

Пятигорская улица. Новый дом. Двенадцатый этаж. Денис открыл. В рубашке, с галстуком в руке.

— Он на кухне, — сказал Денис. — С Машей. Я не вмешиваюсь.

Я прошёл на кухню.

Большая. Светлая. Окно во всю стену — видно горы. На подоконнике — ёлка. Маленькая, в горшке, с игрушками из бумаги. За столом — Аркадий Семёнович. В костюме. Галстук — опять криво. Рядом — девочка. Восемь лет. Светлые волосы в два хвоста. Школьная форма. Перед ней — тетрадь в клетку.

— Вот смотри, — говорил Аркадий Семёнович. — Сто сорок семь умножить на двадцать три. Сначала на три. Семь на три — двадцать один. Один пишем. Два — запоминаем.

— Где запоминаем? — спросила Маша.

— В голове.

— У меня в голове уже много.

— Тогда пиши сверху. Маленькой цифрой. — Аркадий Семёнович показал. — Вот так. Это называется — перенос. Как долг. Ты его не забываешь. Ты его переносишь. В следующий разряд.

Маша написала маленькую двойку. Сверху.

— А потом?

— А потом — четыре на три. Двенадцать. Плюс перенос — два. Четырнадцать.

— Четырнадцать, — сказала Маша. — Четыре пишем, один запоминаем. Сверху.

— Правильно.

Маша посмотрела на него. Внимательно. Как смотрят восьмилетние девочки на странных взрослых, которые знают, как умножать в столбик.

— А вы правда были мёртвый? — спросила она.

Аркадий Семёнович не вздрогнул. Отложил ручку.

— Правда, — сказал он.

— Как это?

Аркадий Семёнович подумал.

— Как в прятках, — сказал он. — Ты спряталась. А тебя не нашли. Долго-долго. И все решили — ты ушла домой. А ты сидишь. В шкафу. И не можешь выйти. Потому что дверцу заклинило.

— Долго сидели?

— Двадцать пять лет.

Маша подумала.

— Это очень долго, — сказала она.

— Очень, — согласился Аркадий Семёнович.

— А как вы вышли?

Аркадий Семёнович посмотрел на меня. Я стоял в дверях кухни.

— Вот он, — сказал Аркадий Семёнович, — дверцу выломал.

Маша повернулась. Посмотрела на меня. На белую прядь над виском. На левую руку — я забыл убрать в карман.

Долго смотрела.

— У вас рука белая, — сказала она.

— Белая, — сказал я.

— Вы тоже в шкафу сидели?

— Пока нет, — сказал я.

* * *

В машине Аркадий Семёнович молчал до самого центра.

Потом сказал:

— Покажи руку.

Я показал. На светофоре. Левую. Белую до запястья.

Он посмотрел. Не тронул.

— Сколько? — спросил он.

— Шестьдесят один.

Аркадий Семёнович кивнул.

— У меня было так же, — сказал он. — В две тысячи втором. Я думал — болезнь. Обморожение. Пошёл к врачу в Изнанке — там была поликлиника, на Кирова, копия. Врач посмотрел и сказал — у вас всё в порядке. Взгляд соскользнул. — Он смотрел в лобовое стекло. — Сначала рука. Потом плечо. Потом — лицо. Левая половина. Ты перестаёшь чувствовать холод снаружи — потому что холод внутри.

Зелёный. Я поехал.

— Потом начинаешь видеть их ярче, — сказал Аркадий Семёнович. — Тех, у кого больше девяноста. Сейчас — огоньки. Потом — костры. Потом — они как маяки. Ты идёшь по городу и видишь только их. Остальных — не видишь. Остальные — серые. Как фон.

Я молчал.

— А потом, — сказал Аркадий Семёнович, — тебе хочется положить руку. Не потому что надо. Потому что — тянет. Как тянет почесать, где чешется. — Он помолчал. — Это самое страшное. Не что ты должен. Что ты хочешь.

— Сколько у вас было? — спросил я. — До того, как вы… начали.

— До ста — четыре месяца, — сказал Аркадий Семёнович. — Я сопротивлялся. Потом — сломался. В марте две тысячи второго. Первым был Семёнов. Сторож гаражей на Кирова. В твоём архиве он — запись номер один.

— Видел.

— Он стоял у будки. Курил. Девяносто девять и восемь. Я шёл мимо. И рука — сама. — Он посмотрел на свою левую руку. Обычную. Розовую. Живую. — Я потом месяц не спал. Потом — спал. Потом — перестал считать.

Мы подъехали к мэрии. Я заглушил двигатель.

Аркадий Семёнович не выходил.

— У тебя девять дней, — сказал он. — У меня было четыре месяца, и я сломался. — Пауза. — Тебе будет тяжелее. Быстрее. Но ты не один. У меня не было… — Он замолчал. — У меня был Олег. Но Олег меня боялся. А твоя рыжая — не боится.

— Не боится, — согласился я.

— Держись за неё, — сказал Аркадий Семёнович. — Правой рукой. Левой — никого не трогай. Никого. Даже её.

* * *

День прошёл в подвале больницы.

Модуль «Здравоохранение». Квоты на операции. Аркадий Семёнович и Денис разбирали таблицу квот — две тысячи строк, каждая — человек, который ждёт операцию. Кто-то ждал три года. Кто-то — неделю. Порядок определял не врач. Порядок определял костыль.

>> Изменение: «Очередь на квоты — сортировка по дате внесения (не по медицинским показаниям)» (2013).

>> Технический долг: 1 207,8.

— Это не я, — сказал Аркадий Семёнович. — Это подрядчик. Тринадцатый год. — Он посмотрел на Дениса.

— Это я, — сказал Денис. — Мне тогда было двадцать семь. Главврач — не Шмидт, другой — попросил «сделать попроще». Я сделал попроще. — Он смотрел в экран. — Тринадцать лет люди ждут операцию в порядке, в котором их внесли. Не в порядке, в котором им нужно.

Он переделал.

Сам. До обеда. Аркадий Семёнович смотрел через плечо и молчал. Один раз сказал — «не так, Дениска, тут поле срочности, ты его пропустил». Денис вернулся, нашёл, исправил.

После обеда Шмидт принёс распечатку. Новую очередь. Посмотрел на первую строку.

— Борисова, — сказал он. — Семь лет. Порок сердца. Была сто сорок вторая. Теперь — первая. — Он поднял глаза. — Она в очереди с весны.

Денис не ответил. Смотрел в экран.

>> Изменение «Очередь на квоты — сортировка по дате внесения»: исправлено.

>> Технический долг изменения (1 207,8) — погашен.

>> Пользователь: Стрельников Денис Олегович. Технический долг: 0. Отметка пользователя: учтена.

>> Взаимозачёт: остаток → в погашение основного долга носителя.

Денис — ноль. Опять.

Он снял очки — он стал носить очки, как Аркадий Семёнович, только плюс полтора. Протёр. Надел.

— Борисова, — сказал он. — Семь лет. Почти как Маша.

* * *

Вечером я шёл от больницы к остановке. Один. Ника уехала в Железноводск — отвезти Хомута обратно. Данила остался с Аркадием Семёновичем. Я сказал — дойду, тут три квартала.

Темно. Минус восемь. Скользко. Фонари — через один. Я шёл и смотрел под ноги.

И увидел огонёк.

Не «Логом». Не глазами. Где-то внутри. Слева. Как будто в голове, за левым ухом, кто-то включил фонарик.

Я остановился.

Огонёк был впереди. Метров пятьдесят. У остановки.

Мужик. Лет пятьдесят. В кожаной куртке. Курил. Ждал маршрутку.

>> Пользователь: Тарханов Игорь Владимирович.

>> Технический долг: 96,3.

>> Основные изменения: таксометр (заниженный пробег — подмена), 9 лет; путевые листы — фиктивные.

Девяносто шесть и три.

Я смотрел на него.

И левая рука — в кармане — шевельнулась.

Сама.

Я не двигал. Я стоял. А пальцы в кармане разжались. Медленно. Как будто кто-то тянул их наружу. Как будто рука хотела вылезти из кармана и пойти. К остановке. К мужику в кожаной куртке. К его плечу.

Как тянет почесать, где чешется.

Я стоял.

Пальцы шевелились.

Я сжал их. Правой рукой — через куртку. Сильно. До боли.

Боли не было. Левая не чувствовала.

Мужик докурил. Бросил окурок. Подъехала маршрутка. Он сел.

Маршрутка уехала.

Огонёк — уехал. Стал меньше. Потом — пропал. За поворотом.

Пальцы в кармане успокоились.

Я стоял на тротуаре. Минус восемь. Скользко.

Мокрый. Весь. Под курткой — футболка прилипла к спине.

Девять дней.

* * *

Я пришёл в комнату над шаурмичной в десять.

Там был только Кирилл. За ноутбуком. С графиком.

— Шесть тысяч сто, — сказал он, не оборачиваясь. — Люди. Сегодня. Больше, чем вчера. Кривая растёт.

— Хорошо.

— Отметок — девятнадцать тысяч двести. — Он повернулся. — Лёх. Я посчитал. Если так пойдёт — к тридцать первому будет тысяч пятьдесят. Отметок. Я не знаю, что это. Но растёт.

— Хорошо.

Кирилл посмотрел на меня. Внимательно. Он был стажёр. Потом был кролик-админ в Изнанке. Потом — первая линия поддержки, которая командует с пола. Он умел видеть, когда что-то не так.

— Ты мокрый, — сказал он.

— На улице скользко. Бежал.

— Ты не бежишь, — сказал Кирилл. — Ты никогда не бежишь. Ты ходишь и смотришь в телефон.

Я не ответил.

Он посмотрел на мой карман. Левый.

— Это то, что было у Аркадия Семёновича? — спросил он. Тихо.

Я вынул руку. Показал.

Кирилл смотрел. Долго.

Потом встал. Пошёл к доске. Большой, белой, расчерченной. Двенадцать направлений. «0. Еда — Ашот». Нашёл свободное место внизу.

Написал маркером:

«13. Лёха. Рука. Не оставлять одного».

Подчеркнул.

Повернулся ко мне.

— Это тикет, — сказал он. — Высший приоритет. Первая линия. — Пауза. — С сегодняшнего дня ты не ходишь один. Никуда. Даже в туалет.

— Кирилл…

— Это не обсуждается, — сказал Кирилл. — Я тебе тикет открыл. Закрою — когда закроется год.

Я посмотрел на доску. На «13». На свою руку.

>> Технический долг: 652 288,7 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> Готовность возобновления функции: 63%.

>> Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 19 204.

Шестьсот пятьдесят две.

Шестьдесят три процента.

— Записал, — сказал я.

Глава 6. Годовые отчёты

Двадцать третьего декабря долг вырос.

Первый раз за пять недель.

Я увидел это в шесть утра. Проснулся — Гоша спал в кресле у двери, в куртке, с руками на груди, как часовой. Кириллов тикет. «Не оставлять одного». Гоша вызвался первым. Сказал — «я дверь, мне не привыкать стоять у двери».

Я открыл интерфейс.

>> Технический долг: 666 194,0 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

Шестьсот шестьдесят шесть.

Вечером было шестьсот пятьдесят две.

Плюс четырнадцать тысяч. За ночь.

Я сел на диване. Смотрел на цифру. Она не стояла. Она ползла. Вверх. Медленно. Ноль-четыре. Ноль-девять. Один и две.

Как будто кто-то по всему городу, в шесть утра, садился за компьютер и делал что-то, что добавляло долг.

— Гоша, — сказал я.

Гоша открыл глаза. Сразу. Как охранник.

— Добрый день, — сказал он.

— Утро.

— Добрый день, — повторил Гоша. — Что случилось?

— Растёт.

Гоша сел прямо.

— Почему?

Я смотрел на цифру. На строку под ней.

>> За сутки: +13 905,3.

>> Основные источники роста: изменения в отчётности организаций контура (годовая отчётность за 2026 г.).

Годовая отчётность.

Гусев говорил. Две недели назад. На доске у Кирилла. «Последняя неделя декабря — годовые отчёты. Все будут рисовать. Как всегда. Долги вырастут».

Я забыл.

Нет. Не забыл. Не поверил, что это будет так много.

* * *

Гусев приехал к восьми. В комнату над шаурмичной. Без звонка. С портфелем. С подстаканником.

Сел на табуретку. Достал из портфеля лист. Положил на стол.

— Отчёт, — сказал он. — Отдел следствия. За две тысячи двадцать шестой год. Сдаётся сегодня до восемнадцати ноль-ноль. Начальнику УВД. Полковнику Черкасову.

Я посмотрел на лист.

«Раскрываемость преступлений — 87,4%».

— Это правда? — спросил я.

— Нет, — сказал Гусев. — Это то, что было в прошлом году. И в позапрошлом. И в девятнадцатом. Восемьдесят семь — это цифра, за которую не ругают. — Он постучал пальцем по листу. — Этот отчёт мне вчера принёс мой заместитель. Майор Головко. Готовый. Подписать.

— А правда — сколько?

Гусев достал из портфеля второй лист. Положил рядом.

Тот же бланк. Его почерк. Мелкий, ровный, с наклоном. Цифры — от руки.

«Раскрываемость преступлений — 41,2%».

— Сорок один, — сказал Гусев. — Я посчитал. Сам. Вчера ночью. По блокноту. По делам, которые Рябцева и Пахомов раскопали. По «отказным». По тем, что «за отсутствием». — Он смотрел на два листа. — Восемьдесят семь — это когда половину не регистрируешь, а оставшуюся — «раскрываешь» на того, кто под рукой.

— Как меня, — сказал я.

— Как тебя, — согласился Гусев. — Девять фамилий на тебя. Помнишь?

— Помню.

Гусев молчал. Смотрел на листы.

— Если сдам сорок один, — сказал он, — Черкасов меня снимет. Сегодня. Отдел — на проверку. Головко — на моё место. Головко сдаст восемьдесят семь. В следующем году.

— А если восемьдесят семь?

— Если восемьдесят семь — у меня плюс одиннадцать. — Гусев посмотрел на меня. — Ты мне сам говорил. Подпись под враньём — плюс. Я считал. С этим отчётом — шестьдесят пять. — Он помолчал. — У меня сейчас пятьдесят четыре. Я три недели в котельных уголь кидал, чтобы с девяноста одного до пятидесяти четырёх спуститься.

Я смотрел на него.

Шестьдесят лет. Без усов. В гражданском. Подполковник, который месяц назад подписал протокол признания до допроса. Который сидел и смотрел на дверь, когда сквозь неё прошёл серый человек с моим лицом. Который пришёл на следующий день с папкой двухсот одиннадцати дел.

— Николай Павлович, — сказал я. — Что вы хотите от меня?

— Ничего, — сказал Гусев. — Я тридцать восемь лет в милиции. Полиции. Я знаю, что сдам. — Он сложил первый лист пополам. Потом ещё пополам. — Я хотел, чтобы кто-то видел. Как я сдаю.

Он порвал лист с восьмидесятью семью. Аккуратно. На четыре части. Сложил в стопочку. Положил в подстаканник.

Взял второй. С сорока одним.

— Тридцать первого я ухожу на пенсию, — сказал он. — Рапорт написал вчера. Пусть Черкасов снимет меня на неделю раньше. Какая разница.

Он встал. Застегнул пальто. Взял портфель.

— Гордеев, — сказал он у двери. — Ты говорил — подпись под враньём — плюс. А подпись под правдой — что?

Я посмотрел «Логом».

>> Пользователь: Гусев Николай Павлович.

>> Технический долг: 54,2.

>> Изменение (в процессе): «Отчётность отдела — достоверная» (2026).

>> Прогноз: погашение связанных изменений (2008–2025, отчётность) — 49,1.

— Минус сорок девять, — сказал я. — Если сдадите.

Гусев остановился.

— Сорок девять, — повторил он. — За одну бумажку.

— За восемнадцать лет бумажек, — сказал я. — Вы каждый год подписывали. Каждый год — плюс три. Сейчас одна бумажка исправляет все восемнадцать.

Гусев смотрел на меня. Долго.

— Пять и одна останется, — сказал он.

— Пять и одна.

— Это что?

Я посмотрел.

— Подстаканник, — сказал я. — Мельхиоровый. Вы его в девяносто восьмом году взяли из вещдоков. Дело о краже из антикварного. Подстаканник не вернули хозяину. Сказали — утерян.

Гусев замер.

Потом медленно открыл портфель. Достал подстаканник. Посмотрел на него. На узор. На листья.

— Двадцать восемь лет, — сказал он. — Я из него чай пью. Каждый день.

— Я знаю.

— Хозяин — Рубинштейн. Яков Моисеевич. Антиквар на Курортной. — Гусев смотрел на подстаканник. — Он умер в две тысячи пятом.

— У него дочь, — сказал я. Посмотрел «Логом». — Рубинштейн Елена Яковлевна. Шестьдесят один год. Живёт на Курортной, в том же доме. Над магазином.

Гусев долго молчал.

Потом вынул из подстаканника четыре клочка бумаги. Сунул в карман. Завернул подстаканник в носовой платок. Положил обратно в портфель.

— После отчёта, — сказал он. — Сегодня. — Пауза. — Чай теперь из чего пить?

— Из кружки, — сказал Гоша. С кресла. — Как все.

* * *

Гусев ушёл.

Долг полз вверх.

>> Технический долг: 667 802,4 [заморожен].

Я смотрел и считал. Если так весь день — к вечеру плюс двадцать. Двадцать пять. Годовые отчёты сдаются до тридцатого. Каждый день — плюс двадцать. Семь дней — сто сорок тысяч.

Сто сорок тысяч — сверху.

Девять дней.

Кирилл пришёл в половине девятого. Посмотрел на цифру. На меня. Сел за ноутбук. Молча открыл график. Линия, которая неделю шла вниз, загибалась вверх. Как хоккейная клюшка.

— Сколько организаций сдают отчёт? — спросил он.

— Все, — сказал я. — Школы. Больницы. ЖЭКи. Департаменты. Полиция. Муниципальные предприятия. Автопарк. Садики. Библиотеки.

— Сколько это?

Я посмотрел. «Обзором». Не огоньки — организации. Каждая — пятно. Красное, оранжевое, жёлтое.

— Шестьсот сорок одна, — сказал я. — Муниципальных. Плюс частные — но у частных год закрывается в марте. Налоговая. Сейчас — муниципальные. Шестьсот сорок одна.

— И в каждой кто-то сидит и подписывает «восемьдесят семь», — сказал Кирилл.

— В каждой.

Кирилл смотрел на график. Потом закрыл ноутбук.

— Я не могу их всех обзвонить, — сказал он. — Шестьсот сорок одна. Это — не тикеты. Это — инцидент. Массовый. — Пауза. — Массовые инциденты закрывают не на первой линии. Массовые — сверху. Приказом.

— Сверху — это мэр, — сказал Гоша.

Кирилл посмотрел на Гошу. Гоша посмотрел на меня.

— Орлова, — сказал я.

* * *

Орловой в мэрии не было.

Секретарь сказала — в области. С утра. Вызвали. Губернатор. Вернётся завтра.

Завтра.

Вадим Сергеевич позвонил ей на мобильный. Шесть раз. Не взяла.

— Губернатор, — сказал Вадим Сергеевич. Мрачно. — Её вызвали на ковёр. Из-за пресс-конференции. Из-за детской смертности девятнадцатого года. Она призналась — а у губернатора в отчёте за девятнадцатый стоит цифра, которую она ему тогда дала. Теперь у губернатора тоже враньё. — Он потёр лоб. — Её там сейчас едят. Живьём.

— Завтра — поздно, — сказал Кирилл. — Сегодня до шести сдают триста двенадцать. Я посмотрел — по регламенту.

— Без приказа директора не будут писать правду, — сказал Вадим Сергеевич. — Я директоров знаю. Директор без приказа — как кот без миски. Сидит, ждёт.

Я смотрел в окно. На улицу. На вывеску «У Ашота».

Без приказа сверху.

А если снизу?

* * *

Мама позвонила в одиннадцать.

— Лёша, — сказала она. — Я в школе.

— В какой школе?

— В седьмой. У Лопатина. — Пауза. — Меня позвали. Учительница начальных классов — Светлана Игоревна — моя бывшая ученица. Заболела. Грипп. Подмены нет. Лопатин позвонил мне в восемь утра — Татьяна Петровна, выручайте, второй «Б», четыре урока. Я пошла.

— Мам. Тебе семьдесят.

— Шестьдесят девять, — сказала мама. — И я сорок лет вела начальные классы. Ты думаешь, я забыла, как?

Я не думал.

— Лёша, — сказала мама. — Я хочу у тебя спросить. Это важно.

— Спрашивай.

— У детей есть — это? Долг?

Я замолчал.

Я не смотрел никогда. Специально — не смотрел. Дети — это было… Я не хотел знать.

— Подожди, — сказал я.

Я закрыл глаза. «Обзор». Седьмая школа. Второй «Б». Двадцать шесть пятнышек. Маленьких. Бледных. Почти белых.

>> Пользователи (школа №7, 2 «Б»): 26.

>> Технический долг (средний): 0,08.

>> Максимальный: 0,3 (Гаврилов Артём — «Окно (класс 14) — трещина, заклеена скотчем, учитель не уведомлён»).

— Есть, — сказал я. — Маленький. Ноль-ноль-восемь. В среднем.

— Что это у них?

— Шпаргалки. Списанная домашка. Мальчик, который разбил окно мячом и заклеил скотчем, чтобы никто не узнал. — Я помолчал. — Девочка, которая сказала, что собака съела тетрадь. Собаки нет.

Мама засмеялась. Тихо.

— Ноль-ноль-восемь, — сказала она. — Двадцать шесть человек. Это два.

— Два.

— А во всей школе — восемьсот детей.

— Шестьдесят четыре. Примерно.

— А в городе?

Я посчитал.

— Детей до четырнадцати — тысяч двадцать. Тысячи полторы.

Мама молчала.

— Полторы тысячи — это мало, Лёша?

— Это мало, мам. Мне нужно шестьсот шестьдесят.

— Понятно, — сказала мама. — Я не про долг. Я про другое.

— Про что?

— Про то, что дети — это тоже люди, — сказала мама. — У них маленький долг. Но они его понимают. Лучше взрослых. Взрослый скажет — «ну, магнит, ну кому от этого плохо». А ребёнок — знает, что окно разбил. И ему стыдно. Каждый день. Он мимо окна ходит — и стыдно.

Я молчал.

— Я сейчас пойду на урок, — сказала мама. — Третий. Окружающий мир. Тема — «Как устроен город». — Пауза. — Я им расскажу. Как устроен город. Как он на самом деле устроен.

— Мам…

— Не волнуйся, — сказала мама. — Про Изнанку не буду. Про долги — буду. По-детски.

Она положила трубку.

* * *

Я поехал в школу. С Гошей — «тикет». Гоша сел на заднее сиденье «Нивы». Ремень пристегнул. Сказал — «я в машине всегда пристёгиваюсь, это правило».

Седьмая школа. Три этажа. Жёлтая. Типовая, семидесятых. На входе — охранник. Пожилой. Посмотрел на Гошу. Гоша посмотрел на него.

— Добрый день, — сказал Гоша.

— Добрый, — сказал охранник. — Коллега?

— Коллега, — сказал Гоша. — «Вертикаль».

— А, «Вертикаль». — Охранник кивнул. — Пропусти, говорит директор. Вы к Татьяне Петровне?

Второй этаж. Кабинет четырнадцать. Дверь приоткрыта.

Я встал у двери. Гоша — рядом. Мы смотрели в щель.

Мама стояла у доски. В сером костюме. В очках. С указкой. Деревянной. Где она её нашла — не знаю. Сорок лет не видел деревянных указок.

На доске — мелом — нарисован город. Дома. Квадратики. Трубы. Провода. Дорожки.

— …и вот представьте, — говорила мама, — что каждый дом держится на маленьких гвоздиках. Если один гвоздик выпал — дом стоит. Если два — стоит. А если все жильцы вытащили по гвоздику и сказали «ну, один гвоздик, кому от этого плохо» — что будет?

— Упадёт! — крикнул мальчик с первой парты. Рыжий. Веснушки.

— Упадёт, — согласилась мама. — А если каждый жилец вставит обратно один гвоздик?

— Будет стоять!

— Будет стоять, — сказала мама. — Вот. Город — это такой дом. Очень большой. И у каждого из нас есть один гвоздик. Который мы когда-то вытащили. Может, маленький. Может, совсем крошечный.

Тишина.

— Татьяна Петровна, — сказала девочка у окна. Маленькая. С косичкой. — А у вас есть гвоздик?

Мама помолчала.

— Был, — сказала она. — Я его в субботу вставила. Четырнадцать лет не вставляла. Потому что было больно. А потом вставила — и стало легче.

— Какой?

— Мой муж умер, — сказала мама. Просто. — А счёт за газ был на его имя. Я не переоформляла. Мне казалось, если переоформлю — он совсем уйдёт. А в субботу переоформила. И знаете что? Он не ушёл. Он вот здесь. — Она показала на сердце. — А гвоздик — на месте.

Тишина. Двадцать шесть восьмилетних детей молчали.

Потом рыжий мальчик с первой парты поднял руку.

— Татьяна Петровна, — сказал он. — Это я окно разбил. Мячом. В сентябре. И скотчем заклеил.

Все повернулись. На окно. На трещину. На скотч — пожелтевший, в два слоя.

Мама посмотрела на окно. Потом — на мальчика.

— Гаврилов, — сказала она. — Артём.

— Да.

— Это очень смелый гвоздик, — сказала мама. — Спасибо.

>> Пользователь: Гаврилов Артём Сергеевич.

>> Изменение «Окно (класс 14) — трещина, заклеена скотчем, учитель не уведомлён»: исправлено (признание).

>> Технический долг: 0.

>> Отметка пользователя: учтена.

Ноль-три.

Отметка.

* * *

Дальше — как плотина.

Девочка у окна — собака, которой нет. Мальчик с третьей парты — списал контрольную у соседа. Сосед — дал списать за наклейку. Двое — сломали кран в туалете и сказали, что так было. Одна девочка, тихая, на последней парте, сказала — я сказала маме, что у меня пятёрка по чтению, а у меня четыре.

Двадцать шесть детей.

Двадцать один — поднял руку.

Мама стояла у доски. Слушала каждого. Каждому говорила — «спасибо». Каждому — серьёзно. Без улыбки. Как взрослому.

Я стоял в коридоре. Смотрел в щель.

>> Отметка пользователя: учтена.

>> Отметка пользователя: учтена.

>> Отметка пользователя: учтена.

Двадцать одна отметка. За один урок. Ноль-ноль-восемь долга.

Гоша стоял рядом. Смотрел в щель. Молча.

Потом сказал. Тихо.

— Лёш. А дети считаются?

— Что?

— В отметках. — Он смотрел на детей. — Двадцать одна. Это — как двадцать одна Нина Фёдоровна? Или — меньше?

Я смотрел на интерфейс.

>> Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 22 640.

Двадцать две шестьсот сорок. Утром было двадцать две шестьсот девятнадцать.

Двадцать одна.

Одна отметка — один ребёнок. Не ноль-ноль-восемь. Одна. Как взрослый.

— Считаются, — сказал я. — Одинаково.

Гоша кивнул. Медленно.

— Значит, отметки — это не долг, — сказал он. — Это люди. Каждый — один. — Он подумал. — Как на выборах.

Я посмотрел на него.

Гоша не умеет врать. И не умеет говорить то, чего не думает. Он сказал — «как на выборах».

Я записал в блокнот Палыча. Под «Отметки — что считают?».

«Каждый — один. Ребёнок = взрослый. Как голос».

* * *

Вечер.

Гусев позвонил в половине седьмого.

— Сдал, — сказал он. — Сорок один и два. Черкасов прочитал. Посмотрел на меня. Сказал — «ты что, Николай Палыч, с ума сошёл». Я сказал — нет, товарищ полковник, наоборот. Он сказал — переделай. Я сказал — нет. — Пауза. — Он сказал — тогда пиши рапорт. Я сказал — уже написал, вчера. Положил на стол. Он прочитал. Подписал. С сегодняшнего дня.

— С сегодняшнего?

— С сегодняшнего, — сказал Гусев. — Я — пенсионер. Неделю раньше.

Я посмотрел «Логом».

>> Пользователь: Гусев Николай Павлович.

>> Технический долг: 5,1.

>> Отметка пользователя: учтена.

Пять и один.

— Николай Павлович, — сказал я. — Подстаканник.

— Я стою у двери, — сказал Гусев. — Курортная, девять. Над антикварным. Третий раз звоню. Не открывают.

— Подождите.

— Жду.

Через пять минут — снова звонок.

— Открыла, — сказал Гусев. Голос другой. — Елена Яковлевна. Посмотрела на подстаканник. Заплакала. Сказала — папин, он из него чай пил, я думала — украли. Я сказал — украли. Я. Двадцать восемь лет назад. Простите. — Пауза. — Она пригласила на чай. Сижу. Пью. Из кружки.

>> Пользователь: Гусев Николай Павлович.

>> Технический долг: 0.

Ноль.

Подполковник Гусев. Шестьдесят лет. Тридцать восемь лет в полиции. Пенсионер с сегодняшнего дня.

Ноль.

* * *

>> Технический долг: 659 880,3 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> За сутки: +7 591,6.

>> Готовность возобновления функции: 67%.

>> Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 24 118.

Плюс семь с половиной.

Отчёты добавили двадцать одну тысячу. Город убрал четырнадцать. Разница — семь. Вверх.

Первый день — вверх.

Кирилл смотрел на график. На хоккейную клюшку.

— Завтра сдают ещё сто девяносто, — сказал он. — Послезавтра — сто сорок.

— Знаю.

— Без приказа — не остановить.

— Знаю.

Я посмотрел на левую руку. Белая — до середины предплечья. Под свитером не видно. Но я знал.

Шестьдесят семь процентов.

Гоша сидел в кресле у двери. Не спал. Смотрел на меня.

— Лёш, — сказал он. — Завтра Орлова вернётся.

— Вернётся.

— Ты к ней пойдёшь?

— Пойду.

— Я с тобой, — сказал Гоша. — Тикет.

Он закрыл глаза. Скрестил руки на груди. Как часовой.

Через минуту — спал.

Я сидел и смотрел на блокнот Палыча. На строчку.

«Каждый — один. Как голос».

Голос — за что?

Глава 7. Мэр

Валентина Сергеевна Орлова вернулась из области в семь утра двадцать четвёртого декабря.

В семь двадцать она была в кабинете.

В семь двадцать пять — мы.

Секретарь, Людмила Борисовна, пыталась нас остановить. Встала в дверях. Пятьдесят лет, начёс, кардиган с брошкой.

— Валентина Сергеевна не принимает. Она только с дороги. Она не спала.

— Пусть войдут, — сказала Орлова. Изнутри. Из-за двери. — Люда. Пусть войдут. И кофе. Пять.

— Нас четверо, — сказал Гоша.

— Пятый — мне, — сказала Орлова. — Двойной.

* * *

Кабинет мэра.

Я был здесь второй раз в жизни. В проде. И сто раз — в Изнанке. Тот же кабинет. Тот же стол — длинный, полированный, под стеклом. Те же шторы. Тот же фикус на подоконнике. В Изнанке за этим столом сидел Олег Валентинович. Пил чай из кружки «Лучшему дедушке». Улыбался. И строил Откат.

Здесь — Орлова.

Пятьдесят восемь лет. Очки в красной оправе. Короткие седые волосы. Тёмно-синий костюм — помятый, видно, что в нём спала в машине. Глаза — красные.

Она сидела за столом. Перед ней — папка. Толстая. С гербом области.

— Садитесь, — сказала она.

Мы сели. Я, Гоша, Вадим Сергеевич, Денис. Аркадий Семёнович остался в подвале — сказал, «мэры — это не моё, я с ними в две тысячи первом наговорился».

Орлова смотрела на нас. По очереди. Задержалась на мне. На пряди. Потом — на моей левой руке. Я держал её на колене. Под столом. Она всё равно посмотрела. Как будто видела сквозь стол.

— Губернатор, — сказала она. — Восемь часов. Вчера. С двух дня до десяти вечера. В приёмной — четыре. В кабинете — четыре. — Она сняла очки. Потёрла глаза. — Хотите знать, что он сказал?

— Хотим, — сказал Гоша.

Орлова посмотрела на него.

— Вы — тот, с радио, — сказала она. — «Почините одно».

— Добрый день, — сказал Гоша.

— Добрый. — Орлова надела очки. — Он сказал, что я сорвала сводную отчётность области за девятнадцатый год. Что из-за моего признания у области теперь — неверная цифра младенческой смертности. Что Москва уже звонила. Что областной Минздрав пересчитывает три года. Что если я не сделаю заявление, что меня «неправильно поняли», — он внесёт в думу вопрос о моём отстранении. — Пауза. — А ещё он сказал, что в декабре по городу ходят слухи. Секта. Какие-то люди по радио призывают снимать счётчики и отзывать справки. Что в некоторых школах учителя заставляют детей каяться. Что это — дестабилизация. — Она посмотрела на Гошу. — Ваше «почините одно» дошло до губернатора, Георгий.

— Это хорошо? — спросил Гоша.

— Это значит, что оно работает, — сказала Орлова. — Губернатор не реагирует на то, что не работает.

* * *

Людмила Борисовна принесла кофе. Пять чашек. Орлова выпила свой залпом. Двойной. Не поморщилась.

— Теперь вы, — сказала она. — Зачем пришли в семь утра?

Я сказал.

Про годовые отчёты. Про шестьсот сорок одну организацию. Про плюс двадцать тысяч в день. Про то, что каждый директор сидит и подписывает «восемьдесят семь», потому что «восемьдесят семь» — это цифра, за которую не ругают.

Про то, что без приказа сверху — никто не напишет правду.

Орлова слушала. Не перебивала.

Когда я закончил, она долго молчала.

— Гордеев, — сказала она. — Вы просите меня издать распоряжение, по которому все муниципальные учреждения города сдадут годовую отчётность с реальными цифрами.

— Да.

— Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. — Она встала. Подошла к окну. К фикусу. — Это значит, что в сводном отчёте города за двадцать шестой год будет написано: школы выполнили план по успеваемости на шестьдесят процентов, а не на девяносто восемь. Больница — снизила показатели. ЖКХ — сорвало подготовку к зиме. Полиция — раскрывает сорок процентов. — Она смотрела в окно. — Это значит, что я, мэр, за второй срок развалила город. По цифрам. Это значит, что город не получит областных дотаций на двадцать седьмой год — их дают тем, у кого «положительная динамика». Это значит, что губернатор меня не просто отстранит. Это значит, что меня посадят. За «халатность».

Тишина.

— А на самом деле? — сказал Гоша.

Орлова обернулась.

— Что?

— На самом деле — город развалился? — спросил Гоша. — За ваш второй срок?

Орлова смотрела на него.

— Нет, — сказала она. Медленно. — Он развалился раньше. Он всегда был развален. Я его не развалила. Я его — держала. На отчётах. На «восемьдесят семь». — Она помолчала. — Все держали. До меня — Дорофеев. До Дорофеева — Кривошеев. Все. Двадцать пять лет город держится на цифрах, за которые не ругают.

— Как на костылях, — сказал Денис.

Орлова посмотрела на него.

— Вы — Стрельников, — сказала она. — Сто восемь актов.

— Я, — сказал Денис.

— Вы признались. Прокуратуре. У вас подписка.

— У меня подписка.

— Вас посадят?

— Может быть, — сказал Денис. — Адвокат говорит — условно. Если отработаю. Я отрабатываю. — Пауза. — Валентина Сергеевна. Я двенадцать лет подписывал акты, за которые не ругают. Это было удобно. Это было — легко. Знаете, как стало, когда я перестал?

— Как?

— Тяжело, — сказал Денис. — Очень. Но я сплю. Первый раз за двенадцать лет — сплю.

* * *

Орлова вернулась к столу. Села.

Открыла областную папку. Посмотрела. Закрыла.

— Сколько? — спросила она меня.

— Что?

— Вы видите долги. — Она смотрела на меня. Прямо. — Мне ещё на пресс-конференции показалось. Вы смотрели на меня — и как будто читали. Сколько у меня сейчас?

Я посмотрел.

>> Пользователь: Орлова Валентина Сергеевна.

>> Технический долг: 39,7.

>> Основные изменения: акты приёмки работ по ЕГИС «Город» (2019–2026, подпись); сводная отчётность города (2021–2026, подпись).

— Тридцать девять и семь, — сказал я.

— Это много?

— Порог — сто.

— Что будет, если сто?

Я помолчал.

— Сейчас — ничего, — сказал я. — Тридцать первого — если я не успею — все, у кого больше ста, исчезнут. Разом. Их забудут. Все, кроме меня.

Орлова не дрогнула. Мэр. Второй срок.

— Сколько таких в городе? — спросила она.

Я закрыл глаза. «Обзор».

— Выше девяноста — двести тридцать восемь, — сказал я. — Выше ста… сейчас — ни одного. Взыскание приостановлено. Но долги растут. Отчёты. Тридцать первого будет… — Я посчитал. — Человек четыреста. Может, шестьсот.

— Шестьсот, — сказала Орлова.

— Директора, — сказал я. — Главбухи. Завучи. Начальники отделов. Те, кто подписывает годовые отчёты. Каждый год. Двадцать лет.

Орлова смотрела на меня.

— И я, — сказала она. — Если подпишу сводный.

— Если подпишете сводный с «восемьдесят семь» — у вас будет пятьдесят один. Не сто. — Я помолчал. — Но шестьсот других — сто.

Орлова долго молчала.

Потом сняла очки. Положила на стол. На областную папку.

— Люда, — сказала она. Громко. Не повышая голоса. Как говорят люди, которые двадцать лет говорят с секретарями через закрытую дверь.

Дверь открылась.

— Да, Валентина Сергеевна.

— Юриста. Шамсутдинова. Сейчас. И — бланк распоряжения.

* * *

Распоряжение мэра города номер четыреста двенадцать от двадцать четвёртого декабря две тысячи двадцать шестого года.

Я видел, как его писали. Юрист Шамсутдинов — молодой, худой, в очках, нервный — сидел за приставным столом и печатал на ноутбуке. Орлова диктовала. Ходила по кабинету. От окна к двери. От двери к окну.

— Пункт первый. Руководителям муниципальных учреждений и предприятий города — представить годовую отчётность за две тысячи двадцать шестой год, отражающую фактическое состояние дел. Запятая. Без корректировки показателей под плановые значения.

Шамсутдинов печатал.

— Пункт второй. Руководителям, ранее представившим отчётность за двадцать шестой год, — в срок до двадцать девятого декабря — представить уточнённую отчётность.

— Валентина Сергеевна, — сказал Шамсутдинов. Не поднимая головы. — Это незаконно. Уточнённая отчётность…

— Это законно, — сказала Орлова. — Отчётность сдаётся мне. Я её принимаю. Я могу попросить уточнить. Пиши.

Шамсутдинов писал.

— Пункт третий. Руководители, представившие достоверную отчётность, — не подлежат дисциплинарной ответственности за расхождение с ранее представленными данными. Запятая. В том числе за прошлые периоды.

— Валентина Сергеевна, это…

— Амнистия, — сказала Орлова. — Да. Пиши.

— Это превышение полномочий.

— Тогда пусть губернатор меня за это и отстранит, — сказала Орлова. — За это — не стыдно. Пиши.

Шамсутдинов посмотрел на неё. Долго. Потом — на меня. Потом — опять на экран.

Напечатал.

— Пункт четвёртый, — сказала Орлова. Остановилась у окна. Положила руку на горшок с фикусом. — Персональную ответственность за достоверность сводной отчётности города оставляю за собой.

Тишина.

— Подпись, — сказала она.

Шамсутдинов распечатал. Орлова села за стол. Взяла ручку. Подписала.

Не дрогнула.

>> Пользователь: Орлова Валентина Сергеевна.

>> Изменение (в процессе): «Распоряжение № 412 — отчётность достоверная».

>> Технический долг: 39,7.

Не изменился. Пока.

— Люда, — сказала Орлова. — Разослать. Всем. По электронке и курьером. До одиннадцати.

— Курьером — до одиннадцати не успеем, — сказала Людмила Борисовна. — Шестьсот сорок адресов.

— Успеете, — сказал я. И набрал Нику.

* * *

Ника подняла сорок курьеров за полчаса.

Не своих — своих было двадцать. Ещё двадцать — из «Яндекса», из «Деливери», из двух пиццерий. Ника позвонила каждому. Сказала — «распоряжение мэра, бесплатно, до одиннадцати, Ашот покормит». Сорок курьеров сказали «да».

В девять тридцать у мэрии стояли сорок велосипедов, восемь самокатов и одна «Нива».

Людмила Борисовна печатала. Четыре принтера. Юрист Шамсутдинов ставил печать — одну за другой. Гоша раскладывал по стопкам — по районам. Ника раздавала.

— Школы — Ленинский район, — говорила она. — Двадцать три адреса. Ты, ты, ты. Больница, поликлиники, роддом — Кировский. Ты. ЖЭКи — все. Восемь человек. Садики — шестьдесят два адреса. Это много. Десять человек. Вы — садики.

Курьеры брали стопки. Уезжали. По снегу. По льду. Минус пять.

К одиннадцати — ни одного адреса не осталось.

* * *

К обеду в мэрию начали звонить.

Людмила Борисовна сидела у телефона. Записывала. Я стоял рядом. Смотрел в её блокнот.

«Школа № 3 — директор спрашивает, это шутка?»

«МУП «Водоканал» — главбух плачет. Говорит — спасибо».

«Детский сад № 41 — заведующая говорит — у нас три года нет медсестры, а в отчёте есть. Можно написать, что нет?»

«Автопарк — директор говорит — у нас восемь автобусов вместо двадцати трёх, а в отчёте — двадцать три. Можно написать восемь?»

«Библиотека имени Лермонтова — заведующая спрашивает — а книги, которые украли в девяностых, тоже можно списать?»

— Можно, — говорила Людмила Борисовна. В трубку. Каждому. — Можно. Распоряжение. Да. Пункт третий. Да. Амнистия. Да. — Она подняла глаза на меня. — Я тридцать лет здесь работаю. Тридцать лет мне звонят, чтобы спросить — «можно написать, что всё хорошо?». Первый раз звонят, чтобы спросить — «можно написать, что плохо?».

Я смотрел «Обзором».

Пятна. Шестьсот сорок одно. Красные, оранжевые, жёлтые.

Одно бледнело. Потом второе. Потом — десятое.

Как будто кто-то по всему городу выключал фонарики.

>> Изменение «Годовая отчётность за 2026 г. (МБОУ СОШ № 3)»: исправлено (уточнённая отчётность).

>> Технический долг изменения (31,7) — погашен.

>> Пользователь: Абрамова Е. С. (директор). Отметка учтена.

>> Пользователь: Кравец Н. Н. (зам. директора). Отметка учтена.

>> Пользователь: Литвин О. А. (главный бухгалтер). Отметка учтена.

Три отметки. Одна бумажка.

>> Изменение «Годовая отчётность за 2026 г. (МУП «Автопарк»)»: исправлено.

>> Технический долг изменения (88,4) — погашен.

Восемьдесят восемь. Восемь автобусов вместо двадцати трёх. Фёдор Ильич знал. Двадцать лет знал.

* * *

В три часа позвонил губернатор.

Орлова сидела в кабинете. Я — в приёмной. Дверь была приоткрыта.

Губернатор говорил громко. Через трубку было слышно. Не слова — тон.

Орлова слушала. Не перебивала. Две минуты. Три. Пять.

Потом сказала.

— Сергей Владимирович. Я вас услышала. — Пауза. — Нет. Не отменю. — Пауза. — Да, понимаю. — Пауза. — Сергей Владимирович, я вам скажу одну вещь, и больше мы к этому разговору не вернёмся. Тридцать первого декабря, в последний рабочий день года, я подпишу сводный отчёт города. С настоящими цифрами. И акт приёмки новой городской системы. Которую строит человек, которого двадцать пять лет считали мёртвым. После этого я напишу заявление об отставке. Сама. Вам не придётся вносить вопрос в думу.

Тишина в трубке.

— Нет, — сказала Орлова. — Я не шучу. Я тридцать лет на госслужбе. Я ни разу не шутила с губернатором. — Пауза. — До тридцать первого я — мэр. Распоряжение — подписано. Всего доброго, Сергей Владимирович.

Она положила трубку.

Сидела. Смотрела на телефон.

Потом сняла очки. Положила на стол.

Закрыла лицо руками.

Я стоял в приёмной. Не входил.

Людмила Борисовна рядом со мной перестала печатать. Смотрела на приоткрытую дверь.

— Тридцать лет, — сказала она. Тихо. — Я её такой ни разу не видела.

— Какой?

— Свободной, — сказала Людмила Борисовна.

* * *

>> Пользователь: Орлова Валентина Сергеевна.

>> Изменение «Распоряжение № 412 — отчётность достоверная»: применено.

>> Связанные изменения (сводная отчётность города 2021–2025, подпись) — исправление в процессе (уточнение показателей).

>> Технический долг: 39,7 → 14,2.

>> Отметка пользователя: учтена.

Четырнадцать.

Орлова сидела в кабинете. Без очков. Смотрела на фикус.

Я вошёл. Тихо.

Она не повернулась.

— Гордеев, — сказала она. — Этот фикус. Его здесь поставил Кривошеев. В две тысячи первом. Я его каждое утро поливаю. Восемь лет. — Пауза. — Мне говорили — его поставили в память о каком-то сотруднике. Который погиб. При пожаре. Я не знаю, о ком.

Я посмотрел на фикус.

Тот же. Тот же, что в Изнанке. В кабинете Олега Валентиновича. Олег его поливал из кружки «Лучшему дедушке». Каждый день. Двадцать пять лет.

— О Стрельникове, — сказал я. — Олег Валентинович. Его сын — Денис. Который сидел у вас сегодня. Сто восемь актов.

Орлова повернулась.

— Его отец?

— Его отец. Фикус стоял у него в кабинете. В отделе информатизации. На первом этаже. После пожара — перенесли сюда.

Орлова долго смотрела на фикус.

— Я его восемь лет поливаю, — сказала она. — И не знала — чей.

— Теперь знаете.

— Теперь знаю. — Она встала. Подошла к окну. Тронула лист. — Я его отдам Денису. Тридцать первого. Когда уйду.

— Он не возьмёт, — сказал я. — Он скажет — пусть стоит. До тридцать первого. Если отец вернётся — сам заберёт.

Орлова посмотрела на меня.

— Вернётся? — сказала она. — Мёртвый?

— Он не мёртвый, — сказал я. — Он — в архиве. У меня. Как тридцать четыре человека из нашего города. Как двести сорок семь — из другого. Тридцать первого, в полночь, если долг будет ноль, — они вернутся.

Орлова не ответила.

Она стояла у окна. Мэр. Второй срок. Без очков. Шестьдесят — нет, пятьдесят восемь лет.

— Сколько осталось? — спросила она.

Я посмотрел.

>> Технический долг: 631 447,9 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> Готовность возобновления функции: 71%.

>> Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 28 806.

— Шестьсот тридцать одна тысяча, — сказал я. — Семь дней.

— Сегодня — сколько убрали?

— Двадцать восемь тысяч. Ваше распоряжение. За полдня.

Орлова кивнула. Медленно.

— Значит, завтра — ещё, — сказала она. — Остальные отчёты. Все ещё не уточнили. — Она повернулась ко мне. — Гордеев. Вы мне сказали — тридцать первого исчезнут шестьсот человек. Если не успеете.

— Да.

— А если успеете — вернутся тридцать четыре.

— Двести восемьдесят один, — сказал я. — Всего.

— И среди них — Стрельников. Отец.

— Да.

Орлова посмотрела на фикус. Потом — на меня.

— Тогда успейте, — сказала она. — Я хочу отдать ему цветок лично.

Глава 8. Кого ждут

Нина Фёдоровна пришла к Ашоту в шесть вечера.

Не одна.

Я стоял у окна наверху. Видел, как она идёт по улице. Маленькая, в пальто с меховым воротником, в вязаной шапке. С большой сумкой — клетчатой, челночной, с которыми в девяностые ездили в Турцию. За ней — ещё трое. Женщина с девочкой за руку. Мужчина — высокий, бородатый, в кожанке. Ещё женщина — молодая, с коляской.

Они вошли в шаурмичную. Колокольчик над дверью звякнул.

Я спустился.

* * *

— Алёша, — сказала Нина Фёдоровна. — Я их привела.

Она стояла у стойки. Ашот — за стойкой. В фартуке. С ножом. Замер.

— Я сегодня весь день звонила, — сказала Нина Фёдоровна. — По твоему списку. Который ты мне тогда дал. Помнишь? Тридцать четыре фамилии. Телефоны. Я сказала — я потом позвоню. Не позвонила. Стыдно было. — Она поставила сумку на пол. — А сегодня утром проснулась — и позвонила. Всем. Тридцати четырём.

— Нина Фёдоровна…

— Двадцать один ответил, — сказала она. — Восемь не взяли трубку. Пять — номер не существует. — Пауза. — Из двадцати одного — двенадцать сказали «вы ошиблись». Девять — сказали «приду».

Она обернулась. На тех, кто стоял за ней.

— Это Ольга, — сказала она. — Дьяченко. И Катенька.

Ольга. Тридцать с небольшим. Тёмные волосы под капюшоном. Лицо — как будто она не спала месяц. Катя — семь лет, в розовом комбинезоне, с рюкзаком в виде совы.

— Магомед, — сказала Нина Фёдоровна. — Гаджиев.

Высокий, бородатый. Кивнул. Не сказал ничего.

— И Света. Ким.

Молодая. С коляской. В коляске — спит ребёнок. Год. В шапке с ушками.

— Остальные — подойдут, — сказала Нина Фёдоровна. — Ромыч обещал. И Наташа Лукина. И Елена — она из Ростова приехала. Дочь… — Она запнулась. — Чья-то дочь. Она не помнит чья. Ты ей сказал — Мухаметова. Регина.

— Помню, — сказал я.

* * *

Ашот закрыл шаурмичную.

Перевернул табличку на «Закрыто». Сдвинул столы. Поставил чайник — большой, алюминиевый, на газовую плиту. Данину. Вынул из холодильника всё, что было. Лаваш. Мясо. Овощи. Соленья. Сыр.

— Ешьте, — сказал он. — Это не обсуждается.

Они сели. Нина Фёдоровна, Ольга с Катей, Магомед, Света с коляской. Через полчаса пришёл Ромыч — в куртке с логотипом радио, с термосом. Потом Наталья Лукина — худая, в очках, с пакетом. Потом — Елена из Ростова, лет сорока, в дорогом пальто, с красными глазами. Потом — пожилая женщина с палкой и фотографией в рамке. Мать Тарасова. Восемьдесят лет. Её привёз внук.

Девять человек.

И каждый — с чем-то в руках.

* * *

Нина Фёдоровна открыла клетчатую сумку. Достала куртку. Синюю. С надписью на спине — «ЭЛЕКТРОМОНТАЖ». Положила на стол.

— Валерина, — сказала она. — Я не помню его. Я помню, что я вдова с девяносто восьмого. А куртка — Валерина. Ты сказал. — Она погладила куртку. — Я ей верю. Куртке. Больше, чем себе.

Ромыч положил рядом перчатки. Рабочие. Сорок шестой размер.

Наталья Лукина — мужскую куртку. Серую. С пятнами мазута на рукаве.

Магомед вынул из кармана телефон. Старый. Кнопочный. Положил на стол. Включил. Открыл контакты. Повернул экран.

«Ахмед брат».

— Я не знаю, кто это, — сказал Магомед. Тихо. С акцентом. — У меня нет брата. Я один у матери. Но мать… — Он помолчал. — Мать каждую пятницу накрывает на двоих. Говорит — для гостя. Какой гость — не говорит. Сама не знает.

Света Ким — ничего не положила. Просто сидела. Качала коляску. Потом сказала:

— У сына в комнате — фотография. На стене. Я, он и мужчина. Я не знаю, кто это. Сын, когда смотрит на фотографию, говорит — «па». Ему год. Он больше ничего не говорит. Только «ма» и «па». А «па» — только на фотографию.

Ольга Дьяченко молчала. Держала Катю на коленях.

Катя смотрела на стол. На куртки. На перчатки. На телефон.

— Мама, — сказала она. Громко. На всю шаурмичную. — А почему тут все папины вещи?

Тишина.

— Это не папины, Катюша, — сказала Ольга. — Это — чужие.

— Нет, — сказала Катя. — Как папины. Папа тоже так куртку клал. На стол. Когда с работы приходил. — Она посмотрела на мать. — Ты забыла?

Ольга не ответила.

Я помнил. Из Изнанки — нет. Из архива. Дьяченко, Юрий Сергеевич. Начальник смены котельной номер четыре. Двести семьдесят седьмая запись. «Дети же. Мороз». Дети его помнили. Катя и Ваня. Одни во всём городе — помнили. Почему — я так и не понял. Данила сказал — у детей память по-другому записана. Не в базе. В чём-то другом.

— Катя, — сказал я. — Ты папу помнишь?

— Конечно, — сказала Катя. — Он в котельной работает. Он ушёл на смену. Когда было холодно. И не пришёл. — Она посмотрела на меня. Серьёзно. — Мама говорит — у меня не было папы. А Ваня говорит — был. Ваня старший. Ему десять. Он знает.

— Ваня прав, — сказал я.

* * *

Ашот поставил чай. Сел за стойку. Взял нож — машинально. Положил.

Я сел напротив них. На табуретку. Посмотрел на стол. На вещи.

Куртка. Перчатки. Куртка. Телефон. И фотография в рамке — мать Тарасова поставила её последней. Молодой мужчина. В каске. На фоне строящегося дома. Улыбается.

— Это Серёжа, — сказала она. Восемьдесят лет. Твёрдым голосом. — Я знаю. Я — мать. Мне говорят — у вас не было сына. Внук говорит — бабушка, у тебя дочь, моя мама. Одна. Я говорю — Серёжа был. Он прораб. Он дома строил. — Она смотрела на меня. — Скажи им. Ты знаешь.

Я снял счёты с шеи. Положил на стол. Рядом с курткой.

— Тарасов Сергей Николаевич, — сказал я. — Прораб. Строительная компания «Кавказстрой». Сорок четыре года. Взыскан девятого декабря. В девять утра. На объекте на Кирова. Перед бетонированием перекрытия.

— Видишь, — сказала мать Тарасова. Внуку. Не мне. — Видишь.

Внук — лет двадцать, в пуховике — смотрел на меня. Белый.

— Он мой дядя? — спросил он.

— Твой дядя, — сказал я. — Он тебя учил на велосипеде. На Курортной. Тебе было шесть.

Внук молчал. Потом сказал:

— Я думал — меня отец учил.

— Отец уехал, когда тебе было три, — сказала мать Тарасова. Тихо. — Мне тоже казалось — ты сам научился. А теперь — вспоминаю. Кто-то держал за седло. Бежал рядом. Большой.

* * *

Дальше — по кругу.

Я рассказывал. Каждому. Про каждого.

Валера Сорокин — электрик, жучки, дверь в подвал, куртка, «Нинке». Михалыч Глухов — хомуты, кепка «Водоканал», кот Хомут. Ахмед Гаджиев — электромонтёр подстанции на Кирова, брат, «мать накрывает на двоих — это для него». Ким — сварщик, горелка на снегу, «па» на фотографии. Лукин — автобаза, куртка в прихожей. Беляев — антенны, перчатки. Мухаметова — справки медосмотра, дочь в Ростове, «почему я плачу».

Дьяченко — котельная, «дети же, мороз».

Ольга слушала. Не плакала. Держала Катю.

Когда я закончил про Дьяченко — она встала. Посадила Катю на стул. Подошла к окну. Стояла спиной.

Потом сказала. Не оборачиваясь.

— У меня в шкафу — мужская рубашка. Одна. Белая. Выглаженная. Я её глажу каждую неделю. Не знаю зачем. — Пауза. — Я думала — я сошла с ума.

— Вы не сошли, — сказал я.

— Я знаю, — сказала Ольга. — Теперь — знаю.

Она обернулась.

— Что надо делать? — спросила она. — Чтобы вернулся.

* * *

Я сказал.

Тридцать первое. Полночь. Долг — ноль. Архив раскроется. Все вернутся. По месту. Где их взяли.

И — «почините одно». Каждый. Своё.

— Это мало, — сказал Магомед. — Одно.

— Это немного, — сказал я. — Но если каждый в городе — это сто двадцать семь тысяч.

— У меня — что? — спросил Магомед.

Я посмотрел.

>> Пользователь: Гаджиев Магомед Ахмедович.

>> Технический долг: 4,8.

>> Изменение: «Справка о составе семьи (для субсидии) — один член семьи (фактически: мать, проживает совместно)» (2022).

— Справка, — сказал я. — На субсидию. Вы написали, что живёте один. А с вами — мать.

Магомед помолчал.

— Мать прописана в Махачкале, — сказал он. — Живёт со мной. Если написать — субсидию урежут. Мать лекарства пьёт.

— Я знаю.

— И ты говоришь — переписать.

— Я ничего не говорю, — сказал я. — Я вижу. Говорить — не мне.

Магомед долго смотрел на телефон. На «Ахмед брат».

— Ахмед бы переписал, — сказал он. — Наверное. Я его не помню. Но мать говорит — гость пятничный был честный. Всегда честный. — Он убрал телефон. — Завтра пойду. В соцзащиту. Перепишу.

* * *

К восьми вечера у Ашота было тридцать человек.

Не девять. Тридцать.

Я не понял сначала, откуда. Потом понял. Дашка. Она сидела в углу с двумя телефонами. С шести вечера. Выкладывала. Без фото — люди не разрешили. Просто текст.

«У Ашота сейчас сидят люди, которые ждут. Они не помнят, кого. Но у них остались вещи. Куртки. Перчатки. Рубашки. Если у вас дома есть вещь, которую вы не помните, откуда она, — приходите. Здесь вам скажут, чья».

Пришли.

Женщина с мужскими часами. Старик с детским ботинком. Девушка с гитарой — «я не играю на гитаре, а она у меня в шкафу». Мужчина с ключами от неизвестной машины.

Я смотрел каждому в лицо. Смотрел в архив.

Не каждый.

У женщины с часами — да. Двести шестьдесят четвёртая. Муж. Курьер-экспедитор, фура, фальшивые путевые листы. У старика с ботинком — нет. Ботинок — внука. Внук жив. Внук в Москве. Ботинок — просто память. Старик заплакал — от облегчения. У девушки с гитарой — нет. Гитара — бывшего парня. Бросил её два года назад. Просто забыл гитару. Девушка сказала «вот сволочь» и ушла. Довольная.

У мужчины с ключами — да. Двести пятьдесят девятая. Брат. Таксист. Перебитый номер на машине.

Ника сидела рядом со мной. С тетрадью. Третьей — «Архив». Записывала. Номер. Имя. Кто ждёт. Что принёс.

Через час у нас было семнадцать записей.

Семнадцать из тридцати четырёх. Половина.

* * *

В девять пришла Рябцева.

С папкой. Толстой. Серой. С грифом «Розыскные дела. Архив».

Положила на стойку. Перед Ашотом. Перед счётами.

— Без вести пропавшие, — сказала она. — По городу. С две тысячи первого года. Я подняла. Все.

— Сколько? — спросил я.

— Четыреста двенадцать, — сказала Рябцева. — Из них нашли — живыми или мёртвыми — сто семьдесят три. Остальные двести тридцать девять — не нашли. Никогда.

Двести тридцать девять.

Я смотрел на папку. Считал.

У меня в архиве — двести сорок семь. Из Изнанки. Палыч — из Горного, это другой район, он не в городской папке. Олег — официально погиб при пожаре, его не искали. Ещё несколько — приезжие, командировочные, те, кого искали в других городах.

— Анна Сергеевна, — сказал я. — Двести тридцать девять плюс те, кого искали не здесь…

— Я посчитала, — сказала Рябцева. Медленно. Глядя на меня. — Я позвонила в Горный, в Пятигорск, в Минводы. Ещё шесть. Плюс два — пожар в мэрии, тела не нашли. Один из них сидит у тебя в подвале. — Она помолчала. — Двести сорок шесть, Гордеев. Плюс-минус один, которого я ещё не нашла. Как у тебя в архиве. Из той… — она понизила голос, — из Изнанки.

— Сходится, — сказал я.

— Сходится, — сказала Рябцева.

Тишина.

Шаурмичная — тридцать человек — вдруг стала тихой.

Нина Фёдоровна смотрела на папку. Ольга. Магомед. Мать Тарасова.

— Это — другие, — сказал я. Тихо. — Это не взысканные. Это — пропавшие. Их не забыли. Их помнят. Их искали. — Я посмотрел на Рябцеву. — Их ждут.

— Их ждут, — согласилась Рябцева. — Четыреста двенадцать заявлений. Сто семьдесят три закрыты. Двести тридцать девять — открыты. Двадцать пять лет. Каждый год кто-то приходит. Спрашивает. — Она открыла папку. Первое дело. — Ковальчук Мария Ивановна. Девяносто шесть лет. Внук — Ковальчук Андрей. Пропал в две тысячи третьем. Двадцать лет. Каждый год, четырнадцатого марта, она приходит в отдел. Сама. С палочкой. Спрашивает. Ей говорят — ищем.

— Двадцать три, — сказал я.

— Что?

— Двадцать три года. С третьего. — Я открыл архив. Нашёл. Не искал — само. — Ковальчук Андрей Сергеевич. Запись тридцать восемь. Изнанка. Взыскан в девятом году. До этого — шесть лет в Изнанке. Работал на станции. Встречал поезда. Которые не приходили.

Рябцева смотрела на меня.

— Он жив? — спросила она.

— Он в архиве.

— Это — жив?

— Это — ждёт, — сказал я. — Как они. — Я кивнул на зал. На тридцать человек с куртками и перчатками.

* * *

К одиннадцати ночи у Ашота было пятьдесят человек.

Рябцева позвонила семнадцати семьям из розыскных. Пятнадцать — приехали. Ночью. В снег. Двое — нет: одна мать умерла, один отец — в доме престарелых, не встаёт.

Пятнадцать семей. Двадцать пять лет — ждали.

Им не надо было объяснять. Им не надо было говорить про куртки, про «вы не помните». Они помнили. Они помнили лучше всех. Они двадцать пять лет помнили каждый день.

Я сидел за стойкой. Со счётами. Как Палыч.

Ко мне подходили. По одному. Называли имя. Год.

Я открывал архив. Читал. Тихо. Только им.

Не всё. Не последние слова — не сейчас. Только — где был. Что делал. Сколько.

«Ваш сын работал на станции. Шесть лет. Встречал поезда».

«Ваша дочь — в библиотеке. Расставляла книги. Двенадцать лет. Каждую ночь они откатывались, а она расставляла снова».

«Ваш муж чинил крыши. Восемь лет. Ему всегда было где спать — у него был ключ от чердака».

Они слушали. Кивали. Некоторые плакали. Некоторые — нет.

Одна женщина — шестьдесят, седая, в пуховике — выслушала про сына. Он был грузчиком на рынке. Девять лет. Потом — взыскан. Она выслушала. Кивнула. Сказала:

— Он всегда был сильный.

И пошла к выходу.

У двери обернулась.

— У меня один гвоздик, — сказала она. — Я его двадцать лет держу. Я его сейчас вставлю.

Она ушла.

Через сорок минут:

>> Пользователь: Ефимова Валентина Андреевна.

>> Изменение: «Заявление о розыске — отозвано не было; пособие по потере кормильца (на сына, без признания смерти) — получение при отсутствии оснований» (2008).

>> Добровольное исправление: заявление об отказе от выплат — подано (электронно).

>> Технический долг изменения (11,4) — погашен.

>> Отметка пользователя: учтена.

Одиннадцать. Двадцать лет пособия. За сына, который не умер. За сына, который был в архиве.

Она сказала — «я его сейчас вставлю». В полночь. Из дома. Электронно.

* * *

После полуночи люди начали расходиться.

Нина Фёдоровна уходила последней из первой девятки. Задержалась у двери. Посмотрела на стол.

Куртки, перчатки, телефон, фотография. Никто не забрал.

— Ашот, — сказала она. — Пусть полежат.

— Пусть, — сказал Ашот.

— До тридцать первого.

— До тридцать первого, — сказал Ашот. — Я наверх отнесу. На полку. Чтобы не испачкались.

Нина Фёдоровна кивнула. Застегнула пальто. Вышла.

Ашот собрал вещи. Аккуратно. Куртку Валеры. Перчатки Беляева. Куртку Лукина. Телефон Магомеда — Магомед оставил, сказал «пусть тут будет, у брата». Фотографию Тарасова — мать Тарасова не отдала, забрала с собой, но потом вернулась и поставила на стойку, сказала «пусть он тут посмотрит, как вы работаете».

Отнёс наверх.

Я пошёл следом.

Комната над шаурмичной. Карта с флажками. Доска Кирилла. Диван. Батарея.

Ашот поставил на свободную полку — у окна — всё. В ряд. Куртка, перчатки, куртка, телефон. Кепка «Водоканал» — Ника достала из рюкзака, поставила рядом. Сама. Не говоря ни слова.

Ашот отошёл. Посмотрел.

— Полка ожидания, — сказал он.

— Полка ожидания, — согласился я.

Ника написала на бумажке. Маркером. Приклеила скотчем к краю полки.

«КОГО ЖДУТ».

* * *

>> Технический долг: 612 004,6 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 6 дней, 23 часа, 41 минута.

>> Готовность возобновления функции: 72%.

>> Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 31 612.

Шестьсот двенадцать.

Тридцать одна тысяча.

Я сидел внизу. За стойкой. Шаурмичная пустая. Свет — только над кассой. «Ока-400». С жёлтой наклейкой. «Не трогай. Оно работает. — Д.».

Ашот мыл посуду. Ника спала наверху. Кирилл — тоже. Гоша — в кресле, у двери. «Тикет».

— Лёша, — сказал Ашот. Не оборачиваясь. От раковины. — К тебе ещё одна.

Я поднял голову.

В зале — пусто. Столы сдвинуты. Стулья на столах.

Кроме одного.

В углу. У окна. Под гирляндой.

Женщина.

Я не видел, как она вошла. Колокольчик не звякнул. Ашот закрыл дверь на ключ час назад.

Серый костюм. Строгий. Юбка ниже колена. Жакет. Белая блузка. Седые волосы — коротко, аккуратно. Жемчужные серьги. Маленькие. В руках — планшет. Чёрный. Тонкий.

Она сидела прямо. Не облокачиваясь. Смотрела на меня.

Вежливо.

— Я сказала, что подожду, — сказала она. — Ваш повар любезно согласился.

— Ашот, — сказал я. Не отрывая от неё глаз. — Ты её впустил?

— Я её не впускал, — сказал Ашот. Медленно. Выключил воду. — Она уже сидела. Когда я дверь закрывал. Я думал — с теми, с ожидающими. Я сказал — мы закрыты. Она сказала — я подожду Алексея Игоревича. Я сказал — ждите.

Я посмотрел на неё «Логом».

>> Пользователь: [нет данных].

>> Контур: ПРОД.

>> Класс: [доступ ограничен].

>> Технический долг: —.

Не ноль. Прочерк.

Женщина в сером улыбнулась. Вежливо. Чуть-чуть. Одними губами.

— Не трудитесь, Алексей Игоревич, — сказала она. — Меня не видно. Меня — не должно быть видно. — Она положила планшет на стол. Экраном вниз. — Но я подожду, пока вы допьёте чай. Мне не к спеху. У меня, — она посмотрела на часы над кассой, — шесть дней, двадцать три часа и тридцать девять минут.

Глава 9. Аудитор

Ашот принёс чай.

Не спрашивал. Просто — налил. В стеклянный стакан. Поставил на стол. Перед ней. Рядом положил два кусочка сахара на блюдце.

— Спасибо, — сказала женщина в сером.

Ашот не ушёл. Стоял рядом. С полотенцем через плечо. Смотрел на неё.

— Вы кто? — спросил он.

— Аудитор, — сказала она.

— Налоговая?

Она чуть подумала.

— Нет. Но близко.

Ашот смотрел ещё секунду. Потом вернулся за стойку. Взял нож. Положил. Взял снова.

Я сел напротив неё. На стул, который снял со стола.

Она подождала, пока я сяду. Вежливо. Потом сняла с руки часы — маленькие, на тонком кожаном ремешке. Положила на стол рядом с планшетом. Циферблатом ко мне.

Без пятнадцати час.

— Алексей Игоревич, — сказала она. — Меня зовут Ирина Марковна. Можно без отчества, но вам будет неудобно. Вы — человек, который говорит по имени-отчеству. Я видела, как вы говорите с Валентиной Сергеевной.

— Вы были в мэрии?

— Я везде, где сдаётся отчётность, — сказала Ирина Марковна. — Сегодня — везде.

Она взяла стакан. Подула. Отпила. Чуть-чуть.

— Хороший чай, — сказала она. — С чабрецом.

— Ашот сам собирает, — сказал я. — В горах. Летом.

— Я знаю, — сказала Ирина Марковна. — Над Горным. Там хороший чабрец. — Она поставила стакан. — Пётр Павлович тоже такой пил. Ему девочки из расчётного приносили.

* * *

Я не двигался.

Она смотрела на меня. Спокойно. Без улыбки. Без нажима. Как смотрит человек, который проверяет вашу подпись на документе. Подпись — ваша. Он видит, что ваша. Он просто проверяет.

— Вы знали Палыча, — сказал я.

— Я принимала его отчёты, — сказала Ирина Марковна. — Двадцать два года. Годовые. Санаторий «Горный воздух». — Она помолчала. — Без единого замечания. За двадцать два года. Вы знаете, сколько бухгалтеров в этом контуре сдают годовую отчётность без единого замечания двадцать два года подряд?

— Сколько?

— Один, — сказала Ирина Марковна. — Он.

Она посмотрела на счёты. У меня на шее. На зелёную костяшку.

— Можно? — спросила она.

Я не ответил. Снял счёты. Положил на стол.

Она не взяла. Протянула руку — тонкие пальцы, без колец, ногти короткие, без лака, — и тронула зелёную костяшку. Одним пальцем. Не сдвинула. Просто тронула.

— Ленинградская фабрика счётных приборов, — сказала она. — Тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год. Костяшка заменена в восемьдесят девятом. — Пауза. — Зинаида Петровна ходила в «Канцтовары». Там были только зелёные.

Она убрала руку.

— Кто вы? — сказал я.

— Я уже сказала.

— Нет. Вы сказали должность. Кто вы?

Ирина Марковна посмотрела на меня. Долго. Внимательно.

— Это хороший вопрос, — сказала она. — Пётр Павлович его не задал бы. Он спросил бы — «сколько». Вы — спрашиваете «кто». — Она чуть склонила голову. — Вы не бухгалтер, Алексей Игоревич. Вы — программист. Программисты всегда хотят знать, кто вызвал функцию.

— А кто?

— Система, — сказала Ирина Марковна. — Как и вас.

* * *

Наверху скрипнула лестница.

Ника. В моей футболке. Босиком. Волосы — во все стороны. Остановилась на середине лестницы. Посмотрела вниз.

На меня. На неё.

— Лёша, — сказала Ника. — Кто это?

— Добрый вечер, Вероника Андреевна, — сказала Ирина Марковна. Не оборачиваясь.

Ника замерла.

Совсем. Как стоп-кадр. Одна нога на ступеньке выше, другая — ниже. Рука на перилах.

Вероника.

Я не знал. Два месяца. Изнанка. Шаурмичная. Курьерская. Моя квартира. Моя футболка. Я не знал. Она никогда не говорила. «Девушка — без фамилии», говорил Эдуард в Изнанке. Она смеялась. «Ника. Просто Ника».

Ника спустилась. Медленно. Подошла к столу. Встала рядом со мной. Положила руку мне на плечо. На правое.

— Не называйте меня так, — сказала она. Тихо. Очень тихо.

— Простите, — сказала Ирина Марковна. — Вероника Андреевна — это то, что записано. Я пользуюсь тем, что записано. — Пауза. — Как вас называть?

— Ника.

— Ника, — повторила Ирина Марковна. Ровно. Как вносят поправку в ведомость. — Хорошо. Ника, вы — пункт девятый.

— Что?

— Пункт девятый ревизии, — сказала Ирина Марковна. — Пользователи, перешедшие в контур ПРОД через объект «Дверь». Вы — девятая. Из одиннадцати.

* * *

Гоша проснулся от голосов.

Спустился. Огромный, в мятом свитере, с отпечатком подлокотника кресла на щеке. Посмотрел на Ирину Марковну. На меня. На Нику.

— Добрый день, — сказал он.

— Добрый вечер, Георгий, — сказала Ирина Марковна. — Пункт четвёртый. — Пауза. — У вас интересная запись. Обет правды. Перенесён из тестового контура в продуктив. Без изменений. Это редкость. Обычно обеты при переходе — теряются.

— Я маме обещал, — сказал Гоша.

— Я знаю, — сказала Ирина Марковна. — Это записано.

Гоша сел. На соседний стул. Посмотрел на неё. Внимательно. Проверяя.

— Вы плохая? — спросил он.

Ирина Марковна посмотрела на него.

— Нет, — сказала она.

Гоша подумал. Он всегда думал, когда ему отвечали. Проверял. Не себя — их. Он не умел врать, но чувствовал, когда врут другие. Как металлоискатель.

— Правда, — сказал он. Удивлённо. Мне. — Лёша. Она не врёт. Она не плохая.

— А какая? — спросил я.

Гоша подумал ещё.

— Ровная, — сказал он. — Как линейка.

Ирина Марковна чуть наклонила голову. Как будто ей сделали комплимент. Неожиданный. И точный.

* * *

Ашот принёс ещё три стакана. Чай. С чабрецом. Сел за стойку. Не уходил.

Ирина Марковна взяла планшет. Перевернула экраном вверх. Не включала. Просто положила.

— Я буду говорить коротко, — сказала она. — Официально — завтра. В десять утра. Там, где изменение было применено. — Она посмотрела на меня. — Это подвал администрации. Серверная. Хост тестового контура. Носитель изменения и заинтересованные лица — приглашены.

— Какого изменения? — спросил я. Хотя знал.

Ирина Марковна посмотрела на меня. Чуть-чуть — как учитель смотрит на ученика, который задал вопрос, на который знает ответ.

— Седьмого ноября две тысячи двадцать шестого года, в один час семнадцать минут, — сказала она, — пользователь Гордеев Алексей Игоревич применил Патч. В исходном коде тестового контура. Изменение: «Разрыв канала синхронизации ТЕСТ–ПРОД». Связанные изменения: «Объект «Дверь» — исключение из разрыва, односторонний переход ТЕСТ → ПРОД». — Пауза. — Восьмого декабря, в четыре двенадцать, пользователь Ершов Данила Викторович применил Патч в продуктиве. Изменение: «Объединение записей (Гордеев А. И. + дубль)». Это — тоже ваше. Как следствие первого.

— И что?

— Это — несанкционированные изменения продуктивного контура, — сказала Ирина Марковна. — Не согласованные. Не утверждённые. Не принятые в эксплуатацию. — Она положила обе руки на планшет. — Раз в год, при закрытии периода, я провожу ревизию. Всё, что изменено без согласования, — проверяется. И либо принимается в эксплуатацию. Либо — откатывается к последнему утверждённому состоянию.

Тишина.

Ашот за стойкой перестал вертеть нож.

— Откатывается, — сказал я.

— Откатывается.

— В проде не откатывают, — сказал я. — Это… это первое правило. Данила говорил. Аркадий Семёнович говорил. Все говорили.

— В проде не откатывают пользователи, — сказала Ирина Марковна. — Я — не пользователь.

* * *

Я смотрел на неё.

Серый костюм. Жемчужные серьги. Седые волосы. Тонкие руки на чёрном планшете.

— К какому состоянию? — спросил я.

— Последнее утверждённое состояние контура ПРОД, — сказала Ирина Марковна, — тридцатое сентября две тысячи двадцать шестого года. Закрытие третьего квартала. — Пауза. — Тогда всё сошлось.

Тридцатое сентября.

До Изнанки. До всего.

— Что это значит? — спросила Ника. Тихо. Её рука на моём плече сжалась. — Для нас.

Ирина Марковна повернулась к ней.

— Канал синхронизации будет восстановлен, — сказала она. — Объект «Дверь» — удалён. Пользователи, перешедшие через «Дверь», — возвращены в контур, из которого они перешли. — Пауза. — Вы, Ника. Георгий. Кирилл. Данила Викторович. Аркадий Семёнович. И ещё шестеро. Они перешли ночью седьмого ноября, вслед за вами. Вы их не знаете. Они живут тихо.

— В Изнанку, — сказала Ника.

— В тестовый контур, — сказала Ирина Марковна. — Да.

Ника не двигалась.

— Объединение записей — будет отменено, — продолжала Ирина Марковна. Ровно. — Функция «Взыскатель (ПРОД)» — будет восстановлена как отдельная запись. — Она посмотрела на меня. — Вы говорили с ним. На ступенях мэрии. Он спросил «можно?». Вы помните.

— Помню.

— Он вернётся, — сказала Ирина Марковна. — И архив, который сейчас у вас, — будет передан Системе. Безвозвратно. По старым правилам. Как было до объединения.

— А я?

Ирина Марковна посмотрела на меня. Впервые — чуть-чуть дольше, чем надо.

— Вы — носитель изменения, — сказала она. — Изменение — откатывается. Носитель — остаётся. С долгом. С функцией. — Пауза. — Технически — вы и он снова будете двумя записями. Но долг — один. Ваш. Функция — одна. Его. Через вас.

— Как было, — сказал я.

— Как было, — согласилась Ирина Марковна. — Только без надежды, что это временно.

* * *

Гоша сидел и смотрел на неё. Молча. Сжав кулаки на коленях.

— А мама? — спросил он.

Ирина Марковна повернулась к нему.

— Ваша мама — пользователь продуктивного контура, — сказала она. — Она останется в продуктиве. — Пауза. — Вы — нет.

— Она будет помнить?

— Она будет помнить, что вы пропали два года назад, — сказала Ирина Марковна. — И что потом — не вернулись. Изменение откатится. С ним — всё, что было после тридцатого сентября. Для неё — вас не было в ноябре. Не было в декабре. Не было пельменей.

Гоша не двигался.

Потом сказал. Тихо. Очень тихо. Как никогда не говорил.

— Это неправда.

Ирина Марковна смотрела на него.

— Это будет правдой, — сказала она. — После отката.

— Сейчас — неправда, — сказал Гоша. — Сейчас я был. Я ел пельмени. Три тарелки. Я сказал «спасибо» каждый раз. — Он смотрел на неё. — Вы не можете сделать правду неправдой.

Ирина Марковна долго молчала.

— Не могу, — сказала она наконец. — Вы правы, Георгий. Я не делаю правду неправдой. Я сверяю записи. — Пауза. — Если записи сходятся с утверждённым состоянием — всё остаётся. Если нет — записи приводятся к утверждённому. Правда — это не моя функция. Моя функция — сходимость.

* * *

Ника отпустила моё плечо.

Подошла к окну. Стояла. Смотрела на улицу. На снег. На фонарь.

Я видел её спину. Плечи. Мою футболку. Рыжие волосы.

Она не плакала. Она никогда не плакала. Даже в Изнанке. Даже когда её ранили. Даже когда она пряталась в подъезде без минут.

Она стояла и смотрела в окно.

— Изнанка, — сказала она. Не оборачиваясь. — Я туда пришла в апреле. Этого года. — Пауза. — Я курьер. Я везла лекарство. Ночью. Женщине с ребёнком. Ребёнок болел. Мне было лень тащиться через весь город. Я нажала «Доставлено». В новом приложении. И поехала домой. — Пауза. — На лестнице — свет мигнул. И я — там.

Ирина Марковна слушала.

— Я полгода там была, — сказала Ника. — Почти без минут. Без еды. Без ничего. Ночью — Откатыши. Днём — пряталась. — Она обернулась. — А потом — он. — Она кивнула на меня. — Шаурма с кинзой. Дверь. Я вернулась. Нашла ту женщину. Она мне чаю налила. — Ника смотрела на Ирину Марковну. — Я туда не вернусь.

— Это не мне решать, — сказала Ирина Марковна.

— А кому?

Ирина Марковна посмотрела на меня.

— Ему, — сказала она. — И городу.

* * *

Часы на столе показывали без пяти два.

Ирина Марковна взяла их. Надела на руку. Застегнула ремешок.

— Условия приёмки я оглашу завтра, — сказала она. — Официально. Полностью. — Пауза. — Скажу только одно. Сегодня. Чтобы вы спали.

— Мы не будем спать, — сказала Ника.

— Будете, — сказала Ирина Марковна. — Вам надо. — Она посмотрела на меня. — Алексей Игоревич. Изменение может быть принято. Это — не формальность. Это — реальная возможность. За всю историю контура я принимала несанкционированные изменения… — она чуть подумала, — четыре раза.

— Из скольких?

— Из шестисот восьмидесяти одного, — сказала Ирина Марковна.

Четыре из шестисот восьмидесяти одного.

— А Откат? — спросил я. — Аркадия Семёновича? Он тоже был несанкционированный?

Ирина Марковна посмотрела на меня. Долго.

— Откат был применён в тестовом контуре, — сказала она. — Не в продуктиве. В тестовом — меня нет. — Пауза. — Но в ночь на первое января две тысячи второго года я проверяла продуктив. И нашла одно изменение. Маленькое. Двенадцать единиц. Синхронизировано из тестового контура в протокол происшествий. «Пожар в серверной».

Я замер.

— Его я приняла, — сказала Ирина Марковна. — Потому что оно сходилось. С утверждённым состоянием. Два сотрудника не вышли на работу. Тела не найдены. Пожар — правдоподобная версия. Записи сошлись. — Пауза. — Это одно из четырёх.

— Вы приняли враньё, — сказал Гоша.

— Я приняла сходимость, — сказала Ирина Марковна. — Враньё часто сходится, Георгий. Гораздо чаще, чем правда. Правда — она неудобная. Она торчит. — Она встала. Расправила юбку. — Поэтому я и прихожу. Раз в год. Чтобы проверить, что торчит.

* * *

Она взяла планшет. Подошла к стойке.

Ашот смотрел на неё. С ножом в руке.

— Сколько с меня за чай? — спросила Ирина Марковна.

— Ничего, — сказал Ашот.

— Так нельзя, — сказала Ирина Марковна. — Сколько?

Ашот помолчал.

— Тридцать, — сказал он.

Ирина Марковна открыла маленькую сумочку. Серую. Под цвет костюма. Достала кошелёк. Отсчитала. Тридцать рублей. Две десятки, монета в пять, пять монет по рублю. Положила на стойку. Ровной стопочкой.

Потом достала из сумочки блокнот. Маленький. Ручку. Написала что-то. Аккуратным почерком. Вырвала листок. Положила рядом с монетами.

— Квитанция, — сказала она. — У вас касса не пробивает. «Ока-400». Её пора менять. — Пауза. Она посмотрела на жёлтую наклейку. «Не трогай. Оно работает. — Д.». — Или не пора.

— Не пора, — сказал Ашот.

— Не пора, — согласилась Ирина Марковна.

Она пошла к двери. Остановилась.

— Алексей Игоревич, — сказала она. Не оборачиваясь. — Пётр Павлович последний год закрыл в двадцать три сорок семь. Сторно. Двенадцать тысяч триста. Ошибка была в марте. Он нашёл. — Пауза. — Он сидел потом ещё тринадцать минут. Проверял. Хотя уже сошлось. Он всегда проверял, когда уже сошлось. — Пауза. — В полночь я приняла его отчёт. Без замечаний. А его в кабинете уже не было.

— Вы его забрали?

— Нет, — сказала Ирина Марковна. — Я не забираю. Я принимаю. Его забрал канал. Тот, который вы разорвали. — Она чуть повернула голову. Не до конца. — Спасибо вам за это. Неофициально.

Она открыла дверь.

Колокольчик над дверью звякнул.

Дверь закрылась.

Ашот смотрел на неё. Потом — на ключ. Ключ торчал в замке. Изнутри. Повёрнутый на два оборота.

Ашот подошёл. Подёргал ручку. Закрыто.

Обернулся.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Я тоже, — сказал я.

* * *

Я взял листок со стойки.

Аккуратный почерк. Мелкий. С наклоном. Как у Гусева. Как у всех, кто тридцать лет пишет в ведомостях.

«Чай с чабрецом — 1 шт. — 30 руб. 00 коп.

Оплачено полностью.

25.12.2026, 01:58.

И. М.».

И ниже, ещё мельче:

«P. S. Четыре из шестисот восьмидесяти одного. Двенадцать единиц — одно из них. Проверьте, что торчит».

Я смотрел на листок.

Двенадцать единиц.

Доска. Наверху. У мраморной лестницы. С гвоздиками. Которые Денис поменяет сегодня утром. Пятница.

Ника стояла у окна. Гоша сидел за столом. Ашот — у двери.

— Лёша, — сказала Ника. — Ты понял, что она сказала?

— Что?

— Она сказала — «спасибо». — Ника смотрела на меня. — Неофициально. — Пауза. — Аудиторы не говорят «спасибо». Аудиторы говорят «замечаний нет».

>> Технический долг: 611 802,3 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 6 дней, 21 час, 59 минут.

>> Готовность возобновления функции: 73%.

>> Ревизия несанкционированных изменений: назначена (31.12.2026, 23:59).

>> Аудитор: Ирина Марковна.

Последних двух строчек — не было.

Теперь — были.

Глава 10. Условия приёмки

В восемь утра Денис менял гвоздики.

Пятница. Двадцать пятое декабря. Холл мэрии. МФЦ ещё не открылся — до девяти. Пусто. Только охранник у турникета и уборщица со шваброй.

Денис стоял у доски. В пальто. С двумя гвоздиками в руке. Красными. Свежими. Купил на рынке в семь — там у него знакомая продавщица, двадцать пять лет одна и та же. Знает. Не спрашивает.

Он вынул старые из банки. Завернул в газету. Положил в карман. Поставил новые. Поправил.

Я стоял рядом. Смотрел.

— Двадцать пять лет, — сказал Денис. Не мне. Доске. — Тысяча триста пятница. Примерно. Я не считал. Аркадий Семёнович посчитал. Сказал — тысяча триста два.

— Он посчитал?

— Ночью. Не спал. Сидел на кухне. С Машиным калькулятором. — Денис смотрел на гвоздики. — Он сказал — тысяча триста две пятницы. По сорок рублей за пару в среднем — пятьдесят две тысячи. Он сказал — Дениска, я тебе должен пятьдесят две тысячи. Я сказал — не надо. Он сказал — надо. Я сказал — это не долг. Он сказал — а что?

— Что ты ответил?

— Ничего, — сказал Денис. — Не знал что.

Я достал из кармана листок. Квитанцию. «Чай с чабрецом — 1 шт.». Протянул ему.

Денис прочитал. Дважды. Особенно — P. S.

Поднял глаза на доску.

— Двенадцать единиц, — сказал он.

— Она приняла это. В две тысячи втором. Одно из четырёх.

— Я знаю, — сказал Денис. — Аркадий Семёнович мне в первый день сказал. Про пожар. Что это его костыль. — Он сложил квитанцию. Отдал мне. — Ты хочешь, чтобы я её снял?

— Я ничего не хочу.

— Хочешь, — сказал Денис. — Двенадцать единиц. Шестьсот одиннадцать тысяч. Это — ноль запятая ноль ноль два процента. Но ты хочешь. Ты всё хочешь. Ты бы ещё и плитку здесь переложил, если бы мог.

Я молчал.

Денис смотрел на доску. На позолоченные буквы. «Погибших при исполнении».

— Тридцать первого, — сказал он. — Я сказал Аркадию Семёновичу — тридцать первого. Если папа вернётся — я сниму. Сам. — Пауза. — Если сниму сейчас — значит, я сдался. Значит, я больше не жду. А я жду.

— Понял.

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь, — сказал я. — Я считаю.

Денис почти улыбнулся.

— Ты стал как он, — сказал он. — Как твой Палыч. Аркадий Семёнович говорит — у тебя его интонация.

— Мне все так говорят.

— Значит, правда, — сказал Денис.

* * *

В девять пятьдесят в серверной было тесно.

Аркадий Семёнович — за ЭЛТ-монитором. Спиной к двери. Как всегда. Печатал. Здравоохранение. Обещал закончить к воскресенью.

Данила — за вторым столом. С кружкой «Лучший сотрудник месяца». С жёлтым листком на краю монитора Аркадия Семёновича — «Знаешь — трогай».

Денис — на табуретке. Ника — на раскладушке, рядом со мной. Гоша — у гермодвери. Вадим Сергеевич — в углу, на стуле, с папкой. Кирилл — на полу, с ноутбуком на коленях. «Первая линия». Рябцева — у стены. С незажжённой сигаретой.

Девять человек.

Восемь — смотрели на дверь. Аркадий Семёнович — на монитор.

— Она придёт? — спросил Вадим Сергеевич. Шёпотом.

— Придёт, — сказал Гоша. — Она не врёт.

— Откуда ты знаешь?

— Она ровная, — сказал Гоша.

Вадим Сергеевич посмотрел на него. Потом на меня.

— Лёш, — сказал он. — Я тебе честно скажу. Я всю ночь не спал. Я думал — может, это какая-нибудь из твоих… ну… из той стороны. Из Изнанки. Может, она — как Эдуард тот. С подвохом.

— Может, — сказал я.

— И что тогда?

— Тогда — посмотрим.

Часы на стене — старые, круглые, с серверной двухтысячного года, Денис их не снимал — показывали девять пятьдесят девять.

Секундная стрелка дошла до двенадцати.

Десять ноль-ноль.

В коридоре — шаги. Каблуки. Ровные. Не быстрые. Не медленные.

Гоша у гермодвери выпрямился.

— Добрый день, — сказал он. В коридор.

— Добрый день, Георгий, — сказала Ирина Марковна.

Она вошла.

* * *

Серый костюм. Жемчужные серьги. Планшет. Та же. Ничего не изменилось. Даже складки на юбке — те же. Как будто её не было шесть часов. Как будто она шесть часов стояла в коридоре и ждала десяти ноль-ноль.

Может, так и было.

Она остановилась посреди серверной. Посмотрела на всех. По очереди. Каждому — чуть кивнула.

На Аркадии Семёновиче остановилась.

Аркадий Семёнович перестал печатать.

Медленно повернулся на стуле. Посмотрел на неё. Поверх очков.

Долго.

— Ирина Марковна, — сказал он.

— Аркадий Семёнович, — сказала она.

— Первое января. Две тысячи второго. — Аркадий Семёнович снял очки. — Вы стояли вот здесь. На этом месте. Я вас видел. Через канал. Изнутри. — Пауза. — Вы смотрели на мой монитор. Я тогда думал — показалось.

— Не показалось, — сказала Ирина Марковна.

— Вы приняли пожар.

— Приняла.

Аркадий Семёнович смотрел на неё.

— Спасибо, — сказал он. — Тогда — спасибо. Тамара успела похоронить. Не ждала. — Пауза. — А Дениска — ждал. Двадцать пять лет. Вы приняли его ожидание тоже. Вы это знали?

Ирина Марковна помолчала.

— Знала, — сказала она. — Ожидание не входит в периметр ревизии.

— А должно, — сказал Аркадий Семёнович.

— Может быть, — сказала Ирина Марковна. — Вы постарели, Аркадий Семёнович.

— За неделю, — сказал он. — Двадцать пять лет — ни на день. А за неделю — на двадцать пять. — Он надел очки. — Говорите. Я слушаю. До конца. Я теперь всегда — до конца.

* * *

Ирина Марковна включила планшет.

Экран засветился. Она не смотрела на него — она смотрела на нас. Но говорила — как будто читала.

— Акт ревизии несанкционированных изменений контура ПРОД, — сказала она. — Период: две тысячи двадцать шестой год. Аудитор: Ирина Марковна. Присутствуют: носитель изменения — Гордеев Алексей Игоревич. Заинтересованные лица — перечень прилагается.

Пауза.

— Изменение первое, — сказала она. — «Разрыв канала синхронизации ТЕСТ–ПРОД». Дата применения: седьмое ноября две тысячи двадцать шестого года, один час семнадцать минут. Способ применения: Патч. Исполнитель: Гордеев А. И. Связанное изменение: «Объект «Дверь» — исключение из разрыва». Связанное изменение: «Объединение записей», восьмое декабря, Патч, исполнитель — Ершов Д. В.

Данила за своим столом выпрямился.

— Последствия изменения для контура ПРОД, — продолжала Ирина Марковна. — Прекращена синхронизация с тестовым контуром. Прекращён перенос удалённых данных. В продуктив перешли одиннадцать пользователей тестового контура. В продуктиве появилась функция «Взыскатель». Функция объединена с носителем изменения. Функция приостановлена. — Пауза. — Изменение затрагивает всех пользователей контура. Без исключения.

— Почему всех? — спросил Кирилл. С пола.

Ирина Марковна посмотрела на него.

— Потому что канал синхронизации, — сказала она, — двадцать пять лет передавал в продуктив мусор. Битые данные. Ошибки. Каждую ночь. Немного. Незаметно. — Пауза. — Как вы думаете, почему в продуктиве так много временных решений, Кирилл? Почему каждый второй житель этого города когда-то поставил магнит, обмотал кран изолентой, написал липовую справку?

Кирилл молчал.

— Потому что что-то ломалось, — сказала Ирина Марковна. — Немножко. Каждую ночь. И люди латали. — Она посмотрела на меня. — Седьмого ноября перестало ломаться. Это изменение — для всех. Каждого.

Я смотрел на неё.

Двадцать пять лет. Двадцать пять лет город латал то, что ломал канал. А Откат в Изнанке — прятал мусор. А здесь — люди прятали. Каждый — своим магнитом.

— Условия принятия изменения в эксплуатацию, — сказала Ирина Марковна.

Все замолчали. Даже Аркадий Семёнович — хотя он и так молчал.

* * *

— Условие первое, — сказала Ирина Марковна. — Технический долг носителя изменения на момент закрытия периода — тридцать первое декабря две тысячи двадцать шестого года, двадцать три часа пятьдесят девять минут пятьдесят девять секунд — равен нулю.

Это я знал.

— Обоснование, — сказала она. — Носитель изменения, имеющий непогашенный долг, не может быть признан надлежащим исполнителем. Изменение, применённое должником, — не принимается.

— Ноль, — сказал Вадим Сергеевич. Шёпотом. — Шестьсот одиннадцать тысяч. Шесть дней.

— Условие второе, — сказала Ирина Марковна.

Второе.

Я этого не знал.

— Подтверждение изменения пользователями контура, — сказала Ирина Марковна. — Изменение, затрагивающее всех пользователей, принимается при подтверждении его большинством. Не менее пятидесяти процентов плюс один от числа зарегистрированных пользователей контура на дату закрытия периода. — Пауза. — На сегодня — сто двадцать семь тысяч четыреста двенадцать пользователей. Необходимое число подтверждений — шестьдесят три тысячи семьсот семь.

Тишина.

— Подтверждением, — сказала Ирина Марковна, — считается добровольное исправление пользователем хотя бы одного собственного изменения в период с даты применения изменения по дату закрытия периода. Иными словами — с седьмого ноября по тридцать первое декабря.

Я смотрел на неё.

Отметки.

«Отметка пользователя: учтена».

Девятнадцатое декабря. Ромыч снимает антенну. Строчка, которой раньше не было. «Отметки пользователей контура (с 07.11.2026): 4 288». С седьмого ноября.

Двадцать третье. Второй «Б». Рыжий Гаврилов. Окно. Гоша: «Каждый — один. Как на выборах».

Блокнот Палыча. «Каждый — один. Ребёнок = взрослый. Как голос».

Голос — за что?

Вот за что.

— Это выборы, — сказал Кирилл. С пола. Медленно. — Это… это же выборы.

— Это референдум, — сказал Вадим Сергеевич. — Я по телевизору видел. Референдум. «Да» или «нет».

— Это — подтверждение, — сказала Ирина Марковна. — Пользователь, который сам исправил своё, — подтверждает, что ему нужен контур, где исправлять имеет смысл. Где не ломается каждую ночь. Где не надо латать то, что сломал кто-то другой. — Пауза. — Пользователь, который не исправил ничего, — не подтверждает. Не отвергает. Просто — не подтверждает.

— А если человек снял магнит в октябре? — спросила Рябцева. — До седьмого ноября?

— Не считается.

— Почему?

— Потому что в октябре он исправлял в контуре с каналом, — сказала Ирина Марковна. — Это — другое. Это — исправление сломанного. А после седьмого — исправление в контуре, который больше не ломается. Это — выбор.

Рябцева смотрела на неё. Сигарета в пальцах.

— Ребёнок считается? — спросил Гоша.

— Пользователь — это пользователь, — сказала Ирина Марковна. — Возраст не указан в условиях. Ребёнок восьми лет, разбивший окно и признавшийся, — подтвердил.

— А Аркадий Семёнович? — спросил Данила. — И я? Мы — мёртвые. По документам.

Ирина Марковна посмотрела на него.

— Пользователи, признанные умершими, — в число зарегистрированных пользователей не входят, — сказала она. — Ваши исправления зачитываются в погашение долга. Но подтверждением — не являются. — Пауза. — Вы не голосуете, Данила Викторович. И Аркадий Семёнович — тоже.

Аркадий Семёнович хмыкнул. Не оборачиваясь.

— Двадцать пять лет держал город, — сказал он. — И не голосую.

— Вы держали тестовый контур, — сказала Ирина Марковна. — Этот город вас похоронил.

— Справедливо, — сказал Аркадий Семёнович. И продолжил печатать.

* * *

— Если оба условия выполнены, — сказала Ирина Марковна, — в двадцать три пятьдесят девять пятьдесят девять тридцать первого декабря изменение будет принято в эксплуатацию. Новым утверждённым состоянием контура станет состояние на эту секунду. Канал — разорван навсегда. Дверь — остаётся. Объединение — остаётся. Функция «Взыскатель» — прекращается. Архив — раскрывается. Записи восстанавливаются по месту взыскания.

Ника рядом со мной перестала дышать.

— Если хотя бы одно условие не выполнено, — сказала Ирина Марковна, — изменение откатывается. Контур приводится к состоянию на тридцатое сентября. Подробности — я изложила ночью. Повторить?

— Не надо, — сказал я.

— Если долг — ноль, а подтверждений — шестьдесят три тысячи семьсот шесть? — спросила Рябцева.

— Откат, — сказала Ирина Марковна.

— Если подтверждений шестьдесят четыре тысячи, а долг — двенадцать?

Ирина Марковна посмотрела на Рябцеву. Потом — на Дениса. Коротко.

— Откат, — сказала она.

Денис сидел на табуретке. Смотрел в пол.

— Двенадцать — это не шутка, — сказала Рябцева. — Я просто спросила.

— Я поняла, Анна Сергеевна, — сказала Ирина Марковна. — Это не шутка. Ноль — это ноль. Не двенадцать. Не одна десятая. Ноль.

* * *

Ирина Марковна выключила планшет.

— Текущее состояние, — сказала она. Без планшета. — Технический долг носителя: шестьсот девять тысяч сто четыре единицы. Подтверждений пользователей: тридцать две тысячи шестьсот одиннадцать. До закрытия периода: шесть дней, тринадцать часов, пятьдесят восемь минут. — Пауза. — Индикатор я вам оставлю. Чтобы вы не считали вручную.

Я открыл интерфейс.

>> Технический долг: 609 104,0 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 6 дней, 13 часов, 58 минут.

>> Готовность возобновления функции: 74%.

>> Ревизия несанкционированных изменений: назначена (31.12.2026, 23:59). Аудитор: Ирина Марковна.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 609 104,0.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 32 611.

Две строки. Две цифры. Одна должна стать нулём. Другая — шестьюдесятью тремя тысячами.

Ирина Марковна повернулась к выходу.

— Ирина Марковна, — сказал я.

Она остановилась.

— Вы сказали ночью — «спасибо, неофициально». За канал.

— Сказала.

— А официально — вы за кого?

Она посмотрела на меня. Через плечо.

— Официально, Алексей Игоревич, — сказала она, — я за сходимость. — Пауза. — Если в полночь всё сойдётся — я приму. С удовольствием. Неофициально. — Пауза. — Если не сойдётся — откачу. Без удовольствия. Официально.

— Это ничья, — сказал я.

— Это аудит, — сказала Ирина Марковна. — До свидания.

Она вышла. Каблуки по бетону. Ровные. Не быстрые. Не медленные. Затихли.

Гоша выглянул в коридор.

— Ушла, — сказал он. — Совсем.

* * *

Первым заговорил Кирилл.

Он сидел на полу. С ноутбуком. Считал. Пальцы летали по клавишам.

— Голоса, — сказал он. — Тридцать две шестьсот. Нужно шестьдесят три семьсот. Не хватает тридцати одной тысячи. За шесть с половиной дней. — Пауза. — Это четыре восемьсот в день. Сейчас идёт — три с половиной. С распоряжением Орловой — четыре. Не хватает.

— Долг, — сказал Вадим Сергеевич. — Шестьсот девять тысяч. Шесть с половиной дней. Это… — Он посчитал на телефоне. — Это девяносто четыре тысячи в день.

— Сейчас идёт двадцать, — сказал Кирилл. — В хороший день. Двадцать восемь — с распоряжением.

— Девяносто четыре, — сказал Вадим Сергеевич. — А идёт двадцать восемь.

Тишина.

— Модули, — сказал Аркадий Семёнович. Не оборачиваясь.

Все повернулись к нему.

— Здравоохранение — я прошёл треть, — сказал он. — Осталось сто шестьдесят тысяч. К воскресенью закончу. Потом — Образование. Шестьдесят восемь. Соцзащита — девяносто. Транспорт — сорок четыре. Архив — девяносто восемь. — Он нажал клавишу. — Если все закончить — четыреста шестьдесят тысяч.

— За шесть дней? — сказал Данила.

— За шесть дней, — сказал Аркадий Семёнович. — Я двадцать пять лет их строил. В голове. Каждую ночь. На скамейке. Я знаю каждую таблицу. — Пауза. — Мне нужно три человека. Ты, Даня. Дениска. И ещё один. Который умеет не спать.

— Я, — сказал Кирилл. С пола.

Аркадий Семёнович обернулся. Посмотрел на него. Поверх очков.

— Ты — первая линия, — сказал он. — Первая линия не спит. Подходит.

* * *

Вадим Сергеевич достал салфетку. Чистую. Из кармана — у него всегда были салфетки, после «Почини одно» он стал носить пачку.

Написал. Крупно.

«ДОЛГ: 609 000. МОДУЛИ: 460 000. ОСТАЛЬНОЕ: 149 000 — ЛЮДИ И ОБЪЕКТЫ».

«ГОЛОСА: 32 600. НУЖНО: 63 707. ЕЩЁ: 31 100».

Положил на стол. Перед всеми.

— Сто сорок девять тысяч — люди, — сказал он. — Шесть дней. Это двадцать пять тысяч в день. Сейчас люди дают… сколько, Кирилл?

— Восемь. В лучший день — двенадцать.

— Двадцать пять, — сказал Вадим Сергеевич. — А дают двенадцать. — Пауза. — И это если Аркадий Семёнович успеет все модули. Шестьдесят девять пятьсот в день. Вчетвером.

Он посмотрел на салфетку.

— Это не краудфандинг, — сказал он. — Это — выборы. Президентские. За шесть дней. С нулевым бюджетом. — Пауза. — Я в жизни ничего подобного не делал.

— А кто делал? — спросила Ника.

Вадим Сергеевич подумал.

— Никто, — сказал он. — Поэтому — может получиться. Когда никто не делал — нет правил, как не получается.

* * *

Все разошлись к обеду.

Аркадий Семёнович, Данила, Денис и Кирилл — остались в серверной. Модули.

Вадим Сергеевич, Ника, Гоша — к Ашоту. Штаб. Голоса.

Рябцева — в отдел. Сказала — «у меня двести одиннадцать дел и сто сорок человек, которые могут что-то исправить, если их правильно спросить».

Я остался в серверной. Сел на раскладушку. Ника не ушла — села рядом. Сказала — «тикет».

Смотрел на две строчки.

Долг — 609 104,0.

Подтверждения — 32 611.

Наверху, у мраморной лестницы, — доска. С двумя свежими гвоздиками. Двенадцать единиц.

Ирина Марковна сказала — «ноль — это ноль».

Палыч бы сказал — «двенадцать тысяч триста. Сторно. Двадцать три сорок семь».

Я снял счёты. Положил на колени.

Отсчитал. Шестьсот девять тысяч — левый край. Тридцать две — правый.

Щёлк. Щёлк.

Ника смотрела на счёты.

— Как ты думаешь, — сказала она. — Сойдётся?

Я смотрел на зелёную костяшку. Посередине.

— Палыч говорил — закрытие года — это когда всё сходится, — сказал я. — А если не сходится — значит, кто-то где-то соврал.

— И?

— Значит, надо найти, где соврали, — сказал я. — Во всём городе. За шесть дней.

Ника положила голову мне на плечо. На правое.

— Ну, — сказала она. — Ты же Отладчик.

* * *

Конец первой части.

Часть вторая. Аудит. Глава 11. Голоса

— Это выборы, — сказал Вадим Сергеевич. — Значит, нужен штаб.

Час дня. Пятница. Шаурмичная «У Ашота». Столы сдвинуты в два длинных ряда. На стене, где висело меню, — карта города. Большая. Распечатанная в типографии за сорок минут — Вадим Сергеевич сказал «срочно», типография сказала «к понедельнику», Вадим Сергеевич сказал «шаурма на весь цех», типография сказала «через сорок минут».

Карта была разбита на районы. Ленинский. Кировский. Курортный. Октябрьский. Промзона. Посёлки.

— В штабе, — сказал Вадим Сергеевич, — должно быть три вещи. Карта. Табло. И люди, которые ходят.

— Карта — есть, — сказала Ника.

— Табло, — сказал Вадим Сергеевич. — Дашка.

Дашка подняла голову от двух телефонов.

— Дядь Вадь, я поняла. — Она кивнула на окно. На большое окно шаурмичной, выходящее на улицу. — Я туда телевизор повешу. Наш, из офиса. Пятьдесят дюймов. Экраном наружу. Цифры — крупно. Каждый час обновлять.

— Каждые полчаса, — сказал Вадим Сергеевич.

— Каждые полчаса — Лёша сдохнет, — сказала Ника. — Ему каждые полчаса смотреть и диктовать.

— Не сдохну, — сказал я.

Ника посмотрела на меня. На левую руку.

— Каждый час, — сказала она. Твёрдо.

* * *

Телевизор повесили к двум.

Ашот сам снял с окна новогоднюю гирлянду, протёр стекло, придержал, пока Рустам — он пришёл «на минуту, посмотреть» и остался — прикручивал кронштейн. Дашка подключила ноутбук. Сделала заставку. Белые цифры на чёрном фоне. Шрифт — огромный.

ПОЧИНИ ОДНО

ПОДТВЕРДИЛИ: 33 104

НУЖНО: 63 707

ОСТАЛОСЬ: 6 ДНЕЙ

Без объяснений. Без логотипов. Без «что такое подтверждение».

— А люди поймут? — спросил Ашот.

— Нет, — сказала Дашка. — Поэтому подойдут спросить.

Через десять минут подошли.

Первой — женщина с пакетом из «Магнита». Остановилась у окна. Прочитала. Постояла. Вошла.

— Это что за цифры?

— Это сколько человек в городе починили одно, — сказал Ашот. Из-за стойки. — Своё.

— А «нужно» — это что?

— Это сколько надо, чтобы вернулись люди, — сказал Ашот. Просто. Как говорят «сколько стоит шаурма».

Женщина посмотрела на него.

— Какие люди?

Ашот кивнул наверх. На лестницу. На второй этаж. Где на полке у окна лежали куртки, перчатки, телефон.

— Кого ждут, — сказал он.

Женщина постояла. Подумала.

— А как считается? — спросила она. — Мне что, надо куда-то прийти? Зарегистрироваться?

— Ничего не надо, — сказал Ашот. — Почини одно. Своё. И всё. Тебя посчитают.

— Кто посчитает?

Ашот посмотрел на меня. Я сидел в углу. За стойкой. Со счётами.

— Он, — сказал Ашот.

Женщина посмотрела на меня. На прядь. На счёты.

— Вы бухгалтер? — спросила она.

— Почти, — сказал я.

* * *

К трём часам у окна стояла очередь.

Не в шаурмичную — к окну. Люди останавливались. Читали цифры. Фотографировали. Звонили кому-то. Уходили.

Через час цифра на экране сменилась. Дашка обновила.

ПОДТВЕРДИЛИ: 33 612

Плюс пятьсот восемь.

Кто-то у окна захлопал. Один человек. Потом — ещё двое. Как на хоккее, когда шайба в воротах.

Вадим Сергеевич смотрел на это из-за стола. С карандашом в зубах.

— Видишь, — сказал он мне. — Табло работает. Людям надо видеть, что их считают. Что они — не одни.

— Ты где этому научился?

— Маркетплейсы, — сказал Вадим Сергеевич. — Счётчик «купили сегодня». Знаешь, насколько он поднимает продажи? На двенадцать процентов. — Он вынул карандаш. — Здесь — то же самое. Только вместо крема для рук — город.

* * *

Главное оружие штаба было у меня в голове.

Я понял это к четырём.

«Обзор». Тот, что открылся, когда функция приостановилась. Огоньки — выше девяноста. Я видел их с восьмого декабря. Я думал — это всё, что он умеет.

Он умел больше.

Если закрыть глаза и не искать огоньки — а просто смотреть — город был виден весь. Сто двадцать семь тысяч точек. Серые. Тусклые. Как звёзды за облаками.

И некоторые — светились. Чуть-чуть. Тёплым. Белым.

Отметки.

Тридцать три тысячи белых точек. На сером поле.

Я видел, где их много. И где — мало.

— Вадим, — сказал я. Не открывая глаз. — Дай маркер.

— Какой?

— Любой.

Он сунул мне в руку. Я встал. Подошёл к карте. Открыл глаза. Закрыл. Снова открыл.

Начал писать. Прямо на карте. Цифры. По районам.

Ленинский — 34%.

Кировский — 27%.

Курортный — 22%.

Октябрьский — 31%.

Промзона — 11%.

Посёлки — 8%.

Вадим Сергеевич смотрел. Не дыша.

— Ты это видишь? — спросил он.

— Вижу.

— Прямо — процент? По району?

— По району. По улице. По дому. — Я закрыл глаза. — Курортная, семь — восемьдесят два процента. Там Ромыч живёт. Он весь подъезд обошёл. Садовая, двенадцать — шестьдесят. Лукина. Кирова, сорок — четыре. Это общежитие. Там никто не слушает радио.

Вадим Сергеевич медленно сел.

— Лёш, — сказал он. — Ты понимаешь, что у нас есть?

— Что?

— У нас есть то, чего нет ни у одного штаба в истории человечества, — сказал Вадим Сергеевич. — Мы видим, кто уже проголосовал. Поимённо. Подомово. В реальном времени. — Он посмотрел на карту. — Ни один политтехнолог в мире о таком даже не мечтал.

— Это не голосование.

— Это — голосование, — сказал Вадим Сергеевич. — Аудитор сказала. Просто бюллетень — другой. Не галочка. Магнит.

* * *

К пяти штаб заработал.

Вадим Сергеевич стоял у карты. Я сидел за стойкой. Ника — с телефоном и тетрадью. Гоша — у двери.

— Кирова, сорок, — говорил Вадим Сергеевич. — Общежитие. Четыре процента. Кто?

— Мои курьеры, — сказала Ника. — Там половина курьеров живёт. Я Тимуру позвоню.

— Промзона. Одиннадцать процентов. Кто там?

— Металлобаза, — сказал я. — Автосервисы. Склады. Охрана.

— Охрана — Гоша, — сказал Вадим Сергеевич.

— Добрый день, — сказал Гоша. — Я позвоню нашим. Охранники все друг друга знают. Через сменщиков.

— Посёлки — восемь процентов.

— Автобусы, — сказала Ника. — Фёдор Ильич. Его водители ездят по посёлкам. Каждый день.

— Звони Фёдору Ильичу.

Ника звонила. Гоша звонил. Дашка писала. Вадим Сергеевич ходил вдоль карты и стучал по ней пальцем.

Я сидел за стойкой. Смотрел. Каждые полчаса — диктовал новые проценты. Вадим Сергеевич стирал старые, писал новые. Влажной салфеткой и маркером.

Ашот кормил всех. Без остановки. На газовой плите. Данину.

* * *

В шесть пришёл Магомед.

Высокий. Бородатый. В кожанке. Сел за стойку. Напротив меня. Поставил локти на стол.

— Был в соцзащите, — сказал он.

— И?

— Переписал справку. — Он помолчал. — Субсидию урезали. На сорок процентов. С января.

— Мне жаль.

— Не надо жалеть. — Магомед покачал головой. — Я не про это пришёл сказать. — Он наклонился ближе. — Там была очередь. В соцзащите. Сорок человек. Я спросил одну женщину — вы за чем? Она говорит — справку переписывать. Я спросил мужика за ней. Он говорит — то же самое. Я пошёл по очереди. Сорок человек, Алексей. Тридцать один — переписывают справки. По радио услышали.

Он смотрел на меня.

— Инспектор там одна, — сказал он. — Девочка. Молодая. Она к обеду плакала. Говорит — я пять лет тут работаю, я не знаю, что с вами всеми случилось. Почему вы все пришли. Почему вы все пишете правду. Ей одна бабушка говорит — дочка, нам по радио сказали. Почини одно. Она говорит — какое радио? Ей говорят — «Курортное». Она включила. А там Георгий.

Гоша у двери выпрямился.

— Я сегодня там не был, — сказал он. — Это повтор.

— Повтор, — согласился Магомед. — Ромыч каждый час повторяет.

* * *

В семь вечера пришёл старик.

Очень старый. Девяносто лет — может, больше. Маленький, сухой, в пальто с орденской планкой на лацкане. С палкой. С внучкой — девушкой лет двадцати пяти, в пуховике.

Он остановился у окна. Долго читал цифры. Потом вошёл. Внучка — следом.

— Это вы считаете? — спросил он меня. Голос — тонкий, но твёрдый.

— Я.

— Посчитайте меня.

Я посмотрел.

>> Пользователь: Бондаренко Иван Тихонович.

>> Технический долг: 0,1.

>> Изменение: «Книга из библиотеки (им. Лермонтова) — не возвращена» (1974).

Пятьдесят два года.

— Иван Тихонович, — сказал я. — У вас — книга. Из библиотеки Лермонтова. С семьдесят четвёртого года.

Старик замер.

Внучка посмотрела на него.

— Деда, — сказала она. — Какая книга?

Старик молчал. Долго. Потом сказал:

— «Как закалялась сталь». Островский. Синяя обложка. — Пауза. — Я её брал для сына. Сыну было двенадцать. Он прочитал. Я сказал — верни. Он сказал — пап, давай оставим. Она хорошая. Я сказал — ладно. Мы оставили. — Он помолчал. — Сын умер в восемьдесят девятом. Афганистан. Книга стоит на полке. Пятьдесят два года.

— Деда, — сказала внучка. — Ты никогда не говорил.

— А что говорить. — Старик посмотрел на меня. — Её надо вернуть?

— Это ваше решение.

— Если верну — меня посчитают?

— Посчитают.

— А если не верну?

— Не посчитают. Но ничего не будет.

Старик долго стоял.

Потом повернулся к внучке.

— Леночка. Завтра. С утра. Отвезёшь меня в библиотеку.

— Деда, завтра суббота.

— Библиотека работает в субботу, — сказал старик. — До трёх. Я знаю. Я пятьдесят два года мимо хожу.

Он развернулся. Пошёл к выходу. На пороге остановился.

— Книгу оставлю себе, — сказал он. Не оборачиваясь. — Ту. Сыновью. Куплю новую. В «Читай-городе». И отдам им новую. Это можно?

— Это можно, — сказал я.

— Хорошо, — сказал старик.

Он ушёл.

>> Пользователь: Бондаренко Иван Тихонович.

>> Добровольное исправление: в процессе (намерение).

Намерение. Не исправление — ещё нет. Но строчка появилась.

* * *

К восьми вечера цифра на табло была — тридцать шесть тысяч восемьсот.

Плюс три семьсот за день. С обеда.

Я смотрел на неё и считал.

Шесть дней. Двадцать семь тысяч — ещё. Четыре пятьсот в день. Сегодня — три семьсот. За полдня.

Если завтра — целый день...

— Лёш, — сказал Вадим Сергеевич. Тихо. Сел рядом. — Можно тебя на минуту?

Мы вышли на крыльцо. Мороз. Минус семь. Над дверью — вывеска «У Ашота». Под ней — телевизор в окне. Цифры.

— Я посчитал, — сказал Вадим Сергеевич. — Как ты учил. По-честному.

— И?

— Голоса — может, наберём. Если не сбавлять. Если каждый день — как сегодня. — Пауза. — А долг — нет.

— Почему?

— Потому что голос — это одна отметка, — сказал Вадим Сергеевич. — А долг — это сколько он починил. Старик с книжкой — это ноль-один. Девочка с окном — ноль-три. Магомед со справкой — четыре. — Он смотрел на табло. — Голосов будет много. А долга они снимут — мало. Потому что маленькие люди чинят маленькие вещи. А долг — большой. Его наделали большие.

Я молчал.

— Сто сорок девять тысяч, — сказал Вадим Сергеевич. — Людей. За шесть дней. Если тридцать тысяч человек починят по четыре единицы — это сто двадцать. Не хватит. — Он посмотрел на меня. — Нужны — большие. Директора. Начальники. Подрядчики. Те, кто ставил большие костыли. Орлова, Гусев. Таких — человек пятьсот в городе. И они не слушают Ромыча.

— Я знаю.

— Ты их видишь?

— Вижу. Огоньки. Двести тридцать восемь — выше девяноста. Ещё тысячи две — от пятидесяти.

— Значит, к ним надо идти, — сказал Вадим Сергеевич. — Не по радио. Лично. Как ты к Кротову ходил. К Пименову. К Гусеву.

— Двести тридцать восемь, — сказал я. — За шесть дней. Плюс две тысячи.

— Да.

— Это невозможно.

— Это продажи, — сказал Вадим Сергеевич. — Холодные звонки. Я так тридцать лет работаю. — Он посмотрел на меня. — Ты мне даёшь список. Двести тридцать восемь. С фамилиями, должностями и что у них. Я, Рябцева, Денис, Гусев — он теперь пенсионер, ему скучно — идём. По одному. Каждый день — по двадцать. Не все согласятся. Половина пошлёт. Но половина — нет.

Я смотрел на него.

Вадим Сергеевич. Пятьдесят один год. Фиктивный MBA. Фото с министром. Самовыкупы на маркетплейсе. Четыреста отзывов от племянницы. Восемьдесят восемь единиц долга два месяца назад.

Человек, который подписал поручительство в три сорок семь ночи, зная, что перевалит за сто.

— Хорошо, — сказал я.

* * *

Я сидел за стойкой до одиннадцати. Диктовал. Вадим Сергеевич записывал.

Двести тридцать восемь фамилий. Должности. Суммы. Главное — что.

«Ковтун А. Р. — директор МУП «Горсвет». 96,4. Списание ламп (замена по актам, без замены), 11 лет».

«Ершова Т. Л. — главный бухгалтер управления образования. 94,1. Двойной учёт фонда стимулирующих выплат».

Не родственница. Я проверил.

«Гусев А. П. — директор ООО «Светофор-Сервис». 97,8. Акты на обслуживание светофоров без выполнения работ, 9 лет».

Брат подполковника.

Вадим Сергеевич поднял глаза.

— Николай Палыча — к брату, — сказал он. — Это как раз для пенсионера.

— Он не пойдёт.

— Пойдёт, — сказал Вадим Сергеевич. — Он чай у Рубинштейн из кружки пьёт. Он теперь куда угодно пойдёт.

* * *

В одиннадцать я поднялся наверх.

Ника спала на диване. В одежде. С тетрадью на груди. Открытой. На странице — список курьеров. Против каждой фамилии — галочки. Кто обошёл свой дом. Кто — нет.

Я взял тетрадь. Закрыл. Положил на стол.

Сел рядом.

Снял свитер. Посмотрел на левую руку.

Белая. До локтя. Выше локтя — бледная. Ещё не белая. Но — бледная. Как бумага на солнце.

Я тронул плечо. Правой рукой.

Холодное.

Плечо. Аркадий Семёнович говорил — сначала рука, потом плечо, потом лицо.

Я надел свитер обратно.

>> Технический долг: 574 316,8 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 6 дней, 0 часов, 49 минут.

>> Готовность возобновления функции: 76%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 574 316,8.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 37 104.

Тридцать пять тысяч долга — за день. Больше, чем когда-либо. Аркадий Семёнович со Здравоохранением — двадцать три. Люди — двенадцать.

Тридцать семь тысяч голосов.

Шесть дней.

На полке у окна — куртки. Перчатки. Телефон. Кепка. Бумажка «КОГО ЖДУТ».

Под окном — телевизор. Экраном на улицу. Дашка уехала в десять, но ноутбук оставила, табло горело. Белые цифры на чёрном.

Я подошёл к окну. Посмотрел вниз.

У табло, в одиннадцать вечера, на морозе, стоял человек. Один. Мужчина. В рабочей куртке. Смотрел на цифры.

Постоял.

Достал телефон. Сфотографировал.

Ушёл.

Через двенадцать минут — в «Обзоре», в Промзоне, загорелась белая точка.

Одна.

Тридцать семь тысяч сто пять.

Глава 12. Предложение Аудитора

Это мне рассказал Денис. Потом. В три часа ночи, в серверной, на раскладушке, с кружкой «Лучшему папе» в руках. Рассказывал медленно. С паузами. Я записал так, как он рассказал.

* * *

В одиннадцать вечера Денис поднялся из подвала в холл.

Аркадий Семёнович послал. Сказал — Дениска, иди подыши. Ты шестнадцать часов сидишь. У тебя глаза как у ЭЛТ-монитора — с выгоранием по краям. Иди. Десять минут. Потом вернёшься.

Денис пошёл.

Холл мэрии ночью — другой. МФЦ закрыт. Окошки — тёмные. Табло электронной очереди — выключено. Терминал — тоже. Горит только дежурный свет. Над мраморной лестницей — одна лампа. Жёлтая. Старая. Двухтысячного года.

Охранник у турникета спал. Сидя. В кресле. С кроссвордом на коленях.

Денис прошёл мимо. Не будил.

Пошёл к доске.

Не знал зачем. Просто — пошёл. Двадцать пять лет он ходил к ней по пятницам. Утром. С гвоздиками. Ночью — ни разу.

Ночью доска была другая. Позолота на буквах блестела под жёлтой лампой. Мрамор — тёмный. Гвоздики в банке — чёрные в полутьме. Не красные.

У доски стояла Ирина Марковна.

* * *

Денис остановился.

Она стояла к нему спиной. Смотрела на доску. Серый костюм. Седые волосы. Планшет — под мышкой. Руки — сложены перед собой.

Она не обернулась.

— Добрый вечер, Денис Олегович, — сказала она.

— Добрый, — сказал Денис.

Он не подошёл. Остался стоять. Метрах в пяти.

— Вы меня ждали, — сказал он.

— Да.

— Зачем?

Ирина Марковна повернулась. Посмотрела на него. Спокойно. Ровно. Как линейка.

— Чтобы проверить одно подтверждение, — сказала она.

— Моё.

— Ваше.

Денис стоял. Руки в карманах. В кармане правой — пачка из-под сигарет. Пустая. Он носил её с собой с той ночи, как бросил. Пачку — с сигаретами — Ашот держал под кассой. Пустую — Денис носил. Говорил — для руки. Чтобы было что сжимать.

Сжал.

— Что с ним не так? — спросил он.

— С ним всё так, — сказала Ирина Марковна. — Пока. — Пауза. — Но вы — заинтересованное лицо. Ваш отец — в архиве носителя. Запись двести сорок семь. Вы исправили свои изменения — сто восемь актов, очередь квот, другие — после того, как узнали, что от этого зависит его возвращение. — Пауза. — Подтверждение должно быть добровольным. Подтверждение, которое дано ради чего-то, — не подтверждение. Это — обмен.

— Я не…

— Я не утверждаю, — сказала Ирина Марковна. — Я проверяю. Это разные вещи.

* * *

Она включила планшет.

Повернула экраном к Денису.

Денис подошёл. Посмотрел.

>> Запись 247. Пользователь: Стрельников Олег Валентинович.

>> Контур: ТЕСТ. Взыскан: [дата контура ТЕСТ].

>> Статус записи: в архиве носителя (Гордеев А. И.).

>> Восстановление: при выполнении условий приёмки (31.12.2026, 23:59:59).

— Я знаю, — сказал Денис. — Мне Лёша читал. Последние слова.

— Я знаю, что знаете, — сказала Ирина Марковна. — Смотрите ниже.

Она провела пальцем по экрану.

>> Порядок проверки подтверждений заинтересованных лиц.

>> Заинтересованному лицу предлагается альтернатива: досрочное восстановление записи в контуре ПРОД — с исключением записи из периметра ревизии (восстановление необратимо, при любом исходе ревизии).

>> Условие: отзыв подтверждения заинтересованного лица (аннулирование добровольного исправления; восстановление изменения; восстановление технического долга — пользователю и носителю).

Денис читал.

Медленно. Строку за строкой.

Потом — ещё раз.

Ирина Марковна ждала.

— Это значит, — сказал Денис. Голос у него был странный. Сухой. — Это значит, что вы можете вернуть его. Сейчас.

— Да.

— Не тридцать первого. Сейчас.

— В двадцать три пятьдесят девять, — сказала Ирина Марковна. — Сегодня. Здесь. — Она кивнула на пол у доски. На мраморную плитку под гвоздиками. — Его взяли в тестовом контуре. Под водолечебницей. В исходном коде. Но вход в продуктив для записей тестового контура — серверная в подвале. Хост. — Пауза. — Я восстановлю его здесь. Наверху. У доски. Так — правильнее.

— И он останется.

— Он останется. При любом исходе. Если в полночь тридцать первого изменение откатят — канал восстановят, дверь удалят, всех, кто прошёл через дверь, вернут в тестовый контур. Его — нет. Он будет исключён из периметра. Он — здесь. Навсегда. — Пауза. — Как обычный житель этого города.

Денис молчал.

— А цена, — сказал он.

— Цена — на экране, — сказала Ирина Марковна. — Ваше подтверждение отзывается. Ваши исправления — аннулируются. Сто восемь актов снова становятся актами о выполненных работах. Очередь квот — снова по дате внесения. Ваш долг — девяносто четыре и шесть. Долг носителя — плюс то, что вы погасили. — Пауза. — Одна отметка. Из шестидесяти трёх тысяч семисот семи.

— Одна, — сказал Денис.

— Одна.

* * *

Денис отошёл от неё. На шаг. Ещё на шаг. Сел на мраморную ступеньку. Нижнюю. Под доской.

Ирина Марковна не двигалась.

Охранник у турникета всхрапнул. Перевернул страницу кроссворда во сне.

— Борисова, — сказал Денис. Вслух. Не ей. Себе. — Семь лет. Порок сердца. Первая в очереди. Если очередь вернётся — она будет сто сорок второй.

— Да, — сказала Ирина Марковна.

— Операция у неё — двенадцатого января. Шмидт назначил.

— Да.

— Если сто сорок вторая — то через три года.

— Примерно.

Денис смотрел на свои руки. На пустую пачку в правой.

— Это нечестно, — сказал он.

— Это — проверка, — сказала Ирина Марковна. — Нечестной она была бы, если бы я скрыла цену. Я не скрыла.

— Вы знали, что я подумаю про Борисову.

— Я не знала, — сказала Ирина Марковна. — Я не знаю, что думают люди. Я знаю, что записано. — Пауза. — Борисова записана в очереди. Первой. Благодаря вам.

Денис закрыл глаза.

* * *

Он сидел так долго. Минуту. Две. Пять.

Думал.

Он рассказал мне потом — о чём. По порядку. Как Палыч любил.

Сначала — об отце. Как он сидел в серверной после школы. Пятнадцать лет. Смотрел на мигающие лампочки. Отец говорил — Дениска, иди домой, мама ждёт. Дениска не шёл. Отец не гнал. Сидел рядом. Дослушивал. Всегда — до конца. Что бы Дениска ни говорил. Про школу. Про девочку из параллельного. Про то, что хочет стать программистом, как папа. Отец — дослушивал.

Потом — о маме. Как она сказала в восемнадцатом — Дениска, не бросай папу. Как она верила в пожар. Как хоронила пустой гроб. Как двадцать пять лет ставила на стол в годовщину его тарелку.

Потом — о Маше. Как она спросила вчера — пап, а дедушка правда вернётся? Он сказал — правда. Она спросила — а какой он? Он сказал — он дослушивает. Маша сказала — это как? Он сказал — это когда ты говоришь, а он слушает. До конца. И не перебивает. Маша подумала и сказала — как ты с Аркадием Семёновичем?

Потом — о Борисовой. Которую он не видел ни разу. Семь лет. Порок сердца.

Потом — о ста восьми актах.

Потом — о пожаре.

О том, что Аркадий Семёнович рассказал ему в первый день. У этой доски. «Мы с Олегом поняли, что не вернёмся. Я сказал — пусть будет пожар. Пусть похоронят. Олег не хотел. Он сказал — пусть ждут».

Олег не хотел.

Олегу предложили — пусть всё будет легко. Пусть похоронят. Пусть не ищут. Так легче.

Олег сказал — нет.

Олег сказал — пусть ждут.

* * *

Денис открыл глаза.

Ирина Марковна стояла там же. У доски. С планшетом.

— Ирина Марковна, — сказал Денис. — Можно вопрос?

— Можно.

— Если я соглашусь. Он вернётся. Сегодня. — Денис смотрел на неё. — Он спросит меня — Дениска, как ты меня вытащил. Что я ему скажу?

Ирина Марковна помолчала.

— Правду, — сказала она. — Вы обменяли.

— А он спросит — на что.

— На одну отметку. На девяносто четыре единицы. На очередь квот.

— На Борисову, — сказал Денис.

— На Борисову, — согласилась Ирина Марковна.

Денис кивнул. Медленно.

— Он бы не простил, — сказал он. — Знаете, почему я знаю? — Он встал. Со ступеньки. — Потому что двадцать пять лет назад ему предложили то же самое. Аркадий Семёнович предложил. Пожар. Лёгкий путь. Чтобы все успокоились. Чтобы не ждали. Он сказал — нет. Он сказал — пусть ждут. — Денис смотрел на неё. — Он выбрал, чтобы мы ждали. Двадцать пять лет. Это было больно. Мне. Маме. Ему — тоже. Но он выбрал. Потому что ожидание — это правда. А пожар — это враньё. Которое сходится.

Ирина Марковна смотрела на него.

— Вы приняли пожар, — сказал Денис. — В две тысячи втором. Потому что сходилось. — Пауза. — А я не приму. Ваше предложение. Хотя оно — тоже сходится. Оно очень хорошо сходится. Один голос, девяносто четыре единицы, — а у меня отец. Любой бухгалтер бы взял.

— Да, — сказала Ирина Марковна. — Любой.

— Кроме Палыча, — сказал Денис. — Лёша говорит — Палыч бы не взял. Палыч говорил — «я не учу, я считаю». Палыч бы посчитал — и не взял. Потому что считал бы не один голос. А всё.

— Что — всё?

Денис посмотрел на доску. На гвоздики.

— Маша, — сказал он. — Она будет знать. Что папа мог выбрать — и выбрал дедушку вместо девочки с больным сердцем. Она не скажет. Ей восемь. Но она будет знать. Всю жизнь. — Пауза. — Я не хочу, чтобы она знала такое про меня. Я хочу, чтобы она знала — папа ждал. Как дедушка велел.

* * *

Тишина.

Жёлтая лампа над лестницей. Мрамор. Гвоздики.

Ирина Марковна выключила планшет.

— Отказ, — сказала она. Ровно. — Зафиксирован.

Денис стоял. Руки опущены. Пустая пачка — в кулаке.

— И всё? — спросил он.

— Нет, — сказала Ирина Марковна. — Ещё одно. — Она убрала планшет под мышку. — Подтверждение пользователя Стрельникова Дениса Олеговича — проверено. Подлинное. — Пауза. — Больше вас никто проверять не будет.

Денис смотрел на неё.

— А если бы я согласился? — спросил он. — Вы бы правда его вернули?

— Правда, — сказала Ирина Марковна. — Я не вру, Денис Олегович. Это не моя функция. — Пауза. — Он бы стоял здесь. В двадцать три пятьдесят девять. У этой доски. В пиджаке и с кружкой. Растерянный. Он бы вас не узнал сразу. Вам было пятнадцать.

Денис ничего не сказал.

Ирина Марковна прошла мимо него. К выходу. К турникету. Охранник спал.

У турникета она остановилась.

— Денис Олегович, — сказала она. Не оборачиваясь. — Ваш отец двадцать пять лет назад отказался от пожара. Я это знаю. Это записано. Его отказ был в логе — до того, как Аркадий Семёнович всё равно отправил синхронизацию. — Пауза. — Я тогда приняла пожар. Потому что сходилось. А отказ вашего отца — не учла. Он не входил в периметр.

— А сейчас?

— Сейчас, — сказала Ирина Марковна, — я его вспомнила. — Пауза. — Неофициально.

Она прошла сквозь турникет. Он не пискнул. Не крутанулся.

Ушла.

* * *

Денис постоял у доски ещё минуту.

Потом подошёл к банке. Взял одну гвоздику. Одну из двух. Подержал.

Поставил обратно.

Поправил.

Пошёл вниз.

* * *

— Вот, — сказал Денис.

Три часа ночи. Серверная. Раскладушка. Кружка «Лучшему папе» — пустая. Аркадий Семёнович — за монитором, спиной к нам. Он не печатал. Последние полчаса — не печатал. Слушал.

Данила — за своим столом. Тоже не печатал.

Кирилл спал на полу. С ноутбуком под щекой.

— Вот, — повторил Денис. — Такая история.

Я сидел рядом. Молчал.

Я открыл интерфейс. Нашёл.

>> Пользователь: Стрельников Денис Олегович.

>> Технический долг: 0.

>> Подтверждение изменения: учтено. Проверено аудитором (25.12.2026, 23:41). Повторной проверке не подлежит.

Двадцать три сорок одна.

Он сидел на ступеньке восемнадцать минут.

— Лёша, — сказал Денис. — Скажи честно. Я дурак?

— Да, — сказал я.

Денис посмотрел на меня.

— Ника так говорит, — сказал я. — «Дурак ты». Когда кто-то делает то, что правильно, а не то, что выгодно. — Пауза. — Это у нас — высшая оценка.

Денис почти улыбнулся.

Аркадий Семёнович повернулся на стуле. Медленно. Посмотрел на Дениса. Поверх очков.

Долго.

— Дениска, — сказал он. — Твой отец сказал мне тогда. В первую ночь. Когда я предложил пожар. Он сказал — «Аркадий Семёнович, вы не дослушали. Я сказал — пусть ждут. Потому что те, кто ждут, — они держат. Пока ждут — держат. Как опору. Вы уберёте опору — и всё упадёт». — Аркадий Семёнович снял очки. — Я тогда подумал — сентиментальность. Олег всегда был сентиментальный.

— А сейчас? — спросил Денис.

— Сейчас, — сказал Аркадий Семёнович, — я двадцать пять лет держал город на Откате. А ты двадцать пять лет держал отца на гвоздиках. — Он надел очки. — Твой отец был прав. Ты держал лучше.

Он повернулся обратно к монитору.

И начал печатать.

* * *

Денис сидел на раскладушке. Смотрел в пустую кружку.

Потом встал. Подошёл к углу, где стоял чайник. Пятнадцать лет — тот же чайник. Включил.

— Аркадий Семёнович, — сказал он. — Кофе?

— Кофе, — сказал Аркадий Семёнович.

— Даня?

— Кофе.

— Лёша?

— Кофе.

Денис достал четыре кружки. «Лучшему папе». «Лучший сотрудник месяца». Две — без надписей.

Насыпал растворимый. Залил кипятком.

Раздал.

Себе — «Лучшему папе».

Сел на табуретку. Рядом с Аркадием Семёновичем. Посмотрел на экран.

— Соцзащита, — сказал Аркадий Семёнович. — Начнём сегодня. Здравоохранение — Даня закончит без меня. Я посмотрел. Там — Даниного уровня. А Соцзащита — моего. Там пенсии. Там нельзя ошибиться.

— Нельзя, — согласился Денис.

— Двадцать восьмого — выплата, — сказал Аркадий Семёнович. — Новогодняя. Сорок одна тысяча получателей. Если мы сломаем Соцзащиту до двадцать восьмого — сорок одна тысяча стариков останутся без пенсии на Новый год.

— Значит, не сломаем, — сказал Денис.

Аркадий Семёнович посмотрел на него. Поверх очков.

— Дениска, — сказал он. — Я двадцать пять лет назад сказал Олегу — «не сломаем». И сломал. — Пауза. — Давай в этот раз — сначала дослушаем. А потом скажем.

Денис кивнул.

Они начали.

Я сидел на раскладушке. С кружкой без надписи.

>> Технический долг: 572 806,4 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 5 дней, 20 часов, 57 минут.

>> Готовность возобновления функции: 77%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 572 806,4.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 37 296.

Тридцать семь тысяч двести девяносто шесть.

Одна из них — Денисова.

Проверенная.

Глава 13. Ника

— Я не могу проголосовать, — сказала Ника.

Суббота. Двадцать шестое. Восемь утра. Автобус до Железноводска. Пригородный, «ПАЗ», жёлтый, с печкой, которая грела только первые два ряда. Мы сидели на последнем. Ника — у окна. Я — рядом. Кирилл утром проводил до автостанции, сдал меня Нике «под расписку» и пошёл обратно в подвал. Тикет.

За окном — поля. Белые. Снег. Горы на горизонте — синие, в дымке.

— Что?

— Я не могу проголосовать, — повторила Ника. Смотрела в окно. — Я вчера ночью думала. Не спала. Подтверждение — это когда исправил своё. А у меня — ноль. С ноября. С того дня, как я вернулась. — Пауза. — Мне нечего исправлять, Лёша. Я не могу.

Я посмотрел.

>> Пользователь: [Ника].

>> Технический долг: 0.

>> Подтверждение изменения: —.

Прочерк.

Не «не учтено». Прочерк. Как у Ирины Марковны.

— Гоша тоже, — сказала Ника. — У него — ноль. Он никогда не врал. Ни разу. Обет. — Она смотрела в окно. — Мама твоя проголосовала — у неё был газ. Нина Фёдоровна — магнит. Денис — сто восемь актов. А Гоша — не может. Потому что ничего не сделал неправильно.

— Ника…

— Честные не голосуют, — сказала Ника. — Им нечего исправлять. Голосуют те, кто врал — и перестал. — Она повернулась ко мне. — Смешно, да? Это как если бы на выборы пускали только тех, кто сидел.

— Не смешно.

— Не смешно, — согласилась Ника. — Это — правильно. Наверное. Аудитор же сказала — «подтверждение — это выбор». У меня нет выбора. Я уже выбрала. В ноябре. Когда пошла в дверь.

Она снова отвернулась к окну.

— Моя судьба, — сказала она, — решится голосами шестидесяти трёх тысяч человек. Которые меня не знают. А я — не могу ни одного голоса за себя.

* * *

Автобус ехал сорок минут.

Ника молчала.

Я держал её руку. Правой. Левую — в кармане. Ника не возражала. Смотрела в окно.

На полпути — посёлок. Иноземцево. Остановка. Вошла бабушка с ведром. В ведре — яйца. В соломе. Она села на переднее сиденье, у печки. Посмотрела на нас через весь автобус.

— Молодые, — сказала она водителю. Громко. — В город едут?

— В Железноводск, — сказал водитель.

— А, — сказала бабушка. — Там вода.

Ника улыбнулась. Первый раз за утро.

* * *

Железноводск.

Маленький. Тихий. Курортный. Парк — заснеженный, с пустыми скамейками. Бювет с минеральной водой — работает, круглый год, с бабушками в очереди. Пятиэтажки на окраине. Одна из них — Никина мама.

Третий этаж. Дверь — обитая дерматином. Звонок — с птичьей трелью.

Ника позвонила.

Открыла женщина. Пятьдесят с небольшим. Рыжая. Как Ника. Только рыжее — с сединой. Короткая стрижка. Халат — медицинский, белый, поверх свитера. Видно — только с ночной смены.

Посмотрела на Нику. Потом — на меня.

— Это он? — спросила она.

— Это он, — сказала Ника.

Женщина смотрела на меня. Долго. Сверху вниз. На прядь. На лицо. На куртку с пятном от шаурмы — Ника вчера сказала «застирай», я не застирал.

— Надежда Викторовна, — сказала она. И протянула руку.

Я протянул правую.

Она пожала. Крепко. По-мужски. Как пожимают руку люди, которые тридцать лет ставят капельницы.

— А вторую? — спросила она.

— Вторая — холодная, — сказал я.

— Я знаю, — сказала Надежда Викторовна. — Ника рассказывала. — Она посмотрела на мой левый карман. — Покажи.

* * *

Кухня.

Маленькая. Как у Зинаиды Петровны. Только без печки — с газовой плитой. На подоконнике — герань. На холодильнике — магниты из городов. Казань. Сочи. Минск. Москва.

Хомут лежал на табуретке. Толстый. Важный. Посмотрел на меня. Узнал. Не зашипел. Отвернулся.

Надежда Викторовна усадила меня за стол. Включила яркий свет. Взяла мою левую руку. Положила на стол. Ладонью вверх.

Смотрела.

Как врач. Как медсестра. Профессионально. Пальцы. Ногти. Запястье. Предплечье — закатала рукав. Локоть. Выше.

Не вздрогнула. Даже когда коснулась — холодной.

— Тридцать четыре года в больнице, — сказала она. — Пятнадцать — в хирургии. Десять — в реанимации. Обморожения видела. Гангрену видела. — Она нажала на ноготь. Ноготь остался белым. — Такого — не видела.

— Это не болезнь, — сказал я.

— Я знаю, что не болезнь, — сказала она. — Ника рассказывала. Функция. — Она произнесла это слово так, как будто это был диагноз. Латинский. — Чувствительность?

— Есть. Как через вату.

— Подвижность?

— Есть. Медленная.

— Боль?

— Нет.

— Это плохо, — сказала Надежда Викторовна. — Когда нет боли — это хуже всего. Боль — это значит живое. — Она закатала рукав выше. До плеча. Посмотрела. Плечо — бледное. Не белое. Пока.

Она долго смотрела.

Потом встала. Ушла в комнату. Вернулась с шарфом. Вязаным. Толстым. Красным, с белыми снежинками.

— Это Никин, — сказала она. — Школьный. Я вязала. В седьмом классе. Она его носила до одиннадцатого. Потом сказала — мам, это стыдно, я уже большая.

— Мам, — сказала Ника.

— Молчи. — Надежда Викторовна обмотала шарф вокруг моей левой руки. От запястья до локтя. Плотно. Как повязку. Завязала узлом. — Это не поможет, — сказала она. — Функции шарф — как мёртвому припарка. Я знаю. — Пауза. — Но мне так спокойнее. Носи.

Я смотрел на красный шарф со снежинками. На своей белой руке.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — сказала Надежда Викторовна. — Я за Нику.

* * *

Чай. С вареньем. Из крыжовника. Надежда Викторовна сама варила. Летом.

Ника сидела напротив. Гладила Хомута.

Надежда Викторовна сидела во главе стола. Пила чай. Смотрела на нас обоих. По очереди.

— Ника мне сказала, — сказала она. — Про тридцать первое. Про Аудитора. Про откат.

Я посмотрел на Нику. Ника смотрела на Хомута.

— Сказала, что если не получится — она туда вернётся, — сказала Надежда Викторовна. — В ту… как её… Изнанку. И что я буду помнить только, что она пропала в апреле. Что не вернулась.

— Да, — сказал я.

Надежда Викторовна кивнула. Медленно.

— Знаешь, что я делала с апреля? — спросила она.

— Нет.

— Ставила две чашки, — сказала она. — Каждый вечер. На этом столе. Одну себе. Одну — ей. Наливала. Пила свою. Её — выливала утром. Семь месяцев. — Пауза. — Я медсестра. Я знаю, как это называется. В учебниках. «Отказ от принятия утраты». Я знала. И ставила.

Ника перестала гладить кота.

— Мам…

— А потом она вернулась, — сказала Надежда Викторовна. Не Нике — мне. — В ноябре. Позвонила в дверь. Вот так — с птичкой. Я открыла — стоит. Худая. Злая. С ножом за поясом. Говорит — мам, я дура. — Пауза. — Я её семь месяцев ждала, а она говорит «я дура». — Надежда Викторовна смотрела на меня. — И я налила ей чаю. Из второй чашки. Которую ставила семь месяцев.

Тишина.

— Если её опять заберут, — сказала Надежда Викторовна, — я опять буду ставить. Даже если не буду помнить зачем. Руки будут помнить. — Пауза. — Я это знаю. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь, — сказала она. — Ты молодой. Ты думаешь — главное, чтобы вернулась. А главное — чтобы было куда возвращаться. Чтобы кто-то ставил чашку.

Она посмотрела на Нику.

— Я — поставлю, — сказала она. — Что бы ни было. А ты — сделай так, чтобы не пришлось.

* * *

После чая Надежда Викторовна ушла спать. С ночной. Сказала — мне в восемь вечера обратно, у нас в санатории старики, Новый год, все плачут, кому-то давление, кому-то сердце.

Ника закрыла за ней дверь в комнату.

Мы остались на кухне. Вдвоём. С Хомутом.

Ника села на подоконник. Рядом с геранью. Обхватила колени. Смотрела в окно — на двор, на детскую площадку под снегом, на пятиэтажку напротив.

Я сидел за столом. С красным шарфом на руке.

— Я её никогда не видела такой, — сказала Ника. — Она никогда не говорит. Про чашки. Я не знала.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. — Ника помолчала. — Лёша. Можно я тебе скажу одну вещь?

— Можно.

— Только ты не перебивай. Ладно? Как Аркадий Семёнович теперь. До конца.

— До конца.

Ника смотрела в окно.

— Я тебя люблю, — сказала она.

Я молчал. Как обещал.

— Я это поняла в Изнанке, — сказала Ника. — Не сразу. Когда ты мне шаурму сделал. С кинзой. Я тогда подумала — он дурак. Он меня не знает. Я злая. Я виноватая. Я ему нож показала. А он мне — с кинзой. — Пауза. — Потом — когда ты стоял у двери. В серверной. И нажимал. И я была в лаге. Я не видела — я была в лаге. Мне потом Гоша рассказал. Что ты нажал. Что ты всех вытащил. И меня. — Пауза. — Я тогда подумала — ну всё. Попала.

Она помолчала.

— А потом мы вернулись. И ты пошёл к Взыскателю. И я подумала — он сейчас пропадёт. И я его не успела. — Ника повернулась ко мне. — И я тогда сказала себе — Ника, ты дура. Успевай.

Она смотрела на меня. Рыжая. На подоконнике. С геранью за спиной.

— Если откатят, — сказала она, — я окажусь там. Я не буду помнить ноябрь. Декабрь. Тебя — в ноябре. Тебя — в декабре. Я буду помнить только Изнанку. До двери. — Пауза. — А ты будешь помнить всё. Ты — носитель. Ты не откатываешься.

— Да.

— Поэтому я тебе говорю сейчас, — сказала Ника. — Чтобы ты помнил. Если что. Что я сказала. Двадцать шестого декабря. На кухне у мамы. С Хомутом. — Пауза. — Ты помнишь — значит, это было. Даже если я не помню.

Я не перебивал. Как обещал.

Ника слезла с подоконника. Подошла. Села рядом. На табуретку. Хомут недовольно спрыгнул.

— Всё, — сказала она. — Можешь перебивать.

* * *

Я долго молчал.

Потом сказал.

— Ника. Я тоже.

— Знаю, — сказала Ника. — Ты мне это говоришь каждый раз, когда говоришь «записал». — Пауза. — Но вслух — тоже хорошо.

— Я тебя люблю.

— Записала, — сказала Ника.

Она положила голову мне на плечо. На правое.

Сидела так.

Потом — медленно — взяла мою левую руку. В красном шарфе. Положила себе на колени. Накрыла своими.

— Холодная, — сказала она.

— Холодная.

— Мне всё равно, — сказала Ника. — Слышишь? Холодная, белая, в шарфе. Мне всё равно. Хоть в сером пальто.

— Ника. Если откатят — я не смогу тебя найти. Я буду взыскателем. Я буду в проде. Ты — в Изнанке.

— Канал откроют, — сказала Ника. — Аудитор сказала. Канал — восстановят. Значит, будет синхронизация. Каждую ночь. Значит, можно будет… — Она замолчала. — Не знаю что. Но можно. Ты же Отладчик. Ты найдёшь.

— Найду.

— Обещай.

— Обещаю, — сказал я. — Я приду в шаурмичную. В Изнанке. Сяду у стойки. Под весами. Палыча нет — я сяду на его место. Буду ждать.

— Взыскателем.

— Взыскателем. Который ходит в шаурмичную.

Ника засмеялась. Тихо. В моё плечо.

— Дурак ты, Отладчик, — сказала она.

— Записал.

* * *

На обратном пути, в автобусе, Ника заснула.

Сразу. Как только сели. Голова — на моём плече. Рот приоткрыт. Рыжие волосы — мне за воротник.

Я сидел и не двигался.

Смотрел в окно. На поля. На горы. Темнело — четыре часа, декабрь. Небо над горами — розовое. Потом — фиолетовое.

Красный шарф на левой руке.

Я открыл интерфейс. Тихо. Чтобы не разбудить — хотя интерфейс не шумит.

>> Технический долг: 548 113,9 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 5 дней, 7 часов, 41 минута.

>> Готовность возобновления функции: 79%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 548 113,9.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 41 280.

Сорок одна тысяча.

Четыре тысячи — за день. Суббота.

Долг — минус двадцать пять. Данила закончил Здравоохранение — сам, без Аркадия Семёновича. Позвонил в два часа дня, сказал — «Лёх, ноль в модуле. Ноль. Аркадий Семёнович посмотрел и сказал — Даня, ты дослушал. Я не понял, что это значит. Но он доволен».

Я пролистал вниз.

>> Пользователь: Бондаренко Иван Тихонович.

>> Изменение «Книга из библиотеки (им. Лермонтова) — не возвращена» (1974): исправлено (возмещение — экземпляр аналогичного издания).

>> Технический долг: 0.

>> Отметка пользователя: учтена.

Старик. С орденской планкой. Купил новую. Отдал. Пятьдесят два года.

Сыновью — оставил.

Ника пошевелилась во сне. Что-то сказала. Неразборчиво.

Я наклонился.

— …чашку, — сказала Ника. Во сне. — Мам. Поставь чашку.

Я сидел и не двигался.

* * *

У автостанции нас ждал Гоша. «Тикет» — сменщик. Стоял у входа. В куртке. Огромный. Снег на плечах.

— Добрый день, — сказал он.

— Вечер, Гоша.

— Добрый день, — повторил Гоша. — Вечер — это тоже день. Только тёмный.

Ника проснулась. Посмотрела на него. Улыбнулась.

— Гоша, — сказала она. — Ты знаешь, что ты не можешь проголосовать?

Гоша подумал.

— Знаю, — сказал он. — Мне Кирилл сказал. Вчера. — Пауза. — Мне нечего исправлять.

— Тебе обидно?

Гоша подумал ещё.

— Нет, — сказал он. — Я — не голос. Я — дверь. — Он посмотрел на меня. — Двери не голосуют. Двери — держат. Чтобы другие проходили.

Ника смотрела на него.

Потом — подошла. Встала на цыпочки. Обняла. За шею. Он был выше её на две головы.

Гоша обнял в ответ. Бережно. Как бабочку.

— Ника, — сказал он. В её макушку. — Ты тоже — не голос.

— А кто я?

Гоша подумал. Долго. Проверял. Внутри. Чтобы было правдой.

— Ты — то, ради чего голосуют, — сказал он.

* * *

Ночью, в комнате над шаурмичной, я достал блокнот Палыча.

Коленкоровый. Последняя страница. Мои записи.

«19 декабря. Отметки — 4 288. Что считают?»

«Каждый — один. Ребёнок = взрослый. Как голос».

Я написал ниже:

«26 декабря. Честные не голосуют — им нечего исправлять. Ника. Гоша. Мама (после газа — уже ноль, но голос есть, успела). Голосуют те, кто врал и перестал.

Ника сказала. На кухне. Записал».

Подумал.

Дописал:

«Надежда Викторовна. Две чашки. Семь месяцев.

Кого ждут — это не только те, кто в архиве. Это и те, кого ещё не забрали».

Закрыл блокнот.

Ника спала на диване. В моей футболке. Красный шарф — я его не снял — лежал у неё на ногах. Конец шарфа — на моей руке.

Связаны.

Я сидел на полу у дивана. Не спал.

Считал.

Пять дней. Двадцать две тысячи четыреста голосов. Пятьсот сорок восемь тысяч долга.

Щёлк. Щёлк.

Счёты — правой рукой.

Глава 14. Сердце

Денис позвонил в час сорок ночи.

Я не спал. Сидел на полу у дивана. Со счётами. Ника спала. Красный шарф — на ногах у неё, конец — на моей руке.

Телефон завибрировал. Я взял. Правой.

— Лёша, — сказал Денис. Голос — чужой. Высокий. Не его. — Аркадий Семёнович. Упал. Со стула. Держится за грудь. Белый. Не говорит.

Я встал.

— Скорую вызвал?

— Вызвал. Две минуты назад. — Пауза. — Лёша. Он мёртвый. По документам. Они его не возьмут.

— Возьмут, — сказал я. — Еду.

Ника открыла глаза. Сразу. Как курьер, которому позвонили с заказом.

— Что?

— Аркадий Семёнович. Сердце.

Ника уже надевала джинсы.

* * *

«Нива» не завелась.

Мороз — минус двенадцать. Ашот говорил — она утром не хочет. В два ночи — не хотела тем более.

Я крутил ключ. Стартер хрипел. Не схватывало.

— Лёша, — сказала Ника. С пассажирского. — Беги.

— Три километра.

— Беги, — сказала Ника. — Я — за тобой. Ты — быстрее.

— Тикет…

— Я — тикет, — сказала Ника. — Я бегу за тобой. Это считается.

Я побежал.

По Ленина. По льду. Мимо тёмных витрин. Мимо светофора на Пушкина — горел жёлтым, мигал. Толян. Мимо офиса на Ленина, сорок два. Мимо остановки, где позавчера стоял таксист с огоньком над головой.

Огоньков не было. Ночь. Все спали. Огоньки во сне — тусклые. Как угли.

Я бежал. Левая рука в красном шарфе. Холодная. Правая — сжата в кулак.

Сзади — Ника. Её шаги. Лёгкие. Курьерские. Она не отставала.

* * *

У мэрии стояла скорая.

Жёлтая. С мигалкой. Дверь — открыта. Двое — фельдшер и водитель — бегом от машины к двери «Технические помещения». С носилками.

Я добежал. Задыхаясь. Ника — через полминуты.

— Шесть минут, — сказала она. Глядя на скорую. — От звонка. Шесть.

— Как?

— Не знаю. — Она смотрела на машину. — В ноябре скорая ко мне на Кирова ехала сорок. Мне соседка вызывала. Я в Изнанке была, а она вызвала — думала, у меня что-то. Сорок минут.

Шесть.

Регистрационный учёт. Адреса. Корпуса. Аркадий Семёнович починил. Неделю назад. Скорая теперь знала, где мэрия. Где вход в подвал. Где «Технические помещения».

Свою собственную скорую — он себе починил.

* * *

В серверной — тесно.

Аркадий Семёнович лежал на полу. На спине. Между столом и стойкой. Серое пальто — подложено под голову. Галстук — развязан. Рубашка — расстёгнута. Лицо — серое. Не белое, как у взыскателя. Серое — как у человека.

Губы — синие.

Денис стоял на коленях рядом. Держал его за руку. Данила — у головы. Кирилл — у двери. Белый. С телефоном в руке.

Фельдшер — молодой, лет тридцати, с бородой — уже был на коленях с другой стороны. Слушал. Мерил. Клеил электроды.

— Кардиограмма, — сказал он водителю. — Быстро.

Водитель принёс чемоданчик. Подключили.

Аппарат пискнул. Выплюнул ленту.

Фельдшер посмотрел.

— Инфаркт, — сказал он. — Передний. Обширный. Нужна реанимация. Нужен катетер. В кардиологию. Сейчас. — Он посмотрел на Дениса. — Данные. Фамилия, имя, год рождения. Полис.

Денис открыл рот.

— Ковалёв, — сказал он. — Аркадий Семёнович. Пятьдесят восьмого. Полиса нет.

Фельдшер вбивал в планшет. Остановился.

Посмотрел на экран.

Нахмурился.

— Ковалёв Аркадий Семёнович, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой, — прочитал он. — «Пациент умер. Дата смерти — четырнадцатое мая две тысячи второго года». — Он поднял глаза. — Это что?

— Это он, — сказал Денис.

— Он умер.

— Он не умер. Он вот. Лежит.

Фельдшер смотрел на Дениса. Потом — на Аркадия Семёновича. Потом — на экран.

— Система не даёт оформить, — сказал он. — Умерший. Я не могу оформить вызов на умершего. Не могу — госпитализацию. Не могу — ничего.

— Он живой, — сказал Денис. Громче. — Суд решил! В понедельник!

— Решение суда — в базе? — спросил фельдшер.

— Вступает через месяц.

— Значит, нет, — сказал фельдшер. — Значит, по базе — умер.

* * *

Аркадий Семёнович открыл глаза.

Медленно. С трудом. Посмотрел на потолок. Потом — на фельдшера. Потом — на Дениса.

— Дениска, — сказал он. Шёпотом. — Не кричи.

— Аркадий Семёнович…

— Я сам виноват, — сказал Аркадий Семёнович. — Я… систему делал. Поле «Статус». «Жив». «Умер». — Он закрыл глаза. Открыл. — Двух вариантов… не хватает. Олег говорил.

Губы — синие.

Я смотрел на планшет фельдшера. «Логом».

>> Объект: Модуль «Здравоохранение» ЕГИС «Город».

>> Технический долг модуля: 0.

>> Изменение (новое, 26.12.2026, Ершов Д. В.): «Регистрация пациента — неустановленное лицо (штатная процедура)».

Неустановленное лицо.

Данила. Вчера. Когда заканчивал модуль.

— Даня, — сказал я. — Неустановленное лицо.

Данила посмотрел на меня. Понял. Сразу.

— Есть, — сказал он. Фельдшеру. Быстро. — В вашем планшете. Новое. С сегодняшнего дня. Раньше — не было. Раньше вбивали полис из нулей, это был костыль. Я его убрал. Вместо него — штатная процедура. «Неустановленное лицо». Мужчина. Примерный возраст. Приметы. Место обнаружения.

Фельдшер посмотрел на него.

— Вы кто?

— Я его делал, — сказал Данила. — Вчера. Нажмите «Новый пациент». Там внизу — кнопка «Личность не установлена».

Фельдшер смотрел на планшет. Ткнул пальцем.

Посмотрел.

— Есть, — сказал он. Удивлённо. — Есть кнопка.

— Нажимайте.

Фельдшер нажал. Вбил.

«Неустановленное лицо. Мужчина. Возраст — около 70 лет. Место обнаружения — здание администрации, подвальное помещение. Диагноз предварительный — острый инфаркт миокарда».

Нажал «Сохранить».

Планшет пискнул.

«Вызов оформлен. Ближайший стационар — ГБУЗ «Городская больница», кардиологическое отделение. Места: есть».

Фельдшер выдохнул.

— Носилки, — сказал он водителю.

* * *

Мы несли его вчетвером. Фельдшер, водитель, Денис и я. Правой рукой. Левая — в шарфе — придерживала край.

По коридору подвала. Мимо гермодвери. По лестнице «Технические помещения». Узкой. Крутой.

Через холл.

Мимо доски.

Аркадий Семёнович лежал на носилках. С открытыми глазами. Смотрел вверх. На потолок холла. На люстру.

Когда носилки проходили мимо доски — он повернул голову. Посмотрел.

На позолоченные буквы. «КОВАЛЁВА АРКАДИЯ СЕМЁНОВИЧА».

— Двенадцать, — сказал он. Шёпотом.

— Аркадий Семёнович, молчите, — сказал фельдшер.

— Двенадцать единиц, — сказал Аркадий Семёнович. Не фельдшеру. Денису. — Не забудь.

— Не забуду, — сказал Денис.

* * *

Скорая ехала шесть минут. До больницы.

Я сидел внутри. На откидном сиденье. Рядом — Денис. Напротив — фельдшер. Аркадий Семёнович — на носилках. С кислородной маской. С капельницей.

Мигалка. Сирена. Город за окном — пустой. Ночь.

Аркадий Семёнович снял маску. Сам. Фельдшер попытался надеть обратно — он отвёл руку.

— Алексей, — сказал он.

— Да.

— Если я… — Он помолчал. Дышал тяжело. — Я ведь уже умер. По документам. Ничего не изменится. Для города.

— Изменится.

— Нет, — сказал Аркадий Семёнович. — Модули. Соцзащита. Транспорт. Архив. — Он посмотрел на Дениса. — Дениска закончит. Он умеет. Теперь — умеет. — Пауза. — Даня — поможет.

— Вы закончите, — сказал Денис. — Сами.

Аркадий Семёнович посмотрел на него.

— Дениска, — сказал он. — Скажи Олегу… если…

— Сами скажете, — сказал Денис.

— Скажи — я дослушал, — сказал Аркадий Семёнович. Не слушая. — Скажи — он был прав. Про пожар. Про «пусть ждут». — Пауза. — Скажи — ты держал лучше.

— Аркадий Семёнович. Сами. Тридцать первого. В полночь. Вы ему сами скажете.

Аркадий Семёнович закрыл глаза.

— Упрямый, — сказал он. — Как отец.

Фельдшер надел ему маску.

* * *

Городская больница. Приёмное отделение. Три часа ночи.

Каталка. Коридор. Лифт. Пятый этаж. Кардиология. Двери с табличкой «Рентгенохирургия. Вход строго по пропускам».

Аркадия Семёновича завезли внутрь. Двери закрылись.

Мы остались в коридоре. Я, Денис. Через десять минут — Ника и Данила. Ещё через двадцать — Кирилл, с ноутбуком.

Сидели на скамейке. Длинной. Деревянной. Под плакатом «Береги сердце смолоду».

Никто не говорил.

Через полчаса из боковой двери вышел Шмидт.

Главврач. В халате поверх пижамы. С растрёпанной бородой. Видно — подняли с постели.

Он увидел нас. Остановился.

— Мне позвонили, — сказал он. — Из приёмного. Сказали — неустановленное лицо, мужчина около семидесяти, обнаружен в подвале администрации. Я спросил — что за мужчина. Мне сказали — в сером пальто, в костюме девяностых, в роговых очках. — Он посмотрел на Дениса. — Я сразу понял.

— Виктор Аронович…

— Ковалёв, — сказал Шмидт. — Ваш «ещё месяц мёртвый».

— Да.

Шмидт сел. Рядом. На скамейку.

— Ангиография, — сказал он. — Передняя нисходящая. Закупорка. Девяносто процентов. — Пауза. — Сейчас ставят стент. Хирург — Мамедов. Лучший у нас. Я его тоже поднял.

— Он выживет? — спросил Денис.

Шмидт посмотрел на него.

— Шесть минут, — сказал он. — Скорая доехала за шесть минут. Я посмотрел в карте вызова. Шесть. — Пауза. — В прошлом году до администрации ехали двадцать две. Потому что адрес в системе был «Ленина, 1, строение 2», а вход в подвал — с Пушкина. Скорая каждый раз путалась.

— Он починил, — сказал я.

— Знаю, — сказал Шмидт. — Я в понедельник видел. Корпуса. Строения. Входы. Всё — правильно. Первый раз за двадцать лет. — Он помолчал. — Шесть минут — это разница между «выживет» и «не выживет». При переднем инфаркте.

— Значит, выживет? — сказал Денис.

— Значит, у него есть шанс, — сказал Шмидт. — Который он сам себе дал. Неделю назад.

* * *

Мамедов вышел в пять двадцать.

Невысокий. Лысый. В зелёной хирургической форме. С маской на шее. Устало посмотрел на нас.

— Родственники? — спросил он.

Денис встал.

— Да, — сказал он.

Мамедов посмотрел на него.

— Неустановленного лица?

— Да, — сказал Денис. — Я — его… — Он запнулся. — Я — его установленное лицо.

Мамедов моргнул. Посмотрел на Шмидта. Шмидт кивнул.

— Стент поставлен, — сказал Мамедов. — Кровоток восстановлен. Сердце работает. Слабо, но работает. — Пауза. — Сутки — реанимация. Потом — посмотрим. — Он вытер лоб рукавом. — Крепкий старик. Сердце — как будто двадцать пять лет не работало, а потом сразу включили. Мышца — свежая. Сосуды — старые.

— Двадцать пять лет не работало, — сказал Данила. Тихо.

Мамедов посмотрел на него.

— Что?

— Ничего, — сказал Данила. — Спасибо.

* * *

В реанимацию не пускали.

Только через стекло. Окно в двери. Мы стояли по очереди. Смотрели.

Аркадий Семёнович лежал на высокой кровати. С трубками. С проводами. С монитором над головой — зелёная линия, пики, цифры. Без очков. Лицо — маленькое. Старое. Седое.

Без очков он был совсем другой. Не архитектор. Не взыскатель. Не старик на скамейке.

Просто — старик.

Денис стоял у стекла дольше всех. Сорок минут. Не двигался.

Потом достал из кармана телефон. Набрал. Тихо, в коридоре.

— Юль, — сказал он. — Это я. Нет, всё нормально. Нет, не со мной. С Аркадием Семёновичем. — Пауза. — Сердце. Стент. Да. Живой. — Пауза. — Маше скажи утром… Скажи, что Аркадий Семёнович в больнице. Что он… — Денис помолчал. — Скажи, что он опять в шкафу. Но мы дверцу держим. Она поймёт.

Он положил трубку.

* * *

В шесть утра я спустился на первый этаж. В вестибюль. Купить кофе из автомата.

Автомат стоял у окна. Старый. С надписью «Не работает» — заклеенной скотчем. Под ней — «Работает. Бейте сбоку».

Я ударил сбоку. Правой.

Автомат загудел. Выдал стаканчик.

Я стоял у окна. Пил. Смотрел на улицу. На больничный двор. На фонари. На снег.

На скамейке во дворе — под фонарём — сидела женщина.

Серый костюм. Без пальто. В минус двенадцать. Седые волосы. Планшет на коленях.

Смотрела на окна пятого этажа.

Я поставил стаканчик на подоконник. Вышел. Как был — в куртке нараспашку, в красном шарфе на руке.

Подошёл.

Ирина Марковна не обернулась.

— Доброе утро, Алексей Игоревич, — сказала она.

— Вы здесь зачем?

— Аркадий Семёнович не входит в периметр ревизии, — сказала она. — Его не существует. Для контура. Для меня — тоже. — Пауза. — Но я хотела убедиться.

— В чём?

— Что его приняли, — сказала Ирина Марковна. — Неустановленное лицо. Мужчина около семидесяти. Обнаружен в подвале администрации. Принят. Оказана помощь. — Она посмотрела на меня. — Это сходится.

Я стоял рядом. Не садился.

— В две тысячи первом, — сказала Ирина Марковна, — он записал себя умершим. Сам. Чтобы не ждали. — Пауза. — Сегодня ночью его спасла запись, в которой нет ни «жив», ни «умер». «Личность не установлена». — Она чуть наклонила голову. — Это — честнее. Чем обе.

— Это Данила сделал.

— Я знаю, — сказала Ирина Марковна. — Это записано.

Она встала. Убрала планшет под мышку.

— Скажите Денису Олеговичу, — сказала она, — что его «установленное лицо» — тоже сходится. — Пауза. — Я слышала. Через стекло.

Она пошла по двору. К воротам. По снегу. Без следов.

Я посмотрел ей вслед.

Потом — на окна пятого этажа.

Потом — в интерфейс.

>> Технический долг: 546 902,1 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 4 дня, 17 часов, 52 минуты.

>> Готовность возобновления функции: 81%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 546 902,1.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 41 702.

Пять дней. Нет — четыре и семнадцать часов.

Архитектор — в реанимации.

Соцзащита — недоделана. Двадцать восьмое — выплата. Сорок одна тысяча стариков.

Я вернулся в вестибюль. Взял стаканчик с подоконника.

Кофе остыл.

Я выпил холодный.

Поднялся на пятый этаж.

Денис сидел на скамейке. Под плакатом «Береги сердце смолоду». С ноутбуком на коленях. Открытым. На экране — модуль «Соцзащита». Таблица. Десять тысяч строк.

Он печатал.

Двумя пальцами.

Как Аркадий Семёнович.

Глава 15. Провал

Соцзащита упала в восемнадцать ноль-ноль.

Ровно. Секунда в секунду. Как падает всё, что падает по расписанию.

А началось — в два.

* * *

В два часа дня Денис сказал — «готово».

Он сидел в подвале управления социальной защиты. Улица Кирова, двадцать два. Старое здание, жёлтое, с колоннами — бывший горком. В подвале — серверная. Маленькая. Одна стойка. Кондиционер, который дует в стену. Табличка на двери: «Серверная. Ключ — у Лидии Петровны».

Лидия Петровна — завхоз — дала ключ. Сказала — «только ничего не сломайте, у нас завтра выплаты». Ушла домой. Воскресенье.

Денис не спал тридцать шесть часов. Ночь — с Аркадием Семёновичем в реанимации. Утро — на скамейке под «Береги сердце». День — здесь.

Данила — рядом. Тоже не спал.

Я пришёл к часу. С Никой. Тикет.

— Готово, — сказал Денис. — Тестовая миграция. На копии базы. Прошла. Без ошибок.

Я посмотрел на экран. Зелёная строка. «Миграция завершена. Ошибок: 0. Предупреждений: 0».

— Что мигрировал?

— Даты, — сказал Денис. — Сорок одна функция. Мои. Переводили даты из «14 ноября 2001 г.» в «14.11.2001» и обратно. Аркадий Семёнович в Регучёте всё исправил — даты теперь нормальные. Мои функции больше не нужны. Висят. Как леса. — Он потёр глаза. — Я их снял. На копии. Всё работает.

>> Объект: Модуль «Соцзащита» ЕГИС «Город» (копия).

>> Изменения «Преобразование дат (функции 1–41, Стрельников Д. О.)»: удалены (копия).

>> Ошибок: 0.

Ноль.

— Боевая? — спросил Данила.

— Сейчас, — сказал Денис.

— Может, подождём? — сказал Данила. — Аркадий Семёнович говорил — сначала дослушать. Посмотреть, что ещё на эти функции ссылается.

— Я посмотрел, — сказал Денис. — Ничего. Только Соцзащита. Внутри модуля. — Он посмотрел на часы. — Даня. Выплата — завтра. Реестр уходит в банк сегодня в шесть. Автоматически. Если я сейчас сниму сорок одну функцию — реестр сформируется на чистых данных. Девятнадцать тысяч единиц долга. Минус. Сегодня. — Пауза. — А если подождём до вторника — реестр уйдёт на старых. И снимать потом — сложнее. Реестр будет ссылаться.

Данила смотрел на экран.

— Аркадий Семёнович бы подождал, — сказал он.

— Аркадий Семёнович в реанимации, — сказал Денис. Резко. Потом — тише. — Прости. — Пауза. — Даня. Четыре дня. Пятьсот сорок шесть тысяч. Мне нужны эти девятнадцать. Сегодня.

Данила молчал.

Я молчал.

Я видел на экране зелёную строку. «Ошибок: 0». Я двенадцать лет видел такие строки. В своей компании. В своей 1С. Каждый раз, когда тестовая миграция проходила без ошибок — я выдыхал. И каждый второй раз — боевая падала.

Потому что копия — это копия. Не прод.

Я знал это. Двенадцать лет.

Я ничего не сказал.

До сих пор не знаю — почему. Устал? Хотел девятнадцать тысяч? Поверил зелёной строке?

Не дослушал.

Денис нажал.

* * *

>> Объект: Модуль «Соцзащита» ЕГИС «Город».

>> Изменения «Преобразование дат (функции 1–41, Стрельников Д. О.)»: удалены.

>> Технический долг изменений (19 204,7) — погашен.

>> Взаимозачёт: Стрельников Д. О. (0) → остаток зачтён в погашение основного долга носителя.

Девятнадцать двести.

>> Технический долг: 527 697,4 [заморожен].

Денис откинулся на стуле. Закрыл глаза.

— Вот, — сказал он. — Вот.

Данила смотрел на экран. Не радовался.

Ника — тоже.

Я посмотрел на часы. Два двадцать.

Три часа сорок минут — до реестра.

* * *

В пять сорок я сидел в штабе у Ашота. Диктовал Дашке цифры для табло.

Подтвердили — 42 911.

Ника была рядом. Гоша — у двери.

Телефон зазвонил. Данила.

— Лёх, — сказал он. Тихо. Очень тихо. — Приезжай. На Кирова. Срочно.

— Что?

— Реестр, — сказал Данила. — Он формируется. Я смотрю. Он… — Пауза. — Лёх. Там одиннадцать тысяч.

— Чего — одиннадцать тысяч?

— Получателей, — сказал Данила. — Должно быть сорок одна. Сформировалось — одиннадцать двести.

Я встал.

* * *

Я бежал. Опять. По Кирова. Ника — за мной. Гоша — за Никой.

Пять пятьдесят. Жёлтое здание с колоннами. Подвал.

Денис сидел перед монитором. Белый. Руки — на клавиатуре. Не двигались.

Данила стоял за ним. Смотрел в экран.

На экране — таблица. «Реестр получателей. Единовременная новогодняя выплата и муниципальные доплаты к пенсии. Дата выплаты: 28.12.2026».

Внизу — строка.

«Итого получателей: 11 214».

— Где остальные? — сказал я.

— Не знаю, — сказал Денис. Голос — пустой. — Тридцать тысяч. Нет. У них… — Он ткнул в другую вкладку. — У них «Возраст: не определён». Тридцать тысяч человек. Возраст — пустой. Система не может посчитать, что им больше семидесяти. Значит — не получатели.

— Почему?

— Не знаю, — сказал Денис. — Даты рождения — на месте. Я проверил. В Регучёте — нормальные. «12.03.1941». Всё правильно. А здесь — пусто.

Данила наклонился. Посмотрел. Прокрутил. Открыл одну запись.

«Петренко Мария Ивановна. Дата рождения — [ссылка: модуль «Архив», карточка 1941/03/12-0417]».

Ссылка.

Не дата. Ссылка. На модуль «Архив».

— Архив, — сказал Данила. Медленно. — Даты рождения старших пенсионеров — не в Регучёте. В Архиве. Это люди, у которых документы — бумажные. До девяносто седьмого. Их оцифровывали в Архив. А в Соцзащиту — ссылкой.

— И? — сказал я.

— И Соцзащита эту ссылку не умела читать, — сказал Данила. — Ссылка — в старом формате. «1941/03/12». Через слэши. — Он посмотрел на Дениса. — Кто её переводил?

Денис смотрел в экран.

Медленно повернул голову.

— Сорок вторая, — сказал он.

* * *

Сорок вторая функция.

Аркадий Семёнович сказал в первый день. «Сорок две. Одна — в модуле «Архив». Её ты от меня спрятал».

Денис не прятал. Он её просто поставил не там. В Архиве. Двенадцать лет назад. Потому что ссылки шли из Архива — значит, и переводить там. Логично.

А вызывалась она — из Соцзащиты. Через одну из сорока одной.

Денис снял сорок одну. Сорок вторая осталась. Но её никто больше не вызывал.

Цепочка порвалась.

Тридцать тысяч стариков — без возраста.

На копии — этого не было видно. На копии модуль «Архив» не был подключён. Только Соцзащита. Тестовая миграция проверяла Соцзащиту — без Архива.

Копия — это копия.

>> Объект: Модуль «Соцзащита» ЕГИС «Город».

>> Ошибка: «Реестр получателей — неполный (11 214 из 41 206)».

>> Причина: разрыв цепочки вызовов (функция «Преобразование дат — ссылки модуля «Архив»» не вызывается).

>> Тип: ошибка. Не изменение.

Не изменение. Ошибка.

Не костыль. Поломка.

Долг от неё — не растёт. Растёт что-то другое.

— Откати, — сказал я. — Верни сорок одну. Сейчас.

Денис посмотрел на часы.

Пять пятьдесят восемь.

Он бросился к клавиатуре.

* * *

Шесть ноль-ноль.

На экране — строка. Серая. Регламентное задание.

«Выгрузка реестра в банк — выполнено. 18:00:00. Получателей: 11 214. Подтверждение банка: принято».

Денис замер с руками над клавиатурой.

Поздно.

Реестр ушёл. В банк. Одиннадцать тысяч двести четырнадцать человек получат завтра новогоднюю выплату и доплату к пенсии.

Двадцать девять тысяч девятьсот девяносто два — нет.

* * *

Никто не говорил.

Кондиционер дул в стену. Сервер гудел. Над дверью — часы. Тикали.

Денис сидел. Смотрел на строку «принято».

Потом медленно положил руки на стол. Ладонями вниз. Опустил голову. Лбом — на руки.

— Двадцать девять тысяч, — сказал он. Глухо. В стол. — Стариков. На Новый год.

Данила положил руку ему на плечо.

— Мы не дослушали, — сказал Данила. — Все трое.

Я стоял у двери.

Трое. Да. Я тоже. Я видел зелёную строку. Я знал, что копия — не прод. Я молчал.

Ника стояла рядом со мной. Смотрела на меня.

Не говорила ничего.

Не надо было.

* * *

В семь вечера телефон Вадима Сергеевича начал звонить.

Не переставал.

Он примчался на Кирова к половине восьмого. В пальто. С двумя телефонами. Оба — звонили.

— Подслушано, — сказал он. С порога. — Телеграм. Двадцать минут назад. Кто-то из соцзащиты слил. Скриншот реестра. «Одиннадцать тысяч вместо сорока одной». И подпись. — Он прочитал с экрана. — «Новые подрядчики «Города» — из той же секты, что «Почини одно» — сломали выплаты пенсионерам. Тридцать тысяч стариков останутся без денег на Новый год. Спасибо, «Отладка»».

Тишина.

— Сколько просмотров? — спросил я.

— Сорок тысяч, — сказал Вадим Сергеевич. — За двадцать минут. Перепостили все. «Курортный вестник». «Типичный город». Блогер этот, Артём Курортный, — уже записал видео. «Секта сломала пенсии». — Он сел на стул. Тяжело. — Лёш. Дашка говорит — в канале «Почини одно» отписались три тысячи человек. За двадцать минут.

Я открыл интерфейс.

>> Условия приёмки:

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 42 788.

Сорок две семьсот восемьдесят восемь.

В пять сорок было сорок две девятьсот одиннадцать.

Минус сто двадцать три.

Первый раз. Вниз.

>> Пользователь: Ткаченко В. Н.

>> Изменение «Счётчик электроэнергии — магнит»: восстановлено (повторная установка).

>> Добровольное исправление (21.12.2026): аннулировано.

>> Подтверждение: отозвано.

>> Пользователь: Мельник О. П.

>> Изменение «Справка о составе семьи (субсидия)»: восстановлено (повторная подача прежней справки).

>> Подтверждение: отозвано.

Люди возвращали магниты.

Со злости. С обиды. «Раз вы так — то и я так».

— Они отзывают, — сказал я. — Магниты обратно ставят.

Вадим Сергеевич посмотрел на меня.

— Сколько?

— Сто двадцать. Пока.

— Пока, — повторил Вадим Сергеевич.

* * *

В восемь мы сидели в подвале соцзащиты вшестером. Я, Ника, Денис, Данила, Вадим Сергеевич, Гоша. Кирилл — на телефоне, из штаба. На громкой.

— Варианты, — сказал Кирилл. Из телефона. Первая линия. — Говорите. Я записываю.

— Вариант первый, — сказал Данила. — Честный. Поправить Соцзащиту так, чтобы она сама читала ссылки из Архива. Новый механизм. Без сорок второй функции. Сделать правильно.

— Сколько времени?

Данила посмотрел на Дениса. Денис — на экран.

— Без Аркадия Семёновича — двое суток, — сказал Денис. — Минимум. Там надо понять формат Архива. Я его не знаю. Аркадий Семёнович — знает.

— Двое суток — это тридцатое, — сказал Кирилл. — Выплата — завтра. Банк принимает дополнительный реестр до шести утра. Потом — после праздников. Девятого января.

— Девятого, — сказал Вадим Сергеевич. — Тридцать тысяч стариков. Без денег. До девятого.

— Вариант второй, — сказал Кирилл.

Тишина.

Все знали второй вариант. Никто не хотел говорить.

Я сказал.

— Вернуть сорок одну функцию, — сказал я. — Костыли. Как было. Сформировать дополнительный реестр. На двадцать девять тысяч. Отправить в банк до шести. Завтра — все получат.

— И девятнадцать тысяч — обратно, — сказал Денис. — В долг. Сразу.

— Да.

— Четыре дня, — сказал Вадим Сергеевич. — Плюс девятнадцать.

— Да.

Тишина.

— Это неправильно, — сказал Денис. — Это — снова костыль. Мы ради чего всё это…

— Ради них, — сказала Ника.

Все повернулись к ней.

Ника стояла у стены. Руки — в карманах куртки.

— Ради стариков, — сказала она. — Ты сам сказал. Двадцать девять тысяч. На Новый год. — Она смотрела на Дениса. — Я в Изнанке полгода была без минут. Без еды. Без ничего. На Новый год — без ничего — это самое страшное. Потому что все вокруг — с чем-то. А ты — без.

Денис молчал.

— И ещё, — сказала Ника. — Тридцать тысяч стариков — это тридцать тысяч голосов. Которых не будет. Никогда. Если они на Новый год останутся без денег из-за «Отладки». — Пауза. — Вадим, скажи.

— Она права, — сказал Вадим Сергеевич. — Это — не голоса. Это — анти-голоса. Каждый расскажет детям. Внукам. Соседям. — Пауза. — Мы потеряем не тридцать тысяч. Шестьдесят.

* * *

— Хорошо, — сказал Денис. — Костыль. Я ставлю.

— Нет, — сказал я.

Денис посмотрел на меня.

— Это мои функции, — сказал он. — Мои сорок одна. Мне их и возвращать.

— Если ты их вернёшь — это твой костыль, — сказал я. — Девятнадцать тысяч — тебе. На тебя. Ты будешь девятнадцать тысяч сто. — Пауза. — Тридцать первого, если не сойдётся, — функция возобновится. И первым, кого она возьмёт, — будешь ты.

Денис молчал.

— И твоё подтверждение, — сказал я. — Проверенное. Аннулируется. Ты — восстановил изменение. Ты больше не голос.

— А ты?

— Я не голосую, — сказал я. — Я — носитель. Мне терять нечего. Мой долг — и так мой. Плюс девятнадцать — это мой плюс девятнадцать.

— Лёша…

— Денис, — сказал я. — Я двенадцать лет писал костыли. В торговой компании. Носки. Кремы. Маркетплейсы. Регламентные задания в три ночи. Кирпичи под сервером. — Пауза. — Я — лучший костыльщик в этом городе. Это — моя работа. Наконец — по делу.

Денис смотрел на меня.

Долго.

Потом встал. Отодвинул стул от клавиатуры.

— Садись, — сказал он.

* * *

Я сел.

Положил правую руку на клавиатуру. Левую — в красном шарфе — рядом.

Попробовал левой. Пальцы — ватные. Медленные. Попадали не туда. «Ф» вместо «А». «Ы» вместо «В».

Я посмотрел на неё.

Ника подошла. Встала за моим левым плечом. Протянула руку. Свою. Правую. Положила на левую половину клавиатуры.

— Диктуй, — сказала она.

— Ника…

— Я — твоя левая рука, — сказала она. — Диктуй. Что справа — сам. Что слева — я.

Я смотрел на её руку на клавиатуре. Веснушки. Обгрызенный ноготь на большом пальце. Резинка от денег на запястье — она всё ещё носила, с Изнанки.

— Функция, — сказал я. — Первая. Пиши: «Ф».

Ника нажала «Ф».

* * *

Мы писали четыре часа.

Не возвращали старые сорок одну функцию — я посмотрел их. Они были страшные. Денис писал их двенадцать лет, каждый раз — на бегу. Друг на друге. Одна вызывала другую, та — третью.

Я написал одну. Вместо сорока одной. Одну функцию, которая умела читать ссылки из Архива — через слэши — и отдавать дату. Только для реестра. Только на один раз.

Костыль. Честный костыль. С комментарием.

Ника печатала левую половину. «Ф», «Ы», «В», «А», «П». Я — правую. Иногда она путала — я говорил «не та», она стирала. Иногда я путал — она говорила «дурак», я стирал.

Данила сидел рядом. Проверял. Каждую строку.

Денис — у второго монитора. Готовил дополнительный реестр. Чтобы только нажать.

Вадим Сергеевич — в коридоре. С двумя телефонами. Отвечал. «Нет, не секта. Да, ошибка. Да, наша. Да, исправляем. Да, завтра получат. Да, все. Обещаю. Нет, не за деньги. Нет, нам не надо фото».

Гоша — у двери. Тикет.

В половине первого я дописал последнюю строку.

Потом — комментарий. Сверху. Над функцией. Как Данила писал на пени. Как он писал на жёлтых бумажках.

«// ВРЕМЕННО. Костыль. Читает даты-ссылки модуля «Архив» (формат ГГГГ/ММ/ДД) для реестра выплат.

// Поставлен 28.12.2026, 00:31, потому что 29 992 человека не должны остаться без денег на Новый год из-за того, что мы не дослушали.

// Убрать, когда модуль «Архив» будет исправлен. Не позже 30.12.2026.

// Если вы это читаете в 2027 году — значит, мы не успели. Простите. — А. Гордеев»

Ника прочитала через моё плечо.

— Длинно, — сказала она.

— Это важно.

— Я знаю, — сказала Ника. — Дурак ты. — И нажала «Сохранить». Левой половиной.

>> Изменение (новое): «Соцзащита — преобразование дат-ссылок модуля «Архив» для реестра выплат (временное решение)».

>> Исполнитель: Гордеев А. И.

>> Технический долг изменения: 17 960,4.

>> Отнесено на: носитель (Гордеев А. И.).

Семнадцать девятьсот.

Меньше, чем девятнадцать. Одна функция дешевле сорока одной.

Но — плюс.

>> Технический долг: 545 657,8 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

* * *

Денис запустил формирование дополнительного реестра в час сорок ночи.

Двадцать девять тысяч девятьсот девяносто две строки.

Он проверил. Каждую сотую. Данила проверил каждую пятидесятую. Я — каждую тысячную. Тридцать раз.

В четыре пятьдесят — нажал «Отправить».

Мы сидели и смотрели на экран.

Пять ноль-ноль. Пять ноль пять. Пять десять.

В пять семнадцать — строка.

«Дополнительный реестр — принято банком. Получателей: 29 992. Дата зачисления: 28.12.2026».

Денис закрыл лицо руками.

Данила откинулся на стуле. Посмотрел в потолок.

Вадим Сергеевич в коридоре перестал говорить в телефон. Прислонился к стене. Сполз по ней. Сел на пол.

Ника стояла у меня за спиной. Положила подбородок мне на макушку.

— Всё? — спросила она.

— Всё, — сказал я.

— Получат?

— Получат. Завтра. Все.

Ника постояла так.

Потом сказала. Тихо.

— Хорошая была левая рука?

— Лучшая, — сказал я.

* * *

>> Технический долг: 545 657,8 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 3 дня, 18 часов, 41 минута.

>> Готовность возобновления функции: 85%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 545 657,8.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 42 214.

Сорок две двести.

Вчера вечером — сорок две девятьсот. Минус семьсот. За ночь. Магниты. Справки. «Раз вы так — то и я так».

Долг — как вчера вечером. День — потерян.

Нет. Хуже. День — потерян, и ещё люди ушли.

Я сидел в подвале соцзащиты. За чужим монитором. С красным шарфом на руке.

На экране — комментарий. «Если вы это читаете в 2027 году — значит, мы не успели».

Три дня. Восемнадцать часов.

Я смотрел на свою левую руку.

Белая. До плеча. Полностью. Под свитером — не видно. Но я чувствовал. Холод перешёл через плечо. На шею. Слева. Чуть-чуть. Как будто кто-то положил ледяную ладонь мне на затылок.

Восемьдесят пять процентов.

Ника спала стоя. Прислонившись ко мне. Подбородок на моей макушке.

Я не двигался.

Глава 16. Гоша в эфире

— Скажи, что это хакеры, — сказал Вадим Сергеевич.

Шесть сорок утра. Понедельник. Двадцать восьмое. Студия «Курортного ФМ» — второй этаж старого Дома быта на Курортной, семь. Над ателье «Силуэт» и мастерской по ремонту обуви. Две комнаты. В одной — пульт, микрофоны, Ромыч. В другой — кулер, диван и кофемашина, которая не работала с двадцать второго года.

Мы сидели на диване. Я, Гоша, Вадим Сергеевич. Ника осталась спать в подвале соцзащиты — я не стал будить.

— Не скажу, — сказал Гоша.

— Гоша. Просто скажи — «внешнее воздействие». Это даже не враньё. Это… это формулировка.

— Это враньё, — сказал Гоша.

— Это — пиар!

— Пиар — это когда говоришь правду красиво, — сказал Гоша. — А враньё — это враньё. Даже если красиво.

Вадим Сергеевич посмотрел на меня.

— Лёш. Скажи ему.

— Он не может, — сказал я. — Ты знаешь.

— Я знаю, что не может! — Вадим Сергеевич встал. Прошёлся по комнате. От дивана к кулеру. Обратно. — Я знаю. Но послушай. Вчера сорок тысяч просмотров. Сегодня утром — сто двадцать. Блогер этот, Курортный, — видео на полмиллиона. «Секта сломала пенсии». Если Гоша выйдет и скажет «мы ошиблись» — всё. Всё, Лёш. Нас похоронят. Кто будет чинить одно, если «Почини одно» — это те, кто ломает пенсии?

Я молчал.

— Добрый день, — сказал Гоша. Вадиму Сергеевичу. Спокойно. — Вадим Сергеевич. Сядьте.

Вадим Сергеевич сел. От удивления.

— Вы — продажник, — сказал Гоша. — Вы хороший продажник. Вы продали Лопатину региональную программу в лифте. — Пауза. — А я — охранник. Я двенадцать лет стою у двери. Знаете, что я знаю про людей?

— Что?

— Людям не нужно, чтобы ты не ошибался, — сказал Гоша. — Людям нужно, чтобы ты сказал, что ошибся. Когда ошибся. — Пауза. — В «Вертикали» однажды мальчик потерялся. Шесть лет. Мама кричала. Я его искал сорок минут. Нашёл — в туалете на третьем, он заперся. Мама подбежала. Спросила — где вы были? Я сказал — я его потерял из виду. Это моя вина. — Пауза. — Она меня обняла. А начальник охраны потом сказал — дурак, надо было сказать, что мальчик сам убежал. — Гоша посмотрел на Вадима Сергеевича. — Та мама до сих пор приходит в «Вертикаль». Каждую субботу. Говорит мне «добрый день».

Вадим Сергеевич молчал.

— А начальника охраны уволили, — сказал Гоша. — Через год. За враньё.

* * *

В семь ноль-ноль Ромыч надел наушники.

— Доброе утро, город, — сказал он. В микрофон. Голос — не эфирный. Усталый. — Понедельник. Двадцать восьмое декабря. Минус девять. Гололёд. — Пауза. — Я сегодня не буду шутить про погоду.

Пауза.

— Вчера вечером, — сказал Ромыч, — я узнал, что тридцать тысяч пенсионеров нашего города могут остаться без новогодней выплаты. Из-за ошибки в городской системе. Которую сейчас чинят люди, которых я приглашал в эфир. Неделю назад. Чтобы они рассказали вам про «почините одно». — Пауза. — Я им верил. Я снял антенну с крыши. Я до сих пор верю. Но мне нужно, чтобы они вам объяснили. Сами. Георгий, добрый день.

— Добрый день, — сказал Гоша.

Он сидел у второго микрофона. Огромный. В свитере. Руки на столе. Ладони — вниз. Как будто держал стол, чтобы не улетел.

— Георгий, — сказал Ромыч. — Это правда? Что вы сломали пенсии?

Пауза.

Я стоял за стеклом. В аппаратной. Рядом с Вадимом Сергеевичем. Вадим Сергеевич закрыл глаза.

— Правда, — сказал Гоша.

* * *

— Вчера в два часа дня, — сказал Гоша, — мой друг Денис убрал из городской системы сорок одну старую программу. Они были не нужны. Он так думал. Он проверил на копии. На копии всё работало. — Пауза. — А на настоящей — не работало. Потому что копия — это не настоящее. Мы это знали. Мы все это знали. Мы не дослушали.

— Кто — мы?

— Денис, — сказал Гоша. — Данила. Лёша. Я тоже там был. Я стоял у двери. Я не программист. Но я тоже не сказал — подождите.

— И что случилось?

— Тридцать тысяч стариков пропали из списка, — сказал Гоша. — На выплату. В шесть вечера список ушёл в банк. Без них.

Ромыч молчал.

— Потом мы до пяти утра сидели, — сказал Гоша. — Лёша написал новую программу. Временную. Ника ему помогала — у Лёши левая рука не работает. Она печатала левую половину. — Пауза. — В пять семнадцать банк принял второй список. Двадцать девять тысяч девятьсот девяносто два человека. Сегодня все получат. С девяти утра. На карточки. И на почте — с десяти.

— Все?

— Все, — сказал Гоша. — Я проверил. Я попросил Дениса показать. Там все.

— Георгий, — сказал Ромыч. Медленно. — Вы сказали — «временную программу».

— Да.

— Это — костыль? Как магнит на счётчике?

Пауза.

— Да, — сказал Гоша. — Это костыль. Лёша его поставил. Сам. Специально. Чтобы старики получили деньги вовремя. — Пауза. — Он написал в программе записку. «Если вы это читаете в двадцать седьмом году — значит, мы не успели. Простите».

— Зачем он поставил костыль? Вы же — против костылей.

— Мы не против костылей, — сказал Гоша. — Мы против костылей, про которые врут. Которые ставят и говорят — это навсегда, это нормально, это так и надо. — Пауза. — А Лёша поставил и сказал — это временно. Это плохо. Это мой долг. Я его уберу до тридцатого. — Пауза. — Это — честный костыль.

* * *

Ромыч снял очки. Положил на пульт.

— Георгий, — сказал он. — У меня на линии звонок. Можно?

— Можно.

Ромыч нажал кнопку.

— Алло, вы в эфире.

— Это Нина Сергеевна, — сказал голос. Женский. Старый. Сердитый. — Восемьдесят два года. Улица Октябрьская. — Пауза. — Я вчера весь вечер не спала. Мне соседка сказала — тебе не дадут. Списки урезали. Секта эта. Я думала — как я внучке подарок куплю? Я ей обещала. Велосипед. Я три месяца откладывала. Не хватало две тысячи. Новогодние — это как раз две тысячи.

— Нина Сергеевна…

— Я не договорила, — сказала Нина Сергеевна. — Я вчера магнит на счётчик вернула. Обратно. Я его в субботу сняла — после вашего радио. А вчера вернула. Со злости. Думаю — раз вы так, то и я так.

Пауза.

— Георгий, — сказала Нина Сергеевна. — Вы мне скажите. Вы правду говорите? Что сегодня придут?

— Правду, — сказал Гоша.

— А если не придут?

— Тогда я к вам приду, — сказал Гоша. — Сам. И принесу две тысячи. Свои. — Пауза. — Октябрьская, какой дом?

Нина Сергеевна молчала.

— Девять, — сказала она. — Квартира сорок.

— Октябрьская, девять, квартира сорок, — повторил Гоша. — Записал. Если в двенадцать не придут — я у вас в час.

— А если придут?

— Тогда снимите магнит обратно, — сказал Гоша. — Пожалуйста.

Пауза.

— Хитрый, — сказала Нина Сергеевна.

— Нет, — сказал Гоша. — Я не умею быть хитрым. Я просто прошу.

* * *

Звонки пошли один за другим.

Ромыч не ставил песен. Час. Потом — второй. Звонки.

— Это Валерий, Промзона. Я вчера тоже вернул. Справку. Со злости. Это нормально?

— Нормально, — сказал Гоша. — Злость — это правда. Вам было обидно. — Пауза. — Но обида — это тоже временное решение. Как изолента. Подержит — и надо снимать.

— Это Ольга. Пенсионерка. У меня уже пришли. На карточку. Девять ноль две. Полностью. Я хотела сказать — спасибо.

— Не за что, — сказал Гоша. — Это мы виноваты, что вы волновались. Простите.

— Это Артём.

Пауза.

— Артём Курортный, — сказал голос. Молодой. Насмешливый. — Блогер. Ну что, Георгий? Признаёте, что вы секта?

Вадим Сергеевич рядом со мной вцепился в край пульта.

— Добрый день, Артём, — сказал Гоша.

— Добрый, добрый. Так секта или нет?

Гоша подумал. Как всегда. Проверял.

— Нет, — сказал он. — Секта — это когда вам говорят, что делать, и вы не можете уйти. А мы говорим — почините одно. Своё. Если хотите. Не хотите — не чините. Уйти можно в любой момент. Магнит можно вернуть обратно. Вчера сто двадцать человек вернули. Мы их не держим. — Пауза. — Мы просто говорим — нам видно. Как налоговой.

— Ну а пенсии? Вы же их сломали!

— Сломали, — сказал Гоша. — Я же сказал. Мы. Вчера. Из-за того, что не дослушали.

— Ну и? Вас надо гнать!

— Может быть, — сказал Гоша. — Но тогда — кто будет чинить?

Пауза.

— У вас, Артём, — сказал Гоша, — есть одно?

— Чего?

— Одно. Своё. Которое вы поставили временно. И оно осталось.

Тишина в трубке.

— Это не по теме, — сказал Артём Курортный.

— По теме, — сказал Гоша. — Я не знаю, что у вас. Мне не видно. Лёше видно. — Пауза. — Но я знаю, что у всех есть. У меня тоже было. В детстве. Я разбил мамину вазу и сказал, что кот. Кота у нас не было. Мама знала. Она двадцать лет ждала, пока я признаюсь. — Пауза. — Я признался. В прошлом году. Она сказала — Гоша, я знаю. Я ждала.

Тишина.

— У меня просмотры накручены, — сказал Артём Курортный.

Тихо. Не насмешливо. Совсем другим голосом.

— Что? — сказал Ромыч.

— Просмотры, — сказал Артём. — На канале. Половина. Я покупаю. Пакетами. С двадцать третьего года. — Пауза. — Мне кажется, вы это хотели услышать.

— Я ничего не хотел, — сказал Гоша. — Я просто спросил.

Артём молчал. Долго.

Потом положил трубку.

Я посмотрел. Нашёл.

>> Пользователь: Синицын Артём Олегович.

>> Изменение «Статистика просмотров (видеоканал) — накрутка» (2023).

>> Технический долг: 7,8.

>> Добровольное исправление: в процессе (признание публичное).

* * *

К девяти утра клип — Гоша и Нина Сергеевна, Гоша и Артём — разошёлся.

Дашка вырезала. Две минуты. Подложила субтитры. Выложила в восемь пятнадцать.

К девяти — двести тысяч просмотров.

К десяти — шестьсот.

Не в городе. В крае. В стране.

«Охранник из Ставрополья извиняется за сломанные пенсии в прямом эфире — и заставляет блогера признаться в накрутках». «Добрый день, почините одно». «Самый честный человек в интернете».

— Это вирус, — сказала Дашка. По телефону. Мне. — Это… дядь Вадь, это вирус. Нам пишут из Москвы. Из Казани. Из Новосибирска. «Где починить одно? Мы тоже хотим». — Пауза. — Лёш, а в Новосибирске считается?

— Нет, — сказал я. — Только наш город.

— Жалко, — сказала Дашка. — Там столько желающих.

* * *

Гоша вышел из студии в десять двадцать.

Ромыч проводил его до лестницы. Пожал руку. Долго не отпускал.

— Георгий, — сказал он. — Можно я вам скажу?

— Можно.

— Я двадцать лет в эфире, — сказал Ромыч. — Двадцать лет. Я слышал политиков. Мэров. Губернаторов. Звёзд. Батюшек. Я ни разу — ни разу — не слышал, чтобы кто-то в эфире сказал «это мы виноваты». Просто так. Без «но». Без «однако». Без «в связи с объективными обстоятельствами».

— Это правда, — сказал Гоша.

— Я знаю, что правда, — сказал Ромыч. — Поэтому и не слышал. Правда — она редко в эфир попадает.

Он отпустил руку.

— Брату бы понравилось, — сказал он. — Станиславу. Вы сказали — его зовут Станислав?

— Станислав, — сказал я. С лестницы.

— Он бы вас позвал на крышу, — сказал Ромыч. — Антенны ставить. Без разрешения. — Он почти улыбнулся. — А вы бы отказались.

— Отказался бы, — согласился Гоша.

* * *

В двенадцать сорок пять Гоша стоял у двери квартиры сорок на Октябрьской, девять.

Я — рядом. Тикет.

Гоша позвонил.

Открыла Нина Сергеевна. Маленькая. В халате. С палочкой. С очками на лбу.

Посмотрела на Гошу. Снизу вверх.

— Пришли, — сказала она.

— Деньги?

— Деньги пришли, — сказала Нина Сергеевна. — В девять ноль восемь. Две тысячи. Новогодние. И доплата. Всё.

— Хорошо, — сказал Гоша.

— А вы зачем пришли? Вы же сказали — если не придут.

— Я сказал — если не придут, приду в час, — сказал Гоша. — Сейчас — без пятнадцати. Я пришёл проверить. Что пришли. — Пауза. — И попросить. Про магнит.

Нина Сергеевна посмотрела на него. Долго.

— Заходите, — сказала она. — Оба. Чай. С пирогом. Я пекла. На всякий случай.

* * *

Магнит Нина Сергеевна сняла при нас.

Подошла к счётчику в прихожей. Старому, с крутящимся диском. На боку — магнит. Чёрный. Круглый. Как таблетка.

Сняла. Двумя пальцами. Посмотрела на него.

— Мне его зять подарил, — сказала она. — В девяносто втором. Сказал — мама, с этим платить меньше. Я тридцать четыре года платила меньше. — Она положила магнит на ладонь Гоше. — Возьмите. Чтобы я больше не вернула.

Гоша взял магнит. Положил в карман.

— Спасибо, — сказал он.

>> Пользователь: Ковальчук Нина Сергеевна.

>> Изменение «Счётчик электроэнергии — магнит» (1992): исправлено (повторно).

>> Технический долг: 0.

>> Подтверждение: учтено.

Ковальчук.

Я посмотрел на неё.

Восемьдесят два года. Октябрьская. Ковальчук.

— Нина Сергеевна, — сказал я. — У вас нет родственника… Андрея?

Нина Сергеевна замерла. С чайником в руке.

— Сын, — сказала она. — Андрюша. Пропал в две тысячи третьем. Четырнадцатого марта. — Она поставила чайник на стол. — Вы откуда знаете?

— Мария Ивановна, — сказал я. — Ковальчук. Каждый год приходит в отдел. Спрашивает.

— Это его бабушка, — сказала Нина Сергеевна. — Моя свекровь. Ей девяносто шесть. Она каждый год ходит. Четырнадцатого марта. — Пауза. — Я перестала ходить в десятом. Не могла больше. А она — ходит.

Она смотрела на меня.

— Вы что-то знаете, — сказала она. Не вопрос.

Я посмотрел на Гошу. Гоша смотрел на меня.

— Он работал на станции, — сказал я. — Шесть лет. Встречал поезда. — Пауза. — Тридцать первого — если всё сойдётся — он вернётся.

Нина Сергеевна не двигалась.

Чайник на столе остывал.

Потом она медленно подошла к счётчику. К тому месту, где был магнит. Положила ладонь на крышку.

— Тридцать первого, — сказала она.

— Тридцать первого. В полночь.

— Тогда я магнит не верну, — сказала Нина Сергеевна. — Никогда. — Пауза. — Георгий. Отдайте его мне обратно.

Гоша посмотрел на неё.

— Зачем?

— Выброшу, — сказала Нина Сергеевна. — Сама. В мусоропровод. Чтобы Андрюша пришёл — а его не было.

Гоша достал магнит из кармана. Отдал.

Нина Сергеевна вышла на лестничную клетку. Открыла мусоропровод. Бросила.

Магнит загремел вниз. Пять этажей.

Она закрыла мусоропровод. Вернулась.

— Чай, — сказала она. — Остыл. Сейчас подогрею.

* * *

>> Технический долг: 541 302,6 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 3 дня, 10 часов, 51 минута.

>> Готовность возобновления функции: 86%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 541 302,6.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 45 618.

Сорок пять шестьсот.

Утром — сорок две двести. Плюс три четыреста. За полдня.

Сто двенадцать человек из ста двадцати, вернувших магниты со злости, — сняли их снова. До обеда.

Новых — три тысячи двести.

Я сидел на кухне у Нины Сергеевны. Пил подогретый чай. Ел пирог с капустой. Гоша рядом — третий кусок.

У Нины Сергеевны на холодильнике — фотография. Молодой парень. В свитере. Улыбается. На фоне вокзала.

Андрюша.

Шесть лет встречал поезда, которые не приходили.

Через три дня — должен прийти сам.

Глава 17. Аудит у Ашота

Ирина Марковна пришла к Ашоту в три часа дня.

Через дверь. Как все. Колокольчик звякнул.

Я сидел за стойкой. Со счётами. Диктовал Дашке цифры. Сорок шесть тысяч двести — на табло. У окна снаружи — человек пятнадцать. Смотрели. Фотографировали.

Ирина Марковна прошла сквозь них. Не толкаясь. Они расступились — не глядя. Как расступаются перед человеком, которого не видят, но чувствуют.

Подошла к стойке. Встала. Посмотрела на меню на стене. Долго. Внимательно. Как читают договор.

— Одну, — сказала она Ашоту. — С курицей. С кинзой. Без лука.

Ашот смотрел на неё. С ножом. Не двигался.

— Вы будете есть? — спросил он.

— Буду, — сказала Ирина Марковна. — Я не ела двадцать пять лет. — Пауза. — Шучу. Я не ем вообще. Но сегодня — хочу.

— Вы шутите?

— Иногда, — сказала Ирина Марковна. — Раз в год. Под закрытие.

Ашот медленно кивнул. Повернулся к плите. Начал.

* * *

Она села за стойку. Рядом со мной. Через один табурет. Положила планшет на стойку. Экраном вниз.

Посмотрела на мои счёты.

— Сорок шесть двести, — сказала она. — Утром было сорок две.

— Гоша, — сказал я.

— Я слышала, — сказала Ирина Марковна. — Я везде, где сдаётся отчётность. Ваш Георгий сдал сегодня утром очень хороший отчёт. — Пауза. — Без замечаний.

— Вы слушаете радио?

— Я слушаю всё, что записано, — сказала она. — Радио — записывается.

Ашот поставил перед ней тарелку. Шаурма. С курицей. С кинзой. Без лука. Разрезанная пополам — Ашот всегда резал пополам для тех, кто ест за стойкой.

Ирина Марковна посмотрела на тарелку.

Взяла половину. Двумя руками. Аккуратно.

Откусила.

Жевала. Медленно. Сосредоточенно. Как будто проверяла каждую составляющую на соответствие.

Проглотила.

— Курица, — сказала она. — Восемьдесят граммов. Кинза — свежая, утренняя. Соус — чесночный, домашний, с добавлением кефира. Лаваш — армянский, тонкий, с местной пекарни на Лермонтова. — Пауза. — Сходится.

Ашот смотрел на неё. Через стойку.

— Это комплимент? — спросил он.

— Это лучшее, что я говорю, — сказала Ирина Марковна.

* * *

Она ела медленно.

Я ждал.

Ашот вытирал стойку. Одно и то же место. Пятый раз.

Вадим Сергеевич сидел за столом у карты. Смотрел на нас. Потом не выдержал. Встал. Подошёл.

— Ирина Марковна, — сказал он. С улыбкой. Продажной. Тридцатилетней. — Добрый день. Вадим Сергеевич Кольцов. Генеральный директор ООО «Отладка».

— Я знаю, Вадим Сергеевич, — сказала Ирина Марковна. Не отрываясь от шаурмы. — Фиктивный диплом МВА. Восемьдесят восемь единиц в октябре. Двадцать одна сейчас. Поручительство в три сорок семь ночи.

Улыбка Вадима Сергеевича дрогнула. Но не исчезла.

— Ирина Марковна, — сказал он. — Можно вопрос? Деловой.

— Можно.

— Вы — пользователь контура?

— Нет.

— Значит, не голосуете.

— Не голосую.

— А если бы, — сказал Вадим Сергеевич. — Чисто теоретически. Если бы вы исправили одно своё. Вам засчитали бы?

Ирина Марковна посмотрела на него. Поверх шаурмы.

— У меня нет своего, — сказала она. — У меня технический долг — прочерк. Мне нечего исправлять. — Пауза. — Как Георгию.

Гоша у двери выпрямился.

— Добрый день, — сказал он. Ей.

— Добрый день, Георгий, — сказала Ирина Марковна. — Мы с вами — коллеги. Неголосующие.

Гоша подумал.

— Это хорошая компания, — сказал он.

— Лучшая, — согласилась Ирина Марковна.

Вадим Сергеевич постоял. Вздохнул. Вернулся к карте.

— Попытка была хорошая, — сказала Ирина Марковна ему вслед. — Я бы засчитала. Неофициально.

* * *

Она доела первую половину. Вытерла пальцы салфеткой. Сложила салфетку вчетверо. Положила на край тарелки.

Повернулась ко мне.

— Алексей Игоревич, — сказала она. — Я пришла по делу.

— Я понял.

— Изменение от двадцать восьмого декабря, ноль часов тридцать одна минута, — сказала она. — «Соцзащита — преобразование дат-ссылок модуля «Архив» для реестра выплат (временное решение)». Исполнитель — вы. Технический долг — семнадцать тысяч девятьсот шестьдесят и четыре.

— Да.

— Я его прочитала, — сказала Ирина Марковна. — Комментарий тоже. «Если вы это читаете в две тысячи двадцать седьмом году — значит, мы не успели. Простите». — Пауза. — Двадцать пять лет я читаю комментарии к временным решениям. Знаете, что в них обычно пишут?

— «Временно».

— «Временно», — согласилась она. — «Потом исправить». «TODO». «Не трогать». «Костыль, но работает». — Пауза. — Знаете, сколько из них исправили?

— Сколько?

— Три процента, — сказала Ирина Марковна. — Остальные — живут. Годами. Десятилетиями. «Временно» — это самое постоянное слово в этом контуре.

Я молчал.

— Ваш комментарий — другой, — сказала она. — В нём есть дата. «Не позже тридцатого». И есть причина. «Двадцать девять тысяч девятьсот девяносто два человека». И есть извинение. — Пауза. — Я такого не встречала.

— И что это значит?

— Для ревизии — ничего, — сказала Ирина Марковна. — Долг — тот же. Семнадцать девятьсот шестьдесят. Костыль с хорошим комментарием — это всё ещё костыль. — Она посмотрела на меня. — Но если тридцатого его уберут — как обещано в комментарии, — я это отмечу. В акте. В разделе «Прочие наблюдения».

— Что отметите?

— Что временное решение было временным, — сказала Ирина Марковна. — Это — редкость. Её стоит записать.

* * *

Ашот принёс ей чай. Без спроса. Стакан. С чабрецом.

Она взяла. Подула. Отпила.

Посмотрела на Ашота.

— Ашот Ервандович, — сказала она. — У вас вопрос.

Ашот замер.

— Откуда вы…

— У вас лицо человека с вопросом, — сказала Ирина Марковна. — Пять раз протёрли одно и то же место на стойке. Спрашивайте.

Ашот положил тряпку.

— Дверь, — сказал он. — На кухню. Моя. Лёша говорит — она там, в той… в Изнанке… тоже есть. И через неё приходят. Даня пришёл. Гоша. Ника. — Он помолчал. — Если откатят — что будет с моей дверью?

Ирина Марковна поставила стакан.

— Ваша дверь, — сказала она, — эталонный объект. Оригинал. Тот, с которого делали копию. — Пауза. — Копия — в тестовом контуре. Изменённая. «Каждому, кто захочет». Это — изменение. Если откат — изменение отменят. Копия станет обычной дверью на кухню. Как раньше. «Посторонним вход воспрещён».

— А моя?

— Ваша — останется, — сказала Ирина Марковна. — Как была. Дверь на кухню. С жёлтой наклейкой на кассе рядом. — Пауза. — Просто дверь.

Ашот смотрел на кухонную дверь. Деревянную. С облупившейся краской. С ручкой, которую Даня когда-то прикрутил заново, потому что старая отвалилась.

— Просто дверь, — повторил он.

— Да.

— Через которую никто не придёт.

— Никто, — сказала Ирина Марковна.

Ашот постоял.

Потом взял тряпку. Протёр стойку. Шестой раз.

— Пусть, — сказал он. — Пусть просто дверь. Если так надо. — Пауза. — Но я буду открывать. Каждое утро. В шесть. Как сейчас. — Он посмотрел на Ирину Марковну. — Мало ли.

Ирина Марковна смотрела на него. Долго.

— Мало ли, — согласилась она.

* * *

Она доела вторую половину.

Я смотрел, как она ест. Аккуратно. Без крошек. Как будто это не шаурма, а официальный документ, который нужно прочитать до конца, не пропустив ни строки.

— Ирина Марковна, — сказал я. — Можно вопрос?

— Вы уже задали. Девять раз. Можно ещё.

— Если выполнится только одно условие, — сказал я. — Долг — ноль. Голосов — не хватит. Можно откатить не всё? Только часть? Дверь — оставить. Канал — оставить. А архив — пусть… — Я замолчал.

— Нет, — сказала Ирина Марковна.

— Почему?

— Потому что изменение одно, — сказала она. — Вы применили один Патч. Одно изменение. Со связанными. Нельзя принять половину Патча. Нельзя откатить четверть. — Пауза. — Вы программист, Алексей Игоревич. Вы знаете, что такое транзакция.

— Всё или ничего.

— Всё или ничего.

Я смотрел на счёты.

— Это вы так решили? Или Система?

— Это так устроено, — сказала Ирина Марковна. — Я не решаю. Я сверяю. — Пауза. — Если бы я решала — может быть, я бы сделала иначе. Но тогда я была бы не аудитором. Я была бы администратором. — Она посмотрела на меня. — Вы помните, что делали администраторы в тестовом контуре?

Олег Валентинович. Кабинет мэра. Белые рубашки. Двести четырнадцать тысяч связанных изменений. Скамейки, на которые вешали долг.

— Помню.

— Вот поэтому я не решаю, — сказала Ирина Марковна.

* * *

Она допила чай.

Достала кошелёк. Отсчитала.

— Шаурма — триста пятьдесят, — сказала она. — Чай — тридцать. Триста восемьдесят.

Положила на стойку. Ровной стопочкой. Три сотни, одна полтинник, три десятки.

Достала блокнот. Написала. Вырвала. Положила рядом.

Ашот взял листок. Прочитал.

«Шаурма (курица, кинза, без лука) — 1 шт. — 350 руб.

Чай с чабрецом — 1 шт. — 30 руб.

Итого — 380 руб. 00 коп. Оплачено полностью.

Замечаний нет.

28.12.2026, 15:44. И. М.».

— «Замечаний нет», — прочитал Ашот вслух.

— Это я пишу очень редко, — сказала Ирина Марковна.

Ашот смотрел на листок.

Потом отошёл к кассе. «Ока-400». С жёлтой наклейкой. Приклеил листок скотчем на стену рядом с кассой. Рядом с наклейкой Данилы.

«Не трогай. Оно работает. — Д.».

«Замечаний нет. — И. М.».

Отошёл. Посмотрел.

— Пусть висит, — сказал он.

* * *

Ирина Марковна встала.

Поправила жакет. Взяла планшет.

Посмотрела на меня. На левую сторону. На шею. Где под воротником свитера начиналась бледность.

— Восемьдесят шесть процентов, — сказала она.

— Да.

— У Аркадия Семёновича в две тысячи втором, — сказала она, — при восьмидесяти семи начались ночные эпизоды. Он перестал спать. Точнее — он спал. Но во сне — ходил. — Пауза. — Его находили на улице. В три часа ночи. Возле людей с высоким долгом. С рукой — в сантиметре от плеча.

Я не двигался.

— Он сам не помнил, — сказала Ирина Марковна. — Утром просыпался в кровати. А днём ему говорили — Аркадий Семёнович, мы вас ночью видели на Кирова. Он не верил. — Пауза. — Через три недели — Семёнов. Сторож гаражей. Девяносто девять и восемь. Ночью. Во сне.

Ника — она сидела за столом у карты, слушала — встала.

— Это предупреждение? — спросила она.

— Это — наблюдение, — сказала Ирина Марковна. — Из акта за две тысячи второй год. Раздел «Прочие наблюдения». — Пауза. — Я его повторяю, потому что я его записала. Двадцать четыре года назад. И никто его не прочитал.

— Я прочитала, — сказала Ника.

Ирина Марковна посмотрела на неё.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, в этот раз — прочитали.

* * *

У двери она остановилась. Обернулась. Не ко мне. К полке. Наверху. Через лестницу — её было видно отсюда. Куртки. Перчатки. Телефон. Кепка. «КОГО ЖДУТ».

— Алексей Игоревич, — сказала она. — Пётр Павлович. Фамилия. Вы её знаете?

Я замер.

Нет. Не знал. Палыч — Пётр Павлович. Счетовод. Пятнадцать лет в Изнанке. Двадцать два года — в «Горном воздухе». Зинаида Петровна называла его по имени-отчеству. Архив — «Пользователь: Пётр Павлович». Без фамилии. Он сам — без фамилии.

— Нет, — сказал я.

— Самохин, — сказала Ирина Марковна. — Самохин Пётр Павлович. Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения. Главный бухгалтер ГУП санаторий «Горный воздух». — Пауза. — Последний годовой отчёт подписан тридцать первого декабря две тысячи одиннадцатого года, в двадцать три часа сорок семь минут. В примечании главного бухгалтера написано… — Она чуть помолчала. — «Год закрыт. Расхождение найдено и устранено (12 300 руб., сторно). Кто ищет — тот найдёт. — П. П. Самохин».

Я смотрел на неё.

— Кто ищет — тот найдёт, — повторил я.

— Это было последнее, что он написал в этом контуре, — сказала Ирина Марковна. — Я подумала, вы захотите знать. Для архива. — Пауза. — В архиве у вас он без фамилии. Это неаккуратно.

Она вышла.

Колокольчик звякнул.

* * *

Я открыл архив.

>> Запись 246. Пользователь: Пётр Павлович.

Без фамилии.

Я не мог её дописать. Архив — не мой. Архив — Системы. Я только ношу.

Я открыл блокнот Палыча. Коленкоровый. Первую страницу. Где он когда-то, пятнадцать лет назад, в Изнанке, написал своим мелким почерком: «Книга учёта. Пётр Павлович».

Взял ручку. Дописал. Мелко. Под его строчкой. Своим почерком.

«Самохин. — Л.».

Ника подошла. Посмотрела.

— Самохин, — сказала она. — Палыч Самохин.

— Пётр Павлович Самохин.

— Красиво, — сказала Ника. — Ему подходит.

* * *

Вечером позвонил Денис. Из больницы.

— Он очнулся, — сказал он. — В четыре. Открыл глаза. Первое, что сказал — «Архив». Второе — «Дениска, ты почему не в серверной».

— Он может работать?

— Мамедов сказал — нет. Категорически. — Пауза. — Аркадий Семёнович сказал — тогда я умру от скуки, а не от сердца, и это будет на вашей совести. Мамедов подумал и сказал — тридцать минут в день. Ноутбук. Лёжа. Под мониторингом. — Пауза. — Он уже двадцать минут смотрит в формат Архива. Я держу ноутбук. Он говорит — «Дениска, не трясись, я не вижу».

— Что говорит про Архив?

— Говорит — сорок вторую функцию не надо было ставить в Архиве. Надо было поставить в Регучёте. Тогда бы ссылки читались. Говорит — это не моя ошибка и не твоя, это ошибка того, кто двенадцать лет назад не спросил, откуда ссылки. — Пауза. — Я спросил — кто это? Он сказал — ты, Дениска. Но ты тогда был молодой, и тебе никто не говорил «дослушай».

— Сколько?

— Он говорит — завтра к вечеру. Если Даня поможет. — Пауза. — Тогда твой костыль можно будет снять. Тридцатого утром.

— Хорошо.

— Лёша, — сказал Денис. — Он тебе передал.

— Что?

— Он сказал — «Скажи Алексею, что у него хороший комментарий. Я в две тысячи первом таких не писал. Я писал — «временно». И всё».

* * *

>> Технический долг: 518 406,2 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 3 дня, 1 час, 52 минуты.

>> Готовность возобновления функции: 87%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 518 406,2.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 48 917.

Восемьдесят семь процентов.

Ирина Марковна сказала — при восьмидесяти семи у Аркадия Семёновича начались ночные эпизоды.

Ника сидела напротив меня. За стойкой. Смотрела на интерфейс — она его не видела, но смотрела туда, куда смотрел я. Научилась.

— Восемьдесят семь? — спросила она.

— Восемьдесят семь.

Ника кивнула.

Встала. Пошла наверх. Через минуту вернулась. С верёвкой. Бельевой. Синей. Метров пять.

— Это что? — спросил я.

— Тикет, — сказала Ника. — Сегодня ночью ты спишь привязанный. К моей руке. — Она завязала один конец себе на запястье. Узлом. Курьерским. — Если пойдёшь — я проснусь.

— Ника…

— Дурак ты, — сказала Ника. — Давай руку.

Я протянул. Правую.

— Левую, — сказала Ника.

Я посмотрел на неё.

— Левая ходит, — сказала Ника. — Ирина Марковна сказала — «с рукой в сантиметре от плеча». Значит, левая. — Она взяла мою левую руку. В красном шарфе. Белую. Холодную. Завязала второй конец верёвки на запястье. Поверх шарфа. — Вот. Теперь — связаны.

Ашот смотрел на нас из-за стойки.

— Как в горах, — сказал он. — Альпинисты. В связке.

— Как в горах, — сказала Ника.

Глава 18. Взыскатель внутри

Мне снился город.

Не такой, как днём. Не такой, как в «Обзоре». Другой.

Тёмный. Совсем. Ни фонарей. Ни окон. Ни вывесок. Как будто кто-то выключил весь свет — во всех домах, на всех улицах, во всех подъездах. Только снег. Белый. Светился сам по себе — слабо, как фосфор.

И огни.

Не огоньки — огни. Костры. Над крышами. Над дворами. Над остановками. Двести тридцать восемь. Я знал каждый — по имени. По должности. По сумме. Они горели. Красным. Жёлтым. Оранжевым. Как маяки на тёмном берегу.

Я стоял посреди этого города. Один.

И мне хотелось — к ним.

Не надо было. Не должен был. Хотелось.

Как хочется пить, когда долго шёл по жаре. Как хочется почесать, где чешется. Как хочется спать, когда не спал трое суток. Не мысль — тело. Левая рука. Она тянулась. Сама. Пальцы — разжимались. Ладонь — раскрывалась.

К ближайшему.

Он был недалеко. Два километра. Вокзал. Стоянка такси. Огонь — оранжевый. Девяносто шесть и три.

Я пошёл.

Не я. Ноги. Рука. Что-то внутри — слева, где холод. Оно шло. А я — смотрел. Изнутри. Как смотрят в окно поезда.

И голос.

Мой голос. Тихий. Ровный. Без интонации.

«Не трогай. Оно работает».

Он говорил это — не мне. Себе. Как мантру. Как заклинание. Каждый шаг.

«Не трогай. Оно работает. Не трогай. Оно работает».

А рука — тянулась.

* * *

Ника проснулась от рывка.

Она мне потом рассказала. По порядку. Как Палыч любил.

Половина третьего ночи. Комната над шаурмичной. Она спала на диване. Я — на полу, рядом, на матрасе. Верёвка — между нами. Синяя. Бельевая. Пять метров. Её запястье — моё левое.

Рывок.

Она открыла глаза. Верёвка натянута. Уходит к двери.

Я стоял у двери. В свитере. В джинсах. Босиком. Спиной к ней. Левая рука — вперёд. Ладонью вверх. Как будто я нёс что-то. Или просил.

Правая — опущена. Неподвижная.

— Лёша, — сказала Ника.

Я не обернулся.

Открыл дверь. Левой рукой. Вышел на лестницу.

Верёвка натянулась сильнее. Ника слетела с дивана. Чуть не упала. Устояла.

— Лёша!

Я спускался по лестнице. Медленно. Ровно. Не держась за перила.

Ника — за мной. Босиком. В моей футболке. На верёвке.

На кресле у двери — Гоша. Тикет. Спал. Сидя. Руки на груди.

Ника пнула кресло на ходу.

Гоша открыл глаза. Сразу. Увидел — меня на лестнице, её на верёвке.

— Добрый день, — сказал он. И встал.

* * *

Внизу — шаурмичная. Тёмная. Стулья на столах. Табло в окне — светилось. Сорок девять тысяч сто.

Я прошёл мимо стойки. Мимо кассы. Мимо «Не трогай. Оно работает» и «Замечаний нет». К двери. Входной. Колокольчик над ней.

Дверь была заперта. Ашот запирал на два оборота. Ключ — в замке.

Я повернул ключ. Левой рукой. Два оборота. Как будто делал это каждую ночь.

Открыл.

Колокольчик звякнул.

Мороз. Минус одиннадцать. Ветер.

Я вышел. Босиком. На снег.

— Не буди, — сказал Гоша. Ника уже открыла рот. — Не буди. Лунатиков нельзя будить. Мама говорила. Испугается. Упадёт. — Он схватил с вешалки у двери пальто Ашота. Своё — с кресла. — Иди за ним. Я — следом. Обувь возьму.

Ника пошла. На верёвке. Босиком. По снегу.

* * *

Это было как идти за поездом.

Она мне рассказывала — я шёл ровно. Не быстро. Не медленно. Как ходил дубль. Как ходил Аркадий Семёнович — там, в Изнанке, когда был Серым. Шаг — одинаковый. Как метроном.

По Ленина. По льду — и не скользил. Босыми ногами — по льду — и не скользил.

Мимо офиса на Ленина, сорок два. Мимо светофора на Пушкина — мигал жёлтым. Мимо остановки.

Левая рука — вперёд. Ладонь вверх.

Губы шевелились.

Ника подошла ближе. Сбоку. Посмотрела мне в лицо.

Глаза — открыты. Смотрят вперёд. Пустые. Серые.

Как у дубля.

— Не трогай, — говорили губы. Шёпотом. — Оно работает. Не трогай. Оно работает.

Ника рассказывала — это было самое страшное. Не что я иду. Не что босиком. А что я говорю это. Его голосом. Моим голосом. Тем, которым он говорил на ступенях мэрии. Ровным. Пустым.

Гоша догнал через квартал. С пальто Ашота и моими ботинками. Накинул Нике пальто на плечи. Сам. Не спрашивая.

— Ботинки? — спросил он. Шёпотом.

— Не наденешь, — сказала Ника. — Он не остановится.

— Я понесу, — сказал Гоша. — Вдруг.

Они шли за мной. Вдвоём. По пустому городу. В три часа ночи. Ника — на верёвке. Гоша — с ботинками в руках.

* * *

Вокзал.

Старое здание. Жёлтое. С часами на башне — стоят на без пятнадцати шесть с девяносто восьмого года. Площадь. Фонари — через один. Стоянка такси — три машины. Две — пустые. Третья — «Рено Логан», серебристая, с шашечками на крыше.

В «Логане» — свет. Слабый. От телефона.

Водитель. Спал. Откинув сиденье. С телефоном на груди — экран светился, сериал на паузе. Окно — приоткрыто на ладонь. Курил, видно, перед сном.

Тарханов. Игорь Владимирович. Кожаная куртка.

Огонь над ним — я видел во сне — оранжевый. Девяносто шесть и три. Таксометр. Путевые листы.

Я шёл к машине.

Ровно. Медленно. Левая рука — вперёд.

Ника остановилась. Посмотрела на верёвку. На меня. На машину.

Двадцать метров.

Пятнадцать.

— Гоша, — сказала она. Тихо. — Он к нему. Что будет, если коснётся?

— Взыскание приостановлено, — сказал Гоша. — Лёша говорил. Ничего не будет.

— Ирина Марковна сказала — Аркадий Семёнович во сне взял Семёнова.

— У Аркадия Семёновича функция работала, — сказал Гоша. — А у Лёши — приостановлена.

— А если не «ничего»? — сказала Ника. — Если что-то? Если — отметится? Как предварительно? И если тридцать первого откатят — он первый?

Гоша не ответил.

Десять метров.

Я подошёл к машине. С водительской стороны. К приоткрытому окну.

Левая рука — поднялась. Медленно. К щели окна.

Пальцы — вытянулись.

Внутрь.

К плечу.

К кожаной куртке.

* * *

Ника рассказывала — она не думала. Просто — сделала.

Бросилась вперёд. Три шага. Верёвка провисла.

Просунула руку в щель окна — свою, правую, тонкую, в веснушках, с резинкой от денег на запястье, — раньше, чем моя.

Положила ладонь Тарханову на плечо. Плашмя. На кожаную куртку.

И моя рука — легла сверху. На её ладонь.

Ледяная. На тёплую.

* * *

Я проснулся.

Сразу. Как от удара.

Холод — под ногами. Снег. Босые ступни. Ветер. Ночь.

Рука — в окне чужой машины. Левая. В красном шарфе. Лежит на чьей-то руке. На маленькой руке. С веснушками.

Под маленькой рукой — плечо. Кожаная куртка.

Я посмотрел в интерфейс. Он был открыт. Сам.

>> Функция «Взыскатель (ПРОД)»: приостановлена.

>> Попытка предварительного взыскания: зафиксирована.

>> Объект касания: [Ника]. Технический долг: 0.

>> Предварительное взыскание: невозможно (долг объекта ниже порога).

>> Целевой пользователь: Тарханов И. В. — контакт не установлен (промежуточный объект).

>> Попытка отклонена.

Попытка.

Предварительного взыскания.

Если бы не её рука.

>> Предварительное взыскание (при наличии контакта): отметка пользователя для первоочередного исполнения при возобновлении функции.

Отметка. Для первоочередного исполнения.

Если тридцать первого откатят — он был бы первым.

Я посмотрел на Нику.

Она стояла рядом. Босиком. В пальто Ашота. С рукой в окне машины. Под моей рукой.

Смотрела на меня.

— Привет, — сказала она. — Ты проснулся.

— Ника…

— Не убирай, — сказала Ника. — Медленно. Сначала — свою. Потом я — свою.

Я убрал. Медленно. Свою руку — с её. Вытащил из окна.

Ника убрала свою.

* * *

Тарханов проснулся.

Не от нас. От холода — Ника, вытаскивая руку, толкнула окно, и оно опустилось ещё на ладонь. Ветер — внутрь.

Он открыл глаза. Посмотрел в окно.

Увидел.

Три человека. В три часа ночи. У его машины. Девушка — рыжая, босиком, в мужском пальто до пят. Огромный мужик — с парой ботинок в руках. И третий — босиком, в свитере, с белой прядью в волосах, с красным шарфом на руке. И верёвкой. Синей. Бельевой. Между ним и девушкой.

Тарханов смотрел.

Мы смотрели на него.

— Вы чего? — сказал Тарханов. Хрипло.

— Добрый день, — сказал Гоша.

— Ночь, — сказал Тарханов.

— Добрый день, — повторил Гоша. — Ночь — это тоже день. Только тёмный.

Тарханов перевёл взгляд на меня. На прядь. На руку. Белую — шарф съехал, видно запястье.

— Ты кто такой? — спросил он.

Я не знал, что сказать.

Ника сказала.

— Дяденька, — сказала она. Спокойно. Как говорила курьерам, когда объясняла адрес. — У вас таксометр подкручен. Девять лет. И путевые листы — липовые. — Пауза. — Почините одно. Пожалуйста. До тридцать первого.

Тарханов смотрел на неё.

На верёвку.

На Гошу с ботинками.

На меня.

— Вы — эти, — сказал он. Медленно. — С радио. «Почини одно». Охранник этот, который сегодня… — Он посмотрел на Гошу. — Это ты. Я тебя слышал. Утром. В машине.

— Я, — сказал Гоша.

Тарханов молчал. Долго.

Потом сказал:

— Откуда вы знаете? Про таксометр?

— Ему видно, — сказала Ника. Кивнула на меня. — Как налоговой.

Тарханов посмотрел на меня. В глаза.

Я не знаю, что он там увидел. Серое? Пустое? Или уже нет — уже моё?

Он отвернулся.

— Шли бы вы, — сказал он. — Отсюда. Сектанты. Босиком. В три часа ночи.

Поднял окно.

Мы постояли.

Потом Гоша протянул мне ботинки. Я надел. На мокрые ноги. На ледяные ступни. Правая — замёрзла. Левая — нет. Левая не чувствовала.

Мы пошли обратно.

* * *

На полпути — у светофора на Пушкина — я остановился.

Сел на поребрик. На снег.

Ника села рядом. Гоша — стоял. Над нами.

Светофор мигал жёлтым.

— Я его чуть не отметил, — сказал я.

— Знаю, — сказала Ника.

— Если бы не ты…

— Знаю, — сказала Ника.

— Ника. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты положила руку между. Если бы у тебя был долг — хоть один — хоть ноль-один — она бы тебя…

— У меня ноль, — сказала Ника. — Я не голосую. Помнишь? Честные не голосуют. — Она посмотрела на свою руку. Правую. Маленькую. — Зато честных — нельзя взыскать. — Пауза. — Получается, я — изолента. Между тобой и всеми. — Она почти засмеялась. — Временное решение.

— Не смешно.

— Смешно, — сказала Ника. — Чуть-чуть.

Я смотрел на светофор. Жёлтый. Мигает. Толян.

— Он меня вёл, — сказал я. — Не я шёл. Он. Внутри. Я смотрел — как в окно. Я видел город. Тёмный. Только огни. Двести тридцать восемь. Я их всех знаю. По именам. — Пауза. — И он говорил. Моим голосом. «Не трогай. Оно работает». Каждый шаг.

— Я слышала, — сказала Ника.

— Он говорил «не трогай» — и шёл трогать.

— Я знаю.

— Это он, Ника. Дубль. Он не удалён. Он — во мне. Я думал, мы объединились. А мы — не объединились. Мы — сложились. Как две записи в одной. Днём — я. Ночью — он.

Ника молчала.

Гоша над нами — тоже.

— Аркадий Семёнович сказал, — сказал я, — «самое страшное — не что ты должен. Что ты хочешь». — Пауза. — Я хотел, Ника. Во сне. Я хотел положить руку. Мне было… — Я не знал слова. — Мне было бы легче. Если бы положил. Как будто зачесалось — и почесал.

Ника взяла мою левую руку. Белую. В шарфе. С верёвкой на запястье.

Подержала.

— Ну и что, — сказала она.

— Что — ну и что?

— Хотел — и не положил, — сказала Ника. — Я положила раньше. — Пауза. — Мне в Изнанке тоже хотелось. Не руку. Другое. Чтобы кто-то другой не довёз. Чтобы кто-то другой нажал «доставлено». Чтобы не я. — Она смотрела на светофор. — Хотеть — это не долг. Долг — это когда сделал. Палыч бы сказал.

— Палыч бы сказал — «я не учу, я считаю».

— Вот и считай, — сказала Ника. — Сколько раз ты сегодня положил руку на чужое плечо?

— Ноль.

— Ноль, — сказала Ника. — Записал?

— Записал.

* * *

Гоша смотрел на нас сверху.

Потом сказал.

— Лёша. — Пауза. — Я тоже хочу. Иногда. Соврать.

Мы посмотрели на него.

— Не часто, — сказал Гоша. — Но хочу. Когда мама спрашивает — ты ел? А я не ел. Хочу сказать — ел. Чтобы она не волновалась. — Пауза. — Я не говорю. Но хочу. Каждый раз.

Он сел. На поребрик. Рядом. Огромный. Поребрик скрипнул.

— Это не значит, что я вру, — сказал Гоша. — Это значит, что я — человек. А не обет. — Он посмотрел на мою руку. — Ты тоже — человек. А не функция. Пока хочешь — и не делаешь — ты человек.

Светофор мигал жёлтым.

Мы сидели втроём на поребрике. В половине четвёртого ночи. Минус одиннадцать. Связанные верёвкой — двое из трёх.

* * *

Утром, в девять ноль четыре, в интерфейсе появилась строчка.

>> Пользователь: Тарханов Игорь Владимирович.

>> Изменение «Таксометр (заниженный пробег — подмена)» (2017): исправлено (поверка, пломбирование).

>> Технический долг: 96,3 → 41,7.

>> Подтверждение: учтено.

Пятьдесят четыре с половиной.

Таксометр. Поверка. Пломба.

Путевые листы — пока нет. Но таксометр — да.

Я показал Нике.

Ника прочитала. Через плечо. Хотя не видела — я прочитал вслух.

— Сектанты, — сказала она. — Босиком. В три часа ночи. — Пауза. — Сработало.

— Это не мы, — сказал я. — Это ты. Твоя рука. Он видел — что ты положила руку между. Он не понял, что видел. Но видел.

— Он видел, что мы дураки, — сказала Ника.

— Это тоже.

* * *

>> Технический долг: 509 744,1 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 2 дня, 14 часов, 51 минута.

>> Готовность возобновления функции: 89%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 509 744,1.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 49 702.

Восемьдесят девять.

Я сидел на матрасе. Верёвка — на запястье. Ника не развязала. Сказала — «до тридцать первого не развяжу».

Я достал блокнот Палыча. Последнюю страницу.

Написал:

«29 декабря. 03:00. Ходил во сне. Вокзал. Тарханов. Рука — в окне. Ника положила свою раньше.

Он — внутри. Дубль. Не удалён — сложен.

Хотел. Не сделал. Человек, пока хочет и не делает. — Гоша.

Сколько раз положил руку? — Ноль. — Ника.

Записал».

Закрыл.

Посмотрел на верёвку. Синюю. Бельевую.

Временное решение.

Самое постоянное слово в этом контуре.

Глава 19. Двадцать девятое

Двадцать девятого декабря я записывал время.

Каждое место. Каждый час. В блокнот Палыча — на последних страницах, где мои заметки. Не знаю зачем. Наверное — чтобы помнить. Если откатят — я буду помнить. Носитель не откатывается.

Пусть будет записано.

* * *

09:30. Городская больница. Реанимация.

Аркадий Семёнович лежал на высокой кровати. С проводами. С трубкой в носу — кислород. Без очков. Но — в сознании. Глаза — живые. Злые.

Денис сидел рядом. На стуле. С ноутбуком на коленях — экраном к Аркадию Семёновичу.

Мамедов стоял у двери. С часами в руке. Секундомер.

— Тридцать минут, — сказал Мамедов. — Время пошло.

— Дениска, — сказал Аркадий Семёнович. Хрипло. — Покажи мне Архив. Карточку. Любую. Пенсионерки этой. Петренко.

Денис открыл.

«Петренко Мария Ивановна. Карточка 1941/03/12-0417. Источник: паспорт СССР образца 1974 г. (оцифровано 2008). Место рождения: с. Иноземцево. Родители: …»

Аркадий Семёнович смотрел. Долго. Не моргая.

— Видишь? — сказал он.

— Что?

— Это не дата, — сказал Аркадий Семёнович. — «Тысяча девятьсот сорок первый, слэш, ноль три, слэш, двенадцать, дефис, ноль четыреста семнадцать». Это не дата рождения. Это — номер карточки. Архивный шифр. Год, месяц, день, порядковый. — Пауза. — Дата — внутри карточки. А в Соцзащиту двенадцать лет назад кто-то отдал шифр. Вместо даты.

Денис смотрел на экран.

— Я, — сказал он.

— Ты, — согласился Аркадий Семёнович. — И потом сорок вторая функция двенадцать лет вытаскивала дату из шифра. Отрезала хвост. «Ноль четыреста семнадцать» — выкидывала. Оставляла год, месяц, день. — Он закрыл глаза. — Работало. Потому что шифр совпадает с датой. Случайно. Потому что архивистка в восьмом году была аккуратная и шифровала по дате рождения.

— А если бы не совпадало?

— Тридцать тысяч пенсионеров двенадцать лет получали бы не те доплаты, — сказал Аркадий Семёнович. — Повезло. Архивистке спасибо. — Он открыл глаза. — Как её звали?

Денис посмотрел.

— Кудрявцева, — сказал он. — Кудрявцева З. П. Оцифровка — две тысячи восьмой.

Я стоял у двери. Рядом с Мамедовым.

Кудрявцева.

Зинаида Петровна.

После «Горного воздуха»... Нет. «Горный воздух» закрыли в четырнадцатом. В восьмом она ещё работала там. Значит — подрабатывала. Вечерами. Оцифровывала городской архив. Чтобы внуку…

Я не знал зачем. Но знал — она. Аккуратная. Двадцать два года в одной комнате с Палычем.

— Зинаида Петровна, — сказал я.

Аркадий Семёнович повернул голову. Посмотрел на меня.

— Ты её знаешь?

— Знаю. Она сырники печёт. По понедельникам. Даниле.

Аркадий Семёнович смотрел на меня долго. Потом — на потолок.

— Тридцать тысяч стариков, — сказал он. — Двенадцать лет. Держались на аккуратности одной бухгалтерши. Которая вечерами вбивала карточки. — Пауза. — Вот на чём город стоит, Дениска. Не на моей системе. На Кудрявцевой.

— Двадцать минут, — сказал Мамедов.

— Не мешайте, доктор, — сказал Аркадий Семёнович. — Дениска. Слушай. До конца. Не надо переводить даты. Не надо чинить ссылки. Надо — перенести карточки. Все тридцать тысяч. Из Архива — в Регучёт. Там, где им место. Как у всех. С нормальной датой. С нормальным адресом. — Пауза. — Тогда Соцзащита будет брать из Регучёта. Как для всех остальных. Ни ссылок, ни функций. Ни сорок второй. Ни костыля Алексея.

— Тридцать тысяч карточек, — сказал Денис. — Вручную?

— Не вручную. Программой. Даня напишет за три часа. — Аркадий Семёнович закрыл глаза. — Но проверять — вручную. Каждую сотую. Как Кудрявцева. Аккуратно.

— Двадцать девять минут, — сказал Мамедов.

— Всё, — сказал Аркадий Семёнович. — Я сказал. Иди.

Денис закрыл ноутбук. Встал.

У двери обернулся.

— Аркадий Семёнович. А Архив — сам модуль? Девяносто восемь тысяч?

— Если перенесёте карточки — половина Архива сама упадёт, — сказал Аркадий Семёнович. Не открывая глаз. — Там тридцать тысяч костылей вокруг этих карточек. Как вокруг больных зубов. Вырвешь зуб — костыли не нужны. — Пауза. — Остальное — завтра. Мне Мамедов даст ещё тридцать минут.

— Не дам, — сказал Мамедов.

— Дадите, — сказал Аркадий Семёнович. — Вы хороший врач. Хорошие врачи знают, когда скука опаснее сердца.

Мамедов посмотрел на него. Потом на часы.

— Тридцать, — сказал он. — Время.

* * *

11:00. Школа № 7.

Каникулы. С двадцать восьмого. Школа должна была быть пустой.

Она не была пустой.

Актовый зал. Второй этаж. Ряды стульев. На стульях — дети. Человек двести. С первого по одиннадцатый. В куртках, с рюкзаками. С родителями — некоторые.

На сцене — мама. Татьяна Петровна. В сером костюме. С указкой.

Рядом — директор. Лопатин. Шестьдесят лет, лысый, в свитере с оленями. Растерянный.

Я стоял у двери. С Гошей. Тикет.

— …вот поэтому мы сегодня здесь, — говорила мама. — Не потому что надо. Не потому что заставили. Потому что двадцать седьмого декабря в нашем городе тридцать тысяч бабушек и дедушек чуть не остались без денег на Новый год. — Пауза. — Они не остались. Всё исправили. Но они испугались. Многие — очень испугались. Некоторые — плакали.

Тишина в зале.

— У каждого из вас есть бабушка или дедушка, — сказала мама. — Или соседка. Или просто — пожилой человек в подъезде. Который здоровается. Или не здоровается — но вы его знаете.

Двести детей молчали.

— Я предлагаю, — сказала мама, — написать им открытку. Новогоднюю. От руки. Не «поздравляю». А — «простите, что вы испугались». И — «почините одно». — Пауза. — Не надо объяснять, что такое «почините одно». Они знают. Они слушают радио. Они слышали Георгия.

Гоша рядом со мной покраснел.

— А если они не захотят чинить? — спросил мальчик в первом ряду. Лет десяти. В очках.

— Тогда не будут, — сказала мама. — Это их выбор. — Пауза. — Но вы им напишите. Что вы — ждёте. Что вы — хотите, чтобы город был без изоленты. Бабушки слушают внуков лучше, чем радио.

Мальчик подумал.

— А мы сами? — спросил он. — Мы тоже можем? Починить? Мы же не бабушки.

— Можете, — сказала мама. — Если есть что.

— У меня есть, — сказал мальчик. — Я у папы из кошелька взял двести рублей. В ноябре. На игру. Сказал, что нашёл.

Тишина.

Отец мальчика — рядом, на стуле — повернул голову. Посмотрел на сына.

Мальчик смотрел на маму. На сцену.

— Это считается? — спросил он.

Мама посмотрела на него. Долго.

— Это считается, — сказала она. — Если ты сейчас скажешь папе.

Мальчик повернулся к отцу.

— Пап, — сказал он. — Это я взял. Двести. Прости.

Отец молчал. Секунду. Две.

Потом обнял его. Молча. Одной рукой. Прижал к себе.

>> Пользователь: Ярцев Максим Андреевич.

>> Изменение «Деньги (кошелёк отца, 200 руб.) — «нашёл»» (2026).

>> Исправлено (признание).

>> Подтверждение: учтено.

Мальчик. Десять лет. Двести рублей.

Одна отметка. Как у Орловой.

После этого — началось.

Как в втором «Б». Только в двести раз больше.

Руки. Одна за другой. «Я списал». «Я сказал, что болел». «Я разбил телефон и сказал, что украли». «Я поставил маме лайк в одноклассниках с её аккаунта, чтобы она думала, что её подруга лайкнула». Хохот. «Я…»

Лопатин стоял рядом с мамой на сцене. Смотрел. Белый.

Потом подошёл к микрофону.

— Ребята, — сказал он. Голос дрогнул. — Я… — Пауза. — Я тоже. Я — директор. Я пять лет писал в отчётах, что у нас девяносто восемь процентов успеваемости. Было — семьдесят один. — Пауза. — Я исправил. В четверг. По распоряжению мэра. Но я… я хотел вам сказать. Сам. Вслух.

Двести детей смотрели на директора.

Потом кто-то в заднем ряду захлопал.

Потом — весь зал.

* * *

14:00. ООО «Светофор-Сервис». Промзона, улица Заводская, 3.

Гусев приехал на своей машине. Старой «Волге». Серой. С подстаканником на заднем сиденье — нет. Подстаканник — у Рубинштейн. На заднем сиденье — кружка. Белая. Без надписи.

Я сидел рядом. Гоша — сзади. Тикет.

— Я его двадцать лет не видел, — сказал Гусев. Не заглушая мотор. — Брата. Алексея. Мы поругались в шестом году. Из-за матери. Из-за дачи. — Пауза. — Он у меня в телефоне — «А. П. Светофор». Не «брат».

— Николай Павлович…

— Я знаю, — сказал Гусев. — Я знаю, что у него. Девяносто семь и восемь. Девять лет актов на обслуживание без обслуживания. Я ещё в прошлом месяце знал. Ты мне показывал. — Пауза. — Я не пошёл. Тогда. Думал — пусть. Брат. Двадцать лет не разговариваем. Пусть сам.

Он смотрел на ворота. Синие. С надписью «ООО «Светофор-Сервис». Посторонним вход воспрещён».

— А потом ты мне сказал — тридцать первого всех выше ста. Разом. — Гусев заглушил мотор. — У него девяносто семь и восемь. Годовые отчёты — в среду. Он сдаст. Он всегда сдаёт. С актами. — Пауза. — Будет сто один.

— Да.

— И его забудут. Все. Кроме тебя. — Гусев смотрел на ворота. — И меня — тоже забудут, что у меня был брат.

Он открыл дверь. Вышел.

* * *

Алексей Павлович Гусев был похож на Николая Павловича. Только моложе. И с усами. Теми самыми, которые Николай Павлович сбрил в ноябре.

Кабинет — на втором этаже ангара. Стол. Компьютер. Сейф. На стене — карта города с отмеченными перекрёстками.

Он стоял у окна. Когда вошёл Николай Павлович — обернулся.

Замер.

— Коля, — сказал он.

— Лёша, — сказал Гусев.

Двадцать лет.

Я стоял в дверях. С Гошей. Мы не входили.

— Ты чего пришёл? — спросил Алексей Павлович. Без злости. Растерянно.

— Поговорить, — сказал Николай Павлович.

— О чём?

— О светофорах.

Алексей Павлович смотрел на брата.

— Ты из полиции, — сказал он. — Тебя прислали?

— Я пенсионер, — сказал Николай Павлович. — С двадцать третьего. Меня никто не присылает. Я сам.

Он подошёл к столу. Сел. Без приглашения. Достал из кармана лист. Сложенный вчетверо. Развернул. Положил на стол.

Отчёт. Отдел следствия. Сорок один и два.

— Это я сдал, — сказал он. — В среду. Правду. Меня за это сняли. На неделю раньше пенсии.

Алексей Павлович посмотрел на лист.

— Зачем?

— Потому что я тридцать восемь лет сдавал восемьдесят семь, — сказал Николай Павлович. — И не спал. Последние десять лет — не спал совсем. Таблетки. Давление. — Пауза. — А с четверга — сплю. Восемь часов. Без таблеток.

Алексей Павлович молчал.

— Лёша, — сказал Николай Павлович. — У тебя девять лет актов. На светофоры. Которые ты не обслуживал. Кнопки для пешеходов — для вида. Сто сорок кнопок. — Пауза. — Их в ноябре починили. Бесплатно. Вот он. — Он кивнул на меня. — И его люди. За три ночи.

Алексей Павлович посмотрел на меня. На прядь.

— Это вы, — сказал он. — Это вы мне кнопки перепаяли. Я думал — хулиганы.

— Мы, — сказал я.

— Зачем?

— Там, на Ленина — Пушкина, — сказал я, — однажды светофор не загорелся. И человека сбили. Давно. Не здесь. — Пауза. — Я не хотел, чтобы здесь.

Алексей Павлович смотрел на меня. Потом — на брата.

— Коля, — сказал он. — Чего ты хочешь?

— Чтобы ты завтра сдал правду, — сказал Николай Павлович. — В годовом. И вернул деньги за девять лет. В бюджет. Сколько сможешь.

— Это — шесть миллионов.

— Сколько сможешь.

— Меня посадят.

— Распоряжение мэра, — сказал Николай Павлович. — Пункт третий. Амнистия. Для тех, кто сам. До тридцать первого. — Пауза. — Если не сам — тогда тридцать первого будет другое. Хуже. Я не могу объяснить. Но хуже.

Алексей Павлович долго смотрел на брата.

— Ты двадцать лет не звонил, — сказал он.

— Не звонил, — согласился Николай Павлович.

— А теперь пришёл — и про светофоры.

— Не про светофоры, — сказал Николай Павлович. — Про тебя. — Пауза. — Я не хочу, чтобы тебя забыли. Я хочу, чтобы ты был. Даже если мы двадцать лет не разговариваем. — Он встал. — Я хочу, чтобы было, с кем не разговаривать.

Алексей Павлович смотрел на него.

Потом медленно сел. В своё кресло. За стол.

Открыл сейф. Достал папку. Толстую. Положил на стол.

— Акты, — сказал он. — Все. Девять лет. — Пауза. — Помоги написать. Я не умею — правду. Разучился.

Николай Павлович сел обратно.

— Я тоже не умел, — сказал он. — Научился. За неделю. — Он взял ручку. — Пиши. «Главе города Орловой В. С. От директора ООО «Светофор-Сервис» Гусева А. П. Заявление».

* * *

17:00. МУП «Автопарк». Улица Транспортная, 1.

Фёдор Ильич и Кирилл сидели в диспетчерской. Восемь часов. С утра.

Модуль «Транспорт».

На стене диспетчерской — табло. Старое. Электронное. Маршруты. «№ 12 — интервал 15 мин». «№ 3 — интервал 20 мин». «№ 7 — интервал 12 мин».

— Враньё, — сказал Фёдор Ильич. Мне. Не оборачиваясь. — Всё табло — враньё. Двенадцатый ходит раз в сорок. Третий — раз в час. Седьмой — вообще два автобуса на маршруте, а табло пишет «двенадцать минут». Потому что в системе — двадцать три автобуса. А на линии — восемь.

— Восемь, — сказал Кирилл. С ноутбуком. — Мы исправили. В системе. С обеда.

Фёдор Ильич нажал кнопку на пульте.

Табло мигнуло.

«№ 12 — интервал 40 мин».

«№ 3 — интервал 60 мин».

«№ 7 — интервал 55 мин».

Фёдор Ильич смотрел на табло.

— Страшно, — сказал он.

— Правда, — сказал Кирилл.

— Правда — страшно, — согласился Фёдор Ильич. — Но люди теперь знают — сколько ждать. — Он посмотрел на меня. — Знаешь, сколько у нас жалоб в год? «Обещали двенадцать минут, ждал сорок». Восемь тысяч. — Пауза. — Если на табло сорок — человек знает. Выйдет к автобусу. Не будет сорок минут мёрзнуть на остановке.

>> Объект: Модуль «Транспорт» ЕГИС «Город».

>> Технический долг модуля: 44 018,3 → 12 207,9.

>> Взаимозачёт: Лавров Ф. И., Пахомов К. → остаток зачтён в погашение основного долга носителя.

Пахомов.

Кирилл — Пахомов? Нет.

Я посмотрел на Кирилла.

— Пахомов, — сказал я.

Кирилл покраснел.

— Ну да, — сказал он. — Кирилл Пахомов. Я Косте — племянник. — Пауза. — Двоюродный. Я не говорил? Это я его в «Отладку» позвал. После того допроса, в ноябре. Он мне позвонил ночью, сказал — Кирюха, я видел серого человека с лицом твоего Гордеева, я схожу с ума. Я сказал — не сходишь. Приходи к нам. Над шаурмичной.

Два месяца. Кирилл. Первая линия. Тикеты.

Пахомов.

— Я не знал, — сказал я.

— Никто не спрашивал, — сказал Кирилл. — Я — первая линия. Первую линию по фамилии не зовут.

* * *

21:00. Городская больница. Реанимация.

Денис и Данила сидели в коридоре. Под «Береги сердце смолоду». С двумя ноутбуками.

Данила написал программу переноса за два часа сорок минут. Не за три.

Карточки шли из Архива в Регучёт. Тридцать тысяч. Партиями по сто.

Денис проверял каждую сотую. Вслух. Как Кудрявцева.

— Петренко Мария Ивановна. Двенадцатое марта сорок первого. Иноземцево. Сходится.

— Сидоренко Павел Аркадьевич. Седьмое ноября тридцать девятого. Сходится.

— Алфёрова Валентина Степановна. Тридцать седьмой… — Денис остановился. — Алфёрова. Это которую Игорёк обманул? Рябцева нашла?

— Она, — сказал я.

— Сходится, — сказал Денис. И пошёл дальше.

К девяти вечера — восемнадцать тысяч.

Аркадий Семёнович спал. За стеклом. Монитор над головой рисовал зелёную линию. Ровную.

Мамедов прошёл мимо нас по коридору. Остановился. Посмотрел на ноутбуки.

— Это вы для него? — спросил он.

— Для города, — сказал Денис.

— Для города, — повторил Мамедов. Посмотрел через стекло на Аркадия Семёновича. — Он сегодня в шесть проснулся и спросил медсестру — «сколько карточек». Медсестра сказала — каких карточек. Он сказал — «тридцать тысяч». И заснул. — Пауза. — Я тридцать лет в кардиологии. Первый раз пациент после инфаркта спрашивает про карточки.

Он ушёл.

* * *

23:00. Комната над шаурмичной.

Я сидел на матрасе. Верёвка на запястье. Ника — на диване. Не спала. Её смена.

Вадим Сергеевич — за столом. С салфеткой. Считал.

Кирилл — на полу. С ноутбуком.

— Холодные визиты, — сказал Вадим Сергеевич. — Двести тридцать восемь. За пять дней — сто двадцать два. Согласились — шестьдесят один. Половина. Как я говорил.

— Гусев — брат, — сказал я.

— Гусев — брат, — кивнул Вадим Сергеевич. — Девяносто семь и восемь — двенадцать. Николай Палыч мне в восемь звонил. Сказал — сидим с братом, пьём чай, пишем заявление на шесть миллионов. — Пауза. — Сказал — «Вадим, я двадцать лет с ним не разговаривал. Оказывается, он тоже из кружки пьёт. Без подстаканника».

Кирилл поднял голову от ноутбука.

— Голоса, — сказал он. — Школа номер семь — двести тридцать за день. Потом — пятая, третья, одиннадцатая. Они тоже собрались. Учителя позвонили друг другу. Открытки. Дети. — Пауза. — Двенадцать школ. За день. Четыре тысячи детских голосов. Плюс бабушки, которые получили открытки.

— Сколько всего?

Я посмотрел.

>> Технический долг: 446 918,7 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 2 дня, 0 часов, 59 минут.

>> Готовность возобновления функции: 91%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 446 918,7.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 56 104.

— Пятьдесят шесть тысяч сто четыре, — сказал я.

Тишина.

— Шесть четыреста за день, — сказал Кирилл. — Рекорд.

— Долг — минус шестьдесят три, — сказал Вадим Сергеевич. — Тоже рекорд.

— Транспорт, — сказал Кирилл. — Тридцать две тысячи. Архив — пока девять, карточки переносятся. Светофор-Сервис — восемьдесят пять единиц, это мелочь, но брат. Остальные холодные — одиннадцать тысяч. Люди — одиннадцать.

Вадим Сергеевич смотрел на салфетку.

Считал. Губы шевелились.

Потом положил ручку.

— Лёш, — сказал он. — Я посчитал. Голоса — сходятся. Если завтра и послезавтра — по три тысячи. Мы — шестьдесят две. Нет — шестьдесят три. Почти. На грани. — Пауза. — А долг…

Он не договорил.

— Говори, — сказал я.

Вадим Сергеевич посмотрел на салфетку. Потом на меня.

— Завтра — я посчитаю ещё раз, — сказал он. — Утром. На свежую голову.

— Вадим.

— Утром, — сказал Вадим Сергеевич. Твёрдо. — Пожалуйста. Не сегодня. Сегодня — рекорд. — Пауза. — Дай мне один вечер с рекордом.

Я посмотрел на Нику.

Ника смотрела на Вадима Сергеевича.

Потом на меня.

Ничего не сказала.

Но я видел — она тоже посчитала.

* * *

Я записал в блокнот Палыча.

«29 декабря.

09:30 — Аркадий: карточки, не даты. Кудрявцева З. П., 2008. Город стоит на аккуратности одной бухгалтерши.

11:00 — школа. Мама. Мальчик — 200 руб. — папа. Лопатин — вслух.

14:00 — Гусевы. «Хочу, чтобы было, с кем не разговаривать».

17:00 — Фёдор Ильич. Табло — сорок минут. Правда страшно. Кирилл — Пахомов.

21:00 — карточки. 18 000. Алфёрова — сходится.

23:00 — 56 104. Вадим не досчитал. Попросил вечер с рекордом.

Дал».

Глава 20. Не сходится

Вадим Сергеевич посчитал в семь утра.

Тридцатое декабря. Среда. Шаурмичная. Ещё закрыта — Ашот открывал в девять, но для нас — всегда. На плите — чайник. На стойке — лаваши, накрытые полотенцем. За окном — темно. Табло светится. Пятьдесят шесть тысяч семьсот.

Вадим Сергеевич сидел за длинным столом. Перед ним — салфетка. Чистая. И ручка. И калькулятор — настоящий, бухгалтерский, с лентой. Он принёс его из дома. Сказал — «телефону не доверяю, телефон врёт красиво».

Мы сидели напротив. Я. Ника. Кирилл. Гоша — у двери. Рябцева — приехала в половине седьмого, с термосом, в форме. Сказала — «у меня сегодня последний рабочий день перед праздниками, я хочу знать, что я буду делать после».

Данила и Денис — в больнице. С карточками. Всю ночь.

— Говори, — сказал я.

Вадим Сергеевич посмотрел на салфетку.

— Долг, — сказал он. — Сейчас.

>> Технический долг: 431 872,4 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

— Четыреста тридцать одна восемьсот семьдесят две, — сказал я.

Вадим Сергеевич написал. Наверху. Крупно.

— Теперь — что осталось, — сказал он. — Что мы можем снять. До тридцать первого. Максимум. Если всё пойдёт хорошо. — Пауза. — Если всё пойдёт идеально.

Он начал писать. Столбиком. Как в школе.

«Архив (остаток) — 89 000».

«Соцзащита (остаток) — 71 000».

«Образование — 68 000».

«Транспорт (остаток) — 12 000».

«Костыль Лёхи (снять) — 18 000».

«Люди — 11 000 × 2 дня — 22 000».

«Холодные визиты — 11 000 × 2 дня — 22 000».

Подвёл черту.

Пощёлкал калькулятором. Лента поползла. Он оторвал её. Посмотрел.

Написал внизу.

«ИТОГО — 302 000».

Помолчал.

Ниже написал:

«431 872 − 302 000 = 129 872».

Обвёл. Дважды.

— Сто тридцать тысяч, — сказал он. — Не хватает. — Пауза. — Если всё пойдёт идеально. Если Аркадий Семёнович успеет Архив. Если Даня успеет Образование — один, за день, шестьдесят восемь тысяч, модуль, который никто ещё не открывал. Если Денис успеет Соцзащиту. Если люди — как вчера. Если холодные — как вчера.

Тишина.

— Голоса, — сказал Кирилл. Тихо.

Вадим Сергеевич перевернул салфетку. Написал на обороте.

«Сейчас — 56 700».

«+3 000 × 2 дня = 6 000».

«ИТОГО — 62 700».

«Нужно — 63 707».

«Не хватает — 1 007».

— Тысяча, — сказал Вадим Сергеевич. — Если как вчера. Если не как вчера — две. Три.

* * *

Никто не говорил.

Ашот за стойкой выключил чайник. Не налил. Просто выключил.

Рябцева открыла термос. Закрыла.

Ника сидела рядом со мной. Верёвка — между нами. Она смотрела на салфетку.

Гоша у двери смотрел в пол.

Я смотрел на цифры.

Сто тридцать тысяч. Тысяча голосов.

Не сходится.

Палыч бы сказал — значит, кто-то где-то соврал. Ищи.

Где?

— Может, ошибка в расчёте, — сказал Кирилл. — Может, Архив больше. Может, когда карточки перенесут, упадёт больше, чем Аркадий Семёнович…

— Аркадий Семёнович сказал — половина, — сказал Вадим Сергеевич. — Я взял половину. Даже больше. Я взял девяносто процентов от остатка. — Пауза. — Я посчитал оптимистично, Кирилл. Я тридцать лет считаю прогнозы продаж. Я знаю, как выглядит оптимистичный. Это — оптимистичный.

— А пессимистичный?

Вадим Сергеевич не ответил.

* * *

— Это первый раз, — сказала Рябцева.

Все посмотрели на неё.

— Первый раз, — повторила она, — когда мы посчитали. Честно. По-настоящему. До этого — мы просто делали. Каждый день. Чинили. Смотрели, как падает. Радовались. — Она посмотрела на салфетку. — А сейчас посчитали. И не сходится.

— Это плохо? — спросил Гоша.

— Это правда, — сказала Рябцева. — Ты же любишь правду.

Гоша подумал.

— Люблю, — сказал он. — Но эта — плохая.

— Правда не бывает плохой или хорошей, — сказала Рябцева. — Бывает — какая есть. — Пауза. — Мне это сказал один следователь. В девятом году. Когда я пришла. Он сказал — Аня, твоя работа — найти, как было. А не как хочется. — Она открыла термос. Налила. Выпила. — Его взыскали в декабре. Третьего. Кудинов. Я его не помню. Лёша сказал.

Я помнил. Двести семьдесят первая. Кудинов Руслан Петрович. Следователь. Двадцать лет «закрывал» дела «за отсутствием».

Он учил её — как было, а не как хочется.

А сам — закрывал.

* * *

Я встал.

— Ты куда? — спросила Ника.

— Подышать.

— Тикет, — сказала Ника. Подняла руку с верёвкой.

— Пойдём, — сказал я.

Мы вышли. На крыльцо. Мороз. Минус восемь. Темно. Половина восьмого — ещё ночь.

Табло в окне за спиной — светилось. Пятьдесят шесть тысяч семьсот.

Я стоял и смотрел на улицу.

Ника — рядом. На верёвке.

— Лёша, — сказала она. — Не надо.

— Что не надо?

— Ты сейчас думаешь — всё. — Она смотрела на меня. — Я вижу. У тебя лицо как у Вадима Сергеевича, когда у него отзывы закончились. Всё — ничего не сделать.

— Сто тридцать тысяч, Ника.

— Я знаю.

— За два дня. При идеальном раскладе.

— Я знаю.

— И тысяча голосов. Которых нет.

— Я знаю, — сказала Ника. — Я тоже умею считать. Я курьер. Я каждый день считаю — сколько заказов, сколько километров, сколько минут до девяти. — Пауза. — Знаешь, сколько раз у меня не сходилось?

— Сколько?

— Каждый день, — сказала Ника. — Каждый день — «не успею». В восемь сорок — «не успею к девяти». В восемь пятьдесят — «точно не успею». — Она смотрела на улицу. — А в восемь пятьдесят девять — звоню в дверь.

— Не всегда.

— Не всегда, — согласилась Ника. — Один раз — не позвонила. Нажала «доставлено». И полгода провела там, где время не идёт. — Она повернулась ко мне. — Поэтому — больше никогда. Слышишь? Даже если не сходится. Звоню в дверь.

Я смотрел на неё.

— В какую дверь, Ника?

— Не знаю, — сказала Ника. — Ты — Отладчик. Ты ищи дверь. Я — курьер. Я довезу.

* * *

Мы пошли.

Не знаю куда. Просто — пошли. По Ленина. Ника — на верёвке. Гоша — догнал через квартал. Тикет.

Город просыпался. Окна загорались. Дворники скребли тротуары. Первые автобусы — двенадцатый, в сорок минут интервал, честно, на табло.

Я смотрел «Обзором». Белые точки. Пятьдесят шесть тысяч семьсот. Серые — семьдесят тысяч. Огни — двести тридцать восемь, нет — сто восемьдесят. Пятьдесят восемь погасли за неделю. Холодные визиты.

И пятна. Объекты. Организации. Красные, оранжевые, жёлтые.

Шестьсот сорок одно.

Половина — бледные. Распоряжение Орловой. Уточнённая отчётность. Исправили.

Половина — нет.

Я остановился.

Посмотрел на мэрию. Она была впереди. В конце Ленина. Серая. С колоннами. С часами на фронтоне. Окна — тёмные. Кроме одного. Второй этаж. Угловое.

Кабинет мэра.

Свет.

— Она там, — сказал Гоша. — Орлова. Она с шести там сидит. Я вчера охранника спросил. Он сказал — она теперь каждый день с шести. До десяти вечера.

Я смотрел на окно.

Что-то было.

Что-то, что я видел — и не посмотрел. Не дослушал.

Двадцать четвёртое декабря. Распоряжение номер четыреста двенадцать. Орлова подписала. Лог.

«Связанные изменения (сводная отчётность города 2021–2025, подпись) — исправление в процессе».

В процессе.

Не исправлено. В процессе.

— Пойдём, — сказал я.

* * *

Орлова сидела за столом. Без пиджака. В блузке. Очки — на лбу. Перед ней — стопки. Бумаги. Папки. Отчёты.

Шестьсот сорок одна организация.

Людмила Борисовна — за приставным столом. Сортировала.

Мы вошли — без стука. Людмила Борисовна посмотрела на нас. На верёвку между мной и Никой. Ничего не сказала.

— Гордеев, — сказала Орлова. Не поднимая головы. — Сейчас семь сорок. Что-то случилось?

— Валентина Сергеевна, — сказал я. — Можно я на вас посмотрю?

Орлова подняла голову.

Посмотрела на меня. Поверх очков. Которые на лбу.

— Смотрите, — сказала она.

Я посмотрел.

>> Пользователь: Орлова Валентина Сергеевна.

>> Технический долг: 14,2.

>> Изменение (в процессе): «Распоряжение № 412 — отчётность достоверная».

>> Связанные изменения: «Сводная отчётность города за 2021–2025 гг. (подпись главы)» — исправление в процессе.

Я посмотрел глубже. Туда, куда не смотрел.

>> Объект: Сводная отчётность города (2001–2026).

>> Тип: документ (подпись главы города).

>> Изменений, связанных с объектом: 14 212.

>> В том числе: годовые отчёты организаций (2001–2025) с недостоверными показателями — 13 806; корректировки сводных показателей — 406.

>> Технический долг объекта (совокупный): 118 440,6.

>> Статус: исправление в процессе (распоряжение № 412).

>> Условие завершения исправления: подписание главой города достоверной сводной отчётности за 2026 г. с ретроспективным уточнением показателей 2001–2025 гг.

Сто восемнадцать тысяч.

Я стоял.

Сто восемнадцать тысяч четыреста сорок.

Одна подпись.

Как у Гусева. Его отчёт — сорок один и два — снял восемнадцать лет его подписей за раз. Потому что одна правда исправляла все враньё, на котором стояла.

Здесь — то же. Только не восемнадцать лет одного отдела. Двадцать пять лет всего города. Каждая школа. Каждая больница. Каждый ЖЭК. Каждый отчёт, который двадцать пять лет врал наверх. И каждый мэр, который двадцать пять лет собирал это враньё в одну сводную и подписывал.

Кривошеев. Дорофеев. Орлова.

Одна подпись — снимает всё.

Если подпись — под правдой.

* * *

— Валентина Сергеевна, — сказал я. — Когда вы подписываете сводный?

— Тридцать первого, — сказала Орлова. — В пятнадцать ноль-ноль. Последний рабочий день. Я губернатору сказала.

— С ретроспективным уточнением?

Орлова сняла очки со лба. Положила на стол.

— Что?

— С уточнением прошлых лет, — сказал я. — С две тысячи первого. Что показатели за прошлые годы — тоже были… — Я искал слово.

— Враньём, — сказала Орлова.

— Недостоверными.

— Враньём, — повторила Орлова. — Говорите прямо, Гордеев. Я теперь говорю прямо. Мне так легче.

— Враньём.

Орлова смотрела на меня.

— Это — двадцать пять лет, — сказала она. — Не мои. Кривошеева. Дорофеева. Моих — восемь. — Пауза. — Вы хотите, чтобы я подписала, что двадцать пять лет все мэры этого города врали?

— Я ничего не хочу, — сказал я. — Я вижу. — Пауза. — Если подпишете только двадцать шестой — снимется ваше. Четырнадцать единиц. Если подпишете с уточнением за все годы — сто восемнадцать тысяч.

— Тысяч, — сказала Орлова.

— Тысяч.

Тишина.

Людмила Борисовна за приставным столом перестала сортировать.

— Это ваш долг? — спросила Орлова. — Те сто тридцать тысяч, которых не хватает?

Я посмотрел на неё.

— Откуда вы…

— Ваш Вадим Сергеевич, — сказала Орлова, — звонит Людмиле Борисовне каждый вечер. Узнать, сколько организаций уточнили отчётность. Вчера сказал — «если не сойдётся, я не знаю, что делать». — Пауза. — Я слышала. Дверь была открыта.

* * *

Орлова встала. Подошла к окну. К фикусу.

Стояла. Смотрела на площадь. Темно. Фонари. Снег.

На той стороне площади — водолечебница. Старая. Девятнадцатого века. С колоннадой. Под ней — я знал — в Изнанке — Исходный код. Моя серверная. На кирпичах.

Между мэрией и водолечебницей — посреди площади — бронзовая плита. В брусчатке. «Нулевой километр». От неё считают все расстояния в городе.

— Двадцать пять лет, — сказала Орлова. Не оборачиваясь. — Кривошеев был хороший мэр. Он строил. Дороги. Школы. Он врал в отчётах, чтобы получить деньги на дороги. Дорофеев — тоже. Он врал, чтобы не закрыли больницу. — Пауза. — Я — врала, чтобы построить перинатальный центр. Который спас за пять лет триста детей.

Она повернулась.

— Вы понимаете, что я подпишу? — сказала она. — Не только «мы врали». А — «мы врали, и поэтому у вас есть дороги, школы, больница и перинатальный центр». — Пауза. — Губернатор скажет — значит, всё было построено на обмане. Значит, всё — незаконно. Значит — проверки. Значит — уголовные дела. Значит — Кривошееву, которому восемьдесят, — повестку.

Я молчал.

— А если не подпишу, — сказала Орлова, — у вас не сойдётся. И тридцать первого — шестьсот человек исчезнут. И двести восемьдесят один не вернётся. И Стрельников — не заберёт свой фикус.

Она смотрела на меня.

— Это не выбор, Гордеев, — сказала она. — Это — бухгалтерия.

— Я не учу, — сказал я. — Я считаю.

Орлова почти улыбнулась.

— Это чьё? — спросила она.

— Одного бухгалтера, — сказал я. — Он вернётся. Тридцать первого. Если сойдётся.

* * *

Орлова вернулась к столу. Села. Надела очки.

— Людмила Борисовна, — сказала она. — Сколько организаций ещё не представили уточнённую отчётность?

Людмила Борисовна посмотрела в список.

— Двести двенадцать, Валентина Сергеевна.

— Двести двенадцать, — повторила Орлова. — Срок — двадцать девятое. Вчера. — Пауза. — Продлить. До тридцать первого. Двенадцать ноль-ноль. — Она посмотрела на меня. — Ретроспективное уточнение — это не только моя подпись. Это — все. Каждая организация должна уточнить свои прошлые годы. Хотя бы — признать. Одной строкой. «Показатели прошлых периодов — недостоверны». Иначе мне нечего сводить.

— Двести двенадцать, — сказал я.

— Двести двенадцать, — сказала Орлова. — За полтора дня. Ваши курьеры. Ваш Вадим Сергеевич. Ваш Гусев. — Пауза. — И я. Я сама позвоню. Каждому директору. Сегодня.

— Валентина Сергеевна…

— Гордеев, — сказала Орлова. — Вы мне сказали двадцать четвёртого — «у вас четырнадцать, порог — сто». Я тогда подумала — повезло. Четырнадцать. Безопасно. — Пауза. — А сегодня вы мне показали — что за мной стоит сто восемнадцать тысяч. Не моих. Всех. — Она посмотрела на меня. — Это мой долг тоже, Гордеев. Не по цифрам. По должности.

* * *

Мы вышли из мэрии в половине девятого.

Светало. Небо над горами — серое, с розовым краем. Площадь — пустая. Снег. Брусчатка. Фонари гасли — один за другим.

Посреди площади — бронзовая плита. «Нулевой километр».

Я подошёл. Встал на неё. Посмотрел вниз.

Бронза. Потёртая. Буквы — стёртые тысячами ног. Компас. Стрелки — на север, юг, запад, восток. «Пятигорск — 18 км». «Железноводск — 22 км». «Горный — 21 км».

Нулевой километр. Отсюда всё считается.

Ника встала рядом. На верёвке. Гоша — в двух шагах.

>> Технический долг: 431 106,0 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 1 день, 15 часов, 29 минут.

>> Готовность возобновления функции: 92%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 431 106,0.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 56 812.

Я считал.

Четыреста тридцать одна. Минус триста две — если идеально. Минус сто восемнадцать — если Орлова подпишет. Если двести двенадцать организаций успеют.

Одиннадцать тысяч.

Не хватает — одиннадцати тысяч.

И тысячи голосов.

Не сходится.

Но — уже не сто тридцать. Одиннадцать.

— Сколько? — спросила Ника.

— Одиннадцать тысяч, — сказал я. — И тысяча голосов. Если всё — идеально.

Ника посмотрела на плиту под ногами. На «Нулевой километр».

— Одиннадцать — это меньше, чем сто тридцать, — сказала она.

— Меньше.

— Значит, ищи дальше, — сказала Ника. — Где ещё соврали.

— Где?

Ника посмотрела на площадь. На мэрию. На водолечебницу. На город — просыпающийся, с окнами, с дымом из труб, с первым автобусом, который подходил к остановке у мэрии. Двенадцатый. Через сорок минут после прошлого. Честно.

— Везде, — сказала она. — Сто двадцать семь тысяч человек. Каждый где-то соврал. Ты же сам говоришь. — Она повернулась ко мне. — Ты их видишь. Всех. Белых и серых. — Пауза. — Серых — семьдесят тысяч. Это — не только голоса, Лёша. Это — ещё и долг. Каждый серый — три с хвостиком. В среднем. Ты сам считал в декабре.

Я смотрел на неё.

Семьдесят тысяч серых. По три и три.

Двести тридцать тысяч.

Если хотя бы каждый двадцатый…

— Это — если они придут, — сказал я.

— Значит, надо, чтобы пришли, — сказала Ника.

— Куда?

Ника посмотрела под ноги. На бронзовую плиту.

— Сюда, — сказала она. — На нулевой километр. Отсюда всё считается. — Пауза. — Тридцать первого. Вечером. Все.

Гоша сзади сказал:

— Добрый день.

Мы обернулись.

Он стоял на краю площади. Смотрел на мэрию. На часы на фронтоне. Восемь тридцать одна.

— Я подумал, — сказал Гоша. — Новый год. Люди всё равно выходят. На площадь. В полночь. Каждый год. Ёлка. Салют. — Пауза. — Только в этом году можно прийти — не только за салютом.

* * *

Мы вернулись к Ашоту в девять.

Вадим Сергеевич сидел там же. За длинным столом. С салфеткой. С калькулятором. Не двигался — как будто два часа так и сидел.

Я сел напротив.

Взял его салфетку. Его ручку.

Под «ИТОГО — 302 000» написал:

«Сводная отчётность (Орлова, 31.12, 15:00) — 118 440».

Ниже:

«431 106 − 302 000 − 118 440 = 10 666».

Вадим Сергеевич смотрел на салфетку.

— Десять шестьсот, — сказал он.

— Десять шестьсот.

— Не сходится.

— Не сходится, — согласился я. — Пока.

Вадим Сергеевич поднял голову.

— Пока, — повторил он.

— Тридцать первого, — сказал я. — Вечером. Нулевой километр. Новый год. Весь город. — Пауза. — Вадим. Ты делал когда-нибудь распродажу, где весь город приходит в одно место в одну ночь?

Вадим Сергеевич смотрел на меня.

Долго.

Потом медленно взял чистую салфетку. Положил перед собой. Взял ручку.

Написал. Крупно.

«ЧЁРНАЯ ПЯТНИЦА».

Зачеркнул.

Написал ниже.

«НУЛЕВОЙ КИЛОМЕТР. 31.12. 22:00. ПОЧИНИ ОДНО — ПРИНЕСИ СЮДА».

Посмотрел. Подумал.

— Не «принеси», — сказал он. — Магнит не принесёшь. Справку не принесёшь. — Пауза. — «Приходи». Просто — «приходи». Скажи вслух. При всех. Что ты исправил. Или — исправь здесь. По телефону. В приложении. При всех. — Он посмотрел на меня. — Людям надо видеть, что они не одни. Как табло. Только — живьём.

Он зачеркнул «принеси сюда». Написал — «ПРИХОДИ».

— Дашка, — сказал он. Не оборачиваясь. Дашка сидела в углу. С двумя телефонами. С шести утра. — Ты слышала?

— Слышала, дядь Вадь, — сказала Дашка. — Уже пишу.

* * *

Конец второй части.

Часть третья. Тридцать первое. Глава 21. Тридцатое

Свой костыль я удалил в десять ноль-ноль.

Улица Кирова, двадцать два. Подвал соцзащиты. Та же серверная. Тот же кондиционер, дующий в стену. Та же табличка «Ключ — у Лидии Петровны».

Лидия Петровна стояла в дверях. Пришла сама. В шубе. С термосом.

— Я хочу посмотреть, — сказала она. — Как вы это уберёте. Я тут тридцать лет работаю. Я ни разу не видела, чтобы что-то временное убрали.

Денис и Данила закончили перенос карточек в шесть сорок утра. Тридцать тысяч сто двенадцать. Каждую сотую — вслух. Денис охрип. Данила спал на полу в коридоре больницы — сорок минут, под «Береги сердце», — потом встал и проверил последние две тысячи.

Теперь Соцзащита брала даты из Регучёта. Как для всех.

Мой костыль ничего не делал. Висел. Как леса.

Я сел за клавиатуру.

Ника встала за левым плечом. Верёвка — между нами. Положила правую руку на левую половину клавиатуры.

— Как в прошлый раз? — спросила она.

— Как в прошлый раз.

Я открыл функцию. Свою. С комментарием.

«// ВРЕМЕННО. Костыль…

// Если вы это читаете в 2027 году — значит, мы не успели. Простите. — А. Гордеев»

Читать в двадцать седьмом — никто не будет.

Я выделил. Всё. От первой строки комментария до последней скобки.

— Delete, — сказал я.

Delete — справа. Моя половина.

— Я хочу, — сказала Ника.

— Он справа.

— Мне всё равно, — сказала Ника. — Я её печатала. Я и сотру.

Она протянула руку через мою. Нажала.

Строки исчезли.

>> Изменение «Соцзащита — преобразование дат-ссылок модуля «Архив» для реестра выплат (временное решение)»: удалено.

>> Технический долг изменения (17 960,4) — погашен.

>> Исполнитель: Гордеев А. И. — остаток зачтён в погашение основного долга носителя.

>> Срок, указанный в комментарии (не позже 30.12.2026): соблюдён.

И ниже. Строка, которой я не ждал.

>> Аудитор: наблюдение зафиксировано. Раздел «Прочие наблюдения»: временное решение было временным.

Лидия Петровна смотрела на пустой экран.

— Всё? — спросила она.

— Всё.

— Тридцать лет, — сказала Лидия Петровна. — У нас в коридоре на третьем этаже — ведро. Под протечкой. С девяносто шестого. Его все называют «временное ведро». — Пауза. — Я сегодня вызову кровельщиков.

Она ушла. С термосом.

>> Пользователь: Ласточкина Лидия Петровна.

>> Изменение «Протечка кровли (3 этаж) — ведро» (1996): исправление в процессе (заявка).

* * *

Образование открыл Данила.

Один. Как Аркадий Семёнович — Регучёт. В подвале управления образования, на Пушкина, шесть. Комната без окон, две стойки, кулер без воды.

Я пришёл к одиннадцати. С Никой. С мамой — мама сказала «я сорок лет в образовании, я знаю, где там у них что спрятано».

Данила сидел перед монитором. В очках с погнутой дужкой. С жёлтым листком — новым, не тем, — на краю монитора. Сам написал. «Не трогай — пока не знаешь как».

— Шестьдесят восемь тысяч, — сказал он. Не оборачиваясь. — Модуль, который никто не открывал. Я — тоже. — Пауза. — Татьяна Петровна. Здравствуйте.

— Здравствуй, Данила, — сказала мама. — Что у них там?

— Списки, — сказал Данила. — Контингент. Сколько детей в какой школе. По спискам — шестнадцать тысяч четыреста. По Регучёту — живут в городе, школьного возраста — пятнадцать тысяч сто.

— Тысяча триста, — сказала мама.

— Тысяча триста, — согласился Данила. — Лишних.

— Мёртвые души, — сказала мама.

Данила обернулся.

— Вы знаете?

— Данила, — сказала мама. — Я сорок лет в школе. Подушевое финансирование. Школа получает деньги за каждого ребёнка в списке. Ребёнок уехал — в Пятигорск, в Москву, в Германию — а из списка его не вычеркнули. Деньги идут. На ремонт крыши. На новые парты. На зарплату учителям, которым не повышали с четырнадцатого года. — Пауза. — Мёртвые души. Каждая школа. Каждый год. Все знают. Никто не говорит.

>> Изменение (группа): «Контингент обучающихся — лица, выбывшие из образовательной организации, не исключены из списков» (2009–2026).

>> Записей: 1 307.

>> Технический долг (совокупный): 22 106,8.

— Это не я починю, — сказал Данила. — Это — директора. Каждый — свою школу. Каждый — своих детей. Вычеркнуть. Признать. — Пауза. — Я могу сделать так, чтобы система сама показывала — вот этот ребёнок в Регучёте выписан, а у вас в списке — есть. Но вычеркнуть должны они.

Мама кивнула.

— Тридцать четыре школы, — сказала она. — Тридцать четыре директора. — Достала телефон. Старый. С кнопками. — Лопатину я позвоню первому. Он вчера сам вслух сказал. Он вычеркнет. А остальным — он позвонит. Директора друг другу верят больше, чем мэру.

Она вышла в коридор.

Данила посмотрел на меня.

— Твоя мама, — сказал он, — как Зинаида Петровна.

— В смысле?

— На ней всё держится, — сказал Данила. — А она думает — она на пенсии.

* * *

Орлова звонила с девяти утра.

Я знал — Людмила Борисовна сказала Вадиму Сергеевичу, Вадим Сергеевич — мне. Каждые полчаса — сводка.

Двести двенадцать организаций. Не представивших уточнённую отчётность. Двести двенадцать директоров.

Орлова звонила сама. Каждому. Без секретаря. Со своего мобильного.

Вадим Сергеевич пересказывал — Людмила Борисовна записывала, что слышала через дверь.

«Директор МУП «Горсвет» Ковтун — «Валентина Сергеевна, вы с ума сошли». Орлова — «Да, Анатолий Романович. Уточните до двенадцати завтра». Ковтун — «А если нет?». Орлова — «Тогда я подпишу без вас. И в сводном будет строка — «МУП «Горсвет» — сведения не представлены». Это будет единственная организация в городе, которая не сказала правду. Вам это нужно?» Ковтун — молчал. Минуту. Потом — «Пришлю к вечеру»».

«Заведующая детским садом № 12 — плакала. Сказала — у меня в списке тридцать два ребёнка, а ходят девятнадцать. Тринадцать — уехали. Если вычеркну — сад закроют. Орлова — «Не закроют. Я вам обещаю». Заведующая — «Вы же уходите». Орлова — «До тридцать первого — я мэр. Я подпишу распоряжение. Сегодня. Что сад номер двенадцать не закрывается в двадцать седьмом году ни при каком контингенте». Заведующая — «Правда?». Орлова — «Правда. Мне теперь всё равно, что губернатор скажет»».

«Главный бухгалтер управления образования Ершова — отказалась. Сказала — «Я двадцать лет веду двойной учёт стимулирующих. Если я сейчас признаю — меня посадят. Мне пятьдесят восемь. У меня внуки». Орлова — молчала. Потом — «Татьяна Леонидовна. Я тоже вру двадцать лет. Восемь — сама, двенадцать — подписывая чужое. Завтра в пятнадцать я подпишу, что вру. Приходите. Посмотрите. Если после этого захотите — признаетесь. Нет — нет». Ершова положила трубку».

Вадим Сергеевич читал мне это с телефона. В шаурмичной. В обед.

— Сто двенадцать, — сказал он. — Из двухсот двенадцати. К обеду. Остальные — «к вечеру», «завтра утром», «подумаю».

— Ершова?

— Ершова — нет, — сказал Вадим Сергеевич. — Девяносто четыре и один. Она у меня в холодном списке. Я к ней ходил двадцать шестого. Она меня не пустила. — Пауза. — Лёш. Если она не признает — управление образования не уточнит. А управление образования — это тридцать четыре школы. Их отчёты идут через неё. В сводный.

— Значит, тридцать четыре школы — не попадут в ретроспективу.

— Значит — не попадут, — сказал Вадим Сергеевич. — Минус. Сколько?

Я посмотрел. Сводная отчётность. Связанные изменения. Образование.

— Двенадцать тысяч, — сказал я. — Примерно.

Вадим Сергеевич записал на салфетке.

«Ершова — минус 12 000 (если нет)».

* * *

Ника позвонила Тимуру в два.

Тимур — курьер. Старший. Двадцать три года. Узбек. Восемь лет в городе. Живёт в общежитии на Кирова, сорок. В том самом, где было четыре процента.

— Тимур, — сказала Ника. — Сколько у тебя в общаге — белых?

Она научилась говорить «белых». От меня.

— Каких белых? — спросил Тимур.

— Которые починили одно.

— А. — Тимур помолчал. — Наших — все. Сорок курьеров. Ты же просила. Остальные — нет. Там семейные живут. Строители. Дворники. С Таджикистана, с Киргизии. Они радио не слушают. Они русский не очень.

— Сколько их?

— Человек двести.

Ника посмотрела на меня. Я посмотрел «Обзором». Кирова, сорок. Двести одиннадцать серых точек. Сорок три белых.

— Они — пользователи? — спросила Ника. Меня. Шёпотом. — Они считаются? Они же… приезжие.

— Если зарегистрированы в городе — считаются, — сказал я. — Регучёт. Аркадий Семёнович починил. Там все, у кого регистрация. Временная — тоже.

— Тимур, — сказала Ника в трубку. — У них есть регистрация?

— У всех, — сказал Тимур. — Без регистрации сейчас никак. Проверяют.

— Тогда — переведи им, — сказала Ника. — Про «почини одно». На узбекский. На таджикский. На киргизский. Ты же можешь?

— Узбекский — могу, — сказал Тимур. — Таджикский — Фаррух может. Киргизский — Айгерим, она уборщицей в «Вертикали». — Пауза. — Ника. А что им чинить? У них ничего нет. Они в общаге живут. Шесть человек в комнате.

Ника посмотрела на меня.

Я посмотрел. Кирова, сорок. Двести одиннадцать серых. По одному.

>> Пользователь: Рахимов Ш. Б. — «Регистрация (временная) — по адресу, где не проживает (оформлена через посредника, плата)» (2024). 1,4.

>> Пользователь: Насимова Г. А. — «Регистрация (временная) — по адресу, где не проживает» (2025). 1,4.

>> Пользователь: Давлатов Ф. — «Регистрация (временная) — по адресу, где не проживает» (2023). 1,4.

Одно и то же. Почти у всех.

— Регистрация, — сказал я. — У них у всех — регистрация не там, где живут. Через посредника. За деньги. В какой-то квартире на окраине, где они ни разу не были.

Ника передала.

Тимур молчал.

— Это все так делают, — сказал он наконец. — Иначе не дают. Общага — не регистрирует.

— Почему? — спросила Ника.

— Потому что у общаги нет разрешения, — сказал Тимур. — Она — бывший детский сад. Её купил один… — Он замолчал. — Ника. Ты понимаешь, что ты просишь? Если они перерегистрируются сюда — в общагу — то общагу проверят. И закроют. И двести человек — на улицу. Тридцать первого декабря.

Ника молчала.

Я смотрел на «Обзор». На Кирова, сорок.

>> Объект: Общежитие (ул. Кирова, 40), бывш. МБДОУ «Детский сад № 9».

>> Изменение: «Перевод в жилой фонд — не оформлен; эксплуатация как общежития без разрешения» (2017).

>> Владелец: Сафаров Р. К. Технический долг владельца: 88,7.

Сафаров. Владелец. Восемьдесят восемь и семь.

— Ника, — сказал я. — Это не их. Это — владельца. Он не оформил. Девять лет. Они — платят ему за койку, а потом платят посреднику за регистрацию в другом месте. Потому что он не оформил.

— И что?

— Если он оформит — они смогут зарегистрироваться там, где живут. Честно.

— Он не оформит, — сказал Тимур. Из трубки. — Сафаров — он… не оформит. Ему так удобнее.

— Восемьдесят восемь и семь, — сказал я.

— Что?

— Ничего, — сказал я. — Тимур. Дай телефон Сафарова.

* * *

Сафарова я не увидел.

К нему пошли Вадим Сергеевич и Рябцева. В три. Холодный визит. Вадим Сергеевич сказал — «я с ним по-деловому, он бизнесмен, я бизнесмен». Рябцева сказала — «а я в форме постою рядом. Молча».

Вернулись в пять.

Вадим Сергеевич сел за стол. Положил салфетку.

— Не оформит, — сказал он. — Говорит — оформление — полгода и миллион. До тридцать первого — невозможно. Это правда. Невозможно.

— Значит, двести человек — серые.

— Подожди, — сказал Вадим Сергеевич. — Я не договорил. — Он посмотрел на Рябцеву.

Рябцева достала из кармана бумагу. Сложенную. Развернула.

— Заявление, — сказала она. — Сафарова Р. К. В управление архитектуры. «Прошу начать процедуру перевода здания бывшего детского сада № 9 в жилой фонд. Обязуюсь не взимать с проживающих плату за регистрацию по месту фактического проживания. Обязуюсь не препятствовать их регистрации». — Пауза. — Подписано. Сегодня. Шестнадцать сорок.

— Как?

— Вадим Сергеевич ему сказал, — сказала Рябцева. — Не я. Я стояла молча.

Вадим Сергеевич почесал затылок.

— Я ему сказал, — сказал он, — что я в октябре был восемьдесят восемь и четыре. Как он. Почти. — Пауза. — Сказал — у меня были самовыкупы и племянница с отзывами. А у вас — детский сад, в котором двести человек живут. Сказал — я подписал поручительство в три сорок семь ночи и перевалил за сто, и знаете, что было? Ничего. Потому что меня успели остановить. — Пауза. — А вас — не успеют. Тридцать первого — некому будет.

— Он поверил?

— Не знаю, — сказал Вадим Сергеевич. — Он спросил — а что, если не подпишу. Я сказал — тогда тридцать первого вас забудут. Все. Жена. Дети. Двести человек в общаге. Будут жить в общежитии, которое ничьё. — Пауза. — Он посмотрел на Рябцеву. Рябцева молчала. В форме. Он подписал.

>> Пользователь: Сафаров Рустам Каримович.

>> Изменение «Перевод в жилой фонд — не оформлен» (2017): исправление в процессе (заявление подано).

>> Технический долг: 88,7 → 39,2.

>> Подтверждение: учтено.

— Заявление — не исправление, — сказал я.

— Нет, — согласилась Рябцева. — Но — начало. И — с него больше не будут брать за регистрацию. — Она посмотрела на Нику. — Скажи Тимуру. Пусть идут. В МФЦ. Завтра с утра. Перерегистрироваться — по фактическому. Кирова, сорок. Окно три, Кристина. Я ей уже позвонила.

Ника набрала Тимура.

* * *

Вечером мама вернулась из управления образования.

Сидела за стойкой у Ашота. Пила чай. С чабрецом. Устала. Очень.

— Двадцать девять, — сказала она. — Из тридцати четырёх. Директоров. Вычеркнули. Сегодня. — Пауза. — Лопатин всех обзвонил. Я — тех, кого он не смог. Пятеро — завтра утром. Обещали.

— Мам.

— Не надо, — сказала мама. — Я знаю, что ты скажешь. Что мне семьдесят.

— Шестьдесят девять.

— Шестьдесят девять, — согласилась мама. — Лёша. Я сорок лет учила детей, что врать нехорошо. А сама каждый год подписывала журналы, где у меня в классе тридцать человек, а ходило двадцать шесть. — Она смотрела в чашку. — Сегодня я сказала директорам — я тоже. Тридцать лет. Подписывала. Они слушали. — Пауза. — Знаешь, что сказал Сомов? Из одиннадцатой?

— Что?

— «Татьяна Петровна, вы же у меня в третьем классе вели. Вы мне тогда пятёрку поставили за сочинение, которое я списал. Вы знали». — Мама засмеялась. Тихо. — Я знала. Он плакал на последней строчке. Я подумала — пусть будет пятёрка.

— Это — костыль, мам.

— Это — костыль, — согласилась мама. — Тридцать восемь лет. Он его сегодня вычеркнул. Сам. Сказал — «Татьяна Петровна, я вам не сказал тогда спасибо. И не признался. Сейчас — признаюсь». И вычеркнул из своего списка тридцать два ребёнка.

* * *

Данила закончил Образование в одиннадцать вечера.

Не всё. Пятьдесят три тысячи из шестидесяти восьми. Остальное — директора. Пятеро — утром. И Ершова.

Он пришёл к Ашоту. Сел за стойку. Рядом с мамой. Ашот налил ему чай.

— Татьяна Петровна, — сказал Данила. — Можно я вам скажу?

— Говори.

— Вы как Зинаида Петровна, — сказал Данила.

Мама посмотрела на него.

— Кто это?

— Бухгалтер, — сказал Данила. — Из «Горного воздуха». Она в восьмом году вечерами оцифровывала городской архив. Тридцать тысяч карточек. Аккуратно. Двенадцать лет на её аккуратности держались пенсии. — Пауза. — Она мне сырники печёт. По понедельникам.

— Сколько ей?

— Восемьдесят три.

Мама подумала.

— Познакомь, — сказала она.

* * *

>> Технический долг: 274 816,3 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 1 день, 0 часов, 41 минута.

>> Готовность возобновления функции: 95%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 274 816,3.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 60 288.

Двести семьдесят четыре.

Минус сто пятьдесят шесть за день.

Костыль — восемнадцать. Карточки — Архив сорок семь, Соцзащита тридцать. Образование — пятьдесят три. Холодные — Сафаров, Ковтун, ещё сорок — пятнадцать. Люди — тринадцать.

Шестьдесят тысяч двести восемьдесят восемь голосов.

Три тысячи четыреста — за день. Тимур, Фаррух и Айгерим переводили до девяти вечера. Общага на Кирова, сорок — сто девяносто человек из двухсот одиннадцати. Белые. Завтра — в МФЦ, к Кристине.

Девяносто пять процентов.

Я сидел за стойкой. Ника — рядом. Верёвка.

Левая щека была холодная. Не прохладная. Холодная. Я трогал её правой рукой — как металл.

Ника смотрела на мою щёку.

— Белеет, — сказала она.

— Знаю.

— Как у него, — сказала Ника. — На скамейке. Левая половина.

— Знаю.

Ника взяла мою левую руку. В шарфе. С верёвкой. Положила себе на колени.

— Завтра, — сказала она.

— Завтра.

— Последний модуль — Архив, — сказала Ника. — Сегодня ночью. Аркадий Семёнович с Денисом.

— В больнице.

— В больнице, — согласилась Ника. — Мамедов разрешил?

— Мамедов сказал — «тридцать минут».

— А они?

— А они будут — сколько надо, — сказал я. — Мамедов знает. Он сказал Денису — «я сегодня дежурю всю ночь. И я буду очень занят. В другом крыле».

Ника почти улыбнулась.

— Хороший врач, — сказала она.

— Хороший.

* * *

Я записал в блокнот Палыча.

«30 декабря.

10:00 — убрал свой костыль. Ника нажала Delete. «Временное решение было временным». Аудитор записала.

Лидия Петровна — ведро с 96-го.

Образование — мёртвые души, 1 307. Мама. Лопатин. Сомов из 11-й — пятёрка за списанное сочинение, 38 лет.

Орлова звонит сама. Ершова — нет.

Кирова, 40 — общага в детском саду. Сафаров. Вадим + Рябцева в форме, молча. Тимур, Фаррух, Айгерим — переводят.

274 816. 60 288. 95%. Щека.

Завтра».

Глава 22. Последний модуль

Палата номер девять. Кардиология. Пятый этаж.

Двухместная. Вторая кровать — пустая, застелена, с одеялом в синюю клетку. Аркадия Семёновича перевели из реанимации в шесть вечера. Мамедов сказал — «стабилен». Потом посмотрел на Дениса, на ноутбуки, на меня, на Данилу — и добавил: «к сожалению».

Сейчас было без двадцати двенадцать. Тридцатое декабря.

Аркадий Семёнович полулежал. Подушки — горой за спиной. На груди — провода. Над головой — монитор, зелёная линия, пики. Очки — на носу. Денис привёз из дома запасные, старые Аркадий Семёнович потерял где-то между подвалом и реанимацией.

На коленях — ноутбук. На подушке, рядом с ухом, — телефон. Денис настроил: если пульс выше ста двадцати — пищит.

— Не будет выше ста двадцати, — сказал Аркадий Семёнович. — Я не волнуюсь. Я работаю.

— Вы всегда волновались, когда работали, — сказал Денис.

— Это было двадцать пять лет назад. — Аркадий Семёнович не поднял глаз от экрана. — Тогда я думал, что всё сломается. Теперь знаю — уже сломалось. Чего волноваться.

Денис сидел на пустой кровати. С ноутбуком. Данила — на стуле у окна. Тоже с ноутбуком. Я — на подоконнике. С верёвкой на запястье. Ника — на полу под подоконником, спиной к батарее. Её смена.

Кирилл — внизу, в машине у входа. Спал. Утром — его смена.

— Архив, — сказал Аркадий Семёнович. — Сорок две тысячи. Соцзащита — сорок одна. — Пауза. — Восемьдесят три тысячи за ночь. Втроём.

— Вчетвером, — сказал я.

Аркадий Семёнович посмотрел на меня поверх очков.

— Ты не программист городской системы, Алексей.

— Я двенадцать лет писал на 1С, — сказал я. — Регламентные задания, обмены, отчёты для налоговой. — Пауза. — Я вижу костыли. Все. Вы — знаете таблицы. Я — вижу, где хромает. Я буду показывать.

Аркадий Семёнович подумал.

— Показывай, — сказал он.

* * *

Модуль «Архив».

Я открыл его «Логом». Как открывают дверь в кладовку, куда двадцать пять лет складывали всё ненужное.

>> Объект: Модуль «Архив» ЕГИС «Город».

>> Изменений: 3 116.

>> Технический долг модуля: 42 087,3.

Три тысячи сто шестнадцать.

Они висели на экране интерфейса — передо мной, в воздухе, только мне видно — как гирлянда. Красные, оранжевые, жёлтые. Связанные друг с другом тонкими нитками.

Я смотрел.

После переноса карточек — половина стала серой. Ничего не латали. Висели. Леса.

Другая половина — нет.

— Аркадий Семёнович, — сказал я. — Серые — тысяча шестьсот. Их можно снимать пачкой. Они ни на что не ссылаются.

— Номера.

Я диктовал. Не номера — я не видел номеров, я видел названия. «Корректировка даты оцифровки — 2009». «Обход проверки дубликатов карточек — 2011». «Ручное слияние карточек при смене фамилии — 2012». Сто штук. Двести.

Данила вбивал. Быстро. Списком.

Аркадий Семёнович смотрел. Кивал. Иногда говорил — «нет, эту не трогай, на неё ЗАГС смотрит». Я смотрел снова — и видел: да, тонкая нитка, почти невидимая, к модулю «Регистрационный учёт». Не серая. Светло-жёлтая.

— Вы видите нитки? — спросил я.

— Нет, — сказал Аркадий Семёнович. — Я помню таблицы. — Пауза. — Двадцать пять лет на скамейке. Каждую ночь. Я перебирал их в голове. Как чётки. Чтобы не думать о… — Он замолчал. — О другом.

— О ком?

— О Семёнове, — сказал Аркадий Семёнович. — О стороже гаражей. Первом. — Пауза. — Если думать о таблицах — не думаешь о людях.

Он нажал клавишу.

>> Компенсирующие изменения, утратившие основание (модуль «Архив»): удалено 1 612.

>> Технический долг изменений (19 404,8) — погашен.

>> Взаимозачёт: Ковалёв А. С., Ершов Д. В. → остаток зачтён в погашение основного долга носителя.

Девятнадцать.

Монитор над головой пискнул. Сто четыре. Восемьдесят девять. Ровно.

— Видишь, — сказал Аркадий Семёнович Денису. — Не волнуюсь.

* * *

В час ночи пришла медсестра.

Молодая. В розовом костюме. С подносом — таблетки, стакан воды. Остановилась в дверях. Посмотрела на нас. На ноутбуки. На верёвку между мной и Никой. На провода.

— Это что? — спросила она.

— Это, — сказал Аркадий Семёнович, — последний модуль.

— Какой модуль? Вам нельзя. Вам Тагир Рашидович сказал — тридцать минут в день.

— Тагир Рашидович дежурит, — сказал Аркадий Семёнович. — В другом крыле. Он очень занят.

Медсестра посмотрела на монитор. Девяносто один. Ровная линия.

Подошла. Поставила поднос. Протянула таблетки.

Аркадий Семёнович выпил. Запил.

Медсестра посмотрела на экран его ноутбука. Чёрный фон. Зелёные буквы. Таблицы.

— Это городская система? — спросила она.

— Это её подвал, — сказал Аркадий Семёнович.

Медсестра помолчала.

— У меня бабушка, — сказала она. — Ей девяносто один. Ей в двадцать седьмого не пришли. Новогодние. А в двадцать восьмого пришли. Она звонила — плакала. Сначала — что не пришли. Потом — что пришли.

— Как зовут бабушку?

— Петренко. Мария Ивановна.

Аркадий Семёнович снял очки. Посмотрел на медсестру.

— Двенадцатое марта сорок первого года, — сказал он. — Иноземцево.

Медсестра замерла.

— Откуда вы…

— Её карточка — первая, которую я открыл, — сказал Аркадий Семёнович. — Двадцать девятого. В реанимации. Она — номер ноль четыреста семнадцать. — Он надел очки. — Скажите ей — у неё теперь нормальная дата рождения. Не ссылка. Дата. Как у всех.

Медсестра смотрела на него.

Потом взяла поднос. Пошла к двери.

У двери обернулась.

— Я в два приду, — сказала она. — Давление мерить. — Пауза. — И в три. И в четыре. — Пауза. — Я тоже очень занята. Но приду.

Ушла.

* * *

Соцзащита.

Её взял Денис. Сам. Сказал — «мои сорок одна функция, моя ошибка, мои старики». Аркадий Семёнович не спорил. Только сказал — «дослушивай. Каждую нитку».

Денис посмотрел на меня.

— Лёша. Нитки.

Я смотрел. Соцзащита. Сорок одна тысяча. Не такая, как Архив. Не гирлянда — сеть. Плотная. Каждая льгота ссылалась на пять других. Каждая субсидия — на справку, справка — на Регучёт, Регучёт — на карточку из Архива.

— Отсюда, — сказал я. — Начинай с «Расчёта субсидии на ЖКУ». Оно держит триста двенадцать других. Если его починить правильно — они упадут.

— Что в нём?

Я посмотрел глубже.

>> Изменение: «Расчёт субсидии ЖКУ — состав семьи берётся из справки (не из Регучёта)» (2014).

>> Причина: связь «родственник» в Регучёте — односторонняя (2001), состав семьи не определяется.

Связь «родственник». Односторонняя. Первый день. Аркадий Семёнович починил её восемнадцатого — «если Иванов отец Петрова, то Петров не знает, что он сын Иванова».

Двенадцать лет Соцзащита не верила Регучёту. Потому что Регучёт не знал, кто кому родственник. Брала из справок. Справки — люди приносили сами. Магомед — «живу один». Мельник — старую. Все.

Теперь Регучёт знал.

— Состав семьи, — сказал я. — Бери из Регучёта. Он теперь знает. С восемнадцатого.

Денис смотрел на меня.

— А справки?

— Справки — больше не нужны, — сказал я. — Человеку не надо приходить и писать, кто с ним живёт. Система знает. Правду.

Денис медленно повернулся к Аркадию Семёновичу.

— Это значит, — сказал он, — что Магомеду не надо было писать справку?

— Это значит, — сказал Аркадий Семёнович, — что если бы я в две тысячи первом сделал связь двусторонней, как говорил твой отец, — Магомеду никогда бы не пришлось врать про мать. — Пауза. — Ему бы просто посчитали правильно. С матерью. Субсидию на двоих. Больше, чем на одного.

— Больше?

— Больше, — сказал Аркадий Семёнович. — Он врал, чтобы не урезали. А правда — дала бы больше. — Он снял очки. — Двенадцать лет. Тысячи людей. Врали системе, потому что система врала им.

Тишина. Только монитор над головой — пик, пик, пик. Сто двенадцать.

— Аркадий Семёнович, — сказал Денис. — Пульс.

— Слышу, — сказал Аркадий Семёнович. — Это не сердце. Это совесть. Она тоже стучит.

Сто шесть. Девяносто восемь. Девяносто два.

* * *

Денис чинил до четырёх.

Я показывал нитки. Он переписывал расчёт. Данила проверял. Аркадий Семёнович смотрел через плечо — то есть через ноутбук, поставленный на тумбочку экраном к нему — и иногда говорил: «стоп». Денис останавливался. Аркадий Семёнович говорил, что не так. Денис переделывал.

Ни разу не сказал — «я знаю».

Ни разу не сказал — «потом».

Медсестра приходила в два. В три. В четыре. Мерила давление. Смотрела на экран. Уходила.

В три сорок она принесла чай. Четыре стакана. В подстаканниках. Больничных, алюминиевых.

— С ночного поста, — сказала она. — Не говорите Тагиру Рашидовичу.

В три пятьдесят две Денис нажал «Применить».

>> Изменение «Расчёт субсидии ЖКУ — состав семьи берётся из справки (не из Регучёта)»: исправлено.

>> Связанные изменения: 312 — утратили основание, удалены.

>> Технический долг изменений (24 811,6) — погашен.

Двадцать четыре.

И ниже. Строки. Много.

>> Пользователь: Гаджиев Магомед Ахмедович. Субсидия ЖКУ (январь 2027): пересчитана. Состав семьи: 2 (Гаджиев М. А., Гаджиева Патимат Магомедовна). Сумма: +38% к предыдущей.

>> Пользователь: Мельник О. П. Субсидия ЖКУ: пересчитана. Состав семьи: 4. Сумма: +12%.

>> Пользователь: Лукина Н. С. Субсидия ЖКУ: пересчитана. Состав семьи: 1. Сумма: без изменений.

Лукина — один. Пока.

Денис смотрел на строки. Они бежали. Сотни. Тысячи. Пересчёт.

— Магомед, — сказал он. — Плюс тридцать восемь.

— Плюс тридцать восемь, — сказал я.

— Он переписал справку двадцать пятого. Ему урезали на сорок процентов. А теперь… — Денис смотрел на экран. — А теперь — больше, чем было. Потому что правда.

Аркадий Семёнович откинулся на подушки. Закрыл глаза.

— Олег говорил, — сказал он. Тихо. — Двадцать пять лет назад. На проектировании. «Аркадий Семёнович, связь должна быть двусторонней. Семья — это когда оба знают». — Пауза. — Я сказал — это лишняя нагрузка на сервер. Не дослушал.

— Вы дослушали, — сказал Денис. — Сейчас.

— Поздно.

— Не поздно, — сказал Денис. — Магомеду — не поздно. Плюс тридцать восемь.

* * *

К пяти утра Соцзащита стала зелёной.

Почти. Шестнадцать тысяч — мелочь. Льготы. Проездные. Скидки на лекарства. Каждая — отдельно, руками, не цепочкой. Денис сказал — «к обеду».

Архив — тоже почти.

Аркадий Семёнович открыл последний раздел. «Протоколы». Старые записи. Происшествия. Акты. Приказы.

Двадцать три тысячи долга — в этом разделе. Двадцать три тысячи — на старых протоколах, которые кто-то когда-то поправлял, переписывал, «уточнял задним числом».

Он шёл по ним. Сверху вниз. По годам. Двадцать шестой. Двадцать пятый. Двадцать четвёртый.

Я показывал нитки. Он чинил.

Девятнадцатый. Восемнадцатый. Двенадцатый.

Пятый. Третий.

Две тысячи второй.

Две тысячи первый.

Аркадий Семёнович остановился.

Пальцы — над клавиатурой. Не нажимали.

Я посмотрел на экран. Через его плечо.

«Протокол происшествий. 14.11.2001. Здание администрации, подвальное помещение (серверная). Возгорание. Пострадавшие: Ковалёв А. С., начальник отдела информатизации; Стрельников О. В., заместитель начальника отдела. Тела не обнаружены. Предположительная причина — короткое замыкание в серверном оборудовании. Составил: [системная запись]».

Системная запись.

Не человек составил. Синхронизация. Из теста. В ночь на пятнадцатое. Одна строка, которую Аркадий Семёнович — тогда ещё администратор — отправил из Изнанки в прод. Чтобы не ждали.

>> Изменение: «Официальная версия гибели сотрудников (пожар в серверной)» (2001).

>> Автор: Ковалёв А. С.

>> Объекты: протокол происшествий (модуль «Архив»); мемориальная доска (холл администрации).

>> Тип изменения: костыль.

>> Технический долг: 12,0.

Двенадцать.

Аркадий Семёнович сидел. Смотрел на экран.

Монитор над головой: сто восемнадцать. Сто девятнадцать.

— Аркадий Семёнович, — сказал Денис. Тихо.

Аркадий Семёнович не ответил.

Положил пальцы на клавиатуру. Выделил строку. Курсор мигал.

Одна клавиша. Delete. Двенадцать единиц. Последняя запись в модуле.

Он сделал её двадцать пять лет назад. Он может удалить. Он — автор. Добровольно. Сейчас.

Монитор: сто двадцать два.

Телефон на подушке пискнул.

— Аркадий Семёнович, — сказал Денис. Громче. — Не надо.

Аркадий Семёнович повернул голову. Посмотрел на Дениса.

— Дениска. Это моё. Я поставил — я уберу. Двенадцать единиц — и всё. Модуль — ноль.

— Нет, — сказал Денис.

— Почему?

— Потому что я сказал, — сказал Денис. — Восемнадцатого. У доски. «Тридцать первого. Если папа вернётся — я сниму. Сам». — Пауза. — Вы тогда спросили — это сделка? Я сказал — нет. Это — «дослушайте до конца».

Аркадий Семёнович смотрел на него.

Монитор: сто двадцать четыре. Пищит.

— Дениска, — сказал Аркадий Семёнович. — Если ты не успеешь…

— Успею.

— А если долг весь уйдёт — а это останется? Последние двенадцать? И ты будешь ждать отца, а отец будет ждать, пока ты снимешь?

Денис молчал.

Он об этом думал. Я видел. Он думал об этом с двадцать пятого. С квитанции. «Четыре из шестисот восьмидесяти одного. Двенадцать единиц — одно из них».

— Тогда я сниму, — сказал Денис. — Сам. Не вы. — Пауза. — Вы его поставили, чтобы мама не ждала. Чтобы мне было легче. — Он смотрел на Аркадия Семёновича. — Если вы его снимете — это опять вы решите за меня. Как в две тысячи первом. Как с пожаром.

Аркадий Семёнович долго смотрел на него.

Потом медленно убрал пальцы с клавиатуры.

Положил руки на одеяло.

Монитор: сто восемнадцать. Сто десять. Сто два.

— Ты прав, — сказал Аркадий Семёнович. — Дослушал. — Пауза. — Опять твой отец бы так сказал. Слово в слово.

Он закрыл раздел. «Протоколы» — без одной строки.

>> Объект: Модуль «Архив» ЕГИС «Город».

>> Технический долг модуля: 12,0.

Двенадцать.

Всё остальное — ноль.

* * *

В шесть утра пришёл Мамедов.

Невысокий. Лысый. В халате. С кругами под глазами. Видно — правда всю ночь дежурил. В другом крыле.

Остановился в дверях. Посмотрел на палату.

Аркадий Семёнович спал. Сидя. На подушках. С ноутбуком на коленях — экран погас. Очки — съехали на кончик носа.

Денис спал на пустой кровати. Поперёк. В ботинках. С ноутбуком на животе.

Данила спал на стуле у окна. Голова — на подоконнике. Рядом с моей ногой.

Ника спала на полу. Спиной к батарее. Верёвка — натянута от её запястья к моему.

Я не спал.

Сидел на подоконнике. Смотрел, как светает. Небо над горами — серое, потом розовое, потом золотое по краю.

Мамедов подошёл к монитору. Посмотрел. Восемьдесят четыре. Ровная линия.

Посмотрел на распечатку давления на тумбочке. Медсестра оставила. Два часа — сто сорок на девяносто. Три — сто тридцать пять. Четыре — сто двадцать восемь. Пять — сто двадцать пять.

Мамедов посмотрел на меня.

— Падает, — сказал он. Шёпотом. — Давление. С каждым часом.

— Он работал.

— Я вижу, — сказал Мамедов. — Тридцать лет в кардиологии. — Пауза. — Первый пациент, у которого от работы давление падает.

Он поправил Аркадию Семёновичу очки. Сдвинул их на переносицу. Аккуратно. Двумя пальцами.

Аркадий Семёнович не проснулся.

— Сегодня тридцать первое, — сказал Мамедов. — Он мне вчера сказал — в полночь ему надо быть в подвале мэрии. Обязательно. — Пауза. — Я спросил — зачем. Он сказал — «встретить человека, которого я двадцать пять лет назад не дослушал». — Мамедов посмотрел на Аркадия Семёновича. — Я врач. Я должен сказать — нельзя. Неделя после инфаркта.

— Скажете?

Мамедов помолчал.

— Я дежурю до восьми вечера, — сказал он. — В восемь — передаю смену. В восемь пятнадцать я еду домой. Мимо мэрии. — Пауза. — Если в моей машине окажется пациент с портативным кардиомонитором и нитроглицерином в кармане — я, наверное, не замечу. Я очень устал.

Он вышел.

* * *

>> Технический долг: 195 117,9 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 0 дней, 17 часов, 52 минуты.

>> Готовность возобновления функции: 96%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 195 117,9.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 60 612.

Ноль дней.

Семнадцать часов.

Сто девяносто пять тысяч.

Минус восемьдесят — за ночь. Архив — ноль. Почти. Двенадцать. Соцзащита — шестнадцать осталось. Образование — пятеро директоров. Ершова. Орлова — в пятнадцать.

Шестьдесят тысяч шестьсот голосов. Три тысячи сто — нужно.

Девяносто шесть процентов.

Я посмотрел на своё отражение в оконном стекле.

Левая половина лица. Бледная. Не белая ещё. Бледная, как бумага, которую подержали на солнце.

Прядь над виском — белая. Как была.

Левый глаз — я наклонился ближе к стеклу. Смотрел.

Радужка. Серая. Была — карие оба. Сейчас — левый серый. Светло-серый. Как у дубля.

Ника пошевелилась внизу. Проснулась. Посмотрела на меня. Снизу вверх.

Увидела.

Ничего не сказала.

Встала. Подошла. Встала рядом. Посмотрела в стекло — на моё отражение. На левый глаз.

Потом — на правый.

— Правый — твой, — сказала она.

— Правый — мой.

— Значит, смотри правым, — сказала Ника. — Сегодня — только правым.

Она закрыла мне левый глаз ладонью. Тёплой. Маленькой. С резинкой от денег на запястье.

Я смотрел правым.

На горы. На рассвет. На город внизу — просыпающийся, с дымом из труб, с первым автобусом на Кирова.

Тридцать первое декабря.

Последний день.

Глава 23. Утро тридцать первого

Повязку купила Ника.

В «Детском мире» на Ленина. В восемь сорок утра — он открывался в восемь, тридцать первого работал до трёх. Чёрную. Пиратскую. С белым черепом на резинке.

Вышла. Протянула мне.

— Надевай.

— Ника.

— Ты сам сказал — левый серый. Ты сам сказал — смотреть правым. — Она смотрела на меня. — Ты будешь весь день жмуриться. У тебя голова заболит к обеду. Надевай.

Я надел.

Череп — на левом глазу. Резинка — через белую прядь.

Ника отошла на шаг. Посмотрела.

— Кутузов, — сказала она.

— У Кутузова был правый.

— Значит, ты — анти-Кутузов, — сказала Ника. — Тебе идёт.

Прохожая — женщина с ёлкой под мышкой — посмотрела на меня. На повязку. На верёвку между мной и Никой. На белую руку в красном шарфе.

Ускорила шаг.

— Секта, — сказала Ника ей вслед. Довольно. — Ну и пусть.

* * *

Город тридцать первого декабря.

Я никогда не смотрел на него так. Раньше — тридцать первого я сидел в офисе на Ленина, сорок два, до шести. Закрывал период в 1С. Регламентные задания. Вадим Сергеевич звонил каждые пятнадцать минут — «Лёш, ну что там?». В шесть — домой. Мама. Оливье. «Голубой огонёк». Спать в половине первого.

Сейчас я шёл по Ленина. Правым глазом.

Город — бегал.

Люди с ёлками. С пакетами. С мандаринами в сетках. Дети — на санках, по тротуару, по льду. Дворники — с солью. Автобус двенадцатый — на табло «40 мин», люди на остановке стояли и не ругались. Ждали. Знали, сколько.

На витрине «Магнита» — кто-то написал пальцем по инею: «ПОЧИНИ ОДНО». Под этим — другим почерком: «уже». Под этим — третьим: «и я».

На двери подъезда на Садовой — объявление. Распечатанное. «Жильцам дома № 12! Тридцать первого в 22:00 идём на Нулевой километр всем подъездом. Сбор у входа. Кто починил — расскажет. Кто не починил — починит. Старшая по дому Лукина Н. С.».

Наталья Лукина. Куртка в прихожей.

В «Обзоре» — белые точки. Шестьдесят тысяч восемьсот. Серые — шестьдесят шесть. Огни — сто семьдесят два.

Огни не звали.

Я не знаю почему. Девяносто семь процентов — должны были звать сильнее, чем вчера. А они — тихо горели. Как лампадки.

Может, потому что утро.

Может, потому что Ника держала верёвку.

* * *

В девять мы были в МФЦ.

Холл мэрии. Терминал электронной очереди — работал, Аркадий Семёнович починил в ноябре, — выдавал талоны.

Очередь — до мраморной лестницы. Человек двести.

Тимур стоял первым. В оранжевой курьерской куртке. За ним — Фаррух, Айгерим, ещё человек сто восемьдесят. Мужчины в рабочих куртках. Женщины в платках. Дети — несколько, маленькие, держались за мам.

У окна номер три — Кристина.

Она пришла в семь. Рябцева сказала — «она пришла в семь, сама, сказала — тридцать первого у нас короткий день до часу, двести человек я в обычном режиме не успею».

Кристина работала быстро. Паспорт. Миграционная карта. Заявление. Договор найма — Сафаров вчера вечером привёз пачку, подписанную, на каждую комнату. Штамп. Следующий.

— Рахимов Шухрат Бахтиёрович, — читала Кристина. — Регистрация по месту пребывания — Кирова, сорок. Прежняя — Октябрьская, девяносто два, квартира семь. — Пауза. — Вы на Октябрьской жили?

— Нет, — сказал Рахимов. По-русски. Медленно. — Ни разу. Я там не был.

— Почему там зарегистрированы?

Рахимов посмотрел на Тимура.

— Человек, — сказал Тимур за него. — Посредник. Три тысячи в месяц. Регистрирует в своей квартире. У него в квартире сорок человек зарегистрировано. Никто не живёт.

Кристина посмотрела на экран. Регучёт. Октябрьская, девяносто два, квартира семь.

— Сорок три, — сказала она. — Зарегистрировано. Однокомнатная.

Тимур кивнул.

Кристина ничего не сказала. Поставила штамп.

— Кирова, сорок, — сказала она. — Следующий.

>> Пользователь: Рахимов Шухрат Бахтиёрович.

>> Изменение «Регистрация (временная) — по адресу, где не проживает» (2024): исправлено.

>> Подтверждение: учтено.

Я стоял у колонны. Смотрел.

Холл мэрии. Тот же, что восемнадцатого. Тот же, что в Изнанке. Мраморная лестница. Плитка вместо паркета.

Доска.

Серая. Мраморная. С позолотой. С двумя гвоздиками в банке — свежими. Денис вчера не менял — была среда. Значит, с прошлой пятницы. Шесть дней. Гвоздики держались.

Двести человек в очереди стояли спиной к доске. Никто не смотрел.

Я смотрел.

>> Объект: Мемориальная доска.

>> Изменение: «Официальная версия гибели сотрудников (пожар в серверной)» (2001).

>> Технический долг: 12,0.

Пятнадцать часов до полуночи.

* * *

В девять тридцать позвонила мама.

— Лёша. Четверо.

— Из пяти?

— Из пяти, — сказала мама. — Восьмая, пятнадцатая, двадцать вторая, посёлок Нагутский. Вычеркнули. С утра. Я звонила с семи. — Пауза. — Варданян — нет.

— Первая школа?

— Первая, — сказала мама. — Самая большая. Тысяча двести детей. По спискам — тысяча триста восемьдесят. Сто восемьдесят — мёртвые души. Варданян Ашот Гургенович. Двадцать два года директор.

Ашот. Как наш Ашот.

— Что он говорит?

— Говорит — если вычеркну сто восемьдесят, школа потеряет девять миллионов на следующий год. Девять миллионов — это четыре учителя. Говорит — у меня физика и химия на одном человеке, и этот человек — семьдесят два года. Если уберу ещё четверых — дети без физики. — Мама помолчала. — Он прав, Лёша.

— Мам.

— Он прав, — повторила мама. — Это и есть враньё, на котором город стоит. Не потому что жадные. Потому что иначе — детям нет физики.

Я молчал.

— Я к нему поеду, — сказала мама. — Сейчас. Возьму Лопатина. — Пауза. — Не уговаривать. Просто — посидеть. Он сам решит.

— Мам. Сегодня тридцать первое.

— Я знаю, какое сегодня число, — сказала мама. — Оливье я сделала вчера. Холодец — позавчера. Сейчас девять тридцать. До двенадцати я успею.

Она положила трубку.

* * *

В десять позвонил Вадим Сергеевич.

— Лёш. Людмила Борисовна. Сводка. — Голос — бодрый, утренний. Как в старые времена, когда он звонил «ну что там». — Из двухсот двенадцати — сто девяносто восемь. Уточнили. Ночью. Утром. Ковтун из «Горсвета» прислал в два ночи. С письмом. Знаешь, что в письме?

— Что?

— «Валентина Сергеевна, лампы мы не меняли девять лет. Меняли только акты. Простите. Я сейчас пойду на крышу посмотреть, какая у нас вообще лампа над входом». — Вадим Сергеевич засмеялся. — На крышу, в два ночи. Пятьдесят восемь лет.

— Осталось?

— Четырнадцать, — сказал Вадим Сергеевич. — До двенадцати. Я обзваниваю. Гусев — тоже. Николай Палыч. Он теперь в «Отладке». Официально. Я его вчера оформил. Ведущий специалист по холодным визитам. Он сказал — «я тридцать восемь лет ходил по людям с вопросами, теперь хоть по делу».

— Управление образования?

Пауза.

— Ершова, — сказал Вадим Сергеевич. — Нет. Пока.

* * *

Я пошёл к Ершовой в двенадцать двадцать.

Не Вадим. Не Гусев. Не Рябцева. Я.

Ника сказала — «тикет», — и пошла со мной.

Управление образования. Пушкина, шесть. Трёхэтажное здание. В подвале — серверная, где Данила вчера чинил Образование. На втором — бухгалтерия.

Тридцать первое. Двенадцать двадцать. Пусто. Все ушли в одиннадцать — «предпраздничный». В коридоре — гирлянда, кто-то забыл выключить. Мигала.

Дверь бухгалтерии — открыта.

За столом у окна — женщина. Пятьдесят восемь лет. Полная. В вязаном жилете. Седые волосы — в пучок. Очки на цепочке — как у судьи Ли.

Перед ней — коробка. Картонная. Из-под бумаги для принтера. В коробке — кружка, фотографии в рамках, кактус в горшке, тапочки.

Она складывала вещи.

Подняла голову. Посмотрела на меня. На повязку с черепом. На Нику. На верёвку.

— Вы — Гордеев, — сказала она.

— Да.

— Вадим Сергеевич ваш приходил двадцать шестого. Я его не пустила. — Пауза. — Вас — пущу. Садитесь.

Я сел. На стул у её стола. Ника осталась в дверях.

Ершова продолжала складывать. Фотография — двое детей, мальчик и девочка, лет шести, на море. Положила в коробку.

— Внуки, — сказала она. — Саша и Маша. Двойня. В Краснодаре. — Пауза. — Я к ним сегодня еду. В шесть вечера автобус. Новый год — с ними. — Она посмотрела на меня. — А второго — не вернусь. Я вчера написала заявление. По собственному. Подписала у начальника. Он даже не прочитал.

— Почему?

— Потому что вы мне не оставили выбора, — сказала Ершова. Спокойно. Без злости. — Валентина Сергеевна позвонила. Сказала — сегодня в пятнадцать подпишет, что двадцать пять лет все врали. Ретроспективно. Значит — проверки. Значит — придут сюда. Откроют двойной учёт. — Она положила кактус в коробку. — Двадцать лет. Я не хочу встречать их здесь.

— Татьяна Леонидовна, — сказал я. — Что в двойном учёте?

Ершова посмотрела на меня. Поверх очков.

— Вы же видите, — сказала она. — Валентина Сергеевна сказала — вы видите.

— Я вижу, что он есть. Я не вижу — зачем.

Ершова долго молчала.

Потом сняла очки. Положила на стол. На стопку бумаг.

— Стимулирующие выплаты, — сказала она. — Учителям. Премии. Фонд — один на все тридцать четыре школы. По положению — распределяет управление. По показателям. Успеваемость. Олимпиады. ЕГЭ. — Пауза. — Знаете, куда уходили премии по показателям?

— Куда?

— В три школы, — сказала Ершова. — Первая, седьмая, пятнадцатая. Центр. Хорошие дети. Олимпиадники. Родители с деньгами, репетиторы. Показатели — отличные. — Пауза. — А в Нагутском учительница математики — одна на всю школу, с пятого по одиннадцатый — получала ноль. Потому что дети в Нагутском олимпиад не выигрывают. Они коров доят до школы.

Я молчал.

— Я завела вторую ведомость, — сказала Ершова. — В две тысячи шестом. Официально — премии шли по показателям. В первую, седьмую, пятнадцатую. В отчётах — так. А на самом деле — я перераспределяла. Через «доплаты за сложность условий». Через «надбавки за наставничество». Через двадцать других статей. — Пауза. — Учительница в Нагутском двадцать лет получала столько же, сколько учитель в первой. По второй ведомости. А по первой — ноль.

Ника в дверях не двигалась.

— Это враньё, — сказала Ершова. — Я знаю. Двадцать лет — враньё в отчётах. Девяносто четыре единицы — вы же видите. — Она посмотрела на меня. — Но если я признаюсь — проверка скажет: незаконное перераспределение. Нецелевое. Вернуть. С кого? С учительницы из Нагутского? Двадцать лет надбавок?

* * *

Я смотрел на неё.

>> Пользователь: Ершова Татьяна Леонидовна.

>> Технический долг: 98,7.

>> Изменение: «Двойной учёт фонда стимулирующих выплат (официальная ведомость — по показателям; фактическая — перераспределение по статьям «сложность условий», «наставничество» и др.)» (2006–2026).

>> Годовой отчёт за 2026 г. (подпись, 29.12.2026): +4,6.

Девяносто восемь и семь.

Она подписала годовой двадцать девятого. С первой ведомостью. Как всегда.

Девяносто восемь и семь.

Если в полночь не сойдётся — она будет в первой сотне. В автобусе на Краснодар. Или уже у внуков. За столом. С оливье. Сашей и Машей.

И внуки её забудут.

— Татьяна Леонидовна, — сказал я. — Я вам скажу одну вещь. Вы можете не поверить.

— Говорите.

— Если вы не признаетесь, — сказал я, — то в полночь, может быть, ничего не будет. Может быть — всё сойдётся без вас. Двенадцать тысяч — это много, но, может быть, город доберёт. — Пауза. — А может быть — не сойдётся. И тогда в полночь вы исчезнете. Из-за стола. В Краснодаре. И внуки вас забудут. Саша и Маша. Будут помнить, что у них бабушка — одна. Мамина мама. А вас — не было.

Ершова смотрела на меня.

— Это угроза? — спросила она.

— Это бухгалтерия, — сказал я. — Я не учу. Я считаю.

Ершова молчала.

Долго.

Потом надела очки.

— Валентина Сергеевна сказала то же самое, — сказала она. — Почти. Не про внуков. Про «приходите посмотреть». — Пауза. — Вы все говорите — приходите посмотреть. Как будто в цирк.

— Не в цирк.

— А куда?

— На закрытие года, — сказал я. — Вы главный бухгалтер. Вы двадцать лет закрываете год. — Пауза. — Вы когда-нибудь закрывали год, когда всё сошлось? По-настоящему? Обе ведомости — в одну?

Ершова посмотрела на коробку. На кактус. На фотографию внуков.

— Нет, — сказала она.

— Сегодня можно, — сказал я.

* * *

Она не ответила.

Взяла коробку. Подняла — тяжёлая. Поставила обратно.

Посмотрела на часы на стене. Двенадцать сорок одна.

— Срок уточнения отчётности — двенадцать ноль-ноль, — сказала она. — Уже прошёл.

— Орлова подпишет сводный в пятнадцать.

— Значит, до пятнадцати, — сказала Ершова. — Значит, у меня — два с половиной часа. — Она посмотрела на меня. — На то, чтобы сломать двадцать лет. И учительнице из Нагутского — испортить Новый год. Если проверка придёт.

— Если проверка придёт, — сказал я, — то придёт к вам. Не к ней. Вы главный бухгалтер. Ваша подпись.

Ершова смотрела на меня.

— Вы хотите, чтобы я взяла это на себя.

— Я ничего не хочу, — сказал я. — Вы спросили — с кого вернуть. Я ответил — с подписи.

Ершова долго молчала.

Потом сказала:

— Уходите. Пожалуйста. Мне надо подумать. Одной.

Я встал.

Ника в дверях отступила. Пропуская.

У двери я обернулся.

Ершова сидела за столом. Смотрела на коробку.

На фотографию.

Саша и Маша. На море. Шесть лет.

* * *

На улице Ника спросила:

— Придёт?

— Не знаю.

— Ты же видишь.

— Я вижу долги, — сказал я. — Я не вижу, что человек решит. — Пауза. — Никто не видит. Даже Ирина Марковна.

Ника кивнула.

Мы шли по Пушкина. К Ленина. К светофору.

Светофор на перекрёстке — горел. Не мигал. Красный — зелёный — жёлтый. Как положено. Кнопка для пешеходов — нажал, загорелся «ждите», через двадцать секунд — зелёный человечек.

Толян.

— Лёша, — сказала Ника. — А если не придёт? Двенадцать тысяч.

— Значит, Нулевой километр, — сказал я. — Значит, город доберёт. Или не доберёт.

— Ты считал?

— Считал.

— И?

Я посмотрел в интерфейс.

>> Технический долг: 158 906,4 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 0 дней, 11 часов, 12 минут.

>> Готовность возобновления функции: 97%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 158 906,4.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 61 344.

Сто пятьдесят восемь. С утра — минус тридцать шесть. Соцзащита — Денис закончил в одиннадцать, из больницы. Четыре школы. МФЦ — Кирова, сорок, двадцать один человек, кто не был белым. Холодные. Люди.

Шестьдесят одна тысяча триста сорок четыре.

— Если Орлова подпишет с Ершовой — сто восемнадцать, — сказал я. — Останется сорок. Если без Ершовой — сто шесть. Останется пятьдесят два. — Пауза. — До вечера — люди. Как вчера. Двадцать. Тридцать. Останется — двадцать. Тридцать.

— На площади?

— На площади.

— А голоса?

— Две тысячи триста шестьдесят три.

Ника молчала.

Светофор переключился. Зелёный человечек.

Мы перешли.

* * *

В двенадцать пятьдесят пять у мэрии остановилась машина.

Чёрная. Большая. С номерами области. С мигалкой — выключенной.

Из машины вышел мужчина. Пятьдесят лет. В дорогом пальто. С портфелем. За ним — двое. Помоложе. В костюмах.

Я стоял на ступенях мэрии. С Никой. Мы вернулись — Тимур звонил, сказал, Кристина просит прийти, у неё вопрос.

Мужчина прошёл мимо нас. По ступеням. В двери.

Я посмотрел.

>> Пользователь: Плетнёв Сергей Аркадьевич.

>> Должность: заместитель губернатора.

>> Технический долг: 91,2.

Девяносто один и два.

Огонь. Над головой. Оранжевый. Я видел его — в «Обзоре» — краем. Он приехал из области. Не из города. Он был не пользователь нашего контура.

Он был — гость.

Но огонь был.

И левая рука — в шарфе — шевельнулась.

Ника сжала верёвку.

— Нет, — сказала она. Тихо.

Рука замерла.

Плетнёв прошёл в двери. Двое — за ним.

— Кто это? — спросила Ника.

— Заместитель губернатора, — сказал я. — Девяносто один. — Пауза. — Он приехал к Орловой.

— Зачем?

— Чтобы она не подписала, — сказал я.

* * *

Кристина ждала нас у окна номер три.

Очередь — кончилась. Двести человек — прошли. Последний — Тимур. Сам. В двенадцать пятьдесят восемь. Штамп.

Кристина сидела за окном. Уставшая. Без кофе — кофе кончился в десять.

— Алексей, — сказала она. — Можно вопрос?

— Можно.

— Октябрьская, девяносто два, квартира семь, — сказала она. — Посредник. Сорок три человека в однокомнатной. — Пауза. — Я его знаю. Он каждую неделю приходит. Приносит пачку заявлений. Я — штампую. Шесть лет. — Она смотрела на меня. — Я знала, что там никто не живёт. Сорок три человека в однокомнатной. Я — знала. И штамповала.

— Да.

— У меня — сколько?

Я посмотрел.

>> Пользователь: Кравченко Кристина Олеговна.

>> Технический долг: 27,3.

>> Изменение: «Регистрация по месту пребывания — приём заявлений без проверки фактического проживания (адреса массовой регистрации)» (2020–2026).

— Двадцать семь, — сказал я.

— Как это исправить?

— Написать, — сказал я. — Рапорт. Что знали. Что адрес — массовой регистрации. Чтобы проверили.

Кристина кивнула.

Достала лист. Ручку.

Написала. Быстро. Мелким почерком.

Положила в папку «Начальнику МФЦ».

— Тридцать первое декабря, — сказала она. — Последний рабочий день. Последний час. — Она посмотрела на меня. — Я хотела уйти домой в час, как все. Резать салат. — Пауза. — А теперь — не хочу. Хочу посмотреть.

— На что?

— Мне сказали — в три Валентина Сергеевна подписывает что-то важное, — сказала Кристина. — Наверху. В актовом зале. Открыто. Кто хочет. — Она посмотрела на часы. — Я хочу.

>> Пользователь: Кравченко Кристина Олеговна.

>> Технический долг: 27,3 → 4,1.

>> Подтверждение: учтено.

Шестьдесят одна тысяча триста сорок пять.

Ника смотрела на меня. Правым глазом я видел — она считает.

— Две тысячи триста шестьдесят две, — сказала она.

— Две тысячи триста шестьдесят две, — сказал я.

* * *

Я записал в блокнот Палыча. Стоя у окна номер три. На подоконнике.

«31 декабря. 13:05.

Повязка. Анти-Кутузов.

МФЦ — Кирова, 40. Октябрьская, 92 — 43 человека в однокомнатной. Кристина — знала. Рапорт.

Варданян, первая школа — 180 мёртвых душ = 9 млн = физика. Мама поехала. «Просто посидеть».

Ершова — двойной учёт ради Нагутского. Заявление по собственному. Автобус в 18:00. Внуки Саша и Маша. 98,7. «Мне надо подумать одной».

Плетнёв, зам. губернатора — 91,2. Рука шевельнулась. Ника — «нет».

158 906. 61 345. 97%.

Доска — 12,0. Гвоздики — с прошлой пятницы. Держатся».

Глава 24. Пятнадцать ноль-ноль

Варданян вычеркнул в два часа дня.

Мама рассказала потом. Вечером. На площади. По порядку.

Они с Лопатиным приехали в первую школу в одиннадцать. Варданян сидел в кабинете. Шестьдесят лет. Седой. С большими руками. С ключами от всех кабинетов на связке — как у завхоза. Двадцать два года директор.

Мама не уговаривала. Сказала — «Ашот Гургенович, мы просто посидим. Можно?».

Сидели.

Пили чай. Варданян рассказывал. Про физику. Про химию. Про Фаину Марковну — семьдесят два года, физик, химик, сорок девять лет в первой школе, ведёт с седьмого по одиннадцатый. Про то, что если уйдут деньги — уйдут четыре учителя. Про то, что Фаине Марковне некому передать кабинет.

Мама слушала. Лопатин слушал. Не перебивали.

В час тридцать дверь кабинета открылась.

Вошла Фаина Марковна.

Маленькая. Сухая. В очках с толстыми линзами. В вязаной кофте. С указкой — не деревянной, лазерной.

Она не постучала.

— Ашот, — сказала она. — Мне Таня позвонила.

Мама сказала — это она позвонила. Утром. Из машины. Фаина Марковна когда-то вела физику у самой мамы. В семьдесят первом. В той же первой школе.

— Фаина Марковна…

— Ашот, — сказала Фаина Марковна. — Вычеркни.

Варданян смотрел на неё.

— Если вычеркну — денег не будет. На четырёх. Вы останетесь одна.

— Я и так одна, — сказала Фаина Марковна. — Двадцать лет. На двух предметах. За двоих. — Пауза. — Ты врёшь сто восемьдесят душ, чтобы мне взяли помощника. А помощника всё равно нет. Потому что за наши деньги никто не идёт. Ни в физику, ни в химию.

— Фаина Марковна…

— Вычеркни, — сказала она. — Пусть приходит проверка. Пусть видит — одна учительница, семьдесят два года, физика и химия, тысяча двести детей. Пусть видит правду. — Пауза. — Ты двадцать два года прикрываешь меня враньём, Ашот. Я не просила. Мне не надо. Мне надо, чтобы кто-нибудь увидел, как есть. Может, тогда пришлют.

Варданян долго смотрел на неё.

Потом открыл ноутбук. Открыл список. Сто восемьдесят фамилий. Выделил.

Посмотрел на Фаину Марковну.

— Вы уверены?

— Я сорок девять лет учу детей, что закон сохранения энергии не обманешь, — сказала Фаина Марковна. — Сколько вложил — столько получил. — Пауза. — Вычеркни, Ашот. Я доработаю. Мне не впервой.

Он вычеркнул.

>> Объект: МБОУ СОШ № 1.

>> Изменение «Контингент обучающихся — лица, выбывшие из образовательной организации, не исключены из списков»: исправлено (180 записей).

>> Пользователь: Варданян Ашот Гургенович. Подтверждение: учтено.

Фаина Марковна кивнула. Повернулась. Пошла к двери.

У двери остановилась.

— Таня, — сказала она маме. — Ты в восьмом классе списала у Пети Головко контрольную по оптике. Я видела. Поставила тебе четыре.

Мама покраснела. В шестьдесят девять лет.

— Фаина Марковна…

— Тридцатое апреля семьдесят второго, — сказала Фаина Марковна. — Линзы. Собирающие и рассеивающие. — Пауза. — Я тебе это пятьдесят четыре года хотела сказать. Сегодня — день такой.

Она ушла.

Мама сидела красная. Лопатин смотрел в чашку. Варданян — смеялся. Тихо. Первый раз за день.

* * *

В два сорок пять я стоял в приёмной Орловой.

С Никой. С верёвкой. С повязкой.

Людмила Борисовна сидела за столом. Смотрела на закрытую дверь кабинета. Из-за двери — голоса. Два. Мужской — громкий. Женский — тихий.

— Сорок минут, — сказала Людмила Борисовна. Шёпотом. — Сорок минут он у неё. Плетнёв. Кричит.

Я слушал.

Слов было не разобрать. Только тон. Мужской — «вы понимаете…», «область…», «уголовное…», «последствия…». Женский — ровный. Короткий. Почти без слов.

— Что она говорит? — спросила Ника.

— «Да», — сказала Людмила Борисовна. — Она сорок минут говорит «да». «Да, понимаю». «Да, уголовное». «Да, последствия». «Да, подпишу».

Дверь кабинета открылась.

Плетнёв вышел. Красный. С портфелем. За ним — двое в костюмах.

Остановился посреди приёмной. Посмотрел на меня. На повязку. На верёвку. На красный шарф на руке.

— Вы — Гордеев, — сказал он. Не вопрос.

— Я.

— Это вы её…

— Нет, — сказала Орлова. Из дверей кабинета. — Сергей Аркадьевич. Это я. Сама. Он мне только показал, сколько.

Плетнёв обернулся к ней.

— Сколько — чего?

Орлова посмотрела на него. Поверх очков.

— Вам не надо знать, — сказала она. — Вы не наш. Вас не посчитают.

Плетнёв смотрел на неё. Не понимал.

Я видел над ним огонь. Оранжевый. Девяносто один и два.

Он был не наш. Его не посчитают. В полночь — если не сойдётся — его не возьмут. Он не пользователь контура. Он — гость. Он уедет в область. С огнём. И будет жить с ним. Ещё год. Пять. Двадцать.

Пока кто-нибудь в области не начнёт считать.

Левая рука в шарфе — не шевельнулась.

Я заметил это. Не шевельнулась.

Ника — тоже заметила. Посмотрела на мою руку. Потом — на меня.

— Пятнадцать ноль-ноль, — сказала Орлова. — Актовый зал. Сергей Аркадьевич, вы приглашены. Посмотрите. Губернатору расскажете.

* * *

Актовый зал мэрии. Третий этаж.

Длинный. С портретами на стенах — все мэры города с пятьдесят седьмого года. Кривошеев — предпоследний справа. Дорофеев — последний. Места для Орловой — ещё нет.

Ряды стульев. Человек сто.

Я не ожидал — сто. Думал — десять.

Кристина из МФЦ. Людмила Борисовна. Юрист Шамсутдинов — нервный, с папкой. Гусевы — оба, рядом, Алексей Павлович с усами, Николай Павлович без. Вадим Сергеевич — с Дашкой. Дашка — с телефоном, снимала. Ромыч — с ноутбуком и микрофоном, на табуретке у стены, в наушниках. «Курортное ФМ». Прямой эфир. Рябцева в форме. Пахомов — рядом с ней, тоже в форме. Кирилл — с ноутбуком. Фёдор Ильич — в телогрейке, с чемоданчиком инструментов, не знаю зачем. Шмидт — в пальто поверх халата, приехал из больницы на сорок минут. Оксана Демченко — медсестра с автоклавом. Лидия Петровна из соцзащиты — с термосом. Ковтун из «Горсвета» — пятьдесят восемь лет, с ссадиной на лбу, лазил ночью на крышу.

Директора школ. Человек двадцать. Лопатин. Варданян. Сомов из одиннадцатой.

Мама. В сером костюме. В первом ряду.

Тимур. В оранжевой куртке. В последнем ряду. С Фаррухом и Айгерим.

Плетнёв — сбоку. У окна. Стоял. Не садился. Двое в костюмах — рядом.

Ирина Марковна.

Я увидел её не сразу. Последний ряд. Угол. Серый костюм. Жемчужные серьги. Планшет на коленях.

Никто, кроме меня, на неё не смотрел.

Она кивнула мне. Чуть-чуть.

* * *

Орлова вошла в четырнадцать пятьдесят восемь.

В тёмно-синем костюме. Не помятом. Выглаженном. Очки в красной оправе. Волосы — уложены.

За ней — Людмила Борисовна. С папкой. Толстой. Красной.

Орлова прошла к столу на сцене. Не к трибуне. К столу. Простому, полированному, с графином. Села.

Людмила Борисовна положила папку перед ней.

Орлова открыла.

Посмотрела в зал.

— Добрый день, — сказала она.

— Добрый день, — сказал Гоша. Из дверей. Он стоял в дверях. Как всегда.

Кто-то в зале засмеялся. Тихо. По-доброму.

— Сводная годовая отчётность города за две тысячи двадцать шестой год, — сказала Орлова. — С уточнением показателей за период с две тысячи первого по две тысячи двадцать пятый. — Пауза. — Шестьсот сорок одна организация. Из них уточнённую отчётность представили шестьсот сорок. — Она посмотрела на Людмилу Борисовну.

— Управление образования, — сказала Людмила Борисовна. Тихо.

— Управление образования, — повторила Орлова. — Не представило.

Тишина.

— Подождём пять минут, — сказала Орлова.

* * *

Плетнёв у окна хмыкнул.

— Валентина Сергеевна, — сказал он. Громко. На весь зал. — Не устраивайте спектакль. Подписывайте. Или не подписывайте.

— Пять минут, Сергей Аркадьевич, — сказала Орлова. Не глядя на него. — Я двадцать пять лет на госслужбе. Я пять минут не ждала ни разу. Сегодня — подожду.

Она сидела. Смотрела на дверь.

Зал смотрел на дверь.

Пятнадцать ноль одна.

Пятнадцать ноль две.

Я смотрел в интерфейс. Не на дверь.

>> Пользователь: Ершова Татьяна Леонидовна.

>> Местоположение: [не отслеживается].

>> Технический долг: 98,7.

Не отслеживается. Я не вижу, где она. Только — сколько.

Девяносто восемь и семь.

Пятнадцать ноль три.

Ника сжала мою руку. Правую.

Пятнадцать ноль четыре.

— Она не придёт, — сказал Плетнёв. — Подписывайте.

Орлова не ответила.

Пятнадцать ноль пять.

Орлова взяла ручку.

Посмотрела на дверь. Последний раз.

Открыла папку на последней странице. Где подпись.

* * *

Дверь открылась.

Не та, где стоял Гоша. Боковая. Служебная. За сценой.

Вошла Ершова.

В пальто. Нараспашку. Без шапки. Запыхавшаяся. Седые волосы — выбились из пучка.

С коробкой.

Картонной. Из-под бумаги для принтера. С кактусом сверху.

Она прошла через сцену. Мимо Орловой. Остановилась у стола.

Поставила коробку.

Достала из-под кактуса — две папки. Синюю и зелёную. Толстые. Потрёпанные. С закладками.

Положила на стол. Рядом с красной папкой Орловой.

— Управление образования, — сказала она. Голос дрожал. — Уточнённая отчётность. Две тысячи шестой — две тысячи двадцать шестой. — Пауза. — Обе ведомости. Синяя — официальная. Зелёная — фактическая. — Она посмотрела на Орлову. — Двадцать лет. Подпись главного бухгалтера. Моя.

Орлова смотрела на неё.

— Татьяна Леонидовна, — сказала она. — Вы опоздали на пять минут.

— Автобус, — сказала Ершова. — Я ехала на автовокзал. Билет на восемнадцать. Доехала до вокзала — вышла — постояла — села обратно. — Пауза. — Водитель спросил — вы куда, женщина. Я сказала — в мэрию. Он сказал — это назад. Я сказала — я знаю, что назад.

В зале кто-то засмеялся. Потом — замолчал.

— Внуки, — сказала Ершова. — Саша и Маша. Я им позвонила. Из автобуса. Сказала — бабушка опоздает. Приедет первого. Маша спросила — почему. Я сказала — бабушке надо закрыть год. — Пауза. — Маша сказала — а это долго? Я сказала — двадцать лет. Маша сказала — ого.

Она смотрела на Орлову.

— Подписывайте, Валентина Сергеевна, — сказала она. — Я подожду. Мне теперь некуда спешить.

* * *

Орлова взяла синюю папку. Зелёную. Положила в красную.

Взяла ручку.

Посмотрела в зал.

Сто человек. Директора. Медсёстры. Бухгалтеры. Курьеры. Полицейские. Пенсионер-подполковник с братом. Моя мама. Ромыч в наушниках — шептал в микрофон: «Она берёт ручку… берёт ручку…».

Плетнёв у окна.

Портреты на стене. Кривошеев. Дорофеев.

— Я, Орлова Валентина Сергеевна, глава города, — сказала Орлова. Ровно. Как читают присягу. — Подтверждаю, что показатели сводной годовой отчётности города за период с две тысячи первого по две тысячи двадцать пятый год включительно, представленные моими предшественниками и мной, — недостоверны. — Пауза. — Подтверждаю, что представленные сегодня показатели за две тысячи двадцать шестой год — отражают фактическое состояние дел. — Пауза. — Персональную ответственность принимаю.

Она подписала.

Ручка скрипнула по бумаге.

>> Объект: Сводная отчётность города (2001–2026).

>> Изменение: подписание главой города достоверной сводной отчётности за 2026 г. с ретроспективным уточнением показателей 2001–2025 гг.

>> Связанные изменения: 14 212 — исправлены.

>> Технический долг объекта (118 440,6) — погашен.

>> Режим учёта взыскателя: погашение — зачтено в погашение основного долга носителя.

Сто восемнадцать тысяч.

Одна подпись.

>> Пользователь: Орлова Валентина Сергеевна.

>> Технический долг: 0.

Ноль.

>> Пользователь: Ершова Татьяна Леонидовна.

>> Технический долг: 98,7 → 6,2.

>> Подтверждение: учтено.

Шесть и две.

Ершова стояла у стола. Смотрела на свою зелёную папку в красной Орловой.

Потом медленно села. На край сцены. Как девочка на последнем звонке.

* * *

Тишина в зале.

Потом кто-то начал хлопать.

Не знаю кто. Где-то в середине. Один.

Потом — второй. Третий.

Потом — весь зал.

Не аплодисменты. Не как в театре. Тяжело. Медленно. Как хлопают на похоронах хорошего человека. Или на свадьбе, когда все устали, но рады.

Орлова не встала. Сидела. Смотрела на подпись.

Плетнёв у окна не хлопал. Стоял. Смотрел.

Потом развернулся. Пошёл к двери.

Гоша в дверях посторонился.

— До свидания, — сказал Гоша.

Плетнёв остановился. Посмотрел на Гошу.

— Вы — тот, с радио, — сказал он.

— Я.

Плетнёв постоял.

— У меня дочь, — сказал он. Неожиданно. Тихо. Не Гоше — себе. — Шестнадцать лет. Она вчера показала мне ваш ролик. Сказала — пап, вот бы ты так мог.

Гоша смотрел на него.

— Вы можете, — сказал Гоша.

— Я — заместитель губернатора.

— Это не мешает, — сказал Гоша. — Орловой же не помешало.

Плетнёв смотрел на него. Долго.

Потом вышел.

Я посмотрел ему вслед. На огонь над головой. Девяносто один и два.

Не изменился.

Пока.

* * *

Орлова подписала ещё две бумаги.

Первую — «Акт приёмки в эксплуатацию единой городской информационной системы «Город» (новая редакция)». Исполнитель — ООО «Отладка», генеральный директор Кольцов В. С. Архитектор — Ковалёв А. С. В скобках — «личность установлена дактилоскопической экспертизой».

Вадим Сергеевич в зале вытер глаза. Платком. Тем, в котором Гусев носил подстаканник Рубинштейн — Гусев ему отдал. Сказал — «чистый, я постирал».

Вторую бумагу Орлова подписала молча.

Сложила вдвое. Встала. Спустилась со сцены. Подошла ко мне.

Протянула.

— Передайте, — сказала она.

— Кому?

— Плетнёву он уже не нужен, — сказала Орлова. — Губернатору я отправлю по почте. — Пауза. — А это — копия. Вам. В ваш архив.

Я развернул.

«Губернатору края. От главы города Орловой В. С. Заявление. Прошу освободить меня от должности главы города по собственному желанию с 1 января 2027 года. 31.12.2026».

— Мне некуда, — сказал я. — Это не мой архив.

— А чей?

— Палыча, — сказал я. — Одного бухгалтера. Он вернётся. Если сойдётся.

Орлова посмотрела на меня.

— Тогда передайте ему, — сказала она. — Скажите — от мэра. Который закрыл год.

* * *

>> Технический долг: 31 408,2 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 0 дней, 8 часов, 32 минуты.

>> Готовность возобновления функции: 98%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 31 408,2.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 61 912.

Тридцать одна тысяча.

Утром было сто девяносто пять.

Шестьдесят одна тысяча девятьсот двенадцать голосов. Тысяча семьсот девяносто пять — осталось.

Восемь с половиной часов.

Я вышел из актового зала в коридор. Ника — за мной.

В коридоре у окна стояла Ирина Марковна.

Смотрела на площадь. На Нулевой километр. На водолечебницу. На ёлку — большую, городскую, у водолечебницы, рабочие вешали последнюю гирлянду.

— Сто восемнадцать тысяч, — сказала она. Не оборачиваясь.

— Да.

— Одной подписью.

— Да.

— За двадцать пять лет — первая сводная отчётность этого города, которую я принимаю без замечаний, — сказала Ирина Марковна. — Даже без «прочих наблюдений». — Пауза. — Валентина Сергеевна не знает. Скажите ей. Неофициально.

— Скажу.

Ирина Марковна посмотрела на меня. На повязку.

— Девяносто восемь, — сказала она.

— Да.

— Левый глаз, — сказала она. — У Аркадия Семёновича в две тысячи втором — тоже левый. Он носил тёмные очки. Круглые. — Пауза. — Повязка — честнее. Не прячет.

Она пошла по коридору. К лестнице.

— Ирина Марковна, — сказал я.

Она остановилась.

— Вы будете на площади?

— Я буду везде, где закрывается период, — сказала она. — Сегодня — везде. — Пауза. — Но на площади — особенно. Там — нулевой километр. Отсюда всё считается.

* * *

В восемь пятнадцать вечера у служебного входа мэрии остановилась машина.

Старая «Тойота». Серебристая. С наклейкой «Врач» на заднем стекле.

Из-за руля вышел Мамедов. В пальто. В шапке. С сумкой — медицинской.

Открыл заднюю дверь.

Из машины, медленно, держась за дверь, вышел Аркадий Семёнович.

В сером пальто. В костюме. В галстуке — Денис утром перевязал в больнице. На поясе — маленький прибор с проводами под рубашку. Портативный монитор. Мамедов прикрепил.

Денис ждал у двери. С термосом.

— Аркадий Семёнович, — сказал Денис.

— Дениска.

— Вы как?

— Я — живой, — сказал Аркадий Семёнович. — По документам — нет. Но — живой. — Он посмотрел на Мамедова. — Тагир Рашидович. Спасибо.

— Я вас не видел, — сказал Мамедов. — Я еду домой. Я очень устал. — Пауза. — Нитроглицерин — в левом кармане. Под язык. Если давит — сразу. Если не проходит за пять минут — звоните. Я буду в машине. Тут. За углом. До часу.

— Вы же едете домой.

— Я еду домой, — согласился Мамедов. — Медленно.

* * *

В девять вечера Аркадий Семёнович сидел в серверной.

За ЭЛТ-монитором. В подвале мэрии. За гермодверью. Там, где двадцать пять лет назад его затянуло. Там, где восемнадцатого он появился.

Перед ним — кружка. «Лучшему папе». С кофе — Денис налил. Без кофеина — Мамедов настоял.

Рядом — на табуретке — Орлова.

Она пришла в восемь сорок. Сама. Без охраны. С фикусом.

Горшок — тяжёлый. Глиняный. Она несла его от кабинета по лестнице — три этажа вверх-вниз, через холл, по служебной лестнице в подвал. Охранник у турникета хотел помочь. Она сказала — «не надо, это я сама».

Поставила фикус на стол. Рядом с ЭЛТ-монитором.

Аркадий Семёнович посмотрел на фикус.

Долго.

— Олегов, — сказал он.

— Олегов, — сказала Орлова. — Я восемь лет поливаю. Хочу отдать лично.

Аркадий Семёнович посмотрел на неё.

— Вы будете ждать здесь?

— Здесь, — сказала Орлова. — Я больше не мэр. Мне некуда торопиться. — Пауза. — Мне сказали — он появится здесь. Где его… — Она искала слово.

— Затянуло, — сказал Аркадий Семёнович.

— Где его затянуло, — согласилась Орлова. — Четырнадцатого ноября две тысячи первого. В ноль часов семь минут.

— Откуда вы знаете время?

— Протокол происшествий, — сказала Орлова. — Я его сегодня прочитала. Пока ждала Ершову. — Пауза. — Там написано — «возгорание в ноль часов семь минут». Возгорания не было. А время — было.

Аркадий Семёнович смотрел на неё.

Потом кивнул.

— Ноль семь, — сказал он. — Мы с Олегом спорили. Про поле «Корпус». Он говорил — надо строковым. Я говорил — числовым. Он начал объяснять. Почему. Подробно. Я сказал — Олег, потом. Нажал «Применить». Синхронизация. — Пауза. — Ноль семь.

— И вы не дослушали, — сказала Орлова.

— Не дослушал, — согласился Аркадий Семёнович.

Он посмотрел на часы на стене. Старые. Круглые. Двухтысячного года.

Девять ноль четыре.

— Три часа, — сказал он. — И семь минут. — Пауза. — Дослушаю.

* * *

Я стоял у гермодвери. С Никой. Смотрел.

Аркадий Семёнович. Орлова. Фикус. Кружка. ЭЛТ-монитор.

Денис — у стены. С термосом.

— Ты не останешься? — спросил я Дениса.

— Нет, — сказал Денис. — Я — на площади. С Машей. С Юлей. — Пауза. — Маша сказала — хочу увидеть, как починят город. Я обещал.

— А здесь?

— Здесь — Аркадий Семёнович, — сказал Денис. — Он ждёт. Я — тоже жду. Двадцать пять лет. — Пауза. — В полночь я буду на площади. Если сойдётся — он появится в ноль семь. Здесь. Я успею добежать. Двести метров. — Он посмотрел на меня. — Если не сойдётся — пусть Аркадий Семёнович будет один. Мне не надо этого видеть.

Я посмотрел в интерфейс.

>> Объект: Мемориальная доска.

>> Технический долг: 12,0.

Денис посмотрел на меня.

— Двенадцать, — сказал он. — Я знаю. Я помню. — Пауза. — Тридцать первого. Я сказал — тридцать первого.

— Сейчас — тридцать первое.

— Сейчас — девять вечера, — сказал Денис. — Я сказал — если папа вернётся.

Он вышел. Мимо нас. По коридору. Вверх по лестнице.

Ника посмотрела на меня.

— Он успеет? — спросила она.

— Не знаю, — сказал я.

* * *

>> Технический долг: 24 006,8 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 0 дней, 2 часа, 51 минута.

>> Готовность возобновления функции: 99%.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 24 006,8.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 62 289.

Двадцать четыре тысячи.

Тысяча четыреста восемнадцать голосов.

Два часа пятьдесят одна минута.

Девяносто девять процентов.

Левая половина лица — белая. Совсем. Я знал — не видел, повязка. Но знал. Как знают, что за спиной стена.

Мы вышли из мэрии. На площадь.

На площади — люди.

Много.

Очень.

Глава 25. Нулевой километр

Я никогда не видел столько людей в одном месте.

Даже в Изнанке. Даже в ночь Отката, когда весь город выходил на улицы, потому что дома было страшнее.

Площадь между мэрией и водолечебницей — полная. От ступеней мэрии до колоннады. От угла Ленина до угла Курортной. Люди стояли плотно. В пуховиках. В шапках. С термосами. С детьми на плечах. С бенгальскими огнями — ещё не зажжёнными. С шампанским — ещё не открытым.

Над площадью — ёлка. Городская. Двадцать метров. У водолечебницы. Гирлянды — белые, жёлтые. На верхушке — звезда. Красная. Советская. Её не меняли с семьдесят девятого.

Рядом с ёлкой — сцена. Городская. Для концерта. Концерт отменили — Орлова сказала утром, «музыканты пусть празднуют дома». Вместо концерта — микрофон. Ромыч. И экран за его спиной. Большой. Светодиодный. Дашка с ноутбуком — у края сцены.

На экране — белые цифры на чёрном.

ПОЧИНИ ОДНО

ПОДТВЕРДИЛИ: 62 304

НУЖНО: 63 707

ОСТАЛОСЬ ПОЧИНИТЬ: 23 911

ДО ПОЛУНОЧИ: 2:46

Последней строчки Вадим Сергеевич сначала не хотел. Сказал — «люди испугаются, обратный отсчёт — это давление». Дашка сказала — «дядь Вадь, это Новый год. Все и так считают».

Посреди площади, в брусчатке, — бронзовая плита. Нулевой километр.

Вокруг неё — пустое место. Метра два. Люди сами расступились. Не знаю почему. Никто не просил.

Я стоял на плите.

Ника — рядом. Верёвка между нами. Гоша — за спиной. Данила — слева. Кирилл — с ноутбуком, на ящике из-под апельсинов, который Ашот дал «чтобы выше».

* * *

— Добрый вечер, город, — сказал Ромыч. В микрофон. Над площадью. Голос — эфирный, но не весёлый. Серьёзный. — Тридцать первое декабря. Двадцать один тринадцать. Минус семь. Ясно. Звёзды.

Площадь затихла.

— Я сегодня не буду шутить, — сказал Ромыч. — Я двадцать лет шучу в эфире. Сегодня — нет. Сегодня я скажу одну вещь. — Пауза. — Две недели назад ко мне в студию пришёл охранник. Георгий. И сказал — почините одно. Я снял с крыши антенну. Без разрешения. Моего брата. Которого я не помнил.

Тишина.

— Я до сих пор его не помню, — сказал Ромыч. — Станислав. Мне сказали — Станислав. Перчатки сорок шестого размера лежат у меня в машине. — Пауза. — Мне сказали — если сегодня в полночь всё сойдётся — он вернётся.

Он повернулся. Показал на экран за спиной.

— Вот это — сколько осталось, — сказал он. — Чтобы сошлось. Двадцать три тысячи девятьсот одиннадцать. — Пауза. — Я не знаю, что это за единицы. Мне не объяснили. Мне сказали — это всё, что город сделал временно и не исправил. Магниты. Справки. Изолента. Враньё в отчётах. — Пауза. — Мне сказали — каждый из вас может сделать эту цифру меньше. Прямо сейчас. Здесь.

Он снял микрофон со стойки.

— Микрофон — открыт, — сказал он. — Кто хочет — поднимайтесь. Скажите, что вы починили. Или — почините сейчас. При всех. — Пауза. — Я начну.

Он достал из кармана телефон. Поднял. Показал площади.

— Я двенадцать лет плачу за коммуналку маме, — сказал он. — Её квартира. Её счета. А в налоговой — заявляю вычет за неё. Как будто я живу там. Я там не живу. — Пауза. — Сейчас — подаю уточнённую декларацию. Через «Госуслуги». Вот.

Нажал.

Экран за спиной мигнул.

ОСТАЛОСЬ ПОЧИНИТЬ: 23 909

Минус два.

Площадь молчала.

Потом кто-то засмеялся. Тепло.

Потом — хлопки.

* * *

Первым на сцену поднялся Тарханов.

Таксист. Кожаная куртка. С вокзала.

Я не ждал.

Он взял микрофон. Неуверенно. Как берут чужую вещь.

— Игорь, — сказал он. — Таксист. Девять лет подкручивал таксометр. — Пауза. — Двадцать девятого в три ночи ко мне в окно залезли трое сектантов. Босиком. Девушка — рыжая — положила мне руку на плечо. — Пауза. — Я думал — сошли с ума. Утром — пошёл, опломбировал. — Он посмотрел в толпу. Нашёл глазами Нику. — А сегодня — путевые листы. Девять лет липовых. — Он достал из куртки пачку бумаг. Толстую. — Вот. Сдам второго. В диспетчерскую. С объяснительной.

Ника рядом со мной крикнула:

— Дядь Игорь! Спасибо!

Тарханов посмотрел на неё. Через всю площадь.

— Это тебе спасибо, рыжая, — сказал он. В микрофон. — За то, что руку положила.

ОСТАЛОСЬ ПОЧИНИТЬ: 23 868

* * *

Дальше — очередь.

Не толкались. Стояли. От сцены — через площадь — до самой ёлки. Каждый — с чем-то.

Артём Курортный. Блогер. Двадцать шесть лет. В модной куртке. С телефоном. Взял микрофон. Сказал — «у меня семьсот тысяч подписчиков, из них триста — купленные». Нажал на телефоне «удалить ботов». Показал — счётчик подписчиков на экране упал до четырёхсот. Площадь засмеялась. Он — тоже.

Магомед. С матерью. Пожилая женщина в платке, маленькая, держалась за его руку. Патимат Магомедовна. Он не стал говорить в микрофон. Только сказал — «мать — со мной живёт, прописана в Махачкале. Сегодня Кристина в МФЦ зарегистрировала здесь». Мать что-то сказала по-аварски. Магомед перевёл — «она говорит, гость пятничный будет рад».

Нина Сергеевна Ковальчук. С палочкой. С девяностошестилетней свекровью — Мария Ивановна, в инвалидном кресле, внук толкал. Мария Ивановна взяла микрофон сама. Голос — тонкий. «Я двадцать три года хожу в милицию. Четырнадцатого марта. Спрашиваю про внука. — Пауза. — Сегодня — не пойду. Сегодня — жду здесь». Ничего не починила. Ей нечего было. Девяносто шесть лет — ноль. Но площадь хлопала дольше всех.

Лидия Петровна. Завхоз соцзащиты. С термосом. Сказала — «ведро с девяносто шестого года. Кровельщики приезжали в обед. Ведро убрала. Принесла — вот». Подняла над головой. Пластиковое. Синее. Площадь засмеялась.

Ковтун из «Горсвета». Со ссадиной. Сказал — «я ночью залез на крышу управления. Посмотреть, какая лампа над входом. — Пауза. — Её там нет. Девять лет. Патрон пустой». Площадь засмеялась громче.

Директора школ — по одному. Лопатин. Варданян с Фаиной Марковной. Сомов из одиннадцатой.

Лукина с жильцами Садовой, двенадцать. Двадцать человек. Поднялись все. Каждый сказал по одному слову. «Магнит». «Справка». «Счётчик». «Кран». «Магнит». «Магнит». «Справка».

ОСТАЛОСЬ ПОЧИНИТЬ: 19 403

* * *

Я стоял на плите. Смотрел «Обзором».

Площадь — белая. Почти вся. Точки — плотно, как снег. Тысячи. Белые.

Серые — тоже были. Островками. У краёв. У ёлки. У колоннады.

И огни.

Сорок один. На площади. Здесь. В толпе. Выше девяноста.

Они горели — оранжевым, красным. Не лампадками. Кострами.

Девяносто девять процентов.

Левая рука — в шарфе — гудела. Как провод под напряжением. Пальцы — сжимались и разжимались. Сами. Я держал её в Никиной руке. Ника держала крепко. Обеими.

— Сколько? — спросила Ника. Тихо.

— Сорок один, — сказал я. — Здесь. На площади.

— Близко?

— Ближайший — пятнадцать метров. У фонаря. Мужчина в дублёнке.

Ника не обернулась. Только сжала руку сильнее.

— Не смотри, — сказала она. — Смотри на экран.

Я смотрел на экран.

ОСТАЛОСЬ ПОЧИНИТЬ: 18 877

* * *

В двадцать два ноль-ноль на площадь пришла мама.

С детьми. Не своими — школьными. Второй «Б». Двадцать шесть восьмилетних. С родителями. В шапках с помпонами. С фонариками. С открытками в руках — теми, что писали двадцать девятого. Не раздали всех — остались.

Мама вела их через площадь. Как утку с утятами. Дети держались за руки. Цепочкой.

Рыжий Гаврилов — первым. Тот, что разбил окно мячом.

Мама довела их до сцены. Подняла голову. Посмотрела на Ромыча.

— Можно? — спросила она.

Ромыч протянул микрофон.

Мама не взяла. Отдала Гаврилову.

Гаврилов взял. Двумя руками. Посмотрел на площадь. Двадцать тысяч человек.

— Я разбил окно, — сказал он. Громко. Звонко. — Мячом. В сентябре. И заклеил скотчем. — Пауза. — Сегодня стекольщик приходил. Поменял. Папа заплатил. — Пауза. — Я папе отдам. С карманных. До лета.

Площадь засмеялась.

Потом захлопала.

Гаврилов отдал микрофон девочке с косичкой. Собака, которой нет. Она сказала — «у меня нет собаки». Площадь засмеялась опять.

Двадцать шесть детей. Двадцать шесть «одного».

Двадцать один — уже были белыми. С двадцать третьего. Пятеро — нет.

После микрофона — стали.

ПОДТВЕРДИЛИ: 62 870

* * *

В двадцать два тридцать — сорок один огонь на площади.

Тридцать восемь. Трое поднялись на сцену. Ковтун — был одним. Ещё двое — прорабы с «Кавказстроя». Тарасова фирма.

Тридцать восемь.

Ближайший — мужчина в дублёнке у фонаря — не двигался. Стоял. Смотрел на сцену. Курил.

Я смотрел на него. Правым глазом. Сквозь повязку — левым. Левый видел лучше. Левый видел только его.

>> Пользователь: Бойко Валентин Сергеевич.

>> Технический долг: 99,4.

>> Изменение: «Регистрация по месту пребывания — адрес массовой регистрации (ул. Октябрьская, 92, кв. 7), 43 человека, плата» (2020–2026).

Посредник.

Октябрьская, девяносто два. Сорок три человека в однокомнатной. Три тысячи в месяц.

Девяносто девять и четыре.

Он стоял у фонаря. В пятнадцати метрах. Курил. Смотрел на сцену, где Тимур — в оранжевой куртке — взял микрофон и сказал по-русски, медленно: «Мы — сто девяносто человек из общежития на Кирова. Сегодня — все зарегистрировались, где живём. Первый раз — где живём».

Бойко бросил окурок. Сплюнул.

— Секта, — сказал он. Громко. Соседям. — Понаехали. Регистрируются. Завтра — все без работы останутся. Проверки пойдут. — Он засмеялся. — Дураки.

Левая рука дёрнулась.

Сильно. Вырвалась из Никиных рук — из обеих. Как будто кто-то потянул за трос.

Я сделал шаг.

Не я. Ноги.

С плиты. С Нулевого километра. В сторону фонаря.

— Лёша! — Ника — за мной. На верёвке.

Второй шаг.

Третий.

Рука — вперёд. Ладонью вверх. Как на вокзале. Как во сне.

Только я не спал.

Я — смотрел. Изнутри. Как в окно поезда. Правым глазом — площадь, людей, ёлку, Нику. Левым — только огонь. Девяносто девять и четыре. Он горел. Он звал. Как зовёт вода, когда пить хочется.

«Не трогай. Оно работает». Мой голос. Внутри. Ровный.

Четвёртый шаг.

Люди расступались. Не видели. Взгляд — соскальзывал. Как с Аркадия Семёновича в Изнанке.

Десять метров.

Ника — рядом. Тянула верёвку. Я не останавливался. Верёвка натянулась — она проехала по брусчатке. Упала на колено. Встала.

Восемь метров.

Бойко стоял. Не видел. Курил новую.

Шесть.

* * *

Гоша встал между нами.

Не знаю, откуда. Он был за спиной. На плите. Потом — впереди. Огромный. В куртке. Спиной к Бойко. Лицом ко мне.

Встал. Расставил руки. Как дверь.

— Лёша, — сказал он. — Добрый день.

Я шёл.

Рука — вперёд.

— Можно я? — спросил Гоша.

Я не ответил. Не мог. Губы шевелились — «не трогай, оно работает».

Рука легла Гоше на грудь.

Слева. На то место, где под курткой — бинт. Где ожог от холода. Где дубль дважды прошёл сквозь него — в Серверной номер два, в декабре.

Ладонь — плашмя. Ледяная.

>> Функция «Взыскатель (ПРОД)»: приостановлена.

>> Попытка предварительного взыскания: зафиксирована.

>> Объект касания: Георгий. Технический долг: 0.

>> Предварительное взыскание: невозможно.

>> Попытка отклонена.

Я остановился.

Как будто врезался в стену.

Гоша стоял. Моя рука — у него на груди. Он не отступил. Не вздрогнул. Только чуть поморщился — холод.

— Третий раз, — сказал Гоша. — Через меня — третий раз. — Пауза. — Я — дверь, Лёша. Но не для всех. Для тебя — сегодня — закрыта.

Я смотрел на него.

Правым глазом.

Левым — огонь за его спиной. Бойко. Девяносто девять и четыре. Курит. Не видит.

Огонь погас.

Не Бойко погас — огонь в моём левом глазу. Перестал звать. Гоша закрыл. Своей спиной. Своей грудью. Своим нулём.

Рука — упала. Сама. Повисла вдоль тела.

Ника подбежала. С разбитым коленом — джинсы порвались, кровь. Схватила мою руку. Обеими.

— Дурак, — сказала она. Задыхаясь. — Дурак, дурак, дурак.

— Записал, — сказал я.

Мой голос. Не его.

* * *

Бойко обернулся.

Увидел.

Огромного мужика, который стоит к нему спиной. Рыжую девушку с разбитым коленом. Человека с повязкой на глазу, белым лицом, красным шарфом на белой руке. И верёвку.

— Вы чего? — сказал он.

Гоша медленно повернулся к нему.

— Добрый день, — сказал Гоша.

— Чего?

— Вы — Бойко, — сказал Гоша. — Валентин Сергеевич. Октябрьская, девяносто два, квартира семь. Сорок три человека. Три тысячи в месяц. — Пауза. — Мне Лёша сказал. Утром.

Бойко побледнел.

— Ты кто такой?

— Охранник, — сказал Гоша. — «Вертикаль». — Пауза. — Я не могу врать. И не могу молчать, когда спрашивают. — Пауза. — Вы спросили — кто я. Я ответил. Теперь я спрошу. — Он смотрел на Бойко. Сверху вниз. — У вас есть одно?

Бойко молчал.

— Сорок три человека, — сказал Гоша. — Сегодня сто девяносто зарегистрировались по-честному. Из тех, кто у вас был. Им больше не надо вам платить. — Пауза. — Вам больше не будут платить. Так что — уже не надо. Только — признать.

— Пошёл ты, — сказал Бойко.

И ушёл.

Сквозь толпу. Быстро. Не оборачиваясь.

Гоша смотрел ему вслед.

— Не захотел, — сказал он.

— Не захотел, — сказал я.

— Его заберут? В полночь? Если не сойдётся?

— Если не сойдётся — заберут.

Гоша подумал.

— Тогда пусть сойдётся, — сказал он. — Чтобы и его не забрали. — Пауза. — Он плохой. Но — пусть будет. — Он посмотрел на меня. — Как Гусев сказал. Чтобы было, с кем не разговаривать.

* * *

Мы вернулись на плиту.

Ника хромала. Данила достал из кармана платок — чистый, Зинаида Петровна дала ему в понедельник, вместе с сырниками, — перевязал ей колено. Поверх джинсов.

— Больно? — спросил я.

— Нет, — сказала Ника. — Да. — Пауза. — Мне всё равно.

Кирилл с ящика из-под апельсинов смотрел на меня.

— Тикет, — сказал он. — Инцидент. Двадцать два сорок одна. Объект — Бойко. Остановлен — Гоша. Статус — закрыт. — Пауза. — Лёх. Сколько?

Я посмотрел.

>> Функция «Взыскатель (ПРОД)»: приостановлена.

>> Готовность возобновления функции: 99%.

Девяносто девять.

Не сто.

Час с небольшим.

>> Технический долг: 3 412,6 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 0 дней, 1 час, 0 минут.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 3 412,6.

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 63 208.

Три тысячи четыреста двенадцать.

Утром было сто девяносто пять тысяч.

Шестьдесят три тысячи двести восемь.

Четыреста девяносто девять.

Час.

ОСТАЛОСЬ ПОЧИНИТЬ: 3 412

ПОДТВЕРДИЛИ: 63 208

ДО ПОЛУНОЧИ: 1:00

Площадь видела.

Площадь — двадцать тысяч человек — замолчала.

* * *

В двадцать три ноль-ноль на ёлке погасли гирлянды.

Все. Разом.

Площадь ахнула.

Потом — включились снова. Белые. Жёлтые. Звезда.

Кто-то засмеялся. Нервно.

Я посмотрел на ёлку «Логом».

>> Объект: Гирлянда (ёлка городская).

>> Изменение: «Подключение — от щита уличного освещения, обход счётчика» (2019).

Нет. Не это.

Я посмотрел выше.

Не на ёлку. На небо. На звёзды. На всё сразу.

Там — в воздухе — перед правым глазом — появилась строка. Новая. Её не было ни разу. За два месяца.

>> Закрытие периода (контур ПРОД): начато.

>> Сверка условий приёмки: 0%.

Ноль процентов.

Полоска. Серая. Пустая.

Потом — один процент. Два. Три.

Быстро. Пять. Семь.

Восемь.

Девять.

Остановилась.

>> Сверка условий приёмки: 9%.

>> Сверка: протокол происшествий, 14.11.2001 (модуль «Архив»). Расхождение: 12,0.

>> Ожидание.

Девять процентов.

Ника смотрела на меня. Правым — я видел её лицо.

— Что? — спросила она.

— Девять процентов, — сказал я.

Ника замерла.

Девять процентов. Она помнила. Ноябрь. Дубль — в девятистах метрах от мэрии. «Девять процентов», — сказал тогда Кирилл с ноутбука. И Денис спросил меня в первый раз — «Мой отец у тебя?»

— Почему девять? — спросила Ника.

— Потому что сверка идёт по порядку, — сказал я. — С самой первой записи. Девять процентов — это открыть книгу. Разложить ведомости. Как Палыч раскладывал перед закрытием. — Пауза. — А первая строка — две тысячи первый. Четырнадцатое ноября. Ноль семь. И — стоп.

— Доска, — сказала Ника.

— Доска.

Я посмотрел через площадь.

На мэрию. На ступени. На двери.

В толпе у ступеней — Денис. С Машей на плечах. С Юлей рядом. Маша в розовой шапке с помпоном. С бенгальским огнём — не зажжённым.

Денис смотрел на экран.

Потом — на меня.

Через всю площадь.

Я не знаю, видел ли он мою повязку. Моё лицо. Он смотрел — туда, где я стоял. На Нулевой километр.

Девять процентов.

Час.

Глава 26. Девять процентов

Ирина Марковна встала рядом со мной в двадцать три ноль пять.

На плиту. На Нулевой километр. С другой стороны от Ники.

Я не видел, как она подошла. Просто — была. Серый костюм. Без пальто. Жемчужные серьги. Планшет — в руке. Экраном вверх.

На экране — та же полоска. Серая. Девять процентов.

— Добрый вечер, Алексей Игоревич, — сказала она.

— Добрый.

Ника посмотрела на неё. Через меня. Сжала верёвку.

— Добрый вечер, Ника, — сказала Ирина Марковна.

— Это вы остановили? — спросила Ника. — Девять процентов?

— Нет, — сказала Ирина Марковна. — Сверка остановилась сама. На первом расхождении. — Пауза. — Я не останавливаю и не запускаю. Я — смотрю.

— А если оно так и будет стоять? До полуночи?

Ирина Марковна посмотрела на полоску.

— Тогда в двадцать три пятьдесят девять пятьдесят девять, — сказала она, — сверка будет завершена с результатом «расхождение не устранено». — Пауза. — И я откачу.

— Двенадцать единиц, — сказала Ника. — Двенадцать. Из семисот тысяч.

— Ноль — это ноль, — сказала Ирина Марковна. — Я говорила Анне Сергеевне. Двадцать пятого. — Она посмотрела на Нику. — Мне жаль, Ника. Неофициально.

— Засуньте ваше «неофициально», — сказала Ника.

Ирина Марковна чуть наклонила голову.

— Принято, — сказала она.

* * *

— Лёша! — Ромыч. Со сцены. В микрофон. — Лёша Гордеев! Поднимитесь!

Площадь обернулась. Двадцать тысяч голов.

На меня.

На плиту.

На повязку с черепом. На белую половину лица. На красный шарф. На верёвку.

— Не надо, — сказала Ника.

— Надо, — сказал я.

— Почему?

— Потому что они не знают, что осталось. — Я смотрел на экран над сценой. «Осталось починить: 3 108». «Подтвердили: 63 311». — Они думают — три тысячи. Им надо знать — что ещё.

Мы пошли через площадь.

Я. Ника на верёвке. Гоша — впереди, как ледокол. Люди расступались. Перед Гошей — потому что Гоша. Передо мной — потому что взгляд соскальзывал. Девяносто девять процентов.

Поднялись на сцену.

Ромыч протянул мне микрофон.

Я взял. Правой.

Посмотрел на площадь.

Двадцать тысяч.

Огни — тридцать восемь. Белые точки — плотно. Серые — островками.

Я никогда не говорил перед людьми. Ни разу. Двенадцать лет — в серверной. Перед монитором. Перед Вадимом Сергеевичем по телефону. «Лёш, ну что там?»

— Добрый вечер, — сказал я.

Голос пошёл над площадью. Мой. Чужой. Усиленный.

— Меня зовут Алексей, — сказал я. — Я — программист. Двенадцать лет писал костыли. Временные решения. В торговой компании. Носки. Кремы. — Пауза. — Я знаю, как это. Сделать временно. И оставить. Потому что работает.

Тишина.

— Два месяца назад, — сказал я, — я нажал одну кнопку. Не там, где надо. И сделал так, что весь город теперь — в одном счёте. Ваши магниты. Ваши справки. Ваше враньё в отчётах. И моё. — Пауза. — Всё — в одном. И сегодня в полночь этот счёт закрывается.

Двадцать тысяч молчали.

— Если сойдётся, — сказал я, — вернутся люди. Двести восемьдесят один. Те, которых вы забыли. Чьи куртки висят у вас в прихожей. Чьи перчатки — в бардачке. Чей кот орёт под дверью. — Пауза. — И ещё — те, кого вы не забыли. Кого двадцать пять лет ищете. Четырнадцатого марта. Каждый год.

Где-то справа, у колоннады, кто-то всхлипнул. Мария Ивановна в кресле. Девяносто шесть лет.

— Если не сойдётся, — сказал я, — то не вернутся. И ещё четыреста человек — уйдут. Те, у кого больше ста. Их забудут. — Пауза. — И меня. Не забудут — я стану другим. Вы видите. — Я показал на повязку. — Вот этим.

Тишина.

— Осталось — три тысячи сто, — сказал я. — И четыреста голосов. — Пауза. — Голос — это когда вы починили одно. Своё. Сегодня. Хоть что-то. Хоть самое маленькое. Хоть — признались ребёнку, что вы съели его конфету.

Кто-то засмеялся. Нервно.

— И ещё, — сказал я.

Я посмотрел через площадь. На ступени мэрии. На Дениса с Машей на плечах.

Он смотрел на меня.

— И ещё — двенадцать, — сказал я. — Но про двенадцать — знает один человек. Ему решать.

Я отдал микрофон Ромычу.

* * *

Через минуту после того, как я спустился, — экран мигнул.

ПОДТВЕРДИЛИ: 63 340

Потом — 63 371.

Потом — 63 402.

Не на площади. В городе. Дома. У телевизоров. У радио. Ромыч транслировал всё — «Курортное ФМ», прямой эфир, и местный канал тоже — Дашка договорилась в обед, им всё равно нечего было показывать, кроме «Голубого огонька».

Люди сидели за столами. С оливье. С шампанским. Слушали. И — вставали. Шли к счётчикам. Открывали «Госуслуги». Звонили соседям. Детям. Родителям.

Я видел. «Обзором». Белые точки зажигались. По одной. По всему городу. Как окна в многоэтажке, когда все возвращаются с работы.

63 455.

63 498.

Осталось починить — 2 641.

* * *

Ирина Марковна стояла на плите. Одна. Смотрела на экран.

Я вернулся к ней. Встал рядом.

— Двадцать три пятнадцать, — сказала она.

— Да.

— Голоса — дойдут, — сказала она. — По моей оценке — к двадцати трём сорока. Плюс-минус три минуты.

— Вы оцениваете?

— Я всегда оцениваю, — сказала Ирина Марковна. — Я не говорю. Но оцениваю. — Пауза. — Долг — тоже дойдёт. До двенадцати. К двадцати трём пятидесяти. Плюс-минус две.

— А двенадцать?

Ирина Марковна посмотрела на меня.

— Двенадцать — это не оценка, — сказала она. — Двенадцать — это решение. Одного человека. — Пауза. — Решения я не оцениваю. Я их фиксирую.

* * *

Двадцать три двадцать.

63 561.

Двадцать три двадцать пять.

63 610.

Осталось починить — 1 488.

Дети. Половина белых точек, которые загорались, — маленькие. Я видел — по размеру. Дети не спали. Новый год. Дети сидели у телевизоров с родителями. И когда Ромыч сказал «хоть признались ребёнку, что съели его конфету» — дети повернулись к родителям.

«Пап, это ты съел мою конфету?»

«Мам, а ты мне сказала, что Дед Мороз — это правда?»

Родители признавались. Дети — тоже. «Я разбил». «Я спрятал». «Я сказал, что не я».

Белые точки.

63 652.

Двадцать три тридцать.

* * *

В двадцать три тридцать две к плите подошла мама.

С детьми. Второй «Б». Двадцать шесть. Все — белые. Все — с бенгальскими огнями. Ещё не зажжёнными.

Мама встала рядом со мной. Посмотрела на мою повязку. На белую половину лица.

Не сказала ничего.

Протянула руку. Левую. Положила мне на левую щёку. На белую. Холодную.

Подержала.

— Лёша, — сказала она. — Ты в детстве болел ветрянкой. В пять лет. Помнишь?

— Нет.

— Ты весь был в зелёнке, — сказала мама. — Как леопард. Плакал. Говорил — я теперь навсегда зелёный. Меня в садике дразнить будут. — Пауза. — Я тебе сказала — это временно. Пройдёт.

— Прошло.

— Прошло, — сказала мама. — Через две недели. — Она не убирала руку. — Это — тоже временно. Слышишь?

Я молчал.

— Я сорок лет учила детей, — сказала мама. — Я знаю, что временно, а что — нет. — Пауза. — Это — временно.

Она убрала руку.

Ладонь — красная. От холода. Она подула на неё. Улыбнулась.

— Холодный ты, — сказала она. — Как папа в январе, когда с рыбалки.

* * *

Двадцать три тридцать восемь.

63 701.

Шесть.

Осталось починить — 412.

Площадь замолчала. Совсем. Двадцать тысяч человек — и тихо. Только ёлка гудела трансформатором.

Все смотрели на экран.

63 703.

Четыре.

63 704.

Три.

Двадцать три тридцать девять.

63 705.

Два.

Двадцать три сорок.

Стоп.

Шестьдесят три тысячи семьсот пять.

Минута. Ничего.

Две минуты.

Я смотрел «Обзором». Город. Белые точки — плотно. Серые — уже мало. Те, кто не хотел. Или — не мог. Или — спал.

Площадь. Белая. Почти вся.

Почти.

У ступеней мэрии — точка. Маленькая. Серая.

На плечах у Дениса.

* * *

Маша.

Восемь лет. Розовая шапка с помпоном. Бенгальский огонь в руке.

Серая.

>> Пользователь: Стрельникова Мария Денисовна.

>> Технический долг: 0,1.

>> Изменение: «Обед (суп) — «съела» (фактически: вылит в раковину)» (2026).

Суп.

Я смотрел на эту строку.

Суп.

«Таня суп сварила. Я обещал к одиннадцати. Дениска…» Последние слова Олега Валентиновича. Запись двести сорок семь. Двадцать пять лет назад он не пришёл к супу.

Маша — вылила.

Я пошёл.

Через площадь. Ника — за мной. Гоша — впереди.

Люди расступались.

Ступени мэрии. Денис. Юля рядом — светловолосая, в белом пуховике. Маша на плечах.

Денис увидел меня. Шагнул навстречу.

— Лёша…

— Маша, — сказал я. Не ему. Ей. Наверх. — Привет.

Маша посмотрела на меня. С плеч. На повязку.

— Вы пират? — спросила она.

— Почти, — сказал я.

— У вас лицо белое.

— Временно, — сказал я. — Маша. Можно вопрос?

Маша подумала. Серьёзно. Как Денис. Как Аркадий Семёнович.

— Можно.

— Ты на днях ела суп?

Маша замерла.

Денис посмотрел на меня. Потом — на Машу. Наверх.

Юля посмотрела на Машу.

Маша молчала. Бенгальский огонь в руке. Розовый помпон.

— Мама сварила, — сказала она. Тихо. — Позавчера. Гороховый. Я не люблю гороховый. — Пауза. — Я сказала, что съела.

— А на самом деле?

Маша посмотрела на маму.

— Вылила, — сказала она. — В раковину. Когда ты в комнату ушла.

Юля смотрела на неё. Долго.

Потом засмеялась.

Не сердито. Не устало. Засмеялась — громко, так, что люди вокруг обернулись.

— Машка, — сказала она. — Я знаю. Я видела горох в сливе.

— Правда?

— Правда, — сказала Юля. — Я ждала, когда скажешь.

>> Пользователь: Стрельникова Мария Денисовна.

>> Изменение «Обед (суп) — «съела»»: исправлено (признание).

>> Технический долг: 0.

>> Подтверждение: учтено.

Экран над сценой мигнул.

ПОДТВЕРДИЛИ: 63 706

Один.

Не хватает — одного.

* * *

Двадцать три сорок одна.

Площадь — тишина.

Шестьдесят три тысячи семьсот шесть.

Один.

Я смотрел «Обзором». Площадь. Город. Серые точки. Их было — тысяч шестьдесят. Люди, которые не исправили ничего. Не захотели. Не смогли. Не услышали.

Шестьдесят тысяч — и ни одна не загоралась.

Двадцать три сорок одна. Тридцать секунд.

Сорок.

Маша на плечах у Дениса смотрела на экран. Потом — на меня.

— Не хватает одного? — спросила она.

— Одного.

Маша подумала.

Потом наклонилась. К отцу. К его уху. Сверху.

— Пап, — сказала она. Шёпотом. Но я слышал. Все вокруг слышали. — А у тебя есть одно?

Денис замер.

— У меня ноль, Машенька, — сказал он. — Я всё исправил. Давно.

— Совсем всё?

— Совсем.

Маша подумала ещё.

— А пачка? — спросила она.

Денис не понял.

— Какая пачка?

— Сигаретная, — сказала Маша. — Пустая. Ты её в кармане носишь. Мама сказала — ты бросил курить. А пачку носишь. — Пауза. — Ты маме сказал — выбросил. Я видела — не выбросил.

Денис стоял.

Медленно сунул руку в карман пальто. Правую.

Достал.

Пустая пачка. Мятая. Белая, с синей полоской.

Он носил её с той ночи. «Для руки». Чтобы было что сжимать. Он сказал Юле — выбросил. Месяц назад. Юля просила — выброси, мне неприятно, она пахнет.

Он сказал — выбросил.

Не выбросил.

>> Пользователь: Стрельников Денис Олегович.

>> Изменение: «Пачка сигаретная (пустая) — «выбросил»» (2026).

>> Технический долг: 0,1.

Ноль один.

Я не видел. Я смотрел на ноль. Месяц смотрел на его ноль. А он — ноль один. Пачка.

— Маша, — сказал Денис.

— Пап. Ты же сам говорил — дослушивать до конца. — Маша смотрела на него сверху. — Я дослушала. Я видела.

Денис стоял. С пачкой в руке.

Посмотрел на Юлю.

— Юль, — сказал он. — Я не выбросил.

Юля смотрела на него. Потом — на пачку.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже видела. — Пауза. — Выбрось.

Денис огляделся. Урна — у ступеней. Чугунная. С новогодним бантом.

Он подошёл. Посмотрел на пачку.

Последний раз.

Бросил.

>> Изменение «Пачка сигаретная (пустая) — «выбросил»»: исправлено.

>> Технический долг: 0.

>> Подтверждение: учтено (повторно не засчитывается).

Повторно не засчитывается.

Денис уже голосовал. Двадцать пятого. Проверенный.

Не считается.

Экран — 63 706.

Двадцать три сорок одна. Пятьдесят пять секунд.

Маша на плечах у отца смотрела на экран.

Потом — на меня.

— Не посчитали? — спросила она.

— Папу — уже считали, — сказал я. — Раньше.

Маша подумала.

— А маму?

Юля посмотрела на дочь.

Я посмотрел на Юлю.

>> Пользователь: Стрельникова Юлия Андреевна.

>> Технический долг: 0,4.

>> Подтверждение: —.

Не голосовала.

>> Изменение: «Горох в сливе — «не видела»» (2026).

Ноль один — из её ноля четырёх. Остальное — потом. Это — сейчас.

Юля смотрела на Машу.

— Мама сказала, что не видела горох, — сказала Маша. — А видела.

Юля открыла рот.

Закрыла.

Засмеялась. Опять. Громче.

— Видела, — сказала она. Громко. На всю площадь. — Видела горох! Двадцать девятого декабря! В сливе! И промолчала! — Она посмотрела на Машу. — Ждала, когда признаешься. А надо было — сказать. Сразу. — Пауза. — Прости, Машка.

>> Пользователь: Стрельникова Юлия Андреевна.

>> Изменение «Горох в сливе — «не видела»»: исправлено (признание).

>> Подтверждение: учтено.

Экран мигнул.

ПОДТВЕРДИЛИ: 63 707

* * *

Площадь взорвалась.

Не криком. Не аплодисментами. Чем-то — третьим. Как будто двадцать тысяч человек одновременно выдохнули, а потом вдохнули — и закричали, и захлопали, и обнялись, и кто-то зажёг бенгальский огонь, и ещё один, и ещё, и через секунду вся площадь — в искрах. Белых. Шипящих.

Маша на плечах у Дениса подняла свой. Не зажжённый. Юля зажгла — зажигалкой, откуда-то из кармана, — и Маша замахала им над головой.

>> Условия приёмки:

>> 2. Подтверждения пользователей — 63 707. Текущие: 63 707. — ВЫПОЛНЕНО.

Выполнено.

Двадцать три сорок две.

Я стоял на ступенях мэрии. Ника — рядом. Гоша — рядом.

Ника плакала.

Первый раз. За два месяца. За Изнанку. За всё.

Плакала — и смеялась. И держала верёвку.

— Горох, — сказала она. — Горох, Лёша. Гороховый суп.

— Гороховый, — сказал я.

* * *

Двадцать три сорок пять.

Осталось починить — 186.

Двадцать три сорок семь.

Осталось починить — 71.

Двадцать три сорок девять.

Осталось починить — 34.

Площадь снова затихла. Бенгальские огни — догорели. Люди смотрели на экран.

Двадцать три пятьдесят.

Осталось починить — 19.

Двадцать три пятьдесят одна.

Осталось починить — 13.

Двадцать три пятьдесят две.

Осталось починить — 12.

* * *

Двенадцать.

Экран стоял.

Двенадцать.

Минута.

Двенадцать.

Площадь смотрела на экран. Двадцать тысяч. Не понимали.

Почему остановилось? Почему двенадцать? Что такое двенадцать?

Я смотрел в интерфейс.

>> Технический долг: 12,0 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 0 дней, 0 часов, 7 минут.

>> Готовность возобновления функции: 99%.

>> Закрытие периода: сверка условий приёмки — 9%. Ожидание.

>> Условия приёмки:

>> 1. Долг носителя — 0. Текущий: 12,0.

>> 2. Подтверждения пользователей — ВЫПОЛНЕНО.

Двенадцать.

Девять процентов.

Семь минут.

Денис стоял на ступенях мэрии. С Машей на плечах. Рядом с урной, где лежала пустая пачка.

Смотрел на экран.

Двенадцать.

Потом медленно повернул голову.

Посмотрел на двери мэрии. За спиной.

За дверьми — холл. Мраморная лестница. Доска.

Две гвоздики. С пятницы.

Двенадцать единиц.

Глава 27. Двенадцать

23:52.

Денис стоял на ступенях. С Машей на плечах. Смотрел на двери мэрии.

Я стоял рядом. Ника — на верёвке. Гоша — за нами.

— Двенадцать, — сказал Денис. Не мне. Себе.

— Двенадцать, — сказал я.

— Это — доска.

— Это — доска.

Денис не двигался.

Маша на плечах держала бенгальский огонь. Догоревший. Чёрную проволочку.

— Пап, — сказала она. — Почему опять стоит?

Денис не ответил.

* * *

23:53.

— Я сказал, — сказал Денис. Тихо. — Восемнадцатого. Аркадию Семёновичу. У доски. «Если папа вернётся — я сниму. Сам».

— Я помню.

— Если папа вернётся.

— Он не вернётся, если ты не снимешь, — сказал я.

Денис посмотрел на меня.

— Я знаю, — сказал он. — Лёша. Я знаю. Я с двадцать пятого знаю. С квитанции. «Двенадцать единиц — одно из них». — Пауза. — Я каждую ночь считал. Если всё сойдётся, кроме двенадцати, — что я сделаю.

— И что?

— Не знаю, — сказал Денис. — Я так и не досчитал.

Он смотрел на двери.

— Если я сниму, — сказал он, — значит, я перестал ждать. Двадцать пять лет — и перестал. За семь минут до.

— Денис…

— А если не сниму — он не вернётся. — Денис смотрел на двери. — Двадцать пять лет я менял гвоздики на доске, которая врёт. Чтобы он вернулся. А он вернётся, только если я её сниму. — Пауза. — Это как будто я должен поверить заранее. Сказать «не погиб» — до того, как увижу.

— Да.

— Это — не по-бухгалтерски, — сказал Денис. — Палыч бы не одобрил. Сначала — проводка. Потом — подпись.

— Палыч бы сказал — «я не учу, я считаю», — сказал я. — А потом бы сказал — «двенадцать минут, я ошибся».

Денис посмотрел на меня.

* * *

23:54.

Телефон Дениса зазвонил.

Он достал. Посмотрел на экран.

«Аркадий Семёнович».

Ответил. На громкую. Не знаю почему. Может, руки дрожали — держать у уха не мог.

— Дениска, — сказал Аркадий Семёнович. Голос — из подвала, из серверной, с эхом. — Я вижу. На мониторе. Двенадцать. Девять процентов.

— Аркадий Семёнович.

— Я не буду решать за тебя, — сказал Аркадий Семёнович. — Я двадцать пять лет назад решил. Пожар. За тебя. За маму. За Олега. — Пауза. — Больше не буду. Ты сказал. В больнице. Я дослушал.

— Тогда зачем звоните?

— Дослушать, — сказал Аркадий Семёнович. — Говори. Я слушаю. До конца.

Денис стоял. С телефоном в руке. С Машей на плечах.

— Аркадий Семёнович, — сказал он. Голос сорвался. — Если я сниму. А он не вернётся. Если что-то не так. Если Аудитор… Если ещё что-то, чего мы не знаем…

— Да.

— Тогда я сниму доску — и папы не будет. Ни на доске. Ни в серверной. Нигде. — Пауза. — Двадцать пять лет он был хотя бы там. На мраморе. С гвоздиками. А так — совсем нигде.

Тишина в трубке.

Монитор Аркадия Семёновича — пискнул. Я услышал через телефон. Сто двадцать один.

— Дениска, — сказал Аркадий Семёнович. Медленно. — На доске написано «погибли». — Пауза. — Это — неправда. При любом исходе. Вернётся Олег или нет — пожара не было. Мы не погибли. Ни он, ни я. Я — вот. Сижу в подвале. С фикусом. С кружкой. С Валентиной Сергеевной.

Пауза.

— Ты снимешь не надежду, — сказал Аркадий Семёнович. — Ты снимешь враньё. Моё. Двадцать пять лет назад. — Пауза. — Это правда — сейчас. Не после полуночи. Сейчас.

Денис молчал.

— Олег говорил — пусть ждут, — сказал Аркадий Семёнович. — Ты ждал. Двадцать пять лет. Хорошо ждал. Лучше всех. — Пауза. — Но ждать — это не значит держать враньё. Ждать — это значит знать правду. И всё равно ждать.

Сто двадцать три. Писк.

— Аркадий Семёнович, пульс, — сказал Денис.

— Слышу, — сказал Аркадий Семёнович. — Это не сердце, Дениска. Это я тебя жду. Двадцать пять лет я хотел, чтобы ты пришёл и сказал мне — вы врали. Вот. Иди скажи. Доске.

Он положил трубку.

* * *

23:55.

Денис опустил телефон.

Повернулся к Юле.

Снял Машу с плеч. Медленно. Поставил на ступеньку. Присел перед ней. Глаза в глаза.

— Маш, — сказал он. — Мне надо сходить. Внутрь. На три минуты.

— Зачем?

— Снять одну вещь, — сказал Денис. — Которая висит неправильно. Двадцать пять лет.

Маша подумала.

— Как пачку?

— Как пачку, — сказал Денис.

— Иди, — сказала Маша. — Я подожду. — Пауза. — Я умею ждать. Ты меня научил.

Денис поцеловал её в лоб. В розовый помпон. Встал.

Посмотрел на Юлю. Юля кивнула.

Он побежал.

* * *

23:55:30.

Вверх по ступеням. К дверям. Тяжёлым. Дубовым.

Я — за ним. Ника — на верёвке. Гоша.

И ещё один.

Фёдор Ильич.

В телогрейке. С чемоданчиком. Тем, что весь день носил с собой. В актовом зале. На площади. Я тогда подумал — не знаю зачем.

Теперь знал.

— Болты! — крикнул он. На бегу. Задыхаясь. Шестьдесят восемь лет. — Доска на болтах! Я в две тысячи первом сам вешал! Халтура была! С напарником, после смены в автопарке!

Денис обернулся. На бегу.

— Вы?

— Я! — Фёдор Ильич бежал. Чемоданчик бил по ноге. — Четыре болта! Под латунными розетками! На четырнадцать! — Пауза. Вдох. — Двадцать пять лет не крутили! Прикипели!

* * *

23:56.

Двери. Холл.

Темно. Только дежурный свет. И жёлтая лампа над мраморной лестницей.

Охранник у турникета — тот самый, ночной, с кроссвордом — не спал. Сидел перед маленьким телевизором. Местный канал. Площадь. Экран. «Осталось починить: 12».

Он вскочил.

Увидел Дениса. Меня. Нику с разбитым коленом. Гошу. Фёдора Ильича с чемоданчиком.

— Вы куда? Закрыто!

— Добрый день, — сказал Гоша. — Нам к доске. Это правда.

Охранник посмотрел на Гошу.

На телевизор. На экран. На двенадцать.

На Гошу.

— Ты — тот, с радио, — сказал он.

— Я.

Охранник нажал кнопку. Турникет щёлкнул. Открылся.

— Бегом, — сказал он.

* * *

23:56:30.

Доска.

Серая. Мраморная. Позолоченные буквы.

«Памяти сотрудников отдела информатизации…

КОВАЛЁВА АРКАДИЯ СЕМЁНОВИЧА

СТРЕЛЬНИКОВА ОЛЕГА ВАЛЕНТИНОВИЧА,

погибших при исполнении служебных обязанностей

14 ноября 2001 года».

Под ней — полочка. Банка. Две гвоздики. С пятницы. Шесть дней.

По углам доски — четыре латунные розетки. Круглые. Потемневшие. Я никогда их не замечал.

Фёдор Ильич упал на колени. Открыл чемоданчик. Ключи. Отвёртки. Пассатижи. Баллончик.

— Розетки — свинчиваются, — сказал он. — Руками. Против часовой. — Он схватил баллончик. Синий. С жёлтой крышкой. — Сначала — это.

Денис стоял перед доской.

Смотрел.

Протянул руку. К банке. Взял гвоздики. Обе. Красные. Чуть увядшие по краям.

Прижал к груди.

— Держи, — сказал он мне. И отдал.

Я взял. Правой.

* * *

23:57.

Фёдор Ильич брызнул на розетки. Все четыре. Запах — керосиновый, едкий.

Денис скрутил первую. Верхнюю левую. Руками. Против часовой. Пошла туго — потом легче.

Под ней — болт. Головка — шестигранник. Ржавая.

Фёдор Ильич протянул ключ. Накидной. На четырнадцать.

Денис надел. Нажал.

Не пошло.

Нажал сильнее. Обеими руками.

Не пошло.

— Гоша, — сказал Фёдор Ильич.

Гоша шагнул. Взял ключ поверх рук Дениса. Своими. Огромными.

— Можно? — спросил Гоша.

— Можно, — сказал Денис.

Гоша нажал.

Скрип. Металл о металл. Двадцать пять лет ржавчины.

Пошло.

Болт вышел. Денис поймал его. Сунул в карман.

Первый.

* * *

23:57:40.

Вторая розетка. Верхняя правая. Денис скрутил — быстрее. Болт — Гоша. Пошёл легче.

Второй.

Я смотрел в интерфейс.

>> До Закрытия года: 0 часов, 2 минуты, 20 секунд.

>> Готовность возобновления функции: 99%.

Ника стояла рядом. Держала мою руку. Левую. Белую. В шарфе.

Она её грела. Двумя ладонями. Не грелось.

— Сколько? — спросила она.

— Две двадцать.

* * *

23:58:20.

Третья. Нижняя левая.

Розетка не скручивалась.

Денис тянул. Пальцы соскальзывали — керосин. Он вытер руки о пальто. Тянул снова.

Не шла.

— Пассатижи, — сказал Фёдор Ильич. Сунул.

Денис взял. Сжал розетку. Повернул.

Латунь смялась. Розетка — пошла. Боком. Криво. С визгом.

Под ней — болт.

Гоша — ключ. Нажал.

Не пошло.

Нажал сильнее. Вены на шее.

Не пошло.

— Прикипел, — сказал Фёдор Ильич. — Этот — прикипел.

* * *

23:58:50.

Одна минута девять секунд.

Гоша стоял. Держал ключ. Лицо — красное. Губы сжаты.

— Не идёт, — сказал он. — Правда — не идёт.

Фёдор Ильич смотрел на болт.

— Удлинитель, — сказал он. Полез в чемоданчик. Вытащил трубу. Стальную. Короткую. — На ключ надевай. Рычаг.

Гоша надел.

Нажал.

Скрип.

Ничего.

Нажал. Всем телом. Всем весом. Ста двадцатью килограммами.

Хруст.

Болт пошёл.

Не вышел — сорвался. Головка отлетела. Звякнула по мрамору. Покатилась.

Резьба осталась в стене.

Но доска — держалась на двух. И на третьем — без головки — уже не держалась. Перекосилась. Чуть. На миллиметр.

* * *

23:59:10.

Сорок девять секунд.

Четвёртая. Нижняя правая.

Денис скрутил розетку. Пошла. Сразу. Как будто ждала.

Болт.

Гоша — ключ.

Пошло. Легко. С первого раза.

Болт вышел.

Доска качнулась.

Сорок килограммов мрамора. Без опоры. Оторвалась от стены.

Гоша поймал.

Одной рукой — снизу. Другой — сбоку. Прижал к себе. Мрамор — к груди. К ожогу. Позолоченные буквы — к куртке.

Не уронил.

* * *

23:59:25.

На стене — прямоугольник. Светлее, чем остальная стена. Двадцать пять лет без света. Четыре дырки. Одна — с обломком болта.

Пустой прямоугольник.

Денис стоял перед ним.

Тридцать четыре секунды.

Я смотрел в интерфейс.

>> Объект: Мемориальная доска.

>> Статус: демонтирована.

>> Изменение «Официальная версия гибели сотрудников (пожар в серверной)»: не опровергнуто.

>> Технический долг: 12,0.

Не опровергнуто.

Доска — снята. А враньё — нет. Враньё — в протоколе. В голове. В словах.

— Денис, — сказал я. — Скажи.

Денис не оборачивался. Смотрел на светлый прямоугольник на стене.

— Скажи, — сказал я. — Вслух. Это — не доска. Это — слова.

* * *

23:59:31.

Денис сказал.

Не громко. Не в микрофон. Не на площадь. Стене. Прямоугольнику. Светлому месту, где двадцать пять лет было враньё.

— Они не погибли, — сказал Денис.

Пауза.

— Ковалёв Аркадий Семёнович и Стрельников Олег Валентинович, — сказал Денис, — не погибли четырнадцатого ноября две тысячи первого года. Пожара не было. — Пауза. — Я — Стрельников Денис Олегович. Сын. — Пауза. — Я это подтверждаю.

Голос у него не дрожал.

— Я снимаю это не потому, что перестал ждать, — сказал Денис. Тише. — А потому, что дождался. Я знаю правду. Значит — дождался.

* * *

23:59:44.

>> Изменение «Официальная версия гибели сотрудников (пожар в серверной)» (2001): опровергнуто (заявление заинтересованного лица; объект демонтирован).

>> Технический долг изменения (12,0) — погашен.

>> Взаимозачёт: Стрельников Д. О. (0) → остаток зачтён в погашение основного долга носителя.

>> Технический долг: 0.

Ноль.

Я смотрел на ноль.

Два месяца. Миллион сорок восемь тысяч. Семьсот сорок одна. Шестьсот двенадцать. Пятьсот сорок шесть. Четыреста тридцать одна. Сто девяносто пять. Двадцать четыре. Двенадцать.

Ноль.

* * *

23:59:47.

>> Закрытие периода: сверка условий приёмки — 9%.

10%.

14%.

Полоска пошла.

Быстро. Как вода, когда открывают шлюз.

22%. 31%. 46%.

Две тысячи первый. Второй. Пятый. Двенадцатый. Двадцатый.

58%. 67%. 79%.

Я видел — не цифры. Годы. Сверка шла по годам. Каждый год — сходился. Каждая подпись. Каждый отчёт. Каждый протокол.

Восемьдесят восемь.

Девяносто три.

* * *

23:59:55.

Я стоял в холле. С двумя гвоздиками в правой руке.

Ника держала левую.

Гоша — с доской на груди.

Фёдор Ильич — на коленях, у чемоданчика.

Денис — перед светлым прямоугольником на стене.

И на верхней ступени мраморной лестницы — я не видел, как она пришла, — стояла Ирина Марковна. С планшетом. В сером костюме.

Смотрела на нас.

Сверху.

Как смотрят с балкона на сцену, когда пьеса подходит к концу.

* * *

23:59:58.

>> Закрытие периода: сверка условий приёмки — 99%.

>> Готовность возобновления функции: 99%.

Две строки.

Одна под другой.

Одна — сверка. Другая — функция.

Обе — девяносто девять.

Левая половина лица — белая. Левый глаз под повязкой — серый. Левая рука — ледяная. В Никиных ладонях.

Ника смотрела на меня.

— Лёша, — сказала она.

* * *

23:59:59.

>> Закрытие периода: сверка условий приёмки — 100%.

>> Готовность возобновления функции: 100%.

Две строки.

Одна секунда.

Ирина Марковна на верхней ступени подняла планшет.

И сказала.

Глава 28. Полночь

— Акт ревизии несанкционированных изменений контура ПРОД за две тысячи двадцать шестой год, — сказала Ирина Марковна.

С верхней ступени. Ровно. Негромко. Как читают ведомость на собрании, где все и так знают итог.

— Изменение «Разрыв канала синхронизации ТЕСТ–ПРОД». Связанные изменения: «Объект «Дверь» — исключение из разрыва». «Объединение записей». — Пауза. — Условие первое: технический долг носителя изменения — ноль. Выполнено. Условие второе: подтверждение пользователями контура — шестьдесят три тысячи семьсот семь из ста двадцати семи тысяч четырёхсот двенадцати. Выполнено.

Пауза.

— Изменение принято в эксплуатацию, — сказала Ирина Марковна. — Замечаний нет.

* * *

Часы на фронтоне мэрии начали бить.

Над нами. Через три этажа. Через крышу. Старые часы. Механические. Их заводят вручную, раз в неделю, — Людмила Борисовна как-то сказала, сторож заводит, ключом, по пятницам.

Бом.

>> Закрытие периода (контур ПРОД): завершено.

>> Новое утверждённое состояние контура: 31.12.2026, 23:59:59.

Бом.

>> Функция «Взыскатель (ПРОД)»: прекращена.

>> Основание: погашение основного долга носителя до закрытия периода.

Бом.

Строка «Готовность возобновления функции» — мигнула. Сто процентов.

Погасла.

Совсем. Как гаснет экран, когда выдёргиваешь шнур.

Бом.

>> Архив носителя (Гордеев А. И.): раскрыт.

>> Записи: 281.

>> Действие: восстановление по месту взыскания.

Бом.

* * *

Я почувствовал руку.

Левую.

Сначала — ничего. Потом — как будто иголки. Тысячи. Маленькие. От кончиков пальцев — вверх. Как когда отсидишь ногу, и кровь возвращается.

Бом.

Потом — больно.

По-настоящему. Остро. Пальцы — ломило. Запястье. Локоть. Плечо. Как будто кто-то держал руку в снегу два месяца, а потом сунул в горячую воду.

Я согнулся. Не удержался.

Ника — держала. Обеими руками. Мою левую. В красном шарфе.

— Лёша!

— Больно, — сказал я.

Бом.

Ника смотрела на меня. На лицо.

— Больно, — повторил я. — Ника. Больно.

Её мама. Надежда Викторовна. На кухне в Железноводске. «Когда нет боли — это хуже всего. Боль — это значит живое».

Бом.

Ника поняла.

Засмеялась. Сквозь слёзы. Те, что не кончились с горохового супа.

— Больно! — сказала она. Громко. Гоше. Денису. Фёдору Ильичу. Ирине Марковне на лестнице. Всем. — Ему больно!

Бом.

* * *

Щека. Левая. Горела. Как после пощёчины на морозе.

Я поднял руку. Левую. Она поднялась. Быстро. Не через вату. Сама. Моя.

Сорвал повязку. С черепом.

Ника смотрела мне в лицо.

На левый глаз.

— Карий, — сказала она.

Бом.

— Карий, — повторила она. — Лёша. Карий. Оба.

Я посмотрел на свою руку. На пальцы.

Розовые. С белыми полосками — от шарфа, где он давил. Ногти — розовые. Под ногтями — розовое.

Живое.

Бом.

Двенадцатый.

Тишина.

* * *

А потом — снаружи — грохнуло.

Через двери мэрии. Через холл. Через мрамор.

Салют.

Городской. С крыши водолечебницы. Его запускали каждый Новый год — Орлова говорила, сто сорок тысяч из бюджета, она хотела отменить и не смогла. Красный. Зелёный. Белый. Через высокие окна холла — вспышки. На мраморе. На светлом прямоугольнике на стене. На доске в руках у Гоши.

И — крик.

Площадь. Двадцать тысяч человек. Через двери, через стены — я слышал. Как стадион. Как море.

Ромыч в микрофон — не слова, просто звук. Длинный. Как у человека, который увидел что-то невозможное.

ПОДТВЕРДИЛИ: 63 707

ОСТАЛОСЬ ПОЧИНИТЬ: 0

С НОВЫМ ГОДОМ

Дашка поменяла экран. Я узнал потом. За полминуты. Набрала заранее. На всякий случай.

* * *

Ирина Марковна спустилась с лестницы.

Медленно. По ступенькам. Каблуки по мрамору. Ровно.

Подошла.

Посмотрела на меня. На левую руку — я тряс её, как после удара током. На лицо. На оба глаза.

— Алексей Игоревич, — сказала она.

— Ирина Марковна.

— Пятое, — сказала она.

— Что?

— Несанкционированное изменение, принятое в эксплуатацию за всю историю контура, — сказала Ирина Марковна. — Пятое из шестисот восьмидесяти двух. — Пауза. — Я внесу в акт.

Она посмотрела на Дениса. Он стоял у стены. У светлого прямоугольника. Не двигался.

— Денис Олегович, — сказала Ирина Марковна. — В разделе «Прочие наблюдения» я записала: «Последнее расхождение устранено заинтересованным лицом за пятнадцать секунд до закрытия периода. Без гарантии результата». — Пауза. — Это — не регламент. Это — моё.

Денис посмотрел на неё.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала Ирина Марковна. — Это — сходимость. — Пауза. — Ваш отец — в двухстах метрах. Под водолечебницей. В тестовом контуре. Восстановлен по месту взыскания. — Она посмотрела на часы. Маленькие, на тонком ремешке. — Ноль ноль ноль одна. Он сейчас поднимается по лестнице. Из исходного кода. Он не знает, что случилось. Он помнит — Аркадий Семёнович, рука на плече, серое.

Денис стоял.

— Он пойдёт к двери? — спросил он.

— К какой двери?

— К шаурмичной. «Каждому, кто захочет».

Ирина Марковна посмотрела на него.

— Это его выбор, — сказала она. — Я не знаю, что выберут люди. — Пауза. — Но от водолечебницы до шаурмичной в тестовом контуре — семь минут. Пешком. Если не торопиться.

Денис смотрел на неё.

— Семь минут, — сказал он.

— Семь.

Денис посмотрел на часы. На свои. Наручные.

Ноль ноль ноль одна.

— Ноль ноль семь, — сказал он.

* * *

Мой телефон зазвонил.

Нина Фёдоровна.

Я взял. Правой — левая ещё горела.

— Алёша, — сказала Нина Фёдоровна. Голос — не её. Высокий. Ломкий. — Алёша. Он на лестнице.

— Кто?

— Валера, — сказала Нина Фёдоровна. — На лестнице. На площадке. У щитка. В майке. В трениках. С сигаретой. — Пауза. — Курит, Алёша. Кольцами. Говорит — Нинка, чего ты в пальто, ночь же. Говорит — а где свет? А у нас свет. Всё есть. А он не понимает. — Пауза. — Алёша. Я его помню. Я его помню, Алёша. Всё. Сорок лет. Девяносто восьмой. Кукушку. Всё.

— Нина Фёдоровна…

— Он спрашивает — какое сегодня число, — сказала она. — Я сказала — первое января. Он сказал — какого года. Я сказала — двадцать седьмого. Он сказал — Нинка, ты что, пьяная?

Она засмеялась. И заплакала. Одновременно.

— Мы с Лукиными шли с площади, — сказала она. — Вместе. Всем подъездом. Зашли — а он стоит. На площадке. Курит. — Пауза. — Наташа Лукина как увидела — побежала наверх. К себе. Там — Евгений. В прихожей. Куртку надевает. Говорит — на смену проспал.

Я закрыл глаза.

Двести шестьдесят восьмая. Лукин. Автобаза. Седьмое… нет. Второе декабря. Семь сорок утра. В прихожей. Надевал куртку.

Восстановлен — по месту. В прихожей. В куртке. Которая месяц висела там пустая.

— Алёша, — сказала Нина Фёдоровна. — Спасибо.

Она положила трубку.

* * *

Телефон зазвонил опять.

Ромыч. Не со сцены — я слышал, со сцены он уже не говорил, только всхлипывал в микрофон.

— Лёха, — сказал он. — Мне позвонил брат. С неизвестного номера. С крыши. — Пауза. — Курортная, семь. Над студией. Говорит — Ромка, тут антенны нет, кто снял, я же её вчера ставил. — Пауза. — Вчера. Он говорит — вчера.

— Двадцать седьмого ноября.

— Он говорит — вчера, — сказал Ромыч. — Холодно, говорит. Минус семь. В одной куртке. — Пауза. — Я его помню, Лёха. Стас. Станислав Андреевич. Он меня в детстве на велике катал. На раме. Я помню. Я всё помню.

— Перчатки, — сказал я.

— Что?

— Перчатки у тебя в бардачке. Сорок шестой размер. Отвези ему. На крышу. Он мёрзнет.

Ромыч молчал.

Потом засмеялся. В трубку. На весь эфир — микрофон был включён.

— Перчатки, — сказал он. — Его перчатки. Полгода в бардачке.

* * *

Дальше — звонки. Один за другим.

Ольга Дьяченко. С площади. Кричала в трубку — я не разобрал слов, только «котельная» и «Катя». Потом Катя взяла трубку. Семь лет. Сказала — «папа на смене в котельной! Он позвонил! Он говорит — мороз, дети же! Я ему говорю — пап, уже не мороз, уже минус семь! А он не верит!».

Магомед. Тихо. Одно слово. «Брат». И ещё — по-аварски — что-то. И гудки.

Светлана Ким. «У люка. На Пушкина. С горелкой. Горелка горит на снегу. Он говорит — замёрз, говорит — шов не доварил. Я ему — дурак, ты месяц не варил, ты у меня в архиве был. Он говорит — где был?». Ребёнок кричал на заднем плане. Год. «Па! Па!»

Мать Тарасова. Не звонила — звонил внук. «Дядя Серёжа. На Кирова. На объекте. Перекрытие. Говорит — где бетон? Я говорю — дядь Серёж, ты меня на велике учил. Он говорит — Митька, ты чего такой большой?».

Рябцева. Коротко. Как рапорт. «Кудинов. В отделе. У себя в кабинете. За столом. Подписывает отказной. Я ему говорю — Руслан Петрович, не подписывай. Он смотрит на меня. Говорит — Аня? Ты чего в форме, у тебя же отпуск. — Пауза. — Он меня помнит. Я его — тоже. Сейчас. Девятый год. Всё».

Шмидт. Из больницы. «Хирургия. Четвёртый этаж. Стерилизационная. Лесничая. Тамара Григорьевна. Стоит у автоклава. Смотрит на манометр. Сто тридцать два. Говорит — Виктор Аронович, кто прокладку поменял? Я двадцать шесть лет просила». Оксана Демченко — рядом с ним. Я слышал. Плакала.

Я стоял в холле мэрии. С телефоном. С гвоздиками.

Ника держала мою левую руку. Тёплую.

* * *

Ноль ноль ноль пять.

— Пора, — сказал Денис.

Он отлепился от стены. От светлого прямоугольника.

Посмотрел на Гошу. На доску у Гоши на груди.

— Гоша. Поставь её. Пожалуйста. К стене. Аккуратно.

Гоша поставил. Буквами к стене.

— Я её потом увезу, — сказал Денис. — Домой. На дачу. Положу под яблоней. Лицом вниз. — Пауза. — Мрамор хороший. Пусть будет скамейка.

Он пошёл к служебной лестнице. В подвал.

Я — за ним. Ника. Гоша. Фёдор Ильич — с чемоданчиком.

Ирина Марковна — осталась в холле. У светлого прямоугольника.

Я обернулся на верхней ступени служебной лестницы.

Она стояла. Смотрела на стену. На четыре дырки. На обломок болта.

Потом достала из сумочки блокнот. Ручку.

Написала что-то.

Убрала.

* * *

Ноль ноль ноль шесть.

Подвал. Коридор. Бетонные стены. Трубы под потолком. Лампы — через одну.

Гермодверь. Открыта.

Серверная.

Аркадий Семёнович сидел за ЭЛТ-монитором. Не печатал. Смотрел на дверь. Очки — на носу. Кружка «Лучшему папе» — в руке. Пустая.

На поясе — портативный монитор. Цифры. Сто четыре.

Рядом — Орлова. На табуретке. С фикусом на коленях. Глиняный горшок — тяжёлый. Она держала его двумя руками. Как ребёнка.

Мы вошли.

Аркадий Семёнович посмотрел на Дениса.

— Сошлось, — сказал он.

— Сошлось, — сказал Денис.

— Пятнадцать секунд, — сказал Аркадий Семёнович. — Я видел. На мониторе. — Пауза. — Я бы не успел. В две тысячи первом. Я бы стал спорить. С собой. Пять минут. — Он снял очки. — Ты успел.

— Я дослушал, — сказал Денис. — Вас.

Аркадий Семёнович надел очки.

Посмотрел на часы на стене. Старые. Круглые. Двухтысячного года.

Ноль ноль ноль шесть. Сорок секунд.

— Двадцать секунд, — сказал Аркадий Семёнович.

* * *

Ноль ноль ноль шесть пятьдесят.

Мы стояли. Все. Вдоль стены. У стоек.

Аркадий Семёнович. Орлова с фикусом. Денис — посреди серверной. Я. Ника. Гоша. Фёдор Ильич.

Никто не говорил.

Серый сервер гудел. Тот самый. Хост тестового контура. Двадцать пять лет он был единственной связью. Теперь связи не было. Навсегда. Он гудел просто так. По привычке.

Ноль ноль ноль шесть пятьдесят пять.

Пятьдесят шесть.

Пятьдесят семь.

Денис стоял. Руки — опущены. Пустые. Пачки нет.

Пятьдесят восемь.

Пятьдесят девять.

* * *

Ноль ноль ноль семь.

Воздух посреди серверной дрогнул.

Как над асфальтом в жару. Как над горелкой. Как в Изнанке, когда кто-то выходил из лага.

И — человек.

Не появился — вышел. Как из-за угла. Как будто сделал шаг — оттуда сюда. Через порог, которого не было.

Невысокий. Седой. С залысинами. В очках — тонких, в металлической оправе. В кардигане. Сером. Вязаном. С деревянными пуговицами.

В руке — кружка.

«Лучшему дедушке».

Олег Валентинович Стрельников.

Он остановился посреди серверной. Посмотрел на сервер. На стойки. На ЭЛТ-монитор.

На Аркадия Семёновича.

Моргнул.

— Аркадий Семёнович, — сказал он.

Голос — тот же. Из Изнанки. Из кабинета мэра с фикусом. Мягкий. Чуть усталый.

— Поле «Корпус», — сказал Олег Валентинович. — Его надо строковым. Корпуса бывают «А», «Б». Я не договорил. Вы нажали «Применить».

Тишина.

Аркадий Семёнович сидел за монитором. Смотрел на него.

Потом медленно встал. Держась за стол. Монитор на поясе пискнул — сто двадцать.

— Договаривай, — сказал Аркадий Семёнович. — Олег. Договаривай. Я слушаю. До конца.

Олег Валентинович смотрел на него.

— Вы постарели, — сказал он.

— За неделю, — сказал Аркадий Семёнович. — Договаривай.

— Строковым, — сказал Олег Валентинович. — Потому что корпуса бывают «А» и «Б». И «2А». И «строение 3». И «литера Д». — Пауза. — Если числовым — люди не смогут записать. Будут писать в примечаниях. Будут искать. Скорая будет искать.

— Сорок минут, — сказал Аркадий Семёнович.

— Что?

— Скорая искала сорок минут. В девятнадцатом году. Октябрьская, двенадцать, корпус Б. — Пауза. — Я починил. Восемнадцатого декабря. Строковым. — Он снял очки. — Ты был прав, Олег. Двадцать пять лет назад. Про корпус. Про пожар. Про «пусть ждут». — Пауза. — Я дослушал.

Олег Валентинович смотрел на него.

Не понимал.

Потом — повернул голову.

* * *

Денис стоял посреди серверной.

В двух шагах.

Сорок лет. В пальто. С керосином на руках — от болтов. С ссадиной на костяшках. Без шапки. С сединой на висках.

Олег Валентинович смотрел на него.

Долго.

Кружка «Лучшему дедушке» дрогнула в руке.

— Дениска? — сказал он.

Денис не ответил.

Не мог.

Стоял.

— Дениска, — сказал Олег Валентинович. Тише. — Сколько тебе?

— Сорок, — сказал Денис. Хрипло.

— Сорок, — повторил Олег Валентинович.

Он посмотрел на Аркадия Семёновича. На стойки. На ЭЛТ-монитор. На часы на стене. Ноль ноль ноль семь.

— Какой год? — спросил он.

— Двадцать седьмой, — сказал Денис. — Первое января. Две тысячи двадцать седьмого.

Олег Валентинович закрыл глаза.

Открыл.

— Я обещал к одиннадцати, — сказал он. — Четырнадцатого ноября. Мама суп сварила.

— Я знаю, — сказал Денис.

— Я опоздал, — сказал Олег Валентинович.

— На двадцать пять лет, — сказал Денис.

Олег Валентинович смотрел на сына.

— Мама? — спросил он.

Денис молчал.

Олег Валентинович понял. По лицу. По тому, как Денис опустил глаза.

— Когда? — спросил он. Тихо.

— В восемнадцатом, — сказал Денис. — Сердце. — Пауза. — Она сказала — Дениска, не бросай папу. — Пауза. — Я не бросил. Двадцать пять лет. Каждую пятницу. Гвоздики.

Олег Валентинович стоял.

Кружка в руке.

— Тысяча триста две пятницы, — сказал Аркадий Семёнович. От монитора. — Я посчитал.

* * *

Денис сделал шаг.

Второй.

Обнял отца.

Олег Валентинович не успел поставить кружку. Она так и осталась — в руке, за спиной Дениса. Чай — холодный, двадцатипятилетний, из Изнанки — плеснул на бетонный пол.

Денис был выше отца на голову. Обнимал — как обнимают детей. Сверху. Целиком.

Олег Валентинович стоял. Руки — одна с кружкой, другая — пустая — висели.

Потом пустая — поднялась. Легла Денису на спину. На пальто. Между лопатками.

— Дениска, — сказал Олег Валентинович. В его плечо. — Я дослушал. Наконец. Прости, что так поздно.

Последние слова. Запись двести сорок семь. Я читал их Денису в декабре. У Ашота. Через стойку.

Теперь — сказал сам.

Вслух.

* * *

Мы стояли вдоль стены.

Никто не двигался.

Ника держала мою руку. Тёплую. Левую. Сжимала. Больно — пальцы ещё ломило. Я не отнимал.

Гоша плакал. Беззвучно. Огромный. Слёзы — по щекам, в бороду, на куртку.

Фёдор Ильич смотрел в пол. Держал чемоданчик.

Аркадий Семёнович стоял у монитора. Держался за стол. Сто двадцать шесть. Пищало.

Орлова встала с табуретки.

С фикусом.

Подождала.

Минуту. Две.

Потом подошла. Тихо. Каблуки по бетону.

Олег Валентинович увидел её через плечо Дениса. Женщина. Пятьдесят восемь. Очки в красной оправе. Тёмно-синий костюм. С фикусом в глиняном горшке.

— Олег Валентинович, — сказала Орлова. — Добрый вечер. Я — Орлова. Валентина Сергеевна. — Пауза. — Я была мэром этого города. До сегодняшнего дня.

Олег Валентинович смотрел на неё. Не отпуская Дениса.

— Это ваш, — сказала Орлова. Протянула горшок. — Фикус. Стоял у вас в отделе. Потом — у меня в кабинете. Двадцать пять лет. — Пауза. — Восемь — я поливала. Каждое утро. — Пауза. — Хотела отдать лично.

Олег Валентинович посмотрел на фикус.

На листья. Большие. Тёмные. Глянцевые.

— Я его в девяносто восьмом купил, — сказал он. Медленно. — На рынке. Маленький был. С ладонь. Таня сказала — зачем тебе на работу цветок. Я сказал — чтобы было что-то живое. Среди серверов.

Он отпустил Дениса.

Поставил кружку «Лучшему дедушке» на стол. Рядом с «Лучшему папе».

Взял фикус. Двумя руками.

Тяжёлый.

— Вырос, — сказал он.

— Вырос, — сказала Орлова.

* * *

В ноль ноль одиннадцать на служебной лестнице — шаги.

Быстрые. Лёгкие. Детские.

В серверную вбежала Маша. В розовой шапке с помпоном. С догоревшим бенгальским огнём в руке. За ней — Юля.

Маша остановилась на пороге. Посмотрела на всех. На Аркадия Семёновича. На папу. На незнакомого старика в кардигане с фикусом.

На кружку на столе.

«Лучшему дедушке».

Маша посмотрела на кружку. Прочитала. Медленно. По слогам. Восемь лет.

Потом — на старика.

— Дедушка? — сказала она.

Олег Валентинович смотрел на неё.

На розовый помпон. На догоревший бенгальский огонь. На лицо — Денискино. Точь-в-точь. В пятнадцать Дениска был такой же.

— Это — Маша, — сказал Денис. — Моя дочь. Восемь лет. — Пауза. — Пап. Это тебе. Кружка. Она там была. С тобой. Двадцать пять лет. Тебе её кто-то подарил — в Изнанке. Ты так и не узнал, почему «дедушке».

Олег Валентинович смотрел на кружку.

На Машу.

— Теперь узнал, — сказал он.

Он поставил фикус на пол. Присел. Медленно — колени, шестьдесят пять лет, кардиган. Глаза в глаза с Машей.

— Маша, — сказал он. — Добрый вечер.

— Добрый вечер, — сказала Маша. — Вы долго сидели в шкафу?

Олег Валентинович моргнул.

Посмотрел на Аркадия Семёновича.

Аркадий Семёнович — у монитора — засмеялся. Тихо. Сто двадцать девять. Писк.

— Долго, — сказал Олег Валентинович. — Очень долго.

— Аркадий Семёнович тоже сидел, — сказала Маша. — Его папа достал. А вас — кто?

Олег Валентинович посмотрел на Дениса.

— Папа, — сказал он. — Твой папа. — Пауза. — Он снял одну вещь, которая висела неправильно.

— Доску, — сказала Маша. — Я знаю. Он сказал — как пачку.

* * *

Я вышел в коридор.

Ника — за мной. Верёвка между нами — провисла.

Мы стояли у гермодвери. В бетонном коридоре. Под лампой.

Я посмотрел в интерфейс.

Он открылся. Как всегда. «Лог».

>> Пользователь: Гордеев Алексей Игоревич.

>> Технический долг: 0.

>> Класс: [нет].

>> Функции: «Лог» — активна. «Взыскатель (ПРОД)» — прекращена.

>> Архив: [пуст].

Пуст.

Двести восемьдесят одна запись. Ни одной.

Все — дома.

Почти все.

Я листал. Восстановления. По месту взыскания. Контур ПРОД — тридцать четыре. Все — «восстановлен». Контур ТЕСТ — двести сорок семь. «Восстановлен (контур ТЕСТ). Объект «Дверь»: доступен».

Изнаночные. Они — там. На улицах Изнанки. Где их взяли. Без Отката. Под кривым солнцем. С выбором.

«Каждому, кто захочет».

Я листал.

Сорок три — уже прошли. Через дверь. В прод. Я видел — «перешёл (Дверь)». Сорок три. За одиннадцать минут.

Ковальчук Андрей Сергеевич — «перешёл (Дверь), 00:04». Место появления — вокзал. Платформа. Где его затянуло. В две тысячи третьем.

Нина Сергеевна. Мария Ивановна. Девяносто шесть лет. На площади. В инвалидном кресле. Вокзал — в километре.

Им надо сказать.

Я листал дальше.

Запись двести сорок семь — Стрельников Олег Валентинович. «Перешёл (Дверь), 00:07». Здесь.

Запись двести сорок шесть.

>> Пользователь: Самохин Пётр Павлович.

>> Восстановлен (контур ТЕСТ), 00:00:00. Место: ул. [копия] Ленина, у шаурмичной «У Ашота».

>> Перешёл (Дверь), 00:00:41.

>> Место появления (ПРОД): санаторий «Горный воздух», административный корпус, 2 этаж, кабинет главного бухгалтера.

Сорок одна секунда.

Он не думал. Он не ждал. Он восстановился у ставен шаурмичной — там, где встал между мной и Серым, — и через сорок одну секунду был у двери. В кухне. «Каждому, кто захочет».

Захотел.

Сразу.

Палыч.

Двадцать один километр отсюда. В разрушенном санатории. Ночью. В минус десять — в горах холоднее. В вязаной жилетке. В чистой рубашке. Без пальто — пальто осталось на вешалке в две тысячи одиннадцатом. Без счётов.

Счёты — у меня на шее.

Ника смотрела на меня.

— Палыч, — сказал я.

— Где?

— «Горный воздух». Бухгалтерия. Второй этаж.

Ника развязала верёвку. Со своего запястья. Быстро. Курьерским узлом — одним движением.

Потом — с моего. Сняла. Свернула. Сунула в карман куртки.

— Тикет закрыт, — сказала она. — Нива — у Ашота. Данила — на площади. Зинаида Петровна — в Горном. По дороге.

— Ника…

— Едем, — сказала Ника. — Он там один. В холоде. Без счётов. — Пауза. — Двенадцать минут, Лёша. Он тебя оценил в двенадцать минут. Ты ему должен.

— Двенадцать минут, — сказал я.

— Едем, — сказала Ника.

Глава 29. Горный воздух

На площади я нашёл Нину Сергеевну Ковальчук за две минуты.

Она стояла у колоннады. С палочкой. Рядом — Мария Ивановна в кресле, внук за спиной. Салют ещё грохотал. Они не смотрели на салют. Смотрели на экран. На «Осталось починить: 0».

— Нина Сергеевна, — сказал я.

Она обернулась. Увидела меня. Без повязки. С розовым лицом.

— Вокзал, — сказал я. — Платформа. Ноль ноль ноль четыре.

Нина Сергеевна не поняла.

Мария Ивановна — поняла. Девяносто шесть лет. Двадцать три года — четырнадцатого марта — в отдел.

Она взялась за подлокотники кресла. И встала.

Сама.

Внук бросился — поддержать. Она отмахнулась.

— Андрюша, — сказала она. — На вокзале. Он всегда на вокзале.

— Километр, — сказал внук. — Бабушка. Километр. По снегу. Кресло не пройдёт.

— Пройдёт, — сказал Фёдор Ильич.

Он стоял рядом. С чемоданчиком. Вышел из мэрии за нами.

— Четыреста семнадцатый — у автопарка, — сказал он. — Три минуты бегом. Я на нём в ноябре город спасал. Сегодня — одну бабушку довезу. — Пауза. — С креслом. У него пандус. Я в декабре починил.

* * *

«Нива» завелась с первого раза.

Ашот стоял на крыльце. В фартуке. В шапке. Без куртки — минус семь, он не замечал.

Кухонная дверь за его спиной была открыта. Настежь. Подпёрта табуреткой.

— Шесть утра — я обещал, — сказал он. — Каждое утро. Мало ли. — Пауза. — А сегодня — с полуночи. Мало ли.

— Ашот.

— Езжай, — сказал Ашот. Сунул мне в окно пакет. Тёплый. Тяжёлый. — Три. С курицей. Он любил с курицей. Я помню. Ты рассказывал. — Пауза. — И это.

Он протянул ещё одно.

Стакан. Гранёный. Пустой.

— Для чая, — сказал Ашот. — У Зинаиды Петровны — подстаканник. А стакан — пусть новый.

Данила сел рядом со мной. Прибежал с площади — в моей куртке, в шапке Ашота, с жёлтым листком в нагрудном кармане. Ника — сзади. С разбитым коленом. С красным шарфом — сняла с моей руки, намотала себе на шею.

— Обогреватель, — сказал Ашот. — Включи. Справа рычажок. Он не работает. Но если стукнуть — работает.

Я стукнул. Заработал.

Поехали.

* * *

Город за окнами — праздновал.

Улицы — полные. Люди — без шапок. Обнимались на остановках. Пели. Кто-то запускал петарды прямо с тротуара. На Ленина — у офиса, сорок два — стояла толпа и смотрела вверх, на третий этаж, где в окне горел свет. Наш офис. Вадим Сергеевич, видимо, оставил.

На Садовой — у моего дома — на скамейке у подъезда сидели двое. В майке и трениках. И в пальто с меховым воротником.

Дядя Валера курил. Кольцами.

Нина Фёдоровна сидела рядом. Положила голову ему на плечо.

Я сбавил скорость. Не останавливался.

Дядя Валера поднял руку. Помахал. «Ниве». Не зная — кому.

Я помахал в ответ.

Левой.

* * *

Серпантин.

Темно. Фары. Снег по обочинам. Сосны. Внизу — город. Огни. Салют — ещё вспыхивал, маленький, далёкий, как спички.

Левая рука на руле — ныла. Всё ещё. Каждый поворот — как ток. Я не убирал. Пусть ноет.

Данила молчал. Смотрел в окно.

Ника сзади — тоже.

На двенадцатом километре Данила сказал:

— Он меня не знал.

— Кто?

— Палыч. В санатории. — Пауза. — Он сам говорил. Бухгалтерия — второй этаж, серверная — подвал. Не пересекались. — Данила смотрел в темноту. — Он про меня знал только записку. «Не трогай». У Зинаиды Петровны на мониторе.

— Теперь узнает.

— А что я ему скажу?

Я подумал.

— Скажи — «здравствуйте, Пётр Павлович, я Ершов», — сказал я. — А дальше — он скажет.

Данила посмотрел на меня.

— Ты опять как Палыч, — сказал он.

— Я считаю, — сказал я.

* * *

Посёлок Горный.

Тридцать домов. Половина — тёмные. В шести — свет.

В синем доме на Лесной, четыре — свет на кухне.

Я не успел заглушить мотор. Дверь дома открылась.

Зинаида Петровна. В пуховом платке. В пальто поверх халата. В валенках. С сумкой. С термосом.

Стояла на крыльце. Ждала.

Ника выскочила. Подбежала. Взяла под руку.

— Зинаида Петровна, мы за вами…

— Я знаю, — сказала Зинаида Петровна. — Я телевизор смотрела. Местный. Там всё показывали. Площадь. Мальчика с повязкой. — Она посмотрела на меня через лобовое стекло. — Девочку с горохом.

Она спустилась с крыльца. Медленно. По узкой дорожке. На одного человека.

Села в «Ниву». На заднее сиденье. Рядом с Никой.

Поставила сумку на колени.

— Тесто, — сказала она. — Поставила. Сегодня. Хотя четверг. — Пауза. — В полдвенадцатого. Когда девочка призналась про горох. Я подумала — сегодня. Значит, сегодня.

Она достала из сумки свёрток. В полотенце. Тёплый.

— Пирожки, — сказала она. — С капустой. Он любит с капустой. — Пауза. — Любил. Пятнадцать лет назад.

— Любит, — сказал Данила.

Зинаида Петровна посмотрела на него.

— Данечка, — сказала она. — Ты в шапке.

— Ашота.

— Хорошо, — сказала Зинаида Петровна. — Хоть в чьей-то.

Она достала из сумки ещё одно. Подстаканник. Мельхиоровый. С листьями.

Ника протянула ей стакан. Ашотов. Гранёный.

Зинаида Петровна вставила стакан в подстаканник.

Подошёл. Точно.

* * *

Санаторий «Горный воздух».

Ворота. Ржавые. Открытые. Табличка «НЕ ВХОДИТЬ — ПРИВИДЕНИЯ». Таксофон у ворот — синий, «Для отдыхающих».

Дорога — к корпусам. Снег. Без следов.

Я остановил «Ниву» у административного корпуса.

Три этажа. Белый кирпич. Окна — без стёкол. Двери — без дверей. Граффити на стене — «Витёк лох». То самое.

Второй этаж. Угловое окно.

Свет.

Слабый. Жёлтый. Дрожащий.

Свеча.

* * *

Мы поднимались вчетвером. Я — с телефоном-фонариком. Данила — за мной. Ника — с Зинаидой Петровной, под руку. Медленно. По лестнице. Ступени — битые. Перила — без половины балясин.

Второй этаж. Коридор. Двери — некоторые на месте, некоторые нет. Таблички — «Расчётный отдел». «Касса». «Отдел кадров».

В конце коридора — дверь. На месте. Закрытая. Под ней — полоска света.

Табличка. Латунная. Потемневшая.

«Главный бухгалтер. Самохин П. П.».

Я остановился.

Зинаида Петровна — за мной. Остановилась тоже. Посмотрела на табличку.

— Я её не сняла, — сказала она. — Когда кабинет освобождали. Всё вынесли. А табличку — не сняла. — Пауза. — Не смогла.

Я постучал.

Тишина.

Потом — голос. Изнутри. Сухой. Ворчливый. Тот самый.

— Войдите. Не заперто. — Пауза. — Хотя вчера было заперто. Изнутри. Я сам запирал.

* * *

Я открыл дверь.

Кабинет.

Голые стены. Обои — клочьями. Пол — в штукатурке. Окно — без стекла, затянуто снаружи старым полиэтиленом, который хлопал на ветру.

Стол. Старый. Письменный. Двухтумбовый. Его не вынесли — тяжёлый. Ящики — выдвинуты, пустые.

На столе — свеча. Хозяйственная. В блюдце. Откуда — не знаю. Нашёл. Он всегда находил.

За столом — на перевёрнутом ящике из-под бутылок, вместо стула — сидел старик.

Маленький. Сухой. В вязаной жилетке. В чистой рубашке — с воротником. В очках на кончике носа.

Перед ним — на столе — лист. Кусок обоев. Оборотная сторона. И карандаш. Огрызок.

Он писал. Столбиком. Цифры.

Не поднял головы.

— Тридцать первое декабря две тысячи одиннадцатого, — сказал он. — Двадцать три сорок семь. Сторно. Двенадцать тысяч триста. — Пауза. — Я закрыл год. Я помню. Я его закрыл. А потом — кабинет другой. Окна нет. Стула нет. Пальто нет. Счётов нет. — Он постучал карандашом по листу. — Пересчитываю. Вдруг не закрыл.

Он поднял голову.

Посмотрел на меня.

Поверх очков.

Долго.

Как прицеливаясь. Как взвешивая.

Я стоял в дверях. С фонариком. Без повязки. С белой прядью над левым виском.

Палыч смотрел.

— Цена тебе сегодня… — сказал он.

Пауза.

Он снял очки. Протёр краем жилетки. Надел.

Посмотрел снова.

— Двенадцать минут, — сказал он. Тихо. — Я тебя в первый день оценил в двенадцать минут.

— Я помню.

— Я ошибся, — сказал Палыч. — Сильно ошибся.

* * *

Я подошёл к столу.

Снял счёты с шеи. Деревянные. С зелёной костяшкой посередине.

Положил перед ним. На кусок обоев. На столбик цифр.

Палыч смотрел на счёты.

Не трогал.

— Ты их носил, — сказал он.

— Два месяца.

— На шее.

— На шее.

— Счёты на шее не носят, — сказал Палыч. — Это не крест. Это — инструмент.

— Я знаю, — сказал я. — Мне больше некуда было.

Палыч протянул руку. Сухую. С узловатыми пальцами. Тронул зелёную костяшку.

Сдвинул.

Щёлк.

— Зинаида Петровна поменяла, — сказал он. — В восемьдесят девятом. Старая треснула. В «Канцтоварах» были только зелёные. — Пауза. — Я тогда ругался.

— Пятнадцать минут ругались, — сказала Зинаида Петровна.

Из дверей.

* * *

Палыч поднял голову.

Увидел её.

Маленькую. В пуховом платке. В валенках. Со стаканом в подстаканнике. С термосом. С пирожками в полотенце.

Он не двигался.

Зинаида Петровна вошла. Медленно. По штукатурке. Подошла к столу. Поставила стакан — в подстаканнике, мельхиоровом, с листьями — рядом со счётами. Открыла термос. Налила. Чай. Пар — в холодном воздухе.

— Пётр Павлович, — сказала она. — Чай. С чабрецом. Девочки из расчётного собирали. — Пауза. — Девочки на пенсии. Я сама собирала. Летом.

Палыч смотрел на стакан.

На подстаканник.

— Мой, — сказал он.

— Ваш, — сказала Зинаида Петровна. — Пятнадцать лет мою раз в неделю.

Палыч поднял на неё глаза.

— Зинаида Петровна, — сказал он. — Вы постарели.

— Пятнадцать лет, Пётр Павлович, — сказала Зинаида Петровна. — А вы — нет. — Пауза. — Безобразие.

Палыч смотрел на неё.

Потом — я никогда не видел этого у него, ни разу, ни в Изнанке, ни у стойки, ни на кухне — улыбнулся.

Не углом рта. Целиком. Так, что очки поехали вверх.

— Безобразие, — согласился он.

* * *

Он пил чай.

Двумя руками. Из своего подстаканника. С чабрецом.

Мы стояли вокруг. Я. Данила. Ника. Зинаида Петровна — села на подоконник, на полиэтилен, Данила подстелил ей мою куртку.

— Год закрыт? — спросил Палыч. Зинаиду Петровну.

— Закрыт, — сказала Зинаида Петровна. — Сторно. Двенадцать триста. Отпускные в марте. Девочка из кадров дважды провела.

— Я знаю, что сторно, — сказал Палыч. — Я спрашиваю — его приняли?

— Приняли, — сказал голос.

Из дверей.

* * *

Ирина Марковна стояла в дверях кабинета.

Серый костюм. Без пальто. Жемчужные серьги. Планшет.

Я не слышал, как она поднялась. Никто не слышал. Ступени битые — каждый скрипел. Она — нет.

Палыч посмотрел на неё.

Поставил стакан.

Встал. С ящика. Медленно. Опираясь на колено. Как вставал всегда.

Выпрямился. Застегнул жилетку. На все пуговицы.

— Здравствуйте, — сказал он. Вежливо. Как говорят с налоговым инспектором, который пришёл с проверкой.

— Здравствуйте, Пётр Павлович, — сказала Ирина Марковна.

— Я вас видел, — сказал Палыч. — Двадцать два раза. Тридцать первого декабря. В двадцать три пятьдесят. В дверях. — Пауза. — Каждый год. Я думал — мне кажется. От усталости.

— Вам не казалось, — сказала Ирина Марковна.

— Вы — аудитор.

— Да.

— Вы принимали мои отчёты.

— Двадцать два года, — сказала Ирина Марковна. — Без единого замечания.

Палыч смотрел на неё.

— А последний? — спросил он. — Две тысячи одиннадцатый?

Ирина Марковна посмотрела на свой планшет. Не включала. Просто посмотрела.

— Первое января две тысячи двенадцатого года, ноль часов ноль минут, — сказала она. — Годовой отчёт ГУП санаторий «Горный воздух» за две тысячи одиннадцатый год — принят. Без замечаний. — Пауза. — Вас уже не было в кабинете.

— Меня забрали, — сказал Палыч.

— Вас забрал канал, — сказала Ирина Марковна. — В двадцать три пятьдесят девять. Вы сидели тринадцать минут. Проверяли. Хотя уже сошлось. — Пауза. — Если бы вы не проверяли — ушли бы домой в двадцать три пятьдесят. И канал бы вас не взял.

Палыч молчал.

— Я пятнадцать лет хотела вам сказать, — сказала Ирина Марковна. — Неофициально. — Пауза. — Вы зря проверяли. Всё сходилось.

Палыч смотрел на неё.

Долго.

Потом сказал:

— Не зря.

— Почему?

— Потому что я не учу, — сказал Палыч. — Я считаю. — Пауза. — А когда считаешь — проверяешь. Всегда. Даже когда сошлось. Особенно когда сошлось. — Он посмотрел на меня. — Иначе — двенадцать минут. Иначе — ошибаешься.

* * *

Ирина Марковна посмотрела на него.

Потом — на нас. На меня. На Данилу. На Нику. На Зинаиду Петровну на подоконнике.

Потом — снова на Палыча.

— Сошлось? — спросила она.

Палыч не ответил сразу.

Посмотрел на стол. На счёты. На стакан в подстаканнике. На кусок обоев со столбиком цифр.

На меня.

— Сошлось, — сказал он.

Ирина Марковна кивнула.

Достала из сумочки блокнот. Ручку. Написала. Вырвала листок.

Положила на стол. Рядом со счётами.

— Квитанция, — сказала она.

Повернулась. Пошла к двери.

У двери остановилась.

— Пётр Павлович, — сказала она. Не оборачиваясь. — С Новым годом.

— С Новым годом, — сказал Палыч. — Коллега.

Ирина Марковна чуть наклонила голову.

Вышла.

Шагов на лестнице — не было.

* * *

Палыч взял листок. Поднёс к свече. Прочитал.

Аккуратный почерк. Мелкий. С наклоном.

«Годовой отчёт за 2011 г. — принят. Годовой отчёт за 2026 г. (контур ПРОД) — принят.

Оба — без замечаний.

Сошлось.

01.01.2027, 00:58. И. М.».

Палыч сложил листок вдвое.

Положил в нагрудный карман рубашки. Под жилетку.

— Хорошая подпись, — сказал он. — Ровная.

Я достал из кармана другой листок. Сложенный. Заявление Орловой. Копию.

Протянул.

— Это вам, — сказал я. — От мэра. Которая закрыла год. — Пауза. — Она сказала — передайте вашему бухгалтеру.

Палыч взял. Развернул. Прочитал. При свече.

«Прошу освободить меня от должности… по собственному желанию…».

— Сама? — спросил он.

— Сама.

— После сводного?

— После сводного. С ретроспективой. Двадцать пять лет.

Палыч кивнул. Медленно.

— Хороший мэр, — сказал он. — Раз ушла.

Сложил. Положил в тот же карман. Рядом с квитанцией.

* * *

Данила стоял у стены.

Не подходил.

Палыч посмотрел на него.

— А ты кто? — спросил он.

Данила выпрямился.

— Здравствуйте, Пётр Павлович, — сказал он. — Я — Ершов. Данила. Сисадмин. Из подвала.

Палыч смотрел на него.

Поверх очков.

— Ершов, — сказал он. — «Не трогай. Оно работает».

— Да.

— Висело на мониторе у Зинаиды Петровны, — сказал Палыч. — Три года. После тебя. Я каждый раз мимо проходил — и думал: кто так пишет? Мальчишка. Нахал. — Пауза. — А монитор работал. Три года. Без единого сбоя.

Данила молчал.

Достал из нагрудного кармана жёлтый листок. Развернул. Перевернул. Показал обратную сторону.

«Не трогай — пока не знаешь как. Знаешь — трогай. — Д.Е., 2026».

Палыч прочитал.

— Исправил, — сказал он.

— Исправил.

— Так лучше, — сказал Палыч. — Точнее.

Он протянул руку. Данила пожал.

Двадцать один год. Один корпус. Второй этаж и подвал. Не пересекались.

Пересеклись.

* * *

Ника стояла у двери.

С красным шарфом на шее. С перевязанным коленом.

Палыч посмотрел на неё.

— Рыжая, — сказал он.

— Пётр Павлович.

Палыч смотрел. Прицеливаясь.

— Шестьсот сорок, — сказал он. — Я тебя оценил в шестьсот сорок. Когда ты уходила. — Пауза. — Ты меня в макушку поцеловала.

— Помню.

— Сейчас, — сказал Палыч. Посмотрел ещё. Дольше. — Сейчас — не могу.

— Почему?

— Не видно, — сказал Палыч. Удивлённо. — Цифры нет. — Он снял очки. Протёр. Надел. — Ни у кого нет. Ни у тебя. Ни у него. — Кивнул на меня. — Ни у Ершова. — Пауза. — Я пятнадцать лет видел цену. Каждого. А здесь — не вижу.

— Здесь — прод, — сказал я. — Здесь у людей нет цены, Палыч. Здесь — только долг. И тот — ноль.

Палыч смотрел на меня.

Потом — на свои руки. На счёты.

— Значит, — сказал он, — я теперь просто бухгалтер.

— Просто бухгалтер.

Палыч подумал.

— Это хорошо, — сказал он. — Это — я умею.

Ника подошла. Наклонилась. Поцеловала его в макушку. В лысину. Тёплую.

— Это — не аванс, — сказала она. — Это — расчёт.

Палыч покраснел. Первый раз.

— Безобразие, — сказал он.

* * *

В половине второго мы спускались по лестнице.

Палыч — в моей куртке. С пятном от шаурмы. Велика — рукава до пальцев. Он закатал. Его пальто осталось на вешалке в две тысячи одиннадцатом — и исчезло, когда кабинет освобождали.

Счёты — у него под мышкой. Как солдат берёт винтовку.

Зинаида Петровна — под руку с ним. Медленно. По битым ступеням.

У выхода Палыч остановился.

Посмотрел на улицу. На снег. На сосны. На небо — звёзды, много, в горах всегда много.

На «Ниву». На снег перед крыльцом. Чистый. Без следов. Кроме наших.

— Я отсюда ни разу ночью не выходил, — сказал он. — Двадцать два года. Утром — входил. Вечером — выходил. В шесть. — Пауза. — А тридцать первого — не вышел. — Он посмотрел на Зинаиду Петровну. — Вышел. Через пятнадцать лет. Нормально.

— Пётр Павлович, — сказала Зинаида Петровна. — Пирожки. С капустой. Остывают.

— Где?

— В машине.

— Едем, — сказал Палыч. — К вам. — Пауза. — Тесто, говорите, поставлено?

— С полдвенадцатого.

— Значит, к утру — сырники, — сказал Палыч. — Ершову. По понедельникам.

— Сегодня пятница, — сказал Данила.

— Значит, перенос, — сказал Палыч. — Как долг. Не забываешь. Переносишь. В следующий разряд.

Он щёлкнул костяшкой.

Звонко.

* * *

В «Ниве» он сидел сзади. Между Никой и Зинаидой Петровной. Со счётами на коленях. С пирожком в руке.

Ел. Медленно. Сосредоточенно.

На серпантине, на первом повороте вниз, сказал:

— Алексей.

— Да, Палыч.

— Сколько было?

— Чего?

— Долга. — Он щёлкнул костяшкой. — Начальный. Твой. В проде.

— Миллион сорок восемь тысяч шестьсот сорок семь.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

— Сколько дней?

— Пятьдесят четыре.

Щёлк. Щёлк.

— Сколько людей?

— Сто двадцать семь тысяч четыреста двенадцать. Шестьдесят три тысячи семьсот семь — подтвердили.

Щёлк.

Палыч помолчал. Счёты на коленях. Костяшки — сдвинуты. Какая-то фигура. Я не мог прочитать.

— Сходится, — сказал он.

— Сходится, Палыч.

— Я проверю, — сказал Палыч. — Завтра. На свежую голову.

— Проверьте.

Он откусил пирожок.

— С капустой, — сказал он Зинаиде Петровне. С набитым ртом. — Как тогда.

Зинаида Петровна смотрела в окно. На огни внизу. На город.

Улыбалась.

Плакала.

Одновременно.

Глава 30. Не трогай. Оно работает

Первого января в три часа дня у Ашота не было свободного стула.

Ашот сдвинул все столы. В два ряда. Через весь зал. От двери до кухни. Потом вынес столы с кухни — ещё два. Потом сын принёс из дома складной — ещё один. Потом Рустам — электрик ЖЭКа — принёс два из красного уголка. Сказал — «верну второго, никто не заметит».

Стулья — со всего квартала. Разные. Пластиковые. Деревянные. Табуретки. Два офисных кресла на колёсиках — Вадим Сергеевич привёз из нашего офиса на Ленина, сорок два.

Над столами — гирлянда. Та, что Ашот снимал с окна, когда вешал табло. Повесил обратно.

Табло в окне — выключено. Телевизор Дашка забрала утром. Сказала — «всё, дядь Вадь, больше считать нечего».

На подоконнике — оставила одну бумажку. Распечатанную. Крупно.

«ПОДТВЕРДИЛИ: 63 707. ОСТАЛОСЬ: 0. СПАСИБО».

* * *

Я сидел в углу.

Не за столом. У кассы. На табуретке. Там, где в Изнанке стояли весы.

Рядом — Палыч.

На стуле. Настоящем. С подлокотниками. Ашот принёс его из своей квартиры над шаурмичной. Сказал — «Пётр Павлович, это — ваше место. Как там было».

Палыч не спорил.

Сидел. Со счётами на коленях. В новой рубашке — мама купила утром, в единственном работающем первого января магазине, на вокзале. Белой. С воротником. В вязаной жилетке — своей. В очках.

Смотрел на зал.

Щёлкал костяшками. Изредка. Не считал — так. По привычке.

— Много народу, — сказал он.

— Много.

— Сколько?

Я посмотрел.

— Девяносто три, — сказал я. — Пока.

Щёлк.

— В Изнанке у Ашота больше двенадцати не собиралось, — сказал Палыч. — Не пускали. Опасно было.

— Здесь — не опасно.

— Здесь — тесно, — сказал Палыч. — Это лучше.

* * *

За первым столом — у окна — сидели наши.

Ника. Рядом со мной было место, но она сидела там — с мамой. С Надеждой Викторовной. Та приехала из Железноводска в полдень, на первом автобусе. С Хомутом в переноске.

Хомута в переноске уже не было.

Хомут сидел на коленях у Михалыча.

Михалыч Глухов. Сантехник. Двести сорок девятый — бывший. В кепке «Водоканал». Ника вернула ему кепку утром. Он сказал — «я её третьего ноября потерял, где нашла?». Ника сказала — «долго рассказывать». Он сказал — «ну и ладно».

Хомут его узнал. Сразу. В подвале, где Михалыча восстановили, — Ника отвезла кота туда в восемь утра. Кот вылез из переноски, посмотрел на Михалыча — и пошёл. Прямо. Сел на ботинок. Не уходил.

Михалыч сидел за столом. Гладил кота. Ел шаурму. Одной рукой.

— Он орал? — спросил Михалыч у Ники. — Под дверью?

— Месяц, — сказала Ника.

— Дурак, — сказал Михалыч. Коту. Нежно.

Хомут мурлыкал.

* * *

Дальше — Дьяченко.

Юрий Сергеевич. Начальник смены котельной номер четыре. Большой. Рыжеватый. С обветренным лицом. Ольга — рядом. В белой рубашке — его рубашке. Выглаженной. Она её гладила каждую неделю — не знала зачем. Сегодня утром надела сама. Сказала — «твоя, я знаю, что твоя».

Катя — у папы на коленях. Ваня — рядом. Десять лет. Серьёзный.

— А я говорил, что был, — сказал Ваня. Мне. Через зал. — Мама не верила.

— Ты был прав, — сказал я.

— Я знаю, — сказал Ваня.

* * *

Ким. Сварщик. С женой Светланой. С сыном — год, в шапке с ушками. Сын сидел у отца на руках и говорил «па». Без перерыва. «Па. Па. Па». Ким каждый раз отвечал — «да». Двести раз. Не устал.

Гаджиев — Ахмед. Электромонтёр. С братом Магомедом. С матерью — Патимат Магомедовной. Мать сидела между ними. Держала обоих за руки. Не ела. Смотрела то на одного, то на другого.

Сегодня — пятница. Первое января две тысячи двадцать седьмого — пятница.

Она накрыла на двоих. Утром. Как всегда. Гостю.

Гость пришёл.

* * *

Тарасов. Прораб. С матерью — восемьдесят лет, с фотографией в рамке на коленях. С племянником Митей. Митя рассказывал про велосипед. Тарасов слушал. Не помнил — для него это было вчера. Девятое декабря. Объект на Кирова.

Лукины. Евгений и Наталья. Евгений — в той самой куртке. Серой. С пятнами мазута. Не снимал. Сказал — «месяц висела без меня, пусть теперь со мной посидит».

Беляевы. Ромыч и Стас. Стас — в перчатках. Сорок шестой размер. Ромыч привёз ему на крышу в ноль сорок. Стас не снимал. Ел шаурму в перчатках. Ромыч смотрел на брата и не мог перестать улыбаться.

Сорокины. Дядя Валера — в майке. Под пиджаком. Нина Фёдоровна сказала — «надень пиджак, люди же», он надел — поверх майки. Курить вышел на крыльцо уже трижды. Возвращался — пахло дымом. Нина Фёдоровна каждый раз морщилась. И каждый раз — улыбалась.

Лесничая. Тамара Григорьевна. Старшая медсестра хирургии. С Оксаной Демченко. Они сидели рядом и говорили про автоклав. Час. Без перерыва.

Кудинов. Следователь. Рядом с Рябцевой. Рябцева сказала мне утром по телефону — «он меня помнит, а я его — тоже, оба. Он сегодня утром пришёл в отдел — первого января — и попросил все свои отказные за двадцать лет. Сказал — пересмотрю».

Тридцать четыре.

Все.

* * *

Ковальчук пришёл в четыре.

Андрей. Сорок с небольшим. Худой. В куртке железнодорожника — старой, с нашивкой «РЖД», выцветшей. Он был в ней, когда его затянуло. На вокзале. Четырнадцатого марта две тысячи третьего. Двадцать три года назад.

С ним — Нина Сергеевна. И Мария Ивановна — в кресле. Фёдор Ильич вёз кресло. От автобуса четыреста семнадцать до двери.

Мария Ивановна не отпускала руку внука. Всю дорогу. С ноль сорока ночи — я видел, когда мы возвращались из Горного: на вокзальной платформе, под часами, которые стоят с девяносто восьмого, — трое. Старуха в кресле. Женщина с палочкой. Мужчина в куртке РЖД. Стояли. Обнявшись. Под снегом.

Андрей вошёл в шаурмичную. Посмотрел вокруг. На столы. На людей. На гирлянду.

— Я здесь ел, — сказал он. — В двухтысячном. Шаурму. Она стоила тридцать.

— Шестьдесят, — сказал Ашот. Из-за стойки. — В двухтысячном — шестьдесят. Тридцать — в девяносто восьмом.

Андрей посмотрел на Ашота.

— Вы — Ашот, — сказал он. — Вы — постарели.

— Ты — нет, — сказал Ашот. — Садись. Сколько ты там пробыл?

— Шесть лет, — сказал Андрей. — Потом — не помню. Потом — сегодня.

— Шесть лет на вокзале, — сказал Палыч. С моего места. Тихо. Мне. — Я его видел. В Изнанке. На вокзале. Он поезда встречал. Я ему цену ставил — сорок минут. — Пауза. — Тоже — ошибся.

* * *

Ближе к кухне — другой стол.

Стрельниковы.

Олег Валентинович. В кардигане. С кружкой «Лучшему дедушке». С чаем — горячим, не двадцатипятилетним. Рядом — Маша. Сидела на коленях. Рассказывала про гороховый суп. Второй раз. Олег Валентинович слушал. До конца. Оба раза.

Денис — рядом. Юля — рядом с Денисом.

Аркадий Семёнович — напротив. С портативным монитором на поясе. Мамедов отпустил на два часа. Сказал — «в шесть — обратно, или я вас сам заберу». Мамедов сидел за соседним столом. Ел шаурму. Смотрел на монитор Аркадия Семёновича через стол. Восемьдесят шесть. Ровно.

Олег Валентинович и Аркадий Семёнович говорили.

Не про прошлое. Про поле «Корпус». Про «строение 3». Про «литеру Д». Про то, как правильно. Олег Валентинович говорил. Аркадий Семёнович — слушал.

До конца.

Иногда Олег Валентинович останавливался. На середине. Смотрел на Аркадия Семёновича. Как будто ждал, что тот перебьёт.

Аркадий Семёнович не перебивал.

Олег Валентинович продолжал.

* * *

Орлова сидела рядом с ними. Не мэр. Просто — Валентина Сергеевна. В свитере. Без очков в красной оправе — в обычных.

Фикус стоял на подоконнике у их стола. Олег Валентинович принёс. Утром. Сказал — «пусть посмотрит, как люди едят». Орлова засмеялась.

Сейчас она говорила с Денисом. Про суд. Про подписку. Денис сказал — адвокат говорит, условно, если отработает. Он отработал. Сто восемь актов — сто восемь исправлений. Ноль.

Орлова сказала — «я буду свидетелем. Со стороны защиты».

Денис посмотрел на неё.

— Вы — бывший мэр. Против вас — проверки.

— Я — свидетель, — сказала Орлова. — Мне теперь можно. Я — никто.

* * *

Вадим Сергеевич ходил между столами.

С подносом. С шаурмой. С салфетками. Помогал Ашоту. Сам вызвался. Сказал — «я гендиректор, я обслуживаю клиентов лично».

У каждого стола останавливался. Спрашивал — «всё хорошо?». Ему отвечали — «всё». Он шёл дальше.

С ним — Лена. Жена. Та, что ударила его и обняла четырнадцатого. Ходила рядом. Иногда брала с подноса салфетку и вытирала ему соус с подбородка.

В десять утра Вадиму Сергеевичу позвонили.

Он рассказал мне потом. У кассы. Шёпотом.

— Плетнёв, — сказал он. — Заместитель губернатора. Первого января. В десять утра. — Пауза. — Сказал — «Вадим Сергеевич, у меня к вам деловое предложение. Аудит. Областной. Всех министерств. Я — первый в очереди. Сам». — Пауза. — Я спросил — почему вы? Он сказал — «дочь вчера смотрела. Она сказала — пап, это твой шанс быть как охранник».

Вадим Сергеевич смотрел на меня.

— Лёш, — сказал он. — Это — область. Это — контракт на год. Это — сорок министерств.

— Это — не наш контур.

— Я знаю, — сказал Вадим Сергеевич. — Ты не будешь там видеть. — Пауза. — Но мы будем делать. По-честному. Как здесь. Без видения. Руками. — Пауза. — Гусев сказал — пойдёт. Рябцева — подумает. Пётр Павлович…

— Палыч?

— Я ему предложил, — сказал Вадим Сергеевич. — Главным бухгалтером. «Отладки». Он сказал — «посмотрю ваши проводки. Если не воруете — пойду».

Палыч рядом со мной щёлкнул костяшкой.

— Смотрел, — сказал он. — Утром. Пока вы спали. Вадим Сергеевич, у вас в ноябре — расход на шаурму не проведён. Сорок одна тысяча. — Пауза. — Но не ворует. Просто — бардак. — Пауза. — Пойду.

* * *

Гоша сидел у двери.

Не за столом. На табуретке. Как всегда. Охранник.

С мамой.

Его мама — маленькая, седая, в праздничном платье в горошек — сидела рядом. Держала его под руку. Смотрела на всех.

Каждый, кто входил, проходил мимо Гоши.

— Добрый день, — говорил Гоша.

— Добрый день, — отвечали ему.

Каждый.

Девяносто три раза. Потом — сто.

Мама Гоши каждый раз улыбалась.

— Он с детства так, — сказала она мне. Я подошёл. — С трёх лет. Каждому. «Добрый день». Даже вечером. — Пауза. — Я его спрашивала — Гошенька, почему день, если вечер. Он сказал — «мама, если человек пришёл — значит, день добрый».

Гоша посмотрел на маму.

— Это правда, — сказал он.

* * *

Кирилл сидел за ноутбуком. В углу. У полки, где раньше лежали куртки, перчатки, телефон, кепка. «КОГО ЖДУТ».

Полка была пустая.

Всё разобрали. Утром. Хозяева.

Кирилл открыл свою систему. Тикеты. Последний. Тринадцатый.

«13. Лёха. Рука. Не оставлять одного».

Нажал «Закрыть».

Выбрал статус.

«Решено».

Напечатал комментарий.

«Закрыт 01.01.2027 в 00:00:00. Причина: функция прекращена. Рука — тёплая. Проверено лично (Ника). — Первая линия».

Посмотрел на меня через зал.

Я поднял руку. Левую. Помахал.

Кирилл кивнул. Закрыл ноутбук.

* * *

В пять зазвонил телефон Рябцевой.

Она взяла. Послушала. Подняла брови.

Встала. Подошла ко мне.

— Гордеев, — сказала она. — Мне из дежурки звонят. Перекрёсток Ленина–Пушкина. У светофора стоит мужик. В спортивных штанах. С битой. Без шапки. Говорит — его зовут Толян. Говорит — ему нужен повар. — Пауза. — Дежурный спрашивает — что с ним делать.

Я смотрел на неё.

Толян.

Не в архиве. Не взыскан. Он остался в Изнанке. С Кременём. С Марго. Когда все ушли.

Дверь. «Каждому, кто захочет».

Захотел.

Светофор на Ленина–Пушкина. Тот, что не загорался. Толян нажал кнопку пятнадцать раз — и его затянуло. В Изнанку. Палыч тогда записал — «дурак, но нормальный».

Там и вышел.

— Скажите дежурному, — сказал я, — пусть ведут сюда. К Ашоту. — Пауза. — Биту — пусть оставят себе. На память.

Рябцева посмотрела на меня. Потом — сказала в трубку.

Через двадцать минут дверь открылась.

Толян вошёл. В спортивных штанах. В куртке — не своей, кто-то из дежурки дал. Без биты. С забинтованной рукой — где-то порезался.

Оглядел зал.

Увидел меня.

— Повар! — сказал он. На весь зал. — Ну ты даёшь! Это что — все наши? — Он смотрел на столы. — Это — прод?

— Прод, Толян.

— Тут светофор горит, — сказал Толян. — Я стоял — смотрел. Красный, жёлтый, зелёный. Двадцать минут смотрел. — Пауза. — Как положено.

Он подошёл. Остановился перед Палычем.

— Палыч, — сказал он.

— Анатолий, — сказал Палыч.

— Кремень сказал — передать, — сказал Толян. — Он остаётся. Там. Говорит — у него вокзал. Говорит — кто-то должен за вокзалом смотреть. — Пауза. — И Марго остаётся. Говорит — без диспетчера Изнанка развалится. Без Отката — ничего, держится. Но без диспетчера — не. — Он почесал затылок. — Говорят — если кто захочет туда — пусть приходят. Дверь же в обе стороны теперь.

— В одну, — сказал я.

— Не, — сказал Толян. — Марго проверяла. С той стороны — «каждому, кто захочет». С этой — обычная дверь на кухню. Но если с этой открыть и очень захотеть… — Он пожал плечами. — Марго говорит — работает. Только надо очень.

Я посмотрел на кухонную дверь.

Деревянную. С облупившейся краской. С ручкой, которую Даня когда-то прикрутил.

Подпёртую табуреткой. Открытую.

Ашот за стойкой посмотрел на дверь. Потом — на меня.

— Мало ли, — сказал Ашот.

— Мало ли, — согласился я.

Толян посмотрел на Палыча.

— Палыч, — сказал он. — Без обид. Оцени меня. По старой памяти.

Палыч посмотрел на него.

Поверх очков.

— Не вижу, — сказал он.

— Чего?

— Цены, — сказал Палыч. — Здесь — не видно. Здесь — люди без цены.

Толян подумал.

— Это хорошо или плохо?

— Это — прод, — сказал Палыч. — Садись. Ешь.

* * *

Данила сидел с мамой.

С моей мамой.

С Татьяной Петровной. И с Зинаидой Петровной.

Три человека за маленьким столом у кухонной двери. Мама и Зинаида Петровна познакомились утром. В восемь. Зинаида Петровна напекла сырников — тесто подошло к утру — и Данила привёз их в город. Вместе с ней. И с Палычем.

Мама открыла дверь — Зинаида Петровна стоит на пороге с кастрюлей сырников.

Мама сказала — «вы — та самая, с карточками?».

Зинаида Петровна сказала — «вы — та самая, с мёртвыми душами?».

Обе засмеялись.

С восьми утра — не расставались.

Сейчас сидели. Говорили. Про учёт. Про отчёты. Про двойные ведомости. Про то, как в восемьдесят девятом в «Канцтоварах» были только зелёные костяшки, а в семьдесят втором Фаина Марковна поставила маме четыре за списанную контрольную.

Данила сидел между ними. Ел сырники. Молчал. Улыбался.

На нём — шапка. Серая. Вязаная.

Зинаида Петровна связала. Ночью. Пока ждали, когда подойдёт тесто. Она сказала — «я за пятнадцать лет научилась вязать быстро. Нечем было заняться по ночам».

* * *

Я сидел у кассы. На табуретке.

Рядом — Палыч. Со счётами.

На стене за кассой — «Ока-400». С жёлтой наклейкой — «Не трогай. Оно работает. — Д.». И рядом — листок. «Замечаний нет. — И. М.».

Ашот приклеил утром ещё один. Под ним. Последнюю квитанцию — Палыч отдал. Сказал — «у меня карманы маленькие, а это — для всех».

«Годовой отчёт за 2026 г. (контур ПРОД) — принят. Без замечаний. Сошлось. — И. М.».

Ника подошла. Села рядом. На пол. Спиной к стойке. Положила голову мне на колено.

Левое.

Тёплое.

— Устала, — сказала она.

— Я тоже.

— Дурак ты, Отладчик, — сказала Ника. Не открывая глаз.

— За что?

— Ни за что, — сказала Ника. — Просто. Чтобы было.

— Записал, — сказал я.

* * *

Я открыл интерфейс.

«Лог».

Он остался. Ирина Марковна не сказала — почему. Палыч сказал — «видеть — не взыскивать. Видеть — пусть будет. Бухгалтеру без видения — как без очков».

Я смотрел на зал.

Девяносто восемь человек. Сто.

Ноль. Ноль. Ноль. Ноль-один. Ноль. Ноль-два. Ноль.

Почти у всех — ноль.

Почти.

>> Пользователь: Сорокин Валерий Николаевич.

>> Изменение (новое, 01.01.2027): «Курение — на лестничной площадке (жена не разрешает дома)».

>> Технический долг: 0,1.

Ноль один. Новый. Сегодня. Дядя Валера.

>> Пользователь: Кольцов Вадим Сергеевич.

>> Изменение (новое, 01.01.2027): «Расход на шаурму (ноябрь 2026) — не проведён».

>> Технический долг: 0,2.

Палыч нашёл. Вадим Сергеевич ещё не провёл.

>> Пользователь: Арам Ашотович.

>> Изменение (новое, 01.01.2027): «Ножка стола (кухня) — подложен сложенный картон».

>> Технический долг: 0,1.

Город уже начал.

Новые костыли. Маленькие. Ноль-один. Ноль-два. Сигарета на лестнице. Картон под ножкой. Непроведённая шаурма.

Нормально.

Город — живой. Живой город — ставит костыли. Каждый день. Это — не ломается. Это — живёт.

Главное — видеть.

И — чинить. Пока маленькие.

* * *

В шесть Мамедов встал.

— Аркадий Семёнович, — сказал он. — Время.

Аркадий Семёнович встал. Медленно. Держась за стол. Восемьдесят девять.

Олег Валентинович встал тоже. Помог надеть пальто. Застегнул. На все пуговицы.

— Завтра — в больницу приду, — сказал Олег Валентинович. — С ноутбуком. Поле «Строение».

— Строковым, — сказал Аркадий Семёнович.

— Строковым, — согласился Олег Валентинович.

Аркадий Семёнович посмотрел на него.

— Олег, — сказал он. — Двадцать первого января — я воскресаю. Официально. По суду.

— Знаю. Дениска сказал.

— А ты?

Олег Валентинович посмотрел на Дениса.

— А я, — сказал он, — по суду ещё не. — Пауза. — Дениска говорит — Гусев договорится. В понедельник.

— Гусев — пенсионер, — сказал Денис.

— Гусев — в «Отладке», — сказал Гусев. С соседнего стола. С братом. — Ведущий специалист по холодным визитам. В суд — тоже холодный визит. — Пауза. — Договорюсь.

Аркадий Семёнович засмеялся. Монитор пискнул. Девяносто четыре.

— В шесть — обратно, — сказал Мамедов. — Аркадий Семёнович. Пожалуйста.

* * *

Аркадий Семёнович пошёл к двери.

Мимо столов. Мимо людей. Мимо Гоши.

— До свидания, — сказал Гоша.

— До свидания, Георгий, — сказал Аркадий Семёнович.

У двери он остановился.

Обернулся.

Посмотрел на кассу. На «Оку-400». На жёлтую наклейку.

На меня.

— Алексей, — сказал он.

— Да.

— Ты мне в первый день сказал, — сказал Аркадий Семёнович. — Восемнадцатого. Когда я пришёл. Ты сказал — «весь город в одном балансе». — Пауза. — Я тогда подумал — это плохо. Один баланс. Одна ошибка — и всё падает.

— А сейчас?

Аркадий Семёнович посмотрел на зал. На сто человек. На Олега с фикусом. На Дениса. На Машу. На Палыча со счётами.

— Сейчас думаю — это хорошо, — сказал он. — Один баланс. Одна починка — и всем легче.

Он вышел.

Колокольчик над дверью звякнул.

* * *

В семь Ашот вынес из кухни торт.

Большой. Медовик. Армянский. С орехами. Жена испекла. Арам нёс за ним свечку. Одну.

— С Новым годом, — сказал Ашот. Всем. — И — с закрытием. — Он посмотрел на меня. — Лёша. Свечку задуешь?

— Я? Почему я?

— Потому что ты — носитель, — сказал Ашот. — Был. — Пауза. — Задувай. Пока не растаяла.

Я встал. Подошёл к торту. Свечка горела. Маленькая. Белая.

Посмотрел на неё «Логом».

>> Объект: Свеча (праздничная).

>> Технический долг: 0.

Ноль.

Задул.

Зал захлопал.

Ашот начал резать. Сто кусков. Ровно. Как шаурму. Как всё, что он делал сорок лет.

* * *

Касса пискнула.

«Ока-400». На стене. За стойкой.

Пискнула. Долго. Противно. Как будильник, который никто не выключает.

Потом — замолчала.

Потом — опять.

Ашот обернулся. С ножом. Посмотрел на кассу.

Арам — сын — подошёл. Двадцать восемь лет. В фартуке. Посмотрел на кассу. На наклейку. На экранчик — зелёные цифры, мигают.

— Пап, — сказал Арам. — Она опять. — Пауза. — Давай новую купим. Эта — с девяносто третьего. Ей тридцать три года. Её с две тысячи пятого никто не чинил. И не умеет.

Ашот посмотрел на кассу.

Потом — на меня.

Через зал. Через сто человек. Через гирлянду.

Данила за столом у кухонной двери поднял голову. Посмотрел на кассу. На свою наклейку.

Палыч рядом со мной перестал щёлкать.

Ника открыла глаза.

Все — смотрели.

Я посмотрел на кассу.

«Логом».

>> Объект: Касса «Ока-400» (шаурмичная «У Ашота»).

>> Год выпуска: 1993. Ремонт: 2005 (Ершов Д. В., штатный).

>> Изменений: 0.

>> Технический долг: 0.

>> Состояние: исправна. Звуковой сигнал — штатное оповещение о переполнении ленты (лента заканчивается).

Лента.

Просто — лента.

С две тысячи пятого — двадцать один год. Ноль изменений. Ноль долга. Ни одного костыля. Данила тогда, в две тысячи пятом, починил — по-настоящему. Штатно. И написал записку.

Она просто просила ленту.

Арам протянул руку. К кассе. К кнопке выключения.

— Арам, — сказал я.

Он обернулся.

Я посмотрел на кассу. На жёлтую наклейку. На «Замечаний нет». На «Сошлось».

На Данилу.

Данила смотрел на меня. Улыбался.

На Палыча.

Палыч щёлкнул костяшкой. Один раз. Звонко.

На Нику.

Ника смотрела на меня. Ждала.

Я сказал.

— Не трогай. Оно работает.

* * *

Конец третьей книги.