Книга 1: «Сгоревшая яичница»

Пролог: Яичница как способ перемещения между мирами

Меня зовут Антон, мне двадцать пять, и я как бы это сказать — повар. По крайней мере я так себя называю.

И если подумать, что это слово вообще применимо к человеку, который только что уронил бекон мимо сковороды, на которой он его жарил, подобрал его, дунул, протёр о фартук и недолго думая всё-таки запихнул обратно. Бекон жалобно зашипел — тоже, видать, не очень рад такому повороту.

За окном типовой забегаловки с вывеской «У дяди Бори» серое московское утро отмывало тротуары мелким моросящим дождём. Внутри же пахло дешёвым кофе, подгоревшим маслом и безнадёгой. Я в одной руке лопатка, в другой — телефон с новостью об очередном подорожании яиц.

— Так, — переворачиваю яичницу ленивым взмахом. Желток, конечно, лопается и растекается жёлтой лужей. — Шедевр ага. Назовём это «Яйцо-пашот в стиле кантри».

— Эй, любезный! — гаркнули откуда-то из зала.

За столиком сидел мужик. Типичный такой: красный нос, телогрейка, взгляд человека, привыкшего, что мир ему должен, но почему-то не отдаёт.

— Мне яичницу. С беконом. Чтоб желток жидкий, белок схватившийся, но не резиновый. Сделаешь?

— Сделаем, — киваю, не отрываясь от экрана. — Как не сделать.

Бекон, словно почуяв мою некомпетентность, соскальзывает и шлёпается опять прямо на грязную плиту. Слава богу хотя бы не на пол. Бросаю быстрый взгляд на мужика — не смотрит, пронесло. Подцепляю бекон лопаткой, сдуваю пылинку (или это был муравей? неважно) и возвращаю обратно, мысленно применив Правило трёх секунд.

— Вот так рождаются шедевры. Или сальмонелла. Одно из двух.

Готовка в закусочной «У дяди Бори» — третья работа за год. До этого грузил мебель (спина отвалилась), торговал чехлами (научился ненавидеть фразу «как в прошлый раз, только дешевле»). Дядя Боря взял из жалости. Или потому, что согласился на зарплату ниже минимальной. Скорее второе.

Через пять минут тарелка перед мужиком. Выглядит как еда. Если особо не присматриваться.

Мужик тыкает вилкой, жуёт. Лицо приобретает выражение философа, познавшего экзистенциальную тоску.

— Это что а? — глаза в глаза.

— Яичница с беконом. По-нашему, по-братски. Как вы и хотели.

Переворачивает кусок вилкой. И тут мы оба видим ЭТО! На нижней стороне, впитавшись в жир, лежит муха. Крупная, навозная, с зелёным отливом. Выглядит так, будто пришла не просто умереть, а сделать это как можно эффектней.

Пауза. Дождь за окном, кажется, тоже затаил дыхание.

— Это… — начинает мужик.

— Это не муха, — перебиваю максимально уверенным тоном. — Это дополнительный белок. Бесплатно. Акция: «Съешь муху — получишь порцию кармы». Сейчас в Европе модно есть насекомых. Экологично, белково, и мухи не бьют копытами. Как-то так.

Мужик медленно багровеет. Лицо наливается кровью так быстро, что я боюсь: его хватит удар прямо здесь. А мне потом за него отвечай. Мне оно надо, нет не надо от слова совсем.

— Ты… — хрипит он, угрожающе поднимаясь из-за стола.

— Дядя Боря! — ору, пятясь. — Дядя Боря, тут клиент хочет выразить особую благодарность лично!

Дядя Боря вылетает из подсобки с грацией разъярённого бегемота. Ему даже объяснять не надо.

— Антон! — голос не предвещает добра.

— Дядя Боря, я всё объясню…

— Заткнись, недоумок. — срывает с меня фартук, пуговица отлетает и звякает где-то под столом. Фартук летит в лицо. — Убирайся. Чтоб духу твоего тут не было.

Суёт в руку мятую купюру — расчёт за две недели — и выталкивает за дверь. Хорошо хоть не пнул под зад напоследок.

Дверь хлопает. Дождь тут же принимается поливать с удвоенной силой, присоединяясь к общему мнению.

Плетусь вдоль дороги, пиная пустую пивную банку. Банка гремит, отбивая ритм похоронного марша.

— Опять двадцать пять. Третья работа за год. Может, правда обратно в грузчики? Там хоть мухи карьеру не портят.

В ларьке у метро покупаю набор холостяка: пиво, пачку макарон, банку тушёнки, от которой за версту разит «настоящим мясом», и полбуханки чёрствого хлеба. Деньги тают. В кармане брякает мелочь на проезд, но ехать некуда. До дома и так дойду не далеко.

Моя «квартира-студия» в панельной девятиэтажке, которую жильцы ласково зовут «бункер». Лифт не работает с начала пандемии, и, судя по запаху, там кто-то умер, разложился и реабилитировался. На четвёртый этаж пешком, бутылка в пакете позвякивает в такт шагам.

Дверь открываю ногой. Внутри грязно, пусто, пахнет чем угодно, но не чистотой и свежестью, например вчерашними носками — они, кажется, начали жить своей жизнью и строят планы на завоевание мира, ну или для начала этого помещения. Кружка с чаем на столе, внутри плесень, достойная документалки на National Geographic.

Бросаю пакет на пол, наступаю, матерюсь, перекладываю на табуретку. Подхожу к плите. Среди гор немытой посуды сиротливо стоит старая чугунная сковорода. Тяжёлая, чёрная, с облупившейся эмалью. Бабушкина.

Беру её в руки. Чугун приятно холодит ладони. И вдруг…

…я не в своей грязной квартире. Я на маленькой кухне, пахнет пирожками и хлоркой. За окном — лето, солнечные зайчики прыгают по линолеуму. Бабушка у плиты. В цветочном халате, седые волосы собраны в пучок.

Я маленький. Стою на табуретке, пытаясь заглянуть за плечо бабушки на сковороду.

— Главное, Антоша, не торопись. — голос тёплый, как тот зайчик. — Яйцо оно нежное. Любит ласку. Его нельзя бить, как врага, его уговаривать надо.

Ловко разбивает яйцо одной рукой — желток падает ровной каплей. Белок схватывается по краям, пузырится.

— И соли чуть-чуть, самую малость. — щепотка соли сыплется сверху, словно магический ритуал. — А главное — с душой. Тогда вкусно будет. Понял?

Киваю, но взгляд уже приклеился к телевизору в комнате — там «Спокойной ночи, малыши».

Бабушка замечает, грустно улыбается, гладит по голове шершавой ладонью.

— Иди уже, Хрюша важнее. Потом доешь. Главное, не забывай: с душой готовить надо. С душой.

Картинка рассыпается. Я снова стою в своей грязной студии. За окном дождь, кто-то опять тарабанит по батареи.

— Эх, бабуля. — голос предательски дрожит. — Не научила ты меня главному. Души, что ли, не вложила?

Сую сковороду под мышку, плюхаюсь на продавленный диван — тот издаёт звук предсмертного хрипа какого-то зверя. Включаю телик. Там звёзды шоу-бизнеса учатся готовить. У них всё так легко и красиво получается.

— Ага. У них продюсеры за кадром котлеты жарят, а они просто улыбаются. И мухи им в тарелки точно не падают — знают, что с звёздами шутки плохи.

Открываю тушёнку. Пахнет собачьим кормом. Пробую — выплёвываю обратно в банку, точно собачий корм.

— Ладно. Сам себе яичницу сделаю. На этот раз постараюсь, честную. В честь бабушки.

Бреду на кухню, лью масло на бабушкину сковороду, грею. Пока греется, успеваю допить пиво, пролистать ленту (там всё опять плохо) и даже умудрился дважды мысленно послать всех бывших начальников в далёкие края и глубокие моря.

Масло дымится. Разбиваю яйца. Шипят как-то вяло, без особого энтузиазма. Мешаю лопаткой, превращая всё в месиво, солю щедро (бабушка говорила «чуть-чуть», но я любил поядренее). Отвлекаюсь на какую-то ерунду, потому ещё раз сыпанул соли, от того, что вылетело из головы, солил или нет.

Через несколько минуты на сковороде нечто резиновое, подгоревшее по краям и сырое в середине, это еще надо было умудриться — кулинарный Франкенштейн. Пробую — никак. Пусто. Как будто картон, полежавший в масле.

— Да ну тебя, к черту всё. — швырнул вилку в раковину.

Возвращаюсь в комнату, ставлю сковороду на пол (утром помою), падаю на диван. В розетке за телевизором что-то искрит, а следом подымается дымок. Старый «Рекорд» трещит, по экрану полосы.

— Да что ж ты…!

Подхожу к розетке. Вижу такую картину неутешительную картину. Провод болтается, оголённые контакты сверкают синими искрами. Надо выдернуть вилку. Даже не задумываясь тяну руку. Мокрую. После того как помыл руки на кухне.

В голове, как насмешка, бабушкин голос: «Главное, Антоша, не торопись».

— А, пронесёт. — дёргаю за провод.

Удар вышел знатный. Швыряет на пол, перед глазами все цвета радуги и ещё парочка, которых в природе вообще вроде не существует. В ушах звенит, сквозь звон доносится вроде бы голос бабушки: «Ну вот, доигрался, балбес».

Последняя мысль перед темнотой на удивление спокойна:

«Ну вот. Даже сдохнуть нормально не могу. Бабушка, я иду… Надеюсь, там кормят лучше, пирожками, например. И розетки у них с заземлением».

Сознание возвращалось кусками.

Сначала — запах. Так воняет только на помойке в жаркий день, когда коммунальщики бастуют. Сладковато-гнилостная вонь, от которой сводит зубы, и выворачивает желудок.

Следом — звук. Треск костра.

Наконец — осязание. Под головой что-то мокрое, противное. Лежу лицом в грязи, как не задохнулся не знаю.

— А-а-апчхи! — чихаю и сразу же закашливаюсь.

Приподнимаюсь, сплёвываю землю. Открываю глаза.

Надо мной чужое небо. Не серое как в Москве, а ярко-голубое, с лиловым отливом по краям. Солнце печёт зло, сразу обжигает, неприкрытые участки тела.

Сажусь, оглядываюсь.

Сижу в придорожной канаве, поросшей бурьяном. Рядом, метрах в пяти, костёр. На костре, на ржавой треноге, висит… кто бы подумал МОЯ сковорода. Бабушкина. А в ней дымится та самая яичница, превратившаяся в чёрный брикет.

— Ну, блин. — выдыхаю. — Яичница умерла вместе со мной и попала, а куда, собственно, мы попали?

Кое-как выползаю из канавы. Рядом с костром валяется мой рюкзак. Старый, армейский, ещё с турпоходов. Совсем забыл про него! Видимо, когда шандарахнуло, я каким-то чудом ухватился за лямку, и мы умели вместе. Не я так маньяком каким-то стану. Убил яичницу, убился сам, да еще и рюкзак за собой утащил. Все это диагноз.

Сажусь на траву, осматриваю себя. Руки-ноги целы, голова на месте (вроде), только побаливает чутка. И тут до меня доходит.

— Стоп. — говорю вслух. — Я же только что был в своей квартире. Дёрнул розетку. Был удар. Темнота. А теперь я здесь. Значит… Нет кроме шуток, да не может быть.

Пауза. Осознание накрывает, как тот самый удар током, только медленнее и противнее.

— Я всё-таки умер? — шепчу. — Я реально умер? Вот так тупо? Из-за розетки?

Оглядываю канаву, костёр, чужое небо.

— И это загробная жизнь? Канава, вонь и моя собственная сковорода с пригоревшей яичницей? Где облака, где арфы, где бабушка с пирожками, ау? Если это всё же ад, где, в конце концов, черти с вилами? Я что, недостаточно плохо жил, чтобы попасть даже в ад?

Тут я замечаю, что рядом с рюкзаком валяется толстенная книга в кожаном переплёте, с металлическими уголками. Кожа старая, потрескавшаяся, но чувствуется — вещь древняя и наверняка дорогая. Книга раскрыта, страницы желтоватые, чуть светятся изнутри.

«Мог бы и повежливее, балбес — раздаётся голос прямо в голове. — Не в аду ты, ну и не в раю так сказать. Хотя как знать, как знать. В другом мире ты паря. Повезло, считай».

Провожу пальцем по странице. Буквы шевелятся, плывут, складываются в слова.

«Ну и воняет от тебя. Повар, называется! Добро пожаловать в дерьмовый для тебя мир, лентяй. Я — Кодекс Голода. Будешь работать и готовить честно — выживешь. Будешь халтурить, юлить, обманывать — сдохнешь. Здесь за такое по головке не погладят, а сразу отрезают то, чем халтурил. Обычно руки. Иногда голову, если халтура, особо вопиющая». А за некоторые особые случаи Мм… Хотя, о чем это я не надо пока тебе этого.

Роняю от возмущения и немного испуга книгу. Она шлёпается в траву, обиженно сверкнув страницами. Таращусь на неё, в голове каша.

— Повезло говоришь? — вскакиваю. — Меня убило током, я очнулся в канаве, от меня воняет так, что нос сворачивается, и это ты называешь везением?

Поднимаю книгу. Открываю. Текст оказывается уже длиннее:

«А ты хотел в морге очнуться? С биркой на пальце ноги? Или сразу в котле с грешниками? Расслабься. Ты жив. Более-менее. А это уже какой никакой прогресс».

— Жив? Я в другом мире! С говорящей мать его книгой! Это, по-твоему, нормально?

«Для этого мира — нормально. Для тебя — милок хочешь не хочешь, а придётся привыкать».

Сажусь обратно на траву, с внезапно проснувшимся интересом рассматриваю книгу. Перечитываю надпись. Потом ещё раз.

— Слушай, — говорю, через какое-то время. — А ты чего это выражаешься как гопник со спального района? Ты же вроде как древний артефакт. Магический. Там, наверное, положено говорить высоким стилем, «витиевато вещать», а ты — «воняет», «дерьмовый мир», «доходяга».

Книга замолкает на секунду. Потом на странице появляется новый текст, а в голове звучит уже совсем другой голос — высокий, напыщенный, с театральными интонациями:

«О, достопочтенный смертный, узревший свет сего чуждого мироздания! Да будет тебе ведомо: я есмь Кодекс Голода, древнейший артефакт эпохи Первых Поваров, и речь моя подстраивается под уровень интеллекта и социальный статус носителя, дабы обеспечить максимальную эффективность взаимодействия. Если ты желаешь, я могу вещать на языке богов, коим изъяснялись при дворе императоров…»

— Стоп-стоп-стоп! — трясу головой. — Тормози. Это что сейчас было?

Голос снова становится прежним:

«А то. Я ж подстраиваюсь под хозяина. Ты как разговариваешь — так и я с тобой. Хочешь, буду как профессор? Могу. Только ты тогда половину не поймёшь, а вторую — проспишь, как на лекции. Так что не возникай давай. Будем по-простому, по-нашему, по-братски».

— По-нашему? — усмехаюсь. — Ты книжка, я — человек. Какое наше?

«Наше по выживанию, балбес, крепко же тебя приложило то — философски замечает Книга. — Ты без меня сдохнешь в первый же день. Я без тебя буду валяться опять в канаве, пока меня какой-нибудь бродяга не сожжет. Так что мы теперь команда. Как сын и мать. Или как кот и хозяин — один орёт, второй делает вид, что не слышит. Давай, не отвлекайся. Пожрать найди сначала».

— Ладно, ладно все уговорила — киваю. — Давай по-простому. А то от этого «достопочтенный смертный» у меня самого скулы свело.

«Договорились. Давай, не ной. Пожрать найди сначала, доходяга. Шкала Совести: ---------- (10% — ты в глубокой заднице, парень)».

— Пожрать? Я бы и сам не отказался. А ты кто вообще? Что значит «Шкала Совести»?

«Шкала Совести — твоя вроде как карма, идиот. Халтуришь — падает. Готовишь честно, с душой — растёт. Упадёт до нуля — умрёшь. И не просто умрёшь, а так, что хоронить никто не захочет. От халтурщиков воняет особенно мерзко».

— Сурово. А мир как называется? Город вон там? — киваю на виднеющиеся постройки.

«Мир — Сапория. Всё вертится вокруг еды. Поварские гильдии правят бал, магия из ингредиентов. Город — Гурманград. Столица этой небольшой округи. Гильдии, трактиры, стража. И куча возможностей сдохнуть, если ты неудачник. Но есть шанс выжить, если будешь слушаться меня».

— Гурманград значит? Звучит как название среднестатистического торгового центра. А что за гильдии такие?

«Мясники, хлебопёки, кондитеры, солевары, фритюрщики, сыроеды, коптильщики… всего двенадцать. Все грызутся за влияние, и уважение. А в центре всего этого — Еда, даже не просто, а ЕДА. Так что учись, студент. Жизнь заставит».

— Жизнь уже заставила. — сую книгу в потрепанный рюкзак. — Ладно, пошли что ли. Знакомиться с местным колоритом. Надеюсь, тут кормят лучше, чем в московских забегаловках.

«Тут кормят так, что пальцы оближешь. Если, конечно, сам не станешь чьим-то обедом. Так что слушай меня. Я плохому не научу. Ну, или научу, но с благими намерениями».

Вскидываю рюкзак на плечи, подхватываю сковороду и бреду в сторону города.

___________________________________________________________________

Шкала Совести: ---------- (10% — красная, позорная. Ниже только дно Марианской впадины. Ну, или канализация Гурманграда).

Текущий статус: жив (как ни странно), грязен, растерян, но что главное при сковороде и при Книге. Минимальный набор для выживания имеется. Впереди — незнакомый город, полный опасностей и запахов еды. В животе пусто, в голове — каша, в руках — чугун. Прорвёмся?

Достижения:

•«Электрическое переселение» — умереть от удара током и воскреснуть в канаве (способ открытия нового мира: розетка + мокрые руки).

•«Король халтуры» — быть уволенным с трёх работ за год и не потерять оптимизма (почти).

•«Мушиный дипломат» — попытаться выдать навозную муху за «дополнительный белок» (попытка провалена, и не засчитана).

•«Наследие бабушки» — получить древний артефакт (сковороду) и магический гримуар (Книгу) в стартовый набор.

P.S. Книга: «Ну что ж, добро пожаловать в Сапорию.

Глава 1: Крысиный вопрос философии выживания

На въезде табличка: «Гурманград. Добро пожаловать! Если вы не повар — идите лесом. Если плохой повар — идите лесом вдвойне».

— Мило.

Город — лабиринт грязноватых улочек, покосившихся домишек и шумных рынков. Люди в робах, заляпанных жиром, в кожаных фартуках, все в крови (надеюсь, животных). В воздухе густой запах еды: жареное мясо, свежий хлеб, пряности. Желудок сводит судорогой.

Плетусь по главной площади, прижимая сковороду. Живот урчит так, что прохожие оборачиваются. Мужик с тесаком на поясе уважительно кивает:

— Зверя в себе носишь? Или проглотил кого живьём?

Отмахиваюсь и ускоряю шаг.

У лотка с пирожками останавливаюсь как вкопанный. Пар, аромат — ноги ватные. Пухлая торговка с лицом, не предвещающим добра, ловко переворачивает пирожки.

Оглядываюсь. Никто не смотрит. Рука сама тянется.

— Ах ты падаль! — орёт торговка голосом оперной дивы с матерными обертонами.

Срываюсь с пирожком в кулаке, но из-за лотка вылетает её муж — детинушка под два метра, с кулаками размером с мою голову. С размаху заезжает по шее. Лечу по воздуху, как Супермен на пенсии, и красиво шлёпаюсь в грязь перед какой-то вывеской.

Пирожок вылетает, падает в лужу.

— Держи подачку, нищеброд. — детинушка наступает сапогом — пирожок превращается в лепёшку.

Лежу, смотрю на растоптанное тесто. Рядом табличка: «Третий позвонок». И ниже: «Трактир для тех, кому нечего терять. Вход бесплатный, выход — за отдельную плату».

— Класс. — грязь затекает за шиворот. — Я даже украсть не могу нормально. Талант.

Достаю книгу. Открываю. Страницы чуть шевелятся, как живые.

«Шкала Совести: всё те же десять процентов. Но есть хорошая новость: ты жив. Плохая: ты в Гурманграде, где за кражу пирожков могут отрубить руку. Если повезёт — левую».

Рецепт: Похлёбка бедняка.

Ингредиенты: вода, коренья, крыса (обычная полевая — ?).

*Описание: утоляет голод, +5 к выживанию, +10 к самоуважению (если не думать, что ешь).*

Примечание: Крысу лучше ловить самому. Дохлая с помойки может быть с проклятием «Вечного голода». Будешь хотеть есть всегда, даже когда сожрёшь себя».

— Ты серьёзно? Крыса?

«Либо крыса, либо сдохнуть. Выбор за тобой. Местные крысы, кстати, вкусные — питаются магическими отходами, мясо с лёгким послевкусием магии».

Вздыхаю. Поднимаюсь.

— Ладно, крыса так крыса. Бабушка, ты бы мной гордилась. Внук до крыс опустился.

Помойка за «Третьим позвонком» — гора отходов, над которой кружат фиолетовые вороны с красными глазами. Косится на меня с подозрением.

Прячусь за бочкой, сжимая сковороду. Книга рядом, открыта на странице «Охота для чайников».

«Главное — не шуми. Крысы хитрые. Жди жирную и самоуверенную. Если захочешь чихнуть — зажми нос, терпи».

Жду минут пятнадцать. Мимо проходят два бродяги, косятся, но не трогают — видимо, местный псих со сковородой их не интересует.

И тут ОНА.

Крыса вылезает из-под ящика, усаживается на куче мусора, как королева бала. Огромная, жирная, размером с кошку. В глазах — интеллект. Грызёт корку, наслаждается жизнью. Не подозревает, что стала главным блюдом.

— Спокойно. — шепчу. — Ты хищник, ты охотник, ты… блин, я никогда не охотился.

Выскальзываю, крадусь, как в кино. Три метра, два, один. Заношу сковороду…

Левая нога наступает на консервную банку.

Банка с грохотом катится. Крыса поворачивает голову. В глазах: «Ну ты и дебил».

— Стоять! — ору, бросаюсь вперёд. Крыса юркает в мусор.

Спотыкаюсь, лечу лицом в отходы. Вонь вышибает дух. Отплёвываюсь, поднимаю голову — крыса сидит на соседней куче, дожёвывает корку и смотрит с непередаваемым презрением. Кажется, ухмыляется.

— Вот тварь. Издевается.

«Метод „подкрадись“ провален. Остаётся метательное оружие. Кидай сковороду».

— Я вообще ничего не умею.

«Сейчас проверим».

Встаю, отряхиваюсь от капустных листов. Целюсь. Крыса наблюдает с любопытством, вылизывает лапки.

— Прости, брат. — метаю.

Сковорода со свистом рассекает воздух. Крыса дёргается поздно — чугун плашмя врезается ей в бок. Глухой звук «бумц». Крысу подбрасывает, она смешно переворачивается в воздухе и падает за кучу.

Не веря удаче, бегу туда. Крыса на боку, лапы судорожно дрыгают. Жива. Глаза полны боли и обиды: «За что? Я просто хотела есть».

И тут накрывает.

Стою над тушкой, тяжело дыша. В руке сковорода, на совести — только что убитое живое существо. Смотрю на крысу, которая ещё дёргается, и меня накрывает второй волной.

— Господи, — шепчу. — Я только что убил крысу. Сознательно. Хладнокровно. Сковородой.

Книга молчит, давая мне пережить этот момент.

— Я никогда никого не убивал. Даже мух старался выгонять, а не хлопать. А тут — крыса. Большая. Живая. Я — убийца.

Опускаюсь на корточки, рассматриваю её. Шёрстка ещё тёплая, глазки застыли.

— С другой стороны, — продолжаю вслух, — она бы меня не пожалела. Если бы я был крысой, а она — мной, она бы сожрала меня без зазрения совести. Так ведь?

«Истина где-то рядом», — вставляет Книга. Голос у неё спокойный, без обычной подначки.

— Но всё равно как-то… неправильно. Я же вроде человек. Царь природы. А тут — бью крыс сковородой и радуюсь, что будет ужин.

Пауза. Смотрю на небо.

— Бабушка, ты меня видишь? Твой внук — убийца крыс. Гордишься?

«Она бы гордилась, что ты выживаешь, — Книга помолчала, потом добавила уже мягче. — А не тем, что ты убил. Тут каждый день выбор: или ты, или тебя. Ты выбрал себя. Это нормально».

— Нормально? Убивать, чтобы жрать?

«А ты думал, откуда в супермаркетах мясо берётся? Там тоже кто-то умирает. Просто ты этого не видел. А тут — видишь. Привыкай».

Вздыхаю. Беру нож.

— Ладно. Раз уж убил — надо использовать по полной. Не пропадать же добру.

И начинаю разделку, стараясь не думать о том, что это было живое…

Разделка — отдельная песня. Выворачивает три раза, руки трясутся, шкура снимается плохо, книга выдаёт советы то деловитые, то ехидные: «Начинай с живота», «Не порти мясо», «Кровь добавь в похлёбку — это же чистый белок и железо, мать твою». Но когда тушка превращается в аккуратные кусочки нежно-розового мяса, происходит странное. Я смотрю на них, и вместо отвращения чувствую что-то другое. Голод. Самый настоящий, животный голод, от которого сводит челюсти.

— Господи, — шепчу. — Я хочу это съесть. Я реально хочу съесть крысу.

«Поздравляю, — в голосе Книги прорезалось что-то вроде уважения. — Ты только что прошёл инициацию. Теперь ты официально готов к выживанию. Кстати, мясо у неё хорошее, жирненькая. Если не запоришь — пальчики оближешь».

В какой-то момент, копаясь в требухе, перед глазами плывёт…

Я маленький, лет восемь. На рынке. Пахнет мясом, соленьями. У меня ни гроша, а есть хочется так, что под ложечкой сосёт.

Вижу лоток с хлебом. Буханки румяные, с хрустящей корочкой. Продавец отвернулся.

Шаг, другой. Хватаю буханку, бегу.

— Стой! Держи вора!

Бегу, петляю, спотыкаюсь о корзину, лечу носом в грязь. Буханка падает рядом, пачкается.

Торгаш настигает, замахивается, но мужик в кепке останавливает: «Брось, с пацана взять нечего». Продавец пинает для порядка и уходит.

Поднимаю буханку. Грязную, мокрую. Сдираю корку и жую, давясь. Хлеб пахнет землёй, но он самый вкусный в жизни.

Картинка тает.

Сижу на корточках перед кусочками мяса. На глазах слёзы.

— Да, бабуль. Ты бы мной гордилась. Я доел крысу до конца. Буквально.

Костёр развожу минут сорок. Спичек нет, зажигалка пустая, огниво в рюкзаке, но пользоваться им не умею. Книга комментирует каждую неудачу с таким видом, будто специально ждала, когда я опозорюсь, но я уже не злюсь — сил нет.

Наконец, когда я готов разреветься от злости и голода, трут занимается. Раздуваю, подкладываю ветки, и через пару минут у меня горит приличный костёр. Живительное тепло разливается по ладоням.

Достаю куски крысы. Они лежат на лопухе, розовые, с прожилками жира. Странно, но в свете костра они выглядят почти аппетитно.

— Ну, бабуль, — бормочу, — смотри, чему внук научился.

Ставлю сковороду на угли — пусть прогреется. Сам иду собирать коренья, как учила Книга. Лопух, одуванчик, какой-то дикий лук, который я нахожу по запаху. Всё это отправляется в миску с водой, отмокать от грязи.

Сковорода уже шипит. Кладу на неё кусок сала, которое чудом нашёл у крысы под шкурой, и жду, пока вытопится жир. Запах — божественный. Так пахнет только настоящая еда, а не синтетическая дрянь из пакетов.

«Молодец, — одобряет Книга. — Сало вытопил. Теперь мясо не пригорит и будет сочным. Бабушка бы одобрила».

Кидаю мясо. Оно зашипело, зашкворчало, и по поляне поплыл такой аромат, что у меня потемнело в глазах. Я сижу на корточках, как собака перед миской, и глотаю слюну. Она течёт так, что приходится вытирать подбородок рукавом.

— Переверни, идиот, — рявкаю сам на себя, потому что Книга молчит — видимо, тоже наслаждается.

Переворачиваю. Мясо подрумянилось, покрылось золотистой корочкой, жирок шкворчит и пузырится. Я снова сглатываю. Желудок издаёт такой звук, что, кажется, в кустах кто-то вздрагивает.

«Теперь коренья и воду, — командует Книга. — И соли не забудь, горе-повар».

Заливаю водой из фляги, кидаю коренья, солю от души. Бульон закипает, и запах меняется — становится глубже, насыщеннее. Я втягиваю носом пар и чувствую, как кружится голова. Не от голода — от предвкушения.

Десять минут варки тянутся вечность. Я сижу, уставившись в сковороду, и наблюдаю, как бульон темнеет, мясо размягчается, коренья развариваются. Я нюхаю, сглатываю, снова нюхаю. Руки трясутся от нетерпения.

И вдруг замечаю — сковорода начинает слабо светиться изнутри. Золотистое такое свечение, тёплое, как солнце сквозь веки.

— Ты видишь? — шепчу.

«Вижу, — тихо отвечает Книга. — Первое честное блюдо. Магия признала тебя. Давай, пробуй».

Снимаю сковороду с огня. Даю постоять минуту — не могу больше ждать. Зачерпываю ложкой бульон, дую, обжигаю губы и — отправляю в рот.

И мир останавливается.

Я не знаю, как это описать. Это не просто вкусно. Это… правильно. Бульон наваристый, с лёгкой горчинкой трав, мясо тает на языке, отдавая чем-то диким, первобытным, но при этом невероятно нежным. Я чувствую каждую ноту — хотя положил только соль и коренья. Это похоже на… ну, знаете, когда в детстве ешь что-то, приготовленное бабушкой, и кажется, что вкуснее ничего в мире нет. Вот тут так же, только в сто раз сильнее.

Я жру. Жру, обжигаясь, не чувствуя, как слёзы текут по щекам — то ли от пара, то ли от счастья. Вылавливаю куски мяса, отправляю в рот, чавкаю, рычу от удовольствия. Мясо нежное, сочное, с лёгким сладковатым привкусом — наверное, от тех магических отходов, которыми крыса питалась. Бульон обволакивает горло, разливается теплом в желудке. Выскребаю всё до дна, обгладываю каждую косточку, облизываю пальцы и ложку. Сковорода вылизана до блеска.

Откидываюсь на спину. Смотрю в небо. По телу разливается тепло — не только от горячей еды. Другое тепло, глубокое, внутреннее. Как будто я не просто наелся, а сделал что-то очень важное. Что-то, за что бабушка бы меня похвалила.

— Боже, — выдыхаю. — Я только что съел крысу и мне понравилось. Она была вкусной. Очень вкусной. Что со мной не так?

«Всё так, — отвечает Книга мягко, без обычной язвительности. — Ты просто впервые в жизни приготовил честно. С душой. Как бабушка учила. И теперь твоя душа откликается. Поздравляю, Антон. Ты только что сделал первый шаг».

— Но крыса же!

«А что крыса? Мясо как мясо. Ты бы ещё удивился, что в походе зайца едят. Или белочку. Или… не будем о грустном. Главное — вкусно и честно. Шкала выросла, ты сыт, мир прекрасен. Расслабься».

Лежу, перевариваю. И вдруг начинаю смеяться. Тихо сначала, потом громче, потом уже почти истерически.

— Я умер, — говорю сквозь смех. — Попал в другой мир. Убил крысу. Съел её. И мне понравилось. Моя жизнь превратилась в дешёвый роман про попаданцев. Только без гарема и геройств. Зато с крысой. С жирной, вкусной крысой.

«Гарем ещё будет, — ехидничает Книга. — Если доживёшь. А геройство — оно в мелочах. Крысу убил, похлёбку сварил — уже герой. Для начала».

— Утешила. — вытираю слёзы. — Ладно, пошли дальше. Интересно, что ещё этот мир приготовил? Надеюсь, не придётся есть тараканов.

«Не зарекайся», — многозначительно отвечает Книга.

Вздрагиваю. Открываю Книгу. Страницы светятся золотым:

Шкала Совести: ---------- (30% — прогресс, бродяга! Скачок на 20% за первое честное блюдо! Уважаю.)

Эффект: Сытость (+10 выносливости, +20 настроения, +5 к самоуважению).

Достижение: «Первый шаг» — приготовить первое честное блюдо в новом мире.

Получен титул: «Крысолов-любитель».

P.S. Местные зовут это «Похлёбка бродяги». Ты теперь официально в клубе «Я жрал крысу и выжил». Гордись. И да, я серьёзно — это реально достижение. Не каждый попаданец решается».

— Крысолов-любитель, — усмехаюсь. — Звучит как оскорбление.

«Носи с гордостью. И не вздумай халтурить дальше. Я за тобой слежу».

Закрываю Книгу. В животе урчит от сытости, на душе — странный покой. Впервые за долгое время я чувствую, что сделал что-то правильное.

— Бабушка, — шепчу в темнеющее небо. — Кажется, я начинаю понимать. С душой — это действительно вкуснее. Даже крыса.

В кустах шорох. Хватаю сковороду.

Из кустов выходят двое. Бродяги: лохмотья, драные штаны, лица в саже. Один с дубиной, второй с кулаком-гирей.

— Эй. — принюхивается первый. — Чем это так пахнет? Покажь, чё варил.

— Личное.

— Слышь, — здоровяк шагает вперёд. — Ты не местный. А мы местные. Хотим жрать. Давай сковороду, остатки, разойдёмся мирно.

Медленно поднимаюсь, сжимая сковороду.

— Сковорода моя. Еды больше нет. Всё съел.

— Врёшь. Должно было остаться.

— Это смотря как готовить.

«Если нападут — бей первого сковородой по голове, второго ногой в пах. Три секунды у тебя есть. Шкала Совести: самооборона не считается халтурой, так что валяй».

Здоровяк замахивается дубиной. Тело срабатывает быстрее головы — ухожу в сторону, со всей дури въезжаю сковородой ему в висок. Звук — будто по арбузу. Бродяга оседает.

Второй замирает, глаза по пятаку.

— Ну? — заношу сковороду. — Иди сюда, угощу.

Тот пятится, разворачивается и сигает в кусты. Треск веток затихает вдали.

Опускаю сковороду. Первый дышит — жив.

«Шкала без изменений — самооборона не карается. Обыщи карманы — вдруг что ценное».

Наклоняюсь, обшариваю. Три медяка, грязный платок, засохший хлеб. Хлеб забираю, медяки тоже. Платок выбрасываю.

«О, смотри, это местные деньги. Три медяка — почти миллионер по меркам нищего. Шучу. На три медяка купишь только вяленую рыбу, да и то если продавец будет в хорошем настроении».

Прячу монеты, закидываю сковороду и книгу в рюкзак, подхватываю дубину поверженного (пригодится) и бреду к трактиру.

Перед дверью «Третьего позвонка» останавливаюсь, смотрю на вывеску.

— Ну что, Книга, работу искать?

«Заходи, знакомься с колоритом. Устроишься на посуду — там и до поварского ранга недалеко. Только не халтурь. Я слежу».

Толкаю дверь.

Глава 2: Третий позвонок, или Место, где умирают мечты

Толкаю дверь, и меня накрывает.

В прямом смысле. Волной запахов, звуков и визуального кошмара.

В нос — вонь кислого пива, пота, жареного лука и чего-то ещё, что я определяю как «аромат безнадёжности» с нотками «уборщица заболела месяц назад». Гул голосов, звон кружек, чей-то пьяный смех и мат — всё смешивается в какофонию, от которой закладывает уши.

Внутри темно, хоть глаз выколи. Свет дают только пара масляных ламп над стойкой да тусклое пламя очага в углу. Грязно — пол липкий, столы заляпаны, на стенах пятна непонятного происхождения.

За стойкой толстый красномордый мужик орёт на тощего паренька в замызганном фартуке:

— Мыть, а не нюхать! Ещё раз увижу грязную тарелку — сам её вылижешь, понял?! Я из тебя три шкуры спущу и на ремень пущу!

Паренёк, лет шестнадцати, с глазами загнанной лошади, часто кивает и исчезает в дверях, ведущих, видимо, на кухню.

Подхожу к стойке. Стараюсь, чтобы голос звучал уверенно.

— Здравствуйте. Работа нужна?

Мужик оборачивается. Красная рожа, заплывшие глазки, золотой зуб сверкает в свете лампы. Окидывает меня взглядом с ног до головы: грязный, с фингалом под глазом (откуда он взялся — ума не приложу, видимо, при падении заработал), сковорода из рюкзака торчит, дубина в руке. На дубине взгляд задерживается чуть дольше.

— А это что? — кивает на оружие.

— Для самообороны. — пожимаю плечами. — Тут, говорят, опасно.

— Тут везде опасно, — хмыкает. — Особенно если с дубиной по трактирам ходить. Убери, а то клиентов распугаешь. И так рожи у них не фонтан, а тут ещё ты с бревном наперевес.

Сую дубину в угол у стойки, рядом с пустыми бочками. Провожает её взглядом, будто прикидывает, не пригодится ли она ему самому для выбивания долгов.

— Повар? — наконец выносит вердикт. — Больно доходяжный.

— Ну… — пожимаю плечами. — Формально да.

— Посуду мыть умеешь?

— Умею. — киваю, хотя вообще-то посуду я дома не мыл принципиально, считая это занятием для тех, у кого нет посудомоечной машины. Но у меня и машины не было.

— Жрать дадут? — спрашиваю главное.

— За еду и угол будешь вкалывать, — отрезает. — Научишься — будешь готовить. Не научишься — вышвырну. Понял?

— Понял.

— Меня Гуннар звать. — протягивает руку. Ладонь широкая, мокрая и липкая. Я пожимаю, стараясь не морщиться.

— Антон.

— Давай, Антон. — Гуннар машет в сторону двери, куда убежал паренёк. — Там Кривой, посудомойка. Он тебе покажет, что к чему. Работай, не выёживайся. Без фокусов, ясно? За мух в тарелках знаешь, что бывает?

— Что? — на всякий спрашиваю.

— Самому жрать заставляем. Вместе с мухами. — Гуннар скалится, демонстрируя неровные жёлтые зубы. — У нас тут экология, понимаешь? Ничего не пропадает.

Сглатываю. Иду на кухню.

«М-да, — Книга вздыхает у меня в голове. — Интерьер в стиле „дно пробито, конец близок“. Ты как раз впишешься. Смотри, тут даже тараканы выглядят уставшими от жизни».

— Помолчи, — мысленно огрызаюсь. — Дай хоть осмотреться.

Кухня встречает меня горами посуды. Грязные тарелки, миски, кружки, кастрюли — всё это навалено в здоровенном корыте с мутной водой, на поверхности которой плавают остатки еды и что-то, напоминающее пену, но вряд ли мыльную. На полу липко, пахнет так, будто здесь не убирали со дня основания трактира. Кривой — тощий паренёк с нервным тиком — возится у корыта, яростно натирая тарелку мочалкой.

— Привет, — говорю. — Я Антон, новый посудомойка.

Кривой поднимает глаза. В них читается глубокая, вселенская усталость и лёгкое помешательство.

— Привет, — отвечает он тихо. — Я Кривой. Хотя вообще-то я не кривой, это просто кличка. Прозвище. Понимаешь?

— Понимаю.

— Гуннар говорит, я косой, потому что один глаз всё время щурю, — продолжает Кривой, не переставая тереть тарелку. — А я не щурю, у меня просто нервный тик. От стресса. А стресс у меня от Гуннара. Замкнутый круг.

Он вздыхает и откладывает тарелку в сторону чистой — по крайней мере, на вид.

— Ладно, давай покажу, что к чему. — Кривой вытирает руки о фартук, который чище не становится. — Вот это корыто. В нём вода. Воду меняют раз в день. Если успеешь. Я обычно не успеваю.

— А когда надо менять?

— Когда почернеет. — Кривой смотрит на воду, потом на меня. — Она уже почернела. Видишь?

Я смотрю. Вода и правда почти чёрная.

— И ничего?

— А что я могу? — пожимает плечами Кривой. — Гуннар сказал: мой давай. Я мою.

«Стратегия „раб на галерах“, — комментирует Книга. — Эффективно, но для кармы вредно. У него, не у тебя. Ты пока просто наблюдаешь».

— А чистая посуда где?

— Вон там. — Кривой показывает на стеллаж, заваленный грязными тарелками. — То есть она должна быть там. Но её туда никто не убирает. Мы моем, Гуннар ругается, мы моем ещё.

— Мы? — переспрашиваю. — Нас двое?

— Ага. — Кривой кивает. — Но всё равно не справляемся. Гуннар говорит, что специально нанимает таких, кто долго не выдержит. Текучка у него, понимаешь? Я уже две недели держусь — рекорд поставил. До меня никто больше пяти дней не выживал.

— А чего ты держишься?

— А куда идти? — Кривой смотрит на меня с такой тоской, что становится не по себе. — Тут хоть жрать дают. И угол. А на улице — бродяги, стража, холод. Я лучше здесь, с тараканами.

«Парень — местный философ, — замечает Книга. — Экзистенциалист, мать его. Скоро начнёт рассуждать о смысле жизни в грязной посуде».

— А чего он на тебя орёт всё время? — спрашиваю, кивая в сторону зала.

— Гуннар-то? — Кривой усмехается. — Он на всех орёт. Это его способ общения. Если молчит — значит, или спит, или собирается уволить. Лучше уж пусть орёт.

Закатываю рукава. Вода ледяная, жир противно обволакивает пальцы. Беру тарелку, тру. Жир не оттирается. Тру сильнее. Тоже не особо.

— Надо горячей, — подсказывает Кривой. — Но горячую не дают. Гуннар говорит, дрова дорогие.

— А чем мыть?

— Вот этим. — он протягивает мне серый комок, отдалённо напоминающий мыло. — Какое-то местное. Вроде щёлочь. Пальцы потом щиплет.

Пробую. Мыло и правда щиплет, но жир начинает отходить.

«Шкала пока не падает, — замечает Книга. — Но, если будешь халтурить, упадёт. Гуннар, может, и не заметит, но я-то всё вижу».

— Я понял, — бурчу под нос.

— Чего? — переспрашивает Кривой.

— Ничего. С тарелкой разговариваю.

Кривой смотрит на меня с новым интересом.

— Ты тоже? — спрашивает он шёпотом. — Я думал, я один такой. Иногда мне кажется, что кружки на меня обижаются. Особенно вон та, с отбитым краем. Она на меня косо смотрит.

«О, — встревает Книга. — А вот и подтверждение. Местный посудомойка точно с приветом. Или это у всех, кто здесь работает, крыша едет? Ты смотри, не подхвати».

— Кривой, ты вообще где? — орёт Гуннар из зала. — Работай, мать твою!

Кривой вздрагивает и ныряет обратно в корыто. Я остаюсь с тарелками.

Час. Два. Три. Руки распухли, кожа сморщилась, пальцы перестали чувствовать температуру воды. Я перемыл гору посуды, которая, кажется, только увеличивается. Кривой работает рядом, периодически вздрагивая и что-то бормоча.

«Шкала упала на пять процентов, — замечает Книга. — Жир на тарелке остался. Я же предупреждала».

Оглядываю тарелку, которую только что отложил. И правда, в уголке остался жирный развод. Вздыхаю, тру заново.

— Слушай, — обращаюсь к Кривому в перерыве между партиями посуды. — А что это за место вообще? Гурманград, гильдии… Я тут недавно.

— Недавно? — Кривой смотрит на меня с сочувствием. — Сочувствую. Привыкай. Гурманград — столица округи. Тут всем заправляют гильдии. Мясники, хлебопёки, солевары… У каждой своя территория, свои правила. Если не в гильдии — ты никто. Работаешь за еду.

— А ты в какой гильдии?

— Я? — Кривой горько усмехается. — Я посудомойка. Мне гильдия не светит. Максимум — в Гильдию Уборщиков, если такая есть. А её нет. Потому что уборщики никому не нужны.

Он замолкает, погружаясь в меланхолию.

«Парень прав, — комментирует Книга. — Гильдии — это элита. Но ты, если не запоришь, можешь до них дорасти. У тебя есть я. А у него — только кружки с отбитым краем и экзистенциальная тоска».

— Спасибо, утешила, — мысленно отвечаю.

— А что за гильдия Мясников? — спрашиваю у Кривого. — Я слышал про них.

— Мясники? — Кривой оживляется. — О, это крутые ребята. У них своя бойня, свои лавки, они поставляют мясо во все трактиры. Если мясник — ты при деньгах. Особенно если мастер разделки. Говорят, у них есть девушка одна… Грета, кажется. Молодая, а уже мастер. Её все боятся. Она с ножом обращается так, что мужики в штаны делают.

— Грета? — переспрашиваю.

— Ага. — Кривой понижает голос. — Говорят, она сирота, выросла на бойне. С детства с мясом. И характер — зверь. К ней лучше не лезть. А чего ты спрашиваешь?

— Да так. — пожимаю плечами. — Интересно просто.

«О, уже интересно, — ехидничает Книга. — Роман на горизонте. Только сначала посуду домой, Казанова. И про фингал свой не забудь — с таким лицом только мышей пугать, а не мясницких девушке впечатление производить».

— Да ну тебя, — мысленно отмахиваюсь.

Часы тянутся. Гуннар периодически заглядывает на кухню, орёт на Кривого, иногда на меня, но в основном просто орёт — для профилактики. Я уже начинаю привыкать к вони, к липкому полу, к бесконечной грязной посуде. Руки болят, спина затекла, но внутри теплится странное удовлетворение. Я работаю. Честно. Не халтурю. Бабушка бы одобрила.

И вдруг, когда я уже собираюсь попросить у Кривого передышку, дверь на кухню распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

На пороге стоит девушка.

Лет двадцати, может, чуть больше. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди. Одета в кожаный фартук, перепачканный кровью — свежей, судя по цвету. На поясе — несколько ножей разного размера, главный из которых — кривой мясницкий тесак, длиной с мою руку. Руки по локоть в том же красном.

Но главное — глаза. Тёмные, цепкие, оценивающие. Она окидывает взглядом кухню, Кривого, который вжимает голову в плечи, и останавливается на мне. Смотрит так, будто прикидывает, на какие куски меня лучше разделать.

— Ты что, новый посудомойка? — голос хрипловатый, низкий, будто она только что кричала на кого-то или пела в рок-группе. — А где Гуннар?

Сглатываю. Во рту пересохло.

— В зале, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С клиентами.

Она хмыкает, проходит мимо, буквально на пару шагов, и я чувствую запах — дым, кровь, и что-то ещё, пряное, неуловимое. Останавливается, поворачивается ко мне.

— Новенький, значит. — это не вопрос, скорее утверждение. — И как, справляешься?

— Стараюсь.

— Старается он. — она усмехается уголком рта. — Смотри, тут если стараться, можно и без рук остаться. Гуннар за халтуру знаешь, что делает?

— Слышал уже.

— Ну-ну. — она подходит ближе, смотрит на мои руки, распухшие от воды. — Первый день?

— Первый.

— Долго ты здесь не протянешь, — выносит вердикт. — Слишком чистый.

— Я не чистый, — возражаю. — Я просто… не местный.

— Это видно. — она усмехается. — Ладно, удачи, неместный.

И выходит так же внезапно, как появилась. Дверь за ней захлопывается.

Я стою, глядя на дверь. В голове пустота. Только сердце колотится где-то в горле.

— Это… — начинаю.

— Она, — кивает Кривой, который всё это время старался быть незаметным. — Грета. Мясник. Я же говорил.

«Ого, — комментирует Книга с непередаваемой интонацией. — А она ничего. В смысле, страшная, конечно, как атомная война, но харизма — зашкаливает. Ты покраснел, кстати. И про фингал свой забыл — она даже не поморщилась. Это знак».

— Не краснел я.

«Краснел-краснел. У тебя даже уши горят. Первая любовь, ёлки-палки, в мире, где надо выживать, а не влюбляться. И посуду мыть. Мой давай, Ромео, а то Шкала упадёт ещё».

— Отстань.

«Не отстану. Это интересно. Продолжай мыть, у тебя ещё гора».

Вздыхаю. Возвращаюсь к корыту. Но мысли — не о посуде. Мысли о тёмных глазах, о хриплом голосе, о ножах на поясе.

— Кривой, — спрашиваю. — А она часто сюда заходит?

— Грета-то? — Кривой пожимает плечами. — Иногда. Мясо привозит. Или забирает кости для бульона. А что?

— Да так. Интересно просто.

«Интересно ему, — ехидничает Книга. — Ты бы видел своё лицо. Ладно, работай. Ещё успеешь налюбоваться. Если она, конечно, тебя в фарш не превратит раньше».

— Иди ты…

Но в душе — тепло. Не только от работы. От того, что в этом вонючем, грязном, безнадёжном мире есть кто-то, кто заставляет сердце биться чаще.

Мою тарелку и глупо так улыбаюсь.

Глава 3: Клиенты с арбалетами — лучшая мотивация

Утро в «Третьем позвонке» встречало меня привычным набором удовольствий: ломотой в спине от продавленной лежанки на кухне, запахом вчерашнего жира и мерным бормотанием Кривого, который уже полчаса раскланивался с горшком.

— Доброе утро, уважаемый, — шептал он глиняному изделию с отбитой ручкой. — Как спалось? Не дуло? Я тут подвинул тебя поближе к печи, чтобы ты просох… А вон та миска, она вчера на меня косо смотрела, пришлось извиняться три раза. Представляешь, она оказалась обидчивая, потому что я её с синей тарелкой в один ряд поставил, а они, видите ли, разных мастей…

Я сел, хрустнув шеей. Тело чувствовало себя так, будто я не спал, а участвовал в подпольных боях без правил и с треском проиграл. Пальцы, распухшие от вчерашней воды и щёлочи, отказывались сгибаться. Каждый сустав молил о пощаде.

— Кривой, — позвал я сипло. — Ты зачем с горшком разговариваешь?

Он обернулся, и в его глазах читалась глубокая, космическая грусть человека, познавшего тайны мироздания и обнаружившего, что они не особо радуют.

— Чтобы он не обижался, — пояснил Кривой тоном профессора, читающего лекцию первокурсникам. — Горшки тонкую душевную организацию имеют. Вчера я его уронил. Случайно. А он молчит, но я чувствую — осуждает. Надо было извиниться. Ты бы тоже извинился, если б тебя уронили.

Я посмотрел на горшок. Горшок смотрел на меня своей отбитой ручкой, и, клянусь, в его взгляде действительно читалось холодное презрение пополам с высокомерием.

— Кривой, — осторожно начал я, — а ты не думал, что горшки… ну, это просто посуда? Глина, обожжённая в печи. Без души, без сознания?

Кривой посмотрел на меня с безграничным состраданием, как смотрят на несчастного, потерявшего веру в человечество, или на котёнка, который пытается поймать лазерную указку и не понимает, почему не получается.

— Глупый ты ещё, Антон, — вздохнул он. — Необстрелянный. Вот поработаешь с моё, поймёшь. Здесь каждая тарелка характер имеет. Вон та, синяя, с ободком, — она злая. Я её всегда последней мою, чтоб не задиралась. Она, видишь ли, из престижного сервиза, а мы тут черти кто. А вон та, с трещиной, — она меланхоличная, любит, когда ей грустные песни поют. Я ей вчера «Ой, мороз, мороз» напел — она аж заблестела от благодарности.

Я решил не углубляться в психоанализ кухонной утвари. В конце концов, у меня была Книга, которая разговаривала, материлась и имела собственное мнение по любому вопросу. Мне ли удивляться?

Достав Книгу из рюкзака, я раскрыл её на странице статуса. За ночь она успела подсветиться новыми данными.

Статус Антона (утро после первого рабочего дня)

Уровень: 1 (ну, бывает, не всем же богатырями рождаться)

Ранг: Посудомойка-халтурщик (неофициально, но метко)

Освоенные школы: никакие, ты вообще ноль без палочки

Шкала Совести: ---------- (20% — упало ещё на 5% за ночь, потому что ты даже во сне умудряешься халтурить. Я серьёзно, ты во сне так некрасиво готовил, что у меня страницы сворачивались. Так и будешь дрыхнуть — проспишь всю карму)

Текущие дебаффы: «Распухшие руки» (-10 к ловкости, не сможешь нормально чистить картошку), «Запах безнадёжности» (отталкивает противоположный пол, -15 к харизме, даже крысы нос воротят)

Рецепты: 1 (Похлёбка бедняка) — ну, хоть что-то, мог бы вообще без рецептов сидеть

Достижения: «Крысолов-любитель» (носи с гордостью, идиот, не каждый может похвастаться, что убил крысу сковородой)

— Какие ещё пять процентов? — возмутился я шёпотом. — Я спал! Я вообще-то отдыхал, силы восстанавливал!

«Ты во сне воздух испортил, тем самым испоганил атмосферу на кухне, — невозмутимо отозвалась Книга. — Тоже, между прочим, халтура. Карма не дремлет. Она, знаешь ли, круглосуточно работает, без выходных и перерывов на обед. А у тебя обед, между прочим, скоро. Если, конечно, доживёшь».

— Да пошла ты…

Договорить я не успел.

Дверь из зала распахнулась с такой силой, что бедный Кривой подпрыгнул и уронил половник. Половник, судя по звуку падения и последовавшему за ним тоскливому вздоху Кривого, обиделся смертельно и, кажется, уже писал прощальную записку.

На пороге стоял Гуннар.

Но это был не тот Гуннар, который вчера орал на посудомоек с ленивой уверенностью хозяина жизни, этакого царька в тазике с грязной водой. Этот Гуннар был бледен, как мука высшего сорта, глаза его бегали, а руки мелко тряслись, словно у него случился внезапный приступ болезни Паркинсона, усиленный ужасом. Он напоминал человека, который только что встретил призрака, занял у него денег, а теперь не знает, как отдавать.

— Антон! — выдохнул он голосом, в котором смешались мольба, ужас и предсмертный хрип оперного певца, которому наступили на горло. — Антон, выручай!

Я насторожился. Когда трактирщики, которые за халтуру руки отрезают (и это не фигура речи, как выяснилось), начинают просить о помощи голосом нашкодившего щенка, это не к добру. Это к большой, жирной, хорошо организованной беде.

— А что случилось? — спросил я, предусмотрительно придвигая к себе сковороду. — Пожар? Потоп? Нашествие гигантских тараканов? Кривой вон говорил, что его горшок что-то подозрительное бормотал ночью про беду.

— Хуже! — Гуннар схватился за сердце. — Сейчас приедут ОНИ!

— Кто — они?

— «Клыки Черепа»! — выпалил Гуннар и закашлялся, поперхнувшись собственным страхом. — Банда Крута! Самый страшный сброд в округе! Грабят трактиры, выбивают долги, а недовольных клиентов… ну, в смысле, нас… пускают на фарш! В прямом смысле! У них там мясорубка ручная, говорят, очень качественная, ещё гномьей работы!

Кривой тихонько взвизгнул и спрятался за бочку с соленьями. Оттуда донёсся его приглушённый, полный экзистенциальной тоски голос:

— Я говорил! Говорил, что синяя тарелка беду накликала! Она вчера так зло сверкнула, когда я её мыл! Я ещё подумал: не к добру это, не к добру! Надо было жертву принести, половник ей подложить, а я поленился!

Гуннар даже не обратил на него внимания. Он вцепился в мою руку мокрой, липкой ладонью, пахнущей кислым пивом и отчаянием.

— Понимаешь, какая штука, Антон… Повар мой, Косой Захар, он… ну, он заболел. Сильно.

— Чем?

— Белой горячкой, — выдохнул Гуннар трагическим шёпотом. — Вчера перепил с заезжими купцами из Вяленого края, и теперь ему мерещится, что он — румяный пирожок с капустой и его хотят съесть. Лежит в подсобке, накрылся скатертью и трясётся. Боюсь, к вечеру совсем зачерствеет. А если его съедят, кто мне посуду мыть будет? Ты один не справишься!

Я представил мужика, который искренне считает себя выпечкой. Мужик, накрытый скатертью, дрожит и бормочет: «Не ешьте меня, я ещё не пропёкся». С одной стороны, смешно. С другой — диагноз. Тяжёлый случай кулинарного помешательства.

— А я тут при чём? — спросил я, пытаясь высвободить руку из липкого плена. — Я посуду мою. Ты сам сказал: «Пока готовить не умеешь — мой давай, не высовывайся». Я и мою. Между прочим, честно. Почти. Кривой вон подтвердит, я сегодня ни одной тарелки не разбил и даже с горшком поздоровался.

— Готовить будешь! — рявкнул Гуннар, мгновенно теряя молящий тон и возвращаясь к привычному орy, от которого у Кривого начинался тик. — Давай, шевелись! Если «Клыки» не накормить, они всю таверну разнесут! Меня убьют! Тебя убьют! Кривого убьют! Даже синюю тарелку разобьют! А она, между прочим, антиквариат, мне её тёща дарила!

— А Кривой как раз говорил, что она злая… — машинально заметил я. — Может, оно и к лучшему?

— МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ЕЁ МНЕНИЕ! — заорал Гуннар так, что с потолка упал кусок штукатурки и, кажется, обиженно вздохнул. — Ты готовить будешь! Живо! Быстро! Бегом! И чтоб без мух в тарелках!

«А вот и первое серьёзное испытание, — прокомментировала Книга с пугающим энтузиазмом, от которого у меня похолодело внутри. — Клиенты с арбалетами — лучшая мотивация для профессионального роста. Или для мучительной смерти. Но об этом потом, в следующих главах, если доживёшь. Драматургия, понимаешь, требует жертв».

— Какое испытание? — зашипел я, делая вид, что поправляю рюкзак, чтобы Гуннар не видел, как я разговариваю с книгой. — Я готовить толком не умею! Я вчера крысу зажарил, и то по твоей инструкции, и то она, бедная, чуть не сбежала!

«А сегодня будешь жарить мясо для бандитов, — философски заметила Книга. — Эволюция, блин, видовая. От крысы до оленя за один день. Давай, не дрейфь. Шкала Совести у тебя и так на двадцати процентах, хуже уже некуда, почти. Одно неверное движение — и поминай как звали. В прямом смысле — поминать будут, если найдут, кого поминать».

Гуннар уже тащил меня к плите, пихая в руки поварской нож с пятнами ржавчины, который, кажется, использовали в последний раз ещё до того, как я родился, и с тех пор не мыли.

— Вот! — он ткнул пальцем в груду продуктов на разделочном столе. — Мясо! Картошка! Лук! Сделай что-нибудь! Быстро! Они уже на подходе! Гонцы донесли!

— Какие гонцы? — не понял я, косясь на мясо, которое выглядело подозрительно сизым.

— Крысы! — рявкнул Гуннар. — Местные! Умные, заразу! Они всегда перед приходом банды разбегаются. Если крысы из подвала в панике ломятся наружу, топчут друг друга и давятся в дверях — жди гостей!

Я посмотрел в угол, где обычно была дырка в полу. Дырка зияла пустотой. Из неё торчал только обгрызенный хвост, который дёргался и исчез в панике. Даже местные грызуны, мои потенциальные конкуренты за звание «главного падальщика», предпочли свалить, чем встречаться с «Клыками Черепа».

— Твою ж дивизию… — выдохнул я.

И начал готовить.

Сначала я хотел сделать всё честно. Честно — это как бабушка учила: с душой, не торопясь, любовно, с уважением к продукту. Но когда за стеной начали грохотать колёса подвод, а Кривой забился в самый дальний угол и накрылся пустым мешком, изображая мебель (причём довольно убедительно — я бы купил такой шкаф), про любовь думалось плохо.

Руки тряслись. В голове была каша размером с супницу.

Я схватил мясо. Куски были огромные, с прожилками жира, пахли свежестью и кровью, но при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что мясо это… ну, как бы сказать… не первой молодости. Края подсохли, цвет был неравномерный, а запах имел лёгкую кислинку, которую я предпочёл списать на «пикантность».

Такое мясо требовало уважения. Маринада. Танцев с бубном. Вымачивания в уксусе и долгих молитв. А времени не было. Совсем.

— Так, быстро, быстро, — забормотал я, кидая мясо на сковороду. Оно зашипело, брызнуло жиром мне в лицо, словно в отместку за непочтительное обращение. Я взвизгнул и вытерся рукавом, оставив на фартуке жирное пятно в форме карты неизвестного континента.

«Мясо надо было отбить, — заметила Книга тоном школьной учительницы, застукавшей ученика за списыванием. — И замариновать хотя бы на полчаса. В вине, в уксусе, в луковом соке — не важно. А ты его просто шмякнул на сковороду, как мешок с картошкой. Это халтура чистой воды. Даже не воды — халтура высшей пробы».

— Некогда мариновать! — огрызнулся я, переворачивая куски, которые уже начинали подгорать с одного края и оставались сырыми с другого, создавая уникальный эффект «два в одном» — и сырое, и горелое одновременно.

«Они ворвутся и сожрут тебя с потрохами, если мясо будет резиновым. Выбор за тобой. Я, конечно, переживу, меня не съедят — я несъедобная, у меня переплёт дублёный. Но ты мне как-то привычен стал, жалко терять такого идиота».

Я заскрипел зубами, но спорить было некогда. Глаза заметались по столу в поисках спасения. Картошка — старая, с ростками, морщинистая, как бабка у подъезда, которая помнит ещё царя Гороха. Лук — мягкий, начавший прорастать, с зелёными перьями, которые, впрочем, я решил выдать за «свежую зелень». Овощи явно лежали тут с прошлого урожая, а то и с позапрошлого, пережив пару войн и эпидемию.

— Господи, — простонал я. — Гуннар, у тебя продукты нормальные есть?

— Это нормальные! — донеслось из-за стойки, где Гуннар уже соорудил баррикаду из бочек и теперь напоминал партизана в тылу врага, только без оружия и с трясущимися коленками. — Для бандитов сойдёт! Они всё равно не разбираются! Им бы пожрать, да пожирнее!

«Спорное заявление, — хмыкнула Книга. — Бандиты, может, и не разбираются в высокой кухне. Но Крут, говорят, в прошлом поваром был. Серьёзным поваром. У них там целая иерархия: кто лучше готовит — тот ближе к главарю. Так что не расслабляйся. И молись, если умеешь».

У меня внутри всё похолодело. Повар? У бандитов? Это как? Он что, сбежал из ресторана, потому что клиенты не платили, и решил, что грабить выгоднее?

Мысль о том, что меня сейчас будут оценивать не просто головорезы, а головорез со вкусом, добавила скорости, но не качества. Я лихорадочно кидал в сковороду картошку, не чистя её толком (ну, подумаешь, немного земли, она при жарке хрустеть будет, как корочка, как дополнительная текстура!), лук нарезал крупными кольцами, кое-где с шелухой (витамины! клетчатка!), солил на глаз, перчил из коробочки, где перца осталось на донышке, и вместо перца посыпал какой-то бурой трухой, похожей на молотые сушёные грибы.

— Главное — погуще, — бормотал я, перемешивая это месиво деревянной лопаткой. — Побольше жира, чтоб всё скользило и не чувствовалось. Маслом кашу не испортишь, а мясо тем более.

Мясо на сковороде сиротливо съёживалось, подгорая с одного края и оставаясь сырым с другого, создавая эффект «сюрприз» — никогда не знаешь, какой кусок тебе попадётся. Я переворачивал его как попало, ножом протыкал, чтобы проверить готовность, выпуская драгоценный сок, который с шипением испарялся на сковороде.

Бабушка бы меня убила. Потом воскресила бы и убила ещё раз, для верности, чтобы запомнил.

*«Шкала Совести: ---------- (15%), — равнодушно констатировала Книга голосом судьи, зачитывающего смертный приговор. — Ещё чуть-чуть, и войдёшь в красную зону. Там, знаешь ли, рецепты закрываются, ингредиенты портятся в руках, а карма становится такой вонючей, что даже бомжи шарахаться будут и креститься на всякий случай».*

— Да пошла ты, — прошипел я, пытаясь лопаткой отделить пригоревший кусок от сковороды. Кусок не отделялся, он врос в чугун, как часть экспозиции, как музейный экспонат «Еда, которая решила остаться навсегда». — Я занят. Я тут, между прочим, жизнь спасаю.

«Ты занят тем, что убиваешь еду. И, скорее всего, себя в придачу. Но дело твоё, мне не жалко, я бессмертная. Хотя нового хозяина искать замучаюсь — знаешь, сколько среди попаданцев идиотов? Один другого краше».

В этот момент дверь таверны с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались ОНИ.

Если вы думаете, что бандиты в фэнтези — это такие колоритные ребята в кожаных доспехах с отмычками и благородными принципами «не убивать женщин и детей», вы глубоко заблуждаетесь. Видимо, вы слишком много смотрели диснеевские мультики.

Эти были страшные. По-настоящему, до дрожи в коленках.

Их было человек десять. Здоровенные, немытые, в рваных плащах и прожжённых кольчугах, которые, кажется, не чистили со дня ковки. У каждого на поясе — арбалет, меч или топор, причём топоры выглядели так, будто ими не только дрова рубили, но и оппонентов в спорах переубеждали — быстро и эффективно. От них разило потом, дешёвым пойлом, и ещё чем-то кислым, что я мысленно назвал «аромат разбоя и полевой жизни».

Лица у всех были такие, что хотелось сразу отдать кошелёк, извиниться и спросить, не нужно ли им чего ещё. Кривой под мешком издал звук, похожий на писк попавшей в мышеловку мыши, и затих — видимо, надеялся, что его не заметят.

Но самым страшным был тот, кто вошёл последним.

Крут.

Он не был самым высоким — но казался скалой, втиснутой в человеческую кожу. Плечи — шире дверного проёма. Ручищи — как мои бёдра, только мышцы вместо жира. Лицо — грубо вытесанное из гранита, с глубоким шрамом через всю левую щёку, от виска до подбородка. Кто-то когда-то хорошо прошёлся по этой физиономии, и явно не бритвой.

Глаза — светлые, почти бесцветные, как ледниковая вода, и такие холодные, что при взгляде на них хотелось надеть валенки, тулуп и залезть в печку. В этих глазах не было ни злости, ни ярости — только спокойная, равнодушная сила человека, который видел много дерьма и знает, что мир — штука простая: кто сильнее, тот и прав.

Бандиты расступились перед ним, как море перед Моисеем, только уважительно, без намёка на фамильярность. Крут прошёл к центру зала, оглядел пустые столы, баррикаду из бочек и трясущегося за ней Гуннара. Потом его взгляд, тяжёлый, как пресс для отбивных, упёрся в меня.

Я стоял у плиты со сковородой в руке, чувствуя себя муравьём под микроскопом, который ещё и готовит.

— Э-э-эй, Гуннар! — гаркнул один из бандитов, тот, что с рыжей бородой и шрамом на носу, рассекающим бровь. — Ты чё, гостей не ждал? Накрывать будешь? Или нам самим накрыться? У нас, знаешь ли, аппетит зверский после дороги!

Гуннар высунул голову из-за бочки. Лицо его было белее мела, а лысина блестела от пота, как начищенный самовар.

— Ж-ждал, господа хорошие! — залебезил он голосом, в котором не осталось ни грамма вчерашней уверенности, одна сплошная подхалимская дрожь. — К-как не ждать? Уже и повар наш, Захар, специально для вас готовит! Лучший повар во всём Гурманграде! Мастер! Виртуоз! Художник своего дела!

Бандиты повернулись ко мне. Я судорожно сглотнул и попытался изобразить на лице уверенность мастера-виртуоза. Получилось, судя по их лицам, лицо человека, которого тошнит.

— Этот? — рыжий прищурился, разглядывая меня с ног до головы. — Что-то доходяга какой-то. Хилый. Бледный. Захар, говоришь? А где твой фартук, Захар? Где колпак? Где гордый взгляд профессионала?

— Запачкал, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В стирке. А колпак сдуло ветром. А взгляд… ну, творческий кризис, понимаете, бывает у художников.

Рыжий хмыкнул, но Крут уже шагал к стойке. Тяжёлые сапоги гулко стучали по деревянному полу, и каждый шаг отдавался эхом в моём позвоночнике. Он сел за самый большой стол, жестом приказав остальным рассаживаться. Бандиты мгновенно заняли места, гремя оружием и перебрасываясь грубыми шутками.

— Жрать давай, — коротко бросил Крут, даже не взглянув на меня. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как будто он перекричал не один шторм или переорал не одну пьяную драку.

Я заметался. Сгрёб мясо и картошку в огромное глиняное блюдо, кое-как разровнял, посыпал сверху вялой зеленью (она была вялая, но зелень есть зелень, авось не отравятся), и, трясущимися руками, понёс к столу.

Поставил блюдо перед Крутом. Отступил на шаг. Вжал голову в плечи. Задержал дыхание.

Крут лениво взял вилку — огромную, как садовые вилы, — ткнул в самый большой кусок мяса, подцепил, поднёс к лицу. Понюхал.

В зале повисла тишина. Даже бандиты перестали перешёптываться и звенеть оружием. Все смотрели на Крута, как прихожане на проповедника.

Он откусил.

Жевал долго. Лицо его оставалось каменным, непроницаемым, как маска древнего божества. Я не дышал. Сердце колотилось где-то в горле.

Потом он выплюнул мясо обратно на тарелку.

— Это что? — спросил он, глядя на меня впервые за всё время. В глазах — лёд, под которым угадывалась кипящая лава.

— М-мясо, — промямлил я. — С картошкой. По-нашему, по-домашнему.

— Это, — Крут ткнул вилкой в разжёванный кусок, который жалко лежал на краю тарелки, — не мясо. Это подмётка. Старая, драная подмётка от сапога, которую неделю вымачивали в болоте, а потом сушили на солнце. А это, — он перевёл вилку на картошку, которая почернела с одного бока, — угли. С примесью грязи. Ты мне угли принёс, повар? Ты решил, что мы будем топку разводить?

Я открыл рот, но ничего не сказал. Горло пересохло так, что язык прилип к нёбу, а мысли разбежались, как те самые крысы.

Крут поднялся. Медленно, с тяжёлым вздохом человека, которому всё надоело — и жизнь, и люди, и особенно бездарные повара. Взял тарелку. И с размаху швырнул её в меня.

Я еле успел пригнуться. Тарелка врезалась в стену за моей спиной и разлетелась на сотню осколков, которые брызнули во все стороны, как шрапнель. Жирные ошмётки мяса шлёпнулись на пол, картошка покатилась под ноги бандитам.

Кривой под мешком издал такой звук, будто его режут, и затих окончательно — кажется, потерял сознание.

— Ты что мне подсунул, щенок? — голос Крута не повысился, но от этого стало ещё страшнее. Тихая ярость страшнее громкой. — Ты хоть знаешь, что я с такими поварами делаю? Нет? Сейчас расскажу.

Он обошёл стол. Подошёл ко мне вплотную. Я смотрел на его сапоги, потому что поднять глаза на лицо было страшно — казалось, от одного взгляда можно превратиться в соляной столб.

— Я, может, и бандит, — продолжил Крут, нависая надо мной скалой. От него пахло кожей, железом и почему-то чесноком. — Но я бандит, который уважает еду. Я на кухне с детства. У мамки в трактире посуду мыл, как ты. Лет с пяти. Потом поваром был. Хорошим. У меня учителя были — огого. Пока меня за гордость не попёрли. За то, что не захотел халтуру готовить для всяких… — он скривился. — А знаешь, что самое обидное?

Я мотнул головой, боясь издать хоть звук.

— Самое обидное, — Крут наклонился, и я увидел его глаза вблизи. В них плескалась холодная ярость, но сквозь неё пробивалось что-то ещё. Разочарование. Обида. Усталость от постоянного разочарования в людях. — Самое обидное, что это мясо даже собака жрать не будет. А собак я своих люблю. Они меня не предавали. Не обманывали. Не подсовывали горелую подмётку. В отличие от таких вот умельцев, которые из хорошего продукта делают говно, а потом удивляются, почему их бьют.

Он выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде читался приговор.

— Ладно. — Он махнул рукой своим. — Забираем его. На нашей кухне он нам сготовит. Лично для меня. Если и там намудрит — сварим из него суп. Говорят, из таких доходяг бульон наваристый получается. Горечь жизни придаёт пикантности, а глупость — мягкости.

Бандиты заржали — громко, радостно, предвкушая зрелище. Двое тут же подскочили ко мне, схватили под руки, как куклу.

— А ну отпустите! — дёрнулся я, но куда там. Руки, как тиски, даже не дрогнули. — Я сам! Я пойду! Только без рук!

— Гуннар! — крикнул я в отчаянии, когда меня поволокли к выходу. — Гуннар, скажи им! Я же твой работник! Ты меня защищать должен! Ты же хозяин!

Гуннар выглянул из-за бочки. В глазах его читалась такая степень животного ужаса, смешанного с облегчением от того, что жертва нашлась, что я понял: помощи не будет. Никогда.

— О-отпускаю, — пролепетал Гуннар, пряча глаза. — В смысле… забирайте, ребята, пользуйтесь. Повар, он… ну, временный. Не жалко. Совсем не жалко. Даже тарелку за ним мыть не надо будет. Экономия. И посуды меньше биться будет.

— Гуннар, скотина! — заорал я, когда меня поволокли к двери. — Я к тебе с душой! Я посуду мыл! Я крысу ловил, между прочим, своими руками! Я горшки с Кривым утешал! А ты?!

Но Гуннар уже нырнул обратно за бочку, и только верхушка его лысины предательски поблёскивала в щели между досками, да ещё, кажется, дрожала.

— Эй, а это что? — рыжий бандит, который держал меня за левую руку, заметил рюкзак за моей спиной. Рюкзак дёрнулся. — Там кто-то шевелится! Ты что, контрабанду возишь?

Он рванул лямку, и рюкзак упал на пол. Раскрылся. И оттуда, сверкнув потрёпанным переплётом, вывалилась Книга.

«Аккуратнее, гориллы! — рявкнула она голосом, от которого рыжий попятился и чуть не сел на пол. — Я не мебель! Я не контрабанда! Я — древний артефакт, между прочим, и вообще женщина, если вы понимаете, о чём я! И, между прочим, этот доходяга, которого вы тащите — единственный, кто может вас накормить по-человечески! Если вы его убьёте, будете жрать свою баланду до конца дней! А она у вас, я посмотрю, не фонтан, судя по цвету ваших лиц!»

Все замерли.

В зале повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. Бандиты смотрели на книгу. Книга, судя по лёгкому свечению страниц, смотрела на них. Я смотрел на всех сразу и пытался не описаться.

Крут медленно обернулся. Посмотрел на книгу. Потом на меня. В его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на интерес. Не злость, не ярость, а именно интерес — холодный, изучающий, как у коллекционера, нашедшего редкий экспонат.

— Говорящая книга, — констатировал он. — Редкость. Очень редкая вещь. Я такие только на восточных базарах видел, и то подделку. И при этом… — он усмехнулся, — защищает тебя. Забавно.

Он подошёл, нагнулся и поднял Книгу. Та даже не попыталась вырваться — видимо, почуяла серьёзного человека.

«А ты ничего, — оценила Книга тоном заправской свахи, рассматривающей жениха. — Морда бандитская, но глаза умные. И шрам сексуальный, придаёт загадочность. Слушай, командир, а давай договоримся? Ты этого придурка не трогаешь, а он тебе обед нормальный сварит. Честный. Без халтуры. С душой, как бабушка учила. А если сбрешу — сама его и зарежу. Нож у тебя найдётся приличный, не чета этому ржавью?»

Крут засмеялся. Впервые за всё время. Смех у него оказался неожиданно глубокам, почти добрым, с хрипотцой. Почти человеческим.

— Забавная книга, — повторил он. Сунул Книгу обратно в рюкзак и кинул его мне. Я поймал на лету, прижал к груди, как ребёнка. — Ладно, повар. Тащи свою говорящую собственность. Посмотрим, чему она тебя научила. Если обед будет хорош — отпущу. Если нет — сварим суп. Из вас двоих. Книжный бульон, говорят, для ума полезен. Особенно если книга умная, а не как некоторые.

Бандиты снова заржали, подхватили меня под руки и поволокли на улицу, к подводам.

Перед тем как дверь захлопнулась, я успел увидеть, как Кривой высунул голову из-под мешка. В глазах его читалось: «Я же говорил! Синяя тарелка! Злая! Я же предупреждал!».

Дверь захлопнулась, отрезая меня от «Третьего позвонка» и относительной безопасности.

Глава 4: Суп под дулом арбалета, или Шеф-повар по принуждению

Когда за тобой захлопывается дверь, за которой остаётся хоть и вонючий, хоть и с предателем-хозяином, но всё-таки более-менее безопасный трактир, а ты оказываешься в компании вооружённых до зубов головорезов, которые только что обещали сварить из тебя суп, — это отрезвляет.

Знаете, есть моменты в жизни, когда ты вдруг понимаешь: «Всё, Антон, это не сон, это не розыгрыш, это твоя новая реальность, и сейчас тебя либо съедят, либо заставят готовить под дулом арбалета».

Как выяснилось, заставят готовить. Пока что.

Меня тащили по ночной дороге, пихали в спину, когда я спотыкался, и перешучивались между собой, обсуждая, какой я тощий и что из меня, наверное, выйдет жиденький бульончик — «прозрачный, как слеза, и такой же невкусный». Хрыч, тот самый рыжий, который держал меня за левую руку, особенно усердствовал:

— Слышь, повар, а ты хоть что-то умеешь, кроме как посуду мыть? Или ты там, у Гуннара, притворялся, чтобы не готовить? Я б тоже притворялся, если б умел только яичницу жечь.

— Умею, — буркнул я, хотя уверенности в голосе не было ни грамма. — Я вообще-то крысу жарил. Вкусно получилось.

Бандиты заржали так, что в кустах проснулись птицы и, кажется, решили срочно эмигрировать в соседний лес.

— Крысу! — заходился Хрыч. — Слышь, пацаны, он крысу жарил! У нас тут новый шеф-повар, специалист по грызунам! Крут, ты слышал? Может, его сразу на повышение? Заведующим отделом грызунов назначим?

Крут, который ехал впереди на здоровенном коне, даже не обернулся. Но я заметил, как дёрнулось его плечо — то ли усмехнулся, то ли передёрнуло от мысли о крысином меню.

Лагерь бандитов встретил меня запахом костра, сыростью и тем особым духом мужского общежития, где никто не убирает, все храпят и считают, что проветривать — это для слабаков. Несколько покосившихся домов, навесы, загоны для лошадей и в центре — большой костёр, у которого двое угрюмых типов жарили на вертеле тушу неизвестного происхождения.

— Привели? — лениво спросил один, с повязкой на глазу.

— Ага, — ответил Хрыч. — Крут сказал, в подвал его, к продуктам. Час дать на суп. Если сготовит — отпустим. Если нет — сам в суп пойдёт.

Одноглазый оживился:

— Давно пора кого-то сварить. А то мясо надоело. Разнообразия хочется.

Меня передёрнуло. «Разнообразия им хочется». Как в ресторане, блин.

Подвал оказался именно таким, как я и ожидал: сырым, тёмным, с земляным полом и стенами, по которым бегали мокрицы, не подозревающие, что живут в элитном бандитском особняке. В углу горел факел, бросая пляшущие тени на груду продуктов, сваленных прямо на дощатом столе. Пахло плесенью, сыростью и чем-то кислым, от чего сводило зубы.

Вслед за мной в подвал спустились двое с арбалетами. Они встали по углам, направив на меня острия болтов. Не чтобы стрелять — чтобы напоминать: дёрнешься, и ты труп.

Крут вошёл следом, остановился в дверях, скрестив руки на груди. В свете факела его шрам казался глубокой трещиной в камне.

— Значит, так, повар. — Голос его звучал глухо в этом каменном мешке. — Час тебе. Сваришь нормальный, честный суп — отпустим. Не сваришь… — он сделал паузу, давая мне насладиться моментом, — сваришься сам. Вон в том котле, — он кивнул на огромный чугунный котёл, висящий над очагом в углу, — как раз место есть.

Я сглотнул. Котёл был размером с небольшую ванну. В нём можно было бы сварить не только меня, но и пару моих клонов, если б они были.

— А что считать нормальным супом? — спросил я, пытаясь выиграть время и унять дрожь в коленях. — Есть какие-то критерии?

Крут усмехнулся.

— Критерий простой: я это буду есть без отвращения. И мои парни тоже. Если хоть один поперхнётся, если хоть один скривится — ты в котле. Всё честно.

Он развернулся и вышел. Арбалетчики остались. Один из них, худой и злобный, с длинным шрамом через всю щёку, сплюнул на пол и сказал:

— Время пошло, повар. Шевелись.

Я подошёл к столу.

Продукты были именно такими, как я и боялся. Мясо — когда-то это была, наверное, говядина. Теперь это была тёмно-серая масса с зеленоватым отливом по краям, от которой разило так, что хотелось зажать нос. Жир пожелтел, кости торчали сиротливо, а запах… запах напоминал подвал, в котором я стоял, только концентрированный, в стакане.

Овощи. Картошка — проросшая, морщинистая, с длинными белыми ростками, которые тянулись к свету, как руки утопающего. Морковь — дряблая, гнущаяся, как резиновая. Лук — прозрачный, мягкий, с зелёными перьями, которые уже начали гнить у основания. Всё это пахло землёй, сыростью и безнадёжностью.

И специи. Несколько мешочков на полке. Я открыл один — внутри была какая-то труха, пахнущая пылью и сожалением. Второй — пустой. Третий — соль. Крупная, серая, похожая на песок. Четвёртый — перец. Чёрный, горошком, ещё пахнущий.

— Господи, — выдохнул я. — Из этого даже крыса сбежит. И правильно сделает.

Арбалетчик хмыкнул, но ничего не сказал.

Я стоял и смотрел на эту гору гнилья, и внутри нарастала паника. Холодная, липкая, от которой немеют пальцы и путаются мысли. Я не умею готовить. Я никогда не умел готовить нормально. Я посудомойка, который один раз случайно пожарил крысу и один раз более-менее прилично приготовил мясо для бандитов, но это было везение, чистое везение, стечение обстоятельств, а не умение.

— Я не могу, — прошептал я. — Я не умею. Я никогда не умел. Бабушка, прости…

В этот момент из рюкзака донёсся тихий, но отчётливый шёпот:

«Заткнись и слушай».

Я вздрогнул. Оглянулся на арбалетчиков — они не обращали внимания, переглядывались между собой, тихо перешучиваясь. Я осторожно расстегнул рюкзак, достал Книгу. Она слабо светилась в темноте — тусклым, тёплым золотом.

— Ты чего? — прошептал я, прикрывая её рукой, чтобы арбалетчики не заметили свечения.

«Ты умеешь. Ты просто забыл. Вспомни бабушку. Что она говорила?»

— Бабушку? — переспросил я. — При чём тут…

«Вспоминай. Закрой глаза и вспоминай».

Я закрыл глаза.

И вдруг…

…Я снова на той маленькой кухне. Солнечные зайчики прыгают по линолеуму, пахнет пирожками и хлоркой. Бабушка стоит у плиты в своём цветастом халате, седые волосы собраны в пучок. Она помешивает что-то в кастрюле, напевая себе под нос «Ой, цветёт калина».

Я маленький, лет семи, сижу на табуретке и болтаю ногами, не достающими до пола. На мне старая майка, коленки разбиты, настроение — хуже некуда. Я только что поссорился с мальчишками во дворе, и они меня побили.

— Бабуль, а что ты варишь?

— Суп, Антоша. Суп из ничего. — Она оборачивается, улыбается морщинистым лицом. — Смотреть надо, учиться. В жизни всякое бывает. Иногда денег нет, иногда продуктов нет, а накормить надо. Вот тогда и пригодится умение варить суп из ничего.

Я подхожу ближе, заглядываю в кастрюлю. Там плавают какие-то кости, картофельные очистки, лук, который бабушка обычно выбрасывает, но сейчас почему-то оставила, морковные хвостики, лавровый лист.

— Но тут же одни очистки! — удивляюсь я. — Разве это можно есть?

— Можно, если с душой, — бабушка мешает деревянной ложкой. — Смотри: кости дают навар, даже если мяса на них почти нет. Очистки — крахмал и вкус. Лук — запах. Даже из хвостиков можно пользу извлечь, если правильно подойти. А главное — не жалеть себя. Не думать о том, что это «бедность» или «стыдно». Думать о том, что ты даёшь людям тепло. Понял?

Я киваю, хотя не очень понимаю. Бабушка пробует суп, довольно жмурится.

— Хорошо получилось. Души много положила. Запомни, Антоша: еда — это любовь, которую можно съесть. Если любишь тех, для кого готовишь, даже из ничего получится вкусно. Если ненавидишь — даже из лучших продуктов выйдет дрянь.

Она гладит меня по голове шершавой ладонью. Рука у неё тёплая, пахнет луком и тестом.

— Не бойся, милый. Главное — не бойся. Страх убивает вкус. Клади душу, и будет хорошо. Даже если продукты плохие. Даже если всё против тебя. Душа — она главное.

Картинка растаяла. Я снова стоял в подвале, перед грудой гнилых продуктов, с Книгой в руках и арбалетчиками за спиной. По щекам текли слёзы — то ли от лука, которого ещё и в помине не было, то ли от бабушкиных слов.

— Бабушка, — прошептал я. — Я понял. Кажется, понял.

«Ну наконец-то, — вздохнула Книга, и в её голосе прорезались привычные нотки, но мягче обычного. — А то я уже думала, придётся тебя бить. Вставай, Антон. У тебя час, чтобы сварить суп из этого дерьма и не сдохнуть. Бабушка верит в тебя. Я тоже, хоть ты и идиот. Давай, работай».

Я вытер слёзы рукавом, глубоко вздохнул и подошёл к столу.

— Ладно, — сказал я вслух. — Суп из ничего. Бабушка, смотри, не подведи.

Первым делом — мясо.

Я взял самый большой кусок, поднёс к носу. Запах ударил в ноздри — кислый, с горчинкой, с той сладковатой ноткой, которая появляется, когда мясо начинает портиться. Не то чтобы тухлое — ещё нет, — но уже на грани. Бабушка говорила: «Такое мясо надо спасать. Не выбрасывать, а спасать. Потому что выбросить может каждый, а спасти — только тот, кто умеет».

Я заставил себя не морщиться, а принюхаться внимательнее. Под гнильцой чувствовался глубокий, насыщенный запах говядины — той самой, настоящей, с кровью и железом. Значит, база есть. Остальное — дело техники и души.

Нож нашёлся тут же, на стене — огромный тесак, явно гномьей работы, с тёмным лезвием и вытертой деревянной рукоятью. Я взял его, и рука привычно легла на рукоять — будто всю жизнь только этим и занималась. Лезвие вошло в мякоть с хрустом, рассекая волокна. Я срезал всё зелёное, всё подозрительное, всё, что вызывало сомнения. Срезал щедро, не жалея — лучше потерять треть, чем испортить всё.

Под гнильцой открылось мясо. Тёмно-красное, почти бордовое, с мраморными прожилками жира. Пахло оно уже не кислятиной, а свежей кровью, железом и чем-то диким, первобытным. Я прижал кусок к носу, втянул воздух — и где-то глубоко, на самом дне ноздрей, проснулся голод. Не тот, что сосёт под ложечкой, а настоящий, животный, от которого челюсти сами собой сжимаются и во рту появляется слюна.

Кости я нарубил отдельно — короткими, сильными ударами, чтобы не раздробить в щепки, а расколоть, открыть мозг, желатин, всю ту силу, что спрятана внутри. Бабушка всегда говорила: «Кости — это основа. Без костей суп — пустой, как разговор без смысла». Я выскреб из расколотых костей мозг — серовато-белую, маслянистую массу — и отложил в отдельную миску. Потом пойдёт в бульон, добавит навару, сделает его густым, почти липким.

Мясо нарезал небольшими кусками — сантиметра по три, не больше. Нож входил в мякоть упруго, но послушно, разделяя волокна по естественным прослойкам жира. Я чувствовал, как лезвие скользит, как жир тает от тепла пальцев, как мясо подаётся под ножом с лёгким, почти неощутимым сопротивлением. В какой-то момент я поймал себя на том, что работаю не глядя — руки сами знают, куда резать, где пройти вдоль кости, где снять плёнку. Бабушка говорила: «Руки помнят. Ты только не мешай им».

Воды в котле оказалось полно — холодной, колодезной, чистой. Я залил кости, поставил на огонь. Пламя в очаге разгорелось быстро — дрова были сухие, хорошие, берёзовые. Бандиты хоть в этом не экономили.

Пока бульон закипал, я занялся овощами.

Картошка. Я чистил её тщательно, срезая ростки, вырезая тёмные пятна, оставляя только белую, чистую мякоть. Пальцы скользили по мокрой шкурке, под ножом она сходила тонкой, почти прозрачной стружкой. Картофельные очистки не выбросил — бабушка учила, что в них крахмал и вкус. Бросил в марлю, завязал узелком — пусть варятся вместе с бульоном, потом вытащу, когда отдадут всё, что могут.

Морковь. Дряблую, гнущуюся, я всё равно почистил и нарезал мелким кубиком — чем мельче, тем быстрее отдаст вкус и тем меньше будет заметна её «усталость». Под ножом морковь пахла сладко, с землистой ноткой, и я вдруг понял, что этот запах — правильный. Настоящий. Не тот, что в супермаркете, когда морковь пахнет пластиком и ничем, а тот, из детства, с бабушкиной грядки.

Лук. Прозрачный, мягкий, с гнильцой у основания. Я срезал всё лишнее, без жалости, оставил только то, что ещё пахло луком — а пахло, даже сквозь гниль, пробивался тот самый родной, луковый дух, от которого щиплет глаза и текут слёзы. Нарезал мелко-мелко, почти в кашицу — пусть отдаёт всё, что может, до последней капли.

Чеснок. Несколько головок, подсохших, сморщенных, но внутри ещё упругих. Я раздавил их ножом — хруст, и чесночный дух ударил в нос, прочистил мозги, разогнал остатки паники. Пахло так, что слюна набежала мгновенно, и я сглотнул, чувствуя, как желудок сжимается в предвкушении.

Специи. Я перебрал все мешочки, все баночки, все свёртки, что нашёл на полке. Соль — серая, крупная, но это даже хорошо, в ней минералов больше, вкус насыщеннее. Я лизнул кристаллик — солёно, с горчинкой, с металлическим послевкусием. Перец — нашёлся на дне, горошком, чёрный, ещё пахнущий — значит, живой. Я раздавил несколько горошин пальцами, поднёс к носу — запах ударил острый, жгучий, с древесными нотами. Лавровый лист — сухой, ломкий, но аромат сохранил, чуть горьковатый, терпкий. Ещё какие-то травы — я понюхал, вроде петрушка и укроп, сушёные, выцветшие, почти без запаха, но брошу — вдруг что-то дадут.

— Сойдёт, — кивнул я сам себе. — Должно сойти.

Бульон закипел.

Я снял пену большой деревянной ложкой — её было много, серой, некрасивой, с хлопьями. Снимал тщательно, дочиста, чтобы бульон остался прозрачным, как бабушка учила. Пена уходила, открывая золотистую, чистую поверхность, на которой пузырьки лопались с тихим, уютным «чмок». Пар поднимался над котлом густой волной, и в этом пару уже чувствовался первый, слабый аромат — костный, с молочной ноткой.

Я бросил в бульон лук, морковь, лавровый лист, перец горошком. Бульон забулькал активнее, вдохнул, принял в себя овощи. Запах поплыл по подвалу — сначала слабый, робкий, потом всё сильнее, настойчивее, и вдруг я понял, что пахнет… нормально. Даже вкусно. Даже очень вкусно.

Мясо я решил варить отдельно, чтобы не переварить и не потерять сок. Обжарил на сковороде, что нашлась тут же на полке, — быстро, на сильном огне, чтобы схватилась корочка и запечатала всё внутри. Масла плеснул щедро, не жалея. Оно зашипело, забрызгало жиром, заплясало на сковороде.

Я переворачивал мясо щипцами, бережно, любовно, давая подрумяниться с каждой стороны. Корочка получалась тёмно-коричневой, аппетитной, с лёгким угольным отливом. Жир вытапливался, шкворчал, разбрызгивался на доски стола. Запах жареного мяса смешался с ароматом бульона, и в этом сыром подвале вдруг стало почти уютно, почти по-домашнему.

Арбалетчики за спиной зашевелились. Один громко сглотнул, другой шумно втянул носом воздух.

— Ничего так пахнет, — прошептал тот, что со шрамом.

— Заткнись, — ответил второй, но голос у него тоже дрогнул.

Когда мясо зарумянилось со всех сторон, я отправил его в бульон. Куски утонули в золотистой жидкости, подняв маленькие фонтанчики пара, и скрылись под поверхностью. Я помешал ложкой, и они закружились в медленном танце, отдавая сок, жир, вкус.

Картошку я бросил следом — кубиками, ровными, один к одному, чтобы сварилась быстро, но не разварилась в кашу. Бросил и тот марлевый узелок с очистками — пусть варятся, отдают крахмал, делают бульон гуще, наваристее.

И началось самое главное — ожидание.

Я стоял над котлом, помешивая деревянной ложкой, и чувствовал, как бульон густеет, как мясо становится мягче, как овощи отдают цвет и вкус. Время перестало существовать. Был только я, котёл и этот нарастающий, обволакивающий, тёплый запах, от которого у самого текли слюни.

Я пробовал бульон ложкой — сначала осторожно, потом смелее. Солил, перчил, добавлял зелень, пробовал снова. Бабушка говорила: «Суп надо пробовать всё время. Нельзя оставлять его без внимания. Он как ребёнок — если не смотреть, убежит или подгорит».

На двадцатой минуте я зачерпнул полную ложку, подул, сделал глоток — и чуть не зажмурился от удовольствия. Бульон стал наваристым, почти липким, с глубоким мясным вкусом, с овощной сладостью, с пряной горчинкой перца и лавра. Соль стояла ровно — ни пересолено, ни недосолено. Крахмал из картофельных очисток сделал своё дело: жидкость обволакивала язык густой, бархатистой плёнкой, оставляя послевкусие, от которого хотелось закрыть глаза и просто стоять, чувствуя, как тепло разливается по нёбу, по горлу, по всему телу.

Я выловил кусочек мяса. Оно было мягким, почти тающим, но ещё держало форму. Я раздавил его языком о нёбо — волокна расходились, выпуская сок, насыщенный, с лёгкой кислинкой, которая осталась от старого мяса, но теперь эта кислинка играла, добавляла глубины, делала вкус сложным, интересным. Не дефект — особенность.

Картошка была готова — мягкая, но не разваливающаяся, с тем самым крахмалистым ядром, которое так любила бабушка. Я раздавил кусочек ложкой — он рассыпался в пюре, смешался с бульоном, сделав его ещё гуще.

Я попробовал ещё раз. И ещё. И ещё.

Наверное, это выглядело странно — парень в грязной одежде, с фингалом под глазом, стоит над котлом в бандитском подвале, жмурится и облизывает ложку, как ребёнок, которому дали попробовать самое вкусное в жизни.

Но мне было плевать.

Потому что это было вкусно. По-настоящему, честно, с душой. Не та ложная, ресторанная красота, где за красивой подачей ничего нет. А настоящая, простая, бабушкина правда: хорошая еда не требует украшений. Она сама говорит за себя.

В какой-то момент я заметил, что бульон начал светиться.

Сначала слабо, едва заметно, искорками на поверхности. Потом ярче, гуще, золотистым, тёплым светом, как тот солнечный зайчик из детства. Свечение поднималось от поверхности вместе с паром, озаряло стены, плясало на потолке, отражалось от лезвий арбалетов.

— Что это? — прошептал арбалетчик со шрамом.

— Не знаю, — ответил второй, и в голосе его впервые слышался страх.

«Шкала Совести: ---------- (50%!), — тихо, но торжественно сообщила Книга. — Ты на полпути. Ещё немного, и будет зелень».

Я не ответил. Я смотрел в котёл, на этот свет, на этот суп, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от плиты — откуда-то изнутри, из груди.

Ещё через десять минут свет усилился. Суп кипел и сиял, как маленькое солнце.

*«Шкала Совести: ---------- (70%!). Ещё чуть-чуть, Антон. Ты почти».*

Я попробовал суп снова. Ложка вошла в бульон, поднялась, и на ней блестела золотистая, почти янтарная жидкость. Я подул, отпил — и мир сузился до одного-единственного ощущения.

Вкус.

Он был огромным. Сначала — мясной удар: густой, насыщенный, с той самой железной ноткой, которая бывает только у настоящей говядины. Потом — овощная сладость: морковь отдала сахар, лук — карамельную ноту, чеснок добавил остроты и перца. Потом — пряная горчинка лаврушки и чёрного перца, которая не перебивала, а подчёркивала, делала вкус объёмным, многомерным. И в самом конце, на послевкусии, проступала та самая лёгкая кислинка — напоминание о том, каким было это мясо час назад. Но теперь она не казалась дефектом. Она была частью истории. Истории мяса, которое могло пропасть, но не пропало. Которое спасли.

Я выловил кусок мяса, отправил в рот. Оно таяло. Буквально таяло на языке, распадаясь на тончайшие волокна, пропитанные бульоном, отдавая сок, жир, вкус. Картошка разварилась, но не в кашу — в нежные, воздушные кусочки, которые сами просились в рот. Я жевал, закрыв глаза, и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Не от боли, не от страха — от счастья.

— Готово, — выдохнул я. — Суп готов.

«Шкала Совести: ---------- (90%!). Зелёная! — Книга аж светилась от гордости. — Ты это сделал, идиот! Ты сварил суп из говна и палок, и он… он… смотри!»

В этот момент суп в котле вспыхнул — не в прямом смысле, не огнём, но как-то… засиял. И прямо надо мной, в воздухе, из пара сложились слова, золотистые, мерцающие:

«БЕРСЕРК-СУП»

Эффект: при употреблении вызывает неконтролируемую ярость и прилив сил. Длительность — 15 минут. Побочные эффекты: возможны драки, разрушение мебели, временное помешательство. Противопоказан лицам с неуравновешенной психикой, а также бандитам, сидящим в одном помещении.

— Что? — выдохнул я. — Берсерк-суп? Это что за…

«Это скрытый эффект, — пояснила Книга. — Ты вложил в суп столько страха, отчаяния и надежды, что он зарядился твоими эмоциями. Страх дал ярость, надежда — силу. Теперь это не просто суп, это оружие. Поздравляю, ты создал кулинарный артефакт».

Я посмотрел на котёл, на светящийся бульон, на плавающие в нём куски мяса.

— И что теперь?

«А теперь зови бандитов. Время дегустации».

Я постучал ложкой по котлу. Звук разнёсся по подвалу, перекрывая даже шипение огня.

— Эй! — крикнул я в сторону двери. — Готово! Суп готов!

Пришло время для дегустации того, что я сварил в порыве вдохновения.

Глава 5: Берсерк-суп: теперь с пеной у рта

Дверь распахнулась мгновенно, будто за ней всё это время стояла толпа. И действительно, в подвал ввалились человек десять — во главе с Крутом, за ним Хрыч, Лом, Одноглазый и ещё несколько рож, которых я не успел запомнить. Все втягивали носом воздух, все смотрели на котёл, как голодные псы на мясную лавку.

— Ну-ка, ну-ка, — Крут шагнул к котлу, отодвинув меня плечом. Заглянул внутрь. Понюхал. Лицо его, обычно каменное, дрогнуло. — Неплохо пахнет. Даже очень неплохо.

Он зачерпнул половником, налил в глиняную миску, подул, отпил.

Я замер.

Крут жевал. Лицо его оставалось непроницаемым. Потом он зачерпнул ещё, ещё, ещё. И вдруг… кивнул.

— Неплохо, — сказал он. — Очень неплохо, повар. Даже хорошо. Даже… отлично.

— Отлично? — переспросил Хрыч, не веря своим ушам.

— Отлично, — подтвердил Крут и отхлебнул ещё.

Бандиты, услышав такое, бросились к котлу. Началась толкотня, каждый хотел первым. Кто-то принёс миски, кто-то просто подставлял кружки, кто-то черпал прямо руками.

— Эй, не толкайся!

— Сам не толкайся!

— Вкусно-то как, ребята…

— Никогда такого не ел…

Я стоял в стороне, прижимая к груди Книгу, и смотрел, как они едят. Как хлебают, обжигаются, дуют, но не останавливаются. Как жир тёк по бородам, как глаза закатывались от удовольствия.

— Хорош суп! — орал Хрыч с набитым ртом. — Повар, ты гений! Я тебя прощаю за крысу!

— Да ты сам крысу не ловил никогда! — ответил кто-то.

— А ты ловил?

— А я и не обязан! Я бандит, а не крысолов!

Они смеялись, ели, толкались. Всё было нормально. Всё было даже хорошо.

А потом Крут замер.

Он сидел на перевёрнутой бочке, держа в руках вторую миску, и вдруг перестал жевать. Глаза его расширились, потом сузились, потом налились кровью — медленно, но неотвратимо, как восход кровавой луны. Лицо пошло красными пятнами, жилы на шее вздулись.

— Что-то мне… — начал он, но не договорил.

Миска выпала из рук, разбилась о земляной пол. Крут встал. Распрямился во весь свой немаленький рост. Глаза горели алым.

— Я… — выдохнул он, и голос его зазвучал как-то иначе — ниже, мощнее, страшнее. — Я ЧУВСТВУЮ СИЛУ!

И тут началось.

Крут схватил табуретку, на которой только что сидел, и с размаху разбил её о стену. Табуретка разлетелась в щепки, которые разлетелись по всему подвалу.

— РАЗНЕСУ ВСЁ! — заорал он.

— Крут, ты чего? — Хрыч попятился, выронив миску, но было поздно.

Крут уже кинулся на ближайшего бандита — на Лома, здоровенного детину с разбитым носом, — и сграбастал его в охапку. Они покатились по земляному полу, поднимая тучи пыли.

— А-а-а! — заорал Лом, и в его крике слышалось не только испуг, но и что-то похожее на боевой клич.

Через секунду он уже лупил Крута в ответ, и оба они катались по подвалу, круша всё на своём пути — задели стол, опрокинули ящик с овощами, врезались в стену.

— Братва, что происходит? — завопил кто-то.

Но братва уже не могла ответить. Потому что братва тоже почувствовала силу.

Хрыч, который только что мирно хлебал суп, вдруг замер, уставился на своего соседа — того самого одноглазого — мутным, кровавым взглядом и ни с того ни с сего заехал ему миской по голове. Миска разлетелась вдребезги, по лицу одноглазого потекла кровь вперемешку с супом.

— Это тебе за прошлый год! — заорал Хрыч. — За то, что мою пайку мяса сожрал, когда я в дозоре был! Я помню! Я всё помню!

— Ах ты! — одноглазый, не будь дурак, запустил в Хрыча половником. Половник попал Хрычу в лоб, и тот рухнул, но тут же вскочил, потрясая кулаками.

И понеслось.

Подвал превратился в филиал ада. Бандиты лупили друг друга всем, что попадалось под руку: мисками, ложками, половниками, табуретками, чьими-то сапогами, которые случайно валялись в углу. Кто-то уже сцепился в углу и душил противника, кто-то гонялся за кем-то вокруг котла, опрокидывая бочки, кто-то просто сидел на полу и бил кулаком по земле, выкрикивая нечленораздельные угрозы.

Крут, вырвавшись из схватки с Ломом (Лом остался лежать, но пытался подняться), вскочил, огляделся мутным взором и с рёвом бросился на двух сразу. Те встретили его с энтузиазмом, достойным лучшего применения — один схватил кочергу, второй замахнулся поленом.

Грохот стоял невообразимый. Мебель, которая ещё не была разломана, разлеталась в щепки. Котёл с остатками супа опрокинулся, и золотистая жидкость растеклась по полу, смешиваясь с грязью и кровью. Пар поднимался к потолку, и в этом пару мелькали тени дерущихся тел.

Я вжался в стену, прикрываясь Книгой, как щитом. Книга, кстати, светилась и комментировала с непередаваемым ехидством:

«Ого, смотри, как Хрыч работает локтями! А Крут вообще красавчик — одного нокаутировал, второго за шкирку тащит. Третьего, кажется, сейчас в костёр кинет… А, нет, передумал, в стену швырнул. Хорошо пошёл супчик, душевно».

— Это не смешно! — заорал я, уворачиваясь от пролетевшей мимо табуретки. Табуретка врезалась в стену в сантиметре от моей головы и разлетелась щепками. — Они же поубивают друг друга!

«Не поубивают, — заметила Книга. — Ну, максимум пару рёбер сломают парочке, кому-то нос свернут, кто-то без зуба останется. Но не смертельно. Зато весело. Ты лучше думай, как выбираться, пока они заняты друг другом».

Я огляделся. Дверь в подвал была открыта. За ней, в коридоре, тоже слышались крики, грохот и звон — видимо, эффект супа добрался и до тех, кто остался наверху. Оттуда доносилось:

— Ах ты, гад! Я тебя год терпел!

— А я тебя два года! Получай!

— Это тебе за позапрошлую зиму!

Выбраться наружу? Но там тоже драка. Остаться здесь? Здесь тоже драка. И в любой момент кто-нибудь из этих озверевших берсерков может переключиться на меня — как на свежую цель, как на того, кто ещё не получил по морде.

— Что делать? — крикнул я Книге.

«А я откуда знаю? — отозвалась она. — Я книга, я советую, но не отвечаю за последствия. Могу сказать одно: пригнись!»

Я пригнулся. Надо мной пролетел чей-то сапог, за ним — половник, за ним — чьё-то тело.

Крут, уже без рубашки, весь в крови (своей или чужой — непонятно), с безумным взглядом, орал посреди подвала:

— Я КРУТ! Я СИЛА! Я ВСЕХ ПОБЕДЮ!

— А я тебя! — заорал Хрыч, выскакивая из темноты с обломком табуретки в руках.

Они сшиблись снова, и подвал содрогнулся от удара.

Я забился в самый дальний угол, за какую-то бочку, сжался в комок, прикрывая голову Книгой. Вокруг гремело, ухало, стонало, матерясь и выло. Кто-то упал рядом, вскочил, снова упал. Чья-то нога пролетела в сантиметре от моего лица. Чей-то кулак врезался в стену над моей головой, и штукатурка посыпалась мне за шиворот.

— Мамочка, — прошептал я. — Бабушка, прости. Я сварил суп, который свёл с ума целую банду. Ты этого хотела?

Книга на коленях тихонько светилась и, кажется, посмеивалась.

А подвал всё крушился и крушился. Мебель превращалась в щепки, щепки — в труху. Котёл валялся на боку, из него вытекла последняя лужа супа, и теперь дерущиеся скользили в этой луже, падали, вставали и снова кидались друг на друга.

— ТЫ МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ! — орал кто-то, душа противника.

— И ТЫ МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ! — отвечал тот, лупя его головой об пол.

— ТОГДА ЗАЧЕМ ДЕРЁМСЯ?

— А ПОТОМУ ЧТО СИЛА!

— А, НУ ТОГДА ЛАДНО!

И они продолжали.

Я сидел в углу, сжимая Книгу, и молился всем богам, которых знал, чтобы это безумие поскорее кончилось. Или чтобы меня не заметили. Или чтобы хотя бы убили быстро.

Судя по тому, как летали обломки и как орали бандиты, быстро не получится.

— Ну и влип же я, — прошептал я. — Бабушка, ты там, на небесах, не смотри. А если смотришь — отвернись. Не позорься за меня.

Книга хмыкнула, но ничего не сказала.

А подвал всё крушился.

Я сидел в углу подвала, вжавшись спиной в холодную сырую стену, и с ужасом наблюдал, как бандиты крушат друг друга. Крут, уже без рубашки, весь в крови — своей или чужой, в темноте не разобрать, — с диким рёвом молотил Хрыча об пол. Хрыч, в свою очередь, пытался укусить Крута за ухо. Лом валялся без сознания, но его пинали двое других, которые ещё пять минут назад обнимались и клялись в вечной дружбе. Котёл с остатками супа опрокинулся, золотистая жижа растеклась по земляному полу, и в этой луже с хлюпаньем возились ещё трое, молотя друг друга кулаками.

— Ну и цирк, — прошептал я, прижимая к груди Книгу. — Они тут друг друга поубивают, а меня просто затопчут как довесок. Как бесплатное приложение к супу.

«А я что говорила? — довольно отозвалась Книга. — Берсерк-суп — штука мощная. Не зря его в древности запрещали все гильдии, кроме самых отбитых. Но тебе бы валить отсюда, пока они не вспомнили, кто главный виновник торжества. А то знаешь, как бывает: подерутся, успокоятся, и начнут искать крайнего».

— Валить? — я огляделся. Дверь в подвал была открыта, но перед ней как раз сцепились двое — здоровенный детина с разбитым носом, которого, кажется, звали Лом (хотя он уже должен быть в нокауте, но видимо, берсерк-суп творил чудеса с выносливостью), и тощий бандит со шрамом, который ещё недавно грозил мне арбалетом. Они катались по полу, и пройти мимо них, не вляпавшись в драку, казалось невозможным.

— А если они меня заметят? — спросил я шёпотом.

«А если не заметят? — философски парировала Книга. — Риск — дело благородное. Сидеть тут и ждать, пока они успокоятся, можно до утра. А утром Крут очухается и вспомнит, что ты сварил этот суп. И тогда тебе точно крышка. Так что выбирай: или бежать сейчас, или потом объяснять, почему у всей банды коллективное помешательство и кто добавил в суп секретный ингредиент».

Я представил, как Крут приходит в себя, смотрит на разгромленный подвал, на валяющихся без сознания товарищей и спрашивает: «А где тот повар?». Ответ очевиден. Меня найдут, даже если я спрячусь на дне самого глубокого колодца.

— Ладно, — выдохнул я. — Бежать так бежать.

Я осторожно отлепился от стены, стараясь не шуметь. Под ногами хлюпала жижа из супа, смешанная с грязью и, кажется, кровью. Воняло так, что глаза слезились, а желудок подкатывал к горлу. Но выбора не было.

Сковорода — моя верная чугунная спутница, пережившая со мной и земную жизнь, и попадание в этот мир, и драку с бродягами, — валялась рядом, там, где я её бросил, когда начался хаос. Я подхватил её левой рукой, правой прижимая Книгу. Получилось неудобно, сковорода была тяжёлой, но я чувствовал себя немного увереннее с этим импровизированным щитом. Бабушка всегда говорила: «Хорошая сковорода и накормит, и защитит». Наверное, не в прямом смысле, но сейчас пророчество сбывалось.

— Главное — не привлекать внимания, — прошептал я, делая первый шаг к двери.

«Ага, ага. Ты прямо как ниндзя. Только ниндзя обычно не чавкают по луже из супа и не разговаривают с книгами. Но давай, вперёд, герой».

Я и правда чавкнул. Громко, со смачным хлюпаньем, от которого эхо прокатилось по подвалу. Один из дерущихся, тот самый тощий со шрамом, на мгновение оторвался от своего противника и мутным взглядом уставился в мою сторону. В его глазах плескалось непонимание пополам с животной яростью.

— Там… там кто-то… — прохрипел он, пытаясь сфокусироваться.

Но Лом, не будь дурак, тут же заехал ему кулаком в челюсть. Тощий отключился, обмяк и рухнул на пол, даже не пискнув.

Я выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках.

Ещё три шага. Я старался ступать осторожно, но лужа была везде. Я перешагнул через чью-то ногу, обогнул опрокинутый ящик, из которого высыпалась гнилая картошка, и вот она — дверь. Метрах в двух от меня. Свобода.

Но прямо на пороге, заслоняя проход, катались по земле Крут и Хрыч. Они вцепились друг в друга мёртвой хваткой, рыча и матерясь так, что уши закладывало.

— Я ТЕБЯ, ГАД! Я ТЕБЯ СЕЙЧАС! — орал Крут, пытаясь прижать Хрыча к полу.

— А Я ТЕБЯ! Я ТЕБЯ ДАВНО ЖДАЛ! — отвечал Хрыч, брыкаясь ногами и норовя достать Крута коленом в пах.

Они перекрывали выход идеально, как два разъярённых бульдозера. Чтобы выбраться, нужно было либо перелезть через них, либо оттащить, либо ждать, пока они откатятся в сторону. Вариант с ожиданием отпадал — тощий мог очнуться в любой момент, а у него, судя по всему, был арбалет, валявшийся где-то в углу.

— Что делать? — спросил я Книгу шёпотом, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

«А я откуда знаю? — отозвалась она. — Я книга, а не тактик. Я могу научить тебя варить борщ или отличать свежее мясо от тухлого, но стратегия побега из бандитского логова — это не мой профиль. Но если хочешь мой совет — беги, пока они заняты друг другом. Перепрыгни. Или проползи. Они сейчас никого не видят, кроме друг друга. У них там любовь до гроба, в прямом смысле».

— Легко сказать «перепрыгни» … — пробормотал я, оценивая расстояние.

Крут и Хрыч как раз откатились чуть в сторону, освободив небольшой проход у самого косяка. Сантиметров пятьдесят, не больше. Но протиснуться можно, если очень постараться и если они не заметят.

Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание, прижал Книгу зубами (она возмущённо пискнула, но стерпела, только чертыхнулась мысленно), сковороду выставил вперёд и, стараясь не дышать, начал протискиваться в щель.

Сантиметр за сантиметром. Воняло от Крута так, что глаза слезились, — потом, железом, кровью и почему-то кислой капустой. Он рычал прямо над ухом, его локоть врезался мне в бок, но я закусил губу и терпел. Хрыч лягался, и его нога прошла в сантиметре от моего лица, едва не задев сковороду.

Я зажмурился и полез дальше.

И вдруг Крут замер.

Он перестал рычать, перестал молотить Хрыча, перестал дёргаться. Просто замер и медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, налитые кровью, с трудом сфокусировались на мне. В них плескалось что-то нечеловеческое, звериное, но сквозь это безумие пробивался слабый, мерцающий огонёк узнавания.

— А… а это кто? — прохрипел он, не до конца соображая, кто я и что тут делаю. — Ты… ты наш? Или… или их? Ты чей, вообще?

— Я… я свой! — выпалил я первое, что пришло в голову. Голос предательски дрожал, но я старался говорить уверенно. — Я с вами! Я… тот самый повар! Который суп сварил! Вкусный суп, помнишь? Ты сам сказал — отлично!

Крут моргнул. На его лице отразилась сложная работа мысли — видимо, ему требовалось огромное усилие, чтобы вспомнить события последнего часа.

— Суп… — протянул он, и голос его стал чуть спокойнее. — Суп… да, был суп… вкусный… — И вдруг его глаза снова налились яростью, зрачки расширились. — А ПОЧЕМУ Я ТОГДА ТАКОЙ ЗЛОЙ?! ПОЧЕМУ У МЕНЯ ВСЁ БОЛИТ?!

— Это… это такой эффект! — затараторил я, пятясь к выходу и молясь, чтобы он не схватил меня свободной рукой. — Суп с перчинкой! Для бодрости! Для силы! Чтобы врагов побеждать! Ты же хотел силы? Вот она! Это же хорошо — злость! Злость помогает в драке!

Крут на секунду задумался, переваривая информацию. Потом кивнул, и на его лице появилось подобие довольной улыбки:

— Сила… да, сила хороша… злость — это правильно… — И тут же снова вцепился в Хрыча с удвоенной энергией. — А ну давай, покажем, какая у нас сила! Давай, Хрыч, не подведи!

Он снова ушёл в драку, забыв про меня, как будто меня и не было. Я пулей вылетел в дверь, едва не споткнувшись о порог и чудом удержав равновесие.

В коридоре было темно, хоть глаз выколи, но слышались такие же крики и грохот — эффект супа добрался и до верхних помещений. Кто-то орал дурниной, кто-то бил посуду, кто-то просто матерился в темноте, судя по звукам, колотя кулаками в стену. Я побежал, ориентируясь на слабый свет в конце коридора, откуда доносился запах свежего воздуха — такой родной, такой спасительный запах свободы.

— Живой! — выдохнул я, выскакивая на улицу.

Ночь встретила меня прохладой и звёздами. Яркие, крупные, они висели над головой, как спелые яблоки, и на их фоне чёрными силуэтами вырисовывались крыши лагерных построек. Лагерь бандитов напоминал поле битвы после большого сражения. Везде, куда ни глянь, дрались люди. Кто-то катался по земле у костра, и искры от костра летели во все стороны, поджигая сухую траву. Кто-то лупил друг друга досками от разломанного забора, с диким уханьем и матом. Двое мутузили друг друга прямо в луже у колодца, поднимая тучи брызг. Лошади в загоне дико ржали и били копытами, явно нервничая из-за шума и пытаясь выломать дверь.

Я перевёл дух, прижимаясь спиной к стене, и попытался сориентироваться. Ворота были справа, метрах в пятидесяти. Путь к ним лежал через эпицентр побоища. Но расслабляться было рано. Из подвала, откуда я только что выскочил, донёсся тяжёлый топот — кто-то бежал по лестнице, топая, как слон в тесной пещере.

Я обернулся и увидел, как из двери подвала вылетает Крут.

Он был страшен. Без рубашки, весь в крови — своей и чужой, — с безумными глазами, которые горели в темноте, как у волка. В руке у него сверкал здоровенный тесак — тот самый, гномьей работы, которым я резал мясо. Лезвие блестело в свете звёзд, и на нём тоже была кровь.

— СТОЯТЬ! — заорал Крут, заметив меня. — СТОЯТЬ, ПОВАРЁНОК! Я С ТОБОЙ ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ!

— Ах ты ж… — выдохнул я и рванул со всех ног.

Куда бежать — я не знал. Вокруг была драка, но дрались бандиты между собой, на меня пока никто не обращал внимания. Я петлял между дерущимися, как заяц, перепрыгивал через валяющиеся тела, уворачивался от летящих предметов — мимо уха просвистела чья-то миска, за ней — полено, за ним — чей-то сапог.

— ДЕРЖИ ЕГО! — орал Крут сзади.

Но держать меня было некому — все были заняты. Кто-то пытался, отвлекаясь от своей драки, но тут же получал по голове от своего же противника и выбывал из погони. Я бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через кострища, через лужи, через чьи-то растопыренные руки и ноги.

Я уже почти добежал до ворот, до спасительного проёма, за которым начиналась дорога в город, как вдруг сзади раздался свист рассекаемого воздуха — резкий, пронзительный, от которого кровь стынет в жилах.

Я не думал. Тело сработало быстрее головы. Я инстинктивно пригнулся и выставил сковороду над головой, зажмурившись.

ДЗЫНЬ!

Нож Крута врезался в чугун, высекши целый сноп искр, которые рассыпались вокруг, как фейерверк. Удар был такой силы, что у меня зазвенело в ушах, а руку, держащую сковороду, пронзила острая боль — от плеча до самых кончиков пальцев. Но я устоял. Не упал. Сковорода выдержала.

Я открыл глаза и увидел, как нож отскочил от сковороды и, сверкнув в воздухе, воткнулся в землю в нескольких метрах от меня.

«КРУТО! — заорала Книга у меня за пазухой так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. — ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СКОВОРОДОЙ КАК ЩИТОМ ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ! Я ЭТО ЗАПИШУ! В ЛЕТОПИСЬ! В ЗОЛОТЫЕ СКРИЖАЛИ! ЭТО ЖЕ ЛЕГЕНДАРНЫЙ МОМЕНТ!»

— Помолчи и держись! — рявкнул я, понимая, что второй раз могу не успеть — рука онемела и плохо слушалась.

Крут уже бежал ко мне, размахивая следующим ножом (откуда у него их столько? может, у них там склад оружия?). Я рванул к воротам из последних сил, чувствуя, как горят лёгкие и подкашиваются ноги.

Ворота были открыты — охрана, которая должна была стоять на входе, сейчас самозабвенно душила друг друга у костра, и до них не было никакого дела.

Я вылетел за ворота и, не оглядываясь, понёсся по дороге в сторону города. Ноги несли сами, адреналин зашкаливал, застилая глаза красной пеленой. Сзади слышались крики, грохот, мат — бандиты продолжали выяснять отношения. Крут, кажется, отстал — то ли его снова кто-то отвлёк, то ли он просто выдохся и потерял меня из виду в темноте.

Я бежал, пока хватало сил. Лёгкие горели огнём, в боку кололо так, что хотелось лечь и умереть, но я не останавливался. Только когда огни лагеря скрылись за поворотом, а крики стихли вдалеке, я позволил себе перейти на шаг, а потом и вовсе рухнуть на колени прямо посреди дороги, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Всё… — прохрипел я, чувствуя, как дрожат ноги и руки. — Кажется… всё… Жив… Невероятно…

Книга вывалилась из-за пазухи и шлёпнулась в пыль, слабо светясь в темноте.

«Ну ты и бегаешь, — прокомментировала она, и в её голосе слышалось неподдельное уважение. — Я аж укачалась. Все страницы перепутались. Но молодец. Выбрался. И сковородой от ножа отбился — это вообще высший пилотаж. Никогда не думала, что чугунная посуда может быть таким эффективным средством самообороны. Я горжусь тобой. Правда».

Я посмотрел на сковороду. На ней красовалась глубокая вмятина — след от ножа Крута. Чугун треснул в одном месте, но в целом сковорода выдержала. Бабушкина сковорода спасла мне жизнь. Во второй раз.

— Спасибо, бабуль, — прошептал я, поглаживая шершавый чугун, всё ещё тёплый после удара. — Ты меня и на том свете не бросила, и в этом выручаешь.

«Она бы тобой гордилась, — тихо сказала Книга, без обычной язвительности. — Ты сегодня не просто выжил. Ты победил. Ну, почти. По крайней мере, сбежал. Это тоже победа, если подумать. Главное в жизни — уметь вовремя убежать, чтобы потом вернуться и отомстить. Или хотя бы посуду помыть».

Я перевёл дух, поднялся на ноги, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, и побрёл дальше, в сторону мерцающих вдалеке огней Гурманграда. Город манил теплом, безопасностью и, как ни странно, даже Гуннаром с его вечными криками.

— Интересно, что там Гуннар? — спросил я, пытаясь отдышаться. — Он же меня продал этим психопатам. Как он там, интересно, спит? Совесть его не мучает?

«А что Гуннар? — хмыкнула Книга. — Гуннар сейчас, наверное, прячется под стойкой и молится всем богам, чтобы ты не вернулся. А если вернёшься — чтобы не сразу убил. Но ты вернёшься. И устроишь ему весёлую жизнь. Я в этом не сомневаюсь».

— Устрою, — пообещал я. — Обязательно устрою. Так устрою, что он своих бандитов вспомнит добрым словом. Надо будет завтра в «Третий позвонок» наведаться. Во-первых, рюкзак забрать. Во-вторых, Кривого проведать. А в-третьих… с Гуннаром поговорить по душам. Сковородой.

Я шёл по тёмной дороге, сжимая в одной руке сковороду со вмятиной, в другой — Книгу, и чувствовал себя… почти счастливым. Странное, непривычное чувство для человека, который полжизни был неудачником. Впервые за долгое время я сделал что-то правильно. Сварил суп, который спас мне жизнь. Отбился от бандитов. Выжил в ситуации, где выжить было практически невозможно.

— Бабушка, — сказал я в ночное небо, глядя на звёзды. — Кажется, я начинаю понимать, что значит «готовить с душой». Это когда ты вкладываешь в еду всё, что у тебя есть, и даже больше. Весь свой страх, всю свою надежду, всю свою любовь. И тогда она отвечает тебе тем же. Спасибо тебе. За науку.

«Философ, — фыркнула Книга, но в её голосе чувствовалось тепло. — Давай лучше подумаем, как мы будем объяснять страже, почему от нас разит супом и кровью, а в руках сковорода со вмятиной от боевого ножа, и при этом мы выглядим как бомжи после драки с медведем. Это будет весёлый разговор».

— Придумаем, — отмахнулся я. — Главное, что мы живы. А остальное — детали.

Я сделал несколько шагов, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то в лесу ухала сова, стрекотали сверчки, пахло травой и сыростью. И вдруг, откуда-то сзади, из темноты, откуда я только что пришёл, донёсся не просто крик дерущихся — этот звук я уже научился различать, — а чей-то злой, осмысленный, полный ненависти вопль, перекрывающий общий гомон:

— В город побежал! Живым взять! Он нам за всё ответит! Чтоб землю грыз, гад!

Я резко обернулся, вглядываясь в темноту. Ничего. Только чёрные тени деревьев, только ветер шевелит листву, только где-то далеко-далеко, может быть, в лесу, а может быть, уже в голове, — топот нескольких пар ног.

— Ты слышала? — спросил я шёпотом, чувствуя, как по спине снова пробегает холодок.

«Слышала, — после паузы ответила Книга, и в её голосе впервые за вечер не было шуток. — Слышала. И это не галлюцинации. Тебе не показалось. Кто-то там ещё сохранил способность соображать. Или уже очухался».

— Но как? Они же все дрались! Они все жрали этот суп!

«Видимо, не все. Кто-то в дозоре был. Кто-то проспал. Кто-то не любит суп. Всякое бывает. Главное не в этом. Главное — что теперь за тобой погоня. Настоящая, осмысленная погоня. Не безумные берсерки, а злые, трезвые люди, которые хотят тебя поймать».

Я сглотнул. Только что я думал, что всё кончилось. Что я в безопасности. Что можно выдохнуть.

— И что делать?

«А что делать? — Книга вздохнула. — Бежать дальше. Ты же умеешь. У тебя талант. Беги, Антон. Беги в город. Там стены, там стража, там люди. Может, успеешь. А может, и нет. Но стоять на месте точно нельзя».

Я кивнул, хотя Книга этого и не видела. Развернулся и, забыв про усталость, про боль в ногах, про горящие лёгкие, побежал снова. Побежал так быстро, как только мог, туда, где мерцали огни Гурманграда, где была надежда на спасение.

Сзади, где-то в лесу, всё ещё гремела бандитская драка, но теперь к этому шуму примешивалось что-то ещё — ритмичный, тяжёлый топот нескольких пар ног, приближающийся или удаляющийся? — в темноте было не разобрать.

Главное было — не останавливаться.

Ни за что не останавливаться.

Глава 6: Паркур с антипригарным покрытием

Бежал так, как никогда в прошлой жизни не бегал, проваливаясь в темноту. Ноги уже не чувствовали земли — только жгли, как два костра, которые вот-вот погаснут. Лёгкие разрывались, в ушах стучала кровь, а сзади, где-то в лесу, всё ещё гремела бандитская драка, перекрываемая злым, осмысленным криком: «В город побежал! Живым взять!»

«Беги-беги, — ожила Книга, и в её голосе прорезались привычные язвительные нотки. — Только не надорвись, герой. А то помрёшь от разрыва сердца — и вся моя работа насмарку. Кому я потом буду объяснять, как яйца жарить?»

— Не до тебя, — прохрипел, перепрыгивая через упавшее бревно. — Помогай лучше.

«А что тут помогать? Ты бежишь, они бегут. Кто быстрее — тот и жив. Это не магия, это физкультура. А с твоей физкультурой, как я понимаю, были сложные отношения».

Дорога до Гурманграда растянулась в бесконечность. Казалось, что огни города не приближаются, а наоборот, уходят куда-то вбок, издеваясь. Споткнулся о корень, упал, ободрал ладони, вскочил и побежал дальше, не оглядываясь.

«Грациозно, — прокомментировала Книга. — Прямо танец дикого лося в период гона. Судьи ставят девять баллов за технику падения и ноль за приземление».

— Я сейчас тебя в канаву выкину, — прошипел, чувствуя, как кровь стучит в висках.

«Выкинешь — будешь один объяснять Круту, почему у него полбанды в сене застряло. А я, между прочим, ценный артефакт. Меня на рынке купят. А тебя — сварят. Так что беги, беги, моё удовольствие».

Городские стены возникли внезапно, будто выросли из темноты. Ворота были открыты — стража лениво переругивалась у костра, не обращая внимания на полуночных беглецов. Проскочил внутрь, влетел в узкий переулок, прижался спиной к холодной стене и замер, пытаясь отдышаться.

«Отлично, — ехидно заметила Книга. — Первый этап пройден. Теперь ты в городе, где тебя тоже ищут. Прогресс налицо. Буквально — лицо у тебя сейчас как раз то самое, на которое стражники любят вешать ориентировки».

Сзади, где-то у ворот, послышались голоса:

— Эй, вы! Куда ломитесь? Стоять!

— А ну пропусти, стражник! Дело есть!

— Какое дело в такой час? Пьяные, что ли?

— Не твоё собачье дело! Пропусти, кому сказал!

— Ах ты…

Дальше разобрать было невозможно — слова тонули в треске и мате. Воспользовавшись суматохой, рванул дальше, петляя по переулкам, пока не выскочил на знакомую улицу. Рынок. Ночной рынок Гурманграда — это совсем не то, что днём. Лотки заперты, прилавки накрыты рогожей, только кое-где горят масляные фонари, бросая длинные, дрожащие тени. Но впереди, у самых рыбных рядов, кто-то возился — видно, ранний торговец уже разгружал товар.

Не успел перевести дух, как сзади послышался топот. Много ног. И злые голоса:

— Вон он! Я его видел! Свернул к рынку!

— Догоним, гад!

«Ну что, олимпийский чемпион, — весело сказала Книга. — Второй забег. На старт, внимание…»

Рванул вперёд, понимая, что, если сейчас остановлюсь — всё кончено.

Влетел в толпу ранних торговцев и покупателей, как горячий нож в масло — вернее, как перепуганный повар в суп из завтраков. Люди расступались, кто-то ругался, кто-то шарахался, а я, не сбавляя скорости, нырял между лотками, оставляя за собой шлейф из опрокинутых корзин и возмущённых криков.

— Дорогу! Дорогу, мать вашу!

— Куда прёшь, идиот!

— Ах, ты мои помидоры! Сто-ой!

Слева тянулись рыбные ряды. Скользкие прилавки, уставленные деревянными лотками с серебристой плотвой, пузатыми карпами, вяленой воблой, которая висела на верёвках, как грязные носки после стирки. Запах здесь стоял такой, что глаза слезились, но я нырнул в него, надеясь, что бандиты закашляются и отстанут.

Не отстали.

Клык — тощий, щербатый, с ножом — прорвался следом, едва не наступив на чью-то корзину с раками. Те защёлкали клешнями, торговка взвизгнула и запустила в него мокрой тряпкой.

— Ах ты, падаль! — заорала она, но Клык уже нёсся дальше, только сплюнул в ответ.

Вылетел из рыбных рядов, перемахнул через бочку с солёной рыбой — нога зацепилась за край, кубарем покатился по доскам, больно ударившись плечом. Вскочил, хромая, и тут же нырнул под прилавок с пирожками. Надо мной просвистела чья-то скалка — это толстая торговка, чей лоток задел, решила внести свой вклад в поимку беглеца.

— Держи его! — заорала она голосом, способным разбудить мёртвого.

Выскочил с другой стороны прилавка и побежал дальше, петляя между рядами. Справа — овощной ряд. Горы моркови, свёклы, лука, капустные кочаны, похожие на зелёные пушечные ядра. Рванул туда, надеясь, что хаос укроет.

Кто-то схватил за рукав. Дёрнулся — ткань затрещала, но не порвалась. Пальцы вцепились крепко. Дёрнул сильнее, развернуло — перед носом стоял здоровенный мужик в засаленном фартуке, с лицом, которое явно не предвещало ничего хорошего.

— Ты чей, паря? — пробасил он, сжимая куртку. — По рынку бегать — это деньги платить, понял?

— Пустите! — дёрнулся, но он держал мёртво.

Сзади послышался топот. Клык вынырнул из-за лотка, сверкая ножом.

— Ага, попался, мудень! — заорал он.

Мужик в фартуке перевёл взгляд с меня на бандита, с бандита на нож, и вдруг его лицо изменилось. Разжал пальцы так резко, будто обжёгся.

— Это не моё! — сказал он и отшатнулся, поднимая руки. — Вообще не моё! Я не в курсе!

Рванул вперёд, едва не упав. Позади раздался рык Клыка:

— Стой, гнида! Я тя в грязь мордой!

Но я уже нырял между горшками с квашеной капустой. Пахнуло кислым, резким, глаза защипало, но не останавливался. Перепрыгнул через ящик с репой, зацепился ногой за край и полетел в груду пустых корзин. Те затрещали, разлетелись в стороны, покатился, вскочил, отплёвываясь от щепок, и побежал дальше.

Толпа вокруг уже начала понимать, что происходит. Кто-то шарахался, кто-то, наоборот, пытался схватить — видимо, в надежде на награду. Чья-то рука цапнула за ворот, дёрнулся, пуговица отлетела, звякнув по доскам. Другая рука ухватила за лямку рюкзака — дёрнулся, развернулся, выставил сковороду, и хватка ослабла. Женщина в платке отшатнулась, выронив кошелёк.

— Извините! — крикнул на бегу. — Потом верну!

Она что-то заорала вслед, но я уже сворачивал за угол лотка, где торговали зеленью. Связки укропа, петрушки, пучки дикого лука свисали с перекладин, как зелёные водопады. Нырнул под них, чувствуя, как листья хлещут по лицу, пахнет свежестью и землёй. Бандиты за мной тоже нырнули, но запутались в связках — сзади послышалась ругань и треск.

— Твою ж мать! Куда он делся, выродок?!

— Да вон он, в зелени! Лови, я ща ему…

Выскочил из зелёного плена, пробежал ещё несколько метров и вдруг нос к носу столкнулся с Клыком. Тот, видимо, решил отрезать с другой стороны.

— А вот и ты, поварёныш, — прохрипел он, протягивая руку.

Шарахнулся в сторону, уходя от хватки, и тут же налетел на чью-то тележку. Тележка покатилась, ухватился за край, чтобы не упасть, и она понесла по ряду, сшибая всё на своём пути. Горшки с соленьями летели в стороны, рассол заливал доски, кто-то орал, кто-то проклинал всё на свете.

— Тормози! — крикнула Книга.

Отпустил тележку, кубарем покатился по мокрым доскам, вскочил и тут же понял, что левая нога не слушается — подвернул. Захромал, оглядываясь. Клык прорывался сквозь толпу, Лом — он всё-таки выбрался из рыбных рядов — пёр напролом, расталкивая всех локтями и матерясь на чём свет стоит. А третий, Кряж, просто шёл следом, не спеша, уверенно, перехватив топор поудобнее. На его лице, перечёркнутом шрамом через бровь, не было злости — только холодное спокойствие. И он что-то тихо напевал себе под нос, однообразную, тягучую мелодию, от которой мурашки бежали по спине.

Тупик. С трёх сторон бандиты, с четвёртой — стена дома с приставленной лестницей.

— Туда! — выдохнула Книга.

Рванул к лестнице, перепрыгивая через корзины, уворачиваясь от летящих в меня огрызков. Сзади грохотало — Клык почти настигал. Ухватился за перекладину, подтянулся, поставил ногу, вторую — и полез. Пальцы скользили по мокрому дереву, сковорода за спиной противно звякала, ударяясь о ступеньки, но я лез. Лез так быстро, как никогда в жизни не лазил даже по шведской стенке на физре.

— Стоять, падаль! — заорал снизу Клык, хватая за штанину.

Лягнулся, попал ему по лицу, тот отпустил, и я рванул вверх. Перемахнул через край крыши и оказался на покатой черепичной поверхности, которая сразу же попыталась сбросить.

Ноги поехали. Замахал руками, как ветряная мельница на урагане, черепица сыпалась из-под подошв, куски летели вниз, разбиваясь о мостовую. Сзади висела пустота, и я, чувствуя, как земля притягивает за шкирку, рухнул на четвереньки, вцепившись в шершавую глину. Черепица больно врезалась в колени, но удержался.

— Твою мать, — прошептал, не смея пошевелиться.

«Отличный вид! — прокомментировала Книга. — Сверху хотя бы видно, куда падать. И отсюда твоя глупость выглядит ещё глупее, чем обычно».

— Отвали! — прошипел, осторожно поднимаясь. Руки тряслись, колени дрожали, но кое-как выпрямился, расставив ноги пошире, чтобы не улететь вниз.

Внизу, под стеной, Клык и Лом уже карабкались по лестнице. Первым лез Клык — цепко, быстро, перебирая руками, как обезьяна, и при этом поливая отборным матом:

— Слезай, червь! Я тя сейчас достану, кишки на ворота намотаю!

За ним пыхтел Лом, лестница жалобно скрипела, готовая вот-вот развалиться.

— Да я тя, козёл, в грязь лицом, будешь рыбу вонючую жрать!

Кряж остался внизу, но уже обходил дом, явно собираясь сторожить выход. Он по-прежнему напевал что-то себе под нос, и это было страшнее криков.

Начал пятиться, осторожно переставляя ноги, стараясь не наступать на черепицу всей ступнёй. Каждый шаг сопровождался хрустом и лёгким скольжением. Рыночный шум внизу казался далёким, приглушённым, будто смотрел на него через толщу воды. Здесь, наверху, был только я, покатая крыша и трое бандитов, которые лезли следом.

— Антон, — шепнула Книга. — Если они тебя здесь поймают — я скажу Круту, что ты специально сварил этот суп. Может, меня не тронут. Я ж ценная.

— Спасибо за поддержку, — процедил сквозь зубы. — Ты прямо как Гуннар.

«Это комплимент?»

— Это диагноз.

Клык перевалился через край, вцепился в карниз, подтянулся и, тяжело дыша, встал на четвереньки. Увидел меня — глаза злые, щербатый рот кривится.

— Стой, отрыжка! — рявкнул он, пытаясь подняться.

Нога соскользнула, едва не рухнул, но ухватился за торчащую планку обрешётки. Выругался сквозь зубы — длинно, витиевато, с упоминанием всех родственников до седьмого колена, — нашёл опору и наконец выпрямился, расставив руки для равновесия.

Продолжал пятиться, чувствуя спиной холодную кирпичную кладку трубы. Слева темнел прямоугольник слухового окна — старая деревянная рама без стекла, за которой чернела пустота чердака. Справа — дымоход, из которого слабо тянуло дымом. Внизу, метрах в трёх, булыжная мостовая, и падать на неё с такой высоты — удовольствие сомнительное.

Лом наконец вскарабкался следом. Он был тяжелее, неуклюжее, и когда поставил ногу на черепицу, та не выдержала — раздался треск, и он провалился по колено, заорал, забил руками.

— Держись, дубина! — крикнул Клык, пытаясь ухватить его за руку.

— Сам ты дубина! — отмахнулся Лом, вытаскивая ногу и оставляя в крыше дыру, из которой посыпалась труха и штукатурка. Встал, тяжело дыша, лицо красное, злое.

— Я ему сейчас… я ему рожу…

— Не спеши, — оборвал Клык, сплюнув. — Крыша хреновая, по одному. А то оба в дерьмо свалимся.

Они двинулись на меня. Клык шёл первым, ступая осторожно, проверяя каждую черепицу. Лом — за ним, наступая след в след, и бормотал под нос:

— Убью, выродка. В капусту порублю. Крут сказал живым, а я сказал — пусть сам и берёт…

Черепица под ними хрустела, но пока держалась.

Отступал. Пятка упёрлась в трубу — дальше некуда. Слева — слуховое окно, справа — край крыши, за которым пустота. Сердце колотилось так, что слышал удары в висках.

— Куда теперь, поварёныш? — Клык достал нож, блеснул им в свете уходящего дня. — Крыша кончается. И ты с ней.

— Иди сюда, — прохрипел Лом, протягивая ручищи. — Я тя быстро, ты даже пискнуть не успеешь.

«Антон, — голос Книги вдруг стал тихим и почти спокойным, — если ты сейчас не придумаешь какую-нибудь гениальную глупость, мы оба покойники. Я буду пылиться на чердаке, а тебя скормят собакам».

— Гениальную глупость? — прошептал, чувствуя, как пот заливает глаза. — Это моя специальность.

Клык сделал шаг. Черепица треснула, но он удержался, перешагнул через трещину. Ещё шаг. Прижался спиной к трубе, сжимая сковороду. Рука вспотела, металл скользил.

— Крут сказал живым, — напомнил Лом.

— Живым и возьмём, — кивнул Клык. — Просто помятым немного. Чтоб знал, как суп варить из дерьма.

Он протянул руку, чтобы схватить за ворот.

Дёрнулся в сторону, к слуховому окну, надеясь юркнуть в него, но Клык перехватил, вцепился в лямку рюкзака. Рюкзак дёрнулся, Книга внутри возмущённо пискнула, но вывернулся, оставив в его руке только лямку — та оторвалась с противным треском.

— Ах ты сука! — рявкнул Клык, теряя равновесие. Взмахнул руками, пытаясь удержаться, и наступил на ту самую черепицу, которая уже треснула.

Она провалилась под его весом с громким хрустом. Клык заорал, его нога ушла в дыру по бедро, дёрнулся, пытаясь вытащить, но только расширил пролом. Черепица сыпалась вниз, и он, взмахнув руками, рухнул в темноту чердака, увлекая за собой облако пыли и трухи.

— Лом! — крикнул Лом, глядя на дыру. — Ты жив, мудень?

Из чердака донёсся глухой удар, мат и шум осыпающейся штукатурки.

— Кажется… сено… — донеслось снизу. — Вылезу… только эту херню с себя…

Лом перевёл взгляд на меня. В его глазах горела такая злоба, что невольно попятился — и упёрся спиной в трубу. Снова тупик.

— Остались ты и я, повар, — прорычал он, делая шаг.

Черепица под ним треснула. Замер, но не провалился — только присел, перераспределяя вес. Встал, осторожно переступил через дыру, в которую свалился Клык, и двинулся ко мне.

— Крут сказал: живым, — повторил он, как заклинание. — Но, если я тебя немного помну… это не считается. Крут не узнает. А если узнает — пошлю его на хер.

Размахнулся, чтобы схватить, но его нога попала на край пролома — ту самую черепицу, которая уже держалась на честном слове. Она лопнула, он дёрнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за край крыши, но пальцы соскользнули с мокрой глины.

— А-а-а, тварь! — заорал он и с грохотом рухнул в ту же дыру, что и Клык.

Снизу раздался двойной вопль, треск, и наступила тишина.

Стоял, тяжело дыша, прижимаясь спиной к трубе. Потом медленно, шатаясь, отошёл от края дыры и посмотрел вниз. В проломе было темно, но оттуда всё ещё доносилась приглушённая возня и ругань — двое бандитов, судя по звукам, пытались выбраться из кучи сена, матеря всё на свете.

«Минус один, — констатировала Книга. — И минус два. Отличный ход!»

— Они живы? — спросил, пытаясь отдышаться.

«Живы, жалко. Но вылезут не скоро. Пока они там копошатся, у тебя есть время. Но не расслабляйся — третий остался».

Перевёл дух. Ноги дрожали, руки тряслись, но внутри разливалось странное, незнакомое чувство. Сделал это. Выжил. Удрал от двоих. Но…

Выглянул за край крыши. Внизу, у стены, кружил Кряж. Он больше не напевал — задрал голову, увидел меня, и его лицо перекосилось. Топор блеснул в скудном свете уходящего дня.

— Сиди там, повар! — крикнул он, сплюнув. Голос низкий, рокочущий, как камнепад. — Я иду! И когда достану — пожалеешь, что суп этот сраный сварил! Крут сказал живым, но он не сказал — с руками или без!

И полез.

Отшатнулся от края, чувствуя, как сердце снова ухает в пятки. Лестница, по которой лезли, всё ещё стояла на месте. Кряж уже взобрался на неё, перебирая руками, и через несколько секунд должен был оказаться на крыше.

Огляделся в поисках выхода. Впереди, за дырой, виднелся другой край крыши. А дальше — пустота. Широкий переулок, отделяющий этот дом от соседнего. Слишком широкий. С его физподготовкой — точно не перепрыгнуть.

Сзади, снизу, послышался скрип — Кряж начал подниматься. Лестница ходила ходуном под его весом.

— Сейчас я до тебя доберусь, поварёныш! — донеслось снизу. — Я из тебя отбивную сделаю! Будешь у меня знать, как суп варить из дерьма!

Прижался к трубе, чувствуя, как дрожат колени. Сковорода в руке казалась бесполезной. В голове пульсировала одна мысль: «Тупик. Высокая крыша, широкий переулок, бандит с топором. И никакого выхода».

— И что теперь? — прошептал, глядя на Книгу, которая вывалилась из порванного рюкзака и лежала на черепице, слабо светясь.

«А теперь, — голос Книги стал непривычно серьёзным, без обычной язвительности, — тебе придётся придумать что-то очень умное. И очень быстро. Потому что этот не провалится. Этот — самый упорный».

— Умное? — нервно усмехнулся, чувствуя, как паника сжимает горло. — Двоечник. От физры бегал. Даже яичницу нормально пожарить не могу. Какое умное?

«То, что ты выжил в этом мире до сих пор, — уже умное. То, что сварил суп, который положил полбанды, — умное. То, что залез на эту крышу, — глупое, но ты жив. Так что думай, Антон. Бабушка не для того учила тебя готовить, чтобы ты сдался какому-то бандиту с топором».

Лестница скрипнула ещё раз. Кряж был уже на полпути. Сжал сковороду и перевёл взгляд на трубу, на слуховое окно, на край крыши, откуда недавно свалились двое.

Выхода не было. Пока не было.

Посмотрел на Книгу, на её слабое свечение, и вдруг понял, что она права. Не сдастся. Не сейчас. Не после всего.

— Ладно, — прошептал, сжимая сковороду так, что костяшки побелели. — Придумаем.

Снизу донёсся тяжёлый топот — Кряж был уже почти наверху.

Глава 7: Горячая картошка как аргумент

Черепица ходила ходуном под ногами, норовя вылететь из-под подошвы и отправить в пусть недолгий, но в свободный полёт. Луна висела низко, подсвечивая крыши мутным серебром, а внизу, в переулке, топот и крики сливались в один сплошной гул. Ветер наверху дул сильнее, трепал одежду, задувал в лицо, и от этого высота на крыше казалась ещё страшнее, и кружилась голова, если случайно глянуть вниз. А внизу, в трёх этажах, булыжная мостовая казалась дном глубокого колодца.

Кряж лез по лестнице медленно, как паук, переставляя ручищи со скрипом перекладин, как будто лестница вот-вот развалится, издав свой последний стон. Каждый его шаг отзывался в позвоночнике ледяной иглой. Руки дрожали, наливаясь свинцом от липкого, сковывающего страха, сковорода казалась тяжелее, чем обычно, а в боку кололо так, как будто пропустил удар от боксёра — хотя откуда мне знать, как бьёт боксёр? — каждый вдох давался с трудом.

— Ну чего встал, поварёныш? — голос у него был низкий, тягучий, как прогорклое масло. — Прыгай давай. Или мне за тобой лезть?

Внизу, у стены, Клык и Лом уже выбрались из сена, отряхивались, матерились. Лом держался за поясницу, Клык плевался трухой.

— Да прыгай уже, гад, тут не высоко, мы уже проверили на себе! — заорал Клык. — Кости всё равно целее будут!

Я покосился вниз, и тут же пожалел об этом. Ноги стали ватными, голова закружилась. Четыре метра, не меньше. Для человека, который на физре только в карты играл и проигрывал — космическая дистанция.

— Не могу, — сказал я, вытирая пот со лба. — Далеко и страшно.

Кряж хмыкнул. Перевалился через край, встал на черепицу. Та треснула, но выдержала. Из-под ноги посыпались осколки, они долго звенели внизу, ударяясь о мостовую.

— А я говорил Круту: не бери поваров с рынка, там один сброд и шарлатаны. — Он сделал шаг. — Бери нормальных, из гильдии. «Повар, — передразнил он, — талант». Ага. Крыс жареных.

Пятиться было некуда. Слева дыра, справа пустота, сзади труба, холодная и скользкая. Кряж вытащил нож — длинный, узкий, в свете луны похожий на клык. Пот заливал глаза, я вытерся рукавом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Так что не обижайся. Крут сказал живым, значит, живым и возьму. А если дёргаться будешь — придушу, ну и помну немного для профилактики здоровья, так сказать. Понял?

— Куда уж яснее.

Подумал и глянул вниз. Дожил — торговаться с бродягой на крыше, пока бандит с ножом лезет по лестнице. Да, Антон, это твой уровень гениальности. Бабушка бы точно прослезилась.

От этой мысли стало немного легче, и я снова посмотрел вниз, уже прицельно — туда, где в дальнем конце переулка, в нише между двумя домами, кто-то возился у костра.

Бродяга сидел прямо на булыжниках, скрестив ноги, чуть поодаль от кучи сена, так что падение бандитов его не задело. Перед ним на ржавом противне дымилась картошка — мелкая, кривая, в обгоревшей кожуре. Он поливал её из жестяной кружки чем-то тёмным, тягучим. То ли маслом, то ли жиром, то ли тем, что когда-то было и тем и другим. Воняло так, что даже с крыши доносило прогорклым, кислым, старым. Но сквозь эту вонь вдруг пробился тот самый, родной, жареный, картофельный запах, от которого слюна набегает сама собой.

Бродяга переворачивал клубни грязной палкой, сплёвывал на угли и что-то бормотал. Картошка шипела. Жир пузырился.

— Эй! — крикнул я вниз, перекрывая шум погони. — Эй, мужик!

Бродяга поднял голову. Лицо в саже, глаза красные, брови густые, сросшиеся на переносице. Он сощурился, разглядывая меня на крыше.

— Ты чё, охренел? — рявкнул он. — Орать на всю улицу! Люди спать хотят и есть в тишине и покою!

— Картошку! — Я лихорадочно вытряхнул из кармана медяки — три штуки, те самые, что отобрал у бродяг в первую ночь. — Кидай картошку! Деньги дам!

Бродяга глянул на монеты, потом на картошку. Борьба в его глазах была короткой, но жестокой. Жадность победила голод.

— Три медяка — пять штук! — крикнул он, уже хватая грязную тряпку.

— Давай любые! Быстрее!

Кряж на лестнице замер. Перевёл взгляд с меня на бродягу, потом обратно. На лице его появилось недоумение, смешанное с нехорошим предчувствием.

— Ты там с кем лясы точишь, повар?

Бродяга тем временем завернул пять обгоревших, масляных клубней в прожжённую тряпицу, размахнулся и кинул вверх.

— Лови!

Свёрток взлетел, описывая дугу. Я рванулся, чуть не поскользнувшись на черепице, выбросил руку — перехватил на лету. Горячо! Даже через тряпку картошка жгла ладонь, жир пропитал ткань, капал на пальцы, но я стиснул зубы и удержал.

— Деньги кинь! — заорал бродяга.

Я высыпал все медяки, швырнул вниз. Они звякнули о булыжники, покатились. Бродяга бросился их собирать, причитая: «Третью потерял, чтоб тебя...»

Ты только что торговался с бродягой на крыше, — прокомментировала Книга у меня за пазухой. — Это новый уровень падения. Я впечатлена.

— Заткнись, — прошептал я.

Кряж наконец сообразил. Его лицо перекосило.

— Ах ты, выродок да я тебя! — рявкнул он, перехватывая нож. — Сейчас я твою картошку...

Он шагнул, но я был быстрее.

Размахнулся, швырнул свёрток ему прямо в лицо.

Горячие, масляные, пропитанные прогорклым жиром клубни вылетели из тряпки и ударили Кряжа в лицо, особенно досталось глазам. Жир попал на веки, защипало, и он заорал — не от боли, от неожиданности, от унижения. Выпустил лестницу, схватился за лицо, нож выпал, звякнул обиженно о черепицу и покатился вниз.

Я не стал ждать. Сковорода в руке сама нашла цель, действовал как на автомате — врезал Кряжу по локтю, потом по плечу, потом ещё раз, уже не разбирая куда. Он зашатался, потерял равновесие, его ручищи соскользнули с перекладины, и он рухнул вниз.

Прямо в кучу сена. Прямо на Клыка и Лома, которые только выбрались и почти привели себя в порядок.

Снизу донёсся тройной, слитный вопль, мат, треск и звук осыпающейся трухи. Сено разлетелось в стороны, из него торчали ноги, руки, кто-то орал: «Слезь, придурок, ты мне все отдавил!», «Сам слезь, на себя посмотри, жрёшь больше всех!».

Я стоял на выступе, тяжело дыша, сжимая сковороду. Пальцы горели от жира, плечо ныло, в ушах стучала кровь. Колени дрожали так, что пришлось прислониться к стене.

Ты только что использовал картошку как метательное оружие, — голос Книги был тихим, но в нём прорезалось что-то новое, почти уважительное. — Я тобой горжусь. Это гениально. Идиотски, абсурдно, но гениально.

— Они живы?

Живы. Сено мягкое. Зато унижены так, что до утра не отряхнутся, хотя странно, что тебя интересует их судьба. Тебе бы о себе позаботиться.

Я хотел ответить, но не успел.

Из-за угла высыпала стража. Вот новых проблем мне и не хватало, подумал я. Факелы полыхнули, освещая переулок багровым светом. Алебарды блеснули, сапоги застучали по булыжнику — десять человек, не меньше. Впереди шагал капитан Бертольд, плащ распахнут, лицо суровое, седая борода топорщится, ну прям воин куда ни посмотри.

— Глянь! — крикнул один из стражников, тощий и юркий, с обмотанной тряпкой рукой. — Вон он, на крыше!

— И в сене кто-то копошится! — добавил второй, коренастый, с рыжими усами. — Целая банда!

Бертольд поднял голову. Факел в его руке метнул свет мне в лицо, я зажмурился.

— Эй, наверху! — гаркнул капитан. — А ну слезай!

— Капитан! — крикнул я, пятясь к трубе. — Я не бандит! Они меня украли, заставили готовить, я сбежал!

— Врёт! — заорал Клык, вылезая из сена. Лицо в трухе, глаз заплыл. — Это он нас! Суп сварил, отравил, а теперь ещё и напал! Вон, сковорода в руках — орудие!

— А ну цыц! — рявкнул Бертольд, и Клык захлопнул рот. Капитан перевёл взгляд на меня. — Слезай, говорю. Разберёмся.

— Взять его! — крикнул тощий стражник, выхватывая верёвку. — Это ж тот самый, с рынка! Я его по ориентировке узнал!

— А ну тихо! — Бертольд шагнул к нему, и тот прикусил язык, но продолжал сверлить меня глазами.

— А может, он правда жертва? — робко подал голос молодой стражник сзади.

Бертольд даже не обернулся:

— Потом разберёмся. Взять — сначала. Спросим — потом.

Стражники уже двинулись к лестнице. Двое полезли, остальные окружили кучу сена, вытаскивая бандитов. Кряж, весь в трухе, с вывернутой рукой, шипел сквозь зубы:

— Догоните, гада! Он из-за угла стрелял! Картошкой!

— Картошкой? — переспросил рыжий стражник, усмехнувшись. — Это ж надо...

— Взять его! — повторил Бертольд, и голос его не предвещал ничего хорошего. — Это, наверное, он зачинщик!

— Да я спасался! — крикнул я, пятясь к краю крыши. Пот заливал глаза, я вытерся рукавом.

Тощий стражник уже лез по лестнице, перебирая перекладины с обезьяньей ловкостью.

— Я его! Я его сейчас! — Тощий уже на полпути, голос срывается на визг. — Держите, я почти...

— Не ори, — рыжий снизу. — Споткнёшься — мне же тебя вытаскивать.

За ним полез рыжий, тяжелее, но упрямее.

Беги, герой, потом объяснять будешь! — шепнула Книга. — Левее! Там карниз!

Я развернулся и рванул.

Черепица летела из-под ног, осколки звенели внизу. За спиной топали, кричали, кто-то матерился, кто-то орал «держи». Ветер дул в лицо, трепал волосы, норовил сбросить вниз. Я прыгал с крыши на крышу, перекатывался, скользил, цеплялся за трубы, не глядя вниз, не думая, куда ставлю ноги.

— Левее! — пискнула Книга. — Там труба! Нет, правее, правее, идиот!

Я рванул вправо, едва не слетев с карниза. Снизу потянуло жареным луком — где-то ещё работала таверна. Где-то лаяла собака, кто-то крикнул «держи вора!», но уже не в меня. Из трубы соседнего дома валил дым, пахло берёзовыми дровами и, кажется, пирогами. На одной из крыш сушились травы — запах чабреца и мяты на секунду перебил вонь прогорклого жира, и я почти пожалел, что не могу остановиться и вдохнуть полной грудью.

Пролетая мимо слухового окна, я задел связки лука и чеснока, развешанные для просушки. Лук посыпался вниз, за ним чеснок, и кто-то из стражников сзади выругался: «Да чтоб тебя, глаза защипало!».

На следующей крыше, на верёвках, сушилось бельё. Я нырнул под простыню, вынырнул, с другой стороны, а тощий стражник, не рассчитав, влетел в неё лицом, запутался и заорал что-то нечленораздельное.

— Стоять! — донеслось сзади. — Стрелять буду!

Я нырнул за трубу, и в то же мгновение болт вонзился в черепицу в метре от меня, выбив сноп искр. Стражники на той крыше перезаряжали арбалеты, кто-то ругался: «Куда целишься, дубина!», «Сам целься если умны такой!».

Я бежал дальше. Сердце колотилось, лёгкие разрывались, в боку кололо так, что каждый шаг отдавался болью. Ноги уже не бежали — они просто падали вперёд, надеясь, что под ними окажется крыша, а не пустота. Лёгкие работали как старые меха — со свистом, с хрипом, с отчаянной надеждой, что это когда-нибудь кончится.

Крыши кончились внезапно — впереди зиял провал, широкая улица, которую не перепрыгнуть. Слева глухая стена, справа черепичный скат, уходящий вниз.

Тупик.

Сзади слышалось тяжелое дыхание и топот — стражники уже близко. Я замер, озираясь. Внизу, за спиной, кто-то орал: «Окружай!», «Второй выход перекрыть!».

Ну вот и приехали, — вздохнула Книга. — Красиво жить не запретишь. Окно! Вижу окно!

Я поднял голову. Прямо под гребнем крыши, в топленое в скат, темнело слуховое окно. Створка была приоткрыта, изнутри тянуло теплом и едва уловимым запахом дыма.

Сзади стражник перебирался через соседний карниз, до меня оставалось несколько метров. Я слышал его дыхание, слышал, как скрипит черепица под его сапогами.

— Только бы не заперто, — прошептал я, делая шаг к окну.

Нога соскользнула. Черепица треснула, я полетел вниз, успел схватиться за косяк, повис на руках, чувствуя, как пальцы медленно разжимаются. Подо мной зияла темнота переулка, где-то далеко внизу булыжники.

Пальцы разжимались. Я чувствовал каждую фалангу, каждую секунду, каждую песчинку жизни, утекающую сквозь них. Ну давай, Антон. Ты не для того крысу жрал, чтобы сдохнуть на подоконнике.

— Держись, идиот! — крикнула Книга. — Подтягивайся, не позорь меня перед будущим поколением артефактов!

Я подтянулся, перевалился через край, рухнул на колени перед окном. Сзади стражник уже заносил ногу на карниз.

Я заглянул внутрь. Темнота. Тепло. Запах дыма, мяса, сушёных трав.

И вдруг из темноты высунулась рука. С длинными пальцами, испачканными чем-то тёмным, с узким кожаным браслетом на запястье.

— Руку, — сказал голос. Хрипловатый, низкий, до боли знакомый. — И быстрее.

Я не стал думать. Схватился за эту руку, и меня рывком затащило внутрь.

А внизу, на улице, старуха распахнула окно и заорала в ночь:

— Вы там наверху, да и внизу тоже тише! Люди спать хотят, ходют тут, понимаешь ли, шумят!

И с грохотом захлопнула створку перед носом подбежавшего стражника.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (90% — зелёная, стабильно).

Достижение: «Паркур с антипригарным покрытием» — сбежать от погони, используя только крыши, сковороду и жареную картошку.

Достижение: «Горячий аргумент» — впервые использовать еду как оружие (и не промахнуться).

Текущий статус: жив, измотан, но в безопасности. Кто-то протянул руку. Кто-то, кого ты уже, наверное, знаешь, если не забыл со всей этой суматохой.

P.S. Глава закончена. Дальше — рука, а вот рука помощи или очередной враг — это судьба покажет.

Глава 8: Девушка из за мясного прилавка

Не успел я взяться за руку — рывок, и темнота проглотила меня целиком. Створка за спиной захлопнулась с глухим стуком, отрезая крики стражников, топот, лязг оружия. Внутри было тихо. Темно настолько, что хоть глаз выколи. Пахло... копчёным мясом, что сразу напомнило, что я уже давно ничего не ел с момента, как варил тот злосчастный суп; дымом, но не тем от пожара, а приятным дымом коптильных печей; можжевельником и чем-то острым, от чего нос щипало, а в животе заурчало с новой силой.

Я лежал на чём-то жёстком и пытался понять, жив ли я вообще. И куда я попал — неужто опять, как дурак, попался на такую примитивную ловушку и меня сейчас будут бить? Сопротивляться уже не было никаких сил: весь запал и драйв куда-то улетучились, осталась боль в натруженном погоней и лазаньем по крышам теле. От страха неизвестности перехватило дыхание. Рука, которая только что меня втащила, всё ещё сжимала моё запястье — крепко, по-хозяйски, с таким расчётом, будто я мог в любой момент сорваться обратно в окно.

— Дыши давай, а то ещё помрёшь мне тут, возиться с тобой потом, — сказал голос. Тот самый, хрипловатый, низкий, от которого в «Третьем позвонке» у меня пересохло во рту. — Ты живой или мне тебя откачивать?

— Живой… — просипел я, пытаясь сфокусировать взгляд. — Кажется, но не точно.

В темноте проступили очертания — складские полки, подвешенные окорока, связки каких-то трав под потолком. И лицо. Резкое, скуластое, с тёмными глазами, которые сейчас смотрели на меня с неподдельным интересом. В них не было ни страха, ни удивления — скорее, любопытство девушки, нашедшей что-то интересное и решающей, как с этим поступить.

— Ты тот псих, который накормил бандитов взбеси-супом? — спросила она. — Круто, об этом уже весь город знает, а кто не знает — тому утром расскажут. Давай, вставай. Нечего на полу валяться, у меня тут не санаторий.

Я попытался подняться, но ноги не слушались — чувство безопасности отпустило те небольшие резервы, на которых ещё держалось моё многострадальное тело. Колени дрожали, руки тряслись, а плечо, которым я приложился о стену, отзывалось тупой болью. Я опёрся на локоть, поскользнулся на чём-то склизком и снова рухнул, едва не увлекая её за собой, что не прибавило здоровья и оптимизма.

— Тяжёлый случай, — констатировала она. В голосе прорезалась усмешка. — Ладно, лежи.

Она нагнулась, подхватила меня под мышки и рывком поставила на ноги. Я оказался с ней почти вровень, но плечи у неё были чуть пошире моих, а хватка — мёртвая. От неё пахло дымом, кровью и ещё чем-то неуловимым — то ли пряностями, то ли просто той особой породой женщин, которые разделывают туши одной левой, а может, и правой, бог его знает.

— Спасибо, — выдавил я, чувствуя, как горло першит: пить хотелось не меньше, чем есть.

— Не благодари. — Она развернулась и пошла в глубину помещения, не оборачиваясь. — Иди за мной. И старайся ни на что не наступить и не зацепить. У меня тут мясо висит, не хватало ещё, чтобы ты его испортил своим видом и запахом.

Я побрёл следом, стараясь ступать осторожно, но ноги заплетались, как у новорождённого жеребёнка. Вокруг висели туши — большие, маленькие, какие-то вообще непонятные. В темноте они казались призраками, застывшими в странных позах. Пахло очень вкусно, чем-то пряным. И самое главное — тут не было ветра, было тепло. После холодной крыши, после ледяного ветра это тепло казалось спасением. Как будто я провалился в другую реальность, где нет погони, нет страха, а есть только копчёное мясо и девушка, которая ещё в таверне привлекла мой взгляд.

«Ты только что торговался с бродягой на крыше, а теперь идёшь за девушкой с ножами, — шепнула Книга. — Это прогресс. Я бы даже сказала — эволюция. Хотя, судя по тому, как ты шатаешься, до финальной стадии ещё далеко».

— Заткнись, — огрызнулся я, забыв, что говорю это вслух.

— Что? — Грета обернулась.

— Ничего, — сказал я громко. — С собой разговариваю. Привычка.

— Вижу. — Она хмыкнула. — Ладно, странный ты, заходи.

Она толкнула какую-то дверь, и я оказался в небольшой комнатке, где в углу уютно гудела железная печка, в ней весело потрескивали горящие дрова. Стены здесь были чёрными от копоти, с потолка свисали связки трав — тимьян, розмарин, что-то ещё, что я не мог определить по запаху. На полках вдоль стен — глиняные горшки и какие-то мешочки с непонятным содержимым, скорее всего какие-то специи, банки с маринадами. Пол был выложен ровным камнем, но поверх накиданы звериные шкуры, чтобы не мёрзнуть. И тепло — густое, настоянное на дыме и жире, — обволакивало со всех сторон.

На деревянном столе — несколько плошек, глиняная кружка, ломоть хлеба, накрытый тряпицей. И вяленое мясо — полоски тёмно-красного, почти чёрного, с золотистыми прожилками жира. Пахло так, что у меня потемнело в глазах и предательски потекла слюна.

— Садись, — кивнула она на табуретку. — И ешь. Ты выглядишь так, будто тебя неделю не кормили. Хотя, судя по тому, что я слышала, кормили тебя знатно. Супом, — усмехнулась она.

Я рухнул на табуретку и уставился на мясо. Желудок издал такой звук, что, казалось, печка, чтобы не отставать, зашипела громче.

— Ешь, — повторила Грета, пододвигая ко мне кружку с водой. — Не стесняйся. У меня тут не ресторан, разносолов не имеем, но голодным не уйдёшь.

Я взял полоску. Она была твёрдой, сухой на ощупь, с неровными краями. Поднёс к носу — запах ударил густой, сложный: дым, перец, чеснок, что-то сладковатое, вроде мёда, и долгая, глубокая нота самого мяса, выдержанного, созревшего, как хорошее вино. Я с жадностью откусил — и зажмурился.

Вкус накрыл сразу: сначала резкая пряность перца, которая щипнула язык, заставила слюну набежать мгновенно. Потом — копчёная, почти смолистая нота, которая разлилась по нёбу, отдавая можжевельником и древесным дымом. А в самом конце, когда волокна начали таять на языке, выступила сладость. Мясо было мягким внутри, несмотря на твёрдую корку, и каждый кусочек хотелось жевать медленно, растягивая удовольствие, но голод давал о себе знать. Я жевал, запивал водой, жевал снова, чувствуя, как силы возвращаются.

Тепло от печки постепенно разгоняло дрожь в мышцах. Пальцы перестали трястись, колени обрели устойчивость, и я с удивлением заметил, что сижу уже не скрючившись, а прямо, дыша ровно и глубоко. Будто этот маленький закуток с чёрными стенами и запахом трав вытянул из меня весь холод и страх, оставив только усталость — тяжёлую, но почти приятную.

Грета села напротив, положив локти на стол, и смотрела на меня с непроницаемым лицом. Только в уголках её губ затаилась лёгкая усмешка.

— Спасибо, — повторил я с набитым ртом. — Ты спасаешь мне жизнь уже второй раз за вечер.

— Второй? — Она подняла бровь. — Первый был в окне. А второй?

— Дала еды. — Я кивнул на мясо. — Это точно идёт за спасение, потому что даже если бы я и спасся, то нужно было где-то взять еду.

— Ладно, засчитаем. — Она взяла со стола нож — длинный, узкий, с тёмной рукоятью, потемневшей от долгого использования, времени и крови — и принялась лениво точить его о ремень. Металл шуршал тонко, противно, но как-то уютно. — Ты, главное, объясни мне одну вещь, вот очень интересно. Ты реально сварил суп, который уложил полбанды Крута? Или это просто слухи?

Я оторвался от столь вкусного мяса и посмотрел на неё. В её глазах не было упрека, не было удивления — только любопытство. И какая-то странная, почти звериная насмешка. Как у кошки, которая смотрит на мышь, но пока не решила, играть с ней или съесть.

— Ну… вроде того, — сказал я осторожно. — Но я не специально. Получилось само.

— Само? — Она усмехнулась. — Суп сам сварился? И бандиты сами подрались?

— Ну… я его варил. Честно. С душой. А эффект… ну, неожиданный вышел.

— Неожиданный! — повторила она, и в голосе её прорезалось что-то вроде уважения. — Такой неожиданный, что суп получился с эффектом. Чего не могут достичь даже начинающие повара даже в академиях, а тут не пойми кто берёт и готовит. — Она покачала головой. — Это точно. Говорят, Крут до сих пор синяки считает. А его парни — от сена до сих пор отплёвываются. Ты бы видел их рожи. Хотя, наверное, видел. С крыши.

— Видел, — кивнул я, вспомнив, как Кряж рухнул вниз, как орали Клык и Лом, как сено разлеталось в стороны. — Они хоть живы?

— Живы. Сено мягкое. — Она хмыкнула. — Но осадочек остался, они не простят такого унижения. Крут поклялся тебя найти. И стражники теперь тоже на ушах стоят. — Она отложила нож и подалась вперёд, опираясь на стол. — Ты у нас популярной личностью становишься, повар. В ориентировке будет написано: «Разбойник с чугунной сковородой». И тебя будут искать и те, и другие. Тебе оно нужно было?

— Разбойник? Мне оно не нужно? — Я поперхнулся. — Я жертва! Меня украли, заставили готовить, я еле сбежал, спасая свою жизнь!

— Ага. — Она кивнула. — И по пути ещё трёх бандитов в сене вывалял, картошкой в лицо кидался, по крышам скакал и от стражи удирал. Нормальная такая жертва.

Я открыл рот, чтобы возразить, но она засмеялась. Смех у неё был низкий, раскатистый, и в нём чувствовалась какая-то особая, почти мужская свобода — как будто она не привыкла себя сдерживать и ей плевать, что кто-то подумает. Но в этом смехе было что-то тёплое, живое, и от него у меня внутри что-то перевернулось. Я не удержался и засмеялся тоже.

— Ты ненормальный, — сказала она, вытирая глаза. — Горячей картошкой в бандита. Я такое только в сказках слышала. А он?

— Рухнул в сено. К Клыку и Лому. Все втроём там барахтались.

— Класс. — Она одобрительно кивнула. — А Крут?

— Крут взбесился. Вообще в меня нож кинул. — Я поставил кружку и потёр плечо. — Чудом сковородой прикрылся.

— Сковородой? — Грета прищурилась. — Как щитом?

— Как щитом. — Я пожал плечами, от чего боль сразу напомнила о себе. — Получилось, повезло.

Она хмыкнула, взяла со стола полоску мяса и отправила в рот, жуя задумчиво. В комнате стало тихо, только печка гудела и потрескивала да где-то за стеной капала вода.

— Слушай, — сказала она после паузы. — А ты вообще кто такой? Я имею в виду, не повар-неудачник, не посудомойка. А откуда ты взялся такой прыткий? Я в Гурманграде всех знаю, а тебя первый раз видела в тот день, когда пришла к Гуннару.

Я замялся. Сказать правду? Что я из другого мира, убился током, очнулся в канаве? Что у меня говорящая книга, которая матерится и учит готовить? Что я неделю назад вообще не знал, что такое «берсерк-суп» и почему картошка может стать оружием? Да меня в психушку отдадут, если она есть тут такая.

«Не вздумай, — шепнула Книга. — Она ещё не готова к таким откровениям. Да и ты не готов. Скажи, что приехал из деревни. Или из другого города. Или что ты сирота. Или всё сразу».

— Издалека, — сказал я уклончиво. — Долгая история. Не хочу утомлять.

— А я люблю долгие истории. — Грета откинулась на спинку стула, заложив руки за голову. Ножи на поясе блеснули в свете печки. — И нисколько не утомляюсь. Давай, рассказывай.

Я смотрел на неё и понимал, что врать не хочется. Но и правду говорить — как-то рано.

— Я… ну, в общем, я был поваром, неумехой, плохеньким, но всё же поваром. — Я выбрал самое безопасное. — Но меня выгоняли. Постоянно. За халтуру. За мух в тарелках. За то, что я не умел готовить вкусно и с душой, да и стимула не было.

— А теперь умеешь, и стимул появился, да? — Она подалась вперёд.

— Да, кажется, учусь. — Я усмехнулся. — Суп получился. Картошка тоже. Хотя нет, там больше бродяга помог.

— Бродяга?

— Ну да. Тот, который картошку жарил. Я у него купил. За три медяка.

Грета смотрела на меня секунду, другую, а потом рассмеялась снова.

— Ты купил картошку у бродяги, чтобы кинуть в бандита, — сказала она, вытирая глаза. — Это самое лучшее, что я слышала за последний месяц. А он?

— Кто?

— Бродяга.

— Деньги забрал и свалил. — Я тоже улыбнулся. — Надеюсь, он на них что-то поесть купил, а то оставил человека без ужина.

— На три медяка? — Грета фыркнула. — Только вяленую рыбу или ту же картошку. Да и то если продавец будет в хорошем настроении.

Она встала, подошла к печке, открыла дверцу и подбросила дров. Пламя на миг вспыхнуло ярче, осветив её лицо. Я смотрел и почему-то не мог отвести взгляд.

Она была красивой. Не той броской красотой, которая сразу бросается в глаза, а своей, тёплой, простой. Лицо чистое, скулы чуть заметные, губы полные. Волосы тёмные, густые, выбились из пучка и упали на лоб — она их не убрала, просто оставила. И в этом было что-то такое... простое, родное.

А ещё у неё на шее был шрам — тонкая белая полоска. Я подумал: откуда он? Наверное, работа с мясом не сахар.

И глаза. Тёмно-синие, такие глубокие, что, казалось, в них можно утонуть.

Она двигалась спокойно, без лишней суеты. Открыла печку, кинула дрова, закрыла заслонку. Всё. Но я смотрел на её руки — пальцы длинные, сильные. И поймал себя на мысли, что хочу, чтобы эти руки меня коснулись. Не ударили, нет. Просто коснулись.

Она вернулась к столу, села, и мы молча смотрели друг на друга несколько долгих мгновений. В комнате было тихо — только потрескивали дрова да где-то за стеной мерно капала вода. Я вдруг осознал, что вижу перед собой не просто спасительницу, не мясника с тёмной улицы, а ту, чей смех минуту назад заставил меня забыть о погоне.

«Кажется, я влюбился, — подумал я. — В девушку, которая разбирает туши лучше, чем я яичницу жарю. Это нормально?»

Тишина затянулась. Грета не торопилась её нарушать, только смотрела на меня из-под полуприкрытых век, и в уголках её губ снова затаилась та самая усмешка — то ли насмешливая, то ли тёплая.

Я открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь, но не успел.

«Вполне, — шепнула Книга, на удивление тихо, почти без ехидства. — Она хотя бы ножом умеет пользоваться, в отличие от тебя».

_____________________________________________________

Шкала Совести: ---------- (90% — зелёная, стабильно).

Достижение: «Крысиное гнездо» — найти убежище в коптильне мясников.

Достижение: «Первая симпатия» — понять, что влюбился в девушку с ножами, и не опозориться при этом.

Текущий статус: жив, сыт, в тепле. Стража и бандиты ищут, но пока не найдут. Рядом — девушка, которая может отрезать тебе руку, но почему-то этого не делает. Пока.

P.S. Книга довольна. Наконец-то ты рядом с тем, кто умеет обращаться с острыми предметами.

Глава 9: Ночь в коптильне, или признаки первой симпатии

Мы сидели у печки, и я впервые за эту долгую, бесконечную ночь почувствовал, что могу выдохнуть.

Тепло разливалось по телу, пробирало до самых костей, выгоняло остатки страха и усталости. Я вдруг заметил, что мои плечи больше не сжаты в ожидании удара, кулаки не стиснуты, а дыхание стало ровным. Даже когда за стеной что-то скрипнуло, я не вздрогнул. Просто понял: здесь не надо бежать. Я в безопасности.

Вкус вяленого мяса всё ещё чувствовался на языке, вода из глиняной кружки оказалась холодной и чистой, и от неё тоже становилось легче — да и на вкус это было во много раз вкуснее крысы. Грета сидела напротив, подобрав под себя ноги, и молча смотрела на огонь. Её лицо в свете печки казалось спокойным, почти мягким — не той резкой маской, которую я видел в таверне, а живым, настоящим.

— Сколько тебе лет? — спросил я, просто чтобы нарушить тишину.

Она взяла кочергу и принялась ворошить угли, не глядя на меня.

— Знаешь, как бы у девушек не принято спрашивать про возраст, но да ладно, чего скрывать-то? Двадцать три мне, — ответила она, засовывая кочергу обратно. — А тебе?

— Двадцать пять.

— Старший, значит. — В её голосе скользнула усмешка. — А ведёшь себя как пацан несмышлёный. С картошкой, по крышам…

— Я выживал как мог и умел, — возразил я без обиды. — Не каждый день меня бандиты похищают и ножи в меня кидают.

— Это да. — Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое с хитринкой. — Но ты не ответил. Откуда ты взялся? Я в Гурманграде всех знаю, а тебя первый раз видела в тот день, когда пришла к Гуннару. И ответ «издалека» меня не устроит.

Я попытался отшутиться:

— А что, сразу видно?

— Видно, — спокойно ответила она, и в её голосе не было насмешки. — Ты не знаешь элементарных вещей. На рынке чуть не спалился, когда пирожок хотел украсть — любой местный знает, что у толстухи муж на два метра и кулаки как гири.

Я опешил:

— А откуда ты про это знаешь?

— Знаю, — она поднялась, подошла к полке, взяла оттуда какой-то мешочек, понюхала, поставила обратно. — Я на рынок часто хожу. Такие вещи, как кражи, там очень редки, притом столь наглые, так что слух быстро разошёлся. А связать дважды два — не трудно, что это ты и был.

Она вернулась на своё место, поправила выбившуюся прядь и продолжила:

— По крышам скачешь, как будто впервые их видишь. Да и смотр у тебя… нездешний. Как-то дико на всех смотришь, будто всё в новинку. — Она помолчала, внимательно глядя на меня. — И не говори, что ты из далёкой деревни. Нищий так далеко не забредёт. А ты — нищий. Это видно по одежде, по рукам, по тому, как ты на еду смотришь. Так что давай, колись. Мне просто интересно, кого я к себе в коптильню притащила.

Я замялся. Книга за пазухой молчала — видимо, решила, что я сам разберусь. Вовремя, блин. Сейчас её совета мне как раз и не хватало. Я смотрел на Грету и понимал, что врать очень не хочется. Единственному человеку, который отнёсся ко мне по-доброму, не взяв ни денег, ни обещаний. Устал врать. Устал придумывать. После всего, что случилось, хотелось просто сказать кому-то правду. Просто выговориться. Пусть даже странную, но правду. А дальше — будь что будет.

— Ладно, — выдохнул я. — Только ты не смейся, пожалуйста.

— Не буду, — пообещала она с серьёзным лицом.

— Я… ну, в общем, я был поваром, как я уже говорил. Плохим поваром. Меня увольняли раз за разом. То муху в тарелку положу, то яичницу сожгу, то просто на работу не приду, потому что лень. Халтурил по жизни. Думал, что и так сойдёт. Стремления ни к чему не было, плыл по течению — как то самое дурно пахнущее.

— И как, сходило? — спросила она спокойно. — У нас бы уже руки давно отрубили и дело с концом. Что ещё раз доказывает, что ты не местный.

— Пока меня током не шандарахнуло, — брякнул я и тут же прикусил язык, ожидая, что она вытаращит глаза или засмеётся.

Грета подняла бровь, но не засмеялась. Она смотрела внимательно, прищурившись, как будто пробовала мясо на вкус — решая, свежее или нет.

— Током? — переспросила она. — Это что за магия?

— Да не магия. Просто… розетка, в которой… — Я понял, что несу какую-то чушь, но остановиться не мог. — Длинная история. Короче, я оказался тут. В канаве. Со сковородой, рюкзаком и книгой.

Она молчала несколько секунд, потом покачала головой.

— Чудной ты, Антон. — В её голосе не было насмешки, скорее спокойное принятие. — Но не врёшь. Это я чую. — Она усмехнулась. — На бойне привыкаешь отличать правду от вранья, когда тебе больную животину втюхать собираются. Ладно, разберёмся потом. Главное — суп-то ты сварил знатный. Это я уже говорила.

— Ты говорила, что я псих. — Я прищурился.

— И это тоже. — Она усмехнулась. — Но главное — не схалтурил. Когда надо было, собрался и сделал. Значит, можешь, когда хочешь. И что-то в тебе есть: не у каждого еда с эффектами получается. Далеко не у каждого.

Я хотел возразить, что это была случайность, что я просто испугался, что без Книги вообще ничего бы не вышло. Но она смотрела на меня так спокойно и уверенно, что слова застряли в горле.

— Наверное, — сказал я вместо этого, опустив голову.

— То-то. — Она подкинула в печку ещё одно полено. — Я тоже с детства на бойне. Сирота. Меня там подобрали, кормили, учили. Сначала просто подавала, потом резать дали, потом разделывать. Кто-то говорит — талант. А я думаю, просто привычка. И упрямство.

— Не боялась? — спросил я. — Мясо, кровь, туши?

— Чего бояться? — Она пожала плечами и начала разбирать связку трав, висевшую над столом, перебирая пучки, нюхая, откладывая одни в сторону, другие — обратно. — Мясо не обижается. Оно уже мёртвое. С живыми сложнее. — Она помолчала, продолжая своё занятие. — Я в гильдии Мясников. Второй год уже. Меня там уважают. Но всё равно бабой называют. И некоторые думают, что я место занимаю.

— А ты?

— А я работаю. И пусть попробуют сделать лучше. — В её голосе прорезалась знакомая насмешка. Она взяла нож и ловко, одним движением, отрезала полоску вяленого мяса, сунула в рот. — Не получится, кстати. Проверяли. Не один раз вызов кидали.

Я невольно улыбнулся.

— Верю.

Мы помолчали. Печка гудела, дрова потрескивали, и где-то за стеной по-прежнему капала вода. Я вдруг почувствовал, что могу сидеть здесь вечность и молчать. Тихо, тепло, рядом девушка, которая смотрит на огонь и никуда не спешит.

Грета поднялась, взяла со стола глиняную плошку, налила в неё воды из кувшина и поставила на печку. Потом достала откуда-то свечу — тонкую, восковую — воткнула в подсвечник и зажгла от уголька. Комната наполнилась мягким, тёплым светом.

— У тебя есть свечи? — удивился я.

— А ты думал, мы тут при луне живём? — Она поставила подсвечник на стол и села обратно, подобрав ноги. — Кто победней — лучину зажигает, кто побогаче — вот свечи. А зажиточные так вообще магические светильники используют. — Она задумалась на секунду. — Иногда хочется просто света. Не только для работы, но и просто так, посидеть подумать.

Я смотрел, как пламя колышется, отбрасывая тени на её лицо. На скулы, на губы, на тёмные пряди, что всё ещё лежали на лбу. И думал о том, что она, наверное, зажигает свечу каждый вечер. Одна. В этой комнате. Среди копчёного мяса и звериных шкур. И почему мне кажется, что при всей своей красоте, мастерстве она одинока?

Мне стало почему-то жаль её. И в то же время — спокойно. Как будто я нашёл место, где можно не притворяться.

— Антон, — вдруг сказала она.

— М? — Её голос выдернул меня из размышлений.

— Оставайся тут сегодня. — Она протянула руку и коснулась моей ладони. Пальцы у неё были тёплые, чуть шершавые, с маленькими шрамиками. — Утром решим, что делать.

Я замер. Её рука лежала на моей, и я чувствовал, как сердце колотится — часто, сбивчиво, как если бы я упустил момент перевернуть яичницу, и теперь она вот-вот подгорит. Но я не мог отвести взгляд. Я не испытывал такого чувства давно — с того момента, когда впервые влюбился в одноклассницу и с такими же чувствами предложил донести её портфель.

«О, романтика! — шепнула Книга. — Только не вздумай ей сказать, что ты вчера крысу жрал».

«Заткнись, книга! Когда нужен был твой совет, ты промолчала, а теперь иронизируешь. Не порти момент», — мысленно огрызнулся я, но на всякий случай промолчал вслух.

— Спасибо, — сказал я. — Я… останусь.

Она кивнула, убрала руку, и я чуть не вздохнул от потери — как будто меня лишили чего-то важного.

— Там лежанка, — она кивнула в угол. — Мягкая. А я за столом посижу, если что.

— Не надо, — сказал я слишком быстро. — Ты на лежанке, а мне на пол кинь что-нибудь — шкур, тряпок — и под голову что-то. У тебя тепло и спокойно, так что не замёрзну. — Я улыбнулся. — Ты тоже отдыхай. Тебе завтра работать, в отличие от меня.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, потом усмехнулась.

— Ладно. Уговорил.

Мы помолчали. Потом она встала, поправила фитиль на свече и вдруг сказала:

— А если серьёзно… Тебе надо убираться из города. Крут тебя найдёт, рано или поздно. А стражники — они народ простой. Им кто-то нужен крайний, и они его найдут.

— Знаю, — вздохнул я. — Но куда? У меня ни денег, ни знакомых, ни дома. Только сковорода и говорящая книга, которая достаёт меня каждые пять минут.

— Не достаю, а помогаю! — пискнула Книга из рюкзака, но я сделал вид, что не слышу.

Грета хмыкнула.

— А если не уходить? — вдруг сказал я. — Если я откуплюсь? Приготовлю что-нибудь для стражи? Ну, знаешь, как тот суп, только без безумия. Чтобы они меня не трогали.

Она задумалась, глядя на огонь.

— Опасно. — Голос её стал серьёзным. — Бертольд — капитан стражи. Мужик суровый, справедливый, но если решит, что ты бандит, просто так не отделаешься. А если узнает про суп… — Она покачала головой. — С другой стороны, если ты его накормишь по-человечески, вкусно и с душой, может, и поверит.

— А ты поможешь? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается надежда.

— Помогу, — кивнула она. — Мясом, если надо. И словом. Меня в гильдии уважают, Бертольд знает. Если я скажу, что ты просто дурак, который попал в переплёт, может, и поверит.

— Спасибо, — сказал я, и это слово прозвучало не так, как раньше. Громче, теплее, искреннее. — Правда, спасибо.

— Не благодари. — Она махнула рукой. — Просто… ты мне показался нормальным. Для повара.

— Я и есть нормальный, — усмехнулся я. — Просто везучий.

— Везучий, который картошкой в бандита кидается, да и не понимаешь ты, что значит слово «повар» здесь и какие они все снобы, — фыркнула она. — Ладно, давай спать. Завтра решим, с чего начинать.

Она встала, подошла к лежанке в углу, поправила одеяло — толстое, шерстяное, пахнущее дымом.

— Ложись. А я тут, на стуле.

— Не надо, — снова запротестовал я. — Я и на полу могу.

— Антон. — Она посмотрела на меня так, что спорить расхотелось. — Ложись. Ты еле стоишь. Я посплю на стуле, мне не привыкать. На бойне и не так спим, когда ночная смена.

Я хотел возразить, но она уже отвернулась, скинула с себя кожаный фартук, повесила его на гвоздь, и я увидел, что под ним обычная рубаха, тёмная, с длинными рукавами. Простая. Домашняя. Уютная.

И от этого вида у меня снова что-то ёкнуло в груди.

— Ладно, — сдался я. — Спокойной ночи.

— И тебе.

Я доплёлся до лежанки, рухнул на неё и сразу почувствовал, как мягкое сено и шерсть принимают моё измученное тело. Укрылся одеялом, пахнущим дымом и можжевельником, и понял, что глаза закрываются сами. Я даже не заметил, как уснул.

Сквозь дрёму я слышал, как Грета возится у стола, как тушит свечу, как печка тихонько поскрипывает, остывая. Потом она села на стул, и воцарилась тишина.

Я уже проваливался в сон, когда вдруг услышал её голос — тихий, почти шёпот:

— Спи, повар. Завтра будет новый день и новые проблемы.

Я хотел ответить, но не смог. Только улыбнулся в темноте и провалился в тепло, где не было ни погони, ни крыш, ни картошки. А был только запах дыма и её голос. Такой приятный…

_____________________________________

Текущий статус: жив, сыт, согрет, почти спокоен. Рядом — девушка, которая не даст в обиду. По крайней мере, пока не узнает про крысу.

Достижение: «Ночной разговор» — впервые рассказать о себе почти правду и не быть осмеянным.

Достижение: «Первая ночь в безопасности» — уснуть без страха, что разбудят стражники или бандиты.

P.S. Книга молчит. Кажется, она тоже отдыхает. Или просто не хочет портить момент.

Глава 10: Старуха-травница и битва экстрасенсов

Утро пришло неожиданно. Вот вроде спал, и тут резко открываю глаза. Я даже не заметил, как провалился в сон, а проснулся от того, что кто-то возился где-то неподалёку. Сначала я не понял, где нахожусь, и в голове привычно щёлкнуло: «Опасность!» Но потом увидел копчёные окорока под потолком, услышал, как вода капает где-то за стеной, и вспомнил. Коптильня. Грета. Безопасность. Из груди вырвался вздох облегчения.

Я лежал на лежанке, укрытый шерстяным одеялом, и чувствовал, как тело постепенно отпускает. Плечо ныло, ладони саднили, но в целом — я был жив. И это уже было неплохо.

— Проснулся? — Грета стояла у печки, помешивая что-то в плошке. Она уже была в своём кожаном фартуке, волосы заколоты, ножи на поясе. Я залюбовался её подтянутой фигурой. — Есть будешь?

— А? Что? — Её вопрос вырвал меня из мечтательного созерцания. Я сел, с хрустом разминая шею.

— Похлёбка. Из вчерашнего мяса. — Она поставила передо мной дымящуюся миску. — Не супчик с эффектом, но оно нам и не надо, а голод утолит.

Я втянул запах — мясной, чуть пряный, с горчинкой — и понял, что желудок готов съесть всё, что угодно, даже жареные гвозди, если они будут хоть чуть-чуть приправлены. Похлёбка оказалась наваристой, с кусками разваренного мяса и какой-то зеленью. Я ел и чувствовал, как силы возвращаются, по всему телу разливается тепло, и от этого так стало хорошо, что я опять чуть не ушёл в свои мысли.

— Слушай, — сказала Грета, когда я выскреб миску. — Ты вчера говорил про откуп для стражи. Чтобы Бертольд поверил, что ты не бандит, нужно не просто вкусно накормить. Нужно впечатлить, притом очень серьёзно постараться.

— И как я это сделаю?

— Приправами. — Она усмехнулась и кивнула, отчего её чёлка сбилась вниз, и я опять завис как пацан. — Есть у нас одна старуха. Травница. Она всем заправляет на рынке специй. Если она тебя примет — даст такого, что твоя стряпня даже у Бертольда слезу вышибет от счастья. Но она жуть какая вредная.

— Вредная? — переспросил я с нехорошим предчувствием.

— Очень. — Грета взяла со стола нож, сунула в ножны. — Лет десять никто её не видел улыбающейся. К ней ходят только по делу, и то если повезёт — примет, может и выгнать взашей. Но если ты ей приглянешься — поможет.

— А если нет?

— Тогда будешь солить и перчить на свой страх и риск. — Она пожала плечами. — Но я думаю, ты справишься. Ты же картошкой в бандита кидался. Тут-то что — понравиться бабушке, делов-то.

— Спасибо за поддержку, — буркнул я, натягивая свою многострадальную куртку.

«Слушай старуху, — шепнула Книга из рюкзака. — И не вздумай халтурить. Она травница, халтуру за версту чует».

— А ты вообще помалкивай, — огрызнулся я.

— Что? — Грета обернулась.

— Ничего. С книгой разговариваю.

— Ага, никак не привыкну, что у тебя говорящий артефакт есть. — Она хмыкнула. — Ладно, пошли. Травница рано встаёт, пока её ничего не успело разозлить, нужно успеть.

Мы вышли из коптильни, и я впервые за последние дни увидел Гурманград при свете солнца, и мне ни от кого не нужно было бежать, экстренно спасая свою жизнь.

Город оказался не таким мрачным, как мне показалось в первую встречу. Узкие улочки вились между домами с черепичными крышами, кое-где на стенах висели связки сушёных трав и овощей. А также сохло вывешенное бельё. Пахло хлебом, жареным луком и ещё чем-то сладким — может, мёдом, может, какими-то фруктами. Люди уже открывали лавки, переругивались, торговались. Кто-то тащил тележку с капустой, кто-то нёс живого гуся под мышкой, а тот вырывался и шипел.

— Мы на рынок идём? — спросил я, стараясь не глазеть по сторонам как турист, но если честно, получалось не очень.

— Через рынок короче, — ответила Грета, лавируя между лотками. — И приглядись, как люди торгуются. Может, пригодится.

Мы вышли на главную рыночную площадь, и меня накрыло.

Здесь было всё. Слева тянулись мясные ряды — туши, подвешенные на крюках, запах крови, свежего мяса и пряных трав. Продавцы в заляпанных фартуках орали друг на друга, рекламируя товар: «Свежая говядина! Только с бойни!», «Баранина для знатных господ!». Кто-то уже спорил о цене, размахивая руками так, будто собирался драться.

Но я заметил, что не всё мясо было привычным. На одном из прилавков лежали рёбра, слишком широкие и плоские, чтобы принадлежать корове или свинье. Рядом — тушка размером с телёнка, но с длинной шеей и перепончатыми лапами. Я попытался представить, какое существо могло так выглядеть, и не смог. Рогатый череп, похожий на олений, но с какими-то наростами, валялся в углу — его уже никто не покупал, просто как украшение.

— Это что? — кивнул я на тушку с перепонками.

— Болотный прыгун, — ответила Грета, даже не оборачиваясь. — Мясо жирное, но на любителя. Гномы его обожают. А то — скальный ящер, вон тот, с рогами. Только кости идут на бульон, мясо жёсткое.

Я поёжился. Скальный ящер. Болотный прыгун. В моём мире таких не водилось.

Справа — овощные прилавки. Горы моркови, свёклы, капусты, лук висел связками, как виноград. Но и здесь попадалось незнакомое. Какие-то корнеплоды фиолетового цвета с длинными усами, похожие на помесь картошки и осьминога. Плоды, напоминающие огурцы, но чешуйчатые, с красной мякотью внутри — один был разрезан пополам для образца. Ящик с чем-то пушистым и оранжевым, от чего пахло цитрусами, но выглядело как мохнатая груша.

— А это? — не удержался я.

— Дракон-фрукт, — равнодушно бросила Грета. — Сладкий, дорогой. Эльфы привозят. Не стой, пошли.

Я поспешил за ней, но в следующем ряду снова замер.

Там были живые твари.

В больших плетёных клетках сидели существа, которых я никогда не видел. Похожие на кур, но с синим оперением и хвостом, как у павлина. Пушистые зверьки размером с кошку, с длинными ушами и носом-хоботком — они тыкались в прутья, и какая-то женщина бросала им ягоды. А в углу, в отдельной клетке, спал зверь, напоминающий помесь кабана и броненосца: тёмная чешуя, плоская морда, маленькие глазки.

— А этих едят? — спросил я.

— Некоторых, — Грета пожала плечами. — Пернатых — да, мясо нежное. Пушистиков — редко, они больше для забавы. А бородавник, вон тот, — она кивнула на спящего зверя, — только ради жира. Он целебный.

Я смотрел на клетки и чувствовал себя туристом, который впервые попал в чужую страну и не понимает половины того, что видит. В голове впервые за всё время моего пребывания в этом мире крутилась мысль: «Где я вообще оказался?» И первая фраза книги уже не казалась насмешкой.

— Не отставай, — Грета дёрнула меня за рукав. — Тут ещё гномы с эльфами, с ними вообще не задерживайся, если не хочешь остаться без денег.

Я не успел спросить, что она имеет в виду, как мы подошли к прилавку, где торговал гnom.

Он был маленьким, но плотным, с бородой, заплетённой в косы, в которые были вплетены сушёные травы и ленты разных цветов. Сидел на высоком табурете, чтобы возвышаться над покупателями, и сверлил глазами каждого, кто приближался.

— Мед! — рявкнул он на проходящего мужика. — Самый лучший мед в Гурманграде! Горный, цветочный, с травами! Бери, пока не передумал!

Мужик попытался безуспешно поторговаться, но гном пресёк его попытку почти сразу:

— Ты что это удумал, мою честь оскорбляешь?! Это мед с Жужжащих холмов! Мои пчёлы! Мои цветы! Моя цена!

Мужик отступил, и гном довольно хмыкнул, поправил косы на бороде.

— Жмот, — прокомментировала ехидно Грета, но сделала это тихо. — Но мёд у него и правда хороший.

— А он всегда так громко?

— Всегда. И торгуется так, что сам остаёшься у него в должниках и не заметишь. Не подходи.

Мы обошли гнома, и я успел заметить, что на его прилавке стояли не только горшки с мёдом, но и какие-то запечатанные банки с непонятным содержимым — то ли варенье, то ли настойки. Одна из них была подписана: «Слёзы огненного цветка. Для храбрости. Три глотка — и ты дракон».

Я задержался на секунду, рассматривая банку. Стекло было тёмным, но внутри что-то мерцало красным.

— А что это? — спросил я, потянувшись рукой.

— Не трогай! — Грета дёрнула меня за рукав, но было поздно, моё любопытство победило.

Я уже взял банку. Она оказалась тяжёлой, тёплой, и в тот же момент гном, который вроде бы отвернулся, развернулся с такой скоростью, что его борода взметнулась.

— Руки! — рявкнул он так, что я чуть не выронил банку. — Ты что, грабить пришёл?! Трогать без спроса! Дышать на товар! Слюни пускать! Это тебе не базарный ряд, где за копейку всё руками мнут!

— Я просто хотел посмотреть, — начал я, но гном перебил:

— Посмотреть?! Глаза у тебя есть! Посмотрел и иди дальше! А если разобьёшь — продашь почку! У меня каждая банка на учёте! Вон! Пошёл!

Я поставил банку на место, чувствуя, как горят уши. Вокруг уже оборачивались — торговка с соседнего лотка покачала головой, какой-то мужик хмыкнул, а мальчишка за соседним прилавком и вовсе захихикал.

— Слышь, парень, — гном уже не кричал, но говорил так, что слышно было на весь ряд, — ты вообще понимаешь, что это за товар? Это ж «Слёзы огненного цветка»! Его раз в году собирают! В полнолуние! Голыми руками! А ты своими грязными лапами хватаешь! — Он схватил тряпку и принялся яростно протирать банку, будто я испачкал её до неузнаваемости. — Нашёлся, понимаешь, ценитель! Тоже мне, выискался!

— Да я…

— Молчи, пока стражу не позвал! — гном взмахнул рукой. — Если б ты был хотя бы подмастерьем или каким никаким поваром, знал бы, что к чужому товару без спроса не лезут. А то ходят тут, всякие… — Он демонстративно отвернулся, продолжая ворчать себе под нос: — Дармоедов развелось, прилавки заслоняют, товар портят…

Грета схватила меня за локоть и буквально выдернула из-под носа у гнома. Я шёл за ней, чувствуя, как горят щёки, и краем глаза видел, как продавцы на соседних рядах провожают меня усмешками.

— Зачем ты его трогал? — шипела Грета, но в голосе её слышалось не столько раздражение, сколько веселье.

— Хотел посмотреть, — буркнул я.

— Посмотрел бы глазами, а так представление устроил на весь рынок, вот ещё одно доказательство, что ты не местный!

«Шкала Совести: минус десять процентов, — ехидно сообщила Книга. — За нарушение личного пространства торговца и попытку присвоить чужой товар взглядом. Могло быть и больше, если бы ты банку уронил. Считай, дёшево отделался. И не говори, что я тебя не предупреждала».

— Я просто хотел посмотреть, — прошипел я мысленно с обидой.

«Смотрел бы глазами, а не руками. И вообще, ты что, забыл, что ты нищий? У тебя денег нет даже на вяленую рыбу, а ты лезешь к гному с его драгоценными банками. Он бы тебя за язык подвесил, если бы Греты рядом не было».

— Смешно? — спросил я у Греты, которая, кажется, с трудом сдерживала улыбку.

— Очень, — ответила она, не выдержав. — Ты бы видел свою рожу, когда он на тебя заорал. Как нашкодивший кот.

— Он меня чуть не убил.

— Не чуть не убил. — Она хмыкнула. — Но если б я не дёрнула, мог и банкой по лбу получить. Он ревнивый к товару. И вообще, у гномов свои порядки: руками не трогать, цену не сбивать, на товар не дышать, взял — купил. Пожалел он тебя, вообще-то.

— Откуда ж я знал?

— А теперь знаешь. — Она уже не скрывала улыбки. — Считай, первый урок рыночной торговли получил. — И вдруг добавила тише: — Кстати, мёд он ненавидит. Сам не ест, терпеть не может. Но продаёт.

— Чего? — Я опешил.

— А того. Говорит, что это лучший бизнес — торговать тем, к чему сам равнодушен. Не съешь же прибыль. — Она усмехнулась. — Так что если хочешь его разозлить — предложи ему попробовать собственный товар.

Я посмотрел на гнома, который уже вовсю расхваливал мёд очередному покупателю, и поймал себя на мысли, что в этом мире даже торговцы не такие, как кажутся.

— Ладно, пошли, — сказала Грета. — Тут ещё эльфы, с ними вообще не задерживайся, если не хочешь остаться без денег и без достоинства.

Следующий ряд встретил нас запахом свежей зелени и какой-то пряной горечью. Здесь торговали эльфы.

Я сразу понял, что это они, хотя никогда раньше не видел, только по телевизору и описаниям в книгах. Высокие, стройные, с заострёнными ушами и длинными светлыми волосами. Одежда из тонкой ткани, расшитая растительным узором. Они не кричали, не зазывали покупателей — просто стояли за прилавками, разложив товар, и смотрели на проходящих с лёгким презрением.

— Свежие травы! — тихо произнёс один из них, не повышая голоса. — Серебряный лист, лунная мята, корень сон-травы. Только сегодня.

Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть. Травы выглядели... странно. Серебряный лист и правда отливал металлом на свету. Лунная мята была почти белой, с сизым налётом. А корень сон-травы напоминал маленького спящего зверька — с узлами, похожими на лапы.

— Не трогай, — шепнула Грета. — Если сломаешь — продадут по цене золота. И вообще, эльфы не любят, когда к их товару прикасаются без спроса.

Я отдёрнул руку. Эльф на мгновение скосил на меня взгляд — равнодушный, скользящий, как будто я был не человеком, а мебелью. Потом отвернулся.

— А они всегда такие? — спросил я шёпотом.

— Гордые? Да. — Грета усмехнулась. — Считают, что раз живут дольше всех и едят сырое, то лучше нас. — Она оглянулась и, убедившись, что эльфы не смотрят, добавила почти беззвучно: — Но при этом тайком мясо жареное уважают. Вон того, с длинной косой, я пару раз у нашего лотка видела. Смотрел на шашлык, как голодный пёс. Только ни за что не признается.

Я украдкой глянул на эльфа с длинной косой. Тот как раз поправлял веточку серебряного листа на прилавке, и лицо у него было такое, будто он нюхает что-то невыносимо противное. Но в уголках его губ я заметил лёгкое, едва уловимое подрагивание — то ли от голода, то ли от сожаления.

— Слушай, — шепнул я Грете, — а если ему предложить, ну, того мяса?

— Не смей. — Она дёрнула меня за рукав. — Они этого не прощают. Лучше пусть сами мучаются.

Мы двинулись дальше, и я ещё раз оглянулся на эльфа. Он стоял с каменным лицом, но пальцы его чуть заметно поглаживали живот. Точно. Голодный.

— Ладно, — Грета сворачивала в узкий проход между лотками. — Тут много лавок, где специями торгуют. Но наша травница не здесь. Она в конце, у самой стены.

Мы шли, и я вертел головой, стараясь запомнить дорогу. В какой-то момент я заметил вывеску: «Соль из Соляных топей. Гарантия свежести». Рядом мужик продавал вяленую рыбу, которая пахла так, что у меня защипало в носу. Дальше — лавка с какими-то странными кореньями, похожими на мёртвых пауков. Я поёжился.

— А почему она торгует в таком месте? — спросил я. — Вон сколько лавок пустых.

— Сама выбрала, — пожала плечами Грета. — Говорит, что близко к стене — значит, ветер приносит запахи со всего рынка. А ей надо знать, что где продаётся. Конкуренцию отслеживает.

— Серьёзно?

— Она вообще серьёзная. — Грета остановилась у покосившейся калитки. — Пришли.

Двор был завален связками трав, корнями, какими-то банками с мутной жидкостью. Пахло здесь так, что у меня заслезились глаза — перцем, мятой, чем-то горьким и ещё чем-то, что я не мог определить. На верёвках сушились пучки растений, и всё это колыхалось на ветру, создавая впечатление, что двор живёт своей жизнью.

Грета постучала в дверь. Никто не ответил. Постучала ещё раз.

— Кого там принесло ни свет ни заря? — раздался изнутри скрипучий, недовольный голос. — Торговля с полудня! Приходите потом!

— Бабушка, это я, Грета! — крикнула моя спутница. — По делу!

— Грета? — Голос стал чуть менее сердитым, но всё ещё ворчливым. — И чего тебе в такую рань? Медведя что ли принесла?

— Не медведя. Повара.

— Повара? А на кой ляд он мне нужен? — Дверь приоткрылась, и в щели показалось морщинистое лицо с цепкими чёрными глазами. — Зачем он мне? У меня тут не столовая.

— Бабушка, ты нас впустишь или будем на пороге разговаривать? — Грета упёрла руки в бока.

Старуха окинула меня взглядом — с ног до головы, медленно, как будто оценивала, на какие части разделать.

— Тощий какой-то, — буркнула она. — Бледный. И фингал под глазом. Повар, говоришь? Не больно-то и похож. — Она фыркнула. — Ладно, заходите. Всё равно не отвяжетесь.

Дверь распахнулась шире, и мы вошли. Внутри было полутемно, всё заставлено пучками сушёных растений, склянками, ступками. В углу — печка, на которой что-то булькало в закопчённом горшке. Пахло здесь так, что у меня закружилась голова.

Старуха уселась на табурет, сложила руки на груди.

— Ну, выкладывай, — кивнула она Грете. — Зачем мне этот чучело?

— Ему приправы нужны, — сказала Грета. — Хорошие. Он Бертольда накормить хочет.

— Бертольда? — Старуха прищурилась. — А этому-то зачем Бертольд?

— Он в историю попал, — Грета кивнула на меня. — Бандиты его похитили, суп варить заставили, а он им такой супчик сварил, что они сами полбанды положили. Теперь Крут его ищет, и стража тоже.

— Так это он тот самый? — В голосе старухи появилось что-то вроде интереса. — Суп с эффектом?

— Он самый, — подтвердила Грета.

Старуха повернулась ко мне, и теперь в её глазах была не просто колючая настороженность, а оценивающее любопытство и интерес.

— Сам сварил?

— Сам, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— И чего туда положил?

— Мясо, картошку, лук, морковь, чеснок, соль, перец, лавровый лист… — начал перечислять я, пытаясь всё вспомнить.

— Это я и без тебя знаю, — перебила она. — Я про другое. Что ты туда положил?

Я замялся. Как объяснить, что я просто попробовал впервые за долгое время приготовить хорошую еду и вложил душу в готовку?

— Не знаю, — честно сказал я. — Просто готовил. Как бабушка учила. С душой.

— С душой, — протянула старуха. — И это дало эффект? — Она хмыкнула. — Может, и вправду не халтурщик.

— Так поможете? — спросила Грета.

— С чего бы? — Старуха скрестила руки на груди. — Мало ли, кто тут ходит, приправы продать просит, да ещё и хорошие. Ты его знаешь? Ну, знаешь. А я — нет. Почему я должна раздавать свои запасы первому встречному?

— Бабушка, он не первый встречный, — начала Грета, чуть покраснев, чего я от неё не ожидал.

— А кто? — перебила старуха. — Что я о нём знаю? Что он суп с эффектом сварил? Это, может, случайность была. А может, он вообще не повар, а проходимец. Вон, фингал под глазом — то ли бандиты набили, то ли сам в драке схлопотал.

— Это бандиты, — буркнул я, немного обидевшись на вредную старуху.

— А я почём знаю? — Она сверлила меня взглядом. — Глаза у тебя бегают. Руки трясутся. Одёжа драная. Может, ты вообще беглый каторжник?

— Бабушка! — возмутилась Грета.

— Молчи! — отрезала старуха. — Сама разберусь. — Она снова уставилась на меня. — Ладно. Проверю я тебя. Угадаешь, что за травы, — помогу. Не угадаешь — проваливай на все четыре стороны. И приправы мои не позорь.

— А если угадаю? — спросил я.

— Тогда, может, и поверю, что ты не шарлатан. — Она усмехнулась. — Ну что, идёшь на испытание?

Я посмотрел на Грету. Та пожала плечами: мол, я предупреждала.

— Иду, — вздохнул я.

Старуха, кряхтя, поднялась, сняла с полки три мешочка. Вытряхнула содержимое в глиняные плошки. Потом достала ещё один мешочек — маленький, из тёмной ткани.

— Четыре, — сказала она, заметив мой взгляд. — Для настоящего повара четыре.

Потом достала тряпицу и завязала мне глаза.

— Руки за спину. И не подглядывать.

Я стоял, чувствуя себя полным идиотом. Темнота. Пахнет травой. Где-то рядом Грета, молчит. Старуха возится.

— Первая, — сказала она и сунула мне под нос какую-то плошку.

Я втянул воздух. Запах ударил знакомый, мятный, с холодком.

— Мята, — сказал я уверенно.

— Хм. — Старуха хмыкнула. — Вторая.

Пахнуло терпко, чуть горьковато, с древесной ноткой. Я задумался. Что-то знакомое, бабушка клала в чай…

— Чабрец? — сказал я наугад.

— Угадал, — голос старухи стал чуть мягче. — Третья.

Запах был резким, перечным, но не жгучим, с лёгкой сладостью.

— Перец? — неуверенно сказал я.

— Душистый перец, — уточнила она. — А теперь четвёртая.

Я напрягся. Она сунула мне под нос плошку, и я чуть не задохнулся.

Запах был… как это описать? Сначала ударило кислым, потом — прогорклым, потом — чем-то таким, от чего желудок сжался в комок. Я закашлялся, вытер слёзы, которые выступили даже под повязкой.

— Ну? — Старуха ждала. — Что скажешь?

Я нюхал, пытаясь понять, что это. Не мята, не чабрец, не душистый перец. Это пахло… как? Я напряг память. В детстве, когда ездил к дяде в деревню, он держал сапоги в коридоре. И после недели носки они…

— Это… — Я морщился, стараясь не дышать. — Бабушка, простите, но это похоже на носки моего дяди после недели носки. Если он ими в навозе вытирался.

— Так, — голос старухи был ровным.

— А ещё, — добавил я, чувствуя, что раз уж пропадать, то пропадать с музыкой, — воняет так, будто эту траву месяц в болоте вымачивали, а потом сушили на солнце вместе с тухлой рыбой. Я бы такое даже врагу в чай не подсыпал.

Тишина. Я слышал, как Грета затаила дыхание.

— А четвёртая? — вдруг спросил я, ощупывая пустоту перед собой. — Я её… это и была четвёртая?

— Шучу, — сказала старуха, и в голосе её зазвучал смех. — Четвёртой нет. Три было. На все ты ответил. Снимай повязку.

Я стянул тряпицу. Старуха смотрела на меня, вытирая глаза, и в её взгляде вместо колючей настороженности появилось что-то другое. Тепло, что ли?

— Вонючка болотная, — пояснила она, кивнув на плошку. — Самая противная трава в округе. Но без неё некоторые приправы — не приправы. Её никто не любит, а без неё нельзя. — Она усмехнулась. — Как тебя, повар. Не любят, а нужен.

— Я прошёл? — осторожно спросил я.

— Прошёл, прошёл, — она махнула рукой. — И не только потому, что угадал. А потому, что сказать правду не побоялся. Хоть и противную. — Она отвернулась к полке, загремела мешочками. — Были тут до тебя всякие. Нюхают, морщатся, а говорят: «Ой, какая интересная трава, наверное, очень редкая». Тьфу. Лицемеры. А ты сказал как есть. За это — прощаю.

Она сунула мне в руки три мешочка.

— Это перец. Острый, но не жгучий. Это чабрец, его ты узнал. А это — смесь моя, секретная. Для супа добавишь щепотку, и даже Бертольд растает. — Она хитро прищурилась. — Только не переложи, а то растает буквально. Слезами.

— Спасибо, бабушка, — искренне сказал я.

— Не благодари. — Она махнула рукой. — Грета, проследи, чтобы этот чудак что-то путное приготовил. А то, не ровен час, Крут его поймает, а приправы мои пропадут.

— Прослежу, — пообещала Грета. — И спасибо, бабушка.

— Идите уже, — проворчала старуха. — И чтоб Бертольд доволен был. А то знаю я его — вечно недовольный ходит, как будто ему кто в суп плюнул.

Мы вышли во двор. Солнце уже поднялось выше, и в переулке было тепло. Я держал мешочки с приправами и чувствовал, что мир снова становится цветным.

— Ну что? — Грета шла рядом, усмехаясь. — Страшно было?

— Есть немного, — признался я. — А она всегда такая?

— Всегда, — кивнула Грета. — Но ты ей понравился. Она редко смеётся.

— Почему? — спросил я, хотя уже догадывался.

Грета помолчала, глядя на мостовую под ногами.

— Был у неё ученик. Талантливый. — Она говорила медленно, будто не хотела произносить эти слова. — Он в гильдию Пряничных Мастеров ушёл. Говорят, очень быстро поднялся. А потом… — Она запнулась. — Потом его нашли в мастерской. С пряниками в руках. Кто-то подсыпал в тесто… — Она не договорила.

Я понял. Конкуренты. Как в любом мире, даже кулинарном. И подумал: «Вот почему она никому не доверяет. Даже пряники здесь могут быть оружием».

— С тех пор она никому не доверяет, — сказала Грета. — И смеяться разучилась. А ты её рассмешил. Так что не зря пришли.

Я кивнул, перебирая в руках мешочки. Мы вышли на улицу, и солнце ударило в лицо.

— Ладно, — Грета толкнула калитку коптильни. — Теперь дело за малым. Сварить суп, который понравится Бертольду.

— И не разнести при этом казарму, — добавил я.

— Это тоже. — Она усмехнулась. — Давай, повар. Время пошло.

Я зашёл в коптильню, достал сковороду, поставил на печку. На душе было странно спокойно. Впервые за долгое время я не боялся готовить. Даже наоборот — хотелось. Для кого-то, кто поверил. И для того, кто засмеялся впервые за десять лет.

«Только не пересоли, — шепнула Книга. — И про крысу молчи».

— Иди ты, — ответил я, но беззлобно.

Достал приправы, понюхал. Пахло надеждой.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (80% — небольшой штраф за излишнее любопытство на рынке, но в целом держимся).

Текущий статус: жив, сыт, с приправами. Впереди — суп для капитана стражи. И, кажется, я начинаю понимать, что такое готовить с душой.

Достижение: «Вонючка болотная» — пережить испытание старухи-травницы и не быть вышвырнутым.

Достижение: «Первый смех за десять лет» — рассмешить ту, кого никто не смешил.

Достижение: «Чужой среди чужих» — впервые увидеть гнома и эльфа и не ляпнуть ничего лишнего (хотя очень хотелось).

Достижение: «Рукопожатие с гномом не предлагать» — получить выговор за прикосновение к чужому товару и остаться целым.

P.S. Книга довольна. Наконец-то ты перестал халтурить даже в отношениях. Но руки свои держи при себе — хотя бы до того, как научишься торговаться.

Глава 11. Почему я? — Потому что других не нашли

Вечер в коптильне наступил незаметно. Сначала просто стало темнеть за маленьким закопчённым окном, потом Грета зажгла свечу, и комнату наполнил мягкий, дрожащий свет. Печка всё так же уютно гудела, за стеной по-прежнему капала вода, и где-то далеко, наверное, на рынке, лаяла собака. Вот кому делать нечего — лай себе и делов то. День прошёл в суете — травница, приправы, возвращение, бесконечные перетирания мешочков и раскладывания их по полочкам, которые Грета любезно освободила. Я даже не заметил, как устал. Тело ныло, плечо напоминало о себе тупой болью, но это была хорошая усталость. Такая, после которой спится крепко и снятся простые, понятные сны. Без погонь, без ножей, без картошки, летящей в лицо.

Грета куда-то вышла — то ли к соседям за какой то надобностью, то ли просто проветриться. Сказала, что вернётся через полчаса, и велела не трогать ничего «без надобности». Я остался один. Сидел на табурете, перебирая в руках мешочки с приправами, которые дала травница. Перец — мелкий, чёрный, пахнет так, что в носу защипывает даже сквозь ткань. Чабрец — сухой, ломкий, с горьковатым душком. И смесь — в отдельном мешочке, завязанном крест-накрест, будто старуха боялась, что я открою её раньше времени. Я поднёс его к носу, понюхал. Терпко, пряно, с какой-то сладковатой ноткой. И чуть-чуть — той самой вонючкой болотной, едва уловимой, как напоминание: не перекладывай, дурак, а то растаешь буквально.

Я улыбнулся своим мыслям и отложил мешочек.

Взял перец, взвесил на ладони. Граммов двадцать, не больше. Для супа хватит, если не жадничать. Но когда добавлять? В начале, чтобы бульон прогрелся с перчинкой, или в конце, чтобы острота была свежей? Бабушка всегда говорила: «Перец, Антоша, любит, когда его уважают. Кинешь в кипяток — обидится, выйдет горьким. А бросишь под конец — улыбнётся». Я, конечно, тогда думал, что она про перец шутит. А теперь вот сижу и гадаю: шутила или нет?

«Шутила, — вдруг влезла Книга. — Но в каждой шутке есть доля шутки. А серьёзная часть — про уважение. Это ты запомни. Перец, мясо, соль — всё хочет, чтобы к нему относились серьёзно. Даже крыса. Особенно крыса».

— Ты обещала про крысу молчать, — буркнул обиженно.

«Я обещала Грете не говорить. Я сама с собой разговариваю, сама себе я ничего не обещала. И вообще, ты пропорции посчитал? На котёл воды сколько?»

Я задумался. Вода, мясо, коренья, соль, перец, лавровый лист... и щепотка смеси от травницы. Если переложить — Бертольд растает слезами, это она точно сказала, интересно правда или нет, вот смеха то будет. А если не доложить — будет пресно, и тогда капитан точно не поверит, что я тот самый повар, мда уж засада.

— Пять литров, — сказал я наугад.

«Пять литров — это ванна, а не суп. Для казармы литра три хватит. И не забудь про лук. Лук — это база. Без лука суп — не суп, а вода с мясом».

— А я говорю, четыре. — Я упрямо мотнул головой.

«Спорить с книгой — себе дороже. Ладно, четыре. Но если Бертольд попросит добавки — пеняй на себя».

Я хмыкнул и отложил перец. Тишина снова обволокла комнату. Я вдруг понял, что впервые за последние... сколько? Дня? Два? Неделю? — впервые сижу и ничего не делаю. Не убегаю, не прячусь, не торгуюсь с бродягой на крыше. Просто сижу, дышу, смотрю на огонь, что то планирую в тишине. И в этой тишине мысли сами собой потекли в какую-то непривычную, опасную сторону.

«А почему, собственно, я здесь?»

Я посмотрел на рюкзак, стоящий в углу. Из него, как всегда, торчал потрёпанный корешок Книги. Она в последнее время молчала — то ли обиделась, что я её послал, то ли просто отдыхала, поди пойми её. Подошёл, достал её из рюкзака, вернулся на табурет, положил осторожно на колени.

Страницы были тёплыми, чуть светились изнутри. Как живая.

— Книга, — сказал я вполголоса, — а почему ты меня выбрала?

Тишина. Я ждал, чувствуя, как глупо это звучит — сидеть и разговаривать с книгой. Но кто меня здесь услышит? Грета? Она уже привыкла. Соседи, какие соседи? Если и услышат то им плевать.

Страницы чуть шевельнулись, и на них начали проступать буквы, складываясь в слова. Голос в голове привычно зазвучал — ворчливый, с ленцой, как будто его разбудили не вовремя.

«С чего ты взял, что я тебя выбирала? Ты мне на голову свалился. В прямом смысле — в канаву. Я там лежала, никого не трогала, а ты припёрся весь такой красивый. Так что вопрос не «почему я» не корректен. Вопрос «почему ты» — вот это да, это вопрос».

Я усмехнулся.

— Ладно, перефразирую. Почему ты со мной осталась? Мог бы найти кого получше. Повара, например. Или мага. Или... ну, не меня.

Книга помолчала. Потом на странице проступил текст, и голос стал другим — не ехидным, не тем гопническим, а каким-то... задумчивым, что ли.

«А ты думал, я с первого взгляда поняла, что ты гений? Я — Кодекс Голода. Я — система. Я оцениваю параметры. А твои параметры в начале были...э ну как бы, скажем так, не впечатляли. Шкала Совести на десяти процентах, навыки — ноль, перспективы — никакие. Я даже подумывала, не подождать ли следующего попаданца».

Я почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Обидно конечно, что я, типа не тот единственный избранный, Нео блин, но и мне никто таблетки не предлагал, но она всё же не врала.

— И что же тебя остановило?

«Во-первых, следующий попаданец мог вообще не прийти. А во-вторых...» — она снова замолчала, и пауза затянулась. Я ждал, не дыша. — «Во-вторых, в тебе была искра. Даже когда ты халтурил, у тебя получалось вкуснее, чем у местных. Помнишь ту крысу? Ты её не просто зажарил. Ты вложил в неё что-то. Страх, надежду, злость на самого себя. И получилось не просто мясо — получилась еда. Такая, от которой теплеет внутри. Местные крыс жарят — они просто жарят. А ты — готовишь. Даже когда не умеешь или не хочешь».

Я вспомнил тот костёр, лопухи, сковороду на углях. Вспомнил, как резал мясо дрожащими руками, как плакал. Как бабушка в тот момент стояла за спиной и улыбалась той теплой улыбкой, которая всегда согревала меня.

— Это не я, — сказал я тихо. — Это бабушка меня учила. А я не слушал.

«Не слушал — это да. Но слышал иногда. Ты же помнишь её слова? Про душу?»

— Помню.

«Вот именно. Она в тебе вложила душу. Хоть ты и отвлекался на мультики. А ещё...» — Книга замялась, и я впервые услышал в её голосе что-то похожее на смущение. — «А ещё ты добрый. Я видела, как ты пожалел того бандита, который упал с крыши. Не каждый бы пожалел. Большинство плюнуло бы и ушло. А ты спросил: «Они живы?». Это... это важно, но не заставляй больше меня повторять такое».

Я хмыкнул.

— Добрый? Я просто не хотел убивать. Даже их. Они же не звери.

«Вот именно. Это и называется — душа. Ты не хочешь убивать, даже когда они тебя чуть не убили. Ты не хочешь халтурить, даже когда выгодно. Ты не хочешь врать, даже когда проще соврать. Это не про лень, Антон. Это про то, что у тебя внутри есть что-то, что не даёт тебе стать как все. И это что-то — твоя бабушка. Она в тебя это вложила. Хоть ты и не слушался и отвергал от себя это всеми силами».

Я сидел, смотрел на огонь, и в груди разливалось тепло. Не от печки. Откуда-то изнутри, оттуда, где жили бабушкины слова, её шершавые ладони, запах пирожков и солнечные зайчики на линолеуме, как мне её не хватает, я боялся признаться себе в этом.

— Значит, я не случайно здесь? — спросил я, хотя в ответе, по сути, я уже не нуждался.

«Ты здесь, потому что тебе нужно было стать собой. В том мире ты был никем. Халтурщиком, лентяем, посмешищем, могу продолжать еще долго у тебя пальцев на руке не хвати загибать. Здесь ты — какой никакой повар, который сварил суп, победивший банду. Который картошкой в бандита кидался, это я точно запомню. Который будет готовить для капитана стражи. Это ты, Антон. Ты такой, когда перестаёшь маяться дурью и делаешь как надо, а не тяп ляп».

Я провёл пальцем по шершавой обложке. Книга была тёплой, живой. Как будто внутри не страницы, а что-то пульсировало что-то живое.

— А если я завтра облажаюсь как всегда? — спросил я. — Если Бертольду не понравится? Если я испорчу суп?

«Тогда будешь объяснять страже, почему ты на крыше с картошкой. Но ты не схалтуришь. Потому что тебе есть что терять. Ты понял, что такое готовить с душой. Это когда ты вкладываешь в еду всё, что у тебя есть. Весь свой страх, всю свою надежду, всю свою любовь. Помнишь, ты сам это говорил?»

Я кивнул.

— Помню.

«Вот и не забывай. А теперь давай спать. Завтра рано вставать, твою шкуру спасать. Суп варить».

Я хотел что-то сказать, но Книга уже потускнела, страницы погасли, и она снова стала просто старой книгой в кожаном переплёте, всем своим видом показывая разговор окончен. Я положил её на стол, рядом с мешочками приправ.

И тут я заметил, что сижу и смотрю на них. На перец, чабрец, смесь, соль. Как на сокровища. Ещё неделю назад я бы просто кинул всё в кастрюлю, не глядя. А теперь — взвешиваю, нюхаю, вспоминаю бабушкины слова. Странное чувство. Взял мешочек с чабрецом, развязал. Запах ударил мягко, по-домашнему. Бабушка любила добавлять чабрец в суп, когда у меня начинался кашель. «Это, Антоша, от простуды, — говорила она, — и от глупости тоже помогает». Я тогда смеялся, думая какие сказки рассказывает бабушка. Теперь вот сижу и нюхаю.

Отложил чабрец, взял соль. Крупную, серую, с мелкими кристаллами. Грета сказала, что это из Соляных топей, самая лучшая. Я лизнул кристаллик — солёно, с горчинкой, с привкусом чего-то древнего, как будто эту соль добывали ещё до того, как я родился. Может, так оно и было.

Я собрал все мешочки, сложил их в одну кучу перед собой. Перец, чабрец, смесь травницы, соль. Всё, что нужно для супа, который должен спасти мою шкуру. Или хотя бы дать шанс. Пахло надеждой.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату шагнула Грета. В руках у неё был ещё один мешочек — поменьше.

— Не ужели прошло всего полчаса, как-то со всеми этими делами и разговорами даже не понял.

— Соль принесла. Без соли суп не суп. — Она заметила мои приправы, разложенные на столе, и усмехнулась. — Готовишься?

— Готовлюсь, но соль уже есть — ответил я, но сразу сообразил что это всего лишь предлог начать разговор.

Она подошла, села напротив, положила мешочек рядом с остальными. Посмотрела на Книгу, которая всё ещё лежала на столе, потом на меня.

— Ну что, наговорился с книгой?

— Наговорился, — кивнул я.

— И что она тебе сказала? — спросила Грета, присаживаясь на стул напротив пристально уставившись на меня.

— Что я здесь не случайно.

Она усмехнулась, взяла со стола мешочек с перцем, покрутила в руках.

— Я бы тебе и так это могла сказать, ещё утром. Но ты, видимо, должен был услышать это от неё. — Она положила перец на место. — А ещё что?

— Ещё... а еще ну, я добрый. — Я чувствовал, как это нелепо звучит в моем исполнени.

Грета хмыкнула.

— Добрый, который картошкой в бандита кидается и взбеси-супом всю банду накормил, ага. Ну ладно, допустим. — Она встала, поправила фитиль на свече. — Главное, чтобы ты завтра суп сварил добрый. А то Бертольд — доброту конечно твою оценит, но вкусную еду он ценит больше.

Она пододвинула соль поближе к приправам.

— Завтра очень рано вставать. Бертольд не любит, когда его завтрак опаздывает.

— А он вообще завтракает? — спросил я.

— Бертольд? — Она хмыкнула. — Он только и делает, что ходит на патрули и жрёт. И ещё он вечно недоволен как будто ему еду пересолили. Так что у тебя будет шанс произвести на него впечатление.

Она поднялась, потянулась, хрустнув спиной, и скрылась в темноте коптильни, оставив меня одного с огнём и приправами.

Я посидел ещё немного, глядя на языки пламени которые весело плясали в очаге. Я был удивительно спокоен, что вообще не свойственно для меня. Ни страха, ни паники, ни привычного «а что, если не выйдет». Было только понимание: я сделаю это. Потому что могу. Потому что должен. Потому что бабушка вложила в меня душу, а Книга не даст пропасть.

Я встал, погасил свечу, лёг, укрылся одеялом, пахнущим дымом и можжевельником. Глаза закрылись сами. Сквозь дрёму я слышал, как за стеной капает вода, как потрескивают остывающие угли, как Грета возится в соседней комнате. Мысли уже путались, распадались на отдельные слова: перец, суп, Бертольд, искра...

И вдруг — я не понял, уснул или ещё нет, — мне показалось, что в коптильне стало светлее. Не от свечи. Какой-то мягкий, рассеянный свет, будто солнце заглянуло в окно, хотя за окном была ночь.

Пахнуло пирожками. Горячими, с капустой, с тем самым тестом, которое всегда получалось только у неё.

— Бабушка? — одними губами спросил я, даже не открывая глаз. Потому что если открыть — она исчезнет. Я уже знал это правило.

Шершавая ладонь легла мне на лоб. Тёплая. Немного пахнущая мукой и луком.

«Спи, Антоша. Завтра будет новый день. И новый суп».

— А если у меня не получится? — спросил я в темноту.

Ладонь чуть сильнее прижалась, будто хотела прогнать эту мысль.

«Получится. Я ж тебя учила. А ты хоть и не слушал, а всё равно запомнил. Потому что сердцем слушал».

Я хотел сказать, что нет, не слушал, что я дурак, что мне стыдно, но язык не слушался. Только и смог выдохнуть:

— Мне тебя не хватает.

Ответа я не расслышал. Может, она что-то сказала, а может, просто вздохнула. Ладонь убралась, свет погас, запах пирожков растаял, смешиваясь с дымом и можжевельником. Осталась только тишина. И капающая вода за стеной.

Я открыл глаза. В комнате было темно, свеча давно догорела, угли в печке потускнели до едва заметного багрового отблеска. Рядом на столе — приправы, Книга, Гретина соль. Всё на своих местах. Ничего не изменилось.

Но мне всё ещё казалось, что лоб хранит тепло. Или это просто одеяло нагрелось.

«Спи, — сказала Книга сонным, чуть насмешливым голосом, но без обычной ехидны. — А то завтра уснёшь в суп».

Я улыбнулся в темноте. И послушался.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (85% — небольшой штраф за вчерашнее любопытство, но душевный разговор поднял на пять процентов, так что пока держимся).

Текущий статус: почти спокоен, почти уверен, почти готов, почти…. Впереди — суп для капитана стражи. Впервые в жизни я хочу приготовить что-то по-настоящему честное. Не потому, что боюсь, а потому, что хочу. Это новое чувство.

Достижение: «Ночной разговор» — впервые спросить Книгу о главном и получить ответ.

Достижение: «Искра» — понять, что даже когда ты ленивый и неудачник, в тебе может быть что-то настоящее.

Достижение: «Почему я? — Потому что других не нашли» — принять себя таким, какой есть, и не жалеть об этом.

P.S. Книга не спит. Она наблюдает. И, кажется, она довольна. Хотя и не признаётся.

Глава 12: Яичница, которая спасёт мир (ну, или хотя бы чю то шкуру)

Утро пришло неожиданно — не как обычно, с мыслью «скорей бы уже», а с лёгкой, непривычной готовностью. Я лежал на лежанке, укрытый одеялом, и вместо того, чтобы нехотя выбираться из сна, вдруг почувствовал: хочется встать. Не потому, что надо, не потому что страшно, а потому что внутри разливалось ровное, спокойное желание — сделать то, что задумал. Сегодня. Сейчас.

В голове медленно прокручивались вчерашние слова Книги, бабушкино тепло, которое всё ещё казалось реальным, и главное — понимание: сегодня я буду готовить. Не абы как, не тяп ляп. А по-настоящему.

Я сел, хрустнув шеей. Плечо ныло, но терпимо. В комнате уже горела печка, на столе аккуратной пирамидкой лежали мешочки с приправами — перец, чабрец, смесь травницы, соль. Грета суетилась у очага, но, услышав, что я встал, обернулась.

— Проснулся? — спросила она, в голосе не было обычной усмешки, только деловитость. — Завтракать будем? Или сразу за дело возьмемся?

— Сразу, — сказал, чувствуя, как внутри разливается непривычная уверенность. — Сначала сделаем, потом съедим. Если получится.

— Получится, — бросила она, накидывая кожаный фартук. — Пошли. У меня на бойне есть всё, что нужно. Плита нормальная, а не эта печка.

Мы вышли из коптильни, и утренний Гурманград встретил нас прохладой, влажным воздухом и далёкими криками первых торговцев. Солнце только поднималось, город казался другим — не суетливым, не опасным, а просто спокойным. Мы шли через рынок, пустой в этот час, мимо закрытых лотков, мимо клеток с птицей, которая ещё спала, мимо гор пустых ящиков, которые ждали своего часа.

Бойня находилась в конце улицы, за массивными деревянными воротами. Внутри пахло деревом, кровью, пряными травами и чистотой, которой я от этого места не ожидал. Пол был выложен камнем и тщательно вымыт, на крюках под потолком висели туши — аккуратные, подписанные, разделанные с такой точностью, что я невольно залюбовался. В углу стояла здоровенная чугунная плита, рядом — столы, ножи, кастрюли, всё на своих местах.

Я подошёл к плите, провёл рукой по чугунной поверхности. Она была тёплой, будто только что остыла. И вдруг заметил, что под ручками регулировки есть маленькие светящиеся руны. Сейчас они горели тускло-красным, едва заметным в утреннем свете.

— Это что, магия? — спросил, поворачиваясь к Грете.

— А ты думал, — она усмехнулась, скрестив руки на груди. — Магическая плита. Гильдия подарила за заслуги. Говорят, такие только в лучших трактирах столицы стоят.

Она подошла ближе, щёлкнула пальцем по одной из ручек. Я ожидал, что пламя просто изменится, но руны тоже отреагировали: их цвет с тускло-красного перешёл в ярко-оранжевый, а когда Грета повернула ручку дальше, они стали почти белыми. Пламя под конфоркой послушно уменьшилось до едва видимого, потом снова взметнулось вверх, послушное каждому движению её пальцев.

— Регулировка точная: можно любой огонь выставить — от едва тёплого до такого, что чугун расплавится. Если, конечно, дураков хватает, хотя с подозрением покосилась на меня.

Я пригляделся к рунам, к плавному ходу ручек. В моём мире… — в прошлом мире — были индукционные панели, газовые плиты с электронным управлением, всякие навороченные штуки. Но эта, магическая, казалась проще, надёжнее: никаких проводов, никаких кнопок, которые могут сломаться. Просто чугун, руны и огонь, который слушается пальцев. Руны — как индикатор, только живой, сразу понятно, насколько сильно прогрета плита.

— Дорогая, наверное, — сказал, чувствуя, как внутри шевелится что-то вроде уважения к этой здоровенной чугунной махине.

— Бешеных денег, — коротко ответила Грета, но в голосе проскользнула гордость. — Так что не обижай её. Пользоваться умеешь, или показать?

— Попробую, — сказал, уже представляя, как буду выставлять огонь для бульона. — Знаешь, у нас, там откуда я пришёл, тоже плиты есть. Газовые, электрические, индукционные. Но эта… — я покрутил ручку, чувствуя, как пламя отзывается на малейшее движение, а руны переливаются от красного к оранжевому, — эта поудачнее будет. Тоньше настройка. И не сломается, если вода попадёт.

— Индукционные? — Грета подняла бровь, но переспрашивать не стала. — Ладно, халтурщик. Давай уже готовить, а то время идет, а у нас бык не валялся.

«Только не вздумай её обидеть, — шепнула Книга из рюкзака. — Она у неё любимая».

— Я с уважением, — буркнул я себе под нос.

Грета тем временем разложила на столе всё, что нужно: кусок говядины — свежий, мраморный, с тонкими прожилками жира, которые на свету отливали перламутром; лук, морковь, коренья, которые я вчера набрал на рынке; зелень, чеснок, масло. Мои приправы. Всё выглядело так, будто само просилось в кастрюлю.

— С чего начнём? — спросила она, вставая рядом.

— С бульона, — сказал я, вдруг чётко понимая, что делать. — Бульон — основа. Как бабушка говорила, без основы всё остальное — пустое.

Взял кастрюлю, поставил её на плиту, налил воды из ведра. Холодная, чистая, она плеснулась на дно, вдруг вспомнил, как бабушка учила: «Вода для бульона должна быть холодной, Антоша. Тогда она всё отдаст, ничего не спрячет». Повернул ручку регулировки, выставляя сильный огонь, пламя с готовностью лизнуло чугун, загудело, засвистело. Руны под ручкой разгорелись ярко-оранжевым, почти красным.

Грета стояла рядом, не мешая, но и не уходя. Она следила за моими руками, и в её взгляде не было недоверия — только ожидание.

Я взял кости — те, что она приготовила, — крупные, говяжьи, с кусочками мяса и жилками, разрубленные так, чтобы мозг и желатин вышли наружу. Опустил их в холодную воду, добавил целую луковицу, не очищенную — бабушка говорила, что шелуха даёт золотистый цвет и вкус, — пару морковок, грубо нарезанных, несколько веточек сельдерея. Всё сразу, без суеты.

— А специи? — спросила Грета.

— Потом, — сказал я. — Сначала бульон должен стать собой. Специи добавят глубину, но не раньше, чем он снимет пену и успокоится.

Вода в кастрюле закипела минут через десять. Я стоял рядом, смотрел, как на поверхности начинают подниматься пузыри, сначала редкие, потом всё чаще, пока вода не заходила ходуном. В этот момент я взял шумовку и начал снимать пену — серую, некрасивую, с хлопьями, которая всплывала на поверхность и грозила испортить всю прозрачность. Снимал аккуратно, ложкой, наклоняя шумовку, чтобы стекал бульон, но оставалась только пена. Каждое движение было медленным, размеренным. Не спешил. Я помнил: если пропустить хоть чуть-чуть, бульон станет мутным, а вкус потеряет чистоту.

Пена уходила, открывая золотистую, прозрачную поверхность, на которой пузырьки лопались с тихим, уютным «чмок». Убавил огонь, повернув ручку так, чтобы пламя едва касалось дна. Руны потускнели до тускло-красного. Бульон должен был не кипеть, а томиться — только слегка шевелиться, выпуская редкие пузырьки, которые поднимались со дна и лопались, оставляя на поверхности маслянистые круги.

— Теперь ждать, — сказал, поворачиваясь к столу. — Час, не меньше.

— А мы пока мясом займёмся, — кивнула Грета.

Она взяла нож — тот самый, длинный, узкий, с тёмной рукоятью, потемневшей от времени и крови, — протянула мне.

— Покажешь, как режешь?

Я взял нож. Он был тяжёлым, удобным, будто ждал, когда его возьмут. Говядина лежала передо мной на широкой разделочной доске — плотная, упругая, с тонкой плёнкой жира, которая блестела на свету. Прижал её рукой, чувствуя, как мышцы под пальцами напрягаются, провёл лезвием вдоль волокон. Нож вошёл в мякоть с мягким, почти неслышным хрустом, разделяя волокна по естественным прослойкам жира. Я резал не спеша, кусок за куском, стараясь, чтобы каждый был примерно одинаковым — сантиметра по три, не больше. Мясо поддавалось упруго, но послушно, и я поймал себя на том, что работаю не глядя, руки сами знают, куда вести нож, где пройти вдоль кости, где снять плёнку.

— Руки помнят, — сказал я вслух, вспоминая бабушкины слова.

— Вижу, — тихо ответила Грета.

Кусок за куском отправлялись в миску, розовые, с мраморными прожилками, которые на срезе казались тонкими нитями. Я чувствовал, как жир холодит пальцы, как мясо пружинит под нажимом, в этом движении было что-то успокаивающее, почти медитативное.

— Молодец, — неожиданно сказала Грета. — Не ожидала.

—Я, это сам от себя не ожидал, — признался, откладывая нож.

Бульон тем временем наполнил кухню ароматом — мясным, глубоким, с нотками сладкой моркови и лука, которые уже начали отдавать себя воде. Заглянул в кастрюлю: жидкость стала прозрачной, почти янтарной, с лёгким золотистым отливом. Кости отдали всё, что могли — мясо на них стало серым, жир вытопился. Выловил их шумовкой, аккуратно, чтобы не замутить бульон, и бросил вместо них мясо — те самые куски, которые мы нарезали. Бульон закипел снова, я снова убавил огонь, оставив его на самом слабом. Руны едва теплились.

— Теперь специи, — сказал, беря мешочки.

Перец горошком — высыпал несколько горошин на разделочную доску, прижал плоской стороной ножа и надавил. Горошины лопнули с сухим треском, выпуская запах — острый, жгучий, с древесными нотами. Бросил их в кастрюлю.

Лавровый лист — три штуки, не больше. Разломил их, чтобы они лучше отдали аромат, отправил следом.

Соль — крупную, серую, из Соляных топей. Взял щепотку, растёр между пальцами, чувствуя, как кристаллы царапают кожу, бросил в бульон. Потом ещё одну, поменьше. Бабушка говорила: «Солить надо так, чтобы вкус стал глубже, но соль не чувствовалась отдельно».

В самом конце — щепотка смеси травницы. Та самая, секретная, с едва уловимым запахом вонючки болотной.

Высыпал её на ладонь — тёмно-зелёную, почти чёрную, с вкраплениями оранжевого и красного. Пахло от неё лесом, дымом, пряностями и той самой, едва уловимой ноткой, которая в сыром виде казалась противной, но сейчас, в пару над бульоном, обещала превратиться в нечто важное. Всыпал смесь в бульон, разравнивая лопаткой, чтобы не сбилась в комок.

Жидкость на мгновение потемнела, потом снова стала прозрачной, но в ней будто зажглась искра. Аромат стал глубже, объёмнее — теперь в нём слышались не только мясо и овощи, но и травянистые, пряные, почти сладкие ноты. Я втянул носом пар и почувствовал, как кружится голова. Не от голода — от предвкушения.

— Хорошо, — выдохнула Грета. — Очень хорошо.

— Пока только половина, — сказал, ставя кастрюлю на край плиты. — Теперь мясо нужно потушить.

Мы взяли сковороду — чугунную, тяжёлую, похожую на ту, бабушкину, которая осталась на крыше коптильни. Грета растопила масло — сливочное, с ореховым запахом, — я, подождав пока оно перестанет пениться, выложил куски мяса, предварительно обваляв их в муке с солью и перцем. Мясо зашипело, брызнуло жиром, не отходил, переворачивая каждый кусок лопаткой, пока он не покрывался ровной золотистой корочкой. Жир шкворчал, разбрызгивался на доски стола, в этом звуке было что-то родное, домашнее.

— Не торопись, — сказал я сам себе, как когда-то бабушка. — Мясо любит терпение, которого у меня вечно не хватало, куда-то всё время торопился, спешил.

Грета тем временем нарезала лук — тонкими полукольцами, почти прозрачными. Морковь — соломкой, ровной, одинаковой. Я бросил овощи к мясу, они зашкворчали, впитывая жир, в воздухе поплыл сладкий, карамельный дух. Лук начал розоветь, потом становиться золотистым, морковь отдала свой цвет, сковорода заиграла оранжево-коричневыми красками. Потом — чеснок, два зубчика, мелко порубленных, чабрец — сухие листочки, которые я растирал между пальцами, пока они не начали крошиться в пыль, выпуская горьковатый, травянистый аромат.

— Запах, — сказала Грета, в её голосе не было насмешки.

— Ага, — кивнул, чувствуя, как слюна набегает сама собой.

Я влил в сковороду половник бульона — того самого, янтарного, — жидкость зашипела, заклубилась паром, поднимая со дна все приставшие кусочки мяса и овощей. Помешал деревянной ложкой, собирая их в соус, накрыл крышкой. Огонь убавил до минимума. Мясо должно было томиться, впитывая в себя овощи, специи, само себя. Поставил таймер — мысленно, на полчаса — выдохнул.

— Осталась яичница, — сказал я.

— Яичница? — Грета удивилась. — Зачем?

— Затем, — ответил я, чувствуя, что это правильно. — Суп — это для сытости. Мясо — для силы. А яичница — для души. Без неё всё будет не то, да и гештальт закрыть нужно.

Я взял новую сковороду, поставил на огонь. Пламя сделал средним, чтобы масло нагрелось, но не начало гореть. Бросил кусочек сливочного масла — оно зашипело, растеклось, и я, подождав, пока оно перестанет пениться, разбил яйца. Аккуратно, одним движением, ударяя каждое о край сковороды и раскрывая скорлупу пальцами, как учила бабушка. Желтки упали ровными каплями, не расплываясь, белок начал схватываться по краям, пузыриться. Я замер, наблюдая, как прозрачная масса вокруг желтка становится белой, плотной, а сердцевина остаётся жидкой, в этом балансе было что-то важное.

— Соли чуть-чуть, — прошептал, беря щепотку соли. — Самую малость. С душой.

Я посолил, приподняв руку высоко, чтобы кристаллы разлетелись равномерно. Белок уже затвердел, но желтки оставались жидкими, в груди разливалось тепло. Не от плиты. От чего-то другого.

— Готово, — сказал, снимая сковороду.

Мы стояли перед столом, на котором были кастрюля с супом, сковорода с тушёным мясом и яичница, ещё дымящаяся. Грета молчала, я понимал, что она ждёт, когда я налью первый разлив.

Я зачерпнул половником суп, налил в тарелку. Жидкость была золотистой, прозрачной, с кружочками моркови, плавающими кусочками мяса и зеленью. Пар поднимался к потолку, в нём чувствовался тот самый аромат — мясной, пряный, с едва уловимой ноткой вонючки болотной, которая теперь казалась не противной, а необходимой, как кислинка в хорошем вине.

— Пробуй, — сказал, подавая ей ложку.

Грета подула, отпила. Я смотрел на её лицо, ожидая, что она скривится или скажет что-то насмешливое. Но она зажмурилась, потом открыла глаза и посмотрела на меня так, будто видела впервые.

— Это... — начала она, замолчала.

— Что? — не выдержал я.

— Это самый лучший суп, который я пробовала, — сказала тихо. — Не считая того, что ты варил бандитам. Но тот был бешеный и я его не ела, да и желания нет как то. А этот — правильный.

Я выдохнул. Взял ложку, зачерпнул, отпил. И чуть не зажмурился от удовольствия.

Вкус накрывал медленно, слоями. Сначала — мясной удар: густой, насыщенный, с той самой железной ноткой, которая бывает только у настоящей говядины, долго томленной на кости. После этого — овощная сладость: морковь отдала сахар, лук — карамельную ноту, чеснок добавил остроты и жгучести. Потом — пряная горчинка лаврушки и чёрного перца, которая не перебивала, а подчёркивала, делала вкус объёмным, многомерным. Жидкость скользнула в горло, я почувствовал, как тепло разливается по всему телу — от груди к животу, от живота к кончикам пальцев. А в самом конце, на послевкусии, проступала та самая, едва уловимая кислинка с травянистым шлейфом — подарок вонючки болотной. Она не казалась дефектом. Она была частью истории. Истории мяса, которое могло пропасть, но не пропало. Которое спасли.

Я выловил кусок мяса из тарелки, отправил в рот. Оно было мягким, почти тающим, распадалось на волокна, пропитанные бульоном, и каждый кусочек отдавал сок, жир, вкус. Соус обволакивал язык, оставляя послевкусие, от которого хотелось закрыть глаза просто сидеть, чувствуя, как тепло разливается по нёбу, по горлу, по всему телу.

— А теперь мясо, — сказала Грета, пододвигая сковороду.

Кусок говядины лежал в густом соусе, тёмном, почти чёрном, с крупинками перца и крошками чабреца. Я отломил кусочек вилкой — он распался на волокна, пропитанные соком, отправил в рот. Мясо было мягким, сочным, с лёгкой горчинкой, которая тут же сменялась сладостью карамелизованного лука. Соус — густой, бархатистый, с нотками чеснока и тимьяна — обволакивал язык, оставляя послевкусие, от которого хотелось облизать ложку.

Я не выдержал и облизал. Грета усмехнулась, без насмешки по-доброму.

Яичницу мы ели последней. Желтки оказались жидкими, ровно настолько, чтобы вытекать, смешиваясь с белком и солью, которая, казалось, попала куда надо. Я макнул кусок хлеба в желток, отправил в рот и вдруг почувствовал, как по щеке течёт слеза.

— Ты чего? — спросила Грета, но без тревоги, скорее с удивлением.

— Бабушка, — сказал я. — Она бы... она бы одобрила.

Грета помолчала, потом взяла ложку, зачерпнула ещё супа и сказала:

— Она бы тобой гордилась.

Я смотрел на стол, на пустые тарелки, на остатки супа, который мы доедали, запивая холодной водой, чувствовал, как внутри разливается то самое тепло. Не от еды. От того, что я сделал это. Честно. С душой.

И вдруг Книга, лежавшая в рюкзаке у ног, начала светиться. Сначала слабо, потом ярче, я вытащил её, раскрыл на первой попавшейся странице. Буквы складывались в слова, золотистые, мерцающие:

«Поздравляю, горе-повар. Шкала Совести зашкаливает. Не зелёная — золотая. Такое бывает редко. У тебя открылся новый рецепт, так держать».

Я перелистнул страницу, на ней проступил текст:

«Сытый стражник»

Ингредиенты: наваристый бульон (говяжьи кости, морковь, лук, коренья), мясо, тушёное с овощами (лук, морковь, чеснок, чабрец), яичница (желток жидкий).

Эффект: вызывает доверие и благосклонность у тех, кто пробует. Длительность — сутки.

Особые свойства: блюдо, приготовленное с душой, может смягчить даже самого сурового капитана стражи.

Примечание: подавать горячим, не пересолить. Приятного аппетита.

— Сытый стражник, — прочитал я вслух.

— То, что надо, — усмехнулась Грета. — Теперь Бертольд точно растает.

— Главное, чтобы не буквально, — вздохнул с опасением, помня слова старушки травницы.

Я закрыл Книгу, чувствуя, как усталость наваливается, но усталость была хорошей, правильной. Мы переглянулись, я вдруг понял, что за этим столом, среди запахов еды и дыма, я нашёл то, чего не было никогда. Не просто место. А то самое, ради чего стоило просыпаться.

— Ну что, — сказала Грета, поднимаясь. — Понесём капитану? Или отдохнёшь сначала?

— Понесём, — ответил, чувствуя, как внутри поднимается азарт. — Нельзя ждать, пока остынет.

«Сытый стражник» — это тебе не «берсерк-суп». Тут эффект не в ярости, а в доверии. Так что не переживай, казарму не разнесут».

— И то хлебушек, — буркнул я, собирая кастрюли.

Мы вышли на улицу, солнце уже поднялось высоко, заливая Гурманград светом. Я нёс суп, Грета — тушёное мясо и яичницу, и мы шли через рынок, который уже гудел, полный голосов, запахов. Кто-то оборачивался, кто-то кивал, узнавая Грету, но я не обращал внимания. Я думал о том, что сейчас скажу Бертольду. О том, как он попробует. О том, что после этого что-то измениться. А вот что поди догадайся?

— Слушай, — сказала Грета, когда мы подходили к казарме. — А если не понравится?

— Понравится, — ответил я, и в голосе не было сомнения. — Я же с душой готовил.

Она усмехнулась, толкнула дверь, мы вошли.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (100% — золотая! Поздравляю, ты достиг того, что редко кому удаётся).

Текущий статус: жив, сыт, уверен. Впереди — встреча с капитаном Бертольдом. Суп, мясо и яичница ждут своего дегустатора. И, кажется, я знаю, что он скажет.

Достижение: «Шеф-повар поневоле» — приготовить блюдо, способное изменить отношение.

Достижение: «Сытый стражник» — открыть рецепт, который может спасти шкуру.

Достижение: «Золотая шкала» — впервые достичь высшего уровня честности в готовке.

P.S. Книга гордится. Но не подаёт виду. А Грета... кажется, она тоже.

Глава 13: Капитан Бертольд улыбается: редкое явление

Казарма городской стражи оказалась именно такой, как я и представлял: длинное низкое здание из серого грубого неотесанного камня, тяжёлые дубовые двери, оббитые железными полосами с крупными заклёпками, запах пота, полированного дерева и чего-то кислого, что я мысленно окрестил «аромат казённой доблести». Грета толкнула дверь, мы вошли.

Внутри было просторно, но неуютно, из-за узких окон в помещение попадало мало света с улицы. Вдоль стен — нары, застеленные грубыми одеялами, в углу — массивный стол, за которым сидели стражники. Человек восемь, не меньше. Все в кожаных куртках c нашитыми блестящими металлическими бляхами для большей защиты, с усталыми лицами, которые явно не привыкли радоваться жизни. Они ели и о чем-то оживленно разговаривали — кто-то хлеб с луком, кто-то похлёбку из общей миски, — и делали это с таким видом, будто ждали, что их вот-вот вызовут на какое ни, будь происшествие.

Вдоль стены, в аккуратных деревянных стойках, стояли алебарды — десятка два, древки отполированы до блеска частым использованием, лезвия тускло поблёскивают в свете масляных ламп. Всё чинно, всё по уставу.

За отдельным столом, ближе к очагу, восседал капитан Бертольд, следя зорким взглядом за порядком в казарме.

Я узнал его сразу — коренастый, кряжистый, с сединой в чёрной бороде, глазами, которые, казалось, видели столько дерьма, что давно перестали удивляться. Он не ел, просто сидел, положив локти на стол, смотрел на дверь. На нас только что вошедших в эти двери.

— Грета? — спросил он, и голос его прозвучал неожиданно спокойно, без той командирской нотки, которую я слышал на крыше. — Давно тебя не видел. Как коптильня? Мясо ещё не кончилось?

— Кончилось бы, кабы не ты, — по-доброму усмехнулась Грета, подходя ближе. — Но ничего, живём помаленьку. Ты бы лучше своим жалование побольше платил, а то они на моём мясе экономить начали.

Бертольд хмыкнул, в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Это ты к чему? Угостить решила?

— Не я, — Грета кивнула на меня. — Вот. Повар. Говорит, хочет извиниться перед тобой и накормить тебя.

Бертольд перевёл взгляд на меня. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок от его пристального немигающего взгляда.

— Повар? — Прищурился с подозрением. — А это что за повар такой? В нашем городе я всех поваров знаю. Тебя что-то не припоминаю.

— Он не местный, — спокойно вступилась Грета. — В город недавно попал. Бандиты его выкрали, еду готовить заставили, он от них еле ноги унес. Теперь хочет со стражей подружиться. Чтобы не ловили больше.

— Сбежал от бандитов? — Бертольд усмехнулся. — И что, один? С голыми руками?

— С картошкой, — не удержался я и вставил свои пять копеек. — И со сковородой.

Тут один из стражников, тощий и юркий, которого я запомнил ещё той с погони по крышам, поднял голову, пригляделся и вдруг выпалил:

— А это ж тот самый! С крыши! С картошкой!

— Какой ещё мать её картошкой? — не понял Бертольд.

— Тот самый, капитан! — влез рыжий стражник, утирая рот рукавом. — Который по крышам скакал, в нас чесноком кидался!

— Я не чесноком кидался, — обиделся я. — Я картошкой кидался. В бандита. А вы просто под руку попались я не хотел.

— Он! Точно он! — Тощий уже подскочил, разглядывая меня. — Я его сразу узнал! Вон, фингал под глазом! И куртка та же! Капитан, это ж тот самый разбойник!

— Я не разбойник честно, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает. — Я жертва! Меня Крут украл, суп варить заставил, а когда я сбежал, вы меня же ловить начали!

— А ты не бегал бы — мы бы и не ловили, — резонно заметил рыжий.

— А вы не стреляли бы — я и не бегал бы!

«Спокойно, — шепнула Книга из рюкзака. — Ты же не хочешь, чтобы тебя арестовали прямо перед дегустацией?»

Бертольд поднял руку, все замолчали. Он внимательно посмотрел на меня, потом на Грету.

— Так это ты тот самый, который суп с эффектом сварил? Который полбанды уложил?

— Ну... как бы вроде того, — сказал, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— И который от моих людей по крышам удирал? Опять прищурился капитан.

— Я не от них удирал, от бандитов я удирал. Они просто... оказались на пути.

Бертольд усмехнулся, но не зло, а скорее с любопытством.

— Ладно. И что ты принёс, повар? Грета говорит — угостить хочешь. Чем?

— Суп, — сказал я, кивнув на кастрюлю. — Мясо тушёное. И яичница.

— Яичница? — Бертольд поднял бровь. — Это зачем?

— Для души, — ответил, чувствуя, как это глупо звучит, но не зная, как объяснить иначе.

— Для души, — повторил он. — Ну-ну.

Он подошёл к столу, на который мы уже разложили еду. В казарме повисла тишина. Стражники, которые только что спорили, теперь уставились на кастрюли, и в их глазах читалось недоверие пополам с голодным любопытством.

— Это суп? — спросил рыжий, принюхиваясь. — Пахнет... нормально как бы.

— А чего ты ожидал? — усмехнулась Грета. — Помоев что ли?

— Ладно, — Бертольд сел за стол. — Давай удиви меня повар.

Налил ему суп в глиняную миску. Жидкость была золотистой, прозрачной, с кружочками моркови и плавающими кусочками мяса. Пар поднимался к потолку, и в нём чувствовался тот самый аромат — мясной, пряный, с едва уловимой ноткой, от которой даже у стражников, казалось, засвербело в носу, и заурчали желудки.

Бертольд взял ложку. Подул. Осторожно отпил.

Я замер, не дыша.

Он не жевал, не проглатывал сразу. Держал бульон во рту несколько секунд, будто пробуя каждый оттенок. Лицо его оставалось каменным, непроницаемым, по которому не поймёшь понравилось, или пора руки вверх поднимать, не знаю, как тут сдаваться принято. Он медленно сглотнул — вдруг его нижняя губа дрогнула.

— А если он отравить решил? — вдруг спросил Бертольд, глядя на Грету. Глаза его сузились. — Мало ли, подослали засланца?

Грета скрестила руки на груди.

— Я за него ручаюсь, капитан. Если бы хотел отравить, не стал бы сюда с супом тащиться. И не стал бы из бандитского плена удирать да картошкой их расстреливать.

Бертольд посмотрел на неё, потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Верю, да и поздно уже об этом думать, уже попробовал. — Отравит на его совести будет.

Он снова поднёс ложку ко рту, отпил, теперь я увидел, как его глаза заблестели. Он моргнул, раз, другой, по его щеке скатилась слеза.

В казарме воцарилась такая тишина. Стражники, которые ещё минуту назад переглядывались, теперь замерли, боясь пошевелиться, не каждый день увидишь плачущего капитана стражи. Рыжий открыл рот, закрыл. Тощий издал какой-то странный звук — то ли кашель, то ли смешок, подавленный на корню.

Бертольд не вытирал слезу. Просто сидел, глядя в миску, и молчал. Слеза скатилась по щеке, упала на стол, оставив мокрый след.

— Это... — голос его сел. Он откашлялся, но голос всё равно звучал хрипло, непривычно тихо. — Это как в детстве. Когда мать... когда она варила на праздники. Думал, забыл уже вкус. А он... он вот. Живой.

Он поднял миску обеими руками, поднёс к лицу, вдохнул пар. Глаза его были закрыты. Стражники замерли, боясь дышать. Рыжий опять открыл рот, закрыл, не решаясь что-то сказать. Тощий сидел, уставившись на капитана, и даже не пытался хихикать.

Бертольд отпил ещё. Теперь он не спешил, смаковал каждый глоток, будто пытался запомнить его навсегда.

— Мясо давай, — сказал, не открывая глаз.

Я отрезал сочный, большой кусок от мяса, которое было на сковороде — он распался на волокна, пропитанные соусом, луковым соком и чабрецом, — положил на тарелку и поставил перед капитаном. Бертольд отрезал кусочек отправил его в рот, прожевал. Медленно, с закрытыми глазами. Его лицо, обычно такое суровое, сейчас было беззащитным, почти детским.

— Мясо тает, я даже не успеваю его прожевать, а оно уже распалось, отдав всю насыщенность вкуса — сказал он, и в голосе его послышалось что-то, похожее на удивление. — Как будто его не резали, не жарили, а оно само... само отдаёт себя.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, я увидел в них не холод, не подозрительность, искреннюю, неподдельную благодарность.

— Яичницу, — сказал я, перекладывая на тарелку два яйца. Желтки слегка подрагивали, но не растекались.

Бертольд взял ложку, аккуратно поддел желток. Тот лопнул, вытек, Растекаясь по белку и тарелке. Капитан зачерпнул ложкой, отправил в рот. Зажмурился от удовольствия.

— Соль, — прошептал он. — Самая малость. с душой, она не перебивает вкус она его подчеркивает. — Он открыл глаза, посмотрел на меня, и уголки его губ дрогнули. — Кто тебя такому учил?

— Бабушка, — кивнул я.

— Счастливый ты, — сказал Бертольд. — Что бабушка у тебя такая есть, гордись не каждому дано.

— Была бабушка, — опять кивнул, чувствуя, как в горле встаёт ком.

Он улыбнулся. Широко, искренне, как ребёнок, которому дали то, чего он давно хотел.

— Я такого давно, не ел, — сказал он тихо. — Так давно что можно сказать никогда. И на вряд ли, когда ни будь еще попробую. Такие как ты или быстро погибают или возносятся так высоко что попробуй подойди.

— А что суп? — выдохнул рыжий, забыв про страх.

— Суп... — Бертольд открыл глаза, и в них не было той ледяной суровости, что раньше. — Суп — это память. Как будто дома побывал. Будто мать сварила.

Он посмотрел на меня, я увидел в его взгляде то, чего не ожидал: благодарность.

— Где ты этому научился в какой академии?

— Бабушка учила, — сказал я. — Правда, я не слушал. Пришлось вспоминать на ходу.

— На ходу? — переспросил он, сделав почти круглые глаза.

— Ну, в канаве, с крысой, под дулом арбалета... — Осекся, чувствуя, что сказал лишнее.

Бертольд хмыкнул, и в его глазах мелькнула усмешка.

— Эх, гражданские, что с вас взять то — покачал он головой. — Какое ж дуло у арбалета? Дуло у пушки. А у арбалета — прицел. Под прицелом ты был, парень. Но это, знаешь ли, ничуть не легче.

Стражники за столом заулыбались. Рыжий хохотнул.

— То-то он по крышам так и скакал, — добавил он. — Под прицелом, говоришь?

— Заткнись, — беззлобно бросил Бертольд и снова посмотрел на меня. — Крыса, говоришь? — Он взял ложку, зачерпнул ещё супа. — Вкусная, наверное, была.

— Не жалуюсь, — ответил я, чувствуя, как напряжение отпускает.

Стражники, увидев, что капитан не ругается, а ест, начали подтягиваться к столу.

— А нам? — спросил тощий, юркий парень, который ещё минуту назад грозился меня арестовать. — Можно а? смотря на суп и капитана такими голодными глазами.

— Можно, — кивнул Бертольд. — Но сначала дайте человеку поесть.

— Я уже наелся, — сказал, хотя внутри всё ещё урчало. — Угощайтесь.

Началось то, что я потом назову «битвой за кастрюлю». Стражники, которые ещё недавно смотрели на меня с подозрением, теперь толкались, хватали ложки, нахваливали суп, мясо, яичницу. Кто-то крякал от удовольствия, кто-то молча зажмуривался, рыжий стражник, нахлебавшись супа, вытер рот рукавом выдал:

— А ты, парень, не промах. Мы уж думали, что ты тот самый бандит, а ты вон какой — кормилец.

— Не кормилец, а жертва, — поправил я. — Меня украли, заставили готовить, сбежал, а вы меня ещё и ловили, а мне вообще то страшно было.

— Ловили, — согласился Бертольд, отставляя пустую миску. — И поймали бы, если б не Грета. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде прочитал что-то вроде уважения. — Молодец, девка. Не дала пропасть человеку.

— Он сам не пропал бы, — ответила Грета. — Просто ему нужно было время.

— Время, самая ценная вещь мире у кого-то его много, а у кого-то нет от слова совсем — неожиданно сказал Бертольд. Он встал, подошёл ко мне вплотную. Я снова почувствовал, как он нависает, но теперь это было не так страшно. — Слушай, парень. Ты талантлив. Не зарывай себя в землю. Не халтурь, не ленись и достигнешь многого. Понял?

— Постараюсь, товарищ капитан, — выпалил, и тут же прикусил язык.

Бертольд замер. Стражники за его спиной переглянулись.

— Товарищ? — переспросил он, в голосе его прозвучало недоумение. — Это что за обращение?

— Ну... — Я чувствовал, как краснею. — У нас так... к уважаемым людям обращаются, кое как выкрутился я.

— К уважаемым? — Бертольд усмехнулся. — Я тебе не товарищ, парень. Я тебе капитан. Или просто Бертольд. А товарищи — это те, кто вместе в дерьме бывал. А мы с тобой, слава Гастросу, ещё не успели.

Из рюкзака, который я, сам не зная зачем, прихватил с собой, донёсся едва слышный шёпот. Я узнал этот голос, что-то он долго молчал.

«Минус пять процентов за неподобающее обращение к начальству. И вообще, кто тебя учил с капитанами на „ты“?»

Я мысленно послал Книгу, но спорить не стал, не до нее.

— Постараюсь, капитан, — поправился я.

— То-то. — Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. — А теперь иди. И не попадайся больше бандитам. Моим людям тоже, но те только если натворишь чего не потребного.

Мы с Гретой направились к выходу. Я уже взялся за дверную ручку, когда сзади раздался голос Бертольда:

— Стоять.

У меня внутри всё оборвалось. Медленно обернулся. Капитан стоял посреди казармы, руки скрещены на груди, лицо снова стало суровым, непроницаемым.

— Передумал? — спросил, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Передумал, — кивнул он. — Ты с Крутом сам разбираться не пойдёшь.

Я сглотнул. Грета напряглась рядом.

— Пойдёшь со мной и моими людьми, — продолжил Бертольд. — Отправлю стражника в коптильню. Как освободится — зайдёт за тобой. И мы вместе наведаемся к Круту. Покажешь, где его логово. А мы уж разберёмся.

Я выдохнул. Не то чтобы с облегчением — идти к бандитам даже со стражей было страшно, — но хотя бы не один.

— А если его уже там нет? — спросил я. — Если сбежал?

— Ждёт, — усмехнулся Бертольд. — Он тебя ждёт. Но встретит не тебя, а нас. — Он повернулся к стражникам: — Рыжий, ты свободен?

— Так точно, капитан! — вытянулся рыжий.

— Тогда через час зайди в коптильню Греты. Забери этого повара. И без глупостей, понял?

— Понял, капитан!

Бертольд снова посмотрел на меня.

— Иди. И готовься. Сегодня вечером разберёмся с Крутом раз и навсегда, что бы он не лез к тебе.

Я кивнул, чувствуя, как внутри смешиваются страх и какая-то странная, новая для меня решимость.

Мы вышли на улицу. Солнце уже поднялось высоко, и Гурманград гудел, как улей. Я шёл и чувствовал, как внутри разливается, непривычное спокойствие. Ни страха, ни паники, а чего-то другое. Уверенность, что ли?

— Ну что, — сказала Грета, когда мы завернули за угол. — Страшно было?

— Есть немного, — признался я. — Но он... он нормальный. Для капитана стражи.

— Он справедливый, — поправила Грета. — И честный. А это редкость в Гурманграде.

Мы шли молча. Я думал о словах Бертольда: «Не зарывай талант в землю». Странно слышать такое от человека, который ещё вчера гнался за мной по крышам.

— Слушай, — сказал я, когда мы подходили к коптильне. — А что он имел в виду, когда сказал, что займётся Крутом?

— А то и имел, — усмехнулась Грета. — Бертольд не любит, когда кто-то нарушает порядок. А Крут — нарушает. Так что теперь у него будут проблемы.

— А у меня?

— И у тебя тоже. — Она открыла дверь. — Но уже другие. Теперь ты повар, который накормил стражу. Это дорогого стоит.

Я зашёл в коптильню, поставил кастрюлю на стол. Достал книгу из рюкзака и положил на стол. Открыл её, и страницы привычно засветились.

«Ну что, герой, — написала она. — Доволен?»

— Доволен, — ответил я.

«И правильно. Шкала золотая была, но ты умудрился сдать на пять процентов за "товарища". Теперь придётся отыгрывать. А в остальном — рецепт открыт, Бертольд на твоей стороне, скоро ты пойдёшь показывать, где Крут прячется. Осталось дело за малым — выжить».

— А это сложно?

«Как всегда. Но теперь ты не один».

Я закрыл Книгу, улыбнулся. На душе было тепло и спокойно. Впервые за долгое время я знал, что всё будет хорошо. Не потому, что кто-то обещал, а потому, что сам это сделал.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (95% — штраф пять процентов за неподобающее обращение к капитану, но в целом держимся).

Текущий статус: жив, сыт, в безопасности. Капитан Бертольд на моей стороне, Крут получит своё, а я... я впервые в жизни готовил не потому, что боюсь, а потому, что хочу. И это чувство стоит дороже любых денег.

Достижение: «Капитанские слёзы» — заставить плакать самого сурового человека в городе.

Достижение: «Улыбка сквозь слезу» — увидеть, как тот же человек улыбается.

Достижение: «Гражданский, блин» — получить от капитана пояснение, что у арбалета нет дула.

Достижение: «Обед для стражи» — накормить тех, кто ещё вчера гнался за тобой.

Достижение: «Не зарывай талант» — получить напутствие от капитана.

Достижение: «Товарищ капитан» — получить штраф от Книги за неподобающее обращение.

P.S. Книга говорит, что это только начало. Но я почему-то этому рад.

Глава 14: Крут, которого перекрутили

Ждать пришлось недолго. Рыжий стражник заявился в коптильню ровно через час, как обещал. Я к тому моменту уже успел перемыть посуду, переложить приправы и трижды проверить, не забыл ли сковороду. Сковорода была при мне. Как без неё?

Хотя нет. Врать не буду. Сковороду я сначала потерял.

Пока Грета возилась у печки, я полез на чердак — проверить, не завалялось ли там чего полезного. И полез не зря. Сковорода нашлась в дальнем углу, прикрытая старым мешком. Я достал её, сдул пыль (чихнул три раза), и она привычно блеснула в свете масляной лампы.

— Нашёл? — спросила Грета, не оборачиваясь.

— Нашлась! — ответил я, поглаживая шершавый чугун.

Книгу я тоже подготовил — сунул в рюкзак, застегнул покрепче. Не хватало ещё, чтобы она выпала посреди логова и начала комментировать происходящее.

«Только попробуй меня там забыть, — шепнула она. — Я тебе такой суп устрою...»

— Да не забуду, — мысленно пообещал я.

И тут в дверь постучали.

— Эй, повар! — раздался голос рыжего. — Вылазь, капитан ждёт!

Я вышел. Рыжий стоял на пороге, перекинув алебарду через плечо, и смотрел на меня с ленивой усмешкой.

— Ну что, повар, пошли Крута проведаем. Капитан уже заждался.

— Меня вообще-то Антоном звать, — сказал я, поправляя лямку рюкзака.

Рыжий хмыкнул, почесал затылок.

— А мне какая разница? Стало быть, повар и повар. Ты главное суп варить умей, а как тебя звать — это мы потом разберёмся.

— А если я не умею?

— Ага, не умеет он, как бы не так, — усмехнулся стражник. — Капитан твой суп хвалил. Я сам видел, как он прослезился, да и мне чуток перепало. Так что давай, повар Антон, хватит лясы точить, пошли уже.

— А он... ну, он точно не передумал? — спросил я, чувствуя, как внутри заворочалось что-то неприятное.

— Передумает он, как же, — хмыкнул стражник. — Капитан, если что решил, не отступается, его слово — кремень. Так что давай, не тушуйся. Ты же картошкой в бандитов кидался. Тут-то что — просто покажешь, где они прячутся.

— А если они там не одни?

— А мы тоже как бы не одни, — рыжий кивнул за дверь. Там, в переулке, ждали ещё четверо стражников. Все при оружии, все с лицами, не предвещавшими добра тем, к кому мы сегодня идём.

Грета проводила меня до порога.

— Слушай, — сказала она, поправляя мне воротник куртки. — Ты это... не геройствуй. Показал, где логово, и стой в стороне. У них работа такая — разбираться со всяким отребьем.

— А если Крут меня узнает?

— Узнает, — кивнула она. — Но при капитане не тронет. Боится он Бертольда. Все боятся. — Она усмехнулась. — Даже я иногда, хотя и повода никогда не давала.

— Спасибо, — сказал я, чувствуя, что это слово вылетает уже на автомате.

— Не благодари. Лучше живым вернись. — Она чмокнула меня в щёку — быстро, будто невзначай, — и захлопнула дверь.

Я постоял пару секунд, прижимая руку к щеке. Рыжему надоело смотреть, как я немного завис от содеянного Гретой, и он несильно дёрнул меня за рукав.

— Потом облизываться на барышень будешь, пошли уже.

«О, романтика, — шепнула Книга из рюкзака. — Только не вздумай сейчас растаять и замечтаться. Тебя бандиты ждут».

— Иду, иду, — буркнул я, нехотя отходя от давно забытых впечатлений.

Логово Крута оказалось там же, где и в прошлый раз — на окраине города, за покосившимся забором, среди таких же покосившихся домов. Но сейчас там было тихо. Подозрительно тихо.

— Не нравится мне это, — сказал рыжий, оглядываясь.

— А что не так? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А то, что обычно здесь собаки лают, пьяные песни орут, а тут... тишина. Как на кладбище.

— И мёртвые с косами стоят? — неудачно вспомнилась фраза из одного фильма из прошлой жизни.

— Типун тебе на язык! Не дай боже, тогда нам точно всем хана, — не принял мою неудавшуюся шутку капитан.

Бертольд, шедший впереди, поднял руку, и все замерли.

— В обход, — скомандовал он. — И без шума.

Мы двинулись вдоль забора, стараясь не наступать на сухие ветки. Я шёл сзади, сжимая сковороду, и чувствовал себя героем дешёвого боевика, в котором герой обычно погибает в первой же серии — чего мне очень не хотелось.

«Спокойно, — шепнула Книга замогильным голосом. — Ты нужен живым. Пока нужен».

— Спасибо, утешила, блин, — мысленно огрызнулся я.

Ворота в логово были распахнуты настежь. Бертольд шагнул внутрь, за ним стражники. Я проскользнул последним.

Внутри царил разгром. Всё те же покосившиеся дома, навесы, кострище, но теперь повсюду валялись обломки табуреток, битая посуда, какие-то тряпки. А ещё — следы недавней драки. Перевёрнутая телега дымилась, из опрокинутой бочки вытекла какая-то жижа. В воздухе пахло гарью, потом и страхом.

— Рассредоточиться! — скомандовал Бертольд, и стражники веером рассыпались по двору.

Крута нигде не было.

— А он где? — прошептал я рыжему.

— Там, — кивнул тот в сторону большого сарая.

Из сарая донёсся грохот и какие-то невнятные голоса — что-то тяжёлое рухнуло на пол. После грохота послышался голос Крута, который было очень отчётливо слышно — злой, срывающийся на рык:

— Да вы что, за твари безрукие?! Я вас всех... Взять не могли одного задрипанного поварёныша?!

После раздался жалобный голос одного из его подручных:

— Крут, он суп сварил! С эффектом! Мы не виноваты...

— Молчать! — заорал Крут, и раздался звук удара.

Бертольд махнул рукой, и стражники рванули к сараю. Я остался с рыжим, вжавшись в стену.

Дверь сарая вылетела с грохотом. Оттуда выскочил Крут — злой, взбешённый, с топором в здоровой руке. Другой он не мог двигать — она висела на перевязи. Лицо в крови, глаза бешено вращались.

— А, Бертольд! — заорал, увидев капитана. — Привёл стражу в подмогу поварёныш?! Герой, блин!

Он перевёл взгляд на меня, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ненависть в его глазах была такой острой, что, казалось, её можно было резать.

— Ты! — прошипел он. — Презренный поварёныш, что слабо было один на один в поварской поединок выйти!

— Я, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но внутри всё дрожало.

— Что ты несешь, какой к черту поединок, — Не знаю ни о каких поединках, да и не люблю я сражаться.

— Откуда ты такой взялся... — От удивления Крут даже забыл злиться, но к сожалению быстро вспомнил, что он вообще-то в бешенстве.

— Сейчас я тебя... — Крут рванул ко мне, размахивая топором.

Я не успел ни убежать, ни пригнуться. Всё, что смог — выставить вперёд сковороду, зажмуриться и мысленно попрощаться с жизнью.

Дзынь! Кряк!

Удар был страшный. Искры посыпались во все стороны. Руку пронзила острая боль — опять блин та же рука, — но я устоял. Сковорода... сковорода, к сожалению, не выдержала.

Открыл глаза и увидел, как чугунная поверхность разошлась глубокой трещиной от края до края. Сковорода раскололась. Две половинки ещё держались вместе, но я знал — это конец. Она спасла мне жизнь, но сама погибла.

— Ах ты! — Крут замахнулся снова, но тут на пути у него встал Бертольд.

Капитан не зря славился своим мастерством. Даже не вынимая оружия — просто шагнул вперёд, перехватил руку Крута с топором, резко вывернул — и топор полетел в сторону, звякнув о камни. Крут взревел, попытался ударить здоровой рукой, но Бертольд ловко ушёл в сторону, поднырнул под руку, захватил Крута в захват. За секунду капитан перекрутил его так, что он даже вздохнуть не мог, и прижал его лицом к земле.

— Лежать! — рявкнул Бертольд, голос его прокатился по двору, как гром.

Крут дёргался, рычал, пытался вывернуться, но Бертольд держал мёртво. Капитан надавил коленом на поясницу Крута, тот захрипел, задыхаясь от боли.

— Не рыпайся, — спокойно сказал Бертольд. — Я таких, как ты, завтракал, не завтракая.

— Капитан правильно на завтрак ел, — попытался поправить Бертольда один из стражников.

— Как сказал, так и есть. И вообще, отставить перебивать капитана! — заорал на бедного стражника Бертольд.

Стражники подбежали, навалились сверху, окончательно скручивая главаря. Кто-то защёлкнул на запястьях Крута железные браслеты.

— Пусти, гад! — хрипел Крут, уткнувшись в грязь.

— А теперь слушай сюда, — Бертольд наклонился к самому его уху. — Ты задержан по подозрению в совершении тяжких преступлений против Поварского кодекса Сапории и общих законов.

— Каких ещё законов?! — прохрипел Крут, дёргаясь в руках стражников.

— Во-первых, Статья 2.1 Поварского кодекса — похищение гражданского лица с целью принуждения к труду. А именно — повара Антона. — Бертольд кивнул в мою сторону. — Ты украл его, заставил готовить под дулом... тфу, прицепилось — под прицелом арбалета.

— Да какой он повар?! — выкрикнул Крут. — Он же не в гильдии! Статья 11! «Дикие» повара не имеют защиты! Без бумажки он — никто!

— Статья 11, параграф последний, — спокойно парировал Бертольд. — «На „диких“ поваров полностью распространяются запреты из Статей 2–4 (похищение, рабство, принуждение) — это права человека, а не гильдейские привилегии». Так что не выкручивайся.

Крут скрипнул зубами.

— Во-вторых, — продолжал Бертольд, — Статья 4.1 — принуждение к готовке с применением угроз и насилия. Ты заставил его варить суп под угрозой оружия.

— А я что, виноват, что он сам согласился?! — Крут попытался вырваться. — Он же добровольно нож взял!

— Добровольно, когда ему приставили арбалет к затылку? — усмехнулся рыжий стражник. — Это, по-твоему, добровольно?

— Заткнись! — огрызнулся Крут.

— В-третьих, — Бертольд не повышал голоса, но каждое слово врезалось в тишину, — попытка убийства. Только что при свидетелях ты кинулся на него с топором. И на меня заодно. Это уже не кодекс — это уголовщина.

— Это не попытка убийства! — заорал Крут. — Я его так… попугать хотел! Чуть-чуть, по касательной! Он же сковородой закрылся, сам виноват!

— Сковорода — не штатное орудие самообороны, — заметил рыжий.

— А мне какая разница?! — рявкнул Крут.

— И, в-четвёртых, — Бертольд сделал паузу, — нападение на стражу при исполнении. Ты оказал сопротивление при задержании.

— Какое сопротивление?! Я просто побежал! А они сами под ноги попались!

— Ты топором размахивал, — напомнил я, чувствуя, как во мне просыпается наглость.

— А ты вообще молчи, недо-повар, нулевка! — огрызнулся Крут. — Из-за тебя все проблемы!

Бертольд поднял его с земли, поставил на колени. Стражники держали крепко.

— Итого, Крут, — подвёл он итог, — похищение (ст.2), принуждение (ст.4), покушение на убийство и нападение на стражу. С учётом того, что ты уже был судим за грабежи, тебе светит... — он сделал паузу, — «Сушилка» на пару десятков лет. Будешь там из соли воду добывать.

— Да ты не имеешь права! — заорал Крут. — Это всё слова! Докажи ещё!

— Докажем, — спокойно сказал Бертольд. — Статья 17 кодекса позволяет использовать «Весы Истины». Завтра же пригласим дегустатора из гильдии. А пока… — он махнул рукой стражникам, — ты задержан до окончания расследования. В каталажку его.

— И надолго? — спросил Крут, уже не рыча, а скорее устало.

— Пока не разберёмся, — ответил Бертольд. — Неделю, месяц, год… Срок не я ставлю. Судья и присяжные решат.

— Увести! — скомандовал Бертольд. — И ещё обыскать здесь всё. В подвале, на чердаке, в сене — везде! Убедиться, чтобы ничего и никого не упустили.

Стражники рассыпались по двору. Началась облава, которая больше напоминала комический спектакль.

— Здесь чисто! — крикнул один из сарая, тут же поправился: — Нет, не чисто! Тут кто-то есть!

Из-за кучи досок вылез тощий бандит, весь в трухе, с перепуганными глазами. Он попытался было нырнуть обратно, но стражник ухватил его за шиворот.

— Я не я! Я ничего! — забормотал бандит. — Я просто мимо проходил, мимо!

— С ножом мимо проходил? — усмехнулся рыжий, указывая на зажатый в руке бандита нож.

— Это для самообороны! Тут опасно!

— Ага, от таких же, как ты, — хмыкнул стражник и повёл его к общему котлу.

— Ещё один! — крикнули из подвала.

Оттуда выволокли двоих. Один пытался зарыться в картофельные очистки, и теперь с него сыпалась шелуха. Он чихал так, что искры летели. Второй сидел в углу, накрывшись пустым мешком, и делал вид, что он — мешок.

— Я не бандит, я — куча тряпья! — пропищал он из-под мешка.

— Кучи тряпья обычно не разговаривают, — заметил стражник, стаскивая с него укрытие.

— А я особенный! — обиделся бандит.

— В каталажке будешь особенным, — усмехнулся рыжий.

— В сене! — заорал другой стражник, запуская руку в большую кучу.

Из сена вылетел ещё один бандит, чихая и отплёвываясь. В руках у него была… курица.

— Зачем тебе курица? — спросил стражник.

— Это, а где мой нож! — удивлённо заявил бандит. — Откуда курица?!

— Плетей тебе за кражу курицы? — усмехнулся рыжий.

— Ну… я не виноват, она сама пришла, — смутился бандит.

— Там кто-то в бочке! — указал молодой стражник.

Бочка стояла в углу, накрытая рогожей. Стражник откинул рогожу — оттуда высунулась голова с дикими глазами и соломинкой в зубах.

— Я сдаюсь! — пропищал бандит, поднимая руки. — Только не бейте!

— А что ты там делал? — спросил рыжий.

— Прятался, — честно ответил бандит. — Думал, не найдёте.

— В бочке? — не поверил рыжий. — Посреди двора? Ты серьёзно?

— Ну, я не очень умный, — вздохнул бандит.

— Это заметно, — кивнул стражник и повёл его к остальным.

— На дереве! — крикнули с другой стороны.

Я поднял голову. На старой корявой яблоне, среди веток, висел ещё один — он, видимо, пытался спрятаться, но нога соскользнула, и он болтался вниз головой, зацепившись штаниной за сук.

— Снимите меня! — вопил он. — Я боюсь высоты!

— А зачем лез тогда? — спросил рыжий, помогая ему слезть.

— Я думал, выше — безопаснее и вы меня не заметите, — всхлипнул бандит.

— Ошибся, — резюмировал стражник.

— Там ещё кто-то в дымоходе! — доложил запыхавшийся стражник, вытирая сажу с лица.

Из дымохода вытащили пятого. Весь в саже, чёрный как головёшка, он чихал так, что искры летели. На чихание отозвалась курица, которую уже успели отобрать у предыдущего бандита, и та возмущённо закудахтала.

— Ты бы ещё в печку залез, — усмехнулся рыжий.

— Я думал, там темно и меня не увидят, — обиженно сказал бандит.

— Увидели, — вздохнул стражник.

В общей сложности стражники вытащили ещё пятерых — кто из подпола, кто из-под кровати в одном из домов, кто из кучи мусора. Один даже пытался прикинуться поленом — лёг на дрова и не дышал.

— Ты полено? — спросил его стражник.

— Полено, — пискнул бандит, не открывая глаз.

— А почему полено разговаривает?

— А я — говорящее полено! Редкий артефакт! — не сдавался бандит.

— Артефакты мы изымаем, — спокойно сказал стражник, поднимая его за шиворот.

— А можно не изымать? — жалобно спросил бандит.

— Нельзя.

Всех пленников построили в шеренгу рядом с Крутом. Они понуро опустили головы. Один всё ещё чихал, другой пытался вытряхнуть сено из штанов, третий украдкой гладил курицу, которую ему так и не разрешили оставить.

Бертольд оглядел пленников, покачал головой.

— Ну что, орлы, — сказал он. — Весело было? А теперь пойдёте со мной.

— А курицу можно с собой? — спросил бандит, который её украл.

— Курицу — в общую кастрюлю, — усмехнулся рыжий. — Как вещдок.

Бандит всхлипнул.

Крут, уже стоя на ногах, сплюнул кровь, зло зыркнув на меня.

— Я тебя запомнил, поварёнок, клянусь первым поваром Гастросом.

— И я тебя не забуду, — ответил я, чувствуя, что теперь могу говорить твёрже.

— Шевелитесь! — рявкнул Бертольд, и процессия двинулась к воротам.

Я остался стоять посреди двора, сжимая в руках расколотую сковороду, смотрел на глубокую трещину, перечеркнувшую чугун. Бабушкина сковорода. Та, что пережила удар током, попадание в другой мир, крысу, берсерк-суп, погони и драки. И вот теперь — топор Крута. Она спасла мне жизнь. Но сама не выдержала.

Рыжий подошёл, хлопнул меня по плечу.

— Ну ты даёшь, повар. Сковородой от топора отбился. Да ещё и капитана вдохновил.

— Она умерла, — сказал я тихо.

— Чего?

— Сковорода. Раскололась.

Рыжий посмотрел на трещину, присвистнул.

— Бывает. Закажешь новую, она ведь не артефактная. Была бы артефактом — не лопнула бы. У нас в городе кузнецы есть, не хуже сделают.

— Не сделают, — ответил я и не торопясь пошёл к выходу.

Мы вышли за ворота. Солнце уже клонилось к закату, и Гурманград купался в золотистом свете. Я шёл и чувствовал, как усталость наваливается, но внутри было пусто. Не от страха — от потери.

В коптильне меня встретила Грета. В руках — кружка с водой.

— Живой?

— Живой, — кивнул я, принимая кружку. — Кажется.

— Молодец. — Она усмехнулась. — А говорил, что боишься.

— А я и боялся. — Я сделал глоток. — Но страшно было не так, как в прошлый раз.

— Привыкаешь?

— Не хотелось бы к такому привыкать.

Она заметила сковороду в моих руках.

— Что с ней?

Я молча показал трещину. Грета помолчала, потом сказала:

— Жалко. Хорошая была.

— Бабушкина, — ответил я и прошёл внутрь.

Сел на табурет, поставил кружку на стол. Положил расколотую сковороду перед собой. Провёл пальцем по трещине — чугун был холодным, шершавым, как тогда, в первый раз, в той квартире. Только теперь он был мёртвым.

«Эх, — шепнула Книга из рюкзака. — Ценная вещь была. Не чета мне. Я хоть говорящая, а она — молчаливая, но верная».

— Заткнись, она была дорога мне как последнее от бабушки, — буркнул я, но без злости в голосе.

Я взял сковороду в руки, перевернул. На дне, у самой ручки, были едва заметные царапины — я их раньше не замечал. И вдруг меня накрыло.

Я вспомнил. Мне было лет десять, наверное. Бабушка пришла с рынка, вся уставшая, но довольная. В руках — тяжёлый свёрток.

— Антоша, — сказала она, разворачивая тряпку. — Смотри, что я тебе принесла.

Я подбежал, заглянул. Чугунная сковорода, чёрная, тяжёлая, с длинной ручкой.

— Она старая, — сказала бабушка. — Но хорошая. Чугун, он вечный. Моя мать на ней готовила, потом я, теперь твоя очередь.

— Я не умею готовить, — буркнул я, отворачиваясь.

— Научишься. — Бабушка погладила меня по голове шершавой ладонью. — Главное — с душой подойди. А сковорода тебе поможет. Она память. Наша с тобой.

Я тогда не придал значения. Сковорода как сковорода. Таких на рынке полно. Но бабушка смотрела на неё так, будто видела не просто кусок чугуна, а что-то большее.

А теперь она лежала передо мной расколотая. И бабушки больше нет. И сковороды нет.

— Эх, бабуль, — сказал я вслух. — Прости. Не сберёг!

Грета села напротив, пододвинула миску с похлёбкой.

— Ешь, сковорода это конечно печально, но без еды нельзя, да и силы тебе ещё понадобятся, — сказала она. — Завтра новый день.

— И новые проблемы, — добавил я.

— Это точно, куда уж без них. — Она усмехнулась. — Но сегодня можно отдохнуть.

Я взял ложку, зачерпнул, отправил в рот. Вкус был простым, домашним, без всяких изысков, магии и эффектов. Честная домашняя еда. И от этого становилось тепло не только в животе, но и на душе. Чуть-чуть.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За всё. За то, что помогла, не бросила, верила в меня.

Грета помолчала, потом кивнула.

— Ладно. Ешь давай.

Я ел, думая о том, что, наверное, это и есть счастье — сидеть в коптильне, есть похлёбку, слушать, как капает вода за стеной, и знать, что завтра будет новый день. И новые проблемы. Но они уже не кажутся такими страшными.

А сковорода... сковорода останется здесь. Может, когда-нибудь я смогу её починить. Или хотя бы повесить на стену — как память. О бабушке. О том, что даже кусок чугуна может быть родным.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (95% — штраф за «товарища» всё ещё висит, но дело поправимое).

Текущий статус: жив, сыт, почти спокоен, но немного грустен. Крут в каталажке до суда, стражники на моей стороне, Грета рядом. Сковорода погибла, но память о ней — и о бабушке — осталась.

Достижение: «Крут, которого перекрутили» — пережить встречу с главным врагом и остаться целым.

Достижение: «Под защитой» — получить гарантию безопасности от самого сурового человека в городе.

Достижение: «Запомни меня» — оставить след в памяти того, кто лучше бы забыл.

Достижение: «Повар Антон» — напомнить стражнику, что у тебя есть имя, и услышать в ответ «мне без разницы».

Достижение: «Прощай, старый друг» — потерять бабушкину сковороду, но сохранить жизнь.

Достижение: «Знаток кодекса» — услышать, как капитан цитирует Поварской кодекс, и не вставить ни слова.

Достижение: «Говорящее полено» — стать свидетелем того, как бандит пытается прикинуться артефактом.

P.S. Книга говорит, что это только начало. И, кажется, она права. Но я почему-то этому рад. Даже без сковороды.

Глава 15. Гуннар, я ухожу. Твой хлев — не моя кухня

Проснулся от запаха. Не от того, к которому привык за последние дни — дыма, можжевельника и вяленого мяса, — а от чего-то тёплого, зернового, с лёгкой сладкой ноткой. Каша. Домашняя. От одного запаха веяло уютом и теплом очага. Грета снова колдовала у печки. Каша готовилась по старинке — обычный чугунок, обычный огонь, обычное утро. Хотя кому я вру. Мне за недолгое пребывание в этом мире не надо куда-то бежать и кому-то что-то доказывать. Я свободен. «Словно птица в небесах, я познал, что значит страх», — вдруг так вовремя вспомнились слова из легендарной песни из моего прошлого мира. Как же мне подходит.

Я сел на край лежанки, хрустнув шеей. Тело больше не ныло, плечо почти забыло о встрече с булыжной мостовой, а колени перестали дрожать при одной мысли о лестницах. Чудеса, да и только. Видимо, три дня без погонь и бандитов творят с организмом то, чего не могут никакие зелья.

Грета обернулась, я снова на секунду завис, вот никогда не устану от этого процесса созерцания. Без кожаного фартука, в простой рубахе с закатанными рукавами, с распущенными волосами, она выглядела... ну, не как мясник, способный разделать тушу быстрее, чем я почищу картошку. А как обычная девушка. Красивая. Очень.

«О, проснулся, слюнтяй, — раздалось из рюкзака. — Шкала Совести плюс один процент. За то, что смотришь на неё как голодный пёс на кость, но хотя бы молча. Прогресс».

— Доброе утро, — сказал, проигнорировав Книгу. — Чем это так вкусно пахнет?

— Пшёнка с тыквой и мёдом, — Грета кивнула на стол, где уже стояла глиняная миска, исходящая паром. — Ешь. И не кривись, тыква полезная. Гномы говорят, от неё зрение улучшается.

— Мне бы память улучшить, — буркнул, берясь за ложку. — А то забываю, где оставил свои вещи.

Каша оказалась вкусной, как и обещал манящий запах сего кулинарного творения. Тыква разварилась в сладкое пюре, мёд растёкся янтарными прожилками, крупа была мягкой, но не размазнёй, как готовят многие у себя на кухне. Я ел и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не только от еды. От того, что сижу тут, в коптильне, рядом с девушкой Гретой, и никто не ломится в дверь с каким-нибудь нелепым требованием.

— Слушай, — сказал, выскребая миску, — надо бы в «Третий позвонок» наведаться. Вещи мои там. Огниво, дубинка, какая-то мелочь. Да и с Гуннаром... ну, в общем, попрощаться.

Грета осторожно, чтобы не расплескать, помешала кашу в котелке, усмехнулась:

— Попрощаться или напомнить, кто кого продал?

— Скорее второе. Но кулаками махать не буду, не моё это. Просто заберу своё и уйду. Пусть живёт с осознанием, что его лучший посудомойка теперь жарит омлеты для капитана стражи.

— Не твоё? Омлеты? — она подняла бровь. — Ты же вроде супом прославился.

— Суп — это так, для разогрева. А для приличных людей — омлеты. Или яичница. Смотря что под руку попадётся. Пошутил я, вот только не понятно по реакции девушки — удачно или нет?

Грета хмыкнула, вытерла руки о тряпицу и подошла ко мне. Быстрым движением поправила воротник моей куртки — постиранной, пахнущей теперь не потом и чем-то непонятным, а понимать, чем именно, честно говоря, не хотелось ни капельки. Пахло чем-то освежающим, весенним, травами.

— Вернись, пожалуйста, без приключений, — сказала она. — Хватит с нас крыш, горелой картошки и бандитов.

— Обещаю. Только туда и сразу обратно. Как за хлебом.

Она вдруг подалась вперёд и чмокнула меня в щёку. Быстро, почти невесомо, но я успел почувствовать тепло её губ. И, кажется, опять покраснел, как подросток на первом свидании. «Да что ж это такое, в прошлой жизни как я только не пытался с кем-нибудь замутить. Чего только не перепробовал, как бабка отшептала. А тут красивая девушка, и уже второй поцелуй за короткое время. Может, тут у них так принято?» И все эти мысли пронеслись за мгновение.

«Ох уж эта романтика, — констатировала Книга. — Ещё плюс один процент. Ты сегодня прямо образец добродетели, даже ни грамма пошлых мыслей в твоей буйной голове. Пошли уже, герой-любовник, пока я не начала цитировать стихи эльфийских поэтов. А они, поверь, те ещё зануды».

Закинул рюкзак с Книгой на плечо, выдохнул и вышел на улицу.

Гурманград встретил меня утренней суетой. Телеги скрипели и ехали по своим делам, торговцы орали — то ли продавали свой товар, то ли просто из-за своего горячего менталитета. Где-то визжала свинья, а из открытых дверей пекарни тянуло таким хлебным духом — кто хоть раз был около пекарни, прекрасно меня поймёт. У меня аж засосало под ложечкой, хотя я только что поел. Я шагал по мостовой, стараясь не наступать в лужи, и думал о том, как странно устроена жизнь. Раньше я бы в это время или спал, или тупил в телефон. А теперь иду разбираться с бывшим хозяином, который сдал меня бандитам, как бракованный товар. И, что самое удивительное, мне не страшно. Даже интересно.

«Заметил? — влезла Книга. — На тебя смотрят. Но уже не как на бомжа, а как на чудака с рюкзаком. Это прогресс. Скоро начнут узнавать и кланяться. Главное, не зазнайся».

— Ага, — буркнул я. — Узнают и кланяются. Особенно вон тот торговец рыбой, который в первый день вылил на меня помои.

«Рыба у него всё равно была тухлая. Ты оказал городу услугу, ускорив её утилизацию. Мог бы премию выписать, между прочим».

Я усмехнулся и свернул в знакомый переулок. У стены, на куче тряпья, спал тот самый бродяга, у которого я тогда, в тот злополучный вечер, купил картошку для самообороны и метания в лицо бандиту. Воспоминания вызвали у меня непроизвольную улыбку. Он похрапывал, прижимая к груди пустую миску, и бормотал во сне: «Три медяка... где третий... сволочь, потерял...»

Я вспомнил, как он ловко зашвырнул мне на крышу свёрток с горячими клубнями, рискуя остаться без ужина и без денег. Спас меня тогда. Сам того не зная.

Я достал из кармана медяк и аккуратно положил в его миску. Монетка звякнула о глиняное дно. Бродяга вздрогнул, но не проснулся.

«Благотворительность? — удивилась Книга. — Шкала Совести плюс два процента. Ты становишься невыносимо правильным. Ещё немного, и начнёшь подавать эльфам, а они, заразы, этого не забудут и будут считать тебя должником до конца жизни».

— Пусть купит нормальной еды, — сказал я. — Или выпьет за моё здоровье. В любом случае, я перед ним в расчёте.

Хотя в кармане у самого осталась только дырка и фига, выглядывающая из неё.

Постоял, рассматривая нищего, и пошёл дальше.

«Третий позвонок» выглядел так же, как и в тот день, когда я первый раз переступил его порог: облупившаяся вывеска, мутные окна, из трубы вяло тянется дым, пахнущий чем-то кислым и подгоревшим. Такое ощущение, что тут про уборку вообще никто никогда не вспоминал. Я решил зайти через задний двор — там кухня, а значит, меньше шансов наткнуться на Гуннара сразу. Хотелось сначала забрать вещи, а потом уже решать, как с ним прощаться.

Двор был завален ящиками, бочками и какими-то гнилыми овощами, которые, видимо, выбросили ещё до моего попадания в этот мир и с тех пор забыли. На перевёрнутой кадке сидел Кривой — тощий, с вечно испуганными глазами, нервным тиком и неизменной картофелиной в руке. Он чистил её, срезая ростки, и тихо приговаривал:

— Ты не обижайся, что я тебя так... Надо. Гуннар сказал, если ещё раз увидит проросшую картошку в супе, он меня самого почистит. А я не хочу, чтобы меня чистили. У меня кожа нежная и вообще...

— Кривой, — позвал я.

Он подпрыгнул, как кузнечик, выронил нож, картофелину, та укатилась под ящик.

— Антон! Живой! — он вскочил, бросился ко мне, но на полпути остановился, будто вспомнив что-то. — А мне Гуннар сказал, тебя бандиты на фарш пустили. Я три дня с горшком твоим прощался. Помнишь, с отбитой ручкой? Он, кстати, треснул от горя. Буквально. Я его уронил, когда плакал, как-то вот так.

— Живой, как видишь, — я усмехнулся. — Бандиты оказались слишком разборчивыми. Решили, что фарш из меня будет так себе.

— А я слышал, ты им суп сварил, от которого они все с ума посходили! — глаза Кривого загорелись. — Это правда? Говорят, Крут до сих пор с мебелью дерётся, а Лом заикается и шарахается от кастрюль.

— Про суп — да, правда. Насчёт остального не знаю, не видел. Но я больше так наобум не готовлю. Опасно для себя и окружающих.

— А может, Гуннару такой сваришь? — с робкой надеждой спросил Кривой. — Чтобы он подобрел? Или хотя бы перестал орать? Он вчера на синюю тарелку так кричал, что она треснула. Представляешь? Треснула! От крика!

Я представил Гуннара, орущего на посуду, невольно улыбнулся — дал же бог буйную фантазию:

— Боюсь, ему нужен другой суп. «Суп Просветления». Или «Суп Совести». Но навряд ли такие рецепты есть. А если и есть, то у меня пока нет.

«В общем-то, рецепт есть, — влезла Книга. — Но ингредиент „Искреннее раскаяние“ у этого жирного хорька днём с огнём не найдёшь. Разве что синтезировать из страха, но это муторно и пахнет серой».

— Ты только осторожно, — зашептал Кривой, оглядываясь. — Гуннар злой. Клиентов мало, все боятся, что он их страже сдаст. Он теперь на мне отыгрывается. И на посуде. Я уж думал сбежать, да куда? Тут хоть кормят. А снаружи — холод, бродяги, стража. Я уж лучше с тараканами. Они хоть молчат и не орут.

Я положил руку ему на плечо — сколько же этому бедолаге выпало на его долю:

— Кривой, ты не обязан тут гнить и терпеть такое к себе отношение. Подумай об этом. А пока я пойду, вещи заберу, ну и пообщаюсь с радушным хозяином. Увидимся.

Он кивнул, я шагнул в кухню.

Внутри всё было по-прежнему. Липкий пол, гора грязной посуды, запах прогорклого жира и сырости. В углу лежала моя старая дубинка, окованная железом, — та самая, которая досталась мне при первом столкновении с аборигенами. Я наклонился, поднял её. И мой старый рюкзак с земли — не тот, что был на мне. Этот был настоящим туристическим, с множеством кармашков и отделов, а не то, что висело на плече — вроде котомки, куда с трудом помещалась Книга. Внутри — пара сухарей с плесенью, огниво, старая зажигалка и какая-то мелочь. Всё моё земное имущество в этом мире.

«Сухари с плесенью, — прокомментировала Книга. — Символично и немного иронично. Как твоя жизнь до попадания в это благодатное место. Огниво оставь, пригодится. И зажигалку тоже — вдруг газовую плиту встретишь, и она от тебя не убежит».

Тут на кухню ворвался Гуннар.

Он был в засаленном фартуке, красный, потный, с бегающими глазками. Увидев меня, он замер на секунду, а потом его лицо растянулось в приторной улыбке, от которой у меня свело скулы.

— Антоша! Вернулся, родной! А я уж думал, ты на старика Гуннара обиделся. Заходи, садись! Место повара как раз свободно. Зарплата — три серебра в неделю, угол, отдельная миска. Почти новая, без трещин!

— Здравствуй, Гуннар, — сказал я спокойно. — Я за вещами. И попрощаться.

— Попрощаться? — он наигранно всплеснул руками. — А кто мне готовить будет? Кто посуду мыть? Ты ж мой лучший работник! Я тебя с улицы взял, голодного, грязного!

— Лучший? — я усмехнулся. — Ты меня бандитам продал, Гуннар. Без раздумий. Спрятался за бочку и даже поддакивал им что-то.

Его лицо побагровело, маска треснула.

— А что мне было делать?! — зашипел он зло. — Они б меня убили, всех убили! У них арбалеты! Я маленький человек! И вообще, сдал я тебя, потому что ты готовить не умел! Ты хоть раз нормальную еду сделал? Ты сам рассказывал про муху в тарелке, а какую ты им картошку приготовил — я думал, всё, хана нам, всех порешат. Обошлось, слава богу, малой кровью. Тобой откупился. А ты крысу и ту испортил, небось! Ты — халтурщик! Ты — никто! Твоё место на помойке этого мира!

Он распалялся всё больше и больше, брызгая слюной. Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается не ярость, а что-то холодное и спокойное. Он прав. Тогда я был бездарем, халтурщиком. Но сейчас что-то изменилось. Я хочу учиться, развивать в себе мастерство и уже кое-что умею. И хочу, чтобы он это увидел. Не для него. Для себя.

«Давай, Антон, — шепнула Книга. — Покажи этому куску дерьма, что ты умеешь. Только давай без берсерк-супа. Просто вкусно. Просто честно. Чтобы он подавился».

— Заткнись, закрой свой рот, — спокойно сказал я Гуннару.

Он осёкся.

— Ты прав, — продолжил я. — Тогда я не умел, да и не хотел уметь. Сейчас — кое-что умею. Дай мне пять минут и не мешай. Я приготовлю тебе блюдо. И ты сам скажешь, умею я или нет. Идёт?

Он прищурился, но в глазах мелькнуло любопытство пополам с иронией:

— Пять минут? Из того, что тут есть? Валяй. Только если опять муха или ещё какая живность — сам съешь и заплатишь за испорченные продукты.

Я не ответил. Снял куртку, закатал рукава и подошёл к плите. Из рюкзака-котомки, стоящего на полу, торчал краешек Книги и расколотая бабушкина сковорода — две половинки, стянутые верёвкой. Гуннар покосился на неё, заметил трещину и осёкся. Слухи о том, как я отбился от Крута, видимо, дошли и до него.

Я взял с крюка другую сковороду — целую, вроде чугунную, грязную. Вымыл до скрипа, вытер и поставил на огонь. Плита старая, но я уже чувствовал её нрав. Масло — нашёлся кусочек в плошке, положил на сковороду, и оно зашипело, растеклось, запахло орехами.

Яйца — три штуки, свежие, с яркими желтками. Разбил в миску, взбил вилкой тринадцать раз, насыщая воздухом. Сыр — козий, чуть заветренный, но в середине мягкий. Раскрошил пальцами. Лук зелёный — вялый, но ароматный, оторвал совсем уж вялые кончики и нарезал мелко. Соль — крупная, серая, щепотку отложил.

Вылил взбитые яйца на сковороду. Они зашипели мягко, благодарно. Я водил лопаткой по дну, собирая края к центру, давая массе становиться пышной, облачной. Сыр бросил, когда яйца ещё были влажными сверху, он начал плавиться, тянуться нитями. Лук посыпал сверху, и кухня наполнилась запахом — свежим, маслянистым, с остринкой зелени и глубиной сыра. В последний момент — соль, с высоты, как бабушка учила.

Снял сковороду с огня. Омлет колыхался, как золотистое облако. Переложил на тарелку жёлтое воздушное облако — она хоть и грязная, плохо помыта, но всё же бережно протёртая полотенцем — и пододвинул Гуннару.

— Пробуй.

Он смотрел на омлет, и его лицо менялось. Презрение сменилось недоумением, потом — голодом. Он взял вилку, подцепил кусок с сыром, отправил в рот. И замер.

Его глаза закрылись. Он жевал медленно, смакуя. Потом ещё кусок. И ещё.

— Это... — прошептал он. — Как в детстве... Мать такое делала... Только... лучше. Как ты?!

— Просто не торопился, — сказал я. — И положил душу. Ту, которой у тебя нет.

Он хотел что-то сказать, но не мог — доедал, вылизывая тарелку. Спохватившись, что уже моет тарелку вместо посудомойки, отдёрнул руку, покраснел. И вдруг взорвался:

— Да пошёл ты! И душа твоя туда же! Я двадцать лет этот трактир труба шатал, и таких, как ты, повидал немало! Я выживал, когда ты под стол пешком ходил! А ты пришёл, приготовил яичницу и думаешь, что великий повар? Да ты никто! И бабка твоя, небось, такая же никчёмная была, раз научила только гренки жарить!

В кухне повисла тишина. Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не от злости. От усталости. От понимания, что этот человек никогда не изменится.

Я взял расколотую сковороду, посмотрел на Гуннара и сказал тихо:

— Знаешь, Гуннар, я должен тебя поблагодарить. Если бы не ты, я бы никогда не узнал, чего стою. И никогда бы не встретил людей, которые в меня верят. Так что спасибо за пинок. А теперь — прощай. У меня другие стандарты. И другая жизнь. А ты оставайся тут, в своём хлеву. Только помни: когда-нибудь кто-то из твоих клиентов окажется не таким терпеливым. И тогда бочка тебя не спасёт.

Я закинул на плечо старый туристический рюкзак, а тот, что был на мне — с Книгой и расколотой сковородой, — оставил висеть как обычно. Дубинку сунул под мышку и пошёл к выходу. Гуннар что-то кричал вслед, но я не слушал.

На заднем дворе Кривой стоял с открытым ртом.

— Ты ему такое сказал... И омлет... Он светился! Я видел в щёлку!

— Не светился, — я улыбнулся. — Просто вкусный и игра света.

— Я... я тоже хочу уйти, — выпалил он. — Надоело. Горшки, тарелки, Гуннар... Я больше не могу.

— Приходи в коптильню Греты, — сказал я. — Спроси Антона. Может, мне помощник понадобится.

Он закивал, шмыгая носом. Я, не оглядываясь, вышел на улицу.

Вечерело. Я шёл к коптильне, сжимая в руке снятый с плеча родной старый рюкзак. На душе было пусто, но как-то... правильно. Как будто я закрыл старую, истрёпанную книгу и открыл новую, с чистыми страницами.

Грета ждала у дверей.

— Попрощался?

— Ага. Он предложил мне место повара. Потом обматерил по самое не могу. Съел омлет, который я ему приготовил, и чуть не заплакал.

— Омлет?

— Ну да. С сыром и луком. За пять минут, на скорую руку, из того, что было.

Грета хмыкнула:

— Растёшь. Раньше ты бы просто сбежал.

Мы зашли внутрь. Я сел к печке, положил котомку с расколотой сковородкой на колени.

*«Ну что, герой, — как всегда внезапно заговорила Книга. — Этап закрыт. Шкала Совести — 94%. Минус четыре процента за то, что не дал ему в морду за бабушку. Но я понимаю — ты у нас теперь благородный. Теперь — бизнес-план».*

— Фуд-трак, — сказал я. — «Сгоревшая яичница». Готовить быстро, честно, для всех.

— И где возьмёшь тележку? — спросила Грета.

Я задумался. Денег — пара медяков. Сковорода расколота.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но придумаю. Завтра. Как говорится, утро вечера мудрёнее. Вроде так.

Грета кивнула. В её глазах было что-то тёплое. Она верила. Книга тоже вроде верила. Оставалось только...

Я закрыл глаза. В голове крутились мысли: где взять тележку? Где взять продукты? Что, если никто не придёт? Что, если Гуннар был прав? Да ну все эти мысли. На сегодня всё.

«Завтра, — подумал я. — Всё завтра».

И с этой мыслью уснул.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (94% — стабильно. Штраф 4% за излишнее благородство).

Текущий статус: жив, свободен, морально удовлетворён. Гуннар, пусть не публично, но унижен. Кривой обрёл надежду, Грета рядом. Расколотая сковорода — память о бабушке. Впереди — идея фуд-трака, но пока без плана и без денег. Немного страшно, но почему-то хочется жить дальше.

Достижения:

•«Публичная порка» — выиграть кулинарный спор при свидетелях.

•«Омлет прощения» — создать идеальное блюдо из старых продуктов и не отравить врага.

•«Освободитель посудомоек» — дать Кривому надежду.

•«Прощай, хлев» — окончательно закрыть дверь в «Третий позвонок».

•*«Бизнес-идея 2.0» — вновь заявить о фуд-траке, но без конкретики. *

P.S. Книга записала рецепт «Омлет прощения» в архив с пометкой «Быстро, дёшево, унизительно для врага». Грета улыбалась, когда Антон рассказывал. А Антон засыпает с мыслью, что завтра начнётся самое трудное — обычная жизнь. И это пугает больше, чем Крут с топором.

Глава 16. Фуд-трак зачарованный, или Бизнес-план для нищего

Проснулся с мыслью, которая, кажется, зрела и кипела во мне всю ночь, пробиваясь сквозь сны о летающих сковородках и — особенно — об улыбающейся Грете. Мысль была простая и наглая, как орущий торговец на рынке: фуд-трак. Тележка с едой. Своё дело. Никаких Гуннаров, никаких «Третьих позвонков», никаких бандитов, требующих готовить под прицелом арбалета. Только я, плита, сковорода (целая, новая, надо будет как-то раздобыть) и самое главное — честная еда для всех, у кого есть пара медяков и желание поесть вкусно по-человечески.

Я сел на лежанке, в голове закрутилось: «Сгоревшая яичница» — а почему бы и нет. Так значит, название есть. Концепция — быстро, вкусно, честно, для бедных и злых. Осталось сущая ерунда: понять, где взять саму тележку, продукты, разрешение (если оно тут нужно) и — самое главное — смелость начать, которой мне катастрофически не хватает. И осталась ещё одна мелочь, деньги. Денег-то у меня — пара медяков и дырка в кармане, из которой выглядывает фига, а на неё с трудом можно что-то купить, только по голове получить если. Грета обещала помочь с мясом, травница — с приправами, а яйца... ну, может, в долг у гномов, плохая идея, конечно, в долги к гномам лезть. Лучше выменять на что-нибудь. Огниво, например. Или старую зажигалку, всё-таки диковинка индустриального мира.

Грета уже возилась у печки, на этот раз пахло не кашей, а чем-то мясным — видимо, остатками вчерашнего бульона. Она обернулась, заметила мой задумчивый вид, хмыкнула:

— Выспался, бизнесмен? Вид такой, будто ты уже мысленно торгуешь на площади и считаешь прибыль.

— Почти, — я потянулся. — Слушай, а где в этом городе можно раздобыть тележку? Ну, знаешь, на колёсах, с прилавком, чтобы готовить на ходу. Как у гномов на ярмарке. Только у меня денег — кот наплакал.

Грета задумалась, помешивая варево:

— У гномов и раздобудешь, хотя те шкуру последнюю сдерут. Или у старьёвщика на окраине. Там всякий хлам валяется, может, и тележка найдётся. Только она, скорее всего, будет в плачевном состоянии: без колёс, без ручки и вся в паутине. Даром отдадут, лишь бы забрали.

«О, бизнес-план от попаданца! — ожила Книга из рюкзака. — Гильдия Торговцев Пряностями обзавидуется. Ты хоть понимаешь, что для фуд-трака нужны не только колёса, но и магия? Или ты собрался на дровах жарить и мыть посуду в луже, как последний бомж?»

— Магия? — задумчиво переспросил я.

«Ну да. Зачарование. Чтобы плита держала ровный жар без углей, чтобы продукты не портились, чтобы от дождя навес не протекал. Ты же не хочешь, чтобы твоя „Сгоревшая яичница“ сгорела буквально вместе с телегой синим пламенем?»

Я вздохнул. Магия. Очередная вещь, к которой я ну никак не могу привыкнуть и в которой я полный ноль. Но, с другой стороны, у меня есть Книга, которая, кажется, знает всё, правда язва ещё та. И Грета, которая умеет договариваться с кем угодно, и она такая красивая.

— Ладно, — мысленно встряхнулся, сказал я, вставая. — Будем действовать по плану. Сначала тележка. Потом магия. Пошли к старьёвщику, что ли?

Грета кивнула, и через полчаса мы уже шагали по узким улочкам Гурманграда в сторону окраины, где, по её словам, обитал некий дядюшка Кряж — старый гном, державший лавку всякого хлама.

________________________________________

Старьёвщик оказался именно таким, как я представлял: низенький, бородатый, с вечно прищуренными глазами и руками, покрытыми въевшейся ржавчиной. Его «лавка» представляла собой заваленный двор, где среди груд металлолома, сломанных бочек и ржавых доспехов можно было отыскать что угодно — если знать, что и где искать. Двор напоминал гараж моего деда, его не помню почти, а вот его гараж — да: всё вроде нужное, но непонятно зачем, и пахнет железом, старым деревом и чем-то кислым. Только вместо покрышек — груды ржавых кольчуг и всяких непонятных железяк.

— Тележка? — переспросил Кряж, почёсывая бороду. — Была где-то такая. Старая, ещё с тех времён, когда мой дед торговал пирогами. Сотню лет не использовалась. Если найдёшь и сам починишь — забирай за так. Мне она без надобности.

Мы с Гретой переглянулись и полезли вглубь двора. Через полчаса, чихая от пыли и отплёвываясь от паутины, мы откопали её. То, что называлось тележкой. Она была из какого-то дерева, с облупившейся, потрескавшейся зелёной краской, которая ещё и выцвела. Без одного колеса и с треснувшей столешницей. Но самое главное — каркас был цел, и в ней чувствовался потенциал. Как во мне, хмыкнул я про себя.

— Берём, конечно, выбор же у нас огромный — аж целая одна тележка, — выдохнул я, и мы вдвоём, кряхтя и матерясь (Грета — сквозь зубы, я — вслух), кое-как выволокли её на улицу.

Остаток дня мы провели, починяя тележку прямо во дворе коптильни. Солнце пекло, пот заливал глаза, но дело спорилось. Грета, как настоящий мясник, ловко орудовала молотком и гвоздями, подгоняя доски и укрепляя расшатанные углы. Я, как настоящий... ну, я, в основном подавал инструменты, держал и красил, периодически попадая молотком по пальцам и шипя сквозь зубы ругательства, от которых даже Книга на секунду замолкала, как будто записывая выражения куда-то в свой внутренний блокнот.

— Ты бы ещё матом её зачаровал, — прокомментировала она на пятом ударе по большому пальцу. — Эффект был бы мощнее, но цензура не пропустит, да и что-то сомнения меня берут, что магия такая есть.

Колесо пришлось искать отдельно. Грета сходила к тому же Кряжу и в итоге выторговала за медяк старое, но довольно-таки целое колесо от какой-то разобранной повозки. Ещё одно, к счастью, нашлось у неё в сарае — видимо, от старой мясницкой телеги. Я вырезал ось из обрезка дубовой доски (Грета показала, как), и мы вдвоём, пыхтя и переругиваясь, насадили колёса. Они крутились со скрипом, но крутились.

— Знаешь, — сказала Грета, не отрываясь от работы, — когда я была маленькой, мы с отцом, ну, с тем, кто меня подобрал, тоже чинили всякое. Он говорил: «Если вещь сделана своими руками и с любовью, она прослужит дольше покупной». Глупость, конечно, но...

— Не глупость, — перебил я. — Моя бабушка то же самое говорила. Про еду, конечно, но, думаю, к тележкам тоже подходит.

Грета улыбнулась, мы продолжили молча, но стало как-то особенно уютно. К вечеру тележка стояла на целых колёсах, с прилавком, с навесом из старой парусины (прибили гвоздями, и я опять попал по пальцу), и даже с крючками для посуды. Выглядела она... ну, как тележка, которую собрали двое энтузиастов без опыта. Как «Запорожец» моего деда: вроде едет, но стыдно перед соседями.

Краска — тёмно-красная, почти бордовая, — нашлась у Греты в закромах. Я макал кисть и водил по дереву, стараясь не капать на землю. Получалось кривовато, но с душой. Сбоку прибил кривоватую, но старательно выведенную вывеску: «Сгоревшая яичница». Буквы плясали, как пьяные гномы на ярмарке, но читались. Грета сказала, что это добавляет шарма. Я вот почему-то решил, что она просто меня утешает.

«М-да, — прокомментировала Книга, когда мы отошли полюбоваться. — Красота, конечно, страшная сила. Как моя бывшая после недельного запойного чтения. Но работать она не будет. Нужна магия. И я знаю, какая. Запоминай, горе-предприниматель».

________________________________________

На следующее утро Книга устроила мне лекцию по кулинарной магии. Я сидел на табурете перед тележкой, а она лежала на прилавке, раскрытая на странице с заголовком «Школа Теста: основы каркасных чар».

«Смотри, дубина. Тесто — это не просто мука и вода. Это структура. Каркас. Основа, которая держит форму. Хлеб, пироги, печенье — всё это тесто. Так вот, если ты представишь, что твоя тележка — это тесто, а её детали — ингредиенты, ты сможешь укрепить её магией. Связать доски так, будто они — клейковина. Понял?»

— То есть я должен представить, что тележка — это огромный пельмень, а я его защипываю по краям, чтобы не развалился? — уточнил я. — Ну, логично. Почти как в кулинарном шоу, только без камер и с настоящей магией. И без Гордона Рамзи, который орёт на тебя из-за плеча.

«Примерно. Только без фарша. Теперь давай серьёзно. Положи руки на прилавок. Закрой глаза. Представь, что тележка — это большой пирог, который ты хочешь испечь. Она должна быть прочной, не развалиться, держать тепло. Теперь вспомни бабушку. Как она месила тесто? Какие были движения? Медленные, уверенные, с любовью. Повтори их мысленно».

Я закрыл глаза и попытался. Представил бабушкины руки, покрытые мукой, как они мнут тесто, складывают, растягивают. Представил, как тепло от печки проникает в тесто, заставляя его подниматься. И вдруг под моими ладонями дерево стало тёплым. Я почувствовал лёгкую вибрацию, как будто тележка ожила.

«Теперь добавь Консервацию, — продолжала Книга. — Представь, что ты закатываешь банку с вареньем. Всё, что внутри, должно остаться свежим и целым. Продукты не испортятся, дерево не сгниёт. Это как... ну, как пищевая плёнка, только магическая. Или как вакуумный пакет, в котором бабушка хранила сушёные грибы».

Я представил, как оборачиваю тележку невидимой плёнкой, защищающей от дождя, солнца и времени. Руки стало покалывать, а от тележки пошло слабое золотистое свечение. Оно пульсировало, как сердце, и через минуту погасло, оставив ощущение... завершённости. Как будто я только что вынул пирог из печи.

Открыл глаза. Тележка выглядела так же, но создавалось впечатление, что она стала устойчивее. И пахло от неё как будто свежим хлебом.

«Получилось, — удовлетворённо сказала Книга. — Школа Теста открыта. Поздравляю, ты теперь не только яйца жарить умеешь. Шкала Совести: плюс пять процентов. За креативность и отсутствие халтуры. Даже удивительно, что у тебя получилось с первого раза. Обычно такие, как ты, спаливают тележку к чертям собачьим».

— И что, она теперь... зачарованная? — спросил я, трогая прилавок. Дерево было тёплым.

«Ага. Будет держать форму, не скрипеть, а внутри ящиков продукты будут храниться дольше. И ещё — если поставить на неё сковороду, жар будет распределяться равномерно. Мелочь, а приятно».

Грета, наблюдавшая за процессом с кружкой отвара, покачала головой:

— Никогда не видела, чтобы кто-то так быстро освоил магию. Ты точно не из этого мира, больно на наших гениальных поваров похоже.

— Я и сам уже сомневаюсь, — усмехнулся я.

________________________________________

Следующим пунктом бизнес-плана была травница. Старуха, которая дала мне приправы для супа Бертольду, всё ещё была должна мне... ну, ничего не должна, но я надеялся на её благосклонность. Грета согласилась пойти со мной — «чтобы ты опять не ляпнул чего-нибудь и не остался вообще без специй».

Мы снова прошли через рынок, мимо гномов, эльфов и кричащих торговцев. На этот раз я старался не глазеть по сторонам, но всё равно заметил, что некоторые продавцы смотрят на меня с интересом. Видимо, слухи о парне, который накормил капитана стражи и сбежал от Крута, разошлись шире, чем я думал.

Травница встретила нас на пороге своей лачуги, заваленной травами и банками. Увидев меня, она прищурилась:

— А, это ты. Живой, значит. И даже не в кандалах. Чудо. Чего пришёл? Опять приправы? За «спасибо» не дам, учти.

— Бабушка, — начала Грета, сделав жалостливые глаза, как у Кота в сапогах из того самого мультика, — он тележку зачаровал. Фуд-трак хочет открыть. «Сгоревшая яичница» называется. Ему бы приправ, да побольше. И, может, совет для начала.

Старуха хмыкнула, но в глазах промелькнул интерес:

— Тележку, говоришь? И магией теста зачаровал? Сам? — Я кивнул. — Ну-ну. Гастрос любит честных поваров. И тех, кто не боится начинать с нуля. Приправы дам. Но с условием: когда разбогатеешь, принесёшь мне редкую траву — «Слезу Луны». Она на болотах растёт. Договорились?

— Договорились, — кивнул я, не совсем понимая, на что подписываюсь.

Она удалилась вглубь дома и вернулась с большим мешком, из которого вкусно пахло травами, перцем и чем-то сладким.

— Здесь на первое время. И запомни: соль и перец — основа. Но не перебарщивай. И ещё... — она понизила голос, — Солевары не любят, когда кто-то торгует едой без их ведома. Они монополисты. Будь осторожен. Если спросят, кто разрешил, скажи — старуха Магда поручилась. Может, отстанут.

«Солевары, — влезла Книга, когда мы вышли. — Те ещё гниды. Монополисты хреновы. Будут ходить, нюхать, не пахнет ли от тебя дешёвой солью. Но ты не дрейфь — у тебя теперь есть я и старуха Магда. А это посильнее любой гильдии. Ну, почти и не везде».

Я поблагодарил, и мы с Гретой потащили мешок обратно. В голове крутилось: «Солевары. Монополисты. Прекрасно. Ещё одни враги, которых мне не хватало для полного счастья».

________________________________________

Вернувшись в коптильню, я решил устроить пробную готовку на тележке. Грета помогла разложить продукты: яйца, масло, зелень, сыр, хлеб, приправы от травницы. Я поставил на прилавок новую сковороду — Грета одолжила одну из своих, пока я не куплю собственную. Старая, расколотая, пока лежала в углу как талисман.

— Ну что, бабуль, — прошептал я. — Смотри, как твой внук бизнес открывает.

Я зажёг магическую плиту, благо Книга подсказала, как встроить простейший нагревательный рунный круг под сковороду — слава богу, тележка была зачарована и приняла его, как родной. Масло зашипело, пуская тонкий ореховый аромат. Я разбил два яйца, и они легли на сковороду, как два солнца в белую пену. Добавил щепотку соли — с высоты, как бабушка учила, — травяной смеси от Магды (пахнуло тимьяном и розмарином), сверху раскрошил козий сыр. Пока яйца жарились, я поджарил ломоть хлеба на соседней конфорке — тележка позволяла готовить сразу на двух.

Я приподнял край яичницы лопаткой — снизу она была золотистой, с хрустящей корочкой по краям, а в центре белок оставался нежным, почти кремовым. Желток подрагивал, как маленькое солнце в лужице масла. Я посыпал зеленью, и она мгновенно прилипла к горячей поверхности, отдавая свой аромат.

Запах поплыл по двору — свежий, маслянистый, с нотами тимьяна и розмарина, с лёгкой остринкой сыра. Грета стояла рядом и смотрела, как я ловко переворачиваю яичницу, не повреждая желток. Я и сам удивился своей сноровке.

Я переложил яичницу на хлеб, посыпал зеленью и протянул Грете:

— Пробуй. Первый блин комом. То есть первая яичница... ну, ты поняла.

Она откусила, и её глаза расширились.

— Это... вкусно. Очень вкусно. И что-то ещё... Мне стало... спокойнее. Как будто всё будет хорошо.

Я попробовал сам. Вкус был насыщенный, но не тяжёлый, с лёгкой кислинкой от сыра и сладостью трав. И действительно — настроение улучшилось. Не эйфория, а просто тёплая уверенность, что я справлюсь. Как будто бабушка погладила по голове и сказала: «Всё получится, Антоша».

«Новый рецепт! — возвестила Книга. — „Яичница Гастроса“. Лёгкий бафф к настроению и уверенности. Идеально для начала торгового дня. Шкала Совести: ещё плюс два процента. Ты на верном пути, парень. Только не зазнайся, а то карма упадёт быстрее, чем твоя самооценка после встречи с Гуннаром».

Я записал рецепт в голове: яйца, сыр, хлеб, травяная смесь Магды, немного любви. Понял, что буду готовить её каждое утро. И клиентам, и себе.

________________________________________

Вечером мы сидели в коптильне, доедая ту самую яичницу. Грета молчала, но я чувствовал, что она хочет что-то сказать. Наконец, она отложила вилку и посмотрела на меня:

— Антон... ты стал другим. Я помню тебя в «Третьем позвонке» — испуганного, грязного, с фингалом. Ты мыл посуду и боялся Гуннара. А теперь... ты зачаровываешь тележки, готовишь еду, от которой капитаны плачут, и не боишься смотреть в будущее. Я... я боюсь.

— Чего? — не понял я.

— Что ты уйдёшь. Что тебе станет тесно в этом городе, в этой коптильне. Ты ведь из другого мира. Ты можешь пойти куда угодно, стать кем угодно. А я... я здесь. С мясом и ножами.

Я взял её за руку. Пальцы у неё были тёплые и шершавые.

— Грета, я никуда не уйду. Точнее, уйду — завтра на площадь, торговать яичницей. Но вернусь. Потому что... потому что здесь мой дом. Ты — мой дом, мне некуда идти. И Книга, как ни странно. И даже расколотая сковорода. Я не знаю, что будет дальше, но без тебя я не хочу.

Она молчала, глядя на наши руки. Потом подняла глаза и улыбнулась — не насмешливо, а тепло, как тогда, у печки.

— Ладно. Только попробуй не вернуться — найду и нарежу на отбивные.

Я рассмеялся, и мы ещё долго сидели, просто держась за руки. В печке потрескивали угли, за стеной капала вода, и я чувствовал, что всё правильно. Что я именно там, где должен быть.

А потом Грета ушла спать, и я остался один в тишине. Тишина, как всегда, привела с собой сомнения.

________________________________________

Лёжа на лежанке, глядя в темноту, я вдруг почувствовал укол страха. Завтра первый день. Я выкачу тележку на площадь, встану там, где торгуют все, и начну готовить. А что, если никто не придёт? Что, если я опять всё испорчу? Что, если Солевары явятся и запретят? Что, если я просто не справлюсь и всё сгорит, как та первая яичница в моей квартире, с которой всё началось?

Сердце забилось быстрее. Я сел, пытаясь отогнать мысли. Но они лезли, как тараканы из щелей.

«Не дрейфь, — раздался тихий голос Книги. — Ты уже не тот халтурщик, что подбирал бекон с пола. Ты приготовил суп, который победил банду. Ты накормил капитана. Ты зачаровал тележку. Кстати, Бертольд обещал заглянуть на открытие со своими парнями. Так что не облажайся — он хоть и добрый, но, если отравишь стражу, второй раз суп не поможет. Завтра ты просто будешь делать то, что умеешь. И у тебя получится. А если нет — что ж, всегда можно вернуться к мытью посуды. Но я в тебя верю. И Грета верит. И бабушка твоя, оттуда, — верит. Так что спи давай. Завтра важный день».

Она замолчала, и я уже начал проваливаться в сон, когда её голос снова ожил — тише, серьёзнее, без обычной ехидцы:

«И ещё, Антон... Шкала Совести почти на сотне и ты применил магию. Ты, может, не замечаешь, но я-то вижу. Ещё один рывок — и тебя ждёт... ну, скажем так, инициация. Первый настоящий ранг. Новые характеристики, новые возможности. И новые проблемы, куда ж без них. Так что будь готов. Скоро ты перестанешь быть просто „попаданцем со сковородой“. Ты станешь кем-то... большим. И это, знаешь ли, пугает даже меня».

Я хотел спросить, что она имеет в виду, но веки налились свинцом, и язык перестал слушаться. «Инициация... ранг...» — эхом отозвалось в голове и растворилось в темноте.

Я вздохнул, лёг обратно и закрыл глаза. Книга была права. Я справлюсь. Должен. В конце концов, у меня «Сгоревшая яичница» — название, которое напоминает о провале, но обещает успех.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Надо бы Кривого проведать. Может, завтра сам заглянет — я же его приглашал». И с этой мыслью я провалился в сон. Мне приснилась бабушка. Она стояла у плиты и улыбалась, помешивая что-то в сковороде. И пахло чем-то очень вкусно.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- 99% — почти идеал. Книга предупреждает: «после достижения 100% (и поскольку магия была применена впервые осознанно) произойдёт инициация — повышение ранга и характеристик».

Текущий статус: жив, здоров, тележка зачарована и готова к работе. Приправы от травницы в запасе. Грета рядом и больше не боится, что я уйду. Впереди — первый день торговли. Страшно, но интересно. Кривой, возможно, заглянет. Капитан Бертольд обещал быть с инспекцией (или просто поесть).

Достижения:

•«Фуд-трак зачарованный» — создать и зачаровать тележку для уличной торговли.

•«Школа Теста открыта» — впервые осознанно применить магию структуры.

•«Рецепт Гастроса» — открыть новое блюдо с баффом к настроению.

•«Слово Магды» — получить покровительство травницы (условное).

•«Романтическое обещание» — признаться Грете в своих чувствах (почти) и успокоить её страхи.

P.S. Книга: «Теперь ты официально в игре гильдий. И помни: Солевары не дремлют. Но это уже другая история. Кстати, неплохо бы раздобыть нормальную сковороду, а то эта скоро развалится, как твоя карьера в „Третьем позвонке“. И да, насчёт инициации я не шутила. Готовься. Это будет... больно? Нет, скорее, неожиданно. Но ты справишься. Наверное, надеюсь».

Глава 17. «Сгоревшая яичница» открывается!

Утро первого дня началось не с кофе и будильника, а с того, что Грета пихнула меня локтем в бок, бодро сказав: «Вставай, бизнесмен. Клиенты ждать не будут». Я подскочил, как ужаленный, и первое, о чём я успел подумать — что всё же проспал всё на свете. Но нет, солнце только-только выглянуло из-за крыш, и рыночная площадь ещё не успела заполниться людьми и обычной суетой. Зато я успел натянуть чистую, постиранную куртку, проверить, что Книга на месте, и в сотый раз пересчитать припасы в тележке.

Пока я застёгивал пуговицы, Грета уже стояла у стола, заворачивая что-то в промасленную бумагу. Запахло копчёным мясом — густо, с дымком и лёгкой сладковатой ноткой.

— Это тебе, — сказала она, протягивая свёрток. — Бекон. И колбаски, три штуки. Острые. На пробу. Если пойдёт — буду подкладывать каждое утро.

Я развернул бумагу. Бекон — розовый, с белыми прожилками жира, нарезанный толстыми ломтями, пахнущий дымом и можжевельником. Колбаски — тёмно-красные, тугие, с вкраплениями перца и чеснока. Слюна набежала мгновенно, чуть не залив чистую куртку.

— Грета, это... это же целое состояние. Сколько я тебе должен?

— Пока ничего, — она усмехнулась. — Считай, инвестиция. Раскрутишься — расплатишься. А нет — отработаешь своей готовкой.

«Мясной спонсор! — ожила Книга из рюкзака. — С беконом твоя яичница сразу подорожает. И да, теперь у тебя есть колбаса. Звучит как начало анекдота, но для бизнеса сойдёт».

Я бережно уложил свёрток в ящик тележки, рядом с яйцами, хлебом, сыром и травами от Магды. Огниво на всякий случай. Дубинка, подаренная судьбой в первый день, — под прилавком. И сковорода. Целая, чугунная, одолженная у Греты до первой прибыли. Расколотая бабушкина лежала дома, как талисман, и, кажется, даже подмигивала мне своей щербатой трещиной, когда я уходил.

Мы выкатили тележку со двора коптильни и с трудом покатили по узким улочкам к главной площади. Колёса мерно поскрипывали, зачарованное дерево держало форму, я чувствовал лёгкое тепло, исходящее от прилавка, как от только что испечённого хлеба. Грета шагала рядом, поигрывая ножами на поясе — на всякий случай. А вдруг какой бандит недобитый объявится? Или конкурент.

— Ты готов? — спросила она, глядя на меня с лёгкой улыбкой.

— Нет, — честно ответил я. — Но отступать некуда. Сзади Гуннар, спереди — неизвестность и, надеюсь, всё-таки пара медяков в карман.

«Начинаем, — ожила Книга. — Помни: не халтурь, улыбайся клиентам и, ради всего святого, не кидайся картошкой в посетителей. Это для бизнеса вредно и не прибыльно. Обычно».

— Постараюсь, умник, — буркнул я.

Мы выбрали место у фонтана, где обычно толпились разносчики и торговцы мелочёвкой. Тележка встала так, как будто всегда тут стояла. Повесил на крючок вывеску, старательно выведенную ещё вчера: «Сгоревшая яичница. Еда для бедных и злых». Буквы плясали пьяными гномами, но всё же читались. А ниже, на куске картона, я приписал углём: «С беконом от Греты — 3 медяка. Без — 2. Колбаса острая +1». Помолчал, подумал и добавил: «Яйца — жидкий желток или твёрдый. Хлеб — просто жареный или с чесноком».

— Не слишком ли сложно? — спросила Грета.

— В самый раз, — ответил я. — Пусть люди знают, что у них есть выбор. Это вам не у Гуннара баланду хлебать.

Грета поправила навес, и, чувствуя, что пора привлекать внимание, я набрал в грудь воздуха и громко, на всю площадь, объявил:

— Подходим, пробуем! «Сгоревшая яичница»! Еда для бедных и злых! Яйца жарю как скажете: хочешь — желток жидкий, чтоб макать, хочешь — в твёрдую, чтоб не вытек. Хлеб обжарю до хруста, с чесноком или без. Бекон от мясника Греты, колбаски острые — всё свежее, всё с душой! Подходи, налетай!

Первые прохожие косились. Кто-то хмыкал, кто-то крутил пальцем у виска. Но потом из толпы вынырнул старик в потрёпанной куртке, с палочкой и очень усталыми глазами. Он с подозрением посмотрел на вывеску, потом перевёл взгляд на меня, и на сковороду, уже разогревающуюся на магической плите.

— Эй, парень. А ты вообще повар? — спросил он с сомнением.

— Вроде того, — сказал я. — Чего желаете? Есть простая яичница, есть с беконом. Бекон — от мясника Греты, лучший в городе. Желток как любите?

— С жидким сделай, сынок, — сказал он, и глаза его чуть потеплели. — Давно не ел хорошей яичницы. И хлеб чтобы горячий был, но не горелый. С чесноком, если можно.

Я кивнул, разбил два яйца на сковороду — они легли ровно, желтки подрагивали, как маленькие солнца. Масло зашипело, пуская ореховый дух. Я посыпал солью с высоты, добавил крошеного сыра, зелени, которую сам резал ещё затемно. А на соседней конфорке быстро обжарил два ломтя бекона — они зашкворчали, пуская по площади такой запах, что даже голуби у фонтана заинтересованно повернули головы. Бекон покрылся золотистой корочкой, жир вытопился и пропитал хлеб, который я тут же подрумянил на сухой сковороде, потом, не снимая с огня, ловко натёр разрезанным зубчиком чеснока — совсем чуть-чуть, только чтобы аромат заиграл. Ловким движением перевернул яичницу, не повредив желток, уложил на хлеб, сверху — бекон, ещё немного зелени. Протянул старику.

Тот взял, понюхал. Вдруг — закрыл глаза. Коснулся тремя пальцами лба, груди, левого плеча, правого. Движения быстрые, привычные, явно отработанные годами. И тихо, едва слышно, прошептал: «Гастрос, спасибо за хлеб и мясо. И за руки, что их приготовили».

Я округлил глаза, не понимая, что вообще происходит.

— У нас так принято, — пояснила Книга тихо. — Молитва Гастросу. Уважение к еде и к повару. Привыкай.

Старик откусил. Замер. Я испугался — может, соль переложил? Он открыл глаза, в них стояли слёзы.

— Это... как в детстве, — прошептал он. — Мать такую делала. С беконом. И хлеб чесночный. До войны. Спасибо, парень. Ты всё-таки стоящий повар.

Как мало людям в этом городе нужно, что они от правильно приготовленной яичницы приходят в такой восторг. Что же будет дальше?

Он положил на прилавок три медяка — дрожащей, но решительной рукой. Я хотел отказаться от денег, но Книга рявкнула: «Бери! Это бизнес, не благотворительность». Я принял оплату. Первая продажа. Внутри разлилось тепло. Грета улыбнулась и легонько толкнула меня плечом.

________________________________________

А через полчаса началось.

Подошли трое работяг — грязные, пропотевшие, с мозолистыми руками и голодными глазами. От них пахло известью и деревом. Тот, что повыше, хмуро глянул на вывеску:

— «Сгоревшая»? Это что за название такое? Ты нас что, отравить хочешь?

— Не хотите — не берите, — пожал я плечами. — Но, если рискнёте, обещаю: будет вкусно. У меня и бекон есть. Свежий, от мясника Греты. Яйца жарю как надо, хлеб с чесноком или без — сами скажите.

Они переглянулись. Старший, тот, что повыше, решившись, кивнул:

— Мне два яйца, оба чтоб прожаренные. Не люблю, когда желток сопливится. Бекон клади, хлеб просто поджарь, без чеснока. От него изжога потом, а мне ещё работать.

Второй, тот, что потощее, мечтательно принюхался к запаху колбасок и сказал:

— А мне с жидким желтком и с острой колбасой. Без бекона. Хлеб если можно с чесноком, если сумеешь. И побольше зелени.

Третий, самый голодный (у него даже живот заурчал, как только он увидел сковороду), махнул рукой:

— Делай как себе, но с беконом и жидким желтком. Хлеб тоже с чесноком давай. И сыра не жалей.

Я закатал рукава и начал готовить. Это был уже не просто завтрак, а почти ресторанный заказ — три разных блюда, три разных клиента, и все ждут. Чтобы не перепутать, я выстроил на прилавке три тарелки и стал колдовать. Первому — яйца разбил на горячую сковороду и тут же лопаткой разбил желтки, чтобы они прожарились в белую плоть, бекон обжарил до хруста, хлеб подрумянил без чеснока. Второму — яичницу с жидким желтком, а колбасу на соседней конфорке, пуская красный сок и жгучий аромат, и чесночные гренки — хлеб натёр зубчиком, и чеснок мгновенно отдал свой дух маслу. Третьему — как себе: сыр, травы Магды, бекон, жидкий желток и хлеб, натёртый чесноком. Яичница Гастроса, можно сказать, в её классическом виде. Всё это шипело, плевалось маслом и пахло так, что очередь сама собой выстроилась.

— Ты прям как в приличном трактире, — удивился старший, когда я вручил им тарелки. — Каждому по вкусу. Я уж думал, тут только баланду разливают, а ты так... — он покрутил пальцами, стараясь подобрать слова.

— Я стараюсь, — скромно ответил я, вытирая пот со лба.

Работяги взяли свои порции и замерли, как по команде. Первый попробовал — и застонал. Второй просто зажмурился. Третий просто молча жевал, а по щеке его покатилась слеза, оставляя светлую дорожку на грязной коже.

— Это... — начал первый. — Как дома. Я такое едал, когда я ещё пацаном был. До того, как на стройку подался.

— Я, кажется, счастлив, — пробормотал второй, облизывая пальцы. — И колбаса у Греты — огонь. В прямом смысле. У меня аж губы жжёт, но я не могу остановиться.

— Можно ещё? — спросил третий, и я понял, что у меня появился первый постоянный клиент.

«Работает! — возвестила Книга. — Разнообразие меню оценено. Бафф к настроению активирован у всех троих. Шкала Совести стабильна. Ты делаешь людей счастливыми, Антон. Так и до чаевых доработаешься».

Работяги расплатились, дали всё-таки на чай лишний медяк и ушли, обещая привести всю бригаду. Я проводил их взглядом и впервые за долгое время почувствовал, что занимаюсь своим делом.

________________________________________

Но розовые очки сначала слетели, а потом и разбились в дребезги.

К тележке пришатался давешний тип — красный нос, мутные глаза, перегар за версту. Из тех, кого в моём мире называют «а по сто грамм не желаете?». Он плюхнул на прилавок горсть медяков, которые раскатились по нему куда угодно, и заорал на всю площадь:

— Эй, повар! Сделай мне чего-нибудь острого! Чтоб пробрало до печёнок! Жарь как хошь, хоть в смятку, хоть вкрутую, лишь бы колбасы не жалел! Чтоб аж искры из глаз!

Я вспомнил про колбаски и кивнул. Разбил яйца, щедро сыпанул перца от Магды — того самого, от которого у людей не только во рту жжёт, но и дыхание перехватывает, и слёзы вместе с соплями ручьём бегут. Вылил на сковороду и сразу перемешал — решил сделать прожаренный омлет, чтобы жидкий желток не вступил в конфликт с огненной колбасой. Сверху нарезал одну из Греттиных колбасок — острую, с чесноком и паприкой. Она зашкворчала, пуская красный сок и наполняя воздух таким жгучим ароматом, что у меня самого защипало в носу, невообразимо захотелось чихнуть. Хлеб обжарил без чеснока — нечего перебивать и усугублять и без того мощный вкус. Вся конструкция выглядела как маленький вулкан: омлет, колбаса, перцовое масло. Пьяный схватил её, откусил... и заорал так, что голуби с фонтана взлетели всей стаей.

— Пожар! Пожар во рту! Убивают! — завопил он, выпучив глаза. — Воды! Дайте воды!

Он ломанулся к фонтану, окунул голову прямо в чашу и зафыркал, как морж. Толпа вокруг тележки загоготала. Кто-то зааплодировал. Я и сам не удержался — улыбнулся. А про себя сделал пометку: колбаски — тоже хит, но осторожнее с перцем для чувствительных клиентов.

«Запомни этот момент, — влезла Книга, явно обращаясь не только ко мне, но и к кому-то за пределами реальности, интересно, к кому? — Ты это видел? Антон только что устроил файер-шоу с одним участником и стал звездой площади. А колбаска от Греты — главная звезда программы. Ставлю десять баллов из десяти».

________________________________________

Но и это было только начало. Потому что следом подошла Дамочка.

Она выплыла из толпы, как пава: дорогое платье, кружева, шляпка с пером, надменный взгляд. За ней семенила служанка с корзинкой. Дамочка остановилась у тележки, брезгливо поджала губы и оглядела меня с ног до головы так, будто я был тараканом в её ухе.

— Это что, уличная еда? — произнесла она тоном, которым обычно говорят «тухлая рыба». — Фи, какая грязь. Ты хотя бы руки мыл?

— Мыл. С мылом. И сковороду тоже. Бекон у нас — от лучшего мясника города, — я кивнул на тележку. — Попробуйте. Если не понравится — верну деньги. Желток могу сделать жидким, могу твёрдым. Хлеб с чесноком или без. Как пожелаете.

Она фыркнула, но любопытство (голод) или желание попробовать что-то необычное пересилило. Осмотрела мою импровизированную кухню и процедила:

— Я хочу с жидким желтком. И хлеб пусть будет хрустящий, но не крошится. Бекон — обязательно. И безо всякого чеснока, от него запах на весь день, а мне ещё в высшем обществе общаться.

Я приготовил ей идеальный тост — золотистый, ровный, хрустящий. Бекон обжарил до лёгкой корочки, но не пересушил, чтобы он оставался сочным. Желток при подаче слегка подрагивал, обещая вытечь золотистой лужицей при первом же касании вилки. Дамочка взяла кусочек, поднесла к губам, поморщилась, как будто ожидая что-то мерзкое, но всё же откусила.

И тут случилось чудо. Её лицо, только что бывшее маской презрения, дрогнуло. Глаза расширились. Она прожевала, сглотнула и вдруг закатила глаза от удовольствия — того самого, которое не подделаешь и так просто не сыграет даже хороший актёр.

— Это... — начала она, но тут же спохватилась, натянула обратно надменное выражение, бросила на прилавок серебряную монету. — Сдачи не нужно. Вполне сносно. Для уличной еды. Заверните мне порцию. С беконом. И с жидким желтком.

Я завернул. Она ушла, продолжая ворчать, но служанка, оглянувшись, показала мне большой палец. Толпа зааплодировала снова.

«Антон только что уел сноба, — констатировала Книга. — Запомни этот момент. И ты, читатель, запомни. Мы тут историю пишем».

________________________________________

Казалось бы, день удался. Но не тут-то было. У судьбы для меня было ещё несколько испытаний.

Из толпы выдвинулся здоровенный мужик в засаленном фартуке, с руками, покрытыми ожогами от масла. Рожа — как у бульдога, который не завтракал и оттого на всех скалился. Он встал перед тележкой, уперев руки в бока, рявкнул:

— Ты что тут торгуешь? Без разрешения? Без налога? Я — Кряк. Гильдия Фритюрщиков. Плати за место. Три серебра в день. Или кати свою таратайку отсюда по добру поздорову.

Толпа притихла. Я почувствовал, как Грета напряглась рядом, почувствовал, как её рука скользнула к поясу, где висели её неизменные ножи.

— Во-первых, здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Во-вторых, я не знаю никаких налогов. Я только начинаю. Готовлю честно, клиентам нравится. Вы сами видите — очередь стоит. Может, договоримся?

— Не о чем договариваться, — отрезал он и схватился за край тележки. — Или плати, или я сейчас переверну твою лавочку. Вместе с твоими хвалёными продуктами.

Внутри у меня что-то щёлкнуло. Не злость — скорее, холодная ярость. Я вспомнил Крута. Вспомнил Гуннара. Вспомнил всех, кто пытался меня сломать, подмять под себя. И вдруг понял: отступать некуда, да и нельзя. Позади — только фуд-трак, который я построил своими руками. Впереди — этот хам. Прогнёшься, и всё, пиши пропало.

Я медленно взял с прилавка сковороду — чугунную, ту самую, одолженную у Греты. Не бабушкина, конечно (та отдыхала дома), но не менее тяжёлую, чем та. Про дубинку под прилавком я успешно забыл напрочь.

— Руки убери, — сказал я тихо, но так, что услышал не только хам, но и вся площадь. — Я бандитов не испугался, а тебя, хамло, и подавно не испугаюсь. Ты знаешь, кто я? Я тот самый повар, который Крута «Клыки Черепа» в психушку отправил одним супом. Хочешь повторить? Бесплатный суп, прямо сейчас.

Кряк побледнел, но отступать было не в его правилах. Он замахнулся кулачищем. Я ушёл в сторону — тело сработало быстрее головы — и легонько, почти нежно, приложил его горячей сковородой по лбу. Звук был — будто по арбузу стукнули. Кряк пошатнулся, вылупил глаза и осел на мостовую.

— Ты... ты... — забормотал он, потирая лоб, на котором уже обозначился ожог, а в середине всего этого как вулкан вырастала шишка.

— Я просто хочу вкусно кормить людей и немного торговать, — ответил я, опуская сковороду. — Не лезь. Приходи как клиент — вкусно накормлю, не пожалеешь. У меня сегодня бекон свежий, яйца, хлеб с чесноком. А будешь заниматься вымогательством — у меня сковорода тяжёлая. И опыт, знаешь ли, богатый.

Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то крикнул: «Давай, парень! Так их! Давно пора кому-то поставить этих фритюрщиков на место!» Женщина с корзинкой добавила: «Они тут всех трясут, а ты его — сковородой по кумполу! Молодец!» Кряк, ворча и потирая лоб, поднялся и, как побитая собака, обиженно заковылял прочь, бросив через плечо: «Ты ещё пожалеешь. Гильдия узнает. Мы тебя без соли оставим».

«Первый бой за территорию. Круто, — прокомментировала Книга. — Минус три процента за рукоприкладство в не рамках поединка, но молодец — не дал себя в обиду. И сковорода опять в деле. Чугун — лучший аргумент».

________________________________________

Когда шум улёгся и очередь рассосалась, я заметил, что Грета стоит мрачнее тучи. Я подумал — из-за драки. Но она кивнула куда-то в сторону, и я проследил за её взглядом. Та самая богатая дамочка всё ещё крутилась неподалёку, делая вид, что рассматривает ткани у соседнего лотка, но то и дело бросала взгляды на меня. То ли на меня, то ли на сковороду — не разобрать.

— Эта фифа на тебя пялилась, — процедила Грета. — Думаешь, я не заметила? Может, ей ещё и автограф дать? Или яичницу с собой завернуть бесплатно?

Я чуть не рассмеялся. Грета — мясник, которая разделывает туши быстрее, чем я режу лук, — ревнует меня к капризной аристократке в кружевах. Это было так неожиданно и так... приятно.

— Она приходила за яичницей, — сказал я, беря её за руку. — И за беконом. Кстати, твоим. А яйца у меня только для готовки. Мне никто не нужен, кроме тебя, ты у меня самая-самая лучшая.

Грета посмотрела на меня исподлобья, но уголки губ дрогнули. А потом она вдруг подалась вперёд и поцеловала меня — прямо у тележки, на глазах у всей площади. Кто-то присвистнул, кто-то зааплодировал, а пьяный, уже вернувшийся от фонтана с мокрой головой, заорал: «Горько!»

«Романтика при свидетелях, — констатировала Книга. — Плюс два процента. Ты сегодня прям герой-любовник с яйцами. В каком смысле — решай сам, тебе виднее. И плюс с беконом».

________________________________________

День заканчивался. Солнце клонилось к закату, и мы с Гретой, уставшие, но довольные, покатили тележку обратно. В коптильне я высыпал выручку на стол — горка медяков, пара серебряных монет, даже одна медная пуговица (видимо, от пьяного). Мы сидели, я смотрел на всё это богатство, как ребёнок на новогодние подарки.

— Мы заработали, — прошептал я. — Реально заработали.

— И бекон весь ушёл, — добавила Грета. — Завтра положу больше. И колбасок добавлю. Смотри, у тебя сегодня два варианта желтка, три начинки и хлеб с чесноком или без. По-моему, это уже полноценное меню. Только картошки не хватает.

— Будет и картошка, — пообещал я. — Как разбогатеем.

— Говорила же, — улыбнулась она. — Ты можешь.

«Статистика дня: жидкий желток победил с небольшим отрывом, — подвела итог Книга. — Но прожаренный тоже брали. Хлеб с чесноком заказывали чаще, чем без — народ любит острое. А колбаса от Греты вообще улетела. Рекомендую добавить в постоянное меню „Яичницу от Гретты“ — с острой колбасой и чесночным хлебом. Будет хит».

Открыл Книгу. Страницы светились золотом.

«Шкала Совести: 100% (золотая). Поздравляю, горе ты наш повар. Ты сделал это. Первый честный день. Первая прибыль. И ты ни в кого не кидался едой... ну, почти».

Я от души улыбнулся, вдруг почувствовал что-то странное. Тепло в груди, которое не имело отношения ни к усталости, ни к радости. Оно исходило откуда-то изнутри и медленно разливалось по телу. Книга, кажется, тоже это заметила.

«А теперь — домой, — сказала она неожиданно серьёзно. — Кажется, пора. Возвращайся в коптильню. Там поговорим и всё поясню, а пока тапки в руки».

Вскоре мы вернулись. Грета занялась печкой, а я сел на лежанку и открыл Книгу. Её голос звучал иначе — тише, глубже, без обычной ехидцы.

«Ты хорошо поработал. Шкала Совести полная. Ты впервые осознанно применил магию. Ты создал не одно блюдо с эффектом. Ты защитил свой бизнес, отстояв своё право на готовку. Этого достаточно. Система запускает инициацию, приготовиться».

— Какую ещё инициацию? — не понял я, но договорить не успел.

Первым пришло тепло. Не такое, как от печки или от кружки с горячим отваром — другое. Оно родилось где-то в груди, прямо за грудиной, медленно, как густой мёд, потекло по венам к плечам, к локтям, к кончикам пальцев, растекаясь по всему телу. Почувствовал, как кожа на руках начинает зудеть — не противно, а скорее как после долгого бега, когда кровь приливает к замёрзшим ладоням и они быстро отогреваются.

Потом пришёл звук. Низкий, ритмичный гул — он шёл изнутри, как будто сердце вдруг решило отрастить басы и играть драм-н-бейс. Кровь загудела в ушах, и я на секунду оглох — даже треск углей в печке исчез, растворился в этом гуле. Грета что-то говорила, но я не слышал ни слова — только видел, как шевелятся её губы.

Следом тело перестало мне подчиняться. Мышцы свело — не то что судорогой, а как будто они разом напряглись, готовясь к прыжку. Пальцы сами сжались в кулаки, да так сильно, что побелели костяшки. Плечи расправились, спина выпрямилась, я почувствовал, как каждый позвонок встаёт на место с тихим щелчком — будто кто-то невидимый проходится по моему позвоночнику и поправляет всё, что было криво. Стало страшно и больно. Позвать на помощь я не мог — губы онемели.

Следом глаза закрылись сами собой. Я не хотел — но веки налились свинцом, и мир исчез. И вот тут мне стало так страшно, как никогда, — я что, превращаюсь в калеку?

Вскоре вместо темноты пришёл свет. Мягкий, золотистый, как солнечные зайчики на стене. И запах — пирожки с капустой, хлорка, что-то ещё, неуловимое, из моего детства.

Она стояла у плиты. Бабушка, такая, как я её помнил. В своём цветастом халате, седые волосы собраны в пучок, шершавые руки покрыты мукой. Она помешивала что-то в сковороде — той самой, чугунной, что была испорчена. Тепло улыбалась.

— Бабушка... — хотел позвать я, но голос всё так же не слушался. Губы онемели, язык прилип к нёбу.

Она обернулась. Посмотрела на меня — не с укором, не с жалостью, как обычно мне снилась, а с такой гордостью, что у меня защипало в носу и, кажется, покатились слёзы. Подмигнула, сказала — или мне всё же показалось? Оттого что я этого очень сильно желал — «Я же говорила: с душой, Антоша, с душой. Ты наконец-то понял и осознал».

Я очень хотел ответить, но видение уже таяло. Свет померк. Запах пирожков сменился запахом мяса — из коптильни. И меня накрыло.

Это не было похоже на боль. Скорее — как будто я нырнул в ледяную воду после бани. Тело взорвалось ощущениями: каждая клетка запела, каждая мышца отозвалась. Я почувствовал, как сила вливается в плечи — не та, что от усталости, другая, упругая, пружинистая. Как будто я месяц качался в спортзале, а потом ещё месяц просто отдыхал и хорошо ел. Ловкость пришла следом — пальцы вдруг стали чувствительными, как у пианиста. Я ощущал каждую ворсинку одеяла под собой, каждую неровность деревянной лежанки. Мысли в голове прояснились, будто кто-то протёр запотевшее стекло — и мир стал чётким, ярким, объёмным и немного понятнее.

А потом пришла она, магия, то, что я всё равно неосознанно отвергал. Не волной — искорками. Они пробежали от груди к кончикам пальцев, покалывая, как статическое электричество от синтетического свитера. Только это было что-то другое, новое. Это было то, что я теперь мог — сам, осознанно, без Книги. Зачаровать. Сохранить. Укрепить. Я осознал: у меня появился постоянный магический резерв, небольшой, но всё же.

Сделал глубокий вдох — и грудь расширилась так легко, будто я впервые за много лет вдохнул полной грудью. Выдох — и с ним ушёл страх. Весь: и страх остаться калекой, и тот самый, липкий, что сидел внутри с самого первого дня в этом мире. Я не то чтобы перестал бояться — просто теперь страх был маленьким, ручным. Он сидел в углу и не рыпался.

«Вот и всё, — раздался голос Книги. Тихий, без обычной ехидцы. Почти нежный. — Ты больше не нулевой уровень. Ты — повар первого ранга. Открой глаза».

Я открыл. Мир стал прежним — коптильня, Грета у печки, как будто вообще ничего не заметила, потрескивают угли. Но я чувствовал себя иначе. Как будто заново родился. Или, скорее, как будто меня пересобрали из тех же деталей, но с новыми характеристиками.

Грета обернулась и посмотрела на меня, приоткрыла удивлённо рот:

— Что с тобой? Ты... светишься. Буквально. У тебя кожа сияет. Как в легендах про великих поваров.

Я поднял руку — и правда. От кончиков пальцев исходило слабое золотистое свечение, как от тележки после зачарования. Оно медленно гасло, но ещё было заметно.

— Всё в порядке, — сказал я, и голос прозвучал глубже, увереннее. — Кажется, я теперь настоящий повар.

Книга показала обновлённый статус. Буквы проступали золотом, как будто их выпекали в печи:

СТАТУС АНТОНА

Уровень: 1 > 2

Ранг: Повар-ученик > Повар первого ранга

Характеристики (базовые были все 1):

Сила: +2 (3)

Ловкость: +3 (4)

Выносливость: +2 (3)

Интеллект: +3 (4)

Харизма: +4 (5)

Удача: +1 (2)

Освоенные школы: Теста (начальный уровень), Консервации (начальный уровень)

Новые способности: «Интуитивная готовка» (шанс автоматически улучшить блюдо), «Чутьё повара» (определение свежести ингредиентов на глаз)

Шкала Совести: 100% (золотая) — обнулена до 50% (новый рубеж)

Я тупо смотрел на цифры. Интеллект плюс три? Харизма плюс четыре? Да у меня раньше харизма была минус пять, если не считать Книгу! А эта новая способность — «интуитивная готовка» — звучала, как читерский навык в игре.

— Я... я теперь настоящий повар? — спросил я вслух.

«Всегда им был, — ответила Книга. — Просто ты был как яйцо птенца, а теперь вылупился из скорлупы и взглянул на мир по-новому, и это подтверждено системой. Не зазнавайся — впереди ещё десять рангов и куча ступеней, множество гильдий, которые захотят тебя сожрать. Но сегодня... сегодня ты молодец. Я горжусь тобой, дурачок».

Грета подошла, положила руку мне на плечо. От неё пахло дымом и травами.

— Я знала, чувствовала — ты станешь кем-то большим.

Я прижал её к себе, и мы сидели так какое-то время. Всё было правильно. Всё было хорошо, очень хорошо.

________________________________________

Вечером, когда я уже собирался лечь спать, Грета вдруг стала серьёзной.

— Антон, я сегодня слышала кое-что на рынке. Пока ты с работягами возился. Говорят, Крут в каталажке не унимается. Всем рассказывает про повара, который его унизил. Его дружки, которые на свободе остались, тебя ищут. Хотят поквитаться.

Внутри у меня что-то ёкнуло. Крут. Снова, никак не уймётся. Но теперь страх был не таким острым. Скорее — предчувствие неизбежного.

«Я предупреждала, — влезла Книга. — Враги не исчезают, они просто берут паузу. Но теперь ты не тот, что раньше. У тебя ранг, магия и Грета. Справимся. Правда, тебя всё-таки надо легализовать как повара, но это позже. Пока терпит».

Лёг на лежанку, уставился в потолок. Мысли крутились, как белки в колесе, притом каждая пыталась раскрутить его в свою сторону: Крут, фритюрщик Кряк, гильдии, тележка, завтрашний день... Интересно, что сейчас делает Гуннар? Наверное, орёт на новую посудомойку. Или прячется за бочкой от очередных кредиторов. Ну и пусть. Его проблемы меня больше не касаются.

Рядом сидела Грета и точила ножи. И этот звук — мерное шуршание стали о ремень — был самым успокаивающим в мире.

— Завтра снова на площадь, — сказал я. — У нас бизнес. Людей кормить нужно, бекон надо готовить. И хлеб.

— У нас, — произнесла Грета тихо, и я улыбнулся в темноте.

Засыпал с мыслью, что всё только начинается и мне придётся пройти долгий и нелёгкий путь. Но теперь я был к этому готов. Почти.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (100% — золотая. После инициации обнулена до 50% — новый рубеж).

СТАТУС АНТОНА

Уровень: 1 > 2

Ранг: Повар-ученик > Повар первого ранга

Характеристики (базовые были все 1):

Сила: +2 (3)

Ловкость: +3 (4)

Выносливость: +2 (3)

Интеллект: +3 (4)

Харизма: +4 (5)

Удача: +1 (2)

Освоенные школы: Теста (начальный уровень), Консервации (начальный уровень)

Новые способности: «Интуитивная готовка» (шанс автоматически улучшить блюдо), «Чутьё повара» (определение свежести ингредиентов на глаз)

Текущий статус: жив, здоров, бизнес открыт и приносит прибыль. Меню расширено: яичница с жидким/твёрдым желтком, бекон, колбаски, хлеб с чесноком или без. Антон прошёл инициацию и достиг ранга «Повар первого ранга». Грета рядом, отношения укрепились. Крут в каталажке, но его сторонники на свободе. Гильдия Фритюрщиков злится. Но Антон больше не боится. И Гуннар навсегда в прошлом.

Достижения:

•«Открытие „Сгоревшей яичницы“» — успешно провести первый день торговли.

•«Мясной спонсор» — ввести в меню бекон и колбаски от Греты.

•«Персональный подход» — готовить яйца с разной степенью прожарки по желанию клиента.

•«Хлеб — всему голова» — сделать чесночные гренки фирменной фишкой.

•«Первый бой за место» — отстоять тележку в конфликте с фритюрщиком.

•«Золотая шкала» — впервые достичь 100% Совести.

•«Инициация» — пройти первый апгрейд и получить ранг.

•«Поцелуй при свидетелях» — доказать Грете, что она — единственная.

•«Пожар во рту» — накормить пьяного самой острой яичницей с колбасой в Гурманграде.

•«Уел сноба» — заставить капризную дамочку признать уличную еду.

•«Прощание с прошлым» — впервые подумать о Гуннаре без злости и обиды.

P.S. Книга: «Гильдии уже смотрят. Солевары нюхают, Фритюрщики злятся, а до Мясников (спасибо Грете) ты пока не добрался. Но ты теперь Повар первого ранга. С беконом. И с чесночным хлебом. Это вам не посуду мыть. Готовься к приключениям, они сами тебя найдут».

Глава 18. Пустые страницы, полные надежд

Прошёл месяц с того дня, как мы с Гретой впервые выкатили тележку на площадь. Месяц — это много или мало? Если мерить в яйцах, которые ушли на готовку — то ушло больше двух сотен. Если в серебре — накопилась приличная горка монет, которую мы хранили в глиняном горшке под половицей на всякий случай. А если в постоянных клиентах — то у меня их теперь было семеро. Работяги со стройки, тот самый старик, который постоянно перед едой молился богу Гастросу, пьянчуга (он возвращался каждые три дня и каждый раз нырял в фонтан с головой, а я уже заранее готовил ему острую колбаску и ставил ведро с водой, чтобы далеко не бегал) и даже та самая чопорная дамочка в кружевах — она, правда, делала вид, что проходит мимо, но служанка с корзинкой исправно забегала за порцией с собой «с неизменным жидким желтком и без чеснока».

Тележка обросла мелочами. Появился второй навес от солнца, который я смастерил из старой парусины, найденной у Греты в сарае. Новые крючки для половников — деревянные, вырезанные вручную (получилось кривовато, но держали). Ящичек для специй, который Грета сколотила из обрезков дуба и покрыла лаком, пахнущим лимоном. И самое главное — новая сковорода. Не одолженная, не найденная на помойке, а купленная у гнома-кузнеца за три серебрушки. Чугунная, с идеально ровным дном и ручкой, обмотанной кожей. Я даже выгравировал на ней свои инициалы — кривовато, но с гордостью, и это мой первый именной инструмент.

Меню расширилось. Кроме яичницы с беконом и колбасками, я теперь жарил гренки с сыром и чесноком (хит продаж, обгонявший даже яйца), варил похлёбку на костях (Грета поставляла отличные мозговые косточки, и бульон получался наваристым и, самое главное, вкусным и сытным), даже пёк лепёшки на скорую руку — мука, вода, соль, яйцо, щепотка магии, и готово. Лепёшки получались неказистыми, но мягкими внутри и хрустящими снаружи, работяги брали их с собой на стройку — заворачивали в тряпицу и ели в перерывах.

Книга ворчала, что я «распыляюсь» и «превращаюсь в столовую самообслуживания», но клиенты были довольны и это главное. Шкала Совести держалась ровно на пятидесяти процентах — новый рубеж после инициации пока не сдвигался ни вверх, ни вниз. Я работал честно, не халтурил, но и подвигов не совершал. Рутина. Но, чёрт его побери, до чего же приятная рутина.

Денег стало хватать. Не на роскошь, конечно, но на аренду угла у фонтана (да, пришлось всё-таки договариваться с городским советом, и Грета опять включала обаяние мясника — то есть смотрела на чиновника так, будто прикидывала, на какие куски его разделать, и он быстро подписал разрешение), на продукты, на ту самую сковороду и даже на тёплые шерстяные носки для Греты — у неё вечно мёрзли ноги по утрам, когда она выходила кормить кур. Я чувствовал себя если не богачом, то хотя бы человеком, который твёрдо стоит на ногах. Это было новое, непривычное ощущение. Раньше я всегда ждал подвоха. Теперь ждал завтрашнего дня с нетерпением.

Но именно это спокойствие заставило меня задуматься.

Вечером, когда тележка была вымыта, продукты убраны в холодный ящик, а Грета ушла к себе — точить ножи и готовить мясо на завтра, — я сидел у печки и смотрел на огонь. В голове крутилась одна и та же мысль: «Неужели это всё?» Нет, мне нравилось то, что у меня есть. Нравилось кормить людей, видеть их улыбки, слышать «спасибо, парень, вкусно». Нравилось возвращаться вечером в коптильню, где пахнет дымом и можжевельником, где Грета точит ножи и напевает себе под нос какие-то свои песни. Но где-то глубоко внутри зрело странное беспокойство — как будто я остановился на пути, забыл, куда шёл и зачем.

Мир Сапории был огромен. Я видел только Гурманград, рынок, коптильню и пару улиц вокруг. А ведь где-то там, за горизонтом, были леса, горы, степи, болота. Другие города, другие гильдии, другие люди. И ингредиенты, о которых Книга упоминала вскользь, но которые я никогда не пробовал. Мясо оборотня. Луковые слёзы дракона. Соль-антидот из Соляных топей и многое другое. Названия звучали как строчки из фэнтези-романа, но здесь это было реальностью. И я, кажется, был частью этой реальности — маленькой, но частью.

Книга лежала на столе, рядом с мешочками приправ и новой сковородой. Я взял её, устроился у печки и начал листать. Страницы мягко светились в темноте, будто внутри них горела крошечная свеча, помогая в чтении. Я пробегал глазами знакомые рецепты — «Похлёбка бедняка», «Берсерк-суп», «Сытый стражник», «Яичница Гастроса». Каждое блюдо было вехой. Но после последнего рецепта шли пустые листы. Десятки, если не сотни. Было обоснованное подозрение, что, если не хватит, появятся ещё листы. Они были плотные, чуть желтоватые, пахнущие древностью, но абсолютно чистые. Ни буквы, ни намёка на рецепт.

— Эй, — позвал я тихо, чтобы не разбудить Грету (она уже спала, свернувшись калачиком на своей лежанке, и её рука сжимала край одеяла так, будто она и во сне держала нож). — А где всё?

Книга не ответила. Страницы оставались неподвижными. Я подождал, постучал пальцем по обложке. Тишина. Тогда я сделал то, что всегда срабатывало: вздохнул, закатил глаза и сказал с максимальной долей сарказма:

— Ну и пожалуйста, ну и не надо, подумаешь. Буду готовить вообще без тебя. Похлёбку я и так умею. И лепёшки тоже. И гренки. Я, между прочим, теперь уважаемый уличный повар.

«Угрожать Кодексу Голода гренками — это новый уровень идиотизма, — раздался в голове знакомый ехидный голос. — Даже для тебя, Антон. И вообще, ты не уважаемый, а просто пока не пойманный за халтуру. Но я оценила попытку».

Я улыбнулся. Попалась.

— Так где рецепты? — я указал на пустые страницы. — Я тут месяц вкалываю как проклятый, меню расширил, клиентов кормлю, а новых рецептов — ноль. Это что, мой потолок?

«Они появятся, когда ты будешь готов, — ответила Книга. На этот раз в её голосе не было насмешки. — Рецепты не даются просто так и кому попало. Ты их не находишь — ты их открываешь. Через опыт, через риск, через душу. Ты ведь уже заметил?»

Я задумался. Похлёбка пришла после первой охоты. Берсерк-суп — после плена и страха. Сытый стражник — после того, как я решил доказать капитану, что я не враг. Яичница Гастроса — после того, как я впервые осознанно вложил в готовку магию. Тележка, бизнес, рутина — это дало мне стабильность, но не дало роста. Может, я и правда засиделся на месте.

— Значит, пустые страницы — это моё будущее? — спросил я.

«И прошлое этого мира», — загадочно ответила Книга. — «Ты хоть знаешь, откуда взялась кулинарная магия? Почему здесь еда — это не просто топливо, а сила и власть?»

Я пожал плечами. Знал я немного. Грета рассказывала обрывки легенд, травница Магда упоминала Гастроса, а Бертольд как-то обмолвился о «Великом Недоеде», но я не вдавался в подробности. Мне хватало своих проблем — выжить, открыть бизнес, не попасть под горячую руку гильдиям. В общем, выживал как мог.

«Тогда слушай, — сказала Книга. — Это очень важно. Пустые страницы — это не просто отсутствие рецептов. Это твой потенциал. Ты можешь заполнить их чем угодно, но только если поймёшь, что ты — часть большой истории. Не просто попаданец со сковородой, а наследник древней истории и традиций».

И она начала рассказывать — на этот раз без подколов, серьёзно и подробно.

________________________________________

Голос Книги стал глубже, спокойнее. Она говорила о временах, которые местные называют «Пресными веками». Давным-давно, пятьсот лет назад, в Сапории правили обычные маги — огонь, вода, ветер, земля, всё как в стандартном фэнтези. Еда считалась просто топливом. Никто не заморачивался вкусом. Люди ели пресные каши, варёное мясо с минимумом специй, хлеб, который годился только для того, чтобы забить желудок. В общем, еда не приносила никакой радости. Никто и не думал о сочетаниях, о душе, о том, что еда может дарить удовольствие от самого процесса. Маги были очень сильны, но их сила не росла — она просто тратилась, как вода из дырявого ведра. Они черпали энергию из стихий, а еда была лишь способом заткнуть голодный желудок и набраться новых сил.

И вот случился Великий Недоед. Это не было просто «неурожай». Климат изменился резко и страшно — там, где раньше колосились поля, ударили заморозки, а там, где шли дожди, наступила засуха. Почвы истощились, потому что маги веками вытягивали из них энергию, не возвращая ничего взамен. Урожаи погибли. Скот падал замертво. Реки мелели, рыба уходила на глубину. Но самое страшное — маги, которые всю жизнь питались пустой, пресной едой, начали терять силу. Их магия, основанная на стихиях, требовала подпитки, а подпитывать её было нечем. Обычная пища больше не насыщала их магический голод.

— И что случилось? — спросил я, хотя уже догадывался.

«Паника. Хаос. Маги жгли леса, чтобы добыть хоть каплю энергии. Иссушали реки, вызывали дожди над своими полями, обрекая соседей на засуху. Начались войны — не за территории, а за еду. За жалкие мешки зерна, за тощих коров, за гнилые овощи. Люди умирали не от меча — от голода. Маги умирали тоже. Их тела, лишённые магической подпитки, иссыхали. Казалось, мир обречён».

— И тут появился он, Гастрос? — я вспомнил молитву старика у фонтана.

«Да. Простой повар из захолустного трактира на окраине нынешней Бульонии. Он не был великим магом. Он вообще едва умел разжечь печь. Но он был поваром — потомственным, из семьи, которая держала трактир три поколения. И когда голод добрался до его деревни, он не стал ждать чуда. Он начал экспериментировать».

— Экспериментировать?

«Да. Он брал то, что ещё оставалось — кости, коренья, дикие травы, замерзшие овощи — и пытался сделать из этого не просто еду, а что-то... большее. И однажды, по легенде, он случайно уронил кусок старого мяса в кипящий бульон, добавил горсть соли (соль тогда была редкостью, её берегли) и щепотку диких трав. Он съел это — и почувствовал невероятный прилив сил. Магия, спавшая в нём (а он был слабым огневиком, которого никто не воспринимал всерьёз), проснулась и заиграла новыми красками».

— Прямо как у нас — «случайно изобрёл пенициллин», только с бульоном.

«Это не легенда, — жёстко ответила Книга. — Это история. Гастрос понял: еда может быть не просто топливом, а проводником магии. Чем вкуснее блюдо, чем тщательнее оно приготовлено, чем больше души вложено — тем больше энергии оно даёт. Он начал учить других. Сначала свою семью, потом соседей, потом всю деревню. Появились первые повара — не просто стряпухи, а люди, которые понимали, что готовка может быть искусством».

— А старые маги? Они же наверняка не обрадовались.

«Они смеялись. Называли Гастроса „суповым шарлатаном“, а его учеников — „кашеварами“. Но голод усиливался. И однажды кто-то из старых магов, отчаявшись, попробовал еду, приготовленную учеником Гастроса. И выжил. И восстановил силы. Слухи разнеслись мгновенно. Народ потянулся к поварам. Власть начала переходить от родовитых магов к тем, кто умел готовить и поддерживать магические силы».

— Начались Кулинарные войны?

«Да. Не сражения армий — у голодных людей не было сил на армии. Это были поединки. Повар против мага. Чья магия сильнее? Чьё блюдо даст больше энергии? Кто сможет накормить больше людей? Победил Альянс Поваров во главе с учениками Гастроса. Старая знать была свергнута или ассимилирована. На руинах Пресных веков возникла новая цивилизация, где еда стала главной ценностью, а повар — высшей кастой».

— Поэтому сейчас солевары так важны? — догадался я. — Они сохраняют еду?

«Именно. Поэтому халтура считается преступлением. Поэтому магия неотделима от готовки. И поэтому Демон Голода — отголосок той эпохи — может вернуться, если люди снова начнут относиться к еде наплевательски».

Я поёжился. Демон Голода. Глутто. Я слышал это имя от травницы, но тогда подумал, что это просто страшилка для поварят.

— И при чём здесь я? — Я варю супы, жарю мясо, пеку лепёшки на тележке. Обычный уличный повар. Меня даже в гильдию не взяли.

«Ты — повар первого ранга. Ты зачаровал тележку. Ты создал блюдо с эффектом. Ты выжил там, где другие сдались. Думаешь, это случайность? Думаешь, Книга выбрала тебя просто потому, что ты удачно шмякнулся в канаву мне на корешок?»

Я молчал. Я иногда спрашивал, почему Книга выбрала меня, но она всегда отшучивалась, а я и не настаивал. Может, боялся ответа. Может, просто не хотел думать о том, что всё это — часть какого-то плана.

«Пустые страницы, — продолжила Книга, — это твой путь. Они заполнятся, когда ты будешь готов. Когда ты узнаешь больше, поймёшь больше, переживёшь больше. Рецепты — это не просто инструкции. Это отметки на карте твоей жизни».

Я провёл пальцем по гладкому пергаменту. Он был тёплым, как живой. И вдруг под моей рукой одна из страниц начала светиться.

________________________________________

Сначала я подумал, что мне показалось. Но нет — свечение было мягким, золотистым, как от тележки после зачарования. Оно разливалось по центру листа, и на нём начали проступать буквы. Сначала неясные, дрожащие, потом всё чётче и ярче. Я смотрел, затаив дыхание. Книга молчала.

Буквы складывались в слова. Слова — в строки. А строки — в рецепт.

«Походная затируха»

Ингредиенты: мука грубого помола — 1 горсть, вода — 2 кружки, сало — 50 г, лук — 1 шт., соль, перец по вкусу. По желанию: сушёное мясо, коренья, дикие травы.

*Описание: простое, но сытное блюдо кочевников и путешественников. Готовится на костре в походных условиях. Не требует дрожжей или долгого замеса. Восстанавливает силы, +10 к выносливости, +5 к сопротивлению холоду.*

Особое свойство: при добавлении «искры» (личной магии повара) может обретать дополнительные эффекты в зависимости от ингредиентов.

Я прочитал рецепт дважды. Затируха. Я знал это блюдо. У нас, в России, её готовили в деревнях — муку заваривали кипятком, добавляли сало, лук, иногда тушёнку. Еда бедняков, студентов и солдат — всех, кто считает каждую крошку. Бабушка называла её «едой для тех, кто в пути». Простая, сытная, надёжная. Здесь, в Сапории, она обретала новое значение. Походная еда. Еда для странствий.

«Вот видишь, — тихо сказала Книга. — Первая страница заполнилась. Ты думаешь о будущем, и будущее отвечает тебе».

— Я думал о том, что когда-нибудь мне придётся уйти из города, — признался я. — Рано или поздно. Бизнес — это хорошо, но я чувствую, что это только начало. Как будто я засиделся на месте. Варю одно и то же, жарю одно и то же, пеку одно и то же... А мир большой. И я даже не видел его.

«И правильно чувствуешь. Гурманград — далеко не весь мир. Впереди леса, горы, степи, где ветер пахнет полынью, болота, где туман скрывает редкие травы. И везде нужна еда. Ты даже не представляешь, какие ингредиенты можно добыть за пределами рынка. Мясо оборотня, луковые слёзы дракона, соль-антидот из Соляных топей… Список намного длиннее, чем твой список покупок, а он у тебя, поверь, внушительный».

— Погоди, — перебил я. — Мясо оборотня? Ты серьёзно?

«А ты думал, что будешь всю жизнь крутиться у фонтана с тележкой? — фыркнула Книга. — Это пока работает, но твой потенциал гораздо выше. Ты — повар, Антон. Не поварёнок, не халтурщик. Повар. И мир ждёт тебя со всеми его ингредиентами, красками и вкусами. Кстати, мясо оборотня — отличный источник белка, если правильно приготовить. Только надо не пересолить».

Я снова посмотрел на рецепт. Затируха. Простая, как валенок, но в ней чувствовалась какая-то основательность. Что-то надёжное, как бабушкины руки.

И тут меня накрыло воспоминание.

________________________________________

Мне было лет восемь. Зима, холод, мы с бабушкой сидели на кухне в её деревенском доме. За окном мело так, что не видно было соседнего забора. Дрова в печке потрескивали, пахло дымом и сушёными травами — укропом, петрушкой, бабушка всегда сушила их летом и складывала в холщовые мешочки. Я болтал ногами на высоком табурете и смотрел, как бабушка замешивает тесто. Не для пирогов — для затирухи.

— Бабуль, а почему она так называется? — спросил я, поёживаясь от холода (в углу кухни гулял сквозняк, и бабушка всегда затыкала щель старым одеялом).

— Потому что муку затирают с водой, — ответила она, не оборачиваясь. Её руки, покрытые мукой, ловко растирали комочки. — Видишь, я делаю крошку. Мелкую, как песок. Это старая еда, Антоша. Её ещё мой дед готовил, когда в поле ходил. Сытно, быстро и дёшево. А главное — с душой.

Она бросила в чугунок кусочек сала, и оно зашкворчало, пуская по кухне такой запах, что у меня свело живот. Лук обжарился до золотистого, прозрачного, сладкого — бабушка всегда говорила, что лук надо доводить до «слезы», когда он становится мягким и отдаёт весь свой сахар. Потом она залила всё кипятком, и затируха заварилась, превратившись в густую, ароматную массу. Она посолила, поперчила, добавила щепотку сушёного укропа (того самого, из мешочка) и протянула мне миску.

Я ел, обжигаясь, и чувствовал, как тепло разливается по телу. Не только от горячей еды — от чего-то ещё. От того, что бабушка рядом. От того, что она вложила в эту простую, казалось бы, кашу всю свою любовь. От этого она была вкуснее любого блюда высокой кухни.

— Запомни, Антоша, — сказала она тогда, гладя меня по голове шершавой ладонью, пахнущей луком и мукой. — Еда — это не просто мука и сало или другие ингредиенты. Это душа. Если ты готовишь для кого-то, кого любишь, даже затируха станет пиром. А если халтуришь и делаешь абы как — даже самый дорогой ингредиент превратится в отраву.

Тогда я не понял, да и не хотел понимать, другие интересы были. Кивнул и побежал играть в снежки с соседскими мальчишками. Теперь, сидя в коптильне с Книгой на коленях, я вдруг осознал, что бабушка была абсолютно права. Всё, чего я достиг в этом мире, — от первой похлёбки до зачарованной тележки, от гренков с чесноком до лепёшек на скорую руку — случилось не потому, что я стал лучше резать лук или выучил магические руны. А потому, что я наконец-то начал вкладывать в своё дело душу.

________________________________________

— О чём задумался? — раздался голос Греты.

Я вздрогнул. Она стояла в проходе, заспанная, в своей простой рубахе, с распущенными волосами. Видимо, проснулась от моего бормотания.

— О бабушке, — честно сказал я. — И о том, что она была бы рада узнать, что я наконец-то перестал страдать ерундой.

Грета подошла, села рядом на корточки и заглянула в Книгу. Её пальцы — шершавые, с маленькими шрамиками от ножа — коснулись страницы.

— Новый рецепт появился?

— «Походная затируха», — кивнул я. — Для путешествий. Книга говорит, что я засиделся на месте. Что пора двигаться дальше.

Грета усмехнулась.

— Ну, бизнес мы открыли, капитана накормили, Гуннару нос утёрли. Месяц без каких-либо происшествий — для Гурманграда это можно сказать рекорд. Может, и правда пора? Но только если вместе.

Я взял её за руку. Тёплую, шершавую, с теми самыми шрамиками.

— Я без тебя никуда. Ты — мой дом. А дом — это не стены, это человек, который точит ножи перед сном и не даёт мне зазнаваться. — Я хохотнул, собираясь уворачиваться от подзатыльника.

Грета промолчала, но её пальцы сжались крепче. Мы сидели так какое-то время, глядя на огонь. Через некоторое время она вдруг произнесла:

— Я не очень разбираюсь в магии и рецептах. Но я знаю мясо. Я чувствую, когда оно приготовлено правильно — когда в него вложили время, терпение и уважение. В тебя — это вложено. Не важно, что ты готовишь — похлёбку из крысы, суп для капитана, гренки на тележке или эту затируху. Ты делаешь это так, будто это самое важное блюдо в твоей жизни. И люди это чувствуют. Я это чувствую.

— Это бабушка научила, — сказал я. — Она говорила: «Готовь так, будто кормишь самого дорогого человека». Я тогда думал, что это просто слова. А теперь понимаю — это и есть магия. Настоящая. Та, которую не выучить ни в одном институте.

Грета подняла голову и поцеловала меня — нежно, не как тогда у тележки, а по-домашнему, тепло. Так, как пахнет свежий хлеб. Потом поднялась, потянулась и сказала:

— Завтра попробуем твою затируху. Если она и правда даёт бафф к выносливости, работяги на стройке будут в восторге и сметут всё до последней крошки. А теперь иди спать, бизнесмен. Утро вечера мудренее.

Я кивнул, но уходить не спешил. Грета скрылась в темноте, а я снова остался с Книгой.

________________________________________

— Слушай, — сказал я, когда шаги Греты стихли. — Ты говорила о Гастросе, о Недоеде, о пустых страницах. Но ты так и не объяснила, почему я здесь. Почему Книга выбрала именно меня. Из всех людей, которые могли попасть в этот мир, — почему халтурщик, который даже яичницу нормально пожарить не мог и в итоге умер?

Книга помолчала. Потом на странице проступили слова — медленно, будто она тщательно подбирала каждое.

«Когда-то давно, ещё до Пресных веков, существовали повара, которые могли освоить все двенадцать школ кулинарной магии. Их называли Универсалами. Они не принадлежали ни к одной гильдии, но могли говорить с каждой на равных и превосходить их. Они были миротворцами, судьями, странниками. Они могли приготовить что угодно — от простого хлеба до легендарного борща, способного накормить саму Бездну. Но со временем они исчезли. Гильдии стали слишком сильными, слишком… ревнивыми. И пророчество гласит, что новый Универсал появится, когда миру будет угрожать Голод».

— И ты думаешь, что я? Это... — я осёкся, не в силах выговорить.

«Я ничего не утверждаю, — быстро ответила Книга. — Но у тебя есть все шансы, ты похож на того, кого называли Универсалом. Твоя способность интуитивно смешивать школы — даже не зная об этом — говорит о многом. Ты использовал Жар, Консервацию, Тесто, даже не задумываясь. У тебя есть потенциал освоить все двенадцать. Но это пока секрет. Даже я не могу сказать наверняка. Живи дальше, и узнаешь правду о Кодексе».

Я сидел, переваривая услышанное. Универсал. Тот, кто может освоить всё. Это звучало как описание протагониста из дешёвого аниме, которое крутили по кабельному в два часа ночи. Но в устах Книги это не было шуткой. Она говорила серьёзно, и от этого становилось очень не по себе.

— А если я не захочу? — спросил я. — Ну, быть Универсалом. Спасать мир. Сражаться с Голодом. Может, я просто хочу готовить в своей тележке, жить с Гретой и когда-нибудь открыть свою таверну? Без всяких там спасений мира и битв с демонами?

«Никто не заставляет тебя, — ответила Книга. — Но подумай: разве ты смог бы спокойно сидеть на месте, зная, что где-то люди голодают? Зная, что халтура и фальшивая еда могут привести к возвращению Глутто? Ты не такой, Антон. Ты можешь ворчать, лениться, прикидываться циником, но, когда ты видишь голодного — ты готовишь, ты готов отдать еду даром, помнишь старика. Это твоя суть».

Я вздохнул. Книга снова, как обычно, была права. Чёртова Книга.

— Ладно, — сказал я. — Но пока я никуда не собираюсь. У нас бизнес, помнишь? Меню надо расширять. Затируху попробовать ввести. Может, ещё что-нибудь придумаю. А приключения... приключения ещё подождут.

«Помню. И завтра ты будешь готовить свою затируху. А потом — посмотрим, жизнь покажет. Пустые страницы ждут, Антон. И они полны надежд. И рецептов — самых разных, не только из яиц».

Я фыркнул. Книга умела подколоть даже в такой серьёзный момент. Я закрыл её и отложил в сторону. Пора было спать. Завтра новый день, новые клиенты, новые заботы. Но всё же где-то глубоко внутри я чувствовал, что этот разговор — не последний. Что впереди и правда ждут приключения. Что бабушка, оттуда, с небес, смотрит на меня и улыбается тепло и по-доброму.

Я лёг на лежанку, укрылся одеялом, закрыл глаза. Грета уже спала, её дыхание было ровным. Я прижался к ней спиной, чувствуя тепло. В этом тепле, под мерный стук капель за стеной, я провалился в глубокий сон.

Мне приснилась дорога. Пыльная, уходящая за горизонт. И я шёл по ней с рюкзаком за плечами и сковородой в руке. Рядом шагала Грета, за спиной скрипела тележка, а впереди, на самом краю неба, мерцали золотые буквы: «Походная затируха».

И очень вкусно пахло бабушкиными пирожками.

________________________________________

Шкала Совести: ---------- (50% — стабильно. Месяц честной работы. Новый рубеж пока не пройден, но Антон чувствует, что нужен следующий шаг).

Текущий статус: жив, здоров, бизнес приносит стабильную прибыль. Меню расширено: гренки с сыром, похлёбка на костях, лепёшки. Открыт новый рецепт «Походная затируха». Антон узнал о Гастросе, Пресных веках, Великом Недоеде, Кулинарных войнах и получил первый намёк на то, что может быть Универсалом. Грета рядом, отношения крепки. Впереди — неизвестность, но страх сменился любопытством.

Достижения:

•«Месяц у фонтана» — удержать бизнес на плаву, расширить меню и накопить первую прибыль.

•«Первая пустая страница» — осознать, что потенциал ещё не раскрыт.

•«Намёк на Универсала» — узнать о существовании поваров, способных освоить все 12 школ.

•«Походная затируха» — открыть новый рецепт, связанный с будущими странствиями.

•«Бабушкин завет» — вспомнить главный урок: готовить с душой.

P.S. Книга: «Живи дальше, и узнаешь правду о Кодексе. И да, не забудь завтра на рынок — у тебя заканчивается мука. И сало. И перец. И вообще, список покупок уже на пяти страницах, а ты всё спишь и спишь. Повар, блин».

Глава 19. Маг, который поджигает всё, кроме углей

Утро началось, как обещала Грета: с раннего подъёма и нового блюда. Ещё затемно, когда над Гурманградом ещё висел молочный туман, город только просыпался и подготавливался к своей повседневной рутине. Мы выкатили тележку на наше привычное место у фонтана. Колёса уже не издавали скрип как в самом начале — за месяц я их смазал вытопленным жиром, и теперь тележка катилась плавно и почти бесшумно. Только правое колесо иногда поскрипывало, когда я с ним не разговаривал. Книга подкалывала, что это потому, что я его не уважаю. Я думал, что дерево просто старовато, но на всякий случай пару раз сказал ему «спасибо». Скрипеть на удивление стало меньше. Может, магия. А может всё-таки совпадение.

Я вкатил тележку на место, поправил вывеску «Сгоревшая яичница. Еда для бедных и злых» — буквы, как всегда, плясали пьяными гномами, за месяц эта неказистая вывеска стала почти родной — и первым делом прикрепил к ней новую табличку из фанеры, которую смастерил вчера вечером. Я старался выводить буквы ровно, но, как обычно, получилось кривовато, ну что поделать не художник я. Надпись гласила: «НОВИНКА! Затируха по-антоновски — 4 медяка. Сытная, с салом и луком. +5 к выносливости».

— Выручку себе уже поднял, — хмыкнула Грета, поправляя навес. Она сегодня была в превосходном настроении — даже напевала что-то под нос, пока раскладывала ножи. — Четыре медяка за кашу, не многовато ли?

— Это не каша, — возразил я, выкладывая из ящика муку грубого помола, сало, лук и пучок сушёных трав, которые Магда дала мне на пробу месяц назад и которые я берёг для особого случая. — Это произведение искусства. Кулинарный шедевр. Бабушкин рецепт, адаптированный под местные реалии. И вообще, хорошая еда стоит денег. Работяги после такой до вечера сытые ходить будут и кирпичи ворочать. А здоровые люди — это довольные клиенты. Довольные клиенты — это постоянные клиенты. Экономика, мать её за ногу.

«Бизнес-стратег, — ожила Книга из рюкзака, который я бросил под прилавок. — Смотри, не продешеви. За такой бафф к выносливости можно и шесть медяков брать. И добавь в описание „магический эффект“, чтобы эльфы тоже покупали. А то они нос воротят от всего, что не сырое, но, если честно, сами тайком бегают к мясным лоткам по ночам. Я видела».

— Заткнись, уже добавил — беззлобно отозвался на замечание я, принимаясь растапливать жаровню.

Я решил готовить затируху на открытом огне — так, как учила бабушка. В конце концов, затируха была походным блюдом, и готовить её на магической плите казалось мне неправильным. Она должна была пахнуть дымом, углями, утром. Жаровню я поставил рядом с тележкой, накидал углей, разжёг, подождав, пока они прогорят до ровного, спокойного жара.

Растопил кусочек сала в чугунной сковороде, и оно зашкворчало, пуская по площади такой запах, что даже эльфы за соседним лотком покосились с любопытством — хотя, конечно, сделали вид, что просто нюхают свои травки. Лук нарезал мелко — до прозрачности, до сладкого аромата. Бросил его в растопленное сало, довёл его до золотистого, мягкого, почти карамельного оттенка. Добавил щепотку соли, перца, сушёных трав — розмарин, тимьян, чуть-чуть вонючки болотной, совсем каплю, чтобы не перебить вкус, а только придать ему глубину.

Следом всыпал горсть муки прямо в сковороду и начал затирать — растирать комочки, смешивая их с жиром и луком. Мука впитывала аромат сала, становилась золотистой, рассыпчатой. Это была самая важная часть — если не растереть комочки как следует, затируха получится клёклой, неоднородной. Бабушка всегда говорила: «Затируху надо месить особенно усердно, иначе она обидится, станет мучным клеем». И я месил, и еще раз месил. Пока мука не превратилась в мелкую, золотистую крошку, я залил всё кипятком из чайника и начал не менее тщательно перемешивать.

Затируха заварилась мгновенно, превратившись в густую, вязкую массу, похожую на кашу, но более грубую, фактурную. Я попробовал — соль в самый раз, травы отдают аромат, сало даёт сытность, лук — сладость. Идеально. Пахло так, что у меня самого заурчало в животе, хотя я завтракал всего навсего час назад.

— Ну что, — сказал я Грете, накладывая порцию в глиняную миску, — дегустируй. Первая официальная проба «Затирухи по-антоновски» в этом мире. Если одобришь — запускаем в продажу.

Грета взяла ложку, подула, с немалой долей скепсиса и опаской всё же попробовала. Её лицо на секунду застыло, не выражая ничего, потом всё-таки оттаяло. Она медленно кивнула.

— Неплохо. Очень даже неплохо. Сало не перебивает, лук чувствуется, травы на месте. И правда сытно. Если я, мясник, которая привыкла к тяжёлой еде, чувствую сытость после двух ложек — работяги точно будут в восторге.

— А я что говорил? — усмехнулся я. — Это тебе не просто каша. Это бабушкина магия. Только без магии. Ну, почти только капелька.

Старик, который всё время молился Гастросу, привычно прошептав «Спасибо за хлеб и мясо», заказал свою обычную яичницу с беконом, когда я предложил ему попробовать затируху на пробу бесплатно, не стал отказываться. Попробовал, замер на секунду, поднял на меня слезящиеся глаза и тихо сказал:

— Это так вкусно и сытно! Моя мать делала нечто похожее, но не настолько вкусно. Только она называла это «полевая каша». Правда она была почти безвкусной, но голод утолить могла. Спасибо, парень.

Я молча поклонился. Такие моменты были дороже любых денег.

В скором времени подтянулись и работяги. Увидев новое незнакомое блюдо, дружно решили попробовать. Взяли по порции, расселись на перевёрнутых ящиках, которые я держал для постоянных клиентов, принялись за еду. Сначала с осторожностью и опасением, но через некоторое время...

— Слушай, повар, — сказал один из них, выскребая миску куском хлеба, — я после твоей каши готов горы свернуть. Честное слово. Раньше к обеду уже живот подводило, а тут — как заново родился.

— Это бафф к выносливости, — пояснил я, переворачивая яичницу на сковороде. — Плюс пять. Работает до вечера.

— Магия, что ли?

— Кулинарная, — кивнул я. — Сам не до конца понимаю, но работает. Главное — честно готовить, с душой, и тогда еда отвечает тебе тем же.

Работяги загудели одобрительно. Кто-то попросил добавки, кто-то — рецепт, а один, самый молодой, спросил, не нужен ли мне помощник. Я сказал, что подумаю.

И, как обычно, именно в этот момент судьба решила, что день идёт слишком гладко. Вот не могу я без приключений, ну ни как.

Толпа расступилась — к тележке шёл парень лет двадцати, тощий, худой как скелет рыбы, которую обглодали коты, видать давненько нормально не ел. Одет в нечто похожее на длинную мантию, когда-то, видимо она была красной, а теперь — в бурых подпалинах, с обгоревшими краями и дырками разного размера. Мантия была подпоясана обычной верёвкой, из-под которой виднелись штаны, тоже в пятнах сажи. Лицо у парня было бледное, усыпанное веснушками, рыжие волосы стояли дыбом, будто их только что дёрнуло током. Вдруг некстати вспомнилась детская дразнилка про рыжего-конопатого, но озвучивать я её не решился. В глазах у парня читалась смесь отчаяния и безумного энтузиазма. Но самое примечательное было то, что он постоянно чихал. Чихал он не совсем обычно, а с огоньком — с искрами если точнее. Каждый чих сопровождался маленьким облачком пепла и парой золотистых искр, которые тут же гасли на ветру, но всё равно выглядело это так, будто человек сейчас фейерверк извергнет.

— Апчхи! — сказал он, подойдя к тележке, из его носа вылетела струйка дыма. — Апчхи! Простите… Апчхи!

— У нас тут вообще-то не кузница, и лишний огонь нам не к чему — заметила Грета, её рука по привычке снова легла на рукоять ножа. — Ты бы поосторожнее с искрами, парень.

— Простите, — шмыгнул носом парень. — Я не специально. Это аллергия.

— На что? На весь мир? — не удержался я.

— На перья профессорских мантий, — честно ответил он, я не понял, шутит он или нет.

Я переглянулся с Гретой. Она пожала плечами, но руку от ножа всё же убрала — видимо, решила, что опасности субъект не представляет, есть только безнадёжный случай. Человек, который чихает искрами, имеет аллергию на преподавателей, явно не тянет на злодея. Скорее — на пациента.

«Осторожно, — раздался в голове голос Книги. — Маг с нестабильным резервом. Искры, гарь, явно из Академии. Пахнет большими неприятностями. Ты уверен, что хочешь с ним связываться?»

— Вам помочь? — спросил я, проигнорировав Книгу. — Яичницу с беконом? Гренки с чесноком? Затируху? У нас сегодня новинка — «Затируха по-антоновски». Сытная, с салом и луком, бафф к выносливости прилагается. Для голодных магов — самое то. Решил я провести рекламную акцию.

Парень громко сглотнул, его желудок издал такой звук, будто там боролись два дракона и оба проигрывали свой бой, от чего те ревели еще громче.

— Я не ел два дня, — признался он. — Я слышал о вас. Вы — Антон. Тот самый, который победил банду Крута одним супом, накормил капитана стражи и открыл лучшую тележку в городе! Про вас говорит весь рынок. Я подумал… Но сначала — поесть. Если можно. У меня нет денег, кончились, но я отработаю.

— Садись, — сказал я, кивая на табурет возле тележки. — Сначала поешь. Потом поговорим. За счёт заведения. Рекламная акция. «Накорми голодного пиромана — получи помощника». Выбирай: яичница, гренки или затируха?

Он задумался на секунду, потом указал на миску, из которой только что ел работяга:

— Это… то, чем так пахнет на всю площадь? Что это?

— Затируха, — ответил я. — Походное блюдо. Мука, сало, лук, травы. Просто, сытно, с душой и бафом.

— Затируху если можно, пожалуйста — нерешительно сказал он. — Я не знаю, что это, но пахнет так, что у меня слёзы наворачиваются.

Я приготовил для него порцию — точно так же, как для Греты, только добавил сверху кусочек бекона. Парень взял миску обеими руками, вдохнул пар, его глаза на секунду зажмурились от удовольствия ещё до первого укуса.

— Пахнет… так вкусно, — прошептал он. — У меня никогда не было дома. Я сирота, вырос в приюте при Академии. Но мне кажется, что дом должен пахнуть именно так.

Он зачерпнул ложкой, отправил в рот и замер. А потом начал есть — быстро, жадно, хоть и был голодный, но не так как едят долго голодающие, а так как будто наконец-то нашёл что-то очень вкусное после пресной еды.

— Это… — начал он с набитым ртом. — Это даже лучше, чем в Академии! А там, знаете ли, готовят маги! Но у них всё какое-то… вычурное и очень дорогое. А тут — просто, дёшево, но так вкусно, что хочется плакать от счастья.

Грета скупо улыбнулась — но я заметил, что её рука вернулась на рукоять ножа. Она пока не очень-то доверяла парню.

— Рассказывай, — сказал я, когда он доел. — Кто ты? Откуда? И почему от тебя пахнет гарью, как будто ты с пожара?

Парень вытер рот рукавом, размазав по щеке сажу, и не без гордости выпрямился — насколько это было возможно с его сутулостью.

— Меня зовут Вениамин. Я маг. Вернее, почти маг. То есть я учусь в Академии Высокой Кухни, на факультете Огненных Техник. По крайней мере, учился… пока меня не попросили… временно покинуть стены альма-матер. Из-за небольшого инцидента с поджогом. Случайным. Почти.

— Почти, это как? — переспросила Грета, округлив глаза.

— Ну, я практиковал заклинание «Огненный гриль», — Вениамин виновато опустил глаза. — И случайно поджёг лабораторию. И библиотеку. Немножко зацепил. Но все ведь остались живы, никто не пострадал! Только книги слегка попортились. И стол. И занавески. И один профессор… он сказал, что у меня руки-крюки, и внезапно вспыхнул.

— Загорелся? — уточнил я, чувствуя, как брови ползут вверх. — В прямом смысле?

— В прямом, — вздохнул Вениамин. — Но я его сразу потушил. Почти сразу. Он сам виноват — не надо было меня провоцировать. Вот как-то так.

Я вздохнул. Грета снова пожала плечами, но на этот раз в её взгляде читалось что-то похожее на профессиональное уважение — видимо, она оценила готовность Вениамина тушить то, что сам же и поджёг.

— И что же ты хочешь от меня, маг-поджигатель? — спросил я, уже догадываясь, что ответ будет тем ещё квестом с плюсиком.

— Я слышал о вас! — оживился Вениамин. — Вы — Антон, тот самый повар, который победил банду Крута одним супом, накормил капитана стражи и открыл лучшую тележку в городе! А ещё ходят слухи, что вы можете готовить так, что даже магия слушается. Я подумал… может, вы меня научите? Как контролировать огонь? Потому что у меня — ну, вы видите — не очень-то получается.

Он снова чихнул, и искры опалили край его мантии.

«Ух ты ж, ё маё — раздался в голове голос Книги. — Парень учился в Академии Высокой Кухни. Факультет Огненных Техник. Элитное заведение, где учат готовить, притом готовить высокую кухню. Но не как не устраивать пиротехнические шоу. Хотя, судя по твоему новому другу, грань там очень тонка. Красный цвет мантии — цвет школы Жарки. А количество дырок говорит о том, что он там явно не первый день. И не первый месяц. И, судя по всему, не последний поджог. Спрашиваю ещё раз: ты уверен, что хочешь взять его в команду? Он — ходячая бомба, с нестабильным детонатором».

— Вениамин, — сказал я, игнорируя Книгу. — Ты, конечно, тот ещё кадр. Но давай попробуем. Устроим тебе испытательный срок. Если справишься — останешься. Нет — уж извини.

— Спасибо! — выдохнул Вениамин. — Я всё сделаю, не подведу!

Мы устроили первую тренировку прямо у тележки. Я попросил Грету принести старую жаровню, поставил её на землю рядом с тележкой. Я решил применить то, как учила меня книга — чувствовать и применять магию.

— Задание в общем-то простое. Насыпь угли. Зажги их. Но не выплескивай всю магию разом. Представь, что ты не маг, а повар — каким в принципе и должен быть. Ты просто хочешь приготовить еду. Сделай небольшой огонь. Такой, чтобы на нём можно было пожарить яичницу. Не спалив её.

Вениамин нервно сглотнул, вытер вспотевшие ладони о мантию, подошёл к жаровне. Закрыл глаза, вытянул руки… и тут же чихнул. Из его ладоней вырвался столб пламени высотой в метр, едва не подпалив навес тележки. Грета молниеносным движением схватила ведро и окатила жаровню и горе-мага водой.

— Простите! — взвыл мокрый Вениамин, падая на колени. — Я не хотел! Оно само!

— Я тебя предупредила, — спокойно сказала Грета, ставя ведро на место. — Ещё раз — и я тебя сама потушу, окончательно. Понял?

Вениамин судорожно закивал.

— Спокойно, — сказал я, хотя сам чуть не подпрыгнул. — Давай ещё раз. Только теперь не закрывай глаза. Смотри на угли. Представь, что ты не себя заклинаешь, а уговариваешь огонь. Ты же повар, в конце концов. Ты хочешь, чтобы он помогал тебе, а не разрушал.

Вениамин глубоко вздохнул — обошлось без чиха на этот раз — снова вытянул руки. Из его ладоней потянулась тонкая струйка пламени, робкая, неуверенная. Она лизнула угли — и те затлели. Не вспыхнули, не взорвались, а именно затлели, ровным, спокойным огнём.

— Получилось, — прошептал Вениамин, и его глаза наполнились слезами. — У меня наконец-то получилось…

— Не останавливайся, — тихо сказал я. — Держи его. Ты управляешь огнём, а не он тобой.

Он держал. Целую минуту. Потом две, три. В итоге он устал и пламя погасло, но угли всё так же остались горячими. Я подошёл, положил на них кусочек бекона — просто чтобы показать, что это работает. Бекон зашкворчал, и Вениамин разразился смехом — нервным, счастливым, с искрами из глаз, которые на этот раз шли не от магии, а от чистой радости.

— Я смог! Я смог зажечь огонь и не спалить всё вокруг! — Он развернулся ко мне и чуть не кинулся обниматься, но вовремя остановился, вспомнив, что его мантия мокрая и довольно-таки грязная.

«Ну вот, — прокомментировала Книга. — Сеанс психотерапии для пиромана окончен. С него пять серебра за обучение. Шучу, конечно. Но, если серьёзно, Антон, ты только что сделал то, что не смогли сделать профессора Академии. Ты объяснил ему контроль через готовку. Молодец, прямо как я тебя и учила. Так и запишем: Антон — повелитель огня и душ. Звучит чересчур пафосно, но я оставлю. Но я всё ещё не уверена насчёт него».

— Не порть момент, — буркнул я в ответ, но не смог сдержать довольную улыбку.

Вечером, когда мы вернулись в коптильню и Вениамин, завернувшись в свою прожжённую мантию, отрубился в углу на куче старых шкур, я сидел у печки, когда Грета подошла ко мне. Она выглядела серьёзной.

— Антон, — сказала она тихо, чтобы не разбудить гостя. — Ты уверен насчёт него? Он поджёг Академию. Академию, где маги контролируют огонь поколениями. Что, если он подожжёт нас? В коптильне всё деревянное. Ты его знаешь всего один день.

— Я понимаю, чего ты опасаешься — ответил я. — Но ты видела его глаза, когда у него получилось? Он не безнадёжен. Ему просто нужен кто-то, кто объяснит по-человечески. Интересно, что там за преподаватели в Академии, что не смогли его научить.

— Это риск, — отрезала Грета. — Большой риск. Я за тебя, за нас очень волнуюсь.

— Согласен, я тоже — сказал я. — Но я тоже когда-то был риском. Я появился в канаве, ничего не умел, свалился на твою голову, не менее грязный и испуганный. Ты меня не выгнала. Дай и ему шанс. Пожалуйста.

Грета долго молчала. Я видел, как она прокручивает в голове все «за» и «против», как взвешивает риски. Наконец она кивнула:

— Ладно. Но если он что-то подожжёт, я скажу «я же говорила». И тушить буду сама. Ведром. С особым удовольствием.

— Договорились, — сказал я, сжал её руку.

На следующее утро Вениамин, казалось, чувствовал витающее напряжение. Он помогал молча, стараясь лишний раз не искрить и не раздражать Грету. Но когда мы закончили с завтраком и готовились к дневной волне клиентов, он вдруг подошёл ко мне.

— Антон, можно вас на минутку?

— Конечно.

— Я… я хочу уйти. — Он опустил глаза. — Вы были очень добры, но я не хочу быть обузой для вас. Я знаю, что от меня одни проблемы. Я слышал, как вы с Гретой говорили вчера вечером. Ну, не специально, просто у меня слух острый, даже сквозь сон. Я правда не хочу доставлять вам неприятности. Я пойду. Попробую сам. Вы и так сделали больше, чем те, кто должен был меня учить. А не воротить нос от сироты.

— Вениамин…

— Нет, правда. Спасибо вам. За затируху, за урок. Я запомню. — Он развернулся и, не оборачиваясь, быстро зашагал прочь.

Я смотрел ему вслед. Грета стояла рядом и молчала. Я знал, о чём она думает: «Вот и решение проблемы». Но внутри у меня было погано. Я чувствовал, что теряю что-то важное. Как будто я только что выбросил отличный недожаренный стейк — вроде и не готов ещё, но потенциал был огромный.

День прошёл в суете, раздумывать было некогда. Клиенты шли, я готовил, Грета резала, Книга комментировала: «Ты сегодня какой-то варёный, Антон. Соберись, у тебя яичница подгорает».

К вечеру, когда мы уже собирались закрываться, на площадь опустились сумерки. Я сворачивал навес, когда вдруг увидел его. Вениамин стоял у фонтана, как обычно грязный, уставший, но уже не растерянный, а с довольно-таки решительным видом, настолько насколько позволяла его внешность. Он подошёл к тележке, я заметил, что его мантия стала ещё более рваной, чем утром.

— Я пытался, — сказал он. — Ходил по всему городу, думал найти работу. Никто не берёт. Говорят: «Ты тот самый, который всё поджигает». Меня даже в грузчики не взяли — сказали, что я подожгу склад. Антон, можно я всё-таки останусь с вами? Я буду отрабатывать. Я вымою все сковороды. Я принесу угли. Я что угодно. Но, пожалуйста, не прогоняйте.

Я посмотрел на Грету. Она долго смотрела на Вениамина, потом вздохнула, покачала головой и неожиданно усмехнулась:

— Ладно, оставайся. Но сначала — вымоешь вон тот ящик из-под мяса. Он воняет так, что даже мухи шарахаются. Я три дня прошу Антона помыть, а он всё забывает, или делает вид.

— Клянусь! — выдохнул Вениамин, и из его ноздрей вылетели искры. — Ой, простите. Это само.

Я рассмеялся. Грета вздохнула, но уголки её губ дрогнули.

Так Вениамин и остался в нашей компании. Прошло несколько дней. Он мыл посуду, таскал угли, чистил жаровню — словом, делал всё, что ему говорили, и ни разу не пожаловался. Он всё ещё чихал искрами, но теперь гораздо реже и слабее. Он учился. Медленно, но верно.

И вот однажды утром, когда я увидел, как аккуратно он нарезает хлеб (Грета наконец-то доверила ему нож), я понял: пора.

— Вениамин, — позвал я. — Сегодня устроим тебе экзамен. Приготовь яичницу. Простую, с жидким желтком, на гренках с чесноком. Если получится — считай, что ты прошёл испытательный срок и принят в команду.

Вениамин побледнел, но кивнул. Встал к жаровне, вытянул руки, и на его ладонях заплясало пламя — ровное, послушное, без искр и фейерверков. Я стоял рядом на случай, если что-то пойдёт не так, на всякий случай приготовив ведро. Но, честно говоря, уже сомневался, что оно понадобится.

Он разбил яйцо на сковороду — аккуратно, не повредив желток. Посолил, добавил покрошенного сыра, пока я поджаривал хлеб на обычной конфорке. Огонь под его руками вёл себя идеально — не вспыхивал, не угасал, а ровно грел, давая ровную температуру. Через пару минут он ловко перевернул яичницу, уложил на гренки и протянул мне.

— Готово, — выдохнул он, и я заметил, что его пальцы дрожат, не от магии — от волнения.

Я попробовал. Яичница была отличной. Желток остался жидким, белок не подгорел, хлеб пропитался маслом и чесноком ровно настолько, чтобы хрустеть, но не крошиться. Если бы я не знал, кто это готовил, подумал бы, что стоял у плиты как минимум месяц. Всё-таки обучение в академии высокой кухни давало о себе знать.

— Ну что, — сказал я, прожевав. — Экзамен сдан. Принимаю тебя в команду. Будешь на подхвате у жаровни.

Вениамин выдохнул так, будто сбросил с плеч гору углей. Грета, которая всё это время молча наблюдала, подошла, попробовала кусочек и скупо кивнула:

— Яичница хорошая. Мясо пока не доверю, но хлеб режешь правильно.

Вениамин засиял. В прямом смысле — его аура на секунду вспыхнула золотистым, и искры посыпались с кончиков пальцев, но уже не хаотично, а как-то… упорядоченно.

«Ого, — заметила Книга. — А парень-то стабилизировался. Чувствуешь? Его резерв больше не штормит. Ты, Антон, сам того не зная, выступил в роли целителя магических душ. С тебя причитается. Ладно, убедил — он, кажется, не безнадёжен».

— Спасибо — отозвался я, но про себя подумал, что Книга, возможно, права. Я ничего не понимал в магии, но почему-то у меня получалось помочь другому её контролировать. Может, это и было тем самым «Универсалом», о котором она говорила. А может, просто здравый смысл.

Вечером, когда Грета ушла к себе, а Вениамин, завернувшись в свою прожжённую мантию, уснул в своём углу на куче старых шкур, я снова сидел у печки с Книгой на коленях.

— Слушай, — сказал я. — Этот парень… Ты что-нибудь знаешь о нём?

«Немного, — ответила Книга. — Академия Высокой Кухни — элитное заведение. Попасть туда могут только одарённые магически или дети богатых родителей. Судя по тому, что у него нет ни гроша и он сирота — он из первых. Одарённый, но с дефектом. Дисфункция резерва — редкая штука. Такие маги либо сгорают в детстве в прямом смысле, либо учатся контролировать свою силу. Профессора явно не смогли или не захотели ему помочь. А ты вот поверил в него и смог».

— Я просто показал ему, как готовить, — пожал плечами я. — Это не магия.

«Это и есть магия, дубина. Кулинарная магия. Ты использовал принципы школы Жарки, даже не задумываясь. И помог другому магу стабилизировать его резерв. Такое обычно под силу только магам-наставникам с многолетним опытом. Но ты у нас уникум, творишь ничего не зная и не понимая».

— Опять ты про Универсала, — вздохнул я. — Я же сказал: пока нет желания быть избранным.

«А тебя никто не спрашивает, — хмыкнула Книга. — Но факт остаётся фактом: теперь у тебя в команде есть маг огня. Пусть пока слабый, иногда чихающий с аллергией на профессоров, но это уже кое-что. Он стабилизировался. Его резерв больше не штормит. И, что самое главное, он теперь твой должник навечно — а это, знаешь ли, в Сапории дорогого стоит. И ещё: Академия наверняка заинтересуется, если узнает, что её студент, выгнанный за профнепригодность, нашёл себе наставника на улице и за несколько дней научился тому, чему не могли научить годами».

— Академия? — я насторожился. — Думаешь, они придут?

«Не исключено. Академия Высокой Кухни — это не только учебное заведение, но и политическая сила. Её ректор входит в Совет Двенадцати, высший орган гильдий. Если они узнают, что какой-то уличный повар без официально подтверждённого ранга помог их студенту там, где они сами оплошали… могут заинтересоваться. Могут предложить обучение и аттестацию. А могут и попытаться…»

Я задумался. Совет Двенадцати. Гильдии. Академия. Все эти названия звучали как что-то далёкое, опасное и неизбежное. Сейчас у меня была тележка, Грета и вот теперь ещё один недоучка-пиромант, который уже мог приготовить яичницу, не устроив пожар. Может, я действительно начинаю собирать команду, сам того не желая. Может, это и есть то самое будущее, о котором говорила Книга.

— Ладно, — сказал я. — Будем решать проблемы по мере их поступления. А пока у нас есть ещё один рот, который необходимо кормить.

«И ещё один талант, который нужно развивать, — добавила Книга. — Не забывай: он — ключ к школе Жарки. Когда-нибудь это пригодится. Кстати, если так пойдёт дальше, можешь смело регистрировать свою гильдию. „Гильдия Неудачников и Поджигателей“. Аббревиатура ГНП. Звучит как название для дешёвого трактира. Или для твоей команды. Что, впрочем, одно и то же. Грета будет главной по мясу, Вениамин — по пожарам, а ты — по героическим глупостям и их преодолениям. Идеальный состав».

— Заткнись, а вот никак не можешь без подколов — сказал я беззлобно и закрыл Книгу.

Лёг на лежанку, укрылся одеялом, уставился в темноту. Вениамин посапывал в углу, иногда чихая во сне и пуская редкие слабые искры, которые, вылетая, почти сразу гасли в воздухе. Грета, судя по звукам из её комнаты, всё ещё точила ножи — этот звук, мерное шуршание стали о ремень, стал для меня чем-то вроде колыбельной. Всё было как обычно. Только теперь нас стало трое.

Завтра будет новый день. Новые клиенты. Новая готовка. И кто знает, какие приключения ждут нас дальше. Но одно я знал точно: я больше не был один. И это было самое вкусное чувство из всех, что я пробовал.

________________________________________

Шкала Совести: --------- (55% — небольшой рост. Антон не халтурил, помог нуждающемуся и принял осознанное решение о формировании команды).

Текущий статус: жив, здоров, бизнес приносит прибыль. Вениамин прошёл через сомнения, уход, возвращение и испытательный срок, заслужив место в команде. Грета — главная по мясу и дисциплине. Книга довольна, но предупреждает об интересе Академии.

Глава 20. Оборотни на ужин. Кто кого съест?

Солнце уже стояло в зените, когда я неизвестно какой раз за день перевернул яичницу на сковороде и вот так внезапно пришло озарение, ненавижу жару вот от слова совсем. Нет не огонь, не жар от него — с ним я как раз подружился за последний месяц, — а именно духоту, от которой плавились мозги, хотелось залезть в фонтан вслед за пьянчугой. Тот, кстати, сегодня ещё не появлялся — видимо, вчерашняя острая колбаска всё ещё давала о себе знать.

Грета нарезала бекон широкими, ровными ломтями, её нож, как всегда, мелькал с такой скоростью, что я, даже обладая теперь улучшенной ловкостью, не рискнул бы за ней повторить. Вениамин стоял у жаровни, пытаясь поджечь ровно одну лучинку, чтобы подсушить отсыревшие за ночь гренки. Лучинка у него, как обычно, не поджигалась, взрываясь маленьким фейерверком, но прогресс был налицо: теперь он хотя бы не подпаливал то что не нужно.

— Соберись, — сказал я, переворачивая бекон. — Представь, что лучинка — это твой профессор. Ты же не хочешь поджарить его во второй раз?

— Ну одного хотелось бы, но всё же. Я не хочу поджарить вообще никого! — взвыл Вениамин, и вот лучинка наконец занялась ровным, послушным огоньком. — О! Получилось! Антон, вы видели, получилось?!

— Видел, молодец. Теперь давай так же но с хлебом.

Я уже собирался отпустить какую-нибудь шутку про то, что из Вениамина выйдет отличный поджигатель лучинок, когда ветер вдруг переменился и принёс с собой запах.

Этот запах ударил в нос резко, перебивая всё — и жареное сало, и чесночные гренки, и дым от жаровни. Лес. Хвоя. Сырая земля. И металл — холодный, острый, как лезвие острого клинка, который не давно доставали из ножен, который всё ещё помнит, для чего он был создан.

Я поднял голову. Толпа у фонтана расступалась — с тем осторожным уважением, с каким люди уступают дорогу тому, кто крупнее, опаснее и явно не в настроении болтать по пустякам. К тележке не спеша шёл здоровенный мужик в потёртой кожаной куртке, подбитой мехом и металлическими нашивками на ней. Два длинных ножа на поясе, больше похожие на кинжалы, принятые на Кавказе в моей бывшей родине. Сумка через плечо. Лицо — как карта пережитых схваток, глаза — светло-серые, почти бесцветные, как ледниковая вода, он мог заморозить своим пристальным не мигающим взглядом. Он двигался мягко, по-звериному, от него исходило то самое ощущение опасности, какое бывает, когда в лесу вдруг замолкают птицы, предчувствуя опасность.

— Я знаю его, это он, — тихо сказала Грета, её рука привычно скользнула к поясу. — Я учую этого охотника за версту.

— Не знаю кто он, но кажется я тоже, — ответил я, непроизвольно сглотнув вставший ком в горле. — Вениамин, отойди от жаровни. И постарайся не чихать, и вообще не отсвечивай пожалуйста.

— Я постараюсь, — пискнул Вениамин, но было поздно: он уже испуганно чихнул, сноп искр пролетел в опасной близости от незнакомца. Тот ни как не отреагировал только проводил искры взглядом, но ни как не прокомментировал данный инцедент.

Он остановился перед нашей тележкой — такой огромный, что даже наша вывеска «Сгоревшая яичница. Еда для бедных и злых» показалась мне маленькой и беззащитной, как и вся наша тележка.

— Ты тут Антон, — произнёс он. Голос низкий, с хрипотцой, как будто он проводил в тишине больше времени, чем в разговорах.

— Допустим, — сказал я, собирая всю свою храбрость в кулак, вытирая руки о фартук. — А вы простите кто?

— Охотник. Зови меня по простому Торвальд, и давай сразу на ты. — Он окинул взглядом тележку, Грету, Вениамина, жаровню с гренками и, кажется, сделал в уме какую-то пометку. — Кивнул Гретте, не обратил никакого внимания на нашего Веню. Перевел взгляд на меня и перешёл сразу к делу. У меня к тебе дело. Не здесь. У тебя есть место, где можно поговорить без лишних ушей?

Я переглянулся с Гретой. Она едва заметно кивнула.

— Есть. Приходи вечером в коптильню. Там и поговорим.

Торвальд кивнул, развернулся и ушёл так же молча, как появился. Толпа сомкнулась за ним. А я остался стоять с лопаткой в руке и чувством, что спокойные дни кажется закончились.

После такого яркого события день покатился дальше. Работяги брали затируху и, как всегда, нахваливали бафф к выносливости. Старик со своей молитвой Гастросу заказал яичницу с беконом и в кои-то веки согласился попробовать гренки с чесноком, которые Вениамин теперь жарил почти профессионально. Пьянчуга, явившийся за своей порцией острой колбаски, на этот раз обошёлся без купания в фонтане — то ли уже привык к огненной еде, то ли Вениамин так точно рассчитал искру, что острота получилась в самый раз. Я уже начал думать, что день пройдёт без дальнейших приключений. И, конечно как всегда, ошибся.

Ближе к вечеру, когда поток клиентов схлынул я как раз накладывал пробную порцию затирухи с сушёными грибами, к тележке подошёл Борг. На этот раз он был не один. За его спиной маячили двое — такие же красномордые, в засаленных фартуках, с дубинами в руках. Борг держался намного увереннее, чем в прошлый раз, на его физиономии застыла торжествующая ухмылка. Видимо, ожог от Вениамина уже поджил, а вот обида — кажется нет. Рукав его фартука всё ещё был подпалён, он то и дело теребил его, будто напоминая себе о прошлом унижении.

— Антон, — сказал он, растягивая моё имя так, будто пробовал его на вкус, и оно ему похоже не очень-то и нравилось. — Я предупреждал тебя в прошлый раз. Говорил, что гильдия узнает. Так вот: гильдия узнала. И теперь условия изменились.

— Какие условия? — спросил я, кладя руку на сковороду. Грета отложила нож и встала рядом со мной. Вениамин за моей спиной тихо икнул и пустил сноп искр, но на этот раз постарался направить их в землю.

— Раньше я просил с тебя три серебра в день, — сказал Борг, его голос стал жёстче. — Теперь ты заплатишь десять. Единовременно. И твой огненный дружок — маг без регистрации, а это нарушение. Если гильдия сообщит в Совет, у тебя будут огромные проблемы посерьёзнее, чем какие то бандиты.

— Я зарегистрирован! — пискнул Вениамин. — У меня есть студенческий билет! Правда, он немного обгорел...

— Заткнись, — бросил Борг. — Твой студенческий ничего не стоит. Ты временно отстранен.

Вениамин побледнел и замолчал.

Борг перевёл взгляд на меня. Молчание затягивалось.

Толпа вокруг тележки притихла. Я чувствовал, как адреналин растекается по телу, делая движения более чёткими, а мысли — более ясными. Этот гад пришёл с подкреплением, с угрозами с явным желанием унизить меня прилюдно. Он хотел, чтобы я испугался, заплатил и потерял лицо перед клиентами.

— Значит, десять серебра, — сказал я. — И что будет, если я откажусь?

Борг ухмыльнулся, кивнул своим. Те двое шагнули вперёд, перехватывая дубины поудобнее.

— Тогда мы перевернём твою таратайку, сломаем жаровню. И проследим, чтобы ты больше никогда не торговал на этой площади. Гильдия Фритюрщиков имеет право контролировать всех, кто работает с маслом и огнём. А ты, насколько я знаю, жаришь на магической плите. Без лицензии. Без разрешения. Без ничего.

— Жаровня у нас не магическая, — вставила Грета.

— Не важно, — отмахнулся Борг. — Вы все здесь незаконно. Совет будет на моей стороне.

Я молчал. Обдумывая выход из сложившиеся ситуации. Так что в голове щёлкали шестерёнки. Этот конфликт выходил на новый уровень. Борг больше не был пьяным вымогателем-одиночкой. За ним стояла гильдия. И если я сейчас ударю его сковородой, как Кряка, это будет не самооборона, а нападение при свидетелях. Но и заплатить я не мог. Заплачу один раз — придут снова. И снова. И в конце концов отнимут всё, что я имею.

Вениамин снова икнул, и на этот раз искры полетели в сторону Борга. Тот шарахнулся, выставил руку:

— Эй! Убери своего мага от меня подальше!

— Он как бы и не мой, — сказал я. — Он сам по себе. И, кажется, он нервничает. А когда он нервничает, огонь выходит из-под контроля. Ты же помнишь, что было в прошлый раз?

Борг замер. Его рука невольно коснулась обожжённого рукава.

— Ты угрожаешь мне магией? При свидетелях? — прошипел он.

— Нет, — ответил я. — Я просто предупреждаю. Ты пришёл сюда с дубинами и требованиями. Я пришёл сюда с едой. Давай решим это мирно. Ты и твои парни попробуют нашу затируху. Бесплатно. И если она вам понравится, вы уйдёте и дадите мне спокойно торговать. Если нет — тогда будем решать по-другому.

Борг уставился на меня так, будто я предложил ему съесть дохлую крысу. Но его сопровождающие заколебались. Один из них, тот, что пониже, принюхался к запаху, который всё ещё витал над жаровней — сало, лук, травы, — и его дубина чуть опустилась.

— Ты серьёзно? — спросил Борг. — Едой хочешь откупиться?

— Нет не откупиться, — сказал я. — Просто угостить. Это разные вещи.

Я снял с жаровни три лепёшки, которые как раз допекались, щедро намазал их затирухой, сверху положил по кусочку бекона и протянул Боргу и его парням.

— Возьмите пробуйте.

Толпа затаила дыхание, наблюдая за бесплатным зрелищем. Борг колебался. Но аромат сделал своё дело — тот, что пониже, первым взял лепёшку, откусил, замер. Через секунду его глаза округлились.

— Это... вкусно, очень вкусно — пробормотал он с набитым ртом.

Второй последовал его примеру и тоже замычал от удовольствия. Борг остался один. Он смотрел на лепёшку так, будто она могла взорваться. Но всё же не удержался и в конце концов взял её, откусил — я увидел, как его лицо меняется. Злость сменялась недоумением, недоумение — удивлением, удивление — тем самым выражением, которое я видел у сотен клиентов до него: «Это вкусно. Очень вкусно. Почему черт побери это так вкусно?»

— Ладно, — буркнул он, прожевав. — Допустим, готовишь ты неплохо. Но это ничего не меняет.

— Меняет, — сказал я. — Потому что теперь ты знаешь: я не враг. Я просто повар. И я не хочу войны. Но и унижать себя не позволю. Так что передай гильдии: Антон готов платить разумную пошлину за место. Но десять серебра — это грабёж. И если кто-то попробует перевернуть мою тележку, он будет иметь дело не только с моей сковородой, но и с магом, с мясником и с Книгой, которая записывает каждое слово, а на разборе она всё покажет, что ты мне наговорил. И как угрожал и как вымогал деньги. Всё понял?

Борг посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на своих парней, которые всё ещё дожёвывали лепёшки с блаженными лицами. Потом на Вениамина, из ноздрей которого вылетали редкие искры. В конце концов на Грету, которая демонстративно положила руку на рукоять ножа.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. Но я запомню тебя, Антон.

— Я уже слышал это от Крута, — ответил я. — И ничего, жив еще пока.

Борг развернулся и, не прощаясь, зашагал прочь. Его парни, помедлив секунду, кивнули мне, последовали за ним. Один из них даже обернулся, махнул мне рукой — то ли прощаясь, то ли обещая вернуться за добавкой.

Толпа взорвалась аплодисментами. Я выдохнул с облегчением и опустил сковороду.

— Ты дал им еду, — тихо сказала Грета. — Врагам.

— Надеюсь бывшим врагам, — поправил я. — Искусство кулинарии — оно такое. Иногда лепёшка с затирухой работает лучше, чем кулаки.

«Запомни этот день, — раздался голос Книги. — Антон, Повар первого ранга, остановил вымогателей силой еды. Это войдёт в историю. И в мой архив».

— Ты, как всегда, — сказал я, но улыбнулся.

— Я думал, будет драка, — признался Вениамин, всё ещё искря. — Я уже приготовился. У меня даже заклинание на языке вертелось.

— Ничего, — сказал я. — Возможно, ещё пригодится. Но сегодня мы победили иначе.

________________________________________

Вечером, когда мы вернулись в коптильню, Торвальд уже ждал нас у входа. Он сидел на перевёрнутом ящике у дверей, его фигура в сумерках казалась вырезанной из цельного куска дерева. Мы с Греттой пригласил его внутрь, Грета зажгла лампу, в её свете мясо, которое охотник выложил на стол, выглядело жутко. Тёмно-красное, почти чёрное, с серебристыми прожилками, которые слабо пульсировали в полумраке.

— Это мясо оборотня, — сказал Торвальд. — Редкий ингредиент. Три звезды по классификации ингридиентов. Если ты сможешь его приготовить, я заплачу пять золотых.

В коптильне повисла тишина. Даже Вениамин перестал чихать.

Я тупо смотрел на мясо, и в голове были мысли не о деньгах и не о редкости ингредиента. Я думал о старых легендах — о том, как в детстве мне рассказывали страшилки про людей, которые превращаются в волков в полнолуние. О бедняге, который не по своей воле становился зверем и страдал от этого. О том, что оборотни — это же люди. Бывшие. Разумные. Со своими семьями, мечтами и, возможно, пенсионными накоплениями.

— Стой, — сказал я, поднимая руку, как регулировщик. — Стой-стой-стой. Оборотень? Не не…! Ты хочешь, чтобы я приготовил оборотня? А ничего, что оборотни — это люди? Разумные существа, которые превращаются в волков в полнолуние? У них, небось, и имена есть, и семьи, и планы на жизнь!

Грета закашлялась, пытаясь не засмеятся в голос. Вениамин, кажется, перестал дышать, да так что дым пошёл из носа. А Торвальд нахмурился так, что шрамы на его лице стали ещё бледнее и глубже.

— Ты что несёшь? — прорычал он, и его голос стал на полтона ниже. — Какие ещё «бывшие люди»? Какие «имена»? Ты откуда это взял припадочный? Оборотень — это зверь! Хищник! Тварь, которая меняет внешность, чтобы подкрасться к добыче! Он не был человеком никогда! Он рождается в лесу, живёт в стае и жрёт всё, что движется! Ты что, думаешь, я стал бы охотиться на разумного?

Я открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Зверь. Хищник. Меняет внешность. Не был человеком. Ну, конечно. Здесь свои правила. Здесь оборотни — это просто очень опасные животные, умеющие маскироваться. Как хамелеоны, только с клыками и дурным характером. Просто дикая фауна.

— А, — сказал я, чувствуя, как щёки краснеют, вот дурак блин. — Ну, тогда ладно. Прости. Просто легенды бывают разные.

— Откуда ты это взял, видать, совсем уж странные сказки у вас рассказывают, — буркнул Торвальд, качая головой. — Здесь всё проще. Есть хищник. Есть охотник. Есть мясо. И есть повар, который может это мясо приготовить. Ты повар или кто?

— Повар, — сказал я быстро. — Повар. Просто уточнил на всякий случай.

— Уточнил он, — проворчал Торвальд. — «Бывшие люди» ... Придумает же такое. Ты мне ещё скажи, что с кабанами разговариваешь перед тем, как бекон жарить.

— Ну, с кабанами — нет, — честно ответил я. — А вот с колесом от тележки иногда беседую. Оно скрипит меньше, когда я с ним вежлив.

Торвальд уставился на меня так, будто впервые видел, и уже сомневался, а не напрасно ли он ко мне пришёл. Потом перевёл взгляд на Грету, потом на Вениамина, из угла которого как раз в этот момент вылетела особо крупная искра и сдержанный смешок, и, кажется, принял какое-то внутреннее решение — видимо, смириться с тем, что повар, которого ему рекомендовали, слегка не в себе.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я уже обращался в гильдию. Мясники сказали, что это не их профиль. Фритюрщики запросили десять золотых и хотели оставить половину мяса себе. Солевары предложили засолить его на год вперёд — представляешь, год! — но я не могу ждать. А рестораны сразу докладывают Совету. Мне не нужны лишние вопросы. Мне нужен тот, кто приготовит это мясо честно, без бюрократии и без жадности. И про тебя говорят, что ты работаешь за совесть, а не за процент. Даже если и болтаешь странное про «бывших людей».

— Это не странное, это так фольклор, — пробормотал я, но уже без прежнего задора.

— Фольклор, — повторил Торвальд с таким выражением, будто пробовал это слово на вкус, и оно ему решительно не нравилось. — Ладно. Фольклор так фольклор, хотя интересно что это за зверь такой странный. Ты согласен готовить? Или мне продолжать искать другого?

«Ого, — раздался в голове голос Книги. — Мясо оборотня. Три звезды. Это тебе не крыса с помойки. Это редкий ингредиент, который ценят гурманы и маги. Если ты его приготовишь, твой ранг может подскочить. И твоя репутация — тоже. Кстати, должна заметить: твоя тирада про «бывших людей» была весьма занимательна. Я записала. На память. Когда будет скучно то буду перечитывать».

— Заткнись, — мысленно огрызнулся я, а вслух сказал: — Мне надо подумать. Это серьёзное решение.

— Думай, — кивнул Торвальд. — Я вернусь завтра.

Он развернулся и вышел, оставив кусочек мяса на столе.

— «Бывшие люди», — повторила Грета, когда шаги Торвальда стихли, и на её губах заиграла улыбка. — Ты серьёзно? Ты думал, что мы едим разумных?

— Ну, легенды бывают разные, — уклончиво ответил я. — Просто в следующий раз, когда кто-то предложит мне подозрительный ингредиент, я сначала спрошу, был ли он человеком, и только потом буду возмущаться.

— Не вздумай, ты тем самым нанесешь серьезное оскорбление. Лучше меня спроси — кивнула Грета. — Но при Вениамине лучше такое не ляпать. Он, конечно, милый, но язык у него длинный. Ещё разнесёт по всему рынку, что ты считаешь клиентов людоедами.

— Угу, — сказал, опустив голову.

— Если вы откажетесь, можете хотя бы попросить его принести что-нибудь попроще? — робко спросил Вениамин из своего угла. — Ну, там, зайца.

— Ты еще блин про волков пошути, — заметил я. — Шутник блин. Тебе нужно контролировать огонь, а не шутки шутить. Тренируйся давай.

— Я просто на всякий случай уточнил, — пояснил Вениамин и чихнул.

Я вздохнул и посмотрел на мясо. Оно всё так же светилось в полумраке. И, кажется, подмигивало мне.

— Ты серьёзно собираешься это готовить? — спросила Грета.

— Я пока не знаю, — честно ответил я. — С одной стороны — пять золотых. Это больше, чем я зарабатываю за весь месяц на рынке. С другой — оборотень. Я даже не знаю, с какой стороны к нему подойти.

— С той же, с какой ты подходил ко всему остальному, — сказала Грета. — Попробуй, и поймёшь.

— Ты поддерживаешь эту идею?

— Я не заставляю, — она пожала плечами. — Но это шанс. На редкие ингредиенты. На опыт. Если ты хочешь, чтобы Совет гильдий тебя заметил, нужно показать, что ты умеешь работать не только с яйцами и мукой.

Она была права. Я вспомнил слова Книги про Универсала, про то, что я могу освоить все двенадцать школ. И я понимал, что сидеть вечно у фонтана с тележкой нельзя. Рано или поздно придётся всё-таки делать шаг вперёд.

Но страх всё ещё сидел внутри, как заноза. Я боялся, что испорчу настолько дорогое мясо. Боялся, что не справлюсь. И ещё я боялся, что, если соглашусь — обратной дороги уже не будет.

Я вспомнил бабушку. Она никогда не боялась готовить что-то новое. Помню, как однажды сосед принёс ей дикую утку, подстреленную на охоте, сказал: «Мария, я не знаю, что с ней делать. Она жёсткая, как подмётка, и пахнет болотом что бы я с ней не делал». Бабушка взяла утку, осмотрела её, понюхала и сказала: «Значит, будем мариновать. Добавим кислых яблок — они убирают запах».

Она мариновала её два дня, потом запекала в печи с яблоками и травами, утка вышла такой нежной, что мясо само отходило от костей. Я тогда спросил: «Бабуль, а ты не боялась, что испортишь? Это же не курица, а дикая утка. Ты никогда раньше таких не готовила». Она ответила: «Антоша, хороший повар не боится новых продуктов. Если бояться каждого незнакомого ингредиента, всю жизнь будешь варить одну и ту же кашу. Пробуй. Экспериментируй. Только делай это с уважением и понимай, что делаешь».

— Она бы не боялась, — прошептал я.

— Кто? — спросила Грета.

— Бабушка, — ответил я. — Она бы уже мариновала это мясо и спорила с Книгой о рецепте.

— Вот и не бойся, — сказала Грета, садясь рядом. — Ты не один. У тебя есть я. И у нас есть Веня. И еще у тебя есть Книга.

«Вообще-то я знаю рецепт, — влезла Книга. — Но он откроется, только когда Антон согласится на квест. Таковы правила. И да, Антон, если ты до сих пор сомневаешься — просто скажи себе: «Я попробую». Не не пойдет «я сделаю», не надо «я спасу мир». Просто «я сделаю». Этого достаточно».

— «Я сделаю», — повторил я.

И вдруг понял, что это именно то, что мне нужно было услышать. Не от Греты, не от бабушки — от Книги. Которая обычно только троллила, а тут вдруг выдала редкую мудрость.

— Ладно, — сказал я, выпрямляясь. — Завтра скажу Торвальду, что я согласен. Но с одним условием: перед тем как готовить, я хочу изучить мясо. Понять его.

— Вот это по-нашему, — кивнула Грета.

Вениамин, который чинил мантию, вставил своё веское слово:

— Антон, если вы пойдёте, я с вами. Ну, то есть если возьмёте. Я понимаю, что от меня пока мало толку, но я хотя бы могу поджечь того, кто на вас нападёт. Я теперь умею!

— Спасибо, Вениамин. Я учту. И ты, кстати, молодец сегодня.

Он засиял. Вот прям взял и засиял в прямом смысле.

Я лёг на лежанку, но ещё долго не мог уснуть. В голове крутились мысли: оборотень, Торвальд, гильдии, бабушка, Книга, Универсал. И где-то среди них — новое, ещё не окрепшее чувство, что я, кажется, принял решение. Не из страха. Не из жадности. А потому, что понял: если я сейчас откажусь, я потом себе этого не прощу.

Завтра будет трудный день. Но, кажется, я к нему готов. Почти.

________________________________________

*Шкала Совести: ---------- (57% — небольшой рост. Антон не халтурил, столкнулся с первым серьёзным вызовом после открытия бизнеса и принял осознанное решение согласиться на квест. Попутно выяснил, что местные оборотни — не люди, а звери-хамелеоны). *

Текущий статус: жив, здоров, бизнес приносит прибыль. Команда укрепилась после стычки с фритюрщиком — Вениамин доказал, что может контролировать огонь в бою. На столе лежит мясо оборотня (???). Антон принял решение согласиться на квест — с условием предварительного изучения ингредиента. Грета поддерживает. Книга дала мудрый совет. Гильдия Фритюрщиков в лице Борга, как всегда, обещает проблемы. Торвальд озадачен.

Достижения:

•«Предложение охотника» — получить первый официальный заказ на редкий ингредиент.

•«Боевой пироман» — Вениамин впервые применил магию в реальной стычке.

•«Бабушкин завет» — вспомнить важный урок: не бояться новых ингредиентов.

•«Решение принято» — преодолеть страх и согласиться на опасный квест.

•«Фольклорный спор» — попытаться применить старые легенды к местным реалиям и быть поставленным на место суровым охотником.

P.S. Книга: «Ну наконец-то. А то я уж думала, ты до старости будешь жарить яичницу у фонтана. Мясо оборотня — это серьёзно. Готовься. Я помогу. И твоя речь про «бывших людей» войдёт в анналы. Я её уже записала. Дважды. Надо еще раз перечитать».

Глава 21. Последний день у фонтана

Мы собрались все в коптильне, когда солнце только начинало золотить крыши. Я стоял у стола, чувствуя, как ладони сами собой прижимаются к шершавому дереву — старый плотницкий приём, странно откуда я его знаю, чтобы унять дрожь. Нужно сказать получалось с трудом. В груди колотилось так, будто я снова стоял перед Крутом с половником в руке. Грета сидела у стола, привычно, мерно точила нож — размеренное шуршание стали о ремень наполняло комнату, этот звук, как всегда, немного успокаивал мои напряженные нервы. Вениамин притулился в своём углу, кутаясь в прожжённую мантию, молчал — даже не чихал, что само по себе было знаком крайнего волнения. Воздух в коптильне, как всегда, был густым от запаха копчёного мяса и ожидания того, что сейчас я произнесу — все понимали, что я собираюсь сказать что-то важное. Что в корне перевернет их уже привычный уклад жизни.

Я внезапно вспомнил бабушку. «Когда тебе страшно, Антоша, не прячь страх — используй его. Как масло на сковороде: дай ему разогреться, а потом уже сыпь ингредиенты». Старый кухонный совет, который вдруг оказался так к месту. Я выпрямился, набрал в грудь побольше воздуха и с небольшим волнение сказал:

— Я подумал и решил согласиться. Приму заказ Торвальда. Приготовлю мясо оборотня.

Нож замер в руках Греты. Она подняла на меня глаза, я увидел в них не удивление, а какое-то спокойное удовлетворение, словно она ждала этих слов с того самого вечера, когда мы вместе склонились над светящимся мясом. Её пальцы, сжимавшие рукоять, чуть расслабились — я заметил это краем глаза.

— Долго же ты думал, — сказала она, в голосе её не было ни упрёка, ни насмешки. — Я уже начала бояться, что ты откажешься, упустишь такой уникальный шанс. А когда ты боишься, ты становишься невыносимым — моешь сковороду по три раза и споришь с Книгой.

— Я это не боялся, а немного опасался. Вот. Но теперь уверен почти на девяносто восемь процентов.

— Это хорошо, что на столько, когда человек уверен на все сто он или бесстрашный либо дурак — Она отложила нож в сторону, посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который наконец-то принял то правильное решение, которое от него все ждали. На секунду она отвела взгляд, уставившись на свои руки, я понял: она тоже за меня переживала. Просто не показывала. — Потому что этот заказ — не просто деньги и не просто мясо. Это твой шанс показать, чего ты стоишь. И я иду с тобой. Не спрашивай, пойду ли. Конечно, пойду. Кто-то должен следить, чтобы ты не испортил редкий ингредиент. И опять не влез в какие-нибудь неприятности.

— И чтобы оборотень не оказался вдруг живым недобитком и не съел меня — добавил я.

— И это тоже, — кивнула Грета. — Хотя я больше беспокоюсь не об оборотне, а о тебе. Ты иногда слишком увлекаешься.

— Я ну как это. Учусь. Вот

— Я знаю. Поэтому и иду с тобой.

Вениамин, который до этого момента сидел тихо и не отсвечивал, нервно теребил край прожжённой мантии, вдруг встал. Вид у него был решительный, хотя руки слегка дрожали.

— Антон, я тоже хочу, ну это как сказать то! — сказал он, голос его прервался, но он всё же справился с волнением. — Вы с Гретой взяли меня, когда я был никем. Грязным, голодным, никому не нужным, неудачником. Вы дали мне еду и крышу. Вы научили меня тому, чему не смогли или не захотели учить в Академии. Теперь я хочу отплатить. Вы — первые люди, которые не прогнали меня. Первые, кто поверил и дал шанс. Если я останусь здесь, пока вы будете рисковать, я себе этого не прощу.

Я хотел сказать что-то ободряющее, но не успел, он продолжил:

— Я тренировался. Каждый день. И я теперь могу не только поджигать — я могу держать ровный огонь. Я могу быть полезным. В лесу, на охоте, на стоянке — везде нужен огонь. А я могу его создать. Пожалуйста, возьмите меня с собой.

— Гастросом клясться не надо, — тихо сказала Грета. — Достаточно просто пообещать, что не подожжёшь ничего из того нужного и необходимого. Без чего наше приключение обречено на провал.

— Обещаю! — выпалил Вениамин и сразу чихнул. Сноп искр улетел в стену и погас, слава богу не причинив вреда. — Простите! Это само!

Я переглянулся с Гретой. Она едва заметно кивнула.

— Ладно, идёшь с нами. Но в лесу ты держишься рядом и слушаешься Грету. Особенно когда она говорит «отойди». Понял?

— Понял! — просиял Вениамин, его глаза на мгновение вспыхнули золотистым — обошлось уже без чихания, просто от переизбытка чувств.

«Команда собрана, — раздался в голове голос Книги. — Грета — холодный рассудок и острый нож, Вениамин — ходячий источник огня и энтузиазма, а ты — существо, которое умудряется всё это объединять. Поздравляю. У тебя теперь есть своя маленькая гильдия. Гильдия Тех, Кто Рискует Сдохнуть В Лесу вместе с тобой. Ыы».

— Опять за свое да. Вот заткнись а, — беззлобно отозвался я. Наше беззлобное переругивание уже стало для нас каким-то ритуалом. Но в глубине души почувствовал что-то тёплое. Гордость? Нет, скорее ответственность. За этих двоих. За наш путь. Ну всё-таки и немного гордости что уж греха то таить.

Последний рабочий день у фонтана прошёл словно в тумане. Я готовил привычные блюда — яичницу с беконом, гренки с чесноком, затируху — но все мои мысли были уже не здесь. Они бродили где-то впереди, в лесу, куда мы должны были отправиться завтра. Клиенты, кажется, это чувствовали.

Первым, как всегда, пришёл старик. Он привычно коснулся лба, груди, левого плеча, правого, прошептал молитву Гастросу, заказал свою обычную яичницу с беконом. Приготовил я её быстро, но когда ставил тарелку на прилавок, поймал его взгляд — цепкий, стариковский, как будто всё понимающий.

— Ты какой-то не такой сегодня, — сказал он, беря тарелку. — Словно находишься не тут, а где-то блуждаешь в мыслях.

— Завтра ухожу, — признался я, с небольшим сожалением в голосе. — На время. Мне предложили работу — редкий ингредиент, редкий заказ. Нужно приготовить мясо оборотня. Охотник ждать не может. Горячий заказ.

Старик замер с ложкой в руке. Потом медленно кивнул, в его глазах мелькнуло странное выражение — не сомнение, а что-то вроде уважения.

— Оборотень... — повторил он тихо. — Давно не слышал, чтобы кто-то брался за такое. Это опасное дело, парень. Будь осторожен.

— Я знаю. Но кто-то должен.

— Да, — согласился старик. — Кто-то должен. — Он отложил ложку и вдруг, неожиданно для меня, протянул свою сухую, морщинистую руку через прилавок. — Гастрос тебе в помощь. Иди с миром и возвращайся с миром.

Я пожал его руку, чувствуя, как тёплые волны проходят сквозь меня — нет совсем не магия, простое человеческое тепло. Слова были простыми, но шли от чистого сердца.

— Спасибо, — сказал я. — Я обязательно вернусь.

Потом подтянулись работяги. Они взяли по порции затирухи, расселись на перевёрнутых ящиках и только потом заметили, что я не такой, как обычно. Тот, что постарше, оторвался от миски, прищурился:

— Эй, повар, ты чего такой задумчивый? Случилось чего, проблеммы?

Я вытер руки о фартук и прислонился к прилавку.

— Завтра ухожу на время. Мне заказали мясо оборотня. Охотник ждать не может. Тележка пока постоит, но я вернусь.

Работяги переглянулись. Потом старший отложил ложку, вытер усы и сказал:

— Оборотень, значит. Ну, ты даёшь, парень. Мы тут кирпичи ворочаем, а ты, значит, на оборотней и даже готовить их собрался. — Он хмыкнул и покачал головой, но тут же добавил, уже серьёзно: — Возвращайся целым. И затируху свою нам обязательно приготовишь как вернешься. Мы к ней привыкли.

— Вернусь обещаю, будет вам ваша затируха — пообещал я. — Как вернусь — и с меня бесплатная порция, накормлю всех.

— Вот это по-нашему, это мы уважаем! — хором ответили они.

Пьянчуга явился ближе к полудню, когда жара начала спадать, что позволило выбраться из его темного угла на божий свет. Я уже ждал его — приготовил острую колбаску и поставил рядом ведро с водой, которое теперь всегда держал под рукой, на всякий случай. Он подошёл, пошатываясь, заказал свой обычный «пожар во рту». Я приготовил, он съел, крякнул и... не побежал к фонтану. Видимо, Вениамин и правда всё же натренировался рассчитывать искру. Надо тоже научиться в этом я пока слаб.

— Хорошо сегодня, — выдохнул пьянчуга, утирая пот. — Не так жжёт. Ты чего грустный, повар? Или мне кажется?

— Я не грустный. Просто ухожу завтра. Ненадолго. Тележка постоит.

— Уходишь? — пьянчуга уставился на меня мутными глазами, в них на секунду прорезалось что-то осмысленное. — Куда?

— В лес. Сначала охотиться, а потом оборотня готовить.

Пьянчуга долго молчал, переваривая услышанное. Потом вдруг хлопнул ладонью по прилавку — не зло, а скорее для выразительности и подкрепления своих слов.

— Ну, удачи тебе! — сказал он громко, с таким жаром, будто провозглашал тост. — Ты это... если что — мы тут подождём. Без твоей колбаски жизнь пресная какая-то. — Он кивнул на ведро у тележки. — Я даже к воде привык как-то. Втянулся, так сказать.

— Я вернусь. И ведро будет стоять на том же месте.

— Возвращайся, — повторил он серьёзно и вдруг полез в карман своих засаленных штанов. — Вот, держи. На удачу.

Он протянул мне пробку от винной бутылки — старую, тёмную, с обгрызенным краем. То ли талисман, то ли просто мусор, который завалялся в кармане. Скорее всего, второе. Но я взял её и положил в нагрудный карман.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — отмахнулся он. — Главное — вернись. И про колбасу не забудь. Острую. — Он попытался обнять меня на прощание, но промахнулся мимо моего плеча и чуть не упал лицом в злополучное ведро. Удержался, крякнул, махнул рукой и побрёл прочь, что-то неразборчиво бормоча себе под нос.

Когда Борг появился в конце дня, я сперва напрягся, ну вот принесла нелегкая. Но он пришёл как не странно, не качать права, а как простой клиент. Молча заказал затируху, съел её, глядя куда угодно, но только не на меня, уходя, бросил через плечо:

— Слышал, ты на квест идёшь. Оборотень, да? Я всё ещё зол на тебя, но... не сдохни там. Мне будет скучно без нашего спора.

Я не сразу нашёлся с ответом, а он уже шагал прочь.

— Эй, Борг! — окликнул я его. Он обернулся, набычившись по привычке. Я помедлил секунду, подбирая слова: — Спасибо. Я вернусь. И, может, тогда обсудим ту пошлину. Без дубин, а за накрытым столом.

Он хмыкнул, покачал головой — уже не зло, скорее устало — ничего не ответив, скрылся в толпе. Грета проводила его взглядом, тихо сказала:

— Вот видишь. Даже враги не хотят, чтобы ты пропал. Это дорогого стоит.

Вечером, когда мы вернулись в коптильню, Грета зажгла лампу, принесла со стола маленький кусочек мяса оборотня. Она развернула промасленную ткань, и серебристые прожилки снова засияли в полумраке. Мы склонились над столом — она с ножом, я с блокнотом, который где-то раздобыл Вениамин.

— Давай ещё раз, — сказала Грета. — Ты должен понять это мясо прежде, чем начнёшь готовить. Смотри сюда.

Она аккуратно, самым кончиком ножа, раздвинула волокна. Серебристые прожилки засветились ярче — тонкая, как паутина, сеть магических каналов, пронизывающая всю плоть.

— Если резать поперёк, ты их порвёшь, — объяснила она. — Мясо потеряет половину свойств и вкус. Если резать вдоль — сохранишь, но тогда готовить придётся дольше. Это как с обычной говядиной, только в десять раз нужно осторожно и само по себе важнее.

— А маринад, какой к нему?

— Честно. Не знаю, — ответила она. — С обычным мясом я бы сказала: уксус, лук, травы. Но это — не обычное мясо. Тут нужен особый подход. Может, Книга чего дельного подскажет.

«Подскажу, когда придёт своё время, — отозвалась Книга. — Но главное ты уже понял. Мясо оборотня — это не просто продукт, кусок мяса. Это магический артефакт в съедобной форме. Оно требует особого подхода и уважения».

Грета убрала нож, посмотрела на меня. В свете лампы её глаза казались янтарными, и я вдруг поймал себя на том, что смотрю не на мясо, а на неё.

— Запомнил? Вдоль, не поперёк. И никакого открытого огня в первый час готовки — только томление.

— Запомнил, — кивнул я. — Вдоль, не поперёк. Томление, не жарка. Какие у тебя красивые глаза. Ээ спасибо то есть.

— Не благодари, — она улыбнулась уголком рта, и кажется немного покраснела. — Просто приготовь так, чтобы я, нет все мы могли гордиться.

Я накрыл её руку своей — она всё ещё держала нож, и на секунду сталь и мои пальцы оказались рядом. Опасное соседство. Но она не отдёрнулась.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал я тихо. — Всё, что у меня есть сейчас — это во многом благодаря тебе. Тележка, ранг, команда... Ты поверила в меня, когда я сам в себя не верил.

Грета отложила нож, повернулась ко мне.

— Ты сам поверил, — сказала она. — Я только была рядом. И буду. Завтра и послезавтра. До самого конца.

Она протянула руку и поправила мне воротник куртки — тот самый, что вечно задирался. Её пальцы на секунду задержались на моём плече, и в этом простом жесте было больше тепла, чем в дюжине поцелуев.

— Знаешь, — добавила она, глядя мне в глаза, — с тех пор как ты появился здесь, ты изменил всё. Всю мою жизнь. Была коптильня, работа, гильдия, рутина. А теперь у меня есть будущее, о котором я даже не мечтала. И это твоя заслуга тоже.

Мы стояли так ещё несколько мгновений, не говоря ни слова. Её рука была тёплой и надёжной. И когда она наконец отпустила мою ладонь, я почувствовал не потерю, а наоборот — прилив сил. Мы идём вместе. Это главное.

Ночь опустилась на Гурманград. Вениамин уже спал в своём углу, тихо посапывая и изредка пуская нет не пузыри, а слабые искры, которые гасли почти сразу, не долетая до потолка. Я сидел у печки, глядя на догорающие угли. Книга лежала на коленях, раскрытая на странице с «Походной затирухой».

— Расскажи мне еще о Гастросе, — попросил я. — Не легенду. А то, что ты знаешь наверняка.

«Как я уже говорила Гастрос начинал почти так же, как ты, — ответила Книга, и её голос был тихим, без обычной ехидцы. — В маленьком трактире. Готовил простую еду. Никому не известный повар из очень глухой провинции. Не смотри на меня так, ты же заешь я умею быть серьёзной, когда это нужно. Просто обычно ты даёшь слишком много поводов для стёба и подколов. Когда начался Великий Недоед, он мог бы остаться в стороне. Но он не остался, понимаешь. Не потому, что был героем. А потому, что осознал: если не он, то кто? У него не было ни плана, ни уверенности. Только желание накормить как можно больше людей. Он боялся, так же, как и ты. Но он всё равно сделал шаг. И этот шаг изменил полностью мир».

— А что было потом? С ним самим?

«Он стал легендой. Но ты должен понять главное, Антон: Гастрос не был богом. Он не был избранным. Он был человеком. Обычным поваром, который однажды решил, что готовить честно — это самое важное. Всё остальное пришло потом. Магия. Слава. Ученики. Но в основе всегда лежало простое решение. И вот сейчас, здесь, в этой коптильне, ты принимаешь такое же судьбаносное решение».

— Я не Гастрос. Я просто Антон.

«Вот именно. Поэтому ты и сможешь. Ты не пытаешься быть героем. Ты просто делаешь то, что должен. А теперь — спи давай. Завтра будет трудный день».

Я закрыл Книгу, и в этот момент в дверь постучали. Грета, которая как раз закончила точить ножи, подошла, открыла. На пороге, заслоняя полностю собой проём, стоял Торвальд. Его фигура в лунном свете казалась высеченной из камня.

— Я пришёл за ответом, — сказал он без предисловий. — Ты думал. Думал достаточно, как мне кажется. Я ждать больше не могу. Ты готов? Или мне искать другого?

Я встал. Подошёл к двери и посмотрел ему прямо в глаза. В них, как и раньше, была только сталь, но теперь к ней добавилось что-то ещё — слабая, едва заметная надежда.

— Я согласен, — сказал я твёрдо. — Приготовлю мясо оборотня. Мы идём с тобой. Я и моя команда.

Торвальд смотрел на меня несколько секунд, в тишине было слышно, как где-то за стеной капает вода. Потом его лицо — суровое, обветренное, покрытое шрамами — дрогнуло. Он улыбнулся. Скупо, одними уголками губ, но это была самая настоящая искренняя улыбка.

— Молодец, парень, — сказал он и хлопнул меня по плечу своей огромной ручищей так, что я едва устоял на ногах. — Я знал, что не ошибся в тебе, что ты не струсишь. Завтра на рассвете. У ворот. Не опаздывай.

— Не опоздаю, — пообещал я, потирая плечо.

Грета, наблюдавшая эту сцену от стола, усмехнулась:

— Кажется, ты ему понравился. Он тебя теперь хоть немного, но уважает. Таким хлопком можно и дух вышибить, а ты устоял.

— Я тоже так подумал, — признался я, всё ещё потирая плечо. — Но, видимо, это у них такой способ выражать одобрение. Чем сильнее хлопают, тем больше уважают.

— Тогда он тебя очень уважает, — серьёзно сказала Грета, мы оба улыбнулись.

Торвальд развернулся и ушёл, растворившись в темноте так же бесшумно, как появился.

Я лёг на лежанку, закрыл глаза. Завтра всё начнётся. Завтра мы выйдем за ворота. Завтра начнётся новая глава, нашей истории. Но это будет завтра. А пока — спать. Рядом посапывал Вениамин, за стеной точила ножи Грета, а в рюкзаке тихо светилась Книга, иногда помигивая. Наверно перечитывала свои записи про оборотня, злыдня такая. Всё было как обычно. И вместе с тем — совершенно иначе. Потому что теперь я был не просто уличным ни признанный не одной гильдией поваром. Теперь я был тем, кто идёт вперёд.________________________________________

Шкала Совести: ---------- (59% — уверенный рост. Антон прошёл через катарсис, принял осознанное решение и получил поддержку команды и постоянных клиентов. До золотой отметки ещё есть куда расти, но направление выбрано верно).

Текущий статус: решение принято и объявлено. Команда собрана: Грета и Вениамин идут вместе с Антоном. Последний рабочий день у фонтана завершён, постоянные клиенты попрощались каждый по-своему. Торвальд получил согласие и назначил выход на рассвете. Мясо оборотня изучено. В кармане лежит пробка от пьянчуги — талисман на удачу.

Достижения:

•«Слово сказано» — объявить о решении команде.

•«Последняя смена» — провести прощальный день у фонтана.

•«Благословение старика» — получить напутствие от самого верного клиента.

•«Пробка на удачу» — принять дар от пьянчуги.

•«Враг почти что друг» — услышать от Борга слова, похожие на заботу.

•«Анатомия оборотня» — изучить структуру магического мяса вместе с Гретой.

•«Рукопожатие охотника» — дать согласие Торвальду и получить его одобрение и выжить.

P.S. Книга: «Сегодня ты вырос, Антон. Не на сто процентов, но для одного дня — более чем достаточно. Завтра на рассвете всё начнётся. Настоящая Сапория ждёт. А пока — спи. Бабушка бы тобой гордилась. И я, кажется, тоже».

Эпилог. Вперёд, навстречу половнику!

Рассвет ещё только обещался, когда мы втроём вышли во двор коптильни. Воздух был холодным и влажным, пах дымом, мокрой травой и близкой дорогой. Тележка стояла под навесом — я вчера накрыл её парусиной и подоткнул края, чтобы не замёрзла и не отсырела. Глупо, наверное, но мне казалось, что так я о ней позаботился, всё-таки это первое моё рабочее место в этом мире, которое объединило столь разных людей.

Грета вышла следом за мной, застёгивая на ходу кожаный фартук. Она была собранной, спокойной, как всегда, перед работой. Только вместо привычного набора разделочных ножей на поясе висел теперь ещё один — в новых ножнах, с рукоятью из тёмного дерева. Я заметил его сразу.

— Это тебе, — сказала она, перехватив мой взгляд. Протянула мне нож — он очень удобно сидел в руке, отлично сбалансированный, с хищно изогнутым лезвием. На гарде серебрилась гравировка: «Моему лучшему блюду».

Я уставился на надпись. Потом на неё. Потом снова на надпись.

— Это... э… не понял. Это что ли я — блюдо?

— Ты — повар, который вечно влипает в неприятности, — пояснила Грета с совершенно невозмутимым лицом. — Но я решила, что «Моему повару, который вечно влипает в неприятности» на гарде очень длинно не поместится. Так что будешь блюдом. Не обижайся дорогой, главное же, что моему.

— Я в общем то и не обижаюсь, — пробормотал я, всё ещё разглядывая нож. Лезвие было острым до жути, но в руке лежало так удобно, будто его делали специально для меня. На земле такие ножи стоили очень хорошие деньги — Я вот просто пытаюсь понять: это комплимент или намёк на то, что меня могут съесть?

— И то, и другое. Смотря как себя поведёшь.

Из коптильни выбрался Вениамин — заспанный, взлохмаченный, с рюкзаком, из которого торчала прожжённая мантия и пара учебников.

— Я взял «Основы пиромагии» и «Технику безопасности при работе с огнём», — доложил он, заметив мой взгляд. — На случай, если понадобится что-то поджечь. Или потушить. Второе реже, но тоже бывает.

— Лучше бы одеяло взял, — заметила Грета.

— А я и одеяло взял! — радостно сообщил Вениамин. — И запасные носки. И сушёные грибы — Магда вчера заходила, передала. Сказала: «На случай, если затируха кончится».

«Запасливый маг — выживший маг, — одобрила Книга. — А сушёные грибы — это почти как боевой паёк. Правда, от них потом газы, но в лесу это не страшно».

— Заткнись а, — вот не до тебя совсем. Заметил я.

«Молчу. Но осадочек то остался».

Я в последний раз оглядел двор, коптильню, тележку. Вдохнул запах дыма и можжевельника — запах, который за этот месяц стал запахом дома. Грета сделала то же самое — она задержалась на секунду дольше, коснулась рукой дверного косяка и что-то прошептала. Может, молитву Гастросу. Может, обещание вернуться.

Когда мы вышли к городским воротам, Торвальд уже ждал. В предрассветном сумраке он казался ещё огромнее — настоящая скала, обтянутая кожей. Рядом с ним стояли четверо. Я не знал их имён, но одного узнал — тот самый парень, что приходил с Боргом, а потом махал мне рукой.

— Знакомься, — кивнул Торвальд. — Это мой отряд. Эти трое — охотники. Того, что поменьше, зовут Ларс. Того, что с топором — Хоган. Того, что смотрит на тебя как на завтрак — Бьорн. А этого ты уже знаешь.

Парень, который был с Боргом, шагнул вперёд и неожиданно смущённо улыбнулся.

— Я Рик. Был у Фритюрщиков. Ушёл. После того как Борг попробовал твою затируху сказал, что ты не враг, я подумал: может, мне тоже пора менять профессию. Одно дело — вымогать деньги. Другое — охотиться на оборотней. Второе как-то честнее, да и прибыльнее вроде.

— Приятно познакомится, — сказал я, пожал ему руку.

«Команда растёт, — констатировала Книга. — Ещё немного, и у тебя будет армия. Армия неудачников, пироманов и мясников. Почти как в той старой сказке про бременских музыкантов, только вместо осла — ты».

Я хотел было ответить, что для осла я слишком гордый, но тут Торвальд скомандовал:

— Выходим.

Я обернулся, посмотрел на Гурманград.

Город просыпался. Над крышами поднимался дымок — первые пекари уже топили печи. У фонтана, наверное, уже собирались ранние торговцы. Где-то там, около коптильни, стояла моя тележка, накрытая парусиной, с вывеской «Сгоревшая яичница. Еда для бедных и злых». Буквы, плясали пьяными гномами. Я обещал, что вернусь.

— Ты чего застыл? — тихо спросила Грета, беря меня за руку.

— Прощаюсь, — сказал я. — Это мой первый город в этом мире. Я пришёл сюда грязным, голодным, а ухожу — с командой, с отличным ножом, с пробкой от пьянчуги. Неплохой прогресс.

— Это только начало твоего пути, — сказала она.

Я кивнул. Повернулся к воротам и сделал шаг.

Дорога, уходящая в лес, была серой от утреннего тумана. Где-то впереди, за деревьями, ждали оборотни, редкие ингредиенты и, наверное, куча проблем. Но сейчас, в это мгновение, я чувствовал только одно: я иду вперёд. И я не один.

«Ну что, герой? — раздался в голове знакомый голос. — Вперёд, навстречу половнику и приключениями!»

— Да пошла ты, — беззлобно отозвался я. — Пошли уже.

И мы пошли. Семь человек, один маг, один мясник, один охотник, трое его людей и я. Отряд, который ещё вчера казался невозможным. Коптильня осталась за спиной. Тележка около неё. Гурманград остался с её жителями. Впереди был лес, он манил и пугал приключениями и своими опасностями — но это было то самое ощущение, какое бывает перед большой грозой.

А потом где-то там вдалеке, из самой глубины чащи, донёсся вой.

Он был низким, протяжным и каким-то неправильным — ну вот совсем не похожий на волчий, нет. Слишком глубокий, слишком тоскливый, слишком... близкий. Вениамин вздрогнул и икнул от испуга искрами. Грета положила руку на нож. Торвальд нахмурился, его пальцы сжали рукоять кинжала.

«А теперь держись, — прошептала Книга, и в её голосе не было ни капли насмешки. — Настоящая Сапория только начинается».

Я поправил рюкзак, проверил, что нож подарок Греты на месте, и улыбнулся, хотя внутри всего трясло то ли от страха толи от предвкушения приключений.

— Вперёд.

И лес поглотил нас.

________________________________________

СТАТУС АНТОНА (конец книги 1):

Уровень: 1 > 2

Ранг: Повар-ученик > Повар первого ранга

Характеристики (базовые были все 1):

*Сила: +2 (3)*

*Ловкость: +3 (4)*

*Выносливость: +2 (3)*

*Интеллект: +3 (4)*

*Харизма: +4 (5)*

*Удача: +1 (2)*

Освоенные школы: Теста (начальный уровень), Консервации (начальный уровень)

Новые способности: «Интуитивная готовка» (шанс автоматически улучшить блюдо), «Чутьё повара» (определение свежести ингредиентов на глаз)

Шкала Совести: ---------- (60% — уверенный зелёный с проблесками золотого. Антон вышел за ворота и сделал первый шаг в настоящую Сапорию. Впереди долгий путь).

Достижения за книгу:

•«Конец первой книги» — завершить первый этап пути.

•«Готов к приключениям» — собрать команду и выйти за ворота.

•«Команда собрана» — объединить вокруг себя Грету, Вениамина и примкнувшего Рика.

•«Нож для лучшего блюда» — получить подарок от Греты с самой смущающей гравировкой в мире.

P.S. Книга: «Книга 2 уже на подходе. И помни: в лесу темно, страшно и, скорее всего, мокро. Но у тебя есть нож, команда и я. Прорвёмся. Наверное».

ИНТЕРЛЮДИЯ: Книга Голодной Бездны

*Протокол наблюдения за субъектом №1 (именуемый далее Антон, он же «горе-повар», «доходяга», «халтурщик», «мой личный проект по спасению мира»). *

День 1. Субъект обнаружен в канаве. Запах — ниже среднего, нет, еще ниже. Навыки — отсутствуют, совсем. Перспективы — около нулевые. Уровень испуга — максимальный. Уровень понимания происходящего — отрицательный. Однако при первичном осмотре зафиксирована любопытная черта: даже халтуря, субъект вкладывает в еду эмоцию. Сковорода при нём. Книга при нём. Шансы на выживание — где-то 15%. Шкала Совести — 10% (красная, позорная).

Примечание: субъект грязный, вонючий и ругается как извозчик. Мне это очень нравится. Есть с чем работать.

Тот же день. Субъект приготовил крысу по рецепту «Похлёбка бедняка». Как ни странно — вкусно. Я была удивлена. Шкала Совести поднялась до 30%. Зафиксировано первое честное блюдо. Субъект плакал во время готовки — то ли от лука, то ли от осознания, что жрёт крысу, не разобралась. Я записала этот момент. На память.

Примечание: крыса была жирная. Мясо нежное.

День 3. Субъект в плену у банды «Клыки Черепа». Принуждён к готовке под дулом, тфу ты, прицелом арбалета. В критической ситуации создал «Берсерк-суп». Проявил смекалку и мужество. Зафиксировано интуитивное смешение школ: Жар + Консервация. Эффект: неконтролируемая ярость у потребителей. Полбанды выведено из строя. Субъект сбежал, используя сковороду как щит. Шкала Совести — 90% (зелёная).

Примечание: сковорода треснула. Жалко. Хорошая была сковорода. Бабушкина.

День 3, ночь. Субъект влюбился. Объект — Грета, мясник, гильдия Мясников. Характер — суровый, ножи острые, сердце доброе. Субъект краснеет, заикается и пытается шутить. Получается, мягко сказать, плохо. Но ей почему-то нравится. Это осложняет прогнозы, однако даёт дополнительную мотивацию для выживания.

Примечание: я предупреждала его не рассказывать про крысу на первом свидании. Он не рассказал. Молодец. Растёт.

День 9. Субъект открыл фуд-трак «Сгоревшая яичница». Меню: яичница с беконом, гренки, затируха. Клиенты довольны. Прибыль — скромная, но стабильная. Субъект впервые в жизни работает честно и вроде не халтурит. Я горжусь. Почти.

Примечание: он до сих пор спорит со мной по любому поводу. Но хотя бы готовит нормально.

День 40. Субъект столкнулся с первым врагом из гильдии. Отбился при помощи сковороды и мага-недоучки Вениамина. Команда растёт. Шкала Совести — 57% (уверенный рост).

Примечание: Вениамин чихает искрами. Я записываю каждую. Когда-нибудь он подожжёт что-то важное, и я скажу: «Я же говорила».

День 42. Субъект получил предложение от охотника Торвальда — сходить и приготовить мясо оборотня. Редкий ингредиент, три звезды. Субъект колебался, спорил со мной, с Гретой, сам с собой. Пытался применить земные легенды к местным реалиям, вследствие чего был поставлен на место суровым охотником. Забавно. Я записала. Дважды.

Примечание: «Бывшие люди» — это сильно. Никогда не слышала ничего глупее. Но я оценила.

День 43. Субъект объявил команде о решении. Провёл последний рабочий день у фонтана. Получил благословение старика, пробку на удачу от пьянчуги и ворчливое напутствие от бывшего врага Борга. Шкала Совести — 69%. Субъект больше не тот халтурщик из канавы. Он — повар первого ранга. У него есть команда, нож с гравировкой «Моему лучшему блюду» и я.

Примечание: гравировку придумала Грета. Я ревную. Но молчу.

День 44. Субъект вышел за ворота Гурманграда. Впереди — лес, оборотни, настоящая Сапория. Сзади — тележка, коптильня, месяц упорной работы и несколько спасённых жизней. В кармане — пробка. В руке — нож. В голове — я. Шкала Совести: 60% (зелёная, с проблесками золотого).

Примечание: он сказал «пошли уже». Я услышала. Мы идём.

Вывод: Субъект не безнадёжен. Более того, он проявляет признаки Универсала — интуитивно смешивает школы, неосознанно тянется к редким ингредиентам и, что важнее всего, готовит с душой. Такого не видели со времён Первого Повара Гастроса. Прогноз: приключения, опасности, великие блюда и, возможно, спасение мира. Или эпический провал. Одно из двух.

Рекомендация: продолжать наблюдение. Защищать. Подкалывать. Учить. Не давать зазнаваться. И — береги себя, дурачок. Гастрос смотрит. Бабушка тоже. А я — всегда рядом.

Конец интерлюдии.

P.S. Если ты читаешь это, Антон — выключи свет и иди спать. Завтра трудный день. И не забудь покормить Вениамина, а то он опять начнёт чихать с голодухи. С любовью, Кодекс.

_________________________________________________________________________________________________

Вторая книга цикла про приключения повара: https://author.today/work/653824

ИНТЕРЛЮДИЯ: Книга Голодной Бездны

Протокол наблюдения за субъектом №1 (именуемый далее Антон, он же «горе-повар», «доходяга», «халтурщик», «мой личный проект»).

День 1. Субъект обнаружен в канаве. Запах — ниже среднего, нет, еще ниже. Навыки — отсутствуют, совсем. Перспективы — около нулевые. Уровень испуга — максимальный. Уровень понимания происходящего — отрицательный. Однако при первичном осмотре зафиксирована любопытная черта: даже халтуря, субъект вкладывает в еду эмоцию. Сковорода при нём. Книга при нём. Шансы на выживание — где-то 15%. Шкала Совести — 10% (красная, позорная). Примечание: субъект грязный, вонючий и ругается как извозчик. Мне это очень нравится. Есть с чем работать.

Тот же день. Субъект приготовил крысу по рецепту «Похлёбка бедняка». Как ни странно — вкусно. Я была удивлена. Шкала Совести поднялась до 30%. Зафиксировано первое честное блюдо. Субъект плакал во время готовки — то ли от лука, то ли от осознания, что жрёт крысу, не разобралась. Я записала этот момент. На память. Примечание: крыса была жирная. Мясо нежное.

День 3. Субъект в плену у банды «Клыки Черепа». Принуждён к готовке под дулом, тфу ты, прицелом арбалета. В критической ситуации создал «Берсерк-суп». Проявил смекалку и мужество. Зафиксировано интуитивное смешение школ: Жар + Консервация. Эффект: неконтролируемая ярость у потребителей. Полбанды выведено из строя. Субъект сбежал, используя сковороду как щит. Шкала Совести — 90% (зелёная). Примечание: сковорода треснула. Жалко. Хорошая была сковорода. Бабушкина.

День 3, ночь. Субъект влюбился. Объект — Грета, мясник, гильдия Мясников. Характер — суровый, ножи острые, сердце доброе. Субъект краснеет, заикается и пытается шутить. Получается, мягко сказать, плохо. Но ей почему-то нравится. Это осложняет прогнозы, однако даёт дополнительную мотивацию для выживания. Примечание: я предупреждала его не рассказывать про крысу на первом свидании. Он не рассказал. Молодец. Растёт.

День 9. Субъект открыл фуд-трак «Сгоревшая яичница». Меню: яичница с беконом, гренки, затируха. Клиенты довольны. Прибыль — скромная, но стабильная. Субъект впервые в жизни работает честно и вроде не халтурит. Я горжусь. Почти. Примечание: он до сих пор спорит со мной по любому поводу. Но хотя бы готовит нормально.

День 40. Субъект столкнулся с первым врагом из гильдии. Отбился при помощи сковороды и мага-недоучки Вениамина. Команда растёт. Шкала Совести — 57% (уверенный рост). Примечание: Вениамин чихает искрами. Я записываю каждую. Когда-нибудь он подожжёт что-то важное, и я скажу: «Я же говорила».

День 42. Субъект получил предложение от охотника Торвальда — сходить и приготовить мясо оборотня. Редкий ингредиент, три звезды. Субъект колебался, спорил со мной, с Гретой, сам с собой. Пытался применить земные легенды к местным реалиям, вследствие чего был поставлен на место суровым охотником. Забавно. Я записала. Дважды. Примечание: «Бывшие люди» — это сильно. Никогда не слышала ничего глупее. Но я оценила.

День 43. Субъект объявил команде о решении. Провёл последний рабочий день у фонтана. Получил благословение старика, пробку на удачу от пьянчуги и ворчливое напутствие от бывшего врага Борга. Шкала Совести — 59%. Субъект больше не тот халтурщик из канавы. Он — повар первого ранга. У него есть команда, нож с гравировкой «Моему лучшему блюду» и я. Примечание: гравировку придумала Грета. Я ревную. Но молчу.

День 44. Субъект вышел за ворота Гурманграда. Впереди — лес, оборотни, настоящая Сапория. Сзади — тележка, коптильня, месяц упорной работы и несколько спасённых жизней. В кармане — пробка. В руке — нож. В голове — я. Шкала Совести: 60% (зелёная, с проблесками золотого). Примечание: он сказал «пошли уже». Я услышала. Мы идём.

Вывод: Субъект не безнадёжен. Иногда он смешивает школы интуитивно, не до конца понимая механику. Что это значит — пока неясно, и я предпочитаю не придумывать красивый ответ раньше времени. Прогноз: приключения, опасности, великие блюда и эпический провал. Порядок пока неизвестен. Рекомендация: продолжать наблюдение. Защищать. Подкалывать. Учить. Не давать зазнаваться. И — береги себя, дурачок. Гастрос бы, наверное, одобрил. Бабушка — точно. А я — всегда рядом.

Конец интерлюдии.

P.S. Если ты читаешь это, Антон — выключи свет и иди спать. Завтра трудный день. И не забудь покормить Вениамина, а то он опять начнёт чихать с голодухи. С любовью, Кодекс.