Кицунэ против личной жизни

Пролог. Божественное происхождение и прочие бытовые неудобства

Быть дочерью богини звучит роскошно, пока не выясняется, что наследство состоит из облезлого святилища, матери, чьё величие теперь помещается между чашкой риса и блюдцем для подношений, и хвоста, который портит мне репутацию древней полубогини с первого движения.

Хвост, к слову, получил эту должность без собеседования.

Я-то за триста лет научилась улыбаться туристам, проходившим сквозь меня, и делать вид, что невидимость — разновидность свободы. Эта рыжая совесть жила проще меня: тофу — праздник, чужой ботинок — война, каждое слово Инари — наружу, пока я ещё подбирала лицо.

Утро в святилище начиналось с монет. Люди с деловой тревогой вкладчиков бросали их в деревянный ящик: вдруг небеса ещё принимают мелочь и выполняют желания без комиссии. Монеты звякали, ладони хлопали, головы склонялись. Любовь, здоровье, деньги, удачный экзамен, начальник, который заслужил подавиться собственной важностью, муж с поздними возвращениями и жена с таким взглядом, что мебель готова давать показания.

Современная молитва отличалась от древней только тем, что после неё сразу тянулись к телефону.

Я сидела на каменной ступени рядом с ящиком для подношений, поджав под себя ноги. Рыжие волосы выбились из пучка, палочка для еды держала их на честном слове и божественном упрямстве. Уши ловили каждый шорох у ворот. На запястье болтались старые бусины, шнурки и амулеты — инвентарь надежд, давно снятых с учёта. Свободная юбка цвета печёной тыквы расползалась по камню, широкий зелёный кардиган сполз с одного плеча.

Очередная девушка в белых кроссовках бросила монетку, хлопнула в ладони и попросила настоящей любви.

— Начни с того, что удали его номер, — сказала я.

Девушка прошла сквозь моё колено и поправила сумку.

Хвост дёрнулся. Уши прижались. Лицо сохранило выражение великодушной отстранённости. В этом и состоит взросление: внутри тебя древняя лиса шипит на светлую подошву, снаружи ты изображаешь мудрость.

У алтаря пошевелилась Инари.

Мать лежала на выцветшей подушке между чашкой риса и кусочком абураагэ на промасленной бумаге, сложив чёрные лапы под грудью и накрыв нос пушистым хвостом. Если не знать, что перед тобой богиня урожая, ремёсел и лис, можно было принять её за дорогую игрушку из сувенирной лавки.

Очень злую игрушку.

С глазами цвета старого янтаря и взглядом, от которого даже муравьи начинали ползти организованнее.

— Ты опять разговариваешь с невоспитанными смертными, — сказала она.

— Я воспитываю их бесплатно. Это называется служение.

— Это называется отсутствие личной жизни, Кейт.

Инари прикрыла глаз.

— Общественность о тебе не знает.

— Лучшие благотворители анонимны.

— Лучшие благотворители могут поднять рисовый крекер.

Удар ниже хвоста. Я фыркнула, поднялась со ступени и пошла вдоль очереди у алтаря. Люди занимали пространство с самоуверенностью владельцев: ипотека, семейные травмы и право писать бывшим после полуночи шли в комплекте. Их рукава скользили сквозь мои плечи. Сумки проходили через рёбра. Чужое тепло не касалось кожи, оставляя после себя холодный след — память о прикосновении, которого не случилось.

Я улыбалась.

К ящику подошёл парень в школьной форме. Волосы приглажены водой, воротник застёгнут криво, в руках талисман на успех в учёбе и лицо человека, который вчера открыл учебник впервые за семестр и решил подключить высшие силы. Прекрасный образец человеческого оптимизма: сначала игнорировать математику три месяца, потом прийти с мелочью и ждать междисциплинарного чуда.

— Не драматизируй, — сказала я ему. — Завалишь экзамен, зато узнаешь, как выглядит последствие. Полезный опыт. Характер укрепляет. Мать, правда, ослабляет.

Парень хлопнул в ладони, зажмурился и прошептал просьбу.

У верёвки над алтарём дрогнула белая бумажная лента.

Ветра не было.

Святилище умело подыгрывать: белая полоска качнулась раз, другой, и парень открыл глаза.

— Вот, — сказала я. — Небеса намекают: учи формулы.

Он посмотрел вверх, потом на талисман в руках, сунул пальцы в сумку и вытащил тетрадь, исписанную красными пометками. Пролистнул, нашёл страницу и нахмурился так, как хмурятся люди, впервые встретившие собственную ответственность.

— Видишь? — сказала я через плечо. — Я работаю.

— Бумажка качнулась, — ответила Инари. — Впечатляющий расцвет твоей карьеры.

— Образование начинается с малого.

— У тебя всё начинается с малого. Потом становится громким.

Я пошла дальше.

Девушка в белых кроссовках всё ещё стояла у ворот. Та самая, которая просила настоящей любви. Большой палец завис над экраном. На дисплее горело имя, украшенное сердечком, цветочком и таким количеством романтической мишуры, что у меня свело уши.

— Нет, — сказала я. — Убери.

Палец дрогнул.

Она меня не слышала. Разумеется. За последний век я научилась обходиться сомнениями, плохой связью и наглостью.

— Вот так. Хорошая девочка. Теперь вдох. Выдох. Удалить чат. Купить кофе. Перестать называть страдания судьбой.

Экран погас, снова загорелся, приложение зависло. Девушка раздражённо ткнула по нему, прикусила губу и нажала вызов.

Я закрыла глаза.

— Или можно выбрать позор. У смертных богатая свобода воли.

Телефон пискнул. Вызов сорвался. Она уставилась на экран, выдохнула через нос и сунула его в сумку.

Я приложила ладонь к груди.

— Один предотвращённый позор. Не добровольный, но засчитываем.

— Связь пропала, — сказала Инари.

— Не обесценивай командную работу.

— Команда состояла из горы, плохого оператора и твоей самоуверенности.

— Сильный состав.

Инари не удостоила меня взглядом. Только её хвост с белым кончиком нашёл мою щиколотку.

— Ай!

— Иди уже. От тебя шумно.

— От меня невозможно шумно. Меня никто не слышит.

— Я слышу.

Вот в этом и была семейная любовь: мать могла одним предложением превратить утро в обвинительный акт, комплимент и просьбу проваливать. Я поклонилась ей с той степенью почтения, за которую в старые времена меня выгнали бы из приличного культа, и пошла к лестнице.

Парень в школьной форме спускался, уткнувшись в тетрадь, и на третьей ступени едва не врезался в каменную лису.

Хороший знак.

Не для него — для лисы. Каменные лисы любят, когда их замечают.

Город начинался у подножия лестницы.

И город, как всегда, вёл себя как оставленный без присмотра ребёнок: пяти минут хватило, чтобы принять три плохих решения.

Офисные работники текли к станции ровными тёмными стаями. Плечи вперёд, телефоны в руках, наушники в ушах, глаза в пустоту. Если бы древние монахи знали, что через несколько веков люди научатся добровольно вставать до рассвета, чтобы сидеть в стеклянных коробках и отвечать на письма, они бы пересмотрели свои представления о самоистязании.

Я шла за ними до станции. Поворот, спуск вниз, белые лампы, плитка под ногами.

Автомат с напитками сиял увереннее большинства малых божеств.

Турникеты принимали больше поклонов за день, чем Инари за месяц.

Современность отлично устроилась: сначала убила богов, потом изобрела автоматы, которым люди кланяются картой.

На платформе все стояли по разметке, как послушные подношения городскому расписанию. Поезд остановился ровно перед ними, двери раскрылись, и толпа втянулась внутрь — аккуратно, молча, с той утренней покорностью, которую почему-то называли дорогой на работу.

В вагоне девушка в строгой тёмной блузке читала резюме на экране. Три раза открывала письмо, три раза закрывала. Большой палец зависал над кнопкой отправки.

— Жми, — сказала я, стоя рядом с поручнем, который проходил сквозь мою ладонь. — Откажут — будешь страдать с опытом. Возьмут — будешь страдать с зарплатой. Второе практичнее.

Она закрыла письмо.

— Трусость. Понимаю. Осуждаю. Родственно.

Поезд дёрнулся.

Девушка потеряла равновесие, ухватилась за поручень и случайно ткнула в экран.

Письмо ушло.

Она побледнела так резко, что мужчина рядом оторвался от книги и сделал вид, что ничего не заметил. Высшая форма такта: заметить чужую беду и подарить ей анонимность.

Я посмотрела на её экран, потом на свою ладонь.

— Ну. Это был транспорт. Я стояла красиво.

На следующей станции вошёл мальчик с отцом. Мальчик держал бумажный пакет с тайяки и смотрел в окно на тоннель. На стекле отражались пассажиры: усталые, сонные, собранные в утреннюю корзину обязанностей. Моего отражения там не было. Только место между отцом и женщиной с зонтом, пустое и удобное.

Мальчик поднял взгляд чуть выше моей головы.

Уши встали торчком.

Он нахмурился, прищурился, потом улыбнулся сам себе. Дети иногда чувствовали край мира. Не видели — нет. Просто замечали складку, где реальность подогнута неровно. Потом взрослели, учились не смотреть туда, где ничего нет, и становились нормальными.

Трагедия, одобренная обществом.

— Не торопись, — сказала я ему.

Отец вытер ему рот салфеткой. Мальчик возмутился. Тайяки пах сладкой фасолью.

Я отвернулась.

Жестоко было устраивать в городе столько еды для существа, которое могло проходить сквозь стены, эпохи и императорские указы, но не могло откусить хвост рыбке из теста.

Университетский район держался на книжных магазинах, кофейнях, курсах подготовки, студентах с рюкзаками и преподавателях, вчера проверявших работы до ночи и теперь сомневавшихся в пользе письменности.

Я любила это место.

Академическая среда смешна особым образом. В ней годами доказывают, что слово в одном тексте означает другое слово в другом тексте, и получают за это настолько мало денег, что даже бедные духи начинают сочувствовать. Но зато как они спорят. Сухо, вежливо, с такими интонациями, будто режут друг друга бумажными ножами.

Университетская ограда тянулась слева, студенты сыпали обрывками разговоров, и передо мной снова открывался тяжёлый выбор: кому сегодня мысленно улучшить жизнь.

— Мори-сэнсэй!

Девушка произнесла фамилию так, как смертные произносят либо молитву, либо диагноз. В обоих случаях дело обычно плохо.

Я повернулась.

У ограды стояла студентка с папкой у груди. Перед ней — мужчина, которого природа явно собирала для внушительности, а он из вредности попытался сдать результат обратно. Высокий, в тёмном пиджаке, с чёрными волосами и очками. Лет двадцать восемь, самое большее тридцать, а вид такой, будто он уже устал за всех присутствующих.

Он сутулился так, что это выглядело преступлением против архитектуры. Широкие плечи прятались в свободной ткани. Пиджак лгал плохо.

— Сакамото-сан, — сказал он. — Вы хотели обсудить работу?

— Нет.

Ох.

Я устроилась рядом с ними, обернув хвост вокруг ног. Хвост оживился. Чужие романтические драмы мы любили одинаково.

Девушка вдохнула. Папка хрустнула у неё в руках.

— Я знаю, что это неправильно. Вы мой преподаватель. Но я думаю о вас. Постоянно.

— Не надо постоянно, — сказала я. — У него вид человека, который сам о себе думает только по необходимости.

Мори-сэнсэй молчал.

Хороший мужчина молчит перед отказом. Плохой улыбается. Самый опасный говорит: «я польщён». Этот не улыбнулся. Уголки губ остались ровной усталой линией. Пальцы сжались на стопке бумаг, потом разжались. На правой руке — мозоль от ручки. На запястье — старые часы с коричневым ремешком. Не модные. Не дорогие. Любимые или привычные. Люди выдают себя тем, что не заменяют.

— Сакамото-сан, — сказал он наконец.

Она вскинула голову, и даже мой хвост притих.

— Спасибо, что сказали прямо, — произнёс он. — Это требует смелости. Но я не отвечу вам тем же.

Сакамото-сан побледнела.

— Из-за правил?

— Из-за правил тоже.

— А ещё?

Мори-сэнсэй опустил взгляд на бумаги. Большой палец провёл по углу верхнего листа, загнул край, разгладил обратно.

— А ещё потому, что вы видите меня в очень узком месте. В кабинете. На консультациях. Перед зачётом. Там я полезен, терпелив и знаю ответы. Это не весь человек.

— Я понимаю.

— Нет.

Сухо. Без жестокости. От этого вышло честнее.

Она моргнула.

Он выдохнул через нос, снял очки и потёр переносицу двумя пальцами. На коже остался красный след от оправы.

— Простите. Я сказал резко.

— Всё нормально.

— Нет. Не нормально. Но понятнее.

Ну надо же. Он умел говорить человеческим языком. Редкий навык. В академии его обычно теряли между второй публикацией и первой кафедральной интригой.

Мори-сэнсэй снова надел очки.

— Вам сейчас больно, — продолжил он. — Я не хочу сделать вид, что этого нет. Но если я смягчу ответ, вы будете держаться за смягчение. Поэтому ответ простой: нет.

— Понятно. Простите, Мори-сэнсэй.

— За чувство не извиняются. За поступки — иногда. Ваш поступок был неловким, но честным. На этом его лучше закончить.

Ох ты ж.

Это было уже опасно.

Идеальные мужчины говорят гладко, как лакированные шкатулки, а потом внутри пусто или лежит чужое кольцо. Этот говорил тяжеловато, с паузами, которые скрипели по воздуху. Зато не оставил ей ложной двери. Не взял её чувство в руки, чтобы погреться.

Сакамото-сан поклонилась. Папка снова хрустнула.

— Я пойду.

Мори-сэнсэй кивнул.

— И, Сакамото-сан?

Она остановилась.

— Работу пришлите до пятницы, — добавил он. — Не раньше. Сегодня не надо.

Девушка развернулась. Каблук зацепил камень. Она выровнялась, не оглядываясь.

Я проводила её взглядом.

— Умно. Домашнее задание как форма эмоциональной реабилитации. Академия всё ещё способна удивлять.

Мори-сэнсэй остался у ограды. Он посмотрел вслед студентке не с сожалением. С ответственностью. Это хуже. Сожаление можно утопить в чае. Ответственность садится рядом и проверяет с тобой работы до двух ночи.

Тёмные глаза, усталые до дна. Волосы падали на лоб, а он не убирал их, потому что держал руки занятыми бумагами, как щитом. Вся его фигура говорила: «пожалуйста, не делайте из меня событие».

И, конечно, именно поэтому он был событием.

— Ты слишком высокий, чтобы так сутулиться, — сказала я. — И слишком широкий, чтобы прятаться в этих унылых пиджаках. Вообще себя в зеркало видел?

Он поднял глаза.

На меня.

Я застыла.

Хвост встал трубой.

Люди не замечали меня. Сатору, рождённые видеть то, что остальные списывали на усталость, держались дольше. Потом сдали и они. Детям оставалась только складка мира, лёгкая ошибка в воздухе.

А этот смотрел прямо.

— Видел, — сказал он. — Именно поэтому так одеваюсь.

Глава 1. Практикум по избеганию сверхъестественного

Есть вещи, которые древняя кицунэ умеет переносить достойно.

Забвение. Пустое святилище. Мать размером с крупного кота и характером свергнутой империи. Туристов, которые бросают монетки и просят, чтобы всё наладилось, хотя «всё» уже собрало вещи и оставило записку на холодильнике.

Но мужчина, который посмотрел мне прямо в глаза, ответил на моё оскорбление и затем просто ушёл?

Нет.

У всего есть предел.

Мори-сэнсэй шёл к университетскому корпусу с той собранной обречённостью, которую дают расписание, обязанности и полное отсутствие благодарности к сверхъестественным событиям. Плечи чуть вперёд. Голова опущена. Бумаги прижаты к боку.

Я шла следом.

Не потому, что он меня зацепил.

Меня трудно зацепить. Я пережила смену сёгунов, пожар на южном склоне, появление караоке и эпоху пластиковых амулетов с блёстками под видом духовной практики.

Один сутулый преподаватель с тёмными глазами и манерой отвечать без лишних эмоций не мог произвести впечатление.

Он просто представлял научный интерес.

Редкий тип Сатору. Потенциальная аномалия. Мужчина с плохим вкусом в одежде. Объект, нуждающийся в классификации, наблюдении и, при благоприятных обстоятельствах, воспитательной порче гардероба.

Мори-сэнсэй остановился у входа, достал пропуск и приложил к турникету.

Турникет пискнул.

Его пропустили.

Меня — тоже, потому что турникеты уважают только пластик и не знают страха перед богами.

Отлично.

Расследование началось.

Корпус встретил меня запахом бумаги, старого линолеума и студенческой уверенности, которая умирает сразу после слов «а теперь своими словами».

Мори-сэнсэй шёл впереди, уверенно выбирая самый прямой путь между людьми, стенами и возможностью нормальной жизни. Слева у нас была лестница. Справа — группа преподавателей у автомата, где кофе пах так, будто его благословил бог мелкой канцелярской тоски. Игрок бросил короткий взгляд на автомат.

Напряжение на поле.

Кофе манил.

Коллеги смеялись.

Нормальная человеческая беседа открывала ворота.

Мори-сэнсэй поправил бумаги и выбрал лестницу.

— Великолепно, — сказала я. — На двадцатой минуте матча игрок уверенно уходит от социального контакта. Техника отработана годами. Болельщики в ужасе. Тренер плачет в раздевалке.

Он не обернулся.

Зато табличка на двери вылезла вперёд всем официальным блеском.

Мори Харуто. Доцент кафедры японской литературы.

Харуто.

Ну конечно.

Имя обещало свет. Его обладатель выглядел так, будто свет мешает работать.

Рост — преступный, осанка — административное нарушение, эмоциональная доступность — закрыто на ремонт. Специализация: классическая литература, уклонение от древних духов, уничтожение пиджаками природного потенциала.

Дверь открылась.

В кабинете сидел студент. Молодой, бледный, с распечаткой в руках и лицом человека, который принёс текст на казнь.

Харуто вошёл и сел напротив.

Я устроилась на подоконнике за его спиной.

Точнее, на той высоте, где подоконник должен был бы держать меня, будь мир живых чуть воспитаннее. Пластик проходил сквозь бедро, хвост свисал прямо через батарею, но со стороны — если бы кто-нибудь мог смотреть — я выглядела величественно.

Парень смотрел на край стола.

— Мори-сэнсэй, я могу прийти позже, если вы заняты?

Харуто положил бумаги ровной стопкой.

— Вы пришли в назначенное время, Сузуки-сан. Значит, сейчас я занят вами.

Я вскинула брови.

— А древней кицунэ, значит, ты занят не был? Запомним. Внесём в протокол. Оформим как личное оскорбление.

Ни одного взгляда.

Ни одной дрогнувшей ресницы.

Этот мужчина игнорировал меня с таким уровнем подготовки, что где-то должна была существовать кафедра, где этому обучают. «Практикум по избеганию сверхъестественного. Семинар ведёт Мори Харуто, человек-стена».

— Положите работу, — сказал он.

Студент протянул распечатку двумя руками.

Харуто принял её спокойно. Не выхватил, не вздохнул, не сделал лицо «сейчас я объясню тебе, почему ты зря родился». Я знала таких наставников. В старые времена они сидели при дворах, а новые — при кафедрах, и в обоих случаях портили молодёжь с видом служения культуре.

— Теперь лучше, — сказал Харуто.

Парень моргнул.

— Лучше?

— Да. Вы перестали пересказывать сюжет и начали выбирать детали.

На лице Сузуки-сана появилось такое осторожное облегчение, что мой хвост перестал раздражённо бить по батарее.

— Но структура распадается, — продолжил он.

Облегчение парня свернулось обратно в комок.

— Я понял.

— Не думаю.

— Простите?

— Вы сейчас услышали «плохо». Я сказал «распадается». Это разные вещи.

Харуто взял чистый лист и нарисовал три короткие линии.

— Смотрите. Первая часть — образ героя до встречи с духом. Вторая — сама встреча. Третья — последствия. У вас всё это есть. Но вы рассказываете в порядке, в котором вспоминаете, а не в порядке, в котором читателю удобно понять.

— То есть нужно переставить?

— Да. И убрать два абзаца, где вы извиняетесь перед темой.

— Я извиняюсь?

— Постоянно. Словами «возможно», «скорее всего», «можно предположить». Вы не просите у текста разрешения. Вы его анализируете.

Сузуки-сан смотрел на лист уже иначе.

А я смотрела на Харуто.

Усталый мужчина со старомодными часами оказался человеком, который умел отличать ошибку от провала. Для преподавателя это редкий дар. Для смертного — ещё более редкий.

Я не была впечатлена.

Я просто обновляла данные об объекте.

Парень покинул поле боя с распечаткой и пометками.

Дверь закрылась.

Счёт: Харуто Мори — один спасённый студент. Кейт — ноль ответов. Судейская коллегия недовольна.

За время консультации я успела составить карту кабинета. Стол — крепость. Дверь — единственный официальный путь бегства. Подоконник — наблюдательная башня. Диван у стены — место, где можно лежать и сохранять величие после поражения от человека, который даже не поднял глаз. Книжные полки — зрители, молчаливые и пыльные. Кактус — единственный местный житель с выраженной позицией. Колючей, разумеется.

Я слезла с подоконника и прошла к столу.

— Итак, на поле остаются два игрока. Слева — ваш покорный комментатор, полубожественная проблема без допуска к материальному миру, зато с богатым опытом морального вмешательства. Справа — доцент кафедры японской литературы, специалист по тихому уничтожению лишних абзацев и чемпион по выражению «я занят» без слов.

Новая работа легла перед ним ровным белым прямоугольником.

— Первый ход за мной, — объявила я. — Мори-сэнсэй, почему твоя жизнь выглядит как расписание наказаний?

Тёмный взгляд прошёл по первой странице.

— Сильная защита. Игрок делает вид, что вопроса не было.

Я наклонилась над столом. Красная ручка лежала рядом с его большим пальцем, готовая портить чужую самооценку.

— Ты всегда так общаешься с женщинами или только с теми, у кого есть хвост?

На полях появилась короткая пометка.

— Уход в письменную оборону. Скучно, но эффективно.

Кресло пришлось обойти кругом. Не потому что мешало. Я могла пройти сквозь него. Но иногда достоинство требует маршрута.

— Ты понимаешь, что если бы я могла трогать вещи, я бы сейчас уронила эту папку? Не из злобы. Из педагогических соображений.

Чашка поднялась со стола, коснулась губ и вернулась обратно.

— Остывший чай. Игрок сам наносит себе урон. Странная стратегия, но публика заинтригована.

За окном солнце медленно сползало по стенам корпуса. Поздняя весна светилась так нахально, что даже пыль в кабинете выглядела вдохновлённой. Харуто продолжал работать.

К половине четвёртого я проверила все признаки жизни в кабинете. Живыми оказались только студентские ошибки и кактус, причём кактус выглядел перспективнее.

К четырём кактус на подоконнике получил имя, биографию и обвинение в пособничестве молчанию.

К шестнадцати двадцати я составила устную классификацию молчания Харуто: служебное, оборонительное, оскорбительное, врождённое и «мужчина, тебе нужна помощь».

К шестнадцати тридцати лежала на диване перед столом, болтая ногами.

— На сто двадцатой минуте матча кицунэ сохраняет боевой дух, — сказала я потолку. — Боевой дух устал и просит воды.

Харуто перевернул страницу.

В дверь постучали.

Я подняла голову.

О, новый игрок.

У неё были тёмно-каштановые волосы, аккуратная стрижка, светлый жакет и нормальный цвет лица. Уже кандидат на роль живого человека рядом с Мори-сэнсэем.

— Мори-сан, вы заняты? — спросила она.

На столе лежали три папки, открытая работа, чашка мёртвого чая и общий смысл его существования.

— Да, — сказал он.

— Отлично, — сказала я. — Честность есть. Теперь лечим остальное.

Женщина улыбнулась.

— Тогда спрошу быстро. В пятницу после заседания у нас будет перерыв. Может, выпьем кофе? В кафе за углом. Не здесь.

Я подняла палец.

— Вот. Она сразу понимает главное: не здесь. Этот кабинет уже видел достаточно человеческой стагнации.

Харуто молчал.

— Мори-сэнсэй, перед тобой шанс. Кофе. Кафе. Стул, который не пахнет отчётностью. Живой человек, который добровольно хочет слушать твой голос вне профессионального контекста. Не упусти. Я триста лет наблюдаю за людьми и официально заявляю: такие возможности смертные портят с религиозным упорством.

Она поправила папку у груди.

— Разумеется, если у вас планы…

— У него нет планов, — сказала я. — У него есть расписание самозахоронения.

Харуто опустил ручку на стол.

— Достаточно.

Уши дёрнулись вверх. Хвост распушился так, что снёс бы кактус, две папки и остатки репутации Мори-сэнсэя. К счастью для кабинета, физика снова проявила бюрократическую жестокость.

О.

О-о-о.

Я сглотнула комментарий, который уже собирался быть великолепным и совершенно неуместным.

Женщина моргнула.

— Достаточно… пятницы?

Харуто посмотрел на неё.

На календарь.

На бумаги.

И за один вдох превратил катастрофу в рабочую задачу.

— После заседания. На полчаса.

— Полчаса, — повторила я. — Романтика у нас пошла по талонам. Прекрасно. Главное — пошла.

Светлый жакет ожил вместе с хозяйкой.

— Правда?

— Да.

— Хорошо. Тогда до пятницы.

— До пятницы.

Она ушла довольная.

Я тоже осталась довольной.

Не потому, что он согласился.

То есть да, потому что он согласился.

Но главное — он сказал слово в мою сторону. Пусть случайно. Пусть из раздражения. Пусть тут же закопал его под расписанием и социально приемлемой ложью.

Слово было.

— Через три дня проверю, как проходит спасательная операция, — сказала я, вставая с дивана. — Возможно, загляну раньше. Человека, который согласился на кофе так, будто подписал мирный договор, нельзя бросать на самотёк.

Харуто писал.

Но я уже видела: матч продолжался.

А значит, между пустым храмом, сердитой матерью и моей роскошной бесполезностью наконец появилось дело.

Чисто благотворительное.

Местами воспитательное.

С минимальным риском личной вовлеченности.

Хвост почему-то дёрнулся.

Предатель.

Глава 2. Благотворительность требует разведки

Я вернулась к алтарю победительницей.

Да, победительницы обычно не спотыкаются о последнюю ступеньку, не звенят браслетами на всё святилище и не возвращаются с ушами, готовыми поймать радиосигнал с соседней горы. Но люди за последние сто лет придумали капсульные отели, майонез со вкусом васаби и рисоварки с голосовым сопровождением. После этого мои стандарты победы имеют право на снисхождение.

Кедры стояли вокруг так плотно, что вечер проходил между ними боком. Каменные лисы у дорожки смотрели вперёд. Левая — строже остальных: тётушка у порога, уже понявшая, что племянница вернулась одна, зато с объяснением.

Объяснение было.

Высокое, сутулое и нуждавшееся перед личной жизнью в подготовке, наблюдении и хотя бы одном нормальном разговоре с живой женщиной.

Наблюдатель нашёлся сразу.

Я прошла к подушке Инари и дождалась, пока маленькая грелка с божественным самомнением соизволит открыть глаза.

Она не открыла.

— Мать, — сказала я. — Сегодня мир стал интереснее.

— Мир был интереснее, когда люди приносили рис, а не фотографировали ворота, — отозвалась Инари из-под хвоста. — Но продолжай. Твой тон обещает неприятности.

— Неприятности оказались человеком.

— Самая ходовая форма.

— Сатору, если точнее.

Инари не ответила сразу.

— Расскажи.

Вот тут моя победа вспомнила о воспитании. Я села напротив неё, скрестила ноги и поправила браслеты.

— Он меня видел. Слышал. Отвечал. Сопротивлялся, конечно, потому что мужчины любят называть страх личными границами. Но отвечал.

— Имя.

— Харуто.

— Фамилия.

Я не хотела отдавать это на разбор.

Свежая радость ещё держалась под языком — тёплая, глупая, моя. Мать умела брать такие вещи лапой, переворачивать брюшком вверх и находить под ними опасность.

— Сразу фамилия? Никакого «как приятно, дочь, что после века тишины ты нашла того, кто способен с тобой говорить»?

— Как приятно, дочь, что ты после века тишины нашла новую причину погибнуть. Фамилия.

— Драматично.

— У нас это в крови.

Святилище великодушно предоставило мне повод отвернуться.

Там всё было на месте: потемневшее дерево, верёвка с бумажными лентами, маленькая чаша с рисом, блюдце с абураагэ, ящик для монет. Боги держались на вещах простых и унизительно хрупких: что-нибудь принести, куда-нибудь вернуться, кого-нибудь назвать без ошибки.

С ответами эта система справлялась хуже.

— Ты опять уходишь в сторону, — сказала Инари.

— Я готовлюсь к ритуалу.

— Ты прячешься за красивым словом.

— Семейное ремесло.

— Не гордись.

— Уже горжусь. Я наследница.

Инари прижала уши.

Слова уже вышли. Лицо осталось спокойным — редкий случай, когда его можно было уважать. Зато хвост обвился вокруг ноги и сдал всю мою выдержку без боя.

— Если он Касающийся, — сказала Инари, — уходи.

— От человека, который наконец-то меня видит?

— Особенно от него.

Белая бумажная лента висела рядом под крышей. Я протянула руку и провела пальцами по краю. Привычно: пусто, сквозь бумагу, без сопротивления.

Потом лента дрогнула.

В святилище граница была тоньше. Тут мир иногда соглашался подыграть моей древней иллюзии, что я ещё могу что-то поправить.

— Сначала ритуал. Потом твои пророчества, угрозы и прочая материнская забота, замаскированная под старческую вредность.

— Я не старая.

— Ты древняя. Это хуже, но звучит дороже.

— Начинай уже, ходячее нарушение обряда.

— С любовью принимаю должность.

Инари легла удобнее, демонстративно медленно, как богиня, которой приходится терпеть низкобюджетное жречество.

Я села ровнее. Браслеты звякнули. Где-то в прошлом настоящий служитель храма перевернулся в могиле, вспомнил амулеты с котиками у потомков и лёг обратно.

— Сейчас будет красиво, — предупредила я.

— Уже нет.

— Ты должна поддерживать общее благолепие.

— Благолепие ушло после слова «красиво».

У крыши тихо щёлкнула остывающая черепица. Где-то у мидзуя капля упала в каменную чашу — раз, второй, третий.

Я приложила ладони к коленям.

— Инари-но-ками.

Пепел на кончике благовония дрогнул.

Одна рисовая крупинка перекатилась у края блюдца.

Бумажная лента под крышей шевельнулась и тут же замерла, будто её оговорили.

— Видела? Успех в пределах бюджета.

— Одна крупинка потеряла равновесие. Храмы падали и при меньшей самоуверенности.

— Ты чувствуешь абураагэ?

Инари закрыла глаза.

Молчание у неё было многослойным. Верхний слой: презрение. Средний: усталость. Нижний, который она прятала лапами, хвостом и всем своим свергнутым величием: да.

— Чувствую, — тихо сказала она.

Я продолжила.

На втором имени мех у неё перестал растворяться в вечерней синеве.

На третьем тень под лапами стала чётче.

На четвёртом дрогнули усы, и рыжая шерсть у уха поймала тёплый отсвет от фонаря.

Чудо вышло крохотным, хозяйственным, без грома и права хвастаться. Зато мать снова лежала у алтаря не пятном в тишине, а собой — маленькой, злой и достаточно живой, чтобы утром сказать мне что-нибудь ужасное.

— Лучше? — спросила я.

— Терпимо.

— В переводе с божественного: «спасибо, любимая дочь, без тебя я бы рассыпалась в декоративную легенду».

— В переводе с материнского: «закрой рот, пока я не передумала быть терпимой».

Она устроила подбородок на лапах удобнее.

Я засчитала это как объятие. В нашей семье всегда были проблемы с масштабом жестов.

Ритуал закончился, когда у подношений догорело благовоние.

Святилище к тому времени опустело окончательно. Туристы ушли, лавка с омамори закрылась, у лестницы больше не скрипели чужие подошвы. Только вода у мидзуя падала в камень с упрямством существа, которому всё ещё есть что сказать.

Инари уснула на подушке. Или сделала вид. У неё талант к обоим вариантам.

Я сидела рядом.

Харуто.

Имя осталось во рту, как косточка от сливы: маленькое, гладкое, мешающее говорить.

Фамилию я не произнесла.

К утру план возвращения Мори-сэнсэя в человеческий оборот обзавёлся штабом.

Левая каменная лиса стала начальником, я устроилась рядом на постаменте и мысленно распределила роли между собой, судьбой и той светлой коллегой, которая звала Харуто на кофе. Себе взяла всё сложное. Судьбе — присутствие для отчётности. Коллеге — шанс доказать, что доцента ещё можно спасти.

— Ты опять выглядишь как пожар, который нашёл сухую траву.

Я резко обернулась. У ворот девочка в школьной форме в этот же миг подняла телефон для снимка, увидела на экране пустую дорожку и серьёзно сказала подруге, что «атмосфера получилась». Прекрасно. Я стала атмосферой. Следующая ступень падения после невидимости.

Юуки стояла слева от меня.

Босая, в выцветшем кимоно, с тёмным оби и волосами цвета золы. Чёлка закрывала глаза так старательно, что любой другой ребёнок уже получил бы от взрослой женщины гребень, лекцию о зрении и обещание заплести косу.

У духов вместо родни — повод.

Место, вещь, чувство, событие — всё годится, если в этом застряло достаточно человеческого. Ей досталась тишина после бедствия: когда грохот уже кончился, имена перестали кричать, а живым пришлось сидеть среди обломков и ждать следующий день.

Так себе начало. Даже по меркам духов.

Я ткнула пальцем в её сторону.

— Нельзя возникать у плеча без предупреждения.

— Я не возникала.

— Значит, ты была здесь всё это время?

Пауза прошла между нами босиком.

— Да.

— Прекрасно. Это ещё хуже. Я успела назначить камень начальником штаба под твоим надзором.

— Камень молчал.

— Вот поэтому он и получил должность.

Юуки опустилась рядом. Кимоно ушло в постамент так спокойно, будто постаменту оставалось только смириться с низким статусом материи.

Она молчала.

Я тоже попробовала.

Опыт вышел коротким.

— Я нашла мужчину.

Юуки подняла лицо. Пепельная чёлка сползла в сторону, открывая взгляд, от которого любая хорошая новость сразу начинала искать адвоката.

— Не так, — отрезала я. — Не делай это лицо.

— У меня одно лицо.

— Вот именно. Прекрати.

Я пересказала коротко. Потом ещё короче, потому что рядом с ней любое лишнее слово само выпрыгивало из предложения и шло топиться.

Суть была простая: мужчина нуждался во вмешательстве, женщина подходила для первого удара по его одиночеству, а я наконец могла заняться делом.

Полезным делом.

Это важно.

Юуки рядом принимала показания с видом маленького трибунала.

— Много слов.

— У меня много данных.

— Главное осталось под ними.

Пришлось прищуриться. Для защиты репутации.

— Главное — он запущен.

— Главное — он тебя увидел.

Где-то на кедре птица оборвала песню на середине ноты. Даже птицы решили участвовать в допросе. Невыносимый лес.

Уши дёрнулись и легли ниже.

— Тогда слушай внимательно. Мне нужна разведка.

— Нет.

— Юуки.

— Людные места утомляют. Романтические дела смертных заканчиваются плохо. Следить за женщиной без её согласия сомнительно.

— Мы не будем следить.

— Как это называется?

— Предварительная оценка романтической совместимости.

— Слежка с длинным названием.

— Зато теперь это можно внести в план работ.

Бледный взгляд лёг на меня без всякой жалости.

Я сложила руки в рукава и приняла вид древней сущности, которой можно доверить чужую личную жизнь. Хвост в этот момент радостно ударил по камню. Вид вышел спорный.

— Слушай. У него на подоконнике кактус выглядит эмоционально доступнее хозяина кабинета.

— Кактусы устойчивы.

— Он тоже устойчив. К счастью, устойчивые вещи можно двигать рычагом.

— Это звучит как преступление.

— Это звучит как метод. Ты ужасный союзник.

— Я ещё не согласилась.

— Но согласишься.

— Почему?

— Потому что ты моя подруга. Потому что ты умеешь быть незаметной. Потому что ты видишь печаль людей лучше меня. И потому что светлый жакет — ещё не характеристика.

Юуки сцепила пальцы на коленях.

— Условия, — сказала она.

— Какие?

— Смотришь со стороны. Не устраиваешь знаков, совпадений и спасительных случайностей. Если он скажет «нет», ты не вмешиваешься. Если она скажет «нет» — тоже.

— Разумеется. Я уважаю свободу воли.

Она ничего не сказала. Этого хватило.

— В теории, — уточнила я. — Как культурное явление.

— Кейт.

— Хорошо. Практически тоже. Иногда. В пределах разумного.

— Нет.

— Ладно. Практически.

Серое кимоно бесшумно поднялось с постамента.

— Я пойду.

Кардиган распахнулся рыжим крылом, когда я поднялась следом.

— Прекрасно. Операция «Кофе для безнадёжного доцента» официально начинается.

— Он не безнадёжный.

— Там есть кофе. Значит, я оставила ему шанс.

— Щедро.

— Я сегодня добра.

Утро окончательно проснулось. Город внизу открыл лавки, выпустил первые автобусы и потянул людей по их маленьким делам.

Наша катастрофа получила название, напарницу и видимость морального согласия. Для начала — роскошь.

Оставалась мелочь: найти объект спасения и не дать ему сбежать раньше, чем спасение официально начнётся.

Глава 3. Чужая личная жизнь в подробностях

Среда была хорошим днём для вторжения.

Главный корпус стоял в конце двора с видом учреждения, где поколениями объясняли людям сложные вещи простыми словами, а потом проверяли, насколько плохо они всё поняли. Студенты тянулись к дверям, преподаватели пересекали двор с папками под мышкой, а кто-то у лавки спорил о тексте так горячо, что дух автора мог стоять рядом и требовать крови, сносок и извинений.

Юуки шла рядом, и весна при ней становилась чуть менее уверенной в себе.

— Мы просто посмотрим, — сказала она.

— Я сегодня почти пейзаж.

— Без вмешательства.

— Смотря что считать вмешательством.

— Тебя.

— Несправедливо.

— Доказательно.

Я оставила ответ при себе.

Пусть лежит там вместе с остальными благородными намерениями, которым Юуки не дала выйти без сопровождения.

Мы остановились у входа. Стеклянные двери раскрывались перед каждым, у кого имелось тело, пропуск или выражение лица, способное заменить оба пункта. С телом у меня было сложно. С выражением — прекрасно. Я расправила плечи.

— Сначала найдём светлый жакет.

— Ты называешь её по одежде.

— Пока это единственное, что она мне сообщила.

— Она ничего тебе не сообщала.

— Тем хуже. Очень скрытная.

Коридор был длинный, светлый и подозрительно щедрый на закрытые двери. За ними университет занимался любимым делом: превращал голоса в протоколы, вопросы — в семинары, а живой интерес — в три страницы требований к оформлению.

Я выбрала левый поворот.

— Почему сюда? — спросила Юуки.

— Интуиция.

— Ты увидела светлый рукав за углом?

— Интуиция иногда пользуется глазами.

Рукав оказался не тем.

За углом стояла пожилая преподавательница в кремовом кардигане и держала распечатку двумя пальцами, как пакетик натто, открытый без согласия комнаты. Перед ней студент держал ремень рюкзака обеими руками и кивал с запасом.

— У вас редкий дар, Ямада-сан, — сказала она. — После первой страницы хочется извиниться перед деревом.

Парень моргнул.

— За бумагу, — пояснила она. — Не за содержание. До содержания мы ещё не дошли.

Ямада-сан сделал вдох для ответа и передумал на середине.

— Не та, — сказала я.

За следующей дверью молодой преподаватель с резинкой для волос на запястье спорил с проектором. Проектор побеждал.

У третьей аудитории очередь выглядела иначе.

Парень у стены держал работу у бедра и постукивал ею по шву брюк. Девушка перечитывала страницу и кусала губу. Ещё один студент переминался с ноги на ногу, готовый произнести страшное человеческое: «я не успел».

На листе у двери было выведено: «Современная японская литература. Семинар».

Женский голос из аудитории заставил мои уши подняться.

— Хорошо. Тогда начнём с того, что у вас есть, а не с того, за что вам стыдно.

Вот она.

Я шагнула к двери.

Юуки осталась у порога.

— Мы войдём?

— Да.

— Она не приглашала.

— Юуки, мы невидимые духи. У нас весь социальный контракт держится на том, что жертвы общения не успевают возразить.

— Это звучит плохо.

— Зато работает.

Она посмотрела на дверь, потом на меня.

— Я против.

— Принято. Зафиксировано. Проигнорировано.

Мы вошли.

Внутри семинар доживал последние минуты. Студенты сидели за партами после встречи с формулировкой «обоснуйте позицию» — академическим капканом, после которого юные умы ищут мать, смысл жизни и конспект того, кто слушал. На доске остались фамилии авторов, стрелки, круги и один вопросительный знак, такой выразительный, что я мысленно признала в нём родственника.

Женщина у кафедры закрывала книгу.

Аккуратные тёмные волосы. Тонкая цепочка с маленькой светлой бусиной у ключицы.

Мы остановились у задней стены, между шкафом с учебными пособиями и плакатом, который убеждал читать первоисточники.

У первой парты парень говорил по тетради, не поднимая глаз. Чем длиннее становилась фраза, тем заметнее она обходила собственный тезис.

Женщина дождалась точки.

— Это звучит уверенно. Теперь найдите мысль.

Он перевёл взгляд на записи.

— Она там есть?

— Есть. Вы тщательно её спрятали.

Светлый жакет получил повышение.

Симпатичная коллега — это мило. Женщина, которая не добивает студента на первом промахе, — уже материал для серьёзной разведки.

— Допускаем к следующему этапу, — сказала я.

Юуки рядом даже не шевельнулась.

— Она живая.

— Харуто тоже. Вот и начнём с тех, кто помнит, как с живыми обращаются.

Женщина у кафедры отложила маркер и обвела аудиторию взглядом.

— В пятницу продолжим, — сказала она. — И принесите не «размышления», а два абзаца текста. Размышления у всех красивые, пока их не записали.

У двери тут же образовалась очередь. Первой к ней подошла девушка, которая до этого перечитывала страницу.

— Такада-сэнсэй, можно спросить?

Такада.

У чужой личной жизни появился первый пункт с нормальной подписью.

Очередь оказалась живучей: вопросы, извинения, уточнения и лица людей, которые надеются, что преподаватель умеет читать мысли лучше, чем они пишут абзацы.

Такада-сэнсэй отвечала коротко. Где-то резала. Где-то подставляла ладонь под падающую формулировку. К обеду доказательств хватило.

Мы пошли за ней в служебную часть.

Там университет сбрасывал внешний лоск и показывал честные внутренности: автомат с кофе у стены, столик с кипой бумаг под окном, открытая дверь кухни слева и три преподавателя, каждый со своей версией «сейчас разберусь». Один искал маркеры. Вторая искала ведомость. Третий стоял у автомата и смотрел на кнопки так, будто среди них прятался ответ на вопрос о пользе высшего образования.

Женщина в тёмном кардигане вышла из кухни с маркерами в руке. На шее качнулся пропуск: недовольный манэки-нэко с клипбордом в лапах.

— Такада-сэнсэй, ведомость у вас?

— У Кондо-сэнсэя.

Мужчина у автомата застыл.

— У меня?

— В синей папке. Не в зелёной. Зелёная — расписание.

— Я знал.

— Конечно. Просто проверяли меня.

Я скрестила руки на груди.

— Светлый жакет прошёл первый отбор.

Юуки не ответила.

Её пальцы сжались у пояса и прошли сквозь ткань. Серый узор на кимоно поплыл, как чернила в воде. Истощение уже оформило на неё квитанцию со штампом: «шумовая нагрузка, превышение нормы».

— Плохо? — спросила я.

— Шумно.

— Хочешь уйти?

— Да.

— Иди. Дальше я сама.

Она не двинулась.

— Ты уже выбрала её.

— Я выбрала смотреть внимательнее.

— Это у тебя одно и то же.

— Неправда. Иногда я смотрю из чистого любопытства.

Юуки повернула голову к Такаде-сэнсэй.

— Сейчас не из него.

Хвост прижался к ноге.

— Харуто нужна нормальная женщина рядом.

— А ей нужен Харуто?

Очень неприятно, когда вопрос падает не в гордость, а сразу в рабочую часть благотворительности.

— Для этого и существует разведка, — сказала я. — Выясним.

— Выясни. Не придумывай.

Юуки ушла в стену с той тихой жестокостью, на которую способны только друзья и хорошо заточенные шпильки.

Я осталась с её вопросом и желанием доказать, что вопрос дурной.

Сначала щёлкнула крышка контейнера.

Потом ещё одна.

Потом служебная часть окончательно признала: люди могут сколько угодно преподавать литературу, но в обеденный перерыв побеждает рис.

Такада-сэнсэй говорила с коллегой и ела между фразами.

Мори-сэнсэй в этой картине отсутствовал.

Объект спасения проявил инициативу: лично усложнил собственное спасение.

До кабинета я дошла быстро.

Табличка «Мори Харуто» висела на двери с видом предмета, давно втянутого в чужую стратегию избегания. Это выглядело как просьба.

Я пропускала такие вещи через внутреннюю комиссию, где сидела одна я и заранее всё решила.

Внутри Харуто ел лапшу.

В кабинете.

За столом.

Над работами.

— Нашла, — сказала я.

Палочки выпали.

Прямо на телефон.

Тот завибрировал с таким усердием, что Харуто вздрогнул уже официально. Краем глаза он всё-таки поймал меня — и спрятался в уведомление. Прекрасно. Видит, слышит, переводит стрелки на технику.

Нисимура-сэнсэй: Жду вас после обеда для обсуждения открытого чтения.

Я наклонилась к столу.

— Начальство зовёт тебя обсуждать открытое чтение. Судьба тонко намекает, что слово «открытое» пора потренировать на себе.

Харуто вернул палочки в руку и продолжил обед.

На его месте спасались бы телефоном: сообщением, лентой, мангой или видео, где бодрый голос за десять минут объясняет, как правильно нарезать дайкон и жить дальше.

Харуто ел в полной тишине.

Как монах.

Очень плохой монах:духовная дисциплина есть, уважения к духам — на дне стакана.

— Приятного аппетита, — сказала я. — Надеюсь, вкус отчуждения хорошо сочетается с соевым соусом.

Он подцепил лапшу.

Я села на подоконник.

— Кстати о важных нерешённых вопросах. Кактус.

Харуто жевал.

— Ты вчера не утвердил имя. Начнём с приличного. Сабуро.

Ноль.

— Тогда Такэо.

Он подул на новую поднятую порцию.

— Колюмаро.

Бумажный стакан тихо скользнул по столу в сторону.

Я расправила уши.

— Решено. Тело проголосовало за Колюмаро.

Сосланный чиновник министерства осадков вступил в должность. Харуто Мори, судя по движению рук, собирался вступить в коридор.

Палочки легли на стол.

Что ж. Раз Мори-сэнсэй сам идёт туда, где бывают люди, грех не проследить, как долго он продержится.

Я спрыгнула с подоконника.

Глава 4. Открытое чтение как форма принуждения

Харуто постучал в дверь заведующего так вежливо, что мне захотелось испортить кому-нибудь мебель.

— Войдите.

Он вошёл.

Я прошла следом, потому что приглашения созданы для тех, кому мешают стены.

Нисимура-сэнсэй сидел за столом и перебирал карточки с именами. Плотные, белые, с чёрным шрифтом, они принадлежали к той породе бумаги, рядом с которой у преподавателей появляется лицо «я всё понял и ничего хорошего». «Такада Рэй» скользнула влево, «Накано Сюхэй» — вправо, а «Мори Харуто» осталась у него под пальцами. Рядом лежал лист с будущей датой: 7 мая, среда.

Седая прядь у виска выглядела как маленький белый флажок, который организм поднял ещё лет пять назад.

— Мори-сэнсэй, — сказал он.

— Нисимура-сэнсэй.

Они обменялись поклонами.

Я тоже поклонилась. Хвост запоздал, зато сделал это выразительнее нас всех.

Кабинет жил в горизонталях: стопки бланков, стопки писем, стопки терпения, сложенного туда же за компанию. У края стола лежала печать в пластиковом футляре, рядом — коробка бейджей и пачка конвертов с логотипами школ. Старый ксерокс у стены носил наклейку «не хлопать крышкой». Машина знала себе цену и говорила прямо.

Харуто сел.

Нисимура-сэнсэй подвинул к нему карточку с датой.

— Через две недели у нас открытое чтение для школьников.

— Я вижу.

Прозвучало это тоном человека, который прочитал надпись на ловушке и нашёл её грамматически безупречной.

— Нам нужен преподаватель от кафедры классической литературы, — сказал Нисимура-сэнсэй.

— Я не давал согласия.

— Поэтому я пригласил вас обсудить.

Я оперлась локтем о край стола. Локоть провалился сквозь дерево, но настроение осталось при мне.

— Продолжайте, Нисимура-сэнсэй. У вас получается вредить ему в правильную сторону.

Харуто опустил взгляд к своим часам. Время подтвердило: бежать поздно.

— Я могу предложить Сато-сэнсэя.

— Сато-сэнсэй ведёт вступительное собрание.

— Накано-сэнсэя.

— Командировка.

— Кондо-сэнсэя.

— Он в прошлом году пришёл на открытое чтение в пятницу. Оно было в четверг.

Я подняла ладонь: ход засчитан.

— Вижу почерк мастера, Нисимура-сэнсэй. Завидная забота о качестве принуждения.

Он сложил руки поверх листа с датой.

— Мори-сэнсэй, я понимаю, что вы не любите такие мероприятия.

— Это не вопрос любви.

— Тем лучше. Люди, которые любят мероприятия, обычно опаснее самих мероприятий.

Харуто посмотрел в окно.

Снаружи парень с тубусом за спиной повернулся боком, задел цветущую азалию и застыл, прикидывая, какая часть его специальности сейчас мешает движению.

— Тема на моё усмотрение? — спросил он.

— На ваше и Такада-сэнсэй.

Харуто вернулся в кабинет целиком.

Очень вовремя. Я уже начинала переживать за садовое имущество.

Мы с ним спросили одновременно:

— Совместно?

Нисимура-сэнсэй подвинул к Харуто страницу с предварительной программой.

В середине стояло:

Мори Харуто/Такада Рэй.

— Старшеклассникам нужен живой формат. Два подхода. Один текст из классики, один из современной литературы. Разговоры, вопросы, примеры.

Харуто прочитал строку. Потом ещё раз.

— Такада-сэнсэй знает?

— Она согласилась.

Я отсалютовала несостоявшемуся «ей наверняка хватает забот».

— Жаль. Такая красивая отговорка погибла на слове «согласилась».

Нисимура-сэнсэй открыл ежедневник на заложенной странице.

— Ответ дать в среду. В четверг утром я должен отправить анонс.

Харуто сцепил пальцы перед собой.

— Я не обещаю согласия.

— Вы уже обсуждаете условия.

В этом старике было что-то от каменной лисы у ворот: сидит спокойно, улыбается глазами и знает, что человек уже свернул на нужную тропу, хотя ещё считает это прогулкой.

— Это шанс, Мори-сэнсэй, — сказала я. — Женщина рядом, тема на столе, и у тебя остаётся любимая ширма — работа.

Он взял лист с программой.

Нисимура-сэнсэй сдвинул карточку «Мори Харуто» влево.

— В пятницу в четыре жду вас на заседании, — сказал он. — Возьмите материалы по своим группам.

— Они готовы.

— Я знаю. Это было напоминание.

Я одобрительно кивнула. Не ему. Ситуации. Иногда реальность сама загоняет нужного мужчину в нужный день, а мне остаётся только явиться и проконтролировать качество страдания.

Нисимура-сэнсэй потянулся к полке за спиной и снял оттуда альбом такого размера, что им можно было закрыть малый алтарь от дождя.

Тёмно-синий, с золотыми иероглифами, он лёг на стол и сразу сообщил: быстро никто не уйдёт.

Харуто поправил край пиджака на бедре.

— Мне нужно вернуться к работам.

— Вернётесь. У вас до следующей пары пусто.

— Вы проверили?

— Я заведующий.

Он открыл альбом на странице с чёрно-белой фотографией.

— Вот. Первый набор, который проводил чтения для школьников. Тогда это называли иначе, но суть та же.

Через полчаса я знала о выпускниках кафедры больше, чем о хозяйках старых постоялых дворов, а те хотя бы хранили в голове любовников, долги, беглецов и имя каждого идиота, забывшего у них сандалии.

Нисимура-сэнсэй говорил с тихой нежностью и различал третий выпуск от четвёртого по воротникам, причёскам и степени готовности первого ряда стать последним.

— А вот эта группа потом вернулась на встречу через десять лет, — сказал он, переворачивая страницу. — Интересный набор. Много хлопот, много толку.

Харуто сидел напротив.

Его правая рука лежала на подлокотнике. Большой палец прошёл по шву ткани и остался на нём.

Даже моё бессмертие начало искать шов, за который можно дёрнуть и распустить этот день обратно.

— Всё, — сказала я. — Моему хвосту требуется современность.

Палец на подлокотнике согнулся.

Прелестно.

— Не благодари, — добавила я. — Я буду помнить тебя таким: храбрым, неподвижным и захваченным выпуском, который старше твоего пиджака.

И вышла.

За дверью коридор показался мне праздником. Даже девушка, вытаскивавшая беспроводной наушник из волос, выглядела как глоток свободы.

К счастью, университет умел лечить от прошлого настоящим: во дворе староста какого-то кружка размахивала списком участников, первокурсник репетировал доклад перед ласточкой под навесом, а ветер гонял по плитке одинокий лист с чужим конспектом.

Я вдохнула.

По привычке.

Дышать мне было не обязательно, но после альбома хотелось совершить хоть что-то телесное.

У фонтана Сакамото-сан пыталась стать частью лавочки. Получалось средне: лавочка, по крайней мере, не признавалась доцентам в чувствах.

Рядом с ней развалился парень в мятом худи. У ног лежал рюкзак, между кроссовками стояла бутылка чая.

— Юи, так это правда? — спросил он.

— Рэн.

— Что «Рэн»? Я нормально спрашиваю.

— Ты никогда нормально не спрашиваешь.

Он присвистнул.

— То есть правда. Ты реально призналась Мори-сэнсэю?

Юи закрыла лицо ладонью.

— Я сейчас уйду в фонтан.

— Там мелко.

— Мне хватит.

Я опустилась на соседнюю лавку и вытянула ноги.

— Не останавливайтесь. Я сегодня за полевое обучение.

— Серьёзно, — продолжил Рэн. — Как ты теперь работу сдавать будешь? Она хотя бы готова?

Юи почесала ногтем край рукава.

— Черновик есть.

— Тогда не всё потеряно.

— Я Такада-сэнсэй его не показала.

— А она тут причём?

— Это её семинар, Рэн.

— А. Точно.

Он втянул голову в воротник худи. Семинар догнал его поздно и явно без удовольствия.

— Тогда чего ты боишься? Она адекватная.

— Я — нет.

Рэн открыл рот, закрыл, потом выбрал худший вариант из доступных.

— Ну да, сейчас ты правда странно выглядишь.

Она закрыла глаза.

Я подняла палец.

— Учитесь, дети. Это был не удар в лежачего, а методическая демонстрация лопаты.

— Ну смотри, — сказал Рэн. — Можно сделать как я.

— Как ты?

— Дотянуть до последнего, взять нормальный текст, поменять пару слов и надеяться, что система проверки опять ничего не заметит.

Юи открыла глаза.

— Ты про работу?

— Ага.

— По Акутагаве?

— Он пишет лучше меня. Я просто не стал спорить с классиком.

Я приложила пальцы к виску.

— Снимаю уши. У этого мальчика совесть работает в режиме экономии батареи.

— Рэн, это плагиат.

— Это черновик.

— Это плагиат.

— Черновой плагиат.

— Ты придурок.

— Зато мне проще. Если меня поймают, мне прилетит по делу. А ты убиваешься из-за того, что тебя отшили.

Она встала.

Носок туфли коротко ударил по бутылке чая. Та подпрыгнула и покатилась по плитке.

— Юи! Я не так сказал.

— Покажи черновик Такада-сэнсэй, — бросила она через плечо. — Хотя нет. Сначала помолись Акутагаве.

Он посмотрел ей вслед.

— Это было хуже, чем я планировал.

— Не расстраивайся, — сказала я. — План у тебя с самого начала выглядел посмертно.

Сквер снова зашумел вокруг нас, будто одно предложение Рэна не добило Юи окончательно.

Я поднялась с лавки.

Юи — Такада-сэнсэй.

Рэн — Акутагава.

Пятница — четыре часа.

Мори — в центре этого маленького учебного пожара, с лицом человека, который хочет вернуть миру порядок красной ручкой.

А потом кофе.

Я расправила хвост.

Пятница заслуживала личного присутствия.

Глава 5. Девять хвостов назад

В четверг я пришла к молельному павильону с намерением думать о Мори-сэнсэе умеренно.

Умеренно — это когда мысленно поправляешь человеку жизнь всего три раза за утро и называешь это стратегией.

На третьей попытке святилище вмешалось.

— Проверка, — сказала служительница.

Из динамика под карнизом раздалось:

— ПРОВЕРКА.

Голуби на крыше взлетели.

Женщина у стойки с предсказаниями схватила свёрнутую полоску оммикудзи. Рулон белого шнура выскользнул из рук парня в рабочем фартуке и покатился к колонне с редкой для храмового имущества самостоятельностью.

Я остановилась у ступени.

— Благодать перешла на громкую связь. Ещё раз так крикнет — и туристы начнут кланяться из самозащиты.

Служительница поморщилась и отодвинула микрофон от лица.

— Слишком громко?

Парень поднял голову.

— Немного.

Она повернула регулятор.

— Уважаемые посетители, сегодня в лавке доступны новые защитные амулеты для поездок…

Динамик съел «уважаемые», подавился «посетителями» и оставил от поездок один жалобный свист.

Порядок держится на простых вещах: кто где стоит, кто что несёт, кто вовремя молчит.

В моём детстве этот список регулярно погибал на пункте «Кейт вошла».

Я шла за Инари через восточное крыло и изображала наследницу, которую можно показывать жрецам без предварительного предупреждения. Подбородок выше, плечи ровно, уши спокойны, шаг мягкий.

Пушистая делегация за спиной испортила всё на втором повороте.

Один хвост задел чашу с рисом. Второй бросился спасать святыню и придал чаше скорость, достойную военного гонца. Третий накрыл происходящее иллюзией благополучия: посуда стоит, рис лежит, никто не позорится перед предками.

Четвёртый заигрывал с сосновыми духами за окном. По хихиканью было ясно: дипломатия провалена. Пятый возмутился за всех нас, шестой вытянул по полу тень с лисьей мордой до самого алтарного порога, седьмой потянулся к мальчику-служке, порезавшему палец о край подноса.

Восьмой подхватил три свитка.

Последний держал меня в мире — надёжно, упрямо, с видом существа, которому плевать на ширину коридора и мнение свидетелей.

— Всё под контролем, — сказала я.

Инари остановилась и повернула голову.

Мать выглядела так, как обычно выглядят богини на дорогих ширмах, если ширма умеет презирать. Белое кимоно, алый пояс, по рукавам — тонкая вышивка с рисовыми колосьями, волосы чёрные и гладкие, как отдельное замечание в мою сторону.

— Хомэ-химэ-но-микото.

Уши сами прижались к голове.

Полное имя всегда било точнее любого веера по пальцам. Кейт я выбрала позже из практичности. Эпоха, где люди нажимают «принять всё», а потом удивляются, что приняли всё, большего от меня не получила.

— Да, мать.

— Почему в коридоре две чаши?

— Богатство храма.

— Почему одна под лавкой?

— Скромность храма.

— Почему жрец белый?

Я бросила взгляд на мальчика. Он сохранял вертикальное положение.

— Духовный опыт.

Её молчание оказалось достаточно подробным. Сейчас мне предстояло либо исправить последствие, либо стать им.

— Палец, — сказала я.

Мальчик послушно дал руку. На подушечке алела тонкая полоска. Ничего великого, но дети умеют превращать маленькую кровь в большой конец света. У взрослых это тоже получается, только они называют результат политикой.

Я накрыла ранку пальцами и собрала дыхание в ладони.

Тепло вспыхнуло рыжей ниткой.

Кожа стянулась.

— Даже шрама не осталось, — сказал он.

— Жалобу подашь позже.

Инари пошла дальше.

Я тоже пошла, потому что после полного имени лучше двигаться. Стоячие цели мать любила сильнее.

Через день мальчик подкараулил меня у кладовой с тканями.

Слишком прямо стоял. На его фоне рулоны парчи выглядели распоясанными.

— Хомэ-химэ-сама, — сказал он и протянул браслет.

Серая тесьма была набита добычей: белая ракушка, чёрная пуговица, плоская костяшка и красная бусина, сбежавшая с другого праздника. Узлы торчали в разные стороны, зато старание держалось крепче всего.

— Красная зачем? — спросила я.

Он смутился.

— Для крови.

— Мрачный у тебя вкус.

— Но крови больше нет.

Я надела браслет.

— Дар принимается. Твои узлы ужасны.

С этого начались проблемы.

Следующую принесла девушка с рынка благовоний.

Первым о ней сообщил чих.

Мой.

Полубогине с девятью хвостами полагалось хотя бы выйти на улицу без атаки в нос товаром за три монеты.

У лавки стоял её брат и размахивал связкой палочек перед молодой хозяйкой постоялого двора.

— Очень мягкий аромат, — говорил он.

Я чихнула ещё раз.

Девушка у края прилавка закрыла рот ладонью. Плечи дрогнули. Смех она убрала на место, как сладость, припрятанную для гостей и старших.

— Это что? — спросила я, перехватывая товар у брата.

Он поклонился так быстро, что едва не встретился лбом с деревянной стойкой.

— Смесь старшего дома, Хомэ-химэ-сама.

— Старший дом должен открыть окна.

Хозяйка постоялого двора отвернулась, пряча улыбку в сложенном тенугуи. Брат побледнел. Девушка присела и достала с нижней полки благовония, перевязанные синей нитью.

— Попробуйте эту, — тихо сказала она.

Я взяла одно.

— Вот. Торговля внезапно вспомнила, что у неё есть второй человек.

Она зажгла смесь.

Запах поднялся легче. Древесина с мягкой горечью и тёплой сладостью в конце. Хозяйка постоялого двора взяла пять связок.

— Для комнат, — сказала она.

Тишина вышла вкуснее дыма.

Браслет девушка принесла через неделю: синий шнур, две гладкие бусины из дерева и одна янтарная, прозрачная, с тёмной точкой внутри.

— Смесь попала, — сказала она. — Я хотела выкинуть.

— У работы свой вид появляется там, где её вовремя оставили как есть.

Третий появился из лечебницы возле Камо.

Внутри сидел старый торговец с чаем, рядом стоял ученик лекаря с полынью под ногтями, а на шкафу с кореньями лежала кошка-дух. Кошку звали Сума.

Ученик держал дощечку с записью и говорил вокруг болезни так старательно, что она могла бы уйти из комнаты от скуки.

— Жар в груди, слабость, кашель, тяжесть после еды… требуется отвар, покой и наблюдение.

Старик кивал.

Сума прищурилась.

— Мрр.

— Не начинай, — сказала я.

Ученик запнулся.

— Шерстяная старуха говорит, что ты жуёшь слова хуже, чем она сухую рыбу, — перевела я.

Кошка ударила хвостом по шкафу.

— Мяв.

— И что у него больная грудь, дорогой отвар на три месяца и никакой лавки до осени. Да, я слышу. Да, ты невыносима. Да, к сожалению, права.

Старик поднял глаза туда, где лично у него никого не сидело.

И рассмеялся.

Кашель оборвал смех на середине, но мой спор с пустым шкафом уже сделал своё дело. Ученик выпрямился.

— У вас грудная хворь, — сказал он. Голос дрогнул и удержался. — Лечение есть. Оно дорогое. Работать сейчас нельзя. Если продолжите таскать ящики сами, лавка получит хозяина в поминальной табличке.

— Запишите на храм, — сказала я.

Оба человека уставились на меня.

— Матушка пьёт его травяной чай. Я защищаю качество поставок.

Сума фыркнула.

— Добродетель? На себя посмотри. Ты живёшь при лечебнице и берёшь плату сушёной скумбрией.

Браслет принесли вдвоём, когда я забирала следующий чай. Белая лента, зелёная бусина, пахнущая растёртой мятой, рядом тонкая бамбуковая пластинка с вырезанным знаком «голос».

Динамик пережил настройку и сразу полез в историю.

— В старом хозяйственном помещении за павильоном раньше держали храмовую утварь, — сообщила служительница. — Сейчас оно не используется.

Я посмотрела на карниз.

Если когда-нибудь меня окончательно внесут в ведомость, наверняка подпишут так же: «рыжая утварь, одна штука, лежать смирно отказалась».

Снаружи старушка у стойки с предсказаниями смеялась над удачной бумажкой. Парень в фартуке сматывал шнур. Служительница продолжала рассказывать о закрытых частях святилища.

Я пошла за павильон.

С человеческой стороны всё выглядело честно: дверь просела, дерево потемнело, а внутри хватало пыли, паутины и причин больше не заглядывать. Стоило шагнуть глубже, туда, где обычные глаза сдавались, — склад переставал притворяться пустым.

Семь огромных ящиков стояли вдоль стены. Я подцепила край первого и открыла. Браслеты лежали до верха. Началось с мальчишеской тесьмы. Киото увидел, пересказал и сделал из чужой неловкости обычай. Второй ящик пришлось ставить рядом.

От третьего тянуло тушью и сухим клеем.

Остальные ящики занимала одежда и всякая мелочь, которую я складывала по системе «сюда пока положу, потом разберусь». Система пережила три века и до сих пор не просила пересмотра.

Я поправила красную бусину на запястье.

Вечером стоило прогуляться. Завтра была пятница, а значит, мне предстояло пережить заседание и столкнуться с Мори-сэнсэем, которого я собиралась подвести к Такаде-сэнсэй на расстояние человеческого разговора и сделать вид, что это всё кофе.

— В город? — спросила Инари от алтаря.

Вот за что я ценила материнскую любовь: она умела лежать на подушке и всё равно стоять поперёк дороги.

— Да.

— Зачем?

— У города спроси. Он большой, пусть несёт часть ответственности.

— Там твой доцент?

— В Киото? Вероятность тревожно высокая.

— Ты собираешься гулять или проверять эту вероятность?

Я сделала ещё шаг к выходу.

— Мать, если это наставление, сократи до одного укуса.

— Не споткнись об умеренность.

Внизу лавки зажигали бумажные фонари, витрины ловили рукава прохожих, и весь район старательно изображал вечер, где никто никого случайно не встречает.

Убедительность — слабая. Декорации — отличные.

Глава 6. У вас наушник выпал

В кабинете Мори-сэнсэя нашёлся ровно один мужчина у окна.

Колюмаро.

Зелёный, колючий, в сером горшке и без малейшего желания усложнять мне вечер человеческим поведением.

Харуто успел уйти.

Я остановилась у стола.

— Великолепная замена. Доцент в растительном переводе.

В коридоре первого этажа преподаватели двигались к выходу. Один запер аудиторию, дёрнул ручку, удовлетворённо кивнул и через три шага вернулся за пультом, который всё это время держал под мышкой. У соседнего замка другой долго искал ключ, нашёл в ладони мел и попробовал сделать вид, что это был педагогический жест.

Мори-сэнсэй вышел раньше.

Отрыв маленький.

Длинные ноги — преимущество. Нежелание попадаться мне на глаза — мотивация.

Стеклянные двери остались за спиной. Ближайшая стена получила честь быть допрошенной первой.

Город приготовился.

Стена — тоже.

Локоть провалился в неё с пугающим энтузиазмом. Плечо ушло следом. Голова завершила процесс, потому что у меня выдающаяся способность заходить в ситуацию лицом.

И ситуация оказалась занятой.

Аудитория уже закончила рабочий день: пустые ряды, свет на задних партах, доска с недотёртой схемой «герой нарушает правило → сюжет начинается».

А вот впереди рабочий день, судя по всему, продолжался.

Молодой преподаватель был тот самый: резинка на запястье, закатанные рукава, волосы у лица. Раньше его побеждал проектор. Теперь этим занималась девушка у стола.

Она стояла перед ним: светлая кофта, тёмная юбка, простая заколка, тетрадь у бедра. Двадцать с небольшим. И смотрела так, что зачёт тут никто сдавать не собирался.

— Накано Сюхэй.

Он выпрямился.

— Мио.

Она скрестила руки.

— Ты ничего не забыл?

— Я помню.

— Правда?

— Пятнадцать лет.

Я прижала уши.

Это серьёзно. За пятнадцать лет ребёнок успевает вырасти, возненавидеть овощи, полюбить кого-то с сомнительной стрижкой, разлюбить, снова полюбить и выучить три способа отвечать «нормально» на вопрос о чувствах.

— И? — спросила Мио.

— Я хотел сказать после работы.

— Ты весь день на работе. Удобная религия.

Сюхэй поднял руку, снял резинку с запястья и убрал волосы от лица.

— Мио.

— Что?

— Иди сюда.

— Сам.

Он сделал шаг. Подхватил её под бёдра, и через миг Мио уже сидела на преподавательском столе; юбка легла по краю, тетрадь хлопнула рядом.

Я замерла.

Где-то далеко, в мире нормальных людей, Харуто Мори, вероятно, шёл домой и даже не подозревал, что учебные учреждения способны на практику.

Сюхэй придвинул её ближе — одним коротким движением, от которого Мио качнулась к нему и сразу улыбнулась.

Она положила ладони ему на плечи, задержалась там, сжала ткань пальцами и поцеловала его.

Я отпрянула так резко, что уши прошли через камень раньше мыслей. Следом вылетели волосы, браслеты, остатки важности и хвост, который снаружи поднял тревогу.

Стена промолчала.

Правильно. После такого фасадам лучше пользоваться правом хранить молчание.

За ней, в аудитории, современная академия только что открыла квартал удовольствий с расписанием занятий. Прогресс — великая вещь: снимает красные фонари, вешает расписание, добавляет пожарную инструкцию и считает, что человеческая природа теперь прошла аккредитацию.

Память достала старый квартал не из тоски.

Из уважения к точности.

Там я видела сотни таких начал. Гость садится, кашляет, опускает голос на две ступени ниже, потому что где-то услышал: так звучит опасность. Женщина наливает чай. Смотрит. Молчит. И опасность постепенно превращается в человека, который аккуратно спрашивает, куда поставить чашку.

А здесь на доске ещё висело: «герой нарушает правило → сюжет начинается».

Запоздалая схема. Сюжет уже сидел на столе и мял тетрадь бедром.

Я отступила от стены.

Территория вокруг выглядела так, будто её только что попросили подтвердить алиби. Дорожка уходила к улице слишком прямо. Клумба стояла слишком пышно. Объявление о лекции «Этика академической коммуникации» хлопало уголком у входа и, по-моему, тихо просилось обратно в типографию.

Дорожка, раз уж взялась уходить, довела дело до конца.

У соседней лавки ворона сидела на стене и разбирала пакет с таким видом, будто ей наконец принесли черновик человечества. Крошки оставила. Бумагу сбросила. Завязку дёрнула клювом и нашла внутри что-то, что заслужило карканье.

Редакторский знак высшего одобрения.

Мужчина с портфелем шикнул на неё.

Ворона посмотрела.

Мужчина передумал быть частью сцены.

После аудитории мне требовался именно такой жанр: мало слов, много смысла, любой идиот быстро понимает границы.

Я свернула к супермаркету.

Автоматические двери разошлись перед чужой тележкой. Я шагнула следом и сразу получила в уши кассовое пиканье.

Хороший звук. Короткий. Беспощадный. Огурец — пик. Молоко — пик. Человек опять купил лишнее — пик.

Мне бы тоже такой прибор. Поднёс чужую глупость — пик, цена на табло, скидка по карте не действует.

Я прошла мимо корзин.

Мимо стойки с газетами.

Мимо первого холодильника.

На втором «мимо» мир передумал.

Нос упёрся во что-то тёплое.

Лоб следом подтвердил: плотное.

Плечо добавило: высокое.

Сверху выдохнули.

Вот это было лишним.

Существуют вещи, к которым древняя кицунэ готова всегда: проклятия, божественные намёки, материнские манипуляции, запах рыбного отдела.

Случайная близость в супермаркете в список не входила.

Её туда вообще никто не приглашал.

Она пришла без стука, уселась посреди моего самообладания и спросила: ну что, лиса, вспомнила?

Вспомнила.

Не глазами. Не мыслью. Всем тем, что сто лет считало себя списанным храмовым имуществом.

Я подняла голову, чтобы срочно испортить момент до того, как он станет чем-то настоящим.

Передо мной был Мори-сэнсэй.

— Ты сегодня никого на столе не целовал?

Отлично испортила.

Харуто перестал дышать лицом.

Телом, вероятно, продолжал. Иначе это была бы моя вторая проблема за минуту.

Его глаза сказали: «Что вы сейчас спросили?»

Потом: «Почему именно меня?»

И сразу следом: «В каком отчёте это появится?»

— Что именно вы видели?

Он вошёл в диалог так, будто я всё это время не билась о его молчание лбом, а просто задержалась с ответом.

Нахал.

— Академия пала, — сказала я. — Подробности тебе вредны.

— Это произошло в корпусе?

— Технически корпус участвовал.

— Где?

— Внутри.

— Это я понял.

— Тогда мы оба продвинулись.

Он поправил очки одним пальцем.

— Кто?

— Тебе дать фамилию, номер кабинета и схему расположения мебели?

— Желательно начать с фамилии.

— Молодой преподаватель. Живой. Волосы у лица. До слов добирался долго, до талии — заметно быстрее. Злая девушка с тетрадью. Всё добровольно. Всё достаточно энергично, чтобы у меня возникли вопросы к образовательной среде.

Мори-сэнсэй даже не переспросил про талию.

Невыносимый уровень доцентской выдержки для мужчины, который уже оказался Касающимся и стоял передо мной с лицом «да, это похоже на четверг».

— Накано? — спросил он.

— Тебя это имя почему-то не пугает.

— Меня пугают ваши выводы.

О.

Ну здравствуй, живой разговор. Уже с зубами.

— Накано и Мио не начались сегодня на преподавательском столе, — сказал Харуто. — Они знакомы пятнадцать лет. Встречались ещё до того, как он пришёл на кафедру.

Я почувствовала, как моя внутренняя комиссия по морали тихо сняла табличку «квартал удовольствий» и спрятала её под стол.

Очень трусливый орган.

Очень разумный.

Пакет в руке Харуто выглядел безопаснее всего, что он только что сообщил. Ошибочное впечатление.

Три пачки лапши быстрого приготовления. Одинаковые. Рядом — йогурт, зелёный чай и одинокий банан, купленный, вероятно, в приступе заботы о смертном теле.

— Понятно, — сказала я.

— Что?

— Твоя кухня — храм быстрого натрия.

Он открыл рот, и вот тут нас спасла женщина с упаковкой яиц, которую она держала горизонтально, строго и с полным недоверием к гравитации.

Она остановилась сбоку и провела короткую ревизию: мужчина — есть, вопрос — есть, адресата — супермаркет не выдал.

— Молодой человек, — сказала она, — у вас наушник выпал?

Харуто повернул голову.

— Простите?

— Наушник, — повторила женщина. — Вы разговариваете, а уха занятого не видно. Сейчас все так делают, я привыкла, но обычно хотя бы что-то белое торчит.

Мори-сэнсэй молчал.

Женщина проверила оба уха, нашла только уши и посочувствовала окончательно.

— Понятно. Тогда отдыхайте.

Она ушла к входу.

Я проводила её взглядом.

— Видишь? Современность дала тебе шанс, а ты даже наушник не подготовил.

Харуто поправил часы. Одно движение — и снова весь собранный, застёгнутый, готовый проигнорировать пожар, если у пожара нет заявки в двух экземплярах.

Я сделала шаг в сторону. На сегодня хватит: он услышал, ответил и пережил наушник. Завтра — заседание, кофе и моя скромная проверка прочности.