Из соли и стали

Глава I

Можно было неделями готовиться к Совету, составлять отчеты, записывать речи, даже прятать крошечные обрывки бумаги с подсказками за тесный рукав, но каждый раз, когда за ней закрывались тяжелые двери, все повторялось сначала. Приветствие с губ срывалось сиплым и тихим, все заготовленные слова уплывали из головы, точно опавшие листья вниз по течению речки. И тогда Ида ван Горра пристально осматривала уставившихся на нее советников, открывала рот и начинала говорить первое, что приходило на ум. Она королева три года. Уже три года и еще восемь месяцев сидит она троне из Ясеня, и ни один из министров не принимает ее всерьез. Так чего ей зазря стараться, готовиться, играть в эти глупые игры, хитрить, изворачиваться. Когда она только принимала корону, когда в тот далекий дождливый день марта к ее порогу приехал гонец, склонился до самой земли, передал ей кольцо с печатью – ей было обещано, что научат быть королевой. Кто же откажется от такого? Она и молчала, как рыба, пока огромное кольцо надевали на палец. Она сжала тогда руку в кулак, иначе бы то упало в густую траву. Король умер – ее старый и толстый дядя умер. А войны никто не хотел, и никто не хотел королеву. Эти три года пролетели, как сон, всю неделю она никому не нужна и лишь по пятницам она сидит на этом троне, как кукла. Иногда, с третьего раза, ей дают вставить хоть слово.

Лениво по залу носилась последняя летняя муха. Иде так хотелось, чтобы та приземлилась на лысину главному казначею.

– …а денег в казне не прибавилось, это я вам говорю, Ваше Величество. И не прибавится. Не с нынешним урожаем.

Он промокнул платком свою потную шею. Ида взглянула на королевское платье без золота и каменьев и лишь развела руками.

– А чего вы хотите?

В казне денег нет, это верно. Все деньги у них, но делиться они не хотят.

Казначей довольно положил рыхлую белую руку на стопку бумаг.

– Ничего нового, Ваше Величество. Взять заем в Витланде. Тамошние банкиры согласны на любые условия. И на любую сумму. Поставьте подпись, и мы вас отпустим.

Перед ней разложены векселя, услужливо пододвинуты перо и чернильница. Дело скоро закончится, шептались они, а на обед, говорят, будет жаркое из тех свиней, что Толстый Герцог прислал из Олата.

Верно, они все составили. Так все четко и аккуратно, и Ида все смотрела на сумму и пыталась прикинуть – сколько же это ее дворцов.

–Господин казначей, – негромко спросила она, вертя тонкое перо между пальцами. Капля чернил размазалась по мизинцу, но она не заметила. – Знаете, чем плохи займы с долгами?

Они смотрели на нее так, будто она уже отвлекала их от обеда.

– Их приходится отдавать. У должников с этим, как правило, большие проблемы.

– Вы не обычный должник, Ваше Величество, – казначей встал за ее креслом; еще бы чуть-чуть – и она бы почувствовала смесь пота и ужасающего одеколона, которым тот обливался сверх всякой меры. – Вы королева. И вашему слову безоговорочно поверят все банки.

Она нехотя коснулась векселей, придвинула их поближе. Голова кружилась то ли от духоты знойного августа, то ли от цифр, под которыми скоро будет стоять ее, королевы, печать.

– Да, королева, – повторила Ида, не отводя взгляд от бумаги. – «Королева». Здесь написано, что в случае невыплаты долга, банкиры Витланда все взыщут с меня. Не со страны, лично с меня. Либо, – она склонилась, – «прибегнут к помощи третьей стороны».

– И народ останется в безопасности даже при самом печальном и невозможном исходе, Ваше Величество. А купленная на эти деньги армия никуда уже не денется из страны.

Ида сжала кулак под столом. Любой войной заведовал Катель, еще при дяде, а теперь остался при ней.

– Не знала, что мы ведем войну, маршал Катель.

– Ваше Величество не знает столь многого. Это прискорбно, что вы слишком молоды.

В ее возрасте у многих уже по второму ребенку или же мужу. Но для трона она все равно молода.

Катель почтительно поклонился, а Ида думала, будут ли хоть какие-то последствия, если она сейчас вывернет на его опрятный и строгий мундир целую склянку с чернилами.

– Я думаю, граф Лето вам все непременно расскажет.

Где-то в закоулках королевского разума еще теплилось воспоминание, что семья Лето проживает в Исолте. До Исолта более двадцати дней пути. И это даже на ее лошадях, самых быстрых и верных. Она никогда не была там. Она и моря ни разу не видела.

Граф Лето был худым, долговязым и постоянно озирался по сторонам. Она его понимала. В Верхнем Совете нет места ни провинциалу, ни королеве. Он поднялся со своего места и нерешительно уставился на нее.

– Ваше Величество?

– Прошу, – кивнула она. – Вы слышали маршала. Мне будет весьма любопытно узнать об Исолте. Катель постоянно считает, что мы-де с кем-то воюем. Это не располагает к душевной беседе, а вы как считаете?

Они улыбались, почему они все улыбаются? Так тихо и гаденько, но у самих беспокойство в глазах. Навряд ли то, что сулит им беду, выйдет боком и ей, но проверять не хотелось. Она скосила глаза – из собравшихся только Сорен был мрачен и нем, как всегда. Другого, признаться, она не ждала.

– Граф Лето, я жду. Благородные господа ждут вас тоже.

Благородные господа ждали ее подписи на векселе – и обед. Непонятно, чего ждали больше.

– В Исолте сожжена треть кораблей, – граф открыл рот. – И товары на них. Может где-то с командой, мне никто не докладывал. От города немного осталось, нет, не подумайте – месяцев пять работы, умелых строителей, немного терпения… Только вот Исолт нужен короне не из-за красивых улочек и домов, утопающих в розах, согласны?

Ида ван Горра розы любила. И против красивых улочек она не была. Но правильней было кивнуть.

– Большая часть оружия и денег вывезена из города. Один из главных портов открыт сейчас всем ветрам. Идиома мрачная, как ни крути. Ветра-то будут недобрые.

Ида комкала под столом юбку от платья. Вот почему они улыбались. Они все знали – уже – связались с банками Витланда, может быть с кем-то еще. Никто не потрудился рассказать королеве, это правильно, ведь королева ничего не решает.

– Кто?

Граф Лето растерянно хлопал глазами, точно глупая птица.

– Кто разграбил Исолт? Кто устроил погром? Моим министрам вы, может быть, рассказали, но мне еще нет.

– Горные дома, – Лето пожал плечами. – Выходцы с Синих гор, откуда еще лезут все оборванцы, шарлатаны, торговцы ворованным, контрабандисты из Седой гавани. Мария-Альберта, добрая душа, пустила их в город. Знаете, где сейчас Мария-Альберта? Я слышал, что месяца два как в могиле. В городе нет денег с оружием, на границах лишь головешки. Здесь, в столице, мечтают о сильном северном флоте – что ж, могут и дальше мечтать. Суда торговцев – это вам не военные бриги. Ах да, по городу упорно ходили слухи, что эти горцы приволокли с собой вроде с гор премерзкую тварь.

– Вроде?

– Я покинул город раньше, чем все это закончилось.

Ида ван Горра редко слышала в этих стенах, чтобы кто-то в открытую признавался в трусости с малодушием.

– Что за тварь?

– …сказки, это все сказки, – перебил казначей, принуждая сесть графа. – Наш дорогой гость прекрасно осознает, что досужие сплетни бродяг ни к чему для ушей королевы. Важно другое.

– Важно то, что за этим стоят не дикие горцы. Вернее, не только они, – Катель заговорил, и сердце Иды настороженно сжалось. – Из достоверных источников нам известно, что за разграблением города стоит Измарская империя.

Она ненавидела достоверные источники. Она не видела ни разу ни одного и не понимала, почему должна верить им. Измар она ненавидела тоже.

Измар был на севере, и видела она его только на картах, когда девчонкой забегала к отцу в кабинет и копалась в серых бумагах. Няньки выгоняли ее прочь, лишали завтрака и заставляли до вечера заучивать наизусть нудные басни, записанные дурацкими, всеми забытыми буквами. Старые диалекты Эльсхана она знает нынче отменно, да и карта у нее теперь своя собственная – лежит в главном зале со всеми прочими планами, которыми с нею не делятся. Маршал Катель ее туда не пускает. Она и не рвется. Однажды она склонилась над ней, взяла в руки резную фигурку – тяжелую, будто чугунную – а потом так и не нашла место, с которого ее сняла. Маршал выгнал ее в тот день, один из первых дней в этом замке, решил, будто она придворная дама. Вряд ли он жалел о случившемся, узнав, что она королева.

Измар и Линдема, да. Два соседа ее королевства, а с соседями редко мирно живут. Соседям улыбаются при встрече сквозь зубы, а кошелек прижимают к телу поближе. В Измаре все дома из камня и морской солью пропитаны. Сосны до неба и флот такой, что королеве и не привидится. В Измаре холодно и промозгло, любая музыка – крики чаек, там нет место таким изнеженным барышням. Три года на границах все тихо. Три года она боится войны.

– Зачем Измару подговаривать горцев?

– Зачем? – Катель всегда смотрел на нее – так. Будто на девочку, отвлекавшую старших братьев от дела. – Что вы знаете об императоре Исгерде?

Об Исгерде Ида знала, что ему чуть больше лет сорока. Что у него умирают все женщины. Что она боится его. Что надеется больше ничего о нем не узнать.

– Он хитер, как старый лис, но опаснее и гораздо сильнее, – продолжил Катель. – Как будто для вас секрет, королева, что Измару поперек горла любая большая страна.

– Измар больше нас.

– Вот именно. Хотите, чтоб он стал еще больше?

Она нашла в себе силы, чтобы поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза.

– Похоже, что я хочу?

Катель усмехнулся. Он мог бы быть не настолько противным, если б не эта ухмылочка.

– Решение перед вами, Ваше Величество, – он теперь тоже стоял рядом с ней, заглядывал через плечо. – Всего-то подписать просьбу об этих деньгах. Банки Витланда вышлют их сразу, как вы поставите подпись с печатью. Вы же знаете, что это единственный выход.

Она ненавидела Кателя еще и за то, что он был прав. Ненавидела и пустую казну, и Сорена, который сидел через пять человек от нее и молчал, будто не знал ее, будто все это его не касается. О, как она ненавидела их. Они хотят денег с войной – они получат и того, и другого.

С пера была готова сорваться капелька чернил на белоснежную бумагу, поэтому она снова опустила его в чернильницу.

– Я подпишу, – негромко сказала она. Подняла голову. Обед, у них у всех в голове обед, только Сорен сперва смотрел на нее сочувственным взглядом, а теперь уставился в пол, будто нашкодивший мальчишка. Казначей улыбался, Катель смотрел холодно, так холодно, пристально, точно не человек он вовсе, а ледяная фигура. Точно все это его не касается.

– Я подпишу все, что вы пожелаете. Все бумаги, мы возьмем деньги в банках. Купим армию, достойную этой страны. Железо, оружие, бочки с порохом, продовольствие – все, чего вы хотите. Все, чего я хочу вместе с вами, – Ида чувствовала, что голос ее дрожит, еще где-то внутри, но скоро дрожь прорвется наружу. – С одним лишь условием. Маршалу Кателю я выражаю недоверие.

Не хотелось, так не хотелось смотреть ему в лицо. За непробиваемой маской маршала не дрогнул ни один мускул. Даже в глазах его она не прочла ничего. Что ж, это было не очень страшно. Она вздохнула и повторила уже погромче:

– Я выражаю недоверие маршалу Кателю. Я лишаю его маршальской перевязи, всех полномочий, и армия больше не выполняет его приказов. А я подписываю ваши бумаги, господа министры. Как вы и просили.

Они молчали, а что еще она должна им сказать?

– Таково мое слово.

Она боялась, что снова разразится спор, что замашут на нее руками в накрахмаленных манжетах, что даже вслух назовут молодой и неопытной, просто взбалмошной девчонкой, что все пойдет не так, совершенно не так. Но было тихо, было так тихо. А потом казначей еле заметно пожал плечами. Никто не спорил и не кричал. Только сабля Кателя громко упала на стол рядом с ней и чуть не перевернула чернильницу. Маршальская сабля, она ему теперь не нужна. Он поклонился и вышел. Прощаний она не ждала, не ждала она и той легкой победы. Руки тряслись, пока она подписывала бумаги. Молча и деловито. Будто для того она и живет, будто и правда она королева.

Казначей кашлянул. Сперва тихо, потом погромче. Ида подняла голову.

– Ваше Величество. Никто не оспаривает вашего решения относительно Кателя… Но вы ведь поняли. Война придет и придет скоро, нам надо будет подготовить бумаги о назначении нового маршала, провести большое собрание, написать сотни писем, мы не может так просто…

– Новым маршалом будет Атли Магран, – перебила Ида ван Горра, любуясь на свою последнюю подпись. – Раз уж собираетесь писать письма, напишите и ему. Видите. Я избавила вас от половины работы, это так просто. Подготовьте бумаги, какие хотите. Пишите Маграну. И да, обедаю сегодня я у себя.

Маграну маршальская перевязь будет в новинку, она это знала. Скорее всего он даже трижды откажется, прежде чем согласится. С другой стороны, теперь при этом дворе недолюбливать будут не только ее.

Глава II

Дверь покоев захлопнулась минуту назад, а в нее уже постучали. Что ж, пусть заходят, могут даже не представляться, не докладывать о визите, она все равно уже знала, кто это был. Сорен отвесил ей короткий поклон – церемонии у него не в чести. Порой ей нравилось это. Порой раздражало нещадно.

– Заходи, садись. Не думай только, что обеда хватит на всех.

Жаркое, сыр и фрукты действительно принесли в ее комнаты. Она намеревалась хотя бы едой перебить то волнение, которое охватило ее после отставки Кателя.

– Ида, что ты задумала?

Голос Сорена был раздраженным. Ида скривилась. Если и старые друзья будут учить ее жизни, то этих самых друзей не останется вовсе. Она отщипнула одну виноградину, положила ее в рот, потом и вторую. При подданых королеве есть не годится, а Сорен даже не министр, он просто в Совете. Только вокруг уже давно нет ни одной гувернантки, чтобы сделать ей выговор. Ида ван Горра села за стол и махнула гостю рукой.

– Можешь сесть. Я буду обедать, не надейся, что откажусь от еды даже ради тебя.

– Ида.

– Для разнообразия мог бы звать меня «Ваше Величество», – вино из королевского погреба ей доставили совершенно дурное, почти что прокисшее. Если она могла выгнать Кателя, может ей удастся выгнать и повара? – Хотя бы один раз в неделю. По пятницам.

Он поджал губы. Ей давно хотелось разозлить его посильнее, чтобы на спокойном лице появились хоть какие-то чувства, а в голове начался кавардак. Кавардак пока что был у нее. Она даже не надеялась исправить это прокисшим вином.

Он все же сел рядом с ней, но молчал – она ему не мешала. Если с кем она и может молчать три часа к ряду, так это с Сореном Карреем. Чем меньше упреков она услышит, тем лучше. Они виделись раз в неделю в последние месяцы, может быть реже. Порой она получала скупые записки. Ида привыкла с ним осторожничать, привыкла не спорить, одно неверное слово, одна только глупая ссора – и в этом дворце она будет одна. И такие, как казначей, будут вечно нагонять в ее мысли и страх, и бессонницу. На словах у них с Сореном дружба, оба знают, что это почти что обман.

– Ты отправила Кателя в отставку.

– Отправила, – она кивнула. – Ты там был и все слышал. Не мне тебе повторять.

– Ты не хочешь мне объяснить?

Признаться, она не хотела. Она посмотрела на него чуть дольше, чем следовало. Может быть, чуть печальней.

– Разве королеве пристало отчитываться? Если да, то перед Всевышним, мой дорогой. Явно не перед тобой.

Впрочем, она может все оставить, как прежде. Улыбнуться, сделать вид, что все это глупая женская шутка. Между ними останется эта давно заплесневевшая дружба, а лет через восемь пропадет и она. Сегодня она прогнала одного маршала. Назначила нового, никого не спросив. Глупо пытаться отыграть все назад в первый же день.

– Ответь мне не как королева. Ответь мне как Ида ван Горра. Помнится, я всегда имел право знать ее мысли.

– Три года назад, – она не удержалась и прикусила язык.

Тот не моргнул даже глазом и просто кивнул.

– Пусть так, три года назад. Позволь мне удариться в нелепую ностальгию. И расскажи, прошу, что значат эти странные выходки.

Королева нынче способна только на странные выходки. Это верно, она и не спорит.

– Сошлю тебя на Соколиный пик. Будешь сидеть там безвылазно.

– В родные земли? Спасибо. Следующим летом, идет? Отдохну от столичной жары, попридержи эту мысль. Вернемся к Кателю.

– Дался тебе этот Катель.

Ему просто лениво и страшно. Он, как и Ида, мирно спал эти годы, ему так теперь неохота проснуться.

Королева отодвинула остатки еды, откинулась в кресле. Сорен хочет откровенного разговора, быть может, он даже получит его. В чем-то он прав, у обоих еще осталась толика прав на мысли и тайны друг друга.

– Скажи, граф Лето докладывался и перед тобой? Тогда, прежде меня. О том, что случилось в Исолте?

Сорен кивнул, но немного замешкался. Укол обиды был ожидаем, но не менее горек.

– Забавно, – пробормотала она. – Они не доверяют мне, но доверяют тебе. А ведь ты даже не министр. Ты по моей просьбе вхож в Совет. По моей единственной просьбе, которую они действительно выполнили.

Тот побледнел, но ничего не ответил.

– Хочешь снова узнать, почему ты не министр? Спроси остальных.

– Не стоит, – дружелюбия в голосе стало поменьше. – Но мы позже обсудим, что мешает тебе сделать министром меня, если росчерком пера ты увольняешь Кателя.

– Я его никогда не любила, ты знаешь.

– При прочих равных, маршал был твоим первым министром. Вы так игнорировали друг друга, что даже скучающие умы с большой неохотой распускали простецкие слухи о королеве и ее первом помощнике, рыцаре и прочее, прочее. Такая благодатная тема, Ида, но даже деревенским дурачкам эта мысль приелась. Между тобой и Илодусом Кателем не было ни одной хоть сколько-то личной обиды. А в деле своем он хорош. Так для чего весь этот спектакль?

За «спектакль» он еще отчитается. И за спектакль, и за полный высокомерия взгляд – приказы она отдавала впервые, видеть покорность было приятно. Может это и плохо, но это пройдет. Ида ван Горра никогда не могла долго злиться. Взорваться тысячей раздражений, злостных огней, молний, раскатов, а потом в тишине наблюдать, что же она натворила.

– Чего я хочу? – повторила она. – Для начала, чтобы мне не указывали.

Не за столом с грязными тарелками вести подобные разговоры. Она подошла к окну и отвернулась от Сорена. Да, это позерство чистейшей воды, но этот мелкий грешок ей простят. Вдобавок, ей действительно не хотелось видеть хоть чье-то лицо.

– Хочу, чтобы мне не указывали ни министры, ни ты, Сорен. Ни Измарская империя, ни старые друзья, ни новые враги. Зачем я прогнала Кателя? Им всем слишком хотелось, чтобы я взяла те деньги на армию. Лично я. Я не последняя дурочка и могу это видеть. Слишком настойчиво это просили. Что ж, они правы, деньги не лишние, да и защита границ – это дело благое. Только вот маршалом будет тот человек, которому я доверяю. Хоть кто-то один.

– И это не я, – он откинулся в кресле, положил ногу на ногу. Так не сидят в присутствии королевы. Так не сидят ни перед хоть сколько-то благородной дамой, и все же она не сказала ему на это ни слова. – Не мне ты доверишь этот пост. Даже после всего.

– Сорен, не начинай…

– После детства, юности, пикников, твоих нелепых падений с лошади, смерти отца твоего, твоих вечных плачей, да, Ида, слез, которые ты проливала на моем плече, не на чьем-то еще. Я был всю жизнь твоим преданным другом, твоим человеком. Даже после того мартовского дня, Ида, даже после него.

– Мы не вспоминаем о том дне, – перебила она. – Ни я, ни ты. Мне привезли в тот день кольцо королевства. Я его приняла. Теперь любой в стране этот день помнит так, не иначе. Другого, – она запнулась. – Другого мне не предлагали.

На мгновение лицо Каррея перекосила гримаса, но рта он не раскрыл и ничего не ответил. Ида права, она сама знает, что права, что ни слова не исказила сейчас. Да вот только за эти слова ей когда-то придется ответить.

– Прости.

– Нам нечего друг другу прощать, – он пожал плечами. – Я не спорю, что все изменилось.

Ей предложили кольцо королевства и золотую клетку в придачу, с которой за три с лишним года стерлась почти что вся позолота. Ее прервали тогда, так не вовремя, до смешного не вовремя, такое могло бы быть только книжках с подвыцветшими чернилами, которых в том доме было в избытке. Было озеро, был дуб, в кои-то веки не было ливня. И был март, сырой и промозглый, пахло мокрой землей после снега, и этим запахом надышаться она не могла. Ни цветов, ни листьев, ни даже синего неба, только крохотные зеленые иглы из-под земли, которые вскоре станут травой. Она вдыхала полной грудью сырость и холод ранней весны, не глядя наступала в мелкие лужи и все говорила: «Ты чувствуешь, чувствуешь? Ведь сегодня что-то случится.» Он смеялся и шел за ней следом. Это редкость, от него не часто дождешься даже улыбки. Под тем дубом он смотрел на нее так пристально, старый друг, вечный помощник в детских проделках, говорил столько нелепиц, зачем-то бледнел, она знала, о чем он попросит. Может даже хотела, может даже боялась. Но их прервали, и вопроса он так и не задал.

Показался герольд ее дяди, за ним еще пара-тройка людей – ее ждали и ей пришлось отойти. С зарумянившимися щеками, с колотящимся сердцем. Она подошла к ним, пряча озябшие пальцы длинными рукавами и думала совершенно не о незваных гостях, а о том, осмелится ли согласиться на просьбу, что не успела услышать. Лишь немногим она просчиталась, у гостей был тоже вопрос. И тоже немой. Шляпы они держали в руках, а герольд опустился перед ней на колено, протянул ей руку в перчатке. Только тогда она заметила, что нет ярких красок на их одеждах и что на ладони герольда кольцо, что слишком велико для ее тонких пальцев. Ида и сейчас не скажет, был ли то вопрос, судьба ли, приказ, могла ли она отказаться, сбежать обратно под тот старый дуб. Возглас трех мужчин, приветствовавших новую королеву, оглушил ее, дрожь прошла от макушки до кончиков пальцев – и Сорен тогда не кричал вместе с ними. Она его не винила, она сама не понимала, что это не сон. Только под вечер она смогла снова выбраться в сад. Тяжелые сумерки давно опустились, она изо всей силы напрягала глаза и чувствовала, что старый друг еще где-то здесь ходит, может ждет ее, он не может уйти. В темноте она не видела луж и измочила все туфли талой холодной водой.

Они встретились, это правда – и что она могла ответить ему, что сказать? Ничего. И ее согласие на страну и корону было для него весьма понятным ответом. Ночью плакать сил не хватало, только думать по тысяче раз все по кругу, изменилось бы что-то, если Сорен успел бы задать свой вопрос.

Ида склонила голову на бок и глухо пробормотала:

– Скажи мне, Сорен. Я извинилась перед тобой столько раз, столько десятков раз сказала «прости», почему я вообще извиняюсь и, главное, почему мне не становится легче?

– Потому что вины твоей нет. Поэтому хоть сотню раз я прощу тебя – и ничего тебе это не даст.

– Сомнительное утешение.

– Ну, – он потянулся к графину с чуть кислым вином. Скривился, но все же налил им обоим. – Какое есть. Не самое плохое, заметь. Три года прошло. Мы можем называть друг друга друзьями и при этом я прилюдно не взвою, точно мне вырвали сердце. Мне кажется, это успех.

Ида приняла у него бокал.

– Предлагаешь выпить за этот успех?

Сорен Каррей пожал плечами и пригубил вино. Даже если он чувствует хоть что-то еще, то будет врать ей в лицо. Она с радостью ему это позволит.

– Других поводов не предвидится, а пить без повода, Ида ван Горра, позволительно только солдатам в отгуле. Не припомню я, чтобы ты держала саблю, меч или шпагу тем паче.

Она согласилась. Лучше уж так, чем ворошить остывшее прошлое. Оно, к счастью, не угли, так что без толку искать огоньки. Спесь, смех, злые шутки – это то, что держит их на плаву. Лучше держаться за это, чем разом все отпустить.

Ида отпила глоток из бокала. Вино, к сожалению, лучше не стало.

– Я, кстати, так и не знаю, где ты скитался. Ты шесть месяцев при дворе. А я правлю три года. Где ты был все прочее время?

Сорен пожал плечами, но смог взглянуть ей прямо в глаза. Даже с легкой смешинкой.

– То здесь, то там. Знаешь, когда я понял, что ты хочешь быть королевой, а не моей… – он замялся. – Неважно кем. В общем, я уехал на юг. С торговцами до Галлея, потом на каком-то дырявом корыте переправился до Эльсхана. Скитался там между Аир-Хафом и Мирной. Питался там только сахаром, фруктами и той странной перебродившей водицей, до сих пор знать не хочу, из чего ее делают. Потому что от вида мяса на рынке хочется умереть. Дошел бы до земель царицы Юга, но, во-первых, мне жизнь еще дорога, во-вторых, мошкара меня и там закусала. А если совсем по-честному, то я ошалел от жары, проел и пропил все свои деньги и понял, что соскучился по тебе.

– Сразу после того, как кончились деньги?

– Ни минуты раньше, ты представляешь?

Они смотрели друг на друга спокойно и чинно, с физиономиями постными, как тесто для хлеба, а потом рассмеялись.

– Лучше скажи мне, что писать в письме моему новому маршалу.

– Напиши, что он может катиться туда же, куда и Илодус Катель. Я буду маршалом. Так что точка.

Ида отмахнулась, отсела за стол с бумагами, выбрала перо поострее. Писать надо было срочно, она понятия не имела, где обретается Атли Магран. Так что писать куда-то в Ветряные поля, тщетно надеяться, что управляющий знает, где нынче гуляет этот пройдоха.

– Ты не военный, Сорен, – рассеянно пробормотала она. – Да, как фехтовальщик ты очень неплох, но для маршальской перевязи надо чуть больше, чем пара дуэлей.

– Я и не спорю.

Конечно, не спорит, только это не убавит обиды. Можно написать не письмо, а только записку. Год назад, когда они в последний раз виделись, Магран не любил ни изысканных оборотов, ни цветистых фраз, он шел напролом и ждал того же от всех. Странно, что она так сильно доверяла человеку, которому многие бы не доверили взвод, не то что армию королевства.

Рука почти дописала последние завитушки у имени, слегка дрогнула напоследок.

– Рассказать ему о займе в Витланде?

– О займе? Не стоит. Совершенно не нужно доверять все бумаге. Хотя ты доверяешь такому человеку, как Атли Магран, так что… К слову, как много ты запросила?

Ида помрачнела. Сумма, под которой теперь стояла ее подпись, будто была выжжена на ее белой коже, точно тавро. Казначей сказал, что они расплатятся, что риск оправдается, что вложение в армию не подведет. Что ж, пусть так. С новым маршалом она хоть немного может на это надеяться.

– Ида?

– Два миллиона данов, – быстро проговорила она, будто хотела, чтобы пугающие слова быстрее покинули ее язык. – И все золотом. Сорен, не смотри на меня так, прошу. Ты был в числе тех, кто просил меня ставить подпись на векселе.

Сорен закашлялся. На него иногда нападал нервный кашель, еще с раннего детства.

– Просил, да. Но не знал, как много заявлено. И… Ида. Ида, ты серьезно хочешь доверить два миллиона – два миллиона, страну, всю свою жизнь такому, как Атли Магран? Он же сын наемника, Ида. В нем благородства не наберется даже на один твой мизинец.

– У Кателя не набралось бы даже на ноготь.

Пальцы свернули бумагу в три раза, скрепили края королевской печатью. Если гонцу повезет с конем, то через три дня письмо будет в Полях. Ну, а сколько потом будет еще искать получателя – этого Ида не знала. Хотелось бы неделю, а если можно, то меньше. Чем быстрее в столице появится маршал, чем быстрее еще один союзник появится здесь, во дворце, тем раньше она сможет спокойно вздохнуть.

– Я начну окружать себя друзьями, Сорен, – пробормотала она. – Отдельные верные лица. Пусть их будет не больше пяти, а потом, быть может, десяток. Но это будет хоть что-то.

– Кто у тебя есть сейчас?

– Ты, – она ответила просто. – Начнем этот список с тебя. Признаться, без тебя бы этого списка не было вовсе.

Письмо перекочевало со стола в просторный глубокий карман. Там же лежало еще одно, получено было совсем недавно, хотя отправлено еще с месяц назад. Это не личный королевский гонец, с почтовыми каретами в Вердане все всегда обстояло до ужаса плохо. Ей бы поговорить об этом письме с графом Лето, с тем, кто новости привез из Исолта, но здравый смысл ее удержал. У королевы должны быть секреты, надо быть верной традициям.

О том, кто этот Ниле, она знала немного. О том, кто эта дама, что он прочит ей в подруги, дипломаты, советницы – она не знала и вовсе. Еще в начале лета она стала искать такую, писала друзьям отца, в Советы провинций. Ниле из Исолта был единственным, кто откликнулся. Может, ее список вскоре пополнится, одно имя на нем смотрится жалко. Дело остается за малым. Верхнему Совету солгать, что она набирает свой двор. Даром, что состоять там будет только эта Сольвег Альбре.

Глава III

Она могла надеть любое платье из сундука, но предпочла остаться все в той же эльсханской тунике с поясом и свободных штанах, в которых частенько ходила по палубе. К чему ей сейчас прихорашиваться, если кожа шелушится от яркого солнца и ветра, а пытаться расплести косицу без мыла и теплой пресной воды она может и не мечтать.

– Ты в порядке?

Сольвег обернулась на голос. На нее пристально и, как всегда, с беспокойством смотрели глаза ее рыцаря Гальва. За всю их поездку ей казалось, будто он не верит, что она рядом, что она здесь и живая. Что отчего-то стоит рядом с ним. За целый месяц он будто не понял, что если лишний раз коснуться, дотронуться, даже просто заговорить, то она не исчезнет, как сон.

– Да, все в порядке, – рассеянно бросила Сольвег. – Но, быть может, он нас и не ждал.

До дома Ниле их довез извозчик, который запросил сразу втридорога. Смешно, что вначале при виде девицы в штанах и с загаром, точно у служанки в полях, он и вовсе хотел отказать. Злости и спеси у Сольвег Альбре поубавилось, это верно. Но недели с матросами на корабле сделали ее речь убедительней. Вдобавок слова, что она-де та самая Сольвег, которой перепал самый большой и богато груженый корабль Микаэля Ниле, заставили голос извозчика потеплеть.

– Поверь, он нас ждал.

Рыцарь постучал еще раз. Сольвег посмотрела на него и улыбнулась краешком губ. Месяц назад его сил хватило только взбежать на корабль по трапу и не дать ей уехать одной. А теперь вытянулся, и сила вернулась к рукам. Только лицо загрубело от ветра. В точности, как у нее.

– Ты хотел стать рыцарем, а стал моряком, Эберт Гальва, – тихонько пошутила она и ласково улыбнулась. Это в новинку теперь. Слово «ласка». Не ласка любовников, а что-то родное, как июньское утро, как теплый хлеб из печи. У них этого не было раньше. И сложно теперь привыкать.

Эберт рассеянно взглянул на нее, неуверенно убрал сухую травинку с ее рукава.

– Он ждет нас, поверь. Чтобы Микаэль – и не ждал? Однажды, когда мы вместе учились, он до рассвета прождал меня у реки. Заготовил сухие плащи, мешки с солониной, орехами, сушеными смоквами – ему Руза из дома прислала. Хотел доплыть до соседнего города, навести там шуму, покуролесить на ярмарках, в аббатстве и школе не много веселья. Всю ночь меня ждал.

– А ты?

Рыцарь слегка помрачнел.

– А я не пришел.

Сольвег не удивилась и ничего не сказала. Вряд ли обида, случившаяся лет десять назад, помешает Ниле пустить их к себе. Даром, что она здесь живет. И после дороги вовсе не против смыть с кожи всю соль и весь пот и лечь на кровать с настоящим матрасом.

За воротами во дворе кто-то возился, шелестела сухая трава, Сольвег слышала голос и тихую глупую песенку.

– Долго нас будут держать уже здесь… Каталина! Талина! Позови своего старшего брата! Передай, что, если замешкается, я собственноручно спорю все эти его новомодные манжеты с рубашек. Правда, правда!

Песня притихла, в щели между досками Сольвег увидела глаз, темный, как вишня, раздался радостный визг, а через пару секунд каблуки застучали по лестнице.

– Ты разбудила дракона, – Эберт перехватил поудобней их вещи. – Сейчас сюда сбежится все семейство Ниле. Руза сразу впихнет в тебя целый пирог с куропаткой и сыром, а Каталина просто разорвет на клочки и прижмет их к сердцу на память. Или разложит между страницами девичьего дневника, как куколок из бумаги. Я не знаю, как вы, благородные дамы, коротаете свой невинный досуг.

– О благородных дамах, я вижу, тебе известно еще меньше монахов в твоем пресловутом аббатстве.

– Я бы поспорил, но ты меня застыдишь. А потом застыдит Микаэль.

– Я застыжу! – послышалось из-за ворот; суматошно откидывались дверные цепочки, засовы, скрипели плохо смазанные петли. – Я застыжу тебя за что угодно и в любое время, ты только скажи, добрый друг.

Ниле естественно не стал звать ни привратника, ни кого-то из слуг и помощников. Распахнул двери сам, сам же первый и сжал в объятиях сперва Эберта, затем Сольвег, а потом и сразу обоих. Шальная мысль промелькнула у Сольвег в голове, мол, как же ее репутация, честь, а потом отмахнулась, как от надоедливой мухи. Какая теперь репутация, она живет в его доме. Она получила от него корабль, и каждый второй был уверен, какими путями. Она, незамужняя девушка, с месяц жила на корабле с простыми матросами и изредка обнималась по углам с еще одним таким же торговцем. Она была так рада видеть Ниле, что было откровенно наплевать, как пьянчуга-возница, что еще не отъехал, презрительно цокает языком. Может он лошади цокал, откуда ей знать. Голова ее была сейчас совсем неудобно прижата к плечу Микаэля, в нос настойчиво лез аромат южных эльсханских масел. Рукоять меча рыцаря – тот зачем-то всегда таскал при себе – больно уперлась под ребра. Хотелось шипеть, вздыхать и смеяться – она подумала и выбрала третье. Она так счастлива, что видит его. Перед отъездом в Измар они так и не попрощались, как следует. Всем было больно и страшно, неловко и муторно, слишком много смертей, слишком много потерь, слишком много вопросов, что они трое не обсудили друг с другом. Не ко времени было.

Теперь вопросы остались и проще не стали. Только от радости встречи может нестрашно будет к ним приступать.

– Отпусти, Микаэль, отпусти, – она хотела, как прежде, сказать «ты помнешь мне платье», но вспомнила, что стоит перед ним совсем не в шелках и не в кружеве, и рассмеялась. – Отпусти, ты нас задушишь.

– Я хотел вас задушить, это верно, – он разжал все же руки. – Но тогда от вас не пришло даже весточки из Измара. Забудьте, я понимаю. Что взять с двух глупых влюбленных детей, вам было совсем не до старины Микаэля.

– Я старше тебя на семь месяцев, – перебил его рыцарь. – И выше на полторы головы.

Микаэль отмахнулся.

– И старше, и выше, и нудный, как тысяча моих старых теток. Сольвег, голубка, зачем он тебе? Не смотри на меня так, не смотри. Я, быть может, из кожи вон лез, чтоб свести вас двоих, лишь бы потом каждый день над вами подшучивать. Вы и на свадьбе своей меня не заткнете.

Сольвег чуть вздрогнула и улыбнулась сухо и делано. На рыцаря она не смотрела и была уверена, что не хочет увидеть, что там промелькнуло в его светлых глазах после столь опрометчивых слов. Свадьба, скажете тоже. Они не говорили о свадьбе. Они, признаться, о многом не говорили, настолько о многом, что Ниле вряд ли знает, что нескоро будет «долго и счастливо». Эберт об этом тоже не знает. Может и к лучшему. Две недели туда и обратно в море, две недели на берегу у столицы Измара. Она никогда особо не читала романов, но видела несколько пьес, когда еще с Магнусом выбиралась на праздники в город. Может, и было где «долго и счастливо», может, все умирали в конце – у народа каждый день смех и слезы идут в одну цену, а заработать-то надо. Если счастливый финал – любая девчонка на площади знает, что влюбленные до смерти не выпустят друг друга из рук. Если умирает невеста, жених, если кого-то сошлют на войну или зарежет безумный ревнивец – то тут сразу понятно, что каждая минута будет гореть, как огонек фитиля. Фитиль обычно короткий, а бочка, как водится, с порохом. Публика платит за охи и вздохи, на крайняк за счастливый конец, растянувшийся на годы вперед. Никто не заплатит монету за тишину и покой. Не затем к подмосткам приходят.

Сольвег тоже за то не платила. Она, признаться, и не знала иного. Что с Магнусом, что с остальными. Не загадывала даже на день вперед, а теперь она будто на полном скаку с коня соскочила. Только ветер все дует в лицо и сердце колотится, кровь шумит в голове, а рыцарь смотрит на нее спокойно, тихо и ласково. Она не понимает этого «тихо и ласково». Оно для нее как речь иноземца. И рыцарю это знать ни к чему.

– Я так голодна, – надо сказать погромче, чтоб слышала Руза. Та точно оттащит сына, начнет обниматься, и не будет больше неловких вопросов. – Микаэль, ты будешь держать гостей на пороге?

Тот галантно раскланялся. С явной издевкой, но элегантно. У него как-то это всегда получалось.

– В отличии от тебя, любезная Сольвег, я прекрасно воспитан. Это ты, помнится, гнала меня со двора. А я любезно позову вас к столу. К сожалению, вы приехали к завтраку и мне придется делиться. Делиться дынными цукатами и свежими булочками я ненавижу. Не надейтесь, что вам очень много достанется.

Сольвег состроила ему гримасу и взяла рыцаря под руку.

– Ты не знаешь, он всегда был таким сладкоежкой?

Она поднималась по таким уже знакомым ступеням, будто и дом этот, и персиковые деревья вокруг, и люди в нем уже давно здесь были такими родными.

– Он не сладкоежка, – возразил ей Эберт. – Он просто обжора. В дни учения я думал, что в один прекрасный день он просто лопнет и разлетится на множество маленьких Микаэлей. Вот тогда бы миру пришел конец.

– Воистину.

Сольвег спорить не стала. Не стала и втягивать южанина в разговор, как тот умудряется тащить в рот все, что плохо лежит, и не прибавлять ни толики в талии. Она это спросит потом. Крайне ценные сведения, как ни крути. Она окинула взглядом гору свежих булочек с кунжутными семечками, что поставила перед ними Руза, и порадовалась, что на ней не платье с жесткой шнуровкой, как прежде.

– Вы с матушкой всегда умели привечать гостей.

Она разрезала еще теплую, почти горячую булочку пополам, поднесла ее к носу, вдохнула запах свежего хлеба. На корабле такой роскоши не было. Помнится, ее угощали таким – и булочками, и хлебом, лепешками с травами. Дурно только это все кончилось, могло бы и лучше.

– Ты не гостья, – Микаэль пожал плечами и посмотрел на нее без улыбки. – Это твой дом, забыла?

Серьезность снова сбежала с лица, будто тень, и вот он опять накладывает и ей, и рыцарю полные блюда ветчины, сыра, горки домашнего творога с земляникой, будто были они голодные нищие дети, а он – сердобольная булочница.

– Расскажите мне все.

Ниле не любил мелочиться. Когда тот говорил «все», то он не врал, его действительно интересовало все – от того, как Эберт ступил на борт корабля, до того, как оба они сошли с него через месяц. И ему было без разницы, кто ему расскажет все это – Сольвег ли, рыцарь, или прошепчет кто по секрету. Она улыбнулась ему.

– А что ты хочешь услышать?

Ниле возбужденно взмахнул рукой.

– Все, решительно все! Видели ли вы императора, наплевали ли вы ему в суп, ну или на худой конец на его портрет в каком-нибудь захудалом трактире. Правда ли, что море у тех берегов настолько ледяное, что замерзло бы, не будь оно самым соленым на свете? Правда, что могут они делать стекло тоньше комариного крылышка, глядеть в него и видеть ночью луну такую большую, будто головку сыра у себя на столе. Расскажи мне сначала это. А потом уже вскользь можешь добавить, не продешевила ли ты и ребята с товаром. Я дал тебе корабль, груженый южным вином, не для того, чтобы ты осталась нищей простушкой.

Сольвег сощурила глаза, но на простушку смолчала. Денег она выручила и не мало, Микаэль это знает. Стекла действительно тоньше и легче, чем кости у птиц, а на портрет императора она не плевала, как-то к случаю не пришлось. Признаться, те две недели они не выходили из порта. Рыцарь звал ее в город, говорил, что где-то на площади бьет родник, что исцеляет слепых, что где-то еще в библиотеке лежат настолько древние книги, еще со времен, когда в Измаре были лишь камень да сосны, а первые пираты откуда-то с севера только причалили. Она не ходила туда. Лишь встречалась с торговцами, с капитанами, с другими купцами, изо дня в день, изо дня в день, с утра до ночи, будто иначе не стать ей хорошим торговцем. Будто за один жалкий месяц наверстает все, что не знала. Благо торговцы не смотрят на то, что она женщина. Вернее, не говорят об этом на каждом шагу и глаз не отводят. Если ты дама, да благородных кровей, да к тому же еще молодая, то лучше сиди и помалкивай, вышивай на пяльцах мелкое кружево. Если есть у тебя торговая грамота и товар, да еще и денег в достатке, то здесь не столь важно, ни где ты их раздобыла, ни что ходишь ты в юбке. Да и имя Ниле на первых порах раскрывало все двери. Рад ли был рыцарь? По вечерам, и даже не поздно, она возвращалась к нему. За неделю на корабле говорить друг с другом они научились – вот и говорили полночи. Иногда Эберт расплетал ее морскую косицу, туго стянутые волосы потом становились такими кудрявыми, точно у куклы. Осторожно расчесывал их костяным гребешком, так медленно, будто старался не вырвать ни волоса. И пальцы дрожали, если нечаянно касался плеча или шеи. Пара поцелуев на ночь и немного улыбок. Сон слишком ценен, на утро много дел и забот. На деле же он еще не сказал напрямик, что любит ее. Сначала она терялась в догадках, пару раз обижалась и злилась, додумывая что-то свое. Эберт не понимал ничего и смотрел на нее, точно глупый ребенок. Вот тогда она махнула рукой и поняла, что не будет так сразу «долго и счастливо», терпением запастись ей придется сполна. Терпением, может даже любовью с надеждой, может, о ужас, прощением – в общем, всем тем, что с Магнусом она не рассматривала. Куда уж тут со всеми этими мыслями до плевания на портрет императора Исгерда. Может и плюнет. Потом.

Она все же стянула с тарелки Микаэля засахаренный дынный цукат. Южанин проводил ее руку ненавидящим взглядом, но ничего не сказал.

– Денег достаточно, Микаэль, – сказала она, стряхивая остатки сахара с пальцев. – Ты был прав, измарцы охочи до южных хороших вин.

– Тебе еще платить налог на сладкие вина. Не смотри на меня так, это придумал не я.

Сольвег пожала плечами. Хоть пятнадцать налогов. Она не планировала разбогатеть за одно короткое плавание. Вдобавок, в трюмах лежит немного бочек измарской соли, их стекло, что отчего-то не бьется. Такое в Исолте удастся неплохо продать. А потом кораблю снова дорога в Эльсхан, за новым вином, за новым товаром. Через год, быть может, удастся купить свой собственный дом, удастся съехать от Микаэля. Сольвег растерянно поняла, что жизни с рыцарем под одной крышей пока нет в этом плане.

Голос Эберта выдернул ее из спутанных мыслей.

– Расскажи, что происходит в Исолте.

Эберт почти все свои деньги завещал брату Лоренсу, все свое дело. А потом взял и не умер, как собирался. Немудрено, что его беспокоит Исолт. Он думал быть рыцарем, это верно. Но не нищим рыцарем без земли и гроша за душой, на такое согласится не каждый.

Микаэль равнодушно пожал плечами, забрал с тарелки еще пару цукатов.

– А что Исолт? Пока стоит, не рассыпался. Хотя у него были все шансы, ты знаешь.

Сольвег невольно вспомнила Каю-Марту, ее острые когти и голос, как колокольчик, но никто не назвал вслух имени сирина. То, что было месяц назад, не всплывало в их головах. Будто странный сон, который посчастливилось просто забыть.

Микаэль продолжал.

– Дела не сказать что бы очень паршивые. С Марией-Альбертой, конечно, было занятней, да упокоит Всевышний ее бедную душу. А что с Исолтом. Эберт, дружище, тебе ли объяснять, что на бумагах все осталось, как прежде. Главой Совета была не Мария-Альберта, главой Совета был ее брат. Малодушный, никчемный, постоянно проигрывал мне в карточных играх. До сих пор стараюсь забрать все долги. Он сбежал в ночь бунта, через неделю вернулся обратно. Еще дня четыре носил траур по погибшей сестре. А потом взялся проедать деньги города, что прежде давала ему сестрица-вдова.

– А что Совет?

Южанин смотрел на них двоих, будто на малых несмышленых детей.

– Советом была Мария-Альберта. А теперь она месяц лежит в гробу, милый Эберт. Из двенадцати членов Совета после побега вернулось лишь шесть – и не сказать, что все они очень умны. При мозгах был граф Лето, а из столицы он пока не вернулся. И вряд ли вернется, если кому интересно, что думаю я. Быть портом на границе с Измарской империей без твердой руки у руля и почти что с анархией в каждом доме и голове – такое себе удовольствие.

– Должны созвать Круг дворян, – ответила Сольвег. – В Совете Исолта всегда заседала дюжина. По твоим словам, теперь там шесть дармоедов и их предводитель, что еле отличает право от лево. В уставе указано, что в этом случае оставшихся членов Совета добирают из Круга дворян. Отец говорил, – ответила она на удивленный взгляд рыцаря. – А ты думал, я все прошлое время была лишь по платьям с шелками?

Тот улыбнулся и погладил ее загрубевшую руку. Надо выклянчить у Рузы без малого десять бочек орехового масла, иначе никуда не годится.

– К слову, о твоем любезном папаше, – бесцеремонно встрял Микаэль. – Видел я эту рожу на прошлой неделе. Хотел пинка было дать, да он быстро скрылся.

– Ниле, ближе к делу.

– А дело тут самое простое, моя дорогая, – южанин говорил, как всегда, со своими дурацкими шутками и улыбками, но было видно, что в мужском кругу он разразился бы бранью. И не самой культурной. – Батюшка твой, Лазар Альбре, как вернулся тогда из Измара с наследством твоей покойной двоюродной тетки, так не только тебя из дома выгнал и лишил тебя твоего наследства. Так и теткину долю твою от тебя утаил. Свинья плешивая. Ты не думай, я не за тебя переживаю. Твой папенька мне долг до сих пор не отдал. На порог посыльных моих не пускает, а в Совете теперь такой бардак, что я уже и не знаю, кого на него напустить. Нет больше Марии-Альберты, что открывала все двери.

– Постой, у меня была доля от тетки?

– Была да сплыла, – Ниле лишь руками развел. – Считай, что не было ничего. Твой папенька везде так хитро наврал, что по бумагам из своей семьи он тебя вычеркнул раньше, чем перешел во владенье наследством. В завещании числится некая Сольвег Альбре. А ты, моя дорогая, уже не носишь эту фамилию.

Она не думала, что станет так тихо, но Ниле молчал, молчал ошеломленный рыцарь, а она не знала, что на все это сказать, хотя слов ее, видимо, ждали.

– И сейчас я не Сольвег Альбре? – спокойно и как-то по-детски проговорила она. – Просто Сольвег? Без единого имени рода?

– Да.

Она видела, как Микаэлю неловко. Видела, как тот отводит глаза. Это понятно, кто любит гонцов с плохими вестями. Особенно в столь радостный день. Мозг отчего-то думал так медленно. Когда отец выгнал ее из дома, она думала лишь о голоде, о дырявых подошвах дурных башмаков, о злости и ярости, о еще нерожденном ребенке, которого, к несчастью, не дождалась. Ниле ее приютил, дал ей крышу, дружбу и кров, а потом будто беды сами собой отступили. Как-то не думала Сольвег, что отец решил лишить ее имени. От репутации давно остались только лохмотья, она это знала, но он решил забить последний гвоздь в крышку этого гроба. Гвоздь совершенно ненужный, уже несмертельный и оттого почему-то самый болезненный. Просто Сольвег – и незамужняя, живет у мужчины, занимается делом мужским. Она вдруг поняла, что это значит на деле.

– Ты незаконнорожденная теперь. Как будто, – сказал за нее Микаэль. – И прав у тебя столько же, сколько у них. Только незаконные принцы становятся герцогами. А ты теперь, как девица из портовых кварталов. Тише, Эберт, и сядь на место, прошу. Сольвег знает, что я так не думаю. И ты это знаешь. Но на бумагах все представлено именно так, а коль скоро мы теперь тут все деловые люди…

Рыцарь сел на место, но Сольвег был знаком этот взгляд. Взгляд ярости, боли, холодной расчетливой злобы, таким он был будто в давно позабытой жизни, когда Эберт грозился убить аптекаря и действительно мог это сделать. Что-то живое, что птица в нем тогда пробудила, нечаянная польза, что она принесла. Признаться, ей нравилось это.

– То есть у него теперь все деньги, что могли когда-то мне прийти из Измара? – рассеянно ответила Сольвег. – Мои деньги, мой дом, теперь еще и имя мое? Теперь… Теперь я даже не могу на бумагах ставить имя Альбре. На всем, что я наторговала в Измаре. На всем, Микаэль…

– Не волнуйся, – перебил он ее. – Да, все верно. Да, поскольку ты не Альбре, то корабль как бы не твой. Но не бойся, я уже все переоформил, как надо. Уж мое он у тебя не отнимет. А вот с бумагами от продаж за месяц тебе придется побегать. Только не волнуйся, не бойся.

Сольвег со всей силы хлопнула ладонью по столу да так, что страшно заныла рука. Совсем не по-женски, мелькнуло в мозгу, совсем не так, как учила матушка с няньками в детстве, ну да зря она что ли жила на корабле все последние дни и недели, зря наблюдала, что дела можно решать совсем не всегда с помощью деликатной беседы.

– Где он? – рявкнула Сольвег. – У себя дома? Жирует, пьет, распродает последние вещи, транжирит деньги за картами?

Микаэль пожал плечами.

– Скорее последнее. Но он теперь стал хитер и много не ставит. На нашу беду, он оказался не просто жалким мерзавцем, а жалким мерзавцем, который что-то задумал. И мне до одури хочется знать, что же именно. Сдается мне, он метит в Совет.

– Зачем ему это?

– Зачем людям власть? Во-первых, это приятно. Обычно о прочих пунктах не думают.

– Я не о том. Глава Совета – в любом случае брат Марии-Альберты.

Микаэль смотрел на нее то ли с жалостью, то ли рассеянно.

– Не хочу никого обвинять голословно, но мне кажется, в случае чего Лазар Альбре отлично справится с этим. Ты давно уже не маленькая девочка, Сольвег, в бантиках и с книжками, где нет ни единого дурного словечка. Ты отлично знаешь, как в этом мире ведутся дела. Через полгода-год твой папаша будет в Совете. Через два – брат Марии-Альберты мирно скончается от удара и воссоединится с сестрой. Все давно все придумали, мои дорогие. Вы уж простите, я не припас за месяц ни одной доброй вести. Ну, быть может, Каталина споет. Если ленивая девчонка выучила хоть что-то.

– Премерзкие вести.

Сольвег не стала скрывать то, что думала, не стала его убеждать, что ей все равно. Деньги – да, но она успела понять, что деньги – не самое страшное в жизни. Собственная гордость болела сильнее, а гордости в этом сердце было в избытке. Гордость ее довела до такого, гордость и вывела ее из огня. На рыцаря она не смотрела. Не смотрела, не думала. Сперва она не хотела брака с безродным торговцем, не хотела до визга, до крика. Теперь на бумагах она ниже даже крестьянки. И Сольвег была совсем не уверена, что рыцарь решится взять ее под крыло.

– Одну неплохую новость я все же припас.

Микаэль достал из кармана письмо, которое было безжалостно смято. Очевидно, случайно.

– Еще одни новости из Руада. Ида пишет, что в начале осени будет ждать, если ты ответишь согласием. Королевы вроде не просят, но это письмо просьбами точно пестрит.

Сольвег смотрела куда-то мимо руки Микаэля, мимо конверта. Руад далеко, существенно дальше Измара. И император ближе, чем королева. А вот беды совсем у порога стоят.

– А что мне делать сейчас, Микаэль? Сейчас, не когда будет осень?

Южанин нарочито печально вздохнул, вложил конверт в ее руку.

– А что остается делать, когда все идет не по плану? Когда ты растерян сильнее всего, когда решения нет? Собрать все силы в кулак и начинать мелко пакостить. Я это дело очень люблю.

Глава IV

Сольвег хотела уже в тот же день сорваться куда-нибудь в город. То в старое поместье, на которое давно уже не было прав, то вытаскивать ненавистного отца из игорного дома – она не очень-то понимала, чего ей хотелось в первую очередь, поэтому Микаэль решил за нее. Сольвег отвели в ее старую комнату, выдали ворох чистой одежды, что накупила Руза к ее возвращению, и велели спать и не спорить. Где-то на другой половине дома поселили и Эберта. Ниле специально состроил самую пресную мину и сказал, что-де в его благородном доме, под его целомудренной крышей не будет никаких непотребств. Сольвег бы посмеялась, но ноги уже не держали. Микаэль посмеялся сам. Служанкам велел в обе комнаты натаскать горячей воды в начищенные медные ванны.

Ванна – это хорошо. Ванна – это тепло и спокойно, и даже можно наконец отмыть застарелую грязь и корочку соли с волос и за ушами. Смазать нежным маслом распаренные загрубевшие руки. А что же до непотребств. Шутка смешная, никаких непотребств между ними и не было. Сольвег не знала, хорошо это или же плохо. Сейчас ей было не до того, сейчас горячая вода жгла до костей, и капелька пота текла по щеке. Она вновь на миг ощутила этот гулкий, пустой, отупляющий и бесстрастный покой, который она впервые испытала под крышей Ниле, и ей стало внезапно так же спокойно, как тем восточным отшельникам, что уходят от любимых в горы и разговаривают там со зверями и птицами. Иногда бывает хорошо и без любви к мужчине в сердце. Иногда это бывает до смешного полезно.

Ее рыцарь, должно быть, уже спит на другом конце дома. Два часа здорового сна помогут и ей, и ему забыть о жесткой койке на борту корабля, о постоянной пляске палубы под ногами. Она позволила служанкам обернуть ее полотенцем, точно южным махровым ковром. На цыпочках пробежать до своей – о, да, теперь до своей – огромной постели, влезть в длинный тонкий халат со смешными мягкими кисточками. И лежать, вдыхать запах ранней осени из окна, такой похожей здесь на обычное лето.

– Госпожа Сольвег, вам принести заваренной мяты с лимоном?

Но госпожа Сольвег лишь отрицательно качнет головой и откинется на подушки. Ей не нужно ни мяты, ни молока, ни лимона. Ей нужен сон, а затем выбить из любезного папеньки свою долю наследства. Только и всего. Только и всего. А королева Ида, Эберт, даже Микаэль – это сейчас все существует где-то в отрыве от этого мира, где очень медленно опадают листья с дерева персика, а дневное солнце греет уставшие щеки. Она прикрыла глаза и тут же открыла их от настойчивого стука в дверь.

– Сольвег, к тебе можно? Ты одета вообще или намерена обзавестись жабрами, перепонками и не вылезать из ванны до скончания века?

Покой, может, и есть в этом доме, но пока явно не гулкий и не пустой, а очень даже полный одним настырным южанином. Одним добрым другом.

– Мне бы очень пошло стать русалкой, – крикнула она в сторону двери. – Но, к сожалению, я одета, Ниле, проходи.

Микаэль просунул свой любопытный нос в щелку и, убедившись, что все там пристойно, спокойно вошел. Она ему улыбнулась. Теперь силы на это были.

– Расплескалась ты тут, сейчас бы я поскользнулся и прости-прощай, Микаэль, сгинул во цвете лет таким молодым. Не забудь позвать потом горничную.

Она села на постели и поджала ноги до подбородка, как в детстве. Микаэль плюхнулся рядом. Заправил за ухо свои глупые черные кудри. Кудрявые мужчины такие смешные, будто вечно мальчишки. Ей раньше было сложно понять Микаэля, почти невозможно, она и сейчас не скажет, что разгадала его. Он шутил, смеялся, нес околесицу, был Микаэлем-глупцом, Микаэлем-шутом, шутил, когда было весело, когда неловко; шутил, когда было страшно, тоскливо и горько. Шутил, просто потому что любил вместе с жизнью смеяться над смертью и горем. Человек-шутка. Посильнее он будет и рыцаря, и ее.

– Ну, ты как, наказание? Капитан прислал мне весточку, что нужно выдать тебе тяжелую дубинку и сделать старпомом. Говорит, ты всех матросов на корабле застращала.

– Это наглая клевета, я была мила и любезна.

Микаэль миролюбиво похлопал ее по ступне, завернутой в подол халата.

– Я же шучу, перестань. Просто рад, что ты дома. И Эберт тоже.

Дом, да, это ее дом уже несколько месяцев. У нее будто действительно есть названный брат и тетушка, которая желает ее откормить до бесчувствия.

– Может, расскажешь, в чем дело?

Сольвег удивленно вскинула брови. Взгляд Микаэля был серьезным, но ласковым.

– О чем ты?

– Вы странно вели себя за обедом. Наш-то рыцарь, как и всегда, сидел, будто наивный ребенок. Твой взгляд. Я этот взгляд знаю, Сольвег, вернее, тень этого взгляда, да-да, вот этого самого. Я его видел лишь раз, когда вы все тут дружно собрались помирать. Мне тогда было крайне паршиво. Теперь я давлю в зародыше подобные мысли в ваших пустых головах. Я не дурак, Сольвег, старушка, как бы им не прикидывался. Рассказывай, что там случилось меж вами на корабле.

– Ничего не случилось меж нами, Ниле. Прости, но ты не моя мать и не моя подруга.

– Я лучше подруги. Я тот друг, что дважды спасал твою шкуру. Но давить я не буду.

Он отстранился и рассеянно стал бренчать своими дурацкими брелоками, прицепленными к поясу. Накупил себе крохотных серебряных корабликов из серебра, размером с полпальца.

– Можешь не говорить, но ты же знаешь нашего Эберта. Он на многое смотрит иначе, он еще слаб и, давай признаем – разговаривать он не умеет. Может, ты дождешься от него пламенных заверений в вечной любви и огненных взглядов, страстных вздохов, как все вы хотите, безумные женщины. Но придется тебе подождать. Сейчас вам обоим нужен свет, тишина и покой. И старина Микаэль, который будет вам приносить на тарелке персики в сливках, если сам не сожру. Не желай пока большего.

– Я не желаю, – Сольвег посильнее запахнула халат. Осень и зовущий куда-то сентябрь. До нее будто действительно долетел холодный северный ветер с Измара. – Ты сумел неплохо узнать меня, Микаэль, за последние месяцы. Скажи, сильно бы я плакала от отсутствия нежных слов? От Магнуса я так-то мало слышала их и вроде не жаловалась.

Имя бывшего любовника соскочило с губ так легко. Они столько времени не вспоминали их имена – ни Магнуса, ни Каи-Марты и никого из Горных домов.

– Все проще, Ниле. Все так обычно и до смешного обыденно. Эберт – рыцарь без гроша за душой, он все отдал брату. Не в его правилах забирать все назад. Даже если он вдруг решил, что влюбился в меня, и не умер. Я теперь без имени рода. Думаешь, хватит любви Эберта настолько, что после этого он предложит мне руку и сердце? Ты скажешь мне «да», закричишь, замашешь руками, вы все южане такие – а я вот не знаю. Ждать, Микаэль? У меня нет времени ждать. У меня есть лишь рыцарь, который не сказал мне, что любит – не сказал, повторю – и есть письмо от Иды, которая требует меня к себе – прочь из Исолта, в столицу. Тут либо рвать совсем, Микаэль, либо отправиться вместе. А Эберт молчит. И я, мой друг, уже решила, что не останусь в Исолте. А Ида не примет ко двору нищего рыцаря, которого никто не ждал и не звал.

– Вот как?

Южанин обернулся, и где-то в закоулках сознания Сольвег знала – ей тоже надо повернуть голову к двери. Надо, потому что пришел в ее комнату гость, пришел человек, и было это совсем не ко времени. И она не знала, сколько тот слышал.

– Эберт, дружище!

Микаэль вскочил с кровати Сольвег быстро, слишком быстро, так не вскакивают, если не сделал ничего дурного. Ему было неловко и вдвойне неловко оттого, что он хозяин этого дома.

«Только не уходи, – мелькало у нее в голове. – Не уходи, я совершенно, отчаянно не готова к долгим и сложным беседам с Эбертом Гальва.»

– Эберт.

– А мы потом поговорим. Я не знаю, отчего моя женщина с моим же лучшим другом обсуждает, что меня никто нигде не ждет и не ищет… Но время идет, и, помнится, ты, Микаэль, хотел встречи с Лазаром Альбре. Ты, Сольвег, тоже. Поэтому собирайтесь, через полчаса мы выходим. И… Микаэль?

Южанин поднял голову и взглянул на друга. Тот был выше него на целую голову.

– Ты мой друг, ты спас меня, моя вера тебе постоянна. Но не испытывай ее, не сиди с полуодетой Сольвег на ее же постели.

Микаэль вспыхнул, хотел было поспорить и оскорбиться. Но смолчал, кивнул и направился к выходу. Рыцарь тоже повернулся к двери.

Она вскочила с кровати, мелкими шажками, перебежками, босыми ногами. Затем схватила рыцаря за рукав. Сердце стучало от стыда или гнева.

– Давно ли? – она развернула его к себе и едко спросила. – Давно ли я твоя женщина? А я знаю об этом? Я даже не твоя невеста, Эберт Гальва. Не теперь. Я ничем еще с тобой не повязана, даже словом любви. Лучше помни об этом.

Лицо рыцаря было маской. Маской холодной, гордой и слишком знакомой. Она прошлая, от которой почти уже ничего не осталось, захотела бы ударить его – и ударила бы, наотмашь, по щеке, чтобы нанести оскорбление и затем наблюдать, что же будет, любоваться вспышками чужого бесплодного гнева. И Микаэль смолчал, и она смолчала. Тихо, степенно и холодно положила ему на грудь загрубевшую руку.

– Мы, сир Эберт, идем сейчас в одно заведение на ратушной площади. Выбивать деньги из моего любезного папеньки. А если повезет – извинения. Будет здорово, если ты отвернешься, а еще лучше – выйдешь. Я не пойду к толпе выпивох и картежников в эльсханском халате, так что придется переодеться, не обессудь.

Рыцарь кивнул и направился к двери. Он был расстроен нечаянной ссорой, Сольвег это было известно. Но она была зла, грустна и ничего не знала о будущем. «Его женщина» ... Она ничья женщина, только своя, своя собственная. Она готова быть чьей-то любимой – не больше, но и не меньше. А Микаэль глупец, что просто так сбежал и ничего не сказал.

***

Южанин убедил их ехать в повозке. Очень плохая затея для людей, успевших почти разругаться. Неловкая тишина и цокот копыт. Микаэль рассеянно бормотал под нос не очень пристойную песенку.

«Странно все, – думала Сольвег. – До чего же глупо и странно.» Вот они полдня назад с хохотом обнимались, как малые дети, вот ей, уставшей и голодной, хотелось украдкой поцеловать своего хмурого рыцаря, пока они еще не постучали в ворота. А теперь Эберт Гальва молчит, не смотрит ни на нее, ни на друга, а она впервые сомневается, равна ли его глупая внезапная ревность любви. По спине пробежал холодок, неприятный, как сотня назойливых мошек. Может, иной он не знает. Уважение, доверие, поцелуй в щеку на ночь, через два-три года наследник, сделанный за минуту, жесткие пуговки на воротнике у горла, чопорная седая служанка, «дорогая, дела, ложись без меня», натянутая улыбка за чаем с женами таких же торговцев, «милая, мы все так живем», холодная постель, овсянка, полезная для желудка, имя «Гальва» на бумагах для ее корабля…

Ее затошнило, и она оборвала поток мыслей. В голове стало пусто, но она настороженно вслушивалась в звенящую тишину. Потом Сольвег вздрогнула. Рыцарь все так же смотрел на дорогу. Его ладонь отчего-то накрыла ее. Она злилась, она все еще злилась, но руку не убрала, и тепло успокаивало. Его тепло, а не надуманного искаженного Эберта в ее голове.

Повозка остановилась. Микаэль первым выскочил из нее, открыл шире дверь, хотел было протянуть руку Сольвег, но потом отчего-то замялся, смутился, отошел на два шага и начал глупо насвистывать.

«Дурак», – привычно подумала Сольвег и спокойно вышла сама. После месяца на корабле и не такое научишься делать в платье до щиколоток. Она огляделась. На ратушной площади в основном заведения были приличные. И снаружи, и, может статься, внутри, но на деле все пьют, все играют в карты и кости, только ставки здесь будут повыше.

– Мы идем? – обернулся южанин. – Не хочется вас подгонять, но мне страсть как охота плюнуть в рожу Лазару Альбре. Ну, и повесить на него снова пару-тройку долгов. Слабость у меня такая, Сольвег – трясти деньги с твоего любезного папеньки.

– Достойное увлечение, я одобряю.

В этом сезоне дамы носят волосы в сетке из серебряных нитей, может, даже с жемчужинами в узлах, на голове легкое арселе, хочешь – обтянуто бархатом, хочешь – атласом. Ее же волосы собраны в узел, а мелкие локоны обрамляют лицо, у нее нет арселе, но уже есть деньги на сотню жемчужин. И, пожалуй, она будет первой женщиной, зашедшей сюда, помимо служанок, и ее не прогонят. Теперь не посмеют, а сама она не уйдет.

– Ну что, мы идем?

Она обернулась и посмотрела на рыцаря. Прекрасная компания, если подумать: безродный сумасбродный богач, незаконнорожденная девица, месяц жившая на корабле с матросней и ныне нищий рыцарь, что все собирался-собирался умирать, не умер и спас город от чудища и долгой войны. «Спасибо», кстати, они тогда не услышали.

– Я все еще злюсь.

– Я знаю. Но это мы после обсудим.

Хоть что-то. Она толкнула ладонью дверь. В узком проходе на широкой скамье сидел то ли привратник, то ли вышибала – кто бы он ни был, он явно был туповат. Ростом пониже Эберта, но в плечах шире в два раза. Будет печально, если придется подраться. Вход разрешен господам. Лишь для дворян – пусть даже самых жалких, нищих и чахлых, что маются от безделья, а у самих в желудках пусто который день к ряду. Сольвег знала, отчего так творится, знала и помнила, сама такою была. Есть занятная и огромная разница между обнищавшим дворянством и старыми знатными семьями, что всегда на коне. Всего лишь работа. Не физический труд, не торговля, не услуга, подобно цирюльникам и врачам, что приходят к вам на дом. Управление домом и землями, место в Совете, на крайний случай военная служба – девицы так любят гвардейцев короны, которые если все не пропьют, то выбьются в люди. А есть дворяне, подобные Лазару Альбре, для которых работа есть оскорбление. Работа и рук, и ума – они бегут от любой, прикрываясь лохмотьями чести. Потому что ни ума, ни смекалки днем с огнем не найдешь, а лень и гордыня не ходят под руку с успехом.

Так вот, заведение со странным названием «Свинья с изумрудом» было лишь для дворян, и из них троих под эту категорию подходил разве что рыцарь. С большой натяжкой, конечно, просто с огромной, но подходил. И Микаэль, и она, были здесь отныне не к месту. На деле это была не «свинья с изумрудом», а вепрь – солидное слово и зверь вроде как геральдический, но Микаэль отчаянно ратовал за свое право называть свинью свиньей, и Сольвег со временем тоже привыкла. Вепри хрюкают ровно так же, как свиньи.

– Пропусти нас, любезный, мы здесь по делам и задерживаться долго не будем.

У Микаэля здесь были друзья. Его прежде жаловала Мария-Альберта, ее никчемный братец, граф Лето, еще кое-кто из Совета. Умные полезные люди обычно любят прочих умных и полезных людей. Там уже не до имени. Это деловой подход. Оттого Ниле и не хотел ломиться без спроса.

– Мастер Ниле, я не могу вас пустить.

По лицу верзилы было ясно, что скандалы в такой чудесный денек ему тоже претят, но работа – это все же работа.

– А сира Эберта Гальву?

Верзила прищурился.

– Сира пущу. Сирам вход разрешен.

– Обидно, конечно, – подхватил Микаэль. – Но я вас прощаю. А даму?

Тот посмотрел на южанина, как на душевнобольного, и в целом был прав. У него поди дома если не дочь, то сестра, он знает, что в подобном заведении даме не место. Более того, отчего мастер Ниле называет дамой женщину без рода и племени – тоже не ясно. Верзила сложности не любил. Он на эту работу пошел не для того, чтобы думать. Он хотел до обеда бездельничать, а за полночь выдворять взашей выпивох. А мастер Ниле загадывает уж слишком чудные загадки.

– Ниле!

Южанин бестолково замотал головой. Из-за поворота показался мужчина лет тридцати с небольшим, в ладном колете, с немаленьким кинжалом на поясе. Важная птица, ну, или, видно, под чьей-то протекцией – на ратушной площади в кабаки и таверны оружие проносить запрещалось.

Микаэль прищурился в неверном свете свечей.

– Магран! – ахнул он, спокойно подвинул верзилу, а дальше началось до сих пор неясное для Сольвег мужское братание с сотней похлопываний по плечам и спине и возгласами «ну и ну!», «ты!», «я!», «да как же!» – это если говорить о самых красноречивых.

– Атли Магран! – снова воскликнул Микаэль и наконец-то встал прямо. – Да сколько же лет прошло? Шесть? Да, лет шесть, наверно, не меньше. Я был еще зеленым мальчишкой, мне было тогда восемнадцать.

Мужчина лишь плечами пожал.

– В общем-то, ты и сейчас зеленый мальчишка. Я не надеюсь, что ты разжился умом. Но, вижу, прикупил себе безделушек, точно девица.

– Я южанин, мне можно, – Микаэль приосанился. – Военных людей попрошу завидовать молча.

– Может, ты нас все же представишь? Даму в первую очередь.

Сольвег давно не представляли прочим дворянам. Особенно мужчинам, особенно темноволосым и статным, и даже богатым. И дело тут вовсе не в томных охах и вздохах. А в том, что здесь ее еще признают. Что не все еще двери закрыты.

– Эта дама – мой близкий друг. Сольвег из дома Альбре. Ныне же владелец одного из лучших моих кораблей. К огромному моему огорчению.

Атли Магран безукоризненно учтиво ей поклонился, еле коснулся губами руки. А руками действительно придется заняться, хоть она уже и не дама.

– Владелица корабля? – спросил он. – Вы с ней поженились или ты по дурости своей проиграл торговый корабль?

– Дурость – второе имя Микаэля Ниле, – любезно ответила Сольвег. – Считайте, что корабль я выиграла.

Шутку про то, что лучше удавиться, чем стать женой Микаэля, она прибережет до лучших времен.

– А это сир Эберт Гальва, мой лучший друг еще со школьной скамьи. Сколько лет мы знакомы, Эберт? Наверно, лет десять, может быть, больше. Вы, должно быть, поладите оба, Магран с такой же придурью, как и я, но отчего-то не раздражает людей.

Сольвег улыбнулась и не сдержала смешок. Да, извечная дурость Ниле – и ей, признаться, нравилась эта дурость. Нравилось, что каждый раз он из кожи вон лезет, ломает комедию, будто бродячий артист на подмостках, и делает это без капли усердия. Она и наблюдала за ним как за шутом балаганным на ярмарке. А когда улыбаешься, на долю мгновения становится трудно злиться на прочих. В эту минуту она улыбалась и Эберту Гальва.

– Друг мой, – вкрадчиво продолжал Микаэль, доверительно заглядывая Маграну в глаза. – Друг мой, нам бы неплохо войти, выпить, затеять пару мелких и грязных скандалов, а потом желательно выйти с головой на плечах. Не с чужой, со своей, мы трое очень чтим законы Исолта, я больше всех. Убеди этого любезного господина, крепкого мужа, стража порядка нас пропустить.

Крепкий муж и страж порядка приосанился.

Атли Магран кивнул.

– Они со мной, пропусти.

– В конце концов, это нелепо, – заметил Ниле, пока они шли за своим провожатым. – Я в три раза богаче тебя. И одежда у меня приличней твоей. Но отчего-то меня не пускают.

– Ты против различий сословий?

– Разумеется нет, меня не волнуют сословия. Я против того, что тебя вообще пускают в Исолт.

– Ты что-нибудь слышал об этом мужчине от Микаэля? – Сольвег понизила голос, любопытство все же пересилило ссору.

– Ни единого слова. А, как ты слышала, я его лучший друг.

– Разумеется, вы не слышали, – улыбка у мужчины была очень широкая, хищная, а слух, должно быть, как у совы. – Наш дорогой Микаэль, разумеется, не будет при всех вспоминать, как его отделали, точно слепого котенка.

Микаэль беззлобно ругнулся.

– Я против слепого и против котенка. Восемнадцатилетним юнцам положено называться щенками.

– Этот молодой человек имел неосторожность шесть лет назад быть в Галлее…

– Я хотел сесть на корабль, чтобы доплыть до своей малой родины.

– Он пять недель шатался по порту, по городу, под конец его стали гнать со всех базаров в три шеи…

– …эти торговцы не смыслили ничего в своем ремесле. И персики у них были дрянные.

– А под конец решил увиваться за дамой, за которой на тот момент увивался и я. На деле меня волновало лишь это, на базар и торговцев мне было плевать. Ваш Микаэль с нахальством петуха из занюханной деревеньки вызвал меня, вашего покорного Атли Маграна, на поединок. Микаэль, напомни-ка этим милым людям, ты до сих пор не владеешь ничем кроме вилки?

Микаэль фыркнул.

– Я ткнул тебя этой вилкой. Я пробил твою оборону. По всем правилам мастеров фехтования победа за мной!

– В общем, любезная Сольвег, этот нахальный южанин ткнул меня вилкой под ребра, порвал и испачкал дорогую рубашку. Дело было, как ныне, в трактире, так что я просто поставил два синяка на его наглой роже. Он пролетел примерно две лавки, сбил трактирщика и три-четыре кувшина вина у того на подносе. Затем немало заплатил за ущерб и бедняге трактирщику, и местной страже за нарушение тишины и порядка, тут уж, признаться, я поспособствовал…

– Крыса!

– Соль этой трагедии в том, что прелестница Роса-Белла приказала нам обоим убираться подальше, мол, не для таких идиотов, как мы, рос ее нежный цветок. Скажете тоже. С этого момента началась наша крепкая, но недолгая дружба – через четыре месяца Микаэль растранжирил все деньги от любезного папеньки и был вынужден возвращаться домой.

– Ах, вот как ее звали!.. Ну, ты голова, я, признаться, забыл.

– Ты видел ее лишь два раза в окошке, но отчего-то решил горланить под ним серенады.

– Как же сложна мужская крепкая дружба, – промолвила Сольвег.

– Очень непроста, – согласился с ней Микаэль. – Так что насчет поскандалить и выпить?

В целом, в упомянутой «Свинье с изумрудом» можно было сделать и то, и другое. Здесь подавали, по словам Эберта, на удивление недурное вино и свинину с толченой картошкой. Молодых женщин здесь, конечно, не ждали. Особенно Сольвег. Она с плохо скрытой тоской оглядела людную комнату, стараясь не прятать глаза, не опускать их, хотя бы не первой. Вон пара людей из Совета. Они приходили тогда после гибели Каи-Марты и восстания горцев и к Микаэлю, и к ней, и даже к полумертвому рыцарю, не постеснялись много дней стоять у порога, требовать каких-то отчетов, признания, что виноваты выходцы из Горных домов – не чудовище из их же Совета, что они приютили. Вот пара наследничков, за которых ее когда-то, уже очень давно, пытались просватать. В этой комнате каждый из них знает ее внешность, походку и имя. Знают, что она живет в том же доме, что и Ниле – вот же он рядом и не краснеет – она, впрочем, тоже. Знают и про корабль, и что отец ее выгнал из дома, и что отныне она не Альбре. Легкие, тихие шепотки по углам – как же, кто же ее сюда пропустил? Что-то в ней шевельнулось, такое далекое, прошлое, будто из сонных туманов. Неуверенно и с опаской губы растянулись в забытой, чуть безумной улыбке, когда она одна была против всех, когда не было еще Микаэля и уже она покончила с Магнусом. «Бежать», – мелькало в ее голове. Ей нравилось бежать, она так привыкла к ежеминутной войне против мира, так привыкла тянуться, бороться, рвать глотку, что вот ее объяснение, вот причина ее нелепых метаний и страхов, ссор и желания все разрушать – она не знает, что ей делать счастливой. Весь месяц последний она смотрит в это счастливое зеркало и не узнает себя в нем. Была б она гончей, учуяла бы запах пота и крови, тут уже не важно, своей иль чужой. Заслужил ли это ее хмурый рыцарь, кто знает. Но ей точно известно, кто заслужил.

Чуть поодаль сидел человек, который знал и не знал ее больше всех прочих. Он единственный не поглядывал искоса, не шептал соседу на ухо, не посмеивался, завидев рыцаря и Ниле. Лазар Альбре пил вино и повышал ставки. Это он делать умел. С наследства старой тетки, видно, перепало немало, да тут еще и ее долю прибрали к рукам. Одежда вся на чудесном сукне и бархате. Запонки золотые. И даже бляшка на широком ремне – зачем же бляшкам быть золотыми?

– Хозяин, налей-ка мне и друзьям твоего лучшего эля. Не обижайтесь, сударыня, вино я предлагаю только возлюбленным, а вам надеюсь стать добрым другом. В отличии от Микаэля, я не бегаю за чужим.

Атли Магран протискивался через толпу, небрежно кивал знакомым дворянам.

– Ох, не спеши, – говорил Микаэль ему вслед. – Выпьем потом, когда будет, что праздновать. Я ведь тебе говорил, что нам нужен маленький, но грязный скандал?

Сольвег была не уверена насчет слова «маленький». Как только она встанет рядом с отцом, как только откроет рот, начнется такая буря в ее душе, что завтра о ней будет говорить каждый второй в этом городе, если вдобавок повезет, и она не проснется под стражей. Она встретилась глазами с отцом. Через толпу, всего через несколько лавок – и назад пути уже нет. На лице Лазара Альбре не дрогнула ни единая жилка. Протолкнуться, протиснуться – какая разница, каким будет первый вопрос, ведь ответ все равно будет «нет». Разве что закатить добротную женскую сцену, что так пугает слабых мужчин. Она сделала шаг, но кто-то крепко держал ее за запястье – Микаэль или Эберт?

– А ты обожди, моя дорогая, – лицо южанина могло быть жестким, холодным и даже пугающим. От этого не спасала натянутая улыбка хороших манер. – Обожди, ты еще успеешь добить. Позволь сначала мне отыграться, давно уже чешутся руки.

Ниле вежливо ее отстранил и вышел вперед. От южанки матери Микаэлю достался бешеный нрав, любовь к сладкому и вину, приступы лени и раздражающий, но заразительный смех. О древних эльсханских убийцах, что до седьмого колена мстят за обиды, он просто шутил и всегда сторонился насилия, Магран подтвердил, тот мог лишь тыкать обидчика вилкой под ребра, а затем уверять его в вечной дружбе. Но Сольвег помнила и другого Ниле. Который из старого отцовского арбалета без колебаний прострелил крыло сирину, спасая ее от чудовища, который нес ее, израненную и еле живую, через весь город, который убил налетчика из Горных домов и сам чуть не умер, который с бесстрастной улыбкой угрожал убить аптекаря без следствия и суда, если тот тронет ее, Сольвег, хоть пальцем. Как тот цепной пес, что ластится, но чужие видят, что зубы у него с пол-ладони. И если отчего-то он мстит за нее, как за ту, что теперь под его защитой и крышей, она ему не будет мешать.

– Вот ведь встреча! – воскликнул Ниле. Вместе с отцом Сольвег сидела еще пара-тройка дворян, все за игрой, все с чем-то спиртным. – Господин Альбре, вы представляете, не ожидал обнаружить вас здесь!

Он без приглашения отодвинул стул и уселся вместе со всеми. У Лазара Альбре лишь презрительно дернулись губы.

– Отчего же, мастер Ниле. Это место для дворян и благородных людей. Меня скорее удивляет, что вы здесь сидите.

Микаэль отмахнулся.

– Мы здесь по приглашению нашего близкого – очень близкого, очень дорогого – друга Атли Маграна. А про вас я удивился, ну… Потому что вы же нищий, банкрот и скрывались от кредиторов в других странах, – закончил он громким шепотом. – Вас что, до сих пор пускают сюда? Простите, я не дворянин, я не знаю, может ли человек, нарушающий слово чести нарочно, этой самой честью располагать опять, не рассчитавшись с долгами.

Собеседники господина Альбре молчали и удивленно таращились. Один под шумок пытался достать карту, спрятанную в складках камзола. Отец Сольвег улыбнулся сухими губами.

– Мои денежные затруднения прошли, точно сон. А честью своей я не торгую, вы, верно, ошиблись.

– Как же чудесно! – Микаэль воодушевленно хлопнул ладонью по столу. – Как же радостно это слышать! Потрудитесь заплатить мне по счету. Двадцать три тысячи данов, все золотом. Плюс десять процентов. Вроде как по нашему уговору еще пятнадцать за просрочку – на сколько, напомните? – на два года, если я правильно помню, вот и считайте. Потрудитесь, сударь Альбре. Раз уж в вашем мире снова все радужно.

Сольвег тихо ахнула у него за спиной. Признаться, в числах она никогда не знала размера долга отца. И это только долг Ниле, рыцарю он задолжал столько же, если не больше, для того и понадобилась их с Эбертом скоропалительная помолвка. Сольвег не очень любила считать в уме, лишь на бумаге, но всем признакам в итоге за отцом висит тысяч тридцать, не меньше. Может, с теткиным наследством, да еще с ее долей и наберется пятьдесят, шестьдесят, да хоть бы и даже под восемьдесят, но отец вряд ли так просто отдаст изрядную долю.

Лазар Альбре поджал губы.

– Столь крупные суммы я с собой не ношу, смею заверить. Мастер Ниле, вы принимаете расписки банков Витланда?

Витланд был крохотным княжеством, которое не воевало никогда и ни с кем. Потому что деньги всех мало-мальски знатных семей материка водились у них, вплоть до последней монетки тут уж как-то не до разборок, когда господа банкиры всех искусно держат за горло. Как торговец Ниле банкиров любил. И, разумеется, принимал такого рода бумаги. Но он не рассчитывал, совсем не рассчитывал, что деньги так просто ему отдадут. Старый долг, огромный долг, который уж пылью покрылся.

Лазар Альбре потребовал у служки перо и чернила, выводил свою витиеватую подпись. Как-то незаметно шум поутих, и теперь все смотрели на них. С самым большим интересом, будто ребенок на ярмарке – Атли Магран.

– Держите, мастер Ниле, – господин Альбре протянул Микаэлю бумагу. – Все верно, не трудитесь перечитывать. Чтобы потом не возникало вопросов, человек я чести или же нет. Простите, не с торговцем вести такие беседы.

Микаэль молча взял бумагу для банка, не верящим взглядом уставился на нее, потом молча засунул за пазуху. «Тридцать тысяч данов, – думала Сольвег. – Тридцать. Все золотом. Хоть бы что-нибудь дернулось у одного из них на лице.»

– Как удачно – промолвил Микаэль. Смешинок в голосе у него поубавилось. Во взгляде их давно уже не было. – Как же удачно все разрешилось. Я деловой человек, сударь Альбре, я люблю деловые подходы без ссор и нелепых обид. Раз уж мы пока здесь, не хотите поздороваться с вашей дочерью Сольвег?

Стало тише и даже шепотки поугасли. Тут даже самый пропащий пьянчуга поймет, что Микаэль нарывался на ссору. Все, как он и хотел – маленький, но грязный скандал. Неясен лишь сценарий такого скандала – вряд ли мастер Ниле и совсем немолодой дворянин будут мутузить друг друга подсвечниками.

Господин Альбре лениво скользнул взглядом по Сольвег.

– Эта дама по всем возможным бумагам не носит мое имя уже несколько месяцев. Не вам лезть в семейные дела, мастер Ниле. Она живет под вашей крышей, я об этом наслышан. Но что-то вы на ней не женились, и вы мне никто. Она, впрочем, тоже.

Сольвег побледнела от злости. Ей бы сказать, ей бы хоть что-то сказать – но достойные слова не шли на язык, тут получится лишь плюнуть в лицо.

– Что вы хотите, мастер Ниле? – с легким смешком продолжал ее ненавистный отец. – Заступиться за ее девичью честь, может, вызвать на поединок меня, Лазара Альбре? Сложно защищать то, чего нет. Да и дворянин принимает вызов только от равного – а вы мне не ровня, простите. Сольвег, моя бывшая дочь, ты даже не постыдилась прийти сюда, но ты всегда была потаскухой, а у них стыда не бывает. Раз уж пришла, расскажи добрым людям – ты делишь постель с Ниле или с Гальва, а может, даже с обоими? Расскажи, рассуди их, здесь многие делали ставки…

– Может, Микаэль вам вовсе не ровня, – в голосе рыцаря слышалась холодная злоба; он как-то незаметно вышел вперед и встал рядом с другом. – Но у меня титул есть, не прикрыться вам трусливыми отговорками. Захотите повторить свои слова и отведать пятьдесят дюймов стали?

– Если этот болезный рыцарь нечаянно помрет, – из угла донесся азартный голос Маграна, – я перекуплю его вызов! Чудесное заведение, жалко, барышень нет! Господин Альбре, к вам никаких претензий, просто рожа ваша мне сегодня не нравится.

Кто-то засуетился, зашумел, собеседники Лазара Альбре начали потихоньку отходить от стола, Эберт подался вперед, но Микаэль его не пустил. Южанин сидел и молчал, только тонкие пальцы сбивчиво отстукивали на столе чудную мелодию. До чего же хорошо, что сюда не пускали с оружием. Он молчал минуту, может быть, дольше.

– Знаете, господин Альбре, – Микаэль говорил негромко, но вкрадчиво. – Была у меня одна знакомая, очень любила говорить небылицы, громкие фразы, цветистые, сложные, просто заслушаешься, так взглянешь – точно премудрая дева из старой баллады, и язык подвешен неплохо. Но как-то дунуло на ту девицу – и где весь лоск, под ним только собственный страх, и стояла она, как желторотый цыпленок. Я к чему. Вам, сударь, далеко даже до этой девицы. Много слов, много спеси, а под ней ничего. У вас нет даже плана, а поверьте, Микаэля Ниле не очень полезно делать врагом.

– Вы так и не сказали, чего вы хотите.

– Чтобы вы отдали дочери причитающуюся ей долю наследства.

– В завещании указана Сольвег Альбре. Она теперь не Альбре.

– Прекрасно, значит Сольвег Альбре теперь нет – отчего вы, любезный, решили, что деньги те – ваши?

– У старухи не заявлено было больше наследников.

– До чего же удобно. Эти дела все равно решают стряпчие, не родня.

Лазар Альбре откинулся к спинке, насмешливо посмотрел на него, на Сольвег, на рыцаря, на Атли Маграна, что наблюдал из угла.

– Ниле, чего вы хотите? Чтобы я отдал вам долю наследства? Так вот, я вам ее не отдам, там крохи, конечно, но это неважно. Вы можете позвать сотню стряпчих, законников, они даже со временем опровергнут мою правоту – но это будет долго и муторно, изнурительно скучно. Ни вам и ни мне не понравится. Хотите решим все здесь и сейчас? И сегодня закроем этот вопрос.

– И что же вы предлагаете?

А ее отец никогда не мог предложить ничего честного, чистого. Микаэль знал это, но отчего-то был уверен в своей слепой удаче, счастливой звезде – во что он там верил? Да и глупо было уже идти на попятную, он ведь очень хотел этот маленький и грязный скандал.

– Игру, мастер Ниле, всего лишь игру. Вы ведь знаете, такова моя мелкая слабость. Выиграете – я отдам вам долю наследства и слово сдержу, получите точно такую же бумажку для банка.

– А если же нет?

– Вы ждете подвоха? Он есть, я не спорю. Вы владелец торговых кораблей, мастер Ниле. Доводилось вам бывать хоть на одном своем детище? Думаю, вряд ли. Возможно, вы удивитесь, но у меня теперь есть один. Да-да, представляете, вот удивительно. Я не мараю свое имя торговлей, просто имею некий процент, так, как игрушку. Так вот, мастер Ниле, если вы проиграете… Вы идете на этот корабль просто матросом, и мое слово и слово моего капитана будет приказом для вас. Ровно год. Потом вы свободны. Что скажете?

Запоздавший трактирщик наконец донес всем эль, заказанный еще Атли Маграном. Микаэль опрокинул его в себя почти единым глотком.

– Вы, как я вижу, все так же глупы. Я уже разорил вас единожды, вы только что расплатились. Что ж, сдавайте. Не боитесь, что снова сделаю это?

Глава V

– Стой, – Сольвег впервые с их появления здесь решилась что-то сказать. – Стой, Микаэль, разве это разумно?

Вокруг раздались шепотки и подтрунивания, Сольвег их будто не слышала.

– Доля наследства не стоит того, чтобы год плясать под дудку отца. Пошли. Я даже руки марать не хочу. Довольно, долг ты забрал, мы и так отыгрались.

– Послушайте, мастер Ниле, что говорит ваша милая содержанка. Уходите, пока вам везет, это ли не правило всех игроков. Удача – девица строптивая, вам не понравится драить палубу наравне с матросней.

Микаэль методично мешал карточную колоду, быстро и ловко, и не поднимал головы ни на Сольвег, ни на ее любезного папеньку. Может статься, Лазар Альбре и не врет. Может, в доле Сольвег меньше тысячи данов, в лучшем случае семьсот-восемьсот, а на деле окажется триста, если старуха была слишком жадной. На эти деньги ныне безродная Сольвег изрядно обновит гардероб, возьмет на службу еще одного мальчишку-матроса и безбедно будет жить пару месяцев в недешевом Руаде под крылышком королевы. Эти деньги, ни моргнув и глазом, он выдаст ей сам, дело тут лишь в щепетильности Сольвег, которой, впрочем, никогда не бывало. Королева, валет, десятка с обтрепавшимся кончиком. Зачем Лазару Альбре корабли, зачем, если он презирает торговлю? Микаэлю не очень-то верилось в блажь богача. Такой гордец, как Альбре, ради шика не купит того, что напомнит другим о его темных днях. Южанин смотрел на него, перемешивал карты снова и снова. Образ глупца-дворянина был так привычен и прост, он маячил перед глазами все время и отчего-то не вязался ни с кораблем, ни с тем, что его внезапный соперник усиленно рвется в Совет.

Семерка, туз, опять королева. Как-то там Ида и знает ли она вообще о том, что творится в Исолте? Забавный все же у них городок, Измарская империя поди слезами обливается от смеха, крохотный осколок почти что республики под крылышком у монархии. Королеву Микаэль видел лишь пару раз на портретах – на тех, что спешно пишут в первые же дни передачи кольца и короны. Большая часть – наряд, какая-то живность в ногах, собаки, лошади, что угодно – на лицо обычно отводится не много внимания. Совсем молодая, года на четыре старше него. Сожрут ее сперва в Высоком Совете, а затем такие же, как этот Альбре.

Микаэль сдавал карты медленно и лихорадочно думал. Расклад изумительный, как ни крути. Уже полученная расписка на тридцать тысяч пойдет в счет приданного Каталины. Лет через восемь, может быть, девять, перед их домом выстроится шеренга томно вздыхающих юношей. Остается лишь Сольвег. Карты были неважные, но в былое время он выигрывал и с совсем никудышными. Игра, которую он начал сейчас, была самую малость сложнее, чем предложил отец Сольвег. Перед ним маячил интересный вопрос – проиграть или выиграть – этот вопрос возник так внезапно и ярко, что Микаэль растерялся. Помочь подруге, даме, отстоять ее честь, да и просто стать победителем – да кто откажется от такого, южанин любил быть в центре внимания. Но было еще и второе, и третье.

Второе было занятным, рискованным и, может статься, смертельно опасным. В торговле кораблями и «на кораблях» Микаэль разбирался отменно. Корабль – это не корзина персиков на базаре, просто так незаметно не купишь. Если Лазар Альбре недавно обзавелся посудиной, то это может быть только корабль старого Кавальканти, что недавно ушел на покой и забросил дела. Да только скорость у этого корабля совсем не как у «торговца», да и обшивка больно хорошая, не каждой пушкой пробьешь. Кавальканти корсаров боялся, точно кошка – воды. Другой вопрос, зачем такое богатство Лазару Альбре. Стоимость такого красавца вряд ли покроют жалкие проценты с торговли. И Микаэлю отчего-то отчаянно, просто до ужаса хотелось положить карты на стол, проиграть, попасть на корабль и разнюхать там все, как последняя корабельная крыса.

Третье играло второму на руку, но против самого Микаэля. Весь этот месяц госпожа Руза, его любезная матушка, вкрадчиво и с типично материнской настойчивостью выпытывала у него, отчего он не женится на такой милой девушке, как Сольвег Альбре, даром, что она ей уже, как родная. Весь город судачит, что она с ним живет, ну и пусть, что он просто наврал. Пришлось рассказать любезной родительнице о ней и об Эберте, чтобы та угомонилась немного. Руза замолкла, и целую неделю южанин жил в тишине и покое. Сегодня же дорогой Эберт Гальва закидывает его обвинениями, а милая Сольвег ударилась в меланхолию. Пускай влюбленные бранятся, сколько им нужно, а он в это время будет подальше. Совсем не весело устраивать счастье других, когда еще не устроил свое.

С такими сумбурными мыслями Микаэль Ниле оглядел свои восемь карт. Бросил на стол короля. Не самый умный ход для начала игры, но южанин любил эпатировать публику. Кто-то с боков зашептался.

«Думай, думай, – ехидно решил Микаэль, глядя на Лазара Альбре. – Гадай теперь, глупец я, или это ловушка.» Ответа Микаэль не знал сам, оттого эта загадка была труднее в два раза.

Где-то за его спиной Сольвег вздохнула и отодвинула стул, видно, решив, что в ногах правды нет. У них тут вся эта сцена шита белыми нитками, будь он хозяином балагана, на первой же приличной ярмарке его закидали бы репой. Все идет совершенно не так, как положено в приличном трактире, как написано в этих нелепых книжках, что рыцарю в детстве читала его непутевая матушка. Микаэль уже слышал шепотки по углам. Карты картами, но публика жаждала крови, а тут шут пойми что и совершенно неясно, зарежет ли этот сумасшедший сир Эберт седого пройдоху, и был ли официальный вызов вообще с его стороны.

Короля забрали себе. Микаэль докинул сверху еще пару тузов. Кто-то из слабохарактерных зрителей заказал себе выпить чего-то покрепче.

– Да что ж ты творишь, ошалел? – нежным голоском его подопечной можно было проклинать династии королевств.

– Послушайте все же вашу пассию, мастер Ниле, – его противник прибрал и тузы. – В противном случае старпом все же выдаст вам швабру с ведром.

– Не удивлен, сударь Альбре, что вам нужны чистоплотные люди, чтоб наводили порядок. Я не раз бывал в вашем доме, преизрядный свинарник, я вам доложу.

Злить отца Сольвег было дешевой затеей, Ниле это знал, так что занимался этим походя, просто в полсилы. Карты становились все хуже и хуже, безболезненно эпатировать публику становилось непросто – еще два таких хода, и он точно уйдет в услужение на год. А там, может статься, будут и розги.

– Я не знаю, что там тебе, идиоту, привиделось, – зашептали ему зло и решительно на ухо. – Но придется тебе все же собраться и выиграть. Год, Ниле, год. Я не стану год вести твое дело. Я не сумею. Я потону. Еще один глупый ход – и поверь, через год ты не захочешь возвращаться в Исолт.

Сольвег Альбре никогда не выражала своих дружеских чувств добрым словом. Даже к людям, которые ее спасали не раз. Микаэль еле слышно ругнулся, наблюдая, как медленно утекает меж пальцев возможность разнюхать, узнать, сбежать от одних проблем и повесить на свою шею другие. Южанин знал, как закончить эту партию всего за три хода. Быть героем и купаться в лучах восторга и славы ему уже не хотелось, он понимал, чем это закончится, и понимал, что по-другому нельзя. Где-то там за пределами этого стола, залитого элем, сидром и ромом, к пятнам которого так отчаянно липли карты, был отъезд одного друга, недомолвки с другим, трещина к трещине, так аккуратно все, что угодно, кроме нечаянной радости – и опять, Микаэль, ты вновь остаешься один. В этот раз, быть может, надолго.

Он бросил на стол что-то не глядя. Кто-то заохал, его противник занервничал, скоро все кончится. Ему двадцать четыре, когда уже он научится не лезть в проблемы других. Микаэль откинулся к спинке, выложил в рядок трех оставшихся королей и шута, натянул на лицо такую же шутовскую ухмылку.

– Что же творится, сударь Альбре, – он осклабился, дурашливо взъерошил волосы пятерней, но ему было совершенно не весело. – Как же я снова умудрился так оплошать, надо было ставить и долю вашей любезной дочурки, и ваш дом, и все ваши деньги, ваш нелепый наряд и дворянское звание. Я бы вновь ободрал вас, как липку, была бы вам неплохая наука. Что ж, монахи говорят, милосердие – дело благое, надеюсь, мой просчет игрока зачтется мне после. Потрудитесь отписать мне долю Сольвег Альбре. И распрощаемся. Я крайне редко пью с мерзавцами и мелкими трусами. Не надо обид. Поймите – это вы мне не ровня.

С языка слетело прошлое имя подруги, которого она теперь лишена. Что ж, это к лучшему, бумаги бумагами, а сказанное при свидетелях назад не воротишь. Оно сорняком прорастет в их упрямых мозгах, листок за листком, если ему повезет – через год отец ее станет парией. Не она.

Он с силой подвинул к Лазару Альбре массивную склянку с чернилами, запачкал ладонь. Вокруг них одобрительный гул и смешки, довольные выкрики. Любой толпе нужен яркий спектакль, им все равно, кто проиграл, а кто выиграл.

– Молодчина Ниле! – краем уха он слышал голос Маграна. – Может статься, ты поумнел.

В нем ума ни на йоту, все такой же дурак, как и лет в восемнадцать.

– Перо, сударь Альбре, – окликнул он собеседника. – Оно ждет. Не думаю, что вы захотите реванш.

Микаэль Ниле неплохо умел читать по выражению глаз, по кривой ухмылке у рта, по нервному стуку пальцев о стол, но сейчас он не прочел ничего и ничего не увидел. Лазар Альбре усмехнулся, обмакнул перо в полупустую чернильницу, вывел свою замысловатую подпись так же просто, как и на прошлой бумаге.

– Восемьсот двадцать пять, – отец Сольвег протянул ему очередную расписку. – Стоило оно того, мастер Ниле? Такое представление, столько экспрессии… Я оценил, но, признаться, даже на ярмарке лучше. Если хотите, считайте эти деньги приданным. Но я очень сомневаюсь, что кто-то из вас двоих решится отдать себя за безродную.

– А это уже не ваша забота, – вспомнились южанину любимые слова Каи-Марты. – И не ваша печаль.

Подумать только, какие цветистые фразы, Атли Магран его засмеет. Доля Сольвег. Он взял бумагу не глядя, протянул ее ей. Он выиграл, он выиграл дважды, но на душе отчего-то было паршиво. Маленький, но грязный скандал – и разве он победитель в этом скандал? В его мыслях он входил в эту комнату, защищал честь девицы, снова обирал злодея до нитки, злодей мечется в панике, все рукоплещут – а он стоит королем и героем. И друзья его любят, и благодарны всем сердцем.

Но злодей не казался разбитым. Остальные дворяне смущенно смотрели, затем снова возвращались к обеду, монотонной беседе – представление кончилось. У Сольвег на губах нет довольной победоносной улыбки, нет снова мира между влюбленными, и не сжимают они друг друга в объятиях. Так все буднично и паршиво.

Микаэль одним глотком допил то, что осталось, немного скривился. Теперь им пора уходить, хорошо бы, чтоб за спиной никто не смеялся. Им отдали все, это верно, но отдали, как подаяние нищим.

– До скорой встречи, сударь Альбре. В следующую я вас разорю.

Отец Сольвег не слушал и даже не кивнул на прощание. Ему принесли письмо – какую-то дрянную записку – она, очевидно, была важнее двух нелепых торговцев и пропащей шлюхи-дочурки. Он спешно писал ответ, ему было не до незваных гостей.

– Идемте, – негромко проронил Микаэль и махнул рыцарю с Сольвег.

Атли Магран довольно посмеивался. Казалось, все происходящее понравилось только ему.

***

Итак, он не отправится в рабство на год, и это приятно. Не придется выслушивать причитания матери, расспросы Эберта, на которые у него не будет ответа, и рев Каталины – девчонка умела мастерски завывать. Также проигрыш Лазара Альбре спасал Микаэля от гнева его бывшей дочери. Сольвег теперь шла рядом с ним и не смотрела на него. Не смотрела она и на своего суженого, и всем своим видом показывала, что недовольна обоими. «С чего бы, – думал Микаэль и искоса поглядывал, как она сжимает и разжимает маленькие кулаки – наверняка они бьют очень больно – как прикусывает губу, как слегка раздуваются ноздри, она всегда начинала часто дышать перед тем, как потерять самообладание. – Я защитил ее честь. Я утер нос этому ничтожеству, Лазару Альбре. Я вернул ее долю наследства! Я не дал ее малохольному воздыхателю и своему лучшему другу получить в бок кинжалом. Воистину, рыцарю надо хотя бы ненадолго отойти от своих рыцарских идеалов и навестить ее ночью, иначе она тут весь город спалит. Это бы все разрешило.»

Он перестал смотреть на Сольвег и раздраженно поджал губы. Это было нехорошо – то, о чем он подумал. Это было низко, грубо и совершенно его недостойно. Так можно было – хотя Микаэль сомневался – сказать о незнакомой и вздорной трактирной девице, о взбалмошной, надменной и злобной мегере, которая всем надоела. Но не о друге, который уже стал родней и живет в его доме. Она сказала: он ей не подруга, и не сестра, и не мать. Она права. И хорошо, что свои мысли он сейчас не озвучил.

– Помедленнее, – Микаэль негромко окликнул ее. – Мы куда-то спешим? Есть повод праздновать, если ты не заметила, – он выудил из кармана одну из двух расписок, что выиграл у Лазара Альбре. – Твое наследство теперь у меня.

Сольвег выхватила бумагу у него из рук. Край слегка обрезал южанину пальцы, и он тихонько ругнулся.

– Не за что, – съязвил он, пока Сольвег пыталась спрятать расписку где-то за воротом платья. – Ты ведь регулярно за последнее время получаешь по восемьсот с лишним данов за сутки. Просто плевое дело. Можешь в комнате растопить этой бумажкой камин. Предупреждай меня в следующий раз, дорогая, чтобы я не верил твоим грустным глазкам и не ставил свою голову на кон.

Сольвег вспыхнула, еще чуть-чуть, и она ударит его, наотмашь и по щеке, как лупила многих в свое время. Микаэль с женщинами не дрался, хотя порой ему очень хотелось. Этой дикой кошке не повредила бы хорошая трепка. Он жалел, что уже не мальчишка и не может оттаскать ее за длинные локоны.

Он отшатнулся, но она его не ударила. Южанин приоткрыл один глаз. Затем второй.

– Тебя никто не просил, – проговорила она, будто сквозь сжатые зубы. – И ты сам… Ты сам захотел для чего-то играть в героя, в эдакого сорвиголову, которому собственная жизнь не мила, дай только потешить толпу – думаешь, тебя не стегали бы плетью на корабле? Ты знаешь, что такое плеть, Микаэль?

– Послушай…

– Я не хочу слушать! – вдруг закричала она. Почтенная матрона в проезжавшей мимо повозке недовольно на нее покосилась. – Я не хочу слушать, – добавила Сольвег чуть тише. – Посмей только солгать, что ты не хотел проиграть. Я не знаю, зачем, но ты собирался.

Микаэль раскрыл было рот, но так ничего не придумал. Сольвег агрессивная, злая, испорченная, с мужским умом скупого дельца. Изящная, ленивая, теплая, верная и смеется над его глупыми шутками – не так он это все представлял. В прошлом месяце в мыслях у него было просто и чисто – горе всегда как-то все очищает – а затем оба они, Эберт и Сольвег, вернулись, принесли с собой в его дом смятение, сомнение, недоверие. Он ждал их, он верил им, он тосковал по обоим, ему так хотелось теперь сбежать, лишь бы все не испортить.

Кажется ему, или во взгляде Сольвег мелькает порой на долю мгновения невысказанное сомнение, обращенное к нему, и оно его пугает до дрожи.

Кажется ему, или же рыцарь Эберт лишился рассудка, раз подозревает в чем-то верного друга и не хочет быть откровенным с любимой.

Может, и кажется. Может, и нет. Но не того он ждал от их встречи.

Он с надеждой посмотрел на рыцаря, но тот был мрачен и молчалив.

– Эберт, – с надеждой позвал он друга. – Ну ты хоть скажи, что все сложилось удачно. Я отбил свой долг. Я отбил наследство Сольвег, как мы собирались. Я встретил старого друга, мы утерли нос Лазару Альбре – прилюдно, мы победители! Так ответь мне, что же не так?

Микаэль нарочно спрашивал Эберта Гальву. Нарочно взывал к такой привычной, расчетливой и разумной стороне личности рыцаря, потому что знал, что неправ – ничего не в порядке. И ни один из них не сможет ясно ответить, в чем же проблема.

– Ты держишь меня за дурака, Микаэль?

Да, он держал. И до чего же жаль, что тот догадался. Рыцарь смотрел на него взглядом чужим и холодным. Зачем-то Микаэлю вспомнилась их юность, совместная учеба в аббатстве – удивительно, такие разные, они прежде никогда не ругались. Никогда не дрались, хотя выводили друг друга безмерно. Был единственный раз – но тогда Эберт Гальва был при смерти, и разум его под заклятием мифической птицы.

– Зачем ты мне не дал его вызвать?

Южанин опешил. Он ждал выговоров за ненужное представление, за дурацкие ставки, в крайнем случае за то, что не стал бить себя в грудь кулаком и отрицать, что Сольвег – его любовница. Бессмысленно и невыгодно об этом кричать. Так хотя бы все знают, что она под защитой.

– Прости?

Он раньше не замечал, что, когда Эберт злится, его лицо каменеет. В какой-то стране была сказка про каменных безжалостных воинов-статуй, он уже и не вспомнит в какой.

– Я бросил вызов отцу Сольвег, – бесстрастно продолжил рыцарь. – Я, дворянин, вызвал прилюдно его, дворянина – я защищал свою честь, честь Сольвег – но тебе надо было влезть, как шуту. Надо было влезть и все непременно запутать. Снова. Может пора повзрослеть, Микаэль? И перестать быть шутом?

Второй удар всегда больнее первого, особенно, если думаешь, что первый – это ошибка. Секунду назад ему хотелось, словно мальчишке, оттаскать Сольвег за волосы. Сейчас ему хочется ударить Эберта кулаком по лицу, завязать бессмысленную глупую драку, как принято у дремучего простонародья. Они часто мирятся после первого расквашенного носа, эти мещане. Признают друг друга равными, хлопают по плечу, выплеснув злость. После драки многие знакомые мальчишки в аббатстве становились друзьями – но Эберт не станет с ним драться. И ничего не поймет.

– Я спас твою шкуру, – просто и честно сказал Микаэль. – Лазар Альбре не такой уж старик, а ты, уж прости меня, пока еще не выглядишь, как бравый вояка. Кая-Марта… она изрядно тебя потрепала. Ты хотел получить немного стали под ребра? Странные вкусы, но ты бы ее получил.

Лицо Эберта Гальва помрачнело сильнее. Микаэль продолжал наблюдать, как лицо его лучшего друга продолжает становиться чужим. Он знал, как все можно исправить ради мира в их узком кругу. Знал, что можно похлопать хмурого рыцаря по плечу, улыбнуться неловко и немного застенчиво, сказать: «Эберт, дружище ну что ты… Мы прошли с тобой столько дорог и прожили столько лет – нам ли ругаться? Прости, если я где-то сглупил. Я ценю вас обоих, я ждал вас. Неужели мы будем ругаться из-за этого дрянного седого осла?» И тогда Сольвег глупо хихикнет, а рыцарь ему улыбнется. Микаэль всегда знал, как сгладить любую обиду, и всегда это делал. Отец частенько ему говорил: «Худой мир лучше доброй ссоры», и юный Микаэль согласно кивал. Но теперь он устал, и он не хочет быть миротворцем. В этот самый раз – пусть кто угодно, но только не он – проглотит свою гордость и сделает первый шаг к примирению. Он не двинулся с места. И ничего не сказал.

– Дело вовсе не в стали под ребра, а в чести, – ответил рыцарь.

Микаэль устало прикрыл глаза. Не нужно было быть ни гадалкой, ни мудрецом, чтобы знать, что он так ответит. Южанин сам решил не сходить с пути ссоры – его ли вина в том или же рыцаря.

– В чести? – ответил он эхом.

Рыцарь кивнул.

– Именно. Прости, но, видно, тебе не понять. Это не хорошо и не плохо. Просто ты, Микаэль, не дворянин. Тебе гораздо проще живется.

Он ждал этих слов, он знал, что мог избежать этой ссоры – и намеренно ничего не предпринял.

– Скажи, – он ответил как-то медленно и с нервным смешком. – Если я ударю тебя за эти слова. Прямо здесь – прямо сейчас и прилюдно – значит ли это, мой любезный сир рыцарь, что я не нанес тебе оскорбление? – Эберт хотел его перебить, но Микаэль повысил голос и продолжал. – Значит ли это, о, мой дорогой дворянин с купленным титулом, что я не ровня тебе, а значит ты в праве просто убить меня без суда – потому что как же так! Какой-то нелепый и безумный торговец посягнул на твою честь – и прилюдно! – он подошел к Эберту близко, очень близко, но тот не отшатнулся. Он был выше южанина и даже сейчас во время ссоры смотрел на него сверху вниз. Это злило, так злило, и сейчас ему нравилась эта злость.

– Давно ли ты играешь в эти игры, сир Эберт? – негромко спросил Микаэль.

Он хотел продолжить «ты же не рыцарь, и ты это знаешь», но слова встали в горле, и он замолчал, проклиная себя за трусость, за проигрыш, за излишнюю мягкость, которая никому не нужна в этом мире.

– Довольно.

Этот голос был сейчас просто эхом в его голове, и он от него отмахнулся.

– Довольно!

Он почувствовал болезненный тычок под ребра и отпрянул от рыцаря. Почему он не закончил ту фразу, которая бы разом поставила друга на место?

Потому что Микаэль – слабак.

Потому что Микаэль – дурак.

Потому что Микаэль не знает, можно ли говорить с сиром Эбертом Гальва о том, что так недавно чуть не убило его. Что осталось от той раны – болячка, затянувшийся рубец или совсем ничего? Микаэль думает, что обреченный рыцарь жив, потому что не верит в смерть, потому что у него – любовь и Сольвег Альбре. Дурацкая философская шутка уставшего разума. Наверняка это так – но он никогда не рискнет проверять.

Сольвег стояла меж ними. Она оттолкнула в сторону и своего безумного рыцаря. Тот смотрел в сторону и потирал ушибленный бок. Эта дама любила подраться. Возможно даже умела.

– Я прибью вас обоих, если вы не уйметесь, вы оба, – она зло прошептала. Затем повернулась к южанину. – Я знаю, что ты хотел нарочно поддаться и проиграть. Ты можешь сколько угодно говорить, что это не так. Но я знаю, ты зачем-то хочешь меня обмануть. Не надейся, что я об этом забуду.

Микаэль почувствовал, что на сердце стало спокойней. Пока она кричит на него, пока ругается и проклинает, он знает, что они помирятся вновь.

– Микаэль прав.

Ее голос был спокойным и ровным, а Эберт Гальва смотрел на любовь всей своей жизни сверху вниз, и не говорил ей ни единого слова.

– Ты глупец. Да, Эберт, глупец, не смотри на меня так, не делай вид, что мои слова для тебя оскорбительны. Что бы ты сделал, ну? Ну, скажи мне. Вызвал бы его, заступился за мое «доброе имя», в которое даже я уже не верю давно, которого нет у меня? Он бы убил тебя, Эберт. Не надо, молчи, ты сейчас слаб, ты ни разу не дрался ни с кем на дуэли. Хотел защитить меня? Много мне будет защиты и радости, когда ты завтра будешь лежать в холодной земле? Так может стоит признать это, милый мой рыцарь. Что все эти громкие фразы, вся эта дуэльная чушь были не ради меня, а ради собственной гордости?

Мужчины благородные и достойного круга за подобные слова разрывали помолвку, думалось Микаэлю. Пожалуй, подобные выпады оставляли жениху единственную надежду соскочить с крючка самому. Это и еще, наверно, кража со взломом, в которой, как рыцарь думал, Сольвег была замешана. Тогда, еще будто бы в прошлой жизни, когда из запертого стола украли бумаги, а черная горесть в сердце приманила напасть с острыми медными перьями. Но они не жених и невеста, и сейчас Эберт Гальва может просто уйти. Ничего не сказать, не кивнуть и пойти по дороге, ни разу не оглянувшись назад. Затем прислать трусливое сухое письмо с пожеланиями всего наилучшего. Так здесь принято и это совершенно нормально, когда гордость дороже любви. Порой, правда, южанин думал, что больше всего о гордости думают те, кому совершенно нечем гордиться.

Рыцарь ушел. Его не звала ни Сольвег, ни сам Микаэль – Сольвег лишь нервно запустила в волосы пальцы, наверняка рассеянно царапает кожу ногтями. Сперва они постояли, потом оба прошли до конца улицы, не сказав друг другу ни единого слова. Уже завтра новость о сегодняшнем дне облетит весь Исолт, и вокруг его, Микаэля, дома будет толпиться орава зевак. Микаэль уже пережил одну серьезную ссору с Эбертом Гальва. В эту он не будет первым искать его дружбы. Здесь нет теперь опасного чудища, которое путает мысли, все, что рыцарь сказал, он действительно собирался сказать.

– Скажи, – спросила Сольвег Альбре, когда они прошли пешком почти что полгорода, – ты подумал, что я намеренно все крушу и сбегаю?

Микаэль сам бы был не прочь сбежать от обоих, но тогда за игрой, в той таверне Сольвег ему не позволила.

– Да, – ответил он честно, не смотря на нее. – Рыцарь тоже. Вы оба надменные трусы, зачем вообще я с вами связался.

Они трусы, а он просто слаб. Южанин обнял подругу за плечи и небрежно поцеловал ее в лоб. Очень может быть, что однажды эти двое разобьют ему сердце. Заиграются с ним, как с доверчивым псом или детской игрушкой, а потом разорвут на клочки. Очень скоро он поплатится за свою доброту. За прощение, за доверчивость, за все то, что порой беззлобно высмеивал Атли Магран. Скоро. Но еще не сейчас.

Глава VI

Если бы он взаправду был рыцарем, все бы сложилось иначе.

А может и нет.

Эберт раздраженно убрал со лба прилипшие пряди. Он бесцельно ходил по Исолту весь оставшийся вечер, дошел до причала, посмотрел, как разгружают корабль – ее, Сольвег, корабль – затем, не разбирая дороги, снова пошел назад. Нет, кончено. Он не вернется снова к тем странным и страшным запутанным мыслям, которые прежде вились в его голове, точно стервятники-падальщики. Нашептывали паутину сомнений на диковинном и незнакомом ему языке. Если б он знал его, понимал, он бы поспорил – и выиграл. Но однажды его уже обманули и теперь, как бы сказал Микаэль, он не станет принимать вызов от шулера. Даже если шулер пока – его собственные разум и сердце.

Он, Эберт Гальва, рыцарь. Он дворянин. Он в своем праве, и этим двоим его никогда не понять. Когда он только ушел от них, когда только завернул за первый угол дороги, и спина его больше не чувствовала взглядов Сольвег и Микаэля, его обида нашептывала именно эти слова – «эти двое». Ни имен, ни привязанностей. Это было занятное и странное чувство – злиться на Микаэля Ниле. Слышать от него в ответ хоть что-то помимо глупых шуток и смеха, доброй поддержки. Чудно было видеть теперь в его глазах холодную твердость, решительность, это звериное желание огрызнуться и ринуться в бой. Эберт не так давно открыл у себя это чувство и не думал, что оно может быть у кого-то еще. Его выставили ненужным и слабым, над ним посмеялись, даже если ни одна смешинка не сорвалась с этих губ. Уже сегодня ночью скучающие обыватели вернутся к себе домой, натянут потеплее сорочку, заберутся в постели к давно привычным, слегка постаревшим женам и будут подробно и красочно говорить им, как сир Эберт Гальва не довел свою дуэль до конца – и, значит, точно никакой он не рыцарь.

Если бы Эберта Гальва прямо сейчас остановил незнакомец на улице и потребовал разъяснить, что для того значит быть рыцарем, то он не ответил бы. Не говорить же при всех постороннему про книжку матери и про детские сказки с картинками, про коня, про путеводную звезду, про дорогу без конца и начала, про это чудное словечко, которое, на удивление, пришло из Измара – флаккар, жажда странствий – он знал эту жажду и чувствовал, но сознательно заглушал эти годы. Если сложить все эти странные чувства и образы, кусочек к кусочку, стеклышко к стеклышку, то получится этот невнятный витраж, что он называет рыцарством. И если он хоть на мгновение покажет этот витраж хоть кому-то еще, хоть наемнику Атли Маграну, хоть любому другому рыцарю королевства – те не поймут его.

А Эберту Гальва отчаянно надоело быть непонятным. Он застрял сейчас на этом чудном перепутье – в нем теперь какая-то странная и противоестественная смесь Каи-Марты и добропорядочного гражданина по меркам Исолта – его уже не принимает любимая и Микаэль – и еще не принимают все остальные, тем более после того, что было здесь в прошлом месяце.

Может, в этом его витраже и нет места поединкам до смерти, которые требует кодекс дворянства. Может, и нет в нем той холодности с теми, кто ниже по званию. В витраже, что он собственными руками сложил пока, есть только рамка, немного нищеты по краям, пока застывших на время мечтаний, месяц с девушкой на корабле против всех мыслимых правил, хотя он не коснулся ее даже пальцем, и лучший друг, брат, если не по крови, то по сердцу, к которому эта девушка возвращается каждую ночь, потому что там ее дом.

Эберт хотел винить ее и не мог. Сольвег сказала тогда в порыве злости, что между ними нет пока ни одного обещания, помимо их доброй воли. За этот месяц он мог тысячу раз сказать ей, что любит, но не осмелился сказать ни единого. А Сольвег слишком горда, изранена и испугана, чтобы сказать это первой. А Микаэль… Полгода назад, если бы кто-то обмолвился, что рыцарь будет завидовать лучшему другу, тот бы не понял и рассмеялся. Микаэль Ниле – добрый и верный товарищ, несет околесицу, косит под дурачка, но у него прекрасная хватка дельца, и он вызывает странную для черствого сердца рыцаря Эберта ностальгию по ранней юности. Микаэль может раздражать, как внезапный дождь жарким летом, но к этому можно привыкнуть. Его заигрывания со служанками, со знатными дамами, странная дружба с покойной Марией-Альбертой – все это вызывало у рыцаря недоумение и улыбку. И только теперь ему кажется, что рядом с пылким и дерзким южанином он никто, просто блеклая тень на стене, и ни одна женщина в здравом уме не предпочтет его Микаэлю – а Сольвег всегда была очень умна.

Сольвег, его Сольвег. Рузе она уже как дочь, а Каталине – сестра. Микаэль балует ее нещадно, между ними нет ни тени приличий, он гораздо ближе к ней, чем рыцарь, стоит протянуть только руку. Он заходит к ней в комнаты, не таясь, на глазах у прислуги, когда она лишь в домашнем халате лежит на постели, и волосы вьются от горячей воды, а на щеках румянец после долгих купаний. Оскорбилась ли она от того, что ей есть что скрывать? Или от того, что он, Эберт Гальва, дурак?

Он пнул попавший под ноги камень. Над Исолтом стояли темные сумерки, и ему не хотелось идти в опустевший дом – этой ночью он не вернется к Ниле. В его старом доме, который он оставил перед поездкой в Измар, только повар, привратник, да пара служанок. После того, как почти все имущество он отдал старшему брату, большое хозяйство стало держать несподручно. Время до поездки с Сольвег он жил, как первый мужчина на этой земле – каждое утро было летним и свежим, каждый полдень был золотым, он дышал полной грудью и не думал о доме, о деньгах и будущем. Так случается, если смерть прошла мимо. Теперь с полудня спала позолота, а в старом доме, должно быть, немного пыльно и мрачно, и камины не топлены. Это все поправимо, но за месяц в холодном море он привык к другим вечерам.

– Любезнейший! – незнакомец окликнул его подвыпившим голосом. – Не найдется ли лишней монетки? Я воевал на границе с Измаром!

Рыцарь не обернулся на голос. С Измаром не воюют уже лет пятьдесят, не считая стычки при Кодре, старый король не лез на рожон, его племянница, впрочем, тоже не особо воинственна. Выпивохе, что прислонился к стене и надвинул дырявую шляпу до самого подбородка, вряд ли больше лет сорока. Даже будь Эберт Гальва в добром расположении духа, он бы не стал давать милостыню городскому отребью. Он далеко от дома и на другом конце города, здесь на весь длинный, узкий и дрянной переулок от силы три факела, один из которых больше коптит, чем освещает дорогу. Он жил всю жизнь в этом городе и никогда не бывал на задворках Исолта. Это даже не порт и не доки – здесь наливают не для радости, а по привычке, да и девицы продажные одна страшнее другой.

Если он выйдет отсюда, повернет направо, а потом еще раз направо, то сможет выйти на знакомую улицу. Ноги ныли от долгой ходьбы, а во рту пересохло. Эберт с тоской вспомнил мягкую свежую постель, что с такой заботой застилала Руза, полстакана персикового сока напополам с горячим белым вином – мать Микаэля уверяла, что в Эльсхане это лучшее средство для крепкого сладкого сна. Сейчас он согласен на любые сны, но после всех этих рож проходимцев, что пялятся на него из углов, будет неплохо, если не будут сниться хотя бы дурные.

Задняя дверь одной из дешевых гостиниц отворилась со стуком. За шиворот из нее вытолкали смеющегося постояльца – у того была слишком приличная одежда для этого квартала, да и не был похож он на упившееся отребье.

– Проваливай и не возвращайся! – крикнули ему из открытой двери. – Богатеньких и любопытных мы здесь не жалуем!

Эберт поднял воротник повыше, чтобы хоть как-то спрятать лицо. Это наивное заблуждение, что в подобных местах надо быть незаметным и тихим. Если ты кричишь, балагуришь, громко стучишь кулаком в чью-то дверь и от тебя за версту несет дешевым портвейном, то ты свой, ты сосед, тебя издалека можно облить приветственной бранью и отпустить потом с миром. Если ты идешь и таишься, если всем видом своим показываешь, что не принимаешь этого места и этой земли – тебя не выпустят отсюда живым, если хватит силенок. И незаметный сир Эберт рискует сейчас сильнее богатого франта.

Две тени отделилось от стены – одной был фальшивый ветеран измарской кампании, который двигался теперь ловко, как кошка, и так же бесшумно, и ничуть не походил на нищего пьяницу. Нищие пьяницы не умеют так красться. Они не молчат, когда видят противника. У них не бывает легкой и острой шпаги, спрятанной полами плаща – шпага нынче оружие новое, для богатых, быстрое и довольно смертельное. Для такого неплохо бы деньги иметь и мастера знать. Эберт видел в Исолте человека, что владеет шпагой, лишь один единственный раз. Им был, на удивление, Улаф, главарь из Горных домов, это до сих пор для него остается загадкой. Вторая тень вышла из темного переулка под свет факелов. Серый и драный плащ. И слишком дорогое оружие для бродяги. Любому понятно, что это наемники, но отчего-то наемники не из дешевых. За кем их послали? Вряд ли за ним. При всем прошлом богатстве, он, Ланс и отец не слишком крупная рыба в Исолте, во всей Вердане тем более.

Рыцарь взглянул на бывшего постояльца гостиницы. В тусклом свете его лицо казалось знакомым. Худое, немного хищное. Рыцарь прищурился и понял, что это был Атли Магран. И двум теням был нужен он, а не сир Эберт Гальва, рыцарь с купленным титулом.

Очень просто сейчас будет сделать лишние пятнадцать шагов и оставить позади опасную улицу. Когда он шагнет в шестнадцатый раз, его собственный хрупкий витраж рассыплется в пыль. Рыцарь шагнул назад.

– Любезный, – спросил Эберт Гальва ближайшую тень нарочно громко, чтобы Атли Магран услыхал. – Вы не подскажете, как выйти к ратуше?

К своему удовольствию, Эберт отметил, что меч из ножен он выхватил так же быстро, как и его противник – шпагу. Звук резкий и чистый, отлично приводит в чувство даже тех, кто спит беспробудно. Атли Магран поднял наконец свой взгляд от сапог и улыбнулся.

Раздался первый удар клинка о клинок. Пока рыцарь спешно пытался вспомнить, чему его обучал и отец, и наставник, и еще один наставник в аббатстве, пока заново за столько лет привыкал к весу меча в руке, ему отчаянно хотелось громко и бранно ругаться. Общество и обстановка располагали. Хоть кто-то из этих милейших людей не притворяется кем-то иным? Просто Атли Магран уже стоял рядом с ним, и взгляд его был столь же холодным, а главное, трезвым, как у старой девы-дуэньи.

– Я смотрю, вас это снова все забавляет, – рыцарь не выдержал. Правилами не запрещено вести любезную беседу во время поединка насмерть в занюханной подворотне. Тем более, если ведешь ее с человеком, которого зачем-то ввязался спасать.

– Ну, разумеется, сударь!

Эберт был признателен, что друг Микаэля додумался не называть его имени на людях в присутствии наемных убийц. В этом он как минимум был поумней самого Микаэля. Драться с учителем по учебнику – совсем не то же самое, что в полумраке с наемниками. Эберт вспомнил слова Сольвег о том, что ввязаться в дуэль с ее отцом – это верх опасности и опрометчивости, и в нем проснулось какое-то дерзкое, почти мальчишеское веселье. Отказаться от простой дуэли до первой крови и по уши вляпаться в драку без правил с отчаянными головорезами. Храни его Создатель, чтобы он смог об этом хоть кому-нибудь потом рассказать.

Чужой клинок прошелся буквально в дюйме от его бока, но лишь пропорол одежду насквозь. Вечерний ветер холодил кожу. Если бы то был белый день, то он бы был уже трупом. Но здесь не видно ни зги, двое надвое – и убийцы теперь осторожничают. Ему, разумеется, далеко до Атли Маграна, но все же приятно, что он еще жив. В голове промелькнула глупая мысль – нужно ли в подворотне драться по-честному? Или же ему, сиру Эберту, дозволено, как и тем, нападать со спины, толкать в живот ногой, чтобы противник упал на землю? В тот раз, когда рыцарь угрожал любовнику Сольвег и прижимал кинжал к его шее, он предлагал ему проверить: «Весь город знает, что рыцарь я лишь по бумагам. Ну же, проверь, действительно ли я не бью со спины». Блефовал он в тот день или нет, рыцарь Эберт не знает. Раздался звон металла о мостовую. Атли Маграну надоело играть в кошки-мышки и он выбил шпагу из рук противника.

– Ну же, мой друг, – тот улыбнулся дружелюбно и весьма кровожадно. – Мы можем продолжить или же ты вернешься к своему господину. Что ты решишь?

Убийца ничего не ответил и отступил снова в тень. Его помощник тоже скрылся через мгновение, следующий выпад Эберта рассек только воздух. Сердце бешено колотилось. Он посмотрел на Маграна, но тот дышал спокойно и ровно, будто минуту назад был на чинной прогулке. Рыцаря кольнула легкая зависть, но сейчас она была не важна.

– Вы позволили им уйти?

–А вы предлагаете их догнать? – тот наклонился и поднял шпагу с земли. – Отменная вещь. Так вы хотите устроить погоню? Разве это по-рыцарски?

Эберт не знал, прилила ли кровь к его щекам от обиды или от боя. Атли Магран безо всяких приличий похлопал его по плечу.

– Но мне следовало поблагодарить вас, сир Эберт Гальва. Не каждый вступит в безнадежную драку за едва знакомого человека.

Эберт спрятал меч в ножны, затем спокойно и сухо ответил:

– Я рыцарь. Мне положено защищать несправедливо обиженных.

Атли Магран не очень-то походил на несправедливо обиженного.

– И для меня это не была безнадежная драка.

Магран примирительно улыбнулся и на этот раз без издевки.

– Вы весьма неплохой боец, признаю. И вы мне облегчили задачу. Если по-честному, даже среди моих людей есть вояки значительно хуже вашего, они, разумеется, новобранцы, но все же… – он примирительно протянул для пожатия руку. – Насколько я слышал, и вы не мечом свой хлеб зарабатываете.

Эберт решил, что за вечер в достаточной мере отстоял свою честь, да и споров с него, пожалуй, уж хватит. Он пожал протянутую ладонь. Подобные происшествия, как правило, служат началом товарищества или хотя бы отсутствия неприязни. Рыцарь был не против и того, и другого.

– Вы явно притворялись богатым бездельником, распутником и гулякой. Мне будет дозволено спросить почему? Раз уж мы сражались бок о бок.

– Вам не только дозволено спросить. Я вам даже отвечу. Однако, давайте сперва уйдем из этого премерзкого места. В городе есть неплохое местечко, где пиво не разбавляют водой и подают совсем недурную свинину. Я не прочь под конец дня прилично поужинать, ну а вы?

Эберт кивнул. Подобные предложения обычно не подразумевают отказа, и он взаправду был голоден. Холодный полупустой дом после подобного происшествия стал еще менее привлекательным.

– Вот и прекрасно. Старый пройдоха будет рад гостям к ужину.

Покинуть это ужасное место и наконец вдохнуть свежий воздух, в котором не было дурманящих ноток помоев и старых тряпок, было прекрасно. Слишком много происшествий за один день, слишком много. Эберт Гальва пытался мысленно оценить эти дивные сутки, и его удивляло что с корабля из Измара он сошел тоже сегодня, а не в какой-то прошлой жизни и не неделю назад. Ссора с Сольвег, ссора с Микаэлем, ссора с Лазаром Альбре, драка с наемными убийцами в какой-то занюханной подворотне – воистину сир Эберт решил начать жить полной жизнью. И теперь он идет рядом с Атли Маграном, о котором знает почти целое ничего, есть свинину с горошком. Глупо теперь снова раскланиваться, поступать разумно и возвращаться домой – не ради этого перетерпел он всю пытку магией сирина и остался в живых.

Шпагу же Атли Магран не оставил валяться на улице. Эберт бросил на нее взгляд, прикинул что-то в уме и понял, что за такое оружие можно купить двух отменных коней, и тоже не из дешевых. Такое странное чувство – не иметь прорву денег.

Заведение, в которое привел его новый знакомый, совершенно не было заведением для мало-мальски благородных людей, но было, на удивление, опрятным и чистым. Женщина не первой свежести, но все еще миловидная разносила щедрые порции еды на громоздком подносе. Поставив другим посетителям деревянные миски с похлебкой, она обернулась к вошедшим:

– Явился, – женщина перекинула кухонное полотенце через плечо. – Ты должен мне и отцу пятнадцать данов. Да и еще кое-что.

– Сузанна, дорогая, – его спутник раскланялся безукоризненно, – ты же знаешь, я бы на тебе непременно женился, но прошло уже лет пятнадцать, признай, ты была тогда помоложе.

– Идиот, – хозяйка беззлобно ругнулась и спрятала деньги в карман. – Я не об этом.

Магран вздохнул, порылся за пазухой и протянул ей крохотную баночку с крышкой.

– Торговец меня ободрал за эту малость, как липку, но тебе, Сузанна, я отдаю даром в знак твоей старой и верной дружбы. А теперь принеси нам, чудесная, две пинты пива и целую миску тех восхитительных маринованных луковичек, ну, ты знаешь каких. И поесть я тоже не против.

Хозяйка спрятала баночку туда же к деньгам и ушла за едой. Магран присел за свободный стол и кивнул рыцарю. Эберт сел рядом.

– Старая приятельница, – ответил Магран, хотя вопроса рыцарь не задал. – Много лет назад была весьма недурна, а я еще был зеленым мальчишкой, даже моложе, чем вы сейчас. Держит этот трактирчик на пару с отцом. До сих пор надеется охмурить кого-нибудь из одиноких вдовцов, чего я ей от всего сердца желаю. Привез ей из Озерного Олата белой глины – якобы кожа будет цветущей да мягкой. Эка невидаль, вываляться в грязи! С каждым годом у женщин причуды все сложней и чудней.

Эберт невольно улыбнулся этому притворному негодованию и вспомнил, как неделю назад, в прошлой жизни, он лежал в каюте Сольвег на ее постели. Глаза уже давно и сладко слипались. Она сидела рядом, зачем-то держала книгу на укрытых покрывалом коленях, но смотрела сквозь нее, по-хозяйски небрежно перебирала его волосы пальцами. И битую четверть часа расспрашивала, пойдет ли ей арселе и стоит ли ей его носить, если каждая вторая дама в Измаре носит. Эберт понятия не имел, что такое арселе, но ему нравилось засыпать под звук ее голоса, а она щипала его и ругалась, что тот спит и не слушает.

Атли Магран пригубил огромную кружку и благодарно кивнул хозяйке трактира:

– Нет ничего лучше холодного пива после неожиданной драки.

– Так ли уж неожиданной? Сдается мне, вы ждали этого нападения. Иначе зачем весь тот маскарад. Вы не из тех, кого можно вот так вот запросто вытолкать в шею.

Его собеседник сделал еще пару жадных глотков.

– А вы неглупы, Эберт Гальва, – он отставил в сторону кружку и теперь с любопытством рассматривал рыцаря. Это было бесцеремонно, бестактно, невежливо – и Эберт знал, что такому человеку это дозволено. – Вы молоды, но уже не глупы. Однако, именно нападения – в этот час, в этом месте – я не мог ожидать. Но мне надо было походить по задворкам Исолта. Знаете, помойные крысы бывают куда умнее послушных собачек, что дамы держат у ног.

Просто рыцарь – молодой и зеленый – проглотил бы эту историю, как восторженный новобранец. Но сир Эберт был еще и торговцем. Отговорку в рюшах и вензелях без единого дельного слова он не примет даже ради приличий.

– Я достаточно умен, чтобы понять, что человек, у которого есть свое войско, не станет выкладывать все свои тайны. Однако, я знаю и то, что вы зачем-то согласились на это, привели сюда, угощаете ужином – так что, если вы не подсыпали мне яд в тарелку, чтобы я замолчал как свидетель – то давайте покончим с загадками.

Магран улыбнулся.

– О, так вы слышали, что я кондотьер. Сын кондотьера, если вернее. А откуда такая уверенность, что я не подсыпал вам яд?

И мясо, и толченный картофель со сливочным маслом были на вкус весьма безобидными. Эберт съел уже половину.

– На злодея вы не очень похожи, признайте.

– Если бы все злодеи этого мира походили на таковых, стражникам стало бы скучно. Никакой тебе невинной красавицы, умертвившей пятнадцать соперниц и неверного жениха, – его собеседник зевнул. – Но вы правы, я не злодей. Но и не образец добродетели, я с этой дамой почти не знаком. Яд – это для трусов. Кстати, вы знали, что матушка называла меня на линдемский манер Аттилой? Не говорите никому, умоляю вас… Дорогой сир Эберт, насколько близко вы знакомы с Микаэлем Ниле?

Речь слегка захмелевшего Маграна начала казаться бессвязной и слишком цветистой. Будто тот доставал мысли из своей головы, словно безделицы из карманов, клал их на стол и удивлялся, что же это такое при нем. Вопрос же, заданный в лоб, застал Эберта Гальва врасплох.

– Достаточно близко, – ответил рыцарь. – Он мой лучший друг еще со времен учебы в аббатстве.

– Тогда, должно быть, он вам рассказал, что ведет очаровательную переписку с Ее Величеством Идой?

Сегодня за завтраком Микаэль протянул Сольвег письмо от короны с просьбой приехать в столицу. Сама же Сольвег – его возлюбленная и единственная – знала о планах отъезда в Руад целый месяц и ничего ему не сказала. Эберт кивнул.

– Да, мне об этом известно.

– Очаровательно. Ее Величество написала мне тоже. Презабавнейшее письмецо, королева, конечно, еще молода, но это воистину шутка ребенка. Она отправила первого министра Кателя, по совместительству маршала, в отставку, а теперь зовет меня на это свободное теплое место, соблазняет маршальским жезлом. В таком сомнительном положении я не оказывался еще со времен вилочной дуэли с господином Ниле, о которой вы уже слышали.

Смена правительства в далекой столице. Это то, о чем рыцарь Эберт точно не слышал. И о чем, признаться, не думал.

– Как вы думаете, почему Ида не доверяет министру Кателю? Что он сделал ей, нашей милейшей правительнице? Не похвалил башмачки поутру, приказал отравить ее пудинг за завтраком? Что вообще происходит за закрытыми дверями дворца? Чего хочет весь прочий Совет? Какого им там, потным толстеньким бедолагам, когда их маленькая, милая кукла вспомнила, что может кусаться, точно волчонок? Волчонка рано или поздно ударят по черному наглому носу. Вы на чьей стороне, сир Эберт: волчонка, куклы или Совета?

Атли Магран с удовольствием отхлебнул еще пива из кружки. Он снова рассыпал ворох крохотных изящных приманок, чтобы уйти от ответа. Эберт Гальва молчал.

– Вы молчите.

Он улыбнулся.

– Вам не увести эту историю в безвылазное русло о старых днях, когда вы, очевидно, близко знавали Иду ван Горра.

Магран отхлебнул еще.

– Очень жаль, ведь я отличный рассказчик. Тогда нам стоит продолжить. С нашей королевой цветов я не виделся очень давно, ребяческую дружбу в моем возрасте уже стоит отбросить. Королева, впрочем, тоже не девочка. Да, я говорил, она молода. Она еще молода, чтобы начинать мыслить здраво и сухо, но ей достаточно лет, чтобы злые языки называли ее тайком старой девой. Впрочем, по бумагам королевы всегда юны и прекрасны, покуда могут родить наследника, будь ей хоть пятьдесят, вы не поверите, но такое случается. За какие-то полдня в Совете после трех лет тишины Ида ван Горра отправляет военного министра в отставку, вызывает меня, человека из забытого прошлого, а еще вашу дорогую подругу, о которой за этот день я успел узнать немало занятного – не в обиду ей будет сказано. Знаете, что такое малый двор королевы? Догадываетесь, должно быть, если в принципе знаете женщин. Это не подруги королевы, что с ней шьют и читают стихи в минуты досуга. Это змеиное логово, элитный отряд, где каждая – образцовый шпион. Не верьте, что дамы королев не играют в политику. Своих дочерей в услужение отдают самые первые семьи страны. Вы никогда не задавались вопросом, почему позвали вашу подругу и почему ее порекомендовал Микаэль? Ее нарядят в нежнейший шелк, а в руки дадут кинжал. Фигурально, конечно. А может буквально, я уже даже не знаю. Начало происходить что-то и это что-то не очень хорошее. Вы думаете, я, как наивный дурак, поеду со своими людьми в столицу, буду на белом коне въезжать в городские ворота, а белогрудые девчонки будут бросать цветы на дорогу? Что я пожму руку Кателю, приму маршальский жезл, а он благородно уйдет на покой и будет разводить толстых золотых карасей в своем далеком имении? Нет, мой друг. Я решил сперва узнать, о чем шепчет ветер на окраине страны. Вам доводилось видеть в очень старых домах мозаики на полу?

Что витраж, что мозаика. Но вряд ли Атли Магран склонен к той меланхолии.

– Эти мозаики старые, стертые, краска с них смылась, кое-где не хватает кусочков. Что на них, орел, мышь, человек или дикая утка? У меня, сир Эберт, есть теперь несколько новых, блестящих, отличных квадратиков, презабавнейших фактов – но пока я их еще не собрал в готовый рисунок. В Исолте чуть больше, чем месяц назад было восстание и беспорядки, убита глава Совета, какие-то сказки про чудище и отребье из Горных домов. А Исолт – полезный торговый порт у границы с Измаром, вам ли не знать. О да, мой любимый Измар, прелестное осиное логово, можно не любить Империю и ей восхищаться. С границы доходят недобрые слухи, а беженцев с севера на дорогах все больше. Поползли до боли странные шепотки, что император Исгерд ищет невесту – ни одна шлюха не позавидует этой бедняжке, но ей точно придется несладко, простите за каламбур. В одно время у Исгерда умерли родами все любовницы разом и императрица за год до этого – брачные игры – это не то, в чем император силен. Слушок, что делегация банкиров из Витланда скоро заявится к королеве в столицу. Витланд – крохотное княжество, с ними не говорят о какой-то мало-мальски важной торговле или военных союзах, но через них проходят все деньги, они баснословно богаты и главные ростовщики всех этих земель от Эльсхана и до Линдемы. О чем будет Ида ван Горра говорить с их послами? На меня нападают какие-то чудные ребята – и не бандиты, явно наемники. Я в курсе, что меня мало кто любит, но не настолько, чтобы убить в подворотне и дать кому-то денег за это.

Атли Магран положил на стол между ними шпагу, что забрал после боя.

– Отличная вещь, согласитесь. Их нанял и снарядил кто-то очень богатый. Кто-то, кто очень не хочет, чтобы я вернулся в столицу и принял маршальский жезл. Знаете, что я сделаю? Я возьму эту шпагу себе. Поеду в Руад. И буду смотреть, чья рожа скривится, когда увидит ее у меня на боку.

Эберт отставил пустую кружку в сторонку.

– План отменный. По крайней мере, другого я не придумал.

– Как приятно с вами беседовать. Это все очень весело, и я изрядный шутник, как вы заметили… Но согласитесь, это все дурно пахнет.

Рыцарь кивнул.

– Я не спорю.

Через пару дней его Сольвег уедет в столицу. Там живут опасно и быстро, ей это по вкусу. «А нищего рыцаря там никто не ждал и не звал», пусть она и не это имела в виду.

– Я предлагаю вам поступить на службу к будущему маршалу королевства.

Эберт решил, что ослышался. Но Магран был трезв и вроде бы не шутил.

– А что? С мечом вы управляться умеете. С цифрами тоже – значит, не просто бездумный вояка. После нашей задушевной беседы и боя неплохо бы продолжить знакомство. Вы смотрите и подмечаете, сир Эберт. И очень умело молчите. Если поможете мне собрать эту чудную мозаику… Я не буду говорить громких слов о спасении страны, чести короны и прочее, но от скуки вы не умрете, это я вам обещаю.

Атли Магран небрежно высыпал на стол горсть монет для хозяйки трактира.

– Вполне возможно, вы умрете от чего-то другого.

Глава VII

– Ты будешь?

Знакомый голос выхватил внимание Микаэля Ниле из спутанных мыслей. Сольвег уже с четверть часа сидела рядом с ним на теплых ступенях, молчала и только изредка шуршала оберткой, когда доставала из кулька засахаренный миндаль.

Когда Эберт ушел от них, не сказав ни единого слова, они еще долго бесцельно бродили по городу. Втайне Микаэль надеялся, что звезды ему улыбнутся и за следующим поворотом они снова наткнуться на рыцаря, и лед между ними растает. Исолт не очень велик, но даже здесь эти надежды наивны, как и все надежды господина Ниле на светлое будущее. Они вышли к ратушной площади, белые ступени Совета были согреты закатным солнцем. Есть что-то спокойное в летнем закате. Микаэль знал, что осень уже вошла в этот город, но она еще нежна, тепла и спокойна и так не похожа на сухих мрачных вдов ноября.

Он вежливо улыбнулся и отказался. Есть ему не хотелось. Сольвег пожала плечами.

– Зачем ты сидишь со мной здесь?

Она умела держать лицо: притворное удивление широко распахнутых глаз и плотно сжатые губы. Прежде она умела притворяться при рыцаре, но не при нем – как ни крути, частенько дружба бывает честнее любви.

– А куда мне идти? – она отправила в рот еще пару орехов.

– Домой, – с нажимом сказал Микаэль. – Мириться со своим непутевым возлюбленным. Решать вопрос о поездке в Руад. На крайняк бить его томиком слезливых стихов – уволь, я не буду делать первые шаги, тебе это нужнее. Я вернусь ночевать, только когда все уладится.

Она улыбнулась его шутке, но по привычке и совершенно безрадостно.

– Кого ты обманываешь, ты ему, точно брат.

Микаэль не ответил. У него много родных братьев, родная сестра Каталина, названная в мыслях сестра Сольвег Альбре и ни один из них не причинял ему столько боли, как сир Эберт Гальва сегодняшним днем.

– Иди домой, Сольвег.

– Я не пойду.

– Ты просто трусливая женщина.

– Ты тоже, поверь.

Микаэль улыбнулся и неловко погладил ее по плечу.

– Нет, правда, иди. Влюбленные мирятся проще. Вы можете в крошку измолоть друг другу сердца, но почему-то все равно потом друг друга простить. Если я приду к Эберту, мы будем говорить, говорить, но это не вернет прежней дружбы. Иди домой, – он сказал уже тише. – Не строй из меня дурака, моя милая Сольвег. Ты ведь знаешь, что дело в тебе.

Когда-нибудь через много лет он, Сольвег или совсем другие, чужие люди напишут книгу о неизвестном доселе языке дружбы. О словах-шкатулках, содержащих внутри много других, подобных себе, невысказанных и полных противоречий. На этом языке он изредка общается с Сольвег и никогда не общался с рыцарем. Она послушно встает и понимает его с полуслова. Лучше бы не понимала.

– Ступай, – Микаэль собрал остатки обмана. – Скажешь тоже, ссора влюбленных. Сколько их было, сколько их будет. Иди пока, я зайду по делам.

Сольвег улыбнулась в ответ, и Микаэль понял, что его обман удался. Он принял это решение еще пару часов назад, когда притихшая Сольвег шла рядом с ним и не сыпала отчего-то проклятиями. «Дело дрянь», невольно подумал Ниле, и на сердце его стало тоскливо. Врачам, должно быть, это неведомо, но сердце человеческое не так велико, как положено думать. В нем за раз помещается лишь один человек, в которого можно смотреть, точно в зеркало, будь то друг или возлюбленная, это неважно. И если ты опрометчиво впускаешь в свое сердце двоих, они разорвут его в клочья. А ему, Микаэлю Ниле, пока еще хочется жить себе в радость. Тогда он на это решился. Помирятся Сольвег и рыцарь или же нет, для него, Микаэля Ниле, отныне нет места среди этих двоих. Уже со следующим рассветом их горькая странная дружба будет казаться сном – может, он придет к ним в гости на свадьбу, через пару лет щелкнет по носу их пухлого первенца. Оба будут ему улыбаться. И оба никогда не забудут. Рыцарь – что Микаэль нечаянно шагнул на запретную почву, что он смог это сделать. Сольвег – что думала о нем в минуты сомнений, хотя вслух она никогда не признается. Микаэль Ниле будет той ценой, которую эти двое заплатят за жизнь без тревог и вопросов. И он упростит им эту задачу.

В одном он Сольвег не обманул, он теперь действительно шел по делам, еще не поздно, а на соседней улице, должно быть, еще не ушел из конторы его поверенный, мастер Моретти. Лазар Альбре предлагал Микаэлю год за проигрыш служить на его корабле обычным матросом. «Ты не потянешь», – сказала ему после Сольвег. То же самое она ответила рыцарю. Может, и не зря он на нее разозлился, но дело не в этом. За пару дней до отплытия Сольвег в Измар, рыцарь расспрашивал его про «флаккар», жажду странствий – глупое, неудержимое чувство, которому северяне-захватчики дали название. В южной крови Ниле вялотекущая неприязнь к ним была от рождения, но за это словечко он был им признателен. Этот самый «флаккар» томил рыцаря в последние годы, а Микаэль к нему давно привык и сроднился.

Мастер Моретти еще не ушел и договориться было нетрудно. Микаэля Ниле год не будет в Исолте, и завтра эта новость раскатом грома пронесется по городу. Все дело он переложит на плечи поверенного. Что скажет мать, что скажут Каталина и братья – Микаэль старался не думать об этом, и это казалось, на удивление, полезным и правильным – впервые за долгие годы идти лишь своею дорогой. Не оборачиваться, не отвлекаться – ни на сказочных птиц, ни на красивых девиц, которые все равно не будут с ним до конца.

Свою дорогу Микаэль Ниле представлял прямой, слегка пыльной и согретой закатным солнцем. То светило обычно слева – так в детстве он видел героев, которые вышли в путь в начале истории. Картинки из детства бывают довольно привязчивы. Он усмехнулся – если закатное солнце слева, то идет он на север. Отчего-то в последнее время там сходятся все пути, в Измарской империи. Он сказал Сольвег, что вернется домой через пару часов, но на деле объявится только под утро. Он так решил. Пресловутый «флаккар» надо встречать, как положено. Горько и восторженно прощаться со своей прошлой жизнью – подавно.

– Но, мастер Ниле, – Моретти беспокоился, суетился, промакивал пот на лбу, искал очиненное перо, не находил и брался за новое. – Мастер Ниле, вы в этом уверены? Год…

– Год – это не долго, ты справишься, – успокоил его Микаэль. Моретти чуть старше Атли Маграна, у него есть семья и трое детей, тот может спокойно звать Микаэля мальчишкой. – Повысь себе жалование на двадцать процентов, пока меня здесь не будет.

Год. За год многое может случиться. По пути он зашел в какой-то незнакомый кабак, бросил хозяину на стол золотую монету, распугав блеском золота посетителей. Попросил наполнить его фляжку до самого верха. Чем – не сказал. Забыл или было не до того. Мысли спутанно роились внутри, сложно было выбрать одно. Что ему здесь нальют – неплохой кларет, мальвазию, дешевый портвейн или крепкий ядреный портовый ром, который вышибет с непривычки мозги, Микаэль не знал и ему было это неважно. «Что-то, что может гореть», – говорил в юности Атли Магран. Этим он и будет встречать свою новую жизнь.

В Исолте был старый заброшенный причал, лет семьдесят назад корабли в Линдему уходили отсюда. Теперь доски здесь серые, старые, покрытые водорослями и гнилые насквозь. Он сказал Моретти, что уходит лишь на год, а затем вернется к делам. «За год многое может случиться», – прошептал он уже вслух. Над старым причалом поднималась из моря луна, белая, точно невеста. Он достал из-за пазухи фляжку. Хозяин в итоге налил ему рома – дорогого, хорошего, но Микаэль его не любил и поморщился. Он мог вымачивать в нем дольки апельсина, но пить неразбавленным, как матрос – это уж слишком. Он сделал глоток, и ему обожгло и язык, и небо, и горло. Следовало бы что-то сказать, какую-то вычурно-цветистую речь про новые пути и старые дороги, про давние привычки, про недомолвки, но говорить было некому. Он не будет вести беседу ни с луной, ни с волнами, ни с прибрежными чайками. Если прощаться, то с прошлым.

– Прощай, Кая-Марта, – зачем-то сказал Микаэль, когда фляга опустела на треть. Удивился, но после продолжил. – Ты разделила мою жизнь надвое, значит и прощаться с тобой, хотя тебя давно нет в живых. Ты могла уничтожить и Сольвег, и Эберта, но погубила себя. И тенью твоего крыла накрыло Микаэля Ниле. Вот ведь смешно, ты согласна? Спи спокойно в мягкой земле. Если бы все четверо остались в живых, может, я взял бы тебя с собой в это изгнание ради компании.

Завтра он объявит о своем решении матери, братьям и Каталине, Сольвег и Эберту. Уходить надо быстро, пока он не передумал.

– У кораблей Кавальканти отличный трюм. Бочек двадцать войдет. Двадцать пять, если хозяин будет настаивать. Остальное переправим потом.

Чужой голос выдернул Микаэля из легкого лунного хмеля. Сегодня он уже слышал имя Кавальканти – где и зачем? – Кавальканти был старым торговцем, и это он сегодня уже вспоминал.

– Ты отнесешь Альбре записку или мне на ночь глядя идти через город?

Туман хмеля в голове стал прозрачней и тоньше. Огромный корабль с прекрасной броней и даже с парочкой пушек, что отец Сольвег выкупил, как тот сказал, просто ради игрушки. Слишком дорогая игрушка, слишком большая, слишком отлично оснащена. И слишком снедало Микаэля Ниле любопытство. Эта сетка, в которую он так спешил, как наивная пташка, ткалась узелок за узелком весь сегодняшний день. Прорва денег у нищего Лазара Альбре, сбежавшего в Измар, корабль у того, кто презирает торговлю, странные посланцы с письмами, что отвлекают от проигрыша на многие тысячи. Микаэль неспешно пошел по берегу в сторону голоса. Недалеко стояла серая деревянная хибара, склад или амбар, ее давно пора бы снести, но городским властям все не к спеху. Микаэль прислонился к шершавой стене. Когда встреваешь в передряги в детстве, есть вероятность, что мать задаст трепку. Когда встреваешь в них будучи взрослым, есть вероятность получить веслом по шее или ножом под ребра. Разглядывая из-за угла в полумраке людей на берегу, Микаэль Ниле склонялся к варианту с ножом.

Их было трое, и одного южанин уже видел сегодня. Это был тот лохматый, тощий и подозрительный тип, что принес отцу Сольвег записку. Кто были остальные двое, Микаэль не знал, но был уверен, что хочет избежать близкого знакомства.

– Иди ты, – ответил первый и сплюнул себе под ноги. Широкая кожаная шляпа на его голове была с дырками. От неряшливых людей обычно не ждешь ничего хорошего. – Мне платят не за то, что я мальчик на побегушках.

– А я был уже мальчиком на побегушках, Эмилио. Сегодня днем. Сбегаешь, и ничего с тобой не случится… Ах, ты ублюдок!

Тот, кого назвали Эмилио, за долю мгновения выхватил длинный узкий кинжал и приставил его к горлу товарища.

– Если хочешь вести любезную беседу, – вкрадчиво проговорил он. – Не помешало бы укоротить твой язык. Он явно столь длинен, что ты не можешь его держать за зубами и внятно выговаривать слова. Подсобить твоей внезапной беде?

– Не нужно, оставь!

– Вот и чудесно, – мягко проговорил незнакомец и спрятал оружие. – Ты ведь знаешь, как я всегда стремлюсь оказать помощь ближнему. Я прекрасно поработал в отличии от вас, бездельников, но я великодушно дозволяю вам донести господину радостные вести самостоятельно. И заслужить его похвалу. Корабль с грузом должен отчалить в Измар уже завтра, в крайнем случае через день. И вам же будет худо, если этого не случится.

Человек, которому только что угрожали кинжалом, предусмотрительно сделал пару шагов назад.

– Кто сделал тебя главным, Эмилио? Альбре?

– Я сам. Среди такого прелестного общества это было нетрудно. А теперь потрудись разжечь хоть искру, осел, и покажи мне бумаги.

Послышался стук кремня, и вскоре легкое пламя взвилось на плохо сложенном факеле. Микаэль отпрянул назад. Такого огонька хватит еле-еле на то, чтобы разобрать, что написано, но рисковать не нужно, если кто-то может увидеть его тень. Микаэль всегда ходил по Исолту без оружия, что было ни много ни мало странным для столь богатого юноши, тем более для того, у кого в роду есть кровь из Эльсхана. Этот вечер был вторым, когда Микаэль Ниле пожалел о своей наивности и добродушии. Первый был, когда он со старым отцовским арбалетом наперевес бежал спасать Сольвег от сирина с черными перьями. Если бы сейчас Микаэль тихонько сделал пару неслышных шагов назад, он бы благополучно через две четверти часа добрался до города, ввалился в свой любимый дом с персиковым садом под окнами и на утро, отчаянно жестикулируя, говорил бы, что Лазар Альбре замышляет что-то. Что-то – это нечто непременно загадочное, таинственное и определенно дурное. Нет, пожал бы он плечами, он не знает, что именно, и это бы осталось очередной ненужной, неразгаданной тайной.

Это чудное словечко «флаккар». Интересно, у господ из Измарской империи есть еще одно полезное, созвучное слово, обозначающее огромное шило, непомерное любопытство и подходящую по размерам дурость одновременно? Микаэль очень надеялся, что оно существует. И еще больше надеялся, что ему доведется самому узнать об этом в Измаре.

У задней стены амбара была отломана одна из старых гнилых серых досок. Не то что бы большая дыра, но если чуть-чуть отвести в сторону следующую, то такой ловкий юноша, как Микаэль, сможет при желании оказаться внутри. Никто не говорит с нажимом слово «груз» столько раз, если у него нет секретов. Внутри был влажный песок и множество бочек. Человек снаружи не наврал, Микаэль насчитал их около двадцати, может больше – тусклый лунный свет проникал через дырявую крышу, но большего света здесь не было. Микаэль напряг зрение, огляделся, но не увидел брошенного на песке или бочке подсвечника с парой огарков. Два крохотных кремня были в кармане и у него про запас.

Микаэль подошел ближе к бочкам. Все они были закрыты тяжелыми крышками от ночной сырости и дождя. Снаружи все те же приглушенные голоса – некто Эмилио в дырявой шляпе со своими товарищами все еще разбирали бумаги. О, ему бы, Микаэлю Ниле, взглянуть на эти бумаги! Но вместо этого он откроет и разглядит, что тайно провозят в Измар.

Он выбрал ту, что стояла под самой большой дырой в крыше, открыл ее, тусклый лунный свет осветил что-то белое. Он открыл соседнюю. То же самое – белые крупные кристаллы, господин Альбре торгует контрабандой дешевого сахара? Этим здесь сильно не удивишь, и к чему такая таинственность, головорезы и заброшенные амбары? Сахар, неужто действительно сахар? Как-то мелко. Микаэль опустил палец в бочку, облизал и поморщился. Это был не сахар, а соль. Крупного помола, белая, чистая, одним словом, хорошая, и южанин не слышал ничего о незаконных путях торговли обычной солью для кухни.

– За какой радостью ты ввозишь тонны соли в Измар, – негромко пробормотал Микаэль, рассеянно водя пальцами по белым кристаллам.

Зачем вообще Измару лишняя соль? Это как-то нелепо. У Измара есть горы и очень соленое море. Сольвег сама привезла пару бочонков своим кораблем – и белоснежную, как эта, и розоватую для изнеженной знати. Измар ввозит к себе вина, фрукты и дерево. Торгует же солью, железом, мехом, стеклом. Ввозить в Измар соль все равно что ввозить в Эльсхан повозки с песком или персиками.

Пальцы все так же рассеянно пропускали соль тонкими струйками. Микаэль вздохнул и запустил пальцы чуть глубже. Он надеялся, что ошибается, что он всего лишь Микаэль-обычный-дурак, который перечитал в детстве восторженных мальчишеских книжек, как те, которые Гальва-старший запрещал читать сыну. Но под белой солью была чернота. Чернота вплоть до дна этой огромной бочки, и Микаэль порадовался, что здесь нет ни факелов, ни старых свечных огарков, и понял теперь почему. Черный порох. Двадцать с лишним бочек отборного черного пороха, который Лазар Альбре завтра или послезавтра тайно перевезет в Измар. Микаэль плохо разбирался в политике, но был отчего-то уверен, что это зовется словом «измена». А еще был уверен, что если не сбежит отсюда прямо сейчас, то с Каей-Мартой повстречается уже нынче ночью.

– Все бумаги в порядке. В первом же имперском порту корабль спокойно пропустят. А теперь отоприте амбар. Я пересчитаю все бочки, и если кто-то из вас решил прибрать к рукам одну или две… Господину вам уже не придется отчитываться.

За стеной послышались шаги и скрип ржавого замка.

– Храни нас, Создатель, – прошептал Микаэль, и у него задрожали руки. За те пару мгновений, что ключ проворачивался в замочной скважине, он успел закрыть обе бочки, но он не смог ни спрятать ни следов на полу, покрытом песком, ни заново прикрыть порох солью. Когда он, точно хорек, протискивался наружу, то оборвал пару пуговиц с камзола.

– Йорге, это ведь ты здесь с утра наследил?

Микаэль прижимался спиной к шершавой стене.

– А пес его знает. Может, и я. Точно же я, я с утра их считал – но ты нам, конечно, не веришь…

Микаэль дождался, пока его сердце не собьется хотя бы три удара подряд, а затем припустил без оглядки.

***

Однажды, когда Эберт Гальва только вернулся после учебы в аббатстве, отец велел ему разобрать все старые комнаты. Старый Гальва уезжал жить в имение за город, лекари прописали ему тишину и свежие овощи, чтобы преждевременно не слечь от удара. Отец неделю для вида отказывался, кричал, называл всех болванами, но вскоре решил, что это очень даже недурно. Там есть виноградник и море в получасе ходьбы, а младший сын вряд ли загубит семейное дело так быстро. «Дом твой, Эберт, – сказал ему тогда отец и вложил в руки связку тяжелых ключей. – Изрядную долю здесь стоит выкинуть, начни со своей старой комнаты и комнаты Ланса. Мне, признаться, все эти годы было не до того.»

После этого отец уехал из дома, приезжал раз в три месяца, писал письма, в какой-то из давних приездов свел его с Сольвег Альбре. А Эберт остался, не считая прислуги и частых визитов Ниле, один в старом, чистом и светлом огромном доме. Тогда, помнится, ему попалась книжка, которую он со скуки прочел, а после по заветам отца велел отправить старьевщику за пару монет вместе со всем подобным добром. Там было про принцессу-невесту, что сосватал себе король далекой страны, а встречать ее послал своего верного рыцаря. Эберт тогда успел уже скорчить кислую мину, но тот рыцарь не стал, подобно глупым безвольным юнцам, посягать на супругу своего сюзерена, да и принцесса вроде как была не глупа. Рыцарь был посаженным мужем в долгой дороге до дома, и меч разделял их на постели, как было принято в те давние времена. Вот и все. Никаких нелепых любовных безумств до того, как их обоих не прокляли. В конце все умерли, как оно, к несчастью, бывает. По имени той принцессы-невесты был в итоге назван их город, тем и закончилось. Пылкой Сольвег вряд ли такое придется по вкусу, и он упустит ее к людям, подобным Ниле. Может, его и Сольвег тоже кто-то походя проклял, опоил странным зельем, поэтому любовь им теперь обоим не в радость.

Он не стучал и просто вошел, мысленно умоляя Создателя, чтобы в комнате не было Микаэля. Там была Сольвег. Все в том же эльсханском халате с длинным поясом-кисточками. На столике у кровати стоял принесенный Рузой кувшин шоколада и принесенный явно давно – к нему до сих пор не притронулись. Сердобольная мать Микаэля прислала ей в комнату две чашки, и обе были до блеска чистыми. Эберт потрогал кувшин – тот был чуть теплым – и осторожно начал наливать и ей, и себе.

– Что у тебя с рукой?

Он посмотрел на правую руку.

– Просто порез, не волнуйся. Почти затянулся, как видишь. Но на ночь стоит перевязать.

Эберт поставил кувшин на место, стер со стола пару капель.

– Знаешь, в восточных трущобах Исолта я столкнулся с Атли Маграном. А он в свою очередь с двумя убийцами, которым явно хорошо заплатили. Я помог ему. В общем-то это история со счастливым концом, Магран взял меня на службу к себе, но я мог и не вернуться сегодня домой. Это если ты захочешь спросить.

Он схитрил и схитрил очень дешево. Во время схватки он ничуть не боялся и не думал о смерти, но провернул один из излюбленных трюков Ниле под названием «Ах, я чудом остался в живых!» – это отлично работало с милыми барышнями. Сегодня его не осудят.

Трюк оказался рабочим, Эберт с удовольствием прижал к себе Сольвег, почувствовал запах сахарной карамели, тепло ее кожи под легким халатом. Она умела быть ласковой, если хотела. «Так и должно быть», – думалось рыцарю, пока тот все глубже утопал в поцелуе. Ему не хотелось из него выплывать. За пределами него не существовало ни возможной разлуки, ни ревности. Пока они целовались, пока он прижимался к ее нежной шее, щеке и не чувствовал ничего кроме сладкого запаха, они не ссорились. Слова никогда ничего не решают. Они множатся и роятся, а потом рассыпаются карточным домиком.

– Иди ко мне, милая, – сказал он то ли вслух, то ли в мыслях и поцеловал ее в прикрытые веки. Он так редко ее называл: «милая». – Я тоже скучал по тебе.

«Может, утром я расскажу тебе про Атли Маграна. В этой же самой комнате. Но буду ли это все еще я?»

– Я не скучала! – тут же отпрянула Сольвег.

– И я не скучал по тебе. Ни минуточки. Ты слишком вздорная, Сольвег. Я просто солгал.

Она негромко ругнулась, хотела выдернуть руку, но он снова крепко прижал ее к себе и только затем отпустил. Может, это того действительно стоит. Представить лишь на мгновение, что он такой же, как Микаэль? Как самолюбивый Магран? Забыть про Эберта Гальва как породу декоративную и к жизни неприспособленную, слишком странную и чудную. Потом он протянул ей налитый шоколад вместе с тоненьким блюдечком. Сольвег сидела на постели растрепанная и злая.

– Оставайся такой же вздорной. Тебе нужен сахар?

Она взмахнула рукой и опрокинула и чашку, и блюдце, остывший шоколад темной кляксой растекся по полу.

– Пропади ты пропадом!

– Хочешь сок с ледяной крошкой и фруктами или хочешь, чтобы я поцеловал тебя снова?

– Целуй, – отозвалась она и притянула к себе. Эберт взглянул на нее. В ее глазах бушевало безумие, как в глазах убийц из Эльсхана. Она правда хотела причинить ему боль, удовольствие и не знала, что именно. Он неловко коснулся сухими губами ее шеи за ушком. Сольвег вздрогнула и нарочно впилась в его руку ногтями.

– Целуй, – повторила она, как приказ. Он снова поцеловал ее шею, ключицы, коснулся уголка ее губ, затем отстранился. Она посмотрела на него, как на врага.

– Поговорим о твоей поездке в Руад? – прошептал Эберт Гальва.

Она не очень понимала, о чем он сейчас говорит.

– Сольвег?

– Если ты о тех моих словах, – тут же перебила она. – Что тебя никто там не ждет… Это я не всерьез.

– Всерьез, дорогая, ненужно оправдываться. Ты сказала то, что подумала, ты умна и расчетлива, эти слова для тебя просто факт, скупая действительность. Ты никого не хотела обидеть. Королева Ида зовет тебя в столицу. От королевских милостей не отказываются. Про меня в приглашении речи не было. Об этом подумал бы каждый из нас, и нет никакой разницы в том, что ты женщина.

Она раздраженно откинулась на подушки. Ее щеки покраснели – от злости, от страсти ли, которую он так грубо разбудил и нарочно прервал? Рыцарь снова почувствовал сладкий запах ее волос. От нее всегда пахло сладостями, будто от феи из сказки – жженая карамель, на другой день мята с корицей, мед, варенье из дикой малины. Таких леденцовых фей, как она, разливают по формочкам в зимние праздники, посыпают им крылышки сахаром. Только нынешняя Сольвег не захочет быть снова леденцовой принцессой. Принцессой из легенды подавно, те редко бывают счастливыми.

– Мне не ехать? – Сольвег села на одеяле.

Она не просит ни разрешения, ни совета, просто хочет услышать, как он будет ее умолять остаться еще ненадолго.

– Ты едешь завтра, и я уже попросил слуг Микаэля собрать твои вещи. После завтрака у ворот тебя будет ждать первая повозка, которая довезет тебя до озер.

Она подняла с его плеча голову.

– Значит, ты все же оставляешь меня.

– Сольвег…

Она не слушала и с силой оттолкнула его. Рыцарь упал на мягкое покрывало. Эльсханская вышивка шелком. С каких это пор Микаэль стал богаче него?

– Если ты думаешь, что меня это хоть каплю заботит – так нет же! Ты не на ту напал, и ты это знаешь. Мне ты, знаешь ли, тоже без надобности, твоя вечно-кислая рожа, твой нудный старый папаша, вечера со старыми клушами – а потом… а потом у меня выпадут зубы!

– Все выпадут?

– Мерзавец!

До нее скоро дойдет, почему он смеется, но в гневе Сольвег была не очень умна.

– У Иды во дворце вряд ли есть настолько унылые и серые личности!

– Сольвег, поверь мне, при дворе каждый первый – унылая личность, а у каждого второго залысины. Но я слышал, старики бывают щедрыми ухажерами, так что…

Она решила наброситься, и рыцарю пришлось схватить ее за руки.

– …так что я на пушечный выстрел не подпущу тебя к ним. Спустят на тебя казну всего королевства, и страна пропадет. Сгинем под игом Измара. Я не готов брать на себя такую ответственность.

Сольвег дышала так часто, что у нее раздувались ноздри. Это было смешно и опасно, у него есть целых пятнадцать секунд, прежде чем она накинется вновь. Рыцарь прижал ее к себе, и она на время обмякла в его руках. Времяпровождение бессмысленное, но приятное. Он прикрыл глаза и решил дать себе чуть больше воли, чем прежде. Чем когда только легонько целовал ее на ночь на корабле.

– Пригладь перышки, Сольвег, – наконец сказал он. – Ты, видно, забыла, что с сегодняшнего дня я на службе Атли Маграна. Я же тебе говорил.

Она не подняла головы.

– Значит, ты едешь со мною в Руад?

– Еду, но не с тобой. Через пару недель. Магран сказал, что у него еще есть здесь дела.

После ссор и скандалов бывает до странности пусто, не знаешь, чем заполнить дыры в беседе и глупо молчишь.

– Ты обидел меня, – наконец сказала она. – Два раза – и лишь за полдня. Ты сбежал от меня.

– Ты сидела с Микаэлем на одной постели в этом своем эльсханском халате. Ты позволила ему тебя защищать, а не мне.

– А ты хотел бы быть вместо него?

Что ж, он был прав. Было проще, когда никто из них не говорил ничего, и они целовались. Этой холодной и горькой ночью, после смертельной опасности хотел ли он быть заместо него? Да, быть может, хотел, и отчаянно, но он не может это сказать.

– Сольвег.

– Забудь.

– Сольвег, я задам тебе пару вопросов, а потом ты сможешь наконец отдохнуть и не злиться. Ты едешь завтра в столицу?

– Да.

– Мне имеет смысл ревновать тебя к Микаэлю Ниле?

Она запнулась лишь на мгновение.

– Только если ты совсем идиот. Если я и променяю тебя на кого-то, то это должен быть король или принц.

– Император Исгерд, говорят, еще ничего.

– Ой, замолчи.

Рыцарь наконец осмелился снова обнять ее, и на этот раз она не дралась и не дергалась. Он наклонился к ней и легко, почти невесомо поцеловал за крохотным ушком и в шею чуть ниже затылка.

– Ты пахнешь сахаром и конфетами, а такая злющая, – наконец сказал он.

– Но, Эберт, мы же только приехали, – начала она. – Мне так не охота снова куда-то ехать так быстро.

– Я тоже буду скучать.

Когда она такая сонная, и ленивая дрема вьется вокруг нее нитями шелка, ему хочется на руках пронести ее вокруг целого света. А потом ветер меняется, и он замечает в ней столько гнева и пламени.

– Ждать еще дурацких вопросов с твоей стороны?

Рядом с ней было тепло, будто в коконе, а шелковый халат пах розовым маслом и пряностями, всем тем, чем натирают их эти южане. Он догадывался, какая она теплая под этим халатом, будто летнее утро, беззаботное и душистое, понятное и без тени сомнений. Он любил ее, это верно, безумно любил за эту прямоту и ясность, открытость, она была ответом на все его вопросы, благодаря этой женщине он остался в живых. Ему хотелось прижаться к ней, вдохнуть полной грудью и дышать только ею одной, касаться губами ее теплой шеи, растворяться в ней полностью до рассвета. Он не хотел оставаться один.

Эберт встал и молча потушил все горящие свечи. Последний месяц и этот день грубым ударом отсекли его от прошлой привычной жизни, и на него, как из распахнутого в бурю окна, набросился ревущий морозный шквал перемен – долгожданных, но смертельно опасных.

Он вернулся обратно к Сольвег. Одеяло было согрето ее теплом, и его больше не бил озноб.

– Я хочу сегодня остаться с тобой. Я люблю тебя, и ты только моя. Ты это знаешь, ты это хотела услышать? Поэтому терзаешь меня?

Сольвег молчала. Тогда он крепко прижал ее к себе, отвел рукой шелк. В темноте, как во сне – можно на миг забыть, кто ты такой. Он целовал ее, как никогда за минувшие дни, видел перед глазами только ее, а страх отступал.

Глава VIII

В Ясеневый зал продолжали прибывать и прибывать незнакомые люди, и Ее Величеству это не нравилось. Ида ван Горра никогда не жаловала толпу незнакомцев, а для королевы это большая промашка. Она впервые испытала что-то похожее на чувство благодарности к Совету, который со дня коронации усиленно прятал ее от народа. Целых три года.

Сорен был недоволен. Он считал ее внезапный крохотный бунт недальновидной авантюрой, позволительной разве что юной принцессе. В лучшем случае королеве-консорту, но никак не правящему монарху и уж точно не накануне войны. Ида за свое недолгое время правления пришла к мысли, что ей не нравится эта пошленькая фраза – «накануне войны». Туда же относились смутные фразы из детства «и это в такое-то время!» и «племяннице короля не пристало свистеть, равно как и любой другой благовоспитанной барышне!». Во-первых, было неясно, что неприличного в свисте, если она не делает это кому-то на ухо. Во-вторых, всех очаровательных девиц всегда сравнивали с певчими птичками – а те делают что? В общем, со свистом было неясно. И свистеть королева Ида все-таки научилась под руководством лучшего в мире наставника. Мальчишки-конюшего. За это ее высекли в первый же день обучения. Как оказалось, принцесс можно сечь.

«Накануне войны» – это глупо. После каждого заседания Совета по пятницам, когда и ей, и всем остальным отчаянно хотелось обедать, Иде казалось, что у них, что ни день, то накануне войны, и надо успеть заработать морщины до тридцати, чтобы слыть мудрой и порядочной женщиной. Ей двадцать восемь, морщин еще нет, войны, к счастью, тоже. И Ее Величеству непонятно, почему жизнь должна остановиться – должны перестать печься пироги с малиной, перестать праздноваться весенние праздники, жениться молодые и рождаться дети в ожидании смутного Золотого дня, когда все будет можно делать без оглядки назад. Если вечно жить «накануне войны» на исходе дня поймешь, что и мир прошел мимо. А Сорен Каррей давно уже потерял свое право указывать ей.

Тот, кто говорит, что серый цвет не бывает роскошным, должно быть, не видел иного серого, помимо пожухлой прошлогодней листвы и старых досок на крыше. У королевы не так-то много собственных средств, но серый расшитый атлас всегда на ней смотрелся достойно. Серый и алый, как молодое вино, вполне могут быть цветами монарха. В конце концов, в этом зале ее статус определяется лишь тяжестью венца на голове, количеством жемчужин на расшитом жестком лифе и слоем толченой яичной пудры на лице, хотя сегодня она и без того бледна, точно смерть. Посмотреть бы в глаза тому, кто придумал парадные платья.

– Улыбайся, Ида. Ты принимаешь послов лишь во второй раз, – еле слышно шепнул ей Сорен, кланяясь и целуя ей руку.

В Ясеневом зале она – Ее Величество, а потому не будет ни улыбаться, ни отвечать по указке. В зале помимо придворных и министров Совета делегация банкиров из Витланда, пара измарских послов, с которыми она не знает, о чем говорить, и вновь прибывшие ко двору дамы в ее свиту. Можно ли назвать свиту королевы Малым двором, если королева – единственный сюзерен, и большего двора просто нет? Две богатейшие дворянки столицы – слишком богаты, чтобы кто-то из Совета мог их подкупить и, по слухам, слишком глупы, чтобы шпионить за ней. Еще одна – знакомая Сорена, которую по старой памяти упросила взять его мать и та, ради которой весь этот балаган затевался – Сольвег Альбре. Одна из первых, кто должен пополнить список так называемых «людей королевы». Сорен до сих пор по старой памяти есть в этом списке. «Без тебя и этого списка-то не было.» От Атли Маграна пока ни слуху, ни духу. Ида волновалась, как девочка, не выучившая урок. Она понятия не имела, как делать людей себе верными.

Девушка под протекцией Сорена, обыкновенная и смутно знакомая, она будет тиха, скучна и послушна, будет безукоризненно выполнять указания. Ида кивнула ей ободряюще.

– Летис Ламонт, – объявил громко герольд, и будущая мистрис Летис, с волосами мышиного цвета поклонилась и отошла в сторонку. Ида не помнила, чтобы среди забытых знакомых Каррея был кто-то из рода Ламонт, но мало ли что.

За ней подошли две простушки-толстушки, которых представили гораздо торжественнее. Роскошные головные уборы смотрелись на их волосах довольно забавно.

– Госпожа Сольвег из Исолта! – объявил герольд смущенно и скомкано.

В Вердане издавна сложилась предурацкая традиция. Властители городов и члены их семей соответственно именовались так же, как и незаконные дети и просто проходимцы без рода и племени – без единой фамилии.

Покойная Мария-Альберта из Исолта.

Сольвег из Исолта.

Трактирная дурочка Марихен из Исолта.

Ида не любит вышитые на гобеленах древа родов. Она не помнит, кто вообще такие Ламонты. Она не знает поименно родню главных семей городов и их связи с короной. Перед ней молодая женщина в строгом голубом платье без излишней роскоши, зато идеально по фигуре и из прекрасной ткани, которую сюда ввозят из-за границы. Сможет ли она доверять ей, или Сорен прав, и все это лишь глупые авантюры накануне войны, которая сдует их, как карточный домик? Сольвег из Исолта поклонилась и встала рядом с другими.

– Ты отлично справилась, Ида, – прошептал ей на ухо Сорен.

Она опять не ответила. Это очень неправильно и странно – то, как он ведет себя с нею теперь. Он бросает ее после коронации и уезжает на край света на целых три года. Затем возвращается, получает место в Совете, но чурается ее и сторонится, как прокаженной. И теперь, какие-то жалкие пару месяцев после отставки Кателя, после того разговора, что запоздал на множество горьких дней, после всех объяснений и планов – он решил льнуть к ней, вызывая слухи, как прежде, и играть в покровителя. Ида ван Горра не боится слухов, но и покровителя ей не нужно.

– Ваше Величество.

За ней стояли два посла-банкира из Витланда. Два миллиона данов и бумага, на которой уже стояла ее подпись и ее доброе имя. Два месяца назад она со страхом и сомнениями водила по ней пером, теперь же она видела ее в руках гостей из мелкого соседнего княжества, с которым считается весь материк. Она улыбнулась им так радушно и широко, как только могла.

– Барон, я так рада вас видеть! Надеюсь, путь до нас не сильно вас утомил?

Пухлый банкир поклонился и поцеловал ей руку без спроса.

– Королева Ида, Ваше Величество... Ваша страна все так же цветет, точно сад, равно как и ее королева. Последний раз я видел вас еще при дворе вашего дядюшки, когда вам было четыре года. Вы были настроены слишком воинственно и наотрез отказывались учить измарскую басню. Ваша наставница чуть ли не плакала.

Она засмеялась, и важные гости тоже. Это было почти двадцать пять лет назад. Ида не помнила ни банкиров, ни наставницу, что ходила за ней в раннем детстве. Помнила белое кружево скатерти, и то, как она куталась в него, точно в платье, а в один несчастливый день стащила ее на пол вместе с сервизом. Затем, когда ее наказали, гостивший Сорен принес ей кусок пирога.

– Теперь я говорю на языке Измара не хуже имперцев.

Стоявшие поодаль северяне кисло ей улыбнулись. Кто вообще их позвал? Ида помнила, что в утвержденном списке гостей и придворных ни одной имперской фамилии не было.

– Не сомневаюсь, – барон Фелиппе кивнул. – Но Ваше Величество, конечно же, понимает, что основная цель нашего визита – это обсуждение вопроса о королевском займе? Мы получили ваш запрос и приехали лично его обсудить.

«Знаете, в чем проблема любых займов, господин казначей? Однажды их приходится отдавать.» Ида поежилась. Она еще не получила денег, ни единой монетки, но обреченность должника уже тяготила ее. Соверши она любую ошибку – и для народа и потомков она навсегда останется королевой-пташкой без мозгов в голове. Растранжирившей два миллиона на платья и никому не нужные чулки из парчи, хоть таких не бывает. Возьми любую сказку о баснословном богатстве – вот тебе и готовый слух о королеве-мотовке. Про короля бы сказали, что он спустил все на женщин. И на портреты от знаменитых художников. Теперь дерутся за них все знатные люди и стоят они состояние.

– Времена меняются, господин Фелиппе, – улыбнулась Ида. – В любой стране теперь сюзерен – лишь главный ее бедняк, любой торговец сукном или книгами богаче него. Но книготорговец охраняет лишь свой товар, а король – всю свою землю и всех людей, что живут на ней. Для вашего княжества, должно быть, королевские займы теперь в порядке вещей.

– Я не сказал бы… – начал было второй, но барон его перебил.

– Разумеется, Ваше Величество. Ни что не обходится так дорого, как политика. Вы запросили у банка Витланда два миллиона данов, все верно?

Ида почувствовала, как сердце пропустило удар, но продолжила улыбаться гостям. Вслух эта сумма казалась весомей, страшнее и больше, чем выведенная на бумаге пером. Два миллиона. Ее парадное платье стоило сотню. Ее жалование королевы Верданы, вычитаемое из налогов страны, двадцать с лишним тысяч в год. Если что-то пойдет не так, если казначей обсчитался, ей выплачивать этот долг из своих личных доходов – сколько? – сто лет. Ида пожала плечами. Неплохо. Только придется обходиться без еды, воды и одежды.

– Ваше Величество?

– Все верно, два миллиона данов, все золотом. Вы правы, господин Фелиппе, политика нынче обходится дорого. И я единственный заемщик. Я, королева.

Банкир поклонился.

– О вашей самоотверженности и великодушии наслышаны даже у нас, Ваше Величество, – он рукой поманил слугу. – Сегодня знаменательный день для обеих наших земель. Королева Верданы становится клиентом нашего банка, как прежде был ваш почивший дядя-король, мир его памяти. Я уполномочен официально заявить, что княжество Витланд счастливо после трех лет затишья снова иметь отношения с вашей страной.

Еще бы оно не было счастливо. На одни проценты с ее займа можно будет заново собрать южные земли Измарской империи.

– Изволите ли взглянуть на договор, Ваше Величество? Мы уже все подготовили, осталось лишь ваше имя и печать на бумаге.

Барон Фелиппе протягивал ей алую папку, обтянутую бархатом, в ней лежал плотный лист королевского договора, да, все так, два миллиона данов, «третья сторона в случае неисполнения», все верно – и Иде смутно казалось, что что-то не то. В одном углу зала смеются дамы с придворными, министры, гости, через час будут пир и танцы, дела государственной важности не делают посреди толпы, но вот бумаги уже перед ней, все готово, нет смысла оттягивать. Ида хотела поймать взгляд Сорена или, на худой конец, казначея, но увидела лишь бывшего военного министра Кателя. О, как ему, должно быть, радостно видеть, что она растерялась! Ида выхватила из рук слуги протянутое перо. К концу этой минуты ее имя будет стоять на всех бумагах, предложенных бароном Фелиппе, и никто больше не посмеет назвать ее неопытной глупой девчонкой, куклой в короне, женщиной-кукушкой на троне.

– Два миллиона данов, – повторила Ида ван Горра, надеясь, что ее голос не дрожит. Она протянула перо обратно слуге. – Я очень рада, что мы поладили с княжеством.

– Превосходно, Ваше Величество, превосходно! – банкир довольно всплеснул руками. Они были напудренные и пухлые, как у главного казначея. Ида вспомнила тот Совет в разгар знойного полдня, и ей стало не по себе. – Теперь правитель Верданы вновь клиент банка Витланда, это определенно стоит отметить!

Ида не была уверена, что ей хочется что-то праздновать. Ей хотелось разогнать всех этих людей – и министров, и послов Империи, и банкиров, и даже новеньких дам – сбросить с себя эту плотную броню из серебряных нитей и кружев и медленно, неумело переводить со староизмарского книгу, что ей принес Сорен на прошлой неделе.

– Процент, как вы видите, более чем гуманный для такой внушительной суммы, – продолжал кудахтать барон. – Он будет по силам даже столь юной королеве…

– Когда же Витланд предоставит мне деньги? – перебила она.

Любезность – дело хорошее, но за ней слишком просто прячутся важные сведения. Барон Фелиппе на мгновение показался немного смущенным. Как муж, который попался на измене, но уже в пятнадцатый раз, так что не особо и страшно.

– Барон?

Дипломаты Измара смотрели на нее из угла так пристально, будто она образец на витрине. Рядом с ними, точно назойливая зеленая мошка, вился юнец в блестящем камзоле – один из самых влиятельных людей без дворянского звания, он писал портреты всем королевским семьям материка. Брачная дипломатия без него загнулась бы за две недели.

– Видите ли, какое дело, Ваше Величество, – Фелиппе откашлялся. – Денег наш банк не пришлет вам.

Ида решила, что ей послышалось.

– Если вы переживаете за безопасность границ, ваши средства и ваших людей, то смею заверить, что…

– Нет-нет, Ваше Величество, никто не сомневается в вашем слове…

Какой-то жалкий баронишка так запросто перебивает монарха. Где же она просчиталась?

–… но денег не будет. Более того. Помните вашего дядюшку, прошлого короля? Замечательный был монарх очень щедрый, прощал дворянам, что годами не платили налоги, долги… Добрейшей души человек – но деньги-то он брал в наших банках. Долгов, как вы можете видеть… Нет, он начал их отдавать незадолго до смерти, осталось всего семь миллионов, не удивляйтесь, поверьте. За двадцать лет и не такое может набраться. Суть в том, госпожа Ида ван Горра…

– Вы будете называть меня «Ваше Величество», – в бессильной злобе ответила Ида. – Или же вас сию секунду вышлют из этого замка и из этой страны. Здесь для подданных отказ именовать меня королевой приравнивается к измене.

– Но мы не ваши подданные. Ваше Величество, – Фелиппе ей поклонился, но не как королеве, а как знакомой даме на улице. – Позвольте продолжить. Как нынешний монарх, снова ставший клиентом банков Витланда, вы автоматически унаследовали все долги вашего покойного дядюшки. Он, как и вы, брал долг на правителя лично, не на страну. У вас теперь два пути, Ваше Величество. Вы складываете с себя полномочия, Совет министров выбирает нового короля, который не становится нашим клиентом и, соответственно, не наследует ваш долг и долг вашего дядюшки и ничего нам не платит. Или же вы остаетесь у власти, те два миллиона мы забираем в счет старого долга, а вы нам должны еще пять.

– У моего дяди не было других наследников помимо меня.

– О, поверьте, – банкир снова закрыл папку с бумагами и аккуратно ее перевязал. – Как человек, работающий с деньгами, я очень хорошо знаю – когда нужно, наследники всегда находятся. А если и нет… Знаете, династии имеют привычку сменять друг друга.

– Вы знали об этом.

Ей казалось, что сейчас началась какая-то очень непростая игра, в которой куда больше арифметики, подсчета и логики, чем карт и дешевой разбавленной выпивки. Надо лишь найти лазейку, юридический парадокс, что-то, что позволит ей выйти сухой из воды до того, как витландские банкиры выйдут отсюда, и она останется один на один со своим страхом и пятью миллионами долга в пустых карманах. Ах да, еще с «третьей стороной». Собственные ногти впивались в ладонь и оставляли красные следы. Третья сторона перехватила ее рассеянный взгляд, почтительно приподняла причудливую шляпу и поклонилась. Их художник рассматривал ее бесстыдно, как и все живописцы.

– Известно ли мне было про долги наших клиентов? О, разумеется. Иначе я был бы плохим банкиром.

– Но отчего не сказать мне! Это было бесчестно!

– Повторюсь. Иначе я был бы плохим банкиром, Ваше Величество, – барон Фелиппе почтительно поклонился. – Не обессудьте, банки не могут раздавать деньги направо и налево. И вообще. Вы монарх. Вы должны разбираться в делах своего королевства лучше любого вашего министра, быть осведомлены о самых последних слухах, иметь армию соглядатаев, верных только вам. Если вы со мной не согласны… Что ж, возможно первый предложенный мной вариант не так уж и плох. Витланд будет ждать ваших денег с концом следующей весны. Позвольте откланяться, мы не планировали оставаться на пир.

Следующая весна. Будь и осень, и зима каждый день такими же плодородными и теплыми, как позднее лето, она и тогда не соберет эти пять миллионов.

– Барон! – крикнула она ему в спину. Тот обернулся. – Ваша третья сторона. Это Измар, не так ли? Вы давно условились с ними?

Барон Фелиппе покачал головой.

– Ваше Величество. Витланд не раскрывает сведения о своих делах и клиентах. Именно поэтому у нас такие хорошие банки, которым все доверяют.

Они знали, что как только она условится с ними, на нее повесят долги дяди размером с гору. И, очевидно, это знал еще один человек. Тот, кто громче всех требовал от нее денег на армию. Кто ненавидел и презирал ее с первых же дней после коронации, презирал так сильно, что даже не снисходил до того, чтобы спорить с ней. Кого она прогнала с первых же секунд, как заподозрила измену, но заподозрила, очевидно, слишком поздно.

– Маршал Катель.

Она была предельно вежлива и тиха с ним, когда подошла. Чтобы никто раньше времени не узнал о королевском провале.

– Моя королева, – он безукоризненно поклонился ей. – Осмелюсь напомнить вам, что я больше не маршал Вашего Величества. Или вы забыли, что назначили нового? Разбойника с большой дороги. Кондотьера. Атли Маграна, не так ли?

Ида закусила губу.

– Кондотьером был его отец. И даже он никогда не воевал на стороне врагов своей страны. Лишь ввязывался в разборки баронов, когда был еще молод и он, и мой дядя-король. В отличии от вас.

Она ожидала увидеть злость на лице Кателя, ярость, что она раскрыла, пусть и поздно, его замысел, как минимум беспокойство – ведь это измена, иначе ее не назвать – но его взгляд ни капли не изменился. Лишь стал недоуменным и только.

– О чем вы вообще, Ваше Величество? – раздраженно спросил он. – Что вам угодно? То вы унижаете меня при всем Совете министров, то снова называете маршалом, то расписываете мне все прелести вашего старого знакомого бродяги-бандита. Вы монарх, а это значит, что женщина вы во вторую очередь, а не в первую. Научитесь же наконец внятно излагать свои мысли, если не хотите проблем с дипломатами. Мне жаль, что за три года вы не сработались со своим первым министром – со мною – но я все же дарю вам этот дельный совет.

– Не считаете, что нужно проявить чуть больше уважения к королеве, которую вы предали? – процедила Ида сквозь зубы. – Улыбнитесь же, мерзавец, и кивните, вон там на нас смотрят имперские послы, ваши друзья.

Ида приветливо улыбнулась и послам, и их художнику.

– Не путайте уважение с вежливостью, Ваше Величество. Уважение даже монархам надо заслуживать. Вам так повезло, что вы женщина и что по статусу выше меня… Это к слову о том, что вы меня обвинили в предательстве.

Ида ван Горра смотрела на своего бывшего маршала и военного министра с бессильной злобой. Так же она смотрела на всех в этом дворце за исключением Сорена и пары служанок. Катель – точно скала в том холодном соленом море, что омывает Измар. Она может опуститься сейчас до истерики, гнева, наброситься на него с кулаками, но на лице его не дрогнет ни мускул, и о своем предательстве он не жалеет.

– Иллодус Катель, – негромко проговорила она. – Я обвиняю вас в измене вашей королеве и вашей стране. О, нет, не надо смотреть на меня так, мне прекрасно известно, что у вас был сговор с Измаром, что вы предали меня им без зазрения совести – ведь это вы, вы так хотели, чтобы я обратилась к банкирам на этих странных условиях и как можно скорее. Неужели вам так был нужен мужчина-король или вы сами хотели им быть? Дядя вам доверял. Его же племянница из-за вас имеет долг в пять миллионов и страну потеряет к весне. Выметайтесь отсюда.

Она почувствовала его жесткую хватку на своем запястье.

– Ида ван Горра, – прошептал он зло. – Немедленно прекратите истерику. Девчонка… Говорите яснее, те банкиры из Витланда – их нужно доставить обратно?

Еще три века назад на всем материке не очень жаловали актерство – даже на ярмарках, даже когда это были всего лишь бродячие артисты и скоморохи. Говорили, что от притворства до отъявленной лжи всего один шаг. Иллодус Катель, очевидно, лгал бесподобно.

– Оставьте, прошу. У меня нет ни малейших доказательств, а потому даже если вас схватят – отпустят к утру. Убирайтесь вслед за своими банкирами. Иначе я забуду, что вы дворянин, и спущу вас со всех здешних лестниц.

Еще в середине ее фразы Иллодус Катель хотел как будто бы что-то сказать, но потом лишь кивнул.

– Королева – хозяйка в своем доме. Но до чего удивительно, что первыми с этого тонущего корабля побежали не крысы.

Ее бывший маршал и первый министр ушел, и Ида не стала требовать схватить его и бросить в темницу. Не стала кричать вслед, что непременно казнит того за измену – что за измену короне вообще казнят – это и так всем известно. Мысль «однажды Катель будет в темнице» спокойно заняла свое место рядом с уверенностью «в октябре надо переправить пятую часть пшеницы в Линдему». А пока. А пока ее ждет щербет из персиков на пиру, который уже ей не по карману.

***

Ида смотрела на четверых своих новых дам – две богатые толстушки, знакомая Сорена и Сольвег Альбре. Считается, что дамы королевы – ее подруги и нужны, чтобы Ее Величество не скучала в тоскливом обществе грубых мужчин. Но верный друг в королевском дворце – еще большая редкость, чем вне его и сравнима разве что с пером пламенеющей птицы.

– Мистрис Мадж, – сказала она наконец, когда молчать дольше уже не было смысла. – Я назначаю вас моей главной и первой дамой. Вы старше прочих девушек, опытнее и из хорошей семьи. О вас я получила самые лучшие рекомендации. Буду рада вашей помощи и наказываю прочим дамам вас слушаться.

Толстушка Мадж Куртенэ, которой в следующем месяце должно было исполниться тридцать, даже не старалась скрыть удивление на широком и простоватом лице. Изрядная доля мужчин утверждает, что предпочитает женщин настолько костлявых, что их скулы видны за почти что прозрачными щечками. Эти бесплотные создания прелестны, пока молоды и цветут, а после первого же ребенка молодость хлопает дверью, и они остаются высохшими, точно старый бутон или пергаментный лист. Может, врут, может, нет, но немного лишнего мяса на костях позволило Мадж сохранить ее девичью свежесть, а деньги отца при дворе довершат остальное. Первая дама при королеве должна быть замужней.

– Ох, Ваше Величество!.. – она всплеснула руками и поклонилась почти без ошибок. – Ваше Величество…

– Мистрис Мадж, я уверена, мы с вами поладим. Сегодня же вам выдадут ключи от всех моих комнат.

Надо найти добрые и приветливые слова для каждой из них – для Мадж, для ее подруги, для Сольвег Альбре, для серой мыши Летис Ламонт, которой уже, очевидно, не нравится ни двор, ни его обитатели. До следующей весны есть еще почти что полгода. Хотя бы их надо прожить хорошо, раз потом королевство ждет только хаос. Ида поговорила с каждой из них. Бессмысленный набор вопросов – ей ничего не стоит задать, а им не жалко ответить – затем раздала указания. Летис Ламонт следит за гардеробом, Мадж Куртенэ отвечает от ее имени на бесполезные письма, ее подруга отвечает за королевский досуг, а Сольвег Альбре – самая младшая дама. И потому лишь учится и выполняет мелкие просьбы. Ида заметила, как на мгновение изменился взгляд этой странной девушки из Исолта, как мгновенно на лице проступила досада, обида и скука – лишь миг, а потом все исчезло. Она умеет скрывать свои чувства. И это ей пригодится.

– Я не буду дольше задерживать вас, милые дамы. Ступайте к себе и отдыхайте после долгого вечера. К своим новым обязанностям вы приступите завтра. Мистрис Сольвег, останьтесь еще ненадолго. Вы прибыли издалека, я расскажу вам немного о здешних порядках.

Прочие девушки удалились. Ида проследила, чтобы дверь за ними плотно захлопнулась и только после этого со вздохом опустилась в мягкое кресло. Мистрис Сольвег осталась стоять.

– Сядьте, – бросила Ида. – Бросьте, мы обе долго стояли весь вечер. Какой прок от излишних церемоний, если их никто здесь не видит.

– Меня видит моя королева. Значит, они не излишни.

Ида улыбнулась и налила себе воды из графина. За три года мало кто старался вести себя с ней по королевскому протоколу.

– И все равно вам стоит присесть. Разговор наш будет небыстрым, а обсудить будет что.

Сольвег Альбре присела напротив нее. В ней было что-то неуловимо занятное – она вела себя с изяществом и достоинством самой благородной дворянки, но вместе с тем в ее движениях, мимике, взгляде отчетливо сквозило что-то жесткое, что-то угловатое и мужское. Ей тоже придется заслужить доверие этой женщины.

– Вы ведь в курсе, кто порекомендовал вас мне?

Мистрис Сольвег кивнула.

– Мастер Ниле. Мой добрый приятель. Вот уж не думала, что у старины Микаэля есть связи в королевском дворце.

Слух резануло фамильярное «старина». Ида пристально посмотрела на свою собеседницу, но та сидела, как ни в чем ни бывало.

– Мастер Ниле ваш суженый? Хотите воды? Не поймите меня превратно, если мужчина рекомендует девушку, он ей или отец, или брат, или муж. Жених в крайнем случае. Опекун, если девушка сирота.

Сольвег Альбре поджала губы, и лицо ее помрачнело, будто она вспомнила о неприятной беседе.

– Нет, Ваше Величество. Микаэль Ниле – не мой жених. Никогда им не был и никогда им не будет. Что бы вы ни слышали обо мне.

Барон Фелиппе был прав, если она хочет остаться королевой, ей пора обзавестись собственными осведомителями. Она ничегошеньки не слышала, ни-че-го! А судя по разговору, явно должна была.

– Микаэль Ниле мой друг. Но можно считать его моим опекуном, если вам будет угодно.

– А ваш отец?

– Отказался от меня, Ваше Величество, – ее губы сложились в странную и кривую усмешку. – Я вижу, каждое мое слово для вас – это новость. Что ж, я не знаю, говорит это об уме Микаэля или же нет. Поймите меня правильно, я не хочу шокировать вас, выказать неуважение. Но мне кажется, лишь последний глупец будет так бесстрашно и бездумно лгать своему монарху в лицо. Оттого я и говорю вам лишь чистую правду.

Милая, милая митрис Сольвег, поверь, здесь этим занимаются все – от первого министра-предателя до последней служанки. Лгут в лицо королеве.

– Что ж… – королева расправила складки на платье. Разговор обещал быть куда интереснее. – Позвольте и мне с вами быть откровенной. Я оставила вас, не чтобы говорить о дворце и порядках. И младшей дамой назначила лишь для отвода глаз. Мне нужен был лишь один человек. Но прячете дерево – то прячьте в лесу, помимо вас я взяла еще троих девушек. Мадж Куртенэ – слишком богата, чтобы ее подкупить, и слишком глупа, чтобы шпионить за мной. Все мои недоброжелатели будут думать, что это ей я поверяю свои секреты, планы и тайны – что ж, пусть тратят время на подставное лицо. Вам известно, Сольвег, что изначально вас звали не для того, чтобы вышивать фиалки на моих носовых платках. Я рассылала свои письма по всей стране и только тем людям, которым я доверяю. Которые были дружны с моей покойной матушкой. С бывшим королем, моим дядей. Верных людей всегда можно пересчитать по пальцам одной руки.

– Как же среди них сумел затесаться мастер Ниле?

– Я не знакома с Микаэлем Ниле. Но мать была высокого мнения о его отце. Признаться, я думала, его сын пришлет мне свою сестру.

– Каталине двенадцать. Она не подходит для дворцовых интриг и политики.

– А вы?

Та улыбнулась и промолчала.

– Вы расскажете мне, что творилось в Исолте?

– Если Ваше Величество спрашивает, значит, уже знает ответ.

– Да. Знаю. И про чудище, и про Горные дома, и про то, что Измар их купил.

– В Измаре чудесные скалы и столетние сосны тянутся до самых небес.

– Вы были в Империи?

– С легкой руки Микаэля я стала торговцем. У меня свой корабль.

Прохладный сентябрьский вечер стал внезапно невыносимо душным для Иды ван Горра.

– Если со своими клиентами Микаэль Ниле ведет дела так же, как и со своей королевой, то мне их искренне жаль.

Мистрис Сольвег рассмеялась и весьма заразительно.

– Ваше Величество, – проговорила она, когда смешинки в ее глазах поутихли. – Я буду откровенна с вами, чтобы избавить вас от загадок и лишних вопросов. Судя по тому, что я слышала от Микаэля Ниле вы выбирали девушку не за знание этикета. Я из благородной семьи, но с недавних пор я стала безродной. Мой отец – человек хитрый, коварный и очень тщеславный, он лишил меня имени, впрочем, наверно было за что. Да, я живу теперь в доме Ниле, он мой покровитель и друг, весь Исолт судачит на все лады, что я с ним сплю уже несколько месяцев, но это не так. Мне вообще жаль ту женщину, что решится связать с ним судьбу. Да, у меня есть корабль. Я теперь одна из ветвей торговли дома Ниле, нравится мне то или нет. Мне нравится. Один раз я была в Измаре, привезла для родного города немного стекла и соли. Микаэль интересовался, плюнула ли я на портрет императора Исгерда. Я ответила нет. Но если Ваше Величество мне прикажет, я могу вернуться в столицу Империи и проделать этот безбашенный трюк. Если вы захотите теперь оставить меня у себя.

Если бы хоть еще один человек в королевстве был с ней так откровенен, править бы было значительно проще. Но она не дождалась этого даже от Сорена, что уж теперь.

– Знаете, – ответила Ида спустя минуту или может чуть меньше. – пожалуй не стоит плевать на портрет императора. В Измаре отменные художники, и их работы мне нравятся. Вдобавок, как бы смешно это ни было, император сейчас не первый человек в списке тех, в кого мне хочется плюнуть.

– У Вашего Величества есть такой список?

– В голове – да. На бумаге – нет. Это небезопасно. Но вы мне нравитесь, Сольвег Альбре. А потому о списке вам будет известно. Кто…

Дверь ее покоев распахнулась так сильно, что ударилась громко о стену. Вошел Сорен в изрядно потрепанном виде. Так не заваливаются не то что к своей королеве, но даже к жене, если не ждут от нее скандала.

– Ида!

– Господин Каррей, потрудитесь выйти и зайти, как положено. Или просто уйдите или я позову сюда стражу. Впрочем, удивительно, что она не стоит у дверей.

Она здесь не одна, но Сорен не знал, и из-за этого они не будут ругаться. Он скользнул взглядом по ее новой даме, рассеянно ей кивнул, но не сделал ни шага назад.

– Ида, послушай.

– Ваше Величество.

– Что?

– «Ваше Величество», – вкрадчиво подала голос новая дама. – Королева требует обращаться к ней соответственно статусу. В присутствии третьих лиц так уж точно.

– Так уйдите, мистрис, – раздраженно бросил ей Сорен. – И все будут счастливы. У меня важный разговор к королеве.

– Но уже у меня, – мягко ответила Сольвег Альбре, – важный разговор с королевой. Так что потрудитесь уйти, как она и просила.

– Ида?

«Нет, не вмешивайте в это дело меня», – хотелось ответить ей, королеве. Ответить и отшутиться, словно сейчас беззаботная теплая осень, на голове нет венца, который давит ее, как мигрень, а эти двое – друзья ей и просто в шутку повздорили. Эта дымка рвалась три года день ото дня и истаяла до конца сегодня с уходом Кателя-предателя. Иде хотелось заплакать. «Не вмешивайте в это дело меня!» Королеве нельзя говорить такие слова и даже думать о них.

– Что стряслось, Сорен?

Катель прав, Фелиппе прав. Она не правитель, а эта корона на ее голове в действительности лишь смешная ошибка. И ей стало стыдно за свою слабость перед Сольвег Альбре, безродной – вот вам и еще одно доказательство.

– Вот, – Сорен достал из кармана сложенное трижды письмо. – Ответ от Маграна. Хвали Создателя, Ида, он пишет, что выдвинулся в столицу. Через две недели он будет здесь.

Пальцы сжали мятую, промасленную от долгой дороги бумагу, но смысл сказанного дошел до Иды не сразу. Ее растили как наследницу, семь часов в день ее обучали языкам и истории, дипломатии, даже давали ей, тогда еще юной девице, книги по военному делу и дневники полководцев со всей земли – от бесстрашных и безжалостных кочевников с юга Эльсхана до записок генералов Империи в годы линдемской кампании. Ей известно из этого все, но все же, но все же…

– Ты читал мои письма? – спросила она не верящим голосом.

– Конечно, – Сорен Каррей, ее Сорен, за которого она однажды почти вышла замуж, стоял перед ней и не понимал, отчего она в ужасе, когда он принес столь хорошие вести. – Да, гонец сказал, дело срочное, надо немедленно отдать королеве…

– Отдать королеве! – она закричала так громко, так неожиданно для себя самой, что сердце в страхе затрепетало. – Ты король, Сорен, ответь, ты король?! Ты мой первый министр? Ты стоишь возле трона или, может, он уже давно твой? Отвечай мне! Ты король?

Ошеломленный Сорен смотрел на нее и молчал. Как нож ее крик, и этим ножом она кромсает тот канат, что связывал их долгие годы. Он не порвется, нет, но станет негодным. Сорен открыл было рот, и Ида с ужасом поняла, что тот, кому она прежде доверяла больше других, может сейчас сказать что угодно. Даже «Не король, но мог бы сейчас им быть, и ты это знаешь.» В эту секунду она поняла, что Сорен Каррей никогда не будет ее королем. Даже в редких мечтах.

– Кателя ты выгнала. Ваше Величество. Так что, первым министром я мог бы и стать. Подумай над этим. Мистрис.

Он поклонился Сольвег и ей и ушел, не простившись.

Руки дрожали, она бросила письмо Маграна на стол, чтобы оно не трепетало в ее пальцах, как осенний лист на ветру. Новая дама молчала.

– Мне жаль, мистрис Сольвег, что вам пришлось это слышать.

Мистрис Сольвег улыбнулась странно и криво, будто каким-то мыслям из прошлого.

– Королеве не нужно извиняться за тех, кто нанес ей обиду.

Королеве много чего не нужно.

– То, что вы видели. Понимаете, господин Каррей…

На мгновение загрубевшая рука новой дамы накрыла ее ладонь.

– Ваше Величество, не объясняйте мне ничего. Ничего из того, о чем не хочется думать. Я не слышала ничего. Я не видела ничего. Я не узнала ничего такого, что могла бы понять. Но то, чего я не видела, в моем случае кончилось плохо, и коль скоро я служу теперь королеве, я огражу ее от тех печалей, от которых не оградили меня.

Ида ван Горра слабо кивнула.

– Со временем, мистрис Сольвег, когда мы узнаем друг друга получше, нам придется делиться секретами без иносказаний.

– Со временем, Ваше Величество. А сейчас что вы прикажете?

Чтобы вернули барона Фелиппе с ее подписью на бумаге. Чтобы выбили из Кателя признание. Чтобы Сорена, ее Сорена, сослали обратно на Соколиный пик прочь из Совета.

– Распорядитесь насчет легкого ужина. А за едой расскажите мне о вашем плавании к имперцам. Я ненавижу их, но не люблю ненавидеть. Расскажите мне, разнообразия ради, за что их можно любить.

Глава IX

Микаэль Ниле прибыл в столицу два недели назад, но шум, музыка, огни и грязные улицы большого города не вызывали у него восторга, как в ранней юности. Дело было, разумеется, не в возрасте Микаэля Ниле и уж тем более не во внезапно обретенной зрелости, коей обзавестись южанину не светило ближайшие сорок лет. Дело было в том, что ему требовалось немедленно сообщить Ее Величеству Иде ван Горра, что в многострадальном граде Исолт назревает заговор. Затем же сообщить его подопечной Сольвег, что этот самый заговор затевает ее отец. Казалось бы, что может быть проще.

Проблем оказалось две. Заговор не просто назревал, он зрел уже очень давно, набухал, как огромный гнойный нарыв, разрастался и увеличивался, как брюхо хозяина пивоварни, и грозился прорваться в любой момент.

Вторая проблема оказалась не менее важной. При последней встрече его лучший друг, рыцарь Эберт, недвусмысленно намекнул, что не хочет видеть его рядом с Сольвег в ближайшее время. Но вот он, Микаэль, здесь, в Руаде, и уже две недели отчаянно размышляет, как бы встретиться с этой девушкой. И что-то подсказывало ему, что «ближайшее время» – это не те десять дней, что он добирался сюда.

Месяц назад он думал, что отправляется в приключение-превращение всей его жизни, что «флаккар» уже ждет его на пороге, и далекие северные империи и моря манили его вперед. И вот он здесь, не на севере, а на западном крае страны, а граница Измарской империи давно уже скрылась за горизонтом.

Месяц назад он дрожал за свою собственную жизнь, ненароком услышав опасную тайну не для своих ушей. Бежал от старого причала до города и людей так, что пятки сверкали. А теперь страх ушел и осталась просто очередная забота, которая легла крохотной морщинкой на лбу. Их не мало появилось за последние месяцы.

Микаэль помнил, как ворвался на другое утро к Эберту Гальва. Он заплутал той ночью в городе и вернулся к себе домой уже после рассвета, ввалился в комнату друга, но тот был одет, умыт и не спал, казалось, уже пару часов.

– Ты не в постели? – опешил Ниле. – Я уж думал тебя будить, дело срочное.

– Я провожал Сольвег, – рыцарь спокойно его перебил. – С четверть часа назад она уехала к королеве в столицу. Твоя мать помогла собрать ее вещи. Я, как видишь, сейчас собираю свои. Спасибо за гостеприимство, Микаэль, но мой дом меня ждет.

Отголосок вчерашней ссоры всколыхнулся в груди. «Можешь проваливать на все четыре стороны, упрямый гордец, но сначала ты выслушаешь меня», – подумалось Микаэлю. Потом он пожал плечами и произнес это вслух.

– Можешь проваливать на все четыре стороны, упрямый гордец, но сначала ты выслушаешь меня.

– Микаэль, если ты о вчерашнем… Не лучше ли все забыть и…

– Простить – да. Забыть – не спеши. Но сейчас не об этом. Я посылаю гонца за Сольвег – кареты с милыми дамами тащатся так медленно, что она поди еще не выехала за городские ворота. Мне есть что сказать ей. И тебе, кстати, тоже. Так что, спускайся вниз, а я на конюшню.

Эберт Гальва не двинулся с места. Да, тот простил его, нет ничего проще, чем простить человека, которого ты больше не собираешься видеть.

– Эберт?

Микаэль и раньше видел на лице рыцаря эту маску холодной невозмутимости, но не видел на ней прежде такого множества трещин.

– Нет нужды возвращать Сольвег, Микаэль, – сказал он ровно. – Все, что ты хочешь сказать моей возлюбленной, ты можешь сказать и мне.

Уголок губ южанина презрительно дернулся вниз.

– Ты ведь знаешь, что Сольвег ответила бы, услышь она эти слова? Если нет, то неважный ты ей возлюбленный.

Рыцарь выпрямился.

– Ой, оставь, я не собираюсь затевать с тобой драку на рассвете в собственном доме, так что придержи свою мысль и слушай. Папаша Сольвег, которого я вчера ободрал, точно липку, не сильно-то переживает и вывозит порох страны в Измар – ну и как тебе такая новость, дружище? Будешь вешать на меня всех собак или выслушаешь и поможешь?

Рыцарь молчал с минуту и возился с крышкой маленького сундука.

– Меня не интересуют досужие сплетни.

Микаэль почувствовал, что закипает.

– Да ты послушай! Это явно заговор против короны, я сам это слышал, я сам это видел, они вывезли уже несколько кораблей, груженных доверху бочками. Некий головорез Эмилио работает на Лазара…

– Микаэль, позволь мне сказать тебе правду, чтобы ты замолчал и ушел. Я сказал, что переезжаю домой, это верно, но всего на несколько дней, потому что я поступил на службу новому маршалу королевства, твоему другу Атли Маграну.

– Магран – новый маршал? – оторопело переспросил Микаэль.

– Да, так уж сложилось. Я передам твои опасения маршалу, но знаешь, – мелких трещинок на маске стало все больше. – Я не очень-то верю тебе, Микаэль.

Два продуманных удара за два дня и один больнее другого. Да, должно быть, сир рыцарь, действительно прекрасный боец.

– Ты не веришь мне?

Ниле не хотел опускаться до сокрушенного театрального шепота, но оказалось, что, когда разбиваются сердца, он подходит как нельзя лучше. Микаэль уже переживал это раньше, не так давно – и эти глаза, полные отчужденности, и плотно сжатые губы, и эта враждебная тишина, через которую он как будто не имеет права прорваться. В тот раз это било по сердцу больно, так больно, будто он терял не друга, а целиком всю часть своей жизни, что они были знакомы. Но Микаэль знал тогда, что друг под заклятием. И знал, что свою боль он может на время связать узлом и засунуть в старый чулан. Сейчас же этот удар добровольный, меткий и отлично рассчитанный.

– Ты мне не веришь? – еще раз повторил Микаэль. – Но… В чем, постой, отчего? Я имею в виду – какой смысл мне лгать про Альбре? Он же мерзок и жалок, неужто не знаешь?

– Я знаю, что отец Сольвег – мерзавец. Это знаешь и ты. И Сольвег это тоже известно. Так зачем же ты хочешь загнать трех коней, Микаэль, чтобы лишний раз ей об этом напомнить? Не для того ли, чтобы еще один раз увидеть ее?

Микаэль поджал губы.

– Что ж, я не хотел поднимать эту тему, чтобы не выслушивать вновь твои бредни про оскорбленную гордость и рыцарство… Но ты сам поднял этот вопрос, так что слушай, слушай внимательно в первый и последний раз. Мне не нужна Сольвег Альбре! Не нужна, хоть разодень ты ее в эльсханский шелк и осыпь ее золотом! Хоть вплети ей в волосы вечно живые цветы с волшебной росой. Да хоть она останется последней женщиной на земле – я не трону ее! Потому что она мне почти как сестра! Потому что она – твоя! Потому что я устал от вас обоих за эти сутки, безмерно устал! А если мать продолжает нести чепуху, то я сам поговорю с ней! В конце концов, я хозяин этого дома!

Надо было что-то в сердцах разбить, бросить об пол, да так, чтоб полетели осколки. Но ничего не было, и Микаэль чувствовал, как бессильная ярость отравляет его мозг.

– Да хоть бы и так, – просто ответил сир Эберт и склонил голову ниже. – Сейчас она не нужна тебе, а ты ей… наверно. А что будет завтра, через месяц, пять лет? Давай посмотрим на тебя и на меня, Микаэль. Без слов дружбы, без прикрас – кого скорее выберет женщина? Любая женщина, Микаэль. Любая предпочтет тебя мне, если ей дозволено будет выбрать. А Сольвег никто не посмеет неволить. И я, Микаэль… я не для того долгими неделями ходил долиной смертной тени, чтобы теперь потерять эту женщину. Ни за что.

Его ли эта еле заметная ниточка страха или же друга. Глупая теория Микаэля Ниле – Эберт Гальва жив любовью к Сольвег, и так это или нет – никто не осмелится проверять.

– И что дальше? – южанин кивнул на собранные рыцарем вещи, на пару сундуков с одеждой и книгами, что Эберт привез из Измара. – Вот так вот просто? А что потом, Эберт, будешь прятать ее ото всех мужчин и переезжать из города в город каждые две недели? Она сбежит.

Маска осыпалась, но Микаэль и без того знал, что у рыцаря нет ни ответа, ни плана.

– Дай нам шанс, Микаэль.

Он пожал плечами.

–Лучше ты его дай. И ей, и себе. Удачно вернуться домой, можешь взять мою повозку.

Хлопнуть дверью южанин успеет всегда. Если он что и перенял от своего покойного папеньки, лучшего торговца Исолта и всей западной части страны, так это что никогда не нужно опрометчивых ссор и обид. Торговец думает и считает. Он не дворянин, чтобы следовать ежесекундным порывам и выхватывать меч по три раза на дню. Так думал тогда Микаэль, думал яростно и настойчиво, слушая только эти слова в своей голове, лишь бы не признавать, что сердце его обливается кровью при виде вновь уходящего друга.

Эберт ушел, а «флаккар», Микаэля уже через пару часов сменил курс с севера на запад страны.

Столица была неплоха. За те две недели, что Микаэль обосновался в огромной таверне недалеко от дворца, он успел рассеянно пофлиртовать со служанками и спустить почти семь десятков монет на короткий меч, якобы выкованный в землях Царицы Юга. Меч на поверку оказался не из загадочных южных земель, а из родного Микаэлю Эльсхана, что тот, впрочем, счел хорошим знаком несмотря на обман. Деньги сейчас его не заботили. После той опасной ночи на старом причале лучше иметь при себе хоть какой-то меч, чем не иметь его вовсе.

Беда заговоров в том, что их плетут пауки.

Паутина – материя слишком непрочная и очень коварная. Лишь дунь на один из ее концов, задень одну липкую ниточку, и паук сбежит от тебя.

Беда заговоров в том, что о них нельзя говорить. Трубить на главной площади и призывать к себе в свидетели всех прохожих – паутина всколыхнется, порвется, но паук затаится и ночью сплетет себе сеть новую, более прочную. Микаэль Ниле не любил пауков и, по правде, боялся их. И он не мог просто так прийти во дворец и сказать первому встречному вельможе или слуге: «Отведите меня к королеве, и я расскажу ей о заговоре против короны. Лично и тайно.» Не мог он и в приемный день для народа явиться в выложенный янтарем Ясеневый тронный зал и заявить о том же во всеуслышание. Так Микаэль Ниле бездействовал две недели, но потом не выдержал и пошел за толпой.

Вы знаете, что являет собой толпа, которая к полудню идет ко дворцу по главной аллее? Это самый разномастный люд со всех концов города, здесь ткачи и дворяне-банкроты, которые им задолжали, новые стряпчие, которые хотят получить грамоту для работы в столице и даже девицы, на которых обещали жениться и обманули. И среди этой вереницы богатых и бедных шел мастер Ниле, ни на что не рассчитывая и без единого плана в своей дурной голове.

Просьбы горожан рассматривались быстро и очень сумбурно и были скорее данью традиции, чем настоящей попыткой решить споры жителей города. Кому-то это было и на руку, слово монарха – закон, после него не придется устраивать долгую судебную тяжбу. За два коротких часа в тронном зале Ее Величество успевала выслушать до двадцати отчаянных просьб, а приходило к ней людей около сотни.

«Как бы мне исхитриться, – думалось Микаэлю Ниле. – Как бы мне так извернуться, чтобы успеть затесаться в число самых первых просителей посреди торговки, у которой сожитель увел осла со двора, и братьев, не поделивших наследство.»

И что скажет он королеве? Этой молодой женщине, Иде ван Горра, которая старше его лишь на несколько лет, которая, если вдуматься, лишь по воле случая оказалась выше всех них, а на деле не отличается от всех знакомых Ниле. Но это внезапное открытие не вызвало в южанине ни непочтительности, ни зависти, ни бунтарства. Вместе со всеми подданными он взглянул на красивое и спокойное лицо королевы и вместе со всеми же поклонился. А после он поднял глаза и увидел с ней Сольвег.

Она узнала его, огромное удивление отразилось на ее лице, и южанин со вздохом подумал: «Семь шкур сдерет с тебя, Микаэль, наш любезный сир рыцарь. Давно тебе надо жениться на толстой богатой наследнице и сидеть чинно дома.»

– Микаэль Ниле, торговец города Исолт! – громко вызвал его вперед мужчина в дурацкой шляпе.

«Торговец! – фыркнул про себя Микаэль. – Сам ты, любезный, торговец, и вся твоя родня. Будто я горшками на рынке торгую, честное слово!..»

Его глаза встретились с удивленными глазами Иды ван Горра, и тут его осенило.

– Ваше Величество! – гаркнул он громко и крайне развязно, будто только что вырвался из самой глухой провинции королевства. – Долго ли, помилуйте, долго ли будет продолжаться сей беспредел! Я честный торговец, Ваше Величество. Я плачу подати и Вам, и достопочтенному градоначальнику города Исолта, и главе гвардии Совета – лишь бы меня не трогали! Налог на сладкие вина, государыня – да будьте же великодушны! Вы меня по миру пустите. У меня семья же есть, Ваше Величество!

«Надо будет еще добавить про шестерых детей», – подумалось Микаэлю. Глаза королевы Иды округлились, на лице проступило замешательство, она обменялась быстрым, еле заметным взглядом с Сольвег Альбре. Любезному монарху было, конечно, известно, что он за птица и какого полета. Интересно, насколько законно будет ему, Микаэлю, подмигнуть своей королеве?

– Я лишь бедный торговец, – горестно продолжал Микаэль, воздев руки к небу. – И в моих погребах не так-то много товаров, а дети…

Ида знает, что он снабжает золотом половину городского Совета. Когда же до этой милой, но нерешительной особы наконец-то дойдет, что в его причитаниях что-то не чисто?

– У вас и дети имеются? – как-то неловко сорвалось с губ королевы.

– Имеются, Ваше Величество, – кивнул Микаэль. – Целых шестеро, жена плодовита, словно крольчиха, за два года принесла мне две тройни. Выслушайте же мои просьбы, когда будет время, нижайше молю!

Паутинка заговора слегка шелохнулась, но пауки не сбежались. Южанин осторожно окинул публику взглядом – никто не шептался, никто не вглядывался в Микаэля Ниле. Стража откровенно зевала, два-три мелких советника лениво водили пером по бумаге. «Все верно, – решил Микаэль. – У них тут каждую неделю дешевые разборки простолюдинов. Это крайне для них утомительно – выслушивать все.»

Наконец-то Сольвег склонилась к своей королеве и что-то быстро шепнула.

– Мы очень высоко ценим наших любезных подданных из Исолта, – громко возвестила Ида. – Особенно после всех несчастий и разрушений, что свалились на этот чудесный город. Разумеется, мастер Ниле, мы обсудим с вами и ваши проблемы, и проблемы города, как с представителем торговой гильдии Исолта. Я попрошу вас задержаться, несомненно, от вас я узнаю больше о ситуации в городе нежели от разрозненных осколков Совета.

Микаэль поклонился так низко и подобострастно, как только мог. В конце концов, он лишь мастер Ниле, торговец небогатый и необразованный, на котором висят шесть детей и жена. Любимая матушка была бы от такого расклада на седьмом небе от счастья. Но такому не бывать в ближайшее время.

***

Ее Величество велела ему ждать у входа в дворцовый парк, и Микаэль Ниле, как честный подданный прождал королеву два с лишним часа. К концу подходил первый месяц осени, и Ниле с тоской ощущал в воздухе еще никому незаметное дуновение зимнего холода, с которым его южная кровь не примирилась за все годы жизни в Исолте. «И как же ты, мой дорогой, еще собирался отправиться в Измар и Линдему, – говорил он себе. – Ты же южный неженка, размазня и завсегдатай теплых трактиров. Выдумал тоже – флаккар.» Забытые и заброшенные планы больно царапнули сердце.

Кто-то бесцеремонно дернул его за рукав и потащил его в сторону.

– Я мог догадаться, что это ты, моя дорогая, – он ехидно поприветствовал Сольвег. За две недели обиды, вопросы и ссоры слегка поутихли. Потом он спохватился и почтительно поклонился.

– Ваше Величество.

– Говорите тише, – сразу сказала Ида. – Не то что бы я боялась лишних ушей…

– А стоило бы, – перебил Микаэль. – Поверьте, я не от хорошей жизни выдумал байку про шестерых голодных детей и жену.

– Говорите, – Ида кивнула. – Как я поняла, у вас есть новости, и они не очень хорошие.

Микаэль невольно взглянул на Сольвег. За прошедший месяц при королеве ее кожа стала нежнее, на лицо возвратился легкий румянец, в глазах появились прежние искорки, темные волосы стали, как прежде, пышными и блестящими. Она выглядела здоровой и даже немного счастливой. Более-менее. Да, это уже не прежняя прекрасная и злая девица на выданье, горе, испытания, морские приключения и сомнения – все это оставило свой след и во взгляде, и в душе, и во всем ее облике, теперь ощутимо менее женственном, но все еще очень красивом. Сейчас, подле королевы, когда рядом не было ни его, Микаэля, ни, смешно сказать, ее верного рыцаря, бывшая Сольвег Альбре была спокойна и собрана. И Микаэль тут же понял, что ни за что не скажет при королеве, что именно ее отец – предатель и заговорщик, и не отнимет у нее этого спокойствия и тихой гавани.

– Ваше Величество, – начал он. – В вашем королевстве, в Исолте, зреет заговор против вас и короны, коему я по случайности был свидетелем. Некто Эмилио, большего я не знаю, руководит ввозом в Измарскую империю нашего пороха, маскируя его в бочонках под соль. Судя по тому, что я слышал, предатели вывезли уже несколько груженых до верху кораблей и на этом останавливаться не намерены. Что это за Эмилио – мне неизвестно, впрочем, по внешнему виду отъявленный головорез и бандит. Вообще говоря, это не важно, потому что я более чем уверен, что он работает на кого-то еще. На кого-то очень богатого, смею заверить – одежда у него была жалкая, а вот оружие – мое почтение.

Краска сбежала с лица королевы.

«Неожиданный поворот, – подумал южанин. – Наш монарх – нежный оранжерейный цветок, который боится проблем. Надеюсь, Ее Величество не грохнется в обморок.»

Но Ида ван Горра не лишилась чувств, не запричитала и не завздыхала. Она была из более занятного теста и недостаток опыта в королевских делах с лихвой компенсировала упрямством.

– Как вам это стало известно? – ровно спросила Ида, совладав со своими чувствами.

– Как и всегда в подобных делах, – отвечал Микаэль. – Нечаянно подсмотрел и подслушал. Научить этому нельзя, это врожденный талант, Ваше Величество.

Королева не ответила на его неуклюжую шутку. Ей бы созвать сейчас срочный совет, разослать гонцов и шпионов, усилить охрану – да как минимум перепрятать порох по всему королевству. Но стала бы она рассылать тайные письма по старым проверенным людям, если б могла это сделать. В данную минуту единственный Тайный совет королевы – это Сольвег и он.

Микаэль замялся. Боится ли пауков Ида ван Горра? Она рассеянно ощипывала гроздь осенней рябины.

– Вокруг меня сгущаются тучи, мастер Ниле, – сказала наконец королева. – Вокруг королевства тоже, чего уж скрывать. Мистрис Сольвег доверяет вам, как себе, а я доверяю ей. Прошлый маршал оказался предателем, а я по его милости должна теперь пять миллионов – у меня их нет и не будет. Не моргнув и глазом многие продали меня Измарской империи и не поморщились – а мне улыбаться веренице имперских послов во дворце, будто ничего не случилось. Сказки врут, мастер Ниле, никто в здравом уме не захочет быть королевой. Но ни одному на этой земле я не позволю отнять у меня это право.

Все беды сейчас от Измара и все радости тоже. Можно любить и ненавидеть страну точно так же, как любишь и ненавидишь, к примеру, ту самую женщину. «Улыбаться измарским послам». Да, Микаэль вспомнил, что королевский дворец действительно так и кишел имперцами. Они не ютились отдельными группками, как прочие послы-иноземцы, уверенно расхаживали по городу и по дворцу, будто давно здесь были хозяевами. То тут, то там бородатые северяне. Привезли даже своих художников – Ниле столкнулся с одним из них в коридоре. Будто здесь, в эти дни, в столице какое-то фантастическое событие, дипломатический пир, будто заключается Великий Мир или что-то такое же, что на деле длится несколько месяцев, а готовится несколько лет. Пока он ждал королеву в этом увядавшем осеннем саду он даже думал – кого же ему напоминает один из послов. Тут такое безумное количество лиц, будто он уже в Измаре, а не в столице. Может, он видел его в городе на этой неделе. Может, знакомые лица – на деле лишь малая часть этих заговоров и тайн. Микаэль не знает. Этот месяц слился в один безумный чудной карнавал. Не весёлый – с огнями и плясками – а головокружительный и очень опасный.

– Никогда не задумывались, мастер Ниле, отчего этот полуостров зовут Валданар? – Ида спросила его. – Почему все здешние страны: и мы, и Линдема, и даже крохотный южный Эльсхан – все мы на земле со столь имперским названием? Это их язык, и в каждой букве этого слова гуляет соленый, суровый ветер. Давно, с еще более дальнего севера, где полгода царят долгие ночи, они пришли на земли теперешнего своего королевства пиратами, захватчиками в проржавевших кольчугах, благородства в их древних родах и на мизинец не набралось бы. Они здесь всему дали имена на своем языке – а мы подхватили. Это семечко за сотни лет разрослось до Империи. Ее корни тянутся, ее крона ширится. Видимо, изначально всему Валданару суждено было быть под Измаром. Это и тошно. Северяне ходят по нашим залам так, будто давно здесь хозяева.

Микаэль поклонился Иде ван Горра так низко, как только мог.

– Приказывайте, Ваше Величество, не ждите. Вы так подробно, так ярко расписали падение королевства... А оно ещё не случилось, представьте. То-то порадовался бы Исгерд Измарский. Я понятия не имею, какие там пять миллионов вы должны, но делайте вид, что это вам их должны. Держите голову высоко. Я слышал, что Атли Магран теперь ваш новый маршал и военный министр. Он вам поможет, ещё не рождался человек более удачливый и более наглый.

Ида ван Горра признательно улыбнулась ему.

– Радостно слышать, что хоть кто-то кроме меня возлагает надежды на нового маршала. Но вы правы, Ниле. Будет нужно, я лично выкраду весь этот порох с дырявых посудин. И, мастер Микаэль, вот ещё что. Останьтесь пока во дворце. Останьтесь и говорите всем, что прибыли как опекун Сольвег, вы даже никого не обманете, если скажете, что на правах брата присматриваете за незамужней девицей. Я виню во всем маршала Кателя – бывшего маршала. Он виновен в измене, которую я не могу доказать, лишь слова и намеки, и чувства… Вы понимаете, это не то, что захотят слышать в суде над дворянином и дворянином влиятельным.

Микаэль подумал, что монархов это прежде не останавливало, но промолчал.

– Мне нужны доказательства, а верных людей у меня мало. Что вас просит ваша королева? У нас есть Иллодус Катель, пропасть и ваш Эмилио-головорез, если это вообще его настоящее имя. При ваших-то талантах вы сможете увязать эту пропасть с Измаром. И вот тогда, мастер Ниле, тогда хотя бы мои страхи выйдут из тени, и я стану их меньше бояться.

Микаэль снова поклонился, а Ида протянула ему руку с королевским перстнем для поцелуя.

– Занятная у нас королева, – проронил наконец Микаэль, глядя как Ида поспешно пошла прочь ко дворцу. – Много ты знаешь других монархов, которые бы отпускали подозреваемых в государственной измене, лишь потому что ничего не доказано? Ее дед мог годами держать в темнице тех, кто ему не особенно нравился. Пусть даже и в приличных условиях.

Он наконец посмотрел Сольвег прямо в глаза и неловко погладил ее по плечу.

– Я рад тебя видеть, но, признаться, обижен. Сбежать, не попрощавшись – очень на тебя похоже! Но я все же надеялся, что я для тебя чуть более важен.

Сольвег смутилась, но он заметил радость от встречи, мелькнувшую в ее глазах, и успокоился. Значит они до сих пор друзья.

– Предлагаю считать этот день первым днём после разлуки, а не тот, в Исолте, – предложил Микаэль. – В конечном итоге, кто нам с тобой запретит.

– Значит день, в который ты принес вести о масштабном заговоре – это день непременно хороший?

– Да тут этими заговорами все усыпано, как навозом на скотном дворе. И уж да, поверь, получше чем тот, когда твой лучший друг грозится тебя побить, потому что ему-де что-то привиделось.

Микаэль прикусил язык. Они крайне осторожно обходили в разговорах с Сольвег тему ревности рыцаря, и он очень надеялся, что так они оба и продолжат делать. Иногда лучше не знать ничего и прикидываться дурачком.

– Так почему ты сбежала и ничего не сказала? – вернулся он к своему вопросу.

– Эберт сказал, что так будет лучше.

Вот так вот сразу. Он юлил вокруг да около, специально замолчал мгновенье назад, старался не думать о друге последние множество дней – и вдруг вот вам, пожалуйста. Никаких намеков, рубим с плеча – Эберт ей запретил.

– Запретил? – Микаэль продолжал делать вид, что он ни капельки не опешил.

– Он решил, что так будет лучше, а я… Я не знаю, почему я послушалась, Микаэль, прости, что так получилось. Это был единственный раз, когда мне хотелось послушаться. Это глупо, я знаю.

– Вовсе не глупо, – ответил южанин. – Ты выбрала любовь вместо ссоры и гордости, это похвально. Прошлая Сольвег так бы не сделала.

Он вспомнил, как тот же самый рыцарь велел ему не приближаться к Сольвег на пушечный выстрел. Он взял эту мысль и засунул в самый дальний и темный угол сознания. Если у Сольвег был резон слушаться Эберта, то у него, Микаэля, нет.

– И как тебе живётся под крылышком королевы?

– Прекрасные ужины, прекрасная спальня и ужасно глупые курицы. Ида набрала для отвода глаз, впрочем, с одной я поладила. С самой толстой и доброй.

– Так вот в чем секрет! – хлопнул Микаэль себя по лбу. – Надо было просто тебя получше кормить!

Они помолчали.

– Что будем делать с пороховым кораблем? – наконец-то спросила Сольвег. – Эмилио, какая-то помойная крыса Исолта – это все что ты знаешь? Не завидую тебе, Микаэль. Наша добрая королева наказала тебе связать и его, и Измар, и опального маршала одной нитью, но даже бечевки не выдала.

Микаэль опасливо огляделся и понизил голос.

– А вот тут, красавица, все совсем не так просто. Вернее, проще найти все концы, чем если бы это просто был случайный бандит, но…

– Ниле!

– Это не просто Эмилио-головорез, – выпалил он. – Я не говорил это при Иде, потому что хотел оградить тебя. Я не знаю, сколько первая поверенная королевы рассказала ей о себе, но вряд ли Ее Величество будет счастлива, что ты в родстве с государственным изменником. Причем в родстве слишком тесном, чтобы безоговорочно тебе доверять.

На лице Иды он видел страх, на лице Сольвег его не было и в помине. Он знал, в какой-то момент – после нападения сирина или ещё до него – Сольвег просто перестала бояться. Будто весь страх и отчаяние просто кончились, а новых не завезли.

– Мой отец – государственный изменник? – ровно спросила Сольвег. – Что ж, эффектный штрих к портрету мерзавца.

– Да, – кивнул Микаэль. – Я мог догадаться, я почувствовал, что что-то нечисто, когда он так просто расстался и с проигрышем, и с долгом… Ох, могу себе представить, сколько денег он заработал, продавая порох Измару! Если кто-то не пошевелится, Сольвег, твой папенька очень быстро подомнет под себя весь Исолт. А потом бери выше – госпожу Иду вместе со всеми пожитками вышвырнут вон. Ты вот знаешь измарский, Сольвег? Время учить.

Они помолчали.

– Эберт приедет сюда через пару недель, как один из людей Атли Маграна.

Сольвег кивнула. Конечно, ей об этом известно.

– Если ты не образумишь его, он запретит нам думать и видеться. Меня он слушать не захотел.

– Однажды этой стране придет конец только из-за благородных напыщенных гордецов, которые слишком пекутся о чести, – цинично ответила Сольвег. – Не смотри на меня так, я люблю Эберта Гальву, но в этом списке он первый. Да, ты удивился, что Ида не велела взять Кателя под стражу. Ее Величество хочет быть честной, слишком честной. Это так достойно, так хорошо, так опрометчиво недальновидно – Микаэль, ее сожрут с потрохами. Не связать изменника, облеченного силой и властью, лишь за недостатком улик! Хранят тебя Небеса, Ида ван Горра, я бы подкараулила его в первом же темном углу.

– Да, да, – рассеянно вздохнул Микаэль. – Еще северяне эти на каждом шагу – они же просто везде, и некоторые мне кажутся такими знакомыми. Может, я сошел с ума, Сольвег? Может, мне надо не по дворцовым залам ходить, а поехать лечиться на горячие озера у Толстого Герцога?..

Сольвег ему не ответила и рассеянно погладила худыми пальцами по щеке.

– Зря ты поехала в Руад, – невольно вырвалось у него. – Зря я передал тебе то письмо, тогда все это было бы не нашей проблемой. Ты вышла бы замуж. Я уехал бы странствовать.

– Не все истории кончаются замужеством, Микаэль.

Они распрощались. Какой-то мальчишка-паж подбежал к Микаэлю Ниле и сбивчиво рассказал, что его комната в одной из башен готова. Сир Эберт приедет со дня на день и увидит, что он тайно пробрался в дом к его возлюбленной Сольвег, несмотря на запрет. На секунду Микаэлю стало смешно, он представил, как его вызывает на поединок обезумевший рыцарь.

– Прошу прощения, – рассеянно пробормотал Микаэль и коснулся края своей новой шляпы, в коридоре он нечаянно налетел на одного господина, оттого что шел, не разбирая дороги.

Он поднял голову и обнаружил, что налетел как раз на того имперца, который весь день казался ему смутно знакомым. Еще не старый, ему было не многим больше лет сорока, темно-рыжая борода и такие же волосы, довольно богатый костюм, но безо всяких крикливых изысков. Рядом с ним стоял один из тех юнцов-живописцев и делал вид, что он очень важная птица.

– Да не смущайтесь, – добродушно усмехнулся крепкий имперец, но улыбнулся хитро, как старый лис. – Ниле, я ведь верно запомнил с этого утра? Не удивляйтесь, кто-то из советников по доброте душевной допустил меня в тронный зал. Я первый раз при этом дворе и до крайности любопытен. Добрый день вам.

Микаэль пожал протянутую руку и тут его осенило. Он глядел в это дружелюбное улыбающееся лицо незнакомца и тут с отчетливой ясностью понял, откуда оно известно ему. Это лицо – правда лет на десять моложе – он видел на портретах в паре-тройке знатных домов. Да, работы этих северных художников были тогда на расхват и никого не заботило, кто написан на них. Сердце Микаэля пропустило удар. Незнакомец понял, что его узнали и улыбнулся еще шире – самой радушной и опасной улыбкой.

– Добрый день, Ваше императорское Величество, – проговорил Микаэль.

***

У Эмилио Теста было в жизни два правила. Первое – не лезть в разборки своих нанимателей, если волею судеб их оказалось несколько. Второе – держать нос по ветру и знать, когда о первом правиле стоит забыть. Он стоял, почтительно склонив голову и сняв широкополую шляпу, стараясь ничем не выдать своего презрения и насмешки. Тем более, чем меньше он привлекает к себе внимания, тем больше шансов, что о его оплошностях сегодня не вспомнят. Эмилио Теста был человеком для особых услуг, причем услуг нестандартных. Все, от приказов припугнуть обнаглевшего торгаша до контрабанды, грабежа и дуэлей. Он был не слишком разборчив, главное, чтобы его клиенты были щедры. В этот раз ему повезло – за аферу с бочками соли и пороха ему платили по три сотни данов за каждый удачно отправленный до Измара корабль. Денег у него уже накопилось прилично, и ещё три новые сотни он должен был получить на исходе этого маленького собрания.

Если.

Если.

Болван Йорге уверял, что это-де его следы на песке. Но когда Эмилио уходил последним и запирал за собою амбар, он заметил что-то, лежавшее на темном песке. Пуговицы от камзола. Красивые и аккуратные. Сама жизнь Йорге не стоила этих пуговиц, подумал Эмилио Теста, а заодно и понял, что здесь побывал посторонний. Эти пуговицы до сих пор лежали у него в кармане, завёрнутые в тряпицу, и наемник не знал, как аккуратно ввернуть в столь захватывающую беседу слова о том, что их кто-то видел.

Лазар Альбре, к счастью, был не один, а потому все ошибки Эмилио становились и его ошибками тоже. Эмилио хорошо знал эту лестницу поручений, когда перед главным клиентом равны все – и он, и вся та вереница глупцов, что не могут ничего сделать своими руками. Имени главного заказчика он не знал, но по богатому наряду, расшитому по северной моде, можно было предположить, что тот в случае чего донесет до слуха императора и об его успехах, и о провалах. Пока что лучше помалкивать, пока не спросили.

– Ну что, господин Альбре, – нетерпеливо спросил заказчик. – Ваш человек справился с нашим маленьким делом?

По губам Эмилио скользнула кривая усмешка. Он был старше этого господина лет на пять-семь, был хитрее, проворнее и точно сильнее, но к нескрываемому презрению своих нанимателей он привык. Это было частью работы, и Эмилио Теста платил им тем же.

– Да, господин…

– А вот имён не нужно, господин Альбре, – наниматель мягко его перебил. Во всем его обличии была какая-то кошачья грация и ужимки, Эмилио он напомнил уличного кота, который даже с откушенным ухом и порезанной лапой ступает тише всех, а убивает быстрее всех.

– Да. Сударь, – повторил Лазар Альбре. – Все идёт наилучшим образом, сударь, все как вы и хотели…

Незнакомец в измарском наряде нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Пять кораблей уже приняты Империей, шестой на подходе, – внезапно, к своему удивлению, выпалил Эмилио Теста.

Глаза северянина тут же устремились к нему.

– По сколько бочек вы загружаете в трюмы?

Ему сейчас плевать, что тот лишь наемник, а унизить льстивого дворянина своим вниманием к простолюдину и разбойнику – это всего лишь приятный бонус.

– Чуть меньше трех дюжин. Корабль старого Кавальканти отлично подходит, но больше он в себя не вместит.

Эмилио видел, как от неприязни кривилось лицо Лазара Альбре, и это доставляло ему какое-то злое веселье. Он знал таких, как этот седой дворянин с хитрыми маслянистыми глазками – важная птица и хитрый лис лишь до той поры, пока не появится кто-то более властный.

– Прекрасно. Шесть – это очень хорошо. Переправляйте бочки в седьмой раз, когда корабль вернется.

Он кивнул.

– Вы наберёте пороха на седьмой корабль?

Эмилио вспомнил, как «новый» глава Совета, брат покойной Марии-Альберты, выдал ему пороха на прошлые шесть кораблей, и согласно кивнул.

– После седьмого можно на время закончить. Просто помалкивайте и ждите, возможно, вы снова понадобитесь. До вас мы имели дело с еще одним городом, так что вашими семью поставками дело не обошлось.

«Вы» – это он, Эмилио. Не Альбре. Разбойник ощутил странную приязнь к северному господину. На мгновение это чувство даже привело его в ярость – как же так, он, Эмилио Теста, расцвел от внимания богатенького вельможи! – но после понял причину. Северянин в богатом костюме не был дворянином. Чем дольше наемник приглядывался к нему, тем больше уверялся, что за дорогим сукном и посеребренными пуговицами прячется такой же человек, как и он – выходец из ниоткуда, без рода и племени, пробившийся наверх или хитростью, или умом, или коварством, или всем вместе. Эмилио Теста пристально посмотрел в глаза господину. Тот не возмутился. Это лишь подтвердило догадку. «Это я, – победно подумал Эмилио. – Это я. Через год или месяц, не важно. Все не напрасно и однажды со мной будут считаться не только бродяги и трусливые лавочники.»

Он отвел глаза и посмотрел на Лазара Альбре.

«А если этот старик будет мешать мне, я очень быстро с ним поквитаюсь».

– Все проходит тихо? Слухи, случайные жертвы?

Разбойник замялся. В его занятии крайне важно знать две вещи: когда можно врать и кому можно врать. Этого северянина пока ему хотелось бы видеть в союзниках. Он быстро прикинул – он слишком много знает и еще больше – умеет. Они не найдут ему замену так быстро и не избавятся от него из-за одной лишь ошибки.

– Когда я осматривал место хранения пороха в последний раз, я нашел кое-что, – наконец-то выдавил он, намеренно отвечая только измарцу и игнорируя старика. Он достал из кармана тряпицу с пуговицами. – Вот. Господин. Их, должно быть, оставил там тот, кто следил за нами.

Северянин взял у него тряпицу из рук.

– Вы уверены, что за вами следили? Они не могут быть просто утеряны?

– В запертом заброшенном амбаре, где временно хранится весь наш груз? Сомневаюсь.

Может, он не увидит сегодня своих трехсот монет, но есть вероятность, что чуть позже увидит три тысячи, если сможет втереться в доверие.

– Седьмой корабль, – повторил важный господин, ничуть не изменившись в лице. – Меньше чем за месяц вы снарядите последний седьмой корабль, а после этого вы остановитесь. Для вас же, Эмилио Теста, будет новый приказ. Догадываетесь, какой?

Отыскать хозяина пуговиц, каждая из которых стоит, как обед на два дня. Догадаться было нетрудно. Наемник кивнул.

– Прекрасно, – измарец улыбнулся, как будто раскрытие плана – лишь мелкие трудности. – И не забудьте напомнить вашему нанимателю, чтобы он заплатил вам. А вам, Лазар Альбре, надо начинать готовиться к тому, чтобы стать новым главой Совета Исолта, зря что ли император вам дает столько денег. Нынешний служит нам, но он такой идиот... Исолт надо подготовить к тому, чтобы вскорости он стал портом Империи. Подготовьтесь, к вам скоро придут наши хорошие знакомые из Горных домов. С большой долей вероятности им придется опять разносить ваш вшивенький городишко и опять же с высочайшего разрешения Исгерда. Главы кланов прибудут к вам на грядущей неделе, не знаю, насколько вы хороши в дипломатии, но придется вам постараться. В конечном итоге, ваша дочка же влезла в доверие к королеве.

Лазар Альбре посмотрел на него с плохо скрытой злобой и недоверием.

– У меня была дочь. Непонятно, откуда вам известно о ней.

Важный господин готовился уходить. Эмилио Теста очень надеялся, что вскоре служить придется ему, а не жадному старикашке. Вряд ли он получит свои триста монет даже после приказа.

– Господин Альбре, ну что вы, не стоит сердиться. Это моя работа – знать все, что происходит, на благо Империи. Знать о вашей дочери – тоже.

Магнус, бывший аптекарь, насмешливо поклонился ему на прощание.

Глава X

Магнус вышел из дома Лазара Альбре в приподнятом расположении духа. Это было омерзительно приятное удовольствие, что ему знакома каждая лестница, каждый угол, каждый ковер и каждая спальня этого дома – ее дома.

В голове всплыли смутные образы прошлого, его дни и ночи с бывшей возлюбленной, со всей его жизнью – он сжал пальцы в кулак и хищно, безумно оскалился. Верно, за эти два месяца он научился не выть, а кусать. Образ Сольвег в голове не вызывал теперь тошнотворную боль. Его разум отгородил ее образ ширмой, сквозь мутное стекло он видел черные волосы, снежно-белое пятно – ее кожу. Он надеялся, что эта ширма никогда не прорвется. Новое рождение ему дал холодный Измар.

Магнус брезгливо обошел дорожную лужу, стараясь не замочить башмаков, которые стоили теперь, как вся его прошлая лавка. Император Исгерд дал ему новую жизнь, полную роскоши, власти, возможностей, силы. Ему хотелось радостно расхохотаться над тем, как стремительно все изменилось. Может, он, прошлый Магнус, действительно умер тогда, а это всего лишь посмертные сны? Тогда это хорошие сны.

Он знал, что где-то за поворотом до сих пор стоит его старая лавка, прежде опрятная, чистая, ароматная, будто лес на исходе весны.

На какое-то мгновение Магнус ощутил порывистое желание вернуться под старую крышу. Вдохнуть запах камфоры и настоек, погладить рукой старый, но крепкий стол из цельного дерева – он тут же прогнал эту мысль. Опасное, ненужное чувство. Как только он даст слабину, обернется к себе прошлому, мутный образ Сольвег проступит в его сознании с поразительной ясностью и утопит его. Этому не бывать.

Он натянул на лицо усмешку. Старый аптекарь умер, остался вельможа Измарской империи. Через год Исолт, да и вся Вердана объединится в один Валданар. Приятно стоять у истоков чего-то великого. Порох с корабля старого Кавальканти уже много недель плыл непрерывной рекой в северные порты.

– Господин!

Кто-то окликнул его. Аптекарь остановился. Старые знакомые были сейчас очень не кстати.

– Я здесь, господин.

Магнус обернулся. Из его груди вырвался тихий вздох облегчения. Перед ним стоял наемник на службе Лазара Альбре.

– А, – бросил он. – Что вам угодно?

Этот человек вызывал у него странную симпатию. В случае аптекаря Магнуса это значило, что наемник не вызывал у него приступов ярости. Что-то неуловимо родственное чудилось в нем.

Головорез молчал.

– Ну же, – поторопил его Магнус. – Вы что-то мне хотите сказать?

– Да, господин! – отозвался Эмилио Теста. – Господин…

– Ферре, – ответил Магнус. Два месяца назад он взял себе измарское имя. – Магнус Ферре. Ваше имя я знаю.

– Я хочу оставить Лазара Альбре, господин.

Магнус пожал плечами.

– Что ж, ещё один корабль, и вы свободны. Думаю, старику вы ничего не должны. Верности точно.

Он знал, о чем на деле говорит мастер Теста. Тот оскалился.

– Нет, господин… Я хочу, чтоб и вы забыли про Лазара Альбре. Я хочу поступить на службу именно к вам. Старик – ворох тряпья и куриного помета вместо мозгов. Он нам не нужен.

Вот отчего он чувствовал расположение к этому оборванному человеку. Он был таким же умным мерзавцем. Магнус ценил это качество в людях.

– Что вы можете мне предложить?

Он осматривал Эмилио Теста. Высокий, тощий, сероватое лицо, спутанные черные волосы и дырявая шляпа. В каждой складке грязной одежды спрятано лезвие.

– Украсть, договориться, отрезать язык, защитить, припугнуть и похитить, – Теста оскалился. – Раздобыть ценные сведения. На благо Измара, конечно.

– Конечно.

На свое собственное.

– Остановимся на последнем. Вы сказали, вас кто-то видел.

Эмилио прикусил губу. Человек с таким опытом – он стыдился этой досадной ошибки.

– Да, – процедил он. – Должно быть, мужчина. Следы точно мужские, а пуговицы, – он достал из драного кармана пару блестящих кругляшков. – На них можно три дня обедать в трактире.

Магнус кивнул.

– Вам придется найти его.

– Просто найти?

– Пока да, – если он примет помощь Эмилио Теста, придется научить того работать изящнее. – Не все в этом мире решается перерезанной глоткой.

Наемник молча кивнул и улыбнулся. В его взгляде Магнус прочёл отчётливое: «Конечно же, все.»

***

Если бы Эберту Гальва предложили все бросить, развернуть коня обратно в Исолт, в сторону Синих Гор, на восток, где его ждала постель, вычищенное белье и порядок – возможно, горячий завтрак от сердобольной матушки Микаэля – он ответил бы нет.

Полторы недели назад он вместе с отрядом Атли Маграна выступил на столицу – через озера Уны и ветряные поля, где ему приходилось, как всем, спать на жёсткой земле, мыться в реке, а то под дождем и видеть ночью звёзды над головою, не замечая дорожную грязь. Да, он был вымотан, усталость ломила спину, но рыцарь был счастлив. С досадой и лёгкой злостью Эберт вспоминал слова Микаэля, что тот слаб и похож на бледную тень. Сил теперь было больше, чем прежде. А о Ниле он старался не думать.

Обида на Сольвег исчезла. Днём походная жизнь, разговоры с Маграном, тренировки с будущим маршалом и министром отнимали все его время, но по вечерам, один, он тосковал по возлюбленной. Он не видел Сольвег с полмесяца, может и больше. Тогда, в спешке утра они едва обмолвились парой слов. Рассвет был серый, и оба проспали, он выпутался из вороха теплых простынь, вскочил – и оба молчали о той ночи, будто ее не бывало. Она и казалась надуманной. Странной и дикой, совершенно не плотской, наполненной странными смыслами, знаками и борьбой с полуночными страхами. Когда-нибудь он отдохнёт. И повторит по-нормальному.

Он поцеловал ее на прощание с надеждой, что она его не забудет в вихре Руада.

– Ты жив, торгаш?

Сир Эберт обернулся. Рядом с ним поравнялся Магран. Не так давно они перешли на "ты".

– Воздух и дорожная грязь идут тебе на пользу, торгаш. Ты не похож на мертвеца из занюханной подворотни.

– Ты очень любезен. У тебя были все шансы остаться мертвецом в подворотне. Если б не я.

Будущий маршал расхохотался. Эберт знал, что себе льстит. Такой, как Магран, запросто уложит троих.

– Мы скоро прибудем в Руад?

– Скоро, – отозвался Магран. – Дорогу размыло, и мы делаем изрядный крюк в сторону севера, но... Через четыре-пять дней мы будем в столице. Надеюсь, Ида меня заждалась.

Эберт с улыбкой пропустил мимо ушей фамильярное обращение к королеве. Раз за разом наемник и сын кондотьера разбрасывал вокруг него ворох наживок, блестящих клочков слухов и сплетен, на который бы попался любой. Знакомому Микаэля было, что рассказать, но рыцарю нравилось мучить его и не проявлять любопытства.

– Ты не из болтливых, сир Эберт.

– Предпочитаю слушать и подмечать.

– Хочешь знать слишком много про своего министра и маршала? Это может оказаться опасным.

– Но ты ничего не сказал.

Дорога петляла, грязь замерзала, а иногда по утрам на траве Эберт замечал кристаллики льда. Крюк на север оказался круче, чем того хотелось новому маршалу, здесь осень была настоящей, не чета прохладному ветру Исолта и нежно-рыжему закатному солнцу. Здесь уже пахло влагой и сыростью, плесенью, дымом, подгнившими яблоками и травой, с ветвей свисали тяжелые грозди алевших боярышника и рябины. Эберт не знал такой осени. Только по книгам.

– Если отъехать миль десять-пятнадцать на север, – начал Магран. – Там уже почувствуешь ветер с Измара. Нет, там еще не империя, вовсе нет, но эти сосны – и запах моря. Соль. Рачки, корзины с устрицами на рынках, подгнившие водоросли. Это уже совсем не Вердана. Я странник, торгаш, не домосед, я много где побывал, но скажу тебе честно – север меня не прельщает. Северяне – странные люди. И каждый со мной согласится.

Эберт знал одного человека, который не разделял эти мысли. От ветра Измара, соленого моря, тягучего запаха хвойных смол и снега – такого странного, колючего, невозможного снега – у него, у того человека, распахивались глаза, раздувались ноздри и бешено билось сердце. Он видел это по яростно бьющейся жилке на шее. Это была его Сольвег, и серый холод будил в ней ту безумную жажду жизни, которая прежде в ленивом Исолте ему и не снилась.

– Ты видишь? – спросил его негромко Атли Магран.

Бурая грязная дорога теперь шла не вдоль леса, а через поля и крохотные хозяйства, тишину нарушало лишь ржание лошадей.

– Картинка унылая, как ни посмотри.

– Я не об этом. Взгляни повнимательнее. Ты помнишь, что теперь время жатвы?

Сентябрь перевалил через середину неделю назад, и золотые тяжелые колосья, немного побитые дождем, клонились к земле. Многие начали подгнивать. Никого вокруг не было. Эберт присмотрелся внимательней к крохотным домикам. Из труб не шел дым, он не слышал лая собак и не видел огней. Окошки скалились своей темнотой. Кое-где были заколочены досками.

– Да здесь будто на кладбище, – буркнул рыцарь. – Может быть… все ушли в ближайший город на ярмарку?

– Здесь нет ближайшего города, сир Эберт. Но ты прав, здесь будто на кладбище.

Атли Магран придержал коня и с подозрением стал оглядываться по сторонам. Место сильно походило на западню – но нет, еще час назад к отряду вновь примкнули дозорные, вокруг все было спокойно и чисто на множество лиг, никаких банд разбойников и бандитов, пограничных отрядов Измара или еще кого хуже.

– Может, чудовище? – негромко спросил его Эберт. Он слишком хорошо помнил затянувшееся знакомство c предыдущим и свою возможную смерть. Не стоило так сразу отметать эту мысль.

Магран поморщился. Мысль казалась наемнику глупой, но решения тот тоже не находил. Неверие и насмешка на его лице сменились смятением.

– Не вижу крови, торгаш, – ответил он, почти что не разжимая губ. – Что же это такое за чудище?

Эберт молчал.

– Гляди!

Он обернулся в сторону поля. Нет, живые люди здесь были. Среди спелых высоких колосьев и сорной травы Эберт разглядел трех людей с огромным мешком. Спешно и скоро, грубо, они срезали тупым серпом рожь и бросали в мешок. Где-то на обочине была спрятана большая телега.

– Ну, этих ребят я узнаю всегда, – пробормотал Атли Магран и пришпорил коня. – Стоять! – рявкнул он. – Именем королевы, или спущу на вас весь отряд!

Трое коренастых мужчин пробовали броситься врассыпную, но люди Маграна их окружили. Лица перекошенные и озлобленные, но им видно хватило ума не сражаться с вооруженным отрядом.

– Закон не запрещает работать на поле, – огрызнулся один.

Магран выхватил мешок из его грязных рук. Внутри оказалась не только рожь. Но и брюква с соседнего поля, а также пара скатерок, медный кувшин, и несколько крепких сапог. Эберт подъехал ближе.

– Мародеры, – коротко пояснил ему будущий маршал. – Обычные падальщики. А закон разрешает вам вламываться в чужие дома?

– Все люди ушли. Добро свое бросили. Здесь все – ничье, добрый господин. Так почему бы не наше?

Слова «добрый господин» он произнес так, будто хотел загрызть Маграна вместе с костями.

Наемник был прав, такое он слышал чуть не в каждом походе.

– И кто вам сказал, что они не вернутся?

Тот усмехнулся. Эберт почувствовал к нему прилив отвращения.

– Поверь, господин, не вернутся. Кишка тонка. У нашего младшенького и то поджилки трясутся, – он кивнул на самого молодого разбойника. – Да, да, тебя давно пора отдать обратно мамашке.

Атли Магран подозвал трех своих всадников.

– Этих свяжите их, доведите до первого города и сдайте властям. Попробуют бежать – пригрозите им виселицей. А пока – расскажите мне, куда девался народ.

Слегка ускорившись, людей они настигли под вечер. Вереница крестьян-землепашцев, ремесленников, бедняков уверенным шагом двигалась к югу – подальше от прежнего дома. Эберт заметил, что тут собрались жители по крайней мере с трех деревень – всех, что расположились в непосредственной близости к Железному перевалу, недалеко от Измарской империи. Но крестьяне редко бегут с насиженных мест, пока не случилось дурного, а разговоры – это дело умников-интриганов в королевском совете. При звуке приближающегося отряда люди в страхе остановились.

– Спокойно, добрые люди, спокойно, – Атли Магран поморщился, когда матери начали прятать за спинами детей и юных девиц. – Мы не разбойники, а на службе ее величества Иды. Кхм… королевы Иды. Я – будущий маршал. Потрудитесь мне рассказать, отчего вы покинули ваши деревни и оставили поля ее величества на разграбление шайке бандитов.

Люди переглядывались и молчали. Магран нетерпеливо прицокнул. Из сотни человек должен был найтись хотя бы один, у которого был подвешен язык.

– Ну же!

– Нехорошие слухи ползут, господин.

Разговоры с напуганными крестьянами – это надолго. Они молчат и увиливают, и непонятно, кого они больше боятся.

– Мы не вернёмся туда, господин, – наконец проронил один юноша. Его отец тут же одернул мальца, но толпа уже расступилась, и тот оказался прямо перед Маграном.

– Это уже мне решать, – мягко, но твердо заметил будущий маршал. – Что будет, если каждый из нас без ведома своего господина бросит работу?

– Мертвецам работа без надобности.

Магран вздохнул.

– Поэтому я не люблю общаться с крестьянами, – обернулся он к Эберту. – Они, как лучший придворный поэт, красиво расскажут все в аллегориях и умело увильнут от конкретики. Я не люблю высокопарные вирши, а ты?

– Тоже.

Эберту однажды они подпортили жизнь.

– Потрудитесь рассказать маршалу Верданы, что происходит.

Юноша замялся, но говорить выпало, как видно, ему.

– Нас три деревни, господин.

– Я это вижу.

– Не так-то просто жить на границе с Измаром…

– Последние тридцать лет? Когда царит мир? Действительно, просто невыносимо. Среди вас я вижу много детишек, лицом похожих на выходцев с севера. Как же тяжко вам жить, должно быть, с имперскими женами! Что дальше?

Кто-то в толпе зароптал, но Магран сделал вид, что не слышит. Он ценил время и здравый смысл, этот кондотьер. И не очень полагался на чужое нытье.

Юноша выглядел растерянным и испуганным. Прежней удали поубавилось.

– В лесу, возле Железного перевала и моря – призраки, господин, – выпалил он.

На лице Маграна отобразилась скука. Что бы ни говорил этот храбрый, лихой человек, долгий путь по отвратной дороге из Исолта его утомил, а теперь еще разбираться с крестьянскими выдумками.

– Это все? – рявкнул он. – Может у кого-то еще дождь посевы побил? Может, прыщ вскочил на носу? Убирайтесь обратно! Лодыри и бездельники, поле простаивает, этот урожай уже неделю как должен ехать в столицу. Ох, Ида, доброе сердце, таких, как вы, давно пороть надо! Призраки! Нет, Эберт, ты слышал?

Девицы и дети в толпе заревели. Любая толпа разумна, как трехлетний ребенок.

– Замолчите! Кто первый распустил этот слух?

Говоривший юноша, еще один и толстая баба вышли вперед.

– Мы, господин. Мы их видели. Одного. А на другую неделю тень от второго.

Сир Эберт закатил глаза. Столица, Сольвег, теплый очаг – все это становилось расплывчатым и туманным. После недавних событий он недолюбливал любую толпу.

– Как вы можете доказать? – рявкнул Магран. Внутри него клокотала ярость. Вечером маршал будет до краев заливать ее горячим элем и жирным мясом. – А я, может, видел в лесу десяток прекрасных южных принцесс. Все десять были без ума от меня – и что, вы мне верите?!

– У них были водоросли на волосах, господин! Как корона. Там, где одна проходила возле моря, земля уходила под воду! – голосила толстая баба. – А в лесу, в лесу, из земли теперь бьют соленые родники из земли – где ж это видано, господин? Соленые ключи бьют в лесу отовсюду. Грибов уже месяц не видели. А три дня назад новехонькие рыбацкие лодки сгнили все за ночь, прямо на волнах. Сын старого Густава еле ноги унес!

Это уже больше походило на что-то конкретное, но ярость Маграна не затухала.

– Вы, трое, – он подозвал своих воинов из отряда. – Отправляйтесь на ближайшую лесную опушку, ищите там соленые реки, ручьи, лужи – я не знаю, о чем говорят эти люди. Проверять береговую линию мы, конечно, не будем. Если выяснится, что вы, – он повернулся к селянам, – врете, я прикажу выпороть каждого. И вернуться назад.

Двое крестьян и баба опасливо на него покосились. Атли Магран устало слез с лошади и направился к Эберту.

– Объявляй привал на пару часов. На ногах переносить весь этот бред про призраков невозможно.

Рыцарь участливо протянул ему флягу с вином.

Люди Маграна поспешно развели пару костров и на скорую руку покидали в котлы куски жирного вчерашнего кролика и того, что осталось от завтрака. Это было горячее жирное варево крайне странного цвета, но пробуждавшее бешеный аппетит. В промозглый осенний день от горячего мясного бульона у любого слюнки текут. Сир Эберт привык к походной еде и с радостью макал в нее ломоть хлеба. Сидевший рядом Магран с недовольной миной обсасывал целую кроличью ножку.

– Эти селяне однажды доведут меня до беды, – наконец сказал он и облизал жирные пальцы. – Ты думаешь крестьяне – это свежий хлеб из печи, простодушие и хорошенькие селянки? Ничего подобного, уважаемый рыцарь. Во всем виноваты поэты. Они – а еще скрытность, обман, зависть и дремучая необразованность.

Но подогретое вино и еда со временем делали свое дело. Магран перестал смотреть волком и даже дал местным детишкам пару осенних яблок, печеных на углях. Он ждал гонцов.

Гонцы прибыли на час позже положенного. Воины растерянно переговаривались и тут же доложили Маграну:

– Соленые ручьи в лесу есть, крестьяне не врали. Что до призраков – мы их не видели, но вся опушка изрыта соляными протоками, как кусок мрамора нитями. Вам стоило это увидеть. Такого нет даже в озерном краю у Толстого герцога. Как вены на руках у завзятого пьяницы, – закончил один из них.

– Про мрамор, признаюсь, мне больше понравилось, – Магран нахмурился. Это была проблема, на которую сейчас у него не было времени. Он должен был во весь опор гнать в столицу, пытаться ухватить за хвост бешеный ветер перемен, принять новую должность, заниматься ненавистной политикой, а тут лишь горстка крестьян и что-то темное с севера. – И что же эти… ручьи?

– Узкие и глубокие, господин. Будто трещины. И они солонее, чем море.

– Вы что же, пили из них?

– А как ещё понять, что в них соль.

Магран промолчал. Эберт видел: будущий маршал понимал, что первый раунд остался за страхами земледельцев и скотоводов. Теперь отказа они не примут. Атли Магран поджал губы.

– Возвращайтесь назад, – сказал он толпе.

Послышался ропот, гул, недовольные крики, толпа метнулась было дальше вниз по дороге.

– Завтра утром, – снова громко прокричал Магран. – Двадцать мужчин вернутся назад! За сутки соберут столько зерна, сколько получится. И с закатом вернутся к своим! Остальные же пусть отправляются в ближайший город на юге, мы предупредим их о вас!

Возмущенный ропот стал тише. Маграна услышали. Люди стали устраиваться на ночлег, они негромко переговаривались, постепенно от них отделилась группка из двадцати мужчин и юнцов, которым хватило пороха идти за зерном.

– Ты поддался им, – сказал ему Эберт, когда они отошли.

Магран покачал головой.

– Тебе придется многому научиться, рыцарь-торгаш. Если бы я настоял на своем и уехал в столицу, они на другое бы утро снова отправились в путь. Чудовищ боишься больше, чем силы, – он улыбнулся. – Я не проиграл там, где никто бы не выиграл. Хоть сколько-то зерна они соберут и, довольные, уедут на юг. И пусть крысы и ищейки столицы разбираются, что у них здесь стряслось. Ты, видно, плохо играешь в азартные игры.

Эберт к своему неудовольствию вспомнил игру Микаэля за Сольвег.

– Я вообще не играю. У меня другие методы. Как у рыцаря.

– Как рыцарю тебе стоит покрепче держать в руках меч. Завтра я позабочусь об этом.

Эберт кивнул. Магран не бросал слов на ветер. Тренировки с будущим маршалом были изнуряюще невыносимыми, но рыцарь не жаловался.

На затухающем горизонте оба приметили всадника.

– Кто это? – Эберт напряг зрение.

Магран отмахнулся. Его вновь манил запах мяса и эля. До столицы ещё пять дней пути. Три, если гнать во весь опор, не жалея коней.

– Без понятия. Я не привык допрашивать всех встречных гонцов. У большинства из них за пазухой лишь бредовые любовные письма. Я не шпион королевы.

– Тем не менее, он скачет к тебе.

Гонец действительно во весь опор скакал в сторону Атли Маграна. Лицо будущего маршала приобрело обречённое выражение.

– Что за новая напасть…

Он повертел в руках вспученный смятый конверт, заметил на нем печать королевы и тихо выругался. Эберт вспомнил все те дни, когда тот с задорной веселостью вспоминал давнюю дружбу с Идой ван Горра, и это отчётливо контрастировало с чувствами Маграна теперь.

– Это ведь пишет Ее Величество? – негромко спросил его рыцарь. Он не думал, что Магран будет делиться с ним тайнами королевства, но попробовать никогда не вредит.

Будущий маршал смял письмо и небрежно сунул в карман походной одежды.

– Да, – коротко бросил он. – От королевы. С каждым днём, сир Эберт, меня все больше терзают мысли, что ей надо найти себе хорошего мужа. Она хотя бы не будет метаться, как безголовая курица, и бояться собственной тени.

Такие разговоры о королеве уже походили на небольшую измену. Атли Магран поджал губы.

– И они ещё называют себя верховным Советом!.. Император Исгерд тайно объявился в столице.

***

Сольвег Альбре вспоминала свои чувства к аптекарю Магнусу. Без сожалений и грусти, спокойно-бесстрастно, как смотрит старик-астроном на далёкие звёзды. Это было занятно. Она перебирала эти образы мысленно, точно ракушки у берега. Вот их встреча – неравная, тайная и оттого притягательная. Вот их заговор, сблизивший искореженные сердца. Вот осознание тяжкого груза на шее, и она шла ко дну с этим грузом, как утопающий. Она отбивалась от него, как от озверевшего пса, с ненавистью и без правил, чужая боль ее тогда не заботила. Он предал ее. Она прошла насквозь весь этот бесконечный лабиринт неверных поступков, а теперь воочию наблюдала, как все повторяется. Не с ней.

Она редко использовала слово «ненависть», но при виде Сорена Каррея к ее горлу подкатывала тошнота, и она брезгливо отводила глаза. Даже Магнус под конец не вызывал у нее подобные чувства. Возможно, потому что когда-то она любила его.

Сольвег поморщилась и отдернула руку.

– Не вырывайся, – проворчал Микаэль. Он сидел подле нее и в тусклом осеннем свете пытался наложить ей повязку. Первая поверенная королевы ходит с замотанной кистью, как базарная склочница. Сольвег понимала, почему Микаэль недоволен. Он наконец завязал узлом тонкую тряпочку.

– Если кто спросит, скажешь, ошпарила. Вечером я пришлю тебе мазь. Я не думаю, что он скажет правду.

– Если у него достанет хоть немного ума – промолчит.

Микаэль поджал губы. Сольвег знала, что тот еле сдерживается.

– Микаэль…

Он хлопнул ладонью по столу и понизил голос до сиплого шёпота.

– Что ты творишь, Сольвег, а? Что ты творишь? Здесь не Исолт. Не замызганная каморка в домике твоего папеньки, где ты могла драть космы служанкам и назойливым ухажерам. Это столица! И дворец королевы. Королевы, которая не в фаворе у народа, а уж тем более у Совета – никто не будет тебя защищать!.. Я знаю, – он тихо вздохнул. – За последние месяцы ты решила, что стала бессмертной…

– Меня не надо ни от чего защищать, – перебила она и вырвала руку. Сильный ушиб тут же отозвался ноющей болью.

Южанин снисходительно взглянул на нее и покачал головой.

– Могу я полюбопытствовать, что стало причиной столь яростной ссоры? Я видел Каррея. Такая рохля, как он, вряд ли бы пытался посягнуть на остатки чести Сольвег Альбре. Так к чему была эта драка?

– Он мерзок.

– Твой папенька тоже, но я, признаться, не бил его.

Сольвег поджала тонкие губы. Да, она ударила господина Каррея, хотя какой из него господин. Кулаком, прямо в челюсть над накрахмаленным воротом, своим поведением он вызывал у нее жгучую ярость. «Рохля, – подумала она. – «Правильно Микаэль сказал – рохля. Наглый человечишко с непомерно раздутым эго, но до чего же он жалок.» И явно что-то было между королевой и ним.

Оттого-то она и вспомнила Магнуса. Аптекарь не был таким.

– Он выяснил, что я не Альбре и грозился рассказать Совету, если я не прекращу ему ставить палки в колеса, – небрежно ответила Сольвег. Она погладила свою пострадавшую руку. – Скажи, Ниле, ставить палки в колеса – это не давать сесть Иде на шею, пока она пытается делать хоть что-то полезное?

– Задам тебе такой же вопрос: полезное – это задолжать банкирам пять миллионов?

Будущее в столице прежде казалось красочным и блестящим.

Ее снова манил Измар и соленый холодный берег.

– Расскажи о нем Иде.

Сольвег хмыкнула.

– Микаэль, ты видел когда-нибудь влюбленную женщину?

Сольвег немногое знала о том, как жил Микаэль до того, как впервые пришел к ее отцу с требованием вернуть ему долг. Она знала, что тот порывист, красноречив, любвеобилен, как и прочие южане, что он постоянно рассказывает, как вздыхает под окнами той или иной девицы, но был ли он когда-то влюблен по правде? Безудержно или отчаянно, смотрел ли он когда-нибудь на женщину без шуток и смеха? Она пристально заглянула в его глаза, и поняла, что сильная любовь обходила Ниле стороной. Ей стало грустно.

– Возможно, – осторожно сказал Микаэль. – Всегда казалось, что женщины в любви разумнее нас. Вы редко теряете разум.

Сольвег фыркнула.

– Ты намекаешь на то, что у Ее Величества есть виды на господина Каррея? – витиевато спросил Микаэль.

Сольвег пристально посмотрела на своего старого и верного друга. Она не может предать доверие одного ради любопытства другого. В конце концов, он не видел того, что видела Сольвег неделю назад. И это не ее, Сольвег, тайна, Сорен Каррей не только за безродность хотел убрать ее со двора. Мысли путались, а рука все болела.

– Я не хочу ни на что намекать, Микаэль. Но Каррей вчера получил должность министра.

– С чем его можно поздравить. Пускай теперь сам разбирается с Исгердом.

Оба нахмурились, понимая, что эта забота им точно не по плечу. Микаэль рассказал о прибытии Исгерда сначала Сольвег и уж затем королеве. Император гостил у Иды неделю. И уже неделю бывшая Сольвег Альбре жалела, что не осталась в Исолте на своем корабле. Она обнаружила, что не терпит политику.

– Ты не выяснил, что ему нужно?

Микаэль пожал плечами.

– Это ты у нас при дворе. Но скажу тебе по секрету – мне не нравится это шебуршение с шепотками.

Сольвег кивнула. Она знала: заговоры плетут пауки и шепчут тоже они. Этот звук ни с чем не спутаешь, как и дрожание паутины.

– Более того, – продолжал Микаэль. – Из конторы до меня доходят смутные вести. Я оставил ее на верного человека, но мои корабли не выходят из порта, а на починку требуется изрядная сумма. Они были в порядке, когда я уезжал. Что я хочу сказать тебе, Сольвег, с деньгами от торговли возникли проблемы. По крайней мере, пока мы в столице.

Сольвег поджала губы.

– И вот ещё что, – Микаэль неловко пошарил в карманах и с лёгким стуком положил что-то на стол.

Сольвег пригляделась к крохотному предмету. Это была пуговица от рубашки или камзола, пуговица довольно роскошная – это жемчужина у нее в центре? Золотая оправа, она и не глядя могла сказать, что это пуговица принадлежала Ниле. У самой королевы такие только на парадной накидке. Южная роскошь, в этом весь Микаэль. Металл слегка потемнел, и жемчужина была поцарапана, она пальцем откатила ее обратно к Ниле.

– Ее нужно почистить, – сказала она. – Вряд ли ты не сможешь найти в столице толкового ювелира.

Микаэль пропустил ее реплику мимо ушей.

– Это та самая пуговица, дорогая… которую я потерял тогда, в амбаре. Когда бежал от головорезов, нанятых твоим милым папенькой. Смотри… Она вернулась ко мне в безымянном конверте на прошлой неделе.

Лицо Сольвег побледнело, и она почувствовала, как кончиков пальцев коснулась нервная дрожь. Микаэль казался спокоен.

– Кто вернул ее тебе? – хрипло спросила она.

– Очевидно, тот, кто нашел ее в старом амбаре? А сегодня он прислал мне письмо, – Микаэль положил на стол грязный клочок бумаги.

Сольвег тут же схватила его.

– Не беспокойся, – ровно отозвался Ниле. – мне угрожает не твой отец. Верно, склад принадлежал Лазару Альбре, но мне написал некто Эмилио Теста.

Головорез Эмилио. Сольвег помнила, о ком идёт речь. Мужчина, наемник с опасной ухмылкой, которого мельком видел Ниле. Она почувствовала острый приступ ненависти к отцу.

– Презабавнейшее письмо, – продолжал Микаэль. – Не думал, что разбойникам и бандитам доступен столь высокий стиль речи.

Сольвег поспешно и нервно дочитала письмо до конца. Эмилио Теста не грозил смертью Микаэлю Ниле – но кому от этого легче? Вежливый тон злодея не давал повод верить ему. О, он был очень вежлив, этот Эмилио Теста. Он понадеялся, что столь драгоценная вещица успешно нашла своего адресата. Порадовался знакомству со столь знаменитым Микаэлем Ниле, выразил восхищение его отчаянной смелостью – и глупостью заодно. Уверил, что убивать его пока не поступало приказа.

Сольвег вернула письмо Микаэлю.

– Нам надо бежать? – деловито спросила она. Было очевидно: наемник знал, где находится мастер Ниле.

– Кому «нам»? Нам с тобой? Или с твоим дражайшим рыцарем Эбертом? Сольвег, нет ничего подозрительнее, чем внезапный побег. И вряд ли есть место надёжней дворца. Прикинься дурочкой, Сольвег, как я. Прикинься совсем безопасной.

Но Сольвег Альбре отчаянно хотела быть очень опасной. Как львица. Но держать при себе свои длинные когти. Рассеянно постукивая пальцами по столешнице, она смотрела в окно, как вдруг вздрогнула и переменилась в лице. Ее нос, руки и лоб коснулись холодного стекла.

– Что там такое, – спросил Микаэль.

– Много всадников, – она пригляделась. – На мосту. Их приветствуют и пропускают. Вооруженный отряд.

– Если Исгерд пригнал в гости ещё своих молодцов, то Вердане скоро конец. Учись говорить по-имперски.

– Это не измарские воины.

Она уже не пыталась разглядеть предводителя, хотя была с ним знакома. Что толку, она уже выискивала глазами другого. За все эти недели суматохи и сплетен она забыла, как сильно ждала встречи с ним. Как Эберт встретит ее и как ей вести себя с ним? По ее коже пробежал холодок. Что она почувствует, когда снова окажется так близко к нему. Расстались они поспешно и страстно, и странно. Ее замутило от волнения, и она сжала кулак.

– Там вернулся твой друг, – неловко проговорила она.

***

Оба испытывали радость от будущей встречи и оба боялись ее. Микаэль и Сольвег поспешно спускались по лестницам, путались в коридорах и закоулках, да, сперва Атли Магран пойдет к королеве, но это не значит, что они не успеют перехватить его и людей маршала где-то по близости. Сольвег только хотела увидеть рыцаря, обменяться с ним взглядом, дать понять ему, что она здесь и ждала его, а что дальше неважно. Микаэль прав, нынче в Руаде слишком много народа.

Ещё поворот лестницы и ещё один. Она встала, как вкопанная и опустила глаза. Микаэль охнул и потянул ее за рукав, но Сольвег давно уже не была невинной девицей. Вместо смущения и стыда в ней волной поднялись ярость и отвращение. Верно, она знала, отчего терпеть не может обоих, и не отводила взгляд, стараясь заглянуть обидчику в лицо.

– Добрый день, господин Сорен, – злорадно прошелестела Сольвег. – Эта повязка придает вам пиратский вид, – заключила она, и снова почувствовала, как заныли костяшки ушибленной кисти.

Это был взаправду Сорен Каррей. На его левом глазу красовалась черная тряпка, а сам он зажимал в углу ту самую серую мышь, которую Сольвег терпеть не могла – Летис Ламонт с красноречиво задранной юбкой. Тихоня, шпионка и просто мерзкая дрянь. Сольвег не доверяла ей ни на миг. Слишком правильная и слишком надменный взгляд. Она вспомнила картинку недельной давности, свидетелем которой оказалась случайно. С какой радостью теперь она поговорит с королевой!

Она поняла, что Микаэль настойчиво тянет ее за рукав. Сольвег нехотя подчинилась. Вид дамы, у которой платье в таком беспорядке видимо его беспокоил. Ох, уж эти манеры южан.

Ниле тащил ее по всем лестницам, бесцеремонно и грубо, не слушая возражений, а непристойное зрелище оставалось далеко позади. Сольвег вырвалась. Звук чужих поцелуев тошнотой встал в горле. Ей было мерзко, но она торжествовала внутри.

– Вот же мерзавец! – возвестила она. Ее глаза горели, как у гончей, загнавшей оленя. – Он стал министром – видите ли, он стал министром!

Она знала, что Микаэль понятия не имеет, о чем она говорит, и его недовольство было для нее недовольством воркующей нянюшки, пока он не схватил ее крепко за плечи и не встряхнул так, что у нее выбился локон.

– Замолчи! Прекрати! – южанин зло шипел на нее, и она не могла припомнить, чтобы он хоть раз разговаривал с ней в таком тоне. Он выглядел не как старый друг, нет, он походил на властного брата, готового задать хорошую взбучку сестре. – Охотятся за мной – ну да ладно! Ты хочешь, чтобы вскоре и тебя нашли со свёрнутый шеей? Ты не думала, что за эту дуреху и меня могут вызвать – ненавижу всю эту честь потаскух! Спасибо, что я только торговец! Ты сколько угодно можешь считать его жалкой тряпкой, Сольвег Ниле – нет более жестокого мужчины, чем трус и слабак, который добрался до денег. А ты сказала, он входит теперь в совет королевы. Остерегись следить за тем, кого он выбирает в любовницы.

Сольвег поджала губы. Ей нравилось, когда командовал Эберт – это было в новинку и увлекало, но выговор от южанина, такого, как Микаэль – это было нелепо и дико. Она растерялась.

– Я – не Ниле, – наконец проговорила она неуверенно.

– Трижды «ха»! – Микаэль наконец отпустил ее. – Вот и нет! Ты назвала меня своим опекуном в присутствии королевы. И распорядителем средств. Так что да, безмозглая дура, ты Ниле официально, я оформлю бумаги! Я ответственен за твою бедовую голову. Да поможет мне Небо, мне и на свою не хватает мозгов, – сказал он в сердцах и совершенно искренне.

На миг Сольвег попыталась представить, насколько безумно выглядит она в глазах посторонних – хохочет, ругается, мешает незнакомым любовникам предаваться утехам. Тайны – забавный грим, они превращают тебя в сумасшедшего. Она увидела жалость в глазах Микаэля, и ей стало грустно. Ее манил Измар и корабль, а может и более дальние земли.

– Я не создана для дворцовой жизни, ведь так? – угрюмо проговорила она. – Я всегда считала, что именно я подхожу для такого. Знаешь: платье, стрельчатые окна, витраж, высшее общество снобов, покрытых пылью и плесенью – и до неприличия, очень богатых. Но как оказалось....

– Мало кто подходит для этого, – Микаэль говорил уже более мирно. – А те, кто подходят, тебе не понравятся. И вообще. Можно быть неприлично богатым, но плесень обходить стороной. Посмотри на меня.

– Ты не поймешь.

Сольвег подбирала слова. Ей было сложно объяснить это другу. То была обида не за себя, не за Иду, а острая женская злость к недостойному. На миг она представила, что бы почувствовала, узнав о неверности рыцаря, и ярость затопила ее. Ярость и предчувствие чего-то недоброго.

– Королева. Микаэль, она так глупо всем верит! Как можно быть настолько наивной! Почему она вообще жива до сих пор! – выпалила Сольвег в сердцах. Она знала, чего ей хотелось. Чтобы Ида ван Горра была ей подругой. Как Кая-Марта из забытого прошлого. Чтобы, пользуясь этим статусом, схватить эту венценосную дуру за плечи, потрясти ее, точно куклу и сказать ей: «Очнись! Нельзя доверять несчастной любви! Она солжет и обманет» – а потом вывалить ей все про господина Каррея. Она – королева. В одной ее руке судьба каждого в королевстве, в другой – спутанные ниточки от каждой куклы этого театра, она женщина только по праздникам раз в десять лет.

– Это дело Иды, господина Каррея и той распутной девицы, – ровно сказал Микаэль, и Сольвег вздохнула. Он погладил ее по спине. – Пойми, моя дорогая. Только измена супруга – дело государственной важности. А здесь… Ты на службе не для того.

– Но он пролез в королевский совет.

– А куда еще ему было пролезть? Там и так порядочно швали. Он просто примкнул к подобным себе. И ты говорила, он верен ей.

Сольвег смутно верила в то, что неверный в любви останется верным на государственном поприще, но промолчала. Мужчине это, возможно, сложно понять, даже такому славному, как Микаэль. Предательство Иды-женщины недалеко отстояло от предательства Иды-королевы Верданы, и она это чувствовала. Еще эта пуговица… И император.

Из дальней комнаты вышла группа людей, измученных долгой дорогой, но довольных и громко смеющихся. Сольвег давно не слышала этого смеха. Они наконец добрались. Атли Магран и трое его приближенных выходили из зала Совета, где горсточка пыльных министров короны внесла их в бумаги.

Среди них был и Эберт, и Сольвег не узнала его. Она моргнула и не увидела того высокого печального рыцаря со следами болезни и оттиском смерти на бледном лице. За этот месяц его кожа стала смуглее – даром что конец сентября – в движениях появилась уверенность, сила, в облике теперь сквозило чувство свободы и властности, и Сольвег не признавалась себе, что именно этого втайне желала от него все это время. Она ощутила, как сильно скучала. И если когда-то в Исолте у нее проплывали печальные мысли о Микаэле или тени чего-то подобного, то теперь они растворились, как дым. От этого на сердце внезапно стало легко и тепло – она любила своего странного рыцаря, и она не изменница.

– Эберт! – она негромко его позвала, но вышло что-то хриплое, тихое.

– Сир Эберт! – окрикнула она его уже громче. Рыцарь вздрогнул. Магран благосклонно кивнул ему и отпустил.

«И что я скажу ему? Брошусь на шею? В королевском дворце?»

Бледные руки теребили ткань платья. Как же непривычна ей эта любовь, как же боится она ошибиться, обидеть его своим неумением – просто любить. Сольвег улыбнулась ему открыто и искренне – пусть и не так встречают возлюбленного, но он видит – она ему рада.

Чем ближе к ним подходил рыцарь Эберт, тем загадочней был его взгляд. Сольвег вспомнила, где она его видела – в таверне, в тот день, когда Микаэль выбил наследство и долг из Лазара Альбре, а сам чуть было не угодил на галеры. Тот день был и дурным, и хорошим, полным поцелуев и злости – она не хотела в него возвращаться.

Страх пришел и ушел, как волна. Она шагнула к нему и взяла его за руку. Это был ее Эберт.

– Я так рада, что ты вернулся ко мне, – и почувствовала дрожь в пальцах рыцаря. Откуда-то из забытых болот снова выплыло то самое зеленое чудище, и его отражение плеснулось в глазах сира Эберта. Сердце Сольвег упало. Они никогда не перешагнут через это. «Мы зря вернулись в Исолт?» – хотела спросить она, но не решилась.

– Что случилось с рукой? – ровно спросил ее Эберт, даже не потянувшись за целомудренным поцелуем. Она невольно потерла бинты.

– Ах, это… Понимаешь, я тут повздорила кое с кем. Ну, ты ведь знаешь, я вспыльчивая – но ничего серьезного, правда, поверь. А потом Микаэль перевязал мне ушиб. Вот. Завтра уже заживет… А ты как добрался? Ты изменился сильнее, чем после Измара, – она протянула кончики пальцев здоровой руки, чтобы коснуться его отросшей щетины на погрубевших щеках, но Эберт незаметно от нее отшатнулся. Пальцы Сольвег ощутили лишь воздух.

«Когда это произошло? – на миг подумалось ей. – Что такого перевернулось в моей жизни с ног на голову, что я лопочу и мямлю, точно простушка – я! Бывшая Сольвег Альбре, страстная, отчаянная и бесстрашная, что со мной делает этот надменный глупец?»

Она вспомнила их последнюю встречу, первую холодную осеннюю ночь, его неуверенность, искренность, веру, возможно, впервые его настоящего – а эту плотную маску она ненавидела. Ногти рвались ее расцарапать.

– Я вижу, – медленно ответил ей Эберт. – Я вижу, что Микаэль и здесь преуспел. Да, мой друг Микаэль?

Они стояли друг против друга, и в их молчании с каждым мгновением не оставалось и следа прежней дружбы.

– Микаэль? – неловко позвала того Сольвег.

– После твоего отъезда, моя дорогая, – с неожиданной злостью ответил Ниле. – рыцарь Эберт велел мне строго-настрого не ехать в Руад и не присоединяться к тебе. Даже при условии дел государственной важности и измены твоего любезного папеньки. Твой рыцарь, Сольвег, мне не поверил. Он решил, что меня просто влечет к тебе греховная страсть. Он не поверил мне, своему лучшему другу и спасителю в том числе. Он долго оскорблял меня своим недоверием и выпил, признаться, все силы. И кстати… Тебе он верит не больше, чем мне. Дальше живите сами.

Он ударил бы Эберта, Сольвег видела по лицу. Не скрывая горечи, Ниле развернулся и быстро пошел прочь мимо них. Она не стала его останавливать. Вся эта нежность и мягкость влюбленности слетела на миг, как листва с корявых ветвей. И она была этим деревом – мрачным, зловещим, скрипучим.

– Вот, значит, как, ты мне не веришь, мой рыцарь? – прошипела она.

После всего, что случилось, после всей ее боли и страхов, подвигов против гордыни, она показала ему Измар и свободу, и море, доверилась впервые любви – и вот оно, снова. Перед глазами навязчиво маячил образ аптекаря.

– По какому праву? – глухо спросила она. – По какому праву ты, рыцарь Эберт, решил, что можешь лишать меня лучшего друга – и себя! – лучшего друга! За моей спиной! Подобно подлому трусу – ты трус, сир Эберт. Ты спросил меня, – она запнулась. – Ты спросил меня тогда о Микаэле Ниле. Когда был нежным со мной. Когда был открытым и любящим, я видела всего тебя, твои мысли, как на ладони. Я сказала, что люблю тебя – верно, люблю, после всех обид, подозрений и холодности я простила тебя. Но нет, ты снова решил привязать ко мне пару ниточек, трус!

Сольвег знала, как больно бьет по нему это слово. Она хотела кричать ему это в лицо. Сейчас он вызывал у нее такую же ярость, как Сорен Каррей. Но нет, портить еще одну руку теперь ни к чему.

– Ниточек? – безлико и тихо переспросил ее Эберт.

– Как глупой марионетке. Чтоб я прыгала, когда ты захочешь. Чтоб я любила тебя, как ты захочешь. Я думала, это я ничего не понимаю в любви.

Она опустила глаза. Зря, зря она вернулась в Исолт. Непрошенная слеза скользнула в уголок глаза. А может и следовало тогда отправить корабль в Измар всего лишь на пару мгновений пораньше. Сольвег сделала шаг за колонну и будто исчезла. Она не знала, обернулся ли рыцарь за ней.

Глава XI

Когда сердце принадлежит не тебе, а короне, оно просто орган – как у лягушки. Несколько камер, и только качает кровь. Ида ван Горра предпочитала помнить об этом. Когда это помнишь, мир становится чуточку проще: бумаги, которые так любят министры, тяжелые резные печати, налоги, ну и когда-нибудь разродиться наследником, а лучше двумя. Четыре года назад ей принесли кольцо королевства, и она это помнила. Ида думала, как же это возможно – она молодая и вздорная женщина в тот день оказалась ледянее холодного марта. Разумней, чем самый суровый стряпчий. А теперь все – королевство и разум – утекают у нее между пальцами. Оказалось, любовь живет вовсе не в сердце и нельзя ее там запереть – она растворена во всем твоем море из крови.

Два миллиона данов, все золотом, превратились в пять, что достались ей в наследство от дядюшки, она помнила каждое слово и не надеялась раздобыть эти средства. Все верно, она ужасный правитель, и ей хватает здравого смысла не ждать нелепых посулов и не верить мечтам. Королева-банкрот. Она просто замрет, как испуганный зверь, покуда не минует напасть.

– Как ты думаешь, что здесь делает Исгерд?

Из Сорена бы вышла отличная статуя. Такие ставят в заросшем саду возле одиноких прудов. Лицо печальное и закрытое.

– Сорен, ты слышишь?

В ответ тишина. Каррей перекатывает монету по гладкой столешнице.

– Сорен!.. Может, мне казнить своего бывшего министра прилюдно? – она проверяет, здесь ли ее собеседник.

– Ида.

В его глазах отразилась усталость, он сейчас – единственная ниточка между ней и Советом. Ида знала, что Кателя ей не казнить, скорее обломает об него свои мелкие хищные зубы. Один ощутимый выпад против бывшего маршала, и ее голова покатится по наспех построенной плахе. История знала такой конец королев.

– Куда он поехал?

– Кто?

– Иллодус Катель, – Ида чувствовала, как в ней кипит раздражение. – Мой… Бывший маршал Верданы, тот, кто подставил меня, Сорен, очнись.

Неделю назад их обоих застала Сольвег Альбре. Первая ошибка и немыслимо грубая. Нет, она не предаст ее, эта девушка из Исолта, странная дама-разбойница с кораблями и без толики чести высшего света. Но сколько же в ее глазах было – нет, не осуждения, не испуга, не шока – жалости с укоризной. Разочарования и даже брезгливости. Будто не она, Ида ван Горра, еще пока королева, старше и опытней. От воспоминаний Ида поежилась, как от холодного ветра. Первая любовь может оказаться опасной привычкой. В ее жизни было слишком мало мужчин. Когда королева думала о любви, в ее глазах вставал лишь образ Сорена – прошлого, юного и прекрасного, образцового кавалера – и тишина. Солнце юности против дождливого марта, полного влажной земли. Остался ли ты прежним, Сорен Каррей, или годы украли тебя? Порой ей казалось, что годы разлуки ей просто приснились.

– Иллодус Катель у себя. В Озерном краю. Возможно, подбивает к восстанию Толстого Герцога. Не думаю, что он хочет знать тебя, Ида.

Иде казалось, что неделю назад она могла рассыпаться на кусочки, как старая статуя. Она ни на йоту не чувствовала себя властелином – платье, жемчуг, немного костей и воды – как это тленно и бренно. Может, тогда между ними и пропала преграда. Она не видела ни единой ранней морщинки на его моложавом лице. Он перегнулся к ней через стол и поцеловал так, будто ничего не случилось. Будто снова он был просто гостем в поместье и старым другом семьи, который катался с ней верхом знойным летом, подтрунивал, флиртовал и пропадал затем на полгода, делая вид, что ни разу она не наследница целой страны.

И вот тогда-то и зашла к ним Сольвег Альбре и будто не удивилась. Положила на стол связку писем, закрыла дверь и молча исчезла. Сорен безразлично пожал плечами и вновь потянулся к ней. Сжимая в объятиях свою королеву, пока та дрожала от страха и потрясения, он повторял: "Ну и что теперь может случиться?" Неделю назад.

– Сегодня прием в честь прибытия Исгерда. Я и без того задолжала пять миллионов.

– Выйди к нему как нищенка и банкрот. Подай отвратительный ужин. И вино настолько сухое и кислое, чтоб в узел завязывался язык. Пусть катится обратно на север. В Измар.

Император Исгерд прибыл как падальщик, это не вызывало сомнений. Безупречный мужчина в расцвете могущества, славы и силы, с лёгкой проседью, в густой бороде – она знала, о чем мечтает Совет. О чем думают многие подданные – вот бы северянин остался в стране. Вот бы ими правил он, не она, не дура на троне, которая не в силах даже запомнить всю знать в королевстве, а он. Без войны, без вторжения, за несколько лет "Валданар" – полуостров целый, неразделённый – из ругательства и измены стал для многих дикой, безумной мечтой.

Ида не слушала предложение Сорена. Выйти просительницей? Выйти обманутой, несчастной, поруганной дамой, которая слишком глупа для этого мира? Взять в руки власть, как крестьянский пирог из грубой муки, вынести и отдать императору, понадеяться на монаршую милость? Но монарх – она. И страна – ее.

– Я заберу свое обратно себе.

Она плохо понимала, что это значит – «свое». Как она намерена его отбирать и чьими руками. Ида ван Горра впервые с отчаянной ясностью захотела воспользоваться своим правом сильного как сюзерена. Ее старый и слабый дядя-король был просто дурак. Править надо жёсткой рукой или иметь стальные перчатки.

– Он пригнал ко мне ещё во дворец – их.

Ида сжала кулак. Прибытие Исгерда было ужасной загадкой, эти тайны, ненужные переодевания под простого вельможу, скрытность послов, безразличие совета министров – а теперь ещё и «они». У королевы Верданы кругом шла голова. Это казалось бредом.

– Это нынче модно, Ида. Иметь личного живописца. А лучше целую школу. При всех приличных дворах теперь идёт борьба за известных художников.

– Ещё один наглый северный рот, который мне нужно кормить – зачем! Зачем они здесь?

Сорен пожал плечами.

– Спроси императора за банкетом.

Ида чувствовала, что попала в ловушку, и дело даже не в пяти миллионах. В любой ужасно сложной задачке есть нелепость, которая смущает тебя. Здесь это был цвет имперского искусства, собранный при дворе. Она приложила пальцы к пульсирующим вискам.

– Атли Магран прибыл во дворец?

Сорен Каррей помрачнел, но кивнул. С прошлой недели он тоже министр, но как любовник, бывший и нынешний, не забыл ей обиды.

– И привел своих голодранцев.

Голодранцы Маграна лучше десятка изнеженных выскочек, вот с ним-то она охотно поговорит на банкете.

– Что с урожаем?

– Ида… К концу осени, как расторгуешься, ты получишь полтора, от силы чуть меньше двух миллионов. Банк Витланда не предоставит рассрочку.

– Посмотрим, посмотрим.

Щеки горели, как в лихорадке. Так было спокойней.

– Сколько мне остаётся?

– Три. До следующей весны. После этого ты мирно передашь корону императору Исгерду, потому что в войне Империя тебя съест с потрохами. Исгерд из своих несметных богатств оплатит твой долг. Банкиры плачут от умиления, все просто счастливы, ты доживаешь свой век на скромном содержании от Совета в отдаленной провинции. Возможно, придется опасаться кинжала из-за угла, ведь ты всегда будешь представлять угрозу новому трону.

– Этому не бывать! – рявкнула королева.

Голова закружилась, виски сдавило жёстким холодным кольцом. Она никогда не жаждала власти, но как же теперь сложно расставаться с короной, будто та проросла в ее мозг, стала единым целым с волосами и черепом.

– Сорен, что же мне делать? – тут же сокрушенно повторила она.

Ее новый министр пристально смотрел на нее. Она не знала, что за мысли скрываются за этими глазами, он всегда оставался загадкой, и ей было чуточку страшно от этого взгляда.

– Знаешь ли, есть известные непопулярные методы, Ида ван Горра.

Королева облегчённо вздохнула, но проблем слова Сорена не решали. Она грустно улыбнулась ему.

– Сперва я подумала, – начала она. – что ты предложишь мне убрать Кателя и остальных. Банкиров. Исгерда. Половину Совета.Обычно это называют непопулярными методы, и испугалась.

– Нет, милая, это методы, которые не озвучивают прилюдно. Я же говорю о налогах.

Ида задумчиво глядела на Сорена. План старый, как мир – собрать дань с подчиненных, а потом собрать еще раз. Поправить собственные дела и обрядить себя в золото. Тут уж как повезет – но налоги? Так внезапно и на пять миллионов?

– Меня свергнут сию же минуту, – уверенно проговорила она. – Сорен. Я мало что понимаю в политике, но бароны сожрут меня. Сколько у нас дворянских семей? Разделить на них всех? Им что ни скажи, они все назовут неподъемным. Мы не выедем за счет вклада только дворянских семей.

Каррей поставил монетку ребром на стол.

– Большая часть твоих подданых, Ида, отнюдь не дворяне.

Она вспыхнула. Она, королева, будет просить о милостыне толпу крестьян, мещан и бродячих торговцев?

– Не милостыню, – ответил Сорен Каррей, будто прочел ее мысли. – А свое по праву сильного и монарха, пусть видят властную королеву, неуязвимую.

Все кажутся неуязвимыми, пока дело не касается топора или плахи. Но отчего-то это принято считать исключением при королевском дворе.

– Сорен, мне не нужно восстание.

– Его и не будет, – ответил министр. Интересно, что на все это ответит ее казначей. – Ты введешь еще новый налог для иноземных торговцев – бессовестно дикий! Когда об этом прознает народ, ему будет не так уж обидно. Торговлю купцы не прикроют так быстро, ты успеешь состричь с них всех шкуры. Теперь доход у тебя будет тройной: налог от дворян, налог от народа – они будут платить и тебе, и своему господину – а еще налог для гостей. Ахнуть не успеешь, и у тебя уже не то что пять, а семь миллионов. Попроси свою цепную собаку Маграна проследить за сбором средств королевы. Мне кажется, он на это сгодится.

Ида, помнила старую сказку. В ней раб нашептывал королю по его указанию: «Помни, ты смертен.» Очень скоро каждый крестьянин в ее королевстве ей с радостью прошепчет об этом. Она поднесла руку к горячему лбу.

– Надо придумать, как им сказать. Людям, народу. Отправить глашатаев по стране. Ох, Сорен, они должны объяснить, сказать про пять миллионов, опасность Измара… Они не откажут своей королеве, если сказать им по-доброму, – она знала, как нелепо звучат для политика такие слова. – Если быть с ними честной.

Перед глазами проплыл образ дяди. Он задолжал немерено много, сделал кучу ошибок, но тридцать лет все было спокойно и его все любили.

– Не нужно, – она услышала за спиной вкрадчивый и взволнованный голос Каррея. Ее министр, он, ее Сорен, положил теплые ладони на ее дрожащие плечи, но от знакомого прикосновения ей стало еще больше не по себе. Такой ли королевой она хотела быть для страны? Слабой и загнанной?

– Не нужно раскрывать простым людям всей правды, – веско продолжил Сорен. – Что, ты думаешь, за этим последует? Простой сапожник, пекарь, крестьянин услышит лишь это: «Я – твоя королева, я ем на золоте и сплю на парче, но я все растратила и проела, точно та костлявая старуха-голод на картинах, которые вы все равно не видали, несчастные бедняки. А теперь я прошу у вас еще и то, что осталось, вырываю кусок хлеба изо рта у ваших детей, потому что не в силах о всех вас позаботиться.» Вот, что услышит, Ида, простой народ от тебя, если ты расскажешь им правду.

Ида вздрогнула. Она и не думала прежде об этом.

– И что же я им скажу?

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего. Абсолютно, – ответил министр. – По праву сильного. Новый налог. Пора бы учиться быть полновластным монархом.

Это казалось идеей дикой, жестокой, опрометчивой и крайне неумной. Можно ввести дополнительный налог для каждого под шумок в четверть монеты. На содержание большого поголовья коров или же ещё какой глупости. Крохой больше или крохой меньше. А не налог, призванный собрать к весне с её страны лишних пять миллионов. А если та будет молчать… то как бы ей рот вовек не зашили.

– Я твой министр, Ида. Я должен тебе помогать. Поверь своему другу, пожалуйста.

Он сел подле неё и коснулся губами ее теплой шеи.

– А не веришь мне как министру, что ж придётся тебе наконец-то довериться нашей любви.

Ида ван Горра молчала.

– Я подготовлю указ, – закончил Сорен Каррей и вышел из королевских покоев.

***

Микаэль Ниле не любил балы, на них ему было скучно. Он мог шутить, улыбаться, заигрывать с дамами, сорвать солидный куш за игральным столом, он недурно танцевал, как и каждый южанин, да и был постоянно в центре внимания. Но факт оставался фактом – в глубине сердца Микаэль балы ненавидел.

Ему претила сама мысль о том, что действо, затеянное с целью развлечения граждан, ради вкусной еды, улыбок и весёлого смеха через четверть часа превращается в откровенный гадюшник, где каждый норовит ужалить больнее. Когда он ещё жил в Исолте, балы наводили на него непреодолимую скуку, особенно с того времени, как вместо красивого молодого мужчины, на его месте стали видеть мешок с золотыми монетами. И ладно бы лезли к нему бесприданницы, нет же, наследницы, что побогаче. Золото к золоту. До чего же паршиво. Но один из праздников ему был приятен. Тот, что был с Сольвег. Смешно и мило. Тогда он взаправду повеселился. До тех пор, пока не подбил сирина арбалетным болтом.

Что может быть мерзостней вечера в королевском дворце.

Ниле небрежно отдернул камзол и презрительно обвёл взглядом собравшийся сброд. Что же с ним стало? Микаэль отчётливо чувствовал, как внутри него догорает последняя надежда на радость. Затем ему придётся бежать, бежать, искать где-то новый пух и солому, бумагу, что угодно, чтоб спасти последние искры. Он увидел в толпе Сольвег Альбре. Та вжалась в колонну, будто хотела с ней слиться полностью.

– Паршивый вечер, скажи, – он подошёл к ней и прислонился рядом. – Я смотрю, тебя даже платье не радует. Но ты в нем прелестна.

Он произнёс это буднично, дружелюбно, почти безразлично, будто заметил, что погода сегодня совсем недурна.

Завтра, думал Ниле, завтра он соберёт свои скудные пожитки – он всегда уходил налегке, пошлёт весточку в контору, что он больше не в королевском дворце, и отправится туда, куда его давно манил пресловутый флаккар. И закатное солнце слева. Правда жаль, что больше он не увидит смешливой Сольвег и не услышит её бойкой ругани. Она действительно стала ему дорога и вовсе не так, как думает рыцарь.

– Потанцуем? – он протянул ей руку, будучи уверен, что она согласится. Оба злы, обоим надо поплакаться, а затем удариться в буйный разгул. В этом они были схожи. Злая улыбка растянулась на его лице, и он с удовольствием отметил, что Сольвег улыбнулась в ответ, хотя в глазах ее стояла такая тоска, что впору в ней топить корабли. Где-то сбоку оркестр Иды заиграл что-то бодрое она расстроенных скрипках, и в Микаэле проснулись воспоминания о душных, пропахших сидром тавернах Исолта. Внутри потеплело.

Рука у неё после моря действительно жёсткая, грубая, не чета нежным фарфоровым пальчикам, что были прежде.

– Давай ко мне, – с наигранной весёлостью повторил Микаэль и притянул к себе Сольвег. – Когда ещё выдастся возможность повеселиться.

Такое дурацкое чувство, что всё повторяется. В тот раз Эберт тоже их ненавидел, Сольвег была в отчаянии, а он танцевал с ней, будто защитник или возлюбленный. Но это нелепо. Он снова и снова не скрывая любовался её хищной красой, понимая, что такое на самом деле есть между ними – они два авантюриста без рода и племени. Будто бродяги с большой дороги. Путешественники с путём без конца и начала. Они смотрят друг на друга, как в зеркало, и мысли читают лишь по глазам. Братья по оружию – знать бы какое оно, это оружие – но в Сольвег он не влюблён. Но может она ему много дороже, чем Эберту, который так бессмысленно терзает её.

Где-то в толпе он увидел плащ рыцаря, но может ему показалось. Ниле усмехнулся и ещё крепче прижал к себе тело подруги, быстрее закружил её в танце, поднимая вверх за самую талию, будто пушинку. Вольта – не самый пристойный танец, но лучший для мести. Пусть рыцарь помучается. Всё было бы проще, если бы Микаэль Ниле был влюблён в Сольвег. Жаль, что это не так.

– Я уеду завтра, – проронил он, когда музыка стала тише. – После завтрака, не на рассвете, не думай. После бала я так рано не встану. Мои скудные пожитки уже упакованы.

Страх и неверие в глазах Сольвег отозвались теплотой в его сердце. Да, ему тоже горько, но иначе нельзя.

– Я не отпускаю тебя, Ниле.

– К сожалению, мне не нужно твоё разрешение, милая.

– А то письмо? –Сольвег настаивала. – Микаэль. Очнись, тебе угрожает головорез. Мой отец. Заговор. Порох. Твоя дрянная пуговица, в конце концов.

– Хочешь сказать, что без тебя мне не справиться?

– Да, – по-детски наивно сказала она.

Может, это и правда, но от всех смертей не сбежишь.

– Я не буду прощаться с рыцарем, скажешь сама ему. Попробуй его простить, я не смог.

У Сольвег помрачнело лицо. Теперь в десяти шагах от себя Микаэль точно увидел Эберта и Маграна и снова нежно прижал к себе Сольвег, ему и хотелось этого на прощание. На завтрак он не останется, он ей солгал. Он уедет ещё до последней звезды, до того, как она погаснет на предутреннем небосклоне.

– Я не хочу оставаться при Иде, – бормотала Сольвег, будто сама себе, глядя вниз на его башмаки или в сторону, за плечо, куда угодно, только не торговцу в глаза. Точно упрямый ребёнок. – Это была ошибка, такая ошибка. Королева и всё остальное.

Микаэль слушал её вполуха, поглядывая на нового маршала и его протеже. Перед отъездом в Измар неплохо бы для начала знать, что оставляешь за собой позади.

Играть в политику он не любил. Эта роль была для него чужда, сложна и запутана, в этом театре абсурда он предпочитал оставаться лишь зрителем и знал, отчего Сольвег страдает. Для себя он выяснил следующее. Список мерзавцев. Лазар Альбре. Сорен Каррей с какой-то нелепой своей полюбовницей. И некто Эмилио Теста, у которого надо отобрать бесценную пуговицу, а то камзол смотрелся ужасно неряшливо. Вот этих персон он хотел бы вывести на чистую воду. До политики, признаться, ему дела не было.

– Сольвег, я не возьму тебя с собой, – мягко ответил Ниле, – и не проси. Королева, долги, интриги, налоги, Исгерд – оставь это всё для стариков из Совета. Я вынужден заниматься делами гораздо более важными.

– Какими же?

"Защищать людей от чудовищ и той подступающей тени, которую чую", – подумал Ниле про себя, но побоялся озвучить. Смолкли скрипки и фальшивые звуки дубового клавесина. Королеву не уважают настолько, что не позаботились даже о таких нелепых женских вещах. Фальшивый клавесин. Он понимал кислые и насмешливые мины гостей-северян. В толпе мелькнула рыжая с проседью борода императора. Ниле настала пора уходить.

– Нам пора прощаться, – ласково, но твёрдо обратился он к Сольвег, краем глаза следя за Маграном. С первой же остановки надо будет черкнуть ему весточку, рассказать об Эмилио, о Лазаре Альбре, королевстве и его королеве. Тошно и сложно следить за паучьими нитями, но кому ещё кроме Сольвег он здесь может довериться, не рыцарю же.

Микаэль ласково поцеловал в висок девушку. Её волосы пахли чем-то сладким, как персик и щекотали нос – не очень-то подходит даме с таким-то характером. Он не стал смотреть ей в глаза и вышел из зала прежде, чем старый скрипач вновь стал истязать свою скрипку.

***

Была ли Сольвег зла – разумеется. Была ли в отчаянии – безусловно. С уходом из зала Микаэля Ниле внутри неё оборвалась какая-то важная ниточка, будто последняя перевязь отошла от пореза, и из раны резко хлынула кровь.

Итак, она осталась одна. Снова. Что ж. Не впервой. Сольвег опрокинула в себя кубок ледяного вина, на мгновение все её жилы будто замёрзли, и время остановилось. Она не рыдала над возлюбленным, не будет рыдать и над другом. Не сейчас.

Не сейчас.

Её мозг отчаянно прокручивал в голове сухие скупые мысли, как те шестерни в часах, что на площади.

Не сейчас. Блуждающие глаза перехватили в толпе взгляд рыжебородого императора. Он ответил полуулыбкой, галантно склонил голову. "Плевали ли вы на портрет императора Исгерда, когда бывали в Измаре?" – спросил её тогда Микаэль, и сердце снова заныло.

Не разбирая дороги, она шла по тёмной галерее, к дверям, на свежий воздух, ей было уже не до танцев. Возле колонны лежала крохотная оброненная кем-то записка, перетянутая шнуром. Сольвег подняла её в забытьи, как поднимают монету на мостовой. Ни имени, ни отправителя. Она сорвала шнурок и перчатку, да простят её, ей сейчас нужно что угодно, чтобы отвлечься. Хоть бы и чужие письма.

Но это была не записка двух рассеянных счастливых влюблённых, которая лишь сильнее бы расстроила Сольвег.

"Очень скоро королевство станет полностью Вашим. Женщина на троне – одно, тиранша – другое. Династии ван Горра скоро придёт закономерный бесславный конец, и Вердана с радостью склонится перед империей. Ради единого Валданара.

К."

Сердце заколотилось так гулко, что, казалось, выскочит из перетянутой корсетом груди. Лучше бы это была записка влюблённого остолопа. Скомкав её потной ладонью, она сунула её за корсаж. Она прежде никогда не держала в руках доказательств огромного заговора. Сольвег знала, что от такого стоит держаться подальше. Ниле ушёл слишком рано. "К" – что значит "к". Она огляделась. Да тут каждый второй "к" – кобель.

– Отчего столь прелестная мистрис и не танцует? – бархатистый баритон за плечом заставил её негромко выругаться, а затем поджать губы. Сердце бешено билось, и ей было не до незваных льстецов. Измена, и измена лежит у неё под сердцем и колет кожу. Любой сможет её обвинить.

– Прошу извинить, – не по этикету и по-мужски пробормотала она. – Меня ждут дела.

Рыжая с проседью борода, глаза коварного лиса и повадки кота-добряка. Сольвег не хотелось быть мышью.

– Не огорчайте императора, мистрис, своим дерзким тоном, – с притворной печалью ответил ей Исгерд. – Королева уже отказалась со мной танцевать, и вино здесь паршивое. Даром, что юг.

Из прошлой жизни Сольвег знала, когда надо прикинуться дурой. Мужчины любят приятных дурочек, они прям расцветают при них. Быть дурочкой безопасно и проверено множеством лет. Остаётся лишь надеется, что немолодой император выпил достаточно и ничего не заметит. Ничего.

Под корсажем записка колола грудь не хуже кинжала. "К". Кто такой "к"? И адресовано ли письмо императору, свите гостей-северян, успел ли прочитать его получатель. Она напустила на щеки пунцовый румянец, как прежде умела, глупо захихикала и выпятила, будто нарочно, грудь в рюшах и кружеве. Затем жеманно протянула Исгерду руку. Император Измара оказался не самым дурным танцором.

***

Она помедлила перед своей дверью, прежде чем открыть её. Задержала руку на тёмном и гладком дереве, в голове промелькнула мысль, что было бы неплохо спуститься на два этажа вниз к Микаэлю. Они ведь толком не попрощались. Она ведь даже не знает, куда писать ему письма, отговорить его. Колебание затянулось, но затем она вошла внутрь. Иногда людям надо позволять это делать. Сбегать. Не в её праве мешать ему.

А император Исгерд весьма неплохо танцует.

Её другу и покровителю угрожает наёмный убийца.

Королева, которой она восхищалась – последняя дура.

А возлюбленный, добытый среди боли и горечи, сидел за столом в её покоях, будто было то самым обыденным делом. "Было бы, – подумала Сольвег. – Не будь ты Эбертом Гальва, сир рыцарь."

После сегодняшнего дня вид любимого не отозвался в её сердце ничем. Ей было тоскливо, и ноги устали от танцев. Она хотела чуть тёплого вина и спать, спать, спать, покуда осеннее солнце не будет уже высоко.

– Что ты забыл здесь?

– Тебя. Ты разве против?

– Отнюдь.

Она нервно дёрнула завязку шнура на спине и повела плечами. Корсет ослаб, и дышать стало гораздо свободнее. Она устало села в кресло и посмотрела на рыцаря. Тот посмуглел за время похода с Маграном. Ещё слегка похудел, но худоба была уже не болезненной.

– Чего ты хочешь сегодня?

Рыцарь молчал и смотрел слегка в сторону, куда-то ей на колени, на ухо, на кончики башмаков.

– Зачем ты пришёл? – повторила она.

– Разве ты не хотела бы, чтобы я был с тобой? После долгой разлуки. После того... После того, как мы расстались с тобой.

Сольвег скинула с затёкших ног башмачки. Всё верно, возможно, она и хотела того же с утра и до бала, но не теперь. Она вздохнула и прикусила губу. Эберт встал с кресла, шагнул к ней, и осторожно, с опаской поцеловал её в губы, будто бы за один поцелуй она могла уничтожить его. Что ж, он был прав, один поцелуй не растопил её сердца, а лишь оплавил кромку плотного льда по краям. Он помнит, как они расстались в Исолте. Он помнит об этом, он думал об этом, он заговорил о том сам, о страсти, страхе и горечи, о своей уязвимости – может, и не всё безнадёжно.

– А как мы расстались, Эберт Гальва? – медленно повторила она. – Мы расстались сегодня утром. Ты вновь обвинил меня в измене себе. Об этом расставании мы позабудем?

Эберт, как пушинку, поднял её с тёплого кресла, прижал неуклюже к себе, его пальцы запутались в её сложной причёске и вырвали несколько волосков.

– Именно, – прошептал он сбивчиво, теперь уже жарко и суетливо целуя её, будто у них в запасе была лишь пара минут. – Прошу, давай позабудем, пожалуйста. И ты позабудешь, и я. Кто вообще придумал, что надо всё доводить до конца, всё помнить, всё обсуждать, кто всё это придумал. Я так устал от этого, Сольвег, иди же ко мне. Я хочу помнить лишь твоё тепло, тепло твоих губ, только это согревало меня на долгой дороге в Руад. Поцелуй же меня, дорогая, ответь мне, пожалуйста...

Сольвег опешила от этого внезапного всплеска любви и мольбы. Даже в горьких мечтах, которые посещали её в последнее время, её сердцу и даже фантазиям не верилось, что хоть когда-то возлюбленный может оттаять. Это было так неожиданно и похоже на сон, что она не стала сопротивляться ему. Да, она поцелует его. Когда ещё это может случиться, если ссоры у них стоит лишь им открыть рот. За столько месяцев ей многое стало в новинку.

– Я скучал по тебе. Я не сказал тебе прежде, прости, – наконец сказал рыцарь. – Я рад, что Магран дал мне возможность быть подле тебя, в Руаде, у королевы.

При упоминании королевы Сольвег вспомнила об их разногласиях, о наглухо заплесневевшем королевском дворце, о мерзотном любовнике Иды ван Горра, о не менее мерзкой Летис Ламонт, о заговоре против короны, обо всём, что ей докучало в последние дни – и лицо её стало мрачным.

Письмо неизвестного шпиона с острыми краями у нее под корсажем.

Её отец, нанимающий убийцу, чтобы разыскать Микаэля.

Микаэль, её единственный друг, который устал от неё и ушёл.

На плечи навалилась гнетущая тяжесть, и она невольно обмякла в руках у возлюбленного.

– Ох, Эберт, – устало проговорила она, и ей на мгновение захотелось той любви, которой она прежде боялась. Склонить голову на надёжную грудь, прикрыть глаза и поведать все беды, и пусть не она, а он разбирается с ними, а она будет спать, спать и спать, зная, что за ночь ее мир не рухнет, и любимый, точно волшебник, сделает всё идеально.

Глаза слипались. Интересно, рыцарь останется сегодня с ней на ночь? Она устала, ей нужно лишь немного чужих сил, которые она с радостью выпьет, как упырица, потому как своих не осталось. Рыцарь гладил её по волосам, темнее, чем эта странная ночь, и целовал легонько за ухом. Разлука меняет людей, может, это будет даже на пользу. Надолго ли хватит этого нового влюблённого рыцаря?

– Эберт, – наконец очнулась она, как ото сна, слегка встрепенулась, как птичка. Она должна была что-то ему рассказать. – Эберт, Микаэль уезжает. Совсем, навсегда.

Это "навсегда" отозвалось внутри болью. Она не скажет рыцарю "из-за тебя", слишком долго она ждала от него ответной ласки и нежности.

Осторожные, но настойчивые поцелуи в шею исчезли. Тишина в комнате стала плотнее, казалось, Эберт размышлял о чём-то быстро и спутано. Будто шестерни старательно вертятся у него в голове, стараясь работать чётко и слаженно, не утонуть в разгорячённой крови.

– Эберт?

Его рука накрыла её.

– Да, моя дорогая?

Он снова притянул Сольвег к себе. Она так долго ждала этого и тем труднее сейчас отстраниться.

– Твой друг уезжает, и мы не знаем куда. Наш друг, Эберт. Тот, кто спас тебя, нас обоих. Может, не стоит так просто его отпускать?

Молчание подзатянулось.

– Пусть едет, – наконец услышала она скованный голос. – Сольвег, пойми. Наверное, так будет лучше. Любая история завершается. А я, признаться, так долго жил в тени Микаэля Ниле, Сольвег! По своей ли вине или нет, но я не согласен больше быть тенью. Я не тень! Никогда больше, и я рад, рад, что он уезжает!..

Его голос сорвался, он снова уткнулся ей в волосы, вдохнул их запах, слишком уверенно, слишком грубо и собственнически, будто со злостью, но Сольвег отчётливо чувствовала всем своим женским нутром – это был страх. Рыцарь внезапно развернул её лицом к себе. Он казался немного безумным, ей хотелось отстраниться, остаться одной. Верно, это был другой Эберт, о котором она мечтала, но вот ведь загвоздка – неужели от старого ничего не осталось?

– Слушай, – вид рыцаря в таком состоянии смущал её и настораживал, разлившаяся было по жилам страсть сменилась недоверием и обострённым чутьём – произойдёт что-то, но что? – Сольвег, – лихорадочно и сбивчиво продолжал Эберт Гальва, на его висках выступили капельки пота, – Я знаю, в первый раз у нас с тобой не заладилось, всё закончилось плохо, затем я был под заклятием, потерял все деньги, почти что расстался с поместьем, был невнимательный и незавидный жених, ужасный любовник в дальнейшем...

– Эберт, послушай...

– Нет, это ты послушай меня, – с жаром перебил её рыцарь. – Теперь всё иначе, у нас есть второй шанс и третий, нас никто не осудит. Сейчас, именно сейчас, когда нам никто не мешает, когда уехал Микаэль – стань моей женой, Сольвег! Ты будешь моя, совсем моя и только моя, и пускай каждый знает об этом. Мы заслужили этот мир без недомолвок и ссор. Я заслужил. Наконец-то.

"Я не согласен быть больше тенью. Я не тень."

Жар коптящих свечей задушил её. Холод моря казался теперь забытым бредом больного, Сольвег встала с его колен. Под потолок летели колечки копоти, и она сделала шаг назад. Слишком быстро, она уже потом поняла – слишком привычно. Она помнила это бегство, помнила все те же слова, помнила, вот только откуда?

Сольвег Альбре метнулась к двери. В тот раз, помнится, её останавливали, хватали за руки, молили остаться и угрожали. Лишь пара мгновений – захлопнуть дверь за собой, оказаться в ночной тишине коридора, а затем броситься вниз по лестнице. Так трусливо и подло, так безопасно, так правильно на сегодняшний день. Сольвег помнила, что ей стоит доверять своим звериным инстинктам.

Сейчас она бежала не от любви, не от свадьбы и не от Эберта Гальва, а от той самой тени, в которую хотели её заманить. И которою ее хотели сделать вместо себя.

Глава XII

Страх гонит быстрее самой быстрой лошадиной упряжки, его подгоняет стыд. Сольвег знала, что если ноги её остановятся лишь на минуту, если она поддастся нелепой слабости и позволит рыцарю с его вопросами и заверениями в вечной любви настичь её в коридоре – она никогда не уйдёт. Пару раз на лестнице она рисковала свернуть себе шею. Видеть бы в темноте, точно кошка. Рука нащупала дверь на дворцовую кухню, та была не закрыта, не заперта – бал с Империей выбил из колеи даже поварят, поваров и кухарок. Это было так кстати.

Иногда думать – излишне, говорила себе Сольвег Альбре, пока руки её в темноте и наощупь набивали старый мешок круглыми яблоками. Она взяла с собой четверть окорока и хлеб, немного сыра, орехов, которые горстями просто жадно сгребала с огромных тарелок. Ещё бутылка вина. На мгновение она застыла, будто что-то прикидывала, а затем вылила содержимое и наполнила заново, но водой. Без воды она точно далеко не уедет, а трута и огнива, дабы прокипятить дорожную воду, у неё вовек не водилось. Какое огниво, какая фляга – в платье-то из синего шёлка.

"Я разлюбила шёлк", – решила она про себя и прихватила с дворцовой кухни ещё и нож покрупнее. Если она сбегает в леса ночью и в платье для королевского бала, неплохо бы иметь при себе хоть что-нибудь против разбойников.

Её наряд с корабля Микаэля – её корабля – остался в забытом Исолте. Сольвег тихо затворила дверь за собой.

Оставалось лишь прошмыгнуть на конюшни – а вот они-то уж точно хорошо охраняются.

Эберт... На миг ее сердце заныло с отчаянной болью и ужасом, перед глазами пронеслась пелена свадебного покрывала, но за ней она не почуяла радости. Рыцарь снова теперь под властью заклятия, но другого и куда прозаичнее. Не его полюбило её жестокое сердце. И не он был лучшим другом Микаэлю Ниле. Он лишь реплика, которой она испугалась.

Она возблагодарила Небеса за то, что ночь была достаточно тёмной. Это очень кстати, думалось ей, ночь после бала, все влюблённые в тёмном саду спешат навстречу друг другу. Это не то что сбегать в ненастную, бурную ночь, в такую все стражники злы, как собаки. Ей нужен конь повыносливей и выезд из замка. По улочкам Руада она уж промчится, как ветер.

Слева от замка мелькал огонь факелов и костров. Небольшой отряд Исгерда не стал располагаться в казарме, им выкатили бочку вина – уж явно не Ида – распивать её на свежем воздухе было гораздо приятней. До слуха Сольвег донеслась невнятная имперская речь, и против воли она улыбнулась. Где-то там за этим грубым северным клекотом хранилась память о её корабле, о моряках и о снеге. О, она ещё вернётся туда. Пускай она и боится немного этих солдат. Ночная роса промочила насквозь её башмаки, и ей это нравилось.

– Эй, красавица, неужто бал ваш закончился?

Кто-то схватил её сзади за локоть, и Сольвег громко ругнулась. За спиной послышался радостный смех, двум молодым из отряда это было явно в новинку, они, видать, ожидали визга, как от крохотной мыши. Сольвег возблагодарила судьбу и за Магнуса, и за сирина, и бедность, и за все привычки на корабле, чего уж таить.

– Могу позаламывать ручки и позакатывать глазки, – грубо огрызнулась она. За ней действительно стояло двое юношей в форме имперцев. Те были явно пьяны, но пока весьма дружелюбны, а не как забулдыги в закоулках Исолта. – В обморок падать не буду, не обессудьте. Времени нет.

Для молодых мужчин-северян она представляла сейчас весьма занятное зрелище. Имперцы с удовольствием её оглядели. Нет, этих двоих она не боялась. Но они тормозили её, мгновение, два, и кто знает, кто ещё наберётся в толпу. Вдруг выйдет стража, Ида ван Горра, Эберт, ворота конюшни запрут.

– А ещё говорят, что это в Измаре одни дикари, – один разглядывал синий шёлк её платья и грязный мешок с припасами наперевес. – Что в мешке, моя сладкая?

– А у тебя что за пазухой, дорогой мой? – в тон ему ответила Сольвег. – Уж не ещё ли две бутылки из погреба, про которые не знает ваш капитан?

Лицо имперца слегка побледнело. Сольвег не удивилась.

– До свиданьица, – она насмешливо им кивнула и поправила мешок на плече. В ближайшее время надо все же решить для себя, кто она: знатная дама или разбойница. Все тлетворное влияние Микаэля Ниле.

– Эй, постой-ка! – разобиженный солдат схватил несговорчивую красотку за локоть. Дело начало усложняться. – Говори, что в мешке, или придётся о тебе доложить.

– Кому, дурень? Мне твои измарцы без надобности.

Сольвег смотрела на него практически с жалостью.

Как же скудно в Империи подходят к образованию дворянских сынков. Но возле ворот замка близилась смена стражи Иды ван Горра, а это уже не к добру. Если она задержится здесь хоть немного подольше...

– Отпустите-ка девушку и расскажите мне об этой паре бутылок, – послышался вкрадчивый и добродушный баритон за спиной. – Хорошие вина сперва предлагаются мне.

В ночной темноте, уныло раздираемой светом костра и редких факелов, Сольвег увидела не командира стражи в имперском мундире, а фигуру в плаще. Двое юнцов однако струхнули, а тот, что держал её, даже отряхнул пальцы, будто ребёнок.

– Отдай мне вино, лейтенант, – также вкрадчиво продолжал мягкий голос. – И доложи командиру, что я приказал дать тебе пять плетей. За воровство. В чужом доме.

Побледневший юнец задрожал, но молча кивнул. Сольвег сухо поклонилась в знак благодарности. Разбираться в северном карнавале её не тянуло.

– Благодарствую, сударь. Доброй вам ночи – и держите покрепче этих щенков.

Лица она не могла разглядеть, ей это было без надобности. Вдруг её рука оказалась в чужой ладони, и ей стало не по себе, на миг на неё дыхнуло холодом и скрытой опасностью, фигура в плаще поклонилась и почтительно поцеловала ей руку.

– Мистрис, не стоит и говорить. Я всегда держу свою свору на привязи и слежу за каждой пылинкой. Вряд ли многие могут этим похвастаться. Рад был с вами увидеться вновь.

Ей не понравилось это – «вновь». И смутно знакомый голос.

Незнакомец кивнул, и позже Сольвег не могла уже его разглядеть ни в тенях, ни среди толпы пьяных имперских солдат, слетевшихся вороньем вокруг замка. Она застыла ещё на пару мгновений. Север был и простым, и загадочным, моряки с топорами и карканье воронов-колдунов суровой зимой – но любые загадки смущали и злили её.

***

Империя являлась центром всего, и Империей был он сам. Исгерд Измарский упивался властью, как хищная птица – полётом, как пылкий мужчина – страстной возлюбленной, как заядлый кутила – кувшином вина. Он любил эту власть и не стеснялся того. И он позволял себе всё, раз за разом проверяя границы безумств, провоцируя, понуждая подданных, чужих дипломатов, вельмож выдать глазами удивление, смятение, ужас – он мог позволить себе нарядиться дворянином средней руки, разгуливать по этим развалинам. О, он любил развалины и жалкие обнищавшие замки! Серому камню куда проще добавить шкуры и мех, запах сожжённых поленьев, тусклое, тяжёлое, потемневшее золото, коего у Измара было в избытке, нежели к вычищенным полам и колоннам, отделанным розовым мрамором. Такое роскошество было и у Исгерда дома – дань моде и дипломатии, в глубине сердца он ни во грош не ставил ни то, ни другое. Правитель должен являть миру силу и власть. Сахарные замки для фей он оставляет принцессам и малым детишкам. Он провёл рукой по старой оконной нише, высокой и узкой, в ней давно не хватало стекла. Вот этот камень – грубый и сильный, такое ему по душе. Может, хоть этот дворец он отделает, как ему хочется. На севере слишком много глупцов стало думать о шёлке.

Ключ от этого хода ему отдал сам Совет королевы. Дело почти что решённое, это он настоял. Зачем нужны эти приёмы в присутствии кучи дам и гвардейцев. Министры же сделали вид, что просьба их ничуть не смущает. Они очень сильно старались, милые пёсики. Её отдают ему, точно корову, а у самих-то поджилки дрожат. Он выгонит всех, как только на него наденут корону.

И, к слову, о дамах. Он вспомнил ту, с которой столкнулся четверть часа назад. Чёрные волосы и грязный мешок за спиной, и синее бальное платье. И танцевала она на балу ничего.

О ней имело смысл подумать.

За ней имело смысл понаблюдать.

Письмо, оброненное тем идиотом, было при ней – а он ведь просил не писать. Таких женщин не теряют из вида, даже если их безопаснее убить. Казни из страха– для слабаков из тёплых земель. Не для императора севера. Он сам – этот север.

Ему было известно, что сейчас королева Верданы, Ида ван Горра, находится в покоях одна. Совет уже отдал нужные распоряжения, дело казалось простым. Исгерд довольно улыбнулся и постучал в дверь для прислуги.

– Сорен? – послышался испуганный голос. – Ты что-то поздно.

Император за дверью скривился. Каррей? Эта жалкая бездарь среди всех прочих министров? У королевы начисто отсутствовал вкус, ей давно следовало познакомиться с достойным мужчиной.

– Нет, Ваше Величество, – не стал он таиться. – Это повелитель Измарской империи. Есть разговор, и он не для глаз посторонних.

За дверью стало тихо, точно в могиле. Эта женщина надеется спрятаться от него, затаиться? Исгерд раздражённо прицокнул. Он надеялся, что она не окажется подобной трусихой. Дурой – это он бы смог еще пережить и простить. Но трусость и глазки безвольной косули – это приводило северянина в бешенство. Но дверь заскрипела и отворилась. За ней действительно стояла Ида Ван Горра, бледная и недовольная. Она успела сменить своё бальное платье на неброский просторный шёлк мышино-жемчужного цвета.

Все же шёлк, опять шёлк. Придётся её отучать. Кто сказал, что королев не пристало воспитывать?

Он низко ей поклонился. Это лишь сплетни, что северяне не ведают хороших манер. Рыжая с проседью борода пощекотала ей руку, когда он коснулся её своими губами.

Ида вздрогнула. Значит, всё же трусиха. Только вида не подаёт.

– Ваше императорское Величество...

...ну до чего официально!

– Не расскажете ли вы мне, в чём причина вашего столь позднего визита? Смею заверить, он не выглядит ни пристойным, ни запланированным.

Губы Исгерда искривились под бородой. О пристойности и он, и оба Совета думали в последнюю очередь.

– Мистрис, – ответил он без обиняков, обратившись к ней, как к обычной дворянке. – Боюсь, моё дело к вам и не требует широкой публики. По крайней мере на первых порах.

В глазах этой ещё молодой женщины промелькнул намёк на понимание, но она быстро совладала с собой. Незамужняя королева выглядела свежее всех своих сверстниц. Да и многих из тех, что моложе. Этим стоит воспользоваться.

– Ваше Величество, – Исгерд Измарский заговорил как деловой человек. – Вы, должно быть, подумали "что за причуды у этого северянина", когда увидели в моей свите нескольких прославленных маэстро-художников. Уверен, их имена вам знакомы. Они сейчас трудятся при имперском дворе.

Ему нравилось её дразнить, водить за нос и ждать, когда она огрызнётся. Этот сопляк Каррей вряд ли способен вызвать подобное, слухи до него доходили.

– Художники, сударь?

– Вот именно. Скажите, вы любите живопись?

– Вы заявились ко мне в столь поздний час, чтобы вести со мной беседы о живописи, император?

Что ж, она начала показывать норов. Это прекрасно.

– Отчасти, Ваше Величество. Поймите, вот в чём загвоздка, – Исгерд без приглашения сел на край её постели, застеленный мягкими шкурами. Он улыбнулся. Это напоминало о доме. – Как императору мне приходится держать в голове многое, слишком многое, все государственные дела и счета, нюансы политики и военного дела, поверьте, на фоне всего у моего утомлённого разума не очень хорошая память на лица.

О да, он издевался над ней.

– Коль скоро, через неделю мне придётся вернуться обратно в Измар, а вас, мистрис, я увижу вновь лишь через несколько месяцев, мне хотелось бы испросить разрешения написать ваш портрет для зала моего замка в Империи.

В покоях королевы Верданы вновь воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая её возмущённым дыханием. Она смотрела на него, как на безумца, и не имела права выставить вон.

– Император Исгерд, позвольте предположить – вы пьяны?

– Отнюдь. Сегодня я поборник трезвенности, лично отобрал у лейтенанта лишнюю бутылку вина.

Ему было смешно, но разговор грозил затянуться.

– Ваше Величество, – без обиняков начал он. – Совет часто донимает вас по поводу престолонаследия?

Ида вспыхнула. Ну чисто девица на выданье. Ему смутно верилось в то, что с Карреем у неё ничего не шло дальше слов.

– Вот меня донимают, – честно ответил Исгерд. – Последние двадцать лет, с тех самых пор, как этот свет безвременно покинула моя первая возлюбленная жена, не оставив наследников ни мужского, ни женского пола.

На какой-то короткий миг его лицо побледнело, но он тут же с собой совладал. Два десятка лет прошло, даже больше, сейчас его заботит совсем не смерть его первой жены, сейчас у Империи совершенно иные проблемы.

– Я соболезную вам, – холодно ответила Ида. – Однако знаю, что за те двадцать лет вы так и не взяли себе вторую жену. Меня совет донимает лишь четыре года, не больше, и ищет подходящую партию. И я ещё вполне молода. Как видите, моё королевство спокойно, у меня в запасе ещё много лет, император.

Исгерд Измарский скривился и поджал свои тонкие губы. Лет, у него не было лет в отличие от этой напуганной, но привлекательной женщины. У него был лишь год – чуть больше, чуть меньше – а во что потом окунётся Север, он предпочитал об этом не думать. Мороз и утопленники, и голубые глаза – синие-синие, страшные, будто море взглянуло в тебя, и линия берега близится всё с каждой прошедшей неделей. Скоро солёное море Измара, которое тот всегда любил, как невесту, перехлестнёт порог его спальни.

Страх постыдный, животный объял его вновь на мгновение и отступил, как прилив.

– Вы выйдете за меня замуж, Ида ван Горра?

Для ухаживаний нужны время и место, но время у него на исходе.

– Императору Исгерду не хватает девок на севере?

Ярость захлестнула его, он резко дёрнул её присесть напротив себя. На её запястье останутся синяки, что ж, всё меньше ран, чем у него самого.

– Я буду кричать, – хриплым голосом зашептала она.

Пусть кричит. Пусть созовёт хоть всю королевскую рать. Она сидела спиной к растопленному камину, лицо её было темно, а волосы светились, как карамельные нити. Девки с севера. За последнее множество, множество лет он не коснулся пальцем ни единой девки на этом проклятом, возлюбленном севере и не чувствовал тепла жаркого женского тела, покрытого потом. Он почти уже свыкся с таким воздержанием, если бы не последние вести, она и не знает, как теперь доводит его. Девки... девки должны ему в ноги бросаться, что он не трогает их. Сейчас ему нужна жена, а не девка, и как можно скорее. Он почти слышал стук тех невидимых песчинок в часах.

– Ида ван Горра, вы думали, меня оскорбят язвительные речи недалёкой девицы? – ответил он, когда ярость наконец поутихла. Он крепко сжимал королевскую руку, будто надежда на его спасение могла вырваться и растаять, как дым. – Старой девицы, возможно, так вас называют в округе, склоняют в трактирах. Но вы чудо как хороши до сих пор и знаете это. И знаете, я ещё тоже очень неплох, не лгите, что вас не тянет ко мне. Вам нужен мужчина, а не сопливый Каррей.

Ида вспыхнула. Что ж, он попал в цель.

– Что вы теряете, Ида ван Горра, от брака со мной? – продолжал император. – Излишек власти, тот кусок пирога, на который у вас и так не раскрывается рот? Что ж, возможно, возможно, будь вы золотой королевой, повелительницей судеб, времён, я бы понял ещё ваши терзания. Но вы не такая, поверьте. Эта корона, вы вцепились в неё, будто капризный ребёнок в игрушку. Вы ничего не смыслите в природе политики, военном деле и даже налогах. Для вас королевство – слово из сказки, Совет четыре года дёргает за ниточки на ваших безвольных в руках, так хотя бы дёргать будет хоть кто-то один. Я знаю всё о ваших долгах, вам не выиграть, но вы можете потерять очень мало. Я игрок, мистрис ван Горра, а что касается вас? Вы допускаете мысль, что вам может понравиться этот нечаянный брак?

Понравится ли эта свадьба ему? За двадцать отчаянных лет он успел позабыть и что значит брак, и что значит даже любовница. Исгерд Измарский смотрел на королеву Верданы со смешанным чувством вожделения и неприязни. О да, конечно, Ида красива, эта пугливая женщина с непомерной скрытой гордыней. Пожалуй, ему будет в радость и повести ее к алтарю в тяжелом свадебном венце из горного хрусталя, и прийти к ней по праву мужа в покои, перебирая затем сонно ее волосы, раскиданные по постели – все верно, ей придется уехать с ним вместе в Измар, она не оставит свое королевство, ведь королевства больше не будет, Империя его поглотит. Останется один Валданар под властью супругов, его властью. И это будет единственно правильным. Ему придется по нраву эта новая свадьба. Но Исгерд Измарский страшился.

Слухи, что бродили вдоль северной границы Верданы, сильно разнились с теми, что наводнили Империю. Северяне хранили свои секреты – а у императора Исгерда прекрасно работали шпионы-осведомители. За границы холодного моря Измара и перевала Железных гор мало что доходило до изнеженных подданных Иды.

История императора Исгерда из Измара могла стать легендой. Крикливые барды несли бы её впереди себя сотню лет, вытаскивали на суд людей за пару монет в придорожном трактире. Его имя истрепали бы по ветру, и старики читали бы мораль желторотым юнцам – наверно, это неплохо, оказаться в легенде. Если только тебя не ждёт в ней бесславный конец.

Рассказать о том Иде? Она сама об этом узнает. Возможно, сразу, как только приедет в Измар, сердобольные языки разболтают ей все, и после свадьбы новая императрица возненавидит его пуще прежнего. Вынужденные потери. На что только он ни идёт ради Империи и собственной шкуры.

Двадцать лет назад он был храбрее, беспутней, счастливей, а будущее улыбалось ему. Империя любила своего молодого наследника, восхищалась и молодым императором. Прежде суровый север, казалось, оттаял, и на лицах людей появились отблески неверного весеннего солнца. Сила и власть, отвага и юность – он чувствовал, как они текли внутри него, бурлили по жилам. Ему можно все. Эту мысль Исгерд Измарский проносил через каждый день своей жизни. И он любил тогда, наверно, любил – ту девушку с Волчьего перевала он повстречал на охоте. Она была чудо как хороша, и вовсе не боялась его. Совсем не чета императору, который только взошел на престол. Исгерд знал, что яркое лето Измара пройдет, отгремит дождями и шелестом спелых колосьев долгая осень – и он оставит ее, как только первый снег укроет пороги. Он ждал невесту. Чистую, как мороз, и богатую, точно царица. Не дикарке из леса тягаться с такой. Он видел портрет. Он мечтал о ней уже пару недель. И старой возлюбленной он предложил и дом, и наряды, и право служить молодой госпоже, войти в ее свиту. На утро девица исчезла, оставив только след на подушке, да пару угроз на бумаге. Исгерд покачал головой и стал готовиться к свадьбе. Больше денег будет в казне. И никто не придет с нежданным бастардом. После вроде он слышал, что она утопилась.

А потом в его жизни появилось – оно – проклятие, которого Исгерд не ждал.

Смерть в родах новой императрицы – горе, но это случается и во дворцах, отделанных золотом и парчой, и в лачуге жалкого нищего. Исгерд был безутешен, а траурный костер догорел в тот же день. Наследника не было. Была дочь, о которой он не думал в тот вечер. В Измаре нет закона, запрещающего наследовать женщине, но не того он ждал от этого дня. В колыбели лежало дитя, безутешно и безучастно Исгерд взглянул на нее перед сном, а за тем ночь накрыла его с головой. Император любил жену, но знал, что надо снова готовиться к свадьбе. Бессонной ночью император перебирал в голове имена возможных невест и тосковал по жене. Утром же ему доложили, что дочери в колыбели не стало.

Был перемешанный с солью иней на пороге императорской детской. Изморозь на тонком стекле, запах водорослей и дна морского. На пеленках царственный вензель Измара покрылся мелкими льдинками. Юной царевны-наследницы не было. А потом явились они. Призраки моря. После уже Исгерд Измарский понял, что дочь осталась у них, а проклятье утопленниц имело великую силу.

Он заново вспомнил ужас и страх того первого года. Круговерть из знаков, шепотков и угроз из могилы, толкования звездочетов-безумцев, огоньки от фонарей посреди холодного моря, смерть каждой новой любовницы, что от отчаяния он завел немало в первые месяцы. А потом целибат, тишина и осторожность дикого зверя. Проклятие все ещё ходило по морю вокруг Измара, как рысь. И об этом ещё предстояло узнать Иде ван Горра. Север надёжно хранил свои тайны.

Исгерд утихомирил в душе гнев, и его сердце стало стучать ровнее. К нему вернулось хладнокровие и ясность мысли, он почтительно склонился над хрупкой рукой королевы. Примирительный поцелуй сгладит все безумие прошедшего часа и его предложение, которое, однако, останется в силе.

– Ваше Величество, подумает над моими словами?

Ида молчала, вот ведь упрямая курица. Но он подождёт.

– Вы позволите моим живописцам написать ваш портрет? Завтра. Хотя бы для медальона.

Ида неловко кивнула.

Женское тщеславие – ключ ко всему. Через неделю он вернётся в Измар и начнет готовиться к свадьбе. Он снова наклонился поцеловать Иде руку, чтобы спрятать улыбку. Он покажет и миру, и даже судьбе, что в состоянии приумножить свой выигрыш даже с такими ужасными картами. Не проиграть, когда победить невозможно – это не про него. Исгерд Измарский зубами выгрызает победу. Королеве Верданы он пожелал доброй ночи и вышел.

Глава XIII

Ожидание новизны окрыляло Микаэля Ниле, и он ещё сильнее пришпорил коня, за которого не поскупился отдать четыре десятка монет. Свою пару серых в яблоко и карету он оставил в Руаде на попечении добрых конюхов Иды ван Горра – там, куда направляется он, нет места фамильным знакам дома Ниле. И Н К О Г Н И Т О – но Микаэль знал, что его раскроют в первые две недели.

Несмотря на горькое расставание он пребывал в приподнятом расположении духа, будто горечь эта – как травяная настойка, обжигающая нёбо и горло. С огнем, а не слезная. Чем больше мимо него приносилось дубов, разлапистых вязов и клёнов, чем выше поднималось над горизонтом рассветное солнце, тем дальше от него оставались Сольвег и Эберт с их сложностями и ссорами. Микаэль был, будто во сне, а во сне не тоскуют по ушедшим друзьям. Он снова пришпорил коня в сторону тихой опушки, и холодный утренний воздух окутал его, точно шелком. Это было прекрасно.

Он спешился, стреножил коня. Начинать новую жизнь оказалось забавно. Нависшая над Микаэлем опасность в виде банды головорезов, любезного папеньки Сольвег и наемника из канавы, что шел за ним попятам, этим утром казалась ничтожной. Встреть он сейчас у этой опушки Эмилио Теста с ножом, он бы сперва предложил ему завтрак и затем излил ему всю свою душу – он только что выбрался из одной заварушки! Подожди, любезный убийца, ты только выслушай, как безумна, безумна, безумна эта странная жизнь!

Он взял с собой припасов довольно, чтобы в четверо суток добраться до северных поселений Верданы. Дальше он отдохнёт пару дней, разведает про перевал через Железные горы и двинется дальше в Измар – господа имперцы знали толк в хорошем мясе на вертеле, первое время он будет там отдыхать – а потом... А потом настанет время для "дел исключительной важности". Прошлые "дела исключительной важности" заключались в спасении Исолта – от чудища, а друга – от смерти. У нормальных людей такие "дела" – это платить сапожнику по счетам, но когда Микаэля Ниле считали нормальным.

Он жадно вгрызся в краюху пшеничного хлеба. Есть особое удовольствие – есть на рассвете много и жадно, кипятить в старой кружке дикие ягоды, жаль, что не с кем сейчас поделиться.

– Даже я бы смогла увести твою лошадь. Не говоря уже о разбойниках.

Микаэль поперхнулся и в ужасе поднял глаза. Он не ждал ее здесь, более того – он не хотел ее ждать, он гнал коня во весь дух за "флаккаром", всю ночь, на звезду, чтобы оторваться от прошлого, но вот оно здесь, и Сольвег Альбре, растрёпанная и смущенная, пытается снова язвить.

– Выглядишь отвратительно, – выдавил он из себя, не переставая жевать. – Что ты здесь делаешь?

Он оглядел то, что осталось от синего бального шелка. Тот был теперь весь в дорожной пыли, и низ платья Сольвег специально оторвала сама до середины икры.

– Я сбегаю, – просто ответила Сольвег.

Микаэль витиевато и грязно выругался. Но про себя. Первым его желанием было метнуться к коню и гнать во весь опор, будто за ним пришла смерть с косой, а не старый друг.

– А ты могла бы сбегать в другом направлении? – спросил он с улыбкой, но та оказалась натянутой. Затем он сгреб пятерней свои черные вихры и покачал головой. За его спиной докипал в кружке чай из сушёных ягод.

– Садись, – сказал наконец Микаэль. – Сначала надо поесть.

Он протянул ей хлеба с кубиком масла, кивком головы указал на чай на костре. Сольвег молча приняла все подарки, и какое-то время они в тишине доедали свой завтрак.

– Ты ведь выехала почти что сразу за мной, – не смотря на нее, неловко проговорил Микаэль. Он ни разу не обсуждал с ней всю эту бредовую драму, но сейчас ему, видно, придется.

– Почти сразу, – Сольвег кивнула. – Но не совсем за тобой. – она совсем не по-благородному облизала масло с пальцев. – Просто от Эберта.

– Что он натворил на сей раз?

– Ничего страшного, просто позвал меня замуж.

Микаэль взглянул на нее, как на последнюю дуру. Более того, он не хотел ограничиться взглядом.

– Сольвег Альбре, скажи мне, ты дура?

Микаэль чувствовал, как в нем закипала ярость и страх. Если бы эти два идиота наконец поженились, они бы снова смогли стать друзьями. Ему бы не пришлось сбегать в Измар в одиночку, он бы сделал это с ними, ещё одно приключение, а не вынужденный побег.

– Я просто не понимаю, – осторожно начал Ниле. Ему было не по себе, но он хотел раз и навсегда найти ответ на этот вопрос. – Я не понимаю, ты что же, не любишь Эберта Гальва? И кто же тогда тебе нужен?

Он был зол, раздражен и смущён, Сольвег выводила его из себя, он постоянно думал о ней, о ее дурости и безопасности, но, к счастью, без чувства влюбленности. Он проверял это два раза в день. Пока что он был спокоен. Значит, виновны эти два дурня, не он.

К его радости, Сольвег не побледнела и не смутилась. Пустым взглядом она смотрела на дно кружки с ягодами, и Микаэль устыдился своих подозрений. Он все же дурак.

– Не кто, Микаэль. Что. Свобода. Я все бегу, бегу, а он извел меня своей глупой ревностью. Он не тот рыцарь, которого я полюбила. Мне нужна та любовь, которая равнялась бы этому бегу.

Микаэль понимал, о чем она говорила, но он ещё не нашел себе такой женщины. Наверное, это было печально. Он в самом возрасте, когда стоит влюбляться, но он, галантный южанин, холоден и спокоен, как камень на площади.

– Назови меня трусихой, Ниле. Но свободу я люблю больше твоего безумного рыцаря.

– Паршиво, – ответил Ниле и залил водой угли. Он правда не знал, что толком сказать.

Сольвег кивнула.

– Ты опять потеряла любовь, а за мною выехал наемный убийца. Ты едешь со мной или оставлять тебя страдать в одиночестве?

Сольвег молчала.

– Прежде, чем ты мне ответишь, я потребую честности. Ты думала хоть раз оставить Эберта Гальва и переметнуться ко мне? Ответь мне правду, это сильно все упростит.

– Пару раз, – спокойно ответила Сольвег. Она не стала юлить. – Когда Эберт меня изводил. Когда мне хотелось, чтоб на его месте был кто угодно другой. Понятный, надежный. Это что-то меняет? Для меня ничего.

Микаэль облегчённо покачал головой.

– Нет, – он был рад, что она ответила честно. – Ничего. Но теперь нам будет значительно проще.

– Я так и знала.

Может, Сольвег и добавила бы ещё объяснений, но оба поняли друг друга и так.

– Я тоже, пока вы были в Измаре, думал об этом. Было море бумажек, счетов, кораблей, матушка изводила меня перечнем скучных, нелепых невест, а я все думал – было бы проще выбрать тебя и не тратить зря время.

Он рассмеялся.

– Вот и вся проблема меж нами. Наш брак был бы удобен обоим, да только он нам не нужен.

– Чувства редко когда бывают разумными.

Сольвег похлопала его по плечу, будто старый товарищ.

– Итак, мы поедем в Измар?

Ниле поджал губы. Сольвег – давно не манерная барышня, но стоит ли впутывать ее в опасную игру королевств? Чудище чудищем, но иногда политика поопасней мифических птиц. Про Измар ходили не лучшие сплетни, а лезть сразу в пасть к Исгерду – Микаэль растерялся.

– Это не просто путешествие, Сольвег, – выдавил он наконец.

– Я знаю.

Она вытащила из корсажа смятую и замасленную записку. Ниле развернул ее и присвистнул. Раз за разом они собирали все новые кусочки этого заговора.

– Королеве об этом известно?

– Королева глупа. И королевство она не спасет. И кстати. Господин Каррей изрядно подкопал под меня. Она мне не верит. Неделя-другая, и с этой запиской в кармане в темнице оказалась бы я.

Итак, у них на хвосте убийца, изменники, Ида, а впереди их ожидала Империя, готовая за ответы любезно откусить им носы.

Микаэль Ниле был доволен раскладом.

И рад, что всё-таки не один.

– Так чего же мы ждём?

Он разворошил потухшие угли, в надежде что их костер не найдут.

***

Микаэль Ниле спешился посреди самой северной деревеньки Верданы. Дальше королевство Иды ван Горра заканчивалось. На запад – бескрайнее море, по спутанным тропам вперёд – перевал через Железные горы, а за ним скрывалась Империя.

– Морем-то, конечно, было бы проще, – пробормотал Микаэль. Он привязал своего скакуна к наполовину сгнившей ограде. – Но когда мы с тобой искали простые пути.

– Обязательно все эти дни было ехать по тракту?

Сольвег с настороженностью огляделась, Микаэль ее не винил. Местечко было тем ещё захолустьем, а развалившиеся хибары и пугливые взгляды из окон настроение не поднимали.

– Обязательно, – ответил он Сольвег. – Сударь Эмилио знает, что предупредил меня лично. Он думает, я буду скрываться. Он, как и положено убийце со стажем, будет искать меня звериными тропами. Вряд ли мастер Эмилио решит, что я настолько дурак, что расхаживаю по главной дороге, ничуть не таясь.

– Но ты как раз тот самый дурак.

– Истинно так.

Народ отсюда явно бежал. Не впопыхах и не в ужасе, но липкий и тоненький, словно ниточки, запах страха, тянулся изо всех углов и щелей. Микаэль вдруг не вовремя вспомнил, что он не очень хороший боец. Да, у него есть короткий меч и кинжал, которым он чаще предпочитал нарезать ветчину. Но при встрече с бандитами в переулке он бы ставил на Сольвег – или на свое умение заговаривать зубы. Это лишь Эберт рвался набить обидчику морду. Даже когда сам не очень-то стоял на ногах.

– Запомни, – негромко сказал Микаэль. – Ты моя сестра и мы едем на север к родне.

– На север? В Измар? В приграничье не жалуют северян.

– В приграничье не жалуют любых чужаков. Держись поближе ко мне.

Микаэль жалел, что до отъезда не успел поближе пообщаться с Маграном. До него долетали в тот день смутные, неясные слухи. Люди нового маршала неосторожно шептались о странных напастях возле границы, побегах и мародерах, движущихся морях – Микаэль не понял, что это за глупые деревенские сказки. Но на севере Магран столкнулся с чем-то не очень хорошим, а значит следует быть начеку. От этого захолустья ему нужен только добротный трактир.

– Идем, – он кивнул Сольвег, старательно избегая взглядов селян. – И знаешь что. Лучше мы не будем оставаться здесь на ночь. Даже лес мне как-то приятнее.

Он собрал в груди все свое мужество и решительно переступил порог таверны с выцветшей вывеской. Название, должно быть, не помнил и прадед хозяина.

Внутри трактира было именно так, как и представлял себе Микаэль. Если бы он хотел ощутить ту безысходность, которую находит пьянчуга на дне замызганной кружки, ощутить эту серую нищету трухлявого дерева, то лучшего места он не нашел. Он бывал и прежде в такого рода местах. Как и теперь, туда его приводили "дела исключительной важности". Пропади они пропадом, эти дела.

– Мест нет!

Карга из-за стойки бросила им эти слова, будто палку в собаку. Запахло кислой тряпкой. Но Ниле и не ждал здесь теплый прием. Он картинно развел руками и огляделся.

– Но, госпожа, свободных мест море! Или кто-то из этих благородных господ ждёт друзей? Вот тот, распластавшийся на скамье ещё неделю назад? Я не уверен, что он жив и платежеспособен. Его приятель, которого тошнит на заднем дворе? Он против не будет. Или вон тот господин в плаще с надвинутой шляпой на нос? Он спит сладким сном, как младенец, просто принесите ему потом горячего эля, он нас извинит.

Местечко было взаправду паршивым. Микаэль ожидал раздобыть здесь провизию, чистой воды, желательно пару старых, но теплых плащей - вещей простых, но крайне нужных для путешествия. Но эта захолустная деревенька встретила их молчанием, озлобленностью и нищетой.

"Ну уж дудки, – решил Ниле, вспоминая что папенькино и собственное состояние решало и не такие вопросы. – Никто не встанет между южанином и его тягой к еде и удобствам."

Он предусмотрительно достал из кармана не золотую монету, а серебряную и изрядную россыпь светленьких медяков. Не разбрасывай золото курам вокруг себя, Микаэль, по нему тебя слишком просто будет найти, вовремя сказал он себе.

– Я уверен, что столь щедрая дама сможет выделить нам на несколько дней и хлеба, и сыра, и эля. Возможно, кусок ветчины. Пару яблок. Галеты. Наполнит наши фляги чистой водой. Расскажет нам про дорогу.

С каждым новым словом он все подкладывал и подкладывал на стол перед старой толстухой очередной блестящий кружочек. Он видел, как от жадности загорались ее глаза в полумраке, но она все ждала и ждала, пока Микаэль не выложил перед нею целую гору медных монет. Если бы все это он перевел в серебро, то оплатил бы неделю в хорошей гостинице.

Карга, выпятив нижнюю губу вперёд, грязной рукой сгребла гору монеток под стол.

– Здесь не хватает, – мерзко просипела она.

"Неудивительно, – решил Микаэль. – Если ты видишь людей, которые явно хотят остаться неузнанными, то не хватать может до невероятных масштабов."

Он вытащил из кармана ещё один блестящий медяк, помахал им перед ее масляным носом, а затем убрал снова за пазуху.

– Добрая женщина, я могу и дать тебе больше, и забрать все, что предложил до сих пор. И кто тогда тебя защитит?

Это был выстрел наугад, Микаэль не любил угрожать, не очень-то это умел и не был уверен, что за дверью не стоит здоровый детина. Карга выпятила нижнюю губу ещё дальше прежнего и стала рыться по шкафчикам и узеньким полкам. Микаэль понимал, что крупного улова здесь можно не ждать. Шли бы они возле моря, он наловил бы им рыбы и крабов – должны же быть крабы в суровом северном море, как в забытом Эльсхане. Но их ждёт перевал. Он не знал, зачем тащит Сольвег туда. Железные горы. Возможно, это испытание почище разбойника и убийцы. Микаэль опять с неожиданной ясностью вспомнил, что смертен, и удивился.

Карга тем временем набирала в мешок объедки и несколько зачерствевших караваев, спасибо, что целых.

– Я подстрелю тебе белку, – в шутку пообещал он Сольвег, глядя на ее кислую мину. – Жаркое из белки все получше этих объедков.

– У тебя ни арбалета, ни лука.

– Только подумай, тушёная белка в вине.

– Дурак.

– Из пращи подстрелю. Говорят, ее придумал кто-то в Эльсхане. Может, во мне заговорили древние корни пустынных кочевников.

– Эй, голубки! – старуха всунула им в руки довольно лёгкий мешок. – Ночлег вам не дам, развелось тут развратников.

– Эта дама мне вообще-то сестра, – соврал Микаэль без особого рвения.

– По лицу-то видно, что она тебе не сестра.

Карга ткнула пальцем в чернявые волосы и глаза Микаэля.

– Убирайтесь отсюда.

– А дождь переждать?

– Убирайтесь! – карга взвизгнула. Ей явно не терпелось остаться наедине с новенькой горстью деньжат. – А не то!..

– Заткнись уже, старая дура.

Сольвег вздрогнула и обернулась. Один из постояльцев, тот, спящий, с надвинутой шляпой до подбородка, зашевелился и выпрямился. Она не видела лица говорившего, но голос ей показался знакомым. Она пожала плечами.

– Идите сюда.

В тоне незнакомца чувствовалась сталь и приказ.

– Вы. Быстрее, и давайте без глупостей. Дура, принеси ещё подогретого эля.

Он пинком ноги отодвинул два стула.

– Сядьте, – коротко бросил он. Микаэль решил, что с такими личностями лучше не спорить. Натянув на лицо благодушную мину, южанин с масляной улыбкой поплелся к столу. Он надеялся, что Сольвег не начнет взбрыкивать, как дурная кобыла. У незнакомца наверняка припрятана за пазухой и в сапоге пара-тройка ножей, и он знает, как раскроить выходца из Эльсхана на новый дублет.

– Доброго вечера, сударь.

Всегда полезно помнить о добрых манерах.

– Мы с сестрой будем рады составить компанию.

Карга грохнула кувшин горячего эля между ними на стол. Микаэль хотел спрятаться за его глиняным пузом, но почему-то не вышло.

– Не заговаривай мне зубы, мастер Ниле.

Микаэль в сердцах плюнул на пол.

– Вот тебе и папенькино наследство, – пробормотал он. – Вот тебе и корабли, и честное дело, Микаэль, и чистая совесть, если даже в этой убогой харчевне в меня тычут пальцами, будто мой портрет висит на каждом столбе, отмеряющим версты – "Живым или мертвым"!

Он с чувством провел по воздуху рукой, будто представлял себе эту надпись.

– Вам, сударь, что от нас надобно? – он деловито осведомился. – От такого, как я, можно только денег просить, но вы, я чувствую, запросите больше, чем бабка. Вам про меня напел некто Эмилио Теста? Ну, в таком, случае, знаете, нам придется подраться. Я дерусь совершенно без правил, по правилам я не умею. А шкуру свою я ценю весьма высоко.

Микаэль Ниле все говорил, говорил, словом, делал то, что у него выходило лучше всего, заговаривал зубы. С видом оскорбленной невинности он понимал, что в запасе у него и Сольвег в лучшем случае пара минут, примерно столько действовал эффект неожиданности. Он хлопнул по столу и потянулся к кувшину горячего эля. Не прекращая горестно возмущаться, он плеснул немного в ржавую кружку, будто собирался с чувством опрокинуть в себя.

"Опрокинуть бы тебе прямо в морду!.. – думал Ниле. – Затем схватить Сольвег за руку, надеюсь ей хватит ума. Опрокинуть ту лавку... Как же жаль, что все знания о погонях, потасовках и драках у меня только из книжек нашего рыцаря..."

Он уже сделал движение, чтобы выплеснуть эль в лицо незнакомцу, но воткнутый в старое дерево нож заставил его передумать.

– Думаете, мастер Ниле, как я сумел стать военным? В глазах противника можно все прочитать наперед. Лучше выпейте эль. Хотя он на вкус, как моча. Госпожа, приструните вашего спутника. Лично мы не знакомы, но один раз мы виделись.

Микаэль послушно пригубил стакан, а затем скривил губы. Незнакомец был прав. Эль здесь был препаршивый.

– И что же? – дерзко продолжил он. – Значит, военный? Получается, вы дезертир. Кто-то, кто не принял руководство моего друга Атли Маграна. Вы знаете, это измена.

"Что ты несёшь, дуралей, он ведь порежет тебя на ремешки для подтяжек."

– Все верно, я не принял руководство Маграна. Он проходимец и бесчестный бандит. Королева дура, что утвердила его.

Незнакомец положил на стол шляпу и расстегнул свой плащ, запачканный глиной и пылью. Притом их новый приятель был явно не проходимец. Микаэль – не воин, но кой-чего он понимал в хорошем оружии. За такую саблю, как у него, да за такой нож, ему придется отдать не много не мало десятую часть всего состояния. Это вам не парадные зубочистки, инкрустированные жемчугом и бриллиантами. Драный плащ был тоже когда-то прекрасен. И сапоги. Хорошие сапоги, в которых можно прошагать десятки и тысячи миль.

Его слова – вот это определенно попахивало изменой, и того, казалось, сей факт отнюдь не смущал. Сольвег тоже понимающе выпятила нижнюю губку вперёд при словах "королева – последняя дура". Откуда он знает ее? Почему она не боится? Встречались при королевском дворе – значит, возможно, только возможно, его сегодня не будут пытаться убить.

– Я вас не знаю.

Сольвег всегда любила рубить правду-матку. В ее голосе было больше обиды, чем страха.

– Ваше лицо я, может, и видела, но раз не припомню – вряд ли вы такая уж большая фигура в столице.

– Сейчас – вообще незначительная.

– Вот видите, – Сольвег примирительно кивнула.

– Я бывший первый маршал короны, – ответил даме Иллодус Катель настолько будничным тоном, будто бы сообщал ей, что осень в этот раз выдастся крайне дождливой.

– Так значит, вы все же изменник, – деловито заметил Ниле, зная, что отхватит по роже. Просто ему стало уже интересно.

По роже он получил. Хорошо выверенный тычок сбил его со стула мгновенно, а по челюсти будто ударил кузнечный молот. Голова загудела. Пошатываясь, он заполз обратно на свое место. Это изрядно повышало тонус. Бывший первый маршал Верданы. Он слышал про него очень много занятного.

– Вам выразили недоверие, – продолжал Микаэль. Ему, видимо, было мало. – И приняли вашу отставку. Объясните нам, сударь. Что забыл Иллодус Катель в этом жалком болоте. А потом уже требуйте ответов от нас.

– Вы, верно, забыли, – бывший маршал говорил размеренно и спокойно. – Для начала, я все же военный. И кодексом дворянина обременен не в первую очередь. Ничто не мешает мне избить вас поленом, мне наплевать, что вы мне не ровня. Однако...

Микаэль не любил ни "но", ни "однако". За этим редко следовало что-то хорошее.

– Я знаю, что вы неплохой человек. В вас чести побольше, чем можно наскрести во всех закоулках дворца. Редкость по нынешним временам. Мне нравится это качество в людях. Ведь я сам не предатель.

– Слова любого предателя, – сорвалось с языка Микаэля, и он приготовился к очередному удару.

Иллодус Катель посмотрел на него, как на кретина, но все же смолчал. А испытывать судьбу оказалось забавно.

Они с Сольвег бегло переглянулись. До этого все шло складно и ясно, маршал оказался предателем ещё до начала их приключений в Руаде, оба восприняли это как данность, как начальное условие сложной задачки – да и подпись "К" на поднятой Сольвег записке... Предательством больше, предательством меньше, Катель на эту роль отлично сгодился. Но эта встреча...

– Почему мы должны вам поверить? – Сольвег любила говорить напрямик. – Да хоть бы это было и правдой. Сударь. Зачем вам я и Ниле? Раз вы такой патриот. Не нужно ли вам собрать войско. Вернуться в Руад, освободить королеву из лап коварных советников? Герои редко напиваются вусмерть в грязном трактире.

– В поэмах, мистрис – возможно. В действительности так часто приходится делать. Зачем мне нужны вы и Ниле? Мистрис. Вы – поверенная королевы ван Горра. Ваш спутник – один из самых богатых лентяев в этой стране. Сейчас вы – лучшие козыри, что есть у меня. Деньги и сведения. Это стоит побольше армии и внезапного штурма. Вы будете мне помогать.

– Очень надо.

Микаэль Ниле прицокнул языком и с откровенной неприязнью взглянул, что на бывшего маршала, что на Сольвег Альбре. Да чтоб пусто им было обоим! Чтоб обоим бревно посреди дороги упало! Пропади они пропадом – все эти поверенные, влюбленные, маршалы, убийцы и заговоры, когда же ему удастся сбежать?

– Вы идете по дороге в Измар, – утвердительно констатировал маршал.

– Нет, что вы, мы на экскурсию на Железный перевал, страсть как хочется оказаться в лапах перевёртышей и призраков со стальными зубами.

Настроение Микаэля стремительно падало вниз. Перевёртышей нет, но эти сказки ему казались страшными с детства. Он и так уже набрался мужества больше, чем у него имелось в запасе.

– С вашего позволения, мы отправимся в путь, – он грубо взял Сольвег за руку, он устал церемониться. – Мне, конечно, последние месяцы не терпится рискнуть собственной шкурой зазря, но ваши планы, сударь, в этом списке не значились. Слава Всевышнему, мне о них пока неизвестно. Замолчите и не говорите их нам.

– Вы идете в Измар, – повторил спокойно Иллодус Катель. – А вы отчаянный малый, мастер Ниле. Мало кто бросится навстречу убийце, а не прочь от него.

Микаэль замер, но не выпустил Сольвег. Выход был рядом, но любопытство и злость пересилили. Снова.

– Откуда вы знаете, что я бегу от убийцы?

Но он не бежал. Просто старался не встретиться на пути.

– Когда оказываешься вне закона и распиваешь пойло с драными крысами, слух улучшается. Наемника Эмилио Теста в Вердане знают последние восемь лет – вы в то время ещё были шкодливым мальчишкой. Его видели мельком по дороге на север. Вкривь и вкось, но он идёт по вашим следам. Его услуги недешевы, так кому перешли вы дорогу?

– Моему дражайшему папеньке, – не раздумывая ответила Сольвег. – Подумайте здраво, лучше будет нас отпустить.

Но Иллодус Катель не прислушался. Микаэль не любил этих вершителей человеческих судеб. Цель делала их слепыми, глухими калеками, переговоры были бессмысленны. Вдобавок, тот, конечно же, знал, что Сольвег уже не Альбре. Папаша за нее не впряжется.

– Почему? – коротко бросил Ниле. – С чего бы нам верить, что вы не предатель?

– Только глупец решит, что я предал корону. Бросил Вердану и Иду на растерзание Исгерду. Какая мне личная выгода от власти Измара? Вот пришел император – и на моем месте другой.

– Объединенный Валданар?

– Я чужд сантиментов. Место маршала в угоду абстрактной идее? Вы это серьезно?

Доводы Кателя казались логичными, и Микаэлю это не нравилось. В верность Кателя не так-то просто было поверить. Перед Микаэлем Ниле в очередной раз развертывалась занятнейшая дилемма. Положим, Катель – предатель. В таком случае, очередь за его шкурой снова стала длиннее. Положим, тот – верный стране человек, карьерист и мокнет он его, Микаэля, с головой в то политическое болото, из которого мало кто выплывал. Третьего не предвиделось. Они с Сольвег вряд ли успеют сбежать.

– Я готов служить стране и короне, – осторожно сказал Микаэль. – Но я верю Атли Маграну. И не стану копать под нового маршала.

Катель скривился, будто его затошнило, но после ответил:

– Воля ваша. Я знаю, что он не замышляет дурного против короны. Он старинный приятель Иды ван Горра. Но он бездарь, наемник и верная дорога в сторону смуты. Я не предлагаю вам лезть с лозунгами на баррикады, мастер Ниле. Но мне нужно, чтобы вы распутали заговор. Видит Создатель, такого, как вы, измарцы заподозрят в последнюю очередь. Вы решаете проблемы очень... по-своему.

– А что за выгода нам? Я все же деловой человек.

– Скажем так, Эмилио Теста будет очень непросто добраться до вас. Пока я лишён всего, это верно. Но связи остались при мне. Даже в Измаре.

Микаэль закусил губу.

– Мастер Ниле, вы прежде видели смерть? Не пёсика, не канарейки, а человека. Доводилось ли чувствовать, что эта смерть вот-вот заберёт и тебя?

Лицо Микаэля Ниле стало жёстким. О, верно, о смерти он многое может сказать. О смерти, которая ходила попятам за его лучшим другом и скалилась. О смерти, которая когтями растерзала ту женщину рядом с ним – дважды, ей многое довелось пережить, фортуна ей улыбалась. О смерти, которую чуть было не встретил и он – нежданную гостью, прошел бы тот кинжал чуть левее и глубже. Вождь Горных Домов оказался не очень хорошим бойцом. Верно, южане Эльсхана многое могут о смерти сказать. Но только не тем, для кого это слово – лишь пара бумажек с потерями войска.

– Я кажусь вам балагуром и трусом? – медленно спросил Микаэль.

– Может быть да, а может и нет. Но умирать вы вряд ли спешите.

– Так точно.

– Эмилио Теста – лучший из многих. Он будет гнать вас, как оленя по лесу, и наслаждаться охотой. Добротной и честной смерти от стали не будет. Я же могу оградить вас от этого. На какое-то время.

– Пойдёмте, – бросил Ниле. В покосившуюся хибару стали прибывать непонятные личности, слишком костлявые, слишком убогие, со слишком голодной искрой в глазах. Ему стало при этом казаться, что даже вусмерть пьяный бродяга, недвижимо лежащий на лавке – он следит за ним. Следит за Микаэлем Ниле. Неотрывно.

"Давно ли я стал параноиком", – мелькнуло у него в голове, и он начал двигаться к выходу. Шаг за шагом. Паршивая деревенька. Неприязнь и досада на бывшего маршала с лихвой перекрывало желание сбежать отсюда. Скорее. Да так, чтоб пятки сверкали.

Он тоже, как Сольвег, доверял своим звериным инстинктам.

– Идёмте, – он снова бросил Кателю и крепче сжал в руке ладонь своей спутницы. – Плащ откиньте. Ваш меч красноречивей, чем вы.

Мутные личности, будто призраки, подбирались поближе к их лавке, но мрачного и боевого вида Катель их отталкивал. Быть может, это лишь посетители, говорил себе Микаэль, но внутренний голос советовал поберечь лишний раз свою шкуру. Драный мешок, в который хозяйка побросала объедков, он подвинул поближе к себе. Дурная нажива. И место дурное.

"Пора уже наконец-то вернуться в Эльсхан. И тогда – быть может тогда – эти берсерки пустыни, дальние родичи, бесстрашные и безжалостные, научат меня защищать, угрожать, убивать. Я хоть раз покажу, на что я способен."

Он – торгаш и прекрасно умеет заговаривать зубы.

На границе же его дипломатия его не спасет.

Он не знал, отчего местное приграничье наводит на него опасения. Местные забулдыги расступились перед ними, как заросли в чаще, через этот бурелом они вышли наружу, спасибо Кателю. Со скрипом дверь покосившейся таверны за ними закрылась. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд маршала.

Микаэль Ниле оказался втянут в очередную опасную авантюру, причем не свою, что обидно.

***

Эмилио Теста поджал тонкие облезлые губы. Что-то пошло сегодня по плану, а что-то не очень – за годы слежки, погонь, угроз, вымогательств он привык полагаться на десяток планов единовременно, он ткал их, точно паук, по привычке – что-то да непременно сработает. Он сковырнул ногтем прилипший к столешнице воск от свечи. Итак, богатый бездельник был здесь. Женщина рядом с ним – дочь старика, его бывшего нанимателя, это он выяснил ещё при дворе. Разбойник в столице откровенно скучал, стража короны была много лучше во времена старика-короля. Теперь же приходи-уходи, никто не заметит.

Но дело оказалось занятным. Эмилио проиграл первый раз, и он же должен был исправить ошибку. Для старика? Вовсе нет, и даже не для мастера Ферре из Измара – все для себя самого. Ему было любопытно, как лису, как может выглядеть столько денег, эдакий кошелек, который бежит от него. Он ожидал увидеть молодого хлыща, с парой-тройкой слуг-идиотов, изнеженного и испуганного, крикливого, избалованного, наматывающего сопли на кулак в парчовой перчатке – но мастер Ниле оказался южной породы.

Эмилио Теста прежде не встречался с людьми из Эльсхана.

И с полукровками тоже. В воображении Теста они оставались загадкой, кем-то похожими на него самого.

Он бросил на стол перед старухой мешочек, в нем было пятнадцать монет. Вороватого вида гостям достался лишь хищный оскал. Те убрались восвояси, гроши эти шавки не отработали.

Старуха сдобрила всю еду порошком, как договаривались, сладковатый привкус объедков никого не смутит – это было по плану.

Бывший маршал Катель, как оказалось, пьянствует, в этой помойке – это не могло быть по плану, но разбойник не пасовал перед трудностями.

Он был честен. Эмилио вспомнил письмо, что отправил в столицу, и губы снова скривились. Верно, убивать Ниле смысла не было, чем ближе тот подберется к Измару, тем лучше. В конечном итоге, ему выгодно отправить его в долгий сон дня на два, а потом спокойно доставить господину Ферре.

Карьера на благо Империи манила Эмилио и золотым отблеском плясала где-то на грани мечты.

Ему было немного неловко.

Разбойник, наемник – и тут это нелепое слово – "мечта".

Глава XIV

Микаэль Ниле пробирался через заросли ежевики, бурелом из корявых осин и орешника, засохшие длинные палки полыни и пижмы – колючий ковер из колких сухих сорняков – и последними словами ругал свою непутевую молодость. А может, и женщин.

Если бы дама не поссорилась с рыцарем, он бы не подслушал заговор Эмилио Теста.

Если бы дама не нашла его здесь, на дороге, он бы ел уже свиную рульку в Измаре.

– Ты все портишь, – без обиняков ответил он даме, будто сообщал ей, что осень нынче сухая.

Ему нравились беззлобные оскорбления. Помогали развеяться.

– Давай ты вернёшься к папаше и выйдешь замуж за первого встречного. Милая, просто поверь, все было прекрасно, пока ты не встряла.

– Встрял старший Гальва. Когда заставил жениться на сыне.

– Вот ведь поганец.

Отца Эберта он близко не знал. Возможно, слово поганец тому подходило.

Без остановки они шли уже три часа в сторону гор. Где-то слева от них уныло закатывалось за горизонт красно-рыжее солнце, осенний ветерок становился промозглым и заставлял кутаться в шерстяные плащи. Ему не хотелось признать, особенно перед лицом такого вояки, как Иллодус Катель, что он смертельно устал. Дорога становилась все круче и круче, и каменистей, уже близок был перевал через Железные горы, а он и забыл, что немного отъетое брюшко не сильно подходит для таких приключений.

Микаэль молчал и страдал, но продолжал лезть на гору. Мысли о той деревеньке гнали южанина к северу. Он так и не понял, что переполошило его. Но бывший маршал не спорил, а значит и ему не мерещилось – каждый в деревне отчего-то желал ему смерти.

Не смерти, а денег – себе. Как Микаэлю открылось в дальнейшем – все они оказались на содержании Эмилио Теста, оказавшегося быстрее, ловчее, проворнее и впереди на десяток шагов. Звон монет в кошельке разбойника и бандита оказался весьма убедительным.

Дорога становилась все круче, и южанин опёрся рукой о корявый ствол дуба. Где-то там, внизу, куда теперь страшно было смотреть, осталась брошенной его прошлая жизнь, королевство, Исолт, уют торговой конторы, а также сливовые пироги его матери Рузы. Из узкого длинного перевала, который серой лентой дороги петлял впереди, повеяло холодом. Он непроизвольно сжал на боку рукоять кинжала, который прикупил тогда втридорога, длинного и изогнутого.

"Однажды я испугаюсь, – подумал южанин. – По-настоящему, ярко и яро пойму, что это все не игра, и после смерти не проснешься снова в постели. Вот тогда-то. Тогда-то я стану смертным. Уязвимым, как все. Моё безумие меня бережет, я дурак, и Сольвег права – в том моя сила."

Он сделал ещё пару шагов вверх по крутой тропинке. Теперь только вперёд, вперёд, плестись и вдыхать ледяной ветер севера, привыкать, его отчаянно тянуло вперёд, и на миг снова, как в ту судьбоносную ночь на причале, он почувствовал волнение и тот пресловутый "флаккар", ради которого все начиналось. В горах уже лежал иней, и по краям дороги красно-бурыми точками мелькали пятнышки каких-то морозных северных ягод. Южанин наклонился к одной и сорвал, раздавил зубами и языком – по небу разлилась кислая резкая горечь, но было приятно. Микаэль вспомнил картинки, которых никогда не видал – огонь в очаге, колкий снег на стекле. Бутылка горькой настойки, горящей алым, точно рубин. Сон зимней ночью.

Южанин правда не видел снега.

Он уверенно шел вперёд с какой-то безумной путанной радостью и готов был принять тот снег всем своим сердцем.

– Вы что-то стали больно веселы, мастер Ниле.

Голос бывшего маршала звучал надменно и снисходительно. Микаэль проглотил оскорбления, комом вставшие в горле, и ничего не сказал. Сухой вояка, сухой северянин – сухарь. Он даже не станет ему говорить о нереальности смерти, о неведанном ощущении силы, разбуженной этим запахом мерзлой земли и сосновой смолы. В нем романтики ни на грош. Микаэль внезапно задумался, на чем в жизни выезжают такие, как Иллодус Катель? Но есть совершенно разные рыцари.

Есть Эберт Гальва, весь погрязший в паутине из снов.

Есть маршал Катель и его листки, листки, залитые чернилами, пылью отчеты о снабжении армии Иды, старые пыльные книги о скучных словах "стратегия", "тактика", "построение войск".

А есть Аттила, Атли Магран – тот просто безумен.

Последнее подходило Микаэлю Ниле. Живи, пока не умрёшь.

– Вы так быстро вывели всех из таверны.

Намек на то, что он испугался?

– Вы знаете, что за нами следили.

– Следили, – маршал кивнул. – Кому и интересно за сколько вас продали. Вряд ли задорого.

Микаэль промолчал, что в тот момент поселяне напомнили ему людоедов и оборотней, а не просто бандитов. Он драпанул в горы так, что забыл новый свой страх.

Радость от морозного ветра и горечи ягод сменилась тревогой, неприятно сжавшей когтями желудок. Конечно, Микаэль Ниле досужим сплетням не верил. Он взрослый мужчина, глава семьи и торгового дома, не к лицу ему помнить, чего тот боялся мальчишкой с щербатой улыбкой. Однажды, когда ему было пять или девять, они с матерью ненадолго вернулись в Эльсхан – корабль отца заходил тогда в южный порт по делам – они навестили мать матери, сухонькую загорелую бабку в доме из белого камня, нагретого солнцем. Только песок вокруг и медовые розы – это был юг, где Микаэль был два раза. Вечером на город упала темная звёздная ночь, с пустыни за городом потянуло порывистым ветром, ставшим за день чужим и далёким, и вот тогда-то бабка по матери говорила ему, что есть и места холоднее. Что рождается северный ветер в горах, так далеко, что он туда и во век не дойдет – а вот посмотри-ка, дошел – что спускается дикий, колючий, будто волна, через ущелье дует, как свист пролетает между зубов – и будит тех, кто давно затерялся в горных могилах. Затем бабка обнимала его, целовала на ночь в макушку и говорила, что тут-то они его ни за что не достанут. Микаэль-мальчик спал, Микаэль-юноша об этом думать забыл, Микаэль-мужчина прямым шагом шел навстречу призракам перевала через Железные горы.

Старая сказка от бабки, которой возможно на свете уж нет – и ее, и других старух, матерей, рассыпанных во множестве на южной земле, так боящейся севера. Сказка и присказка, но слишком Микаэлю Ниле везло на подобные штуки. Кольцом внутри свернулись детские страхи, за серо-черными скалами ему почудился синий взгляд в полумраке.

– Было время, – начал Иллодус Катель, и Микаэль от неожиданности вздрогнул. – Ещё при короле-старике, дядюшке нынешней дуры на троне, когда Вердана собиралась проложить дорогу через Железные горы – с фортом у приграничья, с конюшнями и постоялым двором, замостить добротным и крепким камнем дорогу.

Катель усмехнулся и замолчал. Микаэль с досадой обернулся назад. Сольвег уныло плелась на десять шагов позади. В кои-то веки ему не хватало язвительных шуток, упрямства и поразительной дурости. Лучше подруга-дура, с которой не очень-то ладишь, чем маршал, от которого мурашки по коже.

– И отчего же? – угрюмо спросил он. Микаэль знал, что ответ ему не понравится. – Отчего не построили?

Катель поджал тонкие губы и процедил с каким-то злорадством.

– Вам же известно, Ниле. Перевёртыши, призраки.

Южанин сплюнул на землю. То была хорошая шутка. Он два раза моргнул и не увидел больше синего взгляда из-за серой скалы.

Он не трус.

Но ночи в южной пустыне лезли в память, говоря об обратном.

***

Когда не осталось даже серой полоски стали на западе и перевал погрузился в непроглядную тьму, Катель велел разбить лагерь. Южанин сбросил с плеча свой мешок и мешок Сольвег на землю, с досадой собрал в кучу три-четыре подгнившие ветки, липкие от старой смолы, обложил их булыжником – вот, в общем, и лагерь. Ни шуточек у костра, ни горячей похлёбки, Микаэлю не нравилось. Это был не "флаккар".

С четверть часа он тщетно пытался разжечь этот жалкий очаг искрой из огнива, пока маршал презрительно не взялся за дело. У того получилось. Язычок пламени и дымок осторожно скользнули по старому дереву, смола зашипела. Сольвег протянула к огню озябшие пальцы.

Ему бы ободрить ее. Улыбнуться, вспомнить снова ту шутку про белку в вине, нанизать на палочки хлеб, за жалкой трапезой вспоминать о пирах – но настроения не было. Он развязал их жалкий мешочек с провизией. Четверть ржаного батона, где отрубей было больше, чем хлеба, пара пожухлых осенних яблок, немного сухого гороха, ленточки солонины и лук. Катель молча собрал все в единую кучу и начал крошить в котелок. Похлёбка иль каша – зовите, как нравится, Ниле не чувствовал аппетита.

Бывший маршал вызывал тошноту. Его планы – комом стояли в горле. Согласие Сольвег заставляло визжать.

Он ненавидел их всех сейчас посреди перевала, ненавидел безмерно. Север у него отняли политикой, если б он мог, то сбежал бы обратно на юг.

Он с отвращением взглянул на в общем-то ароматное варево. Иллодус Катель не сразу стал маршалом и кое-что знал про походную кухню, но Микаэль отвернулся, не слушая свой голодный желудок.

"Мерзость, рутина, обыденность – шептал Микаэль, лелея обиду. – Они сильнее меня. Они отняли все у меня. Приключения, дружбу, влюбленность, надежду, на одиночество право. Ты не главный теперь, Микаэль, в своей жизни. Ее отняли у тебя. Отняли, сели на шею, оценили, как простую монету, ты должен всем, ведь ты добр, Ниле. Добр, забудь про себя, тебя больше нет. Доброта не может быть человеком. Доброта не может обидеться. Доброту разберут на кусочки. Задаром."

Приключение всей его жизни рассеялось, как мираж.

Он взглянул на Сольвег Альбре. Та вежливо улыбалась бывшему маршалу и дула на кривую старую ложку.

– Даже не дурно, – сказал его друг.

– Ты все портишь, – он снова это сказал. Ниле подошёл к ней поближе. – Ты испортила все. Сколько в тебе эгоизма. Знаешь что? Ты вольна оставаться, но я ухожу.

Он развернулся быстро, чтобы не увидеть вопрос в ее изумлённых глазах, не услышать расспросы, вопросы и ругань. Шаг, другой, очень быстро, прочь от костра, а потом Микаэль побежал.

***

Другой бы сказал, что Микаэль Ниле – трус. Он бежал прочь от женщины.

Технически – да.

Практически – Микаэль спешил как можно скорее скрыться среди сумерек, валунов и камней, тяжёлых еловых лап, опутанных паутиной, как саваном. Зная Сольвег Альбре – та метнется за ним, воззовет к разуму и заставит остаться. Вот от этого Микаэль и бежал, от разума – хотя до смерти не любил пауков. Один уже полз по нему где-то в районе лопатки.

Шаг за шагом и камень за камнем он пробирался по склону вверх – дрянная затея идти через горы, когда нет дороги, но он хотел сделать крюк, обогнать своих спутников, а затем вернуться на тракт. Ругнувшись, он вспомнил, что провиант остался у них же и прикинул, что до ближайшей деревни Измара ему придется затянуть ремень туго.

Луна была серо-желтой, и лучше от того Микаэлю не стало. Как заяц, он жался редких клочков светлой дороги, но теней было больше, и они удлинялись, они заставляли его вспоминать о ночах на пороге пустыни.

Детские страхи и старые байки. Ночью холод и изморозь потеряли свою романтичность. В какой-то момент Микаэль взял правее, уже должна была показаться дорога, но он снова уткнулся носом в еловые лапы, и иголки оцарапали щеки.

Микаэль привык к нежному шелесту миндального дерева во дворе своей матери.

Все верно, холод хорош, когда есть костер и когда можно о кого-то согреться. Он упрямо раздвигал нависшие ветви, стараясь не думать о том, что он заблудился в горах.

Сольвег бы поделилась плащом. И руки у нее – теплые.

Сзади хрустнула ветка. Затем ещё лёгкий скрип или шелест – под чьим-то сапогом раскрошилась тонкая ледяная кромка на луже. Страх потянул за собой сердце куда-то в желудок. Он прижал рукоять кинжала к себе будто бы талисман. Затем обернулся.

– Эберт?

Он выдохнул и вроде не умер. Перед ним и правда стоял рыцарь из плоти и крови, немного потрёпанный, бледный, ну а каким ещё можно быть в этих пропащих горах. Эберт снова оказался умнее – тот оделся теплее – и Микаэль с завистью посмотрел на его плащ с меховой оторочкой.

– Дружище, я так рад тебя видеть, – с чувством выпалил он. Липкий страх отступил, осталась только неловкость. Он вспомнил, как они распрощались. – Проклятущий лес, не поверишь. Но ты-то что здесь забыл?

И тут же прикусил свой язык.

"Дурак ты, дурак, Микаэль. Он же поехал за Сольвег. За Сольвег, что бросила его без ответа. Которую он позвал замуж, преломив свою гордость. А тут – снова ты, Микаэль. Везёт же, как висельнику."

К его изумлению, Эберт по-дружески обнял его, потом хлопнул по плечам, по спине. С волос Микаэля осыпалась хвоя.

– Ну до чего же я рад тебя видеть!

Микаэль ошарашено посмотрел на старого друга – на бывшего друга, они расставались не так. Внутри южанина зашевелилась надежда, что северный ветер и утрата невесты выправили рыцарю наконец-то мозги. Что сейчас они оба – да, оба – вернутся обратно, а там уже, эх, да что там! – держись, Измар, держись, приключение, кто устоит перед ними, кто сможет угнаться, какой там Эмилио Теста со своими кривыми кинжалами и порохом в бочках. Он так счастливо рассмеялся, что холодный воздух выстудил грудь, но Микаэль того не заметил. Скажешь тоже, простуда. Он давно уже не ребенок.

– Эберт, дружище!.. Чего стоишь! Пойдем! Там... Там Сольвег, она дура, она примет тебя, прости же ее, ну испугалась девчонка, но ты тоже хорош. До чего тебя довели твои глупые книжки, ну чисто девица, пойдем! У нас там, конечно, Иллодус Катель, ну да пёс с ним, он хоть умеет костер разводить.

Микаэль тараторил без умолку. Он даже не чувствовал холода.

– Эберт?

Он обернулся назад. Рыцарь за ним поспевал, шел след в след, быстро-быстро, и даже не запыхался, вот ведь выдержка у него, не иначе как наловчился в походе у Атли Маграна.

– Я за тобой.

Южанин довольно кивнул, но что-то на задворках сознания смущало его. Он помнил их ссору. Нерушимую маску на лице своего старого друга. Слова ледяные, жестокие. Гнев и обиду. Э, нет, Микаэль, так просто нельзя. Сказать, что ничего не бывало. Пускай Сольвег великодушно прощает, а он... Нет уж, он натерпелся.

– Я должен тебе сказать это, Эберт. – он остановился и выдохнул. – Возможно, сейчас и не время. Но ты вел себя, как скотина. Ты ведь просто осел, скажешь нет?

Эберт посмотрел на него изумлённо. Глаза хлопнули пару раз, как у куклы на ярмарке, рыцарь на ниточках. Да, порой Эберт Гальва бывал тугодум, но это уже ни в какие ворота.

– Осел?.. – в его голосе послышались странные нотки. Мозг рыцаря, казалось, обрабатывал мысль быстро и судорожно, как будто бы – Микаэлю показалось это забавным – тот вспоминал само значение слова "осел".

– Верно, осел, – южанин кивнул. – Поверить, что я... Что Сольвег и я. Не верить женщине, Эберт – но не верить старому другу!.. Я почти ненавидел тебя, хотел растоптать, уничтожить.

Микаэль вспомнил образ Сольвег на балу, как он прижал ее теснее к себе, как хотел, чтобы ревность замучила рыцаря, как было зло и смешно в голове.

– Я заслуживаю услышать твои извинения, – наконец сказал он. – Пока мы не вышли отсюда. Она, впрочем, тоже.

И тогда он простит его. Тогда все станет по-старому.

Эберт Гальва раскрыл рот. К ужасу Микаэля, из горла рыцаря вырвался странный прерывистый крик, противный и резкий, ещё и ещё, сквозь завесу усталости, Микаэль Ниле понял – Эберт Гальва кричит, как осел, как дурная скотина – и уши у него – отрастают. Только глаза остаются разумными. Не глазами старого друга.

Микаэль снова бросил взгляд на дорогу. Гальва не шел вслед за ним аккуратно, что не было видно шагов.

Он просто не оставлял ни единого следа на этой земле.

Рыцарь не здесь, южанин понял это с ужасающей ясностью. Он припомнил бабку, пустыню. Перевертышей, которыми в шутку стращал его бывший маршал Катель. И у них нет лица своего, странное месиво из материи, вечно меняющееся.

"Интересно, как оно съест меня, если у него нет зубов?" – подумал тогда Микаэль, глядя на ужасное чудище из Эберта и осла, мерзотнейшую химеру. А потом побежал, не разбирая дороги.

Еловые ветви хлестали его по лицу, уже в кровь была разбита губа, все вверх и вверх, Микаэлю казалось, что если он перевалит через эту гряду, оставит границу полыхать за спиной – то тут же, как сон, рассеются все его страхи. На землях Империи никто не тронет его. На землях Измара он в безопасности. Империя язвительна, холодна и жестока, она про убийства с политикой, а не про страшные сказки.

Он бежал.

Химера-перевертыш, что скользила за ним попятам, рябила, точно отражение в луже, то Эберт, то Сольвег, то тот злосчастный осел, то вдруг ощерилось лицо, бледно-золотым блеснули глаза, и Микаэлю почудилась Кая-Марта. Жаль, что ты умерла, Кая-Марта, ты могла бы разорвать чудовище в клочья.

Микаэль споткнулся о корягу на склоне, и нога проскользнула вниз по влажной земле, ее коснулось что-то рыхлое, теплое, точно старый ком пыли и пуха, затхлый, затерянный на чердаке, как все страхи из детства. Он дернулся, а затем полез выше. Южанин не помнил, сколько он мчался от чудища, есть ли ещё хоть кто-то, кто прячется за спиной, слился с его родной тенью – но холм наконец-то стал ровным. Он поднялся и понял – перед ним уходила вперёд прямая дорога. Из еловой хвои и ужаса он выбрался к самому перевалу, залитому светом луны.

Микаэль дышал громко и быстро. Он прислушался, но не смог расслышать ничего кроме свиста и хрипов, вылетавших у него из груди.

"Неужели удрал?" – мелькнуло в голове у южанина. Все казалось ночным кошмаром, плодом душной комнаты и грозы, возможно позднего ужина, после такого нужно проснуться. Но Микаэль стоял в тишине, а глаза не открывались вновь и не видели утра. Немые звезды, яркие, но мелкие, точно мучное зерно, холодно и безразлично смотрели, на крохотного выходца с юга, решившего потягаться с морозом.

За спиной послышался мягкий шелест, будто пыльный пуховый платок соскользнул с плеча на ковер. Его обдало жутким смрадом, и через мгновение оглушительный визг разнёсся над соснами. Южанин вздрогнул и обернулся.

Одна смерть ушла, а вторая пришла – все же был во Вселенной баланс. Эмилио Теста оттирал мутную зловонную жижу с лезвия своего меча.

Это был именно он, хотя Микаэль того ни разу близко не видел. Как-то сложил в голове два и два, оценил кривую усмешку, безразличие в холодных глазах, уверенность и бесстрашие, твердую руку, эта шляпа с дырами по краям.

Ну и конечно же:

– Добрый вечер, мастер Ниле.

Уж тут-то не возникало сомнений. Кто ещё мог его поджидать. Разве что наёмный убийца.

От перевертыша на земле осталась груда тряпья, пыли и чего-то тёмного, склизкого.

– Я не думал, что его можно убить обычным оружием, – неожиданно для себя отметил Ниле. – Так просто. Значит, это мог сделать и я. Просто вогнать в него нож. Но не сделал. Сбежал.

В груде пыли не было видно остатков химеры.

– Отчего же нельзя, – с охотой ответил Эмилио Теста и убрал обратно меч в ножны. – Я доверяю железу. Режь, точи, угрожай – работает безотказно. Есть ещё пули, знаете ли, слышали про аркебузы? Дорогая игрушка, но я не любитель. Новое веяние, а я люблю классику. Порох, к несчастью, может промокнуть. Серебро – разве что в сказках работает. Оружие из него никудышное.

– А вам многое известно про порох.

– Как и вам, – любезно ответил убийца. – Оттого я и здесь.

Микаэль понял, что его песенка спета. Так или эдак, здесь или в подвалах поместья Альбре, или где-то в заброшенном замке, но южанин найдет свою смерть. Лучше быстро, почти не раздумывая, нежели долго гнить в подземелье. Все верно, он трус.

– Ну и что же? – спросил Микаэль. Молчание затянулось.

– Что же?

– Вы убьете меня? – раздражённо продолжил южанин. – Может тогда мы начнем?

Эмилио Теста лениво смотрел на него. Да, тот забрался сюда, загнал его, будто зверя, но ужасы перевала ничуть не смущали наемника. Пустота или храбрость, думал Ниле. Пустота или храбрость?

– Вы плохо читаете, мастер Ниле. Я помню прекрасно, что написал в той записке. Я не стану вас убивать. Убавьте свою южную спесь и любовь к драматизму.

Микаэль промолчал. С губ наемника сорвался смешок.

– Ну, право слово, зачем же вас убивать?

Эмилио Теста, казалось, разочарован беседой.

– Ещё расскажите мне про гильдии наёмных убийц, про преступные синдикаты Исолта... Я – не убийца, смею заверить. Но убиваю.

– В чем тогда разница?

– Как вам сказать, – злодей небрежно поднял воротник. – Вот холодина... Повар может свернуть курице шею, но его не называют при этом охотником.

– Вы повар или охотник?

– Я – человек для особых поручений, отвечу вам так. Ни мне, ни заказчику ваша смерть не нужна. Ни ваша. Ни вашей прелестной подруги. Я лишний раз руки в крови не мараю.

"Человек для особых поручений". А у него тут как раз "дела исключительной важности". Микаэлю стало смешно.

– Я путешествую один.

Эмилио Теста скривился. Микаэль понял, что юлить бесполезно. Он втянул в это дело и Сольвег. Она сама втянулась. Глупая дура.

– Ой, да не врите вы, мастер Ниле. Не к лицу.

Они ещё помолчали.

– И что теперь? – дорога манила, но Микаэль чувствовал, как медленно, но верно, все его существо, весь его пресловутый "флаккар" и в общем-то неплохая судьба заковываются в кандалы.

Он все же расхохотался.

Наемник поглядывал на него с интересом.

– Вы все же безумны? Как и каждый южанин? Я слышал, что у вашего брата нелады с головой.

– Именно так. Вы не поверите, сударь! Бросить вызов устоям, судьбе и привычной рутине, отправиться в горы... А тебя связали по рукам и зло, и добро, и порядок, и хаос, бывший маршал требует помощи, настоящий убийца – хочет отдать шпионам врага. Мой добрый сударь Эмилио! Вон там, где-то там, Иллодус Катель – вы сначала с ним разберитесь. Уж больно вас много на одного простого Микаэля Ниле!

Южанин смеялся, уже не страшась приманить сюда всех перевёртышей леса. Всю пыль и пепел, всех мертвецких призраков перевала. Он не боялся ни Кателя, ни Сольвег. Не боялся даже Эмилио Теста, он почти проиграл.

– Катель переманил вас к себе? Работать на благо короны... Я думал, вы хороший торговец, – бандит в дырявой шляпе смотрел на него с любопытством и жалостью. – Мне не нужен Иллодус Катель. Только вы и ваша девица. Вас я доставлю своему нанимателю.

Эмилио Теста пошарил за пазухой и протянул ему флягу.

– Что это?

– Согрейтесь и выпейте. Дорога не близкая. Не рассчитывайте, что я разрешу вам замёрзнуть. Мои денежки зависят от этого.

Микаэль принял флягу. Он сделал большой глоток, и горло обожгло чем-то крепким и едким на травах, горьким настолько, что у него перехватило дыхание и в голове прояснилось. Не чета тому рому, что южанин пил в доках. Горечь, горечь и спирт. Он взглянул на Эмилио Теста почти с уважением. Тот хотя бы не лгал ему.

– Вы не ели.

Убийца развязал свою сумку и протянул ему хлеба. Микаэлю стало снова смешно.

– И как вы узнали?

– Вы не спите. Я подговорил ту старую дуру подсыпать снотворного. Простой путь – но вышло куда интереснее. Перевёртыши... Не видел их сроду. Пойдёмте за вашей спящей принцессой.

– Лазар Альбре не заплатит вам больше денег за дочь. Отпустите ее.

Эмилио Теста забрал свою флягу и изрядно к ней приложился. Жилистое лицо сероватого цвета перекосилось и сморщилось.

– Кто говорит о Лазаре Альбре? Старый козел ничего не смыслил в делах. Господа северяне оказались сговорчивее.

Дела исключительной важности и особые поручения – так все и делалось, без шума и суеты – без обид. Эмилио Теста достал обрывок толстой веревки. Весь его вид говорил, что это всего лишь традиции, что Микаэль Ниле волен и сам спокойно идти на заклание, но руки уж лучше связать за спиной.

Веревка грубо въелась в замерзшую кожу.

"Пойдёмте за вашей принцессой".

Он молил Создателя, чтоб у Сольвег Альбре тоже кусок не лез в горло.

***

Они увидели длинные глубокие следы на земле, но ни единого отпечатка подошвы. Микаэль Ниле был уверен, они вышли к стоянке, убеждать в том Эмилио Теста тоже не приходилось. Вот потухшие угли и запах дыма, вот поваленное бревно, к которому прицепились синие ниточки шелка из драного платья его бесценной подруги. Как должно быть мёрзнут ее руки на этом морозе. Ее кожа и сердце давно загрубели, но она правда заслужила покоя. Куда он ее поволок.

– Они были здесь.

Убийца кивнул, он знал, что южанин не врёт. Наклонившись и принюхавшись, точно ищейка, он разглядывал белые крошки на влажной земле. Поднял одну, растер и понюхал.

– Сладкое, – он вытер пальцы о грязный дублет. – Они ели, а затем отрубились.

Он говорил спокойно, будто отгадывал на приеме загадку. Шарады и глупые детские шутки.

– И где же они теперь... Ответьте, мастер Ниле?

У Микаэля похолодело внутри. Все верно, его дурная подруга не достанется головорезу с дурацким пером на поношенной шляпе. Его узловатые пальцы не будут ехидно трепать ее за нежную щеку и, как товар, перевозить нанимателю, что ж, это очень неплохо. Но в этом мерзком лесу, в этих диких горах, он бы доверил ее Эмилио Теста. В голове снова пронесся облик перевертыша и склизкая жижа, которой тот растекся после удара разбойника. Пока лучше было держаться бандита.

– Я не знаю, – пересохшие губы шевелились с трудом.

Эмилио поглядел на него практически с жалостью.

– Взбодритесь. Кто бы не забрал с собой ваших спутников, поверьте – он не друг нам обоим. Я бы развязал вас, но поймите, – он улыбнулся. – работа.

Глубокие борозды, по которым волочили тела, нагоняли на Микаэля тоску. Верно, он помнил, что и Кателя, и Сольвег накачали снотворным, но в голове вставал дождливый гул ноября и погост, темные плащи и мокрая земля для усопших – вот о чем думал Ниле, видя, как волочили тела. Эмилио Теста уверенно шел по следам, он видел, точно кошка в ночи, наемник ищейкой шел на запах обещанных денег, и южанин помнил тогда, что спутники живы. Он верил в чужую корыстность. Что-что, а она не обманывала.

Редкие деревья, карликовые березки и косматые ели, исчезли, теперь их окружал серый камень. Скалы кривыми зубами вставали вдоль тропы перевала, то тут, то там Микаэль видел оставленные копья и рассыпавшиеся ржавой пылью секиры, ножи, кинжалы и топоры. Пара истлевших щитов и знамён.

– Вы знаете, мастер Ниле, кто здесь обитает?

Эмилио Теста улыбался без тени страха да и разума тоже. Да свались на него сейчас хоть полчища нежити, тот лишь ухмыльнулся бы и начал стругать их, осталось ли в нем хоть что-то людское? Страх. Страх делает живого живым.

Но отчего-то бандит напомнил ему Атли Маграна, и Микаэлю стало спокойней. Убийца из плоти и крови как-то понятней умертвий.

– Призраки перевала, – ответил южанин, и ему вспомнилась его старая бабка. Теплый песок Эльсхана был далеко и не грел.

– Все верно, – Эмилио Теста пнул ногой щит возле одного из погостов, а затем взял с плоского камня кинжал. Поковырял рукоять. Из нее вывалилась парочка камешков лазурита. Не больно-то ценно. – Забавные ребятки, что были здесь до пиратов-измарцев. Гордые люди эти древние северяне – вы замечали, что гордецы всегда лезут в драку? За два десятилетия от них не осталось следа. Только эта рухлядь, пара баллад на грубом наречии, ну и призраки, разумеется. Ютятся в разбитых могилах – вы верите в призраков? Говорят, измарцы этой дорогой не ходят, только по морю. Но сдается мне, они ненавидят всех чужеземцев. Вы, южанин, хотите проверить?

Эмилио Теста в очередной раз повертел в руках ржавый кинжал, а затем сунул его куда-то за пазуху. В Измарской империи редкости ценились особо. Лишняя сотня – какая уж "лишняя".

Но Микаэль Ниле не хотел проверять на своей шкуре ненависть призраков. Он лишь хотел отбить у них Сольвег.

– Как думаете, – голос звучал хрипло, и он повторил. – Как думаете, они ещё живы?

– Конечно же, мастер Ниле, в противном случае мы бы с вами уже переступали границу Измара. Я слишком ценю свое время и деньги. Жива ваша барышня. Я видел, она хороша. Очень славная.

Улыбка разбойника была плотоядная, и Ниле передёрнуло. Но спутников выбирать не приходится.

Когда-то он слышал, что серебро спасает от нежити. Его кинжал, за который он тогда отвалил кучу денег, был из лучшей стали Эльсхана. И в рукояти какие-то камешки, возможно поддельные, Микаэль взял тогда в лавчонке самый красивый, он не спешил воевать. Как оказалось, напрасно. Он пытался вспомнить, чем Эмилио Теста убил перевертыша, напрягал зрение, надеясь увидеть белый блеск, покрытый патиной, в груде оружия древних. Но зачем в могилах призраков оружие против них. Разве что при жизни у них были такие же страхи.

– Вы видите это?

Эмилио Теста указывал пальцем на что-то вдали. Микаэль плохо видел в тяжёлых сумерках и темноте, он прищурился и за очередной скалой увидел бледное голубое свечение. Из той щели повеяло холодом – медленно, Микаэлю казалось, что тот скручивался веревкой вокруг его грязных сапог.

– Сдается мне, – негромко промолвил Эмилио Теста, – нам надо туда. Знаете, это чувство. Когда видишь самое дурное и опасное место на свете. И идёшь туда напролом. Не раздумывая.

– Вам весело, сударь?

– А вам что ли страшно?

Крадучись, как помойные крысы, которой был хотя бы один из них, Микаэль и наемник приближались к источнику холодного света. Раньше Ниле был уверен, что это его стиль – безумствовать, лезть на рожон, не думать о планах, последствиях. Человек, бесшумно и быстро передвигавшийся впереди него из тени в тень, говорил всем своим видом, что тот новичок и сильно отстал от прочих в этом забеге.

О чем можно было побеседовать с призраком? Было время, когда юный мастер Ниле увлекался наукой. Он купил себе по моде тогда накидку с широкими рукавами, как носили в академиях города. В глубоких карманах, в которых можно было спрятать половину звёздного неба, он носил огрызок карандаша размером с мизинец, а ещё книжечку размышлений о вечном и о движении небесных светил. Он мало понимал тогда в формулах, словах "экзистенция" и "относительное движение", но вымышленная учёность доставляла ему удовольствие. Через несколько лет подсчет денег оказался понятнее. Арифметика давалась Микаэлю лучше всего. Но даже тогда, этот нахальный южанин, с напускной меланхолией и серьёзностью верил в бесплотных созданий из мысли и воздуха и до дрожи боялся их.

Зачем только он не отправился морем.

– Вы не дадите мне нож?

Эмилио Теста даже не обернулся.

– Поверьте, если я не договорюсь с мертвецами, вам не поможет сталь всего мира, мастер Ниле.

Тот хотел договариваться с мертвыми призраками.

Его же жизнь держится за рубаху безумца.

Где-то там, внизу, он видел серый блеск моря. Другой берег. Империя, мелькнувшая из-за горного перевала.

– Ваша красавица спит, будто амурчик на фреске.

Микаэль поднял голову от дороги и наконец осмелился вглядеться в голубое свечение. Где-то он уже видел такое. Скалу, к которой прикована изможденная дева. Серая морозная ночь и чудовища. Где-то было такое, процарапанное иглою по патине, гравюра в книжке про рыцаря – а рядом Катель. Вот он был не к месту.

– Сольвег! – он выдохнул и метнулся вперед. Микаэль не рассчитал равновесие, силы и через мгновение уткнулся носом в холодную грязь.

– Да куда ты, придурок... – голос убийцы за спиной сквозил раздражением. Послышался странный звук, и веревки ослабли. – Но дай только повод, единый повод...

Эмилио Теста убрал назад нож, и на землю упали обрывки жгута. Источник света Микаэль не заметил. Это был не светильник, не скалы, не даже гнилушки-грибы. Руки подруги тоже были связаны путами, они походили на паутинную вязь, пальцы Микаэля Ниле утонули в них, точно в пене, но разорвать не смогли.

– Сольвег!

Он думал, что крикнул, но голос его задрожал. Он похлопал ее по щеке, потеребил зачем-то за уши и нос, как младенца – в его семействе было много младших детей – но Сольвег лишь заворчала во сне, застонала, тихонько всхрапнула, поморщилась – но не очнулась. Ее теплый плащ остался лежать там, у лагеря, и у Микаэля дрогнуло сердце. Не ко времени вспомнил он поговорку "заснешь на морозе и не проснешься". Он поспешно закутал ее в свои вещи, оставшись только в рубахе. Лютый мороз – для южанина таковым являлась даже тонкая корочка льда.

– Вы можете ее не будить.

Эмилио Теста встал рядом и с интересом стал рассматривать Сольвег. Взял ее за подбородок, повертел из стороны в сторону, будто помещик – крестьянку. Микаэля обдало жгучей злобой.

– Она проснется только через пару часов. Поверьте, снотворное не из дешёвых. Сон лёгкий, будто пушинка, не вредный, но жертва спит крепко. И хоть вы из ушата ее обольете – она будет спать.

Разбойник был спокоен, будто скала, и с насмешкой смотрел на южанина.

– Целовать ее я тоже вам не советую. Не поможет, не в сказке. А вот остатки снотворного могут достаться и вам.

Микаэль затормошил бывшего маршала, тут можно было быть грубым, благо хотелось. Он отвесил Кателю несколько оплеух, раскрыл руками его отяжелевшие веки, но в зрачках стоял сон, и Катель не видел его.

– Дохлый номер, мастер Ниле.

Эмилио Теста облокотился возле него о скалу. Микаэль в ярости ударил о камень. Ночь кончится очень нескоро. И в здешнее солнце ему не очень-то верилось. Сольвег успеет замёрзнуть насмерть. Или же её сожрёт призрак.

– Вы любите драматизировать, – наемник услышал его тленные мысли. – Ждите. И успокойтесь. Поверьте, я не уйду без нее. Что же до маршала... Я думаю, ему будут рады в Измаре.

– Катель сказал, что он не предатель, – буркнул южанин.

– Вполне вероятно, – ответил разбойник. – Но может захочет им стать. К радости императора Исгерда, разумеется.

Бывший маршал скорее драматично сиганет со скалы. Микаэль укутал плотнее эту вздорную женщину, без которой его жизнь была бы откровенно скучна.

– Дура ты, дура, – пробормотал Микаэль, снова и снова пропуская меж пальцев ледяные прозрачные цепи, за которые нельзя ухватиться. – Зачем же ты призракам?

– Мало радости быть вечно мертвым, мастер Ниле. Живые притягивают. Подождём до рассвета. Знаете. Я частенько на него полагаюсь.

– Романтик-убийца?

– Романтик? Отнюдь. Не люблю тратить лишние силы.

Свечение, как от гнилушек, заливало глаза сном и тоской. Эмилио Теста спокойно насвистывал рядом.

– Вы могли просто убить ее, она случайный свидетель. Отчего так не сделали?

– Распоряжения не было. По правде, заказчик даже не знает о ней.

– А может вы не очень-то плохи?

– Южане слишком наивны. Говорю же. Распоряжения не было.

Он чиркнул огнивом, искры посыпались на гору заиндевелых веточек и бересты. Ниле понимал, что смешон. Ему страшно, так страшно, что он готов был очеловечить бандита. Микаэль протянул руки к пляшущим огонькам.

– Вы слышите?

Голос Эмилио выдернул его обратно в реальность. Южанин прислушался. Не шаги, не дыхание, не то странное движение, которым оказался рядом с ним перевёртыш. Этот звук, казалось, можно было потрогать. Звон морозного снега. Запах ландыша и лаванды, могильных белых цветов, такой пронзительный, оглушающе резкий, что заболит голова. Но он его слышал.

– Да, – Микаэль прошептал. Он уже понимал, о чем говорит ему спутник.

Гнилушный свет цепей становился все ярче и глубже. Он полз по каменным плитам, будто зимою – позёмка, собирался в странные кучки, как тополиный пух в летний полдень. Этот звон щекотал ему ухо. Наконец он моргнул, а когда открыл глаза вновь, то увидел там призрака, как ему обещала ещё старая бабка в пустыне.

– Явился, – промолвил Эмилио Теста и поднялся с каменных плит.

На лице разбойника не было страха, скорей любопытство. Он положил ладонь на рукоять меча, которым убил перевертыша, но выхватывать его не спешил. Действительно, как убить мертвого. Ему хватало на это здравого смысла.

– Быть может, есть какие волшебные фразы, – пробормотал тому на ухо Микаэль. – Не знаю... молитвы?

Он вознёс мысленно горячую просьбу Создателю, чтобы Тот разрешил ему ещё немножко побалагурить на этой земле, ну и желательно умереть не так скоро и жутко – однако, призрак не казался ему агрессивным. Все верно, он был неживым и веяло от него тоскою и холодом из могил, но, расхрабрившись, Микаэль вгляделся в мутное светлое марево и понял, что чувствует ещё непроходящую жалость. Жалость не очень вяжется с ужасом, и он попытался вдохнуть.

Призрак был один и казался молодым, если так можно было выразиться о неупокоенной личности. Южанин вгляделся в его лицо и понял, что это юноша, мужчина, не сильно старше него самого с застывшим на прозрачном лице выражении недоумения, досады и грусти. Что ж, возможно, сегодня его не съедят. И все же что-то смущало Ниле. И даже не нежить.

Он осмелился раскрыть рот:

– Вы говорили, что призраки жили ещё до Империи.

– Это верно, – разбойник кивнул.

– Тогда отчего же на нем парадная форма имперцев? Да ещё и времён отца Исгерда?

Привидение было, но явно не древнее. На нем не было тех заржавевших кольчуг из грубых колец, у него в руках не было топора и секиры, изогнутого рога для вина или, может, охоты. Меч-бастард, обычный, привычный, дорогие ножны, одежда высших военных чинов – Микаэль не видел в нем древнего воина. Возможно, поэтому страх оставил его, и он сделал шаг ближе.

– Кто вы?

Эмилио Теста приподнял брови и удивлённо взглянул на него, но Микаэль не отводил взгляд от призрака. Видение повернуло к нему прозрачную голову. Южанин снова воззвал в своих мыслях к Создателю.

– Вы не похожи на древнего витязя севера. Вы не похожи и на корсара-варвара стародавних времён. Вас нет в тех легендах, о которых я слышал.

Микаэль почувствовал лёгкое дуновение на лице, но взял себя в руки. Развернувшись, призрачное лицо приблизилось к путникам.

– Мы сейчас сдохнем, а тебя волнует его барахло, – поучительно промолвил разбойник. – Ты идиот?

От волнения он утратил учтивость.

– Кто ты! – снова крикнул южанин. – И сколько ты мертв?

– Двадцать лет.

Голос тоже ужасающе звучал лавандой и ландышем.

– Двадцать лет. Я двоюродный брат наследника трона.

– Молоденький призрак и королевских кровей, – пробормотал Эмилио Теста. – Какого наследника?

– Исгерда.

– Исгерд давно император. Новости на тот свет идут с опозданием?

Призрак молчал. Микаэль облизал пересохшие губы.

– Отпусти эту женщину. И того... Второго. Они не нужны тебе.

Прозрачное лицо на мгновение дрогнуло.

– Они не нужны тебе, – продолжал Микаэль. – Ненависть к чужакам и корсарам – она не твоя, она тех, кто лежит в этих забытых могилах, это их обида и злость, не твоя – так зачем тебе пленники? И отчего не спится спокойно?

– Насильственная бесчестная смерть, – ответил за призрака Эмилио Теста. – Так обычно бывает.

– Тебе нужна эта женщина?

Призрак покачал головой.

– Тогда отпусти ее.

Свечение дернулось, и воздух вокруг него задрожал – от отчаянья, боли, Микаэлю Ниле стало страшно.

– Они спят.

Кто они, подумал Ниле. Сольвег и Иллодус Катель? Верно, а он что, записался в няньки-сиделки? Призрак бесплотной рукою качает тихую колыбель.

– Они спят, – повторил мертвый кузен императора Исгерда. – Они не выйдут ко мне. Много лет прошло, они отомстили. Они ненавидят меня. Не хотят разговаривать, не выходят к сыну Империи, стыдятся, что я, как они, привязан к горному перевалу. Это – место их подвига. Я один. Оставьте мне их. Хотя бы мне их, он станет мне новым братом, а она мне – подругой.

Микаэля всего передёрнуло.

Его Сольвег – живая, даже слишком живая Сольвег – останется в этом запутанном мертвенном сне, в загробном царстве на призрачном перевале. Да он сам скорее умрет.

Вновь в голове промелькнули слова, оброненные нечаянно Эмилио Теста. "Насильственная смерть и неоконченные делишки – вот почему призрак здесь."

– Почему ты не упокоился?

В глазах мертвого промелькнула холодная ярость, но Микаэль повторил свой вопрос.

– Почему не перешёл последнюю грань? Тебя здесь убили, ведь так? Кто поднял руку на родню императора?

Ответ казался Ниле очевидным – Исгерд. Исгерд и пришил тогда этого малого, власть не посмотрит на то, брат или сват, или ещё какой родственник. Нож или яд в руках того обходительного северянина с рыжей бородкой. Того, перед чьим именем в страхе трепетал полуостров. Их Валданар.

– Она была слишком хороша для него. Для меня. Для обоих из нас.

Вот вам и ответы-приветы – "она". Очередная неизвестная переменная в этом до ужаса муторном уравнении. Бывший Микаэль–любитель науки скривился. Слезная романтика мертвеца не трогала его ни минуты. Холодало. И ногти у Сольвег становились синюшными.

– Она заманила меня. Сюда. Сказала, что готова бежать. Бросить Исгерда, что любит меня. Мы перешли перевал. Ночью она опоила меня, заковала меня в кандалы, заколола моим же кинжалом. Холод изъел мое тело. Вон в том углу лежат теперь мои кости. Я, наварх, предал брата. И меня уничтожила женщина. У меня нет покоя. У меня нет братьев в посмертии. Вы оставите эту женщину мне.

– Кто такой "наварх"? – пробормотал Микаэль, не отводя взгляда от свечения, которое стало безумным.

– Моряк, – спокойно ответил ему Эмилио Теста. – По-здешнему "адмирал". Лет двадцать назад, помню юнцом был, разговоров-то было... Помер имперский брательник, молодая гроза морей и хозяин ветров. Вердана долго тогда ликовала.

Микаэль опустил глаза и смутился. Призрак их внимательно слушал.

– Что за женщина, малый? – разбойник вступил в разговор, как ни в чем ни бывало. – Должно быть, красотка?

Покойный моряк и, наверное, принц затрясся от злобы. Интересно вообще, какие эмоции остаются у призраков. Ярость, сожаления, злоба, непременно тоска. Не лучший набор.

– С севера, из лесов, не чета мне. Не чета Исгерду, моему брату.

Воздух задрожал от гнева. Эмилио Теста скривился. Длинные объяснения его угнетали, а он торопился.

– Ясно, ясно, неведомая красотка-крестьянка обчистила тебе карманы и смылась. Профессионалка – возможно. Я, на удивление, не слышал о ней, но найти концы всегда можно.

Микаэль не знал, куда так спокойно ведёт наёмный убийца.

– Ей, должно быть, около сорока – может, меньше. Если она ещё при делах, то работает наверняка под десятком с лишним имён – я и не таких находил...

– Сумасшедший.

Микаэль пробормотал это тихо, но чуткий слух Теста выхватил из метели слова.

– Профессиональное любопытство, мастер Ниле, – ответил он без обиды. – Взвесьте сами. Влюбленные крестьянки-селянки редко убивают навархов Империи. Я не прочь получить ещё один куш от моего нового господина.

На короткий миг Микаэль восхитился этим прогнившим бандитом. Весь сегодняшний вечер оба они ходят по лезвию бритвы – оступись, и окажешься в пропасти – но разбойник спокойно подсчитывал шансы и золото, как он, южанин, в конторе.

– Барышню мы забираем, – бодро продолжал наёмный убийца и нетерпеливо вскинул вверх руки, когда от призрака повеяло гневом. – Все верно, наивный и честный моряк, эта малышка отправится с нами. Этого, мы тоже возьмём – большая шишка, пойми, – он кивнул на Кателя. – Но!.. Но. Нам есть что тебе предложить.

"Что же это?"

Микаэль терялся в догадках.

– Мы предлагаем месть и покой, а твои пленники отправятся с нами.

Свечение призрака дрогнуло, Микаэль того не винил. Двадцать лет прошло, дурная история заросла мхом и пылью, а тут человек не больно-то высоких идей и стремлений, не моргнув и глазом обещает ему мирную загробную жизнь. Ему, призраку Перевала, пусть и не очень-то древнему, настоящему. Скажете тоже. Но Эмилио Теста говорил или врал до дрожи уверенно.

Ярость убитого моряка-северянина казалась почти ощутимой.

– Ложь и обман, к чему это южному выскочке.

Микаэль не привык к тому, что южанином называют кого-то помимо него. Имперский снобизм северян был присущ не только витязям древности.

– Все очень просто, – Теста небрежно поправил меховой воротник. – Уважаемый мертвый моряк, я – отпетый мерзавец. Я – люблю деньги. Я тщеславен и обожаю быть лучшим в своем гнилом ремесле, так уж сложилось. А ещё, представляешь, сложилось, что безумно долго я могу тянуть денежки из твоего братца, светлейшего императора севера, у которого явно не все так гладко в Империи и нужна неожиданно помощь подонка. Я поднимусь по страхам императора Исгерда, как по лестнице, а за поимку убийцы я стану чуть ли не первым советником. Ну, и я говорил. Я люблю тяжёлые случаи. Ну так что, по рукам?

Этому человеку явно неведом был страх. Чаще всего это несчастные и опасные люди, но невольно Микаэль восхитился.

– Найдите, – призрак прошептал наконец. – Найдите ее. Уну Синклар. У нее глаза, как два пересохших болота. Они уже не живые.

– Хорошая аллегория, – безразлично кивнул наёмный убийца. – Я видел много остекленевших глаз. Не по профессии, одно время служил в приграничье. Поверьте, мертвые не возвращаются, – он на мгновенье запнулся. – Не два раза за единые сутки уж точно.

Пока Микаэль Ниле пытался поднять рухнувшую Сольвег с холодного камня, наёмник улыбался, как кот, нализавшийся сливок.

– Помощь Исгерду, помощь мастеру Ферре... Ахнуть не успеешь, и ты в великом имперском совете, Эмилио Теста! Ну, и кто же теперь подворотная крыса?

Опасный бандит радовался, точно ребенок, его тщеславие искрилось, переливалось и казалось почти ощутимым.

***

Пока до нелепости испуганный южный торгаш суетился вокруг своей дамочки, Эмилио Теста с деловитым видом достал из кармана новый моток жёсткой веревки и начал связывать руки бывшему маршалу.

– Вот же ублюдок, – ослабевший Катель сплюнул на землю набившуюся в рот хвою и льдинки.

– Мне лестно, что вы узнали меня.

Дешёвая шутка, но в том, что Катель узнал его, наемник не сомневался. Прошло восемь лет, но вряд ли он изменился сильно с последней их встречи. Слишком много его описаний висело на верстовых столбах вдоль дорог. Слишком много о нем ходило историй – выдуманных от края до края, но некоторые Эмилио нравились. В основном, их выдумывали скучающие богатые дамы. Частенько замужние.

– Вы отправляетесь с нами в Измар. Поверьте, лучше идти своими ногами. Не охота волочить вас волоком по земле.

Одним скучным днём Эмилио Теста решил, что слухи – это союзники. Чем больше ходит про него небылиц, чем больше он обрастает ими, подобно зверю из мифов, тем меньше горячих голов решит охотиться за ним посерьезке. Пускай считают, что он всего лишь наёмный убийца, человек страшный, гнилой и пропащий. Он – "человек для особых поручений". Убийства в числе поручений числились редко. Сунуть нож под ребро может и любой забулдыга, а вы попробуйте решить задачу так, как решает ее Эмилио Теста, профессиональный хитрец, бандит и наемник из зачуханной подворотни. Убийство – для слабаков. Поэтому Эмилио знал, что и пальцем не тронет Микаэля, девчонку и даже Кателя. А что хотел мастер Ферре... Об этом он ещё успеет подумать.

– Я лучше сдохну.

– Поверьте, не лучше.

Барышня торгаша начала просыпаться, и Теста переключился теперь на нее.

– Добрый вечер, куколка, не замерзла?

Куколка одарила его убийственным взглядом, это было лестно, но на него ушли все ее силы. Ничего так не хочется после снотворного, как снова заснуть. Он отвесил ей размашистую оплеуху. Не слишком болезненную, но впечатляющую. Дамочка вскрикнула и снова открыла глаза. В глазах южанина явственно читалось желание стереть его в порошок. Опрометчивое желание.

– Спокойствие, малыши и малышки, я никого не обижу. Милочка, хлебни-ка, тебе полегчает.

Он приткнул прямо к зубам некой Сольвег Альбре свою железную флягу. Она закашлялась и поморщилась, скривила красивые губки, но ей полегчало. От этой бурды всем легчает. Эмилио сам приложился к горлышку. Где-то на востоке занимался рассвет. Новый день обещал быть забавным.

С каким-то азартом мальчишки он решил позлить Микаэля Ниле и снова потрепал его барышню по бархатной щечке. Какие щёчки, за такие впору затребовать у мастера Ферре ещё пару сотен. Ещё пара таких удачных заданий и от женщин в Измаре у него отбоя не будет.

– Раз ваше милейшее общество выбрало меня главарем, то раскрою вам наши планы. Дружно и держа язык за зубами мы переходим границу Измара. Затем прекрасная дама и глупый южанин знакомятся с моим добрым другом. Катель, вас представят императору Исгерду. Все трое из вас при делах, а я – при деньгах. Ещё – ведь вы мне жизнью обязаны – мы ищем убийцу императорского кузена. Ведь с этой минуты, мои дорогие, – он выждал смехотворную паузу. – Мы с вами верные слуги Империи. Попробуйте только испортить мне эту игру. Последние двадцать дел – и ни единого убийства на совести. Ваша плаха и кровь мне изрядно подпортят статистику.

Глава XV

Аттила Магран был зол. Три четверти часа он мерил шагами пустынный зал с картой, оставленный ему в наследство пройдохой Кателем и вслушивался в мерный стук тяжёлых сапог. Шаг, перестук, разворот. Новое звание хотелось скомкать, будто чей-то дурной памфлет на дешёвой бумаге, небрежно закинуть через плечо на дорогу и смотреть, смотреть, как ветер гоняет комочек из лужи в лужу и снова – перевязь маршала душила до тошноты.

У него был недавно разговор с хорошей подругой – он прежде так думал – с подругой, Ида ван Горра тогда, ещё лет десять назад, казалась ему разумной девицей, помощницей в шумных проделках, весёлых играх и бешеных авантюрах.

Тогда ещё подле нее не увивался Каррей.

Тогда ещё Ида подавала большие надежды.

Молодая принцесса – умна, весела и приятна в общении.

После банкета Атли Магран зашёл к ней в покои – она его вызвала, было уже ранее утро, петухи прокричали, на напольных часах в утренней темноте виднелось почти пять часов – осенью поздно светает. Его встретила незнакомая женщина, гладкие волосы были растрепаны, лёгким блеклым пушком обрамляли голову, она ещё не ложилась, подумал Магран. Ида ван Горра казалась уставшей – нет, ему не показалось, что она сломлена или разбита, что она выдохлась, что тает, будто старый огарочек – все эти стихотворные образы – нет. Все было куда прозрачнее. Это была не Ида, потому что женщина в накидке, расшитой царственным вензелем, была просто трусливая дура. Вот так вот. Люди меняются.

Магран не менялся.

Микаэль был все тем же.

Сам он, как прежде, уверен в товарищах.

Может, это касается женщин.

Престранные существа.

Он слушал тогда слова королевы и понимал, что прошлой Иды нет уже очень давно, а куда она делась – не больно-то важно.

Магран был зол и с неохотой понимал, что сам попал в тот капкан, точно глупая наивная мышь. Он, сын кондотьера, у которого есть личная армия. Его взяли на службу как скалу, как валун, им, Атли Маграном, можно было подпереть разваливающееся королевство и успеть починить все прорехи. Но Ида ван Горра хочет разнести им, точно кувалдой, все на куски. Ему аукнутся ещё эти грехи. И ее, и его. Магран нервно обкусывал ногти. Дурная привычка.

Да, он кричал. Когда знаешь особу королевских кровей почти что с пеленок, это доступная роскошь. Он опрокинул у нее пару стульев, она обещала отправить его в острог, если тот не уймется.

Вердана развалится, дуре в короне снимут голову в назидание потомкам, а он Аттила Магран, будет возведен в ранг кровопийцы и почетного душегуба страны, на его могиле законно попляшут все добрые люди, радостно четвертуют и тем он увековечится в вечности.

Паршивая доля.

Она не могла такое придумать сама. Не Ида.

Дверь зала скрипнула, и на пороге возник Эберт Гальва, его протеже. Маршал скривился. Рыцарь по доброй воле отправился с ним, не поверив в дурную славу отряда. Рыцарь – и в стане наемников. Он был прекрасным учеником, путь до Верданы сплотил их, парень был не дурак, а теперь ещё их обоих связывали тайны у приграничья. Движущаяся линия моря. Эберт Гальва не трус. И не дурак, раз торгаш. Атли Магран знал эти планы и мысли, он сам когда-то был новобранцем – опьяняющее чувство и желание все превозмочь – что-то рыцарь скажет теперь.

Эберт Гальва увидит в нем кого-то вроде Кателя.

Бумаги, снабжение войска, числа, не люди, поле, расчерченное могилами, будто шахматной клеткой и ни толики чести. Перевязь в награду от королевы и титул героя. А те, в могилах – молчат.

– Магран?

Трусость заставляла отдать приказ и сбежать под нелепым предлогом.

– Рыцарь, ты хоть о чем-то мечтаешь?

Гальва посмотрел на него с вежливым изумлением и ухмыльнулся. Ответ Маграну не требовался. Он знал таких, как этот кукольный рыцарь. Гальва вызывал уважение, в нем так забавно сплеталась детская простота, сухость и жестокость дельца, и все это повязано-перевязано какими-то странными нитями. В этом может быть замешана женщина. Смерть и болезнь. Частенько эти трое идут рука об руку, но рыцарь казался ему хорошим товарищем.

Маграну было тошно юлить.

– Гальва, мне жаль, но свои мечты про рыцарство, коников и золотые подковы ты можешь забыть.

Да, грубовато.

Он воин, не рифмоплет.

Гальва спокойно смотрел на него.

– Знаешь, возможно даже, для тебя это будет более привычное дело.

– Магран?

– Мы разъезжаем по стране и выбиваем налоги. Подавляем восстания, которые будут – они точно будут.

Преимущество раннего утра. Сонный рыцарь вряд ли вызовет его на дуэль. Ему не хотелось бить Эберта.

– Что ж, значит мы выбиваем налоги, – голос Эберта Гальва был спокойный и ровный. – Что из того? Начнем с севера, я полагаю? Они не смогут собрать ополчение. К какому сроку надо управиться, что сказала корона?

Раз, два, три – Атли Магран насчитал три вопроса. Из них не было ни единого из тех, что он ожидал. Возможно, Катель видит числа и имена на бумаге, Атли Магран привык знать людей чуть получше. Совет от отца кондотьера. Помогало избежать краха личного войска. Это – и ещё крупное жалование без задержек.

– Помнишь, когда ты впрягся за меня, неизвестного, на обшарпанной улочке, слабый, точно молочный теленок? Те скудные трапезы, что мы разделили в походе. О чем мы говорили за ними.

– Магран?

– Не строй из меня дурака, Эберт Гальва.

Чужие границы – это про девиц и их мамок и нянек, не про армию и Атли Маграна. Щепетильность для дураков.

– Я – не мой наивный друг Микаэль. И я – командир. Отвечай, что задумал, потому что работа паршивая. Я не верю, что тебе это нравится.

Эберт Гальва смотрел на него непонимающими глазами. Тот врет, Маграну это было известно, неизвестно лишь почему. Он вглядывался в лицо протеже, но рыцарь умел блефовать. Умел превосходно. Нет, теперь перед ним был Гальва-торгаш, расчётливый и разумный, холодный, почти что бесчувственный, Микаэль говорил о таком. Забавно увидеть воочию.

– Нам придется – тебе придется – отнимать у обнищавших людей – испуганных людей, ты ведь помнишь их байки про призраков, про это пропащее море и лодки – последние деньги. Когда они откажутся, а они откажутся, Эберт Гальва, ты пойдешь в их дом, и своими руками заберёшь то, что имеет хоть малейшую ценность – подсвечники и кувшины, монетки, отложенные на подарки детишкам. Будешь толкать их и бить, чтобы они не мешались – действовать придется именно так, возможно ты, игрушечный рыцарь, думал, что казна пополняется на любви народа к короне?

Они не будут бить поселян, не его армия, но краски надо было сгустить.

– Я банкир и торговец, Магран. Спроси, у моей бывшей невесты, как я забираю долги. Ее папаша многое может поведать.

Эти слова сорвались с губ рыцаря просто и быстро, Магран заметил, как на мгновение маска подернулась рябью, как волна от дуновения ветра – и все снова прошло. Гальва уже пожалел, что ответил.

Невеста. Невеста.

– Поздравляю, – буркнул Магран. Он был голоден, раздражен, а бессонная ночь не способствовала долгой беседе. – Та барышня, про которую ты говорил, я помню её. Успели обручиться, прелестно, порадуйся. И перестань быть занудой. Ида задала препаршивую работенку…

Бывшая? Ну, так раньше она бывшей была, Микаэль говорил, потом у них что-то случилось, все счастливы, все по любви и налить всем по чарке.

– Я не женюсь на Сольвег. Я сказал, как сказал.

Магран на веку повидал немало разбитых сердец, таково уж устройство Вселенной – ты открываешь женщине сердце, а она терзает его коготками, банально до дрожи, он знал немало хороших парней, кого баба довела до трясучки. Обычное дело, все кончалось трактиром, служанками, хорошенькой дракой – потом как-то все сходило на нет и солнце снова им улыбалось. Маграну не в новинку был тот пустой взгляд.

– Я не пью на рассвете, – без обиняков сказал ему маршал Верданы. – Даже с друзьями, даже с Микаэлем по молодости. Потерпи до заката. А потом – перемоем твоей барышне косточки и найдем тебе новую. Сейчас, если хочется, поиграй в холодного злыдня. Попадешься под Идины светлейшие очи – она будет рада, ей для чего-то нужны теперь отморозки.

Отвратительное время дня – утро. Магран развернулся и, проклиная политику и столицу, направился прочь из дворца. Он хотел есть. В голове его была чистейшая пустота, как у младенца в пеленках. Атли плохо помнил отца – в силу рода занятий тот видел сына раза три, может даже четыре, младший Магран не больно-то горевал о гибели папеньки, оттого и не стал наниматься потом в Аир-Хаф, в пресловутый Исолт, в Озёрный край или опасные земли под рукой королевы Юга, загадочной и пугающей. Бешеный нрав отца тот унаследовал только отчасти – по первости Аттила хотел быть верным короне и старой подруге. Сейчас же…

Атли спускался по вычищенным ступеням, вглядывался в случайные лица советников и внутри него все скисало, бродило паршивое чувство. Оно всегда отвратительно, когда впервые замечаешь его. Особенно, когда все ещё молод. Тебе кажется, что ты постарел, впервые – не морщинами на лице и не случайной сединой на висках, не ломотой в костях на погоду, нет, до этого ещё далеко, лет пятнадцать, может, двадцать, но все же, но все же – наконец замечаешь, что ожидания юности себя исчерпали, истлели, развеялись, смехотворными стали и совсем незначительными. Паутинки на осенней траве. Магран не верил короне и ворошил в памяти редкие слова кондотьера: «Будь лишь сам себе господин.» Каждую весну армия отца нанималась к тому, кто больше заплатит. Даже в этом благородства было побольше, чем в том, что от него потребовала ныне Ида ван Горра.

Его люди разбили лагерь под стенами замка. Он пришел сюда с пятью сотнями воинов. Другие части его личного войска – теперь уже войска короны – сосредоточились на периферии страны. Две сотни стояло возле южных портов, кого-то он отправил на самый восток, наблюдать за сбежавшим Кателем, остальные растянулись, как нитка, вдоль гор. Аттила Магран от злости сжал зубы. Каждый из этих людей прежде был верен ему одному. По дурости, по наивности, по тщеславию, гордыне и нелепой поспешности – он перестал быть силой в стране, приняв бесполезную перевязь маршала. Пляши, Магран, ох, пляши, игрушечный глупый вояка, тобой сыграют, как мальчишка – деревянным солдатиком, выкинут, когда осыплется краска.

– Мой командир.

Магран обернулся и попытался вдохнуть запах походных костров. Он ждал его, рассеянного дыма в воздухе осени. Но костры нельзя было жечь в черте города. Он ждал.

Ему протянули письмо, перетянутое наспех – чем? – маршал с удивлением сорвал с обрезка бумаги тряпицу, оторванную от чьего-то камзола, вон, даже пуговица свисает. У кого-то явно не было времени, подумал Магран. Не было времени на сургуч и печать, может, места, но была срочность, ради которой порвали хорошую ткань. Это письмо явно писалось не дома, в дороге, подброшенное втихую в сундук почтовой кареты. И написано чем? Чернилами? Явно не из чернильницы, Магран узнал грубую самодельную краску из жира и сажи. Кто-то мастак. Атли Магран развернул измятое и засаленное письмо. Рука была Микаэля, но подписи не было. Это странно, подумалось маршалу, скрытность была несвойственна старому другу. Южане. Они посылают слухи вперёд себя как глашатаев, но в тот раз Микаэль хотел затаиться.

Он наискось прочитал неразборчивую записку. В воздухе на миг промелькнул – он, запах – дым, опасность и приключение. Вот ведь ирония, Ниле написал о заговоре и злодействе, но ему стало легче. Некто "К", порох, корона Империи, свержение Иды, объединение королевства. Магран почувствовал, как на губах сама собой заиграла улыбка. Он облегчённо вздохнул. Мытарем у короны пускай побудет кто-то другой.

– Мой командир?

Человек из отряда ждал дальнейших распоряжений. О, они будут, распоряжения.

– Будет ответ?

Магран не помнил, когда последний раз его так радовали паршивые новости. Он небрежно свернул письмо в трубочку и засунул в карман. Что ж, Иде придется это услышать. И повременить с выбиванием денег.

– Нет, – бодро ответил он. – Ответа не будет. Скажи людям готовиться, уходим после полудня. И найди мне Эберта Гальва. Мы зайдём к королеве перед отъездом.

Он не только маршал, он теперь еще и военный министр. Такие не просят аудиенции долгие месяцы. И видит Создатель, после разоблачения заговора, Ида ему должна кое-чем. Она выросла дурой, кто спорит. Но он не хотел ее казни в угоду странных мечтаний об объединенной Империи. Гибнуть за чужую идею – хуже и не придумаешь.

К нему вновь, как и час назад, подвели Гальву, тот стал серее, постнее, скучнее, Магран торопливо кивнул ему. Если что и разбудит печального рыцаря, то только дух приключений.

К ним из дальней двери через весь этот длинный, казавшийся бесконечным зал, шла Ида. Простая формальность – отдать последний приказ, благословить своего рыцаря в путь-дорогу, пользуясь властью короны – Магран никогда не считал владык небожителями. Привычка, доставшаяся в наследство со стародавних времён. Он подмигнул сиру Эберту. Скоро, совсем скоро, и они вновь на свободе, снова в пути, как и пристало воину-мужчине. Он достал из-за пазухи небрежно свернутое письмо Микаэля.

– У нас новости с юга. – сказал он негромко. – Микаэль шлёт привет.

Радости на лице рыцаря он не увидел.

"Да и пропади ты пропадом, снулая рыба."

Может, он и ошибся в выборе своего протеже.

Рыбешка крупнее тем временем подплыла и хлопнула глазками.

– Маршал Магран.

Замуж, Ида, и срочно, тогда у тебя не будет времени на твою дурость. Он бы и сам женился на ней, лишь бы иметь возможность на нее повлиять. Как женщина она его не больно прельщала – теперь – ему нравились побойчее, смелее.

– Ваше Величество, – бодро отрапортовал Аттила Магран. – Сбор податей и налогов следует отложить на потом.

К его удивлению, у Иды не дернулся даже мускул на бледном лице. Он счёл это за дозволение рассказывать дальше, но до чего же за утро его вывели из себя эти постные мины. Атли привык к солдатам, бандитам, крестьянам, чудовищам. Он не знал, как вести себя в труппе фарфоровых куколок и болванчиков.

Магран протянул Иде замасленное послание. Рука задрожала, с чего бы.

– Раскрыт заговор, Ваше Величество, – бодро продолжил он, стараясь скрыть радость. – Вас хотят сместить. Передать корону Империи, объединить Валданар.

Он заметил, как Ида вздрогнула, услышав запретное слово.

– Некто "К", император и порох, который вывозит из страны отец дамы вашего двора, Сольвег Альбре. По словам осведомителя, скользкий тип, думаю, в Исолте его можно уже не искать.

Краем глаза он отметил лёгкое движение. Магран обернулся к Эберту, но тот оставался невозмутим.

– Велите своим людям арестовать дочь господина Альбре и взять ее под стражу, Магран.

– Прошу прощения?

Маршал Верданы решил, что ослышался.

– Прикажите найти мистрис Сольвег и на время разбирательств запереть ее в королевской тюрьме. Со всеми удобствами, разумеется. Она все же дама двора королевы.

– Это невозможно, Ваше Величество.

Пока Магран боролся с растерянностью, рот раскрыл его игрушечный рыцарь.

Ида повернула голову к воину-торгашу.

– Невозможно?

– Невозможно, моя королева. Упомянутая мистрис Сольвег бежала сегодня ночью из королевского замка.

Что тут происходит? Магран мысленно захлебнулся в проклятиях. Пораскинув мозгами, он решил повторить это вслух:

– Может, кто-нибудь мне расскажет, что здесь происходит! – он рявкнул. Не самое осмотрительное, он уже скандалил сегодня с короной, но всему есть предел.

– Бежала, предположительно с Микаэлем Ниле, – после паузы закончил рыцарь.

– Да что ты мелешь.

– Возможно, на север. В Измар, – безжалостно закончил сир Эберт.

Королева поджала губы. Мысок ее туфли нервно стучал по начищенным плитам.

– Я приравниваю это к измене, – безразлично, в тон рыцарю, ответила Ида. – к подозрению в измене, – добавила она. – Коль скоро я не могу ее допросить. Мастера Ниле я пока тоже вписываю в соучастники, раз так сложилось. Он говорил мне о заговоре, но умышленно скрыл, что в нем замешан Альбре.

– Ниле тебе все рассказал! – перебил ее маршал. Он не верил своим ушам. – Ида!.. – он выхватил у нее из рук письмо южанина и помахал у нее перед носом. – Порох. Старший Альбре. "К" – кто этот твой "К", не хочешь спросить напрямую своего дружка, императора?

Ида ван Горра вздрогнула, на мгновение в ее глазах отразилось замешательство, будто ее застали за чем-то недостойным, будто была она щенком, в клочья растрепавшим по комнате перьевую подушку. Все в перьях и мордочка в пухе. И страх в блестящих глазах.

Магран был в ранней юности отчаянным игроком. Он бросил на стол слишком крупную карту:

– Я видел, как его проводили в твои покои вчера, после бала, Ида. Ты уверена, что хочешь обвинять мистрис Сольвег в измене короне?

Стало тихо, до дрожи тихо, это очень нравилось Атли Маграну, он задыхался в столице, она заставляла его визжать, а опрометчивый, даже ненужный риск помогал снова почувствовать себя настоящим.

А вот его очень просто отправить в острог. Магран приготовился услышать приказ. "Давай, скажи, – думал он. – Я мигом докажу, что короли не всесильны."

Королева кусала губу. Выступила капелька крови, но от злости она ее не заметила.

Она не выгонит его и даже не вызовет стражу. Ее власть – ничто без Атли Маграна и его войска. Он поклонился и протянул ей оливковую ветвь после того, как насладился ее унижением:

– Я не уличаю Ваше Величество ни в чем недостойном. Но политика и дела государственной важности обсуждаются в присутствии Тайного совета. Не сыну кондотьера напоминать вам об этом.

– Не ему.

Голос Иды был ледяным. Магран упивался своей безнаказанностью и обидой. А рыцарю... О, ему придется с ним объясниться.

– Ваше Величество, – маршал предпринял ещё попытку, когда волны гнева утихли в воздухе. – Я уверен, что вы мыслите не в том направлении и злодея ищете вовсе не там. Мистрис Сольвег – да причем тут она, Ида, она же объявлена по всем законам безродной, папаша от нее отказался – ты думаешь, ей есть дело до старика Альбре и его грязных делишек? Да она бы первая вывела его на чистую воду. А Ниле?

Королева подняла руку.

– Я не говорю, что мастер Ниле – предатель. Но он может знать больше, чем написал.

Маршал понял теперь, почему его отец желал быть сам себе господином и ненавидел сильных мира сего. Никогда не знаешь, когда придется служить непроходимой тупице. Он набрал полную грудь воздуха.

– Никогда нельзя быть уверенным в чем-то в отношении Сольвег, – снова встрял Гальва.

Да он не уймется!

– Я не давал вам слова, сир Эберт! Вы под моим началом и обязаны подчиняться, – рявкнул Атли Магран. – Ида. Я готов вместе со своими людьми заняться расследованиями. Тебе нужен тот предатель внутри двора, этот "К", связи старика Альбре в Измаре. Нужно найти, схватить и допросить того наемника, Эмилио Теста. Ида, надо действовать быстро, прости, но это задача для моих людей, а не для королевских стражников и солдат, которые за жалование выедут на границу, будут бездельничать пару месяцев, а затем напишут пару отчётов, пока тебя, дорогая, доведут до тюрьмы и до плахи.

Королева ударила его по щеке, что ж, это было вполне ожидаемо. Свидетелей помимо рыцаря не было, он схватил Иду ван Горра повыше локтя, чтобы она не нанесла новый удар.

– Не делай глупостей, Ида! – рявкнул он. – Я ещё могу спасти тебя и корону! Но не отбирая гроши у крестьян, пошли туда кого-то другого!

Королеву затрясло, она покраснела, потом побледнела, маршал подумал, что с нею сейчас случится удар, но вместо этого та громко заверещала и заревела. Не горько и вдохновенно, как в книжках, а как дочка кожевника на рыночной площади, размазывая по лицу белила, слезы и сопли. В довершение комичности ситуации ещё и кукольный рыцарь достал меч из ножен. Сжимая в руках эту тыкалку он позволил себе сказать:

– Мой маршал, отпустите Ее Величество. Я слуга короны в первую очередь.

Два сапога пара, подумал Магран. Женский рев действовал на вояку похлеще стали и пороха. Он остолбенел и с ненавистью взглянул на Эберта Гальва. "Мы поговорим с тобой позже," – подумал Магран.

– Вы должны отдать распоряжение найти этого предателя "К", – с ледяным холодом в голосе повторил Магран. – Вы ищете его здесь, я и мои люди на севере, вместе с Альбре и Эмилио Теста. Помимо прочего, мы должны разузнать, отчего на самом деле бегут ваши люди, Ваше Величество, из приграничья. Я говорил Вам с утра. Призраки моря и соль. Вы назвали меня сумасшедшим, но вот благородный сир Эберт здесь скажет Вам, что я в здравом уме – не так ли, сир Эберт?

Эберт Гальва медленно кивнул. Что ж, отлично, у этого безумца хотя бы хватает совести откровенно не лгать.

– Вот так, моя королева, – продолжил Магран. – Вы призвали меня на службу, когда были в отчаянии, вы просили о помощи меня и только меня. Вы говорили, что доверить эту ответственность можете только своему старому другу – так послушайте его наконец, и отправьте меня с моими людьми в приграничье. Но не собирать грабительские налоги, которые Вы явно не сами придумали. Собирать налоги – это занятие не для маршала, вам скажет любой.

– "К" – это Иллодус Катель, – ровно ответила дура в короне. Как он сейчас ее ненавидел и презирал, сейчас он не видел и не желал видеть остатки прошлой Иды ван Горра. – Бывший маршал предал меня, он мстит мне, это понятно. Нет никакой надобности искать автора этой записки. Ты отправляешься собирать налоги, Магран. В приграничье. Будет время – займешься, ещё чем захочется.

– Да подумай ты на минутку! – он снова сорвался на крик и одним взглядом пресек возражения Эберта. – Ты выгнала Кателя давно, где он шляется, ты думаешь, он сидит на заднице в Озерном краю и ждёт поручений? Ха, да как бы не так! Свежая записка, да со смазанными чернилами – переданная тайно и выроненная нечаянно – ищи предателя в этом дворце! Ты говорила тогда с императором, подольстись к нему, побеседуй, письмо адресовано явно ему – кто мог ему здесь написать!

Ида подошла к нему ближе. Ее лицо дышало такой незнакомой прежде маршалу яростью. Кто же вы, Ваше Величество, и о чем вы беседовали тогда с императором. Атли Магран не мог ее больше жалеть. Он не думал, что ей вообще нужна жалость.

Теперь.

– Ты такой умный, да, – процедила она. – Разгадыватель загадок, распутыватель интриг. Скажи мне, Магран, почему вы решили, что "К" – вообще настоящее имя, что это не шифр, обманка?

Магран скривил губы.

– А потому, моя дорогая, что только конченный идиот позволит потеряться записке с изменой короне. Такой не будет думать о шифре.

– Ты едешь на север.

– Я знаю.

– Ты собираешь налоги и подавляешь восстания.

– Я не буду этого делать.

– Тогда все до монетки ты внесешь из кармана.

Аттила Магран сжал зубы. Она знала, что это для него невозможно. У него есть армия, люди. Людям надо платить. А он, справедливости ради, вовсе не герцог.

Он склонил голову. Он знал, во что превращаются такие походы.

– Когда-нибудь, – он наклонился и прошептал так, чтобы услышала только она. – Когда-нибудь, Ида, ты будешь стоять – такая же гордая и прямая, возможно даже невозмутимая – но на плахе. Будешь проклинать в мыслях чернь, неблагодарных крестьян, которые обошлись с тобой излишне жестоко – это правда будет излишне жестоко, ты за всю жизнь не заслужишь такого – и вспомнишь мои слова, когда я говорил тебе это не делать. Обидно только, что если это случится, на эшафоте я буду рядом с тобой.

Королева молчала. Потом подошла к столу, взяла крепкую бумагу, перо, достала из кармана крохотную печатку ещё с тех времён, когда была просто Идой. Что-то размашисто написав и присыпав чернила мукой, она свернула бумагу и отдала ее маршалу. Он не спешил разворачивать.

– Что там?

– Приказ о королевском аресте мистрис Сольвег, где бы ее ни нашли.

– Я не приму его.

– Ты обязан.

– Я могу взять эту жалкую бумажку с собой, Ида, но не буду гоняться за ней. Она не преступница. И никто из моих воинов не будет. На это нет времени.

– Я буду.

Эберт Гальва принял приказ из рук королевы и почтительно поклонился.

– Если на своем пути я разыщу мистрис Сольвег, Ваше Величество, я обязуюсь доставить ее к Вам для допроса. Это всего лишь мой долг.

Ида, подумав, кивнула.

– И это всего лишь арест, – добавил сир Эберт.

– Я поговорю с тобой позже.

Все происходящие напоминало маршалу сон или фарс, бездарно и плохо написанный. С самого утра он не узнавал своего нового друга, друга Микаэля, друга той прелестной красавицы – вряд ли разумная женщина связалась с таким закоренелым мерзавцем – он смотрел на Эберта Гальва, который спас ему жизнь в подворотне, совершенно не зная его и думал: ох, если бы, если бы тоже можно было черкнуть письмецо Микаэлю. Южанин бы знал, что ответить. Аттила Магран провел всю жизнь среди людей любого пошиба. Он знал, что никто не меняется за ночь.

"Я бы мог его выгнать из армии, – подумал Магран, смотря, как его человек принимает приказ против своей бывшей невесты. – Чего уж там. Я бы мог разжаловать его даже из рыцарей. Но нет, Эберт Гальва, твою загадку я ещё разгадаю. Слишком много мути в последнее время я принимаю на веру."

– Я рада, что кто-то здесь помнит свой долг, – холодно ответила Ида. Она выразительно посмотрела на маршала и отозвала его в сторону. Он нехотя подошёл.

– Что ещё?

Королева казалась растерянной.

– Атли, я должна сказать тебе еще кое-что.

Это кое-что ему не внушало доверия.

– Я отдала приказ, Атли. Твоим людям. Из войска Бледды.

Аттила Магран тут же заподозрил неладное. А он-то считал, что Ида не в силах разозлить его больше!

– Это же!..

– Я знаю, – перебила его королева. – Твое войско, только твое, твои самые верные люди, ими командуешь ты, ты ведешь их в бой, ты сражаешься с ними плечом к плечу. Они лучшие воины в этой стране.

– Я знаю, что они лучшие, – прорычал маршал. – Я сам отбирал их. Что ты наделала?

На мгновение королевская наглость дала заметную трещину. Ида заколебалась.

– Я сказала, что это наш общий приказ. Мой и твой. Я догадывалась, что только меня они не послушают, но они помнят меня. По юности. Сам Бледда помнит и не подумал, что я солгала.

– Что ты им приказала!

– Успокойся. Я знаю, какой дорогой император поехал на север. Я знаю, в какой гавани пришвартовался измарский корабль. Они всего лишь перехватят Исгерда, Атли.

Всего лишь! Кровь застучала у него в ушах и висках.

– Ты приказала моим людям убить императора?!

Ида вжалась в колонну.

– Тише... Не убить. А пленить. Заточить в одинокую крепость у приграничья. Навсегда. Для всего мира император просто исчезнет. Бесшумно это могут сделать лишь твои люди. Измар без наследника, Атли. Он не пойдет войною на нас, когда ещё представится шанс!..

– Это безумие.

– Мир помнит истории о долгом пленении королей. Я лишь повторяю.

Через сто лет, может, двести, такую историю сложат про них. Там будет Ида и Исгерд. И он, кровожадный Аттила, отдавший приказ об убийстве. Головорез, без хозяина, чести и хоть чего-то святого. Истории... Отчего-то народ не жалует цареубийц, как ни старайся.

– Тебя не готовили в королевы! Политика, дипломатия! Ты ничего об этом не слышала! – скажешь нет?

– Дипломатия – прошлый век, старый друг. Хорошо смотрится на страницах учебников. Я это наконец-то усвоила.

– Я не друг тебе, Ваше Величество, – он приблизился совсем близко к ней. – Истории и учебники, так ты плохо их помнишь, моя дорогая. Долгое пленение королей – ты отдашь приказ об убийстве через год, может, два, тебя вынудят, а ты пустишь слезу и подпишешь. Ахнуть не успеешь, и кровь Исгерда на твоих руках. И ещё тысяч невинных – после войны. Арестовать мистрис Сольвег, схватить императора... Ида, я знаю, о чем с утра шепчутся люди в Тайном совете, я военный министр, меня посвятили. Как тебе прочат его в женихи, как он приходил к тебе вчера после бала. Я угадаю, "женоубийца" стучит в твоей голове. Женоубийца, эта тайна пугает тебя гораздо сильнее, чем открытое желание сместить тебя с трона Верданы. Слухи и тайны. Но даже это не повод. Ты развяжешь войну. И проиграешь, можешь поверить.

– Война уже развязана. И не мной.

Он никогда не любил пустые громкие фразы. Опыт показывал, что ложь в них цветет буйным цветом. Аттила Магран развернулся и направился к выходу. Он говорил с лицом страха и знал, что доводы здесь бесполезны. Рыцарю хватило чести отправиться следом.

***

Власть – дело одинокое, думала Ида ван Горра, стоя на балконе самой высокой башни. Строго говоря, королевам положено стоять ниже в такие моменты, чтобы их видели подданные. Она же хотела забраться так высоко, будто ястреб на высокой сосне, будто сокол на горной гряде – парить сверху. Она и парила. Чем выше ступени уносили ее от земли, тем дальше оставались страхи, которые цеплялись за нее, как репей. А здесь холодно, очень холодно и привольно, так много пространства, если забираться все выше и выше, действительно чувствуешь себя королевой.

Ида со странным облегчением оглядела весь этот простор с запада на восток перед ней, не стесненный горной грядой. Сколько воздуха, все ее, ее королевство, надо было почаще сюда забираться.

Она забыла, что сюда позорно сбежала от страха.

Там, внизу, крохотные, точно мошки, уходили на север люди Маграна. Справедливости ради, тому принадлежало три четверти армии королевства, он заберёт те отряды, что расквартировались в Руаде и после отзовет остальные. Было ли стыдно? Она с удовольствием подставила лицо влажному осеннему ветру, крутящемуся в воронке, и снова с завидным упрямством прогнала эти мысли. Так велел ей Сорен, а ей нравилось слушать любимого.

Нравилось прощать себе все.

Она ни причем.

Она королева.

И налоги – налоги, это отлично.

Армия Маграна – теперь ее армия – лентой уходила на север. Где-то среди них был рыцарь, обещавший заковать для нее в кандалы мистрис Сольвег.

Ида задумалась: что же женщина может сделать такого, чтобы вызвать такую жгучую ненависть.

Мистрис Сольвег слишком многое знала, слишком много себе позволяла и ушла из дворца – зачем-то. Она знает про нее и про Сорена. Сорен не любит Сольвег, он обрадовался вестям о приказе, а она любит его баловать. Было бы проще, если б мистрис оказалась предателем.

Мысли скользнули к событиям прошлого вечера. Исгерд, ночь после бала, ветер в окне, дождь на стекле и предложение – в высшей степени деловое. Ида поймала себя на мысли, что Сорен до сих пор об этом не знает. Она не сказала ему. Ему ни к чему это слышать. А приказ заточить императора в крепости? – нелепо, наивно, почти невозможно. Пускай выполняют.

Темный пугающий север, соленое море, смерти и иней – это все пришло вчера на поклон. Не Маграну винить ее, что она испугалась. Мужчины. Двадцать лет лежит в ледяном мавзолее мертвая императрица, девятнадцать – любовницы императора мёрзнут в тихих могилах – все молчат – а она спросила бы, что тогда приключилось.

Три раза полной грудью вдохнула Ида, обернулась назад и улыбнулась любимому, стоявшему за спиной.

Про пленение Исгерда она тоже ему не сказала, потом.

Как же прекрасно быть королевой!

Странная веселость охватила ее, и мысли ее унеслись в земли теплой пустыни, к омываемому теплым морем Эльсхану с его садами и розами.

Ах, как грела теперь прекрасная мысль отобрать этот остров у Владычицы Юга! Прежде таких мыслей у нее не водилось.

Глава XVI

Стук лошадиных копыт отбивал в его голове колыбельную – цокот и тишина, цокот и тишина – будто медленно, очень медленно вращалась трещотка деревенского старосты. Магран потрепал по холке коня. Он не жалел, что не получилось задержаться в столице подольше, в дороге дышится легче.

Прошло два дня, рыцарь затерялся среди множества воинов. Два же дня Магран боролся с искушением выгнать строптивого торгаша из баталии. Пусть на брюхе ползет на поклон к королеве. Блюдолиз.

Маршал думал еще и о том, чей приказ в этом войске первичен – его или Иды – Эберт же отказался отдавать бумаги на арест своей бывшей невесты.

Мерзавец.

Они спешились, и он угрюмо велел разбить лагерь.

Командир не в духе, шептались в отрядах, а что не нравится Атли Маграну, возможно и им выйдет боком – его не трогали. Костер маршала горел поодаль от остальных. Смола от еловых веток постоянно искрила. Он жег сухие былинки, смотрел, как те скручивались и дымили, бросал их на обугленные поленья – и думал.

Ещё день, ещё два, и они войдут в приграничье. Наконец он решил, что Руад – далеко. Что Иде знать не положено – того она не узнает.

– Мой командир.

Магран поднял голову.

– Через сутки мы нагоним отряд Бледды, мой командир.

Его не называли здесь маршалом, и это было приятно. Бледда был ему почти братом, он будет рад свидеться.

– Что-то ещё?

– Эберт Гальва, командир. Принес бумаги. Он хочет поговорить.

Помимо того, что Эберт был докучливым рыцарем с отвратительно хрестоматийным стилем сражаться, он ещё и вел счета войска. Его следовало принять.

– Пусть подойдёт, – недовольно ответил Магран. – Но скажи нашему сиру сразу, что у меня на него мало времени.

– Я вижу, как у тебя мало времени.

Эберт Гальва стоял рядом с ним, прямой и спокойный, до одури мерзкий. Магран не забыл обиды.

– Будешь умничать... сир. Отдашь мне лошадь, все снаряжение – и пешком до столицы. Тебя там ждут не дождутся.

– Ты это не сделаешь.

Наглость рыцаря была потрясающей. Маршал нехотя бросил последнюю былинку в огонь.

– Ты пришел обсудить со мной субординацию в войске, сир Эберт? – с издёвкой спросил он его. – Или отдать мне приказ на госпожу Сольвег, который я требовал?

Рыцарь бесстрастно покачал головой.

– Ни то, ни другое.

Что ж, ожидаемо.

– Надеюсь тебе достанет ума не превращать личную драму в дела государственные, – пробормотал Магран. – Королевская милость переменчива, Гальва, помни об этом.

– Я пришел обсудить счета войска.

– Валяй.

Что-что, а считать тот умел.

Эберт перебирал в руке стопку бумаг. Неужели это доставляет ему удовольствие? Подсчёты наводили тоску на Атли ещё в раннем детстве.

– Что там?

– Ты должен снизить расходы на провизию на пятую часть.

Маршал приподнял брови и обернулся. Это уже что-то новенькое.

– Прошу прощения? – произнес он, решив, что ослышался.

– Провизия, – бодро повторил Эберт Гальва. – Твоему войску следует отказаться от свежих моркови и яблок. Также солонина обходится гораздо дешевле, чем свежие бараньи ноги, что твои снабженцы закупают один раз в деревнях в воскресенье. Масло – тоже излишняя роскошь, можешь брать его только себе, если хочешь, но не раздавать всем попало. Да и в принципе, знаешь, не худо бы в целом уменьшить объем.

Магран встал и отряхнул с колен пыль.

– Значит, слушай сюда, игрушечный рыцарь. Вероятно, ты поглощал своим бездонным ртом перепелок и конфеты с рождения. Но ты был со мной в одном походе – прекрасно. Ты дошел из города в город и, о удивление! узнал, что такое немного аскетичная жизнь – поздравляю! Ты вдохновился, ты решил, что надо, как в твоих глупых книжках – превозмогать каждый день и питаться лебедой и ячменной похлебкой – позволь же разочаровать тебя, добрый сир Эберт...

Он взял его за плечи и немного потряс.

– Это армия, болван! Армия! Моим людям нужна еда, нужны силы! Ты хоть знаешь, что такое сражение? Когда посреди размытой ливнем трясины, приходится идти напролом и ноги вязнут в глине, цепляются за старые корневища?! А ты броню-то хоть раз надевал, Эберт Гальва? Поднял меч один раз – и рад?

Он отпустил его с раздражением.

– Если я закупаю немного свежего жира и мяса на навар для похлебки – значит, я знаю, что делаю. Мы – не кучка разбойничьего отребья, годящегося разве что против крестьян!

Эберт лишь пожал плечами на эту эмоциональную речь и сделал пару пометок в бумагах.

– Как хочешь, но расходы придется урезать. Или плати за излишек провизии сам. Корона столько не выделила, я сверился с цифрами.

Да чтоб она треснула, эта корона.

– И вот ещё что. Надо уменьшить им жалование.

– Может мне просто тебя сократить?

– Как знаешь. Но распустить на пару со мной придется ещё сотни три.

Магран вгляделся в него. Казалось, что рыцарь не шутит.

Казалось, что он на это в принципе не способен.

Атли вдохнул и выдохнул десять раз, попытался напомнить себе, что яростью тот ничего не решит.

– Насколько все плохо? – он спросил наконец.

Рыцарь пожал плечами.

– Сложно сказать. Казённая служба никогда не была сильно прибыльной.

Магран прикусил губу. Он потерял не только свободу, но и навар.

– Значит, Ида пожадничала.

– Не думаю, что так можно говорить о своей королеве.

Маршал грязно ругнулся.

– Но, в целом, ты прав, Ее Величество проявила себя рачительной госпожой.

– Ах, значит это так теперь называется.

Казна пуста, Ида тратит безумные деньги на платья, пиры и охоту, и просит обирать нищету на окраинах.

– Таков путь политика.

– Я воин, а не политик.

Должность военного министра гаденько рассмеялась в мозгу.

– Ты требуешь от меня невозможного, Эберт Гальва.

– Ты меня для этого нанял. Пиши королеве, Магран, но не думаю, что она сжалится. После тех сцен во дворце.

Аттила Магран горестно усмехнулся. В нем вдруг снова пробудилась чудная бравада, идеи о том, что Руад, – далеко. Налоги, налоги, налоги, деньги. Его больше заботил заговор и измены, да. А ещё чудища в приграничье. Перед глазами вдруг стало зелено, смесь плесени и аквамарина, все перемешалось из пены и водорослей, и воды перед бурей. Этот зелёный свет тек перед глазами и капал, с мрачным удовлетворением Магран увидел, как вода подбивается к трону. Ида совсем не боится растерять свои северные порты. Совсем. Будто то – ее глупые женские ленты.

– Скажи мне, рыцарь. Какая будет короне корысть от налогов, если самой короны не станет.

– Разговоры об этом – измена.

– Измена – делать вид, что заговора с Измаром не существует.

Последний узел сомнений распался.

– Ида была щедра только в одном, Эберт, во времени. Я напишу письма, распоряжусь. От отца остались кое-какие деньжата. Налоги за два месяца с приграничья... – он вспомнил ехидное предложение Иды. – я заплачу из своего кошелька. А там... А там уж посмотрим.

Эберт Гальва молчал. Магран слышал, как однажды тот отписал корабли и имущество, дом и товары – все! – брату до последней монетки. Потом вдруг не помер, но назад добра не затребовал. Странное решение для купца. Ожидаемое для рыцаря. Это хорошо, хорошо... Возможно, Гальва его все же поймет.

Эберт свернул бумаги и снова засунул за пазуху.

– Ты волен поступать, как угодно, Магран. Но ты знаешь, что казна должна пополняться.

– Знаю. А теперь давай озаботимся тем, чтоб нам было что пополнять.

Он не стал говорить Эберту о зелёной воде, расплескавшейся по ступеням дворца.

Атли сухо кивнул своему протеже. Разговор был окончен. Нет, сегодня он не будет говорить с ним о его злосчастной невесте. Пусть идёт. Госпожа Сольвег – лишь вершина того айсберга, что топит Эберта Гальва, он чувствовал это.

***

В ту ночь ему не спалось, маршал закрывал и открывал глаза, как детская кукла, ворочался, но сон избегал его. То ли блики от красноватых углей, то ли стрекот поздних кузнечиков, то ли шум ветра, но Атли Маграну казалось, что даже луна нынче светила слишком уж ярко, маячила перед глазами, будто фонарь – он отворачивался. У него впереди день пути – день в пути и встреча с Бледдой, его ждут его лучшие люди, сон ему ещё пригодится. Но мозг, казалось, ощетинился в черепе, выставил иглы, как еж, и ворочался, все ворочался, перекатывался с боку на бок, не желая молчать.

Атли встал. Дневная усталость тут же откликнулась болью в костях. Он подставил лицо этому лунному свету, прогоняя свинцовую тяжесть во лбу и в затылке. Его люди спали. Тихо бдели на посту часовые, неся стражу глубокой ночи. Рассвет ещё далеко, а звездная темнота была густая, как каша.

Он шел между костров, шатров и людей, еле слышно приминая траву. Есть в редкой ночной бессоннице определенная красота. Конечно, если есть возможность утром доспать.

У него ее не было.

Глупо быть командиром наемников и обещать отдать долги за крестьян и ремесленников, но жизнь умела шутить. Его жизнь, тем более.

Он вдохнул ночной ветер всей грудью и после закашлялся, будто в лёгкие затекла не холодная свежесть, а что-то странное, тяжёлое, сладкое. Он сплюнул и огляделся. Порой так пахнут в летне-весеннем мареве цветы – белые. Может, ландыш, жасмин и сирень, может, лилии, водные гиацинты или те огромные кусты, которые с первым проблеском солнца вваливаются в дом своим ароматом и душат, душат, не будят, кутают в мягкий саван. Их много – белых цветов. Когда их много, это похоже на похороны. Не весну. Ему казалось, что где-то вот-вот и запляшет страх деревенщин – полудница, но теперь была глубокая ночь, осень и не было опасного зноя. Не про нее эти белые цветы.

Дурная ночь. Маграну было не по себе. Разбудить бы кого да отчитать за дневную провинность.

Он шел между спящими людьми и хотел услышать хотя бы уханье филина.

Где-то на краю взгляда мелькнула тень – птица ли, мышь, порыв ветра или ночной страх, облаченный в плоть, точно в платье? Магран обернулся. Должно быть, ему показалось. Он напряг зрение в темноте. Возле костра, в котором уже не было ни проблеска алых углей, лежал Эберт Гальва. Что ж, он спит до зависти крепко при всем том, что накуролесил за сутки. Атли вновь вспомнил, как рыцарь велел урезать жалование и провизию. Вот подхалим. Вот скотина. Много-то он выгадает от лести Иде ван Горра. К какой только дурости не толкает людей разбитое сердце.

Магран вспомнил, что у того в походной суме лежали не только бумаги с подсчетами денег, но и приказ на арест мистрис Сольвег. Всем будет проще, если рыцарь его потеряет. Ни к чему тратить время на призраки ушедшей любви, да и девушке будет спокойней. Маршал Верданы жил принципом "с глаз долой" – и считал это правильным. Атли Магран еле разглядел сумку, лежавшую возле потухшего костровища. Он протянул руку и наклонился. Вновь перед глазами мелькнула она – тень, много теней, по обоим краям глаз, как будто его окружили. Тот вздрогнул и выпрямился.

Сумка здесь, совсем рядом, да вот только тени плясали вокруг тела спящего рыцаря, скользили по нему, проносились будто в бурю, отбрасываемые скудными факелами. Белые блики луны танцевали с темными перьями. Атли вгляделся – действительно, перья, они окружили Эберта Гальва, они все падали на него и падали, белые-луные, серые-звездные и черные, будто ночь. И этот безнадёжный запах белых цветов. Он звенел и был оглушающим.

Как будто запах может звучать и кричать. Лицо рыцаря было застывшим и скорбным. Маршалу стало жутко. Он нарочно громко пнул лежавший на земле котелок. Тот звякнул и покатился под холм, гулко стуча по камням и по кочкам. Резкий звук разорвал завесу таинственности, перья выстроились в ряд, завертелись в воронке, а затем воронка свернулась свитком и тут же исчезла. Была обычная ночь. Белыми цветами больше не пахло. Только луг, мокрая земля и горелые угли – здесь все было понятно. Пелена кошмара и потустороннего мира исчезла.

Атли Магран не припомнил, чтобы с ним в жизни случалось подобное.

– Магран?

Проснувшийся рыцарь окликнул его.

– Что ты здесь делаешь?

Маршал замешкался. А ведь и правда, что он здесь делает? Крадёт королевский приказ? Спасает рыцаря от колдовства? Или просто бродит во сне?

Ещё эти перья.

Перья.

Он молчал и пытался найти слова.

– Ты тоже это видел, не так ли? – наконец спросил его Эберт.

В его голосе сквозила непривычная горечь усмешки, смех висельника, обречённость – Маграну, бывалому воину, это было знакомо, только вот причем здесь этот кукольный рыцарь?

– Видел что?

– Это, – рыцарь провел рукой в воздухе. – Тени и перья, звёздную пряжу. Пыльную тяжёлую ночь – я видел тебя сквозь сон. Ты нарочно будил меня. Возможно, ты хочешь услышать "спасибо", так что спасибо, Магран.

Атли не очень-то понимал, за что благодарит его Эберт Гальва. Странно, что, видимо, сам рыцарь знал, о чем говорил.

– Этот запах... – начал Магран.

– Все верно, – рыцарь кивнул. – Знаешь, тогда, в Руаде, я думал, что мне показалось. Думал, что это Ида ван Горра велела украсить замок, расставить цветы в коридорах по вазам, немного переборщила, так что ж... Но он остался в походе.

– Сейчас он пропал. Почти. Мне так кажется.

– А я его чувствую. Его – и звон.

Маршал выругался. Сперва движущаяся линия моря, теперь ещё это.

– И что за напасть? – прорычал он. – Ей можно отрубить голову или руки с ногами? Я буду первым.

– Всего лишь запах смерти, Магран, – спокойно ответил рыцарь. – Моей смерти. Знаешь ли, горестно признавать, но, видимо, я обречён. Опять.

– Опять?

– Не впервой, если честно.

Это все выходило немного за грани разумного. Атли стал ворошить в полусонном мозгу обрывки воспоминаний об Эберте, то, что ему рассказал Микаэль, то, что он сам сумел разузнать, все верно, там была какая-то мутная история с проклятием и спасением города. Поэтому в первую встречу Гальва походил на задохлика, а не рыцаря. Чудом выжил – чудом будет, если он, Магран, наконец разберётся во всем этом бреде!

– Что ты хочешь этим сказать? – он осторожно спросил.

– Я умру, – жёстко ответил Эберт. – Что ещё непонятного? Из-за Сольвег, смею заверить.

История становилась все лучше и лучше. Магран решил, что лучше бы он боролся с бессонницей сам, считал барашков там, ворочался, в крайнем случае пил – но нет же, дернула его нелёгкая встать.

– Я не знаю, что там у вас не вышло с красоткой...

– Микаэль боялся вслух высказать мысль, которую знали мы оба, – перебил его рыцарь. – Знаешь, странно, что сам он додумался до такого, загадка не из простых, но у него, видать, язык не поворачивался мне это сказать. Но вот вогнать в спину нож – это сразу, это пожалуйста...

– У тебя нет жара?

"А у меня?"

–...знаешь, я чуть не умер парой месяцев раньше. Меня спасла она – Сольвег, любовь к Сольвег, если точнее. Я так хотел жить, я просто не верил в проклятье, в то страшное, неснимаемое – я не поверил в него, а оно не случилось, не нашло себе хода по венам, по нервам, по жилам. Но оно затаилось. Как старая хворь в костях, что просыпается на непогоду. Все так просто, Магран. Она больше не любит меня, ушла. К Микаэлю ли, нет ли, не важно, ее больше нет. И если я обвиняю в своей гибели своего лучшего друга – что ж, придется простить мертвецу эту слабость. Знаешь, иногда злость – это единственное, что остаётся.

Он выпалил это и замолчал.

Да, все настолько плохо, как и думал Магран. Это враг не из плоти и крови. В него не вгонишь сталь и свинец. Паршиво.

– А перья и прочее?

– Просто нити проклятия сирина, если ты слышал о них. Обещание смерти. Напоминание. Так сказать, черная метка. Давняя подруга явилась за мной. За последним порогом хотя бы она меня будет ждать.

Потому-то он и ведёт себя, как ублюдок, подумал Магран. Он видел безнадёжно больных. Он видел, обречённых на смерть. Он видел прикованных к креслу. Нет, те мало напоминали ему картину смирения и добродетели.

– Надо было послать за мистрис Сольвег, – начал было Магран. – И дело в шляпе.

Но Эберт Гальва покачал головой, и Атли вынужденно с ним согласился. Вернуть женщину просто, вернуть любовь невозможно. И жалость ей не равняется.

Один день был лучше другого. Он неловко похлопал рыцаря по спине. Метафизика смерти пугала маршала меньше открытой раны на сердце – там уже все очевидно. Здесь же... Магран был человеком земным. Слишком земным. Пока не лежишь в могиле, ты жив, вот и все. А если ты жив, то изволь соответствовать.

– Ну и ну ее, твою бабу, – сказал он с привычной бравадой. – Плевое дело, влюбиться в другую. На севере очень много хорошеньких...

Эберт попробовал возразить, и маршал почувствовал раздражение.

– Я знаю, – огрызнулся он. – Знаю.

Он все понимал, но не любил разговоры о смерти. Для него смерть заканчивалась попойкой и тризной, потому что он, Аттила Магран – еще живой. В отличии от того, в могиле. Своим крылом она его не смеет касаться, не его мыслей.

– Но послушай. Неснимаемое проклятье, один раз ты его уже избежал. Потому-то я не люблю громких слов: неснимаемое проклятье, вечный мир, чистая любовь и мясо без косточек – где-то да наврут обязательно. Подожди примерять на себя саван, сир Эберт. На тебе пока ещё форма отряда Маграна. Изволь отработать.

Рыцарь не больно-то верил ему. И нет, не стал дружелюбней.

– Доброй ночи, Магран, – слова прозвучали из его уст, как пощёчина.

Разговор был окончен. Эберт лег обратно на землю, подложил под голову сумку, где все ещё оставался приказ. Он укрылся до подбородка плащом и сложил на груди руки так, будто был уже мертвецом. Неприглядное зрелище. Атли был рад, что смог отогнать чужое видение прочь, но запах – он вновь вдохнул полной грудью – запах все ещё оставался с ним, еле заметный, едва уловимый, назойливый и свербящий – запах смерти и белых цветов.

Ему до одури захотелось глотнуть холодной воды, почувствовать затылком жар солнца, услышать голоса остальных. Он встал и отчитал часового на страже, мальчишка испугано лепетал, но на сердце легче не стало. Маршал снова сел возле потухших углей, угрюмо ожидая рассвета.

***

Ближе к полудню, когда они доехали до развилки, Магран разделил отряд. На север от них лежал Измар и граница, налево – морские гавани запада, не такие серые и пугающие, как те, что их ждали впереди, направо – Синие горы, Соколиный пик, сеть рек и полей, то были богатые земли, часть из них принадлежала Каррею, любимчику королевы, почему бы не начать сбор налогов с него?

Магран подозвал двух поверенных. Они расстанутся здесь и поведут людей в разные концы королевства. На себя же Атли взвалил задачку сложнее. Если кого и будут проклинать бедняки приграничья, то только его.

Если кто и спасет их, то только он, Аттила Магран. И Бледда. Наверно. Встреча со старым товарищем была единственным, что заставило его сегодня отправиться в путь.

Он пришпорил коня, зябко кутаясь на осеннем ветру. Солнце октября, ледяное и дымчатое, казалось красным сквозь полуоткрытые веки. Хмарь и морок ночи развеялись. Бессонница давала знать о себе, и маршал ссутулился и склонился над гривой коня, как колоброд и бродяга. Эберт Гальва ехал поодаль и мозолил глаза. Рыцаря Магран решил пока не отпускать от себя. Если пасти его, как ягненка, может, парень и не помрёт. Не придется, к слову, отчитываться перед Микаэлем Ниле.

Магран вспомнил наспех написанную записку. Ниле. Да, первым делом он поедет к нему. Тот явно знает, что делать.

Гонцы, отправленные вперёд, вернулись с утра перед самым рассветом – Бледда их ждал, об Исгерде пока не было слышно.

Атли Магран надеялся, что Ида замахнулась на слишком жирный кусок, не по своим мелким зубкам. В самом деле, три, уже четыре года она выбирает наряды, а теперь внезапно играет в политику. Огради Небеса народ от такой королевы. Пленение императора грозило стране масштабной войной – Вердана не выдержит этого, ни людей, ни орудий, теперь ещё пороха. "Буду ли я отговаривать Бледду?" – думал Магран. – "Произнесу ли слова: знаешь, друг, забудь про приказ и не слушай корону, я знаю лучше." Маршал знал, что не сможет это сказать. В том была чудная ирония – совершить поступок бесчестный, чтобы сохранить свою честь.

– Мой командир?

Чужой голос развеял мысли, и Магран вздрогнул.

– А?

– Бледда, командир. Вон его люди возле пригорка. Где поднимается дым.

Бледда и все его люди ждали нового маршала, как и было условлено. Радость мелькнула в сердце Маграна, и он как будто бы сбросил с себя десять лет – с этим человеком он начинал. С ним отправлялся в первый поход. С ним получил свою первую рану, и Бледда ему – как старший брат или дядя. Хоть какая-то добрая новость, воистину добрая.

– Ну, наконец-то... – пробормотал он и пришпорил коня. Ниточки дыма тянулись к нему, клубились все ближе, и маршал направился к ним. Вот и знакомый стяг, вот и знакомые лица. Он спешился и отбросил поводья.

– Так-то вы встречаете своего командира! – гаркнул он во все горло.

Люди у костров встрепенулись, послышался радостный гомон, смешки, к нему потянулись.

– Долго шел!

Ему навстречу вышел высокий и коренастый мужчина с короткой бородкой и проседью в волосах. На каждой щеке – сетка старых белесых шрамов, наследие молодости и боёв.

– А я и забыл, что твои щеки, как решето. Да ты постарел! И обрюзг. Ездишь, должно быть, на двух лошадях?

Магран обнял старого друга.

– А у тебя язык без костей. Этого я как раз не забыл.

Бледда ехидно посмеивался.

– Что это за парадные цацки, мальчишка? Эй, парни, к нам тут принц заявился!

Видели бы сейчас его войска Иды. Да, для Бледды он всё ещё оставался мальчишкой, которому по молодости досталось все войско Маграна-старшего. Атли не спорил. На него вдруг повеяло тем старым и добрым временем, и он на мгновенье забыл, что ему самому уже скоро будет ближе сорок, чем тридцать, а мальчишкой он дразнит Эберта Гальва.

Бледда язвительно поддел пальцем маршальскую перевязь.

– Фу ты, ну ты, какого полета птица!.. Отец со стыда бы сгорел!

Оба по-доброму рассмеялись. Магран не сказал Бледде, насколько тот близок к истине.

– Как там наша малышка в короне?

– Ты ведь понял, что она лжет?

– Как сказать... Сынок, корона не лжет, корона не договаривает. А если в короне ходит хорошенькая девчонка – поверь, она фантазирует. Это так называется.

Магран фыркнул. Выгораживать Иду желания не было.

– Но ты все же пошел сюда. К границе и морю. К Измару.

– Так и ты Атли... все же отдал нас всех на милость старой знакомой. Как только перед твоим носом махнули вот этой вот разукрашенной тряпочкой.

Бледда кивнул на перевязь снова. Сложно передать, как в тот момент было паршиво Атли Маграну, но он верил, что заслужил все упрёки.

– Катель смог бы на нее повлиять, – пробормотал он с досадой.

– Кателя убрали. Теперь ты за это в ответе. Ты маршал, парень. И военный министр. Не ной.

Магран хмыкнул, все слова были сказаны. Бледда вел его между палаток, его приветствовали и улыбались, но будто с опаской. "Как будто я отдал тот паршивый приказ!" – клокотало в горле у Атли, но честь не позволила рявкнуть это во всеуслышание. Их люди разбили лагерь. Бледда сидел рядом и громко чавкал густой похлебкой с крольчатиной.

– Так ты собираешься это делать? – наконец спросил его Атли.

Тот хмыкнул.

– У меня есть приказ. Или ты хочешь его опровергнуть?

Магран смерил его злобным взглядом.

– И сесть на скамье подсудимых рядом с Кателем? Завидная карьера, ты не находишь?

– Завидная, не то слово. Ты, к слову, тоже не веришь, что ее предал Катель? Сухарь, идеалист, крючкотвор – не его стиль, ты знаешь.

Не те разговоры, которые бы ему хотелось вести. Много, слишком много ушей. Магран поджал губы. Какая разница, во что верит маршал. Короне это точно неинтересно.

– Собираюсь ли я со своими ребятами захватить Исгерда Измарского, если он здесь проедет – у меня есть приказ. Буду ли я выискивать его по этим пропащим дорогам – это уже сомнительно, парень.

Магран пропустил мимо ушей нахальное "со своими ребятами".

– Тебе бы я советовал скакать дальше, Аттила.

Магран поморщился, его давно так не звали прилюдно.

– Нет.

– Я знаю, что ты не собираешь налоги. Но ты должен сделать то, за чем выехал сам – найти предателя, и это точно не наш друг Иллодус.

– Я останусь с вами. Пока.

Бледда прицокнул. Похлёбка и кролик закончились.

– Знаешь. За долгое время на службе у твоего дражайшего папеньки... Я понял одно. Если судьба уберегла и не тебе довелось марать руки на сей раз – то обойди это дерьмо и не лезь в него намеренно сам, это глупо.

– Я не могу оставить вас одних с этим убогим приказом.

– Чем больше, тем громче, Атли. Нам нужна скрытность. Как ты понимаешь, императоров не крадут по прописанным правилам. Никто не выйдет к нему навстречу с благородной просьбой сложить оружие мирно.

По старой службе Бледда знал, как делаются такие делишки. Он не гордился ими, но был мастак.

– Уводи-ка остальных, Атли, – посерьезнев продолжил Бледда. – Встретились-свиделись, и покончим на этом.

– Я не могу, ты же знаешь.

– Твои душевные муки здесь не нужны. Никто не стоял над тобой с плетью, Атли, никто. Вся наша армия могла бы отправиться на зимовку к южным границам, но ты решил сделать иначе...

Он нарочно выждал долгую паузу, многозначительную и премерзкую. Магран почувствовал раздражение.

– Как будто ты поступил бы иначе.

Тщеславный и горделивый Бледда не упустил бы шанса пощеголять в парадной форме, Магран это знал. Герой королевства, отважный вояка, да ещё и рукоять меча – с изумрудами, он не пропустил бы такое. Ошибка, все верно, ошибка – но какая манящая.

Бледда поджал губы, но Магран ждал ответа.

– Сейчас, – с нажимом и нехотя сказал старый друг. – Сейчас поступил бы иначе. С Идой на троне. Надо было думать, Магран.

– Ее дядюшка не звал никого. Ни меня, ни тебя, ни отца. Его устраивал Иллодус Катель.

– Что ж, старый король всегда мне нравился больше. Как и старый маршал, наверно.

Магран встал. Радость от встречи сменилась досадой. Он мог бы отстранить Бледду, действительно, мог бы. Да что там, он мог бы даже выгнать того из отряда, в его руках была теперь почти безграничная власть – но он не сделает ни того, ни другого.

Перевязь маршала до неузнаваемости преобразила его, и люди не видели в нем больше Атли Маграна.

Атли Магран теперь сам не знал – где он и кто он. Бывший храбрец и отважный вояка ушел, и теперь его место свободно, значит, нет его, нового. Пустота носит перевязь, пустой доспех носит меч и гремит по ночам, будто призрак.

Бледда прав, ему здесь нечего делать. Люди не знают его.

Приказ отдан – и поздно, слишком поздно для немых сожалений.

Если Атли подаст в отставку, Ида не отдаст ему войско.

Если Атли подаст в отставку, он не уверен, что Ида сохранит ему жизнь.

Военные министры корнями прорастают вглубь королевства, оплетают его сучьями и срастаются безраздельно – таких не отпускают на волю. Таких выжигают, как старый пень – Катель исключение, потому как кто его поймает, Кателя?

Магран брел по лагерю молча и не смотрел на старых товарищей.

– Когда кони отдохнут, мы выезжаем дальше на север, – он подошёл к своим. – Ехать будем до темноты, вдоль кромки моря. Так будет быстрее. С утра окажемся у самой границы.

Сосны, покрытые пылью из соли, скрипели, шумели, сипели, как старицы, наполняли воздух запахом хвои и свежей смолы. Усталость давила на веки свинцом, осеннее солнце светило сквозь них, миг, другой, Магран рассматривал канву кровеносных сосудов – потом он дернулся и с трудом прогнал сон. Маршал достал свою собственную баклагу, наполнить водой перед долгой дорогой. Он напополам перемешает ее с вином, и пусть хоть кто-то посмеет его осудить. Ватные ноги слушались плохо, пока он по редкой траве брел в сторону леса. Ручьи, здесь точно должны быть реки, ручьи, ведь что-то впадает в море.

Зря он не спал этой ночью, зря гнал чужие мороки прочь.

– Недолгая стоянка.

– Иди-ка приляг, – грубовато бросил Магран. – Привал объявлен для всех. В пути мне недосуг будет возиться с болезным.

Разговор с Бледдой вытеснил из головы недавние страхи за рыцаря. Атли Магран давно так решил – переживать из-за одной напасти за раз, изрядно экономило нервы.

– Когда захочешь умереть, заранее поставь в известность, ненавижу бумажную волокиту.

– Ты не в духе.

– Ой, да неужто, – ядовито ответил Магран. Он еле видел Эберта из-за яркого солнца. Не погода, а благодать, до чего же паршиво. – Смею надеяться, ты знаешь из-за чего.

– Я не совсем понимаю тебя, Магран, – спокойно ответил рыцарь. – Бледда верен приказу, он, кажется, хороший солдат и исполнит волю короны. Как будто ты жалеешь об этом?

Маршал долго смотрел на него, подбирая слова, но в конце концов понял, что все они разобьются о глухую стену озлобленности, отчаянья и педантичности – всего того, чего он наслушался за последние сутки и ночью.

– Ой, да завали... – пробормотал он. Через какое-то время маршал добавил. – Знал бы ты, как я ненавижу людей, что корчат из себя идиотов. "Ты как будто жалеешь", – передразнил он. – Да что ты знаешь о сожалениях.

Он тут же перебил рыцаря, когда тот раскрыл рот.

– Нет уж, молчите, сир Эберт. Вы ответственны лишь за свою дурную башку, коей скоро лишитесь. На моей же совести и душе висят несколько тысяч.

Рыцарь стоял, как истукан, и не отвечал ничего. Маграна подмывало воспользоваться положением и просто отослать того прочь – не важно куда, что за нелепое желание всем помогать, нет на нем, Атли Магране, ответственности за его пропащую шкуру, он ему даже не друг.

– Чего тебе надо? – рявкнул он через какое-то время.

Рыцарь не уходил и продолжал стоять над душой. Без особого энтузиазма.

– Ты нанял меня. Я теперь твой человек для особых поручений. Так я жду приказов.

Атли Магран возвел воспалённые от бессонницы глаза к слепящему небу и досчитал до десяти. Это благое занятие он повторил три раза подряд, а потом снова три раза. Стало чуточку легче. Загадка, это загадка, отчего полудохлый рыцарь не хочет быть благочестивым и кротким, чтобы всем возле него становилось неловко. Эберт скорее сам хочет свести в могилу, как можно больше людей. И Исгерда, и Микаэля, и Сольвег, и его, несчастного маршала, которому довелось с ним связаться – чтоб веселее жилось всем по ту сторону гроба, не иначе. Так делали в стародавние времена на югах, и отправляли во мрак за усопшим весь гарем и всю стражу, пару-тройку лучших друзей и коней – фантастическое расточительство жизней человеческих и животных, такое снилось только войне. Атли Магран это знал. Ещё он знал, что не ему пробиться через это ледяное и злое спокойствие.

Ждать, надо ждать. Иногда такое спасало и в битве.

– Идём, – наконец буркнул Магран и швырнул свой бурдюк рыцарю. – Нам надо набрать воды, да побольше. – потом он нехотя добавил. – Я отдал распоряжение, сир Эберт Гальва. И купил два месяца себе и стране. Мы ищем предателя, а от Иды я откупился.

Он ещё помолчал.

– Ни мне, ни тебе не придется отбирать у нищих последнее.

Эберт не изменился в лице.

– Зачем ты говоришь это мне?

И правда, зачем.

– Не знаю, – честно ответил Аттила. – Но может, прошлому Эберту это было бы важно услышать.

Глава XVII

Неловкость, это зовётся именно так. Свербящая и назойливая, невыносимая спустя четверть часа, эдакая мерзкая мошка, которая все зудит и зудит, так и с ума сойти можно.

Рыцарь шел за ним след в след.

Но Эберт прав, и от этого никуда не сбежать, рыцарь висит на нем, как обуза – полезная, незаменимая, до ужаса честная, но все же обуза.

Ведь без рыцаря никто ему не поверит в легенды о призраках.

– Лагерь остался далеко позади.

Магран вскинул вверх руку с пустой баклагой и потряс ею над головой. Глухо по боковине застучал ремешок. Маршал не обернулся.

– Мы нашли воду? Нет. Значит, выполняй приказ и не вякай.

Они и правда ушли далеко вперёд, но до сих пор не нашли ни ручей, ни родник, ни речушку. Магран тихо ругнулся под нос. Студёная вода, даже с песком и на вкус, как железо, смогла бы его разбудить. Сапоги вязли и вязли в грязной земле, проваливались почти что по щиколотку, но ручья среди травы не было.

– Не ровен час, мы увязнем прямо в болоте.

– Сир Эберт, я не давал вам приказ разговаривать.

Но тот был прав, трижды раз прав – и это его раздражало. Здесь неоткуда взяться болоту, Магран это знал. Одна из обязанностей полководца – недурно разбираться в картах и местности, да что там, они проезжали по этой дороге неделю назад, он знает, что здесь нет болота.

Но все же, но все же.

Земля двигалась, будто желе, чавкала у них под ногами и пружинила, словно ливни шли месяцами, но осень выдалась на редкость сухой. На мгновение Магран замер на месте. Он огляделся, а затем высоко подпрыгнул, на сколько хватило сил. Со всей дури ударил ногами по липкой жиже из глины мха и травы. Шурх, шурх, шурх... Магран вскинул брови. Этот звук издавала земля, наполненная водой до краев, та забулькала от удара, зашуршала и зазвучала, зло, подозрительно, будто тысяча шепотков зашумела вокруг рыцаря и него. Магран снова прыгнул.

И вновь – шурх, шурх, шурх, шепоток невидимой грязной воды пробивался сквозь землистую толщу наружу.

– Ты слышал когда-то такое? – в тишине обратился он к Эберту Гальва.

Рыцарь прислушался.

– Слышал, – ответил тот. – Много лет назад. Я, Ланс и отец гостили в Озерном краю у Толстого герцога. Однажды там месяц шел дождь, огромные тучи пришли с восточного моря, я таких прежде не видел – кто-то тогда говорил, что настали последние времена...

– Они всегда последние, и всегда настают.

– Так вот. После того, как ливневые потоки иссякли, и люди стали выходить из домов – да, казалось, земля полнилась водой до самых глубин. Многие тогда боялись увязнуть в новых болотах. Вода также шептала.

– Здесь не было дождя, – отрезал Магран.

– И болота тоже, – спокойно добавил Эберт.

Затем рыцарь наклонился, достал из-за пазухи тонкую коробочку из металла – Магран знал, что в ней рыцарь хранит перья, крошечный пузырек чернил, заточенные грифели и ножик для писем, немного огрызков писчей бумаги – все, что может понадобиться этому счетоводу-банкиру в дороге. Ударом ладони он вогнал ее в землю и копнул, будто лопатой. Мокрый ком земли и тонкой сетки травянистых корней показался наружу.

– Ты видишь?

– Вижу, – буркнул Магран. – Вижу и не понимаю, что за дела.

Ямка не наполнялась водой, как бывало возле озер, болот и речушек. Из кома грязи же выдавилось воды на целых две рюмки.

Как губка. Магран вытер руки.

– Ты слышишь?

Шурх, шурх, шурх. Этот звук был теперь постоянно, от каждого шага, можно было даже не прыгать.

– И что это значит?

Магран поджал губы. Он повернулся туда, где сквозь редеющие мачты сосен пробивался отсвет неба и стальной полосы моря. О, нет, он отчаянно не хотел быть правым на этот раз.

Шурх, шурх, шурх.

Аттила Магран не шевелился и рыцарь тоже. Затем маршал опустил голову вниз.

Вырытая ямка в земле внезапно блеснула десятками точек. Из каждой крошечной дырочки сочилась вода, наполняла собой до краев и текла дальше, все ширясь, и ширясь, ветвясь. Развертывающиеся ленты солёных ручьев казались серебряными.

– Посмотри, – бросил он рыцарю.

Рука невольно нащупала меч, но в самом деле, разве теперь сталь поможет ему? Он надеялся, но на что?

Смерть от воды, неужели?

Земля перед ним становилась похожей на мрамор – паутинные ниточки соли и влаги множились и плелись, совсем скоро от поляны остались отдельные островки – шаг влево, шаг вправо.

Магран сел на корточки и опустил руку в ледяную солёную ленту. Все ниже и ниже – он не нащупал дна.

– Скажи мне, рыцарь, это же не проделки той ночной хмари, не так ли? – он спросил почти с сожалением.

– Точно нет, – Эберт Гальва покачал головой. – И мне кажется, мы оба знаем, что это значит.

Становится так легко поверить в легенды о призраках, когда ты среди них. Магран вспомнил вереницу беженцев и оставленные серые деревеньки. Его нога ушла резко вниз, в сапоге стало мокро и холодно. Островков среди лент становилось все меньше. Маршал решил, что нет, выхватить меч будет все же не худшей идеей.

– Идём, – негромко ответил он рыцарю. – У меня очень дурное предчувствие. Очень дурное.

Хвала Небесам, Эберт Гальва спорить не стал.

***

Под конец пути Магран стал бежать. Вы попробуйте, нет, вы только попробуйте гнать во весь дух среди крошечных кочек, шириной в две стопы, может, меньше. Вода прибывала. Он пробежал половину пути до лагеря, когда заметил, что холодное осеннее солнце исчезло и больше не слепит сквозь веки. По соснам, по старой хвое, по этим льдистым ручьям поползли клубящиеся струйки густого тумана.

"Это странно, – на миг подумал Магран. – Обычно туман опускается сверху, как пышное одеяло. Этот ползет по земле – вверх."

А затем он услышал звук. Плохой звук, дурной – со стороны лагеря. Так на миг звенит тишина, прежде чем разорваться криком на части. Сквозь туман он увидел блеклые жёлтые точки – фонари на длинных корягах со дна. Они собирались в кучу, как мошкара – и вот он раздался, крик, несколько сотен, из каждой глотки. Нога поскользнулась, и он упал лицом в жидкую грязь, поднялся, отплевываясь от земли и воды. На исцарапанных пальцах тонкими нитками висели лохмотья молодых водорослей, не травы.

– Что за... – пробормотал маршал, но уже знал ответ.

Он слышал топот за спиной, плеск и чавканье просоленной жижи, рыцарь пытался не отставать. Еще рывок на уставших ногах, и он наконец вырвался из соснового леса.

Атли помнил, они остановились на взморье. Вдалеке от лагеря виднелась серая галька, невысокий обрыв, покрытый сетью старых корней. Теперь уже нет.

Атли моргнул. На миг перед ним пронесся тот образ затопленного тронного зала, бирюзовая подводная зелень, пришедшая на порог и плескавшаяся у самых ступеней.

Да, море пришло к ним и за ним.

Как и смерть от воды.

Он не помнил, где слышал такое – "смерть от воды".

Путаясь ногами в сером и вязком тумане, оступаясь и падая, будто тот хватал их за пятки, люди Бледды и его люди, все эти сотни, окружённые огнями призрачных фонарей, кричали, кричали и погибали, утаскиваемые ледяными руками на сонные морские глубины. Сталь не брала их, а порох промок, разварился в черную кашу.

– ...смилуется Небо над нами, – в ужасе пробормотал Атилла Магран.

Седой туман заслонил солнце и землю, мир напоминал ему кокон. Они кричали.

Он, полководец, наемник и маршал – он не видел такого в сражении. Лишь единожды, на заре своей юности, он был в Линдеме тогда и видел полотна модных теперь живописцев. Такой страх и ужас от мифических чудищ покажут только кисти, чернила и уголь, белила, взвесь цветных крошек в старом масле и жире и воспалённый разум создателя.

Атли заметил, как неестественно длинная рука духа моря волочила по земле и туману одновременно трёх человек, крепко ухватив их за щиколотки. Те вырывались, вопили, призрачный фонарь все качался и светил бледно-желтым, не освещая дороги – у берега прозрачный фантом зашвырнул их на дно. Те не выплыли.

Не выплыл никто из великого множества.

Магран видел, как Бледда хотел поджечь бочку едкого масла, как тряслись его руки, когда тот пытался высечь хоть искру из старого дрянного огнива – те тухли прямо в тумане. В бочке с маслом отразилась бирюзовая зелень, глаза синие-синие, как стекляшки, венок из водорослей и мелкий жемчуг вместо острых зубов. Бледда выпрямился перед смертью и не отвернулся. За все эти годы тот ни разу не отворачивался.

Только тогда Эберт Гальва его отпустил. Руки болели, будто их держали клещами из кузни, откуда только силы у этого мертвеца. Рыцарь отступил, когда корона последнего призрака скрылась в воде.

Море ушло, не заметив обоих.

Ему показалось, что у него разложило уши, как после залпа из пушки, по крайней мере свой крик он услышал только сейчас. Затем ему будто сургучом запечатали глотку, и крик прекратился. Только тогда маршал Верданы сдался, обмяк, оглядел в немом изумлении землю, где только что развевались штандарты, стояли палатки, точились ножи и чинились доспехи – земли не было, когда туман отступил, было море.

Серое, темно-зеленое, синее, какое угодно, оно не вынесло тел и тихо плескалось, шептало, потом замолчало. Осеннее солнце осторожно отразилось от зеркала вод, будто ничего не случилось. Движущаяся линия моря, Магран понял, о чем тогда говорили крестьяне. Сотни его знакомых, друзей и соратников лежали на дне.

– Бледда... – пробормотал он, будто себе удивляясь. Он ждал той встречи, она закончилась ссорой, теперь Бледды нет.

– Он мертв, – спокойно ответил ему Эберт Гальва. – Остальные тоже мертвы.

Столько спокойствия, он будто говорил о соседях. Магран развернулся и с силой тряхнул его. Сургуч из горла исчез.

– Ты! – он рявкнул со всей мочи. – Почему ты меня не пустил!

Рыцарь бесстрастно смотрел на него.

– Что ты себе позволяешь, я отдам тебя под трибунал! – орал он, давая волю горю, страху и ярости. – Под трибунал, ты будешь неделями гнить в темнице, пока я не решу, что к чему! Я мог бы!.. Мог бы!..

– Ты ничего не мог бы, – перебил его Эберт. – И ты это знаешь. Ты хотел броситься в самую гущу и безрассудно погибнуть накануне войны – но ты маршал. Это тебя должен ждать трибунал.

Атли Магран задохнулся от ярости. Эберт спас его, это верно. Но он был готов убить его прямо сейчас, на месте, вспомнить прошлое отца-кондотьера и прочих подозрительных личностей вверх по фамильному древу. В нем клокотало безумие. Для такого не найти верных слов ни на родном языке, ни на староимперском, ни на наречии южных земель, в нем теперь говорил язык крови и гнева.

– Хочешь, Гальва... хочешь удружу твоей пропащей судьбе? – голос его плохо слушался и срывался, мысли заволокло кровавым туманом. А что ему оставалось терять? – За твои слова – хочешь, убью тебя прямо здесь, отправлю вслед за своими друзьями? На дно?

Мог бы он убить на месте Эберта Гальва? Атли не знал за собой прежде такой стороны, но сейчас – сейчас говорить об этом было приятно.

Рыцарь молчал. Если бы Эберт ввязался в драку, было бы легче. Магран толкнул его раз, другой. Ничего. Рыцарь смотрел на него надменно и зло. Он ждёт благодарности? Он ее не получит. Маршал тоже не получил. Наконец он опустился на поваленное бревно и зарылся пальцами в волосы. Атли думал. В голове роились обрывки мыслей, мелькали, как цветные флажки на параде, он пытался поймать два фрагмента, которые бы подходили друг другу, но тщетно.

Думать, надо было думать, заполнять голову чем угодно.

Вернуться в Руад? Зайти в тронный зал своей давней знакомой Иды ван Горра – но Иды там больше нет, а королева обвинит его во всех смертных грехах и заберёт тех счастливцев, что он отправил на запад, юг и восток.

Оставить море мертвецов позади и направить свои стопы на север, искать предателей, разгадывать шифры безумцев, возомнивших себя новыми небожителями? Теперь на это Атли было плевать. Поэтому он сидел. Рыцарь Эберт стоял подле него. Ты никогда не знаешь, когда сила духа оставит тебя – после смерти возлюбленной, после битвы с чудовищем или просто во вторник, итог был всегда одинаков, и ты хочешь врасти в это дерево, точно мох, и впасть в забытье. Другого не нужно.

Маграну показалось, что солнце успело трижды взойти и зайти, пока он почувствовал холод и голод и наконец-то очнулся. Он встал, ноги и руки с трудом разгибались.

– Я спал? – мрачно спросил он Эберта Гальва.

– Три четверти часа. Я решил тебя не будить.

– Превосходно.

Желание поесть и согреться подгоняли его и ждали решений. Надо бы костер развести, просушить промокшую до нитки одежду, размочить оставшиеся в мешке сухари, жалкие ленты вяленой оленины – все это было едой, горячей едой, которая придаст ему сил. Он поспешно отвернулся от водной глади, которая плескалась теперь в десяти шагах, и быстро зашагал прочь от нового берега, с каждым шагом прощаясь с умершими. Единожды отпустить, единожды отомстить. Для этого он должен остаться в живых.

Глава XVIII

Эмилио Теста решал в голове очередную загадку и с улыбкой смотрел на дорогу. В первой же деревушке он за бесценок сторговался на двух лошадей и теперь безмятежно покачивался в седле. Вторую клячу он отдал даме, как того требовали законы настоящего рыцарства – разбойник любил эпатировать публику. Он пребывал в приподнятом расположении духа. Вчера вчетвером они перемахнули через гнилой Перевал, ушли из лап призрака, а теперь осеннее солнце грело ему руки, глаза и щеки, он жмурился, как кот, нализавшийся сливок, и гадал, как разыграть ему эти карты.

Он обернулся. Дама на лошади, а двое мужчин волокутся пешком. В его детстве была такая загадка – крестьянин, волк, коза и капуста – он, Эмилио Теста, конечно же, волк, с козой все понятно. Вот крестьянин с капустой – тут могли быть накладки. Прикидывая в голове расклад по козам и крестоцветным, Эмилио Теста все больше склонялся к мысли, что работа на мастера Ферре – совсем не предел его высоких мечтаний. Что Ферре, что император – пока он работал на благо Империи.

Пока это выгодно.

Он подмигнул сонной девушке, ощутил всей кожей ее недовольство, затем придержал свою лошадь и поравнялся с мужчинами.

– Катель, я решил отдать вас Империи, будто жертвенного тельца. Поверьте, я долго думал, но решение здесь только одно.

Иллодус Катель с презрением посмотрел на него, но промолчал – негоже-де с таким отребьем общаться. Тот ухмыльнулся. Ирония была в том, что Теста сказал маршалу чистую правду – он действительно думал и действительно решение было единственным. Как в той загадке про волка, козу и капусту – Кателя Империя не казнит.

Эмилио Теста не помнил, когда конкретно он решил, что стезя хладнокровных убийств для него слишком проста и обыденна, нисколько неинтересна, да и вообще подходит бесхитростным личностям – в канаве родились, в канаве умрут. Он был не таким, и тщеславие с юности тащило его вверх и вверх из той трясины, в которой он вырос. Он не хотел так дёшево умереть – с парой фальшивок за пазухой и ножом под ребром. Нет, он метил повыше. Злодейство – как скажете, но он любил, когда задача решалась бескровно. Убить – это просто, так просто. Он любил загадки сложнее. И любил, когда его до дрожи боялись.

Вот и теперь – отдать Ниле на растерзание Ферре, получить свою сотню-две золотых и кануть в безвестность? Можно разыграть партейку иначе.

– Вы человек закалённый, – бодро продолжил Теста. – Думаете, почему вы идете пешком? А сколько сотен и тысяч маршировали для вас по пыльным дорогам? То-то же. Ну да это так, отступление... Милейший, я скажу мастеру Ферре, что разговор про порох в Исолте подслушали вы. Не Ниле.

– Что за крендель – этот ваш мастер Ферре?

Ниле с завидным упрямством сохранял присутствие духа. Да, по аляпистой и вычурной пуговице рисовался совсем другой торгаш из Исолта – изнеженный нувориш, который зря коптил небо. Южанин сумел удивить. Негоже ему гнить по застенкам Измара, помрёт ещё невзначай. Такой ещё пригодится. Эмилио вспомнил пустой и холодный взгляд мастера Ферре, изысканного дворянина Империи, и решил, что тот, должно быть, не гнушается пыток. Они все не гнушаются. А потом едят пирожные с морошковым кремом и рассуждают о своих дрянных живописцах. А в подвалах – болтаются пустые кровавые цепи. Э, нет, такого южанина, как Микаэль, имперец растерзает с особой жестокостью. Пускай пока остаётся в колоде Эмилио – цветастым шутом.

Порой Эмилио Теста казалось, что с новым работодателем надо держать ухо востро. Он не знал пока, почему.

– Мастер Ферре – имперец, к которому я вас всех веду на поклон, – без утайки ответил разбойник. – Славный малый – наверно. Близко знаком с вашим папенькой, милая дама. Это для мастера Ферре тот гонял порох по морю, удивительно, что не подорвался ни разу... Вы прежде не слыхали о нем?

– Нет, – резко ответила Сольвег. – Не знаю никого по фамилии Ферре.

Конечно, не знает, а если и знает – не скажет. Эмилио усмехнулся. Сказать, что тот ей знаком, равносильно измене – а она неглупа.

– Конечно, милая дама не знает, – любезно ответил он. – Милую даму выперли из поместья задолго до дружбы папеньки с Измарской империей, как я запамятовал. А вот он о вас слышал.

Женская ярость была для него сродни меду к лепешкам с утра – необязательно, но до чего же приятно. Он усмехнулся.

Наемник вспомнил тот день в далёком цветущем Исолте. Как сказал тогда имперский шпион – это его работа, знать все обо всех. В том числе о семействе Альбре, да, в том числе.

– Он знает, что ты служишь короне, красотка, – сказал он уже деловито и без издёвки. – Значит, для него некто Сольвег – отличный трофей. Не попади ему в лапы.

– Будь спокоен, не попадет.

– И кто же её защитит, может, ты?

Смертельно уставший южанин кивнул. У того даже волосы были покрыты пылью. Что ж, несладкая ему выдалась ночка – яд, перевёртыш и призрак, ну и он, Эмилио Теста, охотник за его головой.

Тот презрительно выпятил вперёд губу.

– Очень вряд ли, мастер Ниле, очень вряд ли.

У него был план. Он выстраивался в голове ещё смутно, неясно, но ярко, с расплывчатыми очертаниями – будто алые облака на рассвете, сдуваемые во что-то иное за пару минут. Все на иголках, все на булавках, импровизация чистой воды. Выжать всю выгоду из мастера Ферре до капли, втереться в доверие к императору, найти убийцу наварха, двадцать лет прошло, ну и пусть – и вот он почивает на лаврах до конца своих дней. Глупец тот злодей, который никогда не мечтает.

– Если кто и сможет вас защитить, – наконец сказал он, когда вдалеке уже показались стены имперской столице. – то только Эмилио Теста. Нравится вам то или нет.

Задачка становилась с каждой минутой все сложней и запутанней. Разбойник надеялся, что сумеет сохранить свою голову. В самом деле, это главный критерий победы.

***

Им пришлось остановиться в самой грязной дыре, которая только нашлась в этом вылизанном до блеска городе кораблей и камней, янтаря и промозглого ветра. Империя, не Империя – трущобы везде одинаковы. Сольвег помнила другой город и другой ветер, другое восточное море, мягко плескавшееся у теплого берега. Тот воздух ласкал ей щеки и шею, играл с волосами, нежно целовал в прикрытые веки и всегда напоминал ей – пойдем, ты ещё юна и прекрасна, верь мне, пойдем. До чего ее довели такие мечтания.

Она до дрожи озябла, но не говорила ни слова.

Во-первых, всю дорогу до города она едет на лошади, а не плетется пешком.

Во-вторых, лишения прошлой жизни, путешествие на корабле давно выбили из разнеженной барышни остатки капризов. Сольвег прятала руки в лошадиную гриву и из последних сил гнала из головы усталость и сон. Все отвратительно, так отвратительно, но все же, но все же...

Это был Измар, а не просто Империя со своей политикой и шпионами, нелепыми кознями, разбойниками и призраками – ее Измар, ее Север, ее новая жизнь и первое приключение – и она вернулась сюда. А первое путешествие всегда сродни первой влюблённости.

– Остановимся здесь! – раздался голос разбойника, и Сольвег послушно натянула поводья.

Тот спешился и насмешливо протянул ей грязную руку, но она фыркнула и ловко спустилась сама. Опасный человек, называла она его про себя. Опасный человек – и ни на йоту не верила ни помощи, ни знакам внимания, ни спасению из холодных лап призрака. Она не знала, что ему нужно. Никто не знал.

Кончиками пальцев Сольвег Альбре осторожно схватилась за рубаху южанина. Так было спокойнее. Они не говорили – она задумалась – все верно, с того самого момента, как тот убежал от них в лесу перевертышей.

– У меня есть в Измаре друзья, – негромко позвала она Микаэля. – Пара-тройка купцов. Ещё кто-то из гильдий торговцев. Знакомые моряки. Быть может, вечером мы сможем бежать, отправиться к ним...

– У нас дела – хуже некуда, дорогая, – резко ответил Ниле. – Хватит с нас твоих планов.

Слова ударили ее, как пощёчина. Она отпустила рукав.

Ей до одури надоело, что мужчины стали вести себя рядом с ней, как кисейные барышни. Она растолкала бывшего маршала и Микаэля Ниле. Сольвег, Сольвег, ты просто дура и пожалеешь об этом, но с нее уже хватит. И Ниле. И Эберта Гальва. Хватит, хватит! Не зря она раньше их ненавидела. Сольвег хотелось заплакать – зло, по-детски и глупо, но она потерла руками глаза. Нет уж! Не будет она реветь на холодном ветру. Сольвег упрямо потопала вперед по грязи.

– Не стоит быть такой строгой, красотка.

Она вздрогнула и увидела, что поравнялась с разбойником. "Опасный человек", напомнила она себе в голове, и, как всегда, не прислушалась. Она чувствовала, что в ней вновь просыпается прежняя Сольвег – самоуверенная, себялюбивая, ехидная и озлобленная – и сейчас ей это нравилось, нравилось, это придавало ей силы волочить свои ноги по грязным дорогам.

– Сама разберусь, – огрызнулась она, пытаясь перегнать Эмилио Теста. Она еле поспевала за ним.

– Вы игрок, мистрис?

Она не ответила.

– Я вижу, игрок. Я тоже знаю, как это приятно – пускать пыль в глаза, блефовать, сорить деньгами и ставками, посылать всех подальше. Но можно легко прогореть – и вот вопрос, кто тогда останется вас защищать, если не ваш милейший возлюбленный?

– Он мне не возлюбленный! – рявкнула Сольвег. Она в очередной раз вспомнила про Эберта Гальва, и ее захлестнула волна слепой ярости. Она не хотела его вспоминать. Не хотела даже подумать о нем, что там и как с ним – после того, как сбежала.

Лицо Эмилио Теста приобрело странное выражение.

– Ну, конечно же. Конечно же, не возлюбленный, как я сразу не понял. Вам ведь не это нужно, не так ли?

Сольвег вспыхнула. С "опасными людьми" не ведут такие беседы.

– Не вам об этом судить.

– Я сужу, о чем вздумается. Вы же авантюристка до мозга костей и ищете явно иного. Но... Как вам будет угодно, – разбойник петлял по узким замызганным улочкам, расталкивая бродяг и калек, от чьего вида Сольвег хотелось съежиться и сбежать. Микаэль приобрел себе ножичек-ковырялку, а что же она? До сих пор надеется на слепую удачу и острый болтливый язык. Она в очередной раз увязла ботинком в какой-то рытвине с талой водой. Сольвег вспомнила, в каких туфельках сбегала она после бала. Синенькие и блестящие, остались у чьего-то порога, она давно поняла – ничего нет лучше твердой подошвы.

– Куда мы идём? – она осмелела.

Разбойник скривил худое лицо. Шрамы сложились в сеточку.

– В берлогу.

Достойный ответ. Она пожала плечами. Другого здесь быть не могло.

– Почему вы не убили меня? Катель – маршал. На Микаэля – заказ вашего имперца-шпиона. В вашем деле я, кажется, называюсь словом "помеха".

– В моем деле, красавица, ты называешься словом "ступенька".

– Ступенька?

– Да-да, очередная ступень на пути к власти, достатку и славе. Я не привык рубить дереву нужные ветви. То же с моим другом Иллодусом. То же с твоим... невозлюбленным, – он усмехнулся. – Я не убиваю без крайней нужды. Но это, – добавил он заговорщицки. – не повод ругаться с милым южанином. И отнюдь не повод мне доверять.

– Кто говорил о доверии?

– Вот и умная девочка.

Они подошли к одной из покосившихся старых дверей. Одна, другая и третья, неразличимые и уродливые, они скрипели и хлопали на ветру – до двух десятков в одном переулке, будто вверх взмыла стая больных и израненных галок. Им вторили оконные ставни.

– Переулок тысячи сквозняков, – довольно проговорил Эмилио Теста. – Прекрасное место.

– Жутковатое, – поправил южанин.

Иллодус Катель промолчал.

– Если вы, мастер Ниле, хотите раствориться на время, как кусочек сахара в горячей воде, то лучшего места вам не найти.

– У любой подворотни есть уши.

– Есть. Только эти уши не сдадут вас Империи.

Он распахнул дверь, висевшую на одной петле.

– А имперцы – народ суеверный. Они не полезут сюда. Иронично не так ли? Ведь на Перевале был единственно призрак наварха, но никак не витязей древности.

Он перешагнул порог.

– Вы серьезно? – Микаэль ахнул. На его лице отразилась тень понимания.

– Он лжет.

Иллодус Катель заговорил впервые с той ночи на Перевале.

– Лжет, как и положено такому мерзавцу. Нет никаких доказательств, что на земле остались потомки хольдов старого племени. Корона не знает об этом...

– Вы так носитесь со своей короной, – лениво перебил его Эмилио Теста. – Самому не смешно?

Сольвег успела заметить только стремительное движение в уголке глаза. Бывший маршал Верданы с силой толкнул разбойника о дверной косяк так, что зашаталась вся эта дрянная хибара.

Эмилио Теста смеялся.

– Я бы вызвал тебя на поединок прямо сейчас, – прошипел Иллодус Катель. – И вогнал бы в тебя полсотни дюймов холодной стали!..

– Тогда как кстати, что ты безоружен, – кинжал разбойника был направлен маршалу в горло. – А я-то ведь нет, вот сюрприз. Отойди-ка, мой добрый Иллодус. И не стоит. Делать. Глупостей.

Иллодус Катель не двинулся с места.

– Такая экспрессия, ярость!.. Не думал выступать на подмостках, а? После такой громкой отставки? Я смеялся очень долго, поверь мне. И ради чего? Ты терпеть не можешь девчонку. Как и все королевство.

– Неважно, что я думаю об Иде Ван Горра. Мой долг отдать за нее жизнь – не раздумывая.

– Редкая глупость, – Эмилио Теста спрятал кинжал. – Но очень распространенная, смею заверить. Что ж, ягнятки, пройдёмте в берлогу.

Берлога представляла собой бандитский притон, но с причудливым колоритом. Менестрели здесь не пели залихватски песни, и полуголые женщины не приставали к гостям. Здесь не коптил камин, разбрасывая яркие искры, и не заползал дым на ближайшие лавки. Но грязь, безысходность, разруха и кривые лица присутствовали. Сольвег решила держаться поближе к разбойнику. Она осторожно вышагивала меж серых столов, стараясь не задеть никого из присутствующих. Тишина и отсутствие света, подумала Сольвег. Вот что смущало ее. Слишком тихо.

– На похоронах и то веселее... – пробормотал Микаэль, и в чем-то был прав.

На стойке трактирщика стоял убогий зеленый фонарь, он когда-то был медным – в нем почти закончилось масло. Пара свечных огарочков была разбросана по разным углам. Те светили тусклыми мелкими пятнами, как гнилушки.

– Свечи – для новичков, – ответил Эмилио на немой вопрос Сольвег. – Никогда не понимал любовь местной публики жить, как кроты.

– И что, они здесь все потомки витязей старины? До-имперцев? – пробормотал Микаэль.

– Хольдов? Возможно. Один или два. Может, пять. Может, десять. Остальные – романтики, лжецы, идиоты. Прелестное место.

На вновь прибывших здесь поглядывали со странными лицами – с плотоядными, сказала бы Сольвег. Как те двери и ставни, они походили на стаю галок зимой на снегу. Серо-черные, бусинки-глазки и непременно обманут. Сольвег не знала прежде такого Измара. Перед одной женщиной, очевидно гадалкой, на столе лежала потрошеная крыса. Сольвег шарахнулась в сторону.

– Не бойся, красотка, – ответил Эмилио. – Она дилетантка и лгунья. За пару монет напророчит тебе и принца с короной, неужто не знаешь?

Но беспокоили ее не мертвые грызуны и не гадалка-обманщица. Прямо за ней из темного угла выступал силуэт женщины, закутанный в темное, лёгкое, будто тень, покрывало. Она сидела на шатком стуле, вальяжно раскинувшись, будто на троне, ее серо-черные шали спадали вниз и стелились, стелились по грязному полу, как дым. Иногда она вертела головой, как безумная галка, но лица ее не было видно. "Как Кая," – невольно мелькнуло у Сольвег. Но нет же, и Кая-Марта не наводила на нее такого тлетворного ужаса, мир ее праху. Женщина-тень положила голову на плечо. Сольвег почувствовала на себе взгляд чужака, тяжёлый, пронзительный. По спине пробежал холодок липкого страха, и она замерла, точно мышь. Мгновение, другое, потом женщина-тень отвернулась. Она вновь затаилась в углу, как змея на гнезде, а потом запела голосом низким, протяжным и страшным, точно утопленница.

– Нам бы комнатку или две, как найдется, – раздался голос Эмилио Теста. Он звякнул о стойку горстью монет, и наваждение спало.

Комнату выделили только одну – не поглядев на все то имперское серебро, что щедро рассыпал по прилавку Эмилио Теста. Жалкую, крохотную, с плесенью по углам, запахом дыма и одной единственной койкой – ее под видом величайшего дара отдали Сольвег. Она и не спорила. Она тут же вытянулась на ней, не скинув даже дорожные башмаки, сложила на груди руки крест-накрест и прикрыла глаза. Это были трудные дни.

Сольвег решила, что откроет глаза, когда досчитает до сотни. Тогда, быть может, ее мысли выстроятся снова в ряды, и она обретёт себя в этом пространстве. Третий десяток, четвертый, пятый. Руки, как ниточки, и она чувствовала себя распустившейся пряжей, пряжей, пряжей, ей бы хотелось укутаться во что-то теплое, мягкое, немного колючее, очень хотелось бы...

– Ты не спишь?

Она услышала из омута голос Микаэля Ниле, и раздражение вырвало ее из липких лап дрёмы.

– Нет! – резко ответила Сольвег и села.

Исподлобья она оглядела троих мужчин уничтожающим взглядом. Из них троих лишь Микаэлю известно, какой она может быть гадкой, заносчивой, злобной, воистину невыносимой – она ею будет.

– Я хочу есть, – рявкнула она, проверяя грани дозволенного.

– Все наши припасы пропали. Спасибо ему, – ответил южанин.

Сольвег гневно повернулась к разбойнику. Эмилио Теста молча развязал мешок и кинул ей на колени огромное, спелое, осеннее яблоко. Она ловко поймала его и ничего не сказала. Это дань, и она соберёт ее здесь со всех. Острый страх перед Эмилио Теста ее отпустил, но она помнила – "опасный человек" – и держала этот страх рядом с собою на привязи, будто сторожевую собаку.

– О чем пела та женщина? – наконец спросила она.

Яблоко пахло знакомо, Сольвег задумалась – осенью, ленью, бодрым холодком по утру, смесью солнца и палой листвы. Ей стало спокойней. Она покрутила его в руках. Ярко-красная кожура огоньком маячила посреди этой серости. Сольвег хотела есть.

– Какая женщина? – переспросил Микаэль.

– Старая колыбельная. Слишком древняя, слишком мрачная. Но не забытая.

Все обернулись к разбойнику.

Эмилио Теста лениво разбирал свое барахло в дорожном мешке. Сольвег не знала, что с собой носят разбойники, за которыми носится вся стража короны.

– Колыбельная?

Это казалось нелепостью.

– Да, колыбельная хольдов. Теперь песня мести и песня войны. Годы стирают историю.

Сольвег вспомнила женщину-тень, укрытую шалями, точно в сумрак, и покрепче сжала красное яблоко.

– Странный язык, – пробормотала она. – Я знаю немного староимперский...

– А это не староимперский, – ответил Эмилио. – И не похож на него. Их слова... Длинные и ветвистые, бесконечные и узорные, как река или ажурная вышивка, – он неопределённо взмахнул рукой. – Они грубые и тяжелые, вязкие, ударяют в голову, как мигрень. Но ты, я вижу, и так поняла.

Он усмехнулся, помолчал и продолжил:

– "Говорила мне моя матушка, долог день пройдет и другой, из сосны высокой, из сосны до самого верхнего неба я построю себе драккар о двух сотнях весел, двух сотнях добротных весел. У корабля на носу стою я, крепкой рукой веду его среди бурь. Среди бурь житейских и змеев морских к дальней гавани. Ты найдешь меня по мечу моему, по телам недругов, по телам вражеским, мною оставленных."

Так вот что пела та женщина-тень. Песня гнева и песня возмездия, какая уж тут колыбельная.

– Прелестное народное творчество, – пробормотал Микаэль. – Просто прелестное. Рифма заметна особенно.

Разбойник насмешливо посмотрел на него.

– Поэзия и искусство, добрый южанин – это не только про вздохи и розы-мимозы. Но да чего от тебя ожидать.

Микаэль вспыхнул, но промолчал. Сольвег хрумкнула яблоком, слишком громко, как лошадь. Ей стало неловко.

– Ну так и что мы намерены делать? – поспешно спросила она. – Или нам гнить здесь до лета?

В комнату ворвался порыв холодного ветра, снаружи переулка тысячи сквозняков ставни захлопали, застучали, будто целая стая.

Драккар о двух сотнях весел. У нее есть – "драккар", есть корабль, пузатенькая торговая лодочка с дутыми парусами. Да поможет ей Небо пройти через эти соли и бури, и змеев морских, пока что недруги перед ней, не за ней. И все они живы.

– Отчего же до лета. У меня есть план и план отличный, смею заверить. И да, гнить по нему будет только Иллодус Катель.

***

Сольвег смущали сомнения по поводу прекрасности плана. Одну ночь она продрыхла без задних ног на той колченогой кушетке, проснулась к полудню, Микаэль сказал, что она страшно храпела, лгал бессовестно, глупый мальчишка. Прошло еще три бесполезных, бессмысленных дня.

Теперь же она волочилась подле Эмилио Теста все вверх и вверх, замок Исгерда стоял на скале, прямо над северным морем.

"Опасный человек" молчал, а Сольвег гадала, как скоро тот покажет другую личину. "Драккар о двух сотнях весел, двух сотнях добротных весел". Когда разбойник снова решит стать разбойником, от нее останутся рожки да ножки. "Опасный человек" – повторяла она себе каждый час. Она не верила Эмилио Теста.

Перед ними со связанными руками шли Иллодус Катель и южанин. Эдакая процессия пленных, чтобы видел весь город, Эмилио Теста сказал, мол, это особенно важно – "чтоб видел весь город". Чтоб ни один пьянчуга-бездомный не мог потом объявить, что дело обстояло иначе. Как он сказал вчера? "Мастер Ниле – вы дипломат королевы, приехали в столицу послом. Вас, послов Верданы в Империи, как собак, все тупые до ужаса, и Исгерду нет до вас дела. Посидите, поглядите, поешьте похлёбку из кролика, потом вас отправят назад. Император не очень силен в дипломатии, но мода есть мода. Он предпочитает позицию силы. Вас не тронут – пока. Вашу барышню тоже". Маршал же стал теленком для жертвенника.

С раздражением Сольвег оправила одеяние, в которое ее нарядили, как куклу. Странного пошива рубаха, кожаный пояс, жилет на ужасных тяжёлых заклепках, штаны-шаровары и сапоги – высокие, жёсткие, но лёгкие, будто пушинка. Все это дело скрывал драный плащ на меху. Судя по вони, на волчьем. Эмилио Теста выдал ей уродливого вида кинжал самой дрянной и бессмысленной стали. А затем он сделал ужасное, он обрезал ей волосы – он даже не спрашивал, этим же ножом и обрезал. Подошел намотал на кулак – и прости, прощай, нежные, мягкие кудри. Как она завизжала тогда.

– Замолчи, – оборвал он ее. – Визжишь, будто телишься.

Темные локоны грудой легли на полу. Сольвег послушно умолкла. Галантность разбойника в миг испарилась. Он не будет с ней нянчиться.

– Не так все и плохо, – услышала она через пару минут. – Орёшь так, будто я остриг тебя налысо. Мне это не нужно. Привыкла к своим кренделям на затылке?

Да, она привыкла к кренделям на затылке, к тугим, трижды переплетенным друг с другом косам, узлам, лентам и арселе – ах, она так хотела себе это имперское арселе! – и чтобы расшито жемчужинами. Она не купила его, когда они были здесь с Эбертом раньше, она забыла, забыла – а где теперь он, Эберт Гальва, и где ее арселе.

И нужно ли ей теперь это арселе.

Она послушно шла за Эмилио Теста, стараясь выглядеть гордо и нагло, бесстрашно. Таков был их уговор. Кинжал с Перевала болтался у него на боку – разбойник изрядно пошарился тогда в горных могильниках. Вещи хольдов в цене, говорил он, и набивал свой мешок железом, монетами, старыми пряжками.

А волосы ее теперь были до плеч.

И кудрявились.

Стянуты до смешного короткого крысиного хвостика. Он так велел.

Из нее он сделал разбойницу.

Вот он его, замечательный план.

– Милая девушка-пленница сгинет, как только переступит порог, – сказал тогда он. – Тебя закидают вопросами, кто ты, откуда, да кто твой отец, а учила ли вышивать тебя твоя добрая матушка. Так, слово за слово и ласка за лаской, они станут спрашивать совершенно другое, а именно: как такая прелестная мистрис оказалась одна на дороге? Что она ищет в Измаре? И за какой же радостью эта дура полезла призрачным Перевалом? Ахнуть не успеешь, и ты станешь шпионкой и составишь компанию доброму маршалу. Ты этого хочешь?

Нет. Сольвег того не хотела. Поэтому она волочилась подле Эмилио Теста в костюме разбойницы, с громоздким именем Артемизии и клеймом его потаскухи-любовницы – нет, она была не в восторге от этого плана.

– То, что якобы принадлежит мне, не тронут и побоятся, – продолжал разбойник. – Только так я смогу защитить тебя, дорогуша. И хорошо играй свою роль, ты уяснила? Смотри на меня полюбезней.

Она ничего не уяснила и предпочитала смотреть на дорогу.

– Имя, как у дорогой содержанки.

– Ты хочешь, как у дешёвой? Сигги-свистушка?

Нет, она не хотела.

К сброду не бывает вопросов.

Разбойники не носят с собой сопроводительных писем, грамот, бумаг.

Даже Исгерд, видевший ее лишь краешком глаза – кто узнает в ней теперь ту роскошную, нарядную женщину с бала?

Она и сама себя теперь не узнает.

– Мы взяли маршала и Ниле, – повторял он ей в третий раз. – Маршала – по заданию. Ниле – потому что больно богатенький и рожа нам его не понравилась. Решили доставить в столицу. Выяснится, что он дипломат, все рады, и мы его отпускаем. Я говорю императору про призрак наварха. А ты остаёшься при мне. Посмотрим, какая от тебя будет польза.

"Артемизия" фыркнула.

– Дурак... – пробормотала она.

– Ты что-то сказала?

Она потупилась и поджала губы в полоску. Подбородок Сольвег стиснули крепкие пальцы.

– Ну же, повтори, моя сладкая.

Она вырвалась. Прошлое с Магнусом чему-то ее научило. Она повторила:

– Дурак! С чего ты решил... С чего ты вообще взял, что Исгерду есть дело до погибшего братца? Наивный дурак. Быть может. Быть может, Исгерд сам велел убить...

– Своего адмирала? Наварха? – вкрадчиво переспросил ее Эмилио Теста. – Морская держава – сама избавилась от лучшего моряка? Ещё мысли будут?

Она промолчала.

– Да ты и правда глупышка.

Он придирчиво осмотрел ее и пощипал пальцами бледные щеки. На них появился румянец.

– Другое дело. Смотри-ка повеселее и лучше молчи. Помни. Я ни словом не обмолвился, насколько далеко может зайти наш с тобой милый спектакль. Выведешь меня из себя – я потребую благодарности за то, что спас тебе жизнь. В изначальном плане этого не было, смею заверить.

Угроза – откровенная и жестокая, неприкрытая – старая Сольвег все это слышала прежде. С удивлением она отметила, что не боится.

– Ты не сделаешь этого, – внезапно сказала она. – Ты и пальцем не тронешь меня.

Эмилио Теста вскинул брови.

– Ты так уверена в этом? Хочешь рискнуть?

– Да.

Последний кусочек мозаики вернулся на место, она решила эту задачку. Она уверенно сняла с пояса ржавый кинжал и сунула его разбойнику в руки.

– А ещё мне нужно другое оружие. Эту пакость оставишь себе. Хороший нож. Лучше два. Иначе мне никто не поверит, ты ведь это хочешь сказать. Затем. Мне нужны деньги.

– Деньги?

– Деньги. И кошелек. Десятка четыре данов Верданы и сотню имперских гульдов. Сможешь раздобыть серебра из Эльсхана – будет неплохо.

– А не подзакатаешь губёнку?

– Нет.

Разбойник посмотрел на нее с интересом.

– Что-то ещё, госпожа?

Сольвег показалось, что тот скрывает улыбку. "Опасный человек". Она все ещё напоминала себе. Ту улыбку она уже видела прежде и не верила ей. Как у пираньи из моря. "Опасный человек".

– Мне нужны деньги, – собравшись с духом, повторила она. – Разных стран и земель. При себе. Вы забываете о деталях, мастер Теста. Все рушится из-за них. Так что. Деньги. Оружие. Мне не нужен ржавый кинжал из могильника. Кто с таким ходит?

– М-мм, разумеется. Прикажете что-то ещё? Развязать Ниле, например? Подогнать вам карету? Шелка? Может быть, отпустить восвояси? Сложить хвалебную песню в честь Сигги-свистушки, оставить разбой, повязать на левую руку шарф с вашим именем и с гимнами на устах сражать ужасных чудовищ? Я повторюсь – не подзакатаешь губёнку, красотка?

Сольвег упрямо молчала.

Эмилио Теста вздохнул. Затем он сорвал один из мешочков с поясного ремня и сунул ей в руки.

– Большего ты не получишь.

В мешочке зазвякало. Она развязала верёвку. Негусто, но могло быть и хуже.

– Все остальное раздобудешь сама.

Разбойник ускорил шаг. Все остальное... Касательно остального она знала не больше, чем Микаэль. Она замешкалась.

– Эй!.. Мастер... Разбойник! Постой!

Он затормозил и вновь повернулся к запыхавшейся Сольвег.

– Что-то ещё?

Сольвег мялась и подбирала слова. Это злило ее. Разбойник осклабился.

– Ах, вон оно что. Девочка знает, как играть в куклы, но сама не держала в руках ничего смертоносней булавки? Так, может, все же стоит принять мое руководство? И вот ещё что... – он помолчал. – С чего ты решила, что я тебя не обижу?

– Я умею слушать, – негромко сказала она.

– Повтори.

Он был страшен, да. На самом деле, по-настоящему. Холодные глаза, не знавшие жалости, шрамы, сильные руки с узловатыми пальцами – он мог задушить ее даже одной из них. Магнус-аптекарь был тоже опасен, но он был на привязи и любил ее, лаял, лаял, но не кусал – до последнего. Тут же все было совершенно иначе. Сольвег помнила, что ей надо бояться. Она вскинула голову.

– Это правильный ответ, – упрямо повторила она, будто перед грозным учителем. – Ты не тронешь меня. Ты слишком кичишься своей хитростью, подлостью, гордостью... Телесный вред для тебя низкосортный. Пока тебе нужны я и Ниле – безопасней всего нам рядом с тобой.

Она надеялась, что южанин не слышал их разговора. Ниле не примет защиту бандита и пойдет напролом.

– Говоришь, ты внимательно слушаешь, что ж, умница-девочка... Может, ты и права – может, – ее рук коснулась холодная сталь. Эмилио Теста вложил ей в ладонь свой охотничий кинжал, блестящий и острый. – Слушай же ещё раз, моя Сигги-свистушка. В разговоре с разбойником ты никогда не знаешь, когда он солжет. Я говорил мне не верить.

Он предупреждал ее в третий раз.

– Я не верю.

– Неужто? Я предам вас обоих, как только мне это потребуется. В ту же минуту.

Внутри у Сольвег похолодело. Сейчас он говорил ей чистую правду, она это знала. Но зачем он предупреждает ее?

Из скалы над столицей, будто застывший и древний, как челюсть морского дракона, восставал замок Исгерда, имперская крепость, ощетинившаяся до зубов бойницами, пушками, сталью. От него веяло силой и холодом. Он смеялся над Сольвег также надменно, как и Эмилио Теста. Сытое чудище на скользком утесе. Он напоминал ей: Империя – это не только родина скальдов, хмельного меда и песен. Империя – это сила, гордость и страх.

Глава XIX

Когда Эмилио Теста и три его спутника переступили порог имперского замка, странное возбуждение охватило разбойника. Сердце его гулко стучало в груди, за ушами словно налили свинца, он часто дышал и будто видел уже эту гору монет, что щедрой рукою ему отмеряла Империя. Перед глазами мелькал солнечный блеск, золото стало мыслью, оно все текло и текло – по венам, по жилам. Он уже чувствовал эту власть, эту новую жизнь и грелся возле нее, как возле костра.

Он сказал, что ему к мастеру Ферре, и его пропустили.

Не сразу.

После клочка бумаги и перстня, угроз, и двух-четырех разбитых носов. Ничего личного, только работа. Возможно, он даже потом выпьет с этими стражниками, но только потом.

Девчонка рядом храбрилась и смотрела на всех, как на крыс. На деле же боялась и жалась, трусиха.

Она раздражала его – если дело с императором выгорит, то вернёт ему все до монетки.

Она ему нравилась. Он бы поболтал с ней подольше, да некогда.

Слабое место в этом плане – она. Но это риск, на который он шел. В этой колоде с шутом у него есть теперь дама.

Иллодус Катель не тянул на валета. Он – десятка, и не ходил в козырях. Такую карту первой бросают с руки.

– Не наделайте глупостей, – прошипел Эмилио Теста. – Ты и ты, – он кивнул на девчонку с южанином. – Маршал Катель, на вас я рассчитываю.

Да, Катель его презирает, да, Катель его ненавидит – разбойник его тоже не очень-то жалует. По всему королевству, по всей Вердане на дорожных столбах висит его, Эмилио Теста, лицо – изуродованное до неузнаваемости – оттого и не могут поймать столько лет. Восемь вёсен назад Иллодус Катель был не маршалом, а генералом. Эмилио было бы что теперь обсудить. Встреча старых знакомых – должно быть к удаче.

– Ну так что, Иллодус, погниешь в имперских застенках ради правого дела?

Он не мог удержаться. Это было слишком приятно. Катель ожидаемо ему не ответил.

– Как ты думаешь, сколько Ферре мне даст за тебя? Две тысячи? Три? Или десять? Всяко больше, чем ты назначил за мою пропащую шкуру – ты скряга, ты знаешь об этом?

Бывший маршал молчал. Это было нечестно.

– Да ты страшный зануда, Иллодус. Подбрось вверх монетку. Может, я и захочу тебя вытащить, – злоба внезапно охватила его. – Бояться тебе нечего, маршал Катель. Таким, как ты, ничего не грозит и в плену.

Дверь распахнулась. Расфуфыренный в дань моде герольд, больше похожий на пёстрого дятла, осмотрел их с опаской.

– Мастер Ферре вас ждёт, господин. Ему не терпится поскорее увидеть шпиона воочию. Будьте любезны оставить оружие.

– Ради Ферре?

Эмилио Теста скривился. Чего тот боится, у имперца в карманах, за пазухой, в голенищах высоких сапог несомненно припрятаны ножи и кинжалы, лезвия с мерзкими ядами, пылевые шкатулки – в них дым и пепел черного дерева, от которого слезятся глаза – во что там ещё играют в Империи? Он состроил недовольную мину, а затем устроил перед напыщенным выскочкой представление века, доставая из всех карманов, и складок, и ножен оружие или просто то, чем можно было пырнуть. В руках Эмилио Теста и ножик для масла мог стать отменным орудием. У Микаэля с Кателем не было при себе ничего, разбойник обобрал их до нитки ещё на призрачном Перевале.

Последний клинок звонко звякнул о стол. Эмилио кровожадно улыбнулся герольду:

– Отвечаешь за все головой.

Тот растерянно промолчал и уставился во все глаза на девчонку. Может, дурак? Такие встречаются при королевских дворах. Даже чаще, чем думаешь.

– Да, да, девчонка, что надо, – раздраженно бросил разбойник. – Открой уже дверь, пылкий юноша, а то не досчитаешь зубов, эта цыпа – моя.

– Оружие!.. – пискнул имперский герольд. – Его нужно оставить. Приказ.

Эмилио Теста посмотрел на него, как на болезного. Потом картина начала проясняться. Он и забыл, что Сольвег здесь не фрейлина лапочки Иды. Он сам ее такой сделал. Признаться, отрезать ей косы было забавно, но жалко. Мягкие слишком.

– Артемизия, детка, – процедил он сквозь зубы. – Отдай кинжал милому мальчику.

Он был зол на себя. Девчонка оказалась права, говоря о деталях.

Артемизия достала из-за пазухи отданную ей зубочистку и презрительно бросила на самый верх кучи. Что ж, она даже не вышла из образа. Стервой была – и стервой осталась.

– Может, прикажете что-то ещё? – Артемизия улыбнулась герольду. Это вышло так сладенько, так кровожадно, что у Эмилио побежали мурашки. По девчонке рыдали подмостки имперского театра. Ее положение нынче не лучше, чем у артистки. А там есть слава, поклонники...

– Теперь проходите.

– Очень хорошо, – разбойник шепнул ей. – Твоя склочность сыграет нам на руку. Но постарайся никого не прибить. Не сейчас.

– Я не спала в нормальной постели уже больше недели, – с горечью шепнула в ответ Артемизия. – На мне обноски и пахнут они тухлым луком. Я хочу в ванну. Я бросила своего жениха. Я бросила свою королеву. Мне угрожает мерзкий вонючий разбойник. Мои кудри, мои чудесные кудри – ими уже утеплили гнезда вороны на свалках. Я точно кого-то прибью. Тебя не спрошу.

– Ну, прям уж вонючий... – ответил Эмилио Теста.

Он втолкнул Кателя в открытую дверь. Ниле вошёл следом. Мастер Ферре был не один.

Эмилио Теста расплылся в широкой улыбке. Просто праздник какой-то, как будто он вновь стал ребенком, а во дворе светило яркое солнце и летняя Лита была в полный рост. Бывает же в жизни удача! Он вспомнил, что надо бы поклониться – что ж, он не против. Разбойник склонился в поклоне. Он сорвал весь куш на этом игральном столе. Месяца не пройдет – и он заменит в Империи мастера Ферре. Два месяца – и с ним будут считаться даже люди императорской крови.

– Ваше Величество, – он склонился перед Исгердом так низко, как только мог. "Императорское" – неплохо бы было добавить, ну да что уж теперь. Он бандит и разбойник, церемониймейстера пусть ищут другого. Он мельком оглядел своих спутников. Девчонка, Ниле – Катель не склонил головы. Все правильно, все шло, как положено.

В оконной нише на мягкой скамеечке сидела какая-то дама. Что ж, симпатичная, даже очень, Эмилио Теста нравились смелые женщины. Особенно смелым был вырез для столь раннего утра. Должно быть, важная птица.

– Госпожа. Мастер Ферре.

Все тонкости соблюдены. Никто не обижен.

Бирюзово-зеленая органза плескалась перед глазами морской глубиной. Черная ночь волос раскинулась до колен отдельными прядями-лентами – да разве это удобно? Эмилио Теста склонил на бок голову. Империя – страна художников и искусств, на картины принято смотреть в такой позе. Кораблекрушение напоминала она ему этой палитрой. Что ж, бывают женщины-катастрофы. Додумав эту мудрую мысль, он повернулся к мастеру Ферре.

– Шпион из Исолта, о котором мы говорили. Я изловил его. Это бывший маршал Катель.

Он ударил пленника под колени. Тот упал на холодные плиты, но ничего не сказал. Эмилио Теста ещё не решил – спасать его или нет. Кровь маршала хлынет мимо него, так что, в общем-то, все шито-крыто.

Мастер Ферре ожидаемо расплылся в улыбке.

– Вот дела, – негромко промолвил имперский советник. Он низко склонился над маршалом, будто коршун над дичью. – Ваше Величество, это ли не удача?

Ферре не отказал себе в удовольствии пнуть лежачего. Даже два раза. Скверный тип, намного хуже него. Эмилио это знал.

Исгерд казался довольным. Хитрый лис-император излучал добродушие и величие. Он победил, он мог позволить себе поиграть в благородство.

– Ну, что же вы, Ферре, ну бросьте. Отныне маршал – наш гость. Это там он был врагом, за границей и за горами, пока был на службе той милой девицы, ван Горра... Теперь же Иллодус Катель – мой добрый гость. Мне даже кажется, что мы прежде встречались.

Катель встал сам, не удостоив и взглядом протянутую руку имперца.

– Да, – спокойно сказал он будничным голосом. Разбойник оценил эту выдержку. Отличное стадо он пригнал хворостиной в Империю! – Да, мы встречались. Лет восемь назад. Возле Кодра. Ваше Величество трусливо бежали с той переправы. Я видел вас на том сером коне. Коня, впрочем, вы тоже бросили на этой реке. Дурная для империи выдалась вылазка. Позорная, я бы сказал.

В глазах Исгерда блеснула морозная, неприкрытая ненависть.

– Да, я тоже помню битву при Кодре, – негромко промолвил он. – У господина маршала прекрасная память.

Он махнул стражникам у дверей.

– Уведите его в подземелье. Нам будет, что обсудить – но потом. Все потом.

С лёгким сожалением Эмилио Теста смотрел, как уводят в темницу его старого недруга. Месть – это просто, слишком просто для изощренного разума.

– За оплатой вы явитесь позже.

Мастер Ферре был скуп на слова.

Что ж.

Позже так позже.

Звон монет все ещё стоял в ушах оглушающим гулом.

– Ну же, мой добрый слуга...

...он, Эмилио Теста, добрый слуга – и чего же, Империи! Эва, как все повернулось.

– ...кто остальные ваши добрые спутники?

Дальше все пошло по накатанной. Историю про Иллодуса съели, проглотят и прочее. Он вытолкнул вперёд Микаэля Ниле. В гостинице ему придали особенно жалкий вид.

– Нашли по дороге цветастую пташку. Богатенькую. Болтливую. Говорит, из Исолта, но шлялся возле вашей южной границы. Врёт, что посол из Верданы.

Исгерд расплылся в улыбке. На его лице мелькнула тень узнавания. Отлично, прекрасно.

– Да нет, он не врет, – император расхохотался. – Мастер Ниле, это вы? Изрядно же вас потрепала дорога! Мы виделись с вами при верданском дворе. Я вас не забыл!

– Благословение Небу, что не забыли, – торгаш отряхнулся и поклонился. – Ваше Величество не представляет, чего я натерпелся в пути. Примите меня, как посланника Иды ван Горра. Она многое просила меня обсудить, – он покосился на Эмилио Теста. – И отзовите вашего пса, я нижайше прошу...

И тут слова как-то странно забулькали у южанина в глотке. Он выпрямился и замолчал, стал больше походить на болванчика, чем обычно. Эмилио Теста приподнял вверх брови. Его джокер и шут из колоды решил оказаться шестеркой. Куда тот смотрел? На женщину-катастрофу? Как будто в Империи не было других потаскушек. Нет, не туда, тогда что же...

Он шагнул в сторону, и из-за спины его выглянула Сигги-свистушка, его Артемизия. Все то время она стояла с опущенной головой, император не должен был лишний раз видеть ее, к чему рисковать. Она сделала два шага навстречу Ниле и тоже застыла, как столп соляной.

– Твою же мать, – внятно и выразительно сказала Артемизия-Сольвег.

Эмилио Теста не знал, что перед нею стоит Магнус-аптекарь.

***

Все внезапно перемешалось. Все планы, которые строил разбойник, вся сеть расчетов, событий, которые тот кропотливо ткал в голове, как паук, все разложенные в сознании карты, фигуры и ниточки, расставленные, как перед боем, все это схлопнулось и свернулось, взлетело и захлопало крыльями, как та стая галок в переулке тысячи сквозняков – зашумело и упорхнуло.

Он проиграл.

Эмилио Теста задумался ещё на мгновение.

Все верно. Звон золота в ушах прекратился.

Он проиграл – обычно это бывает внезапно, к такому сложно сразу привыкнуть.

У него и не будет времени привыкать, слишком в Империи любят убирать неугодных – что ж... Он подумал, что может метнуться прямо к окну. Выбраться на карниз, пробежать по нему, точно крыса, спуститься и затаиться, переночевать в переулке хольдов-безумцев, а там – вот она, дорога, иди не хочу. Он может. Да. Может. Наверно. Он не знал, где в имперских коридорах и башнях притаились стрелки, это будет слишком безумная пляска со смертью, безумная даже для него, Эмилио Теста.

Он лихорадочно соображал. Те пятнадцать секунд, что он думал, услужливо раздробились для него на пятнадцать столетий – ему не хватило. Не до конца. Баста и карты на стол. Эмилио Теста слишком любил блефовать.

– Что-то не так? – вкрадчиво промолвил разбойник.

Он почти что выяснил сам, что не так. Девчонка и южанин Ниле знали мастера Ферре – откуда? Ни он, ни она не признались в связях с Империей, да и мозгов бы у них не хватило, значит, все просто – имперец вовсе не тот, за кого себя выдает. Что ж, это было уже похоже на правду. Эмилио вспомнил, как однажды ему показалось, что тот – человек из низов, такая же помойная крыса, сбежавшая из канавы да сразу главную улицу.

Думай, Эмилио, думай.

Его не заботило, кого знал прежде южанин. Теперь тот под крылышком Иды ван Горра – как будто бы, верно, "как будто бы" – знакомство с мастером Ферре выходит на уровень личных раздоров – Исгерду на это будет плевать.

Дальше. Иллодус Катель. Тут пока тоже все гладко. Кателя изгнали, разжаловали, в молодости он легко мог оказаться в Исолте и совать длинный нос куда не положено.

Но Артемизия, Сигги-свистушка, эта наглая девка... С досадой Эмилио Теста понял, что просчитался. "Риск, на который он шел" – вот он, этот неоправданный риск, она. Она действительно оказалась помехой. Проще ее было оставить висеть на скале.

Хорошая ложь требует времени. У него его не было.

Он не мог не знать, что его спутница – не бандитка.

Эти два птенчика – она и южанин – не могли его обдурить.

В эту сказку никто не поверит.

Он лжет, Эмилио Теста, про девку, а значит вся его история – ложь. Он до крови прикусил себе кончик губы. Он был в ярости. И забавном отчаянии.

Эти двое – девчонка и Ферре – знали друг друга слишком давно. Как близко? У него имелись догадки. Он видел, что имперец стал бледен, как смерть. У наварха в лице было побольше веселья.

– Милая! – в притворном изумлении воскликнул разбойник. – Артемизия, дорогая, ты что же, мне солгала? И, значит, ты не девица?

Если пошутишь смешнее всего, возможно тебя оставят в живых. Где-то он слышал об этом. Бессовестно лгут. Острякам первым отрезают язык. Но женщина в ворохе бирюзового дыма ему улыбнулась. Он нравился женщинам. Иногда. Быть может, она попросит кого-то из спутников быть к нему снисходительней.

Исгерд нахмурился. Не стоило ему обманывать императора-лиса. Об этом он слишком поздно подумал.

– Мастер Ферре, – тихо позвал он, и по спине у каждого в комнате побежали мурашки. – Потрудитесь ответить мне, что здесь случилось.

Эмилио внезапно стало смешно. Имперец отправится следом за ним – ну и славненько.

– Ваше Величество, – с бесстрастным видом ответствовал Ферре. – Эти люди – лазутчики. Эмилио Теста нас предал.

Сольвег фыркнула. Слишком громко. Бесстрашная дура. Эмилио Теста разделял ее чувства. Предан разбойником – святая наивность!

– Вы просили найти того, кто подслушал беседу, – Эмилио казался спокойным. – Я привел его к вам. Остальное детали...

– Ложь!

– Чтоб я сдох, если лгу.

Он привел Ниле, это верно, но сядет Иллодус Катель.

– Довольно.

Исгерд Измарский вышел вперёд. Он долго рассматривал Сигги-свистушку. Пелена прошлого, хмеля и нового образа явно мешала ему, они постарались, но Ферре... Милая, из всех любовников мира ты выбрала не того. Мысленно Эмилио Теста заклинал ее не глупить. И не бояться. Слишком хорошенькая головка, чтобы оказаться на плахе.

– Эта женщина – опасней любого шпиона Верданы, – хриплым голосом продолжал мастер Ферре. – Ваше Величество, Вы должны...

– Я что-то должен?

Вторая ошибка, имперец. Эмилио Теста вел счёт. Давай, юнец, ошибись ещё раз, и с него взятки гладки.

– Нет, Ваше Величество... – Ферре смешался.

Дама в ворохе органзы улыбалась. Казалось, ей все это нравилось. Разбойник еле заметно ей поклонился.

– Мистрис Сольвег, не так ли? – Исгерд погладил рыжую бороду. – Мы с вами точно встречались.

Эта женщина, точно старая кумушка, все ее знают.

Лицо императора стало довольным и масляным. Он низко ей поклонился. Очень галантно взял за руку. Можно позволить себе поиграть в этикет, когда знаешь, что победил. Так вот как он, Эмилио Теста, выглядит со стороны. Довольно противно. Отлично.

Девчонка боялась, он видел. Не императора, к слову. Он коснулся пальцами рукава, будто нечаянно зачесалось запястье.

– Короткие волосы вам не к лицу.

Это ложь. Мелкая россыпь темных кудряшек ей очень к лицу. Она походила на сорванца. Не на светскую барышню. Увидеть бы мельком ее улыбку в этих кудряшках, да только нечему тут улыбаться.

– Какими судьбами вы оказались в Измаре?

Император был спокоен и ласков. В его тяжёлых лапах скрывались смертоносные когти.

Сольвег молчала.

– Вы были прелестны тогда. В синем платье. Когда убегали от Иды. Вы храбрая девушка, вам это известно?

На лице его Сигги-свистушки отразилось странное чувство, но она не ответила. Детали, детали, да будь они прокляты! – Ниле рассказал, что она сбегала от разбитого сердца!

Ида... И снова дрязги с короной.

Но ее лицо не висело на всех столбах королевства.

– Вы знаете, – император заговорил насмешливо-доверительным тоном. – Ида назначила награду за вас. Не за голову, что вы. Всего лишь вернуть во дворец. Но вы ее расстроили, верно?

Эмилио Теста решил, что если судьба к нему будет милостива, если хоть детством своим он заслужил в этом мире хоть немного удачи – если он выберется отсюда живым – то он перестанет подбирать по дорогам кретинов. Выходит дороже, чем думалось.

– Вы прежде были болтливей.

Спектакль не удавался. Публика была на редкость тяжёлой. Исгерд вздохнул.

– Ферре, уведите ее вместе с Кателем.

Эмилио кольнуло нехорошее чувство. Такое бывает. Это как надкусить яблоко и почувствовать на губах привкус плесени. Они побледнели все трое – мастер Ферре, Ниле и его Сигги-свистушка. О, нет, она не хотела идти с ним, слишком явственно видел Эмилио в этом взгляде смесь страха и ярости. Кто сказал, что она дойдет с этим малым до порога темницы? Кто сказал, что завтра начальнику тюрьмы не доложат, что дама скоропостижно скончалась – от неведомого недуга и очень губительного. Никто и не вспомнит, что до камеры она не дошла. Он не знал этого наверняка, разумеется. Но не очень-то хотелось узнать.

Он снова рассеянно потрогал запястье. Это плохо, очень плохо. Хуже плана и не придумаешь. Он стал поступать слишком глупо в последнее время. И служба у мастера Ферре – прямое тому доказательство.

Что ж, глупостью больше – наверно.

– Золин, пройдёмте, пожалуй, – сказал император женщине в бирюзовом. – Нам здесь больше нечего делать.

Он стукнул в дверь костяшками пальцев и внутрь вошла пара стражников.

– Отведите Кателя. Ниле, этого...человека оставьте. А женщина пусть будет на вас.

С губ мастера Ферре сорвался смешок. Он грубо схватил девчонку за руку. Злость, слишком много злости. Возможно, он сделает что-то дурное сейчас, как только уйдет император.

Глупость, подумал Эмилио Теста, это безграничное творчество. Разум всегда предсказуем, когда же глупость бездонна и не имеет краев. Порой она лучший союзник. Это была последняя здравая мысль разбойника, прежде чем со вздохом он выхватил кинжал из могильника. Он был бы дурным игроком, если бы не умел проносить в рукавах и складках одежды все вплоть до караванов с вином и шелками с южных земель. Глупость. Мало на что сгодится эта ржавая рухлядь, но все же посмотрим.

Миг – и рыже-зеленое лезвие дружелюбно коснулось шеи мастера Ферре.

Эмилио улыбнулся.

– Мне кажется, даме лучше остаться.

Ему кажется. Да она мертвее наварха, как только переступит порог.

– Отпусти-ка ее, – продолжил он с милой улыбочкой, как будто за ним не стояли император и стражники. – И мы позабудем об этом.

Мастер Ферре – или кто он на деле такой – не двинулся с места. Что ж, значит, будет сложнее. Все плохо и так неудачно. Мастер Ферре – вовсе не тот человек, ради которого он бы стал убивать лишний раз.

Ярость, мелькнувшая на лице имперца, была устрашающей. Здесь было что-то – большое – больше, чем просто знакомство, размолвка, возможно, вполне вероятно, он зря сюда влез.

Мастер Ферре стоял неподвижно.

– Предатель, – проговорил он, скалясь сквозь зубы. – Жалкая крыса.

– Ну, это как-то уже несолидно, – Эмилио Теста перехватил кинжал поудобнее. – Чему вас только учат в Империи. Обвинять бандита в предательстве. Верить ему. Ферре, ты уверен, что жалок здесь я?

– Отдай мои деньги.

– Какие деньги? Не было денег.

Разумеется, был задаток, и очень солидный. Он истратил его почти до гроша, как положено, а остаток отдал этой Сольвег Альбре.

– Можешь быть уверен, – продолжил Эмилио Теста, сильнее нажимая на ржавый кинжал, – прежде чем местная стража искромсает меня, как строганину, я успею забрать с собой и тебя, и парочку местных кретинов. Что думаете, Ваше Величество? Насколько сильно вам нужен ваш шпион из Верданы.

Выговор выдал имперца. Злиться надо уметь.

Ниле мало чем отличался от Сигги-свистушки. Такой же бледный, как кукла. В этот раз расторопности ему не хватило. Что ж, спасет ее после.

– Опустите кинжал.

Голос Исгерда за его спиной был спокойным и мирным.

– И какая же мне будет корысть?

Никакой. Его, возможно, не будут пытать.

– Опустите.

– Я полагаю бессмысленно просить отпустить всех, за исключением бывшего маршала, так что предложите-ка что интереснее.

Пат. Как он есть. В идеале он сможет убить мастера Ферре, а после – сбежать. Ниле и девчонка с Кателем скорее всего будут жить – скорее всего. Больно важные птицы, как оказалось. Но это не точно.

Глупость, и день этот – глупый. Глупый смертельно.

– Я предлагаю...я предлагаю рассказать мне, откуда у вас этот кинжал. Солжете мне – и умрёте в ту же секунду.

Он чувствовал это волнение, да. Эту рябь на воде. На мгновение холодная выдержка Исгерда задрожала. Он чувствовал, когда дают слабину. Что ж, это выход. Он уже не надеялся заговорить про наварха.

– Знает ли, Ваше Величество, перевал, что возле Железного леса? – с насмешкой спросил Эмилио Теста.

Конечно, он знает. Империя суеверна и не напрасно. На той границе не стоит ни отряда, ни крепости. Все знают – сунется туда только глупец.

– Ножичек этот оттуда, смею заверить. Там вообще-то порядком приятных вещичек. Хотите знать больше?

Конечно, он хочет. Лис-император вообще наблюдательный. Да, оружие редкое и было красивым, как и узор рукояти – но узнать его, спустя столько лет и в таком состоянии? Нужны ли Измару шпионы при таком императоре?

– Я взял его. Но не из кенотафа, нет, не у хольдов, – жаль, не получится зарезать Ферре кинжалом наварха. В том была бы известная дешёвая драматичность. – Я вытащил его из тела вашего двоюродного брата. Его опоили, лет двадцать назад – а после зарезали.

Он улыбнулся и вновь повторил:

– Хотите знать больше?

Он мысленно возвел глаза к небу и жарко возблагодарил и фортуну, и обстоятельства, и так кстати помершего адмирала, и собственную покойную матушку, которая, видно, привила ему хоть что-то доброе в детстве – раз, ну, как видите, он все еще жив. Значит, было за что. Рухлядь спасла его, но не адмирала Империи. Вот ведь ирония.

– Откуда вам это известно?

Эмилио Теста пожал плечами. Старый кинжал наварха его ободрял. А уж беспомощная рожа его нанимателя ободряла вдвойне.

– Так братец ваш рассказал, – разбойник знал, что звучит как безумец. – Перевал призраков, Ваше Величество... Я видел его. Не постарел ни на день, и так хорошо сохранился!

Ещё пара подобных шутеек, и удача от него отвернется. Надо было выпить перед имперским дворцом.

– И вы верите ему, Ваше Величество? – прошипел мастер Ферре. – Сдается, он и сам мог убить адмирала. А теперь попался с поличным, спустя столько лет...

– Мастер Ферре изволит отвратно считать, – перебил Эмилио Теста. – Учителя, должно быть, розги для него пожалели. Мне тогда было четырнадцать – вы правда считаете, что наварха Империи мог прирезать юнец? Я не был ангелом, это верно. Но на такое был не способен. И зачем мне хранить эту рухлядь так долго?

– Отдайте кинжал, – тихо попросил его император. Все верно, он его попросил. Дело становилось все интересней.

Он отвёл кинжал от горла имперца, но руку не опускал.

– И что мне будет за это?

– Вы изволите торговаться?

– Все верно. В таких ситуациях королей не бывает, а вы как считаете?

– Просто убей его.

Голос женщины-катастрофы был низким, как из глубокого моря.

– Убей его и пойдем. У тебя и без того сейчас довольно проблем.

Ой, как же мило, выходит, он зря расточал ей все эти улыбки.

– У императора нет проблем, женщина! – рявкнул Исгерд. – Иди отсюда и знай свое место!

Женщина в органзе замолчала, но не двинулась с места.

– И это очень непросто, смею заметить, – с обидой вставил разбойник. – Не верите, спросите любезного маршала.

– Довольно. Отдайте кинжал. И вас не тронут. Пока.

На пару мгновений Теста задумался, но затем отвёл руку в сторону.

– Берите. Убедитесь, что я не лгу.

Исгерд принял кинжал осторожно, так трепетно, будто думал, что тот рассыпется в пыль.

– Он проржавел, это верно. Но им ещё можно кого-то порезать, не стоит трястись над ним, господин император, – Эмилио Теста скривился. – Это не реликвии хольдов... Они, кстати, есть у меня. Могу вам отдать. За сущий бесценок.

Исгерд, казалось, не слушал его. Он помрачнел. Его моложавость и красота на миг улетучились, те двадцать лет, что прошли со смерти наварха, навалились на него тяжким грузом, будто бурей иссушили и мысли, и кожу. Даже угроза, исходившая от мастера Ферре, на фоне туч вокруг императора стала казаться жужжанием надоедливой мошки, не больше. Разбойник Эмилио выжидал – это тоже в жизни надо было уметь. Если выживет, то надерется.

– Так значит, он все же убит...

На мгновение Эмилио Теста почувствовал некую жалость и даже неловкость. Двадцать лет безжалостный император надеялся, что брат попал в плен или скитается странником по дальним морям? Что ты делаешь с человеком, надежда, зачем дуришь голову людям.

– Так точно, – ответил разбойник.

– Кто?

Эмилио припомнил слова призрака-адмирала.

– Женщина, – он снова ответил. – Некая Уна. Он сказал, что вам это имя будет известно.

Лицо императора Исгерда перекосило от ярости. Сольвег, что стояла возле него, как-то спряталась, сжалась, Ниле рефлекторно схватил ее за руку – ну, чисто дети. Но и самому Эмилио Теста было теперь жутковато. Он ожидал иного от этих слов, снискать благодарность – и щедрую! – он будто шел наугад по хрупкому дровяному мосту, и под ним только что с громким хрустом проломилась доска – вон она, в пропасть летит.

– Это ложь! – рявкнул Исгерд. Сильной ручищей император схватил его за ворот рубахи. Что ж, пожалуй, тот сможет его придушить – невзначай. Ему можно. Владыкам народов много прощают.

– Это ложь, – зло повторил император. Теперь он шептал. – Уна... А Уна мертва.

Он сделал усилие над собой, чтобы выдавить эти слова. Эмилио Теста знал, что это не имя покойной императрицы.

– Она мертва. Двадцать лет как. Она утопилась.

Из последних сил разбойник старался не дрогнуть. В комнате до сих пор стояло две дамы. Было бы как-то неловко.

– Ну... – нервная косая ухмылка скривила губы разбойника. – Видимо нет...

Он знал, о чем говорил. Неупокоенный призрак. Убийца точно доволен и весел.

– Что?!..

– Ваша Уна живей всех живых, – уверенно ответил Эмилио. – Иначе бы я не встретился с мертвым навархом. Нет, все так, я не лгу. Девка и маршал вам вряд ли смогут что-то ответить, но вотНиле... Он подтвердит, что я прав. Мы видели вашего брата. Так же явственно, как видим сейчас вашу персону. Так кто такая Уна, Ваше Величество?

Он ожидал нового всплеска злобы и ярости – признаться, он уже думал, что шторм накроет его с головой – но в задрожавшем воздухе не было грома. Дыхание наконец-то стало выравниваться. Он услышал слова императора.

– Выйдите. Выйдите вы все! – рявкнул он. – Кроме вас…

Он указал рукой на разбойника и Ниле.

– Девчонка тоже может остаться, – ответил Эмилио. – Южанин ей все разболтает, да и братец ваш хотел утащить ее на тот свет к себе в погребальные жены. Не выставляйте ее.

Он улыбнулся, когда за дверью исчезла бирюзовая органза и перекошенная рожа его нанимателя. Скатертью дорожка, кислые морды. Он знал, что приобрел себе ещё одного врага в лице мастера Ферре. Врага смертельного и опасного, чего уж таить. К бабенке тоже не мешало бы приглядеться.

В покоях воцарилась странная тишина. Куда уж страннее – разбойник и император собирают тайный совет. Звучит как начало дешёвой трактирной шутки. Эмилио Теста мысленно представил весы, на которых балансировала его никчемная, но очень привычная жизнь. Дрогнула чаша весов и опустилась вниз на две волосинки, не больше. Быть может, ему повезет. Им всем повезет.

Исгерд Измарский покрутил в руках проржавевший кинжал из могильника. Он был мрачен – это было действительно так. Тосковал ли он до сих пор по погибшему брату? Это не та лошадка, на которую он бы поставил.

Эмилио выжидал.

– Кто достал кинжал? – наконец спросил Исгерд. Он смотрел на него и Ниле.

– Ну, я достал, и что из того? Его не вынимали из раны. Так и болтался меж ребрами.

– Какая ирония, – пробормотал император. – Что же, пусть будет так, – он помолчал. – В наших краях месть за убитого лежит на том, кто поднял орудие убийства с мертвого тела.

Первым делом Эмилио Теста подумал, что не зря в далеком сказочном детстве его непутёвая матушка запрещала ему поднимать с земли всякий мусор – и вот вам, пожалуйста. Во-вторых, глупым делом было обещать мертвецам – без разницы что – тем более вечный покой. Он вообще стал совершать много глупостей за последнее время. И внимание будто рассеялось. Только сейчас он понял, что найти убийцу, которая мертва да не очень уже двадцать лет как – а не прыгнул ли ты, разбойник, выше своей головы?

Жила-была Уна, крутила с обоими братьями, а затем утопилась – отличная сказочка.

– Мне нужно бы что-то... существенней, – наконец сказал он. – Но от дела я не отказываюсь.

– Вы о награде?

О, это сладкое слово.

– Возможно, но сейчас не о ней. Кто эта Уна?

В покоях вновь стало тихо, но разве не за этим император выгнал Ферре и бабу?

– Вы многое не договариваете, Ваше Величество. А это многое – оно нужно мне – сложно копаться в столь давнем убийстве.

Он перевел взгляд на спутников. Ниле и эта девчонка – он кожей ощущал их растерянность. Что ж, они ему задолжали. Они все ему задолжали – за его идиотскую доброту.

Сигги-свистушка с презрением посмотрела в спину уходящему Ферре. А она хороша, столько яда. Ради такой рисковать только в радость.

Возможно.

Эмилио представил себе, как можно ненавидеть такую.

"Слушай, слушай внимательно, девочка, нам предстоит с тобой много работы".

– Это было давно, – наконец-то сказал император. – Больше, чем двадцать лет прошло. Я только-только принял корону, мой старший брат – мой двоюродный брат – перевязь наварха Империи. В городах говорили тогда, что над Измаром засияло два солнца. Я был всесилен. И мир улыбался мне.

Эмилио еле заметно вздохнул. Он не учел одного важного обстоятельства. Сильные мира сего уж слишком любили болтать.

– У меня была женщина – Уна. Незнатная, небогатая, познакомились на охоте на Литу. Я – император, я мог сойтись хоть с сотней безродных девиц. Но тогда мне казалось, что это серьезно. Знойным летом любая интрижка кажется безумной любовью. Говорила, что у нее в роду хольды. Пела песни на странном наречии. Я посмеялся тогда. Наверное зря.

Будто искатель золотого песка, Эмилио Теста выискивал из пустословного ила что-то блестящее, ценное. Что ж, значит, хольды. Он это предчувствовал. Если уж вляпаться, то точно по самые уши.

– Я помню портреты покойной императрицы, – перебил Эмилио Теста. – Не мне осуждать вас. Вы бросили милую девушку, вы ее обманули – ну, с кем не бывает. Все это понятно. Зачем же ей гробить вашего брата-наварха?

Исгерд сжал кулаки. На его лице отразилась какая-то безумная, чудная надежда, бешеная, нездоровая, такую изредка видишь на лицах в разгаре войны – она неотличима от свихнувшегося ума.

– Вы говорите мне, что Уна жива... Вам многое неизвестно. Я радею сейчас не о мщении за погибшего брата.

Ему никогда не предложат здесь выпить. Просто безумие! Хвалебное гостеприимство имперцев. Приходится слушать все это на трезвую голову. Ниле, казалось, был такого же мнения.

– То, что я вам скажу сейчас – вам, троим – не должно быть известно никому за границей Империи. Теперь о награде. Я дарую каждому титул ярла Измара – и надел. Со стабильным доходом и верными слугами. Помнится, знать из Верданы прежде считала роскошью домик на севере.

– За поиск крали-убийцы в неюных летах?

– Нет. За спасение меня и Империи.

Эмилио Теста презрительно выпятил губы вперёд:

– И только ярла за это, серьезно?

– Так чего вы хотите?

И вот он, этот момент. Он растерялся, так глупо. Он думал об этом последние месяцы, с тех пор как встретился с мастером Ферре – чего он попросит. Чего он попросит, когда перед ним откроется рог изобилия, когда ограничивать его будут только пределы собственной наглости, жадности – так чего? Звон золота стоял в ушах оглушительным гулом. Но Империя золота не считает. И многое ли утащишь с собой. Он посмотрел на себя самого глазами императора Исгерда. Бродяга, бандит, колоброд хочет разжиться деньжатами. Все спустить, прокутить и очнуться однажды в канаве. И ещё раз однажды, единожды, множество раз, пока не захлебнется помоями – вот и все. Он ощутил острую, резкую ярость, сродни переломанной кости. Нет, он был не таков.

Никогда он не будет таким. Никогда не хотел.

Только выбраться. Только вырваться. Он, Эмилио Теста, больше – много больше, чем это.

– Я хочу место мастера Ферре, – наконец сказал он. – Место главного шпиона Империи. Ну и все остальное – по мелочи. Как решит Ваше Величество. Докиньте к этому ярла.

– Как интересно. Что-то ещё?

Ещё. Ещё.

Разумеется.

– Голову мастера Ферре – если изволите. Но меня устроит и темница, и ссыльная каторга. Он больше не должен мешаться.

Никому. Глупо оставлять врагов за спиною. Он не допустит этой ошибки. Исгерд, казалось, раздумывал.

– По рукам, – наконец сказал он. – Но мастеру Ферре будет известно о сделке.

Что-то новенькое.

– Это зачем же?

Исгерд оскалился.

– Да просто так. Хочу посмотреть на грызню.

Это походило на слухи об императоре Севера. Самый несчастный, самый галантный, самый жестокий, самый безумный. Быть посему. Он, Эмилио Теста, взглядов широких и не против мерзавцев.

– Как вам будет угодно, – он пожал протянутую императором руку. Не по протоколу, конечно же. – Но на будущее, Ваше Величество. Стравливают бойцовских собак. Я же буду зверь покрупнее. Зрелище предсказуемое.

Он любил набивать себе цену.

– Так отчего же вас надо спасать? От бывшей крали, не так ли? Это банально.

Исгерд загадочно улыбнулся. Он в отчаянии, это видно, потому так легко согласился.

– Почти. Что вы знаете о проклятиях, Эмилио Теста?

Не больше, чем остальные – что лучше с ними не связываться.

– Смотря о каких. Когда тебя окружают со всех сторон идиоты – это тоже своего рода проклятие, но, полагаю, вы не об этом.

Исгерд снова им улыбнулся. Всем троим. У разбойника по спине пробежали мурашки. А не продешевил ли он, вновь проскользнула мыслишка.

– Я жду вас троих, как только стемнеет на верхней галерее дворца. Проклятия... Их проще иногда показать. Не будем же сотрясать воздух зазря.

Он продешевил. Это точно. Без особой надежды он бросил:

– Докиньте ещё золотишка. Вот если не жалко. Ну так, чтоб хватило мне на надгробие.

Выплавить из него. Уходить надо тоже красиво.

Император Исгерд походил на утопающего безумца – тот хочет затянуть на дно каждого. Такого не стоит спасать. "Впрочем, – подумал Эмилио Теста. – Все мои беды начались с того, что я в принципе решил кого-то спасать."

Глава XX

В голове Сольвег все навязчиво вертелись слова. "Говорила мне моя матушка, долог день пройдет и другой, из сосны высокой, из сосны до самого верхнего неба я построю себе драккар о двух сотнях весел, двух сотнях добротных весел."

В Измаре у сосен почти белый, серебряный ствол, изумрудная крона, и плывут, все плывут, ледяные лебеди-корабли по черной воде – у нее не было весел, и не было паруса, и не было даже команды. Через верхние ветви, через колючие острые иглы – и кружится, кружится от высоты голова – и от страха.

Она подошла к столику и налила себе вина до краев. Снова.

– Не лучше ли остановиться тебе, душа моя? Ты почти ничего не ела.

Она фыркнула, рука дрогнула, пара алых капель разлилась на накрахмаленной скатерти, растеклась грозным предзнаменованием. Это хмель дурачит ее. Микаэль прав, но она никогда не скажет об этом ему, Микаэлю. Он возгордится. Многое думает о себе, старый друг. Он был холоден с ней и не добр. Какое же дело ей, что он прав.

Сольвег опрокинула в себя ещё одну чашу вина и почти не заметила. Только вяжущий вкус и тепло. Она забралась на постель с ногами, на огромную, с мягкой шкурой, подобрала под себя уставшие, озябшие ступни, собралась вся в комок, как зверёк, локти на коленки и подбородок в ладони, она вытаращила глаза, воспалённые и уставшие – как сова.

"Так никто меня не застанет врасплох."

Все, что произошло за последние дни – отравление, призрак, разбойник и хольды, странная женщина-тень, император и косы, косы на полу, ее мягкие косы – а теперь ещё он, Магнус-аптекарь, что ненавидит ее пуще смерти. Она хотела сама стать вином, раствориться на дне кувшина осколком сахарной головы. Тогда ее точно никто не найдет.

Но шел третий бокал, а она не становилась невидимой, не рассыпалась на мелкую звёздную пыль, не истончалась, как туман на рассвете. Она сидела на этой постели, Сольвег, она, из плоти и крови, и Микаэль был подле нее – она боялась оставаться сегодня одна. Он обещал быть до вечера с ней. А вечером... Что-то скажет им Исгерд.

– Поешь. И немедленно.

Южанин насильно вложил ей в руки кусочек лепешки. Ее пальцы перемазались медом и липли – она тоже залипла в паутине, как мошка. Мысли поплыли буйным потоком. Она потеряла контроль и унеслась вслед за течением. Где-то в пояснице, в спине она лишилась опоры, и все тело стало казаться безвольными лентами. Сольвег глянула на Микаэля и рассмеялась. Он за нее волновался. Слишком растерянный вид. Слишком глупый.

«Артемизия» раскинула руки и упала назад на кровать. Мех мягко принял ее. Она надкусила лепешку. Мед, сахар и тесто – это работало быстро. По языку и нёбу, до самого мозга. Мысли ее прояснились.

– Тебе нужно остановиться.

Она не ответила.

– Сольвег.

– Чего тебе нужно?

Вздохи южанина ее раздражали.

– Это не за тобой он придет, – продолжала она.

– Он не тронет тебя в этом замке. Исгерд ему не позволит. Ты, я, даже маршал... И этот человек. Мы все сейчас под протекцией владыки Измара. Магнус не посмеет тронуть тебя.

Но Сольвег боялась и злилась. Прошлое накрыло ее с головой, и ярость затопила ее – всю-всю, без остатка. Все, что она хотела забыть, его проклятые чувства, слежку, обман и предательство, трясина, в которую он ее затащил, ребенка, которого она потеряла – это он, он, это все он, это он тогда ее отравил – о, как она ненавидела теперь этого Магнуса!

– Я думала, что он сдох, – со злобой и ядом проговорила она. – Сдох в какой-то канаве, как жалко, что это не так.

Прежде бывали мгновения, когда она вспоминала о нем. Мысли, как лёгкая дымка, как тень на стекле – с жалостью, с мудростью, с горечью – прошлое, у которого вырвано жало. Теперь это зловонное жало вновь возле горла. Она ненавидела, о, как она ненавидела. И даже не именно Магнуса.

Рука нащупала на боку что-то жёсткое, острое – им все же вернули оружие. Кинжал, который подарил ей разбойник. Этот странный человек, "опасный человек", бродяга, разбойник, он защитил ее, дважды. От призрака и от призрака прошлого. Ей было нестрашно возле Эмилио Теста, и это плохо, плохо, так плохо, она знала, что ей нужно бояться. Даже он не уставал напоминать ей об этом.

Сольвег крепко сжала кинжал. Она совершенно не умела с ним управляться, но это странное, почти первобытное чувство... Холодная сталь придавала ей храбрости.

Зарезать любовника и врага, достанет ли ей силы на это?

Ее замутило, и перед глазами все поплыло. Сольвег прикрыла веки и почувствовала, как кто-то сел рядом с ней на кровать. Теплая ладонь Микаэля осторожно погладила ее по стриженным кудрям. Ласково, как сестру. Как Каталину в Исолте, родном и далёком. Она схватилась за его руку, как за соломинку.

– Останься, – торопливо пробормотала она. – Останься сегодня со мной. Вдвоем безопасней. Ты знаешь, он и тебя ненавидит.

– Протрезвей. Сольвег, которую знаю я, не шарахается от теней. Тем более в пьяном угаре.

Каждое слово плетью хлестнуло по ней и окатило холодной водой. Она напрягла все мышцы и села.

Ей было обидно.

– С каких пор, – наконец спросила она. – ты стал мне чужим?

– С тех самых пор, моя дорогая, как ты отобрала мое право на выбор. На флаккар. Эгоистичная, жадная девочка. Ты и твой рыцарь... Не стоило тебе ехать за мной. Я попрощался со своей Сольвег у Иды.

Что ж. Она хлопнула дверью. Микаэль Ниле не вышел за ней. Сольвег осторожно сделала три шага в сторону. Как оказалось, она не любит дворцы, в них было слишком легко заблудиться.

Двери, колонны, колонны и двери – Сольвег почувствовала дуновение ветра и повернула направо. Ноги дрожали, и короткие волосы лезли в лицо. Ей бы в горячую, глубокую, медную ванну и отмокать в ней весь вечер. Но ванны не было, а Сольвег не знала, где эта грань между почетным гостем и пленником.

– С чего вы решили, что можете свободно расхаживать по дворцу?

Ей в лицо ударил запах шалфея и мяты, в глазах хмельная рябь подернулась бирюзой. Женщина в струящемся платье, женщина в органзе, на длинном, остром, глубоком вырезе покоилась нить изумрудов. Колье это стоило, как четверть Империи.

– Я не отчитываюсь перед вами, – надменно ответила Сольвег.

Стройная и высокая – даже слишком высокая – женщина вызывала у нее неприязнь. Особенно теперь. Особенно сейчас, когда она усталая, в драном рубище, а кудри еле касаются плеч. Эта красивая женщина ее раздражала. И она ей не друг, это точно.

– Вы гость императора.

Гость.

Значит, все-таки гость.

– И перед императором тоже, – фыркнула Сольвег. – Я подданная королевы Верданы и свободный торговец – прошу меня извинить, но я не слушаю содержанок, обвешанных цацками до обеда.

Она хлопнула себя рукой по губам. Слова слетели слишком поспешно, она всегда становилась не в меру болтлива, как выпьет. Изумруды блестели и хохотали над нею. Император, Магнус и женщина в бирюзовом дыме – но кто же она? Их тогда не представили.

– Да что вы несёте?

Перед глазами у Сольвег снова все поплыло и сердце заколотилось. Просто любовниц не допускают к подобным советам.

И вновь – император, Магнус и женщина – раз за разом Сольвег брала сверху колоды три карты, будто раскладывала сложный пасьянс – тот не сходился.

Император, Магнус и женщина.

Хмель кружил в голове тяжёлыми свинцовыми тучами. Она опустилась на мраморный пол. Облако бирюзового дыма осело подле нее.

– Вы меня слышите?

Император, Магнус и женщина. Магнус, Магнус и Магнус. Страх сковал ее снова.

Аптекарь так просто не оставит ее.

Возле ее носа оказался флакон. Резкий запах прошиб ее прямо в мозг через нос, у нее заслезились глаза, Сольвег почувствовала, что пол закружился, она лежала на нем, стараясь с него не упасть.

– Значит, не слышите...

Неожиданно сильные руки ухватили ее под подмышки. Ее волокли куда-то, медленно, в угол, в сторону крохотной дверцы. "Нет! – хотела кричать она. – Нет! Микаэль!" Но язык не ворочался, да и Ниле ее не услышит. Она дернулась, выгнулась, послышался звон стекла о мраморный пол. Женщина в органзе негромко ругнулась и отпустила ее.

– Так вот, как она выглядит – дипломатия Измарской империи. Воочию наблюдаю вечную дружбу юга и севера.

Руки отпустили ее. Сольвег снова рухнула на пол, как тряпичная кукла. Возле нее валялись цветные осколки флакона и что-то ещё – блестящее, пахучее, мелкое. Нога в тяжелом сапоге наступила на стеклянную скорлупу. Хруст – и та рассыпалась в пыль. Возле Сольвег стоял Эмилио Теста. Спокойный и грязный, с неизменной улыбкой.

– "Артемизия", детка, – он не сводил взгляда от женщины в органзе. – ты затеяла драку?

Отталкиваясь ладонями, пятками и локтями, Сольвег наконец отползла от прозрачных кристаллов. В голове начало проясняться. Цепляясь за разбойничьи сапоги, она подтянула ноги и села. Тяжёлый запах стелился снизу, по плитам. Чем выше, тем лучше. Сердце ее колотилось, как после бешеной скачки.

В конце коридора хлопнула дверь.

– Что здесь случилось?

Руки южанина подхватили ее и резко поставили на ноги, как ребенка. На миг ей почудилось, что сейчас ей отвесят затрещину.

– Сольвег? Ответь мне!

Она разомкнула пересохшие губы. Язык ворочался, но тяжело, неуклюже, переваливался, как жаба в болоте.

– Она... Она хотела меня отравить. Утащить.

Эмилио Теста приподнял вверх брови. Микаэль же недоверчиво смотрел на нее.

– Мистрис в зелёном, должно быть, запуталась, – усмехнулся разбойник. – Прежде вы собирались убить меня, не ее. Как же ветрены ваши планы! Что-то скажет ваш император!

Микаэль промолчал. Женщина вспыхнула и гневно топнула ножкой.

– Вы за кого меня принимаете! – зло прошипела она. – Гнусные выродки и бродяги, остолопы, бездельники с юга и их дерзкие девки! Я – советник владыки Измара! Ближайший помощник императора Исгерда! А вы... Сброд и мошенники! Конечно, я бы хотела, чтобы вашу голову насадили на пику – я отвечаю за безопасность Империи, за безопасность ее императора!

Она трижды глубоко вдохнула и вдохнула, затем презрительно посмотрела на Сольвег.

– Я думала, вам стало дурно, – гордо сказала она. – Я хотела вас подбодрить, вы на ногах не стояли, гулящая девка. Вижу, что зря. Вам место в зловонной канаве.

– Вы сами пытались меня одурманить, – рявкнула Сольвег. Ей захотелось подраться. Заодно отобрать все изумруды себе. Прямо все, до единого. Кто сказал, что женщинам не нужна хорошая драка. – Вот! Что это, поглядите. У меня слезятся глаза до сих пор!

Мыском башмака она пнула со злости блестящую скорлупу. Осколки флакона на солнце расцветали всполохом радуги.

Микаэль сел на корточки и осторожно взял пару кристаллов в платок. Они были твёрдыми и не крошились. Он осторожно понюхал и дернулся от резкого запаха.

– Сольвег, это нюхательные соли, – тихо процедил Микаэль. Он рассерженно посмотрел на нее.

Он не верит мне, подумала Сольвег. У нее похолодело внутри.

– Я надеюсь, госпожа извинит нас, – южанин от нее отвернулся. – Моя спутница устала после долгой дороги и выпила лишнего. Оттого ей и дурно.

От обиды у Сольвег перехватило дыхание. Ложь, ложь, это наглая ложь, да она выпила, это верно, да, три бокала вина, но когда она выходила из собственных комнат, то говорила, ходила и думала – сама, все сама – и не было оцепенения, страха и жабы во рту.

– Она тащила меня!

– Тащила, все верно, – кивнула женщина в органзе. – Надо было оставить валяться на плитах.

– Сольвег. Ты идёшь отдыхать.

Ярость вспыхнула в ней, как горсточка пороха.

– А ты не указывай мне!

Беспомощно, она огляделась по сторонам. Она прикусила язык, она почти что сказала Эмилио Теста: "Сделай хоть что-то, хоть ты-то мне веришь? Веришь? Она ведь и тебя хотела убить, эта змея из болота."

Какое счастье, что не сказала.

Горе, что не сказала.

Эмилио Теста им улыбался – им всем. И Сольвег, и дуралею Ниле, и даже этой опасной гадюке. Затем он задумался.

– Вам принесли вино – а мне нет.

Сольвег хотелось убить его.

– Это единственное, что тебя беспокоит?

– Пожалуй, что так. Где же в этой унылой хибарке добрый путник может чего-нибудь выпить? Вы не ответите, "прекрасная жестокая дама"?

Он улыбнулся и поклонился. Возникла неловкая пауза. Разбойник не хотел обсуждать – ничего – он намерено уходил от ответа, петлял и юлил, как лиса – открытая и явная ссора в самом сердце царства врага была ему ни к чему.

Высокая женщина изучала его, испытывающе и долго, но после вздохнула.

– Знакомство наше не задалось, это верно. Но...

– ...но мы деловые люди, – подхватил Эмилио Теста. – Оставим же ненужные распри для тех, у кого есть время на это. Эмилио Теста, к вашим услугам. Начнем все сначала. И прошу вас. Не надо меня убивать.

Женщина в органзе смотрела на него с подозрением.

– И прошу извинить нашу спутницу за излишнюю дерзость. По-женски. Они не очень-то ладят с вашим товарищем, вы, верно, заметили.

– С Ферре?

– Ой, бросьте.

– Это не его настоящее имя, я знаю, но и нам все равно. Меня зовут Золин, –наконец сказала она. – Золин ут Маран. Я снежнокнижник императора Исгерда.

Странное слово прокатилось по мыслям у Сольвег. Она злилась, боялась, но любопытство все пересилило. Снежнокнижник – снежноягодник знала она. Белые бусинки осени, хлопают, как игрушечные пищали, на мостовой под ее каблуком – снежнокнижник же ей неизвестен.

– Кто? – негромко спросила она.

– Снежнокнижник, – вместо женщины ответил разбойник. – Занятная баечка севера, многие верят в нее. И что же, наш друг император решил пасть так низко?

– Я не оскорбляла вашего рода занятий.

– О, не стесняйтесь, я вор и разбойник, оскорблять мой род занятий считается правилом хорошего тона. Я просто хотел вам сказать, что не верю в вашу работу, – он примирительно взмахнул рукой. – Это нормально. В мире много подобных безвредных делишек – гадание по руке, по воде, по огню, по помету мышей, тут уж кто чем богат. Даже бесстрастные звезды стали невольными слугами – шарлатанов и прочих пройдох – поймите правильно, мне нравятся такие ребята. Деньги есть деньги. Мне удивительно, что в их ряды затесалась такая приличная дама. Как минимум... необычно.

Золин ут Маран нахмурила брови.

– Вы забываетесь.

Разбойник ей не ответил.

– Я не гадалка и не мошенница. И снежнокнижество – не волшебство. Это скорее наука. Да, она не признана никем за границей Измара, ну и быть посему. Нет нигде такого чистого севера, такого мороза кристального, такого лёгкого, колкого инея. Снег с ваших самых северных скал не чета нашему с самых югов, грязный и с битыми иглами. Оттого вы и не верите нам... Империю это устраивает. В конце концов, зачем нам вера противника.

– Не похоже на Исгерда.

– Вы заметили, что император в отчаянии. Я рада, что сама обратилась к нему. Рада, что смогла быть хоть чем-то полезна Империи. Потому, – она примирительно наклонила голову. – Я согласна быть с вами любезной. Раз мой повелитель просит о помощи вас. Мы в одной лодке. Отныне.

В одной лодке? Сольвег на миг представила, как ей снова придется общаться с Магнусом – с Ферре – кем бы тот ни был теперь. Как придется сталкиваться с ним в коридорах дворца, спорить с ним на глазах императора, знать, просто знать – что этот ублюдок здесь, где-то в замке и дышит, дышит, может прячется за стеной – и ненавидит ее смертной ненавистью. Та ручьями растекается от него на тысячу миль. Сольвег жгла эта ненависть, как яд скорпиона. Против нее она может выставить только свою.

"Да я сдохну скорее", – подумала Сольвег и вовремя прикусила язык. К ней возвращалась привычная осторожность. "Всегда будь на своей стороне. Своей собственной." Слова Микаэля подтвердили это как никогда.

– Разумеется, – как сквозь туман, она услышала любезный голос разбойника. – Деловой подход. Разумеется.

И снежнокнижница, дама в бирюзовом всполохе органзы, удалилась.

Надо будет составить список врагов. Изящным пером и на плотной бумаге. Вывести буквицы, будто на коже врага. И смотреть, все смотреть, как ширится поле, где спрятались недруги.

Золин ут Маран, "мастер Ферре" и тряпка Каррей. Ей казалось, что она кого-то забыла. Ида ван Горра, издавшая приказ на поимку Сольвег Альбре, так сказал Исгерд, чудная ирония. Ида, Ида, преглупая женщина, и дурная из тебя королева.

– Мне надо поспать.

– А теперь погоди.

Эмилио взял с пола пару крупинок кристаллов и покатал между пальцами.

– Я, конечно, не знатная дама, – негромко сказал он. – И не отплясываю в шелках на банкетах. Но разве это, – он подбросил горсточку в воздух, – не должно ли безбожно вонять?

– Оно и воняет, – угрюмо перебил Микаэль. – Скажешь нет?

Эмилио Теста вновь поднес горсточку к носу.

– Воняет, как надо, чтобы привести даму в чувство. Но скажи мне, любезный... Если вонь – это цель, то стоит ли скрывать ее сладкими запахами?

– Что ты имеешь в виду?

Разбойник сунул платок под нос Микаэлю, тот отшатнулся.

– Нюхай, нюхай. А после ответишь.

Южанин прокашлялся.

– Сандал?

– Верно. А ещё мускус и ландыши. Много ландышей. Слишком много, если ты хочешь, чтоб человек смог встать на ноги. В самый раз... если надо перебить ароматы чего-то другого. Белые цветы, знаешь ли, очень... воняют.

Сольвег молча стояла рядом. Ей верят, она не ослышалась. Доказательств нет, но ей верят – и кто же, безумный злодей и мерзавец, отвратительный наглый разбойник – а не старый друг Микаэль. На миг она снова почувствовала себя защищённой и с благодарностью коснулась подаренного кинжала, который болтался на поясе.

– И что же? Что перебить? – недоверчиво спросил Микаэль.

Разбойник пожал плечами.

– Я не алхимик, не врач, не аптекарь. Но барышня – дрянь. Работает ли она Исгерда, на себя ли или на вашего старого друга – мне то неизвестно. Но нашей Сигги-свистушке не дурно бы сейчас подышать свежим воздухом. Бывают в этом мире весьма неприятные яды.

Он подмигнул ей.

– В следующий раз не стоит пить без меня, господа. Я очень – очень обижусь.

Грубовато и твердой рукою он развернул ее и, подталкивая, повел на балкон.

– А ты. Больше. Не делай. Глупостей, – размеренно процедил ей Эмилио Теста. – Поверь. Во всех своих недавних проколах, я виню только тебя одну, моя дорогая. Не зли меня больше. Дыши. И старайся не сдохнуть.

А она старалась, правда старалась. На балконе ветер с холодного моря дул потоками-лентами, крутился вокруг нее странными завитками и забирался под кожу. Ее собственные глаза на таком сквозняке казались ей ледяными. Точно ручей. Обернуться она не решалась.

– Не вздумай бояться, – услышала она за спиной его голос. – Страх делает тебя слабей во сто крат. Кого ты боишься?

Магнуса. Странную женщину. И должна бы его – "опасного человека".

Должна бы. Точно должна.

– Твои страхи ничем тебе не помогут. И напомню ещё раз. Для глупых. Не разменивай так просто своего дружка из Эльсхана. Я говорил тебе: кто останется тебя защищать, когда прогоришь?

Он будто прочёл ее мысли и усмехнулся язвительно.

– Ну, нет уж. Точно не я.

***

Звёздное небо накрыло Измар, будто чашей – на севере быстро темнело, только мелькнула огненная полоска на западе – и вот, ночь укутала все своим покрывалом, будто женщина-тень из гостиницы. Исгерд позвал их. Их троих: ее, Микаэля, Эмилио Теста – во что она только ввязалась, милая, глупая барышня. Ей бы мозгов хоть на йоту поменьше – и была бы Сольвег Альбре гораздо счастливее, готовилась к свадьбе, и королева сидела бы у нее на пиру в почетных подругах.

Но не сложилось.

Вспоминать же об Эберте Сольвег просто боялась. Нет и нет, и с Микаэлем они не произносили этого имени с самой границы.

– Вы, – начал Исгерд. – Вы трое. Что говорят в ваших землях о владыке Империи? Обо мне, императоре Исгерде? Что за прелестные, самые бредовые сказки рассказывают обо мне проходимцы и шлюхи на улицах?

Сказки, проходимцы и шлюхи – но нет, она не ослышалась.

Гибель императрицы и горе, смерть всех любовниц любого сословия – вот и, казалось бы, все. Но мало ли в мире слухов и мало ли жестоких мужчин. Нет и нет, это было не редкостью, и Сольвег не знала, насколько Исгерд Измарский замарался в крови и почему он не женится вновь.

– Вспомните и припомните хорошенько, – Исгерд продолжил с невеселой усмешкой. – А затем все помножьте на десять. Я многое – очень многое сделал, чтоб ни толика правды не ушла за границу. Почти двадцать лет это знали очень немногие, но теперь мою правду все сложнее скрывать. Это последний год.

"Последний год для чего?" – подумала Сольвег и краешком глаза посмотрела на Эмилио Теста. Разбойник ходит совсем другими дорогами и слышит совсем другие слова – что-то известно ему?

– Двадцать лет, – негромко промолвил разбойник. – Довольно стандартный срок для проклятия. Не так ли, Ваше Величество?

Исгерд молчал. Удар попал в самую точку.

– Кто эта Уна, Ваше Величество? – продолжил Эмилио Теста. Для бандита и оборванца он был весьма проницателен. – Она ведь не только убила вашего брата-наварха? Ведь было и что-то ещё.

Лицо императора исказилось. Грузом на его плечах повисли те двадцать лет, и каждый год в этом грузе считался за десять. За миг перед Сольвег цветущий мужчина исчез и место его занял сгорбленный тщедушный старик.

– Было, – кивнул император. – Когда я женился, Уна утопилась в северном море. Бросилась со скалы, и прямо на ледяные отроги. В ночь йолетида. В ночь моей свадьбы. На брачное утро я нашел в своей спальне записку. Чернила на ней растеклись от слез Уны, столько злобы и боли, затем море выбросило на берег ее одежду и украшения – мне доложили. Стыд и горе снедали меня. Я не желал ей такого. Тогда.

– Тогда?

Исгерд со всей силы ударил кулаком по перилам. От старого камня отскочили крошки и сколы.

– Да... – еле слышно процедил император. – Тогда. А потом. Девятнадцать лет я жалел, что не довелось самому ее придушить, мерзотную девку!

Желваки заиграли на его лице. Да, Исгерда правда стоило опасаться.

– Я рад... О, как я рад, вы воистину мой добрый вестник, мастер Теста! Она жива. Живей всех живых. А значит – я могу наконец загнать ее могилу по самую маковку!

– Ее будет труднее найти, чем вы думали, – голос разбойника принял спокойную деловитость. – Труднее и дольше. Дороже. Прошло двадцать лет. Вы должны понимать. Моя репутация безупречна, но я не волшебник, смею заметить.

– Вам поможет Золин. Ей только в радость. Вы знаете, она...

– Снежнокнижница, – перебил Эмилио Теста. – Она нам сказала. Но не очень-то верится.

Исгерд доверительно понизил голос. Чувства его раздирали: возбуждение и надежда, ожидание, жажда мести – и страх, страх, все это изрядно приправлено страхом, припорошено, как снегом на горных хребтах.

– Я тоже не верил, вы знаете – бремя просвещённого монарха и все такое... Но она. Золин помогает мне, как никто. Моя вера в нее – на грани обожествления и помешательства, я говорю с ней и закрываю свой разум, все эти книги, все слова моих мудрых наставников, я намеренно забываю о них – и я слушаю. А она спасает меня, спасает Империю. В конечном итоге. Чего будут стоить все эти ветхие книги и непреложные знания, когда и я, и Измар упокоятся под толщей воды?

Эмилио Теста присвистнул.

– Недурное проклятье на вас наложила девица... Так значит, под толщей воды?

– Так. Все гораздо занятней. Императрица – моя нежная, лёгкая, неземная – умерла родами. Через год после свадьбы.

– Такое случается

– Случается – мне это говорили целых полдня. Советники, лекари, повивальные бабки. А бывает ли, скажите, пожалуйста, что дитя из колыбели исчезает с рассветом? Бывает ли, что глаза васильковые становятся льдистыми, синими, не младенческими? Я видел... Видел, как ее отняли у меня, мою первую дочь и наследницу. Оно пришло тогда в первый раз. Прозрачное и холодное, необъяснимого цвета. С короной из водорослей – то ли женщина, то ли призрак, то ли морок ночной. Я остолбенел тогда и не мог шевелиться. Кормилица дочери в ужасе лишилась сознания. Оно забрало ее. Мою девочку. Но та уже не была человеком и не могла умереть.

– Что он хочет сказать? – прошептал Микаэль. – Империя уже двадцать лет без наследника. Одна только радость нашей стране...

– О нет, мастер Ниле, – Исгерд услышал его. – У меня есть наследники и не один... Только Измару они поперек горла. Они живы. Все, до единого. Даже моя первая девочка, принцесса Империи. Однажды вы увидите их. У побережья зимнего темного моря. Они стали солью. Будто скорлупа для людей, так сказали они мне – советники, книжники и Золин – что в ней больше нет человека. Ни в ней, ни в пяти остальных ее сестрах.

Он встретился с изумлённым взглядом Сольвег и остальных.

– Да, у меня есть ещё пять детей. Пять других дочерей. Дочерей моей скорби и горя, все годом младше наследной принцессы. Я пытался забыться тогда. И не вам меня осуждать. Матери их тоже мертвы. Мертва каждая, к кому я прикоснулся тогда после Уны. Жалко лишь, что и Уна не сдохла. Теперь вы меня понимаете.

– Обманутая женщина – опасная ведьма, – наконец ответил разбойник. – Вашему Величеству крайне не повезло – ваша зазноба ведьмой была изначально.

– Ведьмой, да... – рассеянно и глухо отозвался Исгерд. – Золин мне так и сказала тогда – ведьма хольдов.

– Мистрис Золин ут Маран осведомлена основательно.

– Это так. Она... Она мне сказала тогда...

Исгерд замолк.

Сольвег никогда не думала об императоре так – и никто не думал – как о несчастном отце. О бесконечно неутешном супруге. Дочь. Шесть дочерей. Шесть, не живых и не мертвых.

– На проклятие мне отведено двадцать лет. Любая, с кем я возлягу – непременно брюхата. Любая, кто родит мне дитя – умирает. Любое дитя – дочь, я обречен иметь только дочек – становится чудищем соли и инея. Они восстанут своего на отца. Великанши без сердца и разума – вас не удивляют теперь двадцать лет целибата? Море подбирается к трону Империи, господа. Его призраки с неугасимыми фонарями бесчинствуют в моих портах каждую десятую ночь, а теперь – много чаще. На проклятие мне отведен ещё один год – этот год пройдет, и Империя погибнет в самом расцвете.

– И теперь вы узнаете, что Уна жива.

– Да, узнаю, – по лицу Исгерда растеклась улыбка блаженства. – Жива. У меня снова есть шанс. Уже второй. На спасение.

– Второй? Я думал, что император в отчаянии. Хотел заломить нехилую цену, что ж, не свезло.

– Второй, – кивнул император.

– Дайте угадаю – мистрис Золин?

– Она. Она обещала мне. С ее знаниями, у меня будет новый ребенок. Сын. Седьмой сын. С его рождением заклятье падёт. Она прочитала это, по льду и по снегу. И я стану снова – император, муж и отец. Девятнадцать лет одиночества. Вы ещё молоды – вы все, даже вы, даже мастер Эмилио. Мне сорок три. Когда вы разменяете пятый десяток... Вы отчаянно захотите не просто пожить. А успеть это сделать. Год я был мужем. Один день – отцом. Этого мало. Так мало.

Сложившийся в голове образ плыл и плавился, рассеивался, точно дымка, путал, не складывался ни во что новое, оставался на плитах бесформенной кучей. Сольвег не знала этого Исгерда, и никто другой не знал тоже. Ей было неуютно и дико.

– Я веду переговоры с Верданой на данный момент, – голос императора вновь стал деловым и отрывочным. – Впервые за последние годы в моих руках оказался ворох крохотных козырей – так, знаете, шестерки, семёрки, пара десяток – по мелочи, но их много. Я пересчитал их однажды. И у меня перехватило дыхание. Впервые за двадцать лет у меня есть крохотный шанс на победу. Не на ничью. А надурить и судьбу, и врагов. Я выкупил долг королевы, я нашел себе Золин ут Маран, я посватался к Иде ван Горра. Если... О, если все сбудется, у меня будут и сын, и жена, Вердана бескровно присоединится к Империи, а Уна сгорит на костре. Никогда я ещё не был так верен безумной надежде. И милая мистрис Сольвег. Если я стану супругом Иды ван Горра, вам ничего не грозит, уж поверьте. Я отменю любую глупость, что натворила прежде моя милая жёнушка. Но если нет. Дорогая моя, никто не укроет вас и Ниле – от тюрьмы, а Кателя и мастера Теста – от плахи.

– А вас – от ухода Измара под воду.

Император кивнул.

– Все обстоит именно так. Я люблю, когда цель висит над людьми, точно хлыст. Заставляет работать.

Эти сутки вывалили на нее слишком многое. Благодарение Небесам, новости переливались в ее голове через край, как в ведре, хуже бы было, если бы та взорвалась. Она осмыслит все это, но завтра.

Магнус, проклятие, странная женщина и Эмилио Теста, зачем-то рискнувший ради нее.

– За что, – Сольвег наконец-то решилась спросить. – За что на меня гневается Ида ван Горра?

За Каррея и слишком хорошее зрение, она это знала. Но чернилами такого не выведешь и печать не поставишь.

– За заговор против короны. С Измаром. Со мной. С вашим батюшкой. Ниле идёт как свидетель, но такого тоже легко обвинить. Про вас я молчу, мастер Теста. Вы в розыске уже долгие годы.

Разбойник почтительно поклонился. Да уж, неудивительно.

– За заговор? – Сольвег выдохнула и оперлась о колонну. – За заговор! Да я помогала этой клуше-неврастеничке все время! – она рявкнула. Гнев переполнил чашу терпения. – Заговор! Только из-за моего мерзкого папеньки? – он отрекся от меня, он забрал мое имя – стала бы я ему помогать! Заговор!.. – в ход пошли все ругательства, которые она услышала за месяц на своем корабле. Император с разбойником смотрели на нее с интересом. – Это я, я нашла!..

Она замолчала и прикусила язык. Исгерд выжидающе на нее посмотрел. Он улыбался и знал. Конечно же знал.

– Записку моего информатора? Ну, разумеется. Он отличается рвением, но крайне наивен и туп. Теперь вы знаете, что это не Иллодус Катель. Верните, к слову, записочку, барышня.

Сольвег вспомнила ещё пару крепких словечек, выплюнула их в воздух с презрением и покопалась в карманах. Смятый клочок она держала все время поближе к себе.

– Вот вам, держите. Держу пари, вы были тогда совершенно не пьяным.

– На приеме крайней дипломатической важности? А сами как думаете?

Она думала, что она дура.

Что Ида дура.

Что жить по правилам в современном мире не очень-то просто, а по совести – так совсем невозможно, что она понимает – самую малость – таких, как Эмилио Теста.

Исгерд расправил записку, затем бегло взглянул на нее и поднес к горящему факелу. Бумага свернулась в улитку и вспыхнула. Единственное доказательство ее невинности. Что ж...

– Вот и все.

Злость вновь подступила к горлу и выше. Ей захотелось заплакать. Да как они смеют – Ида и Исгерд, да все они!

– Вы не о помощи просите, верно? – глухо процедила она. – Ваши дети и жены, все эти лживые, змеиные слезы...

– Вы не верите мне или призракам моря?

– Мысли того, кто в отчаянии, далеки от наживы.

Валданар. Территории. Слава. Сольвег упрямо и горько поджала губу. Ей двадцать четыре и это нелепо. Она уже взрослая женщина, давно, уже слишком давно – но как же это все глупо и странно. Все детство и юность она считала владык небожителями, пусть грозными и жестокими, но мудрыми, хитрыми, ведь на то они и владыки, ведь на что-то они да тратили время, свободное от прочих забот. Все описания, длинные, непонятные, прилагательные в потрёпанной книге грамматике и одах тех старых поэтов – для них они должны быть сочнее, и ярче, и больше!.. И Ида, и Исгерд оказались – мельче. Много мельче прочих других. Это было больно, досадно, обидно до слез, будто была она крохотной девочкой и узнала, что фей не бывает.

Владыки – мельче. Могут быть мельче. Слухи о величии служат лишь бардам.

– Мы всего лишь полезные пленники, так? Даже если спасём всю Империю с вашей шкурой в придачу. На границе дадите нам три кошелька и отправите восвояси. Люди Иды сразу схватят меня, Микаэля. А ваш приказ, государь, запоздает. И...

– И? Договаривайте, я прошу.

– Мне не нужен ваш кошелек.

– Неужто? Я слышал другое о Сольвег Альбре.

– Я уже не Альбре.

– Так чего вы хотите?

Она задумалась и затаила дыхание. И правда, чего она хочет? Не денег, это уж точно. У них есть конечная ценность и они не всесильны. И не поместье в Измаре, у нее есть дом у Ниле и торговля. Исгерд смотрел на нее. Вопрошающе, выжидающе. Как не продешевить в этом отчаянном мире? Эберт и Микаэль обучили ее, но немногому.

– Знание, – наконец-то сказала она. – Знание. Мне нужно знать, кто подставил меня и королеву Верданы. Ваш мастер Ферре работает как имперец, но кто-то в Руаде предал нас изнутри. Кто этот "К"?

– Не Катель. Признаться, мне горько, что мы очернили такого прекрасного воина.

– Кто этот "К"?

– Милая мистрис, подумайте хорошенько. Зачем вам это нелепое знание? Вы не сможете его обналичить. Что толку давать меру золота младенцам и нищим?

Вот же ублюдок. Сольвег заскрежетала зубами. Император, твою мать. Император! Да, она с удовольствием посмотрела бы, как море душит его, как заливается через уши, нос и глазницы.

– Мистрис? В чем дело.

– Ни в чем. Не могу понять мотивацию госпожи Ут Маран. Кто этот "К"?

Она повторила три раза. Лицо Исгерда приняло хищное выражение. О, сейчас-то он был крайне доволен собой.

– Как скажете... Я редко отказываю хорошеньким женщинам, но подумайте. В Руаде много имён с этой литерой. Я так вам скажу. Этот вельможа вам отлично известен, – он помолчал. – Более того. Мне сдается он поспособствовал приказу о вашем аресте. Вы не нравитесь ему, милая мистрис. В вас слишком много,– он щёлкнул пальцами, подбирая слова. – холодного здравомыслия. Ему не этого нужно от мистрис ван Горра. Ну как? Угадаете?

– Нет.

Сольвег выдохнула. Это казалось невероятным, бессмысленным, глупым. Она в изумлении воззрилась на Исгерда. Нет, не бывает такого, или же она – Сольвег Альбре – не смыслит в людях ни капельки.

Не бывает такой любви. То искореженное, несчастное чувство, выродившееся в чистую ненависть – это было с аптекарем Магнусом, да, но это было дурное зерно. И с самого начала все было неправильно. Но заговорщик, предатель... Здесь что-то не клеилось, ведь Сорен Каррей любит Иду ван Горра – отчаянно, обречённо, восторженно – и прежде тот действительно был душой королевства.

Каррей. Это он. Это точно был он. И Сольвег об этом было известно.

Известно даже, почему всей при этой безнадежной любви к королеве он изменяет ей с потаскухой Летис Ламонт – это просто. Королеву Каррей никогда не получит. Проще взять даму из свиты, обрядить ее в платье и сказать, что в моде нынче парики цвета темного пепла. Мужские причуды. Но измена как королеве? Мысли Сольвег лихорадочно множились и крутились, но ответ от нее ускользал.

Сорен Каррей.

Возлюбленный королевы и главный изменник страны. И Микаэль считает, что она много выпила? Оскорбительно мало для подобного дня.

– Нет, – снова недоверчиво сказала она. – Сорен Каррей? Невозможно.

– Сорен Каррей? – повторил Микаэль, как болванчик.

– А я знать не знаю, кто такой Сорен Каррей, и мне не очень-то интересно, – благодушно ответил разбойник.

Исгерд кивнул.

– Именно так, моя милая мистрис.

– Вы сказали, что женитесь на Иде ван Горра.

– Скажем так, я очень рассчитываю.

– Но Сорен... Но господин Каррей, – она прикусила язык. Рассказывать владыке иноземной державы об интрижках дуры-хозяйки – это попахивало дурным тоном, как ни крути. Она ненавидела Иду, и Ида сама ее предала – но не опускаться же до королевского уровня.

– Да, да, – Исгерд нетерпеливо замахал руками. – Я все знаю и знаю прекрасно. Господин Каррей любезно помогает мне с заговором – как раз из большой любви к своей барышне, вы не поверите. Свержение мистрис ван Горра – оно ему очень на руку, вы только подумайте. Он думает, что сможет жениться на ней, что они станут ровней. Вот ведь ирония, ему невдомёк, что эту добычу я присмотрел для себя.

– А что же думает Ида?

– А это как раз никого не волнует. Но сдается мне, она не такая полная дура, как хочет казаться.

Сольвег фыркнула. Держи карман шире.

– Она написала мне.

– Нет.

Исгерд помахал перед ней смятым свитком с королевской печатью.

– Она хочет меня обмануть. Договаривается о приданном поверх головы всех советников. Вы схожи с ней больше, чем думаете, Сольвег Альбре. Каррею вряд ли известно об этом письме.

Мало, мало, непростительно мало вина, сна и всего остального. В уставшие мысли Сольвег не вписывалась эта картина безумных интриг. Партия в шахматы, где фигуры не только на плоской доске, но на всех лестницах, во всех нишах и во всех зеркалах – она была не сильна в геометрии и презирала политику. Перед ней стоял самоувереннейший на земле человек, будто пьяный, которому по колено озверевшее море. Он торговался перед лицом смерти – он торговался с самою смертью – бесстыдно и нагло, и жадно. У смертных должно быть хоть какое-то почтение к собственной жизни.

– Я неприятен вам, это видно. Но мы союзники и не обязаны питать друг к другу теплые чувства.

Не обязаны, это верно. Границу дворца, а затем и Верданы она пересекала, имея две цели – сбежать и раскрыть заговор против короны. Что ж, Эберт остался далеко позади, заговор устроил Каррей, а корона сама по себе омерзительна и растерзает страну без участья Измара. Ей стало грустно.

– Я уважаю ваше храброе сердце, поверьте. В этом мире теперь это безумная редкость и хрупкость. Знаете... на земле полумер ваша напористость, честность и наглость, сказали бы многие – повод обвинить вас во множестве смертных грехов и отправить на плаху. Вы мне симпатичны, милая Сольвег. Я сделаю вам безвозмездный подарок. Первый: подумайте и очистите совесть. Когда уйдет под воду Империя, то море не отступит назад, не надейтесь. Уна – из хольдов. Ей плевать и на нас, и на вас. Вы помогаете не только имперцам, но и своим. Второе: когда все закончится... Я дозволяю вам самой написать королеве, что Сорен Каррей ее предал. Мой вам подарок. Политика – мир бесчестных ублюдков. Я знаю, что вы не хотите мараться.

Исгерд выпрямился и улыбнулся. Он любил власть и не выпустил бы ее из рук никогда, но он устал от нее, как от обрюзгшей старой жены.

– А теперь, – сказал он. – Прислушайтесь, и вы услышите колокол. Это набат, и каждый в имперской столице закроет наглухо ставни, а вся стража выйдет с факелами на берег и к докам. Подходите поближе, любезная мистрис и господа, и вы увидите призраков моря.

Глава XXI

В их руках, длинных, до самых пяток, тлел огонь фонарей. Зелёный, синий и бирюзовый, глубинный и белый, цвет гнилушек и жемчуга, болотных огней, цвет тех странных и страшных для моряков пляшущих лепестков-огоньков, что появляются на мачте в грозу – они были здесь.

Дон-н-н. И колокол размером с карету очнулся и зашумел.

Дон-н-н. Дон-н-н.

Ему завторили один, другой и сотня поменьше, раздались барабаны. Захлопали во всем городе ставни, и факелы в количестве нескольких тысяч стали стекаться вниз, к побережью. Огни в темноте. Огни живых и утопленников. Море вновь объявило войну и шагало призрачным маршем.

Сольвег отшатнулась назад. Там, на Призрачном перевале, где она стала жертвой наварха, все было иначе. Она чувствовала холод тогда, голод, забвенье, запах сотен белых цветов, ледяных, удушающих, сладких – так пахла смерть, и в том забытьи она мечтала очнуться – но призрака не видали ни она, ни Катель. Теперь же все было иначе. Теперь вспыхивали бледные фонари один за другим и скользил по волнам призрачный батальон. Нити водорослей за ними парили, как плащ.

Сольвег в ужасе отшатнулась от края балкона. Император же наблюдал отрешённо, с обреченным спокойствием.

– Нет, мистрис, не бойтесь, – Исгерд повернулся к ней и ободряюще улыбнулся. У Сольвег мурашки забегали от этой улыбки. – Здесь вам ничего пока не грозит. Они утаскивают, одного, может, трёх с прибрежных окраин. Парочка забулдыг и бродяг, может, нищих, может, и тех, от кого отвернулась удача. Но здесь – никогда. Даже если я встану и снова взгляну им в лицо, вдохну полной грудью гнев моря – даже тогда они еще не тронут меня. Моё время пока не пришло.

– Это угроза, – пробормотал Микаэль. – Как будто перед войной.

– Откуда вам знать, мастер Ниле, – подал голос разбойник. – Вы такого не видели.

– Такого?

– Да, такого. Некоего "накануне войны", когда оно дышит в лицо. Звон оружия, марш противника перед носом, нежное и вежливое обещание дипломата искромсать тебя на куски. А пока... А что пока. «А пока солонинка в вашем замке совсем не дурна, свидимся под копытами конницы».

Микаэль ошарашенно посмотрел на него, но Эмилио Теста уже замолчал. На губах Исгерда промелькнула усмешка. Что ж, никто из них не знал ничего о разбойнике. О разбойниках в принципе не принято знать, их принято вешать. И ни Сольвег, ни Микаэлю Ниле неизвестно ни откуда он родом, ни зовут ли его взаправду Эмилио Теста, ни что не поделил он с такой важной шишкой, как Иллодус Катель – об этом не принято разбойников спрашивать.

Призраки шагнули за край побережья, выстроились в линию, встав потусторонним барьером. Голубоватые огни фонарей расцветали множеством язычков и трещали, и щелкали, этот клекот она слышала даже с балкона. Изредка, то один, то другой выбивались из строя. Они проплывали перед имперскими войнами с гулом и свистом, и криком, фонарем прочерчивая след, полный темной воды. От жара факелов они держались подальше.

– Ну чисто те ублюдки без страха из первых рядов кавалерии, – ухмыльнулся разбойник. – Выйти из строя, покричать, спровоцировать свару. Приятно, что тварям не чуждо что-то людское.

Сольвег не разделяла его оптимизма. Заворожённым взглядом следила она за голубоватыми точками, лентами, луна закатилась в море и светила оттуда. "Они не достанут вас, мистрис", сказал ей Исгерд – но она никогда ещё так не боялась. Нож Эмилио, свисающий на бедре, перестал ей казаться спасением. Как ранить то, что никогда не жило? Как убить и развеять того, в чьих жилах нет тока крови? Микаэль говорил – он столкнулся тогда с перевертышем, жуткая жуть. Но тот – лишь волшебное чудище. Чудище умерло и осыпалось прахом. Как сирин. Здесь же в лицо Измара смотрела смерть от воды.

– Они разумны? С ними можно... договориться?

– Они немы, как и любая вода, мастер Теста. Но разумны, к большому несчастью.

Гул колокола наполнял ее целиком, до кончиков пальцев. Сердце бухало невпопад и падало в пропасть с каждым ударом. Ряды призраков стали спокойнее, клекот, пощелкивание огней прекратилось. Они стояли друг к другу молчаливыми стенами часовых – призраки и стража Империи. Голубой огонь соленых глубин против живого и яростного. Сольвег молилась, чтобы у смертных достало огня.

– Что ж, это все, – проговорил Исгерд, когда минула последняя стража ночи. – Нам пора расходиться. Надеюсь, вам понравилось представление.

Бирюзовые огни на воде гасли и пропадали. Стража Империи тушила факелы один за другим. Скоро начнется заниматься рассвет.

Сольвег трясло, и она заметно озябла. Она куталась в лёгкую шаль, но зуб на зуб не попадал, и она мечтала оказаться в постели, под тяжёлым пуховым одеялом. Она была готова даже остаться без стражи – бывает такое смертельное желание спать, когда тебе наплевать на врагов, пусть приходят попозже. На ватных ногах она поплелась в сторону коридоров дворца. Микаэль ушел первым, вот же скотина.

– Забавно, не правда ли? – услыхала она над ухом насмешливый голос. – На вас выдан приказ, на вас спустили всех собак королевства и наверняка повесили пару бумажек на придорожных столбах вдоль границы... Дорогая моя, зря ты плюешься от образа Артемизии. Он сидит на тебе, как влитой. Ну, какого это? Знать, что между нами так много общего?

Сольвег вздрогнула. Разбойник издевательски загоготал. Среди всего этого ужаса призраков он издевался над ее, Сольвег, падением. Грязный мерзавец.

– Слушай ты, – с удивлением она обнаружила, что в ней куда больше яда и сил, чем могло бы остаться. – Ты ублюдочный грязный разбойник, мерзкий бандит и пахнешь, будто нализался помоев со свиньями! Мы никогда не будем похожи. И ничего дурного я Иде не сделала – ни ей, ни короне. Если бы... Если б не ты – меня вообще бы здесь и не было! Не сидела бы здесь в западне с этим проклятым морем!

Эмилио Теста согласно кивнул.

– Конечно бы не было. Ни тебя, ни дружка твоего.

– Именно так!

– Вас троих бы, – он загнул пальцы. – Тебя, Микаэля, Кателя – ну, последний наверно бы выбрался – уже бы сожрал перевёртыш, – спокойно закончил он. – Спроси-ка южанина. Он доходчиво тебе объяснит, как выглядит бесформенное облако пыли с миллионом зубов. Как думаешь, милая Сольвег, в кого бы он обратился, прежде чем укусить тебя за такую нежную шейку? В разговорах я слышал про некого рыцаря – так, может, в него?

Сольвег от злобы опешила.

– Ты не можешь так со мной разговаривать.

Эмилио Теста ощерился в усмешке.

– Ну, а как мне с тобой разговаривать? Как с миленькой барышней?

Он схватил ее за руку.

– О, милейшая госпожа! Я надеюсь, вы простите грехи недостойного и его грубую дерзость!

Он перевернул ее руку и насмешливо коснулся губами ладони. Сольвег вздрогнула и выдернула руку так быстро, что хрустнули пальцы в суставах.

– Может быть, так? Ты давно уже не такая, признай.

Сольвег молчала.

– Это была только шутка. Но мне понравилось, как ты взбрыкнула. Научись хоть толики благодарности, милая девушка. Я обхожусь с тобой слишком по-доброму. Это меня... раздражает.

Он кивнул ей и отвернулся. Возмущенная Сольвег поспешила внутрь дворца. Она спотыкалась и скрежетала зубами от злости. Внезапно картина, которую столь ярко обрисовал перед нею Эмилио Теста, начала казаться правдивой. Она падает, падает, каждый раз – все в ту же липкую грязь, на самое дно, как ни карабкайся, как ни пытайся. Из бедности и обносков она добиралась до власти, достатка, но одним щелчком пальцев – щелк! – и она снова угодила в болото. От поверенной королевы до злосчастной изменницы. Последний год ее жизни говорил ей о том, что грязь и разруха никогда не оставят ее, ее стаскивают с пьедестала, залитого солнцем, и заставляют разбираться в тени – со всяким дерьмом. Перевёртыши, сирины, призраки. Ей не дают даже выйти на свет и занять свое место. Где уже теперь ее место? И чем, чем для Исолта, Верданы, она отличается теперь от Эмилио Теста. Только имя в списке преступников.

Она почувствовала, как на щеки по длинным ресницам упала пара слезинок. Как ни загадывай, жизнь все равно разберётся иначе.

– Здравствуй, моя ненаглядная.

Она ненавидела каждое слово. Сольвег вздрогнула, кровь отхлынула от лица, в ушах и в груди застучало и гулко заухало. Такой страх, такой ужас. Она ненавидела свое слабое тело, что так подло ее подвело. Она хотела быть храброй и гордой, бесстрашной, но вместо того она ощетинилась, будто зверь, сжалась в комок и, будто зверь же, надеялась, что удастся отбиться.

Ей было страшно. Зверь, который страшится – опасен. На это и ставка.

Нож. Нож все ещё был при ней. Она не умела им пользоваться.

– Пропусти меня.

– Я думаю – нет.

– Плохо думаешь, ты никогда не был в этом силен.

Косая усмешка пересекла лицо аптекаря Магнуса. Чего он хочет, нет, правда? Убить ее, отомстить? Но прямо сейчас это глупо. Услышать ее объяснения? Но из общего у них только ненависть, а та не располагает к долгим беседам. Попытаться вернуть ее? Вот уж действительно глупость.

Он сделала шаг вперёд, но тот снова преградил ей дорогу.

– Такая приятная встреча. Нам есть о чем поболтать. Двум старым приятелям. Без свидетелей.

– Пропусти!

На миг она ощутила прошлую власть над ним, тонкую ниточку. На крохотное мгновение – она ощутила ее, почти поверив сама – что Магнус съежится, ощерится, посмотрит на нее взглядом озлобленной дворовой собаки – той, которая сидит на цепи, той, которой в нос тычут палкой и дразнят – да, такова была их влюбленность два года назад.

Да, и тогда это нравилось.

Им обоим.

Он тоже был совсем не подарок.

– Отойди.

Но голос дрогнул на самой последней, крошечной ноте – фальшивой синкопой – и волшебства не случилось. Магнус шагнул ей навстречу.

Когда-то она ждала ребенка от Магнуса.

Когда-то она его потеряла.

Из-за него.

Когда-то аптекарь казался отдушиной и окном на свободу. Пока не связал ее, задушил ее, он предал ее.

Когда-то. "Не вздумай бояться", услышала она в голове грубый голос.

– Жаль, ты не сдох, – наконец произнесли ее губы. Уверенно и спокойно. – Я думала, ты уже в прах обратился.

Ей не в чем винить себя ни минуты.

– Поболтаем? Первая встреча... не задалась.

Не задалась, это верно. Она вспомнила то изумление, острое лезвие возле кожи.

– Мне не о чем говорить с тобой.

Он поймал ее за руку.

– Ты теперь важная птица, что ж, ненадолго хватило тебя. Исгерд говорит, тебя ищут с собаками. По всему королевству. Как ту грязную шавку, что меня предала. Ты спишь с ним, скажи? Ради чего он вступился тогда, ради прекрасного личика?

Он сжал ее кисть посильнее и вгляделся в лицо, не мигая. Магнус отменно владел собой – чаще всего – но теперь эта злость прорывалась наружу, как сквозь дырявую дамбу. Он ей захлебывался.

– А ты постарела, – злорадно отметил он. – Подурнела. Или нутро твое проступает?

Сердце стало биться спокойней, ровнее, и внезапно Сольвег заметила, что ей просто скучно – не страшно.

Гав, гав, гав – он продолжал ей лить оскорбления, среди них не набралось ни единого хоть сколько-то свежего. Они все это с ним уже проходили.

– Если это ты зовёшь разговором, – спокойно сказала она. – То мне пора спать. Помни. И я, и подружка твоя в изумрудах, Ниле, и тот мудрейший человек, что догадался предать тебя – мы все волей-неволей должны помочь императору не отбросить коньки. До скорого.

Но он не пустил.

Она переборщила с насмешками – это бывает – все считают себя бессмертными до поры и до времени. Он толкнул ее в стену, зажал нос и рот широкой ладонью, Сольвег впервые задумалась о том, что это нечестно – иметь столь хрупкие кости и малую силу в руках. Кинжал на бедре болтался бессмысленной побрякушкой. Она потянулась к нему. Напрасно. Кончики пальцев только шкрябали воздух. Он ударил ее руку о стену. Сольвег закричала – глухо и сдавленно, крик не выходил на свободу. Она укусила бы его, если б только могла.

– Только не вздумай шуметь.

Он отстегнул пряжку и бросил кинжал на мраморный пол. Теперь она была безоружна – совсем. Лихорадочно Сольвег пролистывала в своей голове толстенные книги, которые копила всю жизнь, все они звались одинаково: "Почему я не могу умереть прямо здесь и сейчас". Список отговорок для Смерти. Все были хороши и изящно написаны – в них не было толку. Где-то, возможно, и крылась отгадка, но на последней странице не было ни толики ценного – а закричать она не могла. Как-то глупо случилось, действительно глупо.

Он отнял руку и посмотрел не нее – кровожадно. Сольвег молчала.

– Что ты собираешься сделать? – наконец прошептала она.

Она имела право знать, в конечном итоге. Как он отомстит. Будет ли она страдать и как долго. Наверное, даже в убийстве есть правила хорошего тона.

Он изучал ее.

С любопытством. Сольвег видела его уже таким увлечённым. Она приходила к нему прежде в лавку, тот резал лягушек, мышей, воробьев, что помельче – он хотел стать врачом, несбыточная мечта, денег на обучение ему не хватило, но он многое знал. Вот так он и смотрел на нее, на возлюбленную, которой целовал прежде руки. Как на лягушку, которую хотел потрошить.

– Ты боишься, но ты мне не веришь, – наконец сказал Магнус. Он улыбался, но был недоволен. – Ты... Ты как будто надеешься, что я отпущу тебя, – он рассмеялся. – Как ты можешь быть настолько глупа?

Она сглотнула.

– Ты не ответил.

Сильная рука с узловатыми пальцами погладила ей подбородок и скулы. Больно нажала на ямку под ухом. Дрожь в руках выдавала его. Ей хватило ума не показывать вида.

– Я не посягну на тебя, это было бы просто. Нет... Моя дорогая, даже касаться тебя вызывает неутомимую ярость. Даже если бы я захотел. Если бы я хотел... – я бы коснулся губами этой тоненькой шеи и откусил бы кусок. Точно пёс. – он провел по ней пальцем. – Вот здесь. До трахеи.

Она содрогнулась. Был ли Магнус-аптекарь чудовищем изначально или же это сотворила с ним жизнь?

Или может – она? Она, Сольвег Альбре, взяла и своими руками слепила, будто из воска, этот кошмар без сострадания, совести, чести. Искорежила, изжевала и выплюнула, будто волчица. Может, и есть грех на ней?

А что Эберт Гальва? Сердце Сольвег болезненно сжалось. Рыцарь далеко, он не придет к ней на помощь, она понимала. Нет и нет, Небеса милосердны. Он слишком добр, наивен и нежен. Упрям. В его волосах путается утренний лучик, и он не понимает простейших намеков. Она не изуродует этого милого юношу. Ни за что. Нет, пожалуйста.

Она не знала, где сейчас Эберт Гальва и как сильно он проклинает ее.

– Скажи-ка мне только, – прошептал ей на ухо Магнус. – Я видел Ниле, ну а где долговязый? Я бы хотел перемолвиться словом. Знаешь... Было бы здорово принести ему щедрый подарок – тебя. С синяками. Быть может, с отрезанным языком. Не сейчас, так, хоть может, потом – подложить ему под дверь твое бездыханное тело. Так где он! – его терпение кончилось, и он рявкнул. Теперь аптекарь делал ей больно, намеренно и с усилием, нажимал пальцами на хрупкую челюсть. – Где! Где твой ублюдок! Где Эберт Гальва? Куда мне послать ему твою голову, он где-то в городе?!

Из ее горла прорвался хриплый смешок.

– Нет. Он не здесь, – засмеялась она. – Не здесь... Далеко. И не сделаешь ты ему ничего. Никогда. Наши дороги с ним разошлись. Попрощайся со своей мелочной местью.

Магнус приподнял вверх брови и ослабил на миг хватку на горле.

– Прости, – сказал он почти что любезно. – Я и забыл, что ты просто шалава.

Его сбил удар кулака, быстрый и точный, внезапный настолько, что Сольвег ощутила дуновение воздуха и тепло руки чужака. Он чуть было не задел и ее. Со странным и неприятным звуком тело Магнуса Ферре осело на полу бесчувственной кучей. На десять счетов аптекарь лишился сознания, а затем попробовал сесть. С грязной руганью, стонами – но с пола тот уже не поднялся.

– Досадная вышла оплошность, – Эмилио Теста пнул аптекаря в живот сапогом. Тот скрючился и завопил. Сольвег в ужасе отшатнулась. – Перепутать со шлюхой даму благородных кровей – сюжет для дешёвой комедии, вы не находите?

Острый мысок сапога угодил мастеру Ферре под ребра. Тот взвыл, как собака. Сейчас на крики сбежится народ. Их казнят. Обоих. За нападение на ближайшего советника императора. На губах разбойника блуждала улыбка, но Сольвег впервые заметила эту ненависть, неприкрытую, ледяную, смертельную, она вышла наружу – теперь. Потому-то Сольвег и звала его у себя в голове – "опасный человек" и напоминала себе каждый день. Теперь напоминать не придется.

– С утра хотел это сделать, – признался Эмилио Теста. – Нет ничего лучше порой отменного мордобоя!

Магнус откашлялся. Слуга Империи с трудом опирался на дрожащие руки и смотрел на разбойника. Из разбитой губы тонкой струйкой по подбородку капала кровь. Он походил на животное. Опасного, страшного волка, людоеда из дремучих лесов, загнанного в угол охотниками. Сольвег попятилась. Это им пугали детей у свечи – "злой большой волк". Она и боялась, будто девчонка. До дрожи, до омерзения, даже сильнее, чем минуту назад.

– Ты сдохнешь, – между стоном и руганью смог сказать ему Магнус.

Эмилио Теста безразлично присвистнул.

– Все мы там будем.

Он на мгновенье задумался и снова наступил увесистым сапогом аптекарю прямо на пальцы. Тот закричал, и в окнах галереи задрожали мозаичные витражи.

– Потрясающая акустика, – восхитился разбойник. – Какие своды и звук! Какая тональность! Вас слышно до голубятни! Только вот незадача – почти что вся дельная стража дворца, а где же они? – ах, они же разбираются с морем. Хотят укротить его и высечь призрачных барышень. И что здесь осталось?

Из-за угла неуверенно показалась непомерная туша с нашивкой имперского герба. Туша виновато прижимала к пузу пирог и бутылку.

– Все в порядке, славный блюститель порядка, – крикнул разбойник. Пошарив в карманах, он бросил ему пару-тройку монет из могильника. Сольвег вспомнила. "Здесь все ценят вещицы витязей древности." – Ты ничего здесь не видел.

Пузо с пирогом и бутылкой безмолвно попятилось.

– Вот и прекрасно, – пробормотал Эмилио Теста. Его глаза потемнели от злобы. – Прекрасно. Ну а теперь. А теперь...

Он собрался вновь пнуть аптекаря в грудь, но Сольвег зашептала вдруг еле слышно:

– Довольно.

Разбойник бросил на нее полный раздражения взгляд. Ярость все ещё ходила в нем ходуном, а она просит его прекратить?

– Довольно? – переспросил он резко, и Сольвег вновь вжалась в стену, будто и ей попадет. – Довольно? – повторил он уже благодушно, будто сменилась маска на паяце. – Что ж, мастер Ферре, дама говорит, что довольно. Благодарите нежное женское сердце, оно не привыкло к подобному.

Он с брезгливостью посмотрел на корчащегося на плитах аптекаря. Слюни и кровь, выбитый зуб, искореженный рот – тому изрядно досталось. Сольвег не знала, почему велела им прекратить. Она была пока ещё не готова – видеть животные муки того, кого ненавидела. Это казалось неправильным. Она прежде целовала это лицо. Казнь – это верно. Законная казнь – или же падение в пропасть. Она желала ему смерти, конечно, но не такой. Шутка разбойника была ближе к правде, чем тот мог подумать. Для ее глаз пока это слишком жестоко.

– Поднимайся и улепетывай, – проговорил будничным голосом Эмилио Теста. – Поспеши к своей барышне с изумрудиком, пусть снежка тебе на ушибы приложит, может, ещё на больное подует. Девчонка – моя. И работает она – на меня. Тронешь пальцем ещё, что мое – обрублю все по самую кисть.

– Твоя?!

Магнус Ферре расхохотался. Из разбитого рта кровь потекла с новой силой. Он выл и ругался.

– Я доставил ко двору Империи бывшего маршала. Другая моя добыча тебя не касается. И кстати, – Теста упивался своей безнаказанностью. – Ты должен мне ещё заплатить.

С трудом и пошатываясь, Магнус Ферре поднялся на ноги. Он опёрся о колонну, неловко стал рыться в карманах, параллельно с его губ слетала грязная ругань – израненные пальцы его плохо слушались, не сразу развязывали тесемки и расстегивали пуговицы на кармане. Наконец он достал крохотный мешочек из расшитого бисером шелка. С презрением он бросил его в руки Эмилио.

– Да получи, – выплюнул бывший аптекарь. – Мне не жалко. Не пройдет и месяца, как я заберу их назад с твоего хладного трупа.

Эмилио Теста, не сводя с него взгляда, развязал шнурочки мешка. Он высыпал содержимое на ладонь. На ней поблескивало десять крупных жемчужин и парочка неограненных алмазов. Разбойник довольно присвистнул:

– Что ж, моя дорогая, как видишь, Империя высоко оценила шкуру Кателя.

Он спрятал добычу за пазуху.

– Если Исгерд расщедрится, получишь эти камушки себе на сережки. Я отхвачу что побольше.

Он пребывал в прекрасном расположении духа. Будто не он в необъяснимой, немыслимой ярости избивал человека минуту назад.

Возможно, он сумасшедший.

Скорее всего, опасный безумец.

"Опасный человек". Да, все сходилось.

– Делай, что хочешь. – Магнус Ферре нарочито растягивал в улыбке разбитые губы. – Веселись, пока можешь. Мне ты не сделаешь ничего, но... Спроси на досуге свою шлюху о ядах и ее старом знакомом аптекаре.

Он снова скривился от боли, вытер кровавую слюну с подбородка.

– Брехня.

– Я ухожу... Пока. Но знаешь. Когда-то – когда меньше всего ты будешь этого ждать – ты почувствуешь привкус тлена во рту. Дыхание станет тяжёлым. Возможно, потемнеют кончики пальцев. И тогда, ты поймёшь. Ты зря перешёл мне сегодня дорогу.

Разбойник презрительно цокнул. Он чувствовал себя в безопасности – ну разумеется. Звезда Магнуса Ферре клонилась к закату после прокола. Он же – соломинка, за которую схватится проклятый император и которая переломит ему же хребет. Но это потом.

– Угрозы от проигравшего – не более чем сотрясание воздуха. Или же мне стоит продолжить?

– Воля твоя, но ты мертвец уже с этой минуты. Присмотри себе саван и место в канаве.

Магнус будто бы вновь ждал удара, но разбойнику уже стало скучно. Довольно посвистывая, он разглядывал жемчуг, вертел его между пальцами и взвешивал на ладони.

– Что ж, а в Империи можно неплохо подняться, – довольно пробормотал он под нос.

Магнус исчез у него за спиной, и разбойник спрятал мешочек в карман. Только тогда Сольвег почувствовала, что начала оседать, ползти по стене. Ноги ее стали слабыми, будто ватой набитая кукла. Грубые руки ее подхватили.

– Ты в порядке?

Голова Сольвег клонилась к груди. Он схватил ее за подбородок, затем похлопал ее по щекам.

– Слушай сюда и не вздумай грохнуться в обморок, – услышала она тихий злой голос. Благостного насвистывания как не бывало. "Опасный человек" склонился над ней и придирчиво осматривал лицо, шею, руки. Кое-где пара ссадин, начинали проступать синяки. – Что он сделал с тобой или что он хотел?

Что он хотел? В голове Сольвег путалось, как после того флакона с осколками соли.

– Я не знаю, – честно пробормотала она.

– Что он сказал тебе?

Перед глазами снова стояла картина: вот ощерившийся Магнус обещает ее уничтожить, а вот он лежит на полу, и кровь течет у него изо рта.

– Эй!

Сольвег дрожала, но с благодарностью стала понимать, что разум проваливается во что-то теплое, мягкое, тихое. Тело не бывает всесильным. Она ощутила запах старой дубленой кожи и дыма, пота, пыли и хвои. Ей стало спокойно.

– Твою мать... – произнес голос лениво и нараспев.

Грубые руки неловко поддержали ее. Пальцы коснулись лопатки, затем похлопали по ней, словно товарища.

Затем Эмилио Теста ее отстранил.

– День был нелегкий, – наконец сказал он.

День был нелегкий – это ответ и на ее ослабевшие ноги и, верно, на то, для чего тот снова ввязался.

– Ты мне должна. Ты. Ниле. Да, я не позволю недоноску тронуть тебя. Мне это не нужно. Будет надо – убью его. Но тебя не спрошу.

– Третий раз за последние дни.

Сольвег не думала, что произнесла это вслух.

– Что?

– Третий раз. Сейчас. Ты спасал меня три раза за последние дни, хоть говорил, что не будешь, – Сольвег задумалась. – Это ты говорил много чаще.

Она поспешила добавить, прежде чем успела услышать ответ:

– Я только хотела сказать – спасибо тебе. Вот. Так будет правильней.

Она увидела кривую усмешку.

– Все? Это долг чести?

– Вроде того.

Немного подумав, она осторожно взяла его за руку. Сжала обеими ладонями его пальцы, будто при странном рукопожатии и вновь повторила:

– Спасибо тебе. И за кинжал. За него тебе тоже спасибо.

Удивление промелькнуло в глазах Эмилио Теста, но больше тот ничем не выдал его. Его руку все также сжимали пальцы Сольвег, он смотрел на них, на свою собственную ладонь с любопытством. Это любопытство и внушало доверие.

"Съем последним тебя, потому что смешной".

– Не очень-то он помог тебе, милая барышня.

– Я не большой мастак драться.

– Значит, придется тебя научить, Артемизия.

– Меня не так зовут.

Разбойник пожал плечами.

– А ты хотела бы так?

– Я думала, надобность в этом отпала.

– Кто знает. Всегда полезно иметь пару поддельных имен про запас. И пару фальшивых жизней в придачу.

Он наконец-то опустил свою руку. Сольвег было не по себе от этого взгляда, делового и безразличного. Она сжала кулак. Нужна ли благодарность разбойникам и проходимцам?

– Что он имел в виду? Он хорош в ядах?

Сольвег кивнула.

– Он бывший аптекарь Исолта. Это значит он очень хорош.

Тот хмыкнул.

– Однако. Пренеприятно.

– Тебе следует быть осторожным. Любая еда, которую тебе подадут...

Эмилио вскинул вверх руки.

– Расслабься, красавица, и не стоит обо мне волноваться. Я не ем во дворцах, разве что в городе, в премиленьких заведениях по типу того, где мы были, – он оскалился. – Люблю чад и смрад, и дым коромыслом, оставь кружевные салфетки Ниле. У милейшего Исгерда я возьму только выпивку. А тот не загонит яд под все пробки. Это будет неслыханным расточительством.

Сольвег сглотнула. А отравит ли Магнус ее? Он уже смог один раз, сможет ли в этот? А женщина, сотканная из бирюзового дыма? Перед глазами вновь заплясали радужные осколки флакона.

Сольвег зажмурилась.

– Пошли. Я тебя отведу.

Он взял ее за локоть и поволок довольно бесцеремонно. Уставший пастух загонял в стойло непослушную телку. Волков прогони и сбереги это глупое стадо – паршивая должно быть работа.

Эмилио Теста был мрачен и зол. Она не рискнула больше с ним разговаривать.

Тот громко ударил кулаком в дверь Микаэля Ниле.

– Поднимай свою задницу и отпирай, – рявкнул он, а затем постучал ещё раз.

Дверь отворилась, на пороге стоял Микаэль, он тер глаза.

– Ну, и как тебе спится, южанин? На мягкой перинке? – съязвил разбойник, а затем затолкнул Сольвег в комнату. Она наконец-то была в безопасности.

– Принимай свою барышню и следи за ней впредь! Я не нанимался вам в няньки!

Он приставил палец почти к самому носу южанина.

– Один раз. Ещё один раз мне придется вызволять ее... ваши шкуры – и я позабуду о своих мягких принципах не возиться в крови. Ты меня понял?!

Микаэль взял Сольвег за плечи, как куклу, усадил в ближайшее кресло, поправил ей юбку и волосы. Будто в игрушечном домике.

– Нет, извини, я ничего тут не понял. Проваливай и доброй ночи.

Невозмутимо он закрыл за разбойником дверь. Бесстрашный и сонный. Завтра утром он испугается собственной храбрости – может быть.

Сольвег услышала грязную ругань за дверью и грохот. Разбойник опрокинул что-то в сердцах. Она опасалась подумать и признаться себе, отчего так злится Эмилио Теста, и кровь оглушающе стучала в ушах.

Глава XXII

Ледяной воздух конца октября дарил ему смелость и молодость. Ту самую безрассудную юность, которую он оставил далеко позади, похоронил под грузом ежедневных забот, растерял по бесконечным лентам дорог, спрятал меж пыльных книжонок – это было пять лет назад, а на деле, возможно, и дольше. И вот теперь – все свершилось. Есть особое паршивое чувство, когда осознаешь, что не вечен. Оно начинается с ломоты по утрам, желании уйти в постель до полуночи, выпить две бутылки вина, а не три – оно начинается тихо и мерзко в районе лет тридцати. Юный – бессмертен, а ты – уже нет. Золотой ветер осени его выстудил, вычистил, сделал чем-то подобным бессмертным героям на фресках, пьющих амброзию.

И все потому, что он снова влюблен. Как мальчишка.

И никто ему теперь не мешает, никто в этом замке.

Никто!

Как кукушонок, он вытолкнул всех.

В этом гнезде только он и возлюбленная Ида ван Горра. Есть особая прелесть в том, чтобы касаться губами губ королевы, дальше некуда прыгать, если королем тебе не бывать.

Для всего остального у него оставалась Летис Ламонт. Иде же об этом знать ни к чему.

Пока на Иде корона, она не подпускает его ближе – пока.

Пока Ида каждый второй день недели заседает в зале из Ясеня – она держит его в целой крепости правил, приличий, условий и "но".

Но однажды венец упадет с ее головы, а она – упадет к нему прямо в объятия, точно спелый, налившийся плод.

Однажды.

С Севера уже давно не поступало вестей. Свержение Иды обещало завершиться за несколько месяцев. Сначала – оплошность с государственным долгом. Затем – крестьянские бунты и недовольство налогами. Дело обещало состряпаться к началу весны, а поженились бы они уже на знойную Литу.

Того хотел совет королевы. Того хотела Империя. Того хотел он, Сорен Каррей. Ему не было дела до назначения границ, Валданара, до горестных вздохов совета, что де они сдохнут скорее, чем дадут женщине в руки самоличную власть. Ему наплевать. Четыре года назад корона вырвала из его рук эту женщину. Значит, пришла пора, эту корону предать.

А потом уже в эпоху мира все восславят императора Исгерда. Ида ван Горра станет его, когда станет просто Идой ван Горра.

Три последних недели дворец представлял собой тихое царство. Новый маршал, Атли Магран, безжалостно сослан на невозможное дело. Старый маршал, Иллодус Катель, умело обряжен в одежды козла отпущения. Гнусная стерва без рода и племени объявлена в розыск, ее косматые патлы, процарапанные пером и тушью на королевской бумаге, развеваются на всех столбах с севера и до юга. Последнее, признаться, особо приятно.

Ему понравилось, как королева сказала тогда: "Ей слишком много известно", у него по коже пробежали мурашки. Ему нравилась эта сильная, новая, жестокая Ида. Ему нравилось лепить ее злость самому, он наслаждался ей, точно скульптор – творением. Ошибка за ошибкой, он подталкивал ее к краю пропасти и был счастлив. Уже доносились слушки про крестьянские восстания с севера. Полторы сотни оборванных и озлобленных негодяев нужда выгнала на дорогу к столице, как голод выгоняет медведей из леса. Они подошли за сто верстовых столбов, там их остановили люди короны. "Добронравное посольство", так, кажется, они называли себя, говоря, что шли с миром. Сто пятьдесят северян набрало с собой еще с три сотни наивных предателей. Говорят, они шли без оружия. Наверное, лгут. Ида повелела привести к ней зачинщиков, сказала, что выслушает их, как их сюзерен. Десять старост десяти деревень предстали перед ней возле трона из Ясеня. Она выслушала их и заточила в темнице. Остальным же четыреста сорока прописала по двадцать плетей. Потому что она королева.

Он млел от ее новой жестокости, жёсткости, железной, безумной хватки на горле. Это он, Сорен Каррей, заронил в ее мыслях прекрасный и дикий сорняк, разросшийся в ее уме бурным цветом – что ей дозволено все, что она небожитель. Как же быстро нежное сердце обращается к безнаказанности, если только шепотом ему разрешить.

Ида наслаждалась жизнью без малейших оков, а Сорен ее направлял. В конечном итоге, ему было нужно, чтобы Ида носила имя Каррей, а не окончила смертные будни на плахе. Он будет вести ее мимо скал прямо в водоворот звёздной пены.

Он зашёл в ее комнаты – служанки и дамы уже очень давно не задавали вопросов, за глаза называя его "господином Ван Горра". Это злило и возбуждало, но Иде он об этом сказать не решался. Она стояла возле стола, в длину тот был больше всего ее роста, и на нем – бумаги, бумаги, бумаги, карты и письма, она по пояс согнулась над ним, с плеч упали ее тёмно-серые кудри, как пепел, Ида оперлась ладонью и локтем. Она не замечала его. Отчаянная и желанная, в немыслимом пеньюаре поверх тонкой сорочки, и окна все – настежь, она словно не чувствует холода. Сорен отметил, что вечером оставлял ее в том же виде, на этом же месте, значит, она не ложилась.

– Помогает работать, – коротко бросила Ида. – Холод бодрит, а у нас только несколько месяцев.

Сорен остерегался ей говорить, что эти несколько месяцев она может хоть вообще не появляться в Совете, хоть все дни напролет провести с ним, Сореном Карреем, в постели – это ничего не изменит, а значит, нет повода так рисковать и выстужать все нутро до костей.

– Что слышно в городе? – негромко бросила Ида.

Сорен Каррей уселся в кресле сзади нее. Сидеть, когда королева стоит, любоваться на ее стройные ножки – да, он был счастливец.

– Я не был в городе на этой неделе, – рассеянно бросил он, когда молчание затянулось. – Зачем?

– Зачем? – язвительно ответила Ида. – Ты вроде как хотел быть в Совете, хотел быть министром, все рвался и рвался... И какие же у тебя есть полезные сведения, что на обед у нас будет пирог из моркови и заячьих почек?

– На обед у нас будет то, что мы пожелаем.

– Я пожелаю.

– Я ненавижу заячьи почки, оставь их себе, – он привлек ее ближе, стараясь усадить на колени, но Ида осталась стоять. Он погладил ее тонкие кисти. На одной размазалось чернильное пятнышко. – Ты вся продрогла, устала. Давай я согрею тебя?

В глазах бешеной лошади, ужаленной оводом, было побольше страсти, чем в королевских. Он и забыл, что она ещё не спала. Что ж, можно подремать до обеда и вместе.

– Где Атли Магран? – угрюмо продолжала Ида ван Горра. – Я велела тебе разослать гонцов – разузнать все. И что же?

– Я разослал.

Тишина.

– Пока не вернулись.

Он разослал трёх безусых бесполезных мальчишек побродить по главному тракту. Толку от этого будет немного. Он не знал, куда подевался этот выскочка-кондотьер и не надеялся, что тот уберется с дороги, но судьба улыбалась ему.

Ида закусила губу.

– Мне нужен мой маршал.

– Если бы ты не сглупила, то им был бы я... Извини.

Шутить Ида ван Горра была не настроена.

– Что слышно о налогах и этих восстаниях?

После расправы Иды над "добронравным посольством" на севере начались беспорядки и добронравия среди селян поубавилось. Кто-то откровенно призывал к мятежу. Их драли на площадях, покуда не выступит кровь. Сорен Каррей погладил по плечу свою сонную женщину. Сейчас она напомнила ему потухший костер, лёгкий и мягкий пепел, она боролась со сном и оседала у него на коленях, только все время открывала глаза, бессонные и сухие, горящие, вспыхивающие, как два уголка. Она изменилась, его королева. Это было несложно устроить.

– Ничего не слышно, – солгал, не моргнув и глазом, Сорен Каррей. – Побуянили и перестали. Ты королева, Ида. Налоги – неотъемлемая часть государственности. Пусть платят и спасают страну. В конечном итоге, они присягали тебе.

Два уголька на мгновение замерли, будто изучая его, затем королева кивнула. Удовлетворённый, что с делами покончено, Сорен спустил с одного плеча ее пеньюар. Он поцеловал ее нежную кожу, но от чего-то сегодня это было также, как если бы он ласкал мрамор. Ида была холодна, безразлична. Это его раздражало.

– Любимая?

Она думала о своем и будто его не слыхала. Небрежно она погладила Сорена по щеке, вот в общем-то всё.

– Мой дорогой, я устала.

Она встала с его колен и, небрежно потягиваясь, пошагала к кровати.

– Я просплю до обеда, так и передай моим дамам.

Это неприятно кольнуло его. Он не мальчик на побегушках.

– Я могу остаться с тобой.

– Нет, не стоит. Я буду спать мертвым сном, а ты уж слишком ворочаешься.

Итак, его отсылают, ненужного и неприласканного. В сердце взметнулась мальчишеская досада – может и вовсе неплохо, что это он, Сорен Каррей, поспособствует краху короны. Она охладела к нему за последнее время – как будто бы. Возможно, поэтому он так яростно к ней потянулся.

Ида ван Горра сидела на самом краю кровати, небрежно скидывала домашние туфли – куда упадут. Из распахнутого окна потянул порыв осеннего ветра, ворвался незваным гостем, взметнул ворохом бумаги и письма.

Тихонько ругаясь, Сорен Каррей стал поднимать их. Столько бумаги, у Иды была обширная переписка. Тут одно из них привлекло его. Слово "Измар" – все, что содержит слово "Измар" он обязан читать, разумеется, на благо Империи и всего Валданара. Он загородил собой стол, чтобы Ида ничего не заметила.

Это было письмо королевы, для императора Исгерда. Сорен Каррей побледнел, а сердце его пропустило удар. Любимая его торговалась с упорством рыночного пройдохи, подбирая приданное для свадьбы с Империей.

Глава XXIII

Эберт Гальва закончил колдовать над кучкой соломы и хвороста, пуха, коры и лыка. Он спрятал в дорожный мешочек из кожи трут и кремень, когда из-под его пальцев потянулись струйки еле заметного дыма, а затем язычок огня приветливо лизнул ему руки. Огонь, огонь – это хорошо. Наверно.

Рыцарь и протеже первого маршала покосился на своего командира. Последние много часов Аттила Магран походил на древнее изваяние предков, затерянное в глуши, из грубого камня, изъеденное плющом. Он сидел и молчал. Воздух сгустился, погода испортилась, возле берега повисла дымка из крохотных пылинок дождя.

Огонь, разогретый туман и слякоть. Гниловатый запах болота и гибели. Ему под стать. Так глупо, что он, Эберт Гальва, не умер. Так паршиво ждать смерть. Так паршиво ждать ее уже второй раз.

Он вновь обернулся на Атли Маграна. Затем встал и отправился на подступившее мелководье. Там, в солёной морской воде, уже сновала мелкая, юркая рыба, не больше ладони – он наловил их с десяток. Припасов ни у него, ни у маршала не было. После стоянки у Бледды и остальных они пошли наполнить баклаги родниковой водой. Вся поклажа осталась у походных костров. Все походные костры нынче светятся под водою гнилушками для мертвецов. В паре выброшенных на берег мешков он раздобыл немного размокшего хлеба, не годившегося для дальней дороги. Он покрошил его весь в свою незатейливую уху. Хлеб, рыбёшка, немного перезревшей брусники и трав – возможно, это хуже, чем корм для свиней, но это все же горячая пища, и чему-то да он научился за походы с Маграном.

– Иди есть, – позвал он бесстрастно.

Маршал не шевельнулся.

Тогда Эберт Гальва позвал его в другой раз, а затем, подойдя ближе, ухватил за разодранный в клочья рукав и потащил за собой, будто упрямого пса на верёвке. Откуда только силы взялись.

Удивительные фокусы смерти.

Возле костра оцепенение с маршала спало, он вырвался, замахнулся на рыцаря, из его горла, прыгая меж тональностями и октавами, вырывалась ругань вперемешку с отчаянным бормотанием сумасшедшего.

Но тот был жив. Жив. Здоров. Красив и силен. Молод и очень талантлив.

Эберт Гальва почувствовал – вот оно, приступ ненависти.

Почему я. Почему я, а не он, почему вечно я и в чем провинился?

Аттила Магран погорюет и проживет еще долгие, славные годы, на худой конец героически храбро погибнет в бою, в то время как он, Эберт Гальва, давно расслоится, рассыплется, вернётся прах к праху, и ярость снедала его и кричала.

Сухо и деловито рыцарь отвесил Маграну пощечину – потому что так было нужно, не потому что он сильно о том волновался.

– Сядь, – приказал ему рыцарь. – Поешь.

Ему нужны были силы, Маграну. Силы, чтобы ноги вперёд волочить и силы, чтобы не броситься вслед за огнями из моря, за их погребальной отчаянной песней. А ему, Эберту Гальва, обреченному рыцарю, нужен Атли Магран, чтоб добраться до проклятуще прекрасной Измарской империи, чтобы там, в самом сердце зимы, придушить песню той, что его обманула. Он не убьет Сольвег, нет, ни за что, никогда – он просто хочет подержать ее жизнь на ладони, вдохнуть ее страх и отчаяние – ее, Микаэля – и вот тогда-то он будет наконец отомщен.

Магран смотрел прямо перед собой пустым взглядом. Эберт усадил его на бревно, дал свою походную ложку и протянул котелок с омерзительнейшей ухой. Нет уж, он не умрет и доведет его до Измара.

Потом рыцарь без удовольствия доел свою половину, выплевывая мелкие кости. Итак, путь с моря отрезан. Идти через горы и Призрачный перевал? Новая водная гладь отделила их и от гор. Он порылся в своих скудных пожитках, в мешке за плечами и выудил карту. По счастью, та не испортилась. До границы им оставалось полтора дня пути, но две дороги из трех контролировал враг. Эберт не сказал об этом Атли Маграну – зачем? – но он слышал его, завывание призраков, песню моря, похожую на скрип корабельных мачт. Им нельзя приближаться к солёной воде.

Что ж, прах к праху, пока что он отлично чуял опасность.

Он достал из-за пазухи крохотный грифель. Что-то прочертил на весу, отмерил мизинцем.

– Мы пойдем этим путем, – и сунул карту под нос застывшему маршалу.

Тот поднял глаза.

– Через топь?

Впервые это было что-то осмысленное. Не крики, не ругань, не вопль.

– Именно, через топь.

По правде сказать, Эберту Гальва хотелось заплакать. Упасть на мягкий и мокрый мох, чтобы не видел никто, и оплакать свою безнадежную юность, не приведшую ни к чему. И туман бы гладил его, точно мать.

В первую смерть он мог бы оставить после себя само осознанье любви – не так уж и мало для скупого дельца.

В этот же раз – пустота.

И ни одна Кая-Марта, ни одна цветистая вещая птица не раскрасит сказочной бравадой и смыслом его последние скудные дни.

Но душа его была застегнута, как камзол – на бесчисленное множество тяжёлых вычурных пряжек. Вся боль – это ненависть, и его, Эберта Гальва, угрюмого честного рыцаря, уже не осталось на этой земле. Месть и обида, эти последние спутники несли теперь под руки бренное тело. Нормы морали нисколько не смущали его, ведь они для живых.

– Эберт... – повторил Магран, в слепой надежде до него достучаться или – о, глупость! – вымолить крохи участия, но зачем.– Они все там. Под водой. А мы...

– Они мертвы, – закончил за него Эберт Гальва. – А мы ещё здесь. Если такой расклад тебе не очень-то нравится, ты всегда можешь отправиться к кромке воды потягаться с бесплотными тенями. Скажи им, что у них не сошлось на одного мертвеца.

Маршал Верданы выпрямился и замолчал.

– Значит вот так? – наконец спросил он.

Рыцарь ему не ответил. Туман начинал рассеиваться, топи они должны перейти до заката.

– У них не сошлось на одного, это верно, – продолжил Атли Магран. Эберт Гальва неуютно поежился от этого взгляда. – Знаешь, я обменял бы тебя, сира Эберта, твою мерзотную холодную голову, полную правил, на храбреца Бледду, который там, лежит под водой. И обменял бы сейчас, не раздумывая.

Пальцы Эберта коснулись эфеса меча.

– Но я не буду. Я должен тому человеку, что вступился за незнакомца в смертельную драку. Не буду, я знал другого тебя. Хочешь ты или нет, со всем омерзением я спасу тебя.

Он пошел вперёд, безошибочно угадывая направление в мутном тумане. Сир Эберт знал, что все это лишь пустые слова человека, возомнившего себя великим героем посреди крайне прозаичного мира. Он пошел вслед за Маграном на север. Смрад гнилых водорослей и подступающих топей перебивал навязчивый запах белых цветов.

Топи на границе с Измарской империей оказались приятнее, чем рыцарю думалось. Не то что бы это его волновало, скорее напротив, но в изможденном теле ещё теплилась жизнь, и это наивное тело все ещё жаждало покоя и сна, теплой пищи, а более прочего, отсутствия комаров и слякоти в сапогах.

Здесь в сонном воздухе плавали светлячки. Эберт Гальва не помнил, когда видел в последний раз эти факелы фей, должно быть в аббатстве, на юге страны, ещё с Микаэлем. Он мысленно вздрогнул от этого имени и свет светлячка перед его взглядом пошел мутной лентой.

В воздухе пахло летом и лесом, ночною росой, не октябрём с полупрелыми листьями.

"Мне нет до этого дела", – пробормотал Эберт Гальва, но он лгал, и от запаха лета ему становилось спокойней.

Ни единого ледяного ручья глубиной, точно морская расщелина. Ни привкуса соли у ветра. Ни даже запаха белых цветов – тот стал еле слышным, невнятным, будто в соседней комнате увяли ландыши и нарциссы. Они с Маграном обменивались короткими фразами, обрывочными и безликими, и избегали смотреть друг другу в глаза.

– Не сходи с тропы, – бросил он маршалу, после того как сам оступился и зачерпнул ногой жижу.

Светлячки в воздухе и огоньки под черной водой, но ни маршал, ни он сам, не чувствовали болотного смрада гнилушек, подожги его – и горит, точно факел. Эту темную тихую воду можно было черпать ложкой, точно звёздную ночь.

– Это странно, тебе так не кажется?

Он помолчал, но отрицать было глупо.

– Кажется, – наконец сказал Эберт Гальва. – И это не выглядит мороком. Здесь все настоящее.

Он сел на корточки и загреб рукой черную воду. В свете самодельного факела та была чистой, как из графина, редкая ряска размером с мизинец плавала зелёными лепестками. Вода еле заметно пахла ежевикой и диким шиповником. Рыцарь рассеянно вылил ее между пальцами. Затем он прислушался, сосредоточился, напряг зрение, стараясь увидеть дальше, чем на пару шагов, наивно предполагая, что витание смерти над ухом дает ему преимущество перед прочими смертными, как возле призраков моря. Но нет, и здесь для его воспалённого пытливого разума было пусто. На границе сознания ему показалось, что он услышал насмешливое хихиканье.

– Здесь кто-то есть, – негромко проронил Атли и осторожно коснулся меча.

Есть. Друг или враг, но это он создал эту нелепую сказку на месте топи и ила. Бесшумно раздвигая путы жёлтых кувшинок, застревая в стеблях сапогом, Эберт Гальва шел вперёд, стараясь разглядеть на мелькающем небе нужные звезды. Светлячки врезались в его щеки и нос и будто нарочно мешали. Всполохи живых жёлтых искр. Упрямство помогало не сбиться с пути. "Микаэль бы точно не справился, – мелькнуло у него в голове. – Свесил бы ноги на ближайшей коряге, стал ловить эту мошкару пригоршнями, точно ребенок. Хватило бы дурости и хлебнуть этой ежевичной душистой воды, маялся бы потом животом. Даром что он меня научил. По звёздам ходить."

Кровь застучала в ушах, и на миг рыцарю Эберту стало жутко и страшно, бесстрашие его пошатнулось, застонало, как старое дерево, два осознанья коснулось его. Первое – он не ненавидит Микаэля Ниле, как ему того бы хотелось, как южанин заслуживал. И второе, более страшное. Ни одни звезды, светлячки и шиповник, запах лета, посреди тусклого октября – ничто из этих воспоминаний живого не принадлежит теперь ему, Эберту Гальва. Они за стеклом, под замком. Имущество, конфискованное у банкрота. И он в ужасе от него отшатнулся.

– Ты в порядке?

Его била крупная дрожь. На лбу мелкими крупинками выступил пот.

– Я не вижу... – осторожно начал Магран. – не вижу твой морок.

– Все нормально, – перебил его рыцарь. – Его здесь нет. Я в порядке, это другое.

Другое. Кувшинка обвилась вокруг его сапога и выдралась с корнем. Он выругался и зашвырнул длинный стебель подальше в болото. Насмешливое хихиканье снова рассыпалось колокольчиком.

– Покажись! – рявкнул Эберт Гальва со всей немыслимой яростью. Считанное число раз в своей жизни он был настолько безумен и зол. – Покажись! И я покажу тебе что-то взаправду смешное.

– Эти мужланы только и могут, что вытоптать сад? Ты только взгляни на мои золотые кувшинки.

– Сплети их в венок на наш праздничный ужин. Мы предложим их надеть гостям за столом.

К ним выплыли две фигуры. Женские, как оказалось, они выступили из темноты и светлячкового света, в сложившихся обстоятельствах это все равно не внушало доверия.

Те, с фонарями, тоже вышли из моря.

Женщины были красивы. Это была та красота, которую из века в век пытаются поймать за хвост живописцы, рассказывая мазками о снах, об изгибах и запахах, о завитках волос, прилипших к горячей шее, о молодости, которой не бывает конца, она обновляется день за днём и купается в молоке. Да, это были красивые женщины, с золотыми глазами. Дымка света была на них, как вуаль, с пальцев тихо стекала вода, но не было чешуи, перепонок и прочего, в остальном бы, Эберт Гальва, рыцарь Исолта, заявил, что перед их глазами возникли русалки.

Только вот те – не они, и куда без хвостов? Нет, не русалки то были.

– А если они откажутся – надевать?

– Тогда мы их вздернем на них.

И старшая вновь рассмеялась, насмешливо и очень бесстыдно.

Но Эберт Гальва знал, что это не морок, не сон, и никакой серебряный смех не имел над ним власти сейчас, на самом пороге погибели, у самого края, где чувства все заострились и сконцентрировались. Магран же почти был уверен, что запах ежевики, шиповника, черная топь с отраженными звёздами, эти женщины – все долгожданный, целительный омут, из которого он не очнётся. Это был не рай для него, не прощение, это подушка мягкая, куда он хочет спрятаться с головой, опасаясь рассвета. Эберт то чувствовал. Для него же все было проще.

С долгим и тихим звоном он достал свой меч из ножен. Здесь даже воздух был – гуще, живей, осязаемей и телесней – лязг железа звучал в нем струной.

– Назовитесь, – коротко бросил Эберт.

– Это ты гость у нас, – ответила старшая. Она склонила голову на бок. – Тебе называться. Не заставляй меня звать моих милых сестер. Всех. Со всех топей.

Пара светлячков села ей на пальцы, как кольца. У нее были полные теплые губы, одеяние слишком бесстыдное даже для борделя в столице – хотя откуда бы ему это знать – оно облачало ее невзначай и небрежно, тонкое, тоньше бесценного шелка с дальнего Юга, с него стекала вода, оно липло к телу, не скрывая движения ни единого мускула. Без единой тени стыда эта женщина – как, впрочем, и вторая из них – могла бы ходить обнаженной по всем этим топям и не повести даже бровью.

Так хотел бы он, чтобы она созвала остальных?

Ну. Почему бы и нет.

Это было странное чувство дурного бесстыдства, зародившегося прямо в мозгу, и он его не отверг. И ничто не должно было напоминать ему нынешнему о терзаниях по поводу Сольвег. Где-то в той дымке прошлого, за стеклом, где тот запах лета – реальность, там ещё бродил в сомнениях по переулкам тот Эберт Гальва, размышляющий о витражах, о первой любви, касающийся дрожащими руками тесемок корсажа. Он там, за стеклом. А здесь – золотистая чувственность ягод.

Почему бы и нет.

Он медленно убрал меч назад в ножны. Он принял за истинность это место и облик волшебных красавиц. А коль скоро это действительно так, коль скоро он взаправду не чувствует морока и завесы, то нет, такие чаровницы не станут его убивать. Ни маршала, ни его.

– Я Эберт Гальва, – ответил он, не пряча глаз от роскошной красавицы, как положено приличному дворянину. – Рыцарь Исолта. Со мной Аттила Магран. Маршал Верданы. Мы ищем безопасную дорогу в Империю.

Что-то мелькнуло в золотых глазах старшей и тут же исчезло.

– У нас безопасно, – отозвалась другая. – Что до дороги в Империю?.. Этого вам не обещает ни одна из наших подруг.

Эберту Гальва вновь показалось, что он слышит смех – старшая не раскрывала рта, но тот все летел – отовсюду.

Он улыбнулся, как будто разгадал чудную загадку. Они появлялись перед ними одна за другой, выступали из темноты, выплывали из темной тихой воды, спускались с ветвей старой ивы. Когда-то давно, ещё до судьбоносной помолвки, когда он скитался после учебы в аббатстве по всему королевству и не был рыцарем ни на йоту, когда он был просто сударем Гальвой – милым юношей и при деньгах – тогда-то ему и, помнится, попалась на глаза одна толстая книжица. Книжица значилась в обязательных списках учителей и наставников, это не сожженная в старом камине сказка от матери про любовь, птице-деву и рыцаря с парочкой глупых принцесс. Книга солидная и на староизмарском, даром, что тоже сказочка для бездельников – он прочел. Путешествие без конца и начала на утлой лодчонке с командой. Герой долгие месяцы провел на зачарованном, затерянном острове с нимфой-волшебницей, прекрасной, как самая долгая ночь. Дома он тоже всем говорил, что та его не пускала вперёд – ну и кто бы сказал правду заждавшимся?

Эти женщины тоже грозятся не пустить его до Измара.

Что ж.

Пусть грозятся, ему очень приятно это хотя бы послушать. Как тому страннику со странным именем и путешествием, длинной в десять лет, до давно забытой верной жены.

Женщина с золотыми глазами приблизилась к ним, Эберт Гальва не отшатнулся. Он разглядывал на ее шее прилипшие завитки мягких душистых волос, вдыхал запах ягод от ее гладкой кожи, лениво и с любопытством, нарочно забывая и запирая на замок все нормы, что связывали его до сих пор, вспоминал свое "почему бы и нет".

Почему бы и нет, если скоро ему умирать.

Он вздрогнул. В этом месте подобная мысль показалась крамольной. Что угодно о смерти – и он чувствовал, будто все глаза в гневе устремляются на него, как на нарушившего завет. Он не стремился вызвать на себя гнев этих женщин. Усилием воли он отогнал от себя эти темные мысли. Он здесь и сейчас, в странном месте у приграничья, нарочно пялится, как ткань облепляет высокую грудь его собеседницы, как катится по ней струйка воды, как будто бы среди них это единственно верное.

У него уже были догадки, у кого они оказались. Бывает же такое на свете.

– Мы – вилы, а я – Идунна, – сказала она, и Эберт Гальва ей поклонился.

Он слышал о вилах. Прежде. Порою с ними сравнивали особо приятных в обращении девиц, встречаемых по трактирам с тавернами. Бойких барышень, услужливых и уступчивых, эдаких чаровниц, за которыми тянется хвост молодых ухажеров – есть такой момент во хмелю, порой хочется быть романтичным и сравнить со сказочной вилой обычную потаскушку-служанку. Таков этикет. Шлюшку должно сравнивать с чем-то прекрасным, если она приносит тебе сочную рульку на блюде.

Здесь был тоже свой этикет, чем-то похожий и на трактирный, и на странника с нимфой на острове – что-то среднее, ведь виле нельзя отказать. Ну. Как нельзя. Не ходило историй про тех, кто пытался.

Эберт помнил о них пару трактатов, они – нечто земное в полной мере этого слова. Нечто метафизическое, по мнению авторов, всего лишь идея "хорошей телесности". Вила – абсолют бесстыдного, победившего гедонизма, радости золотого века, кричащей неувядаемой юности. Жизни в том ее агрессивном, навязчивом смысле, схожим с диким плющом, который не вытравить. Знали бы авторы, что они – не идея, а из плоти и крови.

Магран смотрел на женщин, будто сквозь сонную дымку, он – с любопытством. Трое из них вместе со старшей уже вышли из воды на тропинку. Их было много, золотых и прекрасных, манящих – он редко когда понимал это слово.

Манящих.

– Вам нужно остаться, – мягко, но веско сказала та, что назвалась Идунной.

Она приблизилась к Эберту, и тот смог уловить тепло ее кожи. Аромат болотного ириса и сандала. Подходящий запах для любви, как идеи, как укажут ее живописцы. Он любовался ей и разглядывал. Ни осуждения, ни трепета, ни стыда.

– Нет.

Магран, измождённый дорогой и горем, упрямо покачал головой. Ещё миг – и он сам упадет в эту темную воду в объятия красавиц.

– Нет, нам надо на север. В Измар. Мимо призраков. Дайте нам свежей воды и еды...

Он тараторил бессвязно и путано.

– Ты никуда не поедешь, – перебил его Эберт. Атли Магран со злостью посмотрел на него. – Мы никуда не поедем. Мы остаемся здесь до утра.

Быть может, и дольше. Аттила Магран в изнеможении опустился на поваленный ствол. Он держался ещё много больше, чем позволено человеку в его состоянии, но зрачки его уплывали наверх за тяжёлые веки, и он оседал, точно тряпичная кукла. Одна из золотых дев, молоденькая и скромнее одетая, чем все остальные, погладила маршала по голове, мгновение – и тот уснул, как ребенок. Она осталась подле него, пропуская меж пальцев его темные волосы.

Эберт Гальва взглянул на своего спящего командира. Какие-то сны ему снятся, навеянные волшебством дивнодевы. Покой, или страсть, или морок. В его сердце шевельнулось что-то прошлое, похожее на участие. Пусть отдохнёт. Сейчас он не ненавидел его.

– А мне сон не нужен.

Сир Эберт повернулся к Идунне и остальным. Он протянул руку и провел пальцами по плечу вилы, коснулся ключиц, задержал их на вене, под которой билась жаркая кровь. Силой воли он прогнал из головы мысли о Сольвег, о ее коже и нежных объятиях. Воспоминания о своей прошлой неловкости и сомнениях его раздражали, особенно накануне погибели.

Он привлек к себе женщину и поцеловал ее в шею, глубоко вдохнув запах кожи. На миг у него закружилась голова – но только на миг. Любопытство и интерес, вот что двигало им, разум его оставался спокойным, он мог быть уверенным и последовательным, будто действовал по написанным правилам. Не то что прежде. Не то что с ней.

Эберт коснулся пальцами тесемок на спине и на шее. Потянул за одну – и те рассыпались, развязались одна за другой легко и податливо. Он сдернул ее тунику до пояса, обнажив стройное тело, протянул руку и ощутил ладонью мягкость ее груди. Он почувствовал, как приятной истомой отозвалось его тело. Мир не рухнул и кара его не настигла, хотя на миг он почувствовал стыд перед ней, перед Сольвег. Какая нелепость. Сольвег не с ним. Она милуется с Микаэлем в Измаре. Просыпается на рассвете и целует его, закутавшись в теплую шкуру на жёстких имперских простынях. Ярость затопила его, и он резко привлек к себе вилу, намереваясь взять от этой встречи все, без остатка, пока ещё дышит. От Идунны, от всех тех волшебных прелестниц, и никто, никто теперь ему не указ. Он засмеялся.

– Нет.

Голос был спокойным и веским, слово вилы свинцовой тяжестью припечатало и упало.

– Нет, – повторила женщина с золотыми глазами и обеими руками оттолкнула рыцаря в грудь.

Эберт с недоумением посмотрел на нее.

– Ни жизни в тебе, ни желания, ни желания жизни тем более, – суровой скороговоркой проговорила она. Затем приставила ладонь ко лбу рыцаря, как юная вила ранее маршалу, и это было последнее, что успел заметить сир Эберт, прежде чем сон затопил его.

***

Он плавал в черной и мягкой воде с запахом шиповника и ежевики, вода была всюду – на миг ему показалось, что он захлебнется, он задыхался и мучался, но нет, и вода стала воздухом, растворив его окончательно. Он спал, знал, что спал, и надеялся, что хоть у маршала сны немногим поинтереснее.

Вышло досадно. Обидно, досадно, не вовремя и Сольвег не удалось отомстить. Вила его оттолкнула – вила! казалось бы, безотказная вила, сущность, воспевающая наслаждение, как таковое! Эберту Гальва не хватало ни нормальных слов, ни ругательств.

Досадно. Единственная и сумбурная ночь с бывшей возлюбленной останется и последней в его запутанной жизни. Мало чем можно гордиться.

– Ты как будто бы повзрослел.

Он вздрогнул. Неужто он в этом сне не один? С легкой надеждой сир Эберт обернулся во тьме, рассчитывая увидеть Идунну и продолжить их разговор, но судьба распорядилась иначе.

– Ты!..

Золотые глаза смотрели в упор на него, но то оказалась не вила. Жёлтые, точно у волка в ночи, он их знал. Белоснежные волосы рассыпались по плечам, она смешно наклонила голову на бок, разглядывала.

– Что ты здесь делаешь?

В этом сне ее быть не могло, не в сне, навеянном вилой, ведь она...

– Умерла? – закончила Кая, будто слышала все его мысли.

Да, Кая-Марта мертва, мертва уже несколько месяцев и не может с ним говорить. Ее могила на склоне холма, за стенами у Исолта. Но вот она здесь, в этом сне, как ни в чем не бывало, его враг, погибель, проклятие, друг – это все Кая-Марта из Горных домов и вот она, перед ним. Эберт Гальва сел напротив нее в пустоте. Девушка-сирин, так непохожая на приведение.

– Но, может быть, на сновидение? – с коротким смешком ответила Кая и пожала холодной рукой его пальцы. – Не пугайся, милый сир рыцарь, меня нет здесь. Как, впрочем, нет и в Исолте в могиле под ивами, в них лежат только тела, а не люди. Настоящая я пребывает в покое и мире, я здешняя – только эхо, отсвет и отзвук. Тень, что оставила на тебе.

– Болезнь, засевшая глубоко в костях, что не выгонишь.

– Да, – просто ответила девушка-тень. – Признаться, я и не знала, что ты останешься жив.

Эберт Гальва только сжал зубы.

– Поверь мне, я не останусь.

Тень сирина пожала плечами.

– Мне сложно жалеть живых, милый друг. Нищие не молятся за королей. Ты ещё дышишь.

Она поймала в воздухе три пера – чёрное, серое, белое. Они падали медленно, точно снег, как в ту ночь, когда его спас от этого морока маршал. Теперь подле Каи жути в том поубавилось. Она безмолвно их собирала, перебирала, сплетала в венок. Запах белых цветов ворвался в его сознание, точно гроздья черемухи – в старый дом, он задыхался. Кая молча сидела в венке из пойманных перьев. Ее медные с белым подходили ей больше.

– Помоги мне, – Эберт закашлялся.

– Как же я помогу тебе, глупый, – ответила Кая. – Я ведь даже не знала, что ты можешь выжить. Откуда мне знать, почему ты вновь умираешь.

Он наклонился вперёд и закашлялся, изогнулся в неестественной позе – дышать стало легче. Тень Каи-Марты смотрела на него с лёгким сочувствием, будто тот всего лишь занозил себе руку. Эберт собрал свои силы и снова заглянул страху в лицо.

– Я умираю из-за нее? – проговорил он с дрогнувшим сердцем. – Из-за Сольвег. Ведь так?

Кая-Марта пожала плечами. Перья все падали, а она прижимала их пальцами по подолу и к рукавам, вышивала себе оперение. Новое.

– Любовь сильнее смерти, если ты хочешь сказать мне об этом.

– Неужто? – язвительно перебил ее рыцарь. – В таком случае, это очень дурная игра. Памятуя непостоянство женского рода.

Кая фыркнула, но не ответила. Рыцарь Эберт не извинился. Воспоминания о сбежавшей возлюбленной, о той, с кем он хотел соединить свою жизнь, резанули по сердцу слишком больно и слишком жестоко, вскрыли по живому загрубевший нарыв, полоснуло холодом и тот кровоточил.

– Любовь сильнее смерти, – повторила ему Кая-Марта, будто была попугаем с Эльсхана, а вовсе не сирином.

Эберт Гальва сжал зубы до скрипа.

– Да? Только вот она не любит меня! – крикнул он. Запах белых цветов обжигал ему горло. – Она обманула меня! Обманула! Снова! Она меня обманула!

Зачем ему говорить с тенью сирина и с кем ему говорить помимо нее.

Любовь.

Он так и не узнал почти любви. Почти. Никакой. Поманили пальцем и бросили в пропасть. Сумбурно и бешено.

– Почему меня погнала вила? – внезапно спросил он грубо и резко. – Отвечай же.

– А ты похож сейчас, Эберт Гальва, на восторженного любовника, дрожащего от желания? Э, нет. Ты сейчас холоден и бездушен – как статуя. Только прежде ты был мраморной статуей у прекрасного фонтана на площади. А теперь ты статуя саркофага, затерянного в горах, безымянного кенотафа. А все почему? Потому что сам это выбрал. Намеренно запер себя во многих гробах ещё и до смерти.

– Я проклят.

– Я знаю. Я ведь сама прокляла тебя.

– Я умру?

– Обязательно. Все умирают, когда придет время.

Эберт в ярости закричал.

– Нет, ты не зли меня! Настоящая Кая знала, на что я способен! Говори мне, как есть, гнусный морок!

Оперение, чёрное с белым, теперь полностью легло на нее. Теперь она была сирином с манускрипта, птицей печали с прекрасным лицом. Не Каей-Мартой с медными перьями и васильками.

– Не умирай прежде смерти, добрый сир рыцарь. Она придет очень быстро, если ты не поймёшь, что любовь сильнее нее. С каждым днём, она шагает быстрее и молодеет. Пока Сольвег была рядом с тобой, она ковыляла с клюкой, будто слепая старуха.

Ее лицо расплывалось перед глазами, то здесь, то там, мелькали мазки золота, серебра, туши и света, реальность ускользала из ее очертаний. Миг – и сирин нарисован, будто на крошечной карточке наброском художника. На ее карточке, из коробки с медовыми свечками. Пока она не ускользнула из сна окончательно, Эберт Гальва взял ее холодную руку и щекой прикоснулся к ней.

– Если б ты знал. Если б ты только знал, как порой скучают умершие по миру под солнцем, ты бы не спешил надеть саван.

Сон истончался, словно туман, перья падали реже, а сирин ничем ему не помог. Любовь крепче смерти – возможно. Печать смерти – на нем, и любовь его победила. Любовь Сольвег к Микаэлю Ниле.

Любовь победила. Наверное, это прекрасно.

Он снова почувствовал запах ежевики с шиповником и наконец-то проснулся.

***

Ему здесь не было места, поэтому вила ему отказала. Эберт Гальва проснулся с отчётливым пониманием сути, с поразительным объяснением, простым и логичным, и емким, сухим и изящным, словно формулы учёных Линдемы. Формулы эти гласили, что он-де просто чужак, обреченный, а вила – телесность и радость, не состыкуется как-то. Ну, что ж.

На болотной тропе начинало светать, и светлячки огоньками уже не носились. Один за другим те сонно тушили фонарики, уступая дорогу крохотным мотылькам, бледным, безликим и бестолковым. Те возились на грязных кочках, складывая крылышки за спиной. В них не было ни поэзии, ни очарования ночи. Эберт Гальва досадливо отогнал стайку особо докучливых.

Кто-то из вил осторожно бродил по кочкам, собирая цветы и дикие ягоды. Кто-то дремал на корягах, будто русалка с картинки, их волосы свешивались водопадом и лентами лежали в воде. В рассветный час они больше походили на женщин и меньше – на существо сверхъестественное. Возможно, так и со всеми их племени.

– Ты проснулся? – услышал он голос маршала.

– Да.

Тот с помятой физиономией и тяжёлым взором осматривался по сторонам.

– Мы все ещё здесь и это не сон.

– Да, – повторил Эберт Гальва, не оборачиваясь. Он наблюдал за Идунной, но мысли его были не с ней.

– Сон в этом месте оказался целительным – на удивление. Покой, свежий воздух. Мне снилось поле белых люпинов – они горели, как свечки на лунном поле. Пел соловей. Я был на том поле, очень давно. Уже прошло десять лет. Воспоминания юности освежают твой дух, ты так не считаешь?

Эберт молчал. Бестолковая разговорчивость маршала его раздражала.

– А. Я забыл. Ты же порядком моложе меня. И что же снилось тебе? Обнаженная вила?

– Нам некогда слушать твои бредни про цветы и лужайки, – рявкнул на него Эберт Гальва, и его передёрнуло от воспоминания о белых цветах.

Аттила Магран прищурился. Когда-то его злое терпение кончится, подумалось рыцарю. Когда-то – и очень скоро, возможно, – бешеный нрав сына авантюриста-наемника пересилит долг чести и нелепое обещание спасти ему жизнь, и он будет тем, кто оборвет этот затянувшийся фарс. Атли Магран не станет ждать трибунала. Он убьет его прямо здесь, не потрудившись даже назвать это позже дуэлью. Однажды.

Очень скоро. Возможно. Если он, Эберт Гальва, не сбавит слегка обороты.

Но ему было нужно добраться теперь до Измара и в одиночку он не справится с этим.

– Мне снился морок, – ответил он нехотя, вспоминая перья и Каю. Маршалу не зачем знать, что чудище-сирин была ему другом. – Не обнаженная женщина, смею заверить, я бы запомнил.

К ним обоим приближалась Идунна.

– Как-то даже неловко уходить из этого места с пустыми руками, – проворчал рассеянно Атли Магран. – Я бы сказал – неприлично.

Можно простить нелепые шутки тому, кто за единые сутки потерял несколько сотен товарищей.

Идунна была свежа и спокойна в своем венке из кувшинок и никого не заманивала, словно ей было не до того. Приятные хлопоты утра будто бы подхватили ее, придав ей вид задумчивый и бесстрастный, хотя она все ещё была соблазнительно совершенной.

– О, вы проснулись, – сказала она с нежной улыбкой.

– Моя госпожа, – чопорно поклонился ей Эберт Гальва. Разъяснения Каи-Марты были до скрипа логичны, но он все ещё лелеял обиду на вилу.

– Мы пополнили за ночь ваши припасы. Немного хлеба и сыра, свежие ягоды, соленая рыба. Чистая вода в ваших флягах.

– Спасибо.

– Ты злишься на меня?

– Вовсе нет. Но я знаю, на кого мне следует злиться. На человека, лишившего меня общества желаннейшей женщины на земле.

Вила могла бы счесть его слова за неприкрытую лесть, если бы не угроза в глазах, если бы не упрямо сжатые зубы. Она не спросила, а он не ответил, что злится на вторую по желанности женщину, первую из смертных – возможно, на Сольвег Альбре. Разговор с призраком Каи-Марты во сне упрочил его в скорбной уверенности, что в грядущей его гибели виновна исключительно любимая женщина. Что ж, это к лучшему. Он знал, кому отомстить. Выданный приказ на поимку бывшей королевской наперсницы грел ему сердце. Да, он хотел отомстить. И до дрожи хотел, чтоб Ниле влез куда его не просили. Пару ранений тот заслужил, это верно. Из Микаэля никудышный боец.

Идунна молчала и внимательно следила за ним, как за зверем. Что ж, ему это больше не интересно. Эберт Гальва ей поклонился и вернулся к пожиткам. Взгляд вилы сверлил его между лопаток. Не дело играть со сверхъестественной сущностью, идеей, одетой плотью, даже если идея – всего-навсего похоть.

– Вы не пройдете к Измару, – сказала она наконец.

Эберт напрягся, но ничего не ответил. Магран поджал губы. Непривычно было видеть его таким. Со взглядом побитой собаки. Да, невозможно, обоим это известно. Но для маршала не было дороги назад. Или месть за товарищей, или смерть. Он и так уже нарушил все мыслимые указы Иды ван Горра, отступать назад глупо, это понимал даже Эберт.

Месть или смерть. У него схожий выбор – без "или".

– Нам надо пройти, – глухо ответил Магран. – Я не верю, что Империя отрезана начисто.

– Призрачный перевал далеко, вас отрезали от этой дороги. Перешеек ближе, короче, но мы видели духов моря и их фонари. Даже будь у вас огромный фрегат, а не жалкая лодка, вы не пробьетесь. Славный воин должен понять, что сталь против моря – ничто.

– Очень жаль, – отшутился Магран. – Славный воин привык полагаться на сталь. Слыхал, был в Империи один молодец – приказал высечь море после того, как угробил флотилию. Славный малый, мы нашли бы с ним общий язык.

– Поверните назад, – сказала Идунна. – Мы не сможем вас защитить.

– Нет. Нам некуда поворачивать.

– Тогда вот, – она протянула ему руку с веслом. Юная вила потянула Маграну второе. – То немногое, что мы можем сделать для вас.

Эберт Гальва и маршал с недоверием приняли весла. Обычные, из плотного дерева, не волшебные, не золотые.

– И что вы нам с ними прикажете делать? Бить призраков моря по голове?

– Ты можешь попробовать.

Но затем она поманила их пальцем и, раздвинув повисшие плетьми ветви ивы, показала крошечный плот.

– Вот наша помощь. Отогнать призраков мы не способны. Но можем провести вас нашей тропой, когда наступит новая ночь.

– Что за тропа?

– Вы увидите. Поплывёте лунной рекой через море. Перешеек короткий, но это будет непросто. На тропе вас не тронут, это наша дорога.

– Ваша?

– Моя и подруг. Мы и сами выбираемся порой на морские утесы и ждём моряков. Они бывают нам рады.

Значит, есть что-то общее у русалок и вил.

– Не ходите за их фонарями, – Идунна пристально смотрела на них. – Вас не тронут на лунной дороге, но ступите только шаг прочь с плота – все сокровища дна морского будут у вас под рукой.

– Это нам ни к чему.

Вила хотела что-то ещё им сказать, но передумала, покачав головой. Рыцаря забавляла нынче утром ее деловитость. Как утомительно, верно, быть всю жизнь воплощённой идеей. У смертного бы скосило мозги набекрень, а он не единожды знал, что такое жить, как в ловушке.

– Я полагаю, глупо звать с собою кого-то из вас, – с удивлением услышал Эберт свой голос. – Вас или кого-то из ваших подруг.

Взгляд Идунны выражал досаду с насмешкой. Покачав головой, она невесомо коснулась его щеки одними лишь пальцами.

– Вам не удастся оживить себя чужой жизнью, сир Эберт Гальва. Это было бы слишком просто, поверьте. Придется думать вам самому.

– Как хотите.

Он не стал с ней спорить и говорить, что звал ее ради нее самой и компании, а не ради нелепого талисмана. Не хочет – пусть остаётся. Но что-то ему говорило – что хочет. Что маловато болото и даже перешеек имперского моря для всей ее сути. А если вырвется, то и растечется рекой по всему Валданару. Уже без него.

Магран коротко чмокнул юную вилу. Считается, что поцелуи девиц способны исцелить дух несчастного воина. Какая нелепица. Им предстояло ждать новой ночи в затерянных топях и шататься без дела. В голове не смолкал голос сирина, тень Каи-Марты без капли сочувствия. Он здесь чужак, и они это знают. Он чувствовал на себе взгляд каждой вилы, взгляд любопытный, оценивающий, осуждающий, гневный. После того, как их предводительница прилюдно отвергла его, осудила, кто знает, за какое пропащее чудище они почитают его. Досада с обидой грызли его, ему хотелось сбежать. Он шел вперёд, не сворачивая, раздвигая ивовые ветви перед собой, рискуя заплутать на этом волшебном болоте. Солнце белым золотом искрилось на гладях воды и слепило.

Эберт Гальва остановился. Так много света. Свет с неба и от воды, он нарочно не закрывал глаза, различая в слепящем белом кувшинки и болотные желтые ирисы.

– Призраки отрезали вас и от обратной дороги.

Он вздрогнул. Сзади стояла Идунна.

– Я не бегу.

Она подошла к нему со спины, рыцарь слышал ее шаги и дыхание, чувствовал запах волос, но не обернулся назад.

– Я знаю.

Она погладила его по плечу и по локтю. Кувшинки и болотные ирисы. Белые цветы, но эти водные лилии не напоминали о смерти.

– Ты злишься на меня, что я тебя погнала?

– Нет, – он солгал.

– Не злись, так было разумнее. Для меня это тоже в новинку. Прежде я такого не делала.

От удивления он даже обернулся к плечу.

– Не делала чего? Не отказывала заплутавшему путнику?

Вила расхохоталась, и солнце на болотной воде заблестело ещё ослепительней.

– Не забывай о том, что я такое и не мерь меня человечьими мерками, рыцарь.

– Что ж, я польщён, – буркнул Эберт. – Очень приятно быть первым. Первым, кому отказали, ну да неважно.

Ее пальцы все ещё ласково гладили его по плечу, будто сердитого пса. Казалось, вила правда хотела, чтобы он ушел не в обиде.

– Ты берешь на себя больше, чем видится, – наконец сказал Эберт. – Я не думаю об отказе. Я знаю, что я здесь чужак. Я везде чужак – среди живых и счастливых. Переходное состояние, черная метка, как на пирате. Эберт Гальва теперь роднее и ближе к призракам моря – может мне отправиться к ним?

Вила смеялась.

– Ты драматизируешь, как мальчишка, – наконец сказала она. – И ты не смертник, поверь, я оттолкнула тебя не поэтому.

– Мой палач мне говорил об обратном.

Слова Каи-Марты были путаны, словно перья, из которых она плела себе оперенье настоящего сирина, серо-черное, пепельное, птица печали.

Вила осторожно развернула его к себе, невесомо погладила по щекам. И затем вдруг Идунна пропустила волосы Эберта между пальцами, прижалась к нему всем своим телом, теплым, благоуханным, желанным, и поцеловала, закрыв золотые глаза. Сердце рыцаря пропустило удар, затем застучало гулко и тяжело, будто молот, кровь зашумела в ушах. В горле, в груди и в ладонях – везде. Не веря себе, он привлек ее, обхватил руками, жадно ответил, он сам не ожидал от себя такой страсти. Он целовал вилу так, будто то был последний поцелуй в его жизни – хотя, должно быть, это действительно так. Раствориться в нем и не выплывать на поверхность. Эберт прижался к ней, раскрыл губы навстречу, солнце дрожало сквозь приоткрытые веки. Так давно этого не было, будто бы в прошлой жизни.

Когда вила наконец отстранилась, рыцарь открыл глаза и из его груди вырвался крик. Он осел на корягу, закрыв руками лицо. Его трясло, как в горячке.

Идунна стояла подле него.

– Кто это был? – спросила она.

Эберт молчал. Она повторила вопрос.

Он почти ненавидел эту прекрасную женщину. Ненавидел ее и ее обман. Исчезли темные кудри и глаза цвета бутылочного стекла на свету. Перед ним была всего лишь Идунна с медовой чудесной кожей, не Сольвег.

Не Сольвег. Сольвег! Слово камнем стояло в горле, царапая глотку. Он задохнулся от подступившего горя, прятавшегося до сих пор в глубине. Она была так близко к нему, так горяча, жива и желанна – его, Эберта, будто прежде, когда он так глупо ее отвергал, держа на отдалении тысячей вымыслов. Она была – и исчезла, словно мираж.

– Она ушла, – сказал Эберт, когда голос перестал его подводить. – Теперь уже это не важно.

– Ты чужак, не потому что мертвец, Эберт Гальва. Ты чужак, потому что не хочешь жить сам. Но ты не безнадёжен – пока.

Идунна взяла его за руку, но слова вилы не значили теперь ничего. Он почти что не слушал ее.

– Иди, – все говорила она, увещевала его. – Иди к той, которую видел, я тебе показала дорогу. Ведь показала. Рыцарь?

Ложь и мираж. У него кружилась голова, будто он сейчас потеряет сознание. За те дни, что горе дремало внутри, запертое, будто чудище, на много замков, оно не рассосалось, не умерло, не рассыпалось прахом и палой листвой – нет, оно настоялось, точно гремучее пойло в дубовом бочонке, и теперь сбивало с ног и вышибало мозги. Эберт Гальва отчётливее, чем за все эти дни, осознал, чего он лишился и что упустил. Женщина, равной которой ему не найти, которая наполняла собой, своим духом и жизнью, каждый предмет под рукой, теперь убежала, забрав с собой все краски осени. Она забрала и себя, и любовь, запах хлеба у хлеба, все чернила из книг – их теперь не прочесть – даже соль была теперь не солёной. Попробуй-ка, верни соли вкус.

Она ушла. И ушла с его лучшим другом, прибрав к рукам и Микаэля Ниле. Все это – не смерть, лишь предвестники смерти. Они-то ощущаются паршивей всего.

Рыцарь склонился вперёд, спрятав лицо у Идунны в коленях. Она гладила его по отросшим кудрям.

– Ты погибаешь не от проклятья, а от нехватки любви.

– Я знаю, – ответил Эберт. – И мне не впервой.

– Так найди ее.

Эберт Гальва покачал головой. Совершенная сущность, не знакомая прежде с отказом, разве может она осознать невзаимность, гордость и ревность, отчаяние, миллион условностей, что стоят перед смертными? Он найдет ее, это верно. Не для любви, а для мести.

– Зря ты отказалась отправиться с нами, Идунна, – наконец сказал он и поднялся с коряги.

Его ждал Магран, плот и весла. Армия призраков, месть и погибель. В этом поразительно плотном графике невозможно было выискать место любви.

Глава XXIV

"Не ходите за фонарями", говорила им вила Идунна, и Эберт считал предостережение бесполезным до дрожи. Воистину, делать ему больше нечего, как очертя голову прыгнуть в соленые волны, воды наглотаться до самых глаз и ждать, пока призраки моря не приблизят к нему свои мерзкие лица и длинные руки, свисающие плетьми. Нет, они не морские сирены с полотен. А он, Эберт Гальва, не мотылек-однодневка.

– Греби ровнее, – прикрикнул ему Атли Магран.

Плот снесло вправо, как раз на сторону рыцаря. Им было велено идти по луне, по лунной дороге, ковром разлитой по морю, на их счастье, сейчас была середина месяца, и та была полной.

– Только слепой не различит нас на море.

Он услышал ворчание маршала и плеск второго весла. К тому вернулось привычное нетерпение. Что ж. Маршал скоро оправится. Желание мести, оно такое... Живительное.

– Столько света во втором часу ночи. Да нас видно за милю! Будь моя воля, мы бы отправились в рассветном тумане. Ты, верно, не видел, как на заре галеоны подкрадываются к самому порту...

– Замолчи, – пробормотал в ответ рыцарь. Он чувствовал что-то на уровне комариного писка. Что-то. Будто в море они не одни. – Покричи ещё громче, если хочешь созвать их всех – и призраков, и акул, и дозорные корабли Измарской империи. Давай всех позовём, раз великому маршалу что-то не нравится.

– Может и созовем, – Магран кровожадно оскалился. – Порешаем всех разом и скормим друг другу. Упокоим на дне всех и каждого. Рядом с Бледдой.

Он наконец-то смог произнести имя старого друга.

Писк становился все ясней и отчётливей. В лунном свете мелькнули очертания мыса. Эберт Гальва помнил карту Империи, он изучал ее в последнее плавание, когда был здесь c... Впрочем, не важно. Доплыть до уступа и обогнуть. Там долго будет прибрежная каменистая полоса, где они с маршалом смогут причалить недалеко от спуска с того перевала, где живут призраки. Самая западная точка Империи, самый западный мыс Валданара. Он воспрял духом и перехватил весло поудобнее. Да, возможно призраки рыщут по волнам, но море безбрежно и в нем полно других моряков. В сердце своем рыцарь Эберт надеялся, что удача сегодня предаст незнакомцев.

– Греби тише, – шепнул он Маграну. – Мы уже близко.

В глубине души Эберта восхищал размах безрассудности маршала. Он тут не знает, как отомстить милой Сольвег, как найти ее и схватить, осудить, остудить, испугать до предела, помахать перед носом приказом на срочный арест, закрепить на руках кандалы – это, должно быть, будет приятно – а вот Атли Магран размышляет масштабнее. Тот собирается одной левой рукой забороть и призраков моря, и Империю заодно. И как – ему все равно. Эберт почувствовал снова то восхищение новобранца, с которым он путешествовал первые несколько дней. Глупо. Наивно. Теперь в нем не осталось почти дружеских чувств. Остальных, впрочем, тоже. Они казались стайкой пустых немытых аптечных флакончиков – хранят запах и только.

Тонкое облако заслонило луну, и отражение в море подернулось рябью. Секунда, другая – и лунная дорога исчезла. Ощущение на грани комариного писка стало все громче. Эберт тронул маршала за плечо.

– Погоди.

– Это облако, рыцарь, – недовольно огрызнулся Магран. – Просто облако. Оно исчезнет, и дорога появится вновь. Продолжай грести, – он сбросил с плеча его руку. – или хотя бы мне не мешай.

И маршал вновь посмотрел на него с предупреждающей яростью, как тогда на болотах. Эберт со злостью сжал зубы. В который раз он спасает этого идиота с мечом? В третий? Возможно. Поразительная нелепость судьбы – выручать из беды неуязвимого, казалось бы, человека и быть при том слабее теленка. Он не убрал с его плеча руку и сжал пальцы сильнее.

– Магран, – прошипел рыцарь. – Остановись. Переждем...

Его оттолкнули, и бревна больно ударили в спину. Второе весло выскользнуло из рук и закачалось на волнах недалеко от плота. Маршал хмыкнул, не протянув ему руку. Что ж, в целом, он свое получил. Эберт знал, что в какой-то момент Аттила Магран от него отвернётся и откажется от своей нелепой затеи спасения. Он сам подталкивал его к этому – поскорее! поскорее бы все от него отвернулись и отреклись, собрать одним днём неизбежное и закончить заботы живых – а потом да, можно было думать о мести. Но Магран ему нужен – пока. Эберт Гальва слегка просчитался. Еле сдерживаясь от крика и ругани, он опёрся руками о плот. Весло отнесло уже далеко.

– Магран, – повторил он дрожащим от ярости голосом. – Не делай глупостей, я прошу.

Нет, конечно, он его не просил. Он хотел завопить, обозвать того идиотом, глупой свиньёй, но знал ещё с топей – одно слово, и он, Эберт Гальва, окажется рядом в воде.

– Подожди, – продолжал он. – Одно мгновение прошу, подожди, сейчас луна выйдет, и мы двинемся дальше...

Тот не слушал, и на губах его мелькала какая-то залихватская, злая улыбка. Магран греб вперёд, затем, к ужасу остолбеневшего рыцаря, взял чуть правее.

– Я за веслом, –маршал огрызнулся ещё до вопроса. – Толку от тебя никакого. Я же сказал – не мешай!

Комариный писк в ушах превратился в нечто отчётливое, почти осязаемое. Он разделился, размножился, рыцарю чудилось, он слышит многие голоса, возможно те дробились на неизведанные слова на чужом языке. Он слышал их, эти слова. Он не хотел знать их смысла.

– Не сходи с тропы! – рявкнул Эберт, нарушив тишину, которой сам требовал. Он чувствовал, что уже бесполезно таиться. – Не сходи с тропы, идиот! Магран! Что тебе сказала Идунна!.. Магран!

Магран уже успел отвести плот в сторону. Вытянувшись над самой водой, он протянул руку к потерянному веслу и схватил его.

– Вот и все, – ухмыльнулся маршал. Мокрое весло он толкнул в руки рыцарю. – Разнылся, как плакальщица-старуха... Что за труса я взял в отряд, лучше б сдох ты, чем любой из ребят, признаю... Тщедушная торговая крыса, – сказал он с досадой.

По морю скользнула тень, а затем белый свет вновь растекся по воде, точно масло. Лунная дорога вернулась и до утеса было всего ничего.

– Начинай грести, – крикнул маршал. – Вон твоя луна. Долгожданная. Снова уронишь весло, пойдешь доставать.

Он сделал два мощных гребка, но Эберт стоял неподвижно.

– Ну!

Чужеродная речь, шепот и писк стали дробиться на фразы отчётливей. Он поджал губы и тихо ругнулся. Против Маграна он не боец.

– Нет, – глухо ответил Эберт.

– Что ты там мямлишь?

– Нет! – повторил он. – Я не стану грести. Мы уже – догреблись, по твоей милости, дурень!

– Да что ты несёшь... – маршал от него отвернулся, зачерпнув веслом ещё немного лунного света.

Эберт уже слышал шелест одежд. Так, холодная сталь бесполезна, и что же может помочь? Огонь? Серебро? У них не было ни того, н другого.

– Взгляни, – вдруг проговорил Эберт. – Взгляни на небо, Магран.

Желто-серебряный блеск разливался по морю, но луна не вышла из облака. Ее не было в небе, и звёзды потонули в тумане, было черным-черно наверху. Лунная дорога плескалась возле плота.

Атли Магран нахмурился, но затем потянулся к веслу.

– Ну и что, – грубовато сказал он. – Эка невидаль, метаморфозы на море в тумане! Я не моряк, сударь Гальва, но в море полным-полно всякой жути – зелёные лучи на закате, шары света на мачтах. Хватит трястись уже, как девица на выданье. Выйдет ещё ваша луна. Вон мыс! Берите в руки весло, рыцарь Эберт!

Магран переходил на "вы", когда его что-то злило до дрожи. "Ты" для него было знаком доверия.

И луна вышла.

Сперва и Маграну, и Эберту показалось, что с ними играют усталость и страх. Воистину, где-то в глубине сердца Эберт Гальва надеялся, что хладнокровные заблуждения маршала правдивы, что да, это-де шутки моря, в которых они не сильны – моря северного до кучи, все знают, что в холоде есть нотки волшебства и безумия, взять хотя бы то же сияние.

Так вот же – луна зажглась, и возле бледно-желтой дороги на волнах появилась ещё одна, отстающая лишь на пару рук от плота. Раз – и ещё одна тропа, как ковер пролегла между ними. Эберт Гальва все различал незнакомые и неслышные прежде слова, а темного моря становилось все меньше, освещаемого мнимыми лунами.

– Останови плот, – негромко сказал Эберт Гальва.

Магран наконец-то послушался. "Чудесно, – подумалось рыцарю. – Да только уже слишком поздно." Первым делом, ни маршал, ни он, не знали, где теперь пролегала безопасная дорога вилы Идунны. Мрак, заслонивший луну, не рассеивался, так что даже по звёздам сир Эберт не смог бы выстроить прежний путь подле светила. К тому же, призраки перестали таиться. Они прождали ещё с пару минут, прежде чем свет на воде начал меняться и окрашиваться из бледно-желтого в бирюзовый, синий и даже цвет перелетных бронзовок. Один за другим из мутного света выступали фигуры – великое множество – с вытянутыми руками, длинными, почти что до пят, с водорослями в волосах, переплетёнными, точно в короны, и глазами синими, как болотный огонь.

– Ну вот, мы приплыли, – негромко сказал Эберт Гальва. – Рад снова встретиться?

Маршал молчал.

Призраки подступали к ним медленно, неохотно, можно было надеяться, что хотя бы краем плота они до сих пор расположены на дороге Идунны. Интересно, понимают ли призраки речь людей? В голове Эберта мелькнуло дурное желание вступить с нежитью в переговоры – и что он им скажет? Неизвестные слова становились все громче. Даже если призраки поймут слова его и Маграна, они рассмеются россыпью свиста, шипения, шёпота. Всего, из чего состоит морская волна.

– Может быть, – так же спокойно обратился он к маршалу. – У тебя завалялись огниво и трут?

Тот молча покачал головой.

– Так... – протянул в ответ Эберт. – Очень жаль. Это крайне досадно.

Он не знал, как отгонять от себя подводную нежить. На миг ему стало почти что смешно – если бы в детстве, таком ушедшем, далёком, ему бы довелось читать больше сказок и небылиц, то, наверное, он что-то да знал. В голове снова всплыло лицо Каи-Марты, другой, не из сна – той, живой и смешливой, с карточками и свечками из коробки. Она бы ему подсказала.

– Рассвет не спасет нас.

Эберт согласно кивнул. Это было досадно, но армия Бледды угодила на дно морское чуть ли не после полудня. Жаль, очень жаль.

Громкий всплеск весла вывел его из странного забытьи. Маршал с усилием греб. Призраки шевельнулись. Проклиная Маграна и море, Эберт взял в руки свое. До мыса и берега оставалось немного.

– Греби, я приказываю! Да чтоб я пошел самолично к ним в руки, на дно!.. – ничего, догребем!

Крик обезумевшего маршала оборвался. Свист, шелест ветра и всплеск. Призраки двигались быстро. Бесплотные, невесомые, они скользили также просто, как ветер – попробуй-ка, обгони ветер на море. Эберт знал, что уже все безнадежно. Жаль, у Маграна не было ни трута, ни огнива.

Прямо перед ними, возле края плота, ухватившись неестественно длинными пальцами, из воды всплыло ещё одно безымянное чудище. Призрак оперся о бревна и медленно начал выходить из воды. Зубы, точно барочный жемчуг и глаза, как холодный топаз. Он неестественно склонил к плечу голову, напомнив тем Эберту нечеловечью сторону Каи. Тень сирина против призраков моря. Но Кая – во сне.

И сама она спит. Ее призрачные когти его не спасут.

Раз! – и весло Маграна со всей силы вошло в полупрозрачный свет. Глаза вспыхнули ярче, призрак замедлился, оттолкнулся от бревен, а затем быстро взмыл в воздух, волоча в длинных лапах подводный светильник.

– Бесплотные, как же... – пробормотал под нос Атли Магран. – Крем и желе, да, возможно, но не бесплотные, нет...

Он счастливо расхохотался.

Преждевременно, хоть маршал и прав. Если подумать логически, как-то утащили они армию Бледды на дно. Как-то держали в ужасных ладонях светильники и несли на себе рваное рубище из рыбацких сетей. Но какое это все имеет значение, если увязшее в призрачном теле весло не приносит вреда. Дракой и сталью они ничего не решат.

Магран сделал очередной безумный рывок. Призраки оживились. Плот повело в сторону, возле мыса оказалось течение, оно захлестнуло и потащило вперёд, вода обдала бревна. Эберт почувствовал удар по спине, и волны укрыли его с головой. Соленая ледяная вода забиралась в рот и глаза, он протянул руку к светильникам под водой, если нет луны, то пусть, он будет плыть к ним. До чего же тащат на дно его одежда и меч. Чёрное пятно наверху. Это, должно быть, плот. Качающееся дерево на волнах больно ударило его по рукам и содрало кожу с пальцев. Что ж, ничто так не убеждает в собственной жизни, как боль. Или голод.

Ему казалось, что он расслышал крики Маграна. Плеск – и вот его тело темным силуэтом мелькает на волнах в бликах мутных светильников. Ну надо же. Он выплыл и с хрипом вдохнул в лёгкие воздух.

Призраки собирались в кольцо, вокруг них. Пока они не скалились, не смеялись, не тянули к ним длинные руки. Только смотрели и обступали. Было ли от этого менее жутко – нисколько. Держась за плот и двигаясь вдоль него, Эберт подплыл к Маграну. Тот без сознания качался на волнах. Ему сил не хватит втащить маршала обратно на плот. Да и кто ему даст. Он повернул Атли голову, чтобы рот и нос оставались выше воды.

Вот и все. Эберт вспомнил свою нелепую мысль про переговоры с нежитью из глубин. Он перебрал в голове ворох бестолковых идей и сбросил их, как бесполезную руку на карточный стол.

Прощай, Сольвег. Прощай, Микаэль. И он, Эберт Гальва, тоже прощай, вышло абсолютно нелепо. Ни мести, ни последнего слова, кончина скомканная и невнятная, будто и не жил он никогда на земле. Даже сириново проклятье было куда поэтичнее. Они не бросались на него – пока. Они чувствовали, что кровь рыцаря Эберта холоднее, чем у его соотечественников, но долго ли продлится это "пока"?

Посреди шепотков, посреди голосов с щелканьем и шипением, свистом, посреди слов, которых не мог понять Эберт Гальва, он расслышал знакомый язык, раскатом пронесшийся по волнам.

Гулким набатом, неуемным звоном корабельной рынды звучал он, тревожно и властно.

"Убирайтесь, – приказывал он. – Убирайтесь прочь, гнилое отродье ила и соли. Не вам меня испугать. Не вам тягаться со мной. Эти волны знали меня дольше, чем вас, и подчиняются мне. Я их хозяин. Я – хозяин морей!"

Гневный голос говорил ещё долго, расходился кругами на темной воде, но Эберт уже не слушал его. Заледеневшие руки устали цепляться за маршала, он погружался в холодную тьму. Последнее, что мелькнуло перед глазами, это как призраки безмолвно двигались к югу.

"Что ж, – подумал сир Эберт, прежде чем разум покинул его. – Не так уж и плохо. В этом сценарии смерти появилась хоть какая изюминка."

***

Первое, что осознал Эберт Гальва, это что он лежит на земле. Затем, когда чувства его обострились, и он перестал состоять из одного лишь чистого разума, его посетило новое озарение – земля эта была не под толщей воды, а напоминала мокрый песок, и вообще походила на берег.

Недурно и удивительно.

Он с усилием приоткрыл один глаз, а затем застонал, почувствовав, как ноют все кости, вплоть до самой мельчайшей в мизинце, будто его избили ногами. Перетерпев несколько неприятных мгновений, он поднялся на локте. Занимался тусклый осенний рассвет, море было спокойно-безмолвным, а он действительно лежал на песке. Эберт не верил глазам. Но вот он, взаправду песок, вот он, мыс, который они обогнули, и эта твердь под ногами – Измар, только в Империи бывает такой белый берег.

Затем он повернул затекшую шею и увидел неподалеку Маграна. Маршал лежал без сознания, но определенно был жив, что было тоже к удаче. Признаться, сир Эберт уверенною рукой вписал их обоих в покойники, и Атли в первую очередь, но оказалось, судьба умеет играть. Все было к лучшему.

Эберт продрог до костей, и мокрая и просоленная одежда облепила его ледяным коконом. Граница Измара – это чудесно, но далеко ли до ближайшего города? Он снова с досадой припомнил, что у них ни трута, ни огнива. Им бы обсохнуть, иначе жесточайшая лихорадка, подцепленная на осеннем ветру, все равно сведёт их в могилу до срока. Эберт снова откинулся на песок. Он полежит ещё здесь минуту, может быть две. Забавно остаться в живых. Быть может, он и правда имеет право на месть.

Он вспомнил, как призраки отвернулись от них и направились к югу, прочь от плота и от мыса. Холод и потрясения ночи спутали мысли рыцаря, воспоминания множились и собирались в единую кучу.

Он помнил голос. Властный и гулкий, насмешливый. Голос силы и права. Хозяин морей – так тот назвал себя.

Хозяин морей.

Эберт Гальва не знал никого, кто мог бы так называться, но тот спас их, без тени сомнения. И призраки отступили, признавая за ним старшинство. Друг или враг? Или же незримая сущность? Или же очередная идея, как была Идунна с подругами? Но на берегу они не одни. Чем сильнее прояснялось сознание, тем отчётливее чувствовал рыцарь чужое присутствие.

– Эй, Магран, – окликнул он хриплым голосом.

Тот заворочался, но не ответил. Пусть лежит, решил Эберт, через четверть часа он попробует снова, а пока надо сесть, осмотреться, попытаться найти хоть какую дорогу. Их пожитки, конечно же пострадали. Полученные от Идунны припасы развезло в кашу солёной водой, его подробные карты Империи и приграничной Верданы смыло практически дочиста. Остались вода и вино в бурдюках – и монеты. Не так уж и плохо, жаль, что золото не годится на завтрак.

Он почувствовал боль в голове и запах белых цветов, удушающе крепкий. Он огляделся – но нет, вокруг не было перьев, не было морока от проклятия, не было даже сна с Каей-Мартой.

Магран лежал и добудиться его пока не представлялось возможным.

– Покажись! – громко сказал рыцарь Эберт.

Кого он звал? Вокруг лишь белый песок да серые скалы. И море. Он надеялся, больше из моря не выйдет никто. Он с опасением уставился на кромку воды. Надо было убираться отсюда.

– Есть две вещи, удивляющие сегодня меня, – раздался голос возле него, насмешливый и надменный. – Первая – зачем-то я отвёл беду от выходцев с юга. Я думал, вы имперские псарасы.

– Псарасы? – повторил Эберт, не оборачиваясь.

– Измарские моряки-рыбаки, – лениво пояснил ему голос. – Второе же – что я могу выйти к морю спустя столько лет.

Он опасался смотреть. Он слаб, без оружия и не очень-то понимал, какая корысть у того, кто способен прогнать поганую подводную нежить. Голос явно принадлежал выходцу с севера. Презрение к жителям королевства, слова, которые рыцарь слышал впервые. Имперец с лёгкостью исправит ошибку своего милосердия и обернется врагом, дай только повод.

– Вы любите море, взаправду? – брякнул Эберт зачем-то. – Жаль не могу согласиться, ночка выдалась мерзкой.

Голос расхохотался, будто тот смешно пошутил. Недурно, недурно. Чем разговорчивей голос, тем больше шансов остаться в живых.

– Вы дрожите, как корабельная крыса. От холода или страха?

– От холода, сударь.

Эберт почти что не врал.

– Что с моим другом?

– Очнётся, поверьте. Обернитесь и мы познакомимся с вами. Или на юге растратили остатки приличий?

Эберт встал, осмотрелся вокруг, но не увидел ничего, кроме гальки песка и скалистой границы империи. Он выругался, протер глаза и вновь пошатнулся от тяжёлого запаха могильных цветов.

Послышался раскатистый насмешливый смех.

Возможно, он, рыцарь, и даже Магран – уже умерли. Странно, что чувства в посмертии не поменялись и хочется есть и в тепло.

– Простите нижайше, – язвительный голос доносился совсем рядом с ним. – Я и не думал, что у меня так получится. Я не думал, что снова это умею – шутить. Так неожиданно и приятно.

Голос сквозил сразу прорвой эмоций, тональностей, чувств, интонаций и громкости – будто пробовал их всех перебором, бросал и тянулся за новыми, примеряя и снова отбрасывая. Злоба, насмешка и радость, ехидство, участие, тоска и язвительность, он разговаривал, будто с безумцем. Хотя это у Эберта голос в пустой голове, кто ещё здесь зовется безумцем.

– Вы можете видеть меня, приглядитесь получше. Да, с темнотой мои очертания видятся лучше, но и днём я бываю заметен. Особенно вам. Мне так кажется.

Отбросив мысли о звоне белых цветов, Эберт Гальва вгляделся в серый рассвет. Слева возле него, у коряги, воздух казался плотнее и гуще, собраннее, будто стекло. Силуэт незнакомца, прекрасно.

– Вы человек-невидимка?

– Отнюдь. Мертвый человек, вот это вернее.

Возможно, он всё-таки спятил, раз видит теперь мертвецов.

– Вы не спятили, смею заверить, – воздух задрожал вокруг собеседника, будто тот умел читать мысли.

– Это вы – Хозяин морей?

Он утверждал скорее, нежели спрашивал.

– Меня так звали при жизни.

– В Измаре?

– В Измаре.

– Так вы не нежить, подобная той, что вышла из моря.

– Не большая, нежели вы, – язвительно отвечал собеседник.

– Для призрака вы не в меру...

– Болтливы? Возможно. Живые рядом способствуют. Я двадцать лет провел возле таких же усопших. Мертвые хольды угнетают даже такого, как я.

Голос снова расхохотался, в какой-то миг Эберту послышались слезы и хрипы, крик обреченного, ярость, затем все исчезло, и тень рядом с рыцарем снова стала спокойной.

– Мне надо привыкнуть, – выдохнул голос. – Не хотите представиться?

– Я сир Эберт Гальва.

– Рыцарь Верданы? Прекрасно. Вы можете звать меня Адриан.

Эберт покосился на спящего маршала. Все это походило уже на какую-то дикую шутку. Призрак имперца отогнал от них призраков моря, а он, Эберт Гальва, общается с ним, точно с живым, ещё и расшаркиваются они столь любезно, будто на званом обеде.

– А ваш спящий спутник?

– Маршал. Атли Магран.

Призрак хмыкнул.

– Я слышал о каком-то Магране, но тот уже, должно быть, старик. Род дурной и сомнительный. За двадцать лет многое изменилось.

Да, Магран – сын бывшего кондотьера, и того не любили. Вот, в общем-то всё. Это сходится. Эберт Гальва кивнул.

– Я могу его разбудить?

– Пока что не стоит. Давайте ещё поболтаем.

Болтливое привидение сумасшедшего немыслимой силы. А если ему отказать, его забросят обратно в пучину? Эберт вглядывался в очертания призрака, но мог лишь сказать, что тот не старик.

– Хозяин морей. Вы сказали, что двадцать лет не видели моря, – Эберт Гальва задумался. – Почему же явились теперь?

– Из-за вас.

– Вы хотели спасти нас?

Тот рассмеялся так громко, что воздух затрясся и очертания его стали заметны даже при первом утреннем свете.

– Спасти? Какое мне, мертвецу, может быть дело до вас, все ещё смертных? – призрак отчаянно забавлялся. – Да мне положено вас ненавидеть!

– Тогда в чем же дело?

– В вас. Только в вас, добрый рыцарь.

Хозяин морей замолчал. Он подбирал слова, будто вспоминая знакомые, удивляясь каждой озвученной мысли. Он играл фразами, будто ребенок. Умный ребенок, схватывающий на лету. Двадцать лет одиночества смерти расщепили разум почти до фундамента. Немудрено, что в призраках древности нет уже ничего человеческого. Хозяин морей старался отчаянно, будто калека, пытающийся снова ходить.

– Вы знаете... Наверное, может, по книгам... Призрак не может далеко уходить.

– От места, где умерщвлен. Да. Я слышал об этом. Ваш корабль разбился о скалы? Вы капитан... Адриан? Были им?

Он неловко произнес имя призрака. Каю-Марту он мог назвать Каей-Мартой, но было нелепо, что у другого умертвия тоже есть имя в посмертии.

– Не капитан. Адмирал.

Эберт присвистнул. Колода причудливо тасовалась.

Есть некая разница – так ему, по правде, казалось. В этой руке с причудливыми картинками, древний призрак забытого короля стоил бы много меньше, адмирала, ходившего по земле всего лет двадцать назад. Эберту было не по себе. Адмирал Адриан. О, он слышал о нем. Рыцарь Эберт вгляделся в мутные очертания рта, носа и скул, пытаясь припомнить портреты на уроках в аббатстве. Юный Гальва был очень прилежен и слушал наставников.

На миг он почувствовал себя совершенным мальчишкой.

– Адмирал Адриан, – повторил рыцарь вслух.

– О, вы обо мне слышали, молодой человек, – в голосе мелькнуло довольство. – Да, я адмирал Адриан. Наварх имперского флота.

– Двоюродный брат императора, – с удивлением продолжал Эберт Гальва, вглядываясь в мутный туман. – Легенда при жизни. Вас воистину звали "Хозяин морей".

Удалой измарский моряк, не проигравший ни одного морского сражения, в двадцать два года капитаном-мальчишкой потопивший флагманский галеон Линдемской армады, в двадцать семь получивший звание наварха Империи, в двадцать девять бесследно исчезнувший.

– Надеюсь, и после смерти легенда, – мрачно сказал адмирал. – Отрадно, что меня не забыли – пока.

Новость была фантастической. На миг рыцарь Эберт припомнил, как в детстве они с Микаэлем слушали, уши развесив, все старые сплетни в порту, сбежав из аббатства. Тогда еще Эберт не спешил стать банкиром, а друг Микаэль уж больно хотел стать пиратом. И они слышали, да... Де прежде, адмирал Адриан, хозяин морей, бесстрашный и ловкий, отчаянный... Такой ведь не умер. Он ищет сокровища в дальних морях – они решили так с Микаэлем. И наплевать, наплевать со всей мочи, что он из Измара.

– Мне было пять лет, а вы уже были призраком, – сказал Эберт Гальва после коротких раздумий. – Мальчишкой я думал, какой вы. Забавно, что спас меня именно наварх Адриан.

– Наварх Адриан смог спуститься с этого поганого Перевала только сегодня. Благодаря вам, не кому-то другому. Подумайте, каково мне снова увидеть море или что-то кроме безымянных гробниц... Сир Эберт, вы должно быть больны?

Эберт опешил.

– Больны, калека, отравлены, – перечислял призрак радости жизни. – За вашу голову назначена награда такого размера, что вас прирежет первый же встречный селянин? Одним словом, что с вами не так, Эберт Гальва?

Удушающий запах белых цветов больно бил в переносицу почти что до слез. Эберт чувствовал, будто прежде – гнев, безысходность, обиду. Мгновенье назад он встретил героя детства, теперь же он вновь окунулся в липкую бездну проклятия, снова хлебнул ее горечи, как впервые. Идунна, море, призрак наварха – все это изрядно его отвлекало, и тут... Что с вами не так, Эберт Гальва?

– Я проклят и скоро умру, вы это хотите услышать?

– Как интересно. Да, наверное, это.

В голосе призрака участия не было. Лишь любопытство.

– Как я и думал, вы – наполовину мертвы, но у вас бьётся сердце. Вы одной ногой в тени, сир Эберт, но другой пока бодро шагаете по грешной земле. На вас не действуют правила, вернее, действуют сразу обеих сторон. Потому-то мне и можно быть подле вас. А не только с мертвыми хольдами, которые чураются со мной говорить.

– Что вы хотите сказать?

– Прах к праху и мертвое к мертвому. Ваша жизнь же позволяет мне двигаться. Не вдавайтесь, прошу, в метафизику смерти, вам станет тоскливо. Будет с вас и того. Подле вас меня незаметно... Мне кажется, ваш товарищ очнулся.

Эберт вздрогнул и обернулся. За ним действительно стонал, шевелился и невнятно ругался Атли Магран. Он поднялся на локте. Через всю щеку алела красная ссадина, но, в целом, маршал был жив и не походил на калеку.

Они встретились взглядом.

– Проклятье, – пробормотал Магран, старательно вкладывая в это слово весь спектр чувств от сожалений до извинений и смертельной усталости.

– Магран.

Эберт был рад, что маршал очнулся, хоть и не сказал ничего. Сегодня утром он не чувствовал ненависти.

– Мы умерли?

Маршал закашлялся и с отвращением выгреб песок из волос. Затем оглядел безжизненный берег.

– Пока вроде нет.

– Недурственно. Очень недурственно.

Атли Магран попробовал встать. Ноги слушались, и кости были на месте. Покачиваясь, он прошел с десяток шагов, подкрепляя руганью бренное тело. Бренное тело вояки послушалось, и уже скоро Аттила Магран выглядел, как после привычной попойки, но, в целом, довольно пристойно.

– Эберт?

– Не стоит.

Извинения маршала ему не нужны.

– Это все в прошлом.

– Как скажешь, – тот смотрел ему за плечо. – Ты вроде недурно считаешь в уме?

– Не жалуюсь.

– Подсчитайте, сир Эберт, какова вероятность, что мы все ещё живы. Не то что бы я сомневался в ваших недюжих способностях, но... Я вижу за вашим плечом привидение. Это вызывает сомнения, вы не находите?

Атли становился излишне любезен, когда злился и нервничал.

– Вызывает, – услужливо кивнул наварх Адриан, выплывая вперёд. Различимей стали черты лица и военная форма. Эберт вздрогнул. Тот неуловимо походил на Маграна. – Действительно, рыцарь Эберт, пересчитайте. А затем придумайте кто-нибудь достойную шутку – у нас здесь живой, мертвец и ни рыба ни мясо. По чему я в посмертии взаправду скучал, так это по шуткам, морю и выпивке.

***

Когда Эберт Гальва был совсем ещё юным мальчишкой, он мечтал вступить в столицу Империи верхом на белом коне и с победой. Когда он оказался здесь первый раз и взаправду, то тонул в поцелуях и ласке, ослепленный присутствием женщины, и даже в море, каменных стенах и просоленных парусах кораблей он видел только возлюбленную. Не так уж и плохо.

Теперь Эберт Гальва вернулся сюда спустя пару месяцев. Ни корабля, ни коня, ни возлюбленной, есть только маршал без армии и умерший наварх. Измар встретил его холодно-безразлично, он, в целом, тоже большой любви не питал.

Ему хватило ума понять, что призраку не откажешь – тот и не спрашивал дозволения. С еле различимой на мутном тумане улыбкой наварх Адриан пояснил, что-де решил отправиться с ними, потому что мочи его больше нет торчать на Перевале с мерзкими хольдами.

– Поразительное умение, господа, оставаться одинаково нудными, что в жизни, что в смерти. Если б в Империи ныне оставалось их больше десятой части, я бы немедля уехал на юг. Какое же счастье, что сгинули они уже три сотни лет. Нелепое наглое племя.

Магран многозначительно хмыкнул, Эберт возвёл глаза к небу. Взаимная неприязнь остатков хольдов и современной Империи считалась на севере правилом хорошего тона, ее придерживались уже по привычке.

– Есть, конечно, прелестные исключения, – с иронией продолжил наварх. – Моя женщина, например. Прелестная, сладкая, страстная – к слову, она и убила меня. Можно ли тогда считать ее исключением?

Глаза Эберта Гальва лезли все выше, но говорить он отказывался. Краем глаза он взглянул на Маграна. На лице маршала отражались сложные чувства. Воистину, что они делают здесь – с ним?

Раз за разом, будто со сцены в комической пьеске наварх Адриан снабжал их подробностями то ужасающими, то сомнительными, то положенными быть известными только верхушке Измара. Эберт Гальва взаправду предполагал, что у призрака изрядно съехал чердак. Интересно, станет ли он после смерти умертвием? Если и да – то пусть его отправляют к нудным, скучающим хольдам.

Он и Атли Магран шли по столице странными тропами. Дороги петляли, скрываясь за деревьями и хибарами, будто повторяя, как в зеркале, отражение улиц для граждан Империи.

– Крысиные норы, – выругался Атли Магран. – Выискиваем по помойкам, задворкам, подворотням и улочкам непонятно что и кого.

– Верно, – ответил Эберт покладисто. – Но ты знаешь, зачем мы здесь очутились.

Призрак наварха обещал им помочь. Смерть не меняла людей и привычки. На собственной шкуре сир Эберт почувствовал, что такое в действительности королевская кровь – что такое измарская королевская кровь – что такое помощь владыки земного, о которой никто не просил. Именно так, первым делом наварх Адриан заявил, что отправляться назад к своим мертвым друзьям не намерен. Заявил это бодрым будничным голосом, а затем заявил, что намерен путешествовать с Эбертом Гальва. Вот и все.

На вопрос, как долго им придется терпеть его любезное общество, кузен императора беззаботно взмахнул своей призрачной дланью. Недолго, отвечал он, недолго. За него уже мстят.

– Не подумайте чего лишнего, непочтительного, – сквозь зубы процедил рыцарь Эберт. Шок прошел, и общество призрака начинало его раздражать. Вдобавок он был до сих пор не уверен, слышит ли наварх Адриан его мысли. – И не сочтите за дерзость, прошу. Но откуда такая уверенность? Почему спустя двадцать лет вас примется кто-то спасать?

Герои должны оставаться героями, непостижимыми и далекими. В золотой рамке и в книге, и под стеклом. Разочарование чужой человечностью бьёт обычно сильнее всего.

Вдобавок.

Это его, Эберта Гальва, жизнь, смерть и месть. Присутствие призрака отвлекало от драматизма. А ещё от мыслей об Идунне и Сольвег.

– Вы не первые смертные за последние дни, чьим прелестным обществом я наслаждаюсь, – голос наварха был язвительным и весёлым. – Трое путников на Перевале и одна прелестная барышня. Каюсь, я был с ней немыслимо груб... Вот оно, влияние хольдов!

Так, слово за слово, Эберт Гальва узнал, что его пути с Сольвег стоят много ближе друг к другу. Близость мести внезапно его взволновала. Каждый женский силуэт в этих серых проулках, каждый шепот и смех, тень, дуновение ветра – все это могло превратиться в нее – и что бы он сказал ей? Внезапно с потрясающим ужасом Эберт отметил, что понятия не имеет, что делать после. Вот она Сольвег, он тронет ее рукой за плечо, позовет, она обернется, в зелёных глазах промелькнёт удивление – а дальше, а дальше-то что?! Мысленная площадь стала множиться и шуметь, вот уже они не одни, вот уже рядом торговка, что пытается ей впарить ситец по цене отменного шелка, вот рядом горланит песни пропойца, снуют голуби, вырвавшиеся из птичника куры, запах дыма и угля от крохотной кузни по близости и шум, шум, шум, Сольвег делает лицо недоуменное, вежливое – она не слышит его, она не боится возмездия, мести, она спокойна и счастлива – а рядом стоит Микаэль. Эберт вынырнул из суетных мыслей, с трудом заставив себя отдышаться. Сердце его колотилось. Он не боится смерти и призраков боялся не очень, но дружелюбный, бесстрастный взгляд Сольвег – прошу вас, лучше повесьте.

– Трое, ты сказал трое? – от беспокойства он стал говорить ему "ты". – Трое – и женщина?

Наварх Адриан нетерпеливо ответил:

– Да, там было трое мужчин, уж считать я умею. Так вот...

– Трое? – рассеянно перебил его Эберт.

Картинка в его голове на мгновенье подернулась рябью. Сольвег сбежала, прихватив с собой Микаэля – или же он ее прихватил, как угодно. Двое влюбленных, счастливых изменников, скитаются по горам и любятся в свете костра – теперь же дошли до Измара. Все было понятно и просто, пока в эту схему не вклинилась пара новых мужчин.

– Кто же второй? – рассеянно спросил он наварха. – Третий?

– А кто первый?

Наварх хмыкнул и отвернулся. Его кураж испарился, и он стал бледнее. Слушать его истории отказались.

– Мой добрый рыцарь. Я не спрашивал их имена, – надменно сказал Адриан.

– Один кудрявый, чернявый, мой друг Микаэль, а второй?..

– А второй – разбойник Эмилио Теста.

Эберт вздрогнул. Он обернулся и посмотрел на Маграна. Тот сказал это будничным голосом, будто было то обычное дело.

Признаться, маршал выглядел плохо.

Признаться, влияние Идунны с подругами кончилось на берегу с белоснежным песком.

Магран был один. И он это знал. Тяжесть утраты навалилась на него в полную силу. Он тоже становился прозрачней – наверное. Эберт видел, как крошка к крошке, осколок к осколку и скорлупа к скорлупе Аттила Магран замуровывается в этот саван и корку из горя. Ещё пара дней и лицо это будет, точно из гроба.

Ему бы помочь ему, расшевелить, растрясти и утешить – но... Кая-Марта сказала: "Мне сложно жалеть живых, милый друг." Он понимал, о чем говорил ему сирин. Ему тоже сложно.

– Откуда ты знаешь? – спросил он Маграна.

– Письмо Микаэля. Перед самым отъездом. Ида сказала, ей наплевать.

Ида. Столица. Приказы. Та жгучая, жгучая ревность, руки Микаэля, прижимающие Сольвег к себе на балу. Все это осталось за морем, и жизнь его осталась за морем.

– За Микаэлем послали разбойника. Головореза. Он не вовремя засветился и влез, куда не просили. Измар выкупает весь порох Верданы – не та информация, которую следует знать Ниле.

Да, верно... Тот говорил ему об этом. В Исолте. Эберт ему не поверил. По спине пробежал холодок. Значит, наемник. Сольвег...

– Выходит, Микаэля схватили, – мрачно закончил Магран. Он поджал губу, как будто что-то просчитывал. – Дурак наконец-то попался. Он выкрутится, я в том уверен. Вот девушка... Про третьего мне неизвестно, возможно, помощник.

Эберту стало жутко. Месть местью, все верно – но он должен совершить эту месть. Он, все тщательно, аккуратно и взвешено, это ему даровано право судить, а не суровой случайности с ее жерновами. Он вспомнил, как Сольвег остра на язык, как безрассудна, дурна и бесстрашна, и на мгновение задумался – дошла ли Сольвег вообще до столицы?

Он бы почувствовал, если б случилось что-то дурное...

Разбойник. Наемный убийца. Отменный мерзавец.

Кровь застучала в ушах. Он обернулся посмотреть на Маграна. Эберт почти попросил его разогнать его страхи усмешкой, заверением в глупости, логичным расчётом, но он не имел теперь права на это. Привилегии дружбы исчезли с обеих сторон. Маршал ничего не сказал.

Наварх Адриан нетерпеливо прицокнул.

– Если тот, "второй" – ваш разбойник, я надеюсь звёзды пошлют ему безбрежное море удачи.

Это было неслыханно. И это он, наварх Адриан, бесстрашный и храбрый герой его детства? Воистину, прав был отец – это дурость все, дурость!

– У головореза девушка и мой друг, – процедил Эберт Гальва. Он и сам не заметил, как в минуту опасности снова стал так величать Микаэля. – Или наварху Империи было привычно не считаться с людьми? В легендах не говорили такого, знать, врали.

– Юноша, угомонитесь, – призрак Адриана скривился. – Я понимаю вашу порывистость, но я все же уже мертв. Двадцать лет. Избавьте меня от вашего пыла. Ничего с вашей дамой плохого не станется, я почти что уверен...

В крови Эберта вскипала обида.

– Почти что?!

– Почти что. Что вам не нравится, отличное слово. Скажем так, "почти что" – я бы без страха отправил флотилию, но посоветовал морякам написать завещание. Мало ли что. Простая рутина.

Эберт пнул ногой камень. Адриан рассмеялся.

– Я издеваюсь над вами. Всегда любил пошутить над Верданой, простите. Я желаю удачи вашему Эмилио Теста – это он обещал за меня отомстить. И спутники ваши живы-здоровы. Это он их спас. От меня. Я был немыслимо груб... Отвык от светского общества. Незадача.

– Они живыми нужны, очевидно, – перевел маршал на нормальный язык. – Эберт. Они пленники, но пленники ценные. За какой-то радостью нужны...

– Кому?

– Кому? Почём мне известно кому. Императору, – маршал небрежно взмахнул вверх рукой. – С Ниле станется вляпаться настолько серьезно, – он посерьёзнел. – К сожалению, у нас есть забота важнее...

Маршалу не терпится мстить. За Бледду, за поселенцев, за погибших друзей. Ему же, Эберту Гальва... Какая ирония. Спасать от гибели этих двоих, чтобы потом уничтожить.

Он пнул ещё один камень и пошел за Маграном. Призрак наварха небрежно насвистывал. Тот получал истинное наслаждение от лицезрения покосившихся серых хибар, пустых окон и прочих прелестей столичных трущоб. Ветер тут свистел, точно баньши.

– Переулок тысячи сквозняков, – с усмешкой сказал Адриан. – Чудесное место, просто чудесное. Помню, как здесь оказался впервые. И нашел себе новых... друзей.

Эберт не знал, что таилось за теми словами. Он вообще не знал, был ли наварх таким же безумным при жизни или же смерть меняет тебя без остатка. Кая-Марта во сне изменилась не сильно. Но то – сон. Настоящая слишком далеко от него.

Они искали – кого? – наварх сказал старого друга. Эберт, по правде, побаивался встретить старых друзей Адриана. Тот может взаправду оказаться старым товарищем, а может оказаться искусной ловушкой для доверчивых чужеземцев. Наварх имперского флота – кто помешает ему отвести их прямо в логово Исгерда. В конечно итоге, с Верданой Империя никогда не дружила, а тут – маршал и военный министр в лице растерянного Атли Маграна. Ну, и он, Эберт Гальва, в придачу. Рыцарь не знал, насколько силен в прозрачном видении дух патриота, но рисковать не хотел. Оружие было при нем, и ещё на входе в столицу он припрятал в рукаве свой крохотный ножик. В первой уличной стычке он не погиб. Вторая без должного вмешательства Атли могла оказаться плачевной.

Призрак плыл подле них, выискивая взглядом нужную дверь. На углу стоял покосившийся дом, сложенный из серых, почти графитовых досок. Переулок окончился. В воздух взлетела стая сорок, загалдев, захлопав пестрыми крыльями. Эберт не думал, что где-то мир может быть настолько бесцветным. За домом только пустырь и море – море.

С побережья Империи оно смотрелось иначе. Отчего-то казалось то белым, то почти что стальным. Над ним, словно продолжение моря, висели мягкие тучи от края до края, клубами, изгибами, они походили на дым. На прибрежные скалы, будто платок, был наброшен туман.

– Жаль, я не чувствую ветра, – прошептал Адриан.

Он стоял на пригорке вровень с крышей хибары. Не сводя призрачных серых глаз, он следил за крошечной точкой. Будто пером из подушки, на ней белел парус. Наварх мог вырваться с Перевала, мог смеяться и разговаривать, глазеть и бездельничать, все время мира было перед ним на ладони, но стену между смертью и миром живых ему не сломать никогда.

Теперь никогда.

Эберт Гальва с тоскою и наслаждением вдохнул запах водорослей и солёной воды.

Глава XXV

Они вошли в мерзкое, неуютное место, полное таких же мерзких, подозрительных личностей. Эберту доводилось гулять с Микаэлем по злачным местам. Тогда, в ранней юности. Южанин был вне себя от восторга, он таскал его по самым замшелым дешёвым тавернам, где пиво в четыре раза разводили водой, но скрипки звучали так бойко, что чернь забывала об этом. Скрипки – где теперь эти скрипки, с тоскою думалось рыцарю. Между теми канавами и этой клоакой была одна немаловажная разница – там было весело, а здесь ему хотелось повеситься. Он опасливо шагал по скрипучему полу, стараясь двигаться почти что бесшумно.

– Какая дыра!.. – с восхищением промолвил Атли Магран. – Нет, только послушай, это что-то немыслимое!

Что ж, если даже Магран так считает...

Эберт мысленно заново проклял призрак наварха, затащившего их в это болото. Густые потёмки, почти без свечей. Жалкие огарки, на которые не позарилась бы даже тощая крыса. Эберт прикинул. Как скоро местные разорвут его когтями, зубами, ногтями, достань он меч из ножен или скажи прилюдно, что он-де рыцарь Верданы.

Сам Адриан предусмотрительно скрылся. Рассеялся, но Эберт знал, что наварх наблюдает из тени. Забавляется и, верно, хохочет.

Они же искали.

– Как его звать? – Эберт процедил сквозь зубы, не смотря на Маграна. Не хватало ещё, чтоб их слышали. За ними и так следили от самого входа и слишком внимательно. Хищно и по-звериному.

– Хаген. Забавное имечко. Особенно для друга наварха.

Для друга наварха это было и правда в диковинку. Они искали хольда лет сорока, может и меньше. Пытаться найти некоего Хагена по описанию его адмирала со съехавшим чердаком, которому минуло уже двадцать лет, было дурацкой затеей. Но он был им нужен.

Наварх ненавидел потомков витязей древности, но вот – его женщина – та из них. И лучший друг тоже. Что делают с человеком правила хорошего тона Империи!

– Мы его не узнаем, – прошептал Эберт. – Ни в жизнь.

– Двадцать лет прошло. Попроси своего нового друга нам подсобить или же на ужин в этой харчевне подадут нашу печень.

Новый друг мельтешил где-то на границе сознания, но как связаться с ним, рыцарь не знал.

– Здесь каждый при бороде, – пробормотал Атли Магран. – И каждому можно дать... от тридцати до трёх сотен.

Он выругался и прижал меч поближе к себе. Маршал глубоко вдохнул, раза два или три. Эберт заподозрил недоброе.

– Нам нужен некто по имени Хаген! – рявкнул на всю замызганную халупу Атли Магран. – Есть хорошее дельце, которое нужно обстряпать. Для храбреца и куш получится очень неплох!.. Так, где он! Нам рекомендовали только его!

Сердце Эберта рухнуло. Чужие взгляды вперились в него в тот же миг, жадно и деловито, будто побирушки обшаривали мертвое тело, он почти чувствовал их.

– Что ты делаешь, идиот, – он опасался, что у Маграна помутился рассудок, как тогда на море в ночь призраков.

– Да ничегошеньки, – негромко отозвался Магран. – Делаю то, в чем силен и я, и отец. Вру напропалую и жульничаю. Видишь, куда завела меня верность и честность короне?

Эберт поджал губы и помотал головой. Бунтующий дух маршала и министра короны всегда был и козырем, и проблемой. Подкидывает же жизнь ему сумасшедших.

– Ну! Есть здесь Хаген? – продолжал надрываться маршал среди недоумевающей черни.

Краем глаза Эберт заметил движение. За столами кто-то зашевелился, парочка потянулась за ножами или дубинами, что ж, это будет неравный бой. Атли Магран не учел, что с его южным выговором разговор здесь с ними будет до боли коротким.

– Атли... – начал он.

– Подожди.

– Атли!

– Хаген – я.

Зычный голос донёсся из-за угла, ножи и дубины исчезли также быстро, как появились. Эберту было уже безразлично, действительно ли тот друг Адриана или просто поверил в ложь про наживу.

Они подошли.

– Укромное место, милые господа, – растягивая слова, проговорил человек. Затем он выпнул вперёд к ним два стула. – Мы не жалуем здесь крикунов.

Маршал сел на предложенный стул.

– Что вам нужно от Хагена?

– Разговор.

Хольд оскалился и погладил светлую бороду, заплетенную в тугую косицу. На конце висела бусина бирюзы.

– А я не соглашался с вами лясы точить, – он был спокоен, но в глазах стояла холодная кровожадность. – Разговор был про дело. Про деньги.

– А я тебя обманул, что с того. Не ты первый. Ну так как, побеседуешь с нами?

Молча и медленно Хаген стал доставать ножи из-за пояса и выкладывать их на столе. Кривые, прямые, с зазубринами, заточенные, отполированные.

– Не думайте, что расфуфыренные вельможи с мечами могут мне дерзить безнаказанно...

– Отчего же нет, Хаген, – Эберт открыл было рот и в ужасе тут же захлопнул. Голос был не его.

Магран плюнул и закатил вверх глаза.

– Да ты, я погляжу, издеваешься...

Эберт знал, что Магран говорит не ему. Голос принадлежал Адриану, и наварх преспокойненько распоряжался им, Эбертом, будто это совершенно естественно, иметь в голове два голоса на один рот.

– Так, отчего же нет? Расфуфыренные вельможи вечно вертели тобой, как хотели. Одному ты даже служил.

Если его тут убьют – он выскажет все имперскому выскочке. Так рисковать – и зачем!

Он – вернее, наварх – продолжал.

– Так что же ты, Хаген? Заматерел, постарел... Вон ножички какие достал... Ни дать, ни взять бравый воин! А твои новые крысы-друзья в этой забытой цивилизованным миром дыре знают, как ты боялся грозы и прятался в трюме?

Наварх смаковал унижения.

– Ты говорил, что Хаген – твой старый друг, – рявкнул Эберт. – Мы не нанимались разбирать твои давние распри!

Хольд удивлённо приподнял брови. Он аккуратно вертел в руках нож, гладил лезвие и с любопытством ленивого кота осматривал рыцаря Эберта. Наконец, он прервался.

– Он у вас болезный, не так ли? – деловито спросил он Атли Маграна.

Тот лишь вздохнул и тяжело покачал головой.

– Шевели мозгами, – продолжал наварх Адриан. – А то я уже жалею, что не отправился сразу к твоей любезной сестричке. Ты поди и не знаешь, что шлюха не сдохла?

Острое лезвие вошло в серый стол почти что на треть. Хольд тяжело задышал. Он смотрел на них с яростью и каким-то странным безумным весельем.

– Ну, нет... – бормотал он, прожигая рыцаря взглядом. – Нет, невозможно!..

– Возможно.

– Адриан! Чтоб ты сдох.

– Я и сдох. Ты слегка запоздал с пожеланием.

– Если мне разрешат вставить хоть малое слово, – наконец-то смог сказать Эберт. – То прошу вас, нижайше прошу – выйдем наружу, где нас никто не подслушает. И тогда вы сможете воочию увидеть призрак наварха. А я перестану чувствовать себя чужой куклой. Адриан, этого не было в плане.

– У нас не было плана.

Хольд выругался в восхищении. Одарив Эберта Гальва сочувственным взглядом, он выдернул нож из стола и кивнул в сторону задней двери. Все трое встали. Без сожаления и он, и Магран окинули взглядом местное сборище. Все замерли и отвернулись, точно куклы занимаясь делами – чертя пальцами на пыли, вырезая ножом на столешнице, процарапывая ножом на руке, вычитывая в разбавленном пойле тайны созвездий. Здесь и воздух тяжёлый и полный дурмана и дыма – им они могли дышать, а не он, Эберт Гальва. Над всем этим смрадом и сумраком летела песня, языка которой он снова не знал – он вообще что-то мало знал языков. Ее пела женщина под покрывалом в самом углу, и то струилось, как дым.

Эберт вздрогнул, поежился и с радостью вышел за Хагеном под серое небо.

– Значит, вот оно как, – наконец-то смог вымолвить Хаген, рассматривая то ли море сквозь призрака, то ли призрака на фоне волн. – Это действительно ты.

– Да, это я.

На удивление, в словах наварха не сквозила насмешка.

Хольд поджал губы. Тому было действительно где-то под сорок, светлые волосы с редкой проседью и та смешная бородка с бусинкой бирюзы. Худощавый, высокий, есть люди с такими глазами – они вечно кажутся молодыми, Хаген был из таких. Глаза юноши на постаревшем лице.

– И сколько ты мертв?

– Двадцать лет.

– Я так и подумал. С того дня, как пропал. Уна отправилась следом, ты знаешь? Утопилась через ночь после этого, не знаю, что уж ты там говорил…

Его лицо помрачнело. Эберт задумался. Как долго. Как долго может жить боль и выветривается ли она, стирается, обесцвечивается, вымывается ли слезами из сердца? Он знал, что жил ещё слишком мало, чтобы понять.

– Да возрадуется братское сердце, – с едкой горечью сказал Адриан. – Сестра твоя Уна живей всех живых. Будто плесень. Никогда не вытравишь полностью. Я сказал чистую правду.

Эберт Гальва знал эту горечь. Горечь ненависти к бывшей возлюбленной.

– Да что ты такое несёшь...

Хаген смотрел на него рассеянно, недовольно, теребил бородку и поглядывал в сторону волн.

– Вон там.

Он протянул руку и указал на высоченный мыс, укутанный в тонкую паутину тумана.

– Вон там, Адриан. Возле него, на камнях. Вон там нашли ее вещи. И платье, и бусы. Уна мертва, Адриан. Я знаю, между вами двумя не все было гладко, знаю и что она любила другого, мне жаль. Сестра была не подарок, но не порочь ее память.

В глазах хольда промелькнула застарелая боль. Сколько ему было, когда он потерял их обоих – и наварха, и убийцу-сестру? Девятнадцать, двадцать, может, чуть больше. Наварх говорил, что Хаген служил на его корабле. Сначала лишь юнгой, мальчишкой-помощником, потом стал преданным другом, у хольдов это в крови – чувствовать море. Наверно, тот был полезен.

– Я бы с радостью опорочил ее память, раз десять не меньше. Но сложно порочить то, чего нет. Повторяю, Хаген, Уна жива.

Хольд выругался и плюнул в песок. Эберт опасливо стал смотреть в сторону. Разговор был нелегким, а они с Маграном – здесь явно лишние люди. А вдруг как их новый знакомец решит, что хватит с него метафизики смерти и рубанет их с плеча топором. Или ещё того лучше – решит, что они над ним насмехаются и нет его, нет Адриана, хитровычурный морок опаснейших шарлатанов. Тогда уже точно надо срочно бежать.

– Так вот, Уна жива...

Один из ножей полетел прямехонько в старую вывеску этой харчевни. Эберт оценил расстояние, оценил он и точность, и меткость, и силу руки, пустившей кинжал. Шутки с хольдами могли обернуться опасной затеей.

– Да с чего ты решил!.. Адриан! Ты мой друг – ты был моим другом – ты был моим адмиралом, навархом, моим господином, героем, я восхищался тобой! Ты взял меня к себе на корабль лишь ради Уны, я знаю. Мы прошли с тобой сто морей – но не стоит надо мной насмехаться. Нет у тебя такого права в посмертии. Ты – мертв. Тебе никогда не понять, чего я лишился в те дни – и тебя, и ее! Кто у меня был кроме вас? Никого! Один день, второй, а на третий Хаген Синклар растворился. Как видишь, где я, а где море. Что-то я не стал капитаном.

Хольд отвернулся. И от них, и от призрака.

– Хаген.

– Я всегда служил тебе. Не Империи.

– Я это знаю. Я и не думал смеяться.

– Уна мертва.

Адриан промолчал.

– Поверь. Мне бы хотелось, чтобы то было правдой. Ты, верно, не знаешь. Хаген, это она убила меня. На Перевале. Когда мы хотели сбежать.

Хаген молчал. Затем он тяжело опустился на шаткую скамью у плетня. Отвязав от пояса пузатую фляжку, он вдохнул запах крепкого травянистого варева, а затем опрокинул в себя половину. Подумал ещё и вылил в себя все без остатка. Он смотрел на мыс, море плескалось и отражалось в его светлых глазах. Длинные ловкие пальцы перебирали бусины на старом браслете. Слишком блестящие, слишком узорные, слишком яркие для мужчины. Эберт вспомнил – "все вещи, и платье, и бусы". Что странного в том, что верный брат переплел их на память в браслет. Что бы чувствовал он, Эберт Гальва, если бы брата Ланса не стало? Что подумает Ланс, когда в коротком письме или невнятной записке он узнает о его, Эберте, скорой кончине? Они не были никогда близки. И общего ничего, кроме крови. Надо попросить Атли Маграна написать ещё и отцу.

– Я поэтому здесь, Хаген. Поэтому. Потому что убийца жива.

Хольд не обернулся к нему.

– Не думай, будто я верю, что она на то неспособна.

Столько боли и дрожи спустя двадцать лет. Застарелую рану вскрывать – будто резать по свежему, кривую ногу лечить – снова кости ломать, как до этого. Очень просто любить человека достойного. Очень горько – убийцу, мерзавца и ведьму – особенно, если это родная сестра. Сколько слез пролил Хаген по единственной близкой душе?

– Итак, Уна убила тебя, Адриан, – хольд совладал со своим голосом.

– Да. Без тени сомнения. Она никогда меня не любила. Я хотел утешить ее и занять место Исгерда, но... Видать, это сильно ее разъярило. Могла бы просто сказать.

Адриан усмехнулся. Шутить над собственной смертью надо было уметь.

– Ты не поверишь, но мы не за этим.

– Я знаю, за чем вы, – перебил его Хаген. – Теперь! Теперь я знаю.

Он снял с запястья браслет из стеклянных разукрашенных бусин, погладил каждую пальцем, рассеянно, словно в тысячный раз. Затем бросил оземь и в крошево растоптал сапогом. Цветное стекло блестящим песком въелось в холодную грязь.

– Я знаю, что привело вас. Уверен, что знаю.

Хольд поманил их рукой. Возле моря лежала круглая галька, песок, темный мелкий янтарь. Отсюда было видно имперскую пристань, ощетинившуюся тысячей пушек, как при осаде. Нашпигованная порохом и эфиром, горючим маслом и сигнальными вышками, вооруженная до зубов сотней воинов, она не дремала, уставив бессонные глаза на морские просторы.

– Сегодня они не придут, вчера приходили, – ответил им Хаген. – Ох, и изрядно они поплясали на волнах. Их стало больше с прошлого раза. Вам, верно, известно о призраках. Зачем бы ещё ты привел их ко мне, Адриан. Ты тоже знаешь, что это значит, не так ли?

А он, Эберт Гальва, не знал. Магран тоже ни о чем не догадывался – судя по мрачной физиономии маршала. Тот, верно, догадывался, что двуличный наварх вновь умолчал о насущном, и как же жалко, что нельзя во второй раз прикончить его.

– Ты поэтому подослал ко мне этих южан. Оборванных и со взглядом побитых собак, – закончил Хаген. – Ты знаешь, чья это магия.

– Знаю, что магия хольдов, потому и привел их к тебе. Но ты знаешь больше, чем говоришь.

– Да. Это Уна.

– Уна? Прекрасно. Значит, ведьма жива, ведьма и убила меня и до кучи наложила заклятье. Просто прелестно.

Во взгляде Маграна затлел огонёк. Эберт порадовался за бывшего друга. Что ж, теперь тот знает, кому отомстить. Да, месть бывает очень живительной.

За кажущейся романтикой и трагедией частенько таится история неприглядная и прозаичная, оттого ее так неймётся всем приукрасить. Природное чувство прекрасного и тяга к обману. Убийца, обставившая свою мнимую гибель, как в нелепом жестоком романсе, разыгрывающемся каждую субботу на площади – де любимый ее отлюбил, а потом разлюбил, а затем полюбил уже снова, но ах, не ее, а ее гнилую соперницу. А она – вот несчастная! – прокляла его, наложила заклятие и бросилась в море. Со скалы поострей да покруче, повыше, и пучина ее поглотила, да та ещё и горестную песню в полете пропела. Вот так оно представлялось – вот так она это хотела представить – да вот только в реальности все было не так. Уна оказалась жива и вовсе не несчастной невинной девицей. Злодей не перестает быть злодеем, оттого что его единожды несправедливо обидели.

Дело обстояло куда прозаичнее, как выяснили из фраз, обрывков, намеков он и Магран.

Жили-были брат и сестра. Хаген и Уна Синклар. Родом они были хольды, жили в Империи на птичьих правах, то тут, то там побираясь, перебиваясь с сомнительной работенки на ворожбу и назад. Они были молоды, с ранней юности остались сиротами и прикипели друг к другу, привыкли быть вдвоем против мира – по молодости это даже приятно, быть против всех и искусственно множить врагов. Уна любила всех ненавидеть, лелеяла злобу и гордость, как куклу. Хаген был младше и смотрел на сестру с восхищением – как добра она к нему, как заботлива, как талантлива и напитана магией, как вырастила его во враждебной Империи, сироту горемычного. И Уна была тщеславна, горда и красива, ничего не брала в половину. Если горе – то до отчаяния, если слава – до преклонения, если возлюбленный – то великий герой, прекрасный, несметно богатый, ведь иной ее не достоин. Ей удалось найти их обоих. Два восходящих солнца Империи. Исгерд и Адриан. Она предпочла императора, играя другим. Улыбками и посулами, выторговала младшему братцу место на корабле адмирала. И жизнь отщепенцев заиграла новыми красками. Мечтала ли она в гордыне своей стать на исходе лета императрицей Измара – конечно, мечтала. Она была достаточна глупа и безумна, самоуверенна до нелепого риска.

Обманутая, она прокляла императора, извела попутно его жену – и ещё пять женщин, ну да кто их считает – и двадцать лет жила припеваючи, наблюдая, как сходит с ума ее бывший возлюбленный, как Империя катится в пропасть. Занятное, в общем, вышло проклятье. А наварх Адриан тлел и тлел, рассыпался прахом на призрачном Перевале, проклиная любовь.

Теперь они знают, что Уна жива.

– Я пытался простить ее, оправдать, – сказал Хаген. – Тогда. Все эти годы. Когда думал, что отчаянье ее извело, что изувечило разум, что толкнуло ее на такую ужасную месть, а затем и на смерть. Пелене разума и мертвецам прощается многое. Но ее же жизнь теперь ее осудила.

– Хаген...

– Двадцать лет. Двадцать лет она видела, – он обвел рукой. – это все. Корабли. Ушедших под темную воду людей. Умерших соперниц, несчастных детей. Твою мать, детей – жестокая, безумная сука, – он рассмеялся, вышло невесело. – детей императора. И, видно, не передумала. Двадцать лет мне следовало скорбеть лишь по одному человеку.

Он помолчал.

– Вы, верно, хотите, чтобы я помог отомстить, – хольд наконец-то повернулся к нему и Маграну. – Ты для того их привел, Адриан?

Призрак пожал плечами.

– За мной есть крохотный должок перед путниками. Я думал, ты поможешь мне его выплатить.

– Ты вечно так думаешь. Двигаешь других, как свои игрушки на карте. Поэтому ты хороший наварх.

Хаген рассеянно теребил свою светлую бороду.

– Пойдёмте, – наконец-то сказал он. – Я кое-что вам покажу. Это следует знать, если вы хотите... хотите в это ввязаться. Это видеть надо, чтобы понять.

Он отмахнулся.

– И многого не болтайте. У Уны всегда были чуткие уши. Она не выдала себя за столько лет, значит умеет таиться. Если смогла провести даже меня, если я ее не почуял... – он вздохнул. – Я признаюсь вам, как на духу, дело дрянь.

***

Хаген повел их к морю, куда же ещё – в этой Империи все тянулось к нему, и мысли, и люди, и судьбы. Эберт опасливо поглядывал на темные волны, в которых отражались куда более светлые тучи. Свежесть и холод, опасность – да, он признаётся, это бодрило, но возвращаться обратно под воду ему не хотелось. Он, Эберт Гальва, сухопутная неромантичная крыса, пусть такие безумные и свободные, как наварх Адриан спорят с бурей и повелевают стихией, а он останется на твердой спокойной земле. Краем глаза он заметил, как свечение призрака коснулось воды. Несбыточное. Он не почувствует ни влаги, ни холода, ни запаха соли, ни острых подводных камней. Ты мертв, Адриан, ты легенда, может, и лучше бы было тебе оставаться у хольдов.

Хаген вел их по мелководью, по широкой прибрежной ленте у моря, где гладкий песок облизывается водой, и та стоит на нем тонкой пленкой, сметая следы. Шли и шли. Хаген молча поглядывал на скалу, под которой прежде молился и плакал.

– Вон туда посмотрите, южане. Адриан. Вон туда. И тебе любопытно будет, поверь. Что ты чувствуешь.

– Что-то, – мрачно ответил наварх. – Что-то чувствую, что вдвойне удивительно, потому что прежде не чувствовал ничего.

Близость к недоступному морю испортила ему настроение.

– "Что-то", – Хаген повторил за навархом. – Ты чувствуешь то, что мертвый почувствует даже за гробом. Родную кровь ты чувствуешь, Адриан. Вон, у скалы. Приглядись. Все шестеро барышень – все твои родные племянницы. Вот ведь наплодил их отец-молодец.

Барышни нагоняли страх и тоску, трепет благоговейный. Таких барышень выставить бы рядком возле пристани на отдалении друг от друга, так вражеские корабли бы за милю обходили Империю.

– Наследница с единокровными сестрами, – ответил им Хаген на безмолвный вопрос. – С призраками вместе явились. Никто не подходит к ним – кроме отца. А то вдруг сожрут. Ни лекари, ни мудрецы – те не знают, что делать, трусят до ужаса, а потому говорят, что все безнадежно. Сначала Исгерд казнил их за отказ подходить, а теперь даже не зовёт во дворец.

– А ты как считаешь.

– А я считаю, что не сожрут. Сделают что-то другое.

К ним повернулась та, что в венце. В высоком, длинною на целый локоть, из горного хрусталя или соли. У человека бы от такой тяжести скрючило шею. И глаза. Синие-синие, без зрачка, в обрамлении белых ресниц. Она была старшей.

– Вот она, – сказал Хаген Синклар. – Амфитрита. Инфанта. Наследница. Чудище наше соленое. Видимо, вечная гордость твоего любезного братца. Адриан, погляди на племянницу.

Хольд не злорадствовал. У человека мудрого и здорового ненависть молодости с годами выветривается, устало посмотришь на нее, ухмыльнешься, запрячешь на память, туда же, в сундук к безрассудным порывам. Хольду было плевать на Империю, он просто знал о боли немного и видел ее – и свою, и несчастной девицы, и владыки, все богатство которого не сделает его небожителем и не избавит от человеческой скорби. Блажен тот, кто к сорока годам перестаёт делить людей на своих и чужих лишь по говору.

Девы были на четверть выше любого из них.

Свечение призрака стало еле заметным, от наварха не было слышно ни насмешки, ни шуточки.

– Адриан?

Наварх не сводил тяжёлого взгляда со странных созданий.

– Как зовут остальных? – наконец спросил он.

– Актея и Главка. Мелита. Деро и Лигея. Твой брат их назвал уже сильно позже, когда они появились на берегу. Их выкрали из колыбели, как и наследницу – пять дочерей в один год от пяти разных женщин. Сестры горя – нет, император не рвался срочно их как-то назвать и к колыбелям не подходил. Он и рождения-то их не хотел. Только потом, когда лишился даже бастардов, понял, что рок его довольно плачевен. Нет, Адриан, он назвал дочерей, когда увидел их снова – такими, – и хольд указал на бесстрастный взгляд, на странные серые платья, соляной коростой покрытые, на браслеты из водорослей и гребни из рыбьих хребтов. – В честь морских дев. Чтоб были достойной свитой старшей сестре. Он несчастный отец, Адриан. И дочери тоже несчастны. Повезло им, что они об этом не знают... Старшенькой девятнадцать. Через год бы выдали девку замуж, то-то праздник бы был. Все ведь любят прекрасных принцесс, таких, разряженных, точно полдень весны. Они, знаешь ли, делают мир гораздо терпимее.

Наварх неслышно выплыл вперёд, оставив спутников прятаться за скалой.

– Адриан!.. – шикнул Хаген, но призрак не обернулся. Воистину, мертвецу ли бояться чудовищ, тем более по кровной родне.

– Нам что-то делать?

– Зачем же, – хольд раздражённо сплюнул на землю, не посмотрев на Маграна. – Возрадуйтесь вашему новому другу, легенде морей. Он не слушает никого, точно малый ребенок. Вы ещё с ним хлебнете веселья. Адриан, твою мать!..

Тот их не слушал, а, возможно, не слышал. Имперский наварх подплыл к изуродованной имперской инфанте – Эберт думал, как подобрать ему верное слово, и остановился на этом. А как ещё назвать юную деву, у которой в немыслимой ярости отобрали в младенчестве и мать, и отца, и дом, и друзей, и юность, и красоту, и разум людской и почти что сам человеческий облик. Жизнь изуродованная, искореженная, неестественная. От ее фигуры веяло страхом, силой и статью. Имперский наварх был ниже ее на полторы головы.

– Они еще вырастут, – безрадостно поведал им хольд. – Барышни. Скоро-скоро войдут в полный рост. А как выйдет последний годок у Адрианова братца – так и вовсе станет море им по колено. Бродить вброд начнут по волнам. Эта соль даже в сердце им просочится. Великаншами станут. Морскими. Затопят Измар. Вот тогда-то песенка Империи спета, и всех причастных подавно. Я и сам бы давно прочь уехал, но...

Адриан подошёл к ней – к племяннице – двоюродной, но какая разница, впрочем. Исгерд был ему практически братом по крови. Амфитрита отделилась от спутниц-сестер. Мертвый и та, что почти не жила никогда. Они долго молчали. Адриан поклонился. Великанша ничего не сказала, только блики поблескивали на хрустально-соленом венце. Она протянула руку вперёд. Та прошла сквозь видение. Вопрос промелькнул в голубых глазах, и затем она отошла.

– Признает ее старшинство, – сказал Хаген ему и Маграну. – Выражает почтение, как первой инфанте. Дядя наследует после племянницы, ну вы знаете... – он грубо расхохотался. – Толку-то в таких церемониях, после Исгерда все равно нам всем дорога на дно!

Образ Адриана рассеялся. Верно, не захотел разговаривать. Превосходно. Затащил их к шестерым потенциальным чудовищам и одному сумасшедшему дикарю – и в кусты. Мало, подумалось Эберту, до боли мало он в этом мире знает про волшебство и проклятия, великие силы, чтобы попадать под их власть и влияние, путаться в паутине столько раз за полгода.

Девушки, дочери Исгерда разбрелись под скалой, точно стадо на выпасе. Кто смотрел в море, кто в землю, чертя ногой на песке.

– Они глуповаты, – хольд пригляделся. – Разговаривать не умеют – по-нашему. По-своему что-то лепечут, будто белуги, киты... Вы видели когда-то китов?

Нет, конечно, он не видел китов, или видел, но разве что на картинках. Он вообще очень многого не увидел и уже не придется.

– Так вот, как киты. И думают туго. Да простит меня Исгерд, но будто тупая скотина, смотрит и смотрит, аж жалко... Поймите, южане, о чем я – вот это, – он обвел картину рукой. – вот это все Уна. Если такая жестокость жива, если она настоялась за все эти годы, то я знать не хочу, с чем вам придется столкнуться. Эй, Адриан!

Призрак не появлялся. Эберт чувствовал, что он здесь, и чуял мертвый запах белых цветов, но свечения не было, голоса не было, не было слышно чужого довольства и смеха в мозгу.

– Мне кажется, он не хочет сейчас говорить...

– Тебе кажется, – перебил призрак рыцаря, но не появился. – Не нам, Хаген, а вам. Я потому и привел их к тебе. К кому из хольдов я ещё могу обратиться. Ты должен мне подчиняться.

– Да, но ты умер, – резонно заметил брат Уны. – Я выпил три бочки за твой упокой, как видишь, не помогло.

– Вот и сделай то, что поможет.

Хаген ничего не сказал. Он следил за разбредающимся стадом принцесс. Те казались вполне безобидными, если б не облик потустороннего чудища и небывалый для девушек рост.

– У тебя всегда все так, верно? – наконец сказал он. – Быстро и просто. Я не чувствую ее, Адриан. Значит, и мне она тоже не верит. Уна хитра и сильнее меня. Она старше.

– Без тебя у нас просто нет шанса.

– От громких слов командира бери десятую часть. Ты лжешь, Адриан, и знаешь об этом. Ты сам говорил, что вам помогает какой-то бродяга-разбойник.

Наварх замолк, как будто смутился.

– Пусть так. И что же, ты мне просто откажешь?

– Ты и при жизни был слишком докучлив. Толку тебе от согласия, если я не знаю, что делать. Ты просто дурак, хоть живой, хоть и мертвый.

– А если мы просто, – маршал взмахнул рукой. – Ну, я не знаю... Попробуем быть реалистами? И убьем императора?

Эберт с интересом на него посмотрел. Когда он, Эберт Гальва, в порыве гнева, обиды и ревности подписался стать гончим псом королевы, он тоже решил, что избавить Империю от ядовитого жала – план куда как хорош. Но речь шла про плен, не убийство. Смерть близких сделала убеждения маршала гораздо более гибкими. Вот ведь действительно, убить императора!

– Что? – грубо отозвался Атли Магран в ответ на их недоуменные взгляды. – Не говорите мне, что не думали раньше о том же. Проклятие чье – императора, виноват кто – император, старый развратник, так может быть если вернуть распрекрасного Исгерда к праотцам на побывку, так и призраки рассосутся за неимением достойной работы?

Он, Эберт, думал. И да, это было логично, хоть и до ужаса невозможно. В таких случаях знающие деликатно отнекиваются словом "малоосуществимо", про себя размышляя, что подобных безумцев надо держать подальше от нормальных людей. Эберт принял, как аксиому, что убить императора под силу только проклятию, а значит она, эта смерть, им совсем не помощник в решении первой задачи.,

– Атли, – урезонивающе начал он, пытаясь воззвать того к здравому смыслу. Это неприятно напомнило ему недавний спор маршала с Идой ван Горра. – Ты...

– Тронешь, моего брата, южанин, – вкрадчиво перебил его призрак. – И я отправлюсь на переговоры к тем морским упырям. Поверь, правдами и неправдами, но я сумею до них донести, что ты мне тоже не очень-то нравишься. И думаешь, как скоро они бросятся с тобой побеседовать?

– Да? – тот оскалился. – А куда ты отправишься, смею спросить, если Эберт Гальва при мне? Что ты сделаешь мне, пугало мертвое? Будешь травить свои нудные байки, покуда уши у меня в трубочку не свернутся? – он сделал шаг ближе. – И раз уж вообще зашел разговор... Сир Эберт – мой человек, и приближённый к персоне королевского маршала. Отцепись-ка от него по-хорошему. По законам Верданы...

– Да я плевал на вашу Вердану. Вы сборище нытиков и бездарных глупцов, чуть что сразу губки кривите и плачетесь по всем советам альянсов! Исгерду спасибо скажите, что в свое время я не устроил блокаду всех ваших портовых рыбацких халуп, по-другому и не назвать!..

– Кричать и ругаться ты можешь сколько угодно, знаешь в чем разница? Ты сдох, а я нет.

Магран впал в какое-то мальчишеское злое веселье.

– И я собираюсь убить императора. Хольд, как мне кажется, поддержит меня.

– Хольд, как мне кажется, пожалеет, что связался с вами тремя, – спокойно ответил им Хаген. – Ну, убьете вы императора... Адриан, помолчи. Ну, повезет вам нечаянно прирезать его под ребро, отравить, пустить шальную стрелу – ну, а дальше-то что?

Подле них безмолвно ходило шестеро дев, неслыханной статности и высоты, не понимая, что речь идёт об убийстве родного отца – деловито и с сознанием дела, жестоко и изощрённо. Довольно печально.

– Проклятье развеется, – резонно прикинул рыцарь. – И моя королева лишится врага. Я бы поддержал предложение Маграна, если б то было реальным.

Хаген махнул рукой. Эберт почувствовал на себе пристальный взгляд имперской инфанты, тот как будто сдирал с костей мясо, безволия и непонимания неразумной скотины в мгновенье не стало.

– Хорошая сказка, а что если нет? – Хаген теребил на бороде бусину. – Нет правила, что проклятие живо, пока жива жертва. Скорее, пока живёт тот, кто умудрился его наложить. Ну, убьете вы Исгерда... Умоляю... Уна, конечно же, не станет снимать его – порядок никогда не был сильной ее стороной – а оставит без дела, забудет и бросит. Возможно, уедет, оставит Измар позади. То будет множиться и ветвиться, обзаводиться собственной волей, призраки и соляные принцессы выродятся во что-то путанное и громоздкое, избыточное и ужасное – скажите, добрые жители юга, зачем?

– Значит, я был прав, – перебил его Адриан. – Изначально. Уна должна умереть.

– Да, – ответил Хаген покладисто. Он не спорил, и глаза его казались пустыми. – Уна должна умереть. А теперь помолчите, если двоим из вас жизнь дорога.

По узкой тропинке меж скал к берегу спускался мужчина. Он был один, но в богатой одежде придворного, такие не гуляют просто так возле моря, рискуя стать добычей случайных бандитов, контрабандистов или же, как теперь, девиц, чей облик наводил вполне объяснимый трепет и ужас. В руках он нёс искусно расшитый мешочек и оглядывался по сторонам.

"Вор, – подумалось Эберту Гальва. – Человек из дворца, стащил из сокровищницы пару горстей изумрудов, бриллиантов, того, что успел загрести. Надеется спрятать добычу."

– Ну, что же, господин южный маршал, – Хаген спокойно повернулся к Маграну и вложил тому в руки простецкий топорик. – Ты все хотел убить императора и посмотреть, что случится. Вот вам, пожалуйста. Ступай, не заляпайся. Ступай и посмотрим. Исгерд – вон там. Адриан, замолчи. Ступай и убей его.

Атли и сам прекрасно то видел. Щеголеватый человек средних лет, рыжий и с опрятной бородкой, конечно, это был император. Эберт закрыл глаза, попытался вновь напрячь все свои чувства, увидеть опасность – но нет, имперец был здесь один. Ни души вокруг. Ни слуги, ни пажа, тот не взял с собой даже оружия. Только расшитый мешочек. Он вышел к морю и встал перед девами соли, держа тот возле груди. Мешочек казался увесистым.

Атли неуклюже сжимал топор в кулаке, а потом неслышно положил его на песок.

– Я так и думал. Вы говорите о смерти, как о погоде. Кишка тонка.

– Я не бью безоружных, – шепотом отозвался Магран. – И сумасшедших тоже не привык убивать. Что он здесь делает?

– Ты молод, южанин. И знаешь, в чем шутка? Что ты, Адриан, тоже молод и глуп. Вы очень похожи, вы знаете? И оба думаете, что все решается быстро и силой оружия. Император здесь часто бывает. Знаете... Иногда, даже если дитя твое стало страшным чудовищем, это все ещё дитя твое, которое ты породил. Он одинок. И он приходит к ним говорить... А если ты помешаешь ему, Адриан, то я повторно попытаюсь отправить тебя на тот свет! Вернулся быстро назад. Прибью этого бледного юношу, авось, и ты рассосешься, послушай совета.

Призрак наварха с тихой руганью отпрянул назад.

– До чего я дожил, что юнга мне отдает приказания...

– Ты и не дожил – перебил его Хаген. – И мозгов у тебя, как у мальчишки, новеньких за двадцать лет не прибавилось... Ещё свидишься с братом. Оставь их сейчас.

Исгерд стоял в окружении шестерых дочерей. Те обступили его с любопытством, будто сытые звери. Вопросительно Амфитрита поглядывала на него и обходила кругом. Искристая мутная соль свисала с ее рукавов и подола, тяжёлый венец давил к низу тонкую шею.

Он не боялся их. Это делало честь императору. В каком же он горе, если даже страх оставил его.

– Здравствуйте, дочки.

Он произнес это тихо, и как-то вкрадчиво, осторожно, будто бы проверяя, имеет ли он ещё право на это.

Те, разумеется, ничего не сказали. Инфанта обошла его снова и встала напротив. Она, верно, не знала, ни кто он, ни зачем приходил уже в сотый раз.

– Амфитрита, – Исгерд осторожно позвал по имени первую дочку, любимую, долгожданную, от покойной императрицы, которую выбрал сам. – Актея и Главка. Мелита, Лигея, шестая моя малышка Деро – девочки, я пришел. Я пришел снова, как обещал. Я с подарками.

С подарками, подумалось, Эберту. Он в изумлении мысленно повторил. С подарками. К ним, к чудовищам, которые уже не были дочерями, которые вышли из моря с какой-то загадочной, таинственной целью. Пусть они не бросаются, не тянут длинные руки, как призраки, но от их вида точно не по себе. И он, рыцарь Эберт, точно не пытался бы задобрить этих тварей, потерянных для мира принцесс, любыми дарами смертного мира.

Исгерд развязал мешок и опустил в него руку.

– Глядите.

Он достал россыпью, целым прекрасным клубком ворох бус из черного, крупного жемчуга.

– Это вам, я каждой принес, чтоб никого не обидеть. Я ведь знаю, что у одной – то непременно нужно другой.

"Он разговаривает с ними, будто с девчонками, – Эберт смотрел ошарашенно. – Сумасшедший, понимает ли он, насколько рискует. Бусики он дочкам принес. Воистину, Империя – корабль безумцев."

– Возьмите.

Исгерд постоял с протянутыми руками, а затем, не меняясь в лице, положил подарки на камни. Только после рыцарь заметил, что камни, песок, все под скалой было усеяно ими – не принятыми дарами, к которым принцессы проявляли лишь ленивое любопытство, как рыбы к упавшему на воду листку.

– Вы не видели прежде такого, – продолжал император. – Мои прекрасные дочки-наяды. Здесь, у южного берега, жемчуг белый, как снег – но там, у наших северных рубежей, на темном, почти замороженном дне лежит сокровище темное и искрящееся, будто самая звёздная ночь. Возьмите, прошу.

Неуклюжими пальцами пара принцесс молча перебирала жемчуг, как четки, подбрасывала в воздух, как блестящие камешки, затем со скукой отложили назад. Они не понимали смысла этой игрушки и не видели ценности черного жемчуга, а красота его – что она им, у них было целое море.

– Амфитрита, дочка моя, – продолжал император. – Что принести тебе с сестрами? Что обрадует сердце твое? Ты лежала тогда в колыбели и глаза твои были будто темно-синие звёзды. Я глядел, затаив дыхание и затаившись, как от сна смыкаются они под тяжестью крошечных век. Принести ли тебе россыпь сапфиров, размером с крупные слезы? Мы сделаем из них тяжелые серьги, изящные перстни, ожерелье на зависть морским королевам далёких легенд. Актея, Лигея – мои девочки, мои милые девочки – отчего вы не утешение моей подступающей осени и зимы. Принести ли вам гребни из самой белейшей на свете кости, самой резной, самой изящной, под стать вашей коже? Подле вас нет ни матерей ваших, ни даже служанок, чтобы заколоть ваши волосы. Деро и Главка, Мелита – чем порадовать вас, мои милые дочери. Может, платьем нарядным из тончайшей, нежнейшей шерсти и лебяжьего пуха? Отец ваш с радостью порадует дочек.

Девы из соли, великанши, вышедшие из волн, сохраняли молчание.

– Амфитрита, ты моя крошка, такая большая ты выросла, – горько промолвил Исгерд. – Я думаю иногда, какой бы ты стала – какими бы стали вы все. Тебе было бы пять, ты пряталась бы в галерее дворца от служанок, любила осенние сливы и пироги из рябины. Тебе было бы десять, двенадцать, ты сбегала бы к морю, обряжалась пиратом и любила бы сказки о хольдах, которых мы так презираем. Я бы ругался, но носил тебе книги. Тебе бы было шестнадцать, и ты скакала бы лучше всех на коне и ныряла бы ловчее и глубже за жемчугом, бесстрашнее любого смельчака из народа. Тебе сейчас девятнадцать. Будь ты со мной, во дворце, моя дочка, я бы сдувал пылинки с тебя и сестер, вы были бы теплым солнечным светом, звали бы меня: "Отец, отец, расскажи нам новые вести о странах, что в неделях пути на юг и восток", а я грозным вепрем бы отгонял женихов от вас недостойных. Я думал о том, каждый раз, представлял. Какой была бы жизнь императора Исгерда, если б, ох, если б вы были со мной.

Эберту показалось, что Исгерд заплакал, но лицо того оставалась непроницаемым. "Хаген прав, – подумалось рыцарю. – Я молод ещё, слишком молод, мне не ведома эта буря, что мучает императора. Но даже по тем крохам, по словам чужих жизней и книгам, то, что я слышу – это молотом бьёт мне по сердцу, до чего же тоскливо."

Исгерд долго молчал.

– Вот ещё один тебе милый подарочек. Можешь положить к остальным.

Он снова засунул руку в мешок и на этот раз выудил нить янтаря. Крупного и блестящего, темного, точно старый мед, такой разыщешь только на северных берегах, его вылавливали из волн и песка в Измаре даже мальчишки.

– Смотри, как красиво.

Он взял за руку старшую великаншу и намотал ей на кисть, как браслет. Ничего жуткого не случилось и небо не рухнуло вниз, проклятая дочь не бросилась на отца, а лишь подняла холодную руку поближе к глазам. Капли янтаря поблескивали на ней огоньками.

– Это янтарь, моя девочка. Пламя и земли, и воды, создан одним и другому принадлежит. Прямо, как ты, моя милая дочка, моя маленькая принцесса. Потрогай его. Он будто хранит тепло лета, хоть тысячи лет пролежал на дне моря. Он помнит о солнце и зелёной листве, когда кроны тянулись до самого неба, до верхних из облаков у порога небесных светил – попроси его о них рассказать. А если молчит – что ж, пусть просто побудет у тебя в память об Исгерде-императоре, о твоём несчастном отце. Хоть это будет греть мое сердце.

Он свернул мешочек и засунул за пазуху. Амфитрита ничего не сказала, но вертела руку и эдак, и так, как младенец свою погремушку.

Исгерд ушел. Его следы на песке быстро слизало море.

– Вот почему я не хочу его убивать, – хольд нарушил царившую за скалой тишину. – Вот поэтому. Вдруг не получится. Вдруг как не выгорит дело и призраки не исчезнут? Ну и кому полегчает от этого? Больше горестей будет, чем прежде.

– Ты слишком щепетилен для выходца их народа, для которого драка была важнее всего, – съязвил Атли Магран, но убрал ладонь с эфеса меча. – Горести его беспокоят... На моей совести горестей с четверть армии будет. И покоя мне не найти, пока месть не свершится – мне не важно над кем. Потрудитесь найти мне козла отпущения. Будет Уна – что ж, на девиц я руку не поднимаю, но вот ведьм топить можно. Это для них крайне целительно. Не найдем ведьму, под расход пойдет император. Что скажешь, наварх?

Призрак имперского адмирала дрожал и покачивался, слегка мерцал на ветру. Адриан молчал, будто давал нежелательное согласие, вынужденное и вырванное обстоятельствами, так бы и вела себя имперская кровь с тем, кто ниже по статусу. Эберт чувствовал это все – и еще – тревожный перезвон ландышей в голове, надменный и настороженный. Он надеялся, что Атли Маграну хватит ума не лезть на рожон. Пусть и жизни достанет в нем на десятка два человек. Адриан был себе на уме, а каждый час вдали от оставленного Перевала возвращал ему частицу прошлого разума – и как же непрост должен быть человек, чтобы в двадцать восемь считаться легендой. Тень наварха восхищала юного Эберта. Призрак наварха же донимал, раздражал, путал мысли, становился больше, шумнее и держал его собственный разум на острие изогнутой абордажной сабли. Но он обещал им помочь.

Хоть кто-то обещал им помочь.

Краем глаза Эберту показалось, будто тот заметил движение. Неужто император вернулся? Впереди, далеко, где-то за Амфитритой и сестрами, струилась тонкая ткань, будто тень. Жидкий дым тек и множился, спускался со скалы, как туман. Ему показалось, что блеснула белая рука, точно кость.

"Невозможно, – подумалось Эберту Гальва. – Та женщина из трактира, певшая песню. Что она здесь забыла?"

Черные мошки замельтешили перед глазами, заплавали, точно ряска на мутной воде. Он заморгал, прозрачное лицо Адриана на миг предстало перед ним с поразительной ясностью. Что-то мелькнуло в нем – гнев или ярость, смятение – они с Хагеном переглянулись, но, может, Эберту уже показалось. Мошки увеличивались и росли. Они стали перьями – снова. Черными, серыми, белыми, вновь закружилась метель. Они залетали в уши и в нос и безжалостно слепили глаза. Эберт почувствовал щекой мягкий песок, и перья засыпали его, точно вспоротая перина.

Глава XXVI

Эмилио Теста крепко спал в эту ночь. Мордобитие и смертельные ужасы перед сном настраивали разбойника на благожелательный лад, и тот проспал двенадцать часов беспробудно, будто покойник. Мягкая перина способствовала. Когда он наконец-то проснулся, время было далеко за полдень. Бледное осеннее солнце помазало все блеклым светом через белые облака. Тишина и ни ветра. Он откинулся на подушки, намереваясь лениться, пока его не выволокут из постели за щиколотку. Мягкое одеяло придавило его. Когда он спал в последний раз на мягкой постели? На чистой постели? На постели без клопов и соломы? Да хотя бы просто – в постели? Ударившись в долгие вычисления, воспоминания и видения прошлого, Эмилио Теста решил, что в последний раз ему так везло в конце ноября два года назад, когда он прятался в спальне хорошенькой дворянки-вдовы. Там до полудня валяться ему, разумеется, никто не позволил и выперли в шею, пока не заметили слуги.

Он вспомнил, что выторговал накануне у Исгерда куш. Куш солидный, достойный, землю, имение и немыслимо высокую должность, если все обернется к вящей удаче успешно. Вдобавок ему перепала от мнимого мастера Ферре изрядная доля прекрасного жемчуга, что тоже неплохо бы было отпраздновать. Измарский жемчуг в цене. Постоянно. Вдобавок было приятно просто держать подобную ценность в руках.

Разбойник вытащил из-под подушки мешочек и снова с удовольствием высыпал крупные звёзды в ладонь.

– Люблю я Империю! – вслух сказал он и рассмеялся, представив рожу Кателя, если бы тот услыхал. Жертвенного тельца в лице бывшего маршала надо будет вытаскивать из-за решетки, но это потом. Пусть помучается – немножко – смоет с сердца пару грехов, страдания, они вроде как того, обеляют.

На редкость прекрасное расположение духа насторожило разбойника. Он даже умылся холодной водой, услужливо оставленной с вечера в тазу на столе, попытался пригладить отросшую криво-косо щетину, но странное чувство не оставляло его. Вчера он злился, он помнил. Две пустые бутылки, стоявшие возле постели, намекали на то, что он вылакал их перед сном. В одиночестве Эмилио Теста пил только в порыве отчаянной ярости из-за глупости мира. Воистину алкоголь оказал целительное действие на разбойничью душу – он не помнил, что накануне его беспокоило. "Не мог же меня, взаправду, так вывести Ферре. К тому же бедолага получил по заслугам, а я тем временем разжился прелестными камешками..." Тут он припомнил причину их драки, и лицо его помрачнело. Тихо выругавшись и сжав зубы, он пнул бутыль сапогом. Та отлетела в угол, и горлышко у нее отломилось. Хорошего настроения как не бывало. Все верно, вчера он вытребовал себе две бутыли на вечер, а следовало было взять третью на утро, хотя предстоит ещё много работы. Барышня, будь она трижды неладна.

Эмилио Теста был человеком разумным. Умение ясно мыслить, рассчитывать, взвешивать, анализировать ошибки себя и других позволяло ему успешно двигаться по извилистому пути тщеславия и разбоя, придерживаясь при этом собственных принципов. В частности, не стать отморозком на деле – по слухам, пожалуйста. Он был к себе строг. Он не давал себе спуску, будто строгий учитель, не жалеющий розог. Любую оплошность он за собой признавал, не допуская повтора. Но вчера все с утра пошло кувырком.

Он проявлял снисхождение и милосердие – неслыханная роскошь для его рода деятельности. Ему следовало припугнуть как следует эту наглую девку ещё в переулке тысячи сквозняков, спросить с нее и чтоб повторяла их план вслух снова и снова, пока губы в кровь не сотрет. Согласилась бы не только на стрижку, а на пару искусственных шрамов, одежду похуже, изрядный слой грязи и на покраску волос в ярко-рыжий, как любят то проститутки со всего континента, было бы проще – да там через улицу ему бы продали эту баночку с краской! Но та завопила ещё сразу на стрижке, и он решил отступиться, залюбовавшись на ее яростный гнев и белую шею – как будто бы мало в его жизни было красоток. Кудряшки до плеч ей очень к лицу – а ему к лицу почти подступило лезвие палача возле плахи. По собственной дурости. Так бы ее не узнал даже бывший любовник. Поди узнай рыжую. Мало кто пристально разглядывает лица доступных девиц. Мало кто будет заглядываться на женщину головореза.

Но с Артемизией дело не выгорело, и Теста был зол. Он дал ей кошель с монетами – неслыханное расточительство! – уступив ее доводам. С наивностью простофили он будто бы взял ее под крыло, как юного неофита, и пытался учить уму-разуму. Она хлопала своими глазенками, а он хохотал, глядя как плещется в них море упрямства. Догляделся, замешкался и ошибся. Одна ошибка тянет другую, тянет целый воз из них, праздничную процессию с дудками, шлюхами, бесплатной паршивой едой и бродягами-попрошайками. А затем он избил ногами мастера Ферре – с особой жестокостью, с клокочущей кровью в ушах. Он ненавидел себя за эту злость не по адресу. Он ненавидел вчера эту дуру, которую волоком пришлось волочить по дворцу, чтобы сдать ее с рук на руки дурню Ниле. Он ненавидел – вчера. И напился.

Сегодня должен был начаться новый день без ошибок.

Эмилио Теста засунул жемчуг обратно за пазуху, чтоб не украли, и совершил очередную ошибку. Глубоко вдохнув полной грудью, он решил – во всем виновата она. Ему стало легче. Он отпустил себе все грехи, и от него никакой работы не требовалось.

Из комнаты он вновь выходил в прекрасном расположении духа.

***

Он наскоро перекусил холодным рагу из крольчатины – на кухне ему выдали столько, будто хотели задобрить дикого зверя. Исгерд опрометчиво не ответил, сколько времени им даётся на поимку некой барышни – Уны. Разбойник и сам догадался – времени у них до конца света. Вернее, до конца самой Измарской империи. Последний бульк со дна моря от затопленной имперской столицы будет равен последнему удару часов. Ну, или император откинется прежде, что вряд ли. Сидеть здесь чуть меньше года даже с такой прекрасной постелью и бесплатным вином Эмилио не хотелось. Вдобавок, должность манила. Этот миг значимости и власти, та четверть часа после подписи императора на бумагах – ради этого он ввязался в погоню за ведьмой. Что делать после, разбойник не думал. Ему, признаться, стало не по себе, когда император спросил – "чего вы хотите". Чего он хотел и взаправду хотел, Эмилио Теста думал не часто.

Искать, нужно было искать подопечных, и начинать, разумеется, с пройдохи Ниле. Ложь того, что он вообще-то посол при дворе, проскочила на удивление просто, значит за птицей такого полета будут следить. Первый же служка, напуганный его недельной щетиной и выразительной кровожадностью с радостью пояснил, что южанин-де вместе с барышней после завтрака удалились в Зал знаний.

Да, этой парочке не мешало бы набраться ума.

Пара пыльных зашуганных старичков вида бесценных, неслыханных древностей сидела в углу, зарастая грибами, пылью и мхом – в остальном было пусто. Эмилио Теста прошел восемь залов, больше похожих на старое кладбище, и только в последнем, возле мутного стекла с витражом он нашел южанина и девицу. Ему претило называть ту по имени – "Артемизия", Сигги, девчонка, красотка, дура тупая, в конце концов – но не Сольвег. Он не называл ее так даже мысленно, куда уж в лицо. Он не знал, почему, а обдумывание тратило и без того драгоценное время.

– Прячетесь здесь от призраков? Вам почти удалось. Я вас еле нашел.

Он рухнул на соседнее кресло, закинул ногу на стол и стянул с того кончиками пальцев пару дряхлых листочков пергамента. Один в его руках с конца надломился. Ему захотелось чихать.

– Осторожнее, – раздражённо бросил южанин. – Хранители сказали, за сохранность нам отвечать, а этой рукописи пять сотен лет, она вообще ещё доимперская, так что...

Эмилио небрежно бросил пергамент на стол, почти попав на огарок. Досадно, раньше тот бросал гораздо точнее.

– Я видел хранителей, – перебил он южанина. – Вам отвечать, только если разбудите их до исхода времён. Так что это за пыльные вирши? Я надеюсь, скабрезности хольдов? Вон то, что я вижу, явно похоже на голую женщину. Прошу прощения, господа, вы явно занимались делами.

Ниле залился румянцем и обиженно замолчал. Эмилио с креслом подвинулся ближе – он ведь правда видел голую женщину. Краем глаза он посмотрел на Сольвег Альбре – та молчала и жалась будто бы к спинке стула, но не краснела. Что ж, ему тоже не радостно после вчерашнего вечера, пускай привыкает к неловким беседам.

Но она не краснела, и ему это нравилось.

– Мы изучаем, что нам рассказали Исгерд, Золин... – начал было Ниле. Его "Артемизия" фыркнула. Видимо, ссора ещё не утихла. Разбойник не удивился бы ни на миг, если бы барышня отделала при встрече госпожу Ут Маран так же лихо, как и он вчера мастера Ферре. Занятная женщина, к слову, надо бы за ней приглядеть.

– Мы изучаем, – с нажимом повторил Микаэль. – Мы не очень-то много знаем о призраках в целом, а уж о магии хольдов подавно. Про снежнокнижие госпожи Ут Маран...

Снова громкое фырканье.

– ...нам тоже ничего неизвестно! А так бы хоть знали, куда его приложить. Страница с телом, к слову, оттуда. Что-то про метафизику снега и лимфу, потоки и нервы, немыслимая чепуха и сношение мозга. Ещё и на староизмарском. Я понимаю здесь слово да через два. Возможно, любезный Эмилио знает чуть больше.

Пергамент ему любезно подвинули снова. Довольно бесстрашная шутка для безоружного, Эмилио решил того даже простить. Зарисовавший столь прелестную схему определенно страдал – и давно – от разбитого сердца. Прелестями такого объема можно было надорвать эту тощую женскую спину и заработать три грыжи. Эмилио с любопытством эксперта разглядывал древние знания. Знал бы тот прежде, что это столь занимательно, определенно пошел бы в учёные.

– Занятно до дрожи, – резюмировал он. – У вас есть такое ещё или мне спросить спящих хранителей? И ещё – рукописи из читального зала выносят?

Микаэль снова вспыхнул, сверкнул какой-то немыслимой злобой южанина в черных глазах, но на этом все кончилось. Тот здраво оценивал силы.

– Мы здесь работаем, сударь Эмилио. Почти что с рассвета. Если у вас самого есть какие-то ценные мысли, мы с Сольвег будем рады услышать.

Сольвег, клевавшая носом, зло посмотрела на друга. Она явно была рада поспать и поесть, но не всем так везёт, как разбойникам, моя дорогая, подумал Эмилио. Затем он вспомнил утренние сомнения. Дело надо было решить и немедленно.

– Пока что у меня есть одна бесценная мысль. Для вас, уважаемый мастер Ниле. За вашей Сигги нужно лучше присматривать. Ее безопасность – забота отнюдь не моя. И больше не будем об этом.

– Ее безопасность?

Южанин смотрел на него непонимающим взглядом. Разбойник почувствовал, как в нем вновь закипает не дюжее раздражение и даже целый трактат снежнокнижников его не развеет.

– Безопасность, – с нажимом повторил Эмилио Теста. – Вашей девицы. Потрудитесь следить за ней сами, коль скоро она сама не способна.

Девчонка гневно пнула ножку стола. Злись, злись побольше, может, назлишь себе здравого смысла.

– Да ты даже не знаешь, на что я способна!

– Мне даже неинтересно, поверь. Так что у вас, мастер Ниле? Мы условились?

Тот молчал и хлопал глазенками. До Эмилио стало теперь доходить. Нет, это уже было ни в какие ворота.

– Ты ему не сказала! – рявкнул разбойник. – Скажи мне, ты дура?

Она с удовольствием бы пнула его теперь вместо ножки стола. В другой бы день Эмилио был бы не против, но не сегодня.

– Нет, правда, не надо мне отвечать, я прекрасно уже знаю ответ. Я не матушка тебе и не нянька – вон твоя нянька! – он ткнул пальцем в рожу Ниле. – Ты сдохнуть решила, скажи? Ты работаешь на меня, у меня большие планы, поверь, будешь дурить, я тебя в черном теле буду держать...

Новая волна злобы затопила его.

Воистину, с идиотами сложно общаться.

Воистину, он и сам уже на пол пути к этому, раз немногочисленные его помощники, разбредаются по волкам, точно глупые овцы.

Он выдохнул и вдохнул.

– Ее хахаль нагнал ее вчера в коридоре дворца. У Ферре изрядно съехал чердак – я не знаю, что он хотел с нею сделать, либо сразу убить, либо затащить ее в койку насильно. Я выбил ему пару зубов. Он остережется – на время. Но только на время. Он не остановится, пока из него не вытрясут все нутро. Надеюсь, вы все уяснили. Главное, что я ей не нянька.

Микаэль побледнел. Он повернулся к девице. Та деловито рассматривала свои ногти и пару дешёвых колец.

– Почему не сказала?

"Потому что она не верит тебе, вот почему. Потому что ты не поверил ей с милейшей Золин Ут Маран, которая вовсе не так проста, как хочет казаться. Потому что обида ее тянется явно ещё до Измара, но ты же слепой или просто тупой. Вернее второе."

Сольвег отмахнулась, будто от мухи.

– А!.. Мои отношения с Магнусом были такими и в лучшее время. Ничего нового. Добрая встреча старых друзей.

– Ничего?

– Абсолютно.

– Ты лжешь мне. И отныне ты не выходишь из комнаты, раз голова твоя дурней, чем у бодливой коровы. Я запрещаю.

Глаза у Артемизии опасно сощурились. За это он и выбрал ее для роли в их чудесном спектакле, который завернули ещё до поднятия занавеса. Ему нравились эти глаза. Нравилась их угроза.

– Запрещаешь?.. – в ее голосе заиграли приятные кровожадные нотки. – Знаешь, я даже Эберту не позволяла такого...

Ну вот, он услышал новое имя.

Некто Эберт. Прекрасно. Картина начала проясняться, обрастать подробностями и интригами. Эмилио Теста почувствовал любопытство, но вместе с тем – очень здорово, что этот Эберт не рядом. Артемизия должна слушаться только его – сейчас. Он не будет спрашивать, кто такой Эберт, не к спеху. Кто-то близкий к мастеру Ферре, что добавляло к портрету девчонки очередную прелестную нотку.

Повисла гнетущая тишина. Эмилио благосклонно дал ей продлиться пару мгновений, как и положено на лучших театральных подмостках. Затем он хлопнул рукой по столу.

– Превосходно. За те шесть часов, что минуло с рассвета, вы раздобыли мне ворох картинок для девственников и умолчали друг другу об общих врагах. Что ж, вы бесценно провели это утро. Теперь вы будете слушать меня.

Он был зол. Вечером он снова выпьет бутылку вина.

– Но!..

– Не но, мой любезный торговец. У меня на кону стоит должность и роскошь, выше которой только сам император. Я не позволю двум идиотам мне все испортить.

– И что же вы намерены делать?

Эмилио Теста не знал, какова доля крови Эльсхана в Микаэле Ниле. Долгие годы она явно подавлялась в нем дружелюбием и природой пушистого игривого пёсика, избалованного мягкой лежанкой. Но ныне из-под нее, как из-под резца искусного скульптора, начала проявляться натура, больше приличествующая тем южным убийцам с пламенем, текущем по жилам. Там что-то поблескивало. Как старые угли.

– Так что же, мастер Эмилио? Каков дальше ваш план? Нежиться в мягкой постели и обчищать погреб Исгерда? На этом далеко не уедешь. Бить зубы зарвавшемуся аптекарю? Дело благое, но, к сожалению, нам не поможет. У вас прекрасная репутация! Искусного вора, злодея и душегуба – она откроет вам пару дверей, возможно, удастся кое с кем сторговаться – но она ни на миг не поможет вам разгадать заковыристую загадку искушённой в магии ведьмы-маньячки.

Эмилио почувствовал, что улыбается. Он не хотел сжирать Микаэля Ниле, сдирать с него шкуру – это было невыгодно. Вдобавок, это бы было до неприличия лёгкой победой. Но его снова тянуло в пучину отвратительного настроения, и он с радостью в нее окунулся – в ней, в этой пучине, беспрепятственно можно было быть таким же паскудным.

– Осторожнее, маленький славный южанин, а то страшный злой волк сожрёт тебя, как поросёнка на ужин...

Он проговорил это тихо и внятно. Микаэлю хватило достоинства не прятать глаза, хотя перетрухнул тот изрядно. Эмилио Теста захватил поток безумного, злого веселья.

– Играете с огнем, добрый мастер Ниле? Столько гонора, так губы кривите, как большой мальчик... Давно ли вы с воплями бежали от перевертыша?

Надо было скормить пройдоху этому вороху пыли и острых зубов. У него бы были Катель и девчонка – расклад бы оставался таким же.

– Вы любезно мне сунули эту бумажку с девицей, сказав, будто вы-де не знаете староизмарский. Быть может, отрепье из прогнившей канавы знает побольше, вот хохма! Какая прелестная шутка, ехидство, достойное девицы из высшего общества! Удивительное дело!

Он вновь сгреб со стола рисунок женщины с больным позвоночником.

– "...как прошлое, будущее и настоящее дробится до бесконечности мгновениями воспоминаний и чувств, так и дозволены и допущены оные к ближайшему рассмотрению и отражению в застывших снежных кристаллах, кои все помнят, коль скоро изрядная доля воды всего мира пребывала долгое время и жидкой, и лёгкой, а пойманная морозом может обо всем рассказать. Мудрецы-снежнокнижники спорят, как длительна память снега и как быть с той долей воды, что стала водою недавно, как то – полученная разложением, окислением и превращением животного мира..." Звучит, как бессмысленное тупое дерьмо.

Эмилио бросил скомканный пергамент на стол.

– Вот так-то, мастер Ниле. Спросите барышню Золин Ут Маран, солгал ли я в переводе.

Вытянутое лицо Микаэля было до боли смешным, но смеяться ему сейчас не хотелось. Напротив, ему хотелось дожать, показать превосходство неблагодарному юноше. Человека доброго порой раздражает, когда его доброту воспринимают, как должное. Эмилио Теста никогда добрым не был. Невнимание к собственной доброте он воспринимал, как священное преступление против чуда. Людям порою полезно напомнить, что их трижды могли убить, но не стали. Это душеспасительно.

– А знаете, что ещё, уважаемый мастер Ниле, – Эмилио чувствовал, что его понесло. – Я вам любезно предлагаю пари, раз уж вы так открыто хотите состязаться со мной. Проиграете – я отзову свою просьбу Исгерду не трогать вас пальцем. Останетесь всецело во власти Измарской империи и кого там ещё – милейшей Иды ван Горра, коль скоро соврали, что вы дипломат. Чахнуть под крылышком сильных мира сего – как скоро оно вас придавит, как думаете?

– И чего вы хотите?

– Поверьте, ничего невозможного. Вы так ратуете за свою образованность, сидите на рассвете книжки читаете... Кто быстрее найдет ведьму хольдов, тот и выиграл. И я забираю милейшую Сигги. Ее помощи вам не видать.

Микаэль отдернул свою руку назад.

– Сольвег никуда не пойдет. Я не отпущу ее никуда. Она девушка, она не пойдет никуда с бесчестным разбойником...

Ещё одна ошибка, добрый торговец. Интересно, как много их допустил некто Эберт? А Ферре?

Сигги с отвращением на него посмотрела. Бывают такие взгляды у женщин, когда ты счастлив, что адресованы они не тебе. В нем была злоба, досада, обида и много не высказанной от усталости ругани. Неприятное зрелище. Мужчины таких взглядов не понимают – обычно – а дальше все катится, катится и отношения становятся на редкость паршивыми. Он понял – со стороны на такое глядеть посподручнее. Как глуп этот ваш Микаэль.

Сигги хлопнула рукой по столу, встала, не глядя и с невозмутимостью заправского вора засунула за ворот платья стопку пожелтевших страниц.

– Я пойду, куда захочу, – ледяным голосом сказала она. – И с тобой рядом сейчас мне быть точно не хочется. Разве ты не этого хотел, Микаэль?

– Вот и умница, Сигги...

– Ой, завали.

Она сказала это так уверено и со знанием дела, что на мгновение перед взором Эмилио Теста нарисовалась интерлюдия того, на что походили ее отношения с мастером Ферре. Наверно, это было занятно. Он улыбнулся.

– Ну так что, мы решили?

Ниле переломится пожать ему руку, почему-то больше всех кичатся своим положением те, кто лишь на приступочку выше проходимцев и шлюх.

Тот сжал зубы и с неприязнью протянул свою руку в ответ, но тут же отдернул.

– Мы не обговорили детали.

– Неужто?

– Не все. Что будет, если я выиграю? Все должно быть по-честному.

– Я преступник в трёх королевствах. По-честному точно не будет, так чего вы хотите?

Тот задумался, но затем протянул снова руку.

– Если...если я выиграю, я хочу равноценного. Вы знаете, – он рассмеялся как-то грустно и нервно. – последние месяцы мне ото всех нет житья, я надеялся уехать в Империю развеяться, найти приключения, новый дух жизни, другие дороги...

– Флаккар.

– Да, – Ниле удивлённо на него посмотрел. – Да, все именно так, но я не буду вас спрашивать. И все получилось бы, если б не та ночка с порохом. Если бы вы не схватили нас потом на дороге в Железном лесу. Вы знаете, вашей вины во всем этом деле будет поболее. Если я выиграю в споре, вы попадете в темницу. Хотите в Империи, хотите в Вердане.

Что ж, это был воистину непростой уговор, но крайне занятный.

– Темница мне – это плаха через неделю, вы знаете?

– Знаю. Как и вы знаете, что Исгерду я вряд ли сильно нужен живым.

Эмилио снова протянул вперёд руку.

– Что ж по рукам. Милейшая дама будет свидетелем. Сигги?

Милейшая Сигги смотрела на них с почти осязаемой жалостью. Так смотрят на раздавленную колесами жабу – вроде и жалко, но фу, как противно.

– Ты разобьешь? – угрюмо спросил Микаэль.

– Вы знаете, – деловито поведала Сольвег. – Котам вот когда яйца отрежут, они становятся гораздо приятнее. У них как будто бы мозги проясняются, мурлычат, ласкаются, не метят дорогие подушки, ковры...

Она оборвала свою мудрую мысль и направилась к выходу, не разбив этот спор. Эмилио не знал, бывала ли прежде Сигги на ферме, но был рад, что пока им ничего не отрезали. Ниле, впрочем, тоже.

Глава XXVII

Он нагнал девчонку у выхода. Та шла, будто жердь проглотила, нагловатая и надменная, с презрительным взглядом и сердитая, как тысяча ос. Пусть Ниле не надеется заиграть этот спор. Уж он-то заставит его поплясать. Исгерд вряд ли убьет идиота, но пусть побоится, не лишнее. И да, угроза расправой – тоже душеспасительна.

– Эй! Сигги, а ну-ка постой.

Он схватил ее за рукав. Та извернулась и вырвалась.

– Меня не так зовут.

– Прости, так ты выбрала быть Артемизией?

Улыбка барышни была ядовитой.

– Вы повторяетесь, сударь. Это печально.

Проклятье, это правда печально. Он выходит из формы.

– Покажи-ка мне лучше, что ты схватила.

Она послушно выудила из корсажа свёрнутые страницы. Он бегло их проглядел, стараясь не думать о том, что теплые они от ее тела. Трактат снежнокнижников для снежнокнижников. Здесь, в отличии от первой страницы, были лишь скучные схемы. Он вернул их обратно девчонке, не вдаваясь в подробности.

– Прочтем на досуге.

– Прочтем?

– Да, прочтем. Ладно, я прочту, раз ты не умеешь читать. Зачем ты схватила их?

Сольвег спокойно на него посмотрела.

– Микаэль не знает староизмарский. Значит, Микаэлю они бесполезны.

И все же по ней плакала розга.

– Ты так запросто разменяла старого друга? Забыла, о чем я тебе говорил?

Она подняла глаза. Сегодня в них не было страха, сомнений, уловок, барышня была спокойна и равнодушна, и говорила на равных. Это было приятно.

– Что кто защитит меня кроме него, ты об этом? Но ты ведь ошибся. Микаэль не стал меня защищать.

А девчонка права, и нелепый южанин с поразительной лёгкостью встал на сторону Золин Ут Маран, поведшись на ее манерность, учтивость и все остальное, что прилагалось к вороху органзы с изумрудами. От живой подруги с заботами он явно устал, ему подавай теперь зелёную фею – она прелестно впишется в его ленивые мечты о флаккаре. В конечном итоге, мастер Ниле всего лишь юнец. Помечтает и бросит.

– Да и прочее ему не грозит.

– Думаешь, я не отдам его на растерзание Исгерду?

– Думаю, Исгерду на него наплевать. А вот ты в темнице окажешься.

В ее тоне на миг промелькнула досада.

– Если Ниле меня обойдет – чего не случится. Он просто дурак.

– Дурак. И везение у него дурака.

Дурак не даром был самой сильной картой в колоде, но разбойник лишь отмахнулся.

– По мне так всех дураков надо посадить на корабль и погнать в открытое море, – он манерно взял ее под руку. Сольвег кисло скривилась. – К слову, мы тоже направляемся прямо туда.

***

Осенний ветер доносил запах мокрых рыбьих чешуек, солёной воды и черного дыма. Еще был запах смолы и песка – и подступающей бури. Эмилио Теста с улыбкой смотрел на свинцовые тучи, флотилией выстроившиеся над беспокойными волнами.

– Через пару часов гроза дойдет и досюда. А было такое прелестное утро.

Сигги молчала. Она в принципе с ним была не болтлива, а жаль. Такой язычок было бы занятно послушать. Он решил зайти с козырей.

– А кто такой Эберт? – спросил тот невинно.

– А не твое дело, – любезно ответила Сигги.

За это он и любил незатейливую беседу светского общества.

– Положим. А как ты так разругалась с Ниле?

Девчонка молчала.

– Ой, брось ты. И это не скажешь? Отлично. За что тебя хочет убить мастер Ферре?

У него здесь был туз, король и дрянная семёрка, про Ферре и так все было понятно. Сольвег дулась и куталась в плащ. Он вспомнил, что паршивец Ниле погнал ее в зал знаний с рассветом, а значит не ела она семь часов, может больше. Проходя мимо ряда лавчонок, он купил булку с медом и отломил половину. Сытая женщина обычно добрей. Та съела и как будто бы только больше надулась. Возможно, ей просто не нравится мед.

В молчании он вел ее в прелестное захолустье за городскими воротами. Здесь уже кончились широкие ленты дорог, по которым катились повозки, здесь не было торных тропинок, по которым путники сновали туда и сюда с весны и до осени. Тут были тропки диких собак, возможно, сильно осмелевших оленей – и разного сброда, любившего балагурить под городскими стенами. И этим путем они спускались к берегу моря. Пристани, доки, места для прогулок, рыбацкие лодки – все это осталось сильно правее. Эмилио шел вперёд и молчал. Он выжидал, скрывая улыбку.

– Эберт – мой бывший возлюбленный, – услышал он за спиной. – Микаэлю Ниле не понравилось, что я сбежала и увязалась за ним – ему нужен флаккар и небесные кренделя, а я для него слишком земная. Ещё ему прежде казалось, что я к нему неровно дышу, Эберт же был в том уверен – а я вот уверена, что когда кажется, стоит обратиться к врачу. Они с ним друзья, а я вроде как вздорная баба, убившая дружбу. Допустим, но сами они идиоты, не люблю идиотов. Ферре – его зовут Магнус – тоже кретин. Чего вообще ему надо. Дурак, я думала, что он сдох, – деловито поведала Сольвег.

Улыбка все же расползлась по лицу Эмилио Теста. Он подождал, пока та затухла, а затем обернулся.

– И зачем ты это мне сказала?

Пустырь и море, море и пустырь – прелестное место. Вон там находились отроги прибрежных скал, потопивших не мало судов. Он был готов спорить, что если затаит дыхание и нырнет, будто камень, в темную воду, то увидит, как костями и золотыми монетами там выстлано дно.

– Откровенность за откровенность. А теперь скажи мне, куда мы идём.

Что ж, это сработало.

– Чахнуть в зале знаний мы предоставим Ниле. Быть может, спустя сотню лет, он начертает на льду в имперском кухонном леднике пару формул и что-то прочтет – но у нас нет сотни лет. У нас есть год – и год я здесь тоже не желаю сидеть, представляешь? Поэтому мы заявимся к беде на порог, и будем, как шуты и шакалы – отвлекать, раздражать, быть может, что-то и выйдет. Какая нам радость зарыться в пыльные книги, если призраки вчера только вышли из моря?

Он пнул ногой песчаную ямку и двинулся к самой кромке воды. Та набегала, дразнила и ускользала обратно, крохотные волны, белые, как барашки, уже к вечеру грозились стать гигантскими змеями, пожирающими прибрежные скалы. Он вглядывался и думал.

Откуда появляются призраки.

Эмилио Теста мог сколько угодно задирать Микаэля Ниле, но понимал, что знаний они имеют катастрофически мало. Призраки – они там, на Перевале, среди кенотафов, где он стащил ножик и пару монет. Вот там они, неупокоенные, несчастные, бесплотные духи умерших. Здесь они вызваны магией хольдов – допустим, в море приличная прорва умерших. Эмилио мало что понимал в волшебстве, а в некромантии и подавно, но что-то подсказывало невежественному разбойнику, что по всему морю отобрать ватагу неупокоенных, разной степени давности, убедить их не просто служить тебе одному, но и одинаково выглядеть, как на подбор – было немного накладно. Для безумной барышни с разбитым сердцем – подавно. Более прочего, он сомневался, что в море наберётся целая армия мертвых с незаконченным делом. Ну, корабль. Ну, два. Ну, сколько-то там насильно утопших. Ну, не устроено так мироздание. И ни один самый вычурный некромант, самый наглый и сильный, не выдернет того, кто уже тихо-мирно нюхает цветочки за гранью – ему в рожу плюнут и вернутся назад.

Эмилио ходил вдоль берега моря, вглядываясь в каждую гальку, будто нищий, потерявший монетку. Порой он находил их – обрывки сетей, комки водорослей и ракушек, что-то, похожее на маслёнку с сильно-пахучей жидкостью. Разбойник был не привычен гадать. Он зажёг осколок щепки огнивом, поднес к горлышку, надеясь не лишиться руки. Взметнулся зелёный огонь, язычок, как перо из хвоста у павлина, холодный и яркий.

– Что ты делаешь?

Эмилио бросил маслёнку ей в руки.

– Яснее ясного, что это отвалилось у призрака из фонаря. А ещё эти сети. Как сказал бы нам мудрый мастер Ниле, мы путаемся в терминологии – это точно не призраки. Бесплотный не может нести на себе вес чего-то из этого мира. Назовем же их как угодно иначе.

Он продолжал обшаривать берег, пока девчонка осторожно нюхала масло.

– Оставь у себя, пригодится. Не найдем куда приложить, отдашь местным алхимикам. Они будут рады занятной вещице.

В бездонные карманы ворья он со знанием дела засовывал все, что попадалось под его юркие пальцы. Любой след вчерашнего нападения, любой намек на присутствие выходцев из глубин, все это он складывал, точно сорока, надеясь высыпать потом на полу и составить причудливую мозаику. Девчонка лениво шла попятам.

– Ищи все, что покажется тебе подозрительным. Потом разберемся.

Разобраться и правда пришлось. Разбойник возвёл глаза к небу, надеясь найти в нем ответы, безмолвно вопрошая того, кто мог там услышать – бесстрастного судию – за что ему ниспослана такая великая, легендарная дурость, возникавшая раз в столетие максимум – и своя, и чужая.

Ему следовало оставить девчонку с Ниле, тогда бы тот проиграл этот спор. Он вздохнул и попробовал со смирением принять неизбежное. После долгих поисков в закоулках души смирения он не нашел, поэтому разразился отборной и яростной бранью.

– Дура, да куда ты залезла! – рявкнул в бессилии он, когда бранные слова иссякли, точно родник.

Дура злобно на него посмотрела, задрав голову кверху. Она изрядно извозилась в мокром песке, а глубина была с хороший подвал.

– Не думаешь вытащить девушку? – язвительно крикнула Сольвег, будто это он, Эмилио Теста, туда ее засадил. Она протянула вверх руку, разбойнику захотелось ей плюнуть в ладонь. Дура, что тянет? До этой руки ещё один добрый рост.

– Да разве ж ты девушка, – бормотал он под нос, обходя вокруг прекрасно вырытой ямы. – Была б ты девушкой, да нет же, ты кошка дурная...

Сходство было занятное. Лет десять назад разбойника занесло на базар в Аир-Хафе. Там продавались фрукты, рабы и дикие звери для дворцов богачей. В клетке из кованых прутьев, толщиною в кулак сидела зверюга – огромный лев-людоед прямиком из пустыни. Сольвег напоминала его. Эмилио Теста не горел желанием совать в ее сторону руку, даже если бы то спасло ее. Положение было настолько дурацким, что он не удержался, и кинул ей вторую булочку с медом. Она убьет его, если сможет добраться.

– Ты как туда угодила? – снова рявкнул Эмилио, не ожидая ответа. Если это ловушка для бандитов, контрабандистов, пиратов, то должна быть растяжка или что-то вроде того.

– Вытаскивай меня поскорей!

Эмилио плюнул и снова стал злиться – вытаскивать-де ее поскорей!

– Я говорил тебе – я не стану спасать тебя снова!

Гнев и отчаяние переполняли его, как мальчишку – "я не буду, не буду есть эту кашу!" кричит этот глупый мальчишка в истерике, зная, что съест ее подчистую, иначе огребет тумаков.

– Будешь! – рявкнула эта дура-девица. – Будешь, чтоб тебя за ногу! – нет, вы посмотрите, она ещё и приказывает. – Неси лестницу и верёвку! Неси, что угодно, ты слышишь!

Она стукнула кулаком по песчаной стене и стала отплевываться от мокрых комков.

Эмилио сел на краю ямы и скрестил ноги вместе. Он молчал. Сигги кричала и требовала. Через пару спокойных вдохов ее крики стали сливаться с криками чаек и морем, и он смог подумать. Он осторожно припомнил барышню, с которой познакомился за эту пару недель. Девчонка боялась, жалась и дулась, следила настороженно, исподлобья и что-то просчитывала – ну, чисто зверек. За маской зверька мелькало что-то нагловатое, хищное – очень забавная, невинная прыть. Кто же знал, что ниже уровня моря она превратится в фурию, повелительницу, она не плакала, нет, не просила, она ругалась и требовала, ругалась и требовала, это был какой-то немыслимый праведный гнев, словно разбушевался страж лабиринта, когда ему наступили на лапу.

"Моя репутация разрушится по щелчку, если девчонка не сдохнет", – мимоходом подумал разбойник. У нее поразительная тяга к опасности, всего-то делов, не стоять у нее на пути, но Эмилио Теста совершает за ошибкой ошибку и не учится ничему на этой неделе.

– Ты никогда не думала отправиться в монастырь? – он перевесился через край и спросил ее между делом. – Всем было бы проще.

Из ямы вновь зазвучала гневная ругань. В легендах с такой отсылают на казнь.

– Почему ты сидишь! – кричала она.

А он и правда сидел, вдыхая просоленный воздух и взвешивая, как меняла, все ходы и решения, коих было немного. На пляже они провели целый день и скоро начинался прилив. Тучи придвинулись ниже и ближе, серым войлоком таяли в море. Эмилио с досадой признал, что оба они угодили в ловушку и он в много худшую, раз спасение мельтешит перед ним, как морковка перед глупой скотиной, а он не берет ее. Грош цена всем угрозам Эмилио Теста, раз не может он просто так встать и уйти.

"Что ж, я всегда знал, что немыслимо сложно не быть кровопийцей", – подумал разбойник, глядя на гневную Сигги. Он снял плащ с плеч и бросил его Сольвег в яму.

– Накинь, ты, должно быть, замерзла! – он крикнул.

Та намеренно обошла плащ стороной.

– А теперь слушай внимательно, Сигги, – начал Эмилио Теста. – Возможно, это немного охладит твою ярость, но вызовет прочие чувства. Почему я сижу, скажешь ты. Потому что добраться пешим до города, найти помощь, разыскать хотя бы верёвку и вернуться назад до прилива я не успею.

Он замолчал, ожидая ответа из ямы, но его не последовало. Истина медленно, но дошла до девчонки. Он не хотел ее так уж пугать, но знать она точно должна.

– Скоро будет прилив, и яму начнет заливать, волны будут сбивать тебя с ног – я не говорю, что ты точно утонешь, но, милая моя, мы на море – этот шанс никогда здесь не равен нулю.

Он смилостивился и свесился в яму. Остриженная и волосы от моря в мелкий барашек, замёрзшая и обиженная. Где-то надо подпись поставить, внести некий вселенский закон – барышням с такими кудряшками, липнущими к тоненькой шее, запрещено быть на волос от смерти два дня подряд. Через день – это можно. Иначе жалоба пряхам судьбы или кто там занимается этим.

– Сольвег, – он пересилил себя и назвал ее имя. Для девушки грубоватое, но, в целом, красивое. – Это не все. Скорее всего, с приливом и бурей сюда придут призраки – или называй их, как хочешь. Выходцы моря. Я знаю, они были вчера, но… Мне не нравится то, что я вижу.

Она подняла лицо вверх, к нему. Она молчала и сжала зубы, внимательно слушая, будто рассерженного учителя – мол, сейчас он наконец-то скажет, в чем наказание, и она преспокойно уйдет. Но наказания не было – и она не уйдет. Признаться, Эмилио был до боли спокоен. Так бывало всегда, когда он не имел ни малейшего плана и надеялся лишь на звезду. Счастливую и сумасшедшую, сопровождавшую все его авантюры.

Он лениво осматривал яму – должно быть хоть что-то. Не может быть у барышни настолько дурная судьба, что из всех лиг этого длиннющего берега вдоль моря Измара она выискала ловушку и угодила в нее. Признаться, на ловушку это тоже было не слишком похоже.

Проломленные доски, прикрывавшие яму истлели, обломки их упали вниз к Сольвег, но что-то было не так. Во-первых, если строишь ловушку, эдакую волчью яму, то совершенно не нужно сбивать доски друг с другом, надевать их на ржавые петли и делать дверь-люк. Во-вторых, красить доски тоже не следовало – да ладно бы красить – выводить на них узоры точно не стоит. "Уважаемые пираты, контрабандисты, пожалуйста, сдохните, но перед смертью развейте в себе уже чувство прекрасного, вот вам рисунки, а то стыдно так помирать, в самом деле". Эмилио не очень-то верилось в это. Он отряхнул от обломков остатки песка. Круги и узоры, на миг ему показалось, что где-то виднеются головы спрутов, морские змеи с зубами-шипами, протыкающими шею насквозь. Краски выцвели, смылись, дорожки узоров поросли мелким черным грибком.

– Эй, Сигги, – негромко позвал он. – Что у тебя там внизу?

У нее внизу был страх, гнев и неверие, все вчетвером посмотрели на него большими глазами.

– Обломки, – уточнил он. – Посмотри на обломки. Что на них?

– Ничего! – услышал он злобный ответ. – Царапины и грибы.

Значит, те же узоры. Девчонка отбросила обломок доски.

Эту яму здесь выкопали нарочно, но в нее не ждали названных гостей.

Его сапоги лизнула волна. Осторожно, будто нашкодившая псина. Прилив подступал, а тучи касались моря. Он видел мелкие всполохи молний в глубине этого серого сумрака. Он видел короткие вспышки зеленых огней под водой. Эмилио был бы рад посмотреть, как вспыхнут сети и рубище призраков, когда гроза станет бить по морю бичами, но... Он не верил в небесную кару для разбушевавшейся нежити.

– Сигги, – позвал он снова. – Осмотри стены, там может быть ход.

– Ты думаешь я ничего не смотрела!

Он бы правда хотел ее вытащить, правда. Но она орет и нисколько в это не верит.

– За все это время, да я ногти стесала себе этим песком!

Он не ответил. Там, сям, зелёные огоньки в море, точно гнилушки, загорались и гасли от каждой капли дождя, коснувшейся волн. Кап, кап – зелёные всполохи расходились, словно круги на воде.

– Что происходит?

Да как тебе рассказать, моя милая... Ну, он мог драпануть во всю прыть и гадать – насколько быстро носятся призраки.

– Эмилио! Эмилио, что происходит?!

На мгновение он отвёл взгляд от туч и зелёных огней. Это уже что-то новенькое. Она не называла его по имени прежде. Занятная мысль оборвалась яркой вспышкой, он спрятал ее где-то в закоулках сознания в надежде, что после ее удастся вытащить и изрядно додумать.

– Эй! Что происходит!

Происходило нечто поистине отвратительное, но грандиозное. Разбойник уважал красивые сцены, но предпочитал, чтобы они оставались на театральных подмостках или были попросту лживыми и позволяли ему охмурять барышень и желательно дур, чтоб поверили. Ни минуты в своей разбойничьей жизни он не желал оказаться взаправду в такой.

Сначала, как водится, послышался шум. Он приближался, становился все громче, затем первые капли ливня добрались до него, крупные, ледяные, они мешались с прибоем. Всполохи зелёного света уже были не под водой, а над гладью. Эмилио не пытался их сосчитать – есть слово такое, тьма, неопределенное множество – вот, ровно столько их было. Разбойник уже различал силуэты и, признаться, лучше бы он снова встретился ночью с одним перевертышем. Он сделал шаг назад и ещё назад. За следующее мгновение новых идей не прибавилось. Кому как, а для него милосердие оказалось немыслимой слабостью. Проклиная себе за неделю неслыханной глупости, завершившейся столь логично, Эмилио Теста прыгнул вниз в яму.

Девчонку он не зашиб, хоть и изрядно забрызгал грязью. Она стояла мокрая под дождем и дрожала, боялась. Ей было страшно, и он это видел. Признаться, разбойнику тоже было не по себе.

– Там призраки, – предвосхитил он расспросы и схватил Сигги за руки – та бросилась на него с кулаками. – Молчи и понадейся, что приливом нас не убьет.

Разбросанные обломки досок, на которых тоже проступали узоры. Песочные стены, за которыми не было ни единой двери. Дно ямы – и ни единого гулкого звука. Поросшие черной плесенью пасти глубинных змей на досках смеялись над ним. Все верно, он понадеялся на звезду. На краю гибели ставить на кон все до монеты считается правилом хорошего тона.

Сольвег широко распахнула глаза. Он мог различить в их радужке даже эти неясные дольки-узоры, как мякоть апельсинов из южных земель. Она их услышала даже за шумом дождя – этот голос и щебетание, шепотки и клекот, попискивание. Неясные слова на загадочном языке, пугающие, обещающие только дурное. Он прижал ее поближе к себе, кое-как накрыл их обоих плащом, укрыв ее почти с головой. Эмилио чувствовал, как между ребрами слева отчаянно стучит ее сердце, колотится, вот-вот выпрыгнет. "Ни звука", – неслышно он прошептал ей на ухо. На что он надеялся? На того, кто рисовал пугающих морских змеев и волны на досках? На то, что он не просто так это делал?

Черные тучи подсвечивались бирюзой, разводами она растекалась по ним.

Разбойник редко думал о собственной смерти, по правде сказать, он не верил в нее. Он положил Сигги руку на ребра, словно стараясь унять этот бешеный стук.

– Нет смысла бояться смерти, запомни, – зачем-то шепнул он ей куда-то в короткие темные кудри. – Пока ты жива, смерти нет. Когда она заявилась, уже нет тебя. Не бойся.

Он ждал прилив. Он надеялся, что тот хлынет в яму раньше зелёного света.

Первой волной его окатило, как из ведра. Было солоно, мокро, защипало нос и глаза. Сольвег вскрикнула, но он ее уже не винил. Вторая промочила его до костей, он чувствовал – да, все верно – он вымок насквозь, даже плащ не спас ни на миг. Вода в яме стояла уже до колена. Сигги вцепилась в него, как в бревно после бури. Четвертая, пятая. Эмилио рассмеялся, сам не зная чему. Следующая ударила ему прямо в грудь. Сольвег уже доходило до шеи. Она держалась и старалась не плакать, все же храбрая девочка.

"Мне страшно", – еле-еле расслышал он.

Эмилио Теста ещё крепче прижал ее к себе за талию и за плечи. Если он прав хоть на малую долю, им надо не разделяться.

Последняя волна накрыла его с головой. Первый зелёный фонарь проплыл над ним, касаясь воды.

"Помни, смерть – пустота, а значит ее не бывает. Не нужно бояться."

Песочные стены рухнули и осыпались вниз, водоворот понес их обоих, словно солёную пену.

***

Щека горела и мерзко щипала. Разбойник поднес руку к саднящей коже. Так и есть, на пальцах осталась кровь. Должно быть, напоролся на камень. Он ещё просто отделался, водный поток поволок их и закружил, будто разматывалась лентой воронка. Рядом лежала девчонка и вроде дышала – уже хорошо. Сигги была в сознании и молча пялилась в свод пещеры. Глаза у нее спокойны и безучастны, почти как у рыбы. Она в шоке. Пускай полежит еще пару минут. Эмилио Теста сел и с удовольствием отметил, что все кости целы. Да, смерти не было, он этой барышне не по зубам.

– Эй, Сигги, – негромко позвал он.

Та повернула вбок голову, но сказать ничего не сказала.

– Жива, ничего не болит?

Она неопределенно пожала плечами.

Эмилио Теста подошёл и сел рядом. Девчонка промокла вся до костей, выданное дворцовое платье облепило ее и повисло тяжёлым мешком, как броня, но она не дрожала, лежала, точно русалка-утопленница, и по ней стекала вода.

– Не знаю, – как-то глухо ответила Сольвег.

Разбойник протянул вперёд руку и осторожно погладил ее по щеке. Раз, другой, а на третий отвесил ей звонкую оплеуху. Она вскрикнула и через пару мгновений взгляд стал осмысленным.

– Полегчало? – деловито осведомился Эмилио Теста.

Она терла щеку с отчётливым красным следом. Затем девчонка стала дрожать. Она наконец поняла, насколько замёрзла.

– Где мы?

Эмилио осмотрелся. Не в пасти морского змея, уже хорошо. У него, признаться, были сомнения после рисунков. Грот был просторным, там впереди у входа плескалась вода. Разбойник опасливо выглянул. Водоворот отнес их далеко от песчаной ловушки, он видел, как вдалеке призрачным маршем двигались зеленые фонари в сторону города, как и за день до этого.

– В какой-то пещере, – он отозвался. Затем обернулся к Сольвег. – Снимай. А затем помогай.

В тусклом свете, проникающем через вход, он начал подбирать старые ветки, мусор, обломки досок, засохшие водоросли, все, что могло загораться – к его радости, этого здесь было навалом.

– Ты меня слышишь?

– Что снимай?

Разбойник закатил глаза кверху.

– Хламиду свою снимай, невинная девственница! – рявкнул он недовольно. – Ещё четверть часа в ней на ветру и через неделю ты выхаркаешь свои лёгкие на песок. – он галантно кивнул. – Нет, если, конечно, так развлекаются благородные барышни... Но не жди цветов на могилу. Не жмись, я знаю, у вас там много всего понадевано... Собирай доски, пух, перья. Что-то лёгкое просохнет быстрее.

Он подбросил ещё несколько найденных досок. Девчонка осторожно стянула с рук мокрое платье из шерсти – осенью другого в Измаре не носят. Оно рухнуло на камни со звуком, будто весило тонну. С большой вероятностью, здесь оно и останется тлеть. Он бы посмотрел на смущенную Сигги, но только после того, как высечет из кремня достаточно искр и заставит этот мусор гореть. Все же не зря столько времени он скитался по лесам, бездорожью и сточным канавам.

– Ну, вот и прекрасно! – с видимым облегчением воскликнул разбойник.

Пламя осторожно вспыхнуло язычками, запахло дымом, жжеными водорослями, но все же костер занялся. Больше, огонь должен быть больше и ярче, чтоб до утра им хватило, чтоб просушить этот ворох просоленной шерсти, чтоб если совсем повезет – зажарить здесь без соли рыбешку и не обплеваться с ее мерзкого вкуса. Он был готов разлить вдоль берега все те призрачные маслёнки и заставить волны пылать – с призраками он не сдружился, пусть сгорят факелами.

Он с удовольствием разлёгся на прогретых камнях.

– Как думаешь, нас ищет Ниле? – он приоткрыл один глаз.

Сигги прицокнула языком.

– Очень вряд ли, – наконец-то сказала она. – Он обиделся, а обиженный Микаэль ведёт себя, как сущий ребенок. Он начнет, но с утра.

– С утра уже не потребуется, – уверенно ответил разбойник. – С утра нас уже здесь не будет.

Огонь горел жарко, трещал, от этого оба они боролись со сном.

– Ты знал, что мы попадем в какое-то тайное место?

– Конечно же нет. Мы могли умереть. Это был наиболее логичный исход.

Он сказал ей, как было, и ему вдруг стало смешно. Сольвег воззрилась на него в удивлении.

– Что? Будешь снова на меня бросаться? – он съязвил и откинулся обратно на камни. – Ну да, я не знал. Меня бросает в крайности в последнее время. Скажу тебе по секрету, я не очень-то верю в смерть. Когда настанет пора подыхать, я удивлюсь и вряд ли пойду за костлявой. Меня под конвоем поволокут на тот свет.

Какая-то кроха сердца разбойника действительно считала себя совершенно бессмертной. Он лелеял эту дуру-кроху и считал ее козырем своей жизни.

Сольвег молчала. Она так и эдак лениво подсовывала к краю костра свою шерстяную хламиду, надеясь просушить ее до утра.

– Как бы то ни было, – медленно проговорила она. – Спасибо, что не ушел.

Благодарность в этих глазах стоила дорогого. Эмилио Теста был крайне признателен, что она ни словом не обмолвилась, что он спас ее – снова. Он боялся этого слова. Настроение тут же испортилось. Он закрыл глаза и притворился, что спит.

– Что это за место?

А он почём знает. Эмилио поджал губы и разомкнул уставшие веки. Доска с морским змеем тлела в костре. Так тебе и надо, чудовище.

– Чей-то тайник.

Чей? Хотелось бы знать. Имперцы магию не очень-то жалуют, у них в быту эта дурость со снежнокнижием. Не стали бы добропорядочные имперские граждане рисовать на потайных люках чудищ морских и тайные знаки не самого доброго свойства.

– Тут ведь как, моя дорогая, – сказал он, подумав. – Либо это вруны, шарлатаны и игроки в старину, возомнившие себя потомками хольдов – я их показывал тебе в переулке – либо... Либо, – он отогнал от себя сон и лень и все же встал на ноги. – Либо мы действительно напали на след.

Он достал из костра горящую головню. В гроте лишь щелкали искры огня, да плескалось море у входа. Он подошёл к стенам и осветил их. Ничего, только камень. Разбойник погладил его, но нет, ни единая тайная дверь не открылась. Он пошел дальше, вглубь, уходя от костра, надеясь, что его не сожрут – нет, в самом деле – если тут его приветит скользкая, липкая тварь, то он не обидится, рисунки предупреждали.

– Эй! – раздался встревоженный голос девчонки. – Эй! Эй... Эмилио?

Он вновь улыбнулся. Что ж, значит тогда ему не послышалось, она действительно решилась звать его по настоящему имени, а не "эй ты, грязный ублюдок" – имени, которое он слышал большую часть своей жизни. И что же, теперь ему звать ее Сольвег? Вот уж дудки, на это он не подписывался. Скучающее воображение услужливо подбросило ему подборку видений, в которых его имя звучало из ее уст во всевозможных тональностях, но он отбросил их за ненадобностью. Не сейчас.

– Иди-ка сюда посмотри, – он крикнул. – Не бойся, тут никого.

Опасливо Сольвег отошла от огня. Эмилио протянул ей руку, а затем осветил интересное – вдоль стены стояли старые ящики. Старые и ненужные, но принесли их сюда похоже недавно, дерево ещё не прогнило и не покрылось грибами, солью и плесенью.

– И что в них? – шепотом спросила девчонка.

– Вряд ли проклятие предков и вряд ли истлевшие кости, – проговорил он с усмешкой. – Предлагаю взглянуть.

– А может не надо?..

Она тронула его за рукав. Сигги смотрелась уставшей и немного беспомощной – как тогда на скале, в путах призрака. Редкое зрелище. Он понимал, что барышне хочется спать. Этой милости он не окажет.

В нем взыграл разбойничий авантюризм, он с силой пнул ногой старую рухлядь. А затем ещё один раз.

Крышка отошла от пыльного ящика, и Эмилио наклонил к нему горящую доску. Он улыбался.

– Прелестно. Просто прелестно.

Любой разбойник мечтает об этом, любой пират – и подавно. Эмилио Теста со сладострастным почти наслаждением погрузил пальцы в сверкающие драгоценности неслыханной редкости. И стоимости, чего уж таить.

Быть может, он спит. Быть может, он изрядно продрог в этом мерзком Измаре и спит уже третий час у костра рядом с барышней. Но какой же сладостный сон!

Он перебирал в руках их – сапфиры, размером с фалангу. Рубины в оправе такого белейшего серебра, что его сияние затмевало луну. Парча, такая искусная и тяжёлая, что у девчонки рядом вырвался вздох.

– О да, это стоит всех призраков моря... – пробормотал Эмилио Теста, глядя завороженно, как теряется пламя в гранях камней.

Возможно, ради этих мгновений он вступил на разбойничий путь – Эмилио знал, что все обстояло не так – но кто-то да должен привнести в его жизнь романтизма, так почему же не он.

Сигги осторожно, будто сокровище проклято, тоже протянула руку к тяжёлым браслетам. Искусная, однако, работа. Эмилио кое-чего понимал, и не зря всегда тёрся возле богатеньких. То, что оба держали в руках – уникальная и единственная в своем роде диковинка. Это не просто наворованное добро отовсюду, где плохо лежало.

– Посвети мне, – услышал разбойник.

Он поднес головню ближе. Сольвег водила пальцами по внутренней стороне украшений, что-то царапала.

– Здесь гравировка.

– Дай посмотреть.

Эмилио поднес оба браслета поближе к огню. Присвистнул, порылся и вытащил еще две пары похожих.

– Забавно как получилось...

– Что там? – Сигги заглядывала через плечо и щурилась, точно кошка.

Разбойник разглядел имена. После "Амфитриты" ему стало понятно, где собака порылась, но мечты испарились, как дым.

– Наследство для дочек, – кисло ответил Эмилио, зная, что за эти цацки с него снимут голову по всему континенту. Сапфиры придется оставить. – Исгердовские подарочки. Он что-то говаривал там... Что безумные барышни ходят там возле берега. А в нем взыграли отцовские чувства и все такое...

"Все такое" опять не сходилось. Исгерд приходит к дочкам на бережок. Исгерд дарит неразумным околдованным девам подарки, оставляет, как подношение перед немым изваянием, и уходит обратно. Кто же забивает их в ящики и прячет в затерянном гроте? Вряд ли неразумные твари.

– Очевидно, тот же, кто рисует морских змеев на досках, – тихо сам себе ответил разбойник.

Он улыбнулся счастливо, как ребенок на празднике, и начал набивать карманы сокровищами. С особой нежностью он повесил на шею кулон из сапфиров – хоть на время, но он заслужил.

– Исгерд убьет тебя, если увидит.

– Набивай в карманы побольше, моя дорогая. Мы как раз отдадим их хозяину. Но!.. Но. Кроме этого, – он нежно погладил сапфир на груди, поблескивающий, как глаз морского дракона.

Сольвег смотрела на него с недоверием. Он вздохнул.

– Милая моя, очевидно, что это логово Уны или кого-то из ее друзей хольдов. Мы можем до бесконечности бегать, искать эту ведьму в каждом прохожем, излазить весь переулок тысячи сквозняков, на худой конец поплакать в жилетку Золин Ут Маран с ее никчемными снежными книжками... У меня есть идея получше. Такие вещи... Я видел, что у тебя перехватило дыхание. Такое найдешь не забудешь, не спрячешь в толпе – ну а я и прятать не стану. Я буду гордо таскать его с собой напоказ. Я буду морды бить забулдыгам на площади, которые захотят его отобрать. Я буду кричать об этом по всему свету... Я сделаю все, чтобы барышня Уна услышала и узнала – ее обокрали и логово ее обнаружили. Вот тогда она зашевелится, как подколодная тварь. Мы выудим на поверхность. Ну что, я хорош?

Он стоял, изрядно довольный собой, и ожидал похвалы. Хотя бы и в шутку.

– Постарайся только не сдохнуть.

– Я уже говорил, – он взвесил сапфир на ладони. – Я как-то не верю в смерть.

***

Эмилио Теста с видом голодным, потрепанным, но очень довольным собой вышагивал по улицам имперской столицы. Он надеялся, что ему хватит сил доползти до дворца, выторговать аудиенцию у императора, а затем рухнуть в постель. Или в горячую ванну, а потом уж в постель. Неплохо бы ещё и еды к этой ванне.

Оставалось полгорода впереди, и за ним плелась Сольвег. Спасибо хоть выспались и ночью никто не припёрся.

На груди его сиял волшебным и царственным блеском сапфир – он не прятал его. Можно было с берега взять обломок весла, сделать из него старческий посох и прикинуться бродячим волшебником – да к нему бы сбежалось полгорода погадать.

На него оборачивались. За свою бытность разбойником Эмилио частенько пытались убить – безуспешно и, должно быть, от глупости. Но сейчас его хотел придушить каждый первый. Он чувствовал на себе эту черную – искристо-синюю – метку, и ему было смешно и в диковинку.

– Чувствую себя благородным оленем, – поделился он с Сольвег. – Вон они, гончие, точат зуб. Их будет полезно поднять на рога.

Микаэль с него голову за милую барышню снимет. Он улыбнулся.

– Как ты намерена объясняться с Ниле?

Сигги с обидой на него посмотрела.

– Я не планирую с ним объясняться, – она процедила сквозь зубы. Голодная и замерзшая, она была хуже фурии. Когда злилась, она его не боялась. Когда злилась, с ней было занятно беседовать. – Я не дура, смею заверить.

– Это довольно сложный вопрос, но я промолчу, – великодушно ответил Эмилио и был вознагражден убивающим взглядом. – Однако, осмелюсь спросить почему.

Сольвег устало вздохнула. С унынием она посмотрела на крутую дорогу, ведущую к замку.

– Мне сложно понять сейчас, что на уме у Ниле, – наконец-то сказала она. – Но я знаю, что он очень – очень! – любит болтать...

Эмилио мог представить, как сложно дались ей эти слова. У него тоже прежде водились друзья. Тогда, в другой жизни. Он тоже обманывался и не раз.

– Если я расскажу ему про пещеру, – продолжала она. – Про яму. Про призраков. Про сокровища. Про сапфир и зачем ты его таскаешь с собой... Я хочу сказать, чем меньше об этом известно кому-то, тем лучше. Я не знаю, кому Микаэль решится довериться.

Так осторожно и мимоходом Сигги ему прямо призналась, что не доверяет Золин Ут Маран и остальным, впрочем, тоже. Барышня полное право имела быть недовольной. Жаль, не собрал он с пола тогда остатки флакона. Стоило отнести алхимикам в городе.

– Ты ее не выносишь, не правда ли, Сигги? – с улыбкой спросил Эмилио Теста. – Ее и ее изумруды.

Сольвег красноречиво молчала.

– И что ты собираешься лгать? – деловито спросил он. – Наши версии должны совпадать.

– Буду угрюмо молчать, – ответила Сигги. – Или же отвечу самую очевидную ложь.

Он знал, что такое самая очевидная ложь и удовлетворился ответом. Все же она была не глупа.

***

Во дворце было тихо и без запаха рыбы. За что он уважал измарского императора, так это за тягу к удобствам и пустоватый двор без суеты с этикетом. Исгерд выслушал их практически сразу. Эмилио Теста хватило смекалки опустить глаза долу, когда он рассказывал безутешному отцу-императору, что подношения его дочерям разворовывают – и кто же? – женщина, которую он ненавидит, его проклятие и его смерть. Должно быть, это до ужаса неприятно, потому что Исгерд был страшен. Если бы гнев его мог сгуститься, обрести форму, опоясаться мечом и отправиться прочь, то от Уны бы уже остались рожки да ножки. К сожалению, гнев императора уничтожил только изящное зеркало южной работы.

– Найди мне ее, – проговорил наконец император. – Найди и убей, лишь позови меня посмотреть, умоляю... – его глаза наливались кровью, разбойник подумал, что того вдруг хватит удар. Он уже отвернулся, но Исгерд схватил его за плечо. – Я запомню... Запомню, что ты вернул остальное.

Он рассеяно вертел в руках браслеты с именами утраченных дочерей. Что ж, хоть где-то нелепая игра в благородство не сыграла с ним злую шутку. Ну, Эмилио по крайней мере на это надеялся.

Они вышли из императорских комнат так, чтобы их никто не увидел, Исгерд недвусмысленно намекнул, что беседы этой не было сроду и правильно они сделали, что пришли. Владыка Измара разрешил ему светить сапфиром налево-направо. Такая диковинка незамеченной не останется. Он погладил пальцем холодные грани. На время, на время... Да даже на время это прекрасно. Если он решится сбежать с этим грузом на шее, за ним вдогонку бросится весь Измар вместе с призраками.

– Вы? – Эмилио Теста услышал откуда-то сбоку недоверчивый женский голос. – Это действительно вы?

Из тени за колонной со стопкой каких-то бумажек вышла Золин Ут Маран. Раннее утро, а она опять при параде, органза, жемчуга, изумруды, все, как положено – она что, с петухами встает? Эмилио Теста не очень-то жаловал женщин, которые так стремятся кому-то понравиться, что забывают про сон. Тут было ясно, что хвост распушают для Исгерда – барышне, видимо, очень охота залезть к нему в койку и кошелек, раз даже решила ввязаться в мутное дело с проклятием. Женщин трогает почему-то, когда мужчина долго страдает. Они последнюю рубашку с плеч скинут ради него – и в прямом смысле, и с большим удовольствием. Загадка их воспалённого разума.

– Госпожа Ут Маран, – он галантно раскланялся с ехидной улыбкой. Затем он заметил недалеко от нее аптекаря "мастера Ферре" и улыбка его стала шире. У мерзавца по всей роже светили лиловые пятна. – А мы с мистрис Сольвег совершали утренний променад вдоль берега моря. Это так поднимает тонус! Как думаете?

Госпожа Золин не оттаяла и высокомерно смотрела на них с постным видом. Оба они смотрелись, конечно, прелестно – он и Сигги. Лохматые и в грязи по колено. У него не доставало плаща, у Сигги – тоже какой-то нелепой женской одежды, изрядно подпорченной морем. Чудесное зрелище. Он вновь улыбнулся лучезарной улыбкой. Эмилио чувствовал, как ядом сочится взгляд мастера Ферре.

– Вы вышли из замка вчера, – обличающим тоном проговорила Золин. – На ваши поиски уже отправили пару людей, вы отвечаете, как и я, за спасение императора, вы!..

– Милая мистрис, – разбойник примирительно выставил руки. – Ну затянулась наша... прогулка, мы каемся. Вы же знаете, как это бывает. Ни души и мягкий песок, тут уже трудно сдержаться – от лицезрения местных красот... А я вообще в Измаре впервые, поддался очарованию местности.

Снежнокнижница вспыхнула и гневно прошла мимо них. Пускай жалуется своему императору. Исгерд на многое ради них теперь закроет глаза.

– Для человека с таким декольте на рассвете, – резюмировал вслух Эмилио Теста. – Она слишком ханжа.

Он со злорадством посмотрел на мастера Ферре. Он не знал, отчего того перекособочило больше – от вчерашнего мордобоя или же оттого, что он вслух заявил, что-де кувыркался с Сигги на пляже. Благодарение Небесам, та не стала с ним спорить. Она все же знала, когда промолчать.

– Мастер Ферре, доброе утро, – он подчёркнуто вежливо поклонился. – Отрадно вас видеть. Не думал, что вы сможете подняться сегодня с постели.

Он и в самом деле не думал. Змея оказалась живучей.

Магнус молчал. Яд, сочившийся из его глаз, был красноречивее многих поэм старины. Эмилио того было мало. Он пошарил в карманах, достал мешочек с тем крупным жемчугом, выбитым вчера за работу, и достал из него целую пригоршню.

– Не хотите ли забрать, мастер Ферре? – он сунул ладонь с жемчугом ему прямо под нос. – Как видите, мне и без вас... повезло, – разбойник любовно погладил сапфир. – Зачем же я буду обкрадывать неимущих?

Он попытался ссыпать жемчужины в руку аптекаря, но тот отшатнулся назад и резко отдернул ладонь. Жемчужины звонко запрыгали по полу. Эмилио улыбнулся. Он знал, что так выйдет, но поиздеваться все равно оказалось приятно. Гордость сдавливала горло мастеру Ферре. На это было забавно смотреть.

Вдруг губы Ферре скривились. Он смотрел на Сольвег и неотрывно. Улыбался длинной и плотоядной улыбкой, разбойнику вспомнились морские змеи на досках, поросшие плесенью и грибами. С зубами, как иглы, и глазами, как болотный огонь. К ее чести, она не отвела взгляда в сторону.

– Вы хотели что-то сказать? – Эмилио любезно спросил. Рука сама собой потянулась к кинжалу. Порезать его наконец, да и дело с концом.

– Отнюдь, – наконец отозвался аптекарь. – Я вчера уже сказал все, что хотел.

Он ушел вслед за Золин Ут Маран – ну и пусть веселятся. Довольно напевая под нос, Эмилио собирал с пола свой разбросанный жемчуг.

– Ты солгал ей.

Черный мягкий мешочек снова опустился в карман.

– Конечно, – ответил Эмилио Теста. – Им обоим. Приятный бонус вдвойне, ну скажи. Повелись, как младенцы, – он подошёл к ней поближе. – Не строй удивленную мордочку, Сигги, ты предлагала мне то же самое. Не это ли твоя "наиболее очевидная ложь"?

Девчонка устало пожала плечами.

– Да или нет, или я бы придумала что-то другое. Поверь, мне сейчас все равно.

Сигги зевнула и сонно посмотрела куда-то мимо разбойника. Ей было все равно, в самом деле.

– Это будет для тебя безопасно. Что сейчас, что тогда. Эта ложь станет щитом для тебя хотя бы от Ферре. Любому полезно быть под защитой мерзавца.

На короткое мгновение сон слетел с ее глаз, губ и щек, на дне зрачков мелькнула хитрая искра.

– Значит, придется хоть немного этой лжи соответствовать. Очередная забота. Мне это не нравится.

Она осторожно, будто дикого зверя, погладила пальцами его по лицу и насмешливо клюнула в щеку. Лишь на мгновение коснулась щетины губами и отстранилась.

– Я знаю, что это позлит тебя, так что – спасибо тебе, ты спас меня. Ты спас меня снова.

Она откровенно смеялась над ним и не очень по-доброму, словно хотела вывести его из себя. А еще она злилась, он чувствовал это, но почему? Разбойник прищурился. Ехидство, себялюбие и нахальство раскрашивали ее сейчас причудливыми узорами. Он думал, что наладил с ней разговор. Признаться, девчонка его озадачила. Она приблизилась к его уху.

– Какого это? Вам следовало оставить меня умирать, мастер Теста, ай-яй-яй... Вы совершенно не держите слово.

Ее завитые кудряшки щекотали ему шею и нос. Он чувствовал их тепло. Эмилио повернул слегка голову на бок. Жилка на ее шее билась медленно и до боли спокойно, так чего тебе надо, девчонка?

– Я разбойник, моя дорогая. Держать слово мне совершенно без надобности.

Он отстранился и вынырнул из волн ее темных кудряшек.

– И я уже говорил. Предавать положено, когда меньше всего ожидают. Это называется правилом хорошего тона.

Но Сигги уже смотрела мимо него. Он проследил за ее встревоженным взглядом, и увидел в конце коридора Ниле. Они все ещё стояли слишком близко друг к другу, что было неплохо для придуманной лжи. Значит, сейчас она разыграла прелестный спектакль.

– Те повелись, – негромко сказал он. – А что ты скажешь о Микаэле Ниле?

Сольвег угрюмо поджала губы.

– У меня было занятное прошлое, но я не знаю, во что он поверит и чего будут стоить те месяцы дружбы... Я знаю одно, меня ждёт самая унылая выволочка. Без завтрака и без сна. Омерзительно.

– Ни слова про пещеру и побрякушки с сапфирами.

Тяжёлым шагом Сигги двинулась от южанина в обратную сторону.

Глава XXVIII

Аптекарь Магнус, он же мастер Ферре, он же поверенный императора Исгерда был счастлив, как никогда. Это мстительное темное счастье текло из него, точно пережженная патока – такое же горькое от угля и приторное до омерзения – так бывает всегда, когда надеешься, что кто-то умрет. Он не надеялся, он знал это точно, и это было прекрасно. Он лениво поглядывал, как одевается Золин Ут Маран, это имя ему нравилось больше. С интересом знатока и ученого он поглядывал на эту гладкую кожу без намека на первую дряблость, морщинки или же темные пятна от солнца, что появляются только с возрастом. Все так, и у Золин не было ни того, ни другого, ни третьего. Магнус вспоминал свою прежнюю лавку, старые трактаты аптекарей, врачей, путешественников и думал, какова же доля вполне земных хитростей природы-науки в этом молодившемся женском теле, а какова магии, отвода глаз и прочих хитростей разума. Время от времени он давал ей для кожи настойку – дорогущая смесь! – чёрное дерево, жемчужины, кровоягодник. Кожа белая, точно жемчуг, губы алые, точно кровь и волосы чернее черного дерева – где-то уже это было. Да, он помогал ей оставаться молодой и красивой. Это было занятно. Это был вызов собственным знаниям. Теперь он все реже жалел, что стал лишь аптекарем, а не врачом.

Магнуса Ферре не волновало нисколько, что его избраннице на самом деле стукнуло сорок, коль скоро она не выглядит так.

Барышня Золин Ут Маран превосходно скрывала свой истинный возраст и имя.

Лениво запахнув халат с тяжелыми кистями на поясе, она обернулась.

– Ты улыбаешься, – заметила она, будто говоря о погоде, и продолжила водить гребнем по черным кудрям. Вот в них должна быть магия хольдов и десяток седых волосков – краски он ей никогда не давал.

– Да, у меня же есть повод, – довольно ответил он, продолжая рассматривать Уну-Золин с любопытством ученого. Если достать белой глины из земель за полуночным кругом, то он сможет омолодить ее руки. Руки всегда выдают возраст женщины.

Золин хмыкнула и вновь отвернулась.

– Что за пакость ты снова задумал? – лениво спросила она.

Магнус вздрогнул, на миг его подхватили призрачные воспоминания прошлого, оглушили, будто холодной водой по утру – неуловимо в этот момент она напомнила ему прежнюю Сольвег, озлобленную и родную – но только на миг, и сердце перестало в ужасе колотиться.

– Чужая смерть всегда приводит меня в хорошее расположение духа. Да и утро все же было приятным.

Когда он стал спать с Золин Ут Маран, то причина для этого была лишь одна – "почему бы и нет". До этого они работали вместе уже пару месяцев – это Уна-Золин привела его тогда к Исгерду, и император съел эту ложь, как послушный ребенок – и эту, и много потом. Она обещала ему разрешить, точно падальщику, взять все, что хочет, на обломках Измара. Он обещал явить вершины своего мастерства и вернуть ей молодость и красоту, зашпаклевать трещины в ее колдовстве. Поддерживать его каждый миг уже почти что полгода – это очень непросто даже для женщины-хольда, а Золин Ут Маран, как трезво оценивал Магнус, была не самой талантливой, хоть и самой тщеславной.

Кого смутит куча баночек, притирок и порошков на трюмо у такой роскошной, ухоженной барышни?

Магнус гордился работой. Он лучший, он воистину лучший, и сложность дела его вдохновляла. Он взвешивал, смешивал и толок с точностью до крупинки опасные яды, растения, краски – у рядового аптекаря и алхимика голова бы уже пошла кругом – и вот результат. Его лишь знаниями эта женщина скинула лет десять-двенадцать, и лицо ее – лицо незнакомки и неизвестной. Никого не рождалось на свете прежде с этим лицом. Это он его сделал. Он – и немного магии озлобленной ведьмы.

– Да, да, – рассеянно проговорила Уна-Золин. Она не разделяла его вдохновения, ее мысли витали где-то не здесь и настроение было отвратным. Она постукивала пальцами по трюмо, а воздух вокруг нее подрагивал и потрескивал, как лед по весне. Магия иссыхалась, теряла стойкость и форму, и вокруг глаз у Золин уверенно проступали гусиные лапки.

– Уна, – предупреждающим тоном позвал ее Магнус. – Я вижу тебя. Возьми себя в руки.

Она стукнула гребнем о столик. У того обломилась пара драгоценных зубцов. Рябь стала сильнее, кожа рук стала грубее, и она со злостью вырвала себе три седых волоска.

И все же он предложит ей краску, как бы она ни воняла...

– Они были там!.. – рявкнула Уна. – Были! Они оба!..

– Я видел, – спокойно ответил аптекарь. – И ты превосходно держалась, они ни о чем не додумались. Продолжай так и дальше...

В углу вдребезги разбилась изящная хрустальная ваза. Магнус со вздохом обернулся к стареющей любовнице и партнёрше. Нет же, взаправду, та старела у него на глазах. Ошмётки волшебства на лице висели лохмотьями.

– Если ты планируешь вести себя, как скандальная мещанка на площади, – начал тот. – то подожди хотя бы неделю. Всех моих мазей не хватит, чтобы убрать весь этот ущерб с твоей прелестной мордашки. Которую создал я, на минуточку.

Уна на него зашипела. На него смотрела перезревшая вертихвостка. Злость может красить женщину в двадцать, но к сорока годам она застывает на лице прокисшей, вытянутой мордой осетра. Уна могла быть красивой – без магии и притирок – да вот только уже не умела. Магнус кое-что понимал в красоте женщин и неплохо на ней наживался – все же старая лавка приносила доход.

Прозрачные ленты-осколки дрожали слабее и склеивались, как чешуйки. Мстительная и безумная Уна, ведьма из хольдов, снова стала прелестной Золин Ут Маран. Признаться, он согласился с ней спать, потому что под магией она походила на Сольвег.

Он ненавидел Сольвег.

Но позволял себе слабости.

– Ты видел сапфир!..

– Да, и остальные сокровища тоже теперь у ублюдка. Придется смириться.

Уна-Золин села подле него и посмотрела на него с недоверием.

– Почему ты спокоен?

Магнус был не спокоен, а счастлив.

Тогда, ещё задолго до Сольвег Альбре, он был не просто аптекарем, не очень-то любившим людей и стряпавшим порошки от запора и колик.

Однажды в порыве обиды и злобы Сольвег велела ему отравить после свадьбы рыцаря Эберта. Зря он, к слову, тогда не послушал. Это было ему не в новинку, а теперь уже вон локоток, не укусишь – кончено, не воротишь и быльём поросло. Он отказался и оскорбился, отшутился и ответил, что не хочет в темницу, а после на плаху. Что сказала бы Сольвег, если бы он согласился? Он вертел тогда флакончик в кармане. Сильнейший яд. Одна капля – и мгновенная смерть. Ни один врач никогда не обнаружит следов. Но он испугался и сделал неверную ставку. И проиграл.

Сольвег не знала, что за ним бредёт слава черного отравителя. Сольвег не нужно было этого знать. А он был слишком влюблен и хотел начать все сначала. Теперь можно было снять ненужную маску, забросить ее пылиться на шкаф и вспомнить, кто он такой, Магнус-аптекарь, в действительности. Он бережно погладил свою сумку с тремя десятками узких кармашков внутри. В каждом была запаянная стеклянная узкая трубка, а на дне насыпано порошочков на ноготь, не больше.

"Больше не нужно, – знал Магнус. – Одна крупинка разводится в стакане воды, а затем одна ложка ещё в двух стаканах. И этого будет довольно, дабы захлебнуться собственной кровью, почерневшей, как уголь." От каждого яда была разная смерть. Он гордился этой коллекцией и сортировал свои стеклянные трубки раз за разом по-разному – мучительность, длительность, незаметность. Он был учёным в душе. Те, кто не взял его в академию, уже очень давно поплатились.

Уна со злостью ущипнула его за ладонь. Он вздрогнул и понял, что задумался слишком надолго.

– Мой сапфир, – гневно крикнула Уна. – И все остальное. Моя пещера раскрыта, мои сокровища... Если Исгерд увидит!.. Если грязный мерзавец начнет болтать и рассказывать!..

Не обращая внимания на женские крики, Магнус взял со стола пару баночек, губок, коробок и кисточек. Он свое получил, успокаивать ее ему недосуг, за пределами этой постели они были всего лишь деловыми партнёрами. Сольвег была исключением. Пора приступать за работу. Воздух вокруг Уны снова начал дрожать, он с раздражением стал втирать мазь в ее руки. Если хочешь чего-то добиться, делай все сам. Лёгкой кисточкой он махнул порошком поверх кожи. Та за мгновение стала более светлой и гладкой.

– Ты так спокоен, а он нежится с твоей милой, – злорадно пропели ее губы над ухом. – Хватает ее грязными лапами, а она и не против...

Магнус медленно поднял голову от ее рук. Всего два мгновения, всего два лёгких моргания век – за это время он успел ярко представить, как намотав на кулак ее волосы, он бьёт Уну-Золин головой об столешницу. По коже пробежала приятная судорога. Он безразлично ей улыбнулся.

– Да, я спокоен.

Сверху он обмахнул ее руки толчёным мелом жемчужниц и подержал над чашей с кипящей водой. Пар закрепит все эти слои маскировки и волшебства.

– Он уже не жилец...

– О, эти бесполезные мужские угрозы!..

– Не жилец, – с нажимом перебил ее Магнус. Уна с видимым удовольствием смотрела на руки. Они были точно из сказки про сахарных королев. – Я не привык хвастать зазря, моя дорогая. Я собирался убить его ещё до того, как он предал меня. Что ж, много лучше, что теперь есть ещё один повод.

Ещё два, подумал он. Еще два.

– Тот жемчуг, что я отдал ему. Я отравил его ещё месяц назад.

Как же сладко было помнить об этом.

– Через сутки, как принял его предложение. Эмилио Теста стал мертвецом, как только коснулся его.

Он помнил боль, помнил кровь, текущую в горло, вывихнутые запястья – и поверх всего этого рвался клокочущий в глотке смех победителя. Он бы в горло затолкал ему этот жемчуг, но это не нужно. Он лежал тогда на полу, раздавленный и униженный, и будто видел, как нити яда текут по пальцам разбойника выше и выше, навстречу сердцу, как иссыхает его тело и смерть за плечом начинает обратный отсчёт. Он старался успеть представить, что это не только Эмилио Теста. Что это рыцарь. Что это мерзкая рожа Ниле. Он был счастлив, что победил тогда.

Уна расхохоталась так звонко, как будто он рассказал ей остроумную шутку. Хлопнула в ладоши, будто девчонка.

– Ну что же! Ведь это прелестно! – настроение ее тут же улучшилось, на магии не осталось даже крошечной складочки. – А что будешь делать, если он поделится жемчугом? Поделится с ней?

Смерть Сольвег от жемчуга нимало его не страшила. О, нет, он не позволит ей так просто уйти, нелепой, случайной смертью, пусть даже в бешеных муках. Он приготовит для нее что-то гораздо забавнее.

Магнус снова кивнул на сумку.

– Я не настолько дурак, чтоб не запастись противоядием впрок. Сначала варишь его. Яд потом. Это детское правило.

Уна-Золин улыбнулась.

– И когда же ублюдок помрёт?

Ей не терпелось сорвать сапфир с окоченевшего тела. Трагическая история смерти и мести, проклятия оскорбленной возлюбленной, которую так активно продвигала Уна-Золин, которая сделала все для того, чтобы придать ей некий флер романтичности, мрачности – все это изрядно контрастировало с картиной жадности и тщеславия, и мелкой женской озлобленности. Магнус почувствовал, как внутри него шевельнулось презрение к женщине. Она была... мелковата. Он прекрасно понимал, почему она наскучила Исгерду. Такой действительно наешься за три месяца досыта.

– Дня два или три. Потом он нам больше не страшен.

Уна согласно кивнула. Вопрос был закрыт, мертвецы ее не заботили. Изумрудное колье легло на белую кожу. Вместе с халатом оно придавало ей облик южной наложницы. Органза ворохом лежала под стулом в углу. Его раздражало, что она разбрасывает свои вещи по комнате. По его комнате.

Внезапно она сказала с какой-то нелепой кокетливостью, которую он сроду не слышал от Сольвег.

– Скоро Исгерд умрет. И мы соберём все, что хотим на обломках Империи. Ты будешь скучать по мне, когда мы закончим?

С невыразимым лицом он посмотрел на полоумную ведьму.

– Моя милая, на моей родине есть красивая поговорка – она про сложности отношений меж рептилиями и земноводными. Давняя тема. Скажем так, я точно про тебя не забуду.

Уна похлопала глазками и ушла. Что ж, она даже не поняла про гадюку и жабу. Сольвег бы оценила и дала ему прямо по роже.

***

Уна выплясывала ногами по белому песку довольную джигу. Она спешила подальше от города, к своей уютной пещере. Если бандит скоро сдохнет, то менять убежище смысла не было, а оставшиеся сокровища она сумеет перепрятать получше.

Но магия не даровала молодости ее телу, а чудодейственные притирки аптекаря Магнуса нисколько ее не лечили, поэтому Уна-Золин скоро выдохлась, а поясница и ноги противно заныли. Она грязно выругалась, поняв, что лет через десять, пятнадцать воистину будет оправдывать прозвище старой ведьмы. Императрицей в сорок она бы была молода и прекрасна. Парией и изгнанницей, преступницей и убийцей, почти двадцать лет прозябавшей с отбросами в Переулке тысячи сквозняков, она была в лучшем случае хорошо сохранившейся хищницей, перезревшей красавицей, что прячется в сумерках под вуалью и лжет слегка захмелевшим мужчинам про собственный возраст. Ее родная увядающая красота лежала на лице лепестками сусального золота, разрозненными клочками, как любила она их, как тряслась над ними, как над последним сокровищем. Но мерзавец Исгерд никогда не польстится на остатки ее красоты, и даже жалкий аптекарь не примет ее в постели в истинном облике. Для нее оставалась лишь месть.

Теплый плащ серо-зеленого бархата покрывал ее плечи. Черный сумрак струился из-под него, шелк и темень, из которой выглядывало нежное молодое лицо несуществующей Золин Ут Маран. Так ее никто не узнает. Магия первородного севера превращала ее в женщину-тень.

Она спешила – к ним.

Шестеро сестер. В другой жизни она могла бы быть им родной матерью, но не сложилось, и она стала их худшим кошмаром. Единственной путеводной звездой и наперсницей, их хозяйкой, от которой что в воду, что в петлю. Уна ненавидела их, особенно старшую. Двадцать лет они были в плену, как животные. Спали, как в забытьи на дне моря в люльках у призраков. Чудовищные принцессы безжалостного отца. В тот год на изломе зимы ее посетила прекрасная мысль вывести к Исгерду их под окошко и терзать, терзать его и без того пропащее сердце. Отменная шутка.

Подойдя к высоченной девице, покрытой соляной коростой почти что на треть, она привычно ударила ее по лицу. Та ничего не ответила, ну чисто корова. С мрачной радостью Уна смотрела, как соляные кристаллы то тут, то там покрывают ее, как чешуя у дракона. Крошечные островки нетронутого облика уж больно походили на мать. Она глядела на родную дочь Исгерда и видела в ней разлучницу прошлого.

"Твоя мамаша мертва, – радостно подумала Уна. – Это я убила ее. И всех остальных."

Никогда прежде Уна не думала, что ей хватит сил на такое заклятие. Настроение снова улучшилось.

– Что это у тебя на руке? – гневно спросила она и дернула мерзавку за волосы.

Инфанта медленно подняла вверх длиннющую лапищу. На ней болталась дешёвая нить янтаря. Нет, он был симпатичный и бусины горели, как пламя, но кому здесь нужен янтарь, когда есть сапфиры и золото. У Исгерда истощилась казна? Кисло поджав губы, Уна осмотрела нехитрый улов.

– Безвкусная рухлядь. Почему нацепила? Иди и оставь, где лежит остальное.

Остальное, к ее радости, тоже здесь было. Жемчуга и прелестные ткани. Разбредаясь медленно, точно стадо, сестры привели ее к подношениям Исгерда. Воркуя над ними, точно мать над младенцем, Уна примеряла то одно, то другое. Ещё год – и Империя окажется там, где должна. Отправится в тартарары, растворится и истлеет на дне. Пусть это будет ее подарком витязям прошлого. На деле же Уне Синклар наплевать, и старая ненависть ее не касается. Она с радостью легла под императора Исгерда, с радостью бы стала императрицей Измара и с радостью бы смела Переулок тысячи сквозняков, если бы пригодилось ей место для дома, дворца, огромной конюшни – без разницы. Ненависть отщепенцев – она до первого же богатства, попавшего в руки. Но теперь там был ее дом.

– Ты!

Она взмахнула рукой, щёлкнула пальцами и нетерпеливо поманила к себе старшую дочь императора. Инфанта медленно отделилась от стада сестер.

Уна требовательно протянула ладонь.

– Отдавай.

Великанша молчала. Ведьма вздохнула. Ее подопечные были безнадежно тупы, издержки заклятия и отсутствия разума. С этим сложно было работать.

– Отдавай мне браслет, – медленно и по слогам повторила она. – Отдавай. Положи его в общую кучу. Он не нужен тебе. Я запрещаю его. Отдавай.

Если повторить ей тысячу раз, возможно она и послушает. Дурная корова.

Великанша моргнула. На Уну в упор уставились безразличные голубые глаза без зрачков. Гулкое дыхание, точно вздох моря или же зов кита, с еле выраженным недовольством раздавалось возле нее.

"Ещё повздыхай мне."

Она шлепнула инфанту по холодной щеке. Для этого ей пришлось встать на цыпочки.

– Отдавай! Быстро!

Ей даром был не нужен этот жалкий янтарь, но что ее – то ее, и ни крошки она не отдаст. Медленно и неловко инфанта стряхнула с запястья нить. Уна сгребла ее и бросила к остальному. Что ж, дело сделано.

Соляные дурехи безразлично смотрели на ведьму. Она усмехнулась. Ей снова начинать этот бесконечный урок. Она выдавила из себя скупое подобие доброй улыбки и взяла инфанту за обе ладони.

– Ты помнишь, я желаю тебе только добра, – медленно проговорила она, обращаясь к неразумной девице. – И тебе, и твоим милым сестрам.

За столько лет роль наставницы и тюремщицы откровенно ее измотала. Сестры же, не видевшие за всю жизнь обращения иного, нежели побои, ругань и наставления с теплой улыбкой, считали, что ничего другого в мире и нет. Если же они вообще могли хоть что-то считать. Порою Уне казалось, что она дрессирует их, как дурную скотину. Это ее тоже устраивало.

– Ты, моя дорогая, – она гладила ее по покрытой солью ладони. – Принцесса Измара. Ты инфанта целой Империи. Ты вошла в свои совершенные годы. Что же делает твой отец, моя дорогая? Он забыл вас, он оставил вас здесь, он говорит, что тебя никогда не бывало, он ждет теперь другую жену, от которой надеется иметь сыновей. Сирота при живом отце, где же матушка твоя, где, родная? Кто заступится за тебя и сестер, кто же, кроме меня? У тебя отнимают их, просоленную суровую землю и море, тебе по праву принадлежащие. Когда введёт отец твой в дом другую жену, когда понесет она – что останется тебе, Амфитрита? Забвение в волнах и тебе, и сестрицам, растворитесь и растечетесь вы по морю от края до края от горя, от предательства родного отца. Отбери венец у него, пусть уходит в темень веков, замени его на императорском троне, а иначе распрощаемся мы, и сестры твои сложат головы, истончатся и рассыплются мелкой солью. Этого ли желает сердце твое?

Уна говорила и раскачивалась из стороны в сторону, будто волны, повторяла знакомую песню. Она прикрыла глаза. Ведьма из хольдов наизусть уже знала всю свою речь. Мысли уносили ее далеко, в некоем трансе вплетались новые слова и новые смыслы, но суть оставалась одна. Резными узорами по краям, выточенными птицами, цветами и морскими драконами рассыпались слова вокруг жажды убить императора, вокруг обиды, сковавшей ее по рукам и ногам. Двадцать лет прошло. И молодость, красота ее, все надежды свои она возложила на алтарь старой мести и безропотно служила ей, точно весталка. Она не жалела. Наверно.

– Говорила мне моя матушка, – пела Уна, смотря сквозь щель в веках, как пляшут зелёные фонари под водой. – Долог день пройдет и другой. Из сосны высокой, из сосны до самого верхнего неба я построю себе драккар о двух сотнях весел, двух сотнях добротных весел.

Серый сумрак струился вокруг женщины-тени. Она пела эту песню – ему. Когда тот был слишком мал, когда тот был слишком юн, когда они голодали, а он держал ее за руку, слабый от холода и от слез, глупый одинокий ребенок. У него не было теперь слез на лице и на сердце и, должно быть, он раздобыл себе крепкий корабль. Да. Двадцать лет прошло. Не послала она ему ни единой весточки, будто бы он был мертвец, а не Уна Синклар.

У братца теперь добротный топор, борода и белые волосы. Братец не тщедушный мальчишка на палубе у безумца-наварха. Только увидев его, она подсчитала груз своих прожитых лет.

Брат и ещё двое. Кольцо неизвестности, выстроенное вокруг нее за те двадцать лет, стало крошиться. Задули нехорошие ветры. Она чувствовала, что ее начали выкапывать, как крота из норы. Шуметь и травить, доставать из-под сонной и черной земли на холодный, безжалостный свет.

Уна открыла глаза. Она не позволит им. Сперва умрет мерзкий бандит, позарившийся на чужое. Затем та девчонка – а зачем она молода и красива? Эти двое. И Исгерд. Брата же она возьмёт на себя.

Она резко оборвала свой заговор. Дочери императора смотрели на нее все также бездумно. Перед глазами вставала картинка незнакомцев на ее берегу. Там было – что-то – невидимое, на краю взгляда, оно следило за ней. Одно пряталось за другим, их было двое, громче и тише. Уна чувствовала их до сих пор.

"Кто вы? – крикнула она в мысленный водоворот, скрывая свой страх. – Кто вы и что? Покажитесь!"

Ей никто не ответил. То, громкое, в гневе взглянуло в ее сердце и тут же исчезло. То, что потише, витало и плавало в воздухе, осыпалось в уставшем мозгу пеплом и перьями. Оно молчало и на Уну ему было плевать.

Ведьма встала, едва утрудилась припрятать сокровища, и стремительно пошла прочь по берегу в своем сером, струящемся сумраке.

Дочери императора остались бродить по пустынному пляжу. Старшая наклонилась вниз со всего своего великаньего роста, вперёд протянула руку с соляными чешуйками и неловко поддела пальцами нить янтаря. Та тускло блеснула и вновь обвилась вокруг запястья измарской принцессы. В море продолжали множиться призрачные фонари. Медленно поклонились им шесть сестер. Огни почтительно их обступили. Сотни призраков кланялись им.

Глава XXIX

К пограничному замку у самого края Железного леса с юга и с севера двигалось две одиноких кареты. Без гербов, без охраны, даже без масляных фонарей – в такую-то темень. По вознице и по двое попутчиков, в общем-то, шестеро, так было условлено – дела государственной важности – это вечно такая морока. Все шестеро сохраняли молчание.

Ида ван Горра молчала и думала, что состоит она из странных узоров-квадратов, как лоскутное одеяло. Ярких и пестрых, надерганных отовсюду – она не узнавала себя.

Сорен Каррей молчал и думал подле нее. Он вспоминал письма Исгерда, разбросанные по столу. Черновики писем Иды, в которых она продавала себя за корону и земли с талантом хозяйки борделя. И думал – где он ошибся?

Исгерд молчал – еле-еле. Его распирало от радости, что проклятию скоро конец, что он поймал-таки за хвост эту дуру, что скоро свадьба, что скоро она родит ему сына и что – последнее, но все же весомое – у него снова появится женщина, возможно даже сегодня. Девятнадцать лет воздержания – это все же не шутки. У него осталось чуть меньше года. Пока они будут ждать церемонии, пока все сладится чин по чину, милой женушке не останется времени походить брюхатой и выносить. Он должен ее убедить разделить с ним ложе сегодня, возможно, она даже не будет брыкаться. Каррею же теплый привет. Это была прекрасная шутка. Исгерд особенно гордился этим обманом.

Золин Ут Маран, она же Уна Синклар, ехала молча и кусала губу. На миг, по прошлой слабости сердца, она представила, что едет с собственным мужем, что оба они слегка постарели, что дома остались дети-наследники, а он держит ее медвежьими лапищами и называет "моя дорогая". Затем она подумала, что Исгерда можно прирезать во сне – удобнейший случай! Но с шести дочек тогда тоже осыплется соль, а Уна мало верила в милость наследницы, когда у той прояснится в мозгу. Она везла императора Исгерда на случку, точно племенного быка. Вот ведь ирония, думала Уна. Исгерд почти ее обхитрил.

Магия хольдов у Уны работала крайне коряво. Там, где нужно было проявить четкость слов, ясность мысли, формулировки простые и недвусмысленные, она с женской горячностью порола многоэтажные вирши – так и тогда. Пока она, не помня себя от обиды, злости и горя, валила в темную гущу проклятия описания страшных ужасов, что обрушатся на плечи изменника, она раз за разом кляла распутника на чем свет стоит. Вышло ли ей это боком? Разумеется, да. Месть не даром должна подаваться холодной. Проклятия ей хватило на все двадцать лет – превосходно – хоть это изрядно подточило ей здоровье и силы. Только вот незадача, кляла-то она распутника и проходимца, обманщика девушек, соблазнителя гнусного, а как назовешь ты того, кто женщину пальцем не трогал уже двадцать лет.

Год назад ее проклятие начало давать трещину. Крошиться, дробиться, расслаиваться – оно бы и спало через те двадцать лет, Исгерд Измарский подложил ей такую свинью своим целибатом! Она выползла из норы и воскресла уже Золин Ут Маран со своим снежнокнижием.

Это она напела ему эти сказки про сына, а тот и рад верить. Смерть от собственных дочерей – Уна Синклар любила эффектный размах.

Возницы молчали, потому что погода была препаршивая. А лошадки много не скажут.

Это было временное соглашение, эдакая эфемерная помолвка вилами на воде, в письмах было оговорено многое, и как будто бы Исгерд с Идой пришли к соглашению. Где-то там маячил позабытый долг на пять миллионов, об этих деньгах они деликатно молчали, обговорив обмен территориями, статус Иды и Исгерда и что же будет представлять из себя Валданар.

Замок был пуст, не считая пары смотрителей. Те угрюмо распахнули им двери, начали стаскивать покрывала со столов, шкафов и бархатных кресел. Ужин их ждёт уже, скупо доложили они. В воздухе пахло корицей, вином и пережаренным мясом. Все четверо, словно голодные звери, поспешили в столовую. Чинно расселись, повязали салфетки и стали косо смотреть друг на друга, будто за карточным столиком. Они ели медленно и солидно, манерно, согласно этикету высшего общества. Нужен ли он, когда рядом нет черни и слуг для сравнения?

Ида ван Горра крошечным ножичком резала мясо. Ей положили кусочек с половину ладони, немного пропаренных овощей, зеленых и длинных, полных странных стеблей и волокон – потрясающе модных и ужасно безвкусных, их только два года как стали ввозить из черных южных земель. Лишь для двора королевы. Ида давилась и ела. Она бы зубами вгрызлась во всю эту тушу, снятую с вертела, чтобы сок по шее потек. Не притупив голод даже на треть, Ида ван Горра решила, что чтоб она сдохла, но никто не заставит ее голодать. Исгерд Измарский молча проследил за ее яростным взглядом и отрезал ей новый солидный кусок. Тот оказался с розовой кровью. Она счастливо впилась в него, точно волк.

Сорен Каррей казался белей накрахмаленной скатерти. Он не набрался духу спросить ее о письмах в карете, а теперь было поздно. Его тошнило от голода, ревности, страха, он жевал и пережевывал какой-то невнятный кусок и не чувствовал вкуса. Все казалось пресным, рассыпчатым, словно мука. С омерзением он отодвинул тарелку и стал пить, пить и пить, лёгкая сладость меда в вине дала ему сил, но притупила рассудок. Исгерд его обхитрил. Хитрый лис забрал себе все, и куда он теперь, Сорен Каррей, жалкий, глупый предатель?

Он предал Иду Ван Горра ради Иды ван Горра. Ее бы свергли, отняли корону, с позором лишили почестей королевы – и он бы женился на ней, все бы стало по-прежнему, а Исгерд получил бы свой сказочный Валданар. Империю-полуостров. Она так послушно и нежно внимала ему, всем безумным и ложным решениям – а теперь, точно спелый плод, упадет совсем в другие объятия. Сорен пил и пил. Исгерд дружелюбно ему улыбнулся. Сколько подлости и насмешки в этой улыбке!

Исгерд ел и ел много, совсем не задумываясь о манерах. В этой паршивой нищей Вердане жалеют еду? Измару следовало прибрать к рукам этих ленивых глупцов уже очень давно. Страна земледельцев, пашни такие, что не видно концов, чернозем – и они ещё умудряются плакать про неурожайные годы. Империя на скалистой, солёной земле растила больше добротной пшеницы, нежели эти лентяи. Он не удивлялся ни мало, что Ида не может выплатить долг урожаем. И дядюшка ее был не ахти. Он щедро полил мясо сверху подливой, отпил половину из кубка с горячим вином. Жизнь налаживалась, спасибо Небесам и Золин. Завтра он уже снова будет в Империи. И все же она хороша – его будущая императрица. Ему нравилось, как она хищно впивается в мясо, наплевав на приличия. Он избавит ее от этой пресной манерности. Север никогда не скрывает желаний за мнимой учтивостью. Исгерд подлил ещё вина. И ей, и себе. У него были слишком большие планы на вечер.

Золин Ут Маран чопорно и серьезно ковырялась в тарелке. Уна Синклар же с ленивой ревностью поглядывала на следующую покойницу. Не первой свежести, но вполне хороша собой. На миг ее насторожила мелькнувшая хищность во взгляде, но ведьма от нее отмахнулась. Какое, право, дело, действительно. Если все сегодня удастся на славу, барышне жить девять месяцев. Прочем, Исгерду тоже. Она предалась приятным мечтаниям, на что она будет способна с сундуком награбленных драгоценных камней и притирок от Магнуса. Без магии и только с кремами, порошками и пудрами будет ли она хороша? Может, купит поместье, уедет в Линдему, станет знатной богатой особой, выйдет замуж за приятного немолодого вдовца, тот будет ее баловать без зазрения совести. Она улыбнулась. Хорошо, если так. Поскорее бы померли эти двое. Она не думала в юности, что месть станет таким утомительным делом.

Остатки еды унесли со стола. Благодаря двум монаршим особам, остатков оставалось немного.

– Потрясающий ужин, – солгала королева. Она думала, как в полночь незаметно спуститься на кухню.

– Прекрасно, что состоялась столь важная встреча, – покривил душой Сорен Каррей. Интересно, подумал министр, если устроить пожар, у них получится убраться отсюда? Обвинить Измар в покушении и расстроить этот нелепый союз? Но Ида молчала. Ида месяц не подпускала его ближе вытянутой руки, находила отговорки, предлоги, а парики на Летис Ламонт и старые королевские платья, в которые тот ее обряжал, не помогали ничем. За партией партия он приближался к провалу.

– Нам нужно многое обсудить с моей нареченной. Дела государственной важности, вы понимаете. Секретные сведения, – император двинулся навстречу Иде ван Горра. Не собирался он ничего обсуждать. Все уже обговорено тысячу раз. Без толку повторять вслух заново то, что он и так не думает соблюдать. Ему нужно убедить ее, соблазнить и на скорую руку сделать наследника – иначе для чего он волочился сюда по этим ужасным дорогам?

– Этот день особенный для Империи и императора, – промолвила Уна-Золин. – И для меня, – добавила она чуть погодя и, формально, сказала чистую правду.

Тайная помолвка проходила сумбурно и скомкано, дверь за Идой и Исгердом затворилась. Со скучающим презрением Уна взглянула на Сорена и отправилась отдыхать – ей здесь больше нечего делать, Исгерд и сам найдет себе дорогу к погибели. Что-что, а спустя двадцать лет дважды подталкивать его не придется. Она собиралась принять горячую ванну и проспать всю ночь напролет.

Исгерд, напротив, отчаянно собирался отоспаться в карете под утро.

Сорен собирался всю ночь стоять на часах у самой двери, выедая ложечкой себе сердце и доходить до немого отчаяния. Что он хотел? Утром ворваться к ней и воззвать к ушедшей любви и здравому смыслу? Рыжая борода Исгерда издевательски смеялась над ним. Изощренное возмездие для предателя.

Ида ван Горра рассеянно думала про крестьянские бунты и как их теперь подавлять без Маграна. Тот пропал. Бледда умер – возможно. А оставшиеся войска, верные отсутствующему господину, с неохотой наказывали и собирали налоги. Ей дошли деньги. Они покрывали два месяца, маршал обещал остальное выплатить в срок, но Сорен и казначей посчитали, что не хватает ещё одной десятины. С прошлой она обновила себе гардероб и усилила личную гвардию.

Взгляды Исгерда были красноречивее его писем. Она боялась напоминать себе, что все это уже очень давно не имеет отношения к верности Сорену и любви, ее обещаниям стать сильной и храброй для старого друга, а ныне возлюбленного. Он подтолкнул, а дальше она пошла без него. Возможно, его все же стоит сделать главным министром, если Магран приказал долго жить. Насколько высокая должность вылечит разбитое сердце?

За закрытыми дверями ее жених был весьма обходителен. Для вида он поковырялся в бумагах, снова поспорил с ней относительно подаренных приграничных имперских земель, затем не глядя подмахнул пару-тройку согласий и правил для двух объединившихся царств. По тексту Ида выторговала Вердане чуток независимости. На деле же, плевала она на договор, как и Исгерд.

Жених явно хотел прикоснуться к ней – да пожалуйста.

Он недвусмысленно намекал, что ему срочно нужен наследник – вот прямо сейчас – она и на это готова. За девять месяцев привыкнуть удастся – а там будут мамки, няньки, кормилицы. Чем плох наследник – ничем, подумалось Иде. Когда она свергнет любимого мужа – а она это сделает и довольно поспешно – регентом сказочного Валданара на долгие годы останется только она. Бескровно и за одну ночь она приобретет всю Империю. Куда там Кателю, Маграну, куда там этим глупцам!

Она ответила "да" и решила с этим покончить.

Со спокойствием, с математической точностью, с холодной расчётливостью отвечала она на ласки своего императора. Тот был груб и глуп, как медведь. В какой-то момент он от нее отстранился. Даже после стольких лет воздержания, он не мог изменить своей сущности хитрого лиса. Ему нужно было точку поставить, флаг, объявить победу во всеуслышанье.

– Моя дорогая, – прошептал он. – Негоже мне вас оставлять без подарка. Сегодня наша помолвка. Позвольте помочь вам – вас предал отнюдь не Катель.

Ида широко распахнула глаза и будто выплыла из омута мыслей.

– Маршал Катель – вернейший человек королевства, он сидит сейчас в темнице для особо почетных гостей. Мой трофей, я не трону его даже пальцем – такой отменный вояка! – он прервался и поцеловал ее в шею. – А вот вам письма господина Каррея. Я думаю, его следует удалить от двора. Настойчиво рекомендую. Как ваш будущий муж, моя королева...

Он зарылся лицом в ее волосы. Для Иды время замедлилось, она смотрела и отчётливо видела – его, почерк Сорена, ее Сорена – ради которого она решила стать сильной и властной, разорвала прошлую себя на клочки, насильно переломила себя пополам, вытравила из себя все милосердное, честное, верное – ведь монарх превыше всего. Ничего нет хуже совестливого монарха. А все это время он желал одного – сеять смуту, сбить корону с ее головы. Он, ее Сорен – не Иллодус Катель.

Она сидела со спущенным рукавом и не чувствовала, как Исгерд ласкал ее шею. Наконец она позволила себе удивиться.

Ничего.

Она не чувствовала ничего. Только лёгкий привкус досады.

Ни стыда, ни грусти, ни злости.

Монарх выше этого, хоть где-то он не наврал.

Сорен – лживый ублюдок. Но советы его – на вес золота. Медленно она вернула на место рукав и вышла из комнаты, не слыша расспросов императора Исгерда. Документы о помолвке с Империей остались лежать на столе. Они ещё пригодятся, когда до конца умрет старая Ида.

Исгерд Измарский клял себя, на чем стоит свет. Видит Небо, правы были монахи, которые бормотали ему, что в скромности – сила, а молчание – золото. Отрезать бы себе этот длинный язык, но ему так хотелось – добить. Хотелось так сильно, как и обладать этой женщиной. Спустя четверть часа запас знакомой императору брани сумел истощиться. Он бережно спрятал подписанный документ о помолвке. Он впишет ещё две деревни в согласие, три, четыре, целый город в придачу, лишь бы свадьба была через месяц, не позже. Будет надо – этот месяц он будет присылать ей письма в стихах, вскружит голову этой дуре любыми доступными способами, купит ее драгоценностями и цветами, диковинками из дальних земель, скабрезностями в тайных записках – но эта девка станет его женой ещё до начала зимы. Исгерд откинулся на подушки. Будет до смешного нелепо объясняться утром с Золин Ут Маран. Такая серьезная, умная девушка, так печется о благе родимой Империи. Она не поймет.

Эта шутка обошлась ему слишком дорого.

Весь мир обрушился на Сорена Каррея своей сокрушающей мощью и придавил. С оглушающей тишиной смотрело на него лицо Иды ван Горра, и он не мог шевелиться. Кровь бешено стучала в ушах, он становился пустым внутри, точно доспех. Сорен в ужасе смотрел на нее, как нашкодивший мальчишка и не знал, совершенно не знал, куда себя деть. Что сказать. "Я люблю тебя", – пролепетал он, надеясь в безумии, что вложит в эти слова все объяснения, весь плач, все ошибки и искупление. Но Ида молчала, а затем совсем незнакомая женщина безмолвно прошла теперь мимо него. Его опалило гневом.

Уна-Золин утром рано сонно тряслась в повозке, кутаясь в шаль. С удивлением и презрением она смотрела на Исгерда – тот терял хватку, старик. Старательно напоминая себе, что она юная и серьезная, преданная Золин Ут Маран, она старалась не отчитать и не высмеять его, как незадачливого юнца. Поразительно! Это было настолько нелепо, что Уна даже не злилась. Что ж. Она сведёт его ещё – либо с Идой, либо с кем-то ещё, она заставит его, как племенного быка. Оставалось чуть меньше года, чтобы Исгерд разменял на похоть свой целибат и наконец-то отправился в тартарары. Исгерд насупившись смотрел в сторону и не поднимал глаза на советницу. Да. Золин укуталась в шаль и притворилась, что спит. Мысли ее снова вернулись к тому, что была бы она чудной императрицей возле постаревшего Исгерда, если бы все сложилось иначе.

Глава XXX

Старую одежду Сольвег бросила на пол. Та лежала в углу огромной, мокрой, просоленной кучей и походила на дохлую кошку. Наконец-то распарив себя до костей горячей водой, она снова почувствовала себя человеком. Сольвег лежала в длиннющем халате на широкой постели и уплетала уже второй пирожок, пропитанный медом и поздними яблоками. Она съест ещё два, а потом наконец будет спать.

Ей казалось, что ее голова слишком маленькая – она не вмещала всего того, что происходит здесь за день – каждый день. Спор Ниле и разбойника, море и призраки, она вновь почти умерла, водоворот и пещера, сокровища, которые нашли она и Эмилио, разговор с Исгердом и вновь защитное клеймо потаскухи разбойника – ну просто прекрасно! Все это – менее, чем за сутки. Она окинула взглядом блюдо с поджаристой выпечкой. Где два, там и три, так она доест всю тарелку, зачем оставлять. Сольвег ела и ела, она всегда ела, когда беспокоилась. Большой глоток теплого глега, и наконец-то ей стало спокойней. Микаэль ее осуждает – за глег, за все остальное подавно – а по какому праву он стал ее нянюшкой?

Спать, спать и спать. За утренний сон все уляжется. За эти дни с Эмилио Теста накопилось уже столько неловкостей, что она больше от него не шарахалась.

"Арселе, – вдруг вспомнила Сольвег. – Я хотела себе имперское арселе с жемчугом, и где я теперь оказалась? Снова там же. Далеко от изящества и высшего света. Жемчужины здесь носят умертвия в море. Да гори оно ярким пламенем это изящество. Пыль, этикет, ревматизм. Ненавижу ханжей."

Она хотела туда, к белым соснам.

Микаэль выговаривал ей за поведение при дворе. Да пусть он в задницу идёт, Микаэль.

А Эмилио Теста спас ее – снова.

"Доверять ему глупо, – подумала Сольвег. – Но с ним хотя бы не скучно. Опасный человек, вот ведь ирония."

Ей вспомнилась ссора с Ниле. На душе вдруг стало мерзко, паршиво и гаденько, как будто на ней застыл холодный, липкий слой жира. Ей хотелось – хотелось отчаянно – его избегать. Мелкими фразами, взглядами, поведением за все их время со встречи Кателя Микаэль умудрился полностью измарать их крепкую дружбу и выставить ее виноватой. Она все искала в растерянности – где же, где она виновата – но снова получала тычок ни за что, а Ниле ходил надменный, несчастный и гордый. Что за шлея тебе попала под хвост, Микаэль? Его нелепый флаккар – так иди, наслаждайся, придурок. В твоём возрасте следует знать, что приключения бьют тебя по роже хлыстом, сбивают с ног, а поэзией их приправляют потом, если выживут. Это знал даже рыцарь. А Ниле – избалованный выскочка.

Сольвег облизнула мед с пальцев. Была особая магия в словах "а пошло оно в задницу". Благородной девушке вроде нее это дарило поразительный привкус свободы. Сейчас туда отправился Микаэль. Туда ему и дорога. Ей надоело.

День за днём в Измарской столице она возвращала прошлую частичку себя. Несвойственная ей мягкотелость, в которую она насильно себя обрядила ради рыцаря и торговца, снова обрастала стальными пластинами.

Что ж.

Не сложилось.

Досадно.

Этим откровением и свободой она наслаждалась целых десять минут, а потом ее дверь распахнулась.

– Пошел вон, – спокойно ответила Сольвег, ещё не услышав вопрос. – Тебя не учили стучать? Тем более к даме.

– Ах, значит, всё-таки к даме.

Голос Ниле препротивной тональностью свербил в ее ухе. Микаэль мог быть поразительно нудным, Сольвег на миг лишь представила, что и как долго она теперь может услышать после минувших ночи и дня, и ей стало дурно. Поспешно, она повторила:

– Пошел вон.

На всякий случай, вдруг со второго раза подействует. Но не сложилось.

Сольвег поджала губы, напрягла свою память и попыталась припомнить, когда южанин в последний раз пребывал в такой ярости. Затем она решила поджечь фитиль и посмотреть, как рванет.

– У тебя характер портится, ты не заметил?

– Да что ты несёшь!.. – прошипел Микаэль, а потом хлопнул дверью. Сольвег с раздражением на него посмотрела. Стоило ей проявить хоть сколько-то нежности, хоть сколько-то благожелательности этому миру, этот мир тут же уселся на шею и начал командовать. Ещё год назад Ниле бы к ней на кривой кобыле не подъехал, а мялся бы, жался и глупо шутил. Она доела последнюю булочку и жалела, что это не что-то зловещее – допустим, запечённые птичьи сердца, вышло бы более красноречиво.

– Чего тебе нужно? – деловито спросила она. – Выкладывай и уходи, я хочу отдыхать.

– Где ты была?! – рявкнул он. – Я думал, возле моря найду твое расчлененное тело! Я думал, тебя съели призраки!

– Призракам не нужно питаться.

– Да мне наплевать! – он подошел и навис над ней неприятной сердитой горой. Сольвег вспомнила, как в юности ее отчитывали учителя. Как она молча выслушивала их нудный бубнеж и надеялась, что они наконец-то заткнутся. – Где тебя носило? Весь день и всю ночь? Где вы шлялись – вы, оба! Ты была с ним, все это время?

– Отодвинься и не плюй на меня, – Сольвег презрительно надавила ему двумя пальцами в пузо. – А где я была, тебя не касается. Давно ли ты записался мне в няньки?

Пару мгновений Ниле стоял молча. Затем присел на кровать возле нее и попытался придать лицу озабоченное выражение. Ох, уж эта забота! Все ее беды и горести от заботливой помощи.

– Сольвег. Я волновался.

Возможно. Она в это верила. Изучающе она смотрела в лицо Микаэля и понимала, что не скажет ему ничего. Император велел ей молчать. Эмилио Теста велел ей молчать. Она бы рассказала прошлому Микаэлю Ниле, который был ее другом, но дуэнья услышит в ответ откровенную ложь, так положено. Она больше не доверяла ему.

– Право, не стоило, – она выдавила улыбку. – Я здесь, я здорова. Только устала.

– Ты была с разбойником. С ним.

Южанин вновь сорвался на обвинительный голос. Надолго его не хватило.

– Я видел вас.

– Да, и мы тебя видели, – безразлично ответила Сольвег. – Представляешь, мы стояли в одном коридоре. В такой ситуации не очень-то просто – не заметить друг друга. Да, наверно ты прав, надо было подойти, поздороваться, но ты знаешь, я не любитель кричать в другой конец коридора, да и...

– Что ты делала – с ним. Не будь дурой и отвечай.

Микаэль крепко схватил ее за запястье. Он отчитывал ее, будто брат. Старший, надменный, картинно пекущийся о ее добродетели, принимающий ханжество по три раза в день во время еды, а по вечерам милующийся со шлюшками в скверах – потому как это другое. Да вот только она уже накушалась этого – хватания за руки и тошнотворных бесед. Сольвег злобно пнула его пяткой в бедро.

– Убери свои руки.

– Допустим. Что ты делала с ним? Он опасен. Он бандит, Сольвег, он собирался убить меня, ты уже позабыла? Я столкнулся в коридоре с госпожой Ут Маран, я, конечно, не верю всему, что она говорила, но...

Так-так, значит, верно она решила не говорить ему ничего. Золин Ут Маран, ну конечно же, тварь и здесь подоспела. Как можно быть таким тупым, Микаэль?

– Собирался убить тебя, но дважды спас тебе жизнь – какая ирония, согласись...

– Сольвег.

– И что же сказала тебе снежнокнижница? Я надеюсь, это было тайное знание по замёрзшим помоям?

Она знала прекрасно, что ответит ей Микаэль. И знала, что согласится с любым обвинением. Теперь согласится. Нет, она не верит ему. А госпожу Ут Маран она еще, возможно, лишит жизни сама – дай только срок. Она не отомстила – пока – за дурман в осколках цветного стекла.

– Сказала, что видела тебя и разбойника. Сказала, что тот похвалялся, будто тебя соблазнил.

Сольвег фыркнула.

– Соблазнил? Напомни, а с какого момента я безвольная робкая девственница?

– Ты прекрасно все понимаешь...

– Ну, так и зачем сомневаться в словах столь благородного господина! Да и зачем же врать госпоже Ут Маран. Все перечисленные – достойные люди.

На мгновение она увидела боль в глазах Микаэля. Кушайте, не обляпайтесь. Хлебните прошлой Сольвег Альбре, если доброй и нежной вам было мало.

– Ответь мне. Так ты с ним спала? Ты потому пропала на сутки? Ты была с ним?

– Да хоть бы и так, – Сольвег равнодушно посмотрела бывшему другу прямо в глаза. – Ну и что из того? Что, Микаэль? Какое тебе дело, с кем я и как я, зачем я? Ты мне брат, муж, отец или сторож?

– Я твой друг...

Она отмахнулась от него, как от мухи.

– Друг бы поверил мне, – раздражённо пробормотала она. – Друг бы спас меня. Друг не винил бы меня. Друг стал бы мне братом названным – у меня был такой друг. Теперь его больше нет. Не вини меня, что я ищу теперь утешения где-то ещё. Не смей меня обвинять, Микаэль. Обвинялка не выросла.

Она помолчала, будто принимала решение.

– Да, я спала с Эмилио Теста. Это было неплохо.

Теперь пути назад не было. У Микаэля побледнело лицо. Будто она обняла его, а затем рассказала, что подцепила проказу.

– Сольвег, а Эберт...

Он вряд ли мог сказать ей что-то похуже. На миг Сольвег сама уверилась в собственной лжи, вплела в и без того загубленную и несбывшуюся любовь переменную в виде разбойника, злость и обида затопили ее.

– Никогда не лезь в то, что было, есть или будет между мною и твоим надменным дружком! – рявкнула Сольвег. – Это наше, мое, и тебе никогда не понять.

Она соскочила с кровати. Ей надо было уйти отсюда – от него и его нелепой морали, как посмел он вплести сюда Эберта, это он, он, рыцарь, это он все испортил!

– И куда ты помчалась, к нему?

Микаэль хлопнул дверью. Она слышала, что он идёт за ней попятам. Если она остановится, то вцепится ему прямо в глаза.

Шум шагов становился все ближе.

– Прекрасно, значит, я пойду вместе с тобой. Я убью его...

Смех клокотал у Сольвег где-то в груди. Микаэль как щенок против волка. Нет, она попросится у Эмилио переждать, раз уж у них один общий план на двоих. Разбойник засмеет ее, будет мерзким и дерзким, но лучше уж так, чем выслушивать бредни Ниле. Ещё четверть часа, и она не выдержит, честно. Ей была нужна передышка.

Сольвег заколотила в дверь кулаком. Она посидит у него, отдохнёт, а потом, когда Микаэль сгинет где-то в закоулках дворца, она вернётся к себе.

Ниле стоял рядом. Она изо всех сил делала вид, что не замечает его. Микаэль нависал над ней грозной тучей, обличающей, обвиняющей, клубами песчаной бури ночью в пустыне – это злило ее, о, как это злило, представьте! – какое он право имеет, хоть в чем-то ее обвинять?

– Я тоже здесь постою. Нам есть о чем побеседовать.

Микаэль блефует, он трус.

– Проваливай прочь, – она снова заколотила в дверь кулаком, как будто боялась, что южанин утащит ее обратно в пыльную нору. – Эмилио! Эмилио, ты оглох, открывай уже, грязный ублюдок!

Не самая томная речь для возлюбленной, но на Сольвег, в целом, похоже. Она забарабанила громче.

– Открывай, кому говорю!

Из комнаты послышались глухие удары, что-то падало на пол, бессвязная ругань, скрежет в замке, потом наконец-то дверь отворилась.

Эмилио Теста выглядел так, словно не просыхал уже четвертые сутки. Сольвег в изумлении вскинула брови – вот это скорость, вот это талант, вот это умение так накидаться. Прошло два часа, может три, тогда он был бодр и весел, а теперь уже еле стоит на ногах. И в чем же причина? Так испугался призраков или ее? Страшится гнева грозного Микаэля Ниле?

Южанин смотрел на разбойника с нескрываемым омерзением. Даже аптекарь в его глазах считался вроде как человеческим существом, а потому заслуживал крохи участия хотя бы по праву рождения и принадлежности к виду. На Эмилио Теста он сейчас смотрел, как на помойную крысу, переносящую к тому же чуму.

– И вот на это ты променяла моего лучшего друга? – на долю девушки тоже перепало презрения. Ниле улыбался. Мерзавец. Врезать бы ему хорошенько. Что-то внутри нее говорило, что все их проблемы решились бы хорошенькой дракой. Как брат и сестра. Отмутузить южанина всласть за вырванные волосы куклы, за испорченное любимое платье.

– Того друга, который выгнал тебя восвояси, не верил тебе, очернял твое честное имя, вел себя, как ревнивый ублюдок, и сказал, что ты ему больше не друг? Того друга, от которого ты сам убежал, размазывая сопли, слезы и слюни? Тогда да, на него. Прости, но я устала от нытиков.

Она фыркнула и отвернулась. Ниле приосанился – ну, конечно. В таком состоянии даже разбойник ему не противник. Петух Микаэль.

– Эмилио?

Одной рукой разбойник опирался о дверной косяк и изо всех сил старался сфокусировать взгляд на незваных гостях.

– Ну, а теперь нам пора говорить...

Приосанившись, как надутый фазан, Микаэль отодвинул его от прохода, и важно прошествовал внутрь.

– Слушай, ты...

– Да заткнись ты, – бросила Сольвег.

Что-то было не так, и она смутно верила, что Эмилио Теста найдет сегодня причину так накидаться. А если она и взаправду была – это всем выйдет боком.

– А что, ты будешь дальше защищать своего полюбовника? Даже если он скоро захрюкает, точно в луже свинья? Поздравляю, ты нашла кого-то даже хуже аптекаря! Вечно подбираешь дерьмо.

Церемонии в арсенале Сольвег закончились, после этого благовоспитанным барышням полагалось бить обидчика в рожу. Она прикусила губу, чтобы не взвыть от боли в костяшках. Что ж, мечом она махать не умеет, возможно, придется обзавестись кольчужными полу-перчатками, удар слева оказался, внезапно, очень хорош. Микаэль охнул и уселся с размаху на крохотный столик.

– Да. Возможно, это я перегнул, – зло процедил Микаэль.

– И на этом спасибо.

Сольвег наконец распознала, что было не так, что смущало ее.

– Посмотри. Он не пьян, Микаэль.

Эмилио Теста держался за стену так, будто она от него ускользает. От него не пахло спиртным, и в комнате не было ни единой бутылки.

– Эмилио? – она подошла к разбойнику и с опаской спросила. – Эмилио, что-то случилось?

"Любому полезно быть под защитой мерзавца". Сольвег представила, представила очень доходчиво, в красках, что ее ждёт, когда она внезапно лишится этой защиты. Лишится она, придурок Ниле и даже Катель. У нее по спине пробежал холодок. Картина мрачная, как ни смотри. В ней было много грязных разборок, барахтаний, ссор и закономерная, плачевная смерть, которую никто не заметит. Не очень приятно.

Эмилио поджал губы. Он слегка пожевал их, будто возвращая чувствительность. Разбойник попытался придать своему хриплому голосу прежнюю наглость и бодрость, но слова раскатывались от него в разные стороны и давались ему как будто с трудом.

– Какой прелестный сюрприз, моя дорогая... А зачем ты его привела? Он будет посаженным отцом?

Тут рука его проскользила по всей стене, и он рухнул на пол, будто подкошенный.

Сольвег выругалась. Микаэль брезгливо попятился.

– Скорее, – зло прошептала она. – Скорее, помоги дотащить его до постели.

Кое-как подхватив его, они с трудом взвалили разбойника на кровать. Тот был в сознании, но забытье забирало его каждые пару мгновений, будто он проваливался в сон, как в болото.

– Эй, – Сольвег похлопала его по щекам. – Эй, не спи! Эмилио, спать нельзя.

Почему нельзя? Почему она слышала раньше, что сон станет смертью? Она смочила тряпку холодной водой из графина и выжала ее ему на лицо. Тот распахнул глаза. На миг его взгляд стал даже очень осмысленным.

– Не очень-то ласково, – язвительно ответил Эмилио Теста и вновь откинулся на подушки.

Сольвег снова приложила холодную тряпку к вискам – а что ещё она может, она же не врач.

– Микаэль, – пробормотала она. – Беги за дворцовым врачом. Любым вшивым лекарем, которого здесь раздобудешь.

– Какой там... – южанин был мрачен. – Исгерд пару часов назад с ором и руганью опять согнал всех лекарей к дочкам на берег. Что-то случилось, я мельком видел его. Злой, как собака.

Сольвег знала получше него, что что-то случилось.

– Во всем этом замке сейчас не найдешь даже жалкого травника. Разве что твой старый аптекарь-дружок, но что-то я сомневаюсь, что он нам поможет...

Эмилио Теста закашлялся, а потом с перекошенной миной схватился за бок.

– Помнишь, что я тебе говорил, моя дорогая?.. Про то, что я немножко бессмертен. Так вот, похоже, что этого мало...

Он попытался ей улыбнуться, но вновь застонал, а затем его глаза закатились. Разбойник снова ушел в забытье.

– Посмотри.

Сольвег осторожно взяла разбойника за руку, перевернула ладонь. Кончики пальцев чернели на всю фалангу, дальше, по руке и запястью, все выше, черные пятна ползли – вверх. Сольвег дрожащими пальцами расстегнула пару пуговиц у рубахи, оттянула ворот. Они доходили до шеи. Это выглядело плохо, безумно плохо. Она понятия не имела, что надо делать, ей было страшно, как никогда, а ещё страшнее было признать, что не знает она ничего. Что Эмилио – труп, что можно уже тут же заказывать гроб и поминки, что толку от нее ни на ноготь мизинца, что можно сесть, ждать, промакивать пот, а потом положить на глаза две монеты. Две монеты из того кошеля, что он ей отдал, деньги опасного человека вернутся к нему. Ее гордыня была много больше ее сил и способностей. Возможно, оттого ей везло – иногда, когда не должно. Она тоже немного верила в то, что бессмертна.

Ниле не увидит, до чего же ей страшно, даже если будет стараться.

– Ты видишь?

– Вижу. Его отравили. Это ясно, как день.

У Сольвег похолодело внутри. Кто? Магнус, Золин? Ей прекрасно было известно, что первый.

У нее всплыли слова в голове. "Когда-то – когда ты меньше всего ожидаешь – ты почувствуешь привкус тлена во рту. Дыхание станет тяжелым. Возможно, почернеют кончики пальцев. Ты можешь уже начинать ткать себе саван. Потому как мертвец." Ну, конечно, это был Магнус-аптекарь, мерзавец, сочившийся ядом, как аспид, он обещал, он грозился – но вот только когда тот сумел? С их ссоры прошла всего пара дней, они вернулись сегодня под утро, он не мог отравить еду и питье. Одежду, постель? У него не было доступа в комнату.

– И что же? Что это было? – растерянно бормотала она.

Разбойник снова вернулся из забытьи и закашлялся. Белки его глаз начинали сереть, как и губы.

– Я не знаток, – проговорил Микаэль. – Но мне кажется, что он умирает. Что будем делать?

Сольвег была готова оставить два трупа сегодня в этих покоях. Она искала источник яда, всегда есть источник. Внезапно ее осенило. Это было единственным, что разбойник принял от Магнуса.

Осторожно она стала шарить у него по карманам.

– Дорогая, может быть, потом, без свидетелей? – пробормотал Эмилио Теста, но глаз уже не открыл.

Она надеялась, что ничего не рассыпалось. Нет, нет, черные пальцы ей не пойдут, ей такого счастья не нужно. Она выудила мешочек из темного бархата, в котором Эмилио таскал отобранный жемчуг, и со всей силы бросила тот в камин, на горящие угли. Бархат медленно свернулся в клубок. Растекся, обнажив перламутр – жемчужины вспыхнули голубым. Не язычок, не кромочка пламени – весь камин заплясал в холодном огне. Она помнила кое-что из нудных рассказов аптекаря. Чтобы пламя настолько меняло свой цвет, надо бросить не крупинку, не две, не слабый растворчик, тут был такой концентрат отборного яда, что Сольвег в ужасе бросилась к умывальнику тереть руки щеткой, пускай и жемчужины были в плотном мешке. Нет, это не магия, не Золин Ут Маран, не какое-то древнее знание, снежнокнижие, будь оно проклято. Нет, это был Магнус-аптекарь и простые смертельные яды, земные и очень рабочие.

– Артемизия?.. Сольвег? – разбойник негромко позвал ее. Он попытался сглотнуть и закашлялся. Горло его заходило ходуном.

Столь сильный яд и с настолько отложенным действием. И выглядит так, будто приняли его минуту назад, убийцу бы никогда не поймали. Это было искусство, ужасное, извращённое, безумно любимое – он ее любил так же сильно, как яды, ей это было знакомо. Сольвег смотрела, как пальцы Эмилио стали черными уже на две трети. Теперь она больше не удивлялась, что Магнус поднялся так высоко. Его знания были слишком сильны, глубоки и слишком опасны.

– Я здесь, – ответила Сольвег. Она промакивала ему тряпкой губы, но мысли витали далеко от больного. – Я здесь... Но скоро уйду.

Она молча сунула тряпку в руки Ниле.

– Продолжай. Я скоро вернусь.

Теперь ей было не страшно. Ей правда было не страшно.

Она была зла.

***

Месть удается в этом мире не каждому. Один слишком кроток и боязлив. Другой слишком слаб. Третьего судьба разведет с обидчиком за самые дальние земли. Четвертый простит. Ну, а пятый просто умрет. Сладкая, холодная, настоящая месть встречается в этом мире нечасто, как и настоящее рыцарство. Сольвег шагала вперёд так быстро, что почти что бежала. У нее не было плана, ею дышала чистая ярость, пусть аптекарь ей взглянет прямо в лицо и вдохнет ее гнев. Она теперь не девица, которой тот почти свернул шею, которая боится его до безумия. Она как возмездие, сумасшествие, предсмертный кошмар воспалённого разума, один из тех, что носятся по полю боя с вороньими крыльями и в спину добивают предателей. Она уничтожит его наконец. Не думала, что ей представится шанс.

Вот его комнаты, они даже не внизу для прислуги – а в какой же дыре была прежде его старая лавка! Вот его дверь – она замолотила в нее обоими кулаками, будто брала штурмом замок.

В первый раз, тогда, давно, за нее заступился Эберт и отогнал от нее Магнуса прочь. Пригрозил вонзить меч ему в спину и погнушаться законами чести.

Во второй раз это был разбойник Эмилио, тот не встречался с честью и не был знаком с ней, он избил аптекаря до полусмерти и сам получил удовольствие.

Когда же она сама отмстит за себя? Не за угрозы и честь, а за все, что у нее наболело.

Она продолжала молотить в дубовую дверь. На костяшках сухая кожа треснула от ушиба, выступила капелька крови, но она не заметила.

– Открывай! – завопила она, будто в гуще сражения. Как будто после убийства десятка врагов, как будто на руках и лице была кровь. – Магнус!.. Магнус!! Открывай! Я знаю, ты там!

Она снова ударила дверь. В этот миг ей казалось, что ещё удар – и она снесет дверь.

– Открывай!!

Она испугалась, настолько животным был крик. Настолько она его ненавидела. Она поняла ту звериную дикость Эмилио Теста, пелену, которая застилает глаза, и ей стало страшно. Она тяжело задышала, и в это мгновение дверь отворилась.

Магнус был холоден и спокоен, но на лице его был вопрос. Он не ждал ее здесь, но получил, но дождался, допрыгался...

– Какой приятный сюрприз, моя старая шлюха вернулась ко мне.

Она схватила его двумя руками за ворот рубахи и прижала к стене. Когда встречаешь бешеную собаку, то волей-неволей не очень задумываешься, какого она оказалась размера. Магнус на секунду замолк. Он и прежде терялся перед яростью Сольвег.

– Значит, слушай сюда, бессердечная сволочь, – ногти Сольвег впивались в шею аптекаря, но тот, казалось, того не заметил. На лице Магнуса отражалась смесь множества чувств, но в какой-то момент там проявился даже восторг. – Я знаю, что это был ты.

– Ну, разумеется, это был я, – Магнус закатил глаза со скучающим видом. – Я не делал загадки из этого, а ты долго думала?

Сольвег чувствовала, что запала безумия, которого слушаются и звери, и люди, надолго не хватит. Она все ещё держалась за ворот рубахи, но для беседы это уже было ненужно. Оба становились спокойнее, а как спокойная девица в беде, она не очень-то могла с ним тягаться. Вон там, за порогом безумия – там да, на том поле боя она могла порвать его на куски. Она барабанила пальцами по его шее, рассеянно и прикидывая, то одно, то другое. Но просто так она не вернётся. Да что там, просто так и Магнус ее не отпустит.

– Здесь больше нет Микаэля. Нет Эберта. Нет даже разбойника. Есть только я, – наконец ответила Сольвег. – И это я сегодня пришла за тобой. Признайся, так даже страшнее.

Он ей улыбнулся.

– Милая Сольвег... Мне кажется ты позабыла. Позабыла нашу последнюю встречу...

– Которую прервал Эмилио Теста, не так ли? – услужливо добавила Сольвег. Она продолжала настукивать ему на шее чудную мелодию, прямо в ямке под ухом и челюстью. Нажмёшь посильнее – и там будет больнее всего. Импровизация, импровизация чистой воды. Другого она не умеет. – И что бы ты сделал со мной, расскажи. Что бы ты хотел со мной сделать?

Она часто ему говорила такое, но при других обстоятельствах. Сейчас ее голос казался зловещим. Она удивилась, но аптекарь не рискнул с ней шутить. Его лицо помрачнело. Она оказалась права, они правда оказались теперь один на один, и аптекарь был одним из пяти, которые не знают, что делать с местью.

– Ты бы не сделал мне ничего, – прошептала она. – Лично мне – ничего... Ты трус, Магнус, ты знаешь? Ты отчаянно боишься и меня, и себя, нас с тобой. Ты так боишься вскрыть свою старую рану, потому что знаешь, что сдохнешь, что бросишься со скалы.

– Замолчи.

– Ты хочешь это проверить? Ты знаешь. Ты так кропотливо, так жалостливо, точно бродяга, выстроил это, – она махнула рукой. – Свою новую крепость, новую жизнь. Я же сказала, я думала, что ты сдох. Я была уверена в этом. Мой милый... Давай поиграем в игру. Я буду страшный злой волк... Я дуну, а ты мне скажи – как скоро разрушится твой карточный домик?

Она шагнула ближе к нему. Лицо аптекаря исказила дикая ненависть. Он был готов гнать ее, точно ведьму, отгонять, как поветрие мора. Он правда боялся ее. И она его – тоже. Магнус мог оставить ее живой и здоровой, но с выжженной землёй под ногами и морем трупов на многие мили вокруг. И так бы он отомстил.

– Мне стоит лишь поманить, – зло сказала она. – Рассказать и напомнить, и ты сдохнешь тут же, в углу, как собака, скуля. Скольких ты заберёшь с собой следом – неважно.

Аптекарь смотрел на нее, оценивающе и расчётливо.

– Для меня – нет, ты права. Но для тебя это важно, иначе бы ты не пришла, – его лицо стало жёстким. – Ты ведь пришла просить за него? За очередного любовника? Не кажется странным это делать у бывшего?

– Просить? Нет, мой дорогой. Я пришла требовать.

– Переговоры ты вести не умеешь, допустим. Я собирался убить его ещё очень давно – ты должна была это понять, раз нашла отравленный жемчуг... Твои с ним шашни и то, что он унизил меня, лишь так – приятное дополнение к списку причин, – он жестом пригласил ее в комнату. – Первый урок, моя милая Сольвег. Для переговоров необходимо удобное место, их не ведут посреди дверного проема... У тебя пять минут. Унижайся.

Она вопросительно на него посмотрела.

– Что?

– Унижайся, ты плохо расслышала? Умоляй меня, плачь, ведь ты должна просить за любовника. Интересно, за рыцаря ты бы просила так? За Ниле? Не скажу, что помогу тебе просто так, нет, конечно, никто не будет жить здесь долго и счастливо. Но я могу сделать так, что он навечно останется неподвижным калекой, но все же не сдохнет. Сможете с ним поболтать. Как думаешь, он развлечет тебя приятной беседой?

– Я не буду просить, – Сольвег протянула руку вперёд и раскрыла ладонь. – Не в этот раз. Ты дашь его мне. Противоядие. Все сразу.

– Зачем бы мне это?

– Ты должен мне.

Она нервно облизнула пересохшие губы. На миг она сжалась, почувствовала себя одинокой, потерянной, маленькой. Ей стало плохо и горько, омерзительно тяжко, и голос стал глуше. Не только Магнус-аптекарь возводил здесь воздушные замки взамен утерянных прошлых.

– Ты мне должен, – повторила она. – Жизнь за жизнь. Ты задолжал мне одну. Теперь ты спасёшь для меня, кого я скажу. Долги пора отдавать, Магнус Ферре.

Аптекарь в растерянности на нее посмотрел, и Сольвег почувствовала, как внутри нее восстает волна гнева. Он забыл. Ублюдок забыл.

– Ты отравил меня, помнишь? – дрожащим от злости голосом проговорила она. – Ты думал, что купил тогда у бабки из Горных домов приворотное зелье. Но отравил ты тогда не только меня... Ты не знал в тот момент, но не думай, что я когда-то смогу простить тебя до конца. Никогда. Ты мне должен, я повторюсь.

Лицо Магнуса побледнело. Нет, ей не нужно было манить его, чтобы построенный на развалинах замок дал трещину. Этого тоже хватило – и ей, и ему. Он поднял голову, и Сольвег не увидела злости в этих глазах – редкие моменты жизни аптекаря. Боль, боль, и она тоже чувствовала эту боль, будто по свежей распоротой ране. Ему будет полезно вспомнить об этом.

Они оба потеряли – его, ее – они никогда не узнают. Единственная ниточка, единственная связь, что есть между ними. Их общее горе. Она никогда не простит его.

– Я не знал, что ты ждёшь ребенка, – пробормотал наконец Магнус глухо, растерянно, горько. Только в этот миг она не могла его ненавидеть. – Моего ребенка, все должно было быть по-другому.

– Я знаю.

– Сольвег. Если бы ты рассказала!.. Тогда, в тот момент – я не знал. А когда узнал, было поздно.

– Я знаю. Ты должен мне жизнь. Моего ребенка нет рядом только из-за тебя.

Возможно, этим взглядом, сердцем кровоточащим он хоть на кроху с ней расплатился. Ему хватило чести это признать. За одно это она была благодарна. Сольвег стояла подле своей старой любви, первого глотка настоящей свободы и думала. Как же горько. Как же неправильно, что любящие сердца превращаются со временем в это. В никогда неисцеленное нечто.

Она протянула вновь руку.

Магнус порылся в огромной сумке – Сольвег помнила эту сумку. Аптекарь запрещал ее трогать и пальцем, но рассказывать и показывать тоже любил – столько ценностей, столько редкостей, столько яда. Дрожащими пальцами он сунул ей в руки ампулу с порошком.

– Держи, – сказал он отрывисто. – Растворишь один к десяти, а потом снова один к десяти, тогда авось и не сдохнет. Ты победила сегодня. Иди, пока я не понял, что это безумие. Мне очень хочется передумать, поверь...

Сольвег не сказала спасибо и развернулась. Триумфа победы она не почувствовала.

– Сольвег.

Аптекарь окликнул ее у двери.

– Я бы понял ещё... Ради рыцаря. Я ненавижу его, и убью ещё, подожди, но я мог бы понять твои действия. Но ради него? Ты серьезно? Чем он лучше животного? Чем он лучше, – он усмехнулся, – меня? И ты влюбилась – в такое? А ради одной ночи от скуки, ради не значащего ничего для тебя человека, бандита, разбойника, такой пакости – разве стала бы ты приходить? Ради подобного – ты бы стала заставлять вспоминать и себя, и меня о том, чего мы лишились? – он закрыл одной рукой дверь. – Последний вопрос, и я отпускаю тебя. Скажи, зачем тебе нужен Эмилио Теста? Почему хотя бы не придурок Ниле, раз с заморышем твоим не срослось?

Магнус ждал от нее ответа, честного, без утайки, смешно, но в этот самый момент аптекарь имел на него полное право. Сольвег чувствовала, что идёт против некоего правила, собираясь солгать ему. "Зачем, – летали в ее голове ленивые мысли. – Действительно, почему. Всю свою боль, что чуть не убила меня, всю свою горечь прошлой потери я принесла на откуп ради Эмилио Теста, а ведь я шла к Магнусу даже без плана, и это оказалась для него разумная плата. Как я додумалась до такого? Как оно получилось так? Ради мерзавца, которого я знаю лишь пару недель. И нет, не позорит он память моей потери, и не чувствую я, что это неправильно."

– У него доброе сердце, – она солгала. – Это притягивает. И он лучше, чем кажется, – добавила она очередную банальность. – Извини, но мне надо бежать.

Магнус с нарочитой галантностью распахнул дверь перед Сольвег.

– Так что же, ступай. Не смею задерживать. Теперь я отдал тебе все долги.

Сольвег кивнула. Она знала, что Магнус не обманул ее, что у разбойника ещё было время. Аптекарь не стал нарочно задерживать ее, тянуть время, хотя сделать это, конечно же, мог и хотел.

Магнус же молча застегнул свою дорожную сумку. Что ж, не сложилось. Сольвег подняла в нем бурю и победила – на этот раз. Девчонка – отменный противник, она било метко и ловко, в тот единственный уголок его сердца, который ещё оставался живым.

В его дверь постучали. Снова. Он понял, что это Золин Ут Маран, пришла, как обычно, развеять тоску. Магнус молчал. Стук стал настойчивей. Он затаился, и свечи у него не горели. Его нет здесь, нет, здесь нет сегодня Магнуса Ферре. Пусть вся его жизнь обличает его, осудит и проклянет когда-нибудь на смертном одре, но даже ему достанет сегодня толики совести не пускать ее к себе на постель. Сегодня он не станет порочить память о прошлом, а будет в мыслях лелеять утрату, будет помнить о ней, качать в колыбели. Один лишь вечер короткой молитвы. Она права была. И Магнус Ферре отдаст все долги. Завтра же от его сердца уже ничего не останется.

***

– Ты вернулась? И как?

Микаэль вскочил, как только за ней захлопнулась дверь.

– Он не обидел тебя?

– Не надо спасать меня ото всех, Микаэль.

Она показала ему ампулу с порошком.

– Все успешно. Как он? – она кивнула на Эмилио Теста. – Он все ещё жив?

Микаэль с опаской посмотрел на разбойника.

– Пока ещё дышит.

Южанин выглядел так, будто с возвращением Сольвег с его плеч свалилась гора. Не самое легкое, смотреть, как умирает другой человек, и знать, что ты совсем бесполезен. В руках Ниле все ещё держал тряпку и, видимо, с удовольствием приложил бы ее к своей голове. Какой тебе флаккар, Миэкаль, милый, глупый ребенок. Уж это приключение заставит тебя повзрослеть, если выживешь – если все они выживут.

– Неси сюда воду и два стакана.

Дрожащими руками Сольвег отломила хвостик у ампулы и высыпала порошок. Один к десяти, сказал Магнус, а потом снова один к десяти – а сколько, сколько всего ему влить? "Ничего, – подумала Сольвег, пока зеленоватая жижа шипела и пенилась, – будет надо, я все волью в тебя, все до последнего, я выцарапаю тебя с того света."

– Зажми ему нос, – сказала она Микаэлю.

Эмилио выглядел плохо. Пальцы стали черными почти до ладони, на лице проступила страшная серая сеточка. Она спускалась ниже по горлу к сердцу. "Я испугаюсь – потом, – подумала Сольвег. – Завтра, когда Эмилио будет жив и здоров, когда Микаэль Ниле будет мирно спать в своей комнате и смотреть наивные сны про принцессок и солнышко, вот тогда я взвою, как последняя псина. Вот тогда я, наверное, впервые напьюсь, как сапожник. Запру все двери, все ставни. И тогда, возможно, этот ужас переварится, перемелется, испарится и оставит меня. Но не сегодня."

Дрожащей рукой она приложила стакан к губам Эмилио и медленно начала вливать. Губы были синюшные, словно у трупа. Она старалась это не видеть. Последняя зелёная капля исчезла.

– И что?

– Я не знаю.

– Может быть, нужно ещё?

– Я не знаю.

– А если выпить больше, чем нужно? Он может тогда умереть? От противоядия? Сольвег?

– Я не знаю, Ниле! Вкати ему ещё один стакан, тогда и узнаем!

Нервы Сольвег начинали сдавать. На всякий случай она развела ещё одну порцию антидота и оставила под рукой.

– Надо ждать.

– У него дыхание выровнялось, – ответил южанин. – И хрипов больше не слышно.

Сольвег вздохнула и опустилась в кресло без сил. У нее дергались оба века. Сердце бухало, как молот по наковальне, проваливалось вниз, пропускало удар. Ей было плохо.

– Не обманул, – наконец пробормотала она. – Я боялась, что Магнус обманет.

– Я тоже боялся. Признаться, я удивлен, что он это не сделал. Чем ты вообще проняла его?

Сольвег подперла рукой уставшую голову. Та гудела, шумела, казалась чугунной. Она смотрела, как медленно, на толщину волоска, светлеют пальцы разбойника, как с них уходит ужасная черная краска.

– Он был мне должен, – все так же ответила Сольвег, не смотря на южанина. – Он был мне должен и отдал мне долг. Как сумел.

– Стесняюсь спросить, что он мог тебе задолжать, что даже такой мерзавец, как он, на день отказался от мести.

– Вот именно, – медленно ответила Сольвег. – Постесняйся. Хоть раз.

Ниле замолчал. Он явно думал, он подбирал слова, он хотел о чем-то спросить, но затем покачал головой и положил руку ей на плечо.

– Делай, как знаешь, – сказал ей южанин. – Что угодно, как угодно. Ты храбрая женщина, Сольвег. Ты очень храбрая женщина.

Она не знала, звучало ли это похвалой из уст Микаэля, и не ответила.

– Иди. Я посижу пока здесь.

Дверь за Ниле затворилась.

Серая сетка на коже, выступившая по венам, бледнела и таяла. Разбойник лежал неподвижно, будто в безвременьи между жизнью и смертью, и только запотевшее зеркальце, которое Сольвег приложила к его губам, говорило о том, что Эмилио Теста живой и, вероятно, идёт на поправку. Сольвег вспомнила угрозы аптекаря оставить того навечно калекой. Как сильно противоядие, как глубоко проник яд, быть может, Эмилио Теста очнётся, не сможет сидеть, говорить, шевелить рукой, может, шеей, и как возненавидит он ее, свою нечаянную союзницу, за то, что не дала ему умереть.

Сольвег прикрыла глаза и задумалась о другом. Аптекарь спросил ее, зачем ей сдался разбойник. Зачем же ради такого мерзавца она вспомнила о потере, о самом горьком и личном. Она раз за разом прокручивала их разговор в голове, но нет, не почувствовала, что сделала что-то дурное, ни пренебрежения, ни насмешки, все было, как надо, и на душе ее было спокойно.

Зачем ей разбойник. Она почти засыпала, но следила за ним, смотрела, как тот все меньше походит на труп, как дыхание становится глубже, сильнее, как во сне подергиваются кончики пальцев. Возможно, он был немного похож на прошлую Сольвег – на все ее страсти, на всю темноту. Возможно, он был чем-то иным, чем она по юности, глупости, по беспечности думала стать – хоть немного.

Каждый носит из прошлого наивный образ в груди, где каждая краска, каждый оттенок до невозможности яркий. Сольвег любила эту свободу, браваду и силу, что видела в Эмилио Теста, любила всегда. Она так хотела примерить их на себя, криво, косо, неумело до невозможности. Когда-то давно – она мечтала бы на него быть похожей.

Она была очарована – пожалуй, подумала Сольвег. И кто же захочет, чтобы фантазия юности умерла на глазах. Ей этой сказкой не стать никогда.

Нет, она не хотела смерти Эмилио Теста.

Ближе к рассвету, когда уже стало светать, он очнулся. С трудом, точно непосильную ношу, он повернул к Сольвег голову.

– Артемизия?.. – язык его ещё плохо слушался. – А где твой южанин?

– Ушел.

Разбойник снова прикрыл глаза. Он был бледен, как полотно, но как больной, а не точно мертвец.

– Как ты...

– Это ведь ты? – перебил ее Эмилио Теста. – Не Ниле, разумеется... Ему пороха не достанет.

Сольвег кивнула.

– Да, это я. А теперь отдыхай.

Ей тоже отчаянно хотелось поспать.

– Ты ходила, к нему. Я помню. Чего он от тебя захотел? Чего ты наобещала ему?.. Нет, ты все такая же дура!.. – он говорил через злость. На нее ему силы хватило. На благодарность – не очень. Сольвег захотела ударить его. Ей стало горько на миг, защипало в носу. А затем все прошло. «Что ж, – подумалось ей. – В конечном итоге я спасла сегодня жизнь человека. Считается, что это очень неплохо, возможно, мне когда-то это зачтется.»

– Ничего. Он был мне должен. Можешь не думать об этом, – пошатываясь, она встала с кресла. – Я, пожалуй, пойду. Мне надо спать, а до завтрака ты навряд ли снова умрёшь.

– Сядь.

Она подумала, что ослышалась.

– Ты оглохла, девица? Сядь, подойди ко мне ближе.

С больными не спорят, подумала Сольвег. И больного не бьют. Дурацкое правило. Ей все ещё хотелось реветь от обиды. Должно быть, усталость.

Она села подле него на постель. В комнате начинало светлеть.

– Ты здесь сидела всю ночь?

– Да.

Он открыл глаза и скривился в противной усмешке.

– И чего же ты ждешь? Благодарности, моя дорогая?

Чего она ждёт. Сегодня прямо день хороших вопросов.

– Я жду сна и хорошего завтрака, – ответила Сольвег. – Мне не нужно твоей благодарности. Аптекарь отдал долг мне. Я – тебе. Предлагаю, покончить на этом.

Она подумала было встать, разбойник грубо поймал ее за руку.

– Спасибо, – процедил он. – Спасибо. Спасибо – я ненавижу быть благодарным, но спасибо, что спасла мою шкуру – теперь ты это услышала. Наверно, быть мертвым не очень приятно. Не думаю, что мне бы понравилось. Но ты дура. Не лезь на рожон. Я говорил тебе тысячу раз – я не буду спасать тебя, я вообще мог сейчас умереть. И кто бы пошел за тобою в логово Ферре? Твой придурок Ниле? Да на него не взглянешь без слез...

Он говорил быстро, путанно, зло, слабое дыхание и язык не поспевали за мыслью, все свои силы он собирался потратить на эту тираду, а затем снова рухнуть без чувств. Но Сольвег услышала то, что хотела, и на душе у нее потеплело.

– Зачем ты вообще приходила?

– Я пряталась от Ниле. Невыносимый ханжа.

– Невыносимый глупец. Давно пора найти ему женщину...

Разбойник стал говорить все медленнее. Он засыпал на глазах и проваливался в глубокий сон человека, что идёт на поправку.

– Признаться, я удивлен, – пробормотал он сквозь сон. – Что ты приходила. Очень немного найдётся в этом мире людей, которые искали бы общества Эмилио Теста... Забавно, что ты среди них, Артемизия. Так чудно...

Разбойник дышал спокойно и ровно. Она осторожно убрала его руку в сторону. Тот тихо спал и даже не очень походил на мерзавца. Забавно, что во сне даже такой, как Эмилио Теста, казался совсем беззащитным.

Ей нравились шутки про то, что он немного бессмертен. Она сама почти что верила в них. Возможно, поэтому пройдоха сегодня не сдох.

Сольвег наклонилась и осторожно, будто украдкой, поцеловала его в самый краешек губ. За сегодняшний день оба они заслужили лёгкую ласку. От разбойника, как и в тот раз, пахло дымом, дубленой кожей и деревом. Она задержалась на миг и простила себе эту слабость. Коснулась носом его шершавой щеки.

Когда она отстранилась, тот следил за ней и не спал. Он наблюдал за ней, молча.

– Спи, – ответила Сольвег.

Затем она вышла из комнаты.

Глава XXXI

Он оказался все в той же паршивой гостинице. Переулок тысячи сквозняков оправдывал свое название полностью, из щелей дуло, свистело и выло, он продрог до костей ещё прежде, чем выплыл из темного забытьи – ворох перьев, в который он провалился, больше не грел, сколько рыцарь ни кутался в них. На нем лежала дурно пахнущая овчина. В очаге безжалостно коптило скудное пламя, но тепла не давало. Эберт расслышал вокруг себя голоса. Напряженный – Аттилы Маграна. Равнодушно-спокойный – их нового друга из хольдов. И насмешливый, что звучал внутри головы – Адриана. Он составлял ему компанию ещё целых полдня, прежде чем на утро к нему вернулось сознание и ясное зрение.

– Что с тобой было?

Они жались в самом дальнем углу за кружкой странного теплого пойла подальше от глаз посторонних. Запеченную курицу и похлёбку Эберт ел за двоих. По счастью, Хаген раздобыл здесь нормальной еды. В Переулке его знали и немного побаивались.

Эберт покачал головой.

– Я... Не помню. На болотах – помню. Там была Кая-Марта...

Он успел рассказать маршалу в общих чертах о проклятии сирина и прочих своих бедах и горестях.

– В этот же раз... – он напряг память. – Ничего. Черные перья. Ворох из них. Просто отголосок проклятия. Возможно, времени мне осталось не так уж и много. Ещё я видел женщину на скале, но до того, как меня затянуло. Женщина-тень. Возможно, мираж, но она смотрела прямо на нас.

Он почувствовал в голове недовольство наварха. Хаген тоже не прыгал от радости.

– Что-то не так?

– Все не так, – отозвался наварх так, чтобы никто не заметил. Эберт был мысленно благодарен, что тот из жалости не стал говорить снова через больного. – Это Уна была. Хаген, не так ли? Сестрица? Это была она?

Хольд был мрачен и вертел пальцами бусину на бородке. Эберт понял, что за те полдня, что он пребывал без сознания, эти трое успели поспорить изрядно и всласть.

– Да, это Уна, – хольд хлопнул рукой по столу. – И одно я могу вам точно сказать. Удивились не только я и наварх. Я почувствовал, как она прощупывает магией, кто мы такие, незваные чужаки. Она не знала, ни что я все ещё обретаюсь в Империи. Ни что Адриан заглянул к возлюбленной на огонек пусть и в облике призрака. О, я почувствовал ее – эту истерику. А криков сестрёнки по всякой причине я наслушался вдоволь за прошлую жизнь...

– Что будем делать? Твой друг нам сказал, что ты – наш единственный шанс отловить эту ведьму.

Магран явно хотел план от своих новых знакомых. Конкретный и ясный. Ему не терпелось выпотрошить того, кто перевернул ему жизнь, и он ждал голову Уны на блюде с яблоком, как у поросенка на зимнем столе.

Хаген выругался и допил до конца свое пойло.

– Не удивлен. Адриан всегда любил... делегировать.

– Что ты хочешь сказать?

– Да то. Вешал свои проблемы на всех, кто под руку подвернётся. Принесло же тебя...

Эберт знал, что хочет сказать им новый знакомый. Двадцать лет тот жил и не знал, что придется мстить давно умершей сестре. Живым не прощают того, на что для мертвых закрывают глаза.

– Ты же тоже... из этих.

Хаген скривился.

– Предпочитаю топор. Им рубить головы проще. К магии я не прикасался уже много лет. Да и до смерти Уны был не мастак. Это сестра мнила себя чародейкой тысячелетия. Она дурная волшебница, но всяко получше меня.

– Тогда какой с тебя прок? – деловито осведомился Атли Магран. – Без обид. Но у всех сейчас мало времени.

– Какие обиды. Сочтемся потом...

– Хаген... – предупреждающе перебил Адриан. – Мне до смерти хочется отомстить милой Уне – простите за каламбур – а потому прошу, не тратьте время на ссоры.

– А чего же ты ждал от меня?

– Того. Ты прекрасно знаешь чего. Ты говорил, что у тебя от семьи есть...

– Нет, – Хаген с грохотом поставил кружку на стол и встал со скамьи. – Нет. Если вам я нужен за этим, то, вы, признаться, пришли не по адресу. Я могу рассказать вам о слабостях Уны, могу вспомнить немного полезного, но этого вы от меня не дождетесь. Бесполезно. Адриан, я думал, у тебя будет побольше мозгов – растерял после смерти?

Эберт не очень-то разбирался, насколько сильно можно злить мертвого, но злость наварха он почувствовал до кончиков собственных пальцев. На пару минут за столом стало тихо, затем Адриан проронил. Он старался быть спокойным, он правда старался.

– Нет. Я прошу тебя об этом со всей серьёзностью, Хаген. Без этого наши шансы выловить Уну стремятся к нулю.

– Ты говорил, тебе ещё помогает какой-то бродяга-разбойник.

Эберт напрягся.

– Да, помогает. Но с тобой у нас много больше возможностей. То, что есть у тебя, поверь, перевесит жажду наживы мерзавца. Хотя это тоже прекрасный стимул, смею заверить.

– О чем говорит Адриан? – осторожно спросил рыцарь Хагена.

Хольд помрачнел, затем выругался на своем языке. Ни Эберт, ни маршал не поняли, но вряд ли это было чем-то приемлемым для приличного общества.

– О посохе, что достался мне от отца. Знаете, в семьях принято передавать друг другу бесполезную рухлядь и хранить ее по чердакам...

Слово "посох" звучало весьма обнадеживающее. Перед глазами Эберта встали картинки из сказок для малых детей, где почтенные старые люди с седой бородой раздвигали посохом горы, сокрушали врагов и превращали особо наглых в лягушек. Посох – это прекрасно. Заинтересованность на скучающем лице Атли Маграна говорила о том, что он тоже в деле.

– Он волшебный? – тут же спросил его маршал.

Хаген посмотрел на Маграна практически с жалостью.

– Кто? – устало спросил он.

– Ну, посох.

Хаген вздохнул.

– Да будь он хоть трижды волшебным. Назовите его как угодно, можете им хоть мух отгонять. Какой от него, помилуйте, прок, если я не мастак в волшебстве.

– Ну, ведь что-то ты можешь? – упорствовал маршал.

Хаген хлопнул рукой по столу.

– Хорошо. Объясню для тебя и наварха в доступных вам терминах. Новобранец-мальчишка умеет хоть как-то сражаться?

– За это ему платят жалование.

– Превосходно. Идёт парнишечка в дубленом жилете и шлем набекрень. В глазах – либо ужас, либо жар битвы, тут уж как повезет. А вы ему в руки пихнете клеймор. Вот так же и я с этим посохом. Мне бы что-то попроще, а так толка не ждите. Говорю. Топором много проще...

– Топором я и сам ее зарублю, – перебил хольда Атли Магран. – Поверь уж, рубить я умею. Нам нужно достать ее и схватить. Она – ведьма. А мы, увы, в волшбе не сильны. От призрака тоже толку немного, а он вряд ли напугает ее из-за угла.

– Можно когда-то попробовать.

– Попробуешь, когда снова с ней встретимся. Разыщи свою волшебную палку, Хаген. А там разберемся. Будет надо – стукнешь ей ее по затылку. Может, от палки ведьма скорее умрет, я не знаю...

Хаген закатил глаза, но смолчал. Он снова сел на скамью и жестом подозвал прыщавого трактирщика, чтобы тот налил ему ещё этого жгучего пойла. От него он не становился пьянее, но хотя бы добрее.

– Что? – грубо ответил он всем троим, когда трактирщик выставил перед ним сразу две кружки. – Так вы хоть меньше меня раздражаете...

Магран пожал плечами и решил, что в том была доля истины. Поесть или выпить он тоже был, к слову, не против.

– Теперь о другом, – начал маршал. – О тебе, рыцарь Эберт.

Тот поперхнулся. Наварх гаденько засмеялся где-то в мозгу.

– Что с тобой происходит? – напрямик спросил его маршал.

– Ну... Я умираю.

– Прекрасно. Я так и подумал. Ты напугал нас.

– Простите?..

– Прощаю, солдат. Постарайся умирать не так неожиданно.

– Я попытаюсь.

– Уж попытайся, – ответил Магран. – Пока ты валялся в отключке, я немного ввел в курс дела наших новых друзей. Насколько сам понимаю, что происходит...

Эберт напрягся. Он почувствовал, как кровь зашумела в ушах. Незнакомец и буйный призрак теперь знают, что он, рыцарь Эберт, умирает от неразделенной любви – превосходно! Будь у него сил хоть немного побольше, он вызвал бы на дуэль и Маграна, и Хагена, сдох бы у задней стенки трактира, и это нелепая, глупая шутка закончилась.

– И мы решили – особливо наварх Адриан – что не надо тебе пока умирать. У него свой резон. Ему нравится бродить по Измару.

– Для тебя это какая-то шутка? – тихо промолвил рыцарь. Он снова почувствовал, что ненавидит Маграна. Как тогда, на болотах Идунны.

– А для тебя? – Магран, казалось, был не склонен шутить. – Мне хватает одного мертвеца в нашем скромном отряде. Второй мне, признаться, не нужен.

– Не повезло же тебе, – Эберт еле сдерживал злость. – Но я не знаю, как тебе подсобить.

– А ты не пытаешься.

Это уже что-то новенькое.

– Да-да, – Магран отломил с его тарелки куриную ножку и невозмутимо стал обгладывать мясо с кости. – Ты сложил лапки и ждёшь прилежно кончины. Ты рыцарь или благородная девственница? Ты солдат, ты воин, твою мать, моей армии, ты сам вписался ко мне, не отнекивайся. А у меня, сударь, не положено дохнуть от разбитого сердца, словно кисейная барышня.

– Я...

– Замолчи и послушай, – Магран допил свое пойло. Он казался Эберту до боли серьезным. – Мы тут покумекали, пока ты в отключке был... Проклятие и все такое, любовь побеждает смерть... Но ты идиот, Эберт Гальва. Скажи мне на милость. Ты так взбудоражился, когда Адриан заговорил, что их взял в плен какой-то бродяга, да на тебе лица не было, несчастный влюбленный! Да ты бы бросился тут же за ней, спасать, а потом догнать и спасти ее ещё раз, уже основательно. Ты говоришь, что так ненавидишь свою милую мистрис за то, что сбежала. Размахиваешь бумажками на арест милой Сольвег... Эберт Гальва, реши уже наконец, ты хочешь заковать ее в цепи или затащить ее в койку?

Эберт ошалело уставился на Маграна. Тот не моргнул даже глазом и не взял слов назад.

– Эй, Адриан, – сказал маршал. – Ты поближе там к разуму нашего болезного друга. А ты как считаешь, что ему предпринять?

– Не вижу проблемы, – лениво отозвался наварх. – Зачем выбирать, когда можно совместить приятное с пользой.

Эберт в гневе вскочил со скамьи.

– Сядь. У нас тут не приличное общество. А братство проклятых и отщепенцев. Не рассчитывай на правила чести, а думай по существу. И задумайся, за каким таким лешим ты сложил лапки?

– Что ты хочешь сказать?

– Барышня ушла от тебя в закат. Якобы к Микаэлю, но я уверен, ты брешешь. Я знаю Ниле. Ты говоришь, что умрёшь, но ты даже не пробовал вернуть себе женщину.

– Она не любит меня.

– А ты и раскис. Сочини ещё песню. Даже наварх – а он сидит непосредственно в твоей голове – не может читать твоих мыслей, за что скажи Небесам большое спасибо. Так с какой же радости, ты решаешь за милую Сольвег? Иди. Поборись. Попробуй вернуть ее – ну, а сдохнешь, так сдохнешь. Любовь не поддается здравому смыслу, так что, возможно, эта несчастная вернётся к тебе – наивная девочка. Рекомендую этим воспользоваться.

Эберт молчал.

– Она в городе, и мы это знаем. То, что мы видели раньше у моря – поверь, нам это не очень понравилось. Умрёшь ты – пропадет Адриан, вернётся на свои унылые горы. Вдвоём против Уны – друг, мы с хольдом не справимся, даже если тот соберет все волшебные палки этого захолустья.

– Да вчетвером мы тоже не справимся, – угрюмо ответствовал Хаген. – Но хоть не так позорно сольёмся.

Он отсалютовал им новой кружкой.

– Я не думаю, что мне нужно обсуждать это с вами...

– А ты подумай. Я приказываю тебе, а ты должен мне подчиняться.

Рыцарь не знал, что злит его больше. Что его истерзанное обречённое сердце обсуждается в кругу незнакомцев или что это даже не повод для шуток. О, Небо, было бы лучше, если б они смеялись над ним! А так – Магран и два чужака отправляют его разговаривать с Сольвег, будто на случку. Он встал и вышел из-за стола, благо, разговор был окончен.

Он вышел наружу, и холодный воздух дыхнул ему прямо в лицо. Мрачный и темный конец октября. Так далеко ещё до первого снега, даже здесь у края Измарского моря. Самое время, чтобы почить от проклятия. Безнадега, ей все тут пропахло.

В представлении Атли Маграна, Хагена и наварха это, видимо, было просто до смеха – вернуть назад женщину. Что-то подсказывало Эберту Гальва, что вряд ли они обделены были женским вниманием – Адриану не повезло нарваться на ведьму, ну, уж с кем не бывает, Эберт не думал, что та была у него в списке первая. Маршал Магран, бесстрашный наварх – девушки наверняка ходили вокруг них табуном, рыцарь прекрасно знал, что он не таков. Он никогда не зажжет жарких фантазий в сердце красавицы, с Сольвег все было иначе, с Сольвег все было запутанно. Даже когда они были счастливы.

Иди, помирись, поборись, отвоюй – Эберт не был уверен, что хочется ему именно этого.

Он злился – о да, он был зол до сих пор. Несмотря на все сомнения Атли Маграна, он уверял себя до последнего, что Сольвег уехала вместе с Ниле. Приказ на арест его бывшей возлюбленной грел ему душу, он правда хотел отомстить.

Он бы остался навечно в сладостном забытьи на болотах Идунны – но его прогнали оттуда, он был неугоден. Помимо прочего, вила считала, что тот все ещё безнадежно влюблен. Эберт же гнал от себя видение Сольвег, но обманывал себя самого и исподволь вспоминал ее волосы, руки и губы.

Хотел бы он, чтобы та вернулась к нему? Магран был прав со своими скабрезными шуточками. Эберт не знал, чего ему больше хочется.

"Мало почестей, просто так сдохнуть не за великое дело."

Возможно, он должен был хотя бы попробовать.

Поговорить.

– Эберт?

За ним стоял маршал.

– Все в порядке? Не держи зла, но времени говорить деликатно давно уже нет. Признаться, этот навык я растерял ещё в ранней юности. Издержки военной профессии.

Он встал рядом с рыцарем.

– Ты, должно быть, спросишь зачем. Мы знакомы лишь пару месяцев, я твой командир, так за какой же радостью я набиваюсь в приятели. А ты оглядись, Эберт Гальва. Я потерял старых друзей. Я потерял своих верных людей. Я потерял королеву – а вместе с тем свои надежды, веру и честь, в какой-то степени родную страну – ты видел, что сейчас творится с Идой ван Горра. Я хотел быть чем-то большим, чем кондотьером без совести, и вот вам, пожалуйста, я получил много хуже... И вот я на проклятущем севере, который скоро провалится в тартарары за грехи императора, и я не могу сбежать с этого тонущего корабля, не могу, потому что у меня осталась лишь месть. За Бледду. За остальных. За себя. Так, твою мать, сир Эберт, хоть на мгновение постарайся не сдохнуть, я потерял уже почти всех. У меня есть шанс попасть ведьме в цепкие лапы и уйти на дно камнем. У тебя есть шанс вернуть назад Сольвег Альбре и жить долго и счастливо. Мы не очень-то отличаемся, чтоб так отвергать мою дружбу.

Эберт молчал. Он знал, что маршал был прав, но когда это мешало злиться и проклинать другого за счастье?

– У меня был уже друг.

– И я уверен, что есть до сих пор. Не стал бы Ниле красть девушку у лучшего друга. Не его это стиль. Эберт?

– Что?

– Попробуй-ка выжить. Я прошу тебя. И ради себя, и ради других. Ну и потом. Не лучше ли наверняка убедиться, что ты ей не нужен? Всё-таки смерть – это так – не баран чихнул. Попробуй вернуть свою женщину. А если где напортачил – они народ жалостливый. Возможно, простит.

– В том-то и дело, – вздохнул Эберт Гальва. – Я не знаю. Не знаю, прощу ли я сам. Я обещаю. Я встречусь с ней. Я... попробую. Вернуть хоть что-то назад.

Маршал неловко хлопнул его по плечу и отправился обратно в тепло. На миг рыцарю померещилось где-то у края сознания, что за ним следит призрак. Снова повеяло запахом могильных цветов. Но нет, он моргнул, и чувство исчезло.

Где-то там, не в просоленных закоулках трущоб, а в весёлых и теплых домах, площадях, что мерцают огнями – где-то там была Сольвег и не знала, что у них одна земля под ногами. Эберт прикрыл глаза. Хочет ли он взаправду вернуть ее?

Да. После буйной, громкой и грязной ссоры, с оскорблениями и криком, с пеленой на глазах и разгоряченной кровью по жилам – после такой ссоры он хочет так же жарко прижать ее к сердцу. Но ссора должна обязательно быть. Вот тогда он с радостью вспомнит заветы Идунны.

Глава XXXII

Было прежде у Хагена логовище и располагалось оно на другом конце города, возле горного хребта, у Полночного круга. Там он и Уна ютились ещё детьми. Там же, по его словам, он и бросил посох отца.

– Значит, в халупе той он и лежит до сих пор, – сказал хольд. – Если, конечно, не сгнил.

На вопрос, почему тот не взял тогда посох с собой, Хаген пробормотал что-то грубое. Мол, зачем юнге на борту корабля таскать с собой палку, он что, совсем дурак, что ли? Адриан же тихонько Эберту нашептал, что хольд не большой поклонник давней вражды и избавился от посоха с радостью, как только сестрица перестала его доставать. О том, что тот собирается с посохом делать, Хаген ничего не сказал. Эберт надеялся, что их новый знакомый умеет призывать с небес молнии, швырять шары пламени, разгонять облака на крайняк, а иначе совершенно неясно, для чего тогда хольду рядиться в волшебника. Все знания рыцаря о зачарованных посохах были почерпнуты только из сказок, а там все было предельно понятно – взмахнул, покричал, потряс бородой, случилось что-то великое, и горы до основания сотряслись, и море разверзлось. У Хагена бородка была не ахти – значит, навряд ли что-то получится. Что-то подсказывало Эберту Гальва, что за такой вопрос он отхватит. Все встречи рыцаря с магией, за редкой случайностью, не походили на сказку. А потому он вряд ли надеялся на что-то хорошее.

И понятное.

– Что ты знаешь о магии хольдов? – шепнул он Маграну, идущему рядом.

Магран пристально изучал столицу, которую Ида с Советом велели ему ненавидеть.

– Ничего. Ты погляди, они здесь жарят рыбку, прямо из моря...

– Атли.

– Да ещё и картошка в углях... Что, что, ничего я не знаю. Я солдат, Эберт. Колдунов придворных Ида не держит. А злых ведьм я предпочитаю сжигать – но не доводилось пока. К сожалению. Ничего я не знаю о магии хольдов, но призраки барышни Уны мне совсем не понравились. Магия севера, она... неприятная. Единственное, что я о ней слышал.

Он помрачнел и ускорил шаг вслед за хольдом. Слово "неприятное" не внушало надежды.

– Что ты имеешь в виду.

– То и имею. Слухи о хольдах идут нехорошие, и имперцам есть за что их бояться. Почему ты думаешь предки Исгерда извели всех магов и заменили их на беззубое "снежнокнижие", даже не выговоришь... Проклятие на проклятии, слишком путанно, слишком на злобе замешано, у них самое доброе – без сновидений сон, вот и думай. Слухи слухами, может, и врут, но если друг наш все же найдет свою палку, надо будет к ней присмотреться. Это не барышне наколдовать красивые туфельки к балу. Я не охотник на ведьм, но, возможно, и стоит им стать. Многовато их развелось на земле.

– Так есть у нас план?

– Да. Найти посох. А тебе поговорить с твоей Сольвег. Благо наконец вышли в город. Поспрашивай местных.

Маршал был прав, как обычно, а над Эбертом Гальва висело не к месту данное обещание. Перед кончиной следовать понятиям чести казалось нелепым, но он на целый день решил снова дать шанс этому проклятущему миру, что прожевал его и выплюнул на мостовой.

Поговорить в последний раз с милой Сольвег – прекрасно. Ее здесь знали – и многие. В их прошлую поездку на север Сольвег сумела перезнакомиться с кучей торговцев, вступить в пару гильдий, союзов, посидеть на дебатах и успевала всегда возвращаться – к нему. Теперь снова настала пора побеседовать.

– Не оборачивайтесь и не зовите вашего друга, – услышали Эберт и маршал вкрадчивый голос. – Если не хотите проблем.

Эберт знал, что наварх не умеет читать его мысли, но Адриану хватило мозгов лёгкой тенью отделиться от рыцаря и отлететь вперёд на пару десятков шагов. Хагену будет полезно узнать о задержке на случай, если они разделятся.

– Мы вас знаем? – спокойно спросил маршал голос.

– Разумеется, нет.

– У вас нет говора северянина. Так, значит, земляк?

Голос ничуть не смутился.

– Вас не проведешь, господин военный министр, значит, для вас не все ещё потеряно дома.

– Значит, вас подослали ко мне, а не к рыцарю. На убийцу вы не особо похожи, разве что на очень посредственного – подходить посреди шумной улицы, правда? Возможно, посыльный. И кто ваш хозяин?

– Тот же, что и у славного маршала. Корона, ни много ни мало.

– Мало.

Эберт почувствовал, как маршал напрягся. С двумя проклятиями по обе стороны, с морем, кишащим призраками, и воскресшей ведьмой в придачу они совершенно забыли про Иду. В сердце Эберта проскользнул холодок. Маршалу было велено вместе с Бледдой убить императора, а ему – волоком приволочить по мраморным плитам Сольвег за косы. Под светлейшие очи своей королевы. Здесь крылось два "но". Первое. Атли зародил в его сердце надежду, что Сольвег вернётся к нему, а тогда зубы Иды лишь клацнут по воздуху. Второе. Если же нет, то ему жизни не хватит доползти до столицы обратно. Бумага с приказом в кармане рыцаря оказалась без надобности, хотя грела душу.

– Говорите, корона? – услышал он голос Маграна. – Я не привык поклоняться бездушным предметам, а разговаривать с ними – подавно.

– Осторожнее, маршал. Длинный язык – не лучший помощник. Я проявлю снисхождение и не передам Ее Величеству ваши слова.

– Передай. Она давно меня знает и не поверит, что я был послушен и вежлив. А за ложь с тебя спустит три шкуры.

– Как скажете. Ей известно, что ваши лучшие люди погибли. Командир Бледда и остальные.

Перед глазами Эберта Гальва снова встал тот чудовищный, фантасмагорический бред, когда сизо-зеленый туман заслонил солнце в полдень, земля задрожала и стала просоленным илом, а призраки с ладонями от колен и до самой травы волоком волочили несчастных на дно. Украдкой он бросил взгляд на Маграна. Глаза маршала казались остекленевшими. Тот промолчал чуть больше, чем нужно, прежде чем соизволил ответить.

– Ее Величество осведомлена превосходно.

На короткий миг рыцарь почувствовал праведный гнев и участие к бывшему командиру. Неизвестный мерзавец с довольной ухмылкой рассуждает о том, что даже такого храбреца, как Магран, уничтожило, вжало в пыль, распластало и выбило дух.

– Как тепло и уютно, должно быть, в придворных покоях дворца, – процедил рыцарь сквозь зубы. – Столь важный вельможа! Вы не застудите горло на холодном имперском ветру?

Голос посмеивался.

– Радуйтесь, что в вашей верности сомнений не высказано, рыцарь Эберт. На вас Ее Величеству просто плевать. Аттила Магран, потрудитесь прочесть письмо королевы и выполнить в точности, как она говорит.

Краем глаза Эберт увидел, как худая рука засовывает запечатанный конверт Маграну в карман. На нем виднелась печать королевства и личная печать королевы Иды ван Горра. Приехали. Он искренне верил, что после призраков моря вся политика осталась для смертных, живущих в покое, а они здесь – по колено в мутном, затягивающем колдовстве, лицом к лицу с ужасом из донных могил, делают то, что не под силу любому, спасают людей от них – от других и чудовищ. Но нет, оказывается, герои тоже вовремя платят налоги и отдают долги. Этот ворох долгов Ида ван Горра будет крепко сжимать в окостеневших руках, пока ее замок и ноги будет засасывать в ил.

Обладатель голоса растворился в толпе. На другом конце площади их ждал Хаген и махал им рукой. Видно, от призрака было хоть что-то полезное.

– Атли?

Магран продолжал стоять с окаменевшим лицом. Из кармана его торчало письмо.

– Атли, все хорошо?

Маршал вздрогнул. Эберту не очень-то хотелось знать его мысли. Он поежился. Он помнил похожие и ещё слишком ярко. Болото липкое, темное, вязкое, замараешься и не вылезешь. Отчаянье – оно пострашнее кинжалов неупокоенных.

– Конечно, все хорошо, – пробормотал он. – Все превосходно. Это всего лишь королева, она шлёт мне письмо.

Атли Магран надломил печать и вынул свёрнутый лист бумаги.

Эберт напрягся. Из-под руки маршала написанного он не мог разобрать, но количество текста его настораживало. Магран с невозмутимым видом перечитал послание пару раз, а потом разорвал на клочки. Ворох обрывков опустился на грязную мостовую. Сердце Эберта пропустило удар. Значит, послание было недобрым. Интересно, он доживёт до последствий?

– Что она пишет?

– Где Хаген? Идём. Ничего интересного.

Магран поспешно уверенным шагом зашагал вперёд. У Эберта было дурное предчувствие.

– Атли!

Он еле догнал его на середине дороги и встал перед ним.

– Пока рядом нет Хагена, нет наварха. Пока только ты да я, скажи мне по-честному. Что происходит. Что она написала?

Возможно, он причиняет ему боль этим вопросом, но оставаться в неведении не намерен.

Магран поджал губы.

– Да, ты прав, – отрывистым голосом сказал маршал. – Хорошо, что нас не слышит наварх Адриан. Хагену это, впрочем, тоже не очень понравится.

– И что же?

– На удивление, Ида создала – купила – превосходную сеть самых умелых и беспринципных шпионов – я слышал про подобную гильдию по всему континенту, удивлен, что ей хватило деньжат. К слову о них. Она до небес задрала налоги, вероятно, на них и купила. Север нищает, их жмёт Ида с юга и призраки с севера. Скоро начнется восстание, которое она успешно подавит, – его лицо исказилось от злобы. – Подавит моими людьми. Теми, что ещё остались в Вердане. Она сказала им, что я мертв. Двуличная стерва.

Он сжал кулаки. Эберт же начинал понимать, что дело идут препаршиво. Прежде же они были просто дрянными. Люди Маграна считались силой всего королевства. Без него у Иды ван Горра остались бы лишь солдатики с плюмажами да в начищенных до блеска доспехах.

– Что-то еще? – рыцарь чувствовал, что на этом плохие новости не заканчиваются, эти твари по природе своей поодиночке не ходят.

– Да... – Магран помрачнел ещё больше. – Что-то ещё, и об этом молчок, проблемы мне не нужны. Раз уж я все равно порвал Идины записульки... Она хочет – нет, приказывает – прекратить наши попытки снять проклятие с императора. На какое-то время.

Эберт решил, что ослышался.

– Она приказывает просто что... убить его? Исгерда? Снова?

– Нет. Она хочет, чтобы призраки истрепали Измар до последнего. Чтобы у них почти не осталось собственной силы и армии, чтобы мощь Империи снизилась до десятой доли, не меньше. Тогда она разрешает помочь. Тогда – мы уже обязаны это сделать.

Хорошо, что Магран порвал то письмо. Ослабить Измар руками проклятия? Превосходно, но зачем его снимать в таком случае? Не лучше ли подождать, пока Империю поглотит морская пучина? Жестоко, но как будто бы действенно. Эберт помотал головой. Рыцарь ненавидел политику.

– Ее Величество... Зачем это ей?

– Она помолвлена с Исгердом. А сильный муж ей не нужен. Ей вообще муж не нужен. Ей нужен он – Валданар. Объединенный полуостров она решила урвать, но уже со своей стороны. Для Верданы. Чужие идеи могут быть заразительны.

Последние две сотни лет Империя на всех площадях кричала, что Валданар объединится под властью Измара. Их идеи отклик нашли, но не в том сердце, в котором хотели.

– Это... Довольно жестоко. Все эти люди...

– Да.

– Это не только армия, верно? А еще горожане... А наши приграничные земли? – Эберт вспомнил, что проклятие Уны расползается все ниже на юг.

– Да, – коротко ответил Магран. – Ей плевать. Она готова пожертвовать нашим севером. Заселит потом первопроходцами заново. Хорошо, что я разорвал ту бумажку. Мы ведь не видели. Ничего. Я вообще читать не умею. Ты, впрочем, тоже. Пошли, Хаген ждёт.

У Эберта противно заныло под ложечкой. От королевских указов просто так не отмахиваются. Он удержал маршала за плечо.

– Что будет, если ослушаешься?

– Да ничего мне не будет.

– Не лги. Это "если" всегда наступает. Так что же? Лучше я буду знать.

– А ты как считаешь? Она не писала, но ты мог бы и сам догадаться, – съязвил Атли Магран и направился на другой конец площади.

Сначала розыск по всему королевству и за пределами, а затем казнь за измену. Обычно дела обстояли именно так.

– Не спеши меня хоронить, – продолжил маршал, не оборачиваясь. – Мы не знаем, совершенно не знаем, что делать с ведьмой. Так что... К сожалению, может быть, мы с точностью выполним Идин приказ.

Он с тоской посмотрел на шумную площадь имперской столицы. Меньше, чем через год, она может стать прибежищем глубоководных подводных чудищ со слепыми глазами. И на самое дно, в самый ил опустятся люди вместе с землёй.

***

Здесь, на склоне гор Полуночного круга, ветер вгрызался в кости голодной собакой. Он кусал, обжигал, он безжалостно щипал за щеки, уши и нос, будто желал отодрать кожу с плоти – Эберту боязно было даже представить, что тут творится зимой, если даже в конце октября он еле чувствовал пальцы.

– Когда Уна говорила, что вы здесь жили в детстве и юности, – услышали путники голос наварха. – Я думал, что она прибедняется. Жалится Исгерду, чтобы тот расщедрился для несчастной красавицы и пустил скупую слезу.

Хаген хмыкнул.

– Сразу видно королевскую кровь. Вы не верите, что такое бывает.

Занесённая мокрыми бурыми листьями и валежником, покрытая тонкой корочкой инея, мелкими льдинками перед ними стояла лачуга Уны и Хагена. Это не дом, а убежище, подумалось Эберту, логовище. От дома, даже самого бедного, убогого, нищего, веет робкой любовью, заботой. Тут же была пустота, неприязнь, одиночество и дырявая крыша, и рыцарь не верил, что даже когда детьми они, подростками, девушкой, юношей, разжигали свой жалкий очаг, здесь было теплее. На миг он вспомнил свой старый дом – с отцом и Лансом – когда мать умерла, свою холодную старую комнату. Аббатство, полное шумных, одиноких мальчишек, Микаэля и прочих ребят. И то, и другое, он мог назвать домом, там было что-то людское, родное, приятное. Это же место нагоняло на него почти погребальную скорбь. Никто не должен здесь жить, и сердце его наполнилось жалостью к тому потерянному ребенку, которым был Хаген больше тридцати зим назад. Украдкой он поглядел на Маграна. Казалось, маршала обуревали такие же чувства.

Хаген пошарил за пазухой и достал старый, обшарпанный ключ.

– Прежде, чем я отворю, – обернулся он к Атли и рыцарю. – Расскажите, что приключилось на площади. Адриан рассказал мне. Что хотел от вас незнакомец? Кто он? Если я доверился вам. Если мы теперь заодно – я хочу услышать правду от вас.

Атли поморщился.

– Посыльный от моей королевы. Она хочет, чтоб ее министр и маршал вернулся назад. Я послал парнишку в далёкие дали и сказал, что не к спеху. Забудь.

Хаген долго смотрел на него, но потом отворил. Хольд, призрак и двое южан осторожно вошли в эту обитель уныния и приют обречённых.

– Да тут мрачно, как в склепе, – поежился Эберт. – И холодней, чем снаружи.

– Я попросил бы, – сказал Адриан. – В моем склепе было гораздо приятнее.

Хаген ничего не ответил наварху. На дырявом дощатом полу, поверх пыли и влажной грязи росли белесые грибы с ажурными шляпками. Что-то подсказывало Эберту Гальва обходить их третьей дорогой.

– И где же твой посох? Бери и уходим.

Хаген прищурился, пару раз затрещало огниво и на столе вспыхнул старый огарок свечи. По стенам заплясали недружелюбные тени. Две колченогие убогие табуретки, огромный валун, что заменял здесь стол, дрянная печурка и сундуки – на них детьми спали Уна и Хаген Синклар. На подоконнике, затянутым паутиной, Эберт нашел человечков из шишек с нарисованными сажей глазами и плащами из ореховых листьев. Рядом лежала пара грубых гребней из кости. Рыцарь взял в руки одну из игрушек. Та за старостью лет через миг развалилась в труху. Повезло же Хагену, подумалось Эберту, повезло же бедняге в этой жизни, полной лишений, не встретить вещего сирина. С таким мрачным прошлым, с таким одиночеством он бы точно не спасся. У Эберта был тогда Микаэль. И Сольвег.

– Тебе помочь, Хаген? – он удивился, услышав свой голос.

Хольд покачал головой.

– Он здесь. Я спрятал его, когда уходил. Тогда, ещё на корабль к тебе, Адриан. Я не хотел его тащить ни в Империю. Ни к своим ошалевшим сородичам. Нет уж.

Хаген отсчитал пару досок от грязной печурки и со всей силы ударил по полу сапогом. Доска легко проломилась. Он сел на корточки возле дыры и протянул в нее руку. Под мутный свет свечного огарка хольд вытащил серый корявый посох.

Посох был деревянный и выцветший, со странным сплетением сучьев вместо навершия. В нем не было ни драгоценных камней, ни золотых надписей, горящих, как закатное пламя, ни свечения потустороннего мира, пугающего и таинственного. Эберт почувствовал укол разочарования. Магран был прав. Этим посохом ведьму можно разве что треснуть по голове – больше пользы.

– И что это за таинственный артефакт? – наконец прервал тишину Атли Магран. – Это за ним мы тащились сюда и морозили кости?

– За ним, – Хаген предпочел не заметить издёвки. – Это посох теней. У Синкларов он был не одно поколение. Отец мне отдал его, когда мне исполнилось шесть, а затем они с матерью упокоились, но не в мире, и мы с сестрой Уной оказались в этом прелестном дворце.

– Что с ними случилось?

– Империя, – ответствовал Хаген, смахивая с посоха пыль. – Вернее, их ненависть к ней. Самомнение. Раздутая гордость. Полное безразличие к судьбе сына и дочери, выбирайте, что нравится.

– Мать и отца Хагена повесили на главной площади, как опасных изменников. А тела их четвертовали, – ответил наварх. – Они устроили заговор, ещё когда правил мой дядя. Без какой-то особенной цели, так, изводили имперских дворян. В тот день они и ещё десятка два хольдов на праздновании двора убили его пятую часть. Нам с Исгердом повезло тогда быть не в городе.

– Они идиотами были. Не стоит лить слез. Раньше нас опасались, теперь же загнали в подполье, и хольды прячутся, точно крысы. Потому что батюшке с матушкой грели сердце мысли о прошлом величии. Нас с сестрой они не согрели в этой лачуге.

– Я уже говорил вам, друзья, – снова сказал Адриан. – Хаген не большой любитель давней вражды. И своих он ненавидит также сильно, как и всю нашу братию.

– Потому и оставил здесь посох. Он не нужен ни вам, ни сородичам.

– И что он умеет?

Хаген рассеянно повертел в руках забытую всеми реликвию.

– Чтоб я сдох, если знаю, – наконец сказал он. – Вы хотели, и я привел вас к нему. В десять лет я лишь мог засветить его, точно свечку. Сейчас я не думаю, что способен даже на это.

Хаген нахмурился. На его ещё моложавом лице проступили морщины, усталость, он неловко зашевелил губами, вспоминая что-то забытое, погладил пальцами серые сучья. На кончиках древесных отростков сперва засветились крохотные огоньки-светлячки, как гнилушки, затем ровное, белое, дымчатое сияние неярко замерцало вокруг навершия.

– Полезно, чтобы читать под подушкой, – заметил Магран. – Но не более.

– У нас не было книжек, добрый южанчик, – хольд огрызнулся. – Так мы отгоняли особо наглых волков.

– Сейчас ваши ссоры без надобности, – встрял рыцарь. – Расскажи нам побольше о посохе.

Хаген казался потерянным. Он снова погладил серое дерево.

– Я говорил вам, что я не колдун. Вы не верили. Что ж... Это – посох теней. Заклинателя морей и ветров по имени Матиас, он был моим трижды прадедом, положил в свое время изрядную долю имперцев, а после – и голову свою, на кровавую плаху. Если вы думаете, что посохом любой вот так вот может взять и махнуть, то это наивное мнение обывателя. Посох – лишь проводник. Умножитель, увеличительное стекло, называйте, как вам будет угодно.

– Если посох теней, то как ты наколдовал свою бледную приманку для моли?

– Теней – иначе иллюзий, видений. Работает превосходно и с тем, и с другим. Обманка. Опасная вещь в умелых руках. Не наш случай, поверьте.

С каждым новым разъяснением хольда сердце Эберта ухало вниз. Адриан зародил в них надежду, которую теперь так безжалостно втаптывала в холодную землю суровая истина. Хаген предупреждал их об этом, ещё в переулке тысячи сквозняков. Им просто хотелось верить.

– Нет ничего сложнее школы иллюзий, простите, – Хаген покачал головой. – Адриан, я с самого начала тебе говорил. Моих знаний – на праздничный балаган, да и только.

В лачуге наступило молчание. Его нарушил с мрачной улыбкой Магран.

– Ну... Значит, возвращаемся к первому плану. Будем бить им ведьму по голове. Все сгодится.

Эберту показалось, что в старой хибаре стало холоднее, чем прежде. На окнах появилась тонкая корочка льда, она расползалась и тихонько потрескивала. "Рановато для октября, – подумалось Эберту. – Даже для севера." В жалкой комнате становилось темнее, тьма наползала от выхода, рыхлая, глухая и душная, смесь пыли и копоти, свеча, что Хаген зажёг на столе, стала чадить и бледнеть. Пламя вытянулось в тонкую нитку огня, мазнуло черной сажей по воздуху и затухло. Теперь только слабо светил посох на коленях у хольда.

– Дрянные здесь сквозняки, – сказал Атли. – Зажги-ка опять.

Рука Хагена потянулась к огниву, но то не высекло ни одной искры. Треск, стук кресала, из-под него вылетали лишь черные точки, как мошки. И ничего.

– Я знаю, что это странно звучит, – услышали они голос наварха. – Но давайте-ка убираться отсюда. Посох у нас. Здесь даже призраку не по себе. А я уже умер.

Чего боится мертвец, то и живому выйдет накладным. Хаген быстро затушил посох и замотал его старой тряпкой.

– Уходим, – пробормотал он. – И не будите здешних волков.

И тут Эберт увидел у порога ее – струящуюся женщину-тень со скалистого берега. Рыцарь признал, что окружающий пейзаж играет немаловажную роль. В тот день у моря на светлых камнях она была пауком, забившимся в угол сети, настороженным и большим, затаившимся, ядовитым, с раздутым брюшком – не подходи и не тронь, обойди десятой дорогой. Она внушала тревогу вместе с презрением. Теперь же в этом забытом живыми и мертвыми месте она наводила страх, холодный и липкий. И темное одеяние – то ли шелк, то ли щупальца, то ли лапы, смрад или тень – тянулись от нее во все стороны и заполняли пространство.

Она как будто бы пела. Мурлыкала себе под нос песню, от которой были мурашки по коже, хоть Эберт и не знал слов староизмарского. Рука Маграна потянулась к мечу. Бесполезное дело, но кому захочется умирать безоружным. Возможно, маршал ещё лелеял надежду по старинке снять ведьме голову с плеч.

– Мы попали на представление? – пробормотал он помрачневшему хольду.

– Это дурная песня, – негромко ответил он. – Очень дурная... Ну, здравствуй, сестра.

Из темного сплетения тени послышался смех. Луна осветила белое лицо немолодой уже женщины, но все ещё очень красивой. "И страшной", – подумалось Эберту, пока тот смотрел на ее смеющийся красный рот.

– Дурная песня, ты шутишь! – воскликнула ведьма. – Помнится, я пела ее тебе на ночь, а ты засыпал.

– Пела, – Хаген кивнул. – Мне потом снились мать и отец с петлею на шее. Такая себе колыбельная. Про кровную месть.

Он сделал вперёд один шаг и встал напротив сестры. Красный рот Уны продолжал улыбаться, но в глазах застыло странное ожидание, будто она не знала, как подступиться.

– Я вижу, ты нашел посох теней. Отдай мне его.

– Вот так вот. С порога. И не расскажешь любимому брату, где ты была двадцать лет. Я оплакал тебя.

На лице Уны отразились странные чувства, скулы, мышцы и губы двигались так, будто состояла она из лоскутьев. Наконец, она вновь улыбнулась.

– Ты оплакал не только меня, но и этого бездаря, горластого петуха и павлина. Здравствуй, дружочек. Я вижу тебя. Я тебя чую.

Уна счастливо рассмеялась, точно девчонка. В этом клубке тягучей темноты и опасности таилась не малая доля безумия. Адриан вышел из тени, окутанный голубовато-белесым свечением. Рыцарь чувствовал ярость мертвого, неупокоенной нежити, призрака с Перевала, и холодный пот выступал у него на висках.

– До чего же прекрасно! – ведьма хлопнула в ладоши, и Эберту стало не по себе. – Теперь мне все ясно, мои дорогие, не разглядела вас сверху, как следует, а теперь все понятно. Мой милый братец, мой дорогой адмирал, а ты кто такой, моя невеличка-птичка, давай познакомимся?

Она протянула к рыцарю свою суховатую руку, потом вскрикнула и отдернула пальцы. Перед глазами Эберта, будто черными мухами, взметнулся ворох черно-серых перьев птицы печали, блеснули золотые глаза, как у волка в ночи, затем все исчезло. Ведьма шарахнулась в сторону. Тень Кая-Марты все еще текущая по его жилам застарелой болезнью, чужака не признала. Хоть на этом спасибо. К новой погибели он привыкать не готов.

– С тобой мы потом разберемся, – пробормотала Уна и отошла. – С тобой, а потом с ним, простым смертным.

Простой смертный в лице Атли Маграна представлял уже, как отрежет голову ведьме. Все же в варварских старых традициях было что-то приятное и интригующе сладкое.

– Брат, – сказала она вкрадчиво-нежно. Черный шелк уже доструился до другого края хибары. – Отдай посох мне. Тебе он без надобности. За кого ты вступаешься. Подумай и отойди. Отдай посох мне – а потом уже мы обсудим, где я была двадцать лет. Почему ничего не сказала. Мы семья. Неделимое целое. Мы вместе выжили в этой лачуге. Мы оба друг другу должны.

Хаген молчал. На миг в сердце рыцаря затесалось нехорошее подозрение, что хольд их спокойно предаст – всё-таки кровь не водица, а ситуация патовая, как ни смотри. Мысленно он позвал тень Каи-Марты, отпечаток волшебства сирина, но та настороженно сидела в углу и молчала. Помогать она не рассчитывала. Но Хаген лишь рассмеялся.

– Милая моя, старая дура, – сказал он с особой язвительностью. – Не за те струны ты дергаешь. Мне плевать на своих, мне плевать на семью – мне на всех наплевать, если они идиоты. Ты тоже не больно-то верная. Как скоро ты забыла старую ненависть – до или после, как раздвинула ноги для Исгерда?

Если песня ведьмы нагоняла на них настороженный холодок, то ее вопль был подобен крику звереющей баньши. Эберт не понял, что это было, но краем глаза заметил, как все тени, лениво расползшиеся до этого по углам и стенам хибары, устремились хищными лапами в сторону Хагена. Уну не волновало нисколько, что перед ней ее брат. Одно лишь слово отказа и неприятия, и хольд тут же пополнил список ее врагов. Она не стала с ним церемониться.

– Нет уж, ты подождёшь...

Черные щупальца из тени и шелка рассеялись от свечения призрака и уныло опали.

Наварх Адриан рассмеялся и довольно вышел вперёд.

– Ты погляди-ка, – обратился он к ведьме. – Тень тенью, и этим ты хотела всех напугать?

Он нагнулся к полу и призрачной рукой стал накручивать на кулак ее расползшиеся по полу черными змеями волосы.

– Да, давно же мне хотелось вырвать твои патлы с корнями и оттаскать за них по всему Перевалу... – тень Уны, шипя и вырываясь, подходила все ближе. – Ты ведь оставила меня там, верно, мелкая дрянь? Оставила меня умирать? А могла бы просто ответить мне "нет"...

Эберт чувствовал обиду наварха и удивлялся знакомому отзвуку.

– Погляди, – услышал он шепот маршала. – Погляди, он может коснуться ее. Она не из плоти и крови. Она не здесь сейчас.

Маршал был прав, и оба они, Уна и призрак, были сейчас отпечатком себя на общей картине.

– Непонятно лишь только к худу ли это или к добру, – пробормотал в ответ рыцарь. Его не очень-то радовали близкие встречи с призраками и миражами, ещё год назад он считал себя человеком совершенно земным.

Ведьма стояла теперь почти вплотную к наварху. Ее выбеленное лицо с нарисованным алым ртом исказилось неприятной гримасой смеха.

– Ну, и что же ты хочешь сделать? – она кривлялась и хохотала. – Что ты вообще можешь сделать, ты, мертвец, да против меня? Зря ты вылез со своего Перевала, жалкое пугало! Не жалею ни капли, что убила тебя, – она наклонилась к нему и заглянула прямо в синие глаза без зрачков. – Признаться, я не вспоминала о тебе все двадцать лет. Ни минуты. Понимаешь ли... Мне безразлична была не только вся твоя жизнь. Но и то, что ты сдох.

Она рассмеялась визгливым, отрывистым смехом, так подходящим озлобленной ведьме. Женщина-тень, мираж, двойник Уны взмахнула руками, освобождая все путы-щупальца. Рыцарь не почувствовал боли – нет, странная собственническая защита проклятия сирина работала просто отменно – но лучше бы та скрутила его по рукам и ногам.

Перед его глазами всплыло очередное видение, и с усталой обречённостью Эберт Гальва вперился в него, будто в скучную книгу. Что же нового заклятие ведьмы надеется ему показать? Страшное чудище, которое вырвет ему сердце и легкое наживую, а он – вот чудо! – в этом сне будет чувствовать все, будто взаправду? Все ошибки его столь недлительной молодости, которые привели его на край смерти ещё до того, как ему стукнуло тридцать? Оцепенение сна, наполненное потусторонними ужасами и кошмарами ночи? Все это было противно, но совсем не в диковинку. Рыцарь вздохнул, и его мозг вновь целиком погрузился в странное варево из видений. Он готов ко всему.

В спутанном полусне он видел лишь свои руки и три карточки, как на ярмарке из сундучка Каи-Марты. Они были будто те самые, с красивым обрезом, с узорами по краям, прорисованные чернилами и золотой тушью на белоснежной плотной бумаге. Они двигались, будто тот был пьян беспробудно, рисунки на них шевелились, становились все больше, выплывали из-за краев, вставали объемными и живыми картинами. В какой-то миг Эберт Гальва прикинул, что все это до дрожи похоже на видения будущего – на набор из трёх, возможных и различных до ужаса сцен, каждая из которых принадлежит ему, рыцарю Эберту, в равной степени. Словно игра в напёрстки, из трёх выбери верное, что достанется точно тебе.

Он увидел, как на поле асфоделя одиноко стоит камень в половину роста людского. Не высеченный из гранита у могильщика по заказу, а вручную приволоченный кем-то. Вдалеке серые горы и обглоданные старые сосны, это был прибрежный Измар. А на камне том грубым точилом и долотом криво-косо было выбито его, рыцаря Эберта, имя. Картина тоскливая, как ни смотри. Умер на чужбине и остался в забытой могиле. Кто вырыл ее? Магран? А может, Магран, тоже мертв, из этой картины он никогда не узнает.

На второй же сир Эберт не понял и половины, а потому тоски и страха она на него нагнать не сумела. Он бродил по имперским улицам так легко, будто плыл, заглядывал в окна, дома, на площади расталкивал праздных гуляк. Он шел подле Маграна и разговаривал с ним о какой-то нелепице. Все было спокойно и буднично, но маршал не отвечал ему, будто не слышал. Он пытался его растолкать, махал руками перед его застывшим лицом, но с безразличным взглядом Аттила Магран прошествовал мимо и будто бы сквозь него. Эберт повел плечами и выкинул видение из головы. Уна могла бы придумать и что интересней.

Образы из третьей картинки вылезли тонким дымом из рамки, стали расти, увеличиваться, обрастать подробностями и объемом. То была Сольвег и кто-то ещё – его же, Эберта, в видении не было, он был наблюдателем, как за стеклом. Он была чудо как хороша, удивительно как весела и чудовищно-страшно раздета, а рядом с ней, обнимая, был даже не Микаэль. В ярости, в бешеной ревности он вглядывался в омерзительный морок, высматривая почти что с надеждой в туманных образах облик старого друга, то, с чем за эти месяцы он успел уже примириться, в чем насильно уверил себя самого – но нет, и в смазанном лице незнакомца он не видел ни курчавых волос Микаэля, ни черных глаз выходца из Эльсхана. Нет и нет, это был не Ниле. Это был кто-то другой. И этот кто-то ей нравился, даже слишком, с ним у нее не бывало такого лица, никогда, даже когда Эберт, повинуясь наконец-то порыву, остался с ней на ночь, неумелый, счастливый, дрожащий. Этот смех и объятия, что он видел – он ненавидел их.

Эберт вспомнил догадку, что то видения будущего – и от острой пронзительной боли сознание его разлетелось на сотню осколков. Он вновь погрузился в мягкие темные перья. Когда он открыл глаза, силуэт Каи-Марты безмолвно подметал обрывки смятых картинок, как мусор.

Бывают мутные сны-кошмары, от которых не единожды надо проснуться. Эберт открыл глаза ещё пару раз, прежде чем вновь оказался в этой реальности и в этой проклятущей хибаре. Затылок страшно болел от ушиба. Он огляделся вокруг себя. Магран лежал, прислонившись к печи, ему, видимо, тоже крепко досталось. Свечение призрака было бледным и дерганным, будто дрожала и страшно коптила свеча. Сквозь тишину в ушах, навалившуюся на рыцаря, как после выстрела пушки, он расслышал обрывок слов Хагена. Волосы, щупальцы, загребущие лапы, ленты от платья Уны Синклар – что бы ни расползалось здесь по полу – оно тлело и распадалось на крохотные клочки, как рассыпается черным пеплом сгоревший листок бумаги. Вопль ведьмы грозил разорвать барабанную перепонку и поселиться в мозгу паразитом. Последний клочок опал на дырявый пол, и женщина-тень испарилась.

Эберт осторожно встал на ноги. Во рту у него пересохло, а сердце все ещё колотилось от всего, что он видел. Хаген стоял рядом с посохом, уставившись на тающие сгустки тени и пепла. Еще пара мгновений – и они стали просто мутным пятном на глазу. Рыцарь моргнул пару раз – и больше ничего не увидел.

– Что это было? – он подошел к хольду. – Хаген? Что это было?

Тот как будто бы был не намерен беседовать.

– Видимо, мой друг к себе слишком строг, – свечение наварха вновь стало ровным. – Это двойник Уны, видение, женщина-тень, она же сама – и сама себе соглядатай. Иллюзия высшего класса, она обладает всей силой хозяина. Но посох теней ей наподдал преотлично. Хаген, ты лжец, – он подплыл ближе. – Но спасибо, дружище. Я уже мертв, но у нее и для меня было припасено явно что-то недоброе.

Хольд помотал головой, рассеянно то сжимая, то разжимая руку вокруг посоха, будто думая, что тот исчезнет вместе с сестрицей.

– Нет, я не лгал, – пробормотал Хаген в ответ. – Я почти ни на что не способен, моих знаний, как у младенца, но посох... Я ведь говорил вам, он лишь проводник, умножитель... Сколько же мощи у этой проклятой палки, если она разрушила видение Уны, – он поднял глаза на своих невольных приятелей. – А теперь представьте на миг, что бы он сделал в руках моей старшей сестры.

***

Трое и призрак спустились со склона гор и шли, таясь, по окраине города. Хаген с помощью посоха смог развеять мастерскую иллюзию Уны, и женщина-тень им больше была не страшна. Страшна оставалась только лишь ведьма – сама. Из плоти и крови. На деле же это было намного опасней.

– У нас есть проблемка, – уныло пробормотал Адриан. – Мы не имеем понятия, как выглядит потаскуха сейчас, и под чьей же личиной прячет свое постаревшее личико.

Удручённо, он переводил взгляд на горожанок, торговок, знатных девиц с еле заметным профилем в окошке кареты.

– Это может быть любая из них, Хаген. Любая. И что же теперь мы намерены делать?

Хольд с мрачным видом нес на плече замотанный в старую ветошь таинственный посох. Он поступил правильно, что спрятал его ещё юношей.

– Думать, – коротко бросил он. – Высчитывать заклинания. Возможно, просить помощи или сведений у второй половины твоего прекрасного плана, друг Адриан.

Адриан равнодушно пожал плечами. Он не был уверен, что бандит, которому тот поручил свое дело, расскажет им много больше, но стоит попробовать. Если хватаются они за соломинку, то стоит собрать целый стог.

– Что вы видели? – спросил их рыцарь внезапно. – Что вы видели, когда на нас наложили заклятие?

Спутники угрюмо молчали.

– Вы думаете, это пророчества? Было похоже.

Он вспомнил свои три видения, и его вновь затрясло.

– Не думай об этом, – грубо ответил маршал. – Поверил мороку ведьмы? Брехать – не ворочать мешки.

– А ты что видел, Магран?

– Это вовсе не имеет значения.

– А я ничего не видел, – угрюмо встрял Адриан. – Развлечение не для мертвых. У меня же нет будущего.

Все промолчали.

– Про посох ни слова. Один шепоток – и на уши встанет весь город.

В толкотне, в суете шумевшей, гудевшей имперской столицы, Хаген прижимал к себе посох в тряпье, будто вор. Лица мелькали, и в каждом он видел сестру.

Магран легонько толкнул рыцаря под руку.

– Не лучший ли случай поговорить? – прошептал он и указал куда-то пальцем за спину товарища. – Не берусь утверждать, но вроде как то твоя барышня.

От испуга у Эберта зашумело в ушах, будто бы был он мальчишкой в аббатстве и не знал ни единого ответа на вопросы учителя – как Микаэль. Усилием воли он смирил свое сердце и лишь затем обернулся. У соседней палатки, не видя его, действительно была его Сольвег. Множество раз за последние недели, полные тяжких раздумий, он представлял себе эту встречу с миллионом возможных исходов, от самых страстных до самых плачевных. Все дробилось и изменялось, от ее улыбки до слез, как мутные картинки видения Уны.

– Иди, – прошипел Магран и толкнул его в спину. – И помни. Постарайся не сдохнуть. Мы будем в гостинице, нагонишь нас после.

Эберт попробовал сделать шаг вперёд, и тут же шарахнулся в сторону. Из толпы подле Сольвег выплыла чужая фигура. Фигура была с Сольвег знакома и вела себя слегка фамильярно, человек явно не благородных кровей.

– О! – проронил Адриан. – Так ведь это второй мой помощник! Хаген, взгляни, вот удача!

Так, верно, это разбойник? Тот наглый бандит, что схватил их обоих на Перевале у самой границы? Раздражённо, Эберт вгляделся в эту досадливую помеху, и словно застыл. Видение ведьмы оказалось правдивым. Изощренная, грязная тактика, лгать, лгать и лгать, а затем сказать правду и мучить. Лицо незнакомца было в точности тем, что он видел на третьей картинке морока Уны.

Нет, прости, Аттила Магран, он не подойдёт к своей Сольвег.

***

Мальчишка был жалок, таких на его корабле смывало за борт в первый же шторм – за слабыми не возвращались и оставляли их волнам. Если в начале пути игрушечный рыцарь ещё внушал любопытство, то теперь его действия вселяли глубокое отвращение в призрак наварха. Жалок тот был, жалок и глуп, и с детской наивностью, развернувшись, бросился прочь от девчонки. И вот к этому невнятному мямле и трусу, неоперившемуся птенцу его привязало дурой-судьбой, поразительно.

Наварх Адриан солгал им, и никто не заметил. Будущего у него, мертвеца, теперь, конечно же, не было, но ему показали – их, с особым злорадством. Моменты, когда он повернул не туда. Те ошибки, те разговоры, решения, что привели его к Перевалу и тлению. Она показывала ему и смеялась, тыкала пальцем. "Гляди, – говорила она. – Вон, гляди! Ах, как досадно! А тебе стоило лишь протянуть тогда руку! Хвать-похвать, ускользнуло твое счастье, моряк." Ей было приятно, она вся светилась от ненависти. Истлевшее мерзкое сердце.

А юнец не понял, не видел, что даже крошка, объедок от жизни в стократ превосходнее забвения смерти.

Злость расшатывала его притупленные чувства. Он знал, чувствовал всей своей тенью, что стремления жизни и воля к ней в игрушечном рыцаре остались на донышке и затухнут, как тлеющая лучинка.

И дорога ему снова на Перевал, до скончания мира.

Каждой частичкой своей оставшейся неупокоенной сути он чувствовал на себе взгляд бывшей Уны Синклар – она-то была жива, она уже победила.

Вот уж нет, не сейчас.

Он отрешился от образов и почувствовал, как на толщину волоска он стал как будто плотнее, а ощущение внешнего мира стало отчётливей.

Это дурно, что он делает, несомненно. Но кто его сможет поймать. С этим даром он обойдется бережней рыцаря.

Глава XXXIII

Уна-Золин все утро втирала в ладони порошок из жемчужин. Тот просыпался и скатывался, слетал с ее пальцев и лежал на черном столе сверкающей пылью. Она израсходовала уже четверть баночки – неслыханное расточительство! – но ведьма не замечала собственной жадности и втирала, втирала, втирала, пока мысли ее витали не здесь. Взойдет солнце, и аптекарь явится к ней на порог, выскажет все свои "фи". Что ж, тогда придется убить его, когда все закончится. На своих руках Уна Синклар признавала лишь гибель наварха, это было катастрофически мало для ведьмы.

Уна задумалась на мгновение, выпятила губу вперёд, как крестьянка, и решила, что Магнуса Ферре лучше оставить себе. Возможно, рабом – так искусно молодость ей больше никто не вернёт, а действительно золотые головы было грешно изводить.

Баночка жемчуга опустела на треть. Небрежно, она закрутила ее и отставила в сторону. Засурьмить брови, подрисовать глаза ивовой палочкой с жирным углем на конце, сильнее, длиннее, чернее – мужчины, они идиоты – всего три часа стараний, страданий и никто ничего не заметит. Она так надеялась.

Уна схватила краску, принесенную Магнусом, и повертела в руках. Мысли рассеивались, и она видела поседевшие пряди. Вылепленное стараниями Магнуса и ее магией молодое лицо снова плыло, кожа вваливалась куда-то внутрь лица – как она ненавидела, как боялась этих впадин уныния возле носа и губ. Где-то в голове она заперла в затерянном сундуке на четыре замка – его. Свой сегодняшний страх, что загнал ее в комнату и не выпускал до полудня. Нехорошая рябь пошла по воде, со всех сторон началось шевеление, писк, топот лапками всех этих маленьких крыс, что хотела она извести. Уна чувствовала, что ошибается раз за разом – и где?

Ведьма знала, хоть и боялась признать – Исгерд не верит Золин Ут Маран так же сильно, как раньше.

Это случилось на следующее утро после прибытия. Исгерд был зол и раздавлен, он рвал и метал, Уна же тоже была не в восторге. Верная снежнокнижница Золин Ут Маран в зелёном струящемся шелке с постной миной сидела возле окна. Она осуждала. Уна Синклар же пыталась припомнить, с какого момента ее бывший любовник стал таким щепетильным.

– Ваше Величество, – говорила она, еле сдерживая досаду. – Ну, скажите – зачем!

Некая доля мужчин виртуозно владела этим редким искусством – одной только фразой испортить настроение женщине, уже готовой раздеться. Она была разочарована Исгердом. Да и всей этой авантюрой с женитьбой.

Исгерд бросил на нее уничтожающий взгляд. Да, за двадцать лет нрав его стал гораздо суровей.

– Затем, – процедил император. – Не стоит об этом уже говорить, она все равно согласна на свадьбу, у нас есть ещё время.

Он снова прошелся своей грузной поступью от окна до окна. Уна надеялась, что он сам корит себя в три раза сильнее – он и двадцать лет целибата, пусть мучается.

– Я думал, что победил, – наконец сказал он. – И хотел упиться этой победой. Потому и сказал.

Эго Исгерда новостью не было. Уна молчала.

– Отложите свадьбу, – вдруг сказала она. Она смотрела той женщине прямо в глаза на границе. Королева будет тянуть до последнего, а Исгерд будет ждать ее, как верная шавка. Отчаявшаяся верная шавка, чуждая увеселений. И тогда ее проклятию точно конец. – Отмените ее.

Император ошалело на нее посмотрел.

– Отменить? – он нервно пощипывал рыжую бороду. – Отменить? Ты говорила, что это единственный мой шанс на спасение...

– Я говорила, что вам нужен наследник. Мальчик, которого ваша женщина сможет родить, благодаря моей магии. Но честное слово, Ваше Величество, вы слишком упрямы. Когда для этого была нужна свадьба? Когда для этого была нужна исключительно королева ван Горра?

Император сжал зубы.

– Ты знаешь, что я устал от этого спора, но ты возвращаешься к нему – снова и снова!

– Да! – рявкнула Уна, забыв на мгновение, что перед нею хозяин и властелин послушной и верной волшебницы, а не бывший упрямый и постаревший любовник. – Да, возвращаюсь! То, что вы делаете – безрассудство!

Император с затаенной яростью взглянул на нее.

– Осторожнее, госпожа Ут Маран, – негромко прошептал он в ответ. – Я возвысил вас, вы не мало приобрели для себя, воспользовались отчаянием своего властелина. Но не думайте забыть хоть на миг, кто здесь взаправду принимает решения. Если завтра я лишусь остатков рассудка и решу оставить Империю дочкам, что ж, госпожа снежнокнижница, вам придется отрастить себе жабры, потому что я так сказал!

Уна-Золин прикусила язык. Спорить в открытую с Исгердом грозило вызвать в нем бесконечную ненависть. Надо исподтишка, исподволь, намеками, обрывками фраз заронить в его мозгу сорное семя, чтобы решение, созревшее из него, он принял, будто свое. К сожалению, времени на это катастофически не было.

– Мой император не верит до конца моим знаниям, – сказала с грустью Золин Ут Маран. – Мой император недоволен своей верной слугой.

Когда император снова к ней обратился, в его голосе слышались нотки досады.

– Не стоит за это меня винить, добрая мистрис. Ты знаешь, что стоит на кону. Спустя двадцать лет прийти ко мне со столь простым и желанным решением... Прости, госпожа, но это не каждому просто принять. Да и насколько я помню, это ты одобрила мистрис ван Горра. Ты – ты же знаешь – ты сказала мне, что увидела ее в своих схемах, кристаллах и снежных фракталах, я не знаю, как у вас это делается.

Уна Синклар доподлинно знала только одно – что нужно записывать, что конкретно ты врешь и кому. Без этого очень просто увязнуть по самые уши. Возможно, она и правда брякнула много недель назад, что Ида ван Горра – кандидат на ура. Тогда каждый был уверен в Империи, что Вердана скоро падает. Но эти задержки... Она могла бы просто кивнуть тогда, и сказать, что да, разумеется, барышня тоже сгодится, но – но. Это то, за что осуждал ее Магнус, но ему хватало ума промолчать. День за днём она читала во взгляде аптекаря почти научное любопытство к дебрям наложенного проклятия, восхищение ее проколами и их количеством в частности. Губы его с почтением говорили ей "ну и ну!", когда она делилась с ним опасениями. Глаза его говорили "ты просто дура, Уна Синклар, но безумно сильная дура, поразительно, как тебе везёт до сих пор". Она убила бы его за одно только слово, но аптекарь молчал и упивался красноречием тишины.

Корявость проклятия действительно напоминала ей бурелом. Разросшийся и душивший новые побеги в себе. Это делало его диковинным зверем. И разрушить проще, и подступиться сложнее.

– А теперь, – Уна-Золин знала, что ступает по безумно тонкому льду. – Я, снежнокнижница, говорю вам. Оставьте вы эту затею. Оставьте Иду ван Горра. Да любая дуреха родит вам ребенка. Идите, возьмите любую служанку, любую девчонку, я как-нибудь решу уж этот вопрос...

Исгерд внимательно на нее посмотрел. В нем не было злобы и гнева, в том взгляде, но Уне он не понравился. Она прикусила язык и напустила на себя вид важный, усталый и рассудительный. Затупленным угольным грифелем она царапала на бумаге нелепицу, будто просчитывала ему дозволение на всех потаскух мироздания. Он должен поверить в этот подарок на блюде.

– Так уж любую? – Исгерд сел рядом с ней. – И ты справишься с этим? Задача не из простых, я помню ты говорила.

Она много что говорила. Надо держать язык за зубами. Наворотить делов – это просто. Довести изощренную месть до конца – это надо думать мозгами.

– И отчего же не мистрис ван Горра?

– Я всего-то пекусь о благе Империи, Ваше Величество.

– О благе Империи, говоришь? Так на благо Империи дать мне прибрать к рукам и оставшийся кусок Валданара, раз представился случай. Тем паче королева согласна.

Нет, мужчины все же беспросветно глупы. Ткань проклятия начинала тлеть, откуда-то выплыл братец с навархом, ее травят собаками и ловят за хвост, как лису, а повелитель Измара строит из себя недотрогу. Она еле держала свою злобу в узде.

– Я не верю их королеве, – отрезала Золин Ут Маран, теряя терпение. – Идите найдите любую служанку. Что делать с ней, вам известно. Будет сильно брыкаться, напомните ей, что не грех потрудиться и попотеть на благо Империи.

– Что же я слышу?

Ну вот, опять она сказала что-то не к месту.

– Добрейшая мистрис Золин приказывает мне брать девушек силой? – он спросил это тихо, будто в недоумении, а затем громко рявкнул. – Тебя ничего не смущает, девчонка?! – он помолчал. – А за кого ты меня принимаешь, поведай, милейшая?

Уна-Золин поспешно склонила голову вниз, стиснув от ярости зубы.

– Не сочтите за дерзость, Ваше Величество... Но платите вы мне за правду...

– Ах, значит, за правду.

Исгерд встал со скамьи и снова стал мерить покои шагами, теребя свою рыжую бороду. Внезапно он остановился и пристально посмотрел на нее. Ведьме стало не по себе. Пора было заканчивать эту нелепую встречу.

– Так если ты моя верная подданная и ратуешь за Империю всем сердцем и разумом. Может, ты и родишь мне наследника?

Как гром среди ясного неба, недвусмысленное предложение обрушилось на нее, лишив дара речи. Ведьма открыла было свой рот, в надежде, что слова в него придут сами, но рот оставался нем, и она захлопнула его вновь, словно рыба. Ей нечем было крыть эту карту. Она попалась и попалась серьезно. Точно кукла, она смотрела куда-то сквозь Исгерда и молчала. Согласие – и она попадется в ловушку своего же проклятия, а умирать, как другие женщины Исгерда, она пока не планировала. Откажет – и как она объяснит ему такую резкую смену всех принципов. Сама же сказала – любую. Сама же сказала – во благо Империи. Укоротить бы язык.

Уна покосилась на дверь. Император заметил затравленный взгляд, и губ его коснулась улыбка. В ней не было и крупицы тепла.

– И что же ты скажешь?

– Нет, – забормотала она. – Нет, невозможно.

– И почему же? Это решит все проблемы. Или нет в тебе – любви к родине?

Насмешка в его устах казалась угрозой. Он сделал шаг в сторону к ней. Уна шарахнулась к двери. Чутье говорило ей, что император не станет посягать на честь снежнокнижницы, не сейчас в любом случае. Вся эта угроза, расспросы, повадки осторожного дикого зверя – нет, он угрожал ей совсем не своей не к месту нахлынувшей страстью.

– Невозможно, – повторила вновь Уна-Золин, отступая назад. – Я ваша советница. Мои знания...

Пальцы Исгерда крепко схватили ведьму за подбородок. Глаза императора смотрели на нее с любопытством.

– Вы забыли свое место, госпожа Ут Маран, – внезапно сказал он будничным тоном. – Опять. Ступайте и потрудитесь прилежно слушать приказы. Я дам вам знать лично, когда вы понадобитесь.

Пальцы-тиски отпустили ее. Лицо Исгерда вновь стало властным, спокойным, непроницаемым. Уна воззрилась на него в изумлении и поспешно склонилась в поклоне. Пятясь, она наконец оказалась в дверях. Затем бросилась по коридору. Она ожидала расспросов и гнева, но тех не последовало – почему? Много хуже, думала Уна, много хуже. Это лишь значило, что они последуют позже, а пока ее отпустили – зачем?

Как непонятная рябь по воде в безветренную погоду, так и что-то неладное начало происходить с безоговорочной верой Исгерда в слова Золин Ут Маран. Уна решила запирать пока свои покои на ключ. И отнюдь не из-за навязчивой страсти царственного поклонника. Нерушимые двадцать лет злобные козни начинали дрожать.

***

Потому-то она и сидела здесь одна, взаперти и втирала себе в ладони жемчужную пыль. И не только поскольку хотела быть молодой и красивой, но и будто скрывала застаревшие пятна крови, чтобы те не обвинили ее.

Исгерд в чем-то не верит ей – в чем?

Исгерд не договаривает ей – но чего?

Он не посылал за ней уже пару дней, а она не выходила наружу. Только двойником своим была в старом доме, но посоха не получила, бездарь-братец ускользнул от нее.

Со вздохом собрав со стола рассыпанную блестящую пудру она втерла ее в шею и грудь, затем же с мрачным лицом взяла себе лист бумаги шириной во всю руку.

Перо нервно бежало по нему дерганным изгибами, разводами, кляксами. Уна Синклар, скрепя сердце, вернулась к началу. Она чертила свое проклятие с самых своих первых слов – и вела его, строила, строила, каждую веточку и развилку, что выросла за двадцать лет и отсохла. Выверенно, настойчиво и кропотливо, вдумываясь в каждую мелочь – это давалось ей с безумным трудом, на лбу вздулась вена.

Нормальные колдуны делают это в начале пути, а не когда всё идёт кувырком.

В дверь постучали.

Уна-Золин вздрогнула, подняла голову. По стуку это был лишь аптекарь. Как никогда она была ему рада. Им нужно поговорить. Мельком в отражении зеркала она снова увидела – именно Уну-Золин. Магнус вновь отругает ее. На щеках и руках ее виднелись пятна чернил. Новая банка пыли из жемчуга будет стоить ей сотню монет. Как прекрасно, что содержит ее император.

Дрожащей рукой она отперла замок. Звякнула старая цепь.

– Заходи, – прошептала Уна-Золин.

На любовника она не смотрела.

Тот смерил ее все тем же загадочным взглядом – разочарованным и любопытным, настороженным и самоуверенным. Он будто хотел ей сказать: "Делай, что хочешь, но ты не выведешь меня из себя. Обманывай сколько потребуется, но ты не дождешься ошибки. Держи при себе свою гнусную магию, и я тоже не трону тебя". Да, тот умел разговаривать с ведьмами. Есть вопросы к его бывшей возлюбленной.

– Я посмотрю, ты времени зря не теряла, – он подошёл к заляпанной чернилами схеме. – Что это за прелестное творчество?

Ведьма признала, выглядела та жутковато. Что ж, на то и было рассчитано. Корявое и пугающее, сложное и явно избыточное, но она была довольна заклятием. Оно выполняло свою главную цель – приносило страдания императору Исгерду, приводя того в исступление. Ни одна из ее ошибок не сделала бремя предателя проще.

– Мое проклятие, – ответила Уна-Золин, оттирая с запястья чернила и жемчуг. – Мне следовало это сделать давно. Признайся, это красиво.

– Эффектно, – осторожно ответил аптекарь, глядя на чёрное чудище из ветвей, расползавшееся, будто опухоль, по белой бумаге. – И что же нам это даёт?

Ведьма закусила губу. Любовник вопросительно на нее посмотрел. Затем его взгляд медленно заскользил по столу, по развороченной баночке бесценного порошка, по беспорядку у зеркала. Лицо его скривилось, но он ничего не сказал.

– У нас есть проблема, – ненавидя себя и его, наконец ответила Уна. Она смотрела на свое косое-кривое проклятие, как на любимое детище, и пусть остальные ей говорят, что то бездарно и будущего у него никакого.

Магнус посмотрел на нее этим взглядом. "Ты старая дура и вовсе не лечишься". На деле же он ласково произнес:

– Ну, с кем не бывает. Расскажи мне подробней, красавица.

Она рассказала ему обо всем – об ужине на границе, о дурости Исгерда, о своей дурости в том числе и о том, что, кажется, император ей больше не верит, но это не точно.

– А теперь ещё – это, – закончила Уна, махнув рукой на стол, залитый чернилами. – Видишь, какой бурелом. Я не скажу тебе точно, за какую ниточку потянуть, чтобы разрушилось все заклятие. Но у нас с тобой, как оказалось, много желающих.

– Хамоватый бандит, туповатый торговец и моя бывшая шлюха, – аптекарь загнул подряд пальцы и хмыкнул. – Команда не самых великих героев. Ты думаешь, им что-то под силу? От первого я почти что избавился. Походя. Будет нужно, я повторю. Скажи, кого нужно первым убрать.

Ведьма ему не ответила. Все трое были под протекцией императора, расшевели она это гнездо, и вывод Исгерд найдет очевидный.

– Это не все ещё, – кисло ответила Уна. – Есть ещё четверо. И у нас есть проблема.

– Четверо?

– Четверо. Мой брат. Брат Исгерда – он мертвец, но хлопот от него предостаточно, – Уна тоже загнула белые пальцы. – Какой-то безумец, отмеченный смертью, я к нему побоялась соваться. И какой-то обычный бродяга в грязи по колено, они зовут его маршалом, но армии я не видала. Возможно, нелепое прозвище.

– То есть, их семеро, и двоих из них, вероятно, невозможно убить?

– Похоже, что так, – ведьма не стала таиться. Любые сокровища затопленного Измара пока ещё стоят рисков аптекаря. – Что будем делать?

Магнус осторожно коснулся бумаги и отдернул в сторону руку. Будто с размазавшимися чернилами к его рукам могло пристать и проклятие.

– А что предлагаешь?

– У меня больше нет тени. Моей тени. Моей второй половины.

Магнус медленно опустился в мягкое кресло, прижав пальцы к глазам и вискам.

– Как? – наконец спросил он, еле сохраняя спокойствие. – Как ты смогла ее потерять? Отпустила в поле без колокольчика?

– Ты забываешься.

– Ой, прекрати. Сейчас не время в игры играть. Как можно потерять двойника? Иллюзию высшего класса, отпечаток самой же себя – с твоим же сознанием, Уна, как, объясни?!

Уна дрогнула. Она не любила выкладывать разом весь ворох ошибок.

– Ты называешь меня Золин...

– Да наплевать, ты еще не все мне сказала. Скажи, дорогая, с какого момента твоя великая месть и моя награда за мелкую помощь превратилась в каторжный труд, которого я не хотел? С помощником, который вечно все портит?

Ее уколола обида. Она вырастит из нее новую злобу, но много позднее. Заботливо она укутала этот саженец, пусть подождёт пару месяцев.

– Ее развеяли. Посохом, который я собиралась найти. Мой брат оказался быстрее. Он у него. Без плана мне не подобраться к нему, а на это у нас совершенно нет времени. Посохом я бы усилила, – она кивнула на схему. – Его. Проклятие. Оно бы стало сильнее, быстрее, неотвратимее, сожрало бы Исгерда за пару недель всей своей неуправляемой мощью. Это было бы грязно и грубо, гораздо опасней для всех – и тебя, и меня – но лучше уж рискнуть и открыть пару шлюзов, чем попусту спустить двадцать лет.

– Очаровательный план, – перебил ее Магнус. – Жаль бесполезен. Ведь посоха нам не видать.

Он начал рассеянно расхаживать по покоям взад и вперёд. Он не уйдет, и обоим это было известно. Глупо, но Уна доверяла этому черному сердцу, такому же подлому, что билось и в ее озлобившемся теле. Примирительным жестом она перехватила его за ладонь и притянула к себе, погладила его по бедру.

– Оставь, – он раздражённо на нее посмотрел. – Я думаю – за двоих, между прочим. Не сейчас.

– Ну, почему не сейчас, – продолжала она с кокетливой улыбкой Золин. – А после и думать сподручнее. Тебе нравится, я же помню.

С какой-то злорадной честностью Магнус посмотрел на нее.

– Ты так думаешь, правда? – он взял ее за прелестный выточенный подбородок. Лёгкая рябь прошла по рукам от волнения. Возможно, он увидел пару морщин вокруг ее глаз, истончившуюся кожу на шее. – Мне нравилось, это верно – но не ты сама, Уна Синклар, а чего ты хотела? Я создал тебя. Этот образ – Золин – я вылепил его собственными руками, этот нерождённый, несуществующий облик. Я получаю извращённое удовольствие – спать со своим мастерством, но ты здесь – совсем не причем. Вместо тебя могла быть и любая не первой свежести шлюха. Отличная карьера, как ты считаешь? Они бы обожали меня. О, нет, можешь не огрызаться – вот так – не сверли меня своими милыми глазками. Знаешь, в чем дело, моя дорогая? Я прежде таился, молчал – не каждый же день тискаешь в кровати злющую ведьму. Чуть что ошибёшься – и утром окажешься евнухом. Так вот, я молчал. И думал о барыше, который ты обещала. Но хватит теперь. Ты показала, что бесполезна. Вари свои зелья, размахивая ручками, но думать – думать здесь буду я. И нет, конечно же ты меня не убьешь... Ну, ну, даже стражники слышат скрежет твоих желтых зубок, пожалей их, я все же не врач. Ты не убьешь меня, потому как не справишься в одиночку. Запутаешься в этом своем колдовстве и утопнешь. А я, уважаемая Уна Синклар, не привык оставаться без должной оплаты.

С лёгким презрением он оттолкнул ее руки, а затем склонился над схемой, будто хоть что-то в ней понимал. Уну трясло. Магнус был прав – и за это она его ненавидела. Воистину, она не справится с этим делом одна, а множащиеся ошибки лишь сильней отражались на ее фантомном лице, выдавая ее с головой. И Исгерд – Исгерд не верит ей больше. Время ускорилось и текло у нее между пальцев.

– Что ты предлагаешь?

Эти три слова, сказанные спокойно и тихо, стоили ей таких невероятных усилий, что фантом на ее лице заходил ходуном. Аптекарь отметил это и усмехнулся. Он снова взглянул на ветвистую схему, походившую на проклятое древесное чудище.

– Ты хотела усилить заклятие?

– И что из того? Посох ушел от меня, а без собственной тени брата я не найду.

– Можно сделать это как-то иначе?

Уна задумалась. Она с трудом вспоминала старые книги, которые по молодости читала через страницу наискосок, а помнила теперь и того меньше.

– Можно, – осторожно сказала она, зажмуривая глаза. – Вроде как можно.

– Вроде? Конкретнее, Уна.

А она уже так прикипела к Золин. Вот ведь. Впрочем, потеря молодого любовника была разумной ценой за победу. В конечном итоге, своими притирками он поможет ей найти богатого старого мужа в Линдеме, когда от Империи останется только рябь на воде.

– Посох бы усилил каждую ветку проклятия, – она вспоминала, подбирала слова. – Высветлил бы, сделал ярче все на поверхности. Есть путь сложнее, но, возможно, я справлюсь. Внести новую переменную – прямо вглубь, в ядро и в начало. Дать семя для новой ветви на схеме и посмотреть, во что она вырастет. Заклятие сделает перерасчет и разовьет ее сразу на двадцать лет, выравняв с остальными. И новые ветви изменятся и станут сильнее. Должно получиться.

Магнус вздохнул.

– Я врачом не стал и смирился с долей аптекаря, потому как ненавидел все эту вашу науку уравнений и чисел... И что нам на это потребуется?

– Я создала проклятие против Исгерда. И вплету в него свое убийство наварха. Его родной крови. Забавно. Я думала Адриан совсем для меня бесполезен, а ты посмотри, – она гаденько улыбнулась и странно хихикнула.

Магнус подумал, что ни один мужчина на свете, даже тот, которого он презирает, даже враг ненавистный – да что там, даже Эмилио Теста – не заслуживает того, чтобы с ним поступили также, как ведьма с адмиралом Империи.

– Так чего же ты ждешь? – отстраненно спросил он.

– Нужен кинжал, которым я убила наварха, – она облизнула пересохшие губы. – А его-то, как видишь, нет у меня. Наверняка он у Исгерда, а меня он к себе близко вряд ли подпустит.

Магнус покачал головой.

– Ты ошибаешься. Он не у Исгерда.

– Он не забрал его?

– Да шут его знает. Наверно, забыл. Я видел этого проходимца на днях. Кинжал все ещё был у него.

Это хоть сколько-то упрощало задачу.

– Выкрасть тебе его придется самой. Я тут не кстати его отравил... История долгая, но вряд ли он будет сильно рад меня видеть. Даже под выдуманным благовидным предлогом. Вряд ли он бросится с порога резать милую даму, но на твоём бы месте я бы подгадал, когда его нет.

Уна нахмурилась. Приказы Магнуса были разумны, но ей не нравилось, что они в принципе существуют – эти приказы – и обращены к ее высочайшей персоне.

– А если он застанет меня? – недовольно пробормотала она. – Если я трону его, то терпению императора настанет конец. Разбираться он долго не будет.

Магнус нетерпеливо прицокнул.

– Умоляю тебя.

Он сделал шаг навстречу растерянной ведьме и расстегнул пару верхних пуговок платья. Критически осмотрел, дёрнул вниз. Уна безразлично глянула в зеркало на свою наполовину оголенную грудь. Стыдливость была забыта ещё где-то в раннем девичестве.

– Ну, и прекрасно. Я не думаю, что у него слишком много мозгов. Пролепечешь, что слышала, будто он заболел, и явилась справиться о здоровье. Он поплывет моментально. Может, так даже и к лучшему, – он довольно оскалился своим мыслям. Безразлично поправил ей кружево у корсета. Возможно, поэтому они так славно ладили до поры. Он просто ублюдок, подумала Уна, и с ним не надо таиться, его ничем не шокируешь, просто ничем. – Пусть помучается хоть в малую долю, как мучался я, – говорил он вовсе не о разбойнике. – Походя потерзать ее сердце будет приятно.

Уна закатила глаза. Эта незаконченная одержимость ни к чему хорошему не приведет. И знала она по себе.

***

Микаэль Ниле чувствовал себя в Измаре чужим и злился, точно ребенок. О флаккаре он уже будто не вспоминал и только бесстрастные виды холодного моря хоть как-то возвращали ему настроение. По утрам он подводил неутешительные итоги. Без друга и без подруги он остался в чужой стороне, в почетном плену, и жизнь его ныне зависела от прихотей законченного мерзавца – так горько, хоть плачь. Спасибо библиотекари-старцы, сонные мухи, окуклившиеся ещё до начала времён, не возбраняли ему проносить в залы знаний еду. Ниле горестно грыз орехи в меду и перелистывал старый пергамент. Трактаты о снежнокнижии заставляли его мечтать о теплом побережье Эльсхана, о знойных дружелюбных красавицах и собственной не туда повернувшей, истекающей юности.

Пробормотав слова прощания двум мумиям возле двери, он отправился восвояси. Исгерд не возбранял им шнырять по городу, и парочку вечеров Микаэль соизволил провести в местном замызганном кабаке с фальшивыми скрипками. Фальшивые скрипки и следы от застарелого жира – это ли не залог душевного вечера. Южанин выпил две пинты и ушел восвояси, даже не сыграв одну партию. Одиночество давалось ему тяжелее, чем могло казаться в начале. Ссора с Сольвег окончательно добила его, порвав последнюю ниточку с прошлым. А мысль о том, чтобы развеяться и подарить пару монет местной веселой девице, все еще вызывала у него отторжение.

К подруге он заходить не решался. Разговаривать с ней – но о чем? Ниле злился на себя самого и знал, что дурак. Он нарисовал себе в голове изумительную картинку, которая раз за разом стиралась. Он рисовал поверх нее новую – но жизнь, как ребенок, заливала ее, опрокидывала баночку с краской и вымарывала все, до чего могла дотянуться. Ниле понимал, что это проблема его, а не жизни. Впрочем, это ему не мешало эту жизнь ненавидеть и дуться.

Сперва в прах рассыпались мысли о вечной дружбе и празднике, о детишках Сольвег и Эберта, которым он будет вырезать игрушки из липы, о походах в гости и путешествиях вместе. Затем пришел черед растворяться, как дым, мыслям о флаккаре, походе с товарищем в горы, Сольвег под боком и приключениям вместе – он так и не смог простить эту вздорную женщину, что у нее был совсем другой план на жизнь – дожить с утра до заката и ставить на первое место себя, а не мысли южанина, которых она не слыхала. Винить другого за отсутствие этой способности было удобно, приятно и проверено временем.

А теперь ещё этот разбойник... Микаэль потряс головой. Это до сих пор в мозгу не укладывалось и восставало внутри возмущением и протестом. Он многое слышал о прошлой жизни подруги, о Магнусе, не к ночи будь упомянут, о всех ее сомнительных вкусах в мужчинах – но ради всего прекрасного, доброго, вечного! – ее влюбленность в разбойника была пострашнее войны, пострашнее, чем если бы она взаправду подбивала клинья к нему, Микаэлю!

Она всего-то помогла человеку не умереть, но Микаэль чувствовал себя, как будто застал сестру в постели с любовником. Он хлопал глазами и чувствовал, как теряет эту сестру. Как потерял уже брата, которым стал ему ещё в ранней юности рыцарь Эберт.

Безнадега.

Он снова застыл возле двери своей бывшей подруги. Хотел постучаться, хотел высказать все, что на сердце, пожалиться, помириться, но малодушие крепко схватило его за руки, за ноги и за горло, и он шарахнулся в сторону, побоявшись. Вдруг он зайдет, а там – он.

Ты чужак, Микаэль. Уходи по добру, по здорову.

Он тосковал по Сольвег Альбре и любил ее, как родную сестру.

Вдруг он услышал шорох в конце коридора. Не то что бы Микаэль шарахался в замке от каждой служанки, но звание почетного пленника обязывало лишний раз не вызывать интереса Империи.

Он выглянул из-за угла. Возня была возле покоев разбойника, мелькнул клочок женского платья, и настроение Микаэля снова ухудшилось. Не хватало ещё встретить Сольвег в тот миг, как она будет обжиматься с Эмилио Теста. На цыпочках он хотел пройти мимо в соседнюю галерею, но любопытство отвело его глаза в сторону. Это была не Сольвег Альбре, не его названная сестра и не его взбалмошная подруга, на всю голову, безнадежно дурная. Это была та прелестница в ворохе органзы и изумрудами по всему телу в любой час ночи и дня. Она жалась и мялась у тяжёлой двери и вроде как уходила. Гнев вспыхнул в сердце южанина. Гнев и надежда, чего уж умалчивать. Конечно, он знал, что разбойника не перекроишь, тот в жизни не будет верным любовником для подруги. Но завести себе двух девиц сразу, как только восстал со смертного ложа?

Микаэль почувствовал странное восхищение, смешанное с отвращением. Оставалась надежда, что после всей этой скабрезной истории, Сольвег возьмётся за ум и оставит его. Чего она в общем-то ожидала? А чего ожидала эта красивая, изящная, утонченная женщина, выходящая от разбойника? Все происходящее казалось запутанным бредом. На миг он хотел подойти к Золин Ут Маран, переговорить с ней с глазу на глаз, нагло встрять опять не в свое дело и уберечь хотя бы одну заблудшую душу от порочной ошибки. Когда вообще он стал таким тоскливым, нудным ханжей? Вероятно, когда остался один и у него стало слишком много свободного времени.

Но сцены прощания он не дождался. Не было похоже, чтобы Эмилио Теста вообще оставался в покоях. Госпожа Ут Маран пошуршала и вновь заперла все замки. Он видел ловкое движение рук, но не видел ключа. Южанин протёр глаза, но почти был уверен, что снежнокнижница вновь заперла дверь – изнутри.

Изящная красавица в органзе шарила в покоях разбойника.

Ниле встрепенулся. Как только с событий слетел неловкий флер любовных утех, самообладание тут же вернулось к нему.

Эта особа – дама, обличенная властью. Нешуточной, между прочим. В событиях нынешних она вторая в Империи после императора Исгерда, ей стоит лишь топнуть ногой, щёлкнуть пальцами – ей на блюдечке голову принесут Эмилио Теста, не то что ключи от покоев. Но вот она здесь. И явно что-то искала. Нашла ли?

Колорит осуждающей рыночной бабы слетел с Микаэля. К жизни вновь пробудилось отчаянное любопытство, стоившее, согласно народной молве, кошке жизни. Микаэль надеялся, у него было хоть что-то от семейства кошачьих – скрытность, сила охотника, на худой конец девять жизней. Они бы ему пригодились.

Золин Ут Маран явно сжимала что-то, скрывая складками платья. Она заскользила к выходу из галереи неслышно, как пена от волн. За нею неловко крался южанин, стараясь ненароком не опрокинуть здешние вазы – он с императором вовек не расплатится.

За южанином с усталостью от глупости этого мира следил он – Магнус Ферре, убийца, аптекарь, отравитель, учёный и просто очаровательный парень. Что ж, Золин действительно не хватило мозгов проверить, нет ли хвоста за спиной.

Южанину тоже.

Неудивительно.

С тоской человека, которому приходится делать все самому, он тенью поплелся за этими гениями преступного мира.

Один из них сегодня точно умрет.

Пора уже было кончать с этими бездарями из Исолта, разгребать завалы накопленных и оставленных дел. Он уберет их, одного за другим.

***

Микаэль же крался за Золин Ут Маран и параллельно придумывал объяснение, что он скажет столь утонченной особе, когда окажется, что он вновь перепутал мысли с реальностью.

Возможно, она пожалуется императору Исгерду.

Госпожа снежнокнижница вышла за пределы дворца и перебежками двигалась к окраине города. Она поразительно сливалась с местными видами, ничуть не выделяясь на фоне торговцев, бродяг, горожанок и иноземцев, недавно заглянувших в столицу. Микаэль протёр глаза и вновь еле-еле выцепил ее фигуру в толпе. В своем роскошном зелёном платье она двигалась вдоль серых домов, как будто хамелеон, словно нарочно тускнела, становилась неслышной, прозрачной, как дым. В голову Микаэля закрались сомнения.

Рассеялись они окончательно за чертой города. В который раз он проклял свое легкомыслие, отправившее его в слежку без плаща и теплой накидки. В тонком имперском камзоле, что выдали ему во дворце, возле моря было до ужаса зябко. Ещё немного и зубы его начнут выстукивать бодрые ритмы под стать скрипочкам из таверны.

Раз за разом он терял из вида госпожу Ут Маран и с трудом находил ее, еле отличимую от прибрежных скал и камней. Он пошарил в своей памяти, как на заваленном чердаке. Огромные отрывки коряво переведенного староимперского, слова-пропуски, которых он не нашел ни в одном словаре, но не упомянуто нигде даже вскользь, что снежнокнижники годятся на что-то помимо гадания и смутных пророчеств. Уж точно они навряд ли владеют иллюзиями.

Он вспомнил недавние жалобы Сольвег, от которых тогда отмахнулся. О странном запахе соли от обмороков, которую якобы подсовывала ей Золин Ут Маран, чтобы привести негодницу в чувство. Сольвег говорила, что ее одурманивали странными ядами, разбойник ей как будто поверил, но какой от этого толк, возможно Эмилио Теста просто пытался быстрее залезть к ней под юбку. Такие серьезные дамы, размышляющие о важных материях, знающие слова, которых не найти ни в одном словаре, кропотливо зарисовывающие под лупой выпавший снег по утру – они редко играют в злодейку. У них мало на это времени, как ни крути. Однако же вот она, госпожа Ут Маран, возле моря, у темного грота, стоит против света луны, не разглядишь ничего за исключением силуэта. Она вышагивает, вытанцовывает, нараспев произносит слова слишком длинные, слишком зловещие и размахивает чем-то в руке. Чем-то, что она явно и стащила в комнате Эмилио Теста.

Микаэль выглянул из-за скалы и прищурил глаза. Что-то холодно блеснуло в свете луны. Кинжал? Но на что ей сдалось оружие бродяги и проходимца, тем более тот был уверен, что разбойник со своим ножом сросся. И вряд ли бросает его, где придется. Он вспомнил про кинжал с Перевала, кинжал наварха Империи, которым его закололи. Картина начала вырисовываться – Микаэлю она не понравилась. По этой картине скромная снежнокнижница, девушка не дюжих талантов и стальной выдержки, превращалась в коварную, злобную ведьму, классическую и очень знакомую, словно со страниц в старой книге. Кинжал и бормотания нараспев под луной завершали таинственный образ. Южанин больше не сомневался. Он признал в своем сердце, что перед ним стояла Уна Синклар. Он продрог до костей, а открытие холодило его внутренности не хуже мороза. Пора было бежать восвояси, пока его не заметили и пока он намертво не примерз к этим прибрежным камням. Сольвег придется очнуться от иллюзий влюблённости и выслушать его наконец.

Южанин попятился в тень, но тень была не пустой. В какой-то момент Микаэль понадеялся, что за его спиной притаился волк, медведь, перевёртыш, а то и все сразу. С обречённостью проигравшего, он услышал речь человека. Кому принадлежал этот голос, он знал ещё до того, как услышал его.

– Тебе известно, что любопытство до добра не доводит?

Этот человек обращался к нему на "вы" лишь один единственный раз, когда был в его доме, а вокруг сновала прорва слуг и свидетелей. В следующие оба раза тот порывался его умертвить – там было не до формальностей светского общества.

– Добрый вечер, – Микаэль решил последний раз поиграть в дурака. – А с каких, помилуйте, пор человеку запрещено прогуляться вдоль берега?

– Ни с каких, – безразлично ответил ему Магнус Ферре, поигрывая коротким ножом. – Впрочем, ты думаешь, я не смог бы тебя убить на прогулке? Напрасно так думаешь.

Аптекарь был спокоен и вежлив. С горечью, Микаэль понял, что он наконец-то попался. У него нет оружия. У него не было плана. И он бесконечно продрог и озяб. Бежать было совершенно бессмысленно.

– Вы не можете убить меня. Я и Сольвег – мы под протекцией Исгерда.

– Ты заблуждаешься, – вежливо перебил его Магнус. – Протекция Исгерда меня уже не очень волнует, понимаешь ли... Многое изменилось. Многое стало... быстрее.

Он перевел взгляд на ведьму, и губ его коснулась улыбка. Южанину стало не по себе.

– Пусть Исгерд сам себя бережет. Ему недолго осталось.

– Вот, значит, как, – с коротким смешком проговорил Микаэль. – Вот, значит, как... Значит, ты не просто мразь и предатель. Ты ещё спелся с ведьмой – прекрасно... Под стать твоей подлой натуре.

– Отнюдь. Ты подумай. Я поспособствую краху Империи, да королева мне в ножки должна поклониться. Какой я предатель. Ещё посмотри, вернусь на родные просторы большим человеком. Хотя о чем это я. Не посмотришь.

Аптекарь развел руками.

Уна Синклар завизжала, и по морю пробежало небольшое свечение.

– Она тоже дура, – лениво поведал Магнус. – Но пользу друг другу мы принесем, а убивать ее слишком накладно. Ладно, иди.

Невозмутимо он ткнул южанина ножом в бок, заставив идти его по ветвистой тропинке. Микаэль гадал, почему бы не убить его сразу.

– На самом деле, – с охотой поведал ему Магнус-аптекарь, – мне не за что почти тебя убивать. Пойми, ты всего лишь торговец. Мы виделись пару раз, ты приютил бездомную Сольвег, даже я в этом не вижу дурного – но тебе не повезло быть другом твоего малохольного рыцаря. Зачем-то ты решил ввязаться в чужую войну, поиграть в благодетеля... Уважаемый мастер Ниле, ты можешь винить лишь себя одного.

Микаэль и винил. В том, что за столько лет он не набрался ума и не стал носить с собою оружие.

– Тебе надо было оставить. Меня. Рыцаря. Сольвег. Мы бы решили все – "полюбовно". И тебе бы не пришлось умирать. А так... Знаешь, к сожалению, я питаю к твоей роже жуткую ненависть – не принимай близко к сердцу, я думаю так про любого, кому хватает дурости стоять у меня на пути. Но я с радостью избавлюсь от тебя наконец, как от досадной помехи. Спасибо, что упростил мне задачу. Здесь твое тело не скоро найдут.

Микаэль не знал, куда его вел насильно этот безумец. Острие ножа возле печени не способствовало светской беседе, хотя сам аптекарь был на удивление разговорчив и весел. Южанин боялся, что тот поведет его прямо к ведьме, а там его превратят в слизняка, вырвут сердце, сварят из него приворотное зелье, а кости пустят на мыло – мало ли что делают ведьмы. Но Магнус вел его мимо Уны Синклар и даже не окликнул ее. Видно, свои дела аптекарь не поручал никому.

Они приближались к прибрежной пещере. Где-то вдалеке горели крохотные огни столицы, а Сольвег со своим новым возлюбленным вероятно грелась в свете камина. И ни она, ни этот бессмертный безумец, который был ей теперь дорог, не знают даже, что вот он Ниле, их невольный товарищ, их бесполезный напарник сейчас помрёт ни за что ни про что. "Что ж, – подумал Ниле. – В конечном итоге, я выиграл спор у Эмилио Теста. Я первым нашел эту ведьму, и этой победы у меня не отнять". Он дергано рассмеялся. Магнус взглянул на него с удивлением, но не ответил.

Он завел его в пустой грот. Здесь валялись тряпки, обломки, старые разломанные сундуки, немного водорослей и соломы. Грот походил на старый тайник. Возможно, убежище. Аптекарь подтолкнул его ножом в спину. Южанин надеялся, что в глубине не прячется древнее чудище. Факела Магнус не зажигал, и на пороге светила только луна.

Ему приказали сесть на холодный шершавый камень. Затем руки его связали туго бечёвкой всеми возможными морскими узлами – Микаэль не надеялся выбраться сам. Затем пришел черед ног.

– Ты не убьешь меня?

– Это скучно, – ответил аптекарь. – Признаться, ты заслужил простую лёгкую смерть, но настроение у меня препаршивое, не обессудь. Придется немного помучиться, – он улыбнулся.

От отчаяния Микаэлю захотелось завыть – от него, от злобы, несправедливости, от жалости к себе самому.

– Испорчу-ка я тебе его окончательно, – процедил Микаэль. – Наверное, прямо сейчас этот грязный бродяга уже в пятый раз за ночь имеет любовь твоей жизни. Так и эдак. А она, должно быть, не против. Сольвег всегда была горячей девчонкой, не так ли? А ты не убил его, вот досада... И Эберта ты не убил, как же так. Ты жалок. На досуге подумай над этим.

Он блефовал и не был уверен наверняка, но знал, что слова его аптекарю, как нож, провернутый в ране. На секунду он понадеялся, что его убьют тут же и быстро. Но Магнус лишь улыбнулся. Паршивец владел собой превосходно.

– Успеется, – хладнокровно ответил аптекарь. Он походил на древнего ящера, ползущего за укушенной жертвой. Ему не нужно спешить. – И до них доберусь. До любого. Начал-то я, как видишь, с тебя.

Он прищурился и выглянул из пещеры.

– Что ж, Уна закончила. Вас ждёт прелестный сюрприз, ты будешь в первых рядах, должно получиться эффектно. Я надеюсь, ты сможешь оценить весь размах забытой магии хольдов, – он на миг помрачнел. – Существует, правда, возможность, что дочери Исгерда... не знаю, что с тобой сделают, если честно, это Уна разбирается с ними. Возможно, просто съедят. Возможно, сотрут в порошок – может, в столп соляной обратят, не знаю, ты тоже подумай. Они выходят из моря и бродят возле этого грота. Как знать, может они до тебя доберутся чуть раньше призраков моря.

Он подобрал с камней остатки бечёвки и нож. Насмешливо кивнул Микаэлю.

– Всего хорошего, мастер Ниле. Надеюсь, вы не будете долго скучать перед смертью. А после, как знать – я постараюсь побыстрее расправиться с остальными. Направлю их прямо к вам. На пирушку на Небесах.

Микаэль поднял голову и изо всех сил поверил в собственные слова.

– Вас я увижу там раньше. Уверен, об этом позаботится Эмилио Теста. Ему есть за что отомстить вам. Отнюдь не вы теперь главный хищник в Измаре.

– Ну, что вы, конечно же, нет, – ответил Магнус ему уже у входа в пещеру. – Какой же я хищник, я змея подколодная, аспид. Я просто смерть.

Аптекарь ушел, а южанин остался один в темноте. Громкие слова он не любил ещё со времён Каи-Марты. Магнус ушел, но смерть настоящая осталась здесь, на этих камнях, неслышно стояла подле него и выстужала могильным холодом кости.

Иногда в течение ночи Микаэль выныривал из этого липкого, промозглого забытьи, отдаленно похожего на сновидения, обратно в реальность. Реальность ничем не отличалась от сна, окутывала его темнотой и шумом прибоя, и он с благодарностью вновь проваливался в призрачные видения, которые были хоть немного теплее. Когда в очередной раз южанин очнулся перед рассветом, ему стало жалко себя, как ребенка. Он зажмурился изо всех сил, лишь бы не видеть, не слышать, не чувствовать этот холод, он звал к себе сон и надеялся, что в следующий раз доведётся проснуться в месте теплее и гораздо приятнее. Иногда он представлял свою смерть. Порою от старости в окружении внуков. Порою от ран в ореоле славы героя. Но не так – скорчившись на холодных камнях и забытый даже врагами.

Ничего кроме волн и луны. Изредка ему мерещились тени, смутные силуэты высоченных созданий в полтора, а то два человеческих роста. Может, то были дочери Исгерда, а может, его уже настигал бред умирающего, просачивался, замещал картинку перед глазами.

Микаэль нарочно зажмурился посильнее. Раз уже решено, раз уж он точно умрет, да и ночь уже на исходе, он постарается думать о чем-то приятном. О Сольвег, о матери, о Каталине, о весёлом и юном времечке, когда он познакомился с Атли Маграном, о днях в Аир-Хафе, в Исолте, да где угодно, кроме проклятой столицы, с которой все пошло кувырком, о Кае-Марте и ее белых косах – что ж, возможно, он скоро увидит ее – об Эберте, добром друге с самого раннего детства, о его чопорности, но сердце храбром и верном, о нем, о рыцаре, самом преданном, лучшем брате, дороже тех, что по крови. Он вычеркнул, вымарал с яростью все мысли о ссорах. "Не было, не было этого, и что вы мне сделаете." Вот теперь он готов умереть.

Луна зашла, но до серого восхода солнца в Империи оставалась ещё пара часов, и густая тихая тьма накрыла все побережье. Иногда Микаэлю казалось, что короткой, еле заметной зелёной вспышкой загоралось все море и тут же тухло опять. У него перед глазами плясали круги. Яркие, светлые, но южанину было уже все равно.

Будто сквозь сон он услышал тихий гул человеческой речи. Он закричал из последних сил, не желая думать, что это все игры разума, надеясь, что то бродяги, пираты, контрабандисты, кто угодно кроме проклятой обманщицы-ведьмы и ее дрянного помощника. Он закричал, но знал, что губы его едва шевелятся. Микаэль замолчал.

Когда он снова открыл глаза, у входа в пещеру стоял силуэт незнакомца. У незнакомца был факел в руках. За эту ночь Микаэль забыл, как выглядит свет.

Тепло от огня скользнуло по его отмерзшей щеке.

– Ты? – услышал он изумлённый голос пришедшего. – Что ты здесь делаешь? Ты? Микаэль?

Свет ослеплял его, и он проваливался куда-то далеко в темноту, но он узнал голос Эберта.

Глава XXXIV

Эмилио Теста придирчиво и с любопытством осмотрел кончики своих пальцев. Чернота омертвения, которая заливала их почти до ладони, прошла, лишь пара пятен, темнее обычного, оставалась возле ногтей, как застарелый кровоподтёк.

Что ж, он всё-таки выжил.

Это прекрасно соотносилось с легендой, что он немножко бессмертен, и поднимало тонус и дух. Позавчера ночью он лежал на смертном одре и истлевал на глазах, а теперь посмотри на него – выхаживает по имперской столице, будто ничего не случилось. Быть живым оказалось приятно. Он прикрыл веки и с удовольствием отметил, как слабое осеннее солнце гладит его кожу сквозь утренний холод. Его пошатывало – пока, лишь самую малость. Долгий сон, воздух и прорва еды, и завтра он будет в полном порядке.

Несмотря на то, что тризна по мерзавцу откладывалась, он был неспокоен. Меньше всего в своей жизни Эмилио Теста любил эту барышню – неопределенность, а ею сейчас дышало все в его жизни. Начиная с ненужного милосердия для идиотов и заканчивая событиями прошедших дней. Недовольно и исподлобья он посмотрел на ту, что затащила его этим утром на рынок, на "Артемизию", чтоб ее, будь она трижды неладна. Хотел он того или нет, она сполна расплатилась с ним за свой недавний должок. Жизнь за жизнь, и было как-то неправильно, что за эту жизнь он был обязан ей, сумасбродной девице с обрезанными кудрями. Разбойник склонил на бок голову и вновь невольно залюбовался творением рук своих – короткие до плеч волосы завивались у нее теперь в мелкие локоны, придавая ей вид отчаянный и прелестный. Он вспомнил их мягкий шелк, когда кромсал их ножницами в Переулке тысячи сквозняков.

Теперь ему не нравилось – многое. В первую очередь, что пару минут назад она осведомилась о его самочувствии, когда тот побледнел от быстрой ходьбы. Проклятые яды, проклятый аптекарь и Сольвег до кучи туда же, нашла себе немощного. Он огрызнулся – резко и довольно жестоко, будто бы в нем говорили остатки отравы. Девчонка взглянула на него с изумлением и обидой, но отвернулась и ничего не сказала. Эмилио был уверен, что слышал, как скрипнули ее зубы. Он зло улыбнулся и зашагал вслед за ней. Ничто – и даже спасённая жизнь – не даёт ей права считать его слабаком и нянчиться, точно с ребенком. Дурная привычка кудахчущих женщин. Он расслабился и очень не к месту. Империя – это вообще не место, чтоб расслабляться. Разбойник нарочно, как сдирая повязку с раны, собрал в кучу все свои промахи за последние недели и дни и заставил смотреть и стыдиться, как нашкодившую псину. Репутация его становилась все хуже и хуже, оплошности заставляли его ненавидеть себя самого. Он хотел нарочно пнуть дворовую кошку под брюхо, но взял себя в руки. Он успеет, ещё успеет вернуть себе имя удачливого мерзавца – раз уж он всё-таки жив. Виной и благодаря этой прелестной особе.

– Ты собираешься спрашивать – всех? – наконец спросил он ее.

Они останавливались почти у каждого стола с побрякушками, тканями, рядом с каждой подозрительной рожей, от которой скисало молоко у торговок в кувшинах.

– Да. Придумаешь что-то получше – скажи.

Эмилио скривился в ответ так, чтобы она не увидела. Думать сегодня мозг не хотел. Он до сих пор плавал медленно, будто в тумане. Ему наплевать. Вот солнце, вот он – живой – а Артемизия может заткнуться. Она спасла ему жизнь, хотя ее никто не просил, и отчего-то теперь это злило его постоянно, как только он смотрел на нее.

Это была мысль Сольвег. Она завалилась к нему с утра с видом постным и деловым, довольно холодным, оскорбительно спросила его, может ли тот стоять на ногах, и погнала его искать зацепки по городу. Если же они нашли грот, полный несметных сокровищ, то что-то да должно было просочиться наружу.

– Уна скрывается двадцать лет, – сказала ему Артемизия. – Прячется, как помойная крыса. На что-то да надо ей жить. Что-то из Исгердовых побрякушек наверняка просочилось на рынок через нечистые руки. Вставай. Найдем след. Я не хочу проиграть Микаэлю.

Вот и все. И он идёт за ней следом, а на груди его, распугивая всех местных зевак, поблескивает огромный сапфир. Больше она ему ничего не сказала. Ничего – а возможно им было бы о чем столковаться.

Исгерд выдал им денег – обоим. Два вычурных вышитых кошелька, под завязку набитых монетами, Империя была щедра со своими помощниками. Золото любому развяжет язык, но эта девчонка, видимо, решила облагодетельствовать каждую мерзкую рожу на рынке.

Что уж, она умела вести деловые беседы. Прикинуться важной особой, улыбнуться с угрозой, сделать так, чтоб даже от вида монет у собеседника затряслись бы поджилки от страха. Мол, откажи такой в сведениях – а завтра тебе император собственноручно отрежет язык. Кто-то ей даже пытался помочь. Напрягая память до посинения и вспоминая, припоминая, мол дескать, лет семь или десять назад шурину его двоюродного брата сторговали жемчужины, размером с садовую сливу. Этих денег могло хватить ведьме на безбедное житье да бытье, только толку в том не было.

В районе полудня Сольвег устало села на лавку под деревом. Она истратила пол кошеля, но улов был нехитрый.

– Женщина в струящемся дыме, тени и шелке, – пробормотала она, подпирая рукой подбородок. – Знаешь, я решила бы, что он лжет мне красивые сказки, но я видела ее. Мне так кажется... На этой проклятой земле мне теперь многое кажется.

Она рассеянно потерла глаза.

– Тогда. В переулке тысячи сквозняков. В той халупе, куда ты привел нас. Она пела ту жуткую колыбельную, ту...

– Я помню, – грубовато ответил разбойник. – Но права ты в одном. Это логово хольдов и любого гнилого отрепья – там многое может казаться. Ты не можешь быть уверена наверняка в том, что видела. Тем более в каких-то тенях...

– Но ты там был, – перебила она. – Ты видел и слышал ее, ты сам перевел эту песню. А потом еще книги со староимперского... Откуда ты так хорошо знаешь этот древний язык?

– Так я и ответил тебе, – съязвил Эмилио Теста. – Меньше знать будешь, меньше морщинок появится, береги свое прелестное личико.

– Ну ты и мразь, – спокойно ответила Сольвег. – Впрочем, мне все равно.

Обиды в голосе он не услышал, зато почувствовал, как она сворачивается в душе у него.

– Все верно, красавица, – процедил он сквозь зубы. – Все верно. А что касается переулка тысячи сквозняков, так мы наведаемся туда завтра утром. Поверь, там придется бить зубы – и много – и мне надо быть в лучшей форме.

– Как скажешь, – безразлично и благодушно ответила Сольвег. Она едва его слушала.

Они встали с уличной лавки и стали медленно брести вдоль рядов обратно в сторону замка. Сольвег останавливалась возле длинных столов. Перебирала, то одно, то другое, женские побрякушки и ленты, а рядом изысканные украшения для взыскательных дам. Она с четверть часа вертела в руках странную сетку с крупной жемчужиной в каждом узле, лицо ее становилось мечтательным и таким нежным, что Эмилио знал – она слишком глубоко в своих мыслях и не замечает сейчас никого.

Все это время он молча стоял подле нее, точно охранник, и с удивлением обнаружил, что она небрежно бросила сетку обратно торговцу и пошла дальше.

– Торгаш-то поди тебя проклинает. Что это за штука вообще? Жемчуг хорош.

– Арселе с сеткой, – не глядя ответила Сольвег. – С сеткой на волосы.

– И чего не купила?

Она наконец на него посмотрела.

– Так она не нужна мне, – Сольвег потрясла стриженными кудрями. – Теперь не нужна. Впрочем, мне многое не нужно теперь, – откровенно сказала она со странным смешком. – Я не очень-то понимаю, кто я теперь. Уж явно не дама из высшего общества. Так к чему мне эти сетки теперь, пускай я о них и прежде мечтала.

Разбойник не понял, слышит ли он в этом упрек. Волосы ей надо было обрезать – для дела.

– Вот ведь великое бедствие! – мрачно пробормотал он. – Ещё вырастут. И, впрочем. Тебе так тоже – неплохо. И очень.

Он рассеянно намотал на палец себе один завиток и небрежно подёргал. Вспомнил не к месту, как они невесомо касались его щеки. Когда они сговаривались лгать остальным и второй раз – когда он думал, что это сон. Он понял, почему он так злился, когда смотрел на нее, и потянул за локон сильнее, чем следовало. Два дня прошло – и Сольвег ничего не сказала. Будто и не было ничего. Даже бровью не повела.

– А ты так и будешь молчать? – с нехорошей улыбкой спросил он ее. С хищной, будто хотел укусить. И было за что, – Или мы все же обсудим?

Она похлопала глазами, как кукла. Вот наглая девка.

– Обсудим что? Если ты вновь о том, что я задолжала аптекарю, так я повторю – ничего. У меня с ним давние счёты. Не думай об этом, это никак никого не касается.

– Да я плевал на аптекаря, –Эмилио огрызнулся громче, чем собирался. Пара людей на них обернулась. – Плевал на него, – повторил он потише. – Что это было, позволь мне спросить. Тогда. Когда ты сидела подле меня до утра.

– Ах, это, – Сольвег безразлично махнула рукой. – Поцеловала – слегка. Не самый твой лёгкий день. Я думала, что ты спишь. А что ты хотел обсудить?

Разбойник склонил голову на бок. Это было новое, не слишком приятное чувство – осознать, это что им воспользовались, а не он. Впрочем, "воспользовались" – слишком громкое слово для невинного поцелуя, но с какой радости она строит из себя теперь недотрогу? Не заливается краской, не прячет взгляд, говорит об этом со столь скучающим видом, будто подтверждая "да, мол, у моря сегодня погода паршивая, надо скорей по домам". И безразличие это злило его невозможно – как и то, что он в принципе сегодня утром думал об этом.

Эмилио прикусил губу.

– Значит вот оно как. Как собаке кость бросила.

Она состроила удивлённое выражение.

– Извини уж, если тебе не понравилось... Не думала, что человек твоего рода занятий окажется столь щепетильным. Обещаю, больше не буду... Когда мы завтра отправимся выспрашивать про женщину-тень?

– Человек моего рода занятий, – разбойник повторил и оскалился. Вопрос про поиски Уны он назло опустил. – Я существо сомнительной породы, все верно.

Настроение его испортилось окончательно. Он смотрел в лицо Сольвег и снова не мог понять, где она лжет, а где говорит ему чистую правду. Нарочно ли хочет его разозлить или же ей взаправду, действительно все равно. Не понравилось – а ему сложно сказать, понравилось или нет, ему бы распробовать еще раз десять-пятнадцать, тогда он поймет. Со скуки он рассчитывал на легкий флирт, на пару жестоких шуток, которые ей не понравятся, если в том поцелуе была хоть толика истины, да много на что, даже на гневную отповедь – она хороша, когда злится – но не на это деланное равнодушие и желание всего лишь поскорей разделаться с ведьмой.

Она, это она поцеловала его, не иначе, но отчего-то он теперь выглядит идиотом.

– Все порядке? – до тошноты любезно спросила его Артемизия. – Ты выглядишь плохо, как ни крути. Возвращайся в постель.

Мерзавка. В какой-то момент он понял Магнуса Ферре.

– Эмилио?

Разбойник вновь вздрогнул, услышав от нее свое имя. Как тогда, в пещере у моря.

Он толкнул ее в узенький переулок между домами подальше от праздных зевак. Схватил за жесткий воротник платья и прижал к холодной стене. Теперь им можно поговорить.

Сольвег выдохнула.

– Ты ошалел? – она попыталась разжать его руки. – Отпусти!

В этот раз он держал ее крепко, хоть и не причиняя ей боли. По жилке на шее он видел, как колотится ее сердце. Глаза девчонки забегали. Ему нравилось это. Вот. Вот хоть что-то. Хоть какое-то подобие беспокойства и чувства. Ее волосы снова касались его рук. Накрутить бы их на кулак. Внезапно Эмилио Теста подумал, что он может прижаться губами к этой горячей шее в тишине переулка, вжать ее тело собой в этот кирпич на пару мгновений и по ее вздоху узнать, лгунья она или нет. Он шарахнулся от этой мысли с презрением к себе самому. Чтобы какая-то дурная девица обвила его вокруг пальца всего одним лёгким касанием губ. Недопустимая глупость, нелепая слабость для такого, как он. И он не настолько истосковался по женщинам. На третий вдох он взял себя в руки. Даже отпустил ее платье. Храбрилась ли она перед ним, лгала или недовольство ее было искренним?

– Не понимаю, зачем водить меня за нос, – негромко процедил разбойник ей на ухо. – Что это за игрища, Артемизия? Посреди дела?

– Меня зовут – Сольвег, – девчонка с силой уперла ладонь ему в грудь.

– Да наплевать. Отвечай.

В мыслях он называл ее и эдак, и так, для него, признаться, не было разницы.

– Ты надоел. Что нашло на тебя?

Она наконец опустила руку и устало вздохнула. Затем сказала медленно и спокойно, будто подбирая слова:

– Я сделала что-то неверно? Прости. Но честное слово, Эмилио... Ты слишком взъелся из-за ничего не значащего поцелуя. Я думаю, таких у тебя в жизни было немало. Или же ты из тех, кто придает всему – особенное значение?

Теперь она откровенно издевалась над ним, и он не понимал, откуда на поверхность выплывала эта озлобленная змея. Последние пару дней ему стало казаться, что они неплохо ладили между собою. Нет, он отнюдь ничего от нее не хотел, но их беседы, двусмысленные намеки, на которые она и не думала оскорбляться, придавали всему особенный шарм, забавляли и занимали его. Теперь же он не понимал – ничего. Но она лгала ему, она точно лгала, и он поймает ее на этой бессовестной лжи. Если тебе все равно, то ты не хочешь задеть.

Эмилио отошёл от нее на два шага назад, надеясь не придушить ее тут же на месте. С насмешкой кивнув ей, он зашагал стремительно сквозь толпу вглубь столицы, совсем не разбирая дороги. Он хотел эту женщину сегодняшним утром, и обстоятельство подобного рода раздражало его до беспамятства.

***

Прошатавшись по измарским улочкам вдоволь до самых сумерек, Эмилио Теста завалился обратно в императорский замок, будто в свой собственный дом. Рявкнув на пару стражников – дюжих детин-переростков – почти ввязавшись в четвертую драку за вечер, он вернулся снова в свои роскошные комнаты. Там было паршиво и тихо. Не зажигая свеч, он откупорил одну из бутылей и опрокинул в себя сразу четверть. Рот обожгло привычным огнем, он почти не поморщился.

Поздней осенью темнело через пару часов после обеда, он угрюмо смотрел, как серым пологом затягивается небосклон, как зажигаются крохотные огоньки внизу в городе. Ещё было рано, и забыться сном казалось дурацкой идеей. Зря он вернулся назад.

Разбойник бесцельно бродил по самым убогим и захолустным улочкам, злачным местам разгульного имперского люда, стараясь вобрать в себя всю их грязь, порочность и смрад, почувствовать себя снова в привычной стихии, в знакомой канаве, которую он презирал и надеялся выбраться – но нет, вот он нарочно лезет туда, желая прийти в равновесие. Он выбрал самый шумный и крикливый бордель, стоявший на перекрестке. Сквозь гогот, ругань и смех мало что можно было расслышать. Пойло здесь в три раза разводили водой, сюда приходили личности, уже не стоявшие на ногах, они, должно быть, не замечали подмены. Он попросил у хозяйки позвать двух самых бойких и очаровательных девушек, пожертвовав ей ради такого дела три золотых – уж должна была расстараться и поискать – она привела к нему двух молодых шлюх довольно хищного вида. У одной был нос, точно клюв у вороны, у другой стояло клеймо на щеке – в Измаре на потаскух смотрели сквозь пальцы, но на главных улицах их отлавливали и клеймили, пусть ютятся на грязных окраинах. Клеймо было грубо замазано белилами и порошками совсем не в цвет кожи. Девушки ему улыбнулись и оскалили мелкие белые зубки, увидев туго набитый кошель. Он дал им вперёд пару звонких монет, слишком щедро, но после столь ужасного утра на полумеры он был не готов. Он потянул у одной из них на корсете тесемки. Грудь, еле скрываемая под ним, явно знавала лучшие дни. Разбойник протянул было к ней руку. От кожи девицы разило потом и пивом, прежде его это не смущало нисколько, но сейчас Эмилио был до омерзения трезв. Девица улыбнулась ему ещё шире, он заметил, что у той не доставало пары зубов. Обругав хозяйку и заведение, и всех ее барышень последними дрянными словами, он ушел, зазря отдав деньги и не получив взамен ничего. Спасибо, что денежки Исгерда – слава Измарской Империи!

И теперь он вновь – в этом выхолощенном пресном дворце. В пустых комнатах. Отхлебнув ещё, он вышел на галерею. Думать об Артемизии он не желал, ему в принципе было не очень приятно, что его мысли разогнались сегодня за пару часов от невозмутимости слепого монаха до бешеной скачки юнца. Он ценил свою расчетливость и здравый ум, в которых теперь сомневался. Ещё больше он любил обещание солидной наживы за выполненное поручение. Но ведьма от них ускользает, убийца шляется по соседнему коридору, призраки того и гляди сожрут каждого в этом мерзком краю, а он то день при смерти, то день спит, то не может думать весь день ни о чем кроме собственной злости вперемешку с желанием, будто помолодел лет на десять-пятнадцать.

Возможно, она тоже ведьма, тогда понятно, почему Магнус Ферре ее ненавидит. Стоит ли оно того, разбойник был не прочь сегодня это узнать. А что она сделала с тем, вторым, про которого ничего не рассказывает? Может, она доводила его до такого же исступления в столь короткие сроки – да ради всего разумного, доброго, вечного! – что она сделала с ним всего за пару часов? Он заглотил эту наживку, приправленную безразличием, в два счета, как глупая рыба. Все эти мысли, разбегающиеся в воспалённом мозгу, как муравьи, которым подожгли муравейник, связывали его по рукам и ногам, не давали думать о деле.

Эмилио Теста пялился с галереи на море, на редкие отблески бирюзы и зловещие вспышки. Он насильно заставлял себя думать о переулке тысячи сквозняков, о сведениях, о ниточках к поискам Уны Синклар. Он обещал Сольвег пойти завтра с ней и искать по грязным харчевням женщину-тень.

Эмилио вслух ругнулся. Он представил, каково это будет. Завтра первым же делом он отправит ее обратно к Ниле. Пускай разбираются сами. Где мотало этого идиота, разбойник не знал и знать не хотел.

В конце галереи мелькнуло темное платье. Эмилио повернул голову в сторону и вздрогнул. Здравый смысл говорил ему возвращаться назад в свои комнаты, но двигалась она прямо к нему. Целенаправленно и поймав его взгляд. Он хлебнул ещё из бутыли и, проклиная, себя за слабость, остался.

Это было очевидно до безобразия – это все. Он думал, что ему достанет разума и мозгов, но все эти игрища в любовников перед почтенной имперской публикой и ложь всем вокруг не могли не зародить подобных праздных, блуждающих мыслей в его голове. Они казались в начале обыденными и невинными. Он опрометчиво не придушил их в зародыше. Все это вылилось в сегодняшний омерзительный день.

Сольвег подошла к нему, спокойная и естественная, как в любой другой из множества дней.

– Ты в состоянии говорить? – с лёгкой усмешкой спросила она, кивнув на бутылку. – Остерегся бы пить после яда.

– Умоляю, – разбойник скривился. – Я лишь слегка пригубил, – он почти не соврал. – Так чего ты хотела?

Она казалась слегка озадаченный и взволнованной. Эмилио не хотелось знать, что за новая напасть приключилась. Если что-то произошло, то ему снова придется думать – за всех идиотов – а он сегодня не в состоянии и стоит надеяться только на утро.

– Я не могу найти Микаэля.

Просто прелестно. И с этим вопросом она не смогла разобраться сама.

– А я не припомню, чтоб нанимался ему в постоянные няньки, – огрызнулся Эмилио. – Вам обоим, уж если начистоту. Напоминаю, у нас с ним пари. И я намерен выиграть его.

Торгаш действительно пропадал уже двое суток, но он взаправду не собирался вытаскивать его из любой передряги.

Сольвег раздражённо поджала губу.

– Можешь вести себя, как подонок, сколько угодно. Но подумай вот о чем лучше. Что если ему удалось найти след быстрее, чем нам? Что если он сразу попал в лапы ведьмы? В таком случае пропажа его выйдет нам боком сильнее, чем кажется. Ты готов проиграть всю кампанию взамен на одно лишь сражение?

Сейчас ему только южанина искать не хватало.

– Вернётся твой Микаэль, – буркнул он. – Не объявится завтра к обеду, тогда и подумаем. Может, он отправился развеяться в город. Не стоит считать всех мужчин послушными песиками, дай отдохнуть человеку. Помнится, он и на север тебя брать с собой не хотел. Наводит на мысли, не думаешь?

Это был гнусный ход. Он задел ее, это было заметно. В упрямых глазах мелькнула обида. Что ж, хоть не всухую он сливает целую партию.

– К слову, а тот второй? – продолжал он с мерзостным удовольствием. – Чем больше тебя узнаю, тем больше мне кажется, что это он сбежал от тебя, теряя подмётки. Вон и Ферре – образованнейший человек, просто гений – хочет гнать тебя первым, что под руку подвернётся. Здесь что-то не сходится, не находишь? – с улыбкой он наклонился к ней ниже. – Так что оставь в покое Ниле. Дай парню продохнуть хоть немного от твоего настырного общества.

Девчонка замахнулась ударить его по щеке. Смелый ход. Эмилио перехватил ее руку у локтя. Вспомнил, как утром прижимал ее к холодной стене. Внутри него приятной тяжестью шевельнулось желание.

– Опрометчиво, – процедил он сквозь зубы. – Опрометчиво, Артемизия. Выбирай противника себе по зубам.

– Ну что ж, если уж по зубам, то ты прав, извини. Я падалью не питаюсь.

Она спокойно опустила вниз руку и с невозмутимостью улыбнулась.

– Ближе к делу, – она облокотилась рядом с ним о перила. – Я нашла след. Человека, что торговался за сокровища с женщиной-тенью. Он знает ее. Помнит. И видел на прошлой неделе. Трусливый толстый мерзавец. Обещал вечером встретить меня на окраине и рассказать все, что помнит. Иначе я пригрозила, что сдам его страже, а там ему пришьют сговор в ограблении Исгерда.

Эмилио зажмурил глаза, а потом открыл вновь. Она перескакивала с ласки, заигрывания, оскорбления и скупого описания подробностей дела единомоментно. Вдобавок он уже уговорил треть бутылки. Он не слушал ее и не понимал из ее слов почти ничего.

Где она лжет?

– Куда-куда ты пойдешь? – поморщился он, когда смысл слов начал постепенно до него доходить.

– Через пару часов. На встречу с свидетелем.

Эмилио выругался и возвел глаза к небу. Задержав взгляд на небосклоне, звёздном и безразличном, он припомнил все свои прегрешения и решил, что это уже чересчур.

– Нет. Не пойдешь, – коротко бросил разбойник. – Завтра. Мы пойдем туда завтра. Как и решили.

Он взял бутылку и собрался уже уходить. С него хватит, честное слово. Весь этот фарс уже давно не смешон.

– Знаешь, – услышал он ласковый голос. – Наверно, мне надо извиниться перед тобой.

Сольвег неловко шагнула вперёд и осторожно погладила его по плечу. По телу разбойника пробежала теплая, сладкая дрожь. Ну неужели?

– В самом деле? – негромко спросил он и обернулся.

Эмилио смотрел сверху вниз на ее полуоткрытые губы, взгляд будто бы кроткий, но бесстыдный и манящий до безобразия, неужели он просто выдумывает это все? Неужели ему мерещится ее влечение, как последнему идиоту? А на деле за ее словами нет – ничего. И губы как губы. И глаза как глаза.

Эмилио был готов ее извинить. Раза три за всю ночь, может больше, он был весьма миролюбиво настроен. Он осторожно положил ей руку на талию, надеясь, что на этот раз она не сбежит.

– Что? – проговорил он. – Что ты хотела сказать мне?

– Мы повздорили. Сегодня утром, – Сольвег пожала плечами. – Это было напрасно. Ты ещё не отошёл после яда. Ты слаб, у тебя туман в голове, поэтому ты агрессивен и зол. Отдохни ещё пару дней. А потом отправимся искать Уну.

Туман в голове после яда. Да неужели. Эмилио Теста молча убрал с нее руку и направился в сторону двери. Все. Эти игры закончились.

***

Он просидел в темноте с четверть часа, прежде чем стал понимать, что не может различить, сколько дрянного портвейна осталось в прозрачной бутылке. Он опрокинул бутылку в себя.

Вот. Это просто, теперь ничего не осталось.

Разбойник потянулся к второй на столе, выбил пробку. Если девчонка права и ему поплохеет от прекрасной смеси спиртного и яда, что ж, это не самое плохое завершение треклятого дня.

Она сказала, что у него туман в голове.

Эмилио Теста задумался о природе фантазий и мороков, с чисто деловым любопытством, чего уж там.

Если она права. Если все это не более, чем остаточный бред.

Что ж. Было бы обидно признать это, как ни крути.

И что из того. Даже если она не поощряла его ни на йоту, не издевалась над ним, с каких это пор он не может захотеть красивую девушку. Проехали и забыли. Завтра утром они вернутся к работе. Деньги – они материальнее и ощутимее.

В дверь после короткого стука вошёл – он.

Эмилио Теста обрадовался.

– Заходи, – он взмахнул рукой в благодушном приветствии. Затем тут же вынул кинжал. – Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. Только твоей смерти под силу исправить этот паршивейший день. Подойди поближе, будь другом.

– А ты, я вижу, чужд церемоний. Прекрасно, – Магнус Ферре осторожно переступал через завалы разбойника. – Сразу к делу, мне это нравится.

Прирезать эту гнилую змею и дело с концом. Эмилио Теста был уверен, что сделает это на раз, но вряд ли бы тот пришел просто так.

– Зачем притащился?

– Я к тебе с предложением, – любезно ответил аптекарь. – Оставив за рамками мой маленький фокус с ядом, как насчёт оказать мне услугу и не остаться внакладе?

Эмилио расхохотался. Он бы с большей охоту оказал услугу умертвиям из глубин.

– Подожди гоготать, умоляю, – Ферре скривился и поднял вверх руку. – Мы все здесь взрослые люди и ненависть не мешает делать дела. Как насчёт денег?

– Денег?

– Денег. Больших. В любой валюте, если угодно. Зная тебя, можно много и в разной.

Аптекарь бросил на стол увесистый мешок, размером с овечью голову. По звуку можно было легко догадаться, что это металл.

– Это задаток. Он не отравлен, не бойся, я не повторяю одну шутку дважды. Остальное тоже получишь.

– Когда? И сколько? За что?

– Сразу, как все исполнишь. В три раза больше. Если уберешься отсюда на первом же корабле завтра утром.

Эмилио Теста решил, что ослышался.

– Ты отпускаешь меня? Просто так? Пленника и помощника императора? Ты, его ближайший советник? – он усмехнулся. – Что ж, я не удивлен, что ты та ещё сволочь, зачем тебе это?

Сколько в этом мешке? Вряд ли меньше, чем он награбил, навымогал за последние восемь лет. Старое доброе времечко отдалось внутри ностальгией.

– Ну, знаешь, – аптекарь пожал плечами. – Уезжай. Тебе здесь нечего делать. Оставь мне девчонку и торгаша. Пообещай мне, что не будешь им помогать – никогда. У меня с ними давние счеты, не лезь туда, это глупо. При такой-то награде. Зная твою репутацию. Не делай глупостей, мастер Теста. Ты предал меня один раз и глянь-ка, где оказался.

Эмилио потянулся, как кот. Призадумался.

– Знаешь что, "мастер"... – он толкнул мешок ему в руки. – Убирайся-ка по добру по здорову. И знаешь ли, император мне обещал много больше. Я не такой глупец, чтобы обманывать Исгерда.

Эмилио ненавидел обоих в этот момент – и себя, и его. Его – потому что рожа аптекаря ему была отвратительна. Потому что змею подколодную принято добивать, как только увидишь. Себя – потому что месяц назад он на столе бы плясал от такой выгодной сделки и не думал бы ни минуты. Кем ты стал, Эмилио Теста.

Магнус пожал плечами и перехватил поудобней мешок.

– Что ж. Очень глупо. Признаться, ты сильно меня удивил. Значит, пойдешь под расход с остальными, дай только срок. Не могу сказать, что это не доставит мне радости.

– Да-да, вали-вали... Был рад повидаться.

Разбойник вновь потянулся к бутылке. Он думал надраться до беспамятства этой ночью, но даже это получалось с трудом. Когда Магнус был уже у двери, он окликнул его:

– Постой и лучше ответь, раз пришел, и гляди не солги. От твоего яда будет шлейф таких же мерзотных последствий?

– Обижаешь, – обернулся аптекарь. – Я работаю чисто. Всегда. В противном случае, ты был бы уже давно мертв. Ну что же. Раз это все, то наше перемирие отменяется. Хорошего вечера.

Аптекарь затворил дверь за собой и деньгами, а Эмилио откинулся в кресле. Темнота сгущалась вокруг разбойника, и он не собирался ее разгонять.

***

Море стало вспыхивать чаще, он придумал себе игру. Отхлебывать этого дрянного безвкусного имперского пойла каждый раз, как оно загоралось мертвецкой вспышкой. Даже так он выпил вторую бутылку только на треть. В голове слегка затуманилось, мысли стали плавнее – и только. Он слышал звон колокола на башне дворца. Близилась полночь, и в сон его не тянуло.

Со скуки он начал прикидывать, куда бы мог задеваться Ниле.

Заблудился в борделе, проигрался в прах в карты. Положим.

На что он, разбойник, мог бы потратить всю ту прорву деньжат, что ему обещал Магнус Ферре. Это оказалось не так занимательно, как он думал – погоня за богатством и поиск сокровищ куда интересней размеренной жизни в достатке. Хоть при деньгах, хоть обвешавшись сапфирами Исгерда, без дела и приключений жизнь не стоила и гроша. Он мог бы попробовать вернуть себе прежнее имя. Нанять таких законников и акул, что разгребли бы дело давности восьми лет. Истратить все до гроша, плюнуть в рожу Кателю, посмотреть, как его грызет его черствая совесть, и отправиться дальше бродить по дорогам. Другого он ничего не придумал, а море вспыхнуло ещё раз. Он прицокнул языком и отставил бутылку. Жизнь становилась слишком безумной. Возможно, завтра его сожрёт призрак из моря и все эти годы просто покажутся сном.

На этих возвышенных погребальных мыслях его дверь заскрипела.

– Убирайся, даже если предложишь мне больше в четыре раза! – рявкнул Эмилио, не оборачиваясь. – В этот раз я порежу тебя, обещаю.

– Это я, все в порядке.

Это был не Магнус-аптекарь, но в порядке ли, разбойник поспорил бы.

– Ты сидишь в темноте? – спросила Сольвег его. – У тебя закончились свечи? А камин?

– Хочу и сижу. Тебя не касается. Ступай к себе и потребуй зажечь хоть целую хрустальную люстру. Хоть все подожги, мне плевать.

Он не очень задумывался о связности мыслей и надеялся, что от грубости она сама уберется к себе.

– Вообще-то я пришла к тебе рассказать, что встретилась с толстяком. Он оказался также труслив, как и глуп, но память хорошая. Он действительно торговался с Уной за жемчуг редкостной красоты, а что важнее всего – неделю назад она приходила вместе с помощником. И отдала ему это. Я сумела отнять.

Она осторожно положила на грязный стол браслет с именем имперской инфанты, что прежде валялся в пещере, они его видели.

– Завтра он обещал мне тайком ее показать. Колдунью в тени. Я уверена, что это бывшая любовница Исгерда. В общем, пришла я только за этим. Завтра мы отправимся вместе.

Эмилио коротко рассмеялся.

– Ну, конечно же, только за этим, – пробормотал он. – Только за этим.

Он вспомнил уверения аптекаря касательно яда. До чего он только дошел, хотеть верить собственному отравителю.

Эмилио встал и подошёл к ней вплотную. Разбойник был уже достаточно пьян, чтобы у него развязался язык, чтобы признать свое впечатляющее поражение и надеяться закончить этот день хотя бы вничью.

– Эмилио?

Он толкнул Сольвег к стене и прижался губами лихорадочным, бешеным поцелуем, будто истосковавшийся по своей женщине пылкий любовник. Он знал, что был груб, стискивая ее запястья до белых пятен, кусая почти что до боли. "Доигралась, – со злым восторгом думал Эмилио. – Ты доигралась." Кровь стучала у него в голове. Он с трудом заставил себя от нее отстраниться.

Ее глаза смотрели на него с изумлением, возможно со страхом. Темнота обволакивала их обоих. Он хрипло выдохнул в ее губы:

– Я поцелую тебя ещё один раз, и у тебя будет выбор... Ты сможешь уйти, затворить за собой дверь, и я завтра ни словом не вспомню об этом. Все будет по-прежнему. Но если останешься... Ты останешься со мной на всю ночь, до утра.

Разбойник наклонился к ней снова. Теперь он целовал ее медленно. Тягуче и страстно, будто у них действительно была вся ночь впереди, так сладко и долго, будто он боялся в душе – как только он отстранится, Сольвег снова сбежит. Он прижался к ней, как хотел ещё с самого утра. Слух его уловил тихий стон, а затем ее язычок осторожно прошёлся по его нижней губе. У Эмилио перехватило дыхание.

– Это значит "да"? – пробормотал он ей на ухо, но не стал дожидаться ответа.

– Да, скажи мне, – продолжал он хриплым от желания голосом, разрывая, дергая, путая завязки ее платья. Любое промедление сейчас казалось мучительней во стократ. Он уткнулся в ее обнаженное плечо, и услышал, как она тихо шепнула:

– Да.

Он привлек ее на постель.

Эмилио прижался к ее телу на простынях, кожа к коже, и в первый миг задохнулся от наслаждения. Мир вокруг него сузился, он жадно припал к ее шее. Ему хотелось шептать ей что-то пошлое, грязное, жаркое, хотя раньше он был против разговоров в постели, хотелось облизать, укусить, сожрать ее целиком, эту наглую девку. Она была вся его в этот миг. Сольвег глухо стонала под ним, он чувствовал, что она желает его так же сильно, и это сводило с ума. Он не видел, не слышал ничего, кроме ее прерывистого дыхания. Она была сладкой, такой податливой и желанной. Он хотел ее весь этот проклятый день. Эмилио снова нагнулся за поцелуем. Все закончилось раньше, чем они оба рассчитывали.

Он зарылся лицом в ее волосы и вдохнул ее запах.

– Ты восхитительная, – пробормотал разбойник. – Дай мне время... – он сглотнул и перевел дыхание. – Дай мне немного времени, и мы повторим, я так хочу повторить...

Он обязательно повторит, раза два или три, уж точно не меньше. Он был уверен, что сможет. Эмилио притянул к себе Сольвег и прижался поцелуем медленным и глубоким. Теперь они могли не спешить. Теперь она была нежной, не ускользала и, казалось, хотела быть ласковой – с ним – так непривычно и чудно.

– Ты нарочно мучила меня весь этот день, – прошептал он ей тихо. – Признай хоть сейчас.

– Да, это так.

Она повернулась к нему. Блеклый свет из окна скользил по ее белой коже. Эмилио почувствовал бодрящую смесь злости и восхищения. Он погладил ее пальцами, по плечу, по руке, до бедра.

– И зачем же?

– Ты обидел меня. Я спасла тебе жизнь. Я заботилась о тебе. А ты был груб, зол и хотел меня высмеять. Я не люблю, когда из меня хотят сделать посмешище.

– Неужто?

– Я знала, что буду в этой постели, еще до того, как пришла к тебе во второй раз сегодня. К твоей чести… я думала, что через неделю.

Он снова поцеловал ее.

– Что ж. В итоге спасибо, что решила меня проучить... Сделаем все в этот раз, как положено?

Он будил ее иногда в течение ночи – сонную, теплую, безотказную, и зарывался лицом в ее волосы. Она не ругалась и отвечала на ласки. Каждый заслуживает хоть одну такую ночь в своей жизни, и он позволил себе забыть про Измар, про ведьму, про все, что было за пределами этой постели.

Разбойник проснулся перед рассветом и увидел, что Сольвег в смутном полусвете ищет одежду.

– Спи, – шепнула она. – Я к себе.

– Вернись в постель, ты замёрзнешь.

Так приятно было это сказать.

Яркая бирюзовая вспышка окрасила комнату. Сольвег негромко вскрикнула.

Эмилио встал с постели и подошёл к окну. В серой предутренней темноте море безумствовало, хохотало, переливалось и вспыхивало. Это не походило на шествие призраков, которое они видели прежде. Это была стихия, новая и неизведанная, с которой переговоры, увы, не нужны.

– Иди в постель, – повторил он Сольвег.

На ее коже выступили мурашки. От холода или от страха.

– Там Микаэль, – негромко пробормотала она. – Он где-то там. Он не вернулся, я знаю. Глупый мальчишка.

– Ложись. С ним уж точно все будет в порядке. Живучий гаденыш, я обещаю. Ложись.

Эмилио лег за ней следом, но сам не заснул до утра. Этой ночью точно произошло ещё и что-то плохое, крайне плохое.

Глава XXXV

Он сидел и дрожал, продрогший, еле живой, с неожиданной заботой укутанный в ворох чужой одежды – каждый отдал, что мог. Незнакомый человек сурового вида с заплетенной бородкой разжёг нехитрый костер за скалой, искры от него улетали вверх в холодное темное небо. В старой дорожной миске булькали сорные травы, Микаэль надеялся, что это варево не отправит его на тот свет. Все остальные лица были знакомы.

Магран, старый друг, встретивший его с неожиданной радостью. Тот слегка постарел за последние месяцы, Микаэль охотно верил, что случилось что-то дурное.

Эберт, что услышал и спас его. Рыцарь сидел к нему полубоком и пока ещё ничего ему не сказал. Тот ещё похудел и осунулся, глаза его порой вспыхивали каким-то лихорадочным, болезненным пламенем, но рыцарь казался спокойным, собранным, молчаливым. Ни дать, ни взять помощник маршала с образцовой воинской выправкой. Микаэль глядел на друга во все глаза, надеясь, что тот не станет снова перевертышем с Перевала. Справедливости ради, здесь не было Эмилио Теста, чтобы вновь спасти его шкуру.

Третий же повергал его в изумление. Он осторожно спросил у Маграна. Маршал скривился и сказал, что все хорошо. Хорошо в этот раз смотрелось до боли сомнительно. Микаэль вглядывался в смутные очертания, в ужасе узнавая призрака, пленившего Сольвег с Кателем у самой границы. Он счёл за лучшее промолчать и не здороваться с мертвым имперцем. Даром что наварх Адриан, казалось, обрёл былой разум.

Человек с бородой по имени Хаген дружелюбно протянул ему миску с отваром. Тот пролился в горло огненной лавой, согревая нутро. Микаэль наконец-то смог пошевелить пальцами, но в голове было пусто и сонно, холодно, как в старом подвале. Спать не было времени.

– Магнус, – пробормотал он рыцарю, повернув к нему голову. Тот единственный из присутствующих помнил аптекаря. – Он здесь. В Измаре, у Исгерда. Во дворце. Помогает ведьме, это он меня здесь связал и оставил. Его надо найти. В Измаре ведьма, ты слышишь? Она задумала… она сделала сегодня ночью что-то дурное.

Эберт ничего не ответил, но поднял голову и вопросительно посмотрел на своих спутников. Атли и хольд помрачнели.

– Вы не поняли, – снова пробормотал Микаэль. – Или не верите мне, но здесь ведьма! Ведьма, в самой столице, она потопит империю, если ее не поймать! Эберт! Я знаю, что это бредово звучит, но ты хоть поверь мне...

– Да все мы знаем про ведьму, – нехотя перебил его хольд. – Знаем, поверь. И про все, что здесь происходит. Пей и грейся. Появятся силы, надо будет убираться отсюда. Устроили тут пикник...

Микаэль снова отхлебнул свое горячее, жгучее варево. При всем его добродушии, Магнуса давно было пора прикончить, как бешеную собаку. Он псих. Милосердие – для таких пустой звук. Хорошо, что Сольвег осталась в замке с разбойником. Он мерзавец, и южанина коробило от их связи, будто монашку, но тот ее защитит, несомненно.

– Сольвег! – ахнул вдруг Микаэль. – Эберт, Атли! Ни она, ни наш спутник не знают, что аптекарь заодно с этой ведьмой. Он притворяется помощником Исгерда, да и ведьма...

Микаэль попробовал резко вскочить и понял, что это было ошибкой. Сил у него сейчас было, как у дряхлого нищего.

– Эберт! – снова позвал он. – Их надо предупредить!

Да, разумеется, они не обсудили прошлую ссору и все такое, но, в конце концов, рыцарь же спас его, и сейчас совсем не то время, чтоб дуться. Южанин отметил, как перекосилось лицо старого друга, когда тот упомянул про второго помощника.

– Пошлем весточку, ты не бойся, – Магран похлопал его по плечу. – Хаген, – повернулся он к хольду. – Раз уж так получилось, похоже пора нам действительно узнать, что нашли остальные. Помнится, ты говорил, что придется объединиться.

– В добрый путь, – буркнул Хаген. – а может все-таки лучше прохвоста поймать? Нет? Допросить полюбезнее? Пока далеко не ушел. Напоминаю, мои любезные южные господа, – он набрал побольше воздуха в грудь. – Мы не знаем, как выглядит Уна!

Он раздражённо теребил бусину на бороде.

– Мы знаем, – внезапно сказал Микаэль. – Теперь знаем. Живёт она под именем Золин Ут Маран. Она ближайшая подвижница Исгерда... И сделала с этим морем что-то очень плохое.

Он перевел взгляд на призрака. Новая встреча с усопшим не внушала ему буйной радости. Доверия – тоже, хоть подле него и находился Магран, а с этим человеком он чувствовал бы себя в безопасности даже в крепости, полной врагов. Да, на удивление, призрак обрёл очертания более явные, плотные, яркие, он почти что мог различить лицо имперского адмирала, но перед глазами слишком отчётливо стояло видение прошлого, где у того заплетался язык, рожа была – мертвеца, а удушающий запах могильных цветов не сильно был лучше погребальных бальзамов.

– Она украла кинжал у нашего спутника, – проговорил Микаэль, поглядывая на призрак. – Твой кинжал, если быть точным. Которым тебя убила, имперец. Сегодня ночью она использовала его для чего-то дурного, я видел.

Воздух нехорошо задрожал вокруг Адриана.

– Ведьма выкрала кинжал у разбойника? Мой кинжал, неужели?.. – вокруг него заходили волны, он снова стал казаться прозрачней, но больше. Голос его стал дробиться на множество звуков, как на Перевале той ночью. – А его-то глаза куда смотрели в то время!

– Эй, наварх! – негромко прикрикнул Магран. – Возьми себя в руки.

– Ну, разумеется.

Через пару мгновений видение снова стало спокойным и с очерченными краями.

– Тем более, справедливости ради, мы знаем прекрасно, куда был направлен его пристальный взгляд. Вы согласны?

Наварх, довольный язвительностью, замолчал. По спине Микаэля пробежали мурашки. Что-что, а вот этот разговор он уж точно хотел бы отложить напоследок.

– Замолчи, или же мне придется проверить, можно ли убить тебя во второй раз, мой бравый моряк, – со злостью процедил снова маршал.

Однако же, им многое было известно. Южанин с опаской взглянул на старого друга – Эберт Гальва молчал и неспешно ворошил тощие палки в костре.

– Нам следует радоваться, господа, – продолжил Атли Магран. – У нас есть сообщник и имя. Мы поймали ведьму за хвост. Остаётся гнаться по следу. Я предлагаю затравить ее насмерть собаками – эту погань и позор в принципе не такой уж дурной Измарской империи.

– Дело благое, – пробормотал Хаген. – Море сейчас неспокойное.

Море действительно вспыхивало чаще обычного, будто бы под водою, на дне морском разразилась гроза.

– Да, дело дрянь. Поэтому мы и поспешили на побережье. Увидели из окон гостиницы весь этот праздник. Но, к сожалению, разминулись с нашей подругой.

– Если б не вы, – сказал Микаэль. – Меня бы на утро уже обглодали прибрежные крабы. Я благодарен этой случайности. Эберт. Спасибо тебе.

– Пустое, –рыцарь пробормотал и больше ничего не ответил.

Они грелись возле костра ещё с четверть часа.

– Господа, – спросил хольд. – Вы все забрали из нашей гостиницы?

В его голосе сквозила спокойная деловитость, так несвойственная его мрачной натуре. Ничего хорошего эта фраза им не сулила.

– Ну, конечно же, – буркнул Магран. – Мы в жалких обносках без гроша за душой в этой проклятой, обречённой стране – конечно же мы забрали с собой все золото и драгоценности, вынесли на себе, словно женщины. На шеях, запястьях и пальцах. Хаген, о чем ты? Посох ты таскаешь с собой. Других ценностей у нас не предвидится.

– Посох-то у меня. Чему, признаться, я рад. А вот с кровом, ребята, у нас теперь выйдет накладка.

Голос Хагена был безразличен и лёгок, во взгляде же стояла усталость и боль. Они проследили за тем, куда хольд указывал пальцем. Микаэль ахнул.

– Твою мать! – рявкнул маршал и пнул ногой гальку. – Что ещё за напасть! Хаген! Смотрите!

Вдалеке, вдоль линии моря разгорался призрачный свет. Зелёный и бирюзовый, белый и голубой, точно лёд, он походил на болотное пламя, но выросшее до небес. Затерянный на окраине имперской столицы, переулок тысячи сквозняков да и весь район старых хольдов пылал мертвецким огнем. Микаэль понял, что все это – фонари умертвий из моря. И сколько же их там, если весь этот свет пляшет одной единой стеной. Он резко обернулся в сторону замка, главной площади, порта. В остальном городе было тихо, вся рать из моря была лишь на том закутке под властью опальных, забытых хольдов.

– Но почему? – выдохнул Микаэль. – Почему, зачем... Нет, спасибо, что не на город, – он осекся. – Как же так?

Оторопело Ниле повернулся к Хагену. Тот с горечью глядел на призрачные огни.

– А вот так, – ответил он, прижимая посох к груди. – Громкие слова, приверженность делу, народу, да хоть бы и нелепой ненависти, застарелой мести, одна дурь – все это не значит ничего для моей милой сестрицы, когда запахло жареным для ее собственной шкуры. Нам не стоит возвращаться в этот могильник. Общины хольдов там больше нет.

Южанин осторожно обернулся к Атли Маграну. Им всем нужно было поговорить. Обстоятельно. Пламя фонарей, окрасившее облака, теперь становилось тусклее. Он не хотел думать об ужасе всех этих людей.

– Должно быть, почуяла, – буркнул Аттила. – Зашевелилась. Ты их раскрыл. Она прячет в воду концы. Зачищает место, где пряталась двадцать лет. Надейся на то, что твой мастер аптекарь не успеет слепить ей другое лицо.

Тонкой дорожкой на горизонте, как муравьи, фонари призраков тянулись к морю и снова гасли в воде. Микаэль понял, что ещё терзало его. За все это время город не издал ни звука. Ни набата, ни криков стражи, ни приказов, ни факелов живого, настоящего пламени. Беды неугодных граждан не волновали Империю. И Исгерда, каким бы тот ни был несчастным отцом. Микаэлю стало тоскливо.

– Пойдем, – сказал он наконец своим новым друзьям. – Я уже могу идти сам.

– И куда же, мастер торговец?

– Туда, куда нужно. В замок Исгерда. К остальным. Теперь надо действовать вместе, хотите вы того или нет.

– Конечно же, – кивнул Хаген. – Исгерд рад будет увидеть меня. Брата своей потаскухи, изрядно ему насолившей. И маршала враждебной державы в придачу… А! – махнул он рукой. – Все это давно уже выходит за рамки разумного. Ведите, мастер Ниле. Слыхал, Адриан? Скоро увидим твоего августейшего родственника.

Призрак ничего не ответил. Адриан выплыл вперёд на тропу и слегка оттолкнул Микаэля.

– Можно было бы и осторожнее, – проворчал тот под нос.

Союзники удручали его один сильнее другого. Эмилио Теста, теперь ещё этот. Он вздрогнул и у него нехорошо похолодело внутри. Это следовало обсудить. Его сочтут психом, но... Он потер плечо.

Карабкаясь по крутому склону берега, спотыкаясь по бездорожью в предутренней темноте, разношёрстная компания двигалась в сторону замка. До чего потрясающе все боятся Исгерда, думал Ниле, даже вякнуть не смеют. При дворе обретаются в последнее время самые мутные личности, а князьям и графьям хоть бы что, молчат в тряпочку.

Он намеренно отстал от хольда и призрака и поравнялся с Эбертом Гальва.

– Эй, дружище, – негромко позвал Микаэль. Хоть ссора, хоть что угодно, южанин помнил, как рад был видеть его образ на Перевале, как соскучился по старому другу и брату, как хотел все исправить – тот почти сожрал его, будучи чудищем, ну и что из того. Теперь перед ним стоит настоящий, он спас ему жизнь, и это единственно правильно. – Эберт, приятель. Я так рад тебя видеть. Правда. Мне не хватало тебя.

Он хотел сказать "нам". Но вовремя замялся и сдулся. Неудобные вопросы – потом. Справедливости ради, он понятия не имел, что творится на сердце этой бедовой курицы Сольвег.

– Я тоже рад нашей встрече.

Рыцарь, казалось, не врал. Лицо его выглядело доброжелательным хоть и отнюдь не весёлым.

– Я рад, Микаэль. Мы многое наговорили друг другу. И дома, и у Иды на службе... Мне жаль, что эта тень пролегла между нами.

А кому не жаль, честно? Нет, Микаэль любил Сольвег как родную дуру-сестрицу, но честное слово, его подмывало ещё час назад сказать: "Это она во всем виновата, а мы с тобой, Эберт, братья навек". Решило бы изрядную долю проблем.

– Да уж, – буркнул Ниле. – Признаться, у меня были более душевные планы после вашего с Сольвег возвращения в город.

Он прикусил язык. Что ж, он всё-таки назвал ее имя, можно было уже не казниться. Микаэль уставился на дорогу, будто усиленно выискивал что-то в замерзшей пыли.

– Как она?

– Наверно, нормально, – пробормотал Микаэль. – Мы нечасто общаемся. Сам понимаешь, поимка ведьмы, гостеприимный плен Исгерда, угроза оказаться на дне моря по истечении года...

– Я спрошу тебя лишь один раз, Микаэль. И полностью доверюсь твоему честному слову. Между тобой и Сольвег. Было хоть что-то? Что угодно. Намеки, привязанность, обещания? Прости, но мне нужно знать.

Южанин вздохнул.

– Ничего. Ничего, даю тебе слово, я никогда не посягал на твою любимую женщину. И в мыслях не было. Она мне почти, как сестра. Я бы за волосы ее оттаскал, будь моя воля. Что же касается Сольвег... – он замялся. – Она порывистый человек. Что сейчас у нее творится – сложно сказать.

– Так уж и сложно.

Ниле осторожно взглянул на старого друга. Имперская столица оказалась теснее, чем прежде казалось.

– Тебе что-то известно? – осторожно спросил он.

– Кто этот человек? Я видел их на площади у палаток торговцев.

– Это разбойник. Теперь он работает с нами на Исгерда. Его зовут Эмилио Теста. Его отправили за моей головой, но не сложилось, и он наш союзник. Не могу сказать, что я от этого малого в диком восторге.

– Так, значит, разбойник, – рыцарь сжал зубы. – Сначала аптекарь-убийца, теперь уже это... Что же, просто прелестно.

– Эберт, – пробормотал Микаэль. – Все же... Я все понимаю, но не надо так про нее. Да, это и в страшном сне не приснится благопорядочной барышне, но... Все немного не так. Чем кажется. Чем слышится. Знаешь, – он махнул рукой. – Я не знаю, какого лешего у них у обоих там происходит, но я знаю хотя бы, что сейчас рядом с ним она в безопасности. Уже не так плохо, – выпалил он.

Потом помолчал.

– И Эберт. Справедливости ради. Вы разошлись. Она не изменяла тебе. Она всегда была с тобою честна.

– И что же, – в голосе рыцаря послышались нехорошие нотки, – виноват только я?

– Сука-судьба виновата, откуда я знаю, – огрызнулся в ответ Микаэль. – Такое случается. Ваше дело. Отнюдь не мое.

Эберт молчал.

– Что между ними? Она... влюблена?

– Свечку я не держал. Она не отрицает слухов и не признает их в открытую. Но что-то меж ними всяко уж было. Интрижка там есть, про остальное не знаю и знать не хочу.

Микаэль чувствовал, как раздражение и обида снова подняли в нем зубастую куцую морду. Невольно южанин ускорил шаг. Не хочет, как хочет.

– Ты ведь знаешь, что я делал ей предложение. Она рассказала, не так ли?

Микаэль обернулся. Этот разговор становился труднее, чем представлялся, будто шилом вспарывал застарелые кровавые корочки.

– Да, говорила. А ещё говорила, что испугалась и убежала – вот, что она говорила. А вот чего она испугалась – спроси ее сам, – перебил Микаэль, предупреждающе поднимая ладонь.

Да рыцаря гордость задушит и к ней не подпустит.

Да он даже не подойдёт к ней. Дурак.

– Тогда спроси меня наконец. У тебя в глазах стоит этот вопрос с тех самых пор, как только мы начали ссориться с Сольвег.

Микаэль поджал губы. Воистину, друзья – это слабость. Родные, любимые – слабость. Любая привязанность равносильна камню на шее, не знаешь наверняка, когда потянет ко дну. Он уже проживал все эти паршивые чувства, минувшим летом, если кто-то забыл, ему хватило, правда, хватило. Он пристально посмотрел на старого друга. На бледные щеки, почти прозрачную кожу, чахоточный блеск в глазах – он все это видел уже, это, право, не новость.

– Ты умираешь, не так ли? – пробормотал Микаэль. – Снова. Раз уж не срослось со старой любовью. И как – она?

– Неплохо. Ее тень передавала привет. Но это лишь отпечаток Каи-Марты на мне. Настоящая спит вечным сном и, надеюсь, действительно пребывает в покое.

Он снова пошел по тропе. Вдалеке качалось видение призрака, тень мрачного хольда. Микаэля мутило.

– Здесь другая земля, – ответил он наконец. – Другие обычаи, знания. Те же хольды. У вас есть Хаген и какая-то нелепая палка. Другая ведьма, в конце-то концов! Может, под пытками она и сделает в жизни хоть что-то полезное!..

На удивление, Эберт казался спокойным и улыбался. Даже расхохотался, довольно громко для почти мертвеца. Он представлял собой престранное зрелище. Высокий и тощий, довольно нескладный, но месяцы и недели с Маграном сделали его как будто ловчее, сильнее физически. У него загрубел взгляд, высушенная улыбка стала довольно язвительной – два года назад Эберт Гальва вообще походил на картину без малейшей эмоции, а вот поди ж ты. Два шага от смерти, а ещё туда же, хохочет. К цирюльнику стричься ходил, наверное, ещё по весне, ходит теперь как пират, завязался какой-то замызаганной тряпкой и дело с концом. Очень по-рыцарски, старого папеньку хватит удар. И спокойно, без тени сомнений, заявляет знакомым, что скоро-де отправится к праотцам. Эберту на плечо легло крохотное черно-серое пёрышко. Совсем маленькое, оно тут же растаяло, точно дым.

– Микаэль, ты вечно так суетишься!

У Микаэля защипало в носу, на глазах навернулись слезы. Да будьте вы прокляты, ему почти двадцать пять, он чувствует себя как ребенок, которому надо прорыдаться под огромным столом от несправедливости жизни, а после там же заснуть.

– Какая ж ты сволочь, – глухо проговорил Микаэль. – Что в тот раз, что в этот. Ты даже не думаешь, тупая скотина, о том, как мне будет тебя не хватать.

– Пошли-ка дальше, приятель, – Эберт похлопал его по плечу. – Признаюсь тебе, от тени Кая-Марты толку немного и ума-то у нее не как у живого настоящего сирина. Она не сказала мне, сколько осталось, – Эберт осекся; на мгновение страх пролетел по лицу и исчез. – Но я думал тут на досуге. Будет так глупо первое и последнее настоящее приключение в жизни провести в трауре, закутавшись в саван, ещё раньше положенного. Да, иногда я чувствую себя препаршиво. Как будто бы истончаюсь. Но, Микаэль, о таком я прежде только читал. И, признаться, очень давно.

– А я не читал, – мрачно отрезал Ниле. – Мать прятала от меня подобные книги. Слишком страшные, говорила. Я ей за то благодарен.

Что же. Он будет шутить сейчас и шутить на поминках. И только потом забьется в нору.

– Ты знаешь, а я видел вил. Я и Магран.

Южанин остановился.

– Нет, – уверенно протянул он. – Да быть такого не может.

– Спроси его сам.

Чего только не случается в жизни.

– У самой границы, там целые топи со светлячками и лилиями. Я целовался с одной из них.

– Врешь.

– Целых два раза.

– Нагло врешь.

– И грудь у нее вполне ничего. Очень мягкая.

Микаэль поперхнулся.

– Брешешь, как дурная собака. У тебя было помешательство перед смертью. Мерещатся ему чьи-то прелести. Ага, дайте две.

Рыцарь откровенно издевался и смеялся над ним. Эта новая язвительная улыбка была ещё непривычна.

– Да ладно, она отказала мне, скажу честно. Из-за проклятия. А Атли просто заснул. И смех, и грех. Даже рассказывать стыдно.

– Вот в это я уже верю охотно. Неудачники. Простофили.

– Именно так. Может пара-тройка недель перед смертью подбросит мне ещё хоть что-то забавное.

– Пойду, спрошу у Атли подробности, – пробормотал Микаэль. – Иди вперёд без меня.

Он нарочно отстал и бросил опасливый взгляд в сторону маршала. Да, ему нужен сейчас Аттила Магран. И поговорить с ним сейчас. Основательно.

– Придержи-ка коней, – шепнул он маршалу, когда они поравнялись. – Тут дело есть. Не подумай, что я сумасшедший.

– Ты опоздал лет на пять-шесть. Хочешь что-то ещё?

– Да. Нам надо поговорить. Об Эберте Гальва.

– А... – протянул маршал. – Об этом. Удружил ты мне с ним, честное слово.

– Он умирает. Медленно, но на это похоже.

– Поверь, мы все в курсе. Я даже воочию видел это проклятие, мне не понравилось. Но он сдулся, Ниле. Он покойник. Он отказался на днях делать хоть что-то. Насильно спасать себя не заставишь. Поверь, Микаэль. Я сделал много больше для этого малого, чем положено командиру. Ну, так а ты почему сумасшедший?

Микаэль опасливо посмотрел в ушедшие спины. Он неделями ночевал и дневал в зале знаний, но так и не додумался открыть трактаты о духах мертвых, а не о шарлатанстве и снежнокнижии. Как они слышат. Что они чувствуют. Читают ли мысли.

– Что ты можешь сказать о навархе?

– Ничего ценного, – ответил Магран. – Надутое, самовлюбленное, язвительное трепло. Мертвое трепло. Связан с нашим полумертвым товарищем, так перемещается по земле. Но он привел нас к Хагену, а тот вроде парень надёжный.

Микаэль прикусил губу. Серебристо-голубое свечение уже почти взобралось вместе с хольдом на вершину холма.

– Вдобавок, он точно ненавидит Уну Синклар. В прозрачных мотивах ему не откажешь.

– Что тебе рассказал Эберт? – внезапно перебил Микаэль. – О проклятии и обо всем остальном. Почему он остался в живых в первый раз.

– Ты о навархе или об Эберте?

– Скажи это вслух. Ответь мне. Мне кажется, я почти понял. Почти понял, что здесь не так. В этом всем, – он неопределенно размахивал руками.

Маршал скривился.

– Что ты хочешь услышать? Что он не умер, потому что не хотел умирать, что ему было не до проклятия, что он был влюблен, как мальчишка, и не верил в такую жестокую раннюю гибель? Что любовь побеждает смерть? Ну, барышня его бросила и, очевидно, с концами. В первую же ночь, как мы вышли на север, я видел, во что вскорости превратится вся его жизнь. Весь этот душащий водоворот пыльных перьев и забытья – не очень приятно, но да, теперь уже ничего не поделаешь.

– Да... – пробормотал Микаэль, будто решал, как в аббатстве, задачку с очевидным ответом, в одно элементарное действие, но не мог его написать и делал с числами любые возможные действия. – Любовь побеждает смерть, – он проговорил это снова. – Любовь побеждает смерть.

Он повторял вновь и вновь, будто ожидая удара от ментора розгами по рукам.

Рыцарь должен был умереть.

Рыцарь не умер, потому что не захотел, он видел Сольвег перед собой, он не хотел ее покидать, ему было совсем не досуг заниматься приготовлениями к похоронам.

Он был счастлив, как никогда.

А любовь его оказалась сильнее проклятия.

Получалось красиво и вроде логично.

– Микаэль? Ты в порядке?

Нет, он был не в порядке, совсем не в порядке. У южанина на лбу от напряжения выступила испарина, хотя только что тот замерзал до костей.

– Атли, – осторожно прошептал он, вперившись в темноту, дабы не вспугнуть проплывавшую на поверхности верную мысль. – Я, кажется, круглый дурак.

– Это не новость. Что-то ещё?

– Да. Проклятие-то на рыцаря больше не действует.

Маршал ошарашенно повернулся к нему.

– Есть и плохая новость. Он все равно умирает.

– Иди-ка отсюда, Ниле. Паршиво и без тебя.

– Нет, ты только послушай, – он удержал его за рукав. Они простояли так с полминуты, чтобы отстать окончательно. – Послушай. Я ляпнул однажды, ошибся, а все и поверили, будто раньше не знали, что я идиот. Не из-за Сольвег он выжил, она лишь повод, причина, спусковой крючок, назови, как угодно.

– А как же любовь? Всепобеждающая? И все такое? Смертельные заклятия просто так не разваливаются.

– Да, любовь. Но не к Сольвег.

– Он больше ни про кого не рассказывал.

– Потому что не про кого больше рассказывать. Любовь к жизни, болван. Он не хотел умирать. Кая-Марта за это его наказала, за безвольное, безрадостное, бесчувственное прозябание. Впервые за всю его бестолковую, нудную, бесцветную жизнь ему все вдруг стало в новинку и в радость. Сольвег первая была в этом списке, ярчайшая звёздочка всех его тайных мечтаний – но отнюдь не последняя. Как бы ни хотели поэты, не сходится свет клином вокруг одной женщины. Когда Сольвег ушла от него, он решил, что вся его сказка окончилась. Сам решил, сам дурак, испугался, запутался, запаниковал окончательно. Я говорил с ним, Атли, сейчас. Вы все решили, что он отказался бороться, что отчаялся, увидев Эмилио Теста. Все вышло напротив. Он отпустил ее, пусть все ещё любит, пусть ему тошно и горько – на деле же ему сейчас хорошо. Я не видел его таким, – Микаэль задумался, замельтешил, замахал руками. – Да все с того же Измара в конце лета. Когда у нас троих были планы. Надежды. Этот умник, что смирился с могилой, рассказывает, что у него много планов на ближайшие, мать его, пару недель, ты только подумай! Рассказывает мне про болото с вилами, про приключения. Мол, не упустит теперь ни мгновения, скажете тоже. Этот дурень дошел до порога погибели, чтобы наконец обрести ее – волю к жизни! Во второй раз за год – необучаемый, честное слово! Ему не нужна Сольвег, Атли. Не для жизни, по крайней мере. Проблема в другом.

По глазам маршала он понимал – старина Аттила Магран изрядно скучает по тишине, которая царила тут без него.

– Я тоже реже видел эти куцые пёрышки вокруг него в последние дни, – осторожно ответил ему Атли Магран. – Подумал, что на время ему полегчало – раньше они вились вокруг него облаком. Тогда в чем же причина? Он еле ноги таскает.

Микаэль вздохнул глубоко и с опаской глянул вперёд.

– А теперь мы вернёмся к тому, что я сумасшедший. Ты ведь помнишь, что призраки должны быть бесплотными?

Глава XXXVI

Когда император не в духе, принято смотреть себе под ноги и стараться затеряться в толпе. Толпы не было.

После фантасмагорического буйства моря перед рассветом Исгерд созвал тайный совет своих помощников и посвященных, но почти никто не явился, и от гнева было некуда деться. Исгерд, мрачнее тучи, ходил между ними. Воистину прелестное общество – она, император и Эмилио Теста. Сольвег ногтем ковыряла царапину на столе, стараясь не видеть ни того, ни другого.

– Я их казню, – наконец сказал император будничным тоном и опустился в мягкое кресло. – Настолько пренебрегать приказами своего повелителя! Храбрецы-удальцы! Надеюсь, им хватит храбрости явиться на плаху и не развозить там сопли и слюни.

– Микаэля нет уже пару дней, – слабо пискнула Сольвег. – Ваше Величество. Возможно, он оказался в беде...

– Ну, значит, он дважды оказался в беде, раз рискнул вызвать мой гнев. Что до госпожи Ут Маран и мастера Ферре. Вы видели их?

Она не видела и хвала за то Небесам. Их с Магнусом последняя встреча была в высшей степени специфической, и она была готова прятаться по углам, лишь бы снова не увидеть его.

Краем глаза она заметила, что разбойник замялся.

– Мастер Теста, вы хотите что-то сказать?

Разбойник рассеянно постучал пальцами по столу.

– Ну... Возможно. Я видел эту скользкую змею вчера вечером.

На губах Исгерда промелькнула кривая улыбка.

– Которую из? Уточните.

– Аптекаря.

– Бывшего. И нынешнего советника Измарской империи.

– Да как скажете. Он приходил вчера ко мне.

– Даже так.

– Предлагал уговор...

Казалось, Эмилио не нравилась вся эта беседа. И если бы не допросы Исгерда, то он бы и не вспомнил об этом. Разбойник катал мелкую монетку между костяшками пальцев и делал вид, будто всецело поглощен этим важным занятием.

– Какой уговор, расскажите...

– Он приходил к тебе? – встряла Сольвег. От удивления она не заметила, что перебила самого императора. Тот поднял брови, но промолчал. Она, видно, его забавляла ещё с бала у Иды. Выгодно быть потешной, помогает подольше прожить. – Магнус? Вчера вечером? Почему не сказал?

Разбойник встретился с ней глазами во второй раз за утро. Она сбежала, как только проснулась, и обсудить они ещё толком ничего не успели. Взгляд был довольный, сытый и крайне бесстыдный, постеснялся бы перед Исгердом. Раздевающий и плотоядный, она соскучилась по такому, очень соскучилась, честное слово. Впрочем, так любой мужчина посмотрит на женщину, которую хоть раз видел голой.

– А когда я должен был тебе вчера рассказать? – спросил он ее таким двусмысленным тоном, что она вспыхнула. – Может, припомнишь подходящий момент?

Сольвег поджала губы и опустила глаза. Он издевается. Изо всех сил она старалась не улыбнуться, это бы было не к месту.

Она не особо планировала всю вчерашнюю авантюру, уж точно не до конца, через неделю – возможно. Наверное, разумная женщина бы лезла на стену, кусала ногти и думала, что все усложнила, но разумные женщины общества Сольвег поголовно все были несчастны. Она давно решила не брать с них пример. Удивляло ее лишь то, что сегодня утром она краснеет, как невинная девственница. Сольвег осторожно поднесла пальцы к щекам. Те были тёплыми, как в лихорадке. Отвратительно глупо. Она все же слегка улыбнулась, как дурочка.

На поверку, Эмилио Теста оказался довольно пылким и нежным любовником. И очень щедрым, что было уже новостью в ее жизни. Таким не был даже Магнус-аптекарь, когда они начинали. Сольвег снова уставилась в стол. Тот был интересным до дрожи.

– Мастер Теста, мне долго вас ждать?

– Прошу прощения, Ваше Величество. Я отвлекся. Так вот, мастер Ферре приходил ко мне вчера вечером, незадолго до мистрис Сольвег. Предлагал прелюбопытнейшее соглашение... В обмен на три мешка золота – может, Вашего, я не знаю – он предлагал мне покинуть Измар, чтобы лишить барышню и маленького южанина хоть мало мальской защиты... У них там личные дрязги, вы это поняли.

– И вы здесь.

– Здесь, – разбойник потянулся, как кот. Он даже не пытался соблюдать этикет. – И не прогадал уж точно, смею заверить.

Исгерд рассеянно хмыкнул. Сольвег в ужасе уставилась на Эмилио. Этот ублюдок аптекарь предлагал ему деньги за месть? Бесчисленные богатства? То, что тот отказался, казалось нелепой комедией.

– Что ты смотришь так на меня, моя дорогая? По разу за каждый упущенный мною мешок – да ещё один оказался в придачу. Я в выигрыше, скажешь нет?

Довольные мужчины ведут себя, как идиоты, ещё дня два или три. Он нарочно дразнит ее и мстит теперь за вчерашнее. Как мальчишка, честное слово.

Сольвег была рассеянна и толку от нее было не больше, чем от отсутствующего Микаэля.

– И больше вы не видели мастера Ферре.

– Уж, к счастью, не довелось.

Император мрачно шагал от одной стены до другой. Сольвег Магнусу не завидовала, это точно. Тот Исгерда не то что бы предал, но полномочия явно превысил и решил распоряжаться фигурами императора на доске, как придется. Частенько, это вызывало ярость большую, чем доказанная измена. Там, конечно, можно было безрезультатно покаяться, брякнуться оземь, пробить пол головой, обвинить во всем жажду наживы, дурную компанию, идеи всеобщего благоденствия, искаженные до неузнаваемости – что-то да из того смягчало обиды разбушевавшейся власти. Но хоть на миг посчитать себя ровней монарху – особенно Исгерду – и можно было больше не тратиться на цирюльника, брадобрея и шляпу по последней вычурной моде. Изрядная экономия происходит в жизни, когда лишаешься головы. Но Магнуса Исгерд не станет казнить. К сожалению, тот ему нужен. Пока.

– Вот же скотина, – поморщился император. – Не забыть бы дать ему палок, когда воротится. Раз десять, пусть образумится.

Она даже явится на это взглянуть. Пусть не казнь, но тоже приятно.

– Предлагаю пятнадцать. Он отравил меня на этой неделе.

– Что?

– Представляете? Молодой ещё, никак не уймется. Я сам заплачу палачу за излишние хлопоты.

Исгерд посмотрел на них со странной улыбкой.

– Мне нравится, что мы все решили. Мне нравится, – сказал он с нажимом. – Когда у моих слуг нет проблем и они меня не тревожат... Что вы намерены делать с морем? Вы видели, что творилось с заливом перед рассветом?

Сольвег все ещё ковыряла царапину на столе. Ковыряла ожесточенно, ее начало раздражать высокомерие Исгерда. "Что вы намерены делать" – да ей наплевать. Она откровенно клевала носом, в покоях Исгерда было зябко, этот дремучий северянин вероятно забыл, что камины нужно топить, или того хуже – мёрзнет сам, выставляя это за силу и добродетель, старый дурак. В бывалое время она бы до полудня не встала с постели, наверстывая и отсыпаясь. Жестоко, крайне жестоко. Краем глаза она посмотрела на Эмилио Теста, пытаясь понять, почему у того нет даже кругов под глазами. Он старше ее лет на десять, нет, честное слово, откуда он силы берет?

– Мистрис Сольвег. Скажите хоть что-то.

– Спросите Золин Ут Маран, – огрызнулась она и тут же прикусила язык.

Исгерд устало вздохнул.

– Мастер Теста. Дайте барышне выспаться хоть одну ночь. А то мне неясно, зачем я ее вообще здесь держу.

Вот ведь старый козел!

– Не знаю, о чем вы. Я прекрасно выспался за все эти долгие четыре часа.

Она пнула его со всей дури в колено. Под столом было трудно попасть, но ей удалось.

– Скоро будешь спать ещё дольше, – прошипела она. – Ваше Величество. Мы сегодня отправимся в переулок тысячи сквозняков. Я нашла вчера информатора, он обещал показать нам женщину, с которой торговался за ваши подношения дочерям. Велика вероятность, что это может быть Уна.

Исгерд поскреб в бороде. Сквозь рыжину в ней уже проступал десяток седых волосков. Брата нет. Детей нет. Ближайшие двадцать лет готовят империи интересное будущее. Она с трудом верила в свадьбу Иды ван Горры и Валданар. Династические браки заключают те, кто способен логически мыслить, ее же королева была во власти ежеминутных порывов. Неплохо для молодой женщины, чудовищно для монарха. Не родит она ему сына, ни в жизнь.

– План потрясающий, – процедил император. – Нет, мистрис Сольвег, поймите меня, я искренне приношу извинения вам за насмешки. Так уж сложилось, что наше общение выходит за привычные рамки в силу событий... Вы потрудились действительно славно. Но есть одна небольшая загвоздка.

Сольвег прикрыла тяжёлые веки. Со всеми загвоздками пускай разбираются Магнус и шлюха его в изумрудах. Она отправляется спать. Одна. В своей теплой имперской кроватке с медвежьими шкурами.

– Перед рассветом, когда снова разбушевались призраки моря... Они снесли Переулок. Весь, – Исгерд сел рядом с ними. – Подчистую. Нет, разумеется, наверное, кто-то сбежал, но мы полагаем, что изрядную часть хольдов за лодыжки утащили на дно. Они ведь так делают. Призраки. Не повезло бедолагам.

Лицо Исгерда казалось рассеянным, но во взгляде не было ни тени печали. У Сольвег похолодело внутри. Абсолютно спокойно и не таясь, не вздыхая, император рассказывал, как часть его любимой столицы разорена без остатка. Она помнила Исгерда при нападении на имперскую гавань, безысходную горечь в его глазах. Теперь же этого не было, как она ни приглядывалась.

– Почему их не удалось отогнать? – осторожно спросила Сольвег, уже зная, что не хочет услышать ответ. – В этот раз.

Исгерд пожал плечами.

– Потому что я не посылал свою гвардию в район хольдов, конечно же. Я давно сменил гнев на милость, милая мистрис, и не вешаю каждую их лживую рожу, как только поймаю. Даже после всех их восстаний и кровожадных бесчинств в моей ранней юности. Я справедлив, как вы можете видеть. Даже после Уны, даже после нее... Я не трогал ее собратьев по крови. Но я не буду лишать защиты своих верных слуг, чтобы прийти на помощь сброду лжецов и предателей. Они – пороховая бочка, которая платит налоги. Не я ее взорвал, и уже хорошо. Жаль лишь, что ниточка оборвалась, не повезло с вашим планом. Досадно.

По Иде ван Горра Сольвег давно уяснила. Ни один монарх, как бы ни плакался тебе о своем человечном, как бы театрально ни срывал корону со своей головы, никогда не захочет услышать от тебя откровенности. Это ложь, и клеймо сверхлюдей у них стоит на каждой клеточке тела, не вздумай это подвергнуть сомнению. Она ничего не ответила Исгерду. Бедные девушки возле моря и их горемычные матери. Несчастье жестокосердного не исправит, но может сделать лишь злее. На мгновение Сольвег задумалась, что ждет их по завершении этого абсурдного плана. Семерым принцессам вернётся человеческий облик, Исгерд упьется собственной местью и снова станет многодетным отцом. До каких же новых вершин своевластия его добросит эта победа. Непобедимая империя и всесильный ее император.

– Что прикажете нам теперь делать? – пробормотала она. – Дожидаться возвращения прочих.

– Делайте, как решили, – Исгерд махнул рукой, и Сольвег стало не по себе. – Ступайте искать в переулок. Мы наступаем твари на пятки, раз суетится. О, не бледнейте так, милая мистрис, там нет изувеченных тел. Ничего такого, что было бы бесчеловечно заставлять лицезреть столь милую барышню...

Это бесчеловечно смотреть любому, у кого в груди оставался хоть огрызочек сердца.

Исгерд отвернулся от них, давая понять, что больше им здесь нечего делать. С облегчением Сольвег шмыгнула за дверь. Она хотела юркнуть в постель. Возможно, во сне мысли ее сами улягутся по полкам-коробкам.

– Уже уходишь?

На повороте ее нагнал голос Эмилио. Он смотрел на нее вызывающе и с насмешкой, но во взгляде разбойника сквозила странная нежность.

Он взял ее за руку и осторожно увлек за большую колонну.

– Ушла с утра и думала, я не замечу? Я говорил тебе ещё на рассвете, негодница, не уходи из постели.

– Уже было утро.

– И что? Мне было бы приятно проснуться с тобой.

Он положил ладонь ей на шею и крепко прижался к ее губам. Слишком ласково для того человека, с которым она провела всю прошлую сумасшедшую ночь. Сольвег сама не заметила, как привстала на цыпочки, обняла и прижалась к нему. Она потерлась носом о его колючую щеку, погладила жёсткие волосы.

Чудно́, подумала Сольвег. Чудно́, неразумно, но до чего же приятно. Она поцеловала его в ответ так сладко, как только могла. Он заслужил, это верно. И вчера она перегнула палку, честное слово.

– Эмилио, – шепнула она. – может, мне и стоило остаться с тобой до обеда... Но я чудовищно хотела спать, мой хороший... И хочу до сих пор.

Она фыркнула и рассмеялась. В ее сонной голове будто лопались и рассыпались пузырьки всех на свете игристых вин. Ох, какая там ведьма и призраки, разрушенные районы, она хотела от Измара лишь этого. Нежности любовников по углам, первых холодов и свежести первого снега, и ночей настолько бесстыдных, что совестно вспомнить на утро. Как тогда, когда они путешествовали сюда первый раз с Эбертом, но ничего из этого не было и в помине – ни ночей, ни снега, ничего совершенно, странная вышла поездка. Она вздрогнула, вспомнив о рыцаре, и слегка отшатнулась.

– Все в порядке?

– Да, – пробормотала она. – Все в порядке, я просто сплю.

– Что ж, – улыбнулся разбойник. – Во всем этом вынужденном и тоскливом плену появилась надежда хотя бы весело скоротать эту долгую имперскую зиму. Ты ведь знаешь, как коротают темные морозные вечера?

– Ты невозможен. И невоспитан. И у Исгерда вел себя отвратительно.

– Забудь об Исгерде. Он сумасшедший. У него от столицы отваливаются куски, и он думает, что все ещё на плаву. Если мы и выйдем сегодня в город, то только чтобы разыскать твоего придурка южанина.

– Да... – пробормотала Сольвег, и на лбу у нее появилась тревожная морщинка. – Я очень надеюсь его найти.

– Если он не заявится раньше. Расслабься, эй, ты дрожишь.

– Ничего.

– Повторяю, не думай об Исгерде. Ты ещё молода, а он всегда был безумен. Потому и достиг одновременно и немыслимого величия, и столь же скорого краха. Он безрассуден. Расчетливый игрок, но притом психопат. Не забивай этим голову. Он настолько надеется выиграть, что даже не понимает, как отбросил всех нас назад, дав растерзать бедолаг-хольдов из переулка. Он доиграется, можешь поверить.

– И какие теперь у нас планы?

Эмилио Теста скривился.

– Надеяться, что что-то нарыл хотя бы твой друг Микаэль. Я не надеюсь. Я помню пари... А вот другие планы я готов обсудить, – он привлек ее ближе. – Ты придёшь этой ночью ко мне?

Она посмотрела на него с нескрываемым удивлением.

– Сегодня? Нет, пойми меня правильно, ты что шутишь? – у нее не поворачивался язык, высказать вслух сомнения в нем. Она слегка покраснела. – Давай послезавтра. Может быть, завтра. И ты слышал Исгерда, мне велено было поспать.

– Поспи. Скоро заморозки, ночи нынче холодные, под одеялом один околеешь, а я готов с тобой просто поспать – но ты задолжала мне утро. Так что же?

Все это было смешно и нелепо и совсем не хотелось думать логически. После всех горестей, суеты, всего того бардака, что царил в ее жизни последние годы, так приятно было поступать по наитию. Ей хотелось сейчас быть подле него, и она выбирала Эмилио так же легко и просто, как выбирала, что ей нужно сегодня поесть и умыться, одеться, подышать свежим воздухом и погреться возле камина зимой. Желание близости этого человека казалось таким же естественным, как и любое из самых обыденных дел и, если бы кто-нибудь, да хоть бы и тот Микаэль, попытался ей что-то сказать, ее бы взяла такая оторопь, как если бы у нее хотели отнять сегодня право обедать.

– Хорошо, я приду, – пробормотала она. – Но ты дашь мне поспать эту ночь. И утром подольше... Какое-то наваждение, честное слово. Ерунда.

– Если это поможет тебе не задумываться, то обвини во всем Исгерда, плен, опасность, колдовство страшных ведьм и назовем это, как приличные граждане, ещё одной подлостью гнусной Измарской империи.

– Я не против.

– Ну, разумеется. Будь мы на родной стороне, полной благородства и всяческих добродетелей, ты бы кричала совсем не так громко.

– Поцелуй меня и проваливай, – смущенно пробормотала она. – Видеть тебя не могу. Хотя бы до вечера.

Эмилио насмешливо коснулся ее губ.

– До вечера, милая барышня. А вам пора баиньки.

Разбойник ушел. А Сольвег нырнула в свою славную, теплую комнату. Она рухнула на кровать, прижалась к подушке и заснула тут же с глупой довольной улыбкой. Она будет рада провести эту зиму подле Эмилио Теста, даже если они разбегутся ещё до ее окончания.

***

Пару часов он безрезультатно шатался по городу. Сольвег взаправду надо было поспать, а тащить ее по приказу Исгерда в переулок тысячи сквозняков – он все же не настолько мерзавец. Зрелище не для девиц. Пусть даже настолько храбрых и бойких. Он обошел переулок по самым окраинам, не рискуя соваться вглубь этого странного пепелища. Старое дерево, сожженное пламенем призрачных фонарей. Эмилио Теста не мог ответить уверенно, на что это было похоже. Исгерд был прав, и трупов он не нашел, ни единого. Призраки утаскивали добычу на дно. В одном он с императором был точно согласен – его старая пассия заметала следы, они наступали ей прямо на пятки, травили, как дикого зверя, смущало только одно. Она была близко настолько, совсем рядом с ними, они почти чуяли порчу ее колдовства, его сети – но не видели ее и поймать не могли, будто в крохотной темной комнате она ускользала от них.

Эмилио ещё раз пораскинул мозгами о том, что потребовал вместо награды. Место Магнуса Ферре, место правой руки. Поиграться года два или три и отправиться дальше. Теперь же это казалось не столь соблазнительно. При близком знакомстве Исгерд оказался изворотливой гадиной. И властью он точно не будет делиться. Он снова поморщился, что предел его гнусных мечтаний неизвестен даже ему.

Подобрав с земли пару странных, обугленных щепок, он вернулся в жилые районы столицы. Беглый опрос завсегдатаев пары-тройки шумных трактиров и разговорчивых нищих не дал ничего. Южанина здесь не видали, он будто канул под землю. Ни одна девка, стоявшая сутками возле столба, не видала выходца с юга, а уж, казалось бы, должна была обратить внимание на столь непривычную для севера внешность. Микаэля Ниле здесь не видели. Эмилио очень надеялся, что придурок не сунулся в переулок без них. Честное слово, если он сдох и даже без его помощи, будет крайне досадно. Особенно сложно будет объяснять это Сольвег.

Барышня была хороша, просто чистый огонь, который она зачем-то скрывала, но не очень успешно. Если прошлый ее воздыхатель был снулая рыба, это все объясняло. Любую жгучую штучку можно превратить в бесцветную, серую моль, если мужчина не умеет ей пользоваться. Женщин полагалось любить и так часто, как можно, это продлевало им молодость – и себе в том числе. После вчерашней ночи он помолодел лет на десять и чувствовал себя ее сверстником. Он был готов волочиться за ней с непристойной настырностью и настроение у него было прекрасным. Он не мог выкинуть ее из головы уже целое утро и не собирался пытаться. Эта женщина ему нравилась, и с ней могло быть не скучно. С бесстыдной радостью и предвкушением он представлял, как завтра утром она снова будет лежать подле него. Сонная и растрёпанная, восхитительно теплая. По телу пробежала сладкая дрожь. Не многих женщин он хотел видеть утром, но новая связь обещала быть красочной и в новинку. Хоть что-то приятное на этой хмурой земле. И она его хочет. Конечно же.

Но так или иначе, следов южанина в городе не было. Навряд ли ему хватило дурости податься в бега, в противном же случае стража Исгерда притащит его за уши послезавтра к полудню. Барышне придется подпортить слегка настроение и предложить поискать его завтра – оставалось ещё побережье, к которому ему была неохота сегодня спускаться.

– Мастер Теста?

Эмилио выругался вслух, очень громко, прямо посреди людной площади. Закончив витиеватую оценку знакомца, он наконец обернулся к нему.

– Нет, честное слово, – сказал Эмилио Теста. – Если бы Исгерд не вспомнил сегодня про твою мерзкую рожу, которая зачем-то ещё ему пригодилась, я бы убил тебя прямо сейчас. Тебе обещали десяток палок, как только вернёшься. Ой, извини. Пятнадцать уже. Но это я расстарался. Ничего не жалко для милого друга.

Но Магнус казался сегодня счастливым. Нет, правда, он прямо светился довольством и такой неприкрытой, радостной злобой, что разбойнику стало не по себе. Его радость всем выйдет боком.

– Я не намерен сегодня долго трепаться, – ответил аптекарь. – Зря ты не принял вчера мое предложение. Оно было выгодным. Щедрым. Я до сих пор теряюсь в догадках, наверно, ты просто дурак. И грош цена твоей репутации.

Он объяснил уже милой Сольвег на пальцах по всем правилам арифметики, почему остался всё-таки в выигрыше. Объяснять сейчас это Магнусу Ферре значило зазря злить судьбу.

– Пошел-ка ты прочь с дороги, – огрызнулся Эмилио Теста. – Тебя там палки ждут-заждались.

Он чувствовал, что ему надо убраться отсюда. Затеряться в толпе, пока есть возможность. Аптекарь наводил на него оторопь, как аспид из-под колоды на огромного хищного зверя.

– Мне надо, чтобы ты уехал отсюда.

– Ну, извини. Не срослось.

– И ты уедешь, поверь. Сегодня же ночью сбежишь, как трусливый зайчонок, путая след. И ни в жизни не посмеешь вернуться на север. Знаешь. Я бы двинул восточней, в Линдему. Там о тебе по крайней мере ещё не слыхали. Не так ли, славный герой?

Разбойник почувствовал, как нехороший холодок пробежал по спине. Что-то опасное прозвучало в последних словах. Он как будто бы слышал скрежещущий скрип, и ловушка захлопнулась.

– Вот ведь, – Магнус Ферре насмешливо смотрел на него, будто на загадку, оказавшуюся в итоге до смеха простой. – Вот ведь, как занятно все обернулось. А я ещё думал, что же не так с этим помойным отребьем, уж больно он много знает. Уж больно он много хочет, откуда-то знает староизмарский – удивительно, что вообще умеет читать! И почему же сам великий маршал Катель его ненавидит, гоняется столько лет за обычным бандитом с дороги, пусть и ограбившим парочку караванов. Что-то у меня не сходилось, я поспрашивал, знаешь... – он махнул рукой. – Мне нравится, как работают связи в Империи и как скоро. Это на случай, если тебе хватит дурости убить меня сразу – не нужно. Как только я сегодня не вернусь к императору, он тут же получит дюжину писем с этими сведениями. Потрясающая история, честное слово. Исгерд тебе голову оторвет. Жаль не увижу. Ты раньше сбежишь.

– Я же сказал, – процедил Эмилио Теста. – Уйди-ка с дороги. Дурости мне точно достанет, можешь проверить...

Магнус играючи достал нож, но спрятал его обратно за пазуху.

– Он мне не нужен. Видишь, бандюга, я тебя не боюсь. Теперь уже точно. Восемь лет назад, мастер Теста, стычка при Кодре. Империя против нашей прелестной отчизны, нападение неожиданное, окончилось бы довольно плачевно, как и многое во времена дядюшки королевы, бездарного увальня. Исгерд бы смог собрать свой мозаичный Валданар ещё с того раза. С того приграничного гарнизона, война была бы очень короткой, если бы разразилась – только вот Исгерд уполз обратно в нору, копить силы... Почему, мастер Теста, вы можете мне рассказать.

Убить его и рискнуть? Но эта змея вряд ли лжет, и это ничем не поможет.

– Сокрушительное поражение было, просто позорное. Я был зелёным юношей в те года, об этом трещали на каждом углу, даже шлюхи – и те говорили об этом в постели с клиентами. Ну а как же иначе! Великий Исгерд! Непобедимый и грозный, ужасный, почти небожитель! Так бездарно растерявший армию возле реки. Ух, как встрепенулись все соседи Измара! В сердце каждого будто весна наступила. Мастер Теста, скажите мне честно, вот как вы считаете. Что добрый Исгерд, людоед-император, сделает с тем человеком, который разрушил фантом непобедимой Империи, так успешно существовавший долгие годы? Так подмочить репутацию Севера, да вы просто герой! Жаль, что вы в такой опале на родине.

Магнус наклонился поближе:

– Ведь это вы, мастер Теста. Ведь это вы подорвали тот мост, ну признайте. Все эти кони и люди в воде на стремнине. Удивительно, что сам Исгерд остался в живых. Еле выбрался поди, как мокрая крыса, жалкий, облезлый. Вы думаете, он вам простит унижение, если узнает?..

Эмилио Теста молчал. Говорить теперь было бессмысленно. Прошлая жизнь, истоптавшая его, изломавшая, собравшая и выплюнувшая на мостовую нагнала его спустя столько лет. Это было странно и дико. Странно вдвойне, потому что вот он, Эмилио Теста, разбойник, вор и бандит, ублюдок, каких поискать, хоть и вполне недурен – он настолько свыкся, сроднился со своей новой долей, что старая жизнь казалась чужой, неродной и кем-то нарочно подброшенной. Но она была здесь, смотрела на него хохочущими глазами Магнуса Ферре и корчила рожи. Странно, что тело его – все то же тело, тот человек уже давно стал ему чужаком, даже чудно́, что Кателю от него до сих пор что-то нужно и на виселицу хочет отправить явно не за кражи бриллиантов.

– Что тебе нужно? – повторил негромко.

– Убирайся из города. Иначе Исгерд тебя уничтожит. Ты ведь знаешь, что не отделаешься просто казнью? Тюрьмой? Нет, конечно. С тобой расправятся на потеху толпе, все чин по чину, все грехи повесят на твою и без того пропащую голову. Повешенье не до конца, четвертование, потрошение – ну, ты знаешь. Ты не поверишь, но на Севере до сих пор есть такие порядки и крайние меры. Дикари, что с них взять, – Магнус наклонился к самому уху разбойника. – А теперь скажи мне Эмилио Теста, храбрый солдат. Стоит ли моя старая шлюха и ее южный дружок таких вот стараний?

Эмилио не отказал себе в удовольствии. Послышался неприятный хруст, злобный крик, и бывший аптекарь сел прямо на грязную мостовую, выплевывая на камни кровь и пару зубов. Избить бы его до полусмерти, как в прошлый раз, чтоб еле дышал.

– Я уйду, – с удивлением услышал Эмилио свой собственный голос. – Уйду. Но честное слово, ублюдок. Мне неважно, где ты умрёшь, но только сунь нос за границу империи – и я сверну тебе шею. Останься здесь – и я найму всех бессовестных продажных головорезов и зашлю их сюда. Тебе конец, и на твоей могиле я ещё буду плясать. Дай только время.

– Громкие слова, – аптекарь снова выплюнул кровь и поднялся. – Я много раз слышал подобные от разных людей. Знаешь ли. Они все мертвы.

***

Скудные пожитки, кошелек с оставшимися монетами от пресловутого Исгерда и пару мелких вещичек из комнаты он прихватил с собой. С рассеянным удивлением Эмилио обнаружил, что нигде не может найти кинжал старого призрака, но было ему уже, признаться, плевать. История с ведьмой, с бешеным морем, с империей – это все завершилось и думать об этом теперь ни к чему. Пораскинув мозгами, разбойник со вздохом оставил на полке сапфир императора. Честное слово, это был бы приятный трофей. Может, последний оставшийся от империи. Эмилио Теста представил, как вся эта обширная, суровая суша уходит под воду, и на мгновение ему стало тоскливо. Чем все это закончится, он узнает теперь только по сплетням, по лживым байкам, по выдуманным рассказам. Пересказанное и перевранное. И конечно же, он узнает только про Исгерда. История редко щедра на подробности о людях негосударственной важности. Об Артемизии и глупом южанине он не услышит ни слова.

Аптекарь предложил ему двинуть в Линдему – не так уж и плохо.

Ему часто везло в этой жизни – по мелочи. То стража заснёт на посту, то свяжут его слишком слабо, то – чудо! – в очередном захолустье никто и не слышал о нем и не будет искать, с улыбкой нальют ему пива и дадут неделю покоя. В чем-то крупном жизнь била его тяжёлым ударом под дых и смеялась. Он привык к своей злобной судьбе, как привыкает мальчишка к тумакам от пьянчуги-отца. Так и теперь.

К несправедливости от людей привыкать очень просто. К несправедливости от судьбы – препротивно.

Эмилио не обманывал себя самого, ему очень хотелось остаться. Остаться на спокойную зимовку в этом унылом дворце под ежедневной угрозой безвременной гибели, но в теплых объятиях женщины, такой сладкой и новой. Честное слово, он заслужил этот отдых, пусть и на несколько месяцев. Все слишком быстро, все слишком глупо. Меньше суток назад он, как впервые, наслаждался радостью обладания, ждал завтрашнего утра, точно нетерпеливый любовник, а теперь направляется к ней, чтобы сказать, что оставляет ее навсегда после одной только ночи, как последний ублюдок – каковым он, собственно, и является. Это было несправедливо даже для его пропащей судьбы.

Он вошел к ней без стука. Сольвег читала в кресле какую-то огромную книгу, всю с тиснением, с золотыми обрезами, с миниатюрами столь вычурными и помпезными, что поди разбери, что на них, может и что-то скабрезное, эти книжники развлекаются теперь, как только умеют. Он мог бы спросить ее вечером и подначивать, насмехаться, а она бы велась. Было бы весело и спокойно.

Она удивилась, но явно была рада видеть его. Эмилио снова залюбовался ее взъерошенными кудрями, мягкими и скрученными, точно пружина. Сегодня все должно было быть по-другому. Эмилио отчаянно хотелось рискнуть и солгать, этот червячок в его голове отвлекал и шептал, нашептывал – ну, может, осмелиться? Обмануть всех – и ее, и Магнуса Ферре – рискнуть головой и уйти не сейчас, а утром пораньше. Притвориться, что ничего не бывало, поцеловать ее, остаться подле нее, а на рассвете снова заняться любовью и только потом – убежать. Это была бы та последняя глупость, забившая два гвоздя. Один – в его гроб после мучительной казни. Второй – в жалкие ошмётки его старой совести. Он прикрыл глаза на мгновение и после вздохнул.

– Есть плохие новости, дорогая.

Сольвег слегка побледнела.

– Микаэль? Ты нашел его?

Твою мать, ещё этот южанин... Что ж, значит, новостей было больше.

– Нет. Сольвег, я искал – не нашел. Но я был в городе, к морю я не ходил, возможно, он там...

– Что ж, – Сольвег прикусила губу. – Значит, завтра мы ищем вдоль берега. Главное, не попасться, как раньше.

– А вот это, – негромко ответил Эмилио, ненавидя себя самого – уже вторая плохая новость, моя Артемизия.

Эмилио подошёл к ней поближе. Такие разговоры невозможно начать хорошо, он молчал, а затем рубанул с плеча.

– Я ухожу.

– Куда? Когда?

Был еще один путь. Высмеять ее, облить холодным презрением, сказать, что напользовался ей сверх положенного и отчалить с улыбкой. Она возненавидит его настолько отчаянно, что для печали просто не останется места. Для нее бы это было целительно, но он так не сможет и не будет насильно себя заставлять. Не с ней.

– Эмилио? – она с неожиданной лаской положила руку ему на плечо. – Что-то не так?

– Да, – сквозь зубы ответил он. – все не так. Я снова видел Магнуса Ферре. Пообещай мне одно, моя дорогая. Переживи его и станцуй в кованых сапогах на его хладном трупе. Прошу я только об этом.

В ее глазах мелькнул страх. Всё-таки она боялась аптекаря.

– Что этой сволочи снова нужно? – прошипела она. – И так куда ты уходишь?

Какая красавица, сколько огня, как же жаль, право слово!

– Сольвег, – он привлек ее ближе, стараясь не вестись на смертельно опасные уговоры и слабости. – Он вынуждает меня бежать из Измара. Сегодня. Прямо сейчас. И другого выхода у меня нет. Он поймал меня в западню, из которой выбраться посложнее, чем с того света.

Сольвег попробовала отстраниться, но он ее не пускал.

– Нет, ты послушай. Я правда не лгу, а хотел бы. Слушай! Восемь лет назад. Я был военным на службе у ещё тогдашнего короля. Катель был не маршалом, а генералом, мы вместе были при гарнизоне у Кодра – оттуда он меня знает. У нас давнее прошлое, смею заверить, и нужен я ему вовсе не за разбой. Так или иначе, – он вздохнул. – Сольвег. Долго рассказывать. Я сделал так, что при той стычке с имперцами – где был наш обожаемый Исгерд – для Измара все обернулось очень плачевно. Если Исгерд узнает, что это я. Своего позора на весь континент он мне никогда не простит. Мир уже давно позабыл того человека, каким я был раньше – да я первый забыл – но Ферре узнал. Он раскроет меня императору, если я не уеду. Мученическая казнь – дело слишком серьезное для бандита и вора. Сольвег?

Она молчала, застывшая и спокойная, даже не шелохнулась. Сольвег дышала тихо и медленно, на лице ее царила задумчивость, будто она спала наяву.

– Милая, – пробормотал он, с удивлением понимая, что говорит ей чистую правду. – Мне очень жаль. Я не хотел, не ушел бы... Скажи, что мне веришь.

Она прислонилась к его плечу так доверчиво, глупо, устало. Было бы лучше, если б она кричала и корила его. Осторожно, Эмилио погладил ее по затылку.

– Да, – проговорила она. – Да, я верю тебе. Да, я верю, что Магнус меня ненавидит и что ему не стоит жить на земле. Я не верю лишь одному. Что я снова, как наивная дура, поверила, что в моей жизни может хоть что-то пойти, как положено, хоть что-то быть просто, приятно! Нет уж, я дура, честное слово! – она рассмеялась и выглядела в этот момент жутковато.

– Прости, – негромко сказала она наконец. – Ты знаешь меня не так долго. Мне тоже долго рассказывать, так что тоже поверь мне. В моей жизни было столько тоскливого, горького, гадкого, что только беспросветная дура может снова поверить, что хотя бы в постели ей будет не одиноко теперь. Не одиноко хоть пару месяцев в этой паршивой жизни, которую я точно не заслужила!

Она со злостью бросила книгу в огонь. Ту охватило пламя. Дай только волю, она все здесь сожжёт.

– Наверно, я очень плохой человек, – сквозь зубы процедила она. – Что ж, поделом...

– Пойдем со мной, – услышал разбойник свой голос.

– Что?

– Ты можешь пойти со мной, – повторил Эмилио Теста и на мгновение в это поверил, почему бы и нет. Он нарочно ограждал свои мысли от всего этого мерзкого мира, будто бы прошлой ночью, оставляя в общей картине лишь его, ее и несколько суток. Ни времени, ни забот, ни здравого смысла, ни своей собственной сущности, ничего этого слушать он не желал. Хотя бы на пару минут заставить поверить себя самого, что это возможно. – Послушай, что тебя держит здесь, посмотри. Империя катится под откос. Ты одна. Здесь твой враг, чудовища, ведьма – и это все даже не ради тебя, не ради знакомых, друзей, ради раздувшегося клопа-кровопийцы. Бросай все, отправляйся со мной, – прошептал он, понимая, что это безумие, но это зачем-то нужно сказать. – Сольвег. Нам будет неплохо вместе, разве ты не хочешь проверить. Отправимся, куда ты захочешь. Разве ты могла мечтать о таком скучающей знатной девицей? Но ты не такая, признай... Ты здесь, в чужой опасной стране, обвешана страшными приключениями, точно бусами, не заламываешь ручки, не плачешь, спишь с мерзавцем, потому что просто меня захотела, и тебе все это нравится. Так не рубят все на корню. Да, это будет невнятная дикая жизнь, но я привык, может, тебе это тоже придется по вкусу. Пойдем со мной и рискни. Почему бы и нет.

Сольвег молча стояла подле него и дрожала. Он поцеловал ее также страстно и долго, как и в тот раз, когда хотел убедить остаться с ним на ночь, с одним лишь отличием – в этот раз он уже не надеялся на успех, а лишь хотел подольше не слышать, как она скажет "нет". Он вдохнул запах ее теплой кожи и наконец отстранился. Он понимал, что все было кончено.

Эмилио Теста размышлял о несбыточном – забавное слово, нет, правда. Иногда оно кажется много реальнее, чем все, что тебя окружает. Оно плотнее, вещественнее, потому что все мысли о нем, оно продумано до мельчайших подробностей на недели, месяцы, годы вперёд. И мысли ничто не удерживает, и катятся они водопадом. И честное слово, порой оно более ценно, чем мерзкое серое утро. Несбыточное от тебя не уходит, этим оно отличается от бесплодных фантазий. Оно – ответвление в твоей паршивой судьбе, которая сама себе явно подсуживает. Ответвление, как могло быть, и как уже точно не будет.

Это несбыточное стояло сейчас перед ним и, казалось, зачем-то заплачет. Он почувствовал к ней странную нежность и мягкость.

– Ну, милая, успокойся, – пробормотал Эмилио и неловко обнял ее. – Я намеренно сгустил краски, поверь. Разумеется... Все не так паршиво и здесь.

Все было именно так, но существуют такие слова, как милосердная ложь. Без этой пользительной лжи порою что в воду, что в петлю.

Она всё-таки захлюпала носом. Сколько они здесь? Недели три, почти месяц? Долго держалась, честное слово. «Несбыточное» оказалось занятным. Еще месяц, на крайняк полтора, вполне может быть, что он бы влюбился в нее, как мальчишка – или как Ферре. Куда бы его занесло тогда.

– Нет... – ну вот, она наконец-то сказала. Эмилио выдохнул, ожидание было тяжелее отказа, в котором он все равно был уверен. – Нет, я не смогу, понимаешь, я не смогу, – бормотала она. – Я бы хотела смочь, так бы хотела, но нет! Все, о чем я мечтаю, это не я, и за это я себя ненавижу, что я не такая. Я очень хочу, но прости...

Она тараторила сумбурно и долго, зло стирая ладонью одинокие редкие слезы, вся эта речь походила на бред сумасшедшего, плачевно, что Эмилио понимал ее суть. Где-то он уже это слышал. "Если бы и я был не я, и ты не ты, и они не они, вот тогда бы что-то могло получиться". Возможно, она бы поняла его слова о несбыточном, но теперь они ей не нужны.

– И Микаэль, – с удивлением проговорила она, будто радовалась, что наконец-то нашла объяснение спокойное и разумное, поддававшееся здравому смыслу, а не бесплотным невыразимым иллюзиям. – Микаэль. Его нет. До сих пор. Я не знаю, жив ли он, где он. Я не могу его бросить. Эмилио… Он мой друг.

Вот и хорошо. Теперь она успокоится. Будет до посинения повторять себе эти слова и вскоре ей полегчает. Он очень надеялся. Честью и долгом прикрываешься, когда не остаётся уже ничего. Хорошо, что он поцеловал ее прежде отказа.

– Он найдется, – ответил Эмилио Теста. – И Сольвег. Найдешь его – и пробуй бежать. Хватай за шиворот своего идиота и уноси-ка ноги отсюда. Скоро здесь начнется знатная заварушка. Жителей вам не спасти, а Исгерду будет уже не до вас. Как только почуешь, что дело плохо – беги. Не раздумывай. Единственный подлый совет, что я тебе оставлю на память. Ну, и вот ещё что.

Он пошарил за пазухой и вытащил сверток, в котором поблескивал белый атлас и жемчужины.

– Пока ходил сегодня по городу, нечаянно снова увидел. Купил тебе, ты вроде хотела. Наденешь, когда отрастут. И пускай в счастливый твой день, раз уж так получилось.

Сольвег взяла в руки белое арселе с крупной жемчужной сеткой за блестящим чепцом. Она перебирала пальцами нити из серебра и молчала. Оно ей пойдёт и порадует, когда все забудется.

– Прощай, – наконец сказал ей Эмилио. – И попрощайся за меня со своим идиотом. Он раздражал меня сверх всякой меры, но было забавно. Если вспомнит вдруг о пари – скажи, что не стоило верить разбойнику.

Он развернулся и вышел из комнаты. Сольвег забросила арселе в угол, сползла по стене, и в голос заревела, как дурная девчонка. Эмилио Теста был прав, за все эти месяцы, с самого лета, у нее наконец сдали нервы.

Глава XXXVII

Падал снег и сгущались серые сумерки. После колючих заморозков и леденящих кости измарских ветров в неподвижном воздухе закружились огромные, редкие, белые хлопья, как перья. Пушистые, неказистые, слипшиеся, они зависали, летели вверх случайным потоком и падали у окна. Сольвег лежала в полумраке на незастеленной постели, вытянувшись неестественно, будто в гробу. Она повернула голову на бок и думала, что снежинки, должно быть, не настолько холодные. Было бы здорово, если бы они облепили ее. Шею, лицо, легли бы на опухшие веки белыми ледяными монетами, и она бы уснула. Она и так дремала последнюю четверть часа, слезы нагоняли сонливость. Сейчас, в полудреме, ей бы хотелось быть той самой белой сосной со скалистого побережья Измара. Впасть в зимнюю спячку, заморозить все соки, а по весне пусть срубят ее на корабль о двух сотнях весел, двух сотнях добротных весел... Сольвег мысленно бормотала про себя колыбельную хольдов и чувствовала, что сердце ее бьется спокойно и ровно.

Она пыталась подумать, где же вновь разгневала мироздание. Повертела в голове свою жизнь так и эдак, последние сумбурные годы, всю судьбу свою, повернувшую не туда со дня разорения, с ссылки в деревню, со встречи с Магнусом – трудно было выбрать то самое гнусное, ткнуть в него пальцем, в облегчении хлопнуть по столу и сказать: "Да! Вот оно. Вот с этого дня начались бесплодные мытарства Сольвег Альбре, смотри, как барахтается, очень забавно." Угрюмые безумные бабки грозили бы пальцами у ворот и кричали слова про разврат. Сольвег в это верилось слабо. В мире убийц, подлецов и предателей, жестокосердных мерзавцев, которым чужие страдания в радость, мироздание не станет гоняться за женщиной, решившейся на полтора любовника больше дозволенного. Вдобавок, кричащие о разврате старухи по молодости те ещё шлюхи.

Эмилио Теста ушел. Арселе она из угла не достала, наверное, то было красивым. Нет, всегда приятно иметь хоть что-то на память, возможно, она бы и хотела это иметь, подарка лучше и не придумаешь, но первое время хочется спрятать все и притвориться, что ничего не бывало. Это потом уже тебя перестает трясти от вещей. Здесь перестанет скоро, Сольвег в это усиленно верила. Возможно, через неделю. В конечном итоге, что из того. Месяц знакомы, один раз сошлись, пару раз спасали друг друга от смерти – очень быстро, невнятно и ярко все приключилось – и как же она тосковала, что быстро!

Разумная Сольвег, та, что лежала сейчас, подобно набальзамированной мумии, не желающей шевелиться, прекрасно осознавала, отчего она час орала, рыдала у стенки и билась в истерике. Дело было в нем, в мироздании, даже не в Эмилио Теста. Раз за разом она хваталась за счастье, гналась по следу, даже стала добрее, чище, спокойней, проглотила обиды, оставила их, но снова и снова падала все в ту же липкую грязь одиночества и ненужности этому миру. Магнус оказался мерзавцем, и она его не любила – что ж, предположим. Немного наивный, славный и чистый сир Эберт, угрюмый, упрямый и такой неуклюжий в любви заставлял по первости трепетать ее черствое сердце. Она бы многое могла ему дать – о, она бы окружила его такой лаской, вниманием, страстью, да чем угодно еще, поднесла бы ему это самое сердце на блюде – да только вот он как будто того не хотел и шарахался от нее, как необъезженный жеребец, а после задушил своей ревностью. Поди разбери его. Впервые с побега Сольвег подумала обо всех их ссорах и страхах. Она любила его, но разговаривали они совершенно на иных языках. Толмача бы, может, дело и сладилось.

А ещё был Эмилио Теста. Сольвег сразу сказала себе, что она не влюбилась – не потому что то было правдой, а потому что она не верила в это. И повторяла себе снова и снова. Она полагала себя разумной девицей и не верила во многие чувства, но ревела после ухода разбойника. Посреди серости имперской столицы тот мельтешил ярким, настырным пятном. Он умело оттягивал на себя все внимание, тормошил ее, изводил, лез и лез, пугал иногда, смешил, наблюдал за ней, будто за равной. Он был жарким любовником, самоуверенным, пылким, да чего уж там, ей хватило чести признать, что так ей не было даже с Магнусом поначалу, а тот уж был первое время куда как старательным. Она смотрела порой с восхищением на его дерзость, ей бы столько свободы, удали, отчаянной храбрости. Но она не влюбилась, нет, иначе за какой радостью достало ей малодушия не отправиться следом за ним. Зачем же, зачем же она не отправилась. Ей было жалко то маленькое "если бы", выкорчеванное с корешком, потому что туда ему, сорняку, и дорога.

Сумерки стали гуще, хлопья снежинок прятались в темноте. Слезы высохли уже очень давно, но Сольвег лежала. Тело говорило, что ей надо встать и поужинать, и она злилась на то, что так и не стала сосной, замороженной в спячке. Дверь отворилась. Скрип петель грубо выдернул ее из сонного забытьи.

– Хвала Небесам, ты здесь! – темный мужской силуэт проскользнул в ее комнату, споткнулся о что-то и выругался. – Да за какой радостью ты сидишь в темноте! Сольвег! Сольвег, ты спишь что ль?

Она вздрогнула и так и села в постели. Ох, ну хоть что-то! Сольвег протянула руки и вцепилась в него, обняла и уткнулась в рукав.

– Ты вернулся! – сипло пробормотала она. – Я думала, ты пропал. Микаэль, я думала ты пропал! Дурак, мы искали тебя – везде! Я собиралась завтра идти вдоль берега моря!

Микаэль, надёжный, глупый и добрый, как рада она была теперь его обществу, как соскучилась за их затянувшуюся, нелепую ссору, как счастлива была, что он жив.

– Милый, глупенький Микаэль, – бормотала она и обнимала его, точно брата.

Ниле осторожно погладил ее по стриженным волосам.

– Ну, будет, будет тебе. Я тоже рад, что вернулся... Надо сказать, варианты были довольно плачевные.

Она отстранилась.

– Что-то случилось?

– Случилось. Жаль Эберт не добил твою змею подколодную, когда была такая возможность. Я всегда повторял, от его рыцарства толку немного.

– Магнус?

– Да. Рассказывать долго, но он бросил меня умирать в прибрежной пещере, а сам, двуличный мерзавец, спелся с Золин Ут Маран – она, к слову, ведьма. Я первый об этом узнал, так что твой милый разбойник проиграл мне пари. Передай ему, как увидишь... Эй, что с тобою?

В смутных тенях он наконец рассмотрел ее. Бездумный, рассеянный взгляд, опухшие веки. Она опустила лицо.

– Ты... плакала? Сольвег? Сольвег, не отворачивайся.

Она отмахивалась, отнекивалась, мотала головой, к голосу снова поступали рыдания, а плакать больше она не хотела. Редкие слезинки стекали по проложенным линиям, она надеялась, что Ниле не заметит их в темноте. Он коснулся ее мокрых щек и тут же отдернул ладонь.

– Это он, да? – с тихой злостью проговорил Микаэль, от беспокойства не осталось следа. – Это он обидел тебя? Ну, так значит, получит. Я знал, что добра от него не дождешься. Где он? Ну, говори.

Южанин потрепал ее по щеке, в надежде расшевелить. Сольвег повалилась вновь на подушку. Из вороха одеял доносились усталые редкие всхлипы.

– Ушел, – наконец пробормотала она. – Все хорошо, Микаэль. Ни от кого не нужно меня защищать. Он просто ушел.

– Ушел – значит, предал? А тебя, получается, обманул, вот же ж мерзавец...

Сольвег оттерла пальцами пару слезинок.

– Нет, нет, Микаэль. Все в порядке. Так было нужно. В этом вина не его, а аптекаря... А по нему давно уже плачет могила, – она рассмеялась, странно и глухо. – Я слышу ее, а он нет. Презабавно. Глухой. Он окажется в ней ещё до дней йолетида.

Сольвег была бледна и растрепана, воспалённые глаза ее горели странным лихорадочным пламенем. Южанин вздохнул. Это было ему не в новинку. И горе, и этот взгляд. Он снова притянул к себе девушку. Она послушно, как кукла, легла ему на плечо. Молча он гладил ее по острым лопаткам, а после все же решился спросить.

– Так плакала ты – из-за него? Неужто ты и правда влюбилась?

Она помотала головой, как ребенок, и ничего не ответила.

– Так что же тогда?

– Я могла бы, – коротко ответила Сольвег, и Микаэлю этого было достаточно. Он крепче обнял подругу. Глупая девочка. Наверно, так славно, что доселе любовные стенания сердца обходили его стороной. Он не выдержал бы и малой доли, честное слово. Ему нужно сразу "долго и счастливо", на другое, пожалуй, он не годится, потому как слабак.

– Милая ты моя, славная девочка, – он раскачивал ее, как малышку. – Ну, так хочешь, поплачь. С несбывшимся расставаться тоскливо, но много проще, чем если бы все твои мысли были взаправду и прожиты. Ты не одна.

Он дал ей посидеть так ещё пару минут и все же вздохнул. Обстоятельства ждать не хотели.

– Сольвег, милая.

Она промычала что-то невразумительное.

– Сольвег, милая, у нас встреча с Исгердом.

– Пусть проваливает, старый козел. Мы виделись утром.

– А вот тут-то и вся загвоздка, моя дорогая, – просто поразительно сколько событий ему нужно вывалить на нее, точно воз, вместо того, чтоб дать ей зализывать раны. – Возможно, это даже тебя отвлечет.

Она отстранилась и, как послушный ребенок, вытерла слезы.

– Здесь Магран.

– Новый маршал? – она удивилась. – Откуда? Ида прислала войско на помощь? Империи? Что-то не верится. Он знает, что Катель тоже здесь?

– Знает, он все знает, Сольвег, вообще все. Про ведьму, про остальное. И нет, он без армии. Знаешь, кто ещё с ним?

Сольвег молчала.

– С ним призрак, наш старый знакомый, бывший наварх.

Она в ужасе распахнула глаза.

– А этот откуда?

Южанин руками развел.

– Разношёрстное сборище, ты скажи? Он обрёл разум и больше не завывает. И все равно – премерзкая личность. С ними ещё один новый знакомец – младший брат Уны. Братские чувства в нем не взыграли, надеется отправить ее на тот свет. Довольно хмурый товарищ.

– Поэтому Исгерд собирает совет?

– Именно так. Хольд говорит, им есть что сказать. И вот ещё, Сольвег.

Он замялся. Вообще не тот день. Вообще не тот миг, чтоб сообщать ей подобное. Это просто нелепость, какая-то насмешка судьбы. А хуже всего во стократ, что говорить это ему, Микаэлю.

– Там ещё Эберт, – сказал он будничным тоном. – Ну, это логично, скажи. Он ведь был когда-то приближенным Маграна... Сольвег?

Она смерила его таким взглядом, будто новости хуже принести он не мог.

– Да, – пробормотал он. – Это он спас меня тогда из пещеры... Будь умницей, собирайся, иначе Исгерд нас сожрёт с потрохами, – он почти подошёл снова к двери, уже было думал уйти, но вздохнул. – Я подожду тебя. Мы выйдем вместе. Ты только не бойся.

Сольвег моргнула раз, другой, будто мысли в ее голове перестраивались в новое русло. Микаэль почти слышал скрежет замков и петель сундуков, в которые она искусно и ласково засовывала все свои горести, укладывала их, перекладывала бумагой и шелком, лишь бы их не увидел кто-то другой. Затем она прошлась гребешком по остриженным волосам. Обмахнула лицо мертвенно-бледной яичной пудрой, будто маска на празднике.

Она осторожно взяла его под руку, попробовала улыбнуться с усмешкой, уголок губ ее перекосило, он сполз куда как ниже обычного.

– Ну, пойдем. Умоляю, Ниле. Когда я чего-то боялась.

***

Замок владыки империи нравился рыцарю больше, нежели дворец его королевы. В каменных залах ярко горели жаровни, щелкали искры, смола текла из еловых обугленных головней, ковры, расшитые кем-то до слепоты, стелились, словно дороги без конца и начала. Этот дворец походил на дом. Здесь хотелось сесть, осмотреться, расслабиться, вдохнуть запах дыма и холода, мокрого меха. Эберт чувствовал, как он устал, как приятная истома сковала его мысли и ноги. Он опустился в обитое кресло и спокойно вздохнул. Да уж, жилище Исгерда было поприятней гостиницы, которую они делили с клопами.

С досадой рыцарь подумал, что время упущено. Тогда стояло в полный рост короткое имперское лето, был он, была Сольвег, жаркий трещащий огонь и небо, полное звёзд, и рыцарь сторонился ее, как последний дурак. Наверно, тогда он нарушил какой-то негласный, невыразимый закон, жестоко нарушил, он не мог облечь его ясно в слова, но, возможно, Идунна бы ему наглядно объяснила на пальцах. Где-то языком того самого меха и пламени, звёзд должно быть записано, что это противно всему человеческому – не любить свою женщину в таком месте.

Надо было задуматься прежде.

Дворец же Иды ван Горры походил на кукольный домик избалованной девочки, там ни чихнуть лишний раз, ни голову приклонить. Не садитесь в кресло, не трогайте стол и воздухом не дышите, пожалуйста. Эберт был рад, что они с Маграном надолго не задержались.

– Как ты думаешь, меня отправят сразу в тюрягу к Кателю? – негромко спросил его Атли. – Честное слово, я не хочу. Он нудный, и от его чопорности меня просто тошнит. Кстати, вы бы поладили.

– Ну, спасибо тебе.

– Обращайся. Надеюсь, наварх возьмёт удар на себя. Не каждый день к тебе возвращаются мертвые братья.

Проплывающий мимо наварх Адриан что-то фыркнул и вскинул брови. Он неучтиво толкнул их, со стола свалился графин, призрак зашипел и направился к Хагену. Хольду уж точно в замке Исгерда было неуютно, как в склепе.

Маршал поджал губы, но ничего не сказал. Адриана они оба не жаловали.

– Что-то случилось?

– Не думай. Он фанфарон и пустая громкая бочка. Но он наш пропуск к самому императору. Навряд ли Исгерд, как милосердная старица, пускает внутрь каждого встречного.

Атли был прав.

Эберт смотрел как по высокому каменному потолку плясали бирюзово-синие блики. Они осторожно скользили разводами-лентами, лизали стены, точно тихое пламя. Иногда они касались витражей на стекле и рассыпались потоками, множились, походили на морозное сияние в небе. Рыцарь прекрасно понимал, что все это значит, и намеренно не глядел в сторону моря. Он доподлинно знал, что увидит там.

– Как ты думаешь, есть еще выходы из этого города?

Эберт припомнил в голове карту и покачал головой.

– Разве что вглубь страны и дальше на север. Но какой от этого толк, если море следом пойдет. Ведьма прокляла всю Империю, не столицу. До Линдемы только на кораблях. Через Перевал в Железных горах, про который говорил Микаэль... Горожане не смогут его перейти. А если и смогут, то чудища тоже не дремлют. Отправить с ними гвардию Исгерда – сколько времени займет переход?

– Да сколько потребуется. Все лучше, чем потопнуть здесь сразу и всем.

Эберт рассеянно пожал плечами и подумал, как многого ему не хватает к своему пресловутому рыцарству.

– Я не разбираюсь, прости, – ответил он честно. – Я не знаю ничего про вылазки из осажденного города. И про ведение войны с призраками тоже как-то не доводилось читать.

– А мне так прям каждый день доводилось, – пробормотал в ответ Атли Магран. – Вот каждый раз после завтрака...

Исгерд и остальные вошли в двери все вместе. Остальные – это Сольвег и Микаэль, он привел ее, как обещал. Сердце Эберта пропустило удар, когда она вошла в зал, бледная, мрачная, с остриженными кудрями, он едва узнал ее, но все же то была Сольвег. Ощетинившаяся, угловатая, ядовитая, она походила на самку дикого зверя, на такого спокойно не взглянешь без клетки. Она смотрела на всех исподлобья, как будто тут же набросится. Но до чего же она была хороша! Эберт задержал на ней взгляд на миг и вспомнил, как впервые почувствовал отзвуки того, что он жаждет ее и только ее, как хочет быть рядом с ней и греться возле ее пламени. И все чувства и мысли у нее на поверхности, вспыхивают огнями, яркими вспышками, она и не думает вовсе таиться. Такое завораживало и пленяло, на кого он ещё бы мог посмотреть. Для него, рыцаря Эберта, с ней разве что вилам тягаться, и те проиграли. Досадно.

Тяжёлая дверь затворилась, и Эберт почувствовал волну радости. Того человека не было. Он не вошёл вместе с ней и не сел надменно подле нее победителем, а значит рыцарь хотя бы не умрет прямо здесь и успеет решить вопрос с ведьмой. Эберт чувствовал себя крайне недурно последние дни, не считая нелепой слабости и странной неловкости, когда предметы ускользали из рук, но он не знал, насколько поглотила его тень Каи-Марты и когда пробьет его скорбный час. Возможно, когда он увидит их вместе. Он слышал когда-то имперскую сказку про девушку, ставшую пеной морской, когда любимый предпочел ей другую. Быть может, это работает так. Он просто не знал.

Исгерд обвел собравшихся взглядом.

– Все меньше и меньше, – пробормотал император. – Скажите, Ниле, вы с мастером Теста поменялись местами? Где мастер Ферре? Где госпожа Ут Маран? Во имя Небес, я стал терять хватку, ещё пять лет назад вы все бы оказались на дыбе.

Он устало рухнул в роскошное кресло и рассеянно погладил рыжую бороду.

– Мистрис Сольвег, – с надеждой пробормотал он. – Вы выглядите посвежее сейчас, поспали, отдохнули, поели, ну сделайте хоть что-то полезное. Скажите, куда подевался этот прохвост. Вы были вместе сегодня, играли в гляделки, нет, честное слово, кого я держу... Горька моя участь.

– Его нет, – сухо ответила Сольвег.

Эберт вздрогнул от ее голоса. Много ноток в нем изменилось, и тональность стала иной. Все ушло в странные дисгармоничные полутона тех самых пьес, что никто никогда не разучивает.

– Как это нет! – рявкнул Исгерд. – Изъясняйтесь яснее. Не забывайте, что говорите вы с императором!

– Он ушел. Ваше Величество, – процедила Сольвег со странной улыбкой. Она нарывалась даже перед лицом императора-людоеда. Она любила пренебречь безопасностью в угоду эффектности и собственной гордости. – Сказал, что хватит с него. Взял вещи, собрался. Я не знаю, где он сейчас.

Исгерд пристально посмотрел на нее. Она глядела на него безразлично с холодной улыбкой. Ниле рядом с ней смотрел в стол. На лице императора мелькнул очевидный вопрос, он уже открыл было рот, но после скривился, пожамкал губами и безразлично махнул рукой.

– Как скажете, – сухо ответил он. – Продолжим мы без него. Если мистрис желает... она всегда может обсудить со мной варианты казни и заключения для предателя. Дадите мне знать. О поимке я распоряжусь нынче вечером.

Сольвег кивнула.

Сбежал. Эберт еле слушал императора Исгерда и не очень-то понимал, что сидит сейчас подле самого жестокого, опасного и могущественного человека на континенте. Сбежал. В голове отдавались эхом эти слова. Он почувствовал небывалый подъем, рыцарь даже взглянул открыто на Сольвег, долго и вопрошающе, гораздо дольше разумного в их ситуации. Она ответила ему обжигающей ненавистью и отвернулась. Что ж, вот и приветствие. С небывалой веселостью он вспомнил, что уже чувствовал этот взгляд на себе. Тогда, ещё в самом начале их такой далёкой первой помолвки, когда она считала его просто невыносимым, но зачем-то искала внимания. Ему стало на редкость легко и привольно. Любая ненависть лучше участливого безразличия. И зная Сольвег, ненависть эта предназначалась целому миру, не только ему.

– Что ж, – начал Исгерд и взглянул на Хагена с неприязнью и любопытством. – Мастер Ниле пояснил мне, что у вас троих есть, что сказать мне. Признаюсь, я удивлен, увидев в этих стенах брата той женщины, что погубила меня. Вам, сударь, известно, что я намерен с ней сделать? Когда она будет в наших руках, даже не вздумайте молить о пощаде. Пожалеете, что не были в Переулке сегодняшней ночью.

Хаген усмехнулся с горькой улыбкой. Изгой смотрел на императора, как на равного, как на неудачливого ухажёра сестры, не с большим уважением, чем на Адриана-наварха. Рискованное умение видеть за титулом плоть, кожу и кости.

– Сколь ни велико будет наказание моего императора, – ответствовал Хаген. – Дозвольте лишь мне сверху добавить.

Лицо императора стало довольным и хищным.

– Другой разговор... Мастер Ниле рассказал, вы бывший моряк. Служили под командованием моего двоюродного брата.

– Да, было дело. И, к слову, о брате. Вы можете поздороваться, Ваше Величество, Адриан тоже здесь.

Из ниши выплыл наварх. Он казался собранней, ярче, плотнее обычного, свет огней отражался от его призрачной плоти, очерчивал ее, заменял сияние причудливым глянцем.

– Брат? – подал голос мертвый моряк.

Исгерд вжался в спинку кресла на миг. Взгляд его распахнулся шире, в нем мелькнуло удивление, намек на испуг. Затем дыхание его стало ровнее.

– Мастер Ниле, – проговорил император. – Об этом вы мне не сказали, когда просили о встрече с товарищами. Вы сказали лишь о сведениях о моем брате.

– А вы бы поверили?

– Разумеется, нет. А вы быстро учитесь.

Исгерд встал. Он подошёл ближе к видению, протянул вперёд руку, будто хотел коснуться его, но резко опустил ее вниз. Есть пределы бесстрашия даже императора Измарской империи.

– Здравствуй, брат, – проговорил Адриан. – Давненько не виделись.

– Невозможно... – пробормотал император. Он обошел переливающееся видение со всех сторон, будто думая, что все это фокус, магия, шарлатанство. Видение тихо посмеивалось. Затем Исгерд снова сел в кресло. Оставаться стоять после таких новостей было рискованно.

– В конечном итоге... Я столько лет живу бок о бок с призрачным легионом. Ещё одному здесь место точно найдется, – Исгерд помотал головой и потянулся к графину с крепчайшим имперским пойлом, которым только костры разводить. Он опрокинул в себя рюмку, вторую, затем соизволил ответить, – Доброго дня, Адриан. Как поживают твои старые кости?

– Истлели, спасибо. Мне несказанно повезло. Есть шанс уничтожить ведьму, что убила меня. За этим к тебе и явились. Вот этот бесстрашный юноша, что боится на меня посмотреть, рассказал нам занятные сведения. Эй, храбрец! Повтори моему брату то, что мы слышали.

Микаэль окинул призрака неприязненным взглядом.

– Ваше Величество, – начал он наконец осторожно. – Мне удалось выяснить неприглядную правду. Вы спрашивали, куда задевались Ферре и госпожа Ут Маран, – он замялся. – Дело в том, что они заодно. И Золин Ут Маран на деле и есть ведьма Уна.

Император выглядел ошарашенно, но меньше, чем рассчитывал Эберт. Третья рюмка отправилась следом. Бирюзовые отсветы теперь плясали не только на потолке, но и на гранях графина, и на лице императора. Что бы ни творилось сейчас на дне холодного моря, это было время десятка часов, в лучшем случае суток. Стремительный темп проклятия, ускоренного и обновленного, смущал даже рыцаря, смирившегося с неизбежностью смерти, подобно столетнему мудрецу.

– Ваше Величество? – с опаской спросил Микаэль.

Исгерд хлопнул рукой по столу.

– Что ж... И мы ее упустили. Нет-нет, можете не бояться за свою шкуру, на этот раз виноват только я. И я ее упустил. Я подозревал госпожу Ут Маран последние несколько дней, но думал, что она знает Уну. Что просто доносчица хольдов, что, может, готовит очередное восстание... Я мог схватить ее и допросить много раньше. Но она улизнула. Как я мог догадаться. Молодая. Красивая.

– Магнус Ферре слепил ей лицо. Он гений, честное слово. Ну, и ведьма тоже сама постаралась.

– И где они?

– Нам неизвестно.

– Потрясающе. И море тем временем сходит с ума.

– Нам удалось обыграть ее, – нехотя вступил Хаген в беседу. – Но только однажды. И не ее саму, а тень-двойника. Маловата надежда, но есть лишь такая.

– Но однажды же нас спас Адриан, – вспомнил Эберт, не задумавшись о том, что слова ему не давали и в этом зале считали лишь порученцем Атли Маграна. – Тогда у самой границы. Он приказал им, и они отступили.

– Идея прекрасная, юноша, да только ты позабыл, что отныне ничего не получится. Мой кинжал и моя смерть теперь тесно связаны ее колдовством. Я обездвижен теми же путами, что и любой из ее миражей. И потерял преимущество хозяина моря. Да и власть моя над парой десятков отродий не оторвет Уне голову – а брат мой желает именно этого.

– Поэтому, – снова с нажимом продолжил Хаген. – Мы пришли к тебе, повелитель Измара, с этой вещью.

Он осторожно развернул тряпье с посоха и положил его прямо на стол. Тот не произвел на императора впечатления.

– Что это за корявая палка?

– Это посох Матиаса, Ваше Величество. Он же посох теней. Сестрица моя отчаянно собиралась им завладеть, да вот только не вышло. К сожалению, со своим планом она справилась и без него.

Таинственный посох произвел на Исгерда впечатление много меньшее, чем появление умершего брата и наварха империи. Он уныло посмотрел на него. В его сокровищнице, думал Эберт, были реликвии куда более древние и прекрасные. Да вот что толку, если все это уляжется вечным грузом на дне.

– И что же он может? – из вежливости спросил император.

– Он умножает любое заклятие и силу использовавшего десятикратно.

Заинтересованность промелькнула на лице Исгерда.

– Так ты маг, хольд.

Хаген замялся.

– Почти что нисколько. Всю свою молодость я был моряком. Затем же... Не императору говорить, какими делами я прокармливал себя в прошлые годы.

Исгерд скривился.

– За какой же радостью ты тратишь мое бесценное время! – он огрызнулся. – Ты – ноль! Помножь тебя хоть на десять, на двести, на все тысячи тысяч, ты все равно останешься просто нулем! А других волшебников, извини уж, любезный, у меня нет на примете. Моя снежнокнижница оказалась моим же заклятым врагом!

– Ни один, в ком по жилам течет кровь старых хольдов, не может быть просто нулем, император. Я сказал – "почти что нисколько". Я отверг свое ремесло, как и старую ненависть, ещё в ранней юности. Скажите спасибо своему мёртвому брату, что стал мне первым и единственным другом. Но я могу вспомнить. Старые книги и правила. Я знаю основы, рассчитывать вам придется не на меня, а на посох.

Исгерд нетерпеливо и нервно теребил свою бороду.

– И что тебе нужно, хольд? Произнести тарабарщину в полнолуние? Сварить зелье из крови девственниц? С этим возможны проблемы.

Хаген посмотрел на него с жалостью.

– Какого это, Ваше Величество? Быть властелином одного из народов в своей необъятной империи и не знать о нем ничего?

– Не вижу проблемы, – безразлично сказал император. – Честное слово, после сегодняшней ночи от этого народа немного осталось, так зачем тратить время?

Лицо Хагена перекосило, но он ничего не ответил. Эберт задумался о другом, что помогать мерзавцам в несчастье бывает до боли не просто. С другой стороны, ввязался он в это дело, чтоб дать отомстить за людей Атли Маграну, так что придется довести его до конца.

– Магия хольдов, – наконец начал Хаген, справившись с гневом, – равно, как и иллюзии, мастерство послушных теней, это не просто так – палками помахать. Иллюзия, коей и являются, ваши призраки моря, должна обмануть само мироздание, вписаться в него, как живая и настоящая, быть правдивой во всем, кроме одного лишь нюанса, который с лупой надо высматривать.

– Мне что же, поймать тебе одного? – рыкнул Исгерд. – Чтобы ты его осмотрел?

Хаген швырнул графин императора в разожженный камин. Пламя вспыхнуло, затрещали остывшие угли.

– Значит, слушай внимательно, дорогой ты мой господин, несостоявшийся глупый зятек. Раз хватило тебе дурости трахнуть девку из хольдов и надеяться, что она не окажется ведьмой, значит, должно хватить ума и послушать... Мне никакой нет корысти помогать тебе спасти твою жадную шкуру. Невинные имперские граждане скажешь ты мне – что ж, крайне досадно, но это ты довел страну до такого, не вешай свои грехи на меня, не пытайся пробудить во мне чувство вины, тем паче, что невинные имперские граждане в большинстве своем меня ненавидят. Я это делаю ради себя. Может, ради Адриана ещё, что блуждает не отмщенным. Да и девочек твоих все же мне жалко. Пропали ни за что, ни про что. Но вякни хоть ещё одно надменное слово, и уже отращивай жабры. Я не стану тебе помогать даже под пытками, уяснил?

Исгерд смотрел на него ненавидящим взглядом. Спутникам Эберта достало ума пялиться в стол и не показывать вида. Всем, кроме Сольвег. Но она сумасшедшая. И тоже зла, очень зла, Эберт был счастлив, что ее разбойник сбежал, но под руку ей лучше не попадаться. Ей повезло, что она единственная женщина здесь. С нее взятки гладки.

– Да как пожелаешь, хольд, – Исгерд оскалился. – Что ж, поделись с простыми смертными мудростью мироздания.

Хаген смотрел на него с нескрываемым отвращением.

– Мне не нужны призраки, император, чтобы сказать, что с ними не так. Мне нужны перо и бумага – и тишина. Возможно, пара часов. Может, дольше. Я попробую выписать их суть целиком в этой ткани реальности, воссоздам ход мыслей сестры, когда она наложила заклятие. Числами, знаками, тайными символами – чем угодно. Иллюзия, мой господин, штука хитрая. Ты должен всех обмануть, доказать, что она настоящая. Разрушить чужой мираж – значит найти в полотне чисел ошибку, неверное уравнение, и потянуть за нее, как за нитку, чтобы вязь распустилась. У меня мало сил, император, чтобы заклятье, что я напишу, развеяло призраков по ветру. Но с посохом на это есть хоть какая надежда. Молитесь, чтобы мне достало ума.

Император неопределенно махнул рукой. Это было явно не то, на что надеялся Исгерд.

– Значит, иди и пиши, книгочей. Адриан? Ты ему доверяешь?

– Настолько, что первым делом нашел его, не тебя.

Император с тоской посмотрел на погибшего брата и ничего не ответил.

– Я видел племянниц, – наконец сказал Адриан. – Могли бы быть хорошими девочками. Запасись терпением ради них. Я верю Хагену, как себе.

Император сухо кивнул.

– А вот я рано утром дочек не видел. На побережье их не найти.

– А я, кажется, знаю, где их найти, – негромко ответил Магран, глянув в окно. Осторожно, он поманил за собой Эберта. Рыцарь оторопел. Такого увидеть он не рассчитывал.

– Что там? А ну, разойдись.

Исгерд вытолкал гостей из оконной ниши. Ну, и неплохо. Сольвег точно не стоит на это смотреть. В глубине рыцаря медленно свивался липкий, отвратительный страх. Призраки не наводили на него ужаса – раз уж он смирился со смертью. Но есть вещи омерзительные и ужасные по самому своему существу.

Медленно, поднимая вокруг себя морскую пену и волны, отталкивая от себя корабли, как соринки, возле гавани бродило шестеро соляных великанш, высотою в три этажа.

– Ну, что же, – Хаген покачал головой. – Девочки выросли. Этого следовало ожидать.

***

Хагена оставили в зале совета, приставив к нему пару довольно трусливого вида гвардейцев. Дочери Исгерда безмолвно расхаживали по заливу и не предпринимали пока ничего, наводя панику на испуганных жителей. Город стремительно начинал пустеть, уже к первым звёздам прошел слушок, что на улицах не осталось ни одной лошади, а особо отчаянные собираются выезжать дальше на север на волах и ослах. В темноте к бликам на море добавилось морозное сияние севера в небе, и вся столица заплясала в таинственных огнях, будто уже оказалась посреди дурной ворожбы.

Первый час они ждали как на иголках. Нападения, кары, армии призраков, загребущих рук великанш, утягивающих твердь земную на дно – они не знали чего. Второй, третий, затем они разбрелись, решили, что недурно бы в целом поесть, тем более неизвестно, когда предоставится новый шанс.

Без особого аппетита затолкав в себя холодную ветчину, хлеб и масло, что занесли с кухни, Эберт начал бродить по коридорам дворца. С галереи, из каждых окон он видел их – великанш. Ужасающего вида несчастных девиц, ведомых неизвестно чьим разумом. Он вспомнил, как они встретили их впервые на берегу. Те казались пугающими и безобидными, точно стадо коров. Проблески здравого смысла, что он заметил в их синих глазах, показались ему наваждением. Не занимать все же Исгерду храбрости, раз ходил к ним все это время и общался, как с дочерями.

На краю зрения мелькнул клочок платья, и его сердце пропустило удар. У соседнего окна Сольвег смотрела на измарских принцесс и думала о своем. Во рту у рыцаря пересохло. Он впервые остался наедине рядом с ней со дня ее побега из забытой столицы, со дня, как он позвал ее замуж, а она посмотрела на него со смертельным ужасом.

– Наверно, не стоит смотреть на них, – пробормотал он негромко. – Отойди от окна. А то мало ли...

– Мало ли что?

Почем он знает. Соляные чудовища казались подходящей темой для беседы со сбежавшей невестой.

– Я не знаю, – честно ответил Эберт.

Сольвег была мрачна, на лице ее застыло какое-то ледяное спокойствие и удовлетворение. Ему знаком был прежде тот взгляд. Так Сольвег начинала что-то с нуля – с ненавистью и желанием пустить кровь первому, кто осмелится ее беспокоить. Он решил остаться подле нее и прослыть неуклюжим чурбаном.

– Как поживаешь? – спросил Эберт Гальва.

Да уж, он воистину просто чурбан. Сольвег посмотрела на него с изумлением и какой-то загадочной жалостью. Он осторожно ей улыбнулся.

– Ты хочешь поговорить? – осторожно и удивленно спросила она. – Ты. Со мной. И сейчас?

– А почему бы и нет, ну честное слово. Взгляни на то, что творится внизу. Кто знает, когда ещё представится шанс.

И представится ли вообще.

Сольвег нервно кусала губу, пальцы впились в подоконник.

– Я не буду обсуждать свой побег, – наконец сказала она. – Не с тобой. Это уже не имеет значения.

Он смотрел на нее со странной смесью боли и всепрощающего обожания. Должно быть причиной было отсутствие того, другого, второго. Сольвег не принадлежала ему, но и никому иному – подавно. Он мог смотреть на нее, как на недостижимую драгоценность, очаровываясь ею и не желая взамен ничего, потому как зачем желать невозможного. Прекрасная женщина с забытой картины, образ, у которого не было прототипа. Он настойчиво держал сам себя в этих спасительных рамках, потому как напоминать себе, что она живая из плоти и крови и потеряна для него навсегда, было ещё слишком болезненно.

– Я не просил говорить об уходе, – наконец сказал рыцарь. Он не вспоминал о возможной женитьбе уже пару месяцев. Это казалось давнишней жестокой шуткой. – Я лишь спросил, как ты поживаешь.

Он заметил, как Сольвег сделала над собой почти титаническое усилие, чтобы остаться. В угоду вежливости, в угоду ему ли, но этот усталый побитый взгляд заставил его устыдиться. Но он не святой, и он не уйдет сейчас от нее. Даже обреченному на смертную казнь не отказывают в последнем неразумном, безумном желании.

– Расскажи мне, как незнакомцу, о своих приключениях, – негромко и запинаясь ответил ей Эберт. А что он мог ей ещё предложить, нет, честное слово? Ринуться целовать ее в первые сутки, как она потеряла другого? Решиться на этот бессмысленный, отчаянный жест, проверить, что она его ещё не забыла, что на дне ее сердца ещё завалялось хоть немного любви. Он не станет оскорблять этим ни ее, ни себя. Все не ко времени, до смешного. Не было бы здесь этой тени второго, рыцарь сделал бы именно так. – А я тебе – о своих. Без осуждения, без вопросов. Как попутчики по дороге. Мы можем в панике носиться по замку, а можем скоротать четверть часа за спокойной беседой.

"Я не знаю, что между ними, – говорил ему Микаэль. – И свечки я не держал. Интрижка там точно была, но остального не знаю и знать не хочу."

Эберт же знать хотел и боялся. Это было то любопытство, от которого сдохла кошка. Докапываться до правды, как расковыривать еле засохшую ранку.

– Значит, ты отправилась за Микаэлем, – он начал негромко. – Я знаю, что я ошибался. И знаю, что он не причем. Но что было дальше?

Сольвег сложила руки и уставилась в них, как ученица перед ответом.

– А дальше нам повстречался Иллодус Катель, – ответила она нараспев, будто рассказывала ему долгую сказку. Она складывала пальцы домиком, а на лице ее была пустота. Будто не только он – незнакомец. Но и она сама для себя, и история эта – не про нее, про совсем другую далёкую женщину Сольвег. – Я не видела прежде. Такой жесткости. Твердости. Слепой веры в свои идеалы. Если будет надо, он сам себе руку отрежет. Ненавидит Иду, считает, что страна пойдет с ней ко дну, но служит ей, потому что обязан. Мне кажется, если расковырять ему ребра, то грудина его полна холодных камней. Он здесь, в имперской темнице, ты в курсе? Согласился играть козла отпущения ради общего дела. Он сумасшедший, я тебе говорю.

– Да, я слышал. Микаэль говорил, что бывший маршал тоже здесь с вами.

– Мы были на Перевале в Железных горах. Микаэль говорил тебе, что он встретился с перевертышем и тот его едва не сожрал?

– Нет, не успел.

– Препротивная тварь. Ниле мне сказал, что тот предстал ему в виде тебя и он почти что поверил. Микаэль скучал по тебе, очень скучал. Ему тебя не хватало, – она сказала с нажимом.

Эберт слегка улыбнулся. Это было мило с ее стороны, неожиданно, правда, как солнечный луч в ноябре, но было приятно. Будто прежняя Сольвег искренне хотела их помирить.

– Мне тоже не хватало моего старого друга. Я рад, что мы встретились. И кто его спас? Иллодус Катель?

Тень мелькнула по красивому лицу, и она побледнела.

– Нет, – сухо проговорила она. – Мы с Иллодусом уже были в спячке на Перевале у призрака, которого вы притащили. Микаэля спас Эмилио Теста, разбойник. Его послали убить его. Мой отец подослал. Или Магнус. Не знаю. Мой папаша подчистую вывез весь порох Измару, ты в курсе?

Она так поспешно и скоро перебежала от этого имени к пороху, будто второпях обходила лужу, по самому краю, на цыпочках. Перепрыгнула – и довольно.

– Я в курсе, – ответил рыцарь. Сердце его стучало гулко и тяжело, будто молот отдавался где-то под глоткой. Бывает непреодолимое желание сделать то, что ненужно, совершить ошибку редкой бредовости, как зачем-то потрогать раскаленный котел. Идея про незнакомцев была хороша, но из него бы вышел настырный, никудышный попутчик. – Микаэль рассказал про него. Сольвег. И что между вами?

Его обожгло таким жаром ненависти, что рыцарь решил – нет, зря, совершенно зря она добросердечная честная женщина, а не ведьма, что они тщатся поймать. Какой же пыл пропадает напрасно. Он замер и устыдился собственных слов. Он предал то хрупкое доверие, которое сам же ей обещал, предал через пару минут. "Но о каком же доверии, о каких ещё вежливых незнакомцах, спокойных и миролюбивых, как слепые монахи, может быть речь! Между нами – после всего," – со странной злостью подумал Эберт. Картинка с идиллическим любованием, с прописанными, вылизанными до блеска допустимыми чувствами крошилась, трещала и мялась. Микаэль просил его быть к ней добрее. Честное слово, он сам разберётся.

– Тебе-то что из того, – шипя, как змея, негромко ответила Сольвег.

Он бы мог отступить, и она успокоилась. Она предупреждала его, призывала уйти, увильнуть с тропы, но то ли порочное влияние Атли Маграна, то ли все вместе взятое подталкивало его рубить с плеча, не раздумывая.

– Что мне из того? – он коротко рассмеялся, облизнул пересохшие губы. – Ну, знаешь ли, меня, наверно, касается, с какими отбросами милуется женщина, что лишь так недавно клялась мне в любви.

Что-то мелькнуло, и щеку его обожгло. У Сольвег рука оказался на удивление крепкая и тяжелая. Она ударила его – что ж...

– Что ж... – Эберт потёр саднящее место удара. – Это значит, я прав, – теперь можно было испить до конца эту мерзкую ссору. Он не может ее ударить в ответ, что ж, прекрасно, он сделает ей больно иначе. Чтоб хоть на миг пострадала так, как было тошно ему. – Убийца, Сольвег, серьезно? Честное слово, ты не очень разборчива. Скажи честно, может, стоило выйти голой в столице на площадь и выбрать первого встречного, если так невтерпёж? Возможно, попался бы не убийца, а вор. Куда как ступенька повыше после аптекаря!.. Знаешь, я бы лучше отдал тебя Микаэлю.

Он внутренне ужаснулся тому, что сказал и кому. На миг ему показалось, что он увидел то, перекошенное, исстрадавшееся, озлобленное и несчастное нечто, что сидело внутри и наслаждалось словами, ссорой, ударами. Оно упивалось, и он вместе с ним.

Рыцарь заметил это – на долю мгновения. Он уколол ее и пробил брешь, но затем она рассмеялась.

– Мелко! – воскликнула Сольвег. – До чего же мелко и дёшево, и бьешь не туда. И да. Он не убийца, сведения твои устарели.

Она пробормотала про рыцаря ещё пару слов, тех, которых женщине знать не положено, и встала со скамьи, на которой сидела. Э, нет. Эберт схватил ее за рукав.

– Я был так плох с тобой? Может, груб? Может, дарил тебе мало заботы? Да, я ревновал, но и что из того?

– Отпусти меня!

– Говори!

Сольвег вырвала у него из пальцев рукав. От ткани оторвалась манжета, но ей было плевать, лишь бы остаться правой, как и обычно.

– Что тебе нужно! – крикнула Сольвег. – Я не изменяла тебе! Я уже ушла от тебя!

Да какое теперь дело, честное слово.

– Но ты все же сбежала... Нет, ты ответь мне! Я дарил тебе мало любви и заботы?

Неожиданно, она рассмеялась ему прямо в лицо. Так раскатисто и заливисто, этот злой и печальный хохот прокатился по всему коридору.

– Заботы? – со смехом спросила она, хотя казалось, что ещё пара вопросов и Сольвег расплачется. – Заботы, да, наверно, навалом – но не любви, не примазывайся!

Эберт опешил, но она продолжала.

– Любви? Серьезно, любви? Рыцарь, посмотри на себя! Я любила тебя, я приняла тебя – всего, любого. Странного, одинокого, сломленного, знаешь, мы были похожи, я была готова подарить тебе себя всю, без остатка, смотреть в тебя, словно в зеркало – но вот неожиданность, тебе все это было не нужно! Скажи, ты пришел тогда ко мне на корабль – зачем? Остался подле меня, чтоб не сдохнуть?

Ну, он сам доигрался. Решить ранить Сольвег и не лишиться в ответ головы – на что он рассчитывал?

– Я поверила, что это любовь, но ты знаешь? Ты вцепился в меня, точно клещ, носил с собой, как причудливый талисман, как красивую вещицу, на которую в общем-то тебе наплевать...

– Прекрати!

– Наплевать! Наплевать! – кричала она. – Я пыталась быть с тобой нежной, но этот взгляд, знаешь... – она снова расхохоталась. – Нет, ни одна женщина не заслуживает этого взгляда от человека, которого называет любимым. Даже от поцелуя ты уворачивался, удивлялся, говорил мне зачем, почему, к чему это нелепое проявление чувств, ведь и так все понятно!.. Честное слово, зачем я в это ввязалась. Говорил мне, что любишь, но ты просто взял с меня обещание и оставил гнить одну, без любви и без ласки. А потом ты позвал меня замуж – да лучше бы я умерла, чем жить так всю жизнь, нелюбимой, нежеланной и напрочь забытой! Забота! Подавись ты своею заботой, я ненавижу ее! Все равно что совать мне в карманы бриллианты, когда я хочу есть!

У Эберта отнялся язык от столь бурного, подробного объяснения. Сольвег еле переводила дыхание, что ж, он давно не видел ее – такой. Она так вспыхивала, как щепка, ещё до сирина, до Каи-Марты, когда ее терпеть не мог даже Ниле.

– Что ж, – с яростью пробормотал Эберт Гальва. – Ну, я вижу теперь тебе дали поесть, даже досыта накормили.

– Да! Да! Да! И я о том не жалею! – с этим надо было заканчивать, она уже впадала в истерику. – Но это неважно, я снова одна, а ты так ничего и не понял, а я так надеялась, так надеялась, после Исолта! Убирайся отсюда!

Она ушла первая и хлопнула дверью в конце коридора. Эберт был оглушен, как после сражения, будто возле него упало ядро и снесло пол стены. Этот поток – он не ожидал такого, честное слово. Этих слов, этих слез, своей собственной ярости, не меньшей ярости Сольвег. Никакого чистого и смиренного любования умирающего, его лихорадило, хотелось пойти вслед за нею и продолжить ссору до драки, чего он, конечно, не сделает. Эберт вдохнул, раз, другой, боясь впустить в голову хоть какую-то мысль. Где-то внутри него шевелилось странное и нелепое. Не так плохо, что она на него наорала, растерзала, втоптала в грязь своей злобой, как и он ее, впрочем. Человеку, тебе безразличному, причинять боль недосуг. И неважно, что он не успел оправдаться.

***

Сольвег не плакала, но слезы текли по щекам – занятное ощущение. Ее трясло от немыслимой злости, обиды, а тело, видно, решило, что она снова расстроена, глупое тело, она была в ярости. Она решительно оттерла мокрые дорожки с лица. Нет, Эберт Гальва не стоит ни единой слезинки, о, как же сильно она ненавидела его в этот момент! Ей хотелось вернуться и продолжить орать. Унижать его, как последняя базарная девка, приковать к ножке тяжёлого стула и перечислять все, чем он ей успел насолить, пока он не рассыплется в прах со стыда. И да, он помешал ей грустить. Пара-тройка дней гореваний по Эмилио Теста и все бы было в порядке – но тут влез он, Исгерд, какой-то бородатый дурак, это все они – со своими ведьмами, призраками, честное слово, ей надоели эти нелепые мужские проблемы!

Сольвег взяла небольшую вазочку и грохнула ее об пол, все равно никто не заметит. Эберт казался другим, она и не думала, что он на такое способен. Что ж, может это и к лучшему, его постная физиономия без намека на чувства заставила бы её просто визжать.

– Рад снова встретить вас, прелестная барышня. А вы пламенная натура, жаль не остались со мной в Железном лесу.

Она вздрогнула. Возле нее стоял призрак наварха, разумный, галантный, но все такой же пугающе-мертвый. Зачем Эберт только его притащил.

Она отшатнулась.

– Забавно, не правда ли? Не поймите неправильно, мне интересно за вами смотреть. В конечном итоге, вы – причина скорой погибели вашего друга, а я и сам-то умер от руки той, что любил. Профессиональное любопытство, если изволите. Мне интересно, насколько вы похожи на Уну.

Наварх бесцеремонно и пристально глядел на нее. А здесь не было ни Микаэля, ни Кателя, ни его – Эмилио Теста – что спас ее в первый раз. И сотню раз после. Наверное, он сейчас в безопасности. Внимание Сольвег рассеялось, после плача и крика силы стали ее оставлять и даже страх притупился.

– Так сходу мне не сказать, – наварх покачал головой. – Хорошего вечера.

Сольвег села и прислонила холодные пальцы к глазам. Все эти сутки походили на чей-то безумный сон. К сожалению, это был ее сон, сумасшедший вечер окрасился сизым и бирюзовым, все вертелось, кричало, пищало, бежало, а между тем, она могла бы спокойно лежать в постели с Эмилио, целовать его колючие щеки и быть немножко счастливой. Ей не верилось, что с их ночи прошло меньше суток. Что за напасть. Ей следовало дойти до дворцовой кухни и выпить, но ноги ее не держали. Ещё этот мерзкий наварх... Она причина гибели Эберта? Да что это значит вообще? Сольвег припомнила давнишние мысли Ниле. У нее похолодело внутри, и разозлилась она не на шутку. Что, неужели? Теперь она должна покорной овечкой ползти на поклон, запереть себя в четырех стенах без намека на ответное чувство, лишь бы рыцарь не умер в своем выдуманном мирке вычурных книжных людей? Этого все ждут от нее? Благородства? Самопожертвования? Вот теперь ей снова захотелось заплакать. И за себя. И даже за глупого рыцаря, который отчего-то не может нормально жить, как все люди – а она так старалась, старалась ради него. С ними обоими что-то не так.

– Сольвег!

Кто-то метнулся к ней странным клубком, сначала обхватил ее колени, затем отнял ладони от глаз.

– Эй, эй, – ее ласково похлопали по щекам. – Вернись-ка ко мне, дорогая. Вернись и не слушай его. Грязное пугало, честное слово... Это я не тебе.

Ниле осторожно ее тормошил, не забывая с опаской оглядываться по сторонам. Рядом с ним стоял Атли Магран, новый маршал, вида крайне потрепанного. Она осторожно вытерла слезы. Голова гудела от долгого плача и тяжелого запаха смерти.

– Мы слышали крики, – сказал Микаэль и замялся. – Вероятно, Эберта и тебя, но когда подошли, то увидели только наварха. Сольвег... Даже не думай, он врет.

Она хлопала глазами, не понимая, что происходит.

– Атли, скажи ей.

– Хорошие новости, мистрис, – мрачно буркнул Магран. – Мертвяка можно выписать из союзников. Признаться, такой помощник мне был точно без надобности...

Что она услышала от него? Зачем он сказал?

– Эберт? Что происходит, Ниле? Он что?.. Умирает? – Сольвег запнулась и произнесла через силу. – Опять? И из-за меня?

Он казался ей довольно живым и жестоким. И немного другим.

– Так да не так.

Она редко видела Микаэля с таким яростным взглядом, и ей стало не по себе. Она с надеждой взглянула на маршала – тот тоже растерял прежний лоск и браваду и не спешил ее обнадёживать. "Что за новая напасть..." – устало пронеслось в ее голове.

– Маршал?

Тот не ответил. Вместо него сказал Микаэль.

– Эберт в опасности, это верно. Но с тобой это вовсе не связано. Теперь. Теперь, Сольвег. Не связано, выдыхай. Проблема другого характера, и об этом знаем лишь Атли и я. Как-то сложилось, что господин Адриан отчаянно желает поменяться с нашим другом местами... – Микаэль поджал губы. – И он уже стал гораздо – гораздо вещественнее, чем просто фантом. Ты часом не знаешь, как можно снова убить уже мертвеца? Не знаешь? Ну, ладно. Я ведь так... любопытствую.

Глава XXXVIII

Уна широко улыбалась. Она стояла у края скалы и будто лучилась неким безумным, озлобленным счастьем, скалила зубы, теперь она действительно походила на ведьму. Гладкая кожа на лице – плод фантома и его безупречных настоек – натянулась и облепила ее череп, как маска. Глаза распахнуты, будто плошки, моргала она очень редко. Магнус впервые задумался, что его сношения с нею были чем-то противным – что ж, ему не в первой в этой жизни делать что-то отвратное, и мерзкие женщины в его жизни тоже не новость.

Надо отдать ей должное, это был первый раз за все их знакомство, когда он почти ей гордился. Надо же, это неуклюжее, злобное нечто, которому была чужда дисциплина, наконец-то сумело добиться хоть чего-то внушительного. До этого все существование Уны Синклар походило на буйный репей, колкий и довольно бессмысленный. Удивительно, но она справилась. Магнус смотрел на ведьму с улыбкой, как на бездарного подмастерье, которому наконец удалось сделать самую простую работу. День, проведенный в расчетах, от которых рассыпался весь мираж, усилия, которые полностью сняли маску с этой усталой сорокалетней женщины, не прошли даром. Словно старые жернова водяной мельницы, ее проклятие засипело, захрипело и затрещало, ходуном заходило – и вот результат. Со скалы это действительно смотрелось эффектно. А что тут начнется, когда все духи моря выйдут наружу.

Магнус-аптекарь решил, что он просто счастливчик. Иметь место в первом ряду и видеть падение целой Империи – величественное издалека и столь грязное, громкое в непосредственной близости.

– Ты не будешь дожидаться заката? – спросил он ее.

Ведьма разлепила свои тонкие змеиные губы. Фантом молодости и его надёжная маска снова сидели, будто влитые, но Золин Ут Маран казалась другой. Перекошенной, натянутой-перетянутой. "Будто клубок перевертышей влез в чей-то брошенный труп и прикидывается нынче живым". Несуществующая Золин больше не казалась красивой. Его передёрнуло.

– Зачем? – поинтересовалась она.

Магнус пожал плечами.

– Призраков больше страшатся при наступлении ночи. В ночной темноте, возможно, будет... эффектней.

Серый день ноября был не многим светлее сумерек.

Уна фыркнула и захихикала. Тоненько, мерзко, будто скрип пальцами по стеклу.

– Ох, глупенький! Мне не нужен страх, умоляю... И посмотри. Вот они, эффектность моя, моя сила, весь мой очаровательный эпатаж, премилая шутка! – она рассмеялась. – Помилуй. Мои девочки стоят того, чтоб рассмотреть их при свете и ужаснуться.

И все же она была отвратительна. Пути Магнуса не пересекались с достойными.

В заливе, недалеко от причала, бродили они – шесть принцесс. Вернее, принцессами они никогда не бывали, с рождения похищенные из колыбели, взращенные морем и злостью Уны Синклар. Голова инфанты, увенчанная огромным и острым венцом, доходила до самых мачт. Медленно, сестры слонялись вдоль берега моря, бездумно смотря голубыми глазами, поднимая волны тяжёлой и грузной поступью. На миг ему показалось, что одна из дочерей императора смотрит прямо в их сторону. У него похолодело внутри. Где-то там под броней и коростой из соли – был ли ещё человек? Под морозным настом, под жемчугом, под сгнившими водорослями и илом. Есть ли там плоть и живо ли сердце? Если резцом отколоть наросшую соляную пластину – увидит ли он ее, прекрасную молодую принцессу или же вся она – только камень?

Все же Уну было полезней иметь в союзницах. Сумасшедшая ведьма.

– Что ты сделаешь с великаншами, когда Империю утащат на дно?

Уна безразлично пожала плечами.

– Они глупы и безвредны. Тупые коровы. Пусть бродят. Хотя лучше бы им раствориться вместе с папашей. Знаешь ли, я хочу, чтоб от Измара ничего не осталось.

В голове аптекаря пролетела мыслишка, что "ничего" в его планы не вписывалось. Ему обещали богатства, собранные с павшего трупа Империи. Когда, интересно, ему дадут их собрать?

– Не беспокойся, – с тихим злорадством ответила Уна, будто расслышав мысли аптекаря. – Каждый получит свое. Но для начала... Пойми, я хочу устроить здесь маленькое представление.

Она помахала чудовищным проклятым девушкам. Все шестеро обернулись к ней, будто на зов. Затем до Магнуса донеслись приглушённые далекие крики из города. Великанши медленно ступили на берег. Причал под их исполинскими ступнями разваливался и дробился до щепок. Магнус почувствовал острую радость, что он не там внизу, в городе. Уна ласково потрепала его по щеке, как мальчишку. Он вздрогнул, но не двинулся с места. Потерпеть ещё немного ее гнусные выходки. В конечном итоге, он не хочет пойти на корм этим милым принцессам. Магнус небрежно погладил в ответ ее волосы, походившие сейчас на клубок сношавшихся змей. Со странной улыбкой аптекарь подумал, что они стоят на уступе. Одни. Она отчего-то уверена, что для него что-то значит. Куда как бы было приятно скинуть ее со скалы. Картина его мысленному взору предстала прелестная, в виде распластанного глупого тела на острых камнях. Как жаль, что убийство ведьмы для него совершенно бессмысленно.

– Ступай за мной, – ответила Уна, взяв его за руку. – Я хочу обратиться к своим милым согражданам.

***

Он стоял от великанш в непосредственной близости. На возвышении в центре площади весело и довольно расположилась Уна Синклар, она бормотала под нос себе глупую песенку и вертела колечко из тины и водорослей. Ему она приказала быть подле нее. Магнус был недоволен оказанной честью, предпочитая оставаться в тени и получить лишь награду.

На вкус Магнуса Ферре, Уна была слишком жалка и наивна в своем желании оставаться красивой и с гладкой фарфоровой кожей. В городе многие знали ее. Вернее, помнили как "шлюху из хольдов" ещё времён молодости императора. Сейчас как никогда прекрасный момент сбросить маску и насладиться триумфом. Отомстить за себя настоящую. К чему эта странная мелочность, если тем более она назвала свое имя.

Шесть наследниц Измара втаптывали камни в грязь мостовой. Порой они мычали странные звуки, будто киты, и глаза их вспыхивали синим ещё ярче обычного. Магнус прикинул, что, возможно, их наросшую соляную броню легко пробить ядром пушки, они, должно быть, раскрошатся, как старая статуэтка, но основная ударная сила – это призраки моря. А с фантомом ты не сделаешь ничего. Шестеро соляных сестер – это так, эффектный штришок, красивый завиток на проклятии и смерти Исгерда, чего уж таить.

К слову, об Исгерде. Император стоял тоже на площади. Магнус задумался, сколько же лоска добавляют одеяния, статус, корона. Сейчас же, взлохмаченный, с всклокоченной бородой, уставшим, исцарапанным о мостовую серым лицом он мало чем отличался от предателя, приговоренного к казни, проведенного по улицам до эшафота. Уна это тоже считала казнью – наверно. Без следствия и суда, эдакий очаровательный самосуд, он, в целом, это приветствовал и промышлял подобным по жизни. Тут дело на Исгерде не окончится. Это излишнее, аптекарю нравился здешний эль и соленая рыба. Жалко, их больше не будет. Он встретился с императором взглядом и, к своей гордости, ничего не почувствовал. Насмешливо кивнул своему господину, прикоснулся пальцами к шляпе. Честное слово, да весь мир только выиграет, если Исгерд пойдет на корм рыбам. Большего мерзавца следует поискать. И он не делится властью. Магнус плакать не будет.

Народ жался друг к другу, в ужасе переводя взгляды с Уны на своего императора. Подле того стояло три призрака со своими вытянутыми лапищами и неестественно длинными пальцами. В дневном свете они походили на бутылочное стекло. Это они приволокли Исгерда через весь город по слову своей госпожи. Насладившись страхом и унижением, впитав его, точно губка, ведьма довольно сошла с возвышения вниз.

– Ну, здравствуй, мой дорогой, – ласково пропела она, потрепав Исгерда по кровоточащей щеке. – Давненько не виделись, ты постарел, подурнел, поглупел. Честное слово, ты до сих пор веришь на слово каждой смазливой мордашке? Обмануть тебя было проще простого...

– Тебя тоже, – на удивление, Исгерд оскалился. – Наивная дура. Неужели ты верила, что императорский сын женится на безродной шлюхе из леса. Да, моя дорогая. Ты изрядно глупа. Могла бы на откуп получить бриллианты, меха... Так прогадать, ну, честное слово. Ты думала что? Я брошу все, поднесу к твоим милым ножкам – во имя чего? Бессмертной любви? Знай же, моя дорогая. За всю свою жизнь я любил лишь, возможно, свою первую жёнушку, и то неуверен. Но она была обаятельна, добра и мила. Вы так отличались!

Уна по-приятельски шлепнула его плечу.

– Ну, да будет тебе! Не стоит обо мне беспокоиться. Бриллианты, меха... Я заберу, все что захочется, на обломках руин. Знаешь ли, бриллианты как раз сейчас в цене возросли. Такие милые побрякушки припрятаны у меня в тайнике! Ты был так щедр с дочурками, наверное, был бы хорошим отцом – да вот жаль, не сложилось...

Она махнула рукой. Мелькнула ослепительно белая кожа, натянутая, как перчатка, на кости. Нет, право слово, ее злоба рушит всю его безупречную работу в зародыше, вопиющая непочтительность. Аптекарь с усталой тоской припомнил, как совершенна была его Золин Ут Маран, и с отвращением уставился на перекошенную химеру с обликом из двух женщин сразу.

Тонкие прозрачные цепи, еле блестящие на свету, звякнули, и великанша-инфанта послушно подогнула колени. Острый венец на голове накренился. Та недовольно выдохнула, как норовистая лошадь на привязи.

– Смотри-ка, какая красотка, – Уна дернула цепь. – Мы с ней большие подруги. Знаешь, я им заменяю мамочек, отправившихся на тот свет так безвременно. Какой же ты нехороший мужчина! Говорить своим дочкам, что никогда не любил матерей, даже ей, Амфитрите... Премилое имечко! Я не знаю, ты дал ей его до или после того, как узнал, что гнить твоим старым костям на морском дне? Символично, Исгерд, я оценила! Она наследница твоя, и трон твой нынче – ее. По крайней мере, я ей так говорю, – Уна недоверчиво посмотрела в синие глаза Амфитриты. – Честно признаюсь, я без понятия, понимает ли она меня или нет. Милая, ты понимаешь меня?

Великанша повернула свою огромную голову. Сестры ее бесцельно пялились каждая в свою сторону, кто-то ощипывал черепицу с домов. Она ничего не сказала.

– Возможно, я превратила ее в животное, – ведьма пожала плечами. – Что из того. Ставка на то, что она захочет отнять у тебя трон может и проиграет, но никто не помешает чудовищу расправиться с тобой, как угодно. Дочери убивают родного отца! Тебе не кажется, что в этом есть что-то классическое, как с театральных подмостков?

Исгерд не слушал ее пространные речи, он смотрел на шестерых дочерей, которые неуклюже топтались на месте. Ужасающие и пугающие, но до поры-времени не проявлявшие явной враждебности.

– Эй, Амфитрита, – негромко позвал он. Великанша не повернулась к нему. – Мне жаль, что она отняла подарки у тебя и сестер. Моя милая девочка. Передай им, что я дал бы вам много больше, если бы смог. Мне так жаль, мои крошки...

– Ой, умоляю! – визгливым голосом воскликнула Уна. – Ты был отвратительным мужем, любовником, императором, человеком, ты лживый и подлый тиран, да с какой стати, ты, больное ничтожество, вообразил, что мог бы стать им достойным отцом? Знаешь ли, что бы ты сделал? Ты бы проклинал их за то, что они – всего лишь девчонки. Каждый день и каждый рассвет. Жаждал наследника и позабыл бы сам факт их рождения, отослал бы подальше от глаз и выдал бы замуж. Сколько тебе сейчас, милый друг? Сорок с немногим? Когда бы было тебе пятьдесят, ты бы нашел себе ещё одну молодуху. Прелестную – против старой развалины, что ты видел бы в зеркале. И каждый бы раз срывался на ней за то, что ты уже не мужчина. Дочери бы тебя позабыли. Империя бы твоя раскололась. Милый мой, да я милосердна. Лишаю тебя долгой и бесполезной агонии... Пустой разговор. Эй, девчонка! Видишь, это ничтожество? Твой жалкий папаша. Растерзай же его и уничтожь наконец. Как мы говорили. Я честная женщина и не лгу – его корона твоя. Утопи империю в пучине морской и получишь свое королевство. Из соли, застывшей пены и водорослей. Я не обманываю.

Горожане, не успевшие сбежать из столицы, жались друг к другу. Тишина затянулась. Магнус перевел взгляд на Уну. Пока та была занята своей мелочной местью и вычурной театральностью, может, стоило тихонько сбежать во дворец? Обчистить казну, пару залов. Если удача ему улыбнется, может, наткнется на Сольвег и тогда уже отыграется за все унижения. Губы его дрогнули и скривились. Со мстительной радостью он припомнил, что то гнилое отродье уже на полпути к границе Империи. Насколько же длинным будет у Сольвег язык, когда она осталась одна без защиты? В любом случае, его можно будет отрезать. С этого он и начнет. А там как получится. Если она будет слушаться, он не будет долго издеваться над ней. Башни замка высоко нависли над морем, лишь один свободный полет – и быстрая милосердная смерть. Магнус успел позабыть, как сильно ее ненавидит. Если ему вдвойне повезет, он заставит торгаша наблюдать.

В толпе промелькнуло лицо. Он недовольно прицокнул. Торгаш оказался поблизости, удивительно, что тому нравились подобные зрелища. Сольвег рядом он не нашел. К своему удивлению, Магнус-аптекарь увидел нового маршала, выглядевшего, как бродяга из подворотни, и того, чье общество тут же испортило ему настроение. Доходяга Гальва стоял рядом с ним, что отнюдь не упрощало задачу. Магнус неуютно поежился. Он не любил людей безрассудных и гораздо большей симпатией проникался к мерзавцам, которых легко подкупить, убедить, запугать – таких, как Эмилио Теста. Игрушечный рыцарь же был идиотом без капли здравого смысла. С него станется полезть на рожон и испортить премилое свидание с бывшей подругой. Магнус вспомнил, как постыдно он отступил в прошлый раз, вспомнил ощущение холодного лезвия между лопаток, и волна ненависти захлестнула его. Что ж. Возможно, ему доведется раз и навсегда избавится от их милого общества. В список дел на сегодня он добавил три смерти. Чудовищно много работы. Он намеренно встретился глазами с Эбертом Гальва и насмешливо приподнял свою шляпу. О да, сейчас они кончат Исгерда, и он направится в замок. Пусть рыцарю это будет известно.

Он вновь переключил внимание на свою не до конца безнадежную ведьму. У Уны как будто бы что-то не ладилось. По крайней мере за то время, что он витал в своих мыслях, император не умер. Тишина, возникшая после такой впечатляющей речи, подзатянулась. На представлении он бы услышал уже тихий кашель из зала. Либо у инфанты слух туговат, либо ум. Она все ещё фыркала, будто лошадь, раскачивала головой и хотела поиграть с черепицей на крышах, как ее сестры.

– Амфитрита! – рявкнула Уна. – Ты, дурная кобыла!

Она снова махнула рукой, натянулись тонкие прозрачные цепи и с силой дёрнули вниз великаншу.

– Раздави его! Раскромсай. Ты же должна меня слушать!

Внешне инфанта мало чем отличалась от остальных. Разве что помимо тяжеленного венца, пригибавшего вниз ее шею. Магнус заметил, что на руке у нее болтается нитка грубого янтаря. Должно быть, Уна проглядела, когда отбирала подарки. Забавно. Зачем он столь безмозглой девице, почти животине.

Инфанта упрямилась.

– Ну, погоди же... – промолвила Уна. – Дурная скотина.

В медвежьей травле, дабы та была занимательней, и собак, и медведя не кормят и нарочно злят до потери сознания. Этот медведь не хотел развлекать прелестную публику, значит, следовало его подзадорить. Лицо великанши было уже вровень с Уной, размером с целый рост ведьмы. Упрямые губы сжаты.

– Честное слово, ещё немного и я самолично прирежу папашу. Какой, однако, это дурной тон – после всех этих лет...

Уна миролюбиво похлопала ту по щеке, а после с ужасающим хрустом вонзила кинжал в соляную коросту, процарапав маску инфанты от виска и до носа.

Магнус видел прежде море, полное призраков, но не думал, что этот вой окажется много ужаснее. Однажды он видел, как убивают китов в городах на востоке Империи. Те, уже еле живые, лежали громоздкой тушей на берегу и били хвостом. Их кололи гарпунами в толстую скользкую шкуру, но прикончить быстро не удавалось, и дело занимало полдня. Пахло греющейся на солнце ворванью. Дочери Исгерда напоминали ему сейчас этих китов. Он отвернулся. Премерзкое зрелище.

Амфитрита оглушающе выла, из изуродованной щеки сочилось что-то белесое.

– Да прикончи же уже сама меня, Уна! – ревел Исгерд. – И покончим на этом! Тебе же этого хочется!

Действительно. Магнус с императором был согласен, вдобавок, он не хотел попасть под расход от тяжелой лапищи великанши. Инфанта в колючем высоком венце выла, прижималась лицом ко льду на земле и металась от боли, как зверь.

– Значит, придется проучить и тебя, и твоих милых сестричек, неблагодарная дрянь!

Оставшиеся пять цепей натянулись, но, странно звякнув, опали. Прочие дочери Исгерда жались друг к другу за спиною сестры. На лице Уны отразилось недоумение, а сердце аптекаря снова ухнуло вниз. Нет, он не знал ещё, что случилось, но ведьма все же была безнадежна. Он обернулся через плечо. Если пробраться скорее вон до того столба, то до следующей заварушки он уже выйдет на дорогу до замка. Где Уна прятала украденные подарки принцесс, ему тоже было известно.

Призраки, охранявшие Исгерда, отделились от императора и зашипели в сторону Уны. Ведьма опешила, отмахнулась, пожала плечами. Если она собирается ещё раз тронуть инфанту, то у Магнуса для нее плачевные новости. Она вновь замахнулась кинжалом, но лишь задела белое кристальное ухо. Шипение переросло в оглушающий шум, а загребущие пальцы недвусмысленно потянулись за ней. Лезвие в ее руках на глазах покрывалось ржавчиной, а затем рассыпалось в пыль. Намек оказался яснее ясного, хоть Магнусу и было неведомо, какого лешего тут происходит. Чтоб он хоть раз ещё в своей жизни связывался со старыми дурами.

– Вот ведь зараза, – пробормотала Уна Синклар. Бесполезная рукоять звякнула о дорожные камни. – Ну ничего, мой хороший, немножко я просчиталась. Но уже к закату на этом месте будет только вода. Красивой мести не получилось, но не подумай, что я вовсе от нее откажусь.

Магнус уже прошел пару шагов по дороге от площади прочь, но серый туман подхватил и его вместе с ведьмой. Очень жаль, но в этот раз, видимо, она решила остаться верной союзницей.

***

Эберт растерянно стоял подле Атли Маграна. Тот в свою очередь пытался привести императора в чувство, а Исгерд был ой как плох. Он сидел и смотрел в одну точку, подле него слонялись шестеро его дочерей, гигантская Амфитрита, скуля, как побитое чудище, прикладывала к ране то огромные лапы, то снег. Те три призрака, что приволокли сюда императора за лодыжки через весь город, рассеялись яркой вспышкой у берега моря. Эберт жалел, что, когда фантомы явились за Исгердом, Хагена они оставили в замке. Возможно, хольд знал бы, что делать, но заклятие без него само не напишется.

Исгерда выволокли прямо из зала, где до этого тот беседовал с ними. Дверь вылетела со страшным лязгом с цепей. Эберт услыхал скрежет и шепотки, как в заливе – а потом появились они. Крупнее обычного. Рыцарь старался не думать о царапинах на полу, оставленных ногтями владыки Измара. Чудом на пару с Ниле они разыскали сбежавшую Сольвег, велели уйти в нежилое крыло и не высовываться до их возвращения. Эберту нравилась оптимистичность, с которой все это говорил Микаэль – ну, про то, что им доведётся вернуться обратно. Справедливости ради, без посоха, без заклинания Хагена, без какой-либо пользы от Адриана-наварха – что они надеялись сделать? Как и все здесь собравшиеся. Молча поглазеть на незаконную казнь. А дочери Исгерда? Они чудовищны при таком-то росте, и рыцарь уже не испытывал жалость, лишь ужас.

– Что она говорила? – негромко переспросил Микаэль. – Про то, что ещё ничего не закончено?

Микаэль, как ребенок, честное слово.

– Именно то, что ещё ничего не закончилось, – коротко пробормотал в ответ рыцарь. Тот шепот, что шел из моря – он слышал его теперь постоянно, он дробился на слова, шелестящие и острые, как иголки. Рыцарь был счастлив, что не понимает их смысла. – Пора убираться отсюда. Скажи жителям, пусть уходят с низин. Если достанет смелости, пусть идут к перевалу. Если же нет, пусть берут еду и сухую одежду и уходят за остальными к Полуночному кругу. Быть может, через какое-то время Линдема отправит помощь за выжившими.

В то, что это сделает его королева, Эберт ни минуты не верил.

– А с этим что делать?

Без особой почтительности южанин кивнул в сторону Исгерда. Эберт его не винил. На поверку император оказался той ещё гнусной скотиной. Возможно, он идеальный политик, но какая же мразь.

– Это не мне судить, – Эберт покачал головой, радуясь, что это вне его компетенции. – Атли? – позвал он. – Что император?

– Он в шоке, – безразлично ответил Магран, для пущей важности и с большим удовольствием хлопнув Исгерда по щеке. – Толку от него ни на грош. Волочить его на себе? Уволь, у нас есть более насущные планы, чем спасать врага королевства. По мне так идеально сложилось бы, если б он сдох, а Империя выжила, но об этом я могу только мечтать. – Эй, Величество! Ну, ты видишь. Он безнадёжен.

Море вновь засветилось, будто к берегу подплыли мириады светящихся крохотных рыбок, размером с напёрсток.

– Сейчас уже снова начнется, – продолжил Магран, рассеянно кусая губу. – Нам нужен Хаген. Авось, хоть помрем не в первую пару минут. А то уж совсем... неприлично. Иде не везёт совершенно, как думаешь, кто новый маршал?

Атли, как видно, тоже не очень-то верил в ум хольда и посох. Печально, но Эберта терзали те же сомнения. Недоучка, давно сошедший с пути волшебства, да против опаснейшей ведьмы. Дело приняло безнадежно дурной оборот уже очень давно.

– Что мы имеем, – сказал ему маршал. – Этого... Оставляем как есть. Дочурки не тронут его, как мы видели.

– Почему же?

Для Эберта это тоже оставалось загадкой. Если сирин был прекрасен, хоть и смертельно опасен, то принцессы наводили ужасающий страх.

– Их похитили из колыбели. Превратили в это – подобие младенца, девочки, девушки, женщины. Думаешь, Уна нянчилась с ними? Многодетная мать! Ха! Разумеется, нет. Призраки ее, видать, были няньками. Истязание им пришлось не по вкусу, вот и... Да и потом. Визиты Исгерда что-то да стоили. Ведьма просчиталась два раза, совершенно забыв про привязанность, неудивительно, – Магран покосился на грубую янтарную нить. Инфанта все ещё выла, как кит. – Я не знаю, много ли в ней человечьего, но собака никогда не тронет того, кто к ней ласков.

Он посмотрел на них с жалостью.

– Скорее всего, Уна от них просто избавится. Они бесполезны. Возможно, рассыпятся солью и пеной. Хаген будет расстроен.

Эберт скривился. Краем глаза он наблюдал, как трясущийся от страха Ниле сжал зубы и гоняет от площади задержавшихся, призывая тех идти в горы.

– Тебя так послушать, так выхода нет, – сказал он.

Магран невесело ему улыбнулся.

– Ведьма сбежала, Эберт. Из моря стеною сейчас попрут призраки, станут цепями утягивать землю на дно. Скажу тебе честно, бывали передряги получше. Нам нужно время отсрочить. Дать другим уйти в горы подальше. Послать весточку соседям Империи. Выход, Эберт? Возможно, он есть. Но это мышиный лаз, отдушина крысы, дыра в отхожее место. Все верно, он есть. Но я бы не слишком рассчитывал.

Рыцарь и так планировал умирать в ближайшее время, но все это казалось поспешным, нелепым и походило на сон после бурной попойки.

– Как-то глупо будет погибнуть в войне совсем не за свои идеалы.

– А в смерти вообще ничего умного нет. А теперь ближе к делу. Эй, Ниле!

Магран поманил Микаэля рукой. Тот бледный, зашуганный, но серьезный до крайности подошёл и встал рядом.

– Напой там снова, что ты слышал от Эмилио Теста.

Южанин опешил.

– Что? Когда?

– Тогда. Когда следил за ним ещё дома.

Тот моргнул, но поспешно ответил.

– Исгерд вывез из Верданы весь порох. Тогда был последний корабль, я видел те бочки в сарае, я...

– Недурно промышляет Империя! Так значит, у них здесь запас на два королевства, – в глазах Атли Маграна полыхнул какой-то злобный весёлый огонь. Такому, как он, не положено погибать в смирении и на коленях. Сын кондотьера решил напоследок развлечься, и какая-то наивная детская часть рыцаря Эберта верила, что достанет тому сумасшествия вытащить за уши их из болота, где они оказались. Здравый смысл и неизбежная логичная смерть от таких отступают.

– Что ж, добрый мой рыцарь. Такие орды факелами на пристани не погоняешь, но устроим-ка мы им достойный прием. Ох, это безумие, Эберт Гальва, такого нам точно не доведётся больше попробовать! – маршал расхохотался.

– Ты что же, решил за ближайшую пару часов растранжирить весь порох Империи? И Иды в придачу? – осторожно спросил Микаэль, но Магран уже повелел кому-то из испуганных жителей принести ему лист бумаги немедленно, чернила, свечку, сургуч и с бешеным взглядом что-то черкал на коленке.

Смяв бумагу у самых краев, наляпав клякс и проколов вдобавок пером, он подсунул свое творение под нос императору Исгерду.

– А теперь слушай сюда, Величество ты злосчастное, – он грубо вложил перо императору в пальцы. – Ты подпишешь то, что я написал. Подпишешь немедленно. А потом снова сможешь играть перед зрителями юродивого и святого. Подписывай. Быстро.

В растерянных и пустых глазах императора на миг промелькнула досада и злость. Он прочитал бумагу и все осознал, Эберту это было ясно, как день. Может, тот и ломал комедию – да только зачем. А может и просто лишился всех сил и безразлично ему, что там станет с Империей. Порой людям кажется, что у них есть бесконечное время на горе.

– Подписывай! – снова рявкнул Магран. – Или на что ты надеешься?

Он растопил над принесенной зажженной свечой палочку сургуча и с силой впечатал кольцо Исгерда в раскалённую красную лужицу. Исгерд дернулся, лицо его исказилось.

– Ты мне заплатишь за это, – наконец сказал он, когда в глазах его мелькнуло осмысленное выражение.

– Это ты мне заплатишь, – безразлично ответил Магран. – Вернее, Иде, не мне. Будь уверен, я пересчитаю все бочки, что пойдут на спасение твоей проклятущей страны. Расслабься, Величество, будет весело...

Император подписал подсунутую Маграном бумагу. Микаэль, растеряв всякий страх, косился на каракули маршала. Атли небрежно свернул бумагу в узкую трубочку, шлёпнул ею южанина по носу, как назойливую собаку, и сунул за пазуху.

– Идёмте, орлы, – с нехорошей усмешкой бросил им маршал. – Честное слово, папеньке моему такое бы очень понравилось.

Эберт поспешил за приятелем. У того, казалось, выросла ещё одна пара ног, рыцарь еле-еле шел вровень с ним.

– Атли?

– Чего тебе? Подгони Микаэля, не хочу, чтобы его сожрали прямо на пристани.

– Атли, мне надо в замок. Там Сольвег. И Хаген...

– Вот именно, там Хаген и вся бесполезная гвардия Исгерда. Чай, одну барышню смогут они защитить. Ты мне сейчас нужен, сир Эберт. Вспомни хоть на мгновение, что ты мой порученец.

Рыцарь растерянно промолчал. Двигались они в любом случае в сторону замка, значит, Сольвег будет хотя бы поблизости.

– Куда мы идём?

– В арсенал.

Значит, догадка Микаэля о бочках была близка к истине.

– Что ты потребовал у императора?

Маршал довольно молчал.

– Атли!

– Вернуть не забудь, – он всучил ему свёрнутый, измазанный чернилами лист бумаги. – Честное слово, никто не говорил мне, что это так просто работает.

На ходу разбирая каракули маршала, рыцарь еле-еле смог прочитать: "Любые приказы, исходящие от сего господина, согласованы лично мною и направлены на благо Империи."

– Потрясающе быть владыкой половины целого мира! – беспечно воскликнул Магран. – Даже если мир этот скоро разрушится.

Глава XXXIX

Из городских ворот имперской столицы Эмилио Теста вышел глубоко за полночь. Прощание с Сольвег вышло страннее, чуднее и тяжелее, чем намечалось, но надо было собрать немного вещей и припасы в дорогу, и он не поленился обойти пятерых наемных убийц – не самого лучше качества, ну так все же – чтобы жизнь мастера Ферре в ближайшее время была чуть-чуть интереснее. От этих увальней аптекарь вряд ли помрёт, но день ему подпортят изрядно. На большее у мастера Теста не было денег. Так глупо оставаться совсем без наживы, когда куш мог бы быть баснословно богатым. Он чувствовал себя дилетантом и собирался придерживаться этой мысли подольше, дабы не думать о Сольвег – барышня его зацепила, как не отнекивайся. Неожиданно, не ко времени, но он будет скучать по ней. Если она выживет – там, в этом водовороте людского идиотизма, жадности и чудовищ глубин – он может попробовать ее разыскать. Через полгода, год, когда там решится имперский вопрос. Снова, как пугливого зайца, загнать Микаэля – найти эту громкоголосую пташку не представляет заботы – а уж затем угрозами, мольбами, посулами вытребовать у него местоположение женщины. И тогда-то у них начнется все по-другому, лишь бы выжила она в кутерьме – и если захочет. Она не откажет, он почти в это верил, намеренно не вспоминая, как отчаянно замотала она головой, когда он позвал ее вместе с собой. Первый раз в жизни, пожалуй, Эмилио Теста был бы рад видеть свою прошлую женщину после долгой разлуки и уж точно впервые бы стал ее разыскивать лично. Если доведётся ей выжить...

Перед мысленным взором Эмилио встали две логичные и ожидаемые картины. Он находит Ниле, и тот ему отвечает, что она умерла – мир бы многое потерял без нее, колорит, обстановка бы стали довольно обыденными. Вторая – он ищет Ниле и мертв уже он, глупый, неунывающий шут, лежит в глубокой могиле, дурак молодой. Нить к женщине обрывается, он тешит себя надеждой, что она, возможно, жива и мысль эта точит его каждый день, как червяк, вытягивая силы и время, и желание жить. Эмилио Теста не доверял себе, и такое бывает. Значит, лучшее, что может он предпринять – все оставить, как есть. Где-то он слышал, что забыть человека можно за полсотни стопок – и неважно за сколько дней, недель, месяцев выпитых. Значит, придется раздобыть немного деньжат на хорошую выпивку.

Путь через Перевал его не пугал. Он один раз прошел уже здесь, пройдет и другой, а перевёртыши, как оказалось, отлично рубятся даже обычным мечом. На мгновение разбойник задумался, достанет ли ему разума, если в заснеженном, ледяном и коварном лесу, тот позовет его голосом Сольвег, покажется из-за деревьев, похожий до безобразия. Достанет ли ему мозгов не поддаться и сразу вышибить мерзкой твари мозги? Сольвег бы за ним никогда не поспела из города, даже если бы бросилась следом. Что бы он ни увидел этой ночью в лесу, можно будет рубить, не страшась.

С возвышения Эмилио окинул взглядом залив и столицу Империи. Начинало светать, но темно ещё, хоть коли глаз, привычный к ночному разбою и слежкам, он различал движение под стенами города, но, возможно, то дрожал и клубился туман над водой. Он напряг зрение, но видел лишь затухающие редкие точки огней, а туман казался оформленнее, гуще, как дым. Откуда бы дыму плыть над водой, подумал Эмилио Теста. Он присел на придорожный валун и решил ждать рассвета. Ночью гнать по горам – верный способ свернуть себе шею, и за какой тогда радостью он уходил. На те же сутки можно было остаться и с Сольвег. Устало кутаясь в плотный дорожный плащ, он лениво жевал, не отламывая, горбушку от каравая, что прикупил нынче в городе перед уходом. Имперцы в хлеб замешивают какую-то чудную закваску, мякиш, как кружево, больные ублюдки, к чему столько дырок – но вкусно.

То, что принял он за туман, становилось гуще, отчётливее, в сером свете, спускавшимся на спящую гавань, он различал причудливые очертания. Сперва он подумал, что то корабли, огромные имперские бриги в заливе, но к чему бы тогда кораблям туда-сюда сновать, точно мухам. Нехорошее предчувствие кольнуло Эмилио, а предчувствиям за свою бурную жизнь он привык доверять.

Он доел хлеб и прилёг на бурый всклокоченный мох до рассвета, зная, что уже все решил. Когда за густыми, как каша, снежными облаками наконец встанет солнце, он лишь заново убедится в догадке и отправится в путь.

Спустя час-полтора он поднялся, поджал губы и выругался. Зрелище в гавани предстало ему потрясающее, честное слово. Кара эффектная и под стать Исгерду. Он перекинул поудобнее легкий дорожный мешок и направился вниз по склону обратно.

Эмилио Теста говорил себе – остался Катель. Иллодус, мать его, треклятый Катель, паршивый маршал паршивой страны, которая изжевала его и выплюнула, не дав оправдаться. Тот оставался в темнице у Исгерда, согласившись быть козлом отпущения в их далёком и таком неудавшемся представлении – у маршала не было выбора. Вот он-то и оставался его незаконченным делом в столице. У императора Кателя ждёт непременная смерть, а при всей своей неприязни, Эмилио Теста слишком многое вложил в то, чтобы не являться убийцей. Это припомненное вовремя обстоятельство воодушевило его. Да, определенно, ему стоит вытащить старину Иллодуса из застенков Империи, рассказать ему истину, увидеть, как рушится его достоинство и пальцем деланная непогрешимость. Да, разумеется, героическая гибель за родную отчизну греет ему душу в темнице – о нет, такого Катель не получит.

С улыбкой глядя на очертание ужасающих дочерей императора, выступающих в мутном утреннем свете, Эмилио шел вниз по склону холма и возвращался в столицу. Катель в розыске в родном королевстве. Вдвойне будет весело подвести его под петлю. На своей же шкуре узнает, как окрыляет, облагораживает, вдохновляет незаслуженное клеймо предателя и убийцы.

Он вспомнил на миг лицо Сольвег, когда та ухватилась за единственный казавшийся правильным довод, что не может уйти без Ниле, и уверилась в нем. Что ж, спасибо милой барышне за этот чудный урок. Эмилио солгал себе, не моргнув и глазом, что возвращается ради собственной совести и неоконченных дел, а не чтобы лишний раз увидеться с женщиной. В конечном итоге, много ли греха обманывать себя самого. Разбойник решил, что не много и вышагивал, крайне довольный своей авантюрой.

***

Ворота в столицу не охранялись. Не было даже парочки стражников-забулдыг, что хотят обчистить тебя ещё раньше местных воров. Эмилио осторожно шагнул за тяжёлые двери. Прошлым вечером, когда он уходил, столица была веселее. Ее покидали и в спешке, об этом говорили и брошенные сундуки, оказавшиеся слишком тяжелыми, и распахнутые дома, и беспризорно шатавшаяся по дорогам скотина. Кто-то прятался, а на улицах Эмилио видел только солдат, калек, сумасшедших и парочку особо отчаянных шлюх, решивших сорвать поразительный куш на волне конца света и понадеявшихся, что завтрашний день хоть как-то настанет. Хвала их бесстрашию. Город производил нехорошее впечатление замершего в ужасе зайца. Эмилио не любил эту тишину перед бурей. Она заставляла думать – и быстро.

Он прошел ещё два квартала и струхнул не на шутку, увидев бесцельно шагающих великанш, чьи страшные лица виднелись над крышами зданий, но те оставались спокойны. Он наспех припомнил пару молитв, но никто на него не набросился, возможно, придется пожертвовать пару монеток монахам, если он выберется. Крадучись, он метнулся в сторону замка. Он велел ей бежать, выбираться, нестись сломя голову, как только потянет жареным с моря. Прошло меньше суток, и он сомневался, что та вняла голосу разума. А если она вдоль берега моря ищет своего торгаша? Он зажмурился. Нет, задача не может усложниться настолько. И он здесь из-за Кателя, конечно.

Пробраться в замок не представляло проблемы, тем более для такого опытного вора, как он. Эмилио позволил себе преступную слабость, сделал огромный крюк по бесконечным каменным коридорам, постучал в ее дверь и не дождался ответа. Внутри было пусто. В комнате Микаэля он тоже никого не нашел. Краем глаза разбойник заметил небрежно брошенную одежду в углу, мокрую и изодранную, значит, Ниле возвращался сюда, значит, он жив. Эмилио выдохнул. Пускай тому хватит мозгов защитить свою дурную подругу. С гораздо более лёгким сердцем он стал спускаться в темницы. Если по пути он встретит Магнуса Ферре, он просто убьет его. Аптекарь будет тем исключением, ради которого он готов поступиться своей репутацией. Про него ходит столько потрясающих слухов, пусть хоть один из них будет правдой.

Судя по звукам снаружи, лёгкому нарастающему шипению и мертвецкому холоду, заползавшему даже в замок, снаружи началась заварушка. Это объясняло отсутствие стражи – везде – и Эмилио сделал два вывода. Первый – он идиот, что не прибрал ничего на жилых этажах. Второй – император был где-то не здесь. В темницах Измара народа было битком, заметив Эмилио, кто-то кричал, как животное, кто-то посулами умолял открыть дверь, кто-то смеялся, кто-то забился в угол подальше. Разбойник был чужд романтизма свободы для всех и устраивать сцену всеобщего всепрощения не спешил. Мысль выпустить десятки ублюдков наружу и одного безобидного не казалась ему привлекательной. Вдобавок, он искал здесь совершенно иного преступника.

В дальнем конце коридора, в просторной, приличной и даже не очень вонючей камере сидел Иллодус Катель.

– А ты не стал выглядеть сильно хуже, чем когда мы тебя сюда притащили, – Эмилио осмотрел его и почувствовал мрачную радость. – Какая ирония, ты погляди. Гоняться столько лет за изменником и мерзавцем, но оказаться самому за решеткой. И королева жаждет твою гордую голову. Где же ты просчитался, Иллодус Катель?

Он видел, как в отвращении скривилось лицо бывшего бравого маршала. Кривись не кривись, но ты проигрался так, что даже стыдно сказать.

– И для чего ты пришел? – голос его был ломанным, хриплым и щелкающим. Все же Империя сломает любого, как ни крути. – Позлорадствовать? Исгерд выплатил тебе обещанное богатство, и ты пришел попрощаться? Лучше проваливай.

Богатство ему, к слову, не выплатили, что было очень досадно, маршал попал по больному. Разбойник лениво прицокнул.

– С тобой не общаются, как я погляжу. Столько слов для меня одного – тебе здесь не сладко приходится. Да и камера в отдалении... У нас немного времени есть, я составлю компанию, – Эмилио присел напротив на каменный пол и с интересом уставился на Кателя. – Что ж. Ты за решеткой, а я на свободе. Ирония, как ни крути.

– В мире мерзавцев оставаться за решеткой – достойно.

Эмилио от всей души рассмеялся, даже слезы на глаза навернулись. Воистину, это были забавно до дрожи, до слез и до гнева. Переведя дух, он вновь обратился к Кателю.

– Да ты, я смотрю, совсем уже плох! Что ж, одиночка много кого доводит до ручки. Но ты начал сам верить в ту откровенную ересь, что льешь в уши своим новобранцам, отправляя их на убой – и это уже очень забавно! Иллодус, Иллодус. Да ты по самые уши в крови. В дерьме, в чужих ошметках после большого сражения. О нет, старина, я не осуждаю, поверь, нельзя достичь таких небывалых высот, такого опыта, такого таланта вояки и не запачкаться, это естественно. Таков уж неидеальный наш мир. Меня злит другое. Ты настолько мнишь себя совершенным героем в белых доспехах, обмазанных честью, словно глазурью – пирог, что до одури боишься признать, что ты с червоточиной и ничем не лучше меня. Да ты посмотри, – он усмехнулся. – Всех вокруг, даже ту миленькую бабенку в короне, тошнит от твоей мнимой святости. Я слышал, новый маршал всем пришелся по вкусу. Какого же это, скажи. Проиграться не только разбойнику, но и сынку кондотьера без чести и совести. Нет, это прекрасный день, превосходный!

Катель с неприкрытой ненавистью смотрел на него, это было приятно. Ещё немного, ещё пару минут унижений и Эмилио вытащит его из тюрьмы, но этого разговора он ждал.

– Восемь лет, да? – Эмилио прикинул на пальцах. – Я никогда не справлялся, к слову, что там с моим домом, небольшим клочочком земли, кому отошли... А, впрочем, неважно. Знаешь, семь лет из восьми эта погоня была занимательна. Первый год я, как жалкий слабак сокрушался, выл, лез на стену, проклинал дурную судьбу, хотел даже тебя убить, не поверишь, и уже за дело оказаться в петле... А потом что-то щёлкнуло, я проснулся, и прошлый я трупом лежал на земле. Я решил не скорбеть. Новый мне нравится больше.

– Ты предатель и грязный изменник, мерзавец, каких поискать.

– Да... – протянул Эмилио и наклонился вперед. – Забавно, скажи. Ну, да мы тут одни. Скажи мне по правде, будто на исповеди. Ты сам в это веришь? Или тебе так удобней, признай.

Разбойник уловил лёгкую тень на лице заключённого и улыбнулся. Ему этого было достаточно.

– Ну, разумеется, – кивнул он. – Какая ж ты жалкая сволочь. Ты никогда не был в этом уверен.

– Кто-то должен был заплатить за убийство. И все указывало против тебя.

– Да, все. Кроме здравого смысла. Ты предпочел кучу улик абсурдности обвинения. И все шито-крыто, не дал мне даже сказать.

– Предателей линчуют на месте. И не отводят под трибунал.

Эмилио придвинулся ближе. В тусклом и скудном свете от коптящего факела на стене он с любопытством разглядывал лицо старого неприятеля, так давно изувечившего всю его жизнь.

– Да ты трус, Иллодус Катель, – наконец сказал он, преисполнившись какой-то странной брезгливости. – Но прости уж, безупречный маршал, храбрый генерал, победитель в стычке при Кодре. Такие, как ты не совершают ошибок, ну-ну, успокойся. А вот что бы он сказал, как ты думаешь? Что восемь лет ты посвятил своей липовой мести?

Глава XL

Молодой и пока ещё бестолковый порученец полковника Кристобаля Куэрвороха, двадцати шести лет отроду, стоял подле палатки, тщетно пытаясь загнать заново колышки в землю, безбожно размытую летним дождем. По несправедливости бытия теперь стоял лютый зной, дурман поднимался от луж, от травы, со всего луга летел одуряющий запах всего – сорняков и цветов, белой душащей сныти, людей и коней, сгоревшего жира с походной кухни. Эмилио возился в теплой грязи и проклинал такие походы. Он превосходно бы мог проявить себя в чем-то полезном – добыть сведения, прошерстить местность в разведке, на крайний случай недурно подраться в бою, тем более что опыт боёв в приграничье у него уже маломальский имелся. И уже совершенно не важно, что он чуть было не умер от страха, потерял свою лошадь и выглядел не особо геройски, потому как тех нагловатых имперцев они с отрядом прирезали. В деревне им выкатили две бочки пива, Измар сказал, что знать не знает ни о каких нападениях и вообще дезертирам туда и дорога, а он за заслуги и слепую удачу попал в порученцы к полковнику. С того момента минуло года три, и, пожалуй, это лучшее, что случалось в жизни Эмилио Теста и могло случиться в ней в принципе. Будущее с маленьким домиком и хозяйством, погрязшим в долгах ещё во времена его деда, приближалось к нему с каждым годом с завидным упрямством. Если бы не вылазка северян и полковник, Эмилио Теста налегке бы отправился в город, а земля, если тот ее унаследует, пускай сорняком зарастет.

На полковника Куэрвороха, смуглого выходца из Эльсхана, ещё молодого, но высушенного, точно рыба на солнце, с усами длинными, как у сома, он с благоговением смотрел уже третий год. Тот был пропуском в такую недостижимую и яркую жизнь, полную приключений и подвигов, которая дома ему и не снилась. Он свыкся с тяготами военной службы, с наказаниями, которые по первости шли одно за другим – да если бы старина Кристобаль приказал ему прыгнуть в ров возле крепости, то он бы долго не думал. Со временем Эмилио Теста привык исполнять любые приказы в точности и стремительно, а командира своего почитал чуть ли не за старшего брата, чего, разумеется, ему хватало мозгов не показывать. А теперь – он второй час вгоняет колья в липкую грязь, потому что кому-то де померещились имперские отряды возле границы. Они здесь уже второй месяц, а смотритель крепости просто трусливый дурак, и весь этот сброд под его началом – подавно. Эмилио жалел, что их не направили в более интересное место. Когда их развернули на полпути, армия шла к гарнизону возле южных земель. О черных землях и их царях он прежде слыхал только в сказках. Там было бы на что посмотреть. На их женщин, к примеру. Походная жизнь способствовала мыслям о женщинах.

Возле него началась суматоха, какая-то возня, беготня, до ушей весь вымазанный в дорожной грязи Эмилио поднялся возле покосившейся старой палатки. Та представляла жалкое зрелище. Как и многое на этом лугу. Вчера они с парой товарищей развлекались тем, что в прыжке ударяли ногами по влажной земле – хлюпанье и чавканье грязи раздавалось вокруг на много шагов. Ещё один такой ливень, и Кодр выйдет из берегов. Он прихлопнул на шее пару слепней, отер грязной рукой пот со лба, оставив на нем земляной след.

– Эй, что случилось? – окликнул он пробегавшего мимо товарища.

– Генерал! Генерал едет! – услышал в ответ Эмилио. – Велено строиться, и убирай все, что не должно попасться ему на глаза. Говорят, он в дурном настроении.

Эмилио Теста видел генерала Кателя лишь два раза и издали, на добряка тот точно не походил, даром что гений. Дурное настроение же его объяснимо, при такой-то погоде.

– Куэрвороха с ним же! – крикнул напоследок товарищ и помчался предупредить остальных.

А вот это неплохо, возможно, обойдется без наказаний. Эмилио ощущал необычный подъем, наконец-то началось шевеление, после всех этих дней беспросветной тоски и отъевшейся мошкары на солдатской крови, возможно, их пошлют на разведку, добыть сведения, полковник, конечно, порекомендует его, а он справится, это точно, ему вечно говорили, что такого изворотливого ужа, как он, не найти. Выслужиться перед генералом Кателем! Будущее заиграло новыми красками, а пушки Империи и собственный страх три года назад казались давно позабытыми. Он вытянулся вместе со всеми, стараясь по возможности заслонить собой явные огрехи палатки.

Генерал Катель ехал подле Куэрвороха, не желая пачкать сапоги в дорожной грязи. Копыта его коня, этой непомерной зверюги, на добрую половину уходили в мягкую землю. Сам Катель был мрачен и кривил нос. На таком жгучем солнце, он оставался бледным, как поганка в лесу, и как поганка же, всем видом своим источал яд. Товарищ был прав, генерал пребывал в совершенно дурном настроении. Со смуглым улыбчивым полковником они составляли весьма комичный дуэт. Эмилио уставился куда-то вперёд пустым взглядом. До него доносились обрывки беседы.

– С каких пор мы верим людям из крепости? – спокойно спрашивал Куэрвороха. – Иллодус, мы стоим здесь уже третий месяц. Последним недружелюбным лицом здесь была заблудившаяся дикая рысь. Она стащила у повара пару кроличьих лапок, а после ребята ее саму пустили на шкуру. Ты знаешь барона. Ему в собственной спальне мерещатся несметные орды имперцев.

– Мы верим им, Кристобаль, с тех самых пор, как это стало нашей обязанностью и службой короне, – кисло ответил Катель. – Даже если они идиоты. Три месяца... Твои люди будут стоять здесь полгода, если потребуется, не забывайся.

Эмилио не знал, какого это быть другом тому, кто настолько старше по званию, и знать не особо хотел. Как Куэрвороха спускал на тормоза такую надменность, для него тоже оставалось загадкой.

– Видишь, – не удержавшись, шепнул он соседу. – Поползли шепотки о лазутчиках. Может статься, нам и не долго осталось возиться в грязи.

О стычке Эмилио Теста уже просто мечтал. Он надеялся, но разделял опасения своего командира, что все это слухи зашуганных жителей приграничья. Если бы не указ короля, с этих бы мест уже давно потянулись повозки поближе к столице. Именем императора Исгерда здесь пугали родителей, а не детей.

Но проступок Эмилио незамеченным не остался. Он все же привлек внимание генерала Кателя, но отнюдь не так, как рассчитывал, и громкий окрик "выйти из строя!" резанул его, будто плетью. Он выругался одними губами. С дисциплиной у Эмилио всегда было туго, а Куэрвороха не смог вдолбить в его бедовую голову, что она вообще для чего-то нужна, если приказы он выполняет быстрее и лучше всех прочих. В глубине души тот надеялся, что полковник думает так же.

С тяжёлым вздохом он вышел из строя. Полковник смотрел на него мрачно, но без удивления. Это задело.

– Ваше имя!

– Эмилио Теста, порученец полковника Кристобаля Куэрвороха, мой генерал!

– Отвратительно... – лучший генерал королевства скривился так, будто перед ним раздавили лягушку. – Я понимаю, что ты застрял в этой всеми забытой дыре, но, честное слово, не думал, что у тебя такие низкие требования. Кристобаль, ты мог бы взять кого и получше.

Полковник рассеянно крутил ус. В черных глазах его сквозил странный взгляд, будто тот глядел на собаку, которая вроде бы приветлива и добра, не блохаста, но команды слушать отказывается. Эмилио почувствовал раздражение. Будь его воля, он бы давно созвал семерых самых ловких и перешёл Кодр разузнать что и как.

– За разговоры в строю он будет наказан, как полагается. Но поверь, он самый толковый из всех, кто служит со мной. Я говорил тебе про него. По смекалке он стоит троих.

Эмилио с вызовом посмотрел на Кателя. Что ж, полковник про него говорил, вон оно как, он надулся от важности, словно петух. Нет, Кателем он восхищался, тот был гений, герой, непревзойденный стратег, но в отличии от других новобранцев он не собирался служить ему верой и правдой, он собирался занять его место и искренне верил, что со временем сможет.

– И самый грязный по видимости, – невозмутимо ответил Катель. – Поясни ему, что королевскому воину так не положено. Иначе его тут же разжалуют до простого солдата.

Эмилио припомнил измазанный в грязи лоб, рукава до локтя, да и все остальное. С досадой он поджал губы.

– При всем уважении, генерал, – язвительно пробормотал он. – Не все перепархивают болото на лошади. Кому-то приходится в этом работать. Не вам, разумеется.

Он увидел, как глаза товарища слева распахнулись от ужаса. Кто-то в строю судорожно вздохнул, но даже тогда он не услышал чужих разговорчиков. Что ж, они были мудрее и собраннее, но на деле трусливей. Эмилио был готов служить верой и правдой полковнику, но вылизывать пятки другим лишь за звание он не намерен. Эту правду жизни он решительно отвергал в силу молодости.

Он снова открыл было рот.

– Эмилио Теста, приказываю вам замолчать, – услышал он неожиданно тихий и яростный голос своего командира.

Ему еле хватило душевных сил не сказать в ответ "но".

– Встаньте в строй.

Угроза в голосе Куэрвороха действовала безотказно. Эмилио шагнул обратно в шеренгу. Все верно, верность полковнику была сродни верности старшему брату. Чуть что, так надерет ему уши и скажет – за дело. Скрепя сердце, Эмилио сделал, как велено. Куэрвороха он снова подвёл и чувствовал себя отвратительно. Однако, винил он не себя, а Кателя.

– Высечь, – услышал он над собой безразличный приказ генерала.

– Разумеется.

– Признаться, я разочарован в тебе, Кристобаль. Но это пустое. Так вот, мне нужно от тебя два человека...

Они отъехали уже на достаточное расстояние, товарищи разбрелись, но Эмилио Теста все стоял, будто врос в эту теплую грязь. Его колотило от унижения, к которым он так до сих пор не привык, и от невыносимо длинного пути к генеральскому чину.

***

После того, как вечером Эмилио отстегали, как нашкодившую псину, ему не дали зализывать раны, а заставили, натянув рубаху на свежелопнувшие порезы, отправляться к полковнику Кристобалю. Он шел по грязному росистому лугу до палатки Куэрвороха и старался не выть. Возможно, полковник не станет его ругать за кровавые пятна на ткани, но надеть сразу же поверх рубахи грубый колет уже было слишком.

Его командир встретил своего порученца ледяным взглядом, столь для него непривычным. Возможно, поэтому они были друзьями с Кателем. У них больше общего, чем думал Эмилио.

– Вы вызывали меня, – сказал он.

Куэрвороха сухо кивнул.

– Генералу Кателю нужны два человека для поручений из крепости.

"И, разумеется, я прошляпил эту возможность", – кисло подумал Эмилио.

– Я отправляю тебя и утром назову Кателю имя второго.

Он поднял на полковника взгляд в немом изумлении.

– Вы сказали – меня?

А он-то предполагал, что на военном поприще для него потеряно все.

– За сегодняшнюю выходку тебя мало было просто высечь, Эмилио. Тебя следовало бы лишить звания и выгнать из полка в шею. Тебе бы это на пользу пошло.

Волна обиды поднялась в груди. Да, он дурак, он вновь подвёл своего командира, которого боготворил, за которого мог влезть и в огонь, и в воду, может, Эмилио чего-то не понимал, но подобная верность должна вызывать хоть толику благодарности.

– Полковник, при всем уважении. Я не согласен.

Куэрвороха устало вздохнул.

– Ну, вот и опять... Никто тебя не спрашивал, Эмилио Теста, а ты как будто назло. Но я правда так думаю, и без обид. Ты умён и отлично дерешься, ты бешеный, честное слово. Но военная служба не для тебя. И не слушаешь ты никого. Ты сам по себе.

– Ваши приказы я выполнял всегда в точности.

– А что случится, Эмилио, когда один из них тебе не понравится?

Тот застыл на миг, застигнутый вопросом врасплох.

– Вот то-то же.

Пламя свечи отблесками плясало на угрюмом лице. То казался много старше, чем следовало бы.

– Когда закончится эта канитель в приграничье. Возвращайся обратно домой.

В голове скорбным тягучим ужасом промчалось унылое видение фермы и покосившихся заборов, которые вечно необходимо было чинить.

– Полковник, я не хочу домой, – тут же ответил Эмилио. – Позвольте мне...

– Ну, не домой, так куда угодно ещё, – устало ответил человек, которым он восхищался. – Ты не дурак. Поверь. Этим я сослужу тебе хорошую службу.

Эмилио коротко кивнул и поджал губы.

– Видимо много лучшую, нежели я – вам.

Полковник ничего не ответил.

– Позволите ли узнать, в чем состоит задание генерала Кателя?

Так или иначе, он получил приказ, которого жаждал, хоть радости теперь не испытывал. Возможно, теперь он докажет, что способен на многое.

– Ничего интересного, – ответил полковник. – Барон в крепости, должно быть, лишился рассудка от постоянной близости Измарской империи. Ему все мерещится, что лазутчики желают выкрасть все продовольствие, но... – он сделал рукой неопределенный жест. – Ты слышал генерала Кателя. Это стало нашим делом с тех самых пор, как мы стали служить королю. И ты в том числе. Поэтому успокаивай идиотов и трусов. Постоишь в дозоре вместе с другими болванами крепости. Даже барон уверен в их совершенной бездарности.

Эмилио кивнул и направился к выходу. С подобным приказом полковник, возможно, и прав. Его вряд ли ожидает в армии светлое будущее. Признаться, с каждым годом Эмилио все сложнее становилось себя убеждать, что оно хоть где-то ожидает его.

***

За две недели бесконечная жара и проливные ливни июля сменились тихим облачным августом, серым предвестником осени. От стрекота цикад, саранчи и кузнечиков по вечерам Эмилио закладывало уши и перед сном казалось, что звенит уже у него в голове. В крепости не было такой слякотной грязи, да и кормили много приличней, здесь даже женщины были, но все на подбор одна страшнее другой и с серым мышиным взглядом, будто только с поминок. Эмилио отложил это дело до лучших времен, а теперь с каждым днём за этими высоченными стенами ощущал, до чего бесполезно проходит вся его жизнь. Товарищ же, которого ему дали в помощь был всем доволен, ел за троих и вчера завалил у амбара какую-то непомерных объемов девицу. Ну, хоть кому-то весело в этой дыре. Раз в три дня приходили новости из-за стен. Новости были унылыми, командиры говорили, что ничего не меняется, а у границы не видно даже тени имперцев. Тогда жители крепости недоверчиво охали и говорили, что де вчера вечером имперцы им опрокинули ведро для помоев и яйца у кур утащили, да и явно что-то в пиво подсыпали, никак не поймут ничего с косых глаз – верно, Империя постаралась. После таких разговоров Эмилио поднимался на стену, смотрел, как внизу на лугу крохотными жуками возится армия королевства и понимал, что хочет даже уже не туда – не к товарищам, не к Куэрвороха, не, упаси Небеса, на службу к Кателю, нет. Возможно, полковник и прав, и ему одиночкой надо сбежать в любой злачный город, как только закончится эта возня в приграничье. Эмилио решил, что подбросит монетку. Сам он уже устал думать.

Крепость жила в достатке, голода не было и за какой радостью надо было сторожить запасы еды, будто они на вес золота, известно никому не было. За две недели он успел убедиться в том, что остальные знали давно. Барон, глава крепости, от своей трусости уже давно лишился рассудка. Товарищ зевал и две четверти часа назад отпросился проведать свою молодуху-толстуху.

Ворота вдалеке распахнулись. С начала августа сюда каждые четыре дня начали подходить повозки с едой, тревоги и страхи барона жителям деревень были на руку и урожай они отдавали втридорога. В амбарах, хранилищах все сгниет ещё до зимы. Эмилио вспомнил слова Куэрвороха и генерала. Что ж, это действительно совсем не его заботы. Этих двоих он ожидал сегодня к закату. Возможно, нелепое наказание прекратиться и ему позволят вернуться к товарищам. Уж лучше снова спать на земле, чем хоть ещё сутки видеть этих помешанных серых людей.

В ворота въехала тяжёлая повозка, которая грозила развалиться прямо у крепости на пороге. Управлял ей нескладный парнишка лет девятнадцати, из последних сил ее волочила такая же нескладная животина, у которой ноги путались и заплетались в причудливый узел, по крайней мере так казалось Эмилио. Кляча была болезненного грязно-желтого цвета. Эмилио считал, что лошадей такой масти не должно существовать в принципе, дабы не оскорблять людской взор и честь животного мира. Уже вторая повозка, а сегодня только среда. Сумасшествие барона набирало свои обороты с приближением осени. Будь его воля, он бы бегал сам по лесам, собирая без устали корешки и грибы, и орехи, но опять же – он слишком боится имперцев.

Кляча парнишки еле-еле дышала, сипела и отказывалась дальше идти. Парень слез, хлопнул ее по крупу, попытался потащить под уздцы, но все без толку. Эмилио со скуки понаблюдал за этой картиной пару минут, а затем решил подойти. Жалость к ущербной скотине в нем взяла верх.

– Дай лошади отдохнуть хоть немного.

Тот похлопал глазами и ничего не сказал. Деревенский растяпа, что с него взять. Эмилио поставил перед несчастной кобылой ведро с дождевой водой из-под жёлоба, та выхлебала все и заржала.

– Откуда будешь?

– Из деревни к югу отсюда. Барон обещает за полнехонький воз поклажи немало отвалить, не обидит.

В карманах у Эмилио Теста давно уже свистел ветер. Ни для кого не секрет, что в армии в последние месяцы платили много меньше, чем даже сапожнику в крепости, не говоря уже о таких причудах с провизией.

– С барона и получай, – недовольно буркнул Эмилио. – Или кто там у него деньгами заведует...

Идти в другие города, как прочил ему Куэрвороха, с каждым днём казалось все более занятной идеей, но соваться туда без гроша за душой было безумием. Зажратые стражники даже не удосужились удостовериться, что парень привез в крепость припасы, а не что-то другое. На миг Эмилио забеспокоился, его кольнуло смутное ощущение чего-то не слишком хорошего. Он положил руку на меч и рявкнул сердито:

– А ну, открой-ка повозку.

Парень посмотрел на него, как на безумца, но послушно скинул с воза накидку. Там был пяток тыкв, бочонки с засоленными огурцами и по три мешка моркови и репы – для похлёбки самое то. Эмилио с лёгкой досадой подумал, что от тоски в этой крепости тоже скоро станет бароном. Конечно же, парень не приволок ничего запрещённого.

– Прелестно, – пробормотал он. – Веди свою скотину за мной.

Жёлтая кляча уныло двинулась следом.

– Разгружай, – махнул он рукой. – И гляди, не прихвати ничего.

А чего он прихватит? Мешок зерна размером с себя самого? Парочку яблок, которые его же товарищ привез на прошлой неделе? По деревням сейчас столы ломятся, год выдался урожайным. И девчонки с лентами пляшут. А он торчит здесь.

Эмилио лениво и мрачно смотрел, как парень перетаскивает огромные тяжёлые тыквы с воза в амбар. Помогать ему он даже не думал.

– А барона можно будет увидеть? Хоть издали, глазочком одним?

Вот у деревенщины и будет разговоров на всю грядущую зиму, мол, видел труса с затравленным взглядом, зато барон, все серьезно.

– Барон теперь занят, – ответил Эмилио, стараясь выглядеть подружелюбней. – Сегодня к вечеру, уже скоро, в крепости будут генерал Катель и полковник. Он готовится, верно, к беседе. Ему зададут знатную головомойку, барону-то твоему!

– Ого! – глаза парнишки распахнулись от удивления.

В его мире, должно быть, это что-то значительное.

– А можно мне побродить здесь, покуда барон не вернется? – наконец спросил он. – И прокормиться у вас есть тут где? А где кухня для ваших, покажешь? Похлебать бы чего пожирнее.

Мужичью из деревни здесь и раньше давали полдня отдохнуть, выпить пива и почесать языки. Если он приглядит за ним... то почему бы и нет.

– Да как тебе хочется, – буркнул Эмилио. – Иди, только сперва получи свои денежки. И не ной мне, если меньше дадут.

Ему все равно хотелось размяться да и пришел товарищ сменить его на посту. Они пошли по неказистым дорожкам, для деревенского жителя здесь все, должно быть, было в диковинку. Взгляд Эмилио же уныло скользил по серым строениям.

– Здесь замок барона, – бормотал он. – Здесь кузница. Здесь конюшни, здесь оружейная и другие хранилища. Кухня для стражи подальше.

У парня, конечно, глаза разбежались от обилия стали и бочек пороха. Эмилио знал этот взгляд. У него был такой же и вовсе не так давно. Пара стражников возле входа смотрели на него с таким же презрительным снисхождением.

Недалеко, видимо у самых ворот, вновь стало шумно. Послышалась какая-то возня, суета, голоса.

"Куэрвороха, – мелькнуло в голове у Эмилио. – Ну, наконец-то. И, мать его, треклятый Катель."

Он надеялся, что хоть спустя столько времени он заслужит прощение своего командира и не увидит разочарования на его лице.

– Да у вас тут есть просто все!

Парень продолжал оглядываться с восторгом.

Шаги и звук лошадиных копыт становились все громче. Эмилио обернулся. Почти рядом с ними действительно были полковник и генерал, ещё пара людей из крепости, приближенных барона, он не слышал, о чем говорили. Эмилио вытянулся по струнке и пожалел, что не вытолкал юнца раньше в шею. Он под присмотром, конечно, но не очень-то здорово, что деревенщина осматривает, что здесь и как в присутствии столь важных особ. Те, кто охранял арсенал, тоже приняли более серьёзные позы. Эмилио удостоился лёгкого приветственного кивка от своего командира, и на душе у него потеплело. На Кателя он намеренно не смотрел. Когда они проходили почти что подле него, Эмилио, как послушный солдат, вперился в пустую стену напротив него, приняв максимально постное выражение. Что ж, он тоже может следовать протоколу.

На миг ему почудилось шевеление где-то на краю взгляда. Гости крепости ещё не прошли, и он не решался обернуться назад, но что-то смущало его, он чувствовал это даже затылком. Катель и полковник, будто нарочно, затормозили совсем возле них, оживлённо жестикулируя, перекрикивая один другого, честное слово, да лучше он сдохнет здесь прямо на месте, чем решит опять сделать глупость посреди чужой ссоры. Да он не отделается даже десятком плетей. На шее волоски встали дыбом. Может, это просто мушки в глазах от вечерней жары? Но мушки не бывают такими яркими и ничем не похожи на язычки пламени. Эмилио дернулся в сторону, и глаза его распахнулись от ужаса.

К слову, барону давно уже говорили, что порох так не стоит хранить. Он отмахивался, отнекивался, говорил, что из столицы приходит денег до боли мало, чтоб он строил ещё хоть более-менее приличное помещение, а лучше он порох будет сухим держать каждый день, чем на сырой земле отсыреют бочки, да и оружие проржавеет. С идиотами спорить накладно, они вечно знают, как лучше. Был склад пороха и было непозволительно, недопустимо, преступно огромное количество свежей соломы, которую барон велел еженедельно менять в этой унылой, вечно влажной постройке. План был безумен, в каком-то смысле даже хорош, но ровно до сего дня, мелькнуло в голове у Эмилио Теста. Он понял это почти сразу же, когда мошка на краю глаза вспыхнула алым, когда он понял, позволив себе обернуться, что эта мошка взметнулась язычком пламени и находится в руках у деревенского юноши. Ему бы хватило времени, понял Эмилио – ему, парнишке, или кем бы тот ни был – хватило бы, если б того никто не заметил и не его, Эмилио, презрение к дисциплине. С щепы на солому пламя перекинулось бы стремительно, но, рванув со всей мочи, тот бы успел добежать до стены, схорониться и, возможно, даже остаться в живых. А вот полковник, Катель, оба стражника и он, Эмилио Теста, уже к вечеру оказались бы под землёй на шесть футов – это если бы собрали что хоронить.

Опаленная щепка упала на землю. Эмилио не понял, как все случилось, но ощутил много липкой крови на пальцах и через мгновение лишь дошло до него, что он вогнал кинжал юнцу в шею насквозь. Глаза у того вылезли из орбит. Пару раз раздалось то самое мерзкое бульканье, тот хлопал ртом, точно рыба на суше, но почти тут же сполз по стене. Под солдатским сапогом огонь затух сразу. Эмилио прикрыл глаза в ужасе. За кинжалом он даже не потянулся. Взгляд Кателя пронизывал его так, будто это он, Эмилио, лежал теперь с дырой в горле. Беготня и чужие крики достигли его слуха не сразу.

***

Куэрвороха позвал его к себе уже после, под вечер. Катель и полковник остались в крепости на ночевку, потому как обсуждение дел после случившегося грозило затянуться надолго. До этого он провел два часа на сомнительном допросе у генерала. Возможно, Эмилио не лучший солдат, но кое-что понимал и вроде как за подобные действия полагалась награда. Тут и глупцу было ясно, что произошло возле пороха. Парнишка был явно не из деревни, а из гораздо – гораздо – более северных мест и знал он прекрасно, что в крепости сегодня будет Катель – ещё задолго до того, как об этом поведал Эмилио. Избавиться от столь блестящего генерала противника для Измара было заветной мечтой. Но генерал оценил свою жизнь всего лишь в загадочную беседу. Потом его уже вызвал Куэрвороха.

– Катель подозревает тебя, – сказал он с порога. – На случай, если ты думаешь, что до сих пор все в порядке. Ничего не в порядке.

Он выглядел старше и мрачнее обычного. Тени от свеч придавали его лицу странное выражение обречённости и озабоченности. У Эмилио похолодело внутри. О чем они беседовали за закрытыми дверями с бароном? Молчание затянулось. Он разомкнул пересохшие от волнения губы и наконец-то решился спросить:

– А что же вы?

– А что я?

– Вы, – повторил Эмилио Теста. – Вы тоже подозреваете в чем-то меня?

Признаться, он даже не понимал, что можно ему приписать, а потому и не слишком боялся. Затем он вспомнил ледяной, почти мертвый взгляд генерала Кателя, что пронизывал его и возле трупа лазутчика, и последние два часа, и ему снова стало не по себе.

– Нет, – к своему облегчению услышал Эмилио. – Но это ничем тебе не поможет. Я не могу бездоказательно убеждать Иллодуса, что ты не при чем. В конечном итоге, это ты привел его к оружейной в то самое время.

– Я же убил его.

– Кто знает, может у вас что-то пошло не по плану. О, успокойся. Катель параноик. Но трудно не быть таковым, когда на другом берегу Кодра стоит десять тысяч.

Эмилио выдохнул и посмотрел на полковника неверящим взглядом.

– Десять тысяч чего?

– Десять тысяч кого, болван, разумеется. Имперцев. Представляешь, барон оказался прав – один раз из тысячи, это так смешно, не поверишь.

Но им обоим не хотелось смеяться.

– Нас много меньше, – как-то глупо ответил Эмилио.

– Да. Почти что в три раза. Есть река и крепость, конечно же, тоже, но честное слово...

Дальше можно было не продолжать. Если имперцы начнут форсировать реку, жарко станет настолько, что от нее пойдет пар.

– И что же нам делать?

Эмилио понимал, что вопрос звучит наивно, нелепо, по-детски и уже корил себя за то, что вообще открыл рот.

– Нам – это не твоего ума дела. Тебе же – вести себя тише воды. Твоя задача, Эмилио, чтоб от тебя не было слышно и шороха. Ты справишься с этим?

– Конечно, полковник.

Рассеянно Эмилио пытался представить, как выглядят десять тысяч на том берегу. Возможно, ему даже удастся быть тихим. Возможно. В конечном итоге, обычно бывает сложно шуметь, если тебя уже растоптала измарская конница.

***

В масштабном сражении Эмилио прежде везло не бывать. Невнятная стычка у деревеньки три года назад истаяла в голове, обросла героическими подробностями и фантастическим колоритом. В три часа ночи вернулся последний дозорный. В девятом часу все десять тысяч стояли на склоне возле реки. Кодр был невероятно широк в этом месте, спасибо на этом. Эмилио видел их со стены.

По крепости ползли шепотки, что с войском пришел сам Исгерд Измарский, и народ захотел попрятаться в крысиные норы. Император хотел договориться – возможно – чтобы его пропустили бескровно. Эмилио не многое смыслил в тактике, расположении войска и прочих военных премудростях, но ему хватало смекалки понять, что ситуация "река-крепость" выглядит туго для обеих сторон, даже если тех десять тысяч. Исгерд вряд ли пустит всю свою армию на убой под шквал лучников, пушек и каких-никаких аркебуз. О переговорах речи, конечно же, быть не могло, но тот день или два, что они вытянут из императора, помогут им подождать подкрепления. Эмилио не слышал о нем, но искренне верил, что оно должно подойти.

Два утра он поднимался на противоположную стену. На третий же день на рассвете забили тревогу.

Он смутно помнил, как выскочил из постели и что было после, но теперь он был под стенами крепости, шел в тяжёлом тумане августа по высокой траве – и пытался увидеть, услышать. В белом клубящемся мареве он слышал только неуснувших лягушек у Кодра. Несколько приятелей из его полка казались растерянными и напуганными, точно мальчишки. Эмилио понимал, что вертится сейчас в их умах. Слова "десять тысяч". Кто-то из его знакомых считать умел только до ста. Эмилио усмехнулся мыслям в своей голове – тому, вероятно, гораздо менее страшно, чем прочим товарищам.

За ночь малая часть имперской пехоты ушла до другой переправы и оказалась у южного берега, незамеченная людьми в крепости. Туман оказался им на руку. Широкий каменный мост через Кодр, способный выдержать даже многие десятки коней, по приказу Кателя охранялся денно и нощно. Он был близко. Преступно близко к крепости, и Эмилио понял это только сейчас. Он слышал крики оттуда и знал, что там было жарко. В какой-то момент он понял, что не видит товарищей. Ветер с низины донес до него пугающий запах крови. Он молился, чтобы туман не рассеивался ещё какое-то время.

Крадучись, точно побитый зверь, как одичавший облезлый пёс, он подошёл ближе ещё на два десятка шагов, надеясь, что высокая трава хоть как-то скрывает его. Мост был потерян.

Хотя для имперцев все тоже прошло не так гладко, он насчитал в лучшем случае два десятка людей. Они держат мост, а это значит только одно. Очень скоро, как только Измар даст сигнал, они все ступят на мост, а там уже, честное слово, совсем безразлично, что завтра подойдет подкрепление. Десять тысяч имперцев на твердой земле не почувствуют тех крохотных, жалких уколов, что им, как подачку, пошлют из столицы. Эмилио снова шагнул обратно в туман. Спустя треть пути он наткнулся на зверски изрезанное тело товарища и усилием воли заставил себя сжать зубы покрепче. Ведь он обещал Куэрвороха быть тише воды. И он шел к нему.

К полковнику его пропустили не сразу. Да что говорить, спасибо, что не расстреляли со стен, как паршивого дезертира, а то могли бы, честное слово. В чужой крови и с обезумевшим взглядом он ввалился в палатку своего командира.

– Что с мостом? – последовал тут же вопрос.

– Моста больше нет, – выдохнул Эмилио Теста. – Скоро по нему пройдет Исгерд.

Куэрвороха прикрыл глаза, а потом вновь открыл в немом ужасе обреченного. Эмилио не мог припомнить, чтобы видел его когда-то таким.

– Мертвы все? – спросил он.

Перед глазами снова мелькнуло знакомое тело, изрубленное гораздо больше необходимого.

– Видимо, да, – ответил Эмилио. – У моста – да. И те, кого отправили вместе со мной, – язык в пересохшем рту не ворочался. – Если им повезло, то они заблудились в тумане. Но я видел тела.

Молчание полковника давило сильнее, чем беда на пороге. Он привык отчего-то надеяться на счастливую звезду Кристобаля, не на свою. Он столько месяцев с восторгом новобранца почитал своего командира, что почти что уверился в невозможном – если тот будет рядом, то удача и его заденет крылом. Отблеск этой звезды померк, как померкла бравада в глазах полковника, и Эмилио ощутил липкий страх безнадёжности.

– Почему же жив ты?

Почему? Потому что ему повезло, потому что он змея подколодная, тень на стене, никто не хватится, никто не заметит.

– Я не знаю.

– Я должен рассказать генералу, – глухо пробормотал командир и направился к выходу. – Обо всем. Ему нужно знать.

– Нет.

Эмилио плохо понимал, что он делает, что творится в его голове, но иногда он чувствовал, что нужно довериться хаосу. Возможно, поэтому из него такой бездарный солдат, но он зато выживает.

Куэрвороха нахмурился.

– Отойди или я спрошу ещё раз, почему ты остался в живых.

Подозрение резануло неожиданно больно, но скоро все они получат такое изрядное количество ран – весьма ощутимых, вещественных – что эта покажется просто уколом.

– Сколько здесь ещё осталось людей? – негромко пробормотал Эмилио Теста.

– Моих? – глухо пробормотал полковник. – Ты. Я. Ещё десяток снаружи. Весь наш полк, Эмилио, ушел в мягкую землю при Кодре.

Нет уж, скорбеть они будут потом. И дюжина – это мало, хотя у них есть ещё шанс. Это казалось мыслями дурака, идиота и потому казалось реальным и единственно действенным против ровных рядов вымуштрованной Измарской империи.

– А скольких привел с собой Иллодус Катель, чтобы осмотреть приграничье?

Лицо полковника изменилось. Он посмотрел на него, как на безумца.

– Нет, – пробормотал он. – Ты идиот и никогда не изменишься. Я говорил, что тебе здесь не место, ты просто не понимаешь...

– Не понимаю чего? Что мост, по которому пройдут десять тысяч, сейчас охраняет лишь два десятка людей?

– Эмилио, мы не сможем отстоять мост, даже если уберем эти двадцать.

– Все верно, не сможем, – ответил Эмилио, вспомнив битком набитые склады крепости. Перед глазами мелькнул красный язычок пламени со щепы, как лепесток. – Но мы можем его подорвать. И делать это надо прямо сейчас. Вы можете приказать вынести порох к мосту.

Он говорил, а лицо полковника вытягивалось все сильнее.

– И скажите людям Кателя... – ему наконец хватило духа произнести это вслух. – Что это его приказ. И им нужно помочь вам. Так ещё у нас есть шанс успеть. Они вам поверят, признайте.

Ну вот, он сказал. Теперь можно вдоволь упиться выражение шока, отвращения, жалости и презрения с лица человека, который был ему вместо брата.

Да, он та ещё сволочь и правила ненавидит. Но сотни тел возле Кодра подтверждают, что выживать он умеет и за волосы может вытащить других за собой.

– Ты понимаешь, – полковник сказал с тихой злобой. – О чем ты просишь меня? Меня – и тебя – будет ждать трибунал, если справимся.

– У вас всегда есть выбор, полковник, – перебил Эмилио Теста. – Трибунал. На котором, возможно, вас оправдают. Или трибунала не будет. И судей не будет. И приговора не будет. И вас, полковник Куэрвороха, тоже не будет. И в придачу меня. Так что выбираете вы?

Каждую секунду ему мерещились звуки труб с той стороны реки. Ему казалось, что голова сейчас разорвется.

– Я уже говорил тебе, – мрачно ответил полковник. – Ты совершенно ужасный солдат.

– Это верно, – Эмилио согласился. – Но, видно, нужен я совсем не за этим.

***

Он был прав, и Куэрвороха поверили. Старая дружба с Кателем и безупречная репутация этого удачливого выходца с юга были козырем, которым грех не воспользоваться перед лицом неминуемой катастрофы. Они быстро отрядили сотню людей катить порох к мосту, выслав ещё одну разобраться с имперцами. Троих-четверых Куэрвороха распорядился оставить в живых. Для допроса с пристрастием, хотя этих методов полковник не одобрял. На какой-то миг Эмилио Теста почудилось – вот оно, неужели, ему стало смешно, будто он был шутом, одурачившим своего господина, ужасного земного владыку, хоть справедливости ради, Исгерд был совсем не его господином, но все же. С безумным горящим взглядом, не чувствуя ни усталости, ни боли в растянутой кисти он победоносно смотрел то на пленных, то на почти сложенные бочки пороха у опор.

– Нас отправят на плаху, – с усмешкой отметил полковник, но по глазам Эмилио видел – тот был безумно доволен. Не каждый день меч, занесенный над головой, срезает с нее лишь пару волос. Тот тяжело дышал. – Точно отправят. Я обвиню во всем тебя, будь уверен.

– Подрывай, – ответил он командиру. Сейчас уж точно не время для церемоний. А может когда-то потом они и станут друзьями. Такими, как он и Иллодус Катель. После такого-то – это как пить дать. – Поболтать успеем и позже. Подрывай... Где фитиль?

Сначала Эмилио Теста подумал, что свистит у него в голове от усталости. Затем он потянулся к шее, отгонять невидимого комара – мошкара в августе вечно снует возле рек прожорливой тучей – но назойливый писк продолжался, становился как-то громче, и как будто бы шире. Ещё через миг тот исчез.

Он понял, что его подхватило, будто пушинку, подбросило вверх, а после он покатился вниз к опорам моста по мокрому речному склону и острым камням. Ещё свист и ещё удары, подобные раскату грома в самом сердце грозы, от гула внутри ушей что-то лопалось и рвалось, он слышал какие-то крики, что доносились сверху. Он знал, что это было такое, и одновременно не верил, ведь они почти справились. То стреляли имперские пушки, а ядра Измара взрываются в самой гуще людей куда сильнее и злее любого верданского пороха. Он вжался в ещё теплую влажную землю. Эмилио не понял, когда пушки затихли, но в какой-то момент он замер и начал мысленно возвращаться к каждой клеточке своего тела. Он чувствует руки и ноги, и голову, нет режущей боли и слабости, одежда спустя столько времени не намокает от крови. Эмилио понял, что снова жив и не ранен – уже дважды за этот день. Он не слышал людских голосов и это смущало его. Ни криков раненных – ничего. Эмилио, жалкой ящеркой припадая к земле, пополз вверх по склону. Сзади него раздавался пока ещё тихий гул, топот, ржание лошадей. Он не хотел вновь выглядывать на этот луг, но должен был – зачем-то – но должен.

Земля принимает кровь благосклонно – он не помнил, где это услышал, но было до обмерзания жутко, сколько крови потребовал для себя этот речной заливной лужок, поросший белой пушистой снытью, точно невеста. Эмилио заставил себя на это смотреть. Судя по звукам, у него была в запасе ещё минута-другая. Посреди этой напитанной смертью картины он выискал полковника Кристобаля. Тот с открытыми глазами лежал на спине. Он был ещё молодым, через пяток лет мог переплюнуть талантом даже Кателя, но вот он лежит здесь, а вот там, под зарослями ивняка, лежат его ноги.

Ржание и топот марша крюком вытащили его из цепких лаб страшного забытьи. Эмилио Теста поспешно съехал снова по склону вниз по липкой грязи. Руки его судорожно искали огниво, они тряслись и дрожали, он почти выронил его в мутную реку. Вспыхнул яркий, живой ворох искр, фитиль занялся веселеньким пламенем. Да, твою мать, будет весело, Куэрвороха и остальным выйдут недурные поминки. Он знал, что войско имперцев идёт уже на середине моста. Ну, давайте, родимые, зайдите подальше, он надеялся забрать их побольше, желательно с Исгердом, этим ублюдком. Он несся вдоль берега прочь, не разбирая дороги.

А затем мост обрушился, и мир вокруг Эмилио Теста снова его оглушил.

***

Эмилио не помнил, как добрался снова до крепости, но помнил, кто первым встретил его. То был Катель. Генерал вроде как приказал его тут же схватить, но это было совершенно напрасно, тот сам рухнул на колени, точно подкошенный. Жаль не получится понаблюдать, как имперская конница барахтается в мутном, быстром течении. Он дергано засмеялся, в горле у него что-то забулькало. Встать он ещё успеет. Встать и все пояснить. Да, трибунал, все возможно, но десять тысяч, не перешедшие реку, будут свидетельствовать на его стороне.

Он отключился, а проснулся уже после, в темнице, оттого что его окатили водой из ведра. Человек Кателя услужливо посмотрел на своего командира, мол, нужно ли будет добавить, но тот велел ему убираться. Эмилио ждал новой нудной беседы, что вывернет его наизнанку вместе с костями за пару часов. На душе его было паршиво, но он готов был это выдержать, честное слово. Но генералу удалось ему удивить – поразительно, ведь Эмилио он казался предсказуемым сухарем.

***

– Ты помнишь, что ты сказал мне? – Эмилио чувствовал, что наслаждается каждым мигом, глядя, как человек, обрубивший его прошлую жизнь, этот невыносимый гордец, в мыслях своих вознесшийся выше солнца, ползает за решеткой в имперских застенках. Он, не Эмилио. Это было приятно, до чего же это приятно, жизнь ещё преподносила ему очаровательные сюрпризы, точно стеснительная возлюбленная. – Ты сказал, что меня повесят на рассвете во дворе крепости. Без суда. Без слушания. Без последнего слова. За что не припомнишь? Ах да... За измену. Вот ведь ирония, а Исгерд-то хочет убить меня, как человека, подорвавшего веру в Империю, как-то не сходится, не находишь? А ты хорош был, ублюдок... Ты не стал меня даже слушать, считал себя столь выше меня, что повесил на меня его смерть. Смерть всех – всего полка, своих людей тоже... Тебе через год дали маршала, верно? За то, что спас королевство. Скажи же мне. Скажи хоть теперь, я все равно тебя выпущу, мне твоя смерть ни к чему. Ты действительно верил все эти годы, что это я виноват?

Иллодус Катель ничего не сказал и не отвёл холодных глаз в сторону.

– Я так и подумал, – ответил Эмилио. Замок поддался умелым рукам, и дверь отворилась. – Смешно. Он понял бы, что ты скорбел по нему – я понял, но только по первости. Но восемь лет, уважаемый маршал Катель! Да вы просто трусливая мразь.

Глава XLI

Душащий серый пепел Уны Синклар перенес его прямо во дворец Исгерда – спасибо на этом, но честное слово. Он считал свою миссию выполненной и надеялся вынести с обломков Империи все подчистую. Теперь же придется делиться. Падёт Измар, не падёт, окажутся призраки моря такой же бездарной ставкой, как и дочери Исгерда – ему на это было плевать, коль скоро дворец стоит пустым без охраны. Это было до странного приятное чувство. Магнус расхаживал по пустым коридорам серого древнего замка, будто по загадочной усыпальнице, где все принадлежало ему без остатка, по праву ее расхитителя и героя. Аптекарь чувствовал себя победителем, его охватило странное возбуждение, которое редко бывает у таких подколодных змей и осторожных двуличных ублюдков. В кои-то веки он ощущал себя не на вторых, не на третьих ролях, не отвергнутым жизнью, не вынесенным на задворки судьбою и мстящим ей из канавы, а первым из первых, на вершине из трупов врагов, и внезапно ему захотелось смеяться от счастья. Он прикрыл глаза и на мгновенье представил, как если бы из стенных ниш только что выползали полусгнившие мумии древних, а он победил их. Это было настолько прекрасно, что он даже перестал слышать нарастающий шепот и свист из окна. Если Уна желала от мести такого же – что ж, значит, у ведьмы был вкус.

– Не пытайся унести все в карманах, – с насмешкой заметила Уна, увидев, как он берет вещицы поменьше и подороже, в надежде унести все с собой. – Не разменивайся на дешевки. Просто скажи, что хочешь забрать – оно будет всегда при тебе. Я это устрою.

Магнус с недоверием посмотрел на нее. Уна не так часто в последнее время производила впечатление до дрожи умелой ведьмы. Да, призраки, великанши, все это очень недурственно, но все ее успехи доселе казались случайными. С чего бы вдруг такой экстаз, размах, щедрость?

– И ты это можешь? – с усмешкой ответил аптекарь. – Ты? Помнится, ты корпела над бумагой, залитой чернилами, как нерадивая ученица – что изменилось?

Перекошенная, карикатурная женщина со сдвоенными чертами раскинула руки в восторге, будто девчонка, и закружилась.

– Все, – сказала она. – Все изменилось – меняется прямо сейчас. Когда последняя рябь воды над Измаром сомкнется, я стану ещё сильнее, чем прежде. Проси, о чем хочешь, я справлюсь. Я обещала, что ты можешь взять, что угодно с трупа Империи, я слов назад не беру!

В аккуратных вышитых башмачках, оставшихся от Золин Ут Маран, нынешняя химера выплясывала и вышагивала по каменным плитам, довольная и смеющаяся. При всем отвращении, что аптекарь питал теперь к ее облику, он был ею крайне доволен. Что ж, все мечты его сбывались, стоит только дотронуться. Они проходили с ней зал за залом, пробегали пустые лестницы, галереи дворца, с довольным визгом изредка Уна сдирала шпалеры со стен, вышитые изображениями предков Исгерда и других императоров. Все это – любое – его теперь, даром, и Магнус не мог перевести дыхание и поверить.

Перед рукою Уны трухою рассыпалась очередная тяжёлая дверь, она с улыбкой поманила его за собой. Что ж, после такого она заслужила. Магнус почувствовал лёгкую неприязнь к этой игривой улыбке, но если в этом запертом, забытом крыле она в честь победы захочет его, что ж, он постарается и отплатит ей благодарностью, как бы ему ни было это постыло.

– Посмотри-ка, что здесь лежит, – шепнула она, поманила его и одним движением пальцев открыла сундук. Один, другой, третий, сундуки из кованого железа с такими причудливыми замками, что казались узлами, но Уна коснулась их лишь только мизинцами – Магнус моргнул – ему показалось, что весь замок стек, словно расплавленный металл, и растаял. Ведьма даже не вздрогнула, будто тот был холодным.

– Возьми себе, – со странной веселостью сказала она. – Кому как не мне теперь дозволять.

Она отпирала сундуки один за другим, с них сваливались клочья пыли, толщиною с ладонь. У аптекаря начинали слезиться глаза.

– Сколько лет сюда никто не ходил? – спросил он, как только откашлялся. – Или же у Исгерда ужасные слуги.

– Четыреста! – откликнулась Уна у соседнего сундука и выудила из него тяжёлую цепь плетеного серебра, длинною в целый размах рук. Магнус взглянул на нее, и глаза у него расширились от удивления.

– Неплохо, скажи. Много лучше того, что даже Исгерд выносил своим дочкам.

По всей цепи были грубо разбросаны голубовато-серые камни, размером с яйцо. Магнусу хватило знаний понять, что это неограненный сапфир и что стоит это топорное и уродливое богатство, как одна из провинций. Безразлично, она сунула ему в руки цепь.

– Возьми, если хочешь. Я последняя из своих, а мне плевать на реликвии хольдов. Братец не в счёт. Вдобавок... его скоро не станет.

Ещё недавно Уна тщательно собирала монетки, прятала украшения в тайниках, была скрягой, старалась лишний раз жить за счёт императора, дула губки на дорогую жемчужную пыль, а теперь ей весело и все равно. Магнус заметил, что она не взяла ничего для себя. Ему мало верилось в то, что ей достаточно мести. Чудной ее облик становился все более странным и угловатым. Если прежде по лицу ее, как по воде, шла мелкая рябь и дрожание, то теперь черты ее застывали, как отлитые в форме. Лицо двадцатилетней прекрасной Золин и исстрадавшейся ведьмы за сорок с безумным огнем вместо глаз. Они распрощаются на границе Линдемы, и он надеялся ее больше не встретить. Напитанную новой мощью, как ядом, ее лучше оставить в покое, точно спящую змейку на солнышке.

Он улыбнулся.

– Я хочу себе замок, – наконец сказал он и с вопросом посмотрел на нее.

– Замок?

– Ну да, – он махнул рукой. – Оставь мне его. И все это в нем. Я хочу сказать... Зачем выбирать, зачем выносить. Оставь мне его. Пусть он будет в уютной глуши, где-то на перепутье дорог. Желательно южнее Соколиного пика, холод мне всё-таки поднадоел. Ты ведь справишься, милая?

Косое лицо улыбнулось. Уна кивнула и неопределенно махнула рукой.

– Разумеется. Как только, так сразу, покажешь мне место на карте. Забирай. Честное слово, даже отсюда ничего мне не нужно, – она снова открыла сундук, достала из него драгоценные тяжёлые фибулы. С такой на плаще, как с ярмом на шее, по краю насечками шли руны хольдов. – Эта страница окончена для меня.

Она уронила тяжёлую застёжку обратно. Магнус пораскинул мозгами. Возможно, придется перебраться гораздо – гораздо – южнее, если силы Уны взаправду так возрастут. У него были планы на подаренный замок и их бы не хотелось лишиться через год-полтора.

Внезапно аптекарь скривился. Всё-таки хорошо, что ведьма не стала его домогаться, могло было выйти неловко. Закусив губу и что-то обдумывая, Магнус осматривал то, чего прежде не замечал. Тонкие полосы чужих пальцев на пыльных поверхностях – там, куда с Уной до этого они не дошли.

– Уна, – со вздохом негромко позвал он.

– Да, дорогой мой.

– У нас есть проблемка. Мы не одни.

Ведьма фыркнула, презрительно и беззаботно, как хозяйка, которую отрывают от дел. Конечно, для женщины с армией призраков проблема – это лишь слово. Она нетерпеливо щёлкнула языком. Магнус молча указал ей на полосы. Они узкие, лёгкие, явно женские, как ни крути. Должно быть, служанка запряталась в закрытое прежде крыло. Магнус представил на миг нелепую смерть, как хрустнет шея какой-нибудь дурочки по воле Уны Синклар и скривил губы. Это будет глупо и довольно досадно, но от судьбы не уйдешь. А разницы между смертью от призраков и смертью от ведьмы он, право, не видел. С другой стороны, зачем вообще им ее дурацкая смерть. Он победитель. Этот замок – его. Пусть убирается.

Он осторожно кивнул Уне и хотел уже первым пройти вперёд – та ширма возле угла, за нее стоило заглянуть – но ведьма вынырнула из-под локтя и цокающими по полу шажками подбежала к вышитой ткани. Раздался довольный возглас и чья-то отборная злобная ругань. У Магнуса невольно похолодело внутри. Он узнал этот голос. И был явно намерен услышать его не в компании ведьмы. Не так. Не сейчас.

Своей тощей рукой Уна выволокла за волосы из-за ширмы ее – Сольвег, будь она проклята. Та походила на бродячую кошку, только что вылезшую из драки. Не на облезлую, тощую, жалкую – а на такую, что глаза тебе выцарапает, загноит раны, а ещё потом откусит полпальца. В общем, такой она всегда и была. Со странным удовлетворением Магнус отметил, что в руке она держала клок волос Уны. Он улыбнулся с лёгкой досадой. Что же, она всегда могла за себя постоять, может, и жаль, что ничего не случилось, но ненавидеть ее было почти также сладко, как и любить.

– Здравствуй, – вежливо поздоровался он.

Сольвег посмотрела на него взглядом убийцы. Уна сильно натянула ее короткие кудрявые волосы, и та стояла в неестественно ломаной позе. Последний раз, когда они виделись, она победила. Что ж. Сегодня прекрасный день для реванша. Жаль ведьма мельтешит назойливо, точно муха, он надеялся решить это все без свидетелей. Магнус сделал шаг ближе.

– Ты как забралась сюда? – нет, ему правда любопытно узнать. Не самое очевидное место. Немного деликатной беседы перед сладкой местью не повредит. – Отпусти ее, – сказал он уже ведьме.

На перекошенном лице Уны отразилась досада, упрямство и, что же это, ревность мелькнула в глазах? Определенно, надо оставить эту безумную за сотни миль за спиной, а то не оберешься хлопот.

– Ну уж нет! – визгливо ответила та. – Она никогда мне не нравилась. Ты же говорил, что убьешь ее!

Магнус любовался Сольвег, как красивым опасным животным, израненным львом на арене, который не знает ещё, что умрет. Пожалуй, жаль, что задаром пропадет такая краса. Было бы неплохо сжечь ее на костре – пламя к пламени, символично бы вышло. Но это слишком грязная и жестокая смерть даже для Магнуса. Со странной веселостью он подумал, что не может винить того грязного оборванца, что увлекся ей, у него не было шанса, ни у кого из них его не было.

– Убью, не волнуйся, – рассеянно и с лёгкой задержкой ответил он ведьме. – Но, Уна, я похож на тебя. Я люблю драматизм.

Он подошёл ближе к Сольвег и грубовато взял ее за подбородок. С уважением Магнус отметил, что за этой огненной яростью он не увидел страха в глазах. Она бешеная, это точно. Жаль, правда жаль, но очень приятно. Ее действительно надо убить, как хищницу на арене.

– Знаешь, – негромко промолвил аптекарь, поглаживая ее большим пальцем по скулам. – Я хотел бы, чтоб у нас было больше времени попрощаться, я многое мог бы сказать – из вежливости и этикета, моя дорогая, но сама понимаешь – скоро грядет конец света в отдельно взятой стране. Мне очень не хочется быть в самом центре событий. Поэтому нам придется просто раскланяться и пожелать друг другу хорошей дороги. Мне – в новую богатую жизнь, тебе – на тот свет, разумеется. Ну-ну, дорогая, признай. Эта жизнь не очень-то задалась у тебя, чего ты здесь оставляешь? Но позволь мне эту мелкую слабость, – на миг его задумчивое спокойствие сменилось диким злорадством. – я так безумно доволен, что этот ублюдок бросил тебя, как только использовал! Это так – так! – греет мне душу!

Он радостно засмеялся.

– Может, ты тоже хочешь мне что-то сказать на прощание?

Уна слегка ослабила хватку на ее волосах. Сольвег со стоном выпрямила свою уставшую шею.

– Чтоб ты сдох, – внятно и очень доходчиво сказала она.

Аптекарь ей улыбнулся.

– А ты не меняешься, – он шепнул с кровожадной и нежной улыбкой. – Впрочем. Тебе уже некогда будет скоро меняться.

– Ой, умоляю! – рявкнула ведьма. – Ещё поцелуй ее тут!

Он думал над этим. Но поцелуй бы был непозволительно жалкой ошибкой. Он это пережил.

– Я лучше сама убью ее, мало времени...

Магнус лениво подумал и решил, что так будет, наверно, вернее. Пожав плечами, он любезно поклонился союзнице.

– Как скажешь. Но не уродуй ее красоту. Если не я, то никто.

Огромный алый рот ведьмы растянулся от уха до уха. Она была рада.

– О, нет, мой хороший, – пробормотала она. – Поверь, я устрою ей прекрасную, яркую смерть.

Даже слепому заметна эта нелепая мелкая ревность, подумалось Магнусу. И даже не к нему она Сольвег ревнует. А до бешеной ярости завидует ее молодости и красоте, до трясучки, до красной ряби в глазах. Это было так жалко. Он безразлично пожал плечами.

– Как хочешь, я уже попрощался.

На одно короткое мгновение в глазах Сольвег промелькнул смертный ужас. Он не винил ее, она все-таки женщина и человек из плоти и крови, но та сжала губы и ничего не сказала. Если бы она бросилась на колени, на брюхе поползла бы к нему, лобызала бы ему ноги и унижалась, он бы подумал о том, как оставить эту шлюху в живых. Устроить ей такую жизнь, что будет смерти похуже – в конечном итоге, в его замке могут оказаться рабыни. Кого-то да нужно будет держать в черном теле на самой ужасной работе – бесправную, бессловесную, растоптанную и покоренную тварь, прирученную, с разодранным ртом, как дикую не приученную к узде лошадь с норовом в руках худшего на свете конюшего. На миг он задумался, но отогнал эту мысль. Это потребует слишком много фантазии. Ему было лень.

Аптекарь почувствовал, как в воздухе снова разлилось тяжёлое марево белых цветов. Он вздрогнул и покосился в окно. Призраки все ещё были далековато и не спешили ударить пока полной мощью. Он глянул на Уну. Та вновь подсунула в лицо Сольвег флакон из сотни блестящих граней с удушливым запахом. Магнус предусмотрительно закрыл нос рукавом. Сольвег обмякла на руках ведьмы, и та с руганью опустила ее на холодные плиты. Аптекарь подошёл ближе. Кончик его сапога наступил на ее черные пряди. Он опустился рядом на корточки и придирчиво осмотрел ее гладкую кожу, померкший румянец. Глаза ее все ещё были полуоткрыты. Сольвег была без сознания, но Магнус зябко поежился. Ему казалось, что она следит за ним, и всей кожей ощущал ее ледяную вечную ненависть.

– Смерть в забытьи? – обратился он к ведьме. – Ты слишком добра, на тебя не похоже.

Он поднял запястье Сольвег и отпустил. Рука ее безвольно упала снова на плиты.

– В забытьи? О нет, мой хороший, – Уна оскалилась. – Она тебя слышит... И видит прекрасно.

Так вот почему ему чудилось, что Сольвег вот-вот проклянет его. Он улыбнулся и позволил себе погладить ее по щеке и по шее. Такая беспомощность была ему только в радость.

– Я доработала свое зелье в свободное время. Оно только выиграло. Потрясающий паралич, даже глазами двигать не может. На час-полтора, но этого предостаточно, можешь поверить.

– Впечатляет.

Магнус проникся уважением к ведьме. Будь она помоложе и не столь сумасшедшая, он бы взял ее в ученицы. Из нее вышел бы толк.

– И что будем делать?

– В этом крыле, – Уна облизнула красные губы. – Есть прелестный выступ над морем и старой скалой. Закрытый, как и все здесь, на четыреста лет, со дня падения хольдов. Знаешь ли, у моих предков был прекрасный обычай. Раз в десять лет невинную девственницу отдавали змею со дна, чудовищному воплощению моря – в благодарность и чтобы умилостивить. Ее утаскивали с того уступа на дно и сжирали. Потом бывали такие спокойные волны...

Магнус недоверчиво приподнял вверх брови. Старые сказки – это прелестно, но все же. Потом он взглянул на распластанное тело Сольвег на плитах.

– Она не подходит, – аптекарь покачал головой. – Эта шлюха – поверь мне, она не подходит.

Ведьма захихикала сипло, будто пальцы по стеклу заскрипели.

– Ну так и змея нет, мой хороший.

Она схватила Сольвег за руку и как мешок стала волочить ее по полу.

– Эй, помоги мне.

Магнус вздохнул, и, как пушинку, перекинул девушку через плечо. Та болталась, будто тряпичная кукла.

– А вот призраки есть, – бормотала Уна с улыбкой. – Мои чудесные, с ледяными руками и таким чарующим дыханием смерти. Лишь они – и вечное море. Мне есть за что сказать им спасибо.

***

Эберт еле поспевал за Маграном.

Тот несся, точно безумный, уверенной поступью в сторону арсенала и караульной, будто бумага от императора каким-то неведомым образом даровала ему еще и крылья в придачу к немереной власти. Микаэль не пытался их даже догнать. Он давно уже отставал шагов на десять-пятнадцать и, оборачиваясь, рыцарь видел злобные взгляды южанина и слышал очень внятную брань.

– Атли, – переводя дух, шепнул он наконец-то Маграну, когда они встали возле тяжёлых дверей, и маршал замолотил в них, будто пьянчуга-матрос в закрытую на рассвете таверну. – Атли, скажи мне, пожалуйста, что у тебя есть хоть мало-мальски разумный план... Любой план, если уж честно.

– Разумеется, – бодро ответил маршал и снова помахал перед носом бумагой. – Вот он, мой план. Что угодно, добрый сир рыцарь.

Когда ударов кулаком ему стало мало, Магран замолотил в дверь тяжелыми сапогами.

– Открывайте, уроды, быстрее! – прикрикнул он. Оскорбления работали всегда безотказно.

Дверь распахнул угрюмого вида вояка. Такой спокойно завяжет в узел и тебя, и товарищей, вдвойне дико, что они прячутся по караульным. Атли сунул ему в нос подписанное дозволение Исгерда. Эберт надеялся, что громила умеет читать. Щедро выждав пару мгновений, маршал миролюбиво ему улыбнулся.

– Теперь вы подчиняетесь мне. Приказ императора.

Рыцарь возвел глаза к небу. Очень возможно, их здесь же и порешают, вдвойне будет жалко, потому как вон он замок, стоит на скале, только рукой подать – а там Сольвег.

Сольвег... Он прикрыл глаза. До Сольвег надо было добраться, следовало разрешить ей отправиться с ними на площадь у пристани. Их последняя ссора взбудоражила рыцаря, ударила дубиной по голове, он был готов разругаться с ней снова и гораздо серьезнее – им было ещё что друг другу сказать – но для этого она должна была быть в безопасности.

– Атли... – он осторожно позвал маршала без всякой надежды. Вспомнилась лунная ночь на плоту и море, кишащее призраками. Тогда с ним также нельзя было сладить. Безумный упрямец. Эберт прикинул. Магран – отличный вояка. Он – вооружен и мало-мальски на что-то годится. И Микаэль со своей зубочисткой, который был полностью бесполезен. Как ни крути, против гвардии Исгерда у них шансов немного. Блики света на крыше замка манили.

Атли – герой, хоть безумен, и рыцарь корил себя за позорное малодушие. Он хотел быть не здесь, не с командиром, не с другом, честное слово, и сделал бы что угодно, лишь бы сбежать, улизнуть. Возможно, если он скоро и так умрет, ему это чуть больше простительно.

– Прочти приказ снова, если не понял, – Атли оскалился.

Тот затеет драку, если придется, бессмысленные ненужные смерти, призракам будет меньше работы.

– Подчиниться враждебному маршалу? – громила раскатисто расхохотался и смех его подхватили все остальные. – Ребят, да он за идиотов нас держит! Если Исгерд свихнулся, это не значит, что с ума сошли мы... Измарская гвардия никогда не станет плясать под дудку южан.

За спиною раздался ужасающий свист. Гораздо выше любых прочих звуков, пронзительней, резче, острее, Эберт в какой-то миг перестал его слышать, но он видел, как заметались все дворовые шавки, будто с цепи сорвались. А потом поползли по воздуху язычки той тысячи шепотков. И снова Эберт почувствовал ненавистный запах белых цветов, запах смерти.

– Как хотите, – услышал он голос Маграна. – У вас всегда есть выбор друзья...

Интересно, забрал ли хоть кто-нибудь Исгерда с площади или тот там так и сидит с дочерями? Он прикрывал глаза и видел мириады призрачных фонарей, как из липкого холодного сна. Чего он боится... Возможно, не вовремя умереть – а бывает ли вообще это вовремя?

– ...вы можете подчиниться мне, и мы устроим морским гадам славный прием из всего вашего-нашего пороха. Или же, мои славные северяне – вы можете подчиниться морскому царю. Не видел его, но моряки говорят, он сжирает всех без остатка и сдирает лица с костей. Брешут поди, пьяные дурни... но вы что выбираете?

– Атли! – в третий раз позвал его Эберт.

– Да убирайся уже, честное слово, – с досадой рявкнул Магран. – Беги к своей женщине, но помни, что ты оставил меня на Микаэля Ниле – это равносильно предательству королевства!

– Я вообще-то все ещё здесь, – с обидой пробубнил Микаэль. Он наконец перевел дыхание, протиснулся вперёд и с любопытством заглянул за тушу вояки. – Всем добрый день, а есть у вас какая-никакая железка? Я совершенно поиздержался, можете верить, и ничего с собой не ношу. Мне тут на призраков поохотиться, не знаю, может что-то из серебра, как у вас тут устроено?

Эберт выдержал красноречивый взгляд Атли Маграна, помолчал и кивнул.

– Да, я согласен. Это почти равносильно предательству. Микаэль, я пошел. Присмотри за ним, я очень прошу тебя.

Он стремительно зашагал в сторону замка, зная, что такой удачливый дурак равносилен талисману из сказки. Он не даст Маграну пропасть. Мертвецам же, подумалось рыцарю, удача без надобности.

Глава XLII

Эмилио вздрогнул. Он тащил Кателя вслед за собой, подталкивая его и подгоняя. Замок Исгерда был солидных размеров, а потому выбирались из подземелий они с четверть часа. Теперь же в бесконечных каменных коридорах с бархатными коврами и расписными шпалерами Эмилио начал думать, что заблудился. А теперь ещё это.

Он мог поклясться, что что-то услышал. Вообще говоря, конец света порождает множество звуков, в частности крики, в частности женские – такова уж тщетность человеческой жизни – но этот доносился не из распахнутых окон, этот доносился приглушенно из замка, что было странно вдвойне, если обиталище Исгерда покинули все, точно крысы. Но он его слышал, знать бы откуда.

– Ты, – Эмилио грубо подтолкнул вперед бывшего маршала. Катель смотрел на него холодным бесчувственным взором. Насколько же ему на все наплевать, Эмилио мог только завидовать подобной выдержке и презирать ее в то же время. – Тебе выдался потрясающий шанс уплатить хоть малую часть своего великого долга. Ты слышал крик женщины вдалеке?

Иллодус вопросительно на него посмотрел. Эмилио видел, как насмешка слегка искривила его тонкие губы, но ничего не сказал. "Смейся, смейся, ублюдок, я буду смеяться погромче, когда Ида наконец-то вздернет тебя. Говорят, у барышни изрядно съехал чердак. Ждать придётся недолго."

– Возможно.

Он все же услышал ответ. Потрясающе.

– Ты идёшь по тому коридору, – Эмилио кивнул в сторону. – Я по тому. И если найдешь ее, то постарайся хоть сдохнуть, но доставить ее в целости и сохранности, иначе долг твой возрастет во сто крат.

Катель продолжал кривиться, но еле заметно кивнул.

– Один вопрос, мастер Теста.

По правде, Эмилио плохо верилось, что тот отпускает своего врага просто так. Теперь, после разговора в темнице, ему смутно верилось, что Кателю достанет чести вернуться обратно и не сбежать.

– Мне искать конкретную женщину? Может быть, мистрис Сольвег – как она, кстати? Значит ли это, что любую другую можно будет оставить как есть?

Эмилио ничего не ответил, но лишь снова понял, как ненавидит Кателя и всю свою прошлую жизнь. Вероятно, он как-то неправильно понимает слова "благородство" и "честь", которыми так отчаянно кичится его старый противник. Разбойник поспешно зашагал в противоположную сторону, надеясь, что найдет ее первым.

Честное слово, это было непросто, в какой-то момент он отчаялся и решил, что ему и Кателю послышалось. Он рыскал по коридорам, просторным залам и закоулкам, но криков больше не слышал. Не видел ничьих следов на ковре, ни оброненного черного волоса или же клочка ткани. Он призывал на помощь все свое разбойничье чутье и внимание, отточенные за восемь лет в совершенстве, но нет, безнадежно. Эмилио вышел на просторную, широкую галерею. Пора было убираться отсюда. Из окон доносился шепот и пересвист, начинало тяжело пахнуть смертью, этот запах белых могильных цветов – он знал, что не хочет смотреть вниз в окно. Катель, должно быть, уже стащил последнюю лошадь в столице и спасает свою бесполезную шкуру. Спасибо, хоть замок стоит на твердой скале. Надо было бежать. Ее здесь не было, нет. Все это просто мираж. И Сольвег, и он, и само его возвращение в город.

Эмилио Теста прикрыл глаза и попытался вспомнить, где выход, не сигать же в окно, право слово.

Он услышал скрип за спиною и обернулся. Кого тот ожидал увидеть, врага или друга, Сольвег, Кателя, может быть, придурка Ниле, присутствие последнего, возможно, его подбодрило бы. Но это был незнакомец.

Эмилио склонил голову на бок. Для мародерства, пожалуй, было ещё рановато, да и, справедливости ради, это он собирался обнести этот замок, так что кому-то придется убраться отсюда. Молодой чужак не был в форме имперского стражника или солдата, да и одежда его не по северной моде сшита была. С неудовольствием Эмилио Теста приметил в нем соотечественника и тяжко вздохнул. По Империи нынче шастает кто ни попадя, проходной двор.

Разбойник обнажил меч – в подобных ситуациях это было сродни хорошему тону. Сначала оружие, здороваться будем потом. Или, может, не будем. Он придирчиво осмотрел незнакомца. Молод, высокий, как жердь, и тощий, как жердь же. Не выглядит сильно здоровым, но выражение его лица Эмилио не понравилось. Если у того за пазухой не припрятан козырь в виде неслыханной ловкости, то все будет просто, но разбойник привык осторожничать.

– И кто ты такой? – любезно спросил он.

Его охватывало раздражение – из-за упущенного Кателя, из-за нелепой надежды разыскать в этом могильнике Сольвег – внезапно, мысль подраться стала казаться ему весьма привлекательной, пусть и с юнцом, которому по несчастной судьбе довелось с ним столкнуться.

Молодой человек смотрел на него не очень приветливо и на мародера походил очень слабо.

– Я сир Эберт Гальва.

Это имя Эмилио слышал прежде – но где? В голове бродил тяжелый туман, он перебирал имена и события, но так ничего и не вспомнил, хотя вроде бы должен. Сир и сир, он много сиров на обед съедал за последние годы и обводил их вокруг пальца, нелепых дворян, и их жёнушек тоже.

– Ты один?

К его чести, на лице незнакомца не появилось ни растерянности, ни страха. Тот молча кивнул. Это все упрощало. Эмилио выставил вперёд меч.

– В таком случае, добрый сир, вы явно зашли не в то место. Разворачивайтесь и убирайтесь отсюда. У меня здесь дела.

Юнец шагал в его сторону. Эмилио приподнял брови от удивления. Определенно, тот не боялся и нарывался на драку. Он видел холодную ненависть в глазах этого высокого сира. У Эмилио была хорошая память на лица – но нет, он не знал его, и не знал также, чем мог вызвать столь сильные чувства.

– Мы знакомы? – с любопытством спросил он. – Я встречал вас прежде в Вердане? Я так понимаю, вы родом оттуда.

Но нет, он не помнил. В душе шевельнулось нехорошее чувство.

– Нет, – холодно отозвался молодой человек. – Мы не встречались в Вердане. Впервые я увидел вас здесь, в Измарской империи. Но у нас есть общие знакомые, да, мастер Теста?

Он знает его имя, прекрасно. Сейчас не время для грехов прошлого, честное слово. Эмилио надеялся, что убьет его быстро.

– И кто же это? – торопливо спросил он, направляя острие меча на юнца.

– Ну, возможно, мастер Ниле. Микаэль. Мой близкий друг. А ещё, возможно, некая Сольвег... Вы близко знакомы, я уже слышал.

Эмилио Теста застыл. Какая-то нехорошая, ядовитая тишина поползла изо всех щелей, заползала в него и вязала его, точно путами. Он чувствовал, как тяжело и гулко стучит его сердце. Нет, этого быть не могло. Теперь-то он вспомнил, где походя мог услышать то имя.

Разбойник почувствовал, как рот его начал растягиваться, расползаться в кровожадной улыбке. Он оскалился, точно волк, и как волк же безумно хотел вцепиться в Эберта Гальва и растрепать его на кусочки.

– Так это ты, – наконец сказал он. – Вот значит, как... Какая прелестная встреча. Ты извини, – сказал он с видимым удовольствием. – Не признал. Слышал про тебя слишком мало. Я повторюсь, у меня здесь есть дело. Уйди.

Но тот нарывался на драку и уходить не спешил. Эта враждебностью была почти осязаемой, он чувствовал то же самое, честное слово. За одним лишь нюансом.

– Я найду Сольвег, – ответил рыцарь. – И уйду вместе с ней.

Значит, барышня всё-таки здесь. Что ж, уже хорошо, значит, ему не мерещилось. Он улыбнулся.

– Ошибаетесь, сударь. Вы уйдете сейчас, а с Сольвег я и без вашей помощи справлюсь.

Ему угрожали нечастно, таких отчаянных в его жизни было немного, надо отдать должное рыцарю. Возможно, тот просто дурак, в его мастерство он не верил. С усталым вздохом Эмилио Теста посмотрел на лезвие чужого меча. Сольвег будет вряд ли довольна, если он его тут же убьет, но порезать юнца, как фигурный хлебушек перед выпечкой будет до боли приятно.

– Ну, как изволишь.

Злая радость и ревность затопили его целиком. Хладнокровие в драке ему было чуждо. Интересно, на что рассчитывал этот юнец, он не очень-то походил на убийцу. Эмилио хватило лишь пары выпадов, чтобы понять, что тот дерется, как по учебнику. Хотя очень добротно и точно, даже противно, мать его, рыцарь. Эмилио смотрел на него и чувствовал, как давится ядом. Нет, серьезно, как она могла хоть когда-то выбрать его. Где она оставила глаза и мозги?

– Не пойму, на что ты рассчитываешь! – крикнул он рыцарю. – Птичка напела, что от тебя сбежали, как от чумы. Ты серьезно на что-то надеешься? Я повторюсь, уходи, пока можешь!

За стенами замка послышался свист, шепот, он становился все громче. Эмилио закатил глаза. Ну, конечно же. Все и сразу. Как могло быть иначе. Ему не нужно было выглядывать мельком в окно, чтобы увидеть, как мертвая бирюза из моря поперла на берег. Он и так это знал. Становилось все занимательней, рыцаря призраки тоже не особо заботили.

– Отойди, – с упавшим сердцем процедил Эмилио Теста. – И дай мне найти ее, будет надо – убью тебя позже. Будь хоть немного разумен.

Он почти был уверен, что если найдёт ее первым, то это перекроет все его прежнее малодушие, и она останется с ним – ведь не могло быть иначе? По всем правилам, по всем этим неписанным идиотским законам действительно не могло. Беда в том, что юнец это знал, и видел всю его хитрость насквозь.

– Знаешь, – негромко с угрозой проговорил тот. – Я всю свою жизнь был до отвратительного, преступно разумен. Но теперь... Пойми меня правильно, я редко кого-то желаю убить, но тебе повезло.

Что ж, это все упрощает. Разбойник позволил себе улыбнуться. Ради такого и стоило нарушать свои правила.

– Прелестно. Спасибо тебе. Когда я скажу ей об этом, на мне точно не будет греха.

Драка могла затянуться надолго. Ставка Эмилио была на то, что болезненного вида юнцу не хватит выносливости, но справедливости ради, он сам за последние двое суток спал часов пять или семь, а ответы рыцаря Эберта были до противного точными. Эмилио вот уже восемь лет не дрался по правилам – кому они вообще нужны в этом мире – но даже так поединок выходил не из самых простых в его жизни. Оба постепенно начинали сдавать.

– Будем честны! – крикнул Эмилио, переводя дух. Рыцарь оказался не из болтливых, и это требовалось срочно исправить. Он ждал ошибки, и честное слово, он дождется ее. – Ты отхватил себе потрясающую девицу, с которой совершенно не знаешь, что делать! – он смерил его презрительным взглядом. – Так, может, стоило подыскать себе птичку по статусу, ровню? Ленивую толстую барыньку, что будет глядеть тебе в рот, а? Другую-то ты вряд ли потянешь.

– Замолчи.

Разбойник отвёл удар с лёгкостью.

– Таких девушек, как она, – с насмешкой продолжил он. – не переводят на такое, как ты. Им нужен мужчина!

– Поверь, ее все устраивало. Мы любили друг друга.

Уже больше слов, ну что же, это прогресс.

– Так устраивало, что дала деру.

Следовало и самому быть внимательнее. Эмилио чувствовал с раздражением, что подначивает себя самого, что распаляется от обиды и злости, и да, все слова его были правдой. Он почти пропустил один выпад, но боль в глазах соперника – это стоило любых ран.

– Она любила меня, всегда меня одного.

Он был бы рад первой крови в этом затянувшемся поединке. Любила она, твою мать, тешь себя сколько угодно.

– О, может быть, уважаемый, – прошептал он со всем своим ядом. Слова Эберта Гальва задели его больше, чем он ожидал. – О нет, я не оскорблю твоих целомудренных чувств прекрасного рыцаря. Только хотела она – меня, – он снова оскалился, это было прекрасно. Тысячу раз. Он любил бесчестные драки. – Рассказать тебе – как?

Ему порезали щеку. Глубокий и длинный порез обжег его лицо, точно огнем. Из него тут же хлынула кровь – из щеки ее всегда бывает много даже из маленькой ранки. Медленно, он оттер ее ладонью, как мог. Оно того стоило. Признаться, его удивило злорадство в глазах благородного постного рыцаря. Возможно, из него могло что-то выйти.

– Я полагаю, тебе интересно, – сколько они уже потратили здесь бесценного времени. – Тогда я тебе расскажу. Во-первых, сладко – это было немыслимо сладко. Порывисто. Много раз. Очень громко. Так и эдак. Я был польщён, не поверишь! Она отдавалась мне, будто из монастыря вырвалась, ты уверен, что она вообще была твоей женщиной?

Наконец-то удача ему улыбнулась, она вообще благосклоннее, к таким, как разбойник, чистюлей не жалует. Рыцарь плохо отклонился от удара справа, замешкался, выбить меч из его рук не составило трудности. Тот неудачно шагнул в пустоту. Споткнулся и беспомощно упал на спину. Это был конец для него. И довольно бесславный. Эмилио поднял меч противника с холодного пола. Да... Это было приятно. Отобрать сперва женщину. Затем меч – он понимал, что по всем правилам поединка должен чувствовать себя победителем, ведь он и был им, честное слово. У него есть все основания, все желание и право этого мира, чтобы убить его. Разбойник приставил острие к его горлу. Нет, он не зверь и будет весьма милосерден, убив его быстро, но Эберту Гальва не следует существовать на этой земле. Он будет той самой кривой костяшкой, обрушившей все, на что он, Эмилио Теста, надеялся.

В глазах рыцаря были только досада и злоба, не страх. Было бы лучше, если б тот ползал и молил о пощаде, тогда бы он прирезал его, не раздумывая.

Из окон снова послышался ужасающий пронзительный свист. Раздался взрыв, грохот пушек. Где-то невдалеке рухнуло солидное здание.

– Не медли, у нас мало времени, – поторопил его рыцарь. – Покончим с этим, и разыщи ее уже наконец.

И свидетелей нет. И все как по маслу. И можно солгать что угодно. Эмилио облизал пересохшие губы и поудобнее перехватил меч. Слишком давно не доводилось ему убивать безоружного.

– Чего ждёшь?

Он с удовольствием надавил на острие меча и резко провел им вниз. Рыцарь дернулся. Ну вот. Дело сделано, теперь все по-честному.

Его почему-то трясло. В душе было настолько паршиво, что в какой-то момент ему захотелось кричать. Волоча с собой оба меча, разбойник Эмилио Теста сел под ближайшей колонной и рассеянно уставился в стену. Где-то он прогневал милейшее мироздание. Или же он просто дурак, совершающий одну за другою ошибки.

Он слышал, как рядом поднялся рыцарь. Что ж, изрезанная физиономия поубавит юноше прыти. Пусть ходит, красуется. Он поднял голову и почувствовал хоть толику радости при виде чужой раны, заливающей кровью ворот рубахи.

– Ты не убил меня, – наконец сказал рыцарь.

– Ты поразительно внимателен к мелочам, твою мать...

Эмилио вновь запрокинул голову и прислонился к холодной колонне. Пусть убирается и поживее.

– Я хочу знать, почему.

А он хочет спать и отмотать время назад на два дня, чтобы утром быть с женщиной, которую жаждет. Но не все получают то, что желают.

– А мне это нынче без надобности, – с предельной честностью и удивлением для себя самого ответил Эмилио. – Знаешь... Я не понимаю, почему ты такой идиот, дорогой рыцарь Эберт, – он рассмеялся. – Да, послушай, ты даже дурнее своего друга Ниле!.. Мне это не надо, мой добрый сир, потому что я уже проиграл. Нет, нет, не тебе, хоть на этом спасибо... И я злюсь. На себя, на тебя, на нее. Потому что выбор свой она уже сделала, когда отказалась уйти со мною, когда я позвал. Она выбрала уже не меня – остальное неважно. И я не понимаю, я правда не понимаю... Почему ты настолько тупой, что не прыгаешь от радости до потолка, как болванчик? Любой бы прыгал, поверь. Мы оба сейчас без нее – но я уже проиграл, а ты ещё нет. И что же мне даст твоя смерть?

Эберт Гальва ему не ответил, спасибо на этом.

– Если хочешь свой меч, забирай. Мне без надобности таскать с собой рухлядь.

– Поднимайся.

Эмилио Теста сжал зубы.

– Я не убил тебя, это верно. Но убирайся, прошу.

– Нам всё ещё надо найти ее, так? Поднимайся.

Юнцу хватило наглости протянуть ему руку.

– Не выводи меня.

Эмилио встал с пола сам. К сожалению, рыцарь был прав, и вдвоем ее найти будет проще.

– Ты имеешь понятие, где искать ее? Я слышал крики...

– Я имею.

Эмилио вздрогнул. Это был голос, который разбойник меньше всего ожидал здесь услышать, но он был несказанно рад.

– Что ж, возможно, я ещё сегодня кого-то убью, – пробормотал он.

***

Перед ними стоял мастер Ферре. Это было весьма опрометчиво с его стороны, заявиться сюда. Из аптекаря воин был никудышный, против двух мечей тот оставался беспомощным совершенно, хотя и внушал здоровое опасение, точно аспид в темном болоте. Эмилио осторожно покосился на рыцаря. Лицо Эберта Гальва приняло выражение ледяной ненависти. Что ж, значит он только второй в этом списке смертельных врагов. Он усмехнулся.

– Я так понимаю, вы с ним знакомы?

– О да... – тот негромко ответил. – К сожалению. Я все понимаю, но не одолжишь ли мне меч?

– В этом случае? С радостью, – Эмилио любезно протянул ему отобранное оружие. – Тебе полегчает, если я расскажу, что дважды избил его практически до смерти?

– Больше, чем ты можешь представить. Но ты зря не добил его.

С насмешливым одобрением разбойник посмотрел на это молодое и злое лицо. А щенок оказывается может кусаться. Спасибо Небесам, что послали ему мастера Ферре. Будет приятно убить кого-то действительно мерзкого. Смерть Эберта Гальва не принесла бы ему должной радости. Он почувствовал, как в воздухе разливается чужой запах крови, и был готов упиться ей досыта.

– Да, зря, – с нехорошей улыбкой ответил Эмилио. – Ты позволишь мне это исправить?

Он шагнул в сторону Ферре. Если подумать... Если правда подумать, хорошенько и вдумчиво, выпустить всю свою ненависть, собрать ее воедино с каждой клеточки тела и направить в нужное русло – то во всех его бедах виновен вовсе не этот горе-любовник.

– Но сначала, – промолвил разбойник. – Сначала ты скажешь нам, куда девал женщину. Тогда – возможно – только возможно, твоя смерть будет быстрой.

Ему не нравилось, что мастер Ферре его не боялся. Погибель аптекаря витала по воздуху и была почти ощутимой, сбежать бы тот точно не мог, разбойник сразу заметил, что тот безоружен, на что тот надеется? Что, что он мог сделать? Отравить целый замок? Воздух здесь, каждый камень, колонны? У него, Эмилио, вновь почернеют пальцы, и он рухнет замертво на пол? Но уже нет ни Сольвег, ни Микаэля, ни единой души, которой он дорог и кто может спасти его. "Хотя это, впрочем, неважно, – на миг подумал Эмилио. – Совершенно неважно, если я смогу утащить его за собой на тот свет." Эта мысль его подбодрила.

Он направил острие к шее аптекаря. Тот даже не отшатнулся.

– Где она? Говори уже, ползучая тварь.

Магнус Ферре облизнул пересохшие губы. По шее его скатилась крохотная капелька крови, затем вторая, ещё одна, но он только смеялся негромко и с удивлением, будто общался с мыслями у себя в голове. Разбойник решил, что перед ним сумасшедший. Не дурачок, не безумец с пугающим взором, бросающийся на людей. А из самого опасного теста, создание без любых человеческих чувств – таким неведом ни страх, ни печаль, ни любовь, ни толика сострадания, даже гнев для них – лишь игра, маска, надетая из интереса, душа Магнуса Ферре мало чем отличалась от призраков моря.

– Вы знаете, – со смешком ответил аптекарь. – А у нас больше общего, чем вы думаете. Какая ирония, вы не находите? Все мы трое, – он оглядел их. – Трахали одну и ту же лживую шлюху. Можно собраться в сообщество по интересам... Про тебя, конечно, я не очень уверен, – он с сомнением посмотрел на Эберта Гальва. – Твое членство следует выдвинуть на повестку.

Эмилио схватил его за загривок и грубо толкнул вперёд к Эберту. Если запрокинуть голову аптекаря ещё назад хоть на дюйм, то сломается шея. Это выглядело соблазнительным ходом.

– Бей, – коротко бросил он рыцарю. – За то же самое я избил его вчера вечером. Твоя очередь, сир, я сегодня очень любезен.

Эберт Гальва не заставил себя просить дважды. Голова аптекаря мотнулась в сторону, но Эмилио держал его крепко. Клок волос остался у него между пальцами.

– Давай ещё раз, на мою долю.

Что же, прелестно.

После второго удара разбойник грубо стукнул его о колонну.

– А теперь мы с мастером Ферре снова продолжим. Так куда делась Сольвег?

У аптекаря были разворочены обе губы. Треснувшие почти что до мяса, он все равно растягивал их в жуткой улыбке, будто и вовсе не чувствовал боли.

– Ты вроде как не дурак, – пробормотал в ответ Магнус. – Попробуешь догадаться сам, а? Ты любишь играть в угадайки?

По спине Эмилио внезапно пополз липкий страх. Он пристально смотрел в бешеные, счастливые глаза аптекаря Магнуса, те лихорадочно вспыхивали, и ему впервые сделалось страшно. Он не мог рассчитывать на здравый смысл Магнуса Ферре, потому как того не было уже и в помине. Сердце разбойника пропустило удар.

– Что ты с ней сделал? – осторожно пробормотал он. – Скажи, умоляю, и я клянусь, что не буду мучить тебя...

– О, – аптекарь как будто смутился. – Прости, ты и правда думаешь, что я сегодня умру? Досадно, я ввел тебя в заблуждение. Но раз ты так просишь и не хочешь играть... Ты знаешь, а Сольвег мертва, – он пожал плечами. – Смотри-ка, а все равно весело, даже без игр.

Он расхохотался и сполз вниз по колонне, рубаха его выскользнула из замерших пальцев Эмилио. Он слышал, как сзади него в ужасе выдохнул рыцарь, но не позволил себе ни обернуться, ни вслушаться в его бормотание.

– Ты лжешь, – он услышал свой голос, будто издалека.

Ранним утром, ещё на рассвете, Эмилио Теста представил, каким тусклым может стать мир без Сольвег Альбре, каким глухим, бесполезным, и сколь многое он готов отдать, лишь бы никогда не узнать, что ее нет больше на свете, а оставаться в неведении.

– Ты лжешь, – повторил он с большей уверенностью. Нет и нет ещё раз, этого быть не могло – тогда бы он почувствовал – что-то. Хоть что-то. Но пока только страх полз по нему, залезал, оседал горой у него на спине, точно липкий, немыслимый груз. Одним рывком он поднял хохочущего аптекаря на ноги. Тот сходил с ума, это верно. Что бы тот ни сотворил с ней, это лишало рассудка Магнуса Ферре, туда ему и дорога, но сперва ему развяжут язык.

– Говори, – прикрикнул Эмилио. – Говори, что ты сделал!

– Она была в закрытом крыле, – он услышал за спиной слова мертвенно-бледного рыцаря. – Он лжет, он никогда не смог бы ее разыскать... Он лжет.

– О да, в закрытом крыле, – с улыбкой прошептал Магнус. – Мы были там, да? Но мы не искали ее, я хотел сделать нашу встречу более личной, интимной, мы многое могли обсудить... Вам даже повезло, что мы нашли ее вместе, какая досада.

– Ты... и ведьма? – глухо спросил его Эберт.

Ведьма? Они что, нашли ее? Он помотал головой. Ведьма и призраки, гигантские дочки – все это было будто из прошлой жизни. Сколько этих жизней наберётся у Эмилио Теста? Возможно, это будет третья, последняя, и самая жалкая.

– О да. Она, в общем-то, разумная птичка, но любит совать нос куда не положено... Но я не стал спорить, знаете, упоенье триумфом, – он махнул рукой и вновь засмеялся. Его повело. С развороченный ртом говорить аптекарю было труднее с каждой минутой. – Она предложила вынести ее на уступ и скормить своим призракам. Она... Мы принесли ее в жертву. Оставили там, скованную параличом, – на лице его промелькнуло странное выражение блаженства и мира. – Признайте, это красиво. Такая прекрасная, на морозном, соленом ветру, на таком твердом камне, распластанная и обречённая. Наверное, для нее это самая честная смерть. Даже я не придумал бы лучше. Смерть ей тоже к лицу, моей милой девочке, я думаю, она наконец отдохнёт.

Краем глаза Эмилио Теста увидел, как мелькнуло что-то зелёное в нише. Он вздрогнул и выпустил Магнуса Ферре. Тот снова, посмеиваясь, мягкой куклой осел на плиты.

– Уна, детка, зачем ты пришла, – пробормотал он сквозь корочки крови. – Я же сказал, что разберусь со всем сам. А ты опять, опять мне мешаешь, снова мешаешь, мерзкая сука...

Он устало запрокинул к колонне избитую голову.

– Госпожа Ут Маран, – Эмилио язвительно поклонился пугающей, перекошенной женщине, зашедшей к ним в галерею. – Какой приятный сюрприз. То-то вы никогда мне не нравились... Вот и разгадка.

Ведьма зашла к ним на огонек. Что ж, это казалось неважной деталью, пусть смотрит, если захочет.

Это оказалось много проще, быстрее, чем думал Эмилио. Лезвие заточенного меча вошло в Магнуса Ферре так просто, будто вилка в большой кусок мяса. Тот издал странный звук, осел ещё больше, изо рта его слабыми толчками вылилось немного крови. Нет-нет, чужая смерть оказалась отнюдь не столь сладостной, как он надеялся. Слишком жалкая, слишком тихая, слишком мелкая. Он выдернул меч. Его подмывало пронзить тело снова, отрубить ему руки и ноги, уничтожить его с большим трудом, чем того требуется, как немыслимого врага-великана, чудовище, он не помнил такой ярости, алой пелены перед взором со времён битвы у моста возле крепости, когда он поджигал трут и разносил все до щепки. Его почти занесенную руку остановили.

– Оставь, – услышал он сквозь ту пелену сухой голос. – Он не стоит того. У нас есть ещё пока дела здесь.

Он повиновался, как бы ни ненавидел себя и обладателя голоса. Эберт Гальва был прав.

Ведьма подошла к ним обоим крохотными шажками, еле касаясь земли. Эмилио чуть было не вывернуло, до того она казалась ему сейчас отвратительным, мерзким, неестественным, злобным созданием. Она поджала ярко-красные губы, такого же цвета, как развороченный и залитый кровью рот аптекаря-Магнуса.

– Очень жалко, – скрипучим высоким голосом проговорила она. – У меня были планы. Ну, что же... Возможно, теперь я справлюсь и так, хотя жаль, очень жаль.

Она пальцем ткнула его в кровавую щеку и надавила. Тело аптекаря рухнуло на пол. Ведьма хмыкнула и отвернулась. Скучающим взглядом она скользнула по Эмилио Теста.

– А вот ты, – она обернулась к рыцарю. – А ты мне весьма интересен. Ну? Как там мой братец? Как Адриан? Передавал мне привет?

Эмилио мог представить доподлинно, что чувствует рыцарь, ему самому этих чувств хватало с избытком, он захлёбывался в них и, казалось, что тонет, и даже смерть Магнуса не давала ему и хлипкой опоры. Дрянная история: убийца возлюбленной – женщина, а он рыцарь – твою мать! Эмилио бы об этом не думал, но он уже порешал одного.

А что делать с ведьмой? Вглядываясь в застывшее, перетянутое лицо, будто склеенное из лоскутков, прислушиваясь к свисту призраков, какофонии взрывов, доносящихся с улиц, Эмилио стало казаться, что для него и для рыцаря все закончится здесь. Может, это и к лучшему, подумал Эмилио. Для юнца так подавно. Ниле потом про него и девчонку сложит балладу, где все будут счастливы – хоть где-то да надо.

– Ты удивил меня в последнюю встречу, – ведьма выхаживала вокруг бледного рыцаря, будто в том странном танце, где все еле двигаются. – Мало, кто может дать мне отпор. И что за тень защищала тебя тогда?

Она с любопытством прильнула к нему, как змея. С горечью Эмилио понимал, что ни рыцарю не поможет возвращенный меч против ведьмы, ни даже ему.

– Такие пёрышки, – шептала она Эберту Гальва. Парень походил почти что на мертвеца, в какой-то миг разбойнику стало даже казаться, что он становился тусклее, прозрачнее. Да, ему бы давно пора умереть. – Такие красивые черные пёрышки. Они напугали меня, дорогой. В прошлый раз. Так невежливо с твоей стороны! Они пугали меня, твои милые пёрышки. Они пытались клевать меня и терзать. Они душили и меня, и тебя, они прогоняли меня, ты был их... Ты знаешь, я не посягаю на чужую добычу. Но что это? – она улыбнулась и дунула ему прямо в лицо. – Фух! И этих пёрышек нет… Нет, нет, нет, дорогой, я поняла это сразу, как вошла в эти двери, их нет с тобой больше. А значит, они не клюнут меня, не схватят и не подхватят, и я сделаю с тобой все, что угодно.

Голос ее под конец речи упал до страшного свистящего шёпота. Она схватила этого несчастного, еле живого юношу ладонями за виски, зрачки ее страшно расширились. Эмилио стало жутко, он будто остолбенел, а ведьма весь воздух наполняла колючим, точно репей, оцепенящим страхом. Она бормотала и щелкала языком и голос ее был похож, на тех, кого она сотворила из собственной ненависти и глубин моря. "Прощай, глупый юноша, – подумал Эмилио, стараясь смотреть на труп Магнуса, а не на ведьму. – Надеюсь, ты просто умрешь. Желаю тебе этого, правда желаю." Он мало на это надеялся. А что она сделает с ним? Прошла вечность или пара мгновений, но клекот, шипение, щёлканье стали сбивчивее и медленнее. Странный ужас начал постепенно его отпускать, будто подтаивала плотная ледяная корка. Осторожно, Эмилио Теста осмелился поднять глаза вверх, надеясь, что все его внутренности не обратятся тут же в труху. Ведьма переводила дыхание. Недоверчиво и озлобленно она смотрела на Эберта Гальва – мертвенно бледного, пугающего до дрожи, но на удивление все же живого.

– Да что с тобой не так! – наконец заверещала она. Ее длинные ногти оставили царапины на виске, но рыцарь даже не дрогнул. – Что, что ты такое, почему ты не сдохнешь уже наконец! Мертвец, мертвец, ты мертвец! Поэтому, да, поэтому?!

– Понятие не имею, о чем ты, – с застывшим от гнева и горя лицом ответил ей рыцарь.

Эмилио помнил о том, что нельзя стоять близко к врагу безоружным. А ещё обычно не стоит с ним разговаривать. Сначала разбойник не понял и не поверил тому, что увидел. Уна-Золин, или кем бы теперь она ни была, вздрогнула, а по бирюзовому платью с левого бока быстро растекалось большое пятно, почти чёрное. Он видел его из-под пальцев странного рыцаря. "Да он заколол ее, – промелькнуло глупо в его голове. – Да чтоб тебя, он правда ее заколол, он сумел." Эберт Гальва отошёл на два шага назад. В боку ведьмы торчал огромный кинжал, вогнанный по рукоять. Она ещё пыталась стоять, эта ведьма, трогала осторожными пальцами перекрестие, будто не верила.

– Пора с этим кончать, – услышал Эмилио.

Рыцарь подхватил ее под руку, все ещё живую и жадно глотающую воздух вперемешку с собственной кровью – та правда была почти черная или ему померещилось – а затем вытолкнул ее из открытой галереи, навстречу холодному морю. Послышался глухой стук, очень тихий. Эмилио знал, что там есть балкон. Но ниже, много ниже, чем ей могло повезти.

Он подошёл к выступу и заглянул вниз. Ведьма лежала там внизу, распластанная, вкривь и вкось, под странным углом – наверное, кто-нибудь уберет, если будет кому убирать.

– Что ж, – пробормотал Эмилио Теста, поглядывая на второй труп сзади него. – Ты всё-таки это сделал.

– Да, – ответил ему рыцарь Эберт. – Ты ведь тоже знаешь, что это теперь совершенно без надобности?

Глава XLIII

Эмилио Теста нашел наконец-то выход из имперского замка и покинул его спустя тысячу лестниц через пустые ворота, будто развалины. Ноги несли его, но он почти не чувствовал их, как не чувствовал рук, глубокого пореза через лицо, общей невыносимой усталости, тяжелой тупости сонного разума, остаточного тумана от морока ведьмы и зимнего холода, ползущего с моря. С рыцарем Эбертом они молча расстались на той галерее, где остался лежать труп Магнуса Ферре. Тот хотел найти ее тело.

Эмилио его не удерживал и с ним не отправился. Где-то там, в этом закрытом крыле, куда ее отправили как в самое безопасное место, возможно лежит что-то, обглоданное до костей.

Или же обрывок плаща.

Или же все ее прекрасное бледное тело, которым он любовался при свете луны, такое хрупкое и изящное, нетронутое ничьей злобной волей, но лишенное жизни, пустое и высушенное, в нем нет больше Сольвег.

Он не мог позволить себе это увидеть. Заглянуть в ледяные глаза. Он сбежал. Это выше всех мыслимых сил. Вдобавок, это право принадлежит не ему, а тому, кто ранен много сильнее, если это в принципе можно представить.

Убитые судьбою и горем влюбленные – про разбойника мало кто вспомнит.

Он не лелеял свою рану, а позволил ей кровоточить. Со всей яростью, со всей злобой, со всем неприятием этого мира и той паршивой судьбы, почти что до крика – да, ей бы это понравилось, это походило бы на нее, отличным бы было подношением на сложенной тризне. Он знал ее только такой, и этим они были похожи.

Вот и все. Нет больше его Артемизии. А Сольвег Эберта Гальва он вовсе не знал. Ему казалось, по правде, что то вымышленный человек, обвешанный жемчугом, атласом и кружевом с застывшим лицом, как на старом портрете, в ней не было жизни, и она была нереальной, как из легенды. И любовь их, от которой лишь слово да пара сентиментальных стихов. Убитая дама и рыцарь. Все как в легенде. Его же сердце болело иначе.

Взрывы внизу в городе становились все громче и чаще. На миг прошлое нахлынуло на него странной, нежданной волной, будто он снова был порученцем Куэрвороха, и под стенами крепости кровь заливала луг.

"Что здесь творится?" – лениво пронеслось в его голове. Он приложил холодные пальцы к глазам и протер их. В воздухе витал пепел, дым, крошка от каменных зданий, запах пороха – если ещё и родное его королевство решило напасть, то это просто прелестно. Пушки били с севера города, чуть дальше от замка, с возвышенности. К пристани он идти не решился, ещё из окон дворца Эмилио Теста увидел нехорошую бирюзовую полосу неупокоенных. Когда он вышел вниз в город, то уже понимал, что отрезан от всех путей прочь из этой проклятой страны. На соседней улице от него снова рвануло, шипение с той стороны на миг поутихло, а затем и вовсе прервалось, переместилось и сделалось глуше. Кто бы ни стрелял в слепой надежде по призракам моря из пушек, он ему явно друг. Ему сейчас любой живой – друг, и любой, кто не даст ему выйти на пристань, сделать глупость и упиться собственной пустотой в душе – друг вдвойне. К сожалению, пришел его черед становиться разумным. Разбойник пошел туда, откуда слышался пушечный залп.

Поднимаясь на холм, Эмилио Теста с недоверием поглядывал на измученных и изрядно напуганных оборванцев из гвардии императора. Они не сбежали дальше на север к Полуночному кругу, что делало им честь, разумеется. Измарская армия не могла бы наводить такой ужас, если бы поголовно в ней все были трусы. Они не остановили его, возможно, кто-то о нем был наслышан, возможно, знал просто в лицо. Ему бы здесь найти главного и вернуть парочку пугал обратно на дно, до того, как его утащит вместе с этим тонущем кораблем. Его направили дальше.

– Ты! Это ты – ну дела! – что случилось-то?

Кто-то налетел на него из толпы, подкатился странным и громким клубком, хлопнул его по плечам. Эмилио опешил на миг и не понял, не разглядел, последнюю четверть часа все было немного в тумане.

"Кто может вообще здесь быть рад меня видеть?"

Он отпрянул и пригляделся. Это был Микаэль, живой и здоровый, вымазанный снизу доверху в грязи, пыли, саже, будто в канаве валялся, он улыбался во все свои зубы и как будто бы был не против его внезапного общества.

"Ну, хоть этот живой, чего ему сделается", – горько подумал разбойник, но понял, что смерть Микаэля его бы скорей опечалила. Хотя если бы – если бы он мог выбирать.

Эмилио покачал головой. Это были опасные мысли, которые приведут его к пропасти. Он кивнул торгашу, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вновь послышался пушечный залп, а затем грохот, взрыв, ему заложило уши. Эмилио Теста на всякий случай пригнулся.

– Что у вас здесь происходит? – пробормотал он угрюмо.

– Ах, это... – протянул Микаэль. Он оттер со лба капли пота. – Осуществление одного безумного плана.

– А каков этот план?

– Не сдохнуть при случае.

– Люблю подобные планы, – на мгновение он смог улыбнуться.

То мгновение мелькнуло и кончилось. Затем все неверие, ужас и горечь тихонько его поманили, аккуратно взяли за плечи липкими лапами, напомнили о себе, затянули назад в серый кокон. Они не отпустят Эмилио быстро. Он будет долго нести за плечом этот груз, а пелена ее смерти будет во всем – во снах, в вине и в еде, в чужих разговорах, в каждом лице увиденной женщины. Растекаться тонкой пленкой несбывшегося.

Торгаш посмотрел на него странным взглядом. На миг тот наполнил ему чем-то Куэрвороха – какой же бред, но тот тоже был из Эльсхана – как оказалось, южане проницательней, чем принято думать.

– Что-то случилось? – спросил наконец Микаэль. – Почему ты вернулся? Пойми меня правильно, но я слышал занятные новости от...

– У меня остались дела, – отрезал Эмилио. – Прошу, отведи меня к главному, только не говори, умоляю, что это ты за него.

Микаэль коротко усмехнулся и покачал головой. Эмилио намеренно проигнорировал очевидный вопрос в его взгляде. Это было неправильно, мать его, совершенно неправильно, но если парень расклеится прямо здесь, это будет на его, Эмилио, совести. А судя по тому, что кто-то взял в помощники даже Ниле, у них людей дефицит.

– Пошли, – коротко ответил южанин. – Я вас познакомлю. У вас много общего, вы точно поладите. Оба будто с псарни сбежали.

Лестная характеристика его обнадежила. Возможно, у знакомого Микаэля достанет хоть капли ума.

– Так ты вышел из замка?

– Давай без расспросов.

Микаэль рассеянно прикусывал губы и мялся, точно ребенок.

– Я почему спрашиваю, ты не подумай... Ты не видел там Эберта, рыцаря? Пойми меня правильно, он мой друг, а вы могли... Не поладить. Ты можешь понять, почему, так что...

– Да, я его видел, – коротко отрезал Эмилио. – Он жив. И на этом покончим.

С горечью он заметил облегчение и улыбку на лице Микаэля. Что ж, он правильно сделал, что не сказал ему ничего. Не сейчас. А если судьба к нему – к ним ко всем – повернется спиною, что ж, умереть можно спокойно и без плохих новостей.

– Это он тебя так? – Микаэль указал на порез.

– Я сказал, что покончим, – огрызнулся разбойник. Ниле стушевался и стал походить на щенка, которым, впрочем, и был.

Возле пушек на самом верху стоял человек. Выглядел он не многим лучше южанина, но нотки безумия в его глазах говорили, что все под контролем.

– Аттила Магран, – представил его Микаэль. – Наш новый маршал. И мой старый друг. А это Эмилио Теста, бандюга и самый ценный союзник. До чего изменился мир!..

Эмилио не дал ему повздыхать. Этот мир скоро утащат на дно.

– Вашего предшественника я выпустил из-за решетки, – сразу начал разбойник. – По досадной случайности отпустил, а мне хочется сломать ему шею. Вы его не видели в городе?

– К счастью, нет, – отозвался Магран. – Мы друг друга не жалуем, не хочу даже видеть его кислую рожу... Ровнее, ровнее! Ну вот, замечательно!..

Маршал выругался, как обычный солдат, у которого за спиною лет тридцать сражений. Южанин тяжко вздохнул, а Эмилио оценил, что во всей долгой речи пристойным было лишь "криворукие".

– Спасибо, что нас не взорвал, идиот.

Маршал Магран с досадой смотрел, как рушатся остатки ратуши внизу в городе и поднимается дым. Бирюзовый туман с фонарями еле-еле задело.

– Правильно ли я понимаю, что вы претворяете в жизнь поговорку?

– Если вы о том, уважаемый, что мы стреляем из пушки по воробьям, – маршал оскалился в довольной ухмылке. – То да, вы весьма наблюдательны, можно вам руку пожать. Эти твари все же боятся огня, а в столице преступно, просто немыслимо много прекрасного пороха, пушек и ядер всех сортов и мастей! Поймите правильно, у меня чешутся руки, я чувствую себя просто мальчишкой.

У него горели глаза. Мало кто может так веселиться перед лицом неминуемой гибели. Удивительно, что такой человек ходил в друзьях у Микаэля Ниле.

– Я говорил, вы поладите. Вас обоих будто в детстве роняли.

Эмилио Теста оглядел с холма несметные бирюзовые полчища. Смерть ведьмы, к сожалению, не остановила заклятие. Те, стали осторожнее, пугливее, хрупче, раз маршал мог сдерживать их уже целый час, но призраки не исчезли. Однако, как он запамятовал...

– Есть ещё новости, – продолжил разбойник. – Вероятно, вам следует знать. Ведьма Уна мертва.

Маршал посмотрел на него с недоверием. Ниле охнул.

– Я сам это видел. Заколота в бок кинжалом, затем сброшена с высоты. У нее не было ни единого шанса выжить. Я видел останки.

Магран с досадой обернулся на город. К сожалению, эта новость ничего не решила.

– Отчего тогда эта погань все ещё с нами?

– Потому что север – не сказка, уважаемый маршал. И дерьмо все приходится разбирать самому. Я не знаю, как вам угодно.

Магран покачал головой и пробормотал себе самому.

– Я надеюсь, Хаген хоть на что-то сгодится. Где его носит... В любом случае, мастер Теста, мертвая ведьма лучше живой. Что-то ещё?

– Да, – с запинкой ответил разбойник, в опасной близости оказавшись к вопросам, которые не должны прозвучать. – Но это больше к Микаэлю Ниле. Мастер Ферре убит, – он обернулся к южанину.

Тот выдохнул, восторженно возвел глаза к небу, будто в счастливой молитве, и с чувством ответил:

– Туда ему и дорога. Я редко кому смерти желаю, но ты сам понимаешь... Ты в этом уверен?

Разбойник кивнул.

– Конечно, уверен. Я же его и убил.

От этой темы надо было уйти. Благодарности в глазах торгаша он не вынесет. Ещё и при том, о чем он умалчивает.

– Ты? – выдохнул Микаэль. – Ну, что же... Ради такого я бы даже пожал тебе руку.

– Не стоит, поверь, – пробормотал разбойник сквозь зубы.

– Ну и ну! – все продолжал он. – Магнус помер – дела!.. И ведьма! А ведьму ты тоже того?

– Нет, – отозвался Эмилио. – Ведьму убил твой друг. И хватит об этом. Он все тебе после расскажет.

– Такие новости! Конечно, расскажет. А ты больше ничего не приволок на хвосте?

Он выдержал этот взгляд и проклял себя самого.

– Ничего, – солгал он. – Ничего из того, что может тебе сейчас пригодиться.

Он отвернулся в сторону пушек.

– Это все потрясающе, – промолвил Магран. – Но честное слово, товарищи, я прерву ваши светские сплетни. Заряжайте, вашу мать, пушки или же я заряжу их вашим нутром.

Это было доходчиво. Затем он и явился сюда. Вояки заметались, забегали, даже южанин усиленно делал вид, что не мешает, а помогает. Призраки расползались по городу.

Атли Магран обратился к нему.

– Вон там, на подходах и дальше немного – насколько успели – люди Исгерда заложили неприличное количество пороха. Расточительство просто безумное. Это я им велел. У императора потрясающие орудия, про их разрывные ядра я просто молчу...

– Согласен. Я видел их в деле.

– Это все очень красиво, эффектно. Северяне даже перестали ныть, что им приходится слушать меня... Мы их отгоняем, они исчезают, с четверть часа затишье, а потом они возвращаются снова. Вы понимаете, мастер Теста, что это значит?

– Что все это до момента, как у вас закончится порох.

Маршал кивнул.

– Да... Хорошо, что его тут навалом. Хватит до темноты. Но честное слово, помирать на закате с этими тварями будет паршиво. Ровнее, ровнее!.. Да чтоб тебя.

Очередное ядро просвистело мимо скопления призраков и упало где-то на площади.

– Может, и раньше заката, – мрачно заметил Магран. – У них поджилки трясутся, мажут раз через три.

– Могу предложить свою помощь.

– От Микаэля я слышал, вы просто бандит и бродяга. Но люди нам нужны в любом случае.

– Это сейчас. А прежде я служил в армии королевства. Оттуда мои дрязги с Кателем.

Маршал присвистнул. Затем протянул ему в руки фитиль.

– Ну, что же вперёд. Развлекитесь. Возьмите себе в помощь Ниле, он без дела шатается. Честное слово, если засунете в жерло пушки его, я плакать не буду.

– Я постараюсь.

– Даю вам на то разрешение.

Новый маршал был прав. Это оказалось забавно. Уши его уже очень давно заложило от непрекращающейся канонады. Запах дыма и пороха въелся в него, обволок, стал второй кожей. Дело спорилось веселее, краткие передышки наступали чуть чаще, но все равно раз за разом призрачный легион подступал, выходил из моря и с завидным упорством неупокоенных начинал все сначала. К концу дня порох кончится, но сейчас его много, все это море, что он собирал и вывозил ещё давно, в прошлой жизни, по приказу Лазара Альбре – интересно, ублюдок хоть проронит слезинку, узнав, что дочери нет? Сейчас это напоминало ту бесконечную битву из древних сказаний, что каждый раз начинается сызнова. Только вот незадача, они не воскреснут. Эмилио с удовольствием направил пушку туда, куда показал ему маршал и пол квартала внизу охватило огнем. От жуткого грохота южанин припал к земле. Бирюзовое полчище снова рассеялось в пепле и пыли.

– Да вас можно поздравить! – услышал он за спиной голос маршала. – На случай если мы выживем – не думали никогда об амнистии и месте артиллериста?

– Я лучше не выживу.

К его удивлению, маршал лишь рассмеялся. Кателя на его месте было сложно представить.

– С моим отцом вы бы, возможно, поладили, – наконец ответил Магран. – Но я теперь слишком связан с короной.

Что ж, у каждого были заботы. Мир полнился слухами. До Эмилио доходили шепотки даже здесь, что дома все ой как не гладко.

Истекла ещё пара часов – медленных, громких и утомительных. Он устало осел на землю рядом бочонками пороха. Может быть, слух когда-то вернётся к нему.

– И на что мы надеемся? – Эмилио принял у Микаэля фляжку с водой. Та имела премерзкий масляный вкус, но все же лучше, чем ничего.

– Магран? На брата ведьмы. Я – скорее на чудо или на то, что наконец-то проснусь. Знаешь, где-то в грязной харчевне на полу вместе дворовыми шавками, – Микаэль дорисовал картину неопределенными взмахами рук. – Мне будет стыдно, но я буду счастлив.

– Скажу тебе, как знаток. Я ни разу ещё так не напился, чтобы мерещилось после такое. Так что это не сон. Не надейся, – разбойник прищурился. – Но кто-то к вам точно идёт.

Внизу холма он приметил двоих человек. Один – крепкого вида мужчина с корявой палкой в руках, другой же – у Эмилио кольнуло внутри – пропащий сир рыцарь, который не нес в руках ничего.

– Там твой друг, – пробормотал он Ниле. – И видимо тот, на кого все вы надеетесь.

Он не желал снова видеть Эберта Гальва, не желал говорить ни о чем, но видимо, эту чашу он снова наполнит и выпьет. У него, к несчастью, оставались вопросы, ядом и горечью застрявшие в горле. Краем глаза он покосился на радостного Микаэля. Отчего так паршиво. Ну, теперь-то все и случится. Вести о смерти вовремя не бывают, смерть сама по себе – и подавно.

Брат Уны Синклар – а это был он, очевидно – и рыцарь Эберт приблизились. Эмилио почувствовал укол странной жалости, когда взглянул на соперника, хотя какой он теперь соперник, честное слово. Бледный юноша, точно мертвец на убранном смертном одре, ещё не тронутый тлением. Держится на таких же бледных, нелепых мыслях о чести. Они не согреют и не утешут. О чести вспоминают тогда, когда ничего не осталось.

– Эберт! Хаген! – тут же затараторил южанин. – Ну и ну! Мы еле вас дождались, такая тут заварушка! Ну же, скажите, что вы нашли выход, я больше не выдержу таскать бочки! Я ору? Да, я ору, но я не слышу почти ничего... – он похлопал рыцаря по плечу. – Вот он сказал, что ты убил ведьму! Эберт, ты правда герой, прям из сказки, послушай-ка! – Сир Эберт и мерзкая, злая карга! – он рассмеялся. – Будет о чем рассказать!

Эберт Гальва, казалось, не слышал южанина. Разбойник поймал его растерянный взгляд, рыцарь не понимал ни Маграна, ни друга, ни расспросов солдат о том, что творится внизу. Эмилио произнес глухо, почти не понимая, что говорит это сам, что это его губы шевелятся в диком вопросе:

– Ты нашел ее?

Рыцарь еле заметно покачал головой.

– Нет, – также тихо проговорил он не своим голосом. – Нет, я не нашел. Я ничего не нашел.

Эмилио прикрыл на мгновение глаза, что ж, возможно, это и к лучшему. Море – не самое плохое смертное ложе. Он не думал, что сможет вынести вид ее мертвого тела.

– Кого не нашел? – негромко переспросил Микаэль. На его лице отразилось такое редкое раздражение. Он оглядел их обоих. И рыцаря, и разбойника. – Кого – ее? Только не говорите, что вы потеряли Сольвег.

– Да, рыцарь, где барышня? – согласился Магран. – Помнится, я отпускал тебя только за ней. Тебя угораздило ее упустить? Я уверен, ей бы хватило ума не сбегать.

Маршал устало покачал головой. Он посмотрел на пушки и бочки с порохом, внизу бирюзовое облако снова начинало вспыхивать островками то тут, то там, пара из тех, что поменьше, упрямо начала двигаться к замку. Надо было снова браться за фитили.

– Умоляю, только не говорите мне, что придется искать ее внизу в городе...

Это была нехорошая тишина, та, которая не к месту затягивается и начинает кровью стучать в голове, царапать сомнениями и страхом. Молчал Эберт, молчал разбойник, молчали и все остальные, переглядываясь нелепо, перекладывая вопрос и ответственность один на другого.

– Эберт? – тихо повторил Микаэль.

Он шагнул к своему старому другу. Лицо южанина было мрачным. Тот злился и злился взаправду, это было дико и непривычно, почти ощутимо, казалось последней чертой, которую все они перешли, достойно венчало все их несчастья. Ниле казался вечным ребенком, наивным, раздражающим, глупым, и все же его было жаль. Магран – военный. Он мог предвидеть подобный исход. Для любого из них. Этот же – наивный мечтатель.

– Ты молчишь? – проговорил Микаэль с возмущением. – Может, ответишь мне, где напортачил? Снова – ты снова с ней разругался, да, идиот? И она убежала, все верно? Не отворачивайся!

Микаэль схватил рыцаря за рукав. Сир Эберт не очень-то сопротивлялся. Возможно, тот и пытался что-то сказать, но Ниле говорил, говорил – тот вообще становился не в меру болтливым, когда беспокоился.

– Она теперь в городе, да? – говорил он все громче. – Так, Эберт? Мы тут битые два часа, – он сорвался на крик, – разносим в клочья пустую столицу, камня на камне почти не осталось – и ты говоришь, что она там, где-то в городе, с призраками? И под шквалом орудий! И все из-за вас, идиотов? Да, да, ты тоже, как мило! – он обернулся к разбойнику.

Эмилио подумал, что вряд ли забудет это презрение, которым его окатили. Досадно. Сейчас, на пороге смерти, они только начали ладить.

– Ниле... – пробормотал он в ответ еле слышно.

– Ты опять не мог смолчать, верно, Эберт? Вы оба. Это ведь вы располосовали друг друга? Красовались, как петухи, пока Сольвег была где-то в опасности!

– Ниле!

– Что тебе? – рявкнул южанин. – Что тебе нужно, зачем ты вообще возвращался! Спасибо, конечно, что прирезал аптекаря, но теперь ты можешь идти!.. Без тебя было проще – нам всем!

– Она мертва, Микаэль, мертва! Что ты хочешь услышать!

Ну вот, наконец-то он это сказал. Он произнес те слова и как будто впервые придал им значение, смысл, подтвердил их правдивость, облек плотью, дороги назад уже не было. Он сказал – и она взаправду мертва, лежит недвижимо где-то на дне. Вот он, мир без Сольвег Альбре, о котором он думал. Тот действительно оказался враждебней и холоднее, болезненней и лишился множества красок. Сольвег нет.

Эмилио снова повторил эти слова уже про себя и отвёл глаза в сторону. Неверие на лице молодого южанина было слишком знакомым.

– Нет... – тихо выдохнул Микаэль. Он беспомощно обернулся на рыцаря. – Нет, Эберт. Эберт, ты слышишь? Эберт, скажи, что это не так, если вы ее потеряли, то мы найдем ее, правда, ещё не всё потеряно – Атли и Хаген помогут, если не терять времени, мы...

– Микаэль, – глухо повторил Эмилио Теста, ненавидя и себя, и южанина за каждое слово. – Оставь в покое его. Она умерла. Я сказал тебе правду. Ведьма и Ферре – они ее отдали призракам. Он нам сказал перед смертью. Ее обездвижили, оставили подношением... Твой друг... после он никого не нашел. Мне так жаль.

Жаль – это неверное слово. Жаль – это для незнакомых, для дальней родни, седьмой воды на киселе и старых, давно позабытых товарищей детства. Для женщины, в которую он мог бы влюбиться через месяц-другой – нет, это совершенно, совершенно неверное слово, но другое он не будет искать. Здесь некому его выслушать.

– Мне жаль, – снова повторил он и положил руку на плечо Микаэля. – Я не смог сказать тебе раньше. Прости.

Занятно, если утешаешь кого-то другого, то собственная боль притупляется, размывается, как после спиртного. Он напьется до бесчувствия, точно свинья, когда все закончится. В глазах Микаэля Ниле блеснули грязные крупные слезы, тот старался не смаргивать их, чтобы те не потекли серыми дорожками по лицу. Какой же он все же мальчишка. Зачем его сюда занесло.

С рыцарем пусть разговаривает кто-то другой.

– Эй, – услышали они тихий, но твердый голос Маграна. – У нас ещё будет время оплакать тех, кто ушел. Возможно, их станет больше, а потому сейчас давайте припомним, где мы находимся. Хаген. Умоляю, скажи, что ты нашел выход. Рано или поздно порох закончится.

Суровый человек с короткой бородкой вышел вперёд. В нем смутно угадывались черты мертвой ведьмы, но лицо его было лишено той искореженной ненависти да и в глазах было поменьше безумия.

– Что ж, – начал хольд, держа в руках посох. – Я уже поблагодарил нашего бравого рыцаря за то, что тот прирезал сестрёнку. Для меня она умерла двадцать лет как, сейчас не заплачу.

– Да уж, новость прелестная, – ответил Магран, наводя пушку снова. – Как видишь, от этого не полегчало. Что там с заклятием?

– Ничего, – услышал он откровенный ответ. – Я говорил, что из меня никудышный волшебник, а заклятие Уны много сильнее, сложнее, чем думали. По правде сказать, оно должно было разрушиться, но не сложилось. Все мои записи и решения говорили об этом.

– Значит, – маршал поджег фитиль и поднес его к пушке. – Мы отправимся на тот свет, потому что ты в детстве мало книжек читал?.. Поберегись!

Эмилио уже привычно закрыл уши руками. Что же, на чудо и магию полагаются только безумцы и дураки из деревни.

– Нет! – отозвался брат ведьмы. – Мы отправимся на тот свет из-за детей императора, так будет точнее, – он помолчал и добавил. – Вы не поверите, но это очень хорошая новость!

Эмилио вспомнил, как он прошел мимо бессловесных принцесс, великанш и чудовищ, размером с дом, как те рассеянно плыли со странным гулом, будто киты, по брошенным улицам. Разбойник не рвался их снова увидеть. Чудо, что они не бросились на него там внизу, в городе.

– Что с Исгердом? – вспомнил вдруг он. – Тот сбежал? Или же мирно почил?

– Жив-здоров император, – ответил никудышный волшебник. – А дочери, как поведал мне рыцарь, отказались его убивать. Видать, какое-никакое сознание присутствует в этой искореженной плоти.

– На нас, – скривился Магран. – не распространяется их добрая воля. И палим мы сейчас явно не по принцессам.

Он махнул и приказал принести ещё пороха. Запасы иссякнут уже через пару часов, и солнце клонилось к закату.

– Ты прав, – Хаген поскреб в бороде. – И с инфантой нам есть о чем побеседовать.

***

Им пришлось дожидаться очередного затишья, так велел Хаген. Странно и жутко было спускаться в замолкший, разрушенный город, тот скалился и взирал на них пустыми глазницами редких чернеющий окон. Вариантов у них оставалось немного.

Нелепая авантюра, привидевшаяся сумасшедшему хольду-изгою, сработает и больше никто не умрет – не сегодня.

Затишье окончится раньше задуманного и им придется опуститься на дно. В этом море много загубленных моряков, найдется компания.

Призраки выйдут раньше положенного, и они на себе ощутят всю прелесть пушек Измарской империи. Один к двум – если хорошенько подумать, в жизни Эмилио Теста бывали шансы похуже.

Вдалеке, над крышами серых руин, он увидел соляные макушки, увенчанные ледяными венцами. Честное слово, он мог бы придумать себе смерть поприятнее. Разорвут ли его гигантскими пальцами? Раздавят ли тяжёлой ногой и услышит ли он хруст своих ребер? Уверения Хагена, что на них не набросятся, работали слабо.

– Я давно приглядываю за этими барышнями, – по дороге рассказывал хольд. – В каком-то смысле, мы даже знакомы, хотя близко я подходить не отваживался, даже когда они были нормального роста. Стать чудищами ещё с колыбели – это дурная судьба. Дурная и одинокая. Помните, что я говорил? Я мог бы разрушить заклятие, наверное, мог бы. Но вышла сестрицына ворожба, после смерти исчезла. Я не могу отменить того, чего нынче не существует. Не она здесь держит призраков моря. Не она же и засылает их раз за разом крушить этот город. Ваш друг рыцарь поведал мне, что случилось на площади...

Они спустились к безлюдной площади возле пристаней. В серой гавани те немногие лодки и корабли из оставшихся развороченными обломками держались на волнах. На холодных камнях сидел император, рассеянно, будто юродивый, вперившись в землю. Вокруг него, отца севера, великого властелина, непобедимого воина, сновали, натыкаясь на обломки и сваи, несчастные бледные дочери. Они походили на тех огромных зверюг с земель Юга, что, будучи миролюбивыми от природы, в моменты страха и гнева могут все разнести от непомерной силы своей. Огромные, белые, кристальные ступни ломали плиты и уходили в землю по щиколотки. Они выли и перекликивались, жались друг к другу, будто из одного помета волчата.

– Им страшно, – ответствовал хольд. – Они чувствуют, что ведьмы не стало, не понимают, зачем задержались, и слышат все наши пушки.

– Не знаю, что ты хочешь сказать, – негромко ответил Магран, смотря на инфанту. Та с изрезанным ведьмой лицом повернулась к нему. Сквозь глубокий порез через корку все ещё сочилось что-то белесое. – Но если ты думаешь, будто я отдам приказ об отмене обстрела, то ты меня просто не знаешь. Я скорее пальну по этим девицам. Вдруг чем поможет.

– Ничем не поможет, – вздохнул хольд устало. – Ну, что же. Лихом не поминайте. А я пойду урезоню девчонок отозвать своих нянек подальше...

Смысл сказанного смутно доходил до разбойника и остальных. Надо было возвращаться на холм, возможно, бежать вслед за жителями к Полуночному кругу, вдруг там, у самого края мира, по промерзшему до дна морю, можно дойти до границы Линдемы – это самоубийство, конечно, но чем здесь-то лучше?

– Ты разговаривал с ним? – осторожно шепнул Эмилио рыцарю. – Чего он хочет добиться? Он сумасшедший?

– Немного, – Эберт покачал головой. – Он хочет достучаться до них. Снять сон разума. Если они не тронули Исгерда... значит, можно молиться об искре человечности в них.

– А кто помолится за упокой наших душ? – пробормотал Эмилио Теста.

Все его беды от идиотов и многого он нахватался и натерпелся от них.

– Амфитрита! – Хаген крикнул инфанте в лицо. – Актея, Лигея, Деро и Главка, Мелита – да, вы, любезные барышни, взгляните-ка на меня!

Медленно великанши повернули к хольду свои огромные головы. Разбойник поежился под взглядом их глаз без зрачков, ярких и голубых, жутких, будто цветное бельмо.

– Да, мы знаем друг друга! И ваши имена мне известны! Просыпаемся, девочки, вы больше не дети! Слишком долго вы бродили в своем темном младенческом сне, с редкими проблесками здравого смысла. Это больно, не правда ли? Быть неразумным животным спокойней, ум – это боль, он как холодом режет по плоти, вам сейчас страшно! Скажи-ка инфанта-наследница, какого это, чувствовать гнев? Ярость, нежелание слушаться? Ваш отец недурно взрастил это в вас, я удивлен, я признаюсь! Так если вы слышите! Если знаете свои имена, которые дал вам отец, а не ведьма. Может, пора наконец-то проснуться и взяться за ум! Скажи, Амфитрита – ты неразумная тварь, ты младенец? Но посмотри на руки свои, младенцы и звери не украшают сами себя. Послушай меня!

Кое-кто из сестер мотал огромными головами, будто кобылы на водопое отгоняли слепней. Воздух дрожал вокруг них, как при сильном морозе, когда пленка замерзает в глазах и картинки на миг замирают. Если где-то в этих големах из соли ещё теплилась жизнь и рассудок, то не никудышному магу воззвать к тому, что осталось от измарских принцесс.

– Тебе не нужно бояться, – продолжал Хаген, крепче сжимая свой посох. Кто-то из младших сестер гулко и низко завыл. Остальные сбились вокруг нее в кучу, будто щенки. – Все кончилось, глупая девочка, посмотри. Вот ваш отец! Вот твое королевство! Ваша ведьма мертва. Отпусти уже их, отпусти своих слуг, ты дома, ты уже дома, с семьёй – посмотри на него! – он махнул рукой в сторону Исгерда. – Да, возможно, отец твой мерзавец, далеко не все его жалуют, но он твой несчастный отец, Амфитрита! Подумай, сколько в нем было любви, сколько горя, если он ждал и помнил вас даже такими! Не поэтому ли ты не убила его, ты чувствуешь, что он твой, что родной, вы все это чувствуете. Зачем тебе няньки, которых ты с плачем зовёшь, чтоб утешили и отомстили – ты в безопасности, ты уже выросла. Двадцать лет прошло, Амфитрита, ты не на холодном морском берегу вместо материнских объятий! Зачем тебе няньки, если рядом с тобой любовь родного отца. Успокойся, утешь своих младших сестер, отошли своих верных слуг на покой, перестань разрушать свой собственный дом, если только что его обрела. Вот дом! Вот отец! Вот семья! Чего тебе нужно!

Ветер крепчал. Эмилио Теста казалось, будто он слышит надрывный скрип вековечных сосен с белоснежными ветками, о которых давно ещё рассказывал Сольвег. Чуть сильнее порыв – и все они корнями своими утащат твердь за собой, перевернут ее, и утопят в темной пучине. Сквозь пепел и пыль ему показалось, что в море опять замерцали редкие вспышки, ну, вот и все. Если ему повезет, то он умрет под шквалом орудий. Пожалуй, ему было жаль. Себя. Потраченных лет, бесплодных усилий. Возможно, ещё Микаэля Ниле – так жалеют собаку. Вот, в общем-то, все.

Говорят, что храбрецы умирают, не закрывая глаза. Бессовестно врут. И лучше он представит вновь Сольвег живой, а потом в его мозгу станет пусто.

Скрип сосен становился все громче и походил уже на верчение точильного камня. Он закручивался в голове назойливой уховерткой, но не исчезал. И залпа пушек он тоже не слышал. На какой-то миг он решился приоткрыть один глаз. Фонарей между волнами становилось все меньше. Они гасли в воде, бирюза размывалась и таяла дымкой, растворялась тонким мазком на картине. Эмилио напряг ослабшее зрение, но больше их не увидел. А подле своего отца-императора лежали огромные груды соли в виде человеческих тел, свернувшиеся будто для сна. Возможно, ему это казалось. Возможно, он всё-таки умер. Какое-то нелепое вышло посмертие, он честно надеялся на что-то иное.

– Что-то случилось?

Южанин беззвучно стоял подле него. Тот был бледен, как полотно, мальчишка был напуган до ужаса, и кто его будет винить.

– Я точно не знаю, – пробормотал Микаэль. – Они внезапно просто легли. Я вообще... Я вообще не знаю, что происходит.

Эмилио потянул тому фляжку, а то торговца уже просто трясло. Затем приложился к ней сам.

– Они умерли?

Это было бы кстати. Подходить к живым грудам соли ему не хотелось.

– Они спят! – отозвался Хаген на их шепотки. Соляная короста от ветра слегка рассыпалась, будто сухая снежная крупка. – Я не знаю, проснутся ли. Но боятся они перестали.

Хольд отряхнул с сапог серо-белую кристальную пыль. Эмилио Теста подождал ещё пару мгновений и решил отложить свою смерть на потом. Он не понимал ничего, но это уже было не нужно. Переночевать они могут в замке. Или же на холме с остальными. Завтра же, если император в себя не придет, надо будет выслать гонцов по дороге дальше на север. Возвращать уцелевших. Хоронить мертвецов не придется, призраки обо всем позаботились. Он огляделся. Столица представляла собой жалкое зрелище – не вся, разумеется, окраины уцелели. Эмилио знал, что города ровняли с землей и отстраивали заново бессчётное множество раз. Если ему повезёт, он станет свидетелем. Назовут ли это место снова жемчужиной севера? Пока только серость, пепел и тишина. Груды заколдованной соли пылят на ветру. Он отвернулся от тел великанш. Даже такие, они внушали ему здравый ужас и оторопь.

– Что делать с этим? – он подошёл к маршалу и кивнул на сидящего с пустым взглядом императора Исгерда. Тот казался на удивление жалким сейчас для властителя мира. Воистину, каждый – лишь горстка плоти и праха, ворох костей. – Возможно, это удобный шанс отправить его на покой.

Под покоем Эмилио Теста, подразумевал, конечно же, вечный покой. Он не питал к императору ни ненависти, ни приязни, но всем будет лучше без Исгерда.

– Возможно, – мрачно ответил ему новый маршал. – У меня есть даже приказ от короны. Стоит ли говорить, что я не приложу к этому руку да и никому не позволю?

– Как скажете.

Он отошел подальше и устало сел на обломки колонны. Он проспит день. Может, два. А потом двинет, как и планировал, к границам Линдемы. Здесь воистину теперь нечего делать. Рыцарь еле стоял на ногах. Возможно, следовало предложить выпить и Эберту Гальва, но он никогда не считал себя добряком. Перед Ниле у него были ещё какие-никакие долги.

– Да ты задержался! – услышал он окрик хольда. – И пропустил все веселье! Где прятался наш бесстрашный моряк? Все живы, не беспокойся...

Эмилио поднял голову. Старый знакомец выглядел превосходно. На миг с разбойника слетела сонливость, до того он изумился увиденному. Вначале Эмилио Теста решил, что порядочно утомился за последние сутки, раз тут мерещится всякое. Он знаком попросил Микаэля снова вернуть ему фляжку, отхлебнул, протер глаза заново, но видение не исчезло, а стало только отчётливее. Воистину, морской воздух Измара целебен. Целебен настолько, что даже бесплотные призраки столь бездарно почивших героев возвращаются нынче во славе и блеске, как на параде – он же помнил мертвого наварха другим. Синеватым, прозрачным, безумным, с вывалившимся языком и изрядно – изрядно – истлевшим. Теперь же тот отличался разительно.

Наварх Адриан оказался плотнее и больше – больше по всем мыслимым признакам. По цвету, по силе, по звукам, по влиянию на мир материальный, да даже по тем следам на пыли, что тот еле заметно, но оставлял. Эмилио вспомнил, как тогда, ещё в забытой пещере у берега он с Сольвег раздумывал, что призраки моря вовсе не призраки и звать их положено немного иначе, но что из того. Но мертвый моряк не походил на иллюзию ведьмы. Он жил, он умер, он стал привидением – он выглядел, признаться, живее, чем рыцарь, хоть сейчас пусти его в Тайный совет к монаршему братцу. Он был наслышан ещё ребенком на ярмарках об историях, где все павшие в конце воскресают и радуются. Но что-то Эмилио Теста не тянуло плясать и веселья его душа не испытывала. Он покосился краем глаза на Микаэля Ниле и решил, что в кои-то веки их мысли совпали.

– Что с братом? – спросил Адриан. Призрак – если определение это к нему еще подходило – подошёл ближе к Исгерду и склонился над ним.

– Не знаю, очухается, – проворчал в ответ хольд. – Уведем его в замок, зальем ему в глотку горячего эля и пусть проспится дня три. Не каждый день такое случается...

Наварх помахал рукой пару раз перед носом своего императора. Тот не двинулся с места.

– Возможно ли, что он повредился в уме?

– Адриан, – рявкнул Хаген. – Я похож на врача?

– Ты похож на бродягу. Как и обычно.

– А вот ты принарядился смотрю...

Наварх с озабоченным видом продолжал осматривать брата. Озабоченность эта, впрочем, казалась слегка напускной, так барон, собирающий подати, сочувственно кивает крестьянам и разводит руками. Наверно, богатых этому взгляду учат с пелёнок.

– Если Исгерд будет беспомощным. А племянницы... – он осмотрел груды соли. – Я не знаю, что с ними сталось, но на людей они все равно не похожи. Кто займет измарский престол?

Хаген скривился.

– Да мне дела нет, не поверишь. Наверняка в ваших бесполезных имперских бумажках есть сведения на этот счет. Наследнички скоро объявятся, ты не печалься.

– Я не печалюсь, – ответил наварх. – И я ближайший наследник.

Хаген и остальные вытаращились на него в изумлении. В голове разбойника нелепой шуткой мелькнула мысль, что ветвь его власти выйдет все равно тупиковой. Император-мертвец! Владыка страшного севера – в этом было что-то такое, как ни крути, но сумасшествием разило за милю. С немым вопросом он уставился на Ниле, но ответа, увы, не дождался.

– Что-то я сомневаюсь, – язвительно ответствовал Хаген, поднимая немого Исгерда с каменных плит. – Что Тайный совет допустит мертвеца до престола.

– Что-то я сомневаюсь, – в тон ему ответил наварх. – Что это хоть как-то нарушает закон. Потому как уверен, что оного нет и в помине.

Мертвец улыбнулся. Сквозь него можно было различить все меньше предметов, он напитывался чем-то вещественным – чтоб его, четырьмя элементами, Эмилио Теста не знал – будто паук, и образ его расцветал на глазах и становился реальнее.

– Вдобавок, – миролюбиво ответил наварх. – Я почти что уверен, что скоро стану живым. Ответь же мне, Хаген, ты разве не рад? Увидеть снова старого друга... А тебе, рыцарь Эберт, я приношу нижайшую свою благодарность, – он обернулся и почтительно коснулся ладонью груди. – Убить мою Уну, убить эту стерву, отправить ее к праотцам – воистину, дня счастливее для меня не бывало. Я твой должник навсегда. Ты дал мне столь многое. Отмщение и новую жизнь, мне не расплатиться вовек. О, нет, не смотри на меня с таким изумлением, ты сам виноват, я не вор. Ты сам почти отказался от жизни, упивался тоской и страданиями – даже сейчас, из-за женщины, рыцарь? Она умерла – вот досада! – а ты таешь у меня на глазах, точно снег. Жаль девушку, но это сильно мне упрощает задачу.

Призрак коснулся холодной ладонью лба рыцаря. Ему действительно удалось это сделать. Ладонь не прошла насквозь, не исчезла, но будто подобное растворилось в подобном, как щелок с водой, и на толщину пальца чужая рука вошла в голову Эберта Гальва. К ужасу и изумлению, разбойник отметил, что рыцарь действительно истончался и много часов уже казался серым видением, а теперь много больше. А как, а зачем – да даже если бы он, Эмилио Теста, заклейменный предатель, мерзавец и дезертир – захотел ему хоть чем-то помочь, то что бы он сделал? Кто может сделать хоть что-то из них? Он отшатнулся от омерзения. Тут сумасшедший мертвяк, которому место в проклятом, забытом кургане, вообразил себя снова живым, власть имущим – и что теперь делать-то? Договориться?

"Воистину, это досадно для юноши, – подумал разбойник. – Умереть, но не отправиться к ней. Несправедливо, хоть плачь. Дрянная трагедия".

– Адриан, – негромко позвал его хольд. – Отойди.

Наварх и повелитель морей, прославленный, бесстрашный герой вцепился в чужую молодость мертвой хваткой и упивался ей, будто своей. Интересно, какова на вкус жизнь после долгих лет горького тлена.

– Адриан!

Тот крикнул погромче, в голосе хольда прозвучали нехорошие нотки. Эмилио вспомнил не к месту Перевал в Железных горах, захоронения древних, их глухое величие, страх.

– Что ж... – пробормотал угрюмо Хаген Синклар, крутя бусину на бороде. – Я предупреждал тебя, Адриан. Я предупреждал тебя дважды. Теперь мне и правда не жаль. Отправляйся-ка к ней.

Бесполезная палка в его руках, что тот именовал посохом, как шарлатан, испустила сияние слишком яркое, до внезапной рези в глазах. Оно дергано било неугасимым потоком, пульсировало, дробилось яркими гранями, лентами, оно кричало и выхватывало тело Адриана-наварха из тени, выводило его, вытаскивало за руки и обличало, будто все в этом свете, отчаянном и жестоком, с невозмутимостью судии говорило, что существование наварха на этой земле противно природе и является ложью. Призрак отдернул руку, а по воздуху пролетел пронзительный крик – это не был вопль мужчины, это был тот визг с Перевала на пару с лязгом цепей, который Эмилио вспомнил слишком отчётливо. Наварха и цепи, Кателя и Сольвег. У того больше не было черт лица. И голос походил на шипение, шепот и шелест ветра. У него больше не было имени, как и прежде. Никто не понял, сколько это все длилось, но под конец Хаген стукнул посохом о плиты до искры. Призрак наварха развеялся и исчез в никуда. Не осталось и горсточки пыли. Да и откуда бы, кости его лежат совсем в другом месте.

– Что же, – пробормотал хольд устало, глядя куда-то сквозь рыцаря. Он прислонился к обломкам стены. – Значит, и посох теней для чего-то сгодился.

Он с лёгкостью переломил его через колено, будто тростинку, не успел ему и кто-то что-то сказать.

– Нет его. Нет сестры. А я вернулся к началу. Жаль... что у них такая судьба.

Разбойник смотрел, как к бледному рыцарю заспешили маршал и Микаэль. Они трясли его, наперебой говорили, пытались что-то ему объяснить, вся эта метафизика смерти, чужого предательства – разбойник не слушал и даже не слышал, это его сейчас не касалось.

Он неотрывно смотрел в сторону разрушенной арки, пристально, жадно, не смея шелохнуться и разрушить весь этот бред, в котором он оказался.

Эмилио Теста наконец-то уверился в том, что лишился рассудка.

Глава XLIV

Если Эмилио Теста лишился рассудка, то пусть Небеса смилосердятся, и тот к нему не вернётся.

Ещё была мысль иная. Он умер – почти. Возможно, где-то там, на холме, кто-то из имперских ребят удосужился наконец хорошенько прицелиться, поднести зажженный фитиль к заряженной пушке – и вот он, получил по заслугам. То, чего по счастливой случайности он избежал в прошлой жизни – быстрой смерти под обстрелом врага.

Возможно, ему уже оторвало руки и ноги, осколки застряли где-то внутри, в раскореженном месиве, но милосердная гибель смутила угасающий в теле рассудок, и те два мгновения перед забвением растянулись в дрожащую картину нечаянной радости. Он боялся пошевелиться, и одной ногой упасть в яму смерти.

Но времени прошло слишком много. Значит, он все же безумен, как сладко.

Он видел двух человек, небыстро идущих в их сторону. Один был Катель. Все такой же надменный, потрепанный, отощавший в имперских застенках, ему хватило совести, чести или здравого смысла вернуться назад. Тот шел медленно, подволакивал ногу, на щеке и руке его красовалось два приличных ожога, ему, должно быть, пришлось расчищать себе путь через город, наполненный призраками. Но маршал отдал ему все долги, рассчитавшись по каждой статье, выйдя в ноль и не взяв нового греха на душу, потому как под руку тот вел слабую, неуклюжую и казавшуюся сейчас бледной тенью Сольвег Альбре – живую, не призрак.

В какой-то момент, будто в детстве, Эмилио решил себя ущипнуть. Если бы это имело хоть какой-нибудь смысл, если бы придало ему хоть каплю уверенности в блаженном безумии – да он бы ногтями разодрал затянувшийся тонкой корочкой порез на лице.

Катель подвел ее ещё ближе. У него пересохло в горле, будто ещё сильнее, чем пару часов назад возле пушек.

– Микаэль... – негромко позвал он.

Ему нужно было, чтобы хоть кто-нибудь еще обернулся, увидел и подтвердил.

– Ниле! – чуть громче сказал он. – Пожалуйста, посмотри.

Но южанин был занят и корил хольда за сломанный посох, осматривал кривые обломки и надеялся их срастить, идиот. Однако, внимание он привлек. Что ж, наверное, так было правильней.

Он видел, как рыцарь Эберт, растолкав кудахчущих вокруг него соотечественников, почти побежал в ее сторону – откуда прыть-то нашел, мгновение назад помирал. Какие-то десять шагов, и тот схватил ее и прижался к ней, отчаянно, будто моряк в шторме к единственному спасению. Тот прятал лицо в ее плече, в ее шее и волосах, будто не хотел ни видеть, ни чувствовать ничего кроме ее запаха и ее тепла на себе, такого живого и нежного. Эмилио мог прекрасно это понять, и глухо бормочущая ревность внутри не могла ни на миг перебить безудержного неверия и восторга.

– Она жива... – выдохнул наконец южанин подле него. – Жива, Сольвег. Жива!

Разбойник был почти что уверен, что теперь Ниле точно расплачется. Между тем, Иллодус Катель, заметно кривясь на подобное проявление чувств, поймал взгляд Эмилио и направился прямо к нему.

– Я полагаю, мы в расчёте теперь? – спросил он.

– Более чем, – Эмилио даже не взглянул в его сторону. – Как... Как вы нашли ее, где?

– Я многое пропустил. По этой театральной картине я делаю вывод, что вы похоронили несчастную барышню?

Эмилио еле заметно кивнул. Он молчал и смотрел, как обезумевший рыцарь лихорадочно целует ее щеки и волосы, руки и лоб, поддерживая ее, ослабленную и усталую, она пыталась что-то сказать, перебить его, но перестала и позволила рыцарю бормотать, утыкаться в нее, как в перину.

– И очень зазря, – презрительно улыбнулся Иллодус Катель. – Меньше драмы, от вас я подобного не ожидал. Барышню опоили и оставили не в самом приятном месте. Ее разбил паралич – временный, к большой моей радости, волочить ее через весь город было бы крайне накладно. Она – могла бы – покинуть нас, если бы я ее не нашел. Но вытащить ее с того уступа я успел задолго до всей заварушки.

– Поэтому мы ничего не нашли. Нам сказали, что оставили ее умирать.

– Что ж, передайте, что убийцы из них никудышные.

– Они оба мертвы.

– Значит, бездарям туда и дорога.

Он не мог не согласиться с Кателем. Бывший маршал вновь повторил:

– Я отдал вам долг.

– Да. Теперь мы незнакомы друг с другом. Просто и вы, и я вне закона. Добро пожаловать в мою прелестную жизнь. Вам может понравиться.

Катель посмотрел на него с ледяной неприязнью, но смолчал, отошёл и направился в сторону замка. Эмилио Теста надеялся, что больше не увидит его.

Рассеянно наблюдая, как рыцарь все еще обнимает женщину, на которую у него самого были долгоидущие планы, возможно первые за всю его жизнь, он только теперь заметил, что уже долгое время смотрит Сольвег в глаза, и она это знает. Он вздрогнул, моргнул, ему сделалось неуютно и при всей своей радости, затопившей его существо, ему захотелось уйти и сбежать отсюда подальше. Он поднес руку к шляпе и медленно ей кивнул. Это единственное, что ему сейчас позволительно. Затем Эмилио развернулся и пошел по первому же не развороченному пушечными ядрами переулку. Краем глаза он видел, что Ниле наплевал на приличия и бросился уже обнимать этих двоих, тормошить их, будто счастливый пёс. Прерванные ласки вызвали у него мстительную улыбку, но, в любом случае, разбойник здесь явно был лишним.

Через какое-то время он снова услышал у себя за спиной прерывистое дыхание и чьи-то шаги.

– Эй! Эй, тебя не догонишь! – это вновь оказался Ниле. Он остановился подле разбойника и отдышался. – Куда ты ушел? Там все...

– А что прикажешь мне делать? – с неожиданной злобой огрызнулся Эмилио. – Поцеловать ее перед всеми? Особенно перед твоим постным рыцарем? Что, пришла моя очередь?

Да, это были всего лишь остатки злости и долгого дня. Ниле тут был не причем. Торговец смутился и захлопал глазами.

– Я не это имел в виду. Я не знаю.

– Расслабься.

– Не хочешь, не надо.

– Разрешения я у тебя не просил.

Внезапно Микаэль завертел головой, будто флюгер, и с довольной миной завоевателя мира потащил его в сторону какой-то разнесенной хибары.

– Чего тебе нужно?

– Нам нужно, – отозвался Ниле. – Нам очень нужно. Нам нужно выпить. Я начну прямо здесь.

Он пробирался через завалы.

– Позавчера здесь было прелестное место. А подвалы, я уверен, не тронуты. Давай же. Ну? Ну, выкатим бочку. Честное слово, я никогда ещё прежде не пил на развалинах, я очень хочу.

Южанин смотрел на него с каким-то тошнотворным желанием всем угодить. Даже ему, Эмилио Теста. Если бы хоть на мгновение он увидел жалость в глазах Микаэля, он бы послал его катиться подальше и не раздумывал. Но это была не жалость. Участие, какое-то странное понимание, желание поделиться радостью и всепрощение.

– Давай же. Мы не так плохо ладим, как ты представляешь. А в замке продолжим со всеми.

Разбойник вздохнул. Он понимал от всего сердца Атли Маграна, который предлагал зарядить нутром Ниле пушки.

– Ещё спорить с тобой, – пробормотал он устало и с удовольствием сполз по стене. – Выкатывай, будет уж. И не смей даже думать, что я буду тебе помогать.

***

На следующее утро с окраины города, из завалов, трущоб, уцелевших бедных кварталов и крошечных деревенек на подходе к имперской столице в ее сердце стали стекаться те, кто не ушел к Полуночному кругу. Прелестное сборище из калек, бедняков, мародеров, бандитов и шлюх, а ещё идиотов, которые верили, что пронесет – хвала их мудрости, честное слово. Эти храбрейшие из живущих, любящие поплясать на развалинах мира и наделённые недюжинным любопытством, первые заявились на главную площадь, дабы почтить своего императора. Это было весьма иронично. Магран рассказал за завтраком ему и Ниле, что по толпе бродят самые безумные слухи, а ставки на жизнь и смерть императора становятся просто заоблачными.

– Я тоже поставил, – между делом поведал Магран.

С завидным спокойствием сын кондотьера мазал тоненьким слоем масло на поджаренный хлеб, потягивал эльсханский шоколад из крошечной чашки изящнейшего фарфора и все это, не потрудившись даже смыть вчерашнюю копоть с лица, волос и одежды. Когда они добрались до постелей, то рухнули замертво, и завтрак проходил уже после полудня. Еда, вытащенная без спроса из имперской кладовки, была вкуснее обычной, равно как и походная. Кого спрашивать, в любом случае, в целом замке было не больше десяти человек. Магран решил не спрашивать Исгерда утром, можно ли им украсть яиц, ветчины и всего остального, чего, по его мнению, он заслужил. Вдобавок, ответил им Атли Магран, бумага от Исгерда из силы не вышла, а значит обжираться он будет на благо Империи. С этим не спорил никто.

– Семьдесят к одному, что Исгерд не помер. Я поставил два раза у двух прощелыг. Заработаю прилично деньжат. Надо растормошить императора, а то мне никто не поверит.

Как и считалось, Исгерд впал в тяжелое и странное забытье, сковавшее его волю и силы. Он спал и не спал. Хольд, который все ещё грязно бранился, что его принимают за лекаря, пару раз сказал, что император очнётся и совершенной здоров, а недуг его – всего лишь следствие перенесенных душевных страданий. Раз в три часа он вливал в императора странный вонючий отвар и убеждал всех, что это поможет. Они пожимали плечами и верили. Жизнь Исгерда их не слишком заботила, особенно со вчерашнего вечера. Разговоры у всех на устах были совершенно иные.

– Как она? – в десятый раз спросил Эберт Гальва.

Микаэль угрюмо дожевал ветчину и устало посмотрел исподлобья.

– Все так же, я думаю, – медленно проговорил он, глядя на рыцаря. – Как и две минуты назад. Я здесь сидел, Эберт. Я ел. Я доем и отнесу ей в комнаты завтрак. Ей надо поспать. А тебя не пущу к ней, даже не думай, уж точно не когда она только проснется.

Он снова вздохнул и пробормотал что-то странное на южном наречии. Микаэль вспоминал язык матери очень редко. Не последней причиной было и то, что знал он только ругательства. Эберт нахмурился и уткнулся в тарелку. Ниле решил явно корчить из себя властного старшего брата для Сольвег и в этом качестве раздражал ещё больше, чем друг. Запрет Микаэля злил, но вместе с тем успокаивал. Эберта до сих пор не покидало странное возбуждение, каждая мысль в мозгу была остра, как иголка, сердце бешено билось, как в лихорадке, он не мог усидеть на месте, а взгляд его каждый миг перебегал с одного на другое.

Сказать откровенно, он безумно боялся и мысленно оттягивал то мгновение, когда ему снова придется встретиться с Сольвег, тем паче наедине. Вчерашний день, ужас, отчаяние, горькая скорбь – а после такой нечаянный взрыв незаслуженной радости, как он сжимал ее в объятьях и не хотел отпускать, хотел срастись с ней, будто нитками, каждой клеточкой тела, знать, что она больше не уйдет никуда, что она здесь и живая. Все это было понятно, разумно, естественно в том порыве восторга – но что она скажет теперь? Через день? Через два? Эберту было сложно обманываться, как бы тот ни хотел. Последняя встреча с любимой прошла отвратительно – со злобой и в страшной ссоре, с немыслимыми оскорблениями и откровенностями. Как ни крути, это мало походило на "долго и счастливо". Он понятия не имел, о чем говорить с ней при встрече. Возможно, упасть в ноги и просто молчать, пока ей самой надоест. План был подлый, трусливый, но какой есть. Другого сир Эберт пока не придумал.

А тут ещё Микаэль.

Ниле был мрачен и бледен. Он выпил вчера явно лишнего, а потому клевал носом и лениво жевал теперь корочку хлеба.

– Ну, с девушкой разберемся, – отозвался Магран. – Пусть себе отдыхает. А что же вы, добрый сир?

Он? Во всей этой суматохе, радости, страхе и чувствах Эберт совершенно забыл, что он вроде как остаётся в живых – так, кажется, сказал Микаэль, да и с призраком вчера вышло эффектно, стоит отметить. Пару раз он опасливо и невзначай заглядывал внутрь себя, вглядывался в тишину, темноту и покой и не видел в ней больше перьев и пыли, могильных цветов, и голос сирина он тоже не слышал. Кая-Марта будто оставила его безвозвратно, вышла из самой сердцевины костей, как зараза. Впервые он чувствовал себя совершенно здоровым, спокойным, это было неловко и непривычно. Вдобавок ко всему прочему с ним все ещё вилось это тихое приятное чувство, золотистой пчелкой гудящее возле уха. Южанин высокопарно именовал это чувство флаккаром, Эберт предпочитал молчать, не желая его отпугнуть. Он хотел жить в полной мере этого слова и многое удивляло его, привлекало внимание и занимало. С удивлением вновь прозревшего или стоявшего на краю гибели, он открыл для себя, что проторенной дороги для него вовсе нет, что можно идти по целине, через лужи, льды, луга маргариток и никто его не осудит, а если осудит, то всегда можно плюнуть обидчику в рожу. Это было новое чувство для рыцаря, и он прислушивался к нему осторожно и вдумчиво, как к тихой песне в лесу. В его мыслях была сегодня не только Сольвег Альбре, и это казалось на удивление правильным. Будто в кои-то веки, спустя столько лет жизни он собрался в одного полноценного человека.

– Я? – рассеянно выдохнул рыцарь. – У меня все в порядке... Нет, правда. Правда. У меня действительно все хорошо.

– Замечательно, – отозвался Магран. – Значит, жалование за этот месяц я тебе не плачу. И по болезни – подавно можешь не ждать.

Он с удовольствием отрубил себе ещё кусок ветчины. Эберт имел очень смутное представление, что у него теперь происходит с финансами. Особенно после спасения Исгерда, за которое тот им должен порядком. С другой стороны, император был той еще сволочью и может послать их три шеи.

– И что же ты намерен делать теперь? – поинтересовался Магран. – Пойми меня правильно, ты мой хороший товарищ, но очень-то я сомневаюсь, что ты решишь вновь поступить на военную службу. Скажу откровенно, – он помрачнел. – С Идой, как видно, все очень не гладко. И тебе со мной лучше не связываться. Как никак – я всё-таки нарушил распоряжение короны. Я давний друг этой барышни, но вытрясет она мне всю душу, смею заверить. Не рекомендую тебе быть щепкой в этом лесу. А я доложу, что твоя служба на благо короны окончена.

Эберт скривился и рассеянно кивнул маршалу. Последнее, чего он хотел – это вернуться вновь ко двору, расшаркиваться перед Идой ван Горра и возиться с политикой, которую тот ненавидел. Нет, он хотел себе чего-то иного. Как Микаэль. Как дурак Микаэль со своим пресловутым флаккаром, пока он ещё молод.

– Можешь, к слову, всегда побеседовать с Хагеном, – продолжил Магран. – Он упоминал между делом, что тоже засиделся в Измаре. Говорит, что хочет тряхнуть стариной, походить по новым дорогам и кто-то ему может в этом помочь. Нарвется на неприятности, это как пить дать. Возможно, тебе это и нужно.

Эберт знал, о чем говорит ему маршал, и знал, куда тянет знакомого хольда, тот ему рассказал вчера вечером. На окраине имперской столицы, в том районе, что поприличнее, по словам Хагена была забегаловка с золотой уткой на вывеске. В забегаловке был подвал – много больше, роскошней, приличнее, нежели надстройка над ней с разбавленным пивом и парой столов. Там было занятное сборище всех сортов и мастей, со всех краев света и вроде как даже легальное – для тех, кто слегка щепетилен. За глаза ее называли гильдией авантюристов, те предлагали приличную плату за все – за сведения, за пропавшие карты, за слухи, за потерянные сундуки и реликвии, за убитых чудовищ, если в них кто-то верил. Возможно, он разведает об этом побольше.

– И ещё одна новость для вас, мне Хаген при встрече сказал, – продолжил Магран. – С барышень ночью во всю облетала соль. Наш приятель боялся, что они просто рассыпятся, но на рассвете увидел небольшой клочок бледной кожи под коркой. Уверяет меня, что по жилкам все так же пульсирует кровь. Или же что там у них. Вчера это мало походило на кровь.

Маршал махнул рукой.

Что ж, значит дочери Исгерда живы. Недурно бы было поставить возле них стражу да отправить к ним хольда, как только очнутся. Девицам по двадцать лет. Почти каждой. Но какого их сознание, если выкрали их младенцами из кроваток, а после они дремали под чарами долгие годы. Эберт от души пожелал, чтоб об инфанте и прочих заботились с большой теплотой.

– А что же Катель? – припомнил он о спасителе Сольвег.

Бывший маршал – непростой человек, но тот заслужил благодарность, а не слышали они о нем со вчерашнего вечера.

Атли скривился.

– Он отправился обратно домой – так он сказал мне. Говорит, от присяги его никто не избавил. Я не знаю, на что он надеется. Возможно, вернуть Иде зачатки рассудка. У него своеобразные понятия о долге и чести. Скорее всего, он разменяет застенки Империи на родные.

Политика Эберта мало заботила.

Он кое-как закончил свой завтрак, под тяжелым взглядом южанина пошел в противоположную сторону от комнаты Сольвег и пару часов бесцельно слонялся по замку. Он не встретил разбойника, чему, признаться, был рад, тот теперь считался скорее полезным союзником, но нерешенные вопросы воскресли вместе с появившейся Сольвег, а рыцарь не был готов к новой затянувшейся ссоре. Вдобавок перемирие было сейчас предпочтительнее.

Он зашел в императорскую библиотеку, пустую, заброшенную и впечатляющую. Вытащил наобум пару книг, восхитился выцветшими миниатюрами, выпачкал пальцы в осыпающейся золотой и серебряной туши. Здесь было спокойно, такое блаженное одиночество, где можно бы было хоть на миг успокоить мысли в мятущемся разуме. Через четверть часа какой-то древний старик клюкой поворошил в погасшем камине редкие красные угли. Вновь потянуло приятным теплом и жженой смолой.

Что-то похожее он испытывал в прошлой жизни, когда впервые касался пальцами волос Сольвег, в которых запуталось солнце, и оба молчали в сладкой дремоте раннего утра. Он был бы счастлив, если б она была сейчас с ним. Вдали от других, вдали от развалин и суеты, вдали от Эмилио Теста, чтобы он мог, сто лет подбирая слова, путаясь и сбиваясь, просто держа ее за руку, целуя ладонь ее в моменты бессилия, заставить почувствовать себя снова любимой. Тогда он согреет ее, окружит таким невозможным преклонением, обожанием, лаской, что в этом тепле она дрогнет, и после уже будет неважно, что когда-то она не любила его. На первое время любви его хватит и на двоих – если она только позволит. Если в каком-то нелепом царственном милосердии согласится снова быть рядом с ним и в немом ожидании наблюдать, как снова в ней пробуждаются жизнь и желание, как в черной земле по весне. Он мог подождать и хотел бы снова дождаться. Между ними двумя развергнута бездна, но видел он только противоположную сторону.

Собрав мысли в кучу, Эберт отправился разыскивать ее по имперскому замку. В комнатах ее было пусто. Судя по тарелкам, Сольвег немного поела, встреченный по пути Микаэль неодобрительно покачал головой и отправил рыцаря в замковую оранжерею. Там много лекарственных трав, аромат их облаком висит в воздухе и разгоняет тоску – самое то после ужасов смерти и страшных заклятий.

Он осторожно толкнул пальцами дверь и распахнул ее. Сольвег сидела на старой скамейке возле клумбы с мелкой лавандой, забравшись на нее вместе с ногами. Та уже начала подсыхать, хоть снег и мороз не могли проникнуть за толстые дворцовые стекла. Кое-где исцарапанная, слегка взлохмаченная и уставшая, сонная, она между тем улыбалась себе той самой спокойной улыбкой, когда понимаешь, лёжа в постели, что все ужасное оказалось лишь сном.

Сольвег обернулась на шум, и он встретился с ее бесстрастным, пристальным, вопрошающим взглядом. Что-то оборвалось в душе рыцаря. Страх застучал набатом в его голове. Как он метнулся к ней вчера вечером, как подхватил, как прижал к своему несчастному сердцу, и как теперь ноги ушли его по колено в холодную землю, как язык прилип к пересохшему небу и реальность – вся та реальность с обидами, горечью, предательством, ссорами – вновь подняла свою мерзкую голову и смеялась ему прямо в лицо. Ничего не исчезло, ничего не ушло, затаилось, а где-то там, в темном замке, все ещё ходит Эмилио Теста, который ей нужен явно больше него.

Которому стоит ее только позвать ещё раз. Один единственный раз. Он боялся и думал об этом.

– Тебя прислал Микаэль? – негромко спросила она.

Эберт вздрогнул. Это было довольно жестоко и колко. После всего, после вчерашнего дня и его крепких объятий отказать ему в праве быть больным ею, тревожиться о ней и желать видеть ее самому.

– Нет, – ответил он, чуть помолчав. – Я пришел сам.

Затем добавил:

– Ниле очень заботится о тебе.

– Да, – кивнула она, растирая бутончик лаванды в руках. – О лучшем друге сложно мечтать.

Сиреневые лепестки рассыпались ей на платье и черную землю. Он не знал, что нужно сказать. А Сольвег не хотела ему помогать. Или попросту не могла, но что ему было терять.

Он сделал к ней пару шагов, опустился вниз и обнял руками ее худые колени, спрятав в них голову. Сольвег вздрогнула, напряглась, на миг сиру Эберту показалось, что она его оттолкнет и погонит, наградит гневной отповедью, а не лаской. Но пальцы ее осторожно погладили его жёсткие волосы, легко, неуверенно, она касалась его, будто незнакомой прежде собаки, про которую говорят, что та вроде бы дружелюбна. Он вдыхал запах ее платья, лаванды, земли и трепетал под этими пальцами. Боялся лишний раз шелохнуться, поднять глаза на нее и увидеть в ответном взгляде лишь пустоту и участие. Он не заметил, как стал сжимать ее крепче. Сольвег неуютно поежилась. Он перехватил ее руку со своей шеи и крепко зажал в ладони.

– Ну, будет, – наконец негромко проговорила она. – Будет тебе. Поднимись.

Сольвег осторожно подняла его голову от своего платья и усадила подле себя. Эберт коснулся губами ее теплой ладони. Жилка под белой кожей пульсировала и дрожала, он чувствовал губами это биение, оно волновало его больше дозволенного. Но он понимал, что время упущено.

Эберт отстранился и положил ее руку назад на скамью. Очарование встречи, когда все решается образами и тишиной, невысказанными желаниями, от него ускользало. Он снова барахтался в старых обидах и нерешённых вопросах, если и был тот момент, когда он мог вернуть ее лишь одним поцелуем, то он упустил его. Он жалок, жалок, но это уже не имело значения, потому как она до сих пор не ответила на немую мольбу.

Сольвег улыбалась ему. Осторожно, лишь самыми уголками, задумчиво и рассеянно, будто весь тот порыв чувств, что хлынул из него вчера и сегодня, оставил ее совершенно нетронутой. Сольвег погладила кончиками пальцев его по щеке, задержалась на глубоком порезе, оставленным в драке с разбойником. Ей точно не следует знать. Подкармливать ее тщеславие, будто огонь, зарождать излишние сомнения, мысли, возможности. Эберт почувствовал упрямство и недовольство в душе. Глухая обида роптала в нем все горше и громче. Стоит ли Сольвег всех его горестей, что он принес на алтарь к ней. Всей той гордости, которая его не согрела, что он приполз к ней на коленях, побитый, и вот она, недостижимая и бесстрастная, безразличная, лишь гладит его по щеке и молчит. Она была жестока, все верно. Эберт успел позабыть, что любит ее не за нежность и взгляд, потупленный в землю.

Он бы бросил на этот алтарь последнюю крупицу здравого смысла, униженно прошептал бы ей просьбу о поцелуе, но Эберт сжал губы и отстранился. Порез саднил, и изредка из него ещё сочилась сукровица.

– Я рад, что ты осталась жива.

Он пробормотал это грубо, как оскорбление. Если ничего не случилось – что ж, возможно, ему лучше уйти и ждала она не его.

– Ты хотел лишь это сказать?

Эберт ей не ответил.

– Нам нужно поговорить, не находишь?

Такие разговоры обычно хорошим ничем не заканчиваются, так что нет, нет, никогда слова к чему-то дельному не приводили. Эберт почувствовал, как внутри него все осыпается, рушится медленно и неотвратимо, как песочный замок в прилив. Ему стало тошно и мерзко от собственной глупости и надежд, будто его застали за чем-то постыдным.

– Давай ты просто скажешь уже наконец, – пробормотал он хрипло, стараясь на нее не смотреть. – Что между нами точно все кончено и мы не будем мучить друг друга. Я не мастак говорить. И не люблю цветистые лживые фразы.

Рассеянная идиллия слетела с нее лёгкой дымкой. Сольвег снова посмотрела на него с тихой злобой.

– Лживой? Значит, я лживая?

Где-то в голове витал голос Ниле, призывающий слёзно не начинать снова ссор и заткнуться. Он вспомнил разбойника. Все слова, которые тот говорил, чтобы привести его в ярость. Тот точно влюблен, а она? Как скоро ее повлекло к нему после их расставания? Как скоро он сам, Эберт Гальва, решил, что ласки Идунны и ещё десятка ее милых подруг будут отличным решением, чтобы провести приятную ночь? Он бы многое сделал, если бы вила позволила, и не его добродетель, что это вовсе не так.

– Не более, нежели я, – ответил он вдруг. Это уже было неважно. – Что ж, я пойду тогда...

Она посмотрела на него с удивлением. Угрюмо, устало, неодобрительно.

– Куда это ты собрался, сир Эберт?

Куда он собрался? К людям. К шумному Микаэлю, к заботам и планам Маграна, к любому, кто отвлечет его хоть немного в ближайшую пару часов. А что она хочет, говорить о погоде? Терзать коготками его кровоточащее сердце, заставлять притворяться, будто все хорошо. А сколько обиды поднимется, если он не сможет блестяще корчить ей друга – поднимется вой, ведь он все испортил, а ей нужен друг, друг, ей так одиноко! Эберту захотелось на нее наорать, снова, как в последнюю ссору. Ему не верилось, что когда-то она любила его.

– Сядь, – приказным тоном сказала она, и он с ненавистью к ней и себе подчинился.

– Чего тебе нужно? – грубо спросил он.

– Укороти-ка язык.

Сольвег смотрела на него растерянно и задумчиво, будто подбирая слова.

– Я думаю, что мы начали совершенно неправильно, – наконец сказала она.

– Что начали?

– Понимаешь, – она опустила глаза и снова стала задумчиво обрывать сухие бутоны с лаванды. – Ты помнишь, почему мы сошлись?

Он не понял вопроса.

– Потому что полюбили друг друга?

– Да, – спасибо хоть это признала, могла рассмеяться. – Да, мы полюбили друг друга, но почему же, Эберт, скажи. Мы друг друга терпеть не могли. Нам было плохо до дрожи обоим, признайся. Ты умирал, у меня – стремительно рушилась жизнь. Неудивительно, что мы бросились в омут и ничего не обдумали.

– Я отнюдь не романтик, – перебил ее Эберт. – И Кая-Марта бы то подтвердила. Но точно не надо искать в любви изрядную долю здравого смысла.

– Вся наша любовь проистекала из горечи, Эберт. Это неправильно. Когда все наладилось, мы испугались и не знали, что делать друг с другом. Мы не знали, кто мы, в этой жизни без горя. Признай же. Мы оба хотели вновь все испортить. Мы не знали и не могли по-другому. Поэтому я говорю. Мы начали совершенно неправильно. Любовь не должна строиться только на горечи. Подпитываться только ею одной. Это обречено на провал.

– Вот как... – он снова поднялся. Примерно такое он подразумевал под цветистыми лживыми фразами. Возможно, это признак женской породы, он мало их знал. – Спасибо, что объяснила. Теперь мне можно идти?

– Да мать твою, Эберт Гальва! – рявкнула Сольвег, будто заправский моряк. – Сядь на место или же честное слово, я сверну твою глупую шею!

Она раскраснелась и тяжело дышала, нервно теребила кудрявые волосы, чтобы убрать их со лба. Вспышки ярости у нее бывали чересчур резкими, вдобавок она ещё не оправилась после яда и ведьмы.

Он сел обратно к ней на скамью, наблюдая, как она силится не закричать. Он испытывал схожие чувства. Сольвег выдохнула.

– Я говорю, идиот ты никчёмный... Что мы уже снесли, что имели, все, под фундамент. И если... Если бы мы захотели. То могли бы снова начать – правильно. И с чего-то хорошего. Но ты, – с обидой сказала она. – дурак и не справишься. Теперь убирайся, куда тебе хочется.

Но он рассмеялся и не ушел. Это был тот странный и нервный, счастливый смех, через который уходит все напряжение, что если переборщить, то можно и зарыдать ненароком, он был в том уверен.

– Посмейся ещё немного, и я тресну тебя, обещаю.

– Прости меня, – он наконец отсмеялся и прижался щекою к ее теплой ладони. – Прости, умоляю. Ты правда хочешь начать все сначала?

Она обняла его ласково, но целомудренно и отстраненно, будто не доверяя до конца своим собственным планам.

– Мы можем попробовать, – сухо повторила она. – Что-то хорошее. Что-то доброе. Что-то теплое, ласковое.

Это мало походило на Сольвег и он чувствовал где-то подвох, ловушку, в которую она же сама и попалась. Да она и недели не вытерпит хорошего, теплого, ласкового. Он улыбнулся. Это не важно. Он не против их ссор и издевок, если примирения будут стоить того.

– Милая моя, – прошептал он от самого сердца и потянулся к ней.

Сольвег слегка отстранилась.

– С самого начала, – повторила она. – Я не могу... Не хочу быть с тобою, как прежде, будто ничего не бывало.

– Будто не бывало Эмилио Теста?

Она оттолкнула его, задышала, лицо ее исказилось, и она посмотрела на него с бешеной яростью. Это был бесчестный удар, Эберт знал, и это было безумно приятно. Но он выдержал этот взгляд, потому что так бы было по-честному.

– Я скажу тебе, – продолжал он и с силой удержал ее руку, – почему я вспоминаю об этом. И верь мне, я делаю лучше теперь для обоих из нас. Тогда. На подходах к Империи... Мы с Маграном наткнулись на целое полчище вил. Да, верно, ты знаешь о вилах, ты сама, наверно, похожа на них. Десятки безмерно соблазнительных женщин, желанных, бесстыжих, готовых на все. Я ласкался с их предводительницей. Она почти отдалась мне, но прогнала. Ты знаешь, у нее такая нежная кожа. Золотистая, гладкая, мокрая. Как у русалки. И грудь упругая, теплая, она мне пару раз снилась потом...

Сольвег оттолкнула его с силой руками. Потом ударила по лицу, нарочно метя ногтями в порез. Он почувствовал жгучую боль и немного крови снова потекло по щеке.

– Ты зачем мне это рассказываешь! – рявкнула Сольвег. – После того, что я предложила! Предложила тебе вернуться ко мне – да ты знаешь, мой дорогой, о, ты знаешь, давай я тоже многое тебе расскажу, нет, ты только послушай!.. Захлопнись!

Она снова метнулась к нему, но царапнула воздух. Эберт смеялся и крепко держал ее за запястья.

– Ну, вот видишь, моя дорогая! Ведь стало получше, скажи. Много лучше – между нами двумя. Если бы я не сказал. Если бы и не сделал того, о чем рассказал. Эта тень – любовника твоего – ещё бы долго была между нами. Скажи. Так ведь стало проще дышаться?

Он убрал с ее лица растрепавшиеся обрезанные кудряшки. Возможно, ей правда так лучше.

– Ну, и потом, – добавил он тише с приятным волнением. – Ответь мне, ведь ты ревновала.

– Ни капли. Мне вообще все равно.

– Конечно... – он счастливо привлек ее к себе и жарко поцеловал, несмотря на протесты. Хоть сколько-то – но она все ещё любит его. И там явно далеко до фундамента. – Я почувствовал, как тебе все равно.

***

Эмилио задержался в разрушенном городе на трое суток после победы. Он бы покинул Империю раньше, если бы мог. Всё-таки его здесь теперь ничего не держало, отчаянные попытки вернуть себе Сольвег казались глупостью даже теперь – хотя близость смерти многое может менять. Он не надеялся, что в голове милой барышни что-то переменилось, и с того дня на площади он ее больше не видел.

Эмилио ждал, когда очухается наконец негодяй-император. Исгерд должен ему и должен не мало – и вот только тогда он уйдет. Разбойник прикидывал, сколько золота должно его отогреть – эту сумму от него и услышит владыка Империи. А пока он надеялся не наткнуться на милых влюбленных в коридорах дворца, хотя до одури хотел прошептать ей, что мир снова стал ярче и правильней с тех пор, как она осталась в живых.

И он занимал себя – всяким. Любым изнурительным, скучным трудом, который мог для него придумать Магран, пытающийся разобраться со всем беспорядком и хаосом в имперской столице. Следовало привлечь бродяг, проходимцев и шлюх к разгребанию завалов и мусора, развернуть назад тех, кто сбежал подальше на север, следить, чтобы благородные граждане не перегрызлись теперь с гражданами неблагородными из-за все тех же шлюх, которые отказались работать. Это весьма отвлекало. А потом он шел к Микаэлю и в ужасе и удивлении для себя самого разговаривал с ним по три часа к ряду и пил, как тогда, на развалинах. За какой-то радостью он рассказывал этому болтливому юноше о своей старой жизни, о гарнизоне, о прошлых товарищах, о покойном Куэрвороха, вдруг тот о нем слышал – Микаэль не слышал этой фамилии, но вспоминал, с завидным для него красноречием, все, что помнил, о далёком, забытом Эльсхане, полном песков, сладких фиг и дурманящих роз. Его можно было слушать с большим интересом, если выпить достаточно. Признаться, хорошо всё-таки, что он его не убил.

– Куда ты отправишься после?

Спасибо деликатности южанина и его страху отхватить изрядно по роже, они ни разу больше не говорили о Сольвег.

– Не вижу причин изменять решенные планы. Отправлюсь в Линдему, а там как пойдет. На родине меня не очень-то ждут. Магран, конечно, парень хороший, но королева меня быстро отправит на виселицу. Не могу винить девочку.

– И ты думаешь, виселица в соседней стране тебе больше придется по вкусу?

– Ну, разумеется. Там такие дубы, такая пенька...

Микаэль рассмеялся дерганным смехом. Пить он совсем не умел.

– Я тоже хотел отправиться в путешествие. Но угораздило загреметь вот в эту дыру.

– Да ладно. Север не так уж и плох. Вернись сюда лет через пять, как отстроятся заново.

– Пока я хочу вернуться домой и согреться. Убедиться, что дело мое не развеяно по ветру. А там мы посмотрим. В стране назревают не очень-то славные перемены.

Королевство разжевало и выплюнуло Эмилио Теста. Он наблюдал за ним теперь, будто зритель на ярмарке за представлением кукол. Такова дорога разбойника и бандита. Он не очень-то собирался меняться.

– Когда отправляешься?

– Завтра, – Эмилио опрокинул в себя последний стакан. – Если не попрощаюсь, не обессудь. Завтра стребую с Исгерда все до монетки и в путь. Пригляди там за собой... И за ней.

– Как и обычно.

На другое утро он отправился к Сольвег.

Он уже посетил императора. Исгерд был рассеян и жалок, согласился на любые условия, следовало выпросить больше. Невидящим взором деревенского дурачка кровожадный властитель глядел куда-то сквозь стены и молча кивал. Эмилио подмывало рассказать ему то, чем угрожал ему Магнус Ферре, раскрыть себя, обличить, но ему хватило здравого смысла. Не зачем зазря дразнить льва, который отлично может прикидывается.

Он постучался в дверь ее комнаты, надеясь, что не застанет там рыцаря. Это многое осложнит. И для всех. Но молитвы его были услышаны.

Сольвег была бледнее обычного, немного хрупче, нежнее. Она обернулась, когда тот вошёл, на лице ее промелькнули странные чувства. Он не понял, что это значило.

– Ты здорова?

Она прикусила губу и ничего не ответила. Занятно. Вот первые их слова после вынужденного прощания из-за аптекаря, и вот он вновь пришел попрощаться с ней окончательно и отправиться в путь. Они не обсудили с ней – ничего. Ни то, что он вернулся обратно. Ни что дрался с ее благоверным. Ни что убил Магнуса Ферре и даже сколько – сколько бы он мог сказать, рассказать, что он чувствовал за ту никчемную пару часов, что она умерла и воскресла. Но прощание бы затянулось тогда. А долгие проводы – дурновкусие, как ни крути.

– Сольвег?

Она казалась обиженной, будто ребенок. В какой-то момент Эмилио показалось, что в глазах ее блеснули злые, мелкие слезы. Сольвег прикусила губу и наконец-то ответила.

– Я здорова. Спасибо.

Так сухо и чопорно, здесь явно что-то было не так, а загадки он не любил.

– Сольвег, – сказал он открыто. – Возможно, тебе многое рассказал Микаэль – он трепло. Но я ухожу сейчас. И снова пришел попрощаться, поэтому скажи мне, пожалуйста – что я умудрился сделать не так. Или ты ненавидишь меня до сих пор – за то, что ушел, и за то, что вернулся.

Одна из злых, мелких слез все же выкатилась из глаза, и Сольвег ее гневно оттерла ладонью. Она подбирала слова, и они давались ей куда сложнее, чем могло показаться. Да смилостивятся Небеса, и он не позовет ее снова, пусть не достанет ему этой дурости.

– Ушел, вернулся... – пробормотала она. – Я злюсь. Я злюсь, что ты не пришел.

Она отвернулась от Эмилио Теста и уставилась в стол, оперлась ладонями о столешницу.

– Я видела тебя. Там. Ты ушел, ну и пусть, я все понимаю. Но... Эмилио, – она с трудом назвала его снова по имени, будто нехотя вскрывала старую рану. – Ты сбегаешь и возвращаешься, мы оба догадываемся, в чем тут причина – наверно! Но три дня проходят впустую, ты прячешься, точно крыса где-то в тенях, по углам. Ты не зашёл ни разу ко мне. Ничего не сказал. И со своим никчёмным "ты, наверно, здорова?" ты вламываешься только сейчас. И снова уходишь. Так, между делом. Обижена ли я? Да, чтоб ты сдох, я обижена! – ее голос дрогнул.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но я считал, ты со сказочным рыцарем.

В Эберте Гальва было мало от сказки, даже от страшной. Возможно, Сольвег поэтому так на него посмотрела.

Немного смущённо.

Немного тоскливо.

Немного растерянно.

– Да, – кивнула она. – Мы решили начать все сначала, с нуля, рискнуть и попробовать, даже если снова все пойдет под откос. Но ты мог бы, ты должен был прийти ко мне сразу. Пусть при свидетелях, мне наплевать. Тогда бы я знала... Что прежде ещё – до всего – это значило для тебя хоть немногое – для меня значило! Спроси Микаэля, мерзавец, спроси, если вы теперь с ним общаетесь! Но если же я для тебя была просто шлюхой, то зря ты пришел, мое здоровье тебя не касается!

Это был странный поток слов и обид, невысказанных ещё с прошлого раза, он будто снова вернулся на пять дней назад, но тут уже дважды было ничего не исправить.

– Значило, разумеется, – проговорил через силу Эмилио. Жестокая, наглая девочка. Ей так надо упиться собственной правотой, что она будет идти до последнего, даже отвергнув его, даже выбрав другого. Даже тогда будет выцарапывать из него все почти, вплоть до признания, хотя оно ей теперь совершенно без надобности. Или же она говорит ему чистую правду. И ей правда тоскливо, обидно и она не уверена – почти ни в чем в своей жизни. – Конечно же, значило, а как же иначе. Ты только подумай. Ты вспомни. Стал бы я делать столько немыслимых глупостей... Я в принципе не такой идиот.

Он шагнул к ней и обнял ее со всей теплотой, на которую был способен. Со всей той невысказанной лаской и нежностью, радостью, которую не осмелился показать тогда на причале. Все, что было ему дозволено, разрешено, чтобы не пересечь ту черту, которую они оба определили теперь.

– Ох, милая, – шептал он, прижимаясь щекой к ее волосам, гладя теплый затылок и легко целуя ее в ушко, висок, стараясь не думать о большем. – Милая, глупая, девочка, я так счастлив, что ты снова жива. Мне наплевать на то, что случилось и не случилось, я просто рад, что ты снова в порядке. И рад много больше, чем мог бы представить.

Она расслабилась в его руках, точно мягкий пушистый зверёк. На миг между ними воцарился тот странный мир и признательность, понимание, когда невысказанная страсть и обиды на жизнь остаются за дверью. Сейчас между ними все было в порядке.

Эмилио все же отстранил ее от себя и погладил бледную щеку.

– Так значит, ты с ним, – проговорил разбойник рассеянно. Он водил невольно пальцами по ее скулам, касался уголка губ. Это было утверждение, а не вопрос. – Ну что же. Вполне ожидаемо. Давай только не будем думать о том, что случилось бы, если бы тот не пришел.

– Нет, – Сольвег перебила и негромко шепнула. – Если бы Магнус не помешал. Но да. Мы не будем думать об этом. Он мертв. Спасибо тебе. Это правда чудесный подарок.

Мало кто назовет убийство подарком. Он усмехнулся.

– Как много тебе известно о несбыточном, Сольвег?

– Больше, чем думаешь.

– Я желаю тебе, чтоб у тебя все наладилось, – наконец сказал он, поразмыслив. – Правда. Знаешь. Со всеми немыслимыми мечтами и планами, ты создана для любви. Обожания. Тебя следует купать в них, как в ванне из молока. Каждый день. Если твой рыцарь этого наконец не поймет, то я снова набью ему морду.

Сольвег улыбнулась, но как-то невесело и настороженно. Очень редко бывает в жизни "долго и счастливо", почти никогда. Бывает "долго и очень неплохо", "счастливо и пара недель", "долго и все думают, что мы влюблены", " счастливо, а потом ухабы, ухабы, через месяц будет ещё два дня передышки". Перед Сольвег лежали любые варианты, точно на блюде, и любой из них мог скатиться в "нет, не сложилось" при любой форме примирения с рыцарем. Конечно, ей было страшно. Ничем не лучше той ситуации, когда он позвал ее вместе с собой, но она храбрая девочка. Второй раз она так не струсит.

– Я ухожу, – Эмилио улыбнулся. – Я не буду говорить тебе, куда отправляюсь, ведь при случае тебе точно хватит безумия меня разыскать. Но если... Если же вдруг – то я всегда рад, ты знаешь.

– Не надо!

Сольвег отчаянно замотала вдруг головой. Она говорила торопливо и сбивчиво.

– Не надо, не говори. Не нужно. Я не хочу это знать. Пойми меня правильно... – с какой-то невнятной тоской она посмотрела разбойнику прямо в глаза. – Я не хочу иметь ни малейшей возможности тебя разыскать. Ни единой. И никогда больше не думать об этом, пожалуйста, не говори.

– Спасибо, – шепнул он в ответ. Это большее, что он мог услышать, признание всего, чего она не сказала, и самое честное, медом смазывало грубые раны. Ему было почти хорошо.

– Прости меня, – шепнула она и шагнула к нему. – Мы оба оказались не теми, кем считали сами себя. Возможно, чуть-чуть не хватило.

– Такое случается.

Сольвег обняла Эмилио и прижалась к нему. На прощание – что ж, возможно в том и не было большого обмана, разбойник не мог и не хотел ее осуждать – лёгкими поцелуями, еле касаясь, она покрывала его лоб, щеки, нос и глаза, все лицо, нежно и ласково, совсем не касаясь губ, гладила, ласкала, будто большую собаку, зарывалась пальцами в волосы. Долгое прощание – дурновкусие, так он сказал, но теперь Эмилио был готов признать себя самым последним крестьянином, лишь бы остаться подольше.

– Прощай, – шептала она со всей теплотой. – Прощай, прощай, мой хороший. С тобой все будет в порядке. Все хорошо будет. Все правильно, я в этом уверена, милый, уходи теперь, пожалуйста, уходи, а то я правда вновь зареву.

Голос ее уже дрожал, хотя Сольвег все ещё улыбалась. Он крепко поцеловал её в висок напоследок, прижал к себе и тут же вышел за дверь. Та хлопнула, и он остался один в прохладе и тишине галереи.

В светло-сером предзимнем свете летали одинокие пушинки-снежинки, белоснежные и тяжёлые, огромные, как паруса кораблей-скорлупок в ручье. Эмилио Теста облокотился о подоконник, затем настежь отпер окно – ему не хватало воздуха в духоте натопленных комнат. Снег влетел в замок вместе с трескучим, веселым морозом, бесчувственным и бесстрастным, бодрящим и отрезвляющим. Тот щипал его ледяными руками за щеки, где до того он чувствовал горячие и сухие губы той женщины. И все действительно было в порядке, как она и сказала. Могло быть, очень скоро могло. Мысли его рассеянно вернулись обратно к награде. К словам Микаэля, к Линдеме, к плану новых дорог – дороги на земле проложили воистину лучшие лекари.

Все было неплохо.

Все было очень неплохо.

Разбойник улыбнулся собственным мыслям, видению гор, холмов и пустошам вереска, которые увидит уже в следующем месяце, если пойдет налегке.

Пора было снова отправляться в дорогу. Почти насвистывая себе что-то под нос, Эмилио Теста вышел из замка императора Исгерда.

Глава XLV

Минуло полтора месяца, и шли йолетиды – яркие, безумные, красочные, безудержные до неприличия – так нередко встречаются праздники после страшной беды. Народ на улицах жег костры до небес, и ночью, и днем. Это помогало расчистить завалы на улицах, а потому стража смотрела на подобное буйство сквозь пальцы. После пальбы из пушек с холма многие остались без крова. Высочайшим распоряжением императора в стройке было приказано участвовать всем, а до особого случая – счастливчикам с уцелевших окраин велено приютить остальных. Довольных было немного, но с Исгердом спорить накладно. Люди злились, грелись и пили. За пару недель соседи решили, что хаять владыку занятней и безопасней, нежели друг друга в тесной каморке. Тот не явится из дворца и не двинет в глаз за столом. И вообще говоря, очень неплохо остаться в живых. И самые длинные ночи уже позади.

Дочери Исгерда выжили – все шестеро измарских принцесс, Исгерд признал каждую перед всеми. Как только к нему вернулся дар речи, он вписал пятерых бастардов во все бумаги наследования, чем немало взбаламутил Совет. Рыжеволосая Амфитрита с бледной, полупрозрачной кожей и острым носом походила на Исгерда до комичного сильно. Прочие же принцессы представляли собой занятное зрелище неразборчивости императора в их матерях. Волосы и глаза, телосложения всех сортов и мастей делали их мало похожими на единокровных сестер. Сольвег принцессы на удивление нравились. Она вздыхала тайком, что жизнь не дала ей сестры или брата – с этой семьёй, вообще говоря, паршиво сложилось, пусть папеньке икается там в старом Исолте.

Ей было дозволено приходить и разговаривать с ними под присмотром пары врачей и тщедушного вида учителя. За этот прошедший месяц после спавшего заклятия Уны Синклар разум и сознание девушек разогналось до пятнадцатилетнего возраста – куда как неплохо! А Хаген порой говорил, что к грядущей весне инфанта мало чем будет отличима от сверстниц.

От сверстниц-крестьянок, думала Сольвег, с приязнью и жалостью глядя на пугливую рыжую девушку, с удивлением водящую пальцем по гобеленам на стенах. Сколько немого восторга и удивления, казалось бы, от самых простецких вещей. Девицы не умели ни читать, ни считать, ни писать, ни сколько-то вести себя в обществе, а в свободное время только играли с котятами на кухне дворца. Амфитрита была бы много счастливее, живи она в домике на отшибе у моря, точно ундина-дикарка, но ее уже затянули в корсет, и та жаловалась, что шпильки царапают голову. К середине весны уже Исгерд собирался представить ее иноземным послам. Начать обучать обретенную нынче кровиночку арифметике и риторике, языкам и истории – Сольвег вздыхала. Мысли об украденной жизни все вертелись в ее голове, и в свою очередь она пыталась говорить инфанте о чем-то приятном. Та тискала троих пушистых котят и хлопала в ладоши, будто ребенок, в ответ на шутки, песни и сказки, о которых тайком ей рассказывали. К весне ее разуму может и будет все двадцать, как и положено, но украденного ведьмой уже не воротишь.

Сольвег понимала, зачем император торопится. Говорить такое не следовало и, конечно же, обсуждать во весь голос, особенно в Измарской империи, где мысли о том, что император – человек из плоти и крови и когда-то умрет, считались изменой, но здоровье властелина Севера пошатнулось. Каждое утро и до полудня он проводил в постели с изнуряющими мигренями, доводящими его до беспамятства. Он стал раздражительней, мнительней и ничего не желал так отчаянно, как протянуть ещё несколько лет, прежде чем Амфитрита будет готова. Предложение регентства вызывало у Исгерда дикую ярость.

Женитьба же на Иде ван Горра как-то затухла сама по себе. По замку ходили слухи, что хватит-де с императора ведьм, и тот решил вернуться к хорошеньким измарским потаскухам-дворяночкам, которым нужно в награду только немного приданного и место при замке, и никаких особых запросов. Что в свою очередь делала Ида со своим долгом в пять миллионов, Сольвег не знала, но новости из-за границы доходили особо плачевные. Они пока оставались на севере. Зима – не лучшее время для путешествия.

Что же касается "долго и счастливо", то Сольвег его не ждала. Даже при этом их отношения с Эбертом вызывали у нее удивление, оторопь, а после пары недель – унылое смирение захватило ее целиком. Две ночи она кляла себя за бездарные две ошибки. За первую – что не пошла с Эмилио, когда тот ее звал. И за вторую – что оборвала любые возможности найти его снова. Когда во вновь затянувшуюся бессонницу посреди третьего часа ночи она поняла это с ужасающей ясностью, то испугалась до дрожи, что сделала все бесконечно неправильно, и только отчаянный рев позволил ей все же уснуть и проспать до полудня. Глядя на опухшие щеки и нос, взгляд, как у побитой собаки, Сольвег решила, что хватит. Аккуратно и ласково, но с невозмутимой решимостью, она задвинула мысли об Эмилио Теста на самые задворки своего нервного разума и гнала воспоминания о нем с жестокостью и упрямством. Нет, не сейчас. Не завтра, не через месяц и даже не через год, а может быть через пять, когда все наладится, она достанет эти мысли на свет, погладит воспоминания с нежностью, будто старое платье в коробке, и уберет назад, как вещицу, которую жалко выбрасывать. Вот тогда – может быть. А сейчас у нее есть задача важнее. И пусть отсохнет язык у того, кто осмелится ей сказать, что она не пыталась наладить отношения с рыцарем.

Она злилась на Эберта. О, как она злилась, он раздражал ее теперь больше, чем только возможно! Больше, чем когда был в Исолте ее женихом – а он походил на себя того, до болезни. Только все было хуже.

Эберт Гальва любил ее, в этом не было ни малейших сомнений. На что походила эта любовь – Сольвег за завтраком однажды подумалось, что на любовь старика со старухой. У которых есть уже взрослые дети. А может, и внуки в придачу.

Он смотрел на нее с безупречной нежностью, предусмотрительностью и лаской, глаза его излучали такое тепло, а говорил он ей лишь похвалы, комплименты, что Сольвег снова хотелось в конце разговора визжать и огреть его палкой.

У него было все замечательно.

У Эберта Гальва все было прекрасно!

Но Сольвег видела превосходно, когда ее водят за нос.

Между ними зияла пропасть ужасающего непонимания. Решение начать все сначала и не спешить было хорошим лишь на словах. На деле же оба они не имели понятия, кто они друг другу теперь, что чувствуют, чего хотят, и где, во имя всего святого, находится сейчас эта любовь, если принять ее за точку на карте, придать ей значения широты, долготы, и, как моряки, отметить жирным крестом. В каком заброшенном небытии блуждают сейчас эти чувства, и повернется ли у нее хоть когда-то язык подойти к нему и сказать по-честному, что любит его? Сольвег представляла это раз или два, но оставалась в растерянности. Они не спешили, все верно. Но что делать дальше, они тоже не знали.

План Эберта вызвать в ней ревность был очень неплох. Им стало проще общаться, но тени не уходили, и Сольвег знала, что рыцарь ей лжет, не таясь. Он не знает, как к ней подступиться, и стена между ними не дрогнула. Им бы вновь поругаться, наорать друг на друга, высказать по десятому разу все, что наболело внутри – и тогда, быть может, дело и сладится. Но оба решили начать с чего-то хорошего. И хорошее это они ищут, будто слепые котята.

Раз в день они гуляли по замку, по галереям, пытались общаться – Сольвег не помнила тем – Измар, погода, политика. Он склонялся к ней, целовал на прощание, лишь на какую-то пару мгновений, и вновь уходил. Сольвег казалось, что он это делает лишь по одной причине – чтобы ей угодить. Вся любовь его – это ей угодить! Поцеловать, достать звезду с неба, исполнить любое желание, да даже если она сама сейчас пойдет и позовет его сразу в постель – она не чувствовала, что это хоть сколько-то нужно ему самому, а она так любила чужое желание, влечение, страсть, смотреть в глаза напротив себя и читать в них, как в книге, список безумных мечтаний. Но как объяснишь это рыцарю. Он ничего не поймет. И снова скажет, что сделает все, что она ни попросит. Это Эберт Гальва называет любовью, как тошно.

Все чаще он пропадал у Маграна и Хагена, а она – у дочерей императора Исгерда.

Они старая женатая пара, все верно. И как у многих старых супругов, меж ними – лишь пустота, разговор о погоде да десяток званых обедов. Она старается, видит Небо, но даже ее терпению скоро настанет конец.

Микаэль бездельничал и пытался скрашивать ее одиночество, когда наивные шесть сестер ее утомляли.

– Я, наверное, что-то не так понимаю, – говорил Микаэль. – Мне, как разумному старшему брату...

– Названному брату, Ниле. И я не припомню, сколько тебе лет, дорогой. И уж тем более не припомню, чтоб мы братались.

– Это как раз-таки можно исправить. Но я не об этом. Мне положено с постной миной шугать вас с Эбертом по углам и заставать где ни попадя, милующихся голубков. Вместо этого ты ходишь со мной, как примерная девочка. Мне это не нравится.

Она пропустила насмешку мимо ушей.

– Когда мы вернёмся домой?

– Не раньше весны. Я в эту стужу и с места не сдвинусь. Ты ещё погоди, дороги сугробами завалит до неба и выше.

– Тогда ещё подождем. Я соскучилась. По Каталине, по твоей матери. Будет здорово их снова увидеть.

Микаэль посмотрел на нее с удивлением, замялся, но ничего не ответил.

– Что? Что такое?

– Пойми меня правильно, – отозвался Ниле. – С тобой очень весело жить, да и сестрица моя от тебя без ума. Но я был почти что уверен, что к тому времени... Ну, словом, ты будешь жить под крышей нашего рыцаря. Не под моей.

– У него крыши нет. Ты, верно, забыл.

– Не забыл. А ещё не забыл, что ему от Исгерда перепало столько деньжат, что он ещё две недели назад в Исолт отправил в прошение.

– Какое прошение?

– Такое. Чтоб ему продали ничейное поместье из ведения города. Уже скоро он получит ответ. Как понимаешь, никто ему не откажет. Он что, тебе не сказал?

Сольвег почувствовала, как в ней поднимается обида и злоба. Она вонзила ногти в ладонь и безразлично улыбнулась южанину.

– Нет... Знаешь ли, нет, он мне ничего не сказал. Должно быть, забыл.

Он ничего не забыл, двуличный ублюдок. Вчера четверть часа ей на уши вешал лапшу, почему весна теперь будет холоднее обычного. О, она ему все расскажет о холоде, у него от этих морозов нутро все замёрзнет, отсохнет, отвалится. Приятная злость не взбодрила ее, Сольвег вновь опустилась в ту привычную меланхолию, из которой не выплывала неделями.

– Сольвег, – осторожно позвал Микаэль. – У вас все ведь в порядке?

– Нет, – спокойно и честно отозвалась она. – У нас ничего не в порядке, Ниле. И я не знаю, будет ли, правда.

– Мне нужно с ним говорить?

– Я убью тебя прежде, чем рот свой раскроешь.

Они прошли так ещё одну галерею.

– Вы вновь поругались?

– Нет, хотя стоило.

– Если бы меня кто спросил, – скривился Ниле. – То я бы сказал – как и чем решаются все ваши проблемы. Но я зарёкся влезать в любовные дрязги друзей.

– Реши себе сам что-нибудь, – язвительно ответила Сольвег. – Давно пора, право слово.

– Я вольная птица, захочу и решу. Не надо за меня беспокоиться.

– Да, вольная птица. Удод.

Они завернули за очередной угол, и Микаэль больно ткнул Сольвег под ребра локтем.

– Вон, посмотри, посмотри. Стоит там твой благоверный. Опять, вероятно, Хагена ждет. Все обсуждают и обсуждают, нашел себе варвара-друга. Эй, Эберт!..

Сольвег решила, что пора удавиться.

– Я с тобой ещё поквитаюсь, Ниле, – прошептала она ему на ухо и гаденько улыбнулась.

– Да, да, разумеется, на свадьбу позвать не забудь.

Она вонзила каблук южанину в ногу. Тот только поморщился.

Эберт к ним подошёл с превосходной доброжелательной маской. Та сидела на нем, как влитая, рыцарь ласково поцеловал руку Сольвег и улыбнулся.

– Какой приятный сюрприз! А вы тут откуда?

– А мы на улицу, – Ниле начал врать и довольно уверенно. – Десятый день йолетидов, там нынче костры и снежные замки, на площади раздают каштаны в меду, пряный глег, но довольно паршивый. Хотя за бесплатно я слопаю все, что дают.

– Вы идете на улицу? – рыцарь приподнял вверх бровь. – В этот ужасный мороз?

– Конечно! Сольвег, ну подтверди.

– Я подтверждаю, – угрюмо ответила Сольвег. – Ниле сожрёт все, что дадут за бесплатно.

Другого от нее не услышат. Южанин любую проблему превратит в балаган.

– Дружище, ты идешь с нами!

– У меня встреча, Ниле, я бы рад...

– Вот с радостью и пойдешь.

Микаэль никогда не заботился об изящности плана. Он вытолкал их в шею до главных ворот, и, разумеется, там им сказал:

– Какая же жалость, мои дорогие. Мне срочно надо идти, я запамятовал. Эберт, ты не поверишь, но у меня тоже преважная встреча!.. А вы развлекайтесь.

И тут же исчез. Свой нос он морозить, конечно, не будет. Чужие – пожалуйста.

Пару минут они простояли у главных ворот. Неловко, это было неловко. Но ещё хуже было бы тут же вернуться обратно. Почти равносильно признанию, что оба сдались – но погода прелестная.

– Тебе не кажется, что он стал таким же, как прежде? – услышала Сольвег.

– Надоедливым и дурным пустобрехом? О, да. И это ужасно. Пошли?

Мороз был трескучим. Сольвег грела озябшие пальцы в меховых рукавах, сложив их вместе наподобие муфты. Она не очень любила долгую зиму и мятый снег, грязь на дорогах, вечную серость, внезапные оттепели, но сегодня это ледяное яркое солнце заставляло ее улыбаться и мечтать о весне, которая будто бы уже за порогом, какая наивность. Мороз хватал ее за нос и за щеки, Сольвег казалось, что на нее напала эта стая белоснежных злющих гусей с далёкого севера и они щипали ее и щипали, будто деревенскую дуру-девчонку, это было так весело! Ей казалось, что от мороза солнце троится, и она видит радужные перья по кругу. Нигде южнее Измара такого, увы, не увидишь. Она попрыгала на месте немного, чтобы вернуть движение крови в замерзшие ступни. В воздухе висели снежные блестки, хрупкие, тонкие, они походили на лепестки, сыпались, сыпались с неба, как серебро. Она не выдержала и вынула ладонь из теплого меха. Кожу обожгло на ветру, она поймала пару снежинок, те тут же растеклись по коже мелкими каплями.

– Ты замёрзнешь.

– Смотри, как красиво! Я видела такие лишь в детстве.

– Замёрзнешь. Спрячь руки.

Она фыркнула и приняла у назойливого зазывалы-разносчика железную кружку с глегом на прокисшем вине. Если так пойдет дальше, то выпить не помешает. Мимо них порою проходили счастливые влюбленные парочки. Они обнимались, носились, визжали, играли со снегом, будто бы были детьми, кто-то целовался у всех на виду, не боясь ни людей, ни мороза. Она провожала их с угрюмой тоской. Эберт встретился с нею взглядом. Прочёл без труда в нем все ее мысли, отвернулся и ничего не сказал. Ее сердце дрогнуло. Он знал, все знал и его ничего не заботило!

Она отставила железную кружку на ближайшую бочку.

– Эберт.

Сольвег окликнула его, ухватила за руку.

– Эй, Эберт. Постой.

Тот остановился, посмотрел на нее с деланным удивлением – ну сколько же можно! Он настолько не уважает ее, что врёт ей прямо в лицо?

– Что-то случилось? Ты все же замёрзла? Уходим обратно?

Она попробует снова быть откровенной, в один единственный раз и последний.

– Эберт, – пробормотала она, рассеянно поглаживая его холодные пальцы. – Эберт, скажи мне, что тебя мучает. Скажи мне честно, не лги, я не смогу помочь тебе, нам, если ты лжешь. Что ты делаешь, Эберт? Мы решили снова быть вместе, но ты выглядишь несчастней обычного. Милый мой... Я выбрала же тебя, все в прошлом, он в прошлом, – она не осмелилась снова назвать вслух имя разбойника. – Тогда почему ты всё ещё не со мной?

Она хотела было потянуться за поцелуем, чтобы растопить лёд между ними, но рыцарь вежливо от нее отстранился. Если он не ответит ей искренне, что ж, она просто уйдет. От него, от Микаэля, от всех. Мир большой, а жизнь с каждым днём всё короче, денег у Сольвег теперь было в избытке. Пострадать она успеет потом.

Эберт хотел было вновь улыбнуться и отшутиться, сделать вид, что ничего не бывало, но в глазах его Сольвег увидела застарелую, непроходящую боль, с которой тот, вероятно, смирился. Она не отпускала его ладонь и грела своими тонкими пальцами. Ей всего его хотелось согреть, уже очень давно, ещё с лета. Безнадежное, глупое чувство. Это нечестно. Это так нечестно, что он до сих пор не может быть счастлив, такой добрый, наивный, прекрасный.

– Сольвег, – глухо ответил ей рыцарь. – Оставь все как есть и не лезь. Я прошу... Возможно, это грубо звучит, но правда, оставь. Все пройдет. Дай мне время, я свыкнусь. Я люблю тебя, Сольвег, пойми, но это не так-то и просто...

– Любить меня? Я это знаю.

– Нет, не любить, – рыцарь вздохнул. Он замолчал, будто не желая открыться ей снова. – Любить тебя так же просто, как и дышать. Как вставать по утрам и ночью вновь засыпать. Но очень непросто знать, что я лишь правильный выбор. Но честное слово, Сольвег... Да, ты решила остаться со мной, но нет ничего хуже, чем быть только правильным выбором, когда любишь так сильно, как я. Это пытка. Дай мне время. Пройдет. Я не денусь никуда. Не смогу.

Сольвег задумчиво на него посмотрела. Открыто и с любопытством взглянула ему прямо в глаза. Она оставила его боль без ответа, это было немного жестоко, но она думала, думала, это была чудная задачка.

– Но ты не правильный выбор, – наконец сказала она.

– Что? – еле слышно выдохнул Эберт. На его лице отразился внезапный ужас, отчаяние, будто своей откровенностью он лишился и тех крох, что имел.

– Ты не правильный выбор, – вновь повторила она. Удивительно, но она верила в каждое слово, что говорила. – Послушай. Ты думаешь, если б я тебя не любила, то не ушла бы одна? Куда глаза глядят, не сбежала бы? Испугалась остаться сама по себе? Милый, я так живу, мне это привычно, как воздух – сбегать. Я богата теперь, я так потрясающе, баснословно богата! Если бы я захотела – меня бы не удержали и орды влюбленных в меня. Ты думаешь, я тебя пожалела? Милый, тебе известно, как никому – я безжалостна, своенравна, я никого не жалею, даже себя. Из всех на свете выборов, Эберт Гальва, ты самый неправильный, самый абсурдный, приносящий мне столько злости, страданий, забот... Я тебя выбрала, не потому что ты правильней. А потому что роднее. Нужнее. Дороже. Любимей. И слаще, – она помолчала и отпустила наконец руку рыцаря. – А вот пользы и правильности от тебя ни на грош, извини.

Эберт ничего не ответил. Он молча смотрел на нее, и она ничего не могла разгадать за этим пристальным взглядом. Он не коснулся ее, не обнял, не приласкал, ничего не сказал в ответ, не удостоил даже кивком. Если ему мало признания, что она его любит, то это и правда конец.

– Пойдем-ка обратно, – наконец сказал Эберт. – Мы скоро замёрзнем.

Сольвег поникла. Блесток снега она больше не видела.

– Пойдем, – безразлично кивнула она и рассеянно оперлась на предложенную рыцарем руку.

В замке она остановилась у лестницы, та вела в сторону ее комнат, но Эберт не отпустил ее.

– Что-то ещё? – грубовато спросила она.

– Пойдем. Хочу кое-что тебе показать. Это очень красиво. Заметил ещё месяц назад.

Он поволок ее куда-то, недоуменную и растерянную, по лестницам выше, в какие-то старые башни, пока Сольвег не поняла наконец, что тот ведет ее в императорскую библиотеку, где ещё так недавно, они с Микаэлем ломали свои непутевые головы над снежнокнижными текстами, оказавшимися просто подделкой.

Зал знаний был снова немного пыльный, пустой и безлюдный, в этот раз во всех комнатах не было даже двух мумий тех смотрителей-стариков. Пустота, тишина, потрескивающие весело угли в камине – слуги с утра расстарались, такая работа, даже если не ходит никто – в императорском дворце должно быть натоплено.

Кожу приятно покалывало теплом после морозного ветра. Эберт подвёл ее к большому окну. Огромное, до потолка, с множеством перемычек и стеклышек, оно выходило прямо на главную площадь. Вон те костры. Вон те гуляния, та пристань, где прежде лежали соляные груды принцесс-великанш и где ее привели снова живую к друзьям. В окно било это безудержно яркое зимнее солнце, оно жарко грело ей щеки, ласкало лучами и гладило. Сольвег на миг довольно зажмурилась. Сегодня это и правда красиво. Тепло и красиво, лениво и сонно.

– Что скажешь?

– Мне нравится, – ответила Сольвег.

Луч снова скользнул по лицу, и она прикрыла глаза. Ей хотелось намотать эти солнечные лучи-паутинки, точно пряжу на острое веретено, сохранить их для будущих пасмурных дней затянувшейся ранней весны. Она стояла сейчас, вся в этих нитях – на платье, на шее и на руках, и в волосах они путались яркими лентами.

Сольвег видела красные жилки на собственных веках.

Она почувствовала теплые губы, мягкие, нежные, и ахнула от неожиданности. Сольвег распахнула глаза. Эберт целовал ее отчаянно, пылко и жарко, он делал так прежде раз или два, но не больше – когда вспоминал, что он все же живой, когда короткого прикосновения целомудренного обожания ему было мало. Сольвег слегка пошатнулась, но тот крепко держал ее, прижимал к себе, и ей было тепло. От солнца, от его кожи, от рук – она и не помнила, что у него такие горячие руки, только чувствовала, как ладонь его жарко греет ей шею. Он оторвался от ее губ и стал целовать ей щеки, шею и мочку уха. Это неожиданно взволновало ее, она редко думала прежде, что Эберт в состоянии вызвать у нее подобные чувства. Он казался ей неумелым, зажатым, стеснительным, это умиляло и веселило, его хотелось дразнить, соблазнять, но не более. Сольвег ласково прижалась к нему, шепнула куда-то в щеку, что любит. Он поцеловал ее снова в этом теплом солнечном свете, возле камина. Она наконец-то согрелась, расслабилась, ей стало легко.

Поцелуи Эберта становились настойчивей, торопливее. Он тяжело дышал и уткнулся ей в шею, нежные ласки его рук стали грубыми. Какой-то громоздкий шкаф уткнулся ей в ребра острым углом.

– Эберт, постой... – прошептала она и попыталась подвинуться.

Он будто не слышал ее.

Сольвег почувствовала, как рука рыцаря нетерпеливо и неумело путается в ее юбках, затем его пальцы заскользили вверх по бедру. Она выдохнула.

– Эберт!.. Послушай меня, ты что делаешь? Эберт?

Он с неохотой оторвался от ее шеи.

– А на что это похоже, как думаешь? – хрипло выдохнул он.

Дыхание рыцаря опалило ей кожу. Сердце бешено заколотилось, то ли в панике, то ли от разбуженного желания. Ей не верилось, и было странно, она не привыкла чувствовать себя настолько беспомощной – с ним. Она заметалась, хотя было сладко, она признавала.

– Ты что делаешь, прямо здесь? – в ужасе шептала она. – Ты с ума сошел?

– А чем плохо? Здесь очень мягкий ковер.

– Эберт!

– Признаюсь, – пробормотал он. – Я собирался дождаться ночи с тобой, когда вел сюда. Когда ты сказала мне там, на улице... Но знаешь. Наверное, я не дождусь.

Что ж, если он вытворяет такое, как только уверился наконец в ее чувствах, то следовало убедить его много раньше, решило бы уйму проблем. В частности, бегство в Империю.

Это было последней ее здравой мыслью. Эберт развязал многочисленные завязки ее теплого платья. Все эти ленты, шнурки и пряжки по последней северной моде, сдёрнул его вниз почти что до талии.

– Иди ко мне, – с глубокой нежностью прошептал он. – Иди ко мне, я так хочу тебя, так люблю...

Она перестала сопротивляться и позволила увлечь себя на ковер. Она терялась в этом безумии, оно смущало ее – ее! – она чувствовала, как жаром пышут ее щеки и шея, и грудь, пока Эберт касался кожи губами. Мягкий и пыльный ковер тёрся о спину. Сольвег вспоминала, как он пришел к ней тогда первый раз ночью, в Исолте, весь встревоженный и растерянный, его тяготили какие-то мрачные мысли, все было быстро и скомкано, за окном отвлекала и шумела гроза, он тут же уснул у нее на груди и проспал беспробудно. А после оба не вспоминали об этом – было бы что вспоминать. Теперь же тот был внимательным, нетерпеливым любовником, словно позволил себе наконец делать, что хочется, и чувство свободы распаляло его самого. В какой-то момент рот ее нежно, но крепко накрыла ладонь рыцаря, она укусила его за мизинец.

– Тише, милая... Тише, – шептал над ней Эберт, затем уткнулся ей в шею и застонал. Волосы рыцаря щекотали Сольвег щеки и нос. Она обхватила его руками, вдохнула теплый запах его кожи и пота. Затем обмякла, ее охватило приятное сонное забытье. Она чувствовала, как Эберт лениво водит пальцами по ее плечу, жар огня из камина добивал до их тел, она почти засыпала. Сладкая пустота в голове, и ее все тянуло, тянуло в нее. Она вздрогнула и снова прильнула к нему.

– Потрясающее бесстыдство!.. – каркающий, сипящий голос над их головами привел Сольвег в ужас. – Это оскорбление! Надругательство!

Сон бежал от нее, она оттолкнула от себя размякшего рыцаря, сбросила его, как одеяло. Кое-как натянула на себя лиф платья, лишь чтобы удостовериться, что тот отчаянно перекрутился, а шнуровка была теперь спереди. В панике она подняла глаза, отчаянно жалея, что у нее теперь короткие волосы, недостаток одежды прежде решался ими.

Вполне вероятно, что старичка-смотрителя хватит удар – ей вот точно сейчас будет дурно. Древний старец стоял над ней, трясся и брызгал слюной, лицо его багровело от возмущения – чужую смерть на руках будет иметь совершенно не кстати, но ужас наводил на нее не только тщедушный старик.

– Негодяи, распутники! – кипятился смотритель. По голосу тот чуть ли не плакал. – И что вам так припекло!

– Да! Да! – кивал головой его спутник в праведном гневе, достойном лучших театральных подмостков. – Да как так можно-то, ну! – Ниле воздел руки к небу. – Позор! Позор! Времена...

Он трагично прикрыл глаза, стараясь не рассмеяться. Сольвег ещё отплатит ему за это веселье.

– Пойдемте, пойдемте, благородный мудрец, не оскорбляйте свой светлый взор, найдете мне книжицу в другом каком угодно шкафу, мне без разницы, честно...

Он развернул трясущегося старика и повел его от камина подальше. Ниле хватило наглости обернуться и подмигнуть им. Ничтожество. Сольвег угрюмо вздохнула.

Когда они неловко подхватили вещи, оделись и вышли, тот ждал их уже за дверью, прислонившись спиной к косяку.

– Слышал, вас можно поздравить, – язвительно сказал Микаэль. – Пожалели бы старичка. Мне кажется, он ещё из того времени, когда радости плоти приравнивались к убийству.

– Переживет... – промямлила Сольвег.

– В любом случае, – миролюбиво ответил Ниле. – Ему недолго осталось. Но он крепкий старик. Жалеть здесь надо меня... Прости меня, Сольвег, но я все ещё вижу кусок твоих прелестей.

– Извини, – она поправила платье и огрызнулась. – Сам ты кусок.

– Идите-ка придите в себя, а мне тоже многое надо будет выгнать из своей головы. Эберт. С тобой мы все обсудим, как следует, когда к тебе вернётся дар речи. Твой осоловевший взгляд я не вынесу. Что ж, до вечера, голубки.

Он почтительно им поклонился, расхохотался и пошел дальше, насвистывая.

– И что ты там собрался с ним обсуждать? – с подозрением промолвила Сольвег, когда за поворотом исчезла спина Микаэля.

– Ничего. Пусть надеется.

***

А потом был вечер, очередные пиры и танцы, которые продолжались уже другую неделю, как и положено в эти морозные дни йолетидов.

– Безнаказанное чревоугодие, как же я это люблю! – бормотал с набитым ртом Микаэль, запихивая в себя четвертую корзиночку с кремом.

– Растолстеешь и не влезешь в повозку домой.

– Следи за собой, я прекрасен. Мне не для кого форму держать. Между прочим, приятно вас видеть снова одетыми, – он облизал с пальцев крем.

– Я смотрю, ты никак не уймешься. Найди наконец себе женщину.

– Найду, не волнуйся. Эберт? Я жду ужасающие подробности твоего позорного совращения.

– Не дождешься.

– Вы скучные, – Микаэль вернулся к пирожным. – Как там твой дом?

– Из города пишут, что к концу зимы будет готов.

– Прелестно, прелестно... Я вас обоих к себе по возвращении селить не намерен, мне вот этой вот хватит. У меня до прискорбного тонкие стены, и маменьку хватит удар... Сольвег, отстань, постыдись императора!

Она не удержалась и больно ущипнула южанина. Тот с оскорбленным видом вернулся к тарелке.

– Но-но! Попрошу... А если без шуток. То я правда рад за вас, мои дорогие, потрепали вы мне нервы изрядно, теперь же трепите друг другу долго и счастливо, или как там у вас называется.

Сольвег видела, что он правда был рад. Глаза его загорались веселыми искорками, когда он смотрел на влюбленных, а голос теплел. Она примирительно похлопала его по руке и улыбнулась в ответ. Нелепый болван, и как он ей дорог, могла ли подумать она год назад, два? Что Микаэль Ниле, этот ужасный южанин, станет ей братом и другом? Что сама она будет заниматься любовью на пыльном полу с сиром Эбертом Гальва, которого терпеть не могла? Сольвег прикинула у себя в голове – это всё ещё было вероятнее, чем Микаэль. Она фыркнула от своих мыслей и захихикала, вино ударило ей в нос и защипало отчаянно. Жизнь ее не очень-то укладывалась в рамки нормальной. Она нежно взглянула на Эберта, а потом посмотрела по сторонам.

– А где маршал? – спросила она Микаэля. – Я не вижу его на пиру третий день.

– Пирам, моя дорогая, приходит время заканчиваться, а у Маграна полным-полно важных дел, – Микаэль вздохнул, помрачнел и рассеянно вновь потянулся к блюду с пирожными. – Я решил наедаться и бесчинствовать впрок. Прекрасный план, мне так кажется. Рука Иды до моих кораблей пока ещё не дотянется, но может статься, корзиночек с кремом мне не видать ещё долго. Слыхали, что болтают про наших на улицах?

Они ничего не слыхали. Сольвег не слушала уже и Ниле, чего уж там, честно. Как дурочка, она витала в собственных мыслях и ждала, когда уже наконец закончится вечер. Ее вело, ей было весело и хотелось смеяться. Бесчинствовать, сказал Микаэль – какое прелестное слово! Она тоже хотела бесчинствовать и кружится, всю эту отчаянную, морозную, жгучую зиму вместе со снегом. Она все же любила Измар. Как чудно, что он не разрушен.

Когда затухли последние свечи, все было съедено, выпито, пролито, она поманила рыцаря за собой. По темным коридорам она так просто вела его в свою комнату за руку и шептала, что любит. Возможно, она была немного пьяна – от вина, от любви, от его близости, от мороза и шума гремящих по улицам празднеств.

– Я больше не хочу оставаться одна, – шептала она ему на ухо и тянула, ласкалась, смеялась.

Он был с ней нежен и ни секунды не спорил.

– Так значит, ты купил дом? – спросила она.

Сольвег перевернулась на живот и сложила руки у него на груди. Ей внезапно хотелось болтать и не спать до утра, хотя над Империей была уже глубокая зимняя ночь. Сольвег как прорвало, она говорила и говорила, вспоминала и вновь тормошила его, чтобы слушал, не спал.

– Да. Хорошее поместье из камня. Мне сказали, его обновят. Наймут слуг. Заменят старую мебель, – Эберт сонно наматывал ее кудряшки на палец.

– Оно далеко от дома Ниле?

– Почти на окраине города. Там рядом берег и море. Чудесные сосны.

– Звучит прелестно, – Сольвег немного нахмурилась. – Но это далековато. Либо ехать через весь город, либо стоптать башмаки. Приезжай ко мне чаще и увози к своим соснам. Я люблю свежий воздух.

Эберт задумчиво гладил ее по плечу.

– Ну... Я не вижу смысла зазря гонять лошадь. Ты всегда можешь остаться со мной.

Сольвег фыркнула и улыбнулась. Он был милым, как и всегда.

– Ты говоришь глупости, мой дорогой, – она поцеловала его в краешек губ. – Ты же знаешь, что это никак невозможно. Да, я живу с Микаэлем, но он на бумагах хотя бы мой опекун или как он это там называет... А если же я останусь с тобой. Это доставит тебе массу забот. Слухов. Не то что бы я была против.

– Кто говорит о заботах. Но тебе не понадобится опекун Микаэль, если ты останешься со мной... не любовницей.

Сольвег подумала на миг, что ослышалась. Она села, выпрямилась возле него, совсем не заботясь, что с таким удивленным лицом смотрится довольно комично, будучи совершенно раздетой. Рыцарь с насмешливой улыбкой ей любовался.

– Да быть такого не может, – недоверчиво проговорила она. – Чтобы ты вновь решил ввязаться это безумие.

– Чего быть не может?

– Того, что ты хочешь сказать.

– И что же это?

– А зачем мне за тебя говорить.

– Сольвег, тебе не кажется странным, что я делаю тебе предложение уже в третий раз в своей жизни? Это уже перебор.

– Ты делаешь?

– Это зависит, – он погладил ее. – От того, что ответишь.

Она засмеялась и снова прильнула к нему, затормошила, прижалась, ее кудряшки упали ему на лицо.

– Поцелуй меня, – шептала она жарко, довольно и счастливо. В голове у нее до сих пор бродил хмель, взрывались яркие искры и всполохи пламени. Она представляла, как на утро будет трещать голова. Как любила она это лёгкое чувство безумия, схожее немало с бессмертием. – Нет, поцелуй меня десять раз и спроси. Я тогда тебе точно отвечу.

Эберт не замедлил исполнить просьбу возлюбленной.

Эпилог

Атли Магран поморщился и зябко поправил ворот плаща. Раннюю весну морозного марта маршал всегда ненавидел – и в походы, и в мирное время. А нынешние времена назвать мирными мог только слепой и безумец. Ему приказали присутствовать, как и многим другим – казнь государственного изменника дело громкое, шумное, тут положено устраивать представление для острастки и благородных, и обычного люда, нагнать страха, чтоб неповадно. Магран побывал на множестве казней, он военный, он видел много смертей, но эта заставляла холодные мурашки ползти по спине, он ежился и не мог отвлечься от ощущения чего-то липкого, мерзкого, гадкого. Построенный за прошлый день эшафот и балки виселицы отбрасывали на него зловещую тень. Магран чувствовал запах черной влажной земли, луж и талого снега. Тот пел ему сегодня не о грядущей весне, а о свежих могилах, колокол с ратуши будил его и тревожил. Голова трещала ещё со вчерашнего вечера, и от серого тусклого солнца маршалу хотелось спрятаться, будто крысе.

– Приятный денёк, не находите?

Атли услышал возле себя презрительный голос.

Рядом с ним неслышно возник Иллодус Катель, подкрался бесшумно, как нетопырь. Тот насмешливо кривил губы, но в глазах его смеха не было. Чего тут смеяться. При всей своей неприязни Аттила Магран знал, что Катель не дурак. Дела у них шли отвратительно. И будет много похуже.

– На моей памяти бывали и лучше, – мрачно ответил Магран. – Удивительно, к слову, видеть, что вы не в темнице. Признаться, я рад. Это мог бы быть ваш эшафот, как считаете?

– С большой вероятностью, – ответил Катель. – Что ж, приятно, что корона решила иначе. Иде Ван Горра я куда полезней живым. Особенно после плена у Исгерда.

Маршал отметил, что тот намеренно не назвал королеву Величеством. За подобное другой бы донес – так при дворе теперь модно. Занятный жест доверия с его стороны, с которым Атли не знает, что делать.

– Мне в этом мерещится что-то зловещее, – пробормотал он в ответ. Палач уже был на месте. Узника везли в телеге где-то по городу. – В этом есть что-то варварское, я всегда так считал.

– В казнях?

– Нет.

– В казнях изменников?

– Ни в коем случае. В казнях подобного рода. Согласитесь, Катель, это и вправду забавно. Мы в бою осуждаем подобные зверства, считаем их ниже достоинства благородного мужа. У нас в залах картины до потолка. Щебечем, как птички, о светотени, политике и тонких дипломатических играх, каждый из нас в состоянии перевести любую поэму на три языка, и один из них будет забытый... Мы почти небожители по сравнению с предками, что были за сто лет до нас, за двести, за триста. И вместе с тем – это, – он красноречиво махнул рукой в сторону палача. – Наш распрекрасный монарх, чудесная нежная женщина. Вы знаете, я замолчу ненадолго, иначе буду здесь следующим.

– Чернь с вами не согласится.

Атли Магран оглядел толпу.

– Столь громкие казни привлекают их, как светлячков на огонь, – пробормотал он, щурясь от солнца. – Но даже сейчас я не вижу здесь множество радостных лиц.

– Ваше мягкое сердце утешится, если я вам скажу, что привычную часть с потрошением отменили? Палач молодой и не очень умелый, под его руками пленник довольно скоро умрет, смысла нет. Только повешение и отрубание головы.

Магран бы хотел сказать, что ему полегчало, но нет. Эта казнь казалась ему сходящей со склона горной лавиной. Он чувствовал, что это было только начало.

– Возможно, выстрел телом из пушки тоже отменят, – лениво продолжал Иллодус Катель. – У них сегодня весь день сплошные накладки...

– Катель, скажите, вам не тошно от себя самого?

Бывший маршал взглянул на него безразличным, бесцветным взглядом, от которого Маграна прошибло морозом. Престранная личность. Но лучше бы он оставался военным министром, честное слово.

– Порою, – ответил тот, пристально всматриваясь в собеседника. – Но много чаще... от схожих вещей, что и вам. Не льстите себе, милый друг, и своей прозорливости. Каждый третий предчувствует, что грядет что-то крайне паршивое. Даже ваша любимая чернь.

Послышался скрип колес и топот лошадиных копыт, толпа всполошились и зашумела, у арки показалась повозка с изменником. Атли Магран покосился взглядом в сторонку. В двадцати шагах от него бесстрастно стояла на том же балконе Ида ван Горра. Атли бы дорого заплатил, чтобы знать, что происходит сейчас в голове этой женщины. Он знал ее столько лет и, видно, не знал совершенно.

– Мне, к слову, известно о вашем проступке, – продолжил Катель. – Заметать следы вам придется изящнее, если хотите остаться на должности.

Разговор с бывшим маршалом его раздражал, но вместе с тем Иллодус казался единственным, с кем Атли бы мог откровенничать. Оба давно уже ходили по слишком тонкому льду.

– Котором из. Уточняйте, – невесело усмехнулся Магран.

– Я знаю, что вами подкуплен палач. И повторюсь. У вас до нелепого мягкое сердце.

– Я поступил так не по мягкости сердца. Я знал осуждённого. В детстве и в юности. В последнее время тот не питал ко мне особой приязни, но я сделал, что должно.

Катель улыбнулся.

– Забавно вдвойне – ведь это он подослал убийц к вам в Исолте. Что ж, ваше право. Не могу в полной мере разделять ваши чувства. Благодаря этой смерти я стою теперь рядом с вами, а не внизу. Этот мир – довольно паршивое место, но я буду за него и дальше цепляться. Не стойте столбом, поклонитесь, королева смотрит на вас.

Атли Магран низко склонился в поклоне перед монархом, которого прежде считал своей давней и верной подругой. И если Иллодус Катель в своей неприязни и бунте мог отвергать ее титул – "Ваше Величество" – то он же напротив, не мог называть ее просто Идой, как раньше. Теперь же он видел только корону. И нет. Атли не знал, что убийц подослал к нему пленник. Какая теперь, впрочем, разница.

По правилам осуждённого вешают не до конца, а после пытают. Он же заплатил палачу, чтобы тот поколдовал над узлом. Если ему повезет – если изменнику повезет – то шея сломается сразу, и на этом все кончится.

– Вы кажетесь грустным. Возьмите, ради Небес, себя в руки или на вас донесут уже после казни.

– Я никогда не был, как вы, холодной змеёй. Королева не заподозрит неладного.

– Вам она нравилась?

– А вам? Она была моим другом.

– Никогда. Но она – моя королева.

– Вы потому вернулись обратно?

Иллодус Катель помрачнел. На миг его взгляд стал стеклянным, точно у трупа.

– Да. Потому. Но слез, подобно вам, я уж точно не лью.

Пленника выволокли из повозки. За месяцы в мрачной и мокрой темнице, тот превратился лишь в подобие того человека, которым был раньше. Тот отощал и не мог сам идти, сперва пара стражников пыталась пинками заставить осуждённого встать, но после те сами волокли его до помоста. Атли даже с балкона мог догадаться, что того подержали на дыбе и не единожды. Пытки над благородными запрещены, но с изменниками на это смотрят сквозь пальцы.

– Вы явно хотите ещё мне что-то сказать, – с лёгким презрением промолвил Катель. – Не припомню, чтобы записывался к вам в собутыльники, но что ж, говорите. Сегодня, очевидно, будет памятный день.

– Это глупо, я знаю, – негромко ответил Магран. – Но я не верил почти до последнего. Да что там – я не верил, что она в принципе его отправит на казнь.

– Государственного-то изменника? У вас с головой все в порядке, Магран?

– Я думал, он будет в ссылке. Возможно, в такой, где сдохнет сам через пару недель. Или же ему немного помогут. Заточение навечно в темнице – но казнь? И такая? По всем протоколам. Она любила его, вам известно?

– Любому известно, – Катель поморщился. – Он предал и ее, и страну. Поймите правильно, я ее не оправдываю, королева – последняя дура и приведет нас всех к краху.

– Когда женщина настолько страшно карает любимого и приглашает весь мир на это смотреть... То с этим миром становится что-то не так.

– Подумайте о границах, Магран. Там скоро вспыхнет восстание. Есть вещи гораздо похуже – ведь вам его подавлять. Ее потрясающие поборы. Долги. Попытка убийства. Бесчестие, как у портовой шлюхи и шулера. Да и потом, – бывший маршал посмотрел на него практически с жалостью. Атли сделалось не по себе. Он больше не будет с ним откровенным. – Ответьте мне... маршал! Сколько вам лет?

– Тридцать пять, а это имеет значение?

– Тридцать пять, значит, вы почти что дважды как в совершенных летах. То есть мозгов должны были за это время набраться... Скажите, вы до сих пор пребываете в том сладостном заблуждении, что женщины нас много добрее? Нежнее? Терпимее? Добросердечней? В каком вы мире живёте, Магран?

Магран припомнил Уну Синклар. Проклятие Исгерда.

– Явно не в том, в котором хотел бы.

Пленника затащили на виселицу, кое-как заставили прямо стоять и накинули на шею петлю. Маграну было известно, что языка у изменника не было, Ида не хотела слышать последнее слово, об этом шептались ещё на прошлой неделе.

– Люди – преотвратительнейшие создания, – промолвил Катель, меланхолично глядя, как в петле задергалось тело. – В мире существует не так и уж много тварей похуже. Мужчины, женщины, я умоляю вас, я видел такие искаженные рожи... Мы все одинаковые и с радостью разорвем друг друга на части, дай только повод – руками, зубами, ногтями. Только задень... К слову, палач ваш не справился. Я говорил вам – он молодой и неопытный.

Магран видел, как извивается тело в агонии, но изменник остаётся живым. Это будет продолжаться так долго, как только возможно.

– Вы неопытны. И привыкли мыслить лишь на поле сражений. Как думаете, что скажет мистрис ван Горра, узнав о такой доброте? Я бы убрал его. Палача. Но вам, конечно, виднее...

Пленника достали из петли. По толпе пробежал шепоток, лёгкое дуновение, Аттила Магран не выдержал и вновь повернулся в сторону Иды. Та молча махнула рукой палачу. За два удара голова отделилась от тела. Атли не выдержал и зажмурился. Он видел много похуже, но у него внутри все клокотало, два удара – это довольно жестоко, эта женщина не вызвала знающего палача, не позволила меч дворянину, закрыла на пытки глаза. Он не знал эту Иду, это была не она, не та бесстрашная, бойкая девочка, которая росла по соседству. Палач, как положено, поднял за волосы голову и показал ее галдящей, шумящей толпе. Голова Сорена Каррея распахнула глаза – такое случается. Магран это знал. Все было кончено.

На негнущихся ногах он пошел в сторону первой же лестницы. Его отчаянно мучила жажда.

***

Суматоха этого дня подняла Микаэля ещё в пять утра, почти что с рассветом. Время клонилось к полудню. Эберта и гостей ожидали лишь в три часа, а южанину теперь уже хотелось отчаянно спать, есть и выгнать всех из этого дома – прекрасную невесту в первую очередь. Спасибо большое, сегодня он не натыкается на нее на каждом шагу, она пряталась и не вылезала из своего логова, точно змея.

Это ему, Микаэлю, видеть невесту до свадьбы – плохая примета.

Ему – а не рыцарю.

Он как с ней познакомился, так что ни день – то плохая примета, конец света и катастрофа, не продохнуть. Он будет скучать, это точно, и наведываться к молодожёнам по три раза в неделю, не меньше. Ещё три – они к нему. А воскресенье, так уж и быть, пускай оставляют себе для зачатия наследника рода, совет да любовь.

Это было нечестно, совершенно нечестно – сочетать обязанности друга жениха и друга невесты, да ещё и хозяина дома в придачу. Он должен быть вусмерть пьян ещё со вчерашнего вечера, плестись еле-еле за Эбертом и косить одним глазом на хорошеньких дам, а другим – на свадебный приторный торт и надеяться, что от сладкого ему полегчает.

Но Микаэлю Ниле не легчало, из комнаты Сольвег он услышал громкую брань, оттуда вылетела служанка с ворохом ленточек и первобытным страхом в глазах. Микаэль решил разумно ретироваться. Затем на уши ему присела любезная матушка, мол, он снова не женится, а она давно хочет внуков, а он-де такой-сякой отвратительный сын не бережет совсем ее нежное материнское сердце, да, и садовник сказал, что цветы опоздают, скажи это Сольвег – конечно же, он ничего не расскажет, ему жизнь дорога. Потом пошло, как обычно, одно за другим – Магран по этим дорогам доберется до них только под вечер, задержался в столице. Тучи набежали на солнце – а ему-то что за напасть, с какой радости он-то им повелитель погоды? Тучи снова ушли – замечательно. Он пообещал Каталине надавать тумаков, если та ещё раз попробует стянуть с подноса пирожное, он загнал ее в свою комнату, а потом стащил одно сам. Угрюмо выковыривая клубнику из крема, Микаэль Ниле думал, насколько же это проще, быть женихом – в таком случае следует просто приехать на свадьбу и желательно в нужное место. На нижние этажи было страшно соваться, южанин боялся, что слуги затопчут хозяина.

Спустя два пирожных он с облегчением услышал цокот копыт во дворе. Отряхнув и облизнув крошки с рук, он отправился в логово змея. Если его сожрут, уничтожат и проклянут, что ж, это будет в последний раз, он надеялся.

Скрепя сердце, Микаэль постучал. Ему никто не ответил. Осторожно, он распахнул дверь, просунул в щель нос. Служанок здесь не было видно, Сольвег сидела одна на постели. Красивая, в платье и башмачках, с прелестно уложенными волосами. Она болтала ногами, тихо всхлипывала и что-то вертела в руках, он не видел, что именно.

– Эй, Сольвег, – он поспешно затворил тяжелую дверь за собой. – Сольвег, милая, что-то случилось? Ну, да, дорогая, цветы запоздают, их будет меньше, ну март, моя милая, где я тебе разыщу пять сотен голубых гиацинтов, я правда старался... Давай две сотни и ещё один подарок на свадьбу? Давай, а? Там Эберт приехал, стребуй ещё и с него, он теперь вряд ли откажется.

Он плюхнулся рядом с ней на постель, молясь, чтоб не помять ее платье, тогда ему точно можно будет заказывать гроб. Ниле обнял ее аккуратно за плечи, клюнул в щеку по-братски, та была мокрой.

– Да ты никак плачешь? Взаправду? Милая? Из-за цветов? Да ты сумасшедшая. Или же с этой штукой что-то неладно? Ты не можешь надеть ее? Прислать к тебе дуру-служанку?

Ниле ткнул пальцем в какую-то женскую побрякушку, которую вертела невеста. Сетку на волосы из мелкого жемчуга с крупным ободом, обтянутым белым атласом. Такие вещицы он видел в Измаре, должно быть, Сольвег привезла из поездки, она всегда хотела такую. Да и волосы – они как раз отросли.

– Нет, я могу надеть, – всхлипнула Сольвег нелепо и сама рассмеялась. – Эта так. Это просто, – она оттерла щеки ладонью. – Последние слезы девичьей жизни, такое бывает. Так правильно. Это в порядке вещей, а так... Сегодня мой счастливый день, я надену. А ты подержи. Да, да, вот здесь подержи. Вот теперь хорошо.

Она снова взглянула в зеркало у стола, обмахнула белейшей пудрой крохотные дорожки из слез на щеках. Микаэль моргнул. Она была хороша. Хороша и совершенно готова для праздника – хоть что-то в этом доме готово. Теперь он не мог углядеть в глазах Сольвег ни единый намек на печаль, она истаяла, испарилась, улетела, как сон.

Она обняла Микаэля, на миг ему стало тоскливо. Он точно к обоим будет наведываться больше дозволенного.

– Ты очень красивая, Сольвег. Самая лучшая, – он произнес наконец и погладил ее по жемчужной сетке на сложной причёске. Вполне вероятно, он закрепил ее правильно.

– Я знаю.

– Если будешь бросаться букетом, только посмей его бросить в меня, я тут же отменю эту свадьбу.

– Я подумаю, мысль хорошая.

Он отвёл ее вниз – там ждал ее рыцарь.

Потом была свадьба.

Была еда – было много еды, его молитвы услышаны.

Потом были танцы, он почти засыпал от съеденного, от выпитого сверх всякой мыслимой меры, видел мелькающее платье подруги, оно разворачивалось в блестящую ленту, полную серебра. В этом жаре и свете свечей он мог бы честно ответить любому.

Это была бы чистая правда – он знал ее, свою глупую, названную сестрицу, чувствовал лучше всех прочих.

Если бы хоть кто-то спросил его.

Если бы хоть кому-то на свете то было нужно – из праздного ли любопытства, вопрос ли жизни и смерти – он уверенно бы, твердо ответил.

Сольвег была самой счастливой невестой, из всех что он видел. Даже со всеми слезами, пролитыми по пятистам голубым гиацинтам.