Исследуя романтику

Пролог

Звонок с последнего урока прокатился по коридорам и выпустил на свободу шумный поток: топот, хлопанье дверей, чей-то визг, чьё-то «ну всё, я погнал». Через минуту школа опустела так резко, будто её вычерпали.

Молодой учитель остался в классе один и принялся механически выставлять оценки в журнал. Взгляд раз за разом возвращался к циферблату наручных часов - не потому, что он куда-то спешил, а по привычке считать, сколько осталось до конца дня, недели, года. Второй год преподавания. Казалось, пора бы привыкнуть: к ранним подъёмам, к вечерам, пропахшим мелом и тишиной, к усталости, которая к пяти часам ощущалась как физическая тяжесть, словно на плечи положили стопку непроверенных тетрадей. Привыкал он долго и мучительно, пока не бросил попытки казаться «хорошим учителем», каким его хотели видеть. Теперь он позволял себе быть язвительным. Это была единственная форма честности, доступная ему в этих стенах.

В дверях появилась голова ученика.

- Эдуард Васильевич, а если я перепишу сочинение, вы поставите пять?

- Если перепишешь так, что я забуду, как выглядел первый вариант, - поставлю четыре. Пять - если заодно забуду, что такое орфография.

Голова исчезла с достоинством человека, получившего ровно то, чего заслуживал.

Учитель с глухим стуком захлопнул журнал и на мгновение прислушался к эху в пустом классе. Повернул ключ в замке. В коридоре кивнул уборщице, которая видела его будни целиком и никогда ничего не комментировала.

На улице его встретил ветер. Он гнал по асфальту первые жёлтые листья, и они шуршали у учителя под ногами. Тот накинул на плечи потрёпанную ветровку, поправил очки и пошёл домой знакомым маршрутом: ученики, бредущие без цели, вывеска «Продукты 24», безликие прохожие. В кармане он нащупал пачку сигарет, но закуривать не стал: слишком близко к школе, на него смотрели бы все окна. Порыв ветра взъерошил ему волосы, и он с привычным раздражением пригладил их, пока не дошёл до подъезда. Электронный ключ жалобно пискнул, впуская его внутрь.

Квартира была из тех, где ничего лишнего нет, но и многого недостаёт. На кухне линолеум отходил от пола, как старая кожа. В ванной не нашлось ни одной забытой вещи: только мыло и полотенце. И спальня, она же кабинет, она же весь остальной мир: узкая кровать и стол с компьютером.

- Я дома, детка! - голос прозвучал в тишине горькой шуткой, обращённой к самому себе. Никто не ответил, но он, кажется, и не ждал.

Повесив ветровку, он плюхнулся на кровать и с наслаждением ощутил усталость во всём теле.

- Как хорошо, что завтра выходной...

Не успел он договорить, как в дверь постучали. Тихо, почти извиняясь; потом настойчивее. «Кто бы это? Подъездная дверь опять не защёлкнулась, и ходить стали все, кому не лень». Он недовольно поднялся, бормоча:

- Слышу, слышу...

Дверь открылась. На пороге стояла Аля, его ученица. Светлые волосы до плеч, ещё детские черты лица; брови тёмнее волос и оттого строже, чем ей, наверное, хотелось бы. Она стискивала лямку рюкзака. А взгляд был взрослый, как у человека, который долго репетировал эту фразу перед зеркалом.

- Чего тебе, Аля? - голос выдал лёгкое удивление и предчувствие неприятностей.

Сделав короткий прерывистый вдох, она выпалила с вызовом:

- Дядя, помоги мне влюбить одного мальчика.

Глава 1. Потому что люблю его

Учитель сначала не понял. Поправил очки, высунул голову за порог и оглядел лестничную клетку: пусто, только где-то этажом ниже хлопнула дверь.

— Это такой прикол, Аля?

Аля нахмурила тёмные брови.

— Нет, дядя. Я серьёзно.

— Ты уверена, что нас сейчас не снимают? Для какого-нибудь розыгрыша?

— Дядя, — голос её стал твёрже, — я ещё раз говорю. Помоги мне влюбить одного мальчика.

Он не хотел верить, но в её глазах видел лишь решимость и каплю злости на его недоверие. Он выдохнул.

— Тебе не рано о мальчиках думать? Тебе же трина…

— Пятнадцать! Почти шестнадцать! — перебила она.

— Когда ты успела вырасти? — вырвалось у него громче, чем следовало, и он тут же спохватился, откашлялся. — Ладно. Заходи, пожалуйста. Неэтично на пороге такие диалоги вести.

Они прошли на кухню. Аля уселась за шаткий стол, подобрав ноги на перекладину стула, как делала ещё лет в семь. Он включил чайник, старый, с вечным предсмертным хрипом, и принялся соображать, с чего начать этот абсурдный разговор. Он видел, чего ей стоило прийти. Но почему именно к нему? Он всего лишь учитель литературы, ни черта не смыслящий ни в романтике, ни — тем более — в подростках. Единственным романом, в котором он разбирался профессионально, был «Евгений Онегин», и тот, как известно, закончился плохо.

— Почему я, Аля? — не удержался он.

— Ты же умный, дядя?

— Да, я умный, — с готовностью кивнул он.

— И у тебя много опыта в этих делах.

— Да, у меня много… — он уже начал поддакивать на автомате, но запнулся и уставился на неё. — Что? Что тебе мама про меня наплела?

Он представил свою болтливую сестру, и у него дёрнулся глаз.

— Почему у матери не спросишь?

— Спросила бы, — Аля замялась. — Но она не поймёт современных мальчишек. А ты поймёшь. Ты же у нас в школе учишь.

— Глупости, — отрезал он. — Я в этих их «бу-бу-бу» вообще ничего не понимаю. Слишком они странные.

Чайник засвистел. Он разлил чай по двум кружкам и выставил на стол сладости, припрятанные в шкафу от самого себя.

— Так что, поможешь? — спросила Аля.

— А почему подругам не скажешь?

Она помолчала, отпила глоток чая.

— Я только тебе рассказала. Не хочу, чтобы они что-то узнали.

— А просто признаться не пробовала?

— Нет. Боюсь, что откажет.

— Какой гад посмеет отказать моей девочке? — он снова начал закипать, но тут же осёкся и продолжил спокойнее: — Ты уверена? Мальчишки они… простые. Даже, можно сказать, тупые. Он будет счастлив.

Аля крепко сжала чашку в руках, будто перебирая в памяти все их встречи.

— Я видела, как он троим уже отказал. Так что мне надо, чтобы он сам в меня влюбился.

— А почему ты его любишь-то? — учитель разглядывал племянницу, пытаясь докопаться до сути этой внезапной одержимости.

— Потому что люблю, — просто сказала она.

— И всё? — не понял он.

— Ну да. А чтобы любить, нужно что-то ещё? — она посмотрела на него с искренним недоумением и сделала ещё глоток.

Он хотел возразить, но увидел, как она светится, когда говорит об этом. И на мгновение вспомнил себя: юного, с книгой под мышкой и с таким же наивным, неприлично ярким блеском в глазах.

— Бред, — проворчал он, поднимаясь и унося свою кружку к раковине.

— Так поможешь?

— Я подумаю.

Аля вскочила и крепко обняла его, ткнувшись лицом в рубашку.

— Спасибо, дядя. Ты лучший.

Он улыбнулся и погладил её по голове. На пороге она ещё раз крикнула «спасибо!», он лишь махнул рукой.

Закрыв за ней дверь, он какое-то время стоял в коридоре, прислушиваясь к затихающим шагам. Потом выключил свет на кухне, лёг в кровать и уставился в потолок.

— Бред, — сказал он потолку. — Полный бред.

Потолок не возразил. Уснуть удалось не сразу: перед глазами всё стоял юноша с книгой под мышкой.

Глава 2. Подростковые романы

Молодой учитель не понимал, как помочь племяннице в таком деликатном деле. Романтика, особенно подростковая, была для него terra incognita — выражение, которое он любил за способность придавать невежеству вид научной проблемы. Он прошёлся по комнате из угла в угол, трижды споткнувшись о собственные тапки, и спросил у пустоты:

— А вообще, я правильно поступаю?

С точки зрения этики и правил, учитель не должен вмешиваться в личную жизнь учеников. «Это неправильно», — твердил он себе. Да и само слово застряло в голове занозой: «влюбить». Глагол переходный. Тот, кого влюбляют, остаётся без права голоса, а право голоса он, много лет объяснявший детям разницу между подлежащим и дополнением, ценил особенно. Но перед глазами вставал образ Али — упрямой, с блеском в глазах и лямкой рюкзака в кулаке. Через секунду он махнул рукой.

— Что будет, то и будет. Но сначала разведка.

Решение принимать он пока не собирался. Он собирался собрать данные: человек, не способный объяснить, что такое подростковая любовь, не вправе судить, можно ли в ней участвовать. Молодёжные романы — не лучший источник знаний о человеческих чувствах, это он понимал прекрасно. Но другого ориентира в том тёмном лесу, куда его позвала племянница, у него не было. Он заказал пару популярных современных книг из категории «young adult», и с того вечера погрузился в ранее неведомый ему мир.

Он читал их перед сном, читал на улице по дороге на работу, читал даже на уроках, объявив самостоятельное чтение чеховского рассказа. Чехов, в конце концов, умеет подождать. Ученики дивились — от него такого не ждали, — а девочки изумлялись больше всех, замечая в его руках те самые книги, которые некоторые из них тайком читали на задних партах. Они тихо посмеивались и перешёптывались.

Мнение учителя о прочитанном оставалось неизменным: «Глупое чтиво». Теперь, правда, оно обросло аргументами. Героиня была «не такая, как другие девочки», потому что носила очки и читала книги, а остальные девочки в романе были показаны сплошь как ходячие шаблоны, так что «не такая» оказывалась не особенностью, а должностной инструкцией. Красавец с трудным детством в первой главе унижал героиню при всех, а во второй спасал от дождя, и это называлось «притяжением». В нормальной жизни у такого поведения было другое название, и обращаться с ним следовало не к автору, а к школьному психологу. С каждой новой книгой убеждение крепло. На третьей ему начало казаться, что он это уже читал, просто название другое. Дежавю было стойким и унизительным.

Как-то раз Аля заметила дядю в коридоре. Тот шёл, уткнувшись в книгу, и едва не сбил с ног завуча. Девочка хотела спросить, подумал ли он о её просьбе, но он, не поднимая глаз, бросил на ходу:

— Потом. Я занят.

Во время большой перемены в учительскую зашли коллеги и застали его напряжённым и сосредоточенным: он листал страницу за страницей, как сапёр.

— С вами всё в порядке? — спросила одна из учительниц.

— Всё плохо, — устало ответил он, не отрывая глаз от текста.

Прошло три дня, и учитель всё больше напоминал собственную тень: бледный, мятый, с щетиной, которой он не замечал. Ученики не понимали, что с ним: за весь урок он не произнёс почти ничего внятного, кроме требования рассказать стихотворение, хотя они проходили «Тараса Бульбу». Дети перешёптывались, строя догадки: одни предполагали, что он перебрал накануне, другие — что у него бессонница, а третьи со смехом фантазировали, будто его бросил парень.

Он оглядел класс с таким выражением лица, будто забыл, на каком языке разговаривает.

— Вы стихотворение подготовили?

— Эдуард Васильевич, но у нас же «Тарас Бульба»…

Учитель посмотрел на ученика, как на заговорившую мебель, и через несколько секунд пробормотал:

— Вот как. Я в уборную.

Он вышел, оставив класс в полном недоумении. В уборной умыл лицо, пытаясь взбодриться. Надел очки, глянул в зеркало и слегка удивился неопрятному человеку напротив: щетина, мятый воротник, волосы дыбом. Поправил воротник, попытался пригладить волосы.

— Надо ложиться вовремя, — строго сказал он себе.

Уроки закончились. Учитель заполнил журнал и посмотрел в окно: вечерело, лучи заходящего солнца заливали класс тёплым оранжевым светом. Дверь открылась, и вошла Аля. Она села на парту напротив и уронила голову на сложенные руки.

— Ну что, подумал?

— Скажи ради всего святого, Аля, этот твой мальчик — не плохиш ли? Тот, кто пьёт, курит, дерётся и морально издевается над девушками?

— Что? — она резко подняла голову. — Нет, конечно! С чего ты взял?

— Современная подростковая любовь просто ужасна! — воскликнул он с отчаянием, хватаясь за волосы. — Сплошные плохиши, неудачники и ужасные отношения!

Аля подошла и взяла его небритое лицо в ладони.

— Дядя, успокойся. Дыши.

Он глубоко вдохнул вместе с ней и медленно выдохнул.

— Спасибо, Аля. Полегчало.

— Что это было?

— Я решил выяснить, что в современной литературе понимается под любовью. И, мягко говоря, ужаснулся.

Аля звонко рассмеялась.

— Дядя, ты и правда болван! И где ты это накопал?

— Это серьёзное дело, требующее наблюдения и анализа, девочка моя.

— Так получается… — в её глазах вспыхнула надежда, — ты согласен?!

Он поднялся и легонько стукнул её кулаком по макушке.

— Как учитель, я должен быть против этой авантюры… — он замолчал, глядя на её сияющее лицо, и губы предательски дрогнули в улыбке. — Но как дядя… Ладно, будь по-твоему. Делаю исключение.

Аля взвизгнула и повисла у него на шее. «Исключение», — повторил он про себя и никак не мог вспомнить, из какого именно правила.

Глава 3. А в кого влюблена Аля?

Учитель согласился, но облегчения это не принесло. Этика сидела на нём, как тесный воротничок: не душила всерьёз, но и вдохнуть полной грудью не давала. Эдуард спорил с собой на кухне, в ванной, у плиты, искал компромиссы и лазейки, и все дороги, как ни петляй, сходились в одной точке: он должен помочь племяннице.

Эта двойственность не могла не отразиться на нём. За несколько дней он побледнел, щетина перестала быть небрежностью и превратилась в бороду, а рубашки, прежде хотя бы глаженые, стали мятыми. Беспокоиться начали все, особенно ученики. Сначала они шутили, и шутки были, как водится, глупыми, но к концу недели даже самые языкастые стали поглядывать на него с неловкой жалостью. Эдуард этих взглядов не замечал: все его мысли занимала подростковая романтика.

Он по-прежнему плевался на каждой странице. Но вскоре обнаружил, что шаблоны кочуют из книги в книгу, как бродячие артисты, меняя только имена и цвет волос, а жуткие образы, которых он так боялся, — замухрышки, мрачные красавцы, «плохие мальчики» с мотоциклами и трудным детством, — не так уж страшны, когда встречаешь их в десятый раз. И чем дальше он читал, тем отчётливее, к собственному ужасу, понимал, что ему нравится. Нет, не сами книги. Нравилась охота: где автор свернёт с проторенной дорожки? Какой штамп решит обыграть?

Особенно увлекла его последняя находка — «Там, где была я» некой Леди Колы. Поначалу всё шло по расписанию: героиня роняла стопку учебников, красавец одноклассник бросался их подбирать, и Эдуард хмыкнул, мысленно записав, что ровно через две страницы он её проводит домой. Он ошибся. Проводил через четыре. Но осталось странное ощущение, будто он уже слышал этот голос. Не сюжет, сюжет был стандартный, а именно голос: интонацию, манеру ставить запятые там, где их ставят только живые люди. Эдуард готов был поклясться, что не встречал эту книгу прежде и тем более не знал никакой Леди Колы. Но чувство не отпускало.

Хуже всего были фильмы. Книги он хотя бы мог переделывать на ходу: воображение само смягчало самых невыносимых героев, стирало глупые реплики, подкручивало им мозги. Кино такой милости не оказывало. Всё, что на бумаге было подростком с характером, на экране превращалось в живого, вопиюще самодовольного болвана, и Эдуард страдал вдвое сильнее.

В тот день, на «окне» между уроками, он сунул книгу под мышку и вышел во двор, проветриться и подышать прохладным, пахнущим первыми листьями воздухом. Потянулся посреди дорожки так, что позвоночник хрустнул, а из горла вырвался писк, неуместный для человека его возраста и должности. Младшеклассники, шедшие домой после своих уроков, прыснули в кулаки. Эдуард сделал вид, что так и задумано.

Потом достал пачку, вытянул сигарету и замер. У ворот висел знак: перечёркнутая сигарета и мелкая надпись «Курение на территории школы запрещено». Он поморщился, цокнул языком и огляделся. Территория, как известно любому, кто хоть раз сворачивал за угол, заканчивалась за футбольным полем, там, где забор уступал место кустам. А Эдуард, как литератор, лазейки любил.

Он пересёк поле. За ним, между двух больших деревьев, стояла скамейка. Листва на деревьях ещё держалась, густая и зелёная, лишь кое-где тронутая рыжиной. Эдуард развалился на скамейке, закинув руки на спинку, и наконец закурил. Обычно он терпел до вечера, но последние дни выжали из него вепь его дух и без сигареты он больше не мог. Дым уходил вверх кольцами, а ветер весело ломал их в бесформенные облачка.

Сначала он заметил мальчика. Тот шёл через поле в его сторону, глядя под ноги, словно голова была так забита мыслями, что отяжелела. Светлые, цвета соломы волосы лезли ему в глаза. Следом за ним, прижимая к груди тетрадь, спешила рыжая девочка в круглых очках и всё окликала:

— Стой, Денис!

Мальчик остановился и обернулся. Спросил ровно, без раздражения:

— Да? Чего тебе, Юлия?

— Мы можем поговорить? — Она тут же покраснела.

Денис тихо выдохнул, отвёл волосы со лба и кивнул:

— Говори.

— Только не здесь.

— А где тогда?

— Вон там. — Юлия кивнула на деревья.

Они свернули к скамейке. «Только не ко мне», — успел подумать Эдуард, но молодёжь уже вышла из-за ствола и остановилась в трёх шагах, увидев на скамейке учителя. Тот лежал, щурясь на крону, сквозь которую пятнами падало на лицо солнце.

Он лениво скользнул по ним взглядом, по растерянной Юлии, по невозмутимому Денису, и, не меняя позы, сказал:

— Меня здесь нет. Говорите. И да, совет от несуществующего человека: лишнего не наговорите.

Затем раскрыл книгу и сделал вид, что читает.

Юлия опешила. Секунду она, кажется, надеялась, что ослышалась, потом разозлилась и, натянув вежливую улыбку, произнесла:

— Не могли бы вы нас оставить, Эдуард Васильевич?

— Нет.

— Почему?! — вспылила она, тут же спохватилась, откашлялась и повторила уже тише: — Почему?

Эдуард перевернул страницу, хотя не прочёл ни слова.

— Я изучаю жанр, — сообщил он с самым серьёзным видом. — Для одного важного человека. И подхожу к делу со всей ответственностью.

Денис чуть приподнял бровь, но Эдуард этого не заметил. А Юлия становилась всё краснее, теперь уже не от смущения.

— А мы тут при чём?!

— Как это при чём? — Эдуард ткнул пальцем в обложку. — Сейчас будет та самая сцена. Как в книге.

— А какая именно? — вмешался Денис, и Эдуард с удивлением поймал в его глазах искру настоящего интереса.

— Ну как же. Сцена признания в любви.

Юлия побагровела. Поправила очки коротко и яростно, будто поставила точку.

— Вы болван, Эдуард Васильевич! — выкрикнула она и пошла прочь, не оглядываясь. Только кеды прошуршали по траве, пока она не скрылась за углом.

— Вот облом, — вздохнул Эдуард. — Не увижу сцены признания.

— Жёстко вы, Эдуард Васильевич.

— Не тебе об этом говорить, юнец.

— С чего это вдруг?

— Тебе самому было неинтересно, слащавый ты мальчик, и ты собирался вежливо её отшить.

Денис моргнул.

— Как вы угад… С чего такие выводы?

— Хех, — Эдуард улыбнулся краешком губ и приподнял книгу. — Я уже профессионал в отношениях.

Денис смотрел на него пристально, будто видел впервые.

— Интересный вы, Эдуард Васильевич.

— Не смотри на меня так. Я тебе не экспонат. И да, соблюдай хоть какую то субординацию

Денис рассмеялся. Эдуард выждал, пока смех стихнет, и спросил:

— А почему ты хотел ей отказать?

Смех оборвался. Денис вдруг потускнел, стал каким-то серым, словно ушёл в себя и искал ответ там, где его не было. Потом почесал затылок, глянул в небо и коротко бросил:

— Не до этого мне.

— Как загадочно, — Эдуард хлопнул его по плечу. — Ладно, иди. Перемена скоро закончится.

— А вы?

— А у меня окно.

— До свидания, Эдуард Васильевич.

Учитель только помахал рукой и снова уткнулся в книгу.

Ветер возился с его волосами, солнце стояло высоко, и в этом ленивом покое его вдруг осенило. Несколько дней чтения, стопка романов, статьи, фильмы, и ни разу в его голову не пришел такой очевидный вопрос. Эдуард поправил очки и произнёс вслух:

— А в кого влюблена Аля?