Ирландский Акцент

Глава 1. Девочка в омнибусе.

Под косыми струями дождя ночной Манчестер насквозь промок, а порывистый холодный ветер гнал грязную воду по улицам, оставляя на лужах морщинистую рябь. Дождь лил как из цветных фонтанов на Садах Пикадилли, хотя любой местный бродяга знает, что в это время года фонтаны эти выключены и высушены: в конце концов январь на дворе, а если вода начнет замерзать в насосах – без поломок не обойдется.

Вечером пятницы, в одиннадцать часов, Джон Гевара, водитель Омнибуса помогал запоздалым пассажирам погрузить чемоданы.

– Этот последний, – отметил себе под нос Джон, нажав на кнопку и с почти детским восторгом наблюдая, как дверца багажного отсека Омнибуса поползла вниз. Владелец чемодана, по виду и выговору – явный южанин, благодарно кивнув, скрылся в салоне кузова, откуда уже приветливо пахло кофе и какао, – аппарат с бесплатными горячими напитками явно пользовался спросом, особенно, учитывая, что он перестанет работать через полтора часа. Аккурат под Сток-он-Трентом он отключится, вместе с неоновой подсветкой, которая передаст эстафету тусклым лампам, а высокотехнологичный двигатель на твердом топливе отдаст бразды правления старомодному бензиновому.

По привычке окинув платформу беглым взглядом, Джон поморщился. Непонятное несоответствие будто соринка царапнуло уголок его глаза. Он несколько раз моргнул, поправил вязаный растаманский берет, сдвинув его на бок, почесал бородку, снова огляделся, и наконец-то заметил ее.

Девчонка. Подросток. Лет пятнадцати на вид. Тонкая, слегка угловатая фигурка, бегающий взгляд темно-карих глаз из-под прилипшей к лицу пряди спутанных и таких же темно-каштановых, почти черных волос. Мешковатая куртка с капюшоном, явно приобретенная скорее из практичных соображений, нежели следуя модным тенденциям, а еще старый рюкзак, в лямки которого она вцепилась мертвой хваткой. Девочка стояла чуть поодаль, не то смущаясь от необходимости разговаривать с незнакомыми, не то боясь чего-то, не то просто ожидая пока на нее обратят внимание.

Все в ее облике — от сжатых на лямках рюкзака тонких пальцев до странной манеры откидывать волосы движением головы — свидетельствовало о трех вещах.

Первая: у девочки явно не все так гладко, как ей хотелось бы. Вторая: в силу отсутствия опыта одиночных путешествий, она пока не знает, как справиться с ситуацией. И, наконец, третья: она упрямо не хочет в этом признаваться — ни себе, ни другим.

— Ты в порядке, помощь нужна? – Он постарался звучать не слишком покровительственно, но достаточно уверенно, чтобы дать ей понять, что действительно эту помощь при необходимости может оказать.

— Я… — начала она слишком тихо, и Джон сделал несколько шагов ближе, чтобы расслышать. — Не успела купить билет. Все места уже заняты… и я хотела узнать, а вдруг кто-то решил не ехать.

Почему-то Джон не сразу разобрал некоторые слова, может тому был причиной совершенно не местный выговор девочки; а может то, что, слова она произносила так, будто выталкивая их из себя, словно стесняясь собственного голоса. — Это последний рейс на сегодня, — добавила она, словно извиняясь за что-то.

То, что его омнибус набит под завязку, Джон знал — как и то, что ни он сам, ни его любимая жена никогда бы не простили его, оставь он ребенка одного ночью в дождь на автобусном вокзале.

— Слушай, – начал он мягко, заметив, как девочка морщится при каждом слове, словно боясь громких звуков. – Билеты того… и правда раскуплены, но у меня есть мыслишка: мне одному в кабине бывает скучно, и начальство разрешает брать с собой кого-нибудь. Короче, там есть место, и, думаю, никто не расстроится, если я возьму тебя к себе.

Она вскинула на него затравленный взгляд — еще секунд пять прядь ее мокрых волос с упорством, заслуживающим лучшего применения, отказывалась откидываться — но затем решимость от принятия неизбежного наконец-то проявилась на фарфорово-бледном лице.

— Сколько я буду Вам за это должна? – Девочка начала шарить по карманам, явно в поиске денег, которых, судя по ее виду, и так было немного.

— Да ну, должна, — отмахнулся Джон. — Просто не хочется, чтобы ты тут мокла до утра: рейс-то и правда последний на сегодня.– Считай это моим подарком на… Йоль, или Имболк.– Он ободряюще улыбнулся, и девочка, окончательно решившись — или отчаявшись — сделала шаг к черному зеву кабины омнибуса, словно осужденный времен французской революции — к гильотине.

— Спасибо, — одними губами произнесла девочка. Решение ситуации, казалось только добавило напряжения в ее поведение. Поэтому, пока она шла до омнибуса, чуть отставая от Джона, будто готовая в любой момент передумать и убежать, тот упорно недоумевал, что же так напрягло несчастного ребенка.

В кабине горела дежурная подсветка, в мягком мерцании которой проступали очертания приборов. За ловящими их отражения боковыми стеклами омнибуса, дождь все еще поливал город — как рачительный хозяин поливает из садового шланга клумбу перед домом.

Оказавшись в кабине, девочка устроилась на сидении — и тревожно наблюдала как Джон нажатием кнопки опустил дверь омнибуса, приглушив звуки города. Манчестер с его дождем, серостью и январской хмарью показался далеким и нереальным. Мотор завелся без пререканий, и омнибус, повинуясь движению рук водителя, лениво развернулся, подобно крупному зверю, приходящему в себя после долгого сна.

— Пока я за рулем, я навряд ли могу предложить чего-нибудь, но у меня на этом рейсе обычно две остановки, — нарушил молчание Джон, упрямо стараясь звучать дружелюбно и непринужденно, — одна перед серой зоной, другая ближе к магической границе. Жду, пока двигатель остынет. В общем, мне всё равно нечего делать. Если ты чего-нибудь захочешь, просто дай знать, ладно?

Внезапно он осёкся, краем глаза заметив, как девочка прикусила губу и опустила взгляд, сжимая лямки рюкзака до белизны костяшек. Вязкую и липкую тишину казалось, можно было черпать ложкой и накладывать как желе. Джон неожиданно испытал нестерпимое желание извиниться.

Он натянуто улыбнулся, надеясь, что его попытка выглядеть доброжелательно не кажется чересчур натужной.

– Хорошо, что ты всё-таки поехала, — сказал он.– В Оксфорд... здесь, в тепле и уюте… со мной. Ночевать на этом вокзале — так себе идея. Там ночью бывает всякое, знаешь. Ночной Манчестер коварен, особенно под таким дождём».

Девочка вежливо кивнула, но движения её были словно автоматические, без осмысленного ответа. Её руки крепче обхватили рюкзак, прижимая его к себе, как будто он мог защитить её от любого зла. Она почти вжалась в спинку сиденья, съежившись в плотный комок вместе со своим грузом, будто пыталась стать невидимой.

Её тело кричало громче любых слов: "Не подходи ко мне. Не смотри. Просто оставь меня в покое."

Затянувшаяся пауза постепенно из неловкой превращалась в пугающую. Джон нервно кашлянул, пытаясь развеять тишину.

— Думаю, самое время… ну, познакомиться поближе, — он выдавил улыбку, стараясь звучать легко. — Меня зовут Джон. Джон Гевара.

Он протянул руку, но девочка вздрогнула, будто от удара. Во взгляде тёмно-карих, почти чёрных глаз, вскинутом, словно дробовик в руках героя из старого фильма, читался животный ужас.

— А… Аланна, — прошептала она, хватаясь за своё имя, словно за спасательный круг.

Джон медленно опустил руку, словно боялся напугать её ещё сильнее.

— Эй, всё нормально, — сказал он мягко. — Просто подумал, что, раз мы едем вместе, было бы неплохо, ну... хотя бы по имени друг к другу обращаться.

Аланна кивнула, но напряжение никуда не делось, напротив: Джон буквально нутром почуял как девчушку начала бить мелкая дрожь. Вновь переключив своё внимание на дорогу, он перезапустил калейдоскоп мыслей, как частенько перезапускал старый вечно глючивший телефон. И хоть кое-какие догадки начали протаптывать тропинки в его косматую голову, он упорно продолжал не понимать, почему эта девочка, в сущности — еще ребенок, продолжает балансировать на грани истерики.

Наконец-то калейдоскоп перестал крутиться. Джон, оставив попытки хоть как-то разговорить молчаливую попутчицу, приступил к гораздо более приятному занятию — планированию собственного вечера. Ему представилось, как он возвращается в маленькую уютную комнату на окраине Оксфорда, в огромном особняке его тестя — местного профессора и очень уважаемого человека. Интересно, кто первым придёт его встречать: жена или всё-таки Моррис? Ну, Мириам, скорее всего, всё ещё чиркает пером по плотной бумаге, то и дело перенастраивая магический светильник, а её уставшие и напряженные плечи будто сами просятся на расслабляющий массаж. Профессор, если не спит, то пьет чай в обнимку с каким-нибудь трактатом, явно не желая отвлекаться на всякие мелочи вроде возвращения любимого зятя домой. Разве что ради того, чтобы «стрельнуть стик с травкой» или потребовать «налоги» в «сладкой валюте».

Джон регулярно привозит булочки из одной милой манчестерской пекарни, официально признанной любимым семейным местом — тихой гаванью среди нагромождений стекла и камня. Каждый раз, когда они с Мириам или Джозефом ездили на север по делам, они старались завернуть в «Пекаря с Пикадилли», где всегда приятные запахи дурманят ноздри, свежая выпечка ублажает желудок, а не менее свежие сплетни удовлетворяют любопытство Мириам или дотошность профессора. У него и сейчас с собой была почти полная сумка этих совершенно изумительных булочек, появлению которых все, включая Морриса были рады чуть ли не больше, чем самому Джону.

Интересно, что сейчас делает Моррис? Гоняет мяч, ужинает — или уже видит пятый сон, устроившись на своей подстилке возле камина? Или, может, выпрашивает очередную вкусняшку у хозяев? Или чем там еще может заниматься этот прохвост — карликовая такса, которому всё сходит с рук. Точнее — с лап.

Внезапное шевеление где-то под боком болезненно вырвало его из сладкого «через пару часов» в суровое и непримиримое «здесь и сейчас». Ещё раз бросив взгляд на попутчицу, Джон почти испытал чувство вины за неспособность хоть как-то успокоить тревожного подростка, отвергавшего любое вмешательство в свое личное пространство, но так сильно нуждавшегося в поддержке и защите

Табличка «Вы покидаете Сток-он-Трент, удачной дороги — и храни вас Лорд», ставшая не просто знакомой, а почти родной, отразилась в свете фар и снова пропала в темноте. Джон привычно остановил омнибус, заглушил мотор, полностью обесточив своё транспортное средство. Кабина погрузилась в непроглядный мрак, изредка перечеркиваемый фарами старых автомобилей, проносящихся мимо.

— Ну вот, ещё минут двадцать — и можно будет заводиться, — произнес он, откидываясь на сиденье. — А пока мотор остывает, может, ты всё-таки хочешь расслабиться?

Он потянулся к карману своих широких штанов за неизменной электронной сигаретой «ElBA». Джон помнил, как тесть пару лет назад любезно модифицировал её так, что она работала в любых возможных «зонах» — магических, технологических или серых. Одно это казалось почти чудом, которым он до сих пор гордился.

Однако его жест застыл в воздухе, не достигнув цели. В привычной Джону тишине остывающего омнибуса раздался звук, который он никак не ожидал услышать: сдавленные рыдания.

Секунду он слушал, не двигаясь, надеясь, что ему почудилось. Но, увы, это действительно был плач. Так звучит надежда, к которой сначала дали привыкнуть, а потом вырвали из рук. Так даёт о себе знать страх, что проникает под кожу, оставаясь там на долгие, болезненные годы, если не навсегда. Так заявляет о себе предательство, с ноги вышибающее дверь в чьё-то сердце, чтобы после этого запереть её и никогда больше никого не впускать.

Джон повернул голову и всмотрелся в едва различимый в темноте тонкий силуэт: девочка съежилась в кресле, вцепившись в старый, изношенный рюкзак так, словно ничего другого в целом мире у неё не осталось. Её худенькие плечи ходили ходуном от приступа жесточайшей истерики. Аланна хватала ртом воздух, цепляясь за каждый вдох, будто выцарапывая, вырывая право на жизнь и отчаянно стараясь не утонуть в нахлынувшей волне боли и страха.

Однако вдох она все же сделала. И выдох тоже, ровно столько, чтобы воздуха хватило сложить несколько звуков в слова, а слова в предложения:

– Мне... б... будет больно?– с трудом протолкнула Аланна через непослушное горло, болезненно скованное непрекращающимися рыданиями .

– ЧТО?!– Он ее расслышал, достаточно хорошо, чтобы понять сочетания звуков и даже ирландский акцент собеседницы, но смысл сказанного все еще ускользал от него.

– Мне будет... б..больно?– Повторила девочка, продираясь через тщетные попытки обуздать истерику.

Джон уставился на нее будто видел впервые и не имеет ни малейшего представления, что эта юная и очень расстроенная особа делает в его омнибусе, да какое "как будто?", он действительно не понимал... и вот тут кусочки мозаики в голове внезапно начали складываться в одну большую и весьма неприглядную картину.

Ирландский. Акцент.

– Послушай, Аланна,– Джон отбросил неудачные попытки нацепить на лицо показное дружелюбие, оно и так-то всегда давалось ему с трудом и выглядело искусственно и излишне навязчиво. – Я не знаю, что ты там себе думаешь, но мне кажется, что ты мне только что дала повод очень всерьез обидеться. – Его голос приобрел ворчливые, но очень искренние нотки, всегда вызывавшие у его супруги бурю умиления в те редкие моменты, когда они оставались наедине. Джон позволил себе пару секунд насладиться предвкушением сегодняшнего вечера, после чего опять вырвал свое сознание в действительность.

– Лорд свидетель, мало того, что я в принципе не способен… тра… эмм… желать кого-нибудь, кроме своей любимой женушки, даром, что нравы у нас достаточно свободные, не чета вашим, но, чтобы я обидел ребенка, причем, как обидел! – Джон расстроенно выдохнул, и наконец-то извлек из кармана перемотанную тремя слоями разной изоленты электронную сигарету ElBa, – он демонстративно отвернулся, отметив, что всхлипы становятся реже, а надрывное дыхание постепенно успокаивается. Надеясь, что не перегнет со своей не очень-то и умелой манипуляцией «во имя благого дела», он продолжил, – Но знаешь, еще никто и никогда так не реагировал на банальное предложение покурить травки.

Вставив стик в электронку, он втянул в себя едковатый пар с привкусом конопли и свежей яблочной выпечки, шумно выдохнул и добавил. – Но я готов не расстраиваться и даже поделиться с тобой дурью – он потряс своим франкенштейном в воздухе: внутри что-то гремело, но пока эта штука работала, можно просто считать это дополнительным эффектом, — если ты больше не будешь меня так обижать,– Он наконец-то встретился взглядом с ее заплаканными глазами, девочка тут же переключила внимание на предложенный вариант расслабления, и, кажется, всерьез задумалась.

Джон не торопил. Он никогда не торопил. Даже когда Мириам взяла паузу на обдумать его предложение руки и сердца, или, когда профессор взялся починить его дымящий девайс и заигрался со своими экспериментами, или когда Моррис, вот уж кому все прощается, взял за моду по десять минут потягиваться перед утренней прогулкой. И каждый раз его ожидание вознаграждалось: Мириам сама предложила узаконить отношения, «если для тебя это действительно настолько важно», Джозеф не только починил, но и модифицировал его дымилку так, что ей глубоко фиолетово, где она находится, как там он выразился? «Экспериментальный образец», а Моррис,– этот рыжий негодник настолько искренне высказывает свою собачью привязанность, что даже самое заледенелое сердце мгновенно превращается в пар, даже не успев начать таять. Интересно, удосужился ли кто-нибудь выгулять домашнего питомца, или ему, любимому зятю и мужу снова придется отдуваться за эту сумасшедшую семейку, пока они, одним махом устранив двух самых явных конкурентов, уничтожают свежую выпечку.

Девочка, меж тем, осторожно взяла электронку, затянулась — и тут же закашлялась. Это побудило Джона выудить из бардачка термос с чаем, а заодно, раз уж предложил напитки, достать и угощение — пару булочек из сумки.

И пока мотор остывал, а капли дождя завоевывали территорию на лобовом стекле, причудливо отражаясь в свете фар редких старомодных машин, они неспешно перекусывали, пили чай, курили травку, которая по уверениям Айлы, студентки с природного отделения магического факультета, и поставщицы Джона «совсем не бьет по башке, но нервишки успокоит будь-здоров».

Наблюдая за игрой света и тени, Джон задумался о том, что жители серой зоны, сейчас, наверное, так же сильно хотят добраться до дома, попасть к своим детям, семьям и домашним любимцам, как он сам хочет оказаться под гипнотической властью мерного потрескивания дров в камине, заливистого лая Морриса, свиста закипающего чайника, бегло брошенного на него хитрого взгляда любимых серовато-голубых глаз. «Возможно, это и называется счастьем», – пронеслось у него в голове «когда ты точно знаешь куда направляешь свой омнибус и почему едешь именно туда».

Бегло взглянув на часы, Джон потянулся к ключу зажигания, попутно отметив, что Аланна наконец-то оставила злосчастные лямки рюкзака в покое. Следующие миль тридцать предстояло проехать на бензине, а значит, нужно быть внимательнее на дороге: GPS больше не работает, а руническая карта включится только в Бирмингеме.

– Значит, вы женаты? – Джон так и подпрыгнул на сидении, он уже и забыл, что девчонка умеет разговаривать, окончательно смирившись с тем, что остаток дороги они проведут в молчании.

– Да, и очень этому рад! – Твердо ответил он, – ее зовут Мириам, и она – мой самый любимый человек на всем белом свете, сразу за ней идут тесть, королева и Джон Леннон, – добавил он, выкручивая руль на повороте.

– Но ведь Джон Леннон...– Она осеклась словно, боясь довести мысль до завершения.

-…Уже давно не с нами, – он легко принял правила игры заканчивая предложение за нее, – но разве это мешает? – Джон улыбнулся, внезапно пришедшей в его косматую голову простой, но емкой мысли. – Тех, кто умер проще любить: они уже не смогут наговорить тебе гадостей и натворить глупостей. Ну, по крайней мере больше, чем они уже это сделали, хотя их иногда очень не хватает.

– Наверное, – Аланна помрачнела, явно вспомнив что-то болезненное, – а вам приходилось терять близких?

– Мои родители умерли, когда мне было двадцать, – ответил Джон, сбавляя скорость на спуске с холма,

– Мне очень жаль, – она даже как-то слишком живо отреагировала на эту новость.

– Не волнуйся, это уже отболело, я живу дальше, – спокойно заметил Джон, – и продолжаю их любить, хотя уже и лет столько прошло.

– Но не так сильно, как Леннона? – Джон мысленно себя поздравил, она кажется пыталась шутить.

– Леннона любить проще, я никогда его не знал, – ответил он, и они снова замолчали.

Под мерный гул мотора, девчонка, казалось бы, наконец-то расслабилась и даже позволила себе разместить старый рюкзак в ногах.

– На самом деле, я хотела извиниться, – взгляд снова уполз на пол, а пальцы, лишившиеся рюкзака, нашли утешение в крае толстовки, – я напридумывала себе всякие ужасы, а вы вроде как хороший.

– А я и представить себе не мог, что способен кого-то напугать, и вообще, неужели у вас там в Ирландии настолько все плохо, что девица вроде тебя пугается каждого куста? – Продолжал недоумевать Джон, разгоняясь на шоссе.

-Сложно сказать, но там, откуда я уехала, все действительно очень плохо, – ответила Аланна, словно чувствуя вину за этот прискорбный факт, – Я не часто выезжала за границы деревни, в которой жила, а сейчас, в принципе начинаю убеждаться, что… – Она замолчала, будто испугалась своего внезапного порыва откровенности. Джон флегматично следил за дорогой, словно наползающей на них через лобовое стекло в желто-оранжевом свете фар омнибуса. Дворники методично гуляли по стеклу вперед-назад, завораживая, словно маятник гипнотизера. Не дождавшись продолжения фразы, Джон повернул голову, чтобы убедиться, что собеседница в порядке, однако его любопытство ждало гнетущее разочарование: девочка спала, откинувшись на подголовник, так и не признавшись в чем она там начинает убеждаться.

– Дела-а-а, – растянуто пробурчал себе под нос Джон, – Дела-а-а-а, – пробубнил он, останавливаясь на пятнадцатиминутный перерыв и допивая остатки остывшего чая из термоса. – Дела-а-а, прошептал он, укрывая девочку старым клетчатым пледом, от которого подозрительно попахивало розами. «Дела-а-а», донеслось из традиционной ярко-красной телефонной будки рядом с Автобусным Вокзалом Бирмингема.

Глава 2. Let it Be

Аланна рывком поднялась, выныривая из сна, как из-под толщи воды, хватая ртом воздух. Кулон?! Она нервно ощупала шею, испытав секундный ужас от осознания, что не чувствует его на груди. Потом оказалось, что цепочка просто перекрутилась, и маленькое, заключенное в окружность серебряное деревце переместилось на спину.

Вернув его на положенное место, она ощутила новый нарастающий приступ паники: футболка! Она никак не пахла тем дурацким лавандовым мылом. Аланна сама стирала, а потом сушила футболку в туалете дешевого мотеля в Манчестере. Там еще была эта соседка: странная девушка, залипшая в телефон и начисто игнорировавшая все вокруг. Аланна была восхищена. Ей было бы сложно. Что и говорить, ей и было сложно, особенно когда девушка — вот так вот просто взяла и разделась. А потом щеголяла в одних шортах и топе. Неловкость. Жесткая неловкость.

Ох, нет, не о том надо думать. Она не могла уснуть полночи из-за душившей ее истерики, потом проспала все возможные сроки, села не на тот автобус, промокла, заработала себе омерзительный насморк, трижды заблудилась, четырежды отчаялась. Поди пойми эту голографическую карту на остановке. И вроде же есть инструкция — да только вот телефона для ее прочтения у Аланны отродясь не водилось.

Да, вот так, представьте себе! В двадцать первом веке, в шестнадцать лет, в Ирландии-то! Пусть и в отдаленной провинциальной деревне, ребенку не давали телефон. Кошмар! Но тогда ей это казалось нормальным. Одноклассницы в католической школе для девочек имени святого Иакова, помнится, смотрели на нее как на восьмое чудо света! Право на посещение библиотеки она себе выторговала. А там были общественные компьютеры!

И книги. Очень много книг.

Так, вернуть голову на место! Думать! С картой она разобралась под конец дня и даже нашла нужный маршрут, но купить билет в терминале не получалось. Автомат не принимал наличку. А потом выяснилось, что билеты надо было покупать заранее онлайн. И уже ничего не поделать: вот он, желанный омнибус, который вот-вот отправится в дорогу. Без нее. А ей ждать утреннего рейса на холодном промокшем вокзале. А потом, тот мужчина в берете. Водитель. Такой бородатый и странный как же его звали? Сначала очень сильно напугал ее двусмыслицами, а потом оказался совершенно безопасным.

Глаза были нещадно распахнуты навстречу болезненно нахлынувшему на нее новому дню и незнакомой реальности, с которой как-то нужно было иметь дело. Сознание било тревогу. Комната! Незнакомая! Очень просторная! Темная. Ну да, на окне плотно задернутые тяжелые шторы. На себе Аланна обнаружила футболку с изображением четырех длинноволосых типов, один из которых, ну тот, что в круглых очках, показался ей подозрительно знакомым. Под типами красовалась издевательская надпись «Let it Be» (Будь что будет – англ.) Запах. Где его она раньше чувствовала? Плед! Ну конечно! Она уснула в омнибусе!

Тихий звук. Шорох? Скрип? Шелест? Больше похоже на цоканье. Аланна вздрогнула, когда в дверь царапнулись.

Затем раздалось тихое фырканье, словно существо, находившееся по ту сторону деревянной преграды было раздосадовано ее неторопливостью по части преодоления этой преграды. Выскочив из кровати, она еще секунду помедлила, а потом, собравшись с духом, все-таки дернула ручку и потянула дверь на себя.

Сначала в щели показался длинный нос, потом хитрый взгляд темно-карих глаз, потом – пара висячих ушей. Спустя мгновение, рыжая карликовая такса с независимым видом прошествовала на центр комнаты.

– Ой! – Только и смогла выдавить из себя Аланна. Ей вдруг стало неловко встречать почетную делегацию босиком и с голыми ногами. Она поспешила одеться: мягкие домашние штаны, явно предназначенные ей во временное пользование и пара теплых вязаных тапочек обнаружились в обозримом пространстве.

Далее она была подвергнута тщательному всестороннему анализу: пес бесцеремонно внюхался в стоявший рядом рюкзак, проинспектировал кровать, смерил девушку долгим пристальным взглядом, после чего, судя по всему, удовлетворившись результатами ревизии, уселся возле ее ног и с видом консьержа, ставящего печать в пропуск, ткнулся носом ей в лодыжку.

– “Отмечена Псом”, – медленно, почти по слогам произнесла Аланна, – звучит как название книги. Из тех, что позиционируют как янг-эдалт, но читают их одинокие домохозяйки. Интересно, каково ощущать себя героиней подобного романа? – Пес смерил ее сомневающимся взглядом, всем своим видом показывая, что подобные банальности не знать, – просто стыдно, однако, вопреки всем ожиданиям, не ответил. Вместо этого, он потянулся, широко зевнул, демонстрируя длинный язык и четыре десятка зубов и снова улегся у ее ног.

– Сколько же я спала? – Спросила Аланна не то у собаки, не то у себя самой пытаясь вспомнить хоть что-нибудь.

– Кажется тебя уже из пушки не поднимешь! – Мужской низкий голос, – Ощущение полета, – Ба! Да у тебя температура! Что же ты молчала, девочка?! – Снова двигатель, теперь другой, тихий, словно нашептывающий что-то. Приглушенный синеватый свет.

Она с недоверием покосилась на приоткрытую дверь, из-за которой в нее всматривалась тишина коридора, перекрываемая едва различимыми звуками, отдаленно напоминающими метроном, знакомый ей с уроков музыки в школе. Ее еще тогда глубоко поразило то, что у каждой ноты должно быть свое место в произведении. Ей в принципе нравилось, когда нужно было так или иначе упорядочивать некоторое количество хаоса, однако ее собственный внутренний хаос, по ее личному мнению, давно требовал пристального внимания, но по какой-то нелепой причине отказывался поддаваться ее усилиям.

Отчитав себя за попытки тянуть время, Аланна мысленно досчитала до трех, задержала дыхание, словно ныряя в холодную воду, и сделала шаг за дверь.

Коридор встретил ее недоуменным утренним полумраком и ленивым размеренным ходом маятника старинных напольных часов. На циферблате – половина восьмого. Сколько же она спала? Обрывки полусонных воспоминаний неспешно всплывали из закромов памяти.

– Это и есть та девочка? – Женский голос. Низкий, спокойный, приятный. – Положи ее в гостевую и принеси какую-нибудь футболку.

Цоканье когтей по деревянному полу означало, что собака последовала за Аланной. Она развернулась, чтобы прикрыть дверь за таксой, и тут ее взгляд упал на вход в соседнюю комнату, за которым угадывались очертания книжного шкафа. Приблизившись к проходу, Аланна заглянула внутрь. Шкаф в комнате был не один: несколько его побратимов стояло у стен, а ближе к окну располагалась пара кресел и небольшой письменный стол.

Подойдя ещё ближе, она пробежала глазами по корешкам. Много фамилий и названий, однако некоторые показались отдаленно знакомыми. Например, ранее презираемые и запрещенные к прочтению Кант, Шопенгауэр, Спиноза, Декарт и Ницше соседствовали с почитаемыми и восхваляемыми Августином Аврелием, Фомой Аквинским и Роджером Бэконом, как будто у каждого было право высказаться и быть услышанным.

Подобное соседство успокаивало. По крайней мере, эти люди поинтересуются ее мнением перед тем как… как что? Обратиться в полицию? Связаться с ее родственниками?

– Может у нее какие документы с собой? – Знакомый низкий мужской голос. Как же его звали?

– Джон, я тебя умоляю, – точно, Джон! – Ты бы стал доверять людям после того, как они порылись у тебя в вещах? – А этот голос новый. В нем прослушивается привычка говорить так, будто за ним записывают. Но никакой властности. Немного старческого скрипа и приятно растянутых гласных.

– Ваша правда! – Но лучше мы, чем Моррис. Он точно сунет свой длинный нос в ее пожитки.

– Просто принеси рюкзак сюда, Горе ты мое. – Снова женский, – и захвати что-нибудь из моих пижам.

– Значит тебя зовут Моррис, Аланна улыбнулась пришедшему вслед за ней любопытному псу. – Будем знакомы. Они вместе двинулись дальше, исследуя содержимое шкафов.

“Прикладная артефакторика” Эндрю Хоггинса стояла на полке рядом с “Теоретической физикой” Лифшица – Ландау, “Плетение по Фибоначчи” Эндрюса соседствовало с “Электроникой” Джонса, а “Потоки и ручьи” Доджсона – с “Теорией струн” Полчински.

Далее шла целая серия практических руководств по дизайну всего и вся, краткий курс программирования на Turbo Python+++, особенности правил дорожного движения в Серых Зонах, советы заводчикам таксы и даже новенький телефонный справочник коммерческих предприятий Оксфорда за 2065-й год.

– Значит, мы в Оксфорде, – Аланна снова обратилась к собаке, – это не может не радовать. – Можно приступать к осуществлению плана, осталось только определиться с такими “сущими мелочами” как жилье и пропитание.

Она продолжила свое исследование домашней библиотеки, попутно силясь вспомнить хоть что-то из случившегося ночью.

– Мири, у девочки температура! – Снова Джон, – тебе притащить парацетамола?

– Отстань, милый, я сама справлюсь. Зря я, что ли, ходила на те курсы? – Приятное ощущение на лбу и теплое небытие под пуховым одеялом.

Аланна замерла у полки с художественной литературой, выудив спрятавшуюся между Одиссеей Гомера и Божественной Комедией Данте книгу в черном кожаном переплете. Быть такого не может! На корешке красными тиснеными литерами было выведено “Faust. Eine Tragödie”. И ниже, уже по-английски “Фауст. Трагедия, с переводом”. Та самая книга из детства. Ее детства. За нее еще пришлось краснеть перед строгой школьной библиотекаршей.

Раскрыв книгу, она устроилась на мягком ковре, оперевшись спиной о подлокотник кресла и поджав ноги. Моррис лег рядом с ней, всем своим видом демонстрируя, что это решение – его сиюминутный каприз и присутствие гостьи нисколько на него не повлияло.

Позволив части сознания погрузиться в чтение, а вторую – отправив вспоминать остатки вчерашних событий, Аланна наконец-то уняла дрожь в коленях и выровняла дыхание. Профессор Фауст в который раз прогуливался с Вагнером, часы за стенкой монотонно отмеряли такты, а разрозненные кусочки ночных событий складывались в общую канву. Ее привезли в дом, перенесли на руках в спальню, деликатно переодели и, кажется, даже вылечили. Попытка шмыгнуть носом успехом не увенчалась. Насморк, беспокоивший ее со вчерашнего вечера бесследно исчез, не оставив за собой даже чувство ностальгии. Першение в горле тоже прошло, как и температура, влекущая за собой неспособность соображать и быстро реагировать, да, точно вылечили. Самое время задуматься, куда она попала, чего хотят от нее эти люди, сможет ли она им это дать, и как это будет соотноситься с ее изначальными планами?

Судя по всему, ответы на эти вопросы были не за горами. Задремавший было пес встрепенулся, подскочил, и завилял хвостом, приветствуя хозяина: высокого сухого старика, обладателя целой копны длинных седых волос, благородного орлиного носа, синего старомодного и расписанного странными символами не то халата, не то мантии, и гармонично дополняющего образ монокля на цепочке, сейчас болтающегося на груди.

– Доброе утро, юная леди, – церемонно поздоровался пожилой господин, царственным жестом откидывая полу одеяния и усаживаясь в кресло, – Не изволите ли присесть? Не люблю обращаться к собеседникам сверху вниз. – Добавил он, чуть щурясь в лучах заглянувшего в окно солнца. – Кстати, меня зовут Профессор Джозеф Флейви и я хозяин этого дома, а Вы, надо полагать, Аланна? – Он взглянул на нее через монокль, что прибавило его облику гротеска, увеличив ярко-голубой глаз раза в два.

– Очень приятно, – ответила девочка, перемещаясь в кресло напротив него и ухватившись за книгу как за спасительную соломинку, – Благодарю за гостеприимство и прошу прощения, если доставила неудобство. – Она стиснула пальцы на переплете “Фауста”.

– Ни в коем разе, – отрезал Профессор, – более того, я готов оказывать это гостеприимство сколь угодно долго, если Ваши запросы и впредь будут выполнимыми. – Он сделал драматическую паузу, как будто бы наблюдая за реакцией, – однако, мне хотелось бы знать, что Вы намерены делать дальше,– он отпустил монокль, встретился с Аланной взглядом и прищурился. Она встретила его взгляд своим, про себя отметив, что собеседник гораздо проницательнее, чем хочет казаться.

– Как долго я могу повременить с этим ответом? – спросила Аланна, полуосознанно перенимая заразительную церемонность профессора.

– Настолько долго, насколько это будет необходимо, если, конечно, от этого не будет зависеть Ваша жизнь, или благополучие, равно как жизнь и благополучие членов моей семьи. – Он опустил руку и почесал у пса за ухом, от чего тот, судя по выражению морды и мельтешащему из стороны в сторону хвосту, испытал наивысшее блаженство.

– Благодарю Вас, – искренне ответила Аланна, – я постараюсь не тянуть слишком сильно, – она взглянула профессору в глаза, словно искала подтверждения правильности ответа.

– Ну, и раз формальности улажены, – кивнул тот, позвольте пригласить Вас к завтраку. Мириам взяла на себя хлопоты по разогреву чайника, а также смешиванию хлопьев с молоком, что крайне любезно с ее стороны. А в сочетании со вчерашними булочками весьма калорийно и аппетитно, – он улыбнулся уголками губ, – в конце концов, не все же заказывать завтраки в чешской багеттерии за углом. Ваш желудок определенно не скажет Вам спасибо за подобное обращение. – Профессор величаво поднялся, что в сочетании с его тирадой о вреде фастфуда выглядело несколько нелепо. Аланна даже успела предположить, что он специально разыграл эту маленькую комедию, чтобы гостья не чувствовала себя неловко, и, впоследствии не раз убеждалась, что была права. – Кстати, хороший выбор, – он указал на книгу в ее руках, – но буду вынужден просить Вас возобновить чтение после завтрака.

– Ой! – Она метнулась к полке, на которой нашла книгу, и втиснула ее на место: между Данте и Гомером. Зачем-то пообещав книге вернуться и уделить ей должное внимание, она догнала Профессора и Морриса, ожидавших ее на выходе из библиотеки.

– Попридержите коней, юная леди, – дружелюбно проворчал хозяин дома, – не думаю, что нас с Вами оставят без завтрака.

Глава 3. Котята и их спасители

Если бы Мириам спросили, что составляет основу для крепких уз, будь то дружба, сотрудничество, партнёрство или личные связи, она не задумываясь ответила бы: общие травмы.

Если бы ее мнение было решающим, она привела бы в пример своего мужа, незадолго до их знакомства потерявшего родителей. На тот момент его скорбь могла сравниться только с ее собственной. И пусть её боль утихла и успокоилась, Мириам была уверена, что подобные раны никогда до конца не заживают.

Конечно же, ее депрессия давно была изгнана в небытие – хвала достижениям современной медицины, магии и психотерапевту. И все же, если бы у нее спросили, она бы настаивала на том, что по-настоящему понять осиротевшего сможет только сирота, а потерявшего родных, только тот, кто сам когда-то терял близких. Но в данный момент высокими философскими вопросами никто не задавался, и ей ничего не оставалось делать, кроме как продолжить самостоятельно возложенную на себя готовку завтрака. Мириам отродясь не готовила ничего сложнее яичницы, да и особо не стремилась к познанию кулинарных чудес. Куда как предпочтительнее смешивать краски, нежели овощи для салата или ингредиенты для теста. Мириам не любила готовить, и на неловкую процедуру по совмещению молока и хлопьев в малых емкостях и разогреву вчерашних булочек в старомодной газовой печи пошла исключительно из-за любви к семье, ну и из-за чрезмерного чувства ответственности. Ведь эти мужчины голодом себя заморят: что один, стремящийся заработать все деньги в мире трудоголик, что второй – забывающий пожрать жрец науки. И ведь оба превосходно готовят. Беда в том, что делают они это только когда мотивации в их распоряжении чуть больше, чем утреннее требование организма разложить что-то на белки, жиры, углеводы и прочие питательные вещества. Такой мотивацией могло бы стать желание блеснуть умениями или стремление освободить окружающих от дополнительных задач, когда на это есть силы и время, или, например, беспокойство за голодного ребенка.

Однако вот уже лет двадцать как голодным ребенком была не она, а значит, вставший посреди ночи вопрос: что приготовить на завтрак и чем кормить внезапную ночную гостью был решен достаточно быстро: завтракаем чем собирались и нефиг выпендриваться! Иначе их до утра от плиты не оттащишь, а там – у одного работа, а у другого – научные исследования. Не выспятся, а это чревато риском для пассажиров и судеб мира. Более того, голодные дети будут смущаться и задавать вопросы. Например: почему мы так расстарались и что захотим взамен. Особенно, учитывая, что она из Ирландии.

Мириам откинула непослушный локон, который, повинуясь ее прихоти, был сегодня ярко бирюзового цвета. Нет, не все в этой Ирландии так уж плохо и страшно. Однако некоторые деловые поездки были для Мириам весьма неприятными открытиями. Патриархальный христианский уклад отдаленных провинциальных городков пугал и очаровывал одновременно. И все же для нее, привыкшей к Англии с ее прогрессивным гуманизмом, на котором целую новую религию выстроили, эта реальность ирландской провинции была жестокой и нелогичной. Поэтому порой она была счастлива, что никогда не станет частью этой реальности.

Тем не менее Мириам, как она надеялась, хватало эмпатии, чтобы понять каждого несчастного, родившегося и вынужденного жить в этих секточках католического толка. Поэтому, раз уж даже Джон распознал у девочки стойкий ирландский акцент, а акцент этот тем сильнее, чем дальше от крупных городов, то можно представить себе всю глубину культурного шока, переживаемого ребенком. Как бы там ни было, Мириам всё-таки чувствовала необходимость задать несколько “неудобных” вопросов и мысленно готовилась к тому, что реакция на них может быть очень неожиданной и весьма неоднозначной, особенно, учитывая все рассказанное Джоном. Сам ее благоверный по своему обыкновению взял “ещё пять минут, ну милая”, а значит, к завтраку опоздает, соответственно, при разговоре будет присутствовать только Джозеф, на правах хозяина дома отправившийся выуживать гостью из библиотеки, где она пропадает последние минут сорок, к его неописуемой радости. Наверняка ведь уже предвкушает длительные обсуждения какого-нибудь Вергилия или Эзопа, тоже мне, эстет великий. И конечно же, Моррис, но он здесь не просто желателен, а необходим как воздух.

Скрип двери и звуки шагов оторвали ее от размышлений о великих поэтах и возвышенных пристрастиях, возвращая ее к повседневности утреннего зова желудка. Мириам извлекла из печи булочки и лёгким движением спихнула их с противня на блюдо в центре стола.

Первым, конечно же, на кухню вбежал Моррис. Рыжий негодник явно надеялся воспользоваться тактикой “самой голодной на свете собаки” и заполучить в свое владение кусочек побольше и посвежее.

Следующий за ним хозяин дома придерживался радикально противоположного мнения по этому вопросу, будучи уверенным, что собакам нужно есть собачью еду, и нет, это не дискриминация по видовому признаку, а разумное соблюдение принципов хорошего собачника.

А вот и гостья. Мириам пристально оглядела вошедшую следом за профессором девочку. Та ответила затравленным взглядом ощетинившегося зверька, не понимающего, что с ним планируют делать: кормить или пустить на корм. Примерно таким же взглядом она сама смотрела на профессора лет двадцать пять назад, когда тот на правах друга семьи взял ее под опеку. Чего только она не напридумывала себе про бедолагу Джозефа, а он ведь вроде ничего: оказался самым обычным в меру сумасшедшим учёным, заурядным гением и среднестатистическим светилом науки. Конечно, вопреки всем своим положительным качествам, Профессор почти ничего не смыслит в воспитании детей: своих у него никогда не было, а из приемных только она сама, да и та попала к нему уже почти воспитанной.

Но какие же у девчонки глаза — глубокие, темно-карие, почти чёрные. Черты лица не похожи на типично кельтские, скорее – средиземноморские, что ли? Чуть смугловатая кожа, тёмные волосы. Видать, связи с Испанией в XVI–XVII веках до сих пор дают о себе знать.

– Ну здравствуй, Аланна, – произнесла Мириам своим обычным контральто, – присаживайся, не стесняйся и ничего не бойся, мы здесь людей не едим. Сама видишь: на завтрак хлопья с молоком и вчерашние булочки. – она выдержала паузу и наконец представилась: я – Мириам, жена Джона, сам он подойдет, по собственным заверениям, минут через пять, значит, в течение получаса появится. Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше, спасибо, – лицо гостьи внезапно просветлело, так, словно она записала собеседницу если не в друзья, то хотя бы во временные союзницы. – Это ведь Вы меня вчера вылечили? – Так, девочка идёт на контакт, это уже хорошо.

– Честно говоря, я не специалист, – Мириам подала всем присутствующим пример: ухватила самую аппетитную булочку и отправила в рот первую ложку хлопьев, – прошла в какой-то момент базовый курс магической медицинской подготовки для домашнего лечения, так баловство: простуда, расстройство желудка, ссадины-ушибы. – Ага, девочка ест, замечательно, закрепляем успех, – мы с Джоном не планировали детей, но мало ли я передумаю и подобные знания пригодятся. – Легкая улыбка, еще один шаг навстречу – мне было интересно, я тогда не знала, чем хочу заняться, поэтому пробовала все, до чего могла добраться.

– Мириам скромничает, – встрял в разговор Джозеф, – ей легко давалось почти все, за что она бралась. – Приятно, конечно слышать комплимент от кого-то кроме Джона и толпы восторженных почитателей, но прямо сейчас Мириам крайне претило амплуа взрослого и разумного человека.

– Боюсь, ты меня переоцениваешь, все это в итоге привело меня к скромной карьере художника-дизайнера, – Так, у девочки руки больше не дрожат: это хорошо, хотя взгляд всё ещё бегает, – и в отличие от Вас, вверившего свои лучшие годы науке, я все-таки замужем за Джоном.

Мириам заглянула ещё раз Аланне в глаза, про себя отметив, что обязательно задействует эту цветовую гамму в шаблоне какого-нибудь интерфейса.

Напомнив себе, что не стоит пугать ребенка, так как оный ребенок ещё не привык к чудачествам этой чокнутой семейки, она улыбнулась и переключилась на Морриса, приступившего к секретной операции “щенячьи глазки”, проверяя гостью на прочность.

– Так, Псинус, ты между прочим еще не гулял, и вообще сидишь на диете, – пес не отреагировал и продолжил клянчить еду. Девочка протягивает руку и собаке достается небольшая порция ее внимания, но и только. В наблюдательности и умении пользоваться информацией ребенку не откажешь. Кажется, сейчас самое время.

– Аланна, я могу спросить? – Девочка с явным сожалением отрывается от почесывания Моррису за ухом и переключает внимание, осознавая неизбежность этого разговора, – если не хочешь отвечать или тебе нужно время, я не буду настаивать, – она предупредительно вскинула руки, – но если нам нужно что-либо знать о тебе, или о том, от чего ты бежишь, мы будем рады тебя выслушать и по возможности помочь.

– Спасибо, – девочка явно подыскивала слова, – я, правда, пока не знаю как об этом рассказывать. Если, – она замялась, подбирая оборот, – вам некомфортно, я буду готова уйти сразу же после завтрака, – так, а это уже не те ожидания, которые хотелось бы выставлять.

– В чем вопрос? – Вмешался Джозеф. Он театрально поморщился и промокнул губы салфеткой. – Мы Вас никуда не торопим, если, конечно, Вы сами никуда не торопитесь. – Замечательно. Как хозяин дома, и официальный основатель клуба спасителей бездомных котят, он имеет несоизмеримо больше прав бросаться подобными заявлениями. Мириам улыбнулась. Сначала старикан профессор приютил ее саму, потом, она притащила в этот дом Джона, а теперь и тот принял эстафету. Хотя бы Моррис был породистым представителем своего рода честно подаренным одним из студентов, а не пришлым безродным страдальцем из приюта. Она погладила пса, как будто случайно задев руку Аланны. Пальцы девочки и правда больше не дрожали. Это уже маленькая победа.

– Если ты интересуешься целительством, можем сегодня днем сходить на прогулку до храма Леди, – она еще раз мельком позволила себе полюбоваться необычным цветом глаз девочки, – некоторые люди клянутся, что там на них снисходит некое божественное вдохновение, но по мне – просто приятное место для медитаций и размышлений. – Еще один взгляд, на этот раз – проверка реакции. Ребенок явно привык скрывать эмоции и намерения, но базовый курс психологии Мириам тоже прошла, поэтому некоторые косвенные признаки заинтересованности у девочки во взгляде промелькнули. Теперь надо дать Аланне понять, что ее решение не ключевое, чтобы не смущать излишней заботой. – Я все равно собиралась заскочить в университет, отдать заказчику эскиз, а храм в студенческом квартале – просто сказка.

– Если это не составит Вам труда, – а вот это уже повод праздновать. Какая-никакая совместная активность. А если девочка еще и на ритуал созреет, то считай сама себе поможет.

– Доброе утро, что я пропустил? – Скрип ступенек и тяжелые шаги возвестили о том, что их ворчливое высочество Джон наконец-то соизволили проснуться. Мириам встала из-за стола, чтобы запечатлеть на щеке мужа утренний поцелуй, сообщить о том, что завтрак сам себя не съест, а булочек много не бывает, и выслушать набор утренних жалоб на то, что “еще пять минуток” – это такие две секунды, которые растягиваются на целых полчаса.

– Твое появление – замечательный каденс в этой пьесе, Радость моя, – тихо прошелестела она ему на ухо, – но тебе скоро на работу. – Краем глаза она заметила на лице гости новую эмоцию – удивленную заинтересованность.

– Конечно, Родная, обязательно объясни мне вечером, что такое каденс, – брови девочки поползли вверх, Джон в несколько мощных глотков опустошил свою миску хлопьев, – Аланна, рад видеть, что ты в порядке, извини, что не останусь поболтать, долг зовет, – он отщипнул изрядный кусок булочки и закинул себе за щеку, – ну, всем полный пока, я убежал, – раздалось уже из прихожей, после чего любимый и ненаглядный надел берет, в своей обычной манере, театральным движением сдвинул его на бок, после чего растворился за дверью.

– Ой, – внезапно подскочила Аланна, – я же так и не сказала спасибо ему за помощь, – Мириам заметила, как девочка сжала край футболки, – я очень не хочу показаться неблагодарной.

– Не покажешься, – почти машинально возразила Мириам, – Джон обладает тайным умением: произносить слова ртом и не гнушается влиять на окружение этим совершенно мошенническим способом.

– Думаю, что сегодня вечером, у Вас будет возможность высказать весь спектр своих эмоций по этому поводу, – заметил Джозеф, вставая и направляясь к выходу, – я, с вашего позволения, тоже удаляюсь. Маркус пригласил меня прочесть лекцию его оболтусам-иллюзионистам, и ни за что не простит меня, если я опоздаю, – сказал он уже из коридора, на ходу застегивая пальто, – погуляйте с псинусоидом! – Последняя фраза прозвучала уже снаружи через закрывающуюся дверь.

Расслышав заветное слово “Гулять”, Моррис встрепенулся и завилял хвостом. Однако взять себя на поводок этот комок вредности на четырех лапах позволил только спустя десять минут, после длительной разминки обеих пар конечностей. Пока пес совершал ежеутренний ритуал по растягиванию своих мышц и чужого времени, Мириам с удивлением отметила, что ей нравится безмолвное умиление в глазах девочки, при взгляде на обычно раздражающую привычку любимого питомца. На свое домашнее болотно-зеленое платье она набросила темно-бордовое пальто с капюшоном и дополнила образ сумкой-мессенджером из состаренной кожи, купленной пару лет назад в антикварной лавке. «Непредсказуемая прядь», в свое время названная так Джоном, привычно сменила цвет прямо перед зеркалом, подчиняясь капризам своей хозяйки. Теперь на месте надоевшего ей еще вчера циана проявился глубокий марун, в тон верхней одежде и под стать философскому настроению, засевшему в сознании с самого пробуждения.

Вдоволь насладившись плохо скрываемым восторгом гостьи, Мириам прошлась взад-вперед по безразмерной прихожей, как будто специально созданной для ее подобных дефиле, после чего для пущего эффекта отвесила невероятный по своей элегантности книксен.

Плохо скрываемый восторг плавно перерос в явный и неприкрытый, что повлекло за собой натяжение в уголках губ, от чего те поползли вверх. Под ее выжидающим взглядом, Аланна несколько растерялась, и, поняв наконец, что переодеться ей все-таки придется, ойкнула и шмыгнула в комнату. Впрочем, вернулась она быстро и при полном параде, если, конечно можно было бы назвать этот весьма скудный гардероб парадом.

Пообещав себе заинтересовать девочку подбором ее личного стиля, Мириам взяла Морриса на поводок и в сопровождении Аланны и ее восторгов выплыла за порог особняка через небольшое крытое крыльцо со скрипучими деревянными ступеньками, вызывающими ощущение уюта и легкое раздражение.

Моррис сегодня был особенно голоден, и, как следствие, не был настроен на длительные прогулки, поэтому вернулся домой едва только завершил переписку в собачьем чате, длящуюся уже не одну сотню, а то и тысячу лет. Мириам регулярно задумывалась, что собаки – единственные существа, которым по-настоящему и не в переносном смысле удается нагадить кому-то в комментариях. Потребовав дань с человечества и приступив к ее уплетанию, псинус остался вполне доволен утром и, кажется, был готов пережить длительное уединение в особняке.

Мириам заперла калитку и увлекла девочку к ближайшей остановке, к которой уже подъезжал бесшумный красный двухэтажный автобус, работающий на магических кристаллах. От, пожалуй, излишне вычурного вида этого автобуса, и без того не слишком румяное лицо Аланны побледнело до фарфоровой белизны.

– Доброе утро, Два билета до Университета, пожалуйста, – вежливо обратилась Мириам к усатому водителю, жестами указывая девочке на ближайшие свободные сидения. – Поехали, – тихо произнесла она себе под нос.